Рюноскэ Акутагава

Чтоб услыхал хоть один человек (сборник)

© Перевод. В. Гривнин, наследники, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Классик не только японской, но и мировой литературы, писатель, чье имя носит крупнейшая национальная литературная премия, величайший рассказчик и новеллист в истории японской прозы, один из самых экранизируемых японских авторов – вот лишь немногое, что можно сказать об Акутагаве Рюноскэ, который прожил всего 35 лет (1832–1927), но успел за этот краткий срок обессмертить свое имя навеки.

Эссе

Речь по случаю поступления в газету

[1]

Два последних года я преподавал английский язык в военно-морской школе механиков. Для меня эти годы ни в коем случае не были неприятными. Почему? Потому, что до сих пор я был удостоен особой привилегии в свободное от выполнения служебных обязанностей время заниматься творчеством или, можно сказать и так, в свободное от творчества время выполнять свои служебные обязанности.

Даже мне, несведущему, стало известно, что попытка преподавателя А. познакомить учащихся с философией сверхчеловека вызвала недовольство Министерства просвещения. Другой преподаватель Б. был обруган военными властями за то, что погрузился в работу, посвящённую проблемам любви. И то, что в отличие от этих педагогов я, до сих пор будучи преподавателем государственного учебного заведения, мог совмещать свою работу с писательским трудом, воспринимается мной как высшая милость его величества, за которую я должен принести свою сердечную благодарность. Причём А.-сэнсэй и Б.-сэнсэй были великолепными штатными профессорами, а я – ординарным нештатным профессором, и поэтому подобием воздуха свободы, которым я мог дышать, военно-морское начальство не столько облагодетельствовало меня, сколько, возможно, закрывало глаза на его появление по той простой причине, что я для него как бы не существовал вовсе. Но подобное объяснение нужно рассматривать не только как проявление невежливости к своим вчерашним начальникам, но и желание выразить своё искреннее сожаление всем преподавателям, так много помогавшим мне советами. Поэтому, если бы не было внешних препятствий, я, тронутый до слез безбрежным как море благодеянием военно-морского начальства, был бы готов, вдыхая полной грудью густые клубы дыма, извергаемые Йокосукским военным заводом, повторять до бесконечности объяснение текста «Это собака».

Но, к несчастью, мой двухлетний опыт показывает, что как педагог, особенно как педагог, обязанный лепить будущих морских офицеров, сколь бы велико ни было мое самомнение, я абсолютно неподходящий для этого человек. Я никудышный преподаватель, которого должны были немедленно изгнать из школы хотя бы потому, что я не могу как пилюлю проглотить существующий в современной Японии правительственный курс образования. Разумеется, хотя я отчётливо сознавал это, опасаясь оставить свою семью без средств к существованию, мобилизовал весь свой несколько сомнительный лингвистический капитал и был уверен, что смогу открыть заведение, где продолжу работу, связанную с преподаванием. Нет, если бы у меня не явилось желания, хотя и неумело, но целиком заняться литературным творчеством – пусть даже мне бы пришлось страдать от невозможности заработать этим на жизнь, – я бы, пожалуй, навсегда остался профессором прославленной военно-морской школы. Но я сегодняшний отличаюсь от себя вчерашнего и, если не отдам все силы художественному творчеству, не буду чист ни перед жизнью, ни перед самим собой. Если говорить о времени, теперь мне не придётся пять раз в неделю с восьми часов утра до трёх часов дня работать как машина. И вот теперь, пренебрёгши мольбами начальства и своих сослуживцев, гражданских и военных, я наконец поступил в газету «Осака майнити симбун».

Газета будет платить мне приличное жалованье. Мало того, она не требует, чтобы я ежедневно ходил в редакцию. Мне, мало сведущему в табели о рангах, это позволяет занять положение, намного предпочтительнее получения очередных чинов по указу императора, по мере того как становишься всё более седым.

Вот почему я от всего сердца поздравляю себя с поступлением в газету. Вместе с тем хочу поздравить наш императорский флот, ведь из него бесследно исчез такой никудышный преподаватель, как я. Древние китайцы говорили: «Не возвращайся, пусть твою соломенную хижину овевают весенние ветры»[2]. Но я не считаю себя человеком, постигшим тайны пути. Раскаиваться в прошлых заблуждениях, признавать нынешнее благо не мне, человеку, исповедующему принцип не возвращаться в прошлое. Осенние ветры уже овевают мою соломенную хижину. Я отправляюсь в путь вместе с перелётными птицами.

Беседа литературного подёнщика

Редактор. Не напишете чего-нибудь для следующего номера моего журнала?

Писатель. Ничего не выйдет. В последнее время меня прямо одолели болезни и мне совсем не пишется.

Редактор. Все-таки я на вас очень надеюсь.

Мы довольно долго спорили о том, должен ли я что-то написать.

Писатель. …Такие-то вот дела. Как это ни прискорбно, но вы все-таки должны меня понять.

Редактор. Вы ставите меня в тяжёлое положение. Мне всё равно, что вы напишете, хоть две, хоть три странички. Достаточно того, что в журнале появится ваше имя.

Писатель. Разве не глупо помещать в журнале такую мелочь? Жалко прежде всего читателей, да и журналу будет нанесён ущерб. Вас всякий кому ни лень будет ругать за то, что, выставив в лавке баранью голову, продаёте собачью.

Редактор. Нет, никакого ущерба это не нанесёт. Когда публикуется произведение безвестного автора, если вещь хорошая – хорошо, если плохая – плохо, при этом вся ответственность ложится на журнал, а когда появляется произведение известного, выдающегося мастера, ответственность за то, хорошее оно или плохое, полностью несет автор.

Писатель. Ну что ж, значит, тем более ничего не получите.

Редактор. Но ведь для такого выдающегося мастера, как вы, пара неудачных произведений не нанесёт особого ущерба вашей славе, так что опасаться вам нечего.

Писатель. Из ваших рассуждений следует, что, если существованию человека не будет нанесён урон от того, что у него украдут пять– десять иен, воровство нечего осуждать. И позор тому, у кого украли.

Редактор. Одно упоминание о воровстве уже неприятно, лучше назвать это пожертвованием.

Писатель. Бросьте ваши шуточки. Журнал покупает рукопись, это обычная торговая сделка, правильно? Её можно прикрыть любой вывеской – выдвигать требования, говорить о некоей миссии. Но мало найдётся журналов, которые были бы настолько нелояльны к требованиям или миссии, что наносили бы ущерб автору. У продающегося писателя покупают рукопись, у непродающегося – не покупают, даже если он будет умолять, это вполне естественно. Следовательно, и писатель должен, базируясь на личных интересах, отказать журналу или принять его предложение, правильно?

Редактор. Но мне бы хотелось, чтобы вы подумали о надеждах ста тысяч читателей.

Писатель. Это чистой воды романтизм, не способный и ребёнка обмануть. Даже среди школьников не найдётся ни одного, кто примет ваши слова за чистую монету.

Редактор. Вы не правы, я призван добросовестно выражать надежды читателей.

Писатель. Со своей стороны вы, видимо, правы. Выражаете надежды читателей и в то же время преуспеваете в торговой сделке.

Редактор. Мне неприятно, что вы так думаете. Вы всё время повторяете: торговая сделка, торговая сделка, но я прошу вас написать нам не ради самой этой сделки. А потому, что мне действительно нравятся ваши произведения.

Писатель. Может быть, это и в самом деле так. Во всяком случае, в том, что вы просите написать вам, есть, видимо, и определённая доля доброжелательности. Такого мягкого человека, как я, вашей доброжелательностью легко тронуть. Я всё время говорю: мне не пишется, мне не пишется, но, если бы писалось, я действительно хотел бы написать для вас. Но необдуманно соглашаться – последнее дело, идти на это ни в коем случае нельзя. Если я и избегну неприятностей, то неизбежно с ними столкнётесь вы.

Редактор. Тронут вашим расположением. Почувствуйте и вы моё расположение к вам.

Писатель. Но я не могу чувствовать расположение к происходящему.

Редактор. Прошу вас, не ищите всё новые и новые предлоги, лучше напишите нам что-нибудь. Подумайте о моей репутации.

Писатель. Не знаю, что и делать. Давайте я опишу нашу беседу.

Редактор. Если нет другого выхода, пожалуйста. Я просил бы вас написать к середине месяца.

Перед ними неожиданно возникает человек в маске.

Человек в маске (обращаясь к писателю). До чего же ты бесчувственный тип. Сколько же в тебе самомнения – ты обязан немедленно выполнить свой долг, пиши что угодно, все, что приходит на ум. Однажды я был свидетелем того, как Бальзак за вечер написал прекрасный рассказ. Когда кровь ударяла ему в голову, он опускал ноги в горячую воду. Когда я вспоминаю его потрясающую силу духа, ты и подобные тебе представляются мне мертвецами. Немедленно выполни свой долг, почему тебя не научили этому? (Обращаясь к редактору.) Ты тоже не особенно предусмотрителен. Печатать какую-то сомнительную рукопись – это даже в Америке связано с проблемой законности. Подумай чуточку не только о сиюминутных интересах, но и о том, что существуют некие высшие материи.

Редактор и писатель, не в силах вымолвить ни слова, растерянно смотрели на человека в маске.

В связи с великим землетрясением 1 сентября 1923 года

Разрозненные заметки о великом землетрясении

I

В августе 1923 года я вместе с Итиютэем отправился в Камакура и поселился в гостинице Хираноя бэссо. У самого карниза нашей общей комнаты стояли шпалеры с вьющимися глициниями. Между листьями виднелись сиреневые цветы. Августовские цветы глицинии описываются в летописях. Но у дома росли не только эти цветы. На заднем дворе, видном из окна уборной, кусты керрии были покрыты махровыми цветами.

Керрию сразу узнаешь,

К солнцу простёрты ветви её.

Итиютэй

(Примечание. При этом Итиютэй касался рукой тянущихся к солнцу ветвей керрии.)

Удивительно и то, что у пруда в саду парка Коматиэн наперегонки распускаются ирисы и лотосы.

Ирис с высохшей листвой

И цветущий красный ирис.

Итиютэй

Я не напрасно перечисляю глицинии, керрии, ирисы. Трудно было усомниться в том факте, что в природе происходит нечто близкое помешательству. С тех пор стоило мне увидеть кого-нибудь, как я тут же говорил ему: «Кажется, вот-вот произойдёт стихийное бедствие». Но никто ко мне не прислушивался. Например, Кумэ Macao[3] с ехидной ухмылкой поддразнивал меня: «Знаешь, Кикути Кан[4] совсем пал духом».

Мы вернулись в Токио 25 августа, а через восемь дней началось Великое землетрясение.

– Мне хотелось возражать тебе хотя бы из чувства долга, но твои предсказания сбылись.

Теперь Кумэ выказывает большое уважение моим предсказаниям. Я должен признать это… По правде говоря, сам я не особенно верил своим предсказаниям.

II

«Нахожусь в лодке у набережной около улицы Хаматё. Сакурагава Санко».

Это одно из бесчисленных объявлений, расклеенных на пепелищах Ёсивары. Слова «нахожусь в лодке» написаны, видимо, совершенно серьёзно. Но, как ни прискорбно, это всего лишь поэтический образ. В приведённой строке я смутно увидел облик шута, для которого дом – продуваемая осенним ветром лодчонка. Ёсивара, описанная ещё писателями эпохи Эдо[5], теперь уже никогда не вернётся. Но всё равно в этой листовке ощущалось откровенное шутовство.

III

После того как Великое землетрясение наконец утихло, люди, которые, спасаясь от землетрясения, покинули свои дома, стали дружелюбными и приветливыми. Повсюду: на Ватанабэтё, в Табата, на Симмэйтё – можно было видеть сцены, когда люди, независимо от того, были они соседями или нет, приветливо беседовали между собой, предлагали друг другу сигареты, сладости, нянчили детей. Особенно те, кто пережил бедствие на лужайке «Клуба тополей» в Табата, может быть, из-за спокойного шелеста окружавших лужайку тополей доброжелательно переговаривались друг с другом, будто собрались на пикнике.

Точная копия давным-давно написанной Клейстом картины «Землетрясение». Нет, Клейст помимо этого изобразил ещё и весь ужас того, что стоило улечься волнению, вызванному только что закончившимся землетрясением, как снова медленно просыпаются привычные обиды и страдания. Так что, может быть, и люди, пережившие бедствие на лужайке «Клуба тополей», попытаются опять устроить преследование живущей по соседству больной туберкулёзом или начнут носить сплетни о неблаговидном поведении живущей напротив матери семейства. Я это могу понять. Но всё же картина невиданного добросердечия, царившего среди множества людей, собравшихся на газоне, поистине прекрасна. Память об этом я сохраню навсегда.

IV

Я, как и другие, видел горы трупов сгоревших людей. Из этого множества мёртвых тел больше всего запомнился мне труп, скорее всего больного, в одном из магазинчиков на крытой улочке в Асакусе. Чёрное лицо трупа было обезображено огнём до неузнаваемости. Но ни на теле в юката, ни на худых руках и ногах не было никаких следов ожогов. Однако я не могу забыть этот труп не только поэтому. Как вам скажет любой, труп сгоревшего человека скрючивается. У этого же трупа на нетронутом огнём шерстяном одеяле были аккуратно вытянуты ноги. А руки были решительно скрещены на груди, прикрытой юката. Ничто не указывало на то, что перед смертью человек страдал. Это был труп человека, спокойно встретившего свою судьбу. Если бы лицо не обгорело, на его бледных губах можно было бы увидеть нечто похожее на улыбку.

Я чувствовал невыразимое сострадание к этому трупу. Но, рассказывая о нем жене, сказал: «Видимо, это сгорел человек, умерший до землетрясения». Я вынужден был сказать именно это, но, возможно, так и было на самом деле. Только я ненавидел себя за то, что из-за жены мне пришлось совершить насилие над своими собственными ощущениями.

V

Я благонамеренный человек. Но Кикути Кану, на мой взгляд, этого качества недостает.

Уже после того как было объявлено чрезвычайное положение, мы с Кикути Каном, покуривая, беседовали о том о сём. Я говорю «беседовали о том о сём», но, естественно, наш разговор вертелся вокруг недавнего землетрясения. Я сказал, что, как утверждают, причина пожаров – мятеж взбунтовавшихся корейцев.

– Послушай, да это же враньё! – закричал в ответ Кикути.

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться с ним.

– Да, видимо, и в самом деле враньё.

Но потом, одумавшись, я сказал, что тогда, возможно, взбунтовавшиеся корейцы – агенты большевиков. Кикути насупился.

– Послушай, да это же в самом деле чистое враньё! – набросился он на меня.

Я снова отказался от своей версии (?).

– Может, и в самом деле враньё.

На мой взгляд, благонамеренный гражданин – это тот, кто безоговорочно верит в существование заговора большевиков и взбунтовавшихся корейцев. Если же, паче чаяния, не верит, то обязан, по крайней мере, сделать вид, что верит. А этот неотёсанный Кикути Кан и не верит, и даже не делает вид, будто верит. Такое поведение следует рассматривать как полную утрату качеств благонамеренного гражданина. Являясь благонамеренным гражданином и одновременно членом отряда гражданской самообороны, я не могу не сожалеть о позиции, занятой Кикути.

Да, быть благонамеренным гражданином дело нелёгкое.

VI

Я шел по пепелищу Маруноути. Вторично. Когда я был здесь в прошлый раз, во рву Бабасаки плавало несколько человек. Сегодня я посмотрел в сторону знакомого мне рва. Там громоздились остатки разрушенной в прах, будто истолчённой в металлической ступе, каменной ограды. Перепаханная земля была красной, как киноварь. На неразрушенной части дамбы остался зелёный газон, где всё ещё высились сосны. Сегодня во рву тоже было несколько обнажённых мужчин. И не потому, что ради каприза они решили поплавать голыми. Но в моих глазах обычного прохожего, в прошлый раз тоже, это выглядело точь-в-точь как купание, изображённое на картине одного западного художника. На этот раз картина была такой же. Хотя нет, в прошлый раз на берегу мочился один из рабочих. Сегодня я этого не увидел, отчего всё выглядело ещё более мирным.

Глядя на этот пейзаж, я продолжал свою прогулку. Вдруг из рва раздалось пение – я не ждал такого. Песня – «Милый моему сердцу Кентукки». Пел подросток – над водой возвышалась лишь его голова. Я ощутил странное волнение. Почувствовал, что во мне просыпается желание петь вместе с подростком. А тот беспечно продолжал. Но всё же песня в мгновение ока разрушила владевший мной дух отрицания.

Искусство – это жизненное излишество. Я действительно не могу не думать так. Но обычно человека делает человеком это самое жизненное излишество. Во имя величия человека мы должны создавать жизненные излишества. И умело преподносить его в виде огромных букетов. Творить буйство излишеств в жизни – значит обогащать её.

Я шёл по пепелищу Маруноути. Перед моими глазами стояло бушующее пламя и все, что не могло сгореть в нем.

ДНЕВНИК ВЕЛИКОГО ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ

25 августа

Вместе с Итиютэем вернулся из Камакуры. На станцию проводить нас пришли Кумэ, Танака, Суга, Нарусэ, Мукава. Прибыли в Симбаси примерно в час. Взяли с Итиютэем такси и посетили Эдо Когэнсо, находившегося в больнице Сэйрока. Когэнсо уже почти выздоровел и забавлялся, рисуя картины маслом, иногда встречался с Кадзама Наоэ. Больница Сэйрока достойна всяческих похвал – прекрасное оборудование лечебных кабинетов, красивая форма медсестёр, сверкающая чистота. Через час снова взяли такси, я проводил Итиютэя и только в три часа добрался до Табата.

29 августа

Жара ужасающая. Я уж подумываю снова уехать в Камакуру. Вечером стало зябко. Померил температуру – тридцать восемь и шесть. Попросил вызвать Симодзима-сэнсэя. Надо кончать с авантюрами – путешествиями, женщинами. Все немного простужены – мама, тётя, жена, дети.

31 августа

Понемногу выздоравливаю. Читаю в постели «Сибуэ Тюсай». Перечитывая, чтобы подчистить, «Бататовую кашу», вспомнил, как Кумэ насмехался надо мной за выражение, «почти полностью». Теперь, читая «Сибуэ Тюсай», вижу, что и Огай-сэнсэй употребляет «почти полностью». Могу себе позволить посмеяться над ним.

1 сентября

Примерно в полдень, поев хлеба с молоком, решил выпить чаю, и тут началось землетрясение. Вместе с мамой выскочил из дома. Жена побежала на второй этаж за спавшим там Такаси, тётя, стоя у лестницы, всё время звала жену и Такаси, наконец из дома выбежали жена и тётя с Такаси на руках, и тут мы обнаружили, что нет отца и Хироси. Снова послали в дом служанку, она вылетела с Хироси на руках. Тут из заднего дворика появился и отец. Дом ходил ходуном, бежать куда-то было немыслимо. С крыши летела черепица. Когда через некоторое время страшные толчки утихли, поднялся ветер, бивший в лицо. Казалось, это облегчённо вздыхает земля. Осмотрев вместе с отцом дом снаружи и изнутри, мы обнаружили, что весь ущерб свёлся к осыпавшейся с крыши черепице и поваленному каменному фонарю.

Меня пришёл навестить Энгэцу До. Он был, конечно, несколько удивлен моим спокойным, невозмутимым видом. Пересиливая слабость, вместе с Энгэцу До пошёл навестить приятелей, живших по соседству. На обратном пути, проходя по району красных фонарей на улице Симмэйтё, я насчитал несколько разрушенных жилых домов. Я стоял у моста Цукимибаси и смотрел вдаль, на токийское небо – оно было какого-то грязного цвета, отовсюду поднимались языки пламени и дым. Вернувшись домой, я из осторожности не стал включать электричество и, боясь, что в доме мало еды, решил выйти и купить свечи и американские овощные консервы.

Вечером снова дошёл до Цукимибаси, где живет Энгэцу До; токийский пожар разгорается всё сильнее, казалось, видишь множество пылающих печей. Немало людей в Табата, Нипори, на Ватанабэтё, вытащив из дому стулья и татами, собираются спать прямо на улице. Вернувшись домой, сказал своим, что ещё раз такое страшное землетрясение повториться не должно, и уговорил их лечь спать дома. Не пользуясь электричеством и газом, я открыл дверь на втором этаже – небо было багровым, точно там полыхал пожар.

В тот же день жена Симосима-сэнсэя во время этого страшного землетрясения, зайдя в аптеку, удержала падавшую полку с лекарствами. И сумела предотвратить пожар. Отважная женщина. Я не способен на такое. Уж не возродилась ли в ней чародейка-жена Сибуэ Тюсая?!

2 сентября

До сих пор токийское небо покрыто дымом, перед домом лежит слой пепла. Попросил Энгэцу До навестить родных в Усигомэ, Сиба и других местах. Сообщают, что Токио полностью уничтожен. Что полностью уничтожены также Йокогама и район Сёнан. Не могу успокоиться, думая о знакомых и друзьях, оставшихся в Камакура. Под вечер вернулся Энгэцу До и рассказал, что Усигомэ не пострадал, а Сиба сгорел дотла. Дома старшей сестры и младшего брата полностью уничтожены огнём. Неизвестно, остались ли они в живых.

В этот день непрерывным потоком шли беженцы, минуя Табата и направляясь в Асукаяма. Боясь, что огонь перекинется и на Табата, жена сложила в корзину детскую одежду, а я завернул в фуросики[6] свиток Сосэки-сэнсэя. Мы решили, что тащить с собой мебель, узлы с добром нам не под силу. Хотя аппетиты человека беспредельны, отказываться от нажитого, как ни странно, тоже не составляет никакого труда. К ночи температура поднялась до тридцати девяти. А тут еще взбунтовавшиеся корейцы. Голова тяжелая, не могу встать. Энгэцу До вместо меня назначен на ночное дежурство по охране района. С коротким мечом у пояса, с деревянным мечом в руках он сам превратился во взбунтовавшегося корейца.

МЫСЛИ О ВЕЛИКОМ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИИ

Не один журнал просил меня написать о землетрясении. Если трудно выполнить их заказ, хотя они согласны, чтобы я писал что угодно и как угодно, могу ограничиться двумя-тремя вещицами, которые придут мне на ум. Пусть меня потом не упрекают за вздор.

По словам виконта Сибусава, Великое землетрясение – небесная кара. Если человек постоянно оглядывается назад, он обязательно поранит ногу. Причина пораненной ноги – небесная кара или причина того, что можешь подумать о вероятности небесной кары. Если у меня погибли жена и дети, а у него даже дом не сгорел, любого потрясёт несправедливость небесной кары. Вера в несправедливость небесной кары не идёт ни в какое сравнение с неверием в небесную кару. Нет, небожители, если употреблять сегодняшнюю лексику, не могут не знать, сколь безразлична природа к нам, людям.

Природа безразлична к людям. Великое землетрясение не различает буржуазию и пролетариев. Бушующие пожары не различают добродетельного человека и злодея. В своих «Стихотворениях в прозе» Тургенев совершенно справедливо говорит, что в глазах природы человек не лучше блохи. Более того, природа, заключённая в человеке, не питает никакой нежности к человеку, заключённому в человеке. Великое землетрясение и бушующие пожары привели к тому, что токийские жители стали пожирать обитавших в прудах парка Хибия журавлей и уток. Ради своего спасения жители Токио не остановились бы перед тем, чтобы, подобно диким зверям, жрать даже человечину.

Какое же это страшное бедствие, когда люди стали пожирать плававших в прудах парка Хибия журавлей и уток. Хотя пожирание журавлей и уток не такое уж страшное дело – не человечину же жрали. Природа в самом деле безразлична к человеку. Природа, заключённая в человеке, тоже не собирается дарить нежность человеку, заключённому в человеке. Называть жителей Токио жестокосердными только за то, что они пожирали журавлей и уток, а вслед за этим всех людей без разбора причислять к диким животным было бы жалкой сентиментальностью.

Природа безразлична к человеку. Однако, поскольку мы люди, нам не следует с презрением относиться к тому факту, что мы люди. Мы не должны отказываться от возвеличивания человека. Пусть нам будет трудно жить, если не станем жрать человечину. Я всё равно не стану вместе с вами жрать её. Когда же вы до отвала нажрётесь человечины, то без всяких колебаний возлюбите отца, мать, жену, детей, а потом и соседей. И если после этого у вас не иссякнут силы, полюбите пейзаж, полюбите искусство, полюбите все науки.

Ещё никому не удавалось, обернувшись назад, не поранить себе ногу. Такой человек, как я, поранил уже обе ноги, и я всё делаю для того, чтобы вообще остаться без ног. К счастью, я не способен считать это Великое землетрясение небесной карой. Тем более не способен проклинать несправедливость этой небесной кары. Неутешно печалюсь лишь о том, что сгорел дом старшей сестры и младшего брата, погибло несколько друзей и знакомых. Мы все скорбим, но, скорбя, не должны отчаиваться. Отчаяние – врата в смерть и тьму.

Соотечественники! Вам нечего стыдиться. Если заметите плутовство, не уподобляйтесь школьникам и не верьте в небесную кару. Причина, заставляющая меня говорить так, состоит в том, чтобы продемонстрировать свою способность изъясняться красноречивее виконта Сибусава. Разумеется, это не единственная причина. Соотечественники! Столкнувшись с безразличной природой, вырастим человека, начало которому положено Адамом. Не превращайтесь в рабов духа отрицания.

ТОКИЙЦЫ

Родившись в Токио, учась в Токио, живя в Токио, я до сих пор не испытываю местного патриотизма. При этом я не лопаюсь от самодовольства, что у меня такое чувство отсутствует.

Поскольку изначально чувство местного патриотизма не связано с помощью землячества уроженцев родной префектуры или заботой бывшего главы клана, его можно рассматривать как вещь ненужную. Любовь к Токио тоже не может составлять исключения. Всё же те, кто в упоении с благодарностью восклицают: «Токио, Токио!» – это, как правило, деревенские жители, для которых Токио нечто диковинное – я в этом убежден.

Это было на следующий день после Великого землетрясения, когда я встретился с Дайхико Ногути. Мы беседовали о том о сём, между нами стояла бутылка газированной воды. Мои слова, что между нами стояла бутылка газированной воды, могут прозвучать так, будто у нас было прекрасное настроение. Однако дым от бушевавшего в Токио пожара заволок даже небо Табата. Ногути-кун сегодня не был в своём нарядном хлопчатобумажном хаори. На нём была стёганая куртка, на голове – тоже стёганый капюшон – обычная одежда пожарных в старину. В ходе разговора я сказал, что пострадавшие беспрерывно покидают Токио.

– Я думаю, это бегут только те, которые родились где-нибудь в провинции, – решительно сказал Ногути-кун. – Коренные же токийцы остаются в городе.

Подобное рассуждение меня очень заинтересовало. Но то ли из-за одежды Ногути-куна, то ли из-за обволакивающего небо дыма или, может быть, из-за моего собственного страха, вселённого Великим землетрясением, я не сразу понял сказанное им. Однако в следующую же минуту ощутил гордость, похожую на любовь к родине. А в глубине души сохранилось чувство, испытываемое коренным токийцем, которое я сам презирал.

ТОКИО В РУИНАХ

Като Такэо-сан!

Меня осведомили о Вашем предложении написать слово прощания с Токио. Правда и то, что я его принял. Но не успел я приступить к работе, как оказалось, что я безумно занят, да к тому же тема не очень меня увлекла, так что хочу этим письмом извиниться перед Вами.

В стихотворении человека, ставшего свидетелем междоусобицы годов Онин, есть такие строки:

Разве тебе неведомы горячие слезы,

Льющиеся из глаз при виде стаи воробьёв,

Взмывающих в покрытое тучами вечернее небо.

Я испытывал то же самое, когда шёл по сгоревшему дотла Маруноути. Мидзуки Кёта плакал вместе с другими, идя по Гиндзе. (Он категорически отрицал, что им владело чувство сентиментальности.) Но я, очень остро ощущая «льющиеся слезы», сам не пролил их. Может быть, говорить о том, о чём я собираюсь сказать, опрометчиво, но кое-что было для меня странным.

Я ощутил «льющиеся слезы» только потому, разумеется, что вспомнил прежний Токио. Но не из-за того, что испытывал чувство жалости к этому городу. Я никогда не питал особой привязанности к нынешнему Токио. Но всё же делать из этого вывод, что я поклонник Эдо, не следует. Я описал его в своих произведениях только для того, чтобы без сожаления расстаться с неведомой мне эдоской стариной. Я люблю Токио, который видел своими собственными глазами, по которому сам гулял. Это Токио, в котором на Гиндзе высажены ивы, в котором не растёт количество кафе вместо закусочных, где подают сируко, в общем, Токио более спокойный – вам, наверное, всё это известно без меня… Токио с соломенной шляпой на голове, но зато в нарядном хаори. Этот Токио уже исчез, поэтому, хотя я и говорю о том же Токио, у меня такое чувство, что между нами пропало взаимопонимание. Оно теперь обратилось в пепел. Перед лицом этих стремительных трагических перемен я вспомнил вульгарный Токио. Но испытывать чувство жалости к этому вульгарному Токио… нет, я не испытывал чувства жалости, когда шёл по сгоревшему дотла Маруноути, но теперь, возможно, испытываю его. Он потерял своё лицо. Мне кажется, я когда-нибудь ещё начну поэтизировать воспоминания о вульгарном Токио. Так что самые правильные слова – это «льющиеся слезы». Но их мало, чтобы написать слово прощания с Токио. «Льющиеся слезы»… можно ли ограничиться только этими словами?

Прошу простить меня за бессвязное письмо, у меня и в мыслях не было обидеть Вас.

Закончив письмо, я присоединился к ужинавшим неочищенным рисом родственникам и старым друзьям, собравшимся у нас, потому что их дома сгорели. Потом зажёг свечу в бумажном фонарике и отправился в отряд гражданской самообороны на ночное дежурство.

ВЛИЯНИЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ НА ИСКУССТВО

Огромное бедствие, каким является Великое землетрясение, не порождено людьми. Просто в результате подвижки земной коры возникают пожары, погибают люди. В этом смысле влияние землетрясения на нас, писателей, не такое уж глубокое. Во всяком случае оно не меняет их мировоззрения. Если бы подобное влияние было, о нем бы, я думаю, говорили.

Нынешнее Великое землетрясение, принёсшее неисчислимые бедствия, вызвало огромное колебание наших писательских сердец. Мы испытали бурную любовь, ненависть, невыразимое сострадание, острый страх. Обычно, какой бы ни была психология людей, с которыми мы общались, она считалась делом деликатным. Мне кажется, ещё более возрастёт число тех, кто прочерчивает сейчас более жирную кривую человеческих чувств. Конечно, в том, как будут происходить взлёты и падения волны чувств, скажутся Великое землетрясение и пожары. Как будет в действительности, не знаю, но такая возможность, безусловно, существует.

Далее, Токио после Великого землетрясения, даже если будет возрождён, сохранит облик мёртвого. Поэтому, как всегда, трудно рассчитывать на интерес к нам внешнего мира. Следовательно, мы сможем наслаждаться тем, что заключено в нас самих. Во всяком случае, люди, приверженные такой тенденции, ещё больше будут стремиться к этому. Думаю, произойдёт нечто напоминающее то, как в годы смуты китайские поэты, собравшись вместе, наслаждались утончённой затворнической жизнью. Я не могу знать, сбудется ли это моё предсказание, но такая возможность вполне мыслима.

Не исключено, что названная мной тенденция породит произведения, обращённые к большинству, а после этого появится тенденция, которая должна породить произведения, обращённые к меньшинству. Эти тенденции противоречат одна другой, однако трудно утверждать, что ни одна из них не появится.

СОЖАЛЕЮ О СГОРЕВШИХ СТАРИННЫХ КНИГАХ

Мне очень жаль, что уничтожены старинные произведения искусства и старинные книги. Собранный в музее Хёкэйкан фарфор почти весь разбит, но ущерб далеко этим не ограничивается. Однако оставим пока в стороне старинные произведения искусства и подумаем о старинных книгах – им нанесён невосполнимый ущерб: сгорела личная библиотека Курокава, сгорела личная библиотека Ясуда, сгорела университетская библиотека. Огромные потери понесли, безусловно, от пожара книготорговец Мурако, книжные магазины Асакурая и Ёсикити. Не говоря о личных библиотеках, то, что от пожара сгорела университетская библиотека, следует считать серьёзным упущением университета. Было непредусмотрительным располагать её рядом с помещением, где находились легко воспламеняющиеся препараты медицинского факультета, которые могли стать непосредственной причиной пожара. Плохо так же, что в выходные дни в библиотеке почти никого не бывает, если только кто-то забежит в уборную. (Именно поэтому не смогли, видимо, определить, какие книги представляют наибольшую ценность, и вынести их.) Устройство книгохранилища тоже не особенно удачное. Если говорить об уже проведённом расследовании, согласно ему, старинные книги были связаны и сложены в высоченные штабеля, а факсимильные их издания делались недостаточно активно – это плохо. Нужно буквально во весь голос кричать о вине учёных, которые легкомысленно жалели показывать другим материалы, а теперь они уничтожены огнём. Бесконечно жаль сгоревшую библиотеку Сятику бунко, которую всю жизнь собирал Оно Сятику. Насколько я помню, поэтический сборник «Хаккукэн янаги», составленный Сиро, хранился всего в двух экземплярах в библиотеке Кацуминэ Симпу, а теперь остался лишь один.

Японские женщины

I

Передо мной очень интересная книга. Она называется «Джапан»[7] и издана в 1852 году. Автор, Чарлз Макферейн, не имел случая побывать в Японии, но питал к ней огромный интерес. Или по меньшей мере слыл человеком, питавшим такой интерес. «Джапан» представляет собой собрание множества рассказов о Японии, написанных на базе большого числа книг на латыни, португальском, испанском, итальянском, французском, голландском, немецком, английском и других языках. Эти книги были опубликованы начиная с 1560-го и кончая 1850-м годом. У автора появилась такая тема, то есть интерес к Японии, благодаря главному инспектору интендантской службы Джеймсу Драманду. Этот самый Драманд, занимаясь в молодости коммерцией, будучи англичанином, под именем голландца в течение ряда лет жил в Японии. Автор книги Макферейн встретился с Драмандом в Брайтоне, и тот показал ему коллекцию книг о Японии. Он не только дал ему эти книги, но и много беседовал с ним о том, что представляет собой Япония. Воспользовавшись этими книгами и беседами, автор написал книгу «Джапан». Хочется ещё добавить, что Драманд был женат на внучатой племяннице известного писателя Смоллетта, которая очень любила книги.

Книга Макферейна была создана благодаря стечению всех этих обстоятельств, и поэтому она не столь достоверна, как заметки путешественника, ступившего на землю Японии. В самом деле, офорты в книге, служащие иллюстрациями, передают корейские обычаи как японские. И всё же эта книга для нас, сегодняшних, представляет определённый интерес. Например, в ней вполне серьёзно рассказывается о том, что у императора множество курительных трубок и он ежедневно берёт другую, что говорит о его огромном обаянии. В книге есть глава, в которой автор пишет о японских женщинах и рассуждает о них. Хочу коротко познакомить с ней.

По Макферейну, положение, занимаемое женщинами в обществе, представляет собой самый достоверный показатель уровня цивилизации, а социальное положение японских женщин значительно выше, чем в любой другой стране Дальнего Востока. Японские женщины не сталкиваются с такой бедой, как тюремное заключение, подобно женщинам других стран Дальнего Востока. Они не только обеспечены соответствующим отношением общества, но и могут рассчитывать на заботу отца и мужа, охотно балующих их. Такие вещи, как целомудрие жён, невинность девушек, полностью входят в понятие их достоинств, и, можно сказать, нет почти ни одной женщины, которая бы до замужества не была девственницей. Поскольку, как известно, утрата целомудрия каралась немедленной смертью, женщины блюли себя очень строго – это факт.

В Японии все, начиная с тех, кто занимает самое высокое общественное положение, и кончая теми, кто занимает самое низкое, обязательно получают школьное образование. По имеющимся сведениям, количество школ в Японии больше, чем в любой стране мира. Мало того, даже крестьяне и бедняки по меньшей мере могут читать. Таким образом, образование женщин абсолютно такое же, как образование мужчин. Например, среди известнейших поэтов, историков и других, занимающихся литературным творчеством, очень много женщин.

Среди богачей и аристократов мужчины в большинстве своём не столь свято хранят целомудрие, как женщины. Но матери и жёны чаще всего ведут скромную жизнь. Надо сказать, что всё это основывается на бытующих в Японии россказнях, на фактах, собранных множеством путешественников.

Японские женщины больше всего на свете стыдятся бесчестия. Трудно перечислить рассказы о самоубийствах, совершённых опозоренными женщинами. Приводимый ниже рассказ, думаю, прекрасно это доказывает.

Некий знатный мужчина отправился в путешествие. Во время его отсутствия другой аристократ попытался совратить его (знатного мужчины) жену. Его жена не только не поддалась соблазну, но даже нанесла мужчине оскорбления. Однако аристократ, то ли силой, то ли хитростью, все-таки обесчестил её. И вот возвратился муж. Его жена как обычно с любовью встретила его. Однако в её поведении была скованность, будто она сопротивляется насилию мужа. Поведение жены показалось ему странным, и он стал расспрашивать её, чтобы выяснить, в чём дело, но жена, непонятно почему, ответила так:

– До завтрашнего дня не спрашивайте меня ни о чём. Завтра мы пригласим моих родных и уважаемых людей нашего города, и я в их присутствии расскажу обо всём, что произошло.

На следующий день в доме мужа собрались приглашённые. Среди гостей был и опозоривший его жену аристократ. Приглашённых угощали на плоской крыше дома. Когда все поели, его жена поднялась и открыто рассказала о пережитом позоре. Мало того, горячо заявила мужу:

– Я потеряла право быть вашей женой. Прошу, убейте меня.

Муж, а за ним и остальные гости успокаивали её, говорили, что она ни в чем не виновата, что она просто стала жертвой аристократа. Жена выразила всем глубокую благодарность. После чего, опершись о плечо мужа, разразилась душераздирающим плачем. Но вдруг поцеловала мужа и тут же, помахав ему рукой, подбежала к самому краю крыши и бросилась вниз. Хотя факт надругательства над его женой был предан огласке, не было оглашено имя совершившего надругательство. В результате, пока муж и гости суетились, аристократ, совершивший надругательство, украдкой спустился с террасы по лестнице. После этого рядом с телом покончившей с собой женщины он по-самурайски, с достоинством, совершил харакири. Харакири – национальный способ самоубийства в Японии, состоящий в том, что человек крестообразно разрезает себе живот и умирает.

Автор «Джапан» Макферейн утверждает, что этот рассказ содержится в воспоминаниях Ландора. Не знаю, существует в действительности такой рассказ в Японии или нет. Но, немного поразмыслив, пришёл к выводу, что такой рассказ в прозе и драмах эпохи Токугава[8] мне не попадался. Хотя, возможно, в какой-нибудь деревне на Кюсю Ландор мог услышать этот рассказ. Но устройство приёма на плоской крыше дома, поцелуй, которым жена наградила японского самурая, своего мужа, – это занятно, но слишком уж по-европейски. Разумеется, сказать, что это занятно, и посмеяться было бы слишком просто, но, вспомнив о том, что в старые времена рассказы японцев о Западе тоже нередко были ошибочными, мы не должны относиться к этому беспечно, мол, европейцы тоже не могли удержаться от смеха. Нет, дело не только в Западе. В рассказах о своём соседе, Китае, ошибки появляются сплошь и рядом. Достаточно обратиться, например, к пьесе Тикамацу Мондзаэмона «Битвы Кокусинги», в которой описание действующих лиц и пейзажей представляется весьма странным и трудно понять, где происходит действие, в Японии или Китае.

Макферейн приводит ещё один рассказ, показывающий, насколько выдающимися личностями являются японские женщины.

Блестящий самурай по имени Тюя вместе со своим другом по имени Дзёсицу замыслили заговор против императора. Жена Тюя отличалась умом и красотой. Заговор Тюя вырабатывался тайно в течение пяти– десяти лет, но Тюя совершил оплошность и заговор был раскрыт. Тогда правительство отдало приказ арестовать Тюя и Дзёсицу. Обстановка в стране вынуждала правительство взять Тюя живым. Для этого было необходимо напасть на него неожиданно. Полицейские подошли к воротам дома Тюя и стали кричать: «Пожар, пожар!» Тюя, чтобы самому посмотреть на пожар, выскочил из дому. Полицейские напали на него. Тюя сражался мужественно и зарубил двух полицейских. Но силы были неравными, и полицейские в конце концов арестовали его. Жена Тюя, услыхав шум схватки, тут же сообразила, что с минуты на минуту в дом ворвутся полицейские, и бросила в огонь важные документы мужа. В них были имена аристократов, участвовавших в заговоре. Самообладание жены Тюя до сих пор вызывает восхищение. Когда хотят похвалить женщину за сообразительность и решимость, говорят: «Ты копия жены Тюя».

Тюя, о котором шла речь, – это, конечно, Марубаси Тюя, а Дзёсицу – Юи Дзёсэцу. По словам Макферейна, это рассказ, содержавшийся в воспоминаниях Ландора.

Японские женщины, которых рисует в своей книге «Джапан» Макферейн, женщины утопические. Невозможно поверить в то, что даже японские женщины 1860-х годов – и девушки, и жены – так самоотверженно хранили целомудрие. Можно было бы лишь посмеяться над честным до глупости Макферейном, но и в рассказах японцев о людях и обычаях в зарубежных странах даже сейчас можно найти немало комического – от этого факта никуда не уйдешь. Недавно в какой-то газете какая-то мисс объявила жизнь американских студенток ангельской, но, если на её статью посмотреть глазами американцев через полвека, это вызовет такой же смех, какой вызывает «Джапан» Макферейна.

II

«Три года в Японии» сэра Рутерфорда Олкока по сравнению с книгой Макферейна значительно правильнее передаёт истинный облик Японии.

Книга состоит из двух томов и вышла в Нью-Йорке в 1863 году в издательстве «Гарвард». В ней много иллюстраций и также много репродукций жанровых рисунков Кэйсая.

Во-первых, сэр Рутерфорд Олкок не рисовал в своём изображении Японию, сидя за письменным столом, как это сделал Макферейн. Он действительно три года прожил в Японии, как сказано в заглавии.

Во-вторых, сэр Рутерфорд Олкок не был невежественен, как Макферейн. Он имел серьёзное образование, знал философию Милля, ставшую в то время весьма модной. Благодаря этому обо всех событиях, происходивших в Японии, свидетелем которых он был, у него складывалась собственная точка зрения. Иногда та или иная его точка зрения сейчас вызывает улыбку, иногда привлекает наше внимание. В этом и состоит главная особенность его книги, которую невозможно обнаружить у Макферейна.

Сэр Олкок был чрезвычайным и полномочным посланником Англии, аккредитованным в Японии в последние годы правления сёгуната Токугава. В период его аккредитации член Совета старейшин Ии пал от руки убийцы у ворот Сакурадамон. Ронинами было убито также несколько европейцев.

Олкок не пострадал, но ронины ворвались в храм Тодзэндзи в районе Синагава, где он жил, убили и ранили там немало людей. Сэр Олкок много путешествовал – восходил на Фудзи, купался в горячих источниках Атами. Он долго жил в Японии в последние годы правления сёгуната Токугава, окунаясь во внутренние и внешние события, происходившие в стране, не ограничивая свое пребывание в Эдо, он бывал повсюду, благодаря чему путевые записки сэра Олкока не случайно представляют большой интерес.

Конечно, путевые записки сэра Олкока не столь художественно выразительны, как записки Лоти или Киплинга. Например, при описании Асакусы перед глазами читателя не появляются гинкго с пожелтевшей листвой или красный храм, как в Асакусе из «Японской весны» Лоти. Но, как я уже говорил, его точка зрения на то или иное событие, свидетелем которого он был, представляет серьёзный интерес.

Например, сэр Олкок, увидев, как бабушка на открытой галерее крестьянского дома делает ребёнку прижигание моксой, приходит к такому заключению:

– Мы, люди, независимо от того, в старину или сегодня, независимо от того, Восток это или Запад, любим во имя того, чтобы обрести эфемерное счастье подвергать свое тело истязаниям.

Переваливая через гору, он услышал пение камышовки и сделал язвительное замечание:

– Пение камышовки похоже на трели соловья. В японских преданиях говорится, что японцы обучили камышовок пению. Поразительно, если это в самом деле так. Ведь японцы сами ничего не понимают в музыке.

Подобные мысли вызывают лишь улыбку, но в то же время его суждения о праве японцев отомстить за родственников и друзей, убитых во время волнений у ворот Сакурадамон, суждения о влиянии на простой народ пьесы «Повесть о верности» весьма интересны. Обращение к этой теме отнимет слишком много времени, поэтому я коснусь её чуть позже.

Но до этого, чтобы познакомить в самых общих чертах с книгой «Три года в Японии», приведу из неё отрывок о впечатлениях сэра Олкока от первого посещения Нагасаки.

«Судно вошло в порт Нагасаки в дождливый день 4 июня (1859 года). Этот порт был уже описан много раз прибывавшими в Японию путешественниками. Даже под пасмурным небом он совсем не утратил своей прелести. По мере того как судно входило в порт, появлялись всё новые и новые острова. На этих островах, как на картине, тоже было много прекрасного.

Когда судно вошло в бухту, стали видны тянущиеся вдоль моря нагасакские улицы. Многие из них проходили по подножиям небольших холмов. Потом взбирались на эти холмы, покрытые густым лесом. Справа виднелся остров Дэдзима. Остров Дэдзима представляет собой веерообразную равнину. Ручка веера обращена к материку, а сам веер – к морю. Остров пересекает одна-единственная длинная, широкая дорога, по обеим сторонам которой стоят двухэтажные европейского типа дома. Они выглядят не особенно большими… Первое впечатление от бухты – она очень похожа на норвежский фьорд. Особенно напоминает вход в фьорд у столицы Норвегии Христиании[9]. Правда, этот фьорд красивее нагасакской бухты. Глядя на нагасакскую бухту, видишь, что и тут холмы высятся у самой кромки воды и на них тоже густо растут меланхолические сосны, но, сойдя на берег, убеждаешься, что в целом растительность, в противовес норвежской, выглядит тропической. Здесь и гранат, и хурма, и кокосовая пальма, и бамбук. Но густо растут также и гардения, и камелия. Есть, конечно, и кедр. Стены увиты диким виноградом. Обочины улиц сплошь заросли осотом».

В таком тоне выдержана вся книга. Если же посмотреть на то, как сэр Олкок судит о японских женщинах, то, по его мнению, и социальное положение японских женщин, и характер их отношений с мужчинами исстари достойны восхищения. На самом же деле весьма сомнительно, заслуживают ли они восхищения. «Я (сэр Олкок) не собираюсь касаться здесь вопроса о том, аморальнее ли других народов японцы. Однако в Японии закон не наказывает за то, что отец продаёт дочь в проститутки или отдает в работницы. Более того, разрешает это. К тому же даже соседи не осуждают его. Я не верю, что в такой стране существуют здоровые моральные принципы».

Верно, что в Японии не существует рабства. Нет того, чтобы крепостные крестьяне и рабы продавались и покупались как скот. (Правда, говоря «нет», я ограничиваюсь полуправдой. Дело в том, что хотя и по достижении девушкой определённого возраста, но законом установлено, что она может продаваться и покупаться. Видимо, продаваться и покупаться могут также мужчины и подростки.) Однако, поскольку существует институт содержанок, несоблюдение святости домашнего очага рассматривается многими как нечто само собой разумеющееся.

Пока никто не может найти способа смягчить это национальное преступное зло. Однако средство для такого смягчения существует – авторитет матери у детей должен быть очень большим, что можно видеть в Китае.

С японской женщиной обращаются как с товаром, её воля игнорируется, её права игнорируются, муж, когда ему заблагорассудится, может продать её. Пока жив муж, с ней обращаются как со скотиной или рабыней.

Однако подавляющее влияние на детей, коль скоро речь идёт о детях, поставит японских женщин на более высокую ступень социальной лестницы, чем мужчин, что приведет к некоторому смягчению зла, о котором говорилось выше. Одним из примеров этого будет то, что женщина сможет, не исключено, подняться до уровня микадо.

На самом деле во все времена было немало случаев, когда женщина становилась микадо. Действительно, положение, занимаемое японскими женщинами, хотя их покупают и продают как скотину или рабов, вопреки ожиданиям, имеет особенности, позволяющие им стойко сносить это. Но если не попытаться провести разнообразные исследования этих особенностей, определить, что они собой представляют, невозможно. Создается впечатление, что между родителями и детьми царит любовь. И всё же в теле японцев, безусловно, начинает появляться какой-то орган любви к детям.

Японские женщины у сэра Олкока все изображены гораздо точнее, чем у Макферейна. Социальное положение японских женщин в период пребывания сэра Олкока в Японии, то есть в годы Каэй[10], видимо, особенно не прогрессировало.

Весьма проблематично, что европейцы, попавшие в Японию до сэра Олкока, перехваливали японских женщин, объективно ознакомившись с их социальным положением и другими сторонами жизни. Скорее чистая правда, к которой они приходили, видимо, в результате того, что, сделав японских женщин своими содержанками, проникались к ним огромной благодарностью за то, что те были преданы им, хранили верность.

То, что я сейчас расскажу, относится к первым годам правления сёгуната Токугава: в то время, когда англичане оставили порт Хирадо в провинции Хидзэн, они тоже были безутешны, расставаясь со своими японскими жёнами. Именно поэтому если и сэр Олкок имел содержанку, то не доходил до того, чтобы пренебрежительно относиться к японским женщинам. Однако нужно сказать – счастье уже одно то, что читатели будущих поколений получат близкую к истине точку зрения на японских женщин.

Несколько лет назад, путешествуя по Китаю на судне, поднимавшемся вверх по течению Янцзы, я встретился с одним норвежцем. Он возмущался тем, что китайские женщины занимают очень низкое социальное положение.

Судя по его рассказам, во время страшного голода, охватившего провинции Чжили и Хэнань, китайцы, до того как продавать скот, стали продавать своих жён. Тем не менее этот норвежец до небес превозносил китайских и японских женщин как жён. Из-за этого он даже завел жаркий спор с плывшей вместе с ним женой-американкой. Видимо, мужчина, независимо от того, какие у него были резоны, не мог сдержать рвавшегося наружу восхищения женщинами как жёнами, а если использовать слова сэра Олкока, как скотами или рабами. Именно поэтому женское движение нуждается в активности самих женщин – иначе у него нет перспективы добиться успеха.

Один неизвестный писатель

Это было лет семь-восемь назад. То ли в Kaгa, то ли в Ното, в общем, где-то на севере выпускался журнал одной литературной группы. Сейчас я не помню его названия, и вот как-то я увидел в нем новеллу, главной темой которой было: «Сказание о доме Тайра». Думаю, её автором был молодой человек.

Новелла состояла из трёх частей.

В первой говорилось о том, что автор «Сказания о доме Тайра» отправляется к постригшемуся в монахи императору Охара Гоко, а ему никак не писалось, что его очень мучило, но совершенно неожиданно на него снизошло вдохновение и он, «разбив черепицу, воскурил благовония, источающие туман, и, закрыв дверь, зажёг лампадку у алтаря».

Вторая часть посвящена комментатору «Сказания о доме Тайра», который цитирует то место, где говорится «разбив черепицу…», который пытается проанализировать и истолковать происхождение этой фразы, но никак не может постичь её. «Мне ещё не хватает для этого знаний и вообще нет знаний, которые бы позволили прокомментировать «Сказание о Доме Тайра», – говорит он и с прискорбием откладывает кисть.

Третья часть обращена к современности – преподаватель японского языка в средней школе, пишет автор, читает лекцию об Охара Гоко и заявляет, что смысл фразы «воскурил благовония, источающие туман…» с давних времён остаётся непонятным, и вдруг сидевший в дальнем углу ученик пробормотал, будто разговаривая сам с собой: «Тем гений и отличается».

Я сейчас не помню имени этого молодого человека, но произведение его было прекрасным, поэтому я часто вспоминаю о нём. Как много людей, отмеченных талантом, забыты, думаю я.

Диалог Востока с Западом

Вопрос. Мой вопрос касается сравнения современных писателей, и если их можно подразделить на писателей, тяготеющих к Востоку и тяготеющих к Западу, то в чём они различаются между собой?

Ответ. Действительно, их, пожалуй, можно разделить на тяготеющих к Востоку и тяготеющих к Западу. Однако можно утверждать, что нет почти ни одного писателя, свободного от определённого тяготения к Западу. Например, у такого писателя, как Кубота Мантаро, считающегося истинным приверженцем японской традиции, есть роман под названием «Пролог», и это заглавие написано не вертикально, а горизонтально. Разумеется, и в самом произведении можно увидеть элементы тяготения к Западу в духе журнала «Мита бунгаку». Говоря о писателях, сравнительно свободных от западного влияния, можно, я думаю, назвать Токуда Сюсэй.

Вопрос. А как Касай Дзэндзо?

Ответ. Он не грешит привнесением западной традиции.

Вопрос. Хочу спросить у вас, каковы главные особенности произведений писателей, тяготеющих к Востоку?

Ответ. Трудный вопрос. Названное вами тяготение к Востоку означает полное отсутствие привнесения западной традиции. То есть объяснение базируется на отрицании. Но должны быть и особенности утвердительного характера. Поэтому если говорить о тяготении к Востоку, то его следует хорошенько обдумать. Ответ затруднителен и для меня, и для вас, давайте лучше отложим этот вопрос. Хочу только сказать, что в произведениях Токуда Сюсэй и Касай Дзэндзо и функционально, и концептуально очень мало следов влияния Запада. Только это можно утверждать с полным основанием.

Вопрос. Ваше мнение об утончённости?

Ответ. Отвечая на вопрос, как толковать утончённость литераторов, каллиграфов, художников, нужно сказать, что она была для них постоянной игрой. Без конца повторяют: «живопись нанга, живопись нанга», а ведь, за исключением двух-трёх талантливых художников, остальные просто никуда не годились. Мне претит играть в утончённость. Почитаемая мной прелесть Востока (не смешивайте с восточной ориентацией, о которой мы уже говорили) явилась тем духом, который породил стихи Хитомаро, породил орхидеи Гёкуэна, породил поэзию Басё. В один ряд с ними нельзя поставить прелесть Востока у мастеров зеленого чая и поэтов, пишущих стихи по-китайски.

Вопрос. Сато Харуо говорил, что утончённость – это чувство, а Кумэ Macao утверждает, что это воля, каково ваше мнение?

Ответ. Дело в том, что, если не ограничить значения слов «чувство» и «воля», я не смогу согласиться ни с одним из них. Любое искусство – это чувство, и одновременно любое искусство – это воля. Именно поэтому возникла точка зрения, что утончённость, в определённом смысле, есть воля, но в то же время не лишена смысла и точка зрения, что утончённость есть чувство. Я ещё не читал дискуссии Сато Харуо и Кумэ Macao. Оставляя в стороне поднятый ими вопрос о чувстве и воле, я, если бы мне удалось, с удовольствием подискутировал с ними.

Вопрос. Не существует ли, когда речь идёт об искусстве, различия между произведениями, отдающими приоритет действию и отдающими приоритет душевному состоянию?

Ответ. Думаю, различие между произведениями, в которых описывается главным образом событие, и произведениями, в которых описывается главным образом душевное состояние, существует.

Вопрос. Можно ли тогда сказать, что произведения, отдающие приоритет событию, отражают западную традицию, а отдающие приоритет душевному состоянию – восточную?

Ответ. И «Речные заводи», и пьеса Тикамацу «Копьеносец Гондза» отдают приоритет событию. Но тем не менее они опираются на восточную традицию. А такое произведение, как «Песнь странника» Гёте, отдаёт приоритет душевному состоянию. Но всё равно оно принадлежит к западной традиции. Я думаю, исходя из приоритета, отданного душевному состоянию или событию, разделить произведения, опирающиеся на восточную и западную традиции, можно лишь в самых общих чертах. Это целиком зависит от автора.

Вопрос. Каким будет японское искусство в будущем? Будет ли оно тяготеть к Западу? Будет ли тяготеть к Востоку?

Ответ. Каким оно будет, трудно сказать. Это абсолютно точно. Но если в будущем европейцы начнут высоко ценить японскую литературу, то высоко оценят и восточную литературу в целом. Возьмём, например, такое образное выражение: «Женщина, надменная как павлин» – оно заставило японцев испытать новые чувства, а вот на европейцев никакого нового впечатления оно не произвело. И наоборот, образное выражение: «Женщина, с лицом, как семечко дыни» – японцами не воспринимается как диковинное, европейцы же считают его диковинным. Говорить о том или ином образном выражении – значит говорить о произведении в целом.

Статьи

Литературное, слишком литературное

[11]

ПРОИЗВЕДЕНИЕ, ЛИШЁННОЕ ТОГО, ЧТО МОЖНО НАЗВАТЬ «ПОВЕСТВОВАНИЕМ»

Я не считаю, что самым лучшим является произведение, лишённое «повествования»[12]. И поэтому я не говорю: пишите только произведения, лишённые «повествования». Прежде всего, в моих произведениях в той или иной мере «повествование» есть. Как немыслимо без эскиза создать картину, так и прозаическое произведение в основе своей требует «повествования». (Я употребляю слово «повествование» не просто в значении «повесть».) Строго говоря, создать произведение без «повествования» вообще невозможно. И поэтому я отношусь с почтением к тем произведениям, где оно есть. Разве может кто-либо пренебрегать «повествованием», если, ещё начиная с «Дафниса и Хлои», все прозаические произведения и эпические поэмы строились на нём? Содержит его и «Мадам Бовари», содержит его и «Война и мир», содержит его и «Красное и чёрное».

Однако, оценивая то или иное произведение, ни в коем случае нельзя основываться только лишь на достоинствах и недостатках «повествования». Тем более на его оригинальности или неоригинальности. (Дзюнъитиро Танидзаки, как всем известно, – автор множества произведений, построенных на оригинальном «повествовании». Некоторые из этих его произведений, не исключено, останутся в веках. Но это совсем не означает, что их жизнь будет зависеть от того, насколько оригинально в них «повествование».) И если вдуматься, само наличие или отсутствие «повествования» не имеет к этой проблеме никакого отношения. Как я уже говорил, я не считаю, что самым лучшим является произведение, вообще лишённое «повествования». Но я думаю, подобные произведения также имеют право на существование. К ним могут относиться не только произведения, изображающие поступки человека. Хотя из всех прозаических произведений именно они ближе всего к стихам. Но в то же время они гораздо ближе к прозе, чем так называемые стихи в прозе. Я повторяю третий раз: я не считаю, что лишённое «повествования» произведение лучше всех остальных. И всё же с точки зрения «чистоты», то есть отсутствия вульгарной занимательности, это – художественное произведение в наиболее чистом виде. Можно снова прибегнуть к примеру из живописи – без эскиза немыслимо создать картину. (Я не касаюсь полотен Кандинского, названных «Импровизация».) Но тем не менее полная жизни картина появляется не столько благодаря эскизу, сколько благодаря краскам. Этот факт прекрасно подтверждают несколько полотен Сезанна, к счастью дошедших до Японии. И в литературе меня интересуют произведения, близкие этим картинам.

Но существуют ли в действительности такие произведения? Их начали создавать ранние немецкие натуралисты. В более позднее время из писателей, принадлежавших к этому направлению, можно назвать лишь Жюля Ренара. Насколько мне известно, «Жизнь семьи Филиппа» Ренара многим на первый взгляд кажется незавершённой. Но это те произведения, которые способны завершить лишь «наблюдательные глаза» и «чувствительное сердце». Приведу ещё один пример из Сезанна: он оставил нам, потомкам, множество незавершённых картин. Так же как Микеланджело оставил незавершённые скульптуры. Но возникает некоторое сомнение – действительно ли не завершены картины Сезанна, которые принято считать незавершёнными. Вспомним, что Родену скульптуры Микеланджело такими не казались!.. Однако, вне сомнения, произведения Ренара, скульптуры Микеланджело, так же как некоторые картины Сезанна, не могут быть названы незавершёнными. К несчастью, мне из-за недостатка знаний неизвестно, как оценивается Ренар французами. Но, видимо, не получила достаточного признания оригинальность его творческой манеры.

Способны ли писать подобные произведения одни лишь рыжеволосые[13]? Если говорить о японцах, я думаю, можно назвать рассказы Сиги Наоя, написанные им после «Костра».

Я сказал, что такого рода произведения «лишены вульгарной занимательности». Вульгарной занимательностью я называю интерес к происшествию как таковому. Сегодня я стоял на улице и наблюдал ссору шофёра и рикши. Более того, я испытывал к происходящему определённый интерес. Но каким был этот интерес? Я много думал об этом, и мне не представляется, что он сколько-нибудь отличался от интереса, с каким я смотрю ссору на сцене театра. Разница лишь в том, что ссора, которую я вижу на сцене, ничем мне не угрожает, а ссора на улице может оказаться для меня опасной. Я не собираюсь перечёркивать литературу, вызывающую такого рода интерес. Но я уверен, что существует и другой, более высокий интерес. Если попытаться ответить на вопрос, что представляет собой этот интерес (в первую очередь я хотел бы ответить на него Танидзаки Дзюнъитиро), то в качестве прекрасного примера можно привести несколько начальных страниц «Жирафа». Произведение, лишённое «повествования», почти полностью лишено вульгарной занимательности. (Вопрос лишь в том, как толковать слово «вульгарный».) Изображенный Ренаром Филипп – Филипп, прошедший через глаза и сердце поэта, – вызывает наш интерес главным образом потому, что он близкий нам обыкновенный человек. Видимо, назвать это вульгарной занимательностью было бы несправедливо. (Мне, естественно, не хотелось бы делать упор в своих рассуждениях на словах «обыкновенный человек». Я хочу выделить слова «прошедший через глаза и сердце поэта обыкновенный человек».) Я знаю множество людей, любящих литературу именно из-за такой занимательности. Мы не устаём восхищаться жирафом в зоопарке – это совершенно естественно. Но в то же время мы питаем привязанность и к кошке, живущей в нашем доме.

Если вслед за неким критиком назвать Сезанна разрушителем живописи, то в этом случае Ренар также разрушитель «повествования». И так же как пропитанный ароматом кадильницы Жид, так же как источающий запах улицы Филипп, он идёт по пустынной дороге, полной ловушек и опасностей. Я испытываю интерес к работе таких писателей, – писателей, появившихся после Анатоля Франса и Барреса. Какие произведения имею я в виду, называя их лишёнными «повествования», почему, далее, я испытываю интерес именно к ним – это можно понять из того, что я написал выше.

ОТВЕТ ТАНИДЗАКИ ДЗЮНЪИТИРО

Теперь я обязан ответить на рассуждения Танидзаки Дзюнъитиро. Правда, наполовину я уже ответил на них в первом разделе. Но хочу сказать, что я решительно не согласен с его утверждением, что «из всей литературы больше всего обладает структурным совершенством проза». Любое художественное произведение, даже крохотные трёхстишия, не могут не иметь «структурного совершенства». Но дальнейшие рассуждения Танидзаки перечёркивают его же собственные слова. В действительности «из всей литературы больше всего обладает структурным совершенством» не столько проза, сколько драма. Возможно, конечно, что «структурного совершенства» драматургической прозе и недостаёт больше, чем прозаической драме. Однако драма, как правило, гораздо богаче прозы именно «структурным совершенством». Но это лишь некоторые детали рассуждений Танидзаки. Прозаическое же произведение с точки зрения литературной формы отличается «структурным совершенством» – не будем пока касаться того, «слишком» или нет. Мыслимо, конечно, и утверждение Танидзаки, что «исключить занимательность сюжета – значит отказаться от привилегий, свойственных форме, именуемой прозой». Мне кажется, в первом разделе я дал ответ на эту проблему. Не могу лишь безропотно согласиться с утверждением Танидзаки, что «японской прозе больше всего недостаёт созидательной силы, таланта геометрически соединить все сюжетные линии». Нет, ещё с древних времён, когда появилась «Повесть о Гэндзи», она обладает таким талантом. Им обладают и многие современные писатели – Идзуми Кёка, Масамунэ Хакутё, Сатоми Тон, Кумэ Macao, Сато Харуо, Уно Кодзи, Кикути Кан. К тому же в числе этих писателей может быть и сам Танидзаки Дзюнъитиро с его замечательным «Старшим братом». Поэтому я не печалюсь, как он, по поводу того, что народ наших островов, затерявшихся в далёких восточных морях, лишён «созидательной силы».

Мы ещё коснёмся проблемы «созидательной силы». Но прежде необходимо чуть подробнее поговорить о рассуждениях Танидзаки. Хочу лишь сказать, что, по моему мнению, японцы нисколько не уступают китайцам в «созидательной силе». Хотя и уступают в чисто физической силе, необходимой для создания таких колоссальных романов, как «Речные заводи», «Путешествие на Запад», «Слива в золотой вазе», «Сон красной вишни», «Драгоценное зерцало, оценивающее цветы».

Я бы хотел ответить на слова Танидзаки, заявившего: «Главные нападки Акутагава на занимательность сюжета обращены не столько к композиции, сколько к материалу, на котором строится произведение». У меня нет ни малейших возражений против материала, который использует Танидзаки. Я не вижу никаких недостатков, с точки зрения материала, ни в «Маленьком королевстве», ни в «Скорби русалки». Что же касается его творческой позиции, то я, если исключить Сато Харуо, знаю её лучше всех. Стегая себя самого, я одновременно стегаю и Танидзаки Дзюнъитиро (разумеется, в моем хлысте, и Танидзаки это прекрасно известно, нет шипов), исходя при этом из того, каков поэтический дух, дающий жизнь материалу. Глубок этот поэтический дух или мелок. Стиль Танидзаки, возможно, прекраснее стиля самого Стендаля. (Если поверить словам Анатоля Франса, что писатели середины XIX века – и Бальзак, и Стендаль, и Занд – не были выдающимися стилистами.) Во всяком случае, когда речь идёт о живописном эффекте, Танидзаки намного превосходит Стендаля, почти бессильного в этом. (В число тех, кто также повинен в этом, недурно включить и Брандеса.) Но поэтический дух, разлитый в произведениях Стендаля, впервые был воплощён именно Стендалем. Даже Мериме, бывший до Флобера единственным L’artist[14], уступал в этом Стендалю – этим всё сказано. Вот чего я хочу от Танидзаки Дзюнъитиро. Создавая «Татуировку», Танидзаки был поэтом. В «Если только любить», как это ни печально, он далёк от того, чтобы быть поэтом. «Мой великий друг, вернитесь на свой путь»[15].

Я

Хочу снова повторить: в будущем я не собираюсь создавать одни лишь произведения, лишённые того, что можно назвать «повествованием». Каждый из нас делает только то, что может. Ещё вопрос, подходит ли мой талант для того, чтобы создавать такие произведения? Более того, создание их дело совсем не простое. Я пишу прозаические произведения только потому, что из всех литературных форм они дают наибольшую возможность проявить широту взглядов. Если бы я родился в стране рыжеволосых, где появилась такая поэтическая форма, как поэма, я бы стал, возможно, не прозаиком, а поэтом. Я много раз с завистью смотрел на рыжеволосых. Но теперь, по здравом размышлении, вижу, что больше всех любил в глубине души поэта и журналиста – еврея Генриха Гейне.

ВЫДАЮЩИЙСЯ ПИСАТЕЛЬ

Я уже писал, что считаю себя самым противоречивым писателем. Но меня это нисколько не беспокоит. Да и никого не беспокоит. С давних времён те, кого называли выдающимися писателями, все до одного были противоречивы. Они включали в свои произведения всё что угодно. Стихи, сделавшие Гейне величайшим поэтом всех времён, пусть не все, но большая их часть, известны именно своей противоречивостью, ещё большей, чем противоречивость обитателей Ноева ковчега. Но, строго говоря, противоречивость не что иное, как «чистота». Именно это заставляет меня с сомнением смотреть на так называемых выдающихся писателей. Они олицетворяют определённую эпоху. Но если их произведения способны оказать влияние на последующие эпохи, то мы снова вернёмся к проблеме, являлись ли они «чистыми» писателями. «Выдающийся поэт» – фикция. Нашими ориентирами должны служить «чистые поэты» – ни в коем случае не следует игнорировать этих слов героя «Тесных врат» Жида.

Рассуждая о произведении, лишённом того, что можно назвать «повествованием», я неожиданно для себя использовал это слово: «чистый». Теперь, воспользовавшись благоприятной возможностью, хочу поговорить об одном из самых «чистых» писателей – Сиге Наоя. Поэтому, продолжая свои рассуждения, я займусь анализом творчества Сиги Наоя. Куда я буду склоняться в зависимости от времени и места, предсказать не в состоянии.

СИГА НАОЯ

Сига Наоя, если не самый «чистый», то, во всяком случае, один из самых «чистых» писателей среди нас. Конечно, не я первый начинаю рассмотрение его творчества. Как это ни печально, из-за огромной занятости, а может быть, просто из-за лени я работ о нем не читал. Поэтому, может быть, повторю то, что уже было сказано до меня. А может быть, и не повторю.

I

Произведения Сиги Наоя – это прежде всего произведения писателя, ведущего достойную жизнь. Достойную? Но для этого человека жить достойно означает, прежде всего, жить как бог. Возможно, жизнь Сиги Наоя далека от жизни бога, спустившегося на землю. Но, во всяком случае, он живёт в чистоте (что является второй добродетелью) – это точно. Разумеется, смысл употреблённого мной слова «чистота» не означает пользование мылом. Речь идёт о моральной чистоте. Может показаться, что это сузило диапазон произведений Сиги. На самом же деле наоборот. Почему наоборот? – потому что наша духовная жизнь зиждется на моральных принципах, и если их нет, создать произведение широкого звучания невозможно. Ориентация на моральные принципы не носит дидактического характера. Большая часть трудностей, исключая материальные, порождены этими принципами. Так, сатанизм Танидзаки Дзюнъитиро – следствие, несомненно, этих же принципов. Как известно, «сатана – двойник бога». Если нужен пример, пожалуйста – даже в произведениях Масамунэ Хакутё ощущаю не столь пессимизм, о котором сейчас так много говорят, сколько христианское душевное отчаяние. Моральные принципы пустили глубокие корни, разумеется, и в самом Сиге. Однако стимулировало эти принципы в немалой мере влияние рождённого современной Японией гения морали – возможно, единственного, достойного того, чтобы быть названным гением морали, – Мусякодзи Санэацу. Хочу ещё раз напомнить, что Сига Наоя – писатель, ведущий безукоризненно чистую жизнь. Это ощущается и в атмосфере высокой морали, царящей в его произведениях. (Прекрасный пример тому – заключительная часть «Случая с Сасаки».) В то же время в них очевидны и духовные страдания. Страдания души, исповедующей мораль, легко почувствовать и в «Пути во мраке».

II

Метод Сиги Наоя – свободный от фантазий реализм. В реализме до мелочей он следует своим путём. Если говорить именно об этом реализме до мелочей, я не преувеличу, утверждая, что в нем он скрупулёзнее Толстого. Это делает временами его произведения подобными плоской доске. Однако те, кого заинтересует такого рода реализм, будут, наверное, удовлетворены и подобными произведениями. Однако рождаемый такими произведениями эффект (возьмём хотя бы «Поездку в Кугэнуму») зиждется на удивительно точных натурных зарисовках. «Поездка в Кугэнума», следует отметить, до мельчайших деталей основывается на фактах. И лишь единственная строка: «Мой круглый выпяченный живот был весь засыпан песком» – противоречила фактам. Прочтя её, один из персонажей воскликнул: «На самом деле песком был засыпан живот ***-тян!»

III

Реализм в описаниях свойствен не одному Сиге Наоя. Он лишь влил в него поэтический дух, базирующийся на восточной традиции. Одно это позволяет признать, что он не эпигон. Именно эта особенность его творчества для нас, или уж во всяком случае для меня, труднодостижима. Не могу с полной уверенностью утверждать, что сам Сига Наоя отдаёт себе в этом отчёт. (Лет десять назад всю творческую деятельность я аккуратно раскладывал по полочкам своего сознания.) Но даже если сам Сига и не сознает этого, то, что он делает, придаёт неповторимую красочность его произведениям – это несомненно. Такие вещи писателя, как «Костер», «Даурский журавль» и другие, обретают жизнь только благодаря этой их особенности. В своей поэтичности они нисколько не уступают стихам (разумеется, говоря о стихах, я не исключаю и хокку). Это можно увидеть даже в таком «жизненном», если прибегнуть к современной терминологии, произведении, как «Жалкий человечек». Только настоящий поэт мог воскликнуть, восторженно воспевая упругие, как мячики, груди женщины: «Быть богатому урожаю! Быть богатому урожаю!» Немного жаль, что современные люди сравнительно редко обращают внимание на подобное очарование произведений Сиги Наоя. (Ведь очарование не только в их сверхкрасочности.) В то же время мне немного жаль, что эти люди не обращают внимания на подобное же очарование произведений других писателей.

IV

Я, как писатель, принадлежу к тем, кто не перестаёт удивляться писательскому мастерству Сиги Наоя. Во второй части «Пути во мраке» он сделал в этом направлении ещё один шаг вперёд. Возможно, правда, что эта проблема не волнует никого, кроме самого писателя. Я хочу лишь сказать, что даже ранний Сига обладал удивительным писательским мастерством.

«Трубка хотя и женская, но старинная, и поэтому толще и короче, чем те, которые курят мужчины. На мундштуке была инкрустация из слоновой кости, изображавшая женщину с веером в руке… Он не мог оторвать глаз от этой прекрасной вещицы. Как подходит она, подумал он, рослой, большеглазой, с точёным носом, не то чтобы красивой, но удивительно привлекательной женщине».

Это конец рассказа «Он и одна женщина».

«Дайскэ подошел к книжному шкафу, справа от которого стояла цветочная ваза, с самого верха снял тяжёлый альбом, отстегнул золотую застёжку и стал переворачивать лист за листом. Дойдя примерно до половины, Дайскэ остановился и стал внимательно разглядывать поясной портрет девушки лет двадцати».

Это конец первой части романа «Затем».

Что бросается в глаза в этих отрывках? Благодаря эффекту пластического искусства, близкого, если можно так сказать, портретному, в обоих этих романах конец выглядит предельно жизненным.

V

Здесь хотелось бы сделать одно замечание. «Рассказ об украденном ребёнке» Сиги Наоя очень напоминает «Покровителя детей и путников» Сайкаку. А «Образцовое преступление» напоминает, по-моему, «Артиста» Мопассана. Герой «Артиста» бросает ножи в женщину, окружая ими её тело. Герой «Образцового преступления», будучи в сумеречном состоянии, ловко убивает женщину. А вот герой «Артиста», страстно желая убить женщину, благодаря многолетним тренировкам не попадает в неё. Женщина, прекрасно зная это, холодно смотрит на артиста и даже улыбается. Однако и «Покровитель детей и путников» Сайкаку, и «Артист» Мопассана не имеют с произведением Сиги Наоя ничего общего. Говорю об этом только для того, чтобы не дать будущим критикам возможности кричать об эпигонстве.

НАША ПРОЗА

Сато Харуо, исходя из того что наша проза – это проза, использующая разговорный язык, призывает нас писать как говоришь. Не исключено, что он заявил это необдуманно. Но так или иначе, его слова заключают в себе проблему, которую можно обозначить как «придание стилю разговорности». Современная проза шла, как мне представляется, по пути писания «как говоришь». В качестве примера я мог бы назвать прозу (из наиболее близких мне) Мусякодзи Санэацу, Уно Кодзи, Сато Харуо. Нелишне включить сюда и прозу Сиги Наоя. Однако правда и то, что наш «разговор» – я пока оставляю в стороне «разговор» рыжеволосых – не столь музыкален, как «разговор» соседних с нами китайцев. Разумеется, я тоже не отвергаю призыва «писать как говоришь». Но в то же время симпатизирую и принципу «говорить как пишешь». Насколько мне известно, Нацумэ-сэнсэй[16] был писателем, который в самом деле «говорил как писал». (Не в смысле, конечно, порочного круга: «Те, кто говорит как пишет, пишет как говорит».) Это не значит, что не существует писателей, которые «пишут как говорят». Но появятся ли когда-нибудь на наших заброшенных в далёком восточном море островах писатели, которые «говорят как пишут»? Однако…

Однако меня больше интересует не то, как они говорят, а то, как они пишут. Наша проза, как Рим, строилась не в один день. Её развитие началось давно, ещё в эпоху Мэйдзи[17]. Но, обращаясь даже к сравнительно недавнему времени, хочется вспомнить, как много сделали для прозы поэты.

Именно такой поэтической прозой и является проза Нацумэ-сэнсэя. Однако неоспоримо, что она не лишена некоторой очерковости. Кто родоначальник такой прозы? Она появилась благодаря таланту поэта и критика Масаока Сики (Сики не ограничился очерками, он оставил заметный след и в нашей прозе – прозе на разговорном языке). Обращаясь к этому факту, мы должны назвать среди создателей очерка таких писателей, как Такахама Киёси, Сакамото Сихода и других. (Разумеется, след, оставленный Такахаси, автором «Поэта», в романистике нуждается в особой оценке.) Но можно говорить и о вкладе поэтов в нашу прозу и в самое последнее время. Это, к примеру, проза Китахары Хакусё. Предисловие к сборнику стихов «Воспоминания» придало современный колорит и аромат нашей прозе. В этом смысле кроме прозы Китахары можно назвать ещё и прозу Киноситы Мокутаро.

Мне кажется, сегодня многие считают, что поэты стоят вне японского Парнаса. Но это не значит, что прозаические и драматические произведения никак не связаны с существующими формами искусства. Поэтому, кроме того, что делают сами, оказывают ещё влияние на то, что делаем мы. Это не только доказывает то, о чем я писал выше, но и подтверждает мою точку зрения, что среди прозаиков нашего поколения многих можно смело причислить к поэтам – Сато Харуо, Муроо Сайсэй, Кумэ Macao. Причём речь идёт не только об этих писателях. Даже Сатоми Тон, прирождённый прозаик, оставил не один стихотворный сборник.

Поэты, возможно, скорбят по поводу своего одиночества. Но я бы сказал, что это славное одиночество.

ПРОЗА ПОЭТОВ

Поскольку проза поэтов ограничена их возможностями, она обычно настолько же несовершенна, насколько несовершенны их стихи. Не составляет исключения и «По тропинкам Севера» Басё. Уже начало первой строфы разрушает интерес к натурным зарисовкам, разбросанным в книге. Достаточно посмотреть на первую строку: «Время – вечный странник; и проходящие года тоже путники», чтобы увидеть, что лёгкая вторая часть не подхватывает тяжести первой. (Басё, чрезвычайно требовательно относившийся к прозе, говорил о стиле своего современника Сайкаку, как о «постыдно невзыскательном». Эти слова Басё, любившего изысканную простоту, небезосновательны.) Но нельзя отрицать, что и его проза оказала влияние на писателей. Хотя это влияние можно обнаружить и в более поздней прозе, именуемой «поэтической».

ПОЭЗИЯ

Современные читатели считают, что японские поэты находятся за пределами Парнаса. Одна из причин – их неспособность по достоинству оценить поэзию. Другая причина – поэзию трудно включить в сферу наших жизненных ощущений, не то что прозу. (Стихи, если пользоваться старым словоупотреблением, а вернее, стихи нового стиля в этом смысле свободнее, чем танка и хокку. Пролеткультовские стихи есть, а вот пролеткультовских хокку не существует.) Но было бы неверно утверждать, что поэты, в том числе и современные, не делали подобных попыток. Самым ярким примером этого может быть оставленная нам поэтом Исикавой Такубоку книга «Грустна игрушка». Возможно, сегодня этот пример слишком уж затаскан. Но группа новой поэзии «Синсися» породила ещё одного поэта, кроме Такубоку, сумевшего натянуть лук Одиссея. Это Ёсии Исаму, осенним вечером размышляющий на берегу Окава о бренности жизни, создает хороший контраст Исикаве Такубоку, сражающемуся с нищетой. (Продолжая эту мысль, можно заметить, что таким же хорошим контрастом было то, что отец «Арараги» Масаока Сики объединил усилия в создании нашей прозы с сыном «Мёдзё» Китахарой Хакусё. Но это происходило не только в группе «Синсися». Сайто Мокити в сборнике «Красный луч» опубликовал стихотворения «Умирающая мать», «О-Хиро» и другие. Более того, он шаг за шагом заканчивает работу, не завершённую ещё десять лет назад Исикавой Такубоку, – составляет сборник стихотворений поэтов, принадлежавших к так называемой группе «Сэйкацуха». Правда, в этом сборнике нет стихотворений столь многообразных, как у самого Сайто Мокити. В его собственных стихах, включённых в сборник, звучат то кото, то виолончель, то сямисэн, то заводской гудок. (Я сказал «в стихах», а не «в каждом стихотворении». Если так пойдёт и дальше, то в конце концов я перейду к разбору творчества Сайто Мокити. Но я вынужден остановиться. Иначе не соблюсти равновесия с тем, что я ещё собираюсь написать. Ведь и в прежние времена существовало немало поэтов, преданных своей работе не менее Сайто Мокити.)

ПРОИЗВЕДЕНИЯ ДВУХ ВЫДАЮЩИХСЯ ПИСАТЕЛЕЙ

Любое произведение, конечно, немыслимо отделить от субъективной позиции его создателя. Если же воспользоваться клеймом объективности, то можно сказать, что среди писателей-натуралистов самым объективным является Токуда Сюсэй. А Масамунэ Хакутё в этом его антипод. Пессимизм Масамунэ Хакутё резко контрастирует с оптимизмом Мусякодзи Санэацу. Более того, Масамунэ моралист. Мир Токуды тоже представляется мне мрачным. Но таков его микрокосм. Это некий микрокосм восточных поэтических чувств, названных Кумэ Macao «источником Токуды». Хотя он и полон мирских страданий, адский огонь в нем не пылает. А вот Масамунэ заставляет увидеть пучину ада (летом позапрошлого года мне попался его сборник). В знании лицевой и оборотной сторон жизни человеческой он, как мне представляется, нисколько не уступает Токуде. Но у меня сложилось впечатление – во всяком случае, больше всего меня поразило то, что его произведения близки религиозным чувствам, владевшим нами ещё со времён средневековья.

За мной – мир слёз, страданий и мучений,

За мною – скорбь без меры, без конца…[18]

Примечание. Через пару дней после этой книги я прочёл «О Данте» Масамунэ. И был очень, очень взволнован.

ПЕССИМИЗМ

Как утверждает Масамунэ Хакутё, человеческая жизнь – сплошной мрак. Чтобы подтвердить свои слова, он создал множество самых различных «повествований». (Разумеется, среди его произведений немало и лишённых того, что можно назвать «повествованием».) Чтобы вести свои «повествования», он прибегает к самым различным художественным приёмам. Так что и с этой точки зрения можно смело назвать Масамунэ выдающимся талантом. Но я хочу рассказать о другом – о его пессимистическом взгляде на жизнь.

Я тоже, как Масамунэ, убеждён, что при любом общественном строе освободить нас, людей, от страданий очень трудно. Даже Утопия («На белом камне»), напоминающая Пана Анатоля Франса, не похожа на вожделенный рай. Нам доставляют страдания рождение, старость, болезнь, смерть, а вместе с ними и горечь расставания. Я сразу же подумал об этом, когда прошлой осенью прочёл сообщение о смерти от голода не то сына, не то внука Достоевского. Это случилось, разумеется, в коммунистической России. Но и в анархистском мире мы всё равно не сможем жить счастливо.

Вспомним, что изречение «Деньги – зло» существовало ещё в эпоху феодализма. Конечно, трагедии и комедии, возникающие на почве денег, с изменением общественного строя в той или иной мере исчезнут. Должна претерпеть определённые изменения и наша духовная жизнь. Имея это в виду, можно, видимо, говорить, что наше будущее – светлое. Но в то же время останутся и трагедии и комедии, возникающие теперь уже не на почве денег. Более того, деньги перестанут быть единственной силой, помыкающей нами.

Естественно, Масамунэ Хакутё стоит на иных позициях, чем пролетарские писатели. А я – может быть, я когда-нибудь превращусь в коммуниста-прагматика. Но по сути своей я всегда буду журналистом и поэтом.

Рано или поздно художественные произведения умирают. Мне приходилось слышать, что поскольку утрачивается даже liaison[19] во французском языке, то завтра изменится и звучание стихов Бодлера. (Как бы то ни было, нам, японцам, это никаких неудобств не создаст.) Однако жизнь стихотворной строки длится дольше нашей. Я не стыжусь того, чтобы и сегодня, и завтра быть «ленивым поэтом ленивого дня» – то есть мечтателем.

НАПОЛОВИНУ ЗАБЫТЫЕ ПИСАТЕЛИ

Мы имеем по крайней мере две стороны – как монета. Но нередко – и больше двух сторон. Во многих работах рыжеволосых можно найти слова: «Как человек, как художник», т. е. обозначены две эти стороны. Среди тех, кто потерпел поражение как человек и добился успехов как художник, никто не смог превзойти вора и поэта Франсуа Вийона. Трагедия «Гамлет», по Гёте, – это трагедия того, как Гамлет, по своему складу мыслитель, был вынужден как принц сражаться с врагами своего отца. Это тоже трагедия двоякости. В истории нашей Японии были такие же люди. Великий сёгун Минамото-но Санэтомо как политический деятель потерпел поражение. Но поэт Минамото-но Санэтомо, автор сборника «Кинкайсю», как художник добился выдающихся успехов. Можно с полным основанием утверждать, что поражение «как человека», да и в любом другом качестве, – ничто, истинная трагедия – не добиться успеха как художник.

Однако очень нелегко определить, добился человек успеха как художник или нет. Например, Франс, прежде высмеивавший Рембо, сегодня приветствует его. Рембо может ещё считать себя счастливым, поскольку у него вышло три тома произведений, хотя и со множеством опечаток. А если бы не вышло?

Среди моих старших товарищей и знакомых я могу насчитать немало таких, кто уже прочно забыт, хотя и написал по две-три хороших новеллы. Может быть, по сравнению с нынешними писателями им недоставало сил. Но есть в том и элемент случайности. (Если найдётся писатель, полностью игнорирующий элемент случайности, значит, он исключение, только и всего.) Собрать их произведения почти невозможно. А если бы удалось, это пошло бы на пользу не только им самим, но и будущим поколениям.

«Родился слишком рано, а может быть, слишком поздно» – это крик души не только поэтов южных варваров[20]. Я слышу его у Фукунаги Банка, Аоки Кэнсаку, Энами Бундзо. В одном европейском журнале я как-то увидел рекламу серийного издания: «Наполовину забытые писатели». Может быть, я тоже один из писателей, который свяжет своё имя с такой серией. Я это говорю не из ложной скромности. Даже модный писатель периода английского романтизма, автор «Монаха» Льюис тоже оказался одним из тех, кого включили в эту серию. Однако наполовину забытые писатели – это не только писатели, принадлежащие прошлому. Более того, их произведения в целом нисколько не уступают тем, которые печатаются в сегодняшних журналах.

ПОЭТИЧЕСКИЙ ДУХ

Когда я встретился с Танидзаки Дзюнъитиро, он, выслушав мои критические замечания, спросил: «Что означает твой поэтический дух?» Мой поэтический дух – это лирика в самом широком смысле слова. Именно так я и ответил. Тогда Танидзаки заявил: «В таком случае он содержится в любом произведении».

Я сказал, что не отрицаю – он действительно содержится в любом произведении. И «Мадам Бовари», и «Гамлет», и «Божественная комедия», и «Путешествие Гулливера» рождены поэтическим духом. Поскольку художественное произведение заключает в себе ту или иную идею, в нем должен гореть священный огонь поэтического духа. Я говорю о том, как возжечь этот священный огонь. Это больше чем наполовину, как мне представляется, зависит от природного таланта. Вопреки ожиданиям, никакое подвижничество здесь не даст желаемого результата. Лишь яркость священного огня определяет яркость произведения.

Казалось бы, мир полон нетленными шедеврами. Но всё равно писателя, оставившего хотя бы с десяток рассказов, которые достойны того, чтобы мы читали их через тридцать лет после его смерти, можно с полным основанием назвать выдающимся. Даже оставивший пять рассказов, и тот достоин войти в число знаменитых. Стать одним из таких писателей нелегко. В одном европейском журнале я прочёл такие слова Уэллса: «Рассказ пишется за два-три дня». Почему за два-три дня? Любой может написать и за день, если сроки поджимают. Но утверждение, что за два-три дня всегда удаётся написать рассказ, говорит о том, на что способен сам Уэллс. Просто стоящих рассказов он не пишет.

МОРИ-СЭНСЭЙ

Недавно я прочёл шестой том «Собрания сочинений Огая» и был поражён. Вряд ли нужно говорить о том, что учёность сэнсэя охватывает прошлое и настоящее, познаниям его покорились Восток и Запад. Романы и пьесы сэнсэя в большинстве своём совершенны. (Так называемый неоромантизм породил и в Японии немало произведений. Но среди них мало столь совершенных, как его драма «Икутагава».) Что же касается танка и хайку сэнсэя, то даже при самом благожелательном к нему отношении нельзя сказать, что они достойны этого выдающегося писателя. Он – поэт, который обладал редким в нынешнем мире слухом. Достаточно прочесть «Тамакусигэ фтари урасима», чтобы понять, каким было для него звучание японских слов. Это можно увидеть, хотя и смутно, в танка и хайку сэнсэя. Внешне они сделаны мастерски.

В этом он проявил большое искусство.

Однако его танка и хокку утратили неуловимое изящество. Если в поэзии удаётся ухватить это неуловимое изящество, заботы о мастерстве отступают на второй план. А вот танка и хокку сэнсэя, хотя они сделаны мастерски, здесь уж ничего не скажешь, как ни странно, нас не захватывают. Может быть, потому, что для него танка и хокку всего лишь занятие на досуге? К сожалению, это неуловимое изящество не обнаруживается ни в пьесах, ни в романах сэнсэя. (Я не хочу этим сказать, что его пьесы и романы ничего не стоят.) Более того, Нацумэ-сэнсэй в китайских стихах, бывших для него таким же занятием на досуге, особенно в четверостишиях последних лет жизни, смог добиться этого неуловимого изящества. (Утверждаю это, не боясь осуждения за то, что «ставил своё выше чужого».)

Размышляя обо всем этом, я пришёл к выводу, что Мори-сэнсэй от рождения имел другую нервную организацию, чем мы. Я решил даже, что он был не поэтом, а кем-то другим. Мори-сэнсэй, написавший «Сибу Тюсай», был, несомненно, выдающимся человеком. Я испытываю к нему почтение и страх. Даже лучше сказать так: если бы он и ничего не написал, его душевные силы, его мудрая проницательность не могли не потрясти меня. Однажды мне посчастливилось разговаривать с Мори-сэнсэем, одетым в кимоно, в его кабинете. В углу маленькой комнаты лежала новая подстилка, на которой были разбросаны, словно для просушки, переплетённые старинные письма. Сэнсэй сказал мне: «Недавно ко мне пришёл человек, который собрал письма Сибано Рицудзана и переплёл их. Я сказал, что сделано всё очень аккуратно, только странно, что письма расположены не по годам. Он ответил на это, что, к сожалению, в японских письмах указываются лишь месяц и день, поэтому расположить их по годам совершенно невозможно. Тогда я указал ему на эти старинные письма и сказал: «Здесь собрано несколько десятков писем Ходзё Катэя, но все они расположены по годам!» Помню, сэнсэй был тогда очень горд этим. Не одного меня, конечно, поразил своими словами сэнсэй. Честно признаюсь: я один из тех, кто хотел бы оставить после себя не «Жанну д’Арк» Анатоля Франса, а хотя бы строку Бодлера.

СИРАЯНАГИ СЁКО

Недавно я прочёл сборник статей Сираянаги Сёко «Безмолвный вопрос». Немалый интерес у меня вызвали небольшие статьи «Моя эстетика», «Размышления о чувстве стыда», «Связь между появлением животных и пищей». «Моя эстетика», как свидетельствует название, посвящена эстетике Сираянаги, «Размышления о чувстве стыда» – его этике. Не буду касаться второй и остановлюсь коротко на первой статье. Прекрасное не рождается вне связи с нашей жизнью. Наши предки любили костёр, любили протекающую в лесу реку, любили дубинку, поражающую врага, любили печённое на огне мясо. Прекрасное родилось само собой из этих жизненно необходимых предметов…

Эта небольшая статья, по-моему, достойна уважения гораздо больше, чем нынешние бесчисленные conte[21] (Сираянаги в конце своей статьи специально отмечает, что она написана задолго до того, как в писательских кругах появились призывы к материалистической эстетике или, во всяком случае, касающиеся этого переводы). Я совершенно незнаком с эстетикой. А уж от материалистической эстетики и вовсе весьма далёк. Но теория возникновения прекрасного, выдвинутая Сираянаги, дала мне возможность создать собственную эстетику. Сираянаги касается возникновения прекрасного лишь в области пластических искусств. Лет десять назад, услыхав однажды в горной хижине призывный рёв оленя, я как-то очень явственно ощутил, что такое человеческая любовь. Любое лирическое стихотворение рождается этим рёвом оленя, самца, призывающего самку. Однако эта материалистическая эстетика была известна не только поэтам-хайкаистам, но и поэтам глубокой древности. А вот эпическая поэзия берет начало в повествованиях людей древности.

«Илиада» – это повествование о богах. Они, несомненно, заставляют нас воспринимать прекрасное, полное первозданной величественности. Но это нас. А люди глубокой древности не могли не чувствовать в «Илиаде» радость, горе, страдания. Более того, не могли не чувствовать, как воспламеняются их сердца…

Сираянаги Сёко в прекрасном видит жизнь наших предков. Мы – это не только мы. Когда в африканской пустыне возведут города, мы станем предками наших детей и внуков. Следовательно, наши ощущения передадутся, точно подземные потоки, нашим потомкам. Я, подобно Сираянаги Сёко, испытываю нежность к кострам. И с такой же нежностью думаю о людях глубокой древности. (Я хочу написать об этом в «Записках о восхождении на Яригатакэ».) Какие огромные тяготы преодолели «наши предки, недалеко ушедшие от обезьяны», чтобы зажечь свои костры. Тот, кто изобрёл способ зажечь костёр, был, несомненно, гением. Но такими же гениями были и те, кто продолжал зажигать свои костры! Когда я думаю обо всем этом, мне не приходит на ум, что «современное искусство может исчезнуть, и ничего не случится».

ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКИЕ ОБЗОРЫ

Критика – один из видов литературы. Наши похвалы, так же как и поношения, служат самовыражению. Бурные аплодисменты, адресованные американскому актёру на экране, тем более умершему Валентино, предназначены не для того, чтобы порадовать этого актёра. Они лишь служат выражению доброжелательности, то есть в конечном счёте – самовыражению. А если служат самовыражению…

Наши проза и драматургия не дотягивают до произведений рыжеволосых. Наша критика тоже уступает работам рыжеволосых. И в этой пустыне мне попался «Литературно-критический обзор» Масамунэ Хакутё, который я прочёл с удовольствием. Позиция этого критика, если прибегнуть к лексике рыжеволосых, – быть предельно лаконичным. Более того, его «Литературно-критический обзор» в действительности значительно шире, чем его название. Он воспринимается как обзор человеческой жизни в литературе. С сигаретой в руке я с удовольствием читал этот «Обзор», временами представляя себе усыпанную камнями дорогу и испытывая жестокую радость от заливающего её яркого солнца.

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЦЕЛИНА

Англия обратила свой взор на литературу XVIII века, которая издавна игнорировалась. Произошло это, в частности, потому, что после мировой войны потребовалась жизнерадостная литература. (Я про себя думаю: не то ли происходит во всем мире? И в то же время думаю: как странно, что даже в Японии, казалось бы не пострадавшей от мировой войны, тоже заразились этой модой.) Другая причина – поскольку такая литература игнорировалась, литературоведам было, где собирать материал для своих исследований. Воробей не прилетит к кухонному стоку, если там не осталось рисинки. Так же поступают и литературоведы. Следовательно, факт игнорирования уже сам по себе предопределяет открытия.

То же происходит и в Японии. Возьмём хотя бы Хайкайдзи Иссу – произведения, созданные поэтами-хайкаистами эпохи Тэммэй[22], почти не привлекают ничьего внимания. Я думаю, что рано или поздно сделанное этими хайкаистами станет всеобщим достоянием. Я думаю, что рано или поздно в слове «банальность» будет обнаружена ещё не замеченная доселе сторона.

В общем, игнорирование совсем не обязательно должно рассматриваться, как нечто безусловно отрицательное.

НАЦУМЭ-СЭНСЭЙ

Я был восхищён тем, что Нацумэ-сэнсэй проявил себя как человек утончённый, назвавшись отшельником Сосэки. Сэнсэй, которого я знал, – пожилой человек блестящего таланта. Когда ему нездоровилось, доставалось не только его старшим товарищам, но и нам, молодым. «Наверное, таковы все гении», – думал я. Как-то поздней осенью в один из четвергов сэнсэй, разговаривая с гостями, даже не повернув головы в мою сторону, сказал: «Принеси сигары». Я не имел ни малейшего понятия, где лежат сигары, и вынужден был спросить: «Где они?» Сэнсэй, не говоря ни слова, резко (я нисколько не преувеличиваю, именно резко) мотнул головой вправо. Я робко посмотрел в указанную сторону и наконец увидел на столике в углу гостиной ящик с сигарами.

«Затем», «Врата», «Путник», «Придорожная трава» – все эти произведения рождены жаром сердца сэнсэя. А в жизни он, возможно, хотел сохранять сдержанность. Так он и прожил всю жизнь. Но насколько мне известно, даже в последние годы он не старался представить себя литературным мэтром. Более того, до «Света и тьмы» он бывал временами ещё более резким. Каждый раз, вспоминая сэнсэя, я вновь и вновь как бы ощущаю его неимоверную суровость. Но однажды, когда я пришёл к сэнсэю за советом, – мне показалось, что в тот день самочувствие у него было хорошее, – он сказал мне следующее: «Не хочу давать тебе никаких советов. Но если бы я был на твоём месте…» От этих слов я растерялся ещё больше, чем в тот раз, когда искал сигары.

ПИСЬМА МЕРИМЕ

Мериме, прочтя «Мадам Бовари» Флобера, сказал: «Он растрачивает свой исключительный талант». Романтик Мериме, возможно, именно так воспринял «Мадам Бовари». Но в «Письмах» Мериме (здесь собраны любовные письма) к некоей женщине рассказывается множество самых разных историй. Вот, например, второе письмо из Парижа.

На улице Сан Оноре жила бедная женщина. Она почти никогда не покидала своей жалкой мансарды. У неё была дочь двенадцати лет. Девочка после полудня уходила в оперу, где служила, и возвращалась поздно ночью. Однажды ночью девочка спустилась к консьержке и попросила: «Одолжите мне, пожалуйста, зажжённую свечку». Консьержка через некоторое время поднялась в мансарду. Первое, что она увидела, – труп бедной женщины. А девочка сжигала пачку писем, вынутую из старого саквояжа. «Сегодня ночью мама умерла. Перед смертью она просила меня сжечь их, не читая», – сказала девочка консьержке. Она не знала ни имени отца, ни имени матери. Жизнь её была монотонной – ежедневно шла в оперу, где была фигуранткой, исполняя роли обезьян и чертенят. Последнее напутствие матери было такое: «Будь всегда на самых последних ролях, будь всегда доброй».

Девочка до сих пор осталась и доброй, и фигуранткой.

А вот ещё одна деревенская история, приведённая в письме из Канн.

Крестьянин, живший недалеко от Граса, упал в ущелье и умер. Он либо сам упал туда прошлой ночью, либо кто-то его сбросил. И вот другой крестьянин, его приятель, признался, что это он убил своего товарища. Почему? Зачем? «Этот человек хотел проклясть моих овец, – заявил крестьянин. – Мне сказал мой пастух, что он решил сварить в котелке три крюка, а потом произнести нужное заклинание. В тот же вечер он умер…»

Собранные «Письма» датируются 1844–1870 годами, то есть доведены до года смерти Мериме. («Кармен» написана в 1844 году.) Истории, которые мы находим в письмах, сами по себе ещё не рассказы. Но если взять motif[23], они имеют все возможности превратиться в них. Мопассан, используя известную историю о Филиппе, написал не один прекрасный рассказ. Мы, как говорил Тёгю, не в состоянии «преодолеть своё время». Причём господствующая над нами эпоха, как ни странно, чрезвычайно коротка. Я не мог не почувствовать это, когда увидел в «Письмах» Мериме явные признаки его увядания.

С тех пор как он начал писать письма некоей женщине, им создано немало шедевров. А перед смертью он принял протестантство. Это тоже вызвало мой интерес – по-моему, Мериме ещё до Ницше был привержен идее сверхчеловека.

КЛАССИКА

Мы не способны написать ничего, что не было бы известно всем. То же можно сказать и о классиках. Профессора, занимающиеся литературной критикой, игнорируют этот факт. Конечно, это относится не только к профессорам. Во всяком случае, я проникся в некотором роде сочувствием к душевному состоянию Шекспира, написавшего в последние годы жизни «Бурю».

ЖУРНАЛИСТИКА

Снова хочу привести слова Сато Харуо: «Нужно писать так, как говоришь». Я всегда старался писать, как говорю. Сколько я ни пишу, не могу исчерпать того, что мне хотелось бы рассказать. В этом, как мне представляется, я журналист. Значит, могу считать себя братом профессиональных журналистов. (Разумеется, если мне будет в этом отказано, я безропотно возьму свои слова назад.) Журналистика в конечном счёте не что иное, как история. (Неправильные толкования, содержащиеся в газетных статьях, равносильны неправильным толкованиям, содержащимся в исторических сочинениях.) История – это жизнеописания. Чем отличаются жизнеописания от романов? Мемуары не имеют явного отличия от «повести о себе». Если, не прислушиваясь к идеям Кроче, сделать исключение для лирики и вообще для поэзии, то вся литература – это журналистика. Более того, произведения, печатавшиеся в газетах в периоды Мэйдзи и Тайсё[24], ничуть не хуже произведений, так сказать, высокой литературы. Не говоря о прозе таких писателей, как Токутоми Сохо, Куга Кацунан, Куроива Руйко, Тидзука Рэйсуй и некоторых других, даже корреспонденции Яманаки Мисэй в художественном отношении нисколько не уступают литературной смеси в сегодняшних журналах.

Мало того, писатели, печатавшиеся в газетах, не подписывали своих произведений, поэтому имена многих из них до нас не дошли. В их число стоило бы включить двух-трёх поэтов. Я не могу представить себе своё становление, вычеркнув хотя бы одно мгновение своей жизни. Поскольку произведения и этих людей (пусть их имена мне и неизвестны) заставили меня испытать поэтическое волнение, они для меня, сегодняшнего – журналиста и поэта, – благодетели. Случайность, сделавшая меня писателем, их сделала журналистами. Если помимо месячного жалованья получать ещё и гонорар за свои рукописи – счастье, то я счастливее их. (Дешёвая слава – ещё не счастье.) За исключением этого, в профессиональном отношении я ничем от них не отличаюсь. Во всяком случае, я был журналистом. И сегодня я журналист. В будущем тоже буду, конечно, журналистом.

Не только выдающиеся писатели, даже я временами испытываю душевную усталость от своего журналистского призвания.

«ДАНТЕ» МАСАМУНЭ ХАКУТЁ

Статья Масамунэ Хакутё о Данте превосходит всё написанное до него. По крайней мере, своей необычностью она, пожалуй, не уступает работам Кроче о Данте. Я с удовольствием прочёл её. Он почти совсем закрывает глаза на «красоту» Данте. Скорее всего, он делает это намеренно. А может быть, это получается у него непроизвольно. Покойный профессор Уэда Бин тоже был одним из исследователей Данте. Он даже переводил «Божественную комедию». Но, как видно из его рукописей, он не пользовался оригиналом на итальянском языке. Сделанные им заметки показывают, что он пользовался английским переводом Кери. Пользуясь переводом, говорить о «красоте» Данте смешно. (Кроме перевода Кери, другого я не читал.) Но всё же «красота» Данте, даже если читать только перевод Кери, так или иначе, чувствуется…

Далее, одной из целей «Божественной комедии» было стремление Данте на склоне лет оправдать себя. Обвинённый в растрате общественных денег и других преступлениях, он считал, безусловно, необходимым оправдаться, как бы сделали и мы. Однако достигнутый Данте Рай кажется мне немного скучным. Может быть, потому, что мы на самом деле бредём в Аду? А может быть, потому, что самому Данте удалось достичь лишь Чистилища?..

Мы не сверхчеловеки. Даже могучий Роден испытал нервное потрясение, когда изругали его знаменитый памятник Бальзаку. Такое же потрясение испытал, несомненно, и Данте, когда его изгнали из родины. Превращение после смерти в призрак и появление перед сыном в той или иной степени демонстрирует истинную сущность Данте, сущность, унаследованную его сыном. Данте, подобно Стриндбергу, выбрался с самого дна Ада. Ведь Чистилище «Божественной комедии» в чем-то близко радости избавления от болезни…

Но это лишь самый верхний слой понимания Данте. Масамунэ в своей статье пытается вскрыть его сущность. То, что в ней есть, – это ни тринадцатый век, ни Италия. Это мир, в котором живём мы. Покой, только покой – этого жаждал не один Данте. Его жаждал и Стриндберг. Я люблю смотреть на Данте без того душевного трепета, какой свойствен, скажем, Масамунэ. Масамунэ говорит, что Беатриче не женщина, а скорее небожительница. Но если, прочитав Данте, мы вдруг увидели бы перед собой Беатриче, то, несомненно, ужаснулись.

Пишу это и вспоминаю Гёте. Описанная им Фредерика прекрасна. Но профессор Боннского университета Нееке писал, что она была совсем не такой. Дютцер и другие идеалисты, разумеется, не верят в это. Более того, деревня Сесенхейм, где жила Фредерика, отличается от той, которую изобразил Гёте. Тик специально посетил эту деревню и заявил, что почувствовал «разочарование». То же можно сказать и о Беатриче Данте. И хотя его Беатриче ничего не говорит о настоящей Беатриче, она говорит о Данте. До последних лет своей жизни он мечтал о так называемой «вечной женщине». Но так называемая «вечная женщина» обитает только в Раю. Мало того – Рай полон «раскаяния в несовершенном». В адском же пламени обитает «раскаяние в совершенном».

Читая статью о Данте, я как бы ощущал скрытые железной маской глаза Масамунэ. Древние говорили: «Если не видеть твоих глаз, то и твоей печали не заметить». То же можно сказать и о глазах Масамунэ, но я боюсь, что глаза его искусственные.

ТИКАМАЦУ МОНДЗАЭМОН

После долгого перерыва я вместе с Танидзаки Дзюнъитиро и Сато Хауро побывал в театре кукол. Куклы прекраснее актёров. Особенно они красивы, когда неподвижны. Но кукловоды в чёрном немного неприятны. Фигуры, напоминающие их, можно увидеть на картинах Гойи, на заднем плане. Такое чувство, что и тебя гонят куда-то эти чёрные фигуры – твоя горестная судьба…

Но я хочу рассказать не о куклах, а о Тикамацу Мондзаэмоне. Я стал думать о нём, когда смотрел на Дзихэя и Кохару. Тикамацу, в противовес реалисту Сайкаку, называют идеалистом. Мировоззрение Тикамацу мне неизвестно. Возможно, Тикамацу, обращаясь к небу, сетовал на наше несовершенство. Возможно, он с опаской ждал наступления завтрашнего дня, видя, каков день сегодняшний. Сейчас дать точный ответ на это никто, безусловно, не в состоянии. Единственное, что я могу утверждать, посмотрев его драму, – Тикамацу не идеалист. Идеалист… как можно называть его идеалистом? Действительно, Сайкаку реалист в литературе. В своём мировоззрении он тоже реалист. (Во всяком случае, судя по его произведениям.) Правда, реалист в литературе совсем не обязательно должен быть реалистом и в своём мировоззрении. Автор «Мадам Бовари» был романтиком и в своём мировоззрении, и в литературе. Если романтизмом называть стремление к мечте, то и Тикамацу можно назвать романтиком. Но в то же время в определённом аспекте он – могучий реалист… Попытайтесь отделить Гандзиро от Каватин в «Кохару и Дзихэй» (ради этого стоит пойти в театр кукол). Если это сделать, то от пьесы ничего не останется. Его реалистическая драма проникнет в самые сокровенные тайники человеческой души. В ней есть, конечно, и лирические стихи, характерные для годов Гэнроку… Но если называть человека, способного создавать такие стихи, романтиком, то слова Вилье де Лиль-Адана можно считать полной правдой. Не идиот всегда становился романтиком.

Драматургические приёмы годов Гэнроку[25] были менее естественными, чем сегодня. Но зато значительно менее изощрёнными, чем драматургические приёмы после годов Гэнроку. Если отвлечься от всех этих приёмов, то Кохару и Дзихэй с точки зрения психологической обрисовки героев достаточно реалистичны. Тикамацу пристально рассматривает их чувственность и эгоизм. Обращает внимание и на нечто необычное в их характерах. Не злая воля Тахэя привела их к гибели, а добрая воля жены и отца Дзихэя принесла им страдания.

Тикамацу часто называют японским Шекспиром. В нем гораздо больше шекспировского, чем это принято считать. Во-первых, он, так же как Шекспир, почти всех превосходит по интеллекту. (Вспомните интеллект драматурга латинян Мольера.) Во-вторых, его драмы сплошь усыпаны блестящими пассажами. И наконец, даже в самую напряжённую драматическую канву вкраплены комедийные сцены. Глядя на нищего монаха в сцене у жаровни, я много раз вспоминал пир из великого «Макбета».

После исследований Такаямы Тёгю бытовая драма Тикамацу стала считаться значительно выше его исторических драм. Но и в своих исторических драмах Тикамацу не романтик. Этим он тоже сродни Шекспиру. Шекспир навсегда остановил свои часы в Риме. Тикамацу ещё больше, чем Шекспир, игнорировал эпоху. Более того – даже Век Богов[26] он превратил в мир эпохи Гэнроку. И его персонажи так же, как это ни парадоксально, в психологической обрисовке часто совершенно реалистичны. Например, в исторической драме «Нихон фурисодэ хадзимэ» ссора братьев Котана и Сотана вполне мыслима как сцена бытовой драмы. А душевное состояние жены Котана, душевное состояние самого Котана после убийства отца вполне возможны и в нынешний век. Более того, любовь Сусаноо-но-микото[27], я не боюсь этого сказать, и в исторические времена сохранилась в неизменном виде.

Исторические драмы Тикамацу, естественно, насыщены фантазией значительно больше, чем его бытовые драмы. Но именно благодаря этому они обладают «красотой, которой лишены бытовые драмы». Представьте себе плывущий вдоль южного побережья Японии корабль с китайскими красавицами на борту («Кокусэнъя кассэн»). Созерцание этого уже заставляет нас наслаждаться ароматом иностранного государства.

Такаяма Тёгю, к сожалению, игнорирует подобные особенности драм Тикамацу. Исторические драмы Тикамацу нисколько не уступают его бытовым драмам. Только нам сравнительно ближе повседневная жизнь горожан феодальной эпохи. Дома свиданий годов Гэнроку близки чайным домикам эпохи Мэйдзи. Кохару, особенно Кохару в актёрском исполнении, напоминает гейшу эпохи Мэйдзи. Все это заставляет почувствовать реалистичность бытовых драм Тикамацу. Но если сейчас, после того как прошло не одно столетие, то есть после того как повседневная городская жизнь феодальной эпохи превратилась в далёкий сон, мы снова взглянем на пьесы Тикамацу, то обнаружим, что его исторические драмы не уступают бытовым. Более того, исторические драмы, как и бытовые, описывают жизнь даймё той эпохи. А то, что они не кажутся столь же реалистичными, как бытовые, так это потому, что нам бесконечно далека жизнь даймё в эпоху феодализма. Как ни странно, но даже сам император с удовольствием читал пьесы Тикамацу. Может быть, причиной тому – происхождение Тикамацу, а может быть, императору было любопытно, что происходило в повседневной городской жизни того далёкого времени. Во всяком случае, исторические драмы Тикамацу заставляли почувствовать не только жизнь высшего общества годов Гэнроку.

Всякий раз на кукольных представлениях я думаю об этом. Представления эти всё больше приходят в упадок. Да и тексты пьес кукольного театра теперь далеки от оригинала. Но сами пьесы Тикамацу интересуют меня гораздо больше, чем такие постановки.

ПОДРАЖАНИЕ.

Рыжеволосые презирают японцев за то, что они мастера подражать. Они презирают их и за то, что нравы и обычаи (или мораль) японцев им смешны. Благодаря Хоригути Кумаити я познакомился с французским романом «Юки-сан» («Дзёсэй», № 3) и задумался над тем, что такое подражание.

Японцы – мастера подражать. Я не собираюсь отрицать, что и мои произведения – подражание произведениям рыжеволосых. Но и они – мастера подражать. Разве Уистлер в своих картинах не подражает укиё-э? Они и сами подражают друг другу. Обратимся к прошлому – каким примером послужил им великий Китай? Они, возможно, скажут, что их подражание было «перевариванием»! А коль скоро это так, то и наше подражание тоже можно считать «перевариванием». Возьмём, к примеру, картины, выполненные чёрной тушью, – японская живопись южной школы значительно отличается от китайской живописи южной школы. В буквальном смысле слова можно переваривать лишь свиные котлеты в закусочных на улице.

Если считать подражание удобством, то нет ничего лучше подражания. Мы не признаем необходимости бороться с танками и газами рыжеволосых, размахивая своими именными мечами, доставшимися нам в наследство от предков. К тому же материальная культура, даже когда в этом нет необходимости, сама по себе не может утвердиться без насильственного подражания. Действительно, даже жители таких государств с тёплым климатом, как Греция и Рим, носившие в древности лёгкие одеяния, стали теперь пользоваться изобретённой кочевниками Северного Китая одеждой, удобной только во время холодов.

Нет ничего удивительного в том, что наши нравы и обычаи кажутся им смешными. Они, в общем, с похвалой отзываются о нашем искусстве, особенно прикладном. Но только потому, что оно в первую очередь попадается им на глаза. Наши чувства, мысли не так просто увидеть. Сэр Рутерфорд Олкок, английский посланник в конце эпохи Эдо, увидев ребёнка, которого прижигали моксой, с насмешкой говорил о том, сколько страданий мы причиняем себе из-за суеверий. Чувства и мысли, заключённые в наших нравах и обычаях, даже сегодня, когда появился Коидзуми Якумо, для них непостижимы. Они не могут не высмеивать нас. А нам представляются странными их нравы и обычаи. Например, из-за того, что Эдгар По был пьяницей (а возможно, из-за того, что его подозревали в том, что он пьяница), его посмертной славе был нанесён непоправимый ущерб. В Японии, которая гордится сборником «Сто стихотворений Итто Рихаку», такое отношение к По вызывает удивление. Хотя сам факт взаимного пренебрежения достаточно распространён, он достоин сожаления. Более того, мы сами не можем не чувствовать трагедии этого. Наша духовная жизнь есть в определённом смысле борьба между нами старыми и нами новыми.

Однако мы в чем-то понимаем рыжеволосых лучше, чем они нас. (Возможно, в этом есть для нас что-то позорное.) Они не обращают на нас ни малейшего внимания. Мы для них люди нецивилизованные. Кроме того, те из них, кто живёт в Японии, не являются яркими представителями Запада. Возможно, они не могут служить образцом тех, кто правит миром. Но мы благодаря издательству «Марудзэн» так или иначе постигаем их душу.

Хочу ещё добавить. В своей сущности они тоже не отличаются от нас. Мы (и они тоже) все вместе и есть те самые люди и звери, которые оказались в ковчеге, именуемом миром. Чрево ковчега лишено света. А на то помещение, где находятся японцы, ещё и часто обрушиваются землетрясения.

Статья Хоригути Кумаити, к сожалению, не окончена. Кроме того, критический разбор романа отсутствует. Потому-то я и решил написать свои заметки.

В ЗАЩИТУ «АВТОРОВ-НЕВИДИМОК»

В древности художники имели немало выдающихся учеников. Современные художники таких не имеют. Сейчас берут учеников либо ради денег, либо ради высоких идеалов. Древние же художники обучали своих учеников, чтобы иметь «авторов-невидимок». Благодаря этому они могли передавать им тайны своего мастерства. И нет ничего удивительного, что ученики становились выдающимися художниками. Эти слова Самюэла Батлера во многом соответствуют действительности. Данный природой талант рождается, конечно, не только благодаря этому. Но учитель часто помогает ему раскрыться. Я узнал недавно, с какой теплотой и сердечностью Флобер обучал Мопассана. (Читая рукописи Мопассана, он придирчиво заметил, что два его произведения, созданные одно за другим, построены одинаково.) Но далеко не всякий способен взять на себя такое бремя, даже если ученик талантлив.

Сегодняшняя Япония требует массового производства художественных произведений. Да и писателям нелегко будет прокормиться без такого производства. Но увеличение количества, как правило, ведёт к снижению качества. Не исключено, что рождение многих талантов произошло благодаря тому, что ученики бывали «авторами-невидимками» при мастерах. Нельзя утверждать, что к подобному методу не прибегали авторы развлекательной литературы в эпоху феодализма, а также авторы романов, печатавшихся в газетах в эпоху Мэйдзи. Художники, например Роден, частично создавали свои произведения руками учеников.

Традиция создания произведений «авторами-невидимками» будет продолжаться и в будущем. Не исключено, что это неизбежно приведёт к вульгаризации искусства. Овладев техникой, ученик может, разумеется, стать независимым. Но может и унаследовать имя учителя.

Я, как ни печально, не имел случая обзавестись «автором-невидимкой». Но уверен, что мог бы выступить в качестве автора-невидимки, создающего чужие произведения. Трудность лишь в том, что быть «автором-невидимкой» чужих произведений обременительнее, чем писать свои.

СЭНРЮ

Сэнрю – это японское сатирическое стихотворение. Но пренебрежительно относятся к нему не потому, что оно сатирическое. Более того, сэнрю нечто иное, чем просто произведение художественной литературы, поскольку в самом названии «сэнрю» – «склонившаяся к реке ива» – содержится некая эдоская прелесть. Всем известно, что сэнрю близко хокку. Да и сами хокку в чем-то близки сэнрю.

Самый разительный пример этого – рэнку Ёкон Яю в первом издании «Залатанного платья». Они ничем не отличаются от сборника сэнрю «Сорванные цветы».

Нищие похороны.

Лотос в утренних

сумерках.

Любой должен признать, что это сэнрю очень близко хокку. (Лотос – это, конечно, искусственные цветы лотоса.) Сэнрю и в дальнейшем не станет вульгарным. Оно в шутливой форме обнажает внутренний мир горожан феодальной эпохи – их радости и горести. Если называть сэнрю вульгарным, то столь же вульгарными следует назвать любую нынешнюю повесть и пьесу.

Кодзима Масадзиро ещё раньше указывал на чувственные описания, которые можно найти в сэнрю. Будущие поколения укажут, возможно, на социальные страдания, содержащиеся в них. Я же профан в сэнрю. Но, не исключено, когда-нибудь оно обойдёт Фауста. Облачившись, разумеется, в летнее хаори, пришедшее к нам из эпохи Эдо.

Когда-то и ты поймёшь,

Не сердце,

Поэт обласкает тебя.

Чтоб услыхал

Хоть один человек,

Пой то что не ждут от тебя.

СТИХОТВОРНАЯ ФОРМА

Сказочная принцесса многие годы тихо спала в своём замке. Форма японского стиха, исключая танка и хайку, была подобна этой сказочной принцессе. Стихи тёка[28] «Манъёсю» – из них состоят и саибара[29], и «Сказание о доме Тайра», и ёкёку[30], и дзёрури. В них спит множество стихотворных форм. Я уже писал, что ёкёку сами по себе близки по форме современному стиху. В них есть ритм, характерный для вашего современного языка. (Так называемые современные народные пьесы, во всяком случае, большая их часть, написаны в форме добоицу[31].) Только увидеть эту спящую принцессу – и то бесконечно интересно. Не говоря уж о том, чтобы пробудить её.

Сегодняшние стихи, если употреблять старую терминологию, стихи нового стиля, идут, пожалуй, именно по этому пути. Для того чтобы отобразить сегодняшние чувства, вчерашняя форма стиха, видимо, не подходит. Я не утверждаю при этом, что нужно неизменно следовать старой поэтической форме. Просто я чувствую, что в этой поэтической форме есть нечто жизнеспособное. И я хочу подчеркнуть: нужно сознательно стараться ухватить это «нечто».

Мы все появились на свет в переходное время. И на противоречия нагромождаем противоречия. Свет – во всяком случае, в Японии – идёт с Запада больше, чем с Востока. Но он идёт из прошлого. Коллективные стихи Аполлинера и его товарищей близки рэнку эпохи Гэнроку. И большинство из них тоже незавершённые. Естественно, далеко не любой в состоянии пробудить спящую принцессу. Хорошо, если это по силам хотя бы Суинберну или могучему создателю «Катаута-но митимори».

В старых японских стихах содержится нечто свежее. Нечто, вызывающее ответный отклик, – я, естественно, улавливаю это «нечто», но воссоздать не в состоянии. Хотя, повторяю, не уступаю другим в способности почувствовать его. Может быть, с точки зрения литературы всё это сущий пустяк. Только я, как это ни странно, всем своим сердцем устремлён к этому «нечто», к этой туманной свежести.

ПРОЛЕТАРСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Мы не можем преодолеть границ своего времени. Мы не можем преодолеть границ своего класса. Толстой, рассказывая о женщине, не боялся непристойностей. Они шокировали даже Горького. В беседе с Франком Харрисом он вполне искренне сказал: «Больше, чем Толстого, я ценю правила приличия. Те, кто следует в этом Толстому, объяснят это моим происхождением, тем, что я из крестьян». Харрис прокомментировал слова Горького так: «То, что Горький из крестьян, видно как раз из этого – он стыдится своего крестьянского происхождения».

Средние классы породили немало революционеров, это верно. В теории и практике они выразили свои идеи. Но оказалась ли способной их душа преодолеть границы средних классов? Лютер выступил против римско-католической церкви. И он сам видел дьявола, препятствующего его делу. Его идеи были новыми. Но его душа не могла не видеть ада римско-католической церкви. Это касается не только религии. То же самое происходит, когда речь идёт о социальной системе.

В наших душах выжжено классовое клеймо. Но мы связаны далеко не одной классовой принадлежностью. Мы связаны и географически – местом рождения, начиная от Японии и кончая родным городом или деревней. А если вспомнить ещё о наследственности, среде, то можно поразиться, насколько мы сложны. (К тому же все, что создаёт нас, заключено в нашем сознании.)

Не говоря уж о Карле Марксе, все борцы за женское равноправие имели хороших жён. Если великие свершения возможны только в таких условиях, то по меньшей мере таких же условий требует создание художественных произведений, и в первую очередь литературных. Мы – растения, живущие под разным небом, на разной земле. И наши произведения – плоды этих растений, живущих в самых разных условиях. Если посмотреть на нас глазами бога, то станет ясно, что в каждом нашем произведении заключена вся наша жизнь.

Пролетарская литература – что она собой представляет? Во-первых, это, конечно, литература, цветы которой распускаются в пролетарской культуре. Её в сегодняшней Японии нет. Затем, это литература, борющаяся за интересы пролетариата. Он в Японии есть. (Если бы нашим соседом была Швейцария, пролетарская литература получила бы ещё большее развитие.) В-третьих, это литература, которая, даже если она и не зиждется на принципах коммунизма или анархизма, имеет в своей основе пролетарскую душу. Второе и третье определения пролетарской литературы вполне согласуются. И если создавать новую, молодую литературу, ею должна быть литература, рождённая пролетарской душой.

Я стоял у реки Сумидагава и, глядя на скопившиеся в устье парусные суда и баржи, ощущал, как в меня вливаются «стихи о жизни», ещё не появившиеся в сегодняшней Японии. Они ждут своего создателя. Ввести в произведение коммунистические или анархистские идеи совсем не трудно. Но лишь пролетарская душа придаёт поистине поэтическую величественность, сверкающую в произведении подобно алмазу. Умерший молодым Филипп имел пролетарскую душу.

Флобер передал в «Мадам Бовари» драму буржуазии. Однако не его презрение к буржуазии обессмертило «Мадам Бовари». Обессмертило её лишь мастерство Флобера. Филипп помимо пролетарской души тоже обладал завидным мастерством. Каждый художник должен стремиться к совершенству. Лишь совершенные произведения, как кристаллы кальцита, станут достоянием наших детей и внуков. Даже если и подвергнутся выветриванию.

КУНИКИДА ДОППО

Куникида Доппо был талантливым человеком. Ему совсем не подходит прилипшее к нему словечко «неумелый». Какое из его произведений ни взять, ни об одном нельзя сказать, что оно сделано неумело. «Правдолюбец», «Полицейский», «Бамбуковая калитка», «Незаурядно заурядный человек» – всё это написано мастерски. Если называть Доппо неумелым, то «Филипп» – тоже неумелое произведение.

Однако это не значит, что Доппо называли «неумелым» без всяких оснований. Он не писал историй, развивавшихся, так сказать, драматургически. Никогда не писал длинно. (Разумеется, оттого, что не мог делать ни того, ни другого.) Отсюда и родилось прилипшее к нему словечко «неумелый». Но именно в этом «неумении», или частично в нем, и заключался его талант.

Доппо обладал острым умом и одновременно мягким сердцем. Но, к сожалению, гармонии не получилось. В этом и была его трагедия. Столь же трагическими личностями были Фтабатэй Симэй и Исикава Такубоку. Правда, у Фтабатэя было не такое мягкое сердце, как у них. (Или же он был в большей степени, чем они, человеком дела.) Потому-то его трагедия не столь велика. Вся жизнь Фтабатэя была трагедией, фактически не являвшейся таковой…

Однако взглянем снова на Доппо – из-за своего острого ума он не мог не обращать взора к земле, так же как из-за своего мягкого сердца не мог не обращать взора к небу. Первое родило такие рассказы, как «Правдолюбец» и «Бамбуковая калитка», второе – «Незаурядно заурядного человека», «Горе мальчика», «Печаль картины» и другие рассказы. Не случайно Доппо любили и натуралисты, и гуманисты.

Обладая мягким сердцем, он был, конечно, поэтом. Не просто в том смысле, что писал стихи. Он был поэтом, отличным от Симадзаки Тосона и Таямы Катая. От него нельзя было требовать стихов Таямы, напоминавших полноводную реку. Нельзя было требовать и стихов Симадзаки, похожих на яркий цветник. Стихи Доппо теснее связаны с жизнью. Они всякий раз взывали к «облакам в бескрайней выси». В молодости одной из любимых книг Доппо было сочинение Карлейля «Герои». Мне кажется, исторические взгляды Карлейля оказали на него огромное влияние. Но не меньшее влияние оказал поэтический дух Карлейля.

Как я уже отмечал, Доппо обладал острым умом. Стихи «Свободное обитание в горном лесу» не могли не превратиться в сборник эссе «Равнина Мусаси». «Равнина Мусаси», как говорит само название, действительно равнина. Но сквозь перелески, разбросанные на этой равнине, проглядывают горы. «Природа и человек» Токутоми представляет собой полную противоположность «Равнине Мусаси». В описании природы они, безусловно, равны. Но на последнем гораздо больше, чем на первом, лежит патина печали. В ней чувствуется налёт традиций Востока, включая Россию. Удивительна судьба «Равнины Мусаси» – патина печали превратила её в ещё более совершенное произведение. (Немало писателей пошли дорогой, проложенной Доппо в «Равнине Мусаси». Я помню одного – Ёсиэ Когана. Сборник его эссе того времени исчез в заливающем нас «книжном потоке». Но он был поразительно трогателен.)

Доппо ступил на землю. И, как всякий человек, столкнулся с людским варварством. Но живший в нем поэт навсегда остался поэтом. Острый ум заставил написать перед смертью «Записки прикованного к постели». Им же создано стихотворение в прозе «Дождь в пустыне».

Если говорить о наиболее совершенных произведениях Доппо, то нужно назвать «Правдолюбца» и «Бамбуковую калитку». Но они не дают полного представления о Доппо, который сочетал в себе поэта и прозаика. Наиболее гармоничного или наиболее счастливого Доппо я вижу в его эссе «Охота на оленя». Этому эссе близки ранние произведения Накамуры Сэйко.

Все писатели-натуралисты шли вперёд, сосредоточенно глядя перед собой. И лишь Доппо время от времени воспарял к небу…

СНОВА ОТВЕЧАЮ ТАНИДЗАКИ ДЗЮНЪИТИРО

Я прочёл «Понемногу о многом» Танидзаки Дзюнъитиро, и мне снова захотелось поговорить с ним. Разумеется, мне бы хотелось поспорить не с одним Танидзаки. Но, к сожалению, сейчас редко можно встретить противника, с которым удалось бы подискутировать открыто и бескорыстно. Именно такого человека я увидел в Танидзаки Дзюнъитиро. Возможно, я оказываю ему медвежью услугу. Но если он дружески, спокойно выслушает меня, я буду этим вполне удовлетворён.

Бессмертно не только искусство. Бессмертны и наши суждения об искусстве. Мы без конца обсуждаем проблему: что такое искусство? Мысли об этом мешают моему перу двигаться свободно. Но, чтобы полностью выявить свою позицию, я бы хотел немного поиграть в пинг-понг идей.

I

Не исключено, что я, как утверждает Танидзаки, подвержен беспрерывным колебаниям. А может быть, действительно подвержен им. У меня не хватает мужества решительно преодолеть то, что уготовано мне злым роком. А когда изредка такое мужество появляется, мне всё равно ничего не удаётся. Пример тому – мои рассуждения о произведениях, лишённых того, что можно назвать «повествованием». Но я говорил – Танидзаки приводит эту цитату, – что «ценность художника определяется тем, насколько «чистым» он является». Эти слова ни в малейшей степени не противоречат сказанному мной, что произведения, лишённые того, что можно назвать «повествованием», являются не самыми лучшими. Я бы лишь хотел увидеть в прозаическом или драматическом произведении «чистого» художника. (К примеру, произведения японских очеркистов демонстрируют облик «чистого» художника.) Думаю, сказанного достаточно, чтобы ответить Танидзаки, заявившему: «Я не совсем хорошо понимаю, что означает поэтический дух».

II

Мне кажется, я бы тоже мог понять так называемую «созидательную силу», о которой говорит Танидзаки. Я не собираюсь отрицать, что в японском искусстве, особенно в сегодняшнем, недостаёт такой силы. Однако если проявление этой силы, о которой говорит Танидзаки-кун, не ограничивается романами, то писатели, которых я уже упоминал, обладают такой силой. Правда, понятие силы имеет относительный характер, и поэтому судить о её наличии или отсутствии следует, исходя из определённых критериев. Всё же я ни за что не могу согласиться, что не дотягиваю до Сиги Наоя, имея в виду такой критерий, как «наличие или отсутствие ощущения физической силы». Танидзаки переоценивает меня гораздо больше, чем я сам. «Мы никогда не говорим о своих слабостях. Мы-то не говорим, но другие скажут обязательно» – это слова пожилого дипломата, которые Мериме приводит в своей переписке. Я бы согласился, во всяком случае, частично, с этими словами.

III

«Величие Гёте в том, что, оставаясь большим мастером, он не утратил черт «чистого» художника». Это высказывание Танидзаки абсолютно верно. У меня нет никаких возражений. Однако если и существует противоречивый большой поэт, то большого поэта, лишённого «чистоты», не существует. Значит, то, что делает большого поэта большим поэтом, – по крайней мере, то, что позволит и в будущем называть его большим поэтом, – всё та же противоречивость. Танидзаки понимает «противоречивость» как нечто низкое. В этом как раз и состоит различие наших взглядов. Говоря о Гёте, я назвал его «противоречивым». Но не вкладывал в это слово значение «непоследовательный». Если следовать мысли Танидзаки, то «противоречивость» может значить: «большая широта взглядов». Только разве «большой широте взглядов» не придаётся самое серьёзное значение при оценке поэтов прошлого? Те, кто считает Бодлера и Рембо большими поэтами, не преклоняются перед Гюго. И я с ними согласен. (Гёте обладает силой, распаляющей нашу зависть. Даже поэты, не завидовавшие своему современнику-гению, нередко досадовали на Гёте. А я, как это ни прискорбно, лишён даже мужества откровенно проявить подобную зависть. Судя по биографии, Гёте помимо гонорара получал ещё жалованье и регулярную денежную помощь. Возьмём его талант, возьмём положение, образование, способствовавшие развитию его таланта, возьмём, наконец, физическое здоровье, рождавшее его энергию, – всё это уже само по себе вызывает зависть, причём не только у меня.)

IV

Это не ответ Танидзаки. Я лишь хочу с самым искренним теплом отозваться о его словах о том, что различие наших точек зрения – это и «различие ваших склонностей». Мурасаки-сикибу, столь любимая Танидзаки, в своём дневнике записала: «Сэйсёнагон всегда служит с неприступно-гордым видом. Просто невозможно смотреть, с какой самоуверенностью она записывает иероглифами то, что ей приказано. А тот, кто считает себя похуже её, всегда оказывается в проигрыше, хотя и служит, отдавая всю душу… хранит в душе чувство преданности и, не обращая внимания на те или иные несправедливости, забывает о себе. Тот, кто не может забыть о себе, никогда не будет служить достойно». Я далёк от того, чтобы считать себя той самой девушкой из могущественного дома Сэй. Но, прочитав эти слова Мурасаки-сикибу (хотя научные познания её были столь неразвитыми, что говорить о «различии склонностей» не имеет смысла), я смог понять, что испытывал укоряющий меня Танидзаки. Мои ощущения, воплотившиеся в этом моем втором ответе, объясняются не только выспренним стилем «Понемногу о многом». А прежде всего тем, что я вспомнил Танидзаки Дзюнъитиро, рассуждающего об искусстве, когда в прошлом году мы ехали с ним как-то ночью в автомобиле.

«ГОЛОС КРОВИ»

Когда на выставке, организованной группой «Кофукай», я увидел – это было довольно давно – «Таитянку» Гогена, у меня возникло чувство неприятия. Женщина, стоявшая, замерев, на фоне роскошного пейзажа, как бы зримо источала запах кожи дикарки. Это заставило меня непроизвольно отшатнуться, неприятное чувство возникло ещё и оттого, что женщина не гармонировала с роскошным пейзажем. Две работы Ренуара на выставке Академии изящных искусств намного превосходили этого Гогена. Особенно charment[32] маленькая картина обнажённой женщины. Во всяком случае, так мне тогда казалось. Но шло время, и оранжевая женщина Гогена в конце концов покорила меня. Я был покорен силой, близкой очарованию, исходившему от этой таитянки. Но и француженка не утратила для меня своей обворожительности. Если говорить о красоте, то я, как мне кажется, выбрал бы, чтобы на картине была изображена не таитянка, а француженка…

Примерно так же, я чувствую, выстраиваются приоритеты и в литературе. Среди литературных критиков есть, как мне кажется, и приверженцы таитянки, и приверженцы француженки. Гоген, во всяком случае, Гоген, которого я видел, изобразил в оранжевой таитянке человека-животное. Один критик, например Масамунэ Хакутё, избирает в качестве критерия следующее: изображает художник, как правило, человека-животное или нет. А другой, например Танидзаки Дзюнъитиро, избирает в качестве критерия уже иное: красоту картины, на которой он видит человека-животное. (Разумеется, критерии, из которых исходят литературные критики, этими двумя не ограничиваются. Существует ещё критерий практической нравственности, критерий социальной нравственности. Но я к этим критериям особого интереса не питаю. Даже убеждён, что в них нет ничего достойного внимания.) Конечно, приверженцы таитянки и приверженцы француженки могут оказаться одними и теми же людьми. Различия между ними, как любые различия, рождённые на нашей земле, весьма туманны. Но если взять крайние точки, то признать следует лишь одно: факт существования таких различий.

Согласно эстетическим принципам Гёте, Кроче и Шпинглера, подобные различия, благодаря понятию «самовыражение», рассеиваются как туман. Однако, создавая своё произведение, мы, во всяком случае я, уклоняемся от основного пути, сворачивая на боковую тропинку. Классики мастерски шли по таким тропинкам. Может быть, именно поэтому мы не способны достигнуть их высот. Ренуар, во всяком случае тот Ренуар, которого я видел, в этом, пожалуй, ближе к классикам, чем Гоген. Но оранжевая самка человека-животного чем-то влечёт меня. Неужели я один чувствую заключённый в нас тот самый «голос крови»?

Я, как все любители изобразительных искусств, родившиеся со мной в одно время, один из тех, кто увлёкся Ван Гогом, охваченным бесконечной печалью. Но когда-то я испытывал интерес к предельно утончённому Ренуару. Возможно, во мне говорил городской житель. Не исключено, что это объяснялось также желанием воспротивиться тенденциям, существовавшим в среде любителей изобразительных искусств того времени. Но прошло десять лет, а Ренуар, достигший выдающегося совершенства, всё ещё потрясает меня. Правда, туя и солнце Ван Гога тоже всё ещё влекут к себе. Хотя, возможно, влекут иначе, чем оранжевая женщина. Вместе с тем и некая напряжённость разжигает мой, так сказать, художественный аппетит. Некое таящееся в глубине души настоятельное стремление к самовыражению…

Я люблю утончённые литературные произведения, так же как горячо привязан к Ренуару. Те, кто гулял в «Саду Эпикура», не смогут забыть его очарования. Мы, городские жители, питаем к прогулкам в «Саду Эпикура» бо́льшую слабость, чем все остальные. Меня, конечно, не может оставить равнодушным и голос пролетарской литературы. Но больше всего меня волнует, как я уже сказал, не это. Я думаю, любому трудно быть чистосердечным до конца. Но тем не менее среди писателей, которых я знаю, такие люди есть. Я всегда немного завидовал им…

По ярлыку, кем-то наклеенному на меня, я принадлежу к «группе искусств». (Существование такого названия, существование атмосферы, породившей подобное название, возможно лишь в Японии.) Я создаю свои произведения совсем не для своего собственного совершенствования. И тем более не для того, чтобы изменить нынешнее социальное устройство. Я создаю их только ради того, чтобы оттачивать мастерство существующего во мне поэта. Или же ради того, чтобы оттачивать мастерство существующего во мне поэта и одновременно журналиста. Вот почему я не могу игнорировать «голос крови».

Один приятель прочёл мою статью, в которой высказаны некоторые критические мысли о стихах Мори-сэнсэя, и обвинил меня в том, что я выступил по отношению к нему с непозволительной жестокостью. Я не испытываю ни малейшей враждебности к Мори-сэнсэю. Наоборот, принадлежу к тем, кто относится к нему с искренним уважением. Но верно и то, что я завидую ему. Мори-сэнсэй не тот писатель, который, как лошадь, впряжённая в повозку, всегда смотрел только прямо перед собой и ни разу не колебался, проявляя железную волю. Пафнутий из «Таис» молился не богу, а Христу из Назарета. Мне всегда было трудно сблизиться с Мори-сэнсэем, может быть, потому, что я испытывал к нему жалость, близкую той, которую испытывал Пафнутий.

«ГОЛОС ЗАПАДА»

Я чувствую «голос крови» в гогеновской оранжевой женщине. А вот в «Молодом будде» Редона чувствую «голос Запада». Этот «голос Запада» не может не волновать меня. Танидзаки Дзюнъитиро тоже чувствует в себе борение Востока и Запада. Но мой «голос Запада», возможно, несколько отличается от «голоса Запада» Танидзаки. Вот почему я хочу написать о «Западе», каким я его ощущаю.

Обращённый ко мне «голос Запада» исходит всегда от изобразительного искусства. В этом смысле художественные произведения, в первую очередь проза, как ни странно, не столь остро воспринимаются мной. Одна из причин состоит, видимо, в том, что и на Востоке и на Западе мы, люди, – люди-животные, и разницы в этом между нами нет почти никакой. (Приведу первый попавшийся пример: надругательство некоего профессора медицины над девушкой и то, что сделал с девушкой-крестьянкой аббат Муре, продиктованы одной и той же мужской психологией.) Постичь же до конца прелесть литературного произведения Запада мне мешает недостаточное знание языка. Мы, во всяком случае я, понять смысл стихотворений, написанных рыжеволосыми, можем. Но не в состоянии упиваться каждым их словом, каждым звуком, как упиваемся стихотворениями наших предков, например Бонтё:

Сколько очарования

В ветвях дерева.

О, это ива.

Вот почему, как мне кажется, нет ничего странного в том, что «голос Запада» обращается ко мне через изобразительное искусство.

В почве далёкого Запада пустила свои корни удивительная Греция. Как говорили древние, чтобы узнать, холодна вода или тепла, нужно испить её. То же самое можно сказать и о Греции. Чтобы быстро и доступно объяснить, что она собой представляет, я предлагаю посмотреть несколько греческих керамических изделий, которые есть и в Японии. Могу предложить ещё фотографии греческой скульптуры. Красота этих произведений есть красота греческих богов. Это предельно чувственная, я бы сказал, сверхъестественная – по-другому не скажешь, – чарующая красота, заключённая в красоте физической. Впитанная камнем, необычная, как аромат мускуса, красота есть, конечно, и в стихах. Читая Поля Валери, я (не знаю, что скажут на это рыжеволосые критики) столкнулся с такой красотой, волновавшей меня ещё со времён Бодлера. Но самым непосредственным образом заставила меня почувствовать Грецию красота Редона, которую я упомянул…

Идейное противостояние эллинизма и гебраизма породило массу споров. Но мне они малоинтересны, Я прислушиваюсь к ним не больше, чем к уличным выступлениям. Но греческая красота, о которой я говорю, даже для меня, профана, смело может быть названа «страшной». Только в ней, я имею в виду Грецию, можно почувствовать «голос Запада», противопоставленного Востоку. Аристократия уступила место буржуазии. Буржуазия тоже рано или поздно уступит место пролетариату. Но по мере того как мы будем познавать Запад, удивительная Греция непременно втянет нас, либо наших детей и внуков в свою орбиту.

Работая над этой статьёй, я вспомнил об ассирийской арфе, пришедшей в древнюю Японию. Великая Индия, мне кажется, поможет Востоку протянуть руку Западу. Но это дело будущего. Запад, самая суть Запада – Греция, сейчас не пожимает руки Востока. Гейне в «Богах Греции» говорит, что боги эти, изгнанные крестом, обитают теперь в западной глуши. Пусть в глуши, но всё равно на Западе. А нам не остаётся ничего другого, как оставаться на Востоке. Запад, даже после кровавого гебраистского крещения, отличается от нашего Востока. Самый разительный пример – эротика. Они даже в чувственных наслаждениях отличаются от нас.

Некоторые усматривают свой Запад в немецком экспрессионизме, умершем к 1914–1915 годам. Другие нередко усматривают его в Рембрандте и Бальзаке. Возьмём, например, Хату Тоёкити – для него Запад – это искусство рококо. Всё это действительно Запад. Но в его тени я со страхом вижу проснувшегося Феникса – удивительную Грецию. Со страхом? А может быть, без страха? Но всё равно одновременно с непонятным протестом я не могу не испытывать нечто близкое животному магнетизму, влекущее меня к Греции.

Если бы я мог освободиться от всего этого, мне бы хотелось прежде всего освободиться от «голоса Запада». Но это не в моей власти. Как-то вечером, дней пять назад, я вместе с Муроо Сайсэем и ещё с кем-то после долгого перерыва снова закурил трубку[33] и, разговаривая с молодыми людьми, вспомнил давным-давно забытую строку Бодлера. (Для меня это, несомненно, интересно с точки зрения экспериментальной психологии.) А потом вспомнил полную непостижимого величия картину Редона.

«Голос Запада», как и «голос крови», куда-то ведёт меня. Поэт в «Заратустре», увидевший себя в статуе Диониса, представляющего собой как бы вызов Аполлону, был счастлив. Я, родившийся в современной Японии, не могу не чувствовать, что и во мне самом, в моем творчестве много вызывающе противоречивого. Неужели только во мне, легко подвергающемся самым различным влияниям? Я даже думаю, не эта ли непостижимая Греция препятствует полноценному переводу на наш японский язык художественных произведений – слишком западных. А может быть, препятствует правильному пониманию их нами, японцами (я оставляю в стороне языковые препятствия). Картина Редона, нет, скорее, увиденная мной на выставке французского искусства «Саломея» Моро не могла не напомнить мне о том безбрежном океане, разделяющем Восток и Запад. Можно на эту проблему посмотреть и с обратной стороны: непонимание рыжеволосыми китайской поэзии совершенно естественно. Я слышал, что в Британском музее работает прекрасный востоковед. Но его переводы китайской поэзии ни в малейшей мере не передают нам, японцам, прелести подлинника. Более того, его понимание китайской поэзии, когда он опускает период её расцвета в Танскую эпоху и говорит о взлёте в конце эпохи Хань, разрушает существовавшую до сих пор точку зрения, и мы, японцы, не можем безоговорочно с ним согласиться. Известно, что Пикассо, например, обнаружил неведомую прелесть в африканском искусстве. Но когда Запад увидит неведомую прелесть в восточном искусстве, например, в том, что написано Тайгу Рёканом?

ВЕК КРИТИКИ

Мода на критику и эссеистику привела к сокращению художественного творчества. Это не моё суждение. Это суждение Сато Харуо (см. «Тюокорон», № 5). А также суждение Миякэ Икусабуро (см. «Бунгэй дзидай», № 5). Оба эти случайно совпавшие суждения привлекли моё внимание. Они представляются мне верными. Сегодняшние писатели, как говорит Сато, устали. (К ним, разумеется, не причисляются писатели, утверждающие: «Я не устал».) То ли от беспрерывной работы (нигде в мире не пишут так много, как в Японии), то ли от множества личных дел, то ли от возраста, с которым не поспоришь, то ли… – в общем, хотя обстоятельства и претерпевают изменения, писатели действительно устали. Среди писателей рыжеволосых тоже есть немало таких, кто на закате жизни взялся за критику…

Сато считает, что в век критики необходимо обращаться к самым коренным вопросам. Не особенно отличается от него и Миякэ, требующий «критики, касающейся первостепенных проблем». Я бы тоже хотел, чтобы критические работы писались кровью. Что является первостепенным для критики? Множественность мнений. А при множественности мнений появление, так сказать, «настоящей критики» сопряжено с реальными трудностями. Но мы, хотя каждый имеет своё мнение, обязаны защищать свои принципы, ставить проблемы. Масамунэ Хакутё прекрасно делает это в своих критических обзорах, в своей работе «О Данте». Возможно, в его суждениях как критика можно найти некоторые недостатки. Но потомки, как говорил Лассаль, «будут не укорять нас за ошибки, а хвалить за пыл наших сердец».

Миякэ пишет: «Полностью отдать критику на откуп «настоящих» писателей – значит столкнуться с опасностью застопорить развитие литературы». Читая это, я вспомнил слова Бодлера: «Поэт заключает в себе критика. Но критик не всегда заключает в себе поэта». Действительно, поэт, несомненно, заключает в себе критика. Но способен ли такой критик в художественной форме, именуемой «критика», создать своё критическое произведение? Правда, это уже другой вопрос.

Не один я хочу появления «настоящего критика», о котором говорит Миякэ.

На японском Парнасе сложились определённые традиции. Например, для поэта Муроо Сайсэй создание прозаических и драматических произведений – не развлечение. Однако, когда прозаик Сато Харуо пишет стихи, для него это, как ни странно, именно развлечение. (Я, правда, помню, как сам Сато возмущался: «Мои стихи – не развлечение».)

Возможно, это один из фактов, подтверждающих слова о «всемогуществе писателя». То же можно сказать и о том случае, когда писатель является одновременно и критиком. Читая третий том «Собрания сочинений» Огая, я понял, насколько критик Огай-сэнсэй превосходил «профессиональных критиков» того времени. И понял, как уныло и бедно время, когда таких критиков нет. Если говорить о критиках эпохи Мэйдзи, то вместе с Мори-сэнсэем и Нацумэ-сэнсэем следует назвать и лучших представителей журнала «Хототогису». Известный же токийский насмешник Сайто Рёку, хотя и заимствовал, с одной стороны, западничество Мори-сэнсэя, а с другой – японизм и китаизм, так и не смог стать критиком. (Но всё же я питаю симпатию к Сайто Рёку, не создавшему ничего, кроме эссе. Во всяком случае, он был мастером слова.) Но это моё личное мнение…

Мори-сэнсэй как критик подготовил эпоху Мэйдзи, когда появилась литература натурализма. (Парадоксальная судьба – в эпоху, когда появилась литература натурализма, Мори-сэнсэй превратился в антинатуралиста. Может быть, это произошло потому, что глаза Мори-сэнсэя были устремлены к более высокому небу. В общем, можно смело назвать парадоксом, что в двадцатые годы эпохи Мэйдзи даже Мори-сэнсэй, так много говоривший о Золя и Мопассане, стал одним из антинатуралистов.) Если и то время называть веком критики, если, к счастью, слова Миякэ: «Разве можно надеяться, что наступит расцвет японской литературы?» – продиктованы лишь эмоциями, то насколько спокойно можем мы ждать появления новых писателей? Или скажем так: насколько беспокойно можем мы ждать появления новых писателей?

Так называемые «настоящие критики» берутся за критические перья, чтобы отделить зерно от плевел. Я сам иногда чувствую в себе такое мессианское желание. По большей же части я пишу для того, чтобы интеллектуально воспеть самого себя. Критика для меня почти ничем не отличается от создания прозаических и стихотворных произведений. Познакомившись с суждениями Сато и Миякэ, я решил написать эту статью, предваряя свою критическую работу.

Примечание. Написав эту статью, я узнал от Хорики Ёсидзо, что одну из своих критических работ Уно Кодзи назвал: «Литературное, слишком литературное». Я далёк от подражания Уно и не собираюсь создавать с ним единый фронт в области пролетарской литературы. Я выбрал этот заголовок с единственной целью показать, что касаюсь лишь вопросов литературы. Надеюсь, Уно поймет меня.

«ГРУППА НЕОСЕНСУАЛИСТОВ»

Сейчас, возможно, уже покажется старомодным критически анализировать положительное и отрицательное в деятельности «группы неосенсуалистов»[34]. Но я, прочитав произведения писателей этой группы, прочитав критические статьи об их произведениях, почувствовал непреодолимое желание написать о ней.

Если говорить о поэзии, то она во все времена развивается в интересах «группы неосенсуалистов». В этом смысле абсолютно верно утверждение Муроо Сайсэй, что Басё был самым великим поэтом годов Гэнроку, к которому приложимо определение «нео». Басё всегда стремился к тому, чтобы стать «нео» в литературе. Поскольку проза и драма содержат элементы поэзии, то есть являются поэзией в широком смысле, для этих жанров тоже важно появление «группы неосенсуалистов». Я помню, что в какой-то степени к «группе неосенсуалистов» примыкал Китахарё Хакусо. (Символом поэтов того времени были слова: «Свобода чувств».) Я помню, что Танидзаки Дзюнъитиро принадлежал к «группе неосенсуалистов»…

Я, естественно, испытываю интерес к сегодняшним писателям этой группы. Эти писатели, во всяком случае те из них, кто участвует в полемиках, опубликовали теоретические работы, значительно более «нео», чем мои размышления о «группе неосенсуалистов». К сожалению, я недостаточно знаком с ними. Мне известны, да и то, пожалуй, не особенно хорошо, лишь их произведения… Когда мы выпустили первые свои повести и новеллы, нас назвали «группой неорационалистов»[35]. (Мы, конечно, сами так себя не именовали.) Но если рассмотреть произведения писателей «группы неосенсуалистов», то нужно сказать, что они в некотором смысле гораздо более «неорационалисты», чем были мы. Что означает в «некотором смысле»? Это означает, что их так называемую сенсуальность освещает свет рационализма. Однажды мы с Муроо Сайсэй смотрели на луну над горой Усуи, и вдруг, услышав его слова, что гора Мёги «напоминает имбирь», я неожиданно для себя обнаружил, насколько эта гора действительно напоминает имбирный корень. Подобная так называемая сенсуальность не освещена светом рационализма. Что же представляет собой их сенсуальность? Ёкомицу Риити, чтобы объяснить мне, что представляет собой взлёт их так называемой сенсуальности, привёл мне фразу, принадлежащую Фудзисава Такэо: «Лошадь бежала, как рыжая мысль». Я не могу сказать, что мне подобный взлёт совершенно непонятен. Но эта строка явственно родилась в результате рационалистических ассоциаций. В этом, видимо, и состоит особенность этой группы. Если же цель так называемой сенсуальности – новое само по себе, то я должен считать более чем новым восприятие горы Мёги как имбирного корня. Восприятие, существовавшее ещё с далёких времён Эдо.

«Группа неосенсуалистов», безусловно, должна была возникнуть. И возникновение её было совсем не лёгким, как возникновение всего нового (в литературе). Мне трудно испытывать восхищение писателями «группы неосенсуалистов», или, правильнее сказать, их так называемой неосенсуальностью, – я уже говорил об этом. Но всё же критики слишком суровы к их произведениям. Так или иначе, писатели этой группы пытаются двигаться в новом направлении. Это следует признать, безусловно. Высмеивать их усилия – это не просто наносить удар по писателям, именующим себя сегодня «группой неосенсуалистов». Это означает наносить удар по их дальнейшему росту, по той цели, которую поставят перед собой писатели «группы неосенсуалистов», которые придут вслед за ними. А это, естественно, не будет способствовать свободному развитию японской литературы, её прогрессу.

Однако независимо от того, как их будут называть, и в будущем, несомненно, появятся писатели, которых мы сейчас причисляем к «неосенсуалистам».

Ещё лет десять назад, осмотрев вместе с Кумэ Macao выставку общества «Содося»[36], я услыхал, помню, его восторженные слова: «Удивительно, как кипарисник в этом саду напоминает картины художников из общества «Содося». Критерием для него служил тот же самый «неосенсуализм» десятилетней давности. То, что я жду «неосенсуализма» от завтрашних писателей, не нужно считать моим опрометчивым умозаключением.

Если мы по-настоящему хотим «чего-то нового» в литературе, то это может быть, пожалуй, только так называемый «неосенсуализм». (Точку зрения, что «нео» не играет никакой роли, я оставляю за рамками рассматриваемой проблемы.) Даже литература, утверждающая так называемое «понимание цели»[37], если отвлечься от того, насколько «понимание цели» является новым или старым (допустим, такой вопрос будет задан, – на него можно ответить, что в девяностые годы прошлого века появился Бернард Шоу), есть путь, по которому следовало огромное число наших предшественников. Не говоря о том, что многое из нашего сегодняшнего мировоззрения можно почерпнуть даже из старинных карт для игры в «ироха». Более того, новое или старое в литературе или искусстве, в искусстве особенно, не может рассматриваться, исходя лишь из того, новое это или старое по времени.

Я понимаю, что современники не в состоянии понять, что представляет собой «неосенсуализм». Например, «Испанская семья» Сато Харуо до сих пор не утратила новизны. Тем более, когда это произведение печаталось в журнале «Сэйдза». Но новизна его нисколько не взволновала литературные круги. Может быть, поэтому сам Сато сомневается в новизне своего произведения, а затем и в том, достойно ли оно положительной оценки. Подобные факты существовали, разумеется, не только в Японии, но и в других странах. Но наиболее ярко они проявились именно здесь.

ОБЪЯСНЕНИЕ

Я много раз повторял, что никогда не говорил: пишите лишь «бессюжетную прозу». И, следовательно, не стою на позициях, прямо противоположных тем, которые занимает Танидзаки Дзюнъитиро. Я призываю лишь к тому, чтобы признавалась значимость и «бессюжетных» произведений. Если найдутся люди, не согласные с этим, я готов дискутировать с ними. Я спорю с Танидзаки совсем не ради того, чтобы привлечь кого-то на свою сторону. (В то же время мне бы, конечно, не хотелось, чтобы появились сторонники у Танидзаки.) Мы должны сами, без помех, вести нашу дискуссию. Недавно в одном из журналов я увидел, что даже моя сюжетная проза называется бессюжетной, и решил написать эту статью. Но мне, видимо, так и не удалось объяснить, что представляет собой «бессюжетная проза». Я сделал все, что в моих силах. Некоторые из моих знакомых понимают, что я хотел сказать. А остальные могут расценивать мои слова, как им заблагорассудится.

ИСТЕРИЯ

Я слышал, что существует такой метод лечения истерии: предложить больному писать или говорить все, что ему хочется, и подумал, что рождение литературы – это не шутка – произошло, в частности, благодаря истерии. Любой архан в определённой мере истерик. Поэты имеют гораздо большую склонность к истерии, чем обычные люди. Эта истерия уже три тысячи лет доставляет им страдания. Некоторые из них умерли от неё, другие – сошли с ума. Но благодаря истерии поэты воспевали свою радость и свою печаль – мы имеем все основания думать так.

Среди мучеников веры и революционеров немало мазохистов, а среди поэтов – истериков. «Состояние, когда писать не можешь», – это состояние одного из персонажей мифа, который в дупло дерева прокричал: «У короля ослиные уши». Не будь такого состояния, не родилась бы, по крайней мере, «Исповедь глупца» (Стриндберг). Более того, бывали эпохи, когда истерия господствовала. В одну из них родились «Вертер» и «Рене». Если взять Европу, то к этим периодам можно отнести крестовые походы, но это, пожалуй, уже не входит в круг проблем «литературного, слишком литературного». С давних времён эпилепсию называют «святой болезнью». По аналогии истерию можно назвать «поэтической болезнью».

Было бы комичным рассматривать Шекспира и Гёте как людей, подверженных истерии. Это значило бы оскорбить их величие. Ведь великими, помимо истерии, их сделала сила воображения. Сколько раз у них случилась истерия – это проблема психологов. Наша же проблема – сила воображения. Работая над этой статьёй, я неожиданно увидел в девственном лесу безвестного поэта, бьющегося в истерии. Видимо, он был объектом насмешек обитателей своей деревеньки. Но лишь сила его воображения, форсируемая истерией, изольётся, подобно роднику, на будущие поколения.

Я не поклонник истерии. Муссолини, превратившийся в истерика, стал опасен в международном масштабе. Но как бы сократилось число радующих нас литературных произведений, если бы никто из их создателей не был подвержен истерии. Только поэтому я хочу оправдать её – истерию, ставшую привилегией женщин, но на самом деле знакомую любому человеку.

В конце прошлого века в литературе наступила эпоха истерии. Стриндберг в «Синей книге» назвал эту эпоху «творением дьявола». Мне, конечно, неизвестно, творение она дьявола или бога. Но всё равно любой поэт подвержен истерии. То, что Толстой, как видно из «Биографии» Бирюкова, в полубезумном состоянии бежал из дому, почти ничем не отличается от поступка одной больной истерией женщины, о которой недавно писали у нас газеты.

ВОЕННЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ ЖИЗНИ

Помнится, Симадзаки Тосон называл себя «военным корреспондентом жизни»[38]. А недавно я услыхал те же самые слова, которые Хироцу Кадзуо адресовал Масамунэ Хакутё. Я, в общем, понимаю смысл употреблённых этими писателями слов «военный корреспондент жизни». Видимо, они противопоставлены слову «обыватель», изобретённому совсем недавно. Но, строго говоря, далеко не каждый, рождённый в нашем бренном мире, может стать «военным корреспондентом жизни». Хотим мы того или нет, жизнь превращает нас в «обывателей». Хотим мы того или нет – заставляет бороться за существование. Одни во что бы то ни стало стремятся одержать победу. Другие занимают оборонительную позицию, выслушивая сарказмы, остроты, восхищения. Есть, наконец, и такие, кто «бредёт по жизни», лишённый чётких убеждений. Но каждый из них фактически, хочет он того или нет, «обыватель». Персонаж человеческой комедии, над которым властвуют наследственность и среда.

Некоторые торжествуют победу. Другие – терпят поражение. Но и те и другие, в общем, мы все, пока живы, «приговорены к смертной казни, исполнение которой отсрочено», как сказал Патер. Мы сами вольны выбирать, как распорядиться этой отсрочкой. Вольны? Насколько вольны – это ещё вопрос. Мы появились на свет с уже определённой судьбой и сами не в состоянии осознать, что нам предначертано ею. Древние объясняли это словом «карма». Современные идеалисты, как правило, нападают на карму. Но их знамёна и копья демонстрируют лишь, насколько они энергичны. Демонстрировать свою энергию имеет, конечно, смысл. Речь идёт не только о современных идеалистах. Мы ощущаем могущество и в энергии Карнеги. Без такого ощущения никто не захочет читать его повествования о бизнесменах и политиках, обязанных своими успехами только себе. Однако карма не стала от этого менее угрожающей. Энергию Карнеги породила его собственная карма. Мы все обязаны склонить голову перед ней. Если нам, или, по крайней мере, мне, небом будет ниспослано смирение, ответственна за это только карма.

Мы все в той или иной степени «обыватели». И поэтому сами поклоняемся более удачливым «обывателям». Наш идол – бог войны Марс. Оставим в стороне Карнеги – «сверхчеловек» Ницше, соскреби с него налёт, окажется всё тем же Марсом, правда, в другом обличье. Не случайно Ницше с таким восхищением говорит о Цезаре Борджиа. Масамунэ Хакутё в «Мицухидэ и Сёха» заставляет «обывателя» из «обывателей» Мицухидэ издеваться над Сёхой. (Нужно сказать, что было бы парадоксальным называть Масамунэ Хакутё «военным корреспондентом жизни»…) Я не собираюсь насмехаться над Мицухидэ. Хотя мы сплошь и рядом, не задумываясь, рассыпаем насмешки.

Человеческая трагедия, а может быть, комедия, таится в том, что нельзя быть только «военным корреспондентом жизни». Она таится в том, что любой человек несёт карму «обывателя». Но искусство не есть жизнь. Вийону, чтобы оставить нам свою лирику, потребовалась цепь «бесконечных поражений». Пусть терпит поражение тот, кто терпит поражение. Возможно, он пренебрегал социальными обычаями, то есть моралью. Пренебрегал законами. Пусть ещё больше пренебрегал он социальными условностями. Вина за пренебрежение всем этим ложится, разумеется, на него одного. Социалист Бернард Шоу в своей «Дилемме врача» вместо спасения аморального гения предлагает спасти заурядного человека. Нужно сказать, что позиция Шоу, во всяком случае, рациональна. Мы любим рассматривать в музее упрятанное за стекло чучело крокодила. Но нет ничего удивительного в том, что все силы отдаём не спасению крокодила, а спасению осла. Именно поэтому и общество защиты животных не доводит своего великодушия до того, чтобы защищать хищных зверей и ядовитых змей. Но это, так сказать, вопрос home rule[39] в человеческой жизни. Скажу ещё о Вийоне: хотя он и был первоклассным преступником, но был и первоклассным лирическим поэтом.

Одна женщина заявила: «Счастье, что в моей семье нет гения». Причём в слово «гений» она не вкладывала никакой иронии. Я тоже удовлетворён тем, что и в моей семье нет гения. (Разумеется, я не собираюсь считать аморальность обязательной принадлежностью гения.) Среди жителей деревень и городов во все времена было больше тех, кто обладал добродетелью «обывателя», чем гения. Рыжеволосые, пользуясь определением «как человек», среди гениев всех времён видят и тех, кто обладал добродетелью «обывателя». Но я не верю в такое идолопоклонничество. Я не говорю о Вийоне «как художнике», даже Стриндберг «как художник» стоит того, чтобы его читали взахлёб. Но Стриндберг «как человек» гораздо менее подходит для общения, чем уважаемые мной критики х-, у-, z-куны. Следовательно, к проблемам литературы неприложимы слова: «посмотрим на этих людей». Скорее уж другие: «посмотрим на эти произведения». Но прежде чем скажут: «посмотрим на эти произведения», проходит, подобно полноводной реке, не один век; до этого же никто не обратит на них внимания. Потом пройдёт ещё сколько-то веков, и эти произведения, как охапку соломы, бросают в реку забвения. Если не верить в «искусство для искусства» (это убеждение ничуть не противоречит тому, что писать приходится и для того, чтобы поддержать своё существование, но не только для этого), то создание стихотворений, как говорили древние, ничем не отличается от возделывания поля.

Я убеждён, что не только Симадзаки Тосон – это несомненно, – но и Масамунэ Хакутё не были «военными корреспондентами жизни». Нет никакого основания утверждать, что, даже обладая талантом этих выдающихся писателей, можно разом превратиться в «военного корреспондента жизни», не будучи внутренне готовым к этому. Мы все несём в себе «Мицухидэ и Сёха». Во всяком случае, я, вместо того чтобы быть Сёхой в отношении себя самого, имею некоторую тенденцию быть Мицухидэ в отношении всех, кроме себя. Вот почему Мицухидэ во мне не насмехается над Сёхой во мне. Хотя ему этого очень бы хотелось.

КЛАССИКА

Сомнительно, чтобы «избранное меньшинство» было меньшинством, способным видеть высшую красоту. Скорее, это меньшинство, способное понять чувства писателя, выраженные в его произведении. Следовательно, художественное произведение или писатель, создавший его, не могут иметь читателей, кроме «избранного меньшинства». Но это нисколько не противоречит тому, чтобы иметь «неизбранное большинство» читателей. Я часто встречался с множеством людей, хваливших «Повесть о Гэндзи». Но читали «Повесть» (не говоря уж о том, чтобы понимали её, наслаждались ею) среди писателей, с которыми я общаюсь, всего два человека – Танидзаки Дзюнъитиро и Акаси Тосио. Таким образом, классическим можно назвать произведение, которое среди пятидесяти миллионов человек[40] мало кем читается.

Но всё же «Манъёсю» читает гораздо большее число людей, чем «Повесть о Гэндзи». И это не потому, что «Манъёсю» превосходит «Повесть о Гэндзи». И даже не потому, что между ними лежит пропасть: одно – прозаическое, другое – поэтическое. Просто произведения, включённые в «Манъёсю», каждое в отдельности, несравненно короче «Повести о Гэндзи». Во все времена, и на Востоке и на Западе, множество читателей привлекали лишь классические произведения, не особенно длинные. Если же они были длинными, то должны были представлять собой собрание коротких произведений. Ещё По, утверждая свои принципы поэзии, основывался именно на этом факте. И Бирс, утверждая свои принципы прозы, также основывался именно на этом факте. Мы, люди Востока, руководствуясь в этом вопросе не столько рассудком, сколько чувством, оказались их предтечами. Но, к сожалению, никто из нас не построил, подобно им, логически завершённого здания, базирующегося на этом факте. Если бы мы попытались построить его, то, видимо, смогли бы обеспечить даже такой роман, как «Повесть о Гэндзи», нужным прекрасным материалом, который, уж во всяком случае, создал бы ему популярность. (Однако, знакомясь с теорией стиха По, можно обнаружить различие между Востоком и Западом. По считает наиболее подходящей длину стиха примерно в сто строк. Наше трёхстишие хайку, состоящее из семнадцати слогов, он бы, безусловно, исключил из числа стихотворений, назвав «эпиграммой».)

Заветная мечта всех поэтов, заявляют они об этом или нет, – остаться в веках. Нет, неверно утверждать, что это «заветная мечта всех поэтов». Правильнее сказать – «заветная мечта всех поэтов, опубликовавших свои произведения». Есть, конечно, люди, уверенные, что они поэты, хотя не опубликовали ни строки (это поэты, наиболее мирно живущие в своей поэтической жизни). Если же называть поэтами только людей, создавших поэтические произведения в стихах или прозе, то их проблема, скорее всего, не «что написано», а «что не написано». Для жизни поэтов, живущих на гонорар, это, естественно, не очень приятно. Но если им это неприятно, пусть вспомнят, что поэт эпохи феодализма Исикава Рокудзэн был также и хозяином гостиницы. И мы, если бы не были литературными подёнщиками, тоже, возможно, нашли бы себе какое-нибудь ремесло. Может быть, благодаря этому расширился бы наш опыт и знания. Иногда я с некоторой завистью думаю о старых временах, когда невозможно было прожить литературным трудом. Ведь именно та эпоха оставила в веках классику. Было бы, конечно, неверно утверждать, что написанное для того, чтобы поддержать своё существование, не может стать классикой. (Если посмотреть на позу, которую принимают некоторые писатели, то самая приятная из них: «Пишу для того, чтобы поддержать своё существование».) Не следует забывать слова Анатоля Франса, что нужно быть лёгким, чтобы улететь в будущее. Таким образом, классикой можно назвать лишь произведения, которые всеми читаются с начала и до конца.

ОБЩЕДОСТУПНЫЙ РОМАН

Так называемый общедоступный роман – это произведение, сравнительно просто описывающее жизнь людей, обладающих поэтическим характером, а так называемый художественный роман – это произведение, сравнительно поэтически описывающее жизнь людей, не обладающих поэтическим характером. Их различия никому не ясны. Но персонажи так называемого общедоступного романа действительно обладают поэтическим характером. И это совсем не парадокс. А если и выглядит парадоксом, то лишь потому, что сам этот факт парадоксален. Все люди в молодости часто ощущают в своём характере поэтичность. Но с годами теряют её. (В этом смысле лирические поэты – вечные дети.) Вот почему персонажи так называемого общедоступного романа часто выглядят смешными, точно старики. (В число таких романов не входят детективы и массовая литература.)

Примечание. Уже после того как я написал это, мне пришлось принять участие в беседе, организованной журналом «Синтё», которая была посвящена Цуруми Юскэ, что заставило меня задуматься о различии между так называемым общедоступным романом и так называемым popular novel[41] рыжеволосых. По-моему, так называемому общедоступному роману наименование не подходит. Беннет своим popular novels дал наименование fantasies[42]. Причина была в том, что он разворачивал перед читателями не существующий в действительности мир. Не потому, что это был некий мистический мир. А лишь потому, что в этом мире нет печати художественной правды – ни на персонажах, ни на событиях.

САМОБЫТНОСТЬ

В настоящее время подводится итог в художественной сфере эпох Мэйдзи и Тайсё. Не знаю почему. Не понимаю зачем. Это, прежде всего, итог в области литературы, вылившийся в «Собрание современной японской литературы» и «Собрание литературных эпох Мэйдзи и Тайсё», а также общий итог в области живописи, свидетельством чему является Выставка выдающихся произведений эпох Мэйдзи и Тайсё. Познакомившись с этими произведениями, я не мог не ощутить, как трудно художнику быть самобытным. Каждый с завидной лёгкостью заявляет, что не собирался копировать старых мастеров. Но когда смотришь на их работы (или, может быть, лучше сказать: достаточно посмотреть на их работы), понимаешь, что достигнуть самобытности – дело далеко не лёгкое.

Мы, даже не сознавая этого, идём по стопам наших предшественников. А то, что называем самобытностью, не более чем попытка найти свой путь. И если удастся на шаг (хотя бы на один крохотный шажок) отойти от предшественников, это зачастую потрясает эпоху. Преднамеренное же отступничество никогда не позволяет по-настоящему отойти от предшественников. И всё же я один из тех, кто хотел, хотя бы из чувства долга, признать возможность отступничества в сфере художественной. В действительности отступники не так уж редки. Наверное, их гораздо больше, чем тех, кто следует по стопам предшественников. Они в самом деле совершили отступничество. Однако я не в состоянии чётко понять, в чем оно заключалось. В большинстве случаев их отступничество – это отступничество не столько от предшественников, сколько от тех, кто следовал за предшественниками. Если бы эти художники были в состоянии почувствовать своих предшественников, то, возможно, отошли бы от них. Однако всё равно влияние предшественников неизбежно осталось бы в их произведениях. Фольклористы в предании «Чужой берег» обнаружили множество прототипов японских легенд. То же и в искусстве – если копнуть поглубже, можно найти немало интересных источников. (Однако, как я уже говорил, я убеждён, что писатели, сами того не подозревая, не черпают из них.) Никакие, даже самые крупные личности не в состоянии в мгновение ока изменить всё таким образом, чтобы сразу же был достигнут прогресс в искусстве или хотя бы перемены в нем.

Нашего самого большого уважения достойны те, кто попытался внести хотя бы некоторые перемены в наше топтание на месте. (Одним из таких людей был Хисида Сюнсо.) Молодёжь нового времени, кажется, верит в силу самобытности. Я бы хотел, чтобы верила ещё больше. Определённые перемены могут родиться только в этом случае. В мире существует огромный букет, создававшийся с давних времён нашими предшественниками. Великое дело – добавить к нему хотя бы один цветок. Для этого необходим жар сердца, достаточный, чтобы создать новый букет. Возможно, жар сердца вообще иллюзия. Можно меня высмеять за неё, но художественные гении во все времена искали иллюзии.

Несчастны люди, которые считают жар сердца явной иллюзией. Но ведь они сами, не исключено, тоже питают те или иные иллюзии. Я один из тех, кому нечего сказать по этому поводу. Люди, увидевшие Выставку выдающихся произведений эпох Мэйдзи и Тайсё, высказывали самое разное мнение о достоинствах представленных на ней картин. Но у меня нет сейчас возможности обсуждать их достоинства.

ЛИТЕРАТУРНАЯ ВЕРШИНА

Литературная вершина или, другими словами, так сказать, самая литературная литература умиротворяет нас. Сталкиваясь с подобными произведениями, мы испытываем потрясение. Литература или искусство обладают удивительной притягательной силой. Если из всех сторон жизни человека считать главной практическую деятельность, то можно сказать, что любое из искусств в своей основе обладает силой, в той или иной степени опустошающей нас.

Гейне часто склонял голову перед стихами Гёте. Но с такой же чистосердечностью роптал на безупречного Гёте за то, что тот не призывает нас к действию. Не следует слишком упрощённо относиться к словам Гейне, мол, таково его личное восприятие. В своей «Романтической школе» он пытается повлиять на наше восприятие искусства. Все виды искусств в конечном итоге тушат наш пыл (деятельности). Человек испытывает их господство и потому не может быть сыном Марса. Счастливы простодушные художники и идиоты, способные блаженствовать, довольствуясь искусством. Но Гейне, к несчастью, не обрёл покоя.

Я с большим интересом наблюдаю за тем, как пролетарские бойцы выбрали своим оружием искусство.

Они всегда смогут легко и свободно использовать его. (Разумеется, исключение составляют те, кто не способен к творчеству даже на уровне слуги Гейне.) Но, возможно, когда-то это оружие потушит их пыл. Гейне был одним из них – сдерживаемый этим оружием, он его же и использовал. Может быть, тут-то и заключён источник его безмолвных страданий. Я ощущаю на себе силу этого оружия – искусства. Поэтому не могу утверждать, что его использование меня вовсе не касается. Тем более что один из уважаемых мной людей[43], не забывая об опустошающей силе искусства, хочет, чтобы я использовал это оружие. К счастью, именно этого я и ожидал от него.

Кто-нибудь, возможно, посмеётся надо мной. Я готов к этому. Может быть, мой взгляд поверхностен. Пусть так, но мой десятилетний опыт научил меня, как нелегко слова одного человека усваиваются другими. Продолжая трудиться в искусстве, я всё же заметил, сколь велика его опустошающая сила. Одно это для меня играет огромную роль. Литературная вершина, как говорил Гейне, – это всё те же древние каменные изваяния. Пусть звучит немного иронично, но зато холодно и спокойно.

Отказаться от дурной тенденции

I

Сатоми Тон как-то опубликовал в журнале «Тайё» статью «Отказаться от дурной тенденции». Её пафос: критики поступают неверно, третируя талант или мастерство писателя. Полностью согласен.

Талант я пока оставляю в стороне, что же касается мастерства, то оно никогда не относилось к понятиям, к которым применимо выражение «слишком хорошо».

Часто говорят, что литература есть высказывание. И пока оно не осуществлено, каких бы идей ни придерживался писатель, какие бы чувства ни владели им, они не могут быть оценены – тут уж ничего не поделаешь. Только после того как увиденное писателем, прочувствованное им высказано, оно впервые может быть оценено. Если средства высказывания назвать мастерством, как это широко принято среди людей, то не возмутительно ли утверждать, что оно может быть «слишком хорошим»?

Повторяю, высказывание осуществляется, естественно, самим писателем. Однако каким бы мастерством он ни обладал, каким бы искусным ни был, это ещё совсем не означает, что он стремится воплотить в своих произведениях увиденное и прочувствованное. Люди часто думают, что создание произведения проходит в таком порядке: сначала существует некое содержание, которое затем высказывается с той или иной искусностью. Но такое понимание свойственно лишь людям, которые либо не способны постичь, что такое творчество, либо, если и способны сделать это, не обладают достаточной проницательностью, чтобы проникнуть в его суть. Возьмём самый простой пример: написать «красный» или написать «красный, как хурма» – это вопрос не мастерства, а восприятия. Не наличия или отсутствия искусности, а различия содержания. Или лучше сказать так – это вопрос высказывания как такового, в котором слились воедино мастерство и содержание. Поэтому вопрос мастерства должен решаться, исходя из принципа: хорошо или плохо, и ни о каком «слишком» говорить не следует.

Что касается в этой связи смысла выражения «слишком хороший», хотя я его никогда не употреблял, но думаю, оно означает прямо противоположное тому, что выражается словами: «нечто, превосходящее мастерство». Если это так, то речь явно идёт о «плохом», а не о «слишком хорошем». Или, точнее говоря, в произведении не удалось создать высказывания, в котором нерасторжимо соединены содержание и мастерство. Но точно так же критическое суждение, выраженное словами: «нечто, превосходящее мастерство», – обычная метафора, и ничего более. Фактически это мастерство, напоминающее «нечто, превосходящее мастерство». А это уже можно назвать словом «хороший».

Если же попытаться найти другой смысл в словах «слишком хороший», то возможно лишь одно толкование: критики, употребляющие это выражение, отрицательно относятся к мастерству. Поскольку речь идёт о вопросе, что хорошо и что плохо, они, разумеется, вправе использовать такое выражение. Но в этом случае, чтобы сохранить своё доброе имя, им лучше не пользоваться выражением «слишком хороший», которое может быть истолковано превратно.

II

Здесь я хотел бы вернуться к вопросу таланта – в отличие от мастерства слово «талант» изначально несёт в себе некую похвалу, сочетающуюся с порицанием, вот в чём сложность. У меня такое впечатление, что нередко «талантливый человек» употребляется даже как синоним понятия «легкомысленный человек». Поэтому все априори убеждены, что нет никакого смысла рассуждать о такой пустой вещи, как талант. В самом деле, любое произведение, несущее на себе печать таланта, достойно того, чтобы ругать его, – в этом никто не сомневается. Всё же споры критиков, третирующих талант (фактически всё ясно и без споров, отсюда неизбежна ненужная ругань), слишком уж, думается мне, жаркие. Было бы ужасно, если бы, ругая произведения с подобных позиций, критики дошли до такой вульгарности, что приклеили бы ярлык «неудача» произведениям Осанаи Каору-куна, а вслед за ним – Танидзаки Дзюнъитиро-куна, Сатоми Тона-куна, Сато Харуо-куна, Кумэ Масао-куна. Ведь их произведения так или иначе талантливы – это факт. Опасаюсь только, вдруг слово «талантливый» и на этот раз воспримут как «легкомысленный». Чуть отвлекусь от своих изысканий и скажу: пустое возвеличивание себя равносильно тому, что христиане у нас на Востоке в средние века слово Deus переводили известным им словом «Бог» и как Бога причисляли к буддам, бодхисаттвам, вообще ко всему сонму своих божеств – вот к чему может привести гипноз слова.

В чём талант названных мной писателей? В том, как отмечает критик в журнале «Тэйкоку бунгаку» за прошлый месяц, что они разные, каждый из них индивидуальность, и я не собираюсь это оспаривать. Но если всё же попытаться найти у этих разных писателей некую общую особенность, она, мне кажется, может быть сформулирована весьма коротко. Эти писатели рассматривают человеческую жизнь в особом ракурсе. Что находит определённое отражение и в выразительных средствах. А если сделать ещё один шаг, то можно сказать, что эта особенность находит отражение в стиле. Возникший некогда вопрос о «многомерном выражении» (поскольку не я выдумал этот неологизм, не могу сказать, насколько он точен) фактически рождён определёнными особенностями произведения с точки зрения выразительных средств. (Это относится и к неомастерству, и к школе неомастерства.) В общем, талант в моем понимании может быть истолкован только таким образом.

Однако если истинная сущность таланта такова, то приручить его совсем не так просто, как думают критики. Недавно среди некоторых из них стали раздаваться голоса, точно ударами в гонг пытаются отогнать талант-саранчу: идите к реализму. Но он столь же неподходящее оружие для приручения таланта, как в прошлом «объективное и плоскостное изображение»[44]. Факт, что реализм и талант не вытекают автоматически один из другого, осознать не так просто. Раньше чем приступить к его детальному рассмотрению, взглянем, что представляет собой сам призыв: идите к реализму, в чем он правилен и в чём ошибочен.

III

Призыв «идите к реализму» не означает, разумеется, что речь идёт о реализме, близком натурализму, поскольку никто не собирается открывать в Японии филиал золаизма. Я прочёл в журнале «Синсёсэцу» за прошлый месяц литературный обзор Хоммы Хисао «Романтизм или реализм?». (К сожалению, других работ, зовущих к реализму, под рукой не оказалось.) В нем говорится: «Истинный реализм – это искусство, глубоко усвоившее так называемые принципы реального бытия Гюйо. Искусство, которое позволяет нашим глазам, усвоив принцип реального бытия, проникнуть в пласты, ушедшие от всего привычного, традиционного. Искусство, проникающее в действительность. Искусство последовательного, неразрывного с действительностью реализма». Утверждать, что истинный реализм – это искусство последовательного, неразрывного с действительностью реализма, равносильно утверждению: гений – это гениальный человек, что несколько комично. Но суть рассуждений Хоммы-куна понять не так уж сложно. Не знаю, как в других вопросах, но в определении реализма Хомма-кун принадлежит к нашей партии, он утверждает, что истинный реализм стремится проникнуть в реальное бытие – это искусство, которое призвано в первую очередь удовлетворить наши важнейшие требования. Со всем этим я полностью согласен.

Однако, прислушиваясь к призыву «идите к реализму», Хомма-кун, вооружённый этой формулировкой, с одной стороны, нападает на романтизм, а с другой – призывая как можно скорее идти к реализму, активно поощряет «натурализм в нашей стране, являющийся главным течением реализма». Были ли изначально несовместимы реализм и романтизм – это весьма сомнительно, но я на время оставлю в стороне этот вопрос и подниму другой – идею Хоммы-куна, что романтизм никуда не годен. Правда, по сравнению с реализмом, которому он даёт ясное и чёткое определение, эта его идея предстаёт в несколько расплывчатом виде – коротко его точка зрения сводится к двум моментам: во-первых, отстаивание романтизма сегодня – анахронизм и, во-вторых, романтизм «представляет собой искусство, призванное вульгарными фантазиями распалять интерес», это «обыкновенная развлекательная литература», «обыкновенная дилетантская литература» – таковы его обвинения романтизма. Рассмотрим их, начав для удобства со второго. Если романтизм, как утверждает Хомма-кун, действительно такой «изм», от него нужно решительно отказаться. Я не сомневаюсь, что и в этом, как и в определении реализма, мы принадлежим к одной партии. Но его утверждение, что романтизм всего лишь «обыкновенная развлекательная литература», – это уже нечто иное. В чем же причина того, что Хомма-кун так резко нападает на романтизм? Сколько я ни листал его «Литературный обзор», ответа на свой вопрос, как ни прискорбно, так и не получил. Лишь в одном месте было сказано: «Я отвергаю романтизм в старом смысле этого слова». Это наводит на мысль, что романтизм в старом смысле этого слова – «обыкновенная развлекательная литература»; но то, что романтизм – великое духовное движение XIX века – нельзя называть «обыкновенной развлекательной литературой» (даже если с позиций сегодняшнего дня он достоин определённой критики), ясно и без того, чтобы «проводить новое исследование историко-литературного значения всего, что включает в себя слово «романтизм». Помимо этого, Хомма-кун не утруждает себя никакими доводами, прибегая в качестве доказательств к таким безапелляционным выражениям, как «безусловно», «неоспоримо». Как бы «безусловно» это ни было для самого Хоммы-куна, поскольку читатели могут не принять его утверждений, Хомма-кун как критик нисколько не нанёс бы ущерба своему авторитету, если бы объяснил, что он имеет в виду. Но поскольку его рассуждения не дают возможности легко понять причину нападок на романтизм, лучше отказаться пока от дискуссии и выслушать первую из приводимых им причин: «Говорят о реализме, говорят о романтизме в истории современной литературы, но когда речь идёт об историко-литературном значении, которое включают в себя эти слова, то и без того, чтобы проводить новое исследование, неоспоримым представляется факт, что основой литературы новейшего времени является не романтизм, а реализм. Следовательно, раздающееся сегодня требование идти к романтизму, как его обычно понимают историки литературы, есть явный анахронизм». Приведённая цитата показывает, что статья весьма эмоциональна и могла бы стать весьма значительным явлением, но лишь в том случае, если бы отвечала одному из двух условий. А именно, если бы Хомма-кун либо доказал, что в сегодняшних литературных кругах существует тенденция «требовать идти к романтизму, как его обычно понимают историки литературы», либо признал, что господствующий сегодня в литературе романтический дух – абсолютно то же самое, что романтизм, как его обычно понимают историки литературы. Если первое – истинно, то и я охотно присоединяюсь к Хомме-куну в критике этого анахронизма. По мере моих сил я вслед за ним пойду в наступление на романтизм подобно Генриху Фоссу, выступившему против братьев Шлегель. Так что и в этом пункте Хомма-кун, несомненно, принадлежит к нашей партии, но, как я вижу, ни в Японии, ни на Западе не находится тех, кто сегодня «безусловно требует идти к романтизму». Если же я просто недостаточно осведомлён, то пусть Хомма-кун ещё раз поучит меня. Хотя должен сказать, что до сегодняшнего дня никаких соображений на этот счёт я от него не услышал. Итак, мне не остаётся ничего иного, как перейти ко второй причине. Мысль Хоммы-куна весьма смелая, но, чтобы обосновать её – поскольку не признается различий в романтизме каждой эпохи, – приходится утверждать, что это явный анахронизм, хотя обновление этого «изма» идёт в истории литературы обычным путём. По-моему, на это намекает и сам Хомма-кун. Но представлять требование идти к романтизму как анахронизм только на основании известного в истории литературы факта, что после романтизма возник реализм, равносильно тому, чтобы назвать требование идти к реализму, что делает сам Хомма-кун, анахронизмом только на основании того, что после реализма возникли символизм и так называемый неоромантизм. Если это не нанесёт ущерба природной скромности Хоммы-куна, я бы сравнил его с Гёте – то, что он в последние годы жизни следовал классицизму, можно с полным основанием назвать анахронизмом, исходя лишь из известного в истории литературы факта, что после классицизма возник романтизм. Такая дилемма, разумеется, комична.

Как было сказано выше, Хомма-кун, нападая на романтизм, никак не обосновывает свою позицию. Он лишь беспрестанно поносит эпигонов романтизма. Поэтому нет ничего удивительного в его утверждении, что спасти литературу от краха, происходящего на наших глазах, может только «натурализм, являющийся основным течением реализма в нашей стране» (ненавидя всякие сложности, я не буду касаться вопроса, можно ли назвать натуралистов, особенно японских, основным течением так называемого реализма Гюйо). В общем, Хомма-кун провалился в нападках на романтизм и, таким образом, провалился в передаче права наследования реализма натуралистам, преуспев лишь в том, что дал определение реализма. Определить один из «измов» – дело не такое простое, и одно это уже можно признать успехом его литературного обзора, но, поскольку француз по имени Гюйо говорит то же самое и Хомма-кун служит лишь его рупором, не нужно увенчивать Хомму-куна лаврами первооткрывателя.

И всё же было бы неверно утверждать, что литературный обзор Хоммы-куна сплошной вздор. Логика, правда, хромает. Не приводят в восхищение и аргументы. Но теми, кто хотя бы в какой-то мере сочувствует взглядам Хоммы-куна, должен быть отмечен тот факт, что в беспорядочно выстроенных им рядах силлогизмов хотя и смутно, но намечена определённая истина. Какова же эта истина? То, что мы называем реализмом, не идентично, а прямо противоположно тому, что делают натуралисты и романтики.

Мне всё время не терпелось отметить недостатки работы Хоммы-куна, а теперь, переходя к сильным её сторонам, я должен отметить, что нельзя недооценивать и той истины, которая содержится в его литературном обзоре.

Он пишет: «Видения, скрытые в недрах реальности, мечты, таящиеся в её недрах, не простые видения, не простые мечты. Это реальность, превосходящая ту, которую обычно называют реальностью». Хомма-кун утверждает, что проникать в реальность или не проникать в неё зависит не от описываемых событий или обстоятельств. Если не ограничивать себя материалом, который в обиходе именуется романтическим, – например, как Коно Моронао отправился в баню или как Ли Тайбо превратился в рыбу, – то удастся отразить «реальность, превосходящую ту, которую обычно называют реальностью».

Таким образом, призывы Хоммы-куна идти к реализму, требуя отображения реальности, базирующейся на определённом материале, превращаются в расхожую истину, не имеющую никакой цены. Тут же приводя пример, он фактически опровергает себя: «Видения и мечты Бальзака, бывшего романтиком, позволили нам гораздо ощутимее почувствовать реальность, чем картины человеческой жизни, нарисованные Золя, провозгласившим реализм». Будь то реализм, будь то романтизм, будь то натурализм – любой из них существует лишь в произведениях, «заставляющих почувствовать вид реальности». Другими словами, романтик Бальзак был именно таким реалистом. В этом смысле и японские писатели-романтики в будущем, безусловно, должны стать реалистами. Явно ошибочным является утверждение, что наблюдаемые в нашей литературе сегодня «недостаточно глубокое исследование действительности, монотонный, однообразный взгляд на действительность, её вульгаризаторство… не могут быть уничтожены или изменены с помощью романтизма». Мопассан, который «другими словами, чем Гюйо, выявил сущность реализма… предлагал иллюзии фактов ещё более полные, ещё более поразительные, ещё более достоверные, чем сами факты», как о само собой разумеющемся говорил о неимоверных усилиях, требуемых от писателя. Когда писателю, такому же, так сказать, иллюзионисту, как он, удаётся в такой же степени вскрыть действительность, проникнуть в суть человеческого существования, произведение, принадлежащее к любому «изму», сразу же превращается в реалистическое. Следовательно, в этом случае требование идти к романтизму не есть «некий анахронизм», и можно совершенно не опасаться «возникновения дурной тенденции бегства от действительности». Вот почему вопрос, которого я не коснулся в начале своей критики литературного обзора Хоммы-куна, а именно – вопрос о том, что реализм и романтизм несовместимы, как лед и пламень, полностью доказывает в своей полемике сам Хомма-кун. И можно только пожалеть, что то ли от неудержимого стремления опорочить романтизм, то ли от неудержимого стремления поддержать натурализм он, отвернувшись от наполовину приоткрытой им истины, грубо опрокинул повозку логики, в результате чего пришёл к умозаключению, прямо противоположному выводам, к которым сам же подводит.

В древности пророк Валаам, желая проклясть Израиль, добился обратного – благословил его. А сейчас Хомма-кун, желая искоренить романтизм, добился обратного – прославил его. Не знаю только, послужит это славе его как критика или наоборот. Сам того не ведая, он сумел избегнуть того, чтобы его литературный обзор свёлся к пустой болтовне. Во всяком случае, за это я могу похвалить его.

IV

Вначале у меня было намерение, рассмотрев парадоксальное утверждение, что реализм выходит за рамки всяких «измов», снова вернуться к проблеме таланта и проанализировать связь между реализмом и натурализмом в моем собственном понимании, после чего вновь перейти к вопросу мастерства и на этом поставить точку в дискуссии. Но слишком подробный анализ литературного обзора Хоммы-куна привёл к тому, что я исчерпал установленный листаж, да и время, которое я отвёл на эту работу, тоже подошло к концу. Поэтому приходится на этом закончить; хочу только заметить, что, поскольку слово «талант» я толкую не в дурном смысле, оно не противоречит движению к реализму – надеюсь, это понятно. (Что же касается моего толкования таланта, я его уже высказал, теперь хотелось бы услышать точку зрения Хоммы-куна.)

Я уже говорил и могу повторить вслед за Сатоми-куном, что пренебрежительно относиться к таланту и мастерству не годится. Но хотя наши точки зрения в основном совпадают, в подходе к проблеме и некоторых частностях мы с Хомма-куном расходимся. Пишу об этом потому, что боюсь причинить неприятности Сатоми-куну.

Об искусстве и прочем

Художник должен прежде всего стремиться к совершенству своих произведений. В противном случае его служение искусству станет бессмысленным. Возьмём, например, потрясение, которое вызывают идеи гуманизма, – если стремиться только к этому, оно может быть достигнуто простым слушанием проповеди. Поскольку все мы служим искусству, наши произведения должны в первую очередь вызывать потрясение своей художественностью. У нас нет иного пути, как добиваться их совершенства.

«Искусство для искусства» – ещё шаг, и впадаешь в развлекательность искусства.

Искусство во имя жизни – ещё шаг, и впадаешь в утилитарность искусства.

Совершенство – не просто создание произведения, читая которое не к чему придраться. Оно – полное и всестороннее выражение идеалов в искусстве. Художник, неспособный следовать этому, заслуживает позора. Таким образом, великий художник – тот, у которого сфера совершенства самая обширная. К примеру – Гёте.

Человеку, конечно, не дано превзойти предел возможностей, дарованных природой. Но если на этом основании ничего не делать, то не узнаешь, где этот предел. Вот почему необходимо, чтобы каждый был подвижником, стремящимся стать Гёте. А тот, кто не способен поставить перед собой такую цель, сколько бы лет ни прошло, не сможет стать даже кучером в доме Гёте. Но заявлять во всеуслышание, что тебе удалось стать Гёте, не следует.

Каждый раз, когда мы пытаемся вступить на путь художественного совершенства, наше подвижничество наталкивается на препятствия. Может быть, это стремление к покою? Нет, не оно. Нечто гораздо более загадочное. Чем выше взбирается в гору человек, тем роднее становится ему подножие, закрытое облаками, – вот что это такое. Человек, не испытывающий этого, во всяком случае для меня – чужд.

Гусеница на ветке дерева беспрерывно подвергается смертельной опасности из-за своих врагов – температуры, погоды, птиц. Художник, чтобы выжить, тоже должен спасаться от подстерегающих его опасностей, подобно гусенице. Особенно страшна остановка. Нет, в искусстве остановка невозможна. Отсутствие движения вперёд означает движение назад. Но стоит художнику двинуться назад, и творческий процесс становится механическим. Это значит, что он пишет произведения-близнецы. Но стоит творческому процессу стать механическим, и художник оказывается на пороге гибели. Написав «Дракона», я привёл себя на порог гибели.

Совсем не обязательна закономерность: чем правильнее у человека взгляды на искусство, тем лучшие произведения он пишет. Неужели только меня одного удручает такая мысль? Молюсь, чтобы не оказаться в этом одиноким.

Содержание – ствол, форма – ветви. Этот взгляд имеет широкое хождение. Но это лишь правдоподобная ложь. Содержание произведения – это содержание, непременно слитое с формой. Думать, что сначала существует содержание, а форма создаётся потом, может только слепец, не понимающий сущности творчества. Это легко понять на таком примере. Каждый, несомненно, помнит слова Освальда из «Призраков»: «Жажду солнца». Каково содержание этих слов? Профессор Цубоути в комментариях к «Призракам» перевёл их словом «темно». Возможно, с точки зрения логики «жажду солнца» и «темно» одно и то же, но с точки зрения содержания этих слов они далеки друг от друга, как небо от земли. Содержание торжественных слов «жажду солнца» может быть выявлено лишь в форме «жажду солнца». Величие Ибсена в том, что он смог точно уловить целое, слитое в содержании и форме. Нет ничего удивительного в том, что Эчегарай в предисловии к пьесе «Дитя Дон Жуана» с восхищением говорит об этой драме. Если смешать содержание тех слов и заключённый в них символический смысл, то можно прийти к ошибочной оценке содержания. Мастерски сочинённое содержание не есть форма. Но форма заключена в самом содержании. Или наоборот. Для человека, не улавливающего этих весьма тонких отношений, искусство навсегда остаётся закрытой книгой.

Искусство начинается с самовыражения и самовыражением заканчивается. Художник, не пишущий картин, поэт, не сочиняющий стихов, – эти слова, кроме как метафорического, никакого другого смысла не имеют. Они ещё более глупы, чем «небелый мел».

Однако исповедующие ошибочную идею первенства формы – истинное бедствие. Фактически они такое же бедствие, как и исповедующие ошибочную идею первенства содержания. Последние вместо звезды предлагают метеорит. Первые, глядя на светлячка, думают, что это звезда. Склонности, образование заставляют меня быть человеком осмотрительным, и аплодисменты тех, кто исповедует ошибочную идею первенства формы, меня не прельщают.

Когда удаётся проникнуть в произведение великого художника, мы, часто поверженные его великой мощью, забываем о существовании других писателей. Подобно тому, как людям, долго смотревшим на солнце, стоит лишь отвести от него взгляд – и всё кругом кажется темным. Впервые прочитав «Войну и мир», я стал презрительно относиться ко всем другим русским писателям. Это была ошибка. Мы должны знать, что кроме солнца существуют луна и звезды. Гёте, восхищённый «Страшным судом» Микеланджело, позволил себе усомниться, не достоин ли презрения Рафаэль в Ватикане.

Художник, чтобы создать неординарное произведение, не остановится даже перед тем, чтобы продать душу дьяволу. Я, разумеется, тоже не остановлюсь перед этим. Но есть люди, которые сделают это с ещё большей лёгкостью, чем я.

Прибывший в Японию Мефистофель заявил: «Нет такого произведения, которое невозможно было бы обругать. Единственное, что должен сделать умный критик, – выбрать момент, когда его ругань будет воспринята. И, воспользовавшись этим моментом, обрушить на голову писателя проклятия. Такие проклятия имеют двойное действие. И против народа. И против самого писателя».

Понимание или непонимание искусства лежит вне рассуждений о нем. Чтобы узнать, холодная вода или тёплая, есть лишь один способ – выпить её. То же самое, когда речь идёт о понимании искусства. Думать, что можно стать критиком, читая книги по эстетике, то же самое, что думать, будто достаточно прочесть путеводители, и уже никакое место в Японии не останется загадочным. Народ, думаю, можно обмануть. Но художника… Нет, народ тоже… если только среди него найдётся Сантаяна…

Я сочувствую любому духу протеста в искусстве. Даже если он направлен против меня.

Творческая деятельность любого гения всегда сознательна. Что это значит? В картине «Сосна на камне» ветви деревьев обращены в одну сторону. Почему это создаёт такой поразительный эффект? Не знаю, было ли это ведомо самому художнику, но то, что эффект рождён именно таким расположением ветвей, он прекрасно понимал. Если бы не понимал, никаким гением не был. А был бы обыкновенным роботом.

Бессознательная творческая деятельность – фикция. Вот почему Роден так презрительно отзывался о вдохновении.

Сезанн, услыхав критическое замечание, что Делакруа небрежно пишет цветы, резко выступил против. Возможно, он хотел сказать только о Делакруа.

Но в протесте явно просматривается облик самого Сезанна. Ради того чтобы постичь непреложные законы, которые заставили бы испытать художественное потрясение, нужно трудиться в поте лица – в этом и состоит поразительный облик Сезанна.

Суметь воспользоваться этим непреложным законом – своего рода фокус. Те, кто презирает подобные фокусы, либо не понимают, что такое искусство, либо используют это слово только в дурном смысле – других объяснений я не вижу. Но в таком случае чванливо заявлять: это никуда не годится, никуда не годится – то же самое, что называть всех вегетарианцев на свете скаредными, считая вегетарианство другим названием скупости. К чему подобное презрение? Все художники, хотят они того или нет, вынуждены прибегать к фокусам. Вернёмся к картине «Сосна на камне». Чтобы достичь определённого эффекта, художник, хотел он того или нет, вынужден был пойти на уловку: обратить ветви сосны в одну сторону. «Пишут сердцем. Пишут жизнью». Эти сверкающие, как сусальное золото, слова хорошо обращать лишь к школьникам, ради их поучения.

Простота похвальна… Но то, что именуется простотой в искусстве, – это простота невероятной сложности. Простота, когда выжатое прессом вновь помещают под пресс. Люди, неспособные понять, сколько нужно приложить творческих усилий, чтобы получить такую простоту, могут бесконечно что-то создавать и создавать и этот свой детский лепет самодовольно называть красноречием, превосходящим демосфеновское. Настоящая сложность, и та ближе к истинной простоте, чем эта бессодержательная простота.

Опасен не фокус сам по себе, а ловкость, с которой его делают. Ловкость может скрыть недостаточную серьёзность. Стыдно в этом признаваться, но среди моих слабых произведений есть и такие, ловко скроенные. Возможно, это с радостью признают и мои враги. Но всё же…

По своему характеру я сибарит, и если буду питать чрезмерное пристрастие к изяществу, то существует опасность, что это сделает меня рабом утончённости. И поскольку мой характер не изменится, нужно людям, да и себе самому, чётко показать, во что я верю, а не прятаться в раковину, стараясь не демонстрировать ни себе, ни другим, что я собой представляю. Именно ради этого я и решил немного поболтать. Если я не буду отдавать тому все силы, то приблизится время, когда выплыть мне уже не удастся.

Ответ критику

Один критик в девятом номере «Синтё» опубликовал статью о творчестве Акутагавы Рюноскэ. Подробно останавливаться на оценке им моего творчества не вижу необходимости. Хочу затронуть лишь часть, касающуюся моих мыслей об искусстве. Часть, дискуссия о которой, если только логика рассуждений не будет нарушена, не закончится толчением воды в ступе.

I

Я когда-то писал: «Содержание произведения – это содержание, непременно слитое с формой». Критик, видимо, тоже согласен с этим. Я писал ещё: «Существует расхожая точка зрения, что содержание – основание, а форма – венец, но это правдоподобная ложь». А вот с этим критик уже не согласен. Однако, поскольку форма и содержание слиты воедино, неверно утверждать, что они одновременно и основание и венец. Если было бы возможно разделить основание и венец, то, одновременно ударив в ладони, легко удалось бы установить, какая из них хлопнула – правая или левая. Слова критика о «неясном содержании» должны быть дополнены словами о неизбежной при этом «неясной форме».

II

Далее я писал: «Художник, не пишущий картин, поэт, не сочиняющий стихов, – эти слова, кроме как метафорического, никакого другого смысла не имеют». Критик утверждает, что моя точка зрения ошибочна. Однако, видя сущность искусства в самовыражении, художник, неспособный к этому, не может быть назван художником. Действительно, мог бы существовать не писавший картин Рембрандт или не слагавший хокку Басё? Ими были бы лишь несчастные мечтатели. Более того, критик произвольно толкует мою статью. Вот, например, он говорит: «Акутагава считает, что «поэт, если он не слагает стихов, художник, если он не пишет картин, перестают быть поэтом и художником». Акутагава, признавая лишь написанную картину, созданное стихотворение, не способен понять, что могут существовать ненаписанная картина, несозданное стихотворение». Моя статья не даёт оснований для подобного толкования.

Критик ещё совсем ребёнок. Вот и всё, что я хотел сказать.

Плюсы и минусы пролетарской литературы

Литература гораздо больше связана с политикой, чем принято думать. Скорее следует сказать, что особенность литературы состоит в том, что она существует благодаря способности быть связанной с политикой. Пролетарская литература появилась у нас совсем недавно, по-моему, с большим запозданием. Это совсем не преувеличение, если вспомнить, что «Кренкебиль» появился двадцать лет тому назад.

Хотя пролетарскую литературу легко ругать за то, что она всеядна, за то, что нередко это литература лишь политически окрашенная, всё же дорога на Парнас далеко не то же, что токийская улица, и существует она не ради удовлетворения приверженцев «искусства для искусства». Среди выдающихся произведений прошлого есть множество таких, популярность которых объясняется главным образом политическими причинами. Те, кто посчитает моё утверждение лживым, должны вспомнить о славе Гюго, те, у кого оно вызовет досаду, должны вспомнить суждения о Санъё. Славу «Неофициальной истории Японии» создал не столько поэт и историк Санъё, сколько сторонник императорской власти Санъё. В таком случае не исключено, что среди пролетарских писателей появится второй Санъё или Гюго.

Разумеется, сторонники «искусства для искусства» скажут, что по политической причине позорно перекладывать заботу о культуре на будущие поколения. Я отношусь с уважением и доброжелательностью к таким приверженцам «искусства для искусства». (Я обычно отношусь доброжелательно и уважительно не только к приверженцам «искусства для искусства», но и к приверженцам чего-либо вообще, даже к приверженцам «массажа для массажа».) Однако достойно всяческого осуждения проходить мимо людского горя или людских радостей – так никогда не поступали ни Гюго, ни наш Санъё.

Я всегда был убеждён, что занимать такую позицию гораздо достойнее, чем гордиться художественным совершенством произведения.

Единственное, чего я хочу, – чтобы литература, независимо от того, пролетарская она или буржуазная, не утратила духовной свободы. Она должна разгадывать эгоизм врагов и вместе с тем разгадывать эгоизм друзей. Обратиться ко всем людям сразу абсолютно невозможно. Хотя иногда это и удаётся. Каким простым выглядел бы мир, если бы всё пролетарское было прекрасным, а всё буржуазное – отвратительным. Несомненно, очень простым… Но нет, японская литература всё равно должна пройти крещение натурализмом. Кто-то обязан сказать эти самоочевидные вещи.

Поскольку человечество прогрессирует, проблемы будут возникать беспрерывно. Я не стану утверждать, что четыре военачальника и военачальники экспедиционных войск в Сибири – все как один тоже прогрессируют. Но рано или поздно они вынуждены будут прогрессировать. Вот почему превыше всего я ставлю духовную свободу. Немцы, да и все европейцы, а может быть, и всё человечество, многим обязаны Бёрне. Но обязаны ему намного меньшим, чем Гёте, к тому же Бёрне в своих поношениях Гёте напоминает хладнокровное животное, неспособное заботиться о счастье народа. (Только не укоряйте меня, что я воображаю себя Гёте. Я воображаю себя не только Гёте, но и множеством наших предков.)

Те, для кого пролетарская литература превыше всего, возможно, будут утверждать, что кроме неё нет ни одной другой, которая способствовала бы прогрессу человечества. Если это так, то я, со своим обычным упорством, спросил бы их, касаясь именно такой литературы: «Вы в этом убеждены?» Хочу снова напомнить: я отношусь доброжелательно и уважительно к любым приверженцам, даже к приверженцам «массажа для массажа».

Так уж я думаю

Больше всего жаждет воды сидящий на верблюде путешественник. Больше всего жаждет справедливости живущий в условиях капитализма революционер. Больше всего нам, людям, недостаёт того, что нам больше всего необходимо. Вряд ли кто-либо может сомневаться в этом.

Но если сказанное мной верно, то тогда больше всего жаждет иметь ноги солдат, у которого их оторвало. Больше всего жаждет любви влюблённый, потерявший возлюбленную. Больше всего жаждут писатели, жаждут серьёзности критики, жаждут серьёзности драматурги, которым внутренней серьёзности недостаёт. Во всяком случае, не мне говорить о том, что все люди испокон веку несерьёзны. Тем более было бы оскорблением обрушивать обвинения на тех, кто обладает юмором.

История учит, что истинно серьёзные художники никогда не щеголяли серьёзностью. В их произведениях чаще или реже, но всегда присутствует непринуждённый смех. Даже известный своей суровостью Ибсен никогда не возносился над людьми, выставляя напоказ свою суровость. Вскоре после «Пер Гюнта» появилась «Дикая утка», из которой хлынули громовые раскаты смеха. Не уступает Ибсену и Достоевский, продемонстрировавший свою любовь к шутке в «Крокодиле» и «Дядюшкином сне». Толстой поведал о женщине, которая, целуясь с мужем, беспокоится, что у неё помнётся платье. Стриндберг изобразил мужчину, легкомысленного в жизни, но без конца рассуждающего о морали.

Сама логика говорит о несомненности того факта, что у так называемых серьёзных писателей, критиков и драматургов недостаёт серьёзности. Было бы неверно утверждать, что к такому выводу никто ещё не приходил. В глубине души многие это чувствуют…

По словам Паскаля, человек – думающий тростник. Думает тростник или нет – сказать определённо я не могу. Но то, что тростник не смеётся, как человек, – это несомненно. Не видя, как человек смеётся, я не могу представить себе его не только серьёзным, но и вообще не могу предположить наличие в нем человеческих качеств. Вряд ли нужно доказывать, что я не питаю никакого уважения к писателям, критикам, драматургам, стремящимся во что бы то ни стало сохранить серьёзность.

Мой взгляд на «Повесть о себе»

(Фудзисаве Сэйдзо-куну)

Художественные произведения подразделяются на различные жанры. Стихи, проза, эпика и лирика, «подлинная повесть» и «повесть о себе» – перечисление можно, несомненно, продолжать ещё долго. Однако подобные различия делаются не всегда и представляют собой лишь ярлыки, основывающиеся на количественных показателях. Возьмём, например, поэзию. Если назвать произведение стихотворным, исходя из определённой формы, то из числа стихов нужно будет исключить свободный стих и стихотворение в прозе. Если же, напротив, рассматривать свободный стих и стихотворение в прозе, то общей особенностью таких произведений будет поэтичность в самом широком смысле слова, в конечном итоге – художественность. Различие между поэтическим и прозаическим искусством тоже заключается лишь в многообразии различий между стихами и прозой. Возьмём прозаическое искусство. Чем, например, прозаическое произведение отличается от стихотворного? В чем их различие? Утверждают, что по сравнению со стихотворным прозаическое произведение оставляет гораздо большее впечатление о нашей реальной жизни. Утверждают, что такого же рода впечатление, кроме прозаического произведения, оставляет лишь поэтическая проза, то есть эпика. Однако различие между эпикой и лирикой, другими словами, между объективным искусством и субъективным, не является существенным. Не нужны даже примеры из европейской литературы – пятистишия танка, публикующиеся из номера в номер в журнале «Арараги», являются одновременно и лирическими, и эпическими. Если же исчезает различие между эпикой и лирикой, то все стихи мгновенно могут влиться во владения прозы.

Теперь мне бы хотелось высказать свою точку зрения относительно утверждения Кумэ Масао-куна, недавно поддержанного Уно Кодзи-куном, что «генеральный путь прозаического искусства – «повесть о себе». Но раньше чем высказать свою точку зрения, необходимо выяснить, что представляет собой эгобеллетристика. Согласно автору этой идеи Кумэ-куну, «повесть о себе» не есть западный «Ich-Roman»[45]. Он утверждает, что к «повести о себе» следует относить произведение, в котором описана жизнь автора, даже если повествование ведётся не от первого лица, но не являющееся обыкновенной автобиографией. Но разве по существу есть разница между автобиографией и исповедью, с одной стороны, и автобиографическим или исповедальным романом – с другой? А по Кумэ-куну получается, что «Исповедь» Руссо, например, обычная автобиография, а «Исповедь глупца» Стриндберга – автобиографический роман. Но сравнение этих двух произведений неопровержимо доказывает, что «Исповедь» послужила образцом для «Исповеди глупца», и найти между ними жанровое различие, по сути, невозможно. Разумеется, оба эти произведения различаются и в манере изображения, и в манере повествования. (Если говорить о самом большом внешнем различии, то в «Исповеди» Руссо диалог не выделен отдельными строками, как в «Исповеди глупца» Стриндберга.) Но это различие не между автобиографией и автобиографическим романом, а между Руссо и Стриндбергом, бравших в расчёт помимо всего прочего особенности эпохи, географии. Следовательно, истоки «повести о себе» следует искать именно в том, что она «описывает жизнь самого писателя», то есть является автобиографией. Однако, даже и в этом случае, она может быть отнесена к ещё более многообразной субъективной литературе, чем лирическое стихотворение. Я уже говорил, что различие между лирикой и эпикой, другими словами, между субъективной и объективной литературой, по существу, отсутствует и представляет собой лишь ярлык, основывающийся на количественных показателях. Но если эпическое стихотворение ничем не отличается от лирического, то и «повесть о себе» нисколько не должна отличаться от «подлинной повести». Следовательно, истоки «повести о себе», по существу, вообще отсутствуют, а если уж искать их, то в реальности того или иного события, то есть в соответствии событию, происшедшему в жизни самого писателя. «Повесть о себе», независимо от определения, которое даёт ей Кумэ-кун, может быть охарактеризована так: «Повесть о себе» – это произведение, гарантированное от лжи.

Ещё раз повторяю: истоком «повести о себе» является то, что оно «не ложь». Это совсем не преувеличение, изобретённое мной. Сам Кумэ-кун неоднократно подчёркивает, что «как ни странно, любому произведению, кроме «повести о себе», доверять нельзя. Однако то, что произведение «не ложь», – это лишь проблема отражения действительности, никак не влияющая на проблему художественности. Обратимся к любому виду искусства, помимо литературы, например к живописи, – каждому ясно, что никто не будет смотреть на картину, думая о том, существует ли в действительности объятое пламенем чудовище в виде бога огня из храма на горе Коя. Однако было бы слишком примитивно, исходя из этого, высмеивать слова «не ложь». На самом деле в них есть определённый смысл, особенно когда речь идёт о литературе. Почему? Потому что литература больше всех остальных искусств рассматривается как сфера, тесно связанная с моралью и утилитарностью. И в то же время вовсе с ними не связана. Действительно, нас фактически нисколько не заботят мысли о морали и утилитаризме, когда мы думаем о проблеме – что, когда, для кого сделать предметом гласности. Литература, преодолевающая это, литература как таковая свободна, как ветер в поле. Если она будет лишена свободы, то мы вряд ли сможем говорить о её самоценности. В этом случае литература займёт рабское положение, в котором верхней её точкой будет «художественное воплощение мировоззрения», а нижней – превращение в средство социалистической пропаганды. Если литература свободна, как ветер в поле, то и слова «не ложь» должны быть отметены, как опавшие листья. Нет, не только эти слова, но и ошибочную точку зрения, в той или иной мере связанную с проблемой «повести о себе», а именно утверждение, что «писатель в своём произведении обязан быть предельно честен», тоже следует решительно отмести. «Будь честен», «не обманывай» – это всегда было законом морали, но не законом литературы. Более того, писатель способен выразить лишь то, что заключено в его сердце, и ничего иного. Возьмём, например, «повесть о себе», автор которой наградил своего героя такой добродетелью, как преданность, сам ею не обладая. Поскольку подобный герой отличается от автора, последнего можно, пожалуй, назвать с точки зрения морали лжецом. Но фактически он совсем не лжец – «повесть о себе», в которой он воплотил такого героя, была заключена в его сердце ещё до того, как он начал писать своё произведение. Просто он вынес наружу то, что было у него внутри. О лжи можно говорить только в том случае, если автор ради каких-то целей проституирует свой талант, нерадиво относится к тому, чтобы заключённая в нем «повесть о себе» была вынесена наружу (или высказана). Как я уже говорил, «повесть о себе» есть художественное произведение. Утверждать, что она генеральный путь прозаического искусства, – значит, безусловно, заблуждаться. Но ошибочность подобной точки зрения не только в этом. Что такое генеральный путь прозаического искусства? Я уже говорил, что разница между прозаическим и поэтическим искусством не может рассматриваться как существенная. Следовательно, генеральный путь прозаического искусства нельзя трактовать, например, как путь «самого художественного прозаического искусства». Но в таком случае неизбежно такое определение: «самое прозаически-искусное прозаическое искусство». Оно означает лишь одно – прозаическое искусство. Возьмём, к примеру, сигарету – по своей сущности она ничем не отличается от сигары. Но было бы комичным генеральный путь сигарет видеть в «самых сигарных сигаретах». И останется один выход – говорить о «самых сигаретных сигаретах». Прибегая к этому примеру, подсказанному здравым смыслом, я хочу спросить вас: что обозначает выражение «самые сигарные сигареты», кроме того, что речь идёт о сигаретах? Генеральный путь прозаического искусства – то же самое, что «самые сигарные сигареты». Как показывает приведённый мной пример, утверждение, что «генеральный путь прозаического искусства – «повесть о себе», терпит полный крах именно в том, что видит генеральный путь прозаического искусства в «повести о себе». Терпит полный крах, пытаясь построить воздушный замок, именуемый генеральным путём прозаического искусства. Можно ли говорить о том, что генерального пути прозаического искусства вообще не существует? Нет, в определённом смысле так сказать нельзя. Генеральный путь любого искусства заключён в выдающемся произведении. Можно сказать, что он ведёт к вершинам, достигнутым выдающимся произведением.

Я коротко обрисовал выдвинутую Кумэ-куном точку зрения, что «генеральным путём прозаического искусства является «повесть о себе». К сожалению, наши позиции несовместимы. Но это не значит, что я не уважаю его точку зрения. Например, Кумэ-кун выделяет из «повести о себе» автобиографию. С подобным различием как таковым, я уже говорил об этом, согласиться невозможно. Но должен сказать, что это различие вполне отвечает веянию времени в жизни литературных кругов. Будь я посвободнее, сам бы написал статейку о таком различии.

Я полностью отвергаю точку зрения Уно-куна. И делаю это потому, что он не так последовательно, как Кумэ-кун, проводит идею, что «генеральным путём прозаического искусства является «повесть о себе». Разумеется, и Уно-кун настойчиво утверждает, что художественный вкус японцев склоняется не к «подлинному повествованию», а к «повествованию о себе». Это его утверждение нужно рассматривать как шутку. Почему как шутку? Потому что к «повестям о себе», рождённым нами, японцами, я бы не задумываясь причислил «Повесть о Гэндзи», драмы Тикамацу, повести Сайкаку, стихотворения Басё, да и некоторые произведения самого Уно-куна.

В заключение хочу сказать следующее – моё решительное возражение вызывает не «повесть о себе» как таковая, а рассуждения о «повести о себе». Считать, что я апологет «подлинной повести», перед которой преклоняюсь, – значит обвинять в преступлении не одного меня. Это одновременно пачканье грязью многих шедевров, принадлежащих к «повести о себе».

Беседы о литературе

Наши произведения печатают ежемесячные журналы и газеты. Так было в прошлом, ничего не изменилось и сейчас. И я снова задумался над этим, когда смотрел на открытку с изображением собора Нотр-Дам, которую прислал мне приятель из Европы. Дело в том, что живопись в какой-то мере оказалась подчинённой господству архитектуры. Огромные фрески Микеланджело появились благодаря романской архитектуре. Небольшие картины Ван Эйка породила готическая архитектура. Видимо, и литературные произведения ощущают господство ежемесячных журналов и газет, которые их печатают. Действительно, нынешние романы несут в себе газетный дух. Если посмотреть на нынешние рассказы глазами будущего, то и в них, по всей вероятности, между строк можно будет почувствовать журнал. Может быть, это просто моя фантазия. Но то, что из наших произведений всплывают газеты и журналы, – это фантазия более чем реальная, она напоминает экспрессионистский фильм.

Подсчитаем количество романов, повестей и рассказов, печатающихся в газетах и журналах, – в год их более тысячи. Но подумаем над их жизнью – она коротка. Ни один из видов литературы не может лучше отобразить жизнь эпохи, чем роман. И вместе с тем по мере изменения характера жизни больше всех остальных видов литературы теряет свою силу опять-таки роман. Для того чтобы узнать вчерашнюю жизнь, нужно читать вчерашний роман. Но это «для того, чтобы узнать». А не для того, чтобы ощутить жизнь в романе, заставляющем трепетать наши сердца.

Писатели моего времени создают вполне обычные человеческие образы Кё Таданао или монаха Сюнкана. Но рано или поздно они трансформируются в «сверхчеловеческие». Самое чистое и светлое чувство, например чувство любви между мужчиной и женщиной, неизменно волнует нас, даже если мы находим его в «Повести о Гэндзи». Но у кого хватит упорства пробиться сквозь сотни страниц ради нескольких строк, полных жизненной правды? Преодолевает века лишь то, что с предельной выразительностью передаёт это чистое, светлое чувство, – может быть, именно поэтому жизнь лирических стихотворений дольше, чем жизнь романов. Действительно, японская литература чрезвычайно богата, но ни одно произведение не имеет столь долгой жизни, как танка «Манъёсю».

Всё это говорит о том, что роман, а также и пьеса чрезвычайно близки журналистике. Строго говоря, ни один писатель, ни одно произведение не могут жить вне своей эпохи. Таков налог, который вынужден платить роман за то, чтобы с максимальной выразительностью передать жизнь своей эпохи. Как я уже говорил, ни один из видов литературы не имеет такой короткой жизни, как роман. И в то же время ни один из них не живёт такой напряжённой жизнью, как роман. Следовательно, с этой точки зрения жизнь романа окрашена в лирические тона гораздо больше, чем сами лирические стихи. Итак, роман напоминает яркую бабочку, проносящуюся перед нашими глазами во вспышке молнии.

Я возлагаю большие надежды на пролетарскую литературу. Это совсем не ирония. Вчерашняя пролетарская литература выдвигала в качестве непременного условия, что писатель должен обладать общественным сознанием. Но ведь «Повесть о Гэндзи» сделало «Повестью о Гэндзи» совсем не то, что её автором была аристократка и материалом для неё послужила жизнь двора. Вряд ли кто-либо будет это оспаривать. Критики говорят так называемым буржуазным писателям: обретите общественное сознание! Слова эти не вызывают моего возражения. Но мне только хочется сказать писателям, называющим себя пролетарскими: обретите поэтический дух.

В последнее время я всё острее ощущаю, что такое пожелание не бесполезно. Например, стихи и проза Накано Сигэхару совсем не такие бледные, как произведения других пролетарских писателей, они неординарны, обладают неподдельной красотой. Надеюсь, что завтра их появится ещё больше. А может быть, уже родились, но не попадались мне на глаза. (Хочу добавить вот что. Недавно я прочёл стихотворение Накано, в котором он критикует «Вечного студента» Кумэ Macao, называя его «вечным мальчишкой». Однако было бы ошибочным утверждать, что Кумэ порицает своего героя за то, что тот стал социалистом. Поэтому слова «вечный мальчишка» расстроят Кумэ. Они будут ему, безусловно, неприятны. В бытность студентом он больше всех нас сочувствовал социалистам. Вот почему, остро воспринимая перемены, приносимые временем, я захотел добавить этот эпизод.)

Десять заповедей писателю

I

Нужно твёрдо усвоить, что из всех видов литературы проза – наименее художественный. Литература в истинном смысле – это только поэзия. Проза занимает место в литературе только благодаря содержащейся в ней поэзии. Следовательно, исторические или биографические произведения фактически тоже проза.

II

Прозаик, помимо того что он поэт, является историком или биографом. Следовательно, он должен быть неразрывно связан с жизнью человека (определённой страны в определённую эпоху). Произведения японских прозаиков от Мурасаки-сикибу до Ихары Сайкаку служат тому доказательством.

III

Поэт – человек, рассказывающий перед всеми свою душу. (Посмотрите хотя бы на любовную лирику, существующую для того, чтобы увлечь женщину.) Поскольку прозаик не только поэт, но ещё и историк или биограф, в самом прозаике должен жить и мемуарист, представляющий собой частицу биографа. Следовательно, прозаик чаще, чем обычный человек, обращается к своей горестной жизни. Поэт в самом прозаике не должен быть особенно силен творчески. Если же поэт в самом прозаике сильнее историка или биографа, то жизнь прозаика неизбежно превращается в сплошную трагедию. (Если бы Наполеон или Ленин стали поэтами, то, безусловно, родилось бы два несравненных прозаика.)

IV

Как показывают три приведённых выше пункта, талант прозаика сводится к трём талантам: таланту поэта, таланту историка или биографа и таланту житейскому. Наши предшественники считали самым трудным не допустить противоборства этих трёх талантов (люди, не считающие это самым трудным, – обыкновенные посредственности). Тот, кто пытается стать писателем, подобен не окончившему автомобильной школы шофёру, который на полной скорости гонит по улице машину. Он не может надеяться, что жизнь его будет спокойной и мирной.

V

Поскольку писатель не может надеяться, что жизнь его будет спокойной и мирной, он должен полагаться лишь на жизненные силы, деньги, философское отношение к жизни (быть способным вести неустроенную жизнь). Нужно твёрдо помнить, что, как это ни неожиданно, спокойная жизнь и писательство – понятия, как правило, несовместимые. И тем, кто стремится к мирной жизни, лучше не становиться писателем. Нужно помнить, что писатель, о котором можно сказать, что он ведёт сравнительно мирную жизнь, – это писатель, биография которого в деталях просто неизвестна.

VI

Тем не менее, если писатель всё же хочет вести сравнительно мирную жизнь, он превыше всех талантов должен закалить свой талант житейский. Это, естественно, не означает, что именно благодаря своему житейскому таланту писатель сможет оставить самобытные произведения. (Хотя, конечно, и не противоречит этому.) Обладать житейским талантом – значит быть господином своей судьбы (при этом нет гарантии, что писатель сможет им быть), быть вежливым и предупредительным с любым, самым отпетым идиотом.

VII

Литература – это искусство самовыражения с помощью слов. Следовательно, писатель должен не жалеть труда, чтобы оттачивать слово. Если человек не способен восторгаться красотой слова, это значит, что он не обладает всеми данными, необходимыми писателю. Сайкаку называли «голландским Сайкаку»[46] совсем не за то, что он сломал установленные в его время каноны прозы. А за то, что он познал прелесть слова, почерпнутого им из поэзии.

VIII

Прозаическое произведение данной страны в данную эпоху базируется на определённых канонах (определяемых историческими условиями). Человек, решивший стать писателем, должен стараться следовать этим канонам. Выгода следования им заключается в том, что: 1) можно создавать своё произведение, опираясь на плечи предшественников; 2) поскольку будешь выглядеть добропорядочно, литературные псы тебя не облают. Это, однако, не означает, что таким способом, безусловно, можно оставить после себя самобытные произведения. (Вряд ли нужно доказывать, что одно не противоречит другому.) Гений просто ломает все эти каноны. (Вместе с тем неизвестно, так ли он их ломает, как думают люди.) Гений в той или иной степени витает в небесах, то есть движется вне социального прогресса (или перемен) в литературе и не способен плыть по течению. Его можно сравнить с планетой вне литературной солнечной системы. В связи с этим его не понимают в то время, когда он живёт, да и в будущем он не сразу получает признание. (Это характерно не только для одной прозы, но и для всей литературы вообще.)

IX

Человек, стремящийся стать писателем, должен настороженно относиться к философским идеям, идеям в области естественных и экономических наук. Любые идеи или теории, пока человек – зверь, не способны господствовать над жизнью этого человека-зверя. Нужно видеть всё, как оно есть, и изображать всё, как оно есть, – это и называется описанием с натуры. Лучший метод, который должен избрать писатель, – описание с натуры. Слова «как оно есть» следует понимать так: «как оно есть в его глазах». А не «как оно есть, когда перед глазами долговая расписка».

X

Любое правило написания прозаического произведения не есть Золотое правило[47]. Разумеется, и мои «Десять заповедей» не являются Золотым правилом. Кому быть писателем, тот им будет, кому не быть – не будет.

Примечание. Я скептик во всем. Но должен признаться, что, сколько ни старался сохранить свой скептицизм, сталкиваясь с поэзией, у меня ничего не получилось. И в то же время должен признаться, что я изо всех сил старался его сохранить.

Предисловие к сборнику переводов на русский язык

Я, разумеется, очень рад, что мои произведения переводятся на русский язык. Среди всей современной иностранной литературы нет такой, которая оказала бы на японских писателей и даже скорее на японские читательские слои такое же влияние, как русская. Даже молодёжь, не знакомая с японской классикой, знает произведения Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова. Одного этого достаточно, чтобы стало ясно, насколько нам, японцам, близка Россия… Тот факт, что современная японская литература испытала на себе огромное влияние современной русской литературы, объясняется, несомненно, тем, что современная мировая литература в целом испытала на себе огромное влияние современной русской литературы. Но ещё более важная проблема заключается в том, что объяснение этому, как мне думается, следует искать в сходстве характеров русских и японцев. Мы, современные японцы, благодаря произведениям великих русских реалистов в общих чертах смогли понять Россию. Постарайтесь и вы, русские, понять нас, японцев. (Мы, японцы, чувствуем себя в мире совершенно одинокими в сфере искусств, исключая изобразительное и прикладное.) Среди современных японских писателей я не самый крупный. Более того, я даже сомневаюсь, самая ли я подходящая фигура, с которой следовало бы познакомить Россию. Япония после 1880 года родила множество талантов. Эти таланты либо, подобно Уолту Уитмену, восславляли человека, либо, подобно Флоберу, правдиво рисовали жизнь буржуазии, либо, наконец, воспевали традиционную японскую красоту, присущую одной лишь нашей стране. Если вслед за переводами моих произведений русские познакомятся и с произведениями этих талантов, радоваться буду не я один. Моё предисловие кратко, но его написал японец, который считает ваших Наташу и Соню нашими сёстрами.

С этой мыслью и читайте написанное мною.

Завещание

(Письмо старому другу)

[48]

Ещё никто не описал достоверно психологию самоубийцы. Видимо, это объясняется недостаточным самолюбием самоубийцы или недостаточным психологическим интересом к нему самому. В этом своём последнем письме к тебе я хочу сообщить, что представляет собой психология самоубийцы. Разумеется, лучше не сообщать побудительные мотивы моего самоубийства. Ренье в одном из своих рассказов описывает самоубийцу. Герой его сам не знает, зачем идёт на это. В статьях, помещаемых на третьей полосе газеты, ты можешь столкнуться с самыми разными побудительными мотивами: жизненные трудности, страдания от болезни или духовные страдания. Но я по собственному опыту знаю, что это далеко не все мотивы. Более того, они, как правило, лишь обозначают тот путь, который ведёт к появлению настоящего мотива. Самоубийца, как говорит Ренье, нередко и сам не знает, зачем он совершает самоубийство. Оно включает сложнейшие мотивы, определяющие наше поведение. Но в моем случае – это охватившая меня смутная тревога. Какая-то смутная тревога за своё будущее. Возможно, ты не поверишь моим словам. Однако десятилетний опыт учит меня, что мои слова унесёт ветер, как песню, пока близкие мне люди не окажутся в ситуации, схожей с той, в которой нахожусь я. Поэтому я не осуждаю тебя…

Последние два года я думаю только о смерти. И вот в таком нервозном состоянии я прочёл Майнлендера. Ему удалось блестяще, хотя и абстрактно, описать путь движения к смерти. Это несомненно. Мне хочется описать то же самое, но конкретно. Такое понятие, как сочувствие семье, ничто перед этим всепоглощающим желанием. Ты, разумеется, назовёшь это inhuman[49]. Но если то, что я хочу совершить, бесчеловечно, значит, я до мозга костей бесчеловечен.

Чего бы это ни касалось, я обязан писать только правду. (Я уже проанализировал смутную тревогу за своё будущее. Собирался полностью рассказать о ней в «Жизни идиота». И только социальные условия, в которых я живу, – тенью тянущиеся за мной феодальные понятия – заставили умышленно не касаться этого. Почему умышленно? Потому что мы, люди сегодняшнего дня, обитаем в тени феодализма. Кроме сцены я хотел описать фон, освещение, поведение персонажей – в первую очередь моё собственное. Более того, что касается социальных условий, я не могу не испытывать сомнений в том, известны ли мне самому достаточно ясно социальные условия, в которых я живу.) Первое, о чем я подумал, – как сделать так, чтобы умереть без мучений. Разумеется, самый лучший способ для этого – повеситься. Но стоило мне представить себя повесившимся, как я почувствовал переполняющее меня эстетическое неприятие этого. (Помню, я как-то полюбил женщину, но стоило мне увидеть, как некрасиво пишет она иероглифы, и любовь моментально улетучилась.) Не удастся мне достичь желаемого результата и утопившись, так как я умею плавать. Но даже если паче чаяния мне бы это удалось, я испытаю гораздо больше мучений, чем повесившись. Смерть под колёсами поезда внушает мне такое же неприятие, о котором я уже говорил. Застрелиться или зарезать себя мне тоже не удастся, поскольку у меня дрожат руки. Безобразным будет зрелище, если я брошусь с крыши многоэтажного здания. Исходя из всего этого, я решил умереть, воспользовавшись снотворным. Умереть таким способом мучительнее, чем повеситься. Но зато не вызывает того отвращения, как повешение, и, кроме того, не несёт опасности, что меня вернут к жизни; в этом преимущество такого метода. Правда, достать снотворное будет делом не таким уж простым. Но, приняв твёрдое решение покончить с собой, я постараюсь использовать все доступные мне возможности, чтобы достать его. И одновременно постараюсь приобрести как можно больше сведений по токсикологии.

Следующее, что я продумал, – это место, где покончу с собой. Моя семья после моей смерти должна вступить во владение завещанным мной имуществом. Моё имущество: сто цубо[50] земли, дом, авторские права, капитал, составляющий две тысячи иен, и это все.

Я тревожился, как бы из-за самоубийства мой дом не стал пользоваться дурной славой. И позавидовал буржуям, у которых уж один-то загородный дом всегда есть. Мои слова, наверное, удивят тебя. Да я и сам удивлён, что мне пришло такое в голову. Мне эти мысли были неприятны. Да иначе и быть не могло. Я хочу покончить с собой так, чтобы, по возможности, никто, кроме семьи, не видел моего трупа.

Однако, даже выбрав способ самоубийства, я всё ещё наполовину был привязан к жизни. Поэтому потребовался трамплин. (Я не считаю самоубийство грехом, в чем убеждены рыжеволосые. Известно, что Сакья Муни в одной из своих проповедей одобрил самоубийство своего ученика. Его сервильные последователи снабдили одобрение словами: в случае «неизбежности». Но сторонние наблюдатели, говоря о «неизбежности», никогда не оказывались в чрезвычайных, невероятных обстоятельствах, вынуждающих принять трагическое решение умереть. Каждый кончает с собой только в случае «неизбежности», как он его понимает. Люди, решительно совершавшие в прошлом самоубийство, должны были в первую очередь обладать мужеством.) Таким трамплином, как правило, служит женщина. Клейст перед самоубийством много раз приглашал своего друга (мужчину) в попутчики. И Расин хотел утопиться в Сене вместе с Мольером и Буало. Но, как это ни прискорбно, я таких друзей не имею. Правда, одна моя знакомая захотела умереть вместе со мной. Наоборот, став с годами сентиментальным, я хотел в первую очередь сделать так, чтобы не причинять лишних страданий своей жене. Кроме того, я знал, что совершить самоубийство одному легче, чем вдвоём. В этом есть к тому же своё удобство, можно свободно выбрать время самоубийства.

И последнее. Я постарался сделать всё, чтобы никто из семьи не догадался, что я замышляю покончить с собой. После многомесячной подготовки я, наконец, обрёл уверенность. (Я вдаюсь в подобные мелочи потому, что пишу не только для тех, кто питает ко мне дружеское расположение. Я бы не хотел быть виновником того, чтобы кого-то привлекли к ответственности по закону о пособничестве в совершении самоубийства. Должен заметить, что на свете нет более комичного названия преступления. Если буквально применять этот закон, количество преступников возрастёт неимоверно. Даже если аптекари, продавцы оружия, продавцы бритв заявят, что им «ничего не известно», слова их неизбежно вызовут сомнение, поскольку внешний вид обратившихся к ним людей всегда выдаёт их намерения. Помимо этого, само общество и его законы являются пособниками в совершении самоубийства. Наконец, подобные преступники обладают, как правило, добрым сердцем.) Я хладнокровно завершил подготовку и теперь остался наедине со смертью. Моё внутреннее состояние близко тому, как его обозначил Майнлендер.

Мы, люди, будучи животными, испытываем животный страх смерти. Так называемая жизненная сила – не более чем другое название для животной силы. Я тоже одно из таких животных. Но, потеряв аппетит, человек постепенно теряет животную силу. Сейчас я живу в прозрачном, точно изо льда, мире, мире больных нервов. Вчера вечером я разговаривал с одной проституткой о том, сколько она зарабатывает, и остро почувствовал, сколь жалки мы, люди, «живущие ради того, чтобы жить». Будь мы в состоянии забыться вечным сном, мы обрели бы для себя если не счастье, то хотя бы покой. Но это ещё вопрос, когда я смогу решиться покончить с собой. Лишь природа стала для меня во много раз прекраснее. Ты упиваешься прелестями природы и, наверное, посмеёшься над противоречивостью человека, готового совершить самоубийство. Но дело в том, что прелести природы в мой смертный час отражаются в моих глазах. Я видел, любил, наконец, понимал больше, чем другие люди. Одно это, хотя оно и доставляет мне массу страданий, приносит и некоторое удовлетворение. Очень прошу тебя несколько лет после моей смерти не публиковать этого письма. Может быть, я покончу с собой так, будто умер от болезни.

Примечание. Я прочёл биографию Эмпидокла и почувствовал, к какой глубокой древности восходит жажда стать богом. В этом своём письме я, во всяком случае осознанно, не делаю себя богом. Наоборот, представляю себя жалким человечком. Ты помнишь, как мы, сидя под священной смоковницей, рассуждали об Эмпидокле, бросившемся в кратер Этны? Тогда я был одним из тех, кто хотел стать богом.

Письма

1909

ПИСЬМО ХИРОСЭ ТАКЭСИ[51]

6 марта 1909 года, Хондзё

Благодарю Вас за письмо. Я уже читал несколько вещей из «Книги джунглей» в переводе Дои Харуакэ (в «Сёнэн сэкай»). Маленькие, глупые, но смелые обезьянки, вскормленный волками Маугли, спящие в тени густой листвы кокосовых пальм, тропический ландшафт, овеваемый приятным ветерком и купающийся в жарких лучах солнца – какое свежее, радостное впечатление производит всё это. Невыразимо хочется прочесть в оригинале. Но в нынешних условиях достать книгу никак не мог, и мне пришлось отказаться от этой мысли. В оригинале читаю сейчас «Росмерсхольм», беспрерывно обращаясь к словарю.

Если говорить о «Росмерсхольме», то ни в каком другом произведении я, как мне кажется, не встречал такой всепоглощающей атмосферы «мук смерти, то есть мук жизни», в духе Мережковского. Благодаря однотомнику переводов на английский язык я познакомился с Ибсеном. Душевные муки Боркмана. Смерть героя «Призраков». Решимость героини «Кукольного дома». Возрождение героини «Женщины с моря». Всё это волнует, возвещая нарождение новой жизни. Особенно сильно изображены последние минуты героя и героини «Росмерсхольма». Под большим влиянием этого произведения написаны «Одинокие» Гауптмана. Я ещё раньше прочёл «Одиноких» в японском переводе, но «Росмерсхольм» показался мне гораздо сильнее.

Выдающееся произведение Запада ещё чересчур сложно для восточного недоросля. Когда я сначала выискиваю по словарю слова, то совершенно не представляю, что к чему. Потом, когда перевожу фразу за фразой, сюжет начинает слегка проясняться. И только читая в третий раз, уясняю наконец ситуацию в целом. Под градом неясных намёков, особенно в первом акте, я уже готов был признать себя побеждённым. Между «Росмерсхольмом» я читаю «Кво вадис»[52], но продвигаюсь крайне медленно. Иногда, вновь и вновь перечитывая уже знакомые страницы, я прихожу в уныние.

Сегодня, чтобы уяснить трудные места в «Кво вадис» и «Росмерсхольме», я, точно моллюск, на целый день спрятался от всех. Наверное, и на выставку Гахо не пойду – буду читать вторую часть «Воскресения». (…)

Неделю, оставшуюся до конца экзаменов, я запретил себе читать, писать письма и совершать дальние прогулки. Что касается прогулок, с этим ещё можно смириться, можно даже заставить себя не писать, но временами я не в силах отказаться от чтения и тогда, хоть я и испытываю угрызения совести, прикрывая книгу учебником по химии, тайком читаю. (…)

Уважающий Вас, Акутагава Рюноскэ

1910

ПИСЬМО ЯМАМОТО КИЁСИ[53]

Апрель 1910 года, Сиба

Dear Sir!

Принял наконец окончательное и бесповоротное решение поступить на английское отделение. Желающих изучать гуманитарные науки становится всё меньше, сейчас число поступающих в первый колледж либо равно числу мест, либо лишь незначительно превосходит его, а в провинциальных колледжах желающих даже меньше, чем мест. Кажется, такова же судьба и естественных наук.

Даже представить себе трудно, до чего мы станем industrial[54]. Родилась новая тенденция – отделение сельского хозяйства поглощает все таланты. Один из них – ты. Можешь гордиться этим. Сегодня мне захотелось, очень захотелось послушать музыку. И как раз дают концерт в зале Сэйнэн кайкан. Уже совсем было собрался пойти, но потом передумал. Я находился в каком-то странном состоянии – буквально не мог заставить себя выйти из дому. Если у меня снова возникнет такое же непреодолимое желание, очень прошу тебя, пойдём вместе, а то один я ещё много лет не соберусь на концерт.

Ты, наверное, занимаешься, а я по-прежнему читаю «Таис».

Может, зайдёшь? А то бываешь у меня только по делам, мне это неприятно. Постыдился бы. Всё время ссылаешься на занятость и забегаешь на минутку.

Ты так давно не был у меня, что, наверное, и дорогу забыл. Сядешь в электричку, идущую к главным воротам храма, и сойдёшь на улице Анадава (Симбаси – улица Гэнскэ – улица Рогэцу – улица Удагава). Сойдёшь и пройдёшь немного вперёд: между лавкой старьёвщика и баней – переулок (на грязной стене бани увидишь стрелку и надпись «Скотоводческая ферма»). Пройдёшь переулок до конца и окажешься на широкой улице, прямо перед тобой будет вывеска «Скотоводческая ферма», рядом узкий переулочек, войдёшь в него, и тут же справа ещё одна вывеска – «Молоко». Напротив, чуть правей, дорога. По ней ты дойдёшь до ворот. Они ведут в дом наложницы одного депутата. Поэтому в эти ворота не входи. Слева от них – раздвижная дверь. Отворив её, увидишь ящик для гэта, на нем – детская лошадка.

Попав сюда, ты сможешь без труда добраться до моего письменного стола, так как уже оказался в прихожей моего дома в Сиба. (…)

Рю

ПИСЬМО ХИРОСЭ ТАКЭСИ

6 июня 1910 года, Хондзё

Благодарю Вас за вчерашний вечер. Сегодня утром мы втроём, Нисикава, Ямамото и я, пошли в первый колледж подавать прошения о приёме. Мы вошли туда, когда башенные часы показывали ровно половину десятого. Номера, которые нам выдал привратник, уже достигали пятидесяти – нас это поразило. В вестибюле мы сняли гэта и, пройдя босиком по холодному бетонному полу коридора, направились в бухгалтерию, чтобы внести плату за допуск к экзаменам. Бухгалтер вызвал меня: «Акугава-сан» – меня поразило, что он переврал мою фамилию. Мы пришли в комнату, где подают прошения, – там человек в синей форменной одежде, как у посыльного, какой-то машинкой, похожей на ту, которой нарезают солому, небрежно отхватывал белое поле фотокарточек поступающих. После чего пожилой человек в европейской одежде и средних лет – в японской забирали прошения и фотокарточки и выдавали экзаменационные удостоверения. Мы с удивлением узнали, что большинству поступающих за двадцать. Среди них немало таких, кто сдаёт экзамены уже в третий раз. Мы встретили там Мацудзаки, который окончил нашу школу в прошлом году. Столкнулись с Хосокавой и ещё одним прошлогодним выпускником, имени которого я не знаю. Всё так странно.

Когда мы подавали прошения, мимо нас, что-то напевая, прошли несколько человек в белых шляпах, потом проследовал худой преподаватель в какой-то странной профессорской мантии – мне даже завидно стало. Наконец подошли наши номера, и мы подали свои прошения. (…)

Спрятав за пазуху экзаменационное удостоверение и памятку для поступающих, я по грязным улицам только что добрался до дому. Чувство, будто жизнь кончена. Сдам я экзамены или провалюсь, но это чувство сохранится у меня надолго.

Теперь я уже у себя в Сиба и снова должен браться за словари. Я голоден и очень взволнован. (…)

С уважением, Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО САЙТО САДАЁСИ[55]

1 сентября 1910 года, Хондзё

Судя по твоему письму, в будущем году ты не собираешься снова держать экзамены в первый колледж. Но если такие мысли у тебя всё же есть, то, как мне кажется, нет ничего плохого в том, чтобы прожить год в деревне. И там можно для себя что-то открыть. Ты уж прости меня – мне, человеку постороннему, не следует слишком уж вмешиваться в твои дела, я это прекрасно понимаю. Лес белых берёз на севере России помог Тургеневу создать свой шедевр «Записки охотника», запах волошек в степи помог Гоголю создать прекрасное описание пейзажа в «Тарасе Бульбе». Я уверен, что кое-что тебе даст и Синсю. Буду рад, если сможешь зайти ко мне до отъезда.

Твой

1911

ПИСЬМО ЯМАМОТО КИЁСИ

1911 год

До одиннадцати часов в одиночестве гулял под дождём. Дважды прошёл мимо твоего дома. Без всякой причины меня охватило раздражение, и теперь захотелось поделиться с тобой причиной этого. Никто, кроме тебя, не захочет меня выслушать.

Меня поджидает страшная западня, а дорога у меня только одна. И значит, я в неё обязательно попаду – что же мне делать? Наверное, нужно собрать все силы, чтобы избежать её? Если вспомнить, в каком положении оказался Одзаки, который, заболев, запил, ты поймёшь, как всё это печально. Да и меня самого стоит пожалеть.

Лермонтов говорил: «Во мне два человека: один живёт в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его». Мне кажется, я тоже раздвоен. Одно из моих «я» беспрерывно насмехается над другим моим «я» и унижает его. Я ничего не стоящий человек, лишённый самолюбия. Может быть, это объяснит, почему я, прочитав «Боркмана» и «Нору», не живу своей собственной жизнью. Я нахожусь в каком-то опьянении и в то же время беспрерывно пробуждаюсь от него. Я нахожусь в плену каких-то представлений и в то же время всегда освобождаюсь от них. Жажда жизни, жажда чувственных наслаждений временами сплетается во мне с чувством опустошённости. Прямо противоположные вещи одновременно заставляют меня стремиться в противоположные направления. Я верю, что я умён. Только этот ум достоин того, чтобы проклясть его. Я стремлюсь быть умным и в то же время страдаю от ума. Как хорошо, если бы исчезли обе эти противоборствующие силы. Если этого не произойдёт, я не смогу обрести покой и до тех пор останусь малодушным человеком, лишённым самолюбия. Ты, наверное, будешь смеяться. Что же, я достоин того.

Мне кажется, я до конца своих дней буду чувствовать себя одиноким. И грудь мою будет разрывать печаль, как у жалкого паломника. Я могу полагаться лишь на тебя, испытывающего (в большей или меньшей степени) те же чувства, что и я.

Если тебя не станет, я не буду знать, что мне делать. Стоит подумать, что когда-нибудь наступит такой день, когда нам придётся расстаться, как мне становится не по себе. Мне начинает казаться, что ты бросишь меня.

Ну, что же поделаешь. В конце концов, у нас одинаковая судьба. Всех ожидает одна и та же участь.

Для чего, собственно, я живу? Бог для меня значит всё меньше и меньше. Жить ради продления рода, ради потомства – я даже начинаю думать, что в этом истина. Может быть, развлечения, восполняющие несовершенство окружающего мира, помогут рассеять эту грусть. Но как избавиться от чувства опустошённости? Жить ради продления рода – как печально звучат эти слова.

Крайняя точка – смерть? Но мне кажется, что пока ещё всё образуется. Кажется даже, что я не умру. Трусость. Малодушие. Я не хочу умирать, не имея никаких оснований не хотеть умирать. Обуза семьи – эта гиря ещё больше увеличивает трусость. Просто не знаю, сколько раз писал я в своём дневнике слово «смерть».

А дневник я тоже недавно перестал вести. Все мои дневники за прошлые годы – сплошная ложь. Если дневник служит для того, чтобы его потом было интересно читать, такой дневник не нужен.

Можно ли называть дневником писание, когда недостойные внимания мелочи представляют как нечто грандиозное? Просто не знаю, что делать. Вот я и живу со своей постоянной горькой усмешкой. Так я состарюсь и когда-нибудь умру. Но пока я не умер, наверное, меня будут посещать и другие мысли, чем сейчас. Рано или поздно мной овладеет печаль «забвения».

Как длинно я пишу о всяких глупостях! Но меня действительно всё время посещают такие мысли. Боюсь, что, перечитав, не захочу посылать тебе это письмо, поэтому отправлю не читая.

Прошу прощения за ошибки и пропуски.

Молю бога, чтобы экзамены прошли успешно.

Рю-сэй

1912

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ[56]

28 июня 1912 года, Табата

Спасибо за газеты, которые ты мне прислал. Теперь я смогу несколько дней наслаждаться чтением твоего рассказа о том, как ты ездил на родину.

Я читаю запоем. Закончив дела, по полдня читаю неотрывно. Думаю, в июле наступит покой.

Двадцать шестого вечером ходил в Opera[57]. В тот день давали «The Quaker girl»[58] Таннера. Постановки меняются каждый раз – двадцать девятого дают «Musume»[59], о которой столько говорят. Среди зрителей было много иностранцев. Даже в третьем ярусе сидели две семьи, а как много их было в box[60] и orchestra stall[61], и говорить нечего.

Я был вместе с Фудзиокой-куном. Вещь несколько вульгарнее, чем я предполагал, к тому же я понимал далеко не все. Опера была очень смешная. Женщина, по виду американка, сидевшая сзади меня, смеялась так, что я боялся, как бы с её головы не слетела огромная соломенная шляпа с жёлтыми розами. Даже её представительный муж с розовым галстуком всё время насмешливо хмыкал. Неприятно было лишь то, что японцы, сидевшие в третьем и четвёртом ярусах на upper circle и gallery[62], знали, что, если долго аплодировать, артисты обязательно будут по многу раз петь на бис, вот они и аплодировали долго и неистово.

Выйдя наконец из ярко освещённого подъезда на улицу, мы увидели женщину в пальто из бледно-голубого атласа, на котором, на китайский манер, были вышиты облака, дракон и жираф. Из-под пальто выглядывала длинная светло-серая юбка, тоже очень красивая. Она шла к автомобилю с пожилой женщиной, одетой скромнее. Они разговаривали, кажется, по-английски. Встреча с этой женщиной позволила мне ощутить вкус Запада гораздо сильнее, чем Opera.

Двадцать четвёртого или двадцать третьего ходил в колледж. Там в одной из аудиторий сдавали экзамены в сельскохозяйственный университет в Саппоро. Увидев вопросы по математике, вывешенные на кирпичной стене коридора, я убедился, что они довольно лёгкие. В общежитии ещё остались Судзуки, Яги, Курода и Нэмото. Фудзиока живёт отдельно в западном корпусе. Он похож на anachorite[63].

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

15 июля 1912 года, Синдзюку

Прости, что долго не писал.

Недавно ходил в колледж, чтобы узнать о результатах экзаменов. Хотел пойти вчера утром вместе с Исидой, Оэ и кем-нибудь ещё, но собрался лишь к вечеру на следующий день. Ко всему ещё и жара стояла несусветная. Белёсое небо пылало, как расплавленный асфальт. Обуреваемый таким же жарким чувством, я решил сходить к тебе, чтобы всё рассказать, но Исида-кун воспротивился этому, сказав, что среди множества людей, которым мы должны рассказать обо всем, значишься и ты, а беспокоить тебя дважды ни к чему. (…)

Ничего не делаю из того, о чем мечтал до каникул. Не так много читаю. Нет никакого желания поехать куда-нибудь. Целыми днями только и делаю, что слушаю, как шумит дождь за окном. Ко мне редко заходят. Я тоже редко выхожу из дому. Не хочется говорить о том, что у меня с желудком не всё ладно, правда, кроме этого, ничего плохого не происходит. Из куска материи я сшил два мешка, наподобие мешков для чая, приделал к ним тесёмки, надел на ноги и завязал под коленями. Так, защитившись от москитов, я могу спокойно читать, дремать. (…)

Ходил в императорский театр на «Пещеру любви». (…) Пьеса ужасная, мне стало невмоготу смотреть ещё Шерлока Холмса и комические сценки, и я уехал домой на тряском трамвае. (…) Мне было даже неприятно, что я не могу наслаждаться ничем, кроме старой драмы Кабуки. Я уверен, что так будет до тех пор, пока создание пьес не окажется в руках молодёжи, проявляющей интерес к искусству.

Если у тебя есть какая-нибудь книжка mysterious[64] историй, сообщи. (…) В предисловии к своему сборнику стихов Россетти пишет, что книгами, в которых описывается сверхъестественное, зачитываются. Мне кажется, он слишком самоуверен. Я иногда читаю его с улыбкой. О, как бы мне хотелось жить в чистом мире стихов, как этот поэт. Adieu[65].

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

20 июля 1912 года

(Письмо написано по-английски)

Дорогой друг!

Благодарю за тёплое, сердечное письмо.

Сейчас семь часов вечера, и я мысленно представил себе, как ты, твоя мама, сестра и братья весело разговариваете, смеётесь. Ты, разумеется, говоришь восхитительнее всех, твоё смуглое, оливково-загорелое лицо расплылось в сердечной улыбке, а маленькие братья отпускают шутливые замечания, над которыми все (даже твоя мама и сестра) просто не могут не смеяться.

Освещённый желтоватым светом лампы смеющийся кружок, заливающийся серебряным колокольчиком, сладкий запах цветов, стрекотание сверчка – представляя себе всё это, я пишу тебе письмо в своей душной библиотеке, обливаясь потом, поедаемый москитами. Пожалей меня!

Лето в Токио до ужаса отвратительно. Красное солнце, сверкающее, точно раскалённый добела металлический шар, струит свет и жару на иссохшую землю, которая смотрит на безоблачное небо налитыми кровью глазами. Заводские трубы, стены домов, рельсы, тротуары – все, что есть на земле, тяжело вздыхает от тяжких мучений, ниспосланных солнцем. (Возможно, тебе трудно понять, сколь отвратительно лето в Токио, и тебе смешна моя невообразимая ненависть к лету.) В этой ужасной жаре и духоте думать о поэзии, о жизни, о вечности совершенно невозможно.

Я чувствую себя летающей рыбой, упавшей, к своему несчастью, на палубу корабля и умирающей на ней. К тому же мне ужасно досаждают пыль, вонь протухшей рыбы, жужжание насекомых, страшные на вид ящерицы и самые надоедливые из всех – москиты. Короче говоря, королева лета, столь благосклонная к тебе, со мной весьма жестока.

Я читал «Юсэнкуцу», мечтая о счастливой стране, где сияет солнце и всё цветёт, где действительность превращается в восхитительную мечту, а страдания – в жизнь, полную прекрасных наслаждений. Я хочу забыть обо всем вульгарном и банальном в этой прекрасной, сказочной стране и жить жизнью, которой живут не обычные мужчины и женщины, а боги и богини под сапфирным небом этой счастливой страны, окутанной запахами белоснежных цветов груши, с поэтом этой фантазии Тёбунсэем.

Не смейся над моими детскими мечтами! Это моё маленькое королевство, где таинственная луна освещает таинственную страну. Я мечтаю день и ночь, мечтаю о цветущей розе, и в этой мечте (это моя башня из слоновой кости) я нахожу счастливую печаль, одиночество – но сладкое, покинутость – но приятную. «Голубой лотос одиночества, – сказал один из древних индийских поэтов, – распускается только в белёсой вечерней дымке фантазии, науки и искусств; и нет науки без mussen[66]». Ты можешь назвать также историю, логику, этику, философию и т. д., а в числе «искусств» – музыку и живопись. Фавны и нимфы, танцующие в залитой лунным светом долине, где цветут красные розы и жёлтые нарциссы, поют весёлые песни и играют на флейтах, а в это время седовласые, морщинистые историки и философы погружены в свои так называемые научные изыскания. Песни фавнов и исследования историков одно и то же, но есть и различие между ними: первое прекрасно, а последнее – невероятно скучно.

Зеленоватый мотылёк сел мне на плечо. За окном в июньских сумерках тихо шелестят дубы. Пахнет сеном, слышится монотонное мычание коров, в небе жёлтый нарождающийся месяц – наступает ночь с её мыслями и снами.

Я должен зажечь лампу и сесть ужинать с моими старыми отцом и матерью.

Искренне твой, Р. Акутагава

Р.S. «Саломея» Бёрдсли прекрасна. Я нашёл её вчера в букинистической лавке. Она стоила семь иен.

ПИСЬМО ФУДЗИОКЕ ДЗОРОКУ[67]

2 августа 1912 года, Синдзюку

Написал тебе письмо ещё во время болезни императора и уже собирался отправить, но из-за волнений в связи с выходившими один за другим экстренными выпусками газеты, сообщавшими о состоянии его здоровья, забыл отправить, и конверт, который я положил на книжную полку, покрылся пылью. А в это время от тебя пришло письмо в розовом конверте, и я, разорвав своё старое, пишу заново. Сестра, ходившая в один из вечеров во время болезни императора к мосту Футаэбаси, чтобы поклониться императорскому дворцу, рассказывала мне со слезами на глазах, что трое школьников, склонившись в поклоне к самой земле, оставались в такой позе чуть ли не полчаса. Меня рассказ сестры подвиг тоже пойти к мосту Футаэбаси, я сказал, что хочу поблагодарить императора за рескрипт, но там я увидел студента, который покончил с собой, выпив сильный яд, – на меня это произвело ужасное впечатление. Я подумал, чем садиться в трамвай и ехать поклониться императорскому дворцу ради того, чтобы оказаться рядом с этим студентом, лучше было бы остаться дома, и помолился за выздоровление императора. А вскоре было сообщено о его кончине. Но когда в моих руках оказался экстренный выпуск газеты с траурной рамкой, который пришёл, когда было уже темно, я подумал, что всё же поступил правильно, отправившись поклониться императорскому дворцу.

Вчера (первого числа) в колледже была траурная церемония. В зале, где собрались находившиеся в Токио ученики, Кикути-сан, стоя под красно-золотым школьным знаменем, зачитал слова скорби по усопшему. После этого он произнёс довольно длинную речь. Она была очень тёплой. За несколько дней до этого представители учащихся отправились к Кикути-сану, чтобы вручить ему письмо с выражением скорби, однако не дождались – в одиннадцать часов вечера его ещё не было – и решили идти по домам, но по дороге встретили сэнсэя. Подставляя ветру разгорячённое выпивкой лицо, он заявил им: «Болезнь его величества для меня невыносима». Это было как раз вечером двадцать восьмого. Двадцать восьмого они же ходили к Таниями-сану, который сказал, что «Хори-сан, несмотря на это ужасное событие, отправился развлекаться в Асакусу, ну что с ним поделаешь», и сам всё время пьёт и никак не может остановиться. Услышав о таком скандале, я почувствовал внутренний протест – насколько большего уважения достойно поведение моих необразованных мамы и тётушки, чем Кикути-сана, зачитавшего слова скорби по усопшему. И вправду, когда пришёл специальный выпуск газеты с известием о смерти императора, все мои домашние горько плакали. А уж преподавателям колледжа, я считаю, вести себя так совсем не пристало.

Хорошо бы в число развлечений, которые сейчас запрещены, не включили экскурсии, тогда после снятия траура, я надеюсь, мне удастся куда-нибудь поехать. Но пока ещё ничего не решено. Иногда мне кажется, что у меня в голове блещет голубая гладь Инахасиро. Я хочу отправиться именно туда.

В Токио жара, невыносимая жара. А я к тому же ещё живу на окраине – насекомых тучи. Стоит зажечь лампу, как слетаются полчища майских жуков, цикад, крылатых муравьёв. Не люблю лета.

«Гайавату» прочёл с интересом. Он прозвучал для меня как картина первобытных американских индейцев на звериной шкуре, как звук камышовой дудки, на которой играют в тени густой ивы. Хороши, мне кажется, «Peacepipe», «Hiawatha and Mudjekeewis», «The Son of Evening Star», «Hiawatha’s Departure»[68]. А «Привидения» не восхитили меня. Самое выдающееся произведение Лонгфелло «Evangeline»[69].

Судзуки прислал письмо из Дайрэна. Он наслаждается китайской едой, ходит в китайский театр, в общем, живёт в своё удовольствие. Я представил себе бесконечную серую равнину, гладкое, точно стальной лист, синее море. В ушах слышатся звуки свирели и кота, оплакивающих угасающий свет дня. Меня уговаривали поехать в южную Маньчжурию, но нет денег, и я отказался. Маньчжурия представляется мне сплошь заросшей китайским просом, в котором хрюкают чёрные свиньи. Но всё равно мне бы хотелось хоть однажды увидеть лучи солнца, освещающие ивы на Янцзы.

Напиши мне какую-нибудь mysterious историю – всё равно какую. И не вздумай отговариваться, что не любишь писать.

Жизнь моя, как и раньше, течёт спокойно. Иногда хожу в библиотеку и ищу в каталогах книги с загадочными названиями. Недавно прочёл «Удивительные записки о живой рисинке», довольно занятно. (…)

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

30 августа 1912 года, Синдзюку

Стоит подумать, что через две недели начинаются занятия в колледже, как охватывает тоска. В самом деле, тоска. Покрытые пылью столы в аудитории. Исписанные всякими непотребствами стекла окон. В общем, ничто не радует моё сердце. Меня всего передёргивает от vulgar slang[70] и vulgar scandal[71]. Единственное, что остаётся, – запах сакэ. Думая об оставшихся двух неделях, честно говоря, так и слышу eternal[72] чтение вслух Яки-куна. Eternal я употребляю в самом хорошем смысле, и я не собираюсь утверждать, что мне его чтение неприятно. Я назвал его тон eternal только потому, что это определение кажется мне наиболее подходящим. Действительно eternal. Ты согласен?

Честно говоря, охватившая меня тоска гораздо сильнее предстоящего мне удовольствия встретиться со своими товарищами. Если бы я мог избавиться от тоски, согласился бы и не встречаться ни с кем. Начать с того, что, кроме тебя, с кем я с таким удовольствием разговариваю, я не знаю ни одного человека, с кем бы хотел повидаться. (Возможно, все они испытывают такое же чувство.) Поэтому, увидев их лоснящиеся после двухмесячного отдыха лица, я совсем не должен издавать восторженные возгласы. С кем хочется повидаться, того можно просто навестить. До того как я решил отправиться в Кисо, у меня была даже мысль поехать к тебе. Но пока я колебался, мол, ехать поездом довольно долго, Kannipan[73] со своей обычной энергией предложил plan[74] отправиться в Кисо, так и вышло, что мы вместе с ним поехали туда. Было бы жалко упустить случай посмотреть на морское побережье Идзумо, на горы Идзумо. Это путешествие придумал Kannipan, и мы pass[75] втроём – все знакомые между собой. Ведь двадцатая часть инженерного факультета – мои товарищи. Такое путешествие втроём очень приятно. (…)

В Кисо нас заели блохи. Когда мы ночевали в Фукусиме, я глаз не мог сомкнуть, всё тело вспухло и покраснело. Все, кто хочет отправиться в Кисо, обязательно должны запастись мазью от блох. В Фукусиме ночевали в одной комнате с учеником коммерческого училища Йокогамы. Ладный, хорошо сложенный парень, но ужасно разговаривал во сне. Среди ночи он вдруг произнёс: «Брось шутить. Разве такое возможно?» – и расхохотался.

В хибарке на горе Отакэ мы оказались вместе с двумя школьниками из Фукусимы, они знали множество студенческих песен. Даже больше, чем я. Из их слов я понял, что жизнь во всех учебных заведениях строится по образцу первого колледжа. Они сказали, что у них существует «и наказание железными прутьями, и storm[76]». Да, наш первый колледж чего-то стоит, подумал я. Хотя гордиться мне тогда было, в общем-то, нечем. (…)

Потом мы отправились в Нагою. Мы пробыли там всего несколько дней, поэтому осмотреть город как следует не удалось, но он показался каким-то безалаберным. По нему ходят разные трамваи, и, чтобы проехать из конца в конец, нужно взять шестьдесят билетов. А каждый стоит один сэн[77], так что нам пришлось отказаться от идеи проехаться по городу. В ресторане мануфактурного магазина Итоя, выкрашенного в тёмно-зелёный и желтоватый тона, я видел много разодетых женщин. На веранде, где были расставлены вазы с цветами, мы ели ложечками мороженое и смотрели на толпы нагойцев, прогуливающихся по набережной, освещённой фонарями. Все они выглядели как-то неприятно. Днём, обливаясь потом, мы побывали на разных фабриках. В пропылённых конторах, залитых лучами послеполуденного солнца, мы протягивали рекомендательные письма и просили, чтобы нам разрешили осмотреть фабрику. Мы повидались с множеством секретарей, служащих, мастеров, зарывших свои желтушечные лица в конторские книги и документы. Они были отвратительны.

Везде, где мы были, у нас создавалось впечатление, что люди на фабриках какие-то неустроенные – ну точно перелётные птицы, причём нам нигде не разрешили осмотреть фабрику, и на третий день мы плюнули и распрощались с Нагоей, которую горделиво именуют «малой столицей». Я не буду утверждать, что не видел городов противней Нагои. Нагоя даже лучше Кисо, хотя бы тем, что там нет блох. (…)

Акутагава-сэй

1913

ПИСЬМО ФУДЗИОКЕ ДЗОРОКУ

22 июля 1913 года, Синдзюку

Ты должен простить меня за то, что я так долго не отвечал. С выпускного вечера и до сегодняшнего дня всё время кто-то приходил ко мне, к кому-то ходил я – некогда было вздохнуть. До тех пор пока не зацвели и не опали маки, не родились щенки, не зацвели гранатовые деревья, не поспели баклажаны, не созрела кукуруза, я ни за что не брался, и единственное, что делал, – ездил по городу на трамвае и ел с приятелями мороженое. Поэтому полученные письма я аккуратно прочитывал, но, не имея времени, чтобы ответить, прятал в ящик стола. Хотя, даже если бы оно у меня и было, я всё равно не нашёл бы в себе сил писать. Надеюсь, ты меня простишь, зная, что не в моих правилах задерживать ответ.

Немного читаю. Среди прочитанного большинство старых книг. (…)«Новые рассказы у лампы», «Речные заводи», «Цзинь, Пин, Мэй». Западных же книг почти совсем не читаю. Много сплю днём. Поздно возвратившись домой, я, если позволяет время, сплю до десяти часов. Поэтому с головой всё в порядке и телом отдыхаю. Правда, с желудком, мне кажется, не совсем хорошо, но это не страшно.

Когда я ходил в колледж, чтобы познакомиться с листом успеваемости за первый и второй годы, встретил там Огурусу-куна. Из знакомых больше никого не было. Оказавшиеся в колледже человек двадцать были для меня не более чем случайными прохожими.

Мне кажется, я окончил колледж в самое подходящее время. Мало кто покидает alma mater с таким полным отсутствием чувства сожаления и тоски. Этим отвращением к колледжу я должен быть благодарен Сэто-сэнсэю, методике его преподавания. А за то, что я утратил всякое уважение и любовь к старшекурсникам, окончившим мою школу, следует поблагодарить порядки в колледже и людей, их формирующих. Когда мы поступили в первый колледж, старшекурсники устроили нам встречу в Этикацу. Оставшиеся в нашей памяти как чистые, ничем не запятнанные люди, они изо всех сил убеждали нас в том, что школьная жизнь была слишком dry[78]. И без конца говорили о том, сколь свободна и радостна жизнь в колледже. С каким почтением мы, привыкшие к простой, ничем не выдающейся школьной жизни, слушали их рассуждения. Но, как это ни печально, слушая их рассказы, такие, на наш взгляд, искренние, мы не могли не видеть, с какой жадностью они вливают в себя пиво. Не могли не видеть, с каким наслаждением они распевают малоприличные песенки, как развязно ведут себя. Не могли не видеть, что и другие учащиеся первого колледжа, в рубахах, заправленных в хакама, устраивали то, что они называют storm: номерками от обуви колотили по бутылочкам для подогревания сакэ. Они не зря утверждали, что школьная жизнь была dry. Начавшееся в то время disillusion[79] продолжалось до самого выпуска. Мог ли я уважать старшекурсников, так воспевавших жизнь в колледже? Мог ли я вместе с ними насмехаться над школьной жизнью, называя её dry? Каждый раз, оглядываясь на жизнь в колледже, которую я сбросил, как изношенное платье, я вспоминаю слова Честерфилда: «The wise men are those, who had come dies in their heads and tragedies in their hearts»[80].

Я должен идти по своему жизненному пути с насмешливым умом и ранимым сердцем. (…) Мне кажется, все становятся другими людьми. Но я – это я. Иногда мне кажется, что я не имею кровных bond[81] с самим собой. А иногда я думаю, что, возможно, я слишком слаб (в общечеловеческом плане). Может быть, мы вообще живём во имя разочарований. Однако благодаря разочарованию я смогу взрастить новые надежды. Если не выполоть сорняки, хризантем не вырастишь. Если надежда не рождена в сердце, прошедшем disillusion, то сильной такую надежду не назовёшь. Мы грустим, но, я думаю, мы всё же сильнее людей, не испытывающих грусти.

На этом кончаю. Перед глазами ярко-красные цветы бегонии. Тонко пахнущий бальзамин. Мурлычет кошка. Жаркий полдень. Молюсь о твоём здоровье.

Рю

ПИСЬМО АСАНО МИТИДЗО[82]

12 августа 1913 года,

Фудзими, монастырь Синтэйин

Прости, что пишу на линованной бумаге.

Благодарю за письмо. С удовольствием прочёл его. Особенно благодарен за то, что развеял мою скуку. Благодарен тебе, что смог воскресить в памяти школьную жизнь. Меня удивило, что ты взял с собой на выпускной вечер snob[83] Миядзаки – может быть, ты решил сделать это, чтобы лучше узнать его? (…)

Теперь я ежедневно купаюсь в море, ем после этого солёную деревенскую пищу, а так хочется сладкого, просто сил нет. Я уже слопал больше половины засахаренной красной фасоли, бананов, печенья, бисквитов, которые привёз с собой в эту даль из Токио. Хотя, как известно, не хлебом единым жив человек. (…) Когда я прочёл о красной фасоли, которую ты ел на прощальном выпускном вечере (то же было и у нас), я сразу же вспомнил красный фонарь над лавкой, где подавали отварную красную фасоль с сахаром, и так мне захотелось её попробовать!

В последнее время каждое утро читаю, пишу письма, а после часа, взяв с собой двух крестьянских ребятишек – они живут поблизости, – иду купаться. Пляж в Эдзири крохотный и плохо оборудованный, но зато на нём нет таких типов, как в Камакуре, которые входят в воду в красных и фиолетовых купальных костюмах и резиновых туфлях. Купающихся почти нет. Я и все остальные одеты кое-как – это никого не волнует. Выйдя из воды, я ложусь на песок, дремлю, слушая бормотание моря, иногда удаётся поесть арбуз.

Вернувшись с моря, моюсь в огромной бочке, стоящей на кукурузном поле. Запах цветов и листьев, голоса насекомых… – меня всё это радует. Помывшись, ужинаю. Ночи лунные. В этих местах августовское (по старому стилю) полнолуние называют бобовым, а сентябрьское (по старому стилю) – бататовым, и любование луной совершается здесь два раза в год в это время.

Храмы Рюгадэра и Тэцубунэдэра находятся поблизости, и я иногда хожу в них. Там бывают двое учеников третьего класса третьей средней школы. Они не очень умные. (…)

Жаль, что часто бывает облачно и Фудзи не видна. Даже в ясные дни, когда солнце освещает море и побережье, Фудзи всё равно скрыта облаками. (…)

Позавчера в храме Тэцубунэдэра была служба, посвящённая богине Каннон, было очень весело, повсюду бумажные фонарики, множество ларьков. (…)

Здесь масса блох и москитов, иногда попадаются змеи. Храм, в котором я жил, дзэнский, его настоятель Кадзунао не знает слова «сидр». Дзэнские монахи – люди беспечные. В еде непривередливые – они выше этого. Вечерами, сидя в коридоре главного храма и отмахиваясь от москитов, слушаю рассказы монахов, которые сорок лет назад путешествовали по Токайдо с поклажей через плечо. (…)

Когда я был в этом храме в прошлом году, мои товарищи научили крестьянских ребятишек гимну первого колледжа. Вечером, возвращаясь из храма при свете луны, они распевали его.

Гимну нас научили, говорят они. Теперь научи нас модным песенкам, а я их и сам не знаю.

Осматривал бронзовый памятник генералу Ноги[84]. Испытал огромную радость. В зале первого колледжа (я увижу это в сентябре) висят неумело выполненные, бездарные портреты Фудзивары Каматари и Такэути Сукунэ. Bust[85] генерала Ноги гораздо лучше, чем его портреты.

До сентября собираюсь жить в своё удовольствие: читать, развлекаться. У Уайльда, написавшего «Саломею», есть «De Profundis (From the Depth)»[86], вместе co стихами «Ballads of Reading Gaol»[87], тюремными записками и сборником essay[88], названным «Inten-tion»[89], они создают прекрасную картину идей Уайльда. И в издательстве «Марудзэн», и в издательстве «Никасиния», я думаю, уже поступили одношиллинговые книги. Я все эти вещи читал ещё в пятом классе, и у меня до сих пор хранится книжка, в которой подчёркнута фраза: «The final mystery is oneself»[90]. Среди прозаических произведений можно назвать его выдающийся роман «Портрет Дориана Грея» и сборники сказок «Гранатовый домик», и «Счастливый принц», привлекательные, как турецкий ковёр. Есть у него и блестящие пьесы: «Веер леди Уиндермир», «Идеальный муж», «А Woman of No Importance»[91]. Известны и другие его стихи, кроме названных мной «Ballads»[92]. Это «Сфинкс», «Равенна». После возвращения в Токио, если всё будет хорошо, дам их почитать. Отмеченные красным карандашом – все одношиллинговые книги. Остальные – двухмарковые книги, изданные в Гамбурге (некоторые – в Лейпциге), и пятишиллинговые из Англии. Есть и дорогие десятишиллинговые издания. «Портрет Дориана Грея» полон прекрасных описаний, иронических афоризмов. Помнится, есть в нем такие фразы: «А fine countenance is more precious gift than a genius. I like acting for acting is more real than life»[93].

Самые известные пьесы и статьи Метерлинка тоже в основном в английском переводе. (…) Есть в английском переводе и пьесы Стриндберга «Заимодавцы», «Фрекен Юлия», «Пляска смерти», «Отец», «Любовь матери», «Белый лебедь» и проза «Синяя книга», «Легенды» и др. Но они хуже немецких. Д’Аннунцио – это девять томов переводов на английский язык, и в первую очередь таких романов, как «Победа смерти», «Роман розы», «Роман лилии», «Роман граната» (существуют издания Хейнеманна и Пейджа). Но я не прочёл и половины этих вещей, поэтому точнее ничего сказать не могу. То, что прочёл («Победа смерти», «Пламя жизни», «Жертва», «Девушки скал», «Наслаждение»), точно переведено на английский язык. Есть, кроме того, английские переводы пьесы «Мёртвый город» – о любви между сестрой и братом, мелодрама «Франческа д’Глинн» о трагической любви Франчески. Должен также быть английский перевод «Gloconda»[94], но он сейчас распродан. Однако гораздо больше немецких переводов произведений этого писателя.

Переводов Вида и Рильке на английский язык, кажется, нет. Рильке – самый любимый писатель Нисикавы. Кроме писателей, вошедших во второй сборник одноактных пьес, существует очень много переводов на английский язык Толстого, Тургенева, Горького, Андреева. Они довольно легко читаются. В неделю можно прочесть два-три тома. Об Ибсене в переводах Арчера и о сборнике рассказов Мопассана, изданном на отвратительной бумаге, я думаю, ты знаешь.

Я превратился в ужасного педанта. У меня нет под рукой справочников, поэтому в заглавиях я мог допустить ошибки. Возможно, и книжные магазины указал не те. Но, думаю, в основном всё правильно.

Прошло уже четыре года с тех пор, как я прочёл «Sapho» Доде, изданную в сиреневой обложке в серии «Лотос». Но хоть и прошло четыре года, мне опротивел и английский, и немецкий – наверное, я просто неуч. Не читая японских книг, не зная китайскую классику, простое запоминание иностранных слов ничего не даёт человеку. Мне кажется, что, если я хоть чуточку не перестрою своё сознание, плохо будет. Смелость и счастье людей, навлекающих на свою голову житейские невзгоды, не имея времени оглянуться на себя, вызывают у меня здоровую зависть.

Днём жарко, а утром и вечером вспоминаешь, что осень наступает. Дзёка-кун должен скоро вернуться в Токио. Я буду вспоминать его каждую ночь, прикрываясь москитной сеткой. (…)

Собираюсь остаться здесь до конца месяца, но, возможно, передумаю и возвращусь раньше. Каждый день подолгу с наслаждением плаваю. Судя по газетам, горячий интерес публики снова вызвало ясновидение, и я написал в книжный магазин и попросил прислать мне новую работу профессора Фукураи и теперь жду её с большим нетерпением. Здешние газеты ничего не пишут об этом, меня это ужасно злит.

В недавно прочитанном мной романе (кажется, Арцыбашева) шум паровоза передан так: тра-та-та, меня это очень заинтересовало. Ещё больше заинтересовало то, что звук идущего по железнодорожному мосту поезда передан: трарара-трарара. (…)

Заканчиваю. Нужно идти купаться. (…)

Недавно прочёл «Нарушенный завет». Советую и тебе прочесть. (…)

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

15 августа 1913 года,

деревня Фудзими, храм Синтэйин

Ждал от тебя ответа, но он так и не пришёл, и я пишу снова. Примерно в шесть часов утра я поднимаюсь, застилаю постель и убираю комнату. Завтрак. Рис, как правило, не очень чистый. Потом, пододвинув стол к окну, выходящему на запад, читаю книгу. За окном плантация тутовника. На больших зелёных листьях, точно жемчужины, сверкают росинки. Пчелы, жужжа, трясут красные цветы склонившихся флоксов. Запах земли. Яркие лучи августовского солнца. Часов в десять я переношу стол в гостиную, выходящую в восточный сад. Солнечные лучи, проникая сквозь бамбуковую штору, зеленью падают в комнату, и в ней вместе с лёгким запахом банановых листьев разлита прохлада. В саду, усыпанном ослепительно белым песком, лежат короткие тени камелий, мушмулы, пальм. Стрекочут цикады. После обеда сплю часок или читаю газету. В газете «Кокумин» каждый день с интересом читаю «Плоды тутовника» Миэкити.

Когда бьёт час, я затыкаю за пояс полотенце, надеваю летнюю школьную фуражку и иду к морю купаться. Купаюсь я на побережье, у Эдзири, примерно в полри[95] от храма. Дорога туда – сплошная зелень листвы довольно толстых деревьев тутовника и проса, красноватых листьев кунжута. У обочины дороги, увядая, цветут забелённые пылью примулы. Перехожу мост Фунимибаси. За перилами течёт, точно отшлифованный лист стекла, вода. В порту, в полутё[96] отсюда, высится лес мачт рыбачьих судов, а над ними чуть белеет затухающий месяц. Когда минуешь флаг с красной окаёмкой над лавочкой около моста, где продают лёд, начинаются узкие улочки, застроенные домами под тростниковыми крышами. Парикмахерская, овощная лавка, торгующая грушами и арбузами, и деревянный навес около неё, мелочная лавка, а между ними шелестят листья маиса, проглядывают жёлтые подсолнечники. Пройдя два-три тё по сосновому бору на окраине городка, видишь низкую тесовую крышу кирпичного заводика и высящийся шпиль церкви Бифу, возвещающие о приближении к Эдзири. А там, за полями батата и сахарного тростника, уже ярко блестит синее море. Пересекаешь линию узкоколейки (между Аомори и Сидзуокой) – и тут Эдзири. Затёртые портреты эдоских актёров, приклеенные к стене рыбной лавки, вызывают приятные воспоминания. За железнодорожной станцией Эдзири медленно спускаюсь к морю. Несколько приморских чайных домиков, находящихся в ведении управления железной дороги, вытянули в море мостки, выставили на них флаги, повесили фонари, зазывая гостей. На побережье Эдзири обзор не особенно широк. Справа – выдающийся далеко в море полуостров Михо, слева – горный хребет Аситака, а между ними длинная горная цепь Ито, серая в пасмурный день, синяя в солнечный. И горизонт поэтому почти совсем не виден. Правда, радует глаз морское течение. Оно более солёное и, когда на него падает солнечный луч, приобретает невыразимой прелести голубовато-синий цвет. По сравнению с Камакурой или Курэнумой пляж оборудован неважно, но здесь лучше тем, что не увидишь человека, плавающего в купальных тапочках. Устав плавать, я бросаюсь мокрым телом на горячий песок и дремлю, слушая ленивый рокот моря. В книжке Д’Аннунцио «The Triumph of Death»[97] есть прекрасная картина: Джорджио и Ипполита купаются в море. Итальянское море ярко блестит серебром в аромате водорослей, в аромате волос. Этот passage[98] такой трогательный, неотступно возникает в памяти, когда лежишь на песке и слушаешь голос моря. Морская вода, вблизи – взбиваемая ногами купающихся мужчин и женщин – мутно-зелёная, ворчливо пенящаяся, а вдали, играя всеми оттенками от emerald green[99] до indian blue[100], беззаботно смеётся под солнцем, плывущим по южному небу. Первая строчка «Malva»[101] Горького: «The sea is laughing»[102]. Вот точно так же смеётся и моё море. Когда солнце начинает садиться и тени от вещей, лежащих на песке, становятся длинными, я, перекинув через плечо мокрое полотенце и трусы, возвращаюсь домой.

Помывшись в кадке, стоящей на кукурузном поле, и поужинав, я иду гулять. Иногда я хожу в храмы Рюкадзи и Тэцусюдзи. Иногда – в городок Аомидзу. Когда я иду по тропинке через поле, покрытое пожелтевшими бобовыми листьями, то замечаю, как в какой-то миг земли достигает свет луны. Квакают лягушки. С нежностью вспоминаю строфу из поэмы «Возвратился к полям и садам»: «Вот бобы посадил я на участке под южной горой. Буйно травы пробились, робко тянутся всходы бобов». Глядя на луну над воротами храма, украшенными сиби[103], возвращаюсь домой и, покрывшись москитной сеткой, ложусь спать. Иногда во время прогулок я разговариваю с детьми, с настоятелем храма. (…)

Каждый день я ем солёную деревенскую пищу, пью солёную морскую воду, и хоть я люблю сладкое, но тут уж ничего не поделаешь. Правда, из Токио я привёз и бисквит, и сладкие соевые бобы, и банановый кекс. Но не прошло и недели – всё съел. Здешние сладости очень уж невкусны, и поэтому я хожу в Аомидзу пить молочный коктейль.

Лягушек видимо-невидимо. Уолтер Патер сказал, что в морде змеи есть humanity[104], а мне кажется, скорее у лягушек есть humanity. В окрестностях Токио таких лягушек нет. Но вот когда ты сидишь в кадке, а маленькая чёрно-белая лягушка прискакивает к самому твоему носу и садится, как будто хочет о чём-то спросить, становится не по себе… Есть картина «Царь рыб». Автор её Бёклин. На ней изображено животное, морда которого представляет собой соединение человеческого лица и рыбьей морды. Так вот, когда я смотрю на лягушку, то всегда вспоминаю этого царя рыб.

Через недельку поеду, наверное, в Кугэнуму. До свидания.

Рю

ПИСЬМО ХИРОСЭ ТАКЭСИ

19 августа 1913 года,

деревня Фудзими, храм Синтэйин

Вот уже десять дней я живу в этом храме. По утрам обычно читаю иностранные книги, а после полудня, захватив полотенце, иду купаться. Вечером иногда развлекаюсь со своими маленькими деревенскими друзьями. Мы гуляем под луной и поем песни, потом устраиваемся на веранде храма, и я рассказываю им сказки. Иногда, когда я иду купаться, они увязываются за мной, заткнув за уши колоски чумизы, яркие птичьи перья. Указывая пальцем на растения и насекомых, попадающихся нам по пути, ребятишки учат меня, как они называются. Благодаря этому моя эрудиция в последнее время значительно расширилась. Давно не было дождя, поля пересохли, и в деревне, где я живу, начались молебны о ниспослании дождя. Молящиеся в течение семнадцати дней не берут в рот ничего варёного и целыми днями сидят под бамбуком, увитым соломенными верёвками с вплетёнными в них полосками бумаги, и звонят в колокольчики.

В одном из домов в деревне уже несколько лет болеет вся семья, решили позвать гадателя, который выполнил нужную триграмму и сказал, что болезнь семьи – наказание за то, что под домом на глубине двух дзё[105] пяти сяку[106] зарыты шлем, доспехи и меч. Он посоветовал немедленно вырыть их. Действительно, на глубине двух дзё пяти сяку оказались шлем, доспехи и длинный меч. Все жители деревни восторгались гадателем, называя его чуть ли не богом. А меня больше всего заинтересовало простодушие хозяина дома, который безоговорочно поверил предсказанию гадателя и вырыл глубоченную яму. (…)

Вместо Браунинга читаю Огай-сэнсэя «Раздел», «Калейдоскоп», «Воля», «Десять человек – десять рассказов». Очень интересно. (…)

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

29 августа 1913 года, Синдзюку

Двадцать второго вернулся в Токио. (…)

Домашние написали мне, что из Марудзэн пришли книги. Вот я и заторопился. Возвращение было радостным. Я не в силах забыть своего состояния, когда в туманный вечер, выйдя со станции Симбаси с огромным carpet-trank[107] в руках, я увидел красновато-жёлтый свет электрических и беловато-жёлтых газовых фонарей. Я ведь коренной токиец.

И вот я в Токио и до сегодняшнего дня веду какую-то безалаберную жизнь. Почитываю. Днём сплю в своё удовольствие. (…)

ПИСЬМО ФУДЗИОКЕ ДЗОРОКУ

5 сентября 1913 года, Синдзюку

Получил твоё письмо четвёртого поздно вечером. Оно было отправлено второго. Я решил тут же ответить – может, успею, подумал я, и пошёл купить хорошей бумаги или хотя бы letter paper[108], но и та и другая кончились. Ну что ты будешь делать – пришлось удовлетвориться бумагой по полтора сэна за пачку.

После возвращения в Токио жил сам не знаю как. Прочёл «Преступление и наказание». Все 450 страниц романа полны описания душевного состояния heroes[109]. Но развитие действия не связано с их душевным состоянием, их внутренними взаимоотношениями. Поэтому в романе отсутствует plastic[110] (мне представляется это недостатком романа). Но зато внутренний мир главного героя, Раскольникова, открывается с ещё более страшной силой. Сцена, когда убийца Раскольников и публичная женщина Соня под лампой, горящей жёлтым коптящим пламенем, читают Священное писание (Евангелие от Иоанна – главу о воскрешении Лазаря), – это scene[111] огромной силы, её невозможно забыть. Я впервые читаю Достоевского, и он меня захватил, но английских переводов мало, и поэтому я не имею, к сожалению, возможности прочесть остальные его произведения.

Ты читал «Бранда»? Я не так уж был им потрясён. Не знаю, как бы я реагировал, если бы прочёл его сейчас. У Ибсена я больше всего люблю «Кукольный дом» и «Воркмана». В начале летних каникул прочёл «Бунт» Вилье де Лиль-Адана. Это «Кукольный дом», появившийся до «Кукольного дома», – пьеса построена буквально на том же материале. И это весьма примечательно. Она появилась в 1870 году, а значит, задолго до «Кукольного дома» (1879 год).

Недавно гулял за городом и увидел, что уже наступает осень. Вышел на берег речки Тамагава – трава между галькой пожелтела и пожухла, даже плывущие по небу облака, казалось, уносятся в безвозвратную даль. Хиро, Татикава, Фукуду – деревни, выстроившиеся вдоль берега Тамагава, я каждую осень по многу раз прихожу сюда с тех пор, как прочёл «Мусасино» Доппо. Кора дзелькв белая, и вот наступает время, когда она сверкает в лучах осеннего солнца – тогда листьев, усыпающих крытые тростником навесы, становится с каждым днём всё больше и больше. В небе, которое отражает зеркало в красноватом стекле витрины парикмахерской, стоит беспрерывный гомон – кричат сорокопуты. Спокойно бредёт хромой пёс. На солнечной стороне улицы раздаётся резкий голос бродячего торговца в синих перчатках, прикрывающих лишь тыльную сторону ладони. На красных цветах памелы, растущих за оградой сельской управы, на цветах патринии на кладбище уже лежит печать осени. Осень запаздывает.

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

13 сентября 1913 года, Синдзюку

Мать принесла мне благодарственное письмо от тебя. Вскрыв его, я увидел, что в конверте лежат твоё заявление о переводе в Киотоский университет и письменное объяснение. Видимо, ты по ошибке вложил их в письмо ко мне, поэтому срочно посылаю их тебе обратно. Я понимаю, что перевод дело серьёзное, но зачем так спешить. (…)

С пятнадцатого начинаются лекции. Английский будет преподавать Сайто Исаму. Немецкий – Оцу-сан. Это, конечно, малоинтересно. Среди студентов на удивление много старичков.

Время (три дня в неделю – общий курс психологии) не позволит мне посещать ни Гёсэй (францисканский католический колледж), ни Гайго (институт иностранных языков). Французский думаю отложить до будущего года. (…)

ПИСЬМО АСАНО МИТИДЗО

18 сентября 1913 года, Синдзюку

Жизнь в колледже показалась бы тебе очень интересной. В учебнике немецкого языка, по которому мы занимаемся на втором курсе первого колледжа, есть рассказ о том, как в одном итальянском университете студентов ели блохи. У нас на втором этаже столько блох, что мы часто повторяем: «Я вчера был тем самым студентом, которого ели блохи в Италии». Буду и в дальнейшем подробно рассказывать тебе, что представляет собой жизнь в колледже.

Разные кружки однокашников присылают приглашение присоединиться к ним. Но пока лично не познакомлюсь с ними, сказать, что они представляют собой, не могу. Лишь один, как мне кажется, стоит того, чтобы вступить в него, – и потому, сколько времени потребует участие в нём, и по провозглашённым моральным принципам, и потому, что не требует рекомендаций.

Лекции совсем не интересные, об остальном я пока ничего не знаю, вижу только, что выпускники первого колледжа хорошо знают немецкий язык. (Во всяком случае, на моём отделении.) Бодрое настроение, которое было у меня, когда я поступил в первый колледж, с каждым годом убывает, и у меня даже такое чувство, что в конце концов я превращусь в буржуа, не способного испытывать к чему-то живой интерес. Меня это очень огорчает. (…)

Акутагава-сэй

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

17 октября 1913 года, Синдзюку

Ходил на «Электру».

Представление в театре шло в таком порядке: первой была показана «Репетиция «Макбета», второй – «Дом чаеторговца», третьей – «Электра», четвертой – «Женская роль». Первая представляла собой перевод Мориса Беринга «Репетиции «Макбета», второй была новая драма Мацуи Мацубы, четвёртой – комедия Огай-сэнсэя.

Не хочется говорить, почему начали с «Репетиции «Макбета». Но всё же скажу. В японском театре, чтобы привлечь зрителя, прибегают к пантомиме. Я даже думаю, что с этой точки зрения «Репетиция «Макбета» была выбрана специально, чтобы взволновать зрителя. Эта play[112] взята из «Diminutive dramas»[113]. Я как-то приносил эту книжку, ты её должен был видеть, и среди включённых в неё plays это самая крикливая. Все актёры, участвующие в репетиции, капризничают, переругиваются, одни просто злятся, другие ещё и вопят – в общем, более крикливой пьесы в жизни своей не видел. Подобная комедия была бы вполне уместна, если бы шла в финале, чтобы развлечь зрителя, но до «Электры» играть такую пьесу – полнейший абсурд.

Ещё меньше мне понравился «Дом чаеторговца». Декорации прекрасные, а сама пьеса никуда не годится. Приходит даже мысль, что у Мацуи-сана не всё в порядке с головой. Сюжет такой. Чайная лавка «Касугаи» разоряется, и старик-хозяин, чтобы получить страховку, доходит до того, что решается поджечь её. В это время его дочь О-Хана, которую в Токио на Симбаси называли «литературной гейшей», оставляет своё занятие и возвращается домой, но, видя, что произошло, она отдаёт скопленные трудом продажной женщины две тысячи иен, сделав вид, что их прислал ей пропавший без вести брат, и снова уезжает в Токио. Отец и брат, не зная, что у неё на душе, ругают её, говоря, что она неблагодарная. Прежде всего – что нового узнали мы о времени, в котором живём? Поджечь дом ради получения страховки – такое мы много раз видели в фильмах. Девушки, продающие себя, чтобы спасти честь своего дома, – и это нам давно известно из пьес, которые ставятся в театре Соси, – давным-давно мы познакомились с такой героиней, как Кару Кампэй. Можно ли назвать пьесу «Дом чаеторговца» social drama[114] лишь потому, что О-Хана стала «литературной гейшей»? Можно ли сказать, что автором решается женский вопрос? Только лишь потому, что он сам это утверждает?

А теперь об «Электре».

Серая каменная стена. Каменные колонны. Красная крыша. Серый каменный колодец. Рядом – чахлая зелень. Scene – прекрасная. Действие начинается с того, что выходит несколько женщин с кувшинами для воды. Начало показалось мне скучным. Перевод ужасный. Приведу лишь один пример:

– Ты бы посмотрела, как она смотрела на нас, – со злобством, точно дикая кошка…

Вот так говорят герои. Хотя действие и происходит в Греции, всё равно слишком уж грубая спартанская речь. Так же сухо и неинтересно говорила вышедшая на сцену Клитемнестра. Это всё то же проклятье перевода. На Клитемнестре было ярко-красное платье и ожерелье из драгоценных камней, сверкали два золотых кольца и золотая диадема, в bare arms[115] она держала sceptre[116] – и всем своим видом напоминала куртизанку. Такое впечатление складывалось в первую очередь потому, что лицо актрисы было размалёвано, как у распутницы. Ко всему ещё она всё время подвывала, точно ослица. Приходит известие о смерти Ореста. Вбегает Клитемнестра, победоносно держа скипетр в поднятой руке. Клисотем сообщает Электре, что Орест разбился насмерть, упав с лошади. Оставшись одна, Электра поднимает правую руку и восклицает: «О-о, я осталась совсем одна!» В этом скорбном возгласе мы впервые увидели живую Электру, горестно, подобно мрачному рокоту моря, выражающую свою печаль. Здесь перед нами уже не Кавако, а настоящая Электра. Занавес стремительно опускается.

Второе действие я смотрел с ещё большей надеждой. Открывается занавес, слева, опираясь спиной о каменную колонну, стоит, скрестив руки, Орест в пурпурном плаще. Справа дверь – перед этой украшенной бронзой закрытой дверью в рваной чёрной одежде, подпоясанной верёвкой, спиной к залу сидит на корточках Электра. Секирой, которой был убит Агамемнон, она выкапывает его останки. Ореста и Электру освещает голубой свет луны. Сцена прекрасна. Она напоминает картину.

Электра узнает в Оресте своего брата. Появляется приёмный отец Ореста. События развиваются в направлении, куда ведёт их захватывающий дух, напряжённый plot[117]. Из дому, где до сих пор царила тишина, раздаются крики: «Клитемнестра убита!» Электра с криком: «Орест, Орест, убей, убей!» – ползает на четвереньках по земле и воет, словно дикий зверь.

Появляется Эгист. Обманутый криками Электры, он вбегает в дом. Снова крики: «Убивают, убивают!» Из окна выбрасывают мёртвое тело Эгиста.

Пустая сцена, и вдруг по ней начинают метаться десятки факелов. Слышится звон скрещивающихся мечей. Раздаются вопли. Это сражаются враги и друзья Ореста. В этом невообразимом шуме Электра продолжает ползать, воя, словно дикий зверь. Факелов становится всё больше. Люди с криками врываются в дом, звон мечей, ругань всё громче. Электра встаёт шатаясь, точно пьяная. Поднимает руку, поднимает ногу – сцена сумасшествия. В этих движениях танцующей Электры оформился бесконечный поток жизни, бьющий многие десятки веков в сердцах людей, начиная с далёких времён до нашей эры и кончая нынешним днём. Раздирая сверху своё чёрное рваное платье, с бледным лицом, горящими огнём глазами, она танцует, издавая жалобные стоны. Среди всех японских актёров, исполняющих роли людей Запада, актриса, играющая Электру, сделала это наиболее жизненно. Выходит Клисотем и сообщает о свершении возмездия. Электра, пропуская его слова мимо ушей, не прерывает танца. Обессилев, она падает на землю, но, и упав, продолжает танцевальные движения. Клисотем стучит в двери, украшенные бронзой, и кричит: «Орест, Орест!» Никто не отвечает. Занавес падает, скрывая плачущего Клисотема и безумную танцующую Электру.

Временами я даже плакал. Мужчины, играющие женские роли, – люди не особенно привлекательные: едут, например, такие актёры играть в провинцию, в гостинице на горячих источниках все комнаты заняты богачами, с досады они тут же превращаются в обычных женщин и, пользуясь похотливостью этих богачей, живут припеваючи на их счёт. А ведь все эти актёры – самые обыкновенные люди. Среди них нет ни одного безумного. Они едят то же, что и мы, дышат тем же воздухом. Это не могло не привлекать Огай-сэнсэя.

В общем, Электра была хороша. «Электра, Электра», – думал я, возвращаясь вечером домой в Синдзюку в тряском трамвае. Я и сейчас ещё вспоминаю её танец.

На этом рассказ о театре кончаю.

На следующий день мы отправились осмотреть, хотя бы снаружи, дом в Усигомэ. Место прекрасное, но строение старое и ведёт к нему очень крутая дорога, поэтому отец заколебался. Один знакомый отца сообщил ему, что недалеко от Оцуки продаётся земля и дом. Дом совсем новый, построен только в прошлом году, но слишком уж роскошен (потолок, например, сделан из мореной криптомерии) и к тому же маленький, так что он нам не подошёл (хотя просили за него не так уж дорого). Но в этом районе можно взять в аренду земельный участок – место высокое и сухое, тишина, арендная плата низкая, пожалуй, это подходит нам больше всего. Арендовать цубо двести земли, не больше, и построить дом – думаю, так мы и сделаем. (…)

В университете по-прежнему противно.

Прочёл Синга. «Deirdre of Sorrows»[118] прекрасна. Но написана трудно. Очень уж вольно использует он относительные местоимения и в именительном и в косвенном падежах. Пишет, например, повторяя немецкий порядок слов: from the house out[119]. Чтение отнимает массу времени.

Взялся за «Forerunner»[120]. Очень интересно. Я думаю, у Нагасаки-куна она есть. Прочти. Читается сравнительно легко.

Университетские каштаны уже совсем облетели. Платаны тоже пожелтели. По утрам и вечерам руки и ноги мёрзнут. Когда выхожу вечером погулять, в нос ударяет запах вялой травы, покрытой росой. Завтра открывается художественная выставка.

Ежедневно слушаю одни и те же лекции, веду один и тот же образ жизни – тоска. (…)

ПИСЬМО АСАНО МИТИДЗО

23 октября 1913 года, Синдзюку

(…) Ходил на художественную выставку. У меня сложилось впечатление, что большинство выставленных на ней художников стараются передать не конкретное, сиюминутное ощущение от воды или облака, а некое частное, полученное делением суммы ощущений на их количество. Этим выставка мне не понравилась. (…)

Акутагава-сэй

ПИСЬМО ХАРЕ ДЗЭНЪИТИРО[121]

1 ноября 1913 года, Синдзюку

(Пишу в университетской библиотеке утром 1 ноября.)

Хара-кун!

Фотография канадских Скалистых гор и письмо из Банфа меня по-настоящему успокоили. Очень благодарен тебе за них.

Сейчас ты уже, наверное, в Нью-Йорке и смотришь, как опадают листья платанов. В Токио тоже похолодало. Глядя, как пожелтели с приходом осени растущие вдоль улиц каштаны и наши платаны, как на жухлой траве, точно коричневым бархатом покрывающей дамбы, чирикают желтовато-зелёные пушистые пичужки, я вспоминаю короткое стихотворение Уайльда «Жёлтая симфония».

Уже пошёл третий месяц, как я надел форменную фуражку. Лекции не особенно интересные. Литературу читает старик по имени Лоуренс – на голове у него розовая плешь, напоминающая формой воздушный змей, какие делают на Западе. Он доброжелателен, вежлив, во всем хорошо разбирается, но, к сожалению, в литературе не силён. На нём всегда серая визитка и гетры защитного цвета. Почему он круглый год носит гетры, установить пока не удалось. Сейчас он читает нам такие курсы: «Humor in English Literature from Goldsmith to Bernard Shaw», «Plots and characters in Shakespeare’s late plays», «English Pronunciation»[122]. Третий курс – philological[123] и совсем неинтересен.

Открылась художественная выставка. По традиции хочу её поругать. Первый раздел картин традиционной японской живописи не произвёл на меня впечатления большего, чем я ожидал. Даже произведения Сибаты Косаки и Суйуна Комуро, думаю, не представляют собой ничего особенного. Правда, некоторые хвалили «Обезьян» Мотидзуки Сэйхо. Её, конечно, есть за что похвалить. Хотя бы за то, что она мастерски копирует Бунтё. А на выставке немало произведений, которые значительно лучше слабых работ Бунтё. Но, видимо, японские художники не настолько утратили совесть мастеров искусств, чтобы гордиться этим, они, как мне представляется, стремятся к дальнейшему развитию художественного творчества. Перед «Вечной истиной» Цубаты Митихико, написанной на буддийский сюжет, стояли, склонившись в поклоне, старушка и старик, явно приехавшие в Токио из деревни. Я от души пожалел этих пожилых людей, кланяющихся калеке-будде с кривыми руками. Да и художники, выставившие здесь свои картины, живут нищенской внутренней жизнью, достойной всяческой жалости, – другого отношения они не заслужили. Им невдомёк, какие мысли и чувства могут породить истинные произведения искусства.

Во втором разделе моё внимание привлекли две картины. Одна – «Три облика улицы» Утиды Кэйсона, другая – «Ныряльщицы за жемчугом» Тоды Бакусэна.

Первая немного раздражает игнорированием перспективы, но мне всё же кажется, что это самая выдающаяся из всех картин традиционной японской живописи, представленных на выставке. Три облика – это утро, день и вечер. Утро на тихой улочке, где, кажется, плавает кухонный чад, на крышах, между лежащими на них камнями, щебечут стайки птиц, и по этой улочке, на которой не видно ни живой души, мать тащит за руку ребёнка в красном кимоно; моросящий дождь, по белой полоске реки, проглядывающей между выстроившихся вдоль берега складов и мокрых ив, не отбрасывающих даже тени на воду, плывёт плот – это день. Обе эти картины привлекли моё внимание, но третья, на которой изображена вечерняя улица – под навесами домов зажжены красные бумажные фонари, – два странствующих монаха бредут вниз по крутой улочке и играют на сякухати, вызвала настоящее волнение, заставила почувствовать высокое мастерство художника.

Что касается «Ныряльщиц за жемчугом», то мой особый интерес к ним возник, возможно, ещё и потому, что напомнил мне «Ноа Ноа» Гогена. Тода – один из художников, которые мне не особенно нравятся. Выставленная им в прошлом году картина «Островитянки» не произвела на меня никакого впечатления. Однако я вынужден признать, что «Ныряльщицы за жемчугом» значительно превосходят её. На двух створках шестистворчатой ширмы были изображены на фоне дюн и моря ныряльщицы – одна выходит из воды, другая сидит, ещё одна лежит на песке. Из серой земли кое-где пробивается жёлтая трава, на берегу – лодчонки цвета пересохшей земли.

Раскинувшееся за дюнами ультрамариновое море я не принял, но изгиб тела от плеч к бёдрам лежащей ныряльщицы, тяжесть, с которой опирается на руку сидящая спиной, пластика движений рук и ног ныряльщицы и ребёнка, несущих морские водоросли, выписаны прекрасно. Намного лучше, чем в «Островитянках», выполнен и рисунок. Правда, море на правой из двух створок меня не восхитило, а левая действительно сделана прекрасно.

Я очень разочарован тем, что никто не хвалит эту картину. Все мои товарищи ругают её. С преподавателями я ещё не виделся, но, думаю, и они будут ругать.

Насколько мне известно, лишь Мацумото Мататаро похвалил картину. Тайкан всё так же хорош. (Правда, не столь популярен, как в прошлом году.) «Богатство красок» Хиронари особого интереса у меня не вызвало. «Начало картины» Сэйхо откровенно вульгарна. «Весна. Лето. Осень. Зима» Ямамото Сюнкё банальна во всех своих четырёх частях. «Весна на почтовом тракте» Сакуратани написана, видимо, ещё в то время, когда он создал «Победителей и побеждённых», но я остался совершенно равнодушен.

«Лунная ночь» и «Лесистый холм» Гёкудо – вещи вполне ординарные. В «Приливе» можно обнаружить определённое усилие схватить нечто неповторимое, но и в этом году художник снова вернулся к серебристому туману и редкому лесочку. Какой-то непонятный отказ передать мысль.

Ничего не привлекло меня и в скульптуре. Кроме того, я вообще мало в ней ещё понимаю. Мне кажется, большинство людей вообще не понимают её как следует. Мне понравилась деревянная скульптура Найто Нобуру «Женщина в шахте» и «Юноша» Фудзии Кою, как мне показалось, они недурны, хотя их и ругают.

Среди живописи в западном стиле выделяется Исии Хакутэй. Сердце его холодно, точно отполированное зеркало. С поразительной точностью отражаются в нем тени деревьев, тени камней. Опытной рукой мастера он наносит их на холст или бумагу. Глядя на его произведения, я почему-то вспоминал рассказы Мори Огая-сэнсэя. Среди них особенно прекрасна, по-моему, темпера, названная «Причал». Прекрасно выполнены акварель «Склады» и написанная маслом «Семья господина N».

Минами Кундзо не выставил работ такого уровня, как «Обжиг черепицы», но и его «Ранняя весна» очень приятна. Земля уже дышит наступающей весной. Сиреневатое море, проглядывающее между дышащими весной холмами. Набухающие почки низкорослых деревьев, белые цветы персика. Весна уже kiss mother Earth[124]. Только переходя от одного полотна господина Минами к другому, появившимся после «Обжига черепицы», я не мог избавиться от мысли, что творческая атмосфера, в которой создавались эти произведения, становится всё эфемернее. Молюсь, чтобы он снова начал писать с присущей ему энергией.

Помимо перечисленных стоит упомянуть ещё «Явь» Фудзисимы Такэдзи и «Плывущий закат» Сайто Тоёсаку. «Явь» сделана поистине с огромной touch[125]. Глядя на «Плывущий закат», я даже позавидовал его создателю.

Далее следует упомянуть Фусэцу, написавшего обнажённого старика, назвав картину «Синно», и Ёсиды Хироси, который в своей «Play of colours»[126] пользуется привычным ему фиолетовым цветом. Я с интересом рассматривал эти работы.

В общем, большинство художников не кажутся особенно значительными. Они пишут нечто частное. Они воспроизводят владеющую ими некую необычную идею, помещённую в некую идею временную. Для них изобретение цветной фотографии означало, несомненно, появление страшного конкурента.

Столетие Верди было отмечено концертами в консерватории и Императорском отеле. Я ходил на оба. В Императорском отеле я слушал исполнявшиеся на мандолине Prelude[127] к «Трубадуру» и «Мизерере». Низкий, насыщенный звук гитары, на которой играл Сарколи, как бы прошивал серебристый голос мандолины. Я испытал истинное наслаждение. (…)

В тот же день Гэйдзюцудза организовала концерт в зале Юракудза. Скорее всего это была попытка вдохнуть жизнь в так называемое новое искусство, но Дебюсси в исполнении Шёрца, да и другие музыканты не вызвали моего интереса. Забыл сказать, что в Императорском отеле исполнялся ещё quartetto[128] из «Rigoletto»: soprano Mrs. Dobrovolsky, mezzo soprano Miss Nakajima, tenor Mr. Sarcoli, bariton Mr. Tham[129]. Очень жалко выглядела Накадзима-сан, которой дали прозвище «Плачущий будда». Мне не нравилось быть свидетелем того, как трое европейцев истязают одну японку.

Свободный театр поставил на сцене Императорского театра «На дне» Горького. Вчера ходил. Среди аналогичных вещей, поставленных в Японии, она, на мой взгляд, самая лучшая. Без всякой скидки можно высоко оценить игру актёров и декорации. Очень приятно, что мне не нужно заниматься критикой и я мог признать полный успех пьесы. Я очень рад за Осанаи-сана.

Ты видел «Саломею»?

Звонок. Нужно бежать на лекцию вечно спешащего куда-то Свифта. (…)

Акутагава-сэй

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

19 ноября 1913 года

До дома Суги-сана[130] мы добрались часов в пять вечера.

Из Камакуры отправились в Эносиму, из Эносимы – в Юигахаму. Дом сэнсэя – всего в квартале от станции электрички (Камакура – Фудзисава), но дорога показалась бесконечной, потому что нам с Фудзиокой пришлось по очереди тащить целый мешок крупных моллюсков, которых мы везли из Эносимы в подарок сэнсэю. Мы подошли к европейскому деревянному дому, выкрашенному в серовато-синий цвет. Уже светились окна. Вслед за нашим «разрешите войти» послышались быстрые шаги, и тяжёлая застеклённая дверь распахнулась. Из полумрака выглянул быстроглазый мальчик. «Сэнсэй дома?» – спросили мы. «Да», – ответил он и тут же скрылся в темноте.

Мы ждали, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и тут из прихожей появился Суга-сан. «Заходите. О-о, заходите». Он провёл нас в свой кабинет на втором этаже. У входа висела бамбуковая дощечка, на которой белыми иероглифами была написана рэнга. В кабинете все стены были увешаны какэмоно. Все они написаны китайскими каллиграфами, и сколько мы ни пытались, ничего прочесть не смогли. На столе красного сандалового дерева громоздились тетради и обёрнутые в плотную синюю бумагу китайские книги. На полке в противоположном от двери углу стояли медные безделушки и старинный фаянс. На всех этих предметах лежала патина времени.

Очень элегантно выглядели свисавшая с высокого потолка лампа, стоявшие по стенам плетёные стулья. И татами из белой джутовой соломы, обшитые аккуратным кантом, и стол из китайского сандалового дерева, и белый мех, постеленный вокруг стола, и жаровня из голубого фаянса, и сам Суга-сан в халате из грубого синего шелка на вате казались как бы погруженными в стихию китайской поэзии.

Легкие шторы на окнах были опущены, а днём, наверное, сквозь верхушки небольшой рощицы можно увидеть море. Рядом с окном у стены стояла чёрная изъеденная жучками доска. В верхней её части поблёскивало что-то, смутно напоминавшее иероглифы, будто это были следы, оставленные улиткой. Мы спросили, что это за доска, и сэнсэй ответил: «Тофу». Я пожалел, что сэнсэй поставил в зеленовато-синюю фарфоровую вазу тёмную хризантему и не зажёг медную ароматическую курильницу. Три года назад у него умерла жена, он живёт вместе с пятью детьми, в доме две служанки – так он и проводит свои дни.

Я ещё раньше слышал, что критическое чутье, присутствующее в работах сэнсэя, не имеет себе равных. Но если посмотреть на то, что он пишет, есть, я думаю, немало людей, не уступающих ему в эрудиции. Сэнсэй, который сказал нам: «Во время последних летних каникул я собирался писать по десять тысяч иероглифов в день, но больше шести-семи тысяч не удавалось», считает немецкий язык безделицей, которой можно заниматься лишь от нечего делать.

Мы пили шоколад и слушали сэнсэя. Он рассказывал о том, как ходил к недавно умершему Готакэ. Раза три или четыре он не принимал сэнсэя – его якобы не было дома, но наконец Суге-сану удалось встретиться с ним. Готакэ, которому тогда было уже за семьдесят, приглаживая седые волосы, спросил:

– Зачем вы пришли ко мне?

– Пришёл потому, что хотел услышать от вас о каллиграфии.

– Не знаю, что бы я мог рассказать о каллиграфии. Но есть множество людей, рассуждающих о ней, – спросите лучше их.

– Я не хочу их слушать, поэтому и пришёл к вам.

Я передаю дословно слова сэнсэя. Готакэ утверждал, что не знает, что такое каллиграфия. Сэнсэй вернулся домой как побитая собака. Примерно через месяц Готакэ умер. Среди близких друзей сэнсэя есть поэт Тэцутаро Ои. Он не только поэт, но и прекрасный каллиграф. Он считал Готакэ своим учителем и до самой его смерти поддерживал с ним дружеские отношения, они многое обсуждали. Когда сэнсэй увиделся с ним и рассказал о своей встрече с Готакэ, тот сказал:

– Он очень сожалел о случившемся. После вашего прихода Готакэ пригласил меня и сказал, что к нему с таким же вопросом приходил человек по имени Суга, вы, кажется, земляки, сказал он, и должны знать, что он за человек. Я ответил, что мне о посещении ничего не известно. Ведь я последние три года прожил в Китае. Потом рассказал ему, что ты за человек, и Готакэ, выразив глубокое сожаление, сказал, что немедленно отправится в Камакуру, чтобы встретиться с тобой. «Проводите меня к нему», – попросил он. Но вскоре заболел и умер. Так что Готакэ жаль не меньше, чем тебя.

Я с большим интересом слушал этот рассказ. Когда речь зашла о каллиграфии, сэнсэй сказал: «Это писал мой сэнсэй, посмотрите» – и показал стихотворение гогон, написанное на плотном листе бумаги. Иероглифы в стиле рикутё. Даже Фусэцу не сравнится с этим каллиграфом. Я рассматривал свиток с большим интересом. «Так смотреть не годится. Лучше вот как», – сэнсэй взял свиток и поднёс его к лампе. Иероглифы посредине были чёрными, а по краям капельки туши серебрились, иероглифы казались выгравированными на бумаге. «Ну как? Уникальный стиль. Ни одному японскому каллиграфу такое не под силу». Я слушал сэнсэя с огромным интересом.

Сэнсэй развернул альбом китайской каллиграфии и указал на иероглиф «запах».

– Посмотрите на этот угол. Загнутый внутрь внешний крючок выполнен в стиле рикутё. Ни один японский каллиграф не сможет выполнить это с таким совершенством.

Растерев китайскую тушь в большой медной тушечнице, он погрузил в неё кисть с тонким концом и на лежащем рядом небольшом листе бумаги написал этот иероглиф. Ему удался загнутый внутрь внешний крючок.

Сэнсэй показал нам много надписей на надгробьях, ксилографов с образцами каллиграфии, письмен, вееров.

– Вот это, – сказал он, – надписи на надгробиях ханьской династии. Я рад, что Фусэцу участвовал в их воспроизведении, но у меня – подлинник. (…)

Мы проговорили так долго, что опоздали на последний поезд.

– Переночуете у меня, – сказал сэнсэй. Мы с удовольствием приняли его предложение. Он проводил нас в одну из комнат. Она поражала отделкой, изысканностью. В ней мы и переночевали. (…)

На следующий день мы вместе с сэнсэем вернулись в Токио, сразу же пошли в университет и занимались до пяти часов – представляешь, как мы устали. (…)

Арендовали землю в Оцуке. Зиму поживём у се– бя, а с февраля приступим к строительству дома. Он будет гораздо просторнее теперешнего, и, когда ты будешь приезжать, нам будет гораздо удобнее.

Исида-кун[131] организовал в первом колледже Исторический кружок. Он дошёл до того, что даже ездит туда читать лекции.

Театр под открытым небом, руководимый Ямамото, поставил в парке Сироумэ в Табате пьесу Идзуми Кёка «Рубин», но провалился. Даже Кумэ, присутствовавший там, сказал: «Смотреть её было просто невыносимо».

Танигути-кун по-прежнему занимается изо всех сил. А вот Сано и Нэмото собираются уходить из университета. Нарусэ-кун роздал товарищам деньги, которые у него были, чтобы оплатить обучение, а сейчас пришёл срок платить, и он совсем приуныл. Нэмото деньги, полученные из дому на европейский костюм, решил истратить по-своему, а когда костюм сшили, ничего не уплатил, придравшись к качеству. Сам же на эти деньги поехал в Мисаки.

Есть ещё новости. Курода и Исихара тоже уходят из университета. Кумэ и Нарусэ занимаются довольно серьёзно. Саэки-кун во время послеобеденного перерыва часто сидит под каштаном в университетском саду в позе монаха секты дзэн и дышит животом. (…)

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

5 декабря 1913 года, Синдзюку

I

Состоялся филармонический концерт. Лучше всего было исполнение Баха Кроном. Концерт проходил в Императорском театре. Перед сценой стояли огромные, высотой со сцену, кадки с пальмами. Сцена была прекрасно убрана – её окружали щиты, на которых был лаконичный египетский рисунок, состоящий из тонких и толстых линий, правое и левое wing[132] были окрашены в темно-красный цвет. (…)

Хуже всех выглядела Накамура Канэко, исполнявшая Брамса и Томё. Не взволновал меня и Верди в исполнении Хигути Нобухиры.

Театральная ассоциация поставила «Ученика дьявола» и «Побеждённого». Я слышал, что в переводе пьесы Шоу масса ошибок. В общем, обе вещи сделаны неинтересно. Слаб и Ричард в исполнении Мори.

Слабо играет миссис Даджен Титосэ Хаяси. В майоре Суиндоне в исполнении Канаи слишком много от Симпа[133]. Лучше всех был генерал Бэргони, которого играл Сасаки. «Побеждённый» – это нечто неописуемое. Те, кто знает эту пьесу, были, несомненно, поражены: неужели можно так бездарно поставить её?

Общество Фуюдзан[134] открыло в крытых оцинкованных железом сараюшках, построенных на руинах за средней школой Дзюнтэн, выставку, названную Институтом свободы. Впервые в ней участвует со своими картинами Минами-сан. Все они не особенно интересные. Хороша лишь одна, где изображена устремлённая в ярко-голубое небо красная труба. Больше всего привлекли внимание «Труппа Эгава» (два полотна, на одном из которых изображена ложа) Кобаяси Токусабуро и несколько работ Китаямы Сэйтаро. Повысил своё мастерство и господин Сохати. Ёри следует за Куродой Киётэру из Фуюдзана. Его работы, как и работы господина Рюсэя, сделаны очень хорошо.

В Императорском отеле был концерт Доры фон Мёллендорф, известной в мире немецкой скрипачки. Ей аккомпанировала Бецворд.

Это была самая прекрасная скрипичная музыка, какую я когда-либо слышал. У меня и сейчас стоит перед глазами фигура женщины в голубом платье, играющей на скрипке, движением головы отбрасывающей назад свои густые каштановые волосы. Звук инструмента поистине чудесен.

Прекрасно играла и Бецворд. На ней было чёрное бархатное платье с серебряным шитьём. Встретился с господином Кубо Macao.

II

Исида-кун, как founder[135] Исторического кружка первого колледжа, провёл первое заседание. Присутствовали Сайто-сан и ещё преподаватель университета Кэйо. Этим преподавателем был человек, читавший Виндельбанда, у него учился Исида-кун. Члены общества преуспели в немецкой и английской философии, гуманитарных науках. Кумэ заметил с досадой, что, если бы преподаватель не пришёл, он бы сам прекрасно провёл заседание.

В первом колледже физический кабинет и кабинет врача теперь разделены коридором. Такой же широкий прекрасный коридор ведёт и в столовую. Сэто-сан уже три дня обсуждает то, что, поскольку нынешним студентам недостаёт душевной активности, «Кокумин симбун» необходимы больший самоконтроль, большая «самоактивность» и самоуравновешенность.

Существует мнение, что в поэтическом сборнике Голсуорси «Mods, Songs and Doggerels»[136] буквально на каждой странице можно найти модные философские идеи Бергсона, и этим он примечателен. Мне кажется, три последние строфы «Му Dream»[137] в начале сборника действительно хороши.

В университете открыта выставка греческого и индийского искусства. Масса прекрасных вещей среди древнегреческой керамики и кукол, собранных Такакусу-саном и Куроита-саном. Из пяти заострённых палочек, которыми писали на раковинах и пальмовых листьях, две украли, сказал ассистент с отделения индийской философии.

Торидэ[138] ставит «Профессию миссис Уоррен» и «Море» Йитса. Думаю, ничего у него не получится. Самые дешёвые билеты стоят пятнадцать сэн, поэтому Кумэ предложил нам пойти всем вместе.

Нэмото с сентября совсем не показывается. Говорит, будто Танимори-кун попал в исправительную колонию. На самом же деле он решил покутить и прожигает жизнь в Нихонкане[139].

Сано, Исихара и Курода тоже веселятся, как могут. (…)

Саэки-кун и Сакасита-кун аккуратно посещают университет, не пропуская ни одного дня. У Сакаситы-куна нос красный, наверное, потому, что он каждый день ест имбирь. Правда, это утверждает Нарусэ, а его словам особенно доверять нельзя.

Нарусэ жил на втором этаже некоего дома, принадлежащего Хонго Кикудзаке, прозвище которого Химэро, но с этого месяца переезжает к родным. В сентябре я одолжил часы Сано, а тот не возвращает, я очень огорчён.

То же случилось и с Кумэ. Он одолжил Сано денег, чтобы заплатить за учёбу, а тот не возвращает. Кумэ тоже огорчён. Он сейчас пишет роман, в котором главная героиня акробатка.

По настоятельной просьбе Сангу-сана[140] снова ходил на заседание кружка Куроянаги-сана[141]. Там читали Шоу. Кубо Кэн, Кубо Кан, Ямамия-сан единодушно заявили, что не любят Шоу. Думаю, потому, что он для них слишком сложен и они его просто не понимают. Куроянаги нарисовал даже схему. (Я её опускаю.) (…)

Есть кое-что ещё, но письмо и так уж слишком длинное, поэтому я заканчиваю.

Хотелось бы узнать твоё мнение о художественной выставке. «Три облика улицы» хороши, правда? Да и остальные не столь плохи, как о них говорят.

Профессор Мацумото сказал, что работы Хиронари открывают новую эру в японской живописи. Не знаю.

ПИСЬМО АСАНО МИТИДЗО

10 декабря 1913 года, Синдзюку

Экзамены приближаются, и ты, конечно, очень занят. У меня тоже скоро Xmas examination[142] и дел невпроворот. Когда я учился в первом колледже, то, пока не сдал всех экзаменов, мне всегда бывало не по себе. К экзаменам после первого семестра я готовился изо всех сил, занимался, помнится, часов по двенадцать. Но зато получил по немецкому сто баллов – такого не бывало со мной ни до этого, ни после этого. Так что нужно заниматься как следует.

Из третьей средней школы пришёл журнал. Я залпом прочёл его от начала до конца. Всё написанное ***-куном не привлекло моего внимания. Столь же мало интересными показались мне вещи ***-куна и ***-куна. Лишь «Красавицу Инокасиру» третьеклассника Ититаро Утино я прочёл трижды. Если говорить о мастерстве, с которым написан его рассказ, то в этом он, пожалуй, уступает четверокласснику Кикуо Ямаде. Правда, рассказ Утино-куна несколько наивен, но остальные вообще писать не умеют. В противовес их глубоким рассуждениям на мелком месте, в противовес их блеклым, невыразительным краскам и инфантильным ощущениям меня даже радует наивность рассказа Утино-куна. (…)

1914

ПИСЬМО ОНО ЯЭДЗАБУРО[143]

12 января 1914 года, Синдзюку

Четвёртого уехал, шестого вернулся.

Целых три дня провалялся в загородном доме Ямамото в Кугэнуме.

Ямамото уже давно рассказывал мне о своём загородном доме. Каждое лето туда наезжают родственники – бывает человек двадцать. Однажды приезжали на недельку Намэ-тян и Хирацука. Его слов было достаточно, чтобы я понял, как там шумно и неинтересно, поэтому, какой бы классической стариной ни веяло от самого названия Кугэнума, какими бы красотами ни было богато это очаровательное морское побережье, мне, дикарю, думал я, будет не под силу провести в этом загородном доме целых полмесяца.

Однако наступили каникулы, и я стал без конца встречаться с множеством людей. Иногда в моей крохотной рабочей комнатке набивалось по три-четыре человека. Тогда-то я и решил сбежать из города. Во-первых, я уже давно не покидал Токио, во-вторых, не хотелось, чтобы посещения товарищей мешали работе, которую я должен был сделать во время каникул.

Вначале я подумал, не поехать ли мне в Мисаку, но начались ветреные дни и пришлось отказаться от этой идеи. Меня укачивает даже в гамаке. Тогда я позвонил Ямамото и спросил, не свободен ли его загородный дом, он сказал, что свободен. Вот я туда и отправился. Ямамото как хозяин поехал вместе со мной. Поживу в Кугэнуме денька два-три, решил я, а потом попутешествую по полуострову Миура.

Сойдя с поезда в Фукудзаве, мы пересели в электричку, и не успел я оглянуться, как прибыли в Кугэнуму. Я думал, что между Кугэнумой и Фукудзавой примерно такое же расстояние, как между Токио и Йокогамой, и поэтому, когда мы выходили из электрички, я забеспокоился и спросил Ямамото: «Рано мы сходим, может, ты ошибся?»

Мы вышли на платформу, представлявшую собой утрамбованный песок. Спустились вниз и оказались на дороге, тоже песчаной. По обеим сторонам тихой вечерней дороги, пока хватал глаз, тянулись ряды сосен, освещённых сумеречным светом, – увидев это, я испытал чувство, будто попал на летний курорт, хотя была зима. Над соснами высились пологие горы. Над ними простиралось по-зимнему ясное опаловое небо. Идя по песчаной дороге, мы всё время поднимали голову и смотрели на горы. Это были горы Хаконэ.

Загородный дом большой, укрытый в сосновом лесу. Может быть, потому, что в нём никто не жил, когда мы открыли дверь, нам он показался мрачным, будто в нём поселились привидения.

Однако, убрав комнату в двенадцать дзё[144] на втором этаже и сложив вещи в токонома, мы наконец почувствовали, что это действительно прекрасный загородный дом, где можно хорошо отдохнуть. Мы ввернули шестнадцатисвечовую лампочку, и в комнате стало даже слишком светло. Достав из дорожного мешка книгу, я стал читать.

Потекли тихие, безмятежные дни. Еду мы брали три раза в день в соседней гостинице, так что от готовки были освобождены. И фусума, на которых были изображены царь драконов и ненастье в сосновой роще, и большой лук, висевший в токонома, вселяли в меня душевный покой – может, настроение у меня было такое. Вечерами, стоя на песчаном холме, покрытом пожелтевшей сухой осокой, смотрели на далёкие горы, утопающие в розоватом тумане. Я до поздней ночи читал и писал. А Ямамото, укладывавшийся спать часов в восемь, высовывал голову из-под одеяла и спрашивал: «Ещё работаешь?» Это бывало обычно часа в два ночи. Зато по утрам я спал как сурок, не добудишься.

Но тут у меня возникла необходимость помимо работы прочесть кое-какие книги. Чтобы были деньги на их покупку, пришлось сократить время пребывания в Кугэнуме. Шестого, поднявшись с постели, я сказал Ямамото: «Сегодня еду в Токио». Он был очень удивлён: «А сюда вернёшься?» Но, видя, как я укладываю в дорожный мешок книги и бумаги, махнул рукой и стал помогать мне.

Отдыхать с таким дикарём, как я, действительно участь незавидная. Он не сказал мне ни слова – у меня нет другого такого товарища, о котором можно было бы говорить с таким теплом.

Примерно в два часа я покинул Кугэнуму. Солнце палило нещадно, заливая сосны и песок. Осыпанные белым песком сосны, зелень которых безобразно посерела, тянулись до бесконечности. С каждым шагом в носки набивалось всё больше песка. За забором одного из домов надоедливо лаяла чёрная собака. Вчера вечером всё выглядело по-другому. Теперь меня всё раздражало.

Электричку я ждал минут десять. Когда я прибыл в Фукудзаву, поезд только что ушёл. Моё раздражение усилилось. В европейском ресторанчике у станции поел отвратительной еды. Особенно плох был кофе – чуть подкрашенная обыкновенная вода. Счёт оказался непомерно большим. В английском языке есть слово irritated[145]. Именно им можно было определить моё состояние.

В Токио я приехал поздно вечером. Выпил на Гиндзе нечто напоминающее кофе.

С тех пор я безвылазно сижу дома. К телефону не подхожу. (…)

Всё это время никому, конечно, не писал. Не писал даже сэнсэю. Даже тебе не писал. Как ты понимаешь, я не собираюсь подслащивать пилюлю.

Получил твою открытку. Я надеялся, что ты вот-вот приедешь, и не спешил с ответом.

Ты не приехал, но зато приехал Нисикава. Мы развлекались с ним с девяти утра до девяти вечера. Он мне целую лекцию прочёл по орфоэпии. Потом мы от души позлословили.

Тринадцатого решил не держать экзамены. Да если бы и захотел, не смог бы, так как не прочёл ни листка notes[146]. Всё время потратил на чтение лирики Херрика. (…)

Занятия начнутся, по-моему, двенадцатого. Ты можешь подумать, что двенадцатое ещё не наступило, на самом же деле пишу я тебе утром двенадцатого.

На этом заканчиваю, письмо и так слишком длинное. Этим письмом я добиваюсь твоего прощения за то, что в Новом году не написал тебе ни слова. Хотя я и понимаю, что молчать целую неделю – значит не выполнить своего товарищеского долга, у меня, веришь, не было ни времени, ни сил взяться за перо.

Надеюсь, в самое ближайшее время либо я к тебе приду, либо ты придёшь ко мне.

Твой школьный брат Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

21 января 1914 года, Синдзюку

Мне кажется, добро и зло не взаимоисключающие, а, наоборот, взаимосвязанные явления. Это объясняется предрасположением и образованием. Это объясняется также слабыми умственными способностями, не позволяющими мыслить логически.

Вместе с тем два этих противоречащих друг другу явления для меня одинаково притягательны. Мне кажется, только любя добро, можно полюбить и зло. Когда я читал стихи Бодлера, больше всего мне понравилось в них не восхваление зла, а жажда добра[147]. Мне кажется, добро и зло нужно рассматривать в единстве (может быть, я слишком скромничаю, говоря «мне кажется»).

Добро и зло – имена двух людей, родом из одних и тех же мест. И назвали их по-разному только потому, что не знают, что они земляки.

Слово логос обычно употребляют в весьма торжественных случаях. Но логос существует в недрах вселенной, логос существует в недрах человечества. Следуя великому логосу, движутся небесные тела, следуя малому логосу, движутся люди. Тот, кто не следует логосу, погибает. Действие, не следующее логосу, нужно назвать злом.

Логос – не чувство, не интеллект, не воля, а нечто представляющее собой высшую мудрость. Так называемое зло делает мелкими действия, следующие логосу. Становится чем-то расплывчатым, уходящим от практики. Становится некоей общей идеей. Иногда у меня возникает ощущение, будто кровь в моих жилах циркулирует в такт движению звёзд. Подобное чувство должны испытывать люди, начавшие заниматься астрологией.

Не касаться этого нельзя. Буду я писать об этом или нет, но не касаться этого нельзя.

Только в связи с этим искусство впервые приобретает смысл. Я вспомнил твои слова: «Самое высшее искусство – это то, которое заставляет почувствовать Wissen[148]» – и понял, как далеко ты ушёл от меня вперёд.

Требовать веры в бога не нужно. Именно отождествление веры с жалким образом бога вызывает споры о его существовании. Если я во что и верю, то в искусство. Экзальтация, испытываемая теми, кто верит в бога, думаю, нисколько не уступает экзальтации, даруемой любой другой верой.

Счастлив тот, кто подобно мастеру, воплощающему в жизнь свой новый замысел, посвятил себя искусству.

Кое-кто говорит о самоутверждении, причём самоутверждении без особых усилий. А я вижу себя стремящимся к самоутверждению путём неустанного воплощения в жизнь всё новых и новых замыслов.

Нет никакого удовольствия оглядываться на себя, мечтателя. Хочется даже зажмуриться. Но другого пути нет. Можно ли наливать в бочку сакэ, предварительно не проверив, порожняя она или нет? Но заниматься этим и неприятно, и грустно.

Когда смотришь на мир, утверждая себя как нечто неприятное, не можешь не испытывать отвращение и подавленность, хоть и небольшую, но всё же подавленность.

Мне грустно.

Сегодня мне кажется, что в годы нашей учёбы в первом колледже ты тоже бывал грустен.

Я не хочу сказать, что ты был тогда таким же, как я сейчас. Просто я не понимал того, что ты говорил. Никогда не понимал.

Я стал одним из участников журнала «Синситё». И не потому, что жажду печататься именно сейчас, а потому, что мне будет это полезно для подготовки к тому, чтобы печататься в будущем. Я думаю, это верно, что человек и его самовыражение – нерасторжимое целое. Мне не хочется иметь скрипку с оборванными струнами. Я стремлюсь связать их.

Перевёл новеллу Анатоля Франса. Я в отчаянии от того, что перевод мой очень слаб, от того, что я самый неумелый из всех участников журнала.

Мы, разумеется, единомышленники, но шагаем по-разному. Рано или поздно разойдёмся, наверное.

Последние два-три месяца веду какую-то сумеречную жизнь. Живот всё время болит. Уж не потому ли, что голова занята всякими мыслями. По той же причине не писал ничего, кроме новогодних поздравлений. Так что прошу простить меня за молчание. Наверное, ем слишком много нори. Но пусть лучше я умру от какой-нибудь желудочной болезни, чем перестану есть нори, честное слово.

Ты, наверное, занят, но всё равно пиши мне иногда. Я тоже много занимаюсь, и сегодняшнее моё письмо – выдержки из дневника. Прости за ребячество. (…)

ПИСЬМО ФУДЗИОКЕ ДЗОРОКУ

6 марта 1914 года, Дзуси

Полуостров Миура превзошёл все мои ожидания. Зеленеющие поля овощей и хлеба. Видна Фудзи. До Мисаки я добрался поздно вечером. Фонари в Сирогасиме горели тусклым зеленоватым светом. Стлался лёгкий туман. Привет Икаве-куну.

Акутагава-сэй

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

10 марта 1914 года, Синдзюку

Мэтр, благодарю, что по первой же моей просьбе прислал Йейтса. Мы все благодарны тебе за киотоские сладости.

Я собирался сразу же написать, но тут неожиданно умер приказчик, и я совсем закрутился. Ты должен был его знать – это тот самый старик, который работал в нашей лавке (в Синдзюку). Помнишь, Нарусэ позвонил как-то, а тот отвечает ему: «Корова умерла».

У него случилась закупорка аорты – после приступа он прожил всего минут пятнадцать. Мне невыразимо жаль его ещё потому, что всё произошло при мне: он рассказывал служанке о только что открывшейся выставке годов Тайсё. Я почувствовал себя ужасно, когда увидел, как он бледнеет от ушей ко лбу, ото лба к глазам (подобно тому, как пелена снега заволакивает только что залитые солнцем поля и горы). Лицо его покрылось потом, будто его облили водой. Он что-то прошептал хриплым голосом. В углах рта появилась кровь.

Сегодня шестичасовым поездом мы отправили тело покойного на родину. Второго и третьего мы не спали ни минуты, глаза у всех у нас опухли от бессонницы и слёз. Маленькая лавка, на стене которой висит конторская книга и стоит исцарапанная конторка, стала вдруг пустой и огромной.

Эта неожиданная смерть заставила меня подумать о том, что вся мораль, все законы вращаются вокруг центра, которым является смерть. Родственники, приехавшие, чтобы увезти останки, рассказали, что в их доме незаведённые часы неожиданно стали бить как раз в ту минуту, когда он умер. А перед самым рассветом перед их домом упала на землю мёртвая птичка. Мать, тётка и служанка с ужасом слушали эти рассказы.

Примерно с неделю назад я ездил в психиатрическую лечебницу. Больная лет тридцати побежала за мной, приговаривая: «Это мой сыночек, это мой сыночек». Наверное, она сошла с ума, потеряв ребёнка. Мне стало не по себе. Среди больных одна была буквально помешана на синтоизме. Её пригласил к себе врач и спросил: «Как ваше имя?» В ответ она выпалила одним духом: «Амэ-но ками, Ти-но ками, Наракуно ками, Аматэрасу омиками…[149]» – «Всё это ваши имена?» – «Да», – кивнула она. Так странно было наблюдать эту сцену, так жалко мне её стало.

Ходил на медицинский факультет посмотреть, как анатомируют. От ужасного запаха, исходившего от двадцати трупов, меня чуть не стошнило. Но зато я впервые узнал, что кожа человека на спине раз в пять толще остальной. (…)

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

Март 1914 года, Синдзюку

Послал тебе второй номер «Синситё».

Цутия[150] подписался именем Идэ, Нарусэ – Мацуи.

Статьи, набранные петитом, принадлежат Кумэ, по-моему, всё это белиберда, недостойная внимания. Для третьего номера Юдзо Ямамото написал длиннющую «Drama»[151] – жаль, что Кумэ подал ему дурной пример.

В последнее время меня ничто не радует. Участники «Синситё» различаются между собой не как вода и жир, а как керосин и растительное масло. К тому же каждый считает себя самым ценным для журнала. (Видимо, человек, легко поддающийся Einfluss[152], может без всякого на то основания думать таким образом.) Я читаю в одиночестве, гуляю в одиночестве – это немного тоскливо.

Опять стал болеть желудок. Подумываю об отдыхе. Нарусэ и Сато-кун предлагают воспользоваться помощью первого колледжа и, получив скидку на железнодорожный билет, отправиться в Киото.

Исида-кун занимается изо всех сил. Считают, что в будущем году он станет стипендиатом. Он ещё больше побледнел и осунулся.

Сато-кун читает Флобера и Достоевского. Почти каждый день он уходит из университета вместе с Танимори-куном. Занимается по-прежнему очень серьёзно. Отец Танимори-куна – один из членов верхней палаты парламента, выступающих за пересмотр военно-морского бюджета. До ухудшения обстановки в кабинете министров он расхваливал Гомбэя[153], а когда положение резко изменилось, неожиданно стал нападать на группу Сацу[154] – так что он выглядит немножко беспринципным соглашателем.

Иногда разговариваю с Сангу-саном. Он изучает ирландскую литературу. Он почему-то решил, что я исследую творчество Синга (Осанаи-сан считает, что заниматься Сингом – это настоящее дело), и задаёт мне множество вопросов, а я не знаю, что отвечать. Что касается выпуска журнала, посвящённого ирландской литературе, то сделать это трудно, поскольку умер человек, писавший о Грегори. Писателей там очень много, никак в них не разберёшься.

Кружок Куроянаги по-прежнему работает. Сейчас они занимаются, кажется, Д’Аннунцио.

Раньше стеснялся и не выступал, а недавно всех заговорил. Судзуки-кун и Исида-кун долго рассказывали что-то очень скучное. Куроянаги-сан в тот раз угощал всех кофе и сладостями. Вместе с Минами-саном, Хаями-саном и Миурой-саном они организовали новый кружок, который назвали, кажется, «Канте» («Приливы и отливы»), и раз в месяц читают лекции учащимся первого колледжа.

Вода в колодце нашего дома в Сибе какая-то ржавая и липкая. Нам сказали, что этот колодец был таким ещё с давних времён. Мы попросили санитарную инспекцию сделать анализ в своей лаборатории, и наконец его провели. Он показал, что в воде содержится радон, примерно такой же силы, как в радоновом источнике в Адзабу. Все наши, живущие в Сибе, каждый день греют эту воду и принимают ванны. Если бы удалось продать колодец, я бы смог поехать за границу.

Со второго этажа нашего дома уже можно увидеть зелёную травку, пробивающуюся сквозь прошлогоднюю, сухую. На ветвях дзелькв набухли почки. Дыхание весны чувствуется во всем. Если бы это оказалось для меня возможным, я бы попытался оформить нечто напоминающее «дымок», окутывающий моё сердце, подобно тому, как в увлажнённой дождём почве появляются зелёные ростки. С невероятным интересом читаю в последнее время аллегории Заратустры.

Иногда мне кажется, что все мои мысли, все чувства давным-давно названы другим человеком. Даже не названы – я как бы воспринимаю мысли и чувства другого человека как свои собственные. А мысли и чувства, которые я в полном смысле слова мог бы назвать своими, – беспомощны. Такая беспомощность неведома человеку самобытному.

Иногда у меня возникает ощущение, что я вообще ничего не смог сделать из задуманного. Некая «случайность» с огромной силой влекла меня куда-то в сторону от задуманного. Я сомневаюсь, что обладаю достаточно сильной волей. Разумеется, воля приводит в движение руки и ноги, но, поскольку высшая воля воздействует на мою собственную, моя воля оказывается настолько ничтожной, что даже не может быть названа таковой. Мне кажется к тому же, что воля, превосходящая мою собственную, – это нечто большее, чем воля государства или воля общества. Дело в том, что если считать волю государства или волю общества окончательной, то невозможно выявить причину тех ограничений, которые накладываются и на эту волю (невозможно выявить причины, определяющие такие ограничения). Временами у меня возникает непреодолимое желание опереться на абсолютную «чужую силу».

Недавно у меня возникла необходимость снова обратиться к пьесам Метерлинка. Они прозрачны, точно воздух. Это пьесы, в которых уделено огромное внимание тому, чтобы целостность их не была разрушена. Это пьесы, написанные тонким драматургом, отдающим дань красоте. Отсюда и удивительный effect.

Кончаю, нужно готовиться к экзамену по немецкому языку. Он послезавтра.

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

21 марта 1914 года, Синдзюку

Не понимаю, почему твоё и моё письма так разминулись. Сегодня, после того как я вернулся домой, пришло твоё письмо. Я же тебе отправил своё вчера, значит, прочесть ты его должен был только сейчас.

Твоё письмо меня очень обрадовало. Ты писал мне в прошлый раз, что все наши едут в Киото, и я подумал, что хорошо их знаю и мог бы поехать вместе с ними. Начав читать твоё письмо, я тут же решил написать тебе, что еду. Но, дочитав до конца, выяснил, что вроде бы ты сам собираешься в Токио. Встреча с тобой в Токио кажется мне слишком обыденной, слишком prosaic[155]. Я предлагаю следующее: если тебе это удобно, сойди, например, в Тодзаве, я тоже сойду там, и мы вместе отправимся в Камакуру к Суге-сэнсэю. Ну, как тебе мой план?

Занятия у нас продлятся до двадцать пятого – двадцать шестого, но я мог бы встретиться с тобой и раньше. Мне хочется как можно скорее увидеть тебя. Когда люди долго не встречаются, между ними возникает непреодолимая преграда. Другие – ладно. Но если бы она возникла между нами, мне бы это было очень неприятно.

Сангу-сан организовал кружок по исправлению произношения. Я предложил внести изменения в его деятельность, но было уже поздно. (…) В его статье, написанной с присущей ему самоуверенностью, есть ошибки даже в катакане.

Жизнь моя идёт по-прежнему однообразно и скучно. Она настолько тягуча, что я даже не знаю, идёт ли она вообще или нет, я почти не вылезаю из своей раковины. А если вылезу, то, прибегая к quotation[156] из начала «Записных книжек», превращусь в жалкое существо.

Писать для «Синситё» для меня огромное удовольствие (не создавать произведение, а публиковать его). В то же время я не особенно serious[157] отношусь к тому, что стал одним из организаторов журнала. Но всё же сейчас, хотя первый номер и открывается заявлением, в котором сказано, что единственным объединяющим нас, единомышленников, является «удобство» быть под одной обложкой с людьми, стоящими на самых разных позициях, моё участие в журнале приводит не только к ошибочному толкованию творческих позиций, но может оказаться для меня вообще весьма неудобным. И неудобства эти не ограничатся моими собственными, они будут возникать в самых разных обстоятельствах, когда мне придётся защищать свою точку зрения. Но мне кажется, это препятствие я всё же смогу преодолеть. Помимо этого, здесь, разумеется, сыграло определённую роль vanity[158], однако самым сильным импульсом было опасение, что моя спокойная жизнь станет слишком спокойной и окаменеет.

Я старался писать, чтобы мои слова не выглядели извинением, но получилось, по-моему, все-таки извинение. Могу только сказать, что я не собирался прибегать к благовидной лжи. Хочу добавить ещё две вещи. Во-первых, я, к счастью, сейчас ничем не увлечён, и, во-вторых, поскольку у меня теперь стало гораздо больше возможностей для общения с товарищами по журналу, мой взгляд на них (включая и меня) стал абсолютно правильным, и в результате, как это ни печально, я отношусь к ним с гораздо меньшим уважением и сочувствием.

В последнее время продолжается моё disillusion[159], это беспокоит меня. По случаю годовщины я пару раз встречался с У-куном, он стал очень противным. Да и других много, с кем лучше не разговаривать. Их стала масса, а раньше они мне совсем не казались такими. С Сансиро никто не разговаривает.

На моем курсе учится старший брат скандалиста Мидзуно с факультета кэндо. Все три года у него самые лучшие успехи из всего английского отделения. Он христианин и живёт в доме европейца. Окончил английское отделение колледжа в Аояме. Он прирождённый лингвист – самый способный на нашем английском отделении. И парень хороший. Я всегда раскланиваюсь только с ним.

Как-то незаметно для себя я стал к себе слишком уж снисходителен. Завидую, что тебе удалось избежать этого.

Обязательно ответь мне до того, как поедешь в Токио. Я должен знать, сможешь поехать со мной в Камакуру или нет. До свидания.

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

21 апреля 1914 года, Синдзюку

Вчера смотрел «Нору» и «Ханнеле».

Понравилась лишь Кудзяку в роли Норы. Остальные никуда не годятся. Что касается «Ханнеле», то сценическая трактовка режиссёром пьесы поверхностна, а уж декорации и постановка просто примитивны. Начать с того, что выброшена линия love[160] Ханнеле и Готвальда – это просто надругательство над Гауптманом. Наконец, когда в сцене в раю, напоминающем скорее балаган, выходят, тряся крыльями (из кисеи), семь-восемь ангелов с вонючими курильницами в руках, меня чуть не стошнило.

Прочёл «Сад добра» Нагаты Микихико. Рассказы слабые. (…)

Почки на платанах набухли. В газетах пишут, что с сегодняшнего дня погода ухудшится. Снова, наверное, начнутся дожди.

S. действительно ушёл из университета. Кто-то его поймал, когда он уносил из кабинета литературного отделения какую-то книгу или что-то ещё, избил, и теперь его исключили из университета. Может быть, книги таскал даже сам Уэда-сан, когда ему нужно было в студенческие годы делать всякие выписки, готовясь к выпускным экзаменам. За S. приехал отец, но по дороге S. сбежал от него. Правда, вскоре его схватили в Асакусе и отправили к деду в северо-восточную глухомань. Жаль его, но ничего не поделаешь. Слишком часто он поступал безрассудно. (…)

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

19 мая 1914 года, Синдзюку

Иногда в моем сердце рождается любовь. Безрадостная, подобная сну, любовь. Мне кажется, где-то должен существовать человек, о котором я мечтаю. Но пока что мне такая любовь не опасна. Нужно уповать на реальность. Во-первых, женщины слишком самовлюбленны, и, во-вторых, люди обожают аналогии.

В общем, у меня нет другого выхода, как пребывать в одиночестве, но временами меня охватывает невыразимая тоска.

А иногда нападает беспредельная радость. Это когда мне кажется, что в такт биению моего сердца дует ветер и плывут облака. (Ты, наверное, посмеёшься надо мной.) Всё это, конечно, химера, но в такие минуты мне даже становится немного страшно.

Напишу тебе ещё об одной химере – мне кажется, будто нечто следит за мной. Кажется, будто нечто руководит мной. В детстве это нечто любило меня больше, а в последнее время, как мне представляется, немножко поругивает. Проще говоря, мне кажется, что во мне таится большая possibility[161] стать счастливым. Странно, но у меня такое чувство, что я обрету счастье благодаря работе. Ты, наверное, посмеёшься надо мной, мол, счастливый мечтатель.

Не прощай глупости. Самая что ни на есть малодушная самозащита – прощать глупость других, чтобы простить свою собственную. Будем презирать глупость. (Однажды, когда было хорошее настроение.)

Говорят, один учёный из Оксфорда произнёс знаменитую фразу: «Те, кому неинтересно читать Лэма, просто не способны понять прелести английского текста. «Essays of Elia»[162] – пробный камень литературной интуиции». Я сообщаю тебе одну из причин, почему Уэда-сан рекомендует читать Лэма.

Прихожу в уныние, стоит вспомнить, что экзамены приближаются. Экзаменатор похож на карантинного врача. Он занимается тем, что внимательно исследует рвоту и кал. И поскольку врач, который должен определить наличие питательных веществ, на экзамене не присутствует, экзамен испокон веков – самое глупое, что есть на свете. Глядя на груды исписанной бумаги, громоздящиеся на моём столе, я прихожу в полное уныние. (…)

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

15 июня 1914 года, Синдзюку

Я тоже очень занят – начались экзамены. По психологии, например, я многого ещё не прочёл, просто не знаю, что делать. Вопросов всего шестьдесят, но я даже их не знаю. Страдать и запоминать – явления разного порядка, между ними нет непременной связи. Ошибочно заключив, что такая непременная связь существует, и, поставив всё с ног на голову, решить, что страдания заставляют запоминать, – такова система экзаменов. В этом смысле люди, составляющие экзаменационные вопросы, представляются мне судьями Inquisition[163]. Временами процедура экзаменов весьма унизительна. Как оказалось, главный их фактор – низменная жажда мщения. Я тоже много настрадался из-за экзаменов, но в молодые годы это переносимо. Если же отказаться от такой софистики – экзамены малоприятное дело, тут уж никуда не денешься. (…)

Когда возникает необходимость, люди часто ломают размеренное течение жизни и действуют без оглядки. Но я в последнее время и духовно, и физически лишился былой энергии.

Ходил как-то к Приферу, он сказал, что нужно заняться итальянским. Читал по-испански стихи. Испанский, по-моему, самый лёгкий из южных языков. Я тогда подумал было, что и вправду стоит взяться за итальянский и испанский, но теперь не хочется. Хотя уметь читать по-итальянски совсем неплохо.

Один экземпляр «Синситё» отправил тебе. Я решил, что экзамены у тебя кончатся раньше, чем у нас, и ты ещё до двадцатого приедешь в свой городок у озера Синдзи. По существующему правилу участник журнала может получить не больше одного экземпляра.

Следующего номера у меня ещё нет, поэтому послать вместе с письмом не могу. Послезавтра пойду в университет на экзамен, тогда и отправлю. Ты получишь его через пару дней после письма.

Послезавтра сдаю Котту историю греческой и римской литературы. Это ужасно. Теокрит, Аполлон, Сайронид, Синсас, Апулей[164] – забыл, то ли это имена людей, то ли названия книг, то ли географические названия.

Рю

ПИСЬМО АСАНО МИТИДЗО

28 июля 1914 года, Итиномия

Ты, наверное, знаешь, что на курс старше меня учился студент по имени Хориути Рики. (…) Итиномия – его родина. И поскольку это родина Хориути, море здесь такое же, как и он, дикое, нецивилизованное. Морское купание тут только называется таковым – стоит войти в воду, волны сбивают с ног. На доске объявлений муниципалитета, установленной на пляже, не сказано: «Купание разрешено», но зато есть такое предупреждение: «Стойте спиной к волнам». Правильное предупреждение, а то наглотаешься воды. В первый день я здорово нахлебался противно солёной воды. В этом нецивилизованном море Хориути являет собой удивительное зрелище. Обвязав голову скрученным полотенцем, он читает вслух китайские стихи. А потом торжественно заявляет: «Прекраснее этого моря нет ничего на свете».

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

30 августа 1914 года, Синдзюку

В Итиномии я провёл около месяца. Каждый день, точно по обязанности, купался, спал после обеда. У меня не было поэтому буквально ни минуты свободного времени. Я всё время находился в движении и возвращался домой такой усталый, что было даже трудно прочесть газету.

Дзёка Рёхай скоро едет в Киото. Может быть, он обратится к тебе за помощью – очень прошу посодействовать ему. В будущем году на весенние каникулы я тоже собираюсь в Киото полюбоваться цветущей сакурой. Так что прошу тебя посодействовать и мне.

Дом в Табате уже готов настолько, что в начале октября можно будет переезжать. Расположение комнат на втором этаже примерно такое, каким мы с тобой его себе представляли. Всё сделано точно по плану.

Хорошо, если на зимние каникулы ты приедешь в Токио, и мы с тобой у тёплой жаровни встретим Новый год. Дом у нас будет просторней теперешнего, и ты не будешь ни в чём испытывать неудобств. На втором этаже две комнаты, и у нас с тобой будет по одной.

«Асахи» писала о жене Шредера. О том, какая она молодец, сколько сил отдаёт воспитанию японских детей. (…)

ПИСЬМО ХАРЕ ДЗЭНЪИТИРО

14 ноября 1914 года, Табата

Хара-кун, очень давно не писал тебе.

Из-за массы неприятных дел и занятости я без конца откладывал ответы на открытки, которые время от времени получал от тебя. Хочу надеяться, что ты по-прежнему здоров, но, может быть, у тебя иногда случается ностальгия? В конце октября я переехал в Табату. Это тихое место, всего в семи кварталах от Оно. Вскоре и сэнсэй переедет в дом, который находится посредине между нашим и домом Оно.

По-прежнему посещаю университет, но о том, как надоели мне бездарные лекции, – молчу. В последнее время на лекции по литературе совсем не хожу, но зато не пропускаю ни одной по греческой философии, которые читает Хатано-сан. Оцука-сан и Хатано-сан – преподаватели, которых я уважаю больше, чем всех остальных.

Говорят, в «Сиракабе»[165] будет выставка Блейка. В Японии Блейк очень популярен. В первую очередь как лирический поэт, а Блейк-мистик никому не известен. Поскольку книг его не достать. Один из моих товарищей собирался взять темой сочинения на выпускных экзаменах Блейка и хотел приобрести «Complete Works»[166] Блейка. Но к тому времени оно уже разошлось, а цена выросла до 85 иен за один том, так что он, в конце концов, вынужден был отказаться от этой мысли.

После того как началась война, немецкие книги не приходят, и это создаёт немалые трудности. Сейчас в университете читают лекции о Канте, а книг нет, и я чувствую себя не совсем уверенно. Книги заставляют ощущать, что идёт война, а всё остальное даже и мысли об этом не вызывает. К тому же я, в общем, сочувствую Германии. Этим летом, когда я жил в Итиномии, распространился слух, что начнётся война с Америкой, а сейчас всё успокоилось.

Вот о чём я серьёзно думаю, читая статьи о войне, так это о слабости Англии. Если даже она и победит в этой войне, Россия всё равно не будет считаться с ней в балканском вопросе. Мне её даже немного жаль. Правда, существует наследница английской культуры – Америка, и поэтому, если Англия погибнет, ничего страшного не произойдёт, но всё же… Из-за войны Окен, который должен был приехать в Японию, теперь не приедет. Он уже очень стар, и если в самое ближайшее время ему не удастся приехать в Японию, я боюсь, что он умрёт, так и не побывав здесь. В общем, война – штука нехорошая.

Американский сезон будет, видимо, интересным. Мне бы хотелось поехать в Америку в качестве ассистента профессора японской литературы в каком-нибудь американском университете. Но я не настолько глуп, чтобы надеяться на это.

Среди американских поэтов в Японии пользуется сейчас большой известностью Уитмен. Выходит много стихов в прозе в стиле Уитмена. И тем не менее японские поэты толком не могут прочесть даже «Leaves of Grass»[167], потому что не знают английского языка. Приближается зима. А зимой японцы становятся какими-то неопрятными. Думаю, я тоже становлюсь таким же. Что-то я приуныл. Зима как будто предназначена для людей Запада. Жёлтый подбородок не подходит для того, чтобы прятать его в воротник мехового пальто.

С интересом прочёл книгу, озаглавленную «Poor»[168] (она, правда, была для меня очень трудна). Но согласиться с кубизмом и футуризмом, как это делает автор, я не могу. Как теории я в состоянии принять их, но произведения искусства кубистов и футуристов – не принимаю (у Пикассо и других художников много совершенно непонятных картин). Из художников я люблю Матисса. Судя по тем нескольким картинам, которые я видел, это, на мой взгляд, поистине великий художник. Мне нужно именно такое искусство. Искусство, полное жизненных сил, как сочная трава, поднимающаяся в лучах яркого солнца к бескрайнему небу. В этом смысле я не могу согласиться с «искусством для искусства». Теперь уж прощайте навсегда сентиментальные опусы и стихи, которые я писал до сих пор. По той же причине я не согласен с произведениями большинства писателей. Не смейся надо мной, я действительно так думаю.

Недавно с большим интересом прочёл «Жан-Кристофа» Ромена Роллана.

Вчера вернулся с морского побережья Дзуси. Посмотри, какие стихи я там насочинял. То, что я хочу сказать и как я это говорю – не слились в нечто цельное, поэтому стихи никуда не годны, но ты не должен смеяться надо мной.

Кукушка, мягко расцвеченная

Золотыми бликами солнца,

Похожа на рачка в мелководье.

Сквозь ресницы полуприкрытых глаз

Сверкает море.

Виднеются уходящие в небо пальмы.

Сверкает море,

А под веером пальм

Всё золотится, куда хватает глаз.

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

30 ноября 1914 года, Табапга

Мы переехали только месяц назад, и всё это время я был очень занят то одним, то другим. Недавно наконец стены высохли, садовник привёл в порядок участок, и я почувствовал, что дом становится родным, но всё-таки ещё не до конца.

До университета мне теперь ближе. К тому же место здесь очень тихое. Правда, немного высоковато и поэтому ветрено. Зато, когда вечером поднимаешься на второй этаж, видишь, как в тумане мерцают огни Комагомэ.

Участок треугольный, и поэтому вокруг дома есть свободные места. Мы планируем засадить их овощами. Не знаю, правда, удастся это сделать или нет. Дело в том, что в саду растёт много дубов, несколько клёнов и гинкго.

Малоприятно лишь то, что дорога на станцию крутая. Она такая же длинная, как спуск на улице Янаги, и вполовину у́же её, поэтому, когда идёт дождь, спускаться по ней в высоких гэта – сплошная мука. Потому-то в дождь и не хочется идти в университет. А пропустишь – останешься без записи лекций. Так что не знаю, что и делать. Недалеко от нас деревня художников, принадлежащих к обществу «Тополь». Поэтому стоит выйти из дому, как обязательно повстречаешь кого-нибудь в чёрной фетровой шляпе.

Повстречавшись, каждый раз думаешь: вот шествует искусство, одетое в кимоно из синей хлопчатобумажной ткани в горошек. До университета пешком минут сорок. Но я ещё ни разу не проделал этот путь, поэтому сказать точно, сколько на самом деле занимает дорога, не могу. Добираюсь до университета я так: на электричке линии Яманотэ до Уэно, оттуда – иду по мосту Гондзуки, потом вдоль Ивасаки поднимаюсь на холм Хонго. Вокруг пруда Синобадзу стоят полуразрушенные здания выставки, они грязные и заброшенные. В пруду от ветра стонут лотосы – это очень неприятно. Может быть, поэтому мне захотелось поплавать на яхте.

Начался сезон. Много концертов, художественных выставок. На состоявшемся на днях концерте современной музыки слушал футуристов. Такую музыку я тоже могу писать. На выставке картин интересны полотна, представленные Академией изящных искусств и группой «Никакай»[169]. Картины, выставленные «Бунтэн»[170], не интересны. Меня восхитила «Камелия» Умэхары Рюдзабуро, выставленная «Никакай». Думаю, было бы хорошо организовать персональную выставку этого художника. Среди картин, представленных Академией, хороша «Молитва о родах» Ясуды Юкихико. Интересен и свиток «Жаркие страны» Имамуры Сако… Меня удивило, что Мицуя Кокусиро стал постимпрессионистом. Но не только его картины – все картины в европейском стиле, выставленные «Бунтэн», несут на себе следы влияния постимпрессионистов.

Я уже писал, что некоторый интерес представляла и отборочная выставка. Стал гораздо интереснее Кимура Сохати. Интересно также и то, что Рюсэй Кисида пытался заимствовать цвет и линию у Боттичелли и Сегантини. Но есть и другой художник – он в такой же манере написал дурацкую картину, копирующую «Мону Лизу».

В следующее воскресенье состоится концерт в филармонии. Из-за того, что идёт война, там обязательно будут исполнять что-нибудь наподобие песни о падении Циндао[171], и это ужасно противно. Кстати, в день падения Циндао мы пошли на вечер английского языка, в университет Кэйо. Юнкер[172] пришёл вместе с женой в круглой, как дзабутон, шляпке. Было немного жалко смотреть, с каким лицом слушал он доклад, в котором говорилось, например: «Наконец мы дали достойный отпор проискам германского империализма», «германский милитаризм разбит».

Мне кажется, в последнее время я стал всё больше отдаляться от людей. Почти ни с кем не хочется встречаться. Временами мне бывает очень скучно, но ничего не поделаешь. Более того, мой интерес стали привлекать люди, стоящие на противоположных позициях. Меня заинтересовали, например, писатели, обладающие силой, пусть даже грубой. Сам не могу понять почему. Но, только читая их, я освобождаюсь от грусти. Я стал большим пуританином, чем во время учёбы в колледже.

Я пишу тебе об этом потому, что в прошлом твоём письме говорилось о живописи. Так вот, и на картины мой вкус изменился тоже. Может быть, тебе это покажется странным, но, по правде говоря, в последнее время я, кажется, по-настоящему понял картины Ван Гога. И это представляется мне настоящим пониманием всей живописи. Осмелюсь даже сказать, что, может быть, это настоящее понимание всего искусства.

Я пишу об этом слишком коротко, и ты, конечно, не поймёшь, что я имею в виду, но слова, как мне кажется, лишь затемняют смысл, и поэтому я ограничиваюсь сказанным, надеясь, что ты со мной согласишься.

Так или иначе, мой внутренний мир несколько изменился. И поэтому я чувствую себя скованным. Искусство, исповедующее принципы, отличные от моих собственных, представляется мне еретическим. Те, кто создаёт подобного рода произведения, кажутся мне круглыми дураками. Многих деятелей искусств я считаю искусными ремесленниками – не более того. Ты можешь подумать, что я, как мальчишка, задираю нос, но я действительно так думаю, поэтому не нужно насмехаться надо мной. К тому же я не стараюсь представить себя гением – можешь за меня не беспокоиться. Чувствуя себя скованным, я всё время внутренне напряжён. А будучи напряжён, в любую минуту готов затеять ссору – это никуда не годится. Своим поведением оскорблять чувства людей – отвратительно, но в последнее время я непроизвольно поступаю именно так, что меня очень огорчает.

Хотел бы съездить к тебе в Киото, пока ты там. Если мы встретимся в минуту, когда у меня будет желание задирать нос, ты, возможно, возмутишься. Правда, сколько бы я ни задирал нос, не нужно думать, что у меня всё в порядке. Люди слишком слабы и легкомысленны – это очень огорчительно. Но ещё огорчительнее то, что я вхожу в число этих людей и даже могу легко стать ещё хуже, чем они. Но всё же надеюсь, что ты не будешь так уж сильно возмущаться, и поэтому все-таки хочу поехать к тебе. В сущности, плохо, что ты уехал в Киото. Я очень хочу встретиться с тобой и буду очень огорчён, если мне это не удастся. В письмах всего не расскажешь (хотя я и пытаюсь поведать тебе всю правду, какой бы горькой она ни была для меня, но тебе мои рассуждения могут показаться ложью), а до тебя так далеко, это ужасно. (…)

«Синситё» все-таки закрылся. А вот когда он издавался, мы могли быстро печатать в нём свои произведения.

Мне недавно захотелось заново перечитать всё прочитанное до сих пор. У меня чувство, что раньше я читал, ничего не понимая.

Мир полон отвратительных людей. Все они стремятся утвердить себя – это омерзительно. Когда человек выражает себя, вопрос самооценки, видимо, не ставится. Ван Гог говорил: «Я хочу показать людям то, что во мне есть», но не говорил: «Показать то безобразное, что во мне есть». (…)

1915

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

28 февраля 1915 года, Табата

Я давно знал одну женщину. Неожиданно мне стало известно, что она помолвлена. И тогда я впервые почувствовал, что люблю её. Но я совсем не знал, что представляет собой человек, с кем она помолвлена. Не знал также, хотя у меня и были некоторые предположения относительно чувств, которые она питает ко мне. Теперь я обо всем этом кое-что узнал. Кроме того, я узнал, что переговоры о помолвке носят ещё самый предварительный характер.

Я решил сделать ей предложение. И чтобы узнать о её намерениях, договорился встретиться с ней. Однако письмо, которое она отправила мне, из-за плохой работы почты бросили в ящик у ворот, и я опоздал и не смог встретиться с ней. Но одно то, что она отправила мне письмо, укрепило мою решимость.

Я рассказал обо всем своим домашним, но встретил решительный протест. Тётя проплакала всю ночь. Я тоже всю ночь плакал. Наутро я хмуро заявил, что отказываюсь от женитьбы. Потянулись грустные, горькие дни. Я написал этой женщине письмо. Ответа не получил. Примерно через неделю я встретил её в одном доме. Она обменялась со мной несколькими ничего не значащими словами. В какой-то момент, когда глаза наши встретились, я увидел, как она поджала губы и углы рта у неё напряглись. Она ушла раньше всех. Позже, когда я разговаривал с хозяином дома, его женой и матерью, зашёл разговор об этой женщине. Упомянув мать женщины, жена хозяина назвала её «ваша тётя». Значит, мы с ней – двоюродные брат и сестра.

Я питал пустые надежды и теперь вернулся к реальности. Некоторое время не ходил на занятия. Забросил «Ивана Ильича», которого начал читать. Это было как раз время, когда благодаря Роллану[173] мне открылась бесконечная глубина Толстого. Мне было очень грустно. Дней через пять я пошёл в тот же дом, чтобы поблагодарить за приглашение. Там я узнал, что у той женщины нервное расстройство. У неё бессонница и она спит лишь часа два в ночь. На старой гравюре на шелку, которую я преподнёс жене хозяина, было изображено лицо, очень похожее на лицо той женщины. Жена хозяина сказала, что лицо очень приятное. Глаза, сказала она, похожи на чьи-то, но она никак не может вспомнить на чьи. Я рассмеялся. Но всё равно мне было грустно.

Примерно через две недели от женщины пришло письмо. В нём она писала только, что желает мне счастья. С тех пор я не встречаюсь ни с ней, ни с её матерью. Что стало с её помолвкой, тоже не знаю. Меня позвал к себе в Сибу дядя и отругал, сказав, что у этой женщины дурная репутация.

Потянулись горестные дни. Скопилось много писем, на которые я не ответил. Это первое, которое я пишу после того, что произошло. Я подумал, какое было бы счастье, если бы я мог без отвращения читать какой-нибудь увлекательный роман.

В Токио весна в полном разгаре. Вот уже совсем скоро спокойная и в то же время не знающая отдыха сила заставит петь в вечном небе жаворонков. Всё течёт. Всё кончается там, где должно кончиться. Теперь я снова хожу в университет. Снова читаю «Ивана Ильича».

Только мне безмерно грустно.

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

9 марта 1915 года, Табата

Существует ли любовь, свободная от эгоизма? Когда любовь заражена эгоизмом, невозможно преодолеть преграду, стоящую между людьми. Невозможно излечиться от одиночества, житейских невзгод, обрушивающихся на человека. Если не существует любви, свободной от эгоизма, то нет ничего горше жизни человека.

Все окружающие безобразны. И сам я безобразен. Горько жить, когда такое у тебя перед глазами. А человек вынужден жить, глядя на это. Если всё это дело рук бога, то это дело – злая насмешка.

Я сомневаюсь, что существует любовь, свободная от эгоизма. (В отношении себя тоже.) Иногда я думаю, что это невыносимо. Иногда я думаю, что обречён жить так всегда. И наконец, я думаю, что отомстить богу – значит потерять свою жизнь.

Я не знаю, что мне делать.

Возможно, тебя это не волнует, возможно, ты думаешь, что мои слова – пустая болтовня. (Ну что ж, думай так.) Но во мне существует нечто, заставляющее меня идти вперёд, не избегая того, что меня окружает. Это нечто приказывает мне: смотри на безобразие всех – и окружающих, и своё собственное. Я, естественно, боюсь смерти. И хотя знаю, что умру, всё равно не могу не прислушаться к голосу этого нечто.

Ежедневно случается что-нибудь неприятное. Я всё время с кем-то ссорюсь. Ни с кем не могу спокойно разговаривать. От этого мне невыразимо грустно. Иногда я становлюсь до глупости сентиментальным. Думаю поехать куда-нибудь попутешествовать. Почему-то ни с кем не хочется встречаться. Очень грустно.

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

1915 год, Табата

Я боялся hunger[174], принявшего форму любви. Потом боялся взаимных духовных и физических перемен в период (он был достаточно долог – по меньшей мере три года) до женитьбы. Наконец, я боялся, что моей любовью будет двигать холодный расчёт.

Однако время уничтожило эти мои страхи, и я теперь могу испытывать любовь, лишённую всякой сентиментальности. Я не могу забыть, как, просыпаясь по утрам, думал о людях с чувством, похожим на ностальгию. Я не могу забыть, как в одиночестве читал свои собственные письма, написанные неизвестно кому, заведомо зная, что их никто не прочтёт.

Тихо и печально я смотрю на окружающих и на себя. Я снова равнодушен ко всем событиям, которые не касаются меня лично. Я и тот человек навсегда станем посторонними. Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы случай по своей прихоти не столкнул нас. Но я боюсь такого случая. Мне остаётся лишь положиться на судьбу.

У меня такое чувство, будто спала пелена и я в новом свете увидел всё, что окружает меня. К несчастью, в открывшейся передо мной новой стране всё безобразно.

Я благословляю это безобразное. Благодаря существованию безобразного я смог лучше узнать прекрасное, что есть во мне, что есть в людях. Мало того, я смог лучше узнать и то безобразное, что есть и во мне, и в людях.

Я хочу вырасти таким, как есть. Я хочу возмужать таким, как есть. Я хочу превратить своё тщеславие, своё вожделение, свой эгоизм в нечто высокое, что послужит мне оправданием. Любовью, даже если сам не любим, я постараюсь утешить горечь бытия.

В последние несколько дней я погрузился в безрадостное состояние, хотя chaos[175] как будто остался позади, всё вокруг успокоилось. Я хочу от души посмеяться над глупыми, комичными дутыми авторитетами. Но прежде чем посмеяться, мне хочется посочувствовать им. Может быть, на всё в этом мире нужно смотреть плача и смеясь.

Окружённый теми, кто любит меня, теми, кто ненавидит меня, я окончу университет, найду своё место в жизни, а потом умру. В этом нет ничего печального, ничего радостного. Но до самой смерти видеть убаюкивающие сны невыносимо. Однако ещё невыносимее не возжечь огонь, достойный человека. Мне хочется до конца своих дней быть на вершине humanity[176].

Письмо получилось несвязным. Недавно я стал обнаруживать в себе светлые перемены. Но я чувствую, что какой-то уголок моего жалкого сердца стал sharp[177]. Ежедневно хожу в университет, точно в пустыню, и это грустно. Грустно, но всё равно я ещё очень заносчив.

Рю

ПИСЬМО КУМЭ MACAO

1915 год, Табата

Был простужен и чувствовал себя отвратительно. А когда поправился, неожиданно нашлись затерявшиеся во время переезда короткий и деревянный мечи; я в одной рубахе пошёл за ними в наш старый дом. И снова простудился, горло болит. Поэтому сделать перевод «Арабских ночей», видимо, не смогу. Может, возьмёшься ты вместо меня? У меня температура, и я лежу в постели.

Акутагава-сэй

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

13 мая 1915 года, Табата

У меня жар, и я лежу в постели. Я решил ответить тебе, как только поправлюсь, но, кажется, это произойдёт нескоро, поэтому пишу тебе. Пишу лёжа, поэтому письмо моё будет коротким. Начал даже думать, не лёгкие ли это, и очень забеспокоился. К экзаменам не готовлюсь, будь что будет. Мне очень грустно. (…)

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

23 мая 1915 года, Табата

Я был довольно серьёзно болен и всё ещё хожу к врачу. Но как бы то ни было, экзамен приближается, а ведь это так ужасно – запомнить хотя бы библиографию произведений Диккенса, в которой я слаб: там столько дат и всяких прочих сведений. Насколько легче библиография произведений какого-нибудь Шеридана или Фута. В общем, с библиографией дело у меня плохо. Кроме того, нужно запомнить словоупотребление. Ведь это же форменное бедствие, если придётся отвечать на такой, к примеру, вопрос: «Не помните ли вы, когда his[178] употребляется в значении my[179]? И далее, сколько раз в каких актах каких пьес пользовался этим правилом Шекспир?»

Недавно прочёл роман Льюиса «The Monk»[180]. Эта книга была впервые издана в 1798 году и в более или менее полном виде ни разу как будто не переиздавалась. Она интересна своей старомодностью, своей старинностью.

Сцены сатанинских козней демонических сил, появления Люцифера происходят в Испании, главным образом в монастыре. Наконец, монах по имени Амброзио, вырвавшись из темницы, куда его заточил церковный суд, вместе с Люцифером улетает. Но в конце концов Люцифер убивает монаха, и душа его исчезает в вечности. Автор заканчивает поучением: «Ladies[181], отпущение человеку грехов услаждает, осуждение человека в грехах ожесточает, но и то и другое – благо». Весьма интересен факт, о котором говорила Радклиф, – о генеалогической связи Льюиса и По через Мэтьюрина и Мери Шелли. Сейчас я читаю «Франкенштейна» Мери Шелли.

Недавно я стал ревностным читателем «Every Man’s Library»[182]. С большим интересом прочёл Бальзака. С некоторым интересом – «Монастырь и очаг» Рида.

Недавно, когда я подумал, что у меня неладно с лёгкими, прохожие на улице, все до одного, виделись мне туберкулёзными больными. Думал, почему они не бегут к врачу, чтобы тот осмотрел их. Людей, харкающих на улице, я воспринимал как грязных животных, чуть ли не государственных преступников. А теперь все, с кем я встречаюсь, представляются мне людьми, пышущими здоровьем, и я сам иногда позволяю себе харкать на улице.

Надеюсь, и впредь все будут здоровыми. В университете я посещал minimum занятий, поэтому многого не знаю. Я выздоровел окончательно, но всё ещё испытываю inability[183]. Всё это время настроение у меня было паршивое, и я очень благодарен тебе за письмо.

До свидания.

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

12 июня 1915 года, Табата

Экзамены начались десятого и закончатся пятнадцатого. Дней немного, но в некоторые по два экзамена, так что всё очень уплотнено и мне это доставляет массу хлопот. Они усугубляются главным образом тем, что в этом году я никак не мог заставить себя отдавать силы изучению не интересующих меня предметов. В частности, самыми неинтересными для меня были лекции по английской литературе, являющейся моей специальностью. И это тоже сильно беспокоит меня. И уже совсем переполняет чашу моего терпения необходимость два раза в неделю ходить к врачу в Синагаву.

Сегодня был экзамен по Шекспиру. Я посылаю тебе копию вопросов – прочти их. Сонеты Шекспира посвящены W. Н. Нужно написать десять версий, кто такой W. Н., и критически разобрать, чьи это версии, кто выступал с противоположными версиями. Всего этого так много, что, думается, жизни не хватит, чтобы ответить хоть на один вопрос. Я неразумно перегрузил свою память именами и фактами. Вот один лишь пример. Первое издание сонетов Шекспира было в четверть листа; количество строк – 2551; опечаток – 36. В том же издании – «Венера и Адонис». Количество строк – 3417; опечаток – 6.

Даже не знаю, хорошо я себя чувствую или нет, но, кажется, не так уж плохо.

Теперь моя голова полна цифр. Хронологическая таблица произведений Диккенса; количество сонетов Петрарки; общее число произведений авторов сонетов XVI века; номера сонетов Шекспира и количество актов и сцен «Цимбелина» – поистине бедствие. Хочется побыстрее разделаться со всеми своими делами. Примерно половину лекций я ещё не прочёл. Письменные работы сделать, по-видимому, успеваю.

В Табате уже появилась молодая трава, деревья покрылись свежей листвой, ежедневно всю эту зелень орошает бесшумный дождик. Я люблю сезон дождей – ты это, конечно, знаешь. Я думаю, что каждый человек, если он эстет, созерцая лёгкий налёт плесени, не может не любить этот сезон. Нет ничего прекраснее склонённых ветвей деревьев, мокрых от дождя. (…) В западных стихах такой красоты не увидишь. (…)

В Императорском театре идёт «Я тоже не знаю» Муся[184]. Главную роль играл Энноскэ. Я хотел бы без помех сделать ещё очень многое. У меня масса дел, которые я обязан воплотить в жизнь. (…)

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

28 июля 1915 года, Табата

Задержался с отъездом, честно говоря, потому, что у меня перевод, и пока не закончу, не смогу уехать из Токио. За оставшиеся до конца месяца дни нужно написать сто пятьдесят страниц. Даже подумать страшно.

В Идзумо, наверное, прохладно? А в Токио страшная жара. Всё время за 90°. Лежишь обнажённый, но всё равно весь в поту, сил нет. Вот и думаю я – сяду в поезд и через двадцать часов перестану вариться. Окунусь в прохладу. Но пока не удастся отправиться в Идзумо, буду мучиться от жары. Сейчас возможности уехать нет. Однако, если ничего непредвиденного не случится, я надеюсь первого или второго августа покинуть Токио. Я каждый год уезжаю из Токио в первую неделю августа. От тебя давно нет писем, я забеспокоился, не случилось ли чего. (…)

Рю

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ДОСЁ[185]

6 августа 1915 года, Мацуэ

Благополучно прибыл в Мацуэ, так что можешь не волноваться.

Из-за плохой погоды в поезде было совсем не жарко.

Мацуэ – тихий городок, по которому протекает много речушек, кое-где со старых времён остались глинобитные заборы. Когда мы в дождь ехали по городу с Игавой-куном, мы видели жёлтые цветы подсолнечников, росших на этих заборах.

Дом Игавы-куна – у самого рва, окружающего замок, и стоит выйти наружу, как перед глазами возникает главная его башня.

ПИСЬМО ФУДЗИОКЕ ДЗОРОКУ

14 августа 1915 года, Мацуэ

Прошло уже десять дней, как я приехал в Мацуэ. Мы живём вдвоём с Игавой-куном и почти всё время вместе. Купаемся в пруду или в море. Книг почти не читаю. Немного побаливает желудок. Мацуэ – тихий городок, по которому протекает много речушек. На окраине скромный домик Херна-сэнсэя. Дом Игавы-куна стоит у самого рва. Ров зарос густой травой, там гнездятся маленькие птички, судя по писку, у них вывелись птенцы. Числа двадцатого вернусь в Токио.

Акутагава-сэй

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

22 августа 1915 года, Табата

Признателен тебе за заботу. Ограничиваюсь этим, так как слишком высокопарные слова благодарности представляются мне дешёвкой, но я тебе действительно очень благодарен. И я тогда испытывал только благодарность за твоё тепло, и ты должен простить меня за брюзгливое выражение лица – я всегда мрачнею, когда болит живот.

Пассажиров в поезде было сравнительно немного, но, когда мы прибыли в Киото, пошёл дождь со снегом. На следующий день с утра до вечера шёл дождь, и под этим проливным дождём я возвратился в Токио. Всю дорогу проболтал с одним человеком, который тоже ехал в Токио (меня познакомил с ним господин Нэгиси).

Я так устал, что до сих пор никак не могу выспаться, но сегодня утром приходил гость и мы с ним долго разговаривали. Поэтому задержался с письмом. Нет сил даже стихи писать. (…)

Никак не мог оторваться от винограда, который ты дал мне в дорогу, всё ел и ел. Наконец, доев последнюю гроздь в Тацуоке, вздохнул с облегчением. Персиков хватило до Йокогамы. На уголке туристского проспекта я написал такое трёхстишие:

Отправляя в рот виноград,

Я сочиняю стихи

О холодящем душу осеннем ветре.

Видимо, я не излечился от дурацкой болезни стихотворства.

В Киото в ресторане отеля меня угостил обедом какой-то странный господин. Мало того, купил мне ещё и сандвичи на завтрак в поезде и пачку «Сикисимы»[186]. Мы немного поговорили об искусстве, о литературе. Расставаясь, я спросил, как его имя. Вначале он не хотел отвечать, назвавшись «бродягой», но в конце концов написал на клочке бумаги: Китагаки Дзюдо-коро. «Хорошо, что молодёжь такая настойчивая. Хорошо, что в своих помыслах она так настойчиво готова на всё», – сказал он. Потом, обращаясь к нему, метрдотель назвал его бароном. Это был высокий человек в сюртуке, лет под сорок.

Выпив с ним мятной настойки, я в поезде никак не мог заснуть. Со мной заговорил сидевший рядом юноша, по виду студент. Низкорослый, с заурядным лицом. Побеседовали немного о музыке. Не помню, почему именно о музыке. Юноша заговорил о Шопене. Он сказал, что прелесть ноктюрнов Шопена состоит в том, что на паузы оказывают влияние оба звука: и предыдущий и последующий. Посмотрев на визитную карточку, которую он мне дал, я увидел, что это Такаори Миядзи. Я вспомнил, что этот юноша вместе с Шольцем играл ноктюрны Шопена. Среди студентов, окончивших в прошлом году консерваторию, он самый способный пианист.

Эти мои случайные встречи с двумя необычными людьми оказались очень интересными. Они были в чем-то совсем не японцами.

Когда я вернулся домой, меня уже ждал Ампель.

Всем привет. В первую очередь передай его всеми нами любимой Кан-тян. (…)

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

8 сентября 1915 года, Дзуси

Благодаря Сэйти Нарусэ я теперь каждый день ем груши, купаюсь в море, читаю по две-три странички. Лучше, пожалуй, сказать: не просто купаюсь в море, я купаюсь, чтобы меня обжигали медузы. Я умён, и поэтому медузы меня щадят, а вот Нарусэ, заходя в море, не смотрит, куда ступает, да к тому же парень он привлекательный, и медузы влюбились в него, поэтому он весь в ожогах – и грудь, и живот. Я его лечу спиртовыми примочками.

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

20 сентября 1915 года, Табата

Со времени нашей последней встречи я живу тихо и спокойно. В университет с этого семестра хожу только четыре раза в неделю – по вторникам, четвергам, пятницам и субботам во второй половине дня. Поэтому у меня масса свободного времени. Но не даёт покоя дипломная работа. Меня она очень беспокоит. Ну ничего, всё как-нибудь образуется.

В книге Тоде я увидел репродукцию фресок Микеланджело в Сикстинской капелле. Они мне очень понравились. Нет, сказать «понравились» – значит ничего не сказать. Лучше, пожалуй, назвать это потрясением. Мне они показались просто непревзойдёнными. Во всяком случае, сейчас ни один человек не волнует меня больше, чем Микеланджело. Если бы такой человек и мог найтись, им был бы Рембрандт. Очень хорошо, что я достал color reproduction[187] написанного им портрета второй жены. Говорят, что когда Рембрандт разорился, то продал свой автопортрет всего за три пенса. А сейчас любая репродукция его картины стоит дороже. За ним следует Гойя. Мне нравится его «Донна Изабелла». Эти великие художники прозвучали для всего человечества трубным гласом, возвещающим о Страшном суде, – так они поют свою песню.

Можем ли мы жить спокойно и безмятежно? С недавних пор гении кружат нам голову.

Рю

ПИСЬМО АСАНО МИТИДЗО

9 октября 1915 года, Табата

Оцука-сэнсэй, читая лекции об Уайльде, рассказал немного об «House of Pomegranates»[188]. Если тебе эта книга уже не нужна, не занесёшь ли ты мне её как-нибудь? Очень прошу.

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

3 декабря 1915 года, Табата

Долго не писал тебе. У меня была очень срочная работа. Не дипломная, другая. За диплом я возьмусь первого января, постараюсь закончить к концу марта, а в апреле перепишу начисто – таковы мои планы. Плохо, что я ещё не имею text[189].

С желудком не особенно хорошо. Хотя выгляжу неплохо.

Сейчас я читаю «Войну и мир». Это огромное произведение, и поэтому охватить его в целом я ещё не смог. Но та часть, которую я прочёл (хотя она и достаточно велика), захватила меня настолько, насколько может захватить часть произведения. Из персонажей я особенно полюбил князя Андрея. Прекрасно выписаны и отец, и сестра Андрея. Андрей возвращается, когда все уже считают его погибшим, и в момент возвращения умирает от родов его жена. Это место поистине прекрасно. Так же прекрасно место, где Андрей, сражённый под Аустерлицем, смотрит на небо. Но первое всё же лучше. Я не могу представить себе, что был человек, написавший подобное. В Японии такое не под силу даже Нацумэ.

Можно ли не впасть в пессимизм оттого, что у русских писателей раньше, чем в Японии, появилось такое произведение, как «Война и мир»! Да и не одна «Война и мир». Будь то «Братья Карамазовы», будь то «Преступление и наказание», будь то, наконец, «Анна Каренина» – я был бы потрясён, если бы хоть одно из них появилось в Японии.

Я совсем пал духом – столько мне предстоит сделать. Одних книг для диплома нужно прочесть массу (не говоря о самих текстах). Темой диплома я выбрал «W. М. as Poet»[190]. Я хочу в Poems[191] выявить духовную жизнь Morris[192], но не знаю, что у меня из этого получится.

Все Personal study[193] начинают reduce[194] действия, слова, идеи, чувства человека, ставшего gegenstand[195] этому. Другими словами, начинают с вскрытия сущности внешних явлений. Я имею в виду органическое соединение всех фактов в единое целое. Вопрос в том – как создать это единое целое.

В последнее время вспоминаю иногда Мацуэ. Спокойную морскую гладь и над ней необъятное небо. Крохотный пароходик, который скользит по воде под этим небом, направляясь, скорее всего, в Фурууру. Эти воспоминания вселяют покой в моё сердце. Я действительно испытываю полный покой. Особенно когда обращаю взор к тому небу и морю. Молю, чтобы моя жизнь была такой же спокойной, как тогда.

В Табате все деревья пожелтели. Вечерами пахнет осенью. (…)

В храме Отацудзи, где могила Сики, уже пожелтели гинкго и лишь фотинии живой изгороди и криптомерии остались темно-зелёными. Кругом всё жёлтым-жёлто. Я вижу, как по дороге едет повозка с корзинами жёлтых хризантем. Скрипят колеса. Слышится детская песенка, которую поют, когда подманивают красных стрекоз (прислушавшись, я понимаю, что это совсем другая песня. Странная песня о плывущих по небу облаках). (…) Верещат сорокопуты (временами их слетается великое множество). И снова тишина. Иногда совершаю прогулки в Одзи. (…)

Даже в простых чувствах заключается бесконечное vanity. А те, кто воспевает эмоции как нечто непознаваемо сложное, обыкновенные буржуа. Характер человека, окружение и все остальные явления modify[196]. В какой-то момент возникают вдруг удивительные чувства, эмоции. Познать, как это происходит, не дано ни науке, ни искусству. Нужно только жить, только обогащаться опытом.

Я заканчиваю письмо в волнении, охватившем меня, когда я начал его писать – даже не представлял, что это произойдёт. Оно прохватило меня точно порывом ветра. Мне кажется, мою голову пронзают огненные стрелы. Меня влечёт любовь к людям и в то же время стремление к одиночеству, и я всё время слышу голос: «Что же делать, что же делать?» Сейчас все куда-то разъехались. Мне бы хотелось, замерев на десятилетие, на столетие, потом увидеть всё как нечто «застывшее, как нечто стабильное, хотя беспрерывно текущее». Не знаю почему, но только мне кажется, что в моем сознании присутствует какое-то тёмное око. Оно внимательно оглядывает все, что меня окружает. Я боюсь потерять это ощущение. Боюсь потерять это око. Жалкое состояние.

Живи в мире и здоровье.

Рю

1916

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

15 февраля 1916 года, Табата

Недавно пару раз играл в карты у Цукамото[197]. Я был одним из тех приятных людей, которые собирались там. Но карты – занятие не по мне. Теперь не буду играть до самого Нового года. В последнее время я почувствовал некоторую easiness[198]. Радуюсь, что подходит к концу огромная работа, висевшая на мне. Перевод тоже закончил. Думаю, мне удастся жениться на Фуми-тян[199]. Недавно тётушка, с которой я живу, и тётушка из Сибы ходили вдвоём на смотрины. Кажется, обе вернулись с good opinion[200]. А может быть, просто стесняются ругать её при мне. У меня же самого ещё более good opinion, чем раньше.

Вышел журнал, посылаю его тебе. Ни к одной из рукописей своих товарищей по журналу я не питаю никакого интереса. Доброжелательно отношусь к своим. Усилились холода. Вчера ходил в театр Итимурадза. (…)

Рю

ПИСЬМО ЯМАМОТО КИЁСИ

1916 год

Mr. К.!

У нас в доме время от времени возникают разговоры о Фумико-сан. Говорят, что я поступлю правильно, женившись на ней. А я делаю вид, что мне это безразлично. И постоянно отделываюсь шутками. Вначале мне и в самом деле было безразлично. Но теперь всё изменилось. Я начал питать большую склонность и даже любовь к Фумико-сан. Но и сейчас продолжаю всё сводить к шутке. Делаю вид, будто мне это безразлично. Ты спросишь почему? Потому, что у меня есть определённое предчувствие. И мне vanity, опираясь на это предчувствие, приказывает: не афишируй своих чувств. Предчувствие вот какое: жениться на Фумико-сан я не смогу. У меня такое чувство, что прежде всего на это не согласится сама Фумико-сан, затем не согласится твоя старшая сестра, затем не согласишься ты, затем не согласится ещё масса людей. Но есть ещё кое-что, кроме предчувствия. Дело в том, что, даже если моё предчувствие и не оправдается, совесть всё равно не позволит мне жениться на ней. А если хоть чуточку оправдается, то тем более не позволит мне сделать это. Ради собственного счастья я не имею права жертвовать счастьем другого человека, столь мне дорогого.

Я предполагаю, что через несколько лет мы с тобой поздравим Фумико-сан с замужеством. Не исключено, что её мужем станет мой товарищ, а я буду сгорать от ревности. Надеюсь, о моих чувствах не узнает никто, кроме тебя. Меня такой исход удовлетворит. Романтический характер склонен находить удовольствие в собственном несчастье. Я уверен, что, даже пребывая в грусти, найду в себе силы изобразить на лице улыбку.

Когда заходит разговор о Фумико-сан, я свожу его к шутке. И в дальнейшем намерен так поступать. И буду всячески препятствовать тому, чтобы мои домашние отправились к вам. Когда-нибудь я, возможно, женюсь на немыслимо откуда взявшейся, похожей на немыслимую свинью женщине и, окарикатурив всю свою жизнь, посмеюсь над собой. Учти, о моих чувствах, кроме тебя, не должен знать никто. Надеюсь, ты никому не расскажешь о них. Пока о моих чувствах никому не известно, я могу спокойно разговаривать с твоей бабушкой и сестрой. Если же они узнают, то я не смогу появляться в твоём доме.

Я иногда сталкиваюсь с силой, пронзающей жизнь человека, пронзающей искусство. (Правда, стоит мне столкнуться с ней, как она моментально исчезает.) Но стоит ей исчезнуть, и меня охватывает непреодолимый страх перед окутывающим меня мраком и одиночеством. Вот тогда-то мне и хочется, чтобы меня кто-то полюбил. В такие минуты я вижу себя окружённым стеной одиночества. Вижу себя крохотной песчинкой, утонувшей в пучине вечного времени. В такие минуты я всей душой стремлюсь к любви. И это случается со мной довольно часто. Мне грустно. Но я знаю, останавливаться нельзя, нужно идти вперёд. Я знаю, что нужно идти вперёд независимо от того, усыпана дорога розами или терниями. Потому-то я и иду вперёд. И буду идти так до самой смерти. Мне грустно.

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

24 марта 1916 года, Табата

Думал написать миниатюру об Аракаве[201]. Но это не такое важное дело, чтобы заниматься сбором материала. Да, кажется, о нём нет даже книги.

Я тоже слышал, что Херн видел каменного Дзидзо. Об Аракаве я хотел написать именно поэтому.

Меня критикуют за то, что детали «Носа» не natural[202]. На это указал Ватануки Хёитиро[203]. Его замечания весьма серьёзны.

А вот Нацумэ-сэнсэй очень хвалит, и прислал мне длинное письмо. Мне даже неудобно. Нарусэ удивился: «Смотри, как тебя хвалит Нацумэ-сан». После такой похвалы Нацумэ-сэнсэй уже не кажется ему такой выдающейся личностью. Нарусэ убежден, что самое лучшее произведение – это его «Груда костей».

С большим интересом прочёл Мопассана. Удивительный талант этого человека пронзителен как ни у одного другого писателя-натуралиста. Талант не может видеть вещи такими, какими бы ему хотелось. Он неизбежно видит правду во всей её полноте. Особенно остро чувствуется это у Мопассана.

Однако Мопассан не просто смотрит на окружающее, никак не приукрашивая его. В людях, которых ему удалось увидеть такими, каковы они на самом деле, он ненавидит то, что достойно ненависти, любит то, что достойно любви. В этом от него сильно отличается холодный Флобер, безразличный ко всем людям.

Женщины в «Une vie»[204] знают лишь одно – любовь. Я даже удивился, какой Мопассан моралист.

Недавно с огромным интересом смотрел картины Константана Гюи. Даже японцам близки и понятны его рисунки. Например, манера передачи тушью светотени во многом напоминает принципы японской живописи. Очень интересны рисунки Дирне. Прекрасна картина «Данте» Делакруа. Всем известно, что нет хороших репродукций картин Тинторетто и Делакруа, но даже и те плохие, которые я видел, произвели на меня огромное впечатление. Их картины удивительно динамичны. Особенно это относится к «Офелии».

Безумно занят из-за диплома.

Лоуренс умер. Жаль его. Мы его хоронили. Потом помолились за упокой души нашего старого учителя. Сам он не был особенно доброжелательным человеком. Окружающих его японцев он считал людьми второго сорта. (…) Вопрос моей женитьбы на Фумико несколько осложнился. Возможно, мне придётся посоветоваться с тобой. Я становлюсь сильным. Мне жаль моих близких, создающих ненужные осложнения. Я всё равно не уступлю.

Что будет дальше, не знаю.

Чтение и писание (в том числе и диплома) занимает большую часть дня. Даже по ночам вижу лишь сны о дипломе. Я испытываю приближение чего-то опасного, но одновременно и радостного. Зато не делаю ничего неприятного. Выхожу прогуляться, иногда хожу очень далеко. На три дня ездил в Дзуси. В Сёнане хлеба вытянулись на пять сяку. Овощи ещё не зацвели. Для сливы уже поздно, а персики только-только начали цвести. Однажды вечером пошёл в сторону Акитани, на обратном пути вдруг увидел на побережье что-то, белеющее в тумане. «Что бы это значило?» – подумал я. Оказалось, цветущий персик. В горах деревья ещё по-зимнему мёртвые и лишь расцвели жёлтые цветы, жаждущие талой воды. Из птиц попадаются вальдшнепы, иногда – фазаны. Как только закончу диплом, обязательно поеду куда-нибудь. До этого ничего не выйдет.

В море у Дзуси масса стариков. Очень приятная птица со сверкающей на солнце серебром грудкой. Голосят они как поганки. Много диких уток, чаек.

Вернувшись в Токио, я снова окунулся в дела. Так не хотелось возвращаться, но я заставил себя сделать это.

Рю

ПИСЬМО ЯМАМОТО КИЁСИ

13 мая 1916 года, Табата

Киёси-сама!

Сегодня меня с новой силой охватила Liebe[205] к Фуми-тян. От этого я испытываю ещё большую грусть. Если бы только, думал я, Фуми-тян знала, что я так люблю её. Если бы только, думал я, мне стало известно, что она об этом знает. Вот одна из причин моей грусти.

Если бы только, думал я, мне было бы известно её отношение ко мне. Если бы только, думал я, мне было бы известно хотя бы и её negative[206] отношение ко мне. В этом тоже одна из причин моей грусти.

Даже среди тех, кто оплакивает свою безответную любовь, нет, я думаю, никого, кто грустил бы, как я, из-за невозможности рассказать о своей любви любимому человеку. Думаю также, что нет никого, кто грустил бы больше, чем я, из-за невозможности получить хотя бы negative ответ на своё признание. Мне грустно.

Надеюсь, ты поймёшь эту мою грусть. Надеюсь, ты знаешь, что лишь ты один способен развеять её. Я целиком полагаюсь на тебя. Мне безмерно грустно.

Пишу об этом тебе одному. Мне неприятно, что обременяю тебя своей просьбой. Я надоедаю тебе своими неприятностями из-за свойственного мне эгоизма, а может быть, из-за эгоизма, который обычно порождает у людей Liebe. Не ругай меня за него.

Я целиком полагаюсь на тебя. Жду, что ты мне скажешь.

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

7 июня 1916 года, Табата

Новелла «Отец» основана на факте – он произвёл на меня, как ты правильно говоришь, огромное впечатление. А то, что я сделал её искусственно moralish[207], то произошло это потому, что здесь повлияли состояние, в котором я находился, когда писал новеллу, да и сами люди, о которых я писал. Мне теперь и самому она кажется гипертрофированно морализаторской. Вторично, думаю, я уже такого не допущу. Если до этой записки ты не получишь шестого номера «Синситё», сразу же сообщи мне открыткой или ещё как-нибудь. Может быть, не отослали по ошибке. (В мае по вине издательства «Токёдо» все получили журналы с опозданием.) Будь здоров.

ПИСЬМО ФУДЗИОКЕ ДЗОРОКУ

16 июня 1916 года, Табата

Ты уже сколько времени отдыхаешь. А у меня последний экзамен пятнадцатого. С месяц пробуду в Токио, а потом уеду куда-нибудь. Куда, пока не решил. Экзамены до сегодняшнего дня сдавал каждый день, но это не было особенно обременительным. Представляешь, мы с тобой станем бакалаврами литературы – странно, правда? Может быть, выберешь время и заедешь?

Акутагава-сэй

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

25 июля 1916 года, Табата

Прости, что так задержал ответ. Нас, делающих «Синситё», мало, и поэтому приходится писать свои собственные произведения, без конца улаживая множество журнальных дел. В связи с этим первую половину месяца я бываю страшно занят. Занят и журналом, и своими писаниями, так что до писем просто руки не доходят. Это ведь один и тот же вид деятельности – когда пишешь свою новеллу, одновременно удовлетворяешь, как мне кажется, желание писать письма. Числа до десятого будущего месяца мне придётся пробыть в Токио, поэтому в Оки поехать, думаю, не смогу. Начать с того, что в этом году была масса расходов, ушли почти все деньги. Может быть, даже не удастся выбраться в Мацуэ.

Для следующего номера «Синсёсэцу» работаю над «Бататовой кашей». Уверен, что встретят её плохо. Начал было писать повесть «Разбойники», но понял, что не успею, и бросил. Мне хочется написать о многом. Когда говорят, что нет материала, мне кажется, это неправда. Если не писать постоянно, то и материала никакого не появится. Ждать же, пока он в тебе перебродит, – значит позволить ему прокиснуть. В общем, если писателю нужен материал, ему не остаётся ничего иного, как творить. (…)

Рю

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

9 августа 1916 года, Табата

Юдзуру-сама!

Так тебе и надо, говорю я, видя, в каком положении ты оказался, когда тебе докучают плотники и москиты. Читая твою открытку, я невольно расхохотался. Ну что за охота так пространно рассуждать о плотниках и москитах в Этиго.

Я пишу «Бататовую кашу». До сих пор, как мне кажется, всё идёт хорошо, но я пока не перечитывал, так что с уверенностью сказать, что получилось, не могу. Закончил первую часть в двадцать страниц. Думаю, объём будет примерно такой же, как у «Носа». Заявляется к одному моему товарищу Кубоман[208] и говорит: «Пришёл однажды к нам Акутагава и, увидав «Синсёсэцу», заявляет: «Неужели я когда-нибудь смогу написать для этого журнала?», а сейчас и вправду пишет для него, я рад за приятеля». Ещё насмехается.

(…) Акаги в статье «Искоренить порнографическую литературу», опубликованной в «Ёмиури», нападает на Куботу, Ёсии, Нагату Микихико. По его мнению, глупость Гото и Тикамацу столь вопиюща, что их романов он вообще не хочет касаться. Вместе с тем он не отрицает произведений о распутниках вообще, а лишь критикует позицию, того же Нагату, недостаток мастерства, с каким они сделаны. Таким образом, он охватывает значительно более широкую сферу, чем просто порнографическая литература. Поэтому, читая статью Акаги, не поймёшь, следует ли критиковать позицию и недостаток мастерства в тех романах, которые построены на ином материале, чем жизнь распутников. Я считаю, что нужно скорее критиковать ставшую поголовной тенденцию рассказывать малопривлекательные любовные истории, чем грешит нынешняя японская литература. Акаги придерживается, видимо, того же мнения, но в своей статье, как мне представляется, потерял ориентир и поэтому всё ставит с ног на голову: говорит о существовании порнографических романов, построенных якобы на принципах антилюбовных историй. Кроме того, я считаю, что в статье есть и несправедливость: в число порнографических романов не включены произведения Нагаи и Осанаи. Скоро напишу ещё.

Рю

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

25 августа 1916 года, Итиномия

Фуми-тян!

Я всё ещё живу здесь, у моря, читаю, пишу. Пока точно не знаю, когда вернусь домой. Вернувшись, я уже не буду иметь возможности писать тебе, поэтому моё письмо будет длинным. Днём я работаю, купаюсь, это позволяет забыть ненадолго Токио, а по вечерам с такой тоской и любовью думаю о нём. Мне так хочется снова пройтись по его залитым светом, шумным улицам. Но Токио я люблю не только потому, что люблю токийские улицы. Я люблю и тех, кто живёт в Токио. И в такие минуты я часто вспоминаю тебя, Фуми-тян. Уже прошло несколько лет с тех пор, как я сказал твоему брату, что хочу жениться на тебе. (Не знаю, хорошо ли делаю, что пишу об этом в письме.) Причина, почему я хочу жениться, одна. Причина та, что я люблю тебя, Фуми-тян. Люблю давно. Люблю и сейчас. Никакой другой причины нет. Я принадлежу к людям, которые не могут, как другие, думать о женитьбе с точки зрения жизненных удобств. Только поэтому я сказал твоему брату, что, если только ты согласишься, я с огромной радостью женюсь на тебе.

Так что, будешь ты, Фуми-тян, моей женой или нет, зависит только от тебя – ты должна решить это.

Мои чувства остались прежними, как и в то время, когда я говорил с твоим братом. Пусть люди смеются надо мной – мне это безразлично. Общепринято жениться нормально, то есть после смотрин и выяснения родственниками, что представляют собой жених и невеста. Для меня это неприемлемо. Неприемлемо потому, что я считаю себя выше людских предрассудков.

В общем, женюсь я на тебе, Фуми-тян, или нет, решить можешь только ты. Что касается меня, я, безусловно, – и тебе это известно – женюсь с радостью. Однако если мои слова хотя бы чуточку похожи на некое принуждение, то я заранее готов просить прощения у тебя, у твоей матери и брата. Ты совершенно свободна, Фуми-тян, и должна свободно решать. Было бы ужасно, если бы мне пришлось пожалеть, что я пишу тебе всё это.

Моя профессия в сегодняшней Японии самая неденежная. У меня совсем нет сбережений. Так что жизнь моя предопределена. Кроме того, и тело моё, и голова не столь уж высокого класса. (Правда, голова несколько самоуверенна.) В нашем доме три старика: отец, мать и тётка. Если тебя всё это устраивает, приходи к нам.

Я бы хотел услышать из твоих уст чистосердечный ответ. Повторяю: причина одна. Я люблю тебя, Фуми-тян. Если тебя это устраивает, приходи к нам.

Ты свободна показать это письмо родным или не показывать.

В Итиномии уже чувствуется осень. Меня охватывает уныние, когда я вижу, что листья на деревьях начинают вянуть, колосья хлеба – желтеть. Пока я здесь, напиши мне ещё хотя бы одно письмецо, если, конечно, будет время и желание. Я говорю: если будет время и желание. Но если ты и не напишешь, я не обижусь. А напишешь – доставишь мне огромную радость.

На этом кончаю. Привет всем.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО НАЦУМЭ СОСЭКИ

28 августа 1916 года, Итиномия

Сэнсэй!

Снова пишу Вам. Представляю, как утомительно читать наши бесконечные письма в нынешнюю жару. Иметь таких учеников, как мы, – подлинное несчастье. Но зато Вы можете не беспокоить себя ответом. Одно то, что мы можем писать Вам, вполне нас удовлетворяет.

Сегодня хочу рассказать немного о нашей неустроенной жизни. Мы живём в небольшом доме на отшибе, который называют флигелем; в нем две комнаты – в одной десять, в другой шесть дзё. Служанка – единственный человек, который приходит покормить нас, а вечером постелить постели. Такое уединение – первейшее условие, чтобы сделать нашу жизнь свободной. И мы бездельничаем в этом флигеле, по целым дням оставаясь в спальном кимоно. Часто вдвоём мы просто забываем о времени и иногда даже не знаем, в котором часу встаём, в котором ложимся. Единственный наш ориентир – высота солнца; в общем, живём в ладах с природой. Стыдно об этом говорить, но мы даже редко ходим в туалет. Справляем малую нужду во дворе. Почва песчаная, влага впитывается быстро, и мы не боимся, что кто-нибудь из хозяев заметит наше безобразие. А нам это удобно, да и бодрит как-то. В комнате ужасный беспорядок – всё вперемешку – бумага, книги, краски и кисти, подушки. Раньше я любил чистоту ещё больше, чем Кумэ, а теперь заразился дурной привычкой читать, не обращая внимания на беспорядок. Ночью мы всё сгребаем в угол, и служанка стелет нам постель. Матрасы и ночные кимоно довольно чистые, а вот полог от москитов, видимо, дырявый. Я говорю «видимо», потому что в него всегда забираются москиты, а есть ли дыра на самом деле или нет, не знаю, не проверял – очень уж нудное это занятие. Вместо этого я ставлю под полог жаровню и выкуриваю оттуда москитов. Правда, Кумэ считает, что если с вечера долго выкуривать москитов, то утром болит голова. «Что же тогда делать?» – спрашиваю я. Да лучше уж пусть голова болит, чем сожрут москиты. Но всё же решили каждый вечер сжигать в жаровне не больше чем по десять курильных палочек. Голова теперь не болит, но всё равно на следующий день в носу ощущаешь запах дыма. Когда кончатся курильные палочки, перестанем этим заниматься, но мы накупили их столько, что они никогда не кончатся. В последнее время я что-то помрачнел.

Когда нет дождя, я бросаю всё и лезу в море. Здесь, даже если море сравнительно спокойно, волны бывают довольно большие, поэтому при самом слабом ветре море буквально бурлит. Позавчера мы купались. Я немного проплыл в глубину, потом повернул к берегу, где помельче. Оглянулся, Кумэ нигде не видно. Я решил, что он уже вылез из воды, и тоже поплёлся к берегу. Он действительно лежал на берегу. Цвет лица у него был ужасный. Закрыв лицо руками, он стонал. У Кумэ плохое сердце, поэтому я забеспокоился и спросил, что с ним. Оказывается, он заплыл слишком далеко, устал и уже отчаялся добраться до берега. Его несколько раз накрывало волной, и он с трудом выплыл. Да ещё и наглотался солёной воды, думал, конец. «Зачем же ты заплыл так далеко?» – спрашиваю. «Даже женщина проплыла столько, неужели мужчина не может? Позор», – распалял он себя. Глупое бахвальство. А женщина – не какая-то случайная купальщица, Кумэ влюблён в неё. Если уж говорить о здешних женщинах, то среди них нет ни одной красивой. Правда, в чёрном купальнике, с красной или сиреневой косынкой на голове, в воде они выглядят очень привлекательно. Они прыгают, резвятся, точно тела их переполнены радостью. Приползёт краб – они весело смеются. У меня возникла идея нарисовать на ватмане одну из них на фоне моря и дюн, поросших цветущими хризантемами, но всё никак не соберусь. Раньше всех из нас, издающих «Синситё», стал рисовать Кумэ… Во всяком случае, пишет он не хуже, чем «внучатый ученик» Сезанна. Ещё Мацуока пишет картины, и они имеют такую особенность, что смотреть их можно, повернув как угодно – вверх ногами, боком. Так что в своём мастерстве они ушли от меня далеко вперёд. И поэтому оба наших художника уверены, что достигли уровня Пикассо.

Приближается 1 сентября, и настроение у меня не особенно хорошее. Всё докучаю своими причитаниями, лучше бы поблагодарил за Ваше доброе отношение ко мне.

Сегодня читал рассказы Чехова в новом английском переводе… Мало всей жизни, чтобы смочь написать на таком же уровне. Кумэ писал Вам, что я ругаю Сологуба. Это не совсем так. В его произведениях есть немало мест, перед которыми я склоняю голову. Ругаю же я лишь рассказы Уэллса. Если такой писатель достиг славы, то это значит, что писатели Японии опередили писателей Англии.

Прямо на берегу мы занимаемся гимнастикой, едим – так что о нашем здоровье не беспокойтесь. А вот Вы, сэнсэй, в Токио, в такую жару, пишете роман – очень прошу Вас, относитесь серьёзнее к своему здоровью. Мы очень беспокоимся за Вас после того, как Вы побывали в больнице в храме Дзюдзэндзи. Вы должны быть здоровы всегда, хотя бы ради нас, молодых.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

8 октября 1916 года, Табата

Два часа ждал тебя на станции под дождём. Потом вернулся домой. Вечером пришла твоя открытка. «Носовым платком» я не так уж горжусь, но отзывы хорошие. Сейчас пишу новеллу для «Синсёсэцу».

Рю

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

8 октября 1916 года, Табата

Сейчас два часа ночи. Вчера приходил Кумэ, принёс «Синситё» и просидел до половины одиннадцатого. После его ухода никак не мог заснуть – стал читать «Карамазовых», потом «Синситё». Сейчас я пишу тебе эту открытку – решил сделать это, пока не стёрлось огромное впечатление от твоей «Чистой тушечницы». Вещь отличная. Прекрасно сделана. Я опасаюсь лишь, что по мере писания ты будешь приноравливать свои способности к потребе будущего читателя. А ведь способности – надеюсь, ты не обидишься на мои слова – рождаются только путём беспрерывной работы над собой. Вот причина моих опасений. Жаль, что ты недостаточно поработал над выбором изобразительных средств, что самое трудное при создании художественного произведения. (…)

ПИСЬМО ОКА ЭЙИТИРО[209]

4 ноября 1916 года, Табата

Ока Эйитиро-сама!

Ты тронул меня своей горячей похвалой «Трубки». Даже я, при всём своём самомнении, не считаю эту новеллу столь уж хорошей. Но если бы ты обругал её, я бы, наверное, разозлился.

«Серебряная монета» Кумэ – шедевр. Первая часть, как мне кажется, сделана рукой зрелого мастера.

Меня обязали написать что-либо для новогоднего номера, и я пребываю в страшном волнении, как перед экзаменом. «Бунсё сэкай» принимает рукописи до десятого, это ужасно.

И тем не менее я решил отправиться вместе с Кумэ, который вернулся с Хоккайдо, в Хонго. Тогда-то мы тебя и навестим. Участники литературного журнала «Синситё» пытаются использовать его как орудие для уничтожения общества «Сиракаба». Я понимаю их тайный умысел и огорчаюсь. Я собираюсь опубликовать нечто вроде декларации протеста против того, чтобы участники «Синситё» превращались в орудие каких бы то ни было акций.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО СУГА ТОРАО

13 ноября 1916 года, Табата

Суга Торао-сама!

Давно ничего не слышал о Вас, но я надеюсь, сэнсэй, что Вы здоровы. Вы, наверное, знаете от Куроянаги-сэнсэя, что я стал преподавателем Военно-морской школы механиков. Хочу поселиться в Камакуре, оттуда и ездить в Йокосуку. Мне стыдно обременять Вас, но всё же хочу попросить: не смогли бы Вы снять мне жильё недалеко от себя. Мои пожелания такие: чтобы дом был ближе к морю, а не к горам, чтобы не стоял в самом конце склона. Потом, Вам это может показаться странным, но мне бы неприятно действовало на нервы, если бы прошлый жилец страдал туберкулёзом или ещё какой-нибудь заразной болезнью. Что касается размеров, то комната в шесть – восемь дзё меня вполне устроит. Обед я получаю в школе, так что кормить меня придётся только два раза – утром и вечером. По воскресеньям и субботам я буду почти всегда ездить в Токио – значит, и в эти дни еды мне не потребуется. Таковы мои условия, и, если Вы найдёте что-либо подходящее, сообщите мне, буду весьма признателен. Я должен приступить к работе первого декабря, и, если Вы до тех пор ничего не подыщете, я буду вынужден поселиться в какой-нибудь гостинице в Йокосуке. Если же Вам удастся найти подходящее жилье, я хотел бы ещё до первого перебраться в Камакуру. Простите, что обеспокоил Вас своей просьбой.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

13 декабря 1916 года, Камакура

Получил два твоих письма. Благодарю тебя. Дни текут тоскливо. Лишь твои письма радуют меня. Только что вернулся из Токио. Ездил туда вот почему – нужно было две ночи провести у гроба покойного и помочь в похоронах. Как ты понимаешь, хоронили Нацумэ-сэнсэя. Никогда ещё я не переживал такого горя. И сейчас сердце сжимается, стоит вспомнить, что сэнсэя нет. Ведь он был первым, кто заметил мои писания. И с тех пор всегда поощрял меня.

Пишу тебе письмо и всё время вспоминаю сэнсэя. На следующий день после смерти сэнсэя его дочь Фудэко-сан пошла в университет и преподаватель японского языка Хагоромо Такэсима дал тему сочинения: «Скорбь в связи со смертью Сосэки-сэнсэя». Записывая тему на доске, он не мог сдержать слёз, и все ученики, видя его слезы, расплакались. Лечащего врача сэнсэя Манабэ-сана – он преподаёт на медицинском факультете – все студенты с волнением расспрашивали о состоянии сэнсэя, совершенно не интересуясь самочувствием Оямы-сана[210]. Когда Манабэ-сан сказал, что не сможет прочесть лекции, поскольку должен заняться лечением сэнсэя, студенты в один голос заявили: «Наши занятия мало что значат сейчас, лучше идите к Нацумэ-сэнсэю и вылечите его». Так все заботились о нём, но жизнь есть жизнь, сколько тебе предначертано, столько и проживёшь. Я надеялся, что врачи хотя бы на год продлят его жизнь, а сейчас всё вокруг меня превратилось в пустыню. Может быть, это связано ещё и с тем, что я безумно устал. На этом кончаю – завтра рано вставать.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

17 декабря 1916 года, Камакура

Мацуока-кун!

Может, потому, что я устал и духовно и физически, у меня полный сумбур в голове. Писать я, конечно, пишу, но работа идёт медленно, я почти не продвигаюсь вперёд. Иногда навещаю Сугу-сана, он показывает мне ксилографы древних каллиграфов и объясняет их прелесть. Он не только блестяще знает предмет, но и сам прекрасный каллиграф. Хотя по его письмам этого не скажешь.

Слишком рано ушёл от нас Нацумэ-сан. Я всё время об этом думаю.

У меня кончились таблетки, и я впал в уныние. Сходи к врачу, хоть к тому же Кикудзике, возьми у него лекарства, положи в картонную коробочку и пришли, очень прошу тебя. Двадцать второго я приеду и отдам деньги. Только сделай это побыстрее. Стоит мне хоть раз пропустить приём, и нервы оказываются в таком состоянии, что снова чувствуешь себя совершенно больным, так что очень прошу, постарайся прислать. (…)

Рю

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

21 декабря 1916 года, Камакура

Юдзуру-кун!

Ничего у меня не получается. Начал писать «Пальцы», «Подделка», «Копьеносец» – все три никуда не годятся. Я их забросил. Посылаю шестой номер. Хотелось бы писать побольше, но нет времени. Тоскливо.

Рю

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

1916 год, Табата

Фуми-тян!

Пока мы не виделись, ты, наверное, ещё подросла. И наверное, немного пополнела. Прошу тебя, стань покрупнее. Ты не должна оставаться худышкой. Но при этом оставайся по-прежнему ребёнком. Пусть твоё сердце, доброе от природы, останется таким же. Среди людей попадаются маленькие умницы – не будь такой. Не становись похожей на ****. Как ни умна она, это всё равно ни к чему. Ни к чему потому, что нет у неё природного прямодушия. Она обладает извращённым не по возрасту умом. Это никуда не годится. Оставайся такой, какая ты есть, не теряй душевной чистоты.

Пусть это трудно – всё равно. Я хочу сказать, чтобы ты была такой же, как сейчас. Самое почётное для тебя как человека всегда оставаться такой же душевной. Я люблю тебя, Фуми-тян, именно такой. С кем бы я ни сравнивал тебя, ты никому не уступишь.

Выдающиеся женщины – женщины, пишущие романы, женщины, пишущие картины, женщины, пишущие пьесы, женщины, возглавляющие женские общества, – как правило, авантюристки. Зазнавшиеся дуры. Не нужно уподобляться им. Человек, живущий естественной и честной жизнью, – это человек самого высокого полёта. Показуха никогда не нужна. Ты, Фуми-тян, нынешняя, прекраснее десятка таких, как ****. Будь всегда такой. Этого вполне достаточно. Во всяком случае, я тебя не сравню ни с кем.

Это не комплимент. Я не стану лгать тебе. Прошу тебя – верь мне. Я тебе тоже верю. Нужно, чтобы каждый человек сделал то, что обязан сделать. Всегда поступай так, прошу тебя. Это относится и к учёбе, и к домашним обязанностям – выполняй их как следует. Но было бы низко требовать за это какое-то вознаграждение. Возьмём ту же учёбу – заниматься ради одних только успехов не следует. Это было бы низким тщеславием. Учиться нужно только ради того, чтобы сделать то, что обязан сделать. Этого вполне достаточно. А какие будут успехи, безразлично. Успехи определяются людьми. Люди же не могут судить о том, чего ты стоишь на самом деле, поэтому их оценка ничего не значит.

Существует множество людей, для которых важны лишь деньги, мнение общества. Людей, которые кичатся богатством, принадлежностью к аристократии. Но богачи могут гордиться лишь деньгами, а не тем, что чего-то стоят сами. Аристократы могут гордиться титулами. Но не тем, что являются выдающимися людьми. Как омерзительны кичливые аристократы и богачи, омерзительны и люди, благоговеющие перед ними! Не нужно брать с них пример. То же относится и к успехам в учёбе. Не нужно стремиться к дутой славе. Следует стремиться лишь к тому, чтобы доказать, чего ты стоишь на самом деле. Нужно надеяться только на себя. (…)

Переживая вместе горести и радости, постараемся стать уважаемыми всеми людьми.

Может быть, приедешь ко мне с братом, куда-нибудь сходим. Я всё время очень занят. Грустно текут мои дни. Мне хочется почаще видеться с тобой, Фуми-тян. Но, видимо, из этого ничего не выйдет. Всё-таки приезжай. Я жду тебя. Можем пойти на выставку.

1917

ПИСЬМО СУГЕ ТАДАО[211]

5 января 1917 года, Табата

Суга Тадао-сама!

Благодарю за письмо. Ты напрасно считаешь, что я забыл о наших встречах в Камакуре. Просто ко мне всё время кто-то приходит, и я безумно занят. У меня нет даже времени спокойно написать письмо. Но вот пишу. Это первое моё письмо, напоминающее таковое. В начале месяца написал для «Осака майнити симбун» довольно необычную новеллу. О других – в «Бунсё сэкай» и «Синтё» – ты, видимо, знаешь. Но все эти три новеллы мне не особенно по душе, и я полон пессимизма. Хотя я и говорю о пессимизме, эта проблема связана только со мной, я совсем не считаю, что мои новеллы хуже, чем у других. Поэтому, если их будет кто-то ругать, я разозлюсь. (…)

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

18 января 1917 года, Камакура

Мацуока Юдзуру-сама!

Прочёл новогодние номера самых разных журналов. Хочу написать о своих впечатлениях, чтобы удовлетворить потребность поболтать. Опубликованный в «Тайё» рассказ Хакутё «Иссохшая душа» довольно хорош. Но не более того, хотя и написан аккуратно. Побольше бы умения, на таком материале можно было бы создать поистине трагедийную вещь. Будет случай, прочти. Потом я прочёл «Солнце сияет», и мне стало грустно. Слишком уж много в нем недостатков. Прежде всего удивительно не хватает силы, хотя описывается событие, которое должно предстать перед читателем как нечто огромное. Стиль ужасный. Но всё же я думаю: не лучше ли он «Бедных людей»? Обе вещи Танидзаки никуда не годятся. Так называемая поэтическая лексика в Японии служит тому, чтобы скрыть пустоту. Всё это слишком театрально и неестественно красиво. (…) Таяме не удалось ничего. Разговор монаха с гейшей в рассказе, опубликованном в «Тюокороне», слишком уж вульгарен. Провозгласить натурализм и не уметь написать произведений, основываясь на этом методе, всё равно что лысому рекламировать средство для роста волос. Плоха и «Утерянная рукопись» Сатоми. Написана наспех. (…)

Прочитанное произвело на меня самое безрадостное впечатление. Такое убожество. (Лишь в этом пункте я согласен с Накамурой Когэцу-куном.) С огромным интересом прочёл о том, как Гюго писал «Собор Парижской Богоматери». В декабрьские морозные дни он, распахнув окно, писал, забыв о холоде и вообще обо всем на свете. И меньше чем за год написал эту невероятную вещь – приходится только поражаться этому. В мемуарах одного француза сказано, что однажды Гюго накупил огромное количество бумаги и чернил и подумал: «Зачем мне столько?» И вдруг на следующий день Гюго засел за «Собор Парижской Богоматери». Такого не бывает сейчас ни с одним писателем. Видимо, то же случилось с сэнсэем, когда он начал писать свой роман.

Я всё время читаю, как делал это и в годы учёбы в колледже. Иначе не могу. Почему? Сам не понимаю. Сейчас читаю «Разбойников» Шиллера. До этого прочёл чудесные сказки Гофмана, и мне захотелось написать какой-нибудь страшный рассказ о привидениях, но отложил свою затею. Впервые прочёл Гауфа. Выдающиеся мастера непринуждённо и свободно идут к намеченной цели – за ними не угонишься. Да и не столь выдающиеся тоже. (…)

Рю

ПИСЬМО НАЦУМЭ КЁКО[212]

8 февраля 1917 года, Камакура

Нацумэ Кёко-сама!

Пишу Вам потому, что мне очень стыдно – Кумэ и Мацуока навестили Вас, а я, бессовестный, не поехал и остался в Кумамото.

Большое спасибо за «Мрак»[213] и фотографию, которые Вы передали для меня. На днях они вернулись в Токио. Мне нужно успеть к сроку, а то рукопись не примут, потому-то я и не смог поехать вместе с ними. Я и сейчас ещё работаю не покладая рук. Часто вспоминаю сэнсэя.

Мои новеллы, которые раньше все без устали ругали, только сэнсэй хвалил. После этого, кто бы их ни ругал, я всегда оставался спокоен. Достаточно того, что их хвалит сэнсэй, успокаивал я себя. Теперь, всякий раз садясь за работу над очередной новеллой, я сразу же вспоминаю об этом. В Камакуре убийственная скука. В школе тоже ничего интересного. Бывает, я ошибаюсь и учащиеся подкалывают меня. Все они отчаянные ребята и убеждены, что, какой бы безнравственный поступок ни совершить, он всё равно обернётся добром. (Возможно, такое убеждение, исходя из определённых обстоятельств, является общепринятым среди военных.) Потому-то они и подкалывают меня, подлавливая на ошибке, сбивая с меня спесь. В этом году наша встреча выпадает на пятницу, и мне, видимо, приехать не удастся. В субботу у меня занятия с самого утра.

Вы уже прочли «Брата нужного человека» Мацуоки? Если будет время, прочтите обязательно. Прекрасное произведение. Прочтите и «Наказание железными палками» Кумэ, хотя бы в память о его беспутном поведении.

Только поел. Наелся так, что даже живот болит. Написал это и тут же вспомнил, как Вы нас всегда кормите, прямо на убой.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

9 февраля 1917 года, Камакура

Как поживаешь? Я по-прежнему буквально разрываюсь между основной своей работой и побочной. У Масако-сан тоже всё без перемен. К Новому году собирался послать в Усигомэ поздравительную открытку, но, не зная адреса, не смог этого сделать.

Недавно захотелось написать большую вещь, но всё никак не соберусь. Иногда беседую с Сугай-саном о каллиграфии. Подружился с его детьми. Они – может быть, оттого, что нет матери, – очень ласковые, приветливые. Хорошо в Камакуре. Я даже подумываю, не поселиться ли тут навсегда. Здешние храмы – олицетворение безмятежности и покоя. Одинокие сливы, бамбуковые рощи, голубые водопады, песчаные отмели, поросшие мхом камни, уединённые, молчаливые храмы, буддийские пагоды – все эти атрибуты китайской поэзии в изобилии представлены в Камакуре.

Недавно, увидев у Хары несколько картин, проникся огромным уважением к японцам. В давние времена среди них было множество выдающихся личностей. Особенно выдающимися были художники эпохи Тэмпо[214]. По сравнению с ними великий Сэссю щенок. Рядом с древней живописью не смотрелись даже Гахо и Кандзан. (…)

Рю

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

29 марта 1917 года, Табата

Мацуока-кун!

Сегодня увидел твоё письмо, которое мне переслали из Камакуры. Прочёл его, лёжа в постели и глотая кислую слюну. Чувствую себя ещё не совсем здоровым. Хочется навсегда распрощаться со школой. Писать тоже не хочется. Но жить в безделье, мне кажется, тоже было бы грустно. С другой стороны, может быть, в этом и есть моё назначение. «Разбойники» ужасны. Дешёвка, рассчитанная на самый неприхотливый вкус. Там есть, например, такое место: я, автор, заставляю женщину на последнем месяце беременности выпить какое-то зелье, чтобы вызвать выкидыш. Человеку свойственна глупость. Есть там и другие бессмысленные выдумки. Характеры лишены чётких очертаний. Когда у меня был жар, доски на потолке казались мраморными, а теперь снова стали деревянными. Примерно так же воспринимались мной «Разбойники» до того и после того, как я их написал. Это худшее из всего написанного мной. В общем, я не тот человек, который способен создать нечто путное.

Когда у меня сильно повышалась температура (это было два раза. Один – после того, как ко мне приходили Кумэ и Акаги), я чувствовал, что умираю, и мне становилось невыносимо горько. Умереть было бы слишком уж нелепо. Сделанное мной до сих пор – ничтожно. Как мне представляется, я не выстроил как следует ни свои мысли, ни свои писания. Из-за усталости, наверное. (…)

Рю

ПИСЬМО САТО ХАРУО[215]

5 апреля 1917 года, Камакура

Сато Харуо-сама!

Сегодня прочёл в поезде «Сэйдза» за этот месяц. И был очень тронут. Кроме благодарности за похвалу, есть и другая причина, почему я был тронут.

Пишу это письмо, чтобы объяснить причину. Вы пишете, что у нас есть много общего. Я и сам так думаю. Или, возможно, на меня оказывало влияние чтение Ваших произведений. Не в том смысле, что я из них что-то заимствовал, а в том, что, познакомившись с ними, я отважился писать свои. Сам факт, что существует человек, пишущий такие вещи, заставил меня отважиться на то, чтобы публиковать свои – вот в каком смысле я говорю о влиянии. Возможно, Вы примете мои слова за лесть, но это не так. Во всяком случае, читая Ваши произведения, я в некотором смысле почувствовал, что они близки мне. Действительно близки, начиная ещё с давнего «Нимба» и кончая нынешними рассказами о той самой собаке – это тоже факт. Но я думаю, что много общего у нас не только поэтому. Я страдаю такой же жаждой совершенства, как Вы. Временами мне приходила в голову мысль, что из-за этого я вынужден буду закончить свои дни, чувствуя себя дилетантом. Иногда я даже гордился этим. Разумеется, кроме жажды совершенства, тут примешивается и некоторое позёрство – боязнь оказаться в смешном положении, но главное – надо мной висит проклятие, которое можно выразить китайской поговоркой: видит глаз, да не дотянешься.

Но вдруг в какой-то счастливый момент мной овладевает отвага. Я боюсь, что употреблённое мной слово «отвага» покажется самовосхвалением, но я действительно иногда проявляю безрассудную храбрость. Временами её можно объяснить минутной прихотью, бесследно исчезающей через два-три месяца. Однако друзья и товарищи всячески восхваляют мою храбрость, и поэтому до сих пор я остался таким же, как и раньше – храбрым до бесстыдства.

Но в то же время я ни на йоту не смог преодолеть проклятия жажды совершенства. Разумеется, сейчас это доставляет мне гораздо больше страданий, чем раньше, когда я ещё не начал писать. Поэтому к своим собственным произведениям я могу относиться и высокомерно, и скромно. С точки зрения моих художественных идеалов то, что я сейчас пишу, достойно, как мне кажется, сочувствия, и, если кто-то будет утверждать, что они ничего не стоят, я, наверное, рассержусь. Мне кажется, что и Вам не чуждо подобное чувство. Потому-то у меня ощущение, что и в этом у нас с Вами много общего. Вы так не думаете?

Но даже если и не думаете, то всё равно читайте то, что я буду писать впредь, – тогда, рассматривая написанное мной, Вы станете порицать то, что я порицаю, и хвалить то, что я хвалю в своём творчестве (простите моё самомнение, оно совсем крохотное). Мне, конечно, было бы неприятно читать Ваши критические замечания напечатанными в журнале. Но в то же время и приятно. Поэтому я был очень тронут, прочитав Вашу статью.

Я, как и Вы, хотел перевести «Человеческую трагедию». Так же, как и Вы, я преклоняюсь перед поэзией Сайто-куна. Не могу лишь сочувствовать Вашему отношению к собакам. Как и Стриндберг, я их терпеть не могу.

Может быть, и это нахальство, но у меня есть ещё одна просьба. Не обращайтесь со мной как с любимцем публики. На самом деле у меня нет ни малейшей популярности. Как правило, люди считают меня ненастоящим писателем. Недавно я узнал, что у многих – даже предположить этого не мог – такое же мнение обо мне, как у Накамуры Когэцу-куна.

Мне бы хотелось навестить Вас, если только Вы к моему приходу привяжете собаку, но в ближайшие две-три недели должен писать неотрывно – сроки поджимают, так что сейчас вряд ли удастся сделать это.

Я мог бы писать в таком же роде до бесконечности, поэтому кончаю.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

18 апреля 1917 года, Камакура

В последнее время ты приезжала часто. Но каждый раз кто-то приходил, и мы не могли спокойно побыть вдвоём, жаль. Мне кажется, мы способны говорить бесконечно, но, как видишь, ничего не получается.

Дней пять-шесть назад я видел в электричке, как хулиганы приставали к девушке. Видимо, она возвращалась из колледжа или ещё откуда-то. Хулиганов было трое. Вульгарные, омерзительные. Девушка сошла, кажется, в Харамати, они выскочили вслед за ней. Хотя всё это происходило днём, мне стало жаль девушку, беспокойно за неё. А вдруг такое случилось бы с тобой – даже подумать страшно. Я ехал тогда к Нацумэ-сан и, когда, приехав, рассказал об этом, поразился, услыхав от неё, что дочь преследует один китайский студент, обучающийся в Японии. Вернее, не преследует, а стоит за воротами и ждёт, пока она выйдет из дому, звонит по телефону, в общем, ведёт себя самым неподобающим образом. Услыхав это, я ещё больше забеспокоился о тебе.

Когда на следующий день, приехав в школу в Йокосуке, я рассказал об этих токийских хулиганах, то узнал, что и в Йокосуке есть такие же хулиганские компании. Они полосуют хаори, затевают в поездах драки. Мне стало ещё беспокойнее. На свете гораздо больше таких хулиганов, чем представляется нам, порядочным людям. Будь осторожна. Это пойдёт на благо нам обоим.

В будущем году, примерно в это время, мы сможем зажить своей семьёй. Моё жалованье всего шестьдесят иен – нищенское, конечно. Так что участь твоя весьма незавидная, будь готова к этому. В дни печали мы будем печалиться вместе, но зато в дни радости – радоваться вместе. Так или иначе, всё образуется. Лучше быть первосортным бедняком, чем второсортным нуворишем. Можешь смело так считать.

У меня есть работа. Правда, не такая уж приятная. Она мне доставит ещё немало горестей и печалей. Но что бы она мне ни доставляла, если только ты будешь со мной, я выйду победителем из всех бед. Это никакое не преувеличение. Я в самом деле так думаю. И всегда так думал. Кроме тебя, Фуми-тян, нет ни одного человека, с кем бы я хотел жить вместе. Только с тобой. Лишь бы ты была такой же, как сейчас, такой же естественной и прямодушной, как сейчас, лишь бы любила меня.

Я всё время беспокоюсь и поэтому спрашиваю: ты меня правда любишь?

Никому не показывай, пожалуйста, это письмо. Если его прочтут, мне будет неловко.

Рю

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

7 мая 1917 года, Камакура

Мацуока-кун!

Во-первых, поскорее сообщи, понравился ли тебе журнал. Я очень беспокоюсь. А у меня сейчас, перед вступительными экзаменами, сплошные совещания, нет свободной минуты. Я даже выступал: «Совершенно согласен с предложениями учебного отдела». Не смейся. И вот результат – в субботу меня запрягли до трёх часов, а в четыре потащили на прощальный вечер в связи с уходом в отставку нашего ведущего профессора Мацуи.

Морита-сан, разбирая «Его младшую сестру», заявил: «Не понимаю, почему Кодзи не стала массажисткой». Безапелляционное заявление. В японских пьесах дзёрури есть множество сюжетов, когда жена, чтобы добыть деньги для мужа, становится куртизанкой. По западным понятиям – огромная трагедия. Тем более если вместо слова «куртизанка» употребить «проститутка». Однако в Японии такого рода событие само по себе не рассматривается как трагическое. Даже для Кёка Идзуми трагедия продающей себя женщины лежит beyond[216] факта продажи своего тела, лежит в сфере возникающих впоследствии распрей. А вот мне почему-то в последнее время стало казаться, что так называемое восточное поведение в таких обстоятельствах имеет немало героических черт. Прочитал недавно книгу Сакаино Коё, в которой отрицается как ложный факт, будто святой Нитирэн, перед тем как отправиться в Тацунокути, обругал Хатимана-саму[217]. Вполне основательно, как мне кажется. Ведь такое скандальное поведение его совсем не украшает. И если сочинение святого Нитирэна – апокриф, всякие истории о его непристойных выходках отпадают сами собой. Это радует.

Теперь о другом. Я замыслил повесть в трёх частях. Начало – эпоха Нара[218]. Далее – эпоха Воюющих царств[219]. Конец – период Реставрации[220]. Стержень её – борьба иностранных и японских богов, стремящихся вытеснить друг друга. Кроме того, я переписываю большую часть «Разбойников». В сентябре собираюсь отдать в какой-нибудь журнал. Обязательно опубликуй своего «Дзидзо-сама». Прочёл «Месть» Кумэ. Первая половина хороша, а дальше никуда не годится. Его «Эротические забавы», пожалуй, лучше. Конец представляется мне очень уж неприглядным. Причём неприглядны не факты. Непригляден сам замысел. Мне кажется, такая неприглядность довольно часто появляется в произведениях Кумэ. Хотя вначале описание вполне добротно, сделано в свойственной ему манере. Не нравятся мне и некоторые другие появившиеся произведения. В том же «Синсёсэцу» я прочёл статью Хисао Хоммы «О Морисе», она меня разочаровала. Ничто её не спасает. И поскольку не спасает, то и автора жалеть нечего. Ты решил писать для «Куросио»? Недавно в Камакуру приехал Наканэ. Я не могу написать (в шестой номер) и порекомендовал Кумэ и тебя. Как ты на это смотришь? (…)

Рю

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

31 мая 1917 года, Камакура

Я постоянно беспокоюсь о тебе.

Сегодня ходил к Вацудзи-сану в Кугэнуму. Дом его стоит в Сосновой роще. В восточной части дома – кабинет, в котором висит большая картина – «Мона Лиза», под ней работает Вацудзи-сан. У него жена и дочь. Все они выглядят очень счастливыми. Я позавидовал этому тихому, мирному дому. Когда и у нас будет дом, который вселит в меня покой, я тоже смогу так же работать, подумалось мне. А как сейчас скитаться по углам – что в этом может быть хорошего?

Рад, что тебе неведомы литературные занятия. Чужестранец по имени Стриндберг говорит: «Самое прекрасное – когда женщина вяжет и когда прижимает к груди ребёнка». Я тоже так думаю.

В письмах лучше ничего не приукрашивать. Лучше чистосердечно писать всё, что думаешь. Поэтому пиши как всегда, это меня вполне устраивает. Твои письма не кажутся мне ни пустяковыми, ни смешными. Мне бы хотелось, чтобы твоя душа всегда позволяла тебе писать такие простодушные, чистые письма. Не нужно красоваться, заботиться о стилистических ухищрениях. Сейчас уже ночь. Слышится далёкий рокот волн. Моросит. Открыл дверь – сладко запахло какими-то цветами.

Пишу письмо, всё время думая о тебе. Ты сейчас уже, наверное, спишь.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЭГУТИ КАН[221], САТА ХАРУО

16 июня 1917 года, Камакура

Я тронут вашим намерением устроить вечер в связи с выходом «Ворот Расёмон». Если вы это сделаете, буду очень благодарен. Из числа известных литераторов я послал книгу Морите, Судзуки, Комия, Абэ, ещё одному Абэ, Вацудзи, Куботе, Хате, Танидзаки, Гото, Ногами, Сангу, Хинацу, Ямамото.

Правда, двадцать второго (это пятница, а суббота – двадцать третье) приехать не смогу. А двадцать четвёртого, поскольку будет проводиться освидетельствование призывников, я смогу приехать, этот день мне очень удобен. Может быть, так и сделаем? Решайте, где и в котором часу, и сообщите в Табату. Хорошо бы отправить туда же и газету со статьёй Эгути-куна.

Рю

ПИСЬМО ЭГУТИ КАН

30 июня 1917 года, Камакура

Кан Эгути-сама!

Благодарю за всё. В школе прочёл вторую и третью статьи обо мне. Перехваливаешь ты меня. Особенно «Барсука» – пустая вещица. Что же касается несколько надуманной «Судьбы», то в ней сознательно использованы атрибуты старины. Это произведение, в котором нашёл отражение определённый интерес к старине, и я испытываю чувство неудовлетворённости ещё с тех пор, как вышла моя «Верность» – ты высказал о ней совершенно правильное мнение. «Ворота Расёмон» – предмет моей гордости – мои товарищи по «Синситё» раскритиковали. Думаю, зачинщик критики – Нарусэ, ну что же, ничего не поделаешь.

Сегодня прочёл рассказ Кумэ. По-моему, немного не ясна его позиция. Думаю, было бы интереснее, если бы он рассказывал небылицы в стиле Вида. Я уверен, что это позволило бы ярче выявить главное. Слишком уж ярко нарисована женщина, идущая под зонтом. Меня удивила высокая оценка «Так называемой лунной ночи» Цубоути. Даже Танидзаки и того похвалили. Пишет он, возможно, и неплохо, но ведь этого ещё недостаточно. Ему присуще лишь писательское мастерство. Смешно, что литераторы из «Васэда бунгаку», презирающие мастерство, хвалят его. Это уж просто никуда не годится.

Каждый день купаюсь в море. Сильно загорел. Думаю, как бы лучше провести летние каникулы.

Твой Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

6 июля 1917 года. Камакура

Вчера получил твоё письмо, благодарю тебя. Я здоров, живу буднично. Скоро каникулы, это меня очень радует. Правда, придётся потерпеть ещё дней пятнадцать. Как надоело скитаться по углам. Только и думают, как бы с тебя побольше сорвать, а радушием и не пахнет – это невыносимо. Ты сейчас поучись готовить, а когда станем жить вместе, будешь меня кормить. Я люблю вкусно поесть.

Недавно проплыл на военном корабле из Йокосуки в Юу, префектура Ямагути, а оттуда через Ивакуни и Киото вернулся домой. В Киото зашёл к Суругая поесть бобовой пастилы. Прекрасная там пастила, не переслащённая. Когда в следующий раз поеду в Киото, я тебе куплю в подарок, хочешь? В Камакуру приезжает множество иностранцев. Смотришь, как по вечерам они толпами прогуливаются по городу, и кажется, будто это прогуливаются европейские пирожные, очень красиво. Недавно старушка-иностранка что-то покупала в лавке и никак не могла договориться с хозяином-японцем, я стал переводить. Она очень обрадовалась и всё время благодарила меня. С тех пор, запомнив меня в лицо, она при встрече со мной на улице ещё издали начинала здороваться. Теперь она уже, конечно, уехала.

Каждый день перед моим домом важно прогуливается размалёванная девица. Какая же она всегда бодрая и энергичная, несмотря на жару, думаю я с восхищением. На дровяном складе поблизости вчера кто-то умер, была панихида. Сегодня утром, проходя мимо, я видел, как хозяйка, глотая слезы, ела пирожок с бобовой начинкой. Она выглядела одновременно и жалкой и смешной. На этом заканчиваю – и так уж написал массу всякой чепухи.

Акутагава Рюноскэ

Р. S. Всё время думаю: писать или не писать, когда не пишется. Поэтому на целый день опоздал с ответом. Всем привет.

ПИСЬМО ИКЭСАКИ ТАДАТАКЕ[222]

19 июля 1917 года, Камакура

Только что прибыла твоя вторая открытка. Минуя Токио, приезжай прямо в Камакуру либо пароходом, либо паромом. Здесь такие Franch & American bellies[223], похожие на европейские пирожные, просто загляденье. Одной из них я недавно переводил.

С большим интересом прочёл «Монаха и его учеников» Кураты. Пишу тебе как человеку, связанному с ним. В общем, приезжай. В последнее время хайку мне, кажется, удаются. Вот одно из них.

Дождь, цветущая акация,

Вот кто укрывает

Змей и женщин.

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

26 июля 1917 года, Табата

Юдзуру-сама!

Вчера вернулся из Камакуры. Никак не могу закончить переделку «Разбойников», поэтому решил отложить эту работу до конца года, а в сентябре опубликовать две новые вещи. Но беспокоюсь – а вдруг не успею, как с «Разбойниками». Через пару дней у меня встреча в издательстве «Оранда сёбо». В Токио невыносимая жара. Даже нагишом и то жарко, просто сил нет. Жара забирает всю жизненную энергию без остатка. Я уже сыт по горло романами, длинными как «Карамазовы». Но зато с большим интересом прочёл миниатюры Сиги, опубликованные в июльском номере «Сиракаба», они привели меня в восхищение. Ты читал? Немалое моё восхищение вызвал и «Монах и его ученики». Попалось мне в журнале немало и других вещей, значительно лучших, чем, к примеру, «Его старшая сестра» Муся. Очень важно, когда пишут о борении душ, не касаясь близкой нам исконной борьбы души и тела. Во всяком случае, это поучительно. (…)

Рю

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

29 августа 1917 года, Камакура

Прости за долгое молчание.

Надеюсь, Масако-сан здорова. Летние каникулы провёл в Токио. С Кохей Акаги-саном собирался съездить в Киото, но там начались кое-какие события, и мы решили не ехать. Был план посмотреть остров Мацудзима, но и он сорвался.

В Токио я каждый день читал, писал – в общем, коротал время в мире и покое. Никуда не выходил из дому, даже в театре ни разу не был. А когда кто-нибудь приходил, всё время молчал, не вступая в разговор. Что же касается жары, то должен сказать – токийская не показалась мне такой уж страшной после того, как в Йокосуке я еле передвигал ноги, изнывая от духоты. С желудком у меня всё в порядке. После того как я поселился в Камакуре, здоровье моё поправилось.

Примерно в марте будущего года собираюсь окончательно поселиться в Камакуре, однако это не более чем мечтания – не знаю, удастся ли их осуществить. Но что точно – стало невыносимо скитание по углам.

Честно говоря, мне бы хотелось уйти из школы и зажить спокойной, размеренной жизнью, но обстоятельства не позволяют сделать это. Упиваться ароматом цветов, читать книги – как прекрасно жить этим, думаю я, но это лишь думы, что ужасно. Я ведь всегда был восточным эпикурейцем. Вот и сейчас, читая книги, прославляющие китайских отшельников, я завидую им. (…)

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО САНО КЭЙДЗО[224] И ХАНАКО[225]

29 августа 1917 года, Табата

Сано Кэйдзо-сама! Сано Ханако-сама!

Каникулы закончились, и я снова затосковал. Посылаю вам одновременно свои «Записки о морском путешествии». Мне очень неудобно, но, поскольку я должен поместить их в альбом газетных вырезок, прочитав, верните мне их, пожалуйста.

Пишу это письмо и чувствую угрызения совести. В первую очередь это относится к Вам, Оку-сан[226]. И письмо должен был послать гораздо раньше, и «Записки о морском путешествии» должен был послать гораздо раньше. В общем, я очень виноват перед Вами.

Когда я не занят делами, занят развлечениями – посочувствуйте мне. Сколько у меня в Йокосуке хороших друзей, столько в Токио дурных. Они искушают меня, и мы без конца ходим в театры, на концерты. Вот так из ленящегося писать письма я превратился в ленящегося совершать благие дела.

Сегодня приходили мои дурные друзья. Они только что ушли. Я вынес столик и стул на веранду и пишу вам. (…)

Преданный Вам, Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

4 сентября 1917 года, Камакура

Пишу тебе, испытывая большую радость оттого, что ты согласился с моим желанием начать отшельническую жизнь.

Что касается отшельнической жизни, то на Востоке она более прогрессивное явление, чем на Западе. Хотя речь идёт об одном и том же отшельничестве, я не особенно сочувствую тому, как ведут себя западные монахи. Эпикур купил землю, разбил сад и совершал прогулки с учениками – на Западе такое поведение считают чуть ли не идеальным, а на Востоке оно в порядке вещей. Особенно преуспели в этом китайцы.

Можно только позавидовать таким высокопоставленным бездельникам, как Ван Мо и Цзе Цзинь (Тао Цзинь поселился в глухой деревушке, и вообще мне он далёк). Гуляя в саду, сочинять хайку, а когда выдаётся свободное время, читать книги – для меня это было бы высшим наслаждением, но ничего не выходит – человек должен добывать средства к существованию. Ты говоришь, чтобы я не писал слишком много, но жизнь заставляет меня писать изо дня в день, из месяца в месяц. В этом месяце тоже написал две вещи – в «Куросио» и «Тюокорон». Написал «Дневники» для «Синтё». Я тебе пришлю из Токио, обязательно прочти.

С тех пор как отшельничеством в Японии заинтересовалась буржуазия, оно деградировало. Популяризация нередко принимает форму вульгаризации. В эпоху Токугавы, в годы Гэнна[227], одним из отшельников стал видный военачальник Исикава Дзёсан, вслед за ним в городе появилась масса отшельников, и в результате идея отшельничества оказалась профанированной. Самым великим отшельником, по-моему, был Басё, живший в годы Гэнроку. Нет, постой, после него был ещё Икэ Тайга. И Такэси Кофу. Моя история отшельничества несколько сомнительна, прости.

Очень хорошо, что Масако-сан забеременела. Среди жён моих друзей двое таких. Одна из них фрау Акаги.

Когда я заживу своей семьёй, мне нужно будет проявлять в этом вопросе осмотрительность, не спешить – ведь я бедняк. Но всё равно это, наверно, лучше, чем скитаться по углам. Что может быть мрачнее, безрадостнее такой жизни. Пока Синг жил в Париже, снимая каморку, он не смог написать ничего путного, и это вполне естественно.

Если говорить о творчестве, тем сколько угодно, но у меня совсем нет условий, которые бы позволяли писать. К тому же затекает поясница. Когда не думаешь о ней, вроде и ничего, но стоит подумать, начинает затекать, просто сил нет.

Прочтя как-то, что Шаванне, не читая, сжигал критические отзывы о своих картинах и спокойно продолжал творить, я решил тоже прибегнуть к этому методу. Это был единственный выход для импрессионистов, иначе бы они ничего не создали. Я тоже считаю, что нужно быть свободным от критики твоих работ, сохранять свою творческую свободу.

С недавних пор я стал преклоняться перед картинами Тайга. Почему лишь один такой художник появился в тот век? Он даже более велик, чем Сэссю. (…)

Рю

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

4 сентября 1917 года, Камакура

Фуми-тян!

Несколько дней прожила у меня в Камакуре тётушка, только что уехала обратно в Токио. Проводив её, я вернулся домой и, испытывая грусть, стал писать тебе письмо. У меня чувство, что только оно поможет мне избавиться от этой грусти.

Если в прошлый раз я вёл себя не так, как следует, прости.

Ты рассказала тогда, что тебя выбранил преподаватель этики. Меня обрадовал твой рассказ. Ты должна всегда быть такой. Не прав был преподаватель, выбранивший тебя. Прекрасно, если ты всю свою жизнь будешь такой. С кем бы ты ни столкнулась, ты не должна робеть. Будь всегда такой же честной. Чего не знаешь, прямо говори, что не знаешь. Человек должен всегда так поступать. Как бы ни старались казаться респектабельными жена или дочь никчёмного человека, они всё равно не смогут поступать по-людски. Слушая твой рассказ, я радовался и одновременно восхищался тобой. Я тебя хвалю, но ты не должна задаваться. Ещё одна радость – тётушка очень тепло отозвалась о твоём честном поступке. После того дня я чуть ли не до слёз радовался каждому твоему письму. Честный человек всегда найдёт путь к сердцу честного человека. Им не могут помешать бесчестные люди, как бы они ни старались. Мы с тётушкой радовались нашему с тобой счастью. Порадуйся и ты, Фуми-тян, вместе с нами.

И последнее. Когда мы с тобой и Ясу-саном шли на станцию, мимо нас прошла женщина, и я, продолжая разговор, украдкой взглянул на неё. Ты сказала, чтобы я этого не делал. Это тоже порадовало меня.

Люди, возможно, подумают, чего, мол, он радуется таким малостям. Но это говорит лишь об их ничтожестве. Я уверен, что цена человека лучше всего познаётся на мелочах. Когда речь идёт о чем-то значительном, каждый поступает осмотрительно, и поэтому низость его выявляется не столь явственно. Когда же речь идёт о незначительном, человек не особенно задумывается над своим поведением. Другими словами, ведёт себя естественно. Тут его не спасёт никакое желание скрыть свою сущность – истинная цена человека, помимо его желания, всё равно выплывет наружу. Вот почему так называемые мелочи с точки зрения истинной цены человека на самом деле мелочами не являются. Я уже много раз наблюдал низость мужчин и женщин, проявляющуюся в мелочах. Такие люди отвратительны мне, будто от них исходит омерзительный запах. Они всегда держатся в обществе вместе.

Давай будем жить тихо и счастливо, не умничая, не зазнаваясь. Если бы только нам это удалось, какими бы мудрыми людьми были бы мы с тобой.

В последнее время часто думаю о том, что пора заводить свой дом. Но я так беден и пока не смогу обеспечить достойную жизнь.

Гуляет ветер, шумит море. Шумят сосны. Полнолуние, но небо покрыто тучами и луны не видно. На свет лампы летит мошкара. Пишу тебе, и моя тоска понемногу исчезает.

Передай привет маме, поблагодари её за письмо, которое она мне недавно прислала. Во время каникул хотел навестить вас, но был так занят, что не смог этого сделать. Извинись за меня.

Несколько дней назад пришла открытка от Яси-сана. Она написана гораздо лучше той, которую он прислал мне в прошлом году из Итиномии, я восхищён. Действительно восхищён – передай ему мои слова.

Первого числа проводились вступительные экзамены, я был в сюртуке и цилиндре. Сюртук плохо хранился, и пуговицы покрылись плесенью. Вот и все.

Рю

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

5 сентября 1917 года, Камакура

Наши письма разминулись.

Только что прочёл твоё письмо, Фуми-тян, и сразу же отвечаю. История, связанная с Нацумэ-сан, может быть истолкована ошибочно, поэтому я ни с кем о ней не говорил. Только твоему братцу я как-то рассказал об этой истории и попросил никому (разумеется, ни маме, ни тебе) не передавать сказанного. Мне было неприятно, что могут подумать, будто я хвастаюсь таким оборотом дела. Брат поступил плохо, передав тебе наш разговор. Как только встречусь с ним – обязательно отругаю. Обещания нужно держать.

Нацумэ-сан даже и не помышляет обо мне. Не помышляю о ней и я. Я дал обещание тебе, Фуми-тян, и нет никакой необходимости говорить, отказываюсь я от Нацумэ-сан или нет. Даже если бы и не обещал тебе, всё равно отказался бы.

Мне даже и во сне не привидится, что я смогу счастливо прожить жизнь не с тобой, Фуми-тян, а с каким-то другим человеком. Ты – единственная, способная дать мне силы, сделать мою жизнь счастливой. Вот почему ты так нужна мне. Если бы я должен был сражаться за тебя, как в давние времена сражались за женщину, чтобы жениться на ней, я бы вступил в бой с кем угодно. И довёл бы его до победного конца. Так ты мне дорога, Фуми-тян. Я готов без стеснения заявить это перед всеми богами. Я люблю тебя, Фуми-тян. Люби и ты меня.

Любящие могут преодолеть всё. Даже смерть бессильна перед любовью.

Не забывай, Фуми-тян, что я люблю тебя больше всех. И думай иногда обо мне. Я веду сейчас жалкую жизнь постояльца. Но как только мы сможем быть вместе, во мне, я уверен, родятся новые силы. И тогда мне ничего не будет страшно.

Только когда ты переедешь ко мне, твоей маме, должно быть, станет одиноко. Это печально. Ты, наверное, тоже так думаешь. (…)

Опять написал длиннющее письмо. На этом заканчиваю. Если будет время, напиши.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

13 сентября 1917 года, Камакура

Привет!

Я начинаю думать, что два моих последних письма не дошли до тебя.

Ждал твоё письмо с огромным нетерпением. И теперь очень беспокоюсь – может быть, не дошли мои письма, может быть, не дошло твоё. В ближайшее время собираюсь перебраться в Йокосуку (на этой неделе). Поэтому пока не знаю своего нового адреса, так что отправляй письма в Табату. Если захочется, напиши, пожалуйста. Не напишешь – буду тосковать. (…)

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО СУГЕ ТАДАО

13 сентября 1917 года

Суга-сама!

У тебя нет никакой необходимости извиняться передо мной. Брат не знал, что Коматидзоно – гостиница. Потом решил, что я вступил в определённые отношения с горничной из Коматидзоно. (Наверное, ты тоже так считаешь. Мне остаётся только горько улыбнуться.) Однако я уладил это недоразумение. Так что тебе не о чем беспокоиться.

В будущем году я женюсь. Я не дошёл до такой низости, чтобы вступать в интимные отношения с другой девушкой. Можешь быть спокоен и на этот счёт. Лучше не отделять меня, преподавателя школы механиков, от меня – писателя. После твоего отъезда я заскучал и решил перебраться в Йокосуку. (…) Завтра переезжаю. Если в воскресенье выдастся время, приезжай ко мне.

Акутагава Рюноскэ

Р. S. Суга-сан, книга Тургенева – один из томов принадлежащего мне собрания сочинений, постарайся не потерять, очень прошу.

ПИСЬМО ОТАГУРО МОТОО

16 сентября 1917 года, Табата

Отагуро Мотоо-сама!

На днях получил Вашу книгу, очень признателен. Должен был сразу же поблагодарить, но переезжал в Йокосуку, была масса дел, и поэтому пришлось отложить до сегодняшнего дня. Полученную книгу я прочёл в тот же вечер, и у меня явились такие мысли.

Я подумал: «В балете есть содержание, характерное для балета. Разумеется, оно не может быть аналогичным содержанию в скульптуре или живописи. Поэтому настанет время, когда и в балете наверняка будет порицаться картинность или скульптурность, как порицалась живопись импрессионистов». Вы согласны со мной? Я бы ещё вот что сказал: по-моему, содержание балета (во всяком случае, то, что его выражает) – это чувство движения, даже самого незначительного. Когда смотришь на колеса двинувшегося экипажа, кажется, будто они вращаются в обратную сторону – так происходит чуть заметное движение. Оно присуще и ветвям деревьев, и человеческому телу, но, я думаю, если это не балет, на это никто не обращает внимания. А вот в балете движение должно быть обязательно выражено. Потому я и привёл эту цитату. Я считаю, что это банальная истина.

Ворчу, но пишу для «Бунсё сэкай». Завтра возвращаюсь в Йокосуку.

Ваш Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

19 сентября 1917 года, Йокосука

Очень благодарен тебе за письмо. Я прочёл его позавчера в Токио. Понимаю, что виноват перед тобой за свою настойчивость.

Школа и литература одновременно – это действительно многовато. Поэтому в будущем я намерен остановиться на одном из двух. Не просто намерен – твёрдо намерен. Это будет, конечно, литература. Преподавание не очень подходит моему характеру. Моя самая заветная мечта – жить молодым отшельником, читать, писать. Сейчас этого не получается, но, может быть, когда-нибудь получится?

То, что ты, Фуми-тян, ничего не умеешь, – прекрасно. Оставайся такой, как сейчас. Ни в коем случае не превращайся в некую выдающуюся девушку, которая может всё. Слишком уж много развелось их на свете.

Будь ребёнком. Это лучше всего. Мне бы и самому хотелось стать ребёнком. Но ничего не получается. Если бы с твоей помощью мне это удалось, мы бы жили как два ребёнка.

В доме, где я поселился, живут только двое – старушка и служанка. По понятиям Йокосуки, дом довольно богатый. Я снимаю комнату в восемь дзё на втором этаже. Дом хоть и старый, но очень покойный. Старушка глуховата и часто отвечает невпопад. Вот и сегодня утром я говорю: «Уже, наверное, часов семь», а она отвечает: «Да, рукой подать». Так и не пойму, с чем она спутала семь часов.

Жить в Йокосуке, имея в виду школу, мне удобнее, но само место не особенно привлекательное. Может быть, лучше обосноваться в Камакуре? Как ты думаешь? Если остаться в Йокосуке, не избежать взаимных посещений и всяких других малоприятных вещей. А терпеть такие посещения и жить как два ребёнка – несовместимо. И вообще эти взаимные посещения не по мне.

Сегодня в десять часов утра умер военный преподаватель нашей школы Хомма. Проболел всего четыре дня и умер. Я был потрясён – он всегда казался мне крепким, здоровым человеком. Говорят, у него было заражение крови. Я должен буду сочинить надгробную речь, которую прочтёт начальник школы на похоронах. Так не хочется писать её.

Акутагава Рюноскэ

Р. S. Ответа можешь не писать.

Р. Р. S. Мой новый адрес: Йокосука, Сиоирэ 580. Умэкити Оваси.

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

28 сентября 1917 года, Йокосука

Фуми-тян!

Уже двенадцатый час, а я из последних сил пишу тебе письмо. Прежде всего хочу назвать автора «Рождественской песни». Это Charles Dickens (Чарлз Диккенс). Он самый выдающийся писатель Англии нового времени. Кроме «Рождественской песни» он написал и другие рождественские повести, но эта – шедевр. Оригинал чрезвычайно сложен, и с твоим английским, Фуми-тян, читать её будет трудновато. Не знаю, справится ли с этим и Ясу – читать повесть намного сложнее, чем английскую хрестоматию для пятого класса средней школы. На этом о Диккенсе кончаю.

Нанадзи действительно ростовщик. Я тоже пришёл в уныние от одной мысли, что похож на человека, собирающегося сдавать свои вещи в заклад. Я ленив и одеваюсь не очень опрятно, поэтому меня часто принимают не за того, кто я есть. Однажды я навестил одного нашего преподавателя, и его служанка решила, что пришёл налоговый инспектор муниципалитета. Если я буду только преподавать и перестану писать, то не пройдёт и трёх лет, как я умру. Я люто ненавижу преподавание. Стоит мне увидеть лица учеников, меня охватывает невыразимая тоска – и тут уж ничего не поделаешь. Но зато я моментально оживаю, когда передо мной бумага, книги, перо и хороший табак. Разумеется, и ты, Фуми-тян, должна быть со мной.

В последнее время ко мне часто кто-нибудь заходит. Иногда и совершенно незнакомые люди. Вчера, например, приходили печатник из арсенала, пишущий какую-то повесть, и довольно странная студентка, мечтающая стать писательницей. Я высказал им свою точку зрения: «Вы не сможете писать художественные произведения и уж тем более не сможете сделать это своей профессией».

Они пишут только ради того, чтобы привлечь к себе внимание людей. Ну что они могут написать, движимые подобной идеей? Её вообще нельзя считать приемлемой. Я прихожу в уныние от одной мысли, что такие люди читают мои новеллы. Ведь я пишу ради удовлетворения высоких духовных потребностей людей, возвышающихся над средним уровнем.

Если ещё десять или двадцать лет я буду двигаться вперёд, не сворачивая с избранного пути, и если богу будет это угодно, то в конце концов смогу написать отмеченное мастерством значительное произведение. (А может быть, и не смогу. Кто знает, что произойдёт в будущем?) Во всяком случае, я ощущаю временами охватывающее меня восторженно-трагическое волнение. Ощущаю мужество, которое позволит бороться в одиночку с целым светом. В такие мгновения мне не страшны полчища нуворишей всего мира. Такие мгновения – самые счастливые в моей жизни.

Чем мне ехать в Таканаву, лучше ты, Фуми-тян, приезжай в Табату. После вечерних занятий в субботу я тоже приеду туда. А когда буду возвращаться в Йокосуку, провожу тебя до Таканавы. Это моё изобретение – как видишь, план прекрасный.

А в том, что ты приедешь ко мне, нет ничего неудобного. Естественное дело нужно рассматривать как естественное. Так что, Фуми-тян, всё в порядке, можешь не беспокоиться.

Более того, без тебя многое идёт не так, как следует. А благодаря твоей прямоте и честности всё прекрасно уладится. Я это гарантирую. Было бы большой ошибкой думать, что всё на свете идёт заведённым, не зависящим от нас порядком. Нет, главное – человек, поистине честный человечный человек.

Эта простая истина не воспринимается нынешними женщинами. Особенно состоятельными и умничающими женщинами. Они не способны создать счастливую жизнь. Нужно сделать всё, чтобы не стать похожей на них.

Мне тоже хочется очень многого, просто не знаю, что и делать. Трать я на книги все заработанные деньги, всё равно останется немало других, которые захочется прочесть, захочется купить. Так будет продолжаться до бесконечности. Если мы будем вместе, сможем отказываться от того, что пока не можем себе позволить. Соревноваться в покупках не будем, а то быстро разоримся.

Думай иногда обо мне. Иначе я рассержусь.

Твой Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

7 октября 1917 года, Токио

Сегодня приехал в Токио.

Здесь пронёсся страшный ураган.

На улице Ябусимо в Хонго, по которой мы с тобой часто гуляли (узенькая улочка, ведущая к дому Мори-сана), вырваны с корнем три огромные дзельквы, а на противоположной стороне разрушено два дома. Пострадали почти все деревья в университетском саду. В парке Уэно – что-то невообразимое. На Гиндзе навалом лежат ивы – зрелище ужасающее. Утром на улицах валялись сорванные вывески. У нас повалило забор, а в доме напротив (там на крыше всегда сидели голуби) ветром сорвало часть карниза и внутрь хлынули потоки дождя. Пострадал карниз и в доме Коямы-куна, стоящем за нашим, многие картины повреждены.

Школа стала отнимать много времени. Учу переводу с японского на английский – это невыносимо. В ближайшее время предполагаю написать для «Осака майнити» новеллу, которая будет печататься в ней полмесяца.

Привет Масако-сан.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

9 октября 1917 года, Йокосука

Фуми-тян!

Очень благодарен за письмо, которое ты на днях прислала в Табату. Все были рады ему. Я хотел своими глазами увидеть, что натворил ураган, но из-за страшной занятости ни в прошлое воскресенье, ни в это не смог выбраться. Накопилась масса дел, и школьных, и моих собственных.

В Йокосуке было сравнительно спокойно. Видимо, потому, что она окружена горами. Ущерб не столь велик, как в Камакуре и Дзуси. В доме, где я живу, с крыши слетело две-три черепицы, и все. А может, пять-шесть, в общем, ничего страшного.

Сегодня пришло письмо от твоего брата, он пишет, что есть фотография, на которой он перед отъездом сфотографировался с тобой и Исо Эдой-сан. «Укради её», – предлагает он. Я её действительно украду, как того хочет твой брат, так и знай. Но воровство есть варварство, и я бы хотел по возможности прибегнуть к более благородным средствам. Может, пришлёшь её мне сама? Ещё больше был бы тебе благодарен, если бы ты привезла её в Табату. Прошу тебя, сделай это. Я очень хочу получить фотографию, но, честно говоря, ещё больше хочу повидаться с тобой. Сообщаю тебе это тихонько, по секрету. Этого не должен слышать никто. Я хочу встретиться с тобой не для того, чтобы поговорить, а просто чтобы побыть вместе. Странно? Может быть, и странно, но мне действительно этого хочется. Не смейся. Удивительно ещё и то, что, когда я пытаюсь представить себе твоё лицо, оно всегда возникает в моем воображении одним и тем же. Каким я его вижу, мне бы не хотелось говорить, но всегда улыбающимся. Когда-то я увидел тебя в прихожей твоего дома в Таканаве. С тех пор я покорен тобой, твоим лицом. Среди множества твоих обликов тот единственный сохранился в моей памяти. Странно, но факт. Время от времени твоё лицо всплывает передо мной. Я до боли думаю о тебе, Фуми-тян. И в такие минуты, хоть мне и больно, я бываю счастлив. В счастливые мгновения я всегда думаю о несчастье. Так я готовлю своё сердце к несчастью – вдруг оно на меня обрушится. Одним из таких несчастий был бы твой отказ соединить со мной свою жизнь. (Я просто думаю, а вдруг такое случится. Никаких оснований для этого у меня нет.) Другим была бы смерть тётушки. Столкнувшись с этим, я бы постарался не впасть в отчаяние. А это так трудно. Если бы оба эти несчастья обрушились на меня одновременно, я бы не вынес.

Уже поздно (час ночи), и я заканчиваю. Ты, Фуми-тян, наверное, уже спишь. Мне даже кажется, что я вижу тебя спящей. Если бы я был с тобой, то нежно касался бы твоих век, чтобы тебе снились хорошие сны, – это было бы моим колдовством.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

30 октября 1917 года, Йокосука

Сначала о деле. Я не понимаю смысла того, что именуется словом sollen[228], может быть, ты напишешь мне, чтобы я понял (не понимаю даже в обычном смысле).

Я тоже начал читать Нисиду. «Выдающийся человек совершает выдающиеся дела», – думал я, читая с восхищением. Действительно, у меня создалось впечатление, что он разоблачает мою несерьёзность. Может быть, напрасно, но такая мысль у меня появилась.

Меня просили, чтобы в будущем я отказался от писания. Предположим, я сделаю это, но жалованье преподавателя не даст мне необходимых средств к существованию. Мне же гораздо больше по душе профессия писателя. Я был бы вполне удовлетворён, если бы удалось писать в год хотя бы одну вещь. А если бы ещё раз в год использовать псевдоним – совсем хорошо.

В будущем я собираюсь не обращать внимания на литературно-критические статьи в газетах и журналах – не читать их. Дело в том, что я слишком слаб, чтобы не испытывать на себе их влияния, пусть даже незначительного. Буду пытаться сам, шаг за шагом, двигаться вперёд. Мне омерзительно оглядываться на себя, человека, старающегося не поддаваться, но без конца поддающегося настроению. Мне кажется, нужно успокоиться. Но всё это произойдёт в далёком будущем (конец первой части).

Передай жене: я огорчён, что она не придёт в день рождения императора. Видимо, даже «высокий стиль» моего приглашения не соблазнил её. Если обстоятельства позволят, утром в день рождения императора будь дома, пока я не позвоню. Не сможешь – ну что ж. Но если сможешь – не уходи. Мы договоримся о времени, и ты приедешь ко мне. Встретимся под Камакурой, погуляем, полюбуемся облаками. Не будет облаков – сойдёт и дым. В Камакуре сейчас повсюду в небо поднимается дым – это жгут листья. По вечерам, даже когда спускается туман, тянет дымком. Банально, но поэтично.

Рассказ Кумэ в этом месяце никуда не годится. Кое-какие хорошие места есть, но непонятно, ради чего он написан. And it may be unfavourable for Kume himself, I fear[229]. Disciples[230] что-нибудь скажут, я думаю. Вчера встречался с Гото, он хвалил твой рассказ в «Тэйкоку бунгаку». Но Кубо Кан считает, что лучше сделан «Люди, защищающие Ходзё». Гото говорил, что «Примирение» – плохой рассказ, а вот «Печаль еретика» намного сильнее. Он растолстел – прямо завидно. Читаю сейчас «Бесов». До «Карамазовых» не дотягивают, но всё равно увлекли меня (конец второй части).

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

30 октября 1917 года, Йокосука

Благодарю за письмо. Не ответил сразу же потому, что собирался в один из трёх дней – в субботу, воскресенье или понедельник – приехать в Таканаву. Но оказалось, что мне это не удастся. Поэтому и пишу.

Вечером в субботу приехал в Токио и начал с того, что встретился с приятелем из «Дзидзи симпо», потом отправился на Канду, купил в книжной лавке книги, которые ты просила, и часов в семь вернулся домой. Почти в одно время со мной пришли приятели, и мы допоздна проговорили о хайку. В воскресенье я ещё завтракал, когда зашёл Уэнояма Киёко-кун (есть такая писательница Сираки Сидзу, это её муж), принёс рекомендательное письмо от Кумэ и предложил купить у него картину, писанную маслом. Уэнояма-кун болен туберкулёзом, и у меня чувство, что полотна его полны бактерий, да и сами картины ничего не стоят, но он оказался в таком тяжёлом положении, что я обещал купить одну. (О самом Уэнояме-куне я напишу чуть позже.) Не прошло и часа после его ухода, как явился Танидзаки Дзюнъитиро-кун в чёрном пиджаке и красном жилете. Чинно усевшись, он начал оживлённо говорить о живописи, о литературе. Позавтракав вместе со мной, а потом и пообедав вместе со мной, он ушёл, пробыв часов шесть. После этого мне удалось выйти из дому, и я отправился по делам школы и по своим собственным делам в Хонго к Куроянаги-сану. У него я пробыл часов до шести, а оттуда поехал в Сибу. Брат только что вернулся из путешествия и много порассказал интересного – смотрю, уже десять часов, решил остаться ночевать. Утром в понедельник, в десять утра, в доме Гото Суэо в Хонго должно было состояться заседание редколлегии «Тэйкоку бунгаку», я тоже вроде бы её член, поэтому рано утром покинул Сибу и отправился к Гото-куну.

Нас угостили обедом, и Эгути Киёси-кун, который пришёл с опозданием, сказал, что хочет поговорить со мной. У меня не было времени, чтоб идти к нему, не было и времени, чтобы пойти с ним ко мне, поэтому я предложил: давай поговорим по дороге, так мы и проболтали всю дорогу от Хонго до Табаты. Вернувшись домой и поспав часок, я принял ванну – смотрю, уже пять и нужно возвращаться в Йокосуку. Я поел, переоделся и помчался в Симбаси.

В такой суете прошло три дня. В подобной суете я живу постоянно, но в один из трёх дней на будущей неделе приеду обязательно (возможно, во второй половине дня в понедельник). Иначе мне будет очень грустно.

Благодарю за фотографии. Круглая сделана превосходно – я взял её. Есть европейская картина такой же формы, и на ней изображено такое же лицо. Чья это картина и как называется, не помню, но знаю, что итальянская, эпохи Ренессанса. Возьму и портрет мужчины. Он мне тоже нравится. Так же прекрасно сделана круглая фотография Исо Нобу-сан. Её лицо напоминает старинную куклу хина.

Недавно твой брат прислал из Маньчжурии фотографию, на которой изображено, как бандитам отрубают голову. Казнь только что завершилась. Варварская страна Маньчжурия. Когда он вернётся из путешествия по этой варварской стране, ты его, бедного, будешь, наверное, ругать. Но было бы хуже, если бы он делал такие фотографии тайно, так что лучше не ругай. Я тоже собираюсь заняться фотографированием, но при моей лени даже представить себе не могу, когда возьмусь за это.

Я уже начал писать об Уэнояме-куне. У него и Сираки-сан больные лёгкие, а после того как они поженились, здоровье их сильно ухудшилось. У них двое детей, оба больны тем же, Сираки-сан из-за туберкулёза ампутировали ногу. Они никак не могут пристроить её романы и картины мужа, поэтому живут очень тяжело. Когда они жили в Мэгасаки, то, говорят, задолжав за квартиру, поодиночке бежали из дому, сделав вид, что отправляются путешествовать. Постель и все домашние вещи им, разумеется, пришлось бросить. Уэнояма-кун оставил живопись и стал работать в типографии, получая всего двадцать иен в месяц, так что и это их не спасает. Ужасное положение. При всем том Уэнояма-кун любит Сираки-сан. А может быть, и преклоняется перед ней. Я им очень сочувствую.

Что бы там ни было, я хочу сделать нашу жизнь счастливой. Обосноваться, я думаю, стоит в Камакуре. Нам нужно уютное гнёздышко, и маленький домик вполне подойдёт. Нужно, чтобы он выходил на солнечную сторону и хорошо проветривался. Всё это вселит в меня покой. Какая это будет радость!

Встречаясь иногда с похожими на распутниц писательницами или стремящимися стать ими, я всегда думаю: как хорошо, что ты, Фуми-тян, не похожа на них. Среди писателей немало тех, кто женится на такого сорта женщинах. Мне они не по душе, Фуми-тян, всегда оставайся такой, как ты есть. Тогда и я смогу стать на голову выше.

На этом кончаю. Вспоминай обо мне.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

17 ноября 1917 года, Йокосука

Не мог присутствовать на встрече «Сандо-кай» из-за церемонии присвоения званий ученикам школы. В последнее время я безумно занят. Для новогоднего номера одного журнала пишу детективный рассказ. Надеясь, что мне за него хорошо заплатят, я несу всякий вздор. Но в душе волнуюсь. Слишком уж много этого вздора я нагромождаю. Но все-таки вещь получается занятная.

Поправляйся и приезжай в Камакуру развлечься. Передай моё приглашение и жене. Может, сходим к Суге-сану. (…) Или ещё куда-нибудь. Давно не виделись, а так хочется послушать рассказы твоей жены. На этом заканчиваю.

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

17 ноября 1917 года, Йокосука

Фумико-сан!

Благодарю за письма, которые ты мне регулярно посылала с дороги. Рано утром десятого, в пять или половине шестого, ты ещё спала, не зная, что твой пароход плывёт мимо Йокосуки. А я в это время лежал с закрытыми глазами и думал о тебе, Фуми-тян. «Утомилась, наверное», – прошептал я. И явственно ощутил, как ты, не отвечая мне, проплываешь мимо. У меня как раз ночевал Кумэ, и я, стараясь не разбудить его, тихо встал и пошёл умыться. Над горой, начавшей желтеть, виднелось голубое небо. Мне стало грустно. «Ты уже, наверное, подплываешь к Йокогаме», – подумал я. Сейчас ты уже, конечно, проснулась. Я подумал так, потому что мне показалось, будто в ответ на моё шутливое «доброе утро» ты сердито посмотрела на меня.

Когда твоя мама соберётся к нам, приезжай вместе с ней. Мы сможем тогда спокойно поболтать. Мне так хочется быть всегда с тобой и говорить, говорить без конца. Хорошо бы нам ещё и kiss[231]. Не хочешь – не надо. Ты такая милая, Фуми-тян, что, будь ты конфеткой, я бы съел тебя без остатка, начиная с головки. Я тебя не обманываю. Я люблю тебя в два, в три раза больше, чем ты меня.

Давай как можно скорее будем вместе и заживём дружно и счастливо. И будем наслаждаться спокойной жизнью. Ну вот и всё.

Рю

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

12 декабря 1917 года, Йокосука

Фумико-сан!

Не угадала. Твоё письмо пришло как раз, когда я завтракал. Еда была скудной, невкусной. Продолжая есть, я прочёл твоё письмо.

Давно не писал я, а совсем не ты. Ведь я не ответил ещё на твоё прошлое письмо. Виной тому – моя обычная занятость, голову некогда поднять. Будь ко мне, пожалуйста, снисходительна.

Бедный Кумэ. Не только ученики отвернулись от него, но его возненавидела и ***-сан. Уж лучше вообще не рассчитывать на чью-то благодарность. Кумэ в такой тоске, что даже аппетит потерял. После того как у него произошёл этот разрыв, он приехал ко мне в Йокосуку и со слезами рассказал, что случилось. Столкнуться с таким в самом деле невыносимо. Мне так хочется поскорее найти ему невесту, но не знаю подходящих. Недавно прочёл роман Пьера Лоти. В нем есть такой эпизод: французский солдат, уехавший воевать в Африку, страдая от того, что невеста, которую он оставил на родине, вышла замуж за другого, ищет смерти и в конце концов погибает в бою.

Знаменитые слова Шекспира: «Frailty, the name is woman» – Цубоути перевёл так: «Ничтожество, имя твоё: женщина». Женщина – человек ненадёжный; вот что это значит.

И ***-сан, и невеста солдата, и Офелия – все одинаковы. Обрати на это внимание, Фуми-тян. Я не могу быть уверен, что завтра подобное не приключится со мной. Что я тогда буду делать? Неужели мне суждено затосковать, как Кумэ?

Надеюсь, твой брат с женой живут хорошо? Я уверен, что такие честные, бесхитростные люди, как он, становятся самыми лучшими мужьями. Но против такого утверждения можно и возразить (я отчётливо помню лицо Исо Го-сана). Можешь сама представить себе, сколько существует способов показного поведения.

Из-за всех этих событий Кумэ теперь стал редко наведываться в Токио, я буду, наверное, скучать без него. На днях ездил к Кумэ. На его столе стоит фотография ***-сан. Никак не может забыть её. Он сказал мне, что ***-сан оставила ему лишь коробку с письмами, две фотографии и фарфоровую куколку. Кумэ показал мне всё это.

Когда кончатся экзамены, ты бы хоть приехала ко мне как-нибудь вечерком. Можешь даже одна. Обратно я провожу тебя. Мне всегда радостно думать о тебе.

До свидания.

Акутагава

ПИСЬМО СУГЕ ТАДАО

26 декабря 1917 года, Табата

Тадао-кун!

Отвечаю на письмо. С двадцатого числа в школе каникулы, поэтому я в Табате. Если подыщешь сдающийся дом, обязательно сообщи. Нашёлся бы такой дом, я бы с января переехал жить в Камакуру. Только я очень беден и платить больше пятидесяти иен не смогу. К тому же ещё я лентяй – хорошо бы поближе к станции. Разумеется, лучше в десяти кварталах от станции, но там, где есть трамвай, чем в семи-восьми, но без трамвая. При соблюдении этих двух условий даже самый захудалый домишко меня устроит. Постарайся, пожалуйста. (…)

Твой Акутагава Рюноскэ

1918

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

19 января 1918 года, Табата

Женские имена:

Каноэ (если у тебя сохранилась память о Симокамо, назови так).

Сино (ко).

Садзарэ (хорошо бы возродить это имя, встречающееся в старинных сказаниях).

Мари (ко).

Итон (это имя жены одного из моих приятелей. Оно редкое, и мне очень нравится).

Этим я исчерпываю женские имена и перехожу к мужским.

Жан, Лоран (записал два этих имени потому, что питаю некоторый интерес к переводам Жана Лорана эпохи Токугава).

Тэцу. Сиро (мне очень нравится имя этого поэта).

Сюн, Ямагати (в нем звучит поэзия, присущая древним стихам).

Масуми (это имя может быть и мужским и женским).

Вот и всё.

Ты просил меня написать, я выполнил твою просьбу, но хотел бы, чтобы ребёнок был назван именем, которого я не указал. Меня охватывает страх от одной мысли, что я повлияю на его судьбу, если ему будет дано одно из перечисленных имён.

В будущем месяце я женюсь. Я даже не думал, что смогу сохранять такое спокойствие перед женитьбой. У меня ощущение, и я ничего не могу с собой поделать, что свадьба – это один из видов бизнеса. Когда родится ребёнок, я дам ему имя человека, память о котором нужно сохранить. Тётушка столько вынесла на своих плечах, что, если это будет девочка, хочу назвать её Фукико, если мальчик – Фукихико. Неплохо, думаю, и Хакубохико. А там как получится.

Нацумэ-сан, например, шестому ребёнку, родившемуся в Год обезьяны[232], дал имя Нобуроку – это было, конечно, своеволие. Так и мне нестерпимо хочется дать имя Хакубохико.

Забросил работу, ничего не пишу, только читаю. Я помню имена многих второстепенных английских писателей. (…)

Рю

Р. S. Привет жене. Когда она должна родить? В будущем месяце?

ПИСЬМО ЦУКАМОТО ФУМИКО

23 января 1918 года, Йокосука

Второе февраля приближается. Мне кажется, что ждать ещё очень долго, но и кажется, что уже скоро. Потрясающе – осталось ровно две недели. Что ты думаешь?

Я всё время стараюсь представить себе тот день. И испытываю некоторую робость. Такое чувство, будто меня, ещё не одетого, без снаряжения, выволокли в фехтовальный зал. Но самое главное моё чувство – радость.

Фуми-тян, ты должна не забыть взять вместе с необходимыми свадебными принадлежностями ещё кое-что. Я имею в виду мои письма. А я возьму связку твоих. Мы их сложим вместе и куда-нибудь спрячем – для нас они большая ценность. Так что не забудь, захвати, пожалуйста.

Скучно мне писать письма. Скорее бы увидеть твоё лицо, скорее бы взять тебя за руку. Оставшиеся две недели я воспринимаю как разделяющую нас невидимую стену.

Только что я тихо произнёс: «Фуми-тян». Преподавательская школы была полна, но я сказал это так тихо, что никто не расслышал. И я снова тихо произнёс: «Фуми-тян». Когда мы будем вместе, я буду так звать тебя. На этот раз тоже никто не услышал. Американец, стол которого рядом с моим, читая книжку, клевал носом. Мне захотелось во весь голос выкрикнуть твоё имя. Но я сдержал себя, так что всё обошлось. Не волнуйся.

Мне так хочется прямо сейчас увидеть твоё лицо. Хотя бы на минутку. Но это невозможно, и на душе у меня пасмурно.

В тот день тебе придётся ехать из Синагавы в Табату в коляске – это очень утомительно. Дорога дальняя. Правда, ни на чем другом не доедешь. Автобус идёт только до Додзаки. Я в коляске всегда сплю. После посещения «Дзисёкэн» мне всегда не по себе. Тебе, наверное, это безразлично, Фуми-тян? Раз в жизни можно стерпеть и неудобство. Но так или иначе, это произойдёт через две недели. Хорошо бы не было дождя. Меня почему-то беспокоят самые неожиданные вещи.

Если будет время, напиши.

Твой Акутагава Рюноскэ

Р. S. Ты ещё ходишь в школу?

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

24 января 1918 года, Йокосука

Прочёл твоё письмо. Хорошо, что Кумэ успокоился. О свадьбе извещу тебя обязательно. Из-за всяких формальностей и домашних дел, в какой день её устроят, окончательно не решено. Лишь примерно, и может ещё всё измениться. С полной уверенностью могу сказать только, что произойдёт это в будущем месяце. Никого, включая Кумэ, я не оповещал. До официального бракосочетания я бы не хотел делать свою женитьбу достоянием гласности – это лучше и для моей будущей жены, и для школы. Всяких мелких дел – тьма, но что поделаешь. А я к тому же ещё и пишу, просто невыносимо. Допишу новеллу, а там – буду ещё писать или нет, всё равно, думаю я и пишу с наслаждением. У Кумэ всякие неприятности. Как мне кажется, они связаны с его творчеством. Неужели всё так безнадёжно? В общем, беда не приходит одна – куда здесь денешься. На этом кончаю.

Акутагава Рюноскэ

Р. S. Вынь из конверта деньги, я их вложил вместе с письмом.

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

1 февраля 1918 года, Табата

Отвечаю на твой вопрос. Завтра, второго, я женюсь. Жена скорее всего останется у нас дома, а я один буду жить в Йокосуке, снимать комнату. (Как договорились, сообщи об этом Нарусэ и передай ему привет.) В Камакуре подходящего жилья найти пока не удалось. Страдаю от бедности. Это моё единственное оповещение о свадьбе. Думаю, никому больше не напишу.

Привет.

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

5 февраля 1918 года, Йокосука

Сегодня я читал «Юдифь». Вернее, и сейчас читаю. Она потрясает меня. В чем её грандиозная мощь? Я не могу ответить на этот вопрос. Когда перед моими глазами проходят страшные судьбы борющихся христиан и иноверцев, я духовно очищаюсь. Каким жалким, никчёмным по сравнению с этим представляется всё, что написано нами с тобой, что пишут наши приятели. Не знаю, родится ли когда-нибудь у нас значительное произведение? Ведь один образ Даниеля, по наитию божьему выкликнувшего: «Убей брата своего!» – в десять раз превосходит всё написанное нами. А здесь ещё есть Холофернес, есть Юдифь, олицетворяющая «человеческую скорбь». В общем, уровень несопоставим. Благодаря тому, что событие так схвачено и так нарисовано, рождается истинная трагедия. Есть ли кто-либо, способный написать такое? Или лучше сказать по-другому: не должен ли кто-либо из нас написать такое? Мне становится страшно. У меня чувство, будто я стою у бушующего моря и мне приказывают: садись в лодку и плыви! И приказывающих мне бесчисленное множество. Я – один из них. Ты тоже – один из них. Но море бушует, вверх вздымаются огромные волны. Действовать всегда страшно. У меня ощущение, что из моей головы в мгновение ока вылетело всякое представление об умеренности, философичности. Ты читал «Юдифь»? Если нет – прочти обязательно. Но даже если и читал когда-то, прочти ещё раз.

Всё, что у нас сейчас написано, ничего не стоит. И я ничего не стою. И японская литература ничего не стоит.

Я написал всё это в школе. Потом перечитал и понял, что, находясь в сильном волнении, написал, возможно, немало странных вещей. Но я должен был сделать это, хотя написанное и может выглядеть странным. Пойми моё состояние. Хорошей бумаги не было, и пришлось писать на том, что оказалось под рукой. Хотелось как можно скорее написать «Аджатасатру» – эта идея овладела мной.

Нужно прочесть ещё массу. Но чувствую, придётся повременить. Я всё время раздражён. Однако нужно браться за дело. Пусть хоть на нищенское существование, но я должен скопить денег, чтобы не заниматься в будущем преподаванием. Кажется, во мне снова появилась пылкость времён основания «Синситё». Давай возьмёмся за дело.

Недавно виделся с Танидзаки. Он тоже занимается разными исследованиями с завидным упорством. Говорит – буддийской космологией. Наслаждается, по его словам, чтением «Абхидарма коша». Собираюсь переехать в Камакуру, поблизости от моего нынешнего жилья. Хотя я и молодожён, но ты даже представить себе не можешь, насколько искусство захватывает меня больше, чем семейная жизнь. Если будет время, приезжай. После того что случилось с Кумэ, у меня не осталось, кроме тебя, ни одного попутчика. На этом заканчиваю. Читаю «Юдифь». До свидания.

ПИСЬМО СУСУКИДЕ ДЗЮНСКЭ[233]

13 февраля 1918 года, Йокосука

Сусукида Дзюнскэ-сама!

(…) В связи со специфическим характером проблемы мне пришлось побеседовать с начальником школы – никаких особых препятствий, кажется, не будет, и я смогу стать постоянным сотрудником газеты, но на определённых условиях. Чтобы не было недоговорённостей, привожу для верности эти условия.

Свободно публиковать свои произведения в журналах.

1. Не писать ни для одной газеты, кроме «Осака майнити» («Токио нити-нити»).

2. Беспрепятственно публиковаться в вышеназванных двух газетах: «Осака майнити» («Токио нити-нити»).

При этом в тексте должно быть указано: «В свободное от служебных обязанностей время». (Разумеется, это указание имеет в виду не работу в качестве постоянного сотрудника газеты, а то, что я буду писать только в «Осака майнити».)

Ежемесячное жалованье – пятьдесят иен.

3. Гонорар – прежний.

Если мои условия приемлемы, напишите по адресу: Табата, 4–35, Собственный дом. Если неприемлемы, прошу сообщить по тому же адресу. На днях по просьбе «Ёмиури» написал для неё новеллу в семь страниц и просил бы рассматривать эту работу как выполненную до подписания нашего договора. Новелла должна пойти в воскресном приложении. Из-за женитьбы новеллу для вас ненадолго отложил. Подождите дней пять. В самом скором времени вышлю.

Благодарю за заботу.

Ваш Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ИКЭСАКИ ТАДАТАКЕ

26 февраля 1918 года, Табата

Решил наконец поселиться в Камакуре. В саду пруд, заросший лотосами, вокруг него штук шесть банановых пальм – приятно слушать шелест дождя. До моря совсем близко. Думаю, числа десятого будущего месяца закончу переезд. Поселится там моя жена, я и служанка, иногда будет, наверное, наезжать и тётушка. И заживём мы, надеюсь, мирно и спокойно. (…)

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО СУСУКИДЕ ДЗЮНСКЭ

1 марта 1918 года, Йокосука

Сусукида Дзюнскэ-сама!

Отвечаю на Ваше письмо.

Новая новелла, которую я начал писать, рассчитана на десять, а может быть, и пятнадцать номеров. Я её назвал «Муки ада».

Сейчас на меня навалилась такая масса всяких житейских дел, что большую вещь даже и обещать не могу. «Муки ада» номеров для пяти уже готовы – в субботу – воскресенье, как только закончу, пришлю из Токио. Нашёл наконец подходящий дом, в самое ближайшее время переезжаю в Камакуру. Так что скоро меня ждёт, видимо, покой. Сегодня еду в Токио. Еду туда потому, что Такита Теин потребовал представить рукопись.

Легкие облака – брызжет дождик. Сливы в школьном саду буйно цветут.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

11 марта 1918 года, Табата

Благодарю за поздравление и подарок, который получил, приехав в Токио. Дом наконец нашёл и думаю переезжать числа двадцатого. Он на тихой улочке между мостом и станцией. В нем две комнаты по восемь дзё, одна – шесть дзё, две – по четыре. Ванная, кухня – для нас дом, пожалуй, даже слишком велик. Но зато в саду пруд, банановые пальмы – всё это очень поэтично. Если поедешь в Токио, заверни. Номер дома я и сам ещё не знаю. Когда перееду, обязательно напишу.

Как обычно, заработки мои мизерны, так что в ближайшее время с деньгами у меня будет, думаю, плоховато. Но всё-таки, когда человеку перевалило за двадцать пять, он должен не столько задаваться вопросами о смысле жизни, сколько сознавать силу вопросов чисто материальных. Поэтому он жаждет денег, но, поскольку ему ясно, что при всём желании он не сможет их получить, не предпринимает никаких попыток заработать.

В школе я занят сейчас не так уж много, благодаря чему у меня остаётся достаточно времени для чтения. Недавно с огромным интересом прочёл «Гамлета». А до этого с неменьшим – «Мера за меру». Моя школа хороша для меня хотя бы тем, что в её библиотеке есть классика. Например, первое издание «Каина» Байрона. Так приятно читать старую, тронутую временем книгу. Прочитанный после этого Гамсун в немецком переводе оставил у меня странное впечатление.

Бегло просматриваю я и новые книги. Ничего особенно интересного не обнаружил.

Скоро (примерно в середине апреля) мне, видимо, придётся поехать в командировку в Киото. Кажется, Танидзаки Дзюнъитиро собирается в ближайшее время переехать на жительство в Киото. Возможно, он будет писать роман об эпохе Хэйан. Мне бы хотелось совершить неспешное паломничество в храмы.

Об остальном расскажу в следующем письме.

Передай привет Масако-сан.

Написал ей недавно отдельное письмо, но так и не отправил.

Рю

ПИСЬМО СУСУКИДЕ ДЗЮНСКЭ

29 марта 1918 года, Йокосука

Сусукида Дзюнскэ-сама!

Написать столько, сколько предполагал, не удалось. Посылаю следующие десять страниц. Подождите ещё деньков пять. Сегодня уезжаю из Йокосуки и перебираюсь в Камакуру. Мой новый адрес: Камакура, Омати, Адзацудзи, дом Кояма. Теперь, прошу Вас, посылайте мне всё по этому адресу. Сегодня утром получил чек на пятьдесят иен. Но мне неясно, приняты ли мои условия, исходили из них или уплатили по-старому – сообщите, пожалуйста. На фотографии Вашего дома у жены хмурый, недовольный вид. Кстати, все наши в один голос говорят, что пожилые в Вашей семье в молодости были, наверное, очень красивые.

Кумэ пишет, кажется, роман, главный герой которого Ито Хиробуми. Что пишут Танидзаки-кун и Тоёсима, ещё не знаю. В конце мая или в начале июня поеду в командировку в Этасиму. Тогда, я думаю, нам удастся встретиться в Осаке. Сейчас в школе мы готовим ведомости оценок, и я безумно занят. Буйно цветут магнолии. В Йокосуке, по-моему, градусов на пять теплее, чем в Токио.

Будьте здоровы.

Ваш Акутагава

ПИСЬМО СУСУКИДЕ ДЗЮНСКЭ

24 апреля 1918 года, Камакура

Ваше письмо получил. Последние несколько дней из-за нервного переутомления ничего не читаю и не пишу, и мне очень неудобно, что я сразу же не поблагодарил Вас за то, что мои условия любезно приняты. С головой ещё не всё в порядке. Что касается «Мук ада», то я немного успокоился, поскольку повесть Арисимы-сана всё ещё печатается. Мне потребуется буквально ещё два-три дня, и я вышлю новеллу. Она получилась какой-то напыщенной и мне не по душе, но, коль уж сел в лодку, нужно плыть. Недавно начал писать эссе «Благоволение». Окончив, предполагаю по осени приступить к «Яматотакэру-но микото»[234]. Жду Вашего письма.

Я болен.

Страдая от жара, я дрожу, глядя на ярко цветущую сакуру.

Акутагава

Р. S. Тоёсима пишет для одного-двух номеров. Кумэ тоже, кажется, приступил.

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

29 апреля 1918 года, Камакура

Юдзуру-сама!

Наконец поставлен точный диагноз – нервное истощение. Думал бросить всё и немного развлечься, но, как обычно, безумно занят по службе (сейчас, например, редактирую «Обучение в военно-морском флоте Америки»), приближается время подготовки вопросов для вступительных экзаменов – тоска. Поэтому и о двадцать шестом ничего тебе не сообщил. Ещё одна причина – тётушка вернулась в Токио, и жена осталась дома одна. Но в ближайшее время выберемся. Смотревший меня врач сказал, чтобы я пил бромистый калий, женьшень и побольше гулял, а мне всё это мало помогает. Ко всему ещё я должен ежедневно писать, чтобы выполнять свои обязательства. (…)

Рю

ПИСЬМО ХАРЕ ДЗЭНЪИТИРО

7 мая 1918 года, Камакура

Хара Дзэнъитиро-сама!

Благодарю за прекрасное поздравление.

Я по-прежнему веду нищенскую жизнь. Преподавание в школе безумно опротивело, но без него мне не свести концы с концами, так что ничего не поделаешь. Жалкое существование. Я не могу позволить себе сесть и спокойно писать. В западных романах и пьесах часто бывает так: умирает какой-нибудь дядя, о существовании которого ты даже не предполагал, и на тебя сваливается несметное богатство – хорошо бы такое случилось со мной. Моё положение совсем не исключительное – оно характерно для всей японской интеллигенции. Даже представить себе трудно, насколько это связывает её творческую деятельность. Тебе, человеку, которому не нужно заботиться о средствах к существованию, неведомы наши страдания, и прекрасно. Но именно потому тебе всё это может показаться странным – вот я и решил написать несколько слов о своём положении. Мои причитания не показались тебе странными? Если нет – прости, что подумал о тебе плохо.

Через два-три дня поеду в командировку в Токио для подготовки к проведению вступительных экзаменов. В конце месяца должен буду посетить военное училище. Как видишь, очень занят. Вот в каких условиях приходится писать – можно ли удивляться, что ни одно из моих произведений меня не удовлетворяет.

Конечно, учиться писать стихи под руководством такого выдающегося специалиста, как Такахама-сан, – большое удовольствие. Если ты продолжаешь писать хайку, давай устроим «встречу поэтов».

Вечер, брызги от весел.

До костей промокли в лодке.

Зябко.

Сердечно.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО КОДЗИМЕ МАСАДЗИРО[235]

16 мая 1918 года, Табата

Кодзима Масадзиро-сама!

Для подготовки к проведению вступительных экзаменов пятнадцатого и шестнадцатого пробыл в Токио. Сегодня во второй половине дня возвращаюсь в Камакуру.

«Муки ада» получаются какими-то напыщенными, поэтому я пишу, не испытывая внутреннего удовлетворения. Раскрывая каждый день газету, я думаю: по замыслу вещь должна была получиться гораздо интереснее. «Паутинка» не получилась. Много мест нужно бы отработать. Но я не в силах сделать это. Попросил Судзуки-сана, чтобы он безжалостно черкал всё, что ему не понравится.

Нужно ли говорить, как я безумно занят. А иногда ещё меня до самой школы преследует какой-нибудь журнальный репортёр, даже неудобно. Они такие настырные, что от встречи с ними – в последнее время они довольно часты – одни неприятности. Специалисты по стилистике из «Бунсё курабу» в своих разборах опираются на «Луну в тумане». Это объясняется тем, что стиль «Луны в тумане» понятен даже профанам в отечественной литературе. Сравните хотя бы её стиль со стилем литературы эпохи Хэйана. Стиль «Луны в тумане» чрезвычайно простонароден. (…)

Ваш Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ТАНИДЗАКЕ ИКЭСАКИ

11 июня 1918 года, Камакура

В Киото и Осаке встречался с множеством людей, смотрел картины. Среди гейш в Осаке гораздо больше красавиц, чем в Киото. В одну из осакских гейш я даже немножко влюбился. В вечерние сумерки прекрасна река, протекающая по городу. Здесь совсем нет нуворишей – это так хорошо. Очень хотелось поболтать с тобой.

Кланяюсь.

ПИСЬМО КОДЗИМЕ МАСАДЗИРО

18 июня 1918 года, Камакура

Кодзима-сан!

Пишу Вам потому, что Вы похвалили меня в «Мита бунгаку». Моё произведение не стоит того, чтобы хвалить его такому тонкому ценителю, как Вы. Недавно, перечитав новеллу, я буквально покрылся холодным потом.

Я не вправе возражать, so far[236] речь идёт о вторжении в сферу Вашего высказывания, когда Вы, касаясь пояснений, говорите, что моя приверженность к ним мешает по достоинству оценить произведение. Но у меня есть возражение против слов «пояснения в этой новелле». В моем повествовании переплетаются два слоя пояснений, внутреннее и внешнее. Одно из них явное – таких много среди примеров, которые вы приводите. Другое – скрытое, которое отрицает (фактически оправдывает) тот факт, что отношения между его светлостью и дочерью Ёсихидэ можно было назвать любовью. Эти два слоя пояснений, связывая повествование, взаимно актуализируются – такова их сущность, поэтому ни одно из них не может быть опущено. Это, видимо, и привело к некоторой навязчивости. Разумеется, здесь сыграло роль и то, что новелла писалась для газеты, что выдвигает перед автором определённые условия. Если Вы скажете, что она недостаточно отделана, я соглашусь. Но это не столь уж важная проблема.

И последнее, не могли бы Вы прислать восьмой (хорошо бы и девятый) номер «Мита бунгаку»? Вернулся только вчера и ещё никак не могу прийти в себя. Пришлось извиняться перед «Синсёсэцу» и «Синдзидай» за то, что не выполнил в срок своих обещаний. У нас была давняя договорённость, поэтому мне очень неудобно. Убедительно прошу Вас, уладьте это. Что писать, я уже решил. Это будет несколько загадочная вещь, которую я назвал «Пасть дракона». Сегодня просмотрел журнал сказок Судзуки-сана. Мне показалось, что все напечатанные в нем сказки лучше моих. Авторы старше меня, у них есть дети, и они, как мне кажется, прекрасно понимают внутренний мир ребёнка. Простите, Вы женаты?

Если я отправлюсь в путешествие раньше, мы могли бы встретиться в Токио.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО МАЦУОКЕ ЮДЗУРУ

19 июня 1918 года, Камакура

Мацуока Юдзуру-кун!

Только что вернулся из путешествия, настроение хуже некуда. Обещал написать для «Тюокорона» детективную новеллу и вот пишу нечто весьма странное. У меня чувство, что я проституирую свой талант, – тоска! К тому же, хоть я и пытаюсь писать детективную повесть, ничего, кажется, из этого не выйдет. (…)

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО КОДЗИМЕ МАСАДЗИРО

22 сентября 1918 года, Табата

Кодзима Масадзиро-сама!

Завтра у меня свободный день, хочу написать сказку. Скорее бы закончить вторую часть «Цивилизованных убийц». Кумэ, наверное, уже говорил, что я получил письмо от Утиды Роана. Кстати, сегодня, когда я был в Токио, ко мне пришёл президент неизвестного мне «Общества чистого искусства Востока» и предлагал двести, а то и триста иен за то, чтобы я написал для них новеллу, – я просто ушам своим не поверил. Есть же такие нетерпеливые люди – всё они должны получить раньше всех. Но мне его предложение показалось таким несерьёзным, что я отказался. Теперь о Кэйо.

С будущего года намечается рост военно-морского флота, возрастёт и число учеников нашей школы, а это приведёт к тому, что увеличится количество часов.

К тому же опасность войны пока существует. Всё это означает, что придётся ездить в Йокосуку ежедневно – для меня это стало невыносимым. Если удастся уйти из школы и хотя бы в апреле будущего года вернуться в Токио, лучше преподавания в Кэйо ничего не придумаешь. В случае положительного решения мне всё-таки хотелось бы немного побездельничать. Вот мои планы, из них и исходите. Если необходимо, я готов встретиться с господином Саваги. В общем, Йокосука опротивела мне окончательно. (…)

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО КОДЗИМЕ МАСАДЗИРО

21 октября 1918 года, Йокосука

Кодзима-сама!

Возвратился вчера из Токио и обнаружил Ваше письмо. Благодарю за хлопоты об университете. Что касается жалованья, то, поскольку речь идёт о возможности переезда в Токио, если оно и будет немного ниже моего теперешнего, препятствием для меня это, разумеется, не послужит. Если не дадут два свободных дня, я удовлетворюсь и одним. (С апреля будущего года, кажется, будет свободным одно воскресенье.) Сейчас у меня пять часов в неделю. А до этого было двенадцать. С ноября по декабрь этого года – шесть часов, потом, до марта, – восемь часов в неделю. Самое неприятное, что, независимо от того, есть у тебя занятия или нет, согласно заведённому бюрократическому порядку, ты обязан находиться в школе с восьми утра до трёх часов дня. Вот и сейчас у меня два дня, когда я не веду занятий, но всё равно должен садиться в поезд и ехать в Йокосуку. Поэтому, если в университете будет даже десять часов в неделю, я восприму это как благо, поскольку после окончания занятий сразу же смогу возвращаться домой. Хорошо, если Вы всё это при случае расскажете Саваги-сану. С апреля намечается рост военно-морского флота, и я совсем пришёл в уныние. Причина, заставившая меня пойти на службу в Школу механиков, и рост военно-морского флота решительно несовместимы. Подробно писать почему, слишком утомительно. Перейду лучше к делам более приятным.

В будущее воскресенье приеду в Токио, может, зайдёте, поговорим. (…)

Свою новеллу я заканчиваю в огромной спешке, первую порцию отослал сегодня, поскольку Кумэ неожиданно закончил свою вещь. «Напугаю же я Акутагаву», – сказал он, отсылая последнюю часть в газету. Поступок возмутительный, но куда денешься, вот я и пишу день и ночь, не разгибаясь. А требование газеты написать как можно скорее, да к тому же ещё и определённого объёма (на тридцать – сорок номеров), – в таких условиях я совсем не уверен, что мне удастся создать что-нибудь стоящее. По словам Кикути, в газетной колонке «Покойное кресло» меня то хвалят, то ругают, и я очень рад, что это не напечатается в канагавском выпуске газеты – так спокойнее. Для меня лучше всего, если мои новеллы, печатающиеся в газете, не разбираются в ежемесячных обзорах.

Писать можно до бесконечности, поэтому заканчиваю.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО НИСИМУРЕ САДАЁСИ[237]

20 ноября 1918 года, Камакура

Нисимура Садаёси-кун!

Прочитав твоё письмо, я очень обрадовался. У меня вышло три книги, но в Йокосуке нет ни одной. В ближайшее воскресенье буду в Токио и оттуда вышлю тебе. (Не исключено, что первый сборник уже распродан.) Не такие уж это хорошие книги, но всё же прочти написанное твоим старым товарищем.

Нисикава по-прежнему старательно занимается, регулярно посещая лабораторию сельскохозяйственного факультета Токийского университета. Накахара, ходят слухи, ударился в разгул, но никаких подробностей не знаю. Иидзука должен был закончить Институт иностранных языков, но и он выпал из поля моего зрения. Цуцуи сменил место жительства и фамилию и занял видный пост в окинавской торговой фирме. Ямамото поступил в компанию Мицубиси и сейчас в Китае. Об остальных мне абсолютно ничего не известно. Я бы тоже хотел поехать в Китай, но у меня сейчас нет денег. Так что остаётся только хотеть. И завидовать тебе. Во всяком случае, прожить в Шанхае с месяц ты, я думаю, сможешь. Я бы тоже хотел поехать туда на месяцок. Достаточно прочесть выходящие сейчас в Китае порнографические книжонки, чтобы заинтересоваться цивилизованным варварством китайцев. В книжных магазинах Шанхая, наверное, много таких порнографических книжонок, если увидишь какие-нибудь, пришли, пожалуйста. Деньги – они не такие уж большие – я тебе сразу же вышлю.

Если весной будущего года приедешь в Токио, обязательно приходи повидаться. В Токио я бываю по воскресеньям. Мой дом в пригороде Токио в Табате. В остальные дни живу в Камакуре, префектура Канагава, откуда езжу в школу. Писать мне удобнее в Камакуре, быстрее получу. Хоть изредка присылай письма. Я пишу, проникая в самые разные проблемы, поэтому, если узнаешь что-нибудь интересное, напиши. Найти сюжет сейчас очень трудно – все мы страдаем от этого. Японские писатели, как правило, очень бедны и не в состоянии жить по-человечески – очень скоро они оказываются в тупике. До того как стать писателем, нужно заняться коммерцией, сколотить капиталец, чтобы можно было жить в своё удовольствие, – пожалуй, это самый верный путь.

Я думаю, что как раз в это время Танидзаки-кун должен быть в Шанхае. Если встретишься с ним после получения моего письма, скажи, что ты мой приятель, и поговори. У этого эдокко светлая голова. На этом заканчиваю. Писал в школе.

До свидания.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

10 декабря 1918 года, Камакура

Узнал из твоей открытки, что ты приходил, когда меня не было дома, и очень удивился. С десяти утра я целый день ждал тебя и, решив, что ты уже не появишься, ушёл из дому. Идти к Нацумэ-сан было слишком поздно, и поэтому отправился в ресторанчик, где до поздней ночи можно вкусно поесть. А потом, не заходя домой, уехал в Камакуру. Жаль, что ты не пришёл чуть раньше, а я не ушёл чуть позже. Мне в самом деле искренне жаль, что так получилось. Очень хочется встретиться с тобой, чтобы вместе похоронить это сожаление, и я прошу тебя дней на пять-шесть отложить свой отъезд. Я отдыхаю с восемнадцатого, но ещё до этого, в воскресенье, пятнадцатого, приеду в Токио и смогу навестить тебя. В субботу, четырнадцатого, не смогу приехать, так как у нас в школе вечер английского языка. Кроме того, последний срок «Тюокорона» – пятнадцатое, и к этому времени я обязательно должен закончить новеллу. Потом я совершенно свободен, и мы сможем в удовольствие поговорить. Прошу тебя – отложи отъезд. Уверен, что сможешь это сделать, и заклинаю тебя: сделай это.

Рюноскэ

1919

ПИСЬМО СУСУКИДЕ ДЗЮНСКЭ

12 января 1919 года, Камакура

Сусукида Дзюнскэ-сама!

Мне неудобно говорить Вам об этом, но всё же спрошу: не поможете ли мне стать штатным сотрудником Вашей газеты? При нынешней моей жизни я, как мне кажется, не смогу писать так, как хотелось бы. И не только не смогу. Получая от Вашей газеты пятьдесят иен в месяц, я, пожалуй, не в состоянии буду писать достойные её вещи. Сейчас деньги, поступающие от Вашей газеты, и моё школьное жалованье обеспечивают лишь самое скромное существование моей семьи, но могу ли я испытывать радость оттого, что, хотя мне и не приходится думать о том, прокормлю ли я семью, у меня нет возможности работать так, как хотелось бы, писать всякую чепуху я тоже не могу позволить себе. Я всё обдумал и взвесил. И вот решил написать Вам это письмо. Говоря: «Не поможете ли стать штатным сотрудником Вашей газеты», – я имел в виду и посоветоваться с Вами как со своим хорошим знакомым. Как, по-Вашему, может быть разрешена эта проблема? Хотелось бы знать Ваше откровенное мнение ещё до того, как встанет вопрос о том, смогу я или нет стать штатным сотрудником Вашей газеты.

Хочу объяснить, что я имею в виду. Не беря на себя обязанность ежедневно являться на службу в газету, я должен буду писать по нескольку произведений в год, для определённого количества номеров, – за это мне будет выплачиваться жалованье. Разумеется, работу в школе я оставлю и начну вести жизнь профессионального писателя. Мои отношения с Вашей газетой будут частично пересмотрены – вместо постраничной оплаты будет включено условие, сколько я должен написать, и установлено жалованье, которое позволит достойно содержать семью. Если бы это удалось, я бы, как мне кажется, смог заняться работой по-настоящему. Может быть, мои запросы непомерны. Я настолько зашёл в тупик в связи с писательством, что должен посоветоваться именно с Вами. Как я уже говорил, мне очень неудобно, но всё же хочу просить Вас подумать о моей просьбе. Я предполагал, что, после того как Вы обдумаете её, я приеду в Осаку и мы посоветуемся, что мне предпринять. Должен писать очередную новеллу, но решил начать с письма. Оно полно горечи, но мне остаётся лишь просить Вас о сочувствии.

Ваш Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ОТАГУРО МОТОО

19 января 1919 года, Табата

Отагуро Мотоо-сама!

Получил Ваше письмо. Кажется, сейчас требуются произведения, лишённые каких-либо достоинств. Я попросил «Синтёся»[238] послать Вам экземпляр. Думаю, дней через пять получите. «Одержимого творчеством» друзья считают лучшей моей новеллой, но, перечитывая, я вижу в ней массу недостатков, она меня не удовлетворяет. Потребуется ещё лет пять, а то и шесть, чтобы добиться мастерства и писать достойные вещи.

Импровизация:

Мир – это пигмеи, заключённые в ящик.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО НАМБУ СЮТАРО[239]

4 февраля 1919 года, Камакура

Намбу Сютаро-сама!

Два произведения, написанные мной в январе, несколько отличаются от того, что я делал прежде, – это верно. Сатоми Тон-кун назвал это неким движением. Но если это и так, оно вовсе не означает, что я собираюсь полностью покинуть обрабатываемое мной поле. Не хватает мужества слепо следовать определённой «истине». Единственное, что бы мне хотелось, – расширить своё поле. Разговаривая с такими людьми, как Сатоми Тон, я в шутку заявляю, что, если бы это было в моих силах, я бы раздавал всем и каждому свои визитные карточки, обозначив себя на них каким угодно мыслимым или немыслимым «истом»: натуралист, романтик, символист, etc. Смысл сказанного в том, что я хочу и в выборе темы, и в её осмыслении быть свободнее, чем сейчас. Я уверен, что в противном случае буду обречён на ложь. Сегодня, читая шестой номер «Мита бунгаку», я вдруг захотел объяснить Вам всё это. Мне очень хочется, чтобы Вы, не как критик, а скорее как близкий мне человек, поняли моё состояние.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО СУСУКИДЕ ДЗЮНСКЭ

20 февраля 1919 года, Табата

Сусукида Дзюнскэ-сама!

Сразу же после нашей встречи схватил инфлюэнцу и лежу в постели. Но температуры нет, так что, думаю, ничего страшного. Из-за болезни сильно задержал ответ. От Вас пришло уже два письма. Сейчас прикидываю, как побыстрее выздороветь и оставить свою школу. Я всё думаю, не стоит ли в «Токио нити-нити» открыть литературную колонку. Хорошо, если бы удалось это сделать. Неплохо, конечно, открыть её хотя бы в одной «Осака майнити», но отсутствие такой колонки в токийской газете не позволит ей установить тесные связи с литературными кругами, а это очень плохо. Из-за болезни прервал новеллу, которую пишу для «Синсёсэцу». Единственное, что делаю, – сочиняю в постели хайку и дзэкку[240]. Вот одна из них:

Как странно выглядит

В вечерних сумерках

Кукла из хризантем.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО КОДЗИМЕ МАСАДЗИРО

23 февраля 1919 года

Кодзима Масадзиро-сама!

Я всё ещё в постели и, по правде говоря, здорово струсил. Помнишь, сколько времени ты болел? А я ведь намного слабее – эта мысль неотступно терзает меня. Температура, правда, почти нормальная, поэтому, лёжа в постели, я прочёл массу книг. Только благодаря простуде мне удалось одолеть два огромных тома Херна. (…)

От Кикути слышал, что у Кумэ и Эгути всё в порядке. Наверное, ты тоже получил от Кумэ открытку, что он ушёл из газеты. Он и Эгути собираются переехать в Табату. Вместе с тобой и мной они намереваются собирать раз в месяц «Группу Табата», правда, что мы будем делать, не знают, но что-нибудь да будем. (…)

Если бы вопрос с Кэйо решился быстро, я бы мог ещё раз прочесть лекцию об it и that. Школа механиков, пользуясь изменениями, которые произойдут в этом году, бессовестно увеличила количество часов, и я принял окончательное решение вести жизнь профессионального писателя. Я, естественно, в глубине души испытываю сильное волнение, но, коль уж отправляешься в плаванье, нужно попытаться добраться до того места, до которого удастся доплыть кораблю. А одно то, что я буду избавлен от необходимости прорабатывать английскую книгу для чтения, несказанно радует меня. (…)

Рю

ПИСЬМО ИВАБУТИ ЮРИКО[241]

6 марта 1919 года

Ивабути Юрико-сама!

Ваше письмо и приглашение на поэтическую встречу пришли, когда я был простужен и находился в Токио, поэтому прочёл их только сегодня. Если бы сделал это раньше, обязательно пошёл бы на встречу – очень жаль. Это не просто красивые слова – в самом скором времени я оставляю школу, возвращаюсь в Токио и всё равно собирался пойти к Вам попрощаться, поэтому поэтическая встреча представила бы мне прекрасную возможность сделать это. Люди любят давать советы: не хотите ли Вы устроить у себя домашнюю поэтическую встречу? И пригласить на неё меня? (…) Удобнее всего для меня любая пятница после пятнадцатого. Что касается времени, то можно и днём, можно и вечером (утром не удастся, так как у меня занятия в школе). На встрече будут ли читать только хайку или стихи других жанров, значения для меня не имеет, и я с удовольствием буду на ней присутствовать. Постарайтесь дать мне возможность посетить Вас. С удовольствием прочёл Ваше письмо. Жду ответа.

Я бесконечно рад, что наконец прекращаю свою преподавательскую деятельность. Может быть, поэтому пейзаж, который я вижу из окна вагона, кажется мне таким по-весеннему свежим.

Трогательны горы в начале весны,

Поросшие бамбуком.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ФУМИКО

7 мая 1919 года, Нагасаки

Прибыл в Нагасаки. Свалился на голову бедного Ногами-сана. Местами Нагасаки просто восхитительный город. Особенно поражают районы, где причудливо уживаются прелесть Китая и прелесть Запада. Мощённые камнем улицы, на которых можно увидеть толпы иностранцев и китайцев. Каменные мосты в китайском стиле. В городе три старинных католических храма. Довольно большие. Вчера ходил в один из них и полдня проговорил с французским священником. На обратном пути, гуляя по улицам, наткнулся на интересную вещицу – посылаю её тебе. На этом заканчиваю.

ПИСЬМО НАМБУ СЮТАРО

3 июля 1919 года, Табата

«В дороге» напечатана в «Осака майнити». Помоему, вещь получилась какая-то дурацкая, поэтому настроен я крайне пессимистически. Не могу заставить себя встречаться с людьми. Все, что читаю в этом месяце, ругаю почём зря. (Твоё не читал, так что можешь успокоиться.) Я всем говорю и пишу, что, кроме воскресенья, ни с кем не встречаюсь. Я пишу постоянно. Борясь со своими противниками – не особенно крепким здоровьем, погодой, критикой, потакающей вульгарной публике, сомнениями в своих возможностях, – я временами чувствую себя обессилевшим. Если захочется, пригласи меня как-нибудь к сестре попить чайку. На этом заканчиваю.

ПИСЬМО НАМБУ СЮТАРО

17 июля 1919 года, Табата

«Сомнение» – слабая новелла. Но изначально она не была обречена на то, чтобы быть слабой. Означает это вот что: я убеждён, что достаточно было ещё немного поработать над ней, чтобы превратить в полнокровное произведение, – потому-то я и не хочу, чтобы меня побуждали много писать, чтобы торопили. Торопливое писание тоже, конечно, многому учит. Так было у меня в период «Разбойников». А вот теперь «Сомнение». На этом заканчиваю.

ПИСЬМО НАМБУ СЮТАРО

17 июля 1919 года, Табата

Знай, что слабые произведения тоже нужно сочинять. Люди, не пишущие слабых произведений, обречены создавать лишь посредственные. Неудачи вполне возможны, поэтому нужно продолжать усердно писать, преодолевая неудачи. Собственное слабое произведение учит во сто крат лучше, чем слабое чужое. Очень многому научила меня «В дороге». К счастью, она не пойдёт в «Токио нити-нити». На этом заканчиваю.

ПИСЬМО САСАКИ МОСАКУ

31 июля 1919 года, Табата

Сасаки Мосаку-сама!

У Готье есть роман «Мадемуазель Мопен». Совсем неплохая вещь. Если будет время, обязательно прочти. Хотя бы бегло. Говорить о себе – непозволительная наглость, но если бы я отважился на неё, то сказал бы, что убеждён: в своё время (года в двадцать три), духовно восприняв революцию, я смог впервые увидеть во всем величии таких гигантов, как Гёте и Толстой. Я до сих пор не в силах забыть того огромного влияния, которое в то сложное время оказал на меня «Жан-Кристоф». Глядя на себя с позиций сегодняшнего дня, я вижу себя человеком, впервые обратившим взор солнцу, изведавшим яркое солнечное сияние, но оставшимся в неведении, что на небе существуют и другие яркие звезды (например, зная величие Гёте, отворачивался от Тика, Гофмана и других немецких романтиков как от достойных поругания). Но, не изведав яркого солнечного сияния, невозможно увидеть и другие звезды, даже яркие. Без меня тогдашнего не было бы и меня сегодняшнего. В то же время я не могу не сочувствовать множеству молодых смельчаков, которые, подобно мне в те годы, рассуждая о Толстом и Достоевском, о других даже вспоминать не хотят. Поэтому, говоря о литературе, я всегда стремлюсь, подняв указательный палец над головой, напомнить: вначале познайте солнечное сияние. Кто-то, глядя на мой поднятый палец, поймёт, что должен обратить взор к солнцу, но, с другой стороны, я опасаюсь, не высмеет ли он чуть мерцающие на небосклоне мои произведения. Если это произойдёт, я, покорно склонив голову, отвечу: моё назначение – в меру своих скромных сил стараться зажигать крохотные огоньки, и я не собираюсь заниматься клеветой на солнечное сияние. Поступай я по-другому, здоровая почва искусства, которую нужно постоянно удобрять, не станет плодороднее.

В твоём произведении встречаются слова гётевского накала. Я в глубине души порадовался за тебя. Если ты уже осознал величие Гёте (я имею в виду осознание не банальное), то попытайся смелее проникнуть в ещё неведомые тебе его глубины. И тогда Гёте с его первым томом Фауста превратится для тебя в бога.

Я не собираюсь выступать в качестве ментора и поэтому боюсь оказаться в роли поучающего, а может быть, даже просто показаться поучающим. Не делай удивлённых глаз и не смейся, будто я говорю глупости. Моё единственное желание – чтобы ты хотя бы мельком взглянул на мой мир. Я говорю тебе о великих людях только потому, что их величие подвигло меня на всё, что я совершил.

Я и сейчас вечерами, глядя на тома их произведений, испытываю чувство, будто они незримыми призраками витают в моем кабинете. Именно в такие минуты у меня появляется отвага жить. Эти призраки не несут в себе тень печали. Наоборот, на их лицах светятся улыбки, и я вижу их. Они все ещё живы и ведут тяжёлое сражение, чтобы защитить меня. Они подвигают на творчество. И это воодушевляет. Но когда это воодушевление покидает или готово покинуть меня, то в целом столетье (речь идёт, разумеется, о творчестве, а не о реальной жизни) я не в состоянии выбрать себе попутчика. Я растерянно замираю в окружении этих людей. Да и сами картины древности, приходящие мне на ум, столь малочисленны, что хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать их. (…)

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО СУГЕ ТАДАО

22 сентября 1919 года, Табата

Тадао-сама!

Спасибо за письмо. Сильно задержал ответ из-за того, что писал вторую часть «Ведьмы». Мне она представляется произведением, рассчитанным на широкую публику, и поэтому не нравится. Но всё же, если ты заинтересуешься и прочтёшь, мне будет приятно. У меня много планов. Хочу написать, например, несколько юмористических новелл, к которым, как ни странно, писатели совсем не обращаются. Если не написать за свою жизнь новелл двести, то, как мне кажется, приобрести имя невозможно. Ты согласен со мной? Хотелось бы написать и роман. Недавно с огромным интересом прочёл «Утраченные иллюзии» Бальзака. В Японии нет такого могучего романа, правда? Он переведён на японский язык, и я мог бы рекомендовать его тебе, но это, к сожалению, такой огромный роман – два тома, триста восемьдесят три страницы, – что у меня язык не поворачивается сказать: прочти его. Одноактная пьеса Кикути в «Тюокороне», по-моему, прекрасна, а как считаешь ты? (…)

Рю

ПИСЬМО ОДЕ ХИСАО[242]

11 ноября 1919 года, Табата

Ода Хисао-сама!

С удовольствием прочёл твоё письмо. И твой вопрос, почему я так холодно и безразлично смотрю на общество, вполне, на мой взгляд, естествен для такого молодого человека, как ты. Однако я не могу отдавать обществу любовь большую, чем та, которая присутствует в моих нынешних произведениях, и здесь уж ничего не поделаешь; более того, произведения, проповедующие подобную любовь, кажутся мне неубедительными, даже лживыми. Я вскрываю глупость общества, но у меня и в мыслях нет нападать на него. Ведь я один из людей этого общества и поэтому лишь смеюсь над глупостью (и над глупостью других, и над своей собственной). Любить или ненавидеть общество – значит обманывать самого себя. А обманывая себя, писать невозможно. В общем, я испытываю к обществу pity[243], a love[244] не испытываю. К тому же мне не хочется ненавидеть его более чем с irony[245]. Возможно, такая моя позиция покажется тебе ущербной. Однако скоро повзрослеешь и придёшь к тому же. Я прекратил преподавание и теперь свободен. Я так ненавидел школьную жизнь, что совсем забыл своих учеников. Помню лишь твой class[246], который я обучал с первого года.

Будь здоров. Желаю тебе всего хорошего.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО КОДЗИМЕ МАСАДЗИРО

22 декабря 1919 года, Табата

Кодзима Масадзиро-сама!

Спасибо за «Повесть о весеннем дожде». Я сразу же передал её Катори-сэнсэю.

«Чудеса магии» не так поэтичны, как «Паутинка», поэтому, естественно, страдают отсутствием гармонии. Но зато есть и новеллы, содержащие то, что отсутствует в «Паутинке». Я не хочу утверждать, что писать нужно обязательно. Раньше и я всё призывал: пишите, пишите, но теперь такой агитацией перестал заниматься. Я оставил мысль, что самое ценное – деятельность. Хочешь писать – пиши. Но заставлять себя писать, когда писать не хочешь, – глупо. (Другое дело, если это профессия.) Я пишу только потому, что хочу писать. И в то же время я не считаю, что желание писать всегда лучше, чем нежелание писать. Поэтому, если мне вдруг не захочется писать, я всегда могу прекратить это занятие. Путь, по которому должен идти служитель искусств, не один лишь «заморский». Японцам европейская одежда не подходит, поэтому для них естественное желание не превращаться в подобие Толстого или Гюго. Тебе так не кажется?

Что-то я заболтался. На этом заканчиваю.

Твой Рю. (…)

ПИСЬМО САСАКИ МОСАКУ

29 декабря 1919 года, Табата

Уважаемый мэтр!

Не нужно без конца упражняться в умении складывать слова, писать свободно и легко. Сколько ни старайся, всё равно не удастся чудесным образом перенестись из Усигомэ в Ясную поляну. Я хочу спокойно, без суеты нарабатывать умение. Ибо, сколько ни упражняйся в умении писать свободно, достичь этого можно только на своём собственном горьком опыте. Ты не должен повторять моих ошибок и заблуждений. Как мне представляется, твой недостаток проистекает не от трудности роста, а от его лёгкости. Если ты будешь только упражняться в умении писать свободно, никогда не наступит день, когда ты сможешь избавиться от своих недостатков. Я с удивлением прочёл твоё письмо. И пишу тебе потому, что удивился даже больше, чем ты можешь представить себе. Если бы ты знал, как прочна моральная основа, на которой ты стоишь, ты бы стал больше уважать себя и отказался от подражания бессовестным людям, которым нет числа в японской литературе. Пусть Хироцу Кадзуо делает вид, что его до слез трогает вид нижнего белья Толстого. Нужно ли тебе знать, что Нарусэ Сэйити готов служить швейцаром у Роллана? То, что Нагаё Ёсиро скупает обувь Достоевского, – это его личное дело. Ты, Сасаки Мосаку, должен оставаться Сасаки Мосаку. И если ты сможешь оставаться таковым, то у тебя хватит упорства сложить из камней гору. Я тоже испытываю сейчас необходимость такого упорства. Прошу тебя, не занимайся упражнениями в умении писать свободно. Иначе тебе грозит опасность утратить природное дарование. На этом заканчиваю.

Гаки-сэй

1920

ПИСЬМО НАГАО ТАКЭО

29 января 1920 года, Табата

Нагао Такэо-сама!

Получил Ваше письмо. Отвечаю на него с полной откровенностью. Жизнь в Токио для такого юноши, как Вы, вопреки Вашим надеждам, окажется не столь уж лёгкой. Но если Вы во что бы то ни стало хотите сделать это, то, пожалуй, лучше всего, как Вы и предполагаете, поискать работу в газетах и журналах. Я хочу только предупредить, что, во-первых, найти место не просто, а во-вторых, даже если Вы его и найдёте, жизнь Ваша не будет такой уж безоблачной. Я не сомневаюсь, что, имея среднее образование, Вы вполне справитесь с работой корректора. Но быстро найти её трудно. Только среди моих знакомых несколько человек ищут такую работу, а я, как это ни печально, не могу помочь им. Токио в чем-то, конечно, даёт большую свободу, чем Ваш родной город, но в то же время в чем-то и сковывает больше, чем Ваш.

Я сейчас прикован к постели инфлюэнцей. И это письмо тоже пишу лёжа. Вы уж как-нибудь разберите, пожалуйста, мои каракули. В заключение хочу сказать, что я самый обыкновенный человек, ничем не отличающийся от других. И наконец, последнее, если Вы ещё раз напишете мне и захотите получить ответ, то, извините меня, вложите в него конверт с маркой. На этом заканчиваю.

Ваш Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО СУСУКИДЕ ДЗЮНСКЭ

27 марта 1920 года, Табата

Сусукида Дзюнскэ-сама!

Давно не писал. Всё это время молчал потому, что никак не удавалось описать любовь Сусаноо-но микото. Потому же не могу писать и новеллу для журнала.

Я забросил все рукописи – и давно задуманные, и неоконченные. Лучше бы мне не браться за новеллу об эре богов, думаю я с некоторым раздражением. Я взялся за неё, надеясь воплотить нечто эпическое, и, если в конце концов что-то получится, поаплодируйте мне. Я ещё хочу попробовать после этого описать два божества: Хикохоходэми-но микото и Такэру-но микото.

Ямамото Юдзо попросил меня написать рекомендательное письмо, чтобы он смог обратиться к Вам, что я и сделал. Если встретитесь с ним, знайте, что он лишь по виду несколько легкомыслен, а на самом деле весьма положительный человек. Кикути и Эгути сказал, чтобы они писали. Хочу, чтобы обязательно написал и Сатоми. На этом заканчиваю.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ЦУНЭТО КЁ

27 апреля 1920 года, Табата

Привет!

Благодарю за письмо и журнал. Даже я, профан, прочёл твою статью с интересом. Я не думал, что философия права такая занятная штука. Поняв, что она собой представляет, проникся к ней огромным уважением. Пролистал и остальные статьи.

Книги ещё не пришли – японская почта доставляет мне уйму хлопот. Из двадцати книг, включая твою, до меня не дошло четыре. Я считаю почту воровским притоном, что ещё больше усиливает моё беспокойство. В ближайшие пару дней отправлю тебе заказную бандероль.

«Сусаноо-но микото» восхищаться не следует. Прежде всего потому, что я боюсь за твоё реноме. Лучше прочти в четвёртом номере «Тюокорона» новеллу «Осень». За исключением пяти-шести строк, она – я убеждён в этом – сделана неплохо. А «Сусаноо» примерно с двадцать третьей части я предполагаю серьёзно переделать. После этого можешь хвалить. Двадцать первого мать моего младшего брата умерла от перитонита. То одно, то другое – никак не мог как следует поработать над «Сусаноо-но микото» и писал его на скорую руку. В прошлом году умер отец, в этом – тётушка, и все житейские заботы свалились на мою голову. В университете Досися, мне кажется, слишком много людей восхищаются Хякудзо Куратой. Если ошибаюсь, прости. У меня появилась такая мысль потому, что я увидел, как восхищается им Дзороку. Сына назвали Хироси. Кикути был godfather[247]. Пока у тебя нет сына, ты не можешь считаться человеком в полном смысле этого слова. И с точки зрения жизненного опыта ты как бы с одним крылом. Сын большой, вес у него сейчас – он родился десятого числа – уже один каммэ[248] и триста моммэ[249].

Я вдруг вспомнил, как мы ходили с тобой ужинать в «Хатиноки», когда ты в прошлый раз приезжал в Токио… Лекции Кубо Macao хороши. Но он такой же, как все. Поэтому сердиться на него не нужно. Удивляться тоже не нужно. В последнее время я начинаю достигать active serenity[250]. Если мне удастся хотя бы чуточку приблизиться к будде, я смогу и хорошие вещи писать, и улучшить род человеческий, но таких высот я ещё, к сожалению, не достиг. По-прежнему всё время в кого-то влюбляюсь. А не влюбляться скучно. Но и будучи влюблён, я постоянно думаю: инстинкт влюблённости – это вожделение и достижение минутного блаженства, а в жизни – это взлёт и мгновенное падение. Мои рассуждения достаточно банальны, но, если в конце концов доходишь до них, начинаешь вдруг считать себя персоной весьма значительной. Человек создан не только чтобы влюбляться, все его помыслы сосредоточены на том, чтобы быть мечом, несущим смерть, и мечом, несущим жизнь. Кикути перестал интересоваться литературой и искусством и хочет заняться социальными вопросами. Такой уж он человек – ничего не поделаешь. (…)

ПИСЬМО НАМБУ СЮТАРО[251]

9 мая 1920 года, Табата

Сютаро-сама!

Я восхищён твоим тщательно составленным списком расходов на поездку в Китай. Если удастся, давай поедем вместе. Я ведь тоже собираюсь совершить нищенское путешествие.

Как движется роман? Я слышал сегодня от Фудзи-мори, что ты написал статью обо мне в «SSS»[252]. Мне это очень приятно. (…)

Гаки

ПИСЬМО НАМБУ СЮТАРО

18 мая 1920 года, Табата

Намбу Сютаро-сама!

Я восхищён мужеством, с которым ты отдаёшь все свои силы писанию. Склоняю перед тобой голову. Ещё ниже склонил бы голову, если бы ты продолжал писать с сегодняшней стремительностью, но лучше. У меня очень неповоротливая шея, поэтому я никак не могу заставить её обратиться к работе, хотя двадцатую часть «Сусаноо» уже переработал, а с недавних пор пишу не покладая рук. Но всё равно слабые места так слабыми и остаются.

Твоя сила критика (Кикути такого же мнения) в твёрдости. А твоя сила как писателя (это можно видеть и по твоему рассказу в последнем номере «Мита бунгаку») – в стремлении описать ситуацию тщательно, во всей полноте. Ты должен ценить в себе оба эти качества. Только в этом случае сможешь создавать прекрасные произведения. И тогда, даже если Акутагава Рюноскэ не склонит перед тобой голову, родится нечто прекрасное, и её склонит перед тобой весь остальной мир. Кикути в «Литературных беседах» в «Синтё» в качестве выдающихся писателей назвал четыре имени: Катаками, Кимура Ки, Судзуки Дзэнтаро и Накатагава – меня это несколько удивило. Ну ладно, работай спокойно, пиши побыстрее свой роман, а я в сентябре снова восхищусь тобой.

До свидания.

Твой Рю

ПИСЬМО ВАКЭ РИЦУДЗИРО[253]

3 июня 1920 года, Табата

Вакэ Рицудзиро-сама!

Благодарю за «Марию Магдалину». Получив книгу, я решил вместе с благодарностью послать Вам «Волшебный фонарь» и, узнав в издательстве «Сюнъёдо», что его Вам не отправляли, сразу же выслал.

По поводу Ваших переводов. Я не откладывая написал письмо господину Мори из «Сюнъёдо». Он должен ответить непосредственно Вам. Хочу, однако, сказать, что в последнее время журналы неохотно печатают переводы, так что просто не знаю, что и делать. Если, несмотря на это, желание напечататься у Вас не пропадает, то, может быть, Вам лучше выпустить свои переводы книгой в издательстве «Синтёся». Есть ли у Вас переводы рассказов Джека Лондона о любви? Если есть, их можно будет, я думаю, пристроить в «Библиотеке Вертера». Напишите, я тут же передам Вам ответ «Синтёся». Рад буду помочь Вам.

Ваш Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО НАКАНИСИ ХИДЭО[254]

3 июля 1920 года, Табата

Наканиси Хидэо-сама!

Прости, что задержал ответ. Скоро я опять буду сильно занят, поэтому если ты свободен шестого (понедельник), то, может быть, зайдёшь (вечерком)? В газете я взял отпуск, но пока ещё нахожусь в Токио и стараюсь избегать гостей. Как прекрасно «Приглашение к путешествию»! Я с давних пор просто влюблён в строку оттуда: «Незабудки Суматры». Прекрасны у Бодлера и «Печали луны», и «Предрассветные сумерки», и «Окна». Много у него стихотворений в прозе. Ты читал «О знаменитом Бодлере» Готье?

Когда дует ветер, доносится чарующий

запах незабудок Суматры.

Гаки

ПИСЬМО НАМБУ СЮТАРО

15 июля 1920 года, Табата

Намбу Сютаро-кун!

Получил твоё письмо. В нем и в критическом обзоре в газете ты написал о «Нанкинском Христе» в совершенно разных тонах. Меня это не порадовало. И сложилось впечатление, что хотя в обзоре ты в общем хвалишь моё произведение, но в то же время беспокоишься о том, чтобы не вызвать у читающей публики недовольства такими похвалами. Возможно, во мне говорит подозрительность, но то, что тон совершенно другой, чем в письме, – это факт. Но давай отвлечёмся от этого и поговорим с позиций чистой логики: ты утверждаешь, что, отдавая должное художественным достоинствам произведения, ты не находишь в нём того, что нашло бы отклик в твоём сердце. Но разве недостаточно, чтобы произведение искусства волновало тебя своей художественностью? Не есть ли то, что находит отклик в сердце, великая тайна? Ты когда-нибудь задумывался серьёзно над этим? Мне кажется, вряд ли. Разбирая моё произведение, ты говоришь, что я злоупотребляю игрой. Что ты имеешь в виду, говоря о злоупотреблении игрой: то ли написание подобного произведения, то ли мою позицию, нашедшую в нём отражение? Если первое, то я бы мог указать с десяток произведений современных писателей, включая таких выдающихся, как Толстой, Франс, Бальзак. Хотел бы услышать от тебя ответ, почему их творчество – игра? Если второе, то я хотел бы спросить: разве можно называть игрой состояние японского туриста, оказавшегося не в силах рассказать правду Цзинь-хуа[255]? Разве когда нам, писателям, удаётся увидеть в жизни odious truth[256], наша нерешительность по поводу сделанного открытия не сродни мучениям японского туриста? Разве бывает так? Разве тебе не знакомо подобное чувство? Тебе не припоминается, что и ты видел вокруг себя бесчисленное множество таких же Цзинь-хуа? И разве ты не догадываешься, что убить их мечту – значит причинить им боль, несчастье?.. И этот вопрос также я хочу задать тебе. Кроме названных мной двух моментов, находишь ли ты нечто другое в моем произведении, что можно было бы назвать игрой? Есть ли на более чем двадцати страницах моей новеллы какие-либо неточности, несообразности? Об этом я тоже, отбросив нерешительность, хочу спросить тебя. Неужели ты настолько не понял темы моего произведения, что осуждаешь меня за образ Джорджа Мерри[257]? Неужели полностью отвергаешь его? А если так, тогда, я думаю, не о чем и говорить.

Быть серьёзным – совсем не значит заставлять персонажи произведения вести серьёзные речи. Задача писателя состоит в том, чтобы достойно отразить нашу повседневную жизнь, заключённую в нас самих и в том, что нас окружает. Я не думаю, что тобой руководят какие-то дурные намерения. Но думаю, тебе следует несколько иначе взглянуть на свою серьёзность. Я не хочу выступать в качестве ментора, но должен откровенно сказать тебе, что я недоволен. И хочу, чтобы ты так же откровенно ответил мне. Пока не ответишь, я с тобой не хотел бы встречаться.

Гаки

1921

ПИСЬМО ТАМАБАЯСИ КЭНГИ

13 января 1921 года, Табата

Тамабаяси Кэнги-сама!

Сегодня утром прочёл Ваше письмо.

Хорошее письмо. Прочёл его с удовольствием. Я часто получаю письма от незнакомых людей. Некоторые просят, чтобы я взял их к себе в ученики. Некоторые просят прочесть рукописи. Некоторые просят, чтобы я написал и послал им стихотворение. Получив такие письма, я обычно, недовольно морщась, отказываюсь. Ваше письмо совсем другое. Одно это уже доставляет мне удовольствие. К тому же в нём, как мне кажется, чувствуется чистота, утраченная нами, тридцатилетними. Ещё раз хочу сказать – с удовольствием прочёл Ваше письмо. Но, не будучи с Вами знаком, я не знаю, что Вам посоветовать. Могу лишь сказать то, что говорю всем: независимо от того, кем Вы хотите стать, учитесь. Учитесь, я тоже всё время учусь.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО СУСУКИДЕ дзюнскэ

11 марта 1921 года, Табата

Сусукида Дзюнскэ-сама!

Прежде всего хочу поблагодарить за заботу. Сегодня я получил массу рекомендательных писем. В ближайшее время я не собираюсь в Осаку, но, если у Вас есть ко мне дела, могу приехать на денёк раньше. Жду ответа. Писать о своём путешествии ежедневно я не собираюсь и решил сделать так: разделить свои записки на две части – впечатления о Юге, концентрирующиеся вокруг Шанхая, и впечатления о Севере, концентрирующиеся вокруг Пекина, – и послать их в газету. Выйдет ли из этого что-нибудь путное, не знаю. Позавчера на прощальном вечере в ресторане «Сэйёкэн» Сатоми Тон в своём выступлении заявил: «В древности китайцы были великим народом. И я не думаю, что сейчас эти великие китайцы вдруг перестали быть великими. Оказавшись в Китае и не видя его былого величия, ты должен всё равно это величие Китая обнаружить». Именно так я и собираюсь поступить. Три дня назад Мацуути-сан[258] выдал мне деньги. Если не хватит, попрошу выслать, когда прибуду в Пекин. А до тех пор мне их вполне хватит. Выступая на том же прощальном вечере, Кикути Кан сказал: «Акутагава всегда был счастливчиком. Но нынешней его поездке в Китай я ни капельки не завидую. Без приличного вознаграждения ни за что бы не поехал». Приличным вознаграждением он считает, например, тысячи две иен. Видимо, он спутал поездку в Китай с «Госпожой Жемчужиной». (…) На этом заканчиваю. С нетерпением жду ответа.

Ваш Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ДОСЁ

26 марта 1921 года, Осака

Акутагава Досё-сама!

Надеюсь, вы все здоровы. Не успел я выехать из Токио, как у меня в поезде поднялась температура. Поэтому пришлось сойти в Осаке. Посоветовавшись с Сусукидой, который пришёл на вокзал встретить меня, я решил остановиться в гостинице «Китахама», недалеко от редакции газеты, и ко мне пришёл врач, живущий поблизости. Он вынул из саквояжа огромный термометр, каким, помнится мне, в давние времена ветеринар в нашем доме измерял температуру коровам, вставляя его в задний проход, и другие принадлежности, и я сразу же проникся к нему доверием. Он сказал, что у меня обычная простуда, и дал лекарство на два дня. Но я не стал его пить, достал перекись водорода, приготовил полоскание и, приняв лекарство от простуды, которым меня снабдил Симодзима-сэнсэй, пополоскал горло перекисью водорода. В результате температура, доходившая до тридцати девяти, всего за три дня стала нормальной. Но на «Кумано-мару» я всё же опоздал и подумал, не сесть ли мне на «Оми-мару», судно, отплывающее двадцать пятого из Модзи. Здесь, в Осаке, я вдруг обнаружил, что забыл дома ножницы, пластырь, градусник, блокнот и другие мелочи. Купив всё это, я увидел, что чемодан оказался мал, пришлось купить корзину. От болезни я оправился быстро (сегодня утром у меня тридцать шесть и четыре), так что можете не беспокоиться. Следующее письмо отправлю из Модзи до посадки на судно.

Акутагава

Р. S. (…) Прошу прислать мне в Шанхай адреса писателей и художников, обозначенных в конце новогоднего номера «Син бунгаку».

Р. Р. S. Пока я буду в отъезде, в газетах, возможно, появятся мои путевые заметки. Очень прошу вырезать их.

Р. Р. Р. S. Только что был у меня Сусукида. Решено, я отплываю двадцать восьмого. Выеду из Осаки двадцать шестого или двадцать седьмого. Адреса пришлите в Шанхай. Здесь я их уже не успею получить.

Р. Р. Р. Р. S. Находясь в Осаке, написал для «Осака майнити» (воскресное приложение). Вырежь, пожалуйста.

До сих пор не чувствую вкус табака. Нос заложен. Ужасно.

Вместе с письмом посылаю шанхайскую газету. Посылаю её потому, что в ней моя фотография.

Как простуда тётушки? Если не будет следить за собой, разболеется, как я. Нужно внимательнее относиться к себе. (…)

Заболеть во время поездки малоприятно. (…)

ПИСЬМО ОДЗАВЕ ХЭКИДО[259]

29 марта 1921 года,

борт «Тикуго-мару»

Оана Рюити[260].

Привет!

Благодарю за то, что пришли проводить меня. В поезде у меня вдруг поднялась температура, и мне пришлось сойти в Осаке и неделю прожить в гостинице «Китахама». Двадцать седьмого я выехал из Осаки и двадцать восьмого сел в Модзи на «Тикуго-мару».

В районе Гэнкай началась сильная качка – тарелки на столах стали подпрыгивать, ножи и вилки – падать на пол. У меня столько раз бывала морская болезнь, что и говорить об этом не хочется. Такая противная штука. Голова кружится, тошнит – ужас. Но морская болезнь случилась не у одного меня. Заболели не только пассажиры, это естественно, но даже некоторые члены команды. Среди пассажиров избежал её лишь один американец. Он едет со своей любовницей-японкой. В самый шторм он преспокойно стучал на своей портативной пишущей машинке.

Сегодня распогодилось. Справа по борту показался остров Чечжудо. Он чуть побольше острова Авадзи, на нем живут корейцы, поэтому там одни корейские землянки, и кажется, что остров почти не заселён.

В Шанхай должны прибыть завтра днём, часа в три-четыре. Сегодня морская болезнь прошла, но после вчерашнего голова немного кружится.

Прочитав письмо, передай его, пожалуйста, Оане. На этом заканчиваю.

ПИСЬМО КОДЗИМЕ МАСАДЗИРО

20 апреля 1921 года, Китай

Нанкинрод – шанхайская Гиндза. Кафе, книжные магазины, куда я захожу, – всё на этой улице, по ней решительно шагают студентки нового Китая с завитыми чёлками, в красных шерстяных шалях на плечах.

Гаки

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ДОСЁ

24 апреля 1921 года, Китай

Мои Дорогие!

Приехал в Шанхай, так и не избавившись от простуды, начался сухой плеврит, и мне пришлось лечь в клинику Сатоми. К счастью, болезнь удалось захватить в самом начале, лечение прошло успешно, и сегодня я выписываюсь. Но всё же больше трёх недель пришлось провести в клинике – это сильно нарушило мои планы. Я решил перенести поездку в Пекин на конец мая. А если и к тому времени окончательно не поправлюсь, вообще откажусь от неё и, ограничившись посещением района к югу от Янцзы, вернусь домой. Находясь в клинике, я всё время собирался написать вам, но так и не написал и заставил беспокоиться. Сейчас уже всё хорошо. А то я уж было заволновался, как бы не умереть в Шанхае. Счастье ещё, что здесь Нисимура Садаёси и Джонс[261]. Кроме них меня навещали и совсем незнакомые люди, палата буквально утопала в цветах. Шанхайские газеты, бедные на сенсации, ежедневно сообщали о моем здоровье. Брат Икавы-куна даже поиздевался: «У тебя тут как в палате Его императорского величества». Ещё с недельку пробуду в Шанхае, затем поеду в Ханчжоу, Нанкин, Суджоу, а потом – в Ханькоу.

На этом заканчиваю.

Шанхай, гостиница «Бандзай». Акутагава Рюноскэ

Р. S. Список адресов и письма отца и Фумико получил. Хорошо бы переслали мне письма Сиро Мураты. Дорогие мои матушки[262], я вас тоже очень прошу писать – так приятно получать весточки вдали от Японии.

Дорогой отец, заклинаю тебя не злоупотреблять сакэ. Вот я после болезни дал себе слово, пока буду в Китае, не выкурю ни одной сигареты, и держусь. Заболев, я с трудом заставил себя не бросить всё и не вернуться домой. Но, связанный поручением газеты, не имею права сделать это. Так соскучился по японцам, что с тоской смотрю на китайские лица.

ПИСЬМО ОКЕ ЭЙИТИРО

25 апреля 1921 года, Китай

Хотя этот парк и называют «общественным», вход туда китайцам запрещён, но при этом между деревьями слоняется немало голубоглазых бродяг, заброшенных сюда из Сибири.

Шанхай. Акутагава-сэй

АДРЕСАТ НЕИЗВЕСТЕН

Май 1921 года, Китай

Целыми днями гуляю по Шанхаю. Выучил дюжину китайских слов. Мне кажется, Шанхай не столько Китай, сколько Европа. Причём Европа второсортная. Вот и в ресторанчике, где я сейчас сижу, из посетителей-японцев лишь я один. Остальные – европейцы. И Его величество король Англии с фотографии, висящей на стене, весело смотрит на нас.

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ДОСЁ

5 мая 1921 года, Китай

Мои дорогие!

У меня всё в порядке, не беспокойтесь. Вчера вернулся из Ханчжоу, через два-три дня поеду в Сучжоу и Нанкин, а оттуда – в Ханькоу. Сегодня, пятого мая, первый праздник мальчиков для Хироси. Желаю, чтобы он и все остальные были здоровы. В Ханькоу в английском семмльменте я встретил Горо Уцуномию. Жаль, что вы не передали ему письмо для меня. Скоро начинается сезон дождей, а погода необычная для этого времени года – думаю, в Японии то же самое. Тётушка, береги своё здоровье. А ты, отец, не пей слишком много. В Китае я видел немало девушек, у которых нос похож на матушкин. Много ещё больших толстушек, чем Фумико. В отдельном конверте посылаю вырезки из шанхайских газет. Меня поражает, что целых три дня они пишут обо мне. Из Шанхая я послал несколько посылок с книгами. Когда прибудут, проверьте, чтобы в них не оказалось клопов, и сложите в моей комнате на втором этаже. Много книг я вам посылаю. На этом заканчиваю.

Акутагава

Р. S. Недавно видел сон, как я вернулся домой. Ещё в Ходзё. К нам пришёл Ёси-тян[263]. Вдруг он кричит: «Все вы призраки!» – и опрометью убегает. А тётушка остаётся. Тут я просыпаюсь, с таким тяжёлым сердцем. Во сне Хироси всё время вертелся между нами.

Жены моих шанхайских знакомых подарили ему серебряные игрушки (две штуки по двадцать иен каждая). Супруг Фумико в Шанхае пользуется успехом у женщин. На этом заканчиваю.

ПИСЬМО ОАНЕ РЮИТИ

10 мая 1921 года, Китай

В Шанхае было так ветрено, что я всё время сидел безвылазно в гостинице. Потому и не писал – прости. Вчера наконец продолжил поездку. Из Ханчжоу прибыл в Сучжоу. Здесь огромный конфуцианский храм, но в нём гнездится множество летучих мышей. Когда шёл по нему, всё время слышал шум дождя. Что такое, думаю, и с удивлением обнаружил, что это шелест крыльев летучих мышей. Весь пол загажен. Запах ужасный. Завтра собираюсь поехать в Янчжоу. На этом заканчиваю.

Сучжоу. Гаки

Р. S. Прочли ли вы письмо, адресованное Хэкито-сэнсэю?

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ДОСЁ

17 мая 1921 года, Китай

Мои дорогие!

Я уже побывал в Ханчжоу, Янчжоу, Суджоу, Нанкине. Если и дальше моя поездка по Китаю будет такой же спокойной и безоблачной, то я, пожалуй, до самой осени не вернусь домой. В общем, я решил, не заглядывая в Лушань, Санься, Тунтин, из Ханькоу сразу же отправиться в Пекин. Как бы прекрасен ни был Китай, скитаться по гостиницам больше двух месяцев не так уж приятно. Позавчера меня осмотрел врач, сказал, что всё в порядке. Получили ли вы фотографии? Скоро должны получить те, которые я сделал в Янчжоу и Сучжоу. В Нанкине купил кимоно для Хироси. Это тигровое кимоно, которое надевают в праздник мальчиков китайские дети. Кимоно, правда, маленькое, не знаю, влезет ли в него Хироси. Зато и стоит дёшево – всего одну иену тридцать сэн. Я всё время покупаю интересные книги и литографии – они мне всё время попадаются – и поэтому сижу без денег. В Пекине должен получить очередную сумму на путевые расходы из осакской газеты. (За пребывание в клинике пришлось уплатить целых триста иен.) Хочу как можно скорее съездить в Пекин и сразу же после этого вернуться в Японию. Сегодня вечером сяду на судно и на пятый день буду в Ханькоу. Оттуда до Пекина двое суток, так что через неделю смогу отдохнуть в пекинской гостинице. Теперь письма шлите в Пекин. (…)

Надеюсь, все вы здоровы. Продолжаешь ли ты, тётушка, делать уколы? Лучше делать не внутривенные, а внутримышечные. Если ещё не начала, начни после того, как получишь это письмо. В Китае существует чудодейственное лекарство в виде чая, которое здесь называют «Трава жизни». На собственном опыте убедился в его удивительной эффективности. Возвратившись, буду поить им тётушку и матушку. Фумико, как только кончится настойка женьшеня, сразу же купи. И заставь всех пить. Регулярно, не пропуская ни дня. Я говорю так, потому что принимать её лишь время от времени равносильно тому, чтобы плевать на своё здоровье.

Акутагава Рюноскэ

Р. S. Только что получил ваше письмо. Я сейчас совсем без денег, и поэтому купить материю не смогу. Если хотите получить подарки, просите только дешёвые.

ПИСЬМО ИСИДЕ МИКИНОСКЭ

31 мая 1921 года, Китай

Приехал в Чанжа. Осмотрел библиотеку Е Дэхоя. Сам Е-сэнсэй живёт сейчас в Сучжоу. В библиотеке насчитывается триста пятьдесят тысяч томов. Он склонен распродать их. Может быть, вы купите? Здесь есть чрезвычайно интересные книги. Нужно будет ещё просмотреть книги библиотеки Гуаньчутан. Завтра утром возвращаюсь в Ханькоу. А через пару дней хочу выехать в Лоян. На этом заканчиваю.

Акутагава-сэй

ПИСЬМО СУСУКИДЕ ДЗЮНСКЭ

2 июня 1921 года, Китай

Сусукида-сэнсэй!

Я не забыл своего обещания «посылать материалы регулярно». Но выполнить его оказалось гораздо труднее, чем я предполагал. Причина в том, что, кроме осмотра достопримечательностей, памятников старины, посещения театров, университетов, мне приходится ещё тратить время на приёмах, лекциях, я вынужден принимать весьма уважаемых людей, желающих поглазеть на меня, как они глазеют на японскую саламандру в аквариуме зоологического сада. Когда я на судне, меня ловит капитан или эконом, и я должен внимательно рассматривать принадлежащие им фальшивые старинные книги и картины. Могу ли я после всего этого напрягать ум и что-то писать – нет, единственное моё желание лечь спать. Я уже дошёл до нервного истощения. Долго так продолжаться не может. (Попробовал пару дней писать, но испугался, что совсем сдам.) Временами я думаю, что рекомендательные письма Савамуры-сэнсэя оказались чересчур сильнодействующим средством. Хорошо бы желание писать появилось у меня, когда я возвращусь на родину. Кроме того, я всё время боюсь забыть то, что увидел, то, что услышал здесь, поэтому, независимо от того, где нахожусь, будь то на улице, в ресторане или закусочной, я достаю блокнот и старательно всё записываю. Вот какие у меня дела. Буду бесконечно рад, если Вы не станете ругать меня за то, что я не держу слова. В Шанхае я две недели пролежал в больнице, и, когда вышел, уже наступила весна. От осмотра ущелья Ичанся отказался, от поездки в Сиань отказался и, быстро осмотрев Лаоян Лунмень, решил сразу же отправиться в Пекин. В конце концов, я совершенно не обязан непременно осматривать ущелье Ичанся. Что же касается Сианя, то там происходят столкновения, и до Лаоян Лунмень, как я слышал, по дороге вообще не добраться. Да к тому же и деньги тают со страшной быстротой. Меня буквально замучили посетители.

Искренне Ваш, Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ДОСЁ

Июнь 1921 года, Китай

Мои дорогие!

В Ханькоу получил ваше письмо. Всё это время был очень занят и тянул с ответом. Со здоровьем у меня всё в порядке, не волнуйтесь. Не могу понять, сколько моих посылок вы получили. До сегодняшнего дня я отправил:

Из Шанхая – шесть ящиков и три мягких посылки (одну из них я отправил немного позже – это старинная европейская одежда).

Из Нанкина – ботинки и старинные изразцы (не помню, во сколько ящиков всё это упаковано – я поручил это сделать хозяину гостиницы).

Я вкладываю в письмо квитанции, сходите, пожалуйста, на почту и скажите, что количество отправленных и полученных посылок не совпадает. Возможно, что я сам ошибся, поэтому нужно подсчитать общее количество. (Всего из Шанхая я послал сначала восемь посылок, и, если, кроме старинной европейской одежды, эти восемь посылок вы получили, всё в порядке.) И ещё, количество книг, указанное на ящиках, может быть ошибочным. В них ещё должны быть старые газеты, которые я вложил туда. Поэтому, если даже количество посылок совпадает, нужно ещё проверить, все ли книги на месте. Очень прошу сделать это, хотя и понимаю, как это утомительно.

Хочу надеяться, что и посылки, и книги в них не пропали. В Ханькоу накупил книг иен на пятьдесят– шестьдесят, завтра отправлю. Не знаю, сколько это будет посылок. Чтобы купить нужные книги, я до предела сократил расходы, экономлю на всем. В Ханькоу директор отделения Сумитомо господин Мидзуно пригласил меня пожить у него, благодаря чему снял с меня расходы на гостиницу. В Китае, куда бы я ни попадал, все японцы оказывают мне самый сердечный приём. Как хорошо, что я стал писателем!

Завтра уезжаю из Ханькоу. Осмотрю Лаоян Лун-мень (дня три-четыре). После этого отправлюсь в Пекин. После отъезда из Ханькоу закончится большая часть моего путешествия.

Я тронут заботами Одзавы и Оаны. Послал им благодарственные открытки.

Живя в Японии, это трудно себе представить, но я целыми днями осматриваю всякие достопримечательности, а вечерами присутствую на приёмах, пишу заметки – в общем, безумно занят. За путевые заметки в газету засяду, только вернувшись домой, здесь ничего не получается. Вот почему писать такие длинные письма для меня каторжный труд. Даже открытку написать я могу, лишь урвав время от сна. Здесь жара как у нас в июле.

В Цзюцзяне встретился с сыном Икэбэ (это врач из Ходзё). Странно, когда встречаешь в Цзюцзяне человека, с которым двадцать лет не виделся в Японии. Сейчас он работает инженером в кинематографе Мацу-такэ.

Прошу вас, внимательнее относитесь к своему здоровью. Просыпаюсь по ночам и мечтаю о возвращении домой.

До свидания.

Акутагава

Р. S. Отправил письмо Ямамото в Пекин. Тётушка, продолжаешь ли ты уколы? Если будешь всё время наведываться в Сибу, то полюбишь тамошних детей, а наших перестанешь любить. Бывай побольше дома, прошу тебя.

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ДОСЁ

14 июня 1921 года, Китай

Мои дорогие!

Приехав в Пекин, встретился с Ямамото. В Китае сейчас повсеместно происходят волнения. Если ещё немного помедлить, то, опасаюсь, вернуться назад не удастся. Осмотрел Пекин (съездил в Датун и посетил храм Шифо). В ближайшие дни предполагаю отправиться в Шаньдун и, осмотрев Сайнань, Тайшань и Цюйфу, на острове Циндао сесть на корабль и морем вернуться в Пекин. Решил на этот раз в Маньчжурию и Корею не ездить. Таким образом, время моего путешествия сократится на треть, но ничего не поделаешь. В моей последней поездке (из Ханькоу в Пекин) мне повезло – не успел я покинуть Ичан, как там начались беспорядки. Только выехал из Ханькоу, как в Учане (он через реку от Ханькоу) вспыхнуло восстание. (Говорят, было убито более тысячи двухсот человек.) Эти волнения происходили сразу же после моего отъезда. Представляете, как бы я натерпелся, если бы они начались к моему приезду! Чувствую себя хорошо. Всё время хожу в летней китайской одежде. Она стоит здесь всего двадцать восемь иен – очень дешёвая и удобная. К тому же гораздо прохладнее европейской. В Пекине днём жара, но ночи прохладные. Я собираюсь вернуться в конце июня, самое позднее – в начале июля, меня это очень радует. Шаньдун – это уже почти Япония, и поездка в Сайнан – уже почти возвращение домой. Пришли книги, отправленные из Ханькоу? Я заранее оплатил пересылку и упаковку. Получите их, пожалуйста. Я и в Пекине покупаю книги. Скажите об этом тётушке. Саквояж пришёл в полную негодность. Всё идёт своим чередом, только вот клопы одолевают. О дне приезда в Токио заранее сообщу телеграммой, будьте все дома. Надеюсь, тётушка тоже не пойдёт в этот день в Сибу. Кстати, о Сибу – неужели брат до сих пор серьёзно занимается торговлей? На этом заканчиваю.

Акутагава Рюноскэ.

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ

24 июля 1921 года, Китай

Я не поехал в Датун, так как из-за забастовки туда не ходили поезда. Пришлось остаться в Пекине. Пришли ли книги, посланные мной из Ханькоу? Здесь лето в разгаре. Сюда больше не пишите. Письмо идёт десять дней, а через десять дней меня уже в Пекине не будет. На этом заканчиваю.

Р. S. Поблагодарите, пожалуйста, Симодзиму-сэнсэя за то, что он мне регулярно пишет. (…)

ПИСЬМО САСАКИ МОСАКУ

20 сентября 1921 года, Табата

Уважаемый мэтр!

Всё время собираясь ответить тебе, дотянул до сегодняшнего дня. Знай – это произошло потому, что меня буквально заставили написать новеллу для «Кайдзо». К моему удивлению, писалось так легко, что я исписывал в день по десять страниц. Но получилась у меня новелла или нет – не знаю.

По-моему, «Мать», третья её часть, слабая. Следовало ярче выписать поведение героини в том месте, где она радуется смерти ребёнка. Уверен, от этого новелла только бы выиграла, во всяком случае освободилась от недостатков.

Я испытываю огромную радость, вспоминая в своих путевых заметках о Шанхае, о том, с чем пришлось столкнуться во время поездки. Писание новелл – это стремительный спуск с горы, а писание путевых заметок – спокойное движение по равнине. Как известно, процесс писания – самое скучное занятие для писателя. Восторгаться здесь нечем. Чтобы хоть немного отдохнуть, собираюсь съездить на горячие источники. А сейчас продолжаю понемногу писать путевые заметки и одновременно новеллу.

По твоим словам, читая дополнительный номер «Тюокорона», можно прийти к выводу, что японская литература находится в состоянии застоя. По твоему мнению, произошло это потому, что она лишилась духа свободы, существовавшего в то время, когда мы делали в ней свои первые шаги. «Как хорошо, если бы появлялись полнокровные произведения!» – восклицаешь ты. Я придерживаюсь аналогичной точки зрения. Но ведь каждый, кто говорит: хорошо, если бы появлялись полнокровные произведения, слово «полнокровные» понимает по-своему. Поэтому хорошо, если есть хотя бы туманное представление о том, что значит полнокровное произведение. Сейчас каждый человек перечисляет самые различные условия, необходимые для так называемого полнокровного произведения: реализм, романтизм, человечность, домовитость, – и всё это вкладывается в самое общее определение: полнокровное произведение. Это глупо. В результате появляется множество несоединимых точек зрения. Намного предпочтительней позиция старых натуралистов, утверждавших, что вне натурализма произведение вообще существовать не может. Твои нападки на Кикути тоже вполне резонны. Но и в данном случае меня огорчает безапелляционность – ведь удавшиеся ему произведения в полном смысле полнокровны. (В частности, я восхищён литературной колонкой в газете, которую он ведёт.)

Должен заявить тебе следующее ещё об одной твоей блестящей идее. Причина возникновения критической точки зрения по поводу того, что литература не развивается, объясняется следующим. Литература не подчиняется законам прогресса, действующим в других областях. Она прогрессирует спиралеобразно. Поэтому она беспрерывно возвращается к первоначальной точке. В этом причина того, что натуралисты вернулись к временам «Кэнъюся». Глупо, разумеется, критиковать их за это. Это первое.

Далее, прогресс литературы не подчиняется законам прогресса, действующим в других областях, ещё и потому, что она развивается зигзагообразно и, следовательно, возможны взлёт и падение. Не видеть всего этого и нападать на писателей – большая ошибка критиков. Это во-вторых. (…)

Помимо отмеченных, существует и ещё одна причина застоя литературы. Поскольку литераторы тоже люди, им тоскливо оставаться в одиночестве. (Есть много других причин, но это самая главная. Во всяком случае, самая главная, помимо стремления без разбора соглашаться с чужим мнением.) То есть тенденция взаимоотталкивания, взаимопритяжения и в конце концов слияния. В результате литераторы легко объединяются в группировки. (Это относится не только к близко знакомым между собой писателям, но к литературному миру в целом.) Когда появляются такого рода группировки, в литературе появляется масса различных нечётких view[264] (поскольку группировки занимают самые разные позиции).

Полнокровное произведение – это прекрасно. (…)

Плохо, когда не хочется писать. Когда приходится насиловать себя. Стоит мне закрыться в своём кабинете, как тут же пропадает желание писать. А вот когда выхожу из дома, тут же возникает такое желание. С тобой происходит то же самое? Если нет, запрись в своём кабинете. И хотя бы читай, читай без разбора, пусть даже пародии. Хочешь уйти из газеты – уходи. В своих произведениях ты ещё не раскрыл себя целиком. Но ты обязан сделать это. Ты утверждаешь, что не хочешь писать. Следовательно, твёрдо решив не писать, ты тем самым показываешь, что тебе претит плестись в хвосте нынешних литераторов. Однако хотеть писать и не писать – это какая-то гипертрофия скромности. Ты называешь себя бесталанным просто потому, что не знаешь своих возможностей. Это всё равно что, не зная ценности фарфоровой чашки Нонки, использовать её для сбора золы. Будь я на твоём месте, возомнил бы о себе в десять раз больше, чем того заслуживаю. И, занимаясь писательством, стал бы одновременно читать великих мастеров древности и современности, Востока и Запада, чтобы усовершенствовать своё мастерство. Ты должен писать, было бы странно, если бы ты не сделал этого.

Сегодня который уж день ясная погода. Новеллу закончил, и на душе спокойно. Собираюсь сходить к Кикути. (…)

Р. S. Гамсун великий писатель!

1922

ПИСЬМО ВАТАНАБЭ КУРАСКЭ[265]

19 января 1922 года, Табата

Ватанабэ-сэнсэй!

В связи с Вашей статьёй для «Синсёсэцу» ко мне приходил сегодня редактор. С удовольствием ознакомился с Вашим мнением об «Одержимом творчеством». Я действительно использовал Бакина только для того, чтобы высказать некоторые свои мысли. В западной литературе таких примеров можно найти сколько угодно. Подобные опыты кажутся мне плодотворными. Правда, при этом происходит искажение фактов, но, в общем, они вполне оправданны. (…)

Ваш Гаки

ПИСЬМО МИДЗУМОРИ КАМЭНОСКЭ[266]

26 декабря 1922 года, Табата

Мидзумори Камэноскэ-сама!

Простите, что пишу на бумаге для рукописей.

Хочу сказать Вам кое-что по поводу инцидента, возникшего в связи с пролетарской литературой. Это весьма серьёзно. Не принадлежите ли Вы к пролетарской литературе? Прочитав несколько Ваших критических статей, я подумал, что Вы сражаетесь за пролетариат. Потому и посчитал Вас пролетарским писателем. Это никак не связано с тем, что Сасаки-кун, исходя, видимо, из предположений Мудзумори-куна, безоговорочно причисляет Вас к ним. Пролетарских писателей я особенно не читаю. Но у Вас есть произведения, которые представляются мне интересными. Поэтому я и указал Ваше имя. Дурных намерений у меня не было. Ни насмехаться, ни язвить я тоже не собирался. Если же Вы это так воспринимаете, то, возможно, виной тому проявленный мной недостаток писательского такта. Если Вы опасаетесь, что упоминание Вашего имени будет неверно понято кое-кем, не стесняясь вычеркните всё, что я о Вас написал. Прочитав Вашу открытку, я был несколько удивлён. Я предполагал, что принадлежность к пролетарским писателям определяется не материалом или ещё чем-то, содержащимся в произведении, а левыми тенденциями самого писателя.

Жду ответа. Если возникшая проблема доставила Вам какие-то неприятности, ещё раз прошу простить меня. Мне бы очень хотелось встретиться с Вами и подробно объяснить истинную суть происшедшего.

Акутагава Рюноскэ

1923

ПИСЬМО ОАНЕ РЮИТИ

25 марта 1923 года, Югавара

В последние дни всё время идёт дождь, я несколько раз звонил в Академию художеств, но внятного ответа так и не добился, поэтому отказался от мысли посмотреть выставленные там картины и в конце концов поехал сюда. Ты смотрел?

На следующий день после моего прибытия приехал человек из «Кайдзо» и стал настойчиво требовать, чтобы я написал для журнала, чем отбил у меня всякое желание писать. Камэ-сан умер, и дом осиротел. Гончарную мастерскую теперь превратили в лавчонку поделок из камфарного дерева. (…)

Преследуемый «Кайдзо», ничего не делаю. Никак не могу прийти в себя. В соседнем номере живёт пожилой адвокат с сыном, в приступе гнева он раздражённо ругает горничную и вообще всё на свете, а ночами страшно храпит – таково моё житье. Внизу поселилась женщина, играющая на кото, – она страшная засоня, встаёт не раньше двенадцати. Внешне похожа на медсестру Ота. Однажды, когда её муж промывал проявленные и отпечатанные в бане фотокарточки, она подошла и сказала: «Нет, это не прежние неумелые дерьмовые фотографии, а умелые дерьмовые». Такой женщины следует опасаться. Я живу, разумеется, не в главном доме, а во флигеле. И жду, пока двадцать шестого в главном доме освободится тихая комната. Потом переберусь в неё. В городе открылось много новых лавок. Раз в неделю привозят фильмы. Это хорошо. Хотя ещё ни разу в кино не ходил. У нашей собаки течка, и, когда я иду на почту отправить письма, меня сопровождают огромные псы, которые без конца грызутся между собой. Готов ли протез? На днях продолжу свою болтовню в открытке.

Кланяюсь.

1924

ПИСЬМО САЙТО САДАЁСИ

25 марта 1924 года, Табата

Садаёси-сан!

Прости, что пишу на бумаге для рукописей. Ты глубоко ошибаешься, утверждая, что я не отвечаю на твои письма. Я получил от тебя всего три письма, включая это, последнее. (Ты утверждаешь, что оно четвёртое.) Далее, коль уж ты добрался до Бэппу, я надеюсь, и в Токио заедешь. А когда будешь в Токио, мы с тобой как следует поразвлекаемся, решил я легкомысленно, потому и не писал. А ты возмущаешься. Почему ты так торопишься обратно в Китай? Жить в Ханькоу ужасно – ты со мной не согласен? Может, обманешь домашних и выберешься на пару деньков в Токио? Расходы по твоему пребыванию в Токио беру на себя. (Не возмущайся – я не собираюсь тебя унижать.) Может, и вправду удастся? Примерно с пятого числа будущего месяца я совершенно свободен. Если ты приедешь в это время, сможешь поселиться в гостинице рядом с моим домом. И Савамаса и Садандзи сейчас выступают, а такому человеку, как ты, посмотреть на токийское пепелище, я убеждён, весьма полезно. Постарайся. Мне бы тоже хотелось увидеть твоё цикадье лицо, и именно сейчас я начинаю освобождаться от работы, не то что когда пришло твоё первое письмо – тогда дел у меня было невпроворот. В десятых числах сентября прошлого года мы с Нисикавой[267] провели вместе несколько дней. Бедняжка – у него сгорело всё, что он привёз из Европы. У Накахары[268] в Йокогаме тоже, кажется, сгорело всё до нитки. Я сохранял полнейшее самообладание. Дело в том, что я был простужен и боялся, что, если начну суетиться, поднимется температура. Наша третья средняя школа сгорела дотла. Со-тян (Ёсида, сын плотника) погиб во время пожара. Сегодня встречался с одним китайским студентом. Говорят, он участник выходящего в Шанхае журнала «Содзо». Я снова возлюбил Китай. Захотелось опять побродить по улочкам, где прогуливаются свиньи. Нет, на этот раз думаю отправиться в Европу. Но нужно раздобыть денег, поэтому даже не знаю, когда удастся осуществить эту мечту. Ты предприниматель, и твоё назначение – наживать деньги, тебе следует побыстрее нажить их и стать моим патроном.

Мои книги, выпущенные «Сюнъёдо» и «Кайдзося», все до одной сгорели. Но, к счастью, лучшие из моих сборников, «Расёмон» и «Кукловод», ещё не все были распроданы в магазинах этих издательств и уцелели.

В будущем месяце мы с Кикути поедем вдвоём в Кумамото, но это ещё очень неопределённо. Если ты к тому времени ещё будешь в Бэппу, с удовольствием посетим тебя. Как я уже писал, если сможешь приехать в Токио, обязательно телеграфируй.

Твой Акутагава

Р. S. Ты всё ещё холостяк? А у меня двое сыновей.

ПИСЬМО ТАКАХАСИ КЭНДЗИ[269]

22 октября 1924 года, Табата

Такахаси Кэндзи-сама!

Извините, что пишу на бумаге для рукописей. Благодарю, что Вы снова написали мне. Я испытываю большую радость, что такой человек, как Вы, проявляющий столь большой интерес к науке, читает мои статьи. Итак, Ich-Roman. Вы должны согласиться, что, когда рассказчик пишет от своего имени (Ich) – это не обязательно автобиографический роман. Вам с Ямагаси, по-моему, здесь есть над чем подумать. Я скорее сторонник точки зрения Майера и Оферманса, но, если найду веские доказательства их неправоты, не остановлюсь перед тем, чтобы стать отступником. Так что и я подумаю, и Вы тоже ещё раз проанализируйте свои построения. Литераторы, всегда склонные делать поспешные выводы, пользуясь даже моими словами, трактуют: «Искусство долговечно, а жизнь коротка» – в чуждом для европейцев понимании. Теперь Ich-Drama[270]. Само появление этого термина не имеет никаких логических оснований. Точка зрения Диболь-да представляется мне более чем разумной. Возьмите хотя бы студентов немецкого отделения – большинство из них защищает Шиллера. Вам, я думаю, известна моя оценка Шиллера. В воскресенье я буду дома. Мне будет очень приятно, если меня навестит такой человек, как Вы, проявляющий столь большой интерес к науке, но, к сожалению, подобные посетители бывают у меня крайне редко. Меня донимает малоинтересная литературная молодёжь, будущие писатели, которые обожают упиваться ядовитыми миазмами, которыми окутана литература.

Акутагава Рюноскэ

Р. S. Прочесть первый Ich-Roman Шпильгагена, положивший начало этому направлению, – таков самый короткий путь понять, что это за явление. К сожалению, я не знаю названия этого романа. Так что помочь в этом не могу.

1925

ПИСЬМО АКУТАГАВЕ ФУМИКО

16 апреля 1925 года, Сюдзэндзи

Фумико!

Хорошо, что Хироси ежедневно ходит в детский сад – ему это пойдёт на пользу. Нужно на какое-то время оставлять его без родительской опеки. Ругать тебя за то, что, не посоветовавшись со мной, определила его туда, не буду, лишь молюсь, чтобы всё было хорошо.

Твоё письмо на писчей бумаге прочёл легко, а написанное на бумажном свитке так помялось, что я с трудом разобрал его. Ты уж пиши поразборчивей.

Не понимаю, почему ты говоришь о деньгах. Перед отъездом я оставил сто иен деду и сто иен тётушке. Потом решил дать деду ещё сто иен, подумав, что может не хватить на оплату счетов. Если мне понадобятся деньги, решил я, смогу телеграфом получить откуда угодно. Но сейчас такой необходимости нет. В моем бумажнике ещё триста иен.

Если потребуется оплатить счёт от садовника, сходи хоть в «Синтёся», хоть в «Кобунся»[271]. Тысчонку они дадут обязательно.

Здесь я закончил три вещи: «Путевые заметки», «Лекции по литературе» для «Кайдзо» и новеллу для «Бунгэй сюндзю». Теперь начну писать для «Дзёсэй». Получил уже штук пять телеграмм. Заходят ко мне довольно редко. Кумэ, Сатоми, Ёсии, Накатогава, Идзуми – все приехали сюда, чтобы работать. Горничная это прекрасно усвоила, быстро делает своё дело и не докучает пустой болтовнёй. То же и с едой – когда я иду к источнику, чтобы принять ванну, она заходит в мою комнату, ставит на стол поднос – чашка с рисом и курицей, стоящая на котелке с горячей водой, – и сразу же уходит. Так что я обслуживаю сам себя.

Хорошо бы прислал книги Камбара. Дурак этот Камбара, чего медлит, не пойму, до сих пор не получил ни одной. Будь добра, зайди к нему по дороге из детского сада и поторопи. Некоторые из них мне очень нужны в работе, для меня это серьёзная проблема. Бумаги для рукописей осталась всего одна пачка. Тоже проблема.

Завтрак: немного молока, одно яйцо, три банана и кофе.

Обед: чашка с рисом и курицей или мясом, сырая рыба.

Ужин: то же, что обед. Кроме того, грибы и варёные овощи.

Иногда на обед и ужин я получаю другую еду, но в общем примерно это я ем каждый день. После еды – три-четыре кусочка сахара. Я привык к нему. Покупать сладости в лавочке, мимо которой я хожу ежедневно, что-то не хочется. Фасолевая пастила не нужна. Не нужно и печенье, так что не присылай. Как бы мне хотелось сходить в детский сад встретить Хироси! Последние дни беспрерывно идёт дождь. На холмах пышно цветёт сакура.

Рю

ПИСЬМО НАМБУ СЮТАРО

1 мая 1925 года, Сюдзэндзи

Сютаро Намбу-сама!

Я не откликнулся на твоё недавнее приглашение, даже на письмо не ответил – прости меня, пожалуйста. Не смог воспользоваться приглашением из-за пустякового, в общем-то, события, в котором я должен был принять участие (меня непосредственно оно не касается), пришлось немало посуетиться. К счастью, в конце концов всё образовалось, меня поблагодарили и я сбежал сюда. Всё это время писал не разгибая спины, даже ванну некогда было принять. Меня это ужасно мучило. Но вчера работу закончил и скорее всего послезавтра уеду отсюда. Навещу в Камакуре больного Кумэ – и в Токио. Вот такие дела. Из-за безумной занятости в последнее время даже не имел времени влюбиться в какую-нибудь красотку.

Передай привет жене; если увидишься с сестрой, передай и ей привет. Госпожа Ёсида[272] стала весьма известной личностью – восхищаюсь ею. Недавно прочёл биографию Наполеона. Он был великим человеком, но в то же время и чудовищем. Никто так не презирал людей, как он. Мог бы рассказать о нём пару анекдотов, но они слишком длинные, поэтому не буду этого делать.

Твой Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО НИСИКАВЕ ЭЙДЗИРО

1 мая 1925 года, Сюдзэндзи

Всё ещё барахтаюсь в том же самом горячем источнике. (Пришло ли моё письмо, которое я послал тебе по адресу: г. Тоттори, Сельскохозяйственный колледж? Когда получишь, напиши мне в Табату. Твой адрес я забыл. Поэтому послать обещанные книги не мог.) Завтра или послезавтра возвращаюсь в Токио. До вчерашнего дня ко мне часто приходил в сопровождении жены старик Идзуми Кёка. Духом он моложе меня. Как говорил Мериме – крепкий конь. (Если у тебя есть деньги, может быть, войдёшь в общество по изданию собрания сочинений Кёка?)

Горы зазеленели. Сейчас я занят изучением книг русского писателя Пильняка. Мне кажется, он не очень интересен. Хотя в Советской России отзывы о нем самые хорошие. Но на них тоже особенно полагаться нельзя.

Рю

ПИСЬМО АКАГИ КЭНСКЭ[273]

7 мая 1925 года, Табата

Акаги Кэнскэ-сама!

Вчера вернулся в Токио из Сюдзэндзи. И сегодня пишу Вам. Не знал Вашего адреса (в своём письме Вы его не сообщили), решил отправить на адрес колледжа. История знает десятки миллионов подобных Вам впечатлительных, страдающих людей. Но среди них не было и одного процента таких, кто бы обладал могучим духом. Факт жестокий, но факт. Нужно закалять свой дух, постоянно помня об этом. «Без нашей дудочки никто не пляшет». Те, кто привык плясать под чужую дудочку, ни за что не запляшет, не заслышав её. Возлагать надежду на таких людей – большая ошибка. О чем бы Вы ни писали, помните, что сами способны дуть в дудочку. Иначе впоследствии не будете иметь права сокрушаться по поводу того, что «никто не пляшет». Вы, видимо, материалист. В таком случае признайте с ещё большим мужеством этот жестокий факт. Очень хорошо, что Вы прочли «Карамазовых». Я тоже считаю этот роман лучшим из всего написанного Достоевским. Если будет время, прочтите и другие его произведения.

Я не сочувствую слишком рьяным революционерам. (Вы молоды, поэтому Вам это простительно.) Буржуазия будет свергнута. Диктатура пролетарской власти, отобранной у буржуазии, тоже падёт. И тогда наступит время, когда государство перестанет существовать, о чем мечтал ещё Маркс. Но путь к этому очень долог. Десятки тысяч людей будут убиты до того дня, как наступит райская жизнь. Вы, видимо, верите в коммунизм. Вы, должно быть, знаете о капиталистической политике, к которой перешла несколько лет назад Советская Россия. Должны верить в чистосердечность России или, уж во всяком случае, в чистосердечность Ленина, который рассматривал переход к капиталистической политике как необходимость. Мы все должны настойчиво продвигаться вперёд. Суета, волнения, истерия – такое может удовлетворить лишь любителей театральных представлений. Я, разумеется, не хочу этим сказать, что скован ограничениями, не позволяющими мне двигаться вперёд даже медленно. Просто моя повозка снабжена хорошими тормозами, хоть как-то сдерживающими её движение. Я хочу продвигаться спокойно, без нервозности. Вам, видимо, тоже, чтобы не задохнуться, нужно выработать в себе терпеливость. Вы так не думаете?

Должен приступить к своей ежедневной работе, так что вынужден на этом закончить. Я всегда ленюсь писать письма, поэтому, не исключено, отвечать Вам буду неаккуратно. Хочу, чтобы Вы знали это. На том заканчиваю.

Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО ХОРИ ТАЦУО[274]

20 июля 1925 года, Табата

Хори-кун!

Прости, что пишу на бумаге для рукописей. В прошлый раз, показывая мне свой роман, ты сказал: «Писать модернистские вещи очень легко, но…» А я ответил: «Тогда и пиши модернистские вещи». Но теперь, подумав, хочу сказать, что если стоишь перед выбором: модернистское произведение или реалистическое, то, как бы это ни было трудно, следует писать не модернистское, а реалистическое произведение. Думаю, это будет весьма полезно для твоего роста. Это чрезвычайно важно, поэтому и решил написать тебе. Роман, который ты мне показывал, так сказать, умеренно модернистский. Поставить же перед собой цель писать более модернистские вещи, мне кажется, опасно с точки зрения совершенствования писательского мастерства. Как ты считаешь? До встречи.

Рю

ПИСЬМО САТО ХАРУО

25 сентября 1925 года, Табата

Сэнсэй!

Немного приболел – едва освободился и сразу же решил написать тебе. (…) В последнее время я стараюсь по возможности не писать, работаю лишь ради пропитания. Но оказывается, это ещё тяжелее, чем писать постоянно. Мне кажется, именно так и умирает литературный подёнщик. Сейчас читаю корректуру китайских путевых заметок. Всё время откладывая её, пишу одновременно лирические стихи. Можешь их прочесть. Я сейчас всё время читаю поэтические сборники. И глубоко продумываю прочитанное – у меня чувство, что японские поэты глухи. (Я не говорю о пишущих танка.) Во всяком случае, достигая зрительного эффекта, они бессильны передать слуховой. Ты согласен со мной? По-моему, стоит поразмышлять над ритмом стихов в жанре нагаута[275], сайбара[276], имаё[277]. С вечера идёт осенний дождь. Листья на деревьях желтеют. (…)

Тёкоко

1926

ПИСЬМО САСАКИ МОСАКУ

29 октября 1926 года, Кугэнума

Сасаки Мосаку-сама!

Вчера прочёл в «Тюокороне» твою «Прогулку». Я очень явственно ощутил твоё расположение ко мне. От души благодарен тебе. С головой у меня неладно. Утром, в течение десяти – пятнадцати минут после того как встаю, – всё хорошо. Но малейший повод (например, мне не понравился ответ служанки) – и на меня находит невыразимая тоска. Я собираюсь написать для новогодних номеров нескольких журналов, но боюсь, что ничего не получится. Сразу же по возвращении в Токио хочу как следует обследовать свои нервы – сделать это мне всегда недосуг. Не исключено, что я злоупотребляю табаком и чаем. Несколько дней у меня жил пожилой Хэкито.

Акутагава Рюноскэ

1927

ПИСЬМО АОНО СУЭКИТИ[278]

6 марта 1927 года, Табата

Аоно Суэкити-сама!

Простите, что пишу на бумаге для рукописей. Прочёл в «Синтё» дискуссию критиков и захотелось написать Вам. И прежде всего о Либкнехте в моей новелле. Один из участников дискуссии заявил, что изображённый мной Либкнехт мог вполне найти место и в журнале «Курабу». Но дело в том, что мне-то этот журнал не подходит. Мне хотелось трагедию в горной келье Гэнкаку сопрячь с миром вне этой кельи. (Именно поэтому всё, кроме последней части, происходит в горной келье.) Кроме того, мне хотелось намекнуть на то, что в мире наступила новая эпоха. Как Вы знаете, Чехов в «Вишнёвом саде» вывел студента новой эпохи и заставил его скатиться по лестнице со второго этажа. Я не могу, как Чехов, насмешливо отмахнуться от новой эпохи. Но в то же время и не горю желанием встретить новую эпоху с распростёртыми объятиями. Либкнехт, как Вы знаете, в одной из своих статей, посвящённой встрече с Марксом и Энгельсом, которая включена в его «Воспоминания», восхищается ими. Я хотел, чтобы и на моего студента пала тень Либкнехта. Возможно, мой замысел не удался. Во всяком случае, за исключением Вас, никто из участников дискуссии не понял моего намёка. Ну что ж, ничего не поделаешь. Но всё же у меня явилось желание сказать Вам об этому потому и пишу.

Далее. Я считаю, что независимо от того, принадлежит человек к буржуазии или нет, его жизнь, если она будет лишена хотя бы маленьких радостей, не принесёт ему ничего, кроме страданий. Я почувствовал это ещё отчётливее, прочитав «Беседы с Анатолем Франсом» Никола Сегура. Даже социалист Франс говорит, что люди, подгоняющие его к социализму, «достойны сострадания, близкого к презрению». Буду весьма признателен, если Вы простите меня за недостаточную вежливость моего письма.

Ваш Акутагава Рюноскэ

ПИСЬМО САЙТО МОКИТИ[279]

28 марта 1927 года, Табата

Сайто-сама!

Прости, что пишу на бумаге для рукописей. Благодарю за письмо, тронут твоим вниманием. Если только позволит время, я бы дописал к «Стране водяных» ещё страничек десять. Более или менее удовлетворяют лишь «Миражи», опубликованные в «Фудзин корон». Хотя и эта новелла несколько фрагментарна – здесь уж ничего не поделаешь. Я всё время стараюсь писать, напоминая себе Масасигэ Кусуноки, который вывел свои войска к реке Минатогава и начал решающее сражение, – в общем, тружусь не покладая рук. (…) Мне сейчас крайне необходимо: во-первых, зверская энергия, во-вторых, зверская энергия, в-третьих, зверская энергия.

Дрожит ветка с набухающими почками.

Мгновение назад

С неё сорвалась обезьяна.

Примечания

1

…по случаю поступления в газету. – В марте 1919 г. Акутагава поступил в газету «Осака майнити симбун», в которой обязан был печатать определённое количество своих произведений. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Древние китайцы говорили… – Приводятся слова из стихотворения китайского поэта Тао Юаньмина (365–427).

3

Кумэ Масао (1891–1952) – японский писатель, драматург, автор хокку, друг Акутагавы.

4

Кикути Кан (1888–1948) – японский писатель, сценарист, издатель, друг Акутагавы.

5

Эпоха Эдо – 1603–1868 гг.

6

Фуросики – большой платок для переноски мелких вещей.

7

«Джапан» — транскрипция английского слова «Japan» – Япония.

8

Эпоха Токугава — правление феодального дома Токугава, XVI– XIX вв.

9

Христиания — старое название Осло.

10

Годы Каэй – 1848–1854 гг.

11

«Литературное, слишком литературное» — перефразирование слов Ницше «Человеческое, слишком человеческое».

12

… повествование… – Под словом «повествование» Акутагава понимает фабулу.

13

Рыжеволосые — так в то время называли в Японии иностранцев.

14

Художник (фр.).

15

…мой великий друг… – Слова Тургенева, обращённые к Толстому.

16

Нацумэ Сосэки (1867–1916) – японский писатель, учитель Акутагавы.

17

Эпоха Мэйдзи — 1868–1912 гг.

18

..За мной… – Слова, высеченные на вратах Ада («Божественная комедия» А. Данте. Песнь III, перевод Д. Минаева).

19

Фонетическая связь слов (фр.).

20

Южные варвары — так называли в средневековой Японии европейцев, в первую очередь португальцев и испанцев.

21

История (фр.).

22

Эпоха Тэммэй — 1781–1789 гг.

23

Мотив (фр.).

24

Эпоха Тайсё — 1912–1926 гг.

25

Годы Гэнроку – 1688–1704 гг.

26

Век Богов – так называют доисторическое время в Японии.

27

Сусаноо-но-микото — одно из главных синтоистских божеств, бог ветра, владеющий морскими просторами.

28

Тёка — то же, что нагаута (букв. длинная песня) – название песен-баллад в древней Японии.

29

Саибара — древние вокальные произведения, создававшиеся на основе народных песен.

30

Ёкёку — пьесы театра Но. Дзёрури — драматические поэмы, а также вид представления театра марионеток.

31

Добоицу — народная песня, имеющая размер в 26 слогов (7–7–7–5).

32

Очаровательная (фр.).

33

…снова закурил трубку… – Имеется в виду «Общество трубки», организованное молодежью, группировавшейся вокруг писателя Муроо Сайсэя.

34

«Группа неосенсуалистов» — литературная группа, появившаяся в Японии в 1921 г. Одним из её идеологов был известный писатель Ёкомицу Риити (1898–1947).

35

«Группа неорационалистов» — такое наименование получили писатели, группировавшиеся вокруг журнала «Синситё» – Акутагава, Кикути, Кумэ.

36

«Содося» — созданное в 1915 г. объединение художников, писавших в западном стиле.

37

…«понимание цели». – Речь идёт о статье теоретика и практика пролетарского литературного движения Аоно Суэкити (1890–1961), опубликованной в журнале «Бунгэй сэнсэн» («Литературный фронт»), в которой говорилось о «социалистической цели».

38

Военный корреспондент жизни. – Симадзаки Тосон называл себя так, говоря, что жизнь – поле сражения и там тоже нужны свои военные корреспонденты.

39

Здесь: семейная традиция (англ.).

40

…среди пятидесяти миллионов человек… – Население Японии по переписи 1925 г. составляло 59,8 млн человек.

41

Популярный роман (англ.).

42

Фантазия (англ.).

43

…один из уважаемых мной людей… – Акутагава имеет в виду писателя, литературного критика, поэта, видного деятеля пролетарского литературного движения Накано Сигэхару (1902–1979).

44

…«объективное и плоскостное изображение». – Эти принципы провозгласили в качестве своего творческого метода японские натуралисты.

45

Роман о себе (нем.).

46

«Голландский Сайкаку». – Голландским в Японии того времени именовали всё, пришедшее с Запада. Называя Сайкаку голландским, хотели тем самым подчеркнуть, что он порвал с национальной традицией.

47

Золотое правило. – Имеется в виду Золотое сечение Евклида.

48

Адресовано писателю Кумэ Macao.

49

Бесчеловечный (англ.).

50

Цубо – японская мера площади, равная 3,3 кв.м.

51

Хиросэ Такэси (1874–1964) – школьный учитель Акутагавы.

52

«Кво вадис» (в русском переводе «Камо грядеши») – роман Г. Сенкевича.

53

Ямамото Киёси (1892–1963) – школьный товарищ Акутагавы.

54

Индустриальный (англ.).

55

Сайто Садаёси — школьный товарищ Акутагавы.

56

Цунэто Кё (1888–1967) – школьный товарищ Акутагавы. Впоследствии крупный правовед.

57

Опера (англ.).

58

«Дочь квакера» (англ.).

59

«Девушка» (яп.).

60

Ложе (англ.).

61

Первый ряд (англ.).

62

Верхний ярус и галерея (англ.).

63

Затворник (англ.).

64

Таинственный (англ.).

65

Прощай (англ.).

66

Долженствование (нем.).

67

Фудзиока Дзороку (1891—?) – школьный товарищ Акутагавы. Впоследствии философ. Участник пролетарского литературного движения в Японии. После войны погиб в автомобильной катастрофе.

68

«Трубка мира», «Гайавата и Мэджекивис», «Сын вечерней звезды», «Эпилог» (англ.).

69

«Эванджелина» (англ.).

70

Вульгарное выражение (англ.).

71

Вульгарная сцена (англ.).

72

Здесь: величественный (англ.).

73

Kannipan — прозвище одного из школьных товарищей Акутагавы.

74

План (англ.).

75

Отправиться (англ.).

76

Storm — бесчинства в школьных общежитиях.

77

Сэн – одна сотая иены.

78

Сухой (англ.).

79

Крушение иллюзий (англ.).

80

«Мудрыми можно считать тех, чей разум смеётся, а сердце грустит» (англ.).

81

Узы (англ.).

82

Асано Митидзо — школьный товарищ Акутагавы.

83

Сноб (англ.).

84

Марэсукэ Ноги (1849–1912) – прославленный японский генерал. После смерти императора Мэйдзи в знак преданности ему вместе с женой покончил жизнь самоубийством.

85

Бюст (англ.).

86

«Де профундис (Из бездны…)» (англ.).

87

«Баллада Редингской тюрьмы» (англ.).

88

Эссе (англ.).

89

«Намерение» (англ.).

90

«Последняя тайна – ты сам» (англ.).

91

«Женщина, не стоящая внимания» (англ.).

92

«Баллады» (англ.).

93

«Красота – более драгоценный дар, чем гениальность. Я люблю игру, поскольку игра – реальнее жизни» (англ.).

94

«Глоконда» (англ.).

95

Ри – японская мера длины, равная 3,9 км.

96

Тё – японская мера длины, равная 109 м.

97

«Триумф смерти» (англ.).

98

Эпизод (англ.).

99

Изумрудно-зелёный (англ.).

100

Индийская лазурь (англ.).

101

«Мальва» (англ.).

102

«Море смеялось» (англ.).

103

Сиби – орнамент в виде рыбьего хвоста.

104

Нечто человеческое (англ.).

105

Дзё – японская мера длины, равная 3,8 м.

106

Сяку – японская мера длины, равная 30,3 см.

107

Саквояж (англ.).

108

Бумага для писем (англ.).

109

Герои (англ.).

110

Пластичность (англ.).

111

Сцена (англ.).

112

Пьеса (англ.).

113

«Маленькие драмы» (англ.).

114

Социальная драма (англ.).

115

Обнажённые руки (англ.).

116

Скипетр (англ.).

117

Сюжет (англ.).

118

«Деидре – дочь печали» (англ.).

119

Дословно: из дома выйдя (искаж. англ.).

120

«Предвестник» (англ.).

121

Хара Дзэнъитиро (1892–1937) – школьный товарищ Акутагавы. Впоследствии занимался торговлей.

122

«Юмор в английской литературе от Голдсмита до Бернарда Шоу», «Сюжет и характер в поздних пьесах Шекспира», «Английское произношение» (англ.).

123

Филологический (англ.).

124

Целует мать-Землю (англ.).

125

Здесь: трогательность (англ.).

126

«Игра цвета» (англ.).

127

Прелюдия (англ.).

128

Квартет (ит.).

129

«Риголетто»: сопрано миссис Добровольская, меццо-сопрано мисс Накадзима, тенор мистер Сарколи, баритон мистер Там (uт., англ.).

130

Суга Торао (1864–1943) – японский учёный-германист. Преподавал в колледже, где учился Акутагава.

131

Исида Микиноскэ (1891–1974) – школьный товарищ Акутагавы. Впоследствии историк.

132

Крыло (англ.).

133

Симпа — один из японских «новых театров», испытывавший большое влияние театра Кабуки.

134

Общество Фуюдзан — общество молодых художников, основанное в 1912 г. художником Сайто Ёри (1885—?) и просуществовавшее всего один год.

135

Основатель (англ.).

136

«Настроения, песни, стихи» (англ.).

137

«Моя мечта» (англ.).

138

Торидэ — японская театральная труппа, существовавшая с 1912 по 1914 г.

139

Нихонкан — увеселительное заведение в районе Асакуса в Токио.

140

Сангу Макото (1892–1967) – японский поэт, литературовед, соученик Акутагавы по колледжу.

141

Куроянаги Сётаро (1871–1923) – профессор английского языка в годы учёбы Акутагавы в первом колледже.

142

Здесь: рождественские экзамены (англ.).

143

Оно Яэдзабуро — соученик Акутагавы по колледжу.

144

Дзё – японская мера жилой площади, равная 1,5 кв.м.

145

Раздраженный (англ.).

146

Записи (англ.).

147

…не восхваление зла, а жажда добра. – Имеются в виду «Цветы зла» Бодлера.

148

Знание (нем.).

149

…Амэ-но ками, Ти-но ками, Нараку-но ками, Аматэрасу оми-ками. – Больная назвала себя богиней неба, богиней земли, богиней преисподней и, наконец, богиней солнца – это единственное из названных ею божеств, присутствующее в синтоистском пантеоне.

150

Цутия Буммэй (1890—?) – японский поэт, школьный товарищ Акутагавы. Один из участников «Синситё».

151

«Драма» (англ.).

152

Влияние (нем.).

153

Ямамото Гомбэй (1861–1933) – адмирал. В то время премьер-министр Японии.

154

…стал нападать на группу Сацу. – Речь идёт о нападках на политических деятелей и высшее командование флота – выходцах из княжества Сацума при смене кабинета Ямамото Гомбэя.

155

Прозаичный (англ.).

156

Цитата (англ.).

157

Серьёзно (искаж. англ.).

158

Тщеславие (англ.).

159

Крушение иллюзий (англ.).

160

Любовь (англ.).

161

Возможность (англ.).

162

«Очерки Элии» (англ.).

163

Инквизиция (англ.).

164

Теокрит, Сайронид, Синсас — вымышленные имена.

165

«Сиракаба» — литературно-художественный журнал, издававшийся с 1910 по 1923 г. Его основателями были известные писатели, члены одноименного общества, Санэацу Мусякодзи, Наоя Сига, Тон Сатоми, Такэо Арисима и др. Большая заслуга журнала – знакомство японцев с творчеством Толстого, Ромена Роллана и т. д., а также с творчеством импрессионистов.

166

Полное собрание сочинений (англ.).

167

«Листья травы» (англ.).

168

«Убогий» (англ.).

169

«Никакай» — группа, организованная в 1913 г. художниками, пишущими в западном стиле.

170

«Бунтэн» — выставка искусств министерства просвещения, проводившаяся с 1907 г.

171

…падение Циндао — Циндао – город в Восточном Китае. 15 августа 1914 г. Япония предъявила Германии ультиматум, потребовав отозвать свои корабли из Циндао. Не получив ответа, Япония объявила Германии войну. 7 ноября гарнизон Циндао капитулировал.

172

Юнкер – преподаватель немецкого языка первого колледжа.

173

…благодаря Роллану… – Имеется в виду книга Ромена Роллана «Жизнь Толстого».

174

Голод (англ.).

175

Хаос (англ.).

176

Человечность (англ.).

177

Острый (англ.).

178

Его (англ.).

179

Мой (англ.).

180

«Монах» (англ.).

181

Леди (англ.).

182

«Популярная библиотека» (англ.).

183

Неспособность (англ.).

184

Муся — сокращенная фамилия писателя Мусякодзи Санэацу.

185

Акутагава Досё (1849–1928) – приёмный отец Акутагавы.

186

«Сикисима» — сорт сигарет.

187

Цветная репродукция (англ.).

188

«Гранатовый домик» (англ.).

189

Текст (англ.).

190

«У. М. как Поэт» (англ.).

191

Поэмы (англ.).

192

Моррис (англ.).

193

Изучение личности (англ.).

194

Снижать (англ.).

195

Противостояние (нем.).

196

Видоизменяться (англ.).

197

Цукамото Ясима (1903–1944) – младший брат будущей жены Акутагавы.

198

Легкость (англ.).

199

Цукамото Фумико (1900–1969) – будущая жена Акутагавы.

200

Доброе мнение (англ.).

201

Аракава Дзюноскэ — известный в Японии ваятель, создавший множество скульптур Дзидзо – буддийского божества, покровителя детей и путников.

202

Естественный (англ.).

203

Ватануки Хёитиро — псевдоним Хаясибара Кодзо (1885–1975) – литературоведа, поэта, соученика Акутагавы по первому колледжу.

204

«Жизнь» (фр.).

205

Любовь (нем.).

206

Негативный (англ.).

207

Моралистичный (нем.).

208

Кубоман — сокращённые фамилия и имя японского драматурга, писателя и поэта Кубота Мантаро (1889–1963).

209

Ока Эйитиро (1890–1966) – японский драматург.

210

Ояма Ивао (1842–1914) – японский генерал, прославившийся в русско-японской войне как главнокомандующий маньчжурской армией. Умер почти одновременно с Нацумэ Сосэки.

211

Суга Тадао (1899–1943) – японский писатель, главный редактор одного из крупнейших литературно-художественных журналов «Бунгэй сюндзю».

212

Нацумэ Кёко (1877–1963) – жена Нацумэ Сосэки.

213

«Мрак» — роман Нацумэ Сосэки, вышедший в 1916 г.

214

Эпоха Тэмпо — 729–749 гг.

215

Сато Харуо (1892–1964) – японский писатель.

216

Вне (англ.).

217

Хатиман — бог войны в синтоистском пантеоне.

218

Эпоха Нара — 710–794 гг.

219

Эпоха Воюющих царств — период междоусобных войн в Японии в XVI в.

220

Период Реставрации — так в японской историографии именуется Революция Мэйдзи 1867–1868 гг.

221

Эгути Кан (1887–1975) – японский писатель и литературный критик. Близкий друг Акутагавы.

222

Икэсаки Тадатака (1891–1949) – литературный критик. Псевдоним – Акаги Кохэй.

223

Французские и американские красотки (фр.).

224

Сано Кэйдзо (1884–1937) – профессор военно-морской школы механиков в Йокосуке, где преподавал Акутагава.

225

Сано Ханако (1895–1961) – его жена, поэтесса.

226

Оку-сан — вежливое обращение к замужней женщине.

227

Годы Гэнна – 1615–1624 гг.

228

Должен, поручено, следует (нем.).

229

И я боюсь, это может быть неблагоприятным для самого Кумэ (англ.).

230

Ученики (фр.).

231

Целоваться (англ.).

232

Год обезьяны — по шестидесятилетнему циклу 1912 г.

233

Сусукида Дзюнскэ (1877–1945) – японский поэт, эссеист, редактор литературного отдела газеты «Осака майнити». Газета «Токио нити-нити» была поглощена «Осака майнити». Название осталось прежнее.

234

«Яматотакэру-но микото». – Новелла была написана и опубликована под названием «Сусаноо-но микото».

235

Кодзима Масадзиро (1894–1972) – японский писатель.

236

Здесь: поскольку (англ.).

237

Нисимура Садаёси — школьный товарищ Акутагавы.

238

«Синтёся» — издательство, выпускавшее журнал «Синтё», основанный в 1904 г., в котором активно печатался Акутагава.

239

Намбу Сютаро (1892–1936) – японский писатель, литературный критик.

240

Дзэкку — четверостишие, один из видов китайской поэзии.

241

Ивабути Юрико — хозяйка литературного салона.

242

Ода Хисао — ученик Акутагавы в период его преподавания в Военно-морской школе механиков.

243

Жалость (англ.).

244

Любовь (англ.).

245

Ирония (англ.).

246

Класс (англ.).

247

Крестный отец (англ.).

248

Каммэ – японская мера веса, равная 3,75 кг.

249

Моммэ – японская мера веса, равная 3,75 г.

250

Полная безмятежность (англ.).

251

Намбу Сютаро (1892–1936) – японский писатель, литературный критик.

252

«SSS» — литературный журнал «Санэс» («Три S»).

253

Вакэ Рицудзиро (1889–1968) – сотрудник газеты «Осака майнити», переводчик английской литературы.

254

Наканиси Хидэо – владелец издательства «Наканисия».

255

Цзинь-хуа — герой новеллы Акутагавы «Нанкинский Христос».

256

Низкая правда (англ.).

257

Джордж Мерри — герой новеллы Акутагавы «Нанкинский Христос».

258

Мацуути Наринобу — сотрудник газеты «Осака майнити».

259

Одзава Хэкидо (1881–1941) – японский поэт.

260

Оана Рюити (1894–1966) – японский художник.

261

Джонс — шанхайский корреспондент агентства Рейтер.

262

Дорогие мои матушки… – Акутагава имеет в виду приёмную мать и тётку.

263

Ёси — племянник Акутагавы.

264

Взгляд (англ.).

265

Ватанабэ Кураскэ (1901–1963) – историк, один из учеников Акутагавы.

266

Мидзумори Камэноскэ (1886–1958) – писатель, издательский работник.

267

Нисикава Эйдзиро — школьный товарищ Акутагавы.

268

Накахара Ясутаро – школьный товарищ Акутагавы.

269

Такахаси Кэндзи – литературный критик, литературовед, переводчик немецкой литературы.

270

Драма о себе (нем.).

271

«Синтёся», «Кобунся» – издательства, в которых печатался Акутагава.

272

Ёсида Яёи (1892—?) – первая любовь Акутагавы. Оказала большое влияние на его становление как писателя.

273

Акаги Кэнскэ – японский поэт и историк.

274

Хори Тацуо (1904–1953) – японский писатель.

275

Нагаута — жанр древней японской поэзии, песни, баллады

276

Сайбара — жанр древних вокальных произведений, созданных на основе народных песен.

277

Имаё — жанр японской средневековой поэзии, восьмистишие.

278

Аоно Суэкити (1890–1961) – теоретик и практик пролетарского литературного движения.

279

Сайто Мокити (1882–1953) – японский поэт.

Content

Рюноскэ Акутагава
Чтоб услыхал хоть один человек (сборник)

Эссе

Речь по случаю поступления в газету

Беседа литературного подёнщика

В связи с великим землетрясением 1 сентября 1923 года Разрозненные заметки о великом землетрясении

Японские женщины

Один неизвестный писатель

Диалог Востока с Западом

Статьи

Литературное, слишком литературное

Отказаться от дурной тенденции

Об искусстве и прочем

Ответ критику

Плюсы и минусы пролетарской литературы

Так уж я думаю

Мой взгляд на «Повесть о себе» (Фудзисаве Сэйдзо-куну)

Беседы о литературе

Десять заповедей писателю

Предисловие к сборнику переводов на русский язык

Завещание (Письмо старому другу)

Письма

1909

1910

1911

1912

1913

1914

1915

1916

1917

1918

1919

1920

1921

1922

1923

1924

1925

1926

1927

Примечания