Марина Чуфистова

Йалка

© М. Е. Чуфистова, 2024

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Глава 1

– Мама никогда не говорила, что я красивый… Не стоит меня разубеждать.

Я стоял перед зеркалом в ванной и повторял начало монолога раз за разом, представляя, как зал засмеется в момент паузы. На слове «красивый» я вспомнил деда, который работал на сталелитейном заводе в Архангельске после войны. Он так активно восстанавливал экономику страны, что его некогда белая шерсть свалялась желтыми колтунами, свисавшими со спины, рук, ног, а на доске почета среди ударников соцтруда значилось и его имя.

Я не помню его маску. Под конец жизни он перестал ее носить и редко разговаривал. Помню испещренную уродливыми шрамами спину, когда он сидел на берегу Северной Двины после заплыва. Каждый вечер в любое время года он шел к реке и нырял в нее.

Как-то я подхватил в школе ветрянку. Бабушка уложила меня на скрипучий диван в зале, укутала пледом и приготовила отвар из бузины. Дед, увидев меня в зеленую крапинку, схватил за руку и потащил из дома. Я думал, что, по какому-то древнему обычаю нуоли, он избавит стаю от слабого звена. Но дед привел меня к реке и велел лезть в воду. Было градусов пять мороза. Спорить с дедом я не решился. Разделся и зашел в реку. Дед приказал окунуться с головой несколько раз. Кажется, я тут же выздоровел.

Два года назад я окончил геологический в Архангельске и переехал на юг, в Ростов-на-Дону. Ничто меня не связывало с этим городом. Меня привела мечта. Мой друг Толик двумя годами раньше тоже переехал из Архангельска, чтобы управлять местным стендап-клубом. Как вы уже догадались, моя мечта – стендап. С чего я решил, что могу шутить? Не знаю. Но за три года тут я ни разу не захотел всё бросить. Даже после провальных свободных микрофонов.

Очередной предстоял вечером.

– Мама никогда не называла меня красивым…

Плавать в Дону я не решался. Но перед каждым важным делом совершал один и тот же ритуал. Верил в исцеляющую силу холодной воды и незримую поддержку деда с того света. Верил, что поможет быть смешным. Нет, не так. Верил, что поможет мне шутить. Ведь я и так смешон.

Мне пришлось встать на два часа раньше, чтобы принять ванну. Обжигающе холодную. Клише. Просто холодную. В супермаркете на углу я скупил весь лед накануне, всего два мешка, и сложил в морозильную камеру. Она занимала половину прихожей в квартире Толика, где я снимал угол. На самом деле комнату, но платил как за угол. Когда я купил этот холодильник, он говорил, что этот гроб распугает всех гостей. Но позже не уставал каждый раз повторять одну и ту же шутку:

– Йалка так любит холод, что его девушки сначала проводят пару часов в морозилке, а потом уже в спальне. – Тут он выжидает недоумение и потом делает контрольный выстрел. – И главное, потом они всегда такие покладистые…

Одно из негласных правил нашей с Толиком дружбы и соседства – мы никогда не критикуем шутки друг друга. Даже плохие. Толик называет это проверкой на вшивость. Если девушка нормальная, она посмеется. Проверка срабатывала меньше, чем в половине случаев. Вторым негласным правилом было не критиковать подружек Толика.

Я принял ванну, как мама научила еще в архангельской квартире. Сначала уложил две одноразовые простыни, чтобы ни один волосок не попал в слив. В этом доме сантехника ни к черту. В нашем подъезде в прошлом году поселилась семья нуоли. Не знаю, где они жили раньше, но из-за них целый дом остался без канализации на два дня. После ванны я собрал аккуратно простыни и уложил в мусорный пакет. Этого мама не одобрила бы. Она говорит, что шерсть нужно сжигать. И она действительно так делает. Раз в месяц среди ночи выходит во двор с железным ведром и поджигает всю шерсть, которая скопилась в нашей квартире. Живи она на юге, могла бы стать зачинщицей пожара. Она потом еще стала следить за лунными циклами, чтобы устраивать костер на убывающую луну. Верит, что это замедляет выпадение. Нуоли не страдают алопецией. Не видел ни одного лысого нуоли. Но маму не переубедить.

Я смотрел на себя в зеркало.

– Мама никогда не…

Я плохо спал ночью. Хорошо, что этого не видно. В голове вертелись слова из моего монолога. А может, это был Крис Рок, которого я смотрел перед сном. В какой-то момент шутки рассыпались на бессмысленные звуки, и я перестал узнавать собственные. Вечером я выйду на сцену и проговорю их, ожидая, что кто-нибудь засмеется. Я предложил Толику включать фонограмму, как в старых ситкомах, а он посоветовал нанять парочку бомжей, которые будут угорать над каждой моей репликой. Я не решил, что хуже.

Я обернулся полотенцем и вышел из ванной.

На кухне заварил себе чай. Хотелось кофе, но у Толика гостья, а наша кофемашина издает такие звуки, будто кто-то сорвал стоп-кран в поезде, а ты лежишь в это время аккуратно на рельсах. Но варит при этом лучший кофе. Я смотрел в ноутбуке выступление Марлона Уайанса. Бессмысленно уже повторять монолог, который давно знаю. Дело вовсе не в тексте. Марлон почти двадцать лет не выступал, и вот он выходит и кривляется, отыгрывает каждое слово. Отыгрыш важен. У меня хорошая маска, родители почти год копили, чтобы подарить мне ее на выпускной. Но она не давала того эмоционального спектра, который мне был нужен. В ней я мог улыбаться, хмуриться, удивляться. Но показать замешательство или скепсис…

В детстве я думал, что маски нужны, чтобы не пугать людей чернотой, что у нуоли вместо лица. Да, кстати, у меня нет лица. Там что-то вроде бездны. Не ницшеанской, просто Бог или кто там за все отвечает, забыл или не захотел придумать нам лица. И так сойдет. А чтобы мы свободно чувствовали себя среди людей или чтобы им было рядом с нами комфортно, вернее, не страшно, мы носим маски. Кто знает, что может случиться с соседом, увидь он меня без маски. Вдруг его тесный мирок расширится. Этого допускать нельзя. По правде, ничего не произойдет. Я лишь увижу то, что не должен видеть. Наверное, по этой причине президент не нуоли.

Дома я не носил маску. И, сидя на кухне рано утром в одном полотенце и жуя бутерброд с сыром, не ожидал увидеть никого, кроме Марлона Уайанса в моем ноутбуке.

– А где попить?

В дверях стояла девушка в Толиковой футболке и таращилась на меня. Может, просто смотрела. Конечно, она видела нуоли без маски. Но я не люблю смотреть на незнакомцев, мне не хочется знать, что, скажем, она мечтает помириться с мамой или поехать зимой на Байкал. Да, я вижу что-то вроде тайных мыслей или желаний. Любой нуоли это умеет. Это как-то связано с теорией отражения.

Я не хотел на нее смотреть, поэтому кивнул в сторону крана и отвернулся. Она как-то медленно достала кружку, открыла кран, и вода неспешно, словно желе, заполняла эту бездонную посудину.

– Ты сегодня тоже выступаешь?

– Угу.

– Какой-то ты невеселый для комика.

Как остроумно. Чего ей надо? Я смотрел в экран и не слышал ничего, что говорил Марлон. Она меня нервировала. А упоминание предстоящего выступления усилило мой страх. Пережить бы этот день.

– Но я все равно приду.

Она какое-то время беззвучно стояла, а потом шарахнула кружкой об стол рядом со мной. От неожиданности я дернул рукой и плеснул свой чай на клавиатуру. Довольная произведенным эффектом, она вышла. Зараза!

Толик всегда выбирал таких. Лица, как под копирку. Нос, губы, брови наверняка делали у одного врача. И волосы. Обязательно длинные и прямые. Чаще черные. Если в нашей квартире сделать зал славы подружек Толика, в нем будет висеть одна фотография, а на золотой табличке ниже имена: Катя, Таня, Алена, Полина, Карина, Люсине, Маша, Вероника… Я никого не забыл?

Пока я вытирал пролитый чай, на экране телефона высветилось ежедневное сообщение от мамы с анимированным цветочком. Удивительно, как она умудрялась не повторяться. Вся индустрия блестящих картинок держится исключительно на ней. Еще удивительнее, что я замечаю различия этих картинок. Нужно тут же ответить, иначе мама начнет звонить, и разговор неминуемо сведется к тому, что единственный сын бросил престарелых родителей ради тупых шуточек. Мои родители вовсе не престарелые. Средняя продолжительность жизни нуоли шестьдесят лет, им всего по сорок пять. Целых пятнадцать лет впереди. Дед дожил до шестидесяти четырех. Наверное, помогла холодная вода.

Я вымыл свою и ее кружки и поспешил в свою комнату. Быстро натянул джинсы и худи. Если надеть капюшон, меня легко принять за человека. Довольно высокого и крупного, хотя по меркам нуоли я мелкий. Мой дед был почти два двадцать. Я дорос до двух метров еще в девятом классе и больше ни на сантиметр не увеличился. Только в боках, но я стараюсь много ходить.

Я надел маску, и она показалась тесной. Странно. Я осмотрел себя со всех сторон, она прилегала идеально. Когда маска плохо сделана, она топорщится и больше напоминает резиновые лица американских президентов, которые носят грабители банков в кино.

– Важный день! – Толик постучал и тут же вошел в одних трусах и со всклокоченной бородой.

– Не начинай. – Маска меня нервировала.

– Она тебя достала? – Толик махнул рукой в коридор. – Хочешь, я запрещу ей приходить…

– И как мне это поможет?

– Она иногда бесит. Но она влюблена. И что творит…

Я усмехнулся.

– Ты что-то видел? – Толик ждал.

– Это неэтично. – Я ничего не видел, но хотелось напустить на себя пророческий туман.

– Да брось, я твой лучший друг…

– Как лучший друг, держи своих подружек при себе.

– Ладно, проехали. – Толик посмотрел на меня серьезно. – Какой-то ты бледный.

– Очень смешно. Запиши.

* * *

Я спускался по лестнице с четвертого этажа.

– Мама никогда… Черт! Мама!

Не успел я достать телефон, как он зазвонил. Мама.

* * *

Февраль в городе выдался серым и мокрым. Я шел по грязным тротуарам и приготовился слушать очередную лекцию о сыновней неблагодарности. Нормальные нуоли в моем возрасте уже заводят жену и детей. Я уточняю: как собак? Тогда мама говорит о неуважении к женщинам, что, кстати, неправда. Но сегодня разговор пошел совершенно по другому сценарию.

Мама рассказывала про знакомую, которая уехала по международной программе переселения нуоли на Аляску. Я уточнил, почему на Аляску. Мама ответила, что там есть самый настоящий город, где живут только нуоли. Я почему-то представил картинки из учебника истории, где нуоли еще не носят одежду и живут в специальных хижинах, а мама, как героиня книжки девятнадцатого века, без конца падает в обморок от распущенности нравов. Да, раньше умели развлекаться. Она все говорила и говорила, а я все больше не слушал.

Я не верил, что родители решатся на переезд. Они даже на ремонт в квартире не могут решиться. Удивительное постоянство – обои в полоску, шторы и вообще все в цветочек и бесконечно коричневая мебель. Они могли бы сдавать свою квартиру для съемок сериалов про восьмидесятые. Да чего уж. Они могли бы сами в нем сняться. Папа – слесарь на заводе, куда ходит уже двадцать лет в одной и той же куртке, а мама – мастер маникюра в салоне возле дома. Правда, прическа у нее не из восьмидесятых.

Я шел через парк Революции. Переселили бы нас на материк, или мы продолжили бы рыбачить и заниматься собирательством, если бы не большевики? Иногда я задаюсь этим вопросом. Наверняка у меня уже была бы куча детей от разных женщин и не было бы штанов. А возможно, естественный отбор прикончил бы меня раньше.

Мама произнесла имя Элина, и я снова начал ее слушать. Это давняя и постыдная история, в которой она пыталась свести меня с дочерью клиентки. Элина умница, учительница английского, помогает своей больной матери… Я уже слышал это. Но каждый раз ее имя заставляло меня слушать внимательно. У нас была всего одна встреча. Элина самая обычная нуоли, если нас можно называть обычными. Никаких бабочек в животе не возникло ни у меня, ни у нее, но было что-то в ней, что я иногда вспоминал, когда думал о доме. Может, запах?

Я подходил к зданию, где работал. Двухэтажный дом пятидесятых годов. Кажется, сталинский ампир. Но это не точно. Я попрощался с мамой, она пожелала хорошего рабочего дня, а ведь знает, что у меня опен майк. Она никогда не желала мне удачи в выступлениях. Вот и сегодня придется обходиться без поддержки рода. Может, дед с того света приглядывает? Хотя никакого того света у нас нет. Но не стану сейчас об этом.

Офис занимал несколько просторных кабинетов на втором этаже. Директор Игорь мнил себя новым Цукербергом, а потому пытался создать «атмосферу непринужденности и творческого безумия». Если выбросить слова «атмосфера» и «творческий», получится слоган нашей компании. Сложно сказать, чем именно мы тут занимались. Обучающие приложения для детей, простейшие игры, интернет-магазины, бот-помощники, стикер-паки, фото. В целом все это при желании можно сделать самому, но по какой-то причине люди обращались к нам. Нас едва ли можно назвать успешной IT-компанией. Вообще не стоит использовать слова «успешный» и IT применительно к нам, мы обычное рекламное агентство. Но Игорь несколько лет назад продал дом каких-то родственников, и деньги, чтобы играть в модного босса, у него были. Мы лишь гадали, в какой момент он поймет, что его бизнес-стратегия – полная чушь, сдаст свою квартиру и уедет на Бали.

Игорь был другом Толика. Он когда-то пытался заниматься комедией, но, в отличие от IT-бизнеса, вовремя понял, что едва ли его ждет успех. Так что я получил работу копирайтера по блату, ведь до этого я не написал ни одного рекламного текста.

Мы могли бы работать из дома. Но Игорю хотелось быть боссом, радовать нас бородатыми шутками, совещаниями каждую неделю, где он делился скорее своими нереалистичными мечтами, чем бизнес-планами. Меня устраивало, что в здании высокие потолки, приятные люди и вкусная столовка с вегетарианской кухней. Еще в детстве я отказался от мяса и рыбы. Не по каким-то этическим соображениям. Я просто не мог их переваривать. Бабушка с дедом пытались накормить меня котлетами из оленя, которого дед убил на охоте, а меня сразу же вырвало фонтаном через стол прям на деда. Я не помню, что было потом. Неделя из моей памяти стерлась. Мама рассказывала, что я пролежал с температурой.

Мой рабочий стол находился в серверной, которую Игорь прозвал «Северной». Там круглый год работали кондиционеры. Мой маленький рай, где я мог в свободное от работы время, а его у меня было много, писать шутки или смотреть других комиков. Я не упоминал? Я очень посредственный копирайтер.

Хотелось кофе. В приемной стояла кофемашина, дешевая и грязная. Если бы не девчонки, которые забирали остатки кофе для скраба, она бы давно заросла плесенью или хуже. У кофемашины стоял Андрей. Он кивнул мне и изобразил пантомиму, тыча пальцем на дверь кабинета Игоря. Я отчего-то поддался и сделал вид, что не понимаю. Он снова стал странно жестикулировать, но не успел я спросить, что это значит, как дверь распахнулась и из кабинета Игоря вышла она. Да, дверь именно распахнулась. Не открылась, не отворилась, а распахнулась. Кажется, там даже был божественный свет или вроде того, и я точно слышал хор ангелов. Андрей подтвердит.

Натали по какому-то невероятному стечению всех обстоятельств устроилась работать офис-менеджером в нашу компанию. Она могла бы разносить напитки в частном джете или рассказывать о погоде на телевидении, она могла бы писать детские книжки или придумать лекарство от рака, но она пришла в компанию «Субботин и Ко», чтобы чистить дешевую кофемашину и поливать засохший фикус.

Я влюблялся лишь раз. В девятом классе. Ее звали Алена. Красивая, как все блондинки, и высокомерная, как все красавицы. Пока мы учились в младших классах, мама покупала подарки для Алены на все праздники. Я подносил ей конфеты и мягкие игрушки, она улыбалась. На этом наше общение кончалось. Я смотрел на нее, она меня не избегала.

На выпускном я решился пригласить ее на танец. Не знаю, о чем я думал. Я подошел к королеве, окруженной своими фаворитками, и, перекрикивая музыку, сказал:

– Потанцуем?

Несколько секунд она молчала. Недоумевала, как я посмел к ней обратиться. Фаворитки захихикали. Она ответила что-то, я не расслышал. Я наклонился ближе к ее лицу, и в этот момент музыка стихла (школьный диджей не умел сводить треки).

– Отвали от меня, урод!

Ее лицо стало страшным, я отшатнулся. Она что-то еще говорила. Я не слышал, но было понятно, что я ей противен. Я уже хотел выбежать из зала, как Серега возник из-за спины и плюнул в направлении всей свиты. Как в слоу-мо, я видел, что капелька его слюны приземлилась прямо в рот Алене, отчего ее лицо стало похоже на чернослив. Оно буквально посинело. А Серега ржал во весь голос. Сбежался весь класс. Алена расплакалась и выбежала, подружки последовали за ней. Думаю, она плакала всю ночь, потому что на следующий день ее глаза были красными, а нос превратился в разваренную картофелину.

Серега целое лето смаковал эту историю, рассказывая с разными деталями всем, кого знал. Думаю, он не столько хотел заступиться за меня, сколько поставить на место королеву школы. Он втайне сам о ней мечтал, но понимал, что ни я, ни он не заинтересуют такую девчонку, как Алена. Моя первая любовь закончилась в актовом зале школы номер один.

Игорь представил, как-то очень торжественно, Натали. Он назвал ее Наташей, но быстро сам себя поправил. Есть люди, которые, входя в комнату, заполняют собой все пространство. Не буквально. Таким был Серега, такой сейчас Толик, и она такая. Натали нельзя назвать эталонной красавицей. Блеклые глаза, то ли голубые, то ли серые, короткие светлые волосы, худенькая фигурка под безразмерным худи, и губы. Они растягивались в розовую ниточку, когда она улыбалась. Натали бы никогда не понравилась Толику. А я не заметил, как перестал дышать, пока Игорь знакомил ее с нами и рабочими обязанностями. Он говорил про маленький, но очень дружный коллектив, почти семью.

– Кстати, один из нас, – Игорь как-то по-отечески похлопал меня по плечу, – сегодня выступает в «Комедии». Всех приглашаю и угощаю!

Этого еще не хватало. Опозориться перед всем офисом не так страшно. Я знал, что они придут. Но Натали – это новое звено в цепочке событий. Хотя лучше ввернуть метафору про костяшку домино. Если бы мне пришлось открутить все, что произошло после того вечера в «Комедии», и сказать, кто стал той костяшкой, то, пожалуй, я бы сказал, что она была твердой рукой, толкнувшей аккуратно выстроенные события моей жизни. Но зачем я забегаю вперед?

После утренней летучки, которая больше походила на презентацию для Натали, мы разошлись по своим рабочим местам. Кофе остыл, и сухое молоко комками лежало на дне чашки, идти за новым я не решался. Я открыл рабочий чат, попробовал сосредоточиться, но слова рассыпались, как в моем сне, на отдельные бессмысленные буквы.

«„Субботин и Ко“ – с нами легко!»

Кабинет вдруг показался меньше обычного, хотелось открыть окно. Я закрыл чат и откинулся на спинку так, что ударился головой о стену. Кабинет точно уменьшился. Стало трудно дышать. Маска мешала. Я никогда не снимал ее на работе, но сегодня снял. Полегчало. Прохлада от кондиционера освежала.

Могла ли маска испортиться? Я вбил в поисковик. Нельзя выбрасывать из самолета, выжимать в стиральной машине, переезжать катком, привязывать к двум лошадям… Не инструкция, а пересказ пяти частей «Крепкого орешка». Я осмотрел свою маску. Ни царапинки. Когда я ее получал, была почти стопроцентная совместимость. Почему сейчас в ней тесно, душно, неудобно? Я достал из ящика жидкость для мониторов и протер маску. Не лучший способ, но ничего не оставалось.

В кабинет заглянул Андрей. Он опять пантомимой попытался спросить, как мне новенькая. Я отмахнулся. Не до него. До нее. Но мне не хотелось обсуждать ее с Андреем. Не в этот раз. Снова надел маску. Лучше.

До обеда время тянулось медленно. Я пробовал работать.

«Порадуйте себя и близких премиальными винами из фамильных виноградников семьи Амарян с хутора Веселое!»

Пробовал смотреть видео выступлений, пробовал писать шутки. «Как-то встречаются нуоли и афроамериканец…» За три года я написал только три шутки про нуоли. А нужно сто. Почему сто? Я решил, что, написав сто шуток про нуоли, я смогу шутить обо всем. В конце концов я открыл короткие ролики и скроллил их, пока за мной не зашел Андрей.

В честь новой сотрудницы Игорь решил организовать обед не в столовой в соседнем здании, а в ресторане «Белая чайка», куда надо было добираться на такси почти полчаса. Если бы он не был женат и если бы его жена не была какой-то там мисс, я бы подумал, что он пытается склеить Натали. Но Игорь зачитывается книгами про «голубой океан» и «бирюзовые компании», а потом пытается внедрить это в свое дело. Не уверен, что это как-то отражается на финансовых показателях, зато сотрудники счастливы, как он сам любит повторять.

В «Белой чайке» мы заняли круглый зал. Игорь произнес вступительную речь, рассказав про каждого сотрудника. Комедийное прошлое все еще догоняло его. Поэтому свои рассказы он приправлял шутками. Директора по продажам Яну он назвал снежной королевой офиса, на нее можно смотреть, но близко лучше не подходить. Яна вежливо улыбнулась. У нее была самая большая зарплата и самый короткий рабочий день. Она приходила позже всех и уходила раньше всех, предпочитая освободившиеся часы проводить в фитнес-клубе, куда Игорь ей выдал в качестве премии абонемент. Как-то я начинал бегать, и Яна поддержала меня. Несколько дней подряд она приезжала на набережную, разминалась со мной, бегала, а потом растягивала мои окаменевшие мышцы. На четвертый день я позвонил ей и сказал, что не могу. Она назвала меня слабаком. Я все еще думаю, что если не получится со стендапом, то займусь культуризмом. Будет история Арнольда Шварценеггера наоборот.

Игорь говорил про двух менеджеров по продажам, подчиненных Яны, но я уже не слушал. Я наблюдал, как Натали улыбается и кивает. Интересная природа кивков – собеседник либо искренне соглашается с тобой, либо пытается ускорить твои рассуждения, чтобы ты наконец заткнулся. Потом были Андреи, дизайнер и разработчик, я дружил с разработчиком. Про них Игорь как-то пошутил, но не очень смешно, как, впрочем, и всегда. Натали засмеялась, и мне захотелось посмеяться. Но я не мог.

Наконец официальная часть закончилась, всем принесли еду.

– У тебя красивый загар, – заговорила Яна.

– Я только что вернулась из Австралии. Каталась на серфе.

– Ух, мечта, – выдохнул Игорь.

– Кучу денег потратила, – спокойно ответила Натали. – Влезла в долги.

– А где ты раньше работала?

– То тут, то там, – дернула плечами Натали. – Мы с бывшим организовывали туры. Последний был как раз в Австралию.

– Так вы расстались?

И Натали рассказала, что они расстались еще в Австралии, откуда ей пришлось из-за этого уехать. Сейчас она живет с родителями на той же улице, где находится наш офис, на Советской. В общем-то, именно поэтому она откликнулась на вакансию, не хотела тратить время на дорогу, ей тяжело просыпаться по утрам. Игорь помрачнел и до конца обеда не произнес ни слова. Мне было жаль видеть его таким, но он требовал от нас невозможного – любить работу, как мушкетеры Дюма любили свою королеву.

На обратном пути мы с Натали оказались в одном такси. Она села возле водителя и всю дорогу молчала. А я сидел за ней и вдыхал тонкий аромат ее духов или мыла. Много травянистых и древесных нот. Ветивер, зеленый чай, сандал, а может, всего понемногу.

Я ушел с работы на час раньше. Натали вежливо мне улыбнулась и погрузилась в документы, которые сортировала. В «Комедию» я шагал с тяжелым сердцем. Прохладный воздух и срывающийся снег не помогали. Я не раз выступал в этом клубе перед десятью зрителями, считая Толика и его на тот момент девушку. И эти выступления нельзя считать откровенно провальными. Но если быть честным, то только благодаря дружбе с управляющим я все еще выхожу на эту сцену. На открытый микрофон мало кто приходит, но Толик в этот раз вложил в раскрутку все свои силы. Афиши с громкими лозунгами и коллажем из лиц комиков были расклеены по всему городу. Мое лицо (ха-ха) могло как привлечь, так и оттолкнуть зрителя. Но Толик рискнул. И вот в клубе ожидается аншлаг. Большинство хотят поглазеть на нуоли, возомнившего себя смешным. Ладно, я тут ни при чем. Люди просто хотят посмеяться в пятницу вечером.

Я постоял перед входом, ловя ладонями крупные снежинки и подумывая сбежать, и вошел. В помещении душно и темно. Вентиляция уже несколько недель не работала. Здание когда-то было зернохранилищем: мало окон, света и воздуха. Комбо для тех, кто и так боится сцены.

Толик в блестящем пиджаке провел меня в гримерку, где дрожащими губами повторяли свои монологи другие участники. Мои губы из загадочного нанопластика, поэтому дрожать пришлось всему остальному. Кажется, шерсть на спине встала дыбом и больно заломилась под футболкой и худи.

Не помню, как провел тот час в ожидании своего выхода. Повторял ли я текст или тупо смотрел в стену? Но когда Толик потряс меня за плечо, я кивнул, встал с дивана и прошел за ним к тяжелой красной шторе, из-за которой мне предстояло выйти в круг желтого горячего света. Я любил эту штору, пропахшую дымом и потом.

– Ну а следующего стендап-комика я долго представлять не буду. – Толик ослеплял своим пиджаком. – Мой друг, мой кореш, Йалка Симонов! Поприветствуем!

Я услышал аплодисменты и шагнул в круг света. Несколько секунд я привыкал к тому, что ничего не вижу, кроме этого света.

– Господи, я уже на небесах? – сказал я, чтобы хоть что-то сказать, а не стоять парализованным.

В зале послышался смешок. Я начал.

– Мама никогда не говорила, что я красивый… Не надо меня разубеждать.

Пауза. Никто не смеется. Это плохо. Это очень плохо. Это рушит всю концепцию. Кажется, я мучительно долго молчу, но проходит всего пара секунд. В зале кто-то одиноко аплодирует. Я присматриваюсь и вижу Натали. Узнаю Игоря и двух Андреев рядом с ней. Игорь не смотрит на меня. Ему стыдно. Не за меня, нет. Это вид стыда, который испытываешь вместе с тем, кому реально сейчас непросто. Такой стыд испытываешь, когда человек с заиканием рассказывает историю и на букве «к» его заедает почти на минуту, а ты ничего не можешь с этим сделать, тебе остается только ждать, когда его разомкнет.

Знаю, что дальше должен говорить про девушек нуоли и их траты на эпиляцию, но не могу произнести это вслух. Натали. Зачем она пришла? Почему она решила устроиться к нам в офис именно сегодня? Кто вообще выходит на работу в пятницу?

– Маску сними! – В зале нашелся остряк.

– Да! Покажи лицо, – женский голос подхватил.

– Лучше ты свое спрячь, – сказал Толик в микрофон со своего места за кулисой.

Как-то на выступлении Марлона Уайанса Крис Рок пошутил из зрительного зала, это остановило карьеру Марлона в стендапе на двадцать лет. Не хотелось бы так же. Но больше я не могу произнести ни слова. Я молча ставлю микрофон обратно на стойку, захожу за красную тяжелую штору. Вижу, как меня обступают сочувствующие, иду мимо, к задней двери. Выхожу в пустой двор. Пытаюсь сделать вдох. Не получается. Маска. Чертова маска. Я срываю ее. Дышу.

Снег тонким слоем покрыл грязный асфальт. На белом ковре я увидел маленькие следы, ведущие через весь двор к контейнерам. Нуоли долго не заводили кошек и собак. Не потому, что не хотели, а потому что считали, что домашние животные не поймут нас. Собака не разбирает конкретных слов, но она изучает человеческую мимику. Иногда поворачивает голову, ловя малейшие изменения в лице хозяина. И как ей понимать существо без лица? У бабушки с дедом была собака. Она жила во дворе, лаяла, если кто-то проходил мимо, и выла, заслышав чужой вой. Дед боялся белых медведей. Кто знает, почему он решил, что белый медведь заявится к нему домой. Но Дружок бы точно бросился в неравную схватку, а потому до конца своих дней получал из рук деда конфеты. Дед не верил, что собакам нельзя сладкое.

Черный кот запрыгнул на контейнер. Он чуть не сорвался со скользкой кромки, но удержался и бросил на меня победный взгляд. Он, в отличие от меня, сохранил лицо. Я же повел себя как drama queen. Чего я ожидал? Неужели жизнь меня не готовила к этому? Я не получал тычки в школе и институте? Меня не называли уродом и не говорили, чтобы я валил обратно в лес, откуда вылез? (Что совсем не так.) Мне не желали сдохнуть в корчах? (Это было всего раз.) Разве нуоли просто так организуют закрытые коммуны на краю земли? Немного перебор. Никто не гонит нуоли. Тут стоит упомянуть про улицы, названные в честь выдающихся нуоли, но это разрушит драматизм сцены.

Кот все-таки соскользнул в контейнер. Я вздрогнул и уронил маску в снег. Поднял, отряхнул и попробовал надеть. Мокрая, она никак не липла.

– Достала!

Я выругался и швырнул маску в контейнер, откуда пулей выскочил кот и умчался в темный угол. Я зашагал прочь.

Снег крупными хлопьями падал мне на плечи. Куртка осталась в клубе. Но я не мерз. Мне было легко. Хотелось идти и идти. Я даже подумал уйти из города. Отправиться, скажем, обратно в Архангельск, а лучше в Мурманск, увидеть своими глазами деревню нуоли, хоть и ненастоящую. Карты показывали, что я могу дойти за два месяца. Интересно, учитывают они остановки или предполагают, что можно обойтись без лишней лирики.

Я шел к Дону. На мосту остановился и посмотрел на черную воду. Зима выдалась теплой, река не закрылась льдом. Я мог бы прыгнуть, но скелет нуоли слишком крепкий, чтобы разбиться о воду. Тогда я мог бы захлебнуться, но психика слишком устойчивая, чтобы отчаяться. Есть в нас что-то от зверей. У животных не бывает тяги к самоубийству. Это всего лишь неудачное выступление в неудачный день. Почему же тогда хочется выблевать весь этот день прямо в реку?

Я перешел на левый берег. Кто-то грустно гулял по набережной с собакой. Я подошел к воде. Река мирно и тихо текла куда следует. Я разулся и ступил на мокрый запорошенный песок. Вода ласкала ступни. Я обернулся. Никого рядом не было. Для людей слишком холодно, чтобы околачиваться у воды. Быстро раздевшись и бросив одежду на песок, я зашел в воду. Окунулся с головой, не издавая лишних плесков. Под водой открыл глаза или что там у нас вместо них. Только чернота и тишина вокруг. Природа такая мудрая, но почему ей не хватило ума сделать нуоли подводными существами. Вместо медведей мои предки сражались бы с касатками за тюленей и тунцов. И нам никогда бы не пришлось жить с людьми, говорить с ними, дружить, влюбляться…

Я вынырнул. Течение отнесло меня метров на сто. Я принялся быстро грести к берегу. Немного переоценив свою любовь к холоду, я дрожащими руками оделся и побежал обратно на мост. Нужно вернуться за маской! О чем я думал, когда выбросил ее? Прав был дед, говоря о целительной силе холодной воды. Мысли прояснились. Я облажался. С кем не бывает? Нужно просто вернуться за маской, а потом подождать, пока о моем провале забудут. Месяц или год.

Темными переулками я возвращался в «Комедию» и думал о том, как маска лежит под грудой мусора. Только бы на нее не выбросили панцири креветок в сливочно-чесночном соусе, которые всегда пользовались большим спросом. Игорь точно заказал креветки, заедал мой позор. А Натали? Я попытался вспомнить ее лицо. Было ли ей стыдно за меня? С чего вдруг. Она меня едва знает. Такие, как она, могут испытывать жалость. Наверняка в детстве она подбирала драных котов с улицы, играла с ними, но потом забывала, и мать или отец выбрасывали их обратно на улицу или раздавали родственникам.

Было почти три утра, когда я подошел к заднему дворику клуба. На снегу виднелись свежие следы от колес мусоровоза. Как в плохом кино, я опоздал, и моя маска вместе с креветочными очистками уехала на свалку куда-то за город. Не знаю, есть ли такие, но воображение неизменно рисует бескрайние поля с разбитыми унитазами, ворохами одежды, сломанными игрушками и креветочными очистками.

Меня била мелкая дрожь. Ходить мокрым зимой – не самое мое лучшее решение. Я подошел к контейнерам и заглянул. Пустые. Какое-то время я стоял, раздумывая, что делать дальше. Идею позвонить по номеру, выбитому на контейнерах, я сразу отмел. Даже если бы я нашел ее, едва ли смог бы когда-нибудь надеть. Чем дольше я стоял в нерешительности, тем сильнее замерзал. Промелькнула мысль лечь где-нибудь в темном углу, уснуть и не проснуться. Но, услышав звук открывающейся двери, я вспомнил о крепкой психике и отправился домой.

Я вошел в квартиру, и Толик в одних трусах набросился на меня с криками, что обзвонил все морги и все обезьянники, что, конечно же, не так. Зачем люди вообще это говорят? На деле он звонил мне раз сто или сто десять. Я же хотел одного – лечь в уютную постель и забыть этот день. И может, случится чудо и все это окажется просто сном.

Глава 2

«Я полз по ледяной пустыне три дня и три ночи. Команда погибла в отчаянной попытке вернуться домой. Последним был старпом. Но и он потерял веру. Однажды я увидел в его глазах жгучую ненависть. Я не мог укрыться от этого взгляда. Я боялся уснуть. Но когда проснулся посреди нескончаемой ночи, старпом был мертв. А в глазах все та же ненависть. Думаю, он хотел меня убить. Отчаяние порождает насилие. Я обыскал его, нашел остатки бахчисарайского коньяка и выпил их залпом. Лучше умереть, пытаясь найти правду, чем так – от отчаяния и безверия.

Я полз по ледяной пустыне бог знает сколько. Я не различал дни и ночи. Мои пальцы почернели, но я цеплялся ими за белую землю. Иногда я слушал, как дышит сама земля. И я дышал с ней.

Подо льдом бьется сердце…

Или это чьи-то шаги? Я открыл глаз, тот, что смог открыть. В белой буре кто-то приближался. Или что-то. Большое и белое, как все здесь. И я лежал белый. Оно приближалось. Медведь? На двух ногах или мой уцелевший глаз меня подвел? Я был прав. Жизнь не кончается горизонтом. И пусть медведь растерзает мое хилое тело, я был прав. Мир не кончается горизонтом…

…

Я очнулся от боли. Нестерпимой боли… будто мне отрезали кисти. Я не мог открыть глаза и не мог пошевелиться. Я стал слушать. Шаги то приближались, то отдалялись. Мое тело то поднимали, то снова бросали. Я стал марионеткой…

…

Когда я смог открыть глаза, я подумал, что умер и Бог решил надо мной посмеяться. Дал мне то, что я искал. Так и сказал:

– Ты получил, что искал! Возрадуйся же!

И я возрадовался. Если это жизнь после смерти… без райских садов и водопадов… а лишь лед и белые… люди?

…Они были похожи на людей. У них ноги и руки. У них пальцы, чего теперь не скажешь обо мне. И кто из нас больше человек?

Когда я смог говорить, я сказал:

– Здравствуйте!

И провалился в черную бездну. А когда снова очнулся, черная бездна смотрела на меня. Окаймленная белой шерстью, бездна смотрела на меня. Я ощутил покой. Даже если это конец.

У бездны были пальцы. Они ощупывали мое лицо. Я поднял руку, чтобы потрогать бездну, и оказалось, что моих пальцев уже нет.

…У них были пальцы. И кто из нас больше человек?»

Чуда не произошло. Озноб бил меня всю ночь, вызывая в сознании отрывки полубредовых мемуаров «путешественника и филантропа» А. П. Верховского. Он не был ни моряком, ни ученым. Он даже путешественником не был. В своей книге он рассказывает больше о душевных метаниях мужчины средних лет, потерявшего всякий смысл жизни. Имея сотни деревень с крестьянами, легко впасть в депрессию и отправиться покорять Север.

Если отбросить фрагменты, где он рассуждает о несостоятельности своего брака и всей жизни, о влиянии холода и недостатка еды на психическое состояние команды, получится история открытия Земли Франца-Иосифа и народа нуоли. Моего народа.

Никто бы не узнал об этих мемуарах, если б не экспедиция Вейпрехта и Пайера двадцатью годами позже. Старый и истощенный Верховской не смог удержаться от соблазна приписать себе открытие необычайного явления. Когда же его спросили, почему он столько лет молчал, он зачитал выдержку из своего дневника:

«Они сохранили мне жизнь в обмен на молчание. Я унесу тайну безликого народа в могилу…»

В мемуарах, которые тут же взялись публиковать, он писал о тяжелом бремени секрета, которым не мог поделиться ни с кем. Когда же от него потребовали доказательств, детальных маршрутных листов, он отвечал, что «Великий Бог Севера привел его к поселению нуоли».

Верховского посчитали старым безумцем, но мемуарами его зачитывались в салонах. У дам он имел большой успех. И надо отдать должное, старик умел выдавить слезу. Даже бегло читая, невольно проникаешься детальными описаниями физического истощения. Едва ли такое можно придумать.

В школе эти мемуары не были в обязательной программе, но старая учительница истории Фаина Расуловна как-то упомянула с дрожью в голосе о способности А. П. Верховского «взывать к глубинам человеческой души». Имела ли она тогда в виду именно человеческую душу, но я запомнил и тут же скачал себе эту книжку в надежде найти секретные приемы воздействия на эти загадочные души. Не нашел.

Когда я окончательно проснулся с головной болью и иссушающей жаждой, чем невольно отождествил себя с несчастным Верховским, я побрел на кухню и столкнулся со вчерашней Лелей или Лялей, я не запомнил. Она курила в открытую форточку. Чего ей не спится по утрам?

– Ты вчера зажег.

Какая острячка.

– Надо было разбить что-нибудь… или дать в морду тем мудакам…

– А ты пиар-директором работаешь или факультатив посещаешь?

– Да уж так бы не обосралась…

Она потушила сигарету о чашку, мою, которую приспособила под пепельницу, закрыла форточку и выпустила последнюю струю дыма в комнату. Не стряхнув пепел в мусор или унитаз, она оставила чашку на подоконнике и вышла. Она бы задела меня плечом, будь у нас кухня хотя бы метров девять вместо двенадцати. Я смотрел на кружку с пеплом, и вчерашняя тошнота усиливалась. Дикая баба.

«Лишившись некоторых частей себя, будучи дряхлым стариком, я засыпаю с мыслью о ней. Той, что своими нежными руками выходила меня, как беспомощного младенца…»

Дурацкий Верховской. Надо перечитать.

* * *

Я вернулся в комнату, бросил взгляд на пустой кейс от маски, и стало холодно. Для юга я слишком часто мерзну. Была мысль позвонить маме и спросить, что делать, если в порыве отчаяния и идеях о собственной смерти выбрасываешь маску в гору самого отвратительного мусора, но она тут же уступила место другой. Придется ей рассказать о неудачном выступлении и подарить еще одно подтверждение моей несостоятельности как сына, мужчины и нуоли. Надо разбираться самому.

На сайте госуслуг среди разделов про штрафы, налоги, недвижимость, здоровье я ткнул во вкладку «Прочее» и нашел страницу для нуоли. Нужно было выбрать интересующий вопрос из списка часто задаваемых. Что делать, если я хочу вступить в брак? Попробовать выбросить эту мысль из головы. Какие льготы мне положены? Увлекательная поездка в лагерь для неудачников на Ладожское озеро, где сотня закомплексованных подростков пытаются напиться и наконец потрахаться, желательно с девчонкой. Как оформить загранпаспорт? Чтобы уехать на край света и не раздражать своим присутствием нормальных людей. Что делать, если вы потеряли маску? Сразу видно, составляли люди. Это же не ключи. Как можно потерять собственное лицо, которое ты являешь миру каждый день? Только сознательно от него отказавшись. Не самое подходящее время философствовать, но тексты Верховского бесцеремонно ворвались в мой ночной кошмар и продолжают преследовать.

«Я смотрел в бездну, и моя душа пела:

„Иди ко мне, моя ночь!

И принеси отраду.

Когда у нас будет дочь,

Я назову ее Рада!“»

Я не разбираюсь в поэзии, но его стихи кажутся примитивными. Однако Фаина Расуловна каждый раз смахивала слезу со щеки, читая Верховского, пока мы писали контрольную. Тогда я еще не знал, что есть женщины с нездоровым интересом к межвидовым связям. Не думаю, что Фаина Расуловна мечтала о нуоли, не хочу об этом думать. На нее действовал портрет кисти самого Кипренского. С первой страницы на читателя смотрит молодой Верховской в мужественной позе на фоне Италии или Франции. Точнее, он смотрит куда-то мимо. Видимо, уже тогда были в тренде как бы случайно запечатленные моменты. А у издателя этих мемуаров не было хорошего пиарщика, который не допустил бы такой пропасти между абсолютно благополучным молодым Верховским на картинке и страданиями, которые он препарирует с первой страницы.

Когда наконец удалось забыть про слезы Фаины Расуловны о неразделенной любви к Верховскому или какому-нибудь нуоли, я заполнил анкету на «Госуслугах». Требовалось указать причину. Я соврал, но лишь отчасти: «Положил маску на ровную гладкую поверхность, на нее случайно попали панцири королевских креветок, обжаренных в чесночном масле. Больше не пригодна для носки». Королевские, чтобы не думали, что я какой-то неустроенный социальный элемент, а чеснок исключает предложение простого мытья. Черт, надо было писать про шпроты или печень трески…

* * *

Прием в МФЦ мне назначили на среду. Нужно прийти, оплатить штраф (за что?), пройти сканирование, оплатить услугу и через неделю получить новую маску. Я написал Игорю, что заболел и буду работать из дома. Он ответил: «Добро». Игорь часто употребляет слово «добро» в телефонных разговорах. И чем чаще он его произносит, тем значительнее становится. Он так думает. Игорь застрял между поколениями. Наверное, это южная особенность. Тебе еще хочется тусоваться с молодежью, но мир солидных мужчин, спокойно потягивающих апероль на завтрак в ресторане «Магадан» и бросивших на аварийке джипы, манит своим патинированным глянцем.

* * *

Чем я занимался до среды? Серфил соцсети Натали и читал комменты на странице «Комедии». Совмещал приятное с растаптывающим. «Жизнь любит смелых», «Не слышал, что к нам цирк уродов приехал», «Я сама творю свою реальность», «Ладно б шутил смешно», „Dream on until your dreams come true“, «Отписка», «Иногда тот, кому смотришь в глаза, может выстрелить в спину», «Тупая стыдоба», «Я иду по зебре и считаю полоски: белые шероховаты, а черные скользки…», «Лучше б на завод пошел работать». Отец?

Натали побывала, кажется, везде. Буквально. Со своим парнем, то ли серфером, то ли музыкантом. Я долго разглядывал фото с пингвинами в Антарктиде. В белом горнолыжном комбинезоне она сливалась со снегом. Лица не видно в меховом капюшоне. Если долго смотреть на фото, можно принять ее за нуоли. Дурацкая мысль.

Однажды ночью палец все-таки лайкнул это фото. Натали была в сети. Я убрал сердечко, но она все равно мне написала. Спросила, как у меня дела. Я ответил, что простыл. Простыл? Серьезно? Зачем я сказал про болезнь, если она была на моем выступлении? Натали написала, что рассортировала все папки, которые были свалены в шкафу возле ее рабочего стола. Она хотела со мной поговорить, но не знала, о чем. На следующий день она прислала фото моего кабинета. В нем ничего не изменилось. Натали написала, что вызвала мастера, который почистил кондиционер в «Северной».

Я почти забыл про выступление. Я почти забыл про все. Каждое утро я проверял сообщения от Натали. Она мне писала.

* * *

В среду утром я надел худи с самым большим капюшоном и почти выпорхнул из квартиры. Я даже не услышал едких замечаний Лели (да, ее все-таки зовут не Ляля, и она у нас поселилась). Мне захотелось позвонить маме. Но она не взяла трубку. Иногда, когда она работает, не может говорить. Хотя я не раз видел, как ее коллеги могут часами зажимать трубку между ухом и плечом, продолжая пилить и красить ногти. Но мама считает такое поведение непрофессиональным. Она целиком и полностью готова погрузиться в проблемы своих клиенток, слушать их, кивать, пока не заболит шея. Мама знала свое дело. Мама была профессионалом.

До МФЦ я шел пешком. Мне теперь еще больше хочется ходить пешком. Я бы даже снова начал бегать или качаться в тренажерке. У парня (все-таки бывшего) Натали все кубики пресса на своих местах. Но у него нет больше Натали. У Толика нет кубиков, и у него есть Леля, а до нее Катя, а еще раньше Карина. Может, мне и не нужно бегать?

Войдя в здание и вдохнув пропитанный стрессом воздух, я забыл про все, о чем думал по пути. Сначала мне нужно взять бесплатную маску в автомате, заполнить заявление и пройти собеседование. В конце концов, государственное учреждение должно убедиться, что я не психопат, который ни с того ни с сего выбрасывает маски. Дурацкое правило.

– За вами числилась маска серии шесть ноль ноль семь номер двести шестьдесят три сорок девять?

Женщина в парике (не знаю, почему я решил, что это парик) не смотрела на меня. Верховской назвал бы ее полножизненной.

– Скорее всего.

– Вы не знаете свою маску?

– Мы с ней не были так уж близки.

– Ой, давно у нас юмористов не было.

Я промолчал. Иначе совсем бы ее насмешил.

Собеседование было быстрым. Она задавала вопросы из анкеты, которую я и так заполнил на сайте. Чуть лучше среднего маска. Почти такая же, как прошлая. Как и положено, она рассказала о самой дорогой маске, которую можно оформить в кредит на льготных условиях, сотрудники банка дежурят тут же в холле. Я отказался.

Я уже выходил, как она добавила:

– Вы, как еще захотите пошутить, заглядывайте! А то мы тут скучно живем.

Интересно, все госслужащие любят пошутить? А если я приду к врачу? Он спросит, на что жалуюсь, я отвечу: «На боль в груди», он ответит: «На холодном не сиди!» И медсестра достанет из ящика стола гармонику и сыграет несколько аккордов, обозначит конец миниатюры. Да, такие врачи из юмористических шоу прошлого века.

* * *

Кабинет для сканирования располагался в подвале. Коридор здесь не пах нервным напряжением. В нем даже лампы не все горели. Могло бы показаться, что тут вообще никого нет. На дверях горели таблички «Не входить», лавки вдоль стен были пустыми. Я сел напротив кабинета, где надпись мигала.

«И сердце томилось, уставши биться».

Я бы почитал мемуары первых нуоли, которые встретили полумертвого Верховского.

* * *

Сеть в подвале не ловила. Одноразовая маска напоминала пластиковый пакет, случайно прилипший к голове. Я сделал селфи. Получилось мрачно и зловеще. Обязательно выложу.

Наконец дверь кабинета приоткрылась, из темноты кто-то выглянул и, увидев меня, велел заходить. Внутри пахло сигаретами и щедро распыленным освежителем, лавандой. Если бы у меня имелись глаза, они бы заслезились. Я старался меньше вдыхать. Кондиционер работал так, будто создатель масок хранил трупы в ящиках у стены или замороженные говяжьи туши. Посреди комнаты возвышался сканер. Он похож на аппарат МРТ, только в нем очень холодно и темно. Уверен, в морге я бы чувствовал себя так же. Создатель масок указал на стул и велел сесть, сам открыл ноутбук и что-то там искал. Я молча следил, как он щурится. У него отличная маска. Я таких не видел. Он, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Сними эту дрянь.

Дрянью он назвал тот пакет на моем лице. Я снял. Он быстро глянул на меня и продолжил что-то искать в компьютере. Я молчал. Интересно, создатель масок тоже шутник, как женщина в парике? Если бы он выступал, на сцене стоял бы высокий стул с дымящейся пепельницей, на него направлен единственный луч света, создатель масок говорил бы меланхоличным голосом, но зал бы взрывался после каждой фразы.

– Симонов Йалка Арсеньевич?

– Да.

– Черт-те что с этой новой программой…

Он быстро печатал пожелтевшими пальцами. Уверен, он курил каждый раз, когда открывал новую программу. Вот и сейчас ему хотелось курить, он бросал взгляд на пачку сигарет на столе.

– Вы можете покурить, – зачем-то сказал я.

Мне не хотелось, чтобы судьбу моей новой маски решал такой нервный создатель.

– Да? Не против?

И, не дожидаясь ответа, схватил пачку, достал сигарету и подкурил. Втянул в себя треть и выпустил густой дым в сторону таблички «Не курить». Его движения стали размеренней. Не вынимая сигареты, он уже тише застучал по клавиатуре. Задавал все те же вопросы, что и женщина в парике, и, не слушая, продолжал печатать. Я гадал, когда красный огонек доберется до фильтра, почувствует ли это создатель масок. Не почувствовал, продолжал сидеть с тлеющим фильтром в губах. У него хорошая маска.

– Ложись в сканер, – наконец сказал он.

Я не стал уточнять, надо ли раздеваться. Мои остроты изрядно затупились.

В сканере было еще холоднее, чем в кабинете. Тусклый синий свет делал атмосферу устрашающей. Темный подвал, холодный кабинет без окон, гудящий сканер – все это никак не тянуло на комедию. Это трагедия под названием «Жизнь».

– Воздержись от философских размышлений, – сказал голос создателя из динамика. – Фонишь.

Я послушно перестал думать об умном. Вспомнил, что не ответил на последнее сообщение Натали. Она спросила, когда следующее выступление.

– Вот этого тоже не надо, – сказал динамик. – Ты же не хочешь ходить в маске идиота.

Какой чувствительный сканер. Я могу ни о чем не думать. Могу?

«Я потерял счет времени. Был полярный день или полярная ночь. Я просыпался, а Она смазывала мои почерневшие пальцы тюленьим жиром. Я снова проваливался в забытье и видел свою жену Катерину в черном траурном платье. Ей так идет черный цвет. Я готов умирать каждый день, лишь бы видеть ее в черном, который ей так шел.

Я снова просыпался, и Она смазывала мои обрубки тюленьим жиром».

– Вот так хорошо, – снова голос создателя. – Пару минут.

Пара минут продлилась до невозможного долго в компании Верховского. Я пытался припомнить, как он описывал вождя. Это никакой не вождь, а председатель общины. Нуоли, несмотря на племенной строй, не были такими уж дикими, какими их пытался изобразить Верховской. Вейпрехт и Пайер описывали, что встретили вполне сложившееся общество со своими законами, далеко не варварскими. Они даже смогли наладить торговлю. Тюлений жир в обмен на современное оружие для охоты. Все же не ракушки.

Голубые лучи просвечивали мою голову. Тут следует объяснить, что у нуоли не то чтобы нет лица. Просто оно не так материализовано, как у людей, не плотно. По одной из легенд, нуоли – это низвергнутые на Землю инопланетные создания, которые смогут вернуться, только когда искупят свою вину перед Всем Сущим. Тот, кто прогневал Все Сущее, переспал с его женой или дочерью, был дерзким чуваком, настоящим рок-н-ролльщиком. Я не верю в эту легенду, а вот мама каждое полнолуние, сжигая в ведре шерсть, думает, что совершает обряд искупления вины перед Всем Сущим. Даже просто выбрасывая пластик в отдельный бак, она думает, что искупает вину. Какую вину? На Аляске и в других коммунах нуоли есть даже храмы. Не такие высокие и монументальные, как у людей, с кучей портретов Христа и ко. Храмом для нуоли может стать куст, дерево, ручеек или камень, который «воззвал» к тому, кто называет себя «пастором». К счастью, я вырос без религии. Мама только по большим христианским праздникам ходила в церковь. Ей нравилось быть причастной к чему-то «большему, чем мы», но не настолько, чтобы воцерковляться, как наша соседка тетя Катя. Возвращалась мама, всегда преисполненная благодати.

Сканер фиксирует все, что происходит в голове в течение получаса. Программе нужны все движения, процессы, чтобы рассчитать модель будущей маски. Индивидуальные маски начали создавать всего лет тридцать назад. Ученые продолжают изучать феномен лиц нуоли и предлагают немалые деньги тем, кто завещает свое тело после смерти науке (это мой запасной план). Желающих немного. Отчего-то нуоли верят в неприкосновенность своей земной оболочки и предают тела земле. Я плохо помню, но и деда, и бабушку хоронили на обычном сельском кладбище. Разница лишь в том, что гроб с телом нуоли не открывают на всеобщее обозрение. Когда нуоли заканчивает свой земной путь, он возвращается домой, ко Всему Сущему, и получает свое лицо назад. В девяностые нередки были случаи охотников за свежими трупами нуоли. Во имя науки, конечно. И ради денег. Но ученые обнаруживали лишь плотную кожу без единого отверстия. Для настоящих исследований нужен был живой доброволец. И кажется, такие тоже находились, но вскоре ВОЗ или ООН запретили эксперименты по этическим соображениям.

– Готово, – сказал голос создателя масок. – Аккуратно, не ударься головой.

Поздно.

– Ну и активность ты там развел, – усмехнулся создатель, закуривая, наверно, уже пятую сигарету. – Аппаратура чуть не полетела. Хороший мозг, но надо иногда расслаблять ум. Подышать там, помедитировать… Вдох-выдох.

На этих словах он затянулся и выпустил дым, демонстрируя, как именно дышать.

– Смотрю, ты выбрал «Сириус-29», – сказал он, тыча в монитор экрана. – Этой модели почти десять лет. Сейчас самая хорошая на рынке – это «Сигма-8», японская.

– Как у вас?

– Нравится? – спросил он, опять затянувшись. – Хороший аппарат.

Он длинной струйкой выпустил изо рта дым, чего невозможно сделать в любой другой маске. «Сигма-8» стоила почти полмиллиона. Я не знаю, как работает индустрия, в которой жизненно необходимые вещи могут стоить годового дохода моего отца или всех накоплений, которые удалось собрать молодому специалисту за три года жесткой экономии. Каким надо быть идиотом, чтобы выбросить хорошую маску и спустить все, что удалось скопить, на новую? Надо быть мной.

* * *

Я вышел из МФЦ с тяжелым сердцем. Оно буквально лежало где-то на желудке. На мне была временная маска. Ужасная, как у серийного психопата-убийцы из триллеров девяностых. И я не про «Крик», потому что та маска могла бы вызвать ностальгическую улыбку. Моя же заставляла людей переходить на другую сторону улицы, если не переезжать в другой город. Как это могло быть лучше моего естественного лица?

Я надвинул капюшон, закутался в шарф и пошел к дому, откуда я не выйду никогда. Звонила мама, звонил Андрей (наверняка потерял на рабочем столе папку), звонил Толик. Я не отвечал. Маме написал, что занят.

Что пошло не так? В какой момент я так проебался, как сказал бы Толик?

Вместо того чтобы летом отправиться в Мурманск и на острова Франца-Иосифа и писать материал, о котором думаю уже два года, я спустил все на новую маску. Три года упорядоченной жизни только что опустились в карман японским разработчикам, или нашим, или Самвелу из Махачкалы, который соорудил у себя в подвале подпольную мастерскую, разобрался в технологии и штампует эти наномаски. Уже не проверить.

По пути я купил два мешка льда. Еще в подъезде я стянул дурацкую маску. Моя будет готова в понедельник. Идеальная дорогая маска, чтобы производить хорошее впечатление на людей, на Натали.

* * *

Я лежал в ванной и смотрел, как кубики льда медленно исчезают. Впервые за день мне не было холодно. Вода мягко снимала усталость и злость. Телефон на стиральной машине пикнул. На экране сообщение от мамы. Сынок, все в порядке? Ради Всего Сущего, ну почему я не могу не ответить хотя бы раз? Все в порядке. А почему трубку не берешь? Я занят. На работе? На работе. Хорошего дня, обнимаю. И тебе хорошего. А обнять? Хотелось разбить телефон. Обнимаю.

Я вылез из ванны, убрал все за собой, как это делал всегда. Вытер насухо пол и стены, зеркало. Сложил ткань с выпавшими шерстинками в пакет, чтобы выбросить. Мне не хотелось сушиться. Все равно до понедельника я не выйду из дома, можно побыть настоящим нуоли. Большим и шерстяным.

В комнате, завернутый в полотенце, я посмотрел на себя в зеркало. Вода с меня капала на пол. Если бы не шерсть, можно было бы увидеть кубики. Или нет. Нужно начать ходить в зал или бегать.

В дверь постучали. Это не Толик, промелькнуло в голове, пока я шел открывать. Не то чтобы я закрылся на замок, но отчего-то кричать «Входите» мне не хотелось. Мне вообще не хотелось говорить. Я бросил взгляд на маску и содрогнулся от мысли, что нужно ее надеть. А стоило. Она могла защитить меня от разной дичи в головах людей.

Уперевшись одной рукой в стену, а в другой держа мой пакет с шерстью, стояла Леля. Ну и имечко. Она постаралась придать себе хабалистый вид. Хотя ей и не нужно было.

– Тебя убирать за собой не учили?

Можно было представить себе любое развитие этого события. Надо же было забыть этот чертов пакет! Я мог не открывать и крикнуть, чтобы отвалила. Я мог выхватить из ее рук пакет и хлопнуть дверью. Я мог притвориться мертвым. Но я открыл и молча смотрел на эту надутую во всех местах девицу. Она называла меня неотесанным дикарем, говорила, что таким, как я, нужно жить в лесу, а лучше вообще не жить. Она все говорила и говорила, матерный накал всё рос. С лексики базарной бабы до блатного жаргона она перешла так резко, что у меня закружилась голова. Татуированная змея на груди таращила на меня свои желтые глаза. Почти уверен, что на спине купола. В ее голове творилось невероятное. Я не мог не смотреть.

Где же Верховской, когда он так нужен? Хотя бы строчку! «Ледяная пустыня, белый край, почерневшие пальцы, тюлений жир», тюлень, тюлененок, черные бусинки глаз… Черт!

Никаких куполов на спине.

Если бы изобрели машину времени, я бы отмотал на момент, когда она постучала в дверь моей спальни. Я бы не открыл. Нет. Лучше на вечер, когда я выбросил маску, или день, когда решил появиться на свет. Тут я склонен согласиться с теорией, что души сами выбирают воплощение. Хотя это противоречит легенде об изгнании нуоли на Землю. Я бы договорился со Всем Сущим, что лучше отработаю дворником в аду или тем, кто подтирает задницу Теду Банди или Чикатило. Едва ли это хуже тех четырех дней сожаления, которые я провел в квартире в ожидании новой маски. Я избегал Толика и боялся оставаться наедине с этой чокнутой. Я молился, чтобы Толик ее выгнал, но он отчего-то повел себя не как Толя Пушка. Он влюбился. Ради Всего Сущего, пусть она исчезнет. И пусть Толику не будет больно.

Я почти не выходил из комнаты. Только когда был уверен, что я один. Я пробирался в ванную или на кухню, чтобы заварить термос с чаем и вернуться к себе. В пятницу мне позвонил Игорь узнать, когда я выхожу. И тут я вспомнил, что так и не ответил на сообщение Натали. Конечно, я думал о ней, но мне казалось, что думать о ней теперь неправильно. Звонок Игоря вырвал меня из реальности, в которой я не выбросил маску, не спустил все накопления на новую, не встретил Натали, не предал лучшего из людей.

* * *

В понедельник я наконец надел убогую временную маску и вышел из дома. Позвонил маме и сказал, что у меня все хорошо. Она мало говорила, но я не стал выяснять, в чем причина. Потом. Когда надену свою маску, мне сразу полегчает. Мне полегчает оттого, что я перестану походить на Терри Савчука. И может, перестану совершать необдуманные поступки.

Я шел пешком, потому что был уверен, что набрал пару кило в затворничестве. Или десять. Никогда не понимал восхищения Толика старым центром, этими обветшалыми зданиями, покосившимися балконами, обшарпанными дверями, жарой. Когда Толик переехал в Ростов, я учился на втором курсе. Мы подружились, готовясь к дурацкому рэп-баттлу среди школ. Десятиклассник из шестой гимназии и восьмиклассник из первой школы. Мы оба вылетели во втором раунде. Нам не удалось подиссить друг друга, поэтому мы подружились. Мой кореш Серега считал баттлы убийством репутации, а Толик относился уже тогда ко всему философски. Для него любой провал был возможностью научиться новому. Как бы мне хотелось относиться к жизни так же.

В МФЦ схема повторилась. Женщина в парике отчего-то рассмеялась, хотя я даже не пытался шутить. Выдала листок, квитанцию и чек. Гарантия три года. Все честно. Чтобы накопить на такую маску, мне потребовалось три года. Я представил, как через три года все снова повторится. Я выброшу маску, приду за новой, женщина в парике пошутит: «Вы к нам уже как на работу» или «Вы у нас прописались». Направит к психиатру, чтобы исключить психические проблемы. Психиатр взглянет на меня грустно и выпишет справку: «На учете не состоит».

В подвале, как и в прошлый раз, никого не было. Я сел напротив двери с мигающей надписью «Не входить» и сделал селфи. На память для потомков, или биографов, или Следственного комитета.

Дверь, как и в прошлый раз, отворилась, и создатель масок, прищурившись (он мог щуриться, у него отличная маска), позвал меня. В кабинете было еще холоднее и еще накуреннее. Висел такой плотный туман, будто я оказался на концерте восьмидесятых.

Мастер снова что-то энергично печатал в своем компьютере. Я решил не предлагать ему закурить. Глаза, которых у меня вроде как нет, и так резало от дыма. Я ждал. На самом деле мне поскорее хотелось надеть новую маску. Я ждал ее. Я не подозревал, как сильно ждал новую маску. В ней я видел спасение и возврат к обычной жизни. Будь у меня маска, я бы не увидел того, что творилось в голове этой Лели. Мрак.

– Получите, распишитесь, – оригинально пошутил создатель масок и придвинул мне блестящий кейс. – Осторожно, изнанку не трогай.

Я знал, как обращаться с масками, но так волновался, что руки дрожали. Она была прекрасна в этом белом глянцевом кейсе с тонной бумажек, которые я прочитаю от корки до корки вечером. Тонкая, почти прозрачная кожа из умного силикона с сотней микрочипов, прямой нос (такой же у отца), тонкие губы, как у мамы… Да я красавчик.

– Надевай, – подгонял создатель.

Хочет поскорее закурить.

Я надел, электрический разряд пробил до самых пяток. Жаль, что такое происходит лишь в первый раз. Только ради этого кайфа стоило выбросить маску. Я помню первую маску в пять лет. Это как Новый год и день рождения одновременно. Я мечтал о маске. Все взрослые и крутые носили маски, и я хотел поскорее стать крутым и взрослым.

– Ложись в сканер, – сказал создатель масок. – Только аккуратно, без резких движений.

В сканере мне уже было все знакомо. Только в этот раз горели красные лампочки. Обычная процедура с новой маской – проверить плотность прилегания и совместимость. Я и без сканера знал, что выбил страйк. Идеальная маска.

Через десять минут программа показала стопроцентную совместимость. Создатель масок довольно крякнул. Будто он лично, как папа Карло, строгал ее в каморке с нарисованным камином на стене. Я ему подыграл, выразил безмерную благодарность. Он даже расчувствовался и пожелал мне удачи с девушками. Вообще-то, это неэтично с его стороны – разглядывать чужие мысли. Но мне было уже плевать. Хотелось выйти на свет из подвала. Хотелось вдохнуть февральский воздух.

* * *

Дома Толик устроил вечеринку. Кто устраивает вечеринки по понедельникам? В старой маске я бы отказался, придумал бы отмазку. Но новый я решил посидеть на нашей прокуренной Лелей кухне. Я мало пью. Вернее, не пью вообще. После случая у Сереги дома с домашним вином от его краснодарской бабушки я завязал.

У Панча и Дикого, друганов, с которыми Толик начинал в «Комедии», выдался выходной, и они нагрянули с виски и колой. Леля даже что-то приготовила, чего никак от нее нельзя было бы ожидать. Она старалась казаться незаметной, но Толик постоянно звал ее из комнаты и просил что-то нарезать или подать. Довольно странный и архаичный метод, как по мне. Она приходила, доставала из холодильника тарелку и грохала ее перед Толиком. Еще чуть-чуть – и плюнула бы ему в лицо. Пусть она исчезнет.

– Мы вчера с одной телкой познакомились, – начал Панч. – В телеге. По фоткам – бомба. Сиськи, губы как камазовские камеры.

Панч работал автослесарем, чинил КамАЗы, но, как и Толик, тяготел к нереальной красоте.

– Она такая: «Двадцать», – продолжил он. – Я: «Пятнашку!»

– За шестнадцать сторговались, – сказал Дикий.

– Приезжаем. А там дом в Новом Поселенье, весь огорожен, охрана, все дела. Наверно, снимает. Выходит. В очочках, каком-то костюме стремном, на вид лет семнадцать. Я думал, мы встряли. Но с нами Андрюха был, если че, думаю, отмазал бы. Она, короче, смотрит на нас. И давай заднюю врубать. Даже калитку не открыла…

– Сто пудов, из-за Андрюхи, – сказал Дикий. – Рожа у него ментовская.

– Думаешь? – вдруг спросила Леля, резавшая колбасу.

– А из-за кого? – спросил Панч. – Я нафраерился, все дела. Дикий шевелюру свою помыл. У Димона мерин взяли…

Леля закатила глаза, будто в нее кто-то вселился, и вышла.

– Короче, ниче не получилось с этой телкой.

– Обидно, – сказал Толик, чтобы что-то сказать.

Когда я переехал в Ростов, Толик стал управляющим «Комедии», а Панч и Дикий перестали выступать. Все говорили, что Толик хотел повысить качество юмора и пацаны не вписывались в новый формат. На самом деле они давно перестали заниматься комедией; может, и не начинали. По привычке Толик приглашал их на открытые микрофоны, но они уже не участвовали. Говорили, что не кайф «метать бисер», но, по правде, никто из них не мог и строчки написать.

Разговор не клеился. Не из-за сраных историй Панча и Дикого. В воздухе витало что-то еще. Что-то черное и агрессивное. Панч и Дикий тоже это почувствовали, поэтому допили виски с колой, доели колбасу и уже собирались уходить, как появилась Леля.

Она включила кофемашину, подошла к окну, у которого стоял Дикий с бокалом, как-то небрежно его подвинула, открыла форточку и закурила. Пока работала наша кофеварка, мы молчали. Бесполезно пытаться ее перекричать. Леля втягивала дым так, что кожа между бровей складывалась в Марианскую впадину. Толик смотрел на нее с опаской. Я не видел раньше, чтобы он так смотрел хоть на кого-то. А я шерстью на спине ощущал ее злобу.

Машина затихла, черный кофе все еще капал в кружку. Сигарета кончилась. Леля закрыла форточку и выпустила дым в комнату. Она обернулась в поисках моей чашки, которую приспособила под пепельницу, нашла ее в моей руке и бросила окурок прямо в колу. Почему-то я не удивился, даже не вздрогнул.

– Толян, научи свою бабу нормально общаться, – сказал Панч, когда Леля забрала свой кофе и вышла.

Толик молчал. Панч и Дикий быстро оделись и ушли, хлопнув меня по плечу на прощание. Панч еще хотел что-то сказать, но махнул рукой.

* * *

Я решил навести порядок на кухне. Казалось, за четыре дня, что я провел у себя, тут жили и размножались обезьяны. Не милые мартышки, а злобные гамадрилы. Те самые, что ругались громким шепотом в соседней комнате. Я домыл посуду, выбросил окурки и уже шел к себе, как из спальни Толика вырвалась Леля со спортивной сумкой. Она злобно, даже с ненавистью, на меня посмотрела и толкнула плечом:

– С дороги, импотент!

– Что ты сейчас сказала? – Толик погнался за ней.

Леля успела выбежать на лестницу, но он схватил ее за длинный хвост и рванул к себе.

– Что ты сейчас сказала?

– Что слышал, – она мерзко засмеялась.

Я больше не слышал, о чем они говорили. И не хотел слышать. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Толик вернулся. Один. Я стоял в коридоре и тупо смотрел на холодильник для льда, который мне предстоит перевезти на новую квартиру.

«И ночь поглотила мою душу. И не было признаков скорого рассвета».

Дурацкий Верховской.

Глава 3

Рассвет наступил.

Я жил у Андрея уже месяц. Спал на узком коротком диване в его гостиной. Это максимум, который я мог себе позволить. Выбирал между сквотом, где пришлось бы делить постель с маленькой женщиной с синдромом Дауна и бывшим афганцем, отмечающим День пограничника каждый день, и чистенькой квартиркой мамы Андрея, которую он поместил в дом престарелых в прошлом году. И выбор этот был не то чтобы очевидный.

Я чистоплотное существо. В гостиницах горничные не сразу понимают, что я вообще появлялся в номере. Мама с детства учила скрывать любые следы своего присутствия, чтобы людям не в чем было меня упрекнуть. Но я никогда не встречал таких маньяков, как Андрей. Каждое утро начиналось с мытья полов с каким-то химическим раствором, состав которого знал только Андрей. В нем наверняка можно растворить труп. От этого запаха у меня щипало все тело. Казалось, жизнь сама себя испытывала в этом помещении. Уверен, тараканы даже из соседних квартир не рисковали оставаться и переселялись в другие районы города. Или страны. Андрей утверждал, даже настаивал, что я могу оставаться сколько угодно. Но я искал другие варианты, пока меня самого не расщепило в этой скрипучей чистоте.

Ехать на работу приходилось на автобусе. Каждое утро я вжимался в сиденье и утыкался в телефон, стараясь меньше дышать. Я как-то высказал идею ходить пешком, на что Андрей предложил еще более гениальную идею – ездить на велосипедах. Я согласился только на тандеме. Андрей больше не предлагал.

Я скучал по Толику и нашей квартире. Не так сильно, как должен бы, но скучал. Мой холодильник все еще у него. Он сказал, что ему не мешает и могу забрать, как только будет куда. Мне нравилось знать, что что-то напоминает обо мне. Что-то другое, не Леля.

Когда мама узнала, что я съехал от Толика, она расплакалась, а ведь нуоли не могут плакать. Толик ей нравился, хотя она не одобряла его работу в «Комедии». Мама всегда не одобряла того, чего не понимала. Пришлось рассказать про Лелю. Не все. А только то, что она занимается черной магией. Этого оказалось достаточно. Я не стал уточнять, что у Лели всего лишь магазинчик всяких свечей, гадальных карт, тотемов и прочей ерунды, которая дарит людям надежду. Мама сходила в церковь и поставила свечку. А потом заказала молитву Всему Сущему через интернет.

* * *

Бурная офисная жизнь не давала полноценно тосковать по Толику и купаться в море сожаления. Хотя я жалел. Так жалел, что готов был прибить мошонку к Соборной площади. Мешала Натали. Когда я вернулся в новой маске, она бросилась ко мне на шею. Ладно, фигура речи не совсем уместна. Но моя мама сказала бы именно так. На деле Натали встретила меня тортом, который испекла ее тетя Агата, старая дева.

Натали навела порядок в моей и так чистой «Северной», разобрала полки в приемной, вычистила кофемашину и поменяла фильтры в кулерах. Я не знал, «сколько опасных бактерий и грибков» живут себе и размножаются в том месте, где вода проходит путь от большой бутыли до пластикового стаканчика. Я бы даже испугался количеству жизни, которую я потребил за время работы в офисе, но месяц в квартире Андрея убил во мне все, что могло паразитировать. Возможно, Андрею стоило заняться санинспекцией палаток с шаурмой. Нужно срочно найти новое жилье.

В первый рабочий день после неожиданного больничного никто в офисе не сказал про мое триумфальное выступление. Как будто Игорь провел собрание и наказал не поминать тот вечер всуе. Именно так. Игорь иногда примеряет на себя царский образ. Я бы мог подумать, что Игорь держит меня ради расово-гендерно-видового разнообразия или как придворного шута, но я хороший работник. Не блестящий. Хороший. Работник. А копирайтер средний. Я не спорю с Игорем, не высмеиваю его управленческие решения. Иногда, когда ему совсем плохо, он приходит и спрашивает, а что, если всем офисом переехать на Бали. Я отвечаю, что это отличная идея. Он ликует. А потом упоминает, что, наверно, мне там будет слишком жарко. Я соглашаюсь, что климат там для нуоли не самый райский. Игорь, удовлетворенный этой игрой, уходит к себе. Если же он поделится подобной идеей с Яной, директором по продажам, она бросит ему в лицо цифры, и Игорь уйдет в свой кабинет на весь день, а выйдет с красными глазами, только когда все разойдутся по домам. Несмотря на тотальный скепсис, он все равно пытается делиться идеями с Яной. Особенно когда его мания достигает пика и нужен хороший пинок, чтобы вернуть из мира иллюзий в привычную депрессию и не мешать никому работать.

За время моего отсутствия с функцией поддержки босса справлялась Натали. Но если я лишь делал вид, что поддерживаю, что устраивало обе стороны, то она реально подписывалась под каждой бредовой мыслью Игоря. Можно предположить, что самолюбие Игоря тешит такой энтузиазм, но на деле он столкнулся с необходимостью идти чуть дальше обычного. Не давать же заднюю. Например, ему пришлось оплатить выездной корпоратив летом на теплоходе. Если бы он поделился этой мыслью со мной, я бы сказал, что летом половина офиса будет в отпуске. Яна бы сказала, что придется всем урезать премию. Больше всего Игоря пугали деньги, которые он может кому-то недоплатить. Корпоратив пришлось оплатить из чистой прибыли за полгода. Игорь был рад моему возвращению.

* * *

Натали. Она вытащила меня из ямы, в которую я падал с того самого вечера в «Комедии». Если не вытащила, то хотя бы бросила веревку, и я больше не падаю, вишу там и оглядываюсь. Пафосно? Спасибо Верховскому, которого стал на досуге перечитывать.

Она познакомила меня со своими друзьями. Сначала была Марго. У Марго своя парикмахерская, вернее, «Студия красоты Марго Морозовой». Марго намазала мою голову каким-то средством и посадила в массажное кресло. Мне хотелось подслушать, о чем они будут говорить, но кресло вцепилось в меня и не отпускало, пока я не расслабился и не забыл про Натали и вообще про все. Хорошее кресло.

На следующий день мы пошли в маленький частный театр «18+» на Восемнадцатой линии. Ее друг Вениамин, никакой не Веня, играл доктора в спектакле «Морфий». Хорошо играл. Я поверил. В зале были женщины, девушки. Они влюбились. Но они не поняли, что полюбили не Вениамина, а молодого морфиниста. Сам Вениамин, как я узнал позже, ничего общего не имел со своим героем. Но я ему поверил. И впечатлился.

– Пару лет назад он прошел курс у самого Кирилла Медвога, – шепнула Натали.

– Кого?

Есть люди, которые думают, что все вокруг знают те же не известные никому имена, что и они.

– Ты что!

Эта фраза тоже обычно значит: «Ну и тупица!»

– Он преподаватель по актерскому мастерству, его выгнали из ГИТИСа за секс со студентками и не только, он устроил оргию в одной из аудиторий, скандал был жуткий, он вынужден был уйти, и некоторые студенты ушли за ним, они организовали свой курс и обкатывают его по всей стране и даже за границей, его звали в Германию, но он отказался, говорит, не нужны ему рамки Старого Света, хотя знает, что немецкий театр один из самых прогрессивных…

Удивительно бесит, когда во время спектакля в маленьком зале кто-то долго шепчет, пересказывая жизнь какого-то чудака. Бесит. Других. Но не меня. Я готов был слушать ее несмолкаемый водопад слов (простите, но Верховской еще свеж в памяти, не могу отделаться от его влияния) вечно. Этот Медвог настоящий рок-н-ролльщик. Устроить оргию в ГИТИСе. О таких надо писать песни или стихи в прозе.

Я смотрел на сцену, но все мое внимание было в правом плече, которого касалась Натали, шепча мне в ухо сплетни. Не знаю, как я смог проникнуться игрой Вениамина. А может, не смог? Натали все шептала и шептала. Вениамин после курса Кирилла Медвога ушел из Театра Горького в независимый маленький театрик, стал участвовать в экспериментальных постановках, снимать странные короткометражки, и даже выигрывал с ними конкурсы, и даже ездил в Германию, и даже что-то еще… Я понял – этот Кирилл Медвог отличный преподаватель по актерскому мастерству. Толик всегда говорил, что мне бы не помешали такие курсы. Стать раскрепощеннее, лучше чувствовать зал. Чувствовать зал. Я же по природе очень эмпатичный. Нуоли отлично чувствуют людей. Мне нужны курсы, которые помогут не видеть лишнего, не видеть то, что я видел у Лели и подобных ей. Не видеть и не знать. Не знать, чтобы иметь надежду. В третьем ряду маленького независимого театра прикосновение к моему правому плечу могло подарить надежду.

Еще через несколько дней Натали познакомила меня с Антоном. Биологом, зоологом или зоопсихологом. У него сеть ветеринарных клиник, и он редко бывает в городе. Чем так заняты ветеринары, я не понял. Спасают панд? Ламантинов? Летучих мышей? Китов? Но, видимо, чем-то очень важным, раз Натали во время нашей прогулки по набережной просто схватила меня за руку и потащила к такси, потому что увидела в соцсетях – Антон в баре «Святой Патрик». Рядом с Антоном я не мог отделаться от мысли, что я вроде карманной собачки. Двухметрового домашнего зверя. И самое странное – мне нравилось это чувство. Йалка, голос! Дай лапу! Покрутись! Подставь пузо! Прокатись на моноколесе! Принеси водички! Скажи это! Скажи то! Пошути! Пошути! Пошути! Сними маску! Стоп. Маску никто не просил снять. Нет. Натали бы себе это не позволила. Но я бы снял. Ради нее. Ради надежды, которой не было.

Мы стали друзьями. Не такими, кто рассказывает друг другу про сложности в отношениях, а теми, кто говорит о том, что надо бы заработать денег. Мне – на поездку в Мурманск. Ей – чтобы переехать в Европу, любую Европу. Но разница в способах создавала между нами пропасть. Мне надо экономить и найти еще пару подработок. Натали – придумать, как создать силой мысли жизнь своей мечты. Я старался не осуждать. Я едва сдержался, чтобы не посоветовать ей магазинчик Лели со свечами и амулетами для богатства.

Целый месяц я жил двойной жизнью. Днем – разноцветный офис с Натали, ночью – черно-белая квартира Андрея. У Натали на компьютере стояла заставка с ее фотографией, окруженной картинками машин, украшений, домов, моря, моря, моря. Она сказала, что это карта желаний. Мне надо сделать такую же. Я готов был на все, лишь бы быть рядом с ее теплом и подольше не возвращаться в холод. Просто быть рядом с ней.

Мою карту договорились делать в студии Марго. Там оказалась конференц-комната, кто знает для чего. Натали приготовила лист ватмана, фломастеры, клей, ножницы и стопку глянцевых журналов. Вечер обещал быть томным.

В центре ватмана она наклеила мою фотографию. Это так нелепо. Мое (не мое) лицо вырезано из нашего общего быстрого снимка в будке на набережной. Я бы мог возмутиться, что моргнул, но в маске я получался хорошо. Как и без маски. Одна из привилегий нуоли – не париться из-за неудачных снимков. Я помню, как мама приносила домой журналы стрижек для нуоли «Долорес». Модели в нем были без масок. Кого-то возмутили удачные кадры безликих существ, и скоро этот журнал закрыли, а нуоли стали посвящать желтые страницы в конце больших глянцевых изданий. Ладно, страницы не были желтыми.

Натали так старательно перелистывала журналы, что на висках заблестели капельки пота. Моя жизнь в тонких бледных руках этой женщины. Сейчас она наклеит фотографию счастливой семьи, бегущей по мокрому песку вдоль океана, в нижний правый угол (это обязательно!), и моя жизнь круто изменится. Я стану загорелым блондином с белыми зубами и перееду к Тихому океану.

– О! – закричала она. – Это в зону славы!

Натали вырезала фото стадиона с футбольного матча Краснодар – Ростов. Иногда Толик ходил на матчи Ростова в бар недалеко от дома. Липкий телек в углу, запах вяленой воблы или шамайки и густой смрад бесконечной пивной отрыжки. И я ходил с ним, потому что смотреть, как Толик, мало разбирающийся в футболе, вместе с мужиками в подпитии кричит на телевизор, было забавным. Он говорил, что таким вот образом собирает материал. Но я знал, что ему просто нравится пиво и вобла или шамайка в этом грязном пивняке, но не хватает смелости ходить туда только ради пива и рыбы.

Я вырезал картинки славы, денег, успеха, которые подсовывала мне Натали, и думал, как приду с этим ватманом и повешу на стену (непременно на уровне глаз!) в стерильной квартире Андрея. Только я смирился с мыслью, что повезу через весь город этот белый лист; в конце концов, там может быть чертеж важного инженерного сооружения, как Натали достала баночку с блестками. «Нужно запустить энергию», – сказала она и рассыпала на листе. Ничего, просто немного золотого блеска. Она сдула излишки, и на моей карте желания проступили золотые буквы LOVE.

– Потому что любовь – самая мощная энергия!

Чтобы волшебство сработало, нужно заякорить состояние исполнения желания. Знаю, это бред, но я готов был на все, чтобы оставаться рядом с Натали. Даже отправиться с этой картой желаний к Дону, крикнуть: «Да будет так», хлопнуть в ладоши, прыгнуть, свистнуть или потереть левое запястье. Что угодно на самом деле.

Возвращался я пешком, потому что последний автобус пропустил, а денег на такси жалко. Да и проще было где-то по пути, между Темерником и Северным кладбищем, выбросить эту карту. Но когда я дошел до кладбища, оставалось его обогнуть, и будет дом Андрея, я снова развернул ватман. В свете фонарей и мерцании золотых блесток картинки начали двигаться. Нет, не буквально. Что-то внутри меня двигалось. Надежда?

Если бы мне сказали, что это самое безумное, что я делал, а Андрей так и сказал утром, увидев мою карту, разложенную на столе (повесить на стену я не рискнул), я бы поверил. Поверил ровно до следующего вечера, когда Натали повела меня к другой своей подруге – целительнице и ченнелеру Анастасии. Анастасия увидела мои прошлые жизни. Эта часть мне понравилась, потому что я был кем-то вроде Эхнатона. Но потом она стала говорить на каком-то непонятном языке, я открыл глаза, Натали смотрела с благоговением на целительницу, она все говорила и говорила. Я ждал, что сейчас ее стул поднимется в воздух, я паду ниц и крикну: «Верую, Господи! Прости мне мое неверие!» Ничего из этого не произошло. В какой-то момент она замолчала, открыла глаза и предложила горячий чай с печеньем. После интенсивных сеансов нужно обязательно есть сладкое. Никаких объяснений не последовало. Анастасия рассказывала Натали про своего мужчину, который снова начал курить, про дурацкую доставку, которая перепутала ее тотемный коврик с ковриком для йоги, про кретина босса (да, целительница работает в банке). Я заплатил по тарифу – две тысячи (сука!).

– Мы интегрировали твои прошложизненные воплощения. Теперь они не будут мешать. Рекомендации и расшифровку послания я пришлю потом.

Видел бы меня отец. Если б у него были глазные яблоки, он бы закатил их, что значило бы: «Ну и дебил!» Не сделал бы отец так. Фокус с глазами больше подходит маме, но она верит в такие штуки, а отец мало показывает эмоции. Он бы промолчал. Но я бы понял, что он разочарован во мне. Как в сыне, как в нуоли, как в гражданине, как в мужчине. Отец все больше напоминал деда. Я все ждал, когда позвонит мама и скажет, что отец решил построить хижину на берегу Двины, поближе к заводу, чтобы не тратить на дорогу целый час. Рано или поздно он так и сделает. Бросит работу, на которую ходит уже двадцать лет, продаст квартиру, положит деньги на сберегательный счет под полпроцента годовых и займется рыбалкой. Он рассказывал, что его отец часто водил его на реку, они сидели вдвоем на берегу и молчали. Молчание. То, чего отцу так не хватает в жизни с мамой.

* * *

Мои прошложизненные воплощения и непонятная речь целительницы и ченнелера Анастасии перестали волновать, когда на выходных Натали пригласила меня к себе домой. Казалось, это лучший день в моей жизни. Поводом стал то ли день рождения ее пса, то ли возвращение бывшего. Или эти события совпали. Еще она пригласила Вениамина и Марго. Антон – как бы он был кстати – улетел на кинологическую конференцию в Копенгаген или Прагу.

В квартиру Натали, вернее, ее родителей поместились бы четыре квартиры моих родителей. Все было красиво, как в Эрмитаже, страшно повесить куртку на золотую вешалку, поставить свои огромные ботинки на полочку из красного дерева. Ботинки были чистыми, но один их вид оскорблял обстановку этого дома. Я сам был оскорблением. Нелепое двухметровое создание, «криче» по-английски (когда-нибудь я буду выступать для англоязычной публики, надо практиковаться). Оттягиваю момент. Можно было бы сравнить с богатыми домами чиновников, у которых совсем нет вкуса. Но я вне политики. Самый верх, куда может добраться такой, как я, – это товарищество собственников жилья. Но мне слишком безразлично. И собственности у меня нет. Отца как-то избрали, но он не любит ругаться, поэтому переизбрания он не пережил. Надо отдать ему должное, в год его председательства не отключали воду. Может, это совпадение. А может, он просто умел все чинить. Однако пора переходить уже к самому сложному. Сложным. Родителям Натали.

На что рассчитывала Натали, пригласив меня домой? Бунт? Протест? Высказывание? Гротеск? Или все вместе? Отец ее не пожал мне руку. Не демонстративно, а как будто что-то его отвлекло. Он, кажется, сказал про сбежавший кофе. Меня сложно этим оскорбить. В конце концов, нуоли и сами не жмут друг другу руки. Так повелось с начала времен, когда нуоли жили на своих островах и мало говорили. Не нужно было лишних слов и движений, все было прозрачно. Моя бабушка, мамина мама, почти не говорила. В деревне, где выросла мама, нуоли жили в тишине. Наверно, поэтому она так много говорит теперь. Мы не можем без внешних атрибутов. Жестов, мимики, слов, мыслей. Мыслей. Хотел бы я их не видеть. И я почти научился их игнорировать. Кроме тех, что бьют под дых. Таких, как у Лели. Хотелось бы рассказать подробнее, но я еще не пережил шок.

Ужин из нескольких блюд подавала тетя Агата. Она не была домработницей, вернее, помощницей по хозяйству, которой платят зарплату, но готовила и убирала в квартире Лидии Петровны и Станислава Макаровича Сенчиных. Почему бы не помогать сестре справляться с пятикомнатной квартирой? Кто я такой, чтобы осуждать.

Избавлю и от описания блюд, я почти ничего не мог есть. В каждом из них было мясо, даже в овощном салате, а мне не хотелось блевать в золотой унитаз в квартире родителей женщины, в которую влюблен. Я ел хлеб (ручной работы, с семенами чиа или льна). Казалось, никто не замечал, что я ем только хлеб, но тетя Агата придвинула мне масло и тарелку с оливками.

Конечно, меня замечали. Глупо думать, что можно не обращать внимания на чудовище в красивой столовой, которое мало того что оскорбляет хозяев всем своим видом, так еще и оскорбляет повара (фактически все-таки Агату), которая приготовила столько еды. Я бы справился и с этим, если бы в какой-то момент (когда я макнул корочку в кокотницу с оливковым маслом) бывший Натали, назовем его мудак, не предложил заказать для меня пиццу. Пожалуйста, просто сиди и ешь ароматное рагу из ягненка.

– А что готовила твоя мама? – Лидия Петровна смотрела куда-то поверх моей головы. – Непросто пришлось бедной… женщине.

– Вегетарианцы дольше живут, – сказала Марго, храни ее Все Сущее.

– Ну что за жизнь без мяса? – так мог сказать мой отец, но сказал Станислав Макарович.

– Я тоже хочу отказаться от мяса, – сказала Натали, пока ее мудак, то есть бывший, заказывал «маргариту».

– Опять? – спросил отец.

Дальше шел какой-то разговор о том, что Натали уже перепробовала все возможные типы питания, что она не хочет быть нормальной, вот и шатает ее из стороны в сторону. Я понял, что речь тут вовсе не о еде.

Воспользовавшись паузой, в которую все внимание принадлежало Натали, я рассмотрел ее бывшего. Миша только что вернулся из Австралии, куда возил группу желающих посерфить на больших волнах и, если повезет, скормить какую-нибудь конечность белой акуле. Загорелый, с волосами истинного серфера, в бусах и фенечках, он смотрелся так же чужеродно в этом доме, как и я. Разница была лишь в том, что его обожали родители Натали. Они и организовали этот ужин. Хотели помирить дочь с потенциальным зятем. Не учли, что Натали захочет устроить перформанс и позовет своих друзей и чудака нуоли.

Мишу ждала должность начальника отдела маркетинга в отделении Центробанка, где его отец занимал какой-то высокий пост. Я представил, как он соберет в хвост свои волосы, уложит бороду, скроет татуировки рукавами белой рубашки, под металлический браслет часов спрячет красную каббалистическую нитку и проведет первое собрание своего отдела, неприлично оттеняя своим золотым загаром бледных сотрудниц. Я не представил ничего злобного, как ни старался. Этот Миша умел к себе расположить.

– Йалка, а ты ведь комик. – Чистый манипулятор. – Я смотрел твои выступления на «Ютубе». Их немного, но я чуть не обоссался… Пардон, Лидия Петровна. Просто чума! Я так скажу, делать хороший юмор – это искусство. Вся эта пошлятина по телеку достала. В прокуренных клубах – вот где творится комедия.

Неужели так трудно не быть мудаком? Я ведь немного прошу. Я всего лишь хочу выглядеть рыцарем, на грудь которого бросится Натали после очередного обмана этого парня. В конце концов, она удрала от него не просто так.

– Ну, кроме последнего выступления, где ты реально облажался.

Спасибо!

– А нормальная профессия у вас есть? – спросила Лидия Петровна.

– Мам, мы вместе работаем в айти-компании.

– Ах да, совсем забыла.

– Забыла, что я каждое утро ни свет ни заря ухожу на работу?

– Ты драматизируешь. Веня, как там называется?

– Драма квин.

Этот разговор, казалось, тянулся вечность. Тетя Агата ела так сосредоточенно, что было понятно – она не хочет участвовать в этой публичной порке. Марго сидела в телефоне. Ей не о чем было беспокоиться. По меркам родителей Натали, у нее все было в шоколаде. Вениамин тоже погрузился в себя, видимо готовился к новой роли. Кого-то печального, принца Гамлета или Дон Кихота. Миша принимал активное участие в беседе. Он избрал верную тактику. Говорил, как Натали замечательно организовала работу в офисе (он не знал наверняка), как много у нее талантов. Неужели она поведется на эту лесть и простит его?

Мне казалось, хуже уже не будет. Главное, досидеть до торта, который испекла тетя Агата, и вежливо откланяться. Никогда еще я так не стремился в чистый мирок Андреевой квартиры. В тот момент не было ничего безопаснее химического аромата его кухни.

Есть темы, которые не стоит обсуждать в каком-никаком обществе. Деньги, религия, секс, политика. Я бы с удовольствием обсудил, откуда у генерала полиции такая роскошная квартира и дача на Дону, и недвижимость в Сочи, и машина с водителем. Спросил бы, в каких отношениях Станислав Макарович с митрополитом Ростовским, фото которого на почетном месте среди семейных портретов. Послушал бы, почему бедная Агата не вышла замуж, наверняка такие предложения поступали не раз в ее жизни, а самозабвенно прислуживает почтенному семейству. В конце концов, можно обсудить и историю со строительством огромного квартала на затапливаемом левом берегу. Какой интересной могла бы получиться беседа.

– Йалка, ты уж прости…

Именно так начинаются самые неприятные слова.

– Мы почти никогда и не общались с вашим народом, – продолжила Лидия Петровна. – У Наташи в начальной школе был один мальчик, но родители его быстро перевели в спецшколу… А в университете и подавно никого не было…

– Почему? – зачем-то начал я.

– Наверно, для них программа была слишком сложная. Все-таки английский с первого класса, и этикет, и танцы…

– Вы сказали «в университете и подавно»…

Обычно такие разговоры меня не трогают. Снобов везде хватает. Но наблюдать, как «высшее» общество начнет выкручиваться, – отдельный вид кайфа.

– Я имела в виду, что в МГИМО, где училась Наташенька, и так непросто поступить…

– Мам, – Натали не закончила фразу.

– Тебя ж отчислили, – сказал Миша, святая простота.

– Наталья! – крикнул отец.

– Ну ты и мудила. – Натали встала и вышла из комнаты.

Тетя Агата, улыбаясь и извиняясь, поспешила за ней.

– Я думал, вы знаете, – пожал плечами Миша.

До меня не сразу дошло, в чем, собственно, соль конфликта. Гораздо позже, когда мы с Натали стали ближе, она рассказала, как обманула родителей. Ее отчислили с четвертого курса за неуспеваемость, но родители продолжали высылать деньги. Два года беспечной жизни в Москве, роскошная квартира, вечеринки, друзья… Все для того, чтобы родители могли гордиться образованием дочери.

Марго и Вениамин ушли, не дождавшись торта. Миша меня задержал, показывая в телефоне фотографии из Австралии. Он отчего-то решил, что мне обязательно нужно увидеть, как он делает лэйбэки, катбэки, реверсы, эйры и прочие причудливые слова, которыми он швырял в меня, как дротики пьяный посетитель дартс-клуба. Лидия Петровна пыталась продолжать беседу, но по пятнам на лице видно было, что пора уходить. И я ушел.

Миша догнал меня уже во дворе, сказал, что ему в ту же сторону, хотя он не знал, в какую мне. Я не мешал ему идти рядом.

– Завтра на работу, – сказал он, чтобы что-то сказать. – Не хочешь зависнуть? Я знаю секретный бар.

Вся секретность заключалась в том, что нужно было пройти через зал круглосуточного «Пить кофе» и спуститься в небольшой подвал. В неоновом свете воскресенье казалось не таким тошнотворным. Миша заказал пять стопок текилы. Выпил их сразу.

– А теперь я хочу ненадолго отлететь, – сказал он бармену. – Но так, чтобы завтра утром быть огурцом.

Перед ним поставили три шота: прозрачный, красный и зеленый. В последнем был кружочек огурца. Его и надо выпить последним. Миша пил со вкусом. Их мало, но есть те, кто умеет пить. Мне захотелось что-нибудь попробовать. Я объяснил бармену, что очень редко пью. Он поставил передо мной бокал мартини с оливкой.

– Был у меня один. – Миша в стадии отлета, прозрачной. – Хороший такой… верный. Знаешь, можно было положиться. И я положился, а он взял все бабки с тура и слинял на Аляску. Но я не виню. Знаю, народ разный. Среди наших похлеще бывают…

Я собираю в отдельную копилку рассказы людей про то, как они сталкивались с нуоли. Такие, как родители Натали, вспоминают, как когда-то, еще в советские времена, был у них дворник, или сторож, или кладовщик из нуоли, тихий, смирный, вежливый, всегда дверь придержит, сумки донесет, коляску поможет спустить со ступенек. Такие, как шеф Игорь, вспоминают армейскую службу, где повариха нуоли готовила отменного минтая под маринадом, какого он нигде и никогда больше не пробовал. Натали и ее подруги стараются так сравнять нуоли с людьми в своих рассказах, что от напряжения вздуваются вены на лбу. А Миша рассказывает, как нуоли кинул его на бабки.

– Натаха клевая, только… – Миша вошел в красную стадию. – Отбитая… на всю голову. Устроила мне… У меня группа, люди бабки большие заплатили, а она мне мозг выносит… Тупая стыдоба… Думала, я замутил с одной там. Она красивая, да и втюрилась явно, но я профессионал. Не могу же я ебаться со всеми, кто этого хочет. В следующем году не соберу же…

– Так, может, наоборот, бонус будет…

– А ты сечешь, – засмеялся Миша и хлопнул меня по плечу. – Голова.

Он выпил огуречный шот и заказал двойной эспрессо себе и мне.

– Когда думаю, как завтра надену удавку и приду в офис, хочется с моста прыгнуть…

* * *

Я шел по ночным улицам к Андрею и представлял, как Миша прыгает с моста, в воздухе делает несколько кувырков или эйров и идеально входит в воду. Почему-то никак не мог вообразить его разможженное о воду тело. Бесконечно элегантный человек.

Перед тем как расстаться, он сказал, что намерен помириться окончательно с Натали. Уже присмотрел квартиру на набережной. Натали любит воду.

– Далеко от работы, – сказал я.

– Да плевать, – махнул рукой Миша. – Найдет другую или хуй забьет, как обычно.

Или нарисует карту желаний.

Помириться окончательно. Что это значит?

Мне хотелось узнать, как она, я достал телефон, но, увидев нули на экране, передумал. Наверняка она спит на роскошных простынях, бережно выстиранных и выглаженных прачечной или тетей Агатой. Бедная маленькая женщина.

В квартиру Андрея я попал в час ночи. Андрей давно выпил свой ромашковый чай и уже пребывал в той стадии сна, которая похожа на смерть. Утром он проснется бодрым, сделает зарядку в виде уборки, приготовит сладкий кофе, с которым проглотит несколько страниц «Дон Кихота», который читает уже полтора года.

– Каждый уважающий себя человек обязан прочитать «Войну и мир» и «Дон Кихота», – любит говорить он. – А ты так вообще… Ты же пишешь!

Когда у меня хорошее настроение, я парирую, что то же можно сказать и про Джойса, и про Сэлинджера, и про Булгакова… (подставить любое имя). А когда плохое, говорю, что я не человек.

Я ополоснулся в душе и прошел к себе. Андрей заботливо разложил мне диван. Хотя он беспокоился больше о своем сне, я все равно был благодарен ему. Мне не хотелось нарушать прохладную тишину квартиры, поэтому я какое-то время стоял над письменным столом, не рискуя лечь и издать хоть какой-то звук. На столе поблескивала в свете уличных фонарей моя карта желаний. Отогнув край картинки с блондинистой семьей, я посмотрел на Натали (я приберег ее отрезанный от себя портрет из будки быстрых фото). Если соединить наши фото, получится бессмыслица. Маленькая женщина и огромное чудовище. Будь она красавицей, мироздание могло бы сжалиться и запустить архетипический сценарий.

Тишину взбодрил звук сообщения: «Добрался? Я с Натахой помирился!» – и стикер со смайликом-членом в губной помаде. Если бы я мог, меня бы стошнило прямо на телефон. Вместо этого я разорвал ватман с картинками и блестками и сгреб со стола вместе с ноутбуком и лампой. Грохот оглушил даже меня. Я замер, прислушиваясь. Слышно было, как мое сердце пытается сорваться со всех сосудов, на которых висит, и покинуть это несчастное тело. Я быстро лег и укрылся с головой, всматриваясь в темноту одеяла. Андрей не проснулся или сделал вид, что не проснулся. Я ждал, что Миша скажет, что имел в виду красотку из секретного бара, которую тоже звали Наташа и которую он нечаянно толкнул, пьяно шатаясь на танцполе. Апероль, несколько рассказов про серфинг в Австралии, и та Наташа уже исполняет для него самый страстный танец. А Миша в красной стадии вспоминает про маленькую Натали, которая злится на роскошных простынях среди плюшевых игрушек (почему-то я тогда считал, что она непременно спит с игрушками).

Я почти не спал, а когда за окном стало светлее, собрал с пола обрывки своих мечт и затолкал в рюкзак, чтобы потом выбросить. С блестками ничего не удалось сделать. Они, как волшебная пыльца единорогов, осели на всем. В комнате Андрея заиграла Dream on, он считал, что так программирует подсознание на хороший день. Я буквально шерстью ощущал, как после бессонной ночи мои нейроны покидают голову под хриплый голос Стива Тайлера, говоря при этом что-то типа: «Дальше сам!»

Я отказался от бодрящего завтрака и зарядки, чтобы выйти пораньше. Мне хотелось выбросить этот ватман, а заодно покурить. Я не курю, но очень хотелось начать. В магазине на первом этаже дома Андрея я попросил первое, что вспомнил, – «синий винстон». Его курили все уважающие себя пацаны в школе, его курил Серега.

– Паспорт или права, – сказала сонная продавщица.

Серьезно? Ни того ни другого у меня с собой не было. И только я хотел умолять ее продать мне убивающий никотин, как зазвонил телефон. Мама. Я опять забыл ответить на ее анимированную картинку?

– Да, мам, – ответил я, а продавщица довольно хмыкнула.

– Сынок, мы все решили. Ты должен срочно приехать и отказаться от своей трети. А то у нас сгорит виза. Уже в конце лета… Когда сможешь?

– Что? Какая виза?

– Как какая? На Аляску!

– Куда?

– Ну что ты как маленький! Нет времени шутки свои шутить. У отца давление уже третий день. Когда тебя ждать?

В свое оправдание скажу, что у моей мамы удивительная способность важные мысли закапывать в тонне говна. Лучше назвать это белым шумом, но в то утро я не мог думать по-другому. Между рассказом о клиентке, которая одна с тремя детьми после смерти мужа переехала на Аляску, и сплетней про Элину, которая хочет бросить старую мать и заняться карьерой в Москве, была новость о том, что родители, мои родители, собираются уехать навсегда в какое-то аутентичное поселение на той самой Аляске.

Хотелось наорать на маму, но я сдержался. Я шел на работу и слушал, как она обвиняет меня в том, что я плохой сын, плохой нуоли, плохой комик… Как бы я ни обосрался на последнем микрофоне (Леля права), я не готов признать себя неудачником. Что-то внутри еще заставляло дышать и верить, что я обязательно еще выступлю.

Уже поднимаясь в офис, я знал, что завтра вылечу в Архангельск.

В офисе был только Игорь. Иногда после фитнес-клуба, когда у него случался очередной период мании, он приходил пораньше, садился с блокнотом в переговорной, откуда хорошо видно ресепшн, и начинал придумывать. Это могли быть как бизнес-стратегии или идеи корпоративов, так и анекдоты. Игорь сидел за овальным столом, на котором в центре стоял торт. Почему-то я сразу узнал его. Тот самый торт, который тетя Агата испекла для званого ужина. Без продуктов животного происхождения. Его так и не попробовали.

– Натали заболела, – сказал он.

– Мне нужно уехать, – сказал я.

Глава 4

Покупатели двушки родителей нашлись сразу. Титов с папиной работы. Сын вырос, скоро женится, пусть выселяется. Сложно представить переростка Титова-младшего в цветочно-оборочной квартире моих предков. Он мастер спорта то ли по греко-римской, то ли по славяно-горицкой борьбе. Одним словом – бритый богатырь со сломанными ушами и наколками сомнительной символики. Едва ли он хотел жить в нашей квартире, но это лучше, чем ютиться в бараке с родителями и младшей сестрой.

Должно ли меня волновать, что все мои вещи придется выбросить или оставить Титову-младшему для забавы? Пожалуй. Куда больше меня волнует, что я остался без денег, спасибо новой маске, и без угла, куда всегда можно было вернуться. Не волновало это и родителей. В какой-то момент мне показалось, что это новый вид мошенничества. Украсть личность, продать имущество и искать новую жертву. Я не видел родителей год. Не так много, чтобы засомневаться в их адекватности.

В конторе у нотариуса, куда меня отвезли, не успел я бросить сумку, молодая женщина, даже слишком молодая, с нажимом уточняла, мое ли решение отказаться от трети квартиры или от миллиона с лишним в пересчете на деньги. Мама кивала так, что голова ее могла оторваться, я лишь хмуро отвечал. Не мог я быть счастлив. Но я и не старался. Да это и не требовалось. Мама была поглощена процессом так, что в ее речи появились слова «обстряпать дельце», «свинтить за бугор», «расхламиться»… Расхламляться означает избавляться от ненужных вещей. Натали говорила о том, как важно расхламляться, чтобы впустить свежую энергию в жизнь. Мои родители избавлялись от меня. Даже отец был не таким молчаливым, как всегда. Он собирал спиннинги. И даже готов был заплатить за лишний багаж.

– Таких снастей там и не видывали, – приговаривал он, потирая руки.

Я почти готов был заказать молитву Всему Сущему или поставить свечку в церкви.

Чтобы не видеть их возбужденные и счастливые сборы и не натыкаться на стикеры с английскими названиями абсолютно всех предметов в квартире, я вышел побродить по городу. Мне хотелось съездить в деревню, где жили бабушка и дед. Посмотреть на дом, который родители продали, даже не задумываясь о том, что его построил дед, гнул свою спину.

Дом сохранился почти таким, каким я его помнил. Сменили забор. Был дощатый, стал металлический, из-за которого ничего не разглядеть, крыша возвышалась над ним. Дом был выше соседних, дед не любил низкие потолки, хотя жизнь заставила его сгорбиться. Всего три комнаты, но ощущение бесконечного простора. Интересно, сейчас так же?

Я двинулся по улице к реке. В ней купался дед, в ней он заставлял меня плавать. Две железные лодки покачивались и бились бортами друг о друга. Я разулся. Песок был холодным и жестким. Я сел в лодку и смотрел на тихую воду. Хотелось снять маску, вдохнуть уже весенний оживший воздух. Но страх, что в нее попадет песок, не дал этого сделать. Потерпеть всего неделю. Неделя, и я вернусь. Куда? К Андрею? Натали? Стендапу?

Дома меня ждало то, чего я даже не мог себе представить, да и не стал бы. Первое, что я увидел, – это чужие ботинки с кусочками старой грязи. Она старая, потому что в Архангельске давно не было дождей и земля кое-где потрескалась. Я цеплялся вниманием за эти мелочи, чтобы отодвинуть момент встречи. Это как ждать письма от конкурсной комиссии, куда ты отправлял видео со своим выступлением, видеть его в почтовом ящике, но вместо того, чтобы открыть, начать генеральную уборку.

В зале, где меня поселили, за столом, усыпанным учебниками и тетрадями, сидели родители и Элина. Отец, усиленно выводящий что-то ручкой в тетрадке, мама, читающая вслух «Кен ай хев э кап оф коффи?». Я бы меньше удивился, увидев сеанс экзорцизма, собрание масонов или рыцарей-тамплиеров. Даже белый медведь, которого так боялся дед, смотрелся бы уместнее. Мама, которая «свое отучила», и отец, не бравший в руки книгу примерно никогда, учат английский?

В этот момент все стало очень реально. Они действительно уезжают. Мои родители, для которых даже поездка в деревню – это событие, переезжают на другой конец света. В другую культуру. В другую жизнь. И нет для них сейчас ничего важнее этих уроков с Элиной. Они не сразу меня заметили. Заметила Элина.

– Что стоишь? Предложи Элине кофе! И нам с папой.

– Ты хотела сказать «коффи»?

– Иди уже!

И это моя мать? Я ушел на кухню. Поставил чайник, нашел чашки, блюдца, вазочку с печеньем. Моя мама иногда думает, что мы в аббатстве Даунтон. Только вместо сваренного кофе у нас растворимый. Никто в моей семье не понимает эту вареную кислятину. И как бы я ни пытался объяснить, что кофе – это ягода, она должна быть кислой, они предпочитали пережженную пыль. Кто я такой, чтобы спорить. Интересно, какой кофе предложили бы родители Натали, если б мы дождались торта.

Я ждал на кухне за накрытым столом. Стоило большого труда отыскать правильные блюдца к чашкам и одинаковые ложки. Варенье я налил в хрустальную креманку.

– Сынок, мы что, в Версальском дворце? – Моя мать тролль?

– Аристократия! – Отец хлопнул меня по плечу.

Да что с ними? Последний раз отец похлопал меня по плечу, когда я получил диплом. А мама…

– Элина говорит, у нас хорошее произношение.

– Мой дед пел, у нас в генах идеальный слух.

– При чем тут слух? – спросила мама.

– Как при чем? Я же отчетливо слышу, как нужно произносить, и повторяю.

Элина пила кофе с молоком. Крошки от печенья застряли в крупной вязке ее белого свитера. Она рассказывала, что собирается переехать в Москву. Языковая школа предлагает ей повышение до административного директора, для этого нужно пройти стажировку в головном офисе. И если она захочет, может остаться и возглавить направление языковых лагерей.

– Вот молодец! Будешь кататься по всему миру на халяву! Будь я помоложе…

Мама всегда считала работу переводчика мечтой. Ездишь по миру и говоришь на английском, или французском, или испанском. Какая разница? Только не немецкий! Его она ненавидела. Как и немцев. Она подписана на блогера, который снимает душещипательные ролики про притеснения нуоли, в том числе нацистами во времена Второй мировой. Нет никаких реальных подтверждений тому, что нуоли использовали как рабов в рурских шахтах, но мама верит нескольким кадрам из лагеря со сваленными в углу желтыми шкурами. На черно-белом снимке она отчетливо видит тела раздетых нуоли.

Застолье кончилось, когда за окном уже стемнело. Мама велела мне проводить Элину. Она как-то сильно вжилась в роль хозяйки дома на Аляске. Но я не стал ничего говорить. Я бы и так проводил Элину до дома.

Она обулась, а я не мог не обратить внимания на комочки сухой грязи, оставшиеся на линолеуме. Наверняка мама примется за уборку, стоит нам закрыть за собой дверь.

Мы шли молча. Это не то неловкое молчание, когда нечего сказать. Я не придумывал усиленно тему для разговора. И Элина, кажется, тоже. Мы просто шли рядом. Я думал о запахе. Каждый раз, когда мама говорила об Элине, я чувствовал этот запах. Это была какая-то смесь кисломолочных продуктов. Так пахла бабушка, когда, подоив корову и вытерев руки о фартук, обнимала меня, и я утыкался лицом ей в живот и втягивал этот запах. Так пах сыр, который она варила, если оставались излишки молока.

Мне не хотелось уткнуться лицом в живот Элины. И даже если б хотелось, я бы не стал. Кто станет утыкаться в живот малознакомому существу? Психопат? Или просто одинокий до боли в затылке?

Элина жила с мамой в доме барачного типа. Это низкие дома на несколько хозяев. Неудивительно, что она хочет переехать в Москву. Мы подошли к самой обшарпанной двери. А может, мне так только казалось. Элина просто помахала мне рукой и вошла. Даже не возилась с ключами и замком. Дверь не была заперта. Рискну предположить, что она такая старая, что все замки там давно не работают. В таком же доме жил Серега с мамой. Может, все еще живет.

Пожелав Элине спокойной ночи, я решил пойти посмотреть. Обогнув дом, я оказался в темном проулке. Горело только одно окно. Что там, за занавесками? Может, это окно Элины? Наверняка. Я ускорил шаг.

Нуоли сильные и выносливые, но даже нам страшно в таких районах, где жил Серега. Слабо освещенные, с непросыхающими лужами и мрачными домами. Там сохранились уличные туалеты без дверей, где мы в детстве часто находили дохлых собак и кошек. Словно попадаешь в декорации европейского фестивального кино.

Я никогда не дрался. Я не знаю правил поведения в драке. Я не знаю, что говорить, чтобы избежать драки. Остается надеяться, что пробежки по набережной не прошли бесследно. Хотя среди нуоли нет ни одного чемпиона мира по бегу. Надо все-таки начать ходить в качалку.

В доме Сереги света не было. Либо в нем никто не живет, либо никого нет дома. Мы потеряли связь после того, как Серега зарегистрировался во «ВКонтакте» и стал вести стримы, в которых пил пиво. Нет, напивался и говорил про то, что виноват Запад. В чем, он не уточнял. Я не смог удалить свою страничку, но сумел потерять пароль.

Я подошел к железной двери и постучал. Дверь была заперта, я зачем-то подергал ручку. Постоял и услышал шум внутри, будто кто-то шаркает по длинному коридору. Я испугался. Подумал, будь это Серега, он бы удивился. Нет, он бы послал меня подальше. Не звонил и не писал ему три года. Если же это не он, то странно стучать в дверь незнакомому человеку, который, скорее всего, спал. Я хотел уже уйти, но дверь распахнулась.

– Йалка, ты!

Он почти не изменился.

– Чувак, вот уж не ждал! Заходи!

Он открыл передо мной железную дверь и впустил в длинный коридор своей квартиры. В углу возле двери я заметил биту, обшитую листом железа. Тяжелая, наверно.

– Обувь снимай.

Естественно, я бы разулся. Мы же не в ситкоме, а в артхаусе. Убегать босиком эффектнее.

Он провел меня на кухню, где тут же включил свет и задернул желтые шторы, ведь мы сразу осветили часть мрачного проулка.

– Чай или что покрепче? – Он при этом ударил себя ребром ладони по кадыку.

– Чай.

– А помнишь, как мы винищем убрались?

Конечно, я не помнил. Как можно помнить что-то, если ты в отключке.

Серега поставил чайник на плиту. Кусачками повернул вентиль, чтобы открыть газ, и поднес зажигалку. Отчего-то мне всегда неуютно от газовых печей. Газ все шипел, а зажигалка все не срабатывала. Я дернулся, чтобы отойти подальше. На шести квадратных метрах у меня были все шансы вспыхнуть, как ватная палочка. Серега выругался, потряс зажигалку и щелкнул. Синее пламя с хлопком вспыхнуло.

Я сел на табурет, куда указал Серега. Я помню эту кухню до мельчайших подробностей. Жестяные банки со сценами из русских сказок так же выстроены на полке над холодильником. Ими давно не пользовались, поэтому они покрылись липкой коричневой пылью. В вытяжке над плитой так же горела одна лампочка. Стол все так же шатался, потому что пол на кухне неровный. Изменился календарь, висящий на одном месте, и герань исчезла с подоконника.

– Мама умерла в том году, – сказал Серега, поймав мой взгляд.

Я говорю так, потому что Серега всегда понимал, как я вижу. И Толик понимает.

Серега поставил передо мной кружку с фоткой «Орлиного гнезда», а себе достал двушку пива из холодильника, наполовину пустую.

– А ты раздобрел, – усмехнулся он.

– А ты полысел.

Мне захотелось поглубже нырнуть в свой худи оверсайз. Серега в тонкой футболке, которая рвалась на его бицепсах, и с бритой головой похож на Джейсона Стэтхэма в «Перевозчике» или в «Неудержимых» или во всех фильмах, вместе взятых. Кроме фильма Гая Ричи. Там он обычный.

Я пил чай, Серега пиво. Он рассказал, как пришел с работы, поужинал и лег спать, и тут стук в дверь, реакция у него как у рыси. Он предложил жареную картошку, я отказался. Спросил, чего я бродил как медведь-шатун по району. Пришлось рассказать про Элину. Он только хмыкнул.

– Я те так скажу, мрази они. – Серега допил свою двушку и стал заваривать чай. – Я вкалывал, хотел кольцо купить, а она свалила за бугор, нашла какого-то пиндоса драного.

– Может, не так все однозначно?

– Я те щас всеку. – Бицепсы Сереги угрожающе раздулись, и на шее проступила вена. – Трахаться с мужиками неоднозначно? Про верность никто не слышал?

– Еще скажи, девственница…

– И скажу! Я больше порченую не возьму. Сначала к гинекологу, потом в загс.

– Ты «Домостроя» начитался?

– Смейся, смейся, но мир катится в ад.

– И в этом виновата женщина?

– И она в том числе. Власть им дали, разрешили работать, разрешили аборты, разрешили прыгать по членам… и вообще. Им ниче не надо. Зачем ей строить со мной семью, преодолевать там всякое, если можно на все готовое к пиндосу?

Серега имел в виду Катю, с которой еще в техникуме начал встречаться. Я не знаю всей истории, но, глядя на Серегу и слушая его размышления, могу понять Катю. Ей наверняка надоело слушать про несбыточные планы о собственном доме. Серега купил участок за городом. В месте, где даже электричество не провели. Но он выкопал яму для подвала, где собирался хранить заготовки, которые Катя, естественно, должна была закрывать каждое лето. Этот участок все еще на пустыре, все еще без электричества, и яма уже обвалилась.

– Ну скажи, разве я не прав?

– Не прав.

– Ладно. Слышал, твои родаки тоже валят. Ну вам-то сам бог велел или как там его. Все Сущее. Я вообще думаю, что для вас так лучше…

Думаю, он остановил сам себя, чтобы не сказать, что Россия для русских. Я успел заметить, что из-под рукавов его футболки расползалась славянская вязь. И даже с ностальгией вспомнил татуировки Лели, теперь ее желтоглазая змея мне казалась даже дружелюбной.

– Титов уже купил ламинат, хочет в твоей комнате…

– Она больше не моя.

– …сделать кабинет.

– Он читать научился?

– Хорэ прикалываться, – серьезно сказал Серега, и я перестал. – Он нормальный мужик, сына правильно воспитал.

– Титова-младшего?

– Ну конечно, Ивана.

– Его же Максом звали.

– Он как паспорт в двадцать менял, так взял себе новое имя.

– Идеологически правильное.

– Тебе не понять.

Мне не понять. Мое поколение нуоли были первыми нуоли за последние сто лет, которым стали давать аутентичные имена. Симонов Йалка Арсеньевич звучит нелепо, но я благодарен родителям, что поддались всеобщему ажиотажу.

– Ты там как? Завел кого? Бабы на юге сами прыгают? Или за этой Элиной приехал? Я, конечно, свечку не держал, но…

– Не надо!

Серега замолчал. И я молчал. В детстве мы могли молчать вместе. Сейчас…

– Ладно, я пойду.

– Я тебя провожу, а то еще проломят тебе черепушку, и будешь ко мне потом во снах являться… пугать меня до усрачки.

Я подумал, что, скорее всего, так и сделаю, если мне когда-нибудь проломят череп.

На прощание Серега неуверенно хлопнул меня по плечу, но я видел, что он был искренен. Что же с ним стало? Или со мной? С нами.

* * *

Родители спали, когда я вернулся. Комочки грязи с ботинок Элины так и остались на линолеуме в прихожей. Я смахнул их под обувницу, пообещав себе, что утром обязательно уберу.

Стол в зале, где несколько часов назад родители учили английский, так и стоял неубранный. И диван мой стоял нетронутый. В этот момент я подумал о квартире Андрея, где меня бы ждала чистая постель.

Я лег, диван неприятно скрипнул и прогнулся. Я старался не шевелиться, чтобы не разбудить не только родителей, но и соседей. Сон не шел. Перед глазами стоял Серега в славянских татуировках и с железной битой в руках. До меня доходили слухи, но я отказывался верить. Мама любила преувеличивать. Может, поэтому родители решились на переезд?

Я открыл сайт агентства, которое помогает нуоли со всего мира переезжать в наиболее благоприятные места. Слоган на главной странице гласил: «Вы достойны достойной жизни!» Их копирайтер еще бездарнее меня. Я поискал среди поселений то, куда собираются родители. Алеутский архипелаг. В тех краях были горы, как хотела мама, и озера, как хотел папа. Галерея состояла из однотипных деревянных домиков с небольшим задним двором для барбекю. Я не мог представить своих родителей в таком месте, а они через каких-то пару месяцев будут вешать цветастые занавески на большие окна своего нового дома (мама уже приготовила комплект).

– Я не собираюсь за тысячу долларов покупать там шторы, – заявила она, когда отец посмеялся над чемоданом с текстилем.

Мама считала, что все на Аляске стоит не меньше тысячи долларов. Даже шторы с уродливым цветочным принтом. Поэтому прихватки, полотенца, скатерти заняли почетные места в багаже. Я натянул покрывало с хризантемами на голову и глубоко вдохнул, стараясь запомнить этот запах. Запах дома. Интересно, как будет пахнуть дом на Аляске.

* * *

Утром мама разбудила меня запахом подгоревшей яичницы и перебранкой с отцом из-за выброшенного пакета с шерстью, которую мама собирала к новолунию. На секунду я почувствовал себя снова дома.

– У тебя новая маска? – Мама без стука вломилась в зал.

Серьезно? Она только сейчас заметила?

– Почему нам не рассказал?

– Зачем?

– Потому что мы родители!

Мне хотелось ответить, что родители не лишают своего ребенка дома и чувства стабильности, но знал, что они мне ничего не должны.

– Эта лучше!

– И старая была хорошая. Вставай. На кладбище поедем! Надо убраться на могилах.

Можно, когда я умру, просто выбросить мое тело на помойку или скормить рыбам, чтобы никому не приходилось убирать могилу? Верховской описывал, как «хоронил во льдах свою возлюбленную». Едва ли она отвечала взаимностью, но никто не проверит уже.

Белый саван укрыл от зимы

Твое дивное мертвое тело.

Я останусь с тобой до весны

И уйду…

Дальше он в подробностях описывал, как культями пытался рыть ее могилу, чтобы умереть рядом, пока другие, «безжалостные наблюдатели», не оттащили его в хижину и не дали отвара, чтобы он уснул.

* * *

Я завидовал отцу, который вместо того, чтобы ехать на двух автобусах полтора часа в один конец, ушел на свою тяжелую работу. Мама и кладбище созданы друг для друга, как бы странно это ни звучало. Она повязывала косынку, бог знает зачем, собирала две большие сумки с инструментами, водой и едой. Обязательным ритуалом было поесть на кладбище. Она делала это неприлично торжественно.

В инструментарии моей мамы были секатор, саперская лопата, тяпка, маленькие грабли, рассада каких-то цветов, отрава для сорняков, отрава для муравьев, чучело птицы, чтобы отпугивать живых птиц… Кладбище – для мертвых! Если бы я не знал свою мать, отсел бы от нее подальше в автобусе.

На деревенском кладбище было мало народу, и мама с каждым поздоровалась. Все копались на своих участках. Кто-то подстригал траву, кто-то красил ограду, кто-то устанавливал памятник. Мама же начала с того, что разложила на металлическом столике инструменты, надела две пары перчаток (ей еще клиенток обслуживать) и начала неистово выдергивать все, что росло из земли. Она вырывала даже цветочки, семена которых ветром принесло с соседних могил. Когда участок стал безжалостно пустым, она высадила рассаду, вокруг посыпала отравой и залила водой, велела мне повесить чучело вниз головой на тонкое деревце. Я не стал уточнять, почему именно вниз головой. Наверняка птицы подумают, что лучше не связываться с психопатом, который сотворил такое с их собратом. И будут правы.

Мама вымыла руки, расстелила на столе полотенце с маками и выложила еду. Она ела с аппетитом, мне же кусок в горло не лез. Я смотрел на чучело птицы и представлял мертвых муравьев в земле. Картина из независимого кино.

– Кто будет ухаживать, когда нас не станет?

Она любила так говорить в надежде, что я вызовусь приезжать из любой точки мира, чтобы прикончить траву и все, что шевелится. Ибо кладбище – не место для живых. Но я молчал.

* * *

Вечером снова пришла Элина. Я ушел на кухню и слушал, как отец, мой отец, который не произносил больше трех предложений подряд, говорил на английском о видах рыбы, обитающей в озерах Аляски. Лосось и форель водятся и у нас, если заплыть подальше в залив. Я не мог отделаться от образа отца в красной вязаной шапке, с бородой, которой у нас не может быть, суровым обгоревшим лицом, тянущего на борт своей лодки большую рыбину. Хау мач из зе фиш?

Когда урок закончился, я приготовил чай, заваривать кофейную пыль не хотелось. Мама вела светскую беседу, отец пытался шутить, Элина вежливо улыбалась, насколько это позволяла ее маска. Я снова ее проводил и, не сворачивая в переулок Сереги, вернулся домой. Мама ждала меня на кухне.

– Элина хорошая, – сказала она.

– Ага.

– Смотри, уедет в Москву и найдет партию поприличнее.

– Партию поприличнее? «Справедливую Россию»?

– Как смешно. Партию с хорошей работой и квартирой.

– Порадуюсь за нее.

– Нельзя ей здесь оставаться…

– Мам, если ты хочешь что-то сказать, говори прямо.

– Тебе жениться пора. И Элина в самый раз.

В какой еще раз? Это что, пара джинсов? Подошли – бери! И не важно, что они тебе не так уж и нравятся. Или ты хочешь примерить еще скинни или бананы, а не носить всю жизнь классический крой.

Я лежал на диване и думал о разговоре с мамой. Ей бы хотелось уехать со спокойной совестью. Рассказывать новым друзьям на Аляске, что у ее сына хорошая работа и умница-жена. У нуоли не принято говорить о внешней красоте. Ведь вся наша красота внутри.

Я написал Натали. Она не выходила на связь с той семейной вечеринки. Я больше не мог ждать. «Как ты?» – «Норм, только устала, хочу отдохнуть». – «Я возвращаюсь в субботу». Это мое сообщение осталось непрочитанным.

* * *

Среди нуоли редки разводы. Не потому, что мы, как пингвины, выбираем пару на всю жизнь, а потому, что нас просто меньше и шансы после развода найти кого-то нового стремятся к нулю. А союзы с людьми в некоторых странах считаются не только незаконными, но и бессмысленными. Потомства не будет.

В коммунах, куда собирались родители, нельзя жить холостякам. Можно приехать с женой и, если она умрет, остаться там. И возможно, если у кого-то умрет муж, при разрешении совета можно снова жениться на вдове. Звучит еще безнадежнее, чем вообще никогда не жениться и умереть девственником.

* * *

В последний вечер моего вынужденного отпуска у родителей я зачем-то позвал Элину прогуляться. Мама так обрадовалась, что отменила урок, сославшись на работу, на важную клиентку, которой она не может отказать. Спасибо, что отец не стал говорить о важной вечерней смене на заводе, где срочно кому-то нужно собрать трактор или мусоровоз.

Сначала мы гуляли по городу. Элина рассказывала о своей работе. Она не любила учить детей, но за детей платили больше. Как будто речь о торговле людьми. Хотя я наверняка не знаю, стоят ли дети дороже. И надеюсь, не узнаю. Если она переедет в Москву, ей не придется учить детей, и денег будет получать больше. Я видел только плюсы. Но Элина не хотела оставлять мать одну. Отец умер, когда Элина заканчивала школу.

– Тут стало сложно, – сказала она, когда мы зашли в паб.

Называйте меня бесчувственным, но сложностей мне и так хватает. Еще одна сложность превратит мой стендап в грустную социальную рекламу. Я чувствовал, что что-то происходит, знал, что должен был поговорить с Серегой тогда, он ждал этого, но я промолчал. Как и сейчас.

Элина выпила два пива, я – какую-то желтую муть. Долька истерзанного апельсина в стакане с водой звалась домашним лимонадом. Из домашнего в нем были плохо вымытый стакан и тупой нож, которым резали фрукты.

Было уже темно, но Элина все равно пригласила зайти. Я отказывался как мог. Элина, наверное, подумала, что я слишком скромный, но на самом деле я не хотел заходить в ее дом. Одного вида двери мне было достаточно, чтобы все внутри сжалось. Кого я обманываю. Элина поняла, что я не хочу смотреть на ее неубранную квартиру, но все равно настояла. Я вошел и задержал дыхание. Я ждал груды грязного белья по углам, паутину, взвесь пыли в воздухе. Комнату мисс Хэвишем, в общем (видел в кино). А торт все-таки стоял на кухонном столе. В нем не копошились мыши и пауки, но он точно простоял несколько часов.

Я заставил себя сесть на предложенный стул. Элина включила чайник. Она сказала, что мама уже спит. Я помню ее маму. Мне она нравилась. Было в ней чувство собственного достоинства, что редкость для нуоли. Я запомнил, как после нелепой попытки как бы случайного знакомства возле маминого салона она свистнула проезжающему мимо таксисту, он притормозил, удивленно посмотрел, но развернулся и подъехал. Как она свистела, до сих пор загадка. Поэтому я пожалел, что она уже спит.

Меньше всего мне хотелось оставаться в этой квартире, и так же мало мне хотелось обижать Элину. В общем-то, она мне нравилась. Она умная, интересная, хорошо зарабатывает. Для меня это вдруг стало важно. Чем я мог привлечь женщину? Не так. Чем я мог привлечь самку нуоли (ужасно, но до сих пор антропологи делят нуоли на самок и самцов)? Невысокий, раздался в боках, без собственного жилья, с бессмысленной работой и еще более бессмысленным увлечением, трус… и жутко, жутко мрачный. Однако…

Как наваждение, как вспышка,

Она вошла в меня совсем.

Побойся Бога, грешник,

Взывать в пылу своих страстей…

К кому взывать? К «великому Богу Севера» или ко Всему Сущему? Тогда Верховской еще не мог знать про Все Сущее. Все Сущее появилось в период оттепели. Зачем я пытаюсь вспомнить ужасно пошлые стихи Верховского? Они не имеют никакого отношения к происходящему. И как бы я ни сопротивлялся, происходящее мне было приятно.

От Элины я вышел за полночь. Мне почти не было страшно, поэтому я решил снова пройти мимо дома Сереги. Что я хотел увидеть или не увидеть? Я должен был снять маску у него. Я всегда так делал. Раньше.

Я пошел быстрее. Темный переулок меня подгонял. В окнах снова не горел свет, но я не обратил на это внимания и постучал в железную дверь. Стук где-то внутри отозвался и затих, застрял в плотно набитой мебелью двушке. Я постучал сильнее, я стучал, пока костяшки на руках не стали саднить. Где-то залаяла собака, но быстро смолкла.

Сереги не было дома, но я продолжал стучать, пока не осел в бессилии на порог. Что я мог сделать? Я набрал номер Сереги, но тот молчал. Бесконечные гудки, смолкающие в вечности. И это все. Это результат моей трусости. Завтра меня это уже не будет волновать. Самой большой заботой станет приехать вовремя в аэропорт и не опоздать на стыковочный рейс.

* * *

Мама ждала меня. Отец спал. Но вместо слащавого предвкушения подробностей читалось беспокойство.

– Почему вы продаете квартиру Титову?

– Он предложил хорошую цену. А почему ты спрашиваешь?

Не знаю, почему я спросил. Ведь мне не хотелось знать лишнего. Поэтому я пожелал маме спокойной ночи и лег на скрипучий диван. Очень хотелось поскорее уехать, смыть с себя липкие воспоминания, возможно, с химическим средством Андрея. Может, получится вовсе раствориться. Новое жилье все-таки стоит поискать.

Глава 5

Мама никогда не называла меня красивым. Ну знаете, каким считает своего ребенка каждая мать. Не моя. Другая какая-нибудь мать. Согласен, с нуоли трудно сыграть в игру «переспать, жениться, убить». Скорее это будет «подружиться, познакомить с родителями, убить». Иногда я рад, что у нас нет лиц.

Я пишу этот монолог на кухне друга, у которого живу два месяца. Он гостеприимный. Но включить свет в гостиной после десяти вечера нельзя. Гостеприимный, как гестапо. (Вырежу эту шутку.) Шутить про нацистов всегда неуместно.

Я вырос в Архангельске. Не том, где парки, площади и храмы, а на окраине, где дешевое жилье. Мой отец работал на машиностроительном заводе, где до него работал дед. Я избежал преемственности. Спасибо маме. Амбиции маникюрши сделали из меня дипломированного эколога. Знаю, сейчас так не говорят. Моя мама мастер маникюра. Она любит свою работу. Как и отец любит свой завод. Мать может часами разговаривать с клиентами, потом все это пересказывать дома отцу. Отец может часами молча работать в свою смену и так же молча слушать рассказы мамы. Они любят свою работу. Но я должен был получить ненужное мне образование и пойти на не нужную, но стабильную работу. Стабильность. Она как болото. Тебе стабильно в нем, тепло и вязко, но времени не много и финал прозаичный.

В книжках пишут: делай, что любишь, и у тебя не будет ни одного рабочего дня. Вы замечали, что советы из книг про успех не работают? Их пишут, чтобы заработать состояние на доверчивой публике и больше никогда не работать.

Я бы мог написать книгу о том, как потерять любовь, друзей, семью, сбережения, работу… Хотите так же? Спросите меня как. Если серьезно, работа у меня еще есть. Игорь, если ты смотришь это, не увольняй меня. Иначе мне придется жить с пограничником. И я имею в виду не только род войск. Надеюсь, никого не оскорблю. Сейчас так легко кого-то оскорбить. Например, я намеренно только что не сказал про женщину с синдромом Дауна. Она живет с пограничником. И это единственное жилье, которое я могу себе сейчас позволить. Я узнавал.

Сейчас я живу с Андреем. Его квартира как антисептик с антибиотиком. И если Андрей это услышит, социальное жилье с веселыми соседями меня ждет. Похоже на эйблизм. Но кому какое дело? Как часто вы слышите это слово? Ни разу? Вот именно! К черту инвалидов! (Если будет реакция.) Вы видели эти пандусы? Не те электрические подъемники, замотанные в полиэтилен и картон до лучших времен. А те, что наскоро сделали, когда закон обязал. Это больше похоже на участок трассы для тренировок десантников. Однажды в переходе я вызвался помочь женщине с коляской. Сначала мне пришлось ее убедить, что я действительно хочу помочь. Вы видели эти сцены? Если вам кажется, что вы добрый и вежливый человек, уступаете место в автобусе или пропускаете на кассе в «Пятерочке» того, у кого только молоко или банка пива, вы не видели меня, убеждающего женщину с коляской помочь ей спуститься в переход с почти отвесными пандусами. Больше я так не делаю. Мне не хватило сил затолкать коляску на этот чертов пандус, где колея не совпадает с колесами. Я предложил женщине вместе поднять коляску по ступеням. Я впереди, она сзади. Больше я так не делаю. Только вижу женщину с коляской или человека на коляске, бегу прочь. Это и есть эйблизм. Но мне можно. Вам нет.

* * *

Это никуда не годится.

Я проснулся раньше. Мне хотелось даже вымыть полы, чтобы занять этот долгий час. В нетерпении я ждал Dream on на будильнике Андрея, золотая пыльца еще кое-где поблескивала. Хотелось верить, что она волшебная.

Я согласился на идеально сбалансированный завтрак: яичница, цельнозерновой хлеб и ломтики сельдерея. Кофе нельзя, нужно подождать сорок минут. Я вымыл посуду, я шутил, я обсуждал прочитанные Андреем две страницы из «Дон Кихота», я ждал.

Мы ехали в переполненном автобусе. Я не роптал и не предлагал никому сесть. Гораздо эргономичнее, когда нуоли сидят в автобусах. Мы шли от остановки к офису и говорили о погоде. Ясная, чувствуется подрагивание воздуха, как перед самым зноем. Еще теплая и ароматная. Вишни, абрикосы, груши уже показали первые почки. Хотелось петь. Примерно так я сказал Андрею. Он остался доволен патетикой моей речи.

Я поднимался по ступенькам на второй этаж по холодной просторной лестнице и ощущал вкус пережженного кофе из кофемашины, старенькой, но отмытой маленькими руками Натали. Я не думал о руках Элины, сильных, знающих. Это было неправильно.

Андрей нажал на звонок. Фрагмент из песни «Подмосковные вечера» проиграл несколько раз. Мое сердце вторило фразе «если б знали вы», не проигранной, но жужжащей в моей голове. Почему именно эта мелодия?

Наконец щелчок, я рванул дверь. Да, именно рванул, потому что секунды ожидания скопились в моих руках, и выход был один – рвануть с силой дверь. Я рисковал повредить магнит на замке и проживать минуты позора, когда дверной мастер начнет выяснять, кто это сделал. Почему-то всегда представляю, что мастера, прежде чем что-то отремонтировать, проводят дознание.

Андрей сразу свернул к себе, как обычно. Разложить вещи, раздеться, включить компьютер и только потом пройти в приемную, чтобы встать в очередь к кофемашине. Я не мог ждать. Я вошел.

Игорь широко улыбался. Плохой знак.

– Приветствую отпускников.

– Я был в Архангельске.

– Ну и что?

– В апреле.

– Наверняка там красиво.

– А где Натали?

Я решил прямо спросить, иначе разговор на этом эзоповом языке, которым иногда увлекался Игорь, чтобы не говорить о действительно важных и неприятных вещах, мог продлиться до вечера. Или до конца всех времен.

– Она ушла.

– Куда?

– Мм, кажется, никуда.

– То есть?

– Она уволилась!

Игорь прокричал это и оглянулся. В приемной еще никого не было. Это плохой знак. Игорь тяжело переживал увольнения. Сам он увольнял только раз. Ему изрядно пришлось потерпеть, прежде чем включить «плохого парня». Это была очередная секретарша, которая, прознав, как мягок Игорь с подчиненными, пользовалась им по полной. Тут я должен оговориться, что все мы пользовались его добротой. Я плохо работал, мог днями не открывать рабочие документы, тянул до последнего, прежде чем взяться за задачу, Яна пользовалась всеми возможными привилегиями, в том числе рабочей кредиткой, лимит которой был неизвестен, Лена была матерью двоих подростков со всеми вытекающими отсюда выводами, Андрей – дизайнер, кажется, брал столько сторонних проектов, что едва справлялся со внутренними, Андрей, у которого я жил, был, пожалуй, исключением либо тщательно скрывался. Но та секретарша сказывалась больной чаще, чем позволяли приличия, теряла документы, отпугивала клиентов. Последней каплей был упущенный контракт с избирательной кампанией кандидата в депутаты Заксобрания на изготовление листовок, баннеров и прочей атрибутики. Игорь уже видел, как знакомство, а потом и дружба с властью скажется на его бизнесе. Контракт был упущен, секретарша уволена, а депутат получил достаточно голосов, чтобы крепко засесть в здании правительства.

Я сделал для приличия кофе, горький, противный, он отдавал ржавчиной, и ушел к себе. Я уплыл к себе. Открыл последнее сообщение Натали, еще из Архангельска. Без ответа. Одна бледная галочка. Соцсети не сказали большего. Последнее фото – с вечеринки в «Святом Патрике» с зоологом или зоопсихологом Антоном. Меня нет на фото. Но я там был. Сидел тихонько в углу и ждал, когда ко мне обратятся, когда попросят рассказать о себе. Когда попросят пошутить. Я так и не дождался. Что же в этом Антоне такого?

Андрей заглянул ко мне и изобразил что-то похожее на приглашение. Не понимаю его страсти общаться пантомимой в офисе. Я вообще не понимаю поступков людей. Почему исчезла Натали? Что я сделал не так? Пока мы шли в переговорную, Андрей хлопнул меня по плечу. И внутри словно лопнула пружина. Или говорят – струна? В общем, что-то, что заставило меня оступиться и рухнуть на пол. С высоты двух метров это не может выглядеть не комично. Вообще любое падение выглядит комично. Только дети умеют падать со своим детским достоинством. Когда падает ребенок, это не смешно, хочется помочь, успокоить, защитить. Когда падает взрослый…

Я упал. Андрею почему-то не было смешно. Я чувствовал, как он машет на меня какой-то папкой, как он быстро перемещается по коридору и вот в его руках оказывается кружка с водой, он окунает в нее пальцы и брызгает на мое, не мое, лицо, маску. Я не вижу, но слышу, как он зовет на помощь.

Все-таки я это сделал. Разлегся посреди офиса. Стокилограммовая туша, которую едва кто-то сможет передвинуть. Сейчас приедет фельдшер, хрупкая женщина, и водитель, прокуренный философ. Что они сделают? Чем-то уколят? Она сможет найти вену? Вены у нуоли хорошие. Неопытные колют в кисти, профессионалы – в сгиб локтя. Они пальцами чувствуют, как вена, словно бурная река, ждет, когда в нее нырнет толстая игла. Такого шоу я не допущу. Надо выбираться. Что говорит Андрей? Чтобы я очнулся. Чей это голос? Кажется, Игоря. Звонит кому-то. Нет, только не «скорая». Нет. Остановись. Не звони. Не надо «скорой». Не надо «скорой»!

– Не на ско.

– Он что-то сказал.

– Йалка.

– Яном.

– Что? Что ты бормочешь?

– Может, снять маску?

– Давай попробую.

– Я не знаю, как она…

– Дай я.

– Я тут держу, а ты здесь.

– Не сильно тяни, она дорогая.

Игорь стоял и смотрел. Он был бледнее обычного. Ему бы пошло работать на Бали. Загар бы оттенил его хорошие зубы. Не виниры, нет. Удивительно прекрасные от природы зубы. Гладкие и блестящие. Есть ли у нуоли зубы? Мы же как-то жуем. Андрей сидел рядом и отбивал какой-то ритм на левой руке. Наверняка вычитал в интернете, как реанимировать нуоли подручными средствами. Что-то и я читал. Что-то насчет ладоней. Хиромантия?

* * *

Вам доводилось падать в обморок? Вам доводилось видеть, как кто-то падает в обморок? Вам доводилось видеть, как нуоли падает в обморок? Уверяю, есть на что посмотреть. Самое забавное – лицо фельдшера. Только если фельдшер не нуоли. Тогда лицо не забавное. Оно в маске.

* * *

– Не надо «скорой»! Не надо!

– Хорошо, хорошо. Я отменил.

– Йалка, ты как?

– Норм.

– А так и не скажешь.

– Да норм, я просто оступился.

– Чертовы провода! Сколько раз говорил, что надо их в плинтус запрятать!

– А где все?

– Яна на встрече с Центробанком. У них новый маркетолог, поехала знакомиться. У Андрюхи гнойная ангина. Лена пытается выбить для нас бесплатные обеды…

Игорь быстро говорил и старался не смотреть на меня. Это когда видишь, как у кого-то вывалилась мошонка из слишком коротких шортов, но стараешься не смотреть, чтобы не смутить. Но смущение в таких ситуациях только растет. Игорь не смотрел на мое лицо, будто там была моя мошонка. Он был на грани истерики. А истерика предшествовала срыву. Нельзя допустить. Игорь ни в чем не виноват.

Я взял маску и встал с грязного ковролина. Андрей помог дойти до кабинета, хотя я мог и сам. В прохладе «Северной» я почистил маску, хоть Андрей и был с ней аккуратен, и откинулся на кресле, ударился затылком о стену. Опять. Я старался глубже дышать свежей прохладой помытого и технически обслуженного кондиционера. Еще каких-то пару недель назад здесь была Натали. Я попытался почувствовать нотки ветивера, которым она пахла, попытался представить, что она тут делала. Протирала полки, расставляла книги в известном только ей порядке. Зачем вообще книги в серверной?

Маленькая книжка в мягкой обложке привлекла мое внимание – «Тонкости драматического искусства». Автор Кирилл Медвог. Обложка была потертой. Я открыл, на форзаце витиеватым, но красивым почерком значилось:

«Вениамину на долгую память от автора. Смыслов внутри и снаружи!»

А ниже мелким и корявым:

«Не обращай внимания на предыдущую подпись. Тебе от меня».

И маленькое сердечко без подписи. Это Натали. Украла или одолжила книгу у Вениамина и подарила мне? А может, не мне? Может, это вообще не она. Я решил не выяснять, откуда в офисе эта книга, и спрятал в рюкзак.

До конца дня Андрей и Игорь попеременно заходили ко мне под разными нелепыми предлогами. Игорь даже прибегнул к дешевому приему – пришел посоветоваться, какое вино заказать для корпоратива на катере. Он пришел с этим ко мне. Существу, не выносящему алкоголь, не разбирающемуся в нем. Но я подыграл. Игорю это было нужно. Он всегда прятал смятение, отчаяние, страдание за бурной деятельностью. Мы выбрали виноградники Веревникова. Это клиенты Лены, она сможет договориться о бартере.

После обеда вернулась Яна и на весь офис рассказывала про встречу с наглецом из отдела маркетинга Центробанка. Мишей. Он предложил ей поужинать как-нибудь и обсудить сотрудничество.

– Это непрофессионально.

– Ты себя видела? Без обид.

– Игорь, я уволюсь.

– Ну пожалуйста! Нам нужен крупный клиент.

– Это низко. Я буду жаловаться в профсоюз.

– Слава богу, мы в нем не состоим.

Она несерьезно. Это было кокетство. Ей приятны любые знаки внимания. Тем более от таких мужчин, как Миша. Каких таких? Богатых, успешных, красивых? Я представил его этаким мистером Греем. Но тут же постарался выбросить образ из головы. Все-таки обморок не лучшим образом сказывается на восприятии действительности. Не надо упоминать такие вещи. И никаких интертекстуальных отсылок к поп-культуре. Лучше продолжу цитировать Верховского. «Свет-женщина, богиня, любимая мужчинами и женщинами…» Как-то так он писал о жене.

К концу дня Игорь все-таки уговорил Яну. Вернее, их игра закончилась. Она выбила себе несколько выходных и сертификат в спа. Свет-женщина, богиня. Одно я знал теперь – Миша в городе. Значит, Натали тоже? Или это ничего не значит?

Я написал Мише. Зачем? Я же не сталкер. Он ответил сразу. Предложил зависнуть на выходных. В «Комедии». Горло сжалось, но я ответил: «Не вопрос!» Вопрос! Еще какой вопрос. Вдох-выдох, вдох-выдох. Пора разгребать это дерьмо.

* * *

В «Комедию» я шел на негнущихся ногах. У нуоли тоже есть колени, так почему бы им не задеревенеть. Толик забронировал нам места у сцены. Я чуть не расплакался, когда услышал его голос. Но я не мог. Нуоли не плачут. Обычный вечер субботы для клуба. Много людей, много алкоголя, слишком много еды. Толик не раз говорил руководству клуба, что «еда – это мещанство». Он любил ввернуть это слово. Мещанством он называл мои попытки экономить. Утверждал, что инфляция сожрет все мои сбережения раньше, чем я ими воспользуюсь. Не угадал. Маска сделала это намного раньше инфляции.

Я ждал Мишу у входа. Волновался, как восьмиклассница перед свиданием. Я привожу такие сравнения, чтобы большему количеству людей было понятно. Хотя лучше не упоминать никаких детей в тексте с рейтингом восемнадцать плюс. Забудем восьмиклассницу. Я нервничал, как перед собеседованием в «Газпроме» или прослушиванием на роль нового толерантного капитана Америка. Не так точно, но лучше, чем использовать несовершеннолетних.

Миша пришел с Яной. Нашей Яной. Увидев меня, она закатила глаза. Сколько я ни пытался понять значение закатанных глаз, оно настолько разнообразное и универсальное, что едва ли есть случай, чтобы оно не пригодилось. Я тоже не обрадовался. Она рушила весь план. Как теперь Миша сможет при ней говорить о Натали. Но он смог. Такие, как Миша, могут все.

– Чувак, отлично выглядишь, – сказал Миша и обнял меня.

Вряд ли он был искренен, но мне всем своим существом хотелось ему верить. Мы сели за столик, Миша заказал самое дорогое шампанское. Так было бы в кино. На самом деле он заказал сильно охлажденную каву и сырную тарелку с трюфельной крошкой. «Комедия» в этот момент будто перешла в более высокую категорию. Как если бы в «Бургер Кинг» вошли представители красного гида «Мишлен». В «Комедии» никогда не было кавы. Тут предпочитали сладкие сорта. Официантка, попав под обаяние Миши, грешно ее судить, сходила в алкомаркет и принесла эту несчастную каву. В присутствии Миши будто весь клуб подтянулся. Даже я устыдился своего старого застиранного худи.

– Ну что, друзья, – сказал Толик в свой золотой микрофон, и я вздрогнул. – Пора начинать! Вижу в зале старых – не в смысле возраста, хотя и по нему тоже, – гостей. Как настроение? Норм? Что? Не успели заказать? А что вы хотели? Пиво? Какое? Лагер? Светочка, пятнадцатый стол два лагера. Отлично! Мы можем начинать? Может, кто-то еще хочет заказать, пока я тут? Я же тут ради этого. Все для любимых гостей. Кстати, о гостях. Сегодня у нас особый гость…

Пожалуйста, только не я.

– Мой друг, кореш. Вы помните Йалку?

В зале раздался смешок.

– Он сегодня здесь. Вот он – в первом ряду!

Толик ткнул пальцем в наш стол, и осветитель направил прожектор на нас. Яна мрачно смотрела на меня, Миша улыбался роскошной улыбкой (она и не могла быть другой), мне же хотелось убежать. Казалось, внутри открылась черная дыра, и, если я ничего не сделаю в ту же минуту, она затянет и меня, и весь клуб. А может, и землю. Слышали про квантовую физику? Может, я преувеличиваю, но так я чувствовал себя в тот момент. Еще я чувствовал, что она всегда со мной, стоит только снять маску.

– Я сказал что-то смешное? А, ну да, мы же тут ради смеха. Я уверен, он еще всех нас порвет. Не буквально… хотя он может. Он же… сильный. Однако начало затянулось. Встречайте, Саша Чертков, Таганрог.

Я забыл, зачем пришел. Мне хотелось упасть перед Толиком на колени и молить его о прощении. Сказать, что я ни в чем не виноват перед ним. Я ни в чем не виноват.

– Я не люблю поезда, – начал Саша Чертков. – Все время кто-то норовит уткнуться своим лицом в мои ступни…

Я знаю Сашку, мы не раз вместе выступали на опен-майках. Он теперь резидент.

Яна что-то писала в телефоне, наверняка Игорю о том, что увольняется. Или выбивает дополнительные бонусы. Она не вписывается в эту обстановку, обстановку прокуренного и пропахшего креветками клуба со старыми коврами и разносортной мебелью. Такие парни, как Миша, не ее уровня. Яна – молодая, но уже взрослая женщина. Ей скучно с такими, как Миша. Вернее, ей уже не весело так веселиться. Это усталость взрослого человека.

Мне просто нужно узнать, что с Натали. И меня не должен отвлекать Толик, Сашка, Яна, Леля, которой, к счастью, не было в клубе. Где она? Миша разливал каву по ледяным бокалам. Я не стал отказываться. Почему-то рядом с Мишей хочется выпить. Даже совершенно непьющему. Ледяной бокал приятно холодил мой ум. Я словно четче стал понимать происходящее. Я смотрел на сцену, смеялся там, где смеялись все, аплодировал, когда аплодировали все, что-то отвечал Мише, кивал Толику, выглядывающему из-за кулис, он в ответ молчал.

– Пойдем покурим, – сказал Миша и, поклонившись Яне чуть не до пола, пошел между столиками к выходу. Бесконечно элегантно.

Он чиркнул зажигалкой и зажег какую-то коричневую сигаретку, без упаковки.

– Как Натали? – Я решил говорить прямо.

– Эй, чувак, не обламывай!

– Что? Я не…

– Она на Мальдивы… улетела… с Марго… устала, все дела.

– Зачем она уволилась?

– Кто знает? Да забей! Она всегда… так… эпизод.

Миша делал затяжки и выпускал воздух со словами.

– Но это ж между нами?

Он кивнул в сторону клуба, имея в виду Яну.

– Она на сообщения не отвечает. – Как жалко я это произнес.

– Так у нее новый номер… ща скину…

Миша копался в телефоне, сигарета потрескивала в его зубах. Мой телефон завибрировал. Сообщение от Миши с контактом «Малявка» и «Давай завтра поболтаем» от Элины. Я сразу ощутил этот кисломолочный запах, и пупок вжался внутрь. Захотелось блевануть кавой. Во что я вписался? В какой-то шекспировской постановке? Будь это она, я бы заколол Мишу рапирой, выдал Элину замуж за друга, например за Андрея, а сам поскакал бы на коне на Мальдивы, чтобы взять себе Натали. Нет, не так. Пусть Мишу заколет Толик, иначе я окажусь в бесконечном романе Дюма, где вынужден буду всю жизнь скрывать от любимой, что убил ее жениха, и, когда она узнает, а она непременно узнает, задушит меня подушкой во сне или отравит и убьется сама.

Я уже хотел вернуться, как Миша меня остановил. Он посмотрел в мое лицо так внимательно, что мне стало тесно.

– Я хочу тебя обнять, – сказал он.

Что это? Приход? Мы выпили по бокалу. Миша раскинул руки и медленно приближался, как будто пытался поймать бродячего пса. Он оказался так близко, что я ощутил запах его сигареты. Это не просто табак. Не успел я додумать эту мысль, как оказался в крепких объятиях. Крепких и нежных. Ну почему я не могу ненавидеть Мишу? Он обижает Натали. Ведь так? А я размяк.

– Чувак, ты такой мягкий… как любимое одеяло у мамы дома…

Точно приход.

– Отвезти тебя домой?

– А ты шалун!

Это и правда могло быть смешно, и я бы посмеялся, если б не было так тошно.

– Я вызову такси.

– А как же…

– Яна.

– Да, Яна.

– Я улажу.

Ничего я не улажу!

– Скажи, что я согласен. Она что-то там предлагала… Договор подпишу.

Я посадил Мишу в такси, он сунул мне деньги, я для приличия отказывался, но все-таки взял и вернулся за столик. Яна не смотрела на меня. Она презирала себя, что согласилась на это место, на его условия. Я передал, что Миша подпишет договор. Но это еще больше разозлило ее. Я попросил счет.

– Я не закончила, – сказала Яна и налила себе бокал доверху.

Она попросила принести еще шампанского, любого, какое есть в меню. Главное – холодное. Вот леди и превратилась в тыкву. Не нужно быть нуоли, чтобы понимать – поступок Миши ее оскорбил. Она не привыкла, чтобы ее динамили. А динамо ли Миша? Есть женщины, которые не могут избавиться от синдрома бывших красавиц. Яна была красивой по общепринятым меркам, но не понимала, что одной красоты некоторым мужчинам недостаточно. Мише было недостаточно. Иначе бы он не выбрал Натали. У Миши отличный вкус. Во всем.

– Скучаем?

Я готов был расцеловать Толика, если б мог. Он пришел на помощь. Он всегда знал, как общаться с женщинами. Особенно красивыми и особенно злыми. Это был его дар, талант – приручить дикую кошку. Только он и сам приручался, падал в эту бездонную бочку созависимости. Девушки тешили его самолюбие, он разбивался для них на тысячи частей.

Мне хотелось говорить с ним, хотелось узнать, как у него дела. Я скучал. Я невыносимо скучал. Но Толик делал вид, что не замечает моего взгляда побитой собаки. Не было у меня взгляда, но Толик все равно это знал. Он обхаживал Яну, как павлин. Доставал лучшие шутки. Такие старые, такие родные. И Яна смеялась, снежная королева оттаивала. А я просил. Кинь мне хоть косточку. И Толик кинул. Когда Яна не бодрой походкой ушла в уборную, я спросил, как он. Я чуть не взял его за руку, как в ромкомах.

– Я женюсь.

– Быстро ты.

– Мы живем вместе уже три месяца.

Нет! Прошу! Только не Леля. Это не был ромком. Толик встал и поспешил за кулисы. Я бросился за ним, вернулся, задев пару стульев, кинул деньги Миши на стол и снова к Толику.

Я позвал, он обернулся. Он стоял у своего стола и смотрел на меня так, что я не мог ни приблизиться, ни сказать хоть слово. Меня парализовало. Это длилось мгновение. Но я мог многое сказать. Но не сказал. Я не сказал, что Леля ему не пара, что она не сможет сделать его счастливым, что она обречет его на страдания. Я не сказал единственному человеку, который меня любил, правду. Все в его маленькой фигуре не давало мне права сломать его. Очередной комик закончил выступление, и Толик, расправив плечи в блестящем пиджаке, выпорхнул на сцену.

– Пока Рита Миллер, единственная смешная тут девочка, готовится выйти на сцену, предлагаю провести аукцион…

Я вышел на улицу. Вдохнул глубоко, закашлялся. Бред. Нуоли не закашливаются. Только б Толик не выставил в качестве лота Яну. Он иногда так делал. Это любили завсегдатаи. Но Яна… Она занимается каким-то единоборством; возможно, знает, как убить человека при помощи нитки и зубочистки. Я почти уверен, что и нитка, и зубочистка у нее с собой. Остается надеяться на бесконечное обаяние Толика.

Я побрел домой. Вернее, к Андрею. По пути написал Элине, что с радостью с ней поболтаю. Я соврал. Спросил у Миши, добрался ли он, на что получил селфи из секретного бара без подписи. Он не пропадет. Такие не пропадают. Такие приземляются всегда на ноги, с какой бы башни их ни скинули. Причем успевают в воздухе сделать несколько эффектных кувырков. Бесконечно элегантных. Я набрал единственный номер, с которым хотел говорить, – «Малявка». Гудки обрывались в пустоте. Мое дыхание вместе с ними. Так протекали долгие секунды. Пока она не ответила.

Мы говорили всю дорогу и всю ночь. Я ощущал ее дыхание в трубке. Немного лимона и зеленого чая. Мы говорили обо всем, но не о главном. Она ни разу не сказала про Мишу, а я не спросил, она не сказала про работу, и я не спросил. Мы просто говорили. А когда рассвело, я уснул, и, может, тогда Натали сказала что-то важное. А я не услышал.

* * *

Утром Андрей разбудил меня генеральной уборкой. Он, кажется, даже пританцовывал от удовольствия, перемывая и натирая мамин хрусталь. Я неохотно предложил помощь, но он сказал, что я гость и ничего не должен делать. Он мне не доверял. Как можно доверить советские фужеры на тонкой ножке такому громиле, как я? Непременно что-нибудь разобью. Я не настаивал.

Мне хотелось открыть все окна, спеть, станцевать, мне хотелось сделать сальто назад, пройтись колесом, но я прошел на кухню и съел порцию воскресных блинов, которые Андрей пек каждые выходные.

Я всю ночь говорил с Натали. И ничто не могло испортить осознания этого факта.

– Глянь, че нашел.

Андрей протянул мне фотографию Натали, отрезанную от моей, из будки быстрых фото.

– Там блестки еще на полу.

– Это от карты желаний.

– Ну ладно.

Я положил фото в карман, сгорая от стыда, а Андрей вернулся к уборке. На экране телефона высветилось сообщение. Сегодня все в силе? Черт. Элина. Ну почему сейчас. Да, все в силе.

Я бессмысленно скроллил ленту. Убивал время, но оно не убивалось. Хотелось быстрее начать и быстрее кончить. В ожидании созвона я вымыл окно в своей комнате, вернее, гостиной под ревностным взглядом Андрея. Он потом перемоет. Перебрал рюкзак. Опять блестки. Старая одноразовая маска, гарантийный талон на новую, посадочные талоны, билет на автобус в деревню, счастливый, паспорт без обложки, блокнот, ручка, еще блокнот, красный линер, цветные стикеры, еще блокнот, потрепанный и обклеенный стикерами, черный маркер, его я использую, когда хочу навсегда удалить шутку, так, чтобы она даже из памяти стерлась, книжка по драматургии, едва ли больше моего блокнота. Я лениво открыл, задержался на подписи, прикоснулся к ней и начал читать.

«Друг, ты не случайно держишь в руках это методическое пособие. Либо ты студент ГИТИСа, либо мой личный ученик, либо какой-то шутник украл эту книгу у моего студента и подарил тебе».

А он хорош.

«В любом случае ты читаешь ее не случайно. Она нужна тебе. Именно здесь. И именно сейчас. Надеюсь, книга находит тебя в добром здравии. Ибо оно тебе понадобится в ближайшее время.

Ты заглянешь в святая святых древнейшего из искусств».

Немного пафоса еще никому не вредило.

«Ты больше не сможешь смотреть кино. Этот сладкий и жирный попкорн, которым нас пичкают киностудии, иссушая последние остатки мозгов, лишая фантазии».

Довольно амбициозное заявление.

«Я проведу тебя по истории драмы. И ты поймешь, что не обязательно насиловать женщин и детей, убивать беззащитных, взрывать самолеты и здания, топить котят и щенков, чтобы вызвать СОПЕРЕЖИВАНИЕ. Ты узнаешь, как без лишних действий рассказать историю. Забегу вперед – ее можно рассказать без слов.

Если эта книга тебе не поможет, ты купишь мой курс, и я лично, своими нежными артистическими руками, вылеплю, как Микеланджело, из тебя лицедея. Или верну деньги. Но скорее всего, нет, потому что я знаю свое дело».

А этот Медвог хорош. Мне захотелось на него посмотреть. Я нашел его сайт. Серьезно? Никаких соцсетей? Ладно. На сайте помимо пафосного шрифта его школы я нашел видео с выездных семинаров. В каком-то лесу люди в белых свободных одеждах пляшут у костра. Что это? Масленица? Никаких подписей. Только шаманская музыка и истерические танцы. Стало не по себе. Я представил себя пляшущим у костра. Нелепость. Стоит хоть одной искре коснуться меня, и я вспыхну, как новогодняя елка. Не та живая и ароматная, а синтетическая, какая всю жизнь была у нас в Архангельске. И каждый год я просил родителей купить новую, на что мама отвечала, что у нас и так самая лучшая елка, из Норвегии. Кто-то в Норвегии ее просто выбросил.

На другом видео Медвог с учениками у реки. Заходят по пояс в воду и машут руками. Что это вообще? Не похоже на актерские курсы. На сайте были и музыкальные клипы. На одном некий нуоли Йор Миллион зачитывал что-то вроде рэпа. Ладно. Это был самый настоящий рэп. Я плохо разбираюсь, звучит неплохо. Но зачем ему темнокожие танцовщицы? Потому что нуоли не умеют танцевать? Кажется, это миф.

* * *

Я забыл про Медвога и Йор Миллиона, когда позвонила Элина.

– Я скучала, – сказала Элина в камеру.

– Я тоже, – соврал я.

– Я разговаривала с Москвой о повышении. У меня недостаточно опыта, поэтому мне предлагают возглавить один из региональных филиалов.

– Здорово! Поздравляю. – Ну же, прояви немного энтузиазма. – Когда приступаешь? Это ж на Гагарина? Немного дальше, но…

– Это на Садовой. В Ростове.

Это могло быть где угодно, любой город, любой.

– Мне оплатят квартиру, тоже на Садовой. Я прилетаю в среду.

– А как же мама?

– Ей лучше. Тетя Катя за ней присмотрит, да и твои пока не уехали. Твоя мама иногда приходит.

Я разглядывал ее размытый фон. Наверняка выцветшие обои в цветочек, кое-где поцарапанные кошкой, платяной шкаф с провисающей дверцей, огромное кресло, заваленное давно постиранным, но не поглаженным бельем. Из современного только компьютер, микрофон, лампа и компьютерное кресло. Это то, что Элине важно для работы. Остальная обстановка ее не заботит.

– Ты мог бы жить у меня, – неуверенно сказала она. – И до работы будет ближе.

У меня нет причин отказываться от такого предложения. Нет причин. Реальных, объективных. Раз нашлась нуоли, готовая тебя к себе взять, нельзя отказываться. Какой шанс, что ты встретишь кого-то лучше? Один к ста тысячам? Если ты не Йор Миллион. Его шансы намного выше.

Я плохо изобразил радость, сказал, что встречу в аэропорту. Зачем? Ехать полтора часа на маршрутке. Можно же в городе встретиться. Но я должен был предложить. Выиграть время.

Живот скрутило. Я ощущал запах скисшего молока. Еще немного, и я сползу по стенке, упаду. И тогда мне придется объясняться. Либо с Элиной, либо с Андреем и фельдшером. Я попрощался, тошнотворно улыбнулся резиновой улыбкой, закрыл ноутбук и бросился в ванную. Нужна вода, холодная. Как можно больше. Самая холодная вода. Ну почему в доме Андрея такая нормальная вода?

Я сказал, что в магазин, и вышел. Уже стемнело. Я шел по улицам, не особенно замечая куда. Нужен был холод. Почему я не переехал за полярный круг? Туда бы ее не перевели. Не такая она и умница, как говорила мама, раз для Москвы не хватило опыта.

Нужен холод. Может, раздеться и лечь на надгробную плиту какого-нибудь цыганского барона? Плохая идея, кладбище на ночь закрывают. Броситься в водохранилище или дойти до реки? Андрей не простит мокрых следов. У меня наконец появился повод, и я позвонил.

– Я скоро смогу забрать холодильник.

– Нашел хату?

– Вроде того.

– Где?

– На Садовой.

– Козырно.

– Там еще есть лед?

– Полно. Я пару кубиков взял для вискаря.

Хотелось выть.

– Хочешь прийти?

Толик не перестал меня понимать.

– Лели нет.

Я вызвал такси и назвал такой родной адрес. Я готов был приплатить таксисту, лишь бы скорее обнять Толика, упасть на колени, плакать, унижаться. Но я этого не сделал. Толик встретил меня в махровом халате с полным стаканом виски со льдом. Моим льдом. Я прошел на кухню, а он принес ведро со льдом. Мое ведро. Я молча опустил в него ноги и откинулся на подоконник. Мой подоконник. Толик сел напротив. На свое место. Отпил из стакана. Когда лед растаял, а стакан опустел, я надел маску и побрел домой. Нет. Из дома.

* * *

Жить с девушкой сложно. А жить с девушкой-нуоли еще труднее. Вы перестаете носить маски. Это как перестать закрываться в туалете, когда собираешься посрать. Никаких больше секретов. Никакой тайны. Никакой загадки. Девушку-нуоли не придется разгадывать. Она снимет маску, и ты увидишь все, что она о тебе думает. Что ты не такой уж интересный, не такой добрый, не такой забавный, и шутки твои несмешные.

Я начал жить с девушкой… (зал аплодирует) Я начал жить с девушкой-нуоли… (зал смеется).

Глава 6

– Мы все звери. Кто-то в большей, кто-то в меньшей степени. Кто-то безобидный мопс, а кто-то беспощадная анаконда. И мопсом, и анакондой движут инстинкты. И нет ничего более прекрасного и гармоничного в мире, чем зверь в естественной среде обитания. Мопс в платье и сапожках – это ужасно. И ничто и никто не убедит меня в обратном. Анаконда в террариуме – это ужасно. Анаконда, нападающая на человека, который посягнул на ее свободу, – вот истинная природа. А то, что естественно, – прекрасно. В каждом из вас есть зверь. И моя задача достать его наружу. За эти восемь недель я и мои кураторы сделают все, чтобы познакомить вас с вами. Я не знаю, зачем вы здесь. Хотите вы сниматься в говнокомедиях или корчить из себя Гамлета на сцене, мне все равно. Я здесь, чтобы сделать из вас вас. Научить вас не стесняться своих желаний, не зажимать свою природу.

Я ожидал увидеть мужчину в черной водолазке и шарфе. Почему-то я так себе представляю театральных деятелей. Но Кирилл Медвог удивил. Он умеет удивлять. Невысокий, с пузиком и большим лбом, в льняной рубашке, расстегнутой до самого пупка, с мягкими кудрями почти до пояса. Он больше походил на учителя йоги или какого-нибудь гуру из Таиланда.

Мы представились по очереди. Нужно было назвать всех, кто представлялся до тебя, и назвать свое имя и что-то, что тебя больше всего определяет. Мне повезло, я был четвертым. Ангелина – методист школы раннего развития, Глеб – специалист по взысканию долгов, Матвей – бармен и диджей, что-то про пикап, и я, Йалка, – копирайтер, нуоли.

– Ваше домашнее задание на сегодня – прийти домой, раздеться и не одеваться до завтрашнего утра или дня, в зависимости от того, сколько вы спите. Учтите, я узнаю, если вы не выполнили мое задание…

– У меня старенькие родители.

– И что?

– Они не поймут.

– И что?

– Мы живем в одной квартире.

– И что?

– Я не могу ходить голая перед отцом.

– Сколько ему лет?

– Семьдесят пять.

– А тебе?

– Тридцать.

– Значит, он от силы проживет еще лет десять, прежде чем умрет или превратится в овощ. Ты готова отложить себя на десять лет?

– Что значит – отложить?

– Забыть о себе, своих стремлениях, своих желаниях, своих удовольствиях?

– Я бы не хотела так ставить вопрос.

– Тем не менее он стоит именно так.

– Кирилл Леонидович, я правда не могу.

– Тогда прошу на выход. – Он указал рукой на дверь из аудитории. – Лена, вычти подоходный и верни деньги…

– Ангелина Смирнова.

– Ангелине Смирновой.

Я смотрел, как Ангелина – методист школы раннего развития – покрывается красными пятнами, а Кирилл спокойно ждет, когда она выйдет из класса. В этот момент я возблагодарил Все Сущее за то, что Элина уехала на неделю в Москву на обучение.

– Кто-то еще хочет последовать за Ангелиной? – Кирилл держал дверь открытой, было в этом действе что-то театральное. – Мы вернем вам деньги за вычетом налогов, ибо я плачу налоги. Ну так что? Мы можем продолжать?

Все двадцать человек молча кивнули.

– Я, конечно, не требую отчета, не прошу прислать селфи в общий чат, хотя было бы забавно. Это ваша ответственность перед собой. Но, поверьте моему опыту, на следующей встрече я пойму, кто не сделал домашнее задание. У меня плохая память на имена, но ваши лица я запомнил. И то, как вы сейчас стоите, как заполняете пространство, иначе говоря, ваши композиции я запомнил. Все свободны до среды.

Мастер вышел. Его помощница Лена поспешила за ним. Вениамин улыбнулся мне и похлопал по плечу. Он был одним из преподавателей по сценическому движению и бадди нашей группы.

По дороге к выходу он рассказал, как сам когда-то выполнил это задание. Вениамин тогда жил с бабушкой. Она хоть и плохо видела, но, когда внук на пороге снял с себя всю одежду, покачала головой и сказала: «Весь в деда!»

В нашей новой квартире, которую снимала школа для Элины, была всего одна изолированная комната. Туалет. Все остальное пространство было открытым и свободным от всяких нравов. Невозможно было заварить чай, не потревожив друг друга. Но мне нельзя жаловаться. Каких-то семь минут, и я на работе. Каких-то пятнадцать – и я на набережной. Каких-то сколько-то минут, и я в любой точке города. До тошноты удобно. Андрей хоть и был радушным хозяином, но вздохнул с облегчением, когда я собрал вещи. Больше никаких блесток в его черно-белой квартире.

Я разделся, как рекомендовал Вениамин, с порога. Ощущение неловкости тут же сковало меня. Я один. Что может пойти не так? Поужинать пиццей, которую не доели вчера, позалипать на видео и лечь спать как можно раньше, чтобы как можно раньше проснуться и одеться. Что может пойти не так?

Я принял душ, достал, что успел, из слива. Нанес несмываемый кондиционер. Иначе шерсть будет топорщиться через одежду, высушился феном Элины. У нее новая модель. Такие используют в крутых салонах для нуоли. Какие-то ионы делают шерсть гладкой и блестящей. У Элины хорошая шерсть.

После душа я лег в чистую постель, вернее, наш разложенный диван. Мне хотелось уложить свое тело на свежие простыни. Открыл выступление Билла Берра…

В дверь позвонили. Я остался в постели. Позвонили снова и настойчивее. Я встал и подкрался к двери. Ну почему нет глазка?

– Кто?

– В доме утечка газа. Откройте.

Это точно проверка от Медвога. Не мог он так безоговорочно нам доверять. И не такой он телепат, каким хотел себя показать.

– Раздет я, раздет.

– Откройте, или нам придется вскрывать дверь.

Убедительно. Мастер не зря такие деньги берет. Я посмеялся про себя и вернулся в постель. Я уже начал писать в чат, как круто меня разыграли, как услышал, что мне действительно вскрывают замок. Не успел я осознать происходящее, как в комнате оказались несколько человек в спецовках. Я как был нагишом, так и остался. Никакой это не розыгрыш и никакая не проверка. Это вселенское чувство юмора. Уж лучше б Элина была дома.

Кажется, целый час ушел на то, чтобы домовой слесарь вернул замок на место. Он пыхтел и краснел, а я выглядывал из-за кресла нашей открытой планировки.

* * *

Заметили, как гармонично я смотрюсь на сцене? Как естественно двигаюсь и почти не путаюсь в шнуре от микрофона. Знаете, в чем мой секрет? Я тут сходил на актерские курсы, поэтому представляю, что вы все голые.

Однако здесь должна быть шутка. Итак, шутка. Почему нуоли носят одежду? Ведь никто не смущается от отсутствия трусов на медведе…

* * *

Я не мог оплатить курс Медвога. Мне бы пришлось потратить три зарплаты, которых у меня не было. Игорь не любит так далеко планировать, хотя и подписал договор с Центробанком в лице Миши на полгода. В порыве щедрости он расширил наш корпоратив на теплоходе, пригласил и крупных клиентов. Вообще-то, всех, кроме директора школы, для которой мы печатаем методички и стенгазеты. Они не поладили с первой встречи. Игорь пошутил про педофилов в парке возле школы. В его защиту скажу, что пару лет назад в том парке и правда поймали странного мужика в пальто на голое тело. И тот парк действительно густой и темный. Однако директриса с тех пор общается только с Леной, у которой двое детей-подростков.

Деньги на курс Медвога дала Элина. Передо мной была дилемма: взять деньги и стыдиться этого или не брать деньги и стыдиться еще больше. Я взял деньги и теперь стоял голым за спиной слесаря и думал, как заплатить за ремонт двери. Предложил перевести по номеру телефона, слесарь отказался. Сказал, что и так получает зарплату от управляющей компании.

После я долго не мог уснуть. Пробовал продолжить смотреть Билла Берра, но не слышал его шутки. Нашел Йона Миллиона и посмотрел несколько тупых клипов, пока на телефоне не высветилось сообщение. От целительницы Анастасии. Она извинялась, что долго не писала, не могла никак расшифровать «диктовку высших сил». Очень удобно. Она написала, что в одной из прошлых жизней я был Имхотепом. Я спросил, что это значит. Она прислала голосовое:

– Это древнеегипетский мудрец, архитектор, астролог периода Древнего царства, визирь Джосера, почитался в Древнем Египте как бог медицины. Имхотеп считается строителем шестиступенчатой пирамиды Джосера в Саккарском некрополе, рядом с Мемфисом. Имхотеп значит «входящий в мир». Раньше предполагалась, что Имхотеп – лицо вымышленное, его считали мифологическим персонажем, но позднее было доказано, что Имхотеп – реальная историческая личность. Он также известен как жрец Маа, носивший высший титул Ур Маа.

Я спросил, что мне делать с этой информацией из «Википедии».

– Ничего специально не надо делать. Все, что нужно, и так произошло в регрессии. Мы интегрировали твоего Имхотепа в тебя. Теперь твоя личность более цельная.

– Круто, – ответил я.

– Я вижу, есть еще дыры в твоей земной оболочке, но с ними тоже ничего не надо делать. Просто занимайся тем, что тебе нравится.

Мне нравится быть с Натали. Но я этого не написал целительнице Анастасии.

– Ты что-то еще хочешь спросить? Я пока еще подключена к твоему полю. И кстати, ты довольно уязвим сейчас. Все в порядке?

Если не считать, что я только что стоял голым перед незнакомыми людьми, все в порядке.

– Натали вернулась, – последнее голосовое Анастасия прислала, когда я уже спал.

Все это время она была подключена к моему полю? Уверен, было на что поглядеть.

Утром я проснулся с какой-то легкостью. Хотелось включить музыку и танцевать, или заняться йогой, или пойти на пробежку. Ничего из этого я не сделал. Позвонила Элина. Мы говорили по видео, пока я готовил себе кофе и бутерброд.

– Кхм, – кашлянула она. – А почему ты голый?

В этот момент меня будто придавило бетонной плитой. Или надгробной, такой, как у богатых цыган.

– Медвог задал.

Она не стала уточнять, просто попросила показать квартиру, которую я вымыл вместо йоги и пробежки. Липкий пол давно меня раздражал, но каждый раз, когда я хотел его вымыть, Элина говорила, что сама. Я не настаивал, ведь это ее обижало. Ей хотелось со всем справляться. В ее голове сидела картинка идеальной нуоли – работящей, все успевающей, всемогущей. Насколько далека она от этого образа, она и сама знала. Наверное. Я лишь старался не усугублять.

Проглотив остывший кофе и бутерброд с сыром, я вышел из квартиры. Консьерж молча кивнула на мое «доброе утро». Конечно, она думает, что я извращенец. Кто еще способен даже не накинуть ничего на себя, пока ему чинят дверь. Мне хотелось объяснить ей, что это задание сумасбродного Кирилла Медвога, что я не могу его не выполнить, иначе меня отчислят с курса, иначе я не разбужу внутреннего зверя, иначе не научусь себя держать на сцене, не смогу двигаться естественно, не смогу заниматься любимым делом, иначе я не смогу жить с Элиной в этой маленькой липкой квартирке. Но консьержка бы не поверила. Я сам себе не верил. Эти курсы мне нужны были только для одного.

В офисе Игорь отметил во мне какую-то перемену, едва уловимую, на его взгляд, больше никто бы не заметил, только он. Пришлось остановить его поток самолюбования. Я рассказал про курс.

– Иди ты! – воскликнул он. – Я все его эфиры смотрю! А че мне не сказал? Пошли бы вместе.

Я рассказал про первое задание, и энтузиазм его убавился. Как раз сейчас у него гостит теща. Но он пообещал мне, что в следующий раз обязательно пойдет. Даже если придется поехать в другой город. Такой вот Игорь. Любит давать обещания. Как-то он пообещал себе и всему офису заодно не пить кофе три недели. Вычитал про двадцать один день на закрепление привычки. Ближе к обеду разорался на Яну за то, что она дала скидку клиенту. Она молча вышла из офиса, а через пятнадцать минут принесла ему его любимый ванильный латте.

* * *

Никто этого не ожидал или ожидал, но Медвог на следующем занятии действительно вычислил тех, кто не разделся. Одна девушка, имени которой я не запомнил, и мужчина, он сказал, что собирается стать священником, и этот курс пригодился бы ему для проповедей. Кирилл посоветовал ему подрочить и вернул деньги. За вычетом налога.

Нас осталось восемнадцать. Семнадцать людей и один нуоли. Я почти везде один. Мне нравились уроки по сценической речи. Медвог (хотя чаще его помощники) показывал, как работать с телом, чтобы голос становился глубже. Когда мы дышали, он подходил к каждому и долго и пристально разглядывал, иногда трогал живот, иногда грудь. Грудь не должна вздыматься. Только живот. Он подошел ко мне. Я так старался дышать, что закружилась голова.

– Тебе она не мешает? – Он ткнул мне в лицо пальцем.

– Нет.

– А так и не скажешь. – И двинулся дальше.

На дом задали упражнения со странными скороговорками: ФСПУ-ФСПО-ФСПА-ФСПЭ-ФСПИ-ФСПЫ, ВРЭВЛ-ФЭР ВРИВЛ-ФИР ВРЫВЛ-ФЫР, ВЗДРЭЖ-БЭ-ФЭС ВЗДРИЖ-БИ-ФИС ВЗДРЫЖ-БЫ-ФЫС.

После урока я должен был заехать к Толику забрать холодильник. Лели не было дома. Толик сказал, что она уехала к маме. Снова. В квартире почти ничего не изменилось. Мне хотелось заглянуть в свою комнату. Что из нее сделали? Тренажерный зал? Библиотеку? Комнату для жертвоприношений? Комнату для секса? Детскую?

Толик помог погрузить холодильник в такси. Я мог бы и сам, но мне приятна была помощь друга. Бывшего друга. Он коротко спросил, пишу ли я шутки, я ответил, что пишу. Зачем я так сказал? О чем мне писать? О том, как хотел съездить на родину нуоли и как просрал все деньги и теперь живу как какой-то блевотный альфонс?

– Подай заявку на опен-майк в Москве, – сказал он.

– Угу, – ответил я.

* * *

Крупнейший в России фестиваль молодых комиков каждый год проходит в декабре. Чтобы подать заявку, нужно прислать видео до трех минут, где рассказываешь свои шутки. Три минуты – это много или мало? Сколько я стоял на сцене, пока не сбежал? Три минуты? Три минуты славы. Позора.

В нашу с Элиной квартирку я затащил холодильник сам. Он как раз занял ровно половину оставшегося свободного пространства. Зачем мне здесь холодильник, если тут нет ванны, я не подумал. Разве что садиться голым задом в него, когда жизнь бьет по голове. Или однажды закрыться в нем изнутри. Я как-то читал, что мужик решил разыграть свою жену и спрятался в таком холодильнике в надежде, что она будет доставать замороженные котлеты. Но в этот день жена принесла из магазина свежие.

Я заказал доставку льда. Курьер привез четыре мешка и даже не выказал удивления. Думаю, курьеров сложно удивить. Как врачей. Как горничных. Как вообще всех. Удивление покинуло этот мир.

Элина возвращалась в субботу. По субботам у Медвога мы должны были проводить почти шесть часов. Три двухчасовых занятия. Сценическая речь. Сценические движения. Актерское мастерство. Лицедейство. Отчего-то он перестал произносить это слово. Будто боялся, что остатки группы разбегутся и им придется вернуть деньги. За вычетом налогов. Я точно не разбегусь. Мне это нужно.

Два дня, что оставались до возвращения Элины, я набирал таз со льдом, опускал в него ноги и думал о ванне. О простынях, которые не пропускали ни одного волоска в слив. В нашей квартирке мне дважды приходилось прочищать засор. Из того, что я доставал из сливной трубы, можно собрать еще одного нуоли. Может, так и сделаю.

Два дня я запускал утром и вечером робот-пылесос и чистил его от длинных розовых волос Элины. Как это возможно, если ее неделю нет, я не понимал.

Два дня я делал зарядку по утрам. Открывал окно, оно выходило на внутренний дворик с мусорными баками, расстилал коврик Элины и пытался достать пальцами рук до пальцев ног. Медвог мог ладони полностью засунуть под ступни. Он говорил, что нужно постоянно разгибать то, что согнуто, и тянуть там, где не тянется. Наверняка он часами сидит в шпагате. Нуоли не гибкие. Хотя в младших классах со мной училась Алония или Алания, она занималась гимнастикой. Она могла встать на мостик, а потом руками подняться по ногам почти до поясницы. Получался кренделек на палочке. Медвог бы оценил. После шестого класса они переехали в Канаду. Наверное, Алония до сих пор может согнуться крендельком.

Два дня я делал дыхательную гимнастику. Просто дышал в открытое окно. Наконец пропал кисломолочный запах. Или я привык.

* * *

Корпоратив на теплоходе, как оказалось, все очень ждали. Даже Яна. Она собиралась надеть свой самый красивый купальник и поразить всех нас своим телом. Это беспокоило Игоря. Он пригласил жену, и, хотя она мисс или миссис чего-то там, Яна его беспокоила. Игорь не верит, что все женщины сестры.

Элина купила мне голубую льняную рубашку. Нет зрелища хуже, чем нуоли в льняной рубашке. Пусть бы она была гавайской, я надел бы ее поверх футболки, и это был бы мой стиль. Я никогда не думал о стиле, пока не увидел себя в голубой льняной рубашке. Мне стоило большого труда или навыков комика, чтобы не сорвать ее с себя и не сжечь прямо в кухонной раковине. Элина сделала вид, что поверила.

Я знал, что она хотела пойти со мной и даже купила голубое платье. В тон к рубашке. Но я не позвал. Я в точности не знал, можно ли приводить кого-то с собой. Игорь оплатил все задолго до появления в моей жизни Элины. И я не стал уточнять.

Андрей надел свой белый костюм. Не просто белый, а белоснежный. Пиджак и брюки, белые носки и белые туфли. Где он нашел все это? Черная рубашка еще сильнее подчеркивала белизну костюма. Рядом с ним даже ледяная пустыня, во всех белых красках описанная Верховским, была тусклым зрелищем. Даже так. Если бы он женился в этом костюме, самая белоснежная невеста рыдала бы в туалете от собственной серости. Андрей мог бы запатентовать средство для отбеливания. Я как-то неосторожно рассказал Элине про квартиру Андрея, она назвала его классическим маньяком. Разве у маньяков есть классификация? Старая добрая классика – это веревка, липкая лента и лопата в багажнике ржавой десятки? А модерн? Клофелин в бокал с коктейлем в баре? Уверен, есть весьма компетентные в этом вопросе люди. Их даже больше, чем мы склонны думать. Элина сказала, что видела фильм, в котором маньяк вымачивал своих жертв в отбеливателе, прежде чем кончить им на лицо. Не помню, понравился ей фильм или нет.

Игорь надел капитанскую фуражку, какие обычно носят старички на черноморском побережье. И ему она шла. Он будто родился таким старичком, которому можно напялить любую нелепость и выглядеть по-своему нормальным. Потому что есть люди, что бы они ни вытворяли, общество лишь махнет рукой. Ну это же наш Игорь. Его жена Вероника надела, кажется, все самое лучшее. Шлейф ее розового платья был таким длинным, что Игорю ничего не оставалось, как ходить за ней и придерживать подол или нервно просить окружающих смотреть под ноги, чтобы не наступили на платье. В своей фуражке рядом с ней он походил на мальчика-пажа или на слабоумного дядьку, которому только и можно, что доверить следить за шлейфом. (Забегая вперед, скажу, что он с этим не справился. Под конец вечера этот подол был истоптан и порван. Вероника хоть и улыбалась, но обида за испорченное платье была видна даже через маску.)

Мы собирались на теплоходе имени Сулла Расинского, командира маленькой подводной лодки, потопившей девять немецких судов во время Великой Отечественной. Один из них был полон беженцев, но на это закрыли глаза. Сулл Расинский был коротышкой даже для людей. Мне в детстве казалось, он знал, что на том корабле были люди. Но Фаина Расуловна уверяла, что он чуть не покончил с собой, когда узнал, что потопил почти шесть тысяч мирных людей и почти сорок нуоли. Но как-то пережил это, получил «Героя» и теперь своим именем украшает ростовский диско-теплоход. Капитан тут тоже нуоли, в потертой рубашке и брюках. Кажется, Вадим Сергеевич. Капитанской фуражки на нем не было. На судне в ней был только Игорь.

Гости собирались, я взял воду и постарался найти темный прохладный угол. Летом в южном городе это не так уж просто. Еще не хватало снова упасть в обморок и испортить вечеринку. Яна выполнила свою угрозу и явилась в полупрозрачном золотом платье поверх золотого купальника. Я не ожидал, что многие воспримут прогулку на теплоходе как личный «Модный приговор». Даже Лена, всегда замученная и уставшая, выглядела как актриса на красной дорожке Каннского или Берлинского кинофестиваля. И другой Андрей, не блестяще-белоснежный, надел рубашку.

Элина писала каждые полчаса, спрашивала, как все проходит. Я представил, как она сидит в нашей липкой квартирке (да, квартира быстро снова стала липкой) за своим компьютером, пытается работать, но все, о чем она думает, – о теплоходе, полном разодетых до неприличия людей. И обо мне. В дурацкой рубашке прячущемся от зноя.

Это не теплоход, а какая-то верхняя палуба «Титаника». Столько блеска и дорогой ткани в одном месте. Игорь, видя, как постарались гости, из мальчика-пажа превратился в Хью Хефнера в своем особняке. Пожалуй, это была его ошибка, но кому какое дело, что Вероника устроит скандал и, как в мыльных операх, плеснет ему в лицо бокал «Веревникова».

Я собирался оставаться в своем логове до самого конца. Но пришел Миша. Блеском он затмил даже золотую Яну, которая будто все время позировала для папарацци. Он не буквально блестел, как герои подростковых фэнтези, но создавал вокруг себя ауру, к которой тянутся такие заблудшие души, как моя. Мы хотим погреться в его тепле. Хотя в такой жаре мысль не самая удачная.

Я не сразу заметил ее. Сначала я усилием воли сдерживался, чтобы не броситься к Мише, но потом увидел маленькую фигурку в шортах, из которых торчали тощие коленки, и ничто уже не могло меня остановить, особенно здравый смысл. Пока я шел к Мише и Натали, в голове промелькнула мысль. Если б я впервые увидел Натали в ореоле света Миши, заметил бы я ее? Едва ли. То, что казалось солнцем при первой встрече, померкло и превратилось скорее в Плутон, который и до планеты-то недотягивает.

– Я собираюсь набухаться, – шепнул мне Миша.

Его обступили как дорогого гостя. Фактически он не был самым крупным клиентом. Ленин «Веревников» платил регулярно уже три года, но кому интересен престарелый колхозник с дородной женой? Только Лене. И она весь вечер развлекала их как могла. А могла она немного. Выпить как можно больше и начать наконец обсуждать остальных. Особенно Яну. Она, увидев Мишу и Натали, стала еще красивее, солнце заискрилось на ее коже, словно она участвовала в тайном конкурсе фитнес-бикини.

Натали. Я не видел ее так долго, что забыл, какая она маленькая. Или не замечал. Она скромно улыбалась. Для нее было испытанием прийти на корпоратив компании, куда она просто однажды не вышла на работу. Игорь хоть и переживал, но всячески старался изображать веселье. Старался. И Натали старалась.

Когда теплоход тронулся и началась обязательная программа с ведущим и конкурсами, мы с Мишей и Натали заняли самый дальний столик. Миша подозвал официанта и заказал текилу.

– Я эту муть не буду.

Мутью он назвал бесплатное вино от Веревникова, которое весь вечер нахваливал Игорь в надежде угодить престарелому колхознику. Колхозником его назвала как-то Яна, потому что он живет на большой ферме и разводит гусей. Бизнесменом он при этом был таким, что и Яне, и Игорю можно было бы поучиться. И мне. И вообще всем.

Пока Миша пил текилу, Натали смотрела на ведущего, я смотрел на Натали. Что-то в ней изменилось. Она словно потухла, или кто-то накрыл ее свет платком. Вот я и заговорил как Верховской. Жалкое зрелище.

Чем пьянее становился Игорь, тем чаще он забирал микрофон у ведущего и шутил свои шутки. Те, что не были смешными и десять лет назад. В какой-то момент, когда никто не засмеялся, а глазные яблоки Вероники начали медленно закатываться, я увидел, как Игорь собирается сказать: «Тихо как! Мент родился!»

– Ну если вам не нравятся мои шутки, у нас есть более смешной и современный комик…

– Игорь, отдай уже микрофон, – сказала Вероника.

– И отдам, – Игорь не унимался. – Йалка! Давай! Выходи! Твой звездный час! Или, как говорил Энди Уорхол, твоя минута славы.

Я чувствовал боль, с какой Игорь говорил это. Если мы не столкнемся с айсбергом посреди Дона, Игорь точно припас взрывчатку в моторном отсеке.

– Давай. – Миша хлопнул меня по спине.

Натали смотрела в сторону. Ну же, посмотри на меня! Что мне делать? Но она не смотрела.

– Иди уже! – нетерпеливо крикнул Игорь. – Ведущий у нас отстой, надо как-то выкручиваться.

Ведущий стоял рядом с диджеем и равнодушно наблюдал. Гонорар он уже получил. Я шел как на заклание. Пафосно звучит, но попробуйте придумать что-то оригинальное, когда на тебя смотрят тридцать незнакомых человек. Вы ответите: Йалка, ты же комик, это твоя работа – выступать перед незнакомцами. Я начну отмазываться, что у меня еще не написан материал и вообще я не умею импровизировать…

Игорь сунул мне микрофон, разве что не ткнул им прямо в маску. Я чувствовал, как дурацкая льняная рубашка прилипла к мокрой шерсти на спине. Чем плох лен? Тем, что на нем видны мокрые пятна и он медленно высыхает. Хорошо, что отказался от брюк, иначе стоял бы обоссанный. Джинсы терпят многое. Я открыл заметки в телефоне. Элина звонила уже двадцать раз. Хорошо, что она меня не видит.

– А он у вас кем? – донесся до меня голос «Веревникова».

– Да так, копирайтер, мальчик для битья, – ответила Лена. Пьяная стерва.

– Так это он придумал «Пей „Веревникова“ – почувствуй себя французом»?

– Да, он.

– Молодец.

Наверное, у каждого копирайтера есть собственное маленькое кладбище позорных слоганов. В тот раз Лена приходила ко мне в слезах и говорила, что, если я не придумаю нормальный текст, они расторгнут договор. Вина для искушенных, почувствуй Францию на вкус, почувствуй солнце на губах… Я был готов к увольнению. Пей «Веревникова» – почувствуй себя французом. Я просто проговорил это вслух, а Лена отправила. Мне ничем не смыть этот позор.

Я глянул в зал. Миша показывал два больших пальца. Милый Миша. Натали смотрела куда-то вдаль. Солнце уже село, и в воде отражались остатки дня и моего самоуважения.

– Мама никогда не говорила, что я красивый, – начал я читать заметки в телефоне.

Я сделал паузу, как и планировал. На палубе тишина. Хотя… Нет, показалось. Миша просто чихнул.

– Не стоит меня переубеждать. – Эта фраза не имеет смысла, если никто не посмеялся над первой.

– Знаете, почему самки нуоли никогда не носят мини? Чтобы не тратиться на эпиляцию…

Колхозник «Веревников» хохотнул. Вот срез аудитории. Еще слово, и я брошусь за борт. Нет, лучше в той части, где работают винты. Пусть меня размотает в фарш, чтобы рыбки не подавились шерстью.

Дальше в заметках про Натали, Андрея, Игоря… Стоит больше писать.

– Дай микрофон, сынок. – Игорь еще накатил. – Я придумал свой стендап.

Игорь отобрал микрофон и хлопнул по моей мокрой спине.

– Жил-был мальчик, – начал он. – Он вырос в нищете. Знаете дом на Шаумяна, в котором сначала поселились крысы? Белье на веревках во дворе, общая кухня, пьяница-сосед с ружьем. Мальчик рос и мечтал стать богатым. Чтобы жить в отдельной квартире. Без крыс. Чтобы крысы никогда не задрали кошку Муську. Чтобы мальчику не пришлось хоронить ее в коробке из-под обуви на пустыре. Он мечтал стать богатым. Он мечтал о бизнесе. О собственном бизнесе, чтобы давать людям работу. Быть хорошим начальником. Не таким, как у его мамы. Не тем, кто заставляет бедную женщину работать в выходные и оставлять мальчика одного с пьяницей-соседом и мертвой кошкой.

А я думал, у меня отстойный стендап.

– Мальчик рос, учился, старался. Думал, если будет получать пятерки, то найдет хорошую работу. Купит маме квартиру. Отдельную. С собственной кухней. Мальчик поступил в институт, окончил с красным дипломом. Сходил в армию. Все как положено. Пришел на работу в «Ростсельмаш». Он работал и старался, но возвращался к маме в квартиру на Шаумяна. Мама заболела, и вся зарплата молодого инженера уходила на лекарства. Отец им не помогал. У отца была другая семья в Сочи.

Миша выпил еще текилы и достал свою странную сигаретку. Натали вздохнула.

– И вот однажды мама умерла. Отец даже не приехал на похороны. И мальчик, уже мужчина, ушел с «Ростсельмаша». Продал квартиру и купил копировальную машину, снял угол в переходе рядом с РГУ и стал делать копии и распечатывать дипломы. И дело пошло. Мальчик с красным дипломом стоял в переходе и делал копии. Потом он встретил студентку, влюбился.

Игорь посмотрел на Веронику. Наверняка он хотел увидеть слезы умиления, но Вероника смотрела в пустой бокал и думала о текиле Миши. Даже я думал о текиле Миши.

– Ладно, это все не важно. Я хотел сказать, что правда старался. Старался для своей семьи, для своей компании, для своих сотрудников…

Игорь глубоко вздохнул. Пожалуй, нам еще предстоит побороться за место у винтов.

– Но не вышло.

Возникла пауза. Яна с Леной переглянулись. Белоснежный Андрей вытер пот салфеткой. Жена «Веревникова» икнула.

– Такой красивый вечер. И вы все красивые. Давайте потанцуем.

– Игорь, что происходит? – спросила Яна.

– Я закрываю компанию.

– То есть как закрываешь? У нас годовые контракты!

– Я продам квартиру и выплачу все неустойки.

Дальше я не буду подробно описывать. Яна хотела вырвать остатки волос на голове Игоря. «Веревников» с женой продолжили пить вино и закусывать. Миша выкурил свою сигаретку. Натали смотрела в телефон. Вероника осаживала Яну, потому что претендовала на остатки волос мужа. Костюм Андрея померк. Рубашка второго Андрея покрылась пятнами пота. Миша улыбался.

Причалил теплоход с музыкой. Кто-то даже танцевал. Яна всю дорогу обратно говорила с Игорем. Ее грация и попытки ослепить своей красотой уступили место холодному расчету. Яне хватит квалификации найти хорошую работу. Но кто еще, как Игорь, будет позволять так много? Лена перестала плакать. Кажется, «Веревников» что-то ей уже предложил. Андрей подмигнул мне через палубу. Он тоже не пропадет. За второго Андрея я как-то не переживал.

Я так усиленно наблюдал, что не подумал о том, что будет со мной.

– Давай забухаем, – предложил Миша.

– Кажется, ты уже, – сказала Натали.

– По стаканчику.

Миша улыбнулся так очаровательно или как-то так, что Натали оттаяла. А я просто не мог отказаться. Одна мысль пойти домой, вернее к Элине, меня придавливала к месту. Если б Миша не предложил, я бы просто бродил по городу.

В каком-то баре на набережной мы протиснулись к стойке, и Миша заказал всем текилу. Я не мог пить, поэтому не нашел ничего лучше, чем вылить рюмку, думая, что никто не заметил. Но заметила та, на чьи ноги я вылил свою текилу.

– Ты совсем оборзел? – крикнула она.

– Тише, девушка, тише. – Миша стал медиатором. – Что вы пьете? Пино нуар? Отличный выбор! Бармен, я угощаю двух очаровательных девушек бутылкой лучшего пино нуар в вашем заведении! Девушки, а хотите кушать?

Не помню, что еще предложил им Миша. Натали выпила свой шот и погрустнела. Мне хотелось быть таким же свободным, как Миша. Хотя что я понимал под свободой? Я хотел разговаривать. Но пока из курсов Медвога я вынес, что могу раздеться перед слесарем. Может, раздеться?

Пока Миша ублажал (слово не совсем подходящее, но лучше не придумал) девиц, мы с Натали напряженно молчали. Вернее, я был напряжен, она казалась спокойной.

– Чем будешь заниматься? – наконец спросила она.

– Искать работу.

– В какой сфере?

– Без понятия.

– Тебе нужен карьерный консультант. Он поможет определить сферы, в которых ты силен, которые тебе будут приносить больше радости…

– Натаха у нас коуч теперь, – вернулся Миша. – Она тебя так проконсультирует, крышу снесет.

– Я только за, – сказал я, чтобы конфликт, который повис над Мишей и Натали, не разыгрался прямо сейчас.

– Давай завтра спишемся, я посмотрю свое расписание…

– Да хорош! У тебя ж только Антон сейчас, – сказал Миша и добавил: – Он, видите ли, задолбался выводить глисты у собак. Как он там сказал?

– Он хочет заняться менторством, – сказала мне Натали.

Менторство – это когда ты не хочешь работать, а хочешь раздавать советы тем, кто пока еще хочет работать. Чтобы больше получать, нужно просто больше работать. Скажите это моему отцу, двадцать лет работающему на машиностроительном заводе. Или моему деду. Ладно, дед удостоился памятной таблички как ударник труда. Игорю после всего стоило бы как раз менторством заняться.

Миша с Натали выпили еще по шоту. Натали все еще выглядела грустной. Но не Миша. Мы вышли из бара.

– А может, к нам?

Да, я хотел к ним. Не потому, что не хотел к Элине, хотя и это тоже. Мне интересно, как устроена их жизнь. Но уже полночь, и Элина перестала звонить. Это плохой знак.

– Разве что на чашку кофе. – А надо было идти домой.

Квартира Миши была в доме в форме круизного лайнера. На самой верхней палубе, с собственной террасой. Небольшая, но очень современная. Я не разбираюсь в интерьерах, просто это не квартира восьмидесятых, как у моих родителей, и не Версаль, как у родителей Натали. Только я вошел, как почувствовал знакомый запах. Запах чистоты. Мне хотелось впитать его каждой клеточкой. Не думал, что так соскучился по чистоте. Я разулся и услышал скрип носков по натертому полу.

Из гостиной, она же кухня, открывался вид на левый берег Дона. Я так и не понял, почему местные его воспевают. Все уважающие себя свадьбы, дни рождения и поминки проходят именно на левом берегу. А может, все дело в песнях некоего Шуфутинского?

Миша откупорил бутылку виски и разлил по стаканам. Он каждый раз наливает мне, хотя я не пью.

Он опрокинул стакан в горло и предложил сыграть в мафию.

– Нельзя играть в мафию втроем, – устало сказала Натали.

– Йалка, не сочти за грубость. – Обычно как раз грубость и звучит. – А что у тебя под маской? Я не настаиваю. И был у меня друг, я рассказывал, помнишь? Но он никогда не снимал. Я знаю, что у вас там ничего особенного…

Миша мог продолжать бесконечно. Я не любил снимать маску не дома, чтобы на нее не попала пыль. Но в квартире Миши так чисто. И мне правда хотелось снять ее. Я взял салфетку из пачки на столе, оттянул край на подбородке и отделил маску от лица.

– О, черт! – Миша зажал рот рукой и бросился к раковине.

Он блевал, как обычно показывают в несмешных комедиях. Люди реально так могут. Даже через нос. Оторваться невозможно.

– Прости… чувак, – причитал он между приступами. – Я… в… говно…

Я не заметил, как Натали оказалась слишком близко. Она протянула руку. И ток пробил позвоночник. Неужели и она?

Я скрипнул пятками по полу и бросился к выходу. Шум в ушах заглушил все, что пыталась сказать Натали. Кажется, она извинялась. Я сунул ноги в кроссовки и выбежал. Зачем я бегу?

В лифте я глянул на свое отражение. И чего тебе надо? Надел маску. Черт! Руки вспотели, она плохо прилегала. Салфетку потерял, пока бежал.

Что за день? По крайней мере, мне некогда думать о том, что я стал безработным так эффектно.

Было почти два ночи, когда я добрался до дома. И ожидаемо не смог открыть дверь. Почему-то я знал, что не попаду домой. Элина закрылась на внутренний замок. Я позвонил в дверь. Потом позвонил Элине. Я слышал, как она сбросила вызов. Вот он, достойный венец этого дня. Заговорил пафосно. Но когда я подавлен, так и тянет на эффектные фразы.

Я постоял какое-то время и ушел. Не сидеть же под дверью на коврике, как провинившийся пес. Что подумают соседи? Они и так много думают. А мне есть дело до того, что они думают? Да.

Куда идти? Маска плохо держалась, в нее уже попал какой-то мусор, шерсть, стало трудно дышать. Попросить у Элины хотя бы кейс? Нет, она не откроет. Промокшая, а потом высохшая рубашка превратилась в рубище. Нуоли нельзя носить лен. Кто вообще решил, что нужно шить льняные вещи для нуоли? Как же хотелось помыться. Но мне дорога только в реку.

На любимом левом берегу я сбросил ненавистную рубаху и нырнул. Вода казалась мягкой и дружелюбной. Наверно, так же уютно в животе у мамы. Мама. Сейчас проверяет документы, зашивает деньги во внутренних карманах. Она не ляжет спать. Побоится проспать. Да и не сможет уснуть. Будет ворочаться с бока на бок. Утром Серега отвезет на своей «приоре» их в аэропорт. Он обещал. Они сядут в самолет. В бизнес-класс. Нуоли летают в бизнес-классе, потому что в экономе не помещаются наши длинные ноги. Интересно, Сулл Расинский со своим метром семьдесят тоже летал в бизнес-классе? Мама пропустит папу к иллюминатору, а сама сядет у прохода. Про себя прочтет «Отче наш», ведь Всему Сущему она уже заказала большую службу по интернету. Самолет взлетит, и я впервые не получу блестящий цветочек с пожеланием доброго утра.

Кажется, я забыл дышать. А может, мне уже не надо, и я стал частью воды. Мы же тоже на восемьдесят процентов состоим из воды. Состоим же? А остальные двадцать? Пустота. Ничего. Маска.

Я зацепился ногой за водоросль и вынырнул. Мне хочется верить, что это была водоросль или какая-нибудь рыба. Меня далеко отнесло от берега. Мою одежду едва можно различить на песке. Если б не голубая рубашка.

Я сидел на песке и смотрел на огни города. В окнах дома Миши было темно. Наверняка они спят. Пусть они спят.

Высохнув, насколько это возможно, я надел дурацкую рубашку, натянул джинсы, мокрая шерсть на ногах больно заломилась. Кроссовки положил под голову и лег. Хотелось смотреть на воду и слушать ее мерное журчание. Слушать и думать. Думать о чем? Ни о чем. Ни о чем не хочется думать. Просто слушать реку. Ее дыхание. А если приложиться ухом к песку, можно услышать биение сердца. Чье оно? Мое или земли? Верховской утверждал, что слышал сердце земли. Теперь я понимаю, что он слышал последние отчаянные удары своего замерзающего сердца.

Я проснулся от дрожи. Замерз. Песок подо мной стал таким мокрым, что казалось, я лежал в луже. Только б это был разлив реки. Умоляю. Я поднялся, солнце тоже поднялось из-за горизонта. Несмотря на рассветный холод, пот пробил меня так резко, что захотелось броситься в воду. Маска. Неужели я ее потерял? Опять.

Окинув взглядом себя, в надежде, что она прилипла к какой-нибудь части тела, я начал ходить по берегу, присматриваясь. Какая-то коряга оказалась рядом. Неужели река так сильно дышала. Или баржа. И моя маска уже на подходе к Азову. Мне придется до конца жизни ходить в бесплатной маске? Не сильно надеясь, я подошел к коряге. Моя маска зацепилась за сук и моталась на гладких речных волнах. Я схватил ее и прижал к себе так сильно, словно боялся, что она исчезнет. Ведь то, что она нашлась, – не что иное, как чудо.

Натянув мокрые кроссовки, я пристроил кое-как маску и побежал. Да, наконец я бегу. Так много разговоров и мыслей о беге. Оказалось, надо просто решить куда и бежать. Я знал, куда мне бежать. Есть только одно место, куда я могу добежать, и куда, я знал, даже в такую рань меня пустят.

* * *

Красный четырехэтажный дом будто притягивал солнечные лучи. Стекла в окнах, затуманенные летней ростовской пылью, казались счастливыми. Ключа у меня нет. Я прыгал у двери в ожидании, когда кто-то выйдет. Девушка с пуделем со второго или дед с костылем с первого. Никто не выходил. Рубашка, льняная и голубая, превратилась в смиряющую. Не с тяготами жизни, правда. А с тем, что я ее точно выброшу. Может, даже сожгу. Может, даже в полнолуние. Ноги в мокрых кроссовках покрылись волдырями. Никогда не бегайте в мокрых кроссовках.

Ну почему никто не выходит? Уже пять утра! Никому не хочется прогуляться по солнечному двору? Где-то залаяла собака. Не где-то. В гаражах. Я вспомнил о доме. Между такими же гаражами в Архангельске жил бомж. Старый нуоли. Может, и не старый. Но шерсть у него свалялась и пожелтела. Из одежды круглый год он ходил только в джинсах и не носил маску. Даже от обуви отказался. Как-то мама отдала ему старые отцовские ботинки. Он принял, поблагодарил, но носить все равно не стал. У него была собака Белка. Ее шерсть отчего-то не желтела и не скатывалась. В целом выглядела она хорошо, сыто. Он разрешал нам с ней играть.

– Толик! – неожиданно я закричал в окно на четвертом этаже, собака громче залаяла. – То-лик!

– Щас милицию вызову, – послышалось кряхтение из окна первого этажа.

– Извините, – сказал я и крикнул еще громче: – То-о-олик!

– Слышь, гамадрил. – Это уже серьезнее. – Я щас спущусь и нос сломаю или что там у тебя…

Дверь в подъезд открылась, и Толик в трусах замахал мне, оглядываясь. Я забежал в подъезд, и на цыпочках мы поднялись в квартиру. Каждый пролет я ждал, что громила откроет дверь и сломает мне нос или что там у меня.

Когда Толик на два оборота закрыл дверь, я выпалил:

– Не женись на ней.

– Ты под чем-то?

– Ты будешь несчастлив.

– А че ты мокрый? Быстро в ванную!

– У тебя будет лучше…

– Ты тоже в гадалки заделался?

– Толик, прости меня. Я такой идиот. Я сам не знаю… Но она жесткая тетка…

– Снимай это тряпье… рубашка? Когда ты начал носить рубашки? Давай в ванную! И лучше сделай потеплее.

В ванной я снял с себя свое тряпье и отправил в стиральную машину на быструю стирку и сушку. Вспомнил, как помогал Толику выбирать. Обязательно с сушкой. У Толика был пунктик насчет развешанного по квартире или на балконе белья. Говорил, что мама его бесконечно стирала и сушила и их квартира походила на прачечную. А от запаха мокрого белья Толик мог блевануть. Я никогда не видел, но как-то мы зашли на квартиру Панча и Дикого, собирались разгонять, а у них на дверях развешаны постиранные простыни и пододеяльники. Толик молча развернулся и вышел. Мы думали, он в магазин, но он так и не вернулся.

Как и велел Толик, я сделал теплую ванну и лег. Ну как лег? Сел. Машинка мерно жужжала, я смотрел на полочки, такие знакомые. Ничего не изменилось. Все тот же ужасно пахучий «Олд спайс». Толик невольно верил рекламе, где парень моется в душе и попадает в женскую раздевалку. Все тот же шампунь от перхоти и бальзам от выпадения. Я знал, что он копит на пересадку волос. Я бы отдал все свои волосы, лишь бы он меня простил. Тот же гель для волос и масло для бороды. На моей полочке поселился новый триммер, чтобы закрыть пустоту. Я глубоко вдохнул знакомый запах и закрыл глаза или что там у меня вместо них.

«Умирать от холода не страшно. Холод милосерден.

Я слушал дыхание льда. Под ним билось сердце земли. Где-то под белой толщей была жизнь, нам неведомая. Спрятанная от недостойных глаз людей.

Я молил Бога выколоть мне глаза, чтобы узреть настоящую жизнь».

Машинка щелкнула, и я проснулся. Я достал гостевое полотенце из шкафчика и постарался хорошенько вытереться. Свою шерсть я собрал и сложил в пакет. Пакеты, как и полотенца, лежали там же. Ничего не изменилось. Ничего. Ни. Че. Го. Не. Изменилось.

Едва намотав полотенце на бедра, я выбежал из ванной. Толик на кухне варил кофе. Кофемашина гремела.

– Ее здесь нет, – сказал я.

– А?

– Лели здесь нет.

– Что?

Я выключил кофемашину. Толик посмотрел на меня.

– Зачем ты сказал, что женишься?

– Ты ж у нас всевидящее око.

– Черт, маска!

Я вернулся в ванную и посмотрел на то, что еще недавно было очень дорогой маской. К ней прилипли водоросли и песок.

– У меня остались салфетки и спрей. – Толик стоял в дверях и смотрел на мою маску. – И старый кейс в кладовке.

Мне хотелось его расцеловать. Но я бросился расцеловывать мой старый кейс. Батарея разрядилась, и обеззараживатель не работал, но я был счастлив. Это мое спасение. Полчаса в кейсе, и маска как новая. Я смыл с маски песок и тину, протер салфетками. Я любил ухаживать за маской. Было в этом что-то успокаивающее.

* * *

После завтрака и лучшего в мире кофе я собрался. Занятия у Медвога не хотелось пропускать. Как-то Настя, девушка, с которой мы часто стояли в паре, потому что она высокая, пропустила уроки из-за болезни сына. Медвог полчаса говорил о том, что она проявляет верх эгоизма, отдавая себя детям. Не уверен, что Медвог правильно понимает значение слова «эгоизм».

Толик дал мне свой старый телефон. Мой мы бросили в банку с рисом. Я не верил, но Толик утверждал, что через пару дней телефон очнется. Рис каким-то чудом починит телефон?

На занятия я шел бодро. Ногами, обклеенными пластырями. Наверное, сон на мокром песке бодрит тело и дух. Нужно рассказать об этом остеопатам.

По субботам были длинные уроки по актерскому, речи и движениям. После Медвог любил задержать нас, чтобы пространно рассуждать о лицедействе. Сегодня не стало исключением.

На речи мы прыгали, бегали, дышали, кричали, читали стихи с закрытым ртом, ели воображаемые яблоки. Все это не имеет смысла для нуоли. Но я делал. Медвог обычно появлялся под конец урока, садился в угол и наблюдал, не снимая солнечных очков. А может, дремал.

Когда начинались движения, он наконец снимал очки. Каждые десять минут молча выбирал ученика и наблюдал только за ним. Кажется, даже не моргал. Обычно в этот момент наблюдаемый превращался в куклу-чревовещателя. Движения становились вымученными, взгляд блуждал, надеясь прочитать мысли мастера, а кожа покрывалась пятнами. Вениамин старался не трогать того, кого выбрал Медвог. Как-то мастер наблюдал за Настей, и Вениамин подошел к ней, чтобы поставить руки. Настя так испугалась, что влепила нашему бадди пощечину. Не женскую. Отправила в нокаут. Стоит ли говорить, что с Настей тогда случилась настоящая истерика. Веня, зажимая нос, чтобы кровь не залила деревянный пол класса, пытался уверить, что в полном порядке. И тогда Медвог поднялся со своего трона в углу и крепко обнял Настю. Она сразу успокоилась.

Первым всегда быть тяжело. Десять минут растягиваются до невозможности. Сегодня первым стал я. Сердце забилось, колени задрожали, руки перестали слушаться. Мы имитировали движения голубей. Я чувствовал себя тюленем, выбросившимся на берег. Они же выбрасываются?

Я затылком ощущал взгляд Медвога. Кажется, шерсть там зашевелилась.

– Йалка. – Я вздрогнул. – Сними эту рубаху.

– С чего вдруг?

Я стоял в недоумении.

– Нам долго ждать? – сказал он.

Я начал расстегивать пуговицы, но пальцы не слушались. Для кого эти маленькие дырочки?

– Да рви ее, – крикнул из своего угла Медвог.

Я еще больше запаниковал, и пуговицы запаниковали вместе со мной. Я не хотел рвать на себе рубашку. Не потому, что мне ее жаль. Она дурацкая и голубая. А потому, что представил это движение и подумал, что будет слишком смешно, а не эффектно. На помощь пришла Настя: она уверенными пальцами расстегнула пуговки и даже стащила рубашку с моих плеч.

– Внимание, группа! – Медвог встал со своего стула. – Запомните эту сцену! Только что без слов вам рассказали историю.

Мастер сел на место и велел продолжать. Я больше не чувствовал его взгляда. И кажется, никто не чувствовал до конца урока. Мы продолжали кого-то изображать, но я думал лишь о том, как нелепо смотрюсь без рубашки. Надо бы начать бегать или качаться. Как-то мы ходили с Серегой в качалку в душном помещении здания бывшей лесопилки. Там таскали реальное железо. Никаких красивых кнопочек, экранов и кулеров с водой. И кажется, дело было не в финансировании, хотя наверняка в нем, а в идеологии хозяина. Он же основал мужское движение, куда вступил Серега и Титов-младший. В этой качалке я продержался месяц. Пил протеиновые коктейли, делал приседания и набрал три кило вокруг талии. Когда узнал, из чего добывают протеин, – блевал три дня. Но килограммы не ушли. К ним присоединились еще два.

В перерыве я с облегчением надел рубашку. Кто-то из одногруппников сказал, что в ней я на себя не похож. Не стану же я объяснять, что ночевал на пляже и не смог переодеться после крушения нашего «Титаника» накануне. Какой длинный день.

Когда началось актерское мастерство, Медвог выглядел бодрым. Это плохой знак. Будет доставать наших внутренних зверей.

– Все рубашки, майки, водолазки, худи, муди долой! – скомандовал он и хлопнул в ладоши.

– Но я в платье, – сказала Женя.

– Тем лучше для тебя.

– Кирилл Леонидович…

– Еще слово, и вы будете голыми заниматься.

В нашей группе всего семь парней и я. Остальные женщины. Мы подозревали, что рано или поздно он заставит нас раздеться. И многие к этому готовились. И даже Женя. Когда она сняла платье, на ней оказались шорты. Медвог улыбнулся и покачал головой.

Мы продолжили изображать голубей или тюленей. Потом переполненный автобус. Медвог нарисовал мелом на полу прямоугольник. Не больше трех квадратных метров. И заставил нас в нем разместиться. Несмотря на раздетость, было смешно. Особенно, когда Женина огромная грудь легла на голову сидящего Матвея. Он откашлялся и сказал:

– Женщина, ваша красота давит мне на темечко.

– Ну так уступите место.

Мы утрамбовались так плотно, что любое движение разрушило бы конструкцию.

– Уступай место, Мотя, – крикнул Медвог.

Вениамин длинной палкой удерживал нас.

– Тут стена, – повторял он. – И тут стена.

– Кирилл Леонидович, – крикнула присевшая на стул Женя, – а вы сами давно в общественном транспорте были?

– Я слышу сомнение?

Медвог одним движением стянул с себя рубаху (зачем?) и втиснулся в наш котелок так легко, что никто ничего не заметил. Только добавился запах повышенного тестостерона и ладана. Не знаю, почему ладана. Но точно чего-то древесного.

Когда Медвог наигрался или когда закончился урок, он сказал, что гордится нами. Мы могли бросить, но дошли до конца. На следующей неделе последние занятия. Выпускной экзамен – импровизация.

– Если вы думаете, что я так просто вас отпущу, – продолжил он, – вынужден вас разочаровать. Вас ждет домашнее задание…

– Да блин, – выдохнул кто-то.

– Тебе, Вера, на выбор. Либо снова раздеться до завтрашнего дня, либо заняться сексом.

– А вы добряк, – рассмеялся Матвей.

– И будьте уверены, я пойму, кто схалявил. Деньги я вам не верну, но уважение вы точно потеряете.

– А если сейчас… не очень удачное время.

– Не бывает неудачного времени.

– Я рассталась с…

– А я не ставил никаких условий. В конце концов, обратись в службу поддержки… Друзья, вы молоды! Пользуйтесь тем, что имеете. Будите своих внутренних зверей.

– Кроликов преимущественно, – засмеялся Матвей.

– Все! Идите плодитесь и размножайтесь, дети мои! До среды!

Мастер вышел из класса. Вениамин сочувственно пожал плечами.

И все? Никаких речей про внутреннего зверя?

– Если кому нужна помощь, – сказал Матвей, – звоните.

– Мне нужна, – сказал молчаливый Глеб.

Не думал, что у Глеба есть чувство юмора. Надо с ним подружиться.

* * *

Я вышел из института. Летний воздух еще не остыл. О чем я? Это же Ростов. Тут воздух не остывает восемь месяцев в году. Рубашка тут же прилипла к спине. Казалось, она сшита для того, чтобы доставлять дискомфорт. Найду их сайт и оставлю жалобу. В конце концов, нуоли даже на неделях моды представляют свои бренды, а рубашки не научились шить.

Телефон просигналил сообщением от Толика. Пиво и вобла или шамайка из пивняка уже в холодильнике. В животе заурчало. Не от рыбы, но вот йогурт был бы кстати. Я убрал телефон, расстегнул верхние пуговицы и шагнул со ступеней института.

– Йалка.

Нет! Пусть мне это показалось. Шумно же, можно не услышать. Я прибавил шагу.

– Йалка.

Это прозвучало уже слишком близко, чтобы делать вид, что не заметил. Может, побежать? Ноги в мозолях отозвались болью.

Я остановился. Доли секунды я еще надеялся.

Элина в летнем голубом платье стояла передо мной. Она выглядела обеспокоенной. Наверняка звонила весь день. А я сделал вид, что не заметил.

– Привет.

– Я звонила.

– Угу.

– Я… прости, что не открыла.

– Ладно.

– Просто ты не отвечал, и эти фотки…

– Какие фотки?

– Миша выкладывал, как вы там тусили.

– И как?

– Выглядело весело.

– Было весело.

Не знаю, чего я хотел добиться стеной холодности и отчужденности. Ну, мне казалось, что это именно стена холодности и отчужденности. Я вовсе не продумывал такой сценарий. Я вообще не думал, что мне придется говорить с Элиной. Я даже на какой-то момент вообще забыл о ней. Мне хотелось пойти к Толику, выпить холодной воды, посмотреть, как он ест воблу или шамайку и лечь спать в своей комнате. На матрасе.

Элина взяла меня под руку, и мы медленно пошли к дому. Ее дому. Как? Как она заставила меня идти? Каждый шаг я думал развернуться и побежать в другую сторону. Но продолжал идти. Я шел под руку с Элиной. Она в этом дурацком платье, которое оттеняет мою дурацкую рубашку.

В квартире пахло чистотой. Нехотя я разулся и прошелся по чистому полу. Натертые ноги выдохнули с облегчением. Наш ламинат скрипел не так, как паркет в квартире Миши. Но ощущения все равно приятные.

Я все еще могу снять рубашку, надеть худи и уйти. Но я стою и ощущаю скрип пола под уставшими пятками. Элина ждет.

По крайней мере, выполню домашнее задание Медвога.

Глава 7

Родители после двух дней пути оказались в своем новом доме. Мама тут же упала на кровать плакать, а отец вышел на задний двор. Небольшой, но свой собственный клочок земли. Собственным он стал, когда отец высыпал из пакета землю с участка своих родителей, который продал много лет назад. Он хранил землю втайне от мамы. За что действительно заслуживает уважения. Сохранить что-то в тайне от мамы невозможно. Она могла бы работать сыщиком. Или так уже не говорят? Конечно, о карьере в полиции таким, как моя мама, и думать нечего. Не потому, что она нуоли, хотя мне хотелось бы так думать. В Архангельске много полицейских-нуоли. Мы с Серегой часто их видели на районе. У нас постоянно что-то происходило. Обычно бытовое насилие заканчивалось примирением сторон, так что увидеть, как полицейские заламывают кого-то и ведут к машине, нам не довелось. Но вернемся к маме. Ей не светит такая работа, потому что она склонна делать поспешные выводы. Если бы моя мама работала в отделении архангельской полиции, в городе не осталось бы людей без судимости. Я не уверен, но, кажется, мама была против введения моратория на смертную казнь. Хотя ее никто не спрашивал.

Отец решил на своем голом участке обязательно посадить березу. Не понимаю, откуда в нем взялась эта тоска по родине через два дня после переезда. Не удивлюсь, если он начнет писать эмигрантскую прозу. Прозу, потому что поэзию он не выносит. Когда в школе мне задавали выучить какой-нибудь «Мороз и солнце» и я как заведенный декламировал до дрожи в коленках, отец уходил в другую комнату и делал телевизор погромче (у нас в каждой комнате имелся телевизор, других развлечений мы не знали).

Когда они вошли в новый дом, мама поняла, что свои шторы в цветочек уже никогда не достанет из чемодана. И пусть это прозвучит патетично, у них началась новая жизнь. С барбекю по выходным, стрижкой газона и походами на природу. Мои. Родители. Начали. Новую. Жизнь.

А моя старая никак не заканчивалась.

* * *

После тягучих, липких и душных выходных я забрал оживший в рисе телефон и пришел в офис. Не мог же Игорь просто повесить амбарный замок на дверь. Атмосферу можно было резать ножом. Это значит, она была тяжелой.

Игорь с опухшими глазами (все выходные плакал) подписывал стопки платежей, которые подсовывали ему Яна, Лена и бухгалтер Ира, которая работала на аутсорсе. Она перетащила в офис коробки с документами, которые ей предстояло отработать в ближайшие недели. Андрей нашел новую работу. И сказал, что я тоже могу пригодиться, если мне надо. Мне надо. Наверно. Другой Андрей, обычно молчаливый и исполнительный, больше не приходил в офис. Игорь начал процедуру банкротства. Но обещал, что лично от себя выплатит нам по сто тысяч. Яна готова была вырвать ему кадык. И она бы это сделала. Легко.

Никогда не думал, что мне захочется выть. Мне хотелось выть.

Каждый день я приходил в офис и смотрел в монитор в каморке, которая, как оказалось, мне нравилась. «Северная» после моей комнаты у Толика была лучшим местом на свете.

* * *

В среду вечером, пока ждали Медвога у закрытой аудитории, все нервно переглядывались, стараясь угадать, у кого было, а у кого нет. Это оказалось забавной игрой. Мне почему-то хотелось знать, было ли у Насти и с кем. С мужем, с кем же еще? И я ждал, что скажет Медвог.

Когда он появился в черных очках и с кофейным стаканчиком, в котором был вовсе не кофе, сказал:

– У вас тут ужасная аура! Я дал вам простое задание. Так трудно было выполнить? Вы меня разочаровали.

Он произнес это слишком театрально, чтобы можно было поверить.

– Я лично выполнил и даже перевыполнил, – сказал Матвей.

– Ну пойдем смотреть. – Медвог открыл аудиторию.

Казалось, что мы снова на медкомиссии в школе. Только я не отдельно, а вместе с людьми.

Так только казалось. Медвог не стал выяснять детали. Он посмотрел с выражением на каждого, дал напутственное слово. Насте он посоветовал поступать в театральный институт.

– Я как-то снималась в сериале, – сказала она.

– Настенька, тебе нужна сцена!

– Но мне тридцать два!

– Тогда в говносериалах тебе самое место, – раздраженно сказал Медвог и перешел к Матвею.

Матвею он сказал что-то про курсы по пикапу. Только я не понял, надо ли их пройти или запустить. На Женю он долго смотрел. Так долго, что стало даже неловко.

– Я бы забрал тебя с собой, – мечтательно сказал он и двинулся дальше.

Едва ли кто-то понял, что это значило. Мне некогда было об этом думать, потому что следующим был я.

– Йалка, Йалка, – покачал он головой. – Так я и не понял, что ты за зверь.

– Может, белый медведь? – сказал Матвей.

– Мотя, придержи свои остроты для недалеких девиц, – не отрывая внимательного взгляда от меня, сказал Медвог. – Тут мощь… но какого рода… Как у тихонь, которые либо изобретают интернет или лекарство от рака, либо приходят с пистолетом в школу…

Занавес. Уж лучше б сказал что-то общее. Пойти на вокал или танцы, как некоторым. Практиковаться в импровизации. Вести прямые эфиры. Заняться дубляжом, как, например, Глебу. Масса вариантов, которые он мог назвать. Но не назвал. Лекарство от рака мне уже не изобрести. Как и интернет.

После наставлений Медвог рассказал, как будет проходить экзамен в субботу.

– А как подготовиться к импровизации?

– Можешь выучить стишок.

– А это поможет?

– Нет.

Медвог отпустил нас раньше обычного. Настя предложила всем вместе выпить кофе. Кто-то отказался. Но не я.

Мы зашли в стеклянную кофейню и заняли сразу три столика. Матвей начал тут же отрабатывать рекомендации Медвога на баристе. Она была слишком юна для него, но никто его не остановил. Настя пожаловалась на мужа, который на курсы еле отпустил, а уж в институт точно не разрешит поступать. Женя спросила, зачем она вообще пошла. Чтобы отдохнуть от него, ответила Настя. Мне захотелось ее обнять. Но я не стал.

– Мы же бухнем после экзамена? – спросил Матвей.

– Я за! – сказали как-то хором.

Что-то еще обсудили, вяло посмеялись, допили кофе и простились. Мне хотелось проводить Настю. Но я не стал. Ей о многом надо подумать. И мне.

* * *

Дома Элина встретила меня возбужденной. Она говорила с моими родителями. Говорить с родителями – как искупаться в проруби. И мне хотелось бы развить эту метафору, но оставлю так.

Она говорила так быстро и так громко, что хотелось ее заткнуть. Но я не заткнул, а кивал. Кивал до тех пор, пока не защемило шею. Оказывается, там есть чему защемиться. Тогда я лег, а Элина сделала мне массаж. Мне большого труда стоило не вздрагивать от каждого прикосновения. Элине надо было работать костоправом. У нее бы получилось. Но она учительница.

– Мы тоже можем уехать по программе, – сказала она.

Я лежал на животе и притворялся мертвым.

– Тем более для молодых семей больше возможностей. Город развивается. Больше рабочих мест. Твои родители чудом попали. Обычно стариков неохотно принимают. Какой от них толк. А мы…

Я провалился в сон. Или умер. Нельзя исключать, что Элина могла пережать мне сонную артерию.

* * *

Следующие дни на работе скрасило то, что написала Натали и назначила «окошко» для карьерной консультации. Я ждал этого «окошка» как спасения. Будто мне скажут: Йалка, ты можешь быть кем угодно. Правда? Правда. И даже машинистом поезда? Ну, в общем, да. Хотя, скорее всего, помощником машиниста. А пилотом или вторым пилотом? Ну давай начистоту. Ты видел, как они расхаживают по аэропортам? Великолепное зрелище. Может, хотя бы математиком? А ты можешь сформулировать гипотезу Римана? А можно мне хотя бы шутки писать? А ты пишешь шутки? Иногда. Сколько шуток ты написал за последнюю неделю? А можно год? Можно. Три. Вопросов нет.

Зачем мне карьерный консультант в лице Натали? А как еще мне быть рядом?

В пятницу Игорь собрал нас в конференц-комнате. Я с тоской посмотрел на кофемашину, про которую все забыли. Интересно, куда она отправится? С Игорем на Бали? А когда-то она была сердцем офиса. Пережившим несколько инфарктов, но все еще бьющимся. Качающим коричневую горьковатую кровь в наши жилы.

– Итак, к делу. – Игорь слишком громко хлопнул в ладоши. – В понедельник уже можно не выходить. Кроме Яны. Мы с Яной еще немного поработаем.

Я никогда не видел Яну такой беспомощной. Она вдруг стала меньше, тоньше, суше. Она даже не внушала страх. Она больше не хотела вырвать Игорю кадык или волосы. Что-то другое читалось в ней. Что-то, чего раньше не было. Или я не видел. Страх?

– Друзья, я благодарен вам. – У Игоря покраснели глаза. – Вы стали мне семьей. Сегодня Ирина начислит вам обещанные сто тысяч. Извините, что так. Мы с Яной еще продадим оборудование, и я разделю между вами эти деньги. Скину на карту тогда. Я бы хотел, чтобы было по-другому. Я хотел преобразовать нас. Хотел расширить штат, добавить пару айтишников…

– Игорь, а чем ты будешь заниматься? – спросил Андрей.

– Пойду учиться на тестировщика. Говорят, это самый простой вход в айти.

Игорь много говорил о светлом будущем на Бали (все-таки он решился), но даже в маске я видел его боль. Черный смиряющий костюм. Игорь пытается высвободиться, но чем больше пытается, тем сильнее затягиваются ремни. Патетично? Возможно. Но Игорь оценил бы.

– А можно я куплю кофемашину? – спросил вдруг Андрей.

– Можно, – сказала Яна.

– Забирай так, – сказал Игорь.

На этом и закончилось собрание. Я рад, что машина нашла новый дом. Ей правда там будет лучше. Я увидел, как Андрей поставит ее в ванную, вымоет каждый сантиметр, закупит хороший кофе и будет включать каждый день. И однажды я приду к нему на этот кофе. Гадкий, но такой знакомый.

* * *

Я шел навстречу к Натали без надежды. Может, на мне та же смирительная рубашка, как у Игоря? Я пытаюсь выбраться, но только сильнее смиряюсь? Я не знаю, зачем пишу такие громкие фразы. Наверное, нервы. Я хотел видеть Натали. Нет. Я хотел быть с Натали.

Ее «офис» оказался в доме родителей. Только на втором этаже. Я позвонил, дверь открылась, и маленькая уютная квартира втянула меня в себя. Я ожидал увидеть роскошь и блеск, но увидел дом. Не буквально. Но мне стало очень хорошо. Будто и не было никакой смирительной рубашки.

Оказалась, это квартира тети Агаты. Она наконец бросила семью и уехала в Мурманск.

– Почему в Мурманск? – спросил я.

– Познакомилась с мужчиной в интернете и уехала. Скандал был жуткий. Маме «скорую» вызывали несколько раз. Она уже хотела лететь за Агатой, но отец сказал, что она сама «приползет». Уже два месяца прошло.

И Натали показала на телефоне фото. На нем Агата с мужчиной на ледоколе. Агата счастлива. Это даже через фото чувствуется.

– Мама с ней не общается. Сказала, что у нее больше нет сестры. А отец пытается квартиру эту на себя обратно переоформить. Какие-то старые бандитские схемы поднимает. Надеюсь, у него ничего не выйдет.

– И у тебя здесь кабинет?

– Скорее берлога.

Я не стал уточнять, что Натали понимает под берлогой. Гостиная, в которой проходила карьерная консультация, была такой уютной, что я чуть не уснул во время приветственного «рабочего» спича Натали. Она говорила о себе и о сертификатах и дипломах, которые получила, кажется, за всю жизнь. Ее «лифтовая» презентация годилась разве что для последнего этажа в Бурдж-Халифа. Пешком по лестнице.

– Какой у тебя запрос?

– Что? – Я очнулся.

– Запрос на работу со мной.

– Не знаю. – Вранье.

– Йалка, ты должен сформулировать запрос. Иначе мы не сможем начать работу.

– Найти новую работу?

– Ты и без карьерного консультанта можешь ее найти. Открываешь хэхэ и вперед.

Комната, которая только что втягивала меня в себя, растворяла, вдруг стала неудобной. Я ерзал на диване, хотелось открыть окно или выйти на балкон. Я огляделся в поисках воды.

– Ой, прости, – сказала Натали. – Я не предложила воды.

– Ага, пить хочется.

– А может, поедим?

Кухня была маленькой, еще меньше, чем у Толика. Натали нарезала хлеб и сыр, заварила чай. В холодильнике больше ничего не было.

– Прости за тот маскарад у Миши, – сказала она. – Не знаю, что на меня нашло…

– Бывает.

– Нет, это ненормально, – как-то горячо сказала она. – Так не должно быть!

– Все в порядке.

И тут случилось неожиданное. Я бы не смог описать, даже если б хотел. Ладно. Опишу так. Натали придвинулась ко мне так близко, что я слышал, как выходит воздух из ее носа.

– Я тебя вижу, – сказала она. – Насквозь.

– Э, о'кей. – Что еще я мог сказать.

– Не-а! Ты понятия не имеешь, о чем я думаю.

Ну вот и начались эти игры. Неужели она думает, что меня можно взять на слабо. Но я подыграю. Что мне остается.

– Хорошо, о чем ты думаешь?

– О тебе.

– Я сижу на кухне твоей тети напротив тебя. Это логично.

– То, как я о тебе думаю, совсем нелогично.

Она под кайфом? Мне перестало быть уютно. Спина вспотела, и пот, пробираясь сквозь волоски, устремился к резинке трусов. В конце концов, именно для этого трусы и нужны.

Я столько раз представлял, как остаюсь наедине с Натали, как говорю ей, что чувствую. А что я чувствовал? Любовь? Это же бессмысленно! Чего мне вообще от нее надо? Это хороший вопрос, на который я должен себе ответить. Представим, меня допрашивают под действием сыворотки правды. Не уверен, что она существует. Нет, пусть я стою перед Всем Сущим. Нет, я не уверен, что верю в него. Ладно. Если я не скажу правду, я никогда больше не напишу ни одной шутки…

Зазвонил телефон. Не мой.

Натали ответила. Сказала, что работает. Уточнила, что карьерным консультантом. Закатила глаза и бросила телефон на стол. Звонил Миша.

– Я пойду, – сказал я и встал.

– А как же консультация?

– Перенесем?

– Завтра?

– У меня экзамен по импровизации…

– После экзамена?

– Мы хотим посидеть с группой…

– Приходи после.

Я как-то неоднозначно мотнул головой. Шея все еще болела после массажа Элины. Я не знал, что это все значит и для чего. Но что я точно знал, что надо уходить. И поскорее.

* * *

Дома Элина вела урок по видеосвязи. Я на цыпочках прошел в ванную и встал под холодный душ. Другого быть не могло. Горячую воду отключили на три недели.

* * *

Мне совершенно не хочется об этом говорить, но придется. И возможно, я оскорблю чьи-нибудь чувства.

Я не девственник.

Вот это новость! Быть нуоли и остаться невинным не так просто.

Пока я смотрел на королеву школы Алену, на меня смотрела Маша. Я даже не сразу понял, что произошло. Она мне даже не нравилась. Но мой кореш Серега сказал: дают – бери!

* * *

Перед сном Элина снова заговорила о переезде на Аляску. Я очень старался уснуть.

– А когда рождается ребенок, сразу гасят половину ипотеки, – последнее, что я услышал, и, кажется, вздрогнул.

Я проснулся в луже собственного пота. Конечно, не луже, но простыня противно липла к телу. И почему нуоли потеют? Мало нам сложностей? Элина не любила спать под кондиционером, а ночной воздух не любил остывать. Намочив простыню, я устроился на полу. Жестко и сыро. И простыня противно липнет. Но она дарит прохладу. Могу застудить почки.

Подумал о родителях, у которых прохладный воздух спускается с гор и наполняет весь дом, покачивая бежевые занавески на окнах. Весь их дом теперь бежевый. Мама открыла для себя новый уровень декорирования. Ни один цвет не сможет соревноваться теперь за мамино внимание с бежевым. Кажется, даже фрезии, высаженные администрацией города, бежевые. Тихая бежевая жизнь. Бежевый – цвет умиротворения, комфорта и уюта.

Я попытался представить себя в таком доме. Я ступаю на порог и снимаю обувь. Все-таки я дитя своего места и времени, никогда не войду в дом в ботинках. Половицы кое-где поскрипывают. Скорее всего, лиственница, крепкая и износостойкая древесина. Пахнет свежим лаком и чистым бельем. На кухне закипает чайник, выключаю и выглядываю в окно, на заднем дворе мама с отцом восторгаются качелями и новой зоной барбекю, намного большей, чем у них. Я наливаю из крана воды и делаю глоток, ощущаю, как горный ручеек мерно стекает в мой желудок, даря прохладу. По ступеням поднимаюсь на второй этаж, не наступаю на седьмую, она скрипит, но я не хочу ее менять. Дверь в спальню открыта. На широкой кровати громоздятся подушки самой разной формы. У окна туалетный столик. На нем только расческа с розовыми волосами. Я прохожу мимо спальни и отворяю одну из трех закрытых дверей, за ней просторная ванная со встроенным ледогенератором и распахнутым настежь окном с видом на белеющие горные пики. Я вдыхаю горный воздух, и свежесть растекается внутри. За второй дверью детская, бежевая, потому что мама вызвалась декорировать. Игрушки, письменный стол у окна. Мне не по себе, но хочется задержаться. Сесть на маленькую кровать. А лучше лечь, накрыться с головой и зажмуриться так сильно, чтобы все стало белым-белым. Может, и вовсе не открывать последнюю дверь? Спуститься вниз, выйти во двор к родителям или наполнить огромную ванну льдом, лечь в нее и никому не открывать? Нырнуть с головой, задержать дыхание или не задерживать, а научиться дышать так, водой. Все-таки я открываю последнюю дверь. Это кабинет. Книжные полки до самого потолка, домотканый ковер на полу, продавленное кресло, но так и манящее в него сесть, и Элина за дубовым столом. Работает. Она смотрит на меня удивленно и рукой машет, чтобы я вышел, не мешал.

Я вздрогнул и открыл глаза в темноту. Шторы такие плотные, что не сразу понимаешь, где находишься. Тело затекло. Пол подо мной стал тверже. Простыня высохла. Перелечь на диван и разбудить Элину? Делать нечего. Я подполз к дивану и потряс Элину за плечо.

– Я не хочу никуда переезжать!

– Спи, – ответила она и перевернулась на другой бок.

– Я никуда не поеду, – сказал я громче.

– Давай утром.

– Нет, сейчас. – Я почти кричал.

Я встал и раздвинул шторы. На улице уже брезжил рассвет. Ненавижу, когда слишком темно. Ненавижу темноту.

– Я никуда не хочу ехать. – Я очень четко произнес каждое слово.

– Хорошо, можем остаться. – Элина села.

– Нет, не можем…

– Я еще не дала ответ, но мне предлагают место в московском офисе, квартира и зарплата выше…

– Соглашайся! – Как же трудно говорить.

– Хорошо, можем годик в Москве, а потом…

– Не можем. Я не могу. Я не хочу…

– Что за истерика. – Она встала и прошла на кухню, выпила воды.

Я наблюдал за Элиной. Она не смотрела на меня. Я ждал. «Повернись. Взгляни. И ты увидишь. И мне не придется ничего говорить». Но она не смотрела.

Элина прошла в ванную. Я услышал журчание воды. Хотелось закричать.

Я оделся и ждал, когда она выйдет. Она же когда-нибудь выйдет? Что я собирался сказать? Я никогда не расставался. Я не знал, как это делается. Можно она просто уедет в Москву? Или я просто уйду к Толику. Пусть это как-то само случится. Но само не случилось. Элина вышла из ванной.

– Ты яичницу будешь? – спросила она.

– Нет, не буду.

– Могу блинчики сделать. Хотя молоко, кажется, прокисло.

– Не кажется.

– Что?

– Я пойду.

– Куда?

– К Толику, – ответил я, обуваясь. – Завтра за вещами зайду.

– Мудила, – сказала она тихо, думала, не услышу.

Конечно, не думала. Я и правда мудила. Кто так уходит? Надо было хотя бы кофе вместе выпить. Все обсудить. Мы же взрослые. Я взрослый. Ведь так?

* * *

Думаете, у нуоли меньше сложностей в отношениях? Нас меньше, поэтому надо ценить, что есть? Моя мама искренне верит, что у каждого нуоли есть своя половинка. Если ты не нашел ее до двадцати пяти, значит жди, когда кто-нибудь овдовеет. Мне двадцать пять…

* * *

Экзамен у Медвога больше походил на базар в воскресный день. Хотя что я знал о базарах? Мама никогда не брала меня с собой, когда ходила на рынок по выходным. Говорила, что я буду только мешать и выпрашивать. Не могу вспомнить, чтобы я что-то выпрашивал. Может, в глубоко несознательном детстве? Может, это была маска? Учитель делил нас на пары или на тройки, давал ситуацию, потом менял местами, и нужно было быстро понять, что происходит в другой группе и влиться. Сам Медвог и кураторы ходили от группы к группе, делали записи.

Меня мало заботил результат. Все, что мог, я для себя усвоил. Могу раздеться при незнакомцах, могу изобразить голубя или тюленя, могу произнести без запинки ФСПУ-ФСПО-ФСПА-ФСПЭ-ФСПИ-ФСПЫ, ВРЭВЛ-ФЭР ВРИВЛ-ФИР ВРЫВЛ-ФЫР, ВЗДРЭЖ-БЭ-ФЭС ВЗДРИЖ-БИ-ФИС ВЗДРЫЖ-БЫ-ФЫС, прочитать монолог из «Короля Лира» (или «Короля льва»?), могу дышать животом, могу втиснуться в набитый битком автобус, могу шесть часов подряд общаться молча, могу показать карточный фокус, думаю, что могу определить, был ли у кого-то секс. Я многое усвоил за восемь недель. Дайте мне сцену! Лучше две!

После импровизации мы ждали в коридоре, пока Медвог с помощниками совещались. О чем они говорили? О том, что кто-то из нас бриллиант, а кто-то бездарность. Что вообще они могли дать теперь? Диплом? И что с ним делать? Как-то Вениамин сказал, что у Медвога осталось много друзей в театре и что визитки лучших студентов он всегда отправляет куда-то. Прошел долгий час, прежде чем кураторы вышли из класса. Вениамин сказал, что мастер хочет поговорить с каждым. Какая важность. Большинству из нас уже хотелось напиться.

Первой пошла Женя. Платье ее промокло на спине, и стало видно спортивный бра, который она надела на случай, если Медвог заставит нас раздеваться. Многие предусмотрели такое развитие событий, поэтому нещадно потели весь день. Я же неловко подумал, что на мне только худи и джинсы, которые я наспех надел утром, и возблагодарил Все Сущее, что не пришлось это снять.

Жени не было почти час. В какой-то момент Матвей и Глеб сходили в магазин за едой. В здании не ловила сеть, и я не знал, сколько раз позвонила Элина. И рад был не знать. Когда Женя вышла, на лице ее алели пятна. Все обступили ее, но она лишь молча опустилась на пол и смотрела в стену. Тут я начал нервничать.

– Матвей, – сказал Вениамин.

Матвей перекрестился слева направо и вошел. Не думаю, что он католик.

Пока Матвей был в классе, я уснул на полу в коридоре. И мне снилась Натали. Она что-то говорила о моем будущем. Кажется, что-то о перерождении. А потом попросила пять тысяч за консультацию. Я вздрогнул и проснулся.

Матвей уже сидел на полу, а у Медвога был Сергей Сергеевич. Его так называли. На самом деле Сергеевич была его фамилия, с ударением на третий слог. Он работал руководителем какого-то отдела на «Сельмаше» и хотел овладеть искусством публичных выступлений, чтобы через пару лет баллотироваться в Заксобрание. Из сотни вариантов он выбрал Медвога с его склонностью оголять людей. Сергей вышел быстро. Или мне так показалось. Время в этом коридоре растянулось или сжалось. Никто не шутил и не разговаривал. Каждый, кто входил к Медвогу, выходил задумчивым, молча садился и смотрел куда-то вглубь себя. Я думаю, что у каждого есть внутри такое место, куда можно посмотреть. Остальные тихо ждали. Каждый боялся услышать что-то судьбоносное. Даже великолепное слышать страшно. Это ведь будет означать перемены. Менять жизнь страшно.

Я был уверен, что Медвог напустил на себя этот туман, чтобы создавать иллюзию непоколебимого влияния на людей. Отличный способ продать продвинутый курс. Хотя у Медвога его не было. Но я решил, что обязательно предложу, когда подойдет моя очередь.

Не успел я поставить точку в мысли о продвинутом курсе Медвога, как Вениамин назвал мое имя. Как мне показалось, с придыханием. Вениамин устал не меньше нашего. Для него театральные каникулы получились вовсе не каникулами. Уже на следующей неделе он должен приступить к репетициям новой постановки, которую сам написал. Не знаю, о чем она, но уверен, это что-то глубоко печальное.

Я вошел в класс. Ожидал увидеть Медвога, восседающего на троне. Не важно, откуда бы там взялся трон, но именно этого я ожидал. В аудитории уже сгустился полумрак, и Медвог выглядел очень уставшим пожилым человеком, каким он и был, вообще-то. Его помощница Лена сидела за партой в последнем ряду и что-то писала в телефоне. А может, играла в симс.

Медвог указал на стул рядом с собой. Мне показалось, стул слишком близко. Когда люди сидят бок о бок, невозможно нормально говорить. А когда так близко сидит нуоли…

– Что-то смущает? – спросил Медвог.

– Нет.

Я сел и чуть отодвинул стул. Я сделал это одним движением, казалось незаметным.

– Не трогай стул, – тут же сказал Медвог. – Пусть стоит, где стоит.

Я вернул стул на место.

– Итак, Йалка! Чего ты хочешь? – Я чувствовал его кофейное дыхание.

– В смысле, чего я хочу?

– А какой еще смысл у вопроса «Чего ты хочешь?»?

– По жизни или сейчас?

– Ты мне скажи.

– Сейчас я хочу спать и пить.

– Какая интересная беседа. – Медвог скрестил руки на груди.

Я снова поерзал на стуле. Мое плечо касалось плеча Медвога. И я чувствовал, как оно потеет.

– Тебе дискомфортно?

– Немного.

– И часто тебе бывает дискомфортно?

Я молчал. Медвог спокойно ждал. Как часто мне бывает дискомфортно? Я попытался вспомнить, когда мне было комфортно в последний раз? Кажется, неделю назад или две. Где я был? В ванной. Я уснул под шум стиральной машины.

– А дома? – спросил Медвог после молчания.

– Я не знаю.

– Когда ты раздевался дома, что ты чувствовал?

– Было забавно.

– Забавно, – повторил Медвог и задумался.

Не знаю, сколько времени мы молчали. Возможно, кто-то успел выспаться в коридоре, Лена построила целую империю в своем телефоне или написала роман, Медвог прочел про себя все «Бородино». Почему-то мне казалось, когда он глубоко задумывался, он непременно про себя читает стихи или монологи. Вряд ли это «Бородино».

– Снимай маску, – хлопнул он в ладоши.

Я не двигался.

– Давай! Видно же, что она тебе мешает.

Спорить с Медвогом бессмысленно. Вся его поза говорила о намерении дожать меня. Я достал из рюкзака салфетки, протер руки, салфеткой отогнул край маски и снял ее. Захотелось глубже вздохнуть. Маска вовсе не мешает нам дышать, но инстинктивно, каждый раз, когда снимаю, хочется побольше воздуха в себя забрать. Также инстинктивно хочется спрятаться, и я начинаю отворачиваться.

– Я давно живу, – сказал Медвог. – И видел всякое.

Я глянул на помощницу, которая все так же смотрела в телефон.

– И она тоже, – добавил он.

Я еще раз вздохнул, сердце колотилось, руки потели, поэтому я завернул маску в салфетки и положил на стол. Посмотрел на Медвога. И… ничего не увидел. А что, собственно, я вижу обычно? Какие-то образы, иногда картинки, иногда цвета, иногда слышу чувства. Если они очень сильные, я начинаю сам чувствовать их. Так было с Лелей…

Я смотрел на Медвога. И ничего не чувствовал. Казалось, он меня читает, а не я. Я сосредоточился. И ничего. Все пропало? Я больше не нуоли?

– Тебе пора смириться, – сказал Медвог.

– С тем, что я неудачник?

– С тем, что ты нуоли.

– Легко вам говорить.

– Ты так думаешь? – улыбнулся Медвог.

И я увидел маленького кудрявого мальчика на руках плачущей женщины.

– Моего отца выгнали из театра, из страны не выпустили, – сказал Медвог. – Он повесился на бельевой веревке в ванной. В нашей коммуналке.

Я больше ничего не увидел. Да и не хотел. Я подумал о родителях, которым можно теперь не носить маски. Они никакие не реакционеры и никогда не говорили о масках как о чем-то, ущемляющем их права. Кажется, дед застал времена, когда деревянные маски сжигали на площадях, но это было недолго и без резонанса. Никакого мирового пламени.

– Изоляция – не выход, – проговорил Медвог и хлопнул меня по плечу. – Гордись тем, кто ты есть.

Он еще говорил о том, что мне надо чаще выступать на сцене. Не пытаться шутить универсальные шутки. В конце концов, во мне видят прежде всего нуоли, а не комика. Медвог пожелал мне удачи, я надел маску и вышел. Оказалось, прошло всего полчаса. А я столько всего подумал.

Когда беседу прошли все, была почти полночь. Уставшие и задумчивые, мы брели по улице в поисках какого-нибудь бара, куда можно сесть вдесятером. Ближайшие оказались переполнены. Я зачем-то позвонил Мише. И он позвал нас к себе. Натали там не было. Миша сказал, работает. И я вспомнил, что должен был отправиться к ней на консультацию по профессиям. Наверняка она спит. Или скоро придет к Мише. Я решил не писать и не звонить.

Миша с удовольствием взял на себя роль радушного хозяина. Дамам предложил вино, а сам с парнями пил принесенную нами текилу. Кажется, заказали еще пиццу. Наверное, было весело. Я говорил, я шутил, я смеялся, но не чувствовал веселья. Никто его не чувствовал. Хотелось побыть в тишине. Поставить все на паузу. В конце концов, жизнь не обязана все время стремиться вперед, быстрее, больше, еще дальше.

Около двух все стали расходиться. Матвей предложил проводить Настю. Вообще-то, лучше б это был я. Но Миша разрешил мне остаться на диване в гостиной. И я остался. Скрип чистого паркета под ногами шептал мне сквозь смех и разговоры весь вечер. Пока все фальшиво веселились, я тихонько скрипел в ответ. Знаю, я жалок. И идти мне было некуда. Элина меня опять не пустит. А Толик наверняка еще работает.

Миша бросил мне подушку и простыни и пожелал спокойной ночи. Я не спросил о Натали. Забыл или не захотел. Снял маску, прикрыл ее влажными салфетками и лег. Почему еще не придумали облегченный кейс для маски? Который можно свернуть в трубочку, взять с собой. Надо погуглить: может, уже есть. А если нет, то обязательно нужно изобрести. Утром займусь.

Я долго смотрел в панорамное окно на левый берег Дона. Там что-то точно происходило, но звуки субботней ночи не проникали внутрь. Хорошие стеклопакеты.

Я просыпался каждый час и смотрел на телефон. От Элины ни одного сообщения. Как и от Натали. Может, она тоже забыла про консультацию? Тогда почему она не здесь? И почему здесь я?

Утром я старался как можно тише сложить постель, умыться, одеться и выйти. Чего я боялся? Что вернется Натали, что Миша забыл о том, что оставил меня, и испугается, что мне так нравится его квартира, что хочется продать душу, если она есть у нуоли. Но чего я не учел, это сложной двери. Только я взялся за ручку, на ней загорелись полоски голубого цвета и цифры. В прошлый раз, когда я убегал, она не была заперта. Я понял, что не выйду, вернулся в гостиную и стал ждать, когда Миша проснется.

Было десять, а Миша все не просыпался. Мой живот урчал. Чтобы отвлечься, написал родителям. Отец сразу перезвонил. Сказал, что мама уже легла, а сам он пил кофе и смотрел телевизор.

– Знал бы ты, какой тут кофе!

Что? Мой отец чем-то восхищается? Родители никогда не понимали модного кофейного движения и покупали самый дешевый растертый в порошок или в муку, оставшийся на складах еще со времен бразильских сериалов. С каждым годом все сложнее было отыскать этот мерзкий кофе. И мама раз в месяц ездила на рынок, отыскивала ряд с чаями и специями, покупала там за очень дешево три банки и, довольная выгодной покупкой, пила целый месяц самый отвратительный кофе в мире. В детстве я не знал, что он отвратительный. Думал, что весь кофе такой. А на Алеутских островах родителям пришлось попробовать нормальный кофе. Тащить с собой еще и кофе мама уже не стала.

За этой болтовней о кофе и погоде я не заметил, как прошло полтора часа. Мы никогда не говорили с отцом дольше пятнадцати минут. Даже когда я проснулся после вина Сереги и ничего не помнил, он только и сказал, что лучше быть поосторожнее с алкоголем. А тут он говорил о том, как переставил барбекю на заднем дворе, чтобы он не дымил в сторону дома. Как расчертил небольшой огородик. Как плавал на рыболовецкой лодке за палтусом, пока мама ходила в православную церковь в Уналашке.

– Закончится адаптация в следующем месяце, – сказал отец, – устроюсь в Датч-Харбор. Матросом.

– А ты не староват для этого?

– Сынок, я только жить начал.

Серьезно? А что было предыдущие сорок пять лет? Что это было?

– Маме Сергей звонил.

– Серега?

– Просил контакт Эльвиры.

– Кого?

– Менеджера по программе…

– Ему-то зачем?

– Ну, каждый имеет право начать новую жизнь.

– Серега?

– Сынок, у тебя что-то с ушами? Сергей – хороший токарь. Тут работа есть.

Отец взял с меня обещание приехать на Новый год, а лучше на католическое Рождество, потому что мама нашла в чулане кучу гирлянд, а здесь принято наряжать свои дома. И она намерена украсить дом лучше всех, что бы это ни значило. Я скучал по ним. Но не понимал – по старым родителям или по новым. Отец сказал, что во время его прогулки на корабле была ясная погода и в бинокль было видно Камчатку. Думаю, это не так. Но ему хотелось верить, что родина рядом. Только руку протяни.

Пока я прощался с отцом, в гостиной появился сонный Миша. Я надел маску, что лежала наготове. Он включил кофемашину. Это самая тихая кофемашина из всех, что я когда-либо видел. Он сварил первый кофе и поставил передо мной дымящуюся ароматную кружку. Да, как в рекламе. Это был самый вкусный кофе. Я так и сказал Мише.

– Машинка итальянская, – сказал он. – Но все дело в капсулах. Они заморочились. Знаешь, все зависит от плотности. Чем равномернее, без лакун, будет кофейный порошок, тем лучше получится эспрессо. А эспрессо – основа. Какое бы говно ни готовили, раф, капуч или флет, все зависит от эспрессо…

– А где Натали? – прервал я кофейный спич.

– Думаю, у себя.

– У меня должна была быть консультация… а я забыл.

– Не парься, чувак, она и сама, наверное, забыла.

Я не ответил. Сделал глоток. О этот вкус. Я постарался запомнить эту кофемашину, чтобы когда-нибудь купить такую же. Не подумал, что все-таки дело в кофе.

– Тебе не обязательно ее тут носить, – сказал Миша. – Можешь снять. Обещаю, блевать не буду.

– Мне пора. – Я поставил чашку в раковину. – Спасибо, что приютил.

– Звони, если что. – Миша хлопнул меня по плечу.

Я хотел еще спросить о Натали. Почему она не ночевала, почему Миша такой спокойный, почему вообще эти люди так легко живут.

Я нажал кнопку лифта. Как же долго едет. Миша вышел в коридор.

– Насчет работы, – сказал он. – У меня в отделе есть местечко. Позвони в понедельник.

– Спасибо.

Двери лифта открылись, я вошел. Я представил себя в рубашке и галстуке в отделе банка Миши, да вообще любого банка, и захотелось рассмеяться. Вот будет зрелище.

Для нуоли шьют костюмы. Разного качества. У меня не было дорогого костюма, и я не знаю ни одного нуоли, кто носил бы дорогой костюм. Но видел по телевизору политиков. Даже на них нелепые костюмы. Ни одного щеголя. На фотографиях в журналах они могут выглядеть вполне прилично. На выпускной мама купила мне костюм на размер больше. Она думала, что я еще вырасту и стану носить его в институт. Она еще говорила про дипломат. Рукава пиджака были слишком длинными, а плечи слишком широкими. Не говорю про брюки, которые гармошкой сложились на щиколотках. Надеюсь, мама его выбросила. А могла взять с собой на случай, если перееду к ним и буду ходить на работу. Мамина самая большая мечта – видеть меня в костюме в офисе. Может, исполнить ее и пойти к Мише?

* * *

Я размышлял о костюмах всю дорогу домой. Вернее, к Элине. Какой бы цвет мне подошел? Единственный мой костюм был серым. Наверное, если б мне нужен был новый, я бы выбрал синий в полоску. Синий, потому что цвет моря, а полоска стройнит. Так себе логика, но лишь бы занять чем-то ум. Нужно собрать вещи. За этот год я столько раз переезжал, что мне стало хватать одной сумки. Просто достать из шкафа походный рюкзак, сложить пару джинсов, ботинки, носки, тетради, «Библию стендапа» и Грега Дина, шампунь, бальзам, офисную кружку, три футболки, куртку, шапку… Зачем я это перечисляю? Чтобы осознать, как мало у меня вещей. Адепты осознанного потребления одобрили бы.

В подъезде на меня пахнуло полуденной прохладой старого дома. Не пытайтесь представить. Толстые стены и мрамор на лестнице создают ни с чем не сравнимый особый климат. В новых домах не так. Жильцы старых домов непременно ощущают торжественность своей жизни. Их предкам когда-то давно удалось урвать метры в самом центре города, и теперь ничто, даже непроглядная бедность, не выкурит их с их мест. Нет, там не так. Просто я оттягиваю момент. Подъезд как подъезд. Как у родителей Натали. В нем понимаешь, что здесь люди, у которых есть достоинство не жить на окраине города.

– Вы куда? – остановила меня консьержка.

Она прекрасно знала куда. Именно на ее смену выпала та несчастная утечка.

– В тридцать вторую.

– Наниматель квартиры сказала, вы там больше не живете.

– Я за вещами.

– Ваших вещей там тоже нет. – Она едва могла спрятать довольную улыбочку. – Они на заднем дворе.

Она указала на железную дверь. На заднем дворе были только мусорные баки. Я прошел к двери. Консьержка, кряхтя, поковыляла за мной. Не кряхтела она. Она же не какая-то карикатурная ведьма из мультиков. Консьержка, тяжело дыша, поковыляла за мной. Убого. Просто пошла.

В узком дворике было темно и сыро. Свет сюда пробивался, только когда солнце клонилось к закату, просвечивая через кованые ворота. Голубой «москвич» был глубоко и, кажется, навечно припаркован у глухой кирпичной стены. Шины давно спущены, а коррозия беспощадно разъедала пухлый кузов. Возле мусорных баков я увидел свой холодильник. Ради Всего Сущего, она сама его дотащила? Я поежился от этих мыслей. Консьержка с довольным видом подпирала дверь и смотрела, как я осторожно подхожу к холодильнику. Кажется, дверь распахнется, и Элина закричит: «Сюрприз!» И я навсегда останусь заикой. Хотя не уверен, что нуоли заикаются. Не встречал.

Других вещей рядом не было. Я догадался, что Элина сложила их в холодильник, и даже возблагодарил, что не оставила на растерзание бродячим котам или собакам. Неужели она сама спустила набитый вещами холодильник? Сколько силы в этой самке? Припомнились все ее прикосновения, и шерсть зашевелилась на затылке.

Я открыл крышку холодильника и замер. В голове как-то вдруг пропали все мысли. Вся моя немногочисленная одежда неряшливыми комьями плавала в растаявшем льде, который Элина благополучно высыпала из пакетов, в которые он был запаян. Пакеты плавали там же. Я обернулся. Консьержка уже открыто ухмылялась. Это лучшее шоу, что она видела за последнюю неделю. Я нашел палку и порылся в ворохе мокрого белья, выудил свой ноутбук. Он был разбит. Но я зачем-то открыл его. В надежде, что еще можно починить? В экран канцелярской кнопкой была вдавлена фотография Натали. Та самая, которую она отрезала от меня для карты желаний. Я хранил ее во внутреннем кармане рюкзака. Краски на фотографии расползлись, но Натали все еще улыбалась. Я отбросил ноутбук в сторону.

– Эй, не бросай тут мусор, – крикнула мерзкая женщина.

Я не ответил и продолжил выуживать свои вещи. Вся моя одежда была разрезана на лоскуты. Блокноты и тетради расползлись. Значит, холодильник тут со вчерашнего дня. Все мои шампуни и бальзамы плавали тут же, полностью опустошенные. Элина потрудилась. Я понимал, что ни одна моя вещь уже не пригодна для использования. Мне нужен кейс. Наконец я отыскал его на самом дне. Он лежал там тяжелый. В нем что-то было. Я надеялся, что вода. Я молился Всему Сущему. Только б это была вода.

Нет, это была не вода. Это были какие-то прокисшие мясные объедки. Я откинул кейс в таком ужасе, будто меня ужалила змея. Или я увидел паука. И до конца своих дней я запретил себе выяснять и даже думать, зачем она это сделала.

Я развернулся, готовый бежать. Куда угодно, только подальше от этого.

– Не так быстро. – Дорогу мне преградила консьержка.

Она оказалась такой сильной, а я таким разбитым, что не решился ее толкнуть. Она заставила меня слить воду из холодильника, стенки которого были исполосованы ножом, чтобы его нельзя было починить. Одежду, ноутбук и тетради я выбросил в контейнер. Кейс она не заметила. Я бы отрезал себе кисти, если бы еще раз прикоснулся к нему.

Когда все мои вещи были распиханы по мусорным бакам и я хотел уже выходить, консьержка потребовала вернуть ключи. Она невыносима. Ей мало моих унижений. Я достал их из кармана, швырнул ей в лицо и убежал. Я даже вначале устыдился, но решил, что она заслужила.

Глава 8

Я шел и звонил Элине. Она сбрасывала. Раз за разом я нажимал на зеленую трубку, а она сбрасывала. Хотелось разбить телефон. Но он не мой. Я звонил и звонил. Батарея на исходе.

Не мог надышаться. В голове темнело. Казалось, упаду посреди улицы. Но мне нельзя падать, иначе никто не подойдет. Или подойдет? Не знаю, что хуже. Я зашел в арку какого-то двора и сел в тени на землю. Надо просто дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Или как там эта целительница учила? Вдох через макушку и выдох через ноги. Хочется блевануть. И помыться. Я достал влажные салфетки и протер руки.

– Эй, мужик. – (Я поднял голову.) – А?

Он хотел помочь или ограбить? И что значит это «А»?

На меня стали коситься прохожие. Надо убираться. Я медленно встал, но голова все еще кружилась. Держась за стенку, я снова вышел на улицу и зашагал не глядя. Не помню, как я очутился перед дверью, и кто открыл мне калитку, и как прошел через консьержа. Я позвонил в звонок.

Натали в футболке с Эдвардом из «Сумерек» открыла мне. Кто-то их еще носит? Или новая волна популярности? Она выглядела сонной и оттого более настоящей. Мне хотелось ее увидеть настоящей. Я снял маску. Она взяла меня за руку и втянула в квартиру.

Мы стояли у порога и молчали. Зачем говорить? Я все видел. И она знала, что я вижу. Как это пошло ни прозвучит, маски спали. Как и иллюзии. И хотелось бы вспомнить слова Верховского, но к чему? Отсрочить неизбежное? Он умел. Вместо того чтобы умереть в белом плену, обрел новую жизнь, а потом и старую. И вернулся, и прославился.

Я мог сколько угодно перебирать в уме цитаты, но должен сделать шаг. Снять кроссовки, скрипнуть носками по чистому полу.

«И томить, и любить, и бороться…»

Банальность. Но что есть жизнь, если не череда банальностей и клише?

* * *

Я сидел за столом и ждал, когда зарядится телефон. Натали хлопотала на кухне. Тоже штамп. Но она весело хлопотала. Хотела накормить. Ее движения были плавными, словно вдруг распрямились все углы. Я знал, что такое бывает, но не видел раньше. Она поставила передо мной чай, кусок какого-то торта. Мне не хотелось есть.

– Я пойду? – Что еще сказать.

– Ты можешь остаться? Нам же надо закончить консультацию.

– Может, в другой раз? – Или никогда.

– Вечером?

Я сказал, что у меня дела, надел носки, маску, обулся и вышел. У меня и правда дела. Нужно раздобыть компьютер. И как-то переварить этот день.

Ну кто так делает? Самый настоящий мудила.

* * *

Я позвонил всем знакомым, спросил, нет ли лишнего компа. У Панча в гараже оказался монитор с кинескопом и клавиатура. Я решил, что в крайнем случае я их заберу. Наконец набрал Игоря. Он еще не продал мой рабочий компьютер. Я возблагодарил небеса и Все Сущее. Дикий оказался выходным и согласился помочь.

Мы поднимались по широкой лестнице. Последний раз я войду в офис, который стал за три года мне родным. Я вспоминал, как мог целый день писать шутки и ни разу не открыть рабочую почту. Вернее, как писать. Сидеть перед открытым документом. Я был плохим работником. Из-за таких, как я, закрываются бизнесы.

Я позвонил в звонок. «Подмосковные вечера» в последний раз играли мне. Дикий молчал. Он не любил задавать вопросы. За это я был благодарен. Дверь открыл Игорь. Он похудел с нашей последней встречи, но глаза блестели. Это признак близкой мании. Это хорошо. Наверно.

– Ну и видок, – сказал Дикий. – Подсел на наркоту?

– А ты все так же плохо шутишь?

– Ха-ха, ща уссусь.

В офисе царил хаос. Обычно так говорят, когда не хотят описывать, что же на самом деле происходит. Но я опишу. Вся мебель была сдвинута к стенам. На столах стояли коробки с бумагами. Вся мелкая оргтехника была разложена (для покупателей, объяснил Игорь). Кофемашины уже не было. На ее месте прямоугольник липкой пыли и мертвый таракан. Все это время мы работали бок о бок с тараканами? Моя мама настолько боялась тараканов, что травила их по всему дому. Развешивала объявления, собирала жильцов, раздавала отраву. Она могла бы возглавить фонд по борьбе с чем угодно. Например, с коррупцией. Она боялась, что таракан заползет на лицо во сне. Не думаю, что это настолько опасно. Но представлять не хочется. А кофемашина наверняка блестит и улыбается у Андрея дома. Надо будет к нему зайти.

Бухгалтер Ира не подняла головы. Не хотела тратить энергию и время на несущественное. Яну я не сразу узнал. В длинной футболке и шортах, без макияжа и прически. Она попыталась выпрямиться и надеть маску роковой красотки для Дикого, но не вышло.

Я прошел к себе. Как это звучит? К себе. Никогда не думал, что для меня станет важным это сочетание. Книжные полки опустели. Пыль на них никто не вытирал. Я нашел салфетки и протер стол, подоконник и полки. В кабинет еле слышно постучали. Дверь приоткрылась.

– Мне написал твой друг, – прошептала Яна.

– Толик?

– Он нормальный?

– Он лучший.

* * *

Мы погрузили системный блок и монитор на заднее сиденье «кии» Дикого и поехали к Толику. Мне хотелось как можно скорее снять с себя одежду и постирать, принять ванну и почистить маску. Я мысленно похвалил себя прошлого за то, что не выбросил старый кейс, а Толика за то, что сохранил его. Новый я не смог бы сейчас купить. Какой же долгий день!

Толик встретил нас уже нарядным, в блестящем пиджаке и с ухоженной бородой. В «Комедии» гастроли столичных комиков. Говорю, как житель дома престарелых. Конечно, я знал их. Не лично. Но говорить об их успехах совсем не хочется. Дикий согласился подвезти Толика. И я остался один. А мог бы поехать, посмотреть, послушать. Это часть работы. На кухне нашел свою чашку, заварил чай и забрался в ванну. Под звуки стиральной машины я расслабился и попробовал вспомнить события этого дня. Зачем я пошел к Натали. Пусть бы она осталась той, чья кровать в моих фантазиях утопает в игрушках. Но никаких плюшевых зайцев нет.

Телефон просигналил. Натали ждала.

Я достал из машинки влажные джинсы, худи и носки. Высушил себя как мог и поспешил к ней. Зачем? Я так устал. Все, чего мне хотелось, – это наконец лечь в своей комнате. Может, подключить компьютер, восстановить документы. Но я шагал по темным улицам.

Почему я постоянно куда-то иду? Может, в этом проблема? И надо остановиться и позволить жизни просто случаться?

Натали открыла дверь. В белом худи ее тонкие ноги казались бледнее обычного. Серые или голубые глаза блестели, а щеки алели. Кажется, Достоевский так описывал всех психопатических женщин в своих романах. Не берусь утверждать, но, кажется, ничем хорошим это не заканчивалось. Я забыл об этом, как только снял маску.

* * *

Я смотрел в потолок. Кое-где пошли трещины. Наверняка тетя Агата никогда не ремонтировала его. Куда ей, когда надо заботиться о сестре, ее муже и дочери.

– О чем думаешь? – спросила Натали и выпустила дым в открытое окно.

– О трещинах на потолке и тете Агате.

Она ничего не сказала. Это и не нужно.

Я смотрел в потолок. Натали дышала в окно. Фонарный столб оттенял голубым ее профиль. Вздернутый нос и тонкие губы. Я не смотрел, просто знал.

– Я, наверно, скоро уеду, – сказала она в окно.

Я молчал.

– Отец готов оплатить курс по дизайну в Марангони.

– В Италии?

– В Милане.

Конечно, ей надо уехать. Искать себя. Можно ли найти то, что постоянно с тобой? Как найти себя, когда ты с собой каждый день?

– Знаешь, я много общалась с Антоном. – (Зоопсихологом, я помню.) – Он полностью поменял жизнь.

– И как?

– Он бросил работу с животными и занялся консалтингом. Теперь собирает семинары. Записал в цели «Лужники» в следующем году. Его опыт вдохновляет.

Я мало знал Антона. Мы виделись всего раз. У него была сеть ветклиник и даже научная деятельность. И ради чего он бросил это? Ради призрачного выступления в «Лужниках»? Нынче арены собирают все кому не лень. Кто я такой, чтобы судить.

– Тебе надо с ним пообщаться. Он расширил мое сознание. Я поняла, что зажата рамками… условностями… какими-то дремучими правилами… Он перевернул мое представление о деньгах. Вот послушай: деньги приходят к тому, кто себе разрешает.

– Да неужели. – Прозвучало грубее, чем планировал.

– Достаточно разрешить себе.

– Что?

– Все.

Она посмотрела на меня. Свет с улицы обрамлял ее, лица не было видно.

– Как только я разрешила себе, отец нарисовался с этим Марангони.

– Волшебство.

– Да. – Натали встала на подоконник и крикнула в окно: – Мне можно!

Как я оказался в романе девятнадцатого века? Слушаю поток сознания температурящей женщины.

– Я пойду, а ты ложись спать, – сказал я, вставая.

– Какой сон! Нам столько надо успеть!

– Я завтра зайду.

Я что-то еще сказал о важных делах и вышел. А можно все будет просто? Можно? Натали сказала же, что можно все.

* * *

Поднимаясь на четвертый этаж к Толику, я мечтал о ванне. Прохладной. Ночь оказалась слишком потной. Как можно тише я открыл дверь, как можно тише я разулся и как можно тише прошел в ванную. Под прохладным душем стало легче. Мысли прояснились. Я понял, что нужно сделать в первую очередь. Купить трусы, носки и шампунь. Захотелось даже записать это в блокнот. Хотя мои блокноты наверняка все еще плавают в мусорной жиже. Значит, купить новый блокнот. Отличный план на жизнь. Кажется, консультация Антона мне не понадобится. Я сам могу собрать «Лужники» и пояснить за жизнь. Представляю, как выхожу перед пятью-шестью тысячами и говорю: «У вас всегда должен быть запас трусов и носков. Ходить летом без трусов чревато раздражением. И объяснить, что это не герпес, довольно сложно».

Я вылез из ванной, обмотался гостевым полотенцем и как можно тише открыл дверь. Ради Всего Сущего, какого хрена так пугать? Яна!

– Ой, – пискнула она.

– Ой, – сказал я, протискиваясь между ней и дверью.

– Спокойно ночи.

– И вам не хворать.

Кажется, она хихикнула. Никогда не видел, чтобы Яна хихикала.

Я застелил себе матрас в моей бывшей комнате, лег и стал смотреть в потолок. Толику тоже не помешает ремонт. Может, натяжные потолки? Нет, это пошло. Это фальшивка. Попытка прикрыть трещины глянцевым блеском. Когда надо их хорошенько зачистить, сделать глубже и толще, потом залить раствором. Сначала будет хуже, сильно хуже. Но после всего, когда счистишь все лишнее, выровняешь поверхность, будет как новенькое. Покрасишь, и как будто ничего не было. Нет. Шрам останется. Может, незнакомцы не заметят, но он будет там, под слоями штукатурки. И это будет честно.

«Я учился жить заново. Носить шкуры, обходиться без пальцев. Я заново научился писать. Кожа на культе удобно складывалась. Почерк больше не был изящным, но я писал.

Они доставали для меня бумагу и чернила. Одному Богу известно, с кем вели торговлю эти существа. Но все, чего бы я ни попросил, мне давалось.

Ищите и обрящете. Попросите и получите.

…

Только не Ее. Ее я не получил. Ее навсегда забрали льды. Ей не простили. Лед не прощает.

…

Я учил нуоли говорить, а они учили меня жить».

Пусть меня тоже научат.

* * *

Я проснулся под звуки кофемашины. Мои любимые. Хотелось распахнуть окно, втянуть воздух, сделать зарядку, ну хотя бы отжаться десять раз. Пять. Три.

Мне хотелось выйти без маски. Ради Толика.

На кухне царила любовь. Не буквально. Еще в коридоре я почувствовал, что происходит что-то настоящее. И Толик, и Яна почистили свои трещины и сейчас заполняют их чем-то крепким. Какой-то новый материал. Я не знаю такой. Да и откуда мне знать?

– Ты рано, – сказал Толик.

– Надо насчет работы сходить.

– Ты отправил ролик в Москву?

Ролик! Черт! А когда дедлайн? Наверняка сегодня.

– Все мои заметки пропали.

– Похуй! Импровизируй!

Яна стояла у окна и потягивала кофе из моей чашки. Все лучше, чем тушить в ней бычки. Ее углы тоже разгладились.

– Приходи днем в клуб, там и запишем.

Импровизация мне никогда не давалась. Возможно, красная кулиса поможет.

Толик жарил блинчики. Не те тонкие русские блины, а блинчики. Он специально купил сковородку с разными смайликами и сейчас жарил только улыбку. У них с Яной все будет хорошо. Я почти уверен. Но в чем я больше уверен, это в том, что мне пора искать свой дом. Хотя бы временный.

* * *

Здание банк Миши отхватил себе знаковое. Когда-то пришлось даже подвинуть соседние, чтобы вместить его. На проходной охранник долго записывал данные, сверялся с какими-то списками в компьютере. Даже захотелось подсмотреть. На здание было много покушений. Самое яркое – представить ограбление как съемки кино. Но «киношников» быстро поймали. А могло стать ограблением века. Когда меня наконец пустили внутрь, по спине пробежал холодок. Буквально. В огромном холле серые стены и высокий потолок заставляли почувствовать себя песчинкой. Нет, лучше соринкой. Пылинкой. Так точнее.

Миша встретил меня в роскошном костюме. Синий в полоску. Вылитый Аль Пачино из «Крестного отца». Или в «Лице со шрамом». В двухдневном худи я смотрелся чужеродно в этом здании. О чем я говорю? Худи ни при чем!

– У вас работают нуоли?

– Кажется, да.

Значит, нет.

– В архиве.

Зачем я пришел? И что я скажу? Эй, чувак, я хочу на тебя работать, но еще я хочу…

– Вот и пришли, – сказал Миша, закрывая за нами дверь.

Окно выходило на внутренний двор. Стол был завален журналами, плакатами, буклетами. На нем стояли две рамки с фото (какое клише!). На одной фотке Миша (наверняка это он) делает какой-то элемент на доске. На второй – он и Натали. Паркет был недавно отциклеван. Мне сразу захотелось разуться. Миша указал на диванчик, а сам сел на стул. Достал сигарету и закурил. В здании запрещено курить.

– Я стал больше курить, – сказал он, разгоняя дым. – Плохой знак.

– Насчет Натали, – выпалил я.

– Забей, – махнул Миша. – Мы уже неделю не разговариваем.

– Она собирается в Италию.

– Пусть едет. Может, перебесится.

Я не знал, что сказать. Миша затянулся, закашлялся.

– Не парься из-за нее, – сказал он. – Это сезонное. Зимой вернется, опять устроится в какой-нибудь офис, а весной уйдет. Антон ей мозги промывает. Они часами на телефоне.

– Ты любишь ее? – Я сказал это вслух?

– Мы дружим со школы.

Зачем я спросил? Хотя где-то уже давно жужжала эта мысль.

– У меня щас такая тут запара, – сказал Миша. – Еще надо группу на Филиппины собирать. Если захочешь, маякни. Только дорогу надо оплатить.

– Я б лучше в Мурманск.

– А это идея! Поплавать с китами. Может, соберу на недельку желающих.

Мы еще какое-то время поговорили ни о чем. Миша рассказал про работу, хотя он уже понял, что мне не подходит это место. Оно и ему не подходило, но «квартира в ЖК „Адмирал“ сама себя не оплатит».

Миша показал мне кабинет, где я бы работал. Чуть больше его собственного. Столы в нем стояли вдоль стен, лицом к двери. Мой был бы в углу возле шкафа. График с девяти до пяти, обед с часа до часа сорока пяти, есть столовая, в кабинете только печенье и чай. Я вспомнил, как Лена принесла рыбу на обед. У Андрея случился припадок, он открыл все окна и до конца дня протирал дверные ручки. Многое бы отдал, чтобы снова на это посмотреть. Я готов каждый день терпеть запах обедов Лены. Подчиненные Миши, не отрываясь от своих компьютеров, напряглись. Они не хотели бы работать со мной. Не потому, что я нуоли, как бы мне ни хотелось так думать и подводить к этому весь нарратив, а потому что ни один коллектив не любит новичков. Когда я пришел к Игорю, только он и был мне рад. Он заполучил новый вид в свою «бирюзовую» компанию. Даже если я ничего не умел, он бы взял меня. Я ничего не умел.

В давящих серых стенах банка с роскошным деревянным полом, по которому так хотелось ходить босиком, я думал о своей тесной каморке под крышей с тормозящим компом и ужасным ковролином. Если бы можно было все вернуть, я бы вернул. Я бы больше старался. Написал бы нормальный слоган для «Веревникова». Такой, чтобы не было стыдно. Такой, чтобы говорил об уникальной природе Донского края, а не о далекой и невозможной Франции. Кто вообще хочет «почувствовать себя французом», попивая отечественное вино?

Миша дал мне неделю на ответ. Но я его уже знал. Как и Миша.

Я вышел из здания и глубоко вздохнул. Хотелось дышать. Впитать в себя солнце. Смахнуть с себя серое облако. А что меня так впечатлило? То, что здесь в подвалах расстреливали? Мне нет дела. Что я обманул Мишу? Я просто не сказал. Да и зачем. Скоро все это и так закончится. И обман этот совершенно бессмысленный.

Как всегда в момент высокопарных размышлений, телефон в кармане просигналил. Натали ждет вечером. Проза жизни. Надо все-таки купить трусы.

Я шел по Садовой в поисках магазина. Не ехать же на рынок. Ходить по рядам, прицениваться, примерять. Берите, мужчина, не пожалеете. Качественная Турция. Я мужу такие же беру. Вы потом еще вернетесь. Сносу им не будет. Вы подумаете, ну что за театральщина. А я отвечу – все именно так. До сих пор. Просто вы не бываете на рынках.

Наконец я нашел какой-то магазин. Под вывеской «Пижамы» стояла Элина. Она только что вышла или собиралась войти? Я остановился у киоска с кофе. Заказал лавандовый раф. Гадость. Но он дольше делается. Элина рылась в сумке. Можно же навести уже порядок в этом чертовом мешке? Я подглядывал, как она ищет. Телефон? И страх, что она заметит меня, с каждой секундой рос. Я почувствовал, как шерсть на спине зашевелилась. Надо разобраться в этом явлении. Не могут же волоски буквально шевелиться. Может, убежать? Я могу. Я уже выяснял.

Наконец она нашла свой телефон и ответила. Да, сказала она, завтра самолет, в Домодедово, на такси, ночью аэроэкспрессов нет, да оплатят, да, метро «Достоевская», однушка пока, с ремонтом, кажется, душевая кабина, всего две станции, да какая разница, командировок много, первая уже в декабре, да, повезу малолеток в Сингапур, знаю, закупилась вентиляторами, не нужна мне шляпа, кепки фирменные, не надо высылать, не забуду, привезу, список напиши, а лучше сфоткай и пришли, я постараюсь, если разрешен провоз, ладно, обсудим, мне надо обустроиться, сейчас нет, переведу на следующей неделе, у тети Кати займи… Значит, ее завтра уже не будет? Я не успел понять, что чувствую, Элина бросила телефон в сумку к ключам от всего и пошла в другую сторону. Ее широкие плечи ссутулились. А может, всегда так было? Я забрал свой раф и выбросил в мусорный бак. А мог бы просто поставить рядом.

Я купил себе трое трусов за пятьсот девяносто девять и пять пар носков за девятьсот девяносто девять. Я молодец. Мысленно вычеркнул из списка дел эти важные пункты. Я знаю, как справляться с этой жизнью. Трепещите, «Лужники»! Не нужны мне твои советы, Антон!

Волна благодати накатила. Не знаю точно, что это. Но что-то хорошее, чего я раньше не чувствовал. И в порыве души или что там у нас я написал Элине: «Прости меня и будь счастлива!» Кажется, я прослезился от пафоса и благородности момента. Не знаю, что это, но маска увлажнилась. Я шел к Толику в клуб. Я чувствовал, что смогу теперь все, что угодно. Даже справиться с импровизацией! А всего-то купил трусы. Но казалось, что покорил Монблан. Или что-то подобное. Не Эверест, пониже. Телефон просигналил. Сообщение от Элины: «Сдохни!»

Справедливо.

В клубе у Толика я забыл про Элину. Полутемное помещение, с грязью и крошками на полу, пыльными диванами успокаивало меня. Такой олдскульный стендап из телека моего детства. Уборщица, простите, мастер чистоты и мама Дикого, только приступала к работе. Я глянул на ведро и тряпку. Едва ли этим можно вымыть хоть что-то. Но и чего можно ожидать за ту зарплату, что она получает? «Комедия» – для идеалистов. Маленькая полукруглая сцена, старые прожекторы, тяжелая пыльная и сальная штора. Мне она нравилась, несмотря на то что провоняла креветками и потом с ладоней. Эту штору Толик выкупил у нового сценографа государственного музыкального театра. Сделка была тайной и темной. Этот сценограф долго не продержался. Кажется, его уволили за растрату бюджета. Или посадили. Но точно уволили.

Толик любил это место. А я любил Толика. И никакие крошки не заставят меня поморщиться, хотя это и так невозможно.

Толик мог бы уехать в Москву или Питер, управлять крутыми заведениями. Но он оставался тут. В этом прокуренном еще со времен, когда можно было курить, помещении. Ходил по блошиным рынкам, покупал всякий хлам, который даже женщина с синдромом Дауна и пьяный пограничник у себя не поставят. Они ему и продали пару светильников и пресс-папье в виде печати партии, которую Толик поставил у себя на столе. У него, как у конферансье, был свой столик за кулисами. Не сильно далеко, так, чтобы его можно было увидеть из зала. Каждые полгода его стол обрастал все новыми предметами. Появилась теплая лампа, скатерть с бахромой, вазочка со сколом, продавленное кресло.

Как-то Толик нашел на помойке ковер. Он попросил меня помочь перетащить его в клуб. Мы всю дорогу радовались удачной находке. Я радовался за Толика. Так я думал о том, чтобы скорее помыться и постирать одежду. Когда развернули ковер, на нем, как в очень плохом кино, оказались следы коричневой крови. Не просто капля из носа, а такое месиво, будто кто-то резал на нем свинью. Причем кто-то неопытный. Чем-то очень тупым. Но Толик решил, что ковер слишком хорош, чтобы выбросить. Отдавать в химчистку не рискнул. Он почистил его как мог во дворе клуба, высушил, а потом мама Дикого пропылесосила, и теперь ковер лежит под одним из столиков в первом ряду. Отлично вписался. Главное – не смотреть на него со сцены. Под определенным углом и при определенной фантазии можно многое увидеть.

– Тамара Егоровна, может, постирать уже эту тряпку? – сказал Толик. – Я ж машинку вам установил.

– Толя, проще сжечь эту богадельню.

Так и заканчивалась коммуникация начальства с подчиненными. Но Толик не уволит ее. До самой смерти. Его.

Я прошел к сцене. Толик выставил треногу с круглой лампой. Я не имел понятия, что говорить. Всего три минуты. Целых три минуты. Долгих и тягучих. Нет ничего хуже неподготовленной импровизации.

– Мотор, – сказал Толик и нажал кнопку на телефоне.

– Привет! Я Йалка Симонов. – Я сделал паузу, не знал, что сказать. – Я не знаю, как шутить. Все мои записи пропали. Это, кстати, забавная история. Моя бывшая… Да, у нуоли могут быть бывшие. Так вот, моя бывшая выбросила все мои вещи, предварительно разрезав их на маленькие кусочки, чтобы я даже не думал их починить. Я прямо вижу, как она, как ребенок на продленке, скрупулезно вырезает снежинки из моих трусов. Это был тяжелый год. Хотя он еще не кончился. У сценаристов это называется путь героя. В конце должен быть хеппи-энд. Жду конца. Не буквального. Хотя моя бывшая желает его мне…

– Так, стоп, – сказал Толик. – Память переполнена.

Толик копался в телефоне, а я думал о том, что сказал. А главное, зачем.

– Слушай, пусть она хотя бы комп новый купит.

– Она мне оплатила Медвога, – сказал я. – Боюсь, потребует вернуть бабки.

– Ну ты и лузер.

– Ага.

– Кажется, все, – сказал Толик, ставя телефон на подставку. – Мотор!

* * *

После нескольких дублей мы закончили съемку. А мама Дикого закончила уборку. Мало что изменилось. И сказала, что лучше б я анекдот рассказал. Про евреев или про Новый год. И рассказала сама. Мужик в новогоднюю ночь ставит табуретку и накидывает веревку на люстру. Вдруг распахивается дверь и вваливается пьяный Дед Мороз, усаживается на диван, смотрит на несчастного мужика и спрашивает, чего это он там делает. Мужик отвечает – неужели непонятно. Дед Мороз подумал-подумал и сказал, что, раз мужик все равно на табуретке, пусть хоть стишок расскажет. И расхохоталась так, будто не сама его рассказала. Акробат умер на батуте, но еще долго продолжал радовать публику.

Мы выбрали самые приличные три минуты, я заполнил анкету, отметил, что готов к переезду. Зачем я это написал в примечаниях? Отправил. Я многого не ждал или все-таки ждал. Такими фразами обычно стараются защититься от неудачи. Вернее, от последствий неудачи. Я не неудачник, ведь я ни на что не рассчитывал. Буду честным. Я рассчитываю. Этот год какой-то слишком странный, чтобы не закончиться чем-то весомым. Какой-то победой. Хотя бы мизерной. Пусть я попаду в лонг-лист. Займусь наконец английским всерьез. Элина пыталась поставить мне технику речи. Найду другого учителя и через год поучаствую в британском фестивале. Какой я оптимист. На этот фестиваль еще заработать нужно. Я найду работу.

Всего-то записал и отправил видео, но ощущение большого сделанного дела. Это приятно. Как будто я могу больше. Я все могу. Или, как говорит Натали или этот зооАнтон, мне можно все. Так вот что чувствуют достигаторы, целеполагаторы, тренеры, консультанты, те, кто клеит на карту желаний «Лужники» или «Олимпийский» и через год их собирает.

Хотелось как-то завершить этот день. На высокой ноте, как сказал бы Верховской. Я позвонил Натали.

В новых трусах я шел к ней. Может, надо купить цветы? Или торт? Я хоть раз покупал Элине цветы? Нет. Я зашел в цветочную лавку в Покровском сквере.

– А сколько эти?

– Три пятьсот.

– Сколько?

– Это пионы, голубчик.

– Ладно, а можно картой?

– Картой три шестьсот.

С букетом за три шестьсот я стал чувствовать себя хуже. И зачем они Натали? Разве ей нужны цветы? Разве они кому-то вообще нужны?

Я позвонил в калитку, Натали что-то сказала, я не расслышал, калитка щелкнула. Посмотрел с сожалением на клумбу с розами. Из подъезда вышли родители Натали. Они меня сразу заметили. Как можно не заметить двухметрового йети с дурацкими цветами. И спрятаться негде. Ни одного дерева. Разве что в розарии. Я ведь мог убежать. Что за день случайных встреч? Я что, в ромкоме? Если бы это был он, то Станислав Макарович сначала попытался бы меня убить, а потом бы понял, что его дочь счастлива, и пожал бы мне руку, сказав: «Береги ее, сынок!» Но я не в романтической комедии. Это точно. Станислав Макарович не хочет меня убить. Это ниже его достоинства. Он знает, что ничего у меня не выйдет. А потому даже не смотрит в мою сторону. Они просто шагают мимо. Родители Натали прошли мимо, даже не взглянув. И я промолчал. А надо было схватить его за грудки и крикнуть в лицо: «Я здесь! Я существую!»

Натали открыла дверь. Глаза ее превратились в две узкие щелки. Из носа текло. Увидев цветы, она попыталась улыбнуться, но еще больше расплакалась. Ее лицо было таким мокрым, что я удивился, как много жидкости может производить человеческое тело. Она уткнулась мне в грудь, и плечи ее дергались. А я стоял и думал, куда деть цветы, и хорошо бы она не пачкала соплями единственное худи.

– Х-х-хочешь п-п-поесть или после? Е-е-сть морков-ный т-торт, – сказала она, беря меня за руку.

После? Я что, в доме терпимости? Ее ладонь была влажной и липкой. Хотелось помыть руки. Я вручил ей букет, который все еще неуклюже держал в правой руке. И пока Натали вдыхала розовые пионы, вытер о себя левую ладонь. Все равно худи стирать.

– Видел твоих родителей, – сказал я, чтобы что-то сказать.

Натали всхлипнула.

– И виделся с Мишей. – Ну что я за существо?

Натали вместе с букетом сползла на пол, уткнулась в колени и завыла. Я никогда не видел, но слышал про женские истерики. Мне не хотелось это видеть. Но не уходить же. Когда-нибудь она перестанет.

Я разулся и присел на корточки рядом. Она подняла голову, всхлипывая и дрожа плечами, икнула. Потянулась к моей маске. Ради Всего Сущего, я сам! Быстрым движением я снял маску и положил на обувную полку в надежде, что Натали регулярно ее протирает.

Что творилось в этой головке? Цирк. Фантасмагоричный, параноидальный, извращенный. Я бы даже хотел посмотреть, куда зайдет, но то ли голубые, то ли серые глаза Натали молили, чтобы я остановил ее. И вот это уже никакой не ромком. Да и не был им никогда.

Я словно подглядывал в замочную скважину.

Она тонкая, угловатая. Он большой и нелепый. Неловкие движения обоих в начале. Она вздрагивает от каждого касания. Ей непривычно. Она не знает, как обходиться без поцелуев. Он знает, как обходиться без поцелуев. Иногда она плачет, иногда смеется. Иногда ее тело дрожит, иногда неподвижное, словно мертвое. Конец наступает неизбежно. Даже для нее.

После. Она рассказала, что отец выгонит ее из квартиры, если она не возьмется за ум. Я спросил, как определить, что кто-то взялся за ум. Натали не ответила. Чтобы взяться за ум, нужно сначала его отпустить.

Я знал, что это последняя встреча. И Натали знала, наверно. Она что-то шутила, говорила, как мы встретимся через год, когда она вернется с итальянским акцентом и широкими бедрами. Я шутил в ответ. Но она не смеялась.

Мне хотелось уйти. Прощание затянулось. Не фееричное и с помпой, как у Игоря, а вялое, липкое. Тошнотворное.

Когда я наконец вышел от нее, уже светало. Я спрятал маску в карман, надвинул капюшон и пошел. А Натали спала, обняв подушку. И пионы все еще валялись у входной двери. Завтра Натали их обнаружит, но реанимировать не сможет. Наполнит ванну холодной водой, положит в нее цветы, пыльно-розовые лепестки будут медленно опускаться на дно. Зря я отказался от химической подкормки за триста рублей.

«У меня выдался тяжелый год.

– Эй, ты возомнил, что дальше будет лучше? Очнись!

– Не будет?

– Лучше тебе спуститься на землю, раз уж вас сюда заслали, и просто жить свою ебаную жизнь!»

Натали помирилась с родителями и уехала в Марангони. Кажется, дизайн. Или что-то вроде того. У нее не было выбора. А может, был. Я мог сказать – бросай семью, мы справимся. Смешно. Интересно, Натали ждала какого-то поступка от меня? Уже в самолете она написала мне:

«Йалка, ты самый светлый и добрый из всех, кого я знаю. Спасибо за все. Буду скучать».

Она ничего от меня не ждала. Больше того. Умела поставить твердую точку.

Есть в этом мире просто женщины? Без сложного внутреннего мира. Как моя мама, например.

Родители ждут меня на Рождество. И я купил билет. Увижу Серегу.

* * *

Мише я объяснил, что не буду у него работать. Не потому, что не смогу смотреть в его прекрасные карие глаза. Смогу. На мне же маска. Но противно даже думать о том кабинете в сером здании, каким бы великолепным ни был пол. Миша сказал, что я сделал правильный выбор. Он и сам бы свалил, но надо платить долбаную ипотеку. Мне хотелось бы знать, что у них с Натали. Но я не спросил. А может, мне неинтересно уже. Миша пожелал мне удачи с поиском работы, он даст знать, если соберет группу в Мурманск. Не соберет.

Мурманск. Я же ничего не теряю.

Я отправил резюме и самое теплое сопроводительное письмо из всех, что я когда-либо писал и читал в интернете. Я исполнительный. (Иногда мог по несколько дней не открывать рабочую почту.) Ответственный. (Когда заметил опечатку в слове «какачество», никому не сказал. Листовки уже ушли в типографию. Потом обвинили корректоров.) Амбициозный. (Мои амбиции так высоки, что я до сих пор ищу себя. Вы не пожалеете, взяв меня на работу гидом по псевдодеревне нуоли.) Кто, если не я! (Псевдонуоли.)

Мне пришел ответ на следующий день. Хотя у меня нет нужных навыков, в письме я был убедительным. Умение убеждать. Надо внести это качество в резюме.

* * *

По законам жанра тут должен быть рассказ о чуде. Например, я прошел отбор на участие в стендап-фестивале в Москве. Вошел в лонг-лист. Организаторам так понравилась моя импровизация, что они даже не запросили весь материал. И я, отказавшись от дурацкой работы в Мурманске, еду покорять столицу. Трепещи, мир! Трепещи, Антон со своими «Лужниками»!

Последние две недели я почти не выходил из своей комнаты. Восстанавливал утраченные записи. Толик с Яной звали меня, только чтобы покормить. Да, они все еще вместе. И Яна избавилась от длинных черных волос. Теперь они светлее и гораздо короче. У нас гармония. Иногда я думал, а вдруг я так и останусь у них. Кем-то вроде домашнего питомца. Я чистоплотный, тихий, сам гуляю, ем не много. Антон, не стань он бизнес-коучем, сделал бы мне необходимые прививки. И кастрацию, чтобы не бродил по городу и не связывался с другими. Все-таки я устал шататься.

Мне нужно было восстановить все, что я наработал за три года. Ладно, не все. Но что-то. Откапывал шутки про эпиляцию и алкоголь. Дурацкие. И зачем я их придумал. Хотел впечатлить.

Но вернемся к чуду. Москва, стремительная карьера в стендапе и все такое. Чуда не произошло. Я все-таки не в ромкоме. Я не вошел в лонг-лист. Мне прислали краткое разъяснение. Начинающим комикам нужно готовиться к импровизации. Тщательно. Сам по себе жанр импровизации хорош, но сложно рассмешить людей, которые видят тебя впервые. Посоветовали закончить монолог, прогнать его на публике и прислать им запись с выступления. И тогда, что маловероятно, но все-таки возможно, они еще раз подумают.

И вот я готовлюсь. Вспоминаю, о чем писал раньше. Раньше? До какого момента считается это раньше? До встречи с Натали и позорного выступления. Об этом я и пишу сейчас. Не могу сочинить ни одного ванлайна. Ничего смешного. Может, вставить хотя бы анекдот мамы Дикого про то, почему шутки про утопленников не смешные? (Потому что лежат на поверхности.) Но раздутые трупы не лежат, они плавают на поверхности.

Толик разрешил обкатывать материал в «Комедии», пока не уеду в Мурманск. Если уеду. А там я, как и планировал уже давно, начну собирать фактуру для чего-то. Раньше я думал, что хочу написать сотню шуток про нуоли. Цифра сто почему-то засела в голове. В Ростове я написал три. Оставалось девяносто семь. Поеду в Мурманск, погуляю по псевдодеревне и сочиню еще. Что там можно накинуть? Хижины, община, отсутствие браков, отсутствие штанов. Улавливаете связь?

Почему я не могу, как Верховской, просто опубликовать свои мысли? Мысли. Их не так много. Я думал, что их много. Считал себя многослойным персонажем. Как лук или капуста. Хорошо бы лук. Слушатель хотя бы заплачет.

* * *

Вот мои три шутки про нуоли.

Первая.

«Вас не бесит, что туалеты делятся на женские, мужские и для инвалидов? И ни одного для нуоли. Дайте нам хотя бы один. Общий. Мы все равно не различаем друг друга».

Вторая.

«Встречаются как-то афроамериканец и нуоли. Первый говорит:

– У меня самый большой.

– Нет, у меня.

– У меня как гидрантный шланг.

– А у меня корабельный канат.

– Я могу своим гвозди забивать.

– А я могу пробить кирпичную стену.

Так они спорят, спорят. Мимо проходит армянин:

– Э, по-братски, хватит спорить. Я уже задолбался гвозди забивать и стенки ломать».

Третья.

«Знаете, что в нуоли самое странное? Что мы не люди».

Не смешно? Не смешно.

* * *

Я не написал новых шуток. Мне еще писать и писать. Сто шуток или тысячу. А может, ни одной. Но сегодня я выступаю в «Комедии» у Толика. И буду выступать завтра и послезавтра. Пока не уеду в Мурманск или к родителям. Или пока не начнется апокалипсис. Я буду говорить о себе и своей жизни. Может быть, будет смешно. А может быть, нет. Скорее всего, нет.

Я шел по осенним ростовским улицам. Скоро буду ходить по зимним. Необязательно ростовским. Сезоны будут сменять друг друга. А я всегда буду куда-то идти. Потому что так я точно куда-то приду.

В гримерке за сценой комики дрожащими голосами повторяли свои монологи. Сашки не было. Он уехал в Москву выступать по телику. Я сел на диванчик и уставился в стену. Какой смысл повторять. Если я облажаюсь, то не из-за того, что забыл шутку. Совсем не из-за этого.

На мне новые трусы. Я не отрезал ярлычок. И это раздражает. Но я постараюсь об этом не думать на сцене. Хотя уже подумал, и мысль эта не отвяжется до самой ночи. Вместо того чтобы повторять свой материал, я думаю о ярлычке, который щекочет спину. Скорее всего, я об этом расскажу со сцены.

Толик в блестящем пиджаке и с капельками пота на лбу сидит за своим уютным столиком и вызывает комиков по очереди, которую одному богу известно как определил. Я где-то в середине. Между учителем из Норильска и разведенкой. Она сама себя так прозвала. Я не против разведенок. Очень даже за. Она милая. И я, возможно, ей напишу потом. Я против ярлыков. Особенно тех, что натирают мне поясницу.

Учитель передо мной рассказал про учительскую жизнь:

– Я не очень хороший учитель. У меня так себе результаты. Мне удалось объяснить, что дрочить на уроке – это плохо. Самому себе.

Толик просит поаплодировать. Учитель на дрожащих ногах спускается со сцены. Я слышу свое имя. Делаю глубокий вдох. Разведенка улыбается и кивает мне. Кто-то хлопает по плечу. Я поднимаюсь по деревянным ступенькам на деревянную сцену. Толик слепит своим пиджаком и капельками пота на лбу. Красная штора видела всякое, ее сложно удивить. В круге света я не вижу зал. Я совсем один. Снимаю со стойки микрофон. Отхожу в сторону. Не стоит прятаться за стойкой. Спиной ощущаю кулису. Тяжелую бархатную красную кулису. Она свидетельница и провалов, и взлетов. Думаю о взлетах. Чувствую, как Толик сбоку смотрит на меня. Чувствую, что где-то смотрит и Яна. Хорошая Яна. Набираю воздуха в легкие. У меня будет свидание с разведенкой.

– Всем привет! Меня зовут Йалка.

Content

Марина Чуфистова
Йалка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8