«Блудный сын» и другие пьесы

ТРИ ПЬЕСЫ АНДРЕЯ ХИНГА

Пьесы словенского писателя Андрея Хинга (род. 1925) издаются на русском языке впервые. «Конкистадор», «Блудный сын», «Женихи» — эти три драмы, каждая по-своему, отражают художественные искания писателя.

Драматургия занимает значительное место в творчестве А. Хинга. Новеллист, романист, он — автор десяти пьес, предназначенных для сцены, радио и телевидения. Советский читатель давно знаком с Хингом-прозаиком. В 1965 году в один из сборников современной югославской новеллы был включен его рассказ «Мариса». Тема рассказа традиционна для югославской литературы наших дней: воспоминания о минувшей войне. Уже тогда, в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, обращали на себя внимание две особенности Хинга-новеллиста: непривычный подход к проблеме и оригинальность формы. Его новелла — воспоминание о прошлом — была устремлена в будущее. Автор выразительно описал атмосферу фашистского концлагеря, толкавшую слабых духом к предательству и наносившую непоправимые раны психике и сознанию человека. Однако гораздо больше волновало писателя другое: как будут жить дальше люди, уже, казалось бы, не опасные, пытающиеся не искупить, а забыть свою страшную вину перед погибшими. Может ли их горький опыт обогатить человечество? — спрашивал писатель. И приходил к неутешительному, но твердому выводу: запятнавший себя предательством не только сам омертвел душой, он духовно опустошает тех, рядом с кем ищет успокоения. И пусть такой человек не совершает юридически наказуемых деяний, все-таки он социально опасен. Тема тесных социальных связей между людьми, взаимной зависимости доброго и злого начал, необходимости борьбы со злом останется ведущей в творчестве Хинга.

И еще одна особенность выделяла Андрея Хинга среди других югославских новеллистов: оригинальная форма. Рассказ о Марисе построен как острая психологическая драма. Ясность и законченность каждого эпизода, четкость коллизий подчеркивали смысл подзаголовка: «Три одиночества». Сложная по форме драматическая новелла удивляла необычной для молодого автора тщательностью отделки.

С тех пор прошло почти двадцать лет. Ныне Андрей Хинг — один из виднейших писателей Югославии. Его произведения переводятся со словенского языка на сербскохорватский, изданы в ряде стран. Хинг — автор романов «Лес и пещера» (1966), «Орфей» (1972), «Чародей» (1976), «Горизонт в мотыльках» (1980). И все же не будет ошибкой сказать: наибольшую популярность принесли писателю драмы. Хинг удостоен двух театрально-литературных премий общеюгославского масштаба. Одна из них учреждена в память драматурга Йована Стерии-Поповича. Вторая — в память выдающегося современного режиссера и теоретика театра Бранко Гавеллы.

Театр занимает в жизни Хинга огромное место. Писатель окончил в Любляне Театральную академию по классу режиссуры, где был учеником Гавеллы, привившего будущим театральным деятелям всемерное уважение к литературе. Гавелла яростно оспаривал положение об «автономности» театра от литературы. «…Настоящая драма вливается в театр, а подлинный театр рождается из тех задач, которые поставлены перед драмой как видом литературы»[1], — подчеркивал он.

Мысль о взаимосвязи литературного творчества и искусства сцены очевидно занимает Андрея Хинга. Вернее, все написанное им есть результат этой взаимосвязи, ощущаемой живо и непосредственно. Писатель наделен особым чутьем к театральности жизненных ситуаций, что отразилось в структуре его прозы: его образы зримы, наглядны, красочны. И, напротив, в самые драматически напряженные эпизоды своих пьес он нередко вводит авторскими ремарками повествовательные элементы, намеренно замедляя действие, приглашая всмотреться в течение жизни, вдуматься в причины сценического поведения героев.

Драматическое и повествовательное начала в творчестве писателя причудливо переплетаются, дополняя друг друга и взаимно обогащаясь. Нередко Хинг создает как бы ряд вариаций на одну занимающую его тему, трактуя ее философски широко, трансформируя то в прозаической, то в драматической форме.

Первая из пьес Андрея Хинга, включенных в настоящую книгу, «Конкистадор» (1971), принадлежит к так называемому испанскому циклу. Открылся этот цикл пьесами для телевидения — «Бурлеск о греке» («Эль Греко») и «Глухой старик на распутье» («Гойя»). Тогда же, в 1969 году, была исполнена и радиопьеса «Возвращение Кортеса». Несколько позже вышел роман «Горизонт в мотыльках», тематически примыкающий к пьесам из испанской истории.

Хинг относится к числу современных югославских литераторов, проявляющих серьезный интерес к историческому жанру. «Конкистадор», согласно первоначальному авторскому определению, трагикомедия, а по более позднему — трагедия, повествует о жизненном крахе непобедимого завоевателя земель американских индейцев, ставшего на склоне лет ненужным своему королю. Дон Фелипе, полководец, покоритель заокеанских провинций, — личность вымышленная, так же как и его сын Балтазар, инквизиторы, посланцы короля, дворяне — конкистадоры. Ситуация пьесы и характеры героев ярки и правдивы. Автор подчеркнул свое стремление к достоверности замечаниями, адресованными режиссерам: он просит сделать реквизит доброкачественным и аутентичным. И еще одно существенно для автора: чтобы гротеск в игре и режиссуре по возможности ощущался меньше, чем это сейчас принято в некоторых театрах, где увлекаются назойливой «актуализацией» исторической драматургии.

В Югославии это направление режиссуры приняло немалый размах в связи с постановками «драматургии мифов». В своих философских драматических притчах, например, Мариян Маткович и другие авторы стремились на материале античных мифов и древних легенд поставить извечные вопросы человеческого бытия и морали. Эти поиски, родственные исканиям авторов французской «интеллектуальной драмы», оказались плодотворными для югославской литературы. Освещение столь близких и дорогих каждому югославу тем, таких, как народно-освободительная борьба и антифашистское сопротивление, приобрело новые оттенки, обогатилось общечеловеческими, гуманистическими мотивами.

Драматическая «Тетралогия об испанцах» Хинга, казалось, продолжила эту линию югославской литературы. Отдаленность от наших дней во времени и пространстве: завоевание испанцами американского континента — в «Возвращении Кортеса» и в «Конкистадоре»; судьбы гениальных художников средневековой Испании — пришельца с Крита Эль Греко и придворного живописца мадридского королевского двора Франсиско Гойи — в двух других пьесах; намеренно остраненная, подчеркивающая историческую дистанцию позиция автора. При более внимательном взгляде становилось ясно, однако, что осязаемая материя исторических пьес Хинга — шаг вперед по сравнению с суховатой, рационалистически выстроенной образной структурой произведений «мифологической школы».

Хинг шел к театральному варианту пьесы об испанцах — «Конкистадору» — через опыт телевидения и пьесы для радио. Массовые коммуникации предъявляют к писателю особые требования. Конкретность действия и обстановки, наличие сценического материала для актерских крупных планов — эти непременные условия телепьесы исключают декларативность и заторможенность действия, присущие большинству исторических драм-парабол. Динамизм диалога, напряженное течение действия необходимы для радиопьесы. Пьесы Хинга выдержали этот экзамен благодаря особому углу зрения на далекое прошлое. Талантливый писатель-историк, он не ставит своей целью точную историческую реконструкцию событий, но воссоздает их силой своего воображения ради нравственного урока, который они могли бы преподнести нам, его современникам.

Автор погружает нас в эпоху завершения Конкисты — известного своей жестокостью завоевания Испанией земель американских индейцев в конце XV — начале XVI века.

Конкистадор Фелипе, покоривший в интересах испанской короны огромные пространства, на склоне лет ожидает назначения на пост вице-короля Индии. Король же присылает нового наместника. Фелипе пытается силой вернуть заслуженный им титул. Но он уже стар, да и сторонники изменяют ему. Гибнет его сын Балтазар. Время войны прошло, наступила пора мирной жизни. А к этой жизни ни сам Фелипе, ни его солдаты не могут приспособиться. Когда-то завоевав чужой континент, конкистадор теперь становится его пленником. Все бо́льшую власть над мужем приобретает индианка Маргерита. Лишь она сохраняет присутствие духа среди опускающихся, теряющих человеческий облик завоевателей.

«Эта пьеса завершает цикл «об испанцах». По материалу она является исторической, однако автор ее стремился говорить о нашем времени», — гласит авторская ремарка, вводящая читателя в действие «Конкистадора». Высказывание это многозначно. Пьеса — гневный протест против захватнических, несправедливых войн, происходивших во все времена на нашей планете.

Сила ненависти к завоевателям у порабощенных народов столь велика, что за побежденных людей мстит природа — конкистадоров губят ядовитые испарения болот и джунглей, косят неизвестные им болезни. Разрушительной оказывается и сама привычка к войне, к захвату чужих земель. Конкистадор не может остановиться, он обречен воевать или погибнуть. И недавнего триумфатора ждет бесславный конец. Заключительный эпизод оставляет некоторую надежду на возрождение человечности: мы слышим плач новорожденного внука Фелипе. Быть может, ему, не запятнанному участием в захватах, суждено жить естественной, мирной жизнью…

Мысль о противоестественности насилия — будь то изничтожение целого народа, как в «Конкистадоре», или насилие инквизиции и слуг короля над отдельной личностью, как в «Глухом старике на распутье», — пронизывает исторические произведения Хинга. Цивилизацию невозможно насадить огнем и мечом, утверждает он.

Самая большая ценность жизни — человек. Его честность, доброта, богатство, его внутренний мир превыше всех церковных заповедей. Здравомыслие и трезвость, присущие народной морали, олицетворяют герои, подобные Маргерите или Исидро, слуге дона Франсиско Гойи. Хинг считает народное начало непременной принадлежностью хорошей литературы. «По-моему, искусство должно хоть в какой-то мере опираться на здоровую плебейскую основу», — заявил он в одном из своих интервью.

Драма «Конкистадор» отличается подробной разработкой характеров и четко выраженным «вторым планом» событий. Конкретность действия, правдивость образов, психологическая достоверность эпизодов дают основание считать эту драму интересным произведением современного исторического жанра. В исторических произведениях Хинга ощущается подлинный профессионализм, большая писательская культура. «Последовательный историзм драм сам по себе обеспечивает их метафорическое богатство, углубляет мастерство драматурга», — справедливо заметил, говоря об испанском цикле Андрея Хинга, югославский критик А. Инкрет[2].

Следующие две пьесы Андрея Хинга — «Блудный сын» и «Женихи» — можно было бы назвать дилогией о мещанстве.

Отдельные мотивы современной жизни перекликаются здесь с философскими размышлениями и историческими обобщениями. Хинг-историк писал о противоестественности войны и разбоя, о том, как нужна людям простая, скромная мирная жизнь. Особенно тяжко давался его героям переход от войны к миру. Пьесы о современниках — это пьесы о мирной жизни Югославии после второй мировой войны. Да, именно о мирной жизни после войны. О том, как трудно потрясенному войной человечеству снова войти в колею нормального существования. О том, что мешает человеку зажить спокойно и радостно. Так возникла в творчестве Андрея Хинга тема современного мещанина. По сути своей склонное примириться с породившим войну фашизмом, составляющее питательную среду фашистской идеологии и потому ненавистное писателю, мещанство в названных драмах подвергается автором жесточайшему обстрелу. В ранних рассказах Хинга, в той же новелле о Марисе, тема беды, которую несет человек подобному себе, звучала серьезно, трагически. Пьесы «Блудный сын» и «Женихи», написанные во второй половине семидесятых годов, — произведения сатирические. Герои, вернее сказать, «антигерои» этих пьес крайне несимпатичны, они откровенно мешают не только своим близким, но и обществу в целом. И намеренно автор показывает их непривлекательными и смешными. Именно трагикомическую сторону поведения и самоощущения филистера подчеркивает писатель. «…Ирония и юмор помогают писателю сохранить правильный масштаб в изображении уродливых фигур… Отделенный от героев дистанцией иронии, писатель становится более справедливым… болезненные явления предстают в широком жизненном контексте», — говорил Хинг, сопоставляя свои произведения последних лет и ранние, которым, по его теперешнему ощущению, «не хватает чувства юмора».

Жанр «Блудного сына» (пьеса имела большой успех на фестивале современной драматургии «Стерийино позорье» в 1975 г. в Нови-Саде) автор определил как мелодраму. В этом определении звучит издевка не только над тем, что драматург намерен показать зрителям, но и над традиционным способом изображения тонких чувств и изысканных переживаний в мещанском, буржуазном театре.

Главный герой пьесы — мещанин особого склада. Это — старый учитель, привыкший кичиться своей верностью четким жизненным принципам, любовью к порядку и благородством. И в самом деле, Отец (так зовут его окружающие) не только вырастил дочь Миру, но и поднял на ноги бедную племянницу Зофию. Он любил не только чижиков и канареек, но и своих учеников. И вот благодарные дочери и признательные соседи отмечают день рождения Отца. В торжественный день, как всегда, старик произносит нудные речи о своем великом призвании, о чувстве долга, о добре и зле. Привычно внимают ему Мира и Зофия, восхищаются его красноречием гости. Идиллию нарушает появление «блудного сына», который ведет себя неприлично и вызывающе. Эдо Ветрин — один из тех героев, которых Хинг противопоставляет мещанам: бродяга и задира, способный попортить нервы филистеру, но бессильный побороть его. Впрочем, в пьесе у Ветрина роль иная: он не борец, а разоблачитель. Выясняется, что жизнь образцового обывателя маленького местечка отнюдь не безупречна. Мало того, что Эдо оказался его незаконным сыном, от которого старик отрекся в свое время. Он трусливо отказался и от своего законного сына, когда с тем случилась беда. Главный грех мещанина-«интеллектуала» в том, что он причинял боль своим близким не столько из трусости или эгоизма, сколько из опасения нарушить равновесие своего крошечного душевного мирка, признать, что у него не все «как у людей». «Вы были разукрашенным тортом, — бросает ему Ветрин. — Была война, была революция, мир трещал, перемалывая людей в мясорубке времени, а вы так и остались тортом в тихой комнате на полированном столе с кружевной скатертью». Напряженно и зло развивается действие пьесы о блудном сыне.

Но мелодрама не была бы мелодрамой, не будь в ней трогательных моментов и благополучного конца. Отец потрясен разоблачениями Ветрина и вестью о гибели сына. В доме неожиданно появляется невеста Милана. Она ждет ребенка. Со стариком происходит разительная перемена. Отныне он добрый отец и дед, ожидающий рождения внука. Ветрин простил Отца и забыл о своих претензиях к нему. И все-таки ложь и злоба пустили корни в этом благопристойном доме. Нада не хочет, чтобы ее ребенок рос в такой семье. Она уезжает вместе с Ветриным в большой город. И, как в настоящей мелодраме, герои «Блудного сына» проявляют кротость и покорность судьбе: они отпускают Наду, ни в чем не упрекнув ее. Отец, Мира и Зофия по-прежнему остаются одни. Все пойдет как раньше: мелкие семейные ссоры, домашние хлопоты, а по праздникам — пение трогательных песенок…

Тема борьбы против мещанства не была неожиданной для послевоенной литературы Югославии. Ей посвятил свои разительные сатиры Эрих Кош, на эту же тему написаны романы и повести Бено Зупанчича, комедии Александра Поповича. Их, как и многих других художников, тревожили духовные последствия перехода от героических, полных лишений времен народно-освободительной борьбы к благополучию мирной жизни. Югославские писатели разоблачают как мещанина «новейшей формации» — оголтелого потребителя и накопителя, так и тихого, скромного его старшего собрата, который, пересидев в уголке все войны и революции, в глубине души уверен, что мир по-прежнему существует для него и ему подобных.

Андрей Хинг заговорил в полный голос об опасности потребительства духовного, не менее страшного, чем тяга к накоплению материальных благ. Не случайно он дал своему «антигерою» профессию учителя. Эгоист и фарисей в роли воспитателя социально опасен. Он воспитывает себе подобных. Зофия, приемная дочь Отца, духовно близкое ему существо. Такая же нудная, лживая, по-мещански сентиментальная, она становится агрессивной и безжалостной, когда затронуты ее личные интересы. Чтобы отстоять неприкосновенность своего мирка, она готова на преступление.

Писатель вернулся к тревожному мотиву своих ранних произведений: предатели и лицемеры духовно разлагают окружающих, влияют на них пагубно и опустошительно. Умилительное трио в финале мелодрамы о блудном сыне не успокаивает, а настораживает, заставляет глубоко задуматься.

Вторая пьеса о мещанах — «Женихи» — написана пять лет спустя. «Пьеса с переодеванием» — гласит ее подзаголовок. Драматург опять обращается к традиционному жанру, вкладывая в него остросовременное содержание. «Женихи» — пьеса сатирическая, гротесковая. Сельский богач Залокар — один из тех хозяйчиков, что переждали социальные потрясения, приспосабливаясь к любой ситуации, — строит новый дом. Свой переезд в роскошные хоромы он обставляет торжественно. Залокар упивается не только своим богатством, но и победой своих жизненных принципов: умеренностью и рачительным ведением хозяйства он достиг всего, о чем мечтал. Теперь шестидесятилетнему вдовцу впору жениться, дело только за невестой, которая бы соответствовала его положению первого во всей округе жениха.

И снова, как в «Блудном сыне», семейный праздник испорчен появлением ближайшей родни. Правда, «обличитель» — Мирко Залокар — ничуть не лучше своего брата. Хинг ставит рядом две ипостаси современного мещанства. Ремесленник Стане — традиционный мещанин с фикусами, с безвкусной мебелью — был жесток со своей покойной женой, он груб с тещей и с бедными соседями, он невежествен и откровенно хвалится своим толстым бумажником. Брат его — профессор университета — мещанин эстетствующий. В сущности, братья очень похожи. Важны не внешние признаки культуры, утверждает автор, а подлинная культура человеческих отношений, гуманизм. Этими качествами ни один из «женихов» не обладает. Трогательная встреча родственников кончается убийством. И как заклинание звучат последние слова пьесы: «Проклятие Залокарам! Всем!» Всем Залокарам — социальному типу, паразитирующему за счет общества.

«Женихи» — пьеса сатирическая, с чертами фарса, вернее, трагифарса, ибо содержание ее горько. В ней нет ни одного хотя бы условно положительного персонажа. Все претендующие на эту роль — теща Залокара, его племянник, Вида — развенчаны. Бесславные «герои» разоблачают себя кто символическим костюмом, кто песенкой-зонгом. Эти зонги, стилизованные то под народные попевки, то под оперную арию, то под современный эстрадный шлягер, оживляют действие и подчеркивают ироническую позицию автора.

Расчет Хинга с мещанством беспощаден. Действие порой приобретает черты фантасмагории, где ненавистные сатирику пороки доведены до логического абсурда. И в то же время «Женихи» можно считать психологической драмой — настолько точно выверены в пьесе все оттенки человеческого поведения и реальные ситуации действительности.

Андрей Хинг принадлежит к тем писателям, которые ценят и уважают своего читателя. «Литература без читателей — это мертвая литература… Всякое честное и правдивое произведение литературы по природе своей тяготеет к коммуникативности», — утверждает он. Но уважение к читателю не есть заискивание перед ним. Драматург ставит острые вопросы большого общественного звучания, книги его адресованы серьезному, мыслящему читателю.

Н. Вагапова

КОНКИСТАДОР

Трагикомедия в трех действиях

Перевод М. Бершадской.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П е д р о.

П а б л о.

К а э т а н а.

Б а л т а з а р.

С е к р е т а р ь.

С у а н ц а.

Д о л г о в я з ы й.

К о р е н а с т ы й.

Ф е л и п е.

М а р г е р и т а.

Р и в е р а.

К о н к и с т а д о р ы.

И н д е й ц ы.

С л у г и.

Эта пьеса завершает цикл «об испанцах». По материалу она является исторической, однако автор ее стремился говорить о нашем времени.

Я прошу простить меня за большое количество сценических ремарок. До сих пор я писал прозу и потому без пояснений сам себе не доверяю, постановщикам тем более; несмотря на это, я буду очень рад, если режиссер и актеры внимательно прочитают ремарки.

Я предлагаю единое решение сценической площадки и декорации, хотя бы с налетом фантастического.

Конкистадоры из первого действия пусть играют индейцев во втором — ради экономии, а в какой-то степени и для экстравагантности.

Прошу прощения у заведующего реквизиторским цехом за петуха, которого я подсунул ему во втором действии. Если актеры, занятые в этой сцене, не переносят перьев, пускай воспользуются перчатками.

Прошу обеспечить хороший, натуральный реквизит.

И пусть гротеска в исполнении и в режиссуре будет несколько меньше, чем это сейчас модно в наших театрах, — разумеется, если только это возможно.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Место действия: зал, украшенный зеркалами. На первом плане, у обоих порталов, стоят камер-лакеи  П е д р о  и  П а б л о. Они наблюдают за  с л у г а м и, которые накрывают праздничные столы. Все происходит в полной тишине, словно какое-то торжественное действо. Во время этой церемонии до нас доносится хоровое пение индейцев, которое никоим образом не должно быть непосредственно связано с развивающимися на сцене событиями — это всего лишь звуковой фон.

О белый конь, о белый бог!..

Белым был снег,

Белою — кожа,

Белыми — розы

И облака…

О белый конь, о белый бог!..

Красною стала стена

И кровавыми — розы,

Побагровели кусты,

Пепел на наших губах…

О белый конь, о белый бог!..

Плесень так зелена,

Сердце земли — зеленое,

Пересыхают ручьи,

В реках нет больше рыб…

О белый конь, о белый бог!..

Черные горы вокруг,

Солнце в наряде черном,

Птицы в ветвях не поют,

Черная темень и ночь…

О белый конь, о белый бог!..

Песня смолкает. Слуги зажигают свечи в канделябрах. Зеркала оживают. Затем  б о л ь ш и н с т в о  с л у г  уходит. Остаются только двое, каждый на своей стороне сцены. Выжидающе смотрят на Педро и Пабло. Выкрики.

П е д р о. Гуантемок!

Слуга разматывает веревку; слева, между первым и вторым зеркалом, с шуршанием опускается знамя с огненной птицей.

П а б л о. Крус де фуего!

Первое знамя справа: на желтом, широко развернувшемся полотнище в языках пламени — крест.

П е д р о. Колесо!

Второе знамя слева: колесо с шипами.

П а б л о. Корабль!

Второе знамя справа: серебряная барка на фоне черного моря.

П е д р о. Кувшин!

Третье знамя слева: кувшин и роза.

П а б л о. Меч!

Третье знамя справа: фиолетовый меч на черном шелке. Все знамена спущены. Педро и Пабло почти одновременно покидают свои места и подают знак слугам. С л у г и  уходят. Толстый Педро утиной походкой ковыляет к столу. Пабло подходит к зеркалу. Педро берет с подноса несколько маслин и жует их, сплевывая косточки прямо на пол; Пабло внимательно исследует в зеркале свое узкое, птичье лицо.

П е д р о (с ностальгической усмешкой). Гуантемок!.. (После паузы.) Человеку, который без устали глядится в зеркало, дьявол показывает задницу, дружище Пабло…

П а б л о. Я бы с бо́льшим удовольствием смотрел на нее, чем на твою круглую приторную рожу. Гуантемок!.. Всю ночь перед битвой ветер одолевал лагерь, люди во сне стонали от тоски и фасоли. А сколько раз мы уже праздновали?

П е д р о. Годовщины битв празднуют каждый год. Прошло восемь лет.

П а б л о. Наша последняя битва, и наша окончательная победа, и слава, и мир, и прекрасное будущее!.. Меня загнали в гавань, грузить корабли. Золота было очень мало, одни наряды из перьев.

П е д р о. А я, веришь, был рядом…

П а б л о. Прятался за кустом?..

П е д р о. Спрятался за кустом, зарылся в землю, штаны полны со страху…

П а б л о. Испанец!.. Честь и гордость!.. Хо-хо, Педро, хо-хо!..

П е д р о. Я из Кадиса. Вырос в порту, а там было не до геройства: мы добывали еду и женщин, самое необходимое.

П а б л о (все еще глядя в зеркало). Какой-то прыщик вскочил…

П е д р о. Ленивая кровь. Гнием мы, дружище Пабло.

П а б л о. Да, гнием, старые черви, гнием. Пресытились виселицами да кострами, плахами, дыбами да карательными экспедициями, а поля заросли сорняками, смердят разрушенные дома, Испания далеко, ох, далеко, король молчит, индейцы молчат…

П е д р о. Выходит, ты думаешь?..

П а б л о. Думай ты! Времени предостаточно…

П е д р о. Думаешь, его не назначат вице-королем?

П а б л о. А тебе-то что до этого? Пересчитывай знай ложки, бей слуг, найди себе кого-нибудь для постели. И аминь! В ту ночь, перед зарей, высунулся я из палатки и увидел: стоит он на холме и, вытянув шею, смотрит на небо. Я сказал себе: «Смотри-ка, вылитая цапля!» Ветер сплел из облаков длинную-длинную змею. Я дрожал от холода, хихикал и думал: «Бог знает, не упадет ли ему в клюв змея?..»

П е д р о. Назначения на должности губернаторов и вице-королей во всех колониях уже состоялись…

П а б л о. И…

П е д р о. Он завоевал эти земли. И, в конце концов, ведь не все равно, кому служишь…

П а б л о. Молчи! Ты-то везде чужой, а здесь ты ешь и спишь досыта и раздуваешься, как овечий сыр на солнце. Молчи уж, человече!

П е д р о. Они должны его назначить…

П а б л о. Молись, как он молится!

П е д р о. Засну…

П а б л о. Во время молитвы?.. Ох, Педро, цыган ты портовый! А сны тебе снятся?

П е д р о. Да, часто. Только очень путаные.

П а б л о. О битве?

П е д р о. Нет. О маленьких ребятишках, которые очищают корабли от ракушек.

П а б л о. Тот, кто во сне возвращается в детство, стоит на пороге смерти. Пускай тебе снится Гуантемок! Ведь сражений для тебя больше не будет.

П е д р о. Да, давно уже не было.

П а б л о. За неимением других развлечений господа ищут их в церкви. Послушать добрую молитву для них такое же удовольствие, как епископу выпустить ветры! А она тоже там?

П е д р о. Индианка? Да!

П а б л о. Разумеется. Наша сеньора де Гуантемок… Старик держит ее за руку и крестится ее грязными пальцами.

П е д р о. А она таращится перед собой. Свечки считает.

П а б л о. Черта с два! Хотя до десяти она, может, и выучилась…

П е д р о. Никогда не мог понять…

П а б л о. Почему старик взял ее?.. Этого? Это я тебе объясню. Она прекрасно умеет молчать. И нянчится с ним, когда он до смерти устает от своего сумасшествия, баюкает его до зари. Индианка. Он уже привык к вони этих краснокожих. И еще: у нашего старика такой темперамент, что не каждая женщина вынесет. А она выносит, и, может, ей даже такое нравится. Nuestra señora de Guantemoc…[3]

П е д р о. А сыночек умирает от зависти, страдает.

П а б л о (напевает).

Бедняга страдает,

Покоя не знает,

О милой грустит,

Ночами не спит…

П е д р о. У парня душа горит.

П а б л о. У обоих. И у старика, и у молодого.

П е д р о. Едут.

Издалека слышен топот конских копыт, звон бубенцов на упряжи мулов и крики слуг. Педро наклоняется, подбирает косточки от маслин, которые выплюнул на пол.

П а б л о (смеется). У тебя живот на ляжки наплывает. Таким людям, как ты, надо думать, когда и куда плевать.

П е д р о. А ты будешь плеваться собственными зубами… за такие шутки.

П а б л о. Не так-то много их у меня осталось… Подождем.

П е д р о. Подождем.

Пауза. Приближающиеся голоса. О б щ е с т в о, которое возвратилось со службы в кафедральном соборе, входит в зал. Мужчин больше, чем женщин, все одеты в темные костюмы с подчеркнутой провинциальной элегантностью, веерообразно размещаются на сцене, оставляя проход для  д о н а  Б а л т а з а р а. Ему двадцать пять лет, наигранная благовоспитанность; флюидные зеленые глаза, он меняется каждую минуту — то замкнут, закрыт, как карманный нож, то блестит, как его острие. Рядом с ним идут  К а э т а н а, С е к р е т а р ь  и  С у а н ц а. Они продолжают смеяться над шуткой, которую кто-то отпустил еще на лестнице. Подходят к столу.

К а э т а н а. Форель!..

Б а л т а з а р. …серебряная, нежная — из ручьев горных, снежных.

С е к р е т а р ь. Утренний улов.

К а э т а н а. Да простит бог мои прегрешения: я была убеждена, что здесь водятся только жабы.

Б а л т а з а р. Взгляд амазонки, восседающей на коне… О злоязычная Каэтана!..

С е к р е т а р ь. Неужели вы не заметили гор, милостивая государыня? Где гора — там ручей, а где ручей — там форель.

Б а л т а з а р. Точно! А где море — там смрад. Известная истина. Какой великолепный омар! Усы как у конкистадора, розовый, словно девица или разгневанный вельможа. А мы с тобой розовые, Каэтана?

К а э т а н а. Но ведь ты же не гневаешься, Балтазар!

Б а л т а з а р. Нет?..

К а э т а н а. В твоих жилах не кровь, а водица…

Б а л т а з а р. Ой-ой-ой! Справедливо, но не слишком любезно… (К гостям.) Прошу вас, господа! Не следует слишком демонстрировать врожденную испанскую сдержанность! На меня временно возложены обязанности хозяина, пока отец и его супруга не отдохнут от усилий, потраченных на благодарственные молитвы господу богу нашему. И я с удовольствием исполню эти обязанности. Прошу вас! Приступим! Дары земли, воды и воздуха призывают нас и напоминают нам о том, что к духовным удовольствиям надо добавить хотя бы немного мирских, если мы хотим быть образцом гармонии. Падре Суанца, который смотрится в одно из этих зеркал, как-то сказал мне по секрету, что в святом Фоме Аквинском было сто килограммов чистого веса…

С у а н ц а. Сто пятнадцать, дон Балтазар!

К а э т а н а. И он жил один-одинешенек?

Б а л т а з а р. Надо бы побольше знать о святых, кузина.

С е к р е т а р ь. Один! Со своим богом.

К а э т а н а. Какое счастье! Значит, он никого не изувечил.

Б а л т а з а р. Разве что осла, на котором ездил.

К а э т а н а. Прежде говорили: в тощем теле — горячая душа.

Б а л т а з а р. Так как же обстоят дела со святым Фомой? Набожность возбуждает аппетит или, напротив, полное брюхо становится причиной глубокомысленных размышлений?

К а э т а н а. Падре Суанца, что вы думаете по этому поводу?

С у а н ц а. Ничего, донья Каэтана. Господь сотворил столько разных дорог, ведущих на небеса, что некоторые из них доступны даже толстякам.

Б а л т а з а р. Вы слишком терпимы. А терпимость — отнюдь не испанская черта!

С е к р е т а р ь. Равно как и обжорство.

К а э т а н а. О! О! А здесь еще остались испанцы, господа?

Б а л т а з а р. Обидное слово находит прямой путь к сердцу! Ты ненавидишь эту страну из-за нас или нас — из-за этой страны?

К а э т а н а. Первое, что я увидела по приезде, был дохлый пес на пристани. У него был вот такой живот. Его никто не подумал закопать. Меня до сих пор преследует зловоние.

Б а л т а з а р. У кастильских носов удивительный нюх…

С у а н ц а. Позвольте заметить: у носа нет глаз, которым дано видеть в душах, а души…

К а э т а н а. …здоровы?

С у а н ц а. Они же испанские! Несмотря ни на что!

К а э т а н а. А колонии — здоровье Испании. Свежая кровь.

Б а л т а з а р. Аминь!

С е к р е т а р ь. Попробуйте артишоки, донья Каэтана!

Б а л т а з а р. Ни в коем случае, от артишоков портится кожа! А вашу красоту нужно беречь! Какой мы вернем ее отчизне?

С у а н ц а. Непорочной.

Б а л т а з а р. Белая голубка полетит через море и на рассвете снова увидит заснеженную Сьерру над зубчатыми башнями Альгамбры… Без единого пятнышка…

К а э т а н а. Мне бы очень хотелось, Балтазар, наконец узнать, куда отнести тебя: к чистым людям или…

Б а л т а з а р. Ты же сказала, что у меня не кровь, а водица, вот я и кажусь аскетом, хотя глаза у меня жадные, роковая ошибка природы. Но, боже мой, мы все болтаем и болтаем, а наши дорогие гости стоят в сторонке, молчат и — вполне возможно — презирают нас за нашу болтливость! Прошу нас, извините! Не сердитесь на нас, господа!

Действительно, бо́льшая часть гостей молча следит за ходом разговора. Величественные испанцы в черном — в прошлом грязные и кровавые конкистадоры. Они чувствуют себя не слишком уютно: стоят и потеют в парадных костюмах, отливающих серебром и золотом в сиянье свечей и зеркал. Отойдя от стола, Балтазар переходит от одной группы гостей к другой и говорит громко, непрерывно.

Ведь, в конце концов, это ваш праздник! Вы в этот день выиграли битву при Гуантемоке. Вы уничтожили три тысячи индейцев! В память об этих событиях мы вывесили знамена. На первом знамени, которое мы называем Гуантемок, изображена злая птица. Вы защитили себя от этой птицы, не позволили ей выклевать вам глаза. Вас вел пламенеющий крест. Посмотрите на него, вот он. А колесо с шипами научило оставшихся в живых покорности и молчанию… А может, индейцы всегда были такими молчаливыми… Но поглядите на другие знамена! Поплыла по волнам серебряная барка, увозя королю богатства завоеванной вами страны. Когда это знамя несут за процессией, я чувствую запах морской воды, слышу скрип веревок на мачтах и вновь вижу ваши лица в предрассветном тумане, когда вы приближались к незнакомому берегу. А что значит это знамя?.. Мне никогда о нем не говорили. Кувшин и роза… Может, порядок, который вы принесли?.. Хорошо, что вы это знаете, это ваш праздник и знамя тоже ваше! А вот значение лилового меча на фоне черного шелка мне совершенно ясно: крик в ночи! Напоминание! Предупреждение: завоеванное надо беречь, охранять то, что стало твоей собственностью, ибо ты был храбрым в своей вере и полон веры в своей храбрости. Аминь!

Поток красноречия Балтазара иссяк. Взгляд застывает. Наступает мертвая тишина. Через несколько мгновений Балтазар резко поворачивается и дотрагивается до локтя человека, стоящего к нему ближе всех. Им оказывается Долговязый, мужчина с гривой кудрявых седых волос, похожие на лопаты руки торчат из кружевных манжет как чужие.

У вас когда-нибудь болит поясница?

Д о л г о в я з ы й. Скорее колени, дон Балтазар.

Б а л т а з а р. Колени?.. Ясно! Ночевки под открытым небом… Это скверно… А у вас?..

Балтазар указывает рукой на стоящего в стороне Коренастого.

Ломит плечо? Сердце?

К о р е н а с т ы й. С вашего позволения, мочевой пузырь…

Б а л т а з а р. Ага, мочевой пузырь!.. Коли в сырости поспишь, в себе воды не сохранишь. Так говорят в народе. И это верно. У моей няньки есть какие-то травы, может быть, они вам помогут.

Пауза. Суанца и Секретарь переглядываются.

Да, Гуантемок — это вам не шуточное дело. Я тогда был ребенком. «Сын командующего…» — повторяли вокруг и таскали меня на носилках за вами. Потом носилки поставили на невысокий холм. Тогда дул южный ветер?..

Д о л г о в я з ы й. Да, южный. Было очень ветрено…

Б а л т а з а р. И страшные огромные тучи. А котловина на горизонте была в мелких блестках.

К о р е н а с т ы й. На следующий день полил дождь.

Б а л т а з а р. Дождь! Ястребы с трудом чуяли мертвечину, потому что дождь омывал трупы. И все-таки странно, как мало осталось у меня в памяти!.. Облака, крики, солдаты, прячущиеся за скалами, край равнины и то, что мне приходилось поворачиваться спиной к битве, когда я шел мочиться. Из-за ветра…

К а э т а н а. Ничего другого ты не помнишь?

Б а л т а з а р. Нет! А вы, господа?..

Д о л г о в я з ы й. Многое забылось…

Б а л т а з а р. И все же… Еще я помню вечер после битвы. Господин секретарь, сколько индейцев осталось в живых тогда?

С е к р е т а р ь. Приблизительно восемьсот.

Б а л т а з а р. Во время битвы им удалось выжить, а вот потом — нет. Загон, где их заперли стражники, был под холмом, на котором стояли мои носилки. Я видел, там было по щиколотку овечьего навоза… Сын командующего должен видеть все. Какой-то капеллан воткнул в ограду крест. Пахло свежеоструганным деревом. Из лагеря длинной вереницей потянулись вы, чтобы сделать свое дело: вы пришли с саблями наголо, и железо бренчало на вашей одежде. Вы, господин, несли знамя, вот это… (Показывает на знамя с горящим крестом. Его реплика остается без ответа.) В загоне изобретательность христианского и испанского духа проявилась в полном блеске. Изобретательность, серьезность, последовательность! (Снова поворачивается к Долговязому.) Вас я тоже запомнил, господин адъютант! Из битвы вы вышли чистеньким и в загоне появились без меча. Вы изобрели особый прием. Вот такой: руки просовываешь под мышки, ладони соединяешь на затылке, затем толчком посылаешь голову вперед — и шея сломана. Чисто и впечатляюще. Вы помните?

Долговязый не отвечает. Неясная улыбка витает на его губах.

(Обращается к Коренастому.) А вы больше доверяли кинжалу. Я не ошибся?

К о р е н а с т ы й. Нет.

Б а л т а з а р. А вы, господин? Сколько их было? Вы не помните? А вы орудовали саблей?

Балтазар по-кошачьи обходит гостей. Большинство из них тупо смотрит перед собой, замкнувшись в своей тоске и подлинно иберийской надменности.

Странно, до чего тихо было… Мне казалось, я слышу, как падает роса. Вдруг один индеец вырвался из загона. За ним погнался конный рыцарь. Беглец бежал зигзагами. Мы знаем, чем это кончилось. Рыцарь накинул на него веревку и притащил обратно. Рыцарь страшно кричал: усталость пробуждает злобу. Какой был индеец — молодой или старый? Его темное лицо было в крови, солнце зашло, и ни единой черты нельзя было различить на этом лице, даже белки глаз исчезли, потому что у него опухли веки. Его пригвоздили к ограде. Кто? Вы?

К о р е н а с т ы й. Нет.

Б а л т а з а р. Может, вы забыли?

К о р е н а с т ы й. Нет.

Б а л т а з а р. Ничего страшного. Воспоминания — это удел старух. А нам еще жить да жить, не так ли?! В тот вечер вы пригвоздили это государство к Испанскому королевству. История наденет на ваши головы лавровые венки. Вас запишут в толстые книги. Истина превратится в высшую истину — в историю… И все-таки странно, какие вещи сохранились в моей памяти! Что вы об этом думаете, падре Суанца?

С у а н ц а. О чем?

Б а л т а з а р. О высшей истине…

С у а н ц а. Я согласен с вами.

Б а л т а з а р. А что слышно о декрете?

С у а н ц а. Декрет еще не пришел.

Б а л т а з а р. Мой отец будет вице-королем?

С у а н ц а. Должен…

Б а л т а з а р. Спасибо! А я после него… Педро!

П е д р о. Что изволите, дон Балтазар!

Б а л т а з а р. Какое вино мы будем пить?

П а б л о. У нас в погребах ничего нового…

Б а л т а з а р (поворачивается спиной к конкистадорам и выходит на авансцену). Налей мне вина по своему вкусу. Я привык к тому, что за меня выбирают другие.

К а э т а н а. Ты изображаешь из себя ребенка, чтобы безнаказанно делать все, что взбредет тебе в голову.

Б а л т а з а р. Да!

К а э т а н а. Сбрей бороду! К чему тебе она?

Б а л т а з а р. Позволим себе хотя бы минуту быть правдивыми. Ведь даже тебя мне выбрали, сестричка.

К а э т а н а. Кто?

Б а л т а з а р. Мой отец и твой отец.

К а э т а н а. Зачем?

Б а л т а з а р. Чтобы ты была моей игрушкой. Лекарством против дурных мыслей, которые родом из этих краев.

К а э т а н а. Интересно. И как, помогло?

Б а л т а з а р. Еще бы! Мои ночи озарились светом: над твоей головкой для меня зажглись звезды. Сколько ты живешь с нами, Каэтана?

К а э т а н а. Полгода.

Б а л т а з а р. Первое, что ты увидела в порту, был дохлый пес, которого никто не удосужился закопать. Потом ты увидела мертвый дворец и множество людей, которые прячутся друг от друга по углам, потому что им не о чем говорить между собой. Мне бы хотелось знать: ты считаешь, у нас есть будущее?

К а э т а н а. Вряд ли.

Б а л т а з а р. Тогда странно, что ты еще здесь…

К а э т а н а. У бедных родственников нет выбора…

Б а л т а з а р. Нежные родственные слова!.. Мой отец даст барышне приданое за то, что она развлекала его капризного сына…

К а э т а н а. Раньше говорили: «К золоту не пристают ни дерьмо, ни кровь».

Б а л т а з а р. За это я и люблю тебя, голубка!

К а э т а н а. За что?

Б а л т а з а р. За откровенность.

К а э т а н а. А я тебя… знаешь за что?.. За то, что ты маленький злобный дьявол. Злоба здесь единственное здоровое чувство.

Б а л т а з а р. Спасибо!

В разговор вступает Суанца, который до сих пор, опустив глаза, прислушивался к словам Каэтаны и Балтазара.

С у а н ц а. Осмелюсь напомнить, у испанского дворянства такие разговоры не приняты…

Б а л т а з а р. Разве вы не слышали, как донья Каэтана спрашивала, остались ли здесь еще испанцы?

К а э т а н а (смотрит на гостей). Похоже, они наелись дома.

С е к р е т а р ь. Да. Потому такие мрачные. Как бы загнать стадо в ясли?

Б а л т а з а р. А так, как это делают пастухи. Идите к ним, господа, завяжите разговор; правда, сейчас я здесь хозяин, но от моих разговоров конкистадоры ожесточаются, из них не вытянешь ничего толкового, из их голов испаряется даже то, что всем давно известно; они дуются, считая, что я издеваюсь над ними…

К а э т а н а. А разве это не так?

Б а л т а з а р. Не так!

Каэтана, Суанца и Секретарь направляются в глубь сцены и присоединяются к гостям. Балтазар остается возле Педро и Пабло. В их разговор время от времени вплетаются отдельные слова и фразы Каэтаны.

Налей мне полстакана! Хватит! Спасибо! Вы не были в церкви…

П е д р о. Дела, дон Балтазар…

Б а л т а з а р. Епископ воздевал руки, растроганные дамы срывали с себя мантильи, а я вспоминал вас. Мы хорошо знаем друг друга, братцы. Я бы сказал, что и вы оба тоже конкистадоры…

Педро усмехается. Неразборчивый гул голосов, на фоне которого выделяется реплика Каэтаны.

К а э т а н а. Свечей в процессии хватило бы на две мили…

Б а л т а з а р. Кажется, я вас о чем-то спросил!

П е д р о. Мы были вместе, я…

Б а л т а з а р. На первом корабле?

П е д р о. На первом!

Б а л т а з а р. Я спрашивал, конкистадоры вы или нет.

П а б л о. Не каждая серая собака — волк.

Б а л т а з а р. О?!

П а б л о. Мне кажется, ответ вполне ясен.

Б а л т а з а р. Кто псом назовется, получит кость.

П е д р о. Мы ее получили!

Минутная пауза. Потом вырванные из общего потока слова Каэтаны.

К а э т а н а. У него такой голос, словно у цапли перед непогодой… весь парк приходит в движение… вершины деревьев начинают серебриться…

Б а л т а з а р. Выходит, вам все равно, стоите ли вы перед хором, перед алтарем или просто на дороге…

П е д р о. Все равно.

Б а л т а з а р. Вы согласились быть слугами, правда рангом чуть выше остальных, а ведь на корабле, который привез вас сюда, у вас выпали от цинги зубы и вам пришлось убивать, как и всем прочим…

П а б л о. Мы не дворяне.

Б а л т а з а р. Некоторые стали ими!

П а б л о. Не всем так повезло.

Б а л т а з а р. Добровольное холопство! Ведь вы могли взять сколько угодно земли. Страна настолько велика, что ее еще никто не объехал.

Его слова остались без ответа. В гуле голосов снова выделяются слова Каэтаны.

К а э т а н а. Под стенами дворца есть фонтан, который говорит, как человек, можно разобрать его слова слог за слогом, во мраке кажется, что ты видишь среди струй шевелящиеся губы…

Б а л т а з а р. Но вы не взяли земли. Предпочитаете разносить по коридорам бокалы…

П е д р о. Это небезопасно.

Б а л т а з а р. Что ты сказал?

П а б л о. Это показалось нам ненадежным. В конце концов, вокруг чужой мир. И…

Б а л т а з а р. Говори!

П а б л о. Как будто все это ненастоящее…

Б а л т а з а р. Нереальная страна?

П е д р о. Вроде того. Да. Не знаю, как это сказать…

Б а л т а з а р. Не знаешь? А здесь? Этот дом? Эти люди? И все остальное?

П а б л о. Здесь он.

Б а л т а з а р. Ох!

Балтазар долго не отрываясь смотрит на камер-лакеев. Из глубины сцены на фоне бормочущих голосов выделяется голос Каэтаны.

К а э т а н а. Дома всегда чувствуешь время, а здесь нет. Уже по скрипу мельницы можно догадаться…

Б а л т а з а р (едва придя в себя от удивления). Неужели вы так верите старику?

П е д р о. Верим!

Б а л т а з а р. Разве он такой, каким был прежде?

П а б л о. Не такой, и все-таки…

П е д р о. Кто-то бодрствует, чтобы мы могли спать…

П а б л о. У него под подушкой меч.

П е д р о. Идет!

Действительно, у входа в зал появляется  д о н  Ф е л и п е  П р о с п е р о  О р т и с. Ему пятьдесят лет, угловатый, землистое лицо, колючий, неподвижный взгляд немного потерянных глаз. Рядом с ним  д о н ь я  М а р г е р и т а, его вторая жена, индианка. Гости выстраиваются шпалерами. Реверансы. Дон Фелипе и донья Маргерита направляются вперед быстро, не отвечая на приветствия. У Фелипе в левой руке платок, в правой — четки, он останавливается только возле стола. Крестиком указывает на чаши и посуду. Говорит тихо, однако его хриплый и густой голос заполняет все пространство. Заметно, что он рассержен.

Ф е л и п е. Следовательно, пир?..

С е к р е т а р ь. Вы же приказали, экселенца…

Ф е л и п е. Я сказал «закуска», а не «пир»!

С е к р е т а р ь. Гуантемок — большой праздник…

Ф е л и п е. Вы участвовали в битве?

С е к р е т а р ь. Нет.

Ф е л и п е (метнув в него взгляд, быстро переводит его на стол). Мое мнение таково: пиры пожирают самих обжор. Я возражаю против утверждения, что на стол должен ставить тот, у кого есть что ставить; самая простая мысль не всегда является самой благородной. Ну что ж, братья, мы хорошо себя угостили, кормушка полна; а были времена, когда мы глодали кукурузу; если она была молодая и к тому же хотя бы немного поджаренная, мы прыгали от радости на одной ножке, как дети; надеюсь, кто-нибудь из вас еще помнит это… Вы приготовили вина трех сортов. У поросенка в заднице розмарин, и он так мило улыбается мне. Вы хорошо разбираетесь в выдержанных винах, не так ли? А я хорошо помню присловье о том, что капля вина, упавшая с твоего подбородка, марает порог царства небесного. По-господски! По-господски! Нет! Господин — это человек, который угождает господу своими делами, а не тот, кто способен угадать, есть в паштете тимьян или нет! Брюху своему угождаем! Перец волнует кровь. Кому это нужно! Ясли и кормушки. В церкви, господа, вы слушали вполуха, поэтому сейчас я обращаю ваше внимание на послание к римлянам… ибо вы римляне, пускающие слюну при виде каплуна… да, я обращаю ваше внимание и не боюсь упреков в том, что я скучный человек; этого я никогда не боялся, может быть, вы помните, может быть, не все ваши воспоминания заплыли жиром… итак, господа, я обращаю ваше внимание на слова святого Павла, утверждавшего: «Что же скажем? Оставаться ли нам в грехе, чтобы умножилась благодать? Никак. Мы умерли для греха: как же нам жить в нем?» Так говорил святой Павел, а вы поразмыслите над этим, друзья. Разумеется, и я тоже. Маргерита, поздоровайся с гостями!

Полная тишина. Гости оставались неподвижными в течение этого странного, отрывистого монолога Фелипе. Балтазар подходит к столу. Маргерита смотрит в пол. Медленно, словно на ощупь, подбирает фразы.

М а р г е р и т а. Добро пожаловать, друзья! Я приветствую наших дорогих гостей… Желаю вам всего наилучшего в связи с вашей победой… Мы счастливы, что вы пришли… Желаем вам приятного аппетита! Это и ваш дом… Мы хотим, чтобы вам было здесь хорошо!

Б а л т а з а р. А вам здесь хорошо, госпожа матушка?

Вопрос раздается совершенно неожиданно.

М а р г е р и т а (мгновение колеблется). Да!

Б а л т а з а р (повернулся на каблуках, показывает пальцем на поросенка). А у него и впрямь в заду розмарин!

Ф е л и п е. Я еще не дал тебе слова!

Б а л т а з а р. А ты должен его дать?

Ф е л и п е. Да!

Б а л т а з а р. К чему? Слова — это все, чем я владею…

Ф е л и п е. Тебе, единственному из людей, я разрешил точить об меня когти, сын. Придет время, когда ты поймешь, почему я это терпел. Но и здесь есть свои пределы, пожалуйста, считайся с этим!

Б а л т а з а р. Попробую. Кузина приветствует вас с супругой, отец! А в ее лице — Испания.

Фелипе отвечает на глубокий реверанс Каэтаны. Педро и Пабло придвигают к столу два простых глубоких стула. Донья Маргерита очень медленно садится, неподвижно глядя прямо перед собой.

Ф е л и п е. Каэтана все хорошеет и хорошеет. Словно высокая башня с освещенными окнами! Ты похожа на мать. Когда я вижу тебя, меня посещают далекие-далекие воспоминания. Ты амазонка, не так ли? Как ты привыкла к нашим лошадям?

Б а л т а з а р. Как к родным!

К а э т а н а. Я катаюсь на них, дядя.

Б а л т а з а р. Без устали… без ума…

К а э т а н а. Этот черный трехлетка Моро, хороший конь, смелый и очень резвый.

Ф е л и п е. А где ты катаешься?

К а э т а н а. Вокруг крепости.

Ф е л и п е. С сопровождающими можно и подальше.

Б а л т а з а р. В пустоту!

К а э т а н а (со смехом). По правде говоря, так оно и есть…

Ф е л и п е. Объясни!

М а р г е р и т а (говорит едва слышно). Лучше не надо…

К а э т а н а. И правда, не надо.

Ф е л и п е. Я не бросаю слов попусту!

К а э т а н а. Если хочешь… Вся страна куда ни посмотри — пустыня. Ты же это знаешь, дядя! Едешь на восток — пустынные грязные пески, лишь кое-где тростник, иногда увидишь чайку. Вечно неизменные облака. На севере — черная гора. Одни черные камни, я еще нигде не видела столько черных камней, и голос у них такой глухой… На западе то же самое… Скачешь по полю… видно, что когда-то здесь была нива, и среди уцелевших посевов, в наполовину засыпанной канаве, в борозде, в зарослях вдруг видишь тень человека, который затаился, чтобы его не заметили… И нигде ни звука.

С у а н ц а. Очень мрачная картина!

С е к р е т а р ь. И поверхностная!

Б а л т а з а р (по-кошачьи расхаживает вокруг Каэтаны, не сводя взгляда с отца). Ты хочешь сказать, сестричка, что те самые господа, которые там позади так упрямо молчат… которым мой отец дал земли… точнее, которые эти земли собственноручно завоевали… ты хочешь сказать, что эти господа могли бы что-то сделать с этой землей?

К а э т а н а. Меня спросили — я ответила!

Ф е л и п е. Балтазар — мой сын и, следовательно, мой кровный враг, это ясно. А вот ты… я не знал…

К а э т а н а. Разве откровенность грех? Собственно говоря, что я?

Ф е л и п е. Ты назвала мою страну пустыней.

Б а л т а з а р. Сказала про мертвеца, что он мертв… Обвинила падаль в том, что она смердит…

С е к р е т а р ь. Дон Балтазар, сегодня у нас праздник!

Донья Маргерита шевелит губами, словно вполголоса молится. Дон Фелипе смотрит в пол. Падре Суанца приближается к нему, он явно хочет найти выход из этой мучительной ситуации.

С у а н ц а. Молодые люди любят играть словами и понятиями, экселенца; они очень хорошо знают то, что у них под носом, но их очень мало занимает то, что было до них; в определенном смысле это естественно, всегда так было, а иногда — любопытно.

Ф е л и п е. Сейчас вы тоже играете словами, Суанца, и даже больше, чем сеньорина. У меня на игры никогда не было времени.

Б а л т а з а р. Меч и молитва, падре!

Ф е л и п е (пристально глядя на сына, говорит медленно, вполголоса). Ты оседлал мою душу, сынок, и едешь, едешь на ней… Сталкиваешь меня во тьму. В тебе растет злоба. Собственно говоря, я не знаю, почему я никогда этому не воспротивился…

Б а л т а з а р. У тебя была палка!

Ф е л и п е. Сломалась. Только не воображай, что ее сломал ты!

Б а л т а з а р. Боже упаси! Упущенный случай не возвращается…

Ф е л и п е. Господин секретарь!

Фелипе садится. Его оклик прозвучал резко. Из глубины сцены появляется Секретарь и встает за спиной Фелипе. Происходит стремительный и лаконичный диалог. Все это время Балтазар бродит по залу, переходит от одной группы к другой, обращаясь к озабоченным гостям с шутливыми замечаниями.

С е к р е т а р ь. Что изволите, экселенца?

Ф е л и п е. Отчет за последние три месяца!

С е к р е т а р ь. Меня не предупредили. Необходимы материалы. Я составил докладную записку.

Ф е л и п е. Не нужно. Доложите в общих чертах!

С е к р е т а р ь. Этого будет достаточно?

Ф е л и п е. Подробности — ваше дело.

С е к р е т а р ь. И целое, и детали не веселят. Экономика зависит от деятельности администрации, а здесь, судя по всему, не мы хозяева положения. Ситуация почти критическая. Разрешите заметить, я своевременно обращал внимание…

Ф е л и п е. Без обиняков!

С е к р е т а р ь. Извольте, без обиняков! Расходы администрации, даже без учета вашего хозяйства, превышают доходы.

Ф е л и п е. Цифры!

С е к р е т а р ь. Не имея под рукой документов, я могу называть лишь приблизительные. И все равно картина не меняется. Расходы — восемьсот двадцать тысяч. Доходы меньше на шестьдесят тысяч.

Пауза. В наступившей тишине слышен голос Балтазара.

Б а л т а з а р. Танцев не будет! По государственным соображениям…

Ф е л и п е. Я требую объяснений!

Б а л т а з а р. …и чтобы не слишком потели…

С е к р е т а р ь. Экселенца, я полагал, вы знаете… Страна действительно безлюдна. Жителей нет. Индейцы ушли в горы. Оставшиеся выдерживают на плантациях не больше года. Таково положение дел.

Ф е л и п е. Соберите налоги. Выжмите любыми способами!

С е к р е т а р ь. Позвольте заметить, где ничего нет, там сам бог не сможет взять.

Ф е л и п е. Бог оправдывает грехи, но сам не является оправданием для них. Подумайте, что говорите!

С е к р е т а р ь. Понимаю, экселенца!

Ф е л и п е. Что предлагаете?..

С е к р е т а р ь. Наша гвардия малочисленна. Бывшие солдаты вашего высочества и есть те, с кого можно брать, ведь земли принадлежат им.

Снова пауза, на этот раз небольшая, и снова голос Балтазара.

Б а л т а з а р. Южный ветер возбуждает сумасшедших и женщин…

Ф е л и п е. Они не дают?

С е к р е т а р ь. Им нечего дать! Извольте спросить их. Большинство из них присутствует здесь.

Ф е л и п е. Тем не менее колониальная подать отправлена в Испанию?

С е к р е т а р ь. Да.

Ф е л и п е. Подтверждение получили?

С е к р е т а р ь. Совет по делам Индий не отвечает.

Ф е л и п е. Двор?

С е к р е т а р ь. Молчит.

Ф е л и п е. И декрета нет… (Выпрямляется на стуле; говорит, чеканя слова.) Назначение вице-королем этой страны — мое не подлежащее сомнению право, оно подтверждено деяниями, которые невозможно отрицать, кровью, которая высохла, но следы ее видны. Испания молчит. Почему? Вы должны это знать! Какую интригу затеяли там, за морем? Кто?

Секретарь пожимает плечами. Балтазар стремительно подходит к отцу.

Б а л т а з а р. Время, отец! Время.

Тишина. Гости опустили глаза, но чувствуется, все внимательно следят за происходящим.

Не понимаешь?

Ф е л и п е. Возможно, понимаю… Все равно объясни!

М а р г е р и т а. Фелипе!..

Б а л т а з а р. Каждая любовь однажды сама себе надоедает. Верность стареет, залезает в угол и дремлет. Приверженность нужно кормить сырым мясом и укрощать при помощи бича, точно так же как дикого зверя в клетке. Человеческое деяние не может вечно пребывать в парадном облачении.

Ф е л и п е (резко). Я не просил тебя говорить со мной аллегориями!

Б а л т а з а р. Прикажешь быть более конкретным? Пожалуйста! Ты завоевал эту страну. Потом подарил ее его апостольскому величеству, а его величество вознаградили тебя поцелуем в лоб. Ах!.. Как давно это было, не так ли?.. Наверное, сейчас придворные говорят: «Ваше величество, дон Фелипе прислал из-за моря письмецо…» А величество: «Дон Фелипе?.. Кто это? Ах, тот… Ну как же…» Его величество не убеждены, что каждый поцелуй — присяга на вечную верность.

Ф е л и п е. Кто это научил тебя рассказывать сказки?

Б а л т а з а р (оборачивается к Суанце). А вам не кажется, что нарисованная мною картина вполне вероятна?

С у а н ц а. Не знаю.

Б а л т а з а р. Знаете, однако предпочитаете заткнуть уши и помалкивать. О чем вы вообще говорите, падре?

С у а н ц а. Обо всем.

Б а л т а з а р. Нет! О кошках доньи Маргериты. О новой амазонке доньи Каэтаны. Иногда, с церковной кафедры, о страданиях господа нашего Иисуса Христа. Но хоть раз вы говорили о страданиях моего отца?

Ф е л и п е. Езди на моей душе, сынок, езди смелее! Я ведь разрешал тебе это двадцать лет…

Б а л т а з а р. Еду! Допустим, я тебя спрошу: не воображаешь ли ты, будто тебя помнят?

Ф е л и п е. Нет!

Б а л т а з а р. Что благодарность государя и отечества остается на веки вечные?.. И время, в которое мы живем, должно быть непрерывным празднеством?.. И где? Ты пристально смотришь на меня и, может быть, действительно не понимаешь… Разве можно устраивать празднества в пустыне? Каэтана тебе куда как ясно объяснила, где мы находимся, в какой стране. Господин секретарь перевел ее слова в цифры. На невозделанных полях растут лишь сорняки.

Ф е л и п е. Довольно!

Отец и сын смотрят друг на друга; потом сын кланяется и отходит к столу. Вынимает из вазы розу, подносит ее к пламени свечи. В тишине слышен тихий голос Маргериты.

М а р г е р и т а. Здравицу, Фелипе! Пожалуйста!

Ф е л и п е. В честь кого? В честь кого? В честь этих теней?

Слуги разносят напитки. Шаги. Из глубины сцены неожиданно раздается голос Долговязого.

Д о л г о в я з ы й. Генерал, я не привык говорить речи… Но кто-то должен… Мне бы хотелось напомнить, что мы верны присяге, но иногда обстоятельства бывают сильнее…

Ф е л и п е. Верны!..

Д о л г о в я з ы й. Вам!

Ф е л и п е. А когда на меня кидается пес и хватает за ногу, вы, вместо того чтобы схватить палку, в лучшем случае кричите ему «прочь» или «пш-ел»!..

Д о л г о в я з ы й. Генерал…

Ф е л и п е. Я не о своем сыне говорил, не бойся! Кусачих собак полно, и самых разных. Голод тоже пес. И невозделанная земля — пес. Пес — это засыпанные колодцы. Пес — это заброшенные дороги. Я не стану тебя спрашивать, сколько у тебя земли…

Д о л г о в я з ы й. Да ведь мы и не мерили ее по-настоящему.

Ф е л и п е. И о том, сколько ты из нее выжимаешь…

Д о л г о в я з ы й. Мало, почти ничего. Двадцать слуг караулят сотню индейцев, которых я отобрал для работы. И все равно они уходят. Точнее сказать, сбегают. Один. Два. А то и пятеро за неделю. Земля отказывается давать урожай. Индейцы — работать…

Ф е л и п е. И ежедневно истребляете вы по семье…

Д о л г о в я з ы й. Когда как придется…

Ф е л и п е. А некоторые сами, не так ли?

Д о л г о в я з ы й. Зайдешь в хлев, а он висит на балке и показывает тебе язык. А то находишь в крапиве — сидит, завернувшись в пончо, и усмехается.

Балтазар оглядывается через плечо. Он все еще держит розу над пламенем свечи. Каэтана подходит к нему, отбирает розу и бросает ее в чашу с водой.

Ф е л и п е. Усмешка ничего не значит. Краснокожие всегда усмехаются, да и у наших мертвецов есть такая привычка.

Д о л г о в я з ы й. Истина!

Ф е л и п е. А как с верой?

Д о л г о в я з ы й. У нас?

Ф е л и п е. У них!

Д о л г о в я з ы й. Приходят в церковь и таращат глаза. Женщины пялятся на одежды Непорочной Девы или на свечи, некоторые научились креститься. Воняет от них.

Дон Фелипе встает. Мелкими шагами обходит пространство между столом и авансценой. Говорит вполголоса, задумчиво, не по-солдатски.

Ф е л и п е. В то утро, когда мы пристали к берегу, воткнули крест в песок и дали клятву, что страна эта будет нашей, королевской и божьей, над горами, прямо у нас под носом, как-то странно поднялись облака: словно бы выросла сводчатая стена; она до сил пор стоит у меня перед глазами, да наверно, у многих из нас… Я шел по долине, потому что хотел остаться в одиночестве, помолиться. Я должен был вознести хвалу и испросить, чтобы у нас хватило сил одолеть предстоящее. Нашел полянку в лесу. Как сейчас вижу… Я стоял на коленях, уткнувшись лицом в мох. У земли, к которой я прижимался лицом, был незнакомый запах; здесь гораздо больше пряностей, чем у нас. Не было слышно ни одной птицы. Я молился, как всегда; а вы знаете, я молюсь честно. Когда я выпрямился, горы были в тени… Они и впрямь черные, Каэтана. И над горами еще более высокая, чем когда мы пристали, похожая на гигантские губы стена облаков, пронизанных солнцем. Необъяснимая тоска охватила меня!.. Почему? Страх, смешанный со счастьем и надеждой. Это невозможно передать точно, только приблизительно — меня мучило сомнение… или вопрос: является ли этот свод, ограждающий страну, алтарной стеной, на которую мы должны водрузить образ Иисуса, или это зев, челюсти неведомого чудовища, готового проглотить нас.

К а э т а н а. До чего живописно, дядя! А мне говорили, что у солдат нет воображения!

Ф е л и п е. Падре Суанца определит, в какой мере мои сомнения были греховными…

С у а н ц а. Они не были греховными!

Ф е л и п е. …если я слишком мало доверял милости…

С у а н ц а. Бог присутствует во всем, однако и демонические силы вездесущи, и мы должны знать о них и принимать их во внимание.

Ф е л и п е. Так что же сбылось? Чего мы достигли?

С у а н ц а. Победы нашего оружия; и сегодня мы ее празднуем.

Ф е л и п е. И это все?.. Молчите? Хорошо, я спрошу еще. Мы создали над этой страной алтарь? Над нами летают ангелы? А что, если чудовище сожрало нас и мы пребываем в его чреве? Вы беспрестанно говорите о том, как вокруг смердит…

С у а н ц а. Не понимаю.

Балтазар, который до сих пор играл краем мантильи Каэтаны, порывисто выпрямляется.

Б а л т а з а р. Не верь ему. Он все прекрасно понимает!

С у а н ц а. Мне очень жаль, но я вынужден заявить: с любой точки зрения — государственной, теологической или еще какой — совершенно неуместно из-за небрежности мадридской администрации, разумеется заслуживающей сожаления и осуждения, а также из-за нехватки в казне шестидесяти тысяч призывать демонов.

Ф е л и п е. Адъютант Ривера!

Коренастый, с которым мы познакомились в сцене с Балтазаром, приближается к Фелипе.

К о р е н а с т ы й. Генерал!..

Фелипе хватает его за камзол и притягивает к себе.

Ф е л и п е. Что будет, если я наступлю тебе на ногу?

К о р е н а с т ы й. Ничего…

Ф е л и п е. Хо-хо-хо! Тогда я это сделаю!

К о р е н а с т ы й. Нет!

Ф е л и п е. Я должен поберечь твою честь? Или тебе все-таки будет больно?

К о р е н а с т ы й. Не стоит об этом говорить!

Ф е л и п е. Именно стоит! Разумеется, тебе будет больно! Не смей лгать! Разве я тебе приказал?! Но ты скажешь падре Суанца, почему тебе будет больно? Не скажешь? Тогда это сделаю я! Потому что у тебя нет пальцев. Ты отморозил их на перевале Чунчо. Потом их оторвали тебе кузнечными клещами, а чтобы не было гангрены, залили горячим маслом. Вот как было дело! А лицо у тебя красное потому, что мы десять дней и десять ночей гнались за индейцами по болотам, где невозможно отличить день от ночи. А если вытряхнуть тебя из этого черного камзола, можно увидеть настоящую карту из рубцов и шрамов, и это есть подлинная история нашей конкисты. Разве не так? Так! Падре Суанца этого не знает. Может быть, падре Суанца думает, что победа — шелест знамен и Te Deum[4]… Ты знаешь, что это такое, Ривера! Ты еще не забыл этого, не так ли? Скажи!

К о р е н а с т ы й. Многое позабылось…

Ф е л и п е. Неправда! Когда меня сбросили с коня?

К о р е н а с т ы й. Седьмого мая.

Ф е л и п е. Кто меня спас?

К о р е н а с т ы й. Я.

Ф е л и п е. Как?

К о р е н а с т ы й. Свалил его сзади.

Ф е л и п е. Индейца!.. Он был большой и тяжелый. И кинулся на тебя. И ты сопел, как боров. А что ты с ним сделал сначала? Покажи!

Словно под гипнозом, Коренастый сгорбился, свел руки в клещи, стиснул пальцы.

Ты выдавил ему глаза! Верно! И при этом говорил… ну, повтори!

К о р е н а с т ы й. Не помню…

Ф е л и п е. Ты говорил: «Иисусе, помоги!» А что еще?

К о р е н а с т ы й. «Ты должен, Иисусе, должен!»

Ф е л и п е. Точно! Мы всегда говорили: «Ты должен, Иисусе!» И он слушался. Это грех, Суанца?

С у а н ц а. Грех, экселенца!

Ф е л и п е (продолжает, как будто ничего не спрашивал). В тот вечер мы сидели возле костров и били вшей — щелк, щелк! — повернувшись спиной к темноте, а я думал: вы мои святые, божьи святые, мои ангелы, божьи ангелы! Никто не может противостоять нам, потому что у нас истинная вера. Мы покорим этот мир, словно женщину. Мы пойдем до конца. А Христос, шествуя за нами, краем своего белого облачения оботрет кровь… Ривера, скажи, мы тогда запаршивели?

К о р е н а с т ы й. За год я трижды менял кожу.

Ф е л и п е. Мы голодали?

Коренастый только усмехается. Лица его соратников, стоящих в глубине сцены, абсолютно неподвижны.

Мы бредили от усталости?

К о р е н а с т ы й. Часто.

Ф е л и п е. Сколько ты мог проскакать верхом? Самое большее?

К о р е н а с т ы й. Тридцать шесть часов.

Ф е л и п е. Так и было. Ты даже нужду справлял с седла… Наши раны смердели на солнце?

К о р е н а с т ы й. Ветер уносил смрад. Здесь всегда дует ветер.

Ф е л и п е. Нас обжигал мороз?

К о р е н а с т ы й. Да, на перевале нам досталось…

Ф е л и п е. А мы когда-нибудь усомнились в своей правоте или в том, что имеем право на помощь оттуда, сверху?

К о р е н а с т ы й. Нет.

Ф е л и п е. В том, что всего достигнем?..

К о р е н а с т ы й. Нет!

Ф е л и п е. В будущем?

К о р е н а с т ы й. Никогда!

Б а л т а з а р.

Наши раны горят,

Наши за́мки горят,

Это ангелы празднуют праздник…

Ф е л и п е. Возвращайся на место, адъютант! А вы послушайте меня, Суанца! Вы слышали ответы Риверы. Кто и что Ривера сейчас? Домосед. Сидит в пустом доме и теми самыми пальцами, которыми выдавил глаза моему врагу, прядет время — он не знает, что с ним делать. Слоняется из комнаты в комнату. На полях у него растет то, что растет, и столько, сколько растет. Индейцы сбегают от него. Если слугам удается поймать одного из них, они привязывают его к столбу на кукурузном поле, чтобы ночью дикие кабаны задрали его своими клыками. Ривера стоит возле окна и слушает, как тот воет, — это единственная радость, которая ему осталась… (После небольшой паузы неистово обращается к гостям, стоящим в глубине сцены.) Ривера! Нуньес! Санчес! Вальдес! Лопес! Собачье отродье… Скажите же!

С у а н ц а. Что они должны сказать?

Ф е л и п е. Зачем мы все это терпели? Зачем захватили эту страну, если сейчас позволяем, чтобы она гнила у нас на глазах? Ловим мух… Слоняемся по коридорам… Куда уходят наши годы?

М а р г е р и т а (поднимая голову, тихо). Фелипе, бывают славные годы и бесславные годы.

Фелипе замер. Кажется, он ждет, пока высказанная Маргеритой мысль дойдет до его сознания. Потом быстро подходит к жене и склоняется к ее руке: долго прижимается губами к ее открытой ладони.

Б а л т а з а р (смеется). Прекрасная мысль! Есть славные годы, и есть бесславные годы. Бесславные годы неслышно ушли от нас, а тот славный год все еще шумит в нашей памяти, как пчелиный рой! Возблагодарим судьбу: она даровала нам воспоминание…

В этот момент из глубины сцены показывается  с л у г а, подходит к Секретарю и что-то шепчет ему на ухо.

С е к р е т а р ь. Хорошо! Сию минуту! Разрешите, экселенца…

Ф е л и п е. В чем дело?

С е к р е т а р ь. Гонец из Порто-Фирмино.

Ф е л и п е. С новостями?

С е к р е т а р ь. Сейчас узнаем…

Ф е л и п е. Идите!

Секретарь уходит. Присутствующие охвачены волнением.

Б а л т а з а р. Плывет по серому морю кораблик. На кораблике голубок. В клюве у него письмецо. Некоторые, может, вернутся из болота, если их не прикончит лихорадка. Ты вернешься, Каэтана! Молчу!

М а р г е р и т а. Фелипе, люди два месяца молили о дожде, сейчас они пришли на праздник…

Фелипе смотрит на нее. После недавнего гнева он переходит к задумчивости и даже к умиротворению. Поворачивается к гостям.

Ф е л и п е. Да, мы должны понять друг друга… Люди, вы и чаши вина не выпили, а уже проглотили мои обидные слова. Вам не впервой испытывать на себе мой гнев, бывали времена, когда я раздавал его вам вместо хлеба, и это гнало вас вперед. Я никому не говорил «извини» и не собираюсь этого делать впредь. Если я кричал на вас, я кричал на самого себя. Скорее всего, от страха… Теперь мы не видим своего дела. В наших поступках нет ни души, ни пользы. Куда мы забрели, черт побери?! Неужели съели уже всю кашу, которую заварили? Ведь не для того же мы покорили эту страну, чтобы кормиться ею как ворон — падалью?! Я смотрю на вас и не могу поверить… Нет! Нет! Это невозможно! Я знаю, мы найдем выход! Мы всегда его находили, найдем и сейчас. Говорят: болезнь можно вылечить, когда узнаешь ее название… Вам известно ее название?

Пауза. Невыразительные лица.

Слабая вера, братья и кумовья!.. В битвах мы шли за крестом. Потом мы воткнули его в землю, сели под него, сняли сапоги и развязали узелки с едой. Правда, Ривера?

Р и в е р а. Правда!

Ф е л и п е. Вот видишь! Болотистая земля поглотила крест за нашими спинами, а мы даже не заметили этого. А без креста мы ничто! Как мы веруем, люди? Угрюмо! Назойливо! И малодушно! Жалко! Словно в кошмарных снах…

Снова пауза.

(Говорит словно про себя.) Да… Да… Да… Молимся, позевывая, отходя ко сну. Отдаем себя богу, словно простыням. Шепчем ему вместо того, чтобы кричать. А вера — это борьба!

С у а н ц а. Да! И я осмелюсь заметить, экселенца, что вы не высказали до конца…

Ф е л и п е. Вера — это моя жизнь, но теология — не мое дело. И не моих соратников! Ясно?

С у а н ц а. Абсолютно!

В этот момент возвращается  С е к р е т а р ь. Быстрым взглядом окидывает зал. Выглядит взволнованным, немного бледным. Останавливается возле Фелипе.

С е к р е т а р ь. Экселенца…

Ф е л и п е. В чем дело?

С е к р е т а р ь. Мне необходимо с вами поговорить!

Ф е л и п е. Говорите!

С е к р е т а р ь. Прошу вас, выйдем!

Ф е л и п е. Выйдем?

С е к р е т а р ь. Новости секретные и весьма деликатные…

Ф е л и п е. Плохие?

С е к р е т а р ь. Да.

Ф е л и п е. Тут, господин секретарь, собраны люди, от которых я никогда ничего не скрывал!

С е к р е т а р ь. И все-таки…

Ф е л и п е. Даже численности неприятеля. В этом не было необходимости. И сейчас тоже!

С е к р е т а р ь. Как изволите… Вчера вечером в Порто-Фирмино бросила якорь испанская эскадра…

Ф е л и п е. Эскадра? Не понимаю… Бросила якорь? В Порто-Фирмино? Почему в Порто-Фирмино?

С е к р е т а р ь. Я думаю, очень скоро это станет нам ясно…

Ф е л и п е. Какая эскадра? Сколько кораблей? Каких?

С е к р е т а р ь. Восемь. Прекрасно вооруженных.

Ф е л и п е. Восемь…

С е к р е т а р ь. Это еще не все…

Ф е л и п е. То есть?..

С е к р е т а р ь. Произведена высадка войск. Занята крепость.

Ф е л и п е. В этой комедии, шутках и загадках сам черт ногу сломит! Какая высадка? Какая крепость? Кто же приплыл в конце концов?

С е к р е т а р ь. Герцог де Сантандер. В сопровождении комиссара святой инквизиции.

Ф е л и п е. Без предварительного предупреждения?

С е к р е т а р ь. Без.

Ф е л и п е. А почему мне не послали сообщения?

С е к р е т а р ь. Вероятно, не сочли нужным…

Ф е л и п е. От кого ты узнал эти новости?

С е к р е т а р ь. От своего доверенного лица в Порто-Фирмино.

Ф е л и п е. Герцог должен был послать курьера!.. Пауза.

С е к р е т а р ь. Не знаю…

Ф е л и п е. Говори же, смелее! Говори! Неужели я должен вытаскивать из тебя каждое слово?!

С е к р е т а р ь (как человек, который после долгих колебаний бросается в воду). Герцог де Сантандер прибыл с полномочиями двора…

Ф е л и п е. Каждый гранд путешествует с полномочиями двора! Точнее: с какими полномочиями?

С е к р е т а р ь. Экселенца, герцог де Сантандер назначен вице-королем.

Ф е л и п е. Что ты сказал?!

С е к р е т а р ь. Я сказал… Об этом объявили сегодня утром.

У присутствующих вырывается легкий вскрик, потом все замирают, только в глазах и руках остается жизнь. Все пристально смотрят на Фелипе. Он переводит взгляд с одного на другого и наконец опять останавливает взгляд на Секретаре.

Ф е л и п е (шепотом Секретарю). Если ты валяешь дурака?..

С е к р е т а р ь. Ничуть! На моих людей можно положиться.

Б а л т а з а р (подходит к отцу, говорит без насмешки, твердо). О том, что тебе сейчас сообщили, догадывалась вся страна. Даже индейцы…

Ф е л и п е. Ты лжешь, потому что ненавидишь меня!

Б а л т а з а р. Какой мне теперь смысл лгать? Просто у меня есть уши и глаза…

Ф е л и п е. Недолго их тебе еще иметь!

С у а н ц а. Не отвлекайтесь от существа!

Ф е л и п е. Вы всегда были трезвым человеком, Суанца…

С е к р е т а р ь. Именно поэтому…

Ф е л и п е. И вы могли подумать, что все так просто: приплывает из-за моря какой-то герцог и приказывает дону Фелипе собрать пожитки и убраться восвояси? А может быть, даже ничего и не скажет, просто укажет пальцем? Или взглядом?!

С у а н ц а. Экселенца…

Ф е л и п е. Запрещаю! Слышите! Запрещаю! Запрещаю кому бы то ни было верить в это! Я пошлю к черту всякого, кто посмеет поверить! Глупые псы!..

Все смотрят на него, никто ему не возражает, но никто и не поддерживает.

Я вас правильно вижу?!

Б а л т а з а р. Неправильно — как всегда…

С у а н ц а. Дон Балтазар, не надо!..

Б а л т а з а р. На этот раз от лжи не будет никакой пользы…

Ф е л и п е. Мир не может существовать без юридической и моральной надежности. У Совета по делам Индий и у двора тоже есть свои обязательства!

С е к р е т а р ь. Не такие значительные…

Ф е л и п е. Люди божьи, неужели все это наяву? Ведь мы дышим! Над свечой дрожит пламя, ваши глаза светятся, а там висят наши знамена, мы чувствуем сквозняк, пол у нас под ногами надежен, мы отчетливо видим друг друга, мы живем, святые небеса, и это нам не снится!.. Кто из нас сошел с ума и выдумал эту дурацкую шутку? Кто? Пусть признается! Мы простим его! Скажем: «Ладно… в честь праздника…»

Общее молчание.

(Страдальчески усмехнувшись.) Я ругал вас, это правда, но ведь я понимал всех, даже пьяниц…

С у а н ц а. Дон Фелипе, вероятно, следует трезво оценить ситуацию, а уж затем принимать меры, в соответствии с оценкой…

Ф е л и п е. Что вы хотите этим сказать?

С е к р е т а р ь. Во многих колониях губернаторами поставили людей, которые не имели ни малейшего отношения к их завоеванию, и…

Ф е л и п е. Ты тоже не имел к этому ни малейшего отношения, дружище!

С е к р е т а р ь. Да, я не имел; вероятно, поэтому я вижу вещи такими, какие они есть…

Ф е л и п е. Ты видишь разве что свой длинный нос, может, на вершок дальше! А я вижу прошлое и помню, что целый год шлепал по колено в крови, прежде чем покорил эту страну… Для меня важно только это! И для Вальдеса, к примеру, тоже важно только это! Потому что он вместе со мной давил вшей и перевязывал раны. Мы не устраивали себе ножные ванны, а полоскали ноги в ручье, срывая с них струпья… Вальдес, ты слышал?!

Вальдес не отрываясь смотрит на командующего. На лице замешательство.

Санчес, нам велят отдать завоеванные нами земли…

Санчес опускает глаза.

С е к р е т а р ь. Об этом, мне кажется, не может быть и речи!

Ф е л и п е. Ха-ха-ха! Просто так, без шуток, по приказу свыше! Серано! Что ты об этом скажешь?! Герцог Сантандер!.. Тебе знаком этот господин? Может быть, ты видел его на перевале, на Пуэнто, в болоте?.. Какая прекрасная шутка! Что же ты не смеешься, Серано! Под Гуантемоком у тебя был кровавый понос, и ты должен был держать меч обеими руками… Герцог де Сантандер в полном здравии не смог бы этого сделать! Вице-король!.. А как бы терпел он зловоние?

Молчание.

Ривера! Нуньес!

Пауза. Фелипе медленно проходит от одного к другому. Замкнутые лица.

Молчите?! Вам нечего мне сказать?..

Стоит такая тишина, что слышно потрескивание свечей; издали доносятся протяжные крики сменяющихся часовых. В разговор вступает донья Маргерита.

М а р г е р и т а (как всегда спокойно). Фелипе, это правда. Он назначен вице-королем, он приплыл сюда.

Ф е л и п е (останавливается. Не сводит с нее глаз). Ты тоже говоришь, что это правда?

М а р г е р и т а. Да.

Ф е л и п е. И это не выдумка?

М а р г е р и т а. Нет!

Фелипе, расставив ноги, стоит посреди сцены. Пристально глядит на жену, но кажется, что он смотрит сквозь нее. Когда отводит от нее взгляд, чувствуется, будто он из каких-то неведомых источников почерпнул новые силы.

Ф е л и п е (тихо и очень сосредоточенно). Хорошо…

Б а л т а з а р. Ничего хорошего!

Ф е л и п е. Святой Павел говорит: «Ибо вы и моим узам сострадали и расхищение имения вашего приняли с радостью, зная, что есть у вас на небесах имущество лучшее и непреходящее». А я отвечаю на это — нет! Я беру на свою душу грех, если это — грех! У меня нет выбора. И тогда, когда мы пристали к берегу, у меня его не было: небесный алтарь или разверстая пасть чудовища… Я верил: мне принадлежит право взять то, что лежит передо мной, — во имя господа бога и с его именем на устах. Сейчас я знаю, что мне принадлежит право удержать завоеванное. Права людей меняются, господни — остаются неизменными. Я буду защищаться! И вы будете со мной!

С у а н ц а. Должен возразить вам!

Ф е л и п е. Как теолог?

С у а н ц а. Как подданный его Величества короля Испании, экселенца!

Ф е л и п е. Если бы все шло так, как уже не будет, вам бы недолго пришлось говорить мне «экселенца»… Возражайте, прошу!

С у а н ц а. Без сомнения, вы завоевали это государство, но сделали это для испанского короля.

Ф е л и п е. Человеческая верность и собачья преданность — разные вещи, падре! А ведь даже пес кусает, если его за верность награждают палкой. Аминь! У меня больше нет времени для разговоров. Я должен принимать меры. (По-военному поворачивается к своим бывшим соратникам.) Обмотайте ноги тряпками, солдаты! В поход! Идем в Порто-Фирмино. Все как один. Мы поговорим с герцогом де Сантандером и объясним ему, как обстоят дела.

К о р е н а с т ы й. А он нас примет?

Ф е л и п е. Мы примем его! Надеюсь, ты не собираешься стать гостем в собственном доме?!

К о р е н а с т ы й. Среди нас всего три дворянина…

Ф е л и п е. Вы стали дворянами! Моими дворянами! Запомни это! В поход!

Гости в растерянности.

К о р е н а с т ы й. Генерал, с нами так мало слуг…

Ф е л и п е. Мы будем проезжать мимо трех поместий. По пути заберем всех, кто способен держать оружие!

Д о л г о в я з ы й. Наше вооружение…

Ф е л и п е (возмущенно). Я не собираюсь выслушивать отговорок и уговоров! Под Гуантареной я видел, как ты обычным колом отбивался от десяти индейцев, а теперь болтаешь о вооружении!.. Хватит! Секретарь! Подготовьте свиту! Быстро! Взять самое необходимое и провиант! Ясно? Половину охраны поставьте в колонну! Мародеров тоже! Расходитесь, господа! Я жду вас через полчаса! Спасибо!

Откровенная паника. Г о с т и  поспешно расходятся. Торопливые шаги в коридоре и на балконах. Крики. Суанца подходит к Балтазару.

С у а н ц а (шепчет). Попробуйте вы!

Б а л т а з а р. Нет, падре!

С у а н ц а  уходит.

К а э т а н а (обращается к Фелипе). Дядюшка, прошу вас…

Ф е л и п е (поворачивается на пятках). Пришел твой час, племянница! Только не воображай, будто я не знаю… Половина донесений в Испанию — твои!

К а э т а н а. О!.. Ты приписываешь мне слишком важные вещи!.. Я что-то не припоминаю, чтобы писала нечто подобное…

Ф е л и п е. Тем не менее! Тебе было приказано. Но это ничего не значит. Твои чернила жидковаты для того, чтобы решить мою судьбу.

К а э т а н а. У меня нет возможности опровергнуть твои обвинения, дядя… Что я должна делать?

Ф е л и п е. Ничего особенного! Отдыхай! Играй на арфе. Ухаживай за нежным зверьком, о котором мне говорили, будто это мой сын! Спасибо, племянница!

К а э т а н а  демонстративно, шелестя платьем, выходит из зала. Остаются Фелипе, донья Маргерита и Балтазар.

Б а л т а з а р. Выходит, мне не будет предоставлена честь сопровождать тебя?

Ф е л и п е. Нет!

Б а л т а з а р. Ты взял меня с собой, когда шла битва при Гуантемоке, хотя я был почти ребенком… Значит, тогда ты был больше уверен в победе?

Ф е л и п е. Тебя бог оставил мне напоследок.

Б а л т а з а р. Последняя и самая страшная рана?

Ф е л и п е. Наверно… (Резко отворачивается от сына и направляется к жене, которая собирается его проводить.) Только не надо провожать меня, Маргерита! Прошу тебя! Останься здесь!

Маргерита протягивает к его груди руку с поднятыми указательным и средним пальцами. Низко склонив голову, взволнованно шепчет какое-то заклинание на непонятном языке. Различимы только отдельные слова.

М а р г е р и т а. Тлаксакана… Хуанток… Асксанта… Тлаксакана…

Ф е л и п е (отшатнулся, как будто испугавшись порчи). Что ты делаешь? Перекрести меня!

Маргерита выпрямляется и соединяет пальцы. Медленно осеняет Фелипе крестным знамением. Тот уходит. Во дворе раздается бой барабанов, который слышен до конца действия. Бой барабанов то стихает, то нарастает. Маргерита и Балтазар одни. Маргерита неподвижно стоит, Балтазар кружит возле нее. Смеется. Тихий смех и негромкий бой барабанов. Наконец он останавливается прямо за ее спиной.

Б а л т а з а р (шепотом). А я знаю… А я знаю…

Маргерита вздрагивает, удивленно смотрит через плечо.

Я знаю, мамочка моя несуженая!.. Знаю!

М а р г е р и т а. Что?

Б а л т а з а р. Вначале ты его прокляла. По-своему. По-индейски. А потом ты его перекрестила, потому что не веришь в это… Все так!

На лице Маргериты исступленная ненависть. Она словно сжалась, у нее перехватило дыхание от ярости.

М а р г е р и т а. Бешеный пес! Пес! Ядовитая пасть!

Барабаны. Балтазар кончиками пальцев касается Маргериты, которая вздрагивает от его прикосновения, вынужденная слушать его вибрирующий голос.

Б а л т а з а р. …А ненависть остается и растет из ночи в ночь, изо дня в день… она раздувается, ты больна ею, мамочка моя несуженая… Ты чувствуешь ее здесь, и там, и здесь… повсюду и всегда… И трупы твоих соплеменников — трупы краснокожих… трупы индейцев… Они переполняют тебя, в тебе уже не остается ничего своего, только ненависть и мертвецы. А мы идем за тобой и твоим колдовством… И я тоже! И я тоже! Иначе и быть не могло с того самого дня, когда я, подсматривая за тобой, видел, как ты раздеваешься для него возле открытого окна… Твой живот был как медная чаша, солнцем горели твои острые соски, оно пронизывало тебя и в тебе было еще более горячим и пылающим… Солнце сияло внутри тебя. Тогда я не видел мертвецов, которых ты носишь в себе, и ненависти, которую питаешь к нему и ко мне, о мамочка несуженая… Ты прокляла его… Я тебя не упрекаю! Ни за что не упрекаю! Желанная моя! (Шепот Балтазара угасает.)

М а р г е р и т а. Кровавый пес! Пес! Пес! Замолчи! Ни слова больше! Пес!

Свет гаснет. Крещендо барабанного боя.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена изображает зал из первого действия, только стены теперь голые. Там, где были зеркала, — двери. Торжественность уступила место беспорядку. По полу разбросан всякий старый хлам: сундуки, люстры, сломанные стулья, часы, посуда, картины, статуэтки, гербы, знамена и одежда. П е д р о  и  П а б л о  сидят среди этого хаоса и описывают вещи. В центре на софе лежит  К а э т а н а; по ее фигуре видно, что она беременна. На полу возле нее бутылка вина и стакан. С гулкого двора доносится многоголосый гомон, словно там опустилась стая скворцов. Оживление, петушиные голоса, подбадривающие крики.

П а б л о (диктует Педро). Сундук со старыми платьями. Все очень гнилое.

П е д р о. Сырость.

П а б л о. В комнате служанок от плесени вспучило пол. Ты видел? Пиши! Серебряная корзинка для печенья или фруктов.

Справа появляется  М а р г е р и т а. Останавливается. Каэтана приветствует ее наклоном головы. Тишина. Пабло и Педро не обращают внимания на Маргериту. Она делает шаг по направлению к ним.

М а р г е р и т а. Вы не собираетесь встать?

Пабло и Педро нехотя поднимаются. Маргерита вопрошающе смотрит на окна.

П а б л о. Петушиный бой, госпожа, и сплошное веселье. Очень интересно! Дон Балтазар вырастил три прекрасных пары.

П е д р о. Великая битва! Народ забавляется!

Тишина на сцене, шум во дворе.

М а р г е р и т а. Сегодня не было гонца?

П е д р о. Не знаю. И вообще не имею понятия!

П а б л о. Никаких гонцов не было — ни сегодня, ни вчера, ни позавчера.

К а э т а н а. Пришли индейцы.

Женщины пристально смотрят друг на друга.

М а р г е р и т а. Кто их звал?

П е д р о. Дон Балтазар. Сползлись со всей округи и из всех городских трущоб.

П а б л о. Получили бочку водки и могут смотреть на петушиный бой до пены на губах.

П е д р о. Первый раз за столько лет…

К а э т а н а. Что ты сказал?

П е д р о. Они пришли первый раз…

К а э т а н а. Петушиное кукареканье для них куда более привлекательно, чем проповедь епископа.

П а б л о. Три черных и три огненных петушка! Чудо какие!

М а р г е р и т а. Молчи!

П а б л о. Молчу…

Пауза. Снаружи доносятся крики. Неожиданно Маргерита в ярости выпрямляется.

М а р г е р и т а. Так сколько же времени, продажные души, сколько времени прошло?

П а б л о. Простите…

М а р г е р и т а. Вы прекрасно знаете, что я имею в виду!

П а б л о. Сколько времени нет известий о господине?.. Три месяца.

М а р г е р и т а. Три месяца — ничтожный срок. А вы все разрушили! Все растащили. Все облевали. Оплевали! Испоганили!

П а б л о. Вас интересует, что мы сейчас делаем, не так ли?

П е д р о. Составляем инвентарный список.

М а р г е р и т а. Скажи так, чтобы мне было понятно!

П е д р о. Переписываем все, что есть в доме.

М а р г е р и т а. Это он приказал?

П а б л о. Он!

Маргерита потерянно, неверной походкой бродит по сцене, порой касаясь разбросанных вещей. Затем останавливается за спиной у Каэтаны.

М а р г е р и т а (злобно бормочет). Когда он вернется, вы отправитесь в подвал к крысам или на кол — на добычу воронью! Так будет! Со всеми! (Закончив неистовым криком, задыхается от гнева.)

Пауза.

К а э т а н а (усмехаясь, играет бокалом, напевает).

Рано утром встала,

Сыночка качала,

Молоком поила,

На руках носила.

Золотой сыночек мой…

Как там дальше? Забыла!

Никто не отвечает. Маргерита, которая стоит за ее спиной, вздрагивает, верхняя часть тела подалась вперед, короткий, сильный взмах руки, словно бьет воображаемым ножом. Педро и Пабло видят это. М а р г е р и т а  резко поворачивается и уходит в ту же дверь, из которой пришла. Медленно. Со двора снова, еще более громкие, слышны крики зрителей, наблюдающих за петушиным боем. Каэтана тихонько смеется: похоже, она выпила больше, чем следовало.

К а э т а н а. «Мой сыночек золотой»… В самом деле никто не знает, как там дальше? Педро?.. Разумеется, не знаете! Солдаты не годятся в няньки. Для мужчин запах пеленок отвратительнее смрада тлена. Вы, мужчины, делаете детей и мертвецов, а мы их обмываем. «Саул и Ионафан, любезные и согласные в жизни своей, не разлучились и в смерти своей» — так пишется во второй книге царств. Саул и Ионафан, неразлучные… подложили под головы седла, ощупываете раны, считаете звезды, вместе вспоминаете приключения минувшего дня, вместе храпите. Любезные и согласные… А женщины в одиночестве зябнут под одеялами!.. Как вы думаете, господин Пабло, это правда, что вино улучшает кровь и прибавляет молоко? Хотя кажется, от этого вина только сон становится крепче… Сколько времени шел дождь? Два месяца, верно? Беспрерывный стук капель. Я пряталась в сны, как барсук в нору, а во сне видела виноградник, с которого привезли это вино. Дождь, и сон, и коридоры, и двери, и ветер, и ожидание… Два месяца. А теперь больно смотреть на солнце. Покажи мне зеркало! Издали!

Педро поворачивает к ней ручное зеркальце.

Ага… Спасибо! Говорю, не подумав. Болтаю. Заповедь испанского аристократа: «В присутствии слуг позабудь о стыдливости! Они не принадлежат к твоему кругу…»

П е д р о. Весьма мудро!

К а э т а н а. Старая герцогиня Луна не допускала, чтобы собственные дети увидели щиколотки ее ног, зато не стеснялась в присутствии слуг принимать ванны от геморроя.

П а б л о. Здравые представления добрых старых времен!

К а э т а н а. Вы, правда, так думаете? Вы не обижаетесь, и вам действительно все равно, куда вас посадят? О, чудо из чудес, украшение всех красот: испанец, лишенный гордости. Ну так и оставайтесь слугами, если вам это нравится! Извольте!

П а б л о. И останемся, с вашего позволения, донья Каэтана! (Диктует Педро.) Деревянная рамка, резная, позолоченная. Святой Стефан. Тоже дерево. Крашеное. Тронутое червоточиной.

К а э т а н а. Ясно и бесспорно одно: следует установить, как обстоят дела с моим высокомерием и гордостью, о чем когда-то слагали длинные стихи бородатые и безбородые поэты. Я об этом ничего не знаю! Мне никто ничего не говорит! Меня бросили на острове! Вы все знаете! Педро!.. Пабло!.. Вы единственные люди, которые каждый день и каждый час находятся рядом со мной, вы должны мне сказать! Что происходит?! Педро!.. Он вернется?

П е д р о. Если жив, вернется.

К а э т а н а. Иногда мне кажется, будто мне залили уши воском. Что слышно о походе? Боже мой, неужели вы считаете, что мне не следует…

П е д р о. Мы мало знаем…

К а э т а н а. Скажите то, что знаете!

П а б л о. К середине пути большая часть отряда покинула господина. Они уходили, как вода, отпадали, как с дерева гнилые груши. С ним осталась только горстка людей. В крепость им прорваться не удалось. Герцог де Сантандер приказал закрыть ворота. Под нос им сунули королевское знамя.

П а б л о. И, оставшись с носом, они отступили.

К а э т а н а. Куда?

П е д р о. Никто не знает. Неизвестно. Никаких сообщений.

К а э т а н а. И вам все равно?

Молчание. Педро и Пабло смотрят перед собой. Суетливо роются в вещах.

(Насмешливо.) Сообщаю, господа, вам даровано отпущение и вы вольны мне не отвечать!

П а б л о (диктует). Ширма, обтянутая парчой. Флорентийская. Шкатулка для писем. Меч. Сарацинский. Дважды закаленный. С надписью.

К а э т а н а. До каких пор будут беситься индейцы? Там, во дворе?

П е д р о. Пока это будет забавлять дона Балтазара. А вообще-то они очень молчаливые.

К а э т а н а. Весь дом провоняет. Ведь они мажутся собачьим салом.

П е д р о. Говорят…

К а э т а н а (выпрямившись, необычайно резко). И она тоже?..

Педро и Пабло не отвечают. Каэтана опять наливает себе вина. Несмолкаемые, победные крики на балконах и во дворе.

П е д р о. Похоже, этот меч пролил немало крови.

П а б л о. Да. На нем хватает зазубрин. Здесь. И здесь…

П е д р о. Заверни его в тряпку! Пусть отдыхает!

П а б л о. Спокойной ночи, уважаемая сабля!

П е д р о. Меч — не сабля, и сабля — не меч! Они в родстве между собой, но характеры у них разные…

К а э т а н а. Пабло!

П а б л о. Чего изволите?

К а э т а н а. Убери этот хлам!

П а б л о. Мы уже кончаем, донья Каэтана!

Быстрые шаги в коридоре. Каэтана приподнимается. Входит  Б а л т а з а р. Камзол на нем распахнут, лицо горит, в вытянутых руках он несет маленького бойцового петуха.

Б а л т а з а р (еще с порога). Виват! Сообщаю вам о победе петушка по имени господин Огонек. И еще раз провозглашаю «виват»! Жаль, что у нас всего один колокол, да и тот лопнул, а то следовало бы ударить в колокола!.. (Переступает порог, идет к Каэтане с петухом в руках.)

Каэтана съежилась на софе, нервно смеется.

Каэтана, подруга моя и супруга, прошу тебя, от всего сердца тебя прошу, чтобы ты разделила мое восхищение и не воротила нос от твари, которая совершила гораздо больше, нежели просто выполнила свой долг! Ах! Посмотри на него, Каэтана! Рассмотри его как можно внимательнее и с любовью! Он окровавлен до колен, подобно славным воинам или мясникам! И все-таки у него еще есть силы, он мог бы продолжать борьбу! Он разрыл весь двор, оставляя лужи крови. Он налетал на противника, словно огненный шар! «Gallus triumphans»[5] назвал бы его какой-нибудь ученый мадридский писец, если бы его желудок вынес это зрелище… Огонек! Песок из-под его когтей летел до балконов второго этажа. Посмотри же на него. Каэтана! Не хочешь?.. Почему? Мой бог, такая королевская птица, а ты отворачиваешься! Но ты ведь видела на арене человека и быка…

К а э т а н а. Быка и человека!

Б а л т а з а р. Ага!.. Понимаю!

К а э т а н а. Мне плохо. Тошнит.

Б а л т а з а р. Педро! Таз!

К а э т а н а. Нет! Пусть отнесет…

Б а л т а з а р. Огонька?.. Ох, Каэтана!.. Ну что ж, будем рыцарями и проглотим разочарование. Педро! Кто из вас храбрее?

П е д р о. Пабло!

П а б л о. Педро!

Б а л т а з а р. Какое самопожертвование! Но мне вы оба кажетесь героями. Героя — в геройские руки. Несите его по очереди. Посадите в курятник, насыпьте ему столько зерна, чтобы ему и видеть его не хотелось, принесите ему пять самых красивых белых кур. Героизм не исключает любви к земным радостям. Извольте! Для инвентаризации еще предоставится случай, потоп наступает потихоньку, даже у Ноя было достаточно времени составить списки… Прошу вас!

Педро с явным нежеланием берет петуха из рук дона Балтазара. Идет. Пабло за ним. На пороге их останавливает резкий окрик Балтазара, неожиданно превратившегося в надменного и необузданного испанского аристократа.

Если до моих ушей дойдет, что вы точили языки обо мне и о том, чем я занимаюсь, я прикажу вас повесить возле главных ворот, чтобы индейцы разгоняли скуку, глядя на ваши дурацкие рожи. Ясно?

П а б л о. Вполне, дон Балтазар.

Б а л т а з а р. Большое спасибо!

Камер-лакеи уносят петуха. Балтазар смотрит им вслед и тихо смеется. Каэтана снова прилегла. Глаза у нее закрыты. Балтазар становится у нее за спиной, протягивает руку и ощупывает ее живот.

Ну а как дела здесь? Уже стучится? Здесь попка, да? А может быть, голова?.. Что-то выпуклое… Гордый испанец пребывает в теплой тьме… И что только не придет человеку на ум! Я вот раздумываю: если бы он мог слышать сквозь стенку твоего живота, до его ушей дошли бы странные вещи. Тяжелое дыхание нашей ненависти в первую очередь… Не так ли?..

Краткая пауза.

К а э т а н а. Так!

Б а л т а з а р. Он бы услышал, славный нерожденный рыцарь, как ты стонешь, когда до тебя доходит дурной запах из моего рта…

К а э т а н а. Да.

Б а л т а з а р. …и когда я храплю с широко открытым ртом, когда я залезаю под одеяло…

К а э т а н а. Да!

Б а л т а з а р. Он услышал бы, как ты скрипишь зубами. Ведь я знаю, Каэтана, ты скрипишь зубами, когда я в домашних туфлях слоняюсь по комнатам и коридорам!

К а э т а н а. Скриплю!

Б а л т а з а р. И когда я стою у окна и слушаю шум дождя. Как нескончаемо долго он шел! С неба лило и лило… И когда я касаюсь тебя, намеренно, как сейчас, или ненамеренно… И когда бросаю в бой петуха… Когда открываю ворота индейцам… Когда смеюсь… Когда парю ноги в лохани… Когда прячу лицо в подушку, ночью… Ты скрипишь зубами от ненависти…

К а э т а н а. Да! Да! Да! Да!

Пронзительные крики Каэтаны звенят в комнате. Балтазар убирает руку с ее живота.

Б а л т а з а р. Как это случилось?..

Каэтана усмехается. Берет стакан и подносит его к губам. Потом начинает петь. В ее колыбельную вплетается голос пьяного индейца, долетающий со двора: индеец поет печальную, протяжную песню без слов, похожую на причитание по покойнику.

К а э т а н а.

Нина-нана, нина-нана,

Завтра утром встанешь рано,

А сейчас уже так поздно

И зажглись на небе звезды…

Нина-нана, нина-нана…

Б а л т а з а р. Ты пьешь… И так много…

К а э т а н а. Пью. Много.

Пауза. Причитания пьяного индейца.

Б а л т а з а р. Ненависть родилась и живет упрямо, словно лишай на скале. Насколько я могу судить, вначале проявилась твоя ненависть и только вслед за ней — моя; но, возможно, я ошибаюсь… В любом случае — она есть, она живет! Я задаю себе вопрос: откуда она взялась, из чего? Факты таковы: я спал с тобой, ты вздыхала и так мило постанывала, я сделал тебе ребенка. Женился на тебе. Без отцовского благословения. Мы по-прежнему спим вместе. Едим вместе. И вместе молчим.

К а э т а н а. Блаженство!..

Б а л т а з а р. Что — блаженство?

К а э т а н а. Молчание! Это уже какое-то убежище, слава богу!

Б а л т а з а р. Каэтана, мне все-таки кажется, я тебя любил… Я помню твой приезд. Это было восемнадцатого марта… Ты шла по сходням корабля, я вел тебя под руку. На твоем воротнике трепетал отблеск соленого ветра, и в этом блеске я узнал иней со склонов Сьерра-Невады…

К а э т а н а (засмеялась, махнула рукой). Как видишь, мне смешно, мой дорогой…

Б а л т а з а р. Благодарю! Вон там маскарадные костюмы, можешь какой-нибудь выбрать.

К а э т а н а. При чем тут маскарад?

Б а л т а з а р. Мне показалось, ты слишком расчувствовалась от моих слов…

К а э т а н а. Ты угадал! Я больше люблю насмешливость, за которой ты прячешься.

Б а л т а з а р. Ты бы оказала мне очень большую услугу, если бы объяснила…

К а э т а н а. Бессмысленно!

Б а л т а з а р. И все-таки прошу тебя…

К а э т а н а. По общему мнению, капризы гораздо легче перенести, если дети топают ногами и кидаются на пол, чем когда они хнычут.

Пауза. Со двора доносятся голоса. Ослепительное солнце заливает помещение — резкое прояснение после долгих дождей. Балтазар подходит к нагроможденным вещам. Разматывает тряпку, вынимает меч, который рассматривали Педро и Пабло, держит его в ладонях, словно взвешивая, а потом выпускает, и тот вонзается в пол.

Б а л т а з а р. Не каждому человеку удается удостоиться меча. А без крови меч усыхает. Ты говоришь, я застрял в детстве, как заяц в капкане… Предположим, это так. Тем не менее ты любила бы ребенка. Твоя ненависть является плодом более широких открытий. Мой образ приобрел в твоих глазах уродливые формы; некоторые черты слишком заострены. Я знаю это, Каэтана!.. Хочешь, я перечислю эти черты?

Каэтана отрицательно качает головой. Балтазар не обращает на это внимания. Он бродит среди вещей, которые Педро и Пабло сложили в относительном порядке, раскидывает предметы или составляет из них новые, странные композиции. Балтазар перечисляет черты своего характера, а со двора через равномерные промежутки времени доносится крик: «Дон Балтазар» — канючащий, хриплый мужской голос; каждый выкрик сопровождается хохотом и хихиканьем индейцев.

Начнем!

К а э т а н а. Не нужно!

Б а л т а з а р. И все-таки! Меня зачали в холодном поту; они наверняка стискивали зубы, когда занимались этим. На холодных простынях не создашь горячего человека. Жидкая кровь, ad primum[6], первая черта моего портрета…

Г о л о с  с о  д в о р а. Дон Балтаза-а-а-р!

Крику — словно эхо — вторит хохот.

Б а л т а з а р. Без слез я покинул мать и сел в Кадисе на корабль, потому что бредил отцовской славой; а мама уже тогда носила смерть в своей утробе. Следовательно, во-вторых: пустое сердце.

Г о л о с  с о  д в о р а. Дон Балтаза-а-ар! Дон Балтаз-а-а-р!

Смех индейцев.

Б а л т а з а р. А прибыв в Новый Свет, я завалился в кресло. Показал фигу всем великим планам. Не взял в руки ни меча, ни пера. Беспечность духа.

Г о л о с  с о  д в о р а. Дон Балтаза-а-а-р!

Хихиканье и приглушенные крики.

Б а л т а з а р. Полжизни я провел в носилках. От такой ноши искривился позвоночник по крайней мере у десятка слуг. Следовательно, я приобрел свои мозоли на подушках, а не в седле. Нежные мозоли. Изнеженность. Какой порядковый номер будет?.. Все равно!

Г о л о с  с о  д в о р а. Дон Балтаза-а-а-р! Дон Балтаза-ар!

Б а л т а з а р. Только иногда я вел себя как подлинный кастилец и был горд. С детьми метисов я играл за хлевами в ямки, играл, хотя мне в моем возрасте полагалось по крайней мере командовать отрядом копьеносцев. Я позабыл о том, что мы называем «limpieza de sangre»… чистота крови… К изнеженности, таким образом, прибавляется разложение!

Г о л о с  с о  д в о р а. Дон Балтаза-ар!..

Снаружи доносится смех.

Б а л т а з а р. Я был жесток, просто так, из высокомерия или в игре. И никогда не посыпа́л свою голову пеплом, как это положено испанцу.

Г о л о с  с о  д в о р а. Дон Балтаза-а-ар! Дон Балтаза-ар!

Б а л т а з а р. Однако к чему продолжать перечень?.. Случилось такое, что дорисовало на портрете самые яркие черты… Отец отправился в свою последнюю авантюру. Я не пошел с ним. Остался здесь и вот в шлепанцах слоняюсь по комнатам. Предательство. Предательство и слабость.

Каэтана порывисто встает с софы. И хотя она заметно располнела, почти мгновенно оказывается рядом с мужем. Балтазар держит в руках небольшую деревянную статуэтку. Каэтана вырывает ее у него из рук и швыряет на пол. Тяжело дышит.

А это зачем?..

К а э т а н а. Затем, что я больше не могу этого переносить!.. Отвратительная комедия! Омерзительное притворство!.. Кто тебя заставляет высмеивать самого себя?! Неужели ты не видишь ничего, кроме собственной персоны?! Мы тонем, гибнем в этом болоте, по шею увязли в нем, а ты все о себе… о себе… о себе… Обвиняешь самого себя и наслаждаешься этим занятием! Испанец!.. Испанцы меняют границы мира, а ты со страстью выискиваешь собственные грехи, перечисляешь недостатки характера — причем делаешь это с большой нежностью, — уподобляясь псу, который валяется в пыли, пытаясь поймать свой собственный хвост! Но даже то, что ты сказал о себе, — пусть правда, и все-таки этого мало. Слабохарактерность не может быть оправданием загубленной жизни, рука об руку с ней идет какое-то другое зло, имени которого я не знаю. Я возненавидела эту страну с самой первой минуты, с того мгновения, когда увидела на пристани дохлого пса. И твоего отца я тоже ненавидела. Беспорядок. Нищета. Растерянность. Однако он, как видишь, в какой-то момент поднялся и пошел, и, хотя у него не было ни капельки надежды на победу, он был по-испански горд, и люди будут помнить то, что он совершил. А ты целый день слоняешься по комнатам, играешь со слугами в мяч, притащил сюда толпу вонючих индейцев, поишь их водкой и развлекаешь, устраивая петушиные бои, потому что у тебя самого не хватает храбрости для битвы. А где в это время твой отец? Что с ним? Что со всеми нами?

Каэтана умолкает, у нее перехватило дыхание. Пауза. Шум во дворе утих, стал едва различим.

Б а л т а з а р (говорит спокойно и медленно). Ты ничего не знаешь. Ты ничего не понимаешь.

К а э т а н а. Все знаю и все понимаю!

Б а л т а з а р. Ничего!

Они смотрят друг на друга, неподвижные. Во дворе раздается приглушенное звучание большого барабана. В этот момент справа, в глубине сцены, снова появляется  М а р г е р и т а. Останавливается, наполовину скрытая мраком. Супруги ее не видят.

(Негромко.) Когда отец отправлялся в поход, дорогая моя супруга, у моей матери уже была опухоль; она прикладывала указательный палец к своему животу и говорила ему: «Это здесь, понимаешь! — а потом совсем тихо, едва слышно: — Ты в самом деле должен?..» Когда уплывал я, опухоль уже была заметна через ее юбку. И у меня мама спросила: «Ты в самом деле должен?» Мы оба смотрели в сторону, оба ненавидели ее. Она пыталась стать преградой между нами и миром, так же как ее опухоль стала преградой между ней и жизнью. Я как сейчас вижу ее в зеленом свете утра…

К а э т а н а. Зачем ты мне это рассказываешь?

Б а л т а з а р. Ты сказала, что я не вижу ничего, кроме своей собственной персоны…

К а э т а н а. Не видишь! Ты преисполнен лишь милосердия к собственному немилосердию…

Б а л т а з а р (неожиданно меняя тон; говорит словно нарочито с пафосом, голос дрожит). Но ведь я о другом говорю! Я еще не кончил! Я говорю об истории! И о своем путешествии! Я стоял на носу корабля. Вокруг меня — воспитатели. Взволнованным шепотом они объясняли мне, в какое значительное время мы живем, какие великие открытия совершаются одно за другим, толковали о тайнах новых миров, о победоносном пути Испании и церкви. Внезапно я живо ощутил, как раздвигаются границы окружающего мира. Открываются неизмеримые возможности… Мальчик Балтазар дрожал от волнения, ему казалось, что вместе с ним на скрипучей барке — милость избранников, благословение мучеников божьих, все великие соборы Испании, Гефсиманский сад, Кармель и гора Табор; сам Иисус шествовал перед нами под яркими звездами над черной водой, а мы плыли за ним. А по ту сторону беспредельных вод, в Новом Свете, который дарован нам свыше, меня ждал отец, а над его головой развевалось знамя. Он принес туда знамя короля и меч христианской Испании. Мы выдержали два шторма. Я видел летающих рыб и стаю акул, но все это казалось незначительным по сравнению с моим виде́нием.

К а э т а н а (едко усмехаясь). А морских змей ты не видел?

Б а л т а з а р. Нет.

К а э т а н а. Ну что ж, акулы — это уже кое-что, хотя даже я их видела… А штормы нас миновали. Тебе было очень страшно?

Б а л т а з а р. Позднее: впервые, когда мы высаживались на берег. Ты увидела на пристани дохлого пса, а я — трех повешенных индейских вождей; виселица была воздвигнута в мою честь. Барка причалила к берегу. Они висели на высоте палубы, прямо перед моим носом.

К а э т а н а. И вокруг стоял смрад от этих повешенных, тухлой рыбы, прелой соломы и корабельной смолы… Не так ли? А берег был выгоревший и совершенно пустой. Лачуги. Изгороди, одни только длинные прямые линии…

Б а л т а з а р. Да. Отец стоял внизу, в толпе оборванных, запаршивевших солдат. Знамени не было. Он стоял по щиколотку в пыли. Из-под шлема струйками стекал пот. Солнце висело прямо у него над головой. Он улыбался жалко, потерянно. Никогда в жизни я не видел более ничтожного человека.

Короткая пауза, прерываемая разговором индейцев. Маргерита неподвижно стоит в дверном проеме. Глаза ее светятся, она непроизвольно сжимает кулаки.

К а э т а н а. К чему эта исповедь, дружок?.. Твои воспоминания меня не интересуют! Помимо всего прочего, ты непоследователен: начал с матери…

Б а л т а з а р. В тот момент отец был похож на нее. И, веришь ли, мне казалось, будто она стоит рядом с ним и пестует свою опухоль, в которой гнездится смерть.

К а э т а н а. А Иисуса рядом не было?

Б а л т а з а р. Нет. Все было бессмысленным и ненужным.

К а э т а н а. Как это страшно, мой милый Балтазар… Да… да… Но неужели это чувство, эта тоска — и есть история?

Б а л т а з а р. Предчувствие!

К а э т а н а. Чего?.. Бесполезности?..

Б а л т а з а р. Что эта страна будет отныне бесплодной. Я видел больше, чем было положено мне по возрасту, хотя видел из носилок… Я видел, как умирает государство, огромное государство, границы которого довелось узреть немногим. Уничтожались города, храмы, целые племена, одно за другим; их сметали с лица земли те самые оборванные, вшивые, пропыленные и злые солдаты, с которыми я встретился на пристани.

К а э т а н а. Я ведь родом из Кастилии, приятель!

Б а л т а з а р. Знаю!

К а э т а н а. Я дворянка!

Б а л т а з а р. И это я знаю! Что ты хочешь сказать?

К а э т а н а. Что не собираюсь проливать слезы из-за индейцев!

Б а л т а з а р. Если я проливал, то столько же из-за них, сколько из-за нас. Я знал: отцовские холопы умирают вместе с тем миром, который они уничтожают. Долгая смерть, вначале громкая, а потом на удивление тихая. Свидетельницей этой тихой смерти была ты сама. А она до сих пор… длится… Для этого Нового Света нет церкви. Для этого Нового Света нет колоколов. Нет Испании. Придут новые люди со своими законами, дароносицами и кадильницами, но и их понемногу засосет болото. Мы в необозримом болоте. Отец этого не сознает, зато я — прекрасно. Непонятный мир и непонятная жизнь… Бессмысленная и бесполезная. (Красноречие его иссякло.)

К а э т а н а (до этого момента смотревшая в пол, порывисто поднимает голову; долгий взгляд, затем она кладет ладонь на свой живот и мирно спрашивает). А как же это?..

Б а л т а з а р (на мгновение задумывается, потом отвечает, спокойно, в тон Каэтане). Не знаю, Каэтана.

К а э т а н а. Не знаешь?!

Б а л т а з а р. Нет!

К а э т а н а (гневно). Ты не знаешь и тебе нет никакого дела до этого! Когда я легла с тобой и ты сделал мне ребенка, я тоже ничего не знала. В этом вся правда! Я не знала, кто ты, что ты, каков ты. Зато теперь слишком хорошо знаю! В тебе течет грязная кровь! Ты не испанец! Конкиста для тебя — кровавый фарс! Ты не хочешь быть испанцем и готов продать свой герб, чтобы купить водки чумазым краснокожим! Тебе все равно, что будет с твоим ребенком. Тебя волнуют петухи и гнусные игры, ты наслаждаешься беспорядком, потому что в тебе нет ни капельки веры, ты привык к грязи, и тебе тепло и удобно валяться в ней… Волочишься за сожительницей собственного отца! Он из-за нее потерял честь христианского рыцаря, а ты потеряешь все остальное! Или, ты думаешь, я не знаю?! Неужели ты и впрямь думаешь, что я не знаю?! Ты лежал рядом со мной, это было перед зарей, думал, что я задремала, сквозь стиснутые зубы у тебя словно стон вырвалось ее имя… А теперь ты ломаешь комедию, чтобы оправдать свои поступки. Со своей индианкой ты разбазаришь все, что есть в этом доме. Остатки. Хотите жить как цыгане, да?! А эта перепись — такой же фарс, как и все прочее… Как цыгане!.. А я не хочу! Я не хочу, голубчик! Ни за что и никогда! Нет! Нет!

Маргерита выступает из мрака. Быстро выходит на середину сцены. Каэтана и Балтазар — каждый — вздрагивают. Все трое пристально смотрят друг на друга. Со двора доносятся причитания индейцев. Маргерита наклоняется к вещам. Под рукой у нее оказывается тяжелое парчовое платье. Она поднимает его и несет. Медленно, словно совершая ритуал, кладет это платье к ногам Каэтаны.

М а р г е р и т а. Изволь, донья Каэтана!

Шкатулка для писем тоже оказывается возле ног Каэтаны.

И это тоже!

Статуэтка, изображающая святого Стефана.

Твое!

Опахало из перьев и длинная кружевная шаль.

Твои! На вечные времена!

Серебряное блюдо.

Твое, госпожа!

Подсвечник.

И это тоже!

К а э т а н а (оставаясь неподвижной, не глядя на Маргериту, шепчет). Убери ее прочь, Балтазар! Убери ее прочь!

М а р г е р и т а (замерла с разведенными в стороны руками, словно собирается танцевать. Голос — горящий уголь под тонким слоем пепла). Все твое, госпожа, навсегда твое, моего здесь ничего нет, мне ничего не надо, я от всего отказываюсь! Аминь! И еще раз аминь! (Поворачивается к Балтазару.) И он будет твоим! Не беспокойся, он тоже!..

Балтазар, до сих пор с каким-то болезненным интересом наблюдавший за женщинами, принимается смеяться.

Б а л т а з а р. Святые небеса, неужели теперь начнется тяжба из-за меня?! Какой важный повод для разбирательства! Может быть, вы бросите жребий по такому поводу?!

М а р г е р и т а. Ты ничтожество. Ты недостоин даже того, чтобы быть тенью его тени.

Б а л т а з а р. Ты в этом уверена, мамочка моя несуженая?..

М а р г е р и т а. Твоя женщина сказала правду…

Б а л т а з а р. Что именно?..

М а р г е р и т а. Ты волочился за сожительницей своего отца. Она не считает меня его женой. Настоящий мужчина знает, что к чему, а вы судите, как хотите. Ты волочился за мной. Ты был совсем ребенком, но стоило мне сесть, как ты уже выглядывал из-под стула…

Б а л т а з а р. Правильно! Все правильно! Признаю! Верно!..

К а э т а н а. Убери ее прочь, Балтазар!

Б а л т а з а р. А почему бы нам не выяснить все до конца?!

М а р г е р и т а. Ты недостоин быть тенью его тени…

Б а л т а з а р. Нужно установить истину! Дело в том, что ты смертельно ненавидишь его, а заодно и меня, потому что я все-таки его тень.

М а р г е р и т а (внезапно переходит на крик). Нет! Он для меня все! Он мой господин!

Б а л т а з а р. Ты не знаешь, что я был свидетелем того, как он первый раз овладел тобою, на перевале Вентро, вскоре после битвы, в которой погибли все твои родные… Ты не знаешь, что я прятался за кустом, сидя на корточках… Не знаешь, что я слышал, как ты скрипела зубами, когда все было кончено… Не знаешь, что я видел, как ты, проведя рукой между бедрами, рассматривала кровь, а потом вытерла ладонь о траву. А он отошел на пять шагов в сторону и помочился… Ты не знаешь, что я видел твой взгляд, которым ты его провожала…

Пауза. Тишина. Руки Маргериты опустились вдоль тела и спрятались в складках юбки. Она пристально смотрит перед собой, качает головой, бормочет что-то неразборчивое.

(Продолжает тише, чем раньше, но вполне отчетливо.) И мне казалось, что рядом с тобой лежит моя мать…

Каэтана идет к софе. Садится и обхватывает руками свой живот, словно защищая то, что в нем таится.

А рядом с отцом, справлявшим малую нужду, не было никого.

Снаружи доносятся крики.

Г о л о с  с о  д в о р а. Дон Балтаза-а-р! Дон Бал-таза-а-р! Еще! Петухи! Еще! Дон Балтаза-а-ар!

М а р г е р и т а. Это правда. Все так и было.

Б а л т а з а р. Выходит, я не врал, когда говорил о ненависти?

М а р г е р и т а. Лгал! Это ложь!

Б а л т а з а р. Ты хочешь сказать, будто твоя ненависть погибла?

М а р г е р и т а. Да!

Б а л т а з а р. Почему?

М а р г е р и т а. Он взял меня не только в тот раз, он взял меня навсегда! Он сказал: «Ты моя жена». И я осталась с ним. Я была с ним постоянно. Он был страшен. Он был нежен. Его руки стали ласковыми. Я видела его скорбь. Видела, как он во мраке лежит рядом со мной и его глаза становятся огромными, потому что он смотрит назад, в прошлое… Он научил меня верить… Только это и важно!

Б а л т а з а р. Во что верить? Какой вере он тебя научил, скажи!

М а р г е р и т а (освобождает руки из складок юбки и соединяет их перед грудью, читает молитву, словно медленно диктует кому-то). Отче наш, иже еси на небеси. Да святится имя твое. Да будет царствие твое. Да будет воля твоя, как на земле… (Запнулась. Секунду спустя взрывается.) Я верую в Иисуса! Он пришел с ним!

Б а л т а з а р (словно загипнотизированный, смотрит на нее, потом разражается потоком слов; говорит быстро, без передышки, иногда вместо слов выплескивается смех). И что же выходит?! Милость божья не ограничилась Канарскими островами! Выходит, конкиста на самом деле только продолжение реконкисты, и то, что нам сулили, исполнится, и католическая империя расползется на весь мир! Христос пришел с нами! И вы позабыли, как на заборах по всей стране висели человеческие внутренности, как горели ваши соплеменники, как рушились дома! Разумеется, запах кадила приятнее, чем запах человеческой падали! И голос Христа слышен лучше, чем крики рабов в рудниках! Да вы вообще не умеете кричать! Вы как будто созданы по беззубым евангельским заповедям! Господин Христофор Колумб весьма верно охарактеризовал вас после первой встречи. Как там он писал их католическим высочествам?.. Ах да! Да! «Эти люди, полные любви и лишенные жадности… своего ближнего они любят как самого себя…» На вашем примере подтверждается все, о чем говорил в своих проповедях честнейший патер Лас Касас, под чем подписались университеты в Саламанке и Севилье: вы такие же божьи дети, как и мы, вам предоставлены точно такие же возможности и точно такие же надежды на спасение! Ты получила веру, мамочка моя несуженая, вы все ее получили! Испания не имеет границ! Католичество не имеет границ! Все мы не имеем границ, и ничто их не имеет! Кто говорит, что мы увязли в болоте?! Ложь! Гнусная ложь! Все только начинается.

Каэтана вздрагивает, как от ударов, от непонятной и непристойной вспышки Балтазара. Снаружи опять раздаются крики.

Г о л о с  с о  д в о р а. Дон Балтаза-а-ар!

Б а л т а з а р. Надеюсь, вы их слышите?!

К а э т а н а. Прогони их! Приказываю тебе!

Б а л т а з а р. Они крещеные, Каэтана!.. Ты же не будешь возражать ученым мужам из Саламанки?! Тебя тошнит от их запаха, и твоя кастильская гордость корчится в муках при виде их, а я смотрю в будущее и вижу толпы полукровок, которые высовывают языки, дабы вкусить таинство святого причастия… Чистой испанской крови вскоре останется разве что на маленький ручеек, но зато будет невероятно много статуй святой девы Марии, украшенных перьями. Это предвидение и сделало меня апостолом. Ведь я апостол, не так ли? Послушайте! Они зовут меня, потому что я нашел ключ к их сердцам. Петушиные бои и бочка водки — вот удобренная нива для сеятелей слова господня и испанского права! Мой отец не понимал этого, поэтому-то он и пропал, поэтому вновь прибывшие кастильцы загнали его в пустыню…

М а р г е р и т а. Он вернется!

К а э т а н а. И пусть прикончит тебя, когда вернется!

Б а л т а з а р. Он не прикончит меня, даже если вернется…

М а р г е р и т а. Вернется!

Б а л т а з а р. Где ему взять силы?.. Заберется на печку и будет видеть черные сны о черной битве и черной неблагодарности, будет кротко просить, чтобы не шумели… Единственная связь с миром — рука его жены.

К а э т а н а. А ты?!

Б а л т а з а р. А я буду апостолом, подруги! Моими методами овладеют агенты Cámara de las Indias y Casa de la Contratación[7]. Я так и вижу, как моей диалектике кланяются досточтимые братья из ордена святого Доминика!.. Рабы в рудниках будут носить медальоны из Компостеллы и потому, собственно говоря, уже не будут рабами… Ох, знаете, что я придумал! Было бы очень хорошо, если бы наши новые братья показали нам религиозную драму! Auto sacramental[8] по-индейски! Ну конечно! Как это мне раньше не пришло в голову?! Ясно! Мы устроим это с целью обучения и воспитания! Сейчас!! Пабло! Педро! Вы увидите необычайно интересные, незабываемые сцены!

К а э т а н а (говорит странно, почти со слезами, хотя невозможно понять, чем вызвано ее возмущение — искренней заинтересованностью или винными парами). Где твой отец, Балтазар? Подумай, Балтазар! Подумай!.. Где твой отец?!

Б а л т а з а р. Поджигает! Он сожжет все, что до сих пор ему не удалось сжечь! Под конец взлетит с облаками дыма на небеса, где будет немедленно причислен к воинам святого Георгия. Педро! Пабло!.. (Загорелся новой идеей. Среди разброса иного хлама находит колокольчик; из тех, что употребляют во время мессы, изо всех сил звонит; кричит.) Педро! Пабло!

П а б л о. Что изволите, дон Балтазар?

Б а л т а з а р. Немедленно приведите сюда десять или пятнадцать краснокожих друзей! Мы покажем удивительное религиозное представление, притом в совершенно новом стиле! Тех, кто до беспамятства пьян, тащить не надо! Все равно это не принесет им никакой пользы. Посмотрят в другой раз! Быстрее!..

Педро и Пабло изумленно смотрят на Балтазара. Затем переводят взгляд на женщин. Маргерита стоит словно окаменела. Каэтана, сгорбившись, сидит на софе.

П а б л о (пытается возразить). Я думаю, дон Балтазар…

Б а л т а з а р. Мне кажется, тебе не следует думать, господин Пабло! Дело решенное! Ты получил приказание и обязан его исполнить! И хотя ты вырос в порту, тебя учили догматам святой католической веры; один из них утверждает, что все мы созданы по божьему подобию; вот ты и поступай в соответствии с ним, не вороти нос от краснокожих братьев! Быстро! Десять или пятнадцать!..

П е д р о  и  П а б л о  поспешно уходят. Женщины остаются неподвижны. Балтазар лихорадочно перебирает одежду, что-то рассматривает, отбрасывает. Во дворе оживление, слышны окрики Педро и Пабло, затем топот босых ног по лестнице и коридорам.

Они пришли!

У центральных дверей толпится  г р у п п а  и н д е й ц е в. Среди них две или три женщины. Все в рваных пончо. Они жмутся друг к другу, явно смущенные; однако в их крови достаточно алкоголя, и к тому же они возбуждены петушиными боями — поэтому охвачены какой-то странной, безудержной веселостью.

Вы звали меня, друзья. Изменим последовательность событий: вы явились ко мне! Я принимаю вас в доме моего отца, доме, который стоит на пепелище домов ваших отцов — по воле отца небесного. У меня в отношении вас есть исключительно интересные намерения. Вы думаете, мы без передышки будем лакать водку и подзадоривать петухов?! Нет! Нет! Ни в коем случае! Вы же крещены, и будет справедливо, если что-нибудь сделаете и для своей христианской души! Вы ходите в церковь?

Бормотание. Один или двое утвердительно кивают.

Будем считать, ходите. А вы рассматриваете там картины? Рассматриваете, я же знаю! И что вы на них видели? Ты, например?

Индеец, к которому обратился Балтазар, пожимает плечами. Смотрит перед собой мутным, остановившимся взглядом, за его спиной кто-то хихикает.

Эй ты, помолчи и перестань смеяться! И ты бы не сумел объяснить! Вы, вероятно, видели святого Лаврентия на вертеле… Иди-ка сюда, парень! Святой Лаврентий был совсем молодой. Ты как раз подойдешь!

Молодого индейца выталкивают из толпы. Он слегка пошатывается. Взгляд бегающий, испуганный.

Ложись! Ложись, я тебе сказал! Вот так, видишь! И считай это для себя великой честью! Святой Лаврентий до самого конца проповедовал святую веру язычникам, а они за это надели его на вертел и медленно поворачивали над огнем. Он же не переставал распевать духовные псалмы. Ангелы разгоняли жар своими крыльями, и весь христианский мир разделял его мучения. Христианский мир, дорогие мои, это необычайно сильная, таинственная и всеобъемлющая штука! Тысяча епископов! И еще тысяча! Короли! И огромные церкви. Иисусова кровь в золотых сосудах! Войны! И наша милая богоматерь в синем плаще! Все это церковь, понимаете? А теперь и вы — тоже церковь, милые мои братья, сыновья нашей милой богоматери! Церковь — это огромное пламенеющее дерево, которое горит, не сгорая. А святой Лаврентий принимал муки за нее на вертеле, и мы должны вспомнить о нем, изобразив его муки!

Маргерита стоит в центре сцены. Руки судорожно сжаты. Вполголоса молится с закрытыми глазами. Каэтана не меняет положения. Балтазар вытаскивает из толпы еще двух индейцев.

Вы будете изображать слуг, которым приказано следить за тем, чтобы святой хорошо поджарился! Подождите! Я дам вам шлемы! Вот так! (Нахлобучивает им на головы шлемы, сует в руки по посудине.) Время от времени они поливали его жиром. Ведь сала на нем было немного.

Хихиканье. Начиная с этого момента веселость постепенно нарастает.

Только решительнее! Ведь это живая картина! Театр! Поливайте его! Еще! Еще! Попробуйте, хорошо ли он запекся? Чего ты извиваешься! Святой этого не делал! И к тому же смеешься?! Ты должен быть серьезным! Все время! А ты скалишь зубы?! Неужели ты в самом деле так молод, что не видел горящего человека?.. В этой стране поджарили живьем немало людей… Ты не видел? Только ваших родственников, братьев, отцов и вождей никто не поливал жиром. Они лежали обугленные, среди камней костров. Ты этого не помнишь, не так ли? Святого Лаврентия поджаривали для того, чтобы уничтожить веру, а вас — для того, что вы ее приняли… Хватит! Хватит! Это у вас не получается, я и так вижу… Может, вы хотите изображать епископов? Кто рискнет утверждать, что кто-нибудь из вас или ваших потомков не станет епископом или даже святым?! Подойдите ко мне!

Представление становится все более оживленным. Балтазар мечется среди индейцев, накидывает на них парчовые плащи, вышитые скатерти, а на головы вместо митр надевает серебряные миски.

Торжественную процессию, прошу вас! Вот так! Католический мир по будням свирепствует на конях, а по праздникам выступает в торжественных процессиях: р-раз-два-три, р-раз-два-три! С достоинством! Благополучие рождает спокойствие, спокойствие рождает достоинство! Предположим, ты юрист, поэтому получай черный плащ! По кругу, пожалуйста! Медленно! А ты представляешь, кто такой юрист? Юрист — это человек, который знает, кого и на каком основании можно убить, разумеется, если руководствоваться при этом высшими целями… Может, тебе известны слова «ius gentium»?[9] Нет?.. Скажем, твоего отца копьем пригвоздили к земле… Я ошибся. Саблей? Ага, видишь, саблей! Поэтому тебе необходимо знать, что такое «ius gentium». А у тебя, живые мощи?.. У тебя всех родных заперли в доме, а потом сунули под навес факел. Ты опустил глаза? Они даже не кричали. Они не знали, что могут позвать на помощь славного законоведа Диего де Коваррубиаса. Им никто ничего не говорил о папе Павле Третьем. Его святейшество, запомни это, издал буллу, в которой утверждает, что индейцы такие же люди, как все прочие, и что у вас есть все права свободно располагать собой и своим имуществом! А ну, спокойнее!

Пьяные индейцы слоняются по сцене. Их поведение становится разнузданным, однако чем-то напоминает обряд: создается впечатление, что они воспроизводят какие-то давние храмовые танцы, в их хихиканье появляется угрожающий призвук. Балтазар наводит среди них порядок, в то же время провоцируя на новые выходки.

Двигайтесь по кругу! Представьте себе, что вы божья община! Наиновейшая божья община! Разве это не так? Да ведь ты шатаешься?! Ой! Ой! Ой! Хрюкаете, как поросята в свинарнике! Это никуда не годится! Хихикаете, как глупые женщины, когда их прихватит! Думайте о святом Амброзии и святом Августине! Они были епископами… А вы двое!.. Это что такое?!

От движущегося круга отделились два молодых индейца. Их движения меняются — обычный шаг переходит в подпрыгивание, и внезапно мы понимаем, что они изображают петушиный бой.

Петушиный бой?.. Только это и осталось у вас в голове?!

Индейцы в кругу останавливаются. Внимательно, словно это схватка петухов, наблюдают за боевым петушиным танцем юношей. Все тяжело дышат. Кто-то принес с собой маленький, низко звучащий барабан, который мы уже слышали. Равномерно ударяет в него. Маргерита перестала молиться. Каэтана чуть приподняла голову. Единоборство петухов. Оно длится долго. Барабан. Приглушенные подзадоривающие крики. Мутные глаза, сведенные судорогой руки.

(Почти про себя.) К такому бою вы всегда готовы!..

Танцоры-бойцы падают в схватке.

(Неожиданно останавливает представление.) Прекратите! Я вас об этом не просил! Хватит!

Юноши в нерешительности замерли. Все снова жмутся друг к другу. Пауза. Балтазар внимательно рассматривает их.

(Спрашивает через плечо.) Что вы, мои дамы, думаете о сценах, которые только что видели? Разумеется, вы ничего мне не ответите. Я оказался между льдом и пламенем… Ну что ж, тогда я спрошу вас, братья мои! Это все?

Молчание.

(Говорит очень тихо.) Ничего, кроме… Петушиный бой после всех других боев… Ну а как же мы поступим с верой? Существует ли какая-нибудь возможность вбить вам в головы диалектику святого Фомы Аквинского, чтобы вы уразумели пути промысла божьего? Увидите ли вы тогда единый католический мир? Осознаете ли, что универсальная мысль не может остановиться из-за какого-то убитого краснокожего, ибо ее задача — облететь весь мир, о котором говорят, будто он круглый?.. Это звучит слишком учено? А что с вашими сердцами, господа новоиспеченные испанцы?.. Они будут растроганы? Какая картина потрясет вас? Мученики на вертеле?.. Святой Лаврентий? Святая Урсула? Распятый Иисус… Вы видели слишком много похожего, не так ли? У вас больше нет слез… и все-таки порой над миром царит тишина… Наступает утро, роса испаряется с трав, звонят колокола, облака из зеленых становятся красными… Вы когда-нибудь поете? Я знаю одну песню, и мне хочется, чтобы вы ее выучили. Послушайте! (Встает перед сбившимися в кучу индейцами. Медленно и очень отчетливо начинает петь.)

Израненное скорбью сердце,

Мария, милая звезда!

Луч от твоей сияющей руки,

Разбив доспехи, грудь мою пронзает,

И в бурном сердце золотая кровь,

Лучом твоим зажженная, вскипает…

Индейцы безучастно слушают. Маргерита на мгновение поднимает голову. Каэтана тоже.

Вам нравится? Будете петь со мной?

Индейцы не отвечают.

Это доставит вам удовольствие. Давайте попробуем! Повторяйте за мной! Израненное скорбью сердце…

Пауза.

Не получается? Советую вам сначала вдохнуть полной грудью и начинать всем одновременно! Мария, милая звезда…

Никто не поддерживает. Не слышно даже приглушенного пьяного хихиканья. Индейцы молча таращат глаза.

Ведь это красивая и нежная песня! Мария простирает руки над всем миром, даже над самым смердящим и дальним его уголком… Кого вы стыдитесь? Я же знаю, вы раньше пели. Да и сейчас я вас иногда слышу. Когда в темноте объезжаю крепость… Вы лежите за оградой и поете. Ну, смелее! Пусть один начинает, а другие подхватывают! Может, ты начнешь?.. Ну, проснись! Что ты отворачиваешься в сторону? Ну?!

Индейцы, сгрудившись, пятятся к выходу; медленно, едва заметно отступают в тень, в какой-то момент группа становится похожей на скалу во мраке.

(Направляется за ними.) Стойте! Я не разрешил вам уйти! Упираетесь!.. Вам снова захотелось кнута, не так ли?! Вам нравится мучиться… Но не выйдет! Кнута вы не получите, потому что я знаю, от этого ваша кожа только дубеет… Педро, Пабло, закройте выход! Они должны остаться!

Педро и Пабло, которые в продолжение этой сцены стояли возле выхода, по сути дела в коридоре, бросаются вперед.

Вы не хотите петь со мной песню в честь нашей небесной царицы… Хорошо! Тогда вы споете какую-нибудь свою песню! И сейчас же! Все равно, какую… Уж в этом вы мне не откажете!

Пауза. Все удивлены. Каэтана потерянно смеется, но ее смех настолько слаб, что тут же замирает.

(Вспыхивает.) Вы должны! Будете! Я приказываю!

Индейцы начинают петь. Не сговариваясь. Из мрачной толпы раздается стон и пришепетывающее бормотание. Угадываются отдельные слова; мы с трудом понимаем, что уже слышали их. Возгласы. Возгласы сливаются. Мелодия монотонная, слова рождаются сами по себе. Протяжный тусклый плач колышется, поднимается вверх, падает и растет, растет.

Х о р.

Ночь вокруг. Ночь! Растет!

Приди!

Ты придешь! Ох, нет!

Тлаксакана! Тлаксакана!

О белый конь! Белый бог! Белый конь!

Хуанто-о-о-к! Золотой!

Тлаксакана! Черная гора!

Кожа! Роза! Спет луны!

Черный шар с зеленым сердцем!

Хуанто-о-ок!

Черная темень и ночь!

Нет на деревьях птиц!

О белый бог! О белый бог!

Залита кровью роза!

Тлаксакана! Тлаксакана!

Песня затихает. Отзвуки ее какое-то время еще звучат в коридорах и на лестницах дворца. Индейцы стоят в тени, неподвижные. Маргерита поворачивается. Она оставалась на авансцене, но пьяные, возбужденные индейцы не замечали ее. Затем она направляется к соотечественникам, однако не прямо, а по кривой; широкие, размашистые жесты, словно хочет кого-то заколоть; из груди вырывается тяжелый вздох.

М а р г е р и т а. Уходи! О-о-о-о! Ты! И ты! Уходите! О-о-о-о! Тлаксакана! Собачьи дети! Сгиньте с глаз моих! Хуанток, ох!.. Псы! (Останавливается. Поворачивается к ним спиной. Сгорбилась, дрожит мелкой дрожью.)

Пауза.

Б а л т а з а р. Снимите костюмы, братья! Можете идти!

К а э т а н а. На веки веков! Аминь!

Индейцы снимают с себя все, что незадолго перед этим на них надел дон Балтазар: плащи, накидки, шлемы, серебряные миски. Исчезают неслышно, один за другим. П е д р о  и  П а б л о  идут за ними. Топот босых ног в коридоре. Маргерита садится. За ней Балтазар. Треугольник. Каэтана наливает себе вина.

Б а л т а з а р (глухо, медленно и очень странно, словно он безгранично устал). Эти люди — чертовски горячий пепел, и все-таки они будут стоять за стеной до самой ночи и ждать моих петушков…

К а э т а н а. Так отправляйся за ними!

Б а л т а з а р. Нет! Я просчитался. Моя попытка обернулась против меня; я не вижу никакого смысла…

К а э т а н а. Ты разыгрываешь кровавые комедии, но я-то знаю, что кровь падет на тебя!

Б а л т а з а р. Уже пала! Ты пьешь. Пьешь ты, а у меня болит желудок. Наши повара готовят на сале, и наш сад зарос сорняками. Не хватает свежей пищи. В детстве у меня была курица, которая несла яйца только для меня. Белая как снег… Когда я покидал Испанию, она была еще жива. А у тебя тоже?..

К а э т а н а. Что?..

Б а л т а з а р. У тебя тоже была своя курочка?..

Каэтана не отвечает.

(После паузы.) Воистину неудачная попытка, с таким же успехом можно толочь воду в ступе или загонять ветер в бутылки… Господа адмиралы утверждают, будто земля круглая… Догоняешь человека и никак не догонишь. Никогда не можешь увидеть его лицо. Даже лицо индейца! Надеюсь, ни одна из вас не станет мне напоминать, что человек создан по образу и подобию божьему. Нет? Нет! Каэтана! Тебе не кажется, что я уже созрел для святой инквизиции?

Каэтана не отвечает.

Возможно, это было бы хорошо для меня — гореть… Гореть или гнить — вот две возможности, две правды. Свеча горит, святой горит… Я гнию. Все мы гнием.

К а э т а н а. Говори о себе! Я не гнию! А твой отец всегда горел!

Б а л т а з а р. Ого! Теперь ты видишь его совсем другим?!

К а э т а н а. Да! Я ошибалась…

Б а л т а з а р. Если он до сих пор не сгорел, то не сгорит вообще; он тоже сгниет, здесь, вместе с нами.

К а э т а н а. Нет!

Б а л т а з а р (не отрываясь смотрит на жену. Очень серьезно, заинтересованно говорит). Ты не представляешь себе, что бы я дал, только бы это было правдой!..

Пауза. Внезапно со двора слышен топот трех или четырех коней. Стук входных дверей. Всплеск возгласов. Крики слуг. Быстрые шаги. Какая-то служанка истерически визжит. Маргерита: расширившиеся глаза, полуоткрытые губы. Балтазар встает. Ожидание. Наконец в дверях появляется  П е д р о.

П е д р о. Господин!

Маргерита, Каэтана и Балтазар в оцепенении. Маргерита похожа на спящего человека, который не может пошевелить ни рукой, ни ногой, лишь лицо судорожно подергивается от непроизвольных усилий. Каэтана пытается встать, опрокидывает бутылку, вино разливается по полу. Балтазар стоит неподвижно, широко расставив ноги. Входит  д о н  Ф е л и п е, за ним  С у а н ц а. Без свиты. Дон Фелипе выглядит постаревшим и очень усталым, на его губах блуждает то ли смущенная, то ли бессмысленная улыбка, руки, почти раскрытые для объятия, говорят о слабости, бессилии. Суанца некоторое время остается в стороне.

Ф е л и п е (обращается к присутствующим, в голосе слащавые нотки). Ну вот я и вернулся, дорогие мои… Приветствую вас! И падре Суанца тоже…

С у а н ц а. Приветствую!

Все дальнейшие события разворачиваются словно во сне. Маргерита наконец отрывает от земли свои одеревеневшие ноги, спотыкаясь бежит к мужу, обнимает его. Вначале слышен мучительный стон, потом отдельные слова.

М а р г е р и т а. Держи меня! Держи меня, родной! Ох, дай я на тебя посмотрю! Обними меня покрепче! Сожми меня! Пожалуйста!.. Я чувствую тебя! Ты здесь! Рядом со мной! Ох! Милый! Хороший! Милый мой!.. Никогда больше!.. Больше ты не уедешь! Не уедешь, я говорю! Где ты был?! Почему оставил меня одну?! Ох, ты!.. Ты! Я не отдам тебя!.. Я так тебя ждала!.. Фелипе! Господин мой! Ты!.. Держи меня, прошу!.. Мой милый, мой добрый!.. Мой! О боже, боже!

Лицо Фелипе — над плечом Маргериты — невыразительно усмехается. Руки едва касаются ее.

Ф е л и п е. Я вернулся… Ну видишь, все хорошо… Спасибо, Маргерита!..

Подходит Каэтана. Фелипе отстраняется от Маргериты. Каэтана склоняется к его руке и долго целует. Сквозь тупое равнодушие Фелипе проступает удивление.

Зачем это, красавица?.. Ты не уехала?..

К а э т а н а. Нет!

Ф е л и п е. Твое место там!

Короткая пауза.

К а э т а н а. Я не могла. Да и не хотела. Заработала себе кольцо и живот. (Поднимает левую руку с обручальным кольцом, правой показывает на живот.)

Ф е л и п е (смотрит на сына, который все еще стоит на месте). Понятно!

К а э т а н а. Ты против?..

Ф е л и п е. Прими мое благословение, дочка! Ты, ребенок! И остальные тоже. (Вопрошающе и нерешительно смотрит на падре Суанцу.) Падре…

С у а н ц а. Да будут благословенны!

Ф е л и п е. Вот видишь!

М а р г е р и т а. Фелипе! Они…

Ф е л и п е. Падре Суанца любит говорить: «Каждое дело в конце концов приносит какую-то пользу…» Наверное, так и есть! Теперь дом наполнится смехом… и плачем… и мокрыми пеленками… Когда, Каэтана?..

К а э т а н а. В ноябре. К концу месяца.

Ф е л и п е. Дай бог тебе счастья и хорошую повитуху! (Продолжает бессмысленно усмехаться.)

Мгновение тишины и замешательства, миг, который неизбежно следует за большими потрясениями.

С вашего позволения мы сядем… Мы очень устали.

Суета. Извинения. Педро и Пабло со стульями.

Б а л т а з а р (взрывается). Почему ты спрашиваешь разрешения?

Ф е л и п е (после недолгого размышления). Привык.

Б а л т а з а р. Ты в своем доме!

Ф е л и п е. У человека нет ничего своего. Все божье.

Б а л т а з а р. Это ты завоевал! Это было и остается твоим!..

Ф е л и п е. Дано во временное пользование, во временное пользование, господин Балтазар, в долг!

Б а л т а з а р. Я шутил, а теперь вижу, это всерьез!.. Что с тобой сделали, отец?

Ф е л и п е. Всё.

Б а л т а з а р. Кто?

Ф е л и п е. Все.

Б а л т а з а р. Мы сходим с ума, люди! Сегодня сумасшедший день, это совершенно ясно! Может быть, это не правда, может, мне все снится? Каким ты вернулся?!

М а р г е р и т а (змеей). Сломай ему шею, Фелипе! Он ненавидел тебя и проклинал, привел в запустенье твой дом и мучил меня, убивал мою веру, замарал все грязью, преклонял колени перед падалью!..

Ф е л и п е. Все это неважно, Маргерита! Ох, сколько нам еще предстоит вытерпеть! Ты научишься смирению… У каждого возраста своя кровь… Оставь его!

М а р г е р и т а. Даже она (показывает на Каэтану), даже она теперь знает…

К а э т а н а. Я никого не просила быть моим защитником!

Ф е л и п е. В вас накопилось столько ненависти…

Краткое, мучительное молчание.

П а б л о (заговорил неожиданно). Мы приготовим для хозяина ванну и ужин. Как раз поймали несколько форелей.

Ф е л и п е. Форель была на столе и в тот вечер, когда я уехал…

П а б л о. Да! Тогда вы ничего не ели, экселенца…

П е д р о. Спасибо, что вы помните!

Ф е л и п е. Спасибо вам!

П е д р о  и  П а б л о  уходят.

Б а л т а з а р. Ты получишь ванну, ужин, а после ужина постель и жену. Но прежде ты мне скажешь, что же все-таки произошло с тобой!

К а э т а н а. Не сейчас!

Б а л т а з а р. Сейчас!

Ф е л и п е. Похоже, я тебе не нравлюсь…

М а р г е р и т а. Он всегда был готов изжарить тебя живьем на своей ядовитой желчи! Он всех ненавидит! От стариков до детей. Выгони его! Прикажи ему молчать! Заставь!

Ф е л и п е. Прошу тебя, Маргерита!..

Б а л т а з а р. «Спасибо». «Пожалуйста». Ты был кровавым повелителем и никогда не говорил ни «спасибо», ни «пожалуйста». Кровавым, жестоким, но истинным! И в какую тень самого себя ты превратился?! Улыбаешься, складываешь руки как крестная мать во время обряда крещения, склоняешь голову… Неужели домой вернулась одна твоя оболочка?! Предположим, ты устал… но не в усталости дело! Совсем не в ней! Я хочу знать, что случилось!

Ф е л и п е. Вот так сразу?

Б а л т а з а р. Я требую отчета о событиях!

Каэтана вымученно смеется. Смеется долго, вероятно, еще и оттого, что слишком много выпила.

М а р г е р и т а. Он жил в этом доме как скорпион…

Б а л т а з а р. Я требую отчета!

Ф е л и п е. По какому праву, сын?

Б а л т а з а р. После тебя я здесь самый старший испанский дворянин! Если тебе так необходимы аргументы…

Ф е л и п е. О! Твое первенство достаточно проблематично. Падре Суанца является представителем святой церкви. А церковь в любом отношении стоит выше нас. Даже в юридическом…

С у а н ц а (подает голос из полумрака). Оставим иерархию в покое, дон Фелипе! Кровь тоже имеет свои права; если бы я был на вашем месте, я бы, вероятно, ответил дону Балтазару…

Ф е л и п е. Хорошо…

Б а л т а з а р. Расскажи все по порядку!

Ф е л и п е. Это слишком длинная история! Спрашивай, а я буду тебе отвечать.

Б а л т а з а р. Вы отправились в Порто-Фирмино…

Ф е л и п е. Да, и добирались туда четыре дня. Погода была такая, что хороший хозяин собаку из дому не выпустил бы…

Б а л т а з а р. И твои герои покидали тебя?.. По очереди… Ночью?..

Ф е л и п е. Ночью! Санчес. Лопес. Карриенто. Один за другим. Карриенто накануне вечером плакал; я это слышал. Но Карриенто… У Карриенто дома больной ребенок… водянка головы. Тут ничего не поделаешь… Лопес перед тем, как удрать, украл у меня, сонного, крест на цепочке. Теперь я ношу… (Показывает деревянный крест на веревке.) И для меня он значит нисколько не меньше.

Б а л т а з а р. И ты не убил никого из них?

Ф е л и п е. Нет!

М а р г е р и т а. Не отвечай ему! Он загоняет тебя в ловушку, Фелипе! Хочет сварить тебя в своей желчи! Его самого надо убить!

Б а л т а з а р. Что было в Порто-Фирмино?

Ф е л и п е. Дождь. Мы раскинули лагерь возле крепостной стены. У меня осталось всего пятнадцать человек. Земля там болотистая. Может быть, ты еще помнишь…

Б а л т а з а р. Тебе не удалось поговорить с герцогом де Сантандером?

К а э т а н а (смеясь). Дьявол повесил себе на шею соску! Ох! Давайте играть в детишек!

Ф е л и п е. С ним говорил секретарь. И после разговора просто-напросто остался там.

Б а л т а з а р. Какой ответ ты получил?

Ф е л и п е. Я получил следующее: ордонанс Совета по делам Индий, один из множества параграфов которого гласит, что отныне мы будем говорить не «конкиста», а «пацификация»[10]. Второе: список принадлежащих мне земель. Третье: предостережение о том, что ради собственной пользы и пользы короны я должен подчиниться указу. Четвертое: сердечный привет. Пятое: книгу «Catholicum opus imperiale regiminis mundi»[11].

С у а н ц а. Занимательное сочинение!

Ф е л и п е. Секретарь сказал мне на прощанье: «Займитесь выращиванием сахарного тростника, будущее — за сахаром».

Б а л т а з а р. Почему ты его не заколол?

Ф е л и п е. Ох! Свой ответ он прокричал, уже стоя перед крепостными воротами… И к тому же…

С у а н ц а (делая шаг вперед, к центру сцены). Дон Балтазар, очень скоро вас оставят юношеские годы, а эту страну — эпоха варварства. Но еще до того, как здесь начнет царствовать логика нашего империального права, церковь…

Б а л т а з а р (дерзко прерывает его). Я не спрашиваю вас, падре! О каком праве вы говорите?! Человека все покинули, как Иова, и…

С у а н ц а. Прочитайте книгу Иова до конца, дон Балтазар!

Б а л т а з а р. Не собираюсь этого делать!

С у а н ц а. А должны! Хотя сейчас это не существенно. Существенно, что мы с вашим отцом оказались в нелегкой ситуации. И, как видите, я остался ему верен.

Б а л т а з а р. Вижу. А почему?

С у а н ц а. Потому что люблю его как брата своего по вере. У него остался только я. Каждый человек должен до конца пройти предначертанный ему путь.

Б а л т а з а р. Падение. С кровавых высот в кучу дерьма! Хуже, чем я ожидал! Я высмеивал его… Но это!.. Паук оставил в паутине собственную шкуру!..

М а р г е р и т а (прижимается к Фелипе и шепнет). Фелипе! Падре! Помолимся! За возвращение! Отче наш…

Б а л т а з а р. Больше ты мне ничего не скажешь, отец?

Фелипе смотрит на Суанцу.

С у а н ц а. Расскажите, дон Фелипе!

Б а л т а з а р. Где ты был три месяца?

Ф е л и п е. Объехал всю страну, насколько я понимаю. И даже немного больше.

Б а л т а з а р. С какой целью?

Ф е л и п е. Надеялся собрать армию.

Б а л т а з а р. Ты думал, что мир, завоеванный тобою, по праву принадлежит тебе?..

Ф е л и п е. Да.

Б а л т а з а р. Теперь ты так не думаешь?

Ф е л и п е. Нет!

Б а л т а з а р. У кого ты был?

Ф е л и п е. У всех, кто вместе со мной грыз железо. Боже мой, далеко их разбросало! Падре знает, помнит… И все время шел дождь. Представь себе, случалось, мы ночевали в старых индейских гробницах и отгоняли от себя духов.

С у а н ц а. Их там не было!

Ф е л и п е. Не было. Мы с падре боролись за мою душу…

Б а л т а з а р. Я знаю, что ты говорил!

Ф е л и п е. Скажи!..

Б а л т а з а р. Что все бессмысленно, что мир слеп, что он глух, но человек создан для того, чтобы держать в руках меч и сражаться до последнего… Должен!

Ф е л и п е. Приблизительно так!

Б а л т а з а р. Что тебе сказали товарищи по оружию?

Ф е л и п е. Большинство из них меня прогнало… Нуньес вышел за ограду, упал передо мной на колени и воскликнул: «Прости, командующий! Не могу!» Каррена спустил с цепи собак. Старый Висенте положил на порог каравай хлеба. Викко был пьян. Он пустил нас в дом. Мы пили с ним до утра. Жена, слуги и дети попрятались.

С у а н ц а. Леоне Пинтас дал вам этот крестик.

Ф е л и п е. Вот этот, деревянный…

Б а л т а з а р. Дальше перечислять не надо! Я знаю, было много и другого…

С у а н ц а. Мы ушли от Пинтаса и застряли на перевале.

Ф е л и п е. Мороз лютовал. Близился рассвет. Мы лежали под скалой, спина к спине, и согревали друг друга.

С у а н ц а. Две овцы…

Ф е л и п е. Тогда-то я понял, что все мы овцы божьи. Над горами горели звезды. Мне показалось, будто я их впервые вижу в этом огромном небесном море…

С у а н ц а. Я рассказывал вам об Иове.

Ф е л и п е. Спасибо, падре! Я мысленно измерил свою жизнь и те земли, в которых побывал. Всего было до тошноты много, слишком много, и нигде четкой границы, словно в небесном море, там, наверху…

Б а л т а з а р. Ты мне достаточно сказал, отец!

Женщины не отрываясь смотрят на Фелипе.

М а р г е р и т а. Рассказывай дальше!

Ф е л и п е. Мои деяния показались мне лишенными всякого смысла. Даже те, что были страшными. Над миром, сказал я себе, висит огромный колокол. Его звон перекрывает все слова, которые мы произносим, равно как и слова о наших деяниях. Порой государства обращаются в прах быстрее людей, и не один город становится нам чужим за нашу короткую жизнь. А незримый бог ходит среди нас со своим огромным золотым серпом и жнет, жнет…

Б а л т а з а р. Спасибо!

Ф е л и п е. Почему ты сказал мне «спасибо»?

Б а л т а з а р. Хотел скопировать приобретенные тобой привычки. У меня еще один вопрос: какой же урок вытекает из рассказа о звездной ночи?

Ф е л и п е. Урок?.. Человек должен очертить…

Б а л т а з а р. Что?

Ф е л и п е. Границы своего собственного мира!

С у а н ц а. Только так он может достичь гармонии с божественной безграничностью.

Б а л т а з а р. Очертить границы своей жизни и своего мира… Посадить садик?.. Откармливать скотинку?.. Слушаться и повиноваться… Просто так, из-за каких-то звезд?! Потому что ты не мог больше?!

Пауза.

(Какое-то время смотрит прямо перед собой, потом подходит к Каэтане. Касается ее плеча.) Ты видишь, я был прав!.. Великое гниение!

К а э т а н а (сбрасывает его руку. Кричит дико). Лжешь! А ты когда-нибудь где-нибудь был?!

Жуткая тишина.

Б а л т а з а р (медленно идет к выходу. Останавливается). Скажите, пожалуйста, может, и мне перемениться?

Пауза.

Это в самом деле заколдованный — божеский ли, дьявольский ли — круг! Великий завоеватель, шагавший по колено в крови, превратится в старца в шлепанцах, мирно отдыхающего в своем садике. Или не про него говорили «меч Испании»?! Дикая индианка — в мамочку, которая будет носить передник. Остроумная кастильская принцесса — в сентиментальную пьянчужку… Мне тоже хочется перемениться! С вашего разрешения…

Все поворачиваются к нему спиной.

Я надо всем насмехался, потому что сам был дрянью. Для разнообразия, отец, я скажу теперь то, что ты уже сказал. Свет слеп и глух, он прогнил, но человек все равно создан для того, чтобы держать в руках меч и сражаться до последнего! Если будешь прощать, тебе простят. Если тебе простят, будешь вынужден прощать ты… Я не буду! (Уходит.)

Фелипе охватывает дрожь, чувствуется, что он хочет броситься вдогонку сыну. Маргерита обнимает его.

С у а н ц а. Я думаю, сейчас самое время для молитвы по случаю счастливого возвращения…

М а р г е р и т а. Прошу вас, падре!

К а э т а н а (только сейчас поняв, что Балтазар ушел, бросается ему вслед, пьяно кричит). Балтазар! Куда ты?!

Суанца молится. Маргерита и Фелипе стоят, прижавшись друг к другу, шепотом повторяют за Суанцей молитву.

Господь, направляющий наши шаги,

Господь, оберегающий нас от соблазнов,

Господь, устраняющий камни с нашего пути,

Господь, остерегающий нас на краю бездны,

Господь, останавливающий руку разбойника,

Господь, дающий нам солнце и тень,

Господь, вырывающий зубы у змеи,

Господь, охраняющий наш сон…

Благословен еси!

Благословен на заре утренней и в полдень.

Благословен вечером и в час прощанья!

В слова молитвы врываются крики Каэтаны: «Балтаза-а-ар! Балтаза-а-ар!» Крики затихают. Слышна только молитва. В дверях показываются  П е д р о  и  П а б л о.

П е д р о. Дон Балтазар ускакал.

П а б л о. Донья Каэтана упала в обморок.

М а р г е р и т а (с неумолимой трезвостью). Пусть служанки отнесут донью Каэтану в ее комнату. Приготовьте ей уксусные примочки. Что с ужином?

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

То же помещение. В первом действии это был парадный дворцовый зал, во втором — какой-то странный склад, сейчас перед нами скромное обиталище семьи. И хотя помещение столь же велико, как и раньше, создается впечатление тесноты из-за неправильно расставленной мебели. Она размещена полукругом, словно это не жилище, а окоп. Длинный стол со стульями, кресло из тех, какими на старости лет обзаводятся отцы не слишком зажиточных семейств, сундуки; на стене небрежно прикрепленная географическая карта, на полу таз с грязной водой, детская одежда; на столике возле входа остатки пищи. Большая люстра обернута залатанной попоной, в канделябрах, в которых раньше горели десятки свечей, воткнуты в лучшем случае по две-три сальных свечки. Где-то во дворце вбивают гвозди в доски. Появляются  П е д р о  и  П а б л о. Они заметно опустились. Пабло медленно, враскачку подходит к стулу и садится, Педро опирается на стол, берет наполовину выпитый стакан и опустошает его.

П а б л о. Не помню, чтобы в прежние годы бывало столько мух.

П е д р о. Потому что никто не убирает навоз перед хлевом. Слуги позевывают и почесывают задницы. А я не собираюсь им приказывать! Пусть их черт поберет! И вообще непонятно: раньше мы выращивали коней, а теперь поросят…

П а б л о. И?..

П е д р о. На них-то и летят мухи. И к тому же свиньи бесперечь дохнут.

П а б л о. Зато те, что выживают, быстро плодятся! Ты не любишь свиней? Странно…

П е д р о. Почему?

П а б л о. Да ведь я же ничего не сказал!..

П е д р о. Слезай со своего любимого конька, дружище!

П а б л о. Слезу! Знаешь, крысы прикончили ту старую пятнистую свинью, которая давала самый большой приплод.

П е д р о. А кто будет ее жрать?!

П а б л о. Мы!

П е д р о. Скорее всего… Цыгане тоже вот любят дохлятину. И ничего, никакого вреда.

П а б л о. Ко всему привыкаешь.

П е д р о (осматривается). И все-таки нам придется хоть немного убрать…

П а б л о. Выносим горшки, развешиваем пеленки, женщинам суем под нос уксус… А было время, кое-кто спрашивал, конкистадоры ли мы!.. Э-хе-хе, приятель!

П е д р о. Этот «кое-кто» пусть остается «кое-кто» и как можно подальше от нас!

П а б л о. Три дня назад он поджег два имения подряд. Дом, хлева, фермы, поля. Все. А собственно говоря, сколько он уже свирепствует по округе?

П е д р о. Оставь это! Молчи!

П а б л о. Тебе нечего терять! Единственное, что у тебя могут спалить, это солому в тюфяке и солому в голове… Вот будет новость: «Сумасшедший дон Балтазар поджег солому в голове у камер-лакея господина Педро!» Хо-хо!

П е д р о. Душно. Проклятая страна! Потеешь уже с утра. Из-под мышек прямо льет.

П а б л о. Я это нюхом чую!

Пауза. Непрекращающиеся удары молотка.

Тук! Тук! Тук! Так заколачивают бочки или гроб с покойником…

П е д р о. Да… Дом стал для нас великоват. Заколачивают южное крыло дворца, восемь комнат, коридор и все прочее, что к ним относится. По две доски на дверь, крест-накрест, и знай себе стучи: тук! тук! тук!

П а б л о. Бывало, я понятия не имел, что такое с господами случается. Я видел много заброшенных крестьянских домов, попадались запущенные лачуги в городах, а вот про дворцы такого не знал… Идешь мимо: слепые, высокие, завешенные окна, паутина на дверях — и кажется, будто гам творят какое-то особое, господское колдовство…

П е д р о. А они просто угасают…

П а б л о. Да. И ничего таинственного в этом нет.

П е д р о. Плевать мне на все! Мой тюфяк, моя ложка, моя миска — на это никто не польстится!

П а б л о. Не хвали дня, пока не наступил вечер. Всегда найдется кто-то, кто будет беднее тебя.

П е д р о. У тебя-то есть сундук…

П а б л о. Умный человек всегда думает о старости! Или ты рассчитываешь поймать богатую вдову? Только где ты ее найдешь?! Посмотри на себя в зеркало, полюбуйся!

П е д р о. А их во всем доме не сыщешь.

П а б л о. Зеркало — это ловушка дьявола! Так говорят…

Внезапно появляется  д о н  Ф е л и п е. Он слышал последние слова.

Ф е л и п е. Зачем вам зеркала?!

П а б л о. Ни за чем, экселенца! По правде сказать: ни за чем!

Ф е л и п е. Работаете?

П е д р о. Прибираем.

Ф е л и п е. Конечно… Это необходимо… (Внезапно сладенько и почти униженно.) Спасибо, Педро! Спасибо, Пабло!

Камер-лакеи переглядываются. Продолжают уборку.

(Разгуливает по залу. Останавливается возле столика в глубине сцены, рассматривает остатки еды.) Сколько оставляют эти люди! Съедено только наполовину! Чуть обгрызли и отбросили!.. Будто все падает нам с небес!

П е д р о. Но ведь ничего не пропадает!

Ф е л и п е. Что ты сказал?

П е д р о. Объедки скармливают поросятам.

Ф е л и п е. Что ты знаешь, портовый оборванец?! Прикажешь нам кормить поросят пирожными и печенкой! Смешно! Бесстыдно! Для поросят сойдут и паданцы. А кто-нибудь из слуг заглянул в сад? Никто! Я еще заставлю вас собирать паданцы так, что у вас хребет искривится! И тыкву! Знаете, какое сало растет у свиней от тыквы! И от кукурузы! Вы это слышали, не так ли?

П а б л о. Людей не хватает!

Ф е л и п е. Не хватает?

П е д р о. И с каждым днем становится все меньше… Были времена, когда мы слуг делили по десяткам…

Ф е л и п е. А сколько их сейчас?

П а б л о. За столом — двенадцать, а на работе и того меньше. Из этих двенадцати один — глухой, а второй — колченогий.

Фелипе, которому явно чужды повседневные заботы, растерянно стоит возле столика, последнее замечание Пабло направило его мысли по иному руслу; он вдруг оказывается в каком-то своем мире, на облаке тускло поблескивающей фантазии.

Ф е л и п е (выходит в центр, опирается на кресло, глядя вверх, декламирует словно актер). Не презирайте глухих, прошу вас! Не презирайте хромых! Мы ничего не знаем наверняка! Может быть, милость божья проявляется в них прекраснее и животворнее, чем в нас — в вас или во мне! Разве свет не полон чудес? Нет?! Да! В Сарагосе в давние времена жил граф Васкес, очень уважаемый человек, которому жена родила трех сыновей. Они родились один за другим. Первый был как наливное яблоко, как каравай пшеничного хлеба, как племенной жеребенок, второй — это проявилось очень быстро — родился глухим, третий — хромым. Отец подарил всю свою любовь первому, второй и третий камнем лежали у него на душе и отравляли ему ночи настолько, что он не мог сомкнуть глаз. Граф был безгранично верующим и питал особую приверженность к деве Марии. Он преклонял колени перед ее алтарем и просил ее помощи в своей беде. Однажды вечером, не выдержав муки, он воскликнул: «Возьми моих несчастных детей так же, как ты мне их дала!» Когда он поднял глаза, в сердце девы Марии ярким пламенем горела кровь. Она улыбалась ему, как может улыбаться только дева Мария. И он услышал ее шепот: «Каждое несчастье, дорогой граф, на одну ступеньку приближает тебя к небесам и ко мне. Терпи! Еще при твоей жизни твое несчастье обернется счастьем. Тот, кто глух, не будет слышать наветов твоих недругов, тот, кто хром, не сможет сбежать от тебя, когда все тебя покинут…» И в самом деле… (Делает риторическую паузу.)

Стук молотка. Затем неожиданно — едкая перебранка двух женщин. Мы слышим  г о л о с а  М а р г е р и т ы  и  К а э т а н ы. Говорят очень быстро, так что не все слова можно разобрать.

М а р г е р и т а. Служанки здесь ни при чем! Они будут выполнять то, что я им приказала!

К а э т а н а. Не будут!

М а р г е р и т а. Я запрещаю тебе раз и навсегда!

К а э т а н а. Ох-ох!.. Какие слова и из каких уст! Смешно! Мне никто не смеет приказывать!

М а р г е р и т а. Я! И любой другой, у кого сохранилось хотя бы немного здравого смысла!

К а э т а н а. Дайте мне то, что я требую!

М а р г е р и т а. Нет!

К а э т а н а. Дикари! Грязные твари! Гнусная сволочь! Вот вы кто! Такими и останетесь!

М а р г е р и т а. Кто это для тебя грязная тварь?

К а э т а н а. Все! Все подряд! Живете на навозной куче, в разбойничьей яме!

М а р г е р и т а. Отправляйся в свою комнату!

К а э т а н а. Не пойду!

М а р г е р и т а. Я сказала: иди в свою комнату!

Последняя реплика очень резка. Мы слышим, как Каэтана разражается нервным смехом. Смех удаляется, эхом разносясь по коридору, и угасает. Входит  М а р г е р и т а. Такая же мрачная, какой мы привыкли ее видеть, но еще более ожесточенная.

Ф е л и п е. Вино?..

М а р г е р и т а. Ну разумеется, она хотела выпить. Только теперь она требует не вина, а водки.

Короткая пауза.

Ф е л и п е (нерешительно). Может быть, ей следовало дать…

М а р г е р и т а. Нет! Она же кормит!..

Ф е л и п е. Верно… А как ребенок?

М а р г е р и т а. Ничего особенного. В такую жару у женщин сворачивается молоко даже без вина; дети болеют поносом, а чуть становится прохладнее, все приходит в порядок.

Ф е л и п е. Откуда это тебе известно?

Долгий испепеляющий взгляд.

М а р г е р и т а. Бесплодие и незнание — не одно и то же, Фелипе. Сколько ночей я пролежала в сырости, когда вы гнали нас по болотам?.. И в горах у меня тоже не было теплой постели…

Педро и Пабло неподвижно стоят в глубине сцены.

(Усмехается.) Святые!.. Что хорошего скажете, господа?

П е д р о. Мы делали уборку…

П а б л о (с едва заметной улыбкой на губах). …и его сиятельство рассказывал нам историю о графе Васкесе и трех его сыновьях; правда, не до конца…

М а р г е р и т а. Конец услышите в другой раз!

П а б л о. Ну, разумеется!

С л у г и  кланяются и уходят. Маргерита садится к столу. Придвигает к себе подсвечник со свечой. Вынимает из кармана своего широкого платья вязанье и принимается за работу. Равномерное постукивание спиц. Фелипе располагается в кресле; некоторое время он пребывает в нерешительности, потом вздрагивает, выпрямляется и открывает книгу, лежащую перед ним на пюпитре. Идиллия. Издали по-прежнему доносится стук молотка.

Ф е л и п е. Я читаю книгу Иова.

М а р г е р и т а. Да.

Ф е л и п е. Я обещал падре Суанце.

М а р г е р и т а (после паузы). Тебе не темно?

Ф е л и п е. Нет! Знаешь, это чтение как раз для мужчин…

М а р г е р и т а. Да.

Ф е л и п е. А вечер — самое подходящее время для чтения. Разгоняет сон. Слишком долгий сон всегда вреден.

М а р г е р и т а. Семь часов!

Ф е л и п е. Лучше восемь!

М а р г е р и т а. Лучше!

Ф е л и п е. Раньше и ты читала…

М а р г е р и т а. Да! Особенно в первое время после того, как ты меня научил. Тебе хочется, чтобы я и сейчас читала?

Ф е л и п е. Пожалуй…

М а р г е р и т а. А когда мне читать?

Ф е л и п е. Конечно! Все дело в этом! Я, разумеется, понимаю, Маргерита! Я знаю! (После паузы.) Я отругал Педро и Пабло. Разве у нас хозяйство! Ярмарка, а не хозяйство! Я им заявил…

М а р г е р и т а. Перестань!

Ф е л и п е. Что я должен перестать?

М а р г е р и т а. Говорить злые слова! И вообще слова… Ничего не изменится. Ничто не может измениться.

Пауза. Постукивание спиц. Последние удары молотка.

Ф е л и п е. Дело сделано. Коридор забит. Восемь комнат. Десять?.. Нам осталось куда меньше места…

М а р г е р и т а. У нас осталось куда меньше людей — места и сейчас много!

Ф е л и п е. Они не хотят работать. Играют в кости. Пьют.

М а р г е р и т а. Мануэль вчера взбунтовался. Прикажи его высечь; кто станет слушаться, если даже он не хочет? Завтра же!

Ф е л и п е. Прикажу!

М а р г е р и т а. Тридцать ударов!

Ф е л и п е. Тридцать! Утром я смотрел из окна в сад: все заросло. Фрукты гниют.

М а р г е р и т а. Когда ты в последний раз выходил из дому?

Ф е л и п е. Ох! Ты же знаешь…

Пауза. Отдаленный плач грудного ребенка.

Он часто плачет…

М а р г е р и т а. Ему нужно дать молотые телячьи кости.

Ф е л и п е (поворачивается в кресле. Внезапно спрашивает). Почему ты вспомнила о том, как мы гнали вас по болотам, Маргерита?

М а р г е р и т а. А почему ты рассказывал лакеям о графе Васкесе и его сыновьях, Фелипе?

Оба вопроса звучат словно удары. Как и все последующие реплики.

Ф е л и п е. Разве я не имел права?!

М а р г е р и т а. А разве я не имела права?!

Ф е л и п е. Нет! Мы похоронили прошлое!

М а р г е р и т а. Мы раскопали могилу, милый мой!

Ф е л и п е. Объясни!

М а р г е р и т а. Ты раскапываешь ее ночь за ночью!

Ф е л и п е. Я лежу рядом с тобой и молюсь!

М а р г е р и т а. Я не слепая! Пожалуйста, помни это! Я не глухая! Ломаешь пальцы перед лицом, совсем похож на могильщика, и глаза у тебя белые, а на губах — пена. С полночи до утра. Кровь распирает тебя, как молоко роженицу!

Ф е л и п е. Перестань! Ты просто придралась к истории о графе Васкесе…

М а р г е р и т а. Сыновья графа Васкеса!.. Я знаю, почему ты о них рассказывал! Твой сын все еще слоняется по комнатам…

Ф е л и п е. Оставь!.. Я не хочу слышать имен! Ты не имеешь права!.. Чего тебе вообще надо от меня?

М а р г е р и т а. Разумеется, права я не имею!

Ф е л и п е. Я дал тебе больше, чем обязан был дать! Кто теперь здесь госпожа?

М а р г е р и т а. Я. Над покойниками. Пьяницами. Тенями. Потому что ты уже никому не можешь быть господином. Кому, ну кому ты здесь господин?! Может быть, тени своего сына, своего единственного любимца… (Неожиданно гротескно и очень громко.) Балтазар! Балтазар! Где ты? Балтаза-а-а-ар! Балтазарчик! О-хо-о-о-й! Сынок!..

Фелипе встает. Это его движение в нашей памяти оживляет облик необузданного жестокого конкистадора. Он пристально смотрит на жену, руки, недавно сложенные словно для молитвы, сейчас разъединены, пальцы судорожно вцепились в одежду.

(Отбросила вязанье, подалась вперед, опираясь на стол.) Я не имею права звать его, не так ли?

Ф е л и п е. Нет!

М а р г е р и т а. «Принеси еду к двери, девка, и убирайся прочь!»

Ф е л и п е. Молись вместе со мной! Это та граница, до которой простираются права испанской женщины. С незапамятных времен этого им хватало. Теперь ты испанка!

М а р г е р и т а (тихо, с глубоким сарказмом). Ты взял меня, господин мой. Я как омела возле дуба. У дуба есть корни, у омелы их нет. Я живу тобой. Ты моя защита. Ты — это я. Но я — не ты. Сын — это ты…

Ф е л и п е. Это твои слова! Я этого не говорил!

М а р г е р и т а (с тем же лицемерным ехидством). И моя утроба пусть так и остается подгнившим грибом?.. Она для тебя значит куда меньше, чем история о графе Васкесе? Мой брат, пронзенный копьем, дешевле слуги Мануэля? Неважно, какой я была раньше? Мое бесплодие — это перст божий? Если я не сплю, в этом виноваты не кровавые призраки, а обжорство? Если я не сплю, мне остается только молиться? Я не смею вспоминать орленка, которого отец принес к моей постели, когда я была вот такой девчушкой?.. Он взмахивал черными крыльями, а вокруг пламенело утро…

Ф е л и п е. Куда ты, в конце концов, метишь? Не знаешь! Мальчик однажды сказал, что ты меня ненавидишь. Я точно помню его слова и твою обиду…

М а р г е р и т а. Он так сказал, и это правда!

Ф е л и п е. Так оно и есть. И что теперь нам делать? Я убил всех твоих близких, однако же ты легла в мою постель и осталась в ней…

М а р г е р и т а. Верно! Первый год ты казался мне кровавым зверем, когда ложился рядом…

Ф е л и п е. Без сомнения!

М а р г е р и т а. Потом настал момент, и что-то случилось: я словно переломилась надвое. Уступила. Отдалась. Омела обвилась вокруг дуба. И ты прекрасно сказал: Иисус простит всем, все мы окажемся на его ладони…

Ф е л и п е. Я и сейчас так говорю!

М а р г е р и т а. Фелипе! Ох, Фелипе!..

Ф е л и п е. Пожалуй, было бы хорошо, если бы ты сказала, верила ты этому или не верила.

М а р г е р и т а. Верила! И принадлежала тебе больше, чем самой себе. И еще: я хотела родить. Я отдавалась тебе всегда и везде, я раскрывалась перед тобой, насколько могла, только бы зачать ребенка…

Ф е л и п е. К чему слова? Я сказал тебе и повторяю: молись со мной! Когда я вернулся с Суанцей, ты неистово боролась за то, чтобы мы замуровали себя в этом крохотном мирке. Мальчик поэтому и ушел…

М а р г е р и т а. Он ушел, я осталась с тобой. А я чуть-чуть больше, чем ничто. Я не знала, вот в чем моя беда… Мы живем рядом, но далеки друг от друга.

Ф е л и п е. Кто научил тебя этой премудрости?

М а р г е р и т а. Ты многому меня научил! Ты, мой господин! Прошло немало лет… Наверное, я была неглупой, научилась связывать слова. И это все!

Ф е л и п е. Это много!

М а р г е р и т а. Это ничто!

Ф е л и п е. Смотрю я на тебя и не могу понять, и спрашиваю себя: неужели люди беспрерывно меняются и до такой степени, словно стирают целые куски собственной судьбы и даже свое лицо… Какой же тебе представляется жизнь, женщина?!

М а р г е р и т а. Сказать тебе?

Ф е л и п е. Скажи!

М а р г е р и т а. Мы заперты в темном подвале. Не видим друг друга. Наталкиваемся друг на друга. Ненавидим друг друга, потому что не видим друг друга. Тьма изо дня в день густеет, а ненависть — чернеет. Вот так!

В глубине сцены появляется падре  С у а н ц а. Маргерита принимается за вязание. Фелипе садится и склоняется над книгой.

С у а н ц а. Благословен Иисус!

Ф е л и п е. Во веки веков. Аминь!

Суанца подходит к столу. Спицы равномерно постукивают, как и прежде. Идиллия. Слова текут лениво, медленно. После только что отзвучавшего кипучего диалога кажется, что нас заливает тепловатая вода.

С у а н ц а. Даже к ночи не становится прохладнее!

М а р г е р и т а. Мы открыли все окна, хотели устроить сквозняк, а воздух чуть колышется.

С у а н ц а. Утром я съел несколько маслин и ломоть хлеба, и больше ничего. Кусок не идет в горло. Я совсем высох!

М а р г е р и т а. В прошлом году в это время было терпимее.

С у а н ц а. Правда? Я уже не помню, вероятно…

Ф е л и п е. Без ветра нет жизни.

С у а н ц а. А если на море остановится ветер…

Ф е л и п е. Как-то мы застряли в пятнадцати милях от Азорских островов. От воды шел такой смрад. Ни ветерка!.. Солнце красное, как дыня, из щелей выступала смола…

С у а н ц а. Давно это было!

Ф е л и п е. Боже мой, это действительно было так давно…

Пауза.

М а р г е р и т а. Постельное белье, падре, вам поменяют завтра. Не сердитесь, пожалуйста.

С у а н ц а. Ох, это совсем необязательно, простыни еще вполне чистые.

М а р г е р и т а. Служанки потеряли ключ от кладовки с бельем, целый час искали по дому как сумасшедшие. Придется взломать двери. Теперь будет таскать любой, стоит оказаться поблизости.

Ф е л и п е. Вставьте новый замок!

М а р г е р и т а. А кто это сделает?

С у а н ц а. И впрямь, сейчас очень трудно найти человека, умеющего что-то делать. Пропали. Словно ветер унес. Педро мне сказал, что в городе два десятка пустых домов…

Ф е л и п е. Теперь это не наша забота.

С у а н ц а. Не наша! А что вы вяжете, донья Маргерита?

Маргерита показывает ему вязанье.

Для малыша?

М а р г е р и т а. Да. Нигде не достать настоящей шерсти. Кофточка.

С у а н ц а. Зима здесь наступает внезапно. Не успеваешь обсохнуть от пота, как уже трясешься от холода.

Ф е л и п е. Внезапно, да…

Разговор затихает. Из глубины сцены появляется  К а э т а н а. Некоторое время стоит во мраке, словно не зная, как себя вести; Суанца жестом приглашает ее к столу. Она подходит, садится. Она трезвая, но заметно возбуждена и как-то странно усмехается. Маргерита не обращает на нее внимания, но и не подчеркивает неприязни.

С у а н ц а. Заснул?

К а э т а н а. Слава богу!

С у а н ц а. Раньше при расстройствах желудка детям рекомендовали тертые яблоки.

Ф е л и п е. Я тоже это припоминаю.

М а р г е р и т а. Телячью кость нужно хорошенько высушить на горящих углях и в пепле, потом истолочь в порошок. Давать с едой пополам.

С у а н ц а. Возможно, и в самом деле…

Ф е л и п е. Старые советы — мудрые!

Молчание.

Не почитать ли мне вслух, падре?

С у а н ц а. Если глаза вам позволяют… Я уже не могу при свече. На церковной кафедре — вы же видели — изгибаюсь, как кот, чтобы разобрать буквы.

Ф е л и п е. Моя жизнь прошла под открытым небом, среди зелени, а это сохраняет зрение.

С у а н ц а. Тогда почитайте, дон Фелипе, а мы послушаем!

Ф е л и п е. Иова?

С у а н ц а. Может, для данного момента это не слишком подходит…

Ф е л и п е. Псалмы?

С у а н ц а. Да!

Ф е л и п е. Шестьдесят девятый?..

С у а н ц а. Хорошо!

Ф е л и п е (листает Библию; читает негромко, но твердо, делает небольшие паузы, во время которых слышны замечания Каэтаны). Спаси меня, Боже, ибо воды дошли до души моей.

Я погряз в глубоком болоте, и не на чем стать; вошел в глубину вод, и быстрое течение их увлекает меня.

Я изнемог от вопля; засохла гортань моя; истомились глаза мои от ожидания Бога моего.

Ненавидящих меня без вины больше, нежели волос на голове моей; враги мои, преследующие меня несправедливо, усилились; чего я не отнимал, то должен отдать.

Пауза.

К а э т а н а (негромкие, странные замечания, похожие на искаженное эхо). Все отнимают, все крадут! А кто крадет, тот лжет! Над тем, кто не лжет, смеются! Истинная правда!

Ей никто не отвечает.

Ф е л и п е (читает дальше). Боже! Ты знаешь безумие мое, и грехи мои не сокрыты от Тебя!

Да не постыдятся во мне все надеющиеся на Тебя, Господи Боже сил. Да не посрамятся во мне ищущие Тебя, Боже Израилев,

ибо ради Тебя несу я поношение, и бесчестием покрывают лицо мое.

Чужим стал я для братьев моих и посторонним для сынов матери моей,

ибо ревность по доме Твоем снедает меня, и злословия злословящих Тебя падают на меня.

К а э т а н а. Некий Луис из Памплоны заявил; «Если не я тебя, так ты меня! Чтобы не ты меня, лучше я тебя! Все всех, без разбора, как попало! Ведь у людей в жилах кровь, а не святая водичка!» (В ее тихих словах оттенок насмешки.)

Взгляд Маргериты. Суанца не отрываясь смотрит на скатерть.

Ф е л и п е (спокойно читает дальше). И плачу, постясь душою моею, и это ставится в поношение мне;

и возлагаю на себя вместо одежды вретище…

К а э т а н а. Не заметно!..

Ф е л и п е. …и делаюсь для них притчею.

Обо мне толкуют сидящие у ворот и поют в песнях пьющие вино.

В этом месте Каэтана начинает смеяться. Ее смех, совсем тихий, сопровождает следующие строки псалма.

А я с молитвою моею к Тебе, Господи; во время благоугодное, Боже, по великой благости Твоей услышь меня в истине спасения Твоего!

Извлеки меня из тины, чтобы не погрязнуть мне; да избавлюсь от ненавидящих меня и от глубоких вод.

К а э т а н а. Засуха! В этом все дело. А выпивохи и пьяницы не могут быть в ответе за все!

Ф е л и п е. Да не увлечет меня стремление вод, да не поглотит меня пучина, да не затворит надо мною пропасть зева своего.

К а э т а н а. Meum est propositum in taberna mori[12]. Не так ли?

Ф е л и п е. Услышь меня, Господи, ибо блага милость Твоя; по множеству щедрот Твоих призри на меня!

Не скрывай лица Твоего от раба Твоего, ибо я скорблю; скоро услышь меня!

Приблизься к Душе моей, избавь ее; ради врагов моих спаси меня!

Ты знаешь поношение мое, стыд мой и посрамление мое: враги мои все пред Тобою.

Поношение сокрушило сердце мое, и я изнемог; ждал сострадания, но нет его — утешителей я не нахожу.

К а э т а н а. Можно мне сказать?

Пауза.

(Словно птица поворачивает голову от одного к другому, чуть заметно усмехается и говорит со скрытой насмешкой.) Вы знаете, у моего отца был слуга, которого прозвали Мокрый Хуанито. Он был большой, как шкаф, и силы у него было на троих, но другие слуги всегда избивали его. «Помоги, господин мой», — прибегал он к отцу. А добряк отец сказал ему… Как вы думаете, что он ему сказал?

С у а н ц а. Неизвестно.

К а э т а н а. «Работай и проливай слезы, Хуанито! — сказал он ему. — Кто мучается на земле, будет вознагражден на небесах. Кого избивают на земле, того будут баюкать на небесах! Работай и проливай слезы, Хуанито, и ни на что не жалуйся». Я считаю, это было совершенно христианское утешение. А как вы думаете?

Ей не отвечают. Молчание. Остановившиеся взгляды.

Или вы предпочитаете Ветхий завет? Я — нет, ни в коем случае. Нет! В Ветхом завете людей все время обижают, и они сердятся. А Евангелие проповедует смирение! Разве мы живем не по-евангельски? Сидишь себе тихо-мирно за столом, болтаешь, выпьешь стаканчик-другой, спокойно ждешь ужина и ночного сна… И так каждый…

С у а н ц а (говорит с кажущейся светскостью и спокойствием, за которыми скрывается злость). Это вы от хмеля, донья Каэтана?

К а э т а н а. Почему вы так думаете?

С у а н ц а. Во хмелю человек болтает с необыкновенной легкостью.

К а э т а н а. Вовсе нет! Чтобы избавиться от хмеля, достаточно выпить полстаканчика чистого оливкового масла. Кроме того, мне сегодня не дали ни капли.

С у а н ц а. Интересно!..

К а э т а н а. Может быть, и интересно, но жестоко. Я припоминаю, как вы однажды рассказывали, что даже святой Фома Аквинский иногда…

С у а н ц а. Я только сказал, что он был несколько грузный, и не больше! И вообще словом «интересно» я хотел выразить свое удивление по поводу ваших замечаний…

Каэтана вопросительно смотрит на него.

В ваших словах я слышу дона Балтазара.

К а э т а н а. Ах, вы об этом!.. Бывает, покойники говорят нашими устами! По крайней мере, так считают.

С у а н ц а. Дон Балтазар пока жив и даже слишком!

К а э т а н а. Тс-с-с! Тс-с-с! Не надо, падре!

С у а н ц а. Почему?..

К а э т а н а. Мы ведь договорились, что это имя умерло для нас?!

С у а н ц а. Для нас не умирало ни одно имя!

Последующий диалог ведется стремительно и остро. Маргерита и Фелипе неподвижны.

К а э т а н а. Мне можно говорить о нем?

С у а н ц а. Разумеется! Он ваш супруг.

К а э т а н а. И можно спрашивать?

С у а н ц а. Можно!

К а э т а н а. Где он?

С у а н ц а. Вчера был у Диего Сильвы.

К а э т а н а. Что он там делал?

С у а н ц а. То же, что везде.

К а э т а н а. Повесил Сильву в амбаре и поджег амбар?

С у а н ц а. Именно так!

К а э т а н а. Он мстит?

С у а н ц а. Да!

К а э т а н а. Изменникам?

С у а н ц а. Изменникам! Так он их называет.

К а э т а н а. Много людей повесили за время конкисты?

С у а н ц а. Очень много!

К а э т а н а. А сколько домов превратилось в пепел?

С у а н ц а. Никто не считал.

К а э т а н а. Эти люди были изменниками?

С у а н ц а. Это были индейцы и мародеры. Шла война.

К а э т а н а. Спасибо! А как называют тех людей, кем теперь стал Балтазар?

С у а н ц а. Разбойниками!

К а э т а н а. Они приносят вред?

С у а н ц а. Да!

К а э т а н а. Кто терпит при этом бо́льший ущерб: его бессмертная душа или испанское королевство?

С у а н ц а. Испанское королевство огромно.

К а э т а н а. А человеческая душа — нет?

С у а н ц а. Человеческая душа — бесконечно малая часть бесконечно огромной божьей истины.

К а э т а н а. И в каждой отдельной душе целая божья истина?

С у а н ц а. Разумеется… Разрешите, теперь я вас кое о чем спрошу?

К а э т а н а. Извольте!

С у а н ц а. Чего вы, собственно говоря, хотите, донья Каэтана?

К а э т а н а. Говорить о нем!

С у а н ц а. И во имя чего вы бередите раны?

К а э т а н а. Какие раны?

С у а н ц а. Ваши! Отцовские. И даже мои…

К а э т а н а. Во имя чего я это делаю?.. Во имя него!

С у а н ц а. Вам кажется, он достоин этой чести?

К а э т а н а. Я думала об этом… И решила, что достоин!

С у а н ц а. Объясните!

К а э т а н а. Он был тряпка, а не человек; а теперь он единственный среди нас, кто живет по законам чести. Какой бы она ни была.

С у а н ц а. Честь отдельного человека ничего не значит по сравнению с требованиями общества! Вокруг нас и рядом с нами рождается новый мир. Если мы хотим, чтобы он был католическим и испанским, он должен быть организован по единому замыслу. Тот, кто в одиночестве отправляется в девственный лес — дон Фелипе подтвердит мою аналогию на основании своего собственного опыта, — кто, повторяю, в одиночестве отправляется в девственный лес, какое-то время сможет прокладывать себе дорогу мечом, но в конце концов лесные заросли одолеют его и поглотят.

К а э т а н а. Следовательно, честь не всегда одинакова?

С у а н ц а. Нет!

Затянувшаяся пауза.

К а э т а н а. Он умрет в одиночестве?..

С у а н ц а. Никто не умирает в одиночестве, если призывает Господа!

К а э т а н а. Разрешите еще один вопрос? В Новом Свете этот дом обрекли на полную изоляцию. Вокруг пустота. Почему вы остались с нами?

С у а н ц а (усмехается). Знаете, у меня не так уж много сил… Вероятно, поэтому! Там, где тихо, там безопасно… Тем не менее…

Каэтана смотрит на Суанцу, широко открыв глаза. Ее сотрясает смех, она кивает: мол, теперь все ясно. Маргерита полна внимания, никакой враждебности.

Ф е л и п е (до сих пор неподвижно следивший за диалогом, взрывается; говорит торопливо, мрачно, сбивчиво, временами банально, наконец, с каким-то сомнамбулическим пафосом). Что плохого я тебе сделал, Каэтана? За что ты втаптываешь меня в грязь, сдираешь с меня кожу, унижаешь меня? Почему плюешь на меня?! Кто дал тебе право? Я принял тебя как дочь… Ты была почти девочка, когда приехала сюда: капризная, нежная девочка с длинными, густыми волосами… Я кормил тебя малиной со своей ладони… Рассказывал тебе об Испании, чтобы ты не забыла… Стоял возле твоей постели и слушал твое дыхание: не снится ли тебе что-нибудь дурное… Научил тебя соколиной охоте… Выбирал тебе коней… А ты отгоняла мух, когда я дремал… Своим именем я прикрывал ваши грехи… И твои тоже! Вы жили в изобилии, а из него рождается грех и выползает на свет божий, как черви из мяса… Думаешь, я не замечал? Ох, сколько я видел и сколько прикрыл!.. Так почему же сейчас ты вцепилась мне в самое сердце?! Прямо в сердце!.. В какой-то момент ты начала меня ненавидеть, но потом сказала, что я все-таки… что я прав… когда я вернулся… и поцеловала мне руку… тогда… Он ушел… И что же теперь? Куда все девалось?.. Я взял на себя заботы о твоем ребенке… Откуда такое безрассудство? Пьянство?.. Хочешь вина?.. Ты его получишь! Хочешь его? Но его нет! Его нет и не будет, мы закончили ту главу и поставили печать на прошлом! Его нет! И ты никого не дозовешься своими насмешками! Зачем ты причиняешь боль моему сердцу, девочка? Что я тебе сделал?

К а э т а н а (встает из-за стола, медленно идет к Фелипе, приседает в глубоком реверансе, ее неожиданная покорность исполнена глубокой издевки). Прости, дядя!

Ф е л и п е (с недоверием смотрит на нее). Новая уловка?..

К а э т а н а. Ох!

М а р г е р и т а. Ветер качает муху в паутине… (Слова прозвучали неожиданно.)

Ф е л и п е (резко оборачивается к ней). Что ты сказала?!

М а р г е р и т а. Вывернем хвост на голову! Успокойся, прошу тебя, ты не спал много ночей подряд, у тебя разольется желчь, и тебя будет тошнить, мучительно и долго. Дом не рухнет, ты получишь на завтрак яйца, за столом тебе, как всегда, подадут первому.

К а э т а н а. Мы позаботимся, чтобы так было и впредь!

С этого момента действие превращается в фарс. Мы не сразу понимаем, что Маргерита включилась в игру своего врага.

М а р г е р и т а. Яйца. Сметана. Баранина. Телятина. Вкусные супы.

К а э т а н а. Для тебя! Ты же знаешь, дядюшка! Для жалоб нет оснований, а хозяйство опять наладится.

М а р г е р и т а. Обязательно!

К а э т а н а. Мы соберем фрукты в саду и сварим варенье!

М а р г е р и т а. Часть фруктов пойдет на водку!

К а э т а н а. На случай болезни и для веселья. В этом году отличные сливы.

М а р г е р и т а. Мы наведем здесь порядок! Солдаты без порядка не могут!

К а э т а н а. Мы запустили цветы!

М а р г е р и т а. Правда, запустили! Но розы хорошо переносят засуху.

К а э т а н а. Пусть дворец стал меньше, зато удобства будет больше! Мы и занавеси выстираем.

М а р г е р и т а. Слуги получат комнатные туфли.

К а э т а н а. Если прислуга будет тише ходить по дому, тебе будет легче размышлять, ведь известно, в тишине человек может молиться более углубленно. А ребенок скоро перестанет плакать.

М а р г е р и т а. Я же сказала: молотые телячьи кости!

К а э т а н а. Через год он уже будет звать: «Деда!»

М а р г е р и т а. И получит в подарок маленькое копье.

К а э т а н а. Мы найдем для него подходящую тележку и козла, и станет он кататься по саду. А Педро — он ведь поумнее, чем другие, — будет за ним следить.

М а р г е р и т а. Ты будешь размышлять.

К а э т а н а. Мы не будем тебе мешать!

М а р г е р и т а. Конечно!

К а э т а н а. Может, стоит приказать, чтобы зарезали петухов Балтазара… С тех пор, как они остались без дела, кричат громче прежнего.

Женщины-соперницы подают друг другу реплики с большой гибкостью и легкостью. Словно во сне. Почти шепотом. Очевидно, Фелипе тоже кажется, что он видит сон, он не может понять этой гротескной игры. Падре Суанца, пожалуй, понимает ее чуть лучше.

Ф е л и п е. Падре, что это?..

С у а н ц а. Небольшое представление. Игра слов.

Ф е л и п е. Вы ее понимаете?

С у а н ц а. Пытаюсь…

Ф е л и п е. Они пьют!..

С у а н ц а. Может быть…

Ф е л и п е. Обе пьют!

С у а н ц а. Не каждое опьянение рождено вином!

К а э т а н а. Тс-с-с, падре!

Ф е л и п е. Они обе пьяны! Неужели вы не понимаете?!

К а э т а н а. Если вы не будете держать язык за зубами, падре, вам не поменяют постельное белье.

Ф е л и п е (вскакивает, замахивается на Каэтану, которая пятится от него и корчит при этом гримасы. В его голосе былая сила). Вы попрекаете меня телятиной, не так ли? И бараниной?! И сметаной?! Сном и отдыхом?! Телятиной, меня, сосавшего от голода собственную кровь!.. Бараниной, меня, накормившего сто человек полудохлым ослом!.. Сметаной, меня, у кого от ночевок на голой земле бока были стерты, как у клячи мельника!.. Мой сон? Да у меня глаза гноились от бессонных ночей! Ресницы выпали!..

К а э т а н а. Дядюшка, милый, добрый!..

Ф е л и п е. Молчать! Ни слова больше! Ни единого слова! Кто вам позволил?! Надо мной насмехаетесь!.. Так сразу! Валялись у меня в ногах — а теперь?! Что случилось? Где мы? Что это за болезнь?! Женщины! Mulier semper…[13] Вечное орудие дьявола, вечно ему подчинены, вечно с ним под одним покрывалом!

К а э т а н а. Прошу тебя, дядя!

Ф е л и п е. Молчать! Я приказываю молчать! Я еще умею приказывать, не беспокойтесь!.. Ненавидите друг друга так, что готовы глотку перегрызть, а теперь вдвоем накинулись на меня! Дьявол надоумил, что ли?! Дьявол намекнул? Насоветовал?! Как-никак дьявол — самый знатный господин?! Но мы и дьявола скрутим! Я пока еще тот, кем был, и отвергаю всякое смирение! Должен! За мной стоят мои предки! Мои капитаны! Мои мертвые солдаты! Мертвые — очень верные люди! Они умеют хранить верность! Я вам не тряпка! Я был господином и остаюсь им! Даже если все свихнутся — весь мир, — я не потеряю разума! Вам меня не провести! На цепь сумасшедших! Вас обеих — в первую очередь! Я завоевал это государство! Этого никто не посмеет отрицать! Дон Фелипе Просперо Ортис! Завоевал! Пядь за пядью! Не отступая ни на шаг! Я был меч Иисусовой церкви и испанского королевства! Я открыл эти земли! Первым ступил на них! Я! И что бы там ни было, я всему положил начало! Ни слова больше! Ни единого слова! (Измученный, замолкает.)

Глубокая пауза.

К а э т а н а. Это недоразумение!

М а р г е р и т а. Злые слова в ответ на добрые…

К а э т а н а. Недоразумение и несправедливость!

М а р г е р и т а. Я прикажу заварить чай из мяты и апельсинового цвета.

К а э т а н а. Никак не могу понять, в чем наш грех! В чем, дядя?..

М а р г е р и т а. Виновата погода!

К а э т а н а (облизывает палец и поднимает его вверх; переводит дыхание). Воздух вроде пришел в движение. Может, станет легче… Хоть бы подуло с гор!

Пауза.

Ф е л и п е (стоит посреди сцены с таким выражением, словно кто-то ударил его по голове. После паузы). Не понимаю…

С у а н ц а. Даже на овец, случается, находит беспокойство, и они нападают друг на друга…

Ф е л и п е. Нет, это не то!.. Что-то произошло с нами, что-то страшное и необъяснимое. Толкает нас во тьму… Кто нас толкает? Я не вижу его! Но чувствую! Бьюсь головой о стенку, хочу открыть причины происходящего с нами… Если на свете нет ничего постоянного…

С у а н ц а. Постоянно то, что вне нас!

Ф е л и п е. Что?! Кто?!

С у а н ц а. Вы это очень хорошо знаете!

Ф е л и п е. Нет! Посмотрите: вот женщина, которая является моей женой, единственный человек, переживший резню под Гуантемоком. Я спас ее от копья. Она пошла за мной. Приняла все мое. Слова. Привычки. Очень быстро. А теперь? Гложет меня. Не знаю, когда она начала, но знаю, что гложет. Медленно и непрестанно. Так что же она приняла?..

С у а н ц а. А что вы приняли от других людей?

Ф е л и п е. Подождите! Мы лежали в снегу, на перевале… Вы же помните… Вы мне сказали…

С у а н ц а. Сядьте, дон Фелипе!

Ф е л и п е. Вы сказали мне: «Смирение! В убежище! В божьи объятия!» Вы сказали так?

С у а н ц а. Да!

Ф е л и п е. Я последовал вашему совету. И где же я оказался?

С у а н ц а. Скажите сами!

Ф е л и п е. В зверинце! В свинарнике! Нет! В подвале! Это она сказала! Она! Посмотрите на нее и спросите ее, падре! (Патетически указывает на Маргериту.)

К а э т а н а (внезапно вступает в разговор). Индейцы не строят подвалов под домами.

Ф е л и п е. А это вторая акула, видите… Второй подвал…

С у а н ц а. Я думаю, пора переменить тему разговора! Замечание о чае из мяты и апельсинового цвета было весьма кстати…

Ф е л и п е. Может, я приду в себя…

С у а н ц а. Завтра будет дождь…

К а э т а н а. Еще не будет!

Ф е л и п е. Страшные сны — длинные сны… Ущипните меня, падре! Прошу вас!..

Издалека, скорей всего со двора, слышен жалобный вой собачонки.

Даже настоящих псов, и тех не осталось!

К а э т а н а. Фидо… Славный песик. Питается отбросами.

Фелипе шагает из угла в угол. Останавливается возле кресла. Гротескно расставил ноги. Гротескна вся его беспомощность — дрожащие руки, пафос, цитаты, все. Читает отрывок из книги Иова.

Ф е л и п е. Погибни день, и который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!

День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет!

Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя!

Ночь та — да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев!

О! Ночь та — да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселие! (Запнулся.)

М а р г е р и т а (голос раздается неожиданно). Сегодня вечером что-то случится.

К а э т а н а. Злой Мануэль вломится в кладовую для белья и украдет простыни, которыми собирались застелить постели падре Суанцы и дядюшки. Но у Иова, когда он жаловался богу, скорее всего, не было простыней, и у Балтазара их, вероятно, нет! Нас всех ожидает соломенный тюфяк, поверьте моему слову!

С у а н ц а. Шутки насчет мертвецов большинству людей не кажутся забавными, донья Каэтана! И не забудьте, что ваш дядя очень удручен отсутствием сына.

К а э т а н а. Кто это мертвец? Совсем недавно вы говорили, что Балтазар слишком жив…

С у а н ц а. Посмотрите на свечу, стоящую перед вами, прошу вас! Пощупайте ее пламя! Оно живое, не правда ли? Горячее?.. А теперь дуньте! Ну, дуньте же!

Каэтана дунула на свечу, и та угасла.

Видите, как бывает!..

М а р г е р и т а. Что-то случится, я чувствую…

К а э т а н а. Я же говорю, украдут простыни. Только бы не добрались до бочек!

С у а н ц а. Боюсь, вам непонятно, сколь незначительны его шансы выйти живым из той авантюры, которую он затеял. Два отряда преследуют его и горстку его разбойников. Мне кажется, я обязан поставить вас в известность…

К а э т а н а. Значит, я должна буду остричь волосы?..

М а р г е р и т а. Я открою погреб, и все люди, еще оставшиеся в этом городишке, будут пить до беспамятства и ликовать!

Ф е л и п е. Знаю! А потом ты осквернишь мою могилу.

К а э т а н а. Падре, как бы извлечь хоть какую-то пользу из этой на удивление сильной ненависти?

С у а н ц а. Никакой надежды! И на его спасение тоже…

М а р г е р и т а. Что-то случится. И пусть!

К а э т а н а. Мы ненавидим друг друга в бесчисленных комбинациях.

С у а н ц а. Как известно, у дона Балтазара были далеко идущие планы: сначала отомстить всем, кого он называл изменниками, затем создать сильное военное формирование, взять Порто-Фирмино и, наконец, захватить власть в колонии.

К а э т а н а. Вернулся бы на белом коне и воскликнул: «Отец, добрый и милосердный, я возвращаю тебе то, что у тебя несправедливо отняли. Я стал исполнителем твоей воли! Прими!»

Ф е л и п е. Мне ничего не нужно! Я отдал все, что имел…

К а э т а н а (указывая на Маргериту). И она тебе не нужна?

Ф е л и п е. Никто!

К а э т а н а. Beata solitudo[14]. Во тьме. В конце концов перестаешь даже ощущать пространство вокруг себя. Чему быть, того не миновать…

М а р г е р и т а. Еще сегодня вечером что-то случится. Что-то очень важное!

Пауза. Непрекращающийся собачий вой.

К а э т а н а (садится к столу, говорит спокойно). Значит, он уйдет в иной мир совершенно один… А ведь когда-то он был таким маленьким, как его червячок там, наверху, у него была мама, у него была няня, он сосал мамину грудь, мама и няня следили, чтобы он не раскрывался в своей колыбельке, летом над ней вешали вуаль, чтобы на него не села муха, он играл в луже, лужа казалась ему морем, он рос, а в животе у его мамы росла опухоль, он пошел к первому причастию, одетый во все белое, и дрожал от возбуждения, ему красиво расчесали кудри, у мамы в глазах стояли слезы, он много мечтал: мечтал о грехе, мечтал о маме, потом мечтал об отце…

Здесь Фелипе разражается рыданиями; безрезультатно пытаясь скрыть их от окружающих, он прячет лицо в ладонях.

М а р г е р и т а (отшвыривает стул с криком). Перестань выть!

К а э т а н а. Ой-ой-ой! Я вовсе не собиралась вас расстраивать!

М а р г е р и т а. Не вой! Замолчи!

К а э т а н а (безжалостно продолжает). Послушайся ее, дядя! Пойми, я не хотела твоих слез! Ведь у нее тоже были близкие, правда? Где они сейчас? Сколько их было?

М а р г е р и т а. Скрипи зубами, как прежде!

К а э т а н а. Жена должна принадлежать только своему мужу, и никому больше, дядя!

М а р г е р и т а. Я ничего не требую от тебя, но своего мертвеца ты на меня не взвалишь!

К а э т а н а. Ты затащил ее в постель, рассказал ей все «de civitate Dei»[15] и массу историй об Испании, может быть, даже объяснил ей некоторые места из книги «Catholicum opus imperiale regiminis mundi». Великое достижение! А какому прекрасному испанскому языку ты ее обучил! И что же теперь?..

М а р г е р и т а. Молчи, если ты мужчина, молчи! Все это неправда!

К а э т а н а. Что неправда, госпожа Маргерита? Горячие ночи и холодные мысли?.. Блестящее будущее?..

М а р г е р и т а. Этого человека я не знаю. Все неправда! Все переменилось. Никакой империи нет. Ничего нет!

К а э т а н а. На плантации приходят негры, индейцы уходят в горы. Ох, как все перепуталось в этом мире, не так ли?!

М а р г е р и т а. Везде так, я знаю… Пусть будет так, как есть, только молчи, человече, молчи! Не вой!

Фелипе отрывает ладони от лица. Невидящими глазами смотрит на женщин — бессильный, ничего не понимающий старец.

С у а н ц а (сохраняя ледяное спокойствие, даже пытается усмехнуться). Мне кажется, донья Маргерита, вы бы могли предложить донье Каэтане стакан вина…

К а э т а н а. Ох, спасибо за внимание! Но сейчас мне не хочется! Благодарю!

С у а н ц а. Сегодня мы сказали очень много, однако каждый новый день приносит новые мысли или — по крайней мере — меняет старые.

К а э т а н а. А изменения существенные?..

С у а н ц а. Несущественные, но обычно людям этого хватает.

Пауза. Слышны шаги. Быстро входят  П е д р о  и  П а б л о. Смотрят на присутствующих, подыскивая слова.

В чем дело?

П е д р о. Случилось…

С у а н ц а. Ну?!

П а б л о. Привезли дона Балтазара…

С у а н ц а. Он мертв?..

П а б л о. Мертв!

С у а н ц а. Заколот?..

П е д р о. Повешен!

С у а н ц а. Кто его привез?

П а б л о. Бывший секретарь его сиятельства.

С у а н ц а. С сопровождающими?

П а б л о. Всего двое слуг…

С у а н ц а. Где они?

П е д р о. Остановились за хлевами, возле хижин индейцев…

П а б л о. Не захотели идти в дом.

П е д р о. Он лежит на попоне. Я осветил факелом его лицо. У него выросла длинная борода.

С у а н ц а. Что они сказали?

П е д р о. «Отдайте это», — сказали они.

П а б л о. «По милости герцога де Сантандера мы передаем вам труп…»

П е д р о. Лошадям задали корм на конюшне.

П а б л о. Они прискакали из Маританы. Путь немалый.

Глубокая пауза. Фелипе обвис на подлокотниках кресла. Глаза закрыты. Женщины стоят возле стола.

С у а н ц а. Повесили испанского дворянина: дурной знак для страны. Подождите, пожалуйста!

М а р г е р и т а (резко возражает ему). Нет! Я сделаю все, что надо!

П е д р о. Индейцы взяли труп.

С у а н ц а. Что вы собираетесь делать, донья Маргерита?

М а р г е р и т а. «Покойника — женщинам!» — говорили раньше в этих краях. (Показывает на неподвижного Фелипе.) Оставайтесь с ним!

К а э т а н а. Мужчины делают детей и мертвецов, а мы обмываем и тех и других. (Стоит совсем рядом с Маргеритой. Создается впечатление, что она хочет до нее дотронуться. Долгий, испытующий взгляд.)

Маргерита едва заметно кивает. О б е  уходят. П е д р о  и  П а б л о  за ними. Суанца подходит к Фелипе.

С у а н ц а. Мы знали, что это случится…

Его слова остаются без ответа. Во дворце поднимается шум: хлопанье дверей, отдельные выкрики. Все еще воет пес.

Будьте так же спокойны, как до сих пор…

Ф е л и п е (наконец открывает глаза; моргая смотрит на Суанцу, говорит тихо, инфантильно, даже с оттенком усмешки). Но ведь я спокоен…

С у а н ц а. Вот и хорошо!

Ф е л и п е. Раньше мы не вешали своих людей.

С у а н ц а. Конечно!

Ф е л и п е. Мы оденем его в черный бархатный костюм с манжетами из фламандских кружев…

С у а н ц а. Да.

Ф е л и п е. Катафалк пускай поставят на верхней площадке!

С у а н ц а. Надо принять во внимание, что сейчас жарко…

Ф е л и п е. Боитесь смрада?

С у а н ц а. Посудите сами!

Ф е л и п е. Понятно! Черный бархат… Во время конкисты мне так хотелось носить черный бархатный костюм с кружевами… Он был красивый мальчик…

С у а н ц а. Хотите вина?

Ф е л и п е. Нет!

С у а н ц а. Вы не можете встать?

Ф е л и п е. Нет!

С у а н ц а. Придется!

Ф е л и п е. Встану!.. Чтобы повесить, были нужны очень серьезные основания, вы это знаете!..

С у а н ц а. Почему вы сказали: «Катафалк поставить на верхней площадке…»?

Ф е л и п е. Я не прав?

С у а н ц а. У нас есть и капелла, и церковь!

Ф е л и п е. Он был очень красивый мальчик… По утрам ждал меня возле конюшни… А на самом деле всегда боялся лошадей. Жена попросила его: «Назови самых знаменитых христианских рыцарей». Он ответил: «Святой Георгий и мой отец!»

С у а н ц а. Прекрасно. Помните об этом!..

Пауза.

Ф е л и п е (внезапно кричит во весь голос). Он не будет лежать ни в капелле, ни в церкви!

С у а н ц а. Неужели вы так считаете?!

Ф е л и п е (не слышит его слов; медленно сгибается, бьет себя в грудь; из нее вырываются короткие, приглушенные жалобы). Иисусе, почему ты довел меня до этой черты?! Иисусе, почему твоя кара обрушилась именно на меня?! Иисусе, почему ты взял его?! Иисусе, почему мы во тьме?! Иисусе, доколе?! Иисусе, откуда вокруг такая тьма?! Иисусе…

С у а н ц а. Хватит, дон Фелипе! Окружающий мир, каким бы он ни был, создан не только для вас. Мир…

Ф е л и п е (наконец встает, хватается за стол; его замутненный взгляд, в котором под слоем пепла горит огонь, устремлен на падре Суанцу). А вы знаете, что такое этот мир?..

С у а н ц а. Знаю!

Ф е л и п е. Может быть, и впрямь знаете, но сами себе лжете. Мир, мой дорогой падре, это огромная, черная, смердящая куча дерьма!

На лестнице и в коридорах раздается топот босых ног. Шаги приближаются. Кажется, это длится очень долго. Потом появляются  ч е т ы р е  и н д е й ц а. На грязной попоне они несут труп. В глубине сцены опускают на пол. Еще глубже, в конце ведущего на сцену коридора, стоит небольшая группа индейцев. Их силуэты едва различимы. Пауза.

С у а н ц а. Принесли тело, дон Фелипе. Хотите взглянуть?

Ф е л и п е. Нет! У повешенных опухшее лицо и вывалившийся язык. Пускай остается прикрытым. (Стоит спиной к индейцам.)

И н д е е ц (пожалуй, тот, что изображал святого Лаврентия, садится на корточки и приподнимает попону. Зовет тихо, серьезно). Дон Балтаза-а-ар! Дон Балтаза-а-ар! Дон Балтаза-а-ар! (Словно ждет ответа; затем так же тихо начинает кукарекать.) Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

К нему присоединяются индейцы, стоящие в глубине сцены. Приглушенные крики «кукареку». Опять шаги. Индейцы отступают назад и сбиваются в кучу; такими мы их уже видели. Входят  М а р г е р и т а  и  К а э т а н а. За ними  П е д р о  и  П а б л о. Пабло несет какой-то предмет, завернутый в тряпку. Женщины проходят мимо трупа, к столу. Каэтана протягивает руку к бутылке.

М а р г е р и т а. Можешь выпить!

Ф е л и п е (только теперь поворачивается). Что это? Что это такое? (Показывает на предмет в руках у Пабло.)

Пабло разворачивает тряпку. Топор.

С у а н ц а. Кто?

К а э т а н а. Господина секретаря больше нет в живых. Мануэль закопает его под кучей навоза.

Ф е л и п е. Это ты?!

К а э т а н а. Она. И я. (Поднимает стакан, пьет долго и жадно.)

С у а н ц а. А где слуги?

П е д р о. Там же. В навозе.

П а б л о. Они сняли оружие, поэтому удалось… Мы уже разучились. Но сделали все, что нужно.

С у а н ц а. Кто вам приказал?!

П е д р о. Никто. Сколько я помню, экселенца всегда думал и решал за нас. Один раз можем и мы…

Маргерита садится во главе стола. Каэтана наливает ей вина и придвигает стакан.

С у а н ц а. Педро, выпроводи индейцев!

П е д р о. Они меня тут спрашивали…

С у а н ц а. О чем?

П е д р о. Просят петухов…

С у а н ц а. Каких петухов?

П а б л о. Бойцовых петухов дона Балтазара.

Ф е л и п е. Пускай возьмут!

П а б л о. А как с выпивкой?

Ф е л и п е. Выкатите им двадцатилитровую бочку. Только пусть не кричат, когда напьются!

П е д р о. Мы проследим!

И н д е й ц ы  покидают сцену. Когда они уже далеко, на лестнице слышится кукареканье. Каэтана подходит к трупу и становится перед ним на колени. Кажется, она поет колыбельную. Едва слышно. Суанца подходит к столу. Садится. Некоторое время все молчат.

С у а н ц а. Зачем вы это сделали, донья Маргерита?

М а р г е р и т а. Зачем?.. Потому что спасение его души важнее, чем спасение моей!

С у а н ц а. Вы считаете, кто-то должен был?..

М а р г е р и т а. Должен! Я запачкала платье в крови.

Ф е л и п е (садится в свое кресло, листает Библию, говорит спокойно). Эта женщина лжет, падре! Спасение души для нее все равно что прошлогодний снег. Прочесть вам о том, что обрушилось на нас? Здесь написано…

М а р г е р и т а. Читай, Фелипе!

Ф е л и п е. Он приводит советников в необдуманность и судей делает глупыми.

Он лишает перевязей царей и поясом обвязывает чресла их;

князей лишает достоинства и низвергает храбрых;

отнимает язык у велеречивых и старцев лишает смысла;

покрывает стыдом знаменитых и силу могучих ослабляет;

открывает глубокое из среды тьмы и выводит на свет тень смертную;

умножает народы и истребляет их; рассевает народы и собирает их;

отнимает ум у глав народа земли и оставляет их блуждать в пустыне, где нет пути;

ощупью ходят они во тьме без света и шатаются как пьяные.

С у а н ц а. Этого мало! Здесь нет ответа!

М а р г е р и т а. А его никогда и не будет!

Пауза. Каэтана с отрешенным лицом стоит на коленях возле трупа. Издали доносится кукареканье. Входит  П а б л о.

П а б л о. Надо подготовить катафалк…

Ф е л и п е. Да, пора… Что еще?..

П а б л о. Служанки говорят, что ребенок плачет. Время его кормить…

Ф е л и п е. Иди к ребенку, Каэтана!

Издали слышится песня, с которой начался спектакль.

З а н а в е с.

БЛУДНЫЙ СЫН

Пьеса

Перевод Т. Жаровой.

© Andrej Hieng

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

О т е ц.

М и р а.

З о ф и я.

Э д о  В е т р и н.

Б у б н и к.

Л е в е ц.

Р е з к а.

Н а д а.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

На освещенной части сцены сидит  О т е ц, он вырезает из газеты статьи и вклеивает в большую тетрадь. Одновременно с боем невидимых часов появляется  М и р а. Это довольно грузная и медлительная женщина. За ней остается полоска света, словно дверь не закрыта. Бросив взгляд на Отца, Мира вытягивает руки, рассматривает их.

М и р а. Как отекли! Пока дождь не пойдет, у меня так и будут пышки вместо рук. Гадость какая. Может, это от почек?

О т е ц. От лени и нефти!

М и р а. От какой еще нефти?

О т е ц. Нефть затянула пленкой моря и реки, испарение воды поэтому намного уменьшилось. Засухи и застои. Если эта пленка где-нибудь прорвется, небо, словно губка, впитает в себя влагу и затем отдаст ее людям. Где как: Сава высыхает, а на Миссури наводнение. Ничего не известно о минеральных маслах, о катастрофах.

М и р а. Пощади меня со своими пророчествами, отец. Меня мои почки интересуют.

О т е ц. Тебе, надо полагать, известно, что мы терпеть не можем твою ипохондрию. От женщины, которая — nota bene[16] — все свободное время пролеживает в постели, нет никакой пользы. Наследника-то нет как нет и не будет!

М и р а. Ужалить меня хочешь, но это тебе не удастся! Наследник! Я его не искала, не ждала, на это чудо я дома насмотрелась. (Очень тихо и зло.) Зачем тебе наследник, если у тебя есть сын?

О т е ц (поспешно закрывает тетрадь и опускает голову). Хорошо бы тебе замолчать! Ленивая змея хочет укусить, но у меня всегда найдется противоядие, можешь при себе оставить свой яд, тебе же лучше будет.

М и р а. Видишь, я села. Ни слова о сыне! (Садится.)

В двух отдаленных церквах слышен звон колоколов: Ave Maria.

О т е ц (вслушиваясь, наклоняет голову, затем напевает шутливо). «Вечерний звон…» Раньше у колоколов был звон лучше. После первой мировой их совсем не стало.

М и р а. Очень может быть.

Отец снова напевает.

Я эту песню хорошо запомнила: ты всегда бубнил ее, когда у тебя что-то не ладилось. И когда маму увозили в больницу.

О т е ц. Ты уже в том возрасте, когда предаются воспоминаниям?

М и р а. Скажи мне, почему ты ни разу не был у нее, когда она умирала?

О т е ц. А ты уверена, что я обязан тебе объяснять?

М и р а. Зато ты уверен, что никогда никому ничего не должен.

О т е ц. Ты аптекарша, ученая, и должна бы знать кое-что о жизни в природе, не так ли? Ну скажи, уважаемый магистр, как и когда умирают звери?

М и р а. Они умирают в одиночестве. Ты тоже к этому стремишься? Завтра твой день рождения, тебе исполняется семьдесят пять, а это значит, что у тебя осталось не так уж много времени на размышления.

О т е ц. Все подсчитано! Когда мой час пробьет, ты его не услышишь. «Вечерний звон…»

Звон колоколов смолкает.

М и р а (по-прежнему разглядывая свои руки). Отекают!.. Хоть бы дождь скорее пошел! Когда ветер колышет кроны деревьев, я закрываю глаза, и мне кажется, что я слышу, как стучат капли. Людям воды не хватает, а во мне ее с избытком. Иногда я с трудом сгибаю пальцы.

О т е ц (неожиданно вскакивает из-за стола, газета, тетрадь и ножницы падают на пол; быстрым движением засучивает рукав клетчатой рубашки и показывает дочери сжатую в кулак руку). Нет больше сил тебя слушать! Посмотри на эту руку! Кузнецом я не был, а рука какая!

М и р а. Можешь не демонстрировать, я ее на себе достаточно испытала.

О т е ц. Слишком мало.

М и р а. Не важно, сколько ты меня бил…

О т е ц. А что важно?

М и р а. Сколько ты бил маму!

О т е ц. Ты никогда ничего не понимала!

М и р а. Уж поверь мне, отец, предостаточно! В тот последний день, когда я была у нее в больнице, мне было пятнадцать лет. Она впивалась ногтями в одеяло и, озираясь на дверь, спрашивала меня: «Мира, ведь он не придет, да? Не придет?»

О т е ц. А к чему мне было туда ходить?

М и р а. Это нужно было тебе самому!

О т е ц. Посмотри! Солнце за гору заходит, небо багряное. Закон природы. Видишь ли, такой вот закон природы сулил нам с твоей матерью быть как вода с огнем.

М и р а. Ну а кто ты сейчас есть?

О т е ц. Огонь! Только сейчас я стал огнем!

М и р а. Бим-бам! Бим-бам! Бим-бам!

О т е ц. По мне рановато звонить, деревья для моего гроба еще зелены. Напоследок я сделаю то, чего не мог раньше. Я сам!

М и р а. Я всегда себя спрашивала, откуда в тебе берется это потрясающее высокомерие. Смешнее всего то, что ты нас подавлял — и мы думали: экий монолит, а ты был всего-навсего воздушным шариком. Как тебе это удавалось? Кем ты, собственно говоря, был? Что ты такого сделал, чтобы мы смотрели на тебя снизу вверх, разинув рты, охая и ахая?

О т е ц (передразнивает). Дождик падает, травка растет… Вот пойдет дождь, и ты эти «охи» да «ахи» забудешь, спокойно станешь продавать свои пирамидоны и слабительные, сделаешь себе цитоскопию и думать забудешь, как с отцом препиралась. Я же тебя помню: была такая толстенькая девочка, начнет плакать и заснет тут же — ни крика, ни тебе капризов. А сейчас будто электрический заряд в тебя угодил.

М и р а (смеется ему в лицо; ссутулившись, изображает учителя за кафедрой). «Лазник, повтори урок, читай медленно, с толком! Выстроили школу. Миклавчич, если ты не будешь мыть свои поросячьи уши, я тебе их отрежу и отнесу домой, чтобы их сварили! Шестью восемь будет?.. Какая упряжка была, упокой его душу, у короля Петра Объединителя, когда он пересекал албанские горы?..»

О т е ц. Да, я был учителем.

М и р а. Только не вздумай мне сейчас сказать: и ты ела учительский хлеб…

О т е ц. Хоть это и так, но сейчас не об этом речь: я говорил о себе.

М и р а. Понятно!

О т е ц. Я вот тут подсчитал: я учительствовал в двенадцати приходах. Прямо-таки рекорд! Поэтому, можно сказать, вы правы, что упрекаете меня за несносный характер, не так ли? Меня отовсюду выживали, и мы переезжали с места на место в потоках материнских слез.

М и р а. К чему ты мне все это докладываешь?

О т е ц (с некоторой патетикой). Разве мне нужна была такая жизнь?

М и р а. Ты считаешь, что родился для другой, лучшей жизни?

О т е ц (с простодушием ребенка или праведника). Да! Конечно! Да…

М и р а. О святая простота!

О т е ц (не реагируя на ее насмешки). Я таскал за уши мальчишек от Менешии до Прлекии, сражался с деканами и инспекторами, с богачами и бедняками. Со всеми. Ты не можешь помнить это. Теперь у вас посудомоечные машины и вы знать не знаете, что люди когда-то ели из одного котелка, сталкиваясь ложками. Тогда вдоль дорог можно было встретить калек и юродивых, а в судах держали человека на случай воскресных экзекуций. Во всех деревнях, где бы я ни был, стоял стон. Голод, крест, нож!

М и р а. А что было у тебя вместо креста и ножа?

О т е ц (резко остановился, подняв голову вверх, потянул носом и торжественно объявил). У меня были великие идеи!

М и р а. Идеи?! У тебя? Что же ты не расскажешь! Где ты их скрывал?

О т е ц. Моя голова постоянно работала! У меня была уверенность, что я избран для великих свершений! (Неожиданно срывается на крик.) А я был привязан к вам, как цепной пес! Пять метров туда, пять сюда! Преданный пес!

М и р а. Бывают же чудеса! Продолжай, отец!

О т е ц. В конце концов, моя жизнь сводилась не только к мученью за кафедрой, садоводству да семейным обедам. Каждую свободную минуту, стоило мне остаться одному, я старался использовать для того, чтобы проникнуть в скрытые глубины жизни. Случалось, выпадали приятные минуты… Я стоял у окна над окутанным туманом ущельем, темная зимняя ночь, сквозь ветви деревьев, черневших в тумане, блестели звезды. Орион вытянулся с юга на восток — выгнутый дугой черный зияющий провал, далеко вверху — Плеяды. У меня перед глазами возникла формула. Появилась и снова исчезла, будто манила меня к себе. В этот момент из спальни выползла твоя мать, босая, в одной рубашке.

Раздается бой невидимых часов.

И часы эти, естественно, громыхали! Твоя мать произнесла дрожащим голосом: «Ох, Людвик, я так боюсь! Полагайся только на себя! Дети — они ведь и твои дети! Я боюсь!» (После паузы.) Формула утонула в тумане, как раз напротив трактира Млакара.

М и р а. Ой! Ой!

О т е ц. Смейся, дочка! Я лишь в конце жизни ухватился за то, что искал!

М и р а. Хоп! И ухватился?

О т е ц (не обращая внимания на насмешку). Я нашел формулу, которая — это я тебе заявляю без всякого преувеличения, находясь в здравом рассудке — изменит мир!

М и р а. Мир?!

О т е ц. Вопреки всем препонам! Идея вдруг стала совсем прозрачной, как вода!

М и р а. Какая еще формула, святые небеса? Ты что, совсем спятил? О чем ты вообще говоришь? О какой идее, отец? Где она у тебя? Здесь? (Подбрасывает ногой тетрадь, в которую старик вклеивал газетные вырезки.)

О т е ц (поспешно наклоняется и накрывает рукой тетрадь). Ты знаешь, что в этой тетради, Мира?

М и р а. Нет.

О т е ц. Ну тогда я тебе расскажу! В этой тетради собраны факты, о которых я с уверенностью могу сказать, что они имеют жизненно важное значение для всего мира.

В глубине сцены появляется  З о ф и я, с усмешкой слушает. Отец и Мира ее не замечают.

Здесь, смотри, вот где-то здесь (раскрыв тетрадь, пальцем водит по страницам) будет указан день, когда мои открытия увидят свет. (Сидит на корточках, поднимает лицо, когда Мира склоняется к нему.)

М и р а. Ты хочешь мне довериться?

О т е ц. Во-первых, тайна магнитного поля. Во-вторых, образец языка письма этрусков.

М и р а. Иллирия воскрешенная! Ох! Отец! Ох!

О т е ц. Вот так! Вы учились, а я, забытый всеми сельский учитель на пенсии, осуществлю то, что должны были сделать вы! (Встает с корточек.)

Зофия подходит ближе. На первый взгляд это скромная, милая, умная девушка, этакая героиня из старинного романа, юные годы которой уже прошли. Говорит, смягчая резкость, руки вытянуты, будто в них свеча.

З о ф и я. Дядя, вы только глупостями занимаетесь! А после обеда и часу не отдыхали. Поливали сад, хотя вам хорошо известно, что это моя обязанность. Ну?! Последняя кардиограмма была малоутешительна. Вы меня поняли? А сейчас вы наденете джемпер, и мы с вами поедим бульончика с яйцом, да? Пораньше ляжем спать, никакого телевизора. Я проветриваю спальни, за день они нагрелись от солнца.

О т е ц (ворчливо, хотя в голосе чувствуется теплота). Ты все время надо мной командуешь, хитруля! Думаешь, я всегда тебя буду слушать?

З о ф и я. Всегда!

М и р а. Несомненно!

З о ф и я. До чего скучно было б, если б не праздники! Тс-с, дорогие мои! Завтра ваш день рождения, придет много народу. Я такого мяса чу́дного достала для жаркого. Спаржа, правда, немного переросшая, ну да я ее для соуса использую. Мы можем накрыть в саду.

О т е ц. Хотелось бы знать, к чему ты устроила эту комедию? Небось думала: «Может, это его последний день рождения…»

З о ф и я. Ну конечно же!

О т е ц. Спасибо!

З о ф и я. Ох, дядя!.. В тот год, когда вы взяли меня, мы тоже праздновали ваш день рождения в саду. Я сидела у вас на коленях, вы намазали мне губы малиновой настойкой и сказали: «Ты, моя птичка, упала из гнезда прямо мне в руки!» Это было в Кунготе.

М и р а. А я в это время, запертая в классе, сто раз должна была написать: «Труд ведет нас к счастью, наказание в этом помогает».

О т е ц. Каждому по заслугам!

З о ф и я. А Милан шлепнулся с груши в яму с навозом Лавра. Помните?

О т е ц (вздрагивает, черты лица каменеют, резко обрывает Зофию). Не надо!

Смех замирает. Пауза.

З о ф и я. Как-то Лазник проходил мимо. Он говорил, что дважды видел его в городе: один раз в «Эмоне», другой — у шлагбаума на Чернетовой улице. Его освободили, и он скоро вернется домой.

О т е ц. Меня это не интересует.

З о ф и я. Дядя, а у вас нос чешется?

О т е ц. Ну, тут мы с тобой шутить не будем! Не придет он, да и не нужно, чтобы приходил!

З о ф и я. Не станете же вы сына гнать из дому!

О т е ц. Это дело ad acta[17].

З о ф и я. Не говорите мне того, чего я не могу понять!

М и р а (смеется). Действительно не следует! Я уже сейчас слышу, как разрывается его сердце. Блудный сын — желанный. Но если он вернется, они будут друг друга поедом есть. Сюжетец: на какие деньги построен этот домик. Милан убежден, что у мамы был чулок.

З о ф и я. Какой чулок?

М и р а. Набитый деньгами, понятно! А еще больше он убежден в том, что он единственный наследник этого чулка и всех маминых богатств.

О т е ц. Пусть себе фантазирует! Но он не придет, уверяю вас!

М и р а. Как это не придет?

О т е ц. Не знаешь?

М и р а. Даже приблизительно!

О т е ц. Он меня боится, потому что я истинный судья.

М и р а. «Именем народа выносится приговор…»

О т е ц. Именем народа!

М и р а. Что он у тебя украл?

О т е ц (взрывается). Он украл у меня сон! Украл мой покой! Честь! Уважение!

М и р а. Могу поклясться, что это твои изобретения и формулы сокращали твой сон, ты же сам только что мне о них рассказывал!

О т е ц. Я найду противоядие от твоих змеиных укусов!

М и р а. А разве ты мне еще не угрожал?

О т е ц. Не жди, что я тебе впредь буду сообщать о том, что собираюсь делать.

Зофия во время этой перепалки стоит с опущенной головой и вытирает нос, заметно, что она плакала; эта перемена в ней удивляет, поскольку до сих пор она вела себя задиристо.

(Подходит к ней.) Что с тобой, девочка? Ну что ты нюни распустила.

М и р а. Ее сердце разрывается, когда мы бранимся.

З о ф и я. Да! Да!

О т е ц. Ну, Зофи, перестань!

З о ф и я. Я этого не перенесу! Мне нехорошо, дядя. Я привыкла думать, что мы понимаем друг друга как нельзя лучше, ну разве это не так? И если люди любят друг друга, они не должны так… Нужно быть терпеливыми… Что-то можно и не заметить, а не так, как вы! Мне страшно, когда вы начинаете ссориться. Я боюсь, что вы… не знаю, как сказать… люди, которые любят, должны беречь друг друга. (Поспешно вытирает нос.)

Старик обнимает ее за плечи.

М и р а (раскачивается на стуле, с улыбкой поглядывая на них). Святая спасительница!

О т е ц. Ты права, Зофия! Ты наш добрый ангел! Ничего плохого не случилось, мы просто разговариваем. Ты ведь нас знаешь, двух носорогов! Бум! Посмотри на меня. Подожди, я вытру тебе слезки. Ну, сырость развела!

М и р а. Какая ты странная, то командуешь, а через пять минут плачешь. Не бойся, я его не съем, твоего любимого старичка!

З о ф и я (перестает всхлипывать, смеется, хлопает в ладоши). Молодцы! И завтра у нас будет славное веселье! Ой, чуть не забыла!

М и р а. На плите что-нибудь оставила?

З о ф и я. Я вспомнила про серенады!

М и р а. Какие еще серенады?

З о ф и я. Вы помните, как бывало раньше в этот вечер? Накануне твоего дня рождения, дядя?

О т е ц. Да, в самом деле!

З о ф и я (возбужденно). Взять, к примеру, деревню Села! Днем мы тайком что-нибудь пекли. С наступлением сумерек перед школой вокруг телеграфного столба собирались ученики и Тине, сын Миклавжа, начинал петь.

М и р а. Который Тине?

З о ф и я. Уже не помнишь? Тот, что вечно ходил с мокрым носом!

М и р а. Ах да! Вспомнила! Тине!

З о ф и я (видимо, изображая мальчика Тине, переминаясь с ноги на ногу, поет высоким голосом). Благодетель наш, господин учитель… (Шмыгает носом и поднимает глаза кверху, очевидно, как это делал Тине.)

Мира и Отец со смехом ей подпевают.

З о ф и я, О т е ц, М и р а (поют). …оплот просвещения, наш вдохновитель…

Смех переходит в общее возбуждение, вызванное воспоминаниями о прошлом.

З о ф и я. Мама выносила детям поднос с пончиками.

М и р а. Да! А после, только разойдутся малыши, приходили ребята из старших классов.

З о ф и я. Выглядывала луна.

О т е ц. На траву ложилась роса. Просто удивительно, я не могу припомнить, что они обычно пели.

М и р а. Смотрите-ка, не помнит, злодей!.. «Заздравную»?..

З о ф и я. Нет, постой-ка!

О т е ц. «Моряка»!..

З о ф и я. А, вспомнила! «Сонную луну»!

М и р а. Точно!

З о ф и я. А что, втроем мы смогли бы ее спеть?

О т е ц. Давайте попробуем!

Отец, Мира и Зофия встают рядом и после нескольких попыток поют. Напряженность исчезла, песня уносит их в мир воспоминаний.

З о ф и я, О т е ц, М и р а (продолжают петь).

Ночь усталая молчит,

Сонная луна бежит

По городской площади…

Бьют часы. В глубине сцены появляется мужчина с зонтиком. Он ставит на пол дорожную сумку, но зонтика не выпускает из рук. Осторожно ступая, проходит вперед. Кажется плутоватым, волосы взъерошены, глаза горят — этакий Паганини. Одет он так, что среди завсегдатаев привокзальных буфетов может сойти за своего. Это  Э д о  В е т р и н.

В е т р и н. Такие песни всегда западают в душу! Добрый вечер! Вы были увлечены пением и не слышали, как я стучал, вот я и вошел. Вы ведь не рассердитесь? Ох, да что это я! Дядюшка, я вас приветствую! Вы и представить себе не можете, как я счастлив видеть вас и заранее желаю вам всего наилучшего в день рождения!

Отец, Мира и Зофия переглядываются. Этот человек им не знаком.

З о ф и я. Что вам угодно?

В е т р и н. Что мне угодно? Приветливое слово, руку! Стул! Внимание!

М и р а. Пардон!

В е т р и н. За что пардон?

М и р а. Я вас не понимаю… здесь, очевидно, какое-то недоразумение…

В е т р и н. Вовсе нет.

М и р а. Простите, но мы вас не знаем!

В е т р и н. Вы, конечно же, не знаете, но вот дядюшка…

М и р а. Кто это, отец?

Старик не отрываясь смотрит на Ветрина, который медленно опускает протянутую для пожатия руку, лицо его искривляет усмешка.

В е т р и н. Неужели все повторится снова?!

О т е ц. Дверь там.

В е т р и н. Мне уйти?

О т е ц. Дорога вам известна. В обратную сторону она такая же.

В е т р и н. Вы и на этот раз хотите от меня откреститься? Говорите мне «вы»?!

О т е ц. Да мне и не от чего открещиваться!

В е т р и н (неожиданно вкрадчивым нагловатым тоном). Ох, дядя, на этот раз вам это не удастся, хотя некоторые говорят, что получается только на третий раз… С меня и двух хватит! Я пришел на именины.

З о ф и я (наивно, с воодушевлением). Мы будем праздновать день рождения!

М и р а. Подожди, Зофия! Кто этот человек? Отец, я требую, чтобы ты мне сказал, кто это.

Ветрин учтиво склоняет голову, как кавалер, ждущий представления даме.

О т е ц (предельно краток). Это твой двоюродный брат, племянник твоей покойной матери. Эдо Ветрин, если мне не изменяет память и я правильно запомнил это достойное имя и фамилию.

В е т р и н. Отлично!

О т е ц. А сейчас я его попрошу удалиться, потому что я действительно не знаю, о чем мы можем с ним говорить.

В е т р и н (поспешно). О прошлом и о том, как вы меня дважды уже выгоняли, дядя! Но теперь я не уйду!

З о ф и я. И правда, так не годится, человек пришел, родственник…

О т е ц (с несвойственной ему резкостью). Замолчи!

В е т р и н. Вижу былую решительность!

О т е ц. Еще бо́льшую, приятель!

Ветрин ведет себя странно и неожиданно: стремительно раскрывает над головой зонтик. Его речь сбивчива и заметно напряженна.

В е т р и н. Вот так и мы с матерью под зонтиком прижимались друг к другу. Дождь лил третий день, но идти было надо. Двери школы днем закрыты, в деревне, не помню уж, как она называлась, ни души. Поезд пришел в два часа. Можно понять, почему мать взяла меня с собой, — ведь дети, как водится, вызывают сочувствие: мне же было восемь лет. Школьный сторож сказал: «Если, господин учитель не захочет открыть, в дом вам не попасть!» Господин учитель стоял за окном на втором этаже, а мы с мамой под зонтиком на дороге. Тогда все дороги были немощеные и грязи было по колено. Верно?

О т е ц. Верно! И господин учитель недвусмысленно вам сказал — и сегодня сказал бы то же самое: у него нет денег для спасения несусветного мота!

В е т р и н (очевидно, изображая мать под зонтиком). «Но, Миле, я не ради него прошу! Ради ребенка, разве ты не видишь?! Я знаю, у тебя есть и у Эммы есть, как-никак Эмма мне сестра. Где Эмма? Эмма! Эмма!» (Перестает подражать матери.) Действительно, а где была в это время тетя?

М и р а (неожиданно вступает в разговор). Мы с матерью были заперты в спальне на противоположной стороне дома.

В е т р и н. À propos[18], так как же называлась та деревня?

М и р а. Лазно. Теперь мне многое становится понятным.

О т е ц. Да ничего тебе не понятно! (Ветрину.) Повторяю, я не мог взвалить на себя моральную и материальную ответственность вместо человека, который одну за другой наживал себе неприятности.

В е т р и н. И вы не испытываете угрызений совести, когда говорите такое о моем отце?

О т е ц. Правда всегда глаза колет.

В е т р и н (торопливо). Вы были влюблены в мою мать, а женились на ее сестре, разве не так?

О т е ц. Терпеть не могу фантазеров! Кто вы, собственно говоря, такой? Актер? Рассказики пописываете? «Отвергнутая мольба». «Дитя под дождем»…

В е т р и н. Хорошо! (Закрывает зонтик.) Вы видите, я уже убрал зонтик! (Поворачивается к Мире.) Милая кузина, позвольте познакомить вас с другой историей о «выставлении вон»?

М и р а. Пожалуйста.

В е т р и н. На этот раз было без меня, ситуация еще более щекотливая — война, сами понимаете, — поэтому дядя принял мою мать и выслушал ее.

М и р а. А моей мамы не было в живых…

В е т р и н. Да, тетушка уже умерла. В сорок третьем.

М и р а. Что хотела твоя мама?

В е т р и н. О, как это здорово, что ты называешь меня на «ты»! Как тебя зовут, скажи, пожалуйста?

М и р а. Мира.

В е т р и н. Мира… Она хотела, чтобы он спрятал меня от итальянцев, которые за мной охотились, у него ведь был собственный бункер… Какие у тебя милые глаза!

Отблески молнии, вдалеке раскаты грома. Ветрин и Мира переглядываются.

М и р а (резко оборачиваясь к Отцу). Ты его не спрятал?

З о ф и я (до сих пор молча наблюдавшая за всеми, бросается к дяде и обнимает его, словно желая защитить). Оставьте дядю в покое! Чего вам надо? Я не позволю, чтобы вы его мучили! Вы понятия не имеете, какой это человек! Он самый лучший человек на свете. Я это знаю и…

М и р а (обрывает ее). И завтра у нас торжество, и так далее… Знаем! Ну а мне сейчас все же хочется получить ответ!

О т е ц. Ты его получишь, магистр всех магистров! Да, правда, я не подставлял свою спину вместо какого-то оборванца, о котором и понятия-то не имел, если оставить в стороне цыганскую привычку ссылаться на родственные связи; правда и то, что я не бросал заработанные мною деньги в суму транжиры, потому как доподлинно знал: через месяц он снова запустит свою липкую руку в мой кошелек.

Удары грома слышнее.

(Речь Отца становится патетической, в словах звучит высокомерие.) И вообще, жизнь моя была слишком хрупка и дорога мне, чтобы я мог обременять себя чужими судьбами! Мне слишком тяжело достались собственные дети; мне всегда казалось, что я тонкая скорлупка, сосуд, хранящий великую идею… (Воздевает глаза кверху.)

Зофия не выпускает его из объятий.

В е т р и н (близко подходя к Мире). И построили этот миленький домик?

О т е ц. Да!

В е т р и н. Несмотря на все происходящее?..

О т е ц. Несмотря на все, что мне мешало!

В е т р и н. Своя рубашка ближе… так, что ли?

О т е ц. Именно так!

М и р а (ехидно смеется). Ох, папочка! Ох, наш папочка!

Гром.

О т е ц. Будет гроза. Раньше перед грозой били в набат. (Ветрину.) Зонтик вам пригодится, приятель.

В е т р и н. Вы же понимаете, что я никуда не уйду. Отныне здесь будет мой дом.

Издалека слышен набат. Отец громко смеется.

З о ф и я (испуганно глядя на Ветрина). Я боюсь! Чем больше я смотрю на него, тем больше боюсь, у него такие странные глаза, необъяснимо жутко делается, они будто впиваются в тебя и не отпускают… (Ветрину.) Что это вам пришло в голову?! Вы ведь не свихнулись, и я почти уверена, что вы хороший человек… большинство людей — хорошие… Вы не знаете нашей семьи: мы живем тихо, сами для себя, привыкли друг к другу, но нам хорошо только втроем! Дядя заслужил покой! Я говорю несколько бестолково… Я не понимаю, как вы можете напрашиваться к нам в дом, не понимаю, как вы можете быть таким, впрочем, пожалуйста, в любую минуту хлынет дождь… Вы не на машине приехали?

В е т р и н (подходит к Зофии и пристально смотрит на нее). Ты еще совсем девочка, хотя на лице у тебя уже появились морщинки… здесь… и здесь… Ты не хочешь вырасти?

М и р а. Не хочет!

Ветрин кончиками пальцев проводит по лицу Зофии.

О т е ц (отталкивает Ветрина). Отойди, Зофи, не то он тебя испачкает!

М и р а. Наша семья на удивленье стерильна!

В е т р и н. Какую вы мне выделите комнату?

О т е ц. Я спрашиваю, сошел ли этот человек с ума или он просто неслыханно дерзок, если воображает, что будет принят нами и даже поселится у нас? И то, и другое! Да у него мозги набекрень! Вспомни, что я тебе говорил, Мира: нефтью затянуты моря и реки, испарение воды уменьшилось.

В е т р и н. Вы мне дадите комнату Милана.

После того как Ветрин произносит имя Милана, наступает глубокая тишина, во время паузы слышны раскаты грома.

М и р а. Вы с ним знакомы?

В е т р и н. Знакомы. Вы примете меня во имя него и вместо него.

О т е ц. Ну, это провокация! Фокус-покус какой-то!

М и р а. Говоришь, хорошо знакомы?

В е т р и н. Именно так! Мы вместе бродяжничали, он попался, а я нет!

З о ф и я. Милан свое отсидел!

В е т р и н. Я знаю, девочка! Четыре дня назад его досрочно выпустили. Теперь он разгуливает по городу, а я приехал на его машине. И знаете, почему он мне уступил машину? Не знаете? А потому, милейшие, что он мне во всем угождает и вообще, как это говорится, у меня на побегушках.

З о ф и я (взбешена). Этот человек лжет!

М и р а. Как это он у тебя на побегушках?

В е т р и н. Очень просто: я знаю о нем такое, что, обмолвись я, он тотчас окажется там, откуда вышел. В тюрьме, кузина. И на долгое время. На очень долгое время. (Говорит в духе церковной проповеди.) А это окончательно разбило бы отцовское сердце, и без того израненное блудным сыном, который не следовал его наставлениям, а избрал постыдный путь греха. Двоюродный брат…

М и р а. И вы, двое бродяг, нашли друг друга на пути греха.

В е т р и н. С той лишь разницей, что один был более ушлый. (Обращаясь к Отцу.) Не так ли, дядя, вы мне верите? Вы-то знаете, что я не блефую?!

Отец, принявший удар Ветрина стоя, опускается на стул. Зофия не отступает от него.

О т е ц. У меня нет сына. Я отрекся от него.

В е т р и н. Нет, не отреклись! К тому же для вашего семейства это не так просто…

О т е ц. Что ты имеешь в виду?

В е т р и н. Я могу это сказать только вам.

Отец поднимает глаза, Зофия отходит к Мире, Ветрин шепчет что-то Отцу на ухо, отчего у старика сжимаются кулаки.

М и р а (смеется). У нас был такой тихий, мирный и образцовый дом, даже собственные звезды освещали нашу крышу, не мы виноваты, что на нас надвигается нечто безумное! Ха-ха-ха!

З о ф и я (резко). Перестань дурачиться, Мира!

М и р а. Почему?

З о ф и я. Мы действительно были хорошей, тихой семьей, и если Милан оступился, то больше это не повторится… Мира, я знаю, этот человек лжет, он задумал что-то недоброе… я готова сгорбить!

М и р а. Ой! Ты, Зофи?

Ветрин, кончив шептать, выпрямляется. Отец сидит одеревеневший.

З о ф и я (подходит к нему). Он останется у нас?

О т е ц. Да.

Пауза. Удары грома.

М и р а (с иронией раскрывает объятья). Добро пожаловать, блудный племянник и двоюродный брат — вместо блудного сына и родного брата!

В е т р и н. Благодарю…

М и р а. Подожди. Скажи мне сначала, какой черт тебя к нам занес, что за дурацкая затея? Маленький домик, старик, две немолодые крали… Что ты потерял здесь? Что ищешь?

В е т р и н. Может быть, тебя, кузина…

Ливень.

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Солнечное утро. На передней части сцены под тентом несколько плетеных кресел, сзади длинный, уставленный закусками стол. У стола  З о ф и я  вытирает стаканы. Появляется  М и р а  и садится в плетеное кресло возле самой рампы. Слышен крик петухов и обычные для деревни звуки. Изредка проезжают автомашины.

З о ф и я. Дядя еще не вставал?

М и р а. Отец ждет, когда ударят в колокол. Ты знаешь, я тебе помогать не собираюсь.

З о ф и я. Да и ни к чему: все уже готово.

М и р а. Знай также, что это пиршество сидит у меня в печенках.

З о ф и я. Обычно ты говоришь о почках.

М и р а. Ну и ну! С чего бы это? Такие колкости!

З о ф и я. Прости! Я с самой весны думала, как устроить эти именины получше, а сегодня мне страшновато. Это вроде самозащиты получилось.

М и р а. Я знаю! Капля кислоты упала на благородный металл, на жертвенный алтарь, на прекрасные мысли.

З о ф и я. Ты меня двадцать пять лет переносишь такой, какая я есть, и, хотя я всегда казалась тебе смешной и немного чудаковатой, притворной, ты никогда не смеялась мне в лицо.

М и р а. Ты прекрасно знаешь, что у меня на это есть свои причины.

Короткая пауза.

З о ф и я. Он был у тебя вчера?

М и р а. Не пришел. И не спрашивай, сама скажу: да, я бы ему открыла! Всю ночь я не спускала глаз с двери, казавшейся мне триумфальной аркой, вокруг которой должна рассеяться мгла, чтобы я могла пройти через нее. Он не постучался. Я бы душу на порог положила, пусть бы наступил на нее, если б она у меня была. И эти наши садики, скатерки, часы и барометры, поверишь ли, все бы на нары променяла, только бы с ним вдвоем. А он дверь не открыл. От сидения я отекаю, вот в чем дело… Зофи, ты и вправду не видишь, что мы с тобой сморщились, как высохшие яблоки, что мы живем в резервации, которая только затем и не обнесена забором, что ее нет смысла уничтожать, она никому не нужна…

З о ф и я. Ты думаешь, Милан поэтому…

М и р а. Поэтому он ушел из дома. Но опоздал. Блудный сын всегда попадает в дурную компанию. Этот осел Милан думает о семье, а мы думаем о нем, но ни один из нас не сделает шагу вперед. С таким грузом за спиной стены не перелезть.

З о ф и я. Как ты можешь говорить такое, Мира? Ты же не перестаешь думать о Милане!

М и р а. Это старик думает! Сын — его семья. Стоя перед зеркалом, он бранит, поучает, пристает с просьбами — разговаривает с тенью своего сына, которого считает своей семьей.

З о ф и я. Зачем ты мне это сейчас рассказываешь?

М и р а. Потому что ты затеяла семейное торжество, а я знаю, это торжество обернется трагикомедией…

З о ф и я. Я этому не верю!

М и р а. Святоша! Где ты живешь? Люди на ракетах летают, пахари на тракторах пашут, на юге Сахары миллионы людей умирают с голода — а ты разыгрываешь сельскую пастораль.

З о ф и я. Вы меня взяли в свой дом еще ребенком, когда я осталась сиротой. Я не знаю людей лучше вас, и жизни не знаю лучшей.

М и р а. А мы из тебя служанку сделали. Старый слепой медведь держит тебя в берлоге.

З о ф и я. Как у тебя сегодня со временем?

М и р а. Я утренним автобусом поеду в свою аптеку. Все-таки развлечение.

З о ф и я. А потом вернешься?

М и р а. Да! Обратно в сушильную камеру. Сушеные яблоки и сливы!

З о ф и я. Это неправда!

М и р а. Я помню, какой ты была девочкой, Зофи. Когда ты оказывалась в темноте, лицо твое светилось, твоя улыбка излучала свет; все, к чему прикасались твои длинные пальцы, пело. А в кого ты теперь превратилась?!

З о ф и я (ставит фужер на стол, подходит к Мире, обнимает ее за плечи). Ты была прекрасной… розой!

М и р а. Ничего-то от меня не осталось. Поэтому он и не пришел. И не придет.

З о ф и я. Но почему именно он?..

М и р а (выпрямляется, с силой). Мне хочется, чтобы он разрушил все, чем я жила до сих пор! Все до основания! Он это может.

З о ф и я. Да!

Слышны шаги на чердаке, стук по стенам.

Кто это? Дядя?

М и р а. Нет! Это он. Дом оценивает.

З о ф и я. Не понимаю…

М и р а. Неужели ты не почувствовала вчера, сразу как только он вошел, — он стал хозяином всего, что здесь есть?

З о ф и я. Дыхни-ка на меня! Вроде не выпила. Оглянись вокруг: день, солнце светит, там дорога, автомобили проносятся мимо… Что ты городишь?! Какой еще хозяин?!

М и р а. Хозяин этой прогнившей развалюхи. Для него она имеет особое значение. Сначала надо завладеть тем, что собираешься потом уничтожить.

Звуки шагов наверху, стук по водопроводным трубам.

З о ф и я. И впрямь ходит… Как он осмеливается?!

М и р а. Отец перепишет на его имя дом и все прочее имущество.

З о ф и я. Ну, такое лишь во сне может присниться! Ты знаешь что-то, чего я не знаю?

М и р а. Я знаю, что этот человек заберет все, что сможет, кроме меня.

З о ф и я. Ты сходишь с ума!

М и р а. Нет! Послушай же! Стучит так, будто требует. Он ничего не спрашивает. Возьмет все, может, даже тебя. Меня он не возьмет, хотя я этого хочу.

З о ф и я. Да он всего лишь приблудный дальний родственник. Кто в здравом уме даст ему что-либо?!

М и р а. Отец по своей слепоте.

З о ф и я. Опять не понимаю.

М и р а. В честь блудного сына заколют тельца… Для блудного сына и дом, и все прочее. Ты же видела, как он шептался вчера с отцом, после чего отец отступился.

З о ф и я. Ты полагаешь, этот человек знает о Милане нечто такое, что может скомпрометировать отца?

М и р а. Знает!

Стук прекратился.

З о ф и я (медленно и раздельно). Может, все, что ты сказала, правда и он действительно припер дядю к стенке, только я ему не дамся. Не дамся, Мира.

М и р а. Как это?

З о ф и я. А так, ни за что!

М и р а. Почему?

З о ф и я. Твой отец взял меня к себе, когда вы сами впроголодь жили. Он был первым человеком, кто взял меня на руки и приласкал. Только он смотрел на меня с улыбкой, садился рядом с моей постелью и отгонял мои страхи. Он показывал мне форель в ручье, маргаритки, ноготки, светлячков, звезды, багряную луну, нес меня на плечах, возвращаясь с прогулок. Обычная лужа превращалась у него в сверкающие морские просторы, по которым плыли корабли. Если у нас бывало плохое настроение, он рисовал нам картинки, чтобы развеселить. Всегда заботился о нас, развлекал, был удивительно добр, был для нас всем! Всем, понимаешь, Мира!

В глубине сцены появляется  О т е ц  в старом домашнем халате, под мышкой у него папка. Останавливается, женщины его не замечают.

М и р а. Просто невероятно, что ты именно такой представляешь себе нашу жизнь!

З о ф и я. Именно такой, Мира!

М и р а. А мама? Ее смерть, эти дни в больнице?

З о ф и я. Он страдал больше всех!

М и р а. И ты никогда не задумывалась о себе? Прислуга целую жизнь, старая дева. Высушенная груша.

З о ф и я. Ой, Мира! Мы уже сто раз становились свидетелями твоих романов, и всякий раз, когда на тебя это находило, ты кричала: «Сумасшедший дом! Поджечь его! Сбежать!»

М и р а. Скажи откровенно: ты в самом деле никогда не была влюблена?

З о ф и я (после паузы). Я люблю вас. Отца и этот дом.

М и р а. Ты сейчас сказала «отец», а не «дядя», как обычно, и, наверное, скажешь, что веришь в его открытия? Да?

З о ф и я (опустив голову). Этого я не знаю… как… не могу сказать… и вообще это не важно, Мира! Не важно!

О т е ц (до сих пор стоявший рядом с накрытым столом, с криком бросается вперед). Ну нет! Важно! Только это и важно!

Зофия поворачивается. Удивленно смотрит на него. Мира незаметно усмехается.

З о ф и я. Вы слышали, дядя!..

М и р а (смеясь). Конечно!

О т е ц (стремительно подходит к Зофии, резко притягивает к себе; говорит шепотом). Очень важно, Зофи! Ты должна мне верить! Вот здесь, дитя мое (прижимая папку), здесь лежит то, чего никто не может у меня отнять! Пусть наступят самые тяжелые времена — у нас есть это! Для меня, для тебя и для нее…

М и р а. Ох!

О т е ц (Зофии). Да, и для Миры тоже! Она несчастна — я знаю почему, — ей хотелось бы сбежать, но без нас она не сможет. Нам нужно быть вместе, жить как знаем и можем, и когда-нибудь, мои девочки, вы увидите… я торжественно заявляю, что…

З о ф и я (вырывается из его объятий, обрывает на полуслове). Как вы говорите, дядя?! Совсем задыхаетесь! Не побрились… в халате, будто не знаете, что гости должны прийти!..

М и р а. Никого не будет.

О т е ц. Никого не будет! (Торжественно поднимает папку; с пафосом.) Не будет никого, кто важен для моей жизни и работы.

З о ф и я. Дядя, я прошу вас!..

О т е ц (быстро оглядывается вокруг; высокомерие исчезает, говорит торопливо, будто боится не успеть). Тс-с-с! Что бы ни случилось, вы должны на меня положиться! Что бы я ни сделал — будет вам на пользу! Когда вы были детьми, вы мне верили, я пронес вас на своих плечах через все невзгоды, вы пищали словно мышки, но не от страха. А теперь…

З о ф и я. Я настаиваю, чтобы вы нам сказали, что происходит!

М и р а. Он тебе не скажет!

О т е ц. Зофи, послушай… Тс-с-с!..

Наверху кто-то ходит по кругу. Шаги то приближаются, то удаляются.

(Садится и говорит так, будто хочет ввести в заблуждение слушателя.) Я проанализировал все гипотезы. Летающие тарелки?.. Метеорит?.. Так и не понял, хотя видел сам. Такая зеленая рябь. Поднялась над Бистрицей и открыла зеленую часть неба над Челесником. Почему зеленую? Ну, понимаете, как во сне: увидишь луг, но не такой, как наяву, а какой бывает только во сне! Брызгая искрами, рябь стремительно поднимается вверх. Долетев до середины неба, рассыпается в тумане. Пс-с-с!

Шаги приближаются. Входит  В е т р и н. У него в руках транзистор. Останавливается около стола. По радио диктор читает сообщение. Все слушают, будто это что-то очень важное для них. Голос диктора: «…ожидалось еще большее число жертв; недостаточная информация вызвала панику, что часто бывает в подобных случаях. Ураган захватил два района, но, поскольку они находились далеко от эпицентра, разрушения относительно невелики. Прибывшие на место катастрофы корреспонденты увидели потрясающие картины…»

В е т р и н (выключает транзистор). Пардон! Впрочем, никому не ведомо, что его ждет… Мы живем в эпицентре катастроф.

О т е ц. Зато многое можно предсказать.

В е т р и н. Это верно, дядя! Только вот несчастье, беда никогда не приходит одна. Всегда в паре! (Оглядывает праздничный стол.)

Зофия подходит к столу. Останавливается у противоположного конца.

Приготовлено со вкусом! Что это? Ах да, салат из спаржи. Лучок со сметаной… Сметаны больше, чем майонеза… Похвально! Штирийские вина вышли из моды. Как быстро мы стали забывать, что наши сельские предки изо всех овощей признавали один салат, и, пожалуй, больше ничего. Как быстро мы забываем! И кто же это все приготовил? Моя милая кузина?..

М и р а. Зофия. Я делаю только то, что обязана делать.

Ветрин и Зофия обмениваются долгим взглядом.

В е т р и н. Зофия… Зофия… Ангел-хранитель этого дома… Добрый гений.

З о ф и я. Что вам угодно?

В е т р и н (словно не слыша вопроса, говорит двусмысленно). Вот некоторые утопят котенка и не подумают, что из него могла бы вырасти кошка, полезная для дома. У вас в доме ведь нет кошки?

М и р а. В некотором роде я кошка.

В е т р и н. А как вы обходитесь с мышами и крысами?

М и р а. От меня все убегают, я слишком тяжела.

З о ф и я. Мы покупаем ядовитые средства и рассыпаем.

В е т р и н. Мне только, пожалуйста, никогда не сыпьте, смысла нет. Я очень устал. Я пережил три интернирования, два лагеря и четыре тюрьмы. Пардон! Вам непривычно слышать о столь неприятных вещах.

О т е ц (до сих пор безучастно сидевший на стуле, с тихой досадой). Каждому свое. Глупо предполагать, что у кого-то жизненный путь усыпан розами.

В е т р и н. Сегодня я проснулся, в открытом окне зелень деревьев, на листьях роса, мне даже не верилось, что это я лежу под одеялом. Я слышал шум реки — Мира пустила воду в ванной. Дядюшка мерно вышагивал взад-вперед по комнате. Зофия взбивала сливки на кухне. Из сада пахло укропом. Высоко-высоко летел самолет, я увидел его в окно; разве не удивительно, что человека манит окунуться в густую пену, которую самолет оставляет за собой?.. Потом мне вспомнилось, что пятнадцать лет назад в этот самый день состоялись похороны моей матери. Но тогда погода была на редкость мерзкая, шестой день не переставая лил дождь, туристы возвращались с моря, всех мутило от безделья. Меня хотели заставить еще раз взглянуть на мать, прежде чем гроб заколотят, а я не захотел… А теперь вот жалею, потому что не помню ее такой, какой она была… Иногда я пытаюсь вспомнить ее лицо, но оно расплывается у меня перед глазами как в тумане. Дядя, а какие глаза были у моей матери?

Пауза. Зофия и Мира стоят недвижимо. Слышны шум деревьев в саду, звуки автомобилей, проносящихся мимо.

О т е ц. Зеленые.

В е т р и н. Верно! Изумрудные! Потом они помутнели, и белки совсем пожелтели. Желчь. Печень. (Смотрит на солнце, затем на часы.) Уже поздно, а никого еще нет.

М и р а. Сами съедим.

З о ф и я. Нет! Гости придут! Я разослала приглашения. Сегодня воскресенье — и дороги забиты. Дядя, вам нельзя оставаться в этом халате! Пойдемте со мной, подберем какой-нибудь пиджак!

О т е ц. Я его не надену!

В е т р и н (стоявший все время у края стола, подходит к Отцу). Вы, дядя, всегда следили за собой, перестаньте ребячиться, нет смысла превращаться теперь в распустеху. Слушайтесь Зофию!

Старик поднимается со стула. Некоторое время стоит с опущенной головой, затем поспешно удаляется в глубину сцены. Папку зажимает под мышкой, словно боится потерять. Зофия следует за ним. Прежде чем уйти со сцены, еще раз оглядывается на Ветрина.

М и р а (смеется). Он тебя слушается!.. (После паузы.) Я тебя ждала ночью.

В е т р и н. Ночь была удивительная. Я не помню, когда спал в комнате с окнами в сад.

М и р а. Не нравятся перины? Не избалован?

В е т р и н. Я привык к жесткой постели и простой еде, кузина.

М и р а. Стоит ли постоянно подчеркивать эту «кузину»? Казалось бы, уж на что я знаю подлую натуру мужчин, а вот пришел ты вчера, и все во мне всколыхнулось, и, скажи ты, на любые беспутства бы решилась, даже на преступление.

В е т р и н. Неправда это! Что скоро воспламеняется, скоро гаснет! Ты самое большое препятствие на моем пути.

М и р а. Камень, ох!.. Кусок мяса, братец! Не впервой мне ни с чем оставаться, но на этот раз будет куда больнее.

В е т р и н (подходит к ней, наклоняется, кладет руку на шею, ласкает). От тебя так хорошо пахнет, и кожа у тебя белая, а глаза такие зеленые и глубокие. Моя мама с возрастом тоже начала полнеть.

М и р а. Оставь ты отца, возьми меня!

В е т р и н. Ну как мне на это решиться, когда ты уже сейчас стараешься прочитать меня, как рецепт какой-то? Ведь ты аптекарша? Я потому и цел остался, что никогда никому не позволял влезать ко мне в душу.

М и р а. Кто же ты такой есть?

В е т р и н. Граф Монте-Кристо. Ты, как я полагаю, хочешь спросить, чем я занимаюсь, ну что же, отвечу. Был торговым агентом, был представителем по продаже сельскохозяйственных машин, был бухгалтером, холеным голландским туристам показывал красоты нашего края, промышлял кое-чем, вербовал людей для работы в Западной Германии. И вообще занимался ерундой…

М и р а. Я тебя боюсь.

В е т р и н. Да?..

М и р а. Да! И влечет к тебе именно то, что страшит.

В е т р и н. Змея? Нарисуй сердце в воздухе!

М и р а. Зачем?

В е т р и н. Нарисуй!

М и р а (чертит указательным пальцем в воздухе сердце). Готово!

В е т р и н. Ну, видишь, как ловко у тебя получилось! Это совершенная форма твоего характера и вообще твоя жизнь. Никогда не пытайся перешагнуть через это!

М и р а. Поцелуй меня!

В е т р и н. Нет! Этот запах, и кожа у тебя слишком белая.

Зофия с Отцом возвращаются. На нем пиджак и галстук.

М и р а. От меня исходит запах, и кожа у меня белая…

З о ф и я. Это что, плохо?

Никто не ожидал услышать такого вопроса, да еще подобным тоном; Мира поворачивается на стуле и смотрит на нее, Ветрин поднимает голову. Отец в черном пиджаке стоит оторопело, сжимая под мышкой папку. Бьют часы: одиннадцать ударов.

В е т р и н. Одиннадцать. Поезд приходит в десять, автобус не остановился, движение на шоссе не такое уж большое. Майонез растекается.

О т е ц. Нет нужды намекать, что на мое торжество никто не прибудет и усилия моих бедных девочек оказались напрасны, ибо лично я никаких иллюзий на этот счет не питал и мне уже давно нет дела до посторонних. У меня есть свой мир, свои интересы, меня не волнуют сплетни общества. Отсюда я вижу больше, чем могут увидеть сто пар любопытных глаз! Стоит мне захотеть, и я увижу больше, чем глядя в сто пар вожделенных глаз!

В е т р и н. Мне это известно: вы всегда смотрели мимо человека.

З о ф и я. Дядя, к чему вы вообще ему что-то объясняете?!

В е т р и н. Потому что боится, а вдруг в самом деле кто-нибудь явится!

З о ф и я. Кто же?

М и р а (неожиданно выпаливает). Милан.

Пауза.

В е т р и н (включает транзистор, раздается ритмическая музыка. Выключает транзистор). Пардон!

З о ф и я (поспешно, срывающимся от волнения голосом, запинаясь, словно спасая утопающего). Глупости! Болтовня! Ерунда все это! Дядя, вы же знаете, придут все, да еще ломиться будут как бараны, три дня потом убирать придется! Я уже вижу доктора Дебеляка, как он стоит, расставив свои толстые ноги, и произносит речь (подражает, грассируя): «Дорогой старина, пожалуйста, прими эту желтую канарейку, которую мы с женой дарим тебе в качестве символа певческих вечеров!» А супруги Шивец со своим обязательным подарком — обуженной пижамой домашнего пошива. Она будет говорить мужу: «Видишь, Оскар, он, — при этом обнимая тебя за талию, а муж будет кисло улыбаться, — он вот форму держит, все такой же!» Вебер украдкой будет отхлебывать из моей рюмки, в то время как ты будешь показывать его Юстине звезды или помидоры. Для Гуштина я испекла пирог, хотя наперед знаю, что его гусыня будет зудеть и гнать от стола: «Ой, Миша, не нужно, тебе нельзя! Миша, образумься, у тебя же сахар сто восемьдесят!» Супруги Каштан! Верник! Ламут! Тебя все уважают… приятные люди, согласись, дядя, ведь… (Внезапно замолкает.)

Отец стоит с низко опущенной головой. Мира смотрит в пол. Ветрин идет в глубь сцены, к столу.

Может, я что не так говорю?

М и р а. Не так!

З о ф и я. Почему?

О т е ц (тихо). Зофи, спасибо, ты так добра… но ведь ты сама знаешь: никого из них в прошлом году не было… и в позапрошлом…

З о ф и я. В прошлом году мы никого не звали, ты же был болен!

М и р а. И три года назад тоже.

О т е ц. Я уже давно никого из них не видел. Ну да ладно! Время стерло в памяти их лица. Нет необходимости, чтобы они приходили, верно, Зофи, ни к чему. Все забыто…

В е т р и н (в наступившей тишине). Единственный гость — и тот незваный! И все же я гость, дядюшка, налейте мне вина!

Это сказано как приказ. Отец автоматически поворачивается, понуро идет к столу, берет бутылку вина, наливает. Мира чертит в воздухе сердце и показывает Зофии, которая стоит оторопело; обе прислушиваются к разговору Отца с Ветриным.

М и р а. Смотри!

З о ф и я (рассеянно). Да! Конечно!

В е т р и н. Я осмотрел дом.

О т е ц. Я слышал.

В е т р и н. Был на чердаке.

О т е ц. Знаю.

В е т р и н. В одном месте черепица уже осыпается.

О т е ц. Пока не протекает.

В е т р и н. Ну так будет протекать! Дымоход без изоляции.

О т е ц. Никогда не дымило.

В е т р и н. В деревянных перилах на лестнице завелся червь. Когда он появился?

О т е ц. Давно уже. Я не помню. Это обычное дело.

В е т р и н. Раковины и унитазы старые. Когда вы дом построили?

О т е ц. В тридцать шестом.

В е т р и н. Мы в тот год жили в Галевице, пол был трухлявый, по стенам текло. Тогда мало кто из учителей строил себе дома. В тридцать шестом, если вспомнить, в нашей распрекрасной стране было порядком деятелей, которые не представляли себе известных удобств в другом месте, кроме как во дворе. Революция им спасла от простуды одно место. Пардон, сестренка! У вас же, дядя, в доме и туалет, и ванна. Похоже, дополнительные доходы?..

М и р а. Мы слишком долго умывались в тазу.

В е т р и н. Кто посильнее, тот и поизобретательней.

З о ф и я. По какому праву вы устраиваете дяде допрос?!

В е т р и н (берет из стопки тарелок, стоящих на столе, одну). Эта тарелка из сервиза? Комплект?

З о ф и я. Да!

В е т р и н (разжимает пальцы, тарелка разбивается; с издевкой). Предположим, эта тарелка часть приданого. Вы меня понимаете?

М и р а. Не понимаю!

В е т р и н. Нет смысла делать из этого тайну, как вы считаете, дядя?

О т е ц. Скажите, что собирались сказать!

В е т р и н. Моя мама отказалась от своей части приданого в пользу сестры. Будем считать, что эти черепки частичка ее приданого и наследства, которое ей не суждено было получить.

З о ф и я. А почему она отказалась от приданого?

В е т р и н. Должна была отказаться. Так сказать, в подоле принесла ребенка, ну а срам сей наказуем, как водится.

М и р а. Чей был ребенок?..

В е т р и н. Не Ветрина. Ветрин сел на кукушкины яйца. Помните, я вам вчера рассказывал, ну, как мы стояли под зонтиком, перед школой?.. (Изображает.) «Миле, но ведь речь не о нем! Подумай о ребенке, он здесь, разве ты не видишь?» Мама думала, что приданое можно как-то разделить.

О т е ц. Я дважды спасал вашего отца от тюрьмы. В третий раз у меня не было ни желания, ни возможности.

В е т р и н. Мне это известно. А знаете ли вы, какова была его дальнейшая судьба?

О т е ц. Нет!

В е т р и н. Довольно пестрая. Наконец в тридцать пятом году, именно тогда, когда вы принялись строить этот миленький домик, он добровольно отправился в вечное скитание по загробному миру. На этом все.

Короткая, глубокая пауза.

М и р а. Эдо!

В е т р и н. О, ты знаешь мое имя?! Слушаю!

М и р а. Разбей все эти тарелки!

В е т р и н. Ну уж нет! Дом без домашней утвари — не дом.

Новая пауза.

О т е ц. Что вы еще обнаружили в доме?

В е т р и н. Трубы в подвале поржавели.

О т е ц. Верно.

В е т р и н. Лак на оконных рамах потрескался. Когда вы красили их?

О т е ц. Четыре года назад.

В е т р и н. На северной стороне они выглядят получше.

О т е ц. От солнца трескаются.

В е т р и н. Теперь есть такие лаки, немецкие, которые глубоко впитываются в древесину и долго держатся.

О т е ц. Немцы в таких делах всегда славились!

В е т р и н. Да! Калитка в саду не на месте.

О т е ц. Раньше дорога проходила прямо вдоль изгороди.

В е т р и н. Сразу и не сообразишь, где гараж можно поставить.

О т е ц. Что за машина?

В е т р и н. «Воксхолл». Мечта Милана.

Короткая пауза.

Мы что-то затихли. Раньше бы сказали, ангел мимо пролетел. Но можно сказать: Милан близко, раз уж мы о нем заговорили. Я несколько старомодно выражаюсь. Бог знает, где он сейчас? Бог знает, чем занимается? А который час? Десять минут двенадцатого. Запомним! Могу себе представить, каким странным должен казаться сестре и Зофии наш с вами разговор, будто мы ведем его в нотариальной конторе. Ну полдела мы с вами еще вчера сделали! Сказать им, дядя?

О т е ц. Скажите!

В е т р и н. Никто не пришел, и, следовательно, мы никому не помешаем праздновать. Мы с дядей посмотрели, каково состояние дома, поскольку собираемся заключить соглашение, по которому я принимаю дом во владение. Ох, опять архаизм!

Мира громко смеется.

З о ф и я (очнулась от оцепенения). Что? Как?! О чем вы вообще говорите?!

В е т р и н (подчеркнуто). Дядя передает мне во владение дом.

З о ф и я. Дядя, вы слышите его, слышите?! Дядя!

О т е ц. Зофия, я просил тебя довериться мне! Я просил тебя предоставить мне решение! Поверь, девочка: я знаю, что делаю!

Зофия бросается к столу, возле которого стоят Отец с Ветряным. Она вцепилась ногтями в край стола, голос дрожит от напряжения, лицо утратило свою привлекательность, искаженное гневом: перед нами совершенно другой человек.

З о ф и я. Нет! Нет! И еще раз: нет! Если все вы с ума посходили, я пока нет — и скажу вам, что думаю! Кто это собирается передавать дом — и кому?! Вот этот наш дом — этому бродяге?! Никогда! Вы ведь помните, как этот дом строился?! Отец! Мира! Вы забыли, как во всем себе отказывали, чтобы набрать денег?! Я же это помню отлично, как и то, что строили мы его большей частью сами, да еще в такое время, когда этим никто не занимался, отчего даже неловко было перед людьми. Разве мы не перекладывали целыми днями черепицу, так, что пальцы немели? По вечерам мы садились вокруг таза с холодной водой и держали там руки. Разве не вы, дядя, месили цемент, вместо того чтобы сидеть за своими расчетами, которые должны перевернуть весь мир?! Ели то, что росло на школьном огороде, мясо раз в месяц… У мамы чахотка. Мы мечтали, что крыша укроет нас от всех невзгод, оградит от того мира, где люди пожирают друг друга. Так оно и вышло! И теперь этот дом за здорово живешь отдать какому-то проходимцу, который приходится нам родственником и кормит нас дурацкими рассказами о своем детстве? Из-за какого-то приданого и несведенных счетов?.. Мы же были…

В е т р и н (обрывает на полуслове). Вы были подобно этому разукрашенному торту, смотри! (Кладет руку на именинный торт.)

З о ф и я (хватает нож, лежащий рядом с тортом, и с силой вонзает его в торт у самой руки Ветрина). Вот как я тебя!

В е т р и н (свободной рукой берет ее за запястье и притягивает к себе; трудно понять, грубость это или ласка. Страстно шепчет). И это ты меня, Зофи. Именно ты меня?!

О т е ц (громко). Отпусти ее!

Ветрин отпускает Зофию, которая чуть не падает. Смотрит на него широко открытыми глазами. В наступившей тишине нарастает шум проносящихся автомобилей.

М и р а. Ох, Зофи!..

В е т р и н (берет салфетку и вытирает руку; говорит четко, уравновешенно). Вы были разукрашенным тортом. Была война, была революция, мир трещал, перемалывая людей в мясорубке времени, а вы так и остались тортом в тихой комнате на полированном столе с кружевной скатертью. Нелепо думать, что я требую дом в качестве этого пресловутого приданого! Я получу его потому, что ваш брат не захотел оставаться тортом, а решил стать блудным сыном, только вот не сообразил, до какой степени можно заблудиться.

М и р а. Отец наконец должен нам сказать, в чем Милан провинился!

В е т р и н. Он не скажет, да и я не скажу, если нужды не будет! Ну а сейчас я осмотрю сад, его я еще не видел. (Медленно выходит на середину сцены, проходя мимо Миры, касается ее волос.)

М и р а. Я не торт. Брось ты эту комедию ломать, забери меня, и давай убежим!

В е т р и н. Ты отравленный торт, аптекарша. (Уходит в сад.)

З о ф и я. Почему он сказал: «Именно ты меня»?

Пауза. Шум автомобилей.

О т е ц (оцепенел, стоит как статуя. Тихо). Вы меня простите! Я не могу иначе! Когда-нибудь вы поймете… Не могу! Ведь мы все равно будем чудно жить… Я опубликую свои труды… Теорию магнитного поля… Образец письменности этрусков… Девочки мои, простите меня… Не могу же я парня… (Старик всхлипывает.)

З о ф и я (подбегает к Отцу, обнимает его). Дядя! Дядечка! Ну не надо! Посмотрите на меня! Кто вас может упрекать?! Все, что вы ни сделаете, мы воспримем как должное! Вы всегда были самым мудрым, мы у вас как у Христа за пазухой жили! Ничего еще не пропало, не решено… Ваши открытия чрезвычайно важны! Когда вы их опубликуете, это будет настоящим праздником для всех нас, для всего мира! Я убеждена в этом! Я в вас верю, дядя, и доверяю вам! Я! Сегодня день вашего рождения, не будем же его омрачать! Мы любим друг друга, и поэтому никакие обстоятельства не могли сломить нас, что, не так?.. Дядя! Вы слушаете меня? Дайте я налью бокалы, чокнемся! (Наливает три бокала.)

Мира поднимается с кресла, в котором сидела все это время, и подходит к столу.

О т е ц (по-детски растерянно). Зофи, мы так долго друг друга знаем, а ты все говоришь мне «вы»…

З о ф и я. Ох, дядя…

О т е ц. Давай на брудершафт с тобой выпьем, как положено!

Пьют, скрестив бокалы, целуются.

Я сейчас вспомнил, как вы поздравляли меня, когда были маленькими… каждый год одно и то же…

З о ф и я (хлопает в ладоши, делает по-детски книксен, декламирует).

Вот цветочки мы собрали,

Их букетиком связали!

Ярче всех цветов желанье наше:

Чтобы жизнь твоя была все краше!

М и р а (в растерянности возле стола, глядя в сад, где скрылся Ветрин; подхватывает стихи, механически, без выражения).

Нам сегодня весело,

Праздничны наряды,

Отмечает праздник папа,

И тому все рады…

Из-за шума проносящихся мимо автомобилей слов почти не слышно. Видно, как Зофия пытается подавить слезы. Мира не перестает смотреть в сад. Отец держит в руках рюмку, не замечая, что содержимое ее выливается ему на ботинки. Шум автомобилей сменяет пение птиц. Свет гаснет.

З а н а в е с.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

О т е ц, З о ф и я  и  М и р а  в тех же позах стоят у стола, громкое разноголосое пение птиц стихает.

З о ф и я (декламирует поздравительные стихи).

Заслуг твоих что на деревьях почек,

И поздравители со всех сторон бегут.

Для нас же ты всегда всего лишь папа,

А много ль это, знаем только мы.

Отец улыбается, хотя мысли его далеко от происходящего.

М и р а (повторяет). А много ль это, знаем только мы! Ну и чем мы теперь займемся?

З о ф и я. Торт придется выбросить, есть много других вкусных вещей.

О т е ц. Кто же все это съест?

З о ф и я. А холодильник на что?

Небольшая пауза.

О т е ц (сам не свой, переминается с ноги на ногу). Он потребует подпись, когда вернется из сада.

М и р а (декламирует детскую считалку).

Ты был в саду?

Ты видел смерть?

З о ф и я (удивленно). А мог бы ее увидеть!

М и р а. Где!

З о ф и я. Отец, разве не говорил этот человек о бункере, которым ты ему во время войны не разрешил воспользоваться?

О т е ц. Говорил!

З о ф и я. Такой бункер у нас до сих пор есть — подвал. Бетон прочный, и ни одна живая душа о нем не знает.

О т е ц. Не пойму я тебя.

З о ф и я. Мы могли бы ему предложить этот бункер навечно…

М и р а. Как ты себе это представляешь?

З о ф и я. Никто его не хватится.

О т е ц (придерживаясь рукой за стол, содрогается и стонет). Зофия! Девочка!

М и р а. Фантастика! Невероятно! Сенсация! Новый лик нашей мудрой девы! Обратная сторона луны! А обо мне ты подумала?

З о ф и я. Подумала. Он от тебя отказался, хотя ты и пласталась перед ним.

М и р а. Ты знаешь больше меня.

З о ф и я. Больше!

М и р а. И, говоришь, со спокойной душой замуровала бы его?

З о ф и я. Да.

М и р а. Из-за этого дома? Из-за шутки, которая, может, в самом деле всего лишь шутка?!

З о ф и я. Из-за Милана!

При имени сына Отец переламывается как от удара в живот.

М и р а. Значит, ты поверила?

З о ф и я. Поверила!

М и р а. И как же ты собираешься замуровать его?

З о ф и я. Уходя в сад, он сказал: «Ты отравленный торт, аптекарша».

М и р а. Любопытная мысль. Я отрава, ты бетон!

О т е ц (приходит в себя, кричит). Вы обе с ума сошли! Я вам запрещаю! Вы слышите, запрещаю! Ни слова больше!

З о ф и я. Это наша забота, ты и не узнаешь!

О т е ц. Нет!

З о ф и я. Ты задремлешь, а потом скажешь: сон, да и только.

М и р а. Ох, отец, удавалось ли тебе когда-нибудь воспрепятствовать тому, что рождалось в этой очаровательной головке?

О т е ц. Нефть сковала не только моря и реки — и человеческий мозг, и людские души, все… Я ясно вижу, что происходит с миром, но ничего не смыслю в людях! Всю жизнь я был зрячим слепцом? Что же с нами случилось? Когда?! Скажи, что ты пошутила!

З о ф и я (сухо). У нас нет другого выхода.

О т е ц. Я тебе не верю. Ты шутишь! Только что нам было так хорошо, как прежде, вы читали стихи, впрочем… Нет!

М и р а. Сколько себя помню, ты хвастался своей твердостью…

О т е ц. Замолчи!

З о ф и я. Об этом будем знать только мы трое.

О т е ц. Ты убьешь человека? Ты?!

З о ф и я. Да!

О т е ц. За что?!

З о ф и я. Я уже сказала!

О т е ц. Из-за Милана?.. Для меня он больше не существует! Нет! Я отрекся от него!

З о ф и я. Это неправда! Ради него ты отрекся от дома! Но этот человек вымогатель; он мог бы сообразить, что значит для тебя оставить дом!

М и р а. Вот уж поистине: змея — она и есть змея.

О т е ц. Он мой сын. Когда-то он много для меня значил… Я почти каждую ночь вижу его во сне. Мне кажется, я слышу его шаги в доме, и сердце у меня выскакивает из груди. Все, что я ни делал, я делал ради него. Думал, что ему оставлю свои открытия, эту папку, где, можно сказать, вся моя жизнь. А что получилось, я теперь вижу: Милана больше нет.

Небольшая пауза.

З о ф и я (зло). Дядя, из-за вас Милан ушел из дома, из-за вас с ним случилось то, что случилось.

О т е ц. Ох, не говори так!

З о ф и я. Я должна это сказать! Одумайтесь!

М и р а. Удачная западня! Она подстроила тебе ловушку, чтобы тебя в ней уберечь. Святоша, понимающая, что цель оправдывает средства.

З о ф и я. Я говорю серьезно!

М и р а. И когда это надо сделать, Зофия?

З о ф и я. Сейчас! Немедленно!

В этот момент со стороны, будто вынырнув из-за дома, появляется  Б у б н и к. Невысокий человек неопределенного возраста; злоупотребление алкоголем наложило свой отпечаток, однако он сохраняет достоинство — держится подчеркнуто скромно. Останавливается в смущении, улыбаясь, поспешно подходит к Отцу.

Б у б н и к. Добрый день, прошу прощения! Вот уж поистине человек я нерадивый! Докучаю в такой час, у вас тут все по-семейному — уф! — а тут являешься незвано, непрошено. Вы меня не приглашали, поэтому извините! Мы десятилетиями не видимся, и, если бы я случайно не обнаружил в старой записной книжке этой даты, меня сегодня не было бы, хотя я столько раз вспоминал вас! Так вы не сердитесь?

О т е ц (заметно, что человек этот ему незнаком, однако в растерянности идет ему навстречу). Прошу вас! Погодите… перестаньте оправдываться! Прошу вас! Добро пожаловать!

М и р а (на передней части сцены). Кто это?

З о ф и я. Понятия не имею! Я его никогда не видела.

Б у б н и к (пожимает руку Отцу). Эта рука меня кормила! Вы все такой же! Исполин! Те же добрые глаза… Невольно начинаешь улыбаться! Просто невероятно! А вы меня сразу узнали?

О т е ц (в замешательстве). Вы не обижайтесь… сами понимаете… года, имена забываются…

Б у б н и к. Бубник! Игнат Бубник! Бункер. Вы прятали меня, спасли! В сорок третьем.

О т е ц. Ах да! Ну конечно же! Вспоминаю!

Б у б н и к. Когда я шел сюда через сад, все в памяти всколыхнулось: водомер, невысыхающие капли на бетонных стенах, входной люк, запах уксуса, яблоки, лежащие на полках. Ох уж этот ваш бункер…

М и р а (трясется от смеха). Слышишь? Бункер!

З о ф и я. Молчи!

Из сада возвращается  В е т р и н, он все слышал. Садится на складной стул ближе к авансцене. Отец наливает Бубнику. Он заметно возбужден, охваченный необъяснимым весельем: словно Бубник освободил его от мучительных мыслей.

О т е ц. Бубник, душа моя! Не могу вам передать, как я рад, что вы пришли на мои именины или день рождения, не все ли равно, я никогда особенно в праздниках не разбирался, для меня были святы будни! Я искренне рад! Такая встреча, кто бы мог подумать, что мы встретимся после стольких лет? Где-то они, эти года? Бункер у нас остался, мы его сохранили на память, вы посмотрите. Кто бы мог подумать, что вы появитесь как повитуха на свадьбе?! Прошу вас, будьте как дома. Спасибо вам! А сейчас расскажите мне поскорее, как поживаете! Чем занимаетесь? Где живете?

Б у б н и к (горько усмехнувшись). Не столь уж это интересно!

О т е ц. Очень даже интересно, душа моя! Почему это может быть не интересно?

Б у б н и к. Вы все такой же любезный!.. Как я поживаю? По правде говоря, жизнь моя пуста и бессодержательна.

О т е ц. Ну, Бубник, право, что это вы так?

Б у б н и к. Чем я занимаюсь? Всем понемногу, а в общем ничем. Где живу?.. Везде — и нигде.

О т е ц. Что вы имеете в виду?

Б у б н и к. Все шансы, уготовленные мне жизнью, я упустил. За что бы я ни брался, все из рук валилось. Года шли, плешь вот уже появилась, а я все там же, где был! Всегда не хватало жизненной силы… Да я в общем-то не жалуюсь. Бывают и такие люди.

Пауза.

В е т р и н (стоя возле самой рампы спиной к заднику сцены). А вы опять спрячьтесь в бункере, вам помогут!

Бубник удивленно поднимает голову. Отец же, напротив, опускает. Мира падает в кресло за спиной Ветрина. Общая неловкость.

Б у б н и к. Что изволите сказать?

З о ф и я (подходит к столу). Не обращайте внимания! Наш приятель любит пошутить чего бы это ни стоило. Мы приветствуем вас! Я племянница, в этом доме выросла, словно бы была дочерью, вы ведь знаете, какое у дяди сердце… Вы меня не можете помнить, я была тогда совсем маленькой.

О т е ц. Это наша Зофия. А это Мира, моя дочь.

Мира кивает, но остается сидеть, они с Ветриным образуют свою группу; последующий разговор ведется в двух планах.

З о ф и я (поспешно, будто что-то вспомнив, хватает со стола бутылку коньяка и большой фужер, наливает). Вам надо согреться, оставьте вино! Смотрите, это как раз то, что нужно!

В е т р и н (тихо смеется). Быстро она его раскусила!

М и р а. А ты что выпьешь?

В е т р и н. Ну, у меня есть жизненные силы, к тому же я предусмотрителен.

Б у б н и к. Спасибо! Я не помню вас, это понятно, но зато помню, как детские ножки семенили над бункером. Топ-топ-топ, такой приятный и нежный звук, иногда слышался смех или плач. Коньяк для меня действительно более подходящий напиток!

О т е ц. Коньяк — напиток мужчин!

З о ф и я. Только не для тебя, дядя! (Бубнику.) Съешьте что-нибудь, прошу вас! Положите себе сами!

Б у б н и к. Вы знаете, я ем немного…

В е т р и н (едко, через плечо). Мартин Крпан[19] сказал: «Господа все мало едят».

Б у б н и к. Я к господам не отношусь!

В е т р и н. Ну так ваши потомки будут. Теперь это быстро.

Томительная пауза. Бубник удивлен; Отец оперся на стол, Зофия накладывает закуску гостю на тарелку. Разговор на переднем плане.

М и р а. Опять у меня руки отекают. Сегодня снова будет дождь.

В е т р и н. Не думай, что меня сразит молния!

М и р а. Не думай, что это так уж невозможно! Ты пробежал крышу, под которой мог переждать ненастье.

В е т р и н. Не всякой крыше следует доверяться.

Два новых гостя незаметно появляются у дома. Л е в е ц, тощий, юркий человек, по виду чиновник на пенсии. Через руку переброшена большая кружевная скатерть. За ним  Р е з к а, она в типичном для старых барышень синем платье с белым воротничком; под мышкой деревянная коробка. Отец оборачивается к ним.

Л е в е ц. Стыд и срам, господин учитель, и ничто нас не может оправдать, мы знаем, что вы за человек, какое у вас сердце, как вы рассудительны; вы всегда понимали нас до того, как мы открывали рот; давали отпущение до исповеди, а вместо наказания награждали конфетами. Прошел не один год, и не два, и не три, десятилетия минули, время пролетело, а нас все нет и нет! Мы не посещали вас из-за собственной халатности. Не приходили потому, что в каждом из нас дремлет бестия, и мы прятались по своим конуркам, как псы. Способны ли вы простить нас? Всю жизнь вас переполняли добродетели, а такие люди обиду не держат. Моя жена вязала эту скатерть, и, пока она трудилась над ней, я рассказывал ей о вас. Примите этот подарок, прошу вас! Да, Левец забывчив, но Левец не забывает! (Закончив тираду, протягивает Отцу скатерть.)

Отец стоит словно завороженный.

Р е з к а (выступает вперед и, показывая на Левца, объясняет). Мы встретились на остановке и решили, что отправимся к вам вместе. А почему бы нет! (Берет в руки коробку.) Вы помните эти гусельки? Я лежала при смерти, все только головой качали: «Эта девочка до утра не доживет!» А вы пришли и положили на стул рядом со мной эти гусельки и сказали: «Вот тебе, Резка, гусельки, когда-нибудь научишься играть!»

О т е ц. Ой, Резка!

Р е з к а. Может, сегодня вам будет приятно это услышать, вспомнить старое. Желаю вам всего наилучшего!

О т е ц (заметно, что он толком не знает этих людей, хотя тронут; обнимает Левца, затем Резку). Эх, друзья, какой вы мне устроили праздник! Как я счастлив!

З о ф и я. Посмотри, дядя, солнце выглянуло из-за липы, чтобы поприветствовать нас!

Действительно, луч света освещает стол. Зофия подходит к новым гостям, обнимает их. Бубник кланяется. Никто никого не представляет. Разговор на переднем плане.

В е т р и н (едко). Явились добродетели, чтобы поддержать нашего праведника!

М и р а. А тебе таких не найти!

В е т р и н. Ты бы выдумала.

М и р а. Разве что! (Встает и подходит к столу, здоровается и знакомится с гостями.)

Все садятся. Присутствующими владеет скованность, обычная до первой рюмки. Зофия наливает. Перед Бубником стоит бутылка коньяка.

В е т р и н (переставляет стул, чтобы удобнее наблюдать за сидящими). Приятного аппетита!

О т е ц. Присаживайтесь к столу!

В е т р и н. Благодарствуйте. Я лучше посмотрю, послушаю! Не сердитесь!

О т е ц (гостям). Это мой племянник.

Поведение Ветрина тяготит присутствующих. За столом не находится общей темы для разговора; на фоне птичьего пения — резкие фразы, звон посуды и приборов.

Р е з к а. Нет-нет, гусли будут со мной, спасибо!

Б у б н и к. Симпатичная коробочка.

Л е в е ц. С инкрустацией.

З о ф и я. Прекрасно! А у меня стул качается.

О т е ц. Это вы всё качались на задних ножках, когда были маленькие.

Л е в е ц. У меня трое детей.

З о ф и я. Все уже пристроены?

Л е в е ц. Все! Не могу не похвалиться, с малых лет были прилежны.

Р е з к а (Отцу). А вы хорошо выглядите!

О т е ц. С виду спелый, а внутри червивый.

М и р а. Это неправда!

О т е ц. Жара становится невыносимой, расстегнитесь же, будьте как дома!

Л е в е ц. Да, летом мы должны быть довольны, как бы зимой плакать не пришлось.

З о ф и я. Попробуйте, пожалуйста, жаркое!

Л е в е ц. С удовольствием.

З о ф и я. Мясник, у которого я всегда беру мясо, очень его нахваливал, и, кажется, не зря.

Л е в е ц. Да, да!

М и р а. А у меня руки отекают. Вчера была гроза, сегодня, похоже, тоже будет.

Р е з к а. Жасмином пахнет!

Л е в е ц. Интересно, до чего редко теперь выпадает град, или мы его просто не замечаем, потому что мало беспокоимся об урожае.

Б у б н и к. Я уже целую вечность не был в саду.

Р е з к а. А мне так все равно, я не привыкла!

Л е в е ц. Ну, сад — значит здоровье.

Б у б н и к. У нас дома был яблоневый сад, и мы по пять бочек яблочной наливки делали. Старый такой сад, он давал густую тень. Недавно я был там: сад вырубили, дома блочные понастроили. (Отцу.) Вы помните, какой у нас сад был!

Р е з к а. До чего милая скатерка.

О т е ц. От липы и каштана самая большая тень получается, раньше об этом знали, а теперь садят то, что быстро вверх тянется.

Р е з к а. Я себе по дороге купила полтора килограмма клубники.

З о ф и я. У нас за домом растет, я вам дам с собой.

Л е в е ц. Много перегноя кладете, да?

З о ф и я. Да! Вино уже теплое, надо было мне его подольше в холодильнике подержать. Вам хренку подложить?

Л е в е ц. Нет, спасибо, попозже!

Б у б н и к. С реки тянет…

Р е з к а. Лучше, когда не слишком прохладно.

О т е ц. Ну, Резка, ты по-прежнему такая же субтильная… Сколько раз ты уже на ладан дышала?

Р е з к а. После того случая, как вы мне гусли подарили, больше не болела. Каким вы тогда молодым и симпатичным были!..

О т е ц. А разве сейчас я не такой?

Р е з к а. Такой, такой же!

За столом смеются.

М и р а (Бубнику). Что вы сказали о реке?

Б у б н и к. Не такая, как раньше. Бывало, на самой глубине дно просматривалось. А когда совсем мальцами были, то и водяного могли увидеть.

Л е в е ц. Ой, а мне вспомнилось!.. (Отцу.) Как вы нас бранили, чтобы мы образумились, журили, но до чего всегда ласково, душевно! (Изображает.) «Видишь, глупыш, ты боишься лешего да старухи Интихарицы, думаешь, она вурдалак, и ежевику рвать боишься на кладбище, боишься Лойзка Катарины, вместо того чтобы бояться меня, я же насквозь тебя вижу!»

Смех. Все пускаются в воспоминания. Сцена ярко освещена.

Р е з к а. А мне вы говорили: «Ну чего ты боишься, беда мне с тобой! Ты хоть знаешь, что такое страх?» Это было вечером перед школой. Вы сорвали одуванчик, дунули на него и сказали: «Вот что такое страх!»

Б у б н и к. Когда вы меня в бункере прятали, я был совсем молоденький. У дома шнырял итальянский патруль. С потолка капало, и, чего греха таить, страшно мне было, жутко. Однажды вы спустились ко мне — в руках у вас была чашка молока с сахаром и сливовица. Вы от себя последний кусок отрывали: у себя и своих девочек. Как сейчас помню, вы сидели на люке и подбадривали меня: мол, это нужно для поддержания духа, смеялись, что я жадно пью. Нет такого человека, говорили вы, который бы отказался от подобного напитка.

Р е з к а. Я после того разговора с вами никогда ничего и не боялась, весь страх пропал.

Л е в е ц. Воспитывая своих детей — а их у меня трое, все молодцы, нашли свою дорогу, — я имел достойный образец, я постоянно вспоминал вас.

Б у б н и к. Мне вы говорили: «Держись! Мир не один раз перевернется с ног на голову». Только вот я не послушал. Но вы тут ни при чем. Никто не сделал для меня больше, чем вы. А жизнь как-то не сложилась. Я, как говорится, больше налегал на сливовицу, чем на молоко.

Последние слова вызывают смех у присутствующих. Отец размяк и расслабился. Пауза.

В е т р и н. Этот человек вас совершенно не знает! Даже приблизительно!

Отец наклоняется над столом. Смущенные гости не решаются взглянуть друг на друга.

З о ф и я (отставляя в сторону бутылку). Не знаем, как избавиться от злой собаки, что поселилась в нашем доме.

В е т р и н. Порасспросите его — поймете!

Глубокая пауза, слышен только шум сада. Паузу внезапно прерывает Резка, она достает из лежащей у ног коробки гусли и кладет их рядом со своей тарелкой.

Р е з к а (робко). Вы не будете против, если я поиграю, только уж не взыщите… как умею…

Никто не отвечает. Резка наигрывает. Тихий звук гуслей струится над столом, окутанным тенью липы. Музыку прерывает Левец.

Л е в е ц. Вы эту песенку так удивительно играли на скрипке! Окна в классе распахнуты. (Словно отвечая Ветрину). В Любно это было. Ничего, если вы меня не помните…

Резка играет. Мира закрыла лицо руками. Зофия пристально смотрит на Ветрина.

Б у б н и к. Мы о нем долгие годы не вспоминали, а чем бы мы стали без него.

Музыка замирает. Резка смущенно опускает голову. Слышен шум проезжающих автомобилей.

О т е ц (почти беззвучно). Спасибо, Резка!

В е т р и н (быстро встает и подходит к столу). Найдется ли мне что-нибудь выпить?

О т е ц. Зофия, налей ему!

В е т р и н (указывает на стоящую перед Бубником бутылку). Вот из этой бутылки! Подкрепиться!

Б у б н и к. Извольте!

В е т р и н. Всегда покорен и благодарен?

Б у б н и к. Не всегда.

В е т р и н (наливает себе, выпивает залпом. Обводит взглядом сидящих за столом, одного за другим). Ну а в общем вы типичный представитель вчерашнего дня. Для таких, как вы, ничего не изменилось. Добродетельный человек, по-вашему, этот тот, у кого пусто в кармане?

Л е в е ц. Именно, так я своих детей учил.

В е т р и н. Чтобы из них вышли маленькие тихие чиновники!

Л е в е ц. Двое стали инженерами, а третий — врачом. Ну а сам-то вы кто?

З о ф и я. Лоботряс, если не хуже!

В е т р и н. Точно! Вам неприятно, что приходится со мной разговаривать?

Р е з к а. А что вы, скажите на милость, хотите от нас?

З о ф и я. Он хочет испортить нам праздник!

Ветрин сплевывает на пол.

Л е в е ц. Кто этот человек?

З о ф и я. Ему хочется оскорбить отца, а вместе с ним унизить вас!

Р е з к а. Почему?

З о ф и я. Потому что он спятил! Загляните ему в глаза! Видите? Вы не слепые! Он не выносит тех, кто не такой беспардонный, как он сам!

В е т р и н. Все верно, Зофия, ты умная и благородная девица! А куда мне теперь деваться?

М и р а. У тебя еще есть время остановиться. Зреет скандал, но пока он не разразился.

В е т р и н. А тебе скучно не будет, если я перестану, Мира? Ты ведь такая любопытная! (Опершись о стол, в упор разглядывает Левца.) Почему вы перестали есть? Все, чем вас потчуют, — мое, и я не против, чтобы вы ели.

З о ф и я. Отец!

О т е ц. Пускай себе говорит, Зофи! Пускай.

В е т р и н (наклоняется к Левцу). Мой дядя помог вам закончить школу, да?

Л е в е ц. Да.

В е т р и н. И вы стали уважаемым человеком потому, что образцом для подражания у вас был дядя. Вечерами вы с женой перекидываетесь в картишки и поминаете его добрым словом. Вы свою жену любите?

Л е в е ц. Да.

В е т р и н. А как вы думаете, он (показывает на Отца) любил свою жену?

Л е в е ц. Можно наверняка сказать, что любил.

О т е ц (поднимается из-за стола, опираясь на кончики пальцев, говорит совсем обычно, обращаясь к Ветрину и Левцу). Я не любил ее так, как любят женщин, но прожила она рядом со мной, бок о бок, до самого конца. Чего греха таить. Прошло время для заблуждения.

М и р а (неожиданно, низко склонившись над столом, рюмка в руках дрожит). Это неправда! Мама по полночи отнимала у тебя, отвлекая от занятий, она одолевала тебя своими страхами, боязнью бедности, болезнями, неоплаченными счетами, потоками слез.

З о ф и я. Ну конечно…

М и р а (обрывает ее на полуслове. Говорит обратное тому, что день назад говорила отцу). Когда в последний день я была у нее в больнице, мне было пятнадцать лет. Ногтями вцепилась в одеяло, то и дело посматривала на дверь. Тогда мне уже многое стало понятным. А она сказала: «Мира, берегите отца, я была ему обузой!»

О т е ц (со стоном). Мира, перестань!

В е т р и н (громко смеясь, отходит от стола). Мира, тебя только недоставало. Кому ты мстишь? Мне?

М и р а. Себе!

В е т р и н. Предназначено мне!

М и р а. Твой приятель Бубник тебе с удовольствием еще коньячка нальет.

Б у б н и к. Ничего подобного.

В е т р и н. Вот видишь?! (Отцу.) Вам, как святому, только и воздается. Со всех сторон защищают. На вас устремлены только любящие глаза. И вам, естественно, не хотелось бы высовываться из-за этого заслона!

О т е ц. Именно так! (Подходит к столу.)

Отец и Ветрин стоят друг против друга, как два борца. Зофия подходит к Отцу, Мира тоже срывается с места.

Ну, что — разыграем спектакль? Только поскорее. Эти добрые люди ожидали другую программу.

В е т р и н. Разве они не подыгрывают вам, дядюшка?

О т е ц. В кино обычно сторонники у пострадавшего, а не у того, кто нападает.

В е т р и н. Вот смотрю я на вас и диву даюсь, до чего эти песенки и дифирамбы ударили по вашему самолюбию, которым вы изводили каждого, кто оказывался с вами рядом. Я бы помалкивал, если бы у меня от этого вранья и дифирамбов, всеобщей слепоты и заблуждения желчь не разливалась по всему нутру. «Прошло время заблуждений!» — изрекли вы, как вы это умеете, словно шут какой, оттого что были уверены: в конце концов даже Мира встанет за вашей спиной с опахалом, как у падишаха какого-нибудь. И тем не менее истина проста, а именно: свою жену, которая, для сведения публики, была сестрой моей матери, вы методично подталкивали к могиле.

О т е ц. Все, что я мог сказать об этом, я сказал.

В е т р и н. И я права не имею говорить о тете?

О т е ц. Все права вы себе присвоили.

В е т р и н. Отчего вы ко мне обращаетесь на «вы»?

О т е ц. Родство наше дальнее, приятель…

В е т р и н. Хорошо! Хорошо! Хорошо! А можно напомнить о двоюродном брате?

О т е ц. Наши друзья его не знают.

В е т р и н. Я могу о нем рассказать. Он не забыл ни больницы, ни того, как умирала его мать.

О т е ц. Может, и правда не забыл.

В е т р и н. Из-за этих воспоминаний он и ушел из дома. Хороши ночки, когда нужно с головой укрываться, чтобы не слышать, что творится в соседней комнате!

О т е ц. Разве это может оправдать его дальнейшие поступки?

В е т р и н. А что он такого сделал, скажите на милость?

О т е ц. То же, что и вы.

В е т р и н. Пардон, нечто большее.

О т е ц (стискивает зубы, с трудом сдерживает гордыню). Я принял ваши условия, Ветрин.

В е т р и н. Да, это верно, и поэтому я решил отметить нашу сделку. Надо объяснить, что к чему! Нельзя же просто так, за здорово живешь отправить в дом престарелых старика, который борется за справедливость.

О т е ц. А вы собираетесь отправить меня в дом престарелых?

В е т р и н. Когда-то я видел картину: китаец относит старуху-мать в пустыню умирать. Новым поколениям необходимо жизненное пространство.

О т е ц. Я не собираюсь умирать, к тому же я не китаец и у меня есть две дочери.

В е т р и н. Одна родная, а другая приемная — из приемной вы служанку сделали, из родной скисшую старую деву. А вы (обращаясь к Зофии и Мире), как только поймете это, без труда решитесь сдать его в богадельню. Впрочем, этих заведений сколько угодно, и вы сможете выбрать.

Ничего не понимающие гости неотрывно смотрят на Ветрина.

М и р а (с усмешкой качает головой, говорит с расстановкой). Ну, это ты, парень, ошибся, еще как ошибся, ничего подобного не случится! Я предлагала тебе свою душу на блюдечке в соусе из лунного света, а, может, и свою девственность, о которой ты здесь помянул, но вот головы своей я тебе так просто не отдам. У нее есть глаза, и теперь я тебя вижу во всей красе. Маленькая, злая шавка, неспособная забыть, что ее однажды прогнали. Попусту скачешь и лаешь. Посмотри на этих людей, они собрались здесь, чтобы выпить за здоровье отца. Они вспоминали о нем только доброе, хотя он сам, может, и не помнит их всех. Ничего страшного! И какое им дело до наших семейных дрязг, о которых ты с пеной у рта здесь рассказываешь!

В е т р и н. Это призраки! Это не настоящие люди!

И в самом деле сидящие за столом люди застыли с открытыми ртами и бокалами в руках.

Это останки тех забытых, вечно прячущихся по углам людишек, избегающих смотреть друг другу в глаза. И он — он был их апостолом и кумиром, потому что сам испытывал куда больший страх, зато умел держать нос выше других. «Здравствуйте, господин учитель, как вы думаете…» — «Я бы не вмешивался, Гунцек, время свое покажет, оно разумнее нас!» Все зубами скрежетали от голода, а он скрежетал на своей скрипочке, переставлял банки с вареньем и думал: «Скрежещите, скрежещите, а мне еще зубы понадобятся!» И чем человек моложе, тем больше у него потребность в одиночестве, не так ли? Женщины проливали слезы о пленных, а он твердил: «Я наблюдаю за звездами, оставьте меня в покое. На рождество устроим праздник, и детишкам будут подарки!» У людей дома на подпорках держались, а господин учитель тихой сапой строил себе новый дом — ведь для уединенных раздумий он просто необходим. Началась война, он оборудовал для себя и близких бункер. После войны, в то время как крестьяне гнули спины на клочке безродной земли, он сажал капусту на компосте, заборчиком обнесенном. Вы думаете, не так было? Для себя! Для себя! Для себя! Мир трещал, сокрушая одних, вынося на гребне других, он же всегда оставался при своем, словно плесень на стене. Вот так-то! (Тяжело дышит от возбуждения и быстрой речи.)

О т е ц (оставаясь спокоен). Вы нам столько истин открыли, Ветрин.

Гости за столом облегченно вздыхают.

З о ф и я. Отец, ни слова больше!

О т е ц. Ты назвала меня отцом! Как это приятно! А мне говорить нечего, Зофия! В двенадцати местах я учительствовал и нигде не изменял своим привычкам. Сколько дворов было в Любно, Левец?

Л е в е ц (восторженно). Ой, вы и обо мне вспомнили!.. Сколько было домов?..

О т е ц. Я сам скажу! Двадцать четыре! Только в трех из них мясо бывало на столе не один раз в месяц. Я же его ел дважды в месяц.

Л е в е ц. И нам в школу приносили…

Р е з к а. И нам тоже!

О т е ц. Да полноте! Мой племянник скажет, что я ищу у вас подтверждения своего благородства! Жалкий бедняга, но уж никак не благородный! Это были куски с моего нищенского стола. Переезжая из одной деревни в другую, я терялся в поисках окончательного решения. Как говорится, что руки сотворят, то ноги стопчут, и не иначе! Я видел утопающего, хватающегося за соломинку, и думал про себя: а есть ли для меня такая? Страх. За себя, как выразился мой племянник. Мир сосредоточился для меня в доме и в погребе. Я видел, что ничего не значу в окружающей жизни, а все мои конфеты, гусли, крендели — капля в море по сравнению с тем, что имели приходские священники, церковные ключники, да школьные попечители, среди всеобщей нищеты. Погреб и забор. Для себя.

В е т р и н. Какой забор?

О т е ц. Забор собственного дома.

В е т р и н (зло). Собака лает за забором, а выскочит — кусает человека!

О т е ц. Ну вот, я уж и собакой сделался по вашей милости!

Дрожа от негодования, вскакивает Резка, за ней — Левец и Бубник, их лица раскраснелись от вина и возмущения.

Р е з к а. Это неправда! Мы знаем, что это не так! Что такое он говорит? Это он лает.

Б у б н и к. Этот тип помешался! Надо выпить, он совсем спятил!

Л е в е ц. Клянусь своими детьми.

О т е ц. Не стоит, Левец, хоть у тебя и благородные намерения! Я действительно как какой-нибудь слепец шел по жизни и приковылял к старости. Я больше разрушил, чем создал. И все-таки у меня есть то, о чем я могу говорить с гордостью…

За его спиной стоит Зофия, глаза горящие.

(Взяв со стула свою ободранную папку, поднимает над головой, говорит опять с пафосом.) Здесь собрано то, чем я занимался всю свою жизнь! Мои открытия! Где меня впервые осенило?.. Резка, мне думается, именно в Лазно. Я стоял у окна и смотрел на окутанное мглою ущелье: зимняя ночь, силуэты деревьев, небо усыпано звездами… Перед моим взором мелькнула формула и исчезла. Теперь она окончательно открылась мне, и вы видите, что это стоило… вашего ко мне отношения… вашей любви…

В е т р и н (резко вырывает у Отца папку, и ее содержимое — бумаги — летит во все стороны). Старческий маразм!

Старик суетится, пытается поймать бумаги. Присутствующие стоят оторопело.

Формула! Не лучше ли вам поведать им ту формулу, которая убедила вас передать мне свое имущество, дядюшка?!

О т е ц (вскидывается над бумагами; испуганно кричит). Ты не посмеешь! Ты этого не сделаешь! Ты обещал!

З о ф и я (бросается к столу). Люди добрые!.. Если нас еще можно назвать людьми! Он же у нас на глазах убивает отца!

В е т р и н. Достойных ты себе союзников нашла, Зофия! Клопов в старом диване!

З о ф и я. Вы слышите?!

В е т р и н. Этот дом я основательно почищу, когда вы уберетесь…

З о ф и я. Бубник! Левец! Нас же пятеро!

В е т р и н. Клопы и тараканы. (Поет.) «Никогда еще так не смеялись…»

З о ф и я. Его надо проучить!

В е т р и н. Ой?!

Б у б н и к (цедит сквозь зубы. В руках у него наполовину пустая бутылка коньяка). Не все же мне унижаться, господин. И своего благодетеля я буду защищать!

Резка берет гусли, Левец — стул. Медленно, тяжело дыша, приближаются к Ветрину. Отец склонился над бумагами. Мира неподвижно сидит за столом.

В е т р и н. Положим, вы это сделали, но вас слишком много, чтобы это осталось тайной!

З о ф и я. Никто не узнает!

Л е в е ц. А ты не задумывайся, когда по тебе колокол будет звонить!

З о ф и я. В бункер его, в подвал!

В е т р и н. Теперь бы вы мне его предоставили?

З о ф и я. Предоставили бы!

В е т р и н (смеется, спокойно наблюдает за происходящим). Ну и кто же первый ударит?

М и р а (вскакивает из-за стола, в руках у нее нож для разрезания торта). Я! Ты, Зофи, торт, а я его!

В е т р и н (перестает смеяться, глядя на поблескивающее лезвие ножа в руках Миры). Добрый старый народный обычай: вывешивать кишки на заборе! Только раньше этим женщины не занимались. Ты это серьезно?..

М и р а. Еще как серьезно!

В е т р и н. А знаешь ли ты, на кого поднимаешь руку?..

Мира не отвечает. Их взгляды встречаются, разделяемые сверканием ножа.

Ну тогда я тебе должен сказать! На своего брата, дева и магистр. Я очень сожалею, что вынужден сообщить тебе это в столь неподходящий момент. Плохо, когда человек не знает своих родственников. Ты мне наполовину сестра, даже почти сестра, разве нет?

Глубокая пауза. Снова слышны голоса птиц. Бубник выпускает бутылку из рук, коньяк выливается.

(Поворачивается к Отцу.) Мне об этом тоже нельзя рассказывать?

Отец не отвечает, склонившись над бумагами, шарит руками около себя — так, будто ищет очки, подбородок дрожит.

Обычная история, которая лишь в своем продолжении оказалась не такой уж обычной. Первый вопрос любопытствующего: кто сделал незаконного ребеночка барышне? Никто, конечно, не признается? Удовлетворим любопытство: ребеночка сделал папочка, которого мы сегодня здесь восхваляем в его день рождения. А где этот ребенок, ставший позором для семьи? Да вот он я!

М и р а. Почему же он не женился на ней?

В е т р и н. Он отказался от ребенка, поскольку на горизонте появился весельчак Ветрин, который впоследствии и подарил мне свое имя.

З о ф и я. Этот человек лжет. (Присев возле Отца, трясет его за плечо, но тот не реагирует.)

В е т р и н. Лгали до меня, но не я. Ветрин взял барышню с ребенком без приданого, оттого что по натуре был легкомыслен. Господин учитель повременил, да и женился на сестре той барышни и получил оба приданых, потому что к разряду легкомысленных не относился. Теперь ты понимаешь, Мира, почему я не могу принять твоего приглашения прогуляться под луной.

М и р а. Да! (Отворачивается, идет к столу, кладет нож, медленно обходит всю сцену и садится в плетеное кресло.)

Резка, а за ней Левец возвращаются к столу, Зофия прижимает Отца к себе, словно он беззащитный ребенок.

Б у б н и к. Должен вам сказать, я слышал по крайней мере десяток подобных историй в привокзальном буфете. Не пойму я, что вас тут заставляет спорить.

В е т р и н. Ненависть!

Б у б н и к. Чья ненависть?

В е т р и н. Отцовская! Он ненавидел свой дом, мою мать и даже Ветрина, ненавидел все, что могло помешать его интригам, которые он плел, как эту скатерть.

Б у б н и к. Однако теперь-то мы говорим о вашей ненависти.

В е т р и н. Да! Он обогащался, а мы не вылезали из долгов, дважды просили его о помощи, но он указывал нам на дверь, и мы оставались под зонтиком на дожде.

Бубник понимающе кивает, поднимает бутылку и возвращается к столу.

О т е ц (вставая с полу). Где ты встретил Милана? Что меж вами произошло?

В е т р и н. Ну спасибо хоть на «ты» ко мне обращаетесь! Вам знаком такой ресторанчик под названием «Корея»?

О т е ц. Нет.

В е т р и н. Неподалеку от скотобойни. Одного вечера бывает достаточно, чтобы все рассказать друг другу.

О т е ц. Ну и что же вы рассказали друг другу?

В е т р и н. Сегодня ночью лежа в комнате Милана и глядя в открытое окно на все то, из-за чего мне целую жизнь приходилось скрипеть зубами, я вспомнил наш разговор в «Корее». Милан тогда сказал: «Оттого я все бросил, что ничтожный я человек и ни на что не способен. Отец замуровал нас среди своих часов, барометров и скатерок. От всего света отгородил, отрезал. Он смешон, но он сильнее меня. Я пять раз уходил из дома, пять раз оказывался на улице, к этому трудно привыкнуть. Видно, мне одна скользкая дорожка осталась!»

О т е ц. И что ты ему ответил?

В е т р и н. Не помню. Только это навело меня на размышления: я очутился на улице, потому что не имел всего того, из-за чего он оказался вместе со мной. Идиотская игра! Так или иначе, но у тебя два блудных сына!

Пауза.

О т е ц (глухо). Столько всего случилось, о чем я понятия не имел. И все-таки, может, не я один тому виной…

В е т р и н (направившийся было к столу, резко оборачивается. Кричит, хотя в голосе угадываются теплые и сочувственные нотки). Чертов старик! Вечно ты увиливаешь от ответа.

Длительная пауза.

Хуже всего, что у меня охота прошла свернуть тебе шею. И, может, тебе удастся избежать дома для престарелых. (Подходит к столу, берет бутылку вина и наливает всем гостям.) Выпейте, раз уж не смогли меня убить!

Все пьют. Резка кладет гусли рядом с тарелкой. Устраивается на краешке стула и начинает перебирать струны. Звуки гуслей сливаются с раскатами надвигающейся грозы. Мира смотрит в сад. Отец медленно подходит к столу и тоже садится.

З о ф и я (собрав валявшиеся бумаги, аккуратно складывает их в папку. На лице жесткое выражение. Говорит словно себе под нос, но все ее слушают). Милан не такой! Он прекрасный, чистый, добрый и мягкий. В последний раз, когда он был дома, он сказал мне: «Зофи, мы слишком редко вспоминаем, как жили раньше, как любили друг друга, только это нас держало в жизни!» Я видела, в глазах у него стояли слезы, отец ходил по комнате наверху. Еще он сказал: «Может, и ему хотелось сбежать, но вот из-за нас остался…» Милан не такой!..

В е т р и н. Это выпад против меня?

З о ф и я. Да!

В е т р и н. Ну, нам с тобой следует держаться друг друга, ибо нам суждено стоять под зонтиком у закрытых дверей!

З о ф и я. Ну уж нет!

В е т р и н. Тс-с-с! Замолчи! Лучше помолчи.

Играют гусли. На сцене появляется  Н а д а. Молодая женщина, одета вполне современно. Она резко отличается от собравшихся здесь людей. Оглядевшись, подходит к Левцу.

Н а д а. Это вы отец Милана?

Л е в е ц (показывает). Вот он!

Н а д а (подходит к Отцу. Заметно смущена, нервным движением отбрасывает с лица волосы, с трудом подбирает слова). Видите ли, мы с Миланом довольно долго… были вместе… понимаете… Ну, и решили не торопить события… Мне трудно говорить… Вы, вероятно, ожидали, что он придет сегодня на ваш день рожденья, он говорил… (Ей трудно продолжать, она смущенно озирается.)

М и р а (ободряюще). Ну, говорите же, говорите, милая!

Н а д а. Он попал в катастрофу. Сегодня днем. Он одолжил машину, ну, взял…

О т е ц. Он мертв?

Н а д а. Да! Знайте, он совсем не мучился!

З о ф и я (возившаяся с отцовскими бумагами и папкой, вскакивает, истерично кричит). Нет! Нет! Это неправда!

Крик сливается с новым раскатом грома.

О т е ц. Где?

Н а д а. У Вишневки, там этот идиотский поворот, да еще забор. А вот мне ничего, ни одной царапины. Я на попутной машине добралась.

В е т р и н. Когда это случилось?

Н а д а. В протоколе записано — десять минут двенадцатого.

Гости поднимаются и стоят, словно мишени в тире. Зофия бросается к Отцу, но Мира, встав со стула, прижимает ее к себе. В е т р и н уходит.

О т е ц. Присаживайтесь, барышня!

Нада садится. Зофия вырывается из Мириных объятий.

Дайте девушке что-нибудь выпить!

Р е з к а. Она еле на ногах держится!

О т е ц. Все равно!

Резка подходит к Наде и пытается поднести ей ко рту свою рюмку.

Н а д а (отстраняясь). Подождите! Я сама! Он говорил, что у вас дома всегда есть замечательная наливка… Он был всегда такой веселый… и вообще любил поесть… Он совсем не мучился!

Отец делает несколько шагов. Из глубины сцены появляется  В е т р и н. У него в руках зонтик, как и во время первого появления.

В е т р и н. Машину я оставляю перед домом! Продайте! (Подходит к Отцу.)

Гремит гром.

(Стоит у Отца за спиной, говорит тихо.) Я сказал неправду, он не убивал никого на котловане. Это я выдумал, чтобы проникнуть в ваш дом.

Отец вздыхает так тяжело, будто его ножом пронзили.

(Уходя, останавливается возле самой рампы, откуда появились гости, бросает через плечо, так, чтобы его слышали). Девушка беременна, и ей негде жить. Примите ее под свою крышу.

Ливень.

З а н а в е с.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Шум дождя стихает. Где-то рубят дрова. Сцена пуста. Декорация та же, что в первой картине. Полумрак. Появляется беременная  Н а д а. На ней домашний халат, она не причесана; в руках забытый Ветриным транзистор; играет скрипичный квартет. Стук топора смолкает. Нада бесцельно слоняется по комнате, рассматривая мебель, будто заглядывает в чужие окна. Входит закутанная в плед  М и р а  с корзиной дров в руках. Нада выключает транзистор.

Н а д а. Не понимаю, зачем они этим занимаются!

М и р а. Кто? Чем?

Нада показывает на транзистор.

(Идет в глубь сцены, бросая на ходу.) Некоторым нравится. (Уходит.)

Нада ставит транзистор на край стола, садится на стул в центре сцены. Звон колоколов. Нада закрывает уши и низко опускает голову к животу. Слышно, как поет  О т е ц. Сцена освещается, он появляется с газетами, ножницами и тетрадью в руках.

О т е ц (напевая). «Вечерний звон…» А его почти не слышно из-за того, что облака очень низко спустились. Возможно, теперь и снег пойдет. Пора бы. В ноябре выпало на три пальца, и все. А восьмого в четыре утра мело минут десять, просто что-то необыкновенное. Ну, вам-то, понятно, до этого дела нет. Теперь можно наверняка сказать: с погодой в этом году нам не повезло, ждут нас землетрясения и продолжительные засухи. Нефть на поверхности Мирового океана, облепит скалы, песок станет пепельным, а ивы будут на рябых кур похожи. (Вырезает из газеты заметку, вклеивает в тетрадь, напевает.) «Вечерний звон…» Туман такой густой, а колокола никуда не годятся. Помню, как их снимали в первую мировую на пушки. Настоятели побелели, как снег, женщины в голос плакали и бежали за колоколами. А один колокол во время спуска треснул и так жалостно зазвенел: ти-и-инг! Мы стояли на кладбище. Ти-и-инг! Будто струну басовую оборвали. Тетке Любей сделалось плохо, и она упала на кучу старых венков. А через месяц похоронку на мужа получила, гранатой его убило на Пьяве.

Возвращается  М и р а, в руках рукоделье. Садится рядом с Надой.

М и р а. Ты утром почти ничего не ела. Не дури, тебя давно уже перестало тошнить.

О т е ц. Раньше вино было такое, хинное, и что-то еще вроде этого для аппетита. Эх ты, а еще аптекарша!

М и р а. Уймись, Бороевич[20]!

О т е ц. Бороевич был железным стратегом!

М и р а. Да! (Наде.) Посмотри на распашонку! Какого цвета кантик сделать?

Н а д а. Ой, да не знаю я! Правда, не знаю… Я никогда ничем таким не занималась… Может, голубым… Я не умею шить, хоть и понимаю, что должна. Вы так добры ко мне… Слоняюсь вот по дому, и хочется вроде что-нибудь поделать, а стоит вспомнить, так все у меня из рук и валится, будто пьяная делаюсь. Слезы к горлу подступают, и хочется убежать куда-нибудь. И все мне кажется, что вы за мной незаметно наблюдаете через окно, но я… хоть бы я слышала шаги… Мне здесь непривычно!.. Прости!.. Можно голубым обшить!

М и р а (после паузы). Я пятнадцать лет не брала в руки иголки!

О т е ц. Оставь ее, принеси хинного вина!

Мира не отвечает, шьет с несвойственным ей увлечением. Бой часов.

(Складывает стопкой газеты и закрывает тетрадь.) До Нового года два дня осталось. Если бы сегодня за ночь припорошило как следует, можно было бы сказать, что и землетрясений не будет, и дождей достаточно выпадет. Каждую ночь я слушаю, как борются между собой земля и атмосфера. Я чувствую их. Ближе к Новому году через планетные оси проходит особая вибрация, меняются в своей протяженности расстояния. Вполне понятно, что в такое время выпадание осадков приобретает особое значение. Нада, ты когда в последний раз видела свинец?

Н а д а. А что это?

О т е ц. Ох! Ну да ладно, объясню!

М и р а. Что ты вырезал из газеты?

О т е ц. Сахара оползает к югу. На прилежащей к Сахаре территории нет воды. Скот гибнет. Теперь очередь за людьми.

М и р а. Это известно!

О т е ц (удивительное спокойствие сменяется нервозностью, голос дрожит). Да ты представляешь себе, что это значит?!

М и р а. Представляю!

О т е ц (встает и неверными шагами направляется в глубь сцены, останавливается). Люди слишком мало думают. Читают гороскопы — и ничего в них не смыслят. Придают значение влиянию Солнца, Венеры, Марса и Меркурия и совершенно напрасно забывают об Уране и Юпитере. Это никуда не годится! (Уходит.)

Н а д а. Прекрасный человек, правда?

М и р а. Вот уж нет!

Н а д а. В таком случае почему вы…

М и р а. Почему мы с ним остались?.. Время наше прошло. И для Милана тоже, понимаешь?

Н а д а. Не понимаю.

М и р а. Да и не к чему тебе понимать! А этого ты раньше знала?

Н а д а. Кого?

М и р а. Ветрина.

Н а д а. Знала, но не очень. Когда бездельничаешь, легко сходишься с себе подобными.

М и р а. А почему ты ушла из дому?

Н а д а. Не знаю. Не могу объяснить. У нас была шестикомнатная квартира в новом доме. Мать в шестьдесят шестом уехала в Штутгарт.

М и р а. А кто твой отец?

Н а д а. Шофер. В прошлом году он купил пять соток земли, я видела участок, мы мимо проезжали.

М и р а. А потом тебя мужчины содержали?

Н а д а. Да, иногда, когда уж совсем на мели оказывалась. В прошлом году меня взяли в одну коммуну. Еще немного, и я бы привыкла.

М и р а. А что это такое?

Н а д а. Смешно. Мяса мы не ели. Один парень написал мне стихотворение. А вообще он только траву жевал и никогда не снимал сандалий, даже спал в них. Самое смешное, что я это стихотворение всегда ношу с собой. (Достает из кармана сложенный лист бумаги.)

М и р а. Покажи! (Нада передает ей листок, Мира читает.) «Приходи на берег реки, там мы будем ждать тебя. Встретим тебя долгими взглядами, шепотом, который ты слышала в материнском чреве. Круг откроется и снова сомкнется. Мы подставим свои обнаженные тела солнцу под огромными и развесистыми деревьями, которые столетиями слушают голоса космических вихрей…»

Н а д а. Хватит, чушь какая-то!

М и р а. Надо, чтобы он это услышал.

Н а д а. Кто?

М и р а. Старик. Отец.

Н а д а (после паузы). Я его боюсь. Вообще, я всех боюсь.

М и р а. О!

Н а д а. Знаю, что нехорошо, но не представляю, как я из всего этого выкарабкаюсь.

М и р а. Никогда ты еще так не говорила со мной. Бойся нас, бойся! Мы совсем другие… Я тебя понимаю. Видишь, я шью распашонки для твоего малыша, и мне кажется, что я смотрю на себя через перевернутый бинокль. Вижу там маленькую фигурку — добрая тетя. А я ни то, ни другое — ни добрая, ни тетя. Наше семейство выродилось, девочка! Мы уединились на острове, мимо которого не плывут корабли и не пролетают самолеты.

Н а д а. Я всегда была непоседой.

М и р а. Подумать только!

Некоторое время женщины молчат.

А как ты познакомилась с Миланом?

Нада начинает рассказывать, нерешительно, постепенно освобождаясь от скованности. Появляется З о ф и я. У нее в руках елка, украшенная гирляндой, конфетами, серебряной мишурой. Мира и Нада не замечают ее. Зофия ставит елку на стол.

Н а д а. Это было зимой, на берегу Любляницы, там, где растут плакучие ивы, под Прулским мостом. Был вечер, я бродила как неприкаянная, не зная, куда податься. Быстро смеркалось, вода в реке была совсем неподвижна и напоминала зеленое стекло. За́мок с каждой минутой погружался в темноту и словно бы отдалялся. Заснеженные дома на другом берегу казались далекими, и приветливыми, и все-таки чужими. Меня охватило такое чувство, будто все предметы, меня окружающие, далеки и неосязаемы… Я не могу вам этого передать! Ивовые ветви, словно серебряный ледяной занавес, отгородили меня, снег отливал лиловатым блеском, город исчезал. И мне захотелось вот так же исчезнуть; если не знаешь, куда себя деть, лучше раствориться в серебристом, лиловатом мраке… Вот тогда мы и встретились с Миланом. Он тоже бродил в тех местах. «Ну иди сюда, ты же продрогла, цапля ты глупая!» — сказал он мне. Я молчала, прислонившись к иве. Хотя было темно, мне удалось разглядеть, что у него синие глаза. Я и не сопротивлялась особенно, когда он меня обнял и прижал к себе. Велел мне идти с ним. Пока мы шли, он объяснял мне, где мы находимся. «Это Кирпичная, а эта улица ведет прямо в рощу. Автобусная остановка. А вот там церковь Великомучеников, видишь?» И я видела, можно сказать, ощущала город, даже представляла, где стоит пустой отцовский дом с безвкусными скульптурами в саду. Когда подошли к закусочной, он со смехом указал наверх: «А там звезда!» Я, помнится, тогда первый раз открыла рот и сказала: «Она такая же синяя, как твои глаза…» (Смолкает, внезапно, как и начала.)

Пауза.

З о ф и я (сухо). У него были серые глаза.

Нада и Мира оборачиваются. Мира коротко смеется. На Зофии темное платье с белым воротником, в отличие от Миры и Нады, на которых светлые розоватые домашние халаты. Зофия уже не похожа на добрую хранительницу домашнего очага, все в ней подчеркивает твердость и решительность.

Мне надоело тебе то и дело напоминать, Нада, но ты ведешь себя как ребенок. Опять не причесана. Беременная женщина должна быть прибрана как никто другой. Подожди! (Достает из кармана расческу и начинает причесывать Наду, которая держится за стул.) Ты мало двигаешься, почти не ходишь, так, топчешься на месте. Могла бы пройтись два-три раза по саду или до реки. Снега сейчас нет, а если и выпадет, я расчищу тропинку.

Н а д а (растерянно). Да… действительно…

М и р а (смеется). Мачеха причесывает падчерицу. На самом деле тебе не терпится кое о чем спросить ее.

З о ф и я. О чем же это?

М и р а. Спала ли она с ним в первую же ночь?

З о ф и я. И не собираюсь спрашивать!

Н а д а (помедлив). Да, спала.

Бьют часы. Входит  О т е ц, увешанный игрушками. Кладет их возле стола, стряхивает с себя пыль.

О т е ц. Облака нависли над домом. Ветер стих. И вот что я нашел на чердаке. Дети любят старые игрушки. Через семь лет все пригодится, а тем более еще через семь, да еще через семь.

М и р а. Хорошо ты рассчитал. У Мими на носу вмятина.

О т е ц (берет в руки старую куклу). Да, в самом деле!

З о ф и я. Я знаю, как это можно исправить.

М и р а. А где твоя?

З о ф и я. В комоде.

М и р а. Я получила ее в подарок, когда мне исполнилось одиннадцать лет. За месяц до этого Милану вырезали гланды — и он все еще жил больницей. Обещал сделать Мими операцию.

О т е ц. Он постоянно болел ангиной.

М и р а. И нечего было лупить его из-за этого носа.

Пауза. Мира берется за распашонку, Отец копается в игрушках, Зофия закончила причесывать Наду, зачесав ей волосы назад в узел и затянув резинкой. Затем подходит к елке и поправляет игрушки.

О т е ц. Как назовем, если будет девочка?

М и р а. Сейчас детям такие чудные имена дают…

З о ф и я. Будет мальчик.

О т е ц. Мальчик, да еще под знаком Водолея. Девочки, родившиеся под знаком Водолея, щитовидкой мучаются.

М и р а. Как наша мама. Нашу маму звали Эммой… К случаю вспомнилось…

О т е ц (обрывает на полуслове). Замолчи!

Н а д а (встает и начинает как потерянная ходить по комнате, останавливается возле стола; страдальчески). Ох, прошу вас!.. Пожалуйста!..

З о ф и я. Что случилось?

Н а д а (помедлив). Я себя так странно чувствую. А ночью еще хуже делается… Я боюсь. Не ко двору я здесь. Вы добры… Вы очень ко мне добры, но… Хожу по дому как пьяная, не представляю, что со мною будет, даже не сплю, все об этом думаю… Никто сюда не приезжает. Ночью, когда не сплю, слышу, как вы разговариваете: «Помнишь, где это было? В каком году? Куда же это мы ходили?» Каждому слову двадцать, тридцать, сорок лет. Меня словно загнали в угол. Такое чувство, будто слышу через заткнутые уши. Никуда не хожу, никого не вижу, кроме вас, никаких планов у меня нет и вообще не знаю, что со мной будет…

М и р а. У тебя будет ребенок.

Молчание. Мира перестает шить, смотрит прямо перед собой. Отец пытается завести старую игрушку, но ключ выскакивает.

Н а д а. Снег идет.

З о ф и я. Однажды выпало много снега, и дети не ходили в школу. Мы были как в крепости. Вечерами играли в учительской. Милан собрал всех игрушечных зверей, мы зажигали свечку и воображали, что находимся в лесу.

М и р а. Землетрясений не будет!

О т е ц. Я всегда вас учил, что человек должен быть близок к природе. (Оглядывается на Наду, тихо.) Она уйдет.

З о ф и я. А ребенок-то Милана.

Н а д а (не слышит, смотрит в окно). Кто-то идет.

М и р а. Кто?

Н а д а. Не вижу, снег сильный.

З о ф и я  выходит посмотреть. Возвращается с  В е т р и н ы м.

В е т р и н. Всем добрый вечер! Принес вам снежку. Да не смотрите же на меня так. Я не собираюсь здесь поселиться и не стану рассказывать никаких историй, не беспокойтесь. Я не буду вас пугать, даже ночевать не останусь. Я приехал поздравить вас по-родственному с Новым годом.

М и р а. С Новым годом!

В е т р и н. Спасибо, и вас также! Симпатичная у вас елочка. Пальто я все-таки сниму, топите по-прежнему.

О т е ц. Дровами топить лучше всего.

М и р а. Я колю дрова и шью детские распашонки.

В е т р и н. Когда ожидаете?..

З о ф и я. В феврале.

О т е ц. Водолей.

Н а д а (тихо, но решительно). Возьми меня с собой!

В е т р и н. Что, никак?

Ему никто не отвечает.

Честно говоря, я ожидал, что вы меня будете расспрашивать…

О т е ц (сухо). Как живешь? Чем занимаешься?

В е т р и н. Работаю, нашел квартиру. Машина все еще во дворе стоит, не продали?

З о ф и я. Не до нее сейчас.

М и р а. Коньяку?

В е т р и н. Нет, спасибо! (Наде.) Когда человек оказывается в безопасности, он с трудом засыпает. Тебе страшно, да?

З о ф и я. У Нады самая лучшая постель в доме. Уже поздно, а вы, вероятно, не из-за одних новогодних поздравлений приехали.

В е т р и н. Зофия ну просто нож, до чего остра!

З о ф и я. Мне думается, отец и Мира не будут иметь ничего против, если вы возьмете машину.

В е т р и н. Даже если б я захотел, ничего бы не вышло — аккумулятор сел.

З о ф и я. Значит, она и дальше будет украшать двор, напоминая о вас?

В е т р и н. Под снегом не видно.

З о ф и я. Милый снежок!

О т е ц (будто не в своем уме). Если снег начинает идти ночью и не перестает по крайней мере два дня, в ближайшие пять месяцев мы застрахованы от стихийных бедствий. То же самое можно сказать о новогоднем снеге, хотя, конечно, земля уже достаточно пропиталась влагой. И в год частых солнечных затмений, отражающихся на любом живом организме, снежные бури, естественно, начинаются сразу же после бури равноденствия.

Эта заумная фраза повисает в воздухе. На лицах присутствующих торжественная напряженность. Все, кроме Миры, стоят.

Вам когда-нибудь приходилось видеть, как падает снег на черную гладь океана ночью? Снег!.. Ветер мог бы его перегнать к Африке. Сахара — это раковая опухоль с метастазами. Рак. Ветры с Атлантики всегда дуют на северо-восток.

Небольшая пауза.

В е т р и н. А как обстоят дела с теорией?

О т е ц. С какой теорией?

В е т р и н. Загадка магнитного поля. Образец мирового языка этрусков.

О т е ц (опустив голову, бормочет). Не знаю…

З о ф и я. Мы помним, как вы это восприняли!

В е т р и н. А может, я передумал, Зофия?

З о ф и я. Да что вы пристаете? По какому праву?

М и р а. Его права всегда были чрезвычайно обширны… Каким же цветом кантик сделать мне у этой распашонки?

В е т р и н. Голубым. Сын и наследник. Аминь!

З о ф и я. Аминь и теории!

В е т р и н. Если есть что-то важное, нечего это скрывать. Надо апробировать и напечатать. В науке случаются открытия и даже чудеса. Я знаю несколько таких фактов.

З о ф и я (язвительно смеется). Ох, вы?!

В е т р и н. Да. И мне от этих открытий ни холодно, ни жарко, Зофия.

З о ф и я. Почему вы зовете меня по имени?

В е т р и н. Из симпатии и чувства солидарности!

О т е ц (неожиданно резко поднимает голову). Тайну магнитного поля невозможно постичь! Письмо этрусков погребено под автострадой в Апеннинах.

В е т р и н. Я видел бумаги в папке.

О т е ц. Зофия!

З о ф и я. Да, отец!

О т е ц. Ступай в мою комнату и принеси папку!

Отец и Зофия обмениваются долгим взглядом; З о ф и я  торопливо уходит.

Мира!

М и р а. Что хорошего скажете?

О т е ц. Проводи Наду наверх, пусть оденется и соберется в дорогу! Потеплее пусть оденется!

Мира встает. Распашонка и коробка с рукоделием падают на пол. Нада стоит отрешенно, скрестив руки на животе.

(Ветрину.) Ты ведь возьмешь ее с собой?

В е т р и н. Эх, может, действительно будет лучше, если я возьму ее с собой… Я понимаю!..

М и р а. А что останется нам?

О т е ц. Мы очень богаты, Мира.

Мира подходит к Наде, берет ее за локоть и уводит. Мужчины некоторое время молчат.

Недвижимости у меня нет никакой, а вот машину ты в самом деле возьми! И сегодня же! Терпеть не могу автомобилей. С аккумулятором все в порядке, покрышки тоже хорошие, для снега сгодятся.

В е т р и н. Идет! Дайте девчонке какую-нибудь безделушку на память. Это первый в ее жизни дом, где ее приняли. Нелегкое для нее испытание, но я уверен, она вернется.

О т е ц. Не вернется!

В е т р и н. Почему же я всегда приходил под окна?

О т е ц. Ты сентиментален.

В е т р и н. Да, пожалуй! Ну, раз мы об этом заговорили, я вам тут подарочек новогодний припас. (Достает из внутреннего кармана сверток, перевязанный красной тесьмой.)

О т е ц (пробует сверток на вес). Что это?

В е т р и н. Ваши письма к моей матери.

О т е ц. И какой в этом смысл? Время все стерло, и я вряд ли что увижу за поблекшими буквами.

В е т р и н. Я бы хотел видеть вещи такими, каковы они есть.

О т е ц. Так называемую правду?..

В е т р и н. Да!

О т е ц. Тогда обменяемся: правду на правду?

В е т р и н. Давай!

О т е ц. Хорошо! Не я бросил твою мать, а она меня, сказав: «Ребенок не твой!» Поэтому никогда не упрекай меня: «Ты этого не сделал!..» Не знаю! Чего-чего, а ненависти у меня было предостаточно для одной жизни. Ну, а теперь твоя правда!

В е т р и н. Милан не убивал никого на котловане. Правильнее будет сказать, я об этом не знаю. Поэтому никогда не упрекайте меня: «Выходит, ты меня понапрасну мучил?» Ненависти, как вы сами только что сказали, было предостаточно для одной жизни.

Долгая пауза. Звуки шагов.

О т е ц. Советую тебе быть более последовательным — ты со мной то на «вы», то на «ты».

Входит  З о ф и я с папкой и передает ее Отцу.

(Протягивает папку Ветрину.) Взгляни!

В е т р и н (открывает папку и достает бумаги — яркие детские рисунки). Что это?

О т е ц. Рисунки моих детей Я их собирал. Когда были маленькими, все трое любили рисовать.

Ветрин, посмеиваясь, раскладывает рисунки по стульям, словно на выставке. Отец снова будто не в своем уме. После его разговора с Ветриным кажется, что он разыгрывает сумасшествие.

Это рисунок Миры — «Пожар в замке волшебницы Чиримбары». Она видела, как горел стог сена, и все запомнила. Однако даже в зимних пейзажах упорно выбирала теплые цвета спектра, которые говорят о вялом и импульсивном темпераменте. Это Зофия — «Юла́ в саду». Только посмотри — тысяча цветов, лиловые и желтые, забор, а посередине маленькая девочка с игрушкой.

Возвращаются  М и р а  и  Н а д а. В руках у Нады пальто. У Миры две дорожные сумки, одна из них — Ветрина, он забыл ее во время своего первого приезда. У Зофии внезапно появляется на лице ликование.

(Неторопливо.) Когда я был маленький, нам разрезали бумажные пакеты, потому что бумага для рисования была очень дорогой. Бумага фирмы «Шелезамир» или «Атлантик», которая требовалась в старших классах для рисования, прожигала порядочные дыры в семейном кармане. А вот рисунок Милана — «Кошка с собакой на море». Море серое, но животные очень яркие — собака зеленая, а кошка красная. Как-то вечером мать читала им рассказ Вальявца[21] «Пастушок»…

З о ф и я (неожиданно декламирует стихотворение из этого рассказа).

Думали-гадали,

Как им море пересечь.

Думали — придумали:

Кошке собаке на спину влезть.

По морю так плыли,

К за́мку короля приплыли.

Собаке — во дворе лежать,

А кошке-то в дом пролезать.

Ластится к царю,

Льнет к царице —

Коли надо,

И такое сгодится…

О т е ц (поворачиваясь к Наде). Нада, все устроится так, как тебе хочется. Я и сам вижу, так лучше тебе и нам. Хватит! Никаких объяснений! Ты пойдешь с ним, по моим расчетам, в феврале звезды Водолея будут тебе сопутствовать. Мы будем очень рады, если когда-нибудь увидим ребенка. Посмотри здесь, выбери себе что-нибудь на память!

Н а д а (смущена). Ох, право, не знаю… Не стоит… Ну, может быть, эту скатерть… Просто так…

Отец снимает со стола скатерть, подарок Левца.

Мне кажется, я его любила, как это принято говорить… Я так любила его… А здесь везде его вещи, они напоминают… Только он был другим… Не обижайтесь… Временами он видится мне вмерзшим в лед… Сквозь прозрачную толщу я вижу его лицо, улыбающееся из бездны…

О т е ц. Хватит!

Н а д а (подходит к Мире). Что тебе оставить на память?

М и р а. Тот стишок из коммуны.

Нада достает из кармана бумажку со стихотворением, они обнимаются. Мира растрогана. Опускается на стул. Нада подходит к Зофии. Коснувшись кончиками пальцев, обмениваются холодным долгим взглядом. Сдержанно прощаются.

В е т р и н (уже в пальто). Где же могут быть формулы, если их не оказалось в папке?

О т е ц. В огне, сынок! Эти детские рисунки поважнее! Зофия, ты проводишь их до машины? Я время от времени заводил ее, думаю, все будет в порядке. Пора!

З о ф и я, Н а д а  и  В е т р и н  уходят.

З о ф и я (на ходу, Ветрину). Вы эту сумку оставили у нас летом. Заберите ее! Мы никогда не путешествуем — и не знаем, что с ней делать.

В е т р и н. Спасибо, Зофи! А ты путешествуй!

З о ф и я. Не буду!

Уходят. Мира всхлипывает. Слышно, как пытаются завести промерзшую машину.

О т е ц (подходит к Мире и крепко обнимает ее. Долго остается в этой позе, бормоча себе под нос). Никогда не плачь, как те женщины, что из-за колоколов убивались. Треснувший колокол ни на что не годится! Мира, в наше время родители детям поперек дороги стоят! По-другому и быть не может, и я это предчувствовал. Мы ничему не научились. Вечерняя школа. Слишком поздно. Ошибка! В наше время родители детям поперек дороги стоят!

Мира перестает всхлипывать. Мотор заработал, скрип колес по свежевыпавшему снегу. Вернулась  З о ф и я  и встала у стола с елкой. Напевая «Вечерний звон», подходит к игрушкам.

Будем надеяться, что он не станет гнать машину! А как он вообще ее завел, ведь ключи-то у меня? Я только сейчас вспомнил.

З о ф и я. У него были запасные.

О т е ц. У этого человека сам черт на побегушках, как в старину говорили.

З о ф и я (подчеркнуто). Он сам черт и есть!

О т е ц. Ты так думаешь? И он пришел нас искусить?

З о ф и я. Да!

О т е ц (разбирая игрушки, достает куклу со сломанным носом). Никакой игрушки ей не дали. На следующий год надо послать.

М и р а. И распашонки не взяла!

Пауза.

З о ф и я. Пусть ребенок Милана, но все равно хорошо, что эта женщина уехала. Теперь мы, как прежде, одни.

О т е ц. Ты слишком жестока, Зофи…

З о ф и я. Больше не буду. Ты в самом деле сжег? Формулы?

О т е ц. Тебя это в самом деле интересует?

З о ф и я. Прекрасно знаешь, что интересует!

О т е ц. Они в бункере. Пусть еще побудут с нами.

З о ф и я. Ах, отец! Ты самый умный и всегда знаешь, как поступить, всегда умеешь во всем разобраться!

М и р а (искоса смотрит на Зофию, будто невзначай декламирует).

Собаке — во дворе лежать,

А кошке-то в дом пролезать.

Ластится к царю,

Льнет к царице —

Коли надо,

И такое сгодится…

З о ф и я (невозмутимо). Я не лезла в дом. Меня принесли в него. И первую ночь отец сидел возле меня, чтобы мне не было страшно. Светилась маленькая лампочка под цветным абажуром. И сейчас, когда мне страшно, я мысленно вижу те глаза. Я выключу свет и зажгу елку. Вспомним маму и Милана.

Свет гаснет, на елке загораются электрические лампочки. Отец кладет куклу на место, затем достает из кармана связку писем, которую ему передал Ветрин, медленно развязывает тесемку, письма одно за другим падают на игрушки.

О т е ц. Раньше на елках были настоящие свечи.

М и р а. Это опасно, шторы могут загореться.

О т е ц. Милан воском надраивал свои первые лыжи.

Говорят, не слушая друг друга, хотя порой кажется, что разговор общий.

З о ф и я. Только двое пекли настоящие куличи. У Лузников водились орехи, и они дали нам две горсти очищенных. В Сопоте мы испекли с ними пирог из ржаной муки, такой, что во рту таял, а мама спрятала два яичка, потому что Милан любил есть яйца на завтрак.

О т е ц. Вся страна жила бедно. Дети приходили в класс с раздутыми животами от домашнего вина, потому что есть было нечего. А я на больших листах рисовал карту звездного неба.

М и р а. Мы могли бы растить этого ребенка. Не потому, что он Милана, а потому, что я снова бы ожила. Я видела во сне: он лежит в колыбельке из ивовых прутьев на берегу широкой реки, а по обеим сторонам ее — дубы. Вода в реке янтарная. На дне под пологом водорослей лежит мертвая Нада и улыбается совсем так, как ей улыбался Милан.

З о ф и я. Помню, как нам дали первый раз попробовать вина на Новый год. Мы играли в застолье. У нас была железная сковородка. Потом мы с Миланом удрали на чердак, где было такое круглое окно для вывешивания флагов. Ночь была морозная, а нам было жарко. В окно заглядывала невероятно большая луна, освещавшая серебряным светом сразу три долины. Милан целовал меня. Я его ужасно любила. Он ласкал меня, целовал, а я думала: вот так можно умереть от счастья. Он целовал меня и твердил: «Мы ведь можем любить друг друга, Зофи, ты же мне не сестра!»

М и р а. Хорошо развитые дети уже в год начинают говорить. Чем больше с ними общаются, тем раньше они начинают говорить. Мы никогда особенно не были близки с людьми, хотя этого никто не замечал. Теперь в нашей жизни ничего не изменится.

О т е ц. Во всех деревнях, где мне довелось служить, была отчаянная бедность. По ночам с вокзалов доносились жуткие стенания. Страдание, крест, нож! Откуда у меня появилась эта идея перевернуть свет?

З о ф и я. Потом я поняла, что не имела права, все-таки я была ему сестрой.

М и р а. Теперь мои руки будут отекать в непогоду. Если я решусь на операцию, увижу красивого врача в белом халате. Только и всего. В этом году у нас ничего не изменится.

З о ф и я. Эта семья — моя, и никто не может меня лишить ее.

О т е ц. Как мы были бедны! До шестнадцати лет ты не мог сам себе отрезать куска хлеба, потому что его не было вдоволь. Я вам не рассказывал. Видите этот шрам на указательном пальце. Я был мальчишкой и тайком отрезал себе кусок хлеба в кладовке, вдруг слышу, отец вошел в прихожую. Ну, я испугался и угодил себе по пальцу. Страшно бедны мы были, вся страна!

Неожиданно восстанавливается нормальный диалог.

М и р а. Зачем ты мне об этом рассказываешь?

О т е ц. Бедность — это страх…

М и р а. И…

О т е ц. И я принадлежу к тем, кто этот страх не смог преодолеть. Вы его унаследовали от меня, укрывшись за забором этого дома.

М и р а. Верно!

З о ф и я (прерывает раздраженно, торопливо). Хватит! Сил нет больше вас слушать, идиотизм какой-то, бред сумасшедших! Это как изжога от дешевой выпивки в дурной компании! Я не собираюсь на коленях ползать перед животом беременной женщины только потому, что у меня такого нет! Никогда! Ну и что, скажите на милость, живот? Почему мы должны чувствовать себя пропащими, несчастными, бедными, напуганными, глядя, как он набухает под юбкой? Ну что такое этот живот?! Бункер, временный бункер! И когда находящийся там появится на белый свет, где он окажется? За первым же углом его ждут кто с дубиной, кто с ножом, кто с доносом, кто с обманом — весь этот распрекрасный мир, для которого мы никакого интереса не представляем. Пьяницы, интриганы, лицемеры, люди, шагающие по трупам, этот сброд, умывающийся подчас сентиментальными слезами, джунгли… Ступайте со своим брюхом в этот мир, и куда подальше. Пусть себе катятся, если не могут без этого, пусть! У нас же всегда останется наш бункер! Мы обрели свой мир и имеем на него право! Это не страх! И если бы Милан знал… если бы понимал… если бы… если бы он захотел… так же, как мы… если бы… (Не может остановиться, после небольшой паузы, энергично.) А мне никакого живота не нужно! Я его терпеть не могу!

Пауза. Отец и Мира остаются безучастными.

(Внезапно, с поразительной рассудительностью, тихо.) Отец, не бойся, забудь обо всем, это неправда! Ты был достойным и смелым человеком. Во всяком случае, я знаю тебя таким, да и другим это известно. Ты светился, когда вечерами сидел с нами на кухне и учил нас житейским мудростям, и этот свет светил всей долине. Можно ли сделать больше? Нас осталось трое. Нам никто не нужен, никакие женщины, никакие дети. И нечего падать духом из-за того, что избавились от человека, который был для нас яблоком раздора! Новый год мы отметим так же, как прежде, а это всегда было прекрасно, даже когда мы были бедны. Бедность не страшна!

О т е ц. Зофи… Ох, Зофи!..

М и р а. Ох, Зофи, Зофи!..

З о ф и я. А сейчас мы зажжем бенгальские огни и что-нибудь тихонько споем! (Достает бенгальские огни и дает каждому по два.)

Мира отходит в глубину сцены.

Что будем петь? «Спустился туман…»?

О т е ц. Можно!

М и р а. Начинаем!

Поют. Зофия зажигает бенгальские огни. Серебряные искры осыпают всех. Свет гаснет.

З а н а в е с.

ЖЕНИХИ

Пьеса с переодеванием

Перевод Н. Вагаповой.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

С т а н е  З а л о к а р.

М и р к о  З а л о к а р, его брат, профессор.

Я н е, их племянник.

Т е щ а  З а л о к а р а.

В и д а, подруга профессора.

С о с е д и.

Г о с т и  н а  н о в о с е л ь е.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Впереди полоса света, в глубине полумрак. У дверей, в глубине, зеркало; перед ним, спиной к зрителю, ж е н с к а я  ф и г у р а — в белом свадебном наряде. Платье выделяется в темноте; голова женщины и руки, поправляющие прическу, скрыты тенью. Все в полумраке. Идет сильный дождь. Капли барабанят по стенам, в водосточных трубах клокочет вода. Оконные стекла гудят, точно в них швыряют горстями песок. Слева появляются  д в о е  м у ж ч и н. Они проносят старинное кресло и исчезают в правой кулисе. Сразу за ними проходит  д е в у ш к а, она несет два больших цветка в горшках. За ней вереницей еще  н е с к о л ь к о  м о л о д ы х  ж е н щ и н, каждая с цветком. Справа, с той стороны, откуда слышен звон посуды, выходит  З а л о к а р. Разгоряченный, громогласный. Ему на вид лет пятьдесят.

З а л о к а р. Так, так, девушки, правильно! В новый дом пойдет только это знаменитое кресло и цветы. Больше никакого старья чтоб не было!

Ж е н щ и н а  у  з е р к а л а (по-прежнему стоит спиной к зрителю, неторопливо цедит слова; голос старческий). Цветы отцветут. И тогда совсем ничего не останется.

З а л о к а р. Что вы там делаете?

Женщина оборачивается. Теперь видно, что это старуха. Из-под шляпы зияет в улыбке рот. Узловатые руки поправляют кружевные оборки. Застывшая улыбка, едва различимая в полутьме. Это — теща Залокара, мать его покойной жены.

Т е щ а. Наряжаюсь! Разве не видишь? Все переодеваются — кто в новое, кто в старое. Я, по-твоему, хуже других? А что мне еще делать?

З а л о к а р (после паузы, стремительно). Да ради бога! Из этого старого дома, мамочка, берите что хотите!

Т е щ а. Я твоя теща! С тех пор как Ирма умерла, я тебя просила больше не называть меня мамой. В твои годы это уже смешно.

З а л о к а р. Ладно!

Т е щ а. Как мы оба быстро изменились!

З а л о к а р. Мы с вами никогда не беседовали просто так.

Т е щ а. Да, пожалуй, почти не беседовали.

З а л о к а р. И все-таки я позволю себе вам заметить. Раз вы намекаете на мой возраст. Кроме вас, все со мной считаются. Что я приобрел, то держу крепко. Что держу крепко, из рук не выпускаю. А чего из рук не выпускаю, то у меня в руках умножается. Времена менялись, людей уносило, как бревна по реке, а я вот остался. Кто только об меня зубы не обломал! И попы, и комиссары, и старосты, и секретари, и всякий там контроль. Мастер Залокар всегда существует сегодня, о нем никто не скажет, что он был вчера. А кое-что мне удалось и построить!

Т е щ а. Например, новый дом.

З а л о к а р. Да!

В наступившей тишине слышен шум дождя.

Т е щ а (с мелким смешком). Для кого?

З а л о к а р. Ни для кого! Для себя! Для вас! Главное — не застрять на месте и не оглядываться назад! Чтобы все время что-то происходило! Если захочу, прикажу вырыть в саду бассейн! Да! Бассейн! Ни для кого — для себя! Для всех! (Нетерпеливо.) Да снимите вы эти тряпки!

Т е щ а. Ну, Стане! Ну и ну! (Смеясь, стаскивает с головы шляпу. Видны спутанные седые волосы. Не торопясь расстегивает платье.) Три швеи шили это платье три дня… я тогда сказала: «Вот вам последний заказ от нашей барышни. Нашей барышни больше нет… Выходит она за столяра! От него клеем воняет, он ночью храпит, а чуть пошевелится — стружка летит». Тебе неприятно, что я так сказала? А она мне ответила: «Мама, он такой сильный!» На свадьбе я все смотрела, как она танцует. Ох, как она танцевала! Белое платье, и лицо бледное-бледное… Если бы горели свечи, она бы обожглась, как мотылек. (Поворачивается лицом к публике и с закрытыми глазами повторяет движения вальса. Пуговицы платья расстегнуты, виден помятый батист сорочки. Остановилась. Смотрит в упор на Залокара.)

Слышен шум дождя.

Она танцевала не с тобой.

З а л о к а р. Я никогда не умел танцевать.

Т е щ а. Она танцевала с твоим братом. Потом она подошла ко мне. Я ее отчитывала, говорила, мол, доплясалась до того, что глаза стали мутные. А она в ответ: «Он такой хрупкий, такой нежный!»

З а л о к а р. Все это меня уже не интересует! Я живу сегодня!

Т е щ а. Живи, живи! Пока не споткнешься. (Венчальное платье соскальзывает у нее с плеч. Видна сорочка, съехавшие бумажные чулки.)

З а л о к а р. Вышли бы в другую комнату или хоть отвернулись. Не больно-то вы привлекательны.

Т е щ а. Разумеется, нет. Извини!.. Но разве ты не сказал, что ненавидишь этот дом и что ноги твоей здесь не будет?

З а л о к а р. Все равно он мой. Имею право приходить.

Старуха снимает с вешалки халат. Фланель в цветочках кричащих тонов. Она поворачивает выключатель у двери. Комната заливается светом. Помещение, в котором может разместиться что угодно. Комната — склад, где нетрудно найти любую дрянь. Стоячая вешалка для пальто, сундук, большая картина, подставка для аспарагуса, деревянный чемоданчик, всевозможные стулья, часы без маятника, свернутые в трубку картины, клетка для канарейки. Все это освещается большой, очень яркой лампочкой без абажура. Странное дело: при свете Теща кажется моложе. Ее лицо под спутанными волосами — лицо женщины без возраста. Поскольку птицы не стареют, у нее, скорее всего, птичье лицо.

Т е щ а (не спеша завязывает пояс халата, уверенно, спокойно). Дом, разумеется, твой. Но позволь тебе заметить: если бы у тебя были дети, новый дом не понадобился бы.

З а л о к а р. Это ведь была ваша дочь. Говорится же: чем дольше в девках сидит, тем меньше деток родит.

Т е щ а. Доброе семя во всякой почве взойдет.

З а л о к а р. Три раза она была беременна. И три раза не донашивала. Я свое дело сделал. Три выкидыша!

Т е щ а. А четвертый стоил ей жизни. Не было, значит, ей на роду написано дожить до всего этого и даже до нового дома. Что вспоминать! Она все улыбалась, до самой последней минуты. Ты был тогда вне себя от горя. А теперь смеешься по любому поводу. Как это понять?

З а л о к а р. Когда я выхожу из этих стен, я дышу полной грудью… Мама, зачем вы все-таки переодеваетесь? К чему вам рыться в этом старье?

Т е щ а. Говорят: если завтрашний день чего-то стоит, то и вчерашний тоже. Я ничего не забыла. И этот ее танец помню…

З а л о к а р. А вы со мной спляшете на новоселье?

Т е щ а. Конечно, спляшу!

З а л о к а р. И костюм выбрали?

Т е щ а. Подберу что-нибудь. Вон сколько платьев в шкафах. На наряды ты никогда не скупился, это надо признать. Фигура у меня до сих пор, как у нее была, ведь правда? Ты до сих пор вздрагиваешь, когда меня в темноте на лестнице встречаешь… А когда новоселье?

З а л о к а р. Через два дня.

Т е щ а. Во дворе будешь праздновать? Я видела, в саду развешивают фонарики.

З а л о к а р. Во дворе. И в доме. И в мастерской. И в саду. Везде. Я назвал кучу народа и заказал музыку. «Пепчек и его трио». Дождь перестал. Теперь погода установится.

Т е щ а. Выходит, раз в жизни каждому дано сплясать.

З а л о к а р. Вот мы с вами и разговорились. Я тоже вам кое-что скажу! Если кто поздно начнет — добра не жди.

Т е щ а. Это уж точно! (Помолчав.) Стане!

З а л о к а р. Да?

Т е щ а. А я кое-что знаю.

З а л о к а р. Да уж нечего мяться. Выкладывайте!

Т е щ а (становится прямо под лампой, смотрит на него в упор, слегка наклонив голову и посмеиваясь). А его ты не пригласил?

З а л о к а р. Кого?

Т е щ а. Ах ты, старый лис! Да брата же!

З а л о к а р. И его пригласил.

Т е щ а. Через столько лет!

З а л о к а р. Ну, не век же нам обиды считать.

Т е щ а. А кто кого обидел?

З а л о к а р. Теперь уже не важно.

Т е щ а. Хи-хи!

З а л о к а р. Не понимаю.

Т е щ а. Ты его хочешь поразить своим богатством. Вот рот-то разинет! Пусть себе локти кусает!

З а л о к а р. Так ведь и он не нищий!

Т е щ а. Профессор университета. Впрочем, для тебя это не звучит.

З а л о к а р. Черта ли мне в этих университетах. Я вот про себя знаю: и кто я есть, и что у меня есть.

Т е щ а. Все у тебя есть! И все у тебя в руках спорится!

З а л о к а р. И этого я достиг своим горбом. Мне ведь после отца достались одни долги. И дом, и земля, и мастерская, и инструмент — все было заложено. И тем не менее я выпутался. А потом вы отдали за меня свою дочь, и я обзавелся знатной родней.

Т е щ а. Родственники жены тебе не родня.

З а л о к а р. Почему же вы остались в моем доме?

Т е щ а. На память. Чтобы сделать тебе приятное.

З а л о к а р. Я не из тех, кто любит оставлять вещи на память. Ну, уж раз я заговорил, договорю до конца. Началась война. Потом пошел социализм и все такое прочее. Раз десять меня швыряло мордой о землю, а я все равно поднимался.

Т е щ а. Да, ты всегда брался за то, что окупалось. Причем окупалось очень быстро. Отошли роскошные спальни, ты стал мастерить стандартные наборы, стенки, деревянную галантерею, гарнитуры. Всегда находились какие-то прорехи, и ты их затыкал. Без умного ремесленника экономика не может идти вперед. Потом вот перешел на пластик.

З а л о к а р. Сейчас я накопил больше, чем мне нужно. Ни себя не обидел, ни других. Что бы там ни говорили, а я многих соседей из дерьма вытащил. Вот, у Перца и у Лукара теперь свой автосервис. А с чего они начали? Брали у меня в кредит. Дела у них идут — лучше не надо. Им прибыль — и мне прибыль. А Кланьшеков кирпичный завод?! Знаете, сколько можно заработать на кирпиче, когда кругом все строят? На одних только фундаментах…

Т е щ а. Не знаю. Это ты у нас все знаешь… А когда он приедет?.. Когда приедет братец? И где будет ночевать?

З а л о к а р. Завтра приедет. Ночевать будет в новом доме. Я велел приготовить комнату.

Т е щ а. Но ведь он родился в этом доме.

З а л о к а р. Я тоже.

Пауза. Откуда-то справа доносится мужской голос, напевающий песенку, женский смех и визг.

Вот и наш бездельник. Пожаловал наконец.

Т е щ а. Ну, сейчас начнется!

Справа появляется  Я н е. Вид у него придурковатый: лет ему немало, а одет, как мальчишка, в джинсы и тому подобное. Потный, взъерошенный, в той стадии опьянения, когда у человека за спиной вырастают крылья, а все вокруг излучает свет. За ним бегут  д е в у ш к и — те самые, что вносили цветы в новый дом, — и хохочут над его шутками.

Я н е (приподнимается на носки, рычит). Р-р! Вороны чертовы! Доберусь до вас, когда очередь дойдет! А ну, за работу, готовьте новоселье, даром, что ли, мы вас наняли, чтоб вам пусто было! Марш!

Девушки со смехом убегают.

(Поворачивается к Теще и Залокару, театрально разводит руки, со вздохом.) Что поделаешь, дождь! Хотя, в общем, все в порядке.

З а л о к а р. Ничего себе в порядке! Три дня шатаешься неизвестно где!

Я н е. О мадонна! Неужели три дня? Дождик…

З а л о к а р. Да уж солнышко светит! Позавчера и вправду шел дождь. Когда ты задурил.

Я н е.

Ветер воет, дождь идет…

А меня все бранят,

Мне гулять не велят…

З а л о к а р. Такого дурня, как ты, на двадцати километров в округе не сыщешь.

Я н е (Теще, театрально заламывая руки и всхлипывая). Ба-бу-шка! Ну не разрешай ему так со мной обращаться!

Т е щ а (забавляясь). Вот болван! Никакая я тебе не бабушка. Ты — залокаровское отродье!

Я н е. Я — сирота! Никто меня не любит. Мое сердце разбито. А нашего хозяина пронзил лазерный луч прошлого. (Декламирует.)

Ах, бедный учитель все причитал:

Кто бы тоску мою разогнал?

Т е щ а. Тоску вином разгоняют, дурачок!

Я н е. Нет, бабушка! Потом еще хуже становится!

Т е щ а. Мя-ау! А вдруг наш котенок завтра тигром станет!

Я н е.

Я устал, и ноги не идут.

Я хочу забыться и заснуть.

З а л о к а р. Довольно дурака валять! Убирайся спать.

Я н е (Теще). Смотри-ка, а ведь мы с тобой теперь одни-одинешеньки в этом дивном старом доме. Можем отдыхать. Спать.

Теща подходит к стене, к которой прислонены несколько застекленных фотографий, повернутых к зрителю оборотной стороной. Переворачивает одну из них. Это портрет женщины лет тридцати.

Т е щ а. Она тоже останется с нами. Он не хочет брать ее в новый дом.

Я н е. Чао, тетя! Не беспокойся, мы тебя сохраним. The Lady’s not for Burning![22] А вот портрета моей матери здесь нет.

З а л о к а р. Твоя мать — это моя сестра. Она была тихая — такая же тихоня, как ты крикун. Хотя — в тихом омуте черти водятся. Нам не удалось из нее вытянуть, кто был твой отец, — хоть ты ее режь. А когда нашу тихоню, так сказать, черт прибрал, она тебя подбросила нам, чтобы мы тут не скучали. С тобой, и верно, не соскучишься, грех жаловаться. Мы хотели, чтобы из тебя вышел толк. Напрасно трудились! Все впустую. Ни работы, ни учебы — ничего из тебя путного не вышло. Кормлю тебя, а в честь чего — не знаю. Я всегда умел избавляться от ненужных вещей, а вот ты в меня вцепился — и держишься! Как посмотрю на твои белые ручки, да на желтый клюв, да на бесстыдную твою кривую рожу — прямо красный туман глаза застилает!

Я н е. Дядя, дядя! Какие краски! Вот уж поистине — народная песня! Те же слова… Хотя нет — слова другие, а правда та же!

Т е щ а. Ну-ка, выдай ему!

Я н е. Белые ручки! Желтый клюв! Красный туман! Ой-ой-ой!

З а л о к а р. Ну, погоди… На лампочке тебя вздерну!

Я н е.

Что такое красное? — Это кровь.

Что такое белое? — Это саван смертный.

Что такое желтое? — Это травка зеленая

На твоей могилке жухнет, дядюшка мой дорогой!

З а л о к а р. Да ты раньше меня помрешь!

Я н е. Не злись! Так, попритчилось. (Напевает траурный марш.) Представляешь, за твоим гробом будет шествовать пожарный оркестр. Там-тра-та-там… Медленно, торжественно…

З а л о к а р. А за твоим гробом поплетутся разве что трое пьянчужек, да и то если денег на выпивку не соберут! Больше некому.

Т е щ а. Ну, нет! Я пойду! Не дай бог, конечно. Стане, да ведь между вами тридцать лет разницы!

З а л о к а р. Только я по ночам сплю, не верчусь на постели, и кости у меня не ломит. (Открывает рот и постукивает себя по зубам.) И зубы крепко сидят. И все прочее действует безотказно.

Т е щ а. О, как ты боишься смерти! Я чую!

З а л о к а р. Нет, не очень! Время у меня еще есть. Сколько себя помню, время всегда работало на меня.

Т е щ а. Ему это могло и надоесть!

Я н е. В новом доме — новая жизнь. Теперь дела пошли веселые! Когда-то императоры и прочие господа загодя строили себе мавзолеи. Было известно, кто наследник. И поминальные сосуды загодя выставлялись.

З а л о к а р. У вас есть свой угол в этом доме. Не будь меня, вы оба оказались бы на улице. Но предупреждаю — последнее слово еще не сказано!

Т е щ а. Бедный мальчик! Бедный Яне!

Я н е. Н-ни в коем случае! Бабушка, не жалей меня! (Нарочито всхлипывает.)

З а л о к а р. Что ты ревешь, осел ты эдакий? Почему?

Я н е. П-потому, что я — сирота-а-а. Я, как говорят, в детстве не знал материнской ласки. Потому я и недоучился. Разве можно выговорить такую фразу: «Эконом-мические де-девиации ин кон-концензус»?! Лично я отказываюсь!

Т е щ а. Хотела бы я знать, Стане, кому ты все это оставишь… Из своей шкуры не выскочишь… Как ни верти, а наш социализм будет долговечнее тебя.

Залокар встает, поправляет галстук, заправляет рубашку в брюки. Расцветает в улыбке. Д е в у ш к и - с о с е д к и  проходят справа налево. На цыпочках, словно опасаясь помешать беседе. Исчезают в левой кулисе. Проходят смешно и торжественно.

З а л о к а р. Я вам доверю одну тайну.

Я н е. Дядя! Может, мне сесть, вдруг упаду?

З а л о к а р. Пожалуй, присядь. Я буду краток.

Т е щ а. Уж ты попроще, а то не пойму.

З а л о к а р. Да тут разговаривать нечего.

Я н е. Ну, не тяни!

Короткая пауза. Оба ждут, напряженно приподняв брови.

З а л о к а р. Я собираюсь жениться!

Т е щ а. Ох!

Я н е. Вот это да!

Слева направо по авансцене проходят  д е в у ш к и  с цветочными горшками. Как и раньше, на цыпочках. Шуршат юбки. Издали доносятся веселые мелодии на гармонике. Дождь прекратился, облака пламенеют. Лучи предвечернего солнца заполняют комнату, поглощая свет лампочки.

Т е щ а. Теперь мне все ясно!

Я н е. О мадонна!

З а л о к а р (громко смеется). Ну что, небось дыханье сперло?

Я н е. О да! Начисто!

З а л о к а р. Неужели не припомнишь никакого стишка на этот случай?

Я н е. В ушах звенит. Свадебные колокола. Динь-динь-динь!

З а л о к а р. Я так и знал, что вы рты разинете. На свадьбе разинете еще шире. А потом, как кровать заскрипит, так и вовсе!

Я н е. А мы ее знаем? Зрелая женщина? Или девчонка?

З а л о к а р. Да уж выберем!

Я н е. Когда? Где? И как?

З а л о к а р. Как откроем дом, так и невесту выберем. В новый дом с новой женой!

Я н е (наконец нашелся).

Ой, перед молодым князем

Музыканты играют…

Счастье, богатство ему предвещают…

З а л о к а р (подхватывает).

Дай им бог здоровья,

Да детей побольше!

(Теще.) Ну, а вы что скажете? Молчите?

Я н е. И правильно, бабуля! Помалкивай!

З а л о к а р (направляется к выходу, у дверей останавливается, делает широкий жест рукой). Это все остается вам. Коллективу, так сказать! Эх вы, организация объединенных бездельников!.. Не тряситесь, не выгоню! Оставайтесь да размышляйте себе на здоровье, как это случилось, что моя смерть запоздала! А если вам свадебную гармонику будет невмоготу слушать, отрежьте кусок старой тряпки и заткните уши! Особенно в первую брачную ночь! И потом, когда детишки пойдут орать!

Я н е. Как, прямо на свадьбе?

З а л о к а р. А что? Может быть! Аддио!

Я н е. Постой, дядя!

З а л о к а р. Ну?

Я н е. Как ты надумал поступить с дядюшкой?

З а л о к а р. Откуда знаешь, что я его пригласил?

Я н е. В корчме все известно. Он твой брат и…

З а л о к а р. Ты с ним знаком?

Я н е. Нет. Вы же в ссоре. А я так и фотографий его не видел. Понятия не имею, как он выглядит.

З а л о к а р. Знаешь, бывает, случайно прихлопнешь страницами книги муху или там комара…

Я н е. Я и не догадывался, что ты у нас читаешь книги. Пардон! Значит, засушенный комарик…

З а л о к а р. Это он и есть!

Я н е. Ага! Вот как!

З а л о к а р  уходит. Его шаги отдаются по ступенькам, как поступь полководца.

(С плутовской миной выступает вперед. Подражает звуку трубы.) Ту-ру-ру! Та-та-та! Бомба! Хиросима!

Теща перебирает застекленные фотографии в рамках. Наконец вытаскивает одну, кладет на пол, каблуком освобождает от стекла, поднимает фотографию.

Что вы делаете?

Т е щ а (показывает ему свадебную фотографию: сильно увеличенная, цветная; берет со стола ножницы, разрезает пополам). Взгляни-ка, куда это он пошел!

Я н е (подходит к окну, высовывается и комментирует происходящее). Смотрит, как выгружают мебель. Кресла большие, очень удобные. Обиты бархатом цвета шампанского. Бархат опять вошел в моду. Соседи глазеют. Ну и дела! Сумасшедшая Вахтарица притащилась. Трясет своей юбкой. Вот спускают зеркало. Эта дура в него глядится… Испугалась!.. Ругает дядю на чем свет стоит. Пятится… Конечно, споткнулась… упала…

Т е щ а. Лучше бы зеркало упало! И разбилось!

Я н е. Зеркало уже спустили. Оно совершенно целое.

Т е щ а. «Псише»?

Я н е. «Псише» вышли из моды. Обыкновенное большое зеркало.

Т е щ а. Шлифованное?

Я н е. Разумеется! (Отвернувшись от окна.) А верно, бабуля, как было мило, когда у людей хватало времени вертеться перед зеркалом?

Т е щ а. Иди-ка сюда! Смотри, что я делаю! (Показывает половинку свадебной фотографии, на которой изображен Залокар.)

Я н е. Ого! Ты думаешь, стоит попробовать?

Т е щ а. Безусловно! А не знаешь ли ты какие-нибудь стишки по латыни? Любые, какие угодно! Ты ведь окончил несколько учебных заведений! Должен ведь хоть что-то помнить!

Я н е. Постой-ка! Сейчас попробую… Все равно, говоришь, какие?

Sapere aude.

Incipe: vivendi qui recte prorogat horam,

Rusticus expectat, dum defluat amnis: at ille

Labitur, et labetur in omne volubilis aevum[23].

Т е щ а. Смотри!

Я н е. Знаешь, мне иногда кажется, ты просто притворяешься старой. Разве что шуточки у тебя старческие. Я тебя боюсь!

Теща ухмыляется. Выдернув спицу из недовязанной кофточки, протыкает фотографию. Раз, другой, третий.

Глаза. Рот. Сердце. Печень.

Т е щ а. Ну, что ему еще проткнуть?

Я н е. А что, если пониже? Сразу кончится его жениховский зуд, и детского крика в доме не будет.

Т е щ а. Это я предоставлю тебе.

Я н е. Что-то не пойму. Я слишком пьян.

Т е щ а. Ты никогда не работал, силенок у тебя хватит.

Я н е. Думаешь…

Т е щ а. Ты у него из-под носа уведешь девку!

Я н е. Я?!

Т е щ а. Угу. Ту самую, которую он выберет!

Я н е. Ну и шалунья ты, бабуля!

Т е щ а. Безусловно!

Я н е. Хотя не без придури. Ты не права, бабуля. Нет! На тебя, наверное, дождик подействовал. Это уж через край!

Т е щ а. Интересно! Молодой парень уводит девку от деда, который взбесился на старости лет. Почему же это через край?

Я н е. О мадонна! До чего ты только не додумаешься!

Т е щ а. Или, может, ты нашел себе службу, теплое местечко? Думаешь, он так и будет смотреть, как ты слоняешься из угла в угол? Хочешь стать пасынком при молодой, красивой мамочке?

Я н е. Ты так считаешь?..

Т е щ а. Это твой единственный шанс! Уведи его бабу, прежде чем он успеет обклеить ее кредитками. Он самолюбив, чужие объедки есть не станет. И весь его план рухнет!

Я н е. Так ведь у него нет никакой невесты!

Т е щ а. Он сказал, что сегодня выберет!

Я н е. А потом что? Он же меня выгонит из дому, убьет!

Т е щ а. Ерунда! Уж я-то его знаю. Когда его план рухнет, он станет тихий, кроткий, как овечка! Не веришь?

Я н е. Да ты посмотри на меня! Кому я нужен?

Т е щ а. Я в тебя верю!

Я н е. И считаешь, что я гожусь на такое дело?

Т е щ а. Годишься, годишься! Не так уж много от тебя потребуется!

Я н е (подходит к зеркалу, висящему на двери; приподнимает веко запухшего правого глаза; ощупывает бока, поясницу; бормочет). Нет, невозможно. Это — безумие.

Т е щ а. Да перестань ты щупать свою печень!

Я н е (подходит к ней; внимательно ее оглядывает). Как же крепко ты его ненавидишь! Откуда такая ненависть? Я думал, такое только в книжках бывает! Что у него вышло с твоей дочкой? Расскажи, сделай милость!

Лучи заходящего солнца на фоне горящей лампочки отдают желтизной. Старуха говорит с закрытыми глазами. Еще более странно, что ее рассказ — ария; ария на старинный манер. Ее могут сопровождать, например, негромкие звуки гармоники или другого инструмента.

Т е щ а.

Дочка моя, как майский цветок,

Чистая, прозрачная, невесомая.

Уж как я ее растила — волоску с головки

Упасть не давала,

Песни ей шепотом пела,

На руках в тенечке качала.

Ручки у нее были нежные, пальчики тонкие.

В дождливый ноябрьский день пришла:

Я, мол, мама, выхожу за столяра!

Выхожу за него, мама, тем паче,

Что, говорит, не могу поступить иначе!

Девочка моя!

Подушка ее дышит весенним ароматом,

Глазки зеленые сверкают, как смарагды.

Солнышко, бывало, росы не допьет,

За облако спрячется,

Только бы ее не обжечь, мою пташечку.

В классе лучшая по математике,

По географии и по грамматике,

Знала языки, стихи читала,

Голосок звучал, как звон благородного металла.

Дочурка моя, ветерок мой летучий,

И вдруг выходит за столяра вонючего!

Ах, мама, говорит, ну что тут необычного!

Он такой сильный и так мне симпатичен!..

Я н е. Бедная моя бабуля! И что ты ей ответила?

Т е щ а.

Он клеем воняет,

Он ночью храпит,

А чуть пошевелится —

Стружка летит. Вот что.

Я н е. И не помогло? Вижу, вижу: не помогло. Ну, и что было на свадьбе? Расскажи, расскажи… Какая свадьба-то была?

Т е щ а. Дурацкая! Все перепились, кругом одни опухшие рыла его дружков-ремесленников. Жирная пища, вина больше чем надо, гармоника визжала, все орали, во дворе блевали — все как обычно. У меня по спине мурашки бегали — за кого моя девочка выходит?! Жених, твой дядюшка, сидел за столом с глупой улыбкой. А другой твой дядя, профессор, все танцевал. Хотя тогда он еще не был профессором, только еще учился.

Я н е. А каков из себя наш ученый?

Т е щ а. Да он один и был похож на человека среди этих красных рож.

Я н е. Ты говоришь, они танцевали?

Т е щ а. Танцевали! Я была как во сне, когда сам не знаешь, где ты, куда тебя несет. Как она танцевала! Вся в белом, такая воздушная. Раскраснелась! Она была похожа на ночную бабочку, прилетевшую к лампе. Как она на него смотрела! Как сжимались ее пальцы у него на плече, как тянулись к его затылку! В первый раз я увидела на ее личике капли пота. Они танцевали, танцевали без конца…

Я н е. Это — невеста. А жених-то что?

Т е щ а. Потом подошли ко мне. Она, казалось, ничего не видела вокруг. Над верхней губой блестели капельки пота. Никогда с ней этого не бывало… С трудом переводя дух, сказала: «Мамочка, он такой нежный! Такой хрупкий, такой милый!» И знаешь, что я ей ответила?

Я н е. Ни за что не додумаюсь!

Т е щ а. Я ей сказала: «Иди с ним! Твой пьян в стельку, ничего не видит и не слышит. Иди!»

Я н е. Великолепно, бабуля! Ну и что, пошла она, хоть ненадолго?

Т е щ а. Он не захотел. Профессор. Я потом его видела: стоит у входа в мастерскую, смотрит на все эти верстаки, по лицу слезы текут. Стоит и поет так тихонечко: «Лесок уже зелен…»

Пауза.

Я н е. Но я все же не понял, чем тебе досадил мой почтенный дядюшка.

Т е щ а. Да уж он все сделал, чтобы завоевать мое сердце!

Я н е. Послушаем! (Достает плоскую фляжку.) Я хлебну немножко!

Т е щ а. И мне дай!

Я н е. Пей на здоровье! Ну, вещай, Сивилла!

Т е щ а. За два дня до свадьбы заявился он к нам. Вошел — всю квартиру провонял. Ты-то знаешь, как от него пахнет кожами и еще чем-то. От него и тогда исходила та же вонь… Я подслушивала у дверей. Мать имеет право!.. Он ей прочел лекцию, так сказать, введение в семейную жизнь. Он ей без обиняков поведал, что, собственно, именно он разорил ее отца, моего мужа: не захотел за него поручиться, когда наши дела пошатнулись, а потребовал уплаты по векселям… А ей сказал: «Я хочу, чтобы все было ясно! Я таков, какой есть! Привыкай ко мне! Набирайся терпения! Мне не нужна такая жена, как твоя мать: сверху фарфор, а внутри яблочное повидло!»

Я н е. Ну и ну!

Т е щ а. При этом он рыгал. Небось налопался свиных колбас.

Я н е. Уж конечно!

Т е щ а. Ты меня понимаешь?

Я н е. Ну и ну!.. Какое там повидло!.. Ты, бабуля, — сила! Твоя память все разъест, как кислота, а твоя злоба крепче армированного бетона. Ну и память! В Китае было землетрясение. Погибли сотни тысяч людей. На Тар Эль-Заар падают бомбы. В Черногории наконец построена железная дорога. Португальское правительство наводит порядок в стране. В Аргентине обнаружены подпольные фабрики оружия. Половина европейских политических деятелей подкуплена компанией «Локхид». Пассионария собирается вернуться на родину. «Эксплоурер» копает грунт на Марсе, ищет марсиан. А ты размеренно капаешь кислотой на старые обиды и пробуждаешь мертвецов. Вторник, среда… Какой вторник, какая среда? Сколько лет назад это было?! Твой отец! Твой муж! Твои обиды! Я, например, понятия не имею, кто такие твой отец, твой муж.

Пауза. Солнце зашло. Желтые лучи исчезли. Свет лампочки стал пронзительным. Звучит ария размеренно, уже не под гармонику, а скорее под шум, доносящийся с шоссе.

Т е щ а.

Покойный мой муж имел землю, торговлю,

Обожал по воскресеньям рыбную ловлю.

Двадцать лет он тяжкими трудами

Строил дом себе своими руками.

Никого не обманывал, а в лавке у него в кредит отпускали.

Беднякам дарил материи, чтоб лохмотья свои снимали.

Жертвовал на всякие общества, на спорт и на воскресные школы.

Все его обожали и, встретив, шапки перед ним ломали.

И все его любили и почитали.

И вот, в один прекрасный день, пришло ему в голову,

Что лучше грибы собирать, чем вести торговлю.

Народ, мол, становится хуже и хуже,

Приходится поясок затягивать потуже.

Дьявол орудует справа и слева.

Никогда не знаешь, с кем имеешь дело.

И все придет к тому, что под конец

Дьявол загонит честных людей в угол и перережет, как овец.

Краткая пауза.

(Наклоняется к Яне.) Разве он был неправ?

Я н е. Радость моя, откуда же мне знать?

Т е щ а. Хороший был человек. Спокойный. Приказчики вокруг него на цыпочках ходили, так они его уважали, а покупатели — так те руку к уху приставляли, чтобы услышать, что он говорит. Голос у него был очень тихий. Однажды он мне признался: лучше бы люди ко мне просто так приходили! Закрыл бы я эту торговлю! Хочу уехать на море.

Я н е (задумался, ухмыляется, делает глоток из фляжки, мягко Теще). Бабушка!

Т е щ а. Сколько раз я тебя просила не называть меня бабушкой! Во-первых, это не соответствует истине. Во-вторых, мне это неприятно. И наконец, перестань ты из меня делать дуру! Ну, так что тебе?

Я н е. У тебя не сохранился какой-нибудь костюм твоего супруга?

Т е щ а. Зачем тебе?

Я н е. Интересуюсь, какая у него была фигура.

Т е щ а (подходит к корзине, достает пыльный сюртук, поглаживает). Это — свадебный!

Я н е (стремительно, с неожиданным коварством). Ты его не любила!

Т е щ а. Кто это тебе сказал?

Я н е. Мой нос!

Т е щ а. Твой нос чует только водку и баб!

Я н е. Ты не создана для тихой и мирной жизни! Этот твой супруг с его лавкой… Так его и вижу, прямо в цвете: плоскостопый, да еще керосином воняет.

Т е щ а. Ты что, сдурел?! Да как ты смеешь?

Я н е. Поздновато ты нашла себе пару. Слишком поздно, о мадонна! А кровь взыграла!

Т е щ а. Какую еще пару, болван? Какая кровь?

Яне наклоняется, подбирает проткнутую спицей половину фотографии, размахивает как знаменем.

Что такое? Что?!

Я н е. Ты меня поняла. Вот в кого ты была влюблена — в жениха своей дочери.

Т е щ а. Абсурд!

Я н е. Вот почему ты брыкаешься! Вот почему у нас весь этот цирк! Вот почему я должен переспать с его невестой. Так я это сделаю! Мы же с тобой друзья! Ты — моя старая и единственная подружка. Заметано! Аминь! А дядюшка-профессор — это так, пыль в глаза!

Т е щ а (швыряет в него сюртук, вырывает фотографию, пытается ударить ногой, кричит). Ах ты, разбойник! Негодяй! Студент недоученный! Бродяга! Дуралей пьяный! Ну, я тебе покажу!

Яне убегает от нее, делая вид, что боится. Лавирует среди вещей. В проеме правой двери появляется  о д н а  и з  д е в у ш е к, переносивших цветы.

Д е в у ш к а (машет рукой, кричит). Госпожа! Госпожа!

Т е щ а (останавливается, запыхавшись: смотрит недоуменно на девушку). Ну, что там опять? Унесите эти чертовы цветы и оставьте меня в покое! И вообще, приобрел бы он пластмассовые фикусы! Это пойдет к стилю его нового дома!

Д е в у ш к а. Там приехал какой-то господин с молодой дамой.

Т е щ а. Какой еще господин?

Д е в у ш к а. На «пежо-504» приехали.

Т е щ а. И что им нужно?

Д е в у ш к а. Да он говорит, что он сам вроде отсюда и…

Я н е. Дядя!

Т е щ а. Кто?!

Я н е. Это же дядюшка профессор!

Д е в у ш к а. Он, правда, не сказал…

Т е щ а. Ясно! Да, да, это он! Конечно! Веди его сюда! Хотя нет! Погоди!

Общая суматоха. Яне присаживается на столик со швейной машинкой. Теща бежит в дальний угол комнаты. Следующее переодевание происходит весьма проворно и без всякого стеснения. Сбросив фланелевый в цветочек халат, Теща облачается в элегантное длинное платье приятного, спокойного цвета с кружевными оборками, вполне гармонирующими с туалетом. На прическу времени не остается. Послюнив палец, подправляет брови.

Я н е. Быстро! Прямо по-солдатски!

Т е щ а (девушке). Пригласи его сюда!

Я н е. Прибыл несостоявшийся жених. События продолжают развиваться!

Т е щ а. Я тебя предупреждаю…

Я н е. Ну, нет, бабуля, я в уголке сидеть не буду! Пьяному море по колено, ему чужой глаз не указ!

Напряжение. Яне строит рожи. Теща мечет на него свирепые взгляды. Входят  г о с т и. Мирко Залокар, брат столяра, и в самом деле хрупкий, изящного сложения: седые виски, проседь в усах. Говорит так, как можно ожидать, судя по его внешнему виду: длинными изысканными фразами. Профессор — явный эстет. Вида — современная девушка с головы до пят. Излучает веселье и озорство. Профессор растерянно оглядывается, никого не узнает.

Т е щ а (устремляется к нему, радостно протягивая руки). Какой сюрприз! Никто не сообщил, что вы приедете! Тем более приятно! Добро пожаловать, господин профессор! Здравствуйте, Мирко! Я вас буду называть по-старому — Мирко… Я вижу, вы меня не узнаете. Ничего удивительного, столько лет прошло…

П р о ф е с с о р. Извините, я действительно…

Т е щ а (торжественно, с дрожью в голосе). Я мама покойной Ирмы!

П р о ф е с с о р (не понимает, о ком речь). Извините, мадам! Годы идут, люди встречаются и расходятся, в нашей памяти все путается, время ускользает из наших рук… Но глаза — глаза у человека не меняются. Позвольте мне взглянуть в ваши глаза… Все вспомнил!

Т е щ а. Вспомнили?

П р о ф е с с о р. О да!

Т е щ а. А помните? (Напевает.) Вам никогда не снится этот вальс?

П р о ф е с с о р. Да, да… Конечно.

Т е щ а. Забыли?

П р о ф е с с о р. Как вам сказать…

Т е щ а. Неужели забыли?

П р о ф е с с о р. Да что вы!.. И все же… ведь я…

Т е щ а. Не помните тот вальс?

П р о ф е с с о р. Простите… Какой вальс?

Т е щ а. На свадьбе! Вы с Ирмой… Как два ангела… Все, кто вас видел вдвоем, говорили, это незабываемо.

П р о ф е с с о р. Ах, молодость, молодость… Ноги сами идут в пляс…

Т е щ а. Хотите взглянуть на ее портрет? Столько лет спустя вам, наверное…

П р о ф е с с о р. Минутку! Я вам представлю приятельницу, приехавшую со мной. Вида, иди сюда!

В и д а. Иду, иду! Здесь, действительно, потрясающе! Вот я и разинула рот. Извините!

Т е щ а (при взгляде на нее широко раскрывает глаза, застывает в изумлении; со слезами в голосе). Святый боже! Дайте-ка, девочка, я вас рассмотрю получше. Господи! Подойдите же к свету! Да, да! Откуда вы такая взялись? Быть не может! Вы чья?

В и д а. Отец любил повторять, что меня цыгане подкинули.

Т е щ а. Вы заметили, Мирко?

П р о ф е с с о р. А что я должен заметить, мадам?

Т е щ а. Это же Ирма! Те же глаза! Такой же нос! Лоб! Губы! (Как лунатик, пятится к стене, где свалены фотографии, не спуская глаз с девушки.)

Я н е (спрыгивая со столика, заикаясь). Т-т-теперь, кажется, и я м-м-могу представиться? Я-а, д-дядюш-ка, оч-чень веселый человек!

П р о ф е с с о р. Разве мы с вами знакомы?

Я н е. Несчастный сын вашей бедной сестрицы. Особые приметы: ничего собой не представляет, ничего не имеет, ничего не знает, никого не любит. Зовут Яне. Для Янеза недостаточно серьезен. Но зато любит правду и по правде все вам поведает. Я неудачник!

Вида внимательно смотрит на Яне. Профессор вдруг становится колючим и нелюбезным.

П р о ф е с с о р (протягивает племяннику конники пальцев). Стало быть, у вас нет никакой специальности?

Я н е. Никакой! Я — нахлебник. Дядя Стане добрый, он меня терпит. Вы, дядя, тоже, наверное, добрый?

П р о ф е с с о р. Я не настолько добр, чтобы терпеть взрослых паразитов.

В и д а. Все врет! Да из него веревки вить можно.

Я н е (неожиданно наклоняется к дяде и шепчет ему на ухо). Если тебе жизнь дорога, не дерзи нашей бабуле!

П р о ф е с с о р. О-ла-ла!

Старуха тем временем выволокла из угла портрет дочери и торжественно несет его, держа перед собой, как носят иконы православные попы. Останавливается рядом с Видой, держа фотографию на уровне ее лица. Сходство разительное. Торжественная тишина. Выражение лица Профессора меняется. В душе этого эстета неожиданно для него самого задеты глубоко спрятанные струнки. Ария Профессора — речитатив с сопровождением. Сопровождение: какая угодно жестикуляция.

П р о ф е с с о р. Fiat lux![24] Ну да! Туман рассеялся. Воскресли давние времена! Свадьба!.. Я вспомнил все до мельчайших деталей. Дымящаяся похлебка. Золотистая домашняя лапша. Румяные, хрустящие цыплята, запеченные в пиве. Пенится вино в двухлитровых кувшинах. Масленые блины, сахарная корочка на пироге… Каблуки танцующих высекают искры, лампы дрожат, пол прогибается. Оживленные, вспотевшие лица. Волшебная ночь… Благоухают турецкие гвоздики в палисаднике, на небе роятся звезды, как золотые пчелы. Свадьба! Да!.. Ничего нельзя забывать. Все забыть — значит умереть… Да, да! Помню: усталый священник, музыкант жует погасшую сигарету, заспанные детишки валятся с печки… А как стала ночь к утру склоняться, как стала на небе заря заниматься, я запел что-то печальное. Прислонился к дверям и запел… Что же я пел? А, «Лесок уже зелен!». Мы, словенцы, меланхолический народ.

Т е щ а (хмурится, шокирована, ожидала совсем другого). Ах, так, значит…

Я н е. Каждый свою песню поет, бабуля!

Вида прыскает со смеху. Машет руками, точно собираясь пуститься в пляс, долго не может успокоиться. Справа появляется  С т а н е  З а л о к а р. Увидев девушку, остолбенел и словно утратил дар речи. Из этого состояния его выводит Яне.

(Громко.) Дядя, ты не хочешь поздороваться с дядей?

З а л о к а р (стремительно выходит на середину комнаты и пожимает брату руку). Здравствуй! Так, значит, этот «пежо» во дворе?..

П р о ф е с с о р. Мой.

З а л о к а р. Солидное авто! Хорошо, что ты приехал, хорошо, что приехал на день раньше… Все в порядке, можешь не объясняться! Ты ехал в старый дом, где мы с тобой выросли. Но у меня теперь есть новый дом, и мы вместе откроем его двери. Столько лет прошло — пора нам позабыть старое. Идет?

П р о ф е с с о р. А зачем забывать?

Я н е. В самом деле!

Залокар хмурится. Очевидно: встретились два достойных соперника. Профессор уже не кажется бесхребетным эстетом: ни малейшего намека на идиллию.

П р о ф е с с о р. Ты меня пригласил, я приехал. И пробуду здесь три дня. За три дня мы успеем многое выяснить. Вот и увидим, где правда, а где мои фантазии. Не исключена возможность, что некоторые воспоминания врезались в память очень глубоко.

З а л о к а р. Странное начало!

В и д а. Значит, веселье не состоится?

Я н е. Состоится!

З а л о к а р. Состоится! А что ты имеешь в виду?

П р о ф е с с о р. Мне кажется, здесь слишком много роскоши.

З а л о к а р. Давай осмотрим все! Хоть сейчас!

П р о ф е с с о р. Нужна была какая-то основа. Из ничего ничего не возникает. Наши родители, слава богу, не бедствовали. Ты все забрал, мне ничего не осталось.

З а л о к а р. Ага! Так ты приехал за своей долей? (Стремительно оборачивается к Виде.) Ее, что ли, хочешь осчастливить?

В и д а. Это вам надо жениться! Такой крепкий мужчина, дом — полная чаша.

З а л о к а р. Вы, я вижу, шутница! У меня раньше как-то не хватало времени для шуток. Хотя теперь, пожалуй, можно попробовать.

В и д а. Это никогда не поздно.

Я н е. Дядя дядюшку спросил: «Как ты домик сколотил?» Ха-ха!

П р о ф е с с о р. Дом настолько перестроен, что его с трудом узнаешь. Вернее, я его совсем не узнал. Переступив порог, я очутился в нереальном мире. Как во сне: знаешь, где что стоит, а найти ничего не можешь. Разве что стены… окна… Но вернемся к реальности!

З а л о к а р. Напротив, через двор, — новый дом. Там ты мне завтра выложишь свои претензии. А я тебе без обиняков скажу, сколько вложено твоего. Комната тебе приготовлена, и для барышни место найдется.

В и д а. Пожалуйста, разрешите мне остаться в этом доме, если только я не помешаю госпоже!

Т е щ а (просияла, вне себя от восторга). Хоть на всю жизнь, детка моя! Сколько захочется! Я тебя буду называть дочкой. Я тебе предоставлю ее гардероб. Буду тебе о ней рассказывать.

Я н е.

Ох, ох, не дай бог,

Не дай бог никому

Дочку выдать замуж,

Как я выдала свою!

П р о ф е с с о р. Это еще что такое?

Я н е. Н-народная п-песня, дядя!

П р о ф е с с о р. Я понимаю! Но к чему?

Я н е. Чтоб вспомнить и напомнить.

П р о ф е с с о р. Довольно странно!

З а л о к а р. Это — сын нашей покойной сестры. Если ты припомнишь некоторые подробности, поймешь.

П р о ф е с с о р. Я так давно покинул этот дом…

Появляются знакомые нам  д в е  д е в у ш к и. В руках подносы с вином и стаканами. Они оглядываются, не зная, куда их поставить.

З а л о к а р (неожиданно строго). Не сюда!

Я н е. Бр-рысь вы, сороки! Все учить вас надо! Порядка не знаете! Чем скорее привыкнешь к новому порядку, тем скорее начнешь преуспевать! Не сюда, говорят вам!

Д е в у ш к и, пожав плечами, выходят.

З а л о к а р (брату). Я хотел бы тебе немедленно показать все, вернее, то, что мне досталось в наследство.

П р о ф е с с о р. Пожалуйста! Вида!

В и д а. Я лучше здесь подожду, если можно.

З а л о к а р (не спускает с нее глаз, становясь все более спокойным). А вас это не интересует? Вам со мной скучно, да? Маленькая киска, а коготки крепкие!

В и д а. Что вы собираетесь показывать?

З а л о к а р. Новый дом только что отстроен. Заново обставлен.

В и д а. Он чем-нибудь отличается от других современных домов? Вы мебель сами делали?

З а л о к а р. Нет, для этого я недостаточно богат. Но у меня есть новые станки для пластиковых панелей. Шведские.

В и д а. Ну, на машины я уже вдоволь насмотрелась. А пластика везде хватает.

П р о ф е с с о р. Дорогой брат, время сделало свое. Оно создало свод законов, перед которым мы бессильны, особенно когда молодые люди начинают ими размахивать перед нашими унылыми носами. Эти законы созданы для них. Нам остается терпеливо улыбаться и согласно кивать головой.

З а л о к а р. И часто тебе приходилось так кивать?

П р о ф е с с о р (опять резко). Думаю, меньше, чем тебе, Стане. Однако, Вида очень милая девушка, и все, что она вытворяет, она делает не со зла. Пошли!

З а л о к а р. Ладно!

Они уходят. Залокар останавливается на пороге, оглядывается. С трудом отрывает взгляд от Виды. Уходит.

Т е щ а (отложив фотографию дочери, рассматривает гостью). Какая ты красивая! Можно я буду говорить «ты»?

В и д а. Ну конечно, госпожа! А можно, я вас буду называть бабушкой?

Т е щ а. Нет! Лучше говори «мама» — это будит во мне воспоминания. (Берет лицо Виды в ладони, поворачивает к ослепительному свету лампочки.)

Повторяется, как вариация, ее музыкальная тема.

Дочка моя была, как майский цветок…

Я песни ей пела, в тенечке качала, кормила,

И грубое слово никогда не коснулось ее слуха.

Никто никогда не вставал между нами.

Все, что с нами было, мы переживали вдвоем.

Я н е. И жизнь была прекрасна, как май!

Т е щ а (не слышит его; неожиданно опускает руки, кричит). Не выходи только за первого попавшегося скота, который заманит тебя в постель!

В и д а. Нет, нет, мамочка, я сначала подумаю!

Т е щ а. Сейчас я тебе кое-что принесу. (Выходит, снова пятясь, не спуская глаз с девушки. Исчезает за дверью.)

Вида и Яне остаются одни. Он взгромоздился на столик со швейной машинкой, она села верхом на стул. Быстрый, четкий разговор. Горячо и оживленно.

Я н е. К-какие у т-тебя красивые джинсы!

В и д а. Не умеешь ведь!

Я н е. Что не умею?

В и д а. Заикаться.

Я н е. Да, не всегда получается.

В и д а. И долго ты будешь кривляться?

Я н е. Долго! Чтобы вызвать сочувствие. Наша родня жалостливая. А ты — не жалостливая?

В и д а. Я не люблю даром терять время.

Я н е. Дядюшкина школа!

В и д а. А знаешь, если тебя умыть, ты будешь вполне ничего себе.

Я н е. Не надо! Я не привык!

В и д а. Умываться?

Я н е. Выслушивать комплименты.

В и д а. Ты правда ничего не делаешь?

Я н е. Когда удается достать денег, я пью. Вот и все. Даже при социализме еще не придумали дела, которое пришлось бы мне по душе. А ты крутишь с дядей? Как это теперь называется? Научное сотрудничество! Объединенный труд! Союз двух интеллектов!

В и д а. Давай поговорим о тебе!

Я н е. Ну, давай!

В и д а. Жалеешь себя?

Я н е (горячо). О да! Как вы догадались?

В и д а. Эта лавка древностей насквозь пропитана слезами. Даже запах виньяка перешибает… Кто же это тебе дал под дых с такой силой?

Я н е. Родная мать!

В и д а. Ну да?

Я н е. Родила меня, а сама куда-то делась, так что я ее никогда и не видел!

В и д а. Слезай с моего крючка, зануда!

Я н е. Пардон, но мне кажется, это из мужского лексикона.

В и д а. Некогда мне думать о нюансах!

Я н е. Понятно! Такие примеры нам тоже известны.

В и д а. Видишь ли, мне приходится много работать.

Я н е. Все еще?

В и д а. Да, все еще.

Я н е. А времени вам не жаль?

В и д а. Времени? Да ты, отец мой, кусачий, клянусь богом!

Я н е. Что есть, то есть.

В и д а. И как ты живешь с такой путаницей в башке? Ты бы хоть раз прошелся по белу свету среди бела дня!

Я н е. Между белым светом и мной — крышка люка, которую мне не поднять. У меня даже нет сил попробовать. И вообще, в любую эпоху бывают несчастные люди.

В и д а. А как же со временем, которого жаль?

Я н е. Эх! Если оглянуться на годы, когда я бил баклуши, а лучше сказать — сидел в трактире, можно увидеть только осень и зиму. Разве это не странно?

В и д а. Мало того, что ты с придурью, ты еще и придуриваешься!

Я н е. Хотите услышать о летних месяцах и о моем воспитании?

Вида кивает.

(Раскачиваясь из стороны в сторону, поет[25].)

Когда я ростом да был еще с вершок,

Тут как раз и ветер и дождь,

Я все дурил, как только мог,

А ведь дождь, он хлещет каждый день.

Чуть-чуть улыбнешься, вопят: «Негодяй!»

Чуть зубы покажешь, кричат: «Вот пес!»

И я все дурил, как только мог,

А ведь дождь, он хлещет каждый день.

Дяди и тети, попы, активисты

Велят быть прилежным, веселым, разумным…

А я все дурил, как только мог,

А ведь дождь, он хлещет каждый день.

Я бежал от работы, как собака от палки,

А ведь дождь, он хлещет каждый день.

Рыскал я, рыскал, как пес без хозяина,

И вот на пьяниц набрел нечаянно.

А ведь дождь, он хлещет каждый день.

Я мысли о смерти гнал, как мог,

И тут как раз и ветер, и дождь,

Я все дурил, как только мог,

А ведь дождь, он хлещет каждый день…

Короткая пауза. С шоссе доносится гул машин, звуки гармоники или электрогитары.

Спеть еще?

В и д а. Нет, мерси!

Я н е. Ну что, возгордилась?

В и д а. Своей нормальностью, что ли?

Я н е. Ну да!

В и д а. Все, что ты набубнил — чушь! Ерунда! Кошкины слезки! Ишь наложил полные штаны! Трус! Паникер!

Я н е. Дерьмо!

В и д а. Точно! Весь в дерьме. (Показывает рукой.) Вот до этих пор.

Я н е. Ах, я несчастный — povero mi — как говорят в Триесте.

В и д а (долго и внимательно смотрит, качает головой, удивляясь скорее себе, чем ему; спокойно). И все-таки ты мне нравишься! Чертовски! Даже очень.

Я н е. Тс-с-с!

В и д а. Подойди поближе, хоть от тебя и несет перегаром!

Я н е. Я стесняюсь и боюсь.

В и д а. Прекрати! Ну-ка, посмотри мне в глаза! У тебя в зрачках маленькие пятнышки. Это остается от каждого чужого взгляда. Я хочу оставить самый большой след.

Я н е. Девочка, пожалей меня!

В и д а. Я могу тебя отсюда вытащить. Я чувствую, что должна тебя вытянуть любой ценой. Я хочу тебя вытянуть! Все не так плохо, как тебе кажется.

Я н е (улыбаясь, кончиком пальца касается ее лба, щек, губ, подбородка). Твой лобик создан для здравых и разумных мыслей. Эти щечки — для ямочек от улыбки. Губки…

В и д а. Ты не смеешь себя жалеть!

Я н е. Ну, уж этого ты мне не запретишь!

В и д а. Запрещаю!

Я н е. Неужели ты такая сильная?

В и д а. Как бульдозер!

Я н е. Господи помилуй!

В и д а. А ты мне нравишься… Странно… Мне кажется, я тебя знаю чуть не с детского садика, и еще, кажется, я всю жизнь смотрела в твои смешные пестрые глаза…

Я н е. Замолчи! Умоляю, молчи!

В и д а. Ты же знаешь, я не буду молчать!

Дверь в комнату открывается. Это  Т е щ а. Она несет на растопыренных руках сильно накрахмаленную простыню из дамаста.

Т е щ а. Это простыня Ирмы. Теперь она твоя. Давно лежит, а все еще пахнет ее духами.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Двор между старым и новым домом. Домов не видно, но потом, когда окончательно стемнеет, из окон с обеих сторон будет падать яркий свет. Через двор протянуты гирлянды разноцветных лампочек. Столы, стулья, скамейки — все, как обычно на вечеринках. Справа, со стороны нового дома, доносятся голоса гостей — обрывки фраз, выкрики; звякают вилки и ножи, гремит расставляемая посуда, слышится полька. За столом в глубине сцены спит подвыпивший пожилой гость. Это  К а р л. Он храпит. Время от времени встряхивает головой, что-то бубнит, пытается напевать песенку. Подходят запоздавшие  г о с т и. Среди них — т р и  с о с е д к и, которые помогали при переезде. Это отнюдь не служанки — согласились помочь из любезности. Известно, что в деревне принято помогать друг другу, а Залокар к тому же — важная персона. У этих женщин есть имена; теперь они нарядно одеты. Одна из них, Цилка, вдруг останавливается.

Ц и л к а. О черт! Этого только не хватало!

К а р л. Были бы черти, а болото всегда найдется!

М а р т а. Что у тебя там?

Ц и л к а. Чулок! Петля поехала.

Р о з и. Да кто это заметит? Все уже успели как следует нагрузиться.

Цилка, послюнив палец, пытается спасти чулок. Марта поправляет волосы. Рози глазеет в окна. Подходит шофер  П е р ц  с  с у п р у г о й.

П е р ц. Здорово, бабоньки!

С у п р у г а  П е р ц а. Ах, это вы! Вы-то уж наверное знаете, почему перенесли новоселье. Сначала сказали, что будет завтра. И вдруг — сразу такая спешка.

Р о з и (многозначительно). Кое-что слышали!

П е р ц. Скажи, скажи, а то у моей от любопытства прыщ на языке вскочит.

Марта делает знак женщинам, чтобы подошли поближе. Шепчет. Пьяный Карл бубнит песенку.

С у п р у г а  П е р ц а. Что ж ты молчала? Не может быть! Вот это да!

Ц и л к а. Ей-богу, правда!

П е р ц. Я так и знал, что он не выдержит!

С у п р у г а  П е р ц а. Много ты знал! Значит, вот так, раз — и готово!

М а р т а. Ага!

Р о з и. А бабке и Яне — каков подарочек! Представляете?

Ц и л к а. Бабка аж вся тряслась, когда рассказывала!

М а р т а. Так и сказал: решено!

С у п р у г а  П е р ц а. И все-таки — в его годы…

Из окна нового дома слышен голос профессора Мирко Залокара.

П р о ф е с с о р (за сценой). Вида! Вида!

Ц и л к а. Это его брат.

П е р ц. Пошли в дом! Здесь, так сказать, места для пьяниц низшего сорта.

С у п р у г а  П е р ц а. Ну, еще неизвестно, кто здесь окажется!

Уходят. Слева появляется  Т е щ а. Она полуодета. Останавливается, подзывает соседок.

Т е щ а. Цилка! Марта! Рози!

Они подходят ближе.

Не забыли, о чем договорились?

М а р т а. Уговор дороже денег!

Ц и л к а. Вы нам не сказали когда!

Т е щ а. Скоро! И еще кого-нибудь уговорите! Смотрите только, чтобы он не догадался!

Р о з и. Ну, уж если надо дурака валять, я тут как тут. Девчонкой на масленицу я себе по три костюма делала!

Т е щ а. Ну и хитра! Прямо лисица!

С о с е д к и  уходят направо, в новый дом. Теща глядит им вслед. Из невидимого окна слышен голос профессора.

П р о ф е с с о р (за сценой). Вида! Вида!

Т е щ а (загадочно усмехается; передразнивая его, напевает дребезжащим голосом).

Лесок уже зелен,

Цветочки цветут,

И птички на небе

Так звонко поют…

(Исчезает в старом доме.)

Пьяный Карл снова задремал, из перевернутой им бутылки вино пролилось на скатерть. Слышно, как в новом доме открывают шампанское: хлопают пробки, женщины взвизгивают.

З а л о к а р (за сценой, с хохотом). Визжите, визжите, бабоньки! Какая не визжит, когда пробка вылетает, та и в постели тише воды, ниже травы. Пейте, пищите на здоровье!

Смех, звуки польки. Из глубины сцены появляются  В и д а  и  Я н е. Карл громко храпит, они его не замечают. Они прибежали, вернее, прилетели с прогулки по лесу. Бегают среди столов, стараясь прикоснуться друг к другу. Короткие ласки на бегу, прерывистая речь. Их слова не звучат, а точно порхают, как бабочки.

Я н е. Какая ты душистая!

В и д а. А ты сумасшедший!

Я н е. Принцесса, от вас пахнет свежестью трав и лесов!

В и д а. А вы, принц, несколько пропахли ленью! И нос у вас красный от рома!

Я н е. Врешь ты все! Полстаканчика за целый день!

В и д а. Да ты святой! Как же ты выдерживаешь?

Я н е.

Любовь — ярмо, нечто вроде седла.

Кто поддастся — станет вроде осла.

В и д а. Какая прелестная рифма! А ну, покажи шею! Действительно, кровавые следы от ярма!

Я н е. Твои коготки, девочка! Это уж не зарастет! И при этом я счастлив!

В и д а. И храбр?

Я н е. Храбрость мне пока еще омерзительна. Дай мне хоть минуту побыть таким, каков я есть!

В и д а. А что ты чувствуешь? Скажи по правде!

Я н е. Я сейчас — как щенок, который пристроился под брюхом у маменьки, да еще сосет молочко. Сечешь?

В и д а. Нет, это сравнение мне не по вкусу. У меня идея! Я открою отель, а тебя возьму заведовать винным погребом. Идет? Ты и не знаешь, ведь я имею право открыть любое заведение, у меня диплом метрдотеля.

Я н е. Эту идею ты почерпнула из какой-то пьесы[26]. Жан сватался к барышне, мечтая сделать карьеру старшего официанта. Но я — не фрекен Юлия.

В и д а. Нет, ты — Яне. Янчек. Ягненочек.

Я н е. Не всем же быть львами! Львы к тому же вымирают. Они кусачие. А я люблю целоваться. Дай я тебя поцелую! В ушко, чуть-чуть, едва слышно.

В и д а. Ладно!

Я н е. А что, требуются львы? Вон он, лев!

З а л о к а р (за сценой, громогласно). А я утверждаю: у кого мозги не набекрень, у кого руки на месте и кто не поддается всяким там начальникам… Уж мы этих начальников видали всех цветов, верно я говорю?.. Я утверждаю, что такого человека к земле пригнуть не удастся. Меня — не согнули. Правильно я говорю?

Одобрительный шум голосов. Аплодисменты.

В и д а. Выходит, вы со старухой ворожили?

Я н е. Зря я тебе проболтался!

В и д а. Все рассказал! Ночью чего не выболтаешь.

З а л о к а р (за сценой). Да, мы не из пугливых! И не разевали рты, как наша Майда, что очумела от шампанского! Полегче, Майда, полегче!

Слышится дружный смех. Так смеются нахлебники шуткам хозяина дома или отличники, когда изволит пошутить господин учитель.

В и д а. Значит, так прямо и ткнула спицей в фотографию?

Я н е. Ага! А я в это время бубнил латинские стихи: «Sapere aude, incipe: vivendi que…»

В и д а. Переведи!

Я н е. Это значит, примерно, следующее: «Тот, кто оттягивает время, чтобы начать жить в полную силу, подобен крестьянину, сидящему на берегу реки в ожидании, пока вся вода утечет и он сможет, не замочив ног, перейти на другой берег».

В и д а. А ты, дурачок, сам себе их никогда не читал?

Я н е. Слушай, слушай!

З а л о к а р (по-прежнему за сценой). Все, что я делал, было по справедливости. Никто меня ни в чем не упрекнет! Я не слюнтяй, я не хныкал над стишками, не ужасался всяким там статьям про Бангладеш и прочие заморские дела. Но я был честен, ибо меня так учили, такова моя натура! Я жил как надо! Кто есть честный человек? Тот, кто работает для себя и не суется в чужой огород! Может, я не прав? Погодите! Достаточно я гнул спину, хватит, наработался! Разве я не имею права теперь пожить в свое удовольствие? Найти себе подходящую пару? А?! Может, я слишком стар? Нет? Хорошо! Ну, хватит болтать! Давайте-ка споем!

Овации разбудили Карла, сидящего за столом в глубине двора. Он пытается подтягивать песне, доносящейся из дома. Потом принимается пить. На переднем плане — Яне и Вида.

В и д а. Ну надо же, у меня из головы не выходит: спицей! Такого героя!

Я н е. Причем последовательно!

В и д а. И ты, значит, должен у него похитить невесту, как последний негодяй и разбойник? Ну нет, я не позволю!

Минутная пауза.

Я н е. Вполне возможно, что это ты и есть!

В и д а. Что — я и есть?

Я н е. Невеста! Ты же не слепая. Разве не заметила, как он на тебя глаза таращил? Как бешеный пес!

В и д а. Ты с ума сошел!

Я н е (неожиданно серьезно). Может, и сошел, только иначе, чем ты думаешь. С той минуты, как я послушно приблизился к тебе, мир для меня перевернулся. Я весь полон тобой. Меня захлестнуло волной твоего взгляда. Красивая метафора? Но я в самом деле так чувствую. Меня точно вынесло из подземелья, в котором я провел всю свою жизнь. Вера, надежда, любовь! — как говорили набожные влюбленные. Смешно! Но что еще смешнее — во мне все переменилось. У меня появилось ощущение, будто кончился затяжной дождь, я могу выйти на дорогу и идти свободно, куда захочу. С тобой… Я никогда никого не любил. А теперь эта чертова любовь пробрала меня буквально до костей. И потому мне…

В и д а. Вам страшно, милый принц от буфетной стойки? Но чего вы боитесь? Ну?! Себя? Дяди? Которого из них?

Я н е. Я всего боюсь!

В и д а. Моя бабушка говорила: страх и внутри-то пустой, а снаружи его и вовсе не видно.

Я н е. Но дядя-то внутри не пустой! Посмотри, какой он огромный! Это же грузовик с прицепом.

В и д а. Ты что, все еще не протрезвел? Тогда почему у тебя в глазах двоится?

Краткая пауза.

Я н е. Послушай, что я тебе скажу! Без шуток. Если я тебя потеряю, я умру.

В и д а. Мяу! А ну, закрой глаза! (Подходит вплотную, берет его лицо в свои ладони. Через каждые два-три стиха целует.)

Ариетта. Весело, оживленно.

Бедный Яне перепил,

Черта увидел в бутылке, спросил:

Чертик-чертик, как мне быть,

Как проблемы все решить?

Очень страшно, как назло,

И с родней не повезло!

Ой! Ой-ой-ой!

Очень дядюшек боюсь

И в делах не разберусь!

Мяу! — чертик говорит, —

Пред тобою путь открыт.

На лугу у белой березы

Девушка льет по тебе, дураку, слезы.

Мр-р-мяу!

С нею счастье ты найдешь,

Дядьев вкруг пальца обведешь!

(Выпускает его.)

Во дворе загораются разноцветные лампочки, из окон падают снопы света.

Я н е. Вида! Постой!

Справа голос профессора.

П р о ф е с с о р. Вида! Вида!

Из старого дома, освещенного менее ярко, г о л о с  Т е щ и.

Т е щ а (заговорщически). Тс-с! Тс-с! Вида!

В и д а. Поменьше пить надо, пьяница несчастный! Подожди меня здесь. И не дрожи, ничего с тобой не случится! (Исчезает в новом доме.)

Яне направляется в глубину сцены, где дремлет подвыпивший Карл. Перед ним — несколько бутылок с вином.

Я н е (берет одну из бутылок, шутливо). Пардон!

К а р л (встрепенувшись). Ты о чем?

Я н е. Вы позволите?

К а р л (отвечая своим мыслям). Ну разве не жалко? Черт побери! Ведь жалко!

Я н е. Чего жалко?

К а р л. Ведь скоро конец!

Я н е. Да ты, Карл, здорово нагрузился! Все еще только начинается.

К а р л. Для меня всегда конец, когда для других только начинается!..

По авансцене пробегают  Ц и л к а, М а р т а  и  Р о з и, за ними  П е р ц, е г о  с у п р у г а, еще  о д н а  ж е н щ и н а, помоложе. Оглядываются по сторонам, хихикают. Исчезают в левой части сцены.

З а л о к а р (за сценой, громогласно командует). Перебирайтесь-ка все на террасу! Чтоб видно было с шоссе! Пусть народ поглазеет! И музыкантов на террасу!

Шум вечеринки отдаляется. Игра фольклорно-эстрадного трио еле слышна. Яне пьет из бутылки.

К а р л. Меня ударило по голове маятником, понимаешь? Когда я лежал в колыбельке. Под часами. Тр-рах! Ясно? С тех пор часы больше не шли. А я всегда опаздывал. Не поспеваю, и все тут!

Я н е. Глотни-ка еще!

К а р л. Угощают тебя, предлагают, всего навалом — а тут что-то встанет поперек горла — и все. Не могу! Понимаешь, душа моя, все-то я в своей жизни упустил.

Я н е. Может, и смерть упустишь, а, Карл?

К а р л. Я засыпаю и потом ничего не помню!.. (Вдруг понимает, с кем разговаривает. Обиженно.) А вы-то что, лучше меня, что ли? Кто вы такие? Пластик дерьмовый, вот вы кто, вас даже столярами не назовешь. Очень многие умирают от голода рядом с полными тарелками, чтоб ты знал! Где здесь одно заведение?

Я н е. Там, налево! Смотри, поаккуратнее, это тебе не трактир!

К а р л. Вечно ты плюешь против ветра, Яне-Жане, пропащая твоя душа! Можно подумать, у вас у одних новый дом! Подумаешь, удивили!

Идет направо и сталкивается с  П р о ф е с с о р о м. Яне, сидя за столом, прячется за бутылки. К а р л  уходит, что-то напевая под нос. Профессор как грешная душа слоняется по сцене, растерянно озираясь.

П р о ф е с с о р. Вида, э-гей! Где ты?

Еще  о д и н  г о с т ь  проходит влево и тоже натыкается на Профессора.

Извините! (Кричит.) Довольно играть в прятки! Ты слышишь? Вида!

Из старого дома слышится негромкая речь, восклицания, хихиканье. Как приглушенный звуковой фон.

Я н е (спрятавшись за бутылками). Ку-ку! Ку-ку!

П р о ф е с с о р. Кто там?

Я н е. Ариэль!

П р о ф е с с о р. Кто-кто?

Я н е. Добрый дух здешних домов — старого и нового!

П р о ф е с с о р. В этом доме только злые духи водятся. Покажись!

Я н е. Хоп! (Выскакивает из-за бутылок, перебегает к другому столу, ближе к Профессору, садится, болтает ногами.) Какой дом вы имели в виду, дядя?

П р о ф е с с о р. Оба! К тому же здесь уместнее говорить о миазмах, а не о духах!

Я н е. Плохо же ты платишь за гостеприимство! А что касается духов, я надеюсь, они существуют вопреки твоим позитивистским и диалектическим взглядам!

П р о ф е с с о р. Да, которыми из бочки несет!

Я н е (неожиданно, торопливо). Ее умыкнули, понял?

П р о ф е с с о р. Кого умыкнули?

Я н е. Твою спутницу.

П р о ф е с с о р. У меня нет времени на глупости! Говори по делу.

Я н е. Неизвестно, сколько ее продержат взаперти. И когда ты ее увидишь, это будет другая женщина — с другими глазами. Возможно, она тебя вообще не узнает… Но я бы на твоем месте заглянул в родной дом.

П р о ф е с с о р. Там ее нет, я все облазил.

Я н е. Кто ищет, тот находит! Иногда. Вот нашел же ты себе невесту, когда виски поседели. А раньше не мог найти?

П р о ф е с с о р. Она была с тобой!

Я н е. Хороший сегодня вечер, правда? Представь себе на минуту, дядя, что над нами не висит тень мировой катастрофы и даже в этом году, когда с мая месяца земля дрожит у нас под ногами, время от времени случаются прекрасные мгновения, точно сотканные из паутинок. Тут поблизости еще остались росистые лужайки с душистой травой. Я там уже побывал.

П р о ф е с с о р. Вчера я подумал: вот мой племянник, родной сын моей сестры. А теперь я вижу, что ты негодяй. Причем достаточно изощренный.

Я н е. Мне очень неприятно это слышать. Я вспоминаю о том, что я пережил, стоя у дверей твоей квартиры. Собираясь нажать на кнопку звонка, я говорил себе: «Это ведь брат твоей бедной мамочки! Навести его! Он обрадуется!» Но в последнюю минуту меня что-то остановило, я понял, что неприлично нарушать покой нашего ученого, гуманиста… Ах, дядюшка!

П р о ф е с с о р. Смотри, не вздумай мне докучать!

Я н е. Ха-ха-ха! «Я хоть маленький, да злой!» Ты зол?

П р о ф е с с о р. Зол! Где она? Говори!

Я н е. За рекой Иорданью, у святого Ивана!

П р о ф е с с о р. Где она, я спрашиваю! Где?!

К а р л  возвращается из уборной, застегивая на ходу штаны. Услышав Профессора, останавливается. Стоит пошатываясь.

К а р л. Как где?.. Хвалится перед гостями, музыканты ему играют. А по мне, всяк сверчок знай свой шесток! «У меня машина!» Осел чертов! (Добирается до стола, где раньше сидел, усаживается, снова засыпает.)

П р о ф е с с о р. Я требую, чтобы ты мне все рассказал!

Я н е. Если ты мне ответишь на два вопроса.

П р о ф е с с о р. Спрашивай!

Я н е. Ты ее очень любишь?

П р о ф е с с о р. Очень. Это — последнее, что у меня осталось.

Я н е. Последний луч солнца делает вино. А как же с той, давней любовью?

П р о ф е с с о р. При чем тут это?

Я н е. Жена брата. Свадьба. Танец.

П р о ф е с с о р. Я уж и не помню толком. Время все сглаживает.

Я н е. Не огорчай старушку тещу!

П р о ф е с с о р. У тебя небольшой приступ белой горячки! Ну, я тебе ответил. Теперь твоя очередь. Где Вида?

Пауза.

Я н е (очень серьезно, стиснув зубы). Я тебе скажу, где она. Вот здесь. (Показывает на сердце, хлопает себя ладонью по груди.) Здесь, дорогой мой!

Профессор пристально смотрит на племянника. Тот отвечает на его взгляд. По-прежнему из дома слышен  г о л о с  З а л о к а р а.

З а л о к а р (за сценой). Куда, к чертовой бабушке, все подевались? Как нарочно, вся родня разбежалась. Пляши, пляши, Лузнарица! А мы на тебя полюбуемся! Давай, давай, дуй в свою дуду. Милиции, что ли, боишься, музыкант? Зачем я позвал столько народу?

П р о ф е с с о р (от души смеется). Отчаянно глупо!

Я н е. Это у тебя пройдет, дядя!

П р о ф е с с о р. Ну и ситуация! Какой соперник, о мадонна!

Я н е. Молодой! Как ни крути — молодой. Не мешает тебе это знать.

П р о ф е с с о р. В голове — пусто, в кармане — пусто. Пустота!

Я н е. А у тебя?

П р о ф е с с о р. Не беспокойся!

Я н е. Есть народная пословица: «Что мертво, то мертво, и живым не будет…» Ознакомься: «Ubique mors est: optime hoc cavit Deus»[27]. Или по-нашему: «Пуганая ворона куста боится».

П р о ф е с с о р. Я не мертвый! Я не мертвый, понимаешь?! (Кричит.)

Яне прикладывает палец к губам и делает знаки дяде, чтобы тот не разбудил спящего гостя. Профессор выпячивает грудь, чтобы казаться выше и мужественнее. Следует ария Профессора; торжественно; если кому станет смешно, сам виноват.

У меня за спиной горы наработанного материала:

Мои труды — о тайне прекрасного в литературе и живописи.

Я воспел все это в звуках родной речи.

В ночных бдениях меня окружали образы предков,

Стремившихся из тьмы забвенья к свету наших дней,

Чтобы подвергнуться испытанию диалектикой.

Я никогда не забывал об исторической перспективе.

На постылой чужбине всегда я грезил родиной.

Горы, что я долбил, были тяжелы, как земной шар.

Камень был тверд и холоден, как одиночество.

Но я все копал и искал,

Упорный и неутомимый, и нагота чистого разума

Была единственной наготой, к которой я прикасался.

Вы делали окна, двери, сундуки,

Покупали в Швеции новые станки.

А я педантично отделял руду от пустой породы.

На свет моего фонаря шли свежие силы —

Юные ученые, цвет нашей молодежи.

А мой брат штамповал детали из пластика.

Наконец пришла мне пора отложить кирку

И снять шахтерскую лампочку с усталого лба.

Мой труд сияет, как гора каменного угля

Под яркими лучами солнца.

Я засажу виноградник бесконечными рядами лозы,

И осень мою увенчает не смерть, а любовь!

Я н е. Великолепно!

П р о ф е с с о р. Я не умер! И по-хорошему я не дамся!

Я н е. Да уж где там! Беру свои слова обратно.

П р о ф е с с о р. У меня хватит сил сразиться с каждым, кто полезет в мой огород, запомни!

Я н е. Бей племянников!

П р о ф е с с о р. Бей!

Я н е.

Ой, жандармы студента поймали,

Поймали, да крепко связали,

Да в темницу его потащили…

Эй! Послушай, дядя! Слушай, что они поют!

Из старого дома слышно тихое, мелодичное пение; поскольку стены дома толщиной в две сажени, песня доносится словно бы со дна колодца, слов не разобрать, но можно догадаться, что это — «Лесок уже зелен». Поют женские голоса. Над сценой сталкиваются эта русалочья песня, храп пьяного Карла и отдаленное блеяние фольклорно-эстрадного трио.

П р о ф е с с о р (обернулся, вглядывается в освещенные окна, бросается к дому; слышно, как он дергает ручку двери, колотит кулаками, вопит). Откройте! Вида, я же знаю, что ты там! Выйди немедленно! Кончай ломать комедию! Зачем ты заперлась? Что за идиотский фарс! Откройте! Вида!

К а р л (просыпается). Как, его еще не расстреляли? Черт побери! Он же со вчерашнего дня ждет своей очереди.

Я н е. Спи, спи, Карл! Я с тобой.

Карл укладывается поудобнее на стол. Яне жестом епископа благословляет его. Песня смолкла.

П р о ф е с с о р (возвращается, он потрясен, взволнован. Что-то обдумывает). Извини, я забыл, как тебя зовут?

Я н е. Яне.

П р о ф е с с о р. Да, да! Твою покойную маму звали Иванкой. Тихая такая была девушка… Подойди ко мне, а то этот пьяный все время подслушивает.

Я н е. Что ты! Да у Карла башка забита собственными фантазиями, ни о чем другом он не помнит! Ну, чем порадуете, дядюшка? (Спрыгивает со стола и подходит к дяде.)

Кажется, в голове Профессора зашевелились новые мысли. Словно натянулись какие-то струны; этот человек сложнее, чем кажется на первый взгляд. Разговор течет ровно, как ручей.

П р о ф е с с о р. Поговорим серьезно! Мы с тобой интеллигентные люди.

Я н е. Слишком много чести.

П р о ф е с с о р. Оставь излишнюю скромность, если это скромность, и брось свой сарказм, если это сарказм. Да, мы — интеллигентные люди! Кто вокруг нас? Толстозадые, алчные типы, то, что теперь называют ремесленниками. Кошмар!

Я н е. Они, конечно, потребители, дядя, но они и вкалывают!

П р о ф е с с о р. От звуков их польки и от их самодовольства меня наизнанку выворачивает!

Я н е. Мы же решили поговорить серьезно.

П р о ф е с с о р. Я думаю, тебе ясно, зачем я, собственно, приехал?

Я н е. Вчера ты высказался совершенно определенно.

Справа появляется  З а л о к а р. Ему жарко, он расстегнул ворот рубашки и ослабил галстук. Заметив брата и племянника, останавливается и прислушивается. Они его не видят.

П р о ф е с с о р. Интеллигент не имеет права быть дураком!

Я н е. Это точно!

П р о ф е с с о р. Он не должен допускать, чтобы над ним смеялись!

Я н е. Боже сохрани!

П р о ф е с с о р. Образование не может служить оправданием наивности! Или я не прав?

Я н е. Абсолютно прав! Хотя, конечно, профессорская зарплата или пенсия — ерунда в сравнении с богатством изготовителя пластика или владельца автофургона. Но по правде говоря, дядя, ты несколько затянул расчеты.

П р о ф е с с о р. Я не представлял, сколько тут всего накопилось. (Пытаясь исправить впечатление от сказанного.) Я был слишком занят. Теперь пришло время предъявить счет.

Я н е. На долю, принадлежащую тебе и моей бедной маме. На капитал, который другие пускали в оборот. Но разве можно предъявить иск по прошествии стольких лет?

П р о ф е с с о р. Срок давности не имеет значения.

Я н е. Так что же, пойдешь напролом?

П р о ф е с с о р. У меня есть хороший адвокат.

Я н е. Если мне не изменяет память, вы с братом должны были поговорить…

П р о ф е с с о р. Он для того и затеял это дурацкое бахвальство, это новоселье, чтобы избежать разговора. Целый день от меня скрывался.

Я н е. Ты располагаешь какими-нибудь данными?

П р о ф е с с о р. Абсолютно точными. Я посылал сюда людей, они незаметно все осмотрели. Оценено специалистами.

Я н е. Из чего они исходили?

П р о ф е с с о р. Земля с каждым днем дорожает, а постройки тем более. Я ведь ни динара в наследство не получил.

Я н е. А что, завещания не было?

П р о ф е с с о р. Нет! И именно поэтому речь пойдет о принудительном разделе.

Залокар по-прежнему неподвижно стоит в правом углу сцены, стараясь держаться в тени.

Я н е (в упор глядя на Профессора, понизив голос). Ну да, ведь закат жизни надо достойно обставить… В винограднике должны плодоносить тысячи лоз… Ложе должно быть усыпано золотыми цехинами… О любовь! Зрелая любовь, разумеется, должна почивать на мягкой перине.

П р о ф е с с о р. Не совсем так!

Я н е. А как?

П р о ф е с с о р. Я отнюдь не беден.

Я н е (неожиданно резко, хотя и глухо). Довольно обнюхиваться! Я хочу знать, к чему мне эти разговоры?

П р о ф е с с о р. Неужели не понимаешь? Странно!

Я н е. И не стараюсь понять!

П р о ф е с с о р. Повторяю: я ни в чем не нуждаюсь. Никакого наследства мне не надо.

Я н е. Так кому же это все надо?

П р о ф е с с о р. Тебе, дружок!

Я н е. Дьявол! Да при чем тут я? Ты сколько выпил?

П р о ф е с с о р. Я без дела не пью.

Я н е. Значит, у тебя от расчетов в голове помутилось.

П р о ф е с с о р (речитатив в умеренном темпе, без музыки, сопровождаемый усмешкой милосердного самаритянина). Я приехал вчера, хотя надо бы давно приехать. Постоял на пороге родного дома — а чуть я его переступил, как меня охватило горькое разочарование. Я ожидал услышать запах картофельной похлебки и капусты… О, я так надеялся угадать в кухне мамины шаги, услышать визг отцовской пилы… Но в ответ мне зияла пустота! Все перестроено, все чужое… Потом я увидел тебя. Я наблюдал, как ты вскидываешься без причины, точно брошенный кутенок… И все-таки ты — единственное, что осталось от нашей семьи. Ты мне напомнил ушедшую молодость, наши обычаи… Вспомнились мебельные фургоны перед отцовской мастерской… Всплыли в памяти храмовые праздники, драки парней, тетки, соседи, школа, темноволосая девушка — твоя мать… Именно встреча с тобой воскресила это в моей памяти! Странно, но это так…

Очень короткая пауза.

Я н е. Ты врешь! Наводишь тень на плетень. С какой целью?

П р о ф е с с о р. Объяснить вкратце?

Я н е. Да-да! Только без этнографии и поэтических отступлений.

П р о ф е с с о р. Хорошо! К утру я принял решение. «Все, что тебе присудят, — сказал я себе, — ты отпишешь этому парню. Он получит долю своей матери и твою».

Я н е. Я получу свою долю?

П р о ф е с с о р. И сможешь жить, как подобает человеку.

Я н е. Получу все?

П р о ф е с с о р. Все, что назначит суд!

Я н е. Без всяких условий?

П р о ф е с с о р. Ну, нет!

Пауза.

Я н е. Говори!

П р о ф е с с о р. Ты оставишь Виду в покое!

Я н е. Милый дядюшка! Благородная душа! С такими задатками — и довольствоваться званием университетского профессора?!

П р о ф е с с о р (пытается схватить племянника за руку; искренне). Яне, я ужасно ее люблю! Я не могу без нее! Перед тобой открыт весь мир, а для меня она — единственное, что осталось!

Я н е. Ты ее покупаешь?

П р о ф е с с о р. Подумай сам! Ведь ты — никто. Тебя в любую минуту могут выгнать из дому!

Я н е (в бешенстве). Это я тебя пошлю к чертовой матери, да еще с треском! Она — моя! А ты — грязная гусеница, пристроившаяся на цветке! Она — моя!

П р о ф е с с о р. Нет, моя!

Наскакивают друг на друга, как два петуха. Из темноты выступает  З а л о к а р. Стоит, расставив ноги, как оценщик на ярмарке.

З а л о к а р (невозмутимо). А будет она моей!

Яне и Профессор оборачиваются.

Я н е (растерянно). Дядя!

З а л о к а р. Я вижу, ты еще соображаешь, что к чему. Верно, я — твой дядя. А этот занюханный учителишка, это горе горькое, что всю жизнь носа из-за книг не высовывал, этот сучок иссохший, этот интриган — что с ним разговаривать! Спит и видит, как из меня деньги вытянуть! Когда дом за долги описывали, его здесь не было. А теперь чужие труды на девку меняет!.. Верно, я — твой дядя! Я о тебе заботился и буду заботиться. Будешь получать, сколько угодно на выпивку. Можешь слоняться по своим пивнушкам. Но под ногами у меня не путайся! Эта баба мне по вкусу. Я, как ее увидел, сразу сказал: то, что надо!

Я н е. Нет!

З а л о к а р. Нет?

Я н е. И не брыкайся, как козел! Я ее не отдам! Мы любим друг друга!

З а л о к а р. Вы любите друг друга? Ха-ха-ха! А что это такое?

П р о ф е с с о р. Да откуда ему знать, Яне?!

Я н е. Вы оба понятия об этом не имеете!

Карл проснулся от крика и с трудом поднялся на ноги, размахивая бутылкой.

К а р л. Никто ни о чем не имеет понятия!

З а л о к а р. Это что, ночь тебе сил прибавила, Янчек?

Я н е. Ты угадал!

З а л о к а р. И ты хочешь на ней жениться? Ты женишься? Откажешься от профессорских динаров или долларов, или что он там тебе сулил?

П р о ф е с с о р. Не воображай, что я не подам в суд! Я не передумаю! Плевать, что мы братья!

З а л о к а р. Бедненький! Да мне одного левого кармана хватит перекупить твоих адвокатов!

Я н е. Дядя!

З а л о к а р. Что?

Я н е. Подумай: как бы тебе не оплатить собственные похороны.

З а л о к а р. И то лучше, чем твою свадьбу!

П р о ф е с с о р. Не забудь сделать пластиковый крест!

К а р л (поет). Вечерний звон, вечерний звон…

Я н е. Да замолчи ты!

З а л о к а р. Пой, Карл, пой в свое удовольствие! Ничего, мы с ними справимся!

П р о ф е с с о р. Стоило мне изучать историю цивилизации, чтобы среди бела дня обнаружить неандертальца! И где же — в своем собственном доме! Правда, в доме, у меня отнятом!

З а л о к а р (Яне и Карлу). Что он там лепечет?

П р о ф е с с о р. И этот первобытный человек — мой родной брат! Заработавший миллионы на краденом наследстве и на контрабандных станках! Культура свиных колбас и сладких пирогов, итальянского игристого вина! Цивилизация контрабандистов!

З а л о к а р. Нажрался, так молчи! Заткнись!

П р о ф е с с о р. Цивилизация гармоники и контрабаса!

К а р л (напевает). Залокар плохой, Залокара долой!

З а л о к а р. Ну, я еще кое на что пригожусь, Карл! Но разве можно серьезно смотреть на этих нетопырей! Видишь, какие они оба бледные? А? Один — от злобы и дурацких книг, а другой — от беспутства и виньяка. Что-то ты сегодня мало пьешь, Яне. Где ты шатался?

Я н е. Я был с ней.

Очень короткая пауза.

З а л о к а р. Ну и хватит! Один раз — все равно что ни разу, как говорят в Шмихеле. Я шмихельцев уважаю!

Я н е. Ошибаешься! Неправильная калькуляция!

З а л о к а р. Не имею привычки ошибаться. Будь моя калькуляция неправильной, я бы не был тем, кем стал.

Я н е. Дядя, ты бредишь. Неужели ты не способен понять, что вся моя жизнь перевернулась!

П р о ф е с с о р. Да что ты слушаешь этого гангстера?

Я н е. Он прав — только что ты тут со мной пытался сторговаться!

П р о ф е с с о р. Это, действительно, была глупость с моей стороны. В сущности, ситуация ясна: я ее привез!

Я н е. А я увезу!

З а л о к а р. Она останется здесь!

К а р л. «Останься со мною, постель постели…» М-да! Но Карл опять опоздал! Проклятие! Гады похотливые!

Я н е. Ну, уж я-то теперь не опоздаю!

З а л о к а р. Горбатого могила исправит!

П р о ф е с с о р. Я верю в свою золотую осень! Верю в право человека в зрелом возрасте найти себе тихое убежище, обрести родную душу! Гуманизм! Гуманизм — это социализм! Социализм — это гуманизм! Мир принадлежит нам! Я не отступлю ни на шаг! Яне, ты все-таки должен меня понять. Она меня тем не менее…

Я н е. Показать тебе, как она с тобой поступает?

Прежде чем Профессор успевает открыть рот, Яне хватает его двумя пальцами за нос и дергает.

Вот что! Рога она тебе наставляет!

П р о ф е с с о р. Не смей! Анархист! В этом доме все с ума посходили!

Я н е. Мы с ней всю жизнь мечтали об этой встрече. Теперь мне это ясно. Я вдруг почувствовал, что вдыхаю воздух, а не дым, я вдруг увидел, что мир прекрасен, и понял, что вы оба мне не страшны. Я понял, что вы боитесь гораздо больше, чем я. Да я за краешек ее платья душу готов продать дьяволу! Я жизнь отдам за ее любовь!

П р о ф е с с о р. Вздор! Ты не имеешь права говорить о ее платьях и вообще…

Грубый смех Залокара прерывает его слова.

З а л о к а р (ходит вокруг обоих, меряет взглядом). Тоже мне женихи! Господи помилуй, и такие думают жениться! Я десять лет набивал себе мозоли на руках, и еще десять, и еще десять, пока скопил столько, чтобы войти в приличное общество и построить дом для семьи. Не верю я в эти современные браки! Ни в какие сказки… Наобещают с три короба, вот бездельники и сопляки и женятся по любви, а потом начинают ныть, жилье им, видите ли, нужно. И ноют, ноют, пока им не построят паршивую башню из блоков!.. А что, Яне, может, и тебе дадут две конуры в блочном доме? Работу предоставят? Пособие из какого-нибудь фонда? Фантазии все это! Дым! Дым!.. Да кому ты нужен?! Хотя купить тебя нетрудно… Карл!

К а р л. Ничего я не знаю! Ничего не могу!

З а л о к а р. Можешь! Помнишь, как мы с тобой служили действительную в Нови-Саде? Певички, цыганские оркестры…

К а р л (глаза заблестели, притопывает, изображает движения скрипача; поет). «За любовь твою…»

З а л о к а р. Ну, ну! (Поет.) «…все бы отдал я!» А как мы расплачивались, когда были при деньгах?

К а р л. Ох, не напоминай!

З а л о к а р (извлекает из бумажника банкноту и, плюнув на нее, наклеивает на лоб Яне). Вот так!

Яне улыбается. С террасы доносятся звуки польки. Карл в замешательстве; подносит к губам бутылку, но, передумав, ставит на стол. Профессор издает стенания, точно это его оскорбили.

Я н е (отлепив ассигнацию со лба, рвет на мелкие кусочки, обсыпает ими Залокара). И на это есть стишок! «Снился мне чудный сон, будто я ниву вспахал и золотом чистым засеял…» Дядя, твой трезвый рассудок тебя на этот раз подвел. Ты бредишь! Когда ты проснешься, поймешь, что валюта, на которую ты уповал, утратила свою ценность.

П р о ф е с с о р. Так, так! Браво! Правильно! Блестяще!

Я н е. Потише, потише! Ты меня тоже хотел купить, только за деньги, которых у тебя нет!

Все сгрудились на авансцене.

З а л о к а р (швыряет об пол бумажник). Нате, несчастные!

В эту минуту слева, из старого дома, появляется  п р и з р а к. Женщина в платье невесты. Костюм импровизированный; лицо скрыто вуалью. Женщина проходит на цыпочках и останавливается в тени. Мужчины не замечают ее, смотрят на бумажник.

Карл, видишь, сколько денег?

К а р л. А, будь ты неладен! Убери, Залокар! А то я протрезвею!

Появляется  в т о р а я  н е в е с т а; платье из застиранных кисейных занавесок, лицо также скрыто вуалью; становится рядом с первой.

З а л о к а р. Слушай, что я тебе скажу, Карл! Мой почтенный господин брат и господин племянник на коленках бы ползали по земле, знай они, что им отдадут этот бумажник.

Прошмыгнула  т р е т ь я  н е в е с т а; стоя рядом, они светятся в темноте, как березы; лиц не видно под вуалями.

Не только что на коленках ползали, еще бы и кланялись, как турки!

Яне поддает бумажник ногой. Затем Профессор. Залокар. Бумажник, как мяч, переходит от одного к другому. Сыплются ассигнации. Карл, бросив бутылку, падает на колени, накрывает деньги и бумажник.

К а р л. Ослы! Вы что, совсем спятили? Очумели от гордости! Вот дурни так дурни! Да люди за такие деньги… (Через ноги Залокаров замечает в глубине двора невест.) Дьявол! Смотрите-ка!

З а л о к а р (оборачиваясь). Что еще?

Профессор и Яне оборачиваются. Справа на крики выходят  д в а  г о с т я, затем по одному еще  г о с т и, среди них  г а р м о н и с т. Он пьян и все время тянет одну и ту же музыкальную фразу. Невесты недвижимы.

(Первый, оправившись от неожиданности, разражается смехом.) Вот здорово! Мадам теща устроила маскарад, чтобы мы тут не скучали, не затевали драк попусту! Вот оно, старое воспитание! Невестоньки! Давайте в жмурки играть, а? Три жениха, три невесты. Поохотимся, а? Семейное развлечение! Кому какая достанется. Ну, кому водить? Яне?

Я н е. Нет, пусть невеста меня ловит!

З а л о к а р. Как же, станет она тебя ловить! Зря надеешься, парень! Я подмолодился!

П р о ф е с с о р. Глупая, недостойная затея… Вида, я прошу тебя прекратить эти штучки!

З а л о к а р. Да ты же не знаешь, которая из них Вида!

П р о ф е с с о р. Я чувствую!

З а л о к а р. Ну, собачка, ищи!

П р о ф е с с о р. Заткнись, братец!

К а р л. Залокар, а деньги?

З а л о к а р. Отстань! Дай повеселиться. (Идет к невестам.)

Невесты расступаются. Начинается игра. Бегают по освещенному разноцветными лампочками двору, среди столов. Невесты путаются в юбках. Залокар, словно помолодевший, в азарте перепрыгивает через опрокинутые стулья.

Все три будут мои, не иначе! Я хорошо сохранился!

Присутствующие забавляются. Из дома слышны подбадривающие крики. Смех. Гармонист тянет все ту же мелодию.

П р о ф е с с о р. Какой стыд! Банда мастеровых, одержимых звериной похотью!

К а р л. Лови ее!

К р и к и.

— Давай, Залокар! Тактика и стратегия. Яне!

— Яне, Яне, смотри, у нее под юбкой бутылка!

— Да не нужна ему бутылка. Он еще со вчерашнего не очухался.

— Левее! Потом она тебя будет ловить!

— Смотри, стул!

— Уйдет, ох, уйдет! Да еще и машину угонит!

П р о ф е с с о р. Пьянчуги проклятые!

К р и к и.

— Ишь, профессора-то зло разбирает!

— Оп-ля, Залокар! Опять не вышло!

— Ну, молодая коза далеко скачет!

— Та, что в кружевах, главная! Ого, ее-то он и схватил!

— Да нет! Поймал, поймал! Сразу двух!

Залокар поймал двух невест. Держит за руки, крепко, как тисками.

З а л о к а р. А ну, снимайте занавески!

Невесты снимают вуали. Это — Рози и Марта. Все хохочут; Залокар в восторге бьет себя по ляжкам. Третья невеста бестолково мечется, путаясь в старинных кружевах.

П р о ф е с с о р (подскочив к третьей невесте). Сейчас же переоденься! Мы сию минуту уезжаем! (Хватает за юбку.)

Юбка спадает. Под ней оказываются засученные мужские брюки и явно дамские нарядные туфли. «Невеста» поспешно стаскивает с ног туфли, поднимает вуаль. Это — Перц, вспотевший, запыхавшийся.

П е р ц (ухмыляясь). Хорошо ты за нами гонялся, Залокар! Тебе и правда впору жениться!

З а л о к а р. Перц! Ах ты, бродяга! Скотина неугомонная! Значит, ты с бабами заодно! Ну и ну! (Откровенно забавляется, разделяя общее веселье.)

П р о ф е с с о р (оскорблен до глубины души). И поделом мне! С кем поведешься, от того и наберешься!

К а р л. Залокар, а деньги?

З а л о к а р. Вставай, Карл! Не волнуйся! Вот очухаешься, будешь плясать со всеми тремя сразу. Принесите вина!

Справа выходит  к л а р н е т и с т. Играет. Настежь распахиваются двери старого дома; полоса яркого света рассекает двор. Из дома выходят  Т е щ а, В и д а, Ц и л к а, с у п р у г а  П е р ц а и еще  о д н а  ж е н щ и н а. Теща в платье из темной тафты с кружевным жабо, в шляпке. Вида в свадебном наряде, который Теща примеряла в первом действии. При ярком освещении она так ослепительно бела, что хочется зажмуриться. В руках букет белых роз. Остальные женщины одеты подружками невесты; они в национальных костюмах. Смех затихает.

Т е щ а.

Женихи по дому слоняются, дерутся да развлекаются.

От музыки, от вина кружится у дурней голова.

Пробил час, подружки ждут,

Постель готова, невеста одета.

Кто тебе снился, того выбирай.

В и д а. Ох, боюсь! А вдруг ошибусь!

Т е щ а.

Здесь их три! Хорошенько посмотри.

С кем в постели лежать, кому рубашки стирать.

Чьих детей рожать, из-за кого в подушку рыдать.

А самый богатый тебе кольцо на руку наденет!

З а л о к а р. Ясно, как дважды два! Это я!

К а р л. Ох, он!

П р о ф е с с о р. Вида!

В и д а. Слушаю.

Негромкая, торжественная речь Профессора выпадает из общего шутовского тона.

П р о ф е с с о р (после небольшой паузы). Я встретил тебя, когда моя жизнь начала клониться к закату — воды моей реки текли к дельте, впадающей в море, над которым сгущается вечер. Не забудь, что воды твоей реки устремлялись в болото, и лишь в моем русле ты нашла спасение от грязи и тины. Я предлагаю тебе закат своей жизни, но вместе с ним и море.

В и д а (подходит к нему, касается букетом).

Цветущий сад вместо грязной забегаловки!

Книга вместо сомнительных компаний!

Тихая улыбка вместо похабных ухмылок.

Наука, искусство — разве это не предел мечтаний!

П р о ф е с с о р. Да! Именно так!

Т е щ а (запевает, подружки подхватывают). Лесок уже зелен, цветочки цветут…

П р о ф е с с о р. Послушайте, вы, мадам! По какому праву вы вмешиваетесь?

В и д а. Бабуля, простите его!.. Ты был очень, очень милым, добрым, но… не знаю, как сказать… у меня такое ощущение, точно мне приходится в спешке совать в чемодан недосушенное и неглаженное белье. А потом, в гостинице, будет неловко, хоть я и не принадлежу к поколению стыдливых! Потерпи! Подожди немного! Вот тебе роза. Подожди!

П р о ф е с с о р. Ждать? Но это постыдно!

Вида вынимает из букета розу. Профессор берет цветок, целует дрожащими губами. Никто не смеется.

Я н е. Тебя и небо не примет, и ад извергнет. Так и будешь один торчать на вершине своего гуманизма…

П р о ф е с с о р. А ты будешь внизу выть, как собака, ты ведь из собачьего племени.

Залокар в центре сцены; застегнул рубашку, поправил галстук. Вида поворачивается к нему. Попискивание кларнета. Карла осенило: покачиваясь на носках, он размахивает бумажником, который все еще у него, и скандирует, как болельщик на матче.

К а р л. За-ло-кар! За-ло-кар!

К нему присоединяются остальные гости. Оживленно, громко скандируют.

К р и к и. За-ло-кар! За-ло-кар!

Крики утихают.

Т е щ а (спокойно). Новенькие золотые на свинок похожи. У свиней они и водятся.

З а л о к а р. В свинарниках часто крысы заводятся.

Т е щ а. Зато у крысы — мозгов много. Ну, спрашивай!

З а л о к а р (Виде). Теперь моя очередь. Что скажешь?

В и д а. Вы тоже хотите на мне жениться? Но почему? Мы с вами и трех слов не сказали, мы вообще не знакомы.

З а л о к а р. Это и ни к чему! Я, как тебя увидел, сказал: «Вот она!»

В и д а. Что же вы предлагаете?

З а л о к а р. Все — за все!

В и д а. Я не так уж много могу предложить.

З а л о к а р. Мне виднее! Я знаю, что беру! Посмотри-ка лучше вокруг.

В и д а. Да, впечатляет!

З а л о к а р. Что ты видишь?

В и д а. Два дома. Мастерские. Сад. Две машины.

З а л о к а р. И — ни динара долга. Земля — под застройку. Я постепенно заменил участки. Станки — шведские. Заказов — хоть отбавляй. В банке — хватит надолго. Что ты еще видишь?

В и д а. Ваших болельщиков. Орут, как на футболе.

З а л о к а р. Люди видят, кто на что годится.

В и д а. Куда ни обернусь, везде вы. Вы слишком много места занимаете.

З а л о к а р. Ничего! У нас постель будет широкая, не скатишься. И центральное отопление. Зябнуть не будешь.

В и д а. Одного только понять не могу: почему именно я?

З а л о к а р (всматривается в нее; исполняет свою арию в стремительном, напряженном темпе). Когда мне опилки летели в лицо, а ноги подкашивались от бесконечного стояния у станка, передо мной почему-то вставали именно твои глаза. Когда я вдали слышал смех, спеша по делу, я думал именно о твоих зубах и о твоих влажных губах. В своей комнате, где никогда не топили, потому что надо было беречь каждый динар, — только сейчас я не об этом хочу сказать, — лежа на холодных простынях, я мечтал: придет время, и я буду ласкать ноги, точь-в-точь такие, какие ты прячешь под этими истлевшими тряпками. Настал час все это получить! Мое предложение совершенно конкретно. Повторяю: все — за все!

В и д а. Вот вам роза!

Т е щ а.

Цветок она ему дала,

А после в шею прогнала.

Не смей, мол, даже глаз казать,

А то велю собаку отвязать.

З а л о к а р. Это ваша дочь так поступила!

Т е щ а. Да, моя!

З а л о к а р (тянет руки к Виде). Скажи: «Да!»

В и д а. Да, нажим идет железный. Но все-таки женихов трое! Подождите.

К а р л. За-ло-кар! За-ло-кар!

В и д а (направляется к Яне, неприкаянно стоящему в стороне). Не желаешь присоединиться к женихам?

Я н е. Я ни к кому присоединяться не желаю. Там, где слишком много народу, всегда спертый воздух.

В и д а. Останешься в своем погребе?

Я н е. Нет, на улице. Надо же попробовать. Говорят, полезно для здоровья.

В и д а. А я там уже побывала.

Я н е. И что?

В и д а. Одному на улице очень плохо.

Я н е. А я — нуль. К нулю ни прибавить, ни убавить ничего нельзя.

В и д а. Посмотри мне в глаза! Ах, ты, Яне — весь в винном тумане! Почему ты ни во что не веришь?

Я н е. Уж не надеешься ли ты, что добрая волшебница все уладит?

В и д а. Именно так! Присоединяйся к женихам! (Повернувшись, с нежностью касается руки Тещи.) Мамочка, как же нам все уладить?

Т е щ а. Мы им устроим испытание!

К а р л. За-ло-кар! За-ло-кар!

З а л о к а р. Измерять вы нас, что ли, станете, черт возьми?!

Т е щ а. Испытание будет таким, какие устраивались в сказках и старых пьесах. Ничего нового, все как в старину.

В и д а. Прекрасно. А иначе как же мне, бедняжке, решиться?

З а л о к а р. Выпьем шампанского за эту дурацкую затею!

П р о ф е с с о р. Серная кислота! Костер! Средневековье против средневековья!

Т е щ а. Ну, молодцы, будете загадки отгадывать. Взгляните-ка на невесту. Неужели ради такой не стоит потрудиться?

К р и к и. За-гад-ки! За-гад-ки!

З а л о к а р. И как это будет происходить?

Т е щ а.

Без ворожбы и озорства,

Без хитростей и без лукавства!

Каждый жених разок попытается,

А мы увидим, что получается!

З а л о к а р. Не боюсь я ваших загадок!

Т е щ а. Ну как, договорились, господин профессор? Яне, а ты что скажешь?

П р о ф е с с о р. Безумная ночь, безумные игры.

З а л о к а р. Где состоится соревнование, госпожа теща?

Т е щ а. В старом доме, где все началось! А под конец мы с тобой станцуем.

З а л о к а р. Никогда в жизни! Пошли! (Рванулся к старому дому.)

Слышно, как открывают бутылки с шампанским.

К а р л (вспомнив). Залокар, а деньги?

З а л о к а р. Отвяжись! Да облейте вы его водой, осла пьяного!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

То же помещение, что и в первом действии. Но свободного пространства больше: как бы обнаружилась еще часть комнаты с нагроможденными стульями. Хлам передвинут к стенам. На сцене никого нет. По дому разносятся голоса, женский смех, крики, пение, время от времени писк кларнета — все приглушенно. Появляется  В и д а. Останавливается у кресла, мотает головой, точно стряхивая с волос капельки воды. Вуаль сняла, держит в руках. Входит  Т е щ а. Она довольна, смеется про себя. Необычное поведение девушки привлекает ее внимание.

Т е щ а. Что с тобой, невеста?

В и д а. Мне страшно.

Т е щ а. Чего ты боишься?

В и д а. Я вдруг почувствовала себя собачонкой, забредшей в чужой двор. Не знаю, как вести себя, куда приткнуться.

Т е щ а. Ты их ненавидишь?

В и д а. Нет, я ненавижу себя за то, что так верчусь на одном месте. Научи меня, что делать?

Т е щ а. Круг, в котором мы вертимся, всегда очерчивают они. Это и есть твой двор, хоть ты и не собачонка. Мужики — как пьяные драчуны в темноте: притаились — один с вилами, другой — с граблями, третий — с мотыгой. А ты не знаешь, кто и когда пустит в ход свое оружие. Имей в виду, самый трезвый мужчина пьян день и ночь. Пьян от желания подавить, сломить, да еще звериным рыком возвестить о своей победе.

В и д а. Вот и неудивительно, что я боюсь!

Т е щ а. Не бойся! Хоть и не часто нам предоставляется возможность отплатить за все. Так мы и сделаем. Вместо того, чтобы терзать баб, пусть грызут друг друга. Разыграется чудный, потрясающий фарс. Мы им вынесем приговор.

В и д а. Я не люблю судебных процедур. Ты выбрала для своего процесса плохую актрису. Свидетель из меня никуда не годный. Ты ошиблась на мой счет. Я…

Т е щ а. Ты светлая, не робкая, широко шагаешь. Красивые зубы, улыбка во весь рот. Хороша стерва, погибель мужикам!

В и д а. Улыбка у меня заученная. Ты покупаешь кота в мешке. Я тебе не сказала… Я — внебрачный ребенок. Жизнь беспорядочная, как у всех подобных детей: детские дома, интернаты и прочие заведения. Встречаешься с новыми людьми, которые недолго задерживаются в твоем сердце. И никаких привязанностей.

Т е щ а. Так это же счастье!

В и д а. Нет! Это страшно.

Т е щ а. Самое страшное — привычка. Двуспальная кровать. Храп в два горла. Но мы говорили о твоей улыбке…

В и д а. Мне было страшно. И в один прекрасный день я заметила: если улыбаться и широко шагать, вокруг как бы образуется ореол, который привлекает к тебе людей и в то же время охраняет тебя.

Т е щ а. Отличная выучка и прекрасные результаты. Наши идиоты обезумеют от музыки твоего смеха, прелестная дева!

В и д а (снова встряхивает волосами. Присаживается на ручку кресла). Но ты же действительно не имеешь представления о том, кто я такая!

Т е щ а. Вида! У нас нет времени играть в прятки.

У Виды вырывается смех, совсем иной, чем тот, заученный: низкий, едкий смешок. Она наклоняется к Теще, что-то шепчет ей на ухо. По коридору проходит кларнетист, приближается, затем удаляется.

(Стонет в восторге.) О господи боже!

В и д а. Договорились?

Т е щ а. Ну, девка! (Хохочет.) Ха-ха-ха!

В и д а. Аддио, мама! Ночью все дороги открыты. Я тебя покидаю.

Т е щ а. Погоди! Никуда ты не пойдешь! И не думай!.. О мадонна, какой сюрприз! Ой-ёй-ёй! Постой, тебе говорят! Если врешь, я тебе уши отрежу!

В и д а. Но, госпожа, мне незачем врать!

Т е щ а. Не смей называть меня госпожой! Так, говоришь, три года?!

В и д а. Я дневник не вела. Примерно…

Т е щ а. А по трезвом размышлении?

В и д а. Да!

Т е щ а. Надеюсь, товар первый сорт, а?!

В и д а. Да приходилось слышать, что не так уж плох.

Коротенькая пауза.

Т е щ а (бурно). Я тебе скажу по-итальянски, ты наверняка по итальянски умеешь. Bravo, cara! Meravigliosa! Bravo![28]

В и д а. О господи! А ведь вы совсем не пили!

Т е щ а (обнимает Виду, крепко прижимает. Поток слов). Ну как ты не понимаешь? Неужели ты не поняла, что я нахожу все это чудным, прекрасным, ну и так далее?! Это же свобода! Это значит, ты решилась, и никто тебе не указ… Ты выбираешь на равных… Вероятно, для нас нет другого способа раскрепоститься! Ну, девчонка, ну, паршивка! Божественный фокус! Поверь, в этом нет ничего страшного. Наоборот! Ужасно, когда ты привязана по-собачьи, по-женски… к одному и тому же столу, к одной и той же постели, к одному и тому же дикарю!

Вида слушает, точно не веря своим ушам.

(Пускается вместе с Видой в шутовской пляс, напевая на мотив польки.)

Ах как наша Мица

Дядю одурачит.

Он любит денежки считать —

Надо их к рукам прибрать.

В и д а. Да ты, мамуля, просто зверь. Потрясающе!

Останавливаются.

Т е щ а. Теперь-то мне ясно, что ты — главный выигрыш в моей лотерее! Ха-ха, какой случай! Быстро и эффективно!

В и д а. Но я же тебе сказала…

Т е щ а. У них будет такое похмелье, что им до конца дней своих не очухаться!

В и д а. Да что ж ты меня не слушаешь, в бога душу…

Т е щ а (кончиками пальцев бьет по губам). Так ты у меня выражаться не будешь! Я запрещаю!

В и д а. Ладно, не буду. Я должна тебе исповедаться… Случается, распущу нюни, и так хочется ложиться в постель каждую ночь с одним и тем же человеком… чтобы был общий шкаф, где его рубашки лежали бы рядом с моими… как у всех людей… ну и… Не смей надо мной смеяться! Во мне нет той ненависти, что питает тебя. И потом, у тебя все-таки была своя лампа, и она горела на столе, за которым ты обедала вместе с мужем…

Т е щ а. С мужем у нас был общий склад, дитя мое! Общая лавка! И никакого просвета, не то что лампы! Мышиная жизнь среди рассыпанной муки в серой тьме, под заплесневелыми сводами.

Купля-продажа, вот что было! Мой муж!..

На большую мышь он был похож.

От его взгляда кидало в дрожь,

Если меня он замечал,

Когда мешки с мукой считал.

Кошмар! И одна постоянная мысль:

Он меня съест! Будет откусывать по кусочку.

И так до самой смерти!

В и д а. Не верю!

Т е щ а. И не надо! Я же не утверждала, что смотрела на него иначе. А когда он умирал…

В и д а. Ну, расскажи!

Т е щ а. Тс-с-с! В другой раз! Они там вылакали все шампанское. (Тянет Виду к дверям в глубине сцены. За сценой.) Положись на меня! Это как ночной фейерверк! Вот увидишь, будет отлично!

Из коридора доносятся шаги, смех, звуки кларнета. К л а р н е т и с т  заглядывает в комнату, играет на пронзительно высоких нотах. За ним, спотыкаясь, вваливается  К а р л. Он оглядывается, морщит нос, трясет головой. «Невесты» Р о з и, М а р т а  и  Ц и л к а, разгоряченные вином, цепляются за мужчин, щебечут. Музыкант, ускользнув от них, мешком валится на первый попавшийся стул, икает. Женщины перекидывают Карла, как мяч.

Ц и л к а. Карл, ты будешь со мной плясать! Мне всю неделю снилось, как мы с тобой отплясываем.

М а р т а. А у меня любовная лихорадка!

Р о з и. И со мной попляши, Карл! Увидишь, какая я легкая! Я тебя безумно люблю.

К а р л. Отстань от меня, добром прошу! Я скажу Залокару.

М а р т а. Теперь уж ни мужчин, ни парней не осталось, кто плясать умеет! Только ты, Карл! Ты один!

К а р л. Пусти! Дура! Куда ты меня тянешь?

Р о з и. Карл танцует по-старому: трам-пам-пам и пол пополам!

Ц и л к а. Да тут немудрено и потолку расколоться!

Р о з и. Уж как он прижмет! Посмотри, что ногами вытворяет!

К а р л. Рози, ну хоть ты будь поумнее! Кыш, бабы! Ой-ёй-ёй!

Женщины, хихикая, передают его друг другу, как куклу, вертят, щекочут. Карл отбивается, кричит изо всех сил.

Хватит! К дьяволу!

Его отпускают. Карл водит носом, принюхивается.

М а р т а. Ты что, Карл?

К а р л. Венками пахнет!

Р о з и. Совсем сдурел! Какими еще венками?

К а р л. Надгробными венками, я сказал!

Р о з и. Уж лучше бы ты ругался! Знаю я тебя: тебе бы только флаг пожарной команды за чьим-нибудь гробом тащить. Ну и фантазии!

Ц и л к а. А форма у пожарных красивая!

М а р т а. Придумали! В одной корзине я видела мужской выходной костюм!

Цилка и Рози с восторгом берутся за дело: хватают Карла, который не может с ними сладить, и волокут за ширму. Ширма колышется. Смех, сопенье, тихие мольбы. Скрип корзин. Кларнетист негромко наигрывает.

К а р л. Ой! Ой-ёй-ёй! Гадюки! Отдай штаны! Штаны не тронь, говорю! Ой!

М а р т а. Так! Стой спокойно! Дай застегну. Вот увидишь, какой ты будешь хорошенький, чистенький!

Р о з и. Как гроб с музыкой!

Ц и л к а. Еще немножко!

М а р т а. Смотри лак не поцарапай!

К а р л. Ну, вы спятили. Сейчас Залокар придет! Я не позволю так с собой обращаться!.. Сюда идут!

М а р т а. Взгляни-ка на него.

Р о з и. Ну прямо как министр в прежние времена!

Ц и л к а. Наш папочка говаривал: фрак и шапокляк!

Шум. Восклицания. Сопение Карла. Справа появляется П е р ц.

П е р ц. Моей тут нету?

Кларнетист отвечает издевательским глиссандо.

(Обозлившись.) Поцелуй меня в зад, дурак несчастный! (Уходит.)

Ширма опрокидывается. Среди корзин, чемоданов, разбросанной одежды стоит Карл, облаченный в визитку, которую Теща показывала Яне. Брюки и ботинки на нем свои. На голову ему женщины водрузили полуцилиндр. Они прыгают вокруг, аплодируют.

М а р т а. Браво! Как здорово!

Ц и л к а. Дадим тебе венок или какой-нибудь флаг, и можешь фигурять на похоронах!

Р о з и (подражая воображаемому оратору). Прощай, дорогой дружок! Прими наш последний венок! Рано ты нас покинул…

Карл замахивается на Рози. Мускулы лица напряжены, точно он скрипит зубами. Женщины замолкают.

Ц и л к а (испуганно). Карличек, ты что?! Ради всего святого…

К а р л. Я не скажу «как вам не стыдно», потому что вам этого не понять! Нет! Вы даже не знаете, что это такое! Вам это и не снилось! Стыдливость отбросила копыта. Аминь! И приличия тоже похоронены. Какими вам быть, когда в наше время на все плюют и про все говорят — дрек! Авто и jewel box[29] — единственные ценности! Морды себе раскрасили, ходите по деньгам, из старого человека дурака делаете! Живете одним днем, как цыгане… Никто не задумывается, что будет через неделю… Повеселимся, братцы, посмеемся, да вот хоть бы над Карлом. И похороны вам тоже цирк или театр… (Неожиданно, в бешенстве.) Но погодите, суки, увидите, какова смерть! Будете лежать в опилках и смердеть, как пятьдесят пьяных Карлов!

Женщины испуганно отпрянули.

(Ступает по разбросанной одежде. Выхватывает лоскуты черного шелка, черные вуали, черные пледы, швыряет ими в своих мучительниц. Белые наряды дополняются пропахшими нафталином реликтовыми приметами траура.) Вот тебе! На рекламу твоих похорон! И тебе тоже!

Писк кларнета прекратился. Издалека — звуки гармоники. Черно-белые женщины порываются что-то сказать. Входят  З а л о к а р, П р о ф е с с о р  и  Я н е.

П р о ф е с с о р. Плакальщицы!

Я н е (поет). Оденусь в черную тафту…

З а л о к а р. Что поделываете, Карл?

Карл оборачивается. Пошатываясь, подходит к хозяину дома, снимает полуцилиндр, протягивает ему.

К а р л. Вот тебе, Залокар! Пригодится для похорон.

З а л о к а р. Для чьих похорон?

К а р л. Всегда чья-нибудь очередь подходит.

Залокар предлагает головной убор брату, который резко отворачивается.

Я н е. Он тебе очень идет, Карл! Ты его и носи.

К а р л. Точно! Я вас всех знаю и всех вас буду провожать на кладбище!

Т е щ а (за сценой). Марта, Цилка! Рози! (Просовывает голову в дверь. Видит смущенных женщин в траурных нарядах. Устремляет вопросительный взгляд на Залокара.)

Он понимает ее без слов.

З а л о к а р. Да не я, не я их разукрасил. Это вы любите похороны и тому подобное. «Сыч на ветке сидит…»

Т е щ а. Сыч ухает тому, кому жить осталось двадцать часов. Девушки, идите-ка сюда!

З а л о к а р. Ну, что там с вашей затеей?

Т е щ а. Ждал двадцать лет, подождешь еще чуток!

Женщины хотят стащить с себя траур, но Теща делает знак оставить все, как есть. Все исчезают, закрыв за собой дверь. К л а р н е т и с т  тихонько ускользает направо, в коридор. Карл смотрится в зеркало. Залокар, Профессор и Яне стоят под лампочкой, не глядя друг на друга. Смотрят в пол. Сумбурный обмен репликами.

Я н е. Прошу прощения, что говорю первым… «Выпил рюмку, выпил две, закружилось в голове…» Как мы смешны, не правда ли?

З а л о к а р. Так сколько тебе завтра приготовить?

Я н е. Отступного?

П р о ф е с с о р. Не соглашайся! Я же сказал, что подам на него в суд.

Я н е. Смотри, дядя, а дядя смеется.

П р о ф е с с о р. Пусть подавится своим смехом.

Я н е. Он не привык давиться.

П р о ф е с с о р. Привыкнет! Вы меня недооцениваете. Я располагаю сильным оружием.

Я н е. Дядя, а дядя все равно смеется.

П р о ф е с с о р. Он будет смеяться до тех пор, пока мне не надоест.

Я н е. Осторожно! Ты не знаешь, с чем имеешь дело. С деньгами! «Divitiarum fructus est in copia»[30] — как говорит Цицерон.

П р о ф е с с о р (неврастеническая ария).

Ум всегда приносит прибыль!

Я всегда говорил «сделаю» — для других.

А теперь хочу для себя.

Я хочу! Я хочу женщину, деньги, триумф!

Хочу перину и молочного поросенка.

Хочу вкусить все плоды с древа жизни

Сейчас, осенью, ибо осень — мое время,

Мой приют перед последним прибежищем.

А вам, крикуны, фигу с маслом!

Профессор с вами расправится,

Увидите! Ученый хитер, как лис,

Если надо! И только деревенский дурак,

Ремесленник, толстосум и все такое прочее

Не видит другой стороны медали:

Divitiarum fructus est ratio[31].

Так-то, мой маленький, пьяный Цицерон…

Я н е. А дяде все еще смешно!

П р о ф е с с о р. Если бы он заглянул в мой портфель…

Залокар перебивает; последующий разговор ведется через посредника — через Яне; резко, но смешно.

З а л о к а р. Яне! Передай этому тенору, что умный игрок не выкладывает свои козыри перед самым концом игры!

П р о ф е с с о р. Яне, передай дяде, что у меня не было времени играть в карты!

З а л о к а р. Зато было время вынюхивать! Он шпионил за отцом. Он рылся в мамином шкафу и читал письма сестры. И сообразить, что к чему, тоже успевал: когда почуял, что в доме неладно, он смотался. И хоть у него вечно под носом сопли висели, вынюхивал он здорово.

П р о ф е с с о р. Яне, спроси у своего дяди, как умер упомянутый им отец?

З а л о к а р. Он ругался на чем свет стоит из-за того, что вынужден все оставить мне. Чертыхался, пока дух не испустил. Однако его подпись стоит на бумаге, и я доказал, что иначе быть не могло. Спроси профессора, где он был тогда?

П р о ф е с с о р. Ты знаешь, Яне, почему твоя мама ушла из дому?

Я н е. Не знаю.

П р о ф е с с о р. Потому что в доме от этого типа никому житья не было. Ни женщине, ни скотине, ни горшку, если у него была трещина.

Я н е. Прелестные картинки семейной жизни!

З а л о к а р. Добавить еще?

Я н е. Буду весьма польщен!

З а л о к а р. Свадьба. Невеста сидит за столом, жених несколько пьян. Подходит нежный, ученый деверь, приглашает невесту танцевать. Они танцуют. И деверь начинает источать яд! Отлично выбраны и время, и сосуд.

П р о ф е с с о р (вдруг расцвел: это его звездный нас; вальсирует, обняв воображаемую партнершу).

В моих объятиях она таяла, как свечка,

Вся обратившись в аромат и в облака.

И по сей день ее грустный взгляд

Ранит меня, и спасает, и выводит из тьмы…

Я н е. Великолепно!

Профессор, склонив голову, напевает вальс; это мелодия, которой Теща пыталась напомнить ему о своей дочери; оказывается, он ничего не забыл. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не возглас Карла.

К а р л (у зеркала). О мадонна! Залокары!

Я н е (живо). Да-да, приятель! Свиньи!

К а р л. Ты не в счет!

Я н е. Ну как же так! Просто я — поросенок, последний в роду, и у меня хвостик не такой, как у всех.

К а р л. На каком свете вы вообще живете? Где, разрази вас гром?!

Залокар стремительно подходит к Карлу, хватает за лацканы визитки; смотрят друг на друга.

Будешь меня бить, Залокар?

З а л о к а р. Нет! У каждого пьяницы есть свой ангел-хранитель. Мы с тобой вместе служили в армии, и сегодня у меня праздник. Поэтому — кругом марш и собери людей со всего дома. Быстро!

К а р л  исчезает за дверью справа.

К а р л (за сценой). Эй, куда вы там все подевались? На лестнице! Ты что, не видишь, недотепа? Это я! Я наверху!

За стеной поднимается, как прилив, гомон.

Я н е. Море волнуется… (Декламирует в шутовской манере; посреди комнаты машет руками, изображая волнение моря.)

И сказал несчастный галерник:

Радуйтесь, рыбки, резвитесь,

Скоро крови моей вы напьетесь,

Радуйтесь, рыбки, резвитесь,

Скоро вам глодать мои кости!

Вбегает  с у п р у г а  П е р ц а.

С у п р у г а  П е р ц а. Моего здесь нет?

Я н е. Придет, придет, кума. Вон, уже идет.

И в самом деле, в шуме шагов и приближающихся голосов выделяется голос Перца.

П е р ц (орет за сценой). Куда вы девали нашего змея?

К а р л (за сценой). Не дури, Перц, а то потом извиняться придется. Давай лучше споем!

П е р ц. Давай!

С шумом и разговорами входят  г о с т и. Это те, кого мы уже видели во дворе, и несколько новых лиц. При виде старья, выставленного точно на продажу, все смущены. Возникает замешательство. Все ведут себя нелепо; многие явно под хмельком; стушевавшись, они слоняются по комнате, натыкаются друг на друга, как в любительском балетном спектакле. Яне выполняет обязанности церемониймейстера. Поклоны, подмигивания, тихие смешки — что-то вроде пантомимы или фарса, разыгрываемого шепотом. Входят  К а р л  и  П е р ц. Они пели, однако на пороге замолчали, оба одновременно прикладывают пальцы к губам и принимаются убирать ширму. Залокар уселся верхом на стул в углу, Профессор в другом углу стоит, глядя прямо перед собой и чуть поверх голов присутствующих. Перц чувствует себя неловко под сердитыми взглядами жены.

П е р ц (желая разрядить обстановку). Ну, сейчас начнется. «Покажи, что умеешь!»

К а р л. Заткнись, Перц!

Открывается дверь в глубине сцены. Вбегают  д в е  д е в у ш к и. Они расстилают на полу скатерть. Скатерть бархатная или под кашемир. Р о з и, М а р т а и Ц и л к а  приносят груду разных предметов. Быстро раскладывают их на скатерти: старинный канделябр, шкатулка, нож, топор, книга, кортик, трость, часы. Появляются  Т е щ а  и  В и д а. Смех, женское хихиканье. Теща одета как гадалки и цыганки в операх XIX века: главная деталь костюма — домашний халат. В одной руке большая сумка, в другой — тамбурин. Вида в уже знакомом наряде невесты, укороченном до колен; из-под юбки видны накрахмаленные панталоны с кружевами. Ботинки на шнурках. Губы ярко накрашены сердечком, лицо сильно нарумянено; так когда-то давно в школах наряжали детей для выступлений на сцене. В этом костюме она — карикатура на девочку.

Я н е. Incipit comedia![32]

П е р ц. Что ты сказал?

Слышится писк кларнета.

Т е щ а (ударив себя тамбурином по бедру, поднимает его над головой, встряхивает).

Вот вам невеста!

Здорова, красива, умна.

Душою, как ангел, чиста и невинна.

Три у нее жениха: молодой бродяга,

А также богач и ученый.

Та же кровь у них в жилах течет,

Одинаково все распалились.

Богач все имеет, ученый все знает.

А третий на струнах души искусно играет.

У девушки сердце болит!

В и д а. Сердце натрое разрывается!

Т е щ а (быстро, зажигательно). Вы думаете, это какая-нибудь современная потаскушка, из тех, кому все равно, честный ли мужик, умный ли он и на своем ли месте у него нос, главное — было бы у него под задницей сиденье автомобиля хорошей марки. Нет, мы не такие! Нелегко ей будет выбрать, она уважает себя и других.

Человек человеку — загадка,

На каждой застежке — зацепка,

Так говорят итальянцы.

Разум немеет, сердце обманывает.

Думали мы, думали — и надумали:

Как звезды решат, так и будет.

З а л о к а р. Какое отношение к звездам имеет все это старье на скатерти?

Т е щ а. Погоди, погоди, Залокар! Это не старье, а прекрасные вещи. Вы будете выбирать.

З а л о к а р. Как это?

Т е щ а. Очень просто: кто выберет то, что нужно, получит невесту.

З а л о к а р. А если мы выберем одно и то же?

Т е щ а. Не выберете! Я вас знаю.

П р о ф е с с о р. А где разгадки?

Т е щ а. У меня в сумке. К каждой вещи — конвертик с пожеланием и напутствием.

П р о ф е с с о р. Порция, например, обходилась без всяких цыганок!

Я н е. А жаль!

П р о ф е с с о р. Итак, этот грязный хлам призван определить…

Т е щ а (неожиданно рассвирепев, с ненавистью и презрением). Вы, именно вы должны знать, что это такое! Это — то, что остается после людей!.. Вещи! В них живет память… все прочее исчезает. Вы называете их хламом… потому что всю жизнь только и делаете, что бросаете…

З а л о к а р. Он ничего не бросал, потому что у него ничего никогда не было.

Я н е (указывая на Виду). Но ее-то привез он!

З а л о к а р. Это — да! Единственная путная вещь, которая у него оказалась. Со дня рождения он считался укором и позором нашего дома!

Профессор срывается с места, апеллирует к гостям, глазеющим на семейную сцену. Натянут как струна.

П р о ф е с с о р. Я здесь не чужой! Ведь вы же меня знаете! А кто знает, что творилось в нашей семье? Ты? И вы не знаете? Когда говорили о детях, родители всегда упоминали в первую очередь меня. Но стоило отцу положить руку мне на голову и обратиться ко мне, как этот тип за дверями корчился от зависти! Неужели никто не помнит, что отец меня, а не его сажал рядом, когда мы ехали к мессе!

З а л о к а р. Ха-ха-ха! Месса! Ты слышишь, Перц?

П е р ц (стоявший прислонясь к ширме, начинает мурлыкать старинную песенку).

Принц спросил принцессу:

Где же будет месса?

К а р л (подхватывает).

В церкви святой Катарины,

Что стоит в долине.

Смех, несколько мгновений дурацкого веселья. Писк кларнета. По рукам идут припрятанные бутылки.

П р о ф е с с о р (подходит к Виде). Вида, пора одуматься. Неужели ты не понимаешь, что мы попали в сумасшедший дом?! Ты же сама сказала: «Это похоже на дурной сон». Дальше будет еще хуже! Я тебя спасу. Снимай эти тряпки, поехали!

В и д а (голосом куклы). Я во сне перевернулась на другой бок и новый сон увидела!

П р о ф е с с о р. Какой?

В и д а. Цветы, цветы — и ключ у меня на ладони!

Я н е (голосом ярмарочного прорицателя). Заратустра отверг ключи, и перед ним распахнулись двери, ведущие к свободе!

П р о ф е с с о р. Вида, я должен тебя предостеречь!

Т е щ а. Кого же она должна остерегаться?

П р о ф е с с о р. Меня!

Я н е. Господ участников состязания просят оставить оружие в гардеробе! Или дядя передумал участвовать в состязании?

П р о ф е с с о р. Я сказал «а», значит, скажу «б».

З а л о к а р. Весь алфавит протявкает, будь спокоен.

Теща звенит тамбурином. Люди затихают, прислушиваются.

Т е щ а. Начинаем! Силы небесные… Не скалься как дурак, Перц, я не со вчерашнего дня ворожбой занимаюсь! Может, это я тебе опухоль в желудок посадила!.. Ну-с, ворожба будет честная, по всем правилам. Я здесь всего лишь антенна… Полночи за трубой сидела да на звезды глядела. Дин-дон-дон, раздается чудный звон… Кто способен что-либо услышать, кроме поршня своей машины, пусть рискнет! Звезды мне подсказали, что поискать на чердаке. Динь!.. К чему рука потянется, навсегда с тобой останется! Кто первый?

Я н е. Ба-ба-бу-бушка, п-пожалуйста, сделай так, чтобы я был последним!

Т е щ а. Яне! К чему эти уловки? Здесь хозяин — твой дядя!

К а р л (искренне сопереживая). Не оплошай, Залокар!

Залокар выступает вперед и, расставив ноги, наклоняется над скатертью. Круг гостей слегка суживается. Кларнетист молчит, гармонь тянет одну ноту. Вида смотрит поверх головы Залокара; Профессор безуспешно пытается поймать ее взгляд. Слышатся приглушенные советы.

С у п р у г а  П е р ц а. Подсвечник!

Ц и л к а. Часы!

К а р л. Нет, нет, Залокар, это не бери!

М а р т а. Шкатулку!

П е р ц. Кортик!

С у п р у г а  П е р ц а. Да замолчи ты!

З а л о к а р. Вот это! (Схватив топор, поднимает над головой, победоносно глядя на соперников.) Разве кто из вас взял бы топор?

Я н е. Нет!

Т е щ а. Я знала!

К а р л. Почему именно топор?

З а л о к а р. Тебе, Карл, я скажу, почему! Я живу трудами своих рук. Я привык иметь дело с инструментом. Остальные предметы для меня ничего не значат. Топор — это инструмент и оружие, правда? (Слегка запнувшись.) Была ночь… один парень хотел у молодого мужа украсть… украсть… (Фраза повисаете воздухе.) Светила луна… Они повстречались за хлевом. Муж вышел с топором, а парень — с его молодой женой. Парень оттолкнул чужую жену. Тогда жених отбросил топор. А теперь скажи мне, Карл, правильно он сделал, что бросил его в крапиву? Возможно, это тот самый топор.

Т е щ а. Тот самый!

З а л о к а р. Ну что, Карл, умно он поступил?

К а р л (искренне, точно заклиная). Умно, очень умно! Ты же знаешь.

З а л о к а р. Так что там у нас в сумке, госпожа теща?

Т е щ а. Узнаете потом!

Я н е.

Закатилась светлая звездочка,

Закатилась за черные горы…

Т е щ а. Прошу! Следующий!

Профессор подходит к скатерти. Гости все еще «болеют» за Залокара. Профессора встречают не скрывая насмешки.

П е р ц. Сейчас возьмет книгу. Ему не помешает!

М а р т а. Побледнел!

Ц и л к а. Перц, дай ему глотнуть из бутылки!

П е р ц. Лучше о себе позаботься!

К а р л (Теще). Ну, старая ворона, выпьем за смерть, которой ты служишь! Кар-кар-кар-р!

Т е щ а. Тс-с… Ну?! На этот раз вам не увернуться, господин профессор!

Залокар, поглаживая топор, стоит в кругу зрителей. Братья оказываются с разных концов скатерти. Профессор тщетно пытается унять дрожь в голосе; его слова нацелены прямо в соперника, который дразнит его своей улыбкой; голос Профессора становится ломким, как стекло.

П р о ф е с с о р. Вы предлагаете выбирать из этого? Вы мне позволите открыть книгу, хотя я ее не возьму. «Три рулона полосатой фланели на белье. Двенадцать бутылей керосина. Мука пшеничная мелкого помола…» Конторская книга вашего супруга, мадам. Других книг здесь нет. Понимаю. Мой брат женился на конторской книге, ибо пришел к выводу, что цифры поддаются учету. Однако во всем мире люди давно перестали полагаться на цифры. Иное стало важным.

З а л о к а р. Что же?

П р о ф е с с о р. Идеи! Смейся, смейся! У тебя есть «мерседес» и новый дом, но это лишь вещи, которые могут растаять, как мороженое. Мир изменился. В конце концов, у каждого обывателя продирается пальто на локтях, и в каждую нору заглядывает солнце. Смейся, смейся! Что же мне тут у вас выбрать?.. Ну? Шкатулку? Кортик офицера королевского флота? Смеясь надо мной, вы показываете, что за прошедшие годы ничему не научились! Лет тридцать-сорок вы повторяете: «Да, Залокар был и останется боровом. Но он знает, что делает! Он не даст себя одурачить! Он работал и копил! Залокар плевал и на итальянцев, и на всех прочих. Когда старые деньги ничего не стоили, он стал делать новые, и всегда ловко обходил законы… Он пролезет, где никто не сможет, он… он…»

К а р л (неожиданно пронзительно). Он — мужчина!

П р о ф е с с о р. Потому, что взял топор?

К а р л. Потому, что тогда его бросил!

З а л о к а р. На этот раз не брошу, Карл!

П р о ф е с с о р. А вы, мадам, как полагаете?

Т е щ а.

Конечно, фланель истлела в шкафу,

Топор с каждым днем все острее.

Мужчина — тот, кто умеет копить и работать.

С годами закаляется его натура!

Я н е. «…et post equitem sedet atra cura!»[33]

П е р ц. Как ты сказал?

Я н е. У каждого мотоциклиста на выхлопной трубе оседают заботы.

В и д а (до сих пор молчавшая, как кукла, неожиданно заговорила странным бесцветным голосом).

Духи «Ярдли» и «Кавасаки»

Импонируют даме всякой.

П р о ф е с с о р. Ты что, балдеешь?

Т е щ а. Что?!

П р о ф е с с о р. Я ее спросил, не нажралась ли она каких наркотиков.

В и д а. Это тебе не мешало бы для храбрости что-нибудь принять, дружок! Ночь кончается, пора решать. Что, мужества не хватает? Не будь по крайней мере смешным!

П р о ф е с с о р (хватает со скатерти канделябр). Вот что я возьму.

Я н е. А почему подсвечник?

П р о ф е с с о р. Весь мир опутан проводами, и через самые темные леса, через ледники и пустыни, через открытые всем ветрам равнины провода высокого напряжения несут свет.

П е р ц. Да знаем!

П р о ф е с с о р. Ни черта ты не знаешь!

С у п р у г а  П е р ц а. Это верно!

П р о ф е с с о р. Дело в том, что тьма упорна и не сразу поддается. Она насылает метели, черный снег, наводнения. Люди же пробиваются сквозь нее. Куда? К свету! Вперед, без страха и сомнения.

Я н е. Канделябр рядом с проводом высокого напряжения?! Гм.

П р о ф е с с о р. Когда-то были в ходу только такие канделябры. И людям этого было достаточно. Так же, как мне сейчас достаточно света из глаз девушки, которую здесь околдовали и превратили в марионетку. Вида!

З а л о к а р. Брось трепаться!

П р о ф е с с о р. Что? Я не понял.

З а л о к а р. Ну, тогда я тебе покультурнее объясню. Болтаешь, братец, а ведь у меня в руках топор.

П р о ф е с с о р. Да! И краскораспылитель, идиотов раскрашивать! (Откровенный выпад после уклончивых объяснений.)

Гости, до сих пор забавлявшиеся, затаили дыхание. Теща наслаждается.

З а л о к а р. А ты, сколько я помню, раскрашивал себя! Университет… десять красок в десяти режимах. Уж какая-нибудь краска всегда была нужна. Не думай, что не знаем! Мы здесь тоже не из погорелой деревни.

П р о ф е с с о р. Странно! Мебельщик берется рассуждать про университет.

З а л о к а р. Слов-то, слов, что у голодного вола слюней! И всегда одни лозунги — со времен короля Александра до самоуправления. А сам от страха в штаны наложил.

П р о ф е с с о р. Врешь, собака!

З а л о к а р. Если я собака, то ты — недопесок паршивый!

П р о ф е с с о р. Ты — пес! И каждого норовил куснуть! Тебя небось родители вспоминают, так в гробу переворачиваются!

З а л о к а р. Сто чертей и одна ведьма! Слышишь, Карл? Он говорит о родителях! А кто на смертном одре за ними дерьмо выносил? И не один день, не неделю! Неделю за неделей! Отец…

П р о ф е с с о р. А кто его довел до этой болезни?

З а л о к а р. Отец орал, как десять распятых Христов, но не потому, что я его заставил составить завещание!

П р о ф е с с о р. А почему? Почему?!

З а л о к а р. Да от боли… Он же внутри весь оброс опухолями… Заживо разлагался. А ты в это время стишки с полочки на полочку переставлял. Вот почему!

П р о ф е с с о р. Орут от страха. Ему было страшно с тобой оставаться!

З а л о к а р. Ничего ты не знаешь! Ничего!

П р о ф е с с о р. Знаю!

З а л о к а р. Тебе и не снилось!

П р о ф е с с о р. Ну, открой тайну!

З а л о к а р. Пока человек орет, это хорошо, просто это еще игрушки! Страшно, когда человек может только блеять, как овца, умоляет, чтобы его наконец спровадили… мол, уж скорее бы конец… что ему пора уходить… и смотрит на тебя с ненавистью…

П р о ф е с с о р. Он тебя ненавидел!

З а л о к а р. Где тебе понять! Ты только угадываешь, какой ветер дует на собраниях, и сплетни слушаешь… Ты…

Теща обходит всех по очереди, сотрясаясь от смеха.

К а р л (кричит). Они убьют друг друга! Держите профессора!

Профессор, уже поднявший канделябр, как бы очнулся и опустил руку. Пауза. Затем происходит нечто неожиданное: оба Залокара, повернувшись к Теще, прочувствованно жалуются ей друг на друга.

П р о ф е с с о р. Мадам! Он всегда у меня из-под носа лучшие куски утаскивал!

З а л о к а р. Он украл у меня любовь родителей, а потом оттолкнул всех и ушел. Так и было.

Т е щ а. Это немало. Но лучше спокойно во всем разобраться!

П р о ф е с с о р. Я больше ничего не стану рассказывать!

Т е щ а.

Тс-с! Еще тише! Спокойно!

Ненависть только смерть рождает,

А в молчании тихий ангел порхает.

Мужская кровь имеет низкую температуру кипения, не правда ли? Не угадаешь, когда дурь взыграет. Был у нас тут один, он с утра ругался и все крушил, а потом полдня хныкал. Покойный Цузнар. Спрашивали его, когда он себя лучше чувствует, а он отвечал: «Злоба здоровее! Она согревает». Вот и судите! Ну вот, опять все смеются. Помолчи, Перц! И ты, Карл, помолчи! Вы думаете, мы кончили? У нас ведь три жениха. Вон, там стоит ваш дружок, с которым вы отираетесь у стойки в пивных. Исключим его из состязания?

П е р ц. Да нет! Уж пускай!

К а р л. Здесь шеф — Залокар!

Т е щ а. Марта, как это теперь говорят, мол, все должно быть подобающим образом и одинаково для всех!

М а р т а. Fair play[34].

Т е щ а. Fair play. (Яне.) Изволь!

Я н е. Спасибо, бабуся! (Он похож на изображение поэтов в популярных биографиях: легкомысленный, дурашливый и просветленный; подходит к скатерти, без размышлений берет трость и, прижав ее к груди, устремляется к выходу.)

Т е щ а. Погоди! Иди-ка сюда! Сейчас откроем мешок. Одному счастье дадим, другому разобьем. (Выворачивает наизнанку сумку. Из нее сыплются бумажки: разгадки и поучения.)

Я н е (смеется). Каждый свое сказал, а меня ни одна живая душа не спросила, зачем я палку взял.

К р и к и.

— Чтобы было на что опираться, выходя из пивной!

— От дождя укроешься, если хлынет!

Т е щ а. Хватит! Зинка! Ты будешь разворачивать и читать. Сначала — «топор».

З и н к а (достает конверт и читает громко, четко, как в школе). Топор. Много дров нарубил, много голов снес с плеч. Кто топор выберет, тому вечно работать и вечно злиться. Жене с ним будет неуютно и зябко. Над домом его день и ночь будет свистеть холодный, пронизывающий ветер.

К а р л. Нет!

Общий гомон. Залокар, размахнувшись, со всей силы вонзает топор в пол. Какое-то время стоит согнувшись, точно не в силах оторвать руки от топорища. Все напряженно ждут, что он скажет. Профессор нервно кусает губы.

(Бросается к Профессору, кричит.) Молчи, ты! Оставь его в покое!

П е р ц. Прекрати!

Т е щ а. Зинка, поищи «подсвечник»!

З и н к а. Подсвечник. Кто подсвечник выбрал, тому срок отмерен. Жена не успеет оглянуться, как черное платье гладить придется. Такой отнимет больше, чем даст и чем сам стоит.

П р о ф е с с о р (поспешно выкрикивает). Не бывать этому! Не надейтесь!

Неодобрительный гомон.

П е р ц. Яне! Яне! Ему невеста достанется!

Все сторонники Залокара теперь выражают симпатии Яне: слышатся шутки, смех.

К р и к и.

— Я-не! Я-не! Я-не!

— Вот привяжет его баба к юбке, все пивные разорятся!

— Бери пример с Перца — не поддается своей!

— А Карл уже слезы роняет.

— Я-не! Я-не!

Я н е (с достоинством раскланивается). Спасибо, друзья мои! Спасибо!

П р о ф е с с о р. Приговор еще не вынесен!

Я н е. Верно! Гонки продолжаются! Маски мелькают, нашу судьбу решают!

Т е щ а. Зинка!

Ее окрик отрезвил всех. Вида, стоявшая как кукла, шевельнулась, глаза расширены.

З и н к а. Палка пригодится драчуну и бродяге. В доме беда, в дороге невзгоды. Бери, что взял, да убирайся, жену поищи в корчме или в другом месте!

В и д а (срывается с места, не дослушав, кидается к Яне, судорожно обнимает его, повернувшись к Теще, кричит). Это неправда! Мы так не договаривались! Ты подменила конверты! Ах ты, старая колдунья! Ты всех ненавидишь! Я не хочу платить твои старые долги! Мне он нужен!

Т е щ а. Ха-ха! Девочка, да чем же он от них отличается?! Посмотри на него получше! Такая же продувная бестия! Залокар! Шагает по головам!

З а л о к а р (неожиданно выпрямляется, задумчивость сменяется тяжелой усмешкой). Шагал, пока получалось! Подпишу!

Т е щ а. Брату подпишешь все, что потребует.

П р о ф е с с о р. Безусловно!

Т е щ а. А девочка — моя. Ее вам у меня не отнять!

В и д а. Ах ты старая ведьма, ты что, не понимаешь?

Т е щ а. Не смей браниться и выкинь его из головы.

Он провонял этим домом, железом и пластиком,

Краской, хоть никогда не утруждал себя

Никакой работой!

Я н е. Однако, бабуля, у алкоголя свой специфический аромат!

В и д а. Брось свои штучки! Я тебя люблю до исступления! И мне не стыдно в этом признаться. Пусть смеются! Такое со мной впервые! Ты несчастный, грязный, осмеянный и забитый, но ты же…

Т е щ а. Залокар!..

В и д а (выпускает Яне из объятий. Кипя от гнева, останавливается в вызывающей позе перед старухой, говорит хрипло, отрывисто, в бешенстве). Какого черта ты твердишь «Залокар, Залокар»? Да вы тут все один огромный Залокар… это болезнь! Я боялась Залокаров, когда девчонкой скиталась по улицам… потому что я незаконнорожденная, детдомовская… Когда я заглядывала через заборы и в окна, я видела, как люди загораживаются и занавешиваются, чтобы остаться со своим, и только со своим! Мое! Наш ребенок! Наша стиральная машина! Наш сладкий пирог! Наша собака! Наша машина! Заборы — железные, деревянный, из цемента, из колючей проволоки… Ставни! Звонки! Шторы из пластика!

Я н е. Вся страна оделась в пластик, верно?

В и д а. Нет!

Я н е. Разве?

В и д а. Не все Залокары. Девчонки, которые были со мной в интернате, стали официантками, патронажными сестрами, они ездят на велосипедах под дождем от дома к дому… Я не стала… но я знаю, каково ворочать умирающих, если они весом в сто килограмм… Мадонна, я это знаю…

Остановилась, переводя дыхание. Слушая ее исповедь, гости отодвинулись в тень — лица испуганные, удивленные. Пауза.

Т е щ а. Все это ерунда!

П р о ф е с с о р. Кому ты будешь патронажной сестрой?

З а л о к а р. Тебе — не будет!

Я н е. Уходи, Вида!

В и д а. С тобой!

Я н е. Я даже не Залокар. Если Залокары говорят «наша стиральная машина», это уже что-то. Когда же они говорят «ох, этот наш Яне», это совсем другое. Исчезни отсюда! Ты слышишь?

В и д а. Только с тобой!

Я н е. Я никуда не пойду! Не хочу! Пошутили и хватит, комедия окончена, марш к чертовой матери!

В и д а. Кому ты подыгрываешь, идиот? Ты же знаешь, я не уступлю!

Я н е. Меня это не волнует. Карл, тут нечего выпить, пошли в пивную!

К а р л. Ни за что, Яне!

В и д а. Боишься?

Я н е. Я протрезвел.

В и д а. Я знаю, ты заслуживаешь лучшего… Ты поймешь, каково мне пришлось…

Т е щ а. Не поймет! Только я пойму! Ты вернулась ко мне, ты моя дочь. Я! Я смою с тебя грязь… У матери есть для тебя постель, грелка, белоснежные простыни. Ради тебя я научилась ворожить, ради тебя буду продолжать. Я тебя не пущу обратно в свинарник. Будь осторожна!

П р о ф е с с о р. И я тебя предупреждаю! (Лицо его покрывается мертвенной бледностью.)

З а л о к а р (неожиданно, с угрозой). А я предупреждаю тебя!

Я н е. Охо-хо! Ты слышишь, Вида?

В и д а. Слышу!

З а л о к а р. Оставь девку в покое!

П р о ф е с с о р. Тебе, что ли, ее отдать?

З а л о к а р. Нет!

П р о ф е с с о р. Этому выродку?

Я н е. Ого!

З а л о к а р. Никому! Я даю тебе время на размышление. Чуть-чуть. Отстань от нее!

П р о ф е с с о р. Ты не впервые мне это говоришь, почтенный братец и дружок. Я помню. (Весь напрягся, как натянутая струна; дребезжащим фальцетом напевает вальс, звучавший на свадьбе Залокара. Странно смеется, как от удара, бросается к Виде, в упор спрашивает.) Ну, ты решила?

В и д а. Да!

П р о ф е с с о р. Едешь со мной?

В и д а. Нет!

З а л о к а р. Отстань от девки!

Я н е. Отстань от дяди!

Т е щ а. Надо выяснить все до конца!

П р о ф е с с о р (не слыша выкриков, наклоняется к Виде, пристально вглядывается в нее). Ты все забыла?

В и д а. Ты был добр ко мне.

П р о ф е с с о р. Не более?

В и д а. Не более.

П р о ф е с с о р. Мой брат сказал, что дает мне время подумать. А я — тебе. Подумай. Слишком многое я положил к твоим ногам.

В и д а. Честь, да?

П р о ф е с с о р. Честь! Верно! Я закрывал глаза на твое прошлое…

В и д а. Закрывал глаза?! О, как прекрасно, как благородно! Но почему ты не говоришь «простил»?

П р о ф е с с о р. Наверное, это было бы точнее. Да.

В и д а. Ведь ты гуманист?

П р о ф е с с о р. Был когда-то. Осторожней, ты рискуешь спустить собаку с цепи!

В и д а. И спущу!

П р о ф е с с о р. Ну, давай! Оплевывай!

В и д а. Плевать мне на твои стишки, на твой гуманизм, на высокие рассуждения о будущем человечества, на горестные вздохи о наступающей осени. Ну, как?! Довольно наплевала?! Что же ты молчишь? Поведай, огласи свою тайну, профессор! Всем будет полезно послушать, а мне особенно! Долгими вечерами, слушая твои сладкие слюнявые речи, я почти верила: «Да, он зрелый человек, он мудрый, добрый, надежный…»

Т е щ а. Ха-ха-ха!

В и д а. А на деле, увы, осталась кучка дерьма и вонь. Как от собаки!

Я н е. У попа была собака, он ее любил…

В и д а. Теперь-то я вижу, какой ты урод! Ты довесок этой прожорливой залокарщины, вернее, ее послед! Залокары хоть не врут! Ты же врал, когда надо и когда не надо, и так привык, что стал врать и самому себе. Ты марал бумагу в соответствии с директивами — верил, что сдерешь с себя свинство! Ты никогда не ценил чужого труда, не понимал чужих страданий! Даже собственный брат был тебе чужим человеком! Теперь мне ясно — главный производитель пластика здесь — ты!

П р о ф е с с о р. Кончила?

В и д а. Да! Ну, возвести наконец, кто я и что я!

Т е щ а. Я запрещаю! Еще не пора!

В и д а. Эх, бабуля, бабуля!

Игра принимает опасный оборот. Люди, почувствовав это, направляются к выходу. Там возникает давка. Гармонист волочит открытую гармонику, меха с жалобным звуком бьются о ноги.

П р о ф е с с о р (его бьет озноб, но он стоит прямо. Наносит словами удары, точно ножом. Как ни странно, говорит стихами, быстро, напряженно).

Эту женщину все знали!

Про дела ее слыхали!

С кем она только не путалась —

С итальянцами и триестинцами,

С охотниками и автотуристами.

Но как же я попал в ее сети?

Не помню, да это и неважно!

Я был одинок и поддался ложным надеждам!

Я ей предложил свое имя

И чистую, тихую, честную жизнь…

А что ж теперь?!

Она все изваляла в грязи.

Горечь и ненависть душат меня.

Теперь мне ничто не дорого, и я всем объявляю:

Эта женщина торговала своим телом!

Puttana domestica e italiana![35]

Залокар стремительно выдергивает топор из пола. Вида срывает с себя костюм невесты. Старый шелк рвется. Размазывает по лицу краску.

В и д а. Да! Я была шлюхой! Продавалась за динары и за валюту. Я была потаскухой, потому что на каждом шагу, буквально повсюду, как нарочно, встречала тебе подобных… Залокаров… а я тогда видела не дальше своего носа… И убеждала себя — как ни крути, на свободе лучше… Хотя и было очень плохо… И все-таки было лучше, чем с тобой. Да! Лучше! Да! Да!

Напряжение нарастает. Залокар ощупывает острие топора. Яне бросается к Виде, тащит ее в тень. Шепчет горячо, взволнованно, неразборчиво. Гости теснятся к выходу. Паника.

К р и к и.

— Довольно безобразия! Мы не в кино!

— Это какой-то сумасшедший дом! Пошли!

— Устроили представление шлюхе на потеху!

— Нет, ты посмотри! Надо вызвать милицию, а то как бы чего не вышло! Мирник, сбегай в милицию!

— Да пусть перебьют друг друга, обжираются тут, чтоб они сдохли! Нечего их больше слушать!

— Где тут окно?

Т е щ а (перекрикивает все вопли). Залокар! Он ведь переспал с твоей женой в ту ночь! А потом заскулил и уехал… а ее оставил… мою… девочку… мою Ирму.

З а л о к а р. Я знаю!

П р о ф е с с о р (придурковато смеется). Ну что, напеть тот вальсок?

Т е щ а. Залокар… Залокар… Залокар…

П р о ф е с с о р (не может остановиться, распоясался). Я отнял у тебя жену, а теперь заберу нее! Знай: дело уже в суде!

З а л о к а р. А еще что?

П р о ф е с с о р. Известно, что! Налоги, которые ты не платил, брат! Прижмут тебя, как пить дать! У меня точная информация.

Т е щ а (подзуживает). Залокар! Залокар!

Залокар приподнял топор. Почти все гости разбежались. В пустом доме слышен гулкий топот.

П р о ф е с с о р (пятится; хотя и несколько взвинчен, старается не показывать страха). Ну, куда ты меня толкаешь?

З а л о к а р. Я хочу тебе кое-что показать, Мирко. (Впервые назвал его по имени; ведет вдоль стен.)

Цилка, Рози и Марта отступают перед ними.

П р о ф е с с о р. Что ты хочешь мне показать?

З а л о к а р. Брачную постель.

П р о ф е с с о р. Спасибо, я с ней знаком.

З а л о к а р. Ничего, освежишь воспоминания!

К а р л (уже совсем не кажется пьяным, бросается между ними). Залокар, я тебя умоляю… мы вместе служили… в Нови-Саде…

Залокар отталкивает его. Карл падает. Полуцилиндр с грохотом катится по полу. Братья подходят к дверям в глубине сцены.

З а л о к а р. Сюда!

Меряют друг друга взглядами. Топор уже у подбородка Профессора. Блеск топора. Профессор с шутовской ухмылкой, как пьяный, бросающийся в поток мчащихся автомашин, переступает порог. Залокар за ним. Хлопнула дверь. Поворот ключа.

Я н е (отпустив Виду, на одеревеневших ногах подходит к двери, дергает за ручку. Уговаривает). Дядя! Ведь… Все это такая ерунда… Не надо! Ты меня слышишь? Если хочешь… он… мне ничего не надо… мы же… Ну, пойми, дядя!

Т е щ а. Перестань! (Стаскивает с головы платок, волосы торчат лохмами, глаза блестят, кулаки сжаты.)

Я н е (поворачивается к ней). В какое же дерьмо ты нас втянула, бабуля!

Т е щ а. А во что втянули вы мою девочку? Оставь их!

Я н е. Когда ворожила, ты его фотографию проткнула!

Т е щ а. Мне нужны оба! (Прислушивается.)

Карл поднимается на ноги, подходит к Виде, смотрит на нее.

Я н е. Карл, будь добр, уведи ее!

В и д а. Ты говорил…

Я н е. Я говорил… я сказал. «Жили-были такие звери, с зелеными глазами, сидели по углам, скребли когтями…»

В и д а. «…И кусали каждого, кто к ним осмеливался подойти». (Отчаянно.) Ну, сделай же ты что-нибудь! Скорее! Слышишь? Ты должен!

Я н е. Я ничего не должен.

Вида кидается к дверям. Карл ей мешает. Из-за двери — кажется, откуда-то издалека — слышен вскрик.

К а р л. Аминь.

Продолжительная пауза. Старуха подходит к скатерти и, взявшись за углы, накрывает лежащие на ней предметы. Цилка, Рози и Марта жмутся к стене. Карл держит Виду.

Я н е (выходит почти на середину сцены и задирает голову, точно пытается определить расположение звезд. Еле слышно декламирует).

Не орлы то летели по небу,

А свой шабаш черти справляли.

Дверь отворяется. Выходит  З а л о к а р.

Т е щ а. Где топор?

З а л о к а р. Там!

Старуха достает бутылку и рюмку. Наливает и торжественно подносит Залокару.

Ну что, теперь порядок?

Т е щ а. Да! Но пить на брудершафт нам с тобой поздновато.

Плакальщицы приходят в себя. Сбрасывают черные лоскуты.

К а р л (отпускает Виду. Срывает с себя визитку и кидает ее на пол. Затем жилет, галстук. Достает из заднего кармана брюк бумажник Залокара, мгновение взвешивает его на руке, потом тоже кладет на пол). Будьте прокляты, Залокары!

В и д а. Все до единого!

З а л о к а р. Ты прав, Карл!

Приближается вой милицейской машины. Залокар пьет.

Т е щ а (усаживается на стул; отрешенно, вполголоса).

Дочка моя, как майский цветок,

Чистая, прозрачная, невесомая.

Уж как я ее растила — волоску с головки

Упасть не давала,

Песни ей шепотом пела,

На руках в тенечке качала.

Ручки у нее были нежные, пальчики тонкие.

В дождливый ноябрьский день пришла:

Я, мол, мама, выхожу за столяра…

З а л о к а р. А теперь этот столяр наконец уйдет из вашего дома…

В и д а. Будьте вы прокляты, Залокары… Проклятие… Залокарам…

Я н е. Скажи «всем!». Скажи еще раз!

В и д а (выкрикивает, точно страшную клятву). Всем!

Я н е. Прекрасно, девочка! В здоровом теле — здоровый дух! Бабуля, налей-ка и мне! (Пошатываясь, подходит и берет бутылку.)

Милицейская машина с воем останавливается перед домом. По лицам и предметам пробегает мигающий синий свет.

З а н а в е с.

Примечания

1

Бранко Гавелла. Драма и театр. М., 1976, с. 136.

2

Андреј Инкрет. Драма «о шпанцима». — В кн.: Андреј Хинг. Освајач. Старац на размеђи. Београд, 1975, с. 250.

3

Божья матерь Гуантемокская (исп.).

4

Торжественная католическая молитва. — Здесь и далее примечания переводчиков.

5

Петух-триумфатор (лат.).

6

Во-первых (лат.).

7

Совета по делам Индий и Дома Торговли (исп.).

8

Священный акт (исп.).

9

Право народов (лат.).

10

Усмирение карательными мерами (лат.).

11

«Кафолическое пособие по управлению миром» (лат.).

12

Мое намерение — умереть в кабаке (лат.).

13

Всегда женщина (лат.).

14

Блаженное одиночество (лат.).

15

О государстве Бога (лат.).

16

Заметь (лат.).

17

Решенное (лат.).

18

Между прочим (франц.).

19

Мартин Крпан — герой одноименной повести словенского писателя Франа Левстика (1831—1887).

20

Бороевич, Светозар (1856—1920) — фельдмаршал австро-венгерской армии.

21

Вальявец, Матия Крачманов (1831—1897) — поэт, филолог-славист и фольклорист.

22

«Леди не для сожжения». Комедия английского драматурга Кристофа Фрея (р. 1907).

23

…осмелься быть мудрым

И начинай! Ведь, кто жизнь упорядочить медлит, он точно

Тот крестьянин, что ждет, чтоб река протекла, а она-то

Катит и будет катить волну до скончания века.

Квинт Гораций Флакк. Послание к Лоллию. — Перевод Н. Гинцбурга.

24

Да будет свет! (лат.)

25

Ария Яне стилизована под песенку Шута из «Двенадцатой ночи» У. Шекспира.

26

Намек на пьесу Августа Юхана Стриндберга (1849—1912) «Фрекен Юлия».

27

Смерть подстерегает везде: лучше там, где велит бог (лат.).

28

Молодец, дорогая! Изумительно! Браво! (итал.)

29

Шкатулка для драгоценностей (англ.).

30

Плоды богатства — в изобилии (лат.).

31

Плоды богатства — в разуме (лат.).

32

Комедия начинается! (лат.)

33

И на корабль взойдет Забота,

и за седлом примостится конским.

Квинт Гораций Флакк. Оды. — Перевод З. Морозкиной.

34

Чистая игра (англ.).

35

Подстилка для итальянцев и для наших! (итал.).

Content

«Блудный сын» и другие пьесы

ТРИ ПЬЕСЫ АНДРЕЯ ХИНГА

КОНКИСТАДОР Трагикомедия в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

БЛУДНЫЙ СЫН Пьеса

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

ЖЕНИХИ Пьеса с переодеванием

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Примечания