Яков Шехтер

Водолаз Его Величества

© Шехтер Я., 2024

© ООО «ФОЛД ЭНД СПАЙН», обложка, 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Издательство АЗБУКА®

Глава I

Лейтенант и мичман

Стоял жаркий, томительный июнь 1907 года. Через Чернобыль, точно морские валы, прокатывались летние грозы. Ветер приносил черные тучи, от страшных раскатов грома жалобно звенели оконные стекла, темный воздух нет-нет да разрывали адские сполохи молний. Косой дождь безжалостно лупцевал крыши, кроны, огороды и палисадники, превращая улицы в бурные речки, несущиеся к Припяти.

Потом ветер уволакивал грозу дальше, и солнце принималось поджаривать мокрую траву, почерневшие от влаги планки штакетников и жирную липкую грязь дорог.

По тракту, соединяющему уездный Радомысль с Чернобылем, урча, катился автомобиль. Высокие колеса не без труда преодолевали размытую дорогу. Сопровождающая автомобиль кавалькада конников могла бы передвигаться куда быстрее, но воняющее бензином чудовище не позволяло увеличить скорость. Впрочем, назначение кавалькады состояло в сопровождении автомобиля, похожего на пролетку, из которой по странной случайности выпрягли лошадей.

За рулем сидел великий князь Александр Михайлович Романов, контр-адмирал, младший флагман Балтийского военного флота, начальник отряда минных крейсеров. Судя по небрежности движений, управлять автомобилем было для него привычным делом. И хоть великому князю уже перевалило за четвертый десяток, его фигура, облаченная в мундир флотского офицера, хоть и без знаков отличия, все еще оставалась стройной, а цвет лица свидетельствовал об отменном здоровье.

Этого никак нельзя было сказать о его попутчике, уездном воинском начальнике подполковнике Михаиле Михайловиче Мышлаевском. Дело было вовсе не в десятке лет разницы, а в ударах, обидах и лишениях, совокупность которых принято называть тяжелой судьбой.

Двадцать лет назад Мышлаевский, тогда еще свежеиспеченный поручик, штурман императорского флота, ходил на корвете «Рында» в кругосветное плаванье вместе с выпускником морского училища мичманом Сандро Романовым. И хоть на корвете хватало высокородных представителей лучших флотских династий России, великий князь подружился с немолодым поручиком, крестьянским сыном.

Автомобиль затрясся, угодив в особо вязкий пласт грязи, Романов выжал до упора педаль газа, и бешено вращающиеся колеса вырвались из цепких объятий.

– Сандро, – Мышлаевский возвысил голос, стараясь перекричать рев двигателя, – где ты раздобыл сей аппарат? – Он похлопал по деревянной дверце, вопрошающе поднял брови и добавил: – Полгода назад тут проезжал царский кортеж, вот в нем автомобили были совсем другие. Действительно царские, не чета этому.

Контр-адмирал в ответ лишь улыбнулся.

– Знаю, знаю, Ники большой почитатель «Делоне-Белвилль». Сказать ничего не могу, машина действительно отличная. Но один недостаток у нее все-таки есть. Да такой, что в моих глазах перекрывает все прочие достоинства.

– И каков же он? – почтительно спросил Мышлаевский. Двадцать лет назад он с трудом привык к тому, как мичман, делящий с ним вахту и часы досуга, запросто называет домашним именем цесаревича Николая.

«Чему ты удивляешься? – повторял он себе. – Это для тебя, сына рязанского крестьянина, царская семья – звезды на небе. А для Сандро цесаревич – друг детства, товарищ по играм и шалостям».

Потом он все-таки привык, ведь имя Ники частенько всплывало во время их долгих разговоров. Сандро из каждого порта посылал другу письмо или открытку и всегда получал ответ в другом порту. Мышлаевский дивился плотным листам бумаги, исписанным августейшим почерком. Что и говорить, ему страшно льстило окликать товарища именем Сандро, подобно императору и его семье. Но сейчас слышать, как старый друг именует его императорское величество самодержца Николая Второго, было все-таки странно.

– Производитель сих царских автомобилей – французская компания «Делоне-Белвилль», – прервал великий князь ход мыслей Мышлаевского. – А вот эту лошадку, – подражая собеседнику, он похлопал ладонью, затянутой в лайковую перчатку, по деревянной дверце со своей стороны, – выковали у нас. Первый отечественный автомобиль! Не гляди, что с виду неказист, когда его выставили на нижегородской ярмарке, представитель «Делоне-Белвилль» ужом вокруг крутился. Сразу разглядел существенные улучшения ходовой части и кузова.

– Ну, если это наша лошадка, – воскликнул Мышлаевский, – тогда понятно! Слов нет, решающее преимущество. Хотя по внешнему виду…

Сандро прервал его, хлопнув рукой по колену.

– Не торопись, Миша, все еще впереди. Помяни мое слово, через пару лет в императорском гараже вместо французских машин будут стоять отечественные.

У Мышлаевского от такой фамильярности потеплело в груди и мысли сами понеслись в далекое прошлое.

Кругосветка на бронепалубном корвете «Рында», 1886 год. Эх, до чего же быстро прошла жизнь! Нет, не прошла – пролетела! Тем летом он получил звание поручика и страшно этим гордился. До сих пор помнит, как то и дело косил глазами, оглядывая сверкающие погоны с тремя золотыми звездочками.

Они дались ему совсем непросто: службу он начал с первой ступеньки, пройдя всю лестницу нижних чинов, от матроса до сверхсрочного унтер-офицера. Потом долго готовился и выдержал экзамен на штурманское отделение Технического училища Морского ведомства в Кронштадте, куда – в отличие от чисто дворянского Морского корпуса – принимали лиц всех сословий. Окончил училище в чине прапорщика Корпуса флотских штурманов, затем три года службы – и вот, наконец, поручик. В тридцать два года всего лишь поручик! Юноши из дворянских семейств к этому сроку уже выходили в капитаны первого ранга, а то и в контр-адмиралы.

Великому князю сразу после рождения Александр Второй, его августейший дядя, присвоил чин полковника. Сандро мог начать свою службу прямо с капитанского мостика, а вот поди ж ты, отказался от всех привилегий и пошел тянуть лямку с самого низа. Это вызывало у Мышлаевского теплое чувство сопричастности, и он, как мог, старался помочь мичману по службе.

А помочь было чем, ведь морское училище давало только основы знаний; юношам из хороших семей, не прошедшим ад и чистилище матросского кубрика, многое приходилось постигать по ходу дела. В отличие от других офицеров, для Мышлаевского в корабельной жизни не существовало сложных тем или непонятных ситуаций: любой, самый запутанный узел он мог развязать собственными руками.

Великий князь это быстро понял. Понял и то, что помощь Мышлаевского бескорыстна. Он не ждал благодарности за свои советы, скорее наоборот, боялся, что Романов захочет ее проявить. Не зная, как поступить в таком случае, Мышлаевский всячески избегал ситуации, в которой мичману придется выказывать ему свою признательность. Обрывал разговор сразу после того, как помог, старался избегать тем, содержащих малейший намек на ожидание благодарности.

В экипаже «Рынды», состоявшем из четырех сотен матросов и офицеров, хватало желающих сойтись поближе с мичманом. Шутка ли, внук Николая Первого, член царской семьи, друг детства цесаревича. Но подхалимов Александр Романов чуял за версту и на дух не переносил, а люди серьезные, с которыми у него могли возникнуть дружеские отношения, опасались сближения. Сегодня этот девятнадцатилетний юноша стоит с тобой вахту, а завтра вернется во дворец, окажется рядом с троном и начнет распекать адмиралов и генералов. Спокойнее держаться подальше.

Настоящее сближение Мышлаевского с Романовым началось с ежедневной чарки на палубе «Рынды».

Этот обычай ввел на флоте еще Петр Первый. Раздача водки давно превратилась в торжественную церемонию, напоминающую богослужение. По команде с мостика начальник караула, сопровождаемый вахтенным баталером и юнгой, спускался в трюм, отворял «винный погреб» и торжественно выносил полную ендову водки.

Боцман дудкой давал сигнал – «к вину». Матросы выстраивались на палубе, и баталер по списку выкликал фамилии нижних чинов. Два унтер-офицера, застывших чуть ли не по стойке смирно слева и справа от ендовы, следили за порядком.

Начинали с матросов старших по званию. Подойдя к ендове, вызванный, словно в церкви, снимал бескозырку, брал чарку, степенно зачерпывал из ендовы и медленно, со вкусом употреблял. Закусывать не полагалось, ведь сразу после чарки начинался обед. Пока баталер делал отметку в списке, матросы вместо закуски отпускали шутки, кто во что горазд.

– Саночками прокатилась!

– Упала, точно поп на попадью.

– Прими, душа, привет сорокаградусный!

В тот день на вахте стояли Мышлаевский и Романов. Озирая с высоты мостика вкушение чарки, Мышлаевский заметил, что с его точки зрения это вредный, портящий команду обычай.

– Общепринятое мнение о полезности водки, якобы спасающей матросов от воспаления легких и тяжелых простуд, не более чем заблуждение. Особенно вредно то, что чарку не принято немедленно закусывать. Хоть водки немного, но даже это количество вовсе не улучшает аппетит, как принято думать, а портит желудки и дурит головы.

– Совершенно с вами согласен, – поддержал его Романов. – Царь Петр был прав, на старых парусниках водка действительно помогала. Но сегодня служба стала намного легче, условия лучше, и водочный паек – вредный пережиток прошлого.

– Я думаю, было бы куда полезней, – высказал свою заветную мысль Мышлаевский, – отменить флотскую чарку, а на сэкономленные деньги улучшить питание матросов. Ведь на иных кораблях кормят так, что без водки перед обедом кусок в горло не полезет.

После этого разговора мичман попросил командира «Рынды» постоянно ставить его на вахту вместе с поручиком Мышлаевским. Федор Карлович Авелан, происходивший из шведов и во всем ценивший основательность и порядок, огладил роскошную бороду и спросил:

– Могу я поинтересоваться причиной сей просьбы?

За неделю до выхода в море, оторвав от подготовки к походу, его срочно вызвали в адмиралтейство. Командир «Рынды» не любил встречи с начальством, по его опыту, они часто протекали совершенно непредсказуемо. Готовишься к докладу по одной теме, а спросить могут нечто совершенно иное.

Так и получилось. Его провели в кабинет высокого начальника, в котором Авелану довелось бывать всего два или три раза, и представили наместнику Кавказа, генералу-фельдмаршалу, великому князю Михаилу Николаевичу. Отцу мичмана Александра Романова.

Наместник вежливо осведомился о целях похода, состоянии дел на корвете, подготовке экипажа, а потом произнес совсем другим тоном:

– Не стану вмешиваться в порядок службы, не в моих это правилах, да и вам, опытному командиру, виднее, как поступать. Об одном только прошу, не как офицер офицера, а как отец отца: приглядите за моим сыном. Он чист душой, поэтому пожертвовал всеми преференциями по службе и начал флотскую карьеру с нулевой отметки, но наивен и горяч. Романтический порыв может сорвать его с места и закружить, точно смерч. Мы все были романтиками в его возрасте, это правильно и нормально, но тут случай особый.

Просьба мичмана пробудила в памяти командира тот разговор в адмиралтействе, и ему вспомнились глаза генерала-фельдмаршала, с которого на несколько мгновений слетела маска сановника, обнажив обеспокоенное лицо любящего отца.

– У нас не принято менять сложившийся состав вахт, – продолжил командир корвета, – поэтому причина должна иметь веские основания.

– Дружеская симпатия, – ответил великий князь, – и ничего, кроме нее. Михаил Михайлович прекрасно знает службу и на многое открывает мне глаза.

– Я рассмотрю вашу просьбу, – ровным тоном ответил командир. – Можете быть свободны.

Мичман отдал честь, повернулся и вышел из каюты. Авелан проводил глазами высокого стройного юношу в ладно сидящей форме, машинально огладил живот под кителем, вспомнил слова генерала-фельдмаршала о наивности и романтизме и тяжело вздохнул.

Об этом разговоре Мышлаевский узнал много позже, отстояв с Романовым не один десяток вахт. Долгие часы на капитанском мостике располагали к откровенным беседам. Днем солнце ломилось в широкие окна, обильный южный свет лился в открытые двери. Все предметы в рубке сияли и переливались, а яркое золото форменных нашивок блестело, точно игрушки на новогодней елке. Ясный день висел над безграничной гладью, прозрачный, как венецианское стекло. Русским морякам, непривычным к такому обилию света, каждый день казался праздником.

Под вечер лиловые тучи торжественно располагались вдоль горизонта, начиная походить на острова. Корвет плавно скользил по мелким волнам навстречу подступающей темноте, дробя форштевнем белые барашки.

Ночь наваливалась внезапно и была черной и беспросветной. Тучи плотно закрывали луну, и казалось, будто солнце зашло навсегда и больше не будет ни утра, ни дня, а только вечная мокрая мгла.

Утром, под лучами встававшего солнца, море пело радостную песнь восхода, днем оно гудело сдержанно и сердито, точно рассерженный полицейский урядник, а поднимавшийся к сумеркам ветер выл и плакал десятками жалобных голосов.

За первым разговором о чарке последовал второй, уже на совсем другую тему и чуть более откровенный. За вторым пришел черед третьего, спустя три недели они перешли на «ты», а через два месяца совместных вахт Сандро перестал стесняться и начал говорить вещи, доселе Мышлаевским не слышанные. В одной из таких бесед мичман объяснил, почему отказался от привилегий члена царской семьи.

– Главное в России – это чин. Такого понятия нет ни в одном европейском государстве. Петр учредил табель о рангах, и с тех пор чин едет перед человеком. Мой дед Николай тоже немало приложил к тому усилий. Дух чинопочитания пронизывает всю российскую жизнь насквозь, как вертел пронизывает барашка на огне. У нас ведь даже женщины наряжаются согласно табелю о рангах. У генеральш один фасон платьев, у жен майоров – другой, бригадиров – третий.

– Сандро, но табель о рангах не распространяется на членов царской семьи, – прервал его Мышлаевский.

– Я не хочу поблажек! – с жаром воскликнул юноша. – Дед Николай добавил России тридцать лет испуга. Вместе с табелью о рангах они создали другого человека: труса, подхалима. Надо воспитать людей, готовых служить не ради чина и карьеры, а ради Отечества. России нужна не служба, а служение! Чинопочитание было привито сверху, и я, как потомок людей, учредивших табель о рангах, хочу личным примером доказать…

Тут Сандро запнулся, и Мышлаевский, желая его поддержать, переспросил:

– Что доказать? И кому?

– Доказать, что худшее в жизни – это потерять не чин, но честь. А самое страшное в жизни – сделать подлость. Это хуже смерти! Смерть, что же, все мы когда-нибудь умрем. Но умереть надо так, чтобы твоя смерть принесла пользу Родине и послужила примером для других. Люди должны жить для того, чтобы их имена вошли в историю, а не для того, чтобы выпросить у царя более высокий чин или орден.

Мышлаевский отмалчивался. Ему ли, крестьянскому сыну, вести подобного рода разговоры с членом императорской фамилии? Великий князь думал о другом и жил совсем иным, чем поручик Мышлаевский, да и весь экипаж «Рынды». Он впервые встретил человека, для которого вопросы улучшения государства, переделки общества к лучшему были темой постоянных размышлений и ежедневного личного беспокойства. Мышлаевский понимал, что Сандро и не ждет от него поддержки, а просто не в состоянии удержать в себе жар светлых идей и высоких помыслов и хочет выплеснуть его на другого человека. Распутывать эти узлы великий князь будет сам, без его подсказок.

Время катилось волшебным колесом, восходы сменяли закаты, красочные страны разворачивались то слева, то справа по борту. После зимней стоянки в Нагасаки капитан Авелан приказал проложить курс в южном направлении. Филиппины, Новая Гвинея, Новая Зеландия, Зондские острова, Самоа и Фиджи – сами названия звучали как подслушанная сказка, как чудесный сон.

В январе и феврале «Рында» заходила в порты Ньюкасла, Сиднея и Мельбурна. Судя по статьям в газетах, за русским корветом наблюдали со смешанными чувствами. Присутствие на его борту члена царской семьи превращало обыкновенный визит в нечто большее.

Журналисты не жалели чернил, строя предположения, для чего великому князю Александру Романову понадобилось посетить Австралию под видом простого мичмана.

– Неспроста, ох, неспроста! – сокрушались одни. – Визит, несомненно, носит разведывательные цели. Неужели русский царь решил запустить свою медвежью лапу в Южное полушарие?

– Скорее всего, речь идет о дипломатической пристрелке, – предполагали другие. – Ось союза между Лондоном и Санкт-Петербургом проходит через Мельбурн.

– Мы приветствуем в наших водах великолепный корабль «Рында» и доблестных моряков, которые плавают под голубым крестом святого Андрея! – восторгались третьи. – Особенно приятно, что на борту корвета присутствует высокий гость, близкий родственник его величества царя. Поскольку визит неофициальный, мы не имеем права выказать ему полагающиеся его сану почести, но наши сердца оказывают ему истинно царский прием.

Все журналисты отмечали приятную внешность великого князя, его скромность, учтивое поведение и хорошее знание английского языка. Сандро со смехом читал газеты и пересказывал их содержание своему другу, который так и не сумел пробиться в английском дальше расхожих фраз.

В июне 1888 года корвет вернулся во Владивосток и все лето провел в Японском море, выполняя гидрографические работы и отрабатывая элементы боевой подготовки. Осенью этого же года он покинул Японское море и ушел в Кронштадт. По возвращении корабля в порт приписки князю присвоили звание лейтенанта и перевели в Гвардейский экипаж.

Друзья тепло распрощались, обещали писать, но, обнимая Сандро, Мышлаевский прекрасно понимал, что за пределами палубы «Рынды» он вряд ли представляет интерес для великого князя. Искать же от дружбы какой-либо выгоды он считал зазорным и зарекся просить хоть о чем-нибудь своего сиятельного товарища.

О дальнейшей судьбе великого князя он узнавал только из газетных сообщений. Правда, Сандро регулярно присылал открытки на праздники, всегда добавляя к традиционным фразам поздравлений несколько слов о своей жизни. От этих знаков внимания у Мышлаевского теплело на сердце. Он сдержанно отвечал на поздравления, подбирая слова и выражения, подобающие, по его мнению, в переписке с членом императорской фамилии.

Приглашение в церковь петергофского Большого дворца на венчание князя с Ксенией, дочерью императора Александра Третьего, застало его врасплох.

«Я присягал в этой церкви в день моего совершеннолетия, – приписал Сандро на официальном бланке приглашения, – и буду рад видеть товарища по службе».

Мышлаевский решил посоветоваться с Федором Карловичем. Авелан давно ушел с «Рынды» с большим повышением, получил контр-адмирала, но отношений с бывшими подчиненными не прерывал и всегда был готов помочь советом, а зачастую и не только советом.

Выслушав Мышлаевского и прочитав приглашение, он несколько минут размышлял, оглаживая изрядно поседевшую бороду.

– Очень соблазнительное приглашение, – наконец произнес Авелан. – Великая честь и большой почет. Быть рядом с императором, видеть на расстоянии вытянутой руки царскую семью, всех сановников, весь двор. Будет что в зимние вечера внукам рассказывать, а?

Он добродушно улыбнулся, словно представляя себе эту картину, и Мышлаевский невольно улыбнулся в ответ.

Авелан тяжело вздохнул и поглядел прямо в глаза Мышлаевскому.

– Я ведь, Михаил Михайлович, примерно того же роду племени, что и вы. Отец отставной поручик, в восемь лет отдали меня в кадетский корпус для малолетних, потом в Морской кадетский. Поэтому могу взять на себя смелость, да, пожалуй, и право высказаться откровенно.

Он снова воздохнул и произнес решительным, почти командирским тоном:

– Не по Сеньке шапка, дорогой Михаил Михайлович! Не наше с вами дело крутиться среди знати. Сандро – сердечный, добрый человек, но, несмотря на службу во флоте, все-таки плохо понимает сословную разницу. Вы пришли спросить моего совета, так мой совет таков: отправьте сердечное поздравление и оставайтесь дома.

В отставку Михаил Михайлович Мышлаевский собрался в чине штурманского подполковника. Неплохое продвижение для крестьянского сына. Честно говоря, он сам не стремился к большой карьере, хорошо понимая свою ограниченность. Мышлаевский был надежным офицером, служакой, прекрасным исполнителем, но не более того.

Женился он уже перед самым уходом с флота. «Кому нужен муж, который десять месяцев в году не покидает палубу?» – объяснял он давно женатым друзьям причины своей затянувшейся холостяцкой жизни. Подлинной же причиной, в которой Мышлаевский боялся признаться даже себе, был панический страх перед женщинами.

По существу, кроме матери и сестер, он никогда не видел рядом ни одного существа противоположного пола. Рано попав на флот, Мышлаевский провел всю свою жизнь среди мужчин, их он понимал, с ними умел управляться. А женщины… один Бог знает, что у них в голове.

Но одинокая старость пугала больше, и Мышлаевский решил подать в отставку, как было принято указывать в рапорте, по домашним обстоятельствам. Так именовали женитьбу. Дворяне, служившие во флоте из-за «чести», а не ради жалованья, выходили в отставку еще совсем молодыми людьми, до старости развлекая соседей, детей и внуков рассказами о тяготах морской службы. Люди, подобные Мышлаевскому, по причине отсутствия иных средств к существованию тянули лямку, сколько было сил, и перед отставкой женились на невестах из простых сословий с хорошим приданым.

Вокруг адмиралтейства вились не только поставщики, зарабатывавшие состояния на снабжении всем необходимым огромной машины императорского флота. Несколько десятков апробированных сватов устраивали личную жизнь флотских офицеров. В их табели о рангах Мышлаевский занимал не престижное, но вполне достойное место. И невесту ему предложили соответствующую его статусу: засидевшуюся дочь разорившегося, но вновь поднявшегося купца.

В матримониальных сделках личные качества роли почти не играли. Торговали не девицами, а идущим вместе с ними приданым. За большие деньги можно было выдать замуж крокодила в юбке, а с маленьким даже ангелица засиделась бы в девках.

У Мышлаевского были твердые понятия о том, как должна выглядеть его жена. Он выходил их по шканцам за томительные часы бесконечных вахт, многократно примеряя на себя и как верхнюю одежду, и как нижнее белье. Поскольку жить он намеревался скромно, только на полагающуюся пенсию и накопленный за годы службы капитал, приданое его интересовало не в первую очередь. Сбрасывать деньги со счетов он – боже упаси! – не собирался, но в выборе будущей супруги они не играли решающей роли.

Идеально было бы жениться на сироте с покорным нравом. Лицо, чуть тронутое скорбью, излучающее святую доброту, с живыми, выразительными глазами и стыдливым румянцем на впалых щеках, – стояло перед мысленным взором Мышлаевского.

Собираясь на первую встречу со сватом, он приготовился точно описать ему и ожидаемый характер, и предполагаемую внешность невесты. Разумеется, Мышлаевский хорошо понимал, что сват будет врать не по первое, а по двадцать первое число и, по его словам, все девушки в списке будут на удивление совпадать с описанным образом.

Выслушав Мышлаевского, сват важно покивал и заметил, что у него есть на примете девушка, весьма и весьма похожая на то описание, которое он сейчас услышал. Правда, за большим минусом – не сирота. Хотя ждать осталось недолго.

Батюшка Татьяны, Данила Маркович, был солидным купцом и дочери своей подыскал жениха тоже из крепкой семьи. Дело сладили быстро, оговорили сумму приданого, дату свадьбы и ударили по рукам. Жениха и невесту особо не спрашивали: когда речь идет о больших деньгах, кого волнуют сантименты? Да и волноваться было нечего, она премиленькая, он хорош собой, дело молодое, слюбится.

Но через два месяца дела Данилы Марковича пошли на спад, а через три изрядно покосились. Отец жениха попросил свадьбу попридержать до выяснения обстоятельств, а когда спустя полгода Данила Маркович пошел с молотка, и вовсе отменил. Брать в дом бесприданницу ему было и зазорно, и не с руки. Верно говорят: где деньги замешались, там правда не ночует.

Прошло пять лет. Данила Маркович снова разбогател – пусть не так, как раньше, но тоже изрядно. Дочерино приданое отсчитал отдельным капиталом и поместил у третьих лиц, чтоб ни один кредитор не добрался, если опять не дай Бог что. Другого шика приданое, чего уж говорить, однако нестыдное.

Только это мало ему помогло, вернее не ему, а Татьяне. Разорение, пусть даже давнее, точно родимое пятно на лбу. Вреда никакого, а глаза режет. Ни один серьезный делец не мог забыть Даниле Марковичу былого афронта, а от невесты с расторгнутой помолвкой сваты сразу отворачивались. Дурная примета – начинать новую жизнь с битой посуды. Поэтому досиделась Татьяна до двадцати девяти лет и, уж было махнув рукой на свою жизнь, серьезно задумалась о постриге.

Все это сват честно изложил Мышлаевскому, добавив в завершение, что не будь сих прискорбных обстоятельств, ему бы о такой невесте и мечтать не пришлось.

– Пришлось не пришлось, не тебе, любезнейший, судить, – оборвал подполковник занесшегося свата. – Только чем же она так хороша, докладывай!

– Да тем, что в точности соответствует тому образу, который вы мне только что живописали. И тем, что приданое у нее имеется такое, что дай боже каждой девице на выданье. И что три года провела в Александровском училище, обучена французскому и фортепьянам, и что, наконец, просто хороша собой.

Постоянно Данила Маркович с дочерью живут в Москве на Тверской, но сейчас приехали на пару недель в Петербург и остановились в своем столичном доме. Так что, ежели надумаете, дайте знать. Коль скоро обстоятельства благоприятствуют – Татьяна Даниловна здесь пребывают, жаль упускать такую возможность.

Мышлаевский решил знакомиться, и через два дня встреча состоялась. Сват не соврал, Татьяна очень походила на образ, нарисованный его воображением. Судя по мерцающему блеску глаз и томной улыбке, не сходившей с румяных пухленьких губ, он тоже пришелся ей по сердцу. Они проговорили почти два часа, сидя в огромной, обставленной с купеческим шиком гостиной. Количество слуг и помпезная солидность мебели говорили о том, что сведения свата о размерах состояния Данилы Марковича несколько устарели.

Но не о деньгах думал Мышлаевский, совсем не о них. Уже через полчаса от начала встречи он почувствовал странное томление в груди, а к концу понял, что влюбился. Первый раз в жизни, на первом же свидании. Разумеется, он не подал виду и, с благодарностью приняв от Татьяны приглашение на обед с ее батюшкой, что красноречиво свидетельствовало о схожести их чувств, откланялся.

Он не стал брать извозчика и прошел долгую дорогу домой, раздумывая о случившемся. В его груди теснились два чувства: неведомое доселе стремление обладать этой девушкой и хорошо знакомый страх перед непредсказуемостью женского характера.

– Мы только познакомились, – шептал он, – а я уже чувствую себя ее рабом. Когда мне попадалась в романе такого рода фраза, я злился на автора, считая ее надуманной, а чувства, приписываемые литературному герою, – выспренними. Но теперь я понимаю, что такое действительно бывает, и сам могу подписаться под этой фразой.

И что же будет дальше, в какой бараний рог скрутит меня эта милая девушка, если уже сейчас я сам готов вить из себя веревки, лишь бы заслужить милость в ее глазах?

Дойдя почти до гавани, он решительно развернулся и поймал извозчика. На его счастье, Федор Карлович оказался дома и собирался отобедать. Не обращая внимания на возражения гостя, он усадил его за стол и согласился выслушать только после десерта.

В кабинете контр-адмирала вкусно пахло хорошим табаком, радушие хозяина располагало к откровенности, но Мышлаевский и без того был готов вывернуться наизнанку, лишь бы избавиться от гнетущей двойственности.

– Главное препятствие на пути к вашему счастью, милейший Михаил Михайлович, это богатство будущей супруги, – произнес Авелан, выслушав взволнованную речь Мышлаевского. – С деньгами надо уметь управляться, а ни вы, ни я к тому не приучены. Ваш будущий тесть, несомненно, захочет ввести вас в курс своих дел как мужа единственной дочери и наследника всего состояния. Но как бы вы ни поступили, он останется недоволен, поскольку дела торговые далеки от привычной нам службы. Однако, отказавшись входить в курс дел, вы оскорбите его до глубины сердца. Что ваш будущий тесть будет говорить об офицерской заносчивости, нетрудно представить. Уверяю вас, слова он найдет самые обидные, а если сам не отыщет, добрые люди подскажут.

– Что же делать, Федор Карлович?! – вскричал Мышлаевский. – Я же не могу остаться на службе и под этим предлогом отказать тестю.

Он вдруг поймал себя на мысли, что женитьбу на Татьяне он уже считает полностью решенным делом, а ее отца, которого еще не видел ни разу, называет тестем. Авелан тоже обратил на это внимание и улыбнулся.

– Когда вы, говорите, познакомились с Татьяной? – спросил он, лукаво улыбаясь.

Мышлаевский бросил взгляд на циферблат настенных часов и произнес его же изумившие слова.

– Четыре с четвертью часа тому назад.

Авелан расхохотался.

– Не ожидал от вас такой прыти, милейший Михаил Михайлович, не ожидал! Но это приятно, значит, есть еще порох в пороховницах.

– Есть, – улыбаясь в ответ, подтвердил Мышлаевский.

– Выход у вас один: остаться на службе и под этим предлогом уехать из Петербурга подальше от тестя и его торговых дел. Погодите возражать, – Авелан предостерегающе поднял руку. – Служить можно не только на флоте. Ко мне недавно поступил запрос из другого ведомства, ищут отставных офицеров для должности уездного воинского начальника. Учет юношей призывного возраста, набор рекрутов, отправка их по разнарядке. Занятие совсем иное, чем то, к которому вы привыкли. Но это служба, настоящая царева служба, к тому же с приличным жалованьем. Можно выбрать уезд подальше, увезти молодую жену и строить с ней дом так, как вам это нравится.

Спустя три месяца высочайшим указом штурманский подполковник Мышлаевский был переименован в подполковника по армии с перечислением из морского ведомства в военное. Спустя четыре месяца, после скромной свадьбы, он заступил на должность воинского начальника Радомысльского уезда Киевской губернии. В молодой жене он души не чаял и с радостью подчинялся всем ее прихотям. Хотя прихотей у Татьяны Мышлаевской почти и не было.

Воспитание она получила весьма строгое, даже чопорное; в их купеческом роду женщины знали свое место и никогда не преступали границ дозволенного. Даже трехгодичное обучение в Санкт-Петербургском Александровском училище для мещанских девиц не смогло расшатать созданный в детстве остов привычек.

Цель обучения была весьма благородной – дать государству образованных матерей, хорошо подготовленных учительниц, полезных членов семьи и общества. Но как-то так получалось, что вместе с географией, историей, естествознанием и прочими серьезными дисциплинами в кудрявые головки многих учениц ветер вольнодумия заносил споры вздорных идей. В головки многих, но не в Татьянину. Только однажды, уже вернувшись в родительский дом на Тверской, она поддалась влиянию вольнодумства, но этого раза ей оказалось более чем достаточно.

Она хорошо помнила свою грузную бабушку, которая до глубокой старости чернила зубы, следуя принятой в ее юности моде купеческого мира. Тогда красивой считалась полная женщина, ведь полнота – от здоровья, а здоровье красит. Бабушка не стеснялась своей грузности, а вот мать Татьяны старалась выглядеть бледной и мечтательной; демонстрировать пышность здоровья считалось вульгарным. И бабушка, и мать Татьяны почти всю жизнь провели дома, укрывшись от мира крепкими дверными засовами и толстыми ставнями. Они и преподали девочке первые, оказавшиеся главными уроки.

– Наш мир существенно отличается от мужского, – повторяла мать, в юности окончившая мещанское отделение Смольного института. – Мы не служим, не стремимся к чинам, не получаем орденов, не зарабатываем денег. Наш мир – это мир чувств, мир детских комнат, мир домашнего хозяйства. Все эти победители, генералы, купцы-миллионщики вырастают на наших коленях и уносят с собой в политику, на поле брани и на биржу то, чему мы их научим.

Татьяна хорошо усвоила уроки и готовилась стать образцовой супругой, всецело преданной мужу, заботливой матерью, помышляющей лишь о благе детей, и рачительной хозяйкой, пекущейся о доме и домочадцах. Да вот только не попускал Бог, не складывался пасьянс.

После того как дела Данилы Марковича вновь пошли на лад, руки Татьяны домогалось немало охотников, но она с первого взгляда различала тех, которым нужны были не прочный дом, верная жена, покой и уют, а только ее приданое. Увидев Мышлаевского, она с трудом подавила возглас «Наконец-то!».

Михаил Михайлович в парадном мундире смотрелся весьма представительно, но лицом был прост, манерами открыт, а главное, главное, главное! – говорил именно то, что Татьяна столько лет мечтала услышать. Поэтому дело сладили быстро, на его предложение сразу после свадьбы уехать из Москвы по месту новой службы она ответила:

– Ты глава семьи, тебе и решать. А я… куда иголка, туда и нитка.

Быстро выяснилось, что это была не поза, а подлинное мировоззрение Татьяны.

Венчались они скромно, по просьбе невесты – в храме Вознесения, и свадьбу справили не в купеческом стиле, а всего лишь с двумя десятками ближайших родственников и друзей.

– Дался тебе этот храм Вознесения, – проворчал Данила Маркович, услышав странную просьбу дочери. – Ближе церквей, что ли, нет, тащиться за тридевять земель.

– Папа, я хочу венчаться там, где Александр Сергеевич.

– Какой еще Сергеевич? – вскинулся купец.

– Пушкин, – ответила Татьяна, заслужив восхищенный взгляд жениха.

Наутро после свадебной ночи, наполненной восторгами признаний и радостью узнавания, он сказал ей за чаем:

– Танюша, что бы ты ни пожелала, о чем бы ни попросила, ответ мой будет один – да.

Она нежно накрыла его ладонь своими пальчиками и прошептала:

– И мой тоже.

Спустя год, по весне, у Мышлаевских родился сын. К тому времени Михаил Михайлович уже крепко устроился в Радомысле, сумев отыскать достойное наполнение своей, казалось бы, не очень хлопотливой службе. Местное начальство только диву давалось, глядя на усердие и расторопность нового уездного начальника.

А Мышлаевский просто не умел иначе – вся его сознательная жизнь была четко разграфлена полосками вахт на время службы и часы отдыха. Научившись отдыхать на корабельном мостике за четверть часа, пока товарищ по вахте брал управление на себя, он не мог, да и не хотел быть праздным.

Депеша от великого князя Александра Михайловича застала Мышлаевского врасплох. Посыльный с почтамта чуть по стойке смирно не встал, подавая бланк.

– Буду завтра проездом инспекция Чернигов надеюсь увидеться Александр Романов, – гласила телеграмма.

Мышлаевский заметался. Что делать, как быть? Пригласить Сандро отобедать? А как? Он ведь теперь не мичман с общей вахты, а едущий с инспекцией член императорской фамилии! Просто так его не позовешь, есть порядок, правила, надо поставить в известность городского голову, начальника гарнизона, уездного предводителя дворянства, иначе потом не оберешься упреков. Мол, как же не позвал, почему не предупредил? И на неожиданность не спишешь, посыльный уже успел половине города разнести волнующую новость. Еще бы, великие князья в Радомысль нечасто наезжают.

Да и обед, это ведь не на двоих стол накрыть, Сандро наверняка едет со свитой, как и полагается инспектирующему великому князю, контр-адмиралу и прочая, и прочая… Кавалькада всадников, мундиры, золото погон, ордена, портупеи, седла, уздечки, ордена и черт еще знает какие атрибуты царского великолепия. Где их всех посадить, чем кормить?

А если не обед, так что? Встретить великого князя в конторе уездного воинского начальника? К стыду, у него так и не дошли руки навести там порядок. Вернее, переделать, покрасить, побелить и вычистить. На фоне сияющей чистоты военных кораблей затхлая, заросшая пылью и копотью, десятки лет не ремонтированная контора выглядела убого и непристойно.

Встретить Сандро на площади перед входом и поговорить с ним на улице, извинившись, что еще не вошел полностью в курс дел и не успел навести порядок? Смешно и стыдно, отговорка безусых салаг. Заступив на должность, он обязан был начать с порядка во вверенном служебном помещении, так, словно оно было его каютой или шканцами на корабле!

Переполненный сомнениями, Мышлаевский вернулся домой пообедать и нашел утешение в разговоре с женой.

– А ты скажи, что как раз собирался в Чернигов. Сядешь к нему в коляску, вряд ли великий князь поедет верхом через наше бездорожье. В пути и поговорите!

– Умница! – он нежно прикоснулся губами к кончикам ее пальцев и вздохнул с облегчением.

А вышло еще лучше. Автомобиль, сопровождаемый кавалькадой всадников, произвел на собак Радомысля потрясающее впечатление. Когда великий князь вырулил на площадь, за ним с отчаянным тявканьем неслось дюжины три псин, собачонок и собачищ. Увидев Мышлаевского, застывшего перед зданием уездной воинской конторы, Сандро подкатил прямо к нему и со смехом распахнул дверцу.

– Спасайся, Миша!

Мышлаевский вскочил в автомобиль и захлопнул дверцу прямо перед оскаленными зубами какой-то псины.

– Да тут у вас просто Австралия и дикие собаки динго! Помнишь? – воскликнул Сандро, перекрывая лай.

– Еще бы! – крикнул в ответ Мышлаевский, чувствуя, как, навеянная общим воспоминанием, возвращается былая товарищеская близость.

– А здорово мы тогда испугались! – со смехом прокричал Сандро, запрокидывая крупную романовскую голову.

Трое всадников из кавалькады достали нагайки и принялись разгонять тявкающую свору.

– Ты в Чернигов? – спросил Мышлаевский, с трудом выговорив «ты».

– Разумеется. Извини, я планировал немного задержаться, посмотреть, как ты живешь, но времени на остановку совсем не осталось. Этот автомобиль, – Сандро похлопал по рулю ладонями, затянутыми в лайковые перчатки, – оказался куда тихоходнее, чем предполагалось.

– А я ведь тоже собрался в Чернигов, – ответил Мышлаевский, в душе радуясь тому, как все удачно складывается. – Подвезешь?

– Поехали! – вскричал Сандро, срывая автомобиль с места.

Спустя час тряской езды по проселкам кавалькада выбралась на житомирский тракт и, существенно увеличив скорость, понеслась на Чернобыль. Шум мотора заглушал голоса, но тем не менее собеседники говорили не умолкая. Сандро живо интересовался жизнью в провинции, настроением крестьян, чиновников, дворянского сословия, мещанского населения.

После полудня добрались до Припяти, прокатили, громыхая по гулкому мосту, на другой берег, и Сандро остановил автомобиль.

– Ах, какая пасторальная красота! – воскликнул он, выскакивая наружу. – Передохнем четверть часа, руки устали держать руль.

Мышлаевский выбрался вслед за великим князем и огляделся. По правде говоря, никакой пасторальной красоты он не увидел, хотя в живописности раскрывшемуся виду отказать было нельзя.

Чернобыль бесстыдно распластался перед ними, выставив напоказ крепкие двухэтажные дома богачей, важно поглядывающие свысока на скопище убогих мазанок. Освещенные июньским солнцем кровли представляли собой обильную жатву для взоров путника, утомленного желтизной бесконечных полей и серой пылью разбитых дорог.

Какими оттенками зеленого, коричневого, синего, красного и ржавого цветов блестели железные крыши! Как аппетитно золотились соломенные кровли домов попроще! Сколь красочно выглядели в лучах пламенеющего полудня даже убогие земляные скаты, поросшие бурьяном и муравой!

Россыпь домов замирала перед самым берегом реки. Под зелеными пологими склонами мутными омутами плескалась Припять. Темная из-за торфяной почвы вода, казалось, стояла на месте, только посередине едва шевелилось серебристое течение.

Парило. Над рекой летали стрекозы. На противоположном берегу старичок водовоз не спеша таскал ведрами воду в бочку на колесах. Сандро перегнулся через борт автомобиля и заглушил двигатель. Вытаскивая руку, он сделал неловкое движение и надавил локтем грушу клаксона. В тишине знойного полудня звук, вырвавшийся из груши, был неожиданным и резким, словно крик трубы.

Всадники кавалькады осадили прянувших коней, а лошадь водовоза испуганно дернулась назад. Кусок плавуна, подложенный стариком под колесо, от резкого удара развалился на куски, и бочка покатилась к реке, увлекая за собой сбитую с толку лошадь.

Оказавшись в воде, лошадь забилась в постромках, но бочка неумолимо сползала дальше по резко уходящему вниз дну и тянула за собой бедолагу. Лошадь заржала, ее голос, полный ужаса и боли, наполнил сонное пространство полдня.

– Эх! – огорченно махнул рукой великий князь. – Вот же незадача.

В эту минуту на берег выбежал юноша богатырского телосложения. Сбросив с себя сапоги и шапку, он прямо в одежде бросился в реку. Оказавшись спустя несколько секунд возле тонущей лошади, он нырнул и пропал под водой.

– Постромки распутывает! – вскричал Мышлаевский.

Прошла минута-другая напряженного ожидания и неумолимого погружения лошади, и вот уже над водой осталась только отчаянно дергающаяся голова. Еще немного, и она полностью скроется под блестящей поверхностью реки. Рывок, и вода поглотила все, кроме верхушки задранной вверх головы с оскаленными в смертной муке зубами и глазами, наполненными невыразимым ужасом.

– Где же этот парень? Неужели утонул?! – огорченно воскликнул князь. – Жаль, ах как жаль, ведь такой молодец…

Он не успел завершить фразу, как лошадь рванулась и наполовину выпрыгнула из воды. Затем, поднимая волну своим большим, бьющимся телом, она выбралась на берег и остановилась, сотрясаемая крупной дрожью. За ней из воды показался вынырнувший юноша. В руках он держал постромки.

– Ловко он их распутал! – восхищенно вскричал Мышлаевский. – Да еще в мутной воде. Удалец парень, просто герой!

Юноша выскочил на берег, несколькими фразами отправил куда-то водовоза, а сам принялся взнуздывать лошадь. При этом, ласково приговаривая, он гладил ее по холке и бокам.

– Не пора ли ехать дальше? – почтительно осведомился у великого князя один из его спутников.

– Уже скоро, – ответил Сандро, не спуская глаз с противоположного берега.

Водовоз приволок моток толстой веревки, юноша сложил ее вдвое и привязал к сбруе. Взяв конец веревки в руки, вошел в реку, нырнул и надолго скрылся под водой. Вынырнув, он выбрался на берег, подозвал водовоза, они ухватились за веревку, крикнули на лошадь и медленно, шаг за шагом, выкатили на берег бочку.

Великий князь подозвал одного из сопровождающих.

– Будьте любезны, приведите ко мне этого парня.

Спустя несколько минут юноша в мокрой одежде и босиком стоял перед контр-адмиралом. Видимо, сопровождающий успел объяснить, с кем ему предстоит разговор, поэтому вид у него был весьма смущенный.

– Почему шапку не снимаешь? – строго спросил кто-то из свиты.

– У нас в знак уважения принято покрывать голову, а не обнажать, – негромко, но твердо произнес юноша.

– Значит, ты из евреев, – заметил великий князь. – Что-то не похож – ни статью, ни поведением. А звать как? Сколько тебе лет? Где ты живешь, чем занимаешься?

– Меня зовут Аарон Шапиро, – почтительно ответил юноша. – Мне восемнадцать лет, я живу в Чернобыле, до весны учился в ешиве, а теперь помогаю бондарю.

– А плавать и нырять где научился?

– Ну так я же вырос на Припяти, – улыбнулся Аарон.

– Не испугался? Мог ведь сам запутаться в постромках.

– Лошадь пожалел, – развел руками юноша. – И деда Ваню, водовоза. Он без своей бочки с голоду помрет вместе с бабкой Настей.

Великий князь вытащил из кармана золотую монету и протянул Шапиро.

– От имени дома Романовых благодарю за храбрость и доброе сердце. Ты готов послужить царю и Отечеству?

Юноша взял червонец и сбивчиво ответил:

– Большое спасибо! А послужить… ну-у-у, готов… если надо, конечно…

На обочинах дороги за Чернобылем полосами тянулась цветущая гречиха. Одуряющий аромат плыл в жаре оранжевого послеполуденного солнца, напрочь перекрывая бензиновую вонь мотора.

– Мне понравился этот парень, – произнес Сандро. – А тебе, Миша?

– Не очень.

– Почему?

– Шапку не снял. Обычаи обычаями, а члену императорской фамилии изволь выказать должное уважение. Сие относится не только к тебе лично, Сандро, это уважение власти, правящей династии, Отечества. На самодержавии империя стоит уже какую сотню лет, и инородец обязан это знать и чтить. И к тому же, ты обратил внимание, как он замямлил, когда ты спросил его про службу Отечеству? Да он просто не готов, не хочет, избегает прямого ответа. Это же видно.

– Мне он понравился, – ответил Сандро. – Действиями понравился, не разговором. Отвечать по форме его быстро научат, а вот поступать так, как он сегодня поступил, научить невозможно. Тут сердце должно быть добрым, дух бесстрашным, а тело крепким. Вот что, Миша, Чернобыль входит в твой уезд?

– Да.

– Призови этого парня. Несколько дней назад начальник Кронштадтской школы водолазов Макс Константинович фон Шульц жаловался мне на беду с набором. Нет достойных кандидатов, большинство отбраковывают по здоровью. А этот парень – богатырь. Нам такие нужны. Я хочу видеть этого Аарона через две недели в Кронштадте. Под мое личное покровительство.

– Надо проверить, подлежит ли он призыву, – произнес Мышлаевский. – Во флот, как ты знаешь, евреев не берут. Да и у каждой общины тут свои квоты и свои…

– Ну ладно! – прервал его Сандро, махнув рукой. – Отыщешь способ. Разберешься, тут я на тебя полагаюсь. А Шульцу отпишу.

Сократившаяся за последние несколько часов дистанция между ними прыжком вернулась к прежнему состоянию. Мышлаевский моментально ощутил, что теперь с ним разговаривает не его друг Сандро, а контр-адмирал императорского флота великий князь Александр Михайлович Романов.

Разговор затих. То ли князь устал от вождения, то ли Мышлаевский удовлетворил его любопытство. За всю оставшуюся дорогу до Чернигова они перебросились всего несколькими фразами.

«И что он нашел в этом мальчишке? – раздосадованно думал Мышлаевский. – Подумаешь, в реку прыгнул, эка невидаль. Удивительно тут другое: Романовы всегда евреев не жаловали, откуда у Сандро возникло этакое благорасположение к незнакомому еврейчику?»

И вдруг давно забытый эпизод из кругосветки на «Рынде» – случайно услышанный разговор между минным офицером, лейтенантом князем Михаилом Путятиным и мичманом графом Николаем Толстым – всплыл в его памяти. Тогда он не придал ему значения, решив, что дело в зависти отпрысков знатных семей, их обиде на великого князя, выбравшего в друзья не одного из них, а крестьянского сына.

Осенью 1887 года корвет «Рында» шел в Нагасаки. Молодые аристократы, цвет русских флотских династий, держали себя с Мышлаевским корректно, но холодно. Кроме вежливых приветствий он никогда от них ничего не слышал. В тот день Путятин инспектировал один из трех надводных торпедных аппаратов «Рынды», а свободный от вахты Толстой просто увязался за приятелем. Мышлаевский курил у борта, скрытый от их глаз кильблоком шлюпбалки.

– Александр Третий не зря недолюбливает Михайловичей, – донесся из-за кильблока голос Путятина.

– Ну да! – со смехом ответил ему Толстой. – И называет их Габерзонами.

– Видимо, у императора есть веские основания так именовать семью своего дяди, наместника Кавказа.

– Одного не пойму, – смех пропал из голоса Толстого, уступив место раздраженным ноткам, – куда смотрели дипломаты Николая Павловича, выбирая невесту для сына российского императора? Если даже нам известно, что урожденная принцесса Цецилия Баденская была дочерью банкира Габера из Карлсруэ, как они могли такого не знать? Или, возможно, не захотели?

– Деньги, дружок мой, во всем виноваты деньги. Одно проясняют, на другое помогают закрыть глаза. А потом все вынуждены делать хорошую мину при плохой игре, – ответил Путятин. – Только император Александр может себе позволить величать великую княгиню Ольгу Федоровну «Моя тетушка Габер».

Мышлаевский докурил и ушел, стараясь ступать как можно бесшумней. Тогда он отмел эту сплетню. Как же, подкупленные евреями дипломаты обманули царя и женили его сына Михаила на еврейке. Чушь какая-то! Дичь! Князья раздувают эту сплетню из-за ревности, из-за обиды на Сандро.

Он постарался выкинуть услышанное из головы и успешно забыл. А вот поди ж ты, оно крепко зацепилось в его памяти и сейчас всплыло. Видимо, было что-то настоящее в этой сплетне, чем и объяснялась неожиданная симпатия великого князя к безызвестному еврейчику Аарону.

Ровно гудел мотор, автомобиль, слегка подскакивая, несся по ухоженному тракту на Чернигов, а в голове у Мышлаевского сами собой возникали, раздувались и колобродили жаркие мысли.

«После чистоты патриархальных нравов дедовской Руси, – думал он, стараясь не смотреть в сторону Сандро, – пришло подражание Европе. И ладно, если бы наши умники перенимали что-нибудь полезное и доброе, нет, первым делом потащили грязь, то, что сразу прилипает к подметкам гостей. Стыдно признать, но сегодня одним из признаков современного человека стало наличие любовницы или любовника. Это модно и престижно».

Он представил свою Татьяну расстегивающей с соблазнительной улыбкой пуговки на платье перед другим мужчиной, и горячая кровь ударила ему в сердце. Недавний разговор с предводителем Черниговского дворянства тут же всплыл в памяти.

Мышлаевский обедал в единственном приличном ресторане Чернигова, гордо именовавшемся «Париж». Несмотря на название, подавали в нем обыкновенные половые – «ярославцы» – в белых рубахах из хорошего полотна, подпоясанные кушаками. К его столику подсел предводитель – упитанный мужчина лет пятидесяти с неожиданными для его возраста губами бантиком и масляными с поволокой глазами.

Он изрядно мешал Мышлаевскому обедать, с четверть часа разглагольствуя ни о чем, пока после третьего бокала шампанского ему не пришло в голову позабавить собеседника смешной историей. Смешной на его вкус, у Мышлаевского от таких слов мурашки забегали по спине. Мурашки гнева и отвращения.

– С адвокатом Стаховичем вы наверняка знакомы? – спросил предводитель.

– Нет, – ответил Мышлаевский, хотя несколько раз сталкивался с адвокатом по разного рода делам.

– Ну неважно, – махнул рукой предводитель. – Жена его узнала, что благоверный супруг завел любовницу. Узнала! Добрые люди постарались, все подробности донесли, ни одной не скрыли. Стахович сам из купеческой семьи и жену взял из своего сословия. Дама обходительная и гостеприимная, но простоватая. Пришла к мужу со скандалом, чуть не до битья посуды!

Предводитель усмехнулся и попросил еще бокал шампанского. Его самого рассказ изрядно тешил, а Мышлаевский искал хоть какую-нибудь зацепку для завершения беседы.

– И вы знаете, что ответил жене Стахович? – спросил, улыбаясь, предводитель.

– Понятия не имею, – холодно произнес Мышлаевский.

– «Ну так и ты заведи себе любовника». – «Как же так?! – вскричала жена. – Значит, ты меня совсем не любишь?» – «Глупая, – говорит ей Стахович, – как раз тебя-то я и люблю, а любовница мне для натурального удовольствия. Попробуй – сама убедишься!»

Мышлаевский тогда чуть не подавился, кое-как проглотил чай и, ничего не ответив предводителю, распрощался. Сейчас рассказанная им похабная история вдруг совместилась с подслушанным много лет назад разговором.

«Коль скоро у нас, в заштатном провинциальном Чернигове так мыслят и поступают, – думал Мышлаевский, – чему удивляться, если в просвещенной Европе мода продвинулась еще дальше? Зашла так далеко, что особа королевских кровей Баденского дома не только не стеснялась быть любовницей еврея, но не посчитала зазорным родить от него, сделать членом семьи байстрючку. А Николай Павлович действительно хорош, нечего сказать, подобрал достойную невесту сыну!»

Дорога с шумом бежала под колеса, вечерело, иволги пересвистывались в кустарнике вдоль обочины, облака с голубыми боками тянулись над головой. Сандро поглядел на посерьезневшее лицо Мышлаевского, хлопнул его по плечу и щедро улыбнулся. Мышлаевскому стало стыдно себя и своих мыслей.

«Антисемитизм несовместен с честью российского дворянина, – подумал он. – Все лучшие умы нашего времени об этом пишут. И Толстой, и Короленко, и Горький. Но, с другой стороны, Государь и его семья традиционно недолюбливают евреев. Как там сказано в Писании: сердце царя в руках у Бога. Значит, есть что-то и в отрицательном отношении к этой нации».

Стыд быстро сменила злость на себя самого.

«Какая разница, что болтали двадцать лет назад спесивые мальчишки? Где ты и где они? Путятин давно полковник Преображенского полка, чиновник по особым поручениям при Государе, Толстой контр-адмирал, а ты уездный воинский начальник жалкого Радомысля. Правильно сказал тебе когда-то Авелан: не по Сеньке шапка! И сомнениям этим в голове колобродить тоже не по Сеньке. Царю для проведения политики государства Бог внушает одни мысли, а уездный чиновник должен руководствоваться совсем другими. Знай свой шесток и будь счастлив, что Сандро вообще вспомнил о тебе».

Он улыбнулся и в знак дружбы легонько сжал плечо великого князя.

«Но я же совсем не антисемит, – продолжал размышлять Мышлаевский. – Всегда стараюсь помочь представителям этой нации. Вон, третьего дня сделал большое одолжение главе Чернобыльской еврейской общины. Тот не знал, как отблагодарить, прямо рассыпался в благословениях. Мол, все для вас сделаем, только скажите…

А вот и решение – сообразил Мышлаевский. – Завтра вызову к себе главу общины и договорюсь с ним об Аароне Шапиро. Что же до сплетни о тетушке Габер, будь в ней хоть толика правды, разве отдал бы император Александр свою дочь Ксению за Сандро? Чушь, чушь, чушь! Выбрось ее из головы!»

– И вот еще что, – сказал на прощание Сандро, крепко сжимая руку Мышлаевского. – Аарон – плохое имя для флотской службы. Выправи парню документы на Артема.

Вернувшись на следующий день в Радомысль, Мышлаевский энергично взялся за дело. Каждый его шаг щедро кормил семейство Шапиро ведрами слез и ушатами горя, но бороться с государственной машиной Российской империи с помощью рыданий было бессмысленно, и спустя две недели новобранец Артем Шапиро, как миленький, отправился в Кронштадтскую школу водолазов.

Глава II

Чернобыльские яблочки

Аккуратно выглаженное платье облегало крупные формы базарной торговки с неожиданным изяществом. От ее большого тела исходила ощутимая даже на расстоянии волна жара. Ровные зубы влажно блестели, голову украшала кокетливо повязанная косынка, под которой топорщились не покорившиеся расческе завитки волос. Но лицо, с синими тенями под глазами, красным от слез носом и искусанными губами, было искажено гримасой боли.

Ребе Аарон Тверский, третий праведник Чернобыльской династии, отвернулся от торговки и посмотрел в окно. Ветерок, залетающий в приоткрытую форточку, теребил белую занавеску. Она то поднималась волной, позволяя взглянуть наружу, то опадала, плотно перекрывая вид.

По речной глади, блестевшей под солнцем Припяти, ходили темные тени облаков. Зелень кустов и деревьев, уже тронутая желтизной осени, окружала черные крыши и серые стены домиков Чернобыля.

Служка споро отдернул занавеску; если праведник хочет посмотреть на реку, он должен посмотреть на реку. Мужчин ребе Аарон принимал с глазу на глаз, но когда приходила женщина, служка всегда оставался в комнате, чтобы праведник не оказался с ней наедине.

Разумеется, не потому, что он опасался поползновений дурного начала – какое дурное начало у праведников? О них сказал в Псалмах царь Давид: сердце пусто во мне. Служка оставался, дабы избежать ненужных пересудов. Мало ли что может взбрести в голову какой-нибудь взбалмошной даме, мало ли какие глупости начнет она нести восторженным шепотом после аудиенции? Никто ведь не проверяет честность и порядочность посетительниц, ребе принимает всех, кто просит о помощи.

В этом случае опасаться было нечего, Рохеле в Чернобыле хорошо знали. Ребе Аарон привечал ее родителей, честных, порядочных людей, и много лет назад лично принимал участие в поисках жениха для торговки. Впрочем, тогда она была еще не торговкой, а скромной девушкой, боявшейся поднять глаза на незнакомого человека.

– Ребе, – Рохеле тяжело опустилась на стул и сложила на животе красные от стирки руки. – Ребе, у меня неудачная неделя. Так не везет, хоть плачь.

Как бы подтверждая свои слова, она жалобно хлюпнула носом.

– О чем ты просишь?

– Я не знаю, о чем я прошу, – с раздражением произнесла женщина. – Я знаю только, что скоро суббота, а у меня в доме шаром покати.

Она помолчала несколько секунд, словно раздумывая, продолжать или нет.

– Я знаю, нехорошо жаловаться на мужа, но сами посудите, ребе. Михл ваш хасид. Он святой человек. В голове у него только Талмуд, ангелы, комментаторы и законы. Умные слова сыплются из Михла, как песок из дырявого мешка.

– Разве это плохо? – осторожно спросил ребе.

– Это не плохо. Это, наверное, хорошо. Плохо другое – он ничего не зарабатывает. Или почти ничего. Все висит на мне. Дом, восемь детей, стирка, торговля, готовка. Нет, я не жалуюсь, – Рохеле отерла губы уголком головного платка. – Когда Бог дает заработок, так жить можно. Тяжело, но крутимся. Но когда Он не дает…

– Так о чем же ты просишь?

– Вы попросите там, наверху, – торговка посмотрела на потолок с таким выражением, будто все небесное воинство скрывалось у ребе на чердаке. – Ну, замолвите за нас словечко.

– Ты, кажется, яблоками на базаре торгуешь?

– Точно, яблоками. Всегда покупают, а тут словно отрезало. И ведь хорошие яблочки, наливные, крепкие. Не хуже, чем обычно. Всегда их берут, никогда не жалуются, а на этой неделе почему-то перестали. Сглазили, наверное, мои яблочки.

– Ладно, – сказал ребе, – завтра я тебе помогу.

В пятницу утром, когда евреи Чернобыля отправились на рынок покупать продукты для субботы, ребе Аарон встал на место торговки и, положив руку на корзину с яблоками, негромко произнес:

– Евреи, вот хорошие яблоки. Покупайте яблоки на субботу.

Через несколько минут к прилавку невозможно было пробиться. Еще бы, если сам Чернобыльский ребе продает яблоки, значит, это не просто яблоки. Ребе Аарон не встанет за здорово живешь у прилавка. Если он оставил синагогу и положил руку на корзину, можете поверить, в этих яблоках скрывается нечто особенное.

На цену никто не смотрел. Деньги бросали на тарелку без счета и, принимая из рук ребе два, три яблока, смиренно благодарили. О, ведь даже одного слова ребе Аарона хватало, чтобы бесплодные забеременели, бедняки разбогатели, незрячие открыли глаза. А тут сразу три яблока из его рук! Три яблока, осененные святостью праведника. При чем тут деньги?

Спустя полчаса недельный запас яблок был полностью распродан. Пересчитав монеты, торговка ахнула – выручка во много раз превышала обычную.

– Вот видишь, – сказал ребе Аарон, выходя из-за прилавка, – у тебя были прекрасные яблоки, просто евреи Чернобыля ничего про них не знали.

– Ребе, еще одна просьба, – продолжила Рохеле. – Младшенькая моя, Двора-Лея, все время хворает. Чуть ветерок подул, у нее уже температура. Кто-то рядом чихнул, ее в озноб. Благословите дочку, ребе!

– У тебя остались яблоки? – спросил ребе Аарон.

Рохеле порылась в соломе, устилавшей дно корзины, обнаружила затерявшееся яблоко и протянула ребе. Тот взял его в руку, внимательно осмотрел и вернул в корзину.

– Положи его Дворе-Лее под подушку. Пусть полежит там несколько дней – и, даст Бог, здоровье девочки наладится.

Вернувшись домой, Рохеле тщательно обернула яблоко вощеной бумагой, уложила в мешочек из плотной ткани и сунула под подушку спящей дочери. Та хворала с начала недели: горло обметало, насморк был такой, что бедная малышка могла дышать только ротиком. Рохеле поила ее молоком с медом, засовывала в носик дольки лука, но эти, раньше вполне действенные средства, не помогали.

Двора-Лея даже не проснулась, только чуть всхрапнула широко открытым ртом.

– Спи, моя ласточка, – прошептала Рохеле, – цадик послал тебе яблочко, скоро все наладится.

День выдался совершенно сумасшедшим. Впервые за долгое время у Рохеле появились деньги для хорошего субботнего обеда. Настоящего, без фармазонства!

– Сегодня мясо будет не из картошки, а рыба не из репы! – повторяла она, вихрем проносясь по лавкам и собирая нужные для готовки продукты.

Рохеле соскучилась по доброй стряпне, когда на раскаленной плите шкворчат две сковородки, отдуваясь, выпускает ароматный пар кастрюля, булькает казанок, а в печке подходят халы и пироги. Уже много лет Всевышний не давал ей счастья насладиться такими приготовлениями к царице-субботе, и вот, наконец, цадик разверз твердь Небесную и вывалил на застоявшуюся хозяйку благо славной готовки.

Еле-еле завершив последнее блюдо до начала субботы, Рохеле зажгла свечи и утомленно опустилась на лавку. В голове сама собой завертелась услышанная от кого-то фраза: счастье – это покой.

– Нет, – прошептала Рохеле, – счастье – это возможность радовать близких, помогать детям, своим и чужим, кормить голодных, одевать нищих. Счастье – это большая работа и большая усталость. И вот такие редкие минуты передышки.

Она окинула хозяйским взглядом комнату. До возвращения из синагоги мужа с мальчиками оставалось еще немало хлопот, в основном по уборке. Семья должны была застать не покосившуюся избенку на окраине Чернобыля, а храм, наполненный сиянием субботних свечей и ароматами праздничной трапезы.

Подойдя к кроватке Дворы-Леи, Рохеле поглядела на девочку. Та все еще спала, но сон ее был спокойным, дыхание ровным, а на щеках играл давно не появлявшийся румянец.

– Спасибо, ребе! – прошептала Рохеле и принялась накрывать на стол.

Серебряный месяц плыл над Чернобылем. Ласково мигали хрустальные звезды, из рощи за околицей доносилась сухая, дрожащая трель козодоя. Степенно, словно вельможи царского двора, расходились по домам евреи, стараясь не подавать виду, как ждут они субботнего ужина, главной и лучшей трапезы всей недели.

Переступив порог своего дома, Михл на несколько секунд зажмурился. После темноты улицы свет нескольких свечей показался ему ослепительным. А от изумительных ароматов, наполнявших домик до самого потолка, как вода наполняет стакан, сразу защекотало под ложечкой.

Честно говоря, Михл приготовился к еще одной полуголодной субботе. Он ушел из дому еще до полудня, чтобы не мешать жене скрести по сусекам. Ведь она, подобно Всевышнему в первый день творения, совершала из ничего чудо готовки трех субботних трапез на всю семью. Распродажа яблок ребе Аароном прошла мимо внимания Михла, поэтому он настойчиво размышлял о духовных аспектах воздержания, а также о его несомненной пользе для бренного тела.

– Париться в бане куда полезнее на пустой желудок, – повторял Михл, забираясь на верхнюю полку.

«Полное брюхо мешает сосредоточенной молитве», – думал он, раскачиваясь в синагоге.

– Нет ничего полезнее холодной колодезной воды, – наставительно говорил он мальчикам по пути домой.

Положа руку на сердце, Михл давно был готов отложить в сторону глубокое изучение таинств Учения и заняться тривиальной добычей хлеба насущного. Голодные глаза детей пронзали его сердце не хуже самого острого ножа. Кто же мешал ему это сделать, кто заставлял корпеть над открытой и закрытой частями Учения? Не кто иной, как его любимая супруга.

– Я выходила замуж за мудреца и намерена оставаться женой мудреца до последнего дня, – решительно отвечала Рохеле на очередное предложение мужа стать сапожником или хотя бы водовозом. – Если я мало зарабатываю, это значит, что ты плохо учишься. Приналяг на учебу, тогда и деньги в доме заведутся.

– Такая праведница, как ты, должна сносить лишения с радостью, а не бегать за утешением к ребе Аарону, – возражал Михл.

– А кому мне еще плакаться? Околоточному?!

Повороты мысли Рохеле каждый раз ставили Михла в тупик. Стоит ли говорить, что год шел за годом, а в укладе их семьи все оставалось по-прежнему. Вернее, по тому, как это видела и представляла любимая супруга мудреца.

– Рохеле, что случилось? – спросил Михл, когда его глаза привыкли к свету множества свечей. – Мы разбогатели, Рохеле?

Супруга мудреца раскрыла рот, дабы ответить подобающим ее статусу образом, как вдруг тишину нарушил тонкий голосок Дворы-Леи:

– Мама, а чем это так вкусно пахнет?

Она выбралась из постели и с восхищением разглядывала яства, украшающие стол.

– У тебя прошел насморк, доченька? – дрожащим голосом спросила Рохеле.

– Прошел, прошел, – Двора-Лея в доказательство раздула ноздри и глубоко вдохнула носиком. – А можно медового пряника?

– Можно, – отирая набежавшие слезы, ответила Рохеле. – Сейчас папа благословит вино, потом поешь бульон с галушками, а после пряник.

– Не-е-т, – захныкала Двора-Лея, – я хочу сначала пряник.

Яблоко праведника так и осталось в мешочке из плотной ткани, тщательно обернутое в вощеную бумагу. Его использовали как панацею от любой хвори, при первых же признаках недомогания укладывая под подушку заболевшего ребенка.

Два-три раза в год Рохеле осторожно разворачивала бумагу и рассматривала яблоко. Оно чудесным образом ссохлось, не потеряв форму и цвет. Годы шли и шли, а яблоко праведника действовало безотказно.

Двора-Лея обручилась в пятнадцать лет с Лейзером Шапиро, парнем, подобно ее отцу, посвятившим себя Учению. Ей тоже предстояло стать женой мудреца и тащить на себе нелегкое бремя семейных забот.

Помолвку отмечали в самом узком кругу, домик Рохеле и Михла мог вместить только семью жениха. Его родители жили более чем скромно, почти нищенствовали, но ведь и Двора-Лея была не из Ротшильдов. В самый разгар праздничного обеда в дверь постучали. Михл глянул в боковое окошко и оторопел. На пороге стоял околоточный, в праздничном мундире, с нафабренными, щегольски закрученными усами.

– Неужели он пришел нас поздравить? – удивился Михл.

– Вот еще! – фыркнула Рохеле. – Царь сегодня что-то празднует. Немедленно поднеси ему водки!

Михл наполнил до краев граненую рюмку, вместе с кусочком черного хлеба положил на поднос и отворил дверь.

– Наши доблестные войска взяли Плевну, – сообщил околоточный. Он залпом осушил рюмку, занюхал хлебом и перевел на Михла вопрошающий взгляд.

– Поздравляем, поздравляем, Егор Хрисанфович! – вскричала Рохеле, кладя на поднос серебряный полтинник.

– Да благословит Господь святое православное воинство! – ответил околоточный. Он сгреб толстыми пальцами полтинник, повернулся спиной к хозяевам и нетвердой походкой двинул с крыльца.

Со свадьбой затянулось. Планировали сыграть ее через год, быстрее собрать деньги на празднование не получалось. Но через одиннадцать месяцев умер отец Лейзера, потом сам Лейзер уехал сдавать экзамены на раввина и застрял почти на год, а когда вернулся, пожар уничтожил улицу с его домом.

Лишь спустя три года все сложилось: назначили день свадьбы, пригласили гостей, наготовили еду, заказали музыкантов и.… За два дня до назначенного срока в Петербурге убили царя Александра. Империя погрузилась в траур, ни о каком веселье речи не могло идти. Свадьбу сыграли, но без музыкантов и очень тихо.

«Почему так все неудачно складывается? – думала Двора-Лея, стоя под свадебным балдахином. – Неужели Всевышний не хочет нашей свадьбы? Столько дурных предзнаменований, столько препятствий… Почему? Нет-нет, я буду молчать, не хочу никому портить настроения. Обещаю, слова не скажу!»

Но утром, не сдержав данного самой себе обещания, Двора-Лея поделилась сомнениями с молодым мужем-раввином. Тот объяснил это совсем по-другому.

– Видишь ли, Дворале, неправильное и пагубное всегда дается легко. Так устроен мир. Всевышний послал сюда наши души для работы – отбирать хорошее у плохого. Хорошее приходится добывать трудом и слезами. Если дело идет со скрипом, это верный знак, что ты на правильном пути.

– Какой же ты у меня умный! – искренне восхитилась Двора-Лея и успокоилась. Правда, ненадолго. Вскоре ее вновь начали терзать сомнения и одолевали до того самого дня, когда мрачные предчувствия подтвердились.

Первые несколько лет все складывалось как нельзя лучше. Двора-Лея пошла по стопам матери, тоже занявшись торговлей фруктами и овощами. Дело она поставила на более широкую ногу, сначала открыв одну лавку, затем другую, а после сделавшись оптовой перекупщицей. Лейзер не стал искать место раввина, хоть и сдал экзамены самым блестящим образом. Быть главой общины – хлопотное и беспокойное занятие, ему больше нравилось сидеть в синагоге над книгами.

– И сиди себе на здоровье, – поддерживала его жена. – На жизнь я заработаю, а ты учись, приноси в дом благословение. Может, потом сам станешь книги писать.

Все шло прекрасно и замечательно, кроме главного – детей. Год уходил за годом, а сухой колодец так и не наполнялся водой, не колосилась нива, не завязывались плоды. Вот тогда-то мрачные предчувствия начали овладевать сердцем Дворы-Леи.

Девять долгих лет длилась пора ненастья, девять безрадостных весен, одиноких зим с удручающим завыванием ледяных ветров, девять иссушающих душу жарких августов и залитых слезами дождей ноябрей.

И вдруг случилось невозможное, то, во что Двора-Лея уже перестала верить. Она понесла. Тяжело, с мучительными приступами тошноты, огромным, мешающим дышать животом, распухшими ногами-колодами и сердцем, до краев наполненным счастьем от всех этих мучений. То ли помогли благословения нового Чернобыльского цадика Шломо Бенциона, то ли Всевышний наконец услышал ночные рыдания Дворы-Леи и дневные молитвы ее мужа.

Через девять лет после свадьбы Двора-Лея благополучно родила крупного здорового мальчика. Его назвали Аароном в память о ребе Аароне, подарившем Рохеле чудодейственное яблочко. Первые несколько месяцев Двора-Лея жила боязливо, чутко прислушиваясь к миру и вздрагивая от малейшего намека на дурные обстоятельства. Приученная переносить болезненные повороты судьбы, она все никак не могла поверить, будто ее жизнь повернулась к лучшему. Месяц следовал за месяцем, год настигал и сменял год, мальчик рос, но ничего не происходило. Двора-Лея совсем было успокоилась и начала привыкать к мирной счастливой жизни, когда несчастье, наконец, произошло.

В зимние месяцы Припять замерзала, покрываясь толстым слоем крепкого льда. По нему ходили пешком с одного берега на другой, ездили на санях, катались на коньках, долбили лунки и ловили сладкую зимнюю рыбу.

И надо же было случиться, что на самой середине реки, там, где подледное течение сильнее всего, вскрылась полынья. То ли рьяные рыболовы переусердствовали с лунками и лед треснул, то ли Промысел Божий выбрал себе жертву для искупления бед еврейского народа, кто может знать?

Угодил в полынью не кто иной, как Лейзер, провалившись с разбега по самую шею. Он спешил домой на обед из синагоги и думал, разумеется, об ангелах, каббале, Небесной колеснице и прочих важных вещах, поэтому на полынью попросту не обратил внимания.

В тот день задувал ветер, и пока выбравшийся из полыньи Лейзер добирался домой, его одежда, борода, усы и даже брови покрылись тоненькой корочкой льда.

Дома он переоделся, пообедал, до пота напился чаем с вареньем и вернулся в синагогу. Вечером Лейзер чувствовал себя вполне нормально, только чуть покашливал, но утром следующего дня не смог встать с постели. Его бил озноб, щеки горели лихорадочным румянцем, а горло сдавила невидимая рука, мешая дышать и даже говорить.

Встревоженная Рохеле тут же достала из укромного места яблоко ребе Аарона и сунула под подушку зятю. Впервые за все годы оно не подействовало, больной впал в забытье. Лицо вытянулось, на смену румянцу пришла смертельная бледность.

Михл побежал к цадику, а Двора-Лея, не останавливаясь, читала псалмы, то и дело отирая катящиеся слезы. Увы, ребе Шломо Бенцион был в отъезде.

Привели доктора. Крупный, с крючковатым носом и громогласным басом, он определил плеврит, отягощенный лихорадкой.

– Вот порошки, – пробасил доктор. – Разводить в стакане теплой воды и поить больного каждые шесть часов. Но хочу сразу предупредить, надежды мало. Молитесь.

Двора-Лея инстинктивно подхватила со стола книжечку псалмов и прижала к груди.

– Да не Богу, – досадливо поморщился атеист-доктор. – Молитесь, чтобы организм переборол недуг. Будь больной постарше, я бы уже советовал заказывать саван. Но поскольку мы имеем дело с относительно молодым человеком, есть надежда, что здоровое естество возьмет верх.

Доктор ушел, Двора-Лея принялась разводить порошки, а Рохеле, вытащив из-под подушки мешочек с яблоком, побежала на могилу ребе Аарона.

Вернулась она спустя два часа, замерзшая с осунувшимся лицом. Только глаза светились по-молодому тепло. Помыв руки, она размотала шерстяную шаль, в которую была завернута от подбородка до пояса, вытащила из глубин одежды мешочек с яблоком и вернула его под подушку Лейзера.

– Все будет хорошо, доченька, – сказала она Дворе-Лее. – Все будет хорошо.

В ее голосе сквозила такая уверенность, что Двора-Лея без расспросов поверила матери.

То ли порошки сделали свое дело, то ли, как надеялся доктор, организм победил хворь, то ли яблоко после молитвы на могиле ребе Аарона вновь стало действовать, но к утру жар спал, больной открыл глаза и слабым голосом позвал жену.

– Дворале, я видел Тараса, – еле слышно прошептал он.

– Какого еще Тараса? – заподозрив неладное, Двора-Лея осела на край кровати.

– Нашего котера.

Тарасом звали кота, жившего у них много лет. Евреи Чернобыля не любили держать в доме нечистых животных. И если уж приходилось завести кота для борьбы с мышами, место ему отводили в сарае или хлеву.

Двора-Лея долго не хотела взять кота. Почему-то эти хвостатые были ей противны. От одной мысли, что по дому будет расхаживать нечто серое с усами торчком и требовательно мяукать, ей становилось не по себе. Ну не любила Двора-Лея котов и кошек, не любила, и все тут!

Мыши от такого попустительства наглели все больше и больше, пока не дошло до того, что любая не запертая под замок пища тут же становилась их добычей.

– Та я ж говорю тоби – визьмить кота чи кишку, – не выдержала украинка Маруся, торговка в одной из лавочек Дворы-Леи. – Видразу ж порядок навэдэ.

– А де ж його взяты? – устало согласилась Двора-Лея, у которой в пятничную ночь мыши обглодали субботние халы, так что утром пришлось одалживать у соседки.

– Та я чоловика пошлю, вин прынэсэ.

И действительно, под вечер муж Маруси приволок страшный сон Дворы-Леи: мордатого серого кота с длинным хвостом и нагло торчащими усами.

– Тэбэ як звуть? – спросил Лейзер, принимая животное.

– Та Тарас.

Тарасом кота и назвали. Тарас исполнял свои обязанности с большим рвением. Днем он беспробудно спал, зимой – на печке, летом – под крыльцом, а проснувшись, долго умывался, топорща усы с важностью участкового жандарма. С наступлением темноты кот выходил на охоту, и когда по двору стал расхаживать на четырех мягких лапах усатый охранник, мыши присмирели, им было уже не до хал Дворы-Леи.

Охотником Тарас был отличным, полосатая шкурка всегда лоснилась, глаза блестели, и выглядел он весьма упитанным. К его полосатой чести будет сказано, Тарас никогда не клянчил еду у хозяев. Гладить себя он позволял только маленькому Аарону. Иногда кот запрыгивал на колени к Лейзеру, сидел несколько минут, давая прочувствовать сей знак величайшей благосклонности, и важно удалялся.

Тарас умер пару недель назад, то ли от старости, то ли объевшись мышами, и Двора-Лея уже собиралась взять в дом другого усатого охранника, как грянуло несчастье с Лейзером.

– Расскажи, что ты видел, – попросила она, беря мужа за руку. Лейзера надо было разговорить, вывести из оцепенения, вернув разум и сознание.

– У кота ведь нет души, – ответил Лейзер. – Когда он умирает, на этом все заканчивается.

– Ты мне это говорил, и не один раз, – ответила Двора-Лея.

– Что-то здесь не складывается, – тяжело вздохнул Лейзер. – Во сне я оказался на берегу речки. Очень узкой, но очень быстрой. Вода неслась стремительно, до головокружения, но я знал, что могу легко перепрыгнуть на тот берег. Там стояли, взявшись за руки, покойные бабушка и дедушка, рядом ребе Аарон, а за ними какие-то незнакомые люди – видимо, мои прабабушки и прадедушки. По берегу бегал Тарас, махал хвостом и мяукал. Я прислушался и понял, что понимаю его мяуканье. «Прыгай к нам, тут хорошо! – мурлыкал Тарас. – Прыгай, прыгай!»

Двора-Лея охнула.

– Бедный ты мой, бедный, больная головушка…

– Я уже собрался прыгнуть, – продолжил Лейзер, не обращая внимания на слова жены, – как до меня донесся чудный аромат яблок. «Не оборачивайся! – замяукал Тарас. – Не оборачивайся!» Но я обернулся, тут же все пропало, и вот я здесь.

– И хорошо, что ты здесь, – Двора-Лея уже не сдерживала слез. – С нами, а не с хвостатыми ангелами.

– Хвостатые ангелы – это демоны, – еле выговорил Лейзер, уставший от долгого разговора. – Ангелы со знаком минус, верные слуги Создателя, рьяно исполняющие свою работу.

– Значит, Тарас – усатый ангел. Столько лет ловил у нас мышей, а мы даже не подозревали, кто он.

– Нет-нет, – устало прикрыл глаза Лейзер. – Он не ангел и не демон, его вообще не должно было быть на другом берегу. Или я бредил, или картина неточна. Надо разбираться…

Он заснул, а Двора-Лея, обливаясь слезами, принялась читать псалмы. Сердце говорило ей, что беда никуда не ушла, а только изменила обличье.

Через три дня Лейзер поднялся с постели. Ходил он нормально, складно беседовал на бытовые темы, но, по его утверждению, за время болезни Учение полностью улетучилось из памяти.

Полностью в себя Лейзер Шапиро так и не пришел. Всего одно купание в ледяной проруби превратило мудреца-раввина в городского дурачка. К учебе он уже не вернулся, а стал искать занятие, причем самое простое. В конце концов, его взяли ночным сторожем: ходить по улицам и бить в колотушку, отпугивая воров и грабителей.

Вообще-то в Чернобыле не было постоянного ночного сторожа. Все жители по очереди раз в два или три месяца от заката до рассвета бродили по улочкам с колотушкой. Разумеется, зажиточным людям вовсе не улыбалось таскаться по холоду или грязи, и они нанимали вместо себя бедняков, самых пропащих, готовых за гроши проводить ночь без сна. Пожалев Лейзера, горожане решили нанимать только его.

Случилось так, что в то самое время умер шамес – служка Чернобыльского ребе. Ничего удивительного в его смерти не было, шамес был уже довольно стар. Он прислуживал еще ребе Аарону, а после его ухода – ребе Шломо Бенциону.

Отыскать замену шамесу оказалось совсем не простым делом, ведь он должен был соответствовать противоположным требованиям. С одной стороны, ему полагалось быть глуповатым, чтобы не совать нос куда не следует и не мешать скрытой от посторонних глаз духовной работе праведника.

С другой – шамес обязан хорошо понимать, чем занимается праведник, и разбираться в тонкостях духовной работы, дабы по неосторожности или недоразумению не вломиться в запретную дверь.

Ребе Шломо Бенцион решил проверить, не подойдет ли ему Лейзер. С одной стороны, болезнь помутила его разум, с другой – все-таки он много лет провел над книгами и что-нибудь из собранных знаний не могло не уцелеть.

Ранним утром, задолго до рассвета, ребе вышел из дома и двинулся на звук мерных ударов колотушки.

– За кого ты сегодня дежуришь? – спросил он сторожа.

– За Хаима-галантерейщика, – ответил тот, польщенный разговором с цадиком.

– А вчера за кого охранял местечко?

– За Пинхаса-шойхета.

– А позавчера?

– За купца Милю.

– А за кого сегодня дежурит уважаемый ребе? – вежливо осведомился сторож.

Цадик задумался. В первое мгновение простоватость сторожа, задавшего столь нелепый вопрос, его обрадовала. Но это лишь в первое мгновение. Вопрос, казалось бы, прямо вытекающий из беседы, был далек от нелепости, вытягивая за собой целую цепочку образов и предположений. Якобы просто повторив слова ребе, Лейзер спросил об очень глубоком, коренном.

Все это время, словно понимая, что происходит в голове цадика, он стоял рядом, не произнося ни звука.

– Хорошо, – сказал ребе, дойдя в размышлениях до порога, за которым требовалось углубленное изучение некоторых разделов Учения. – Ты мне подходишь. Оставь свою колотушку, с этой минуты ты мой шамес.

Лейзер прослужил у ребе Шломо Бенциона полтора десятка лет. Спал в соседней комнате, ходил вместе с ним в микву, молился рядом с цадиком, прислуживал за столом, ел вместе с ним ту же самую пищу, принимал и передавал квитлы, впускал посетителей, выполнял многочисленные поручения. Ни один человек на свете не знал столько об открытой и скрытой жизни цадика.

Пришел срок, и жизнь повернулась так, что Лейзеру пришлось расстаться с праведником. Слух о том, что в Тель-Авив приехал шамес самого ребе Шломо Бенциона, моментально разнесся по Святой земле. Чернобыльские хасиды из Иерусалима, Хеврона и Тверии принялись донимать Лейзера просьбами рассказать о цадике.

– Но я ничего не помню, – недоуменно таращился тот. – Память у меня плохая, уж извините.

Разумеется, одни принимали его слова за чистую монету, другие были убеждены, что шамес специально строит из себя дурачка, не желая выставлять на свет тайные стороны духовной работы праведника.

В конце концов, хасиды насели на него и упросили припомнить хоть что-нибудь.

– Да, вот как оно было, – после долгих уговоров уступил шамес. – Пошли мы утром в микву. Зимой, до рассвета, на улице темно, тишина полная, только снег под ногами скрипит. В микве тьма египетская, хоть глаз выколи. И зябко, миква-то холодная, без печки. Я стоял со свечкой в руках, а ребе окунался. Окунался и окунался, окунался и окунался, о чем он там себе думал в ледяной воде, какие мысли в голове держал, уж не знаю. Когда свечка догорать стала, я сказал: «Уважаемый ребе, пора вылезать». А цадик словно не услышал и продолжил плескаться. Тогда я голос повысил: «Вы как хотите, уважаемый ребе, но я боюсь темноты и без огня не останусь ни одной секунды». – «Тогда почему же ты еще одну свечку не взял?» – спросил ребе Шломо Бенцион. «Да разве я думал, что уважаемый ребе купальню тут устроит, словно на дворе лето, а не середина зимы». – «Ладно, – сказал цадик, – выйди из миквы, отломи сосульку с крыши и зажги». Я за годы службы давно перестал удивляться. Вышел на крыльцо, отломил сосульку, поднес ее к огоньку, и та запылала, точно настоящая свечка.

Эта история широко разошлась по Святой земле. Кое-кто из слушателей потешался над простотой шамеса и его чудаковатостью. Ведь из всех удивительных историй, свидетелем которых ему посчастливилось быть, он запомнил лишь ту, что была связана с его страхом и гневом.

Другие превращали ее в целое учение. Служка приподнял завесу над тайной, показал скрытую от посторонних глаз работу цадика. А короткий разговор шамеса с ребе трактуют как спор об основах служения, обсуждение деталей духовного пути, которому надлежит следовать.

Письма полетели в Чернобыль из Хеврона, Иерусалима и Тверии, и вскоре история о горящей сосульке обсуждалась в Чернобыле с не меньшим жаром, чем на Святой земле. Кто-то даже рискнул пересказать ее ребе Шломо Бенциону.

– Халоймес, сны, – махнул рукой цадик.

И это все, что удалось из него выжать любопытным хасидам.

Вот тогда-то и стали поговаривать о совсем иной причине давнишнего выбора ребе.

– В ночные сторожа часто нанимаются скрытые праведники, – утверждали умники, многозначительно поднимая указательный палец. – Они ведь все равно бодрствуют по ночам, занимаясь тайными делами, и такая работа помогает избежать ненужных вопросов о причинах бодрствования. А наш Лейзер Шапиро… да, наш Лейзер… Скорее всего, он просто притворялся простаком. Сами посудите, где это видано, чтобы одно окунание в прорубь превратило мудреца-раввина в дурачка.

Но все это случилось позже, много позже. А пока жизнь в Чернобыле тянулась ни шатко ни валко, серыми полосами будней, перемежаемых светлыми вкраплениями суббот и праздников. Двора-Лея хорошо зарабатывала, ее муж, служка праведника, приносил в дом почет и уважение, а единственный сын, отрада глаз и услада слуха, рос на удивление статным и крепким. Словно не прожили его бабушки и прабабушки век свой сгорбленными над плитой и корытом, будто не гнули дедушки и прадедушки спину за столом, заваленным книгами.

Сложением Аарон походил на былинного богатыря из русских сказок, но без медлительности, присущей тяжеловесным людям. Двигался он легко и быстро, с грацией крупного хищника, но характер при этом унаследовал кроткий, более подобающий книжному червю, чем человеку гвардейского роста и телосложения. По странной причуде Всевышнего ему достались льняные волосы, голубые глаза, румяные щеки и хорошо очерченные литые губы. Совсем не унаследовав от родителей внешность, он, подобно отцу, весьма преуспевал в книжной мудрости и, подобно матери, умел быстро принимать решения в сложных ситуациях.

– Мы своими молитвами перехватили чужую душу, – смеялась Двора-Лея, расчесывая непокорные кудри сына. – Летела она себе в царский дворец, а очутилась в убогой еврейской лачуге.

Двора-Лея явно кокетничала, назвать лачугой ее просторный, чисто выбеленный, содержащийся в идеальном порядке дом не смог бы даже Ротшильд, выпади ему случай оказаться в Чернобыле.

Лейзер в ответ на шутки жены только рукой махал. «Много ты понимаешь в душах», – казалось, говорило его лицо. Но уста молчали: наученный многими словесными стычками с Дворой-Леей, он предпочитал держать рот на замке. Переспорить жену было невозможно, на любое, даже самое здравое, разумное утверждение, не совпадающее с ее мнением, она приводила тысячу сто пятьдесят семь возражений. Почти все они были маловразумительны, а оставшиеся не имели ни малейшего касательства к теме разговора, но тон и запальчивость, с которыми их произносила Двора-Лея, делали продолжение разговора бессмысленным.

– Ограда мудрости – молчание, – утешал себя Лейзер словами Писания. – Весь век свой я провел среди мудрецов и не нашел для человека ничего лучше безмолвия.

Маленького Аарона не удивляли ни шутки матери, ни постоянное молчание отца. Ему казалось, что так и должны вести себя родители, ведь у него не было возможности сравнить с другими и понять разницу. Он рос, окруженный любовью, ощущая недостаток только в карманных деньгах, которыми Двора-Лея оделяла сына с большой скудостью, не по причине отсутствия средств, а исключительно в целях воспитания. Аарон не должен был выделяться из других мальчиков хедера, а потом юношей ешивы, куда он ходил, подобно всем еврейским детям Чернобыля.

Единственное, чем он отличался от своих сверстников, была страсть к речке. На Припяти Аарон проводил большую часть свободного времени. Летом не вылезал из воды, купаясь до сливеющих губ, а осенью, зимой и весной удил рыбу. Поначалу Двора-Лея возражала, но сообразив, что перед субботой в доме всегда оказывается свежая рыба, причем не купленная втридорога у базарных торговок, а собственноручно выуженная ее сыном, перестала сопротивляться.

Особенно любил Аарон рассветы на Припяти. Он специально вставал на ватикин, утреннюю молитву, начинавшуюся до восхода солнца. Наскоро отбубнив все полагающиеся тексты, Аарон спешил на речку почти сразу после того, как тяжелый багряный шар важно поднимался над очерченной качающимися верхушками деревьев линией горизонта.

От тяжелой ночной росы трава на ведущей к Припяти тропинке была мокрой. Ветерок шевелил кроны прибрежных ив, показывая белую изнанку еще темной листвы. Лучи низко висящего солнца красили ветви теплой желтой краской. В черной воде глухо плескалась проснувшаяся рыба. Ах, до чего же все это было хорошо!

Лейзер, погруженный в общение с праведником и свои книги, почти не обращал внимания на сына. Он вообще ни на кого не обращал внимания, мир, очерченный словами со страниц старых книг, был в его представлении куда реальнее того, где пребывал Чернобыль. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

Аарон вовсе не страдал от отсутствия родительской ласки, неустанный надзор за каждым его шагом со стороны матери с лихвой перевешивал рассеянные разговоры, которыми изредка удостаивал его отец. Аарону еще не исполнилось семнадцати, а Двора-Лея уже начала думать, к какому ремеслу его приспособить. Разумеется, вначале она поговорила с меламедом из хедера и с учителями из ешивы. Как и всякая еврейская мама, она мечтала увидеть своего сына раввином.

– Ваш мальчик способный, – словно сговорившись, твердили уважаемые старцы. – Способный, как все сыновья Аврома, Ицхока и Яакова.

Не давая себя обмануть, Двора-Лея из кожи вон лезла, донимая убеленных сединами мудрецов каверзными вопросами. Она пыталась четко и однозначно уяснить, подходит ли ее Арончик для раввинской карьеры. Поняв, что Всевышний не наделил ее сына выдающимися способностями и что Аарона ждет в худшем случае малоприбыльная должность меламеда, а в лучшем – скудный хлеб преподавателя в ешиве, она принялась искать доходное дело, которое может ему понравиться. Ведь заставить ребенка зарабатывать неприятным ему ремеслом означает сделать его на всю жизнь горемычным, а Двора-Лея хотела счастья своему мальчику. Много, много счастья!

Выяснить это оказалось совсем нетрудно: помимо страсти к реке Аарон любил возиться с деревяшками, мастеря из них всякие бесполезные в хозяйстве вещи. Двора-Лея скрупулезно хранила все эти корявые коробочки, кривые ложки, нескладные туески и абсолютно бессмысленные полочки. С какой целью – она сама не понимала, но, привыкнув доверять внутренним ощущениям больше, чем голосу разума, аккуратно складывала поделки на шкаф. Когда сыну исполнилось семнадцать лет, она достала все накопившееся там добро и предъявила Лейзеру.

– Думай, как хочешь, – сказала она, – но мне ясно, что ребенок любит работать руками, а не головой. И в ешиве он уже достаточно посидел.

– И что? – спросил Лейзер.

– Я решила отдать его в ученики бондарю. Если мальчик любит забавляться с деревом, пусть забавляется с деревом.

– Тогда почему не в ученики столяра или плотника?

– Бочки выгодней. Я проверяла.

– Ну если проверяла, – буркнул Лейзер, открывая книгу. Он ничего не сказал жене про недавний разговор с Аароном. Зачем, если они оба пришли к одному и тому же мнению, только совсем иными путями.

– Какой трактат Талмуда вы сейчас изучаете? – спросил Лейзер сына в субботу вечером, возвращаясь из синагоги.

У всякого дня есть своя вершина, свой пик чувственности и ожидания грядущей радости. Суббота – самый трепетный из всех дней недели, а лучшие ее минуты выпадают на время после вечерней молитвы, когда евреи медленно разбредаются по домам из синагоги. Никто не спешит, инстинктивно желая задержать томительные минуты предвкушения. Ведь счастье – это не само счастье, а его ожидание.

Весь этот длинный, так быстро пробегающий день отдыха, день сладких напевных молитв, день длинных трапез за празднично убранным столом, день самой лучшей еды, заботливо приберегаемой хозяйками, день разговоров с домочадцами и день блаженных часов ничегонеделанья – весь этот день был еще впереди, пока ноги медленно отмеряли дорогу из синагоги до крыльца родного дома. Откровенный разговор лучше всего вести, когда сердце собеседника открыто, и Лейзер задал свой вопрос в самую точную, правильно выбранную минуту.

– Заканчиваем Сангедрин, – ответил отцу Аарон.

– А какой трактат после него?

– Какая разница? Что выберут, то и буду учить.

Больше Лейзер ничего не спрашивал. Он уже получил исчерпывающий ответ на свой главный вопрос. Если юноше после пяти лет в ешиве безразлично, каким трактатом он будет заниматься дальше, это значит, что его дорога лежит вне пути Учения.

Через несколько дней Двора-Лея отвела сына к бондарю Велвлу. Пока просто познакомиться, посмотреть. О том, что это знакомство может переменить течение его жизни, не было сказано ни слова. В таких ситуациях она не торопилась, решение должно было прийти само, без нажима и приказного окрика.

То, что случилось в бондарной мастерской, превзошло все ее ожидания. Аарон просто прилип к инструментам и заготовкам для бочек, с наслаждением вдыхая запах стружки, он забросал бондаря десятками вопросов. Неизбалованный таким вниманием к своему ремеслу, бондарь охотно отвечал. Судя по всему, Аарон ему нравился.

– Скажи, а ты бы согласился пойти в эту мастерскую учеником? – спросила Двора-Лея, когда они вышли наружу.

– Конечно! – тут же ответил Аарон.

– И согласился бы уйти из ешивы?

– Мама, я знаю, что ты огорчишься, – сказал Аарон, – но я не хочу становиться раввином. Мне больше по душе делать бочки, чем разбирать мнения комментаторов по этому вопросу.

Бондарь взял парня на год. Без жалованья, только с кормежкой. Помогая хозяину, он должен был за этот год освоить азы ремесла. Само собой, вся грязная и тяжелая работа свалилась на плечи Аарона, что же касается обучения, оно свелось к короткому разговору, с которого Велвл начал его первый рабочий день.

– Послушай, мальчик, – сказал он, закатывая рукава. – Не рассчитывай, что я буду тратить время на объяснения. Запомни: ремесло не получают, ремесло воруют. Что подсмотришь, сам поймешь, усвоишь и повторишь – то твое. Время от времени можешь задавать мне вопросы. Будет настроение – отвечу, а не будет – не обессудь. Я сам учился таким же образом, и вот, слава Богу… – бондарь широким жестом обвел мастерскую и солидно улыбнулся.

В его улыбке, выпирающем брюшке, начинающей седеть бороде и даже в пучках еще черных волос, торчащих из носа и ушей, сквозило понимание своей значимости, важности и даже великолепия.

Аарон приступил к работе. И все ему нравилось, все приводило его в восхищение. Он подметал стружку с такой радостной улыбкой, будто в совок вместо колючих завитушек сыпались золотые монеты. То, что выходит из сердца, всегда находит дорогу к другому сердцу. Спустя неделю Велвл души не чаял в новом ученике и охотно делился с ним секретами ремесла.

Секретов хватало, но все-таки главными в бондарном деле были руки. Они у Аарона оказались вполне на месте, и через полгода бондарь разрешил самостоятельно построить кадушку для водовоза деда Вани. Его жена, бабка Настя, готовила в кадушках заваруху – вареную репу с квасом. Зарабатывал дед Ваня сущие гроши, поэтому заваруха составляла основную часть их семейного рациона.

Кадушка выдалась на славу: аккуратная, радующая глаз прожилками гладко оструганных дощечек, не большая и не маленькая, а как раз под стать бабке Насте. Отнести ее Аарон вызвался сам, домик водовоза находился неподалеку от его дома. Впрочем, в Чернобыле все было неподалеку, так что этот жест был всеми расценен как проявление доброй воли и хорошего отношения.

Водовоза и его жену Аарон знал с самого детства. Сыночка – так бабка Настя называла каждого мальчишку в Чернобыле, угощая его яблоками или яблочным вареньем. Ее единственный сын давным-давно уехал искать счастья в большом городе и пропал. Двадцать лет бабка Настя ждала его, шепча молитвы сухими от горя губами, а потом, отчаявшись, стала заказывать в церкви акафист об упокоении усопшего раба божьего Василия.

– Что же ты делаешь, глупая, – ругался поначалу дед Иван. – А если он жив? Разве можно акафист по живому?

– Если мой Васятка за столько лет ни одной весточки о себе не подал, – отвечала бабка Настя, – значит, нет его в живых. И быть по-другому не может.

Когда Настя носила ребенка под сердцем, ее молодой муж, тогда еще самый лучший, самый любимый мужчина на свете, принес в подарок беременной жене яблоко.

– Эка невидаль, – удивилась Настя, которая от тяжелой беременности постоянно пребывала в дурном расположении духа. – Мало в Чернобыле яблок? Даже у нас под кроватью симиренка рассыпана.

– Не знаю почему, – ответил Иван, – но сегодня на рынке цадык Аарон самолично продавал яблоки. Евреи их расхватывали, как сумасшедшие. Сама понимаешь, плохое они бы не стали так хватать. Ну, и я купил одно. Съешь, глядишь, и полегчает. Все-таки из рук святого раббина…

– А давай его посадим, – предложила Настя. – И будет у нас каждое лето целое дерево, полное яблок. Я буду варенье из них варить, кормить деток.

Так и поступили. И поднялась яблоня, высокая, раскидистая, цветущая по весне так густо, что казалось – ветки осыпаны снегом. Пестрые курицы расхаживали летом в ее тени, что-то выклевывая в густой траве и выражая довольство степенным квохтаньем. По праздничным дням Настя накрывала под кроной стол, и от порывов ветерка лепестки, кружась, падали в стаканы, ложились на тарелки и плавали в казанке с наваристым мясным бульоном.

Счастье, казавшееся безграничным и бесконечным, потихоньку сошло на нет. Вырос и сгинул без следа Васятка, как-то стремительно одряхлел Иван и вместо прибыльной работы взялся за самое никчемное дело – возить воду. Обветшала изба, опустели закрома, только и осталось от былого счастья, что густая яблоня.

Урожай она приносила знатный, да сколько там нужно двум пожилым людям? И бабка Настя щедро раздавала чернобыльской детворе крепкие, хрустящие, сочные, сладкие, точно сахарная голова, яблоки.

– Бери еще, сыночка, – говорила она и мальчикам, и девочкам. И дети брали.

И Аарон брал, и вместе с памятью о хрусткой сладости в его сердце навсегда вошла благодарность бабке Насте и деду Ване.

При виде кадушки бабка восторженно заахала, а затем принялась ласково оглаживать ее скрюченными от работы пальцами.

– Так ты теперь по бондарному делу, Арончик? – спросил дед Ваня, тоже любуясь кадушкой.

– Пока еще нет, я только учусь, но скоро буду.

– А ты не можешь починить мою бочку? Половина воды из нее, проклятущей, вытекает. То, что раньше я делал за две ездки, теперь приходится за четыре.

Аарон осмотрел бочку водовоза и сокрушенно развел руками.

– Я могу, деда Ваня, немножко подконопатить там и сям, но долго это не продержится. Отжила свое бочка, отвозила.

– Ох, Господи, как же быть-то? – вздохнул дед. – Другую-то взять неоткуда, не купить мне новую-то. Уж ты постарайся, соколик, подконопать получше, чтоб наподольше хватило.

Аарон постарался, вода перестала утекать, но дни старой посудины были сочтены.

Весной, спустя всего десять месяцев с начала обучения, бондарь заявил, что доверяет ученику самостоятельно построить настоящую бочку.

– Это будет твоим жалованьем, – щедро объявил он. – Материалы – за мой счет!

Но Аарон превзошел Велвла щедростью, подарив деду Ване сделанную им бочку. Именно ее он вместе с водовозом и вытаскивал из Припяти на глазах у великого князя Александра Михайловича.

Глава III

Водолаз Его величества

Киев Аарона поразил. Родной Чернобыль всегда казался ему не то чтобы очень большим, но вполне крупным городом. Выйдя из киевского железнодорожного вокзала, Аарон просто онемел. Он и представить не мог, что на свете существуют столь высокие здания, такое множество красиво одетых людей, сияющие витрины магазинов и пролетки, бесконечное число пролеток. Специальный сопровождающий, по прозвищу Франц-Иосиф, приставленный Мышлаевским, покровительственно хмыкнул при виде столь обескураживающей наивности.

– Чего варежку раззявил? В Киеве никогда не был?

– Нет, – покачал головой Аарон. – Я из Чернобыля ни ногой, только в соседние деревни.

– Темнота-а-а! – со вкусом протянул Франц-Иосиф. – В Петербурге ты вовсе мозгами тронешься.

Сопровождающий важно пригладил роскошные усы, из-за которых его и наградили таким прозвищем. Усы составляли гордость и наслаждение Дениса Бешметова, как на самом деле звали сопровождающего. Большую часть своего времени Бешметов тратил на уход за усами, посвящая меньшую часть мелким поручениям, вроде принеси-унеси. На службе он был совершенно бесполезным и бессмысленным человеком, которого Мышлаевский со второго дня вступления в должность мечтал уволить. К его великому разочарованию, сделать это оказалось невозможным: Франц-Иосиф находился под личным покровительством губернатора.

Тридцать лет назад, во время штурма Гравицкого редута под Плевной, молодой солдат Денис Бешметов прикрыл собой Белого генерала. Так в войсках называли Скобелева, который во всех сражениях появлялся в белом мундире и на белом коне.

В тот день удача отвернулась от Скобелева, Осман-паша атаковал его батальоны с обоих флангов, а турецкая артиллерия кинжальным огнем буквально расстреливала русские войска. Отразив четыре атаки и потеряв около шести тысяч человек, Скобелев приказал отходить. Он принял командование арьергардом, прикрывавшим отступление, и турки, заметив Белого генерала, послали для его захвата лучшие силы.

Спустя час Скобелев, уже без лошади, в окружении горстки солдат пытался отбить атаку турецкой пехоты. Времени перезаряжать ружья не было, сошлись как встарь, врукопашную. Сабля генерала красиво смотрелась на парадах, но против штыков была бессильной. И вот тогда-то Бешметов совершил главный поступок своей жизни.

Что заставило его броситься между Скобелевым и набегавшим турком, он так и не сумел себе объяснить ни сразу, ни за всю прошедшую после Плевны жизнь. Какая-то сила сорвала Дениса с места и толкнула прямо под лезвие. Проткнув грудь, штык застрял между ребрами, и пока турок пытался его выдернуть, Скобелев ударом сабли отправил правоверного к Аллаху.

В ту же минуту раздалось мощное «ура!». Подоспел князь Имеретинский с двумя батальонами румынской пехоты. Турки были отброшены, а Скобелев, в заляпанном кровью белом мундире, но без единой царапины, вернулся в расположение своих войск.

В пылу боя никто не обратил внимания на поступок рядового Бешметова. Никто, кроме генерала Скобелева. По его личному распоряжению смертельно раненного солдата уложили на носилки и доставили в лазарет.

– Надежды мало, – объяснил врач адъютанту Белого генерала. – Но я за эту кампанию видел столько необыкновенных излечений, что чудо стало для меня частью медицинской реальности.

Бешметов впал в беспамятство и пролежал в таком состоянии два дня. На третий он открыл глаза и ровным голосом попросил воды. К тому времени, когда русская армия разбила последние турецкие части, заслонявшие дорогу на Стамбул, и Балканская кампания завершилась поражением Османской империи, нижний чин Бешметов был комиссован подчистую.

Перед отправкой домой его нашел адъютант Скобелева.

– Михаил Дмитриевич сейчас в штабе армии и не может лично выразить свою благодарность, – сказал он, вручая Бешметову плотно заклеенный пакет с сургучными печатями. – Передай этот пакет киевскому губернатору. Он товарищ Михаила Дмитриевича по Хивинскому походу и найдет тебе пожизненную службу в одном из городов губернии.

Так Денис Бешметов оказался в Радомысле и прослужил, вернее пробездельничал, тридцать лет в конторе уездного воинского начальника. Киевский губернатор, передавая дела преемнику, упомянул протеже Скобелева. Белый генерал к тому времени стал национальным героем, и на его протеже падала тень восторга и преклонения.

Таинственная смерть Скобелева и ходившие вокруг нее кривотолки придали его просьбе позаботиться о солдате-спасителе силу завещания.

Денис поначалу расстраивался, что его подвиг остался без награды. Ни Георгия, ни медали за храбрость, ни даже «В память русско-турецкой войны 1877–1878» – ничего! Попытки похвастаться, а без этого было трудно, почти невозможно вспоминать Плевну, каждый раз упирались в глухую стену неверия. «Если ты такой герой, где же награда?» – говорили, нет, кричали глаза собеседников. В конце концов Бешметов бросил попытки поделиться и похоронил бой под Плевной в своем сердце.

Позже, много позже, спустя долгие сытые годы, Бешметов понял, что вместо бесполезной цацки на ленточке генерал Скобелев подарил ему жизнь. Да, всю эту длинную уютную жизнь, с ласковыми восходами и безмятежными сумерками у самовара, с весенним, засыпанным яблоневым цветом Радомыслем и сладким телом спящей рядом жены. Всем счастьем своим и всем своим покоем Денис был обязан Скобелеву, даровавшему своему спасителю жизнь в обмен на жизнь.

По дороге из Радомысля в Киев Франц-Иосиф пробовал было помыкать подопечным, но Аарон по простоте душевной не понимал, чего тот от него хочет, и попытки сами собой прекратились. Да и особенно наваливаться Франц-Иосиф опасался, Мышлаевский дал строгое указание уважительно обращаться с сопровождаемым.

– Шапиро находится под личным покровительством великого князя, – предостерег он, и Франц-Иосиф, знавший на примере собственной судьбы, как сильные мира сего могут изменить жизнь простого человека, смотрел на Аарона и с завистью, и с сожалением.

Зависть к молодости, силе, красоте еврейчика постепенно наполняла его желтой изжогой раздражения. С другой стороны, наблюдая дремучую наивность Аарона, Франц-Иосиф предвидел многочисленные шишки и, будучи по натуре человеком добрым, жалел парня.

Из Чернобыля они выехали ранним утром, чтобы попасть в Киев до темноты. От Припяти волнами накатывались запахи утренней воды и мокрых лип, ветерок сдувал росу с ветвей придорожных ветел прямо на коляску. Шапиро скрючился на сиденье, точно смертник, ожидающий шагов в коридоре в ночь перед казнью. Еще бы, Франц-Иосиф слышал бабий вой, с которым его провожали. Так плачут на похоронах по умершему. Видимо, по обычаям этого племени юноша, отбывающий в армию, превращался в покойника.

От Чернобыля до Киева без малого сто тридцать верст, день дороги, и весь этот день Франц-Иосиф, как мог, пытался успокоить юношу. И хоть он сам до ранения успел прослужить в армии без году неделя, сразу угодив под Плевну, удивительный оптический прибор его памяти произвел серьезную нивелировку событий. Дорвавшись до терпеливого и – главное – неискушенного в армейских делах слушателя, Франц-Иосиф целый день запоем рассказывал о службе.

Честно говоря, он просто пересказывал слышанные от других истории из солдатской жизни. Описывал Скобелева, несущегося на белом коне в самую гущу сражения, и себя самого, верного спутника Белого генерала.

Спустя два часа Аарон размяк, спустя три начал успокаиваться, а на подъезде к Киеву пришел в нормальное расположение духа. И тут большой город навалился на него, как медведь на зайчика. К счастью, до отправления поезда на Петербург оставалось не так много времени, и Киеву пришлось разжать свои объятия. Спустя четыре часа Франц-Иосиф и Аарон уже сидели друг напротив друга в качающемся вагоне, наблюдая в окно проносящиеся мимо виды, окрашенные оранжевой краской заката.

Поезд поразил Аарона больше Киева. Вернее, два впечатления, наложившись друг на друга, ошеломили провинциала. Восторг и удивление сменила подавленность, и Франц-Иосиф решил, что настало время ужина.

– В армейской кухне нет таких разносолов, – иронически произнес он, наблюдая, как Шапиро вытаскивает из заплечного мешка сверток с едой. – Щи да каша – пища наша, – назидательно произнес он, извлекая из своего мешка бутылку водки и нехитрую закуску. – А про свою еврейскую еду забудь и думать.

– Я знаю, – грустно ответил Аарон.

– Вот сейчас возьмем по стакану, и сразу все наладится, – пообещал Франц-Иосиф, откупоривая бутылку.

– Я не пью.

– Нет такого, – возразил Франц-Иосиф. – На флоте все пьют, каждый день отчизна наливает. Привыкай!

Аарон послушно выпил, моментально захмелел и через четверть часа уже спал, повернувшись лицом к стенке. А Франц-Иосиф еще долго сидел, уставившись в темноту за окном, не торопясь, в охотку и с удовольствием опустошая бутылку.

На вокзале в Петербурге и по дороге к Старо-Калинкиному мосту, откуда уходил катер на Кронштадт, Франц-Иосиф все время поглядывал на подопечного. Он явно ожидал гримасы восторга и удивления, но Аарон собрался с духом и, хотя Петербург его потряс больше, чем Киев и поезд вместе взятые, виду не подавал. Не очень-то приятно, когда на тебя смотрят свысока и каждое проявление восторга сопровождают снисходительными репликами.

При виде реки его напускное спокойствие словно ветром сдуло, а когда катер, покачиваясь на волне, вышел из Фонтанки и, направляясь к Кронштадту, двинулся прямо в глубину Финского залива, Аарон просто онемел. Он застыл возле левого борта, вцепившись в поручень, с выражением такого восторга на лице, что стоящий рядом офицер спросил:

– Первый раз море видишь?

– Да! Это… это… это…

Аарон глубоко вдохнул и отер невольно набежавшие на глаза слезы.

– Не привык к морскому ветру? – с доброй улыбкой спросил офицер. Украшавшие его лицо флотские усы не шли ни в какое сравнение с усами Франца-Иосифа.

– Это от моря. Оно так прекрасно, что хочется плакать.

– Куда направляешься?

– В Кронштадтскую школу водолазов, – отрапортовал Франц-Иосиф. – Денис Бешметов, по указанию уездного воинского начальника Радомысля сопровождаю мобилизованного.

– Вот как! – сказал офицер, внимательно глядя на Аарона. – В школу водолазов, значит. А как фамилия?

– Шапиро Аарон.

– Артем?

– Аарон.

– Артем, – еще раз улыбнулся офицер, подводя конец дискуссии. – Я капитан второго ранга фон Шульц, командир школы водолазов. Мне по душе матросы, которые плачут от восторга при виде моря. Александр Михайлович про тебя уже отписал. Вижу, не ошибся великий князь и не зря взял под свое покровительство. Александр Михайлович сам возвышенная душа и видит достойных.

Он окинул взглядом Аарона и добавил:

– Думаю, медицинское освидетельствование ты пройдешь без сучка и задоринки. Добро пожаловать, – он сделал многозначительную паузу, – Артем Шапиро.

Поездка длилась около трех часов. День выдался солнечный, необозримая синева морской глади моря сливалась с яркой голубизной неба. Артем, не отрываясь, смотрел на эту безграничную ширь и, глубоко вдыхая соленый воздух, думал о… Чернобыле.

Известие о призыве взорвалось в его доме, словно артиллерийский снаряд. Двора-Лея, отрыдав вечер и ночь, утром бросилась на поиски спасения. Быстро выяснилось, что поделать ничего нельзя, даже за самые большие деньги.

– Ты что, собираешься дать взятку члену императорской фамилии? – укоризненно спросил Двору-Лею глава общины. – Твоего сына мобилизуют по прямому указанию великого князя.

– Какой еще великий князь, – возмущенно закудахтала Двора-Лея. – Откуда ему знать о моем Арончике?!

Выслушав историю о чудесном спасении лошади и бочки, она ударила себя кулаками по голове и разрыдалась.

– Вот и делай после этого добро людям, – причитала она, раскачиваясь, словно плакальщица на похоронах. – Где правда, где справедливость?!

– Ничего не случится с твоим Аароном, – попробовал утешить ее глава общины. – Парень он крепкий, даже богатырский. Послужит царю и вернется, зато со всеми привилегиями.

– Своим детям делай такие привилегии, – завопила Двора-Лея. – У тебя шестеро сыновей, вот и отправил бы одного царю послужить! А у меня единственный ребенок, один-единственный сыночек – и его отдай!

Поняв, что обычным путем ничего не получится, Двора-Лея приказала мужу отвести ее к цадику.

– Ребе сейчас не принимает, – ответил Лейзер.

Поднявшийся в ответ смерч подхватил незадачливого служку и вместе с женой перенес в кабинет ребе Шломо Бенциона. При виде пылающей от гнева Дворы-Леи и белого от стыда и унижения Лейзера цадик молча указал им на стулья перед своим столом, а затем – на графин с водой.

– Итак, – спросил он, когда Двора-Лея, осушив два стакана, немного успокоилась. – О каком разделе Мишны идет речь?

– Я понимаю, что ребе думает только о разделах Учения, – скороговоркой начала Двора-Лея. – Но к нам пришла большая беда! Большая, настоящая беда!

Цадик слушал не перебивая. Когда через десять минут Двора-Лея, три раза высказав, что она думает о главе общины, великом князе и стечении обстоятельств, наконец, смолкла, ребе Шломо Бенцион вытащил из ящика стола книгу в потертом от времени черном кожаном переплете и спросил:

– Значит, на Бога жалуемся?

– Почему на Бога? – вытаращила глаза Двора-Лея.

– А больше не на кого. Кроме Него, никто не виноват.

– Ребе, умоляю, спасите моего мальчика! – слезы брызнули из глаз женщины с такой силой, словно она плакала первый раз в жизни. – Он же пропадет на этой службе!

– Давайте посмотрим, можно ли что-нибудь изменить, – сказал ребе, открывая книгу. Он откинулся на спинку кресла, пристроил локти на обтянутых мягким бархатом подлокотниках и углубился в чтение.

Прошло пять, десять, двадцать минут. Ребе читал с величайшим увлечением, ни на миг не отрывая глаз от книги. Иногда он перелистывал страницы назад, иногда заглядывал вперед. На его лице отражались то изумление, то грусть, то сосредоточенное внимание.

Двора-Лея, вопросительно подняв брови, тихонько толкнула ногой мужа.

– Книга «Зогар», – беззвучно прошептал он.

Прошло еще несколько томительных минут. Наконец ребе отодвинул книгу, прикрыл ладонью глаза и застыл. Двора-Лея приготовилась к очередному долгому ожиданию, но ребе почти сразу опустил руку и заговорил свежим ясным голосом:

– Вытри слезы, Двора-Лея. Служба окажется непростой. Иногда опасной. Но все закончится хорошо. Твоему сыну предстоит длинная жизнь. Думаю, ее можно назвать счастливой. Много всякого в ней случится, даже клад с золотыми монетами. И вот что передай Аарону. Нормальной еды у него не будет. Пусть ест ту, что дают. Но не обгладывает кости.

Все подробности разговора с ребе Аарон выведал частично у матери, частично у отца.

– Не обгладывать кости, – объяснила Двора-Лея сыну, – значит не наваливаться на еду с аппетитом, есть только для поддержки тела.

– В книге «Зогар» скрыт свет Всевышнего, – добавил Лейзер. – Цадик проникается им, а потом переводит свой взгляд на нужный предмет и видит прошлое и будущее.

На подходе к Кронштадту поднялся ветер. Волны с шумом били в борт катера, и от этого шума волнение в душе Аарона начало стихать. В памяти всплыло отодвинутое дорожными впечатлениями заверение цадика, что все будет хорошо, и он успокоился.

Справа потихоньку всплывал из воды остров. Сначала показались вершины колоколен и величественный купол собора, затем красный маяк и громады кораблей на рейде.

По левому борту катера приближалось внушительное сооружение: прямо из моря поднимались высокие земляные валы, на них стены из рыжего кирпича и шесть серых башен с торчащими стволами орудий.

– Это Кронштадт? – спросил Аарон офицера.

– Нет, форт Милютин. Видишь броневые башни?

Аарон кивнул.

– Лучшая в мире защита. Ни в одной стране нет такой мощной оборонительной системы! – с нескрываемой гордостью произнес Шульц.

Оглядев промокшую от брызг одежду Аарона, спросил:

– Замерз?

И вправду, несмотря на жаркую июльскую погоду, Аарон изрядно продрог.

– Немного.

– Давай спустимся в кают-компанию, выпьешь чарку, согреешься.

– Я не пью, – ответил Аарон.

– Похвально, – одобрил Шульц. – Весьма похвально.

Катер начал швартоваться. По улице, параллельной пристани, шла строем рота гардемаринов в черной флотской форме. В ярких лучах полуденного солнца сияли золотые нашивки черных бушлатов, черные ленточки с медными якорями вились за черными бескозырками, на черных лакированных поясах раскачивались палаши в черненых ножнах, дружно отбивали шаг ноги в черных ботинках. До чего же все это было красиво!

– Нравится? – спросил Шульц.

– Очень!

– Даст Бог, скоро и ты наденешь флотскую форму. Пойдем, я как раз иду в расположение отряда.

Школа располагалась в длинном двухэтажном здании на Якорной площади. Сложенное из красного кирпича и декорированное белым камнем, оно приятно радовало глаз. Аарон невольно залюбовался белыми квадратными псевдоколоннами, дугами белых арок над окнами с рамами в частую клетку, круглой башней при входе. В Чернобыле таких зданий не было, и, если бы его спросили, он бы с уверенностью сказал, что там помещается канцелярия губернатора или другого важного сановника, но никак не воинское подразделение.

Вахтенный при виде Шульца вытянулся во фрунт, его лицо побледнело и сделалось неподвижным, только глаза чуть выкатились от усердия. Второй вахтенный, подбежав, отдал честь и бодро зачастил:

– Разрешите доложить…

Шульц остановил его движением руки:

– Вот наш новый матрос, Артем Шапиро. Отведи его на медосмотр, а после освидетельствования оформи по всем правилам. Сопровождающего, – Шульц указал подбородком на Франца-Иосифа, – проводи на обед в столовую, а затем в канцелярию, пусть ему выпишут пропуск на обратную дорогу. И пусть в канцелярии поторопятся, он должен успеть на послеполуденный катер.

Спустя десять минут, перейдя вслед за вахтенным обширный внутренний двор школы, Аарон, вернее Артем, оказался в прохладной комнате лазарета.

– Михаила Николаевича сегодня уже не будет, – объяснила сестра милосердия, пышная миловидная девушка в кокетливо сдвинутой набок шапочке с красным крестом.

– Но кавторанг велел произвести осмотр сегодня! – воскликнул вахтенный. – Машенька, придумай что-нибудь, мне Артема надо еще через каптерку провести и в казарме устроить.

– Ну что я могу придумать? – развела руками Маша, сверкнув зеленоватыми, слегка раскосыми глазами. – Вот если Варвара Петровна согласится.

– Почему ей не согласиться? – спросил вахтенный. – Она ведь врач, как Михаил Николаевич.

Маша улыбнулась.

– Костя, одни умеют зарабатывать кессонную болезнь, а другие умеют ее лечить. Не суди о том, в чем не понимаешь. Варя моя близкая подруга, но она только начинающий врач, а Михаил Николаевич Храбростин – медицинское светило.

– Да ладно, – продолжал настаивать вахтенный, – посмотри на Артема. Тут без светила видно, что он годится в водолазы.

Маша поджала губки и уже хотела разразиться гневной филиппикой, как дверь, ведущая во внутренние помещения лазарета, отворилась и на пороге возникла молодая женщина в белом халате. Артем посмотрел на нее и обмер.

До сих пор он не обращал на девушек внимания. В еврейской общине Чернобыля существовал только один вид отношений между мужчиной и женщиной – супружество. Женились и выходили замуж рано, и, если бы не мобилизация, в этом году Артему предстояло встать под свадебный балдахин.

О любви никто не говорил, это чувство должно было возникнуть не до начала совместной жизни, а после, спустя год или два, когда, хорошо узнав друг друга и духовно, и физически, супруги начинали ценить доставляемую партнером радость. Если же радости не возникало, то, по крайней мере, появлялась привычка к удобствам совместного существования.

Чернобыльские девушки совершенно не волновали Артема, для него все они были на одно лицо. Поэтому с какой из них встать под свадебный балдахин – большого значения не имело. Он доверял родителям и был уверен, что они, желая ему добра, хорошенечко проверят возможных кандидаток и выберут самую лучшую.

Увидев Варвару Петровну, он за одно мгновение понял, насколько правдивы истории про безумства любви, которые он иногда слышал краем уха от иноверцев.

На ее лице Артем сразу различил и задумчивость, и трепетную, еще ни с кем не разделенную нежность, и девическую чистоту. Высокий лоб, лазурные глаза, матовая кожа, небольшой, чуть вздернутый носик, соболиные брови, маленькие ушки, чуть прикрытые коротко остриженными волосами цвета спелой пшеницы. Сердце мягко повернулось в его груди и улеглось, найдя новое, более правильное место.

– Варвара Петровна, вот новый матрос для медицинского освидетельствования, – бодро начала Маша и осеклась, заметив необычное выражение на лице подруги. Переведя взгляд на Артема, она увидела то же радостное изумление. Еще не зная, как себя вести в таком положении, она снова посмотрела на Варвару Петровну, но та успела овладеть собой и придать лицу обычное выражение.

Вся эта сцена заняла каких-нибудь несколько секунд, так что Маша даже начала сомневаться в увиденном.

«Мало ли, тени так легли или просто показалось», – подумала она.

– Храбростин будет только завтра, – ответила Варвара Петровна, изо всех сил стараясь говорить обычным голосом.

– Командир отряда просил провести осмотр сегодня, – вмешался ничего не заметивший вахтенный Костя.

– Какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства? – спросила Варвара Петровна, усаживаясь за стол Храбростина. Ей стало тяжело стоять, не держали ноги. На нее вдруг накатило то, о чем она только читала в книгах и была уверена, что все это досужие выдумки романистов. Жаркое томление души, быстрый ток горячей крови, смутная путаница мыслей – теперь это происходило не с литературными героями, а с ней самой.

– Не могу знать, – отрапортовал вахтенный. – Кавторанг лично распорядился сопроводить матроса Шапиро к вам на освидетельствование.

– Разве можно отказать Максу Константиновичу, – ответила Варвара Петровна. – Костя, покинь, пожалуйста, кабинет на время осмотра. А вас, – она перевела взгляд на Артема, – я попрошу присесть вот сюда, к столу.

Артем послушно уселся на стул, Маша стала возле врача, а Костя быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Прежде чем приступить к осмотру, – начала Варвара Петровна, – я хочу предупредить вас и провести устный опрос. Труд водолаза относится к категории тяжелых, поэтому в отряд мы принимает только полностью здоровых людей. Вы подвержены частым головным болям?

– Нет, у меня еще ни разу в жизни не болела голова.

– Вы не страдаете от шума в ушах?

– Нет.

– Вам доводилось отхаркивать кровью?

– Боже упаси, никогда!

– Бывают боли в груди?

– Нет.

– Болеете венерическими болезнями?

Артем покраснел. Варвара Петровна тоже.

– Понимаете, по нашим законам то, от чего возможно заработать такую болезнь, разрешается лишь с женой. И поскольку я не женат…

– Значит, вы девственник? – спросила Варвара Петровна, из красной становясь пунцовой.

– Да, – опустил глаза Артем.

– Как часто пьете водку или другие алкогольные напитки и сколько за один прием?

– Я вообще не пью.

– Ну что ж, давайте начнем осмотр. Обнажитесь до пояса.

Когда Артем разделся, Маша и Варвара Петровна переглянулись. Им было на что посмотреть, по причудливой воле Небес торс Артема напоминал торсы классических статуй Праксителя.

Через десять минут выслушивания через стетоскоп и осторожного простукивания кончиками пальцев Варвара Петровна вернулась за стол заполнять формуляр.

– Можешь одеваться, – сказала Маша. Это «ты» самым красноречивым образом сообщило Артему, что осмотр успешно завершен и он принят в Кронштадтскую школу водолазов.

Варвара Петровна заполнила формуляр и попросила Машу:

– Позови, пожалуйста, вахтенного.

– Рада сообщить, – продолжила она, обращаясь к Артему, после того как Костя вернулся в кабинет, – что вы абсолютно здоровы и можете приступить к обучению. Возвращайтесь в казарму и доложите дежурному по отряду, что успешно прошли медосмотр.

Артем с трудом попрощался и вышел вслед за вахтенным. Жгучий жар сапфирового солнца навалился ему на плечи. Лазоревая чистота неба вдруг сгустилась до сумерек изумрудной зелени. Артем замедлил шаги и несколько раз глубоко вздохнул.

Варвара Петровна поразила его не меньше, чем море. Но про море он по крайней мере что-то слышал и немного представлял, как оно может выглядеть. И хоть на деле простор и красота моря отличались от его представления о них, но все-таки шока неожиданности он не испытал.

Девушек и женщин он видел тысячи, десятки тысяч раз, уж тут-то ничего нового оказаться не могло. И тем не менее оказалось. Незнакомое доселе ощущение исходило из повернувшего в иное положение сердца, и он еще не понимал, как со всем этим справляться и как теперь жить.

Небо просветлело, солнце из сапфирового снова стало желтым, дыхание вернулось к нормальному, и он услышал слова ничего не заметившего вахтенного:

– Что, брат, глаза вылупил? Ошалел небось от такой фамильярности? Да, у нас тут так, ни справок, ни казенных рапортов, все на словах, все на доверии. Это потому, что дело наше водолазное только на доверии и держится. Когда уходишь под воду, надо полностью доверять тем, кто остался наверху, до конца на них полагаться, а им – на тебя внизу. Иначе ни черта из работы не получится. Мы тут все – одна большая семья: и офицеры, и врачи, и матросы. А Макс Константинович просто отец родной, я тебе говорю! Докторша наша, не смотри, что молодая, ух, какая вострая! Она не только медицинский институт для женщин окончила, а посещала академика Павлова в Военно-медицинской академии. Во как! Академик ее к нам и рекомендовал вольнонаемным младшим врачом. Для изучения, как это… – он почесал в затылке, – а, физиологии подводных погружений. Вот ты ныряешь себе и знать не ведаешь, как это мудрено зовется!

Артем ничего не ответил. В Чернобыле он не успел столкнуться ни со справками, ни с казенными рапортами, ни с каким-либо другим проявлением чиновной бюрократии. Отношения между людьми в еврейской общине очень походили на то, чем сейчас хвалился вахтенный.

К счастью или несчастью, все зависит от взгляда. Артем просто не знал другого типа отношений. Ему, наивному юноше, выросшему под крылом заботливой матери и за оградой общинной поруки, только предстояло вкусить горечь несправедливых обид, презрительного высокомерия и унижающей надменности.

Проходя мимо низкого забора, огораживающего какое-то сооружение посреди двора, вахтенный дружески ухватил Артема за рукав и повел к воротам.

– Пойдем, покажу. Ты уже наш, так что можно.

Отперев замок, он провел Артема внутрь к устью большого колодца, прикрытого толстой деревянной крышкой.

– Помоги, – коротко бросил вахтенный, берясь за бронзовую ручку на крышке.

Артем ухватился за другую, вдвоем они легко сняли крышку и положили ее на вымощенный кирпичом пол.

– Колодец? – спросил Артем, заглядывая через край.

– Нет, бак для погружений, – воскликнул вахтенный. – Целых две сажени[1] глубиной! Как только тебя обучат пользоваться водолазным аппаратом, будешь сюда погружаться каждый божий день. Зимой и летом, в снег и в дождь, ломать ломом лед и погружаться.

– А зачем так часто? – удивился Артем.

– Затем, чтобы аппарат стал частью твоего тела. Чтобы не думать, какой вентиль покрутить и какой шланг расправить, а делать это, как ухо чешешь – не задумываясь.

– А ты уже научился?

– Да! Ночью меня разбуди, в ботинки могу не попасть, а аппарат с закрытыми глазами нацеплю: бултых! – и поминай, как звали.

– То есть? – не понял Артем. – Зачем тебя поминать?

– Ну, это так говорят. В смысле, нырнул и уплыл. К примеру, требуется ко вражескому кораблю незаметно подобраться и мину поставить или другое важное задание выполнить. Для этого надо себя под водой чувствовать, как за столом у тещи на блинах.

– Я не боюсь воды, – сказал Артем, перевешиваясь через край и касаясь рукой прохладной глади. – Я на Припяти вырос, на речке нашей. Купаться обожаю, особенно люблю нырять.

– Вот теперь и накупаешься, – улыбнулся вахтенный. – А то, что нырять любишь, это просто здорово. Сколько можешь под водой просидеть?

– Долго, – ответил Артем.

– Долго у тебя – это сколько? Минута, две, три?

– Не знаю, никогда не мерял. Часов-то у меня нет.

– О, хорошо, что про часы вспомнил. Заболтались мы с тобой. Пошли скорей в каптерку, надо тебе форму получить и прочее матросское имущество.

Спустя час, уже облаченный в форму, с вещмешком, туго набитым всяческим добром, назначения доброй половины которого Артем не понимал, он был представлен дежурному по отряду – старшему водолазу Ефиму Бочкаренко.

Тот и в самом деле походил на бочку: кряжистый, широкоплечий, с круглой, выпирающей грудью, обтянутой синей фланелевой рубахой, в широком вырезе которой виднелись полосы тельняшки. Бескозырка была чуть сдвинута набок, пряжка пояса сияла, словно золотая, стрелки наутюженных брючин упирались в расчищенные до блеска черные ботинки.

Артем получил такое же обмундирование, только сидело оно на нем косо и неуклюже. Подойдя к Бочкаренко, он вскинул руку к бескозырке и доложил:

– Матрос Шапиро прибыл в расположение отряда.

Эту фразу и жест он десять минут репетировал с Костей и, судя по его довольному лицу, репетиция не прошла даром.

Бочкаренко небрежно козырнул в ответ и тяжелым, точно каменным шагом обошел вокруг матроса. Сделав полный круг, он остановился напротив и, раскачиваясь с носка на пятку, произнес:

– Гюйс поправить, ремень подтянуть, пряжку надраить, брюки выгладить, ботинки чтоб сверкали. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – весело отозвался Костя. – Сколько на все про все?

– Часа хватит. Веди парня в кубрик, покажи, как управляться, и койку ему определи. Через час вернетесь для проверки.

Он пригладил плоские, коротко подстриженные усики, плохо подходящие к размерам его лица, и приказал:

– Исполнять!

Вахтенный чуть не бегом двинулся к двери. Артем в новых, жмущих ботинках едва поспевал за ним.

Кубриком называлось большое помещение, занимавшее половину первого этажа здания. Солнце через высокие стрельчатые окна заливало светом два ряда коек, большей частью пустых.

– Почти весь отряд в Севастополе, – пояснил вахтенный. – Отрабатывают спуски на разные глубины. В Кронштадте только новенькие да пара бедолаг, вроде меня и Ефима Семеновича. Ну ничего, через три недели приедет смена, и мы с ним покатим на Черное море, делом заниматься.

– Вот эту бери. – Он указал на крайнюю в ряду койку. – Она не занята. И пойдем, покажу, где у нас щетки и вакса. Начнем с ботинок.

– Он всегда такой сердитый, этот Бочкаренко? – спросил Артем, надраивая ботинок.

– Да брось, это он перед новеньким делается! – улыбнулся вахтенный. – Ефим – душа-человек, за ребят горой. И первый, если что, на помощь придет. Скоро сам увидишь.

– А почему у него усы такие маленькие? – не удержался от вопроса Артем.

– Не маленькие, а плоские. Водолазные у Ефима усы. Вообще-то правила бороду и усы водолазам запрещают, они в шлеме помеха, но для самых старших и опытных делают исключение.

– Значит, усы – это знак отличия, вроде Георгиевского креста?

– Понимаешь правильно, только мерка не та, скромнее мерка. Но если видишь водолаза с усами, знай – перед тобой один из лучших.

Вахтенный провел пальцем по гладко выбритой коже над верхней губой и сокрушенно развел руками – не заслужил.

Когда большие часы на стене кубрика начали отбивать полный час, вахтенный и Артем уже мчались обратно к старшему водолазу.

– А ты ловкий, – уважительно заметил Костя. – Руки на месте и голова варит. Сходу все схватываешь.

– Да что тут хватать? – удивился Артем.

– Не скажи, не скажи. Иных я по часу учу койку застилать, а ты ее с первого раза в досточку заутюжил.

Старший водолаз Ефим Бочкаренко провел указательным пальцем по щеточке усов, снова обошел кругом матроса Шапиро и довольно улыбнулся.

– Теперь совсем другое дело!

Затем перевел взгляд на вахтенного и спросил:

– Как там положение с койкой?

– Полный ажур! – бодро отрапортовал Костя.

Бочкаренко протянул Артему руку и пробасил:

– Добро пожаловать в отряд, матрос Шапиро.

Артем осторожно пожал протянутую ладонь. Она была плотная и жесткая, твердые мозоли выступали, точно косточки абрикоса.

– Личный состав заканчивает занятия, – продолжил Бочкаренко, – и перед обедом будет проходить водные процедуры. Плавать умеешь?

– Да, умею.

– Отвечать как положено! – рявкнул Бочкаренко. – На военном языке вместо «да» отвечают – «так точно», а вместо «нет» – «никак нет». Плавать умеешь?

– Так точно!

– Молодец! – Бочкаренко поощрительно улыбнулся. – Значит, сразу и в воду. А пока я познакомлю тебя с перечнем дисциплин, которые ты будешь изучать. Читать и писать умеешь?

– Так точно! Но на еврейском языке.

– А по-русски?

– Никак нет!

– Плохо. Придется тебе рвать когти, иначе не справишься.

Бочкаренко окинул взглядом вытянувшуюся физиономию Артема и расхохотался.

– «Рвать когти» означает делать работу как можно быстрее. А совсем не то, о чем ты подумал.

Артем вздохнул с облегчением, глядя, как Костя тоже заулыбался во весь рот.

– Для того чтобы наизусть выучить наставление о спуске под воду, ты должен уметь его прочесть. Ну ничего, в число дисциплин входит обучение грамоте и письмо под диктовку. Вот тут ты и поднажмешь. Ночами не спи, но через три дня умей читать и писать. Ясно?

– Так точно!

– Помимо этого в программу водолазной школы входит арифметика, включая дроби. Знаешь, что такое дроби?

– Никак нет!

– Плохо. Без них ты не сможешь ознакомиться с основными законами физики, относящимися к водолазному делу. Знаешь, что такое физика?

– Никак нет!

Бочкаренко аж крякнул.

– И откуда такие дремучие люди, Костя?

– Так из Чернобыля, – ответил вахтенный.

– Придется взять парня на буксир, иначе хана, – пробасил старший водолаз. – Давай, принимай конец.

– Так точно! – с улыбкой ответил Костя. Он словно играл с Бочкаренко в какую-то пока непонятную Артему игру, и эта игра их веселила.

– Малограмотный, плохо знающий арифметику и не разбирающийся в основах физики матрос, – назидательно продолжил Бочкаренко, – не сумеет понять анатомические и физиологические сведения, нужные для понимания изменений в организме при спуске в воду, подъеме и пребывании на глубине. Ему будет не по силам освоить в должной степени минное дело, понять устройство подводной части корабля, он будет путаться в сборке и разборке водолазных аппаратов. А когда дело дойдет до практических занятий, вряд ли он сумеет правильно выполнять полную и рабочую проверку аппарата, безопасно спускаться под воду, вести такелажные работы, чинить резиновые части скафандров и должным образом хранить их.

Бочкаренко пригладил усы и перевел взгляд на вахтенного.

– Костя, отведи Артема в библиотеку. Пусть возьмет учебники. И через пятнадцать минут на построение. Да, по дороге загляни в санчасть, проверь, женский состав покинул расположение отряда или еще нет?

* * *

На построение перед бассейном явился весь личный состав школы водолазов – восемь крепких белобрысых парней с осоловевшими от учебы лицами. Они явно засиделись за партами во время занятий и хотели немного развлечься.

Бочкаренко оглядел шеренгу, выбрал подходящее по ранжиру место для Артема и указал пальцем:

– Станешь здесь.

Затем еще обвел глазами шеренгу и объявил:

– Это наш новый товарищ, Артем Шапиро. Прибыл сегодня. Многого еще не знает. Я рассчитываю на вашу поддержку и объяснения. Понятно?

– Так точно! – гаркнули восемь глоток.

– Вахтенный!

– Я! – вытянулся Костя, приложив руку к бескозырке.

– Санчасть пуста?

– Так точно!

– Личному составу приготовиться к водным процедурам.

Водолазы начали быстро раздеваться, складывая вещи перед собой прямо на плиты двора. Видимо, они не в первый раз проделывали эту процедуру и справились с ней куда быстрее Артема. Он еще стягивал с себя рубаху, а матросы уже стояли в одних портках, поблескивая на солнце нательными крестиками. Бросив косой взгляд на то, как уложена их форма, Артем привел свою в такой же вид и вернулся в строй.

– А крест твой где? – язвительно заметил сосед справа. Сейчас, когда форма не скрывала его тело, он походил на обезьяну из-за длинных, почти до колен ручищ и обилия черных волос.

– Да какой у яврея крест, – не менее ехидно отозвался сосед слева, высокий белобрысый парень с рельефно выдающимися грудными мышцами. – Евонный крест вниз головой между ногами болтается.

– Вот в том и разница между нами и нехристями, – рассудительно заметил «обезьян». – У кого Бог возле сердца, – и он закрыл ладонью нательный крест, – а у кого меткой на хере.

– Разговорчики в строю! – рявкнул Бочкаренко. – Отрабатываем задержку дыхания под водой. Лучший результат был вчера у Дмитрия Базыки – две минуты восемнадцать секунд. С него и начнем. Выполняй.

Обезьян вышел из строя и враскачку двинулся к баку. Легко вскочив на край, он несколько раз глубоко вздохнул и прыгнул. Брызгами обдало шеренгу, а Бочкаренко, недовольно поморщившись, смахнул капли с луковицы часов, которые держал в руке.

Солнце светило в затылок, свежий ветерок приятно холодил мокрую кожу, на крыше здания чем-то возмущаясь, гукали голуби. Время тянулось бесконечно. Наконец из бака раздался всплеск и громкий выдох. Бочкаренко объявил:

– Две минуты одиннадцать секунд. Следующий!

Базыка выбрался из бака, ладонями согнал воду с тела и вернулся в строй. Становясь на место, он то ли случайно, то ли умышленно задел мокрым боком Артема. Артем словно не заметил толчка, он с интересом ожидал, как будет прыгать в бак первый матрос из шеренги. Вид у него был богатырский: широкие плечи, квадратный, похожий на вырубленный из дуба, торс, длинные мощные ноги. Богатырь забрался на край бака, наклонился, взялся за торчащие из воды поручни, перебрался на лестницу и бесшумно скрылся под блестящей на солнце поверхностью. Эффектный прыжок Базыки на поверку оказался позерством.

«Минут пять просидит», – подумал Артем.

– Минута тридцать шесть секунд, – объявил Бочкаренко. – Следующий!

После каждого результата Базыка самодовольно усмехался. Очередь близилась к Артему, но ни одному из матросов так и не удалось добраться до двух минут.

– Не досраться вам до меня, – пробубнил Базыка. – Хоть раком, хоть каком, а не досраться.

– Да ладно тебе, Митяй, – отозвался белобрысый. – Кто с этим спорит…

Когда Артем, направляясь к баку, проходил мимо Бочкаренко, тот негромко произнес:

– Под водой держись за скобу.

Вода оказалась довольно холодной, и, спускаясь по лестнице, Артем понял, что долго просидеть не удастся. Погрузившись, он воспользовался советом Бочкаренко и, крепко ухватившись за скобу, стал вспоминать родную Припять летом.

Ему всегда нравились прибрежные ивы, окунающие свои ветки в тягучие воды реки. Под их кронами царила затейливая игра тени и солнечных лучей. По мановению ветерка свисающая зелень пропускала или закрывала свет, и покрытая мхом земля из сумрачной поверхности болота в мгновение ока превращалась в искрящийся изумрудный ковер. Эта световая чехарда то подсвечивала очертания, то скрывала их, то наводила резкость, то смазывала.

Просторные чаши омутов, где вода надолго застывала, словно успокаиваясь, утром и вечером казались черными из-за бездонной глубины, но в полдень солнце пробивало их насквозь, высвечивая коряги на не таком уж далеком дне.

Резво бегущие облака накрывали зыбкой тенью прохладные пестрые лощины, тесный мир песчаных откосов, узких пещерок, вырытых ящерицами. Припять была всегда: ее валуны, перекаты, ивы, камыши, дрожащий нагретый воздух, ленивая вода казались незыблемыми, вечными, непреложными. До тех пор, пока облака не отплывали в сторону, – и тогда всё менялось, плыло, бежало взапуски с полосами света и наплывами тени.

Артем хотел посидеть еще немного, как вдруг чье-то тело с шумом пробило воду, кто-то уцепил его за руку и потащил вверх. Артем послушно отпустил скобу и всплыл. Рядом над поверхностью воды торчала голова Кости.

– Что случилось? – удивился Артем.

– Что? – отфыркиваясь, прокричал Костя. – Тебя, оболтуса, не было больше четырех минут. Мы решили – потоп новобранец!

– Да я бы еще сидел, – ответил Артем, ухватываясь за поручни.

– Четыре минуты тридцать пять секунд, – возвестил Бочкаренко. – Я такого еще не видел. Откуда ты к нам приехал, парень?

– Так из Чернобыля, – ответил за него вахтенный.

Покатился, задрожал на ухабах день, нескончаемый, переполненный новыми правилами, словечками, лицами. Артем слегка терялся посреди такого обилия новшеств, но цепкая молодая память впитывала и впитывала в себя сведения, моментально вытаскивая на поверхность все, что попало в ее сети.

Ему было хорошо. Почему, отчего, по какой причине – поначалу Артем не мог понять. Мир был ему люб, и он был люб этому миру. Миру, где совсем рядом находилась удивительная, прекрасная и недоступная даже в мыслях доктор Варвара Петровна, при одном упоминании имени которой по спине начинали бегать мурашки, а сердце сладостно сжималось. Артем любил первый раз в жизни, и томительная волна первой любви накрыла его с головой, сразу и бесповоротно.

Свободный час перед сном каждый тратил по своему разумению. Большинство матросов просто завалились на койки и, лениво переговариваясь, отдыхали, коротая время до отбоя. Артем сидел за столом с букварем русского языка, жадно впитывая страницу за страницей. После пяти лет в ешиве разобраться в правилах чтения по букварю казалось ему легче легкого.

Дойдя до буквы «с», он вдруг вспомнил, как зубрил наизусть страницы Талмуда «под иголку». Проверяли так: экзаменуемый читал вслух по памяти написанное на странице, проверяющий останавливал его в любом месте и спрашивал, какое слово находится на оборотной стороне листа, если проткнуть его иголкой. При правильном ответе требовалось продолжить чтение наизусть с оборотной стороны, пока проверяющий опять не останавливал, возвращая с помощью «иголки» на лицевую.

Артем не был в числе лучших учеников, но даже он знал под иголку пару десятков листов. Запомнить написание тридцати двух букв и понять, как из них складываются слова, было совсем несложно.

Он уже добрался до буквы «ю», когда кто-то бесцеремонно толкнул его в плечо.

– Пойдем выйдем.

Перед ним стоял белобрысый сосед по шеренге, а рядом с ним богатырь, первым после Базыки спустившийся в бак. Сам Базыка стоял чуть поодаль с ухмылкой наблюдая за происходившим.

– А в чем дело? – осторожно спросил Артем.

– Поговорить надо.

– Разве тут нельзя?

– Тут несподручно.

– Ладно.

Направляясь к выходу из кубрика, Артем сообразил, что дело идет к драке. Почему, отчего – непонятно, но судя по тону и виду парней, без нее не обойтись. В детстве ему приходилось тузить чернобыльских мальчишек, желавших потаскать жиденка за пейсы. Правда, эти мальчишеские схватки трудно было назвать настоящими драками, а вот сейчас намечалось нечто действительно серьезное.

Не успел Артем выйти из кубрика, как богатырь и белобрысый крепко ухватили его за руки. Он не стал вырываться, решив подождать, что за этим последует.

Развинченной походкой из кубрика вышел Базыка. Остановившись напротив Артема, он презрительно сплюнул под ноги и произнес:

– Прописку оформляй, жидок.

Чуть напружинив руки, Артем понял, что может резким толчком стукнуть лбами богатыря и белобрысого. Но сначала спросил:

– А что такое прописка?

– Купишь завтра штоф, закуски хорошей, угостишь старожилов.

– А если не куплю?

– Тогда не жалуйся. Мы тебе предлагаем по-хорошему, а ты выбираешь по-плохому.

Внезапно дверь кубрика распахнулась, и рядом с Базыкой возник Бочкаренко. Судя по его разгневанному лицу, он все слышал.

– Это что еще за прописка?! – рявкнул он. – Прилепа и Шоронов, немедленно отпустить Шапиро! Базыка, ты сам в отряде без году неделя, молоко на губах не обсохло. Марш в кубрик! И если кто новобранца пальцем тронет, вылетит из отряда, как заглушка из кингстона!

Утром, после побудки и умывания, Бочкаренко выстроил личный состав во дворе напротив бака. Пригладив усы, он медленно прошелся вдоль шеренги, внимательно оглядывая каждого матроса. Взгляд у него был колючий и острый, точно края битого стекла.

– Вот путь человека, – начал Бочкаренко немного хриплым после ночи голосом, – родиться, прожить жизнь и умереть. Можно прожить ее абы как, а можно со смыслом. Если человек служит Отечеству и умирает за государя императора, жизнь его приобретает высокий, особый смысл.

Бочкаренко сделал длинную паузу, водя взглядом по лицам матросов. Те стояли навытяжку, боясь шевельнуться. Ни тон, ни смысл слов старшего водолаза не предвещали ничего хорошего.

– Базыка, Прилепа и Шоронов три шага вперед! – приказал Бочкаренко.

Матросы вышли из строя и замерли, вытянувшись по стойке смирно.

– Мы все здесь водолазы его величества государя императора, – продолжил Бочкаренко. – И мы должны не просто знать, а зарубить себе на носу, что жизнь каждого из нас зависит от слаженной и умелой работы его товарищей. В нашем отряде нет национальностей, нет рас, нет различий, мы все водолазы и служим государю. Вчера я был свидетелем весьма прискорбного случая. Не буду о нем говорить, думаю, что всем известно, о чем идет речь. Всем известно?

– Так точно! – рявкнули матросы.

– Когда водолаз уходит под воду, он должен быть абсолютно уверен в товарищах, которые остались наверху. Скажу без преувеличения, его жизнь – в их руках. Я многажды убедился в этом на своей собственной шкуре.

Бочкаренко пригладил усы, замолк на несколько долгих секунд, а потом продолжил почти отеческим тоном.

– Вы, наверное, успели заметить, что в нашем отряде все не так, как в других местах. Мы не просто делаем одно дело, мы семья. Без братской заботы друг о друге половина из нас останется под водой. Пока вы это плохо понимаете, но это только до первого погружения на глубину. Глубина быстро мозги прочищает. А пока, – Бочкаренко сменил тон и прищурил глаза. – Пока вы сами не докумекали, выполняйте мой приказ. Предупреждаю, если я еще раз замечу нечто, подобное вчерашнему, виновники будут в тот же день отчислены из отряда. Всем понятно?

– Так точно!

– Базыка, Прилепа и Шоронов, вернуться в строй.

* * *

Читать Артем научился за два дня. Почти все слова были ему знакомы, а запомнить буквы не составило труда. Большую часть времени начинающие водолазы проводили в учебном классе, и, к своему величайшему удивлению, Артем понял, что матросы с трудом читают по складам.

Занятия, сменяя друг друга, вели два лейтенанта. Первый обучал общей грамотности, каждый день рассказывая одно новое правило правописания. Для матросов грамматика была ужасной пыткой, но не для Артема. Ему нравился русский язык, нравилось разбираться в его правилах, нравилось узнавать новые слова.

Второй лейтенант обучал более конкретным вещам, объясняя особенности спусков под воду, подробно растолковывая изменения, происходящие в организме водолаза по мере погружения, пребывания на глубине и во время подъема. На его уроках было много трудных, интересных слов, объяснения требовалось записывать, учить наизусть и отвечать без запинки. Быстро выяснилось, что Артем лучше всех справляется с этой работой, к нему стали обращаться за помощью. Вскоре у него установились дружеские отношения со всеми матросами. Со всеми, кроме Базыки.

Тот никак не мог примириться с потерей звания лучшего ныряльщика. И хоть Артем во время ежедневных погружений в баке всплывал намного раньше, чем мог бы, стараясь не раздражать товарищей, все равно его результат был на целую минуту лучше других.

После погружения и обеда переходили в класс для практических занятий. Их вел Бочкаренко, сопровождая пояснения рассказами из обширного собственного опыта.

– Запомните, первое и главное дело водолаза есть умение правильно проверить аппарат перед погружением. Никому нельзя доверять, ни на кого нельзя полагаться. Только на свои пальцы и свои глаза. Любая неполадка может стоить вам жизни. А поэтому перед каждым спуском водолаз обязан лично провести полную проверку аппарата.

– Да, это занимает время. Да, не всегда оно есть, а начальство нервничает и всегда торопит. Но если вы захлебнетесь, оно просто пошлет вместо погибшего другого водолаза. Из-за неисправностей аппаратов я потерял трех товарищей и не хочу увеличивать этот счет. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было. Авторитет Бочкаренко был непоколебим, каждое его слово матросы воспринимали как пророческое откровение.

– Если постоянно упражняться, – повторял Бочкаренко, – время проверки можно существенно сократить. Ни один из вас не выйдет из стен школы, пока не научится делать ее за пять-шесть минут.

После работы с аппаратами Бочкаренко учил матросов пользоваться водолазным аккумулятором Рукейроля и ремонтировать резиновые принадлежности скафандра. В кубрик возвращались еле живыми от усталости и, чуть придя в себя, принимались за повторение пройденного за день. С утра их ожидали безжалостные проверки, и горе тому, кто не мог правильно ответить на вопрос.

Артем чувствовал себя чужим. Хотя Бочкаренко вступился за него, устроив разнос, чтобы оградить от дальнейших приставаний, ничего, кроме личной признательности старшему водолазу, он не ощущал. Не было в нем ни патриотического восторга, ни радости сопричастности общему воинскому делу. Ему вовсе не хотелось умирать за государя императора, и к Отечеству он тоже не питал добрых чувств. Российская империя была для него не родина-мать, а родина-мачеха.

В пятницу после обеда Артема вызвал к себе командир школы. Фон Шульц занимал небольшую комнату, тесно заставленную шкафами с книгами и больше походящую на кабинет ученого, чем на служебное помещение капитана второго ранга.

– Вот что, Артем, – без обиняков начал он. – Я знаю, как ты ешь в столовой, знаю, что по утрам и перед сном молишься. Судя по всему, правила веры своей ты соблюдаешь.

– Так точно! – негромко ответил Артем.

– Уж извини, дружок, но при всем уважении к религии предоставить тебе отпуск в субботу не могу. Ради одного человека менять распорядок занятий тоже не пристало. Придется тебе потерпеть и как-нибудь договориться со своим Богом.

Артем вовсе не ожидал поблажки со стороны начальства, и слова командира школы его приятно удивили.

– Выходной день у нас воскресенье, – продолжил фон Шульц. – Мы всем отрядом с утра идем на молитву в Морской собор Святителя Николая, в пяти минутах от школы. Я тебя не приглашаю, но, если хочешь, можешь зайти послушать. Собор у нас очень красивый, и молитва весьма величественна. А ежели не захочешь, это время – свободное, погуляй по Кронштадту. Городок небольшой, но есть на что посмотреть. Рекомендую взглянуть на цветочную клумбу в виде якоря в Соборном саду. И на фонтан посреди клумбы, фигуры лягушек и аиста, из ртов которых бьют струи воды.

Фон Шульц усмехнулся.

– По причине нашей российской безалаберности кран для управления фонтаном установили в его центре. Чтобы открыть или закрыть воду, сторож каждый раз раздевается до исподнего. Тоже забавное зрелище.

Кавторанг помолчал и добавил:

– Слышал я, слышал о твоих успехах в учебе. Рад, что ты хорошо входишь в морскую науку. Уверен, что из тебя получится отличный водолаз.

Воскресным утром отряд в начищенных до блеска ботинках и в отутюженной форме отправился на молитву. Артем вышел вместе со всеми, но по дороге отстал и несколько часов гулял по Кронштадту. Полюбовался на клумбу и весьма подивился фонтану. В Чернобыле ничего подобного не было, увиденный впервые в жизни фонтан надолго привлек его внимание. Не спеша он прошелся вдоль обводного канала, оглядел доковый бассейн, о котором ему успел рассказать «буксир» Костя, посидел на чугунной скамейке в ажурной тени Овражного парка и через Пеньковый мостик вернулся в кубрик.

Воскресный обед для Артема ничем не отличался от будничного. Кормили в школе хорошо, но в первый же день он выяснил на камбузе (так по-флотски именовалась кухня), что кашу заправляют свиным жиром, а мясо в наваристых щах тоже, как правило, свиное. Поэтому питался Артем селедкой, хлебом и луком.

Шульц всегда возглавлял в отряде общую воскресную трапезу после молебна. Увидев тарелку Артема, он быстро смекнул, в чем дело, и после завершения трапезы велел повару каждый день варить для матроса Шапиро четыре яйца всмятку и несколько больших картошек, а вместо жиров выдавать десять золотников, или, по-новому, пятьдесят граммов, сливочного масла.

– Водолаз его величества должен быть выносливым и крепким, – сказал он, недовольно морщась, Артему. – Я не хочу требовать от тебя преступать уложения веры, но помни суворовское: в здоровом теле здоровый дух. А какой дух может быть у голодного водолаза?

Артем молчал, не зная, что ответить.

– Семья у тебя есть?

– Так точно!

– Зажиточные?

– Не так чтобы очень, но…

– Напиши им. Пусть присылают тебе деньги. В Кронштадте есть ваш храм, неподалеку от мечети мусульманской. Покупай там, что можешь есть, и питайся нормально. А пока перевод доберется… – Он вытащил кошелек, достал трехрублевый кредитный билет и протянул Артему: – Вот, возьми.

– Никак нет! – вскричал тот. – Я не могу!

– Бери, бери, это приказ, – свел брови фон Шульц. – Только погибших из-за недоедания водолазов мне в отряде не хватало!

Синагогу Артем нашел быстро. Существовала она уже много десятков лет, с той поры как по приказу Николая Первого Российская империя начала набирать еврейских рекрутов. Молились в ней мастеровые, рабочие Пароходного завода, санитары военно-морского госпиталя. Артема на молитву никто не отпускал, но раз в неделю Бочкаренко разрешал ему отлучиться на пару часов купить продукты.

В состав ежедневной обеденной порции входила чарка appelé – «столового вина», то есть сто пятьдесят граммов водки. Артем сразу объявил, что пить не будет, ему пообещали заменить ее деньгами, по восемь копеек за чарку, но, видимо, забыли, а он не стал напоминать.

И потянулись дни, похожие один на другой, заполненные до отказа, набитые под завязку. Скучать по дому и по стремительно отдалявшейся старой милой жизни Артем мог только после отбоя, когда, закрыв глаза, вытягивался на койке. Но стоило ему перенестись мыслями в родной Чернобыль, представить лица матери и отца, как они начинали таять и плыть, и теплое покрывало сна накрывало его лицо.

Через три недели Бочкаренко устроил показательный экзамен.

– Ну-с, голубчики вы мои, – произнес он, расхаживая перед шеренгой, – месяц вы сладко спали, вкусно ели на казенном довольствии, пришло время ответ держать. Прилепа, ты думаешь, я не заметил твоей ухмылки?

Бочкарев остановился перед богатырем и саркастически оглядел его с ног до головы.

– Расскажи мне и товарищам, что смешного ты нашел в моих словах?

– Не могу знать! – ответил Прилепа.

– Значит, мне просто показалось?

– Так точно!

– Хорошо. Тогда ответь: как должен водолаз вести себя перед погружением?

– Водолаз, спускающийся под воду, – бодро выпалил Прилепа, обрадованный легкостью вопроса, – не должен пить спиртного в течение трех часов перед работой.

– Это ты запомнил, молодец. А еще что?

– За два часа до спуска не должен есть ничего трудноперевариваемого, особенно зелени.

– Молодец! – одобрил Бочкаренко и перешел к следующему в шеренге.

– Что должен сделать водолаз перед спуском?

– Водолаз перед спуском должен убедиться в исправности всего водолазного аппарата.

– Молодец! – он сделал еще шаг. – Без чего водолазу запрещается спускаться под воду?

– Без скафандра.

– Неправильно. Подумай.

– Без аккумулятора Рукейроля.

– Неправильно.

– Без защитных рукавиц.

– Неправильно. Кто знает ответ, шаг вперед!

Артем вышел из шеренги.

– Докладывай! – приказал Бочкаренко.

– Водолазу не должно спускаться под воду без спасательного или сигнального линя.

– Молодец! Шпаришь как по писаному. Можешь продолжить?

– Так точно!

– Продолжай.

– На другом конце линя должен стоять и управлять им попеременно опытный водолаз, пользующийся личным доверием работающего под водой.

– Золотые слова! – воскликнул Бочкаренко. – Каждое кровью водолазов написано. Кровью из разорвавшихся легких. Вот ты, – он остановился напротив Базыки. – О чем должна быть осведомлена прислуга водолазного аппарата?

– О том, что спуск и подъем из воды водолаза должен производиться со скоростью не более двух саженей в минуту! – отчеканил Базыка.

– Отлично! А еще о чем?

– О том, что чем больше глубина, тем медленнее следует поднимать водолаза. Выбрасывание из воды запрещено.

– И это верно. А что еще?

Базыка наморщил лоб, пытаясь вспомнить, и наконец выпалил:

– Не могу знать!

– А кто должен знать, если не сам водолаз? – укоризненно произнес Бочкаренко. – Может быть, Шоронов нам подскажет?

Артем облегченно вздохнул. Они с Шороновым как раз вчера перед сном повторяли это место.

– Прислуга водолазного аппарата, – бодро зачастил Шоронов, – должна быть осведомлена, что в случае несчастья с работающим под водой водолазом небрежное или невнимательное отношение к своим обязанностям подвергает ее по закону ответственности как за членовредительство и убийство по неосторожности.

– Отлично! А теперь главное – сигналы линем. Итак, кто знает, что означает двойное подергивание?

Базыка сделал два шага вперед и доложил:

– Мне много воздуху!

– Вот как! – воскликнул Бочкаренко. – А тройное?

– Мне мало воздуху, – бодро отрапортовал Базыка.

– Ровно наоборот, – бросил Бочкаренко. – Вернись в строй!

Базыка сделал два шага назад и застыл. На его лицо было жалко смотреть.

– Сигналы линем – ваша единственная связь с поверхностью, ваше дыхание, ваша жизнь. Путать их недопустимо. Кто не знает их назубок, не имеет права спускаться под воду. Матрос Шапиро!

– Я! – Артем вышел на два шага из строя и замер по стойке смирно.

– Отвести наличный состав в учебный класс. Даю три часа на повторение материала. Лично проверишь каждого. Через три часа – построение на этом же месте. Кто не пройдет проверки, может собирать вещи и готовиться к отчислению. Все понятно?

– Так точно!

– Исполнять!

Спустя минут сорок Бочкаренко заглянул в класс и, отменив обед, щедро добавил еще час на подготовку. За это время Артем, знавший материал практически наизусть, прошелся вместе с товарищами по всем темам, заставив каждого два раза произнести вслух сигналы линем.

Когда матросы вновь выстроились перед баком, Бочкаренко набросился на них, словно волк на добычу, и неумолимо экзаменовал их почти до ужина.

– Молодцы! – наконец произнес он. – Я доволен. Завтра начинаем учебные погружения в скафандре.

Он пригладил пальцем полоску усов и добавил:

– Обед у вас сегодня будет вместе с ужином. И с полуторной чаркой столового вина в честь успешного завершения теоретической части курса.

Матросы поспешили в столовую, а Бочкаренко подозвал к себе Артема.

– Отправляйся в каптерку, распишись в ведомости, получи деньги.

– Какие деньги?

– Два рубля шестнадцать копеек. За невыпитое столовое вино.

– А я и забыл совсем.

– Ты забыл, а служба помнит. Служба все помнит, никогда не упускай это из виду. И вот еще что… – Бочкаренко понизил голос. – Не знаю, как у вашего роду-племени, а у нас кирпичи в стене друг к другу крепят раствором, а людей соединяют водкой. Хочешь хороших отношений в кубрике – пей с матросами. А если сам не пьешь, хотя бы наливай.

– Как наливать? – не понял Артем.

– Сегодня за ужином все получат полуторную порцию. Только что для таких здоровяков полторы чарки? Ты сейчас деньги в каптерке получишь, сбегай за штофом, я велю, чтобы пропустили. Вечером, перед сном, всех угости. На такую ораву выйдет всего по чарке на брата, а благодарности будет с ведро.

Старший водолаз Бочкаренко оказался прав. Штоф распили в мгновение ока, без закуски, как воду, и разошлись по койкам. Перед тем как лечь, Базыка подошел к Артему и протянул руку:

– Не серчай, я просто не знал, что евреи такими бывают.

– Какими? – спросил Артем, отвечая на крепкое рукопожатие.

– Да своими, как ты.

Комната стала потихоньку погружаться в сон, но медовое добросердечие стояло в ней до потолка, медленными струйками стекая по стенам.

Артему не спалось. Спустя четверть часа он поднялся и, стараясь не шуметь, вышел из кубрика на свежий воздух.

Летняя прозрачная темнота накрыла Кронштадт. Ясная ночь словно приглушила звуки, город затих, уснул, овеваемый сырым ветерком. Артем уселся на еще теплые плиты двора, поднял голову вверх и посмотрел на звезды.

«Прошел месяц после моего отъезда из дома. Армия оказалась совсем не такой страшной, как ее описывали в Чернобыле. Сказать честно, мне даже тут нравится. Правда, сказать об этом некому, друзей завести я пока не успел. Да и вряд ли заведу, матросы в кубрике уж очень чужие, душевных разговоров с ними не получится. Но и за то, что есть, спасибо. Бочкаренко молодец, хорошо присоветовал. Но ведь я и сам мог бы догадаться. Ведь написано в «Наставлениях отцов»: выбери себе раввина и приобрети товарища. Приобрети подарками. Может быть, я зря не согласился в первый раз, когда они меня под руки взяли? Хотя нет, то больше походило на грабеж, вымогательство, а сегодня я сделал подарок. Сам сделал, потому и цена у него иная».

Заскрипела дверь кубрика, в ночной тишине, висевшей над Кронштадтом, этот скрип прозвучал особенно гулко. Прилепа уселся рядом с Артемом на плиты и спросил:

– Не спится?

– Да. Никак от проверки отойти не могу.

– Я тоже. Ты молодец, здорово всех настропалил. А я боялся, ведь Бочкаренко глаз на меня положил, отчислить хочет, оттого и придирается.

– Да за что тебя отчислять?

– Из-за тебя. Ну, из-за той истории с Базыкой.

– Кто ее помнит?

– Все помнят, особенно Бочкаренко. Он ничего не забывает. – Прилепа помолчал и добавил: – Ты еще раз извини, это Митяй нас подбил.

– Какой Митяй?

– Да Базыка. Мы с ним из одной деревни. Разве ж я мог отказать? Ты не обижайся на Митяя, он жизнью ударенный. Крепко ударенный. А меня Андреем зовут, – Прилепа протянул руку, и Артем второй раз за вечер обменялся рукопожатием с бывшим обидчиком.

– А как его ударило? – спросил он Прилепу.

– Наотмашь, как только жизнь умеет. История не короткая, ежели спать не хочешь, могу рассказать.

– Расскажи.

– Дед Митяя жену с Крымской войны привез. Татарку или турчанку, кто их разберет. Чернявая, не пример нашенским, юбки длинные до полу, мониста на шее в три ряда. Трубку курила, мы, робяты малые, дыма ее боялись. Говорили, колдует басурманка, кто дым из трубки вдохнет – рабом ее станет. И будет она на нем по ночам на черные горы летать.

Прилепа тихонько засмеялся.

– От дурные мальцы! Бабка Мария перед венцом веру православную приняла, по воскресеньям первой в церкву приходила. Митяй мне сказывал, она замуж за деда пошла, чтоб жизнь свою спасти. Дедова рота квартировала в каком-то городке татарском, где бабка девушкой жила со своей семьей. Она название говорила, да кто ж это басурманское лопотание запомнит, что-то навроде Тьфу-Тьфу Поле.

– Поле? – удивился Артем.

– Да не, какое поле, в горах крепостца, перевал держит, оттого солдатов наших, поправляющихся после ранения, тудысь послали, пустую дорогу сторожить. Вся рота такая была, подстреленных да подколотых. Тогда по дорогам никто не шастал, все по деревням сидели, ждали, пока война стихнет.

Бабка сказывала, что деда сразу приметила, когда тот на посту стоял. И он ее тоже. Попросил воды принести. Принесла. На следующий день лепешкой угостила. Потом они случайно встретились, когда бабка мимо лагеря шла. Или не случайно, кто теперь разберет.

А через два дня вызывает деда поручик, ногами топает: «Что ты за бардак тут устроил?» Дед не понимает, а тот его отправляет на ворота лагеря, мол, какая-то девка к нему ломится. Приходит Митяя дед на ворота, а там бабка Мария падает ему в ноги и умоляет: женись, не то убьют.

Оказывается, по басурманским правилам, если девка гуляет с парнем до замужества, она позорит честь семьи. То есть жениться на других девушках этой семьи уже никто не будет. И вообще, пятно на всю жизнь, не смыть. Чтоб спасти честь семьи, выход один: пришить девку. И делают это не чужие люди, а собственный отец и родные братья.

– Какой ужас! – воскликнул Артем. – Ты не сочиняешь?

Андрей сплюнул сквозь зубы и продолжил:

– Дед Митяя никак в толк не мог взять: причем здесь он? Спросил бабку Марию: как же так, мы ж друг друга даже пальцем не тронули? А та объяснила: мол, одна семья в городке сватала ее за их парня, но родители отказали, не захотели с ними породниться. Вот они и решили отомстить. Воспользовались тем, что Мария три раза разговаривала с русским солдатом, и пустили слух, будто она шлюха и спит за деньги с неверными. И не объяснишь, и не докажешь. Домой ей возвращаться нельзя, любимые братики, которых она растила с малолетства, зарежут ее, как барана. В общем, или он на ней женится и забирает к себе в лагерь, или она прямо сейчас идет к обрыву и прыгает.

Поручик, который за дедом увязался, стоял рядом и все слышал. Спросил у деда: ты, мол, не против жениться? Тот говорит: очень даже за, мне девушка по сердцу. В общем, взяли ее в лазарет помощницей санитарки, батюшка с ней поговорил пару раз и окрестил. Вскоре война кончилась, деда Митяя демобилизовали, он прямо в лагере обвенчался с бабкой Марией и увез в родную деревню под Курск.

Хорошо они жили, душа в душу. Дед Митяя умельцем был, руки золотые, а сердце алмазное. Всем в деревне помогал, где плечо надо подставить, он первым бросался до самой старости. Бабка Мария души в нем не чаяла, и она для него до старости оставалась светом в окошке. Вот только с детьми у них плохо получалось, умирали дети. Лишь одна младшая дочка выжила, Настя, Митяя мамка.

Черная уродилась, в мать, глаза огромные, совсем другая краса, чем у наших белобрысых девок. Взял ее дядька Василь, плотник, работящий мужик, пахарь. С утра до вечера в своем сарае строгал-пилил, молотком стучал, весь стружкой засыпанный. Ах, как она пахла, эта стружка, как пахла!

Андрей негромко хлопнул себя ладонью по боку и сокрушенно произнес:

– Эх, сейчас бы закурить!

– А кто мешает? – удивился Артем.

– Бочкаренко. Дыхалку, говорит, портит. Ты что, не заметил, в школе ни один человек не курит. Запретил, гад усатый!

Артем стал припоминать и с удивлением понял, что за месяц своего пребывания в школе не видел ни одного курящего.

– Дядька Василь с женой хорошо ладил, – продолжил Прилепа, – а уж с тестем был как два сапога пара. Хлопотуны, жизни свои прожили от заботы до заботы.

Дед Митяя раньше всех умер: то ли старая рана открылась, то ли лихоманка одолела. Поболел с месяц и преставился. Больше всех по нему дядька Василь горевал, чисто как по отцу убивался. Бабка Мария пару лет протянула, точно птица с перебитым крылом, и тоже отошла. Я с Митяем с детства хороводился, лен не делен, из горницы ихней не вылазил, отседова все и знаю.

Остались дядька Василь с тетей Настей и Митяем одни в целой усадьбе. Прожили так годков несколько, а когда Митяю шестнадцать исполнилось, дядька Василь в одночасье помер.

Перед воскресеньем он всегда баньку топил. Крепко топил, чтоб пар ядреным получался. Не уберегся, тетка Настя щи с головизной приготовила, он умял пару мисок, да и в баню наярился. А первый пар, он суровый, ударяет. Тетка Настя через полчаса заглянула, может спинку потереть или что еще надо, а дядька синий на полу лежит.

Андрей снова сплюнул и тяжело вздохнул.

– Ты, поди, дивишься, для чего я тебе все это рассказываю. Погоди, мы уже в конце.

Схоронила тетка Настя мужа, стала долю вдовью мыкать. Баба она видная, хоть чернява, да пригожа, многие на нее заглядывались, помощь по хозяйству предлагали, только она никому ничего. Цену этой помощи всякий знает, а она не хотела, сама с Митяем управлялась. Руки у него золотые, в деда, все умеет, все само у него выходит.

А тут жандарм наш обихаживать ее стал. То тут подъедет, то там пристанет. Гнать несподручно, все-таки власть, а терпеть сил нет.

– А что терпеть? – удивился Артем. – Женщины, говорят, любят, когда их обхаживают.

– О, ты не знаешь манеры жандармские. Обращение у них простое – руку за пазуху или под юбку. И не ударишь – он же в мундире, и пожаловаться некому. Длилось так несколько месяцев, пока однораз вертается Митяй домой, а матери нет в избе. Ну, видно, в хлев пошла, за коровой прибрать. Он в хлев, и с порога слышит мычание полузадушенное. Жандарм мамку его завалил, рот ей зажал и ходит по ней, что дышло у паровоза.

Митяй поглядел пару секунд, как волосатая жандармская жопа мамку его мнет, схватил вилы, что у стены стояли, да в задницу и засадил. Ума, правда, хватило – не насквозь, а лишь на вершок.

Что там поднялось! Крик, кровь, угрозы, проклятия. Орать-то жандарм орал, а сделать что-либо побоялся, вилы-то у Митяя в руках оставались, и выражение морды было очень решительным. Ну, он рану платком залепил и поковылял восвояси.

Митяй к мамке, а та уже отошла маленько и говорит: беги, сыночка, к приставу, первым расскажи, как было. А то засудят тебя до каторги.

Ну, пристав Митяя выслушал и его же в холодную посадил, стал жандарма дожидаться. Тут тетка Настя со старостой деревни пожаловали, жалобу на сильничанье подавать. Чтоб сына выгородить, не побоялась тетка позора, ничего не утаила, все как на духу выложила. Вот только после этого жандарм и явился. Он не спешил, наверное, вообще не думал докладывать, знал, что рыльце в пушку.

Пристав от злости аж побелел. Зачем ему такие неприятности? Дойдет до начальства, он кругом виновным окажется. В общем, решил дело замять. Жандарма перевести в другой околоток, а Митяя в рекруты. Его, как единственного сына вдовы, не должны были брать, в этом году из села нашего меня уже забрили. Ну да у них закон, как дышло, куда хотят, туда и толкают.

– Жандарма понятно, а Митяя-то за что? – удивился Артем.

– Хоть тетка Настя и староста поклялись приставу, что молчать будут как рыбы, но в деревне тайн нет, все про всех знают. На Митяя бы сразу стали пальцем показывать: мол, вот парень, который жандарма на вилы поднял. Раз одному с рук сошло, и другой попробует. Отсюда и до бунта недалеко.

– А как вы в школе водолазов оказались? – спросил Артем.

– Да черт его знает! Куда послали, туда и попали. В общем, ты на Митяя зла не таи. Он не только на евреев, на весь белый свет обиженный.

– А евреи что ему сделали?

– Да ничего. Мы евреев сроду не видывали, ты первый. Слышали про ваше племя много нехорошего, это верно. Как тут не поверить? Ну да ладно, почивать пора.

Прилепа ушел. Поднялся ветер, принес перезвон склянок с кораблей, стоящих в гавани Кронштадта. Месяц лил сквозь набежавшие облака таинственный тусклый свет. Артему вдруг почудился запах яблок, которые раздавала чернобыльской ребятне бабка Настя, совсем другая Настя, из другой истории, но какой-то невидимой внутренней нитью связанная с Настей из курской деревни.

Этот почудившийся Артему запах вдруг сделал его счастливым, как можно быть счастливым только в здоровой юности, от ладности послушного тела, свежего дыхания и ясной головы.

Артем поднял глаза вверх, разглядел блистающие в разрывах облаков звезды, глубоко вдохнул морскую свежесть и вдруг понял, что связывает двух Насть. И не только их: все эти удивительные события, этих странных людей, это темное небо, белый диск луны, шум моря – все это связывает воедино он сам. Через него проходит невидимая нить, соединяющая разных людей и разные события. Огромный мир течет через его сердце, умещается в нем и создан для него.

Он улыбнулся черноте ночного неба и пошел спать.

* * *

Сладостной отдушиной для Артема стали посещения санчасти. Два раза в неделю матросы проходили обязательную проверку. Пока формальную, ведь глубинных погружений, способных повредить здоровью водолаза, еще не происходило. Купание в баке не в счет, оно скорее напоминало игру, чем серьезный спуск под воду, но порядок есть порядок.

Освидетельствование проводила сестра Маша. Врач Михаил Николаевич Храбростин, лысоватый, с оттопыренными ушами и аккуратной бородкой клинышком, почти ничего не говорил во время осмотра. Посверкивая стеклами очков в тонкой оправе, он, не поднимаясь из-за стола, внимательно рассматривал каждого матроса, изредка произнося непонятные слова на докторском языке.

Иногда Храбростина подменяла Варвара Петровна. Пересекая двор по направлению к дверям санчасти, Артем молил судьбу, чтобы доктора Храбростина отвлекли более важные дела, и судьба часто прислушивалась к его просьбе.

Осмотр занимал несколько минут и со стороны мог показаться самой рутинной процедурой. Но не для Артема. Эти минуты были наполнены до предела – быстрыми взглядами украдкой, невольным жарким румянцем, сбившимся дыханием, особенным блеском глаз и сладостными интонациями милого голоска.

Тысячу раз Артем говорил себе, что все придумывает, что Варвара Петровна относится к нему точно так же, как к любому другому матросу школы, и каждый раз после встречи с ней обмирающим от сладкой боли сердцем понимал: совсем не так. Очень даже не так!

Бессмысленность их отношений пугала и злила Артема. Даже если он не ошибается и Варвара Петровна питает к нему нечто подобное тому, что он ощущает по отношению к ней… Что, что из этого? Какое продолжение у этих взглядов, мурашек, бегающих по спине, и прерывающегося дыхания? Они принадлежат к разным народам, исповедуют разные веры. И вообще, разве есть дело красавице-врачу из дворянской семьи до матроса еврея, сына базарной торговки?

А он сам? Разве он сможет когда-либо сказать матери и отцу, что его сердце принадлежит иноверке? Нет, нужно немедленно выкинуть это сладкое томление из головы, а главное, из сердца.

Он решительно приказывал себе забыть глупости, при мысли о Варваре Петровне принимался твердить псалмы и почти забывал о прелестной докторше… до начала следующего медосмотра. Уже по дороге в санчасть напускная холодность и, казалось бы, навсегда прилепившаяся к сердцу отстраненность слетали, точно листик под порывом ветра.

Артему только казалось, будто никто не замечает их быстрый обмен взглядами, дрожащие губы и чуть косноязычную от пересохшего рта речь. Все эти явные признаки влюбленности не могли ускользнуть от внимания Маши, и однажды после завершения медосмотра она затеяла с подругой откровенный разговор.

– Варенька, милая, что с тобой происходит?

– Со мной? – делано улыбнулась Варвара Петровна. – Ничего не происходит. Почему ты так решила?

– Не обманывай меня и себя, – отвечала ей Маша. – У тебя лицо меняется, когда на проверку приходит этот Шапиро.

– Как же оно меняется?

– Губы дрожат, глаза сверкают, щеки краснеют. Ты влюблена, подруга, этого невозможно скрыть!

Варвара Петровна залилась густым румянцем и опустила голову. Маша подошла к ней и крепко обняла.

– Тут нечего стыдиться, Варенька. Он такой пригожий и обходительный. И влюбленный!

– Влюбленный? – Варвара Петровна подняла голову.

– Еще как! – Маша расхохоталась. – По самые уши, как и ты.

– Разве это видно?

– Только слепой не заметит, Варенька.

Варвара Петровна тяжело вздохнула.

– Не так я представляла свое счастье, Маша, ох не так!

– Сердцу не прикажешь, Варенька. Оно ведет, вот и следуй за ним.

– Куда следовать? – с внезапным отчаянием вскричала Варвара Петровна. – В еврейскую слободу, в синагогу?

– Зачем тебе в синагогу? Лучше ему в церковь. Сходи к отцу Алексию, посоветуйся.

– Ох, зачем мне это, Машенька? Зачем и за что?

Слезы заструились из глаз Варвары Петровны, она достала из рукава платочек и спрятала в него лицо.

– Какая же ты, Варя, трусиха! – сказал Маша. – В природе все устроено премудро, за твои добрые поступки посылают тебе суженого и радость спасти его душу. Разве это не счастье?

– А что может отец Алексий? – Варвара Петровна отерла слезы платочком и спрятала его обратно в рукав платья.

– Всё! – очень серьезно ответила Маша. – Отец Алексий может всё. Стоит только на него взглянуть, как сердце твое поворачивается и кричит – это святой!

– Расскажи о нем, – попросила Варвара Петровна.

– Вид у батюшки простой, но особенный, – охотно отозвалась Маша. – Глаза у него голубые, словно небо в них отражается, но как глянет – насквозь пронизывает. На лице сострадание к людям написано, а в обращении сразу видно желание помочь любому человеку. Знаешь, какое его любимое присловье?

– Ну откуда мне знать, Машенька? – улыбнувшись самыми уголками губ, произнесла Варвара Петровна. – Я ведь о батюшке Алексии впервые слышу.

– Ну как же так, Варенька! – прижав руки к груди, вскричала Маша. – Рядом с нами, чуть ли не на соседней улице живет божий человек, а ты о нем ничего не знаешь?!

– Понимаешь, Маша, изучение медицины больше располагает к вере в человека, в силы его организма, в мудрость природы. Честно тебе признаюсь, нет в моем сердце простой веры в святых угодников, какую я вижу в тебе.

– Разве только во мне? К батюшке Алексию паломники со всей России съезжаются. Попасть к нему сложно, и хоть батюшка с утра до глубокой ночи работает, люди неделями дожидаются.

– Вот и хорошо, значит, мне к нему не попасть!

– Попасть, попасть! – вскричала Маша. – Одна из помощниц батюшки, та самая, что очередью правит, моя хорошая знакомая. Я тебе устрою встречу с угодником. Только обещай пойти на нее с чистым сердцем и с решением все, что святой отец скажет, выполнить.

– Ты забыла рассказать его любимое присловье, – напомнила Варвара Петровна.

– Бог – это любовь, – нараспев, словно стихи, произнесла Маша. – Поэтому нужно прощать так, как прощает Он.

– Мне нравится такое присловье, – сказала Варвара Петровна. – Договаривайся о встрече.

Отец Алексий оказался человеком среднего роста, с быстрыми, порывистыми движениями. Был очень бодр для своих семидесяти восьми лет и выглядел не по годам молодо. Варвару Петровну батюшка встретил приветливой улыбкой.

– Вижу, что тяжело, дочь моя, вижу. Рассказывай.

– Святой отец… – Варвара Петровна никак не могла преодолеть навалившееся косноязычие. – Не знаю, как сказать, как вымолвить… Со мной произошло нечто странное….

– Пока ты не расскажешь, я ничем не смогу помочь.

– Хочу спросить вашего совета… – голос Варвары Петровны задрожал, дыхание перехватило.

Подняв глаза, она решилась взглянуть прямо в лицо отцу Алексию. Тот смотрел на нее, ласково улыбаясь, и от этой улыбки она сумела взять себя в руки, откашляться и выговорить слова, застрявшие в горле:

– Я полюбила еврея.

– Это большой грех, дочь моя.

– Но он совсем не похож на своих соплеменников. У него светлые волосы, голубые глаза, добрая улыбка. Он очень, очень хороший.

– Дьявол умеет маскироваться. Когти он выпускает потом.

– Я чувствую, верю, что могу помочь ему. Ради меня он пойдет на все, станет христианином.

– Это не нужно. Нам ни к чему еще один волк в овечьей шкуре. Пусть остается волком.

– Как же мне быть?

– Немедленно разорви связь.

– Нет никакой связи, мы никогда не говорили ни о чем, кроме дел. Да и о делах всего несколько слов.

– Тем более. Запомни, ты благословлена, а он проклят. На нем и его соплеменниках вечная каинова печать. Вот здесь, прямо на лбу. Есть люди, которым дано ее видеть.

Он положил руку на огромный золотой крест, висевший на груди, давая понять, что тоже входит в число таких людей.

– Но почему, святой отец? Он же потомок угодников Авраама, Иакова, Исаака… Разве их семя проклято?

– Эта связь разорвана после преступления, совершенного нелюдями. Теперь мы, православные, подлинные потомки Авраама. Православие – это право и слава. Так вот, слава этих святых угодников теперь принадлежит нам по праву.

– Но со времени преступления прошло почти две тысячи лет. Неужели грех еще не смыт?

– Это вечное позорное пятно, сравнимое с грехопадением Адама и Евы. Сколько тысячелетий минуло с тех пор, а любому из нас до сих пор приходится преодолевать последствия того поступка.

– Батюшка, ведь наши предки тоже грешили, поклонялись Перуну, приносили человеческие жертвы. И нам все простилось.

– Нам – да, им – нет. И никогда не простится, потому что они прокляты.

– Отец Алексий, вы сами постоянно повторяете, что Бог – это любовь, что нужно прощать, как прощает Он. Как же можно две тысячи лет проклинать один народ без возможности спасения? Где же любовь, отец, где же она?

– Я вижу, жидовский яд уже успел проникнуть в твою душу. Немалая, ох, немалая работа предстоит, чтобы избавится от этой нечисти! Знай, все народы мира имеют право на прощение и любовь. Все, кроме евреев. Евреи за свое лукавство и бесчисленные злодеяния, в коих не покаялись, погибнут.

Отец Алексий перевел глаза на икону и несколько минут сосредоточенно ее рассматривал. Варвара Петровна едва дышала от испуга и разочарования.

– Вот что еще хочу тебе сказать, дочь моя Варвара, – наконец вымолвил отец Алексий. – Бывают грехи явные и случайные. Явный преступник грешит сознательно, понимая, что делает. Если он раскается, то перестанет грешить. Случайный грех куда опаснее. Ведь порок так глубоко проник в душу преступника, что он уже не видит своего греха и совершает его бездумно, походя. Случайный грех показывает, что нутро прогнило, и тут нужно долго и тяжело выжигать из себя скверну. Любовь – это процесс неосознанный. Нам нравится кто-то потому, что общая составляющая духовных сил направляется к тому, кто близок. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Варвара Петровна кивнула.

– Представь человека, которому нравятся гнилые овощи. Мы сразу понимаем, что он болен, болен душевно, и что болезнь толкает его на поступки, причиняющие вред его телу. Любовь к еврею много хуже любви к гнилым овощам! Вот об этом ты должна хорошенько подумать наедине с собой и решить, как быть дальше. Никто, кроме тебя, этого не решит.

Варвара Петровна опустила голову и залилась слезами.

– Плачь, Варварушка, плачь. Хоть говорят в нашем народе – слезами делу не поможешь, а я говорю – поможешь. Слезы омывают не только глаза, но и сердце. А сердце, слезами омытое, способно на многое. Вот погорюешь, поплачешь, покаешься – и отпустит тебя страсть проклятая. Хоть с трудом, нехотя, но отпускает дьявол добычу свою, выпускает из когтей. Согласна поступить, как я тебе говорю?

Варвара Петровна проглотила слезы и едва слышно вымолвила:

– Согласна.

Отец Алексий приподнял массивный золотой крест, висящий на длинной золотой же цепи, и протянул Варваре Петровне:

– Поцелуй.

Та перекрестилась и послушно приложила губы к холодному металлу.

Батюшка удовлетворенно откинулся на спинку стула.

– Не ты одна страдаешь, голубушка, не ты одна. Болезнь сия в последнее время бичует народ русский, – продолжил отец Алексий. – Немало, ох немало православных людей хорошего племени угодило в когти. Да так глубоко, что нет им спасения. И все от неверия, немочи духа. Вот погляди.

Батюшка положил на стол толстую тетрадь в сафьяновом переплете.

– Это мой дневник. Я веду его много лет и в этих тетрадях подробно изо дня в день описываю свои промахи, греховные мысли и поступки. Годами сражаюсь с недостойными помыслами и чувствами. И записываю то, что мне с Небес посылают. Вот, почитай последнее.

Он раскрыл тетрадь и пододвинул ее по столу к Варваре Петровне. Та начала читать и невольно ахнула.

«6 сентября. Господи, не допусти Льву Толстому, еретику, превзошедшему всех еретиков, достигнуть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, которую он похулил ужасно и хулит. Возьми его с земли – этот труп зловонный, гордостию своею посмрадивший всю землю. Аминь.

Смерть грешника люта. И смерть его – Толстого – будет страхом для всего мира. Конечно, родные это скроют».

– Видишь, ты не одна, – повторил ласково отец Алексий. – Не одна ты страдаешь, дочь моя. Выкинь дьявола из головы. Обратись к добрым женщинам из моего прихода, среди них есть такие, которые помогают добрым христианам найти достойную пару. Выбери себе хорошего русского парня, православного, верного царю и Отечеству, создай с ним крепкую семью. И деток нарожай, пусть твой род величает и крепнет.

Он подтянул к себе тетрадь, закрыл и вернул в ящик стола.

– А теперь иди, – устало произнес батюшка. – И пусть Бог помогает тебе во всяком твоем деле.

* * *

Погружения в бак оказались вовсе не забавой. Разумеется, надеть скафандр и спуститься в нем под воду несложно. Но неутомимый Бочкаренко придумал для каждого водолаза хлопотливое задание. На дне бака оказывался сваленным в кучу всякий железный хлам. Надо было, осторожно разгребая завал, вытаскивать наружу самые замысловатые предметы. Кому-то доставалось извлечь связку утюгов, кому-то тяжелый сундучок, окованный позеленевшей медью, внутри которого оказались кирпичи. Кому-то – поломанную швейную машинку. Каждую вещь надо было застропить и, передавая сигналы с помощью линя, извлечь на поверхность.

Самым ловким оказался Дмитрий Базыка. Руки у него действительно были золотыми – с запутанными клубками из проволоки, спинок от кроватей и дырявых кастрюль он расправлялся за считаные минуты.

Бочкаренко только диву давался, ведь это он по ночам самолично затягивал в тугой узел железный хлам и топил в баке.

– Если б к рукам Базыки приставить голову Шапиро, – повторял он, – цены бы такому водолазу не было.

Артем вполне сносно справлялся с заданиями, не хуже и не лучше других матросов, но до Базыки ему было далеко. После недели погружений Бочкаренко осенило.

– Ты и ты, – ткнул он пальцем в грудь Митяя и Артема, – с сегодняшнего дня работаете в паре. Койки поставить рядом, за обедом сидеть вместе, я хочу, чтобы вы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Свои личные разногласия отставить в сторону, будете их выяснять после завершения срока службы. А сейчас вы – напарники, и это приказ. Понятно?

– Так точно! – рявкнули Артем и Митяй.

– Исполнять!

Вечером, устроившись на койке возле Артема, Базыка долго почесывал грудь, заросшую черной шерстью, и наконец буркнул:

– В жизни бы я тебя в напарники не выбрал. Ну коль уж так сложилось…

– Да уж, – улыбнулся Артем, – учудил Бочкаренко, еврейская голова с русскими руками.

Базыка тоже улыбнулся.

– Поладим мы с тобой, – сказал он, укладываясь.

– Поладим, – согласился Артем.

Через две недели игр с баком перешли к более серьезным упражнениям. Погружались в доковый канал – огромный бассейн неподалеку от здания школы, предназначенный для спуска воды из доков для ремонта кораблей. Никакого ржавого железа в нем не было и в помине, Бочкаренко хотел приучить водолазов, привыкших к скромным размерам бака, передвигаться под водой на сравнительно большие расстояния.

После прогулок по дну докового бассейна начались портовые работы. Осматривали подводную часть военных кораблей, для чего водолаза спускали по обносному концу, пропущенному под киль, или по веревочному трапу, подтянутому по обводам судна. Искали трещины, повреждения, которые могут открыться во время похода, отвинчивали решетки от кингстонов, проверяли и ставили их на место, осматривали и очищали все отверстия подводной части. Обследовали руль и гребные винты, срезали намотавшиеся на них перлини. Работа требовала сосредоточенности и полного взаимодействия между водолазом и его ведущим на поверхности.

Бочкаренко кругом был прав: Базыка и Шапиро оказались идеальными напарниками. Даже вернувшиеся из Крыма водолазы второго года обучения, принимавшие участие в портовых работах, диву давались скорости, с какой эта пара выполняла поставленные задачи.

Медосмотр из формального превратился в настоящий и куда более тщательный. Одна беда, Варвара Петровна перестала принимать в нем участие. Она практически не появлялась в приемной, почти все время проводя в лаборатории. Артему лишь изредка удавалось увидеть ее проходящей по коридору санчасти, и каждый раз его спину обсыпали колючие мураши, а сердце томительно сжималось.

Наступила зима. Финский залив замерз, и поэтому занятия в школе сосредоточились на подготовительно-теоретической части, с разборкой, изучением и сборкой водолазных аппаратов. Ежедневно с утра разбивали ломами лед в баке и для практики управления аппаратом производили спуски под воду. Ох, как было холодно!

– Ничего, соколики! – подбадривал Бочкаренко. – Летом поедем на учения в Севастополь. Нажаритесь там до красноты, будете с тоской вспоминать прохладную кронштадтскую водичку.

От его подбадриваний легче не становилось, но закалка, приобретенная той зимой, сопровождала Артема многие годы. Он навсегда распрощался с простудой и насморком, а кашлял, только поперхнувшись водкой, которую потихоньку начал пить.

– Не дури, Тема, – сказал ему Базыка, заметив, что тот никак не может согреться после погружения. – Сейчас пойдем на обед, прими положенную чарку, враз починишься.

Артем попробовал, согрелся и с благодарностью сообщил об этом сидевшему рядом Базыке.

– Человеком становишься, – довольно хмыкнул тот.

В одно из морозных утр, когда вместо воздуха во дворе стоял белый, щиплющий щеки туман, Бочкаренко торжественно завел весь отряд в мастерскую на первом этаже. На столах живописными грудами были навалены остатки водолазных костюмов, обрывки резины, мятые, с дырами шлемы, порванные шланги.

– Откуда насобирали эту рухлядь? – удивился Прилепа.

– Это не рухлядь, – строго поправил его Бочкаренко, – а водолазное снаряжение, которое вам предстоит отремонтировать и привести в порядок.

– Да разве ж такое можно чинить? – поразился Прилепа.

– Конечно, и еще как! Запомните, новое снаряжение существует только в Кронштадтской школе, а на флоте водолазы многие годы пользуются одними и теми же скафандрами. Первейшая обязанность ваша – научиться превращать такую рухлядь в пригодное для эксплуатации снаряжение. Иначе будете уходить под воду в неисправных скафандрах и гибнуть ни за что ни про что. Все, инструктаж закончен, приступаем к работе.

В мастерской они провели всю зиму. Резали, шили, клеили, клепали, ровняли, лудили. Ладони покрылись мозолями, волосы пропахли клеем, пальцы научились быстро прощупывать швы, ловко орудовать толстой иголкой, точно водить паяльником.

– Были водолазы, стали мастеровые, – ворчал Базыка, при всем при этом орудуя инструментами лучше других.

– Руки у тебя от Бога, – повторял Бочкаренко, рассматривая сделанную Базыкой работу. – Талант, да и только, по-другому не скажешь!

К весне гора хлама в мастерской превратилась в пять комплектов очень прилично выглядевшего водолазного снаряжения.

– Молодцы, ребята! Передам вашу работу управлению Балтийской флотилии, – подвел итог многомесячным трудам фон Шульц, тщательно проверив снаряжение. – Кому-то она доставит немало радости. А вам полученные навыки пригодятся во время прохождения службы.

В начале мая, когда вода немного прогрелась, начали выходить в залив. Отрабатывали постепенные спуски на разные глубины, до двадцати двух саженей[2], продолжили работы в порту. Пребывание в школе подходило к концу: его должны были завершить двухмесячные учения в Севастополе. Водолазы предыдущего выпуска, а в их числе «буксир» Костя, уже разъехались по частям назначения, новички должны были поступить в конце лета, и матросы группы Артема, оставшись одни, почувствовали себя хозяевами школы.

Ночью шестого июня всех подняли по тревоге.

– Вот что, ребята, – объявил фон Шульц еще сонным водолазам. – Затонуло судно, на борту которого находился шифровальщик Генерального штаба. Почти вся команда погибла, в сейфе капитанской каюты остался пенал с шифрами. Нам предписывается немедленно отыскать затонувшее судно и поднять пенал. Приказ подписал командующий Петербургским военным округом великий князь Николай Николаевич Романов. Сейчас собираем оборудование, грузимся на канонерку «Храбрый» и отбываем в район поисков.

Хотя на месте затопления поставили буй, искать пришлось почти сутки. Глубина была на грани предельной, двадцать пять саженей. Командовал поисками лично фон Шульц, а под воду уходил Бочкаренко. На связь он поставил Артема, и начальник школы не отходил от него ни на шаг.

– Как же так, Макс Константинович, – решился спросить Артем. – Почему так долго ищем? Ведь место обозначено!

– Буй могло снести, – ответил фон Шульц. – Но скорее всего в суматохе и спешке ошиблись. Поставили в правильном районе, но в стороне. На глубину двадцать пять саженей солнце почти не проникает, пока не уткнешься носом, не разглядишь. Бочкаренко ходит кругами, увеличивая радиус. Надеюсь, скоро отыщет.

Но прошло еще почти три часа, солнце уже начало клониться к закуту, когда линь сообщил: нашел, поднимайте.

Артем помогал Бочкаренко снимать скафандр и поэтому услышал, как тот встревожено сообщил фон Шульцу:

– Макс Константинович, это яхта, а не военный корабль.

– В приказе сказано судно, – ответил, немного подумав фон Шульц. – Не сказано военное. Для нас это ничего не меняет.

– Я отдохну пару часов и спущусь, – ответил Бочкаренко.

– Ни в коем случае. Ты сегодня весь день под водой, да еще на такой глубине.

– Подождем до утра?

– Нет, отправим Базыку. Это задача как раз по его способностям.

Митяй быстро нашел яхту, долго пыхтел, примериваясь, пока пролез в рубку. Обшарил ее и стал осторожно спускаться к каютам. Прошло около получаса, пока он передал: нашел, иду наверх.

Фон Шульц распорядился подтягивать шланги и готовиться к подъему, как вдруг линь бешено задергался, Базыка взывал об экстренной помощи.

– Дежурный водолаз, немедленное погружение, – скомандовал фон Шульц.

Салатовая поверхность вечернего моря колыхнулась, цепочка воздушных пузырей с минуту показывала, что под поверхностью кто-то есть, но вскоре пузыри пропали, и вода полностью разгладилась. Бочкаренко взял в свои руки линь второго водолаза, и на борту «Храброго» воцарилось напряженное молчание.

Стояли те чудесные предзакатные минуты, когда солнце, почти касаясь линии горизонта, утрачивает дневной накал, а белую и ярко-желтую краски сменяют сиреневая и лиловая. Все дышит покоем, даже волнение стихает, превращая поверхность моря в гладкое зеркало.

– Что там могло произойти? – негромко спросил фон Шульц у Бочкаренко. – Сюрпризов ведь не предвиделось…

Тот в ответ лишь пожал плечами.

Спустя десять минут томительного ожидания линь в его руке задергался.

– Начинайте подъем, – скомандовал Бочкаренко. – Его и Базыки.

И, повернув голову к фон Шульцу, негромко, но так, что Артем смог расслышать, добавил:

– Вроде все в порядке. Нервы расшалились.

Два шлема одновременно пробили поверхность воды, матросы подтянули водолазов к борту канонерки и помогли взобраться на палубу. Когда с Базыки сняли шлем, он синими трясущимися губами еле выговорил:

– Чертовы покойники не отпускали. Хотели меня к себе утянуть!

– Что случилось? – спросил фон Шульц. – Какие еще покойники, отчего ты слова вымолвить не можешь?

– С-со страху, – заикаясь, пробормотал Базыка. – Я первую каюту отдраил, а от-т-туда покойник за покойником стали выплывать. Белые, разбухшие… И давай к-к-ко мне в иллюминатор заглядывать. Я чуть фонарик из рук не выронил, но с-стерпел – перестал обращать на них внимание. В каюту капитана пролез, он там плавал прямо в мундире, с-с-стал пенал с шифрами искать. С-с-сейф был закрыт, я потянул за ручку, она повернулась. Значится, капитан в последние минуты открыл, с-с-спасти шифры хотел.

– Где же пенал? – перебил его Бочкаренко.

– В сейфе и лежал, – понурился Базыка. – Я его в-в-взял и обратно пошел. А у трапа топляки скопились, на волю хотят всплыть, вверх тянутся. В-видно, когда я рубку открыл, течение получилось и потянуло их. Раздвинул их, и – скорей на трап. Но не тут-то было! Чую, держат: за шланги цепляются, на плечи давят. От этого в глазах искры и ноги ослабли. В-видно, с перепугу забыл воздух стравить: костюм раздуло. Ну ни туда ни сюда! П-пропал, думаю, и вот здесь линь задергал.

– Пенал где? – повторил Бочкаренко.

– Уронил я его.

– Разрешите мне спуститься, – вдруг произнес Артем.

– Ты же весь день на ногах, – сказал фон Шульц. – Сил не хватит.

– Мы с Базыкой напарники, – ответил Артем, – я должен завершить общую работу. А сил хватит, не беспокойтесь.

Фон Шульц внимательно оглядел Артема и перевел взгляд на Бочкаренко. Тот еле заметно кивнул.

– Разрешаю. И поторопись, ночь, даже белая, все-таки ночь.

Для встречи с утопленниками Артем собрал все свое мужество. И напрасно – яхта была пуста, течение вытащило трупы из рубки и понесло в пучины морские, кормить подводных гадов. Отыскать металлический пенал оказалось нетрудным делом, он лежал прямо под трапом, там, где его выронил Базыка. После упражнений в баке с железками задача выглядела по-детски простой.

Перед тем как выбираться наружу, Артем задержался на несколько секунд. Освещенный скудным светом фонаря, коридор яхты казался картинкой из другого мира. Глядя прямо на распахнутую дверь капитанской каюты, он начал по памяти читать псалмы.

«Никто из моих предков, – думал Артем, – никогда не оказывался на морском дне. Были такие, что уносились в духовные миры, зная каждую дверь в Небесных Чертогах, были такие, что падали до самых глубин пропасти греха, но читать псалмы на глубине двадцать пять саженей… Нет, я первый…»

Он вспомнил Чернобыль, суетливые заботы его жителей, унылый, неизменный ход жизни, нарушаемый лишь праздниками. Опустившись глубоко под воду, он словно вознесся высоко над миром повседневной суеты. Его охватило странное состояние духовной приподнятости и даже восторга. Время проходило незаметно, он понимал, что пора возвращаться, но губы сами выговаривали псалмы, один, второй, третий, четвертый, и его тело, все органы, сухожилия, артерии и вены вторили древним словам. Прервать этот сладостный миг единения он не хотел.

Подергивания сигнального линя вернули его к реальности.

– Все в порядке? – спрашивали с поверхности.

– Все в порядке. Возвращаюсь, – просигналил в ответ Артем и начал подъем.

Над морем уже царил сумрак белой ночи. Артем передал пенал фон Шульцу и принялся с помощью матросов снимать скафандр. Он едва успел переодеться, как на палубе появился Бочкаренко и поманил его пальцем.

– Пойдем, Макс Константинович хочет тебя кое о чем расспросить.

Фон Шульц сидел за столом, поглаживая пальцами корпус просушенного пенала.

– Матрос Шапиро по вашему приказанию прибыл! – доложил Артем.

– Утопленников видел? – спросил фон Шульц.

– Никак нет. Ни одного.

– Понятно. А рядом с пеналом на полу ничего не было?

– Не было. Вернее… не заметил, не обратил внимания. Но вроде не было.

– Базыка утверждает, – вмешался Бочкаренко, – что тоже подумал о ключе и тщательно осмотрел сейф. Кроме размокших карт и каких-то документов, ничего не обнаружил.

– Он после этого так испугался, что мог и позабыть, – возразил фон Шульц. – Хотя по правилам ключ должен был остаться у шифровальщика. Скорее всего, именно так и произошло.

– Где его сейчас искать? – развел руками Бочкаренко. – Немыслимой сложности задача.

– Я не хочу посылать рапорт, прежде чем получу подтверждение, что это тот самый пенал.

– Выглядит согласно описанию, – заметил Бочкаренко.

– Это самый обычный пенал, такими пользуются сотни людей. Странно, что именно в нем перевозили секретные коды, – недоуменно произнес фон Шульц.

– А может, наоборот, – сказал Бочкаренко. – Не привлекает внимания, выглядит как штатская вещь.

– Не хочу выглядеть дураком: я доложу о выполнении задачи, а внутри окажутся бритвенные принадлежности или курительные трубки с ершиками. Вскрываем пенал, – решил фон Шульц.

Бочкаренко, словно дожидавшийся команды, вытащил из карманов отвертку, молоточек, плоскогубцы и взялся за дело. Спустя несколько минут крышка отворилась. Внутри лежал синий бархатный футляр.

– Что за ерунда, – вскричал Бочкаренко. – Похоже, вы правы Макс Константинович! Так драгоценности переносят, а не секретные шифры.

Фон Шульц протянул руку и раскрыл футляр. На синем бархате в тусклом свете корабельной лампочки сияло и переливалось колье из крупных бриллиантов.

– Сволочи! – с горечью произнес фон Шульц. – Из-за побрякушки рисковать жизнью водолазов. Сволочи!

Он перевел взгляд на Артема.

– Если проговоришься, это будет твой последний день в Кронштадтской школе.

– Ну что вы, Макс Константинович!

– Об этом, – фон Шульц кивнул на искрящееся колье, – знаем только ты, я и Бочкаренко. Если пойдет слух, значит, ты проболтался. Уж тогда не обессудь…

* * *

Спустя неделю отряд получил приказ готовиться к передислокации в Севастополь. На упаковку снаряжения и общие сборы отвели два дня. Собирались радостно, в Крыму никому из водолазов еще не доводилось бывать. Вспоминали рассказы ребят из предыдущего выпуска о лазоревом море, об огромных цветных медузах, о здоровенных рыбах, носящихся в прозрачной, насквозь пробитой солнцем теплой воде.

Базыка полностью пришел в себя и уже рассказывал о подводной встрече не с гримасой ужаса, а с ухарской усмешкой. За день до назначенного срока передислокации он негромко сказал Артему:

– Слышь, Темка, Бочкаренко мне шепнул, что нас с тобой уже запросило управление Севастопольского порта. Так что в Кронштадт мы не вернемся. Будем служить, где теплее и веселее!

Тонкая игла вошла в сердце Артема и пребольно уколола. Он, конечно, понимал, что рано или поздно с Кронштадтом придется расставаться, вернее не с Кронштадтом, чего уж таить от самого себя, а с нежной и недоступной Варварой Петровной. Артем не разговаривал с ней почти год, а видел мельком, случайно сталкиваясь в санчасти.

Он не мог не замечать, как вспыхивал румянец на ее щеках, как сверкали глаза и как она, шурша платьем, немедленно пускалась в бегство. Это не был румянец раздражения или гнева, а глаза сверкали не от обиды; взоры Варвары Петровны говорили ему лучше всяких слов: он ей люб, он близок ее сердцу.

Но поговорить никак не получалось. Артем все надеялся, что в один из дней ему удастся ее остановить и тогда… И что тогда? Рассказать о своих чувствах он никогда не решится. Если и удастся затеять разговор, он почти наверняка промямлит несколько обыкновенных фраз.

«Но вдруг!», «А если?» – эти обороты речи питали его сердце, подогревая надежду и взращивая иллюзии. И вот теперь все прекращалось окончательно и бесповоротно. Вернуться в Кронштадт по своей воле он не мог, да и кто пустит его в закрытую крепость без специального предписания? А служба, которой он теперь был подчинен от подошв ботинок до ленточек бескозырки, вела его к другому морю, за тысячи километров от Варвары Петровны. И ничем и никак невозможно было преодолеть бездонную пропасть этой разлуки.

Утром он улучил момент и отправился в санчасть. Сестра Маша при виде Артема нахмурилась.

– Что тебе нужно, матрос Шапиро?

– Маша, – хриплым от волнения голосом произнес Артем. – Пожалуйста, мне нужно повидать Варвару Петровну.

– Ты плохо себя чувствуешь? Тебя послали на медосмотр?

– Нет, чувствую себя хорошо.

– Ну и слава Богу! – воскликнула Маша. – Не хватало только заболеть перед дорогой.

– Машенька, я по личному делу. Помоги.

– Вот что, матрос Аарон Шапиро, – сменила тон Маша. – Нет у тебя никаких личных дел с Варварой Петровной. Нет и быть не может. Возвращайся в казарму и продолжай сборы.

– Машенька, помоги! Не могу уехать, не поговорив.

В его голосе звучала столь неподдельная мука, что Маша мгновенно переменилась.

– Знаю, что ты ей хочешь сказать, Тема. И она знает. Только ни к чему это все. Не пара вы. Никаким боком не пара. Для твоей же пользы совет хочу дать.

Маша подошла совсем близко к Артему и заглянула в глаза.

– К своим иди. Отыщи хорошую девушку, еврейку. Ты славный парень, действительно славный, найдешь свое счастье. А Варвару Петровну забудь, ты и сам настрадался, и ее измучил. Иди, Тема, иди с Богом.

Она повернула его и легонько толкнула в спину. Артем, совершенно одуревший от услышанного, молча повиновался.

До Севастополя добирались почти неделю. Два вагона школы водолазов, третьего класса для личного состава и товарный со снаряжением, прицепляли к разным составам, везли несколько часов до очередной станции и снова отцепляли, оставляя подолгу ожидать на запасных путях. И все эти бесконечные часы вынужденного безделья Артем перебирал в памяти разговор с Машей.

Значит, он не ошибался! Варвара Петровна, Варенька, к нему неравнодушна. И самое главное, поняла, какие чувства он питает к ней. Видимо, она это не раз обсуждала со своей подружкой. Неважно, что она решила сторониться его, сегодня надумала одно, завтра повернет по-иному.

Маша, конечно же, немедленно ей рассказала о его визите в санчасть. Она, несомненно, поняла, с чем он приходил, а это значит, что теперь и Вареньке обо всем известно. То есть – тут он закрывал глаза и сжимал зубы от восторга, любви и горечи – объяснение состоялось: не обменявшись ни словом, они признались друг другу в любви!

А теперь поезд с каждой минутой уносит его все дальше и дальше, и кто знает, удастся ли ему вернуться в Кронштадт? А если удастся, будет ли Варенька относиться к нему по-прежнему? Скорее всего нет, ведь женское сердце переменчиво… Не зря сказали еврейские мудрецы: женщины легко меняют свое мнение.

За окнами вагона бесконечно тянулась Россия. Моросил дождик, ветер гнал облака, они висели так низко, что смешивались с паровозным дымом. Мокрые луга сменялись растрепанными пшеничными полями, чередуемыми мрачными от ненастья рощами. Иногда пробегали нахохлившиеся деревеньки с почерневшими от времени и сырости деревянными церквушками. Оловянный воздух грусти удивительно совпадал с настроением Артема, и оттого, что сама природа отвечала ему взаимностью, уныние овладевало им все больше и больше.

Из тоскливых дум его вырвал голос Митяя.

– Эй, Темка, кончай по докторше сохнуть, мы тут стол втихаря накрыли, присоединяйся.

Артем вздрогнул. Тайное, скрываемое ото всех и даже от самого себя, вдруг стало явным, да еще в таком грубом виде!

– Какая еще докторша, с чего ты взял?! – напустился он на Базыку.

– С чего? – усмехнулся тот. – Ты себя не видел, когда Варвара Петровна в санчасть входила. Сначала краснел, потом бледнел, потом сиял, как начищенная пряжка от ремня.

– Я?! – задохнулся от удивления Артем.

– Нет, я! – засмеялся Митяй. – Весь отряд об этом знает. Что мы тут – дети малые? Присаживайся к нам, давай отметим поездку в южные моря.

На лавке уже сидели Прилепа и Шоронов. Шоронов, воровато оглянувшись, достал из-под лавки штоф, быстро разлил по стаканам и спрятал обратно.

– Поехали, хлопцы!

Закусывали вареной картошкой, оставшейся от обеда, хлебом с солью и крупно нарезанным луком.

– Бабу двумя вещами держать надо, – произнес, отхрустев луковицей, Базыка. – Вот этим, – он сжал свой увесистый кулак и покрутил над лавкой, – и вот этим, – разжав кулак, он указал пальцем на свою промежность. – Вот язык, который они понимают.

– Что, бить? – удивился Артем.

В еврейской общине Чернобыля случались супружеские потасовки, редко, но случались. И, как правило, жена била мужа.

– Конечно! – подтвердил Базыка. – Ну, не по всамделишному, в малую силу, чтобы знала, кто в доме хозяин.

Пока Артем изумленно крутил головой, Андрей Прилепа спросил:

– А что, Митяй, дядька Василь мамку твою тоже охаживал?

– Редко, но случалось, – степенно ответил Митяй. – Думаю, слегка поколачивал, ради острастки, и то несильно. Во всяком случае, самые сладкие стоны по ночам из их комнаты доносились именно после этого.

– А я так думаю, – встрял Шоронов, – мужик, он создан, чтобы брать, а баба, чтобы давать. Если баба будет давать с удовольствием, то и брать ее будут с таким же удовольствием. Хочешь жить счастливо, дура, раздвигай ноги с радостью. Вот вам и весь секрет успешной семейной жизни!

Он расхохотался, обнажив крупные, лошадиные зубы.

– Я думаю, Тема, ничего у тебя с докторшей не получится, – сказал Базыка. – Она из благородных, для нее все мы черная кость, хоть и православные, русские. А ты к тому еще еврей, значит, совсем оторви да брось.

– Она просто мыслями думает, – добавил Андрей.

– А разве можно по-другому думать? – удивился Артем.

– Чужими мыслями, – уточнил Андрей. – Дамочка она образованная, нахваталась в университетах слов и мыслей. Вот как что-то ей понять надо, так попервой на ум заемные мысли и приходят. В общем, не видит она ни людей живых, ни случаи жизненные, а только мысли свои и больше ничего… Да ладно с ней, с докторшей, – решительно сменил он тему, – Темка все равно с нею больше не свидится, чевой зазря голову морочить? Вас в Севастополе оставляют, я слышал?

– Да, – важно подтвердил Базыка.

– За такое стоит выпить, – вмешался Шоронов. – Ну-ка, хлопцы, подставляйте стаканы.

– Хорошо вам, – мечтательно произнес он, одним глотком влив в себя водку. – Тёплое море, южное солнце…. А нам что светит? Обратно на Балтику, мерзнуть в ледяной водичке, а то к черту на рога во Владивосток или в Петропавловск. Туда, говорят, две недели на поезде добираться.

– Ну, Митяю, поди, бабка Мария с небес ворожит, – усмехнулся Андрей. – Она ведь из Крыма, вот внучку и выкраивает местечко потеплее.

– Митяй, а где твоя бабушка жила? – спросил Артем.

– Не знаю, – отозвался Базыка. – Она не любила про Крым рассказывать. Для нее жизнь началась после замужества. Новая жизнь. Старую не хотела вспоминать.

– Наверное, сильно обиделась на свою семью, – заметил Андрей. – Еще бы, когда любимые братики по наущению отца и матери нож на тебя точат! Трудно не обидеться!

– Не желаю говорить об этом, – мотнул головой Митяй. – Не желаю! Мы едем в красивый южный город, давайте думать о хорошем и радоваться жизни!

Глава IV

Под водой и на горах

На третий день, во время одной из долгих стоянок, весь личный состав школы выстроили перед вагонами вдоль железнодорожного полотна.

– Водолазы! – начал фон Шульц. – Мы с вами едем в Севастополь, город славы российского флота. В Севастопольской бухте в далеком 1854 году, во время Крымской войны, были затоплены корабли черноморской эскадры. Деревянные суда положили на грунт для защиты от надвигающейся армады неприятеля. За прошедшие пятьдесят лет корпуса частично сгнили, частично погрузились в грунт и для стальных килей современных судов опасности не представляют. И тем не менее!

Фон Шульц сделал паузу и прошелся вдоль строя, рассматривая лица своих воспитанников. Судя по выражениям лиц, его слушали внимательно и с почтением.

– На верфях Николаева, – продолжил фон Шульц, – идет строительство трех огромных линкоров, настоящих дредноутов. Первый из них, «Императрица Мария», прибудет в Севастополь довольно скоро. Его вступление в строй коренным образом изменит оперативно-тактическую обстановку во всем Черноморском бассейне. Это огромный корабль с артиллерийским вооружением невероятной мощи и, разумеется, большой осадкой. Конечно, такая махина в случае столкновения просто раскрошит остатки затопленных кораблей. Но береженого Бог бережет, поэтому нам поручено внимательно осмотреть дно и уничтожить все способное помешать движению дредноутов. Средняя глубина бухты шесть с половиной сажени[3], максимальная – одиннадцать с половиной. Для вас это не глубины, а забава, к тому же прогулки по дну в теплой, насквозь пробитой солнцем воде – просто удовольствие. Тем не менее хочу вам сообщить, что выполнение поставленной задачи явится завершением учебы в Кронштадтской школе, и тогда вас можно будет уже именовать не матросами, но водолазами!

Через Крым поезд тащился почти сутки. В открытые окна вагона вливался жаркий, напоенный ароматами трав воздух. Остро пахло паровозным дымом, и от этой смеси у Артема кружилась голова. На каменистой земле вдоль железнодорожного полотна изредка попадались черные купы колючего кустарника, зато дальше, на склонах плоских охряных гор, простирались заросли пахучей туи. Изредка мелькал откос, покрытый желтыми цветами или кучерявыми полосами виноградников.

К вечеру небо над горами заиграло непривычным для жителей севера цветом охры. Ветер покромсал багряные облака на полоски, напоминающие перья из разорванной подушки. Бронзовый диск солнца придавал горам зловещую глубину. Матросы, онемев, стояли у окон, офицеры в своей части вагона, отделенной кожаной занавеской, тоже не могли оторвать глаз от заката.

Горные откосы подбирались все ближе и ближе к дороге, пока не образовали грохочущую каменную выемку, по которой мчался поезд. Вдруг стены отступили, поезд вынесло на узкий мост, под которым в бездонном ущелье уже клубилась чернота ночи, и спустя несколько мгновений снова швырнуло между гремящих камней. Желтые и коричневые скалы мелькали так близко от окна, что Артем невольно отступил внутрь.

Поезд влетел в тоннель и после него вдруг, одним махом, открылась голубая пустыня водной глади. Матросы загалдели от восторга. Черное море совершенно не походило на Балтийское. Занавеска отодвинулась, и появился фон Шульц. Его никто не заметил, все взоры были прикованы к зеленой воде большой бухты, сменившей вид на море.

В бухте в правильном порядке были расшвартованы серые крейсера, остроносые миноносцы и громады линейных кораблей.

– Южная бухта, – пояснил фон Шульц, понимавший и разделявший восторг матросов.

Поезд все шел и шел, постепенно спускаясь вниз. Вот приблизились и стали хорошо различимы даже в подступающих сумерках высокие мачты шхун, красные огоньки бакенов, черепичные крыши домов. Поезд описал дугу, и открылась панорама Севастополя, уже занавешенного вуалью приближающейся ночи.

Еще несколько минут тряски и раскачивания, и вот уже замелькали улицы, переулки, дворы, черепичные крыши, брандмауэры – город.

Паровоз засвистел, бешено зашипел паром, сбрасывая скорость, вагон заскрипел, затрясся всем своим грузным телом и под скрип тормозов остановился возле ярко освещенного вокзала.

Артема поразили морские офицеры в белых кителях, разгуливающие под руку с красиво одетыми женщинами. Все они кого-то встречали и, как только поезд остановился, дружно поспешили к перрону. Быстро выяснилось, что на последнем перегоне два вагона Кронштадтской школы прицепили к составу из Санкт-Петербурга.

Впрочем, полюбоваться на встречу не получилось: вагоны школы сразу оттащили сначала на неосвещенные товарные пути, а потом загнали в воняющий мазутом тупик. Там и заночевали, а утром начали выгрузку снаряжения на транспортные фуры.

– Мы квартируем на линейном корабле «Двенадцать апостолов», – пояснил фон Шульц. – Этот старый броненосец превратили в штабной корпус и плавказарму. В нашем распоряжении матросский кубрик и первая палуба. Выше располагается штаб флота, поэтому туда ни ногой. Жить и работать будем прямо с броненосца, так что фланировать по Приморскому бульвару доведется еще не скоро, – фон Шульц пригладил усы и улыбнулся.

– Вот тебе и красивый южный город, – пробурчал Базыка. – Будем сидеть в старой железной коробке и облизываться на Севастополь, как коты на сметану.

Смысл улыбки фон Шульца стал понятен, когда снаряжение было перегружено на три катера, катера пришвартованы к «Двенадцати апостолам», и матросы, плотно отобедав, собирались отдохнуть. После недели, проведенной в тесноте железнодорожного вагона, кубрик броненосца, рассчитанный на 575 членов экипажа, казался огромным. Но не успели матросы улечься в люльки, как внезапно появившийся Бочкаренко скомандовал:

– Всем на палубу! Построение.

– Дадут тебе отдохнуть, как же, – недовольно отозвался Андрей. – Сейчас опять начнут гонять по аккумулятору Рукейроля.

– Или заставят шканцы драить, – перебил его Базыка. – Видел, какая тут грязь? Тараканы по камбузу бегают! Постоянной команды нет, сейчас на нас отыграются.

Полные мрачных предчувствий, матросы поднялись на палубу. Вода в бухте была лазоревой, мелкие волны полны слепящих глаза бликов. Свежий соленый воздух щекотал ноздри, с броненосцев, дымивших в глубине бухты, доносился перезвон склянок. Берег был виден как на ладони, он лежал так близко, что можно было различить пассажиров в открытых трамвайчиках, осторожно пробиравшихся по крутым склонам.

– Вся команда убывает в увольнение до двадцати двух, – объявил фон Шульц. – Пойдете группой под командой старшего водолаза Бочкаренко. Он прожил в Севастополе больше десяти лет, прекрасно знает город и сможет вас с ним познакомить. Отдыхайте, ребята, завтра с утра нас ждет большая работа.

Катер подвез их к ступеням Графской пристани, и отсюда шаг за шагом перед ними начал открываться удивительный, ни на что не похожий город. Море, казалось, шумело в нем за каждым поворотом улицы, тревожные звонки трамваев спорили с басистыми звуками пароходных сирен и надсадным гудением фарватерных бакенов-ревунов. Суету торговцев и гудение пестрой уличной толпы властно перекрывал спокойный и величественный голос моря. Он задавал тон, которому невозможно было не подчиниться. Вечность стучалась в берега Севастополя с каждой волной, приходившей из глубины открытого голубого пространства.

Бочкаренко водил матросов до вечера. Вечерний благовест сменили звуки горнов, доносившиеся с рейда: на кораблях эскадры опускали на ночь кормовые флаги. После захода солнце на Приморском бульваре заиграл оркестр. Начали с маршей, а затем перешли на польку и мазурку. На катер усталые матросы грузились под звуки вальса. Негромко стучал мотор, вода за бортом серебрено переливалась в свете луны. Жизнь была прекрасна!

С утра фон Шульц разбил водолазов на три группы, каждая получила для осмотра часть бухты. Группы погрузились на катера и отправились выполнять задание. Работа оказалась нетрудной. В отличие от Финского залива, где даже в самый солнечный день приходилось брать с собой фонари под воду, дно бухты было прекрасно освещено. Действительно, вместо трудной и напряженной работы его осмотр больше походил на прогулку.

К концу дня каждый из водолазов провел под водой по несколько часов, и у всех возник один и тот же вопрос: для чего все это затеяно? Остатки деревянных корпусов покрылись ракушками, обросли водорослями и почти полностью сгнили. От палубных надстроек и мачт практически ничего не осталось. Ни один из осмотренных кораблей, вернее того, что едва выступало из грунта, никакой опасности для судоходства не представлял.

– Думаю, Макс Константинович решил показать нам Черное море и выбрал задачу попроще, – предположил Артем.

– Попроще? – хмыкнул Митяй. – Это вообще не задача, а развлечение!

– Ну ведь он же так и сказал тогда, перед вагонами. Прямо предупредил. Просто мы не поняли.

За две недели водолазы обшарили бухту вдоль и поперек. Подняли несколько якорей, изрядно взбаламутили донный ил, полюбовались на косяки радужно переливавшихся рыб, проносившихся над их головами со скоростью курьерского поезда. Несколько раз выходили в город, попробовали кисловатые крымские вина, запивая ими свежеподжаренную ставриду или султанку. Жизнь стала входить в новое русло, устоялась, притерлась, как новый сапог по ноге, и вдруг одним солнечным утром жаркого южного лета все закончилось.

Деловито, без торжественных построений и слов, водолазам объявили о завершении школы и о том, что теперь каждый из них отправляется по месту дальнейшего прохождения службы.

Андрея, как он и опасался, направили во Владивосток, Шоронова – в Либаву, остальных – в Петропавловск-Камчатский, Кронштадт, Херсон, Одессу, Николаев. Артема и Митяя приписали к управлению портовых работ Севастопольской гавани. Фон Шульц пожелал водолазам доброй службы на благо царя и Отечества, Бочкаренко раздал предписания, и все вернулись в кубрик складывать личные вещи. Катер отходил через сорок минут, от Графской пристани пути водолазов расходились и, видимо, навсегда. Кто спешил на вокзал, чтобы успеть на вечерний петербургский поезд, кто пересаживался на пароход, идущий до черноморского порта назначения.

– Андрей, как приедешь, напиши, – попросил Артем. – Наш адрес ты знаешь, а тогда и мы твой будем знать.

Андрей замялся и не ответил, продолжая укладывать вещи в черный матросский «сидор». И только туго затянув вещмешок, негромко произнес, опустив глаза:

– Понимаешь, я ведь грамоты не знаю. В нашей церковноприходской попик пил горькую, толку от него был пшик.

– Так как же ты учился в школе водолазов? – поразился Артем.

– Мы просто все запоминали наизусть.

– Мы – это кто?

– Ну я и Митяй.

– Так он тоже неграмотный?

– Тоже. Знаешь, как мы тебе завидовали, когда ты за три дня научился читать и писать!

– Ну, ребята, так вы просто таланты! Выучить водолазную премудрость, полагаясь только на память? Да если вы освоите грамоту, цены вам не будет! Давай научу?

– Это ты уже с Митяем пробуй. А я – фьють во Владивосток, к черту на рога!

На прощанье обнялись. Водолазы спустились на катер. Артем и Митяй наблюдали за ними, облокотившись на планшир высокого фальшборта «Двенадцати апостолов». Застучал мотор, набухли белые усы под носом катера, и он заскользил по зеленой глади бухты, пенящимся кильватерным следом разделяя жизнь Артема на «до» и «после».

– Такое дело надо обмыть, – произнес Базыка, когда стук мотора затих. – Айда со мной?

– Айда, – согласился Артем.

Они спустились в кубрик. Митяй достал из «сидора» бутылку, Артем приготовил две кружки и железную коробку с леденцами монпансье. Бочкаренко вошел так стремительно, что Митяй не успел спрятать водку.

– Разлуку обмываете, – хмыкнул старший водолаз. – Хорошее дело, правильное. Только давайте его отложим до вечера, мне нужны ваши свежие головы. Пошли на палубу потравим. Разговор предстоит долгий.

Солнце успело перевалить за зенит, поэтому они с трудом устроились в узкой тени орудийной башни. Бухта, залитая жаркими лучами полуденного солнца, была как на ладони. Вода быстро сменила цвет, превратившись из темно-зеленой в лазоревую. Море, казалось, доходило до самых домов, густо облепивших прибрежные холмы. Там, где заканчивались дома, желтели песчаные склоны с изумрудными купами деревьев и шерстистыми полосами салатовых кустов. Над домами возвышался малахитовый купол и горящий на солнце золотой крест Владимирского собора. Вдалеке, на желто-охряном пьедестале, ослепительно белел столб памятника затопленным кораблям.

– Вот что, ребята, – начал Бочкаренко, дав водолазам налюбоваться панорамой. – Слушайте внимательно, все вопросы потом. Ясно?

Артем и Митяй кивнули.

– Год назад в Севастопольском порту приступили к сооружению гавани для заправки судов горючим. Флот начинает переходить с угля на жидкое топливо, новые судовые двигатели, совсем другие скорости и расход. Выбрали самую удаленную от входа в порт Графскую бухту и строят в ней защитный мол. Работали три водолаза: один – на дне, один – с линем, один крутил маховик насоса подачи воздуха. Каждые два часа менялись. Я сам строил в разных портах подобные молы, поэтому знаю досконально, как ведутся работы. Слушайте внимательно и запоминайте, помощи вы ни от кого не получите.

Строительство ведут так: первым делом прибуксовывают к месту камень на шаландах с открывающимися створками в дне. Расположение мола заранее отмечают вешками, одна шаланда за другой набрасывают на дне моря насыпь. Ее величину постоянно проверяют промерами, а поверхность на глубине окончательно выравнивают водолазы. Утомительная работа, не из легких.

Когда высота этой насыпи достигает одной-двух саженей, начинают укладывать на нее бетонные массивы, обыкновенно размером двенадцать на восемь футов[4] в кирпичном порядке. Блоки опускает плавучий кран, водолаз сигналит линем, линевой расшифровывает, объясняет сигнальщику, и тот семафорит флажками на кран.

Успех такой кладки зависит от правильности установки блоков, а каждый из них весит около трех тысяч пудов! Вот тут все зависит от водолаза, он тщательно выравнивает их на дне ватерпасом и командует наверх, куда и насколько двинуть блок, пока тот не станет совершенно правильно. Опытным водолазам удавалось, меняясь каждые два-три часа, уложить до двадцати пяти блоков за день.

Так вот, эти трое водолазов завершили насыпь, приступили к укладке блоков, и тут произошел конфуз. Водолаз на дне перестал отвечать на сигналы. Пять, десять, пятнадцать минут, полчаса. Тут откуда ни возьмись дежурный офицер с проверкой, стал расспрашивать, как дела, возмутился, почему ждут так долго, и распорядился немедленно поднимать. Водолаза вытащили всего в иле, решили, что он потерял сознание от нехватки воздуха или усталости и свалился на дно. Но когда сняли шлем, выяснилось, что он попросту пьян.

– Пьян? – ахнули в один голос Артем и Митяй.

– Да-да, напился и заснул на дне. Его напарник был в курсе, поэтому особенно не беспокоился. Шум поднялся страшный, назначили комиссию, устроили расследование. Начальство давно подозревало, что работы идут слишком медленно, но доказать ничего не могли, ведь водолазы проводили под водой положенное время. Теперь выяснилось, что треть из него они просто спали, а потом кое-как работали. В общем, двух списали на берег, одного строго наказали, но оставили в команде. Сняли с портовых работ других водолазов и одновременно направили нам в Кронштадт запрос. Макс Константинович решил, что вы подойдете лучше всех.

– Вот такие дела, ребята, – улыбнулся Бочкаренко. – Конечно, один раз вам покажут, как устанавливают и ровняют блок, но только один раз. Потом водолазов отзовут, их уже заждались на чистке судов, и вам придется рассчитывать только на собственные силы. Получать инструктаж под водой будешь ты, Шапиро. Голова у тебя соображает быстро, и память прекрасная. Потом все растолкуешь Базыке. А вот в работе я полагаюсь на твои золотые руки, Дмитрий, и твою чуткость линевого, Артем. Вы отличная пара, покажите всем, чего стоят выпускники Кронштадтской школы водолазов!

Вечером они распили бутылку и вернулись на палубу. Дрожащие огоньки судов на рейде, черная, плывущая вода гавани, залитая светом набережная и непроглядная темнота южной ночи, начинающаяся сразу за кромкой городских огней. С Приморского бульвара едва слышно доносились звуки музыки, оркестр играл вальс «На сопках Маньчжурии».

– Зачем мы живем, Артем? – спросил Базыка. – Ведь если я сейчас умру, никто даже не заметит. В мире все останется по-прежнему, так же будут гореть огни, наяривать оркестр, дамы будут гулять под ручку с офицерами.

– Мама твоя заметит, – ответил Артем.

– Да, мама заметит, – согласился Митяй.

– Я читал в старых книжках, – продолжил Артем, – не по своей воле мы родились, не по своей воле умрем, и лучше бы человеку вовсе не рождаться.

– Вот-вот, – тяжело вздохнул Митяй. – И я так думаю.

– Но уж коли родились, надо выполнять то, ради чего душа сюда попала.

– А для чего?

– У каждого свое. И всяк о своем знает.

– Как это «всяк»? – удивился Митяй. – Я вот, например, ничего не знаю.

– Знаешь, конечно. Ты просто никогда об этом не задумывался. Или не хотел думать. А если пораскинешь мозгами, так наверняка сообразишь.

– У меня от таких мыслей сразу голова начинает кружиться. Пойдем спать, катер завтра придет ни свет ни заря.

* * *

Катер пришел после полудня. Похоже, на строительстве мола не очень торопились. Зато рулевой изображал озабоченность: не успели Артем и Митяй спуститься на палубу, как он рванул катер с места, заложив крутой вираж. Рулевой оказался словоохотливым и болтал всю дорогу, не умолкая.

– Так вы, значится, новая смена водолазов, мол строить? – просил он без обиняков.

– Значится, так, – ответил Базыка.

– Знаете вы или нет, – продолжил рулевой, – но вас там не очень-то и ждут. Привыкли уже к портовым водолазам, хотели, чтобы те довели стройку до конца. Да начальство ни в какую, обратно их затребовало. Как ни просили, как ни уговаривали – нет и все. Так что готовьтесь к прохладному приему.

– Нам, татарам, все равно, – ответил Митяй.

Мимо неслась изумрудная вода залива, белый сонный город на берегу, казалось, дремал под лучами полуденного солнца.

– Видите, во-о-н ваша бухта, – рулевой ткнул рукой куда-то вперед, в направлении берега. – Да не туда глядите, во-о-н там, в самой вершине, у северного берега. Графской ее кличут. Сто лет назад там был хутор командующего севастопольской эскадрой графа Войновича. По его титулу и бухту величать стали. И пристань Графская – тоже в его честь. Еще пять минут, и мы на месте.

Строительный отряд состоял из большой баржи, груженной каменными блоками, пришвартованного к ней понтона с краном, буксира, перетаскивающего эту сцепку, и большого катера, на котором размещались командир отряда, трое водолазов, сигнальщик, машинист и два матроса.

Вопреки предупреждению рулевого, командир отряда, немолодой поручик по адмиралтейству, с редкой седоватой бородой и выцветшими оловянными глазами, встретил Артема и Митяя весьма радушно.

– Заждались мы вас, соколики, – ласково произнес он, приняв рапорт о прибытии. – А вещи-то ваши где?

– Мы квартируем на «Двенадцати апостолах», – ответил Базыка. – Там и вещи.

– Не пойдет, не пойдет, – также ласково, но весьма решительно произнес поручик. – Не буду же я гонять два раза в день катер через всю бухту ради двух водолазов. Давайте так, соколики: один из вас сразу под воду, учиться блоки ставить, а второй пусть возвращается на базу, собирает «сидоры» и мигом обратно. Договорились?

– Так точно! – разом ответили вымуштрованные в Кронштадтской школе водолазы.

Если какая-то тень и заволокла на мгновение лицо поручика, то после дружного ответа моментально исчезла.

– Кто остается, кто едет? – спросил он.

– Я остаюсь, – ответил Артем, помня наставление Бочкаренко.

– Ну вот и славно. Давай, соколик, дуй на «Апостолов», – обратился он к Базыке. – А разместим мы вас тут самым лучшим образом, куда уютней, чем в кубрике старой лоханки. Вон, под навесом запасное снаряжение, облачайся – и с Богом! Сейчас я тебя с дежурным водолазом познакомлю, он через полчаса заступает на вахту, с ним и пойдешь.

Митяй вернулся на катер и умчался в глубину Севастопольской бухты, Артем, обменявшись несколькими словами с улыбчивым дежурным водолазом, отправился собирать снаряжение. Его немного удивил неприязненный взгляд третьего водолаза, крупного парня с красным обветренным лицом, крутившего маховик воздушного насоса, но он решил, что показалось.

Снаряжение оказалось изрядно изношенным, но еще вполне приличным.

«Не зря, выходит, Бочкаренко предупреждал, что новое снаряжение можно найти только у нас в школе», – подумал Артем.

Один из матросов помог облачиться в скафандр, и спустя полчаса Артем уже был на дне рядом с улыбчивым водолазом. Работа оказалась не сложной, но кропотливой и нудной. Каждый блок, перед тем как окончательно сесть на место, требовал четырех-пяти подвижек с обязательной проверкой ватерпасом. Артем быстро ухватил науку и принялся помогать. Водолаз поначалу делал предостерегающие жесты, но увидев, что Артем справляется, одобрительно махнул рукой. За три часа непрерывной работы вдвоем им удалось установить пять блоков.

– Ты молодец! – обнял его водолаз, когда они, сняв скафандры, подошли друг к другу на палубе катера. – Поймал за минуту. Сразу видно – Кронштадтская школа!

– Он уже может работать самостоятельно? – уточнил поручик.

– Вполне! Последние четыре блока уложил сам. И как уложил, всего с тремя подвижками! Так что мы можем спокойно собирать вещи.

– Успеете еще, – возразил поручик. – Надо бы его сменщика обучить.

– Я сам его завтра обучу, – вмешался Артем. – С утра пойдем под воду, а через час он это будет делать в два раза лучше меня.

– Приятно, что ты так говоришь о товарище, но мне этого недостаточно.

– Мы давно работаем парой, – ответил Артем. – Нас фон Шульц в шутку называет еврейская голова с русскими руками. Так вот руки – это он. Золотые руки!

– А кто такой фон Шульц? – спросил поручик.

– О, это начальник Кронштадтской школы, – с нескрываемым уважением в голосе произнес улыбчивый водолаз. – Самый большой спец в нашем деле по всем флотам.

– Ну ладно, – согласился поручик. – Я вижу, вы быстро сговорились. Собирайте вещи и валите домой.

– Ура!!! – заорали оба водолаза.

Артем украдкой посмотрел на третьего, того, что стоял на воздушном насосе. Его взгляд был мрачен, и это уже не казалось: озлобление было написано на лице большими буквами.

Отряд квартировал на берегу Графской бухты, рядом с причалом, куда на ночь швартовались баржа с понтоном, буксир и два катера. В чисто выбеленных мазанках жили по двое, убывающие водолазы передали свою Артему и Митяю.

– А что это ваш третий напарник такой мрачный? – не удержался от вопроса Артем.

– Он вовсе не наш, – с неожиданным раздражением буркнул улыбчивый водолаз. – Он из предыдущей компании пьянчуг. Мы его на дно не пускали, сами работали. Его держали только на насосе, вот он и злится.

– А почему не пускали? – просил Митяй.

– А потому, что голову свою закладывать за него никто не хочет. Случится с ним что на дне, понаедут комиссии, станут искать виноватого. А виноватый всегда из нижних чинов оказывается, разве не знаешь?

Артем и Митяй переглянулись. Отношения между водолазами совсем не походили на те, что царили в Кронштадтской школе. Улыбчивый водолаз заметил их переглядку и хмыкнул:

– Ничего, вы скоро с этим гусем поближе познакомитесь и все поймете сами.

Распрощались сердечно, как близкие друзья, и катер увез водолазов в Южную бухту.

Третий водолаз вечером пришел в их мазанку с бутылкой.

– Ну, хлопцы, давайте отметим встречу.

Он пытался улыбаться, но улыбка выходила смятой, а лицо неясным.

– Завтра под воду, никак нельзя.

– Ишь, какие правильные! Откуда вы такие взялись?

– Кронштадтская школа водолазов.

– Кроншт-а-а-адтская, – нараспев произнес водолаз. – А меня Грицьком кличут, фамилия Иващенко. Давайте знакомиться.

Познакомились. Рука у Грицька была покрыта твердой коркой мозолей, оставленных ручкой насоса.

– Ну, хлопцы, по чуть-чуть, за знакомство? – еще раз предложил он, покачивая бутылкой.

– Извини, Грицько, никак, – вежливо развел руками Артем.

– Ну вы как хотите, а я приму.

Грицько огляделся по сторонам, выудил с полки стакан, налил до краев и выпил залпом. Осушив, он перевернул стакан, показывая, что не осталось ни капли, крякнул и занюхал рукавом. Базыка и Артем переглянулись.

– А я школ не кончал, крымский я, из Феодосии, – произнес Грицько, доставая из кармана коробку удлиненных «Асмоловских». Вытащив папиросу с золотым ободком, он с наслаждением затянулся и выпустил в воздух струю ароматного дыма.

– Ого, – воскликнул Базыка. – Дорогие папиросы куришь, не по чину!

– Та я на себе не экономлю, – отрезал Грицько. – Сколько той жизни отведено, никто ж не знает. В жизни водолаза удовольствий с гулькин хрен, чому ж залышаты сэбэ гарного курева?

– Да кури ты, что хочешь, – отмахнулся Базыка. – Гуляй, ежели деньги у тебя водятся.

– У моей семьи виноградник под Феодосией, пятьдесят бочек вина каждую осень закрываем. Водочку виноградную втихаря гоним, сла-а-а-дкую! – Грицько зажмурился от воспоминаний, налил еще полстакана и рывком опрокинул в глотку.

– На море я родился, у воды вырос, – продолжал он витийствовать, поводя рукой с горящей папиросой. – Напрямки вам скажу, в воде я себя чую лучше, чем на воздухе. И во флот сам попросился, сказал, мол, люблю нырять, плавать. Вот меня в водолазы и определили. Только вся моя наука – чему хлопцы постарше научили. Шо показали, то и делаю. Так и служу!

Он налил еще стакан водки, выпил и, слегка пошатываясь, поднялся со своего места.

– Какие-то вы некомпанейские, хлопчики. Пойду-ка я спать.

Он сгреб недопитую бутылку и нетвердым шагом двинулся к выходу из мазанки.

– Спать самое милое дело, – произнес ему в спину Артем.

Грицько обернулся и вдруг ожег его взглядом, полным неприкрытой злобы.

– Видел? – спросил Артем, когда незваный гость выбрался за порог.

– Да уж трудно не заметить, – ответил Митяй. – Чего он на тебя взъелся?

– Да просто человек дрянь, ребята ведь предупреждали, – сказал Артем. – Давай укладываться.

К ночи поднялся ветер, волны с шумом накатывали на берег, били в пристань, словно хотели развалить ее на части. Лежа на койке и прикрыв глаза, Артем почему-то вспоминал Припять. Жаркий летний полдень, сонное течение реки, красных стрекоз над водой и тишину, царящую над Чернобылем. Все живое пряталось от солнца, даже собаки, вечно брехавшие на прохожих, и те дремали, забившись под крыльцо или в другой тенистый уголок. В горячем воздухе плыли очертания моста, зыбко подрагивала белая громада церкви, и ничего, ничего не происходило до самого вечера, пока палящий оранжевый диск солнца не приближался к горизонту.

Спасаясь от жары, Артем набирал полную грудь воздуха, нырял в Припять, хватался рукой за корягу или камень и сидел, пока хватало дыхания, наслаждаясь прохладой, постепенно пронизывающей все тело. Под водой царила тишина, но совсем иная, чем наверху: плотная, глухая, непроницаемая. Нарушали ее только удары его собственного сердца. Но как сладко мечталось в этой тишине, какие странные видения посещали его в самом конце, перед тем как, оттолкнувшись ногами от дна, он пробкой выскакивал на поверхность. Вынырнув, он толком не мог передать, что ему чудилось, но сладость этих последних секунд была такова, что Артем снова и снова нырял, стараясь высидеть как можно дольше.

Как-то раз он попросил отца объяснить, что же с ним происходит под водой, но тот лишь отмахнулся.

– Ты начинаешь задыхаться, воздуха голове не хватает, вот ей и мнится невесть что. Будь осторожнее с этими нырками, не дай Бог захлебнешься, мать этого не перенесет.

Завтракали на рассвете. Грицько выглядел помятым, есть не стал, только жадно хлебал чай, кружку за кружкой.

– Собирайте свое снаряжение, соколики, – приказал поручик, – грузитесь на катер, и будем начинать день, с Божьей помощью.

– А где снаряжение? – спросил Базыка.

– Грицько, покажи.

Хмурый Грицько, еле оторвавшись от чая, отвел водолазов в сарай рядом с пристанью. Отперев скрипучий замок, он указал на груду хлама на полу.

– Вот, пользуйте.

Артем присел на корточки, поворошил груду и с удивлением произнес.

– Но это же рухлядь, в ней нельзя спускаться под воду!

– Это то, что есть.

– Да тут недели не хватит, чтобы привести все в порядок, – сказал Артем.

– Какая еще неделя! Мы в этих скафандрах работали! – возразил Грицько.

– В таком снаряжении ходить под воду можно только основательно залив глаза, – ответил Базыка. – Мы не самоубийцы, пока не отремонтируем снаряжение, спускаться не будем.

– Ах ты, гад! – вскричал Грицько. – Кончай свои жидовские штучки! Вам бы только от работы отлынивать!

– Дурень! – усмехнулся Базыка. – Я коренной русич, из Курской губернии, одни православные в роду.

Он вытащил из-под тельняшки нательный крест и показал Грицьку.

– Из Курской губернии! А сам черный, носатый, хоть в раввины отдавай!

– Бабка у меня татарка, дед с крымской кампании привез. Окрестил и женился.

– Татарка! Ой, рассмешил. Это ты в Курске можешь дурачков ловить. У татар глаза раскосые, лицо плоское, а нос приплюснутый. А у тебя на роже написано – жид. Я вашей породы навидался, за версту вижу. Караимка твоя бабка или крымчачка, они тоже по-татарски балакают. А что крестилась, веры ей нет, жид крещеный, что вор прощеный. И ты такой же, крест на шее, а ведешь себя по-жидовски.

Базыка встал с места и решительно двинулся на Грицька. Артем повис на его руке.

– Стой, Митяй! К херам его. Давай делом займемся.

– Неделю на ремонт? – удивился поручик. – Я знаю, что снаряжение пообтрепалось, не раз говорил этим вахлакам, чтобы подлатали, но неделя…

– Если поможете с инструментами и материалом, попробуем справиться за четыре дня, – сказал Митяй.

– За три, – отрезал мичман. – Ты приступай к починке, а ты, – он указал пальцем на Артема, – айда со мной на катер. Пойдем на верфь, к начальнику ремонтных мастерских. Я буду падать в ножки, а ты объяснять, чего надобно.

– Бери все без стеснения, – возвысив голос, чтобы перекрыть стук мотора, сказал Артему поручик, когда катер набрал скорость. – На то, чего нет, составь список. Я с этим начальником в японском плену был, после Порт-Артура. А до того вместе на «Ретвизане» ходили, я – начальником орудийной башни, а он у меня комендором. Карьеру сделал, подлец, не то что я…

– Разрешите обратиться с просьбой? – вместо ответа произнес Артем.

– Обращайся, – удивленно ответил мичман.

– Заберите от нас Грицька. Мы с напарником сами справимся.

– А в чем, собственно, причина?

– Под воду его пускать опасно, а крутить маховик насоса может кто угодно.

– Быстро вы его раскусили, – хмыкнул мичман. – Или он успел свой характер выказать?

– Успел, – односложно ответил Артем.

– Ладно, там посмотрим, – буркнул поручик. – А пока про инструмент думай. И материалы. Второй раз я в ножки падать не стану, так что возьми все, что может понадобиться. И не скромничай, бери с запасом.

Склад ремонтных мастерских севастопольской верфи поверг Артема в изумление. Вся чернобыльская ярмарка, казавшаяся ему огромной, без труда разместилась бы в одном из корпусов этого склада. Приказ начальника открыл перед поручиком и Артемом двери самых сокровенных кладовок, и спустя час катер взял обратный курс на Графскую бухту. На палубе, аккуратно прикрытые брезентом, возвышались «трофеи».

– Уверен, что сможете починить? – спросил поручик, оглядывая добычу.

– Если не починим, с таким инструментом и материалом новое сделаем, – бодро ответил Артем.

– А сумеете?

– Всю прошлую зиму в Кронштадтской школе только тем и занимались.

– Я гляжу, ваш фон Шульц неплохо понимает порядок прохождения службы, – усмехнулся поручик. – Готовил вас, как следует. Ну, теперь посмотрим, чему научились.

* * *

Следующие три дня Артем и Базыка провели в сарае, только спать уходили в мазанку. Не раз и не два они с благодарностью припоминали долгие часы работы в мастерских и бесконечные придирки Бочкаренко. Зато теперь они точно знали, как исправить ту или иную часть снаряжения, и не просто знали, но умели это делать.

Поручик приходил несколько раз в день. Выслушивал объяснения, задавал вопросы. Спрашивал с пониманием, чувствовалось, что знает работу механизмов и умеет оценить произведенный ремонт. Грицько в сарае не показывался, в мазанку тоже не приходил.

За работой Базыка пел протяжные грустные песни. Артем плохо понимал их смысл, в песнях было много незнакомых ему слов. Но общее настроение вполне улавливал. Несладкая была жизнь у тех, кто сочинял эти песни, ох, несладкая.

Утром четвертого дня все было готово. Поручик оглядел скафандры, обстучал шлемы, попробовал на прочность резиновые части и аж присвистнул от удивления.

– Если бы я своими глазами не видел третьего дня эту рухлядь, ни за что бы не поверил. Золотые у вас руки, соколики. И работать вас научили. Одним словом, молодцы, по-другому не скажешь. Ну а сейчас пора на дно морское.

На палубе катера у маховика насоса вместо Грицька стоял один из матросов.

– Подойдет этот парень? – похлопал его по плечу поручик. – Крепкий, как скала. Воздуху будет у вас хоть отбавляй.

– Разрешите обратиться? – спросил Базыка.

– Можешь не по-уставному, – махнул рукой поручик. – Начальство далеко, а для меня не стоит пыжиться.

– Чтобы Артем показал мне, как укладывать блоки, нам нужен линевой. Потом мы будем работать в паре, один на дне, другой у линя. Но для первого раза…

– Подумал я об этом, подумал, – с довольной улыбкой произнес поручик. – Малый катер уже ушел за водолазом. До обеда он будет с вами.

Посмотрев, как Артем всего за три перестановки посадил блок на место, Митяй сделал рукой пренебрежительный жест и потянулся к ватерпасу. Артем передал инструмент и принялся наблюдать за напарником. Он не сомневался, что Базыка справится быстрее, его интересовало только одно – насколько быстрее.

Первый блок Митяй посадил за три перестановки, второй – за две, третий – тоже за две, четвертый и пятый встали на свое место сразу, шестой и седьмой – за две, восьмой – за одну. Базыка потребовал спускать девятый, но с поверхности просигналили – подъем на обед.

– Кто укладывал блоки? – спросил поручик, когда водолазы, сняв скафандры, грелись на палубе.

– Первый я, – сказал Артем, – следующие восемь – водолаз Базыка.

– Ты что, слово какое знаешь? – продолжил поручик, обращаясь к Митяю. – Вы же до обеда дневную норму поставили!

– Просто работаю, – пожал плечами Митяй. – Стараюсь, как лучше, как быстрее. Вот и все.

Дни потекли за днями, один похожий на другой. После легкого завтрака выходили на катере к молу, один из напарников шел под воду, второй стоял на лине, передавая команды сигнальщику, который семафорил флажками на плавучий кран, куда двигать и насколько. Матрос, сменивший Грицька, крутил маховик насоса. Сам Грицько, переведенный в моторный отсек, изредка выползал на палубу, окидывая водолазов взглядом, полным неприкрытой злобы.

Спустя два часа водолазы менялись. Затем не спеша пили чай, легко перекусывали и снова – четыре часа работы. В день ставили двадцать – двадцать пять блоков, в зависимости от погоды и рельефа дна. Загоняли команду крана и баржи до изнеможения. В один из дней матросы с крана остановили на берегу водолазов.

– Ну нельзя так, ребята. Себя не бережете, нас пожалейте!

– А мы просто по-другому не умеем, – ответил Базыка. – Да и что делать под водой, если не работать?

– Те водолазы, что перед вами были, в три раза меньше ставили! И тоже из воды не вылезали.

Вместо ответа Базыка лишь пожал плечами.

Воодушевление от Черного моря, юга и новой обстановки вскоре прошло, осталась тяжелая, рутинная и в общем-то опасная работа. Прошла осень, наступила зима, но море не замерзало, замерзали водолазы. Вода была холодной, очень холодной, больше часа невозможно было высидеть, даже в теплом белье и свитерах под скафандром. Водолазам выдавали двойную чарку, почти 250 граммов водки плюс три литра пива, но толку от них было мало, лезть пьяным под воду в такой холод мог только самоубийца.

Зато на катере и барже, продуваемых студеным морским ветром, пили не стесняясь. Ветер заунывно гудел в палубных надстройках, бросал в лицо брызги ледяной воды. Все было холодным – и водка, и кружки, и пальцы, сжимавшие ручки кружек. От водки по телу растекалось обманчивое тепло, обманчивое потому, что очень быстро исчезало, оставляя туман в голове.

Теплый воздух стоял только в моторном отделении. Но из него было невозможно ни подавать воздух водолазу, мерзнувшему на дне, ни принимать сигналы линем, ни семафорить команды на кран. Сигнальщик и матрос у насоса пили не стесняясь, а вот Артем и Митяй грелись, хлопая себя по бокам бушлата, приседая или подпрыгивая. Теперь они менялись каждый час, и страшнее всего было облачение в мокрый, стылый скафандр. Но работать на дне с затуманенными водкой мозгами было куда страшнее.

Успевали теперь значительно меньше, тринадцать-пятнадцать блоков за день, но поручик все равно не скрывал удовлетворения. По его расчетам строительство должно было завершиться намного раньше установленного срока, а это означало награду или – чем черт не шутит! – долгожданное повышение в чине. Он мечтал выйти в отставку штабс-капитаном по адмиралтейству, со всеми надбавками к жалованью и пенсии. Когда водолазы заканчивали день, он прямо на палубе лично подносил каждому положенную чарку, требуя немедленно выпить для спасения от простуды. Вторую чарку они выпивали уже в мазанке, после обеда, и целый вечер топили печку, наслаждаясь теплом.

– Вот закончим службу, – повторял осоловевший Митяй, – поедем ко мне в деревню. Найдем себе справных девок, женимся и заживе-е-ем.

Артем не поддерживал его мечтаний.

– Чего отмалчиваешься? – спросил его как-то Митяй. – Все по докторше сохнешь? Говорю тебе, пустое дело. Мы – черная кость, а она – белая косточка, – он презрительно сплюнул на пол и растер плевок ногой. – А может, ты девку из своих хочешь? Так бери на здоровье и вали к нам! Поселишься в нашей деревне. У нас кого только нет! И мордва, и чуваши, и хохлы, всех принимаем, только человеком будь. Захочешь, на землю сядешь, крестьянствовать, как мы. Мужик ты справный, понятливый, хозяйство у тебя заладится. А не захочешь, лавочку откроешь, у нас своей нет, за любой мелочью в соседнее село топаем. По полям, через лес, – он мечтательно улыбнулся и глубоко вздохнул. – Да-а-а, края у нас дивные, сказочные края… Поля, озера, пажити, колки березовые, дубравы. Возду-у-у-х! Живи и радуйся.

Разомлевший Митяй вскоре заснул. Артем лежал и думал, сможет ли он когда-нибудь так говорить о Чернобыле. Единственным местом, которое он по-настоящему любил, была Припять. Да, Припять, вот о ней действительно можно вздыхать.

Он закрыл глаза, представил себе сонную тишину над рекой и мгновенно провалился в блаженное забытье сна.

* * *

Утро следующего дня выдалось ненастным. Пронизывающий ветер обжигал лицо, резал глаза. Сигнальщик и матрос у насоса сразу выпили для согрева, мичман, чтобы не видеть этого, демонстративно скрылся в рубке. Базыка первым ушел под воду. Артем стоял у линя и краем глаза заметил, как на палубу выбрался Грицько. Судя по нетвердой походке и отсутствию бушлата, он принял существенно больше необходимой для согрева дозы.

По линю пришла команда от Митяя, Артем стал объяснять ее сигнальщику. Тот приготовил флажки, чтобы отсемафорить на кран, и Грицько, воспользовавшись тем, что внимание было отвлечено, оказался за их спинами. Услышав странный скрип, Артем обернулся и с ужасом увидел, как Грицько пытается перепилить уходящий за борт воздушный шланг. Проволочная оплетка сопротивлялась зубчикам пилы, издавая жалобный скрип.

– Ты что делаешь, подлец?!

– Замочу суку! Сначала его, а потом тебя!

Времени для размышлений не было. Артем бросился на Грицько и что было сил толкнул его в сторону от шланга. Толчок оказался слишком сильным, Грицько взлетел над планширом и рухнул в воду. Матрос у насоса истошно заорал:

– Человек за бортом!

На крик выскочил из рубки поручик, быстро сообразив, что происходит, сорвал с борта спасательный круг и бросил его барахтающемуся в ледяной воде Грицьку. Тот ухватился за круг, подплыл к катеру и через минуту уже был на борту.

– Что случилось? – грозно спросил поручик.

– Равновесие потерял, – развел руками Грицько.

– Точно? – поручик устремил вопрошающий взгляд на Артема.

– Вроде того, – пожал тот плечами.

– В общем, так, голубок, – жестко произнес поручик, обращаясь к Грицьку, – еще раз замечу тебя пьяным, спишу на берег безо всякой жалости. Понял?

– Да как не понять, – чуть ли не обрадованно произнес Грицько, мгновенно протрезвевший от ледяной воды. От мысли, куда мог завести такой поступок, его била дрожь.

– Иди грейся! – скомандовал поручик, списавший дрожь на холод морского купания.

Грицько скрылся в моторном отсеке, а мичман вернулся в рубку.

– Ты зачем его выгородил? – недоумевал сигнальщик. – Экая тварь! Решил человека угробить.

– Ну, угробить бы не угробил, у Митяя с собой воздушный аккумулятор Рукейроля, да и глубина тут малая, успели бы его вытащить. А за такое дело можно и в Сибирь загреметь.

– Не можно, а нужно! – возразил сигнальщик.

– Если доложить, начнутся разборки, допросы, объяснения. Да ну их к черту, жить не дадут. А этот дурак, надеюсь, угомонится.

Но дурак не угомонился и втихаря, за спиной поручика, подал рапорт. Через неделю приехал проверяющий из штаба отряда расследовать безобразное нарушение дисциплины.

– Что же это такое получается? – выговаривал поручику капитан первого ранга. – Один ваш подчиненный затеял драку, столкнул другого вашего подчиненного за борт, да еще грозился убить, если тот пожалуется, а вам об этом ничего не известно?!

– Я лично принимал участие в происшествии, практически сразу после его начала, – оправдывался поручик. – Немедленно провел опрос и пришел к выводу, что имела место случайность.

– Значит, плохо разобрались, – выговаривал капитан, – не вникли в обстоятельства дела, халатно отнеслись к своим обязанностям.

– Насколько я знаю водолаза Шапиро, он не мог так себя вести, – ответил поручик, с тоской понимая, что его мечта о присвоении звания штабс-капитана, видимо, никогда не превратится в реальность.

– А вот давайте вызовем пострадавшего Иващенко и этого Шапиро и устроим очную ставку.

Выслушав обвинение, Артем поначалу остолбенел, а затем разозлился.

– Хорошо, я не хотел подводить матроса Иващенко, но раз так, расскажу.

То и дело сбиваясь от волнения, он принялся рассказывать, видя, как вытягиваются лица поручика и капитана первого ранга.

– Врет он все, брешет жидяра! – перебил его Грицько. – Не верьте ему!

– Кто может подтвердить твои слова? – спросил капитан.

– Сигнальщик.

– Вернитесь каждый в свое расположение и не покидайте его до окончания следствия, – приказал капитан.

А поручик добавил:

– Разойтись по мазанкам и ни шагу за порог до следующего указания.

Через три часа Артема вызвали. Капитан строгим голосом объявил, что расследование завершено и водолазу Шапиро за нарушение дисциплины объявляется выговор.

– Но ведь сигнальщик, – начал было Артем, однако капитан решительно его перебил:

– Сигнальщик утверждает, что в момент происшествия стоял спиной к борту и ничего не видел. Следствие закончено, решение принято и обжалованию не подлежит. Тебя вызвали для того, чтобы ознакомить с выводами, спорить будешь у себя в мазанке с другими нижними чинами.

Поручик, видя гримасу недоумения на лице Артема, приложил палец к губам, Артем послушался его совета и больше не произнес ни слова. Вернувшись в мазанку, он до вечера на всякие лады обсуждал с Митяем случившееся, пытаясь понять, что же произошло.

– Выговор – это ерунда, – презрительно кривил губы Базыка. – Начхать и растереть. Но зачем они покрывают эту подлюку? И почему ты не дал мне начистить ему харю?

– Он и без этого обиду затаил, – отвечал Артем. – А если бы ты его отделал, напал бы ночью с ножом.

– Ничего-ничего, – ярился Митяй. – Завтра я его рассержу, да так, что он сам на меня бросится. И отведу душеньку!

– Не вздумай! Это будет всеми воспринято как месть. Под суд пойдешь.

– Хватит! – хлопнул рукой по столу Базыка. – Один раз я тебя послушался, и зря. Плохо ты понимаешь душу русского человека. Если бы я придавил с самого начала этого гаденыша, он бы до сих пор пикнуть боялся!

Но утром Грицько на катере не оказалось.

– Списан на берег, в железнодорожную службу, – коротко пояснил поручик. – Давайте, соколики, за работу, вчерашний день уже потеряли, сегодня надо наверстывать.

Когда поручик скрылся в рубке, Артем подошел вплотную к сигнальщику и, не говоря ни слова, посмотрел прямо в глаза. Тот покраснел, потом побледнел, потом опустил голову.

– Ты же мне сам говорил, что рапорт подать надо, что Иващенко место в Сибири, а потом вдруг все забыл, ничего не видел?

– Не серчай, – хрипло произнес сигнальщик. – Я каперангу все рассказал, как было. А он говорит, мне не нужны такие истории. Дело замнем. Ты ничего не видел и не слышал. Еврейчика мы накажем условно, для проформы. Так ему и передай, чтобы сидел тихо, и все будет хорошо.

День прошел, как обычно, а следующим утром на катере был новый сигнальщик. Прежнего перевели на другой корабль, он отбыл не попрощавшись, предпочтя невежливость стыду.

* * *

Самым холодным месяцем оказался октябрь. Плотные, почти без просвета среди облаков, пасмурные дни походили на бесконечные предвечерние сумерки. В начале ноября, против ожидания, немного развиднелось, подули теплые ветра. Теплые, разумеется, только по сравнению с морозным дыханием октября. Но стылая морось все же переносилась легче, чем ледяной, режущий щеки воздух.

После истории с Иващенко никаких событий с Артемом и Митяем не происходило. Работать никто не мешал, все просьбы выполнялись немедленно, поручик буквально из кожи лез, угождая водолазам. Каперанг перед отъездом прямо сказал: если строительство мола будет завершено существенно раньше срока, он может заказывать штабс-капитанские погоны.

– Хоть к ране прикладывай, – шутил Базыка про поручика.

Артем смеялся вместе с другом, и казалось, дурацкое происшествие с Грицько ушло в прошлое. Уйти-то ушло, но горечь от несправедливости осталась. Не помогала даже водка, хотя Артем с Митяем каждый вечер пили свою двойную чарку[5].

После дня, проведенного на пронизывающем ветру и в пробирающей до костей холодной воде у дна, водка согревала, успокаивала и располагала к душевной беседе.

Говорил в основном Митяй, вспоминал деревню, родственников, забавные случаи из детства. Митяю водка развязывала язык, а вот Артема толкала еще больше закрыться в себе. И без того немногословный, Артем после истории с выговором стал еще молчаливее. Весь день он почти не раскрывал рта, обмениваясь с поручиком, сигнальщиком и матросами лишь необходимыми для дела фразами. Говорил он в основном по вечерам, после двойной чарки.

Поначалу Артем пил, как пьют лекарство, зажмуриваясь и стараясь проглотить залпом. Постепенно водка стала ему нравиться, а спустя несколько недель он вошел во вкус и выпивал ее уже с нескрываемым удовольствием. Ему казалось, будто горечь незаслуженной обиды тонет в радостном возбуждении, обвивавшем его после двойной чарки. К сожалению, ощущение радости быстро улетучивалось, и непотопляемая горечь всплывала из глубины.

Митяй, понимая, что творится в его душе, и желая утешить, рассказывал со всеми подробностями, как он попал в армию. Артем уже слышал эту историю от Андрея Прилепы, но в изложении Митяя она звучала в сто раз обиднее.

– Мы для них никто, – повторял Митяй, – и звать нас никак, а стоим мы грош. Навоз на полях, и тот дороже нашей жизни. Не горюй, Артемыч, смотри проще; что можешь урвать – урывай. Главное, помни: что не урвал – другому достанется.

– Ну ты же так себя не вел, когда за мать вступился, – осмелился прервать его Артем.

– Так там совсем другое дело, – помрачнев, ответил Митяй. – Неужто не кумекаешь?

– Оно каждый раз другое, – сказал Артем. – И у каждого свое. Ты, как все люди, говоришь одно, а делаешь другое. Только у тебя наоборот.

– Что наоборот? – удивился Митяй.

– Все говорят красивые слова, а поступают хуже свиней. А ты ровно наоборот.

– Значится, я говорю, как свинья, – рассмеялся Базыка. – Хорош друг, нечего сказать! Одно меня интересует: откуда ты этого набрался?

– Я в ешиве несколько лет просидел, это место, где изучают святые еврейские книги. Очень старые, мудрыми старцами написанные. Из них и набрался.

– А я к учебе не способный, – потянулся Митяй. – Вот руками чего смастерить – завсегда пожалуйста. А учиться… не-е-е. Не для меня. А ты чего учебу бросил?

– Она тоже не для меня, – после минутного молчания ответил Артем. – Вернее, я не для нее. Учеба сама выбирает, кто ей подходит, а кто лишь для виду над книжкой склоняется.

– Значит, Темка, Бог не зря нас свел, – засмеялся Митяй. – Оба мы с тобой к наукам не приспособленные, только и умеем, что по дну морскому шастать да водку пить.

В начале декабря, на два месяца раньше срока, мол был завершен. Последний блок поставил Артем и, когда оказался на палубе, не понял, отчего поручик лично подносит ему чарку водки.

– Мы сегодня уже получали, – удивился Артем, помня, как Митяй заботливо слил обе их чарки во фляжку, чтобы употребить за ужином.

– Пей, соколик, пей, – ласково произнес поручик, успевший на радостях изрядно приложиться. – Большое дело вы сделали. Тихо, без хвастовства, без оркестра. Скромно и достойно, как принято у русских моряков.

Основательно продрогнувший на дне Артем не стал отказываться ни от водки, ни от зачисления в русские моряки. Выдохнув, как учил его Митяй, он залпом выпил чарку и вместо закуски понюхал остро пахнувший резиной воздушный шланг.

– Молодец! – уважительно произнес поручик. – Привык я к вам, соколики, жаль расставаться.

– Расставаться? – удивленно переспросил Митяй.

– Да, завтра вы возвращаетесь на «Двенадцать апостолов» и поступаете в распоряжение командира водолазной команды порта.

– У-у-у, – протянул Базыка, – опять днища да винты чистить. Тоска!

– А что делать, соколик, служба. Не мы выбираем, чем заниматься.

Собрались быстро. Собственно, собирать особенно было нечего, водолазное снаряжение оставалось на катере, а уложить личные вещи в два матросских «сидора» заняло пятнадцать минут. Митяй достал фляжку и предложил:

– Ну что, Артем, помянем славные денечки?

– Какие денечки?

– Да вот те, что сегодня кончились. На круг было нам тут не худо. Пусть дальше будет еще лучше.

– Не надо лучше, – возразил Артем и, увидев, как на лице Митяя проступило удивление, пояснил:

– Моя бабушка Рохеле всегда просила: пусть будет не хуже, чем сейчас.

– Хм-м, – произнес Митяй, – что-то в этом есть.

Он разлил водку по кружкам, положил на стол несколько кусков черного хлеба, щедро посыпал их солью – и тут дверь мазанки распахнулась. На пороге стоял поручик. Артем и Митяй вскочили со своих мест, но мичман сделал успокаивающий жест.

– Сидите, сидите, соколики. Вижу, отмечаете убытие, – некомандирским тоном произнес поручик. – Мешать вам не буду, только, Базыка, выйди погуляй на пару минут, потом допьете.

Митяй вышел. Поручик сел на его место и поглядел Артему прямо в глаза.

– Вот что я скажу, Шапиро. Хороший ты парень, честный, добросовестный, к службе серьезно относишься. Пока тебе везло, добрые люди на твоем пути попадались. Но так не всегда будет. Многие на флоте не любят вашего брата.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

– Командир водолазной команды порта кавторанг Монастырев сейчас в Петербурге, на переподготовке. В команде два офицера. Один из них, лейтенант Шелепин, так себе, ни рыба ни мясо, но человек неплохой, второй же – капитан-лейтенант Герасимов – ненавидит евреев. Он-то и выполняет обязанности командира команды. Не дай Бог тебе попасть под его руку. Но ежели попадешь, выход один – терпеть. Он будет дразнить тебя, вызывать на дисциплинарный проступок, а ты не поддавайся. Одну промашку дашь – со свету сживет.

И сразу подавай рапорт о переводе. Куда угодно, только от Герасимова подальше. Понял меня, Шапиро?

– Так точно.

– Предупрежден – значит вооружен. Бонапарт своим маршалам твердил: чтобы победить, нужна внезапность, а значит, скрытность. Так что держи мои слова в секрете, даже от Базыки. Договорились?

– Так точно.

– И еще, на прощание: со всех точек зрения тебе лучше было бы креститься и фамилию поменять. У Артема Шапирова куда больше шансов в жизни, чем у Шапиро. Я не уговариваю, это просто добрый совет неравнодушного к твоей судьбе человека.

Поручик поднялся с места и пошел к выходу.

– Спасибо, – сказал ему в спину Артем.

Поручик не ответил, лишь, выходя из мазанки, махнул на прощание рукой.

* * *

Тусклое зимнее солнце вставало над севастопольской гаванью, малый катер быстро мчался вперед, оставляя за собой пенный след и Графскую бухту.

– Вы, поди, награды ожидаете за быструю работу? – спросил рулевой. Ленточки на его бескозырке развевались под напором ветра, а сам он, в плотно застегнутом бушлате, с руками на штурвале, больше походил на памятник, чем на живого матроса. – Так вот не рассчитывайте, не будет вам никакого поощрения. Поручик все под себя подмял. Он в штабс-капитаны давно метит, вот и гребет, откуда может. Он получит, а вы лапу будет сосать. Сосать, сосать и сосать, а иначе…

– Ты бы помолчал, а? – перебил его Базыка. – Язык у тебя, что помело, только мусор и подбирает. Осенью ты нам чего наговорил, помнишь? Мы ушки развесили, да все наоборот вышло.

– И кому от этого хуже стало? – возразил рулевой. – Да ежели б я вас не упредил, может, по-плохому бы и сложилось, а так на лад свернуло.

– Колдуешь, значится, помаленьку? – усмехнулся Митяй. – Ну, колдуй и дальше, лишь бы к добру поворачивалось.

Артем молчал, с трудом сдерживая улыбку.

На «Двенадцати апостолах» ничего не изменилось. Артем и Митяй заняли свои прежние койки в пустом кубрике и привычно вышли на палубу. Было неуютно, с моря тянул холодный ветер, Севастополь словно нахохлился, сжался, белые дома казались серыми, свечи колоколен, желтые летом, приобрели цвет давно не чищеной бронзы, а малахитовая вода в бухте стала грязно-черной.

– Пойдем в кубрик, – сказал Базыка. – Я в Графской намерзся за всю зиму, до самого лета.

Вернувшись, они улеглись в люльки. Артем уже стал погружаться в сон, но Митяй заговорил:

– Гляди, как оно выходит. Жили мы себе в Кронштадте и знать не знали ни про Графскую бухту, ни про мичмана, ни про Грицька. Прибило нас к ним, протащило в кильватере пару месяцев и снова – жах! – бросило в сторону. Я вот глаза прикрываю, думаю: а есть ли еще тот поручик и баржа или только в голове моей остались, в памяти? Как же все это называется, Артем? Что в ваших старых книжках про то написано?

– Это все называется жизнь, – ответил Артем, поворачиваясь на другой бок.

Но спать не получилось. Артем только начал погружаться в сладкое марево дремоты, как в кубрике появился дневальный матрос:

– Марш на шканцы, лейтенант вызывает.

– Какой еще лейтенант? – с бьющимся сердцем спросил Артем.

– Из водолазной команды порта.

– А звать его как?

– Почем я знаю? Лейтенант и лейтенант, – пожал плечами матрос.

– Чего выясняешь, – удивился Базыка. – Есть разница, какая холера на холод выдергивает?

Лейтенант, прямой как палка, в отутюженной форме, расхаживал по пустым шканцам. Когда-то на эту часть палубы могли подниматься только офицеры, матросы попадали сюда крайне редко, для нагоняя или получения благодарности. «Апостолы» давно потеряли статус боевого корабля, но шканцы по-прежнему внушали благоговейный ужас, словно опустевшее капище уничтоженного идола, которому на этом месте много лет приносили кровавые жертвы.

– Водолазы Дмитрий Базыка и Артем Шапиро по вашему приказанию прибыли! – доложил Митяй.

Лейтенант окинул внимательным взором стоявших навытяжку водолазов.

– Я лейтенант Шелепин, старший помощник командира водолазной команды севастопольского порта.

Артем едва сдержал вздох облегчения, но, видимо, сдержал не полностью, Шелепин перевел на него серые, холодные, как утренний туман, глаза и осведомился ледяным тоном:

– Ты спросить что-то хотел?

– Никак нет!

– Хорошо. Итак, начнем с внешнего вида. Строительные работы закончились, сейчас вы на палубе корабля императорского российского флота. После завершения нашей беседы форма должна быть выстирана и выглажена, ботинки должны блестеть, как яйца у кота, пряжки на ремнях, – презрительно опустив уголки губ, он поглядел на потускневшие от соли пряжки Артема и Митяя, – чтоб сияли не хуже солнца. Понято?

– Так точно! – гаркнули водолазы.

Они и сами понимали, что расслабились за время работ. Мичмана их внешний вид не занимал, его больше заботила скорость укладки блоков. После утомительного рабочего дня сил на основательную чистку перышек не было, поэтому, возвращаясь в мазанку, друзья выполняли лишь самые необходимые починки. Бочкаренко за такой вид точно бы понес их по кочкам.

– Завтра утром, – продолжил Шелепин, – придет катер. На пристани в Артиллерийской бухте вас ждет ученый шпак, археолог. Погрузите вещи на повозку и сопроводите его к месту следования. Поступаете в его распоряжение на две недели. Сегодня – четвертое декабря, значит, восемнадцатого декабря доложите дежурному офицеру о возвращении. Девятнадцатого числа вместе с другими водолазами приступите к текущим работам в порту. Понятно?

– Так точно!

Он еще раз скользнул по ним безразличным взглядом.

– Парни вы крепкие, справитесь. Попотеть, правда, придется. Ну ничего, на дне намерзлись, теперь согреетесь, – вместо улыбки он приподнял верхнюю губу, так, что щеточка усов почти коснулась носа. – И вот еще… – лейтенант замолчал на несколько долгих секунд.

«Сейчас скажет какую-нибудь гадость, – подумал Артем. – Если его поручик назвал неплохим человеком, какая же тогда сволочь Герасимов?»

– Командир отряда решил наградить вас за хорошую работу, – продолжил Шелепин. – Две недели со шпаком, вне рамок флотской дисциплины – это ваш отпуск. Он же награда. Понятно?

– Так точно!

– А сейчас приступить к починке обмундирования. Есть вопросы?

– Есть! – гаркнул Базыка.

– Какие? – прищурившись, спросил лейтенант.

– Одежда не успеет высохнуть до утра.

– Поедете в мокрой, – отрезал Шелепин. Но спустя секунду добавил, чуть смягчившись: – Разогрейте утюг и подсушите.

Археолога они заметили сразу. Он сильно отличался от матросов и офицеров, сновавших по пристани в Артиллерийской бухте. Его строгое, чисто выбритое, словно у актера, лицо плохо сочеталось с каламянковым костюмом легкомысленного песочного цвета, небрежно повязанным красным в черную клетку шотландским шарфом и благородной сединой на висках.

– Водолазы Дмитрий Базыка и Артем Шапиро прибыли в ваше распоряжение! – бодро отрапортовал Митяй.

– Нородцов Василий Алексеевич, – представился археолог, не по-уставному протягивая ладонь для рукопожатия. – Приват-доцент Московского археологического института.

Ладонь была мягкой и пухлой, как у человека, никогда не занимавшегося физическим трудом.

– И сделайте одолжение, не отдавайте мне честь и не вытягивайтесь в струнку, пусть даже, как вы говорите, посланы в мое распоряжение.

Артем и Митяй переглянулись и рявкнули в две глотки:

– Так точно!

Нородцов испуганно отшатнулся, схватившись за профессорского вида пенсне.

– Пожалейте мои уши, молодые люди, если свои горла не жалеете. Чем орать, давайте займемся делом. Видите вот эти ящики? – он указал на небольшой штабель. – В них оборудование для экспедиции. Их нужно перенести вон в ту повозку в начале набережной, уложить – и можно отправляться в Бахчисарай.

Ящики оказались нетяжелыми, водолазы шутя перетащили их в пароконную, крытую брезентом повозку. Кучер, обстоятельного вида татарин, пальцем указывал, как укладывать ящики. Когда погрузка завершилась, он степенно взобрался на облучок, а водолазы и приват-доцент уселись прямо на ящики.

– Поехали, однако, – меланхолически заметил кучер, свистнул лошадям, и те шагом тронулись с места.

Спустя полчаса выбрались из города, по ровной дороге лошади шли быстрым шагом, без труда катя повозку. Скрипели колеса, кучер тянул себе под нос заунывную басурманскую песенку. Пахло мокрым кустарником, тополя скрипели ветками под порывами налетающего с моря сырого ветра. Солнце скрылось за облаками, день выдался серым и влажным.

– До Бахчисарая верст сорок, – нарушил молчание Нородцов. – К обеду доберемся, вскроем ящики, нагрузим на себя оснащение и в путь, в путь!

При слове «путь» его глаза засверкали, и весь он задергался, от волнения потирая руки.

– А куда в путь-то? – спросил Базыка.

– Наверх, в горную крепость Чуфут-Кале. Слышали такое название?

– Нет, – ответил Артем.

– Выходит, содержимое этих ящиков придется в гору переть? – вскричал Базыка.

– Не волнуйтесь, ребята, – заверил археолог, – я вам помогу!

Митяй отвернулся, чтобы скрыть язвительную улыбку.

– А что в ящиках? – поинтересовался Артем.

– В основном шанцевый инструмент для раскопок и материалы для консервации находок. Вещи нетяжелые.

Дождь застучал по парусиновому верху, остро потянуло прелью из придорожного кустарника, лошади зафыркали и прибавили шаг. И хоть парусиновые стены и крыша были ненадежным укрытием, но под их защитой у людей в повозке возникло удивительное чувство уюта и близости.

– Чуфут-Кале – очень необычное место, – негромко произнес Нородцов. – Я полжизни мечтал попасть в него на раскопки. И вот мечта сбылась. Так случается в жизни, ребята: когда бьешься, трудишься, отказываешься от многого во имя цели – награда обязательно приходит. Не всегда в том виде, как нам бы хотелось, но приходит. Я ведь подал проект полномасштабных раскопок на три летних месяца, а утвердили грошовый бюджет. Хватит только на меня и нескольких рабочих, да и то в зимнее время, когда труд дешев. Спасибо, флотское начальство помогло.

– Флотское начальство, – удивился Базыка. – Я сейчас лопну от любопытства, кто же в нашем порту помогает науке?

– Это не в вашем порту, а командование куда более высшего ранга, – ответил Нородцов. – Мне повезло, уж не знаю как, через кого и где, только о моей записке услышал контр-адмирал, начальник Главного управления торгового мореплавания и портов. И распорядился помочь. Вот так вы оказались со мной в повозке.

– А звать-то как этого адмирала? – полюбопытствовал Митяй.

– О, это член царской семьи, великий князь Александр Михайлович Романов.

– Вот так штука! – вскричал Базыка, хлопая себя по коленям. – Вот так встреча! А вы знаете, что Артем оказался в водолазах по прямому указанию этого же адмирала?

– Вы знакомы с великим князем? – удивился Нородцов, и Артему в очередной раз пришлось рассказать историю спасения бочки деда Вани.

– Да, бывают в жизни роковые случайности и счастливые совпадения, – заметил Нородцов, когда Артем замолчал.

Шум дождя стих, Базыка поднял парусину, и свежий влажный воздух наполнил повозку. И без того неяркие краски пасмурного дня совсем смягчились, придавая медленно тянувшимся вдоль дороги приземистым холмам и полям, покрытым почерневшей стерней, черты печальной и трогательной красоты.

– А у нас говорят, что случайностей не бывает. Все отмерено, но выбор в руках у человека.

– Как такое может быть? – удивился Нородцов. – Или отмерено, или в руках!

– Как в русской сказке про богатыря на распутье. Куда пойти, решает он сам, а дальше все отмерено – или коня потерять, или голову сложить. До следующего распутья.

– Где ты это прочитал? – уважительно спросил Нородцов.

– Так в наших книгах написано.

– По-твоему выходит, мы неслучайно тут оказались, – сказал археолог. – Но зачем, для чего?

– Не знаю, – пожал плечами Артем. – Выяснится, наверное, со временем.

– Или не выяснится, – буркнул Базыка.

– Отчего же, – улыбнулся археолог. – Кое-что видно уже сейчас.

– И что? – спросил Митяй.

– Чуфут-Кале по-татарски – еврейская крепость, – ответил Нородцов. – Так ее стали называть после того, как татары ушли в Бахчисарай и в крепости остались одни караимы.

– А кто они такие, караимы? – спросил Базыка.

– Крымские евреи тюркского происхождения. Соплеменники водолаза Шапиро. Так что, как видишь, все отмерено.

– Караимы – это секта, – произнес Артем. – Вроде раскольников. А евреев тюркского происхождения не бывает.

– Двумя перстами небось крестились? – хихикнул Базыка. – Ладно, ты и Василий Алексеевич тут не случайно оказались, и через нацию, и через великого князя. Но я-то при чем?

– Не знаю, выяснится, наверное, со временем, – улыбаясь, повторил Нородцов слова Артема. – Давайте я вам про крепость расскажу, все равно до Бахчисарая еще часа три езды.

– Отчего же нет, – отозвался Базыка, пытаясь усесться поудобнее на ящиках. – Уж коли начали рассказывать, шуруйте до конца.

– История крепости, предположительно, начинается в пятом веке нашей эры, – начал Нородцов.

Поправив характерным жестом пенсне, он моментально перенесся на свое привычное место за кафедрой перед аудиторией студентов и начал лекцию.

– Город Фуллы упоминается еще в Византийских хрониках. Существует несколько версий его месторасположения, но однозначно историки так и не определили, какая из них наиболее достоверна. Большинство склоняется к мысли, что речь идет все-таки о нашей крепости.

Первыми обитателями города и окружающих его пещер были аланы, осевшее в горном Крыму могущественное сарматское племя, союзники Византии. В 1299 году татары завоевали Фуллы и назвали город Кырк-Ор, Сорок крепостей. Они долго и упорно осаждали эти крепости, отвоевывая их у местных сармато-аланов.

Батый сделал Крым частью Золотой Орды и назвал Крымским улусом. В начале тринадцатого века в Кырк-Оре поселилась Джанике-ханум, дочь хана Тохтамыша, правителя Золотой Орды. Прямая наследница Чингисхана по отцовской линии, она могла бы возглавить Орду, но не захотела воевать за титул. Джанике-ханум переселилась на родину своей матери, в Кырк-Ор, и вместо огромной Орды стала править небольшой крепостью. Умная и справедливая правительница пользовалась огромным почитанием среди всех жителей Крымского улуса. После ее смерти в 1437 году над усыпальницей благодарные горожане возвели мавзолей. Он сохранился до нашего времени, с него я и хочу начать раскопки.

– Разве можно беспокоить прах усопших? – удивился Артем.

– Ради науки можно, – твердо ответил Нородцов и продолжил: – Спустя сто лет, когда Крым отъединился от Золотой Орды и стал самостоятельным государством, хан Сахиб Герай построил недалеко от Кырк-Ор новую резиденцию, Бахчисарай. Разумеется, все окрестное население устремилось в столицу, и крепость совсем бы опустела, если б не ханский указ. Милостивый и справедливый повелитель правоверных разрешил селиться в ней караимам. С тех пор и до конца прошлого века, то есть на протяжении трехсот лет, в ней жили в основном караимы. Старое название Кырк-Ор постепенно вытеснилось другим – Чуфут-Кале, еврейская крепость.

Крепость давно потеряла военное значение, а жить в городе, стоящем на отшибе, неудобно, вот караимы и стали потихоньку переселяться в Бахчисарай, Симферополь, Керчь, Феодосию. Сегодня крепость пуста, в ней живет только смотритель. Поэтому ничей покой мы не нарушим и можем спокойно заниматься научными изысканиями.

– Какие изыскания могут быть в могиле? – удивился Базыка.

– О, в мавзолее правительницы города, прямой наследницы Чингисхана, может оказаться немало предметов, рассказывающих о том времени. Самые интересные и красноречивые артефакты археологи находят именно в усыпальницах.

Когда добрались до Бахчисарая, солнце, словно приветствуя путников, выглянуло из-за облаков. Артем и Митяй откинули парусину и с любопытством рассматривали приземистые здания старого города. Их вид сильно отличался от того, к чему они привыкли в России. Узкие грязные улочки, отходящие от главной дороги, едва успевали отступить на несколько саженей, как тут же сворачивали, подставляя взгляду щербатые стены домов. Деревянные постройки иногда украшала примитивная роспись, порой встречались окна, забранные ажурными решетками. Шпили минаретов торчали там и сям, словно персты, указующие на небо.

– Сколько же их тут? – не выдержал Митяй. – И зачем так много?

– А это чтобы о Боге не забывали, – наставительно произнес Артем.

– Да-да, – улыбнулся Митяй. – Помни об Аллахе. А вот почему нет булыжных мостовых, что за город с земляными дорогами?!

– Татарин без коня не татарин, – ответил археолог. – А коню мостовая ни к чему. И арбе с ее огромными колесами тоже.

– Востоком пахнет, – Митяй втянул ноздрями воздух. – Чем-то особенным, необычным.

– Баранину кто-то варит, – подтвердил Нородцов.

Миновав Бахчисарай, повозка медленно покатилась по плотно убитой земляной дороге, идущей вдоль белого скалистого хребта. На его вершине ветер раскачивал приземистые деревья. Вскоре вдали показалась церковь, сложенная из белого камня, видимо, той же породы, что и скалистый хребет.

Возле церкви кучер остановил повозку.

– Все, ребяты, приехали, это Успенский монастырь, дальше пешком. Видите дорожку справа? Она через кладбище вас в Чуфут-Кале и приведет. И поспешайте, до темноты недолго осталось.

Артем и Дима быстро разбили ящики и вытащили содержимое. Нородцов оказался прав, шанцевый инструмент и материалы для консервации были не тяжелыми, ящики, надежно сохранившие поклажу, весили куда больше ее самой. Взвалили на себя мешки, археолог нагрузился наравне со всеми, и двинулись в путь. Первым Нородцов, за ним Артем, Митяй замыкал небольшую колонну.

Поначалу дорога шла через густую рощу, но довольно скоро деревья расступились и показалась долина, уставленная могильниками.

– Что за кладбище? – крикнул Базыка в спину археологу.

Нородцов остановился.

– Старинное караимское. Лет триста, как тут хоронят. Место жутковатое, но впечатляет своей стариной и необычностью. Говорят, тут около десяти тысяч надгробий.

– А что это за каракули на могилах? – спросил Базыка.

Артем остановился возле одной из могил внушительного вида и стал читать:

– «Здесь покоится Исаак-Шалом сын Аарона, поразительный и выдающийся, достопочтенный и богобоязненный, наставник наш, пусть вечно светит светильник его учения».

– Ого, ты как по писаному чешешь!

– Я просто читаю, вот и все.

– А тут что написано? – Базыка подошел к надгробию попроще.

– «Вот слово пишущего сквозь слезы от имени всех членов семьи Аланкасара сына Минаша, да пребудет его душа в раю».

– Вы умеете читать на древнееврейском? – уважительно спросил археолог.

– Да, это мой родной язык. Это по-русски я научился читать год назад, уже в Кронштадтской школе водолазов, а на еврейском читаю с трех лет.

– Замечательно! Не поможете перевести кое-какие надписи?

– Пожалуйста.

– Эта долина называется Иосафатовой, подобно такой же в Иерусалиме, где могила царя Иосафата, – сказал Нородцов. – Мы сюда еще вернемся. А пока давайте поспешим.

От вида, открывшегося на выходе из долины, у Артема перехватило дух. Дорога под небольшим уклоном петляла по желтому склону плато. На его вершине виднелись внушительные стены, сложенные из белого, почерневшего от времени и сырости камня. Рядом со стенами в откосах склона чернели входы в пещеры, купы кустарника под порывами ветра печально шевелили остатками листьев.

Постепенно уклон возрастал, крепко нагруженным путникам идти становилось все тяжелее. Несмотря на холодный ветер, пот начал заливать глаза.

– Теперь я понимаю шуточку лейтенанта Шелепина, – прокряхтел Базыка. – «Парни вы крепкие, справитесь!» И про «попотеть» он точно заметил. «На дне намерзлись, теперь согреетесь». Как в воду глядел, гад!

– Да он просто бывал здесь, знает, что за подъем, вот и вся премудрость, – возразил Артем.

– Давайте остановимся, дух переведем, – задыхаясь, попросил Нородцов. Он был почти в два раза старше водолазов, да и сложен не так крепко, а нагрузился не хуже молодых парней.

Дорога обвивала большую пустошь, чистую от камней. Остановились, сбросили поклажу посреди дороги, между глубоких колей, выбитых в твердом грунте колесами бесчисленных повозок, поднимавшихся к воротам крепости за сотни лет, и уселись на обочине.

– Во время Крымской войны, – сказал Нородцов, – тут была застава. Палаточный лагерь, человек на сто солдат и персонала. Они-то и очистили пустошь от камней.

Вечернее солнце выглянуло из-за туч, осветив их лица нежным оранжевым светом. Оставшуюся внизу долину Иосафата уже наполнял предвечерний туман, похожий на белый мох. Базыка потянулся, привольно раскинул руки, оглядел простиравшиеся перед ним серо-коричневые каменные гряды, прореженные островками кустарника, поросшие лесом лощины, желтые склоны плато и воскликнул:

– Как мне здесь хорошо и привольно! Не поверишь, Темка, такое чувство, будто домой вернулся!

Артем только пожал плечами. Вид, конечно, был красивым, но совершенно чужим, ни о каком чувстве дома не было и речи. Может, под Курском, где вырос Митяй, водилось нечто подобное, вот на него и повеяло родным. Но ни в Чернобыле, ни в его окрестностях не было даже в помине глубоких лощин, каменистого взгорья или плато, окруженного ущельями.

Город действительно оказался заброшенным. Пустые улицы поросли сорной травой, деревья поднялись на провалившихся крышах. В порядке был только дом смотрителя, куда и привел их Нородцов. Смотрителя предупредили об их приходе, поэтому аромат свежевыпеченного хлеба щекотал ноздри, на плите аппетитно булькал казанок с картошкой, а в отдельной комнате были приготовлены три постели.

– Авшин, – представился смотритель.

Небольшого роста, смуглый, морщинистый, как печеное яблоко, он выглядел крепким и очень здоровым. Одежда на нем была чистой и отглаженной, черные яловые сапоги блестели. На маленьком строгом лице выделялись синие, точно у варягов, глаза. Широкая улыбка, не совпадавшая с выражением лица, то и дело обнажала три оставшихся зуба.

– Добро пожаловать в Чуфут-Кале, – радостно произнес смотритель. – На правах единственного жителя города приветствую вас в его стенах!

Разложив вещи, поспешили к столу, ужинать. Нородцов достал бутылку водки.

– Знаю, водолазы привычны к спиртному, так что давайте отметим прибытие на театр военных действий.

Натопленная плита дышала теплом, через приотворенную заслонку багровело непрогоревшее нутро. Авшин ловко откупорил бутылку, поставил на стол глиняные чашки, разлил. Нородцов поднял свою чашку:

– Я посвятил жизнь уделам малых народов, судьбам их счастливых и несчастливых звезд. Друзья, давайте выпьем за великую историю государства Российского! Кто только ни жил на нашей земле, и всем доставалось места. Лучше, хуже, но каждый находил свой угол. За наш общий дом!

Выпили, крепко закусили картошкой, обильно политой растительным маслом, похрустели репчатым луком. Пышные ломти хлеба, покрытые селедкой из взятых с собой припасов, немедленно впитывали рассол, и каждый кусочек был неимоверно вкусен.

– Пища богов, – промычал с набитым ртом Митяй.

Авшин снова разлил. На сей раз выпили без тоста, просто в охотку.

– А вы знаете, что в этой крепости побывали почти все российские императоры? – спросил Нородцов.

Он насытился быстрее других, быстро опьянел от усталости, и сейчас сладкая волна близости и доверия к собеседникам накрыла его с головой, как накрывает прибрежный утес волна, пришедшая из глубины моря.

– За исключением двух столиц, немного найдется в России городов, которые могут таким похвастаться, – не дожидаясь ответа, продолжил Нородцов. – Для удаленной горной крепости вообще явление сверхнеобычное. Первой в Чуфут-Кале побывала Екатерина Вторая, провела ночь в мавзолее Джанике-ханум и уехала другим человеком. Потом она не раз повторяла, что эта ночь полностью изменила ее представления о мире.

По совету Екатерины все российские императоры, кроме Павла, сюда приезжали. Хотел бы я знать, что Екатерина Великая нашла в этом мавзолее? Многие достойные люди проводили в нем по нескольку суток кряду, и никто ничего не заметил!

А вот цари все ж таки приезжают. И не может быть, чтоб только из уважения к совету Екатерины. Что-то еще тут скрывается, но что, никто не знает, а спросить невозможно.

– Почему невозможно? – удивился Артем.

– Да потому что некому царю такие вопросы задавать, – усмехнулся археолог. – Ну, давайте допьем, – предложил он и сам разлил остатки водки.

– Историю, конечно, вы лучше моего знаете, – встрепенулся смотритель, осушив свою кружку. – А вот про мавзолей я могу рассказать. И про то, что Екатерина там отыскала, думаю, тоже.

– Вот как, – удивился Нородцов. – Неужели это такая известная история?

– Вряд ли, скорее малоизвестная. Но я не просто смотритель, я – последний из рода, живущего в этом городе с незапамятных времен.

– Так вы караим? – спросил археолог.

– Нет, алан. Сейчас нас называют осетинами, по имени той части народа, что ушла от татар на Кавказ. А наш род остался в крепости, поэтому мы настоящие аланы. Караимы сюда пришли гораздо позже нас. Мое имя означает «хозяин». Так вышло, что я стал последним хозяином Чуфут-Кале.

– Авшин, я заинтригован, – воскликнул Нородцов, потирая руки. – После столь роскошного ужина, – он обвел рукой стол, – вы решили на десерт угостить нас замечательной историей! Рассказывайте же, рассказывайте скорее!

– Аланы живут тут испокон веков, – начал смотритель. – Пещеры в скалах выдолбили задолго до появления крепости. Наверное, тогда же и возник обычай приносить человеческую жертву Ваюге, богу смерти, чтобы он получил свое и не трогал остальных. Я не осуждаю своих предков, их жизнь была тяжелой и опасной. Делали это так: в самую короткую ночь года, посередине лета, бросали жребий. В жеребьевке участвовали все без исключения жители крепости, от мала до велика. Ваюге нет дела до возраста, для него ребенок хорош, как и дряхлый старик.

– Что, – вскричал Митяй, – вы убивали маленьких детей?

– Да, – кивнул Авшин, – бросали в пропасть любого, на кого выпадал жребий. Причем это должны были сделать родственники, чтобы показать Ваюге свою добрую волю. Случалось, матери собственными руками кидали в пропасть грудных младенцев, сыновья сталкивали отцов, отцы сбрасывали стариков, но чаще всего вниз летели молодые мужчины и женщины. Некоторые пытались сопротивляться, их оглушали дубинкой, именуемой «жезлом сострадания». Но обычно жертва покорно принимала выбор, ведь это была веками освященная традиция. Когда византийцы возвели стены, под их защитой жизнь стала куда безопаснее, но обычай остался.

– И что, все терпели такое варварство? – спросил Артем.

– Многим это не нравилось, многие роптали, но те, кто был у власти, боялись что-либо изменить. Как говорится, вытащишь камень из фундамента – только один камень – а дом развалится.

К самым говорливым приходил старейшина, окруженный воинами. Но воинов боялись куда меньше, чем жезла сострадания, который нес в руке старейшина. От удара жезлом впадали в беспамятство. Навсегда впадали, никакое лекарство не помогало. В общем, стоило старейшине с жезлом показаться возле дома заядлого ворчуна, как он навсегда закрывал рот.

Только Джанике-ханум прервала этот обычай. Потому ее так и полюбили. За все годы ее правления жертву Ваюге принесли только один раз.

– Но все-таки принесли, – отметил археолог.

– Да. Причем из-за самой правительницы.

– Вот как? – удивился Нородцов. – Неужели ханскую дочь бросили в пропасть?

– Нет, конечно, нет! – вскричал смотритель. – Тут все сложнее и глубже.

– Глубже пропасти? – перебил смотрителя Митяй.

– Имейте терпение выслушать! – чуть рассерженно произнес Авшин, и Митяй в знак примирения поднял руки:

– Молчу-молчу!

– Джанике-ханум не вышла замуж, – продолжил смотритель, – прожила свой век одна. Говорила, если женщина хочет править, у нее самой не должно быть правителя. Разумеется, от наложников она не отказывалась, но они были только для услаждения тела, сердце она не отдавала никому. Лишь в преклонные годы, после сорока лет, Джанике-ханум полюбила молодого раба, который ее утешал. Влюбилась до ослепления, как любят женщины на закате жизни. Поначалу тайну удавалось сохранять, но чем дальше, тем больше Джанике-ханум теряла голову и в конце концов начала миловаться с рабом почти открыто.

В один прекрасный или, скорее, ужасный день пришли к ней самые приближенные вельможи с предупреждением: эту любовную связь нужно немедленно прекратить. Такие отношения подрывают устои. Если правительнице позволено так себя вести, что же станут делать обыкновенные люди? Джанике-ханум подумала и согласилась.

– Хорошо, – сказала она, – он больше никогда не переступит порог моего дворца. Я спрячу его во внутренних покоях.

– Поздно, – возразили вельможи. – Дело вышло наружу. Раба необходимо казнить.

– Нет, – ответила правительница. – Я не могу.

– Тогда отправить подальше и навсегда.

– Хорошо. Я попытаюсь.

Джанике-ханум попыталась, но не смогла. Дни шли за днями, а раб по-прежнему жил во дворце в одних покоях с правительницей. Когда стало понятно, что мудрость на сей раз изменила Джанике-ханум, вельможи собрались на тайный совет. Позвали старого нукера, начальника дворцовой стражи. Он родился в крепости и всю жизнь охранял дворец, сначала простым ратником при предыдущем правителе, затем – при Джанике-ханум. Ох, чего только он ни насмотрелся за длинную жизнь во дворце! Сколько тайн прошло перед его глазами, сколько секретов ему довелось выслушать и сохранить! Не было в крепости человека, более искушенного в интригах, чем этот нукер.

– Как поступить, – спросили вельможи, – как убедить правительницу избавиться от раба?

– Никак, – ответил нукер. – По своей воле женщина не откажется от последней любви. Выход один: возобновить старинный обычай жертвоприношения Ваюге. Пусть к ханум обратятся старейшины города, пожалуются, будто стали умирать дети, и остановить это можно только одним способом.

– А если она проверит и выяснит, что дети живы? – спросили вельможи.

– Нужно заранее все подготовить, – сказал нукер. – Отослать детей в другие крепости, соорудить фальшивые могилы, привести ханум на кладбище, пожаловаться на загадочную эпидемию. А уже потом отправить к ней делегацию старейшин. Она все проверит и скрепя сердце согласится.

– Ну и что? – не выдержал один из вельмож. – При чем тут наша беда?

– А при том, – пояснил нукер, – что жребий падет на того самого раба. И ханум ничего не сможет предпринять. Ничего.

– Но ведь после этого придется продолжать этот кровавый обычай?! – сказал другой вельможа.

– Вовсе нет! Дети после жертвоприношения продолжат умирать, как и раньше. Тогда вы придете к ханум и заявите, что воочию убедились в жесткости и бессмысленности этого обычая. И что жалеете всех тех, кто потерял своих родных и близких во имя нелепой и кровавой традиции. И поэтому требуете запретить ее навсегда. А дети через пару месяцев вернутся домой.

– Но если ханум узнает про обман?

– Кто, кроме родителей, может отличить одного сопливого мальчишку от другого? А от доносов, я уверен, вы сумеете надежно оградить правительницу.

Так и поступили. На церемонии раб сопротивлялся, взывал к милости Джанике-ханум, его утихомирили жезлом сострадания и сбросили в пропасть. Говорят, будто в последнее мгновение он пришел в себя, поднял руку и указал пальцем на жестокую возлюбленную.

Джанике-ханум очень грустила. Часами просиживала у обрыва, читая молитвы в память о погибшем. Но молитвы надо было читать по ней самой, она начала хиреть и вскоре умерла. Перед смертью правительница завещала бросить ее тело в пропасть вслед за возлюбленным. Конечно, пойти на такое никто не мог, Джанике-ханум похоронили со всеми почестями неподалеку от обрыва и быстро возвели над могилой роскошный мавзолей, который стоит до сих пор. Существует легенда, по которой верный нукер, тот самый начальник стражи, в ночь после похорон вытащил тело из могилы и выполнил последнюю волю правительницы.

– Вот это любовь, – заметил Артем. – Точно в сказке.

– Думаю, это и есть сказка, – отозвался Нородцов. – В жизни все по-другому. Не так трагично, а куда будничнее и скучнее.

– Точно сказка, да еще басурманская, – решительно вмешался Митяй. – У нас под Курском на это дело смотрят куда проще. Как бык покрывает корову, так мужик должен брать бабу. Раз-два, сделал свое дело и пошел дальше.

– Так что же там искала Екатерина Великая? – перебил его Нородцов.

Авшин ответил не сразу. Видно, он ожидал куда более восторженной реакции на свой рассказ. Но деваться теперь было некуда.

– Согласно нашему поверью, – наконец заговорил он, – Ваюга каждую ночь приходит на то место, где ему хоть раз приносили жертву. А там, где было много жертв, задерживается надолго. Я думаю, наш город – одно из последних мест в мире, где это делали. Поэтому у нас он бывает постоянно, и есть души, которые это чуют.

– А ты чуешь?

– Нет. Ночи целые у мавзолея проводил, закат провожал, восход встречал – и ничего, даже листок в душе не шевельнулся.

– Так, по-твоему, российские императоры близки к богу смерти? – строго спросил Нородцов.

– Откуда мне знать? – пожал плечами смотритель. – Но к чему-то сокровенному, тайному, недоступному простым смертным точно близки. Иначе зачем бы они стали тащиться на заброшенную гору и сидеть целую ночь у мавзолея давно забытой татарки?

– Я с уважением отношусь к былинам и сказаниям и очень люблю их слушать вечером у теплой печки, под хорошую закуску, как вот мы сейчас, – с едва заметной улыбкой сказал археолог. – Но не могу не отметить, что это не наука и даже не ее начало. Безымянное устное творчество, а наука построена на фактах, подтвержденных документами, или артефактах.

– Чем-чем подтвержденных? – переспросил Авшин.

– В археологии, – важно произнес Нородцов, – артефактом называется объект, подвергавшийся воздействию человека и обнаруженный в результате раскопок или единичного, иногда случайного события.

– Я эту историю услышал от отца, – обиженно произнес Авшин, – а он слышал от своего отца, а тот – от своего. Чем такая цепочка хуже какого-нибудь обломка, вытащенного из могилы?

– Тут мы с вами не договоримся, – подвел итог разговору Нородцов. – Большое спасибо за былину, а сейчас давайте укладываться, на завтра у меня большие планы.

Глава V

Рок «Камбалы»

Зимний Севастополь встретил водолазов хмарью и мелким, колючим дождиком. После чистого воздуха гор явственно ощущались угарные запахи железнодорожного депо, едкий дым из топок стоявших на рейде военных кораблей резал ноздри, смрад, волнами накатывавшийся из судоремонтных мастерских, отбивал аппетит.

– Как мы этого раньше не замечали? – удивлялся Артем.

– До завтра пообвыкнем, – отвечал Митяй.

Запахи оказались самой маленькой бедой. На «Двенадцати апостолах» их ожидало предписание прибыть с вещами в казарму отряда водолазов.

– Ты драться умеешь? – спросил Митяй, когда они, собравшись, ждали катера.

– Приходилось немного. С чернобыльскими мальчишками, они всегда к нам приставали по дороге из хедера.

– Что это – хедер?

– Еврейская школа для мальчиков. Там учат читать, писать, разбирать святые книги. Ребе, учитель, чуть что не так, линейкой по рукам лупил. Ух, как больно!

– Зато теперь ты грамотный, – с завистью сказал Митяй. – Помогла линейка!

– Да я бы и без нее выучился. А мальчишки думали, раз евреи, значит, книжники беззащитные, вот и приходили нас бить.

– Ну а вы защищались?

– Кто как. Я защищался.

– Значит, умеешь драться, а молчишь?

– Ну, настоящей дракой это трудно было назвать, – ответил Артем. – Так, пихались, толкали друг друга, старались на землю повалить.

– Тогда слушай и запоминай, – сказал Митяй. – В драке есть всего три правила, но выполнять их нужно железно. Первое – всегда бить первым. Второе – бить прямо в лицо и как можно сильнее. И третье – когда бьешь, не закрывать глаза.

– Наука немудреная, – усмехнулся Артем. – А с чего вдруг ты про нее вспомнил?

– Чует мое сердце, на новом месте без драки не обойтись. Не любят у нас пришлых, особенно из столицы. Увидишь, начнут задирать. Дожидаться не станем, после первого грязного слова сразу даем в морду.

– А ты где драке учился?

– С детства. Мы с парнями из соседней деревни по три раза в месяц стенка на стенку ходили. Начали мальчишками, да так и продолжили. Думаю, и сейчас бьются.

– А зачем? – удивился Артем. – Неужели нельзя миром решить?

– Миром скучно, – осклабился Митяй. – Ты только не зевай, смотри, что я делаю, и дуй за мной. Мы с тобой, если разойдемся, кого угодно оприходуем.

Базыка словно в воду глядел. После того как они доложили о прибытии, дежурный по отряду отвел их к лейтенанту Шелепину.

– Отдохнули, проветрились, теперь за работу, – сказал тот, рассматривая водолазов. – Мы решили оставить вас в паре. Работаете вы хорошо, вот и продолжайте вместе. Зимой работы немного, разве что экстренные случаи. Будете повторять водолазную науку, ремонтировать матчасть. До меня дошли слухи, будто вы на этом поприще немало преуспели.

– Так точно! – ответил Базыка.

– Ну вот и славно, после обеда отправляйтесь прямо в мастерские.

В столовой стоял сильный запах пережаренной глазуньи. Дежурный щедро отмерял порции, но, увидев Артема и Митяя, остановился.

– Новенькие?

– Старенькие, – ответил Митяй. – Насыпай, чего ждешь?

– Может, героям из Графской бухты наша еда не покажется?

– Покажется, не сумлевайся. Сыпь от души.

Они выбрали место подальше от всех, на краю большого стола, но Артем то и дело ловил на себе косые взгляды сидевших поодаль водолазов. Было их около двадцати, выглядели они крепкими, уверенными в себе парнями, как и должны выглядеть люди, занимающиеся столь непростым и опасным делом.

– Дубы, а? – усмехнулся Митяй. – Не повалить, думаешь?

– Ага, – кивнул Артем.

– Помни про три правила. Мы их живо упакаем.

Покончив с едой, все дружно поднялись и двинулись к выходу. Артем и Митяй пошли следом, внимания на них никто не обращал, и Артему вдруг стало казаться, что подозрения Митяя надуманные и водолазам нет до них дела.

Пересекли большой двор. Утоптанная до каменной твердости земля была чисто подметена, стены казармы и мастерской, куда все направлялись, белели свежей краской.

– Живут чисто, – буркнул Митяй, – а ведут себя грязно.

– А тебе не кажется? – спросил Артем.

– Сейчас увидим, – ответил Митяй.

Войдя внутрь, они оказались в большом помещении, где на столах было разложено водолазное снаряжение. Вдоль стен стояли верстаки с прикрученными тисками разных размеров, токарный и фрезерный станки, ручной пресс, наковальня и даже небольшая гильотина для резки резины, о которой безуспешно хлопотал Бочкаренко.

Водолазы стояли полукругом, встречая гостей. Взглянув на их лица, Артем понял, что опасения Митяя были не напрасны.

– Кра-а-анштадтские, – издевательски протянул высокий парень с тонкой полоской усиков. – Теперь работа закипит.

– Теперь и нам поспешать придется, – в тон ему подхватил кряжистый водолаз, с лицом, ископанным глубокими оспинами. – Кра-а-анштадтские прибыли…

Оба парня сделали несколько шагов вперед. Усатый более чем красноречиво вбивал крепкий кулак в широко раскрытую ладонь, кряжистый водолаз просто поднял сжатые кулаки на уровень груди.

– Давайте, парни, начнем с порядка и чистоты, – нарочито миролюбивым тоном произнес он. – У нас тут гальюн давно не чищен. Начните с него.

Артем резким ударом в лицо сбил его с ног. Он не закрыл глаза, поэтому и увидел, как кряжистый повалился на пол, разбрызгивая по сторонам кровь из разбитого носа. Митяй изо всех сил вмазал усатому в подбородок, и тот повалился рядом. Удары настолько оглушили водолазов, что те не смогли подняться, а, конвульсивно подергиваясь, остались в беспамятстве на полу. Артем и Митяй стали спиной друг к другу, выставив кулаки навстречу противникам.

– Ну, кто еще хочет попробовать? – гаркнул Митяй. – С этими мы забавлялись, сейчас будем бить серьезно!

– Да ладно, парни, – вмешался один из водолазов. – Вы что, шуток не понимаете?

И потекли, потянулись скучные зимние недели. Бака для погружений в отряде не завели, море было слишком холодным, поэтому занимались ремонтом снаряжения, повторением водолазной науки и строевой подготовкой.

Шагистика плохо давалась Артему.

– Носок, носок тяни, – кричал ему Митяй, но выходило так себе.

По вечерам, вместо того чтобы отдыхать в казарме, Артем выходил на плац и самостоятельно выполнял строевые приемы. Там его и заметил капитан-лейтенант Герасимов.

– Чем ты здесь занимаешься? – холодно спросил он, когда Артем, отдав честь, вытянулся перед ним по стойке смирно.

– Отрабатываю приемы строевой подготовки, – отрапортовал Артем.

– Кто позволил?

– Что позволил? – не понял Артем.

– Ты из себя дурачка не строй! – заорал Герасимов. – Кто позволил занимать плац в неурочное время?

– Никто, – ответил Артем, не понимая, что хочет капитан-лейтенант, но чувствуя, что хорошим этот разговор не закончится.

– За нарушение распорядка дня, – выкрикнул Герасимов, злобно выплевывая каждое слово, – неделю чистить гальюн. Понял, Шапиро?

Капитан-лейтенант внимательно смотрел на Артема, явно ожидая возмущения или протеста, чтобы удвоить наказание, но тот по-уставному ответил:

– Так точно!

– Что так точно? Повтори!

– Неделю чистить гальюн!

– Иди и доложи дежурному, что прямо сейчас приступаешь к выполнению приказа. И передай, чтобы дежурный по команде каждый день докладывал мне о состоянии гальюна. Выполнять!

– Да он совсем свихнулся, – сказал дежурный, выслушав Артема. – Никуда не ходи, я проверю, где Гераська. Обычно от нас едет прямо в казино и сидит там до глубокой ночи. Чистить ничего не нужно, гальюн и без того сияет. Посиди тут, пока Гераську черт унесет, а завтра я доложу, что это ты гальюн надраил.

Так и получилось, но все оставшиеся дни недели Артему пришлось наводить порядок в матросском сортире, именуемом по-флотски гальюном. Водолазы – народ аккуратный, поэтому работы было немного и особенной грязи тоже, обижало незаслуженное унижение.

После этого случая Артем обходил Герасимова стороной. Сделать это было нетрудно, в казарме капитан-лейтенант почти не появлялся, не вылезая из штаба флота на «Двенадцати апостолах». Всеми делами заправлял Шелепин, он, похоже, знал про неприязнь Герасимова к евреям и в те дни, когда выполняющий обязанности командира прибывал в расположение команды, находил Артему занятие подальше от глаз начальства.

Отношения с другими водолазами у Артема и Митяя не сложились. Не было ни вражды, ни дружбы, их все воспринимали как отдельную, самостоятельную группу, с которой лучше не связываться.

– Да на хрен тебе пала их дружба? – удивился Митяй, когда Артем попробовал заговорить об этом. – Что нам с ними, детей крестить или обрезать? Ведут себя мирно, в драку не лезут, вот и хорошо, вот и славно. Под воду мы только парой ходим, так что тут они нам без пользы. А кроме того, – тут он хмыкнул, – все еще сто раз может измениться.

В ремонте снаряжения севастопольцы разбирались хуже Артема и Митяя, но брали усидчивостью, проводя в мастерской помногу часов в день. К началу апреля, когда теплые ветра наполнили город запахами весны, все, что нуждалось в починке, было починено, обновлено, переделано, покрашено и приведено в полный порядок.

Сливы перед казармой зацвели, покрывшись бело-желтыми цветками.

Вода в бухте существенно потеплела, и лейтенант Шелепин огласил план подводных работ. До начала мая требовалось осмотреть днища всех судов эскадры, подготовив их к учениям и боевым стрельбам в начале мая. Работа несложная, но хлопотливая, требующая множественных погружений и всплытий.

К середине апреля зимние месяцы с серыми днями за верстаком ушли в прошлое. Веселая и мокрая работа заполняла дни водолазов от подъема до сумерек. Работали на равных, кто как мог, но Митяй и Артем успевали существенно больше остальных, и это невозможно было ни скрыть, ни затушевать.

Поначалу они замечали завистливые взгляды в столовой во время ужина, но потом, когда преимущество стало настолько явным, что речь о соперничестве уже не шла, зависть сменилась восхищением.

– Ну вы даете, парни! – то и дело слышали Артем и Митяй. – За вами сам черт не угонится.

После ужина желающие могли выйти в город, прогуляться по набережной, послушать оркестр, выпить сельтерской. Шелепин объявил, что столь либеральный распорядок дня введен как награда за хорошую работу. Конечно, Артем и Митяй успевали много, но другие водолазы тоже не сидели сложа руки, делали свое дело быстро и очень старательно.

Предлагая открытую увольнительную, Шелепин лукавил, прекрасно понимая, что на вечерние прогулки у большинства просто не останется сил. За день водолазы выматывались до полного изнеможения и после ужина дружно расходились по койкам. Только неугомонный Базыка через день отправлялся гулять.

– Ты, как мартовский кот, – сказал ему как-то Артем, – дома усидеть не можешь.

– Март уже закончился, – возразил Митяй. – Так что на худой конец – апрельский. А кот, он почему из дома рвется? Потому что понимает: надо успевать, время выйдет, и гульки кончатся.

– Кот просто глупое существо, а ты человек, – возразил Артем. – Кот ведь не знает, что через год снова придет весна, и снова наступит март, и опять будут гульки. А ты знаешь.

– Ничего я не знаю, – отрезал Митяй. – И ты не знаешь, и никто на свете не знает.

– Что снова настанет март? – не пряча улыбки, спросил Артем.

– Март-то настанет, в том нет сомнений, – огрызнулся Митяй. – Только будем ли мы в том марте или вот этот для нас уже распоследний, не ведает ни одна живая душа.

Как-то раз Митяй вернулся из города после увольнительной страшно возбужденный. Артем уже засыпал, но Базыка сел к нему на кровать и принялся тормошить.

– Да не спи, не спи, Темка! Знаешь, кого я встретил?

– Откуда мне знать? Мысли твои, правда, не очень далекие, но читать их я еще не научился.

– Иди ты! – усмехнулся Митяй. – Нородцова собственной персоной. Помнишь такого?

– Еще бы, – пробурчал Артем, все-таки не теряя надежды заснуть.

– И знаешь, что он мне рассказал?

Артем помолчал, зная, что его товарищ не способен выдержать паузу больше двух секунд.

– Он-таки вскрыл мавзолей Джанике-ханум, – свистящим шепотом заговорил Митяй, – и могила оказалась пустой. Значит, не соврало предание, бросили ее в пропасть вслед за любимым.

– И как это объясняет Нородцов? – выходя из полудремы, спросил Артем.

– Говорит, что для научного объяснения требуется дополнительный сбор материалов. Пхе… Нечего ему сказать, против пустой могилы не попрешь, даже на науке.

– И что мы из этого учим? – спросил окончательно проснувшийся и поэтому злой Артем.

– Что любовь бывает больше жизни, и что смерть, как ни крути, сильнее любви, – с неожиданной серьезностью ответил Митяй.

* * *

Пятнадцатого мая лейтенанта Шелепина вызвал на «Двенадцать апостолов» начальник штаба Черноморского флота капитан 1-го ранга Мязговский. В кают-компании броненосца, где размещался штаб, кроме самого Мязговского были капитан-лейтенант Герасимов и еще один, незнакомый Шелепину офицер.

– Познакомьтесь, – радушно развел руками Мязговский, – это лейтенант Михаил Аквилонов. Он временно заменяет штатного командира подводной лодки «Камбала» лейтенанта графа Келлера. Граф находится в двухмесячном отпуске по болезни.

Офицеры подали друг другу руки. По лицу Аквилонова словно пробежала волна: он поджал губы, при этом редкие усики встопорщились, поднял брови, сморщил лоб. Когда его узкая ладонь прикоснулась к ладони Шелепина, все на лице пришло в обратное движение: морщины на лбу разгладились, брови опустились, губы растянулись в улыбке, отчего усики почти потерялись. Шелепин подивился такой забавной мимике, но виду не подал, а лишь приветливо улыбнулся в ответ.

– Слышали про «Камбалу»? – спросил Мязговский и сам же ответил: – Думаю, что нет, ее только в прошлом году доставили по железной дороге из Либавы и держат в секрете. Да-с, лодка запланирована как подводный миноносец, но в строй пока вступила просто как подводная лодка. Не получается установка мин.

Мязговский поднял указательный палец и назидательно произнес:

– Пока не получается. В нашем флоте сейчас три таких миноносца: «Карп», «Карась» и вот – «Камбала». Они только-только делают свои первые шаги. Все у нас впервые: первые выходы в море, первые погружения и первые торпедные атаки. Тактику подплава пишем, что называется, с чистого листа, на ходу осваиваем новые приемы подводной войны. – Он широко улыбнулся, словно это признание должно было сделать счастливым не только его, но и собеседников. – «Камбала» сейчас отрабатывает установку мин на контролируемой глубине, – продолжил он, придав лицу выражение деловитой серьезности. Видимо, Мязговский сам почувствовал неуместность улыбки и стер ее с лица, как ластик стирает с бумаги нарисованную карандашом рожицу. – Команде «Камбалы» нужен хороший водолаз, – еще более отстраненным тоном продолжил он. – Мало ли какие неожиданности могут произойти, необходимо иметь возможность справиться со всеми вероятными осложнениями. Речь не идет о постоянном зачислении в экипаж подводной лодки. Водолаз пробудет на борту «Камбалы» три-четыре рейса, пока команда не отработает установку мин. Но учтите, он должен быть опытным, сообразительным и с быстрой реакцией. Работать ему придется одному, возможно в напряженных ситуациях, и рассчитывать только на себя. Кого вы можете порекомендовать, лейтенант Шелепин?

– К Севастопольскому порту приписаны два прекрасных водолаза, выпускники Кронштадтской школы Артем Шапиро и Дмитрий Базыка. Любой из них подойдет. Но Шапиро мне представляется более самостоятельным.

– Что вы скажете, лейтенант Аквилонов? – спросил Мязговский.

– У меня военный корабль, а не синагога, – жестко ответил тот.

– Ваше слово решающее, – обратился Мязговский к Герасимову.

– За редким исключением жиды по своей физической слабости и крайней трусости не годятся для службы в боевых частях, – презрительно морщась, произнес Герасимов. – Они и сами сие прекрасно понимают и потому стараются пролезть любыми путями на нестроевые должности. Не желают подвергать свою жизнь даже малейшей опасности, не желают-с! Симулируют разные болезни, идут на обман, подлог, на любое преступление, лишь бы живот свой уберечь!

– Я бы не рискнул определить водолазную службу как нестроевую, – заметил Шелепин, но капитан-лейтенант, состроив кислую физиономию, продолжил:

– К тому же они тупы и ленивы. Этот самый Шапиро так и не выучился ходить строевым шагом. Могу себе представить, что он вытворяет под водой, если не в состоянии освоить азы строевой подготовки. По обыкновению своей нации, он хитростью поработил простодушного Базыку, тот всю работу делает за двоих, а жидок прячется за его спиной.

– Значит, решено – Базыка, – оборвал его Мязговский. – Должности водолаза на борту нет, поставим его на довольствие как минного квартирмейстера первой статьи. Лейтенант Шелепин, позаботьтесь, чтобы водолаз Базыка со всем необходимым снаряжением завтра прибыл на «Камбалу».

Выслушав приказ, Митяй несколько раз открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег.

– Я знаю все, что ты хочешь мне сказать, – мягко произнес Шелепин. – Но, во-первых, это приказ командования, а приказы, как ты знаешь, не обсуждают, а выполняют. Во-вторых, это ненадолго, через две-три недели ты вернешься в нашу команду. А в-третьих, подводного миноносца нет ни в одном флоте мира, мы тут первые. Неужели тебе не интересно походить под водой на такой лодке?

– Разрешите выполнять? – вместо ответа надтреснутым голосом произнес Базыка.

– Да что ты так переживаешь? – утешал его Артем, помогая отбирать снаряжение. – Три недели не заметишь, как пробегут.

Митяй мрачно отмалчивался. Лишь когда все было аккуратно упаковано и готово к перевозке, он словно нехотя произнес:

– Слышь, Темка, не нравится мне эта затея, ох, не нравится. – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Бабка Мария мне снилась.

– Ну и что?

– Не к добру это. Она ко мне приходит перед несчастьями, словно утешить хочет. Первый раз я ее перед смертью отца видел. Вот как тебя, явно, ясно. Дымила своей трубкой и жалостно так на меня смотрела, что сердце захолонуло. От этого холода и проснулся. И запомнил крепче крепкого, точно картинку эту кто-то в голову врезал.

Второй раз ее видел, перед тем как жандарма на вилы посадил. Вот точно как в первый, сидела, клубы дыма пускала, что твой миноносец, и на меня глядела с такой жалостью, словно знала чего-то, а сказать не могла. Я уже во сне понял: не к добру это, не к добру.

И этой ночью в третий раз. Я не выдержал и спросил: «Баб, а баб, чего тебе нужно?» Она трубку изо рта вытащила и говорит мне: «Ничего не бойся, внучек, все к лучшему». Тут я и проснулся, весь скрюченный от страха.

– Так чего ж ты боишься?! – воскликнул Артем. – Бабка тебе говорит, все к лучшему, а ты боишься!

– Страшно мне, Тема, – сказал Митяй. – Боюсь, как бы с мамкой чего не случилось. Я ж отсюда помочь ничем не смогу. И даже не узнаю, ежли что.

– Сны – это пустое, – сказал Артем. – Пустота и томление духа. Выкинь страхи из головы. Но в одном бабка твоя точно права: все к лучшему.

На «Камбале» Базыка поначалу почувствовал себя неловко. Его большое тело требовало простора, а в узких отсеках подводной лодки с нависающим, не позволяющим разогнуться во весь рост подволоком было неуютно. От тонких стальных стенок, отделявших его от морской пучины, веяло холодом.

Восемнадцать матросов «Камбалы» приняли Базыку приветливо, лодка была пришвартована возле «Двенадцати апостолов», но за крышками трех ее люков царила совсем иная атмосфера.

Базыка был зачислен минным квартирмейстером, поэтому доложил о своем прибытии на борт минному кондуктору Сальникову. Кондуктору недавно стукнуло тридцать лет, среди совсем молодых матросов он казался чуть ли не стариком.

– Не тянись в струнку, – Сальников дружески похлопал по плечу вытянувшегося во фрунт Базыку. – Зови меня просто Фрол. Мы тут, как братья, – объяснил, показывая Митяю койку в кормовой части лодки. – Одно дело делаем, жизнь каждого зависит от товарища. Если что не так, эта лодка превратится в нашу общую могилу. Поэтому стараемся, чтоб было так.

«Совсем как у нас в школе», – думал Базыка, усаживаясь за стол, накрытый, как ему показалось, в его честь. Обилие и разнообразие еды поражало: белый хлеб, масло, наваристая уха, котлеты, бараний шашлык, жареная телятина на косточке, шоколад и красное вино в канистре.

– Это у нас обыкновенный обед, – объяснил Фрол, заметив удивление, промелькнувшее на лице Митяя. – Рацион подводника.

– Богато живете, – восхитился Митяй. – У нас такого даже в праздники не бывает!

– Как царь назначил, так и питаемся, – усмехнулся Фрол, и матросы дружно рассмеялись. Рассмеялся и Митяй, и от этого смеха ему стало тепло, низкий подволок как будто ушел вверх, а отсек чудесным образом расширился.

– Ладно, не буду тебя дурить, – продолжил улыбаться Фрол. – Баранина и телятина нам достались в честь великого князя. Он вчера посещал «Камбалу» и должен был отобедать с командой. Да Бог спас.

– От чего спас? – удивился Митяй.

– От посещения августейшей особы. Их визиты добром не заканчиваются.

– Потом начальство нагоняй устраивает, мол, не угодили, – понимающе произнес Митяй.

– Нет, начальство тут ни при чем. Примета плохая, – ответил Сальников. – Давно подмечено: стоит кому из царской семьи взойти на борт – жди неприятностей. То двигатель в походе заклинит, то на банку судно сядет. А страшнее всего визит самодержца.

– Да ну! – Базыка от изумления вытаращил глаза.

– Не ну, а точно. Все корабли, где Николай в память о посещении расписался на стене кают-компании, терпели аварии и крушения. Ну-у-у, у нас, слава Богу, самодержец не побывал, только его сродственник, Сандро.

– А это кто такой? – удивился Базыка.

– Его Императорское Высочество великий князь Александр Михайлович собственной персоной. Спускаться в лодку не стал, постоял на рубке да и отбыл. За что ему от всех нас большое матросское спасибо.

«Так это же тот самый князь, который Темку из Чернобыля выдернул, – сообразил Митяй. – Мужик он толковый, ишь как углядел хорошего водолаза. А приметы… ну их к черту… пусть с ними Нородцовы разбираются».

В поход ушли следующим утром. Митяй не представлял, насколько безделье может утомлять. На небольшой лодке все обязанности были распределены, каждый точно знал свой участок работы. Базыке не давали ни к чему прикоснуться. После того как он разложил и приготовил водолазное снаряжение, оставалось только сидеть на койке и пялиться в подволок. А куда еще смотреть? На «Камбале» не было ни иллюминаторов, ни смотровых окон, а в ходовую рубку категорически воспрещалось даже заглядывать.

Спать было нельзя, все-таки поход, полная боевая готовность. От работы двигателей корпус лодки убаюкивающе подрагивал, и Митяй, борясь со сном, то и дело вставал и прохаживался по отсеку, не обращая внимания на укоризненные взгляды занятых делом подводников.

«Камбала» шла под водой ровно и плавно, качка полностью отсутствовала, полная до краев кружка могла часами стоять на столе, и вода в ней оставалась совершенно спокойной. От этого спокойствия и полной тишины можно было рехнуться.

Базыку сразу предупредили, что в походе действует режим молчания, разговоры ведутся шепотом или вполголоса. Категорически запрещалось стучать, ронять что-либо на пол, с лязгом задраивать дверцы между отсеками.

– Под водой звуки слышны очень далеко, – объяснил Сальников, – слухачи на вражеских подлодках могут засечь наше расположение даже по стуку половника о кастрюлю.

Митяй не стал напоминать минному кондуктору, что он водолаз и лучше других знает, как распространяются под водой звуки, а просто спросил:

– Ну и где они, эти вражеские лодки? Мы же в своих водах!

– От ты скажешь! А если завтра пойдем к Стамбулу или к Констанце? В боевом походе учиться поздно. Готовь сани летом! Тяжело в учении – легко в бою!

Митяя аж перекосило от такого нравоучения, но он опять сдержался и вежливо попросил Фрола пристроить его какому-нибудь делу.

– Иначе рехнусь, – объяснил он минному кондуктору.

– Рехнешься, другого водолаза пришлют, – просто ответил Сальников. И добавил: – Сам посуди, для чего тебя учить? Пустая трата времени. А коли скучно тебе, открой Библию и читай.

Не желая признаваться в неграмотности, Митяй взял черный томик, вернулся на свою койку и попробовал вспомнить деяния святых угодников или назидательные рассуждения. Но в голову ничего не лезло. Все это было бесконечно далеко от подлинной жизни, так не совпадало с тем, что он видел в родной деревне под Курском, и в Кронштадте, и в Севастополе. Бог был слишком далеко от царящей на Земле несправедливости, злодеи торжествовали, грешники наслаждались, о праведных и кротких вытирали ноги все, кому не лень.

Никакого воздаяния за добрые дела и строгого наказания за дурные поступки Митяй за всю свою жизнь заметить не успел. Все было ровным счетом наоборот тому, о чем писалось в Книге, поэтому, полистав Библию, он вернул томик на место.

Поход длился три дня, и за эти дни абсолютного безделья Митяй едва не сошел с ума от скуки.

По возвращении в Севастополь команду отпустили на берег отдохнуть и развеяться, и Митяй помчался в расположение отряда водолазов. Артема он застал собирающимся в увольнительную.

– Бочкаренко приехал, – кратко объяснил он. – Привез школу для летних погружений. Ну, как нас когда-то.

– А чего так рано? Мы в Севастополь к середине июня попали, а сейчас только конец апреля.

– Наверное, ребята способнее нас оказались. Вот и окончили учебу раньше.

– Иди ты, способнее нас! – хмыкнул Митяй. – Разрази меня гром, не в том причина!

– Да какая нам разница, в чем причина! – возмутился Артем. – Ты едешь со мной на «Двенадцать апостолов» или нет?

– Конечно, еду.

Бочкаренко обрадовался Артему и Митяю, как родным сыновьям. Обнял, долго хлопал тяжелой ладонью по плечам, с гордостью представил пятерым молодым водолазам. Фон Шульца еще не было, он должен был приехать к середине июня вместе со всей школой.

– А этих гавриков, – любовно произнес Бочкаренко, показывая на водолазов, – мы начинаем готовить к особой деятельности. Какой – сказать пока не могу, вдруг ничего не получится. Расскажите про себя, и мне интересно, и ребята послушают, опыту поднаберутся.

Сидели кружком в кубрике, пили чай с привезенными из Кронштадта конфетами. Говорили долго, перебивали друг друга упоминанием подробностей, смешными фразами, шуточками. Артем видел, с каким уважением смотрели на них молодые водолазы и как внимательно, ни разу не перебивая, слушал их грозный старший водолаз. Только сейчас, да, только рассказывая о событиях прошедшего года, он понял, насколько повзрослел.

Еще прошлым летом мир казался ему зыбким и многогранным. На любой развилке обстоятельств он надолго замирал в замешательстве, не зная, как поступить. Все варианты казались ему одинаково правильными. Как выбрать, в какую сторону свернуть, не понимая, что ведет к удаче, а что к поражению?

Сейчас туман рассеялся. Нет, его отнесло в сторону холодным ветром пережитых неприятностей. Теперь он всегда знал, что нужно говорить и как действовать. И не просто знал, а чувствовал собственную правоту и поэтому поступал твердо и быстро.

Приобретенные свойства характера ему нравились, жить с ними было легче. Прошло немало лет, прежде чем Артем понял, что уверенность в себе и связанная с ней категоричность – куда более опасная ловушка для души, чем сомнения и нерешительность.

По воскресеньям команда «Камбалы», за исключением дневальных, с утра отправлялась на службу в Адмиралтейский собор Святителя Николая. По завершении молебна расходились кто куда до самого вечера. Митяй обожал гулять по Севастополю, его завораживала красота пропитанных запахом моря улиц. Ему нравились жара, дымкой висящая над городом, желтый камень домов, позеленевшие памятники. Он облюбовал греческую кофейню неподалеку от того места на Приморском бульваре, где вечерами играл духовой оркестр, и проводил в ней почти все воскресенье.

С недавних пор одиночество перестало тяготить Митяя. Наверное, долгие часы вынужденного ничегонеделания на «Камбале» приучили его к созерцательности. Раньше он постоянно искал разговора с друзьями или перебранки с недругами. Лишь бы не оставаться наедине с самим собой, лишь бы обмениваться с кем-нибудь словами.

Сейчас одиночество стало его союзником. Оно помогало сливаться с морем, радостным, праздничным Черным морем, совсем не похожим на сумеречный Финский залив.

После молебна он долго обедал, сидя под большим зонтом на террасе кофейни и не отводя глаз от пенистых волн, расшибающихся о серо-черные камни набережной. Потом бродил до вечера, наслаждаясь крепким, словно водка, теплом, наполнявшим узкие улицы, вдыхая густой запах нагретых солнцем цветов на подоконниках. Неспешно фланируя по бульвару, он разглядывал кокетливо одетых молодых женщин и дочерна загорелых морских офицеров в отутюженной белой форме.

Под вечер Митяй возвращался в кофейню, ужинал под ровный гул вечереющего моря, похожего на расплавленный аквамарин. В детстве он, словно зачарованный, разглядывал кольцо бабки Марии с таким камнем. Утром камень был светло-голубым, а к вечеру становился голубовато-зеленым.

– Он меняется, словно море, – повторяла бабка Мария, – напоминает мои родные края.

Сейчас Митяй понял, что она имела в виду. Бабка никогда не снимала это кольцо, а после ее смерти оно пропало. Наверное, серебряный ободок так врос в палец покойницы, что их не сумели разлучить.

Воскресенье еще владело городом, залитым красноватым сиянием тускнеющего светила, когда на бульваре начинал играть оркестр. Митяй особенно любил вальс «На сопках Маньчжурии» и всегда с нетерпением ожидал ладных тактов плывущей мелодии. Он узнавал ее сразу, с первой ноты, чутким слухом влюбленного. Звуки поднимались над бульваром, над памятником затопленным кораблям, над золотистыми и синими крышами домов, а потом опадали, скользя по водосточным трубам, уже наполненным густой голубизной ночи, шуршали в оборках дамских платьев, цеплялись за адмиралтейские якоря на форме морских офицеров и, вконец обессиленные, ложились на тротуары и мостовые.

Чудесная мелодия раз за разом напоминала Митяю не о сопках далекой и чужой Маньчжурии, а о его крае под Курском, о том, что жизнь в нем продолжает течь и ворочаться, пока он рассматривает дрожащие огни броненосцев, стоящих в Севастопольской бухте.

Он ощущал непомерную гордость за то, что принадлежит к великому народу, чьи умелые руки создали и эти грозные корабли, и этот веселый южный город. Он вспоминал прохладу березовых колков, желтизну стерни и зелень пажитей, блеск гонимой сентябрьским ветром паутины, сухой шелест ракит, молочный дым, стелющийся над соломой, предвечерний туман над рекой и замирал от сжимающей грудь любви. Любви к оставленной не по своей воле родной деревне, которую он, как понял только теперь, любил безоглядно, безрассудно, безотчетно и куда хотел бы обязательно вернуться.

Последнее воскресенье мая Митяй предполагал провести как обычно. Но вышло по-другому. Утром в субботу, двадцать девятого числа, Фрол предупредил:

– На завтра планы не строй. Все зависит от сегодняшнего вечера. Если сорвется, сразу после молебна вернемся на лодку упражняться.

– Что сорвется?

– Ночная минная атака.

– Это что еще за зверь? – спросил Митяй, и минный комендор с удовольствием пустился в разъяснения.

– На «Камбале» стоят три минных аппарата: один – немецкий, еще на верфи установленный, и два внешних, системы Джевецкого, русского производства. Наши в Либаве добавили, и они, по моему разумению, куда проще, а стреляют не хуже немецкого.

Фрол горделиво пригладил усы, словно это лично он придумал, изготовил и установил на подлодку минные аппараты.

– Что-то я не пойму, – ответил Митяй, – мина, она же в воде плавает, ждет, пока корабль на нее напорется. Как же ею атаковать можно?

– То самодвижущаяся мина, торпеда. К немецкому аппарату в «Камбале» три штуки имеются, да еще по одной в аппаратах Джевецкого. Итого пять мин. Знаешь, какая это сила? Нет, не знаешь! Одной самодвижущейся мины при удачном попадании хватит, чтобы потопить крейсер. Наша подлодка может уничтожить целую эскадру, если Бог, конечно, поможет.

Фрол снял бескозырку и осенил себя крестным знамением. Митяй невольно повторил его жест.

– А доводилось уже топить-то? – спросил он.

– Пока нет, только учебные стрельбы проводили. Дней десять назад подлодка нашего отряда «Карп» атаковала крейсер «Память Меркурия». Днем стреляли, мина угодила точно в середину корпуса.

– И что?

– От удара о борт потеряла герметичность и утонула. Водолазы искали, но так и не нашли. Опять казне убыток.

– А какие водолазы, откуда?

– Штатные, с крейсера.

– Жаль, меня с Артемом не было! Мы б точно нашли.

– Вот для таких случаев, милок, тебя на лодку и позвали, – снова пригладил усы Фрол.

– Так сегодня тоже стрелять будем?

– Нет, стрелять пока не будем, в ночную атаку подлодки еще не ходили. Сегодня первый раз. Поэтому командир всего отряда кавторанг Белкин будет с нами. От хороший человек! Второй адмирал Макаров. Слышал про такого?

– Как не слышать. Сто раз рассказывали. Слуга царю, отец матросам.

– Именно так. Наш кавторанг в адмиралы точно выйдет. Таланту у него немерено и душа золотая. Все его любят, даже начальство.

– С кавторангом понятно, – сказал Митяй, которого слова Фрола о любви начальства скорее насторожили, чем расположили. – Так если не стрелять, что за учения?

– Да очень просто. Выйдем на позицию, полупогрузимся в положение, среднее между боевым и подводным, будем ждать эскадру. Три линкора и крейсер идут из Евпатории. Флагман колонны «Пантелеймон»[6], его и атакуем. Когда выйдем на дистанцию выстрела, сделаем все, вплоть до пуска мины, но вместо него просигналим светом.

– Какие же это учения? Так на стрельбище ходят – по нарисованным мишеням палить.

– Ну уж, по мишеням, – усмехнулся Фрол. – На «Пантелеймоне» знают, что их собираются атаковать, и будут смотреть в оба. Коли нас заметят, вместо того чтобы пускать в ход бортовую артиллерию, просигналят светом.

Он пригладил усы и добавил:

– В море никогда гладко не бывает, даже самая простая боевая задача может оказаться смертельной. Надо быть постоянно готовым ко всему. Вот ты готов?

Митяй взглянул в смеющиеся глаза Фрола и совершенно серьезно ответил:

– Да, я готов.

В субботу вечером подлодка «Камбала» вышла из севастопольской гавани в открытое море. Пройдя по створу инкерманских маяков до траверза Стрелецкой бухты, она отошла на три-четыре кабельтовых вправо, легла в дрейф и стала ждать эскадру.

Расщедрившийся Фрол позволил Митяю быть рядом с ним у минного аппарата.

– Мы делаем все, вплоть до выстрела, – объяснил он. – И два аппарата Джевецкого тоже готовы. Если потребуется, дадим залп из трех торпед. Ни один линкор не устоит! Сила!

Митяй с почтением наблюдал за слаженной работой комендоров. Большая часть команды собралась в носовой части, в рубке оставались командир «Камбалы» лейтенант Аквилонов, кавторанг Белкин и мичман Тучков. В подлодке соблюдался режим полного молчания, поэтому их голоса были хорошо слышны в носовой части.

– До расчетного времени подхода эскадры двадцать минут, – произнес Белкин. – Погода ухудшилась, нашей атаки никто не ожидает. Отлично!

– Погружаемся? – спросил Аквилонов.

– Да, – ответил Белкин.

Аквилонов отдал команду. Несколько матросов принялись крутить маховики, сразу зашумела вода, наполняя цистерны. Спустя несколько минут качка заметно уменьшилась, подлодка полупогрузилась.

– Николай Михайлович, – раздался озабоченный голос Аквилонова, – перископ заливает, я ничего не вижу.

– Позвольте взглянуть.

Спустя несколько минут Аквилонов предложил:

– Разрешите руководить атакой с мостика? Трубку переговорного устройства временно протянем через вентиляционную трубу.

– Отлично, Михаил Михайлович! Выполняйте!

– Есть выполнять!

– Спасательный жилет не забудьте, не ровен час, смоет.

– Есть не забыть!

Спустя несколько минут в подлодку ворвался холодный сырой воздух, шум волн и свист ветра: Аквилонов открыл люк и выбрался на мостик.

– Молодец лейтенант! – одобрил Фрол. – Болеет за службу.

Люк с лязгом захлопнулся, и подлодку снова заполнила напряженная тишина полной боевой готовности.

– Как вы там, Михаил Михайлович? – спросил Белкин.

Искаженный переговорным устройством, раздался голос Аквилонова:

– Холодно и мокро, зато видимость хорошая.

– Десять минут до подхода эскадры, – напомнил Белкин.

– Да, вижу дымы.

– Выдвигаемся на рубеж атаки, малый ход.

Эскадра шла двенадцатиузловым ходом в кильватерном строю: головной – «Пантелеймон», в кабельтове от него «Ростислав», следом – «Три Святителя» и концевой – «Память Меркурия». На кораблях были предупреждены о предстоящей атаке, но считали ее невозможной в таких погодных условиях. В 23:26 в двух с половиной кабельтова слева по носу с «Пантелеймона» заметили белую вспышку, которую приняли за огни рыбацкой лодки. Никто не предположил, что это сигнал атаки подводной лодки.

– «Пантелеймон» следует дальше по Инкерманскому входному створу, – доложил Аквилонов. – Я дал несколько вспышек, но, видимо, из-за плохой погоды нас просто не заметили.

– Подходим ближе и атакуем «Ростислав», – ответил Белкин.

– Полный вперед, – скомандовал по переговорному устройству Аквилонов.

Корпус «Камбалы» задрожал, винт принялся рассекать воду на максимальных оборотах, и лодка двинулась навстречу цели.

– Ну, наша работа выполнена, – оглаживая усы, произнес Фрол. – Теперь все зависит от лейтенанта. Он сигнал подает, ему и виднее, удалась атака или нет.

– Право руля! – резанул уши истошный вопль Аквилонова. – Ради Бога, право руля!

Фрол изумленно поглядел на Митяя и перевел взгляд в сторону рубки. Митяй тоже повернулся в том направлении и тут же полетел на пол от сильнейшего удара. Подняв голову, он с изумлением увидел, как прямо перед ними сквозь борт лодки, окруженный пузырящейся волной, проходит что-то черное, похожее на стальную стену. Тут же погас свет, лодка опрокинулась и начала тонуть. Водяной поток, ворвавшийся в лодку, отбросил всех назад, прижал к переборке. Митяй успел несколько раз глубоко вдохнуть, задержал дыхание и стал пробовать выбираться наружу.

Он понимал, что спастись вряд ли удастся, что неожиданно и внезапно пришла смерть и жить ему остается две-три минуты, пока хватит набранного воздуха. Но его сильное тело не желало умирать, не хотело мириться даже с мыслью о смерти.

Первые несколько секунд водяной поток был столь силен, что не давал пошевелиться, но затем обрубок лодки наполнился водой, давление спало. Митяй стал на ощупь выбираться, как вдруг сильным толчком его выбросило из лодки. По страшному давлению на уши он понял, что обломок достиг дна и глубина велика, не меньше двадцати пяти саженей.

«Это конец, – понял Митяй. – Даже если удастся выплыть, быстрый подъем с такой глубины означает мучительную смерть от кессонной болезни».

Но тело его не спрашивало, тело двигалось само по себе. Сильно оттолкнувшись ногами от дна, он начал подъем. Всплывалось легко, воздух в груди тянул вверх. Но подниматься, орудуя руками и ногами, было совсем иное, чем просто сидеть на дне бака в Кронштадтской школе водолазов, держась рукой за перекладину. Прошло совсем немного времени, и он начал ощущать муки удушья. Со всех сторон его окружала темнота, он барахтался в ней, как муха, попавшая в чернильницу.

«Артем, – подумал он, – Артем бы всплыл, ему бы хватило дыхания».

Но уже спустя секунду он утратил возможность здраво рассуждать, и мысль об Артеме была последней, перед тем как удушье сковало его разум. Не хватало воздуха, ему надо было всего только один раз глубоко вдохнуть, чтобы добраться до поверхности.

Губы сами собой разжались и, уже не понимая, что делает, Митяй втянул в себя холодную воду. Поперхнувшись, он закашлялся, и спустя несколько мгновений его легкие были полностью наполнены водой. Перед глазами вспыхнул яркий свет, такой сильный, что нестерпимая боль в груди вдруг затихла. Митяю стало хорошо, так хорошо, как не было никогда за всю его короткую несчастную жизнь. Бессильно раскинув руки и ноги, тело начало спуск обратно на дно, с которого он так стремился уйти, а душа, пронизанная светом, понеслась вверх, туда, где, дымя трубкой, сидела бабка Мария, маня его рукой.

Аквилонов ошибся дважды. Первый раз, когда решил, будто на линкорах не заметили его сигналов атаки. На «Пантелеймоне» засекли белые вспышки, но приняли их за огни рыбацкой лодки. На «Ростиславе» их заметили первый раз в 270 метрах слева от корабля, но, как и на «Пантелеймоне», приняли за огни рыбаков. Спустя всего несколько минут после того, как огонь погас, он опять был замечен на «Ростиславе», но уже метрах в тридцати. Огонь этот шел сближающимся курсом, а потом внезапно резко повернул перпендикулярно курсу «Ростислава», обрезая ему нос. Ошибившись второй раз, Аквилонов подал неправильную команду «Право руля», погубившую «Камбалу» и двадцать человек экипажа.

В тот момент на капитанском мостике «Ростислава» ясно был усмотрен силуэт подводной лодки. Старший штурманский офицер немедленно скомандовал «Лево на борт» и «Полный назад», но машины не успели забрать заднего хода, и через две-три секунды форштевень линкора ударил в правый борт подводной лодки. «Камбала» опрокинулась, вывернувшись носовой частью вправо, прошла по борту корабля и, не доходя до середины корпуса, затонула.

«Ростислав» лег в дрейф, дав два сигнальных пушечных выстрела «человек за бортом». На нем включили ходовые огни и прожектора, начали готовить к спуску шлюпки. Это проделали и другие корабли эскадры. На поверхности остался только Аквилонов, которого ударом выбросило с мостика «Камбалы». Он потерял сознание и остался на плаву лишь благодаря спасательному жилету. Его обнаружила и подобрала шлюпка с «Памяти Меркурия». Поиски других уцелевших продолжались всю ночь, но закончились безрезультатно. С рассветом эскадра ушла в Севастополь, а «Ростислав» остался в районе трагедии.

Команда водолазов вместе с Герасимовым и Шелепиным прибыла на борт линкора задолго до рассвета. Пока водолазы готовили снаряжение, капитан-лейтенант и лейтенант расспрашивали свидетелей аварии. Судя по их вопросам и выражению лиц, они плохо представляли, что нужно делать.

Положение полностью изменилось с появлением Бочкаренко. Словно не замечая двух офицеров, он принялся отдавать команды и распоряжения.

– Ребята, – сказал он, собрав вокруг всех водолазов, – на «Камбале» есть три отсека, разделяемые водонепроницаемыми переборками. Во время подводного плавания их полагается держать задраенными. Возможно, хоть и маловероятно, их задраили и вчера перед атакой. Тогда есть шанс, что кто-то уцелел. Наша задача – быстро отыскать остатки лодки и простучать корпус: вдруг услышим ответ. Если так, надо будет думать, как передать на борт воздушные аккумуляторы Рукейроля, и составлять план эвакуации. Но это потом, сейчас главное – отыскать «Камбалу». Понятно?

– Понятно, – дружно ответили водолазы.

– Я вижу, место аварии отмечено буйками. Глубину там промеряли?

– Пока нет.

– Ты, ты и ты, – Бочкаренко указал на стоявших перед ним водолазов, – берите лот и быстро на промеры. Остальным готовиться к погружениям. Глубина тут должна быть саженей двадцать, как взойдет солнце, дно будет видно, как на ладони.

Когда серый рассвет начал вытеснять черноту ночи, вернулась шлюпка с лотовыми. Результаты оказались неутешительными.

– Двадцать девять саженей[7], – доложили водолазы.

Бочкаренко задумался. Все молчали, ожидая решения.

– Вот что, ребята, – наконец произнес Бочкаренко, – глубина слишком велика. Я из вас самый опытный, поэтому сначала отыщу лодку, а потом вы начнете ее обстукивать. Шапиро, будешь моим линевым. Пока я на дне, трое самых старших из команды водолазов порта наденут скафандры и будут в полной готовности ждать на катере. Аккумуляторы Рукейроля приготовьте, все, что сумеете отыскать. Даст Бог, понадобятся. За работу, ребята.

У трапа Бочкаренко остановил капитан-лейтенант Герасимов.

– Начальник морских сил Черного моря вице-адмирал Сарнавский к полудню ждет доклада. Потрудитесь действовать оперативно. Не позднее одиннадцати тридцати доложите о результатах.

адмирал Сарнавский к полудню ждет доклада. Потрудитесь действовать оперативно. Не позднее одиннадцати тридцати доложите о результатах.

– Потружусь, – буркнул Бочкаренко и стал спускаться на катере.

Капитан-лейтенант с искаженным от гнева лицом злобно глядел ему вслед.

Взошло солнце. При дневном свете место гибели «Камбалы» легко определялось по пузырям воздуха, поднимавшимся из-под воды, и большому керосиновому пятну. В воде плавали предметы, всплывшие с подводной лодки.

– Все как обычно, Артем, – сказал Бочкаренко, перед тем как надеть водолазный шлем. – Спуск плавный, подъем медленный.

– Храни вас Господь, Ефим Семенович, – благословил его Артем.

Утро поднялось синее, насквозь продутое соленым ветром. Воздух был чист и свеж, словно в первый день творения. Узкие розовые облака плыли вдоль горизонта, упругая волна била в черный форштевень «Ростислава».

Стоя на палубе катера, Артем привычно прислушивался к линю. Тот молчал. Где-то внизу, на сумасшедшей глубине, Бочкаренко медленно ходил по дну. Прозрачную, крепкую воду прошивали солнечные лучи. В ее глубине они казались голубыми и слоистыми. Солнце пригревало, и от моря несло керосином, разлитым на поверхности.

«Все, что осталось от “Камбалы”», – думал Артем. Вдыхать этот запах казалось кощунственным, словно обонять испарения мертвого тела, и он вертел носом в поисках чего-нибудь другого. Из открытой двери в моторное отделение катера тянуло машинным маслом, от палубы пахло нагретой краской.

Он думал о Митяе. О том, что больше никогда не услышит его голос и, скорее всего, никогда не увидит, даже мертвым. Вспоминал его грубоватые шутки, его предложение поселиться вместе в деревне под Курском, недоброе начало их знакомства и выросшую из него добрую дружбу. Он уже привык все делать вместе с ним, привык чувствовать себя частью целого и теперь с беспокойством понимал, что дальше придется идти одному.

Прошел час. Артем уже начал беспокоиться, как линь вдруг ожил.

– Нашел, – сообщил Бочкаренко. – Начинай подъем.

Поднимали около часа, с остановками для декомпрессии. Когда открутили шлем, Артема поразило опухшее, красное лицо Бочкаренко.

«Еще бы, – подумал он, – полтора часа на такой глубине».

– Носовая часть с рубкой вон там, справа от буйков, – Бочкаренко уверенно показал направление рукой. – Проверить не смог, только определил местоположение. Кормовая где-то там, слева, я ее заметил, но сил не было идти. Вроде недалеко, но грунт илистый, держит, каждый шаг силой надо брать.

Он глубоко вздохнул и потер лицо ладонями.

– Сейчас разделимся: вызови еще один катер, подойдем на нем ближе, там и спущусь. Ребята пусть погружаются здесь и проверяют как следует рубку, в ней мог остаться воздух.

– Куда вы в таком виде, Ефим Семенович! – возразил Артем. – На вас лица нет. Сейчас моя очередь.

– Передохну полчасика, пока катер придет, и продолжу. Скоро заявится капитан-лейтенант, потребует отчет для командующего флотом.

Бочкаренко говорил жестко, не допускающим возражения тоном, и Артем не стал возражать. Старший водолаз был для него и Митяя непререкаемым авторитетом, и все, что он говорил…

Артем вздрогнул. Для него и Митяя… для него и Митяя… Как трудно привыкать к одиночеству!

Пока пришел катер, пока перегрузили снаряжение, подошли к месту и Бочкаренко скрылся под водой, солнце стояло уже высоко. Большая чайка, хищно повизгивая, кружилась над катером. Артем не мог объяснить почему, но вид кружащей птицы очень ему не понравился.

– Кыш! – заорал Артем, грозя чайке кулаком. – Кыш отсюда!

Матрос, крутивший маховик воздушного насоса, и два машиниста, коротавших время на палубе, посмотрели на него с нескрываемым удивлением.

Дурное предчувствие вскоре получило подтверждение. От «Ростислава» отвалил паровой баркас и, поднимая носом пышные белые усы, двинулся к катеру.

– Где Бочкаренко? – в рупор спросил Герасимов.

Артем жестом показал.

Баркас пришвартовался, и капитан-лейтенант вместе с двумя матросами перепрыгнул на палубу катера.

– Сейчас одиннадцать двадцать три, – грозно произнес Герасимов. – В одиннадцать тридцать я жду доклада от Бочкаренко. Почему он еще на дне?

– Ищет кормовую часть подлодки, – отрапортовал Артем. – Носовая найдена и сейчас…

– Твое мнение меня не интересует, – оборвал его капитан-лейтенант. – Я жду доклада Бочкаренко. Немедленно приступить к подъему.

– Есть приступить к подъему! – ответил Артем и тут же просигналил линем.

Ответ последовал через несколько минут. Артем мог только предположить, какими проклятиями разразился Бочкаренко.

– Поднимайте, – передал линь.

Начали подъем. Когда дошли до первой остановки, матросы закрепили барабан и достали папиросы.

– Что это значит? – возмутился Герасимов. – Отставить перекур! Поднимайте водолаза.

– Разрешите доложить, господин капитан-лейтенант, – произнес Артем, старясь говорить как можно спокойнее, чтобы не выдать свой гнев. – Для декомпрессии необходимо…

– Заткнись! – оборвал его Герасимов. – Я лучше тебя знаю, что необходимо, а что нет. Начинайте подъем! Бочкаренко здоров как бык, ничего ему не сделается.

Артем шагнул к барану и закрыл его своим телом.

– Этого нельзя делать! Вы убьете Ефима Семеновича.

– Я отстраняю тебя от работ, – холодно произнес Герасимов – Немедленно перейди на баркас!

– Я не дам поднимать Бочкаренко без декомпрессии! – закричал Артем.

– А вот это уже бунт! Ты арестован и будешь отправлен на гауптвахту для расследования происшествия! – вскликнул Герасимов. – Взять его! – скомандовал он матросом.

Втроем они оттащили Артема от лебедки и вытолкнули на баркас.

– Не дури, – негромко сказал один из матросов. – Он тебя запросто под суд подведет. Та еще сука.

Заскрипел барабан, наматывая трос, и спустя десять минут на палубе оказался Бочкаренко. Он стоял неподвижно, дожидаясь, пока матросы снимут с него скафандр. Как только стащили шлем, он заорал:

– Черт побери, вы что, убить меня хотите! С ума посходили!

– Это вы сошли с ума, пропускать время доклада, – холодно ответил Герасимов. – Судя по горлохватству, ничего с вами не произошло. Как я и предполагал.

– Так это ты распорядился! – Бочкаренко сделал шаг к капитан-лейтенанту, но тут ноги его подкосились, и он без сознания рухнул на палубу катера.

– Облейте эту неженку забортной водой, – презрительно бросил Герасимов. – Живо очнется.

Но Бочкаренко не очнулся. Его перевезли на «Ростислав» и оказали первую помощь. Он пришел в себя, успел рассказать, что в кормовой части нет уцелевших, и снова потерял сознание. Его срочно переправили на берег в госпиталь, к концу дня начались судороги, и в одиннадцать часов вечера он скончался в госпитале от вскипания крови.

Артем узнал об этом только спустя двое суток, когда его выдернули из камеры гауптвахты на допрос. С величайшим удивлением он выслушал, что обвиняется в халатных действиях, приведших к гибели старшего водолаза Е. С. Бочкаренко. Все его попытки рассказать следователю, похожему на тонкогубую лягушку в мундире, как было на самом деле, ни к чему не привели.

– Изложите письменно свою версию, – сказал он, – и я подошью ее к делу. Но учтите, – лягушка похлопала морщинистой лапкой по серой картонной папке, – в деле уже имеется докладная записка капитан-лейтенанта Герасимова, подтвержденная показаниями трех матросов. Поэтому врать не советую, не стоит отягчать халатность дачей ложных показаний, то есть намеренной попыткой обмануть следствие.

– Я напишу правду, – твердо сказал Артем.

«Значит, Бочкаренко погиб, – думал он, возвращаясь в камеру, – а меня хотят сделать виновником его смерти. Герасимов врет безбожно, матросов запугал». В памяти всплыли слова мичмана из Графской бухты: «Он будет дразнить тебя, вызывать на дисциплинарный проступок, а ты не поддавайся. Одну промашку дашь – со свету сживет».

«Прав был поручик, ох как прав, но разве я мог молчать, видя, как убивают Бочкаренко? Хотя чего я добился, ведь Ефима Семеновича все равно нет! Но в ту минуту я про себя не думал, хотел остановить Герасимова».

Камера, куда его посадили два дня назад, была пустой. Впрочем, пустой была не только камера, но и вся гауптвахта. С мелкими провинностями командиры подразделений разбирались сами, не доводя дело до гарнизонной гауптвахты, то есть до глаз начальства. Крупные проступки случались довольно редко, поэтому тюрьма большую часть года пустовала.

Передав следователю показания, Артем стал ожидать развития событий, но ничего не последовало. Дни шли за днями, а про него словно забыли, оставив наедине со своими думами.

Первое время Артем раз за разом мысленно возвращался к событиям того злосчастного утра, проверяя себя на разные лады, но ни в чем не обнаружил слабины. Все было сделано правильно, ему нечего стыдиться или скрывать. Он станет стоять на своем – и будь что будет!

На четвертый день Артем стал думать о Варе. Он давно гнал от себя мысли о ней, ведь стоило лишь представить ее лицо, как по спине прокатывалась волна сладких мурашек. Служить с этим было невозможно; хотелось не лезть под воду, а помчаться в Кронштадт, вломиться в кабинет Варвары Петровны и…

Он плохо представлял, что станет делать дальше, но главным, корневым было оказаться рядом, услышать голос, заглянуть в глаза. А дальше… дальше как получится…

Сейчас, в полном одиночестве и вдали от службы, он мог позволить себе унестись мыслями в хрустальное пространство мечты. Но чем больше думал Артем о Варе, чем подробнее представлял долгожданную встречу и все, что может произойти после нее, тем явственней понимал, что ничего из его любви не выйдет.

Чувство не соглашалось. Чувство говорило о чудесах, о необычных совпадениях и счастливых обстоятельствах, о том, что Всевышний не стал бы понапрасну посылать ему такую любовь, что нужно быть упрямым и не сдаваться. А препятствия на пути – просто испытание, проверка глубины его чувства и чистоты помыслов.

В груди становилось тепло, а в голове воздушно, хотелось просочиться через решетку на окне, воспарить к небу белой птицей и понестись в далекий Кронштадт.

Но спустя несколько минут восторг стихал, разум брал верх и в два счета объяснял чувству безнадежность и бессмысленность такого рода надежд. А Всевышний… Он послал эту любовь, чтобы проверить Артема на верность заповедям и преданность вере. Она – не возвышающее душу чувство, а уловка, западня, из которой нужно немедленно выпутываться.

Артем давал себе слово выкинуть Варвару Петровну из головы и пытался перевести мысли на Митяя или Бочкаренко. Горькие размышления о судьбе близких ему людей сменялись беспокойством о собственном будущем: предстоящем неправедном суде, несомненном осуждении и наказании. Каким будет это наказание, он не знал, и пытался представить, что ему грозит за «халатные действия, приведшие к смерти старшего водолаза».

Прямо посреди этих тревожных размышлений к сердцу вдруг подплывало теплое облачко, горло мягко сжималось, а перед глазами возникало лицо Вареньки, почему-то всегда грустное, даже скорбное. Иногда ему казалось, будто он видит в ее глазах блестящие точки слез.

«Наверное, Варенька тоже скучает», – думал Артем, погружаясь в сладкие грезы. Через полчаса он спохватывался, вспоминал о своем твердом решении выкинуть ее из головы, мысли возвращались к начальной точке и опять бежали по кругу.

В одну из ночей, когда месяц заглянул в окно камеры, залив ее мертвенно-белым светом, Артем разозлился.

– Сколько можно размышлять об одном и том же?! Я в темнице, и мысли мои тоже в темнице. Пора думать о другом и по-другому. Как жаль, что мне не под силу изменить прошлое! Вычеркнуть пару встреч и вырваться на волю!

Давнее происшествие, невольным свидетелем которого он стал в детстве, будоражило воображение Артема.

Ему было восемь или девять лет. Вместе с отцом он пришел рано утром в синагогу растопить печки. Вернее, растапливал отец, Аарон дожидался, пока тот закончит и отведет его в хедер. До начала молитвы оставалось около получаса, большой зал, залитый синими сумерками уходящей ночи, был пуст. Только ребе Шломо Бенцион приходивший в синагогу до рассвета, сидел на своем месте, закутавшись с головой в молитвенную накидку – талес.

В это утро развозчик дров Игнат привез свой товар и принялся привычно и быстро складывать поленницу в дальнем углу двора синагоги. Аарон стоял на крыльце, наблюдая, как ловко обращается Игнат с увесистыми полешками. Вдруг ход работы прервался, Игнат истошно заголосил и принялся колотить поленом по дну телеги. Затем он отбросил полено и, шатаясь, двинулся к крыльцу.

Лицо его побагровело, глаза лихорадочно блестели. Прижимая губы к руке выше кисти, он что-то высасывал, сплевывая каждые несколько секунд.

– Воды! – хрипло проорал он. – Скорей воды!

Аарон кинулся внутрь здания и, расплескивая на ходу воду, принес Митяю полную кружку. Но тот пить не стал, тщательно прополоскал рот, промыл руку и прижал ее к груди, как больного ребенка. Чуть выше кисти багровели две точки.

– Гадюка, – прохрипел Игнат. – Здоровенная. Зубы, что сапожное шило, прокусила до самой кости. Все, конец мой пришел.

Багровость его лица сменила смертельная бледность, и Аарон, не помня себя от страха, помчался за отцом.

– Водки, – прохрипел Игнат, увидев Лейзера. – Последний раз в жизни, дай выпить.

Лейзер, не отвечая, взял его за руку, осмотрел место укуса и с неподходящей его возрасту прытью побежал в синагогу. Спустя несколько минут на крыльце появился ребе Шломо Бенцион.

Лицо Игната шло багровыми пятнами. Опрокинувшись на ступеньку, он хрипло дышал, поводя по сторонам совершенно обезумевшими глазами. Ребе накинул на голову талес и несколько мгновений стоял, раскачиваясь. Талес прикрыл глаза и нос цадика, оставив открытыми губы, и Аарон видел, как они шевелились.

Ребе отбросил с головы талес и произнес совершенно будничным голосом:

– Лейзер, принеси змею.

Лейзер тут же отправился к телеге и спустя минуту принес за хвост змею с размозженной головой. Ребе окинул ее внимательным взглядом, бросил:

– Это неядовитый уж, – повернулся и ушел в синагогу.

– Игнат, это уж, – ухватившись за плечо развозчика, Лейзер тряс его что было сил. – Слышишь, это уж!

Игнат посмотрел на него мутным взором, потом в его глазах сверкнул огонь понимания. Рывком выпрямившись, он переспросил:

– Это уж?

– Ну да! – Лейзер поднес змею прямо ему под нос. – Уж, не видишь, что ли!

После пяти минут забористого мата Игнат поднялся на ноги и стал складывать поленницу.

Из хедера детей по домам разводил бегельфер, помощник меламеда. Дорога проходила мимо шинка, владел им дядька Опанас, здоровенный мужик с пудовыми кулаками. Шинок он держал в строгости и порядке, стоило пьяной компании зашуметь, как дядька Опанас зычно предупреждал: «Не балуй, хлопцы!» – и этого хватало.

Поравнявшись с шинком, Аарон увидел, как Опанас выпроваживает с трудом держащегося на ногах Игната.

– Та не жидись, налей еще стопку, – упрашивал Игнат.

– Завтра налью, когда деньги принесешь, – отвечал шинкарь.

– Та я же сегодни чудом спасся, – не успокаивался Игнат, потрясая рукой с двумя потемневшими точками укуса. – Налей в долг, завтра отдам.

– Вот завтра и налью, – не соглашался шинкарь.

Завидев бегельфера с ватагой ребятишек, Игнат заорал:

– Да ты как жид! Они человеку при смерти водки не нальют, и ты тоже.

– Иди, иди, – шинкарь развернул Игната к себе спиной и дал хорошего пинка под зад.

Семеня, тот пробежал несколько шагов, споткнулся, рухнул лицом в дорожную пыль и немедленно заснул. По его лицу блуждала счастливая улыбка.

Вечером Аарон пристал к отцу с расспросами.

– Почему ты не налил водки умирающему?

Лейзер внимательно поглядел на сына.

– Разве он был умирающим?

– Но ты ведь тогда не знал!

– Верно. Я думал, как спасти человека, а не как потрафить пьянчужке.

– Папа, но человек и пьянчужка – тот же самый Игнат.

– Часто люди поступают себе во зло, и мы не должны им в этом помогать.

Аарон задумался. А потом спросил:

– Если ребе знал, что Игната укусила не гадюка, почему он сразу не сказал? О чем тогда молился?

Теперь задумался Лейзер. Когда молчание стало для Аарона почти невыносимым, отец произнес:

– Не знаю, поймешь ли. Попробую объяснить на пальцах. Игната укусила гадюка. Он действительно умирал.

– Как? – от изумления Аарон привстал с места.

– Ребе молитвой изменил мир. Вернулся на десять минут и обменял гадюку на ужа.

Аарон замер в полном изумлении, не в состоянии осмыслить услышанное. Лейзер улыбнулся.

– Знаю, это тяжело понять. Не спеши, вырастешь, с годами все в голове уложится.

С тех пор прошло немало лет, тысячи страниц из книжек по открытой и скрытой мудрости прошелестели перед глазами Аарона. Многое уложилось в его голове, многое прояснилось, но тот случай так и остался загадкой. Да и как может человек постичь то, что противоречит законам мира, в котором он живет?

Артем понял лишь, что такое возможно, и немало времени потратил, размышляя над тем, как бы он хотел изменить свое прошлое.

– Надо было дать утонуть телеге и бочке, – шептал он. – Спасти только лошадь, а все остальное пусть бы ушло на дно Припяти.

– Князю хватило бы спасения лошади, – возражал он самому себе, – чтобы заграбастать меня в Кронштадтскую школу. А разве я мог дать погибнуть несчастному животному?

– Так погибай теперь сам! – в сердцах восклицал он. – Сначала вступился за лошадь, теперь за Бочкаренко и в конце концов окажешься на каторге.

– Но как бы я жил дальше, если бы дал ей утонуть? – спрашивал Артем. – Как бы простил себе, если бы не вступился за Бочкаренко? Отец говорил: люди поступают себе во зло, и мы не должны им в этом помогать. Вот я и не поступил себе во зло, о чем же жалеть?

– А Варя? Ее бы ты тоже отменил? – этот вопрос был острым, словно нож резника, и Артем никак не решался дать на него ответ.

На десятый день заключения загремел засов, и Артема повели к следователю.

«Ну наконец-то, – обрадовался он. – Хоть какая-то определенность. Нет больше сил валяться на койке, пялиться в потолок и мучить себя бессмысленными сомнениями. Все равно я не в силах ничего изменить в своем прошлом, к чему все эти терзания?»

В кабинете, помимо лягушки-следователя, оказался не кто иной, как Макс Константинович фон Шульц собственной персоной. Артем едва удержался от радостного возгласа. Он не знал почему, не мог объяснить, да, честно говоря, и не пытался этого делать, но, увидев фон Шульца, сразу понял: теперь все будет хорошо.

Следователь открыл папку и, не глядя на Артема, зачитал:

– Рассмотрев все материалы и опросив свидетелей, следствие пришло к заключению, что действия водолаза Артема Шапиро не повлекли за собой гибель старшего водолаза Ефима Бочкаренко.

Выйдя из дверей гауптвахты, Артем зажмурился и прикрыл ладонью глаза. За десять дней, проведенных в камере с одним, забранным частой решеткой оконцем, он отвык от сияния открытого солнца.

– Пойдем, напою тебя настоящим турецким кофе, – предложил фон Шульц.

Они уселись под большим зонтом на террасе греческой кофейни, неподалеку от того места на Приморском бульваре, где по вечерам играл духовой оркестр. Долго молчали, глядя на пенистые волны, расшибающиеся о серо-черные камни набережной.

– Ты только не озлобься на весь мир, – мягко произнес фон Шульц. – Знаю, это непросто, ведь с тобой поступили крайне несправедливо. Но ведь в конце концов все прояснилось, не так ли?

– Разрешите спросить, Макс Константинович?

– Спрашивай, Артем.

– Как вы меня нашли? И как сумели освободить?

Фон Шульц помолчал несколько секунд, глядя на море.

– Меня вызвали телеграммой. Поручили командовать подъемом «Камбалы». Наделили широкими полномочиями. Очень широкими. О тебе и Бочкаренко мне доложили сразу после прибытия в Севастополь. Как я мог такому поверить? – Фон Шульц горько усмехнулся. – После погружений у всех водолазов начались судороги. В общем, как всегда: поспешили, не подготовились, а большая глубина шутить не любит. Смерть Ефима полностью остановила спасательные работы. Мне поручено их возобновить и провести в кратчайшие сроки.

Фон Шульц снял фуражку и отер чистым платком лоб.

– Надо поднять «Камбалу», похоронить погибших моряков и понять, что же произошло. В Балаклаве есть оборудование системы Рестуччи для глубоководных погружений. Итальянцы оставили. Я готовлю группу водолазов для безопасных спусков и скоро начну работу.

– Позвольте быть вместе с вами, Макс Константинович.

– Нет, Артем. Благодаря моим полномочиям мне удалось вытащить тебя из-под ареста. Но с трудом, с большим трудом. Моему рапорту поверили больше, чем показаниям Герасимова. Пока поверили. Если при проведении спасательных работ случится ошибка или накладка, что вполне возможно, мне сразу припомнят все. И твое дело в первую очередь. В общем, будет лучше, если ты исчезнешь со сцены.

– Как исчезну, куда?

– Сейчас расскажу. Давай пить кофе, пока не остыл.

Честно говоря, Артем совсем не любил этот напиток, но вместе с фон Шульцем выпил чашечку крепчайшего и очень сладкого кофе.

– Ты слышал что-нибудь о «Черном Принце»? Скорее всего, нет.

Артем кивнул.

– Так назывался британский фрегат, который привез во время крымской кампании жалованье английскому корпусу, осаждавшему Севастополь. Фрегат затонул со всем содержимым во время шторма в Балаклавской бухте. Кто только его ни искал, надеясь поднять бочонки с золотыми монетами. Но пока не нашли. Сейчас наш черед. Видел ребят, приехавших с покойным Бочкаренко?

– Конечно! Крепкие парни.

– Они прошли подготовку для работы на глубине до тридцати саженей. Им достанется искать золото в Балаклавской бухте. Ты поедешь с ними за старшего, вместо Ефима.

– Я не справлюсь, Макс Константинович!

– Справишься. Другого выхода у тебя нет. И учти, никто не должен знать, чем вы занимаетесь в бухте. Почему, отчего – не спрашивай, мне самому неведомо. Есть секретное распоряжение самого Столыпина вести поиски в полной тайне. Поэтому ребят Бочкаренко нельзя задействовать для подъема «Камбалы».

– Почему?

– Во-первых, работы займут несколько месяцев, а «Принца» надо отыскать до конца августа. А во-вторых и в главных, ребята знают все подробности поиска и могут проговориться.

Чайка уселась на балюстраду, отделяющую кофейню от обрывистого края берега, и, чуть наклонив голову, уставилась на них янтарным глазом.

– Видишь, какой у нас народ, Артем, – вдруг произнес фон Шульц. – Не думай, так не только к евреям относятся. Для нас все инородцы второй, нет, третий сорт человеческий.

Фон Шульц достал платок и снова отер лоб.

– Наш род, фон Шульцев, уже три века служит России честью и славой. Думать забыли про немецкое свое происхождение, фамилия только осталась. Я по-русски думаю, по-русски молюсь, Россию родиной считаю и верен ей всей душой, а все равно чужак! Так и помру.

Он горько усмехнулся, допил кофе и встал из-за стола.

Глава VI

Золото «Черного принца»

Осень 1854 года навалилась на Крым нордовыми штормами. Солдаты английского экспедиционного корпуса, штурмовавшего Севастополь, страдали от холода. Из-за пронизывающей морской сырости он ощущался особенно остро. К тому же, рассчитывая на мягкую крымскую зиму, интенданты не успели обеспечить корпус теплым обмундированием.

Флеши и бастионы за ночь покрывались блестящей корочкой льда, которая ярко сияла под лучами восходящего солнца и быстро стаивала, превращая позиции в грязное болото. Сырость витала в воздухе, пропитывая одежду и бинты перевязок, студеный ветер гудел над редутами, навевая тоску и печаль. Все думали лишь об одном: что будет зимой?!

Британское командование срочно отправило в Крым транспортный фрегат «Принц», набив его трюмы шерстяными носками, тулупами, спальными мешками, кальсонами и меховыми сапогами. Парусно-винтовой пароход с металлическим корпусом был одним из самых передовых кораблей английского флота и считался очень надежным судном. Именно поэтому помимо зимней одежды на него погрузили плотно законопаченные бочки с золотыми монетами. Двести тысяч фунтов стерлингов – жалованье всего экспедиционного корпуса.

«Принц» благополучно добрался до Крыма и 8 ноября вместе с другими английскими кораблями бросил якоря на внешнем балаклавском рейде. Балаклавская бухта врезана вглубь расщелины скального массива на полтора километра. В самом узком месте ее ширина всего 45 метров, глубина от десяти метров в верховье до тридцати пяти в горловине.

С разгрузкой пришлось повременить – море было неспокойно. Длинные, увенчанные пенными бурунами волны катились от самого горизонта и с грохотом разбивались о скалистый берег. Чугунного цвета вода медленно раскачивалась сильнее и сильнее, звук разбивающихся волн все больше напоминал пушечные выстрелы. С каждым часом свист ветра набирал высоту, от его зловещего воя в снастях кровь замирала в жилах. Надвигался шторм, и капитаны решили укрыть корабли внутри бухты.

Капитан «Принца» Бэйнтон был спокоен. Если шторм начнет набирать силу и возникнет опасность быть выброшенными на рифы, мощная паровая машина сумеет преодолеть сопротивление волн и вывести фрегат в открытое море. Он ошибся, а вместе с ним ошиблись и другие капитаны. Эта ошибка стоила жизни тысячам матросов.

Четырнадцатого ноября сила ветра и волнение достигли двенадцати баллов по шкале Бофорта. Шторм превратился в ураган, огромные разъяренные волны штурмовали берег. Тысячи тонн осатанелой воды со злостью били по скалам, ветер сек бухту острой снежной крупой. Вместе с исполинским, небывалым ураганом пришла свинцовая тьма.

В тот черный день море разбило о скалы тридцать четыре корабля. Эта же участь постигла и «Принца», из его экипажа в 150 человек выбрались на берег только боцман и пятеро матросов. Когда фрегат понесло на скалы, они бросились за борт в ледяную воду и чудом уцелели. Капитан Бэйнтон и команда «Принца» нашли свой конец на дне Балаклавской бухты. В английской армии, так и не получившей теплых вещей, существенно увеличились потери от обморожений.

Крымская кампания еще не успела завершиться, а в центральных газетах европейских стран начали усиленно муссироваться слухи о затонувших сокровищах. Фрегат, на котором находилось золото для выплаты жалованья, стали именовать «Черным Принцем», а количество монет в бочках увеличивалось с каждой газетной публикацией. 200 тысяч фунтов стерлингов превратились в 500 тысяч франков, затем в миллион фунтов. Все журналисты в один голос твердили, что золото было надежно упаковано в бочки и находится на дне в полной сохранности.

Почему корабль стали называть «Черным Принцем», уже никто не помнит. Скорее всего, эпитет «черный» прибавили к названию фрегата английские солдаты, так и не получившие денежного довольствия.

Практически сразу же после заключения бесславного для России Парижского мира начались поиски останков «Черного Принца». Фрегат искали охотники за сокровищами из Италии, Соединенных Штатов, Норвегии, Германии, но одинаково безуспешно.

Снаряжение для подводных работ тех времен не позволяло эффективно действовать на глубине больше тридцати метров. После создания водолазного скафандра французы учредили крупное акционерное общество с большим капиталом. Летом 1875 года французские водолазы обшарили дно Балаклавской бухты. Нашли более десяти затонувших кораблей, но «Черного Принца» среди них не оказалось.

Затем на сцену вышли отечественные искатели сокровищ. А. М. Пластунов изобрел спусковую трубу, по которой водолаз без труда опускался на дно в нужном месте. Но труба оказалась громоздким и чрезвычайно неудобным в эксплуатации аппаратом, и после месяца мучений работы пришлось свернуть.

И тут в Балаклаву приехали итальянцы во главе с изобретателем глубоководного скафандра Джузеппе Рестуччи. В июне 1901 года на пологом скалистом берегу верховья бухты, поросшем пыльной лебедой и злыми зелеными колючками, возник шумный палаточный лагерь, по мнению местных жителей, весьма похожий на цыганский табор. Рестуччи свое дело знал, итальянцы рьяно принялись за работу и уже через две недели обнаружили железный корпус большого корабля. Вне всяких сомнений это был «Черный Принц»!

Водолазы подняли со дна металлический ящик со свинцовыми пулями, подзорную трубу, винтовку, якорь, куски железа и дерева. Но… никаких следов золота. Поиски завершились перед самым началом осенних штормов и возобновились в мае 1902 года. За три летних месяца с корабля была поднята чертова уйма всяких бесполезных предметов, корпус прочесали буквально по сантиметру, но ни одной золотой монеты найти не удалось.

Рестуччи пришлось признать, что найденный им корабль, по всей видимости, не «Черный Принц», а другое английское судно с металлическим корпусом. Весной 1903 года итальянцы покинули Балаклаву, отправившись домой в поисках финансирования дальнейших работ. Они возвратились спустя два года, весной 1905-го. На этот раз, уже совсем в другом месте, был обнаружен еще один железный корабль. Через два месяца интенсивных погружений Рестуччи распорядился прекратить поиски, свернул лагерь и отбыл в Италию. Опять ни с чем.

Русские искатели сокровищ тоже не дремали. После неудачной попытки А. М. Пластунова морское министерство буквально осаждали десятки просителей с самыми невероятными проектами по отысканию английского золота. В конце концов правительство стало отказывать и своим, и иностранным «соискателям», формально ссылаясь на то, что работы близ бухты стесняют деятельность черноморской эскадры в районе Севастополя. Согласно официальной версии, поисковые работы в Балаклаве после 1905 года не велись.

На самом деле была еще одна, строго засекреченная экспедиция, увенчавшаяся полным успехом.

Крымское имение великого князя Александра Михайловича располагалось на живописном участке около мыса Ай-Тодор. До Ливадии, летней резиденции Ники, рукой подать. Несколько летних недель отдыха Ксения, жена Сандро, любила проводить рядом со старшим братом. Сандро велел проложить пешеходную тропу от восточного въезда в Ай-Тодор в сторону Ливадии до Верхней Ореанды и частенько прогуливался по ней вместе с Ники. Им было о чем поговорить.

В один из августовских вечеров 1908 года, когда солнце, садясь за горный отрог на западе, прощалось с морем, выливая на него тонны фиолетовой краски, Ники и Сандро прогуливались по тропе в сторону Ай-Тодора. Ксения пригласила брата на чай с пирогом собственноручного приготовления. Императрицу вместе с детьми должны были привезти в автомобиле, а царь решил пройти это расстояние пешком, любуясь вечереющим морем и вдыхая его свежий йодистый запах.

Охрана держалась на почтительном удалении, Ники шел в одной гимнастерке, подпоясанной мягким кавказским ремешком, Сандро тоже был без обычного кителя. Пирамидальные тополя чуть покачивались под легкими порывами ветра. Черные рыбацкие баркасы, разрезая темно-синюю поверхность морской глади, уходили на ночной лов.

Шли молча, наслаждаясь тишиной и покоем. Мелкий гравий, покрывавший дорожку, едва слышно скрипел под подошвами сапог.

– Ники, – нарушил молчание Сандро. – В Европе уже вовсю приступили к созданию воздушных флотилий, а мы все еще не проснулись.

– Почему не проснулись? – удивился Ники. – У нас в крепостях Варшавы, Бреста, Ковно больше полусотни воздушных шаров. Кроме того, я недавно подписал план постройки пяти дирижаблей.

– Это не то, Ники, нужны аэропланы. За ними будущее. Следующая война будет вестись с их помощью. Тот, у кого будет больше таких машин, станет главенствовать в воздухе.

– Ты имеешь в виду разведку?

– И разведку. Но не только. С аэропланов будут бомбами атаковать позиции пехоты, из пулеметов уничтожать кавалерию. Для них воздушные шары и дирижабли – легкая добыча. Все это уже сегодня умеют и в Британии, и во Франции, и в Германии. А мы катастрофически отстаем!

– И что же ты предлагаешь, Сандро? – царь остановился и, повернувшись спиной к морю, внимательно поглядел на собеседника.

– Надо срочно направить несколько толковых офицеров за границу, учиться пилотажу. Послать на авиазаводы Фармана и Блерио хороших механиков, освоить эксплуатацию летательных аппаратов. Закупить пару десятков аэропланов и с помощью этих офицеров и механиков открыть летную школу. Но самое главное, как можно быстрее наладить выпуск отечественных машин.

– План хорош, – Николай пригладил усы. – Но ты представляешь себе, во сколько он обойдется? Где взять деньги на все эти новшества?

– А деньги находятся рядом, совсем недалеко от нас, – великий князь повернулся к морю и махнул рукой в сторону Севастополя. – На дне Балаклавской бухты лежат бочонки с английским золотом. Еще с Крымской кампании лежат. В пересчете на нынешний курс это несколько миллионов рублей. Хватит на все.

– Ты всегда был неисправимым фантазером, Сандро, – улыбнулся Николай. – Я уже года три как распорядился не подавать мне на рассмотрение проекты по розыску сокровищ «Черного Принца». Кто только их ни искал, но все без толку. Не хватало и нам опозориться!

Стая чаек поднялась над берегом и замашисто устремилась в море. Быстро достигнув скалы, чуть выступавшей над водой, они начали одна за другой стремительно валиться вниз, пробивая глянцевую поверхность и тут же взмывая обратно с трепещущей серебряной рыбкой в клюве.

– Косяк заметили, – сказал Сандро.

Николай молча наблюдал, как чайки одна за одной выхватывают добычу из моря.

– Думаешь, десятка аэропланов хватит для начала? – наконец спросил он.

– Для начала – да. Купим у Фармана, Блерио и Левассера по три-четыре машины и с Божьей помощью приступим.

Царь перевел взгляд на тропу и не спеша зашагал, заложив руки за спину. Сандро пошел рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Почему ты вдруг вспомнил про балаклавские сокровища? – спросил Николай. – Кто-то из твоих друзей заболел этой болезнью?

– От тебя ничего не скроешь, Ники, – улыбнулся великий князь. – Предыдущий начальник Кронштадтской школы водолазов Анатолий Алексеевич Кононов провел самостоятельное расследование. Он изучил все материалы по делу «Принца» и обнаружил весьма любопытные факты. Никому не пришло в голову внимательно прочитать показания боцмана и пяти спасшихся матросов. Один из них робко произнес, что, судя по всему, капитану удалось совладать с волнением. Мощная паровая машина «Принца» пересилила шторм, и он двинулся к выходу из бухты, чтобы выдержать ураган в открытом море. И вот тогда налетел еще один шквал и бросил судно на скалы. А это означает, что искать нужно не там, где все искали, а у выхода из бухты.

– Любопытно, – заметил Николай. – Как могли пропустить такое важное свидетельство?

– Так часто бывает, Ники. Проще всего не заметить лежащее на самом виду. Но Кононов пошел дальше. Согласно лоции, глубина у входа в Балаклавскую бухту порядка двадцати саженей. Он сконструировал аппарат, с помощью которого можно будет быстро и безопасно обследовать морское дно. Отыскав «Принца», водолазы будут спускаться в точно обозначенное место, что, несомненно, существенно ускорит проведение работ.

– Звучит заманчиво, как и все прожекты, – усмехнулся царь.

– На Балтийском заводе такой аппарат построят за несколько месяцев. Еще два-три на ходовые испытания и обучение персонала. Если все пойдет успешно, следующим летом можно будет приступать к поисковым работам.

– Россия еще не оправилась от унижения Цусимы и Порт-Артура, – сказал Николай. – Нам не хватает только позора от неудачных поисков сокровищ. Поэтому все должно остаться в тайне.

– Попробую принять меры, – кивнул великий князь. – Полная секретность бывает только в бульварных романах, но я прослежу со всей тщательностью.

– Количество участников должно быть минимальным, а про работы должны знать как можно меньше людей, – продолжил Николай. – Сандро, этого Пинкертона, как его…

– Кононов, – подсказал великий князь.

– Да, Кононова, к делу не допускать. Чертежи используйте, а его самого отправь куда-нибудь подальше. Лучше всего, если он вообще ни о чем не будет знать. Иначе не удержится и начнет рассказывать. Где он сейчас?

– В Петербурге, ожидает назначения.

– Отправь его в Туркестан или на Дальний Восток.

– Командир Амурской флотилии недавно вышел в отставку…

– Прекрасная мысль. Перевести с повышением чина. Сандро, повторяю, я не хочу газетных сенсаций, ни по поводу удачи, ни из-за провала поисков. Найдешь золото – строй авиацию, но без оглашения источника финансирования. А не найдешь… – Николай вздохнул.

– Обязательно найдем, Ники, обязаны найти!

– Твоя вера в доброту и справедливость мира всегда приводит меня в восхищение, – еще раз вздохнул царь.

В сентябре 1908 года председатель Совета министров Российской империи Столыпин создал особым распоряжением, не внесенным в протоколы Совета министров, экспедицию по проведению поисковых работ в Балаклавской бухте. Петр Аркадьевич хорошо знал, что самый тайный документ в конце концов становится явным, и не хотел, чтобы иностранцы обвиняли Россию в двуличии. Поэтому распоряжение было засекречено и со всех участников взята подписка о неразглашении. По просьбе великого князя Александра Михайловича экспедицию курировал лично фон Шульц. В ее состав и попал Артем.

Прямо из греческой кофейни на Приморском бульваре Севастополя фон Шульц отвел Артема на канонерскую лодку «Черноморец», где базировалась экспедиция.

– Канонерка уже несколько лет используется как учебное судно, – пояснил он, пока катер шел к «Черноморцу». – Поэтому постоянная возня с лебедкой, краном и баркасами подозрений вызвать не должна. Тем не менее беречься необходимо, глубоководный снаряд[8] Кононова будем погружать в воду только с борта, обращенного к морю, подальше от любопытных глаз.

– А что это за снаряд, Макс Константинович?

– Чудо техники, нечто уму непостижимое. Вот поднимемся на канонерку, покажу во всех подробностях.

На «Черноморце» оказались те самые пятеро молодых водолазов, с которыми Артем и Митяй всего месяц назад так уютно беседовали в кубрике «Двенадцати апостолов».

– С Артемом Шапиро вы уже знакомы, – сказал фон Шульц вместо приветствия. – Он будет вместе с вами, как старший, более опытный товарищ. В мое отсутствие его указания имеют силу приказа. Все понятно?

– Так точно, – дружно ответили водолазы.

– А сейчас еще раз подойдем к снаряду.

Снаряд в специальном стапеле стоял на палубе. Он походил на огромную бочку, на которую водружена еще одна, аккуратно сплющенная бочка, а по бокам ее располагались продолговатые иллюминаторы. Поверхность снаряда, усеянная крупными заклепками, была выкрашена в белый цвет.

– Корпус сделан из прочной стали и разделен на два отсека, – начал объяснения фон Шульц. Он обращался к Артему; видимо, пятеро водолазов уже не раз слышали эти объяснения. – Верхний – для команды до трех человек, нижний – балластный. Расчетная глубина погружения – восемьдесят саженей, но может работать до ста сорока.

– Ничего себе! – не удержал возгласа Артем.

– Да-да, именно так, – довольный его удивлением Шульц улыбнулся. – Погружается снаряд на спусковом тросе с помощью крана и лебедки. Может самостоятельно разворачиваться на тросе, давая возможность экипажу для кругового обзора дна. Оснащен тремя манипуляторами и забортными светильниками. К тросу крепится кабель телефонной связи. Снабжен особым устройством для регенерации воздуха. В случае аварии балласт отсоединяется, и снаряд самостоятельно всплывает с любой глубины.

– Красавец, – Артем ласково провел рукой по гладкому стальному боку балластного отделения. – Действительно чудо техники! А для подъема «Камбалы» его нельзя использовать?

– Увы, – фон Шульц помрачнел. – О нем даже рассказывать запрещается. Команда канонерки и водолазы дали подписку о неразглашении. После осмотра спустимся в кают-компанию, и ты тоже подпишешь.

Задача снаряда – отыскать корпус «Принца», затем за дело примутся водолазы. Впрочем, поскольку они составляют экипаж снаряда, то за дело примутся сразу, как только «Черноморец» встанет на якорь в Балаклавской бухте.

Поисковыми работами командует капитан канонерки Иван Сергеевич Кузнецов. Я почти все время буду в Севастополе заниматься подъемом «Камбалы». В Балаклаву смогу наведываться лишь изредка, просто для того, чтобы держать руку на пульсе. Иван Сергеевич очень опытный капитан, я буду ему только мешать. Конечно, – тут фон Шульц улыбнулся, – когда вы отыщете «Принца», примчусь сразу. Даже спущусь в снаряде лично осмотреть находку. Но до этого еще надо дожить.

– Есть дожить! – молодцевато выпятив грудь, гаркнул Артем.

– Отставить, – снова улыбнулся фон Шульц. – Сейчас вместе со мной вернешься на берег. Отправляйся в расположение отряда водолазов, собери вещи и возвращайся на канонерку.

На пристани, перед тем как распрощаться, фон Шульц положил Артему руку на плечо и негромко произнес:

– В казарме ни с кем не разговаривай. Ни с водолазами, ни с офицерами. Будут настаивать, поясни, что переведен в особую группу под моим командованием, дал подписку о неразглашении и не имеешь права говорить ни слова. Катер с «Черноморца» ждет матросов после увольнения в семь часов у причала в Артиллерийской бухте. Не опаздывай.

– Спасибо, Макс Константинович!

В расположение отряда Артем шел легким, пружинящим шагом. И дышать ему было легко: давящая на плечи тяжесть неопределенности и обида незаслуженного обвинения, сжимавшая горло, отступили. Впервые за последние десять дней он был спокоен. Его оправдали, он занят важным и нужным делом. Мир вновь приобрел устойчивость, и от этого морская свежесть, принесенная послеполуденным бризом, сама собой вливалась в легкие.

Он был уверен, что поиски «Черного Принца» увенчаются успехом.

«Ребе Шломо Бенцион обещал мне длинную счастливую жизнь, в которой будет все, даже клад с золотыми монетами, – думал Артем. – Сколько мы гадали, что за клад такой может мне выпасть, и вот теперь все становится понятным».

Казармы пустовали, отряд был на работах или учениях. При виде Артема дневальный на воротах удивленно раззявился.

– Чего рот раскрыл? – спросил Артем, останавливаясь возле караульной будки.

– А Гераська объявил, что ты загремел на всю ивановскую. Под суд, а потом в Сибирь. Мол, больше тебя не увидим.

– Вранье, – отмахнулся Артем. – Вещи мои еще не забрали?

– Пока нет.

– Ну, я пойду соберу.

– А где ты теперь-то?

– Не могу говорить. Секрет.

– А-а-а, – протянул дневальный. – Ты это, Артем, учти, Гераська здесь. Рыщет по части, как серый волк.

– Ладно, спасибо.

В казарме было пусто, чисто и тихо. Он подошел к гладко застеленной койке Митяя, поглядел на свою рядом, так же гладко застеленную, и тяжело вздохнул. Всего десять дней отделяли его от совсем другой действительности, в которой он, как сейчас становилось понятно, был счастлив.

Артем сел на свою койку, посидел несколько минут, словно возле могильного памятника, и стал собираться. Спустя пять минут он с «сидором» за плечами прошел мимо будки, махнул на прощание дневальному и быстрым шагом двинулся по улице.

Пройдя несколько сот шагов, он вдруг остановился как вкопанный. «Бушлат! Я же забыл бушлат! Он остался висеть на вешалке между кроватями».

Стремительно повернувшись, Артем бросился назад. Ему совсем не хотелось возвращаться, но выхода не оставалось. Будка дневального была пуста, видимо, он отошел на минуту по неотложному делу.

«Увидит Герасимов, – подумал Артем, – понесет бедолагу по кочкам».

В казарме было по-прежнему тихо. Лучи вечернего солнца заливали оранжевым светом аккуратно заправленные койки и чисто выдраенный пол. Артем снял бушлат с вешалки и собрался натянуть его, как сзади послышались шаги.

– Так-так, – раздался скрипучий голос Герасимова. – Матрос Шапиро сбежал из тюрьмы, а теперь крадет казенное имущество.

– Меня оправдали и выпустили, – сказал Артем. – Я зачислен в особую группу и должен прибыть к месту прохождения службы со своими вещами.

– Глупости! – оборвал его Герасимов. – Эту чушь в синагоге будешь молоть. Завтра я выясню, кто тебя выпустил и куда зачислил без моего ведома. А сейчас дневальный мне доложил о грязном гальюне. Марш на уборку. И чтобы через час все очки сияли, как яйца у кота.

Артем не ответил. Взял «сидор», подхватил бушлат и двинулся к выходу из казармы.

– Стоять! – рявкнул Герасимов. – Я тебе приказываю стоять!

Не обращая внимания на его слова, Артем пошел по проходу казармы, огибая Герасимова. Тот сделал два шага вбок, загородив дорогу, размахнулся и влепил Артему звучную пощечину.

– Если ты слов не понимаешь, морда жидовская, – прошипел белый от ярости капитан-лейтенант, – придется тебя кулаком поучить.

Щеку Артема обожгло от удара, а в грудь словно плеснули кипятка. Уронив «сидор» и бушлат, он что было силы ударил Герасимова кулаком в нос. Тот рухнул как подкошенный, затем с трудом встал на четвереньки и поднял залитое кровью лицо.

– А это уже трибунал, – прохрипел он. – И каторга.

Артем носком ботинка разбил Герасимову рот.

– Это тебе за Бочкаренко, сука! – крикнул он и со всего маху вмазал ногой по ребрам.

Герасимов взвыл и скрючился.

– А это от меня за гальюн, – носок ботинка попал точно в ухо, голова дернулась, словно у тряпичной куклы, раздался громкий хруст, капитан-лейтенант ойкнул, засучил ногами и замер, раскинув руки.

Артем отходил от вспышки бешенства несколько минут, а когда пришел в себя, понял, что натворил. Первым делом он оттащил с прохода тело Герасимова и задвинул его под койку. Затем выхватил из-под подушки ближайшей койки полотенце, вытер кровь на полу и бросил полотенце на лицо капитан-лейтенанта.

«Вот я и убийца, – подумал Артем. – И не в бою, а по собственной воле. Страшный, огромный грех…»

«Замолчи, – оборвал он ход собственных мыслей. – Об этом еще будет время подумать. Сейчас надо сообразить, как выпутаться».

Он несколько раз глубоко вздохнул и прошелся по проходу казармы. Ничто не напоминало о событиях последних минут, оранжевый свет мягко вливался в окна, темные тени от коек казались мирными и домашними. Что под одной из них лежит труп, невозможно было представить.

«А ведь дневальный разговаривал с Герасимовым после моего ухода, – сообразил Артем. – И не видел, как я вернулся. Значит, если сейчас незаметно выбраться из расположения водолазной команды, я окажусь вне подозрений».

В высоком деревянном заборе, ограждавшем тыл казармы от улицы, была доска, из которой Митяй вытащил два гвоздя. Он иногда опаздывал из увольнения и, чтобы не объясняться с дневальным на воротах, проникал в расположение команды через этот проход. Знали о нем лишь они вдвоем, и, если кому-то из начальства не пришла в голову мысль укрепить забор, уловка Митяя может напоследок послужить и Артему.

Гвоздей по-прежнему не хватало, Артем отодвинул доску, высунул голову и огляделся. Улица была пуста, как земля в первый день творения. Протиснувшись через проход, он надел бушлат, повесил на плечо «сидор» и пошел в сторону Артиллерийской бухты.

Добравшись до причала, он узнал время у проходившего офицера. До отправления катера оставалось больше часа. Артем спустился на берег, отыскал сухой валун и сел, уставившись на море.

«Герасимова никто не станет искать. Найдут его, когда водолазы вернутся в казарму, к ужину. То есть не раньше семи с половиной – восьми вечера, а то и позже. Кто станет заглядывать под кровать, когда нужно переодеться, умыться и бежать на камбуз? К тому времени дневальный сменится. В общем, доберутся до меня не скоро, если вообще доберутся. Дневальный может про меня не вспомнить. А если и вспомнит, то скажет, что я ушел до того, как Герасимов послал его проверить гальюн. Других свидетелей нет, я же буду от всего отпираться. Скорее всего, так это дело и заглохнет».

Артем смотрел на обкатанную волнами старую пристань, на рыжие и зеленые камни у берега, на белую пену, с шипением накрывающую эти камни и тут же убегающую назад.

«С людьми все будет в порядке, – думал он, – а вот как быть с Богом? Сегодня я нарушил одну из главнейших Его заповедей: не убий. Своими руками отнял жизнь у человека».

Он вдруг ощутил, как на него снова накатывает вал кипящей ярости, и вскочил на ноги.

«У человека? Ладно, надо мной он издевался, потому что я еврей. Это страшно обидно, несправедливо и недостойно, но хоть поддается пониманию. А Бочкаренко чем ему не потрафил? Ведь он погубил его ни за что, из мелких карьерных соображений. И эту подлую тварь ты называешь человеком? Все мы для него букашки, которых он безжалостно давит сапогом!»

Артем несколько раз глубоко вдохнул, словно перед погружением в воду, оттолкнул гнев и снова уселся на валун.

«Давил. Больше Гераська не будет никого унижать, ни над кем издеваться и ни одну живую душу погубить тоже не сможет. Будем считать, что он получил по заслугам. Но за какие грехи Всевышний выбрал меня орудием наказания?»

Он вдруг понял, что перестал видеть море. Слезы наполнили глаза, и вместо волн и пены он видел только режущий лиловый блеск.

«Откуда взялась во мне эта безжалостная ярость? С детства меня учили, что разум управляет сердцем, и мне казалось, будто этот урок я усвоил и сделал частью самого себя. И вот сердце вышло из повиновения, да еще как вышло! Впервые в жизни я потерял голову и плохо понимал, что делаю. Не разум вел меня, а злоба. Разве так подобало вести себя человеку, изучившему столько мудрых книг?»

Вдруг стало тихо. С моря поплыл вечерний туман. Волны беззвучно накатывали из тумана, выплескивались на берег и, разбившись о камни, бесшумно отползали в туман.

– Я понял, что произошло, – негромко произнес Артем. – Я ел их еду, я пил с ними водку, я жил с ними одной жизнью и стал, как они, грубым, беспощадным, бешеным. Стал зверем.

От ужина он отказался. Сложил вещи на свободной койке в кубрике «Черноморца», ушел на палубу, отыскал укромное место за шлюпкой и сел, прислушиваясь к плеску воды за бортом. Спустя несколько минут, вопреки всем переживаниям и угрызениям совести, Артем вдруг ощутил теплую волну счастья.

До чего же хорошо было вдыхать свежий морской воздух, крепко опершись спиной о борт канонерки и слегка покачиваясь вместе с ней. Видеть проступающие на темном бархате неба крупные звезды и едва улавливать, но все-таки различать игру духового оркестра на Приморском бульваре. Все это было куда приятней, чем валяться в пыльной темноте под койкой с переломленной шеей.

Он уже хотел сказать, что не стоит так себя грызть из-за того, что злодей получил по заслугам, но тут на палубе раздались голоса. Артем узнал говоривших, это были молодые водолазы из Кронштадтской школы.

– Значит, завтра с самого утра снимаемся, – то ли спросил, то ли объявил один из водолазов.

– Если других приказов не будет, – ответил ему другой. – Штурман сказал, что до Балаклавы часа два ходу.

– И после полудня начнем погружения, – произнес третий. – До смерти хочется приступить к делу.

– Не надо до смерти, – оборвал его первый. – Не зови, а то услышит и придет.

– Ну, это я так, для красного словца.

– И ради словца не надо.

– А меня вот что злит, – раздался четкий, грубоватый голос. – В самом страшном сне не мог представить, что придется ходить под жидом.

– Ну, если Шульц его привел, значит, он ничего, – возразил ему первый голос. – И старшим его пока никто не назначил.

– Шульц просто жидов не видел, обманывается. А я у нас в Белой Церкви на них насмотрелся. Знаю им цену! Если они куда коготь запускают, то все, пиши пропало.

«Опять то же самое», – с грустью подумал Артем. У него уже не было сил злиться, убийство Герасимова истощило его силы, злость и кураж.

«Неужели это никогда не закончится? А мне-то казалось, что эти ребята так хорошо слушали нас с Митяем, так сердечно расспрашивали о водолазной жизни».

Он стал припоминать подробности той встречи и вдруг понял, что говорил в основном Митяй, и все внимание было приковано к нему.

«Наверное, они воспринимали меня как довесок, неприятную подробность, с которой поневоле надо мириться».

Но и эти соображения не вызвали в нем ни обиды, ни злости.

«Хорошо, что с самого утра уходим в Балаклаву. Теперь меня точно не найдут».

Утром после побудки водолазов выстроили на палубе. Капитан канонерки кавторанг Кузнецов прошелся вдоль короткого строя, внимательно оглядывая каждого. Был он сух и подтянут, держался подчеркнуто прямо, словно мачта. Под его острым носом синела тщательно выбритая верхняя губа, голый, также выбритый до синевы подбородок, выдавался вперед, свидетельствуя о решительности характера.

– Водолаз Шапиро, выйти из строя, – приказал кавторанг.

Артем сделал два шага вперед и замер, вытянувшись во фрунт.

– Назначаю тебя старшим по команде. Лодка снимается через час. Через три будем в Балаклавской бухте. Проверьте готовность снаряжения к работе. Приступаем по прибытии.

Кузнецов ушел, твердо ступая по палубе сияющими сапогами. Артем повернулся лицом к строю и внимательно оглядел стоявших перед ним водолазов. Он толком не знал, с чего начинать, но хорошо помнил, как Бочкаренко таким образом открывал каждое утреннее построение и как он боялся его пронизывающего взгляда.

«Интересно, который тут из Белой Церкви? И что мне с ним делать, когда узнаю? Сделать вид, будто ничего не заметил? Нет уж, хрен с маслом, вы хотели, чтобы я стал как вы, вот я и буду таким, как вы хотели. И никому ничего не спущу!»

Артем почувствовал, что в груди снова начала подниматься горячая злость, и осадил ее.

– Кто из вас проходил обучение на подводном снаряде? – спросил он.

– Все, – хором ответили водолазы.

– Кто спускался в нем под воду?

– Все.

– Отлично. Вы работали парами, почему же вас только пять человек?

– Бочкаренко был шестым, – четким грубоватым голосом ответил парень, стоявший с правого фланга.

«Он, – понял Артем. – Сука из Белой Церкви».

– Кто ходил с ним в паре? – спросил он, уставившись прямо на белоцерковского.

Его плоское, рябое лицо от напряжения было чуть перекошено, а белесые прищуренные глаза смотрели выжидающе. Артем увидел в них и страх, и презрение.

– Я, – ответил белоцерковский.

– Как тебя звать?

– Геннадием окрестили, – с едва заметным вызовом ответил тот, но Артем прекрасно уловил, на что он намекает.

– Откуда родом? – спросил он, решив действовать наверняка.

– Та с Белой Церкви.

– Неудачно получилось, Гена, – стараясь не сорваться, мягко произнес Артем. – Без пары ты остался. Ну что ж, может, оно и к лучшему. Я вижу, ты парень серьезный, обстоятельный, обязанности дневального будешь выполнять с честью и достоинством. Все понял?

– Так точно, – еле выдавил из себя белоцерковский.

– Вот и приступай прямо сейчас.

Проводив взглядом уходящего в кубрик дневального, Артем повернулся к оставшимся водолазам.

– Расскажите, кто такие и откуда.

– Матвей Дерябин, из Перми, – отрапортовал левофланговый. Бугристый нос картошкой был самой значительной чертой его скуластого, осыпанного веснушками лица.

– Кирилл Журавлев, из Калужской губернии, – доложил плотный парень, черноглазый, розовощекий с пунцовыми толстыми губами.

– Степан Капралов, Казань, – произнес водолаз с вытянутым смуглым лицом, жгучим взглядом темных глаз и аккуратно вылепленным тонким носом.

– Василий Лосев, Полтава, – просто произнес широкоплечий водолаз с круглым, румяным лицом и широко распахнутыми василькового цвета глазами. Артему он показался самым симпатичным, и он сразу решил взять его линевым.

– Вот что, ребята, первый спуск я сделаю вместе с вами, посмотрю, как это происходит. Капралов и Лосев, вы в паре работаете?

– Так точно!

– Давайте готовить снаряд к погружению.

Артему даже не приходилось подбирать слова приказов, они сами срывались с его языка – слова команд, сотни раз слышанные от офицеров и старших матросов. Стоило лишь перейти на их сторону, оказаться в такой же шкуре, как демон повелевания другими людьми заворочался и в его груди.

Краем сознания Артем уловил преображение, но сразу отодвинул эти мысли на потом. После, после он разберется, что с ним происходит, а пока, повернувшись к оставшимся четырем водолазам, он начал четко отдавать распоряжения по проверке и подготовке снаряда и другого снаряжения для подводных работ.

В Балаклаву пришли перед полуднем. «Черноморец» бросил якоря на внешнем рейде, перед горловиной бухты. Работая винтом, развернулся параллельно берегу, и с борта, обращенного к морю, началась выгрузка оборудования.

Сначала спустили большой катер с мощной моторной лебедкой, затем сам снаряд. Спусковой трос с телефонным проводом в металлической оплетке был намотан на лебедку, его принайтовили к снаряду, а трос, прикрепленный к крану, расчалили. Капралов, Лосев и Артем залезли внутрь снаряда и наглухо задраили горловину люка. Лебедка медленно завращалась, и снаряд начал погружение.

Внутри оказалось вполне просторно даже для троих. Водолазы приникли к прямоугольным иллюминаторам, жадно всматриваясь в толщу воды.

Ничего нового Артем пока не видел, обзор в обыкновенном водолазном скафандре был даже лучше, чем из снаряда. Во время подъемов с большой глубины, с остановками для декомпрессии, он успел хорошенько насмотреться на морское дно, косяки серебряных рыбок и синюю толщу, просвеченную жаркими лучами южного солнца.

Хотя, что уж там говорить, в снаряде было куда удобнее. И главное, возвращение с глубины происходило значительно быстрее и не отнимало столько сил.

Капралов по телефону стал подавать команды на борт катера. Остановив снаряд на высоте пяти-шести саженей над скалами, покрывавшими дно, он велел двигаться самым малым ходом. В иллюминаторе поплыли густо поросшие зелеными водорослями скалы, перемежаемые проплешинами коричневого песка. Спустя несколько минут Лосев, сидевший у иллюминатора напротив Артема, воскликнул:

– Вижу!

– Стоп машина! – тут же скомандовал Капралов.

Снаряд по инерции прошел с десяток саженей и остановился.

Артем перебрался к соседнему иллюминатору. Сквозь стекло были хорошо виды черные останки лежавшего на дне корабля. От палубных надстроек почти ничего не осталось, корпус был полуразрушен, оброс ракушками и водорослями.

– Это не «Принц», – уверенно сказал Лосев. – У «Принца» был металлический корпус, а тут гнилое дерево.

– Да, не похож, – согласился Капралов. – Я сделаю отметку в журнале, и двинемся дальше.

За пять часов осмотра обнаружили семь корпусов затонувших кораблей, но ни один из них даже отдаленно не походил на «Принца». Работа была совсем не тяжелой, вернее, то, чем они занимались, вовсе не походило на работу, скорее на интересное развлечение.

«Чтобы обследовать такую площадь с помощью водолазов, понадобилось бы несколько дней, – думал Артем. – А тут пять часов и безо всяких усилий. Вот уж воистину чудо техники!»

Внезапно он почувствовал, как по лбу катится пот, а дышать стало труднее.

– На сколько рассчитана система регенерации воздуха? – спросил он у Капралова.

Тот хлопнул себя по лбу.

– Ох, совсем увлеклись. На пять часов и двоих человек. А нас трое, – он посмотрел на часы, прикрепленные к переборке, – и уже пять часов десять минут. Пора наверх.

Вечером, за ужином внезапно вернулась доверительная атмосфера первой встречи. С той лишь разницей, что тогда говорили Митяй и Артем, а молодые водолазы внимали каждому их слову, а сегодня роли поменялись. Теперь уже Артема интересовали все подробности учебных погружений. Ребята быстро расслабились и стали рассказывать без умолку.

– Самого большого страху мы натерпелись при пятом погружении, – завел разговор Матвей Дерябин. – Начинали-то с малых глубин, ходили до острова Котлин и там опускались на двадцать – двадцать пять саженей, почти до самого дна. Такая глубина для снаряда игрушечная, десять минут вниз, десять наверх. После третьего погружения Бочкаренко перебазировал нас на канонерку «Храбрый» и погнал аж за Ревель, к острову Оденсхольм. Вот там уже пошли настоящие глубины, от шестидесяти саженей и больше. В общем, на пятом погружении заклинило моторную лебедку. Мы с Кирюхой к тому времени уже часа четыре вдоль дна ходили. Смотреть там особенно нечего, да и темно, без прожектора хрен чего разберешь. Это вам не черноморская водичка, Балтика, да.

Матвей отхлебнул чая и посмотрел на напарника, Журавлева.

– Я на связи сидел, а Кирюха – у манипулятора. Отрабатывали подъемы, спуски, повороты вокруг спускового троса, захваты манипулятором. В общем, времечко быстро пролетело. Воздуха оставалось на час, Бочкаренко сообщил, что начинаем подъем, мы вырубили прожектор, втянули манипуляторы, и… ни хрена. Стоим на месте.

Я спрашиваю: чё происходит-то? Отвечают: небольшая авария, скоро наладим. Простукало четверть часа, еще четверть, стало тяжело дышать. Я спрашиваю: когда подъем-то? Отвечают: заклинило наглухо, ни с места, нагрузка большая. Оно и понятно, тросу вытравлено больше шестидесяти саженей, да еще вес снаряда. В общем, стоп-машина, ни туда ни сюда.

Мы уже начали обливаться потом, Кирюха говорит: давай ляжем, так меньше воздуха уходить будет. Только легли, Бочкаренко вызывает: сбрасывайте балласт, говорит, ребята, выхода нет.

А балласт – это такие чугунные чушки, стоят прорву денег, нас сто раз предупреждали, сбрасывать только в крайних случаях и только по команде.

Стали выполнять операцию, да не тут-то было, сразу не пошло, повозиться пришлось, как чё есть. Зато наверх пулей взлетели. И сразу давай люк отдраивать. Только приоткрыли, воздух наружу пошел, а снаряд вниз. Оказывается, у него плавучесть без воздуха была к черту тоже. Еле-еле успели задраить, опустились на сажень-другую и повисли.

– Это потому, что трос вниз тянул, – вмешался Журавлев. – Это ж посчитать надо, сколько пудов весили те шестьдесят вытравленных саженей.

– Ну, завели тросы с катера, застроплили нас, вытянули, – продолжил Дерябин. – Мы люк распахнули, надышаться не можем. Снаряд прямиком оттуда на Балтийский завод отправили переделывать. Мы думали, это надолго, ан нет! Увеличили запас плавучести, поменяли механизм сброса балласта. За две недели управились, вернулся снарядик, и опять пошли учения. Только после того случая Бочкаренко велел всегда держать внутри два воздушных аккумулятора Рукейроля и три маски.

– Они-то нас и спасли, – перехватил разговор Капралов. – Мы в Нарвском заливе погружались, глубина ерундовая – тридцать саженей, но рельеф дна интересный: впадины, выступы, провалы. Отрабатывали маневрирование, все путем, все гладенько. Вдруг чувствуем, глаза режет. Запах едкий, нос щиплет, горло дерет. Быстро нашли причину – аккумуляторы прожектора потекли. Я за трубку, мол, срочно поднимайте, а телефон сдох. Молчит, что твой немой. А дышать уже невмоготу. Натянули маски, открыли краны на Рукейроле, стали дышать. Но это же ненадолго, час от силы, а потом что? Телефон, зараза, молчит – ни скрипа, ни шороха. И тут Вася сообразил: давай, говорит, буи сигнальные выпустим. Все пять штук. Ну не смогут они не сообразить, что дело неладно. Так и получилось, не успели мы четвертый буй выпустить, как нас наверх потащили. Матрос Василий Лосев на этих буях заработал благодарность в приказе по школе за проявленную смекалку и находчивость. Макс Константинович перед строем огласил и от себя вручил пять рублей наградных.

– После того случая, – продолжил Лосев, – аккумуляторы упрятали в герметичную коробку, железный ящик с резиновыми прокладками. И постановили, что одновременная отправка трех буев есть сигнал бедствия.

– Веселее всего пришлось Бочкаренко и Генке, – вмешался Дерябин. – А где Генка-то, пусть сам расскажет!

– Он сегодня дневальный по камбузу, – ответил Журавлев. – Будет драить котлы до полуночи.

– Ну так я расскажу, – сказал Дерябин. – Это был последний учебный поход. «Храбрый» добрался аж до Готланда, фон Шульц искал глубины посерьезнее. В основном там дно лежит до ста саженей, но попадаются впадины до ста тридцати. Вот туда и запустили снаряд. К тому времени мы храбрости набрались, шестьдесят-семьдесят саженей брали, как чего есть, не страшней яичной скорлупы. Но на сто тридцать никто еще не ходил, не знали, как снаряд себя поведет. Поэтому спускались только Бочкаренко с Геной. Гена из нас самый сметливый и шустрый, оттого и попал в напарники к Ефиму Семеновичу.

Первый раз спустились на сто саженей. Опробовали работу механизмов. Все путем, все пашет, как надо. Второй раз пошли на сто тридцать. Никакой разницы, снаряд что на тридцать саженей, что на сто тридцать, шурует одинаково. Ну, включили прожектор, стали дно рассматривать. Интересно ведь! На такой глубине еще ни одна живая душа не могла спокойно по сторонам оглядеться.

Только вот смотреть там, как Генка рассказывал, оказалось нечего, песок да торчащая из него каменная гряда, похожая на позвоночник сдохшей гигантской змеи. Ни рыб, ни водорослей, ничего!

Ну походили они с четверть часа, Бочкаренко уже собрался командовать подъем, как Генка ему кричит: шевелится! Тот переспрашивает: чавой шевелится-то? Да камень шевелится. Не, не может такого быть, Бочкаренко ему отвечает, это пласты воды разной плотности, вот тебе и кажется. А Генка уже кричит: мамочка, что это такое?!

Тут Бочкаренко бросает трубку, приникает к иллюминатору и сам видит, как из песка вылезает гигантская змея, саженей двадцать в длину и толщиной, что твой слон из зоосада. А каменная гряда – это плавники на ее спине. Видимо, свет прожектора ее разозлил, раззявила она огромную пасть, острыми зубами усаженную, и попыталась снаряд проглотить. Да куда там, сталь Балтийского завода не по зубам, даже по таким.

Но страх, Генка говорит, был немалый, когда зубы по обшивке заскрежетали. Тварь отплыла в сторону, зеленая, словно покрытая мхом, глаза огромные, желтые, как у совы, и нарост на голове темно-красный. Снова пасть распахнула, а зубы в ней размером со штык и с разгону на снаряд. Прожектор погас, а зубы по тросу заскрежетали. Бочкаренко за трубку, та молчит, тварь провод перекусила. Трос ей не по зубам, вестимо дело, а вот телефонный провод сумела. Бочкаренко как крикнет: выпускай буи! Генка едва успел третий сбросить, как тварь, словно питон, вокруг снаряда обвилась. Раздавить хотела, только где там! Но манипуляторы помяла и устройство сброса буев тоже.

Через несколько минут снаряд пошел наверх, тварь сидела на нем до глубины тридцать или сорок саженей, а потом раскрутилась и ушла в глубину. После этой истории телефонный шнур запрятали в стальную оплетку.

– Ну, парни, – уважительно произнес Артем, – вы капитально подготовлены для работы со снарядом. Только в Крыму нет ни таких глубин, ни таких чудовищ.

– Ефим Семенович предупреждал, что снаряд хорош только для осмотра дна и обнаружения цели. А дальше на грунт пойдут водолазы. Он обещал лично показывать, как и что надо делать, а теперь уже некому, – Матвей развел руками и горестно вздохнул.

«Ни за что ни про что загубить такого человека, такого водолаза, – подумал Артем. – Правильно я эту суку завалил, правильно!»

Следующие три дня две пары водолазов, сменяя друг друга и делая перерывы только для восстановления системы регенерации воздуха, исследовали дно у горловины, а затем почти всю оставшуюся бухту. Отыскали десятки затонувших кораблей, к сожалению, только деревянных. Артем больше не спускался под воду, не желая мешать водолазам.

На второй день ему передали письмо из дома. Он их и раньше получал. Писала всегда мать, рассказывала о домашних заботах, о жизни соседей, о незамысловатых происшествиях, будораживших сонный городок его детства и юности. Милые подробности отошедшей далеко чернобыльской жизни согревали Артему сердце. Каждый раз, дочитав письмо, он чувствовал, как ледяное пространство безграничной империи немного сокращается, делая его ближе к дому.

На сей раз, впервые за два года, написал отец. Артем начал читать письмо, и с первых же строк его заколотила нервная дрожь.

Здравствуй, сынок! Не спрашиваю, как у тебя дела, надеюсь, что не хуже, чем во время твоего ответа на предыдущее мамино письмо. Да-да, ребе Шлойме всегда благословляет посетителей именно такими словами: «Дай Бог, чтоб не хуже».

Ведь если будет лучше, никто не станет роптать.

Дела наши таковы, что я могу писать только о них. Ангел смерти посетил наш город. Сначала умерли водовоз дед Ваня и его жена Настя. Угорели вдвоем. Ночи холодные, они с вечера натопили, а вьюшку забыли открыть. За несколько дней до смерти дед Ваня приходил ко мне, расспрашивал про тебя. Все сокрушался, что ты далеко, передавал привет и благодарность за бочку, она ему хорошо служит. То есть служила.

Потом на наш город напала шайка бандитов из деревень вокруг Чернобыля. Обыкновенные крестьяне, кто бы мог предположить, что в них кроется столько злобы и зверства? Для начала они разгромили водную станцию Шепелич, вошли во вкус и перебрались в Чернобыль. Несколько дней грабили и избивали сходивших на берег с пароходов пассажиров, выискивая среди них евреев. Всех других отпускали, а полиция не вмешивалась, несмотря на наши крики и мольбы.

На одном из пароходов приехала с родителями невеста к жениху. Они сразу ее заприметили, выдернули прямо со сходней. Начали орать: «Кто жидовку хочет попробовать?» Родители умоляли: «Пожалейте, это невинная девушка. Приехала на свадьбу к жениху». А они в ответ: «Свадьба у нее прямо сейчас будет. А женихов не один, а дюжина. И все как на подбор!» Отец попробовал оттащить дочь, ему разбили голову. Главарь этой шайки заорал: «Дайте мне раскупорить», – и повалил бедняжку на пристань.

Насиловали на виду у всех, стояли кругом, один, закончив свое дело, поднимался, и его тут же сменял другой. Вначале девушка кричала, билась, молила о помощи, потом стихла и лишь скулила, как собачонка. Над ней надругались больше десятка погромщиков, часть из которых – крестьяне окрестных деревень, а остальные – присоединившиеся к ним чернобыльские мещане. Натешившись, отдали жертву матери. «Можешь забирать. Жениху передайте, что к употреблению готова».

Бедняжка не смогла встать на ноги, отнесли в дом жениха на одеяле. Там выяснилось, что в пылу похоти кто-то сломал ей позвоночник. Она умерла через две недели от горячки, поэтому в список пострадавших от погрома внесена не была. Отец принес к ребе пропитанное кровью платье дочери: «Почему? За что? Чем провинилась моя невинная дочь?» Ребе Шломо Бенцион сказал так: эта кровь, и этот позор, и эта боль вернутся в Чернобыль. Так же, как Содом и Гоморра были наказаны за мучения и смерть праведной Плотис, дочери неправедного Лота, будут наказаны город и его окрестности.

Мама не могла сообщить тебе о случившемся, поэтому это делаю я, твой отец, Лейзер.

Артем отложил письмо и в ошеломлении долго сидел, уставившись в корабельную переборку. Он не знал, как себя вести, с удивлением отмечая, что обида и боль, сочившееся из письма, далеки от него. Умом он разделял их, но сердце, поглощенное совсем другими чувствами, почти не дрогнуло.

Он сложил письмо и запрятал его подальше. Потом, потом придет время решать, что со всем этим делать.

На пятый день безуспешных поисков Артем решил еще раз осмотреть дно у горловины. Никаких разумных причин для такого решения не существовало, он полагался только на слова ребе Шломо Бенциона, которые никак нельзя было занести в разряд разумных причин.

До погружения он попросил отбуксировать снаряд к восточному берегу, туда, где над темно-зеленой водой возвышалась гора Кастрон, или Крепостная. На ее вершине еще были видны руины генуэзской крепости Чембало, и Артему почему-то казалось, что искать надо именно в этой части горловины.

– Да мы тут раза четыре проходили, – перелистывая журнал, сказал Капралов. – Вот записи. Глубина двадцать саженей, два деревянных корпуса, один справа от входа, у скалы, другой – прямо посередине.

– Давайте посмотрим еще раз, – предложил Артем.

– Почему нет, – пожал плечами Степан. – Задраиваем люк и погружаемся.

Прежде чем проскользнуть в люк, Артем задержался на секунду и повел взглядом по сторонам. Море лежало вокруг, как упавшая синяя стена. Совсем рядом вздыбился поросший сорной травой и низким кустарником зеленый склон горы. Негромко ворчали волны, облизывая рифы по сторонам горловины.

Артем прикрыл глаза, шепотом произнес короткий псалом и спустился в снаряд.

Медленно прошли вдоль восточного берега горловины, пересекли пролив, осмотрели западный. Ничего.

– Возвращаемся к восточному, – приказал Артем. – Идем вдоль берега самым малым ходом.

– Да мы тут уже сто раз были, – возразил Капралов.

– Посмотрим в сто первый, – настаивал Артем.

Снаряд медленно поплыл вдоль берега. Артем всматривался до рези в глазах, до тошноты, до черных точек. Ничего. Ничего. Ничего.

– Эй, – воскликнул Лосев, сидевший у параллельного иллюминатора. – А это еще что такое?

– Стоп машина! – тут же скомандовал в трубку Капралов. – Где? Покажи.

– Да вон, у самого берега, под рифами.

– Блазнится тебе, Вася, – с сожалением произнес Капралов. – Это просто нагромождение камней.

– Нет, не просто. Присмотрись!

Артем напряг зрение и вдруг различил занесенный песком и заваленный обломками скал корпус.

– Точно! – воскликнул Капралов. – Вот сейчас вижу. Провалиться мне на этом самом месте! – корпус железный.

– Не надо никуда проваливаться, – буркнул Лосев. – Одного не пойму: мы же столько раз тут проходили, как же не обратили внимания?

– Ставим буй! – велел Артем.

Лосев пересел к пульту манипуляторов и с видимым напряжением стал ворочать рычагами. Спустя несколько минут Артем ощутил легкий толчок и увидел, как на дно поплыл якорь с привязанным к нему тросом.

На борту «Черноморца» их встречала почти вся команда во главе с кавторангом.

– Раз поставили буй, значит, что-то обнаружили? – нормальным, некомандирским тоном спросил Кузнецов.

– Так точно, – отрапортовал Артем. – Железный корпус у восточного берега горловины. Прямо под рифами. В точности, как рассказывали уцелевшие матросы с «Принца».

– Слава Богу, – Кузнецов снял фуражку и размашисто перекрестился. – Кто обнаружил корабль?

– Водолаз Василий Лосев, – доложил Артем.

– Если это «Принц», – пообещал кавторанг, – получишь большую награду.

Это был «Принц». Он лежал на сравнительно небольшой глубине, двадцать саженей, поэтому уже на следующий день водолазы очистили палубу от обломков скал, проникли внутрь и подняли деревянный ящик. В нем оказался столовый сервиз с эмблемой «Принца». Увидев эмблему, Кузнецов поспешил в радиорубку и немедленно передал сообщение фон Шульцу.

Фон Шульц примчался спустя полтора часа на личном катере начальника порта. Выслушал рассказы, оглядел сервиз и попросил спустить снаряд.

– Хочу лично убедиться, – произнес он. – Мне ведь докладывать по всем инстанциям, включая наивысшие.

Снаряд вернулся через полчаса. Фон Шульц сиял.

– Он, Иван Сергеевич, он, никаких сомнений, – сказал он кавторангу Кузнецову. – Форма и размеры корпуса совпадают. Думаю, в тот ураган «Принца» основательно завалило обломками скал, о которые он разбился, поэтому корпус сильно поврежден. Из-за этих обломков его и не сумели обнаружить предыдущие экспедиции. Видимо, сильные шторма этой зимы сдвинули их с места и корпус стал различим. Кто его обнаружил?

– Водолаз Василий Лосев, – доложил кавторанг Кузнецов.

– Представим к награде. Иван Сергеевич, к вам личная просьба: проследите, чтобы работы велись основательно и безопасно. Мы уже у цели, еще несколько дней ничего не изменят. Я не хочу, чтобы из-за спешки случилась беда. Двадцать саженей – глубина не опасная, но и не дружественная. Работать надо с максимальной осторожностью. Наши водолазы – совсем еще молодые ребята, боюсь, как бы золотая лихорадка им головы не вскружила. Вы понимаете меня, Иван Сергеевич?

– Конечно, Макс Константинович. Не беспокойтесь, прослежу лично.

– Еще одна просьба. Мне необходима на четверть часа ваша каюта, для разговора с глазу на глаз.

– Разумеется, Макс Константинович, к вашим услугам, располагайте, как своей.

– Водолаз Шапиро, – обратился фон Шульц к Артему. – Следуй за мной.

«Все понятно, – подумал Артем, входя вслед за фон Шульцем в капитанскую каюту. – Будет расспрашивать о Гераське. Извини, Макс Константинович, ты славный человек, но все-таки один из них. Извини».

Фон Шульц сел на единственный стул, принайтовленный к полу, Артем остался стоять у дверей.

– Закрой поплотнее, – велел фон Шульц. – Да, вот так, – подтвердил он, когда Артем приоткрыл и еще раз захлопнул дверь.

– Я ожидаю услышать от тебя правду, – продолжил фон Шульц, – какой бы горькой она ни была. Обещаю тебе всяческую помощь и содействие. Но, – он сделал многозначительную паузу, – только при условии, что услышу правду.

– Конечно! Только о чем, Макс Константинович? – недоумевающим тоном произнес Артем.

«Как они догадались? – задрожала в голове лихорадочная мысль. – Неужели кто-то увидел? Нет, вряд ли, я тогда хорошенько осмотрелся, прежде чем выйти из казармы. Скорее всего, просто берет меня на арапа».

– Когда ты в последний раз видел капитан-лейтенанта Герасимова? – спросил фон Шульц. Голос его был спокойным, словно он спрашивал о какой-то маловажной вещи.

Артем ответил таким же ровным тоном:

– На катере, во время поисков «Камбалы». Я пытался помешать быстрому подъему Ефима Семеновича. Капитан-лейтенант отдал меня под арест.

– А после этого?

– После этого я все время сидел на гауптвахте, пока вы меня не освободили.

– Припомни, Артем, – мягко произнес Шульц. – Когда ты вернулся в казарму забрать вещи, ты не столкнулся с капитан-лейтенантом?

– Нет, – ответил Артем, глядя прямо на фон Шульца. – Дневальный на входе предупредил, что тот находится в расположении части и чтобы я не попадался ему на глаза.

– Почему?

– Потому что Герасимов злой и рыщет, как серый волк. Но мне повезло, мы не встретились.

– Ты не заметил в казарме или во дворе что-нибудь необычное или привлекающее внимание? Может быть, встретил кого-нибудь незнакомого?

– Ничего подозрительного не было. Я быстро собрал вещи и ушел. Видел только дневального при входе, доложил о прибытии и об убытии.

Шульц помолчал несколько минут, затем огладил бороду и поднялся со стула.

– Да, все совпадает с показаниями дневального. Ты говоришь правду.

– С показаниями дневального? – старясь не выдать волнения, спросил Артем. – Что-то случилось, Макс Константинович?

– Да, случилось. Напали на капитан-лейтенанта Герасимова. Зверски изуродованное тело обнаружили утром под одной из коек в казарме. Сейчас ведется следствие. Дневальный показал, что ты приходил в расположении части за вещами, но убыл задолго до предполагаемого времени убийства. Ты вне подозрений, но твои показания должны фигурировать в деле. Чтобы не отвлекать тебя от работы, я взялся поговорить с тобой сам. Все, что ты рассказал, будет передано следователю. Разумеется, если ты не захочешь что-нибудь добавить.

Вместо ответа Артем лишь пожал плечами.

– Вот и хорошо. Возвращайся к работе. О нашем разговоре никому ни слова. Все понял?

– Так точно! – вытянулся Артем. – Разрешите идти?

– Иди.

Спустя полчаса фон Шульц собрал на баке всех водолазов.

– Вот что, ребята, – он говорил не приказным, а отеческим тоном. – Я жду от вас не только быстрого подъема бочонков, но осторожного и вдумчивого отношения к делу. Меньше всего мне хочется, чтобы кто-нибудь из вас заплатил за это золото своей жизнью. А поэтому до завтра отставить погружения и еще раз повторить все правила работ на большой глубине. Старший водолаз Шапиро наверняка знает их наизусть. Я не ошибся?

– Так точно! – ответил Артем. – Знаю наизусть.

– До завтра повторить вместе со всеми эти правила не меньше десяти раз. Они написаны кровью водолазов, за каждым пунктом скрывается чья-то смерть. Я хочу, чтобы они были врезаны в ваши головы. Понятно?

– Понятно, – хором ответили водолазы.

– И еще одно: ни одного спуска без аккумулятора Рукейроля. Я понимаю, таскать цилиндр за спиной неудобно, громоздко, мешает двигаться. Но это приказ, выполнять без разговоров. Шапиро, под твою личную ответственность. С Богом, ребята! Покажите, на что способны выпускники Кронштадтской школы.

Со следующего утра, чтобы обеспечить свободный доступ к люкам трюма, стали очищать палубу «Принца» от обломков скал. Заводили тросы, сдвигали, перетаскивали в сторону от корпуса, опускали на дно, освобождали тросы. Тяжелая нудная работа. Сменялись каждые три часа, от восхода до заката. Артем взял себе в линевые Лосева, а Капралова поставил вместе с белоцерковским. Личные обиды пришлось отвести в сторону, важны были каждые руки.

«Эх, жаль, Митяя нет, – постоянно сокрушался Артем. – Вот бы кто тут развернулся, показал бы, как быстро делать строповку».

Ему все еще было трудно представить, что он больше никогда не увидит ни Митяя, ни Бочкаренко.

Через три дня освободили люки на палубе. Журавлев первым спустился внутрь и вскоре подал сигнал: вижу груз. Опустили специальные захваты, подцепили верхний бочонок и подняли на катер. Тяжелый, герметически закупоренный, долгожданное золото «Черного Принца».

Кузнецов еще до начала работ распорядился: бочонки открывать только на палубе «Черноморца» и только под его личным руководством. Застропили, подняли краном на борт канонерки. Все матросы высыпали на палубу наблюдать, как вскрывают бочонок с золотыми монетами.

Недовольно оглядевшись, Кузнецов позвал боцмана.

– У тебя что, все корабельные работы уже выполнены? Ну-ка найди занятие этим ротозеям. Оставь мне тут троих матросов и старшего водолаза.

Через пять минут палуба опустела. Оставшиеся матросы принесли ломы и топоры и взялись за работу. Разбухшее от воды дерево крышки намертво впилось в стенки бочонка, понадобилось немало усилий и времени, прежде чем крышка сорвалась со своего места, обнажив просмоленную ткань.

Все смотрели на нее, затаив дыхание. Несмотря на десятилетия под водой, ткань выглядела сухой. Видимо бочонок был сработан на славу и крепко проконопачен.

– Режь! – скомандовал Кузнецов.

Артем взял нож и принялся разрезать ткань по кругу. Он работал не торопясь, аккуратно и точно, стараясь, чтобы лезвие проходило как можно ближе к стенке бочонка. Завершив надрез, он извлек нож и жестом пригласил капитана.

Кузнецов перекрестился, ухватил двумя пальцами за край и резким движением сорвал ткань. Возглас разочарования вырвался одновременно из пяти глоток. Вместо золотых монет в бочонке оказалось теплое белье, которого пятьдесят лет назад так и не дождались мерзнущие английские солдаты.

– Ну, наверное, золото в другом бочонке, – произнес Кузнецов, не скрывая огорчения. – «Принц» вез зимнее обмундирование, в большинстве бочонков упакована одежда. Нужно набраться терпения, доставать их по одному, пока не доберемся до монет.

В следующем бочонке оказались теплые шапки, затем шерстяные носки, после них – полушубки. Хорошо принайтованные бочонки плотно заполняли трюм, вырывать что-либо из глыбы, сросшейся за пятьдесят лет совместной подводной жизни, было трудно и опасно.

Ритуал вскрытия на борту «Черноморца» повторялся с завидным постоянством, видимо, Кузнецов получил четкие инструкции и придерживался их неукоснительно.

Авария случилась на третий день, когда Артем осторожно вытаскивал бочонок из предпоследнего перед дном ряда. Что-то нарушилось в сцеплении, и бочонки стали валиться прямо на водолаза. Они падали медленно, преодолевая сопротивление воды, и Артем успел большую часть отпихнуть в сторону. Один все-таки угодил прямо по шлему, медь погнулась, но выдержала удар. На несколько секунд Артем замешкался, и этого хватило, чтобы другие бочонки повалили его на дно трюма.

Он попробовал сдвинуться с места и понял, что не может. Рванулся влево, вправо – безрезультатно, держало крепко. Стал дергать за линь, подавая сигнал: дайте больше воздуха, – в надежде раздуть скафандр и подняться. Ничего не изменилось. Приподняв голову, он увидел над собой пузыри и с ужасом понял, что шланг перебит и повышенное давление расширяет разрыв.

Спустя несколько секунд он почувствовал, как холодные струйки воды побежали за шиворот.

«Шланг действительно порван, – сказал себе Артем, – и это означает, что за считаные минуты шлем наполнится, и я просто захлебнусь в скафандре».

Быстро, словно ему уже не раз приходилось бывать в подобном положении, он включил аккумулятор Рукейроля и, благо инструменты были под рукой, перекусил шланг. Согнув его пополам, перекрутил проволокой. Вода перестала течь, а воздух снова стал поступать в скафандр. Открыв аккумулятор на полную, Артем раздул его до предела. Затем стряхнул водолазные калоши, уперся руками и ногами в дно трюма и нечеловеческим усилием сбросил с себя бочонки.

Все дальнейшее он помнил, как во сне. Наполненный воздухом скафандр, точно поплавок, потащил его наверх, двадцать саженей до поверхности он пролетел за минуты. Его тут же вытащили на палубу катера, и он уже начал корчиться от боли во всем теле от закипающего азота, как умелые руки, быстро открутив три болта, держащие шлем, сменили его на новый. Другие руки одевали в это время водолазные калоши на его ноги. Как только все было закончено, его перевалили через борт. С трудом понимая, что происходит, он все-таки сообразил полностью стравить воздух и камнем пошел на дно.

Когда ноги Артема по щиколотки погрузились в илистый грунт, давление воды остановило закипание азота в крови. Боль не ушла, но скукожилась, ослабла, давая возможность дышать и думать. Теперь ему предстоял путь наверх, с шестью остановками для декомпрессии.

Обождав, когда рассеется красноватый туман перед глазами, он подал линем сигнал подъема. Первая остановка была на глубине десять саженей, и продолжалась минуту. Затем его должны были поднимать каждый раз на две сажени и выдерживать по минуте, пока не достигнет поверхности. За предыдущие погружения Артем успел выучить наизусть эту нехитрую арифметику. Но сейчас, после того как он пробкой вылетел на поверхность, его будут выдерживать не по минуте на каждой остановке, а по пять, если не больше. Ну и что, он никуда не торопится.

Не успев подумать об этом, он сразу пожалел. Дно медленно уходило вниз, а тошнота подступала к горлу. В ушах звенело, и боль в суставах усиливалась. Болело так, словно в каждую косточку засунули по маленькому буравчику и стали высверливать костный мозг.

«Сколько же времени уходит на подъем? – корчась от боли и тошноты, думал Артем. – Почему так долго? Всего-то десять саженей, почему же они никак не заканчиваются? Знаю, знаю, они поднимают меня медленней, чем обычно. О, если бы им только в голову могло прийти, сколько боли вызывает этот подъем, каждая сажень, каждый аршин!»

Но вот наконец остановка. Оттого что движение прекратилось, сразу стало легче. Вокруг сине-зеленая толща воды, далеко внизу виднеется коричневое дно с черными буграми камней. Наверное, повернувшись вокруг своей оси, можно увидеть покрытую водорослями скальную стену берега и разглядеть остов «Принца», но у Артема не было ни сил, ни желания. Он висел в воде, раскинув ноющие от боли руки и ноги.

Вдруг он заметил, как из плывущей, колеблющейся глубины, пробивая полосы рассеянного солнечного света, поднимается человек без скафандра. Он не успел удивиться, как человек за мгновения оказался перед ним. Артем узнал Митяя.

Тот был в тельняшке и флотских брюках, подпоясанный ремнем с начищенной до блеска медной пряжкой, в лихо заломленной по его обыкновению бескозырке. Человек не мог в таком виде находиться под водой, Артем это прекрасно осознавал и понимал, что у него видение, вызванное кессонной болезнью. Или… или пробил его час, и Базыка пришел встретить друга.

– Ты за мной, Митяй? – еле шевеля губами, спросил Артем.

– Да нет, успокойся, – улыбнулся Митяй. – Тебе еще не скоро. Просто выпала возможность повидаться, я и подскочил.

Он улыбнулся и еще круче заломил бескозырку. Теперь она держалась совершенно непонятно на чем, удивительным образом не падая с головы.

– Ну как тебе там? – спросил Артем.

– Да не очень, – буркнул Митяй, и улыбка сползла с его лица.

– Расскажи, где ты, что происходит, как оно?

– Если я расскажу, тебе придется пойти со мной.

– Тогда не рассказывай, – Артем, словно защищаясь, мотнул шлемом. От этого движения по лицу Митяя пробежала рябь, он воздел руки и свечой ушел ко дну.

Артем следил за опускающейся фигурой, как вдруг спусковой трос дернуло, и начался очередной подъем. На какое-то мгновение Артем упустил Митяя из поля зрения и больше уже не сумел отыскать. Фигура исчезла.

Следующая остановка наступила почти сразу. Три сажени это вам не десять.

«Это морок, – решил Артем, старясь не обращать внимания на боль во всем теле. – Кости от кессонки ноют, а сознанию блазнится черт знает что».

– Арончик, ишь ты какой стал! – услышал он голос деда Вани.

Повернув голову, он увидел старого водовоза и бабку Настю. Оба босые, в таких знакомых ему старых, латаных-перелатаных одежках, стояли рядом, чуть дрожа и переливаясь. Бабка Настя держала в руке крупное румяное яблоко.

– Бочка у меня опять прохудилась, Арончик, – пожаловался дед Ваня. – Починил бы ты, а?

– Да как я тебе ее починю под водой? – улыбнулся Артем. – Да и зачем она тебе, ты же умер.

– Это смотря где умер, – не согласился дед Ваня. – В одном месте, может, и умер, а в другом оченно даже живой. И там мне хорошая бочка тоже ох как сподобится.

– Руки у меня сильно болят, деда Ваня, – сказал Артем. – Пальцы еле шевелятся. Плохой из меня теперь работник.

– А ты съешь яблоко, сыночка, – бабка Настя протянула ему плод. – Сразу все болезни пройдут.

– Да как же его съесть, я ведь в скафандре?

– А ты сними его, сыночка, зачем он тебе? Видишь, мы старые, слабые, а без него обходимся. И ты обойдешься!

У Артема захолонуло сердце, но ответить он не успел, трос снова потянул его вверх. Остановившись, он зажмурил глаза, решив ни с кем не встречаться и не отвечать, даже если окликнут. Но больше никто не приходил.

Лишь на черном бархатном фоне сомкнутых век стало мерещиться синее пятно. С каждым мгновением приобретая все более отчетливые очертания, пятно превратилось в платье, такое знакомое ему платье, затем прорисовались запястья, кисти рук, длинные тонкие пальчики с миндалевидными розовыми ноготками, белые носки туфелек. Он уже знал, кто это, знал, но боялся поверить, боялся перевести взгляд на проступающее из мрака лицо.

Артем хотел закрыть глаза, чтобы избавиться от видения, но тут же сообразил, что они уже закрыты.

– Варвара Петровна, Варенька, – прошептал он.

Словно услышав его голос, Варенька печально улыбнулась.

– Я знаю, что это не ты, – зашептал Артем. – Это мое видение, мой сон, и поэтому сейчас я могу сказать тебе то, что никогда бы не решился произнести при встрече. Я…

Трос снова пошел наверх, и вместе с ним поплыла в сторону Варенька. Артем открыл глаза, от яркого солнечного света, бьющего сквозь тонкий слой воды, закружилась, понеслась голова, и он потерял сознание.

Когда его вытащили на палубу катера, он пришел в себя и даже пытался снимать с себя снаряжение. Боль утратила остроту, но не ушла. Кузнецов тут же начал его расспрашивать, и Артем слабым голосом рассказал о случившемся.

– Поспи до утра. Даст Бог, отпустит, – решил капитан.

Опираясь на Лосева, Артем с трудом приковылял в кубрик и свалился на койку. Заснуть удалось не сразу, боль подкарауливала за первым же поворотом сна. Словно цепной пес, она выскакивала, пугая своим лаем, стоило лишь смежить веки. Но все-таки усталость преодолела боль, и Артем заснул, проскочив за поворот прямо перед мордой беснующегося пса.

Проснувшись, он долго лежал не шевелясь, мысленно прощупывая тело, прислушиваясь к каждому пальцу, к каждой косточке. Все было тихо. Он открыл глаза, попытался встать и тут же охнул, прикусив губу, от пробившего от макушки до пяток электрического удара боли.

Несколько часов Артем приноравливался к новому состоянию своего тела и понял, что может двигаться лишь очень медленно, еле-еле поднимая руки и ноги. Боль злила и утомляла, а беспомощность приводила в отчаяние.

«Неужели я не выберусь? – с ужасом думал Артем. – Неужели вот так придется провести остаток жизни?»

К полудню прибыл фон Шульц. Поговорил с Артемом, взяв руку, попробовал походить с ним по каюте, но быстро отпустил.

– Не буду тебя огорчать, но и обнадеживать не стану, – сказал он, пожевав губами. – Типичные последствия кессонной болезни. Лечить это мы не умеем. Или твой организм переборет недомогание, или… – он развел руками. – Я видел тех, кто поправился, и тех, кто не смог преодолеть. Честно тебе скажу, вторых было больше, чем первых. Но учитывая твое богатырское здоровье и молодость, шансы выздороветь у тебя немалые. Сейчас переберемся на катер, и я отвезу тебя в госпиталь. Будем надеяться на лучшее и молиться каждый своему богу.

Артема списали через два месяца. Надежды фон Шульца оправдались, он поправился. Поправился настолько, что мог самостоятельно передвигаться, опираясь на палочку. Но ни о военной службе, ни о какой-либо работе речь уже не шла; цветущий парень превратился в калеку. Ни один из органов его тела внешне не был поврежден, но Артем не мог без боли сделать ни одного движения. Даже сгибать пальцы и брать ложку приходилось, сжимая от боли зубы.

Фон Шульц выхлопотал все документы для оформления пособия по инвалидности. Артему предстояло подать их в земское управление по месту жительства.

– Закон о военной пенсии для инвалидов и раненых уже который год рассматривается в Сенате, – с горечью объяснил фон Шульц. – Вместо законного обеспечения инвалидам помогает земская общественность[9]. Я горжусь добрыми силами в нашем народе, но заботиться о военных инвалидах должно государство. Да и что такое пособие в шестнадцать рублей? Разве можно на него жить, создавать семью?

Артем молчал. Изменение, случившееся с его телом, изменило и его характер. Он стал молчаливым, угрюмым, неохотно поддерживал разговор и старался пореже выходить на улицу. К фон Шульцу он обратился с одной-единственной просьбой:

– Макс Константинович, очень хочется на прощание Кронштадт повидать, походить по школе. Больше ведь не доведется. Помогите, пожалуйста.

– Конечно-конечно, с пропуском помогу, – пообещал фон Шульц.

Такой пиетет водолаза к альма-матер растрогал его чуть не до слез. Если бы он мог предположить, для чего Артем хочет попасть в Кронштадт, отказал бы ему наотрез. Но слухи о сердечных делах водолаза Шапиро не докатились до ушей командира школы.

За несколько дней до отъезда Артема навестил Лосев. После обычных расспросов о здоровье он предложил прогуляться по госпитальному садику.

– Извини, знаю, как тебе тяжело ходить, – сказал Лосев, когда они, обогнув клумбу, скрылись за кустами жимолости. – Но я не мог при всех.

– Ты про что, Вася?

– Да про золото, – прошептал Лосев. – Нашли мы его, нашли. В точности как рассказывали. Десять полных бочонков. Нас под присягу привели, чтоб ни одного слова никому. Но ты-то в деле, поэтому я и…

– Мне теперь все равно, – ответил Артем. – Разве не видишь?

– Да я не о том, Тема! Я награду за обнаружение получил, двести рублей. Но ведь если бы не ты, хрен бы я чего нашел. Так что половина твоя.

Он вытащил из-за пазухи несколько скрученных в трубочку ассигнаций и протянул Артему.

– Пожалел калеку? – мрачно усмехнулся тот.

– Да ты что, Тема! – вскинулся Лосев. – Ты что такое говоришь?! Они по праву твои.

– Ладно, тогда давай. Пригодятся.

На вокзал Артема отвез на извозчике фон Шульц. Долго жал руку, благодарил за «Принца» и со слезами на глазах перекрестил на прощание.

Стоя у окна, Артем наблюдал, как дернулся и поплыл назад перрон и как фон Шульц поднес руку к фуражке, отдавая ему честь.

Глава VII

Исход

Дрожа всем корпусом от работы машины и распространяя едкий запах отработанного топлива, катер подходил к Кронштадту. Справа потихоньку всплывал из воды остров, сначала показались вершины колоколен и величественный купол собора, затем красный маяк и громады кораблей на рейде.

Волны с шумом били в борт катера, но Артем не обращал на них внимания. Он сидел внутри небольшого салона, отвернувшись от иллюминатора. Артем зарекся когда-либо подходить к воде и больше не хотел, не мог видеть море. Его красота оказалась обманчивой, сияние – коварным, переливы солнечных бликов на голубой поверхности скрывали таящиеся в глубине смерть и боль.

Артем возвращался в Кронштадт с одной-единственной целью – увидеть Варю. Ему нечего было ей сказать. Что может предложить нищий инвалид-иноверец потомственной дворянке, талантливому врачу и красавице? Он понимал, что встреча будет единственной и последней, и хотел запечатлеть ее образ в своей памяти, чтобы потом возвращаться к нему всю оставшуюся жизнь.

Артем не сомневался, что будет любить Варю до последнего дня, ведь иначе не любят в юности. Он был уверен, что никогда даже не посмотрит на другую девушку, и с грустью осознавал, что до того самого последнего дня ему осталось совсем немного. Его жизнь вскоре завершится, если не естественным путем, то с помощью собственных рук.

Жить было непереносимо. Каждый день начинался и заканчивался болью. Боль была вместо радости и покоя, вместо тепла и отдохновения. Она перевивала все, что он делал, и все, о чем мог подумать. Дальше существовать под ее сенью он не хотел и, главное, не понимал для чего.

Горестные раздумья о бессмысленности существования наваливались на Артема всякий раз при воспоминаниях о Вареньке. Случайно или не случайно, но он теперь плотно увязывал никчемность своей жизни с ее образом. Если же вдруг она… да-да, стоило лишь отпустить на волю воображение, как оно тут же принималось рисовать удивительные и сладкие картины.

Вот Варенька, уже прослышавшая про его подводные приключения и успехи, жалеет несчастного водолаза, выказывая ему сочувствие и симпатию. Она берет его под руку, чтобы усадить на стул для осмотра, а он прижимает ее нежную ручку к своей груди и говорит ей…

На этом месте картина прерывалась, даже воображение не могло представить, что же он сможет сказать Варваре Петровне.

Артем с трудом перебрался по сходням на пристань и заковылял к школе. Пересек овражный парк, прошел рядом с обводным каналом, мимо докового бассейна, обогнул Морской собор Святителя Николая и оказался на Якорной площади, возле дома номер один.

Увидев пропуск, подписанный фон Шульцем, вахтенный взял под козырек и спросил:

– Прямо из Севастополя?

– Да, – коротко ответил Артем.

– Как там наши?

– В целом хорошо. Михаил Николаевич у себя?

– С утра был в санчасти.

– Я к нему, – Артем повернулся и двинулся к выходу во двор.

– Эй, – окликнул его дневальный, – ты часом не тот Шапиро, что по четыре минуты под водой сидел?

– Уже не тот, – не останавливаясь, буркнул Артем.

На пороге санчасти он замер и простоял несколько минут, не решаясь взяться за ручку. То, о чем он так долго мечтал, что красочно рисовало ему воображение, от чего мурашки бегали по спине и сладко перехватывало дыхание, находилось совсем рядом, по другую сторону двери. Он не мог объяснить почему, но точно знал, не головой, а сердцем – поворот ручки откроет для него дверь в новый мир. И скорее всего этот мир окажется хуже того, того, в котором он пребывает сейчас.

Хорошо смазанный замок не заскрипел, дверные петли тоже плавно провернулись, и Артем, тяжело припадая на трость, вошел в санчасть. Сидевшая за столом Маша подняла голову, и Артему почудилось, будто он перенесся на полтора года назад. Это у него за спиной остались строительство мола, Чуфут-Кале, «Камбала», Герасимов, золото «Принца», а здесь ничего не изменилось. Тот же ладно сидящий на Маше белый халат, та же кокетливо чуть сдвинутая набок шапочка с красным крестиком, те же сияющие чистотой высокие окна. Но когда Маша, вскрикнув, выскочила из-за стола и бросилась к нему, он понял, что дурные предчувствия его не обманули.

– Тема, Темочка, – Маша схватила его за руку, и он с удивлением увидел, как из ее глаз потоком заструились слезы. – Почему ты здесь, а не в Севастополе?

– Водолаз Шапиро прибыл в расположение санитарной части, – шутливо отрапортовал он, не зная, как реагировать на ее слезы.

– А трость зачем?

– Резкий подъем с глубины двадцать саженей, кессонка, – пояснил Артем. – Списан подчистую, приехал попрощаться.

– Как же ты не уберегся, Тема? – Маша зашмыгала носом, быстро достала из рукава платочек, утерла слезы и промокнула нос. – Ты же такой умный, такой ловкий. Вы с Базыкой – самая лучшая пара во всей школе, неужели и он ошибся?

– Нет больше Митяя, – сказал Артем. – Погиб вместе с «Камбалой».

Маша охнула, опустилась на кушетку для осмотра и закрыла лицо руками. Ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий, а слезы сочились сквозь пальцы, как вода через плохо пригнанный клапан. Артем подтащил стул и сел рядом.

Он молчал, пока Маша не успокоилась, вытерла насухо лицо и подняла на него заплаканные глаза.

– Ты ведь к Варе приехал, Тема, да?

– Да. Где она?

– Нет больше Вари, Тема. Давно уже нет. Неужели тебе не сообщили?

Артем онемел. Он ожидал чего угодно, только не этого. Когда ему удалось овладеть собой, он, с трудом ворочая пересохшим языком, спросил:

– Почему? Как? Когда?

– Ох, Тема, даже не знаю, с чего начать. Пожалуй, я расскажу тебе всю правду. Будет больно, я знаю, зато заживет быстрее.

Голос ее пресекся. Маша снова достала платочек и принялась утирать слезы. Артем молчал. Душа одеревенела, потеряла чувствительность, как бывает с пальцем в первую минуту после сильного удара.

– Ты уж прости меня, Тема, я очень перед вами виновата. И перед тобой, и особенно перед Варенькой. Если бы не мои дурацкие советы, все было бы сейчас по-иному.

Маша поднялась с кушетки, подошла к столу, налила полный стакан воды из графина, залпом выпила и вернулась на место. Тут ее одолел кашель.

– Сейчас, сейчас, – Маша откашлялась, разгладила ладонями платье на коленях и положила свою ручку на рукав Артема.

Ладонь была такой горячей, что он чувствовал тепло даже через обшлаг. От Маши свежо и вкусно пахло яблоками, и от всех этих подробностей женского присутствия туман перед глазами Артема стал рассеиваться.

Маша начала рассказывать с того момента, когда вызвала Варю на откровенный разговор об ее чувстве к Артему. Она говорила сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, не скрывая ничего, не утаивая подробностей. Артем прикрыл глаза, вскоре голос поплыл, растекся, и вместо него перед мысленным взором встала живая картина того, о чем рассказывала Маша.

Отъезд Артема в Севастополь не принес Варе облегчения. Скорее наоборот, расстояние только усилило романтический флер. Но слово, данное отцу Алексию и скрепленное целованием креста, она держала крепко.

– Клин клином вышибают, – настаивала Маша. – Святой человек велел тебе искать жениха, вот и начинай это делать.

Варя медлила. Ее сердце было заполнено чувством к Артему, и в нем не оставалось даже щелочки для кого-нибудь другого.

Прошло холодное балтийское лето, зарядили осенние дожди. Благословение отца Алексия – «пусть твой род величает и крепнет» – все чаще и чаще приходило Варе на ум.

– Слова святого старца не просто доброе пожелание, – повторяла Маша. – Он судьбу твою предвидит и знает, что будет дальше. А чтобы роду твоему крепнуть, надо найти достойного человека и связать с ним свою жизнь. Давай я обращусь к понимающим людям, пусть поищут тебе суженого.

Когда морозы сковали Финский залив, превратив его в огромное белое поле, засыпанное снегом, Варя согласилась. Суженый отыскался удивительно быстро и прямо в Кронштадте. Выпускник Морского училища мичман Повалишин, командир башни на форте Милютин.

– Ты представляешь, – делая большие глаза, говорила Маша, которой понимающие люди передали все сведения о возможном женихе. – Он из духовного сословия и служит рядом. Вот кого судьба тебе предназначила, а Шапиро просто случайно под рукой оказался. Нужно перед встречей обменяться письмами.

– Почему нужно? Кому? – удивлялась Варя.

– Так принято, так все поступают, – возражала Маша. – Рассказать о себе, чтобы не возникало лишних вопросов на первом свидании. Тебе трудно написать несколько строк?

– Нетрудно.

Маша унесла Варино письмо и вернулась с конвертом от мичмана. Повалишин не стал откладывать дело в дальний ящик, а написал сразу, и его письмо уже больше недели дожидалось у понимающих людей.

Почерк у мичмана был прямым и твердым. Писал он аккуратно, без помарок и без единой ошибки. Это Варе понравилось. Но особенно пришлось по душе то, с чего он начал свое письмо: «Все мои предки священники, а я влюбился в море».

– Видишь, он какой! – восхищалась Маша. – Прямой, честный, романтичный!

– Так, может, он твой суженый? – смеялась Варя. – Вот и поезжай к нему на свидание.

– Ну что ты, я же совсем из другого разряда. Не дворянка, не врач, не красавица. Твой Повалишин на меня даже не посмотрит!

– Вот уже и мой! Не рано ли?

Встречу назначили через три дня. Мичман умолял о прощении, но по службе он не мог в течение ближайшего месяца оставлять пост. Он предложил прислать за Варей сани, чтобы извозчик привез ее на форт Милютин и вернул домой. «У нас тут очень красиво, – писал Повалишин. – Вид с высоты стен на заснеженный залив открывается совершенно замечательный. Но я должен честно признаться, что просто мечтаю увидеть Вас. Пусть ненадолго, только перемолвиться несколькими словами и познакомиться. Обещаю вам, через месяц мы встретимся в Кронштадте и погуляем по городу безо всяких помех».

– Он в тебя влюбился по описанию, не видя, – расхохоталась Маша.

Возчик приехал к полудню, чтобы успеть вернуться затемно. Сумерки начинались уже в два часа пополудни, а к трем с половиной темнота овладевала заливом.

Встреча не заладилась. Оба чувствовали себя неловко и с трудом обменялись несколькими фразами, поднимаясь на стену форта. Вид на заснеженный залив и Кронштадт действительно был замечательный. А вот Повалишин выглядел очень простецки. Возвращаясь, Варя думала, что при иных обстоятельствах ей бы и в голову не пришло обратить на него внимание.

Распрощались тепло. Мичман помог Варе усесться в сани, прикрыл меховой полостью и хотел ее пристегнуть, но Варя воспротивилась. Столь близкая забота показалась ей уже чрезмерной, и она решила сама застегнуть полость, как только сани отъедут от форта.

Это ее и спасло. Не успел форт отодвинуться на приличное расстояние, как сани угодили в полынью. Откуда она взялась в промерзшем на два метра море и почему возчик ее не заметил, так и осталось неясным.

Почувствовав, как тонкий лед крошится под копытами, лошадь рванулась и сумела половиной туловища выбраться на край. Сани проломили разбитый копытами лед и провалились. Возчик оказался ловким, выскочил сам, вытащил пассажирку, обрезал постромки и освободил лошадь. Сани тут же ушли под лед, а перепуганная лошадь помчалась, мотая гривой, в сторону Кронштадта.

Пришлось добираться пешком в промокшей одежде. По дороге Варя все оглядывалась в надежде на попутные сани из Милютина. Но их никто не догнал и никто не повстречался.

Придя домой, Варя почувствовала озноб. Действуя по много раз испытанному рецепту, она напилась чаю с малиной и легла спать пораньше, рассчитывая, что к утру все пройдет. Но утром она проснулась от режущей боли в горле. Все тело ломило, лоб пылал. Маша побежала за Храбростиным. Тот немедленно явился, прослушал больную, проверил пульс, осмотрел язык.

– Не буду от вас скрывать, Варвара Петровна, – произнес он, завершив осмотр, – острое воспаление легких. Где вы успели его подхватить?

Выслушав рассказ Маши, Храбростин только руками развел.

– Больше часа на морозе в промокшей одежде. Храни вас Господь, Варвара Петровна. Будем надеяться, что лекарства помогут вашему организму справиться с болезнью.

Но лекарства не помогли. Началась горячка. На пятый день болезни, еле шевеля пересохшими, обметанными губами, Варя шепотом попросила:

– Позовите отца Алексия.

Священник пришел через полтора часа, очень быстро, учитывая его занятость. Он двигался своей обычной торопливой походкой, совсем не подходящей столь солидному возрасту и сану. Буквально ворвавшись в комнату, смежную с той, где лежала больная, он спросил у Маши:

– Где Варя? Проводи меня к ней, а сама оставайся здесь и не шуми!

Старец вошел в спальню к умирающей и плотно прикрыл за собой дверь.

Маша не находила себе места, то поднималась со стула и быстро выходила на кухню, сама не зная для чего, то возвращалась обратно и замирала возле двери, прислушиваясь изо всех сил. Через тяжелые створки не проникало ни одного звука, минуты не шли, а тянулись, медленно, бесконечно. Стрелки на ходиках просто остановились, Маша несколько раз проверяла, стучат ли часы. Часы шли, а время стояло. Кукушка в ходиках отмерила полчаса, когда дверь наконец отворилась. Маша кинулась к порогу и замерла.

В проеме, чуть покачиваясь от усталости, стоял седой старик в пастырской рясе, в старенькой епитрахили, с редкой всклокоченною седенькою бородкой. Его лицо, красное от пережитого напряжения, усеивали сияющие, словно бриллианты, капельки пота.

И вдруг почти прогремели слова, казавшиеся страшными, грозными, исходившими из другого мира:

– Господу Богу было угодно сотворить чудо! – вскричал отец Алексий. – Варвара будет жить!

Ноги у Маши подкосились, она упала на колени и, обливаясь слезами восторга и умиления, принялась ловить губами руку святого старца.

Варя умерла на следующее утро. Металась от жара, в забытьи звала Артема. Просила у него прощения. За что? Почему? Маша сжимала руку подруги до самого последнего мгновения, и когда душа Вари с легким хрипом вырвалась из тела, рухнула без чувств на пол.

После похорон отец Алексий попросил Машу зайти к нему. Она смогла лишь на третий день, когда резь в животе сошла на нет. Старец принял ее в своем кабинете, дорогая одежда, в которую он был облачен, не смутила Машу. Она знала, что отец Алексий не заказывал ее сам, а принимал лишь для того, чтобы не обидеть дарителей, искренне хотевших чем-либо его отблагодарить.

– Знаю, вижу, ты в смятении. Это хорошее состояние. Смятение порождает раскаяние, а без раскаяния христианин жить не может ни одного дня.

Отец Алексий отпил чаю из тонкого стакана в массивном серебряном подстаканнике.

– Ты ведь хочешь понять, что произошло с Варварой Петровной, твоей подругой, не так ли?

– Да, пресвятой отец, именно так.

– Непросто, непросто, – вздохнул старец. – Ох и далеко ушла эта душа в грехе своем. Так далеко, что Господу ничего не оставалось, кроме как забрать ее, дабы спасти от напасти жидовской. Даже чудо ради нее Он совершил, разверзнув полынью в толще льда.

Старец пожевал бескровными губами, отхлебнул чаю и продолжил:

– Я видел, что Варвара будет жить, но грешными глазами своими решил, будто речь идет о мирской жизни. А на самом деле с небес показали мне, что душа ее, чистая, белоснежная, как голубица, приобрела жизнь вечную. Чтобы тело не мешало, его очистили в ледяной купели и забрали душу прямо к ангелам, петь осанну у престола Всевышнего.

– Артем, Артем, ты меня слышишь?

Он поднял голову и с удивлением посмотрел на Машу, которая что было сил трясла его за плечо.

– Конечно, слышу.

– Почему тогда не отвечаешь?

– Вот, отвечаю.

– Тема, да ты четверть часа сидишь, уставившись в одну точку, и не отзываешься. Я уже хотела нашатырь доставать.

– Все в порядке, Машенька. Все уже в порядке.

– Ну вот, осталось еще несколько слов. Варенька преставилась двенадцатого декабря, а отец Алексий вскоре последовал за ней. Второго он января вернул свою душу Создателю. Так я потеряла лучшую подругу и духовного наставника.

В комнате воцарилось молчание. Артем никак не мог принять, что Варенька умирала в те самые дни, когда он в Чуфут-Кале толковал с Авшиным и Нородцовым об истории трагической любви Джанике-ханум. А то, что она звала его в последние минуты перед смертью, переворачивало душу.

«Мы не сказали друг другу ни слова, – думал Артем, – мы скрывали друг от друга свои чувства. Только перед смертью ты отважилась сказать правду, и, пока я жив, эта правда останется со мной. Обещаю, Варенька, – поклялся он в своем сердце, – в память о тебе я навсегда останусь Артемом».

– Вот и все, Тема, – тяжело вздохнув, завершила свой рассказ Маша. – Вместо Вари прислали нового врача, и через неделю о ней все позабыли. Только родители будут ее оплакивать, пока живы. А кому мы еще по-настоящему дороги в этом мире, кроме папы и мамы?

Она вытащила мокрый платок и принялась отирать им мокрое лицо. Артем вышел из оцепенения и встал.

– Я тоже буду ее помнить, Маша. Всегда буду помнить. Спасибо тебе и прощай.

Он двинулся к выходу, тяжело опираясь на трость. Маша смотрела ему вслед, не решаясь произнести хотя бы вдогонку деталь, выпавшую из повествования. Она утаила ее невольно, безо всякой задней мысли, просто язык не повернулся сказать, что мичмана Повалишина тоже звали Артемом.

* * *

Родителям он написал еще из Севастополя, зная, как долго идут письма. Написал коротко, мол, еду на побывку, ведь само упоминание о демобилизации сразу повергло бы их в бездну адских догадок и предположений.

В родном Чернобыле он оказался к концу дня. Уже темнело, окна домов светились пунцовым закатом. На улице, как всегда в это время дня, было пустынно. Мужчины-евреи разошлись по синагогам, женщины готовили ужин к их приходу. Украинцы и русские тоже отправились по домам после долгого рабочего дня. В Чернобыле вставали с рассветом, а спать ложились с наступлением темноты. Мало у кого водились лишние деньги жечь свечи или керосин.

Артем любил предвечерний час, когда солнце тепло золотило пожарную каланчу. Опустившись почти до уровня крыш, оно заливало позолотой дорожную пыль, стены домов и зажигало пожары в лужах. Городок затихал, готовясь ко сну, людской шум и говор сменяли монотонные трели козодоя или мелодичная песня малиновки.

Он шел по Чернобылю и не узнавал место, где родился и вырос.

Как узкие грязные улочки, составленные из покосившихся домиков, могли казаться ему целым миром? Его местечко было бесконечно далеко и от Кронштадта, и от Севастополя, а тем более от Киева и Санкт-Петербурга.

Он подошел к своему дому. Обычно в это время мать уже зажигала керосиновую лампу, отец, возвращаясь от ребе и отужинав, всегда проводил час-другой над книгами. Но сегодня окна были темны. Артем протянул руку, чтобы отворить дверь, как та сама распахнулась. На пороге стояла Двора-Лея.

– Сыночек, – она протянула руки и крепко обняла Артема. – Я знала, я чувствовала.

– Вы разве не получили моего письма?

– Нет, мы ничего не получали. Но я уже два дня вижу тебя во сне. Пойдем в дом, сынок, что мы стоим на пороге?

Артем высвободился из тесных объятий и, хромая, вошел в дом.

– Ох, что они с тобой сделали! – чуть не по-звериному завыла Двора-Лея.

– Мама, никто не виноват. Так получилось.

– У них всегда так получается! Газлоним, бандиты, разбойники! Ты уезжал здоровым, как дуб, а вернулся калекой, и никто не виноват? Ну-ка снимай всю одежду, да поживей!

– Мама, – попытался возразить Артем, но Двора-Лея не желала слушать никаких возражений.

– В этом доме я командир, – решительно заявила она. – Выполняй приказ!

Артем снял с плеч свой «сидор» и собрался было расстегивать бушлат, как мать потребовала:

– Руки сперва вымой. И как следует, с мылом.

– Ну и порядочки! – мотнул головой Артем.

– Что, в армии проще? – горько усмехнулась Двора-Лея, подавая сыну чистое полотенце.

Умывшись, Артем разделся до портков, и мать внимательно осмотрела его, прощупывая каждый сустав.

– Руки-ноги целы, – удивленно произнесла она, закончив осмотр. – Что же это за болячка такая?

– Это, мама, кессонная болезнь. Она только у водолазов бывает, когда быстро поднимаешься с большой глубины без декомпрессии. Азот в крови закипает. Снаружи ничего не видно, все повреждения внутри.

– Боже, сколько умных слов ты произнес одним махом, сынок! Давай поужинаем, поговорим, объяснишь все подробно. Ты к нам на поправку, потом обратно в часть?

– Я навсегда, мама. Меня комиссовали.

Двора-Лея охнула, прикрыла рот передником и бессильно опустилась на скамейку.

– Значит, это серьезно.

– Очень серьезно, мама. Иначе бы меня никто не отпустил.

– Готеню, Готеню, что же это будет, Готеню?!

– Мама, – прервал Артем ее причитания, – ты, кажется, говорила про ужин?

– Да, сынок. Сейчас соберу, – Двора-Лея взялась накрывать на стол, украдкой отирая слезы.

Пришел Лейзер, обнял сына, сразу заметив, с каким трудом тот поднимается на ноги. Расспрашивать ни о чем не стал: когда Всевышний решит, что время пришло, все прояснится само собой. Зачем же докучать бессмысленными расспросами, как принято у людей несведущих, а потому надоедливых?

Двора-Лея колдовала над столом с расторопностью опытного фокусника или бывалого чудотворца. Иначе, чем чудом, ее действия невозможно было бы определить: прошло не больше четверти часа, как стол был уставлен роскошными яствами. Когда она успела их приготовить, так и осталось непонятым. Видимо, материнское сердце почувствовало приближение долгожданного часа и заранее подвигло на кулинарный подвиг.

– Дворале, какой праздник сегодня? – спросил Лейзер, когда хозяйка, завершив хлопоты, уселась рядом с ним за стол.

– Сын из рабства вернулся. Обглодал его фараон, но выпустил. Живым выпустил, это главное.

– Э, Аарончик, так тебя комиссовали? – удивился отец.

– Да. Вчистую, – ответил Артем. – Мама, поставь, пожалуйста, водку.

– Откуда у нас водка, сынок? – удивилась Двора-Лея. – Мы же ее в рот не берем.

– А купить можно? – Артем вытащил из внутреннего карман кисет и достал плотную пачку ассигнаций – деньги, полученные при демобилизации, и сто рублей Лосева.

– Сейчас сбегаю, – Двора-Лея, не прикоснувшись к деньгам сына, поспешила на улицу.

Рядом с их домом находились две лавочки, маленькая и большая. В большой царили порядок и чистота, товары на полках лежали строго на своих местах, хозяин, улыбчивый румяный толстяк, обслуживая покупателей, постоянно шутил, хоть и не всегда остроумно. Отпирал и запирал лавку он строго по часам, которые носил с собой в жилетном кармане. То и дело толстяк ухватывал массивную серебряную цепочку, свисающую из кармана, извлекал часы, подковыривал толстым ногтем сначала одну, а затем другую крышку и, постукивая тем же ногтем по стеклу, внимательно разглядывал циферблат. Он словно давал всем наглядный урок о бакалейной ценности времени, измеряемой в копейках и рублях.

Во второй царили развал и разруха, хозяин, худой, с зеленоватым, словно замшелым лицом, двигался со скоростью сонной мухи. Найти что либо, отвесить или разлить занимало у него в пять раз больше времени, чем у толстяка. Зато брал он за те же товары куда меньше и отпускал в любое время суток, когда ни постучи. Разумеется, за водкой Двора-Лея поспешила к нему.

Серебряные гвоздики звезд уже густо усеяли черный бархат неба над Чернобылем. На западе, за черным силуэтом каланчи, еще стояла нежная синева, свежий ветерок приносил с Припяти запах влажного камыша.

Пока Лейзер раздумывал, с чего начать разговор, Двора-Лея вернулась. Артем поступил так, видел у Митяя: налил стакан и закрыл его кусочком черного хлеба.

– Я хочу выпить за моих друзей, – сказал он, поднимая второй стакан. – За друзей, которых я обрел и потерял.

Он произнес благословение, медленно выпил стакан до дна и хрустко закусил соленым огурцом. Отец и мать смотрели на него ошалелыми глазами.

– Да, сынок, – произнес Лейзер, – я вижу, ты многому научился на флоте.

Сидели за столом долго, почти до полуночи. Артем сладко опьянел, и от водки, и от позабытого вкуса домашней еды, и от теплоты родного дома. Спустя полчаса он начал рассказывать, а начав, уже не мог остановиться. Отец и мать сидели, словно зачарованные, диковинная жизнь далеких краев разворачивалась перед их глазами точно огромный цветной плат. Двора-Лея так увлеклась, что, против своего обыкновения, забыла подсовывать сыну лакомые кусочки.

Артем рассказывал обо всем, кроме Варвары Петровны и Маши. Когда он добрался до «Камбалы», отец встал и начал прощаться: к полуночи ему надо было вернуться к ребе. Двора-Лея согрела бак горячей воды, Артем умылся до пояса и, упав на свою кровать, тут же провалился в тяжелый пьяный сон.

Пока он мылся, мать спрятала под его подушкой пакетик с чудесным яблоком ребе Хаима. Она не сомневалась ни одного мгновения, что оно поможет так, как помогало всегда.

Лейзер никогда не вмешивался во врачебные дела супруги. Только один раз, после очередного чудесного исцеления, он, видимо, в шутку, но почему-то очень серьезным тоном назвал ее праведницей.

– Да поди ты! – засмеялась Двора-Лея, понарошку замахиваясь на мужа половником. – Ну какая из меня праведница? Один скандал, да и только!

– Написано в наших старых книгах, – ответил Лейзер, – что о мужчине в этом мире все знают только двое: его жена и Бог. А как ты думаешь, кому все известно о женщине?

Двора-Лея промолчала, а Лейзер, не дожидаясь ее ответа, продолжил:

– Конечно, яблоко, благословенное самим ребе Хаимом, занимает в этом мире особое место. Но я не знаю, продолжалось бы так долго его чудодейственное влияние на больных без неоглядной веры моей жены.

Артему приснился Приморский бульвар в Севастополе. Они с Митяем стояли напротив памятника затопленным кораблям и, опершись о балюстраду, смотрели на зеленые волны, лижущие основание памятника. Из глубины моря дул свежий ветер, он трепал ленточки бескозырок и холодил тело до самых костей. Но этот холод почему-то был приятен Артему.

Он искоса поглядывал на Митяя, прекрасно понимая, что тот умер, и все хотел о чем-то его спросить, но не решался. Наконец он собрался с мыслями и раскрыл рот, чтобы задать вопрос, но Митяй, опередив его, приложил указательный палец к губам и указал глазами на кого-то слева. Артем повернулся и увидел подходящую Варю.

Она шла, нет, плыла легко и беззвучно по брусчатке бульвара, как проплывает по морской глади тень облака. Воздушные ткани ее сиреневого платья тоже, казалось, состояли из перетекающих друг в друга теней, и мягких дуг, и плавных обводов.

– Вари нет, – сказал себе Артем. – Она умерла, это сон, марево, наваждение. Что угодно, только не она!

Артем говорил, а Варя подходила все ближе и ближе, улыбаясь открыто и щедро, как никогда не улыбалась ему при жизни. И от этой ее улыбки, от полноты наконец случившегося счастья он был готов умереть прямо сейчас, чтобы тоже стать воздушным сиреневым облаком и поплыть по небу вместе с другим облаком по имени Варя.

Пока Артем спал, родители сидели в горнице, перед чисто прибранным столом и рассматривали бутылку водки, почти опорожненную их сыном. Лейзер не смог оставить жену и решил, что на этот раз придет позже. Ребе поймет и простит.

– Что ж это такое, Лейзер? – недоумевающе повторяла Двора-Лея. – Что случилось с нашим мальчиком?

Лейзер долго не отвечал, наблюдая, как играет в стекле бутылки огонь керосиновой лампы. Потом медленно заговорил, взвешивая каждое слово. Он не надеялся, что жена поймет его объяснение, Двора-Лея жила в своем мире, существенно отличавшемся от того, где пребывал Лейзер. Но слова должны были быть произнесены.

– Написано в наших старых книгах: нет радости без мяса и вина. Мясо расширяет понимание сути вещей, а вино сужает. Как же так? Как две противоположные по своей сути вещи могут приводить к одному и тому же результату?

Часы на стене негромко пробили три. Лейзер заметил, как веки у жены стали слипаться и как она, спохватившись, широко распахнула глаза.

– Дворале, пойдем спать, – ласково предложил он, но жена всплеснула руками и фыркнула:

– Говори, говори скорее!

– У всякой вещи свое место под солнцем, – продолжил Лейзер. – В давние времена, когда святой Храм в Иерусалиме еще не был разрушен, мудрецы говорили так: я сегодня не смог разобраться в сути вопроса, потому что не ел жирного мяса. Это не просто слова, а свидетельство. Видимо, в то время жирное мясо не усыпляло, как сегодня, а пробуждало.

– Ну в самом-то деле, Лейзер, – отгоняя сон, спросила Двора-Лея. – Какое отношение имеют к нашему мальчику мудрецы и жирное мясо?

– Дослушай до конца, Дворале, – терпеливо произнес Лейзер. – Во время Храма людям было о чем призадуматься, и расширенное понимание мира приводило к радости. Сегодня от глубокого размышления о сути вещей можно лишь впасть в отчаяние. Потому радость приносит не расширение, а сужение сознания. Так что успокойся, Дворале, наш сын все делает правильно.

– Опять напустил тумана-а-а, – зевнула Двора-Лея. – Вот так всегда с тобой, Лейзер, ни на один вопрос от тебя невозможно получить вразумительного ответа. Красивые слова да гладкие фразы, а что делать, делать-то что? Когда твой сын сопьется, не приведи Господь, и будет валяться по канавам возле шинка, как какой-нибудь украинский крестьянин, не про нас будет сказано, какие красивые слова ты тогда найдешь?

– Ты правильно заметила, Дворале, не про нас это сказано. Аарон не сопьется. Все будет хорошо. Иди спать.

Артем проснулся от солнечного света, наполнившего комнату, и с удивлением понял, что проспал всю ночь. Он опасливо прислушался к своему телу. Боли пока не было. Тогда он осторожно приподнял руку, ожидая электрического удара. Удар грянул, но куда слабее того, что он ожидал.

Медленно передвигая ноги, он сел, впервые за последнее время не заскрипев зубами. Вставать было мучительно, но если раньше он не мог сдержать стона, то сегодня хватило плотно сжатых губ. Он хотел спросить себя, что произошло, как вдруг вспомнил болезни своего детства и непременный плотный мешочек в изголовье. Наклонившись, он засунул руку под белую мягкость слежавшейся под головой подушки и сразу его нащупал.

Распрямившись, Артем вдруг сообразил, что проделал это почти без боли, как прежде, до рокового погружения.

– Сынок, – услышал он голос матери. – Тебе легче, сынок?

Двора-Лея стояла в дверях комнаты, с тревогой наблюдая за Артемом.

– Да, мама, – улыбнулся Артем. – Это против всех правил, но мне легче.

Двора-Лея бросилась к сыну, крепко обняла его и сладко разрыдалась.

Яблоко ребе Хаима или упорная вера Дворы-Леи продолжали творить чудеса. Артем быстро пошел на поправку. Спустя две недели кессонная болезнь полностью оставила его тело, а через месяц он полностью вернулся к прежнему состоянию здоровья. Медицинский факт, не поддающийся разумному объяснению, но, несмотря на полное отсутствие такового, реально свершившийся.

За месяц Артем вышел из дома всего два раза. Через день после приезда отец отвел его к ребе Шломо Бенциону. В его доме ничего не изменилось. Когда они вошли – отец легко, бесшумно, двигаясь с уверенностью человека, знающего скрип каждой половицы, и Артем, тяжело опираясь на палку, – ребе сидел за столом, углубившись в разложенные перед ним книги. Он изучал около десятка манускриптов одновременно, отыскивая сведения по тому или иному вопросу.

Услышав звук шагов, ребе поднял голову, и Артема, как всегда при встрече с праведником, поразил его взгляд. На морщинистом лице, густо обложенном седыми волосами, ослепительно и ярко сияли чистейшие голубые глаза.

Артем протянул ребе квитл, бумажку с заранее написанными просьбами, но тот, вместо того чтобы развернуть и прочитать, просто прикрыл квитл ладонью. Потом отец объяснил Артему суть происходившего.

– У обыкновенного человека каждый орган выполняет только одну задачу. Глаза видят, язык чувствует вкус, нос обоняет, уши слушают. У праведника тело достигло совершенства, поэтому любой орган может исполнять любую роль. Как-то я заметил, что ребе Шломо Бенцион, когда пьет чай, держит кусочек рафинада в ладони, а потом выбрасывает сухой серый порошок в мусор. Я не поленился и не побрезговал, и попробовал тот порошок. Он был абсолютно безвкусный, ребе рукой вытянул из него всю сладость. Поэтому, когда он прикрыл ладонью твой квитл, он прочитал его так, словно поднес к глазам.

Артем долго думал, что написать, взвешивал на разные лады и раскладывал по всяким полочкам и в конце концов написал всего два предложения. Он попросил здоровья и сердечного спокойствия.

Накрыв квитл ладонью, ребе еще раз смерил Артема взглядом и перевел глаза на страницу лежащей на коленях книги. Он так внимательно разглядывал ее, словно ни Артема, ни Лейзера не было в комнате. Спустя несколько минут он поднял голову и опять прожег Артема взглядом.

– Со здоровьем я не вижу причин для беспокойства, – сказал ребе. – Ты здоров. А вообще я тебе завидую. Тебе предстоит длинная и очень интересная жизнь. Ты столько увидишь и столько узнаешь. Да, завидую.

Он снова перевел глаза на книгу, и Лейзер потянул сына за рукав, давая понять, что аудиенция завершена. Стараясь не шуметь, они начали пятиться к двери, как вдруг ребе снова заговорил:

– У тебя большое и доброе сердце, Аарон. И оно обязательно найдет себе утешение.

Уже выйдя на улицу, Артем вспомнил о вопросе, который не решился написать в квитле. Он хотел задать его сам, но почему-то начисто позабыл во время аудиенции. Золото «Черного Принца» и есть те сокровища, о которых говорил ребе два года назад?

Медленно продвигаясь к дому, Артем думал, что на свете нет ничего случайного и у его внезапной забывчивости тоже есть причина. Видимо, с Небес закрыли врата понимания, то есть ему не положено знать точного ответа на вопрос. Пока не положено.

Второй визит был нанесен околоточному. Надо было официально заявить о демобилизации и возвращении, дабы власть дланью могучей и мышцей простертой произвела нужные пометки в соответствующих документах. Двора-Лея вручила Артему десятирублевую ассигнацию:

– У Егора Хрисанфовича без барашка в бумажке дела не сладить. Отдай его сразу, сынок, прямо как войдешь.

– Нет, мама, – возразил Артем. – Служивому человеку другой барашек надобен. Сходи в лавку, возьми штоф водки.

– А не мало будет, сынок? Штоф-то куда меньше стоит!

– В самый раз, мама, в самый раз.

Околоточный, знавший Артема с рождения, немало подивился, увидев перед собой матроса в парадной форме. Артем отдал честь и доложил по-военному:

– Водолаз Шапиро прибыл для оформления документов.

– И какие же тебе документы надо оформить, голубчик? – с подозрением в голосе спросил околоточный.

Вместо ответа Артем поставил на стол штоф, а рядом положил бумаги, выправленные фон Шульцем.

– Та я ж на службе не пью! – замахал руками околоточный.

– А вы двери закройте, Егор Хрисанфович, – посоветовал Артем.

– Мысль правильная, – согласился околоточный.

Заперев двери на ключ, он жадно откупорил штоф, достал из шкафа стакан и налил до краев. Затем вытащил откуда-то тарелку с крупно нарезанными кусками черного хлеба, щедро посолил и взялся за стакан.

– Ну, тебе не предлагаю, – сказал он, поднимая стакан, – ты все равно не пьешь.

– Почему не пью? – возразил Артем. – Наливайте и мне, Егор Хрисанфович.

Околоточный изумленно покрутил головой, нехотя опустил свой стакан, вытащил из шкафа еще один, обдул и поставил перед Артемом.

– Сколько наливать?

– Как себе.

– О, это по-нашенски, – одобрил околоточный, наполняя стакан Артема до краев. Затем двумя пальцами взялся за свой и поднес ко рту: – Ну, Арончик, будьмо!

Щурясь от удовольствия, околоточный осушил стакан и закусил хлебом. Артем выпил водку, снял бескозырку, занюхал и вернул на место.

– Вот это по-флотски! – восхитился околоточный. – Вот это выучка! Давай еще по одному?

– Почему нет?

Выпили еще по стакану. После того как Артем второй раз нахлобучил бескозырку, околоточный встал, повернулся к портрету государя императора, висевшему у него за спиной, размашисто перекрестился и отвесил портрету низкий поклон.

– Многие лета, ваше императорское величество! Вот что царская служба с явреями делает!

Усевшись на место, околоточный спрятал штоф и взялся за бумаги.

– Не волнуйся, Арончик, – сказал он после долгого и пристального разглядывания документов. – Вижу, человек ты заслуженный, пострадал за веру, царя и Отечество.

Околоточный положил документы на стол, потер указательными пальцами выпученные от напряжения глаза и добавил:

– А раз так, будет тебе от власти, то есть от меня, всяческое благоволение и защита.

Приятная беседа продолжалась, пока в штофе не осталось ни одной капли.

– Пора домой на обед, – грузно поднимаясь, пробормотал околоточный. – Ты как, Арончик, сам доберешься али проводить?

– Доберусь, Егор Хрисанфович.

С трудом доковыляв до дому, Артем, не раздеваясь, рухнул на кровать и проспал до вечера. Больше на улицу он не выходил, целый месяц провел, сидя у окна и размышляя о жизни. Ему было о чем вспоминать и что обдумывать. По примеру работы над текстом Талмуда он попробовал расчленить на составляющие два флотских года своей жизни и выяснить, что является причиной, а что следствием, где вопрос и как сформулирован ответ, на чем основано возражение и есть ли возможность его опровергнуть.

Выводы, к которым он пришел, оказались настолько неожиданными, что Артем решил отложить их в сторону и попробовать вернуться к нормальной дофлотской жизни. Первым делом он собрал выправленные фон Шульцем документы для оформления пособия по инвалидности и отправился в земское управление.

Чиновник, мужчина средних лет с деревянным, грубо выструганным лицом, долго перебирал бумаги, словно взвешивая каждую, потом внимательно оглядел бушлат Артема, бескозырку, гюйс и равнодушно спросил:

– А где Артем Шапиро?

– Это я, – ответил Артем.

– Вот что, любезный, – лениво процедил чиновник, – жульничать тоже надо уметь. Я не знаю, где ты украл или купил форму, откуда спер документы, только врать, – тут он ударил кулаком по столу, – врать в государственном присутствии я тебе не позволю! У себя в синагоге ищи дурачков, не в земском управлении!

– Позвольте, – начал было Артем, но чиновник, свирепея, решительно оборвал его:

– Не позволю. Документы выписаны на инвалида по водолазной части Артема Шапиро, а ты голубчик, Аарон, понимаешь, Аарон! – он потряс бумагами. – Все предусмотрел, воришка, только имя забыл исправить. И вот еще что, – он поднял руку и грозно, словно Вседержитель, ткнул перстом в сторону Артема. – Какой ты, к черту, инвалид! О твою морду поросят бить можно! Вали, вали отсюда, пока я полицию не вызвал.

Артем хотел было забрать бумаги, но чиновник прикрыл их ладонями и с ехидной улыбкой заметил:

– А вот документики останутся здесь. И хоть жалко тебе денег, на них потраченных, а утрешься, голубчик. Короче, пошел вон!

Артем протянул руку через стол и взял чиновника за горло. Оно оказалось теплым и жирным на ощупь. Даже небольшого сжатия пальцев хватило, чтобы чиновник захрипел и обеими ладонями вцепился в рукав Артема. Тот левой рукой сгреб документы, разжал пальцы правой, брезгливо отер их о бушлат, повернулся и вышел, оставив чиновника хватать воздух широко открытым ртом.

Вернувшись домой, Артем повалился на кровать и уставился в потолок. Что делать дальше, он представлял плохо. Вопросы один тяжелее другого крутились в голове, и ни на один он не мог отыскать ответа. Из оцепенения его вывела мать. От ее невинных слов – как прошел визит в земское управление? – Артем попытался отделаться несколькими фразами, да не тут-то было. Поняв, что ничего не получилось, мать потребовала детального отчета. Узнав подробности, она схватилась за голову:

– Ох, что же теперь будет?! Они же тебя посадят!

– Не посадят, мама.

– Плохо ты их знаешь! Они найдут способ, они исхитрятся! Вернется отец, немедленно иди с ним к ребе.

Тем вечером Двора-Лея, против обыкновения, не стала дожидаться, пока муж завершит ужин, а навалилась на него сразу после омовения рук.

– Дворале, – попросил Лейзер, смакуя горячую картошку с луком и селедкой. Это была его излюбленная вечерняя еда, которую он с непреходящим удовольствием вкушал каждый вечер. – Дай мальчику рассказать. Что ты обо всем этом думаешь, я еще успею услышать.

Над коричневой глиняной миской поднимался ароматный пар свежеотваренной картошки. Лейзер разогнал его рукой и перевел взгляд на сына.

Артем был краток. Выслушав его рассказ, Лейзер усмехнулся и, не произнеся ни слова, продолжил ужин.

– Ну?! – вскричала Двора-Лея. – Что будем делать? Мальчик на шаг от Сибири, а ты картошку хрумкаешь?

– Картошечка сегодня особенно разваристая, – меланхолично заметил Лейзер. – И селедка удалась.

– Вот доешь, бери мальчика и отправляйся к ребе, – скомандовала Двора-Лея, но Лейзер лишь отрицательно покачал головой.

– Незачем отрывать праведника от его работы. Все и так понятно.

– Что тебе понятно, что?! – вскричала Двора-Лея.

Лейзер прожевал, отхлебнул чаю из кружки и заговорил, обращаясь к Артему:

– Одна рачительная хозяйка не выливала воду от мытья кастрюль с остатками чолнта, а после субботы давала ее корове. Один раз хозяйка задумалась о чем-то или просто забыла и наполнила корыто колодезной водой. И что подумала корова?

Лейзер обвел глазами членов семьи, ожидая ответа. Двора-Лея не выдержала:

– Что ты голову морочишь, откуда нам знать, что подумала корова?

Лейзер отхлебнул чай и завершил свой рассказ:

– Корова подумала, что хозяйка сама выпила эту вкусную воду.

В комнате воцарилось молчание. Но ненадолго. Двора-Лея хлопнула ладонью по столу и возмущено воскликнула:

– Нет, ты точно морочишь нам голову! При чем здесь корова и ее пойло?

– А притом, Дворале, что нашему сыну сильно повезло на флоте, хорошие люди ему попались. А когда он столкнулся с нормальным чиновником, ты кричишь гевалд, что-то не так. Все именно так, как и должно быть, Дворале, просто твои представления о том, как устроена власть, похожи на мысли коровы о судьбе вкусной воды.

– Хватит с меня твоих умных речей и намеков, – возмутилась Двора-Лея. – Лучше скажи, как мальчика спасти от тюрьмы?

– Никого спасать не надо, – Лейзер отер усы и, опустив на стол узкие ладони книжника, произнес: – Насколько я понял, в кабинете были только Аарон и этот штымп. То есть свидетелей нет. А это значит, что любые обвинения голословны. Аарон должен все начисто отрицать, и делу конец.

Околоточный явился уже на следующий день. В отличие от земца, Егор Хрисанфович хорошо знал семейство Шапиро и поэтому вел себя куда более осторожно, если не сказать, деликатно, насколько может быть деликатным полицейский чин.

– Ты что это такое в земском управлении учудил, Арончик? – с отеческой укоризной в голосе спросил он.

– Я? – удивился Артем, пропуская мимо ушей отеческий тон. – Ничего.

– Да вот жалоба на тебя поступила. Рукоприкладство в присутственном месте, подделка и кража документов.

– Вранье, – отмахнулся Артем. – Ничего не было.

– Как же, вранье, – деланно удивился околоточный. – С чего бы ответственному земскому чиновнику врать?

– Егор Хрисанфович, – решительно вмешалась в разговор Двора-Лея. – Стаканчиком не уважите?

– На службе не пью, – околоточный пригладил нафабренные, щегольски закрученные усы.

– Та одну рюмочку, – предложила Двора-Лея. – Одна ж не в счет.

– Рюмочку можно, – согласился околоточный.

У Дворы-Леи с давних пор была приготовлена специальная рюмочка для околоточного. Выглядела она небольшой, но вмещала почти стакан водки. И Двора-Лея, и Егор Хрисанфович были прекрасно осведомлены об истинных размерах рюмочки, что вовсе не мешало им много лет играть в эту игру.

Осушив рюмочку одним махом и смачно похрустев соленым огурчиком, околоточный сразу подобрел.

– От меня не таись, – сердечно предложил он, приглаживая усы. – Выкладывай по правде, как дело-то было.

– Да не было никакого дела, – ответил Артем, не обращая внимания на сердечность околоточного. Он уже хорошо знал, как ведет себя власть и как надо с ней разговаривать. – Командир нашей водолазной школы капитан второго ранга фон Шульц выправил мне документы по инвалидности. Велел подать их в земское управление по месту жительства для оформления пенсии. Ну, я так и сделал. А земец ненормальный попался, стал меня обвинять, будто я документы подделал, и что я вообще не Шапиро, а вор. Пришлось забрать бумаги и уйти. Вот и все.

– А в жалобе указано, что ты, голубчик, за горло его взял и чуть не задушил. Правда или нет?

– Врет земец, – равнодушно ответил Артем. – Свидетели у него есть?

– Свидетелей у него нет.

– Значит, врет.

– Может, и не врет, – хмыкнул околоточный. – Но доказать не может.

Он снова пригладил усы и задушевно произнес:

– Была б моя воля, я бы этих земцев своими руками душил. Во где они сидят у меня, во где!

Он похлопал рукой по багровой шее и встал.

– Ладно, будем считать расследование завершенным. А пенсию-то какую они платят, узнавал?

– Шестнадцать рублей.

– Сколько? – скривился околоточный.

– Шестнадцать рублей, – повторил Артем.

– Креста на них нет, – околоточный повернулся в правый угол, чтоб перекреститься на иконы, но поймав себя на ошибке, сделал вид, будто поправляет портупею.

– Нет, шестнадцать целковых, конечно, деньги, но ну их к черту, этих поганых земцев! – бросил он, презрительно кривя рот.

– Почему только к черту? – усмехнулся Артем и выдал околоточному несколько замысловатых матерных рулад, которых он наслушался за годы службы. Память у Артема была хорошая, и эти рулады, словно шум дождя, висели у него в ушах, поэтому говорил он несколько минут, щедро упоминая многочисленные подробности предлагаемого земцам действия.

Егор Хрисанфович слушал, от восхищения багровея лицом. Когда Артем замолк, он хлопнул себя руками по швам и вскричал:

– Ну, голубчик, порадовал! Порадовал и утешил! Вот это были достойные речи, каждое слово золото! За такое не грех и выпить.

Двора-Лея возникла в проеме двери, словно по мановению волшебной палочки. В руках у нее был поднос, вмещавший, помимо уже наполненной рюмки, миску с солеными огурцами и блюдо с фаршированной рыбой.

– Может, закусите, Егор Хрисанфович? – осведомилась Двора-Лея, ставя поднос на стол перед околоточным.

– А с удовольствием, – сказал тот, снимая фуражку и крепко усаживаясь. – Служебные обязанности я уже выполнил, значит, гуляй смело! С водолазом его величества пить можно и нужно.

И погуляли. Штоф ушел, как малознакомый человек. Только что стоял рядом – и вот нет его, исчез, растворился в серой дымке. И не спросишь, куда, почему, – пропал, точно и не было его вовсе.

– На хрен тебе пали эти земцы с их копейками, Арончик? – воскликнул околоточный, когда содержимое блюда и миски отправилось вслед за штофом. – Займись лучше бочками. Хорошая дубовая кадушка для засола капусты или огурчиков сегодня на рынке четыре целковых стоит. Ни копейкой меньше, отдай и не греши! Сколько бочек в неделю ты осилить сможешь?

– Если от плеча работать, три штуки за неделю подниму, – ответил Артем. – И то не сразу. Руки отвыкли, надо будет много вспомнить.

– Вспомнишь, – заверил околоточный. – А теперь прикинь-ка, три в неделю, двенадцать за месяц да на четыре рублика, почти пятьдесят. Ну, скинь туда-сюда, кругом-бегом десять целковых, остается сорок, а это уже деньги, куда там земскому вспомоществованию!

– Кадушки и бочки в Чернобыле делает Велвл, – возразил Артем. – Он человек известный, люди его знают, к нему идут, ежели чего надо. Пока я у него учился бондарному делу, насмотрелся на покупателей. Кто ко мне пойдет, если есть Велвл?

– Усох твой бондарь, – ответил околоточный. – Сын в Палестину подался, лиха на свою башку искать, а Велвл занемог, еле телепает. Так что ты его без труда за пояс заткнешь.

– Спасибо за совет, Егор Хрисанфович. Как вы научили, так и поступлю.

– Вот и славно, – прогундосил околоточный, с явным сожалением поднимаясь из-за стола. – Ты вот что мне еще скажи, Арончик. Три недели назад в околотке ты еле ноги волочил, а сейчас чистый орел. Что такое произошло?

– Так то ж благословение нашего цадика, ребе Шломо Бенциона, – вмешалась Двора-Лея. – Святые слова святого человека мертвого из земли поднимут.

– Мертвого, говоришь, – задумчиво произнес околоточный, напряженно о чем-то размышляя. – Мертвого, значит…

Он надел фуражку, повернулся в правый угол и уже занес руку, дабы осенить себя крестным знамением, как снова поймал себя на ошибке, поправил портупею и нетвердым шагом направился к двери.

– Проводи, – шепотом велела сыну Двора-Лея. – Не ровен час, упадет или зашибется, мы виноваты будем.

Артем поспешил за околоточным. Тот, покачиваясь, стоял на первой ступеньке крыльца, пытаясь рукой ухватиться за балясину. Артем бережно подхватил околоточного и вместе с ним шагнул вниз.

– Молодец, Арончик! – икая, бормотал околоточный. – Вот всем ты взял, всем потрафил, лишь одним не угодил – родился с ошибкой. У нас в империи главные кто? Мы, русские! Не хохлы-мослы, и не басурманы-чучмеки, и не ливонцы-вонцы, а русские. Айда к нам! Парень ты справный, бросай свою жидовню, крестись и заживешь как человек.

Артем не ответил, а, придерживая околоточного за талию, повел домой. От свежего воздуха Егора Хрисанфовича развозило прямо на глазах. Ноги заплетались, язык не повиновался, вместо слов изо рта вылетали лишь бессвязные обрывки. Суровый страж порядка оставил свой пост, погрузившись в пространство блаженных восторгов пьяного человека.

На следующий день Артем отправился навестить бондаря Велвла. В его большой мастерской, всегда наполненной скрипом рубанка и грохотом молотка, заваленной вкусно пахнущей стружкой, теперь царили тишина и запустение. Бондарь обрадовался Артему, как родному сыну.

– На побывку, Аарончик? Надолго? – спросил он, отобнимавшись и поохав.

– Насовсем, – ответил Артем. – Хочу снова бондарным делом заняться. Возьмете в подмастерья?

– Так тебя мне просто Бог послал! – вскричал Велвл.

Договорились быстро, бондарь положил подмастерью два рубля с каждой бочки, и Артем немедленно согласился.

Околоточный оказался прав, умение вернулось быстро. Ремонтные навыки, приобретенные в Кронштадтской школе водолазов, немало тому поспособствовали. Прошел месяц, и Артем полностью вспомнил незамысловатое бондарское ремесло. Конечно, в каждом деле есть свои маленькие тайны, но Велвл теперь почти не работал и в благодарность за то, что Артем взял на себя большую часть хлопот, щедро делился секретами профессии.

Неделя проплывала за неделей, месяц приклеивался к месяцу, сонная, обволакивающая, точно теплый туман, размеренная чернобыльская жизнь накрыла Артема с головой. Он снова стал ходить в синагогу, оставаться на уроках после молитвы, блаженно отсыпаться по субботам после сытного обеда. Двора-Лея мечтала только об одном: поскорее женить сына.

И не только мечтала, по ее наущению свахи Чернобыля уже начали охоту на завидного жениха, обкладывая его со всех сторон, словно племя зулусов крупную дичь. Артема надо было поймать, окрутить и привести под свадебный балдахин. Для этой цели каждая охотница располагала своим набором приманок, силков и уловочных приспособлений. Казалось, у дичи нет ни одного шанса прорваться через плотную цепь охотников, но Артем спокойно проходил прямо сквозь их строй, минуя хитроумно расставленные капканы.

Каждый день, перед тем как смежить веки, он возвращался в Кронштадт и с замирающим сердцем шел в санчасть. Шел через двор, мимо бака, мимо плаца для построений, мимо всей своей прошлой жизни. Шел, надеясь увидеть темно-синее, лишенное украшений платье, гладко собранные волосы, милое серьезное лицо и отстраненный, холодный блеск любимых глаз.

Его сердце умерло после известия о смерти Вари. Женская мягкость, округлая плавность линий, волнующие ароматы духов, скользящие, нежно колышущиеся тени и плывущие полутона перестали существовать для Артема с той минуты, когда после разговора с Машей он, закусив до крови губу, ушел из санчасти.

Уловки и капканы не могут поймать тень, усилия чернобыльских свах были не напрасны, а бессмысленны. Двора-Лея поняла это спустя полгода и отправила мужа разговаривать с цадиком.

– Оставьте Аарона в покое, – велел ребе Шломо Бенцион, выслушав сбивчивый рассказ Лейзера.

Тот бы с удовольствием предоставил жене объясняться с праведником по матримониальным проблемам, но ребе крайне не любил обсуждать такие вопросы с женщинами, и Лейзер хорошо понимал, из-за чего.

– Его время еще не пришло, – добавил ребе. – Успокой жену, бабушкой она будет.

Прошло девять месяцев после возращения в Чернобыль. Жизнь устоялась и стала казаться неизменной, но Артем перестал поддаваться на эту уловку. Не раз и два за короткую флотскую службу его накрывало с головой ощущение постоянства, скучного повторения одного и того же. Он уже знал, что все моментально может перевернуться и что еще вчера представлявшаяся нудной рутина завтра станет казаться островком благословенного спокойствия посреди ревущего океана перемен.

Голубое, по-весеннему беззастенчивое утро овладело Чернобылем. Артем не замечал ни его сияния, ни хвастливого перепева птиц, ни цоканья подков по серым булыжникам мостовой, ни шарканья сапог по корке свежевысохшей грязи, ни даже грохота телег. Этот шум был знаком ему с детства, поэтому он привычно пропускал его мимо ушей.

Вот Кронштадт шумел по-другому, от наполнявших его осторожных военных звуков было невозможно отрешиться. Севастополь даже в холодные зимние дни звучал по-праздничному, влажные трели южного города пробуждали в сердце веселье, а в уме радость.

Вошедшего в мастерскую мальчишку Артем какое-то время не замечал. Нет, он сразу увидел тощую фигурку в рваной, плохо заштопанной одежде, но не стал отвлекаться, пока обруч не встал на место.

– Вас околоточный кличет, – шмыгнув, по-русски произнес мальчишка. – Просил зайти.

Артем пошарил в кармане, нащупал алтын, три копейки, и протянул мальчишке. Глаза у того заблестели таким голодным блеском, что нетрудно было представить, куда он сейчас кинется со своим алтыном.

Артем решил прийти без штофа, невозможно превращать каждый разговор с околоточным в пьянку. Да и работа поджимала, Велвл на радостях собрал все заказы, от которых отказался в предыдущие месяцы.

Егора Хрисанфовича он застал загнанным, словно клячу водовоза после подъема на высокий холм. Расстегнув мундир, околоточный сидел возле стола, заваленного бумагами, и совершенно мокрым платком промокал бисерные жемчужинки пота на сморщенном лбу. От невыносимых умственных усилий его и без того красная физиономия приобрела вид вареной свеклы.

– А, Арончик, – буркнул он, с отвращением отбрасывая какую-то бумагу с большой печатью и перекладывая платок из левой руки в правую. – Заходи, заходи, присаживайся.

– Звали, Егор Хрисанфович? – спросил Артем, осторожно опускаясь на стул.

– Что я тебе скажу, Арончик, – вздохнул околоточный. – Кругом враги, куда ни кинь, одни враги!

Он снова вздохнул и, подняв руку с платком, несколько раз ожесточенно ткнул в витающего прямо над головой невидимого супостата. Самому Егору Хрисанфовичу этот жест казался атакующим, но из-за белого платка он больше походил на акт капитуляции.

– Даже в самом жандармском управлении тоже они! Всех оседлали, всё подмяли и командуют парадом.

– Вы это о чем, Егор Хрисанфович? – осторожно поинтересовался Артем.

– Посмотри, нет, ты только посмотри, – околоточный обвел рукой стол, заваленный бумагами. – Они долго искали способ разрушить полицию и нашли, нашли, сволочи! Вот! – он хлопнул ладонью по бумагам, подняв облачко пыли. Судя по количеству пыли, бумаги эти провели на столе немалое время.

– Каждый божий день присылают два-три формуляра, и на каждый изволь дать письменный ответ. А работать когда, господа хорошие, когда работать, я вас спрашиваю?!

Артем деликатно молчал, понимая, что попался околоточному под горячую руку. Но тот перевел выпученные от раздражения глаза на Артема и замолк, ожидая то ли поддержки, то ли сочувствия, то ли просто утешающих слов.

– А кто враги-то? – простодушно спросил Артем.

– Анархисты и жиды вольнодумные! – не задумываясь, гаркнул околоточный.

– Значит, и я враг? – не сдержался Артем.

– Ну какой же ты враг, Арончик? – расплылся в улыбке околоточный и как-то сразу обмяк, сдулся. – Ты не вольнодумец, ты водолаз государя императора, здоровье потерял на царевой службе. Вот, постой, тут письмо тебе пришло.

Он принялся шуршать бумагами, пока не извлек коричневый конверт, и протянул его Артему.

– Пришло без точного адреса, почтарь мне передал, но разве можно ошибиться? У нас только один такой.

На конверте угловатым почерком было выведено: В город Чернобыль, водолазу его величества Артему Шапиро.

Артем перевернул конверт, посмотрел на обратный адрес и не сдержал возглас изумления. Владивосток, портовая водолазная команда, старшему водолазу Андрею Прилепе.

– Дружок? – понимающе хмыкнул околоточный.

– Друг, – ответил Артем. – Спасибо, Егор Хрисанфович, я ваш должник.

– Рассчитаться не забудь, – ухмыльнулся околоточный. – Сам знаешь чем.

– Не забуду, – твердо пообещал Артем, поднимаясь со стула.

Письмо он вскрыл прямо на крыльце околотка и прочитал, усевшись на верхнюю ступеньку и щурясь от яркого, брызжущего силой солнечного света.

Товарищу и наставнику Артему нижайшее почтение и пожелание многолетнего здравия и всякого благополучия!

Помнишь, друг мой Тема, как при расставании нашем корил ты меня за неграмотность и стыдил за то, что не смогу даже письма тебе и Митяю, царствие ему небесное, отписать про мое устройство на новом месте и порядок службы. Упреки твои запали мне в сердце и саднили душу, да так, что еще в Севастополе по пути на вокзал зашел я в книжную лавку и укупил букварь, учебник и письмовник. И всю дорогу до Владивостока, а добирался почитай две недели, книжки эти из рук не выпускал, аки поп Псалтырь.

Владивосток – город холодный, а люди в нем тонкие, полированные, для каждого свое слово искать надобно. И с нашим братом – нижним чином, а подавно и с офицерами ладить не в пример мудренее, чем в Кронштадте или Севастополе. Не успел я прибыть до места назначения, как тотчас взяли меня в большой оборот и гоняли препорядочно, как соленого зайца, чуть-чуть не доведя до санчасти. Вся грамота, в дороге усвоенная, из головы вылетела, и спустя полгода, когда успокоились мои начальники и смог я к учебникам вернуться, пришлось моему глупому разуму начинать все сызнова.

Конечно, всей грамоты я смыслом своим объять не гож, но выучившись писать письма, наладился рассылать их по разным инстанциям, и, ответы получая, наслаждаться ими, как никогда и ничем допрежь не наслаждался. Поэтому хочу тебя от всего сердца поблагодарить и за укоры твои, и за доброе наставление.

Читал в газетах о гибели «Камбалы» и вместе с ней Митяя. Конечно, Богу подходы ко всякому человеку известны, а время, когда можно подвох учинить, Он лучше нас знает. Но все же в толк не могу взять, за что нашему Митяю такую страшную смерть положили, и за это есть у меня на Бога великая обида.

И чем больше думаю я о справедливости, тем больше опасаюсь, что нет ее в этом мире, а только в книжках она прописана и только в книжках отыскать ее и можно. И государство наше тоже несправедливо обустроено. Доколе одни будут властвовать, а другие, значит, из их рук глядеть?

Ну да ладно, разговор сей длинный, даст Бог увидимся, тогда и потолкуем.

А узнал я про тебя вот как. Недавно в нашу водолазную команду прибыл парень из Севастополя, Степан Капралов. Прослышал, что я из Кронштадтской школы, весь вскинулся: мол, и он оттуда. Ну, толковали мы с ним долго, вспоминали, искали знакомых. Про тебя он сразу сказал, вместе под воду ходили в Балаклаве. Поведал, как тебя комиссовали да как нашли в бухте что-то важное, за что находчику пожаловали пятьсот рублев. Начал я его подробнее расспрашивать, только парень помалкивает.

Вчера я про тебя узнал, а сегодня сразу пишу, хочу осведомиться о здоровье. Отпустила ли тебя кессонка, что поделываешь, чем занят? Напиши обязательно, а пока я от всего сердца желаю тебе скорого и счастливого успеха во всем.

Затем, прекратя сие письмо, с достаточным уважением и нижайшею покорностью остаюсь всегда верный твой друг Андрей Прилепа».

Артем медленно поднялся с крыльца и пошел в мастерскую. Прошлое одним прыжком вернулось, волком прыгнув на плечи.

«Сегодня же отпишу Андрею, – думал он, готовя второй обруч для бочки. – Хотя, о чем я буду ему рассказывать? Моя жизнь, словно боковое русло реки, ушло в сторону от бурного течения и струится неспешно без порогов и водоворотов. А вот Лосев хорош, нечего сказать. Зачем соврал, кто тянул его за язык? Дал бы просто сто рублей, мол, получил награду за «Черного Принца», хочу поделиться. Нет, наплел с три короба, половину приза отдаю. Смешно.

Артему действительно было смешно. Деньги не пробуждали в нем ни страсти, ни скрытого жара, ни даже повышенного интереса. Возможно, из-за врожденной чистоты мыслей и праведности характера, полученного от родителей, но скорее всего по той простой причине, что до сих пор ни разу не ощущал в них недостатка.

Андрею он ответил только через неделю. Спокойно рассказал о своих несложных делах, о вернувшемся здоровье, о сонном Чернобыле. Спросил, как проходит служба, пригласил приехать погостить при возможности. В общем, достаточно теплое, но вместе с тем осторожное письмо человека со стороны.

Ответ пришел неожиданно быстро и оказался более чем неожиданным. Прочитав его, Артем оторопел и, подняв с пола небрежно отброшенный конверт, внимательно изучил адрес. Адрес был правильным, но письмо писал не его друг Андрей. Вернее, Прилепа не мог написать такое письмо.

Достав предыдущее, Артем долго сличал почерк. Почерк был тем же самым, однако смысл письма разительно отличался не только от первого послания, но и от того, о чем мог думать и как умел выражать свои мысли Андрей.

Отложив письмо, Артем продолжил работу. Перечитать послание он решился только вечером, после ужина, оставшись один за столом, покрытым белой скатертью с едва заметными желтыми кружками, оставленными подстаканниками с горячим чаем.

Здравствуй, товарищ Артем!

Последнее время я все больше задумываюсь не о своей личной судьбе, а о будущем нашей великой Родины, о судьбе России. Социальная катастрофа неизбежна, это сегодня понимает каждый. Народ знает и чувствует, что единственным выходом для него является революция.

Да, революция неизбежна. До сих пор наша страна знала только мужицкий бунт, бесплодный и разрушительный. Но после того как Карл Маркс разъяснил динамику капитала, я, как россиянин, искренно желающий перемен, не могу не вскричать: да погибнет тирания и на ее обломках пусть возникнет новая счастливая жизнь!

У всякой задачи есть только два решения: да или нет. Я считаю, что мы должны сказать – да.

Ты спрашиваешь, Артем, что даст России революция? Точно не знаю. Знаю лишь, что нужно нечто страшное, от которого пребывающий в спячке рабства народ пробудится, а оседлавшие его захребетники задрожат от страха и ужаснутся от самих себя и от того, что они делают. Пусть погибнут сотни тысяч, пусть свихнется миллион, но зато все остальные придут в себя, опомнятся от грязной унизительности рабства, растлевающего и хозяина, и раба.

Жму твою руку и надеюсь найти в твоем лице друга и сообщника».

Бросив письмо на стол, Артем взъерошил волосы.

«Откуда в голову простого деревенского паренька могли залететь такие мысли? За время совместной учебы Андрей ни разу не говорил ничего подобного, да и слов таких сроду не произносил.

Как он написал, у всякой задачи есть два решения? Решение первое: он где-то набрался чужих мыслей и просто повторяет услышанное. Мысли опасные, от них на версту несет цареубийством и каторгой. Как во все это вляпался мой друг Андрюха?

Решение второе: и первое, и второе письмо писал не он, а кто-то из полиции. Но зачем?

Артем поднялся и долго ходил по комнате, пытаясь понять, что происходит. О народовольцах, боевиках-эсерах он только слышал, ничего подобного не водилось ни в тихом Чернобыле, ни в жестко размеренной флотской жизни. Проверять его на какие-то связи с вольнодумцами было настолько бессмысленно, что второе решение он после недолгого раздумья решительно отбросил. Скорее всего, Андрей попал под чье-то влияние, наслушался красивых слов, набрался крамольных мыслей.

Артем был бесконечно далек от бунтарских настроений. Ни в его семье, ни в еврейской общине Чернобыля о революции никто не думал. Жилось несладко, непросто жилось, но власть от Бога, а подчиняться царю евреям заповедал еще праотец Яаков, благословив фараона.

«Отговаривать Андрея бессмысленно, – думал Артем. – Он сейчас под чужой властью. Очень сильной, ведь слова, совсем от него далекие, теперь брызжут, словно вода из кипящего чайника. Что ему мои увещевания? Нет, надо сделать вид, будто не было этого письма. Подождать. Может, напишет еще».

Следующий день выдался жарким. С утра парило, небо цвета пенки на кипяченом молоке предвещало грозу. Ни ветерка, ни дуновения, все замерло, ожидая ненастья. Было странно наблюдать, как над удушливой тишиной, сковавшей улицы Чернобыля, быстро и дружно бегут сизые облака.

Артем не переставал размышлять о письме Андрея. Руки сами по себе готовили обручи для бочки, проверяли, гладко ли выструганы доски, а в голове чередой проносились беспокойные мысли.

«Какой он все-таки молодец, Андрюша! – думал Артем, переходя от тревоги за товарища к восхищению. – Как переживает за свою страну. За эту огромную, безграничную Россию».

Он вспомнил поездку из Севастополя в Петербург после комиссования. В купе второго класса попутчиков не оказалось, и Артем почти три дня провел у окна, словно завороженный рассматривая пробегающую мимо страну.

Из Севастополя поезд вышел под вечер. Сквозь сумерки поплыли темные купы деревьев, почерневшие от паровозного дыма стены привокзальных мастерских, с желтыми, словно оскаленные зубы, окнами, белые и коричневые стены домов, красные черепичные кровли. Мелькнула вдали лиловая гладь бухты, но Артем сразу отвел взгляд, он больше не хотел видеть море.

Зашумел дождь, разом омыв окно вагона, и так же быстро стих, оставив после себя серебряные капли, которые набегающий воздух косо сдвигал по стеклу. На темно-сиреневом небе золотым диском проступила луна. Далекие огни города побледнели, по земле скользили приземистые холмы, словно баржи по реке.

Артем долго смотрел в темноту, а перед глазами одна за другой проносились картины из убегающей в прошлое севастопольской жизни.

Утром они уже были далеко от Крыма. Поезд мчался среди пустынных полей, люди почему-то не встречались, только желтоносые грачи да сизые вороны солидно расхаживали по не видимым из окна вагона тропинкам.

Под вечер пошли тощие пашни, убого покрытые всходами, по краям громоздились груды собранных камней, отмытых добела дождями. Изредка попадались люди, похожие на больших черных птиц.

«Почему же мне нет места в этой огромной стране?» – думал Артем.

С неба, покрытого дырявой сермягой облаков, робко выглядывало солнце и тут же скрывалось, словно испуганное собственной решительностью. Ветер, поднятый поездом, теребил редкие прутья придорожного кустарника, трепал серые ветки ольхи, поднимал рябь в лужах.

«Чужой, навсегда чужой, – стучала в такт колесам надоедливая мысль. – И если даже захочу стать своим, всегда будут напоминать происхождение, тыкать в него носом, как напроказившего щенка в лужицу».

Горестное известие, полученное в Кронштадте, отодвинуло эти мысли на задний план, они скукожились и пожухли под жаром перин родительского дома и обретаемым благополучием. Письмо Прилепы вернуло их к жизни.

После обеда в мастерскую зашел взволнованный Велвл. Уселся на табурет и долго жевал белыми старческими губами, не зная, с чего начать. Судя по его виду, он хотел рассказать о чем-то важном, но никак не мог решиться.

– Что там у тебя, дядя Велвл? – спросил Артем, желая помочь старику.

– Письмо, – воскликнул бондарь, вытаскивая пачку листков. – Письмо от сына из Яффо.

– Дашь посмотреть?

– Зачем от работы отрывать? Я тебе перескажу, а ты слушай.

– Хорошо, слушаю, дядя Велвл.

– Они строят новый город, на песке у моря. Неподалеку от Яффо. Никаких арабов, только евреи. Дома под четырехскатными крышами, вокруг каждого садик с яблонями, абрикосами, пальмами. Чистые улицы, без лотков и лотошников и, главное, без мастерских! Представляешь, в городе не будет ни одной лавки, ни скорняков с их вонью, ни кузнецов с их грохотом. Торговля и ремесла только за околицей. Тишина, покой, рай, Ган Эйден! Мой сын уже купил участок земли и будет строить дом для нас всех.

– Участок земли или участок песка? – уточнил Артем, не разделявший сионистских восторгов сына Велвла.

– Пока песка, но скоро привезут землю из-под Хеврона. Насыплют слой в полтора метра, что хочешь будет расти.

– А имя городу уже придумали, дядя Велвл?

– Тель-Авив, холм весны. Вот Нью-Йорк стал воротами в Амэрычку, а Тель-Авив будет воротами на Святую землю.

– Красивое название.

– И жить будут красиво.

Велвл вдруг всхлипнул, достал платок и трубно высморкался.

– Зачем мне и старухе моей тут одним маяться? Что нас ждет, кроме одинокой старости? Надо к сыну перебираться, в Палестину.

– Так кто же вам мешает, дядя Велвл?

– Да никто. Вот паспорта выправим, продадим домишко и скарб и двинемся с Богом. Купишь у меня мастерскую?

Артем раскрыл рот, чтобы сказать: «Да, конечно», – но вместо этого неожиданно для себя произнес:

– А может, я буду в Палестине раньше твоего, дядя Велвл.

– И ты собрался? – ахнул бондарь. – Вот так новость, вот так сюрприз!

– Да шучу я, дядя Велвл, – сдал назад Артем, все еще не понимая, кто потянул его за язык. Потом он много раз и много лет вспоминал по минутам этот разговор, пытаясь понять, что же произошло, пока не пришел к выводу, что эти слова мог вложить в его уста только Всевышний.

За ужином Артем завел разговор про Палестину и новые ворота на Святую землю.

– Да, приезжал недавно краснобай, голова какой-то деревушки возле Яффо, – презрительно буркнул Лейзер. – Пузырящийся молдавский еврей. Всех улестил красивыми речами. Даже мама твоя не сдюжила, купила у этого фармазонщика кусок земли. Денежки он взял немалые, а взамен выдал красивую бумагу с трескучими словесами. Мол, у каждого еврея должен быть свой дом на Святой земле, свой участок земли. И вот теперь, благодаря стараниям твоей матери, он у нас есть.

– Дурень, это же страховой полис, – возразила Двора-Лея, накладывая мужу и сыну дымящуюся картошку из чугунка. – Представь, придет Мошиах, и все евреи окажутся на Святой земле, весь-весь народ, многие миллионы. Сколько нас раскидано по свету, и не сосчитаешь, не учтешь. Только Мошиаху такое под силу. Народу много, а обустроенных мест раз-два и обчелся. Никто не захочет жить в пустыне, а другого места там нет. А мы приедем – и пожалуйста! – свой участок, и не где-нибудь, а в современном городе, с водопроводом, канализацией.

– Дворале, – добродушно усмехнулся Лейзер, принимая из рук жены тарелку с картошкой, щедро удобренной шкварками. – Я не пойму, чего у тебя больше: примитивной веры или простой дури.

– Моя простая дурь позволяет тебе, мудрецу, всю жизнь сидеть над книгами. Ты зарабатываешь нам будущий мир, а я – нынешний. Так что дай уж мне позаботиться о земельных участках.

– Дворале, когда придет Мошиах, мир поменяется и твой участок земли будет ни к чему.

– Это мы еще увидим. И знаешь, что я тебе скажу, Лейзер, если не понадобится, то и ладно. Будем считать, что эти деньги мы пожертвовали евреям, живущим на Святой земле.

– Не будем считать, а так оно и есть. А удостоверение – не страховой полис, а просто красивая бумажка. Знаешь, почему говорят: тот, у кого сварливая жена, никогда не увидит ада? Да потому, что он просто не заметит разницы!

– Это у тебя сварливая жена?! – вскричала Двора-Лея. – Ты у меня живешь, как у Бога за пазухой, только вместо Бога в нашем доме я, и пазуха моя тоже!

– Почему жена Йова не умерла? – возразил Лейзер. – Все дети погибли, а жена выжила. Почему? Йов получил обещание, что за каждого умершего члена семьи он получит вдвойне. Так и получилось, после того как умерли все его дети и закончились терзавшие его болезни, у Йова родилось вдвое больше детей, чем до начала всей этой истории.

Вместо того чтобы возразить, Двора-Лея отвернулась и начала вытирать посуду.

– Аарон, твоя мама – святая женщина, – торжественно провозгласил Лейзер. – Любая другая жена на ее месте давно бы запустила в меня казаном или ухватом, а твоя мама только губы кусает. Святая, настоящая святая.

– Иди уже в синагогу, – засмеялась Двора-Лея, – иди, пока я тебя не задушила собственными руками.

Прошло два месяца. Неожиданно ранняя осень окутала Чернобыль багряно-желтой шалью, тяжелая, холодная сырость пришла с околиц и наполнила улицы. Топить начали рано, острый запах печного дыма по вечерам щекотал ноздри.

Когда ночной морозец принялся сковывать лужи, покрывая их хрусткой корочкой, Артем получил письмо из Владивостока. Оно повергло его не в изумление, а в шок. Перечитав короткое послание, он до вечера не мог вернуться к работе, а сидел, бессильно опустив руки, уставившись в туман за окнами.

Здравствуйте, уважаемый Артем!

Пишут вам друзья Андрея Прилепы. Два месяца назад Андрея обвинили в связях с боевиками-народовольцами и посадили в тюрьму. Спустя неделю, по версии полиции, он повесился. Но мы уверены, что его повесили. Один из товарищей видел лицо Андрея перед погребением. Оно было синим. Его били, но он никого не выдал. В общем, нет больше Прилепы.

В единственной полученной от него записке Андрей просил передать вам привет. Мы не знаем, что он имел в виду, но выполняем последнюю просьбу погибшего героя. Увы, с опозданием, прошло немало времени пока в вещах Андрея нашлось ваше письмо, и только тогда стало понятно, о каком Артеме говорилось в записке.

С революционным приветом,

товарищи Андрея.

Серый туман плотно стоял за окнами мастерской. Порывы ветра временами рвали его на клочья, обнажая мокрые ветки деревьев. Солнце скрылось навсегда, подступала ночь, черная, словно будущее, и плотная, как усы жандарма.

Так и не сумев вернуться к работе, Артем сложил инструменты и вместо синагоги отправился прямо домой.

– Что-нибудь случилось? – всплеснула руками Двора-Лея, увидев мрачное лицо сына.

– Случилось. Вернется отец, поговорим.

Не раз и не два пыталась Двора-Лея разговорить сына, но тот угрюмо молчал, уставившись в одну точку. Не на шутку встревожившись, она бросила кухонные хлопоты и побежала за мужем.

– Сначала поужинаем, – решил Лейзер, вытащенный женой с урока.

Но Артем от еды отказался. Выпив до половины кружку чая и отщипнув крошку медового пирога, он тяжело положил на стол руки.

– Собираем вещи и уходим из России.

– Куда уходим? – спросил Лейзер.

– В Палестину.

– Почему, зачем? Что мы там потеряли? – возмутилась Двора-Лея.

– В России наступают худые времена, – Артем говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово. – Евреям надо держаться подальше от русского царя и его народа. Потому что весь гнев и раздражение друг на друга они выплеснут на нас.

– Тоже мне, пророк Иона! – вскричала Двора-Лея. – Из чрева кита и сразу пророчествовать! Да кто тебе сказал такую глупость, плохие времена?! Империя крепка, как кремень, полмира лежит под русским царем, денег немерено, людей несчитано, кто может с ним соперничать?! В Чернобыле деды наши жили, прадеды. Вполне счастливо прожили свой долгий век, нам бы столько. Бросить все, потащиться, сломя голову, неведомо куда лишь потому, что тебе блазнится невесть что? И куда мы поедем? В пустыню, в пески?

– Поедем в Яффо. Ты же купила землю, построим на ней дом.

– Не морочь голову! – Двора-Лея металась по комнате, как встревоженная наседка. – А жить на что будем? Тут у меня торговля, покупатели. Сколько лет пестовала, угождала, приноравливалась. И все бросить?

– Помнишь, что ребе сказал? – возразил Артем. – Эта кровь, и этот позор, и эта боль вернутся в Чернобыль. Я не хочу быть здесь, когда его слова начнут сбываться.

– Мальчик дело говорит, – подал голос Лейзер. – Дворале, он прошел такое, что нам с тобой даже присниться не может. И видел куда больше нашего. А главное, не сразу так решил. Подумал, взвесил. Одна тут незадача: куда я без ребе.

– Вот! – обрадовалась Двора-Лея. – Ты возле ребе, я возле тебя, а Артем рядом с нами. И никакой Палестины!

– Завтра я спрошу цадика, – сказал Лейзер. – Как он скажет, так и поступим. Согласна, Дворале?

– Согласна, согласна, – с облегчением воскликнула Двора-Лея. – Праведник велит, небеса исполняют. Ну а мы тем более.

Успокоенная, она принялась убирать со стола. Проблема решалась сама собой, без криков и скандалов. Предположить, будто ребе без какой-либо веской причины откажется от верного, испытанного слуги, мог только наивный человек.

На следующий день Лейзер вернулся домой раньше обычного.

– Чего улыбаешься? – спросила Двора-Лея. – Червонец нашел?

– Нет большей радости, чем избавление от сомнений, – ответил Лейзер, усаживаясь на скамью.

Двора-Лея замерла. Она еще ничего не знала, не могла знать, но сердце уже забило тревогу.

– Так говори, говори же!

– Ребе сказал – ехать, – произнес Лейзер.

Ноги у Дворы-Леи вдруг подкосились, она ухватилась рукой за стол и тяжело сползла на скамью рядом с мужем.

– Что же теперь будет, Лейзер, что будет? – запричитала она, не вытирая хлынувших слез.

– Будет новая, прекрасная жизнь на Святой земле, – уверенно ответил Лейзер. – Почти две тысячи лет наши предки мечтали туда вернуться, трижды в день поворачивались в сторону Иерусалима и молили Всевышнего о милости. И вот мы – те, на ком эти молитвы сбудутся.

– Ни Боже мой! – заскулила Двора-Лея. – Давай останемся в Чернобыле, Лейзерке! Давай останемся, а?

К приходу Артема Двора-Лея успокоилась, смирилась, приняла новую данность, выбранную мужем и сыном, и стала соображать, как лучше устроить отъезд.

Артема смена настроения матери не удивила. Сколько он себя помнил, больше всего в жизни она ценила привычку и размеренность. На любое изменение мать поначалу ершилась и ерепенилась, но быстро привыкала к новому укладу и старалась как можно быстрее превратить его в рутину.

После ужина при ярком свете щедро заправленной керосиновой лампы стали обсуждать детали. Артем припомнил слова мичмана:

– Чтобы победить, нужна внезапность, а значит, скрытность. О том, куда мы собираемся, никто не должен знать.

– Разве такое скроешь? – возразила Двора-Лея. – Как начнем паспорта выправлять, шило из мешка и вылезет.

– Ну, с шилом-то как раз просто, – ответил Лейзер. – Аарон едет за границу для лечения на водах, а мы его сопровождаем. Из Чернобыля уезжаем в Киев, а там никто не обратит внимания, мы сели на поезд до Вены или до Одессы. В Одессе купим билеты на пароход в Константинополь, а уже оттуда – в Палестину.

– Я выясню, в какой заграничной лечебнице пользуют водолазов, – начал было Артем, но отец прервал его.

– Это совершенно не важно. Никому нет дела до названия курортов. Важно всем говорить одно и то же. И распродавать имущество не разом, а потихоньку.

– Ну, с имуществом-то как раз просто, – улыбнулась Двора-Лея.

Управились за год. Вырывать из земли дерево с корнями ох как непросто! Одним ударом, даже самым могучим, ничего не добьешься, нужно не спеша выкапывать корень за корнем, освобождая ствол от связи с землей.

Поэтому Шапиро не спешили и не уставали рассказывать о полезных свойствах минеральных вод. Даже последний нищий Чернобыля успел не раз услышать, что комиссованный водолаз Аарон Шапиро собрался вместе с родителями в Карлсбад, лечить кессонную болезнь.

Вещей в дорогу приготовили немного, сколько требуется для недолгого заграничного путешествия. Четыре чемодана были надежно укрыты в дальней комнате. В доме все оставалось на своих местах, заглянувшему на огонек соседу или случайному гостю и в голову не могло прийти, будто и дом, и вся его начинка уже проданы.

За два дня до отъезда семейство Шапиро навестил околоточный. Ни Лейзера, ни Артема не было в доме. Двора-Лея быстро поднесла стакан водки с закуской, околоточный выпил, огладил усы и спросил:

– А где водолаз?

Его тон сразу не понравился Дворе-Лее, но она, сделав вид, будто ничего не замечает, бодро отозвалась:

– В мастерской, где еще? Наставляет подмастерьев перед отъездом.

– Тут вот что, – околоточный сел на скамью и прокашлялся. – В плохую историю сын твой угодил.

– Мой сын в плохую историю? – изумилась Двора-Лея. – Бог с вами, Егор Хрисанфович, когда он мог в нее угодить? Аарон больше двух лет как в Чернобыле, каждый шаг на виду!

– Дружок у него был во Владивостоке, – продолжил околоточный. – Тоже водолаз, вместе учились в Кронштадте. Так вот, этот дружок связался с эсерами-террористами и хотел взорвать катер командующего дальневосточной эскадрой. Бомбу уже приготовили, только голубчика вовремя зацапали.

– Ну и что? – вскинулась Двора-Лея. – Мой-то сын причем? Он в Чернобыле, а Владивосток аж где?

– Переписывались они, – мрачно произнес околоточный. – Революционные письма друг другу писали. Только невдомек им было, что почта перлюстрируется.

– Мой Аарон писал революционные письма? – ахнула Двора-Лея. – Да быть такого не может!

– Сам он не писал, но получал. Вскрылось сие совсем недавно, когда накрыли всю банду заговорщиков. В общем, приказано его взять под стражу, а с вас подписку о невыезде. Вы, я слышал, в Карлсбад собирались?

– Ой, что делать, Егор Хрисанфович, – всплеснула руками Двора-Лея. – Неужто все расстроится?!

– Я получил предписание сегодня после полудня и к вам официально явлюсь завтра утром, часов в десять, – негромко произнес околоточный. – Успеете удрать, так и доложу: мол, отбыли в Карлсбад. Пусть там вас ищут. А совесть моя чиста, знаю, вины на Артеме никакой. Он парень справный, не виноват в том, что товарищ его скурвился. Но служба есть служба, велено арестовать, буду брать под стражу.

– Ох, спасибо! – Двора-Лея благодарно прижала руки к груди. – Уж и не знаю, как отблагодарить вас, Егор Хрисанфович.

– А ты подумай, подумай, – поощряющим тоном произнес околоточный. – Дело-то серьезное, из-за вас иду на дисциплинарный проступок. Так что благодарность тоже должна быть серьезной.

Двора-Лея вышла в соседнюю комнату, вырыла со дна чемодана хорошо упрятанные золотые часы и отдала околоточному.

– Это чтоб вы знали точное время и завтра по ошибке не пришли раньше.

Околоточный подцепил толстым ногтем одну крышку, потом другую, затем провел ногтем по боковине.

– Настоящее золото или медяшка позолоченная?

– Чистое золото, Егор Хрисанфович! Примите от нас с почтением и благодарностью! Век вашу доброту не забудем.

– Хорошо, – околоточный спрятал часы в карман кителя и поднялся со скамьи. – Итак, завтра ровно в десять.

Выехали до первого света. Телегу немилосердно трясло, но второпях отыскать более удобный экипаж не удалось. Артем подпрыгивал на облучке вместе с возчиком, прислушиваясь к шуму ветел вдоль дороги. Влажный ветер поздней осени толчками шевелил ветки, сквозь их шелест едва пробивались первые трели жаворонков.

Туман клочьями висел над полями, рощицы ольхи, словно выкованные из почерневшего серебра, сменяли блестящие прогалины луж, оставшихся после вчерашнего ливня. Из полей несло кислой гнилью, а от прогалин – свежим запахом дождевой воды.

Дорога спустилась в овраг, а затем начала медленно выбираться обратно. Вверх лошади шли медленно, колеса с трудом проворачивались в липкой грязи грунтовой дороги.

«А ведь это возвращение домой, – вдруг сообразил Артем. – Две тысячи лет назад мои предки ушли из разрушенной, разгромленной страны. И вот мы возвращаемся. Только сейчас.

Но почему Всевышний отправил нас в такое долгое изгнание? Разве мы были хуже жестоких язычников римлян или развратных греков? Чем так разгневали Тебя, в чем провинились?

Хотя, от римлян, греков, вавилонян и персов остались только книги и полуразрушенные статуи, а мы живы.

Живы, но какой ценой?! Две тысячи лет Ты просеивал нас через соблазны других народов. Остались самые достойные, те, кто не дрогнул, не сломался и не согнулся. Остальные давно уже стали персами, французами, поляками, немцами.

Но чем мой друг бондарь Велвл лучше украинского бондаря из соседней деревни? Что в нем отобранного, избранного?»

Медленно и важно поднялось солнце, пробиваясь сквозь месиво серых туч. Его жар безжалостно поджигал облака, превращая их поначалу в тлеюще-желтые, затем в багровые, а потом в пламенно-алые.

«Не знаю, – думал Артем, – не умею сравнивать, не смею судить. Дай же мне понять Твои мысли и служить Тебе не в горе, а в радости, не плачем, а смехом, не горечью, но сладостью».

Глава VIII

История одесского раввина

Окончив воложинскую ешиву, сдав экзамены и получив смиху, звание раввина, Шая долго искал место. Брать лишь бы что он не хотел. Попадешь в какие-нибудь Яновичи или в еврейский поселок под Херсоном, там на всю жизнь и застрянешь. Не славы хотел молодой раввин и не солидного жалованья, а окружения – мудрецов, с которыми можно и поспорить, и вместе учиться.

Души у евреев, разумеется, святые, вот только разглядеть святость под грубой личиной водоноса или возчика не каждому по силам. Шае хотелось видеть реальные проявления этой души в повседневной жизни. Большое требование, скажете вы? Да, большое, но ведь Шая был еще молод, и такое желание вполне можно записать в разряд юношеской мечты.

Мало ли кто о чем мечтает?! Сняв носки и улегшись под одеяло, человечество грезит о богатстве, здоровье и удаче. Мужчины страстно размышляют о женщинах, женщины – о мужчинах. А юный раввин мечтал о синагоге с хорошей паствой, о тонких, понятливых прихожанах с добрым сердцем и обходительными манерами. В скобках заметим, что такие евреи встречаются только в раввинских мечтах, но Шая тогда этого еще не знал и поэтому, обращаясь со своей просьбой ко Всевышнему, горел на молитве всем сердцем. И услышал Бог Шаю, и послал ему место раввина в Новобазарной синагоге города Одессы.

Ах, Одесса, это вам не Яновичи, хотя, конечно, совсем не Броды, и уж тем более не Люблин. Шая не рассчитывал встретить в Одессе прихожан своей мечты, но ему представлялось, что лоск большого города нивелирует грубость простых людей. Название синагоги его не пугало – мало ли как называют евреи свои молельные дома.

Он и жена сошли на перрон одесского вокзала, полные надежд и ожиданий. Шая – высокий курносый юноша в круглых очках, с продолговатым лицом, обрамленным редкой бородкой. Хая – застенчивая молодая женщина в платке и коротком тулупчике, с перепуганными глазами и смуглым личиком, на котором резко выделялся нос, похожий на клюв. Но не клюв хищной птицы, а клюв галки или сороки, да и сама женщина больше походила не на раввиншу, а на выпавшего из гнезда птенчика.

Реальность южного города одним мощным ударом опрокинула их навзничь, и, не будь они оба так молоды, последствия могли оказаться весьма печальными. Синагога действительно находилась рядом с базаром, одним из самых шумных и бестолковых в городе, и молились в ней те, кто жил неподалеку и торговал на этом самом базаре. Самая подходящая публика для утонченного выпускника воложинской ешивы! Азохенвей[10], по-другому не скажешь.

Новобазарная синагога представляла собой внушительное здание с красивым фасадом. Увы, внутри царили грязь и запустение. Две фракции прихожан добрый десяток лет упорно боролись за власть, применяя надковерные и подковерные приемы, которые в Одессе называли звучным словом «кунцы». Шая быстро разобрался, что своим неожиданным назначением в столь известную, старую и обладавшую внушительным числом прихожан общину он обязан именно этой закулисной борьбе.

Ни одна из партий не смогла провести своего кандидата в раввины, и тогда на общем собрании решили пригласить нейтрального человека, новенького, свеженького, неопытного. Каждая партия рассчитывала улестить молодого раввина, вовлечь в свои тенета и сделать проводником своей политики. Поняв, в чем состоит дело, Шая собрал правление и объявил, что будет заниматься только духовными вопросами.

– Я готов вести молитву, давать уроки, принимать посетителей, отвечать на любые вопросы, связанные с галахой – законом – или толкованием Учения. Деньгами, должностями, вызовами к Торе, записью и дележкой мест пусть занимаются староста и правление. Если вас устраивает такое распределение обязанностей – продолжим сотрудничество. Если нет, я готов завтра же съехать с казенной квартиры и освободить место для другого раввина, более подходящего Новобазарной синагоге.

Члены правления маленько ошалели от такой прыти, но, подумав и посовещавшись, согласились. Каждая партия рассчитывала выловить свою жирную рыбку в мутной водице. Однако ничего из этого не вышло, раввин так и не примкнул ни к одной из партий. Синагога продолжала пребывать в состоянии раздрая и полуразвала, но на это никто не обращал внимания. Глаз человеческий быстро привыкает к существующему положению вещей и перестает замечать то, чего замечать не хочет.

Раввин Ишаягу проводил дни и ночи в безуспешной попытке сбежать от действительности. Южная жовиальность, помноженная на еврейскую импульсивность, превращала грузчика в биндюжника, а возчика – в балагулу. Что уж там говорить про торговцев, с их замечательной привычкой не говорить, а орать, словно их должен услышать не сидящий напротив раввин, а покупатель на другом конце Нового базара.

Мечты Шаи, впрочем, как и большинство юношеских грез, испарились без следа. Возчики из Яновичей и грузчики из Перемышлян теперь представлялись ему образцами утонченности и душевной деликатности. Каждый раз, услышав громогласное «шо», Шая вздрагивал, как вздрагивает приговоренный к смерти, когда к его шее прикасается ворсистая петля.

Спрятаться от грубой, саднящей душу и сердце реальности можно было только в книгах. И раввин Ишаягу ушел в них не только с головой, но и с руками и ногами. Утренняя молитва в синагоге заканчивалась очень рано, большинство прихожан хотели оказаться на рынке к самому открытию. Город еще просыпался, и Шая, уложив в холщовую сумку три-четыре книги, быстрым шагом отправлялся на Соборку – Соборную площадь.

Проходя, вернее, почти пробегая по Торговой, он старался не слушать скрипа раскрываемых железных ставней и грохота телег, везущих товар по булыжной мостовой. Надсадные крики хозяев лавочек, балагул и биндюжников, которые те искренне считали дружеским утренним разговором, приводили раввина в смятение.

Свернув на тенистую, богатую Садовую, он переводил дух. Тут располагались дорогие магазины, которые открывались гораздо позже, чем лавочки на Торговой и Новом базаре. Редкие прохожие не спеша шествовали по чистым, точно вымытым тротуарам. Окна верхних этажей были приоткрыты, и оттуда изливалась нега утреннего покоя зажиточных семей.

Лишь возле арочных входов в новое здание главпочтамта, еще пахнущее свежей краской, сновали почтальоны с черными кожаными сумками. Солидный швейцар, живое олицетворение незыблемости устоев, памятником застыл возле центральной двери.

Миновав почтамт, раввин через пять минут оказывался на Соборке. Он всегда занимал одну и ту же скамейку, справа от памятника Воронцову, спиной к собору и лицом к дому Либмана. Оттуда хорошо просматривался вход в кофейню на углу Преображенской и Садовой, украшенный изящными фонарями на кованых кронштейнах в виде женских фигур. Фигуры раввина не интересовали, он определял время по оживлению перед кофейней.

Когда у двери собирались пять-шесть занятых разговором человек, это означало, что пора собираться. Скоро пустую Соборку наполнят фребелички[11] с воспитанниками, молодые мамаши с младенцами, вышедшие в отставку военные, судейские, студенты. Все приходят подышать свежим воздухом и посудачить кто о чем.

Но до момента горестного расставания у раввина оставалось еще около двух часов, целых два часа упоительной тишины. Нигде и никогда Шае так хорошо не думалось и не училось, как на утренней Соборке. Весь день проходил под сенью прочитанного, до глубокой ночи раввин возвращался мыслями к страницам старых книг, перелистанных на заре в благоуханной тени акаций. Тут было его спасение от грубости мира и неотесанности доставшихся ему прихожан.

И чем глубже он погружался в учение, тем больше отдалялся от лоточников, биндюжников, лавочников и возчиков. Шая погрузнел, с полнотой пришла солидность, движения сами собой приобрели величавость и значимость. Даже когда он просто шел по улице, сразу было видно – идет важный человек. Все в нем было важным: и выражение глаз, и манера речи, и борода, и шляпа, и брюки. Даже подметки его старых башмаков, несмотря на изношенность, тоже имели важный вид.

Стоит ли говорить, что раввин Шая был самым настоящим миснагедом, представителем «литовского» направления в иудаизме. Таким его воспитали в воложинской ешиве, и с каждым прожитым годом он убеждался в правильности наставлений, полученных от учителей.

Но вот что удивительно: чем дальше убегал Шая от шершавой действительности, тем сильнее эта действительность гналась за ним вслед. В глазах лоточников, биндюжников, лавочников и возчиков раввин, погруженный в духовный мир, выглядел настоящим святым. Прошло два или три года, и единственное, что теперь объединяло враждующие партии прихожан Новобазарной синагоги, было восхищение своим раввином.

– О! – говорили они, поднимая вверх указательный палец. – Ото ж цадык, ото ж праведник. Шоб наши дети уже такими были!

В отличие от мужа, раввинша Хая замечательно вписалась в деловую суету Нового базара. Все началось с уроков для дам, на которые собирались жены тех самых лоточников, биндюжников, лавочников и возчиков. Хая рассказывала просто, весело и понятно, и к ней приходили с удовольствием. После завершения урока пили чай с медовым пряником, судачили о том, о другом и о третьем.

Как-то раз одна из женщин, видя суровую скромность дома раввина, предложила Хае поучаствовать в небольшой сделке. За первой последовала вторая, третья, десятая. Прошло несколько лет, и заработки раввинши намного превысили жалованье раввина. Да и сама Хая сильно изменилась: испуганный галчонок, своей беззащитностью подкупивший сердце Шаи, превратился в солидную, крупную галку. Крепкие ноги прочно удерживали ее на почве, широкие черные крылья легко поднимали в воздух могучее тело, а острый длинный клюв быстро наказывал неосторожных обидчиков.

Но Шае до этих метаморфоз не было никакого дела. Открыв для себя мир каббалы, он с утра до глубокой ночи витал в духовных сферах, переложив добычу пропитания, ведение хозяйства и воспитание детей на плечи своей праведной жены.

Одиночество, вот что больше всего угнетало Шаю. Не с кем было ни поделиться духовными открытиями, ни поспорить, ни просто обсудить. Ведь каббала – это не открытая часть учения, о которой можно писать респонсы и читать проповеди. Тут все происходит в сумерках, шепотом, с глазу на глаз, и найти собеседника в этом мире теней – огромная удача. Вернее, огромная заслуга, подарок, награда, которую Всевышний посылает тем, кто точно следует Его предписаниям.

В один из дней Шая проходил мимо каменных корпусов Нового базара. Он не собирался ничего покупать и ни с кем разговаривать, просто пересекал торжище, чтобы не делать крюк по параллельным улицам.

– Ребе, – обратился к нему бродячий торговец. – Ребе, купите книгу.

Предложение не совсем обычное для Нового базара. Шая внимательно оглядел торговца. Худой, с глубоко запавшими синими глазами и неровно свалявшейся бородой, явно требовавшей гребня, он протягивал книгу в черном клеенчатом переплете, делавшем ее больше похожей на гимназическую тетрадь.

«Почти наверняка дешевое издание вольнодумных баек и пустых побасенок», – с раздражением подумал Шая, но ответил самым мягким и благожелательным тоном:

– Я не читаю светских книг.

– Да она вовсе не светская, ребе! – воскликнул продавец. – Совсем даже религиозная, по каббале. Поглядите! – и он сунул книгу в руки раввину.

Тот взял ее, открыл и замер. То было единственное издание старинного манускрипта, вышедшее почти двести лет назад в Венеции. Сам манускрипт давно пропал, а небольшой тираж книги разлетелся по всей Европе и осел у знатоков и ценителей. Шая встречал упоминания о книге и цитаты из нее в трудах других авторов, но даже предположить не смел, что она когда-нибудь окажется в его руках.

Жадно открыв, он принялся изучать оглавление.

Да, тут было над чем задуматься. Многие темы, рассматривавшиеся в других трактатах вскользь или вполголоса, тут обсуждались открыто. Шая погрузился в чтение.

– Ребе, – продавец подергал его за рукав. – Сначала заплатите, ребе.

– Конечно, конечно, – Шая с трудом оторвался от книги. – Сколько ты хочешь?

Когда торговец назвал сумму, Шая замер во второй раз за последние десять минут. Цена была несусветной, несообразной, она почти равнялась его месячному жалованью. Раввин не привык торговаться, этим всегда занималась его жена, но сейчас ее не было рядом, и пришлось вступить в переговоры самостоятельно.

– Это очень дорого. Слишком дорого. Книги столько не стоят.

– Ну почему не стоят? – возразил торговец. – Стоят, да еще как. У меня за эту цену уже есть покупатель, но я подумал, что сначала надо показать ее раввину. Вдруг он захочет… – тут он сделал паузу и многозначительно взглянул на раввина.

Кто бы знал, как Шая ненавидел эти дешевые трюки, эти плоские базарные приемчики, рассчитанные на простаков, эту пустую похвальбу и бессовестное пускание пыли в глаза.

– Я готов заплатить ровно половину того, что ты просишь, – ответил Шая. – Но не больше.

– Нет-нет, – торговец схватил книгу и решительно вытащил ее из рук раввина. – Покупатель придет после полудня, так что у вас есть время передумать.

Шая ничего не ответил. Сделав прощальный жест, он поспешил удалиться, кипя от негодования. Кого хочет провести это наглец?! Он думает, будто раввин совсем ничего не понимает ни в ценах, ни в торговых уловках?

Вернувшись домой, Шая хотел завернуться в одеяло привычных дел и, отгородившись от мира, поплыть по привычному руслу дня. Хотел, да не смог – книга не отпускала. Прочитанные абзацы не выходили из головы, а бегло просмотренное оглавление стояло перед глазами, словно он специально выучил его наизусть. В книге скрывалось именно то, над чем уже несколько лет работал Шая, шаг за шагом продвигаясь по скользким тропинкам духовных миров. Знания, рассыпанные по крупицам на страницах других трактатов, тут были собраны вместе и изложены по порядку, словно по его, Шаи, заказу.

Если бы ему посчастливилось встретить наставника и рассказать, что бы он хотел выучить вместе с ним, составленный план занятий выглядел бы примерно так, как оглавление этой книги.

Усилием воли оттолкнув бередящие душу сожаления, раввин постарался вести себя так, будто этот день ничем не отличается от предыдущего. Ему даже показалось, будто он успешно справился с задачей, и, укладываясь спать, он улыбнулся, вспоминая свое смятение.

«Ничего-ничего, – подумал он, – завтра я отыщу этого молодчика. Суточное ожидание, несомненно, собьет с него спесь и цену».

Но следующим утром, сидя в узорчатой тени каштана и в сотый раз осматривая скучающего Воронцова на постаменте, Шая понял, что готов заплатить любые деньги, лишь бы получить эту книгу.

Раввин немедленно поднялся со скамейки и устремился на базар. Войдя на площадь между торговыми корпусами, Шая растерялся. Ему казалось, что он отыщет торговца на месте вчерашней встречи, но того, разумеется, там не было. Отыскать человека среди гудящей толпы было совсем непросто. Однако лоточники, биндюжники, лавочники и возчики Нового базара, узнав, что их раввин кого-то разыскивает, дружно взялись за дело, и спустя полчаса перепуганный торговец был доставлен.

Два мясника, обнаружив искомого в дальнем углу базара, подхватили его под локотки и потащили на весу через площадь.

– Куда ж вы меня несете?! – визжал торговец, болтая ногами в воздухе. – Я же ничего не сделал!

– Ребе разберется, – объяснял один из мясников, для убедительности слегка поддавая торговцу локтем под ребра.

– Ребе, я ни в чем не виноват, – только и смог произнести он, оказавшись пред светлыми очами раввина.

– Тебя ни в чем и не обвиняют, – успокоил его Шая, видя, что его добровольные помощники слегка перестарались. – Я пришел купить книгу, о которой мы вчера говорили.

– Но ребе! – вскричал торговец. – Я же вас предупреждал, у меня есть покупатель. Книга ушла еще вчера.

– Куда она ушла? – вскричал раввин. – Кто ее купил?

– Залман-золотарь, – ответил торговец.

– Золотарь купил у тебя эту книгу? – не поверил своим ушам Шая.

– Да, именно он. И поверьте, ребе, я с трудом дождался, пока он рассчитается и уйдет, – и торговец красноречивым жестом зажал нос.

– Где он живет, этот золотарь?

– Где-то в конце Спиридоновской.

Спустя час, с помощью все тех же лоточников, биндюжников, лавочников и возчиков Шая получил точный адрес и немедленно двинулся на Спиридоновскую. Залман-золотарь проживал в небольшой пристройке во дворе дома номер 26, где размещалась Талмуд-Тора. Прежде чем постучать в дверь, Шая решил поговорить с дворником.

– Вам нужен Залман? – удивился дворник, коренастый болгарин с пышными усами. – Грязь, а не человек! – В подтверждение своих слов он презрительно харкнул на тротуар и тут же растер плевок подошвой до блеска начищенного сапога. – Как его тут держат, ума не приложу? Является каждый день пьяный вдрабадан, бьет жену смертным боем. Та минут десять покричит как оглашенная, а потом, слава те Господи, до утра затихает. Видимо, этот бандит спать заваливается. Баба его, чтоб синяки скрыть, ходит замотанная в платочек. Я ей несколько раз помощь предлагал, проучить ее муженька или жандарма пригласить, да она отказывается. А воняет от него! – дворник еще раз плюнул.

– Они сейчас дома? – спросил раввин.

– Залман навряд ли, а вот его жена может быть. Постучите, это бесплатно, – дворник осклабился, показав два ряда неровных желтых зубов.

Раввин постучал, и дверь от ударов костяшек его пальцев приотворилась.

– Можно? – спросил он, переступая порог.

Никто не ответил. Единственная комната пристройки была пуста. Стоя в дверях, раввин огляделся. Это была даже не нищета, а полное отсутствие всех необходимых для жизни предметов. Запирать пристройку не имело смысла, вору тут просто нечем было поживиться. И вместе с тем комната оставляла приятное впечатление: ровно выбеленный потолок, голубые стены, добротно покрашенный пол, сияющие чистотой оконные стекла за видавшими виды, но хорошо выстиранными марлевыми занавесками.

«А где же золотарь прячет книгу?» – подумал раввин. Внимательно осмотрев комнату, он заметил за пустым столом ящик, накрытый изношенной до дыр мешковиной, которую биндюжники выкидывают за ненадобностью.

Обогнув стол, раввин снял мешковину, поднял крышку ящика и обомлел. Тот был доверху набит книгами. И какими! Некоторые Шая хорошо знал, они служили ему маяками на пути духа, другие были незнакомы. Как умирающий от жажды, припавший к роднику с холодной водой, он принялся перебирать книги, одну за другой, дивясь и недоумевая.

Золотарь не мог понимать эти трактаты. Даже ученику ешивы они были не по зубам. Для того чтобы пробиться дальше предисловия, требовались годы и годы напряженной учебы. Оценить по достоинству эти потрепанные книги с засаленными переплетами и черными от грязи корешками мог только очень знающий человек.

И вот еще что. Страницы внутри были абсолютно чистыми. Кто-то намеренно постарался придать книгам отталкивающий вид, дабы не подвергать неискушенного воришку соблазну их украсть и перепродать.

И тут раввин Ишаягу сообразил, что, войдя без спросу в дом, он бесцеремонно роется в чужом имуществе. Быстро вернув книги на место, он закрыл мешковиной ящик и вышел из пристройки.

Дворник деловито махал метлой по чистому тротуару. Шая сунул ему полтинник:

– Я раввин Новобазарной синагоги, и мне необходимо срочно поговорить с Залманом. Будьте любезны, передайте это ему, когда он вернется.

– Отчего ж не передать, передам. Только вряд ли этот баламут и пьяница будет чем полезен. Я вам говорю, держитесь от него подальше.

До глубокой ночи Шая ожидал прихода Залмана, как ожидают прихода Мессии. Вне всяких сомнений, под маской вонючего золотаря, пьяницы и скандалиста прятался праведник, возможно даже ламедвовник, один из тридцати шести скрытых цадиков, на которых держится мир. Наконец-то Всевышний послал Шае учителя, и его вынужденному одиночеству наступает конец.

Но праведник не пришел. Ни вечером, ни утром, ни днем. После полудня, не выдержав пытки ожидания, Шая отправился на Спиридоновскую.

– Ух, какой тут был скандал! – вскричал дворник, завидев раввина. – Крику сколько, шуму, топанья ногами. Что вы там у него повредили?

– Я? – изумился Шая.

– Какие-то книги перепутали. Он взбесился, точно умалишенный. Погрузил пожитки на тележку и съехал.

– Съехал! – с отчаянием воскликнул Шая. – А куда?

– Кто ж знает? Не сказал.

Теплый вечер жадно обнимал Одессу, будто старый муж юную жену. Деревья на Соборке благоухали, полная луна серебрила листья, но Шая шел, не замечая красоты города. Праведник не захотел открыться, и это означало, что Шая недостоин общения, то есть не поднялся на должный уровень. Погруженный в размышления, он горестно всплескивал на ходу руками и тяжело вздыхал, не замечая удивленных взглядов прохожих.

Прошло несколько месяцев. Шая сильно изменился. Теперь в каждом лоточнике, биндюжнике, лавочнике и возчике он подозревал скрытого праведника. От его былого высокомерия не осталось и следа. Кто знает, какие книги прячет в своем шкафу чистильщик обуви или уличный продавец папирос?

Приближался Пейсах с его проблемами, устрожениями и радостями. К раввину Ишаягу явились на разбирательство две соседки, бедная и богатая. Бедная всю зиму собирала грош к грошу, чтобы перед праздником купить большого гуся, вытопить жир и на нем готовить еду для Пейсаха.

Гусь был куплен, кошерно зарезан и принесен домой. Бедная соседка взялась его ощипывать и послала десятилетнюю дочку к богатой соседке за пасхальным казаном. Держать в доме специальную посуду для Пейсаха могли позволить себе лишь зажиточные люди, поэтому бедная соседка заранее попросила богатую одолжить ей этот чугунок.

Девочка принесла казан, мать вытопила жир, чисто вымыла чугунок и лично понесла возвращать. Она не успела вымолвить даже первого слова благодарности, у соседки при виде казана лицо пошло красными пятнами.

– Откуда у тебя это? – вскричала она.

– Что значит откуда? Дочка от тебя принесла.

– Кто ей дал, кто?

– Не знаю. А в чем дело?

– Это же молочный казан!

Бедная соседка завопила в голос. Пропали ее грошики, любовно собиравшиеся всю зиму, пропала готовка на праздник, ведь деньги на нового гуся неоткуда было взять.

Стали разбираться, как это произошло. Быстро выяснилось, что казан дала десятилетней дочке бедной соседки ее подружка, дочка богатой. Обе женщины пошли к раввину выяснять, что делать с посудой и вытопленным жиром. Они надеялись, что умный и знающий ребе отыщет какой-нибудь малоизвестный параграф закона, и… Впрочем, надежды на это почти не было.

Раввин Ишаягу выслушал соседок и задал всего два вопроса:

– Сколько лет девочке, которая дала казан?

– Одиннадцать.

– Она сделала эта сама или по указанию матери?

– Мать велела ей взять казан из сундука в левом углу кухни, а она перепутала и взяла из сундука в правом углу.

– Жир кошер, – постановил раввин Ишаягу. – Казан очистить огнем, окунуть в кипяток и можно пользоваться.

Слова раввина моментально облетели всех лоточников, биндюжников, лавочников и возчиков Новобазарной синагоги и с их помощью разнеслись по всей Одессе. Насколько простые люди одобряли решение раввина, настолько же другие раввины и многоученые евреи ставили его под сомнение.

Ну и что? Шаю это уже не волновало. Он достиг такой степени самодостаточности, что пропускал мимо ушей критические высказывания, упреки и даже откровенную брань в свой адрес.

Прошел Пейсах, наступила весна, и Одесса зацвела, наполнилась птичьим гомоном и ярким солнечным светом. Однажды утром, когда Шая проходил по Садовой мимо почтамта, спеша на свидание с тишиной Соборки и ее начальником, безмолвным графом Воронцовым, его остановил почтальон.

– Как хорошо, что я вас встретил, уважаемый раввин! – воскликнул он, доставая из сумки пакет. – Вам посылка, распишитесь, пожалуйста.

– Прямо здесь, на улице? – удивился Шая.

– А вы разве хотите вернуться домой?

Шая молча расписался, взял пакет и пошел дальше. На это утро у него были большие планы, и он не хотел терять даже одной минуты на бессмысленный разговор с почтальоном. Дойдя до Соборки и заняв свою скамейку, он все-таки оглядел пакет и замер. В графе «Отправитель» значилось: Залман, Спиридоновская, 26.

Сломав дрожащими пальцами сургуч и разорвав бумагу, Шая извлек на свет ту самую книгу. Ни записки, ни отмеченных страниц, ни закладок, ничего. Просто книга, и больше ничего.

Сжимая книгу в руке, Шая поспешил на Спиридоновскую. Может быть, Залман вернулся на старую квартиру или оставил для него сообщение? Ведь книга означает, что он допущен, прошел проверку, и теперь – наконец-то! – начинается новая долгожданная жизнь.

К сожалению, в пристройке во дворе жили люди, не слышавшие о Залмане-золотаре, и никакой записки или устного сообщения никто не оставлял.

Шая вернулся на Соборку, окинул взглядом профиль наместника одесского края, достал книгу, открыл и пропал. Очнулся он от удара по ноге: расшалившийся мальчишка попал в него мячом. Площадь уже была полна нянями и фребеличками. Шая поднялся и поспешил домой.

Новая жизнь действительно началась. Он теперь не расставался с книгой. Некоторые ее страницы были понятны почти сразу, а над другими он проводил целые дни, пытаясь расшифровать сокращения, затем увязать открывшийся смысл со своими представлениями о мире. И чем дальше он погружался в глубины книги, тем шире раскрывались перед ним закрытые прежде двери.

Прошло много лет. Выросли и обзавелись собственными семьями дети Хаи и раввина Ишаягу, деревья на Соборке разрослись, почти перекрыв кронами аллеи. Одесса потеряла интимность и уют небольшого города, превратившись в транспортный узел, центр торговли и перевалочную базу товаров. Шая по-прежнему витал в духовных мирах, за глаза евреи его называли святым раввином, а русские и украинцы угодником. Скромные сделки Хаи превратились в процветающий мануфактурный магазин, на доходы с его оборота безбедно существовала большая семья раввина.

Летом 1909 года Шая попросил жену собрать после завершения субботы всех детей вместе с женами.

– Есть важный разговор. Надо обсудить.

Хая удивилась. За долгую совместную жизнь муж еще ни разу не обращался к ней с подобного рода просьбами. В дела по хозяйству он никогда не вмешивался, а вопросы духовные разбирал самостоятельно. Как Хая ни пыталась вызнать, о чем пойдет речь на семейном совете, Шая лишь отмалчивался.

Летние субботы в Одессе заканчиваются поздно. Пока уложили детей, пока собрались, стрелки на часах приблизились к полуночи. Раввин Ишаягу сидел во главе стола, покрытого белой скатертью, с бесстрастным выражением лица. Рядом лежала книга. Та самая, уже изрядно потрепанная книга, заглянуть в которую хотя бы одним глазком безуспешно мечтали многие.

Когда все собрались, расселись и угомонились, раввин Ишаягу положил на нее правую руку, словно готовясь принести клятву, и сказал:

– Идет большая беда. Из Одессы нужно уезжать.

– Уезжать? Из Одессы? – вскинулась Хая. – Но куда?

– Сказано, убежище будет в Сионе.

– В нищую Палестину? Апельсины выращивать? – зашумели дети. – Там же нет ни школ нормальных, ни промышленности, ни торговли! На что там жить, чем заниматься?

Раввин молчал. Когда волна возмущения стихла, он возвысил голос:

– Как ваш отец, как раввин, как глава семьи я требую.

Он замолк. Искусству держать паузу Шаю никто не учил, но выполнил он сей сценический прием мастерски. Спустя минуту в полной тишине Шая произнес:

– Не считайте меня умалишенным или свихнувшимся от чтения. Я точно знаю, – он постучал пальцами по книге, – надвигается бедствие. Катастрофа, перед которой померкнут даже погромы Богдана Хмельницкого, да сотрется имя злодея.

– Так, – деловито спросила Хая, – сколько у нас есть времени?

Ей хватило нескольких минут, чтобы пережить первый шок, свыкнуться с мыслью и приступить к действиям.

– Торопиться не надо, – ответил раввин Ишаягу, – но и мешкать тоже нельзя.

– Можно я расскажу об этом подругам?

– Тебе все равно никто не поверит, – грустно ответил раввин. – Только прослывешь сумасшедшей. А это может помешать сборам.

Оформление документов, продажа имущества, поиски преемника на посту раввина заняли куда больше времени, чем можно было предположить. Но все-таки 15 июня 1910 года большая семья раввина, зеленая от недельной качки, вступила на пристань Яффского порта. Шая тяжело опустился на колени и припал губами к пахнущему рыбой грязному бетону.

В этот же самый день в Сараеве, за три тысячи километров от Святой земли, студент Загребского университета Богдан Жераич с револьвером, запрятанным в кармане пиджака, поджидал Марьяна Варешанина, генерал-губернатора Боснии. Варешанин ехал на первое заседание Боснийского сабора[12], который Жераич считал издевательством над боснийскими сербами.

Завидев генерал-губернатора, Жераич пять раз выстрелил в него, но все пять раз промахнулся. Шестую пулю Богдан оставил для себя и, перед тем как застрелиться, прокричал, что боснийские сербы отомстят за его смерть.

Спустя несколько месяцев другой боснийский студент, Гаврила Принцип, написал стихи, посвященные подвигу героя:

Но знал Жераич суть:

В небесной круговерти

Путь жизни – к смерти путь,

А путь к бессмертью – в смерти![13]

Принцип прочитал стихи на могиле Жераича и поклялся исполнить его последнюю волю[14].

В Яффо Хае не понравилось. На грязных узких улицах воняло ослиной мочой, валялись полусгнившие остатки овощей. Днем солнце накаляло стены домов так, что нечем становилось дышать, а ночью в окна врывался сырой морской воздух, от которого на Хаю накатывали приступы кашля. Но больше всего ее изводили истошные вопли муэдзинов.

– Ой, я больше не могу это слышать! – восклицала Хая, затыкая пальцами уши. – Я не выдержу, я сойду с ума!

– Но в Одессе ты же не обращала внимание на колокольный звон? – успокаивал ее Шая. – И к муэдзинам привыкнешь.

– Тоже сравнил! – возмущалась раввинша. – Нет, я не выдержу!

Кто-то рассказал ей о новом еврейском поселении в четырех километрах к северу от Яффо. Строили его для зажиточных людей. В нем были просторные улицы, уютные дома под четырехскатными крышами из красной черепицы, много зелени и ни одного муэдзина.

– Мы тоже зажиточные! – провозгласила Хая, сумевшая выгодно распродать нажитое в Одессе имущество и благополучно перевезти через море зашитые в нижнее белье золотые червонцы.

Для жительницы большого города четыре километра не крюк – в хорошие торговые дни Хая нахаживала по Одессе куда больше. Выйдя из Яффо после завтрака, к обеду она уже сняла дом на улице Иегуды Галеви. Перед домом были высажены пальмы с огромными жестяно шуршащими листьями, а сразу за ними распахивались охряно-желтые дюны, упиравшиеся в голубую полоску моря.

– Я сбила цену почти на треть, – гордо рассказывала Хая мужу. – Хозяин дома, винницкий мямля, никогда не сталкивался с торговцами Нового базара. Он просто не понял, откуда я на него свалилась!

Переехали на следующий день. Возчик-араб сложил на арбу, запряженную двумя сердитыми ослами, все имущество раввинской семьи и неспешно зашагал вдоль берега моря. Семья в полном составе тронулась следом.

Дом оказался большим и удобным, в нем были водопровод, ванная и туалет – роскошь даже по одесским масштабам. Все было замечательным, кроме одного обстоятельства, которое винницкий мямля не то чтобы скрыл, но не подчеркнул, а раввинша не заметила. В ста метрах от дома проходила железнодорожная колея, и десять, а то и больше раз на дню по ней с грохотом, скрежетом и скрипом прокатывались составы из Яффо в Иерусалим и обратно. Сговорчивость мямли оказалась вполне объяснимой. Слава Богу, что по ночам поезда не ходили!

Зато в остальные часы тишина была полной. Нарушали ее только едва слышный шум прибоя, пересвистыванье птиц и шуршание листьев пальмы у крыльца. Соседи не мешали – в зажиточных домах не принято было шуметь.

– Мы выехали на дачу, – не уставала повторять Хая. – Солнце, свежий воздух, апельсины.

Дача дачей, но кормиться надо. Дети с самого утра расходились в поисках заработка, оставив на бабушку внуков и внучек, а Шая отправлялся на берег. Взвалив на плечо большой зонт и подхватив свободной рукой складной стул, он после молитвы уходил к морю.

И знаете что? Там было даже лучше, чем на Соборке! Он мог до вечера просидеть под зонтом, не увидев ни одного человека. Только в сапфировой глубине моря распускались, а потом опадали паруса рыбацких лодок, выходящих из Яффо. Вот теперь Шая понял, что такое вдохновение и как высоко взлетает мысль под неумолчный шум волн.

Общепринято, что духовное выше материального. Выше, то есть ближе к Создателю. Молитва, учеба, размышление поднимают душу человека над грубостью материи. Но так ли это?

Душа – часть Всевышнего. Она попадает в тело после множества сжатий и сокращений, ведь иначе бесконечный Бог не сумеет поместиться в крохотную материальную оболочку. Но вот сама оболочка – казалось бы, грубая, примитивная плоть – именно она куда выше души. Ведь для того, чтобы ее создать, преодолеть пропасть между духом и материей, Творцу пришлось затратить особые усилия, несравнимо большие, чем просто сжатия и уменьшения. А значит, связь тела с Богом крепче, чем у души, и поэтому примитивные материальные действия выше и ближе к Создателю, чем самая глубокая молитва и утонченная учеба. Все наоборот!

То, что происходит в мире, раввина Ишаягу не интересовало. Он знал, что добрался до верного берега и что все уже хорошо. О заработке он не думал – этим занимались Хая и дети – и рассчитывал остаток своих дней провести под зонтом у моря. Одесса приучила его к духовному одиночеству, он почувствовал в нем вкус, понял смысл и отыскал успокоение. На общественную деятельность Шая потратил многие годы, возможно, лучшие годы жизни, и больше не намеревался ею заниматься. Но вышло по-другому.

Однажды утром в дверь постучали. На пороге стоял коренастый, одетый в традиционную еврейскую одежду господин лет тридцати.

– Могу ли я поговорить с раввином из Одессы? – вежливо осведомился господин.

Хая проводила гостя к мужу.

– Меня зовут Эфраим, – представился тот, усевшись на предложенный хозяином стул. – Я живу в Неве-Цедек, работаю управляющим апельсиновыми плантациями в районе Гедеры.

– Чем могу быть полезен? – скрывая нетерпение, спросил Шая. Ему хотелось поскорее закончить разговор и оказаться на берегу моря.

– Я соблюдающий законы еврей, – начал Эфраим, – и попал в переделку, из которой не могу выпутаться без совета раввина. Скажу начистоту, пришел я к вам потому, что вы не просто раввин, а раввин из Одессы – города, славящегося… м-м-м… как бы получше выразиться… широтой взглядов.

– Вы имеете в виду либеральность в трактовке закона, – уточнил Шая.

– Ну, что-то в этом духе, – согласился Эфраим. – Сейчас я расскажу вам мою историю, и вы поймете, почему тут необходима именно широта подхода.

Шая понял, что быстрым этот разговор не получится, уселся удобнее на стуле и вопросительно взглянул на Эфраима.

– Моей старшей дочери, Эстер-Бейле, исполнилось семнадцать. Возраст, когда еврейской девушке пора выходить замуж. Мы стали искать жениха, разумеется, с помощью шадханов, профессиональных сватов. Вскоре нам нашли хорошего парня из Иерусалима. Семья замечательная, и юноша богобоязненный, ученик ешивы. Только условие у них одно: в Старом городе принято, чтобы жених и невеста в первый раз встретились уже под хупой.

Ну, мы с женой поехали в Иерусалим и через знакомых навели справки. Оказалось, все точно, как рассказывали. Тогда встретились с семьей жениха и с ним самим. Очень приятные, достойные люди, и парень хороший, тихий, скромный. Не красавец, но и не урод, парень как парень.

Вернулись мы домой, поговорили с Эстер. Она поначалу ни в какую, но потом поверила родителям и согласилась. Охо-хо!

Эфраим закашлялся. Раввин быстро поднялся, вышел из комнаты и, вернувшись, поставил на стол перед гостем кувшин и кружку:

– Попейте воды.

Эфраим кивнул, налил полную кружку и жадно выпил. Его кадык двигался вверх и вниз, натягивая сморщенную, темную от загара кожу. Глядя на шею гостя, раввин понял, что его моложавая внешность обманчива и он гораздо старше, чем выглядит.

– А дальше было вот что. Это мы от жениха узнали, вернее от мужа. Из Бейле слова не вытащишь, охо-хо… Н-да…

Он замолчал, словно собираясь с силами, а затем быстро выложил всю историю.

– После хупы, когда молодых отвели в комнату уединения, Бейле откинула толстую фату и разглядела мужа. Он попытался взять ее за руку, но она с отвращением ее отбросила. «Я тебе совсем не нравлюсь?» – с улыбкой спросил молодой муж. Он хотел шуткой разрядить атмосферу. Но получил обескураживающий ответ: «Ты мне противен. Почему ты не захотел, чтобы мы увиделись до свадьбы?» – «Это обычай нашей общины, – возразил муж. – Моя мама вышла так замуж, и бабушка, и прабабушка. И, слава Богу, создали прекрасные семьи. Пойми, традиция плохого не подскажет». – «Вот и живи с традицией, а не со мной!» – вскричала Бейле, бросила в жениха фату, выскочила из комнаты и убежала со свадьбы. Стыд, позор и крушение духа!

Эфраим тяжело вздохнул и выпил еще кружку воды. Раввин Ишаягу молчал, ожидая, пока гость доведет рассказ до конца.

– Первые две недели Бейле пряталась у подруги в Хадере, а потом мы с трудом убедили ее вернуться домой. Ни о каком замужестве она и слышать не хочет. И про развод тоже. Говорит, что разводят замужнюю женщину, а процедура, которую она прошла под хупой, была ошибкой, поэтому изначально недействительна.

Муж на развод не согласен. Бейле ему понравилась, он и его родители убеждены, что девушка успокоится, вернется, и все будет хорошо. А мы с женой не знаем, что делать. Вот, может, вы что посоветуете.

– Я не понимаю, – развел руками раввин Ишаягу. – В Талмуде ясно написано: запрещено жениться, не увидев избранника. Люди придумывают себе обычаи, отрицающие закон, а потом не знают, как выкрутиться.

– Пожалуйста, ребе, – умоляющим тоном произнес Эфраим. – Пожалуйста!

– Прежде всего, я должен поговорить с Эстер-Бейле, – сказал раввин после непродолжительного раздумья.

– Мы предполагали, что вы этого захотите. Она здесь, гуляет на улице. Сейчас я ее приведу.

Эстер-Бейле оказалась настоящей красавицей. На ее заплаканном лице читались и задумчивость, и трепетная, еще ни с кем не разделенная нежность, и девичья чистота. Высокий лоб, лазурные глаза, матовая кожа, небольшой носик, соболиные брови, розовые изящные ушки, чуть прикрытые коротко остриженными волосами цвета спелой пшеницы. Только упрямый изгиб вишневых губок выдавал характер.

– Чем тебе не понравился муж? – спросил раввин.

– Он не муж мне! – вспыхнула Эстер-Бейле. – Это была ошибка.

– Твой отец уже познакомил меня с твоим мнением, – спокойно ответил раввин. – Мой вопрос не об этом.

– Такого суженого я могла только в страшном сне увидеть, – воскликнула Эстер-Бейле. – Все, что мне неприятно в парнях, в нем собралось. Как вспомню его лицо, его голос, его липкую руку, передергивает от отвращения.

– Ты отдаешь себе отчет, что в той ошибке есть и твоя вина? – спросил раввин.

– Моя?! – Эстер-Бейле прижала руки к груди. – А я-то чем провинилась?

– А муж твой чем? При таком внимательном отношении к внешности ты была обязана настоять на предварительной встрече. Или не соглашаться на брак.

– Ну хорошо, я ошиблась, – Эстер-Бейле зашмыгала носом, и было видно, что еще мгновение – и по ее щекам покатятся слезы. – Так неужели из-за этой ошибки, из-за слабости, из-за почтения к родителям я должна всю жизнь провести рядом с человеком, который мне противен?!

Раввин задумался. Затем попросил Эстер-Бейле оставить его наедине с отцом.

– Написано в Торе, – сказал он, когда дверь в комнату затворилась, – плохо человеку быть одному. А это значит, что не одному, то есть в семье, должно быть хорошо. Есть два случая, когда закон разрешает детям идти против воли родителей. Если юношу отдают в ешиву, где он не хочет учиться, он может воспротивиться. И когда юноше или девушке не нравится предлагаемая пара, они имеют право сказать нет. Я думаю, мы не можем заставлять Эстер-Бейле жить с тем, кто ей не по сердцу.

– Но что же делать? – вскричал Эфраим. – Муж и его родители не согласны на развод!

– Я напишу главе ашкеназской общины Иерусалима, – сказал раввин Ишаягу. – Думаю, они прислушаются к его мнению.

Эфраим отправился в Иерусалим в тот же день и к вечеру уже сидел перед раввином Зоннефельдом. Вид у иерусалимского раввина был суровый, не в пример одесскому. Непримиримый борец с просвещенцами, он не мог выглядеть иначе: отступников становилось все больше и больше, и раввину было из-за чего сидеть с хмурым видом.

– Что на повестке дня? – строго спросил раввин.

– Вот, – ответил, немного оробевший Эфраим, протягивая записку. Он, разумеется, слышал о грозном главе ашкеназской общины, но встретился с ним впервые и даже не мог представить, что тот окажется настолько суровым.

– Кто это написал? – совсем иным тоном произнес раввин Зонненфельд, прочитав записку.

– Раввин из Одессы. Сейчас он живет в Тель-Авиве.

Следующим утром Шая отправился на берег моря и почему-то захватил с собой еще один раскладной стул. Жена не стала ни спрашивать, ни возражать. Хочет человек тащить на себе лишний стул, пусть тащит. С годами ее муж становился все более и более странным, и она не знала, не могла определить, к добру это или к худу.

Каждую субботу, благословив свечи, раввинша долго стояла с закрытыми глазами, моля доброго Бога о счастье для детей и внуков, о спокойствии на Святой земле и о мире для всего еврейского народа. С недавних пор она стала молиться и о муже, просила Господа хранить его на потайных путях и скрытых тропах, по которым он пробирается в полном одиночестве.

Когда на пороге возник человек в раввинском сюртуке с раввинской бородой и в раввинской шляпе, Хая не удивилась. В Одессе раввины хоть и не часто, но захаживали к ним в дом, и она терпеливо ждала, когда ее мужа признают и на Святой земле.

– Раввин Зоннефельд хотел бы поговорить с раввином Ишаягу, – произнес сопровождавший незнакомца Эфраим, зная, что глава общины старается не разговаривать с женщинами, дабы выполнить сказанное в «Поучениях отцов»: умножающий беседы с женщинами умножает количество глупости в мире.

– Раввин на берегу моря, – ответила Хая. Она сразу поняла, в чем дело; в Одессе тоже встречались ученые евреи такого рода. – Идите прямо по тропинке через дюну, увидите зонтик, он там.

Раввин жестом попросил Эфраима остаться и сам отправился на берег. Он отсутствовал больше двух часов, а вернувшись, поспешил к станции дилижансов на углу улиц Герцля и Народного бульвара, дабы успеть вернуться в Иерусалим. Эфраим не мог не заметить, что, против своего обыкновения, раввин Зонненфельд весьма учтиво попрощался с Хаей, благословив ее саму, ее детей, внуков и ее мужа.

Эстер-Бейле получила развод через две недели, а слух о том, что грозный глава ашкеназской общины Иерусалима самолично приезжал побеседовать с раввином Ишаягу, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Большинство жителей Тель-Авива принадлежали к тем самым просвещенцам, с которыми боролся суровый раввин, поэтому его нога до сих пор ни разу не ступала по улицам этого поселения.

Надо сказать, что тель-авивцы не были ни злостными отступниками, ни заклятыми борцами с религией. В детстве почти все они учились в хедерах, а некоторые даже в ешивах. Другой путь они выбрали из-за любви к еврейскому народу, предполагая, будто он быстрее приведет его к спасению от мировой ненависти, погромов и преследований. Теплый огонь субботних свечей, которые зажигали их мамы и бабушки, до сих пор согревал сердца.

Они бы с радостью советовались с раввинами, если бы те стали их слушать. И вот оказалось, что на соседней улице живет человек, поговорить с которым приезжает издалека не кто-нибудь, а грозный раввин Зонненфельд. Так бремя социума вновь настигло Шаю и, грузно опустившись на его плечи, возлежало на них до самого конца его длинной жизни.

Глава IX

На Святой земле

В октябре 1911 года корабль, на котором семейство Шапиро выехало из Стамбула, бросил якорь у берегов Яффо.

Конец октября на Святой земле выглядел как самый жаркий июль Чернобыля. Доски раскаленной палубы дышали жаром даже через подошвы сапог. Бирюзовая вода сверкала, слепя глаза. Желтый город бугрился на прибрежном холме, нестерпимо сверкали золотые кресты на шпилях церквей и полумесяцы на свечках минаретов.

– Это Святая земля? – удивленно спросила Двора-Лея, рассматривая берег из-под ладони.

– Ну да, – ответил Лейзер. – Столько лет была без нас. Вот на ней и понастроили, кто что хотел.

Двора-Лея перевела изумленный взгляд на мужа. Только теперь, уже не задним, а дважды задним числом она сообразила, что ее муж вдруг превратился из растяпы не от мира сего в совершенно нормального, здраво рассуждающего человека. Честно говоря, она всегда подозревала, что придурковатость Лейзера – не более чем напяленная для удобства маска. Он сбросил ее, как только они стали готовиться к отъезду. Сбросил за ненадобностью, поняв, что навсегда оставляет Чернобыль и никто уже не успеет ввинтить его в какой-нибудь общинный механизм.

Палуба быстро наполнилась пассажирами. В основном это были паломники из разных стран. Преобладали русские: чинно одетые мужики с окладистыми бородами, немолодые женщины в строгих ситцевых платьях с плотно повязанными платочками. Двора-Лея за два дня, пока корабль неспешно шлепал из Стамбула, успела перезнакомиться и разговориться с добрым десятком из них. Многие совершали паломничество не в первый раз и были куда более зажиточными, чем выглядели.

– К Богу скромными надо приходить, – говорили женщины. – По этой земле ноженьки Его ходили, воздухом этим Он дышал, на те же горы смотрел. И на нас теперь смотреть будет.

Двору-Лею интересовали бытовые подробности: как с местной полицией договариваться, на каком постоялом дворе лучше остановиться в Яффо.

– Да эти дьяволы басурманы на вашем языке чешут, как явреи, – сообщили женщины, и Двора-Лея радостно передала эту новость сыну и мужу.

Как потом выяснилось, радость оказалась преждевременной. Басурманы понимали турецких евреев, говоривших на какой-то тарабарщине из смеси испанских, турецких и еще Бог весть каких слов, а в идише, нормальном еврейском языке, ни черта не кумекали.

Вооруженная множеством советов доброхотных паломниц, Двора-Лея спокойно взирала на армаду фелюк, двинувшихся из порта навстречу кораблю.

– Видишь слева от Яффо несколько домиков с белыми крышами? – спросила Двору-Лею одна из паломниц.

– Вижу, – кивнула она.

– Вот это и есть тот самый Тель-Авив, где ты купила участок.

Двора-Лея нахмурилась. Дизенгоф рассказывал про белый город у моря, а эта кучка строений больше походила на хутор.

– Делать там пока нечего, – продолжила паломница. – Остановитесь в Яффо, на постоялом дворе Исраэля Коэна и его жены Срурхи. Во-первых, говорят по-русски, во-вторых, честные, копейку лишнюю не возьмут. И безопасно у них. Срурха с утра до ночи на ногах, ходит в красном платке, и глаз у нее тоже красный, наметанный. Ничего не пропустит и всякого заметит. Воры к ним во двор даже не заглядывают, Срурха сразу их вылавливает и зовет слуг-басурманов, а те на расправу коротки. Зато честному человеку у Коэнов спокойно и вольготно. Прямо к ним, милочка, и ступай.

Артем и Лейзер, вытащившие по указанию все пожитки на палубу, недоумевали.

– Куда торопиться? – удивлялся Артем. – Мы еще даже не подошли к пристани. Вот пришвартуемся, тогда…

– Пристани тут нет, – оборвала его мать. – На берег перевозят арабы в своих лодках. И дерут втридорога. Главное, смотрите за вещами. Меня предупредили, что лодочники – воры, норовят стащить все, что плохо лежит. И управы на них нет никакой.

– Нет пристани, – удивленно присвистнул Артем. – Не Святая земля, а деревня!

– Придержи язык, – буркнул Лейзер. – Негоже подниматься в Эрец-Исраэль с таким настроением.

Фелюки окружили судно, как борзые окружают загнанного зверя. Лодочники, рослые арабы в живописных костюмах с красными поясами и фесками, истошно вопили, но что именно – разобрать не получалось. Двора-Лея отчаянно прислушивалась, пока не сумела выудить из мутного вала словесной шелухи знакомые звуки.

Высокий басурман в платье, напоминающем белую ночную рубашку, на чистом идише предлагал переправить в порт. Правда, такого гортанного акцента Дворе-Лее еще не доводилось встречать, но на фоне совсем непонятной речи знакомые слова, даже произнесенные весьма странным образом, казались особенно родными. Двора-Лея окликнула басурмана, тот подгреб ближе, и после короткого торга стороны пришли к соглашению.

– Цена кусается, – буркнула мужу Двора-Лея, – но что делать? Не оставаться же на корабле!

– Может, переждать, пока большая часть пассажиров съедет, и тогда попробовать? – предложил Лейзер.

– Тогда будет еще дороже, меня предупреждали, – отозвалась Двора-Лея. – Лодочники вернутся на корабль только завтра утром. Те немногие, кто сделает вторую ходку, будут драть немилосердную цену.

– Лодок тут немало, но пассажиров еще больше, – удивился Артем. – За один раз всех не перевезут. Это же их заработок, неужели они отложат его на завтра?

– Так у них тут принято, – пожала плечами Двора-Лея. – Никто не перерабатывает. Сделали немного и разошлись пить кофе и курить кальян.

– Откуда ты все это знаешь? – поднял брови Лейзер.

– Пока ты раскачивался над святыми книгами, я разговаривала с бывалыми паломницами, – укоризненно произнесла Двора-Лея. – Многие уже по третьему-четвертому разу сюда приезжают, успели поднатореть.

– А что им тут нужно? – спросил Артем.

– Говорят, будто Святая земля лечит, – отозвалась Двора-Лея. – Если песком, собранным на берегу моря, посыпать воспаленное место, сыпь быстро проходит, а кора деревьев, растущих в Иерусалиме, помогает от зубной боли. Пожевал – и как рукой сняло.

– Бабьи глупости, – отмахнулся Лейзер. – А вот как мы в лодку попадем, ты представляешь?

– Трап, наверное, спустят, – предположил Артем. – Как по-другому?

Но оказалось по-другому, да еще как. Матросы притащили, раскатали, привязали к фальшборту и выкинули наружу лестницы, сплетенные из грубых, мохнатых от времени веревок. Лодочники подгребли, ухватились за нижние концы лестниц и зазывающе замахали руками.

– Что?! – ужаснулась Двора-Лея. – Да я в жизни не спущусь по такой лестнице!

– Значит, возвращаемся в Стамбул, – меланхолически заметил Лейзер.

Вместо ответа Двора-Лея фыркнула, словно рассерженная кошка. На палубе тем временем стало происходить нечто неожиданное. Пассажиры с помощью матросов принялись на веревках спускать в лодки чемоданы и баулы, и затем преспокойно следовать за ними по веревочным лестницам. Двора-Лея озадаченно наблюдала, как ее знакомые паломницы, немолодые женщины в строгих ситцевых платьях с плотно повязанными платочками, одна за другой скрывались за фальшбортом.

Осторожно приблизившись к борту, она заглянула за край. Несколько заполненных лодок уже плыли в сторону порта, другие раскачивались вплотную к железному корпусу судна, принимая пассажиров, третьи неподалеку ожидали своей очереди на погрузку. Среди них и высокий басурман, с которым Двора-Лея успела договориться. Заметив ее, басурман приветственно помахал рукой.

– А знаешь что, – сказала Двора-Лея мужу, – я готова рискнуть. Не возвращаться же, в самом деле!

Услышав слова матери, Артем спрятал в карман русско-арабский разговорник и приготовился помогать в переправе на лодку. Разговорник он купил еще в Одессе и не расставался с ним все время путешествия.

– Ты бы лучше недельную главу Торы почитал, – предлагал Лейзер.

Артем послушно брал в руки Пятикнижие, пробегал глазами текст, включая комментарии, и возвращался к разговорнику. Тогда Лейзер приносил томик Мишны, с явным намерением погрузить сына в Учение, но тут на сцену выступала Двора-Лея.

– Оставь ребенка, пусть занимается арабским, – говорила она, ухватывая мужа за рукав. – Хватит с нас одного мудреца в семье. Кто-то же должен будет объясняться с туземцами, пока мы с тобой не освоимся!

Разговорник был составлен весьма примитивно, в нем начисто отсутствовали правила грамматики, оставалось лишь догадываться, как произносить звуки и выговаривать слова. Его составляли для людей, бродящих по восточному рынку и приценивающихся к товарам. Когда Артем пожаловался на это Дворе-Лее, та вместо сочувствия возликовала:

– Но это же именно то, что нам понадобится! Ты не входи в сложности, сынок, просто учи все наизусть. Там разберемся.

Артем так и поступил. Его истосковавшаяся по учебе память впитывала страницы, как губка впитывает воду. Когда пароход подходил к Стамбулу, он уже знал наизусть половину разговорника.

Пока Двора-Лея бегала по конторам, оформляя билеты в Яффо, а Лейзер раскачивался над старыми книгами, Артем продолжил зубрежку. Он не отважился подойти к одному из киосков, щедро рассыпанных по улицам Стамбула, но дал себе слово что начнет разговаривать, как только доберется до последней страницы.

Срок пришел утром второго дня их пребывания на борту турецкого судна. Решительно подойдя к дневальному, Артем произнес несколько фраз.

– Я не понимаю по-арабски, – пожав плечами, ответил дневальный. Не разобрав ни слова, Артем попробовал заговорить с другим матросом. С тем же успехом. И третий, и четвертый в ответ на его слова бормотали в ответ что-то непонятное.

«В том, что никто не может меня понять, виновато произношение, – думал Артем. – Но почему я не могу узнать ни одного произносимого матросами слова?»

Загадка разрешилась только под вечер. Одна из паломниц объяснила Дворе-Лее, озадаченной провалом сына, что матросы говорят на турецком, а это совершено иной язык, не имеющий почти никакого отношения к арабскому.

Артем успокоился. Оставалось только ждать и вернуться к практическому использованию выученного уже на Святой земле.

Спускаться в лодку оказалось совсем не страшно. Толстые мохнатые веревки удобно укладывались в ладони, судно чуть-чуть покачивалось на волнах, басурман крепко обхватил Двору-Лею за талию и усадил на скамейку. Артем и Лейзер спустились безо всякого труда, басурман со свистом и гиканьем налег на весла, и берег, сплошь покрытый желтыми стенами домов и черными буграми крыш, начал стремительно приближаться.

Плыли мимо скал, тут и там торчащих из воды. Белые клочья пены лежали на рыжих камнях, покрытых коричневыми водорослями. Они плотно обтягивали камни, словно материя, и на вид казались мягкими.

– Понятно, почему ближе не подошли, – сказал Артем. – Тут даже катер не пройдет, только вот такие лодки.

Он втянул поглубже воздух и добавил:

– А море тут не пахнет.

– О чем ты думаешь? – воскликнула Двора-Лея. – Море не барышня, зачем ему пахнуть!

– У Балтийского один запах, – ответил Артем. – У Черного совсем другой. А у этого никакого. Странно.

Фелюка обогнула утесы и камни и вошла в небольшую гавань. У черных каменных пирсов покачивались большие и маленькие лодки, тоже черного цвета. Судя по всему, их крепко смолили, но не красили. Тут же выгружались пассажиры, осторожно взбираясь по осклизлым каменным ступенькам.

Басурман ловко забросил канат на кнехт, подтянул лодку к ступенькам и протянул руку: платите. Двора-Лея вытащила кошелек, который еще в Стамбуле предусмотрительно наполнила турецкими лирами, отсчитала сумму, о которой договорилась с лодочником, и высыпала ему в руку. Тот сморщился, словно это были не монеты, а кусочки овечьего помета и возмущенно затряс головой.

– Это за одного! – вскричал он. – Я называл тебе цену за одного.

– Нет, – хладнокровно возразила Двора-Лея, повидавшая на Чернобыльском рынке немало базарных уловок. – Я тебя три раза переспросила: это за всех или за каждого, с багажом или без. И ты мне три раза повторил, что за всех и с багажом.

– Ничего такого я не говорил, – осклабился басурман. – Не хотите платить, везу обратно.

Он ухватился за канат, чтобы сбросить петлю с кнехта, но Двора-Лея, видя, что торг дошел до стадии «товар обратно», велела Артему:

– Останови его.

Артем одной рукой сгреб платье на груди лодочника и поднял его в воздух.

– Сначала ты искупаешься, охолонешь маленько, – совершенно спокойно сказал он, выдвигая басурмана за борт. – А потом поговорим о деньгах.

Этот спокойный тон больше всего испугал лодочника. Если бы женщина начала визжать на разные лады, а мужчина проклинать, грозно размахивая руками, он бы знал, как себя вести. Но спокойствие этой троицы пугало, особенно отрешенный вид пожилого мужчины. Тот смотрел прямо на лодочника, но так, словно его не было перед глазами. Люди с отсутствующим взглядом самые опасные, от них можно ожидать чего угодно, от ножа в бок до пули в спину.

– Ладно, ладно, шайтан с вами! – захрипел басурман. – Выметайтесь.

Выбравшись на пирс, Лейзер остановился как вкопанный и принялся внимательно разглядывать щели между крупными каменными блоками, заполненные позеленевшей водой, прилипшую к камням рыбью чешую и белые следы помета чаек.

– Нет, это все-таки не Святая земля, – задумчиво произнес он. – В традиции четко указано: поцеловать землю. Именно землю, а не камни, привезенные невесть откуда.

– Так вот о чем ты размышлял, пока мы разбирались с этим прохвостом?! – возмутилась Двора-Лея.

Муж не ответил – он был занят разрешением куда более важной проблемы.

Пока семейство Шапиро выбралось на пирс, собрало нехитрые пожитки и двинулось в город искать постоялый двор, площадь успела опустеть. Высадившиеся первыми пассажиры бесследно растворились между черно-коричневыми стенами домов кривых яффских улочек.

– Надо узнать, где тут постоялый двор Коэна, – озабоченно произнесла Двора-Лея, привычно махнув рукой на мужа. – Только как объясняться с басурманами?

На берегу, куда вела пристань, небрежно развалившись, сидели на низких скамеечках полтора десятка смуглых мужчин в красных фесках, разглядывая новоприбывших. Длинные одеяния, похожие на женские платья, не могли скрыть выпирающие животы и мясистые бока. Почти все носили пышные черные усы. Судя по ухоженности, они составляли гордость их владельцев и предмет постоянной заботы.

– Все как один – наш Франц-Иосиф, – улыбнулся Артем, вспомнив Дениса Бешметова.

– Посмотри, вон там стоит человек явно не местного происхождения, – вместо ответа произнес Лейзер.

С левой стороны, где заканчивалась небольшая площадь, уходила вверх узкая улица. В начале этой улицы, прислонившись к стене дома, стоял приземистый мужчина в европейской одежде. На его вытянутом, чисто выбритом лице читалась явная заинтересованность в происходящем.

– Я думаю, он даже говорит по-русски, – прищурившись, бросила Двора-Лея и двинулась к нему мимо басурман в фесках. Те с некоторым недоумением наблюдали за ее решительным продвижением. Видимо, в Яффо от женщины ожидали иного поведения.

– Ду бист аид?[15] – сходу спросила Двора-Лея, за годы базарной деятельности привыкшая не месить тесто, а рассекать решительными движениями туман неизвестности.

– Вопрос по меньшей мере странный, – на чистом русском языке ответил незнакомец, мгновенно охватив с ног до головы Двору-Лею острым взглядом черных глаз. – Но вполне простительный для человека, только что сошедшего с корабля.

– Не вижу в этом ничего странного, – возразила Двора-Лея. Не в ее правилах было оставлять без ответа малейшее покусительство на ее правоту, пусть даже имеющее под собой основание.

– В этой стране, уважаемая дама, – приветливо улыбнувшись, ответил незнакомец, – кроме арабов и турок, все евреи. Существует, правда, небольшое количество иностранцев, но они совсем не понимают наш язык, тем более его украинский диалект. Так что в вашем вопросе содержится внутреннее противоречие, о странности которого я не преминул сообщить.

В глазах Дворы-Леи незнакомец сильно походил на одного из тех самых малочисленных иностранцев. Только нос портил картину; выдающийся еврейский шнобель не оставлял сомнений в национальной принадлежности его владельца.

Незнакомец вежливо приподнял шляпу и продолжил:

– Позвольте представиться, Роман Чеслер, маклер по трудоустройству, съему жилья и вообще по всем вопросам, могущим заинтересовать новоприбывших. Буду рад вам помочь.

– Двора-Лея Шапиро, – вежливо ответила Двора-Лея. – Меня интересует знать, где находится постоялый двор Коэна.

– Что может быть проще?! – воскликнул маклер. – Поднимаетесь по улице до второго перекрестка, затем по каменной лестнице вверх на площадь, поворачиваете направо, четвертый дом, и вы у Коэна. Простите, еще один вопрос, двое мужчин, что ожидают вас перед пристанью, не родственники ли часом?

– Да, это мой сын и мой муж.

– Значит, молодой человек, взявший за шкирку Мустафу-лодочника, приходится вам сыном?

– Я не знаю, как звали того басурмана, но прохвоста взял за шкирку мой сын.

– А где, простите, он научился так ловко обращаться с прохвостами? – продолжал расспросы Чеслер.

– Мой сын – водолаз российского военного флота, – не без гордости ответила Двора-Лея. – В Кронштадте и научился.

– Скажите, как интересно, – негромко, словно обращаясь сам к себе, произнес Чеслер. – Желаю вам хорошо устроиться. Передайте Исраэлю от меня привет, он вас примет получше и подешевле.

– Спасибо, – с достоинством произнесла Двора-Лея и призывно махнула рукой Артему и Лейзеру, не спускавшим с нее глаз.

– Передай привет, как же, – ворчала Двора-Лея, с трудом взбираясь по скользким камням круто забирающей вверх улицы. – Видали мы таких жуков! Сначала привет, а потом комиссионные. Без вас разберемся, господин Чеслер!

– Чем тут воняет? – брезгливо спросил Лейзер, скорчив пренебрежительную гримасу.

– Похоже на конскую мочу, – ответил Артем. – Вон, погляди, камни возле стен желтые.

– Откуда здесь столько лошадей? – удивился Лейзер. – И что им тут делать?

– Это не лошади, а ослы, – буркнула Двора-Лея. – Грузы с кораблей на ослах поднимают наверх, а оттуда на дрезине увозят к железной дороге.

– Откуда ты все знаешь, Дворале? – изумился Лейзер. – Можно подумать, ты уже бывала в Яффо.

– То, что женщины успевают рассказать друг другу за один день, мужчины будут обдумывать три недели, – ответила Двора-Лея.

Описание Чеслера оказалось точным, над четвертым домом справа красовалась вывеска на трех языках, два из которых семейство Шапиро хорошо понимало.

Срурха Коэн, щуплая женщина с головой, плотно замотанной красной косынкой, встретила гостей с дежурной приветливостью. Ее идиш изрядно увял и поизносился в чужеродном окружении, зато пунцовые щеки и высокие скулы, отполированные жарким морским ветром, чудно багровели в тон косынке. Плотные, почти сросшиеся брови нависали над глубоко посажеными цепкими глазами.

– Местов не осталось, – развела она руками. – Разве что бывшая кладовка с маленьким окном.

– Мы берем, – неожиданно вмешался Лейзер. – На один день, завтра все равно уезжаем в Иерусалим.

– Какой еще Иерусалим? – возмутилась Двора-Лея. – У нас тут участок куплен, построим дом и будем жить.

– Сначала в Иерусалим, – твердо произнес Лейзер. – Пока не помолимся у Западной стены, ничем заниматься не будем.

– Что вы держите за западную стену? – спросила Срурха. – Стену плача?

– Это они пусть плачут, – возразил Лейзер. – А мы будем молиться у западной стены нашего Храма.

– Они – это кто? – уточнила Срурха, слегка удивленная живостью пожилого еврея.

– Наши враги, – ответил Лейзер. – Показывайте кладовку.

– Оно и к лучшему, – по дороге сообщила Срурха. – За пару дней паломники разбредутся, и местов будет скольки надо.

Кладовка оказалась довольно просторной комнатой, с маленьким окошком под самым потолком. Окошко закрывала массивная ржавая решетка. Вдоль стен стояли четыре кровати и большой шкаф, а посредине громоздился стол и табуретки.

– Похоже, эту кладовку давно переделали в жилую комнату, – заметил Лейзер, усаживаясь за стол. Жестом фокусника, вытаскивающего из шапки живого зайца, он извлек из глубин своих одеяний книжку обстоятельных размеров, открыл на закладке и тут же погрузился в чтение.

Двору-Лею это не удивило, Лейзер постоянно вел себя подобным образом. То, что бесило ее в первые годы замужества, давно перетерлось, превратившись в труху рутины. Быть женой мудреца – совсем непростое занятие и тяжелый духовный труд. Этому не учат с детства, не объясняют в книгах, необходимые качества приобретаются годами горького опыта. А те, кто накопил такой опыт, не спешат делиться, ведь у каждой жены своя, отдельная дорога, столь же не похожая на другие, сколь не походят друг на друга разные мужчины.

Лишь один раз ребецн, жена ребе Шломо Бенциона, удостоила ее короткой беседы. Было это вскоре после свадьбы Дворы-Леи, когда она еще витала в облаках, не понимая, что ждет ее в будущем. Лейзер представлялся ей новым рабби Акивой, себя же она рисовала Рахелью, готовой на любые жертвы ради любимого. Эх, где ты, наивная молодость, куда вы исчезаете, розовые мечты о безоблачном счастье?!

Ребецн, дородная статная женщина, была коротка и деловита. На ее плечах лежали заботы о целом хасидском дворе, и разговор по душам с молоденькой глупышкой, как потом поняла Двора-Лея, был с ее стороны большим отступлением от правил и великой милостью.

Ребецн отвела гостью на кухню, попросила помощниц выйти на пару минут и усадила ее рядом с собой. Затем собственноручно налила чай в тонкий стакан, плотно охваченный сиянием начищенного серебряного подстаканника, и положила на тарелку кусочек медового пряника. От волнения Дворе-Лее кусок не лез в горло, но ребецн объяснила, что разговор хорошо начинать с благословений.

Плавные движения ее полных рук и мягкие колебания уверенного голоса завораживали Двору-Лею. Золотистые глаза ребецн крепко держали посетительницу, ожидая, пока та выполнит то, что было велено.

Разве можно возражать жене цадика? Двора-Лея послушно произнесла благословение над пряником и откусила кусочек, благословила чай и сделала глоток.

– Вот что, девочка, – начала ребецн. – Пойми, мужчины совсем другие существа, чем мы. Они только внешне походят на нормальных людей, то есть на женщин, а на самом деле полностью от нас отличаются. Их Всевышний посылает в этот мир для выполнения одного вида работы, а нас – для совсем иного. Поэтому не слушай их умные слова о женщинах, они ничего не значат. Мы сами про себя все знаем, и куда лучше, чем они.

То, для чего души мужчин спускаются вниз, мы уже выполнили в предыдущих воплощениях. Потому нам не нужно так много учиться, а о том, как поступать в той или иной ситуации, мы догадываемся сразу. Женская душа прикреплена к более высокому корню, чем мужская, и оттуда к нам незамедлительно приходит понимание. Приходит как бы само собой. Но это не наша заслуга, а Всевышнего.

Запомни, у мужа и жены общее не только имущество, но и накопленные знания. Все, что выучил твой муж, заслуги всех его молитв и выполнения заповедей в будущем мире станут твоими. Подобно тому, как все, что ты зарабатываешь, становится его собственностью в этом.

Возьми на себя заботы о пропитании, веди дом и воспитывай детей. Мужчине дай учить Тору, молиться и выполнять заповеди – он для этого приспособлен. А мы, женщины, куда лучше приспособлены к делам этого мира. Вот и вся наука, – поднялась ребецн, завершая разговор. – Знаю, это трудно уложить в голове, тяжело согласиться и еще сложнее делать. Но если ты будешь помнить то, что я сейчас рассказала, и стараться выполнять, придут и понимание, и чувство правоты, и… – ребецн тяжело вздохнула, – и счастье.

Пока Лейзер раскачивался над книгой, Двора-Лея рассовала нехитрый скарб по углам и, наказав Артему присматривать за отцом и за вещами, вышла во двор осмотреться.

Оказалось, что с большей частью постояльцев она уже знакома. Это были те самые паломницы, которые на корабле столь щедро учили ее яффскому уму-разуму. Летучий обмен новостями быстро выявил удивительные подробности. Несмотря на опытность, все до одной паломницы пали жертвой примитивного коварства лодочников. Каждой пришлось выложить много больше того, о чем договаривались изначально. Только Двора-Лея сумела настоять на своем.

Она-то думала, будто ее спор с лодочником никто не заметил. Как же! На постоялом дворе об этом знали все, и каждая паломница считала своим долгом перекинуться с Дворой-Леей парой слов. Кто-то выражал удивление, немногие восхищались, но большинство недоумевали. С удивлением она поняла, что кунштюки арабов никого не смущают, видимо, это составная часть платы за перевоз, условие игры, в которую с удовольствием играют обе стороны. Если что и вызывало удивление, так это ее, Дворы-Леи, несговорчивость и проявленная жесткость.

Эти разговоры не бросили даже тени сомнения на уверенность в собственной правоте, переполнявшую Двору-Лею до самой макушки. Состояние, когда-то обещанное ребецн, пришло и много лет назад овладело ею целиком. Она точно знала, как нужно себя вести в любом положении, и поступала только в соответствии с этим своим представлением. Мнения других людей интересовали ее лишь как повод для разговора, а посудачить Двора-Лея любила больше всего на свете.

Через полтора часа она вернулась в кладовку, переполненная полезными сведениями. Лейзер сидел в той же позе у стола, не замечая ничего, кроме страниц раскрытой книги, Артем безмятежно спал, раскинувшись на одной из кроватей.

– В Иерусалим можно попасть поездом или дилижансом, – с порога начала Двора-Лея. – А можно прийти пешком.

– Пешком – это как? – сразу оторвался от книги Лейзер.

– Нанять подводу, сложить на нее вещи и топать следом.

– Значит, пешком, – не терпящим возражения тоном произнес Лейзер. – К святости надо подниматься шаг за шагом. Своими ногами.

– Ну я-то выдержу, – хмыкнула Двора-Лея. – А вот ты-то, ты-то с такими ногами как доберешься?

– С Божьей помощью, – ответил Лейзер.

– Тогда я иду договариваться насчет подводы, – решительно произнесла она. – Сразу предупрежу, что на полдороге ты сядешь рядом с вещами.

– Разве я с тобой спорю? – пожал плечами Лейзер, переворачивая страницу.

Раздался стук. Негромкий, но четкий и настойчивый. Лейзер оторвал глаза от книги, Артем приподнялся на локте, а Двора-Лея, сделав два шага, ухватилась за ручку и распахнула дверь. На пороге стоял господин лет сорока, в строгом темном костюме с наглухо застегнутой в такую жару жилеткой и в черной фетровой шляпе, совсем неуместной для яффского климата.

– Простите, – вежливо осведомился господин, – это здесь остановился тот, кто взял за шкирку Мустафу-лодочника?

– Здесь, – недовольно буркнула Двора-Лея. Ей вовсе не улыбалось обзавестись репутацией вздорной особы, едва ступив на Святую землю. Но и отрицать очевидное не имело смысла, прослыть лгуньей для торгового человека куда хуже славы скандалистки.

– Меня зовут Эфраим, – вежливо приподнял шляпу незнакомец. – Я управляющий апельсиновыми плантациями в районе Гедеры. У меня к вам деловое предложение.

– Заходите, – широко распахнула дверь Двора-Лея. Ей нравилось заводить деловые связи через два часа после прибытия на новое место.

После короткой процедуры знакомства Эфраим, отказавшись от чая, быстро обрисовал суть предложения. Мустафа – известный всему Яффо жулик и вымогатель. Причем жулик нахальный, а вымогатель беззастенчивый. До сих пор никому не удавалось поставить его на место. Человеку, сумевшему это сделать, Эфраим готов предоставить хорошо оплачиваемую работу.

– А о чем, собственно, идет речь? – осведомилась Двора-Лея.

– На плантации работают арабы из Рамле и Лода, – ответил Эфраим. – Евреям надо платить вдвое больше, да и найти их негде. Поэтому владелец апельсиновых садов вынужден брать на работу всякий сброд. Платят арабам немного, но зато они отлынивают, как только могут, и пытаются уворовать все, что видят. Когда созревают апельсины, крадут апельсины, а так тянут утварь, инструмент, даже кружки, из которых сами же пьют воду. Пока я нахожусь в садах, они держатся осторожно, но стоит отлучиться, тут же прекращают работу. Мне нужен помощник, который сможет держать их в руках.

– А на каком языке я буду с ними разговаривать? – спросил Артем.

– На том же, что с Мустафой, – улыбнулся Эфраим. – Арабы трусливы и боятся силы. Если сразу сумеешь поставить их на место, поначалу будет хватать жестов. А потом немного подучишь турецкий и арабский. Без них в этой стране работать невозможно.

– Когда нужно начинать? – деловито осведомилась Двора-Лея. Она уже приняла решение, ни на секунду не усомнившись в том, что сын беспрекословно подчинится ее воле.

– Да хоть завтра, – снова улыбнулся Эфраим. – Но, полагаю, вам надо прийти в себя, осмотреться, съездить на святые места. За неделю управитесь?

– За неделю? – удивился Лейзер.

– Управимся, – ответила Двора-Лея.

До Иерусалима добирались два дня. Наняли арабского возчика и вышли рано утром, при первых лучах солнца. Вещи тряслись на телеге, а семейство Шапиро брело следом, разглядывая окрестности. Вдоль дороги тянулись заросли зеленых, пропыленных кактусов, из которых торчали красные плоды, похожие на продолговатые помидоры, утыканные тонкими шипами. Иногда попадались навьюченные верблюды, ведомые арабами, сидящими на осликах. Ослики были маленькими, и арабам приходилось подгибать ноги, чтобы не зацепиться бабушами[16] за землю.

За верблюдами, оттопырив внушительных размеров зады, шествовали грудастые женщины в черном, нагруженные кладью, почти как верблюды. У них на головах умещались вязанки хвороста, или доверху наполненные корзины, или даже небольшие сундуки. Двора-Лея смотрела на них с изумлением, но сами арабки, судя по выражению их лиц, не испытывали неудобства.

Проходили мимо оливковых рощ. Ветки кряжистых деревьев, с кривыми, узловатыми стволами были усеяны зелеными оливками. Они совсем не походили на черные, влажные маслины, которые продавались в чернобыльской лавке колониальных товаров.

Редкие деревни выглядели бедно и запущенно, выделялись только купола мечетей и узкие минареты, напоминающие пирамидальные тополя Украины. Черные от грязи мальчишки на околицах, одетые в неописуемые ошметки одежды, настороженными взглядами провожали семейство Шапиро.

– Нище живут, – заметил Лейзер. – Куда хуже украинских крестьян.

– Какая тебе разница, – отозвалась Двора-Лея.

– Они наши соседи. Будут смотреть, как мы живем, завидовать, воровать и ненавидеть. Надо как-то им помочь.

– Себе сначала помоги, – возмутилась Двора-Лея. – У самого ни кола ни двора, а уже арабам помогать рвешься?!

Вместо ответа Лейзер лишь пожал плечами.

После полудня добрались до начала подъема в горы.

– Баб эль-Вад[17], – объявил возчик, решительно заворачивая телегу на постоялый двор, справа от дороги. – Тут заночуем.

– Почему? – возмутилась Двора-Лея. – Еще рано, к вечеру успеем добраться.

– К вечеру не успеем, – спокойно возразил возчик. – А с наступлением темноты на дороге опасно.

– Опасно? – удивилась Двора-Лея, оглядывая пустынный пейзаж. – Что тут может быть опасного?

– Жители окрестных деревень нападают на путников, – объяснил возчик. – Что на евреев, что на арабов. Забирают все подчистую, мужчин избивают до полусмерти, женщин насилуют. Вы можете идти куда хотите, но я дальше не двинусь.

Вокруг постоялого двора росли финиковые пальмы и какие-то незнакомые деревья, усеянные желтыми цветами. Пили чай под навесом, ужинали, потом поднялись на плоскую крышу и наблюдали, как солнце опускается туда, где осталось Яффо, вызолачивая голые, усеянные камнями горы.

Лиловато-сизый туман полз из расщелины, в которую уходила дорога на Иерусалим, выли шакалы, чувствуя приближение ночи, холодные звезды стали одна за другой прокалывать пурпурный бархат небосвода. Вечерняя прохлада опустилась на постоялый двор, жаркий день и длинная, покрытая пылью дорога остались позади.

– До чего же красиво! – вздохнула Двора-Лея. – Так бы смотрела и смотрела.

– В главе Берейшис написано: «Бог вырастил из земли разные виды деревьев, приятных видом и пригодных в пищу», – произнес Лейзер, обращаясь к Артему. – Обрати внимание, сначала сказано «приятных видом», а лишь потом «пригодных в пищу».

– Ну и что? – вмешалась Двора-Лея.

– Да то, что Всевышний сначала позаботился о глазах человека, ради которого Он создал мир, а уже потом о его желудке. То есть красота и наслаждение поставлены прежде удовлетворения плотских потребностей.

– Да, совершенно верно, – согласилась Двора-Лея, поправляя платок. – И женщины это чувствуют лучше, чем мужчины.

Иерусалим Дворе-Лее не пришелся по душе с самых первых шагов. Особенно еврейская часть старого города.

– Как тут можно жить? – возмущалась Двора-Лея, пробираясь по узким, пропахшим ослиной мочой улицам. Воняло в Иерусалиме не в пример сильнее, чем в Яффо, где ветер с моря изрядно освежал атмосферу. – Здесь слишком мало места для того количества евреев.

– Пойдем к Стене, это самое главное, – возражал Лейзер. – Потом, потом все обсудим.

У Стены пришлось разделиться, Лейзер с Артемом направились туда, где молились мужчины, а Двора-Лея степенно двинулась к женщинам. Ей, привыкшей в чернобыльской синагоге ко всеобщему вниманию и даже почету, почему-то казалось, будто и здесь произойдет нечто подобное. Однако Двору-Лею попросту не заметили. Сефардки в черных, темно-синих, желто-золотистых атласных платьях молились с такими рыданиями, словно просили о спасении умирающего. Не привыкшая к столь бурным проявлениям чувств, Двора-Лея отошла в угол и попыталась рассказать Владыке мира о своих заботах и мечтах.

В этом месте Бог был ближе всего к человеку. Куда ближе, чем в синагоге, существенно ближе, чем при разговоре с живым цадиком или во время молитвы на могиле умершего праведника. Здесь истончалась толща, отделяющая человека от Небес, распахивались врата, открывался свет…

Но ничего этого с Дворой-Леей не произошло. Заполошные стоны припавших к Стене сефардок, их истерический шепот и завывания плакальщиц мешали услышать не только Бога, но даже саму себя. Быстро вывалив ворох припасенных просьб, Двора-Лея двинулась к выходу.

Лейзеру город тоже не понравился, правда по совсем иной причине.

– В Чернобыле главными были русские и украинцы, а евреев держали за последний сорт, – объяснял он свое недовольство сыну. – Здесь вместо русских и украинцев – турки и арабы. Но откуда на нашу голову взялись еще сефарды? Они же нормальным евреям дышать тут не дают, даже убой по нашим правилам не позволяют делать. Ну, Дворале, доставай свой страховой полис, возвращаемся в Тель-Авив, посмотрим, что за участок земли ты приобрела.

Артем не вмешивался. Ему было все равно, в каком месте начинать новую жизнь.

Обратная дорога из Иерусалима в Яффо оказалась не в пример легче.

– Под гору идти одно удовольствие, – радостно сообщила мужу Двора-Лея спустя два часа ходьбы. – Как ты, не устал?

– Спускаться всегда легко, – философски заметил Лейзер. – Подниматься трудно.

– А ну тебя, – махнула рукой Двора-Лея. – Когда устанешь, садись на телегу. Не бей зря ноги.

В Яффо оказались под вечер, перенесли вещи в освободившуюся просторную комнату и сели ужинать. Во дворе стояла необычная тишина, похоже, большинство постояльцев разъехались. Быстро расправившись с едой, Двора-Лея устремилась выяснить обстановку. Срурха, вываривавшая простыни в огромном казане, оказалась живительным источником, наполнившим до краев кувшин любопытства Дворы-Леи.

Кто знает, по какому принципу люди выбирают себе близких? Как совершенно чужая девушка или незнакомый парень становятся твоей половинкой, самым родным на свете человеком? И хоть пытаются ученые мужи растолковать это чудо с помощью разных хитроумных объяснений, но, как ни крути, тайна сия великая есть. Почему Срурха воспылала такой приязнью к Дворе-Лее? И с каких щей многоопытная, битая и тертая торговка с чернобыльского рынка прониклась абсолютным доверием к незнакомой женщине?

Отложив вываривание простыней, Срурха накрыла стол, поставив золочено-сияющий русский самовар и пузатый фаянсовый чайник, покрытый синими басурманскими разводами. Чайник был полон свежезаваренным ароматным чаем, а к нему прилагались еврейский медовый пряник, леках и тонко нарезанные ломтики лимона, уложенные на блюдце, покрытом серебряными завитушками арабской вязи.

Разговор пошел по душам. Двора-Лея призналась, что привезла с собой немало золотых царских червонцев, зашитых в самые интимные части ее туалета, и намеревается с их помощью построить дом на купленном у Дизенгофа участке. Червонцы мешали нормально передвигать ноги и поднимать руки, и Двора-Лея мечтала поскорее от них избавиться.

– У Дизенгофа? Участок? – сморщила нос Срурха. – Сначала надо хорошенько проверить, что этот тип тебе всучил.

– Тип? Всучил? – удивилась Двора-Лея. – Он производил впечатление очень порядочного человека. Совершенно не походил на жулика.

– Ну, жуликом я его не называла, – ответила Срурха. – Но тип он ловкий. Я бы даже сказала – скользкий. Ни за что не ухватишь, ни за хвост, ни за жабры.

Двора-Лея попыталась представить, где у Дизенгофа жабры, а где хвост, и прыснула от смеха.

– Ты чево? – удивилась Срурха, за годы проживания вдали от России растерявшая чувствительность к языку.

Двора-Лея объяснила, и обе женщины от души расхохотались. Увядший русский язык Срурхи от непрерывной болтовни с новой подругой ожил и расцвел, точно полевой цветок после дождя. Отсмеявшись, подруги продолжили деловую беседу.

– Какие бумаги у тебя есть? – спросила Срурха.

– Все честь честью. Купчая с печатью на полдунама[18], план квартала с указанием места. Я все проверила хорошенько, прежде чем покупать. Места хватит и на дом, и на сад, и на огородик.

Срурха с сомнением покачала головой.

– Больно шикарно. Завтра с утра иди в турецкое земельное управление, табу называется, и все выясни. Где находится эта землица, какого размера, на тебя ли записана. И с бакшиша начни, иначе ничего не будет.

– А что такое бакшиш?

Вместо ответа Срурха выразительно потерла друг о друга пальцы правой руки.

– Ну, это понятно, это привычно. Да только как же я с этими басурманами объясняться буду? – всплеснула руками Двора-Лея.

– Да, – сморщила лоб Срурха. – Никак. Придется мне с тобой идти. Заодно город покажу, где-что, куда-зачем.

– Вот спасибо! – Двора-Лея не удержалась и от полноты чувств расцеловала новую подругу в обе щеки.

Утро выдалось свежее, с моря дул сырой ветер, солнце пряталось за облаками. Срурха надела теплое шерстяное платье, поверх которого напялила одну на другую две теплые кофты, что при ее худобе сошло незаметно. Полная Двора-Лея, наслаждаясь неожиданной прохладой, вышла в ситцевой блузке и легком летнем сарафане.

– Тебе не жарко? – с удивлением спросила она, увидев, как вырядилась Срурха.

– А тебе не холодно? – улыбнулась та в ответ.

– Какое холодно! У нас в Чернобыле такая погода посреди лета!

– Поживи годков пять-шесть в Яффо, пропотей раз триста, тогда меня поймешь.

Через узкие улочки старого города они вышли на площадь, в центре которой возвышалась башня с часами. Часы не работали, но придавали площади солидный вид. Вокруг башни скучились лавочки, торговавшие всем чем угодно. Истошные крики торговцев, под ногами грязь, перемешанная с ослиным навозом, нищие с красными воспаленными глазами, одной рукой бесцеремонно дергающие за рукав и протягивающие вторую за милостыней. И тут же духаны с жарящимся на огне мясом и кипящими в оливковом масле кебабами.

У Дворы-Леи голова пошла кругом. Увидев замешательство подруги, Срурха ухватила ее за руку и выволокла на пустое место.

– Видишь желтый дом с колоннами? – сказала Срурха. – Это сарайя, тут сидит бек, губернатор Яффо. Ну и все конторы, что под его властью. Вон там, – Срурха указала на окно третьего этажа, – всегда стоит мемур, чиновник, и наблюдает, как мемур помельче собирает бакшиш с торговцев на площади. Если кто-то отказывается или дает меньше, чем положено, мелкий мемур подает знак тому, что в окне. Появляется полицейский, находит, к чему придраться, и тащит неплательщика на расправу. Видишь, мрачный дом через площадь прямо напротив сарайе? Это кишле, участок и тюрьма. Лучше туда не попадать. В красивом доме справа от сарайе бек устраивает приемы. Вот уж где обжираются, не от пуза, а выше горла. А через глубокую арку на первом этаже вход на рынок. Его греческие монахи держат. Порядок там, что в монастыре. Но и цены покруче, не то что здесь, под часами.

– Так кто же там покупает? – удивилась Двора-Лея.

– Тот, кто не хочет месить грязь, а потом отмывать бабуши от навоза. Кто не желает приносить домой гнилой или залежалый товар. Кто боится отравить свою семью или заполучить кровавый понос.

– Так это ж все такие? – удивилась Двора-Лея.

– Не все. Только те, у кого есть лиры на покупку хороших овощей и фруктов. А у кого нет, покупает здесь, под башней.

– Вид у этих овощей вполне приличный, – заметила Двора-Лея, окидывая прилавки профессиональным взглядом. – Но для полного понятия надо бы их подержать в руках.

– Потом, потом, – возразила Срурха. – Это мы еще успеем. Пощупаешь здесь, потом свожу тебя к монахам. Сразу увидишь разницу. Но пойдем в сарайю, табу на втором этаже. Как войдем, бакшиш давай с порога, без стеснения.

Мемур в табу, солидного вида турок с пышными рыжими усами на чисто выбритом лице, в потертой феске и поношенном халате, сидел на стуле без обуви, поджав под себя одну ногу. Стол перед ним был завален бумагами. Судя по количеству пыли, он к ним никогда не прикасался или делал это весьма редко. Высокие коричневые шкафы без дверей вдоль стен были плотно наполнены папками. Высокое стрельчатое окно глядело прямо на кишле.

Перед мемуром стоял черный поднос, красиво инкрустированный серебром, и надраенный до блеска медный кофейник. Мемур держал в руках крохотную чашечку и с видимым наслаждением отпивал из нее по глоточку. На вошедших женщин он не обратил ни малейшего внимания.

Срурха толкнула в бок замешкавшуюся Двору-Лею. Та подошла к столу и положила прямо на поднос несколько монет. Ровно столько, сколько велела Срурха.

Не меняя выражения лица, мемур сделал еще один микроскопический глоток, сгреб монеты, сунул их в карман халата и перевел глаза на посетительниц. Затем последовали несколько слов на тягучем, словно кофе, турецком языке.

Срурха быстро отстрекотала ответ, чиновник протянул руку, и Двора-Лея вложила в раскрытую ладонь документы на участок.

Мемур осторожно отодвинул поднос, разложил на освободившемся месте документы и принялся внимательно рассматривать один за другим. Брезгливое выражение все отчетливее проступало на его лице. Закончив изучать последний, он поднял голову и произнес несколько слов.

Срурха не смогла сдержать улыбки. Затем снова стреканула по-басурмански и пошла к выходу, ухватив за рукав Двору-Лею, едва успевшую схватить документы.

– Чему ты улыбаешься? – спросила она, когда Срурха плотно затворила за собой дверь. – Все в порядке?

– Я всегда знала, что этот Дизенгоф тот еще жук. Но такого и представить себе не могла.

– Чего представить? – еле выговорила Двора-Лея, понимая, что ее муж Лейзер, видимо, был прав, назвав Дизенгофа фармазонщиком.

– Он действительно продал тебе полдунама. Только не земли, а морского дна.

– То есть?

– В море твой участок. По ту сторону кромки прибоя. Жулье молдаванское, вот он кто, твой Дизенгоф!

– Ты знаешь, где его найти?! – вскричала Двора-Лея, чувствуя, как удушающая волна гнева подкатывает к горлу.

– Найти его не сложно, только это мало поможет, – ответила Срурха. – Он ведь землей не распоряжается, откуда у него земля? Все участки в Тель-Авиве раскупали с самого начала, еще до начала стройки. Этот жук собирал деньги с доверчивых европейских евреев. А вместо квитанции давал красивую бумажку.

– А деньги себе брал?

– Нет, что ты! Он жук, но не жулик. Деньги пошли на Тель-Авив, так я думаю.

– Я хочу с ним поговорить, – решительно заявила Двора-Лея.

– Ладно, пойдем. Это будет забавный разговор.

Дизенгофа они отыскали через час. Расстояние от Яффо до Тель-Авива возмущенная Двора-Лея преодолела за двадцать минут. Впрочем, надо заметить, что обратно, уже выпустив пары, они добрались за полчаса.

– Разумеется, я вас помню, – слегка приподняв шляпу, ответил Дизенгоф в ответ на приветственную тираду Дворы-Леи. – Вы ведь из Чернобыля, верно?

– Да, я из Чернобыля. И приехала в Тель-Авив строить дом на своем участке. И что же выясняется…

Дослушав до конца разгневанную речь Дворы-Леи, Дизенгоф снова чуть приподнял шляпу.

– Насколько я помню, в Чернобыле вы занимались оптовой продажей овощей и фруктов?

– Да, – ошарашенно подтвердила Двора-Лея, изумленная памятью Дизенгофа.

– Следовательно, вы разбираетесь в вопросах купли и продажи.

– Еще бы! – буркнула Двора-Лея.

– Значит, вы не могли не понимать, что за внесенное вами пожертвование невозможно приобрести участок земли. Ни в Чернобыле, ни в Палестине, разве что в пустыне Сахара.

– Тогда зачем вы морочили людям голову?! – вскричала Двора-Лея.

– Простите меня, мадам, – ответил Дизенгоф. – В мои планы не входило вас обманывать, так же как и в ваши не входил переезд в Тель-Авив. Бумаги я вам дал в знак причастности к возрождению еврейского присутствия на Святой земле. Не более того. Но коль скоро так сложились обстоятельства, обязательно постараюсь отыскать какой-либо вид компенсации. Обещаю.

– Знаем мы цену вашим обещаниям! Они как кислые яблоки – скулы сводят.

Дизенгоф хмыкнул.

– Но уже сейчас я могу торжественно заявить: если вы осушите свой участок, я обязуюсь не брать с вас городской налог.

Он снова прикоснулся к шляпе, повернулся на каблуках и ушел.

– Умора! – расхохоталась Срурха. – Это была просто умора.

– Не вижу ничего смешного! – гневно произнесла Двора-Лея.

– А я вижу, – невозмутимо парировала Срурха. – Мне эта твоя покупка с самого начала казалась странной. Тут люди в долги влезают, берут ссуды в Англо-Палестинском банке под большие проценты, и все, чтобы купить небольшой участок земли под домик в Тель-Авиве. А ты за какие-то гроши получила полдунама. Не хочу тебя расстраивать, но Дизенгоф хоть и жук, но прав.

– Уф! – возмущено выпустила пары Двора-Лея. – Уф, уф и уф!

– Вот что, – продолжала меж тем Срурха, пытаясь успокоить подругу, – раз уж мы тут оказались, давай поглядим на Тель-Авив.

Тель-Авив оказался поселком, состоящим из нескольких незаконченных улочек. Дома с четырехскатными крышами окружали палисадники, густо засаженные деревьями. Деревья были еще совсем молодыми и больше походили на кустарник, но, судя по их количеству, обещали через несколько лет превратить палисадники в настоящие сады.

Дома выглядели просторными, а столбы с проводами, соединенными с каждой крышей, пробудили любопытство Дворы-Леи.

– Это электричество, – объяснила Срурха. – У каждой хозяйки Тель-Авива будет свет и водопровод. Они забудут про ведра, колодцы и бочки, про дрова, печи и свечи. Готовить будут на электричестве, освещать дом электричеством, греть воду для ежедневной ванны электричеством.

– Хм-м-м, – задумалась Двора-Лея. – Звучит заманчиво. Вопрос, не враки ли это?

– Совсем не враки, – заверила ее Срурха. – У меня несколько знакомых уже живут здесь. Все правда.

Они не спеша прошлись по улицам, и с каждым шагом Дворе-Лее все больше и больше нравился Тель-Авив. Небо здесь выглядело более голубым, чем в Яффо, а желтые дюны, окружавшие белые дома, были необычайно живописными. Ветерок приносил из садов аромат цветущих апельсиновых деревьев, он смешивался с соленым запахом моря и казался Дворе-Лее благоуханнее духов.

– Ты знаешь, – сказала она по дороге домой, – я бы с удовольствием стала жить в этом поселке.

– Свободных участков уже нет, – ответила Срурха. – Но скорее всего часть домиков пойдет на съем. А через несколько лет, если все пойдет хорошо, докупят еще земли и выставят на продажу новые участки. Тебе сейчас главное найти работу. Что ты умеешь делать?

– Я умею продавать овощи и фрукты.

– Неплохо. Давай пройдем мимо часовой башни, посмотришь местный товар, приценишься. Да и я погляжу, как ты умеешь.

Двора-Лея поняла, что новая подруга устраивает ей проверку. Наверняка у Срурхи хватало знакомых торговцев, но прежде чем просить кого-то пристроить новоприбывшую, она захотела сама убедиться, что та умеет.

«Ладно, – подумала Двора-Лея, – проверка так проверка».

Подойдя к площади, она преобразилась. Утром заполнявшие ее ларьки и духаны были диковинной заграницей, на которую она пялилась, чуть не раскрыв от удивления рот. Сейчас они превратились в место работы, где нужно было выживать и бороться за кусок хлеба.

Двора-Лея двинулась через базар, ловко лавируя между лоточниками и оставляя без внимания все, что не могло принести пользы. Побоку восточные сласти, источающие желтые слезы меда и сложенные горками на огромных медных подносах. В сторону козий, окрашенный свеклой, сыр в стеклянных банках. Прочь ведра простокваши из овечьего и козьего молока. Не до бараньих туш с вывороченными напоказ жирными курдюками. Двору-Лею интересовали только овощи и фрукты.

Останавливаясь возле прилавков с пирамидами пунцовых помидоров, штабелями темно-зеленых, блестящих огурцов, грудами синего и желтого лука, она быстро пробегала по ним пальцами, как пианист пробегает по клавиатуре рояля, и тут же переходила к следующему прилавку.

Пройдя насквозь через ряды, Двора-Лея остановилась возле колонн сарайя и принялась брезгливо отирать пальцы платочком.

– Ну, что скажешь? – спросила ее Срурха, с уважением наблюдавшая за манипуляциями подруги.

– Мусор, – презрительно бросила Двора-Лея. – Для блеска их смазывают каким-то маслом, но огурцы дряблые, помидоры мягкие, лук гнилой. У нас такой товар бросали бы сразу в мусорную корзину, он уже ничего не стоит.

– Понимаешь, – сказала Срурха таким тоном, словно делала пометку на полях. – Это хорошо. А сейчас пошли к монахам. Видишь над парадной дома, в котором бек устраивает пиршества, круглую такую завитушку из камня?

– Вижу.

– Это греческий значок. Монахи его перед входом в каждый свой дом из камня выкладывают.

– Похоже на буквы. А что он означает?

– Понятия не имею, сроду не интересовалась[19]. Да какая нам разница, пошли уже!

На рынок вела длинная узкая подворотня с низким стрельчатым сводом. Вернее, это был тоннель, прорезающий дом насквозь и в конце упирающийся в железную решетку с калиткой. У калитки стоял внушительных размеров монах, в черной рясе до пола, весь обложенный кудрявой, лоснящейся бородой. Тяжелый серебряный крест плоско лежал на выпирающем животе.

– С продавцов он берет за вход, а покупателям бесплатно, – негромко произнесла Срурха.

Монах окинул женщин взглядом и что-то неодобрительно пробурчал. Срурха безропотно подошла к вделанной в пол решетке и принялась чистить подошвы.

– Что он хочет? – прошептала Двора-Лея.

– Чтобы мы не тащили с площади навоз, – ответила Срурха, уступая место над решеткой. – Там внутри чисто, точно в лазарете. Монахи заставляют владельцев лавочек в конце каждого дня собирать мусор и мыть мостовую.

– Так то ж хорошо! – воскликнула Двора-Лея, яростно соскребая грязь с подошв. – Мне нравится.

Миновав калитку, они оказались на перекрестке двух нешироких улиц. Улицы представляли собой непрерывную череду одинаковых одноэтажных домиков цвета охры с плоской крышей. В каждом домике выделялось большое окно-витрина, в котором красовались разные товары, в основном овощи и фрукты. Рядом с окном были железная дверь и небольшие, тоже железные, ворота. И двери, и ворота покрывал аккуратный слой коричневой краски. Булыжная мостовая казалась только что вымытой.

– Вот, – сказала Срурха, – тут целый квартал-рынок. В каждом домике лавка из двух комнат, дверь ведет в маленькую, там торгуют. А в большой – подсобка и склад, туда через ворота завозят товары. Арендная плата высокая, но одинаковая для всех. Зато воровства нет, проходы в квартал запираются на ночь, а внутри два сторожа стерегут.

– А почему углы у домиков скошенные? – удивилась Двора-Лея.

– Чтобы тележкам проще было разворачиваться.

– Просто как в сказке!

– Идем, поглядишь на товар, – предложила Срурха.

Двора-Лея двинулась было к ближайшему окну-витрине, но Срурха ухватив за рукав, остановила товарку.

– Не здесь. За углом торгует мой хороший знакомец. Когда-то, как ты, с парохода пришел к нам на постоялый двор. С тех пор заматерел, расторговался. Но добро не забывает.

Знакомец оказался бессарабским евреем по имени Янкель. Коренастый, среднего роста с загорелым до черноты лицом и карими веселыми глазами, он приветствовал Срурху как старую знакомую.

– За чем пожаловала, дорогуша? – спросил он, поправляя люстриновый картуз с пуговкой. – Как раз завезли свежий товар. Думал, завтра начну выкладывать, но для тебя завтра уже наступило, – он сделал широкий приглашающий жест в сторону подсобки. – Выбирай, что на тебя смотрит.

– Пусть подруга моя выбирает, – ответила Срурха, подталкивая вперед Двору-Лею.

– Пусть выбирает, – согласился Янкель.

– Заодно расскажет, как наши овощи против украинских.

– Украинских? – недоуменно переспросил Янкель.

– Да, Двора-Лея из Чернобыля. Вела там оптовую торговлю овощами и фруктами. Приехала несколько дней назад.

– Добро пожаловать на Святую землю, – любезно произнес Янкель. – Таки интересно, что скажешь.

Зайдя в подсобку, Двора-Лея оглядела помещение. На широких полках, прикрепленных к трем стенам, небрежными горками были насыпаны помидоры, огурцы, баклажаны, лук, яблоки, апельсины, груши и сливы. Осмотреть и перещупать их заняло около четверти часа. Янкель и Срурха, стоя у дверей, внимательно наблюдали за ее действиями.

Завершив осмотр, Двора-Лея стала посреди подсобки и, указав пальцем на помидоры, заявила:

– Товар неплохой, но снят с кустов дня два назад. Послезавтра начнет мягчать. Продавать надо немедленно и цену не держать. Огурцы собраны сегодня утром, можно не спешить. Про апельсины ничего не знаю, мне этот товар не знаком. Яблоки отличные, сливы и груши будут лежать долго, но есть несколько червивых, надо срочно перебрать, чтоб не запортили остальные.

– О! – с уважением произнес Янкель. – Я вижу, дама разбирается.

– Вот и возьми ее в помощницы, – немедленно ввернула Срурха. – У тебя же Гитл ушла, вот тебе и подспорье будет.

– А и возьму, – тут же согласился Янкель. – Вот только как она торговать станет? Без арабского тут никак.

– Так она ж способная, – заверила Срурха. – Через неделю заговорит.

– Через неделю? – с сомнением произнес Янкель.

– Ну через две.

– Хорошо, – согласился он и повернулся к Дворе-Лее: – Первую неделю будешь получать треть жалования, вторую – половину, а если все пойдет, как надо, с третьей недели полностью.

– Договорились, – ответила Срурха за Двору-Лею. – Завтра к открытию рынка она у ворот.

– Договорились, – подтвердил Янкель.

По дороге домой Двора-Лея неожиданно спросила:

– Скажи, Срурха, а что у тебя за имя такое странное? Отродясь не слышала.

– Мужа моего Исраэля яффские арабы Сруром кличут. Им так проще выговаривать. Ну а меня Срурхой. Мое настоящее имя, Ривка, давно позабыли, все Срурха да Срурха. Я и привыкла.

За ужином Дворе-Лее было что рассказать мужу и сыну. День, переполненный событиями, казался нескончаемым, но она все-таки сумела за каких-нибудь полчаса поведать о главных событиях.

Дослушав жену, Лейзер усмехнулся.

– Я же тебе говорил, что эта купчая не больше, чем бумажка. Никто не ожидал, что твой Дизенгоф окажется Мошиахом, но все-таки я не предполагал, что нам навяжут роль его осла.

– Ты же видишь, я ходила к нему, разговаривала. Только с него как с гуся вода, – буркнула Двора-Лея, не желавшая признавать правоту мужа. – Все, забудем про участок. Начнем обживаться в Яффо. Как все устроились, так и мы устроимся. Без милостей этого жука.

Двора-Лея ошиблась. Когда через несколько лет из-за арабских беспорядков евреям стало невозможно спокойно торговать и покупать на Яффском рынке, Артур Руппин выкупил большой участок земли рядом со строящимся Тель-Авивом и организовал на нем новый рынок, получивший название Кармель. Дизенгоф собрал всех владельцев участков «за линией прибоя» или размером «метр на метр», которых оказалось немало, и выделил им бесплатно на вечное владение места под торговые палатки. Это был поистине щедрый жест, обогативший не только Двору-Лею, но и все ее потомство.

А вот Срурха оказалась права – через две недели новая помощница начала бойко перекидываться словами с арабскими покупателями, а спустя несколько месяцев застрекотала на нем, почти как на идиш. Ошибок при этом она делала невероятное количество, правила построения фразы и словоупотребления были ей неведомы, но покупатели вполне понимали, какой товар им предлагает беия – продавщица – и сколько за него хочет.

Двора-Лея стала проводить на рынке большую часть дня, Артем уехал на плантацию под Гедерой, и Лейзер остался один в пустом номере. Отыскав хозяина постоялого двора Срура Коэна, он попросил показать ему ближайшую синагогу. Лейзер был уверен, что, подобно Срурхе, тот отведет его до самого места, но Срур, невысокий, вечно чем-то озабоченный толстячок с редкой бороденкой, ограничился коротким объяснением.

Ночью над Яффо прошла зимняя гроза. От ударов грома мелко дрожали оконные стекла, белые молнии, разрывая темноту, выхватывали из мглы то белую от косо летящего дождя башню францисканской церкви, то покрытое пенными барашками море.

«Вот сейчас я смогу наверстать то, что упускал годами, – думал Лейзер, стоя у окна. – Пришло мое время, и я не хочу упускать ни одного часа».

Следующим утром он отправился разыскивать синагогу. Мощные струи ночного дождя смыли с плоских крыш собравшийся за долгое лето мусор, перемешали его с уличными отбросами и разогнали по мостовым города.

Но ни завалы грязи, ни скользкие полосы сцепившихся друг с другом всевозможных ошметков не занимали внимания Лейзера. Его мысли были заняты другим, совсем другим. Тем, что он долгие годы носил в себе, боясь произнести вслух.

Ночная гроза словно распахнула в его сердце плотно запертые двери, и сейчас, неспешно пробираясь по покрытым грязью улицам, он шептал себе под нос то, о чем совсем недавно даже боялся думать.

«Да, помогать ребе Шломо Бенциону много времени не занимало, ребе человек крайне скромный и неприхотливый. Но я был при нем постоянно настороже. Все время прислушивался, не позовет ли ребе, без устали соображал, что может ему понадобиться в ближайшее время.

Помогать праведнику нелегкая задача, непрестанно боишься допустить промашку. Он позовет, а ты отлучился, он что-нибудь попросит, а у тебя не приготовлено и взять негде. В таком состоянии невозможно серьезно разбирать сложные темы Учения.

Иногда ребе дарил мне ответы на разные глубокие вопросы, до которых я бы сам никогда не додумался. Таких откровений удостаиваются люди, корень души которых связан с самым верхним из миров – Ацилусом. Правда, в моих глазах это больше походило на кость, которую из милости бросают дворовой собаке.

Но я записывал. И вопросы, о которых хотел бы подумать, и ответы, которые хотел бы услышать, и подарки, которыми ребе оделял меня с сияющей вершины Знания. Не год, и не два, и не три копил я свои сокровища, в надежде когда-нибудь отодвинуть в сторону мир житейских забот и окунуться в чистые воды Мудрости. Похоже, этот миг наступил. Всевышний по великой милости своей привел меня на Святую землю, и сейчас я могу собрать все свои записи и спокойно отдать оставшуюся часть сил и жизни Учению. И только ему одному».

В Яффо было несколько синагог, та, на которую указал Срур, оказалась рядом с постоялым двором. Старое здание с грязными стенами, скрипучими дверьми, стрельчатыми окнами, забранными матовыми стеклами с желтыми потеками, и полом из обшарпанного тысячами подошв мрамора. Пока Лейзер дивился на купольный свод потолка, пузатые шкафы для книг, похожие на распухшие бочонки, низкие, изрядно потертые скамьи, к нему подошел старик, с лицом потертым, как лацканы его сюртука.

– Откуда еврей? – спросил он, протягивая руку для пожатия. Желтоватая кисть с узловатыми пальцами, покрытыми кустиками седых волос, производила отталкивающее впечатление. Но делать было нечего, Лейзер пожал протянутую руку и представился.

– А я Мотл – габай этой синагоги, – в ответ произнес старик. – Так вы из Чернобыля?

– Да. Приехал несколько дней назад.

– О, наверное, там у себя встречались с Чернобыльским ребе?

– Случалось, – скромно ответил Лейзер. – В одной синагоге молились.

– Ну и что вы о нем скажете?

– Святой праведник.

– Да. У нас, увы, таких нет, – габай пожевал губами и сделал приглашающий жест, указывая на обшарпанную скамейку рядом с не менее обшарпанным столом.

– Раввин Яффо Авром Кук очень достойный человек, – продолжил габай, после того как Лейзер не без опаски опустился на скамью. Несмотря на обветшалый вид, та оказалась весьма крепкой. Устроившись поудобнее, Лейзер стал прислушиваться к тому, что без остановки говорил габай. Его голос походил на журчание ручейка, он лился сам по себе, не нуждаясь ни в одобрении, ни в поддержке.

– Да-да, большая умница, большой цадик, – габай чуть скривился, словно раскусил неспелую виноградину. – Но молод еще, зелен. Нивроко разрастется со временем.

Габай тяжело вздохнул, давая понять, что как раз времени у него и нет.

– Правда, – тут же продолжил он, – недавно появился интересный раввин из Одессы, Ишаягу. Однако он держится в стороне от всех. Прямо-таки нистар, скрытый праведник, я вам говорю! Была недавно одна история… ну да ладно, еще успеете наши сплетни послушать. Так вы сюда надолго?

– Навсегда, – ответил Лейзер.

– О, это славно! А то у нас постоянная проблема с миньяном. Старики – народ хлипкий, то один болеет, то другому не можется.

– А молодые где?

– Молодые. Эх, молодые… – габай снова тяжело вздохнул. Похоже, что тяжелые придыхания были немаловажной частью его артикуляции. – Молодые осушают болота, прокладывают дороги, возделывают землю, а вечерами вместо синагоги сидят вокруг костров и поют песни. Что-то не так получилось с нашим сионизмом, а? Не так, как мы хотели, совсем не так, я вам говорю.

Так Лейзер Шапиро отыскал свое место в жизни. Оно оказалось за истертым столом, рядом с давно не беленой стеной, возле окна, покрытого мутными разводами.

Окно Лейзер отмыл в первый же день, и когда слои пыли, перемешанные с морской солью, сошли, обнажилось сияющей прозрачности стекло. Сквозь него были видны крона пальмы, которая росла на улице, спускавшейся к порту, и море. Неподалеку от берега всегда белела пена, закипающая вокруг торчащих из воды верхушек рифов, а дальше открывался бесконечный синий простор.

Первые дни Лейзер рассматривал море, словно зачарованный. Книги, собранные для него габаем по всему Яффо, горкой лежали на столе. Сил хватало только на то, чтобы отыскать нужную страницу и прочитать несколько строк. Затем голубое сияние полностью поглощало Лейзера, овладевая его глазами и памятью. Давно забытые картины детства, огорчения юности, тихие минуты радости с молодой женой сами собой всплывали перед мысленным взором. Даже страницы когда-то выученных «под иголку» томов Талмуда степенной чередой проплывали одна за другой на голубом фоне моря.

Дни пролетали незаметно, каждое утро Лейзер давал себе слово прекратить это бессмысленное рассматривание волн и чаек, но каждый раз, усаживаясь на свое место перед окном, попадал в ту же ловушку.

Спустя три недели он успокоился. Прошлое осело и расплылось, словно пенка на готовом варенье. Голубизна Средиземного моря, войдя в его сердце, отодвинула в сторону Чернобыль, а вместе с ним и предыдущее черно-белое галутное бытие. Новая жизнь на Святой земле представлялась бесконечной, как горизонт, и лазоревой, точно утренние волны.

Эфраим приехал в Яффо утром. Забираться на экипаже в сумятицу улочек старого города он не решился. Коляска, запряженная ухоженной лошадью с лоснящейся шерстью, осталась возле часовой башни, под присмотром двух арабских парней. В прошлом году они собирали апельсины у него на плантации и рассчитывали в нынешнем сезоне снова получить ту же работу. От платы парни наотрез отказались, Эфраим купил для них у ближайшего лоточника два стакана кофе с изрядным куском кнафы[20] и отправился пешком за Артемом.

Тот его ждал на пороге постоялого двора. Скептически окинув взглядом переброшенный через плечо черный матросский «сидор», Эфраим заметил:

– Домой попадешь только на субботу. Тебе хватит вещей на целую неделю?

– Хватит, – спокойно ответил Артем.

Коляска, гремя подвязанным ведром, выехала из Яффо и затряслась по дороге. Артем, не стесняясь, озирался по сторонам. После вонючих тупиков старого города дышалось особенно легко. Голый, без зелени, Яффо отсюда казался особенно удручающим. Красивыми в нем были только прибрежная полоса песка да белая пена на рифах посреди густо-синего моря.

Крутя головой, Артем не знал, на чем задержать взгляд. Ему нравилась голубизна высокого неба, испещренного табунами белогривых облачных барашков, сиреневые тени, волнисто переплывающие с одной тяжело обремененной плодами апельсиновой рощи вдоль дороги на другую.

Окружавший мир лучился радостью и счастьем, и это ощущение, вдруг овладевшее Артемом, было нереальным, фантастичным, но главное, незнакомым. Никогда и нигде радость простого существования не накрывала его так густо.

– Знаешь, что это такое? – спросил Эфраим, доставая из кармана пистолет.

– Знаю, – ответил Артем.

– Пользоваться умеешь?

– Нет. Трехлинейке Мосина обучали, а пистолеты только у офицеров были.

– Ну, если ты винтовкой умеешь пользоваться, пистолет быстро освоишь.

– Думаю, что освою, – согласился Артем. – Но зачем в апельсиновом саду пистолет?

– Только чтобы пугать. Наши работники, арабы, уважают силу. Особенно вооруженную. Если у тебя есть пистолет, ты хозяин. Но, упаси Боже, кого-то убить или ранить – хлопот не оберешься.

– Понятно.

– Браунинг – система тонкая, нежная, – продолжил Эфраим, передавая Артему пистолет. – Спусковой крючок надо не дергать, а плавно на него нажимать. Словно прикасаясь к любимой девушке. У тебя есть любимая девушка?

– Была, – со вздохом произнес Артем.

– Ну-ну, не надо так мрачно, – Эфраим похлопал его по плечу. – Не хочу лезть тебе в душу, но ты еще очень молод. Уверяю, все вернется. Обязательно вернется. И куда лучше, чем прежде.

Вместо ответа Артем снова тяжело вздохнул.

– Пока едем, позабавляйся этой игрушкой, – сказал Эфраим. – Патроны я тебе потом дам.

Артем взял пистолет, вытащил пустую обойму, осмотрел, вернул на место. Затем примерился и несколько раз нажал на крючок, целясь в кроны придорожных пальм.

– Умеешь, – уважительно произнес Эфраим. – Руки у тебя как надо. На месте руки.

– Ерунда, – отмахнулся Артем. – Что тут уметь.

– Послушай, я хочу тебя кое о чем предупредить, – продолжил Эфраим, когда Артем, получив три обоймы с патронами, спрятал браунинг в карман, заменив пустую обойму в пистолете полной. – В мое отсутствие на плантации всем заправлял Басир. Он у нас около трех лет, и я был вполне доволен, пока один знакомый не сказал, что видел его раньше на Русском подворье в Иерусалиме. Он там работал, пока монахи не выгнали. Я навел справки. Выяснилось, что Басира уволили за воровство. Тогда мне стали понятны пропажи, в которых я подозревал других работников, но поймать не мог. Когда Басир узнает, что вместо него помощником будет другой человек, реакция может оказаться весьма бурной.

– Бурной так бурной, – пожал плечами Артем. – Как-нибудь договоримся.

– Вот именно о «договоримся» я и хотел тебя предупредить. Мой опыт работы с арабами не очень велик, меньше десятка лет. Но кое-что я понял, и понял основательно. Не знаю, как происходит внутри их общества, но по отношению к европейцам араб занимает только одно из двух положений. Если европеец хозяин, он – раб. Если он хозяин, то раб – европеец. Дружеских отношений не существует, взаимному уважению и партнерству нет места. Раб или хозяин, третьего не дано! Рабство в глазах арабов означает готовность к унижению, смиренное принятие воли хозяина, раболепство и пресмыкание. Барство – право повелевать, безнаказанно унижать и гнобить.

– Ну, я и в России встречал похожих людей, – возразил Артем.

– Такие люди есть везде, – согласился Эфраим. – Только на Востоке этот тип отношений распространен куда шире, чем в Европе. Я думаю, тут дело не в национальном характере какого-то народа, а в сложившейся общей традиции. Когда в Палестину придет просвещение, думаю, это переменится.

Но вернемся к нашими делам. Как только Басир узнает, что хозяин теперь ты, он устроит проверку. И если ты не покажешь себя господином, станет вредить, где только сможет.

Учти, он человек неглупый, за несколько лет работы с монахами на подворье успел выучить русский язык. Если с ним поладить, это очень пригодится для дела. И я весьма рассчитываю, что поладишь. Коль скоро ты управился с лодочником, сможешь поставить на место и Басира.

– Попробую, – ответил Артем и, засунув руку в карман, прикоснулся кончиками пальцев к ребристой рукоятке браунинга.

Он вдруг вспомнил слова отца, их первый разговор после возвращения из Кронштадта. Артем не подал вида, что они поразили его, но сохранил их в своем сердце. Отцу удалось заглянуть в наглухо закрытую комнату, в которую Артем никого не пускал и сам старался заходить как можно реже. Сейчас, когда его жизнь делала очередной поворот, давнишний совет отца показался ему особенно важным.

– Сынок, – сказал Лейзер, поглаживая книгу, лежащую перед ним на столе. – То, что тебе сейчас кажется главным и от чего болит душа, то, что толкает или может толкнуть на опасные или безумные решения, через год уйдет, через два забудется, через пять с трудом вспомнится. Через десять лет ты вообще будешь недоумевать, как мог волноваться из-за подобной ерунды. Поэтому очень тебя прошу, как это у вас моряков говорят: не меняй резко курс. Наши мудрецы призывали во всем придерживаться золотой середины. Когда что-то хочешь поменять в своей жизни, постарайся взглянуть на свою боль издалека. Это трудно, это очень непросто. Но хотя бы пытайся.

Когда солнце поднялось высоко над кронами придорожных пальм, коляску накрыла волна дивного аромата. Эфраим поначалу лишь иронически хмыкал, видя, как Артем крутит головой, пытаясь понять, откуда идет запах, а потом спросил:

– Ты что, никогда не бывал в апельсиновом саду во время цветения?

– Конечно, не бывал, у нас в Чернобыле апельсины не растут.

– Ну тогда ясно, почему запах тебе в диковинку. Скоро ты им надышишься до отвала. Он доносится из наших садов.

– Но ты же говорил, что сейчас начинается сбор урожая. Как может дерево цвести и давать плоды? – удивился Артем.

– Цитрусовые так себя ведут. Их тут называют адар – от слова «дар», жить. Апельсины живут на дереве круглый год. Вот приедем, увидишь сам.

Вскоре коляска свернула на проселок, узкую дорожку, посыпанную щебнем. Она привела к большой площадке, от которой ровными рядами расходились апельсиновые деревья, усеянные крупными оранжевыми плодами. На многих ветках красовались белые бутоны, источавшие опьяняющий аромат.

– Видишь эти будки? – спросил Эфраим, указывая на неказистые халабуды у правого края площадки, напомнившие Артему его с Базыкой жилище в Графской бухте. – В одной из них ты будешь жить, во второй – подсобка для хранения инструментов и всяческого инвентаря. Зимой в ней работники прячутся от дождя. А в третьей, самой крепкой, хранят собранные апельсины до вывоза.

Не успела коляска въехать на площадку, как ей наперерез бросился курчавый, смуглый, точно цыган, мужчина в белой галабие.

– Здравствуйте, здравствуйте хозяин! – закричал он по-русски, хватаясь за лакированный бок коляски. – Вы с гостем?

– Нет, это наш новый работник, – ответил Эфраим, останавливая лошадь.

– Добро пожаловать! – приветствовал Артема Басир. – Позвольте помогу! – вскричал он и, прежде чем Артем успел опомниться, ухватил «сидор» и забросил себе на плечо.

Из домика высыпали навстречу около дюжины мужчин разных возрастов. Одеты они были в живописные лохмотья и походили на нищих, пришедших за милостыней.

– Удачно приехали, прямо во время обеда, – сказал Эфраим, пружинисто спрыгивая с коляски. – Все работники тут. Сейчас я тебя им представлю.

Он быстро произнес несколько фраз по-арабски. К своему удивлению, Артем почти все понял. До сих пор, разговаривая с местными жителями, он с трудом выделял несколько слов из несущегося на него гортанного потока. Видимо, дело было в произношении, Эфраим явно говорил с сильным русским акцентом.

Рабочие загалдели, то ли выражая одобрение, то ли возмущаясь услышанным.

– Они тебя приветствуют, – негромко произнес Эфраим.

– А я думал, ругают, – ответил Артем.

– Такого быть не может. Как хозяин сказал, так и будет. А теперь иди в свой домик и займи место.

– А Басир?

– Переберется в общий.

Артем дернулся забрать свой «сидор» из коляски и тут же вспомнил, что его уже взял Басир. Он перевел взгляд на араба, но у того на плече ничего не висело.

– Где мои вещи? – спросил по-арабски Артем.

– Так я же тебе их отдал, – осклабился Басир. – Не помнишь, что ли?

Артем поглядел по сторонам, рассчитывая обнаружить «сидор», но заметил только ухмыляющиеся физиономии работников.

«Вот оно, – понял Артем. – То, о чем предупреждал Эфраим».

В драке есть всего три правила, но держать их нужно железно, вспомнил он слова покойного Митяя. Первое: всегда бить первым. Второе: бить прямо в лицо и как можно сильнее. И третье: когда бьешь, не закрывать глаза.

Не раздумывая, он сделал три шага навстречу Басиру и резким ударом в нос свалил его на землю. От неожиданности и боли тот заверещал, как щенок, которому прищемили хвост. Артем ухватил его за шиворот и волоком оттащил к ближайшему дереву. Басир пытался вырваться, но делал это как-то ненастойчиво, словно для вида.

Рывком поставив араба на ноги, Артем сорвал с него пояс, завел руки за ствол и связал ремнем. Затем поднял с земли апельсин, и водрузил на макушку Басира.

– Если апельсин упадет, – сказал Артем ему по-русски, – морду разобью. Понял?

– Понял, – прошептал Басир, еле шевеля губами. Из его разбитого носа крупными каплями сочилась кровь, пачкая галабие.

Артем отошел на несколько шагов, прислушиваясь к гомону рабочих. Увы, он не мог разобрать ни одного слова.

Вытащив из кармана браунинг, Артем передернул затвор и выстрелил в воздух. Гомон моментально стих.

– Я хочу поучиться стрелять, – с трудом произнес Артем, направляя браунинг в сторону Басира.

– Не стреляй, – заорал тот по-русски. – Вон твой мешок, за колодцем.

Апельсин упал с его головы и покатился по земле. Артем направился к Басиру.

– Не надо, не бей, – умоляюще попросил тот.

Артем развязал ремень.

– Отнеси мешок в мой домик. А свои вещи оттуда забери.

– Слушаюсь, господин, – ответил Басир и бросился выполнять приказание.

Эфраим подошел к Артему. В его глазах он прочитал уважение.

– Я рад, что не ошибся в тебе, – сказал Эфраим. – Но все-таки это чересчур.

– Как умею, – пожал плечами Артем.

Прошло несколько месяцев. Жизнь семейства Шапиро постепенно входила в тинистое русло рутины. Двора-Лея освоила ругательства всех употребляемых в Яффо языков и могла отшить нахального клиента и на арабском, и по-турецки, и даже на иврите, не говоря про идиш и русский. Впрочем, ругалась она редко; ласкательно-уменьшительных словечек в ее лексиконе было не меньше, чем бранных, и их она употребляла с куда большей охотой.

Манера обращения, открытое лицо и честность выделяли ее на фоне восточного базара. В Яффо привыкли к двуличию, мягкому обтеканию углов и полуправде. Прямолинейность Дворы-Леи поначалу вызывала недоумение, но затем покупатели стали предпочитать правдивую резкость лживым заверениям прочих торговцев, в конечном счете маскировавшим сладкими словами залежалый товар.

Лейзер продолжал млеть над книгами. Удивительное дело: чем больше он читал, тем дорожек, по которым хотелось пройтись, становилось не меньше, а больше. Шорох перелистываемых страниц порождал новые вопросы, а ответы на прежние только ярили аппетит. Он чувствовал себя голодным путешественником, после долгого перехода по пустыне оказавшимся в саду с деревьями, усеянными диковинными фруктами. Сочные плоды источали удивительные ароматы, у каждого был свой, неповторимый вкус. И чем больше Лейзер пробовал, тем хотелось еще, еще и еще.

Ему никто не мешал. Двора-Лея и Артем зарабатывали вполне достаточно, и Лейзер мог спокойно бродить по тропинкам диковинного сада. Габай Мотл все-таки разговорил его, вытащив признание, чем он занимался в галуте. Весть о том, что в Яффо поселился шамес Чернобыльского цадика, быстро облетела город. В синагогу стали заглядывать любопытные, осторожно, от порога, разглядывая Лейзера. Насмотревшись, уходили, вполне удовлетворенные им и собой. Облик склоненного над книгами еврея вполне соответствовал тому, как должен выглядеть ближайший помощник знаменитого ребе-чудотворца. А разве может что-то на свете больше порадовать человека, чем точное воплощение его собственного представления о мире?

Артем возвращался в Яффо только на субботу, всю неделю проводя на плантации. Дел хватало, и он отдавался хозяйственным заботам со всей страстью юноши, свободного от других обязанностей. Он чувствовал себя совсем по-другому, чем в Чернобыле, в Кронштадте или Севастополе. От этой почвы исходили иные, теплые токи, дурманящие запахи кружили голову. И словно отзываясь на это тепло, он впервые в жизни ощутил живую связь с землей, по которой прежде так бесчувственно ходил. Он вспоминал Нородцова и Авшина, их трепетное отношение к местам, в которых они родились, где жили. Тогда обуревавшие их чувства казались Артему странными, ведь сам он не ощущал ничего подобного. А теперь, ощутив, он понял, проникся и оценил.

Глава X

Молодой Тель-Авив

– Вот что, подруга, – сказала Срурха, бесцеремонно входя в номер семейства Шапиро, – у меня хорошие новости.

Для такой бесцеремонности у Срурхи были все основания. Разговаривая с Дворой-Леей по десять раз в день на протяжении последних месяцев, она прекрасно знала, что Лейзер в это время сидит в синагоге, а Артем вернется только через пару дней.

Двора-Лея воткнула иголку с ниткой в недоштопанный мужнин носок и спокойно спросила:

– Какие такие новости, подруга?

В интонациях ее голоса сквозила уверенность прочно стоящей на ногах женщины, удивить которую может разве что приход Машиаха.

– Помнится, ты хотела поселиться в Тель-Авиве? – спросила Срура, усаживаясь напротив.

– Пошел верблюд рогов просить, а ему и уши отрезали, – ответила Двора-Лея. Этой поговоркой, взятой откуда-то из Святого Писания, Лейзер обычно завершал разговоры, в которых она воодушевленно излагала очередной план на будущее.

– Ну, не все так мрачно, – улыбнулась Срурха. – И хоть мне жаль терять такую хорошую постоялицу, но не могу не рассказать.

– Говори уже, хватит томить, говори!

– Есть возможность снять дом в Тель-Авиве. Владельцы только успели занести вещи, как в Познани умер отец хозяина и оставил ему ткацкую фабрику. В общем, они срочно возвращаются в Польшу, а дом хотят сдать. Судя по всему – не на один год.

– Так за чем дело стало?

– Во-первых, – рассудительным тоном начала Срурха, – платить придется куда больше, чем за номер у нас.

– Заплатим, – ответила Двора-Дея.

– Во-вторых, концы от Тель-Авива до рынка и синагоги не сравнить с расстоянием от нашего двора. Лейзер и ты сможете ходить каждое утро и вечер?

– Походим.

– Ну, значит, остается самое главное препятствие.

– И какое? – фыркнула Двора-Лея.

– Сосед. Одесский раввин Шая. Хозяева – большие его почитатели и не хотят, чтобы в их доме поселились люди, которые могут не понравиться раввину. Без его согласия дом не сдается.

– И что, он такой переборчивый?

– Трем претендентам уже отказали, – развела руками Срурха. – Собственно, поэтому дом еще не заселен. Как ты понимаешь, в Тель-Авиве пустые квартиры на деревьях не висят.

– Ну и что мне прикажешь делать? В ножки валиться этому раввину? Слезы горькие лить?

– Ну зачем так, подруга? Надо просто прийти познакомиться. Тебе с его женой, ребецн Хаей, очень приятной, между прочим, женщиной. А Лейзер пусть посудачит с раввином. Вот и все. Ответ узнаем на следующий день. А может, и раньше.

– Скажите, какие сложности! – возмутилась Двора-Лея. – Можно подумать, что мы не дом снимаем, а получаем подарок от благодетеля.

– Снять нынче дом в Тель-Авиве, да еще на долгий срок – это настоящее благодеяние, – заметила Срурха.

– Хорошо, – махнула рукой Двора-Лея. – Пойдем прямо сейчас.

– Сейчас не получится. С раввином нужно договариваться заранее. Думаю, на завтрашний вечер я смогу устроить.

Ребецн Хая, высокая крупная женщина с ястребино выдающимся носом и явно обозначившимся вторым подбородком, проводила Лейзера в кабинет раввина, а сама пригласила Двору-Лею и Срурху выпить чаю в гостиной. Узнав, что гостья торгует на греческом рынке, ребецн засыпала ее вопросами. Ей все было интересно, но особенно отношения между торговцами и монахами, владельцами рынка.

– Эти святоши хуже царских жандармов, – жаловалась Двора-Лея. – Тех хоть подкупить можно было недорого. Стакан водки, ассигнация в карман – и дело улажено.

– В Одессе на Новом рынке у всего была своя цена, – вспоминала ребецн. – Что у жандармов, что у попов. Надо было только знать, к кому обратиться. А что, греческие монахи совсем не берут?

– Берут, как не брать! Кто в Османской империи не берет? Но просят столько, что дело того не стоит.

– Неужели нельзя договориться? – широко раскрывала глаза ребецн.

– Наверное, можно. Но для этого надо говорить с ними по-гречески. А у меня мозгов на еще один язык не хватает.

– Понимаю, понимаю, – кивала ребецн. – Вот, попробуйте вишневого варенья. Тут вишня не растет, нам его привезли из Одессы. Вы знаете, какая вишня растет на Украине?

– Мне ли не знать! Да у нас в Чернобыле… – улыбалась в ответ Двора-Лея, пускаясь в сладкие воспоминания о чернобыльском рынке.

Ребецн внимательно слушала, иногда задавала вопросы. Она неплохо разбиралась в торговле и, судя по всему, готовилась вступить на эту дорожку.

Дворе-Лее ребецн понравилась. И манерой держаться, и улыбкой, и интонациями. Она сразу почувствовала себя своей в этом совсем для нее новом доме. И когда Лейзер спустя полчаса вышел из кабинета, сердце Дворы-Леи невольно сжалось – вдруг мужчины не договорились? А ей бы так хотелось продолжить знакомство.

Они вежливо распрощались и пошли домой по берегу моря. На еще голубом вечереющем небе уже светила полная луна. Волны негромко шумели, разбиваясь о песчаный берег. Впереди, точно персты, указывающие в небо, торчали минареты Яффо.

– Как прошло? – осторожно спросила Двора-Лея.

– Мы помолчали полчаса, – ответил Лейзер, – потом рассмеялись и ударили по рукам.

– Без единого слова? – удивилась Срурха.

– К чему слова, если без них все понятно, – ответил Лейзер. – Дворале, пакуй вещи, завтра переезжаем.

Он помолчал несколько секунд и добавил:

– Теперь я понимаю хозяев дома. Мне тоже будет лестно поселиться рядом с таким человеком.

К обеду следующего дня нехитрые пожитки были уложены, возчик-араб, как принято на Востоке, запаздывал, и до сих пор сдерживаемый скепсис Дворы-Леи вырвался наружу. Она знала за собой эту неприятную черту характера, немало навредившую ее торговым делам и семейной жизни. Знала, но ничего не могла с собой поделать.

– Ты, я вижу, нашел себе нового ребе, – бросила она Лейзеру, перелистывающему книжку в ожидании возчика. – Опять в служки захотел? Шея по хомуту соскучилась?

– Нет, – отрешенно ответил Лейзер. – Раввин Шая – это нечто совсем иное, чем ребе Шломо Бенцион.

– Чем таким иное? Ему не нужен шамес?

– Нет, не нужен. Он все делает сам. Только сам. Другой путь в святости.

Двора-Лея хмыкнула и, не найдя что ответить, пожала плечами.

Расстояние от Яффо до Тель-Авива, которое пеший человек мог вразвалку пройти за полчаса, скрипучая арба преодолевала больше часа. Касторовые деревья по сторонам дороги степенно качали красновато-фиолетовыми рассеченными листьями на длинных черешках, мимозы с желтыми цветами источали сладковато-медовый аромат.

– Меняющий место меняет судьбу, – словно заговоренная повторяла Двора-Лея, идя за арбой рядом с мужем. – Что ждет нас на новом месте, Лейзер, что нас ждет?

– Только хорошее, – отвечал Лейзер, беря жену за руку.

– Хотелось бы верить, – обвив пальцами его пальцы, она сжала их, ища утешение в твердости мужской ладони.

– Думай о хорошем, Дворале, и будет хорошо, – повторял Лейзер. – Всевышний посылает нам только те трудности, на которые мы настроены. Человек сам притягивает на себя свои беды. Думай о хорошем, Дворале!

На новом месте жизнь пошла по-другому. Очень скоро, навещая подругу на постоялом дворе, Двора-Лея с отвращением зажимала нос, пробираясь по усеянным отбросами, вонючим улицам Яффо.

– Как я не видела этого раньше, где были мои глаза и нос? – спрашивал она саму себя и не находила ответа. Возвращаясь домой, Двора-Лея каждый день мылась проточной водой из водопровода в своем доме.

– В чистом теле чистые мысли, – усмехался Лейзер и, вдохновленный сияющими глазами жены, частенько следовал ее примеру.

Как-то раз Артем вернулся домой в конце недели раньше обычного.

– Мне надо до начала субботы поговорить с Эфраимом, – объяснил он матери.

Хотя Тель-Авив населяли формально нерелигиозные люди, субботу в нем соблюдали. Перед началом сумерек Народный бульвар перегораживали железной цепью, чтобы запоздавшие дилижансы из Иерусалима и другие конные повозки не могли въехать. Речь не шла о религиозном рвении, к субботе в Тель-Авиве относились как к древнему красивому обычаю, освященному веками ревностного исполнения.

В одних домах женщины благословляли субботние свечи, другие их зажигали без благословения, в третьих вообще ничего не делали. Синагог не было, и они даже не значились на генеральном плане застройки. Но желающие молиться собирались в частных домах. В Тель-Авиве набралось два или три миньяна.

После ужина все жители, нарядно одетые, высыпали на бульвар. Здоровались, обменивались новостями за неделю и прогуливались. Четыреста метров в одну сторону, до сикоморы, растущей возле железной цепи, а затем четыреста метров в другую, до киоска Витмана. Киоск, разумеется, в субботу был закрыт, но газовый фонарь рядом с ним, первый газовый фонарь на Святой земле, ярко освещал гуляющих.

В доме Эфраима религиозные правила исполнялись с большой тщательностью, поэтому после зажигания свечей и до самого исхода субботы он не говорил о делах.

– Что ж там такое у тебя творится? – спросила Двора-Лея, удивленная столь ранним появлением сына.

Он всегда приезжал после полудня, и она ждала его с кипящим самоваром и свежим, только что из духовки, медовым пряником. Пряник пока существовал в виде теста, а к самовару она еще не прикасалась.

– Эфраим прислал пять новых рабочих, тейманцев[21]. Хочет дать работу не арабам, а своим. Желание правильное, только мне с ними одно горе.

– С евреями всегда непросто, – философски заметила Двора-Лея, сажая в духовку медовый пряник.

– Ты права, – рассмеялся Артем. – И незадача именно в том, что они евреи. Представляешь, каждый обеденный перерыв они садятся под дерево и уминают целую гору апельсинов. Ну ладно, пару-тройку штук на человека, но они их едят без счета. А работают спустя рукава. Ты не поверишь, они съедают почти все, что успевают собрать. Первый раз я пропустил, на второй тоже. На третий не выдержал, подошел. «Что же вы делаете? – спрашиваю. – Написано в Торе, нельзя красть!» И знаешь, что они мне ответили? «Ах, Святая Земля, Святая Земля! Все тут для евреев. Ешь свежие фрукты, слушай слова Торы, ах, Святая Земля!»

Двора-Лея расхохоталась.

– Ну и что ты намерен предпринять?

– Да вот, поговорю с Эфраимом. Пусть забирает их обратно. Мне такие работнички не нужны.

– Неужели ты не сумеешь справиться? Вон с арабами как ловко все устроил.

– Мама, я не могу брать в оборот еврея с пейсами, который молится три раза в день и говорит благословение на каждый кусочек, который подносит ко рту. Но и смотреть спокойно на такое безобразие я не могу. Об этом и хочу поговорить с Эфраимом.

– Ладно, беги к нему прямо сейчас, пока пряник подойдет. А я зайду на минутку к ребецн Хае.

– На минутку, – хмыкнул Артем. – Смотри, не сожги пряник.

Силы небесные сыграли с Дворой-Леей свою игру. И хоть мудрый Лейзер не раз объяснял жене, как устроен механизм небесного воздаяния, но не зря написано в старых книгах: женщины малорассудительны. Наверное, не все и не всегда, но общее свойство, присущее большинству представительниц лучшей половины человечества, именно такое.

– Пойми, Дворале, – говорил Лейзер, – женщина столь высокое существо, что ни ангелы, ни серафимы, ни даже сам Всевышний не могут вынести ей приговор. Что же делает небесное воинство? Оно посылает женщине ситуацию, в которой кто-либо из ее знакомых оказывается в таком же положении, как она сама. Женщина, разумеется, высказывается по его поводу четко и однозначно, и эти ее слова применяются к ней самой, в качестве приговора. Поэтому, умоляю, Дворале, меньше судачь. А если и говоришь о ком-то, суди всегда в сторону добра и оправдания.

– Да кто тут судачит? – возмущалась Двора-Лея. – И где ты видел, чтобы я кого-нибудь осуждала?!

– Не видел и не слышал, – немедленно соглашался Лейзер, давно усвоивший, что спорить с женой бессмысленно и бесполезно. – Я говорю про тебя в качестве примера, не более того. Как говорится, для наматывания на ус.

– Вот на свой и намотай, – резонно отвечала Двора-Лея. – У меня усов нет.

Попрекнув мужа желанием снова стать служкой у нового ребе, Двора-Лея тем самым предначертала собственную судьбу. Поначалу она заходила к соседке, ребецн Хае, просто выпить чаю, потом стала обсуждать с ней свои планы, затем принялась помогать ей по хозяйству. А когда ребецн решила пуститься в торговлю, Двора-Лея взяла на себя практическое исполнение ее задумок. Прошло совсем немного времени, и она, сама того не заметив, превратилась в добровольную доверенную помощницу ребецн.

При этом Двора-Лея была уверена, что все делает по своей воле, исключительно из симпатии и приязни. Возможно, так оно и было на самом деле. Но кто его знает, где кроется это самое дело, в чем оно состоит и как его мерить?

Покамест в глазах Тель-Авива Двора-Лея стала верной служанкой ребецн Хаи. Так или не так, но она была преданна ей куда больше и безогляднее, чем когда-то ее муж был предан Чернобыльскому ребе.

Эфраим жил в большом доме на улице Лилиенблюм. Это было солидное каменное здание в два этажа, с колоннами и высокими стрельчатыми окнами. Оно совсем не походило на обсаженные деревьями уютные домики Тель-Авива, но Эфраим хотел настоящий дом, такой же, в каком он вырос. Родители Эфраима по житомирским меркам были весьма состоятельными людьми и поэтому жили в особняке, подобающем их положению. Когда единственный сын, невзирая на их просьбы и увещевания, все-таки перебрался на Святую землю и прочно осел на ней, они передали ему значительную часть своего состояния. С помощью наследства Эфраим завел дело и выстроил большой дом в Тель-Авиве.

Артем взбежал по гранитным ступеням высокого крыльца под затейливым портиком, увенчанным фронтоном, и постучал в дверь. Никто не отозвался. Тогда на правах близкого знакомого он потянул за ручку, вошел и обомлел.

Если бы хрустальная люстра, подвешенная под потолком на золоченой цепи, сорвалась с крюка и упала ему на голову, Артем удивился бы меньше. В гостиной, положив на стол прелестную ручку, спиной к нему стояла Варвара Петровна, Варенька.

Ошибки быть не могло, он прекрасно помнил темно-синее, лишенное украшений платье, гладко собранные волосы, стан, такой соразмерный и так хорошо ему знакомый. Он вспоминал его тысячу, нет, миллион раз, он видел его во сне, он помнил каждое движение маленьких грациозных рук, и вот эту ладонь, с таким изяществом лежащую на скатерти.

Артем сделал несколько решительных шагов к Варе. На звук его шагов она обернулась, и…

Нет, это была не она. Но милое, серьезное лицо и отстраненный, холодный блеск глаз так походили на Варины, что он, как когда-то в Кронштадте, мгновенно покрылся холодным потом и густо покраснел.

– Вы к кому? – спросила девушка Вариным голосом, и Артем, не удержавшись, прошептал:

– К вам, Варвара Петровна.

– Простите, не расслышала, – улыбнулась девушка, и Артем в ту же секунду понял, что снова пропал.

– А, вот ты где, Бейле, – раздался от дверей голос Эфраима, и через секунду тот уже входил своим размашистым шагом в гостиную.

– Аарон, – воскликнул Эфраим при виде гостя, – а ты как здесь? Ты ведь всегда возвращаешься перед самой субботой. Что-нибудь случилось?

– Да нет, все в порядке, – еле выговорил Артем внезапно пересохшими губами.

– Ну слава Богу! Давайте я вас познакомлю. – Эфраим протянул одну руку девушке, а другую Артему.

– Эстер-Бейле, моя дочь, вернулась из Парижа с годовых учительских курсов. Учительница гигиены! В нашем жарком климате очень важная дисциплина. А это – Аарон, помощник на плантации и, смею надеяться, мой друг.

Артем смотрел на Эстер-Бейле и не верил, не мог поверить. Конечно, черты лица у нее были совсем другими, чем у Вари, но общий облик, и особенно фигура, полностью совпадали. А платье! Откуда она взяла Варино платье?!

– Вы так смотрите на меня, – очень серьезно сказала девушка, – словно встретили после долгой разлуки.

– Нет-нет, но на вас платье, которое носила моя знакомая дама из Кронштадтской школы водолазов.

– Там учились дамы? – со смехом воскликнул Эфраим, пытаясь разрядить возникшее напряжение. – Вот не знал!

– Она была врачом при школе, – ответил Артем. – Умерла несколько лет назад.

– Я купила это платье в Париже на распродаже, – тихо произнесла Эстер-Бейле. – Оно совершенно новое, его никто не носил.

– Ох, простите. Я совсем не то имел в виду, – смутился Артем. Он бы покраснел еще больше, но больше уже было некуда.

– Так по какому делу ты ко мне? – удивленный необычным поведением дочери и помощника, Эфраим взял Артема под руку и повел в другую комнату. Эстер-Бейле застыла на месте, глядя им вслед.

– Да-да, по делу, но поговорим потом, после субботы, – пробормотал Артем. – Мне надо срочно вернуться домой.

– Как тебе удобно, – развел руками Эфраим. – Приходи, когда пожелаешь, я тебе всегда рад.

Пряник уже поспел, а самовар жалобно свистел, точно паровоз на запасных путях.

– Что-то ты быстро, – заметила Двора-Лея, накрывая пряник чистым полотенцем. – Подожди, пока чай заварится, а пирожок дойдет.

– Ты тоже быстро, – ответил Артем, присаживаясь к столу.

– Просто ребецн нет дома, – объяснила Двора-Лея. – Видимо, побежала за покупками, чего-то не хватило перед субботой. Хотя я вроде все проверила. Наверное, она затеяла новый маринад к рыбе, о котором мы вчера говорили. Очень необычный рецепт, надо взять…

– Мама, – перебил ее Артем. – Мама, ты еще не отказалась от своей главной мечты?

– От главной мечты? – удивилась Двора-Лея. – Какой такой главной мечты?

– Ты постоянно повторяла, что хочешь дожить до минуты, когда увидишь меня под свадебным балдахином.

– Готеню![22] – Двора-Лея осела на стул. – Ты присмотрел кого-нибудь?

– Да.

– Готеню, – заплакала Двора-Лея. – Я не верю, Готеню. Не верю, что уже слышу эти слова!

Артем вежливо дал матери успокоиться. Он знал, что за минутой слабости последует шквальная атака.

– Кто она? Сколько ей лет? Где она живет? Чем занимаются ее родители? – решительным голосом произнесла Двора-Лея, утирая слезы.

– Ее зовут Эстер-Бейле, она дочь Эфраима.

– Дочь Эфраима? – переспросила Двора-Лея. – Когда ты успел с ней познакомиться?

– Четверть часа назад, – ответил Артем.

– И уже хочешь на ней жениться?

– Да, и как можно скорее.

– Но ты ничего о ней не знаешь! – вскричала Двора-Лея. – Она ведь уже была замужем!

– Меня это не интересует. Ничего про нее не рассказывай, устрой свадьбу.

– Рибейне шел Ойлом![23] Охолони маленько! Столько лет проспал, а теперь загорелось?! Наберись немного терпения, жениться – не картошку купить, это на всю жизнь!

– Мама, сколько ты была знакома с отцом, когда вышла за него замуж?

– Тоже сравнил! Мы выросли в одном местечке, знали друг друга с детства. Наши родители ходили в одну синагогу…

– Значит, ты не хочешь увидеть меня под свадебным балдахином, – перебил ее Артем.

– Я тебя умоляю! Дай подумать. Ты мне рассказал про эту девушку три минуты назад. Фрида, ее мать, после истории с разводом, который устроил раввин Шая, частенько навещает ребецн. Я с ней хорошо знакома. Улучу момент и поговорю. Только не гони, по волечке, по волечке!

После субботнего ужина Двора-Лея перемыла посуду, расставила все по местам на кухне, проводила мужа в кабинет всласть перелистывать страницы перед сном и, с многозначительным видом сказав сыну, что идет поговорить с ребецн, вышла из дому.

Тихая серебряная ночь стояла над Тель-Авивом. Негромко дышало море, на ясном небе высоко переливались перламутровые звезды. Благодаря шторам окна ребецн тепло лучились розовым и желтым, только в угловой комнате свет едва пробивался сквозь плотные занавески. Там сидел раввин Шая.

– Учеба в будни – золотая учеба, – говаривал раввин. – А учеба в субботу – бриллиантовая.

Ребецн Хая открыла дверь и, увидев Двору-Лею, удивленно ахнула.

– Что-нибудь случилось? – воскликнула Двора-Лея, пораженная таким приемом.

Удивление ребецн при ее виде не могло возникнуть на пустом месте, у него, несомненно, была серьезная причина. Вопрос – какая?

– Все в порядке, – улыбнулась ребецн. – Заходи, попьем чаю.

Чай, разумеется, был только поводом. И Двора-Лея, и ребецн хотели поговорить. Каждая о своем, но начала Двора-Лея. Ее невозможно было остановить, как нельзя остановить вылетевшую из ствола пулю.

Ребецн слушала, загадочно улыбаясь, и Двора-Лея никак не могла взять в толк, что означает эта улыбка.

– Знаешь, кто ушел от меня за пять минут до того, как ты постучала? – спросила ребецн, когда Двора-Лея закончила излагать свои матримониальные планы.

– Откуда мне знать, я же не подглядывала!

– Фрида. И знаешь, с чем она ко мне приходила?

– Откуда мне знать, – повторила Двора-Лея, чувствуя, как в ее жизни совершается большой поворот.

– Она просила меня поговорить с тобой об Аароне. Их дочь, Эстер-Бейле, хочет за него замуж.

Двора-Лея охнула, прикрыв рот рукой, а потом безудержно разрыдалась.

– Это с Небес, – сказала ребецн, ласково прикасаясь к ее плечу. – Такое совпадение бывает только с Небес.

– Но почему так быстро? – сквозь слезы выдавила Двора-Лея. – Что за спешка, зачем этот пожар?!

– Фриду это тоже беспокоит, – ответила ребецн. – И знаешь, что ей сказала Бейле?

– Что? – успокаиваясь, спросила Двора-Лея.

– Когда она увидела своего мужа после хупы, сразу поняла, что ошиблась. Все в нем было не по душе, все раздражало. А теперь – наоборот. К ним в дом пришел парень, который полностью совпадает с ее представлением о том, каким должен быть ее муж.

– Мне все-таки хочется, чтобы они пару раз встретились, поговорили. Тогда моя душа была бы спокойна.

– Это можно устроить, – сказала ребецн. – После субботы я займусь.

Но беспокойство Дворы-Леи и предполагаемые хлопоты ребецн были напрасны. Артем, как только мать вышла, пулей вылетел из дому. Он не мог усидеть на месте, какая-то сила гнала его наружу. Едва он оказался возле киоска Витмана, в самом начале Народного бульвара, как сразу увидел происхождение этой силы. Под фонарем стояла Бейле, явно ожидая его. Он не сомневался в этом ни одной секунды и сразу направился к ней.

– Ты меня дожидаешься, Эстер-Бейле? – на всякий случай спросил Артем.

– Конечно. Только, пожалуйста, не Эстер-Бейле. В Париже меня называли просто Беллой.

– Хорошо, Белла. Прогуляемся по бульвару?

– Пойдем. Я хочу рассказать тебе о моем неудачном замужестве.

– А я о своей несчастной любви.

Свадьбу устроили сразу после Пурима. Гостей оказалось немного, Шапиро просто некого было приглашать, а семья невесты, обжегшаяся на первой свадьбе, на вторую позвала только самых близких родственников и друзей. Церемонию вел раввин Шая.

– Это неприлично, так сиять от счастья, – толкнула Срурха в бок Двору-Лею.

– А ты посмотри на жениха и невесту, – ответила та, отирая непрерывно катящиеся слезы. – Блестят, точно начищенный самовар.

– Они блестят, а ты пар выпускаешь, – улыбнулась Срурха. – Под хупой невесте полагается плакать, а не матери жениха.

– Плакать никому не полагается, – ответила Двора-Лея. – Я бы смеялась, да только слезы не дают.

Через неделю после свадьбы молодая пара уехала на несколько дней в Иерихон, к источнику Элиши. Когда-то пророк благословил ядовитый родник, отравлявший окрестности Иерихона, и он, тут же изменив свои свойства, стал целебным. Фрида настояла, чтобы Белла и Аарон побыли вдвоем у источника, попили воду, порадовали друг друга вдали от глаз знакомых. Всезнающий Роман Чеслер порекомендовал гостиницу в Иерихоне, считающуюся вершиной фешенебельности, и Эфраим заказал для молодых самый дорогой номер.

По дороге Белла вспоминала отели, которые она видела в Париже. Разумеется, они не предполагали, будто в Иерихоне их ожидает нечто хотя бы отдаленно напоминающие рассказы Беллы, но действительность оказалась куда хуже ожидаемого.

На площадке перед входом в гостиницу стояли дешевые столы, несколько арабов в халатах и куфиях пили за ними кофе и курили кальяны.

Большая комната, гордо именуемая залом, была отделана в примитивном оттоманском стиле. Зеркала в аляповатых золоченых рамах, цветастые, кричащие занавески из ткани, задешево купленной на восточном базаре, безвкусные олеографии на стенах, высоко повешенная клетка с канарейкой. А мебель…

– Такое убожество в Париже можно увидеть только в третьесортных ресторанах и дешевых бистро, – фыркнула Белла.

Метрдотель Али, араб с пышными усами, был одет, как ему, наверное, казалось, по-европейски. Поверх традиционного полосатого халата он напялил пиджак, а куфию заменил турецкой красной феской с черной кисточкой. Белла, не сдержавшись, прыснула от смеха, но Али был так добродушен, услужлив и любезен, что молодожены быстро простили ему дурацкий наряд.

Гостиницу заселяли богатые арабы из Шхема и Рамаллы и несколько турецких чиновников из Иерусалима. Евреев, кроме Беллы и Артема, больше не было.

– Мы умрем здесь от скуки, – фыркнула Белла, когда они поднимались по лестнице в свой номер. – Взгляд задержать не на чем, сплошные пошлость и дурновкусие.

Несколько утешил вид из окна комнаты. Их «апартаменты» находились на втором этаже, они попросили подать ужин в номер и уселись за столом на балконе. Закат солнца на фоне Моавитских гор был великолепен. Алый цвет сменялся багряным, пурпурный переходил в оранжевый, терракотовый – в палевый, затем в голубой, а темно-синий вечерний цвет постепенно перетекал в ночь.

С высоты второго этажа был хорошо виден одноэтажный, утопающий в зелени Иерихон. Пальмы и пирамидальные тополя, платаны и смоковницы, сикоморы и касторовые деревья, заборы, поросшие можжевельником, желтыми мимозами и терновником. Стены многих домов были увиты бугенвиллеей и люцерной. Из этого огромного сада поднимался терпкий душистый аромат.

По турецкому обычаю сначала принесли кофе. В маленьких пузатых чашечках, очень сладкий, сваренный со специями и покрытый коричневой пузырчатой пенкой.

Они пили кофе, озирая видневшуюся вдали синюю полосу Мертвого моря, впадающий в него зеленоватый Иордан, особенно красивый на фоне розовых Моавитских гор.

Обед пришлось ожидать долго. Еду для них специально заказали в единственном в Иерихоне еврейском санатории доктора Файнберга. Белла настояла на этом еще в Тель-Авиве.

– Если бы ты видел состояние арабских кухонь, – восклицала она, широко раскрывая глаза от ужаса, – ты бы не прикоснулся ни к одному приготовленному там блюду.

Артем быстро понял, что для его жены гигиена – это не дисциплина, которую она изучила и собирается преподавать, а религия. Белла говорила о чистоте со страстью истинно верующего человека. И как-то так получалось, что разговор, начатый на какую угодно тему, всегда сводился к восторженному восхвалению гигиены.

Судя по всему, Белла решила начать супружескую жизнь с обращения Артема в свою веру. Он не сопротивлялся, его вполне устраивали стремление к чистоте и порядку. Правда, не на уровне поклонения.

– Красота и чистота нераздельны, – благоговейно провозглашала Белла. – Я бы даже сказала, что чистота и есть красота. Люди любят грязь, привычны к ней и давно перестали замечать. Человек должен дважды в день, утром и вечером, обтираться холодной водой, желательно с головы до ног или хотя бы до пояса. Мы должны чистить себя и шлифовать, подобно тому, как ювелир шлифует алмаз. И тогда наши духовные качества засияют настоящим светом.

Белла ласково улыбалась, и от ее улыбки у Артема обрывалось сердце. Его красавица-жена просто не понимала, не ведала, сколько горестных и сладких воспоминаний всплывали в памяти при виде улыбки, так похожей и не похожей на улыбку другой девушки. Они обе соединились для него в одно целое, Варя жила в теле Беллы, смотрела на него ее глазами, улыбалась ее улыбкой, и Артем был готов согласиться с чем угодно, лишь бы слушать не прерываясь этот голос и глядеть в эти глаза.

И он кивал, и ласково улыбался в ответ, и брал в свою руку ее нежную ладошку, осторожно перебирая тонкие пальчики.

– Грязь физическая угнетает тело, – продолжала Белла, поощренная согласием мужа. – Угнетенное тело влияет на душу, и та тоже начинает ощущать себя грязной. А дальше – подобное притягивает подобное. Душа, которой кажется, будто она нечиста, начинает тянуться к духовной нечистоте и грешить. Наше главное правило звучит так: в чистом теле – чистая душа. Мы должны брать пример с кошек, они постоянно умываются. Поэтому и такие живучие! Не зря говорят, что у кошки девять жизней. И это следствие чистоты и гигиены!

– Но, милая, – робко возражал Артем. – Это поговорка русского простонародья. В наших книгах ничего похожего не написано.

– В каждом народе кроется своя мудрость. Почему не позаимствовать, коль у нас такой нет?

Вместо ответа Артем прижимал ее к себе и покрывал поцелуями.

Поздно принесенный обед превратился в ужин. Мягкий ветерок приносил звуки засыпающего городка, лай собак и ароматы вечерних булок. Луна осветила горы, в ее свете они напоминали груды огромной, беспорядочно брошенной одежды. Крупные звезды холодно мигали над головой – те же самые звезды, что светили еще Йегошуа бин Нуну. Покой и умиротворение царили в Иерихоне, наполняя сердца тишиной. Сумрачный, заполошный Яффо казался отсюда сборищем сумасшедших.

Говорить не хотелось. Они долго сидели на балконе, взявшись за руки и слушая, как где-то за городом воют шакалы.

«Был бы я так счастлив и спокоен с Варей?» – спрашивал себя Артем и боялся продолжать, зная, каким будет ответ.

С утра они отправились к источнику Элиши. Сначала дорога пролегала через банановые плантации, затем пошли оливковые деревья. Вместо заборов были высажены кактусы, увитые мимозами. Желтые цветы, разогретые утренним солнцем, наполняли воздух острым ароматом. Дорога заняла чуть меньше часа, и каждый шаг, каждый вдох казались неповторимым блаженством.

Вода в роднике была холодной и вкусной. От нее ломило зубы и перехватывало дыхание. Хорошенько напившись, они двинулись обратно.

Солнце пригревало все сильней и сильней. Белла уже начала жалеть, что не взяла шляпу с большими полями, как внезапно поднявшийся ветер принес пухлые облака и закрыл солнце. Спустя четверть часа облака превратились в тучи, а на подходе к гостинице начал накрапывать дождик. Они едва успели забежать внутрь, как дождик превратился в дождь, а затем в ливень.

– Это ненадолго, – утешила их горничная, которая вчера приносила обед на балкон. – После полудня развиднеется, а ужин снова можно будет подать на балкон.

Горничная была некрасива, в ней смешались африканская и арабская кровь, и каждая составляющая не украсила другую, а подавила. Волосы она, по обычаю иерихонских женщин, красила хной в рыжий цвет и в результате походила на рыжеволосую обезьянку с доброй морщинистой мордочкой.

– Да-да, – подтвердил Али, стоявший возле двери в гостиницу и со скучающим видом рассматривавший поливаемую дождем площадку перед гостиницей. На площадке мокли столы и стулья, которые он то ли не успел, то ли поленился убрать. Капли дождя расшибались о столешницы в мелкие брызги.

Они вернулись в свой номер. Дождь шумел не переставая. Белла водила ногтем указательного пальца по запотевшему оконному стеклу, составляя странные узоры. Артем послушал, как скрипит стекло, взял книжку и прилег на кровать, подложив под голову обе подушки.

Лейзер, не утративший надежды вернуть сына к скрупулезному выполнению религиозных обрядов, постоянно подсовывал ему книги, казавшиеся ему интересными. Артем послушно их просматривал, сам не понимая, почему в нем проснулся интерес к духовным текстам. В юности его больше привлекали практические дела, которые можно было делать руками. В бондарной мастерской рядом с кадушками он чувствовал себя на месте, а из синагоги хотелось убежать. Но на Святой земле что-то в нем переменилось.

«А может, это благодаря женитьбе, – думал он. – Белла не только впустила меня в райский сад наслаждений, но подарила цельность души».

Белла легла рядом и сразу заснула. Артем боялся пошевелиться, чтобы не разбудить жену, и даже страницы переворачивал в несколько приемов.

Вдруг из книги выпал аккуратно сложенный пополам листок бумаги. Артем опустил книгу на грудь, развернул листок и сразу узнал почерк отца.

Слово мир – «олам» – происходит от слова «элем» – сокрытие. Бог создал мир, который скрывает Его существование. И хочет, чтобы мы Его в нем отыскали. Это и есть наша работа.

Тяжел пожизненный труд, на который обречена душа человеческая. Ведь мир ежесекундно заявляет о своем существовании, а Бога мы находим только в книжках. И если достаются несколько минут счастья совпадения, мир мстит. Жестко и больно. Но что поделать, для такой работы наши души и попали в это пекло.

В каббале написано, что Бог оставил этот мир. Некоторые каббалисты объясняют, будто Он вышел из него и только подсматривает в окна. Это ошибка. Он сделал так, что нам, людям, кажется, будто Его нет в нашем мире.

Артем уронил листок и принялся размышлять. Подумать было о чем. Он принялся просеивать все события своей жизни через новое сито. Главная незадача состояла в том, что многие из них можно было трактовать разным образом, и он не знал, на какой из трактовок остановиться.

Прошел час, а может два. Белла проснулась. Подошла к окну, протерла стекло полотенцем. Серая пелена скрывала и Моавитские горы, и сады Иерихона.

– Смотри! – вдруг воскликнула Белла. – Щенок. Вон там, под столом.

Артем поднялся с кровати и, с трудом передвигая ноги, затекшие от неподвижности, подошел к жене.

На площадке перед гостиницей, под одним из неубранных столов, прятался щенок. Он свернулся в клубок, старясь найти место, куда не доставали капли.

– Бедный, весь промок! – воскликнула Белла. – Я спущусь, возьму его сюда.

– Я с тобой, – сказал Артем.

– Зачем? Сама справлюсь.

– Ты промокнешь до нитки. Смотри, как льет!

– Ну и что?! – Белла радостно улыбнулась. – Знаешь, я в Париже все время забывала зонтик, а дождь там налетает неожиданно. Наверное, сто раз промокала насквозь, меня подруги по курсу называли кошкой под дождем. Тогда я на себя сердилась, а сейчас вспоминаю и думаю, какое это было счастье! Дай мне еще раз побывать в Париже.

– Ну иди, – улыбнулся Артем. – А я пока приготовлю полотенце для твоего щенка.

Она спустилась в пустой зал. Метрдотель Али по-прежнему стоял у приоткрытой двери, глядя на лужи, покрывающие площадку перед входом. Дождь лил еще сильнее.

Она обогнула Али, вышла наружу и уже приготовилась ощутить холодные струи, как вдруг сзади щелкнуло, и над ее головой раскрылся большой черный зонт.

Белла обернулась. Горничная стояла рядом с ней, держа в руке зонт.

– Вы же промокнете насквозь, – сказала она.

– Тут был щенок, – сказала Белла, указывая на столы. – Маленький такой, совсем мокрый. Я хочу его забрать.

– А, это от собачки повара, – сказала горничная. – Он хотел его утопить, но Али заступился.

– Я хочу его забрать, – повторила Белла.

– Забирайте. Вон он, сидит под столом.

Они прошли по дорожке, усыпанной блестящим от воды гравием, Белла вытащила маленький мокрый комочек и прижала к груди. Щенок благодарно пискнул и стал тыкаться носом в ее руку.

– Он постоянно лезет куда не надо, мешает. Все только обрадуются, если вы его заберете, – сказала горничная.

Артем спал, прикрыв лицо книгой. Услышав, как отворилась дверь, он сел и несколько секунд недоуменно таращил глаза.

– Ну что, принесла щенка? – спросил он, очнувшись.

– Да вот же он, – Белла положила ему на колени мокрый комочек. – Правда, премиленький?

Артем взял с кровати большое полотенце и несколько раз завернул в него щенка, оставив снаружи мордочку с торчащими ушами.

– Уши у него треугольные, как ументаши, – сказал он.

– Так назовем его Аманом? – засмеялась Белла.

– Нет, зачем. Пусть будет Пур.

– Пур, Пурёныш, – Белла почесала щенка за ухом.

Тот ухватил ее палец зубами и чуть-чуть сжал.

– Нельзя кусать маму, – строго сказала Белла, забирая палец.

Артем нежно взял ее за руку, поднес ко рту и вдруг, как щенок, схватил зубами ее пальчик.

– Ты что? – улыбнулась Белла. – Тоже хочешь кусаться?

– Нет, я хочу чего-то другого, – прошептал Артем, прижимая к себе жену.

– Ты какой-то ненасытный, – Белла прикоснулась губами к его подбородку. – Сколько же можно, ты меня протрешь до дыр!

– Не протру, – пообещал Артем, поднимая жену на руки.

Дома их ожидал сюрприз.

– Не пристало моему зятю возиться с арабами на плантации, – объявил Эфраим за чаем. – Строительный подрядчик Йосеф ищет управляющего. Я договорился, что ты начнешь с завтрашнего утра.

– Хорошо, начну, – пожал плечами Артем.

– Этот Йосеф – презабавный тип, – продолжил Эфраим. – Его отец тоже строительный подрядчик, приехал в Палестину из Варны лет сорок назад. Поскольку он подданный Османской империи, все двери перед ним были открыты. Как сейчас открыты перед его сыном. Поэтому состояние он сколотил весьма приличное и живет не где-нибудь, – Эфраим поднял указательный палец, – а на улице Бустрос в Яффо. Правда, в самом начале, но все-таки на Бустрос.

– А зачем я нужен такому богачу с открытыми дверями? – удивился Артем.

– Сейчас в Палестину приезжает много евреев из Восточной Европы. Йосеф берет их на работу. Платить им приходится больше, чем арабам, но строят они лучше и дело иметь с ними куда спокойнее. Но вот объясняться с этими рабочими у него получается плохо.

– Разве он не знает идиш или русский? – спросил Артем.

– Откуда? Его родной язык турецкий. Ну, разумеется, иврит, арабский, немного ладино. А приезжие не знают ничего, кроме идиш, польского или русского. И знать не хотят. Ждать, пока они выучат иврит, он не может, рабочие руки нужны сегодня. Так что тому, кто сумеет с ними управляться, он готов хорошо платить.

– Ты думаешь, у меня получится?

– Не сомневаюсь. Арабский ты уже неплохо освоил, иврит знаешь, в общем, объяснишься и с ним, и с ними. А вообще, я тебе скажу, он презабавный тип, этот Йосеф. Ходит в халате, как турок, и предан Османской империи. Знаешь, что я не раз слышал от его отца?

– Откуда ему знать, пап? – вмешалась Белла. – Разве он умеет читать твои мысли?

– Ты права, дочка. Но это я так, к слову. А повторял он вот что: «Мы полагаемся на султана, как на Бога, а Богу верим, как султану. Почитай власть, страшись Всевышнего, не обижай работников – и все будет хорошо».

– Ну что, замечательные слова! – воскликнула Белла. – На месте турецких властей я бы тоже распахнула перед таким человеком все двери.

– Главная наша проблема в том, дочка, – улыбнулся Эфраим, – что турецкие власти совершенно не прислушиваются к твоему мнению.

Эфраим оказался прав и на этот раз. Йосефу Артем понравился, а с рабочими он тоже быстро нашел общий язык и в прямом, и в фигуральном смысле. Белла устроилась преподавать гигиену в гимназии «Герцлия», первом крупном общественном здании Тель-Авива.

Поселились молодожены на втором этаже большого дома родителей Беллы. Но вот Пура пришлось отдать Дворе-Лее, Фрида панически боялась собак.

– Я не могу видеть этого ужасного зверя! – вскричала она, когда Белла выпустила щенка в гостиной и тот, с присущим ему любопытством, тут же устремился к ногам Фриды. С визгом Фрида забилась в угол и отгородилась креслом от Пура.

– Мама, ты только посмотри на эту умильную мордочку! Посмотри, как он виляет хвостиком.

– Забери его отсюда, забери немедленно! – расплакалась Фрида.

Артем подхватил Пура и отнес к своим родителям.

– Будет кому охранять двор, – заметил Лейзер. – Нельзя держать в доме животных без пользы для хозяйства.

– Откуда ты такое взял? – фыркнула Двора-Лея. – Животных, значит, нельзя, а мужа без пользы для хозяйства можно?

Пур быстро вымахал в здоровенного пса с густой бело-коричневой шерстью, длинным неугомонным хвостом и сахарно-белыми клыками. Несмотря на внушительные размеры, характер у него остался щенячий, он с восторгом прыгал на каждого, кто заходил во двор, и пытался лизнуть в лицо. Арабских разносчиков это приводило в ужас, еще больше, чем Фриду. Оказалось, что яффские арабы, в отличие от жителей Иерихона, панически боятся собак.

Ничего не подозревавший Артем как-то раз отправился с Пуром на прогулку вдоль берега моря. Обычно он избегал любого приближения к водоемам, вода вызывала у него стойкую неприязнь. Море, ласковое солнечное море плескалось рядом с домом, но Артем к нему даже не приближался. Слова «пляж» и «купание» для него не существовали.

– Я уже накупался до конца жизни, – отговаривался он на просьбы жены пойти с ней на пляж.

Белла долго не могла взять в толк, откуда идет эта странная неприязнь к столь полезному для здоровья занятию, пока не услышала от мужа историю о поисках золота «Черного Принца».

В этот раз Пур потащил его через пески на берег, и Артем уступил желанию любимца. На берегу псу было где побегать и подурачиться. Пур принялся играть с волнами в догонялки: удирая с притворным страхом, когда те накатывали на берег, и с лаем преследуя отступающие обратно.

Увлекая за собой хозяина, Пур убегал все дальше и дальше от Тель-Авива. Стояли те недолгие осенние дни, когда жара уже спала, а холодные дожди еще не зачастили. Идти по твердому песку было легко, впереди маячили белые минареты Яффо, коричневое скопище домов издалека напоминало сгрудившиеся птичьи гнезда. Длинные покатые волны ласково шуршали, набегая на берег, водоросли на скалах остро пахли йодом.

Поначалу Артем не замечал, что все обходят его стороной. Впрочем, пески между Тель-Авивом и Яффо всегда пустынны, так что ничего удивительного в своем одиночество он не увидел. Но когда они добрались до Яффского порта, не обратить внимания на разбегавшихся в разные стороны арабов мог только слепой.

Арабские мальчишки прыгали с пирса в воду. Когда Артем с Пуром зашли на пирс, они с воплями ужаса прыснули в разные стороны, как тараканы. Артем решил не обращать на них внимания, двинулся с Пуром в конец пирса, туда, где застыл рыбак, сжимавший удочку, точно ключи от врат рая. Но не успел сделать несколько шагов, как его кто-то дернул сзади за рукав.

Арабский мальчишка с синими от ужаса губами, дрожа, показывал ему на море слева от пирса.

– Дяденька, там мальчик!

Артем в два прыжка оказался у края пирса.

Под водой, беспомощно раскинув руки, уходило в глубину тело. Артем не задумался ни на секунду, навыки, затверженные в Кронштадтской школе, сработали помимо его воли. Сильно оттолкнувшись, он прыгнул в воду и достал мальчишку. Обхватив его одной рукой под мышкой, он стал выгребать другой и, ожесточенно работая ногами, через несколько секунд пробил блестящее зеркало поверхности. Подплыв к ступенькам, по которым прибывавшие на лодках пассажиры высаживались на Святую землю, он вытащил мальчишку на пирс.

О, сколько раз их учили откачивать утопленника, заставляя упражняться на заходившихся от щекотки товарищах. Мальчишку Артем привел в чувство, почти не задумываясь о том, как и что нужно делать. Тот захлебнулся всего с минуту назад, поэтому быстро пришел себя. Раскрыв глаза, он увидел стоявшего рядом Пура и завыл от ужаса.

Артем отогнал собаку и похлопал мальчишку по щекам, приводя в чувство:

– Ну перестань, перестань, тебе некого бояться. Собачка добрая, она хочет не укусить, а лизнуть.

Мальчишка сел, изумленно вытаращившись на Артема. Он рассматривал его так, словно тот был первым увиденным им человеком.

Артем еще раз похлопал мальчишку по щекам. Встал, свистнул Пура и поспешил домой переодеваться. Спасенный арабчонок так и остался на пирсе, Артем больше его не видел и забыл про этот случай. Но уже на следующий день он изготовил из двух старых ремней крепкий поводок и стал выходить на прогулки, лишь нацепив на Пура ошейник.

Предположение Дворы-Леи о новом хомуте для старой шеи сбылось, и очень скоро. Возможно, она сама и вызвала его к жизни, вбросив в мир такой вариант будущего.

Окружающие человека духовные сущности всемогущи и всевластны, но они не могут внести в реальность ничего нового, а используют лишь то, что в ней уже существует. Слово, поступок и даже мысль вбрасывают в наш мир форму, которую эти сущности наполняют своей силой. Скорее всего, Лейзер никогда бы не стал добровольным служкой раввина Шаи, если бы не опрометчивые слова его жены.

А дело было так. Однажды к Лейзеру подсел габай синагоги, в которой тот корпел над книгами с утра до вечера.

– Слушай, нужна твоя помощь, – сказал габай, вежливо дождавшись, пока Лейзер оторвется от страницы.

– Пожалуйста, чем могу, – не менее вежливо ответил Лейзер.

На этом дневной запас учтивости у габая закончился, и он немедленно пустился в объяснения своим обычным самоуверенным тоном. Впрочем, ожидать другого от старосты синагоги может только наивный человек. Ведь по самой сути своей должности габай традиционно считается одним из самых плохих людей из тех, кто собирается для молитвы.

Должность заставляет его определять, кто на каком месте будет сидеть в праздничные дни, кого вызвать к Торе сегодня, а кого через неделю или месяц, чья очередь вести молитву. Тот, на ком он останавливает выбор, испытывает к нему легкое, почти мгновенно испаряющееся чувство благодарности. Те же, кто остается за бортом, надолго преисполняются обидой и гневом. Иногда до конца жизни.

– Три года назад один из прихожан сделал синагоге подарок, – начал габай. – Парохет – занавеска для арон-кодеш (шкаф, в котором хранятся свитки Торы). Богатая парохет, ничего не скажешь. Алый бархат, золотое и серебряное шитье, заглядишься. Он купец, не Бог весть какой знатный, но вполне зажиточный. Может себе позволить такую парохет. И надпись трогательную сочинил. К тому времени он прожил с женой двадцать лет. Вот в честь юбилея вышили золотом на парохете его и ее имя. Подарок такой жене на день свадьбы. Чтобы навсегда вместе, в святости и любви. Так он сказал.

Полгода назад купец исчез. Перестал приходить в синагогу, и в Яффо тоже никто его не видел. Пропал еврей из виду. Может, по делам торговым за море поехал, или перебрался в другой город, или мало ли что еще.

Позавчера явился. С лица сник, фигурой опал – половина от прежнего осталась. «Болел?» – спрашиваю. «Нет, – отвечает, – развелся». Я внутренне ахаю, но вида не подаю. Всякое в жизни бывает. А он дальше меня огорошивает. Парохет, мол, в синагоге висит, с нашими именами? «Висит, – отвечаю, – куда ей деться?» А он продолжает: «Не хочу я больше быть рядом с бывшей женой, ни в жизни, ни на парохет. Отдай ее мне, я спорю имя благоверной и верну обратно». – «Да разве можно подарки отбирать? – спрашиваю. – Ты же парохет жене подарил на день свадьбы, она ей принадлежит. Ей и распоряжаться». – «Во-первых, – отвечает купец, – по нашим законам, все подарки жене принадлежат ее мужу. В том числе его собственные. А во-вторых, ей до парохет никакого дела нет. Она, если хочешь знать, законы наши спустя рукава соблюдала. И даже не рукава, а стыдно даже сказать что. Вечно опаздывала зажигать субботние свечи, а иногда вообще забывала зажечь. А про все остальное… – тут он махнул рукой и скривился, словно муха ему в рот залетела. – В общем, – говорит, – отдай парохет». – «А я, – ему отвечаю, – в законах не силен. И словам твоим не верю, мало ли чего бывшие супруги друг на друга после развода наговаривают. Тут без раввина не обойтись. Путь он решает, имеешь ли ты право спарывать имя бывшей жены или нет».

– Ну, так и обратись к раввину, – ответил Лейзер.

– Я бы обратился, только наш рав Кук сейчас в отъезде и будет нескоро. А этот сумасшедший прям как с ножом к горлу пристал – отдай ему парохет. Может, ты поможешь? Ты человек ученый, знаешь, в каких книгах ответы искать.

– Я не помогу, – отказался Лейзер. – Но со мной по соседству живет раввин Шая. Могу спросить у него.

– Спроси у раввина Шаи, – согласился габай. – Только прямо сегодня.

Вернувшись домой, Лейзер спросил жену, как ему увидеть раввина.

– Маловероятно, – ответила Двора-Лея. – После ужина он сидит в своем кабинете и занимается.

– А ты попроси ребецн, пусть рав Шая примет меня в виде исключения. Дело срочное.

– Срочное? – усомнилась Двора-Лея. – Знаю я твои срочные дела.

– Ты можешь хоть что-нибудь сделать, не залезая под шкуру? Просто пойти и сделать?

– Ладно, – махнула рукой Двора-Лея, почувствовав себя всесильным служкой большого раввина. Она вдруг подумала, что ее Лейзер многие годы занимал эту должность при ребе Шломо Бенционе и заслужил, чтобы к нему относились с подобающим уважением.

В кабинете раввина Шаи густо пахло сухими яблоками. Лейзер невольно огляделся, но никаких яблок не было и в помине. Кроме большого стола, кресла и стула, в комнате находились только три больших шкафа, плотно заставленных книгами. Дверцы шкафов с большими стеклами походили на окна, смотрящие в таинственный сумрак корешков с золотым тиснением.

«Наверное, так пахнут старые святые книги», – подумал Лейзер и, подойдя к столу, начал рассказывать о причине своего внезапного визита.

Раввин слушал, в такт словам покачивая высокой черной ермолкой, венчавшей корону седых волос. Когда рассказ закончился, раввин еще с минуту молчал, продолжая покачивать головой, и Лейзер понял, что он вовсе не прислушивается к ритму его слов, а кивает какой-то своей внутренней мелодии.

– Значит, – нарушил тишину рав Шая, – купец не хочет, чтобы его имя было вышито на парохет вместе с именем его бывшей жены.

– Да, – подтвердил Лейзер, – не хочет.

– Тогда пусть спорет с парохет свое имя, – сказал раввин и перевел взгляд на лежащую перед ним книгу.

Лейзер простоял в кабинете еще несколько минут, словно прислушиваясь к лишь ему слышимой речи, затем повернулся и вышел.

– От это мудрец! – восхитилась Двора-Лея, выслушав раввинское постановление. – Нет, наша ребецн не пошла бы замуж лишь бы за кого! Понятно, что она выбрала достойного человека, мудрого и благородного.

Следующим утром Лейзер после молитвы пришел в дом рава Шаи. Молча, не спрашивая разрешения, взял два стула, большой раскладной зонт и сумку с провизией, приготовленную ребецн. Та не удивилась и, не задав Лейзеру ни одного вопроса, постучала в дверь кабинета. Раввин вышел, держа в руках несколько книг, ласково кивнул Лейзеру и отправился по своему постоянному маршруту на берег моря. Лейзер шел следом. С этого дня на протяжении многих лет он не расставался с раввином ни на один день.

Прошло несколько месяцев. Лето навалилось на Тель-Авив жаркой и влажной грудью. Однажды утром Артем проснулся от странных сдавленных звуков. Подняв голову, он увидел жену, которую безудержно рвало в тазик.

– Милая, что случилось? – он вскочил с кровати и подбежал к Белле. – Тебе нужна помощь?

Она прикрыла рот полотенцем и подняла на него светящиеся от счастья глаза.

Вскоре их дом наполнился новыми хлопотами. Фрида и Двора-Лея с нерастраченным жаром материнства принялись готовиться к рождению внука. В том, что будет мальчик, они не сомневались ни одной секунды. Впрочем, нашитые распашонки и пеленки с тем же успехом могли пригодиться и для девочки. Но о такой возможности предпочитали не думать, не говорить.

В гимназии Белла успела отработать всего несколько месяцев до завершения учебного года. О том, чтобы в сентябре ей снова войти в класс, мать и свекровь даже слушать не хотели.

– Тебе рожать в ноябре-декабре, – говорила Фрида. – Надо прежде всего думать о здоровье ребенка, а не об успеваемости и оценках.

– Первый год посидишь дома, – подхватывала Двора-Лея, – а потом, если все будет хорошо, а оно обязательно так и будет, выйдешь на работу.

Поначалу Белла сопротивлялась. Мысль о том, что придется провести целый год без уроков о гигиене, угнетала. Зуд учить и воспитывать не оставлял ее ни на минуту. Она уже успела излить на домашних первый пыл своего красноречия и теперь остро нуждалась в новых слушателях. Стоит ли говорить, что Эстер-Бейле была просто создана для преподавательской деятельности. Но постепенно увещевания взяли свое, она привыкла к мысли о том, что следующий год проведет дома. Привыкла и смирилась, а смирившись, принялась готовить себя и окружение к предстоящему материнству. Приятной частью этих хлопот стал пошив новых платьев, ведь скоро живот не позволит ей носить старые.

– Почему ты пропадаешь у портнихи целыми днями? – удивлялся Артем. – Сколько платьев она шьет – пять, десять?

– Два, – кротко отвечала Белла. – Кроме того, мы разговариваем. Нам есть что обсудить.

Незадолго до осенних праздников Артем, вернувшись домой после работы, застал жену в расстроенных чувствах.

– Почему ты грустишь, солнце мое? Опять тошнит?

– Да нет, ерунда, в общем. Сломался каблук у моих парижских туфель. Они очень удобные, нет ничего лучше для работы в классе. Я ведь полдня провожу на ногах, и обувь хорошая очень важна.

– Давай отнесу их в починку.

– В починку? – презрительно хмыкнула Белла. – Разве умеют наши ломакины чинить парижскую модельную обувь? Солдатские сапоги да сандалии с деревянной подошвой – вот на что они способны.

– Ну почему? Я видел на Бустрос вывеску, мастер из одесского Пассажа. Может, ему доверим?

– Мастер? – скривилась Белла. – Из одесского Пассажа? А в Жмеринке нет пассажа? И в нем тоже небось мастера сидят…

– Про Жмеринку не знаю, не бывал в ней ни разу, – серьезно ответил Артем. – Так отнести?

– Неси, – тяжело вздохнула Белла. – Все равно делать с ними уже нечего.

На следующий день Артем постучался в будку мастера из одесского Пассажа. Мастер оказался чернявым мужчиной чуть старше Артема и на его фоне неприлично щуплым. Однако, судя по рукам, торчащим из засученных до плеч рукавов, и обнаженной шее, – крепким и жилистым.

Вместо ответа на приветствие он промычал что-то нечленораздельное. Его мелкие, но ловкие зубы сжимали целую пригоршню сапожных гвоздиков. Мастер брал их по одному и двумя ударами вколачивал в подметку распятого на сапожной лапе ботинка. Быстро расправившись с ботинком, он стащил его с лапы, оглядел и, довольно хмыкнув, отложил в сторону. Затем выплюнул в ладонь гвоздики и поздоровался.

– Вот, каблук сломался, – сказал Артем, протягивая мастеру туфли. – Сумеешь починить?

Тот взял туфли, повертел в руках и положил перед собой на верстак.

– Эка невидаль! Конечно, сумею. Хочешь подождать или завтра зайдешь?

Артем вздрогнул. Голос сапожника он где-то уже слышал. Артем попробовал вспомнить, но не сумел. В отличие от голоса, лицо сапожника было совершенно незнакомым.

– Ты с чего оторопел? – удивился сапожник.

– А что, прямо на месте и починишь? – схитрил Артем, делая вид, будто удивлен таким предложением.

– Конечно на месте. Вот на этом самом, – сапожник улыбнулся и хлопнул ладонью по верстаку. – А ты садись вот на скамеечку, чай у меня свежий, только что заварил. Пей себе, а я займусь каблуком.

Артем сел на низкую скамейку, налил чаю в синюю чашку с золотым ободком и стал наблюдать за мастером. Работал тот ловко и быстро, инструменты словно перелетали из руки в руку.

– А чай у тебя хорош, – похвалил Артем, отхлебнув глоток. – Крепкий, ароматный, как надо чай.

– Тут фокус в том, – польщенный похвалой, принялся объяснять сапожник, – чтобы чайничек с заваркой не передержать на пару. – Как самовар закипит, дать натянуть немного и снимать. Иначе самолучший чай веником пахнет.

– Наука, – одобрил Артем и сделал еще глоток.

– Откудова будешь? – спросил сапожник.

– Та из Чернобыля.

– Знакомые места. Неподалеку от вас, в Чернигове, моего дружка повесили.

– Повесили? – Артем поперхнулся чаем. – За что?

– Подорвал предводителя Черниговского дворянства. По ошибке, не туда бомбу бросил. Хотел в губернатора, но перепутал кареты.

– Так ты тоже из боевиков?

– Ну, можно сказать. А почему тоже? Неужели и ты из наших?

– Нет, я от всего этого далек был. А вот друга моего Андрея Прилепу в тюрьме повесили. Сказали, будто руки на себя наложил, но все уверены, что жандармы его удавили.

– А как он в тюрьме оказался?

– Его обвинили в связях с боевиками-народовольцами и посадили. Спустя неделю, по словам полицейских, он повесился. Но друзья уверены, что это дело рук полицейских. Один из них видел лицо Андрея перед погребением. Оно было синим. Андрюшу били, но он никого не выдал.

– Где это произошло, в каком городе?

– Во Владивостоке.

– Фитью! – присвистнул сапожник. – Далековато. Ты тоже там был?

– Нет. Мы вместе учились в Кронштадтской школе водолазов. Меня по окончании учебы оставили в Севастополе, а Андрея отправили во Владивосток. Там он и связался с боевиками-эсерами. Они вроде хотели взорвать катер командующего Дальневосточной эскадрой. Даже бомбу сумели подложить, только она не взорвалась.

– Я слышал об этой истории, – сказал сапожник, протягивая руку. – Меня Гиршем зовут.

– А меня Артемом.

– Будем знакомы, Артем. Вот, бери, готовы твои туфли.

– Быстро, – с уважением сказал Артем, рассматривая починенный каблук. – Значит, ты из боевой дружины?

– Да, имел глупость состоять.

– Растолкуй, что с другом моим произошло, Андрюшей Прилепой? Никогда я от него слова не слышал ни про революцию, ни про боевиков. И вдруг получаю письмо – и глазам своим не верю. Не письмо, а прокламация. Где он такого мог нахвататься, как голову себе свернул?

– Ну, кто это может знать? У каждого своя дорожка. Хотя что-то общее есть у всех.

– Ну так и растолкуй.

– Длинный разговор. Десятью словами не отделаться.

– А я не тороплюсь.

В тот день Артем просидел в будке сапожника до обеда. Люди приходили и уходили, Гирш работал без остановки – и без остановки говорил. Артему нравилось наблюдать за движениями его рук, слушать подъемы и спуски его голоса. Ему было уютно в этой будке, он пил чай и слушал, не понимая, какие цепи приковали его к деревянной скамеечке. Он понял только через два часа. Тщедушный Гирш разговаривал голосом богатыря Митяя.

«Что со мной происходит? – думал Артем по дороге домой. – В Белле я увидел Варю, в сапожнике – Митяя. Слишком много совпадений. Уж не начинает ли добираться кессонная болезнь до моей головы?»

– Вовсе нет, – успокоила его Белла, с которой он честно поделился своими сомнениями. – Ты просто скучаешь по Варе и Митяю, не смирился с потерей, хочешь снова встретиться. Поэтому они тебе мерещатся в тех, кто хоть немного на них походит.

– Главное, что ты мне не мерещишься, – Артем обнял жену. – Варю я уже забыл, ты вытеснила ее из моего сердца.

– Обманщик, – Белла чмокнула мужа в нос. – Не волнуйся, я не ревную. Люби себе свою Варю, она, наверное, была очень хорошим человеком, если ты так к ней прилепился. А к сапожнику загляни еще пару раз. Может, Всевышний посылает тебе в утешение нового друга?

– Да не совсем ловко просто так являться.

– Просто так? Да у меня на всех туфлях пора набойки менять. Вот и носи их ему потихоньку.

Артем зашел к Гиршу раз, зашел другой, зашел третий. Когда туфли жены были починены, зашел просто так. Гирш очень интересовался его флотской службой и без конца расспрашивал о ней. Интерес был неподдельным, Артем видел, как блестят его глаза, с каким жаром он задает вопросы, а в особо интересных местах откладывает в сторону молоток или дратву и весь обращается в слух.

– Давай позовем его с женой на субботний ужин, – предложила Белла. – Сколько можно пить чай в будке?

Гирш с радостью согласился.

– Только мы придем с дочкой, – предупредил он. – Ей четыре годика, и нам просто не с кем ее оставить.

– Замечательно! – воскликнул Артем. – Моя жена ждет ребенка, так что ей будет о чем поговорить с твоей супругой.

– Ну, на этот счет нечего беспокоиться, – улыбнулся Гирш. – Женщины всегда найдут, о чем поговорить.

Белла приготовила роскошный ужин. Запахи в доме стояли царские, от них подводило живот и кружилась голова. Все с нетерпением ждали вечера и прихода гостей.

Наконец раздался стук, Белла и Артем поспешили к двери. На пороге стоял Гирш, а рядом с ним небольшого роста женщина, чье милое личико очень походило на лицо Гирша, с той лишь разницей, что все, отталкивающее в Гирше, у нее было привлекательным. И смуглая кожа, и острые черты, и торчащие уши, и быстрый промельк доверчивых и одновременно слегка плутовских глаз.

– Боже, Бася! – вскричала Белла, бросаясь к гостье. – Так ты жена Гирша?

– Ты находишь это удивительным или странным? – с улыбкой отвечала гостья, обмениваясь поцелуями с Беллой.

– Какое приятное совпадение, – продолжила та и, повернувшись к мужу, добавила: – Артем, Бася моя лучшая подруга, и кроме того, та самая портниха, которая шьет мне новые платья.

Субботняя ночь, смущаясь, словно невеста, входила в Тель-Авив.

На западной окраине неба еще дрожало зеленовато-голубое сияние, последний след закатившего солнца, но темнота теснила сумерки, накрывая черепичные крыши домов, песок вдоль кромки воды и само море.

Две пары сидели за столом, свечи мерцали от слабого тока ветерка, тени метались по углам, но на них никто не обращал внимания. И только звезды, старые звезды Средиземноморья, завистливо заглядывали в открытые окна.

Послесловие

В тот самый день, когда корабль, на котором семейство Шапиро выехало из Стамбула, бросил якорь у берегов Яффо, Николай Второй принимал в Ливадии летчиков первого выпуска Севастопольской авиационной школы. Выпуск представлял великий князь Александр Михайлович, создатель и покровитель школы, да и, пожалуй, всей зарождающейся российской авиации. На открытой галерее дворца выстроились в шеренгу двадцать четыре офицера. Мягкое солнце крымской осени сияло в золоте кокард, серебре позументов, меди сабельных эфесов и в хроме черным огнем горящих сапог.

Царь медленно обходил строй, расспрашивая офицеров. Держался он просто, но летчики вытянулись по струнке, стараясь отвечать коротко и четко. Великий князь не вмешивался, давая царю самому убедиться в том, какие замечательные офицеры стали первыми летчиками России.

– Ваше имя? – спросил царь у краснощекого корнета с празднично сияющей рыжей шевелюрой, словно сделанной из тщательно надраенных и закрученных в спиральки медных проволочек.

– Корнет Александр Бахмутов, Ваше Императорское Величество.

– Освоили летную науку?

– Так точно, Ваше Императорское Величество. Хотя… – корнет замялся.

– Что «хотя»? – уточнил царь.

– Наукой это пока трудно назвать. Почти до всего приходится доходить своим умом.

– Например, до чего?

– При полете на «фармане» обязательно надевать каску, а во время спуска при малейшем треске задирать ноги верх.

– Почему? – удивленно поднял брови царь.

– Случаи падения показали, что выполнившие эти правила никогда не получали тяжелых повреждений.

– Интересно… – хмыкнул царь, сделал несколько шагов и остановился напротив другого летчика, с открытым лицом четкой лепки. На нем выделялись большой лоб и крупный с горбинкой нос. Все остальные черты по сравнению с ними казались мелкими, незначительными.

– Ваше имя?

– Поручик Виктор Берченко, Ваше Императорское Величество.

– До чего вы дошли своим умом, поручик?

– Даже если во время посадки летательный аппарат натыкается на валун или иное препятствие, летчики, как правило, остаются целы. Поэтому не стоит выскакивать из аппарата до полной его остановки. – Он широко улыбнулся, и царь, оценив шутку, расхохотался в ответ.

Вечером Ники и Сандро сидели на террасе, наблюдая, как наливается густой синевой сапфировая поверхность моря.

– Я вижу, ты с толком распорядился золотом английской казны, – усмехнулся Николай. – Твой дед, а мой прадед, остался бы доволен.

– В том, что на жалованье экспедиционного корпуса мы закупили летательные аппараты для российской армии, есть некая справедливость, – ответил Сандро. – Обучили летчиков в лучших авиашколах Европы, инженеров в лучших мастерских. Закупили оборудование, скоро начнем выпуск собственных аппаратов. Но золото «Черного Принца» уже заканчивается, Ники. Пора переходить на государственное финансирование!

– Я ждал, когда ты заговоришь об этом, – ответил царь.

– Дело не только в деньгах! – с жаром воскликнул великий князь. – Сейчас вопросы воздухоплавания и авиации находятся в ведении Главного инженерного управления. Надо создать отдельный орган, воздухоплавательную часть при Генеральном штабе. Надо больше вкладывать в авиамастерские, превращать их в заводы. Сегодня в мастерской «Дукс» готовится к выпуску биплан «Россия-А». Разработка отечественная, хоть и на основе конструкции Анри Фармана. Мы получили из мастерских Блерио и Левассера одиннадцать монопланов и бипланов, а нам нужны сотни! Воздушный флот России должен быть сильнее воздушных флотов наших соседей. Это следует помнить каждому, кому дорога военная мощь нашей Родины!

– Подай докладную записку по форме, – ответил Николай. – Дело серьезное и дорогостоящее, я распоряжусь создать комиссию и рассмотреть всесторонне.

– Не пора ли нам ужинать? – добавил он после короткой паузы. – Детей сегодня возили на рыбалку, говорят, наудили кефали, и повар запек ее в тесте.

– Ники, вот что еще я хотел сказать, – великий князь поднялся из кресла и взволнованно заходил взад и вперед по площадке, скрипя гравием. – Нужно что-то делать с казнокрадством. Хапуги-интенданты перешли все мыслимые границы. Воровство в армии принимает такие масштабы, что становится опасней любого вероятного противника. То есть противник пока только вероятный, а казнокрады объявили нам войну уже сегодня.

– Что тебя так разволновало, Сандро? – удивился Николай. – Ты первый день в армии, не знаешь наших порядков?

– Коль скоро мы заговорили о золоте «Принца», не могу не рассказать тебе о том, что мне стало известно несколько дней тому назад. Я назначил приз тому, кто найдет остатки фрегата, в размере тысячи рублей. Когда «Принца» обнаружили, деньги были немедленно перечислены в штаб Черноморского флота. До водолазной команды добрались только пятьсот рублей, а водолаз, отыскавший корпус фрегата, получил всего лишь двести. Казнокрады хуже японцев, Ники, и воевать с ними надо не на живот, а на смерть!

– Прекраснодушный романтик, – улыбнулся царь. – Чистая, трепетная душа в мундире контр-адмирала.

Прохладные тени кипарисов накрыли террасу. Море потемнело, на белом пароходе, идущем из Ялты в Одессу, зажгли навигационные огни. Солнце скрылось за линией горизонта, в последнюю секунду выпустив ослепительный зеленый луч. Но царь и великий князь его не заметили, они шли на ужин, повернувшись спиной к закату.

До Брусиловского прорыва оставалось пять лет, до расстрела в Ипатьевском доме – семь, до трагедии лета сорок первого – тридцать, до Великой Победы – тридцать четыре, до смерти Сталина – сорок два года, до распада Советской империи – восемьдесят лет.

Примечания

1

Сажень – 2,16 метра.

2

47,5 метра.

3

14 метров.

4

Примерно 3,5 × 2,5 м.

5

Около 250 граммов водки.

6

Переименованный «Князь Потемкин-Таврический», броненосец «Потемкин».

7

62,5 метра.

8

В 1923 году инженер Е. Г. Даниленко построил по чертежам Кононова второй глубоководный аппарат, использовавшийся ЭПРОНом (Экспедиция подводных работ особого назначения) для проведения поисковых работ в Балаклавской бухте.

9

Закон – «Устав о пенсиях для инвалидов» – был принят только в 1912 году.

10

Одесский вариант произношения расхожего выражения на идише: «Аз ох унд вей» («Только и остается, что воскликнуть «ой-вей»).

11

Так в Одессе называли последовательниц Фридриха Фребеля, немецкого педагога, теоретика дошкольного воспитания. Понятие «детский сад» впервые введено им.

12

Законодательный орган Боснии и Герцеговины.

13

Перевод с сербского Феликса Хармаца.

14

28 июня 1914 года Гаврила Принцип застрелил в Сараеве наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Фердинанда и его жену Софию, что послужило формальным поводом для развязывания Первой мировой войны.

15

Ты еврей? (идиш)

16

Кожаная обувь без задников.

17

Врата долины.

18

Дунам, или дюнюм, – поземельная метрическая единица измерения площади в Османской империи. Один дунам – примерно 0,1 гектара, или 1000 квадратных метров. Сохранилась до сих пор в Турции, Ливане, Иордании, Израиле, Ираке, Ливии, Сирии и странах бывшей Югославии.

19

Монограмма из камня, именуемая «тафос», – символ греческого православного ордена Гроба Господня. Монограмма состоит из греческих букв «тау» и «фи», означающих слово «гробница».

20

Лакомство из кадаифской вермишели, запеченной с козьим сыром, обильно политое сладким сиропом.

21

Йеменские евреи.

22

Боженька! (идиш)

23

Владыка мира (иврит).

Content

Яков Шехтер
Водолаз Его Величества

Глава I Лейтенант и мичман

Глава II Чернобыльские яблочки

Глава III Водолаз Его величества

Глава IV Под водой и на горах

Глава V Рок «Камбалы»

Глава VI Золото «Черного принца»

Глава VII Исход

Глава VIII История одесского раввина

Глава IX На Святой земле

Глава X Молодой Тель-Авив

Послесловие

Примечания