Александр Карпов

Автоматом и гранатой

© Карпов А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Глава 1

Первая теплая мартовская ночь. Редкие снежинки плавно опускаются и сразу начинают таять, едва коснувшись ткани рукава белого маскировочного халата разведчика. Колебаний воздуха почти нет. Погода перестала меняться. Началась оттепель. Снежный настил покрылся влагой от таяния поверхностного слоя. Торчащие кое-где из него тоненькие стволы молодых деревьев и редкого кустарника едва колышутся на еле заметном и почти не чувствительном ветерке.

Приближался рассвет. Егор сдул с рукава новую снежинку и снова поднял глаза, чтобы окинуть взором ночную темноту за бруствером вражеской траншеи, занятой разведчиками около часа назад.

Изменений не было. Именно это заставляло его, опытного бойца, немного нервничать. Группа захвата ушла вперед, следуя намеченному плану и маршруту движения. Их путь пролегал по узкому ответвлению в земляных укреплениях второй линии обороны врага на данном участке фронта. Трое крепких, рослых парней из его отделения взвода разведки отправились к предполагаемому месту нахождения офицерского блиндажа, чтобы взять в плен языка – гитлеровца повыше чином, представителя командного состава или штабного работника. Того, кто может больше знать и дать много полезной информации.

Разведчики обнаружили эту траншею почти сутки назад. А за несколько часов до того, пробираясь по склону крутого берега крохотной лесной речушки, скрытно обошли хорошо охраняемую первую линию обороны противника. Под покровом ночи они тихо и незаметно миновали посты передового охранения, проползли в глубь необъятного лесного массива. А к утру, когда позади уже было не менее километра от пройденных гитлеровских позиций, расположились для наблюдения по краю небольшой поляны, противоположную сторону которой окаймляла свежевырытая траншея второй, вспомогательной, линии обороны немцев. Это была ее окраина, спрятанная отовсюду рельефом местности и плотной лесной растительностью, что лишало атакующую сторону прямого проникновения сюда со стороны.

Завязать бой с применением тяжелой техники, станковых пулеметов на этом месте было никак нельзя. Но опытная разведовательно-диверсионная группа могла вполне проникнуть сюда при условии преодоления хорошо охраняемой передовой линии укреплений и прохода сквозь плотные лесные заросли, почти непролазные из-за наличия болот, особенно затруднявших любое передвижение в теплое время года. Бойцы взвода разведки прошли, проползли, проникли к этому месту. Нашли укромную позицию для наблюдения и вычислили нужную траншею, что вела к заветной цели и захвату так нужного особо ценного языка из числа гитлеровского офицерского состава.

С одной стороны их группу, состоящую из пяти человек, укрывал от посторонних глаз лес из вековых деревьев с толстыми стволами. С другой – они были спрятаны плотным слоем веток кустарника, росшего по краю речушки, один берег которой, судя по растительности, был заболочен, а потому непроходим. Таким образом, перед ними открывалась по фронту только поляна, вытянутая вдоль леса и окаймляемая траншеей, по которой каждый час следовала в одну или другую сторону группа охранения или пробегал вестовой.

Дважды за день разведчики фиксировали прохождение двух немецких офицеров в сопровождении пары солдат. Четырежды по ней быстро пробегал высокий фельдфебель со знаками различия связиста. И еще два раза по траншее перемещался вразвалочку плотный гитлеровец, в вытянутых вперед руках которого было нечто вроде котелков. От них шел еле заметный пар, а до укрытия разведчиков доносился едва уловимый запах свежеприготовленной горячей пищи.

Изредка где-то вдали, в стороне передовых немецких позиций, начинали грохотать пулеметные трели с фиксированным набором очередей, что указывало на отсутствие нарушений в обстановке, на то, что опасности для гитлеровцев впереди нет. Таким образом, шло звуковое оповещение групп боевого охранения. Следом взлетели одна за другой осветительные ракеты, озарявшие передний край вражеской обороны и подступы к нему.

– Две длинные очереди, потом – короткая. Интервал полчаса. Одна длинная очередь, две короткие. Интервал сорок пять минут, – произнес лейтенант, посмотрев сначала на циферблат часов, приподняв их на свет, потом на Егора, и добавил: – Мудрено как-то у них!

– Надеюсь, что фрицы сами не запутаются в чередовании очередей! – натянуто улыбнулся в ответ разведчик.

Он прекрасно понимал, что и ему тоже придется вести отсчет пауз между дежурным общением гитлеровских пулеметчиков, чтобы безопасно уходить к своим после выполнения основной фазы поставленной боевой задачи.

Отвернувшись от командира взвода, Егор снова прильнул к просвету между стеблями редкого кустарника, из-за которых вел наблюдение за вражеской траншеей. По ней как раз снова шел вразвалочку плотный гитлеровец с котелками на вытянутых вперед руках. Минут через пять, вытирая рукавом лицо, он неспешно шагал в обратном направлении, удовлетворенно выпятив пухлые губы на краснощеком лице. Было заметно, что солдат выполнил на сегодня весь объем своей работы и собирался отдыхать, предоставляя разведчикам достаточное количество времени для выполнения задания командования.

– Жрать собрались, гады! – шепотом изголодавшегося человека протянул один из бойцов, чей черед был находиться возле Егора в наблюдении за перемещениями гитлеровцев.

– Отставить разговоры! – тихо прошипел тот в ответ, осаживая крайне вспыльчивого и не в меру энергичного солдата, недавно прибывшего во взвод разведки из госпиталя и назначенного к нему в отделение.

Боец сжал от досады губы, но выполнил указания своего командира, замолчал и продолжил бороздить взглядом отведенный ему сектор для наблюдения, пока не пришла очередь сменить на постах его и Егора. А уже после, когда ночная темень почти что поглотила поляну, лейтенант отдал команду на выдвижение группы захвата вперед, к вражеской траншее. Путь к ней был намечен по кромке леса, чтобы со стороны не было заметно следов на снегу. Трое крепких парней в белых маскировочных халатах, с автоматами, замотанными в белую материю, проследовали ползком по указанному командиром маршруту, а потом броском проникли в немецкую траншею. Надвигающаяся темнота скрыла их действия от взгляда со стороны. Время приближалось к моменту смены постов, а потому разведчики заняли позицию для нападения на гитлеровскую патрульную группу, путь которой должен был проходить по траншее именно там, где ее ждали. Лейтенант с Егором оставались на месте и наблюдали за происходящим в готовности вмешаться, поддержать огнем и прикрыть отход.

Серые шинели, каски в белых маскировочных чехлах, стволы карабинов, накинутых на плечи, походка вразвалочку в сочетании со средним темпом движения – гитлеровцы уверенно шли к своей погибели в сторону затаившихся в засаде разведчиков. Они ничего не подозревали, а потому оставались спокойными и уверенными в себе. Секундные действия, чей-то глухой выкрик, шорох возни и мелькание чего-то белого над бруствером траншеи. Все закончилось. Патруль был вырезан, а путь к предполагаемому офицерскому блиндажу свободен. И если кто сейчас мог направиться по траншее в какую-либо сторону, то это будет либо вестовой, либо высокий фельдфебель со знаками различия связиста. Возможно, еще кто-то захочет пройти по теперь уже смертельно опасному пути, но время приема пищи истекло более часа назад. Патруль разведчики как надо уже встретили, а вычислять вероятное время появления еще каких-либо «гостей» не было возможности, потому как основная работа началась, и медлить было никак нельзя.

Кто-то из группы захвата дважды, как было условлено заранее, махнул автоматом над бруствером, давая знать о благополучном исходе первого этапа операции. Командир взвода вместе с Егором в ответ на это начали быстро двигаться по кромке леса к траншее. Все пятеро собрались вместе. Первая тройка тяжело дышала, выпуская в воздух клубы обильного пара, разгоряченная короткой схваткой с гитлеровцами и работой ножами.

– Вперед! – тихо произнес взводный и кивнул разведчикам, указывая в сторону офицерского блиндажа.

Едва лейтенант произнес команду, как один из разведчиков, что был дальше всех в траншее, подал рукой знак об опасности. Все замерли. Воздух разрезал отдаленный, но уже четко различимый и стремительно приближающийся звук быстрых шагов с той самой стороны, откуда только что прибыли солдаты немецкого патруля, обходившие свой участок линии обороны. Полагаясь на личный опыт, которого у всех пятерых было в избытке, разведчики обмякли, понимая, что в их сторону движется только один человек. Идет расслабленно, обыденно, не чувствуя опасности.

Напряженным, сжатым в боевую пружину, из них оставался только один. Ему и предстояло встретить идущего в сторону группы разведчиков гитлеровца, выдававшего себя всплесками слякоти на сыром дне траншеи, по большей части не мощенном досками. Боец присел, обнажил острый нож, медленно положил на землю автомат и быстро двинулся вперед, навстречу опасности, решив сработать на опережение.

Его расчет оказался верным. Пара резких глухих ударов ножом донеслась до всех остальных. Дело было сделано. Потом наступила тишина. Все в траншее замерли, вслушиваясь в нее. Через минуту разведчик, ушедший ликвидировать немца, появился и знаком дал понять о благополучном завершении действия.

– Солдат-связист с карабином, – шепотом коротко доложил он командиру взвода и добавил: – При нем ничего, пустой совершенно.

– Вестовой! – прокомментировал другой разведчик, повернувшись к лейтенанту.

– Отставить разговоры! – прошептал тот в ответ. – Работать уже начали, поздно отступать. Вперед!

Он повернулся назад, к замыкавшему цепочку разведчиков Егору и взглядом дал понять, что прямо сейчас сам будет выдвигаться немного в глубь немецкой траншеи, в ту самую сторону, откуда появился патруль, чтобы находиться там на случай прикрытия всех остальных. Боец кивнул в ответ. Намерения старшего по званию были понятны. А ему самому предстояло остаться на месте, возле тел только что уничтоженных ножами гитлеровцев и быть готовым либо поддержать огнем группу захвата, либо взводного, смотря по обстоятельствам.

Разведчики один за другим исчезли в темноте коридора траншеи, что вела дальше, к предполагаемой заветной цели. Егор проследовал за ними и остановился через пару десятков метров именно в том месте, откуда можно было просматривать все ответвления в земляных проходах и контролировать территорию, открывавшуюся взору за бруствером, чтобы видеть обстановку вокруг. Он еще немного продвинулся вперед и замер в повороте траншеи, начав вслушиваться в тишину леса, нарушить сейчас которую должны были только действия группы захвата, целью которой было проникновение в предполагаемый блиндаж и пленение находящегося в нем офицера.

За неполных два года службы в полковой разведке Егору Щукину уже не раз приходилось исполнять роль одного из тех, кто прикрывает отход разведчиков, уносящих на себе только что захваченного языка. Такой способ был давно отработан и повсеместно использовался не только у них в полку, но и в других частях дивизии, армии, всего фронта. Ребята повыше ростом, покрепче, попроворнее, иногда пройдя в тылу ускоренный курс обучения навыкам рукопашного боя, отбирались в группы захвата и уходили вперед. Когда этого требовала обстановка, они без шума снимали часовых, скрытно уничтожали охранение, захватывали пленного, а потом, тщательно связав его, отдавали все силы доставке того к своим укреплениям, чтобы передать командованию, как говорится, в целости и сохранности.

Те, кто ниже ростом, менее физически развит, но вынослив и быстр, отбирались в группу прикрытия. Они, как правило, шли впереди до того момента, когда наступало время жесткого физического контакта с врагом. Занимали позиции там, где это было нужно, чтобы все вокруг видеть, слышать и контролировать. Они прикрывали отход группы захвата, когда та уже брала цель и отступала с взятым «грузом», делая все возможное, чтобы доставить его к своим передовым укреплениям. И тогда наступал черед разведчиков из команды прикрытия, что путали следы и часто приносили себя в жертву, отвлекая внимание противника, если тот вовремя обнаруживал пропажу среди своего личного состава или как-либо засекал чужую разведку на своей территории.

Если не удавалось все сделать тихо и спокойно отойти с захваченным языком в расположение родной части до того момента, как противник обнаружит пропажу, то начиналась самая опасная и порою смертельная часть работы группы прикрытия. Тогда враг пускал в ход все средства поражения. Бесконечно и с особым остервенением начинали обрабатывать свой передний край пулеметчики на передовых позициях. Разглядывали в бинокли местность наблюдатели и корректировщики огня. Били по координатам минометы. Озаряли ночное небо осветительные ракеты. Оживал весь вражеский передний край. А если обнаруживались следы, то пускалась вслед команда преследования, главной задачей которой было предотвращение отхода разведчиков с пленным, вплоть до уничтожения всей группы, а то и самой их добычи. Делалось все, чтобы пресечь успешную доставку языка.

Язык на фронте – это информатор. Из него выжмут любые сведения, которыми тот располагает. И чем выше звание и должность пленного, тем больше ценности он имеет.

Еле различимый шорох шагов позади заставил Егора обернуться. Это был лейтенант – командир его взвода. Устав ждать в коридоре немецкой траншеи, он вернулся назад, подошел вплотную и очень тихо спросил:

– Что там, товарищ сержант?

В ответ разведчик пожал плечами. Как и было условлено ранее, он ждал там, где ему положено. Но траншея перед ними сейчас предательски молчала и тонула во мраке непроглядной ночи. Группа захвата как будто сквозь землю провалилась.

Как и другие бойцы его взвода, сержант Щукин не очень любил лишних слов от своего командира, являвшегося поборником армейских уставов и четкого соблюдения обращения между своими подчиненными. Особенно это было заметно и действовало лишним раздражителем во время выполнения боевых задач под носом у врага и на контролируемой им территории. Тут было не до уставов. Обращения типа «товарищ сержант» или «товарищ лейтенант» опускались из виду сами собой. Но командир их взвода эти обращения не опускал. Он сам выполнял и от остальных требовал соблюдения требований воинских уставов. И даже в обстановке смертельной опасности не изменял себе и своим принципам.

Егор почувствовал легкий толчок командира в плечо. Это был знак пойти и проверить обстановку. Нащупав одной рукой стену траншеи как ориентир, а в другой удерживая наготове автомат, разведчик двинулся вперед. Через пару десятков метров он заметил в почти кромешной темноте еле различимое белое пятно маскировочного халата. Это был кто-то из своих. Боец обернулся и, заметив приближение Щукина, махнул ему рукой, подманивая к себе.

– Есть блиндаж, товарищ сержант! – очень тихо прошептал разведчик Егору. – Сейчас там гости. Шумят немного. Как уйдут, так мы через пять минут и нагрянем.

– Патруль! – так же тихо прошептал ему в ответ Егор, намекая на ограниченное количество времени на захват языка.

Солдат легко толкнул его в плечо, давая понять, что понимает намек старшего по званию.

Едва они закончили свой короткий и емкий разговор, как впереди мелькнул тусклый свет из распахнутого дверного проема блиндажа. Две тени вышли из него и, переговариваясь на немецком языке, направились по коридору траншеи в сторону, противоположную от разведчиков. Потянуло табачным дымом. Егор и его товарищ сразу облегченно выдохнули. Напряжение немного спало. Путь к цели был свободен.

– Самое время, – толкнул бойца в спину Егор, – вперед!

Разведчик неслышными шагами засеменил к вражескому блиндажу и притаившимся в складках траншеи товарищам. В темноте началось движение, заметное со стороны только мельканиями белых пятен маскировочных халатов. Не прошло и двух минут, как тихо скрипнула распахнутая дверь, что-то зашуршало в ночи, послышался приглушенный звук удара, чей-то хрип, кто-то ругнулся, и два белых пятна начали мелькать по темной траншее, что-то волоча на себе.

Егор освободил разведчикам дорогу. Они пронесли мимо него на себе и положили на землю огромный брыкающийся сверток, издававший глухие воющие звуки. На шум появился лейтенант.

– Что там? – произнес он, кивая в сторону добычи.

– Гауптман, кажись! – прошептал один из бойцов. – Капитан по-нашему!

– Ого! – ответил офицер и тут же добавил: – Пакуйте лучше, а то он сейчас кляп выплюнет и орать начнет во все горло.

– У нас не забалует! – ответил лейтенанту другой разведчик и отвесил пленному несколько сильных ударов по корпусу.

– Взяли! – произнес третий и, сильнее затянув для надежности веревочный узел на запястьях немецкого офицера, взвалил его на себя, поместив на широком плече.

Вперед, к выходу из траншеи, быстро перепрыгивая через тела мертвых гитлеровцев, пустился один из бойцов. Он вынырнул на поверхность и скрылся в стороне кустарника, откуда начиналась атака всей группы. Следом за ним двинулся вперед здоровяк с немецким офицером на плече. Замыкал тройку разведчиков тот, что распознал звание пленного. Озираясь по сторонам, он шел след в след за товарищем, страхуя того от падения с тяжелой ношей.

Егор указал лейтенанту на запястье руки и кивнул, показывая тому, чтобы дали группе захвата время отойти как можно дальше от вражеской траншеи. Взводный все понял и отошел на несколько шагов назад, чтобы контролировать свой участок немецких земляных укреплений.

Вдали снова дежурно, по часам, ударили пулеметные трели передового охранения гитлеровцев. Взмыли вверх одна за другой осветительные ракеты. Наблюдая за траекторией полета одной из них, командир взвода жестом показал Егору: десять минут.

Это было время, через которое, по расчету, патруль немцев должен был снова появиться на этом месте, если бы не был вырезан группой захвата немного ранее. А значит, что пропавших солдат должны были вот-вот хватиться, начать искать, сообщать о них на всех постах, выслать по маршруту следования поисковую группу. Не вернувшееся в расположение подразделение – это боевая тревога, срочное объявление по цепи, внеплановая проверка всего личного состава. Значит, скоро гитлеровцы будут на этом месте, обнаружат безжизненные тела своих солдат. Начнут бороздить трассирующими пулями весь передний край, тщательно обрабатывая его. В небо внепланово взмоют десятки и сотни осветительных ракет. Будет светло, почти как днем.

Но случится это не сразу. Первый обнаруживший мертвый патруль, отправит вестового к старшему по команде. Тот доложит выше и начнет поднимать всех, кто есть у него в подчинении. Телефонисты начнут сообщать по цепи о тревоге. Вот тогда, когда все зашевелится, загудит, всполошится, начнется самая опасная и смертельная фаза работы для сержанта Щукина и его командира.

Но и того времени, что отмерял лейтенант как начало старта поиска гитлеровцами своих товарищей оказалось мало. Где-то в стороне того самого блиндажа, откуда так ловко разведчики стащили гауптмана, прозвучали громкие и резкие крики. Кто-то поднимал тревогу, видимо, обнаружив пропажу или мертвого солдата, охранявшего вход в офицерское жилище. Вражеское гнездо переполошилось.

– Пора! – произнес лейтенант, стремительно приближаясь к Егору по траншее. – Уходим!

Один за другим они вскочили на бруствер, выбрались на поляну и двинулись по ее краю по тем же следам, что оставили сами, когда шли к цели. Шаг за шагом разведчики удалялись прочь. Они миновали заросли кустарника, пробрались к берегу замерзшей реки, прошли немного вдоль ее русла, снова нырнули в кустарник и опять спустились к реке.

Лейтенант подал знак остановиться. Он и Егор замерли, вслушиваясь в темноту. Было странно тихо.

– Молчат, – не то спросил, не то констатировал командир взвода.

– Сейчас зашумят! – произнес в ответ Щукин и тут же пояснил: – Сначала доложат, потом поднимут тревогу. Минут пять пройдет.

– Лишь бы ребята успели! – повернулся к нему лейтенант.

Они оба сосредоточились, прикидывая, сколько успели пройти их товарищи с пленным немецким офицером, пока они сами выжидали, готовясь к внезапным изменениям в обстановке. По мнению Егора, разведчики уже должны были миновать тот самый участок гитлеровской передовой, где рельеф местности позволял ползком незаметно обойти передний ее край и достичь относительно безопасного места, которое могло скрыть солдат от зоркого глаза вражеского наблюдателя. Такое место он вычислил днем ранее, просчитал его и по нему повел группу разведчиков в тыл к немцам. Расчет оказался верным. Накопленный опыт и выработанное чутье не подвели сержанта Щукина. Боевая наука осваивалась им, а экзамены сдавались регулярно. Оценкой им становилась жизнь разведчика и результаты его опасной работы.

– Похоже, светать начинает, – тихо произнес Егор, выводя из оцепенения своего командира и одновременно как бы спрашивая его, идут они дальше или чего-то ждут?

Тот быстро окинул взглядом темное мартовское небо и подал еле заметный со стороны знак на начало движения.

Через несколько минут разведчики, пройдя по крутому берегу речушки, поднялись к тому месту, где был край линии обороны врага. Его завершала траншея с высоким замаскированным ветками бруствером, оборудованная под пулеметную огневую точку, скрытую с тыла поваленным набок стволом большого дерева, служившую сержанту Щукину ориентиром.

Чтобы предупредить лейтенанта о приближении к врагу, он легко толкнул того в спину. Тот сбавил темп движения и начал пристально вглядываться вперед и прислушиваться к тишине. Едва он это сделал, как где-то в стороне послышались крики, похожие на команды или распоряжения. От гитлеровских укреплений исходила опасность. Именно это и надо было разведчикам. Все говорило о том, что их товарищи, уносившие на себе взятого в плен немецкого офицера, без шума преодолели участок возле переднего края обороны врага. Их не заметили, и они успели проскочить крайне опасное место. А шум в стороне позиций пулеметчиков и дальше от нее подсказывал разведчикам начало действия сигнала тревоги в стане противника.

Лейтенант резко обернулся в сторону Егора и озадаченно посмотрел на него пристальным взглядом. Тот понял его немой вопрос и шепотом ответил на него:

– Если бы ребят засекли, то уже бы палили вовсю, передний край обрабатывали.

Командир кивнул, отвернулся и услышал позади себя тихий голос сержанта:

– Вперед, пока не началось.

Он успел уже сделать несколько шагов, как над передним краем с шумом воспарили в воздух одна за другой несколько осветительных ракет. Оборона врага ожила, весь его передний край всполошился. Почти что разом ударили пулеметы, прочесывая трассирующими очередями все пространство перед собой.

Разведчики остановились. Морщась от бьющего по барабанным перепонкам звука стрелявшего всего в паре десятков метров от них немецкого пулемета, Егор начал всматриваться в темноту. Маршрут движения он знал. Падающая сверху осветительная ракета озарила рельеф вокруг них. Путь назад, к своим, четко просматривался в ее свете.

– Туда, товарищ лейтенант! – затараторил Егор, дернув на себя командира за ткань маскировочного халата на плече. – Сначала вы до края поляны, потом я за вами.

Тот резко обернулся, пытаясь уточнить намерения бойца.

– Я с пулеметчиками поговорю и за вами. Вы как заляжете, так прикрывайте меня и шумите, чтоб видно было.

Его предложение было простым до предела, но очень опасным. Не зная, в каком сейчас месте находятся их товарищи с ценным пленным немцем, разведчик полагал, что они сейчас могут быть под плотным огнем врага. Чтобы избавить их от этого и одновременно выполнить роль прикрытия, нужно во что бы то ни стало обозначить себя, вызвать всю мощь огня гитлеровцев в свою сторону. Пулеметчики должны начать работать по нему и лейтенанту. А их уход в сторону означал ограниченный сектор обстрела и давал разведчикам хоть какую-то надежду на успешное возвращение назад.

Одновременно с этим Егор отчетливо понимал, что рельеф местности, представлявший собой почти ровный участок местами заболоченного пространства, покрытый кое-где кустарником, не спрячет их от огня с переднего края гитлеровцев. Имелась надежда прятаться только за несколькими небольшими кочками, рассыпанными по округе и прикрытыми подтаявшим снегом, да поваленными деревьями, низенькими, кривыми и ветвистыми, обычно растущими на болотах и вырванными недавно с корнями во время интенсивно проходившего наступления Красной Армии, завершившегося на этом участке фронта.

Но и стоять на месте сейчас им было нельзя. Время неумолимо шло вперед. Нужно идти и отвлекать на себя внимание врага, заставить его стрелять по себе, сосредоточить весь огонь в той стороне, куда они сами направятся с лейтенантом. Все это для того, чтобы ребята из группы захвата успешно добрались к своей передовой и передали командованию пленного офицера. А для этого, возможно, придется принести себя в жертву. Но для того и создавалась группа прикрытия, маленькая, на этот раз всего из двух человек. Чья задача сейчас будет стрелять по врагу из автоматов, но не для того, чтобы уничтожать, а для привлечения внимания к себе вспышками выстрелов в ночной темноте.

– Вперед! – проговорил Егор на самое ухо своему командиру, пытаясь заглушить разрезающую воздух пулеметную стрельбу.

Лейтенант наклонился и побежал, пригибаясь к земле. Щукин следил за ним, провожая взволнованным взглядом. Тот в два прыжка преодолел покрытую льдом узенькую, крохотную лесную речушку, один раз проломив ногой ее ледяной панцирь посередине. Потом выскочил на берег и, рассекая редкий, хаотично рассыпанный по округе частокол тонкого кустарника, рванул к еле видневшимся в темноте кочкам. Воспарившая в высоту ночного неба очередная осветительная ракета озарила бегущего лейтенанта, показывая его действия всем, кто мог смотреть в это время в направлении поляны. Офицер упал на снег и моментально замер на месте, пытаясь слиться с окружающей обстановкой и сойти за одну из кочек благодаря своему белому маскировочному халату. Вопреки творившемуся переполоху во вражеском стане, гитлеровцы не заметили его и продолжали обрабатывать пулеметным огнем весь передний край.

У Егора в это мгновение екнуло сердце. Молниеносно он окинул взглядом сектор работы немецких стрелков. Оценил рельеф поляны за редким кустарником, где лежал на снегу лейтенант, грамотно слившийся с окружающей природой. Все получилось. Его не заметили. Действия командира разведчиков, взлет ракеты в небе и направление стрельбы пулеметчиков совпали в доли секунды так, что никто на позициях врага ничего не заметил.

Егор еще раз осмотрел округу. Лейтенант лежал и ждал броска подчиненного в свою сторону. Теперь очередь была за сержантом. Ему также нужно было сейчас быстро преодолеть узкую обледенелую речку, проскочить редкий кустарник, пробежать не меньше тридцати метров и уйти в сторону от командира, чтобы не оказаться с ним на одной линии огня при обнаружении гитлеровцами его действий.

Поляна, куда предстояло бежать Егору, была вытянутой вдоль края болота, кустарник на поверхности которого покрывал обширное пространство, обозначая своим присутствием топи и те места, где можно было хоть как-то идти. Немцы не стали протягивать свою линию обороны по берегу речки, считая это место непроходимым для пехоты даже зимой, создав здесь только одну пулеметную точку для охраны подступов. Болотная топь промерзала только на поверхности, а потому преодолеть ее пешком было почти невозможно. Никто не думал, что хорошо просматриваемая со стороны окопов поляна, усеченная природой двумя речками, одна из которых впадала в другую, густым лесом и обширным заболоченным участком будет использована для отхода разведчиками. Уходить по ней было губительным делом для любого человека, даже для подготовленного и дерзкого бойца.

Но выбора у них не было. Группа захвата с пленным шла другим маршрутом, почти прямо вперед, вдоль русла речки, прячась в заснеженных зарослях ее берегов. Егор с лейтенантом должны были уходить в сторону от нее, намного левее, демонстрируя все свои действия, подставляясь под огонь, отвлекая внимание передового охранения от своих товарищей. Длинная, вытянутая поляна должна была завершиться дальше и правее выходом к укреплениям родной дивизии. Только этот коридор становился дальше намного у́же. Болото делало его нешироким, обводило его контур и лишало уходящих от смерти разведчиков маневра.

В противовес единственному выбору оставалось только полное самопожертвование в том случае, если бы они приняли бой во вражеских траншеях. Ворвались в них и стали поливать огнем всех и каждого на своем пути. Итоговое решение было другим, но все равно крайне рискованным и опасным. Огонь врага нужно было вызвать на себя и создать видимость отхода, притвориться теми, кто уносил с собой пленного немецкого офицера.

Егор медленно привстал, принял боевую стойку, направил вперед автомат. В паре десятков метров от него, в окопе, работали два вражеских пулеметчика, один из которых поливал огнем свой сектор обстрела, обводя его длинными трассирующими очередями, а другой помогал подавать патронную ленту. Едва разведчик увидел их, как пулемет замолчал. Его первый номер стал суетиться над затвором, готовясь перезарядить оружие, а второй отошел к задней стенке окопа и поднял вверх крышку не то ящика, не то какого-то укрытия и что-то тянул оттуда наверх.

Эта пауза была на руку Егору. Новая осветительная ракета ярко озарила двух солдат перед ним. Он вскинул перед собой автомат и прицельно выпустил по немцам две короткие очереди. Сраженные метким огнем разведчика, гитлеровцы исчезли в черноте своего укрытия, рухнув на его дно. Через секунду Щукин перевел взгляд выше и дальше. Туда, куда вела петляющая траншея противника. Взгляд его остановился на следующей огневой точке врага. Она была намного дальше и почти невидима в ночной темноте. Выдавал ее только свет от падающей в стороне с неба осветительной ракеты и вспышки выстрелов установленного в ней пулемета.

Что-то мелькнуло немного ближе к нему. Кто-то из немцев шел по траншее, а значит, мог увидеть действия разведчика, что и нужно было в итоге Егору. Его должны были заметить. Для верности он еще несколько раз нажал на спусковой крючок своего «ППШ», отправив в сторону огневой точки врага несколько коротких очередей. В том направлении он разобрал что-то вроде криков. Напрягая зрение, он заметил быстрые незначительные изменения в стане врага. Возникшая в уме догадка бойца тут же подтвердилась. Чутье не подвело. Удаленная пулеметная точка меняла сектор обстрела и собиралась работать по нему.

Егор молниеносно повернулся назад и рванул через речку, стараясь преодолеть намеченный ранее маршрут как можно быстрее и, главное, до того, как по нему откроет губительный огонь немецкий пулеметчик. Тот в ответ не заставил себя долго ждать и спешно, а потому не точно, стал вести огонь в секторе левее от прежнего и стрелял туда, где заметил фигуру Егора.

Действия разведчика заметили и дальше, где-то в районе наблюдательного пункта врага. В сторону поляны взметнулись ввысь одна за другой три осветительные ракеты. В такт пулемету начал злобно строчить чей-то автомат. Ближние подступы к реке, часть болота и редкий кустарник сразу же озарило ярким светом с неба и вспышками искр от трассирующих пуль, что ударялись о препятствие и молниеносно меняли направление своего смертельного полета.

Егор спешил. Сердце его неистово колотилось. Едва настигнув своего лежащего на снегу командира, он резко свернул вправо от него, сделал еще несколько длинных, вприпрыжку, шагов и с размаху упал на землю, стараясь угодить за ближайшую кочку, как за спасительное укрытие. Очереди трассирующих пуль едва не достали его. Пулеметная очередь прошла с запозданием на секунду, немного выше и завершила свой губительный путь где-то далеко за поляной.

Разведчик замер, сжавшись от животного страха в комок. Потом, как только возникла короткая пауза в работе немецкого пулемета, он, вжимаясь в снег, распластался за кочкой, чтобы стать как можно менее заметным для врага.

– Лейтенант! – прокричал Егор, повернувшись в сторону своего командира и давая ему понять, что наступает черед его действий.

Тот, услышав в перерыве в стрельбе голос бойца, приподнял голову на его крик и застыл. Лицо его не выдавало ничего, кроме полной растерянности и осознания ужаса происходящего. Офицер понимал, что обстоятельства для него и сержанта Щукина складываются таким образом, что шанс вернуться живыми к своим у них почти что отсутствует.

– Лейтенант! – еще раз прокричал Егор, сильнее вжимаясь в снег. – Вставай и беги, когда я скажу.

Голос его утонул в трескотне вражеского пулемета. Трассеры просвистели едва ли не над головами разведчиков. Справа пулями были сбиты несколько веток и стеблей болотного кустарника. Было непонятно, услышал ли офицер его просьбу или нет. Однако лейтенант вскочил, едва заметил уход огня противника в сторону, уловил паузу в работе стрелка, когда он менял линию прицела, и побежал прочь вдоль поляны, петляя на ходу и перепрыгивая через кочки. Через секунду следом вновь ударил пулемет. Трассеры вспороли воздух. Досталось небольшому кривому деревцу метрах в семи от места, где лежал Егор. Ствол расщепило ударами пуль, ветки полетели в стороны. Несколько кочек были задеты. Снег на их поверхности, грунт и мерзлая зелень под ним разлетелись по округе.

Наступила очередь отхода Егора. Он, все еще вжимаясь в землю, повернулся назад. Лейтенанта видно не было. Новая осветительная ракета, а затем и вторая, указали ему на неестественный белый холмик за одной из крупных кочек. Снег рядом был темнее, а это значило, что разведчик увидел своего командира. Но жив ли он? Не задел его пулеметчик врага?

Думать об этом было некогда. Неожиданная пауза дала возможность начать отход. Спешно работающий мозг Егора подсказывал ему, что наступил тот самый интервал во времени работы вражеского пулемета, когда нужно сменить перегревшийся ствол. Для опытного стрелка дело быстрое, всего нескольких секунд. Но и для бывалого разведчика эта пауза на руку. Пользуясь затухающим светом от почти упавшей на землю ракеты, ориентируясь по нему, он вскочил и стремительно побежал туда, где, по его предположению, находился командир. Еще мгновение, и Егор в прыжке упал за ствол трухлявого дерева, по виду давно сгнившего и наполовину утонувшего в земле и в снегу. Защита так себе, но другой он не видел на пути, а потому выбрал эту. На большее времени не оставалось.

– Лейтенант! – привычно прокричал он, надеясь услышать ответ.

– Жив! – громко выпалил тот.

Едва состоялся короткий обмен так нужными им обоим словами, как новый треск вражеского пулемета разрезал воздух. Снова досталось ветвистому крохотному деревцу, лишившемуся в одно мгновение почти всех своих веток. Разметало ближнюю к нему кочку. Вспороло землю в стороне от лейтенанта, обдав его мерзлым грунтом и катышками подтаявшего накануне льда.

– Отползай! Есть возможность! Тебя почти не видно! – проорал Егор в темноту, стараясь перекричать оглушающий бой немецкого пулемета.

Чуть дальше, где рельеф поляны нисколько не менялся, а, следовательно, укрываться было почти негде, она давала возможность уйти от пуль врага своим небольшим уклоном к реке. А это приносило разведчикам хоть какой-то шанс на выживание под губительным огнем врага. К тому же фронт в том месте сужался, тем самым делая меньшим сектор для ответной работы из автоматов. До заветной низины оставалось совсем немного. По прикидке Егора, подтвержденной светом очередной парящей в воздухе ракеты, достичь уклона поляны можно было в два или три броска назад.

Едва он прокричал лейтенанту слова о возможности ретироваться ползком, тот выдержал короткую паузу и начал понемногу двигаться, приняв указание сержанта к действию и посчитав это единственно верным решением в данной ситуации. Тем временем пулеметная очередь вырвала из земли перед Егором и его укрытием целые пригоршни мерзлой земли. Сухой, от времени наполовину вошедший в землю, ствол дерева почти полностью разлетелся на куски, обдав его мокрым снегом и ледяным мхом.

Что-то задело его плечо. Едва пулеметчик сделал паузу для новой очереди в сторону поляны, как Егор в страхе поднял голову и схватился за рукав. Ткань маскировочного халата была разодрана. Досталось и рукаву куртки. Боец сжал пальцы на плече, пытаясь понять, ранен он или нет. В суматохе происходящего боли он мог и не почувствовать. Боли не было. Щукин судорожно выдохнул. Пуля не задела руки, только порвала ткань.

– Жив?! – привел его в чувства голос лейтенанта, немного успевшего уйти в сторону уклона поляны.

– Жив! – выпалил Егор, ожидая возобновления работы вражеского пулеметчика, который уже успел хорошо пристреляться и укладывал свои пули все ближе и ближе к разведчикам.

Но вражеская передовая молчала. Возникла пауза. Ее прервали только две, выпущенные почти одновременно, осветительные ракеты, озарившие поляну как раз над головами разведчиков.

– Ну все! Амба! – шепотом резюмировал сам себе под нос Егор, ожидая смерти, что угрожала сейчас ему и лейтенанту.

Яркость в небе и работа немецкого стрелка говорили только о том, что с вражеской позиции их нахождение вычислили и прямо сейчас накроют огнем. Но пулемет почему-то молчал. Кроме падающих осветительных ракет о каком-либо движении в стане врага ничего не говорило. Разведчик напряг зрение, пытаясь рассмотреть что-нибудь впереди. Едва он поднял голову над остатками трухлявого ствола дерева, за которым прятался, как в стороне от него что-то ударило в землю, и прогремел взрыв.

– Мины! – прокричал лежащий позади и немного в стороне лейтенант.

Щукину это сразу стало понятно. Звука падающего с неба смертельного вражеского подарка он не услышал. В ушах стоял шум от продолжавшейся несколько минут интенсивной стрельбы. Но немцы били точно. Мина упала в болото всего в паре десятков метров от них. И если пулеметчик уже пристрелялся, то для корректировки огня минометному расчету нужно было совсем немного. Следующая мина упала левее Егора и тоже метрах в двадцати от него, угодив точно за одну из кочек. Осколки от нее, вырванные из земли грунт, лед и снег разлетелись по округе. Первая мина почти не дала такого эффекта, так как угодила в топкое место. Энергию ее разрыва по большей части поглотило болото, покрытое коркой льда и тяжелый подтаявший снег на нем.

– Вилка! – Неимоверно громкий в эту секунду голос лейтенанта подтвердил точно такие же мысли Егора.

Третья мина могла лечь совсем рядом, а то и вовсе возле разведчика, сделав ту самую ужасную «вилку», так пугавшую солдат на фронте, знавших этому смертельную цену. Били по нему. В ответ, подогреваемый накопленным боевым опытом и чувством животного страха, он вскочил так, будто взлетел над землей, и бросился назад, подальше от того места, где только что находился. Несколько прыжков, и Егор рухнул на землю за ближайший куст, как за спасительное укрытие, хоть и очень посредственное и довольно примитивное для защиты от осколков.

Мина ударила о землю буквально через пару секунд. До трухлявого ствола дерева, за которым находился Щукин, оставалось всего метра три. Если бы он там и остался, а не сменил позицию, то сейчас уже точно был бы убит!

– Уходи! – Теперь сам Егор давал руководство к действию своему взводному.

Лейтенант перевернулся на спину, сделал еще один оборот, вскочил и побежал назад и немного левее от Егора. Там он в прыжке упал на снег, спрятавшись за ближайшую кочку.

Новая мина ударила о землю. Ее попадание пришлось на самый край болотца. Разрыв и разлет осколков напомнил первую, угодившую немного дальше. Сразу после этого Егор приподнял голову, окинул взглядом фронт. Пулемет молчал. Минометчик не частил. Возникла короткая пауза. Она насторожила опытного разведчика. В стане врага либо что-то назревало, либо начиналось какое-то новое действие.

Чутье и фронтовое предчувствие не подвели его. Среди высоких и голых веток редкого болотного кустарника он разглядел мелькание каких-то странных очертаний. Что-то темное и светлое пробиралось по болоту к поляне со стороны.

– К нам гости, лейтенант! – прохрипел Егор, еще задыхаясь от волнения, эмоций и частых ударов сердца от молниеносных рывков от места к месту.

Офицер поднял голову из-за кочки.

– Справа по фронту! – громко указал сержант направление появления опасности и тут же добавил: – К бою!

Едва он это произнес, как где-то впереди, откуда они сами с лейтенантом перепрыгивали русло замерзшей узкой речушки, на них двигались еще несколько фигур. Это была та самая команда преследования, из-за появления которой замолчали и пулемет, и миномет. Их сектор обстрела был занят. Его заполонили солдаты, задачей которых сейчас было полное уничтожение диверсионной группы Красной Армии. Немного ранее, когда была обнаружена пропажа офицера на своих позициях в ближнем тылу, а также несколько мертвых солдат из патруля, гитлеровцы подняли тревогу. Началась обработка переднего края, взмывали вверх одна за другой осветительные ракеты. Делалось все возможное, чтобы не дать уйти разведчикам со взятым в плен гауптманом.

Только сейчас, когда картина перед глазами начала становиться более понятной, Егор понял причину некоторого разноцветия со стороны выстраивавшихся в цепь преследователей. Часть солдат противника были облачены в обычные шинели и куртки, а потому казались темными пятнами в серой мгле едва начинавшегося мартовского утра. Другая имела поверх верхней одежды зимний камуфляж белого цвета, благодаря наличию которого были плохо видны. У многих солдат также в белых чехлах были и каски на головах.

Егор начал считать преследователей. Сосчитать точно из-за многочисленных кочек и других препятствий перед собой, благодаря которым удавалось укрыться от пулеметного и минометного огня, он сейчас не мог. Рельеф места серьезно мешал. Но складывающаяся ситуация все равно выглядела и оценивалась им как крайне напряженная. Боя было не избежать.

– Подпустим поближе! – прокричал в стороне лейтенант.

Решение поначалу показалось Щукину верным. Вот только число врагов, шедших на них, уже казалось довольно пугающим. Он видел не менее двадцати солдат перед собой. Одна часть, которая поменьше, пробиралась по краю болота, что говорило о наличии вполне проходимых мест в топях. Другая, более крупная, шла по фронту, прямо на разведчиков.

– Сначала себя обнаружим, – ответил Егор командиру, тут же добавив, уже намного громче: – Вперед!

Не давая лейтенанту опомниться, он вскочил и побежал к низине, стараясь как можно быстрее укрыться в ней и занять выгодную позицию для ведения автоматного огня. Другой целью резкого появления Егора перед глазами врагов было именно обнаружение себя, демонстрация цели, приманки для них.

Гитлеровцы клюнули. Едва маскхалаты разведчиков всплыли в темноте, немного освещенные только что начавшимся рассветом, как по ним был открыт шквальный огонь из всего имеющегося у противника в наличии оружия. Автоматные очереди и одиночные выстрелы карабинов рассекли воздух. Но той самой паузы в две или три секунды, между тем как немцы увидели цель и открыли огонь на поражение, хватило лейтенанту с Егором, чтобы нырнуть за укрытия и скрыться из вида.

Они оба тяжело дышали. Вторая фаза боя выглядела не менее опасной, чем первая, когда бил по ним сначала только пулемет, а потом и миномет. Легче никак не становилось.

– Вдвоем держим фронт! На мне еще и правый фланг! – выпалил Егор, словно он был командир их группы, а не лейтенант.

Да, он был опытнее своего командира. Воевал намного дольше, прошел больше фронтовых дорог, хлебнул больше лиха. И хотя они и являлись ровесниками, с разницей в возрасте всего полгода, лейтенант всегда прислушивался к Щукину и едва, как говорится, не смотрел ему в рот. Всю науку разведчика он познавал в основном у Егора, учился у него нелегкому и крайне опасному ремеслу. Впитывал как губка каждое слово, каждое действие, каждый прием.

В присутствии подчиненных командир взвода никогда не показывал или, по крайней мере, старался тщательно скрыть, что он ученик. Это неплохо у него получалось. Только со временем и со стороны многим особо внимательным бойцам было заметно, что лейтенант порою принимает именно то решение, что недавно было озвучено сержантом Щукиным. Или прежде советуется с ним, стараясь потом преподнести солдатам услышанное, выдав это за свое после некоторых раздумий и корректировок.

Егор никогда не обижался за это на командира взвода. Более того, он даже сам иногда подсказывал ему более правильную позицию, давал нужный совет. Но при этом вовсе не навязывал своего мнения и не настаивал на своем. Почти всегда это выглядело со стороны как решение самого лейтенанта, правильное и бесповоротное, за что тот с особым уважением относился к Щукину. Правда, панибратства тут никогда и не было. Отношения выглядели сугубо уставными, что очень нравилось взводному, а сам Егор подчеркивал перед всеми остальными эти отношения, тем самым поддерживая дисциплину в подразделении. И лишь на боевых заданиях, во время поиска в тылу врага, они могли перейти на «ты», обойти обращение «товарищ», наплевав на устав, потому как того требовала обстановка и лишнее слово было совсем ни к чему.

Весной сорок третьего лейтенант окончил артиллерийское училище и сразу был направлен на фронт. Впереди была Курская дуга, ожидалось широкомасштабное сражение с применением огромного количества танков, а потому спрос на артиллеристов для борьбы с ними был как никогда высок. Он начал воевать в должности командира взвода, попал в самую гущу событий, был ранен и чудом выжил под плотным губительным огнем врага. Его, истекающего кровью, вынесли на руках с поля боя его же солдаты. Материальная часть была разбита, артбатарея погибла едва ли не в полном составе.

Потом, уже после выздоровления, сразу после выписки из госпиталя, имея за спиной совсем небольшой опыт одного-единственного боя, но уже считавшийся понюхавшим пороху, лейтенант был направлен для прохождения службы в другую часть. Впереди было форсирование Днепра и бои на отвоеванных плацдармах. Он снова командовал взводом, был переправлен на правый берег и дрался там, пока опять не был ранен уже на следующий день. Обмотанный бинтами, ослабевший от потери крови, он все равно не покидал своего подразделения и оставался на позиции. После по распоряжению командира дивизиона едва стоящего на ногах офицера все же эвакуировали в медсанбат, а потом и в госпиталь.

В двадцать седьмой артиллерийский полк дважды раненный лейтенант попал в разгар боев в Белоруссии. Ему, как имевшему боевой опыт, в полковом штабе предложили возглавить осиротевший и в очередной раз оставшийся без командира взвод разведки. Именно «предложили», а не приказали. Командовать разведчиками в боевой части дело очень непростое и считавшееся куда более опасным, чем руководство расчетами орудий. Он согласился, а потому уже через час познакомился с командиром первого отделения сержантом Щукиным, ставшим впоследствии его главным наставником в деле освоения далеко не легкого ремесла разведчика.

Егор считался ветераном полка и своего взвода. В списках личного состава он числился с самого его формирования и служил в нем уже почти два года. Более того, он оставался единственным бойцом подразделения разведки, кто уцелел из первоначального списка. Остальные, как командиры, так и рядовые разведчики, уже давно покинули его взвод из-за ранений и отправки на лечение в госпитали. Многие погибли и были захоронены во множестве братских могил, что оставлял за собой полк и вся дивизия на местах боев. А иные и вовсе не возвращались с боевых заданий в ближнем тылу противника, пополняя своими фамилиями списки пропавших без вести бойцов.

Щукин все это пережил. В свой полк он попал после госпиталя и единственного на тот момент боя, в котором смог уцелеть, но был ранен. Он сам попросился в тот самый взвод, прислушавшись к советам опытных разведчиков во время лечения ран. Его просьбу удовлетворили и направили туда, куда он и хотел. Потом было много выполненных заданий командования, дежурства на передовой, наблюдение за передним краем вражеских позиций, рейды и поиски в ближнем тылу противника с целью захвата ценных пленных или выявления целей для их последующего уничтожения артиллерией полка.

Егор не раз был ранен, контужен, но только однажды прошел курс лечения в дивизионном санитарном батальоне, настояв на том, чтобы его не отправляли в госпиталь. Просьбу опытного и отлично зарекомендовавшего себя разведчика удовлетворили. После лечения он снова был направлен в свою часть и смог тем самым избежать участи попадания в другой полк и дивизию, на другой участок фронта, что, как правило, происходило с теми, кто покидал тыловые госпитали и возвращался в строй.

– Лейтенант! – прохрипел сержант в сторону своего командира, что залег метрах в двадцати от него и приготовился к бою.

– Вижу! – выпалил тот, наводя автомат на гитлеровскую цепь, которая в эту минуту вытягивалась по фронту перед ними.

Щукин водил взглядом то по кустарнику на заболоченном участке, то по мелькающим впереди гитлеровцам. Первые молчали, не выдавали себя, стараясь в тишине внезапно навалиться на разведчиков, появившись со стороны топей, откуда их явно не ждали. Вторые потому и не спешили, вели почти беспорядочный огонь короткими очередями и одиночными выстрелами, не давая поднять головы занявшим оборону бойцам, до которых оставалось уже менее ста метров.

– Огонь! – произнес лейтенант, глядя в сторону Егора.

– Погоди! – рявкнул тот в ответ и повернул ствол автомата в сторону болотца, где приближавшиеся к ним гитлеровцы находились гораздо ближе и вот-вот должны были совершить бросок вперед, пойти в атаку на разведчиков.

Нервы у лейтенанта не выдержали. Он первым нажал на спусковой крючок своего оружия. Короткая очередь прорезала воздух. Один из немцев выпал из цепи, свалившись набок в результате прицельного автоматного огня. Остальные или быстро залегли, или начали метаться по поляне, пригибаясь и приседая. Зачастили ответные выстрелы.

Егор не стал ждать. Он уже успел прицелиться и держал на мушке свою жертву. Вслед за лейтенантом он дал три короткие очереди, сшибая ими ветки редкого кустарника, не сильно маскировавшего крадущихся в сторону разведчиков гитлеровцев. Один из них упал навзничь, видимо, получив свою долю смертельных свинцовых гостинцев от сержанта Щукина. Второй сначала присел, потом медленно опустился на бок и завалился в болото, срезанный автоматным огнем. Третий, что шел позади, кинулся в сторону, спасаясь от пуль, и скрылся в темноте, распластавшись где-то в болотной топи.

Егор перевел дух, потом машинально скользнул глазами по фронту, стараясь одновременно контролировать кустарник на болоте и передний край, откуда только что на него и командира взвода шла цепь врага. Чутье подсказывало необходимость смены позиции. От противника он ждал ведения ответного огня на вспышки выстрелов его автомата.

– Гранаты! – выпалил лейтенант после новой очереди в сторону гитлеровцев и вжался всем телом в землю, ожидая разлета по сторонам множества осколков.

Едва успев отреагировать на его слова и очередной замеченный краем глаза взлет осветительной ракеты, Егор распластался за своим крохотным укрытием и широко раскрыл рот для спасения барабанных перепонок. Спустя секунды где-то впереди, в десяти-пятнадцати метрах от разведчиков, один за другим ударили четыре взрыва. На маскхалаты бойцов посыпались куски земли, мерзлого снега и сбитых веток.

– Не вставай! – прокричал Егор в темноту, давая понять своему командиру, что, скорее всего, гитлеровцы следом метнут в их сторону еще несколько гранат. Лейтенант послушался. Пауза была недолгой. Еще два взрыва гранат оглушили округу. Снова посыпались сверху земля и подтаявший снег. Теперь начался черед действия ответных мер. Разведчики разом, как по команде, вскинули перед собой автоматы и выпустили по паре коротких очередей по врагу. Впереди кто-то истошно и громко начал кричать.

– Прикрой! Сначала я, потом – ты! – прохрипел Егор, пытаясь заглушить голосом грохот выстрелов.

Он вытянул из-за пазухи ручную гранату, разжал трясущимися от напряжения пальцами усики от предохранительного кольца, выдернул его и, находясь в положении лежа, не вставая, метнул ее далеко вперед. Кто-то из гитлеровцев успел заметить бросок разведчика и что-то прокричал остальным. Отреагировать успели не все. Как только прогремел взрыв, в стане врага снова кто-то громко взвыл и хрипло застонал.

Егор повернулся к лейтенанту. Тот уже тянул кольцо из гранаты, крепко сжимая ее в руке. Бросок вперед, но не так далеко, как это сделал Щукин. Хотя и этого хватило. Взрывом и осколками кому-то снова досталось. Подняв головы из укрытия, разведчики успели заметить падение кого-то из гитлеровцев, кто не успел отреагировать и заметить гранату перед собой. Крики раненого, шум боя, вопли на немецком языке перемешались между собой. Цепь немецких солдат дрогнула. Они несли потери и никак не ожидали такой дерзости и смелости в действиях от небольшой группы русских.

Егор быстро перевел взгляд на болотце. В той стороне снова замелькали фигуры врага. Гитлеровцы шли настороженно, пригнувшись, опасаясь меткой стрельбы разведчика. Неожиданно один из них словно присел, начал возиться, что-то затевая. Потом привстал, откинул назад руку. Боевой опыт, выработанное чутье и отменная реакция снова не подвели Щукина. Он моментально перевел автомат вправо и дал очередь по врагу. Немецкий солдат не успел ничего сделать. Собираясь метнуть гранату вперед, он получил пулю от разведчика и уронил приготовленную гранату на снег. Раздался взрыв. Осколки достались по большей части своим, кто был рядом. Над болотом раздались крики раненых немецких солдат.

– Отход! – немедля прокричал Егор, вскочил, нажал на спусковой крючок автомата и, сделав три прыжка, упал на землю за ветвистый куст на кочке.

Следом, выстрелив по врагу, сделав несколько прыжков вперед, упал на снег лейтенант. Разведчики встретились взглядами. Они успели сменить позицию, отошли без потерь и нанесли урон врагу. Но далеко не все было кончено. Бой продолжался, и становилось понятно, что озверевшие гитлеровцы уже не оставят их в покое. Будут дожимать, наступать вперед и бить по ним из всего оружия, что есть у них с собой. Драться будут до последнего.

Автомат! Выстрела не последовало. Затвор застыл в переднем крайнем положении. Егор увидел это. Он оттянул на себя рукоятку. Стало понятно: кончились патроны.

– Перезаряжаю! – крикнул он командиру и начал возиться под маскировочным халатом, стараясь быстро извлечь наружу диск с патронами.

В ответ лейтенант приподнялся, прицелился, нажал на спусковой крючок, но выстрелов не последовало. Магазин его автомата тоже оказался пустым. Щукин понял это и крикнул ему:

– Давай гранатой!

Время сейчас неумолимо работало против разведчиков. Перезарядка оружия не была мгновенной. Враг снова поднимался в их сторону, атака продолжалась, обстановка накалялась, бой не стихал.

Лейтенант смог быстро достать и метнуть по врагу имевшуюся у него гранату. Взрыв остановил немцев. Они залегли, стали обмениваться громкими репликами на родном языке. Но Егор был уже готов к бою. Пауза для перезарядки оружия кончилась. Наступил его черед. Давая возможность своему командиру сменить диск в автомате, он высунулся из укрытия и прицельно выпустил по врагу несколько коротких очередей.

Немецкая цепь не вставала. Гитлеровцы залегли. Боец воспользовался этой паузой и посмотрел в сторону болотца. Движения там видно не было. Враг либо сменил тактику, либо двигался на разведчиков так, что не был заметен со стороны. Это настораживало и одновременно пугало. Запас взятых с собой патронов подходил к концу, а отбиться от наседавшего врага не получалось.

Егор повернулся назад. Взглядом он стал искать в темноте предполагаемое им расширение поляны, где с одной стороны она должна была закончиться несколькими пригорками, за которыми разведчиков должен был поджидать с ручным пулеметом секрет из бойцов родной стрелковой дивизии. На их помощь и прикрытие разведчик рассчитывал больше всего.

– Отходим! – низким голосом взревел разгоряченный боем лейтенант.

Он вскочил на колени, быстро выпустил по врагу две короткие очереди, потом прыжком встал на ноги, повернулся и побежал назад.

– Правее держи! – прокричал ему вслед Егор, давая понять своему командиру о направлении его движения, которое должно было привести в сектор работы секрета своих пулеметчиков.

Как только офицер успел сделать несколько шагов, сержант высунулся из своего укрытия и тоже выпустил по врагу несколько прицельных коротких очередей. Краем глаза он заметил, как гитлеровцы на одном из флангов скрылись за снежными кочками, спасаясь от его автоматного огня. Пользуясь короткой паузой, он вскочил и, низко пригибаясь, побежал за командиром. В последний момент Егор, готовясь распластаться для продолжения ведения боя, увидел слева небольшой уклон в сторону болотца. Это было его спасением. Он прыгнул туда, рассчитывая не только на укрытие, но и на выгодную позицию для стрельбы по врагу.

Его предположение оказалось верным. Вот только на последних метрах, перед сменой направления бега, он споткнулся обо что-то под снегом и кубарем пролетел немного дальше. Одна его нога тут же провалилась под тонкий подтаявший лед и чуть-чуть погрузилась в воду ступней и коленом. Но думать о не очень удачном приземлении разведчику было некогда. Едва упав, он тут же начал готовиться к стрельбе из автомата. Потом повернулся вправо для обзора и контроля фланга, которым для него являлось болотце. В этой стороне ничего видно не было.

По фронту несколько раз мелькнули вспышки выстрелов немецкой пехоты. В небо воспарила новая осветительная ракета. Пользуясь огнем от нее, Егор повернул голову влево, чтобы найти взглядом своего командира. Но обнаружить его он не смог. Только подозрительно неестественная кочка, из которой как будто торчала человеческая ступня в сапоге, лежала на снегу.

– Лейтенант! – прокричал разведчик в темноту.

Ответа не последовало. Кроме хлопков выстрелов, шипения падающей ракеты и криковнемецких солдат, ничего слышно не было. Кочка со ступней не шевелилась. Егор нервно завертел головой по сторонам. Ему сейчас нужно было срочно достигнуть предполагаемого места падения на снег лейтенанта. Возможно, тот просто не услышал его. Возможно, был ранен и нуждался в помощи. В любом случае нужно было действовать.

Щукин приподнялся, упираясь свободной от оружия рукой в землю. Извлек из-за пазухи гранату, быстро привел ее в боевую готовность и, вновь привстав, метнул вперед. Прогремел взрыв. Едва дождавшись разлета осколков и падения по округе кусочков грунта, мерзлого снега и сбитых веток кустарника, разведчик вскочил и побежал в ту самую сторону, где увидел подозрительно неестественную кочку. Совершив несколько прыжков, он в падении упал рядом с ней, резко и хрипло выдохнул, потом уткнулся в нее лицом.

Это был лейтенант, командир его взвода. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в снег, распластавшись на земле и раскинув в стороны руки и ноги, но продолжая сжимать в руке крепкой хваткой свой автомат. Егор прохрипел что-то невнятное, пытаясь прийти в себя от осознания произошедшего. Он дернул за плечо офицера и перевернул его на бок. Потомсхватился пальцами за его лицо и повернул к себе. Оно было сплошь заляпано мокрым снегом.

– Ну! – громко выкрикнул Щукин, не веря в гибель своего командира, с которым только что бил немцев, нанося им чувствительный урон.

Егор смахнул с лица взводного снег, протер ему глаза, потрогал нос и губы, пытаясь уловить дыхание. Но ничего не понял. Суматоха боя, нервозность, кипение крови в жилах, азарт смертельной схватки и ощущение агонии в рядах противника не давали ему сосредоточиться. Только накопленный боевой опыт подсказывал, что лежащий рядом товарищ может быть еще жив и его можно спасти, если без промедления эвакуировать с поля боя и оказать медицинскую помощь. Вот только сделать это было сейчас почти невозможно. Не то что тащить на себе раненого лейтенанта, но даже поднять головы было нельзя. Да и сражаться было почти нечем. Патроны заканчивались. В запасе оставалась только одна-единственная граната. Да и та для себя. Такую берегли на фронте до последнего. Ее пускали в ход только тогда, когда в размен отдавалась своя собственная жизнь.

Егор злобно оскалил зубы. Поднял глаза, чтобы увидеть приближение врага к себе. Потом повернулся назад, чтобы оценить тот путь, что оставалось проделать для решающего броска под спасительный огонь пулеметного расчета, находящегося в секрете. Новая осветительная ракета немцев озарила окрестности. Разведчик смог увидеть, что поляна уходит в сторону. Болотце сужало ее справа, а густо заросший плотной растительностью берег речки – слева. Позади заболоченный участок становился шире. Егор знал это и надеялся, что не ошибся в контроле над местом, точно угадывая путь для отхода назад, что сейчас уже не мог даться ему легко, потому как предстояло уже в одиночку драться с врагом.

– Лейтенант, – шепотом произнес он, почти упираясь губами в лицо командира.

Тот молчал и не подавал признаков жизни.

Впереди что-то замаячило, выдаваемое затухающим светом падающей с неба ракеты. Щукин пришел в чувство. Краем глаза он успел заметить движение справа, со стороны болотца. Облаченный в белую куртку и каску с маскирующим чехлом на голове, гитлеровец пробирался к разведчикам сквозь редкий кустарник. Приподняв на вытянутой руке автомат и наскоро прицелившись, Егор нажал на спусковой крючок. Короткая очередь прорезала воздух. Несмотря на готовность к бою, удерживая в положении для стрельбы карабин, солдат нарвался на смерть и рухнул, подмяв под себя ветки кустарника.

Щукин перевел взгляд вперед. Он успел заметить движение по фронту. Но голова противника в каске, мелькнувшая перед ним, тут же скрылась. А рядом, почти в метре от него, упала на снег граната с длинной ручкой, прозванная в войсках колотушкой за характерный внешний вид. Глаза разведчика вспыхнули. Он уже не раз слышал о том, что многим его товарищам во время боя удавалось закидывать назад упавшие перед ними немецкие гранаты, которые они успевали поднять. Такое бывало, и не раз. Один подобный случай произошел когда-то на глазах Егора с его товарищем. Тот успел среагировать, схватил гитлеровскую гранату и бросил ее обратно, нанеся урон врагу.

Разведчик действовал машинально. Думать в этой ситуации ему было некогда. Он рывком дотянулся до гранаты, схватил ее и тут же бросил куда-то вперед. Раздался взрыв. Через секунду кто-то истошно заорал в темноте. Послышалась хриплая гавкающая ругань на немецком языке.

В ответ на это Егор в момент вскочил на колени и почти прицельно дал в сторону противника очередь из автомата. Оружие замолчало, диск был пуст, патроны в нем закончились. Не имея другого выбора, разведчик схватился за «ППШ» лейтенанта и, пригибаясь, двинулся в сторону, чтобы не оставаться на одном месте, на ходу стреляя по врагу. Несколько очередей ушло в направлении гитлеровцев. В ответ кто-то из них застрочил из автомата. Отстрелявшись, Егор почти выпрямился, чтобы в броске вернуться назад к лежащему без движения на земле лейтенанту. Но сделать это он не успел.

Что-то резко и сильно ударило по его ногам. Жгучая боль обожгла конечности ниже колен. Разведчик против собственной воли, словно наткнувшись на невидимую преграду, напоролся на что-то очень острое, болезненное, горячее. Он рухнул на снег словно подкошенный. Автомат упал рядом. Глаза сержанта затмила темнота. Он даже не понял, что успел громко вскрикнуть от боли в ногах. Одновременно с этим вся жизнь Егора промелькнула всего за одну секунду перед его глазами. Как на картинке, он увидел сначала родной дом в деревне, сожженный позже гитлеровцами, сельскую школу-семилетку, колхозное поле, на котором работал на каникулах, здание техникума, своего престарелого отца и доброе лицо матери.

Сколько прошло времени с того момента, как он рухнул на землю, и до того, когда открыл глаза, Егор не знал. Вернее – не понимал. Ему казалось, что прошли многие часы. Но кругом царила темнота, а значит, лежал он, отключившись, без сознания, недолго. Злобные крики гитлеровцев, отрывистые команды звучали где-то рядом. Становилось понятным, что пришел он в себя всего через несколько секунд после падения на землю. Что с ним случилось, Егор еще не знал, но отчетливо понимал, что ранен. Ранен в ноги. Насколько серьезно, уже не имело для него значения. Поблизости были враги. Бой еще не кончен. Он жив, в сознании, а значит – может драться. Только чем?

Автомат, что валялся рядом, был с пустым диском. В наличии оставался у разведчика только трофейный и уже ставший родным «вальтер», добытый когда-то в боях под Мценском, одна граната, что для себя, и остро отточенный нож. В том положении, какое настигло Егора, он принял для себя единственно правильное в наступивший критический момент решение. Приподнявшись на локте, он начал шарить рукой под ватной курткой, пытаясь извлечь припасенную именно для такого случая гранату. Но та упорно не хотела покидать самодельный карман и все время чем-то цеплялась за края материи. Щукин выругался оттого, что не сможет убить себя и рискует попасть живым в лапы врага.

– Ну! – прохрипел он, пытаясь вырвать из кармана непослушное изделие из металла и взрывчатого вещества.

Справа от него мелькнуло что-то большое. Егор повернул голову. Прямо на него двигался, пригнувшись, немецкий солдат с карабином наперевес.

– Все! – прошептал сам себе разведчик, предвидя для себя самое худшее.

Его рука машинально потянулась к пояснице, к кобуре с «вальтером», что была на поясном ремне. Но нащупать заветное сейчас для него оружие под объемной материей маскхалата быстро не получалось. А время неумолимо бежало вперед. Еще секунда, может две, и гитлеровец с карабином либо застрелит его почти что в упор, либо навалится сверху и скрутит, чтобы пленить.

Пленный разведчик, схваченный во время выполнения боевого задания, это невероятная удача для противника. Это самый ценный информатор, прекрасно подготовленный и тренированный боец, выбывший из строя, не вернувшийся к своим. А значит, он не будет больше выполнять свои прямые обязанности, не нанесет вреда.

Егор все это прекрасно знал, а потому не желал попасть в плен и без капли сомнения выбирал для себя смерть. Смерть в бою, почетную, самую лучшую для солдата по сравнению с другими ее видами. Но все, что он желал сейчас, это унести с собой на тот свет хотя бы одного фашиста. Того самого, что шел на него с карабином наперевес. Но вступить в последнее в своей жизни противоборство он не успевал. Не успевал извлечь трясущейся от волнения рукой пистолет из кобуры. Он почти что завыл, захрипел от отчаяния, собираясь драться врукопашную, как однажды схватился насмерть в бою под Орлом с огромного роста немцем.

Едва разведчика одолела решимость умереть в кровавой драке, как по барабанным перепонкам ударила одновременная, оглушительная трескотня пулемета и автомата, перебивавших и заглушавших друг друга звуками непрерывной стрельбы. Идущего на него гитлеровца как будто снесло невидимой дубиной и уронило на землю, впечатав в снег, а карабин выбило из рук и унесло куда-то дальше.

Егор дернулся всем телом от неожиданности. Боль в ногах на мгновение исчезла. Он неожиданно почувствовал прилив сил. Помощь пришла неожиданно. Определив по звуку работу ручного пулемета Дегтярева и автомата «ППШ», боец понял, что где-то позади него, с той самой стороны, где поляна уходила вправо и должна была завершиться дежурным секретом пулеметчиков стрелкового полка его дивизии, кто-то из своих начал прикрывать его и лейтенанта плотным огнем.

Почти одновременно, со стороны немецких позиций, в небо взмыли две осветительные ракеты, предательски выдавшие стрелкам фигуры немецких солдат, которым негде было укрыться на открытой и ровной поляне. Им некуда было бежать, так как позади, за их спинами, находились топи болота, а справа – заросший плотным кустарником непролазный уклон к реке. Гитлеровцы спешно отходили, почти драпали к своим позициям, оставаясь абсолютно открытыми для огня ручного пулемета, стрелявшего по ним.

Егор с радостью наблюдал, как мелькали где-то вдали от него немецкие каски в белых маскировочных чехлах, видел, как исчезали они во мгле едва начавшегося рассвета, слышал, как стихали крики на немецком языке под грохотом стрельбы пулемета Дегтярева.

– Братцы! – хрипло и взволнованно простонал Егор, понимая, что не будет сейчас убит врагами, не будет захвачен ими и подвергнут страшным пыткам и мучениям.

Он попытался встать, забыв о ранении. Но пронизывающая боль прошла по всему телу, и он чуть не потерял сознание. Он громко вскрикнул и упал на снег.

На какое-то время разведчик все же отключился, но пришел в чувство очень быстро. Пулемет на краю поляны замолчал. Гитлеровская передовая, наоборот, ожила и стала поливать огнем свой передний край. В районе болота, в полусотне метров от Щукина упали, одна за другой, несколько мин. Очередь из трассирующих пуль просвистела над ним, но довольно высоко. Он почти не обратил на нее внимания. Впереди была только одна цель: спасти лейтенанта, а значит, вытащить его с поля боя и выбраться самому.

Опираясь на локти, терпя острую боль в ногах, Егор пополз вперед. Его командир лежал без движения именно все в той же позе, в какой его оставил Егор. Грудь его не вздымалась, а маскхалат и лицо были усеяны кусочками грунта и щепой от веток, разлетавшихся по сторонам после взрыва гранат.

– Лейтенант! – громко произнес Егор, добравшись до тела боевого товарища.

Тот молчал, не подавал признаков жизни.

– Командир! – взревел разведчик по-звериному и стал тормошить обездвиженного офицера.

Реакции на его действия не было.

Решение было одно. Егор схватил лейтенанта за материю на груди, приподнялся на локте, продвинулся на полметра вперед сам и подтащил его тело к себе. Потом проделал это еще несколько раз и оглянулся назад. Вспыхнувшая вдали немецкая осветительная ракета озарила снежную полосу на пройденном им пути. Она была в крови!

Разведчик хрипло простонал от нервного напряжения, посмотрел на безжизненное лицо командира и снова стал ползти вперед. Он опирался на локти и каждый раз подтягивал тело офицера к себе. И так метр за метром. Иногда он бросал вперед, перед собой, оба автомата с пустыми дисками, помня о том, что медицинскую помощь будут оказывать лишь тем раненым, что выходят из боя с оружием. Но для этого нужно еще добраться до своих.

Разведчик посмотрел вперед, попытался сориентироваться в направлении движения, напряг зрение, чтобы хоть что-то разглядеть в полумраке. В глазах его стало медленно темнеть. Картинка расплывалась. К горлу подступила тошнота. Он терял кровь и, соответственно, силы и уже начинал это чувствовать и понимать.

– Братцы! – стал кричать Егор, когда при очередном рывке тела командира на себя не смог сдвинуть того с места.

Темнота впереди, на конце поляны, предательски молчала.

– Братцы! – снова простонал разведчик, пытаясь в очередной раз притянуть лейтенанта к себе, продолжая терпеть ужасную боль в ногах.

Тишину со стороны позиции оказавших ему поддержку огнем пулеметчиков прерывал только грохот огня на вражеской передовой, что оставалась в нескольких сотнях метров позади, за болотцем и речкой. Поляна молчала. Егор приподнял голову, еще раз посмотрел вперед, потом на свой окровавленный след на снегу позади, затем на молчащего и не подающего признаков жизни командира.

Год назад на одном из участков Брянского фронта, недалеко от Мценска, он почти что в такой же обстановке потерял своего командира взвода. Как и сегодня, они прикрывали огнем отход своих боевых товарищей, уносивших к позициям родной дивизии взятого в плен немецкого офицера. А он с лейтенантом дрался до последнего патрона с вражеской группой преследования, огрызался гранатами и был ранен и контужен. Несколько часов лежал тогда Егор на мартовском снегу, теряя кровь и силы. И когда он уже приготовился к смерти, до него донесся шум и голоса выходивших из боя раненых солдат.

По какой-то причине те сбились с пути, пошли не той дорогой, заблудились в незнакомой местности, в поросшей лесом нейтральной полосе, и наткнулись на умирающего раненого разведчика. Тот подал голос, обозначил себя. Его заметил один из бойцов, подошел поближе и, схватив за грудки, поволок за собой. Сам замотанный окровавленными бинтами, полуодетый на холоде, солдат не бросил Егора и дотащил до передовой, где передал санитарам. А потом просто ушел, не простившись и ничего не пожелав, не услышав слов благодарности от спасенного им.

Придя в себя, Егор начал спрашивать о солдате, который так неожиданно появился ниоткуда и пришел к нему на помощь. Но никто в родном полку не видел того и не понимал, о чем спрашивает раненый разведчик, принимая его слова за бред. Но сознание, внутреннее чувство Щукина подсказывало ему, что почудиться так просто не могло, что был солдат в окровавленных бинтах. Рослый, высокий, сильный. Одной рукой он вырвал разведчика из снега и поволок за собой, вытащил из лап смерти. Егор сожалел тогда, что думал только о себе при полученном ранении и никак не поблагодарил того солдата и даже не спросил его имени.

А еще тогда ему сообщили о гибели командира его взвода. Тот так же, как и сегодня его теперешний взводный, лежал безжизненно на снегу. Рядом находился его автомат. События этой ночи едва ли не под копирку напоминали то, что произошло год назад. Щукин тоже терял силы, чувствовал приближение смерти, надеялся на помощь, которая так и не приходила, и верил в то, что задание командования было выполнено. А значит, отдали они с лейтенантом свои жизни не напрасно.

– Братцы! – снова хрипло простонал он в темноту, пытаясь что-либо увидеть впереди.

Но темнота, немного разбавленная утренним рассветом, предательски молчала.

– Где вы?! – выдавил из себя Егор, надеясь на получение помощи от тех, кто всего каких-то несколько минут назад отбил его пулеметным огнем у немцев.

Едва голова разведчика в бессилии упала на снег, как кто-то рядом начал радостно бормотать:

– Тут они, тут! Вот они оба! Рядышком лежат!

– Нашлись! – добавил голос чуть дальше.

– Теперь никуда не денутся. Тащите этого, – отдал приказание тот, чей голос Егор услышал, но не увидел во мраке.

В почти что полной темноте он не разобрал ни лица, ни фигуры тех, кто к нему подобрался. Мгла скрыла все от его взора.

– Держись, братишка, – тихо прошептали ему на ухо, и чьи-то сильные руки начали тащить разведчика по снегу.

В ответ он только застонал. Боль в ногах, отдававшаяся по всему телу при соприкосновении с каждым бугорком, веткой или кочкой на пути, не давала ему покоя. Он терпел ее, но все равно стонал, не в силах молчать, и старался держаться так, чтобы не проронить ни звука.

– А мы слышим все, только не видим ничего, – говорил кто-то в темноте. – Только вспышки и зажигалки в небе. Да грохот. То пулеметы, а то мины. И грохот, грохот, грохот. Потом уже старшина говорит, что бьются совсем рядом. Уже за деревьями, что за речкой, на поляне перед болотом кто-то воюет. А мы так и решили, что разведка наша пробивается. Надобно помочь ребятам. Ну и вышли навстречу. Проползли чуток, а там вся картина раскрылась. Один с автоматом вскочил и давай палить по фрицам. А тех видимо-невидимо. Вся поляна усыпана. Кто уж мертвый слег, а кто в ответ палит. Тут и мы подоспели. Как дали по ним разом. Так они и давай тикать.

– Там их больше дюжины осталось. И это, что мы заметили. А дальше, видать, и того больше! – вторил первому рассказчику второй.

Они оба волокли Егора, потом несли его, уложив на плащ-палатку, и все время говорили о состоявшемся бое разведчиков с гитлеровцами и о своем своевременном вмешательстве в ситуацию, рассказывая все это не то себе, не то раненому. А над их головами проносились ветки деревьев, сквозь которые мелькало немного посветлевшее небо. Запахи чередовались, пахло то свежим махорочным дымом, то керосином, то костром, то приготовленной кашей или похлебкой. Егор начинал осознавать, что попал в родные окопы и находится если не в своем полку, то в одной из стрелковых частей дивизии. Вокруг была родная русская речь, а не гавкающие вопли гитлеровцев, и то и дело попадались на глаза родные славянские лица.

– Лейтенант! – простонал Щукин, когда понял, что его внесли в помещение, напоминавшее хорошо обустроенный блиндаж, освещенный несколькими самодельными светильниками-коптилками, изготовленными из снарядных гильз.

– Разведка наша! – сказал тот, кто еще несколько минут назад долго повествовал о подробностях увиденного со стороны боя разведчиков с немцами.

– Один? Из какого полка? – послышался вопрос, резко заданный не то Егору напрямую, не то солдату, который его принес в блиндаж.

– Кто ж его знает? Отбили у фрицев за речкой, на помощь пришли, – прозвучал ответ.

– Лейтенант! – снова, почти в бреду, прохрипел Егор.

– Один был, спрашиваю? – снова послышался резкий вопрос от того, кто интересовался номером полка раненого.

– Двое. Второй мертв! – глухо ответил ему голос, насчитавший ранее не менее дюжины убитых солдат противника.

После этих слов Егор открыл глаза. Даже находясь в таком состоянии, потеряв много крови и сил, он понял всю трагичность ситуации. Командир его взвода погиб в бою. Не ранен, как он сам, а именно погиб.

– Один ты остался, парень! – произнесли ему над ухом. – Нет больше твоего лейтенанта. Убили его фрицы.

Голова разведчика отклонилась набок. Он закрыл глаза. По щеке медленно потекла скупая горькая слеза. Судьба пощадила его и на этот раз, но забрала навсегда его командира, вырвав того из жизни.

– Лейтенант! – снова, уже машинально, прошептал Егор, оплакивая в душе павшего в жестоком бою офицера, с которым свела его судьба всего на несколько месяцев совместной службы и боевой работы.

– Из какого полка? – резко перебил его мысли настойчивый голос, а в глаза ударил свет керосиновой лампы, а не светильника-коптилки.

Лампу держали в руке наверху, в метре от лица разведчика. Рядом застыло чье-то лицо, потом появилось второе.

– Из двадцать седьмого, – прошептал в ответ Егор и попросил: – Водички дайте.

– Значит, из нашей дивизии! – констатировали его ответ.

– Отправь вестового туда в штаб. Пускай сообщит, что разведку их нашли, что раненый есть и убитый, – заговорил настойчивый резкий голос, тот самый, что спрашивал у Егора номер его полка.

Разведчик открыл глаза. Глаза наклонившегося над ним знакомого военврача из дивизионного санитарного батальона смотрели на него в упор.

– Фамилия? Звание? – громко, четко, по-военному произнес доктор.

«Зачем он спрашивает? Ведь он меня прекрасно знает. Перевязывал сколько раз». – Мысли солдата путались. В какое-то мгновение он даже подумал, что находится не на земле, не в своем теле, что уже умер и его допрашивают где-то в небесной канцелярии, куда приняли вслед за павшим в бою командиром взвода.

– Сержант Щукин, – тихо пересохшими губами пролепетал он, наконец, поняв, что присутствует не где-то в облаках, а в палатке санитарной части, куда его доставили, пока он был без сознания.

– Значит, жить будешь! Раз глазами осознанно вертишь, да имя со званием помнишь! – произнес военврач и передвинулся к ногам разведчика.

Сильная боль пронзила тело Егора. Он выругался и громко застонал.

– Терпи, сержант Щукин! – сказал ему доктор и скомандовал кому-то, кто был рядом: – Ему спирту, а мне нож.

– Мне бы водички сейчас. В горле пересохло все, – прошептал разведчик вялым ртом, еле выговаривая слова.

Чьи-то сильные руки приподняли его голову, к губам приставили солдатский котелок и, наклонив его, начали вливать в рот зловонную жидкость, которая стала больно обжигать его нутро, заставляя едва ли не задыхаться ослабленный ранением организм. Егор справился с рвотным позывом, проглотил все, что в него вливали. Поддался сильным рукам и не стал сопротивляться, отдавшись во власть доктору.

Новая боль пронзила весь организм. Егору стало понятно, что с его ногами врач пытается что-то сделать. Он приподнял голову и попытался рассмотреть его работу, движения руками, действия с ранами. Тот стоял, наклонившись, и разрезал ножом голенище сапога разведчика.

– Нет! Не надо, товарищ военврач! Пощадите. Тащите так, я потерплю, – затараторил разведчик, широко раскрыв глаза и пытаясь противостоять увиденному.

– Что значит не надо, товарищ Щукин? Как я, по-вашему, с вашей израненной ноги сапог вам сниму? Голень отекла и распухла. Да и саму рану толком не видно. На передовой санитар вам уже один сапог разрезал, а второй побоялся снимать. Так сверху повязку и наложил, – не отрываясь от работы, четко проговорил доктор.

– Может, попробуете. Больно сапоги хороши. Где я еще такие возьму? – пролепетал в ответ Егор, впадая в алкогольное опьянение от получения большой дозы влитого в него спирта.

– Нашел, что жалеть! – злобно буркнул военврач. – Сапоги пожалел. Какая ценность? Лучше ноги свои пожалей. Как ходить собираешься?

Наконец он полностью закончил борьбу с голенищем обуви разведчика и произнес кому-то, кто стоял возле него в палатке:

– Еще спирту в него влейте.

Потом доктор внимательно, как бы оценивающе, посмотрел на лицо Егора и обратился к нему уже не официальным тоном, а будто с просьбой или пожеланием:

– Сейчас будет очень больно. Придется, товарищ Щукин, потерпеть. Иначе никак нельзя. А на сапоги плюнь. Они у тебя трофейные. Вернешься в строй, еще себе добудешь.

Разведчик промолчал. Ему и так было все понятно. Рану надо обрабатывать, потом лечить.

Голову его снова кто-то приподнял и, прислонив к губам солдатский котелок, стал вливать в рот очередную порцию зловонной жидкости.

Бывший идейным, честным комсомольцем, Егор Щукин никогда не пробовал алкогольных напитков и не стремился употреблять их. Его первое, почти вынужденное знакомство с водкой произошло уже на фронте, перед самым первым боем, когда всему личному составу прибывшей и размещенной в окопах маршевой роты выдавали порцию из наркомовских ста граммов, наливаемых в солдатские котелки ковшиком из бидона, что несли по траншеям. А уже на следующий день, лежа на операционном столе в госпитале для легкораненых, Егор получал очередные двести, а то и триста граммов водки в качестве анестезии. С тех пор он почти возненавидел спиртное и никогда не выпивал больше положенных ста наркомовских граммов, отказываясь от большего и отдавая все товарищам, в отличие от него не противившимся дополнительной порции алкоголя.

А вот сапоги Егору было действительно жаль. Всю войну он ходил в простых солдатских ботинках с обмотками. В них и в караулах был, и на дежурствах, и на занятиях по отработке каких-либо действий разведчиков, и на передовой в окопах вел наблюдение, и в поисках участвовал, и в вылазках в тыл врага. Всегда только в ботинках. Даже валенки зимой он надевал в самые сильные холода, предпочитая все равно обходиться ботинками, но уже с той портянкой, что давала больше тепла ноге.

Немецкие офицерские сапоги он добыл случайно. Нет, не снял с пленного или мертвого гитлеровца. Такого он никогда не делал. С убитых врагов вообще никто из разведчиков не брал ничего, кроме документов, оружия, боеприпасов, часов, биноклей, добротных ножей, а еще шнапса и продуктов, если нечего было есть. То есть изымалось по необходимости все то, что могло пригодиться здесь и сейчас, а может, через день или два, да еще если тебя не убьют. Все остальное считалось либо мародерством, либо плохой приметой, и поэтому у мертвых немцев никаких личных вещей никогда не брали.

Сапоги гитлеровского офицера Егор заметил в отбитом с боем у врага блиндаже. Они были совсем новые, пахли кожей. По всей видимости, их владелец берег их для чего-то, возможно, для особого случая или для поездки в отпуск домой. Но так и бросил их с остальными своими вещами в тяжелую минуту, когда напористые и отчаянные разведчики Красной Армии выгнали его из обжитого блиндажа и заставили удирать.

Егор посмотрел тогда сверху на свои видавшие виды солдатские ботинки, порядком изношенные, истоптанные, уже пропускавшие влагу. А перед ним была добротная и хорошая вещь. В наступлении все равно обувь ему никто не заменит. Да и не до того сейчас тыловикам его полка. А тут новенькие немецкие офицерские сапоги великолепного качества.

На удивление другим, Щукин имел совсем небольшой подъем стопы. Не очень типичный, не часто встречаемый. Такой иногда называли «европейским», больше характерный для немцев, чем для славян. А потому редко кто из своих с удовольствием носил трофейную обувь, просто не подходившую для ног по физиологическим причинам.

Тут Егору несказанно повезло. Сапоги пришлись ему впору. Сырые, насквозь пропитанные влагой, изношенные до предела солдатские ботинки были выброшены, а их место на натруженных ногах разведчика заняли трофейные сапоги из добротной качественно выделанной кожи. Именно поэтому спустя месяцы носки немецкой обуви, с которой он не знал никаких проблем, разведчику было жаль расставаться с ней. Цену хорошим сапогам на фронте он прекрасно знал. Знал, что добыть подобные будет потом не просто, а потому едва ли не оплакивал свою вынужденную потерю.

– Потерпи, Щукин, немного. Повозиться придется с твоими ранами, – вывел Егора из оцепенения по поводу потери военврач, склонившийся к его окровавленным ногам.

– Подержать? – прозвучал чей-то голос в стороне, задавая этот вопрос доктору.

– Не надо. Терпит человек. Привычный, мужественный, – ответил медик, одновременно похвалой подбадривая и успокаивая раненого разведчика.

Тот стиснул зубы. Боль была сильной. Пальцами рук Егор вцепился в столешницу, на которой лежал. Военврач продолжал копаться в его ранах, манипулируя над ними инструментом.

– Все. Можно повязки накладывать, – резюмировал он и с близкого расстояния посмотрел в глаза Щукину, а потом резко, чтобы привести того в чувство, задал ставший привычным вопрос: – Фамилия, звание, номер части.

– С ногами что, товарищ военврач? – умоляющим тоном спросил Егор, кривя лицо от неимоверной боли.

– Жить будешь. А танцевать пару месяцев тебе, солдат, не придется. В госпиталь поедешь, – ответил ему доктор, сунув руку в карман галифе, вытаскивая из него портсигар, и вышел из палатки.

– Как в госпиталь? – прошептал ему вслед разведчик. – А ребята, а полк? Никуда я не поеду. Тут меня лечите!

Но его уже никто не слушал. Фельдшер и медицинская сестра склонились над ногами Егора и начали накладывать на них бинты.

– Повезло парню! – донеслись из-за пределов палатки слова военврача, произносимые кому-то. – Три пули навылет и одна по касательной. Так удачно прошли, что ни кости, ни сухожилия не задели. Мясо вырвали, и все. Если с лечением не тянуть, то через пару-тройку месяцев ходить будет. Только в госпиталь его надо отправлять. Я свою работу целиком сделал.

– Хорошо, что так! – прозвучал в ответ голос, принадлежавший, как понял Егор, начальнику штаба полка. – Жаль, что он нас покинет. Хороший разведчик! С самого формирования у нас был. Столько всего сделал. Через такое прошел. Многих научил. Из первоначального состава взвода он единственный уцелел на сегодня.

Егор все слышал, но не обращал внимания на лестные слова о себе. Сейчас его волновало только расставание со ставшей родной воинской частью. Он выбывал из состава полка по причине отправки на лечение в госпиталь, откуда редко кому из простых солдат удается вернуться именно туда, где они служили ранее. Скорее всего, его будет ждать впереди новый взвод, иной полк, другая дивизия.

Он действительно прибыл в двадцать седьмой артполк в первые недели его формирования, когда еще и сам взвод разведки не был полностью укомплектован людьми. Личный состав все еще прибывал, полным ходом шло боевое слаживание, обучение пополнения, освоение приемов и методов ведения разведки. Егор пережил все это. Учился сначала сам, потом применял боевую науку на практике, набирался опыта, а затем учил других.

Глава 2

Рано утром, когда едва начался рассвет, чьи-то сильные руки подхватили за полы плащ-палатку, на которой лежал раненый сержант Щукин, и понесли его через лес в неизвестном направлении. Перед собой он видел только темное небо и ветви деревьев и окончательно пришел в себя только тогда, когда запахло конским навозом, а его самого переложили на сани рядом с еще одним раненым бойцом. Сформированная обозная колонна по чьей-то команде разом тронулась с места и, немного растянувшись по лесной дороге, со скоростью чуть быстрее пешего человека поползла куда-то.

– Насилу успел! – часто дыша от интенсивного бега, прокричал кто-то рядом, возле саней, на которых лежал Егор.

Возле дороги и неспешно движущейся санитарной колонны появились четверо солдат в ватниках и с автоматами за спинами.

– Товарищ сержант! – радостно произнес кто-то из подбежавших.

Бойцы почти выстроились вдоль саней и стали идти параллельно с ними, на ходу разглядывая Щукина. Это были солдаты его отделения, его подчиненные. Самый рослый из них участвовал с Егором в последнем поиске и входил в группу захвата. Именно этот боец устранил в окопе немецкого солдата-связиста, а потом брал в плен гитлеровского офицера и уносил его на себе, в сопровождении товарищей и под прикрытием командира взвода и сержанта Щукина.

Пешие разведчики сначала молчали. Потом тот, что был в поиске с Егором, произнес:

– Фрица доставили как положено, товарищ сержант. В штаб передали. Офицер он. А утром про вас узнали и про товарища лейтенанта.

Солдат держал в руке вещмешок. Другой боец нес шинельную скатку. Оба как по команде положили свои ноши в изголовье саней, на которых везли Щукина.

– Вещи ваши, товарищ сержант. Все на месте. Ордена, письма, бритва, котелок, мыло. Мы все сложили. Шинель вашу прихватили, а то как же без нее, – затараторил третий солдат.

– Выздоравливайте, – произнес четвертый.

Егор был рад их видеть, но почти не мог ничего ответить. Он лишь обессиленно улыбнулся им в ответ, вытянув сухие бескровные губы. Они оставались, а он уезжал. Им предстояло воевать дальше и, возможно, погибнуть в бою, а он получал шанс выжить, пребывая на лечении в тылу. Он долго смотрел на них, пока они стояли у поворота дороги и провожали взглядами сани с ним. Затем помахали руками на прощание и скрылись из вида.

Егор впал то ли в полузабытье, то ли в короткий и чуткий сон. Его постоянно дергало и трясло какое-то внутреннее чувство, остаток энергии после пережитой схватки, где он едва не расстался с жизнью. А перед глазами то и дело вставало лицо погибшего лейтенанта, такого же, как и он сам, двадцатилетнего парня. Только того больше нет в живых, а он, сержант Щукин, смог уцелеть, был вырван из лап смерти в последний момент и волок потом на себе своего командира, еще не зная, что тот уже мертв.

Иногда Егор, в очередной раз впадая в сон, видел перед собой силуэт гитлеровца с карабином наперевес, что двигался на него перед тем самым моментом, когда в бой вмешались пулеметчики из стрелкового полка, чей секрет находился позади политой кровью разведчиков поляны. Немецкий солдат шел прямо на него и уже собирался прицелиться, потом выстрелить или хотел навалиться на Егора сверху, раздавить его и скрутить, взять в плен. Но того не случилось.

Щукина передернуло от мысли о плене. Одновременно сани, на которых он лежал, тряхнуло от наезда на небольшое препятствие. От этого боль в ногах пронизала все тело. Разведчик негромко застонал, сжал зубы, напрягся. Его дорога в госпиталь только началась. Впереди было еще много долгих и мучительных часов, а может и дней, пути. По разбитым дорогам, по подтаявшим колеям, по ухабам.

Прибывавшие иногда с пополнением в его взвод солдаты рассказывали о своих личных, когда-то пережитых и далеко не легких путях на лечение после полученных ранений. Тут были и телеги, и сани, и грузовые автомобили, не всегда санитарные, чаще обычные. Потом вагоны поезда, а дальше снова дороги. Ухабистые, разбитые, размытые дождями и оттепелями. Сколько прибывало людей, столько было и рассказов. Подробных и не очень, захватывающих и скучных.

Егору еще не доводилось далеко отправляться в тыл на лечение. Максимум – это несколько десятков километров от передовой в госпиталь для легкораненых. Фронтовая судьба берегла его. Сегодня он впервые уезжал так далеко в тыл. Того потребовал доктор из дивизионного санитарного батальона, оценивший боевые повреждения ног разведчика настолько, что принял решение об его эвакуации.

Примерно через полтора часа вереница саней, преодолев как и обледенелые дороги, так и те, что уже успели немного подтаять от весеннего тепла, а потому заметно влиявшие на скорость передвижения, начала останавливаться и распределяться по обширной поляне, наводненной палатками, грузовыми автомобилями, полевыми кухнями и людьми. Егор осмотрелся и понял, что, проехав на санях несколько десятков километров, попал на распределительный пункт, в ближнем тылу. По его предположению, здесь его ожидало либо лечение от полученных ран где-то рядом, либо эвакуация куда-то далеко, в один из госпиталей, разбросанных почти по всей стране. Такое он уже слышал от бывалых солдат, не раз лечившихся в них.

Сани, на которых он лежал рядом с еще одним солдатом, остановились на краю поля, заняв место в одной общей линии с остальными. Затем поочередно к ним подходили не то два врача, не то врач и фельдшер в сопровождении медицинской сестры и осматривали раненых, параллельно зачитывая что-то в бумагах, находившихся в руках у медсестры. Прочитанный текст походил на записи о боевых повреждениях тела осматриваемого бойца, потому как последующий беглый и поверхностный осмотр сразу же приводил к заключению о лечении и, соответственно, судьбе лежащего на санях раненого.

– Так. Сержант Щукин Егор Иванович. Двадцать третьего года рождения, – пробежал глазами по бумагам доктор в солдатском ватнике и посеревшем от времени белом медицинском халате, надетом поверх него.

Не то врач, не то фельдшер, что был рядом, а также медицинская сестра, замерли в ожидании заключения о судьбе разведчика. Доктор одернул край брезентовой накидки и полу шинели, которыми был сверху укрыт Егор, и, внимательно осмотрев его забинтованные в окровавленные повязки ноги, произнес:

– На перевязку и в машину. Потом в вагон.

Стоявшие рядом сделали соответствующие пометки в бумагах. Щукин нахмурился. Кроме упоминания врачом о предстоящей перевязке, он абсолютно ничего не понял. Ясным для него было только то, что впереди его ждет некая машина и поездка на ней. Что значило слово «вагон», оставалось тайной. Но все походило на долгое путешествие на санитарном поезде.

И тут Егор как опытный разведчик, не раз на своем боевом пути просчитывавший многие комбинации и варианты проникновения на вражеские военные объекты, вычислявший пути движения подразделений противника, определявший маршруты отхода групп захвата со взятыми в плен языками, начал подсчитывать время, что предстоит ему провести в пути. Все, что творилось сейчас в его голове, порождалось только мыслями о быстрейшем возвращении именно в свой, ставший родным, полк. Он хмурился, прикидывая, сколько времени будет в дороге, сколько займет лечение, уже упомянутое военврачом из дивизионного санитарного батальона.

Из раздумий его вывел звук работы автомобильного двигателя, а перед глазами застыл едва остановившийся на кромке леса служебный «Виллис» начальника штаба его артиллерийского полка. Офицер вышел из машины и, пристально осматривая лежащих на санях раненых, начал искать кого-то, с напряженным лицом вглядываясь в каждого. Он проходил от одних к другим, с кем-то иногда здоровался, но, как было заметно, так и не встретил того, кого искал. Наконец он дошел до саней, на которых лежал Егор.

– Щукин! – радостно произнес начальник штаба и расплылся в широкой улыбке, так не свойственной человеку его специальности, порожденной огромной ответственностью за выполнение поставленных боевых задач и за человеческие жизни подчиненных.

– Здравия желаю, товарищ майор! – тихо ответил офицеру Егор, стараясь через силу и напряжение изобразить искреннюю радость при виде знакомого лица, что с трудом у него получилось из-за слабости от кровопотери.

Они оба застыли на пару секунд. Начальник штаба полка окинул взглядом разведчика с головы до ног, сосредоточившись немного на поврежденных в бою с гитлеровцами конечностях.

– Да! – прервал он свое короткое молчание. – Жаль, конечно. Но зато отдохнешь теперь в госпитале, подлечишься как следует. Отдых ты, сержант, заслужил. Почти два года с тобой вместе служили. Столько всего было…

Они оба показывали мимикой на лицах искреннее сожаление о предстоящем расставании.

– Да! Чуть не забыл! Совсем забегался! – как будто начал неловко оправдываться офицер.

Он перекинул вперед висевшую на боку толстую от большого количества документов в ней кожаную командирскую сумку и, покопавшись в ней, извлек небольшой матерчатый сверток.

– Вы с ребятами целого штабного майора захватили. Очень ценный фрукт оказался. Прямо картотека ходячая. Мы его сразу в дивизию отправили. Такой товар только туда. Нам такой не полагается, – улыбался офицер, одновременно разворачивая извлеченный из командирской сумки сверток.

– Так капитана мы взяли. Гауптмана! – невольно возмутился Егор, через силу и боль в ногах произнося свои слова.

– Нет, сержант! Майора! – перебил его начальник штаба полка. – Тот в капитанский блиндаж прибыл по служебным делам. Да озяб там, капитанской шинелькой укрылся от холода. Потому вы его за гауптмана приняли. А когда уже в полку развернули, так погоны и рассмотрели. Майором он оказался. Ценный фрукт!

Офицер замолчал, сосредоточился, сделал серьезное лицо и продолжил:

– Товарищ Щукин! За мужество и героизм, проявленные при выполнении крайне важного задания командования, принято решение о награждении тебя орденом Отечественной войны второй степени! Поздравляю! Заслужил!

Он так громко, по-военному, в строевой манере произнес слова о высокой оценке заслуг раненого солдата, что все, кто был поблизости, невольно повернули головы в сторону саней, где находились Егор и начальник штаба его полка. Даже доктор с фельдшером и медицинской сестрой отвлеклись от своих дел и стали смотреть на процесс награждения. Установилась тишина. Почти весь пункт приема и сортировки раненых наблюдал за офицером, награждавшим бойца.

– Служу Советскому Союзу! – выдавил Егор, пытаясь привстать на санях через боль в раненых ногах.

Офицер распахнул ватник на его груди, чтобы прикрутить к гимнастерке новенький орден, но не стал этого делать, чтобы не охладить ослабленное ранением тело разведчика. Награду он вложил в нагрудный карман Егора и быстро накинул на того шинель и плащ-палатку, которыми солдат был укрыт от холода.

– Заслужил, сержант! Молодец! – произнес начальник штаба и коротко добавил: – Выздоравливай, поправляйся, отдыхай.

– Спасибо, товарищ майор, – ответил Егор, продолжая терпеть острую боль в ногах.

Когда начальник штаба его полка скрылся из вида, уехав на своем служебном «Виллисе», разведчик нащупал пальцами награду в нагрудном кармане гимнастерки. Новенький орден приятно колол его пальцы острыми гранями металла. Это была его четвертая награда за последние восемь месяцев. Никого в полку, да и во всей дивизии, не представляли так часто к поощрениям. Пожалуй, Щукин был первым, кого удостоили такой чести. В июле, а потом в августе прошлого года, с разницей всего в три недели, ему вручили сначала медаль «За отвагу», а потом орден Красной Звезды за бои под Мценском и Орлом. Затем была еще одна медаль, ставшая высокой оценкой нелегкому и крайне опасному труду разведчика. Теперь новый орден!

– Поздравляю! – вывел Егора из его мыслей и воспоминаний проходивший мимо военврач, что осматривал его несколько минут назад.

– Служу Советскому Союзу! – машинально ответил Щукин тихим голосом, как полагалось это сделать по уставу в ответ офицеру.

Егор пробудился оттого, что чьи-то руки переносили его с кровати на носилки, лежавшие где-то ниже, на полу. Их подняли и понесли к дверному проему два санитара. В ноздри ударил привычный запах лекарств, перевязочных материалов, какой-то гнили, пота, немытых тел и всего того, чем был насыщен воздух тылового госпиталя. Сюда, в это здание, не то бывшей школы, не то еще какого-либо учебногозаведения с учебным материалом, развешанным на стенах, он попал еще вчера вечером. Санитарный поезд, наполненный теми же запахами, а еще и вонью от продуктов горения паровозной топки, привез Егора и множество таких же бедолаг, как и он, на неизвестную ему железнодорожную станцию. Уже во мраке наступающей ночи всех раненых по очереди грузили на повозки и машины, аккуратно вынося из вагонов. Потом в жуткой тряске по неровностям местных дорог везли куда-то в неизвестном направлении. Затем после остановки, проходя через быструю сортировку под крики медицинских сестер и санитаров, заносили в здание госпиталя и распределяли по палатам, которыми являлись бывшие учебные классы.

Егору досталось место почти в центре. Он не разобрал в полумраке, где конкретно, и только успел понять, что помещение заполнено едва ли не до отказа, а кровати с ранеными бойцами стоят так близко, что между ними только-только могут протиснуться носилки и два санитара. В классе было душно, но не сильно. И хотя бы тепло и не дуло, как это ощутимо чувствовалось в санитарном поезде с его изношенными до предела вагонами. А главное, что перестало трясти, от тряски раны в ногах болели еще сильнее и почти не давали разведчику и другим солдатам спать в дороге.

Сосед Егора, чья кровать стояла вплотную сбоку, крепко спал и негромко храпел. Его небритое лицо хорошо освещалось лунным светом и внушало некое успокоение в том, что теперь наступила пора отдохнуть от почти постоянной тряски едущего по железнодорожным путям вагона. Сосед в изголовье кровати разведчика постанывал от боли, но к этому Егор был привычен, а потому уже через пару минут сам провалился в глубокий сон, забыв наконец-то о сильной боли в раненых ногах. Она не ушла, просто притупилась оттого, что конечности бойца больше не трясло.

Санитары вынесли носилки с Егором из палаты в коридор. Духота тут уже не чувствовалась так сильно. А вся атмосфера, помимо запахов, дополнилась криками раненых, доносившимися из дальних помещений, стонами и еще более пронизывающей спиртовой вонью. Боец поморщился. Было видно по всему, что работа госпиталя отлажена и лечение раненых поставлено на поток. Одних куда-то несли на носилках, как его самого. Другим помогали идти санитары. Кто-то следовал сам, не нуждаясь в посторонней помощи. В коридорах звучали команды, отдаваемые как мужскими, так и женскими голосами. Сновали медсестры и санитары, не особо различимые по виду, так как все были облачены в посеревшие от частой стирки медицинские халаты.

Носилки с Егором поставили на пол. Кто-то в стороне громко произнес его фамилию и добавил:

– На перевязку!

Двери рядом распахнулись. Медсестра в измазанном кровью халате стала придерживать их, а в коридор санитары быстро вынесли и потащили дальше носилки с человеком, издававшим протяжный стон. Егор проводил их глазами и тут же одернулся оттого, что за другой дверью кто-то завопил от боли. Послышался мат и команда, отданная низким женским голосом. Мимо пробежала медсестра с каким-то инструментом в руке и скрылась за той самой дверью, что очень слабо заглушала крик раненого и, видимо, оперируемого сейчас бойца.

– Следующий! – произнес кто-то невидимый Егору.

Носилки с ним тут же были подняты с пола и занесены в хорошо освещенное и пропахшее спиртом помещение. Над разведчиком склонились одновременно две головы в очках и медицинских марлевых повязках на лицах. Прозвучало привычное требование:

– Фамилия, звание, год рождения, номер воинской части?

– Сержант Щукин, двадцать третьего года. Пятая стрелковая дивизия, двадцать седьмой артполк, – отчеканил Егор, чувствуя пробежавшую по телу легкую дрожь от волнения.

– О! Артиллерия прибыла! Боги войны! – произнес один из тех в медицинской маске, кто склонился над ранеными ногами солдата.

– Я разведчик! – ответил ему Щукин.

– Ну раз разведчик, то терпи, – прозвучал из-под повязки на лице врача голос. – Сейчас очень больно будет.

К словам о том, что будет очень больно, Егор уже привык. Сколько раз ему доводилось это слышать от санитаров, фельдшеров, медсестер и врачей, обрабатывавших ему раны в госпитале, в санитарном батальоне или на передовой. Анестезии не было. Вернее, была, но только в виде водки или спирта, иногда разбавленного водой. Но всегда было одно: приходилось терпеть, стиснув зубы, и кричать от боли, когда сил сдерживаться просто не оставалось.

Врач кивнул кому-то позади Егора. Его голову тут же приподняли, к губам поднесли железную кружку и влили в рот содержимое, что тут же через силу было проглочено разведчиком. Едва он начал справляться с преодолеваемым рвотным рефлексом, как очень сильная и резкая боль пронзила все его тело. Было понятно, что врачи колдовали над его ногами, делали свое дело. Голову Егору опять приподняли и снова стали вливать из кружки в рот очередную порцию водки. Он снова глотал ее, но уже не чувствовал вкуса, пил без внутреннего отторжения, без ненависти, просто глотал, и все. Ему казалось, что лучше так, с водкой в желудке и в крови, чем без нее. Так легче. Сознание притупится, боль не будет казаться такой сильной.

Пустое чрево его, со вчерашнего утра не принимавшее никакой пищи, быстро всосало алкоголь. Кровь в жилах разбавилась водкой. Если ему еще поднесут кружку с водкой, то он проглотит и ее, только бы не терпеть надоевшую сильную боль, не дававшую ему покоя уже несколько дней.

Сколько врачи возились с его ногами, Егор не знал. Они ругались на кого-то вполголоса, ворчали, отдавали команды медсестрам и продолжали делать свои манипуляции над его ранами.

– Левая в порядке, – тихо, будто сам себе под нос или стоящему рядом доктору произнес один из врачей в очках и в марлевой повязке на лице. – А вот другая…

Егор вопросительно посмотрел на него. Опьянение проходило. Сознание почти вернулось. Он сосредоточился на услышанных словах и будто начал ждать приговора.

Доктор громко произнес, обращаясь к коллеге:

– Готовьте к ампутации!

Хмель вылетел из тела разведчика со скоростью пули. Он рванулся всем телом вверх, почти что сел на перевязочном столе. Его успели перехватить чьи-то сильные руки, прижали книзу, стали держать, не давая больше подняться.

– Что?! – едва не прокричал Егор. – Какая ампутация?

Врач перевел дух, прекрасно понимая, что сейчас он вынес приговор солдату, навсегда делая его инвалидом войны.

– Так надо, братец! Отвоевался ты! – снял он с лица маску и посмотрел на моментально протрезвевшего Щукина.

Их глаза встретились. Усталый взгляд доктора успокаивающе смотрел на искаженное приговором лицо раненого.

– Все говорит о начинающейся гангрене. Если бы сразу тебе рану промыли как следует, то все было бы хорошо. А на данный момент я уже не могу ничего поделать. Если ногу не отрезать сейчас, то потом будет уже поздно. Помрешь!

– Как же так? – умоляюще затараторил Егор. – Неужели ничего нельзя сделать? Я не могу быть без ноги. Как же я без нее? Я разведчик! Мне на фронт надо. Как же я без ноги воевать буду?

– Да отвоевался ты! Как ты этого не поймешь? Домой поедешь! К родным! – попытался отвязаться от приговоренного военврач, привыкший возвращать к жизни солдат, отрезая у них конечности, которые было уже не спасти.

Ему, конечно, было жалко разведчика, геройски воевавшего, пережившего многое на фронте. Но другой меры не было. Ногу нужно было отнимать, а человека записывать в калеки, несмотря на то что ему всего двадцать лет, а жизнь едва началась. И хоть и не было почти ничего хорошего в ней, в этой жизни, а последние годы забрала война, другого предложить доктор не мог. По его воле сержант Щукин навсегда становился инвалидом.

– Нет! Нет! – кричал пьяный и одновременно протрезвевший Егор, покрываясь холодным и липким потом. – Я не дамся! Я застрелюсь!

– Домой поедешь, к родным, – успокаивала его пожилая медицинская сестра, помогавшая врачу делать перевязку.

– Нет у меня дома! Фрицы сожгли его! – прокричал в ответ Егор, начиная рыдать, мотая по сторонам головой. – Я застрелюсь, но инвалидом не буду.

Но разведчика никто уже не слушал. К подобному поведению солдат на операционном столе военные медики уже привыкли. Крики и стоны раненых, их мольбы и страдания никого не смущали. Чувства притупились в потоке кровавой, но так нужной людям работы, целью которой являлись спасенные молодые жизни.

– Нет! Нет! Нет! Я не дамся! За что?! – продолжал кричать Егор, когда его уже несли на носилках назад в палату.

Весь последующий день он не находил себе места. То впадал в забытье, уставившись глазами в одну точку на потолке палаты. То тихо, без всхлипов, горько плакал, жалея себя. То напрягался всем телом, не желая жить инвалидом и готовясь к самоубийству. То опять уходил в себя, не реагируя ни на предложение пообедать, ни на обращения к нему других раненых солдат, что находились с ним в одном помещении госпиталя.

Через несколько часов Егор принял для себя, как он посчитал, единственно верное решение. Повернувшись набок, он взял лежавший на полу под кроватью свой вещмешок, сопровождавший его по всем военным дорогам вот уже третий год подряд. Тот был тяжелым. И хоть и не было в нем ничего особенного, кроме обычного солдатского скарба из запасных портянок, бритвенных принадлежностей, котелка, кружки, ложки, писем из дома, наград в платочке, куска мыла да кое-какой мелочи, имел он заветный для разведчика груз.

Развязав узел, Егор медленно извлек кобуру с трофейным, добытым когда-то в бою «вальтером», с которым никогда и нигде не расставался. И хоть и досматривали вещи раненых еще перед погрузкой в санитарный поезд и изымали найденное у них оружие, свое имущество разведчику удалось утаить. Отстегнув клапан, он выдернул пистолет из кобуры и, повернувшись на спину, положил его на грудь, пытаясь собраться с мыслями для решающего шага. Жить инвалидом с одной ногой Егор не собирался. Он представить себе не мог, как будет возвращаться домой на костылях и как предстанет таким перед отцом с матерью.

Да и дома-то у него не было. После сожжения гитлеровцами родной деревни еще в декабресорок первого года родители его, чудом избежав гибели, перебрались за линию фронта и встали на временный постой в какой-то деревне, где записались на работу в местный колхоз, чтобы получать пропитание за трудодни. Так что своего угла у них не имелось. Жили они в качестве подселения в чужом доме вместе с его хозяевами и надеялись на то, что со временем вернутся к пепелищу, где смогут построить новую избу и заведут хозяйство, чтобы жить так, как жили до войны.

Егор знал все это из писем. Знал, что с лета сорок первого года нет вестей от старшего брата, ушедшего на фронт по призыву еще в первый военный месяц. Знал, что младший брат ушел на фронт семнадцатилетним и уже был ранен под Курском, а сейчас находится в Гороховецких лагерях, где осваивает боевую технику, готовится стать танкистом, а значит, и он скоро вернется на фронт, где людям его новой военной специальности не отведено много времени на жизнь. Из всего осмысленного Егор делал вывод, что может единственным из всех сыновей вернуться к родителям. Но только одноногим калекой.

Эта мысль не давала ему покоя. Жить с одной ногой, передвигаясь на костылях, во всем испытывая проблемы и трудности, он никак не хотел. Не хотел быть обузой отцу и матери. Не хотел становиться инвалидом. Холодный трофейный «вальтер», крепко удерживаемый рукой, лежал на его груди. Егор закрыл глаза, стиснул зубы, напрягся всем телом, снова почувствовал боль в ногах и передернул затвор пистолета, дослав патрон в патронник. Тот щелкнул, издав характерный звук на всю палату.

– Ты чего это, братишка? – испуганно протянул один из раненых, увидев пистолет в руке Щукина.

– Не дури, парень! – прохрипел еще один солдат.

– Оставь это, братец! Брось затею! – почти прокричал в его сторону кто-то в помещении.

Послышалась возня. Чьи-то шаги устремились к двери.

– Санитары! Санитары, сюда! – закричали в коридоре.

Егор почувствовал, как к его руке кто-то тянется. Реакция его была мгновенной. Отработанным движением он перехватил запястье того, кто стремился забрать у него «вальтер», вывернул схваченную конечность и резко откинул в сторону.

– Не трогайте меня! – громко и злобно рявкнул он и открыл глаза.

Потом быстро осмотрелся по сторонам и добавил уже намного тише:

– И не мешайте. Я все уже решил для себя.

Солдаты в палате опешили. Часть из них, кто мог ходить с костылями, попытались быстро покинуть помещение. Кто от страха, а кто за компанию с ними. С Егором оставались те, кому смерть после фронта уже была не страшна, и те, кто не мог самостоятельно передвигаться из-за ранений.

– Не дури, парень, – снова произнес кто-то в палате, пытаясь вразумить решившего застрелиться разведчика.

В коридоре зашумели. Дверь распахнулась, и в проеме появился тот самый доктор, что днем ранее вынес приговор об ампутации ноги сержанту Щукину. Разведчик встретил его равнодушным взглядом. Рука с пистолетом на его груди зашевелилась. До решающего рокового выстрела оставался всего один шаг. Видя открывающуюся картину, доктор направился прямо к кровати Егора. На ходу он схватил стул, что стоял возле входа, приставил его к койке раненого, сел и медленно заговорил с ним тихим голосом:

– Понимаю тебя, разведчик. Сам такой. Я бы тоже так сделал, как ты. Жизни не представляю в роли калеки.

Щукин медленно повернул лицо к врачу.

– Я ведь все узнал про тебя, – продолжил тот, извлекая папиросу из простенького алюминиевого портсигара, что собственноручно делали раненые солдаты, в руки которых попадалась обшивка сбитых и упавших на землю немецких самолетов.

Доктор закурил.

– Ты, оказывается, много боевых отличий имеешь. Четыре раза награжден! У меня таких пациентов еще не было. – Он выдохнул дым и повернулся к разведчику. – Генерала довелось лечить. Так тот трижды орденоносцем оказался. Героя Советского Союза тоже выхаживал. А вот солдата с четырьмя наградами впервые судьба мне подкинула. Ты первый такой!

Егор почти не реагировал на его слова. Он равнодушно смотрел то в потолок палаты, то как курит врач и продолжал сжимать в руке готовый к выстрелу «вальтер».

– Я вот что подумал, сержант, – чуть громче обратился к нему доктор. – Над ногой твоей я могу, конечно, поколдовать какое-то время. Но гарантии дать у меня не получится.

Глаза разведчика вспыхнули от услышанного. Сердце его заколотилось сильнее. В нем поселилась крохотная надежда на спасение, на жизнь.

– Дело будет непростое, – делая вид, что не обращает на реакцию Щукина никакого внимания, продолжал говорить врач, пряча выражение своего лица за густым облаком табачного дыма. – Придется очень болезненно промывать тебе рану. Возможно, не раз и не два. Если дело пойдет и ты все выдержишь, то ногу твою спасем.

Егор от удивления приоткрыл рот. Глаза его засияли. Рука с пистолетом в ней дернулась. Пальцы разжались, и «вальтер» упал ему на грудь.

Доктор продолжил:

– Сам, наверное, знаешь, что когда пуля в тело твое попала, то за собой она протащила всю грязь от твоей формы, которую на фронте ты не особо часто стирал. Да, я понимаю, что не до стирки там было. Но вся дрянь, какая на одежде и сапогах твоих была, в рану и затянулась. А потом там гнить начала. Оттого и заражение началось.

Егору все сказанное было давно знакомо. Его первое ранение очень напоминало последнее. Только пуля там была всего одна. Да и рана не сквозная, навылет, а по касательной его бедро чуть выше колена задело. Но гниль тогда тоже пошла по ноге, возможно, по такой же причине.

Он вопросительно взглянул на врача.

– Обезболивающих препаратов у меня нет, – резким тоном продолжил тот. – В качестве анестезии могу предложить только спирт. Первую операцию могу провести уже сегодня. Но только по-живому. Выдержишь?

– Да! Конечно! Я на все пойду! Делайте, что нужно! – захрипел Егор, с трудом подбирая слова, надеясь на спасение от приговора к ампутации.

– Делать буду так, – не унимался врач, будто все еще ставя Щукина перед выбором: спасать ему ногу или все же отрезать. – Пропитанный спиртом бинт мне придется протаскивать через пулевое отверстие в твоей ноге. Так буду делать чистку. И не раз, и не два! Пока не увижу результата. Будет заживать рана, значит, все в порядке. Если нет, то ампутирую твою ногу начисто! Понял?

Егор закивал, видя спасение в том, что предложил ему военврач.

– Значит, договорились! – заключил тот и подбадривающе добавил: – Я от разведчика с четырьмя боевыми наградами другого и не ожидал!

Щукин снова закивал, на что доктор протянул ему руку в готовности забрать наделавший шума в госпитале трофейный «вальтер». Тот подчинился, разжал пальцы и выпустил из них рукоятку оружия. В палате одобрительно загудели раненые солдаты, наблюдавшие сцену общения Егора с врачом со стороны и слышавшие все, что прозвучало из уст военного медика.

– Готовьте операционную через час, – произнес тот медицинской сестре, что ждала его в дверном проеме палаты.

Егор закрыл глаза. Выбор перед ним стоял не простой. Но появилась надежда. Под учащенный стук собственного сердца он начал мысленно готовить себя к предстоящему испытанию.

– Держись, братец! – подбодрил его кто-то из раненых.

– Молоток, разведчик! – подхватил слова первого второй.

– Все будет хорошо, солдат! – произнес третий, чьи слова вывели Егора из оцепенения и вселили в него уверенность в благополучное окончание весьма непростого плана лечения его правой ноги.

Он часто и прерывисто задышал. Начал теребить руками влажную от пота простыню. Мысли о предстоящей операции не давали ему покоя. А вдруг врач обманет его? Вдруг под видом чистки раны ампутирует ему ногу? И если будет так, то зачем он отдал ему свой трофейный «вальтер»? Покончить с собой в случае неудачи он уже не сможет, не из чего будет застрелиться. Но он еще и дал слово врачу, заключил договор. И теперь, если операция не принесет пользы, то его согласие на лишение конечности уже есть. От этой мысли Щукина передернуло.

В палате кто-то громко произнес его фамилию.

– Я! – по уставу отозвался Егор.

Молоденький, почти подросток, санитар подошел к нему и поднес к его губам кружку, источавшую запах спирта.

– Пейте, – произнес он.

Щукин тут же подумал, что врач не обманет, раз подготовка к операции началась. Он выхватил кружку из рук санитара и жадно выпил спирт до самого дна, почти не чувствуя его вкуса.

– Ого! – пронеслось по палате.

– Довели человека, – тихо добавил кто-то.

Измотанный переживаниями, Егор уронил голову на подушку и тут же уснул. Спирт обессилил его, ударил по ослабленному ранением, кровопотерей и избытком чувств организму.

Очнулся он уже в операционной. К его губам снова подносили кружку не то с водой, не то со спиртом. Он опять пил из нее, не ощущая вкуса. Просто глотал, что подали. Врач произносил персоналу команды. Кто-то рядом с Егором суетился. Его руки и ноги привязывали к поручням на операционном столе. Полным ходом шла подготовка к спасительным для него действиям. Он лежал и верил, что все получится, надеялся на лучшее и готов был терпеть для этого любые мучения, что уготовила ему судьба.

– С Богом! – тихо произнес врач, поправляя на лице в очках марлевую повязку.

– А ты не стесняйся, разведчик, кричи, если невмочь терпеть будет, – прозвучал над головой Егора чей-то бас, а над его лицом склонилась голова санитара. – Тут все кричат. Тут можно.

Щукин обессиленно закивал ему в ответ. Но кричать в итоге не пришлось. Обильная доля спирта в крови очень сильно притупила в нем боль. К тому же сыграл свою роль настрой бойца, его мысленная готовность к терпению, к страданию, к сильным переживаниям. Он выстоял, выдержал весь процесс, продолжавшийся около получаса. Потом, когда доктор дал команду на перевязку, что означало конец операции, Егор отключился и проспал до обеда следующего дня.

– Как самочувствие? – спросил его врач, но не тот, который чистил рану в ноге, а другой, чье лицо разведчику было незнакомо.

– Болит, – просто ответил раненый, чувствуя тупую тяжесть в прооперированной конечности.

– Это хорошо. Должна болеть, – произнес врач и добавил к сказанному вопрос, которым доктора обычно контролируют сознание солдат: – Откуда родом?

Егор натянуто улыбнулся.

– Из-под Тулы, – ответил он и ошарашил того неожиданной фразой: – Есть хочу!

– Ого! – заулыбался врач. – Ну если так, то жить точно будешь. Значит, на поправку пойдешь!

– Ну, разведчик! Ну даешь! Переполошил ты наш улей! Вчера весь вечер только о тебе и говорили. Думали, не сдюжишь! А ты молодцом был! – заговорил с Егором один из раненых в палате, что подсел к нему на кровать, как только помещение покинул военврач.

– А «вальтер», разведчик, у тебя откуда? Как пронес? Нас всех шмонали, все наизнанку вывернули. А ты взял и пронес! – ухмылялся другой солдат, что на костылях подошел к койке Щукина.

– Так я же разведчик! – скупо, но с ухмылкой на лице ответил Егор.

– И то верно! – услышал он в ответ.

– Так, может, и мина противотанковая у тебя с собой есть? – съязвил тот, что был на костылях.

– Есть, конечно! – заулыбался, отвечая, Щукин. – Там, в вещмешке, посмотри.

Раненые вокруг засмеялись.

– А вот поклажу твою всю целиком особист унес! – вклинился в разговор раненых еще один солдат, который тоже на костылях приблизился к койке Егора.

В палате установилась тишина. Вмешательство органов контрразведки не внушало никому радости. Улыбки на лицах раненых моментально погасли. Почти в полной тишине все собравшиеся стали расходиться по своим местам, а то и вовсе покинули помещение, переместившись в коридор.

– Разберемся, – успокаивающе произнес разведчик.

Рано утром, едва открыв глаза, он увидел перед собой офицера-особиста с погонами старшего лейтенанта. Тот сидел перед его кроватью и пристально смотрел на лицо Егора, будто бы пытался прочитать его мысли. Разведчик ответил ему тем же и, не отводя глаз, начал сверлить взглядом своего гостя. Через полминуты офицер произнес:

– Сержант Щукин.

– Так точно, – ответил Егор, стараясь в присутствии старшего по званию принять лежа на кровати стойку смирно.

Старший лейтенант опустил взгляд, начал что-то рассматривать, что лежало на его ладони, а потом выложил это на простыню рядом с плечом Егора.

– Вопросов к тебе, сержант Щукин, у меня нет. Выздоравливай, возвращайся в строй и бей фашистскую гадину дальше, – произнес он, потом резко поднялся со стула и, надев на голову фуражку, направился к выходу.

Тот проводил его взглядом и посмотрел на предмет, что положил офицер на простыню рядом с ним. Это были его собственные награды и орденские книжки. А возле кровати лежал на полу ставший родным солдатский вещмешок бойца. Днем ранее особист изъял все для досмотра, после случая с трофейным «вальтером», а потом вернул, предварительно тщательно изучив его нехитрое содержимое.

– Видал, как оно может быть? – обратился к Егору тот самый раненый, что вчера первым подсел к нему на край кровати. – Если ты заслуженный герой, то тебе многое прощается, даже в контрразведке.

– А что? Особист – нормальный мужик! Просто работу свою делает, и все, – заключил солдат на костылях, остривший днем ранее по поводу наличия в вещмешке разведчика противотанковой мины.

Толпу собравшихся возле койки Егора раненых отвлекла неожиданно произнесенная кем-то громко и демонстративно сказанная фраза:

– Старшина идет! Дядя Вася!

В палату в сопровождении пожилой медицинской сестры вошел низенький, с большими пышными усами, седой и кривоногий солдат, погоны которого не было видно из-за накинутого поверх гимнастерки белого халата.

– Старшина – завхоз госпиталя, – прошептал один из раненых на ухо Егора. – Дядей Васей все кличут.

Разведчик вытянулся на кровати. Усатый солдат в халате направлялся к нему.

– Это ты вчера тут пистолетом размахивал? – не останавливаясь, произнес старшина, уставившись на бойца и особенным взглядом, как бы по-хозяйски, разглядывая того с головы до ног.

– Я, – немного растерянно ответил Егор, не понимая, что хочет от него завхоз госпиталя.

Старшина нахмурился, продолжая бороздить взглядом по кровати и телу раненого. Закончив осмотр, он произнес:

– Приказано после обеда тебя помыть и побрить. Готовься. Я приду за тобой. А это, – он указал пальцем на лежащие на простыне награды разведчика, – я у тебя заберу на время, а потом верну. Приказано гимнастерку тебе новую справить. Чтоб все чин по чину было. Чтоб с иголочки у меня был.

Дядя Вася бесцеремонно, но аккуратно, будто с глубоким уважением, сгреб в ладонь ордена и медали Егора.

– После обеда, – снова произнес он и, повернувшись, направился к выходу из палаты, все так же сопровождаемый медицинской сестрой.

Как и было назначено старшиной, сразу после обеда два санитара с идущим перед ними завхозом госпиталя прибыли в палату за Егором. Его аккуратно переложили с кровати на носилки, укрыли шинелью и понесли куда-то во двор. Путь завершился в небольшом здании за пределами госпиталя, где было тепло, и бойца поджидали три медицинские сестры в халатах и брезентовых фартуках. В углу помещения, куда внесли носилки, топилась печь-каменка, на которой грелись две огромные кастрюли с водой, что было заметно по обилию пара над ними. На веревках вдоль стен висели куски материи. Было влажно, пахло мылом.

Егора переложили с носилок на огромного размера стол с мокрой поверхностью.

Одна из медсестер, женщина по возрасту как мать разведчика, произнесла довольно бесцеремонным тоном:

– Нас тут стесняться нечего. Тут вас каждый день по два-три десятка моем. Так что не кривляйся. Быстрее начнем, быстрее отмоем тебя. А то со вшами и прочей заразой привозят вас с фронта.

– За рану свою не беспокойся. Мы опытные, не замочим ее, – как бы успокаивающе, в противовес первой медсестре, произнесла вторая, такая же по возрасту, но, как показалось Егору, с более добрыми глазами.

– Вы мойте его, а я за бритвой! – перебил женщин усатый старшина дядя Вася.

Примерно через два часа носилки с разведчиком, облаченным в чистое исподнее, прошедшим через помывку, бритье щетины на лице и перевязку ран, внесли назад в палату. Там, как заметил Егор, произошли изменения. Койка его теперь стояла в углу возле окна. Белье на ней было полностью заменено на чистое и свежее. Рядом с кроватью поставили стул, на котором лежал вещмешок с его личными вещами. А на самом видном месте в палате, над кроватью Щукина, прямо на стене, красовалась его новенькая гимнастерка с сержантскими погонами, сиявшая белизной подшитого подворотничка и его наградами над клапанами карманов.

– А это зачем, товарищ старшина? – удивленно пролепетал Егор, обращаясь к дяде Васе. – Перед людьми неудобно. Нельзя же так. Разрешите убрать.

– Не разрешаю! – резко перебил его завхоз госпиталя. – Приказ начальства. Всех героев, что тут проходят лечение, отметить перед остальными новой формой одежды с обязательным ношением знаков отличия на ней.

Егор с шумом выдохнул воздух. К такому отношению к себе, воспитанному в скромности, стыдливости перед другими, когда его в чем-то возвышают или прославляют, он не привык. Лицо его загорелось от чувства неловкости. Он встретился глазами с тем самым раненым солдатом из своей палаты, который съязвил вчера насчет противотанковой мины.

– Помоги снять, – прошептал он ему, пока старшина отвлекся на разговор с кем-то из санитаров.

Боец на костылях нахмурился в ответ, пожал плечами и отвернулся, давая понять, что не собирается выполнять просьбу разведчика.

Егор посмотрел на еще одного раненого, который мог самостоятельно передвигаться при помощи трости. Тот также отвел взгляд в сторону. Чуть позже, пока завхоз госпиталя все еще беседовал с кем-то из персонала, он подошел к разведчику и прошептал:

– Никто не поможет тебе, сержант. Все, наоборот, зауважали тебя. Только не подумай, что за награды твои. Тут достойных ребят хватает. Просто ты первый, кто своего здесь добился, заставил докторов шевелиться. Нет, ты не подумай. У них работы и так выше крыши. Иные на ногах еле стоят, так умаются. Мы к ним со всем почетом относимся. Только как тебя в операционную унесли, а потом на помывку, так нам всем белье постельное раньше срока сменили. Жалобы записали. Для этого сам особист приходил да вежливо со всеми разговаривал. А потом нам всем по чуть-чуть спирта раздали, прямо как по-фронтовому.

У Егора от удивления вытянулось лицо. Обстановка и так для него была непривычной. Он давно не видел такой чистоты, белизны, больших окон, не спал на свежем белье. Два с лишним года фронта полностью отучили его от соблюдения чистоты и стерильности. Даже баня на передовой или в ближнем тылу не была нормой. Мыться приходилось раз-два в месяц, а то и того реже. Со вшами, как говорится, спали в обнимку.

Даже первое его лечение в госпитале для легкораненых коренным образом отличалось от того, что он увидел здесь, в глубоком тылу. Тут, далеко за линией фронта, за много сотен километров от нее, под лечение раненых было выделено целое здание бывшей школы с большими оконными проемами и огромными классами-палатами. Помещения были заполнены кроватями с матрацами и чистым постельным бельем. Пахло хлоркой, лекарствами, стираными перевязочными материалами и спиртом.

А в феврале сорок второго года его с передовой привезли туда, где под госпиталь были выделены простые крестьянские избы, чудом уцелевшие во время боев в тех местах. Часть из построек наскоро восстановили саперы и местные жители. Залатали крыши, подмазали печи, забили оконные проемы, что остались без остекления. Кроватей почти не было. Вместо них на холодных земляных полах лежали дощатые настилы, застеленные соломой, на которую каждый раненый укладывал как простыню свою плащ-палатку. В качестве подушки использовался вещмешок, а одеяло заменяла шинель. Под операционную переделали бывшее здание сельсовета, да и то лишь потому, что в нем просто уцелели окна, а значит, было светло.

– Товарищ старшина! – снова обратился Егор к завхозу. – Разрешите снять гимнастерку со стены. Стыдно перед остальными. Не могу я так.

– Отставить стыд перед остальными! – почти закричал на него дядя Вася, будто делал это специально, чтобы все остальные узнали причину особого отношения к Щукину. – У меня приказ начальства. Все, кто имеет боевые награды Родины, должны выставить их напоказ, в пример остальным, для поднятия настроения и боевого духа.

Завхоз прошелся по палате, сложив руки за спину, будто не говорил, а читал лекцию всем присутствующим.

– На первом этаже у меня есть старшина-артиллерист с орденом, – продолжил он. – В соседней палате сапер и связист с медалями. Оба рядовые. В дальней – сержант-пулеметчик с медалью. На втором этаже еще двое. Один с орденом, другой с двумя медалями. Мне приказано всех отметить вывешиванием напоказ остальным новой форменной гимнастерки с погонами и всеми наградами.

Дядя Вася застыл на месте и пристально посмотрел на Егора.

– На днях из газеты к нам уважаемые люди приедут. Будут фотографировать отмеченных боевыми наградами товарищей и писать про них хвалебные отзывы, – проговорил, как на митинге, старшина и, щелкнув каблуками ботинок, зашагал в сторону выхода.

– О как! – прокомментировал слова дяди Васи тот самый раненый, что передвигался, опираясь на трость. – Хвалебные строки писать будут.

Никаких уважаемых людей из газеты Егор с товарищами так и не увидел. Их вероятное появление когда-то в будущем волновало разведчика не более двух-трех минут. Основные мысли его были направлены на результаты работы докторов с его ранами на ногах. Час за часом, день и ночь напролет он смотрел на свою правую ногу, ту самую, что могла быть ампутирована в случае отсутствия положительных результатов в ходе последующих ее осмотров и перевязок.

Через несколько дней военврач провел новую чистку. Егора снова принесли на носилках в операционную, предварительно влив в него с полкружки спирта. Потом добавили еще, когда он уже лежал на столе. Разведчик пыхтел, отдувался, мучился, но глотал зловонную жидкость. Все было поставлено им сейчас на кон. Жить инвалидом, одноногим калекой он не хотел. Все его нутро, вся сущность противилась такой перспективе. Плюс в ампутации ноги он видел только один – возвращение живым к родителям. Если ногу ему все же сохранят, то, скорее всего, он снова окажется в строю, вероятно, что снова в разведке, а значит, что вновь будет рисковать своей жизнью, цена которой на фронте невероятно низка.

Но свой выбор он уже сделал и лишь колебался, с крайней степенью волнения в душе ожидая очередного осмотра у врача. Нога болела, беспокоила его и своим теперешним состоянием, и перспективой быть ампутированной при самом плохом результате лечения.

Егор выдержал новую чистку ран. Скрипел зубами, напрягался что есть силы, вцепляясь пальцами рук в столешницу, на которой лежал. Его, привязанного к ней, держали крепким хватом санитары, не давая брыкаться от боли. Он подчинялся им, терпел, но все равно под занавес работы врача не выдержал и издал протяжный хриплый вой.

– Кричи, если больно! – услышал он совет от медицинской сестры, что помогала доктору.

Егор сдержался. Кричать не стал. Мокрого от пота, пьяного от спирта, его оставили полежать в покое после перевязки.

– Ну что, сержант, – произнес военврач, закурив и наклонившись над разведчиком, глядя ему прямо в глаза. – Твоя левая конечность меня совсем не беспокоит. Она почти здорова. Прыгать ты точно будешь. На правой ноге одна рана хорошо затянулась. А вот вторая нам с тобой все портит. Весь вопрос в ней. Бесконечно долго я в ней ковыряться не смогу. Максимум еще один раз. Если результата не увижу, то буду ее ампутировать. Скорее всего, ниже колена.

Егор с напряжением выслушал слова доктора, словно они были приговором. Шанса на благополучный исход дела он не увидел в произнесенных словах. Все, что смог он ответить на это, было лишь:

– Пожалуйста, делайте все, что возможно. Я не хочу быть калекой.

Врач выдохнул дым. Еще раз посмотрел на беспомощно лежащего перед ним разведчика и произнес:

– Я и так делаю, что могу, и даже больше. Кого другого уже сразу пустил бы под нож. А вот за тебя решил побороться. Сам вижу, сержант, какой ты. Столько наград на фронте просто так не дадут. Да и по тебе все видно.

Он еще раз выдохнул дым и добавил, делая паузы между предложениями:

– Все медсестры за тебя просят. Даже особист подходил. Представляешь? Так что буду делать все, что смогу, и дальше. Но… – Военврач отвел взгляд в сторону и после паузы продолжил: – Если что, договор у нас с тобой есть.

Егор всхлипнул от услышанного. Его передернуло. Он заскреб пальцами по столешнице, как будто старался уползти по ней от угрозы ампутации ноги.

– Нет! – тихо и жалобно простонал себе под нос, когда остался один.

Доктор вышел из операционной. За разведчиком пришли санитары.

Все последующие дни и ночи он провел в мыслях о своей ране, в страданиях от неимоверной боли. Он ушел в себя, почти перестал реагировать на то, что творилось вокруг него в палате. Молча и беззвучно принимал лишь половину приносимой ему пищи, отказываясь от нее после нескольких принятых внутрь ложек или кусков.

– Да ешь ты, ирод! – почти закричала на него пожилая медсестра, та самая, что сопровождала завхоза госпиталя.

Она специально пришла в палату, где лежал Егор, чтобы лично покормить его с ложки, а главное – заставить есть.

На ее крик он ответил лишь равнодушным взглядом, который не выражал ничего, кроме полного отсутствия интереса к жизни.

– Ешь ты, ешь! – снова давила на него пожилая медсестра. – Не будешь нормально питаться, не будут твои раны заживать. Весь госпиталь только о нем и говорит, а он никак не реагирует.

Она опустила тарелку с едой себе на колени, отвернулась к окну и заговорила уже намного тише, будто разговаривала сейчас сама с собой:

– Сестры домой с дежурства приходят и детям своим осиротевшим без отцов про тебя рассказывают. Говорят им, как ты назад на фронт рвешься. Потому и калекой жить не хочешь, что так сильно вернуться желаешь. А они, малыши и те, что повзрослее, даже хотят сюда прийти, на тебя вживую посмотреть. Передать тебе, чтобы поправился поскорее и снова воевать начал. Чтоб за их отцов, за похоронки все отомстил. А ты тут не ешь ничего.

Егор повернулся к медсестре, когда почувствовал в ее голосе плач. Та действительно вытирала крохотным платочком слезы, что бежали по ее щекам, и продолжала:

– Этой похлебки и каши, что я в тебя впихиваю, они почти совсем не видят. Сидят полуголодные. Зато верят в твое возвращение на фронт, в подвиги твои новые. А потому готовы последнее отдать тебе, чтобы ты поправился. Готовы голодать, лишь бы ты поквитался за их отцов и братьев.

Егор опустил глаза. Слова пожилой медсестры тронули его сердце. Он почувствовал себя предателем интересов многих и многих людей. Он действительно уже опустил руки, плыл по течению жизни. Просто лежал в палате и ждал той развязки, что сама к нему придет. И ничего, абсолютно ничего не предпринимал для успешного завершения дела.

– Дайте тарелку, – виновато прошептал он женщине. – Я сам. Я все съем. Я вам обещаю, что поправлюсь. Пусть так детям и передадут. Поправлюсь, встану на ноги, вернусь на фронт и буду мстить.

На следующей перевязке Егор попытался выудить из обрабатывавшей его раны медсестры хоть какую-то информацию о своем состоянии. Но лишь услышал от нее сухо произнесенные слова:

– Левая заживает. А о правой пусть сам врач тебе скажет.

Разведчик стиснул от досады зубы. Ответ работницы госпиталя не внушал ему ничего хорошего. Он стал с нетерпением ждать врача, но тот, придя в палату для осмотра раненых, ничего не сказал и лишь отмахнулся.

Перед следующей чисткой Егор отказался от спирта. Решил терпеть сам, без помощи единственной госпитальной анестезии. Мысленно он приготовился к решающему бою. Нога болела, но как будто больше не ныла. Он чувствовал ее и разговаривал с ней про себя. Умолял поправиться, сохраниться здоровой.

Он пережил чистку раны поживому, без спирта, под удивленные и восхищенные взгляды тех, кто присутствовал в операционной.

– Бинтуйте! – выдохнул доктор, проводивший операцию, и посмотрел на разведчика.

Стянув с лица медицинскую маску, чтобы привычно выкурить папиросу после проделанной работы, он произнес:

– Сегодня только с одним отверстием пришлось дело иметь. Все затягиваются нормально, заживают. А из этой раны еще гной идет, но не такой, как раньше. И края порозовели. Больше похоже на улучшение твоего состояния. Скажу тебе, сержант, что начинаю верить в то, что нога будет здоровой. Если в ране на перевязке увижу положительную тенденцию, то об ампутации вопрос больше стоять не будет. Отправишься на фронт после полного выздоровления.

Услышав эти слова, Егор почувствовал, как огромная тяжесть разом спала с него. Он выдохнул, набрал полные легкие свежего воздуха. Глаза забегали по сторонам от желания закричать от счастья. Впервые с момента своего появления в госпитале у него появился шанс на благополучное выздоровление, на возвращение в строй.

В его палате раненые солдаты увидели изменения в нем, начали поздравлять его, хотя это было еще преждевременно. Главный осмотр беспокоящей раны был еще впереди. Егор это знал, а потому начал усиленно есть все, что ему приносили для приема пищи. Начал проситься вынести его на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Стал каждый день умываться и бриться, демонстрируя всем и даже себе самому, что он готовится к лучшему, что ампутация ноги ему не грозит.

Но это было лишь внешне. Несмотря на маленькую надежду, озвученную доктором, он внутри прекрасно понимал, что шанс на выздоровление хоть и есть, но не полностью вероятен. Вполне может быть и обратное. Нога еще болела и беспокоила его. Но он верил и надеялся на лучшее, старался держаться на глазах других так, чтобы они верили, что худшее с ним позади. И он почувствовал, что его усилия не пропали даром – в палате и даже в госпитале произошел общий подъем духа. Раненые начали чаще шутить и улыбаться. Меньше кричали и стонали по ночам от боли в ранах и от переживаний, накопившихся на фронте. А тем, кто еще находился в депрессии, не реагировал, как когда-то сам Егор, на жизнь вокруг, ставили его в пример, описывали его борьбу за выздоровление, за скорое возвращение в действующую армию.

– Кажется, мы победили! Я не уверен, но все говорит в пользу улучшения состояния, – произнес, нахмурившись, военврач после очередного осмотра ноги Егора.

Боец посмотрел на него взглядом, полным надежды. На глазах его выступила влага. Прогноз доктора на положительный исход лечения почти что начал сбываться. Шанс не попасть в число калек отчетливо маячил где-то впереди.

– Все медсестры за тебя тайком молились. – Военврач почти вплотную наклонился к лицу разведчика.

Он вставил в его губы папиросу. Вторую взял сам. Они закурили.

– Тут у нас недалеко церковь есть. Еще задолго до войны ее закрыли. Склад устроили, – начал свое повествование доктор, когда операционную покинул весь медицинский персонал. – Так там все равно службы ведутся. Тихо, скромно. Так вот, медсестры, что постарше, туда иногда ходят. За тебя в том числе молятся. Мне об этом уже доложили.

Егор с удивлением посмотрел на врача.

– Да. Не удивляйся, сержант, – выдохнул он дым и добавил: – Видать, отмолили они тебя.

– Вы перед каждой чисткой говорите «с Богом!» – ответил ему разведчик, пытаясь поддержать разговор.

– Говорю, – ответил тот. – А ты крещеный?

Егор кивнул в знак согласия.

– И в партии состоишь?

– В феврале приняли, – коротко произнес разведчик.

– И я партийный и крещеный! – заулыбался доктор, затягиваясь папиросой.

В их беседе возникла короткая пауза.

– Так что ты про мои слова не говори никому, раз ты партийный. Сам потом поймешь, когда постарше станешь. – Врач подмигнул разведчику и направился к выходу.

– Если доживу, – прошептал ему вслед Егор, отчетливо понимая, что в случае выздоровления он точно будет направлен на фронт, в боевую часть, на передний край.

…Каждый день он стал ждать очередного осмотра и итогового заключения врача по поводу своей правой ноги. Левая уже не волновала его. Рана почти не болела. Она давала о себе знать, когда он начинал шевелить ступней, разминал конечность. Поврежденные немецкими пулями, еще не восстановившиеся мышцы потом болели, не давая разведчику покоя.

– Заживает нога твоя, сержант! Заживает! – Улыбка доктора отчетливо проявилась на медицинской марлевой повязке на его лице.

– Поздравляю! – подтвердила своими словами медсестра, что помогала врачу в работе. – Не зря добивался. Весь госпиталь на уши поднял.

Егор с силой сдавил челюсти, чтобы не расплакаться от навалившегося на него счастья. Он тяжело задышал, пытаясь пересилить естественный эмоциональный внутренний позыв, не показать на людях слабость. И только когда все вышли из операционной, на какие-то секунды оставив его одного, он тихо заплакал, закрыв лицо руками. Прийти в себя и собраться его вынудил санитар, что вошел в помещение. Он прислонил к столу два костыля и произнес:

– Доктор тебе, товарищ сержант, велел передать. Назад в палату свою сам пойдешь. А я помогу.

Уже потом, когда все стихло и наступила глубокая ночь, разведчик понял этот жест врача госпиталя. Тот сознательно вынудил своего подопечного переключиться на что-то новое, нужное сейчас, чтобы вывести из эмоционального потрясения. И он купился на это. Мигом успокоился, сел на край стола и медленно, очень аккуратно, опасаясь потерять равновесие, взял костыли и, опираясь на них, начал не спеша, с помощью санитара передвигаться к выходу.

Получалось у него плохо. Левая нога отвыкла вставать ступней на твердую поверхность, перестала слушаться своего хозяина так, как делала это раньше. Правая машинально и бережно была поджата голенью поближе к бедру. Егор переставлял костыли, попеременно опираясь то на них, то на более здоровую ногу. Последнее он делал быстро, пытаясь поменьше терпеть тут же возникающую боль в медленно заживающих ранах.

Раненые солдаты в палате встретили его с восторгом. Каждый, как новенький, недавно прибывший на лечение, так и старожил, знал, каково было разведчику сражаться за себя еще пару месяцев назад. Многие видели его страдания, старались подбодрить, поддержать словом. Теперь же его ставили в пример другим, кому было тяжело, всякий раз говоря:

– Вы только пистолетами не размахивайте, как сержант Щукин, и все у вас будет хорошо!

Егор улыбался в ответ на это.

– Долго он расхаживать ее будет. Мучительно больно. Не месяц и не два пройдет. Голени, как тростиночки, словно девичьи. Одни кости остались. Мышцы почти все перебиты, – констатировал седой, довольно пожилой доктор, который, по слухам, ходившим среди раненых, прибыл в госпиталь из самой Москвы для инспекции и помощи в лечении сложных ранений.

– Этот справится! – ответил ему военврач, что лечил ноги Егора. – Через такое прошел, что я в этом просто уверен. Можете не сомневаться.

– Как тебя зовут, солдат? – перевел взгляд на лицо разведчика старый доктор и по-отечески посмотрел в него.

– Сержант Щукин! – привычно произнес Егор, соблюдая воинский устав.

– Сколько лет тебе, сержант Щукин? – не меняя выражения лица, задал ему вопрос врач, продолжая смотреть в лицо солдата.

– В мае двадцать один год исполнился, – теперь уже просто, без упора на уставные отношения, ответил разведчик, видя в продолжении произносимых слов не просто интерес, а доброту к нему и искреннее желание помочь.

– Так вот что я тебе скажу, сержант Щукин, – продолжил старый доктор, переводя взгляд то на ноги Егора, то на его лицо. – Если будешь лежать, то мышцы твоих ног атрофируются и ходить ты вообще не сможешь. А если начнешь каждый день пешие прогулки совершать, постоянно увеличивая нагрузку, через время поправишься. Тогда и бегать будешь, и танцевать.

Егор нахмурился. Лечение его ноги не закончилось. Впереди предстоял, скорее всего, довольно долгий и трудный путь восстановления.

– Считай, что учиться ходить тебе придется заново, – проговорил старый доктор и, переведя взгляд на военврача госпиталя, добавил уже в его адрес: – А вы проконтролируйте, чтобы он старался.

Седая голова накренилась в сторону лежащего на операционном столе солдата, подчеркивая, о ком идет речь.

– Сержанта Щукина нечего контролировать! – резко и с долей сарказма в голосе ответил военврач. – Теперь, после ваших слов, он день и ночь ходить будет. А как только начнет это делать уверенно, то сразу на фронт убежит. Я в этом убежден.

Старый доктор и Егор одновременно ухмыльнулись от услышанного.

Разведчику опять стало понятно, зачем были сказаны эти слова. Его не только подбадривали, но еще и давали понять, что придется приложить немало усилий, чтобы завершающий процесс лечения прошел так, как надо.

С этого дня, невзирая на погоду, Егор брал в руки костыли и начинал бродить с их помощью, сначала по своему этажу, потом по следующему. Далее он направился во двор, где много раз обошел все постройки вокруг. Через несколько недель начал осваивать территорию за пределами госпиталя, первым делом наматывая круги по периметру забора, затем стал выбираться еще дальше, оставляя следы своих ног и костылей на всех окрестных дорожках и тропах.

Его можно было всегда найти по отметинам на земле. Пара круглых точек по краям отпечатка одной, только левой ступни. Потом к вмятине в глине на тропинках стал добавляться еле заметный отпечаток носка правого солдатского ботинка, который Егор начал легонько ставить на землю, старясь давать немного нагрузки больной ноге. Со временем он становился более отчетливым, глубина продавленного им грунта увеличивалась. Через какое-то время начал появляться след от каблука, что говорило о попытке разведчика все сильнее и сильнее нагружать свою правую ногу.

К концу лета Егор перешел с костылей на трость, которую держал поначалу исключительно в правой руке, чтобы снижать, а потом и понемногу повышать нагрузку на конечность, доставившую ему когда-то столько страданий и боли. Он кривил лицо, боролся с эмоциями, гасил в себе мучительные ощущения и упорно ходил по округе, с каждым днем увеличивая время ходьбы и пройденное расстояние.

После окончания прогулки он возвращался к себе в госпитальную палату, снимал мокрую от пота гимнастерку и растягивался на простыне, давая отдохнуть измученным прогулками ногам. Истерзанные пулями мышцы с трудом, но восстанавливались, болели, особенно по ночам, порою не давая спать своему владельцу. Натруженные и натертые костылями подмышки страшно ныли от потертостей на коже. Егор терпел, стискивал от боли зубы и отворачивался к стенке, чтобы никто из раненых не видел его настоящих страданий, написанных на его лице.

Давать слабину на людях он позволить себе не мог. Солдаты со всего госпиталя, особенно молодые, еще совсем зеленые, стекались к его койке, как правило, перед сном. Все хотели слышать от него рассказы о подвигах разведчиков-сослуживцев Егора, о поисках в ближнем тылу врага. Они с завистью и уважением смотрели на его награды, которые, согласно приказу начальника госпиталя, ему нельзя было убирать и предписывалось держать у всех на виду.

Он никогда ничем не хвастался и, вопреки желанию молодых солдат услышать от него рассказы о героизме разведчиков, старался преподать им те необходимые уроки, которые могли бы в будущем пригодиться на фронте, на передовой. Он рассказывал об особенностях маскировки, углубляясь в детали. Говорил о быте в блиндажах и землянках, о взаимопомощи между солдатами, так необходимой в бою. Рассказывал о правильном уходе за личным оружием, об особенностях эксплуатации винтовки, пулемета и автомата. Говорил о том, что необходимо знать правила оказания первой медицинской помощи, владение которыми может помочь спасти свою жизнь и жизнь товарища в боевой обстановке.

Молодые солдаты его внимательно слушали, вникали в слова, задавали вопросы. А он отвечал им, углубляясь в детали своих рассказов, в особенности того или иного дела. Егор старался оправдать доверие главного врача госпиталя, возложившего на разведчика ответственность за влияние на умы тех, кто еще не имел того опыта, который за два с лишним года фронта приобрел он сам.

Стенами палаты авторитет Егора не ограничивался. Облаченный в гимнастерку с сержантскими погонами артиллериста, с нашивками за ранения, с наградами, в выгоревшей на солнце пилотке на голове, он выходил на свои долгие ежедневные прогулки за пределы ограды территории госпиталя. За ним часто следовали те, кому доктора предписывали, как и Щукину, разрабатывать конечности ходьбой. Один или с кем-то, он обходил улицы, стараясь выбирать маршрут с частыми подъемами и спусками, чтобы как можно сильнее заставить работать мышцы ног, дать им нагрузку.

Местные жители узнавали его, здоровались, расспрашивали о фронте, угощали то колодезной водой, то махоркой, то спелым яблоком из собственного сада. Некоторые просили принести его вещи для стирки, чего он очень смущался, не желая чем-то обременять добрых людей. Рассказывал о боях, пытаясь сначала уловить настроение того, кто спросил, чтобы не навредить своему слушателю, в случае если тому уже пришла похоронка, а то и не одна. И таковых ему на пути встречалось много.

Мальчишки с городских улиц, увидев Егора, начинали следить за ним, прячась в кустах. Смущенно улыбались, когда он начинал в ответ заигрывать с ними и обнаруживал их засады еще на подходе к ним, в тот самый момент, когда они его не ждали. За что потом в знак благодарности чумазые, загорелые до черноты и по-летнему босоногие ребята всех возрастов демонстративно вышагивали за ним, следуя по пятам. Куда шел он, туда и они.

Местные девушки, достигшие того возраста, когда на них начинают обращать внимание парни, завидев разведчика, либо уходили прочь с его пути, стыдливо прятались в домах и за оградами, тайком провожая его взглядами. Либо оставались на месте и смущенно улыбались ему, сверкая глазами. Егор отвечал им тем же, подмигивал, но не останавливался, шел дальше, видя перед собой только одну-единственную цель, к которой стремился с момента попадания в госпиталь.

– Зашел бы! А то все мимо ходишь, заглядываешься, – неожиданно позвала Егора к себе в дом молодая, немного старше его самого женщина, часто попадавшаяся ему на глаза при посещении одной из улиц.

Разведчик от неожиданности вздернул брови. Такой прямоты по отношению к себе он не ожидал. Душа солдата очерствела за годы пребывания на фронте. Он привык к воинской дисциплине, к смертельному риску, к ответственности за выполняемые боевые задания, к жесткому спартанскому быту на передовой. Там было не до любезностей. Почти не встречались женщины. А если они и попадались на глаза, то только в полковом или дивизионном штабе, в санитарном батальоне.

Егор сбавил шаг и внутренне напрягся. Став профессионалом в своей нелегкой фронтовой специальности, он почти полностью утратил навыки общения с противоположным полом. Крайняя степень смущения сковала его. В нерешительности он почти остановился, но потом, чтобы не испытывать неловкой для себя ситуации, ускорил шаг и пошел прочь от проявившей интерес по отношению к нему женщины.

На следующий день, пытаясь избежать встречи с попавшейся навстречу женщиной, он выбрал другой маршрут и направился по параллельной улице, решив, что уклон дороги на ней соответствует его требованиям для нагрузки на ноги. По какой-то нелепой случайности они снова встретились, теперь уже лицом к лицу, сами того не ожидая. Егор невольно остановился, одновременно с удивлением и легким испугом посмотрел на женщину.

Ростом примерно с него, очень стройная, темноволосая, довольно красивая, с точеными, правильными чертами лица, на котором особенно выделялись черные глаза с пронзительным взглядом. Устоять, не смутиться было от такого нельзя. Взор женщины практически парализовал волю разведчика. Он замер на пару секунд, поддавшись очарованию случайно встретившейся красавицы на своем пути.

Она заулыбалась ему в ответ, замедлила шаг и чуть отвернулась, а потом, снова посмотрев на Егора своим пронизывающим насквозь взглядом, улыбаясь, спросила:

– Ну что, герой, все равно попался!

Щукин почувствовал, как к его лицу приливает жар и он от смущения покрывается румянцем. Ему было неловко оказаться в ситуации, когда воля оказалась парализованной. Даже заклятые враги на фронте ни разу за его боевую жизнь, многократно подвергаемую смертельному риску, не доводили его до такого состояния.

– Так ты зайдешь в гости или нет? – Засмеялась красавица, видя смущение разведчика.

Пасовать перед женщиной Егору не хотелось. Выработанная на войне смекалка и находчивость моментально заставили его мозг активно искать решение и принимать меры. Стоявшая перед ним красавица показалась несколько старше его самого, а значит, как подумал разведчик, скорее всего, она замужем. А отсюда могло следовать, что супруг ее наверняка воюет, в то время как она позволяет себе вольности, находясь в глубоком тылу одна.

– Муж на фронте? – строгим голосом спросил ее Егор, немного изменившись в лице, моментально спрятав смущение.

Красавица опешила, отвела взгляд в сторону. Стало заметно, как меняются ее большие черные глаза, в одну секунду утратившие пронзительность. Она замерла. Разведчик увидел выступившую влагу на ее веках. Подбородок ее затрясся. Она прикусила губы и, еще немного постояв, ответила Егору на его вопрос, но уже совершенно другим голосом, в котором не было показной фальши и игривости:

– Отвоевался уже. Год назад похоронка пришла. Одни мы с дочкой остались.

Егор промолчал в ответ. Женщина закрыла рукой лицо и, чуть склонившись вперед, пошла прочь, стараясь как можно быстрее уйти от случайно попавшегося ей на глаза солдата.

На следующий день Егор снова пошел по той самой улице, где в первый раз увидел красавицу. Навязываться ей он не хотел, но внешний облик молодой женщины привлекал его. Весь вечер он вспоминал их первую, а потом и вторую встречу и мысленно ругал себя за столь резкий тон в общении с ней, чем расстроил ее и заставил впасть в горестные воспоминания. В глубине души он снова хотел увидеть ее, полюбоваться красотой ее глаз, снова испытать незабываемые ощущения от их пронзительности.

Их встреча состоялась. Женщина вешала белье после стирки. А Егор в это время привычно шел мимо и даже сбавил шаг, поглядывая на нее со стороны и любуясь изящными, как ему показалось, движениями ее стройного тела. Но она стояла к нему спиной, а потому не видела, как он появился позади, на дороге, что проходила возле ее дома. Уже потом, когда разведчик, посчитав безрезультатным свое присутствие на этой улице, стал удаляться, она окрикнула его:

– Эй, герой!

Егор остановился и обернулся. Женщина шла навстречу ему и одновременно поправляла на голове волосы, выпавшие из-под косынки.

– Как хоть зовут тебя? – тихо спросила она, остановившись в метре от бойца.

Сначала привычно по уставу он хотел ответить ей, назвав фамилию и воинское звание, но, опомнившись, произнес:

– Егор.

– На мужа моего ты сильно похож, Егор, – сказала красавица, взглянув на разведчика своими красивыми, большими, черными глазами, но уже по-другому, не пронизывающе. – Увидела тебя и обомлела. Почти одно лицо. И лет столько же.

– Мне двадцать один, – сказал разведчик, понимая, что наверняка супруг красавицы старше его самого.

Женщина опешила и пристально посмотрела в глаза солдату. Она нахмурилась, изобразила удивление, потом наклонила лицо, продолжая разглядывать Егора, будто пыталась что-то прочитать в нем или хотела разобраться в чем-то.

– А я решила, что тебе не меньше двадцати семи, – тихо произнесла она и провела своей ладонью по щеке разведчика.

Теперь смутился он, но не дернулся, не отступил перед ее жестом и напором.

– Наверное, не женат еще? – спросила красавица. В глазах ее читалась грусть.

– Не успел еще. Не до того было. Сначала учился, а потом война началась, – ответил Егор, пытаясь не дать женщине впасть в состояние полного уныния от потери на фронте супруга.

Ему хотелось поддержать ее, приободрить, поднять настроение. Они встретились глазами, обменялись легкими, еле заметными дружескими улыбками.

– Иди, Егор. Долечивайся и возвращайся на фронт, – произнесла красавица и провела рукой по плечу разведчика, бросив взгляд на его награды на груди. – Иди и спроси там с врагов за мужа моего. Так спроси, чтобы они долго помнили!

Он закивал в ответ. Ему стало приятно на душе оттого, что расстались они далеко не врагами и смогли оставить друг о друге доброе впечатление.

Женщина улыбнулась ему на прощание. Было заметно, что разведчик понравился ей.

Егор медленно отвернулся и, опираясь на самодельную трость, зашагал в направлении госпиталя. Там его ждали неотложные дела, к участию в которых постоянно привлекались лечившиеся в нем солдаты. Щукин не был исключением. Наравне с остальными он стирал грязные бинты, так как относился к числу тех, у кого руки считались целыми, не поврежденными в боях. Рубил дрова и помогал носить воду из колодцев для кухни, бани и прачечной. Ему доверяли помощь в работе писарей, особенно в вопросах написания писем родным от тех, кто не мог этого сделать самостоятельно, потому что лечил раны на руках. Эти солдаты особенно доверяли Егору, рассказывали ему самое откровенное, делились переживаниями и мыслями о доме, семьях, маленьких детях, что росли без отцов. Разведчик вникал в их душевные проблемы, расспрашивал детали, выяснял подробности. Ему это прекрасно удавалось. Каждый день одно-два письма, написанные рукой Егора, отправлялись адресату, в далекий дом раненого солдата. Иногда ему удавалось что-то приписать от себя. В этих строках он от лица командования хвалил бойца, родные которого потом читали весточку из госпиталя, и благодарил его близких за поддержку.

Деятельность разведчика, его помощь товарищам по несчастью все больше становилась заметна со стороны. Не только раненые солдаты, но и персонал госпиталя обратили внимание на добровольное занятие Егора и его появление там, где он был нужен. Отзывчивость и общительность, умение держать себя в разговоре с теми, кому было особенно тяжело, нравилось в том числе и самим молодым медсестрам, поступившим на работу сразу после окончания соответствующих курсов, а то и просто, по собственному желанию быть полезными в тяжелую годину.

– Товарищ сержант, – звучало то с одной, то с другой стороны, – помогите ведерко с водой поднести.

– С удовольствием! – отвечал улыбающийся разведчик и хватался за ведро, пытаясь оказать поддержку там, где она особенно была нужна.

Просившая его медицинская сестра или санитарка, из числа, как правило, самых молоденьких, одаривала Егора кокетливым взглядом и вела за собой, постоянно оглядываясь на него, идущего позади с ведром. Так продолжалось до тех пор, пока кто-либо из конкуренток в борьбе за внимание, а главное – сердце фронтовика, не вмешивалась в ситуацию и не перехватывала Щукина, забрав туда, где его помощь считалась более необходимой.

– Все равно он твоим не будет! – неожиданно для себя услышал Егор злобный словесный выпад одной из медсестер в адрес той, что попросила его о какой-то малозначительной помощи.

– И твоим тоже! – огрызнулась в ответ та, кому была предназначена не то угроза, не то предсказание.

Разведчик поставил на землю ведро, ставшее яблоком раздора между работницами госпиталя, и обернулся на их голоса. Девушки стояли друг напротив друга, обменивались злобными взглядами. Со стороны становилось похоже на то, что они вот-вот сцепятся и начнут драться, оспаривая право владения вниманием молодого мужчины, пришедшегося по сердцу едва ли не половине женской части тылового госпиталя.

Егор застыл, опешил от неожиданности. Он никогда не испытывал на себе столь заметного интереса со стороны противоположного пола. Ему никто и никогда еще не открывал свои чувства. А те девушки из техникума или родного колхоза, за которыми он пытался хоть как-то начать ухаживать еще до начала войны, не отвечали ему взаимностью, предпочитая в качестве поклонника кого-нибудь другого. Он же получал, как правило, один ответ: «Маловат еще». Или: «Ростом не вышел».

Да, он действительно был невысоким. Но именно это качество, наряду с другими, оказалось особо ценным в его службе в разведке. Худоба, гибкость тела, крепкие мускулы человека, привыкшего к физическому труду, не раз помогали ему в нелегкой боевой работе. Егор легко проникал в те лазейки, что были непроходимы для более крупных, высоких ростом солдат. Его могли не заметить караульные гитлеровцы, когда он пробирался возле их передовых укреплений, блиндажей, пулеметных гнезд или траншей. Именно невысокий рост будущего разведчика отталкивал от него подавляющее большинство девушек. Теперь же, когда слава о нем разлетелась по госпиталю и за его пределы, он стал востребованным кавалером. К тому же Егор заметно возмужал, стал выглядеть старше своих лет. Изменился его взгляд, стало серьезным выражение лица. От него веяло силой, надежностью, умением преодолевать невероятные трудности. Подкупали девушек боевые награды на его груди.

– Вы чего? – растерянно и тихо спросил он готовых сорваться друг на друга медицинских сестер.

– Я сказала, что твоим он никогда не будет! – почти прошипела на соперницу та, что спровоцировала конфликт.

– Вы что тут удумали? А? – неожиданно вмешалась со стороны своим криком та самая пожилая работница госпиталя, что постоянно сопровождала старшину дядю Васю и когда-то кормила с ложки ослабленного ранением Егора.

Облаченная в заляпанный чем-то спереди рабочий халат, женщина вклинилась между едва не начавшими драться девушками и еще несколько раз приструнила их пыл отборными матерными словами.

– А ну, разойтись! – окончательно обрезала она их намерения, крикнув так громко, будто сама была не женщиной, а бывалым фронтовым офицером.

Егор машинально вытянулся от ее голоса. Медсестры медленно разошлись по своим делам. Напряжение в воздухе спало. Так неожиданно начавшийся конфликт не состоялся.

– А ты, кобель, – переключила свое внимание пожилая медицинская сестра на Щукина, – иди к начальству. Тебя там ждут.

Разведчик кивнул ей и, чтобы не слышать о себе далее ничего оскорбительного, быстро пошел в указанном направлении.

– Ну что, сержант, – произнес военврач, сидевший за столом в своем кабинете, где еще присутствовали особист и комиссар госпиталя. – Есть у тебя желание учиться?

Егор замялся, не ожидая услышать такого вопроса.

– Возможно, в техникум вернусь после войны. Я всего два курса окончил, – ответил разведчик, сразу подумав о том, что в случае своего возвращения на фронт до конца войны может просто не дожить.

– Имеется предложение сразу после выздоровления и выписки отправить тебя на учебу в военное училище, – наконец пояснил военврач свой вопрос, что ранее озадачил Егора. – Необходимую характеристику мы тебе подготовим. Кандидатура ты подходящая. Образования на сегодняшний день у тебя для этого хватит. В партии состоишь. Воевал, боевые награды имеешь, благодарности командования. Трижды был ранен. Есть шанс теперь стать офицером.

– Ты этого достоин! – подчеркнул слова начальника госпиталя особист в погонах старшего лейтенанта.

– Точно! Почетное право тебе даем. Учиться поедешь! – поддержал присутствующих офицеров комиссар.

Егор опустил глаза. Предложение о направлении в военное училище ему было сделано еще в полку, до ранения. Это произошло сразу после форсирования Днепра, когда среди отличившихся солдат и сержантов начался отбор подходящих кандидатур. Тщательно осмыслив происходящее, Щукин тогда отказался. Не мог он, по своему мнению, оставить свой взвод, не мог бросить ставших ему братьями боевых товарищей, многих из которых лично обучил мастерству разведчика. Он отказался и остался воевать дальше, зная наперед, что, скорее всего, теряет очень важный шанс в жизни, который выпадает не каждому.

– Я не поеду в училище! – резко ответил он твердым голосом и посмотрел прямо перед собой, с застывшим лицом. – Прошу сразу после выписки из госпиталя отправить меня на фронт, в действующую армию.

– А если прикажем? – почти оборвал его комиссар.

– Подумай, сержант, – не дал Егору ответить военврач.

Присутствовавшие в помещении офицеры уставились на разведчика.

– Наши войска, – продолжил начальник госпиталя, – уже перешли границу Советского Союза и бьют врага на его территории. Война приближается к концу. Союзники открыли второй фронт. Осталось немного. Победа не за горами. – Он остановился, сделал паузу, сверля взглядом застывшего с решительным лицом Щукина.

– Тебя и так почти с того света вытащили, – продолжил доктор. – Забыл, сколько терпел, пока я по-живому твои ноги от гнили чистил? Мало тебе было? А если не доживешь до конца войны? Если калекой вернешься?

Он вытащил из самодельного портсигара папиросу и закурил, заметно волнуясь.

– Год-полтора учиться будешь. Там и войне конец. Прибудешь в войска и начнешь свой бесценный опыт передавать молодым! Твоим навыкам, сержант, цены нет! – пытался переломить решимость Егора военврач.

В помещении ненадолго установилась тишина, прерываемая только треском горящей папиросы доктора.

– Ты можешь, сержант, в будущем еще много специалистов-разведчиков воспитать, которые будут востребованы! – продолжил офицер, пристально глядя на Щукина. – Те, кто сейчас протягивает нам руку дружбы и в борьбе с врагом помогает, потом сами нам врагами окажутся. Сейчас у них личина добрая. А потом они себя покажут, какие есть на самом деле. Мы им как кость в горле. И пока существует наша страна, они спокойно спать не будут. Я уверен, что и сегодня они только и думают, как бы нас извести. А потому твои навыки, сержант, которые, я надеюсь, ты передашь следующему поколению разведчиков, пригодятся.

Егор перевел взгляд на доктора.

– Война еще идет, а значит, я там, на фронте, больше нужен, чем когда-то в будущем могу пригодиться, – ответил он твердым голосом.

– Твоя правда, сержант, – опустил военврач глаза, а потом посмотрел по очереди на особиста и комиссара, видимо, пытаясь услышать от них слова поддержки.

Те промолчали в ответ.

Егор еще долго вспоминал этот разговор, думал над предложением начальника тылового госпиталя. Но все же он посчитал, что принял единственно правильное решение остаться в войсках, вернуться на фронт, а не оставаться в глубоком тылу, чтобы учиться на офицера.

…В конце осени, когда его все меньше и меньше беспокоила зажившая рана в ноге, дававшая о себе знать в основном при перемене погоды, а трость стала уже совсем не нужна при ходьбе, он стоял на железнодорожной платформе и ждал поезд, путь которого должен был пролегать далеко на запад. Одетый в зимнюю форму, с вещмешком за спиной, Егор курил возле путей в компании с такими же солдатами, кто вместе с ним собирался отправиться на фронт. Когда вдали, наконец, появился паровозный дымок, а толпа выписанных из госпиталей засуетилась и стала медленно перемещаться к месту посадки в подаваемые вагоны-теплушки, он случайно заметил на пригорке ту самую черноглазую красавицу, с которой познакомился еще пару месяцев назад, когда бродил по улицам недалеко от госпиталя. Она пристально, не отводя своего пронзительного, разящего наповал взгляда, смотрела на него. Он отвечал ей тем же и тоже не отводил глаза в сторону. Они так и стояли, обмениваясь взорами до тех пор, пока паровоз не подтянул к платформе вереницу вагонов, а громкий голос кого-то из командиров не выкрикнул команду на посадку.

Солдаты двинулись вперед. Егор оставался на месте и все смотрел на черноглазую красавицу. Наконец, она помахала ему рукой на прощание. Он кивнул ей в ответ и прочитал на ее губах: «Тебе пора».

Глава 3

Егор проснулся, когда услышал сквозь сон голоса солдат, что ехали с ним на фронт в одном вагоне-теплушке. Вылезать из-под теплой шинели ему не хотелось. Он пригрелся под ней. Однако служебный долг и обязанности старшего вынудили его спуститься с нар и начать предварительную проверку внутреннего состояния вагона, личного состава, наличия воды, дров и тепла от печи. Один из двух солдат, что разбудил его своим голосом, заметил Щукина и, вытянувшись по стойке смирно, уже хотел доложить ему обстановку. Егор успел предупредить его жестом руки, демонстрирующим тому: «Вижу, что все в порядке. Не шуми, не буди никого».

Боец молча кивнул в ответ. В вагоне все спали. Будить никто никого не хотел. Как нистарался сержант Щукин быть строгим и требовательным к своим подчиненным, что у него неплохо получалось, он все равно жалел их и лишний раз не понукал, понимая, что абсолютное большинство из них уже приучено к воинской дисциплине. Почти все ехали на фронт из госпиталей, уже воевали и под завязку надышались пороховой гарью на фронте.

– Смотри, танки! – вдруг бодро произнес своему товарищу тот самый солдат, что был дежурным по вагону этим утром.

Егор нахмурился. Выкрик «танки» среди фронтовиков говорил о самой смертельной из всех существующих угроз на передовой и в ближнем тылу. Одних он до предела мобилизовывал на борьбу, других доводил до панического состояния, до ступора. Но и те и другие при наличии грамотных и решительных командиров готовились принимать смертельный, возможно, последний в своей жизни бой.

Однако выкрика в вагоне не было. Слово «танки» было произнесено с интонацией, выражающей любопытство, интерес. Но по старой фронтовой привычке Егор все же решил проверить то, что увидел его подчиненный. Небольшой проем, образовавшийся между широкой сдвижной дверью и стенкой вагона, возле которого стояли и курили его солдаты, привлек внимание бывалого разведчика. Отодвинув плечом одного из любопытствующих, он заметил с внешней стороны неширокий дощатый перрон и огромное, пролегавшее за ним поле, заставленное всевозможной боевой техникой, преимущественно танками. На параллельном пути стоял железнодорожный состав с пустыми платформами на колесах и несколько построек и конструкций из металла, напоминавших погрузочные сооружения. Повсюду суетились люди, одетые как по-военному, так в гражданскую рабочую одежду. Кто-то что-то выкрикивал, горели костры, гремели моторы тягачей. Огромного размера трактор без кабины тянул за собой остов не то танка, не то самоходки, определить, что это за машина, было невозможно из-за сильно поврежденного, видимо взрывом, корпуса. За ними двигался грузовой автомобиль, тащивший что-то вроде монтажного крана, при помощи которого ремонтные команды обычно производят монтаж или демонтаж двигателей танков. Потом несколько солдат тянули вручную небольшую тележку с чем-то непонятным Егору. А далее, пока его вагон передвигался по путям, перед его глазами предстало целое кладбище боевой техники.

– Ого! – удивленно протянул один из солдат.

– Сколько же тут всего? – всполошился от увиденного еще один боец в вагоне.

– Похоже, с сорок первого года, – нахмурился Щукин, разглядывая открывающуюся картину.

– Не все, товарищ сержант, – перебил Егора подошедший из глубины вагона пожилой солдат, на ходу скручивавший самодельную «козью ножку». – Свежая техника тоже есть.

Разведчик кивнул в знак согласия. Вдоль пути отчетливо виднелись новые модели советских танков, произведенные уральскими заводами и совсем недавно пополнившие парк боевых машин на фронте. У железнодорожных путей были складированы сгоревшие в боях «тридцатьчетверки», самоходные орудия, стоял тяжелый «ИС-2», пара лендлизовских «Шерманов». Почти все из них имели отчетливо видневшиеся повреждения ходовой части, корпусов и башен. На них были пробоины от снарядов, порыжевшая копоть от горения, вывернутые наружу куски железа, образовавшиеся от взрыва боекомплектов.

– А у меня брат танкист! – совсем тихо, поджав в бессилии губу, произнес с досадой в голосе один из солдат.

– А у меня самоходчик! – ответил ему Егор почти в таком же тоне.

В его вещмешке хранилось последнее письмо от младшего брата, в котором он сообщал, что получил на заводе новенькую самоходную установку, в сборке которой принимал личное участие, и готовится к убытию с ней на полигон, где должно будет происходить формирование полка и боевое слаживание его подразделений. Для человека гражданского, какими являлись родители в тылу, последние фразы письма младшего сына не говорили совершенно ни о чем. А для опытного фронтовика сержанта Щукина строки из послания брата означали скорое убытие его на фронт, в действующую армию. Это сильно волновало Егора. Он много думал о судьбе всех членов своей семьи, переживал за будущее близкого человека, которому вот уже скоро предстояло окунуться в опасную работу, где он будет постоянно встречаться со смертью лицом к лицу. Он был готов хоть сейчас отдать жизнь за брата, не раздумывая. Но все складывалось, как обычно, не по его воле. А потому ему оставалось только надеяться на лучшее.

– А вот и те, что с сорок первого года, – прервал разведчик затянувшуюся паузу.

На поле, прямо возле железнодорожных путей, появилось несколько искореженных танков, выпускавшихся и стоявших на вооружении Красной Армии еще до начала войны. Кормой к вагону разместился «Т-26» без гусениц, с множеством пробоин от снарядов на башне, как будто по нему многократно прицельно, как по мишени, вели огонь. Чуть дальше стояли два БТ, один из которых, судя по следам на корпусе, сгорел полностью. За ними расположились бортом к борту искореженный бронеавтомобиль с пулеметной башней и «тридцатьчетверка» первых серий.

– Имел с такими дело, – протянул пожилой солдат, уже раскуривший свою «козью ножку». – Хорошо воевали, если экипаж обучен был. Броня отменная. Полевая артиллерия их не брала.

– А что же фрицы их себе не брали? – спросил его молодой солдат, один из тех двоих, что первыми начали смотреть за пределы вагона.

– Как не брали? Брали еще как! Кресты на башне рисовали и воевали на нашей технике, – пояснил пожилой, обдавая всех присутствующих махорочным дымом.

– Если запчасти находили, – вставил Егор и тут же, оценив глазом опытного разведчика внешний вид обсуждаемой «тридцатьчетверки», добавил: – Эту не взяли, потому что она в болоте простояла. Вытащить не смогли. Или не захотели. По башню в воде была. Весь корпус в изморози и на катках с гусеницами мерзлая зелень.

– Сразу видно, что наш сержант из разведчиков! – добавил, улыбнувшись, пожилой солдат.

– А еще я скажу, товарищи бойцы, что мы с вами в Польшу едем. А сейчас еще на нашей территории находимся. Армия под Варшавой стоит. А такую технику, что здесь собрали, в конце перрона, мы за пределами границы уже не увидим. В сорок первом году боев там не было, – произнес Егор и повернулся к солдатам, часть которых в удивлении раскрыл рты, поражаясь сообразительности старшего по вагону.

– Это точно! – согласился пожилой солдат. – Довоенные танки только здесь. Дальше все новые собирать для отправки в ремонт будут.

Миновав перрон с кладбищем боевой техники по соседству, поезд начал набирать скорость, словно подтверждал своими действиями слова Щукина. Через несколько часов он снова стал сбавлять ход и, наконец, остановился вдоль полуразрушенного здания вокзала, вокруг которого виднелось небольшое польское поселение с жилыми постройками, что несли на себе следы разрушения от недавних интенсивных боев в этих местах. Вдоль перрона стояло много солдат, сновали офицеры, вестовые и посыльные, подъезжали автомобили, многие из них с полевыми кухнями на прицепах. Все начинало говорить о прибытии поезда к месту назначения, куда он доставил огромное количество недавно завершивших лечение в госпиталях солдат.

– Выйти из вагонов! В две шеренги становись! – прокричал командным голосом высокий офицер в шинели, что стоял прямо перед распахнутым широким дверным проемом, за пределами которого расположился прибывший на фронт Щукин и его подчиненные.

– Выйти из вагона! Становись! – громко продублировал он команду офицера.

Солдаты засуетились на перроне. В течение минуты они, хватая на ходу и надевая на плечи вещмешки, толкая и подбадривая друг друга, создали два ряда ровного однообразного строя перед командовавшим всем процессом разгрузки воинским начальником. Перед каждым вагоном построились те, кто в нем только что был.

– Равняйсь! Смирно! – протянул звучный и низкий командный голос, от чего обе солдатские шеренги встрепенулись, а потом замерли.

– Наконец-то, – тихо прошептал один из бойцов в строю, соскучившийся по воинской дисциплине, особенно с ее фронтовой жесткостью и суровостью.

Следуя его желанию, по железнодорожному перрону прокатились слова приветствия прибывших, завершившиеся традиционным:

– Вольно!

И потом, по кем-то отработанному сценарию, не теряя времени, потому как явно ожидалось прибытие следующих воинских эшелонов с пополнением для фронтовых частей и подразделений, офицеры стали спрашивать:

– Связисты есть? Три шага вперед!

Строй солдат шелохнулся сразу в нескольких местах. Из него, взбудораженного и тут же вновь замершего в ожидании следующих команд, вышли несколько десятков человек с вещмешками за спинами.

– Сбор связистов на площади позади здания вокзала! – прокричал все тот же голос офицера, а сам он появился на дороге, что вела к указанному месту.

– Напра-во! Шагом! Арш! – еще громче скомандовал кто-то невидимый перед строем, где находился Щукин и его солдаты.

В ответ на это все покинувшие общую линию зашагали в сторону по дощатому перрону, следуя указанию призвавшего их офицера.

– Водители, мехводы есть? Три шага вперед! Выйти из строя! – раздался и пронесся по морозному воздуху хриплый бас.

Еще несколько десятков солдат покинули свои шеренги. Из подчиненных сержанта Щукина таковых оказалось двое. Протиснувшись, они вышли вперед и подчинились команде на следование, которая прозвучала как:

– Сбор и построение справа от вокзала, возле скопления машин.

– Артиллеристы есть? Выйти из строя! Следовать вдоль состава налево. Сбор на площади за водонапорной башней, – громко, быстро, не прерываясь на лишние детали, не дожидаясь, пока все названные сделают три шага вперед, скомандовал кто-то из офицеров и сам пошел в указанном направлении.

Солдаты названной воинской специальности спешно последовали за ним, вытягиваясь в колонну из нескольких десятков человек. Спешка дала о себе знать. Шеренги расслабились, зазвучали слова прощания с остававшимися в ней товарищами, а за ними шутки и смешки.

– Разговорчики! – тут же привычно навел порядок в строю один из командиров. – Сомкнуть строй!

Еще артиллеристы не покинули перрон, как Егор, нахмурившись, задумался и опустил вниз голову. На его погонах были именно скрещенные пушки – знак принадлежности к тем самым войскам, чьи представители сейчас уходили на место своего сбора. До последнего ранения, до попадания в госпиталь, он служил именно в артиллерийском полку стрелковой дивизии. Нес службу почти два года в одной части. Но был разведчиком и весь этот период немного завидовал однополчанам из батарей и дивизионов, которые, в отличие от него самого, были привязаны только к своим орудиям, а потому находились немного поодаль от переднего края. Они не ходили в атаки, не ползали на брюхе в ближнем тылу противника, собирая сведения о нем и пытаясь ценой даже собственной жизни доставить пленного гитлеровца в штаб. Он понимал, что и возле орудий, в прислуге, жизнь была далеко не сахар. Но в глубине души все равно жалел себя и других разведчиков артиллерийского полка, считая обделенными спокойствием и той мнимой безопасностью, что дает хоть небольшая удаленность от передовой.

На мгновение Егор задумался над тем, что уже много времени провел в рядах тех, кто всегда рисковал больше других. Служить в разведке ему уже не хотелось. Он желал быть дальше от первой линии окопов, где, по его мнению, всегда было чуть лучше и спокойнее. Но какое-то внутреннее чувство все равно удерживало его сейчас на месте. Уйти сейчас, предать кого-то, кому он сможет пригодиться потом со своим опытом, он считал неправильным, неприемлемым для себя. Он колебался, его тело будто кто-то невидимый подталкивал вперед, в конец строя удаляющихся от эшелона солдат-артиллеристов. Но долг своему делу крепко удерживал его на месте, не позволял сделать шага к возможному спасению от той степени опасности и риска, к которым он давно привык.

– Саперы, саперы есть?! – прокричал, следуя вдоль строя и разглядывая прибывших, невысокий седой подполковник.

Шеренги солдат снова ожили. Один за другим обладатели серых шинелей и вещмешков за спинами выходили вперед. Их провожали напутствиями теперь уже бывшие попутчики. Повсюду слышались прощальные слова.

– Разговорчики! – заорал кто-то из офицеров в стороне, пытаясь быстро навести суровый воинский порядок в строю.

– Напра-во! К последнему вагону! Ша-гом! Арш! – громко произнес седой подполковник, и несколько десятков солдат, одновременно выполнивших его команду, зашагали в указанном направлении.

– Сомкнуть строй! Подровняться! Не на базаре! – хрипло прозвучал голос одного из офицеров, руководивших встречей и распределением прибывших с поездом.

– Санитары, фельдшеры?! – перебил его кто-то, вызывая из солдатского строя нужных себе людей.

В ответ кое-где замелькали шинели обладателей названных специальностей.

– Разведка?! – ударило, словно током, Егора от долгожданного и волнительного слова.

Он расправил плечи, вытянулся в строю, вдохнул всей грудью холодный декабрьский воздух и сделал три широких шага вперед.

– Разведчики, повторяю, есть? – кричал кто-то невидимый пока ему откуда-то из головы состава.

Наконец на перроне показалась высокая, плечистая фигура офицера в черной кожаной куртке, опоясанной ремнями и портупеей, в сдвинутой на затылок шапке-кубанке. Он уверенной походкой шел вперед, сложив руки за спиной, и пристально разглядывал прямым взглядом первую линию солдат в строю.

– Сразу видно, бывалый! – протянул кто-то внимательный за спиной Егора, прежде других увидевший широкоплечего командира, строго вышагивающего по перрону.

– Разведчики есть? – все еще зазывали где-то в конце состава.

Щукин повернул голову и посмотрел на приближающегося к нему высокого офицера.

– Общий сбор и построение в голове эшелона, у паровоза, – строгим голосом произносил тот на ходу, по мере своего приближения к каждому покидавшему строй солдату названной воинской специальности.

– Может, свидимся еще, товарищ сержант? – протянул негромко один из тех попутчиков, кто несколько недель ехал на фронт в одном вагоне с Егором.

– После Победы! – шепотом ответил он, повернувшись в направлении следования, и легко улыбнулся на прощание остававшимся в шеренгах бойцам.

Впервые после ранения Щукин почувствовал определенность в своей судьбе. Он возвращался в строй, на фронт, в действующую армию. Это было волнительно для него, но не страшно. Он не боялся. Все, что могло с ним случиться, было уже давно знакомо. Конечно, накопленный опыт не давал никаких гарантий остаться живым, не спасал от ранений и увечий. Но он вселял в Егора ту уверенность, которая могла помочь ему в трудный момент найти единственный правильный выход, принять верное решение, выбрать нужный путь. А потому разведчик радовался и улыбался самому себе, почти строевым шагом следуя в голову состава, к пыхтящему паровозу, где высокий офицер в кожаной куртке и кубанке на голове собирал солдат необходимой ему воинской специальности.

Остановившись в указанном месте возле солдат, Егор повернулся в сторону удалившегося по перрону к голове состава офицера. Кто он? Начальник разведки полка, бригады, дивизии? Взгляд у него бывалого, опытного, бесстрашного воина. По всему было видно, особенно по взгляду, по глазам, по выражению лица и по твердой походке, что на фронте он давно и по духу своему далек от тыловой жизни.

– Смирно! – негромким басом скомандовал тот, видя, что вызвавшиеся из строясолдаты уже стояли ровной шеренгой, готовые к встрече с ним.

Беглым взглядом обведя всех, офицер продолжил, все еще удерживая руки за спиной:

– Я ответственный за формирование подразделений разведки сорок первой артбригады. Вы все поступаете в мое распоряжение. По мере укомплектования или раньше, как покажет обстановка или будет на то приказ, убываете в один из полков.

Офицер еще раз обвел взглядом стоявших перед ним солдат. Тех было пятеро. На двоих он обратил несколько больше внимания. В их числе оказался Егор.

– Товарищ сержант, – произнес офицер, обращаясь к нему и скользнув взглядом по погонам.

– Сержант Щукин! – громко представился тот, вытягивая в струнку.

– С этой минуты сержант Щукин командует отделением разведки взвода управления, – произнес обладатель кожаной куртки и кубанки, теперь обводя взглядом всех остальных.

– Есть! – ответил Егор и по еле заметному знаку руки офицера занял место во главе строя.

– За мной марш! – скомандовал тот и зашагал по дорожке, что вела от перрона и головы железнодорожного состава куда-то вдаль, мимо множества пристанционных построек.

За ними открывался не то поселок, не то большая по размеру деревня со следами недавних боев, о чем говорило множество воронок от мин, бомб и снарядов. Кое-где лежали неубранные снарядные гильзы большого диметра, стояли остовы сгоревших машин и повозок. Был разбросан битый кирпич, строительный камень, куски битого стекла, поломанные предметы быта, разбитые фрагменты мебели. То и дело на пути попадались полуразрушенные и еще не восстановленные дома, амбары или сараи, на уцелевших стенах которых отчетливо виднелись следы от пуль и осколков.

– Давно воюешь? – неожиданно спросил офицер Егора, когда они вышли за пределы поселка и благодаря ширине тропы стали идти рядом.

– С февраля сорок второго, – ответил Егор, понимая, что обладатель кубанки пытается ближе узнать его, потому как им, возможно, придется дальше вместе служить и воевать.

– С теми, что с тобой, вас уже девять будет, – продолжил офицер, не сбавляя темпа ходьбы. – Всех прибывших разведчиков до укомплектования будут к тебе отправлять.

Щукин кивнул в ответ.

– На месте предоставишь старшине список всего необходимого для личного состава. Теплые вещи, штаны, ватники, валенки, подсумки, маскхалаты. Сейчас почти все есть на складах. Снабжение идет неплохое. Наконец, кажется, наладилось к концу войны, – торопливо говорил офицер, пытаясь быстро ввести нового командира отделения разведки в курс дела. – Он же поставит всех вновь прибывших на довольствие. Завтра получите оружие, патроны, гранаты. Все очистите от смазки и приведете в готовность к бою. Для этого рядом организовали стрельбище. Там все оружие пристреливаем. Через пару дней, надеюсь, отправлю вас в полк.

Егор поднял от удивления брови. Потратив несколько недель на дорогу на фронт, едва оказавшись на месте, он с ходу вливался в боевую работу.

Их маленькая группа вышла на огромного размера поле, усеянное крохотными рощами высоких ветвистых деревьев. Там стояло большое количество всевозможной техники, располагались штабеля больших и не очень ящиков, укрытых брезентом и маскировочными сетями. Повсюду сновали люди в рабочих комбинезонах, промасленных ватниках и куртках. Слышалась работа двигателей тягачей, тащивших за собой то грузовой прицеп, то какую-либо машину. Трещала зарядная станция. Несколько солдат группами и по двое носили деревянные ящики и укладывали их под брезентовый навес, растянутый между деревьями в одной из рощ.

– Со дня на день пополнение из людей и техники пойдет отсюда к линии фронта. И так каждые два-три дня. Выгрузка, размещение, проверка, укомплектование, составление списков, сопроводительных документов, – проговорил офицер, не сбавляя темпа.

Его голос был прерван гулом большого количества мерно ревущих авиационных моторов. Солдаты все как один подняли головы вверх. Над деревьями, на небольшой высоте над ними проследовало около двух десятков двухмоторных бомбардировщиков.

– «Бостоны»! – прокомментировал офицер, кивнув в сторону неба. – Под Варшаву летят. Там сейчас наступление готовится.

– Скорее бы! – вторил ему один из идущих следом бойцов прибывшего пополнения.

Обладатель кубанки и кожаной куртки свернул в сторону и через пару сотен метров подвел группу Щукина к нескольким кирпичным одно– и двухэтажным постройкам, возле которых стояли посты охраны, а немного далее несколько солдат суетились возле полевой кухни. Двое рубили дрова, еще двое носили их куда-то в сторону, а четверо под дощатым навесом выполняли какую-то работу, сидя на невысоких лавках.

– Старшина! – громко позвал офицер плотного розовощекого бойца со строгими глазами на широком лице. – Принимай пополнение, ставь на довольствие. Сержант Щукин у них командир отделения. Оформи его и ребят в штабе.

– Есть, товарищ капитан! – козырнул старшина, чем выдал звание встречавшего Егора на перроне офицера, погоны которого не были видны на куртке из-за широкого воротника.

Через пару минут солдаты во главе с Щукиным спустились в указанный капитаном полуподвал. Дверь помещения, в которое они входили, распахнулась. В лицо ударило теплом от печи. Перед глазами прибывших разведчиков предстала небольшого размера комната, габариты которой едва могли вместить в себя около десятка постояльцев. В ней было чисто, посередине стояла добротная печь, возле нее на полу лежали в плетеных корзинах дрова. Рядом с печью сидели на низеньких стульях четверо солдат без головных уборов и верхней одежды, которая аккуратно была развешана на дальней стене, между парой узких оконцев.

– Здравия желаю! – негромко поприветствовал старшина сидящих и отошел в сторону, давая возможность войти в комнату Егору и остальным.

Все внутри встретились друг с другом глазами. Возникла короткая пауза. Каждый вошедший понимал, что увидел сейчас перед собой своего будущего сослуживца, опору в нелегком военном деле, напарника по боевой работе, а может, и того, кто когда-то потом спасет ему жизнь, возможно, отдав свою.

– Ваш командир – сержант Щукин! – произнес старшина и вышел из комнаты.

Как уже освоившиеся на месте, так и те, кто прибыл вместе с Егором, стали пристально разглядывать того, изучая и одновременно пытаясь начать привыкать к новому командиру отделения.

Разведчик почувствовал, что во взглядах, направленных на него, начинало читаться некоторое разочарование. Среди довольно рослых ребят, судя по их глазам, по эмоциям, уже повоевавших, он со своим довольно небольшим ростом выглядел почти мальчишкой. Не самое выдающееся телосложение, не особо широкие плечи и худоба явно не соответствовали представлению обычного солдата о сержанте, который им командует. Именно это Егор сейчас видел в глазах своих новых подчиненных.

– Проходите, товарищ сержант, – разрядил обстановку высокий, почти двухметровый ефрейтор, оказавшийся самым старшим по званию среди присутствовавших в комнате до прибытия Щукина с пополнением. – Шинельку снимайте, располагайтесь. Здесь тепло, вшей нет, чистота. И обед скоро будет.

Вошедшие засуетились. Слова «тепло» и «обед» приободрили уставших с дороги людей. А Егор почувствовал в сказанном возможность показать себя и сразу заслужить авторитет среди новых подчиненных. Прослыть слабаком ему не хотелось. Начальствующего взгляда и сержантских лычек на погонах явно было недостаточно для завоевания людских душ. Егор приберег на этот случай один козырь, который всегда имел при себе.

Отвернувшись и воспользовавшись суетой в помещении, он скинул вещмешок, потом шинель, опоясал ремнем и поправил на теле гимнастерку. Потом повернулся к бойцам, как раз в этот момент собравшимся возле печи.

– Ого! – тихо произнес кто-то из них.

Восемь пар глаз уставились на своего командира отделения. Лица солдат вытянулись и окаменели. Спины выпрямились, как по команде «смирно», руки опустились по швам. Все как один они смотрели на ордена и медали Щукина. Было похоже, что мало кто из них когда-либо встречал на своем пути простого сержанта с четырьмя боевыми наградами на груди.

Егор в ответ не стал набивать себе цену. Делать этого он не умел. Авторитет разведчика, по его собственному опыту, ковался не в тылу и жарко натопленных подвалах, а в боевой работе, в слаженно действующей поисковой группе, в схватке с врагом.

– Товарищ ефрейтор! – обратился он к самому высокому бойцу, звание которого и повадки говорили о старшинстве того среди присутствующих. – Там в моем вещмешке сахар, махорка и чай. Примените по назначению, распределите среди личного состава.

Своими словами Егор разрядил обстановку. Солдаты обмякли, заулыбались, начали садиться на низенькие стулья и лавки, что имелись в комнате. Одну из них, самую высокую и широкую, тут же выдвинули вперед, поближе к печи, давая понять Щукину, что это его место. Тот не стал отказываться и, оставаясь в статусе завоевавшего авторитет начальника, принял предложение солдат.

Егор прекрасно знал, что подразделения разведчиков на фронте далеко не всегда живут по общим воинским правилам, по армейскому уставу, по писаным законам. Здесь всегда действовала своя, особая атмосфера, свой дух, свои правила. В такие подразделения часто отправляли служить или сами приходили те, кто отличался от остальных, был по натуре авантюристом, любил риск, опасность в самом крайнем смертельном ее проявлении, был готов на поступок, бросок, рывок. Тут жили и работали те, кто мог в любую секунду отправиться на смерть, выхватить неведомо откуда острый нож и поразить им врага. Тут существовали такие люди, кому своя жизнь была важна меньше всего на свете. Среди них были прошедшие лагеря и тюрьмы, побывавшие в плену, воевавшие в штрафных ротах. Были и такие, как сам Егор, добровольцами пришедшие в разведку и вжившиеся в полноценную работу своего подразделения.

– Ты, товарищ сержант, за нас не переживай, – начал высокий ефрейтор, сразу по неписаным правилам убравший лишние любезности в общении со своим ближайшим воинским начальником.

Он протянул Егору большую кружку горячего чая, источавшую запах сухой травы, меда и полыни.

– Мы тебя не подведем! Ты нас только от командиров всяких и замполитов прикрывай немного. Докладывай, что все хорошо. А мы всю необходимую работу делать будем так, что все в итоге довольны останутся. И фрица нужного добудем, если потребуется. И сведения достанем какие надо. Только скажи, прикажи. – Он обвел глазами солдат в комнате и посмотрел на Егора. – Ты, сразу видно, разведчик бывалый, воюешь давно, по госпиталям помотался. Но и мы тут, как видишь, не крысы тыловые. Я сам из штрафников, бывший старшина и пару медалей имел. Этот, – он указал на сидящего справа рябого бойца, при улыбке которого было видно, что у того отсутствует примерно половина передних зубов, – с сорок первого года воюет. В окружении трижды бывал. После тяжелого ранения снова в разведку попросился. – Ефрейтор ткнул пальцем в бок сидящего слева от себя солдата. – Этот из партизан. А к ним попал, когда из окружения выходил в самом начале войны. Четыре немецких эшелона с товарищами под откос пустил.

Он перевел взгляд на рыжего, с огненными волосами на голове, высокого бойца, сидевшего за спиной бывшего партизана. Парень понял, что сейчас ефрейтор начнет его представлять Щукину, и заранее улыбнулся. Егор осмотрел того. Широкая улыбка, очень худое вытянутое лицо, прямой бесхитростный взгляд простого деревенского парня. Рыжеволосый солдат понравился ему. Такой не должен подвести, выполнит любой приказ, пойдет на всякий риск ради дела.

– У этого хватка, как у медведя. Двумя пальцами задушит, если потребуется. Его дважды к орденам представляли за добытых языков. Да с командирами не везло. Все кого-то другого награждали, а не его.

Рыжий насупился и отвернулся.

– Я тоже с четвертой попытки первую медаль получил! – тихо, почти шепотом произнес Щукин, понимая, что все больше становится родным для своих новых подчиненных, что так было необходимо сержанту именно в подразделении разведчиков, особенно при командовании им.

…Через несколько дней облаченный в ватные брюки и куртку, сапоги и шапку Егор стоял возле огромного, недавно прибывшего на фронт ленд-лизовского «Студебеккера». На груди новый автомат, едва очищенный от заводской смазки, в кузове вещмешок, шинельная скатка, мешки с сухарями и сухим пайком на три дня, ящики с патронами и гранатами. Рядом выстроились и курили его бойцы, одетые и снаряженные как под копирку в одинаковые вещи.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – вытянулся разведчик перед подошедшим к нему офицером, привычно носившим кожаную куртку с широким воротником и кубанку на голове.

Тот просто кивнул в ответ и вывел вперед незаметно шедшего за ним солдата в простой, довольно заношенной шинели, с вещмешком за спиной и туго перевязанным свертком только что полученных от старшины вещей в руке, представив его Егору:

– Твоя новая правая рука, товарищ Щукин. Младший сержант Королев. Принимай в коллектив.

Капитан указал ему на прибывшего и несколько раз, повернув голову, посмотрел то на него, то на представленного младшего сержанта. Потом улыбнулся и, собираясь уходить, тихо произнес, обращаясь к разведчику:

– Убываете в состав тысяча девятьсот пятьдесят восьмого истребительного противотанкового артиллерийского полка. Там ни одного разведчика в живых не осталось. Скорее всего, сразу вольетесь в боевую работу.

Он еще раз посмотрел на младшего сержанта в шинели и со свертком вещей в руке, потом на Егора. Опять еле заметно улыбнулся и добавил:

– Удачи тебе, Щукин!

– Спасибо, товарищ капитан! – ответил Егор, пытаясь понять, чем так привлек внимание и вызвал улыбку на лице сурового военного человека новый разведчик его отделения.

После ухода капитана солдаты начали пристально вглядываться в лицо прибывшего к ним. Тот был чуть выше Щукина ростом, примерно такого же телосложения и держался точно так же, словно невольно пародировал самого Егора. Это забавляло разведчиков. Они, не скрывая своих улыбок, переводили взгляды то на своего командира, то на его нового заместителя.

Щукину было не до того. Он то и дело выходил вперед и смотрел на мелькавшего в голове колонны машин старшего офицера. Ожидалась команда на отправку к передовой. Наконец после какой-то заминки она прозвучала:

– По машинам!

Ее тут же передали по цепи:

– По машинам!

Солдаты стали бросать на снег окурки самокруток и начали грузиться в кузов «Студебеккера». Егор последним запрыгнул в него, на ходу скинув с плеча автомат, и, усевшись возле борта, положил его себе на колени. Только сейчас он встретился лицом к лицу со своим новым заместителем, младшим сержантом Королевым, с которым так еще и не успел познакомиться. Между ними состоялся короткий обмен взглядами. Что-то непонятным показалось Щукину. Он нахмурился. Неужели они где-то встречались с прибывшим к нему в отделение бойцом, лицо которого будто было знакомым ему.

Примерно так же смотрел на Егора Королев. Брови его тоже сошлись к переносице, взгляд сделался пристальным. Он с вытянутым от удивления лицом вглядывался в сержанта. Так продолжалось около минуты. Все это время сидевшие в кузове разведчики улыбались, обменивались веселыми взглядами и перешептывались друг с другом, постоянно кивая или указывая руками в сторону то одного, то другого.

Егор еще сильнее нахмурился и еще пристальнее посмотрел на младшего сержанта. Тот отвечал ему тем же, словно мастерски делал пародию, переигрывал и подзадоривал командира отделения. И это у него отлично получалось. Но только никто из них, ни Щукин, ни Королев, так и не догадывались о сути дела. Зато все хорошо понимали их солдаты, уже начинавшие открыто смеяться над сержантами.

– Вы не родственники? – наконец разрядил обстановку ефрейтор, обратившись к Егору и переводя взгляд от его лица к лицу Королева.

Эти слова и жест солдата стали подсказкой командиру разведчиков. Произошло то, чего он абсолютно не ожидал. Младший сержант был очень похож на самого Егора. Являлся почти его точной копией. Они оказались похожи и лицом, и телосложением. Королев был немного выше ростом. Его волосы казались чуть темнее, по лицу шла синева от частого бритья, имелись морщины на щеках и возле век. Он выглядел заметно старше Егора. На этом их различия почти заканчивались.

Правда, видимый возраст лишь мнимо выделял младшего сержанта. Щукин и сам не выглядел на свои года. Мало кто давал ему столько, сколько было разведчику на самом деле. Война состарила его внешне, сделала черствее, жестче, крепче духом. Он повзрослел на несколько лет быстрее, чем было отведено природой. И сейчас на вид ему было почти столько же, насколько смотрелся его новый подчиненный. Разница была почти незаметной. Стоя рядом, они напоминали старшего и младшего брата. А военная форма, амуниция и автомат на груди лишь только добавляли и без того заметного внешнего сходства.

Глава 4

Егор вошел в хорошо освещенное помещение внутри подвала здания, где размещалось командование его артиллерийского полка. Несколько офицеров, среди которых были начальники штаба, начальник полковой разведки, командиры саперного взвода и взвода управления, склонились над картой, размещенной на огромном столе в центре.

– Товарищ капитан! – едва начал он произносить уставное обращение к старшему по званию, как его перебили на полуслове.

– Заходи, Щукин! – сказал один из офицеров и жестом руки поманил Егора к столу.

Никто из присутствующих не оторвал взгляда от карты. Возникла короткая пауза. Она о многом сказала опытному разведчику. Если вызвали к начальству, а там идет обсуждение чего-то важного, потому что задействована подробная карта местности с множеством отметок на ней, значит, надо готовиться выполнить какую-то важную боевую задачу. А в том, что такая в очень скором времени появится, Егор нисколько не сомневался. Он уже несколько дней находился в расположении полка вместе со своими разведчиками. Они притирались друг к другу, знакомились, привыкали к совместному житью в условиях военного времени. Отрабатывали ряд деталей по взаимодействию, так необходимых бойцам в период нахождения на территории, занятой противником, в кромешной темноте, в холоде, под плотным огнем врага. В том, что разведчики в его подчинении собрались опытные, обстрелянные, опаленные войной, дерзкие и храбрые, Щукин уже не сомневался. Они были вместе всего пару недель и все это время готовились к тому, что их вот-вот либо всех сразу, либо малыми группами задействуют в боевой работе.

Егор подошел к карте. Офицеры как один подняли на него глаза.

– Засиделись твои ребята в тылу. Теперь им надо показать себя, – произнес начальник штаба полка и указал концом карандаша на точку на карте.

– Запоминай и записывай, Щукин! – добавил командир взвода управления.

– В этом районе, – начальник штаба обозначил указкой отметки на расстеленной на столе карте, – по данным направлениям противник, предположительно, может выставить в качестве заслона танковые и механизированные части. А также, возможно, одразделения мотопехоты и самоходные артустановки, включая те, что большой мощности.

– Один-два танка или пара-тройка самоходок из засады способны расстреливать наши колонны с расстояния до двух километров. В том числе танки в борт до полутора тысяч метров, – резко добавил к сказанному начальник разведки полка.

– Такая засада может задержать продвижение наших войск на одном участке на несколько часов, – продолжил начальник штаба. – При маневрировании и задействовании большего количества техники противник способен нанести и более чувствительные удары в разных точках, тем самым парализуя подходы помощи и эвакуацию раненых. А значит, наступление может захлебнуться.

Егор поднял на него глаза.

– Гитлеровцы в Польше с тридцать девятого года. Они здесь каждую дорогу знают, каждое направление, в отличие от нас. К обороне не меньше года готовились. Сам видел, сколько дотов, дзотов, различных укреплений построили, противотанковых рвов выкопали, других сюрпризов приготовили. Повсюду минные поля, колючая проволока, – говорил офицер, глядя на Щукина.

– На крупные, масштабные действия наступательного характера фрицы сейчас не готовы. Дивизии у них обескровлены, – продолжил начальник разведки. – Но вести активную оборону они вполне могут. Их тяжелые танки типа «Пантера», «Тигр», «Королевский тигр», самоходки с длинноствольными орудиями в атаку ходить не будут. Они, стоя в засаде, бить по нам начнут. Прицельно, нагло, в упор. Это сейчас их излюбленная тактика.

– А если объединят танковые части и мотопехоту, пусть и в небольшом количестве, то ударят больнее. Разрежут наступающими клиньями, как ножом, и начнут добивать, окружая. Опять же из засад.

Начальник штаба полка опустил глаза на карту. Егор сделал то же самое. Он смотрел на исчерченную цветными карандашами поверхность и переписывал на клочок бумаги наименования населенных пунктов, старался по давно выработанной привычке запомнить каждый поворот дороги, изгиб реки, наличие моста, болота, рощи. За пару минут он почти полностью перенес карандашом все то, что увидел на участке командирской карты перед собой.

– Наиболее эффективно выявить такие подразделения врага сейчас может авиационная разведка, – продолжил офицер. – Но ты сам видишь, что погода начинает портиться. Скоро она кардинально изменится. Летать вообще никто не сможет. Поэтому в тыл врага предстоит отправиться тебе и твоим ребятам.

Егор замер. Какое бы он сейчас ни испытывал чувство, опираясь на свой опыт, предисловие приказа, что обычно звучит от командования как введение в курс дела, никогда не действовало на него так, как зачитывание самого приказа. Вот тогда уже никак нельзя отвернуться, повернуть назад, сдаться, показать слабость.

– Слушай, разведчик, боевой приказ! – строго произнес начальник штаба.

Щукин и офицеры оторвались от карты.

– Приказываю! – продолжил офицер, не сводя глаз с сержанта. – Скрытно следуя за подразделением саперов полка, выдвинуться к передовым порядкам противника на обозначенном участке. Продвинуться в глубь занятой врагом территории до двадцати километров и до десяти по фронту. Произвести разведку местности с целью выявления у врага танков и самоходных орудий. При обнаружении таковых нанести районы сосредоточения техники на карту. Срок действия группы не более трех суток.

Егор напрягся. Заныла раненая недавно нога. По телу пробежала дрожь. Подобных задач ему еще никогда не приходилось выполнять. Максимум, насколько он ходил за линию фронта, это всего пара километров, не больше. Больше предназначалось дивизионной, армейской или фронтовой разведке. Он служил только в полковой.

– Вопросы, товарищ сержант? – спросил офицер.

– Средства связи будут? – поинтересовался Егор, прекрасно понимая, что уточнения обычно делаются после зачитывания приказа.

– Сейчас исправных в наличии нет. Собранные данные наносятся только на карту, – прозвучал короткий и понятный ему ответ.

– Пойдете всем отделением, – продолжил начальник разведки полка, когда все остальные офицеры специально вышли из помещения, чтобы дать возможность обговорить все детали и сделать необходимые уточнения.

Для этого возле карты остались лейтенанты – командир саперного взвода и взвода управления.

– При себе – автоматы, гранаты, патроны, – глядя в глаза Щукину, продолжал говорить офицер. – Лишнего не брать. Сухпаек на три дня, не больше. Если обнаружите скопления танков и самоходок, а также мотопехоты на бронетранспортерах, особенно пушечных, сразу назад. Уточняете, и назад. При необходимости разделяй свою группу. Вас десять человек. Кто-то может и назад уйти, чтобы доставить сведения.

Егор молча слушал.

– Глубину действий разрешаю до этого места, – указал точку на карте начальник разведки. – По фронту не распыляйся. Держись одного направления. Иначе с пути собьешься. И задание провалишь, и сам плутать начнешь.

Он еще раз обвел карандашом названные точки.

– С местным населением старайся в контакт не вступать, – вмешался в разговор командир взвода управления. – Люди по-разному к нам настроены. В основном положительно. Но лучше не рисковать.

– Мои ребята будут ждать вас в девятнадцать ноль-ноль возле КП второй батареи, – сухо произнес командир саперного взвода.

– Мне все ясно, – проговорил Егор. – Разрешите идти?

Он вернулся в расположение своего отделения через десять минут. В двух небольших помещениях в пристройке к огромному кирпичному амбару, выделенных для постоя разведчикам, было тепло от буржуйки и сильно накурено. Несмотря на такую атмосферу, жизнь бойцов шла полным ходом. Королев с ефрейтором Алексеевым и рыжим двухметровым солдатом отрабатывали блоки руками от ударов ножом. Бывший партизан колотил кулаками плотно связанную и подвешенную к потолку немецкую шинель, выполнявшую роль боксерской груши. Боец, что прибыл на фронт в одном эшелоне с Егором, подшивал и подгонял под себя белый маскировочный халат. Остальные сидели возле печи и о чем-то мирно беседовали, одновременно с этим не то затачивали и без того острые ножи, не то что-то мастерили.

Вид вернувшегося Егора взбудоражил всех. Лицо командира отделения выдало испытываемые им эмоции.

– Вечером выходим в полном составе, – начал он, опираясь спиной о стену помещения. – С собой сухпайки на три дня, оружие и боеприпасы. Пойдем далеко. Проход нам расчистят саперы.

На мгновение установилась тишина. Как бы ни храбрились разведчики, какой бы опыт они ни имели, первый боевой выход на задание после длительного перерыва из-за ранения и лечения в госпитале был трудным и тяжелым для всех. Услышав слова сержанта, каждый бросил свои дела. Начался сбор всего необходимого.

– Проверить оружие! Чтоб смазка на холоде не подвела! – громко и устрашающе произнес Королев, выполняя обязанности заместителя командира отделения.

Солдаты, все как один, протирали каждый свой автомат, обматывали его для маскировки длинными кусками белой материи. В гранаты вкручивались запалы и потом отправлялись в подсумки, что подвешивались к ремням. Каждый патрон тщательно протирался и вставлялся в коробчатый магазин. Ножи, чехлы, вещмешки, перевязочные пакеты – все уходило на комплектование амуниции и сбор в дорогу.

Через два часа, почти в кромешной темноте, ориентируясь по мелькающим между плывущими по небу черными облаками звездам, разведчики ползком или короткими перебежками двигались вперед, вслед за саперами, что проделывали для них проход среди минных полей.

– Мы тут уже в пятый раз работаем, – прошептал Егору на ухо старший сержант, командир саперного отделения, что был назначен ответственным за разминирование местности на пути разведчиков. – Дорога проверена. Не первая ваша группа уходит. До вас уже были.

– Из нашего полка? – передернуло Щукина от услышанного, словно ему в след злорадствовали, а не желали успешного возвращения.

– Нет! Из других полков тоже ходили, – отвлекся старший сержант, видимо, поняв свою ошибку в общении с разведчиком, нервы которого сейчас были натянуты до предела, и сразу же попытался исправить свою ошибку: – Кажется, все вернулись без потерь.

Егор помотал головой. Он обернулся. Еле видимый просвет неба дал ему возможность рассмотреть вереницу людей своей группы. Увидеть всех он не смог. Но еле заметное шевеление белых маскхалатов и движение в ночи ближайших к нему разглядел отчетливо.

– Дальше сам, – произнес старший сапер и добавил: – Прямо овражек начнется. Он к малюсенькой речушке тебя приведет. Пройдешь вдоль нее километра три и выйдешь к дороге. Около нее и следуй дальше. Фрицы левее будут. Справа лес и польские хутора. Вот там все пути для себя и найдешь.

Егор представил перед собой карту местности, что видел сегодня в штабе полка. Вспомнил свой рисунок на клочке бумаги, который был у него с собой, в планшете. Но разглядеть детали можно было либо при свете карманного фонарика, либо утром, когда рассветет. Чтобы случайно не выдать себя врагу, он выбрал естественный свет. Но слова сапера были наглядными. Именно так он хотел идти первые километры по территории врага, опираясь на собственную зрительную память, которую долго и упорно тренировал.

– За мной, – прошептал он разведчикам и двинулся дальше почти на ощупь, раздвигая перед собой ветки деревьев и кустарника, что попадались на пути.

После рассвета Щукин дал своим бойцам время на отдых. Группа расположилась в небольшой впадине посреди лесного массива, что находился как раз за указанной сапером речкой и простирался на многие километры в стороны. Партизан и Портной ушли в караул, каждый в свою сторону от места привала. Егор кивнул Королеву, и они вместе, пригибаясь к земле, пошли к тому участку в лесу, где деревья становились редкими, а за ними должна была проходить местная дорога, что выполняла роль одного из путей снабжения для передовых гитлеровских частей. Расположившись в плотном кустарнике за высокой кочкой, они стали наблюдать за разместившимся впереди небольшим подразделением врага. Егор долго смотрел в его сторону в бинокль. Потом выбрался из укрытия и, преодолев почти что ползком еще сотню метров, выбрал позицию ближе и залег под толстым стволом поваленного дерева.

– Ну что там? – спросил его шепотом Королев, когда вместе с ефрейтором Алексеевым они оказались за спиной Егора.

Тот повернулся к ним.

– Впереди КПП. На нем до полувзвода солдат и бронетранспортер, – начал объяснять Щукин, пытаясь быстро и емко ввести солдат в курс дела. – Наличие бронетехники говорит уже о многом. Надо прояснить. Только наблюдать дальше бесполезно.

– Так прикажи, товарищ сержант! – не выдержал бывший старшина.

– Приказываю! – посмотрел на него Егор. – Вместе с Рыжим берете языка и приводите сюда.

Алексеев вытянул голову и попытался рассмотреть что-либо в указанной стороне.

Предвидя его возможные вопросы, Щукин начал пояснять:

– С нашей стороны у них уборная. Смотри чуть правее.

– Вижу, – отозвался ефрейтор.

– Туда постоянно кто-нибудь заходит. Она – ваша цель! – произнес Егор и начал снова смотреть в бинокль на немецкий КПП, к которому как раз в это время подошла колонна грузовых машин. – Берем языка. Смотрим его документы. Пытаемся разговорить. Если что, то идем дальше вдоль дороги и работаем по машинам. Берем водителя или солдата сопровождения.

– У нас немецким никто не владеет! – заявил Королев.

– С миру по нитке наскребем что-нибудь! – ответил ему Егор. – Номер части, звание, наличие танков поблизости почти каждый спросить сможет.

Он посмотрел на Алексеева, который в это время окидывал взглядом подходы к немецкой уборной.

– Прикрыть бы меня! – заявил он и указал рукой на фланги.

– Королев! – прошептал Егор, обращаясь к своему заместителю.

– Понял, товарищ сержант! – ответил тот и тут же добавил: – Справа Портной, слева – я!

– Годится! – произнес сержант.

Через минуту на его глазах боец, называемый разведчиками Портным, залег с автоматом в руках в пятидесяти метрах справа.

Егор сосредоточился на нем. Портной вовсе и не был портным. Работал до войны слесарем на заводе. Имел бронь и мог не уходить на фронт, но все же ушел. Воевал в Сталинграде. Потом после ранения участвовал в его разминировании. Разведчиком стал случайно, когда снова оказался на фронте. Просто некому было идти на задание, а потому командир роты выбрал для дела самых опытных бойцов, каким тот и оказался.

Где-то впереди мелькнул маскхалат Рыжего перед ветвистым кустарником, заросли которого тянулись от уборной к лесу. С другой стороны замер, сжавшись как пружина, бывший старшина Алексеев. Глаза Егора скользнули по разведчикам из группы прикрытия. Те сосредоточенно ждали своего участия, если того потребует обстановка. Через пару минут, как по заказу командира разведчиков, к уборной почти подбежал один из немецких солдат. Прислонив свой карабин к стенке, он отворил дверь и замер внутри крохотного помещения. Рыжий медленно обошел гитлеровца сзади и, видимо, дав ему завершить начатое, неожиданно накинулся со стороны входа. Через секунду рядом с ним оказался Алексеев.

– Молодцы! – прошептал Егор сам себе и с волнением стал смотреть на хорошо заметных с его позиции немецких солдат, к счастью для разведчиков, на тот момент еще не увидевших неожиданного нападения на одного из своих.

В последующие минуты ничего не менялось. Немцы возле КПП по-прежнему расхаживали взад и вперед. Их офицер курил, опустив голову вниз.

– Уходим! – выпалил шепотом Егор, когда Алексеев с Рыжим приволокли под мышки совсем невысокого гитлеровского солдата с перевязанной тряпкой головой.

Разведчики, что были поблизости, все как один вскочили и устремились, вытянувшись друг за другом, в глубь лесного массива. Остальные присоединились к ним позже. Тело пленного вскоре было брошено на снег. Бойцы развязали его, сняли с головы тряпку.

– Тьфу! Сдох! – выругался Рыжий и резко сорвал и бросил на землю шапку со своей головы.

– Не беда! Их там целый взвод! – словно успокаивая его и Егора, произнес ефрейтор Алексеев.

Он вытянул из нагрудного кармана бумажник мертвого немецкого солдата и протянул его Щукину.

– Не то все! – сказал он, когда пробежал глазами по страницам документов гитлеровца. – Он простой пехотинец, родом из Гамбурга. О наличии танков нет ни слова.

– Еще одного принести? – виновато посмотрел на Егора Рыжий, пытаясь побыстрее загладить свою вину.

– Поздно! – ответил тот. – Теперь по дороге пойдем. Будем грузовики и повозки тормошить. Заодно и следы разглядывать. Они у танков характерные. Сейчас холодно, мороз, снег давно не выпадал. Отпечаток трака надолго остается.

Алексеев с Рыжим, как будто чувствуя вину за умершего гитлеровца, первыми вскочили.

– Дай нам время, товарищ сержант! – затараторили они, перебивая друг друга. – Мы тебе сейчас офицера целехонького притащим. Часа не пройдет, как у твоих ног он лежать будет.

– Остыньте, герои! – осадил их Егор. – Никуда вы сейчас не пойдете. Разгорячились очень. Покуда вы в таком состоянии, я вас отправить за языком не могу. Другие за вас отдуваться будут.

Разведчики разом насупились и отвернулись.

– Там впереди дорога должна быть. Налево она идет, скорее всего будет выходить на ту сторону, где мы у фрицев видели КПП, – быстро сменил тему Щукин, попытавшись переключить общее внимание на продолжении выполнения боевой задачи.

Услышав его слова, Рыжий с Алексеевым обернулись.

– Не вы! – снова осек их Егор. – Борисов с Портным.

Два разведчика бодро вскочили в ожидании уточнения задания.

– Выйти к дороге и провести разведку на полкилометра в стороны. Если заметите движение, то бегом назад. Если там один-два фрица и тишина кругом… – остановился Щукин.

– Ясно, товарищ сержант! – выпалил Портной.

Егор кивнул им в сторону направления их предстоящего движения. Наскоро поправив на себе амуницию, разведчики исчезли в лесной чаще.

Щукин проводил их взглядом. Неожиданно где-то рядом запахло махорочным дымом. Он дернулся и увидел курящего Алексеева, который склонился к земле и с напряжением на лице жадно затягивался дымящейся самокруткой.

– С ума сошел, разведчик! – сказал Щукин, злобно глядя на него.

Ефрейтор насупился, опустил глаза. Все находившиеся рядом бойцы сосредоточенно наблюдали за ним и за командиром отделения.

– Отставить курение! Я не давал разрешения! – прохрипел Егор.

– Виноват, – тихо ответил тот и вмял в снег тлеющую самокрутку.

– Я тоже был в таком положении, как и ты сейчас, – со злобой в голосе продолжил сержант. – Несколько дней вдоль гитлеровской передовой по снегу на пузе ползал. Весь тогда обморозился. Кожа на теле растрескалась. А своего добился. Офицера тогда целехонького взяли. Ребят хороших из-за него загубили. А когда донесли, то увидели, что перестарались с пеленанием. Он уже мертвый был. Каково? А?

Алексеев закивал, не глядя в сторону своего командира.

Ветки деревьев возле них захрустели. Из клубов морозного пара появились ушедшие к дороге разведчики. Борисов, второй по росту в отделении после Рыжего, и Портной, фамилию которого Егор никак не мог запомнить, привыкнув, как и все, к его кличке, тяжело дышали от интенсивного бега.

– Справа чисто, – начал первым докладывать Борисов. – Там деревня или хутор. Но следов, чтоб как у танков, таких нет. Слева путь на дорогу.

– Только там колонна машин стоит, – добавил Портной. – Метров двести пройти, и ее даже слышно будет. Машины стоят и никуда не идут. В них солдаты. С нашей стороны видно штук пять, все с натянутыми тентами.

– Их головной дозор сейчас на КПП проверяют. Как установят все, так и поедут, – предположил Егор. – Или по наши души сейчас спешиваться начнут и лес будут прочесывать. Своей пропажи наверняка уже хватились.

Разведчики встрепенулись. Почти все одновременно посмотрели в сторону командира.

– Уходить надо! – прошептал кто-то из них.

– Нет! Уйти мы успеем. Преимущество на нашей стороне во всем, кроме численности, – произнес Егор и добавил: – Надо к хутору присмотреться. Тут прифронтовая зона. Мы километров на пять углубились. Значит, военных в этих местах должно быть много. Есть у кого спросить.

Рыжий с Алексеевым вытянули шеи, как будто все еще надеялись на использование их в деле. Но ответа в их адрес не последовало.

– Портной и Борисов со мной в авангарде, – обвел глазами разведчиков Щукин. – Не растягиваться. Вперед. Марш!

Цепочка из бойцов, облаченных в белые маскхалаты, вытянулась по лесу и засеменила, петляя между деревьями в противоположную сторону от дороги. Через несколько минут, когда окраина польского хутора стала виднеться между стволами деревьев, Егор остановил всех и жестами приказал рассредоточиться справа и слева от себя. Разведчики залегли в укрытиях. Схоронившись справа от толстого ствола склонившегося к земле дерева, Щукин начал наблюдать за обстановкой.

– Ну?! – отвлек его подошедший сзади Алексеев.

Понимая, что отвязаться от занудливого бойца так просто не удастся, Егор ответил ему:

– Хутор где-то с той дорогой соединяется, от которой мы отошли. Следуй с Рыжим туда. Осмотрите там все вокруг. Если начнете работать, то делайте все тихо. Напрасно не рискуйте. У нас позади полно фрицев. Если что, то уходить некуда.

– Да понял я все! Понял! – пробормотал ефрейтор и, одобрительно хлопнув Егора по плечу, неслышно исчез, скрывшись в лесу.

– Из бывших заключенных он, – пояснил командиру особенности поведения бойца младший сержант Королев, – только не говорит об этом никому.

– Я уже слышал! – спокойным тоном, не отрываясь от бинокля, ответил Егор.

Хутор перед ними молчал. Не было видно никакого движения. Заметным и указывающим на наличие жизни в нем был только легкий дымок, поднимавшийся к небу над одной из крыш. Сержант опустил бинокль, посмотрел на часы. Разведчиков не было уже около получаса. Обстановка никак не менялась. Нужно было принимать какое-либо решение. Егор почувствовал, что рядом с ним ждет от него слов или действий его заместитель.

– Есть! Есть работа для нас! – послышался довольно громкий шепот возвращающегося Алексеева. – Упав на снег возле Щукина, он произнес: – Там сейчас Рыжий остался. Фрицы в кузов машины что-то кидают. Видать, скоро поедут. А поворот впереди почти невидимый ниоткуда. Вы нас прикройте от хутора и со стороны леса, а мы вам все сработаем как надо.

Выслушав бывшего старшину, Королев посмотрел на Егора. Во взгляде его так и читалось предложение дать шанс ребятам исправиться и захватить нового пленного.

– Веди! – не долго думая, сказал командир разведчиков и в ответ незаметно подмигнул младшему сержанту, соглашаясь с ним.

Что-то тихо бормоча себе под нос, Алексеев побежал назад, к тому месту, где собирался начать свою маленькую боевую операцию. Вся группа, не спеша, постоянно оглядываясь и контролируя фланги, пригнувшись к земле, следовала за ним и Егором.

Еще через три минуты разведчики скрытно от немцев начали рассредотачиваться по лесу, стараясь охватить взорами всю дорогу от хутора до места погрузки указанной Алексеевым машины. Каждый занял удобную позицию для ведения наблюдения и открытия огня по противнику. Щукин с Королевым залегли прямо напротив перекрестка, к которому вел путь на основную дорогу. Машина с гитлеровцами и место ее погрузки тоже были у них перед глазами. Разведчики контролировали все, что видели перед собой.

– Они тронулись, товарищ сержант! – произнес разведчик, давая понять Егору, что главное действие как раз началось.

Переваливаясь с борта на борт, грузовик с затентованным кузовом, в который перед отправкой сели два немецких солдата, медленно поехал к перекрестку. Набирая скорость, он выехал на прямой участок дороги. Затем, добравшись до первого уклона и поворота, резко притормозил на скользком месте, от чего едва не съехал с утрамбованного колесами пути в снежный настил и кювет. Неудачный маневр заставил водителя резко сбавить скорость и почти остановиться. При этом грузовик уже почти подобрался к повороту, путь к которому преграждала неглубокая канава.

Увидев из своего укрытия, как возле борта машины неожиданно, словно из-под земли появились Рыжий с Алексеевым, Егор понял их замысел и расчет. Именно скользкая трасса перед маневром и неглубокая канава на пути должны были заставить водителя едва ли не полностью остановиться перед поворотом. Толстые стволы деревьев скрыли разведчиков от взоров со стороны. Когда грузовик почти замер, они выскочили к нему и тут же очутились возле заднего борта.

Щукин и Королев раскрыли рты от увиденного. Дерзость и отвага подчиненных, помноженные на огромный риск в деле, не на шутку испугали их. На глазах командиров и товарищей Алексеев упал на колени перед задним бортом машины. Рыжий, используя плечо друга в качестве трамплина, с разбега запрыгнул в кузов, где находились два немецких солдата. Край брезента у борта тут же отскочил. Внутри происходила не то отчаянная схватка одного против двоих, не то беспощадное избиение сильным более слабых. Второе оказалось очевиднее. Алексеев вскочил с колен и вытянул вперед, к кузову машины, свои сильные длинные руки, словно пытался принять сверху какой-то груз. Прямо на него через борт почти перелетел один из солдат. Бывший старшина не дал ему болезненно рухнуть на дорогу, перехватил его на плечо и поднялся с ним вместе, словно держал на себе не человека, а небольшую поклажу. Рядом на ноги приземлился Рыжий.

Пока грузовая машина выползала к повороту, оба разведчика с пленным немцем крутились за ее бортом, чтобы не попасть в обзор водителю, который мог увидеть их в зеркала заднего вида. Когда же грузовик резко начал рычать, чтобы набрать скорость, выплевывая при этом клубы дыма, они скрылись в нем словно в облаке и скатились в кювет, моментально исчезнув из вида.

– Во дают! – не выдержал Королев. – Как в цирке!

– Я сам такого никогда не видел! – прошептал, улыбаясь, Щукин.

Из-за дороги, из прилегающей к ней канавы показались голова и плечи Рыжего. Наскоро осмотревшись по сторонам, он замахал руками, призывая всю группу к себе.

– Вперед! – подал сигнал своим разведчикам к отходу Егор.

Словно помогая ему в скрытности, отвлекая внимание на себя, с неба начал доноситься гул авиационных моторов, нарастающий как раз по мере приближения со стороны востока, где располагались части Красной Армии. Понимая это, оставшиеся на месте погрузки машины немецкие солдаты начали суетиться и прятаться под кроны деревьев, пытаясь укрыться от вероятной беды.

– Ничего, скоро и до вас доберемся, – услышал позади себя Егор слова одного из бегущих следом разведчиков.

Преодолев не менее километра пути по лесу, группа Щукина остановилась и собралась вокруг небольшой низины. Два бойца с одной стороны и два с другой по указанию Королева заняли оборону на случай появления опасности. Внимание остальных сосредоточилось на пленном немецком солдате. Алексеев скинул его тело со своего плеча на снег.

– Вот он, голуба! – произнес Портной, разглядывая гитлеровца.

– Отставить, – резко оборвал его Щукин.

Рыжий схватил пленного за воротник шинели и резко его встряхнул. Потом сдернул с его головы шерстяное форменное кепи, которое было так низко посажено, что не было видно глаз. Белое как снег лицо немца обнажилось. Едва он поднял веки и увидел возле себя нескольких вооруженных мужчин в белых маскировочных халатах и с оружием, как Рыжий резко ударил того кулаком в бок, под ребра. Пленный застонал и повалился на снег, кривя от боли лицо. В ответ разведчик, не два ему опомниться, резко привел его тело в вертикальное положение.

Егор сделал жест рукой, призывая подчиненного остановиться. Тот застыл на месте, но продолжал, словно кролика за уши, удерживать гитлеровца за ворот шинели.

Несмотря на мороз, по лбу и щекам пленного потекли струйки пота. Глаза его забегали по сторонам, будто в поисках спасения. Нижняя челюсть задрожала, губы и щеки затряслись. Внезапно взгляд его остановился на лице Егора, что как раз находился прямо перед ним. Гитлеровец тихо и протяжно завыл. Руки его медленно приподнялись вверх и прижались к груди.

Щукин не стал терять времени и резко одернул пальцы солдата от шинели. Потом распахнул ее и начал потрошить карманы его кителя. Извлеченные документы подверглись тщательному осмотру и изучению.

– Мальчишка совсем! Ему всего восемнадцать! – прошептал Партизан, смотревший в бумаги немца из-за плеча Егора.

– Я таким воевать начал! – резко ответил ему тот.

Заинтересовавшись разговором разведчиков, к ним приблизился Королев.

– Нет тут ни хрена! – выругался командир отделения. – Не танкист он! Прифронтовая часть, укомплектованная всяким сбродом из числа хромых и недоношенных.

– Подожди, товарищ сержант, – проговорил Партизан. – Допросим сначала. Каждый из нас по несколько слов на немецком знает. Что-нибудь сообразим сообща.

Егор кивнул ему в знак согласия и повернулся к пленному. Корявым языком он кое-как проговорил сумбурный текст, глядя в глаза пленному немцу и стараясь у него узнать, есть ли поблизости какая-либо танковая часть фашистов. Перепуганный солдат, все еще удерживаемый за ворот шинели Рыжым, сосредоточенно слушал Егора. По его взгляду становилось понятно, что смысл слов разведчика на немецком языке доходит до него. Он кивнул, показывая, что уловил их значение.

– Ну! – закончил говорить Егор, глядя в глаза пленному.

Тот, запинаясь, начал что-то бормотать, активно при этом жестикулируя.

– Ничего не понял из этого, кроме слова «батальон»! – резюмировал Щукин услышанное. – Что? Получается, он говорит о целом танковом батальоне, что есть где-то рядом с нами.

– Час от часу не легче! – пробормотал и сплюнул Алексеев.

– Нет! – вмешался в допрос немца Партизан. – Фриц не о танковом батальоне говорит, а о ремонтном. Похоже, танковый рембат где-то рядом.

– Это даже хуже для нас! – ухмыльнулся Егор. – Рембат просто так на фронте никто держать не будет. Только если рядом есть крупная танковая или механизированная часть, дивизия или корпус.

– Ну! Целый батальон не иголка в стоге сена! – повернулся к Щукину Алексеев.

– Да не рембат нам нужен! – проговорил Егор. – Наша задача зафиксировать наличие именно танковых частей. Как небольших, так и всех остальных. Даже пара-тройка танков или самоходок из засады может дел натворить и задержать целое наступление.

– Найдем рембат, найдем и танки! – послышался позади голос Борисова.

– Точно, командир! – согласился с ним Королев.

Егор посмотрел на гитлеровца, потом резким движением извлек из-за пазухи планшет и, раскрыв его картой вперед, резко развернул ее у фрица перед лицом:

– Показывай!

Немец дернулся, но очень быстро взял себя в руки, сосредоточился и стал водить трясущимся пальцем по бумаге. Остановив его в одной точке, он что-то пробормотал. По мнению разведчиков, это означало именно искомое Щукиным место. Тот развернул карту к себе и прочитал название ближайшего населенного пункта. Потом окинул взглядом его окрестности и прикинул в уме весь предварительный маршрут.

Гитлеровец в это время испуганно смотрел то на него, то на расположившегося рядом Королева. Потом снова на Егора и опять на его заместителя. Разведчик заметил такое попеременное движение глазами от него к младшему сержанту. Наблюдавшие все это Партизан, Рыжий, Борисов и Алексеев засмеялись. Наконец, суть происходящего дошла и до Егора. Он понял, что пленный заметил их с Королевым внешнее сходство и опешил.

Щукин улыбнулся, но тут же вновь стал серьезным.

– Кончайте фрица. Он нам больше не нужен, – сухо произнес он и поднял глаза на Рыжего.

Тот резким движением обхватил плечом и предплечьем руки голову пленного, поджал ее под себя, вытянув немцу шею до предела, и дернул голову, словно встряхнул. Раздался негромкий хруст ломающихся костей. Тело в серой шинели судорожно дернулось и тут же обмякло. Руки солдата расслабленно упали на колени.

Привыкший за годы войны к частому лицезрению смерти, Егор все равно внутренне не принимал ее. Каждая человеческая гибель у него на глазах, своих или врагов, словно не проходила мимо. Чувства солдата просто притуплялись при виде очередной жертвы войны. Он часто терял в боях товарищей. Многие умирали у него на глазах или даже на руках. Но душа его все равно упорно отказывалась принимать вид чьей-то гибели. Просто каменело его сердце, а перед собой он видел цель, боевую задачу. А потому продолжал жить сам и сам же иногда отнимал жизнь у еще кого-то, если это был враг, если это нужно было для дела, для победы в бою.

– Ты не серчай, командир, – негромко произнес Рыжий, когда увидел скорбный взгляд Егора, наблюдавшего смерть пленного немца. – У меня на глазах всех моих односельчан, жителей целой деревни, фрицы пожгли на второй месяц войны. Загнали всех в колхозный амбар и сожгли заживо. Так что нет у меня для них пощады. Нет!

Егор схватил его за руку.

– Я тебя не сужу, солдат! – начал он, стоя почти лицом к лицу с Рыжим. – Мою деревню в декабре сорок первого тоже сожгли. К каждому дому рано утром огнеметчики подходили и поджигали. Успел выскочить на сорокаградусный мороз, значит, не сгорел. А не успел…

Егор остановился и отвернулся. Тяжесть воспоминаний всегда не давала ему покоя. Картина гибели его дома стояла у него перед глазами каждый раз, когда он засыпал ночью.

– Похоже, командир, что в лесу фрицы появились, – произнес один из разведчиков, что подбежал к Егору. – Цепью идут. Много их.

– По нашу душу! – поднял на него глаза Щукин. – Уходить надо.

Он обвел взглядом всю свою группу и пальцем прочертил в воздухе контур круга, визуально означавший общий сбор и завершение всех текущих действий. Разведчики по очереди начали выстраиваться в колонну и, пригнувшись, побежали за своим командиром, озираясь по сторонам на случай опасности, что могла возникнуть откуда угодно.

– Все! Привал! – негромко прокричал Егор, остановился и повернулся к своим бойцам, когда прошло более получаса их непрерывного рейда по огромному лесному массиву.

Уставшие разведчики почти все после этого попадали на снег, интуитивно занимая место там, где можно было легко занять позицию для круговой обороны и стрельбы из положения лежа из автомата. Щукин расположился под высоким деревом с толстым стволом и достал из-за пазухи планшет с картой. Быстро сориентировавшись на ней, он подозвал к себе двух разведчиков:

– Григорьев, Данилин, ко мне!

Два бойца, несмотря на физическую усталость, быстро поднялись и подошли к командиру.

– Здесь предположительное место нахождения вражеской ремонтной части, – указал он пальцем точку на карте и тут же кивнул в сторону направления следования к ней. – От нас не меньше километра. С вас результат разведки с юга и запада от этого места. Глубину прохода определите сами. Особое внимание обращайте на наличие танков, самоходок и бронемашин. Смотрите, нет ли отпечатков следов на снегу.

Бойцы переглянулись между собой и в знак согласия синхронно кивнули.

– Те, кто за нами прочесывал лес, сюда не сунутся. Скоро темнеть начнет, – уточнил он, предвидя вопрос своих солдат о месте сбора группы после окончания выполнения задания и возвращения назад. – В темноте они бродить не будут. Сворачиваться уже должны и на исходную топать.

Егор не зря выбрал именно их для проведения разведки. Григорьев был расчетливым и внимательным, не делал лишних движений, обладал редкой наблюдательностью и отличным зрением. Родом он был из Вятки, о чем говорила его характерная особенность речи, а на жизнь до войны зарабатывал в охотничьей артели. К тому же он был старше всех в группе Егора, а значит, имел больший жизненный опыт.

Данилин являлся одногодкой Щукина, был постарше того всего на пару месяцев. Работал до призыва на фронт на железной дороге слесарем. Он был внимательным, подмечающим мелочи. Именно он первым увидел внешнее сходство Егора со своим заместителем.

– Десять минут на отдых, и выдвигайтесь, – велел Щукин бойцам и позвал к себе еще двоих: – Борисов, Первяков!

Оба разведчика, устало переставляя ноги, подошли к нему. Щукин повернул к ним карту и, указывая на ней на предполагаемое место расположения вражеского рембата, сказал:

– От вас все то же самое, только по северной стороне. В бой не ввязываться, действовать осторожно. Глядите в оба, если заметите любую технику фрицев.

– Есть, товарищ сержант! – по очереди ответили бойцы и вернулись на свои места, чтобы отдохнуть перед дорогой.

Высокий и худой Борисов, по мнению Егора, был самым быстрым из его солдат. Во время бега он нисколько не задыхался, дышал всегда одинаково ровно, никогда не волновался, оставался вечно спокойным и казался непоколебимым. Ничто его не раздражало и не пугало. Выражение лица разведчика не менялось ни при каких обстоятельствах, а взгляд всегда был хитрым, глаза прищуренными. Он был осторожным и внимательным.

Первяков напомнил Щукину его бывшего инструктора по рукопашному бою, который был прикомандирован в отправленную на отдых и переформировку дивизию в далеком уже сорок втором году. Там он находился специально для того, чтобы передать свои навыки бойцам из разведывательных подразделений, собранных отовсюду в период короткого и временного затишья. Первяков был подвижным, немногословным, смотрел на всех из-под низко надвинутых бровей, постоянно сопел из-за сломанного носа и буквально не сидел на месте. По характеру он был вспыльчивый и заводной. Мог резко ответить любому и норовил ввязаться в любую драку с кем угодно, независимо от габаритов соперников и их числа. Где бы солдаты ни находились, в тылу на формировании или сейчас, на вражеской территории, Первяков постоянно набивал костяшки на кулаках или ребра ладоней о стволы деревьев. Готовность к драке у него была постоянная.

Отправив на задание именно этих разведчиков, Егор сделал ставку на скорость, внимательность и рассудительность бойцов. Горячность и крайний риск в стиле бывшего старшины и Рыжего ему сейчас были не нужны.

– Разреши дорогу проверить, товарищ сержант! – обратился к нему Алексеев, видимо, недовольный тем, что остался сейчас без работы и вынужден был просто охранять подступы к временной стоянке разведчиков. – Пройдем по паре километров вправо-влево, следы срисуем, посмотрим все вокруг.

Он обвел рукой в воздухе сектор предполагаемого обхода, где на карте Егора как раз была прочерчена лесная дорога или широкая тропа.

– Валяй! Только без фокусов! – сдавленно произнес сержант и одарил Алексеева строгим начальствующим взглядом.

Тот кивнул в ответ и, махнув рукой Рыжему, через полминуты скрылся вместе с ним в лесном массиве.

– Хороша европейская зима! – не то с досадой, не то с радостью в голосе произнес Егор, осматриваясь вокруг себя. – Снег местами лежит, а не сплошным толстым ковром, как у нас. Мороз слабый. Две с половиной зимы в окопах провел. Чего только там не пережил! И замерзали, и гнили в распутицу, и тонули, и вшей пригоршнями из гимнастерок выгребали.

– Да-а, – поморщился, соглашаясь с ним, Королев.

Несмотря на вольную беседу, все оставшиеся разведчики не расслаблялись, а продолжали вести наблюдение по сторонам, охраняя подступы к месту своего отдыха и будущего сбора остальных.

Через сорок минут подал знак о себе идущий назад Алексеев.

– Есть кое-что! – сказал он, расположившись между Щукиным и Королевым. – На дороге справа фрицы когда-то заслон готовили. Три окопа для самоходок соорудили. Рядом – стрелковые ячейки для пехоты, примерно на взвод. Только не очень свежее все. Похоже, что так, на всякий случай. Как бы заранее. И следы на подходе уже подмыло. А главное, что с того места наша дорога хорошо видна. Там от пятисот метров до километра к ней. И по фронту не меньше полутора. Танковую роту остановить можно, не меньше.

– Почему решил, что окопы именно для самоходок? – строго посмотрел на разведчика Егор.

– Так широкие очень! – недоуменно ответил тот. – Танк в любом случае туда встанет. А самоходке для поворота корпуса при стрельбе места больше нужно. Башня-то у нее не крутится.

– Все верно. Молодцы! – похвалил Егор, глядя на карту, где Алексеев пальцем указывал место обнаруженной немецкой засады.

– Там и заночевать можно, командир, – добавил он. – Ямка для костерка уже есть. Огня по сторонам видно не будет. Только с воздуха. А при такой погоде ни сегодня ночью, ни завтра летать никто не будет.

– Согласен, – проговорил Егор. – Только возвращения ребят дождемся.

Рано утром, когда еле проглядывающееся из-за плотной завесы облаков солнце с трудом начало освещать землю, Егор собрал своих бойцов возле себя. Разложив на земле карту и вооружившись карманным фонариком, он сказал:

– Итак, товарищи разведчики. На текущий момент мы имеем в паре километров от нас вражеский рембат, расквартированный в польской деревне, следы от гусеничной бронетехники на земле, а именно от танков, самоходок и бронетранспортеров, а также окопы для засады в очень удобных местах, откуда по нашим наступающим по дороге войскам можно отлично бить.

Разведчики переглянулись между собой, внимая словам командира.

– Других танковых частей в радиусе до пятнадцати километров от нас, предположительно, нет. Но танки и самоходки – штуки маневренные. Полчаса, и они тут. Поэтому считаю нужным обязательно контролировать место обнаруженной засады и сделать тут свою ответную засаду на врага.

– Без противотанковых гранат? – спросил невозмутимый Борисов.

– Я не закончил! – оборвал его Щукин и после короткой паузы продолжил: – Территория польской деревни, где размещается рембат противника, толком не просматривается. Вокруг посты охраны. Что там у них внутри, можно понять либо пробравшись внутрь, либо захватив языка. Первое почти невозможно, а вот второе…

Он посмотрел на Алексеева и Рыжего. Разведчики выпрямили спины под строгим взглядом своего командира, стали еще более сосредоточенными.

– С вами пойдут Борисов и Первяков. Районом действия становится дорога, что с севера подходит к деревне. Она к нам ближе будет. Точка сбора здесь, возле засады, – поставил им задачу Егор.

Все названные молча отреагировали на приказ Щукина, кивнули ему в ответ и машинально поправили на себе часть амуниции.

– Данилин с Григорьевым охраняют это место, – посмотрел он в глаза названным солдатам. – При появлении врага в бой не вступать. Одному скрытно наблюдать, второму сообщить о появлении немцев мне или Королеву.

Задание командира, с одной стороны, выглядело до предела простым, с другой – при контакте с врагом могло стать смертельно опасным как минимум для того, кому предстоит оставаться и вести наблюдение.

– Остальные со мной будут прикрывать группу Алексеева и Рыжего, – произнес Егор. – Десять минут на сборы, и выступаем.

Получившие боевые задачи разведчики медленно разошлись, чтобы собраться перед выходом.

Через час Щукин со своим заместителем вели наблюдение в бинокли, спрятавшись на краю глубокого оврага, края которого поросли густым кустарником с плотными стеблями, хорошо скрывавшими залегших там разведчиков от взоров со стороны. Справа и слева от них вели охранение Партизан и Портной. Первого Егор специально оставил при себе как солдата, хоть немного владеющего немецким языком. Второй как никто лучше подходил тому в качестве напарника, а потому наиболее целесообразным было держать их вместе.

В бинокль Егор видел Борисова и Первякова. Они оба залегли в сотне метров от крайнего дома польской деревни, немного в стороне от немецкого КПП, что разместился по дороге на въезде. Бывший старшина с Рыжим видны ему не были. Но их присутствие где-то рядом отчетливо ощущалось Щукиным, поскольку именно они, а не кто-то другой были задействованы в вылазке и выполняли главные роли в захвате нового языка.

Патруль из нескольких гитлеровцев быстро прошагал по тропе вдоль крайних домов польской деревни в сторону КПП. Едва солдаты свернули к дороге и приблизились к шлагбауму, разведчики выбрались из укрытия, невидимого со стороны оврага, где был Егор, и исчезли в плотном кустарнике, произраставшем вдоль тропы, по которой прошагали солдаты патруля. У Королева и Щукина замерло от увиденного сердце. Такой дерзости от Алексеева и Рыжего они сейчас не ожидали. Напряжение нарастало. Лежавший в овраге поблизости от них Портной машинально прильнул к прицелу автомата и поставил затвор в боевое положение.

– Отставить! – прошептал ему Егор.

Неожиданно возле немецкого КПП появилась выезжавшая из деревни небольшая колонна машин. Впереди нее, тарахтя мотором, следовал мотоцикл с коляской с установленным в ней пулеметом. За ним ехал «Кюбельваген»[1] с открытым, несмотря на январь, верхом. В нем были видны четыре человека в зимнем обмундировании. Замыкали вереницу техники две большие грузовые машины. Одна из них вместо кузова имела будку и волокла за собой странного вида двухосный прицеп, напоминавший не то станок на колесах, не то установку для проведения каких-либо работ. Вторая машина выглядела как обычный грузовик с обтянутым брезентом кузовом. Остановившись на полминуты возле КПП, колонна тронулась по дороге и, медленно набирая скорость, проследовала возле спрятавшихся на краю оврага разведчиков.

Увидев ее, Егор нахмурился и подполз к Королеву.

– Это же ремонтные летучки? – спросил он его таким тоном, будто нисколько не сомневался в своих догадках и лишь ждал подтверждения от кого-то со стороны.

– Похоже на то, – процедил в ответ младший сержант.

Щукин отвернулся. Еще через минуту он уткнулся лицом в снег.

– Какой же я дурак! – простонал он.

– Ты чего? – толкнул его в плечо Королев, продолжая наблюдать за происходящим в стороне от КПП и возле живой изгороди вдоль тропы, что вела к нему.

– Мы сейчас жизнями ребят тут рискуем! – начал пояснять Егор. – А можно было засаду устроить на дороге в километре отсюда и навалиться на какую-нибудь колонну машин. Даже на эту ремонтную группу.

– Брось, товарищ сержант! – ответил разведчик. – Сейчас ребята языка у фрицев тихо вытянут, и мы сразу в лес уйдем. А для нападения на колонну надо целый бой завязывать.

– Зато на дороге больше нет никого! А тут, в деревне, неизвестно, сколько их! – оскалился Егор, пытаясь лихорадочно оценить шансы своих подчиненных на захват пленного гитлеровца без лишнего шума и огневого контакта с врагом.

Едва он это проговорил, как картина происходящего впереди резко начала меняться. Из-за живой изгороди выбежал на дорогу полуодетый, в распахнутой шинели немецкий солдат. За ним в пяти метрах бежал, перепрыгивая на длинных ногах препятствия для сокращения пути, высокий Рыжий. Следом, активно работая кулаками, словно в драке, тащил кого-то за собой Алексеев.

– Что там у них? – пробормотал Егор, приподнимая голову для лучшего обзора.

В это время бывший старшина свалил своего противника на землю и, продолжая работать кулаками, молотил по тому, с размаху ударяя сверху вниз. Одновременно с этим Рыжий догнал убегающего от него гитлеровца. Он ловко сделал тому подсечку, заставив его упасть и закувыркаться по тропе. Затем он навалился на него, ударил несколько раз, подобно тому, как бил кого-то лежащего на земле Алексеев, и начал скручивать, пытаясь не то связать бедолагу, не то вывернуть ему суставы.

Все происходящее творилось беззвучно. Если кто-то и кричал возле изгороди, то эти звуки явно не доходили ни до кого, так как поглощались нарастающим потоком холодного ветра, заставлявшего трещать деревья вокруг и явно говорившего о смене погоды.

Взгляд Егора бегал от видимого места борьбы своих разведчиков с гитлеровцами, одного из которых они отчаянно пытались схватить, теперь уже навалившись на него вдвоем, до КПП, возле которого пока никто ничего не подозревал и не видел происходящего всего в сотне метров в стороне. Напряжение тем временем нарастало. Один из дежуривших на въезде в польскую деревню солдат случайно взглянул именно в направлении действия Рыжего и Алексеева, которые как раз закончили возню с пленным и волокли того к оврагу. Немец встрепенулся от увиденного, попытался закричать, замахал руками и выронил из них карабин.

Жизнь возле КПП в одну секунду закипела. Солдаты кинулись к тропе, на ходу перекидывая свое оружие из-за спины вперед и передергивая затворы. Один из них, едва не упав, бросился к стоящей рядом деревянной будке, на стене которой висел телефонный аппарат, и начал докладывать кому-то о происходящем. Первый из гитлеровцев, кто оказался готовым к стрельбе, сам выстрелил, почти не целясь, в сторону удаляющихся с пленным Рыжего и Алексеева. Те, не обращая ни на что внимания, бежали, не сбавляя темпа, и волокли свою добычу, ради которой в данный момент рисковали жизнями.

Едва они миновали то самое место, где их страховали Первяков и Борисов, как последние разом вскочили и, вскинув перед собой автоматы, дали по нескольку очередей по врагу в стороне КПП. Ближайший к ним гитлеровец, получив пулю, выронил из рук карабин и рухнул замертво возле изгороди. Второй, схватившись за живот, упал напротив шлагбаума и начал корчиться от боли. Третий, тот, что спешно докладывал кому-то по аппарату связи, бросил свое занятие и исчез за пределами сторожевой постройки, в одну секунду лишившейся всего остекления от автоматных пуль.

– К бою! – взревел Егор. – Огня без приказа не открывать!

Разведчики рядом с ним вскинули перед собой автоматы. Все ждали появления гитлеровцев возле их КПП на въезде в польскую деревню и команды сержанта.

– Назад! – прокричал Щукин, пытаясь заглушить своим голосом ветер и вьюгу, что кружила вокруг оврага свежевыпавшие снежинки. – Отходите!

Первяков и Борисов услышали его. Начали пятиться, уходя почти в след Алексееву с Рыжим. Егор пригнулся и стал провожать их взглядом, одновременно контролируя дорогу и окрестности КПП.

– Отходи, командир! – прокричал Партизан Егору.

– Пока нет никого! Пока время есть! – повернулся к нему Королев.

Егор окинул взглядом удаляющихся с пленным гитлеровцем разведчиков. Перевел взгляд на деревню. Возня там уже начиналась. Немцы выбегали на ту самую улицу, что вела к выезду и КПП. Их шинели мелькали за постройками и стволами деревьев. Заурчал мотор мотоцикла.

– Отходим! Время еще есть! – крикнул сержант остальным.

Партизан и Портной ответили ему короткими взглядами, но никто из них даже не пошевелился.

– Ну! Это приказ! – захрипел Егор, пытаясь заставить шевелиться своих подчиненных.

– Сначала ты, командир! – ответил кто-то из них.

Медлить было нельзя. От плотного огневого контакта часть группы Щукина во главе с ним отделяло меньше минуты времени. За пределами КПП появилось очертание мотоцикла с коляской и пулеметом на ней. На тропе замелькали фигуры солдат патруля, что возвращался назад, не успев далеко уйти.

– Королев! – крикнул Егор лежащему на земле разведчику.

Тот вскочил и попятился по низу оврага, стараясь как можно быстрее достичь его дальнего пологого склона, протянувшегося до самой кромки леса.

Вдали прозвучали выстрелы. Застрочил, разрезая воздух быстрыми оглушительными хлопками, пулемет на коляске мотоцикла. В ответ загремели короткими очередями автоматы Портного и Партизана.

Егор, бегом удаляясь по оврагу вслед за Королевым, остановился лишь тогда, когда выскочил наверх и смог спрятаться за ближайшим деревом. То же самое сделал и младший сержант. Они, не сговариваясь, действуя синхронно, залегли и приготовились к стрельбе. Тем временем край оврага уже плотно обрабатывался из пулемета. Фонтанчики мерзлого грунта, расщепленные на мелкие части ветки толстого кустарника и кусочки льда разлетались по округе.

Разведчиков, что оставались прикрывать отход группы, видно не было. Взгляд Егора скользил по видимому краю оврага. Потом он посмотрел вперед, на немецкий КПП вдали и польскую деревню за ним. Число солдат врага на той стороне увеличивалось. Казалось, что огонь ведут уже не менее полувзвода гитлеровцев. Наконец появились Портной и Партизан. Их головы, а потом и фигуры замелькали на склоне у выхода к лесу.

– Огонь! – скомандовал Егор себе и Королеву.

Они разом нажали на спусковые крючки автоматов. Оружие задрожало в руках, выплевывая пламя и стреляные гильзы. Возле мотоцикла завалился на бок немецкий солдат. Недалеко от него упал на снег еще один, решивший сменить позицию прямо во время боя или струсивший и решивший удрать. На стрелявших разведчиков посыпались сверху отбитые пулеметным огнем ветки и кора деревьев.

Отошедшие к своим командирам Партизан и Портной залегли в стороне и начали быстро менять пустые магазины. Уже скоро они были готовы открыть огонь и переключить внимание врага на себя.

– Уходите! – услышал Егор голос одного из них.

Едва он это произнес, как неожиданно впереди замолчал пулемет. Тишина после его работы прерывалась только хлопками одиночных выстрелов карабинов немецких солдат.

– Перезарядка у него, командир! – бегло проговорил Королев.

– Отходим все! – сразу за ним, реагируя на обстановку, прокричал Щукин, решив одним броском всех своих разведчиков вывести из опасной и гибельной для них зоны.

Моментально подчинившись его команде, бойцы бросились в лес. Портной и Партизан побежали влево, стараясь по дуге обойти край массива и быстрее скрыться от взора пулеметчика, остававшегося возле КПП. Егор с Королевым устремились в противоположную сторону, сделав попытку сразу углубиться в чащу леса. Пригибаясь и петляя между деревьями, они стремительно удалялись и быстро исчезли из вида вражеских солдат. Пулемет возобновил стрельбу, но она уже не имела того действия, что ранее, когда разведчики вели бой и отступали, скрываясь от его губительного огня.

– Вот они! – радостно произнес Королев, когда увидел в лесу среди деревьев, неподалеку от назначенного места сбора, уже собравшихся разведчиков группы сержанта Щукина.

Возбужденные боем, тяжело дышащие, извергающие клубы пара на морозном воздухе, бойцы стояли посреди леса.

– Ну что?! Опять в артистов цирка решили поиграть?! – строгим и громким голосом произнес Егор, направляясь прямо на Рыжего с Алексеевым.

– Так получилось, товарищ командир, – растерянно залепетал бывший старшина, разводя руками и виноватым взглядом встречая разъяренного Щукина.

– Из-за вашего ребячества пришлось вступать в бой! Еле ноги унесли! Этих чуть не угробили! – почти кричал на разведчиков Егор, отчитывая их за небрежность в действиях при захвате языка.

– Виноваты, товарищ сержант! Искупим вину! – ответил Рыжий, стараясь не смотреть в глаза старшему по званию.

– Ты лучше на это взгляни, командир! – вмешался, чтобы разрядить накаленную обстановку, Борисов.

Он отступил перед Егором и указал ему на сидевшего под стволом дерева пленного гитлеровца, при захвате которого обнаружили себя Алексеев и Рыжий.

– Посмотри, кого они притащили! – проскрипел зубами и сплюнул, продемонстрировав чувство неприязни, разведчик Первяков.

Егор не сразу отреагировал на его слова. Сначала он обвел взглядом и будто посчитал своих солдат. Потом изменился в лице и с довольной улыбкой произнес:

– Хорошо! Все живы!

Еще раз обведя бойцов глазами, он спросил:

– Никто не ранен?

– Все целы, – ответил Борисов и снова кивнул на пленного.

Егор оживился, увидев захваченного гитлеровца. Немецкий солдат смотрел на него снизу вверх, хмурился и скалил зубы. Когда командир группы разведчиков подошел к нему, Рыжий хлестко и жестко пнул того в бедро, заставив измениться в лице.

– Да хватит уже, – простонал низким голосом пленный на довольно чистом русском языке.

Егор опешил. Взгляд его стал озадаченным. Услышать родную речь от солдата в немецкой военной форме он никак не ожидал.

– Власовец! – сразу прояснил суть происходящего Борисов.

– И что с того? Не всем повезло не попасть в плен в первые дни войны! – произнес пленный.

Егор молчал, с омерзением глядя на гитлеровца. Хотелось плюнуть в его сторону, начать топтать ногами, зарывать в землю того, кто предал, изменил, поменял обличье и надел на себя форму ненавистного врага.

– Говорит, что сейчас в деревне лишь малая часть рембата осталась. Остальные несколько дней назад сменили место дислокации. Переехали куда-то за Варшаву. Сейчас лишь небольшая команда осталась. Танк у них всего один стоит. Что-то с двигателем, потому и оставили, чтобы ремонт закончить. Других танков и самоходок поблизости нет, – пояснил Борисов, доводя до командира результат предварительного допроса пленного.

– Я все скажу, если жизнь сохранишь и отпустишь! – проговорил гитлеровец.

– И куда же ты пойдешь? – неожиданно спросил Егор.

– Растворюсь, исчезну! Какое твое дело? – улыбаясь, произнес тот сквозь зубы.

Командир разведчиков нахмурился. В нем проснулось желание наказать изменника, заставить его каяться, унижаться перед теми, кто не сдался, кто остался верен Родине и присяге, несмотря ни на что.

– Полчаса назад ремонтные летучки в сопровождении мотоцикла поехали к мосту, встретить танковую колонну? – неожиданно для всех спросил его Щукин.

Командир группы блефовал, пытаясь разыграть пленного и тем самым вытянуть из него правду о положении дел в немецком рембате.

– Какую колонну? – нахмурился изменник и пожал плечами. – Там тягач или трактор где-то поломался. Танков не было.

Егор удовлетворенно кивнул. Стоявшие рядом разведчики заулыбались. Обстановка прояснялась. Появилась уверенность в собственных силах. Ловкость командира группы в общении с пленным взбудоражила всех. Бойцы сразу же прониклись искренним уважением к Щукину. Пленный понял суть вопроса, осознал, что его ловко обвели вокруг пальца, разыграли всего одной фразой. Он затрясся от страха, начал как будто сжиматься в комок.

– Ловко, ловко ты меня развел! – проговорил он вполголоса.

– Скажешь, далеко ли колонна с мотоциклом на ремонт трактора ушла, отпущу! – неожиданно заявил Егор.

Такого развития событий никто не ожидал. Разведчики все как один напряглись. Для демонстрации своих намерений изменнику Щукин принял расслабленную позу и опустил руку, в которой сжимал автомат, вдоль тела. Пленный принял этот жест за правду и, прищурив глаза, посмотрел на сержанта.

– Километров пять отсюда. Может, больше. Но точно недалеко, – ответил он, все еще пытаясь понять, действительно ли его собираются отпустить.

– Сколько всего в деревне осталось немцев? – продолжил допрос разведчик.

Пленный замялся, пожал плечами, задумался.

– Не больше ста, – наконец изрек он, как будто сомневался в собственных словах, так как явно не знал точное число все еще расквартированных на территории рембата гитлеровцев.

– Иди. Тебя проводят, – спокойным голосом произнес Егор и повернулся к стоящему позади себя Алексееву, скрытно подавая тому знак устранить изменника Родины.

Бывший старшина кивнул в ответ, поняв, о чем ему сообщает командир. Остальные разведчики тоже распознали жест Егора и сразу же расслабились, оценив происходящее.

Дождавшись возвращения Алексеева и Рыжего, ушедших для исполнения справедливого приговора пленному, Щукин собрал вокруг себя своих солдат.

– Значит, так, братья славяне, – начал он. – На территории польской деревни еще есть часть немецкого ремонтного батальона. Людей в нем много, до ста человек. Есть пулеметы. А главное, что там точно находится один неисправный танк.

– Возможно, что уже исправный, – вставил свое слово Королев.

– Так точно! – поддержал его Щукин. – И это наша главная цель. Танк придется уничтожить.

– Чем? – возмутился Борисов. – У нас ни одной противотанковой гранаты. Только осколочные.

Выслушав его, Егор сел на корточки и, взяв подобранную на земле палку, прочертил ею на снегу изогнутую линию.

– Это дорога, ведущая от рембата. Согласно карте колонна машин с мотоциклом сопровождения и летучкой могла уйти вот сюда, – продолжил он, ткнув указкой в одну точку. – Примерно час пути туда, ремонт трактора на месте и условно час назад. Время я называю предположительное.

Разведчики напряженно его слушали.

– Мы встретим их на полпути. – Щукин обвел всех глазами. – Устроим засаду.

– Цель? – не унимался Борисов.

– На коляске мотоцикла, – Егор перевел взгляд на любопытного разведчика, – я увидел две канистры. Скорее всего, они с бензином. Полагаю, что такие имеются и в других машинах.

– В маленькой точно была, – хриплым голосом добавил Первяков.

– Берем канистры. Потом ищем стеклянные бутылки. Переливаем в них бензин и ночью скрытно проникаем в деревню в гости к ремонтникам. – Егор бросил на землю палку-указку.

– Сжигаем танк? – уточнил Королев.

– А заодно и еще что-нибудь, что ценным покажется, – уточнил Щукин.

Разведчики застыли на месте. Каждый вдумывался в слова и осмысливал план командира.

– Толково придумано, – наконец изрек Алексеев.

– А главное, что пленных брать больше не надо! – злобно ответил ему Егор, намекая на крайнюю для всех степень риска и опасности, с которой действовал тот вместе с Рыжим, когда пленил каждого захваченного гитлеровца.

Установилась тишина, прерываемая только гулом усиливающего ветра и хрустом ломаемых под его напором веток на деревьях.

– Через десять минут выступаем, – обвел Егор взглядом разведчиков.

Морозный воздух постепенно сменялся потоком более теплого и сырого, приносимого откуда-то издалека. Небо затянулось тучами. А сверху, наискосок к земле, под острым углом, валил мокрый снег, усыпая поверхность, словно ковром.

– Да, погодка! – злобно протянул Королев, пытаясь повернуть лицо так, чтобы падающий мокрый снег не мешал ему целиться и вести огонь по ожидаемой немецкой колонне машин.

– Зато следы хорошо заметет. Уйдем спокойно, – сказал Щукин, занимая позицию в нескольких метрах, с тем учетом, чтобы визуально контролировать всех бойцов своей группы.

Его ответ был прерван нарастающим рокотом мотоциклетного мотора. Егор приподнял на звук голову и стал искать глазами сквозь завесу снежных хлопьев вражескую колонну машин. Королев с удивлением посмотрел на него. Такого точного расчета времени заблаговременного прибытия разведчиков и транспорта немцев в одну точку он никак не ожидал. Его восхищению своим командиром в эту минуту не было предела. Щукин заметил его взгляд и улыбнулся, несмотря на общее напряжение перед предстоящим боем. Он все понял по взгляду младшего сержанта, но не знал, что ответить ему. Как очень редко случается, а именно так сейчас и произошло, все действительно совпало по времени. А маршрут движения ремонтников врага и их сопровождения Егор всего лишь предположил, анализируя карту местности. Его расчет оказался верным.

Гул мотора неумолимо нарастал. Сквозь поток падающего мокрого снега стали видны очертания приближающегося мотоцикла с установленным на нем пулеметом. Легковой «Кюбельваген» едва проглядывался позади. Очертания следующей за ними машины и вовсе не были видны из-за непогоды. Вся техника двигалась медленно, делая ставку на конечный результат, а не на скорость. Непогода не давала рассчитывать на лучшее. Она же была на руку разведчикам. Плотный снегопад и сильный ветер маскировали как никто лучше их засаду.

Началом атаки на вражескую колонну Егор обозначил своим бойцам пересечение головной машиной или мотоциклом определенной черты между двумя высокими деревьями. Для верности он расположил прямо напротив этого места Портного и Партизана. Следом для открытия огня по второй по счету в колонне машине он назначил в засаду оскандалившихся перед всей группой Алексеева и Рыжего. Их обязанностью было уничтожение «Кюбельвагена». Борисов, Первяков и Данилин брали на себя атаку грузовиков и прицепа, а также тех машин, что могли следовать за основной колонной. Они же могли в этом случае выполнить роль прикрытия для всех разведчиков. Возле себя Егор оставил только Королева и Григорьева. Последний являлся чем-то вроде штатного снайпера, хоть и не имел для этого специального вооружения, а мог использовать для стрельбы обычный автомат.

Грохот прерывистого огня, частых очередей потряс лесной воздух. Кто-то крикнул что-то нечленораздельное и громкое. Застрочили автоматы абсолютно всех разведчиков группы Щукина. Не стрелял лишь он один, хоть и держал на прицеле гитлеровский мотоцикл в голове колонны. На глазах Егора сразу были застрелены все три немца, что были на нем. А сама трехколесная машина на скорости сползла в кювет и почти завалилась на бок.

– Канистры! – взревел сержант, опасаясь за результат боя, целью которого был захват емкостей с бензином, две из которых как раз были установлены на бортах мотоциклетной коляски.

Он вскочил и, низко пригибаясь к земле, устремился к дороге. Едва он в несколько прыжков достиг обочины, как мимо него, ревя набирающим обороты мотором, проехал «Кюбельваген». Людей в нем видно не было. Но, несмотря на это, машина, петляя по дороге, стала удаляться. Егор не успел отскочить, а потому завалился на бок, потеряв равновесие. Положение его тела и сжимаемый в руках автомат дали возможность для открытия огня. Он моментально прицелился и нажал на спусковой крючок. Его оружие огрызнулось короткой прицельной очередью. Затем второй, третьей, четвертой. К действиям Егора присоединился Григорьев. Он тоже несколько раз выстрелил по удаляющейся машине. «Кюбельваген» закрутило на дороге, он потерял устойчивость и съехал в сторону, где уткнулся носом в небольшую кучу веток.

– За ней! – крикнул Щукин разведчику, который помог ему остановить вражескую легковую машину, а сам повернулся в сторону колонны.

На его глазах въехал в дерево у дороги грузовик с будкой вместо кузова и прицепом позади. Дверь кабины распахнулась. Из нее вывалился большой, грузный человек. Снизу, из-под моторного отсека, на снег потекло не то моторное масло, не то охлаждающая жидкость. Над капотом с пронзительным шипением поднялось облако газов. Появившаяся в сплошной снежной пелене последняя машина несколько раз сильно дернулась и остановилась. От ее радиатора повалил густой белый пар.

Словно огромного размера саранча в белых балахонах маскхалатов, разведчики устремились к остановившемуся транспорту гитлеровцев. В направлении уткнувшегося в кучу веток «Кюбельвагена» бежали ответственные за работу с ним Алексеев и Рыжий. Егор встретил их строгим взглядом.

– Опять за свое! Когда же вы нормально воевать начнете?! – прошипел он в их сторону.

Но разведчики его как будто не слышали. Широко открытые глаза и почти бешеный взор их были устремлены куда-то вперед. Не добежав до немецкой легковой машины всего нескольких метров, они разом начали поливать огнем пространство перед ней, словно целились не в корпус стоящего на месте автомобиля, а куда-то далеко вперед. Потом, отстрелявшись, Алексеев и Рыжий набросились на свою добычу.

Егор не стал смотреть на их занятие. Он устремился дальше через дорогу, к мотоциклу, у которого уже хозяйничали Королев и Григорьев.

– Пулемет снимать, командир? – почти хором прокричали они ему.

– Первым делом канистры и патроны! – ответил Щукин и постучал по емкостям с бензином ладонями, убеждаясь, что те не пустые.

Затем он направился к врезавшемуся в дерево грузовику. Партизан и Портной к этому времени несколькими короткими очередями добили раненых гитлеровцев.

– Обшарить все! – крикнул им Егор. – Бутылки, какие есть, тоже забирайте. Бензин потом во что-то переливать надо.

Услышав его слова, отозвался снимавший пулемет с коляски мотоцикла Григорьев:

– Товарищ сержант, есть на примете одно место, где можно стеклотарой разжиться!

Командир разведчиков повернулся к нему для разъяснений.

– Пока окрестности польской деревни изучали, за леском тропу широкую приметили. Прошлись вдоль нее и нашли, куда она ведет. Там где-то в километре, через поле, не то усадьба барская, не то школа, не то еще чего. Только наполовину сгоревшая. А рядом хозяйские постройки. Что порушено, а что и целое. Думаю, пустые бутылки там сыскать вполне можно, – пояснил разведчик, взваливая на плечо трофейный пулемет.

– Добро! – кивнул Егор. – Веди.

Едва он это произнес, как на глаза ему попались Алексеев и Рыжий. Выражение лиц бойцов дали понять их командиру, что они снова чувствуют себя виноватыми. Прицельная стрельба по хорошо видимой мишени с предельно короткого расстояния явно не задалась. «Кюбельваген» ушел от огня и смог проехать вперед едва ли не больше полусотни метров, пока не остановился во многом благодаря быстроте реакции самого Егора и разведчика Григорьева.

– Виноват! – пряча глаза, сказал бывший старшина. – Снег в затвор попал. Заклинило в самый неподходящий момент.

Щукин не знал, что ответить. Ситуация с засадой на вражескую колонну разрешилась благополучно. Он видел, что все его солдаты живы и никто не ранен. Только это сдерживало его эмоции и тот факт, что Алексеев и Рыжий проявляли огромное старание и рвение. Но у них никак не получалось завершить любое порученное дело так, чтобы к ним не было потом претензий.

– Канистры в руки и прикрывайте отход! – строго произнес Егор и указал им на емкости с бензином, только что снятые с мотоцикла младшим сержантом Королевым.

Потом он повернулся к остальным и, обведя всех взглядом, прокричал хриплым голосом:

– Сворачиваемся и следуем за Григорьевым. Идем след в след. Держать темп и не отставать.

Он остановил свою группу лишь тогда, когда сквозь снежную завесу начали проглядываться очертания описанного разведчиком Григорьевым места. Пройти вперед оставалось не более сотни метров, но плотность стремительно падающих с неба белых хлопьев не позволяла осмотреть еле видимые постройки, являвшиеся целью пешего перехода группы Щукина.

– Первяков, Данилин! – подозвал он к себе двух солдат. – Проверить все справа. Если там чисто, то один бегом назад.

Он повернулся к остальным. Увидел глаза Алексеева, просившегося взглядом на любое дело. Он снова хотел искупить свою вину, теперь уже за промашку с применением оружия, из-за чего едва не был упущен из засады немецкий автомобиль.

– Левый фланг, – коротко дал ему понять Егор цель задачи. – Рыжего с собой возьми.

Бывший старшина сухо улыбнулся и кивнул стоящему позади себя напарнику, указывая тому на необходимость идти вперед.

Ждать результатов разведки долго не пришлось. Почти одновременно из белой пелены стремительно падающего мокрого снега появились очертания фигур возвращающихся разведчиков.

– Точно, командир, – первым начал доклад Данилин. – Панская усадьба. Только почти полностью сгоревшая. От амбара рядом и конюшни, почитай, ничего не осталось. Рядом дом двухэтажный, так тоже сгорел. Первый этаж каменный и целый. А на втором только доски наполовину обугленные да перекрытия почерневшие. По сторонам сады яблоневые. А сзади спуск и речка узенькая, как ручей. В стороне мостик крохотный. Его еле видно, он утоплен, наверное. За ними роща вытянулась и поле. Потом, кажется, лес темнеет. Только не видно ничего толком.

– А там, где крыша обвалившаяся, печь целая стоит. Можно растопить сейчас, а то мокрые все насквозь. Обсушиться надо. Дыма все равно видно не будет. Погода вон какая стоит. Даже на сотню шагов ничего разглядеть нельзя, – добавил к рассказу Данилина подошедший Алексеев.

– Хорошо. Значит, здесь и передохнем. К ночной вылазке подготовимся. До темноты часа три еще, не меньше, – произнес Егор, отмечая для себя разницу в докладах разведчиков.

Бывший старшина обратил внимание на удобства, наличие печи, придал значение возможности просушить одежду. Данилин описал окрестности, сделал ставку в своем рассказе на безопасность, на описание общей обстановки. Щукин невольно улыбнулся, рассуждая в уме о разнице в поведении людей, но остановил себя и скомандовал:

– Вперед!

Подобравшись к стенам усадьбы польских помещиков, Егор отметил для себя толщину кирпичных стен первых этажей. Такие, по его мнению, должны были легко сдерживать пули и осколки во время обороны, если такое случится. Два здания соединялись высокой аркой, являвшейся одновременно галереей или балконом. Окон и дверей в проемах не было. Крыша почти полностью сгорела в одном здании и провалилась, но оставалась целой в другом. Полы в основном прогнили от постоянно попадающей на них влаги. Мебель отсутствовала или была в абсолютно непригодном к использованию состоянии. Но выбирать все равно было не из чего. А главное, что имелась замеченная Алексеевым печь с высокой кирпичной трубой. К тому же часть крыши давала защиту от непогоды и позволяла разведчикам хоть немного просушить насквозь промокшую одежду.

– Алексеев, Рыжий, Борисов, Первяков, – назвал Егор фамилии бойцов. – С вас дрова, растопка печи и разогрев сухпайков, у кого что осталось.

Названные разведчики, едва избавившись от вещмешков и захваченной в немецкой колонне поклажи, сразу же засуетились.

– Григорьев, Данилин, – повернулся он к бойцам, что были в стороне от него. – Поиск бутылок по всей усадьбе. Паны должны вино любить. Ищите хорошенько.

Оба солдата заулыбались, оценивая и слова командира, ставившего задачу, и его юмор, так необходимый сейчас для поддержки сил уставших и измотанных в рейде организмов всех разведчиков.

– Портной, Партизан, – продолжил Щукин. – В караул. Справа – один. Слева – второй. Через час смена.

– Есть! – коротко ответил первый из них, в то время как другой молча отправился на свой пост.

Отправив выполнять различные задания всех своих подчиненных, кроме Королева, который уже самостоятельно взялся за осмотр трофеев и прежде всего канистр с бензином, Егор принялся изучать карту, извлеченную из планшета, чтобы прикинуть маршрут предстоящего следования к территории немецкого рембата. Времени оставалось совсем мало. Нужно было покормить людей, дать им возможность просушить одежду, дать поспать хотя бы по два часа.

– Есть четыре бутылки, товарищ сержант, – доложил Григорьев и указал на прижатые руками к телу стеклянные емкости разного размера.

– Не густо, – отметил Щукин и приказал: – Несите это вместе с канистрами в соседнее здание, чтобы подальше от печи и огня было, и начинайте переливать. Будет хотя бы четыре.

– Пять! – оборвал его Королев. – Портной из кабины грузовика бутылку шнапса прихватил. Опустошим, будет пятая.

Услышавшие его слова разведчики заулыбались и посмотрели на Егора. Все ждали его реакции. Он почувствовал на себе взгляды солдат. Решение было за ним.

– Ладно, уговорили! – наконец сказал он и махнул рукой, разрешая подчиненным распить на всех одну-единственную бутылку трофейного алкоголя.

Бойцы сразу же приободрились. Работа в их руках заспорилась. Печь стала нагреваться, а по продуваемым насквозь помещениям усадьбы потянулся запах разогретых в котелках похлебок, наскоро приготовленных из остатков сухих пайков, выданных разведчикам в дорогу. Еще через пятнадцать минут все, кроме тех, что были в карауле, наслаждались коротким отдыхом и обедом возле разогретой печи внутри польской барской усадьбы.

Самому Егору, уставшему не меньше остальных, а может, и больше из-за нагрузки от ответственности за выполняемое задание командования и жизни людей, казалось, что ест он сейчас самый вкусный обед в своей жизни. Горячие кусочки размятой ложкой тушенки таяли на языке. Подогретый черный хлеб и несколько глотков трофейного шнапса согревали желудок. Кирпичная стенка печи начинала прогревать мокрый ватник и гимнастерку на спине. Разведчику хотелось забыться, заснуть крепким сном. Но мысль о предстоящей ночной вылазке, которую он задумал, не давала ему покоя.

– Я вот о чем думаю, – тихо произнес сидевший рядом Королев, чем вывел Егора из задумчивости. – Мне тот власовец, которого сегодня мы в плен взяли, никак покоя не дает. – Он замолчал, сворачивая самокрутку. – Как так получается, что люди становятся предателями? Что их толкает к этому? Ведь он когда-то служил в армии, не сразу в плен попал, – продолжил младший сержант.

– Не знаю, – растерянно ответил Егор. – Я до сегодняшнего дня всего раз с таким встретился. В сорок третьем под Мценском дело было. Он в немецкой форме оказался, а заговорил чисто, по-нашему. Я тогда в него без всякого сожаления три пули всадил.

Щукин замолчал, вспоминая давнюю неожиданную встречу с изменником, которого он вынужден был, находясь в боевой обстановке, убить на месте.

– А я к предательству вообще отрицательно отношусь, в любом его проявлении, – взволнованно произнес Королев.

Егору показалось, что у его заместителя на душе лежит какой-то камень. Тому хотелось высказаться, излить душу, открыться. Младший сержант отодвинулся от нагретой стенки печи и затянулся дымом от тлеющей самокрутки.

– Два года назад, – продолжил он, – когда я в госпитале лежал после ранения, письмо из дому пришло. Родственник один написал. – Младший сержант замялся, губы его затряслись. Наконец, собравшись с мыслями, продолжил: – Написал он мне, что жена моя загуляла, пока я на фронте воюю. А она у меня красивая! Прям страсть! Сама смуглая. Волосы густые, темные. Глаза черные. А взгляд такой, что когда смотрит на тебя, то как насквозь все видит. До того пронзительно смотрит! Так я в ответ попросил одного раненого написать мне домой о моей гибели. Мол, пал ваш супруг смертью храбрых. Не ждите его…

Егор нахмурился. Рассказ подчиненного озадачил его. В период формирования группы, когда он только прибыл к новому месту службы, основательного знакомства у него с Королевым так и не состоялось. Тем более что младший сержант появился в самый последний момент, прямо перед отправкой в действующую часть. Обмениваться деталями собственной жизни, говорить о себе им потом почти не приходилось. Служебные обязанности отнимали много времени. Беседы оставляли на будущее. Затем последовала быстрая отправка на задание. И вот они здесь, внутри наполовину сгоревшей панской усадьбы. Сидят рядом, согреваются теплом печи, горячим обедом и небольшой порцией трофейного шнапса. А все, что знал Щукин до этой минуты о младшем сержанте Королеве, сводилось лишь к месту его рождения, находившемуся по случайному совпадению как раз недалеко от того города, где несколько месяцев в прошлом году лечился в тыловом госпитале сам Егор.

Что-то до боли знакомым показалось в его рассказе. Ответ был где-то рядом, но никак не приходил Егору на ум.

Щукин прищурился, еще раз посмотрел на младшего сержанта. Он вспомнил черноглазую красивую женщину, которую случайно встретил во время прогулки по улице, когда он упорно расхаживал раненую ногу. При их знакомстве она сообщила Егору причину своего внимания к нему. С ее слов он был внешне очень похож на ее погибшего на фронте мужа, похоронку на которого она получила в сорок третьем. Все как-то нарочно с этим совпадало. Они с Королевым действительно были похожи. Солдаты, когда увидели их вместе, сразу заметили их внешнее сходство и по-доброму смеялись над ними. Кто-то из разведчиков, блеснув остроумием, даже обозвал Королева «заместителем командира отделения по внешнему виду», что дало лишний повод для смеха и веселья. И даже взятый вчера в плен гитлеровец растерялся, одновременно увидев перед собой двух разведчиков Красной Армии, похожих, будто родные братья.

– А дом твой на возвышенности стоит? Длинная такая улица от реки вверх идет? Второй справа, бревенчатый? Два окна и крыльцо большое на фасаде? А рядом сад яблоневый за оградой и колодец напротив? – неожиданно начал спрашивать Королева Егор.

– Да. Все так. Садик есть и колодец рядом, – повернулся тот к сержанту и озадаченно посмотрел на него, не ожидая такого продолжения их беседы.

Егор негромко засмеялся от обнаруженного совпадения, которое редко могло выпасть в жизни кому-либо, тем более случайно встреченному на пути человеку, с кем удалось пересечься, да еще в той обстановке, в которой они с Королевым оказались.

– Не гуляет твоя жена! – резко произнес он строгим голосом, будто бы ставил точку в разбирательстве над сложной жизненной ситуацией, где речь шла об отношениях внутри семьи. – Наврал тебе в письме твой родственник.

– Как так? – недоуменно спросил младший сержант, еще ничего не понимая в словах своего командира.

– Довелось мне познакомиться с твоей женой. Рассказала она мне про тебя, про похоронку, что получила когда-то, – продолжил Егор. – Ждет она тебя, горюет сильно. Лица на ней нет. Извелась вся. А про то, что гуляет, – так вранье это! В твоем городе все женщины раненым, чем могут, помогают. Кто бельишко просит принести для стирки, кто угостит чем. Твоя жена мне яблоки давала из вашего сада. Если бы она гулящая была, то об этом все раненые из госпиталя знали. Разговоры бы о ней ходили соответствующие.

Королев опустил глаза, замолчал, задумался.

Разговаривая с ним, Егор понимал, что фактически не знает о супруге разведчика абсолютно ничего. Но слухи о ее поведении действительно среди раненых солдат по госпиталю не ходили. Лишь некоторые отмечали, что есть такая черноглазая красавица с пронзительным взглядом. Но об ее доступности никто ничего не сообщал. А на этом основании можно было полагать, что женщиной она была порядочной.

– Вот тебе мой приказ, товарищ младший сержант, – неожиданно заговорил Егор, пытаясь привести в чувство своего подчиненного.

Тот почти испуганно и озадаченно посмотрел на своего командира.

– Если доведется нам с тобой живыми вернуться, – продолжил Щукин, – то ты, брат, первым делом письмо домой жене своей напишешь, где изложишь ей все и сообщишь, что жив! Приказ ясен?!

Егор пристально смотрел прямо в глаза Королеву.

– Так точно, товарищ сержант! Есть написать письмо жене домой! – ответил тот, расплываясь в довольной улыбке, вызванной неожиданностью разговора и прояснением той жизненной ситуации, что давно не давала ему покоя.

Поговорив с младшим сержантом, разморенный теплом от жарко натопленной печи и горячим сытным обедом, Егор заснул.

Глава 5

– Товарищ сержант, товарищ сержант! – услышал Егор сквозь сон голос разведчика Борисова, который одним из последних заступал на пост.

Он открыл глаза и увидел перед собой озадаченное лицо бойца, его испуганные глаза.

– Там немцы! – сообщал солдат, низко наклонившись к лицу своего командира.

– Какие немцы? Откуда? – еще ничего не понимая, спросил Егор.

Пытаясь вникнуть в сообщение бойца, он вспомнил, что перед расположением его группы на территории польской барской усадьбы решение о растопке печи принималось именно ввиду того, что из-за промозглой январской погоды, выпадавших осадков дым от трубы не будет виден как минимум на расстоянии в пару сотен метров. Таким образом, место остановки разведчиков для отдыха со стороны никем немогло быть обнаружено. И если и появилась рядом какая-либо группа гитлеровцев, то, скорее всего, это были те, кто также искал для себя подходящее пристанище, чтобы переждать непогоду.

– Немцы, говорю. Возле леса, из которого мы сюда пришли, стоят. Много их, – продолжил Борисов. – Танк виден и два грузовика с солдатами.

Егор моментально поднялся, схватил лежавший рядом на вещмешке автомат. Толкнул ногой в бок просыпавшегося рядом Королева, сказав ему:

– Буди ребят! Боевая тревога!

– Пойдемте, я покажу, – подгонял его взволнованный разведчик.

Сжимая в руках бинокль, Егор пристально вглядывался в край дальнего леса, пытаясь сквозь сплошной поток мокрого, падающего с неба снега, рассмотреть что-либо впереди. В почти непроглядной пелене он увидел очертания немецкого танка и стоящие позади него два грузовых автомобиля, возле которых суетились солдаты. Неожиданно танк начал медленно поворачивать корпус, располагаясь передом в направлении усадьбы. Становилось похоже на то, что он готовится начать движение именно вперед, а значит, что уже через несколько минут будет стоять прямо возле стен, за которыми скрываются отдыхающие разведчики.

– К бою! – стараясь оставаться спокойным, произнес Егор, передавая команду бойцам через Борисова.

Возле него появился Королев.

– Откуда они взялись? – спросил он, с выражением нескрываемого удивления на лице вглядываясь вдаль.

Егор нахмурился. Начал лихорадочно анализировать последние события, вспомнил подробности налета на вражескую транспортную колонну из засады, устроенной возле дороги.

– Алексеева и Рыжего ко мне! – злобно рявкнул он и, не дожидаясь, пока к нему будут направлены названные разведчики, повернулся и направился внутрь усадьбы, где уже все бойцы спешно собирали вещи и готовили к бою оружие.

Растерянные и напуганные, с виноватыми лицами, с видом побитых собак, два высоких и физически крепких солдата стояли перед Щукиным с опущенными вниз глазами.

– Автомат, говоришь, заклинило? Снег под затвор попал? – смотрел сержант на ефрейтора Алексеева. – Почему не доложили, что фрица упустили? Почему не приняли мер, не догнали, не уничтожили его?

– Виноваты, товарищ сержант! Так получилось. Сбежал он больно быстро! Как заяц. Раз, и нет его! А там в такой снегопад поди найди его между деревьями! – оправдывался Рыжий, не осмеливаясь поднять глаза на Егора.

– Как заяц, говоришь? – не унимался тот, отчитывая своих подчиненных.

Разведчики молчали в ответ.

– Так вот, сообщаю вам, товарищи бойцы, что он добежал до своих! – хриплым голосом возбужденно и крайне возмущенно сказал сержант Щукин. – Поднял всех. И теперь они не стали ждать, пока мы придем к ним ночью, как задумывали, танк поджигать. Они сами к нам приехали. Теперь действовать скрытно, товарищи бойцы, на территории их рембата у нас не получится. Получится на этом месте пасть смертью храбрых! И только!

Разведчики снова ничего не ответили. Они стояли перед своим командиром, опустив руки вниз и не смея поднять на него глаза.

– Бутылки с бензином готовы? – спросил их Егор, пытаясь переключить внимание на подготовку к схватке с врагом.

– Да! – тихо произнес Алексеев.

– Где они? – последовал новый вопрос.

– В соседнем доме, на втором этаже, в углу, в тумбочке спрятал, чтоб мокрым снегом не намочило. Туда и гранаты все положили, что нашли в машине у фрицев. Связку из них сделали на проволоке, что тут подобрали. Шесть штук вместе соединили. Подумали, что пригодится. Вдруг бутылками ночью поджечь не получится.

– Почему про гранаты не доложили? – возмутился Егор, но тут же остановился: – Ладно. Теперь уже неважно. За гранаты и связку из них, так и быть, спасибо.

– Немного осталось! Подъезжают! Пехота за танком идет, машины на месте остались, – послышался из-за стены усадьбы доклад дежурившего на посту Борисова.

Время неумолимо шло вперед. Нужно было быстро принимать решение. Егор нахмурился, сосредоточился.

– Уходить надо, пока не поздно, командир, – негромко произнес Королев.

– Нет! Мы будем драться! Танк вот-вот подъедет к стенам усадьбы, увидит наши следы, пехоту по следу пустит, а сам бить из пушки начнет. За усадьбой поле хорошо просматривается. Роща и погода сильно нам не помогут, – резко ответил он младшему сержанту, а за одно и всем остальным.

Разведчики, все как один, вытянулись перед ним, ожидая приказа.

– Григорьев, Данилин, с пулеметом вправо. Скрытно занять позицию на фланге за конюшней, возле яблоневого сада, – начал Щукин отдавать указания бойцам. – Первяков, Борисов, слева, с другой стороны. Огонь открывать только тогда, когда фрицы вплотную к нам подойдут. Партизан и Портной – ближе к мостику через речку. Прикроете, если что.

– Есть! – ответил кто-то из бойцов.

Егор посмотрел на Рыжего и Алексеева. Те, наконец, подняли на него глаза и виновато смотрели, одновременно ожидая приказа для себя.

– А вы, штрафники! – строго произнес Щукин. – Как хотите, но танк должен гореть! Упустить возможность уничтожить его сейчас никак нельзя!

– Все сделаем! Все исполним! – едва не заикаясь, затараторили бойцы. – Будет гореть гад! Будет, товарищ сержант!

Получив приказ, они выскочили из здания.

– Давай за стену, командир! – произнес взволнованным голосом Королев.

Едва он закончил фразу, адресованную Егору, как со стороны приближающихся к усадьбе гитлеровцев послышался оглушающий, бьющий по барабанным перепонкам гул работы немецкого пулемета. Пули враз ударили по второму этажу здания и перекрытиям. Щепки, осколки битого кирпича и пыль от штукатурки полетели в разные стороны. С потолка упала сбитая очередью обгоревшая, а потому ослабленная деревянная балка. Вместе с ней слетели на пол несколько досок. Егор с Королевым, низко пригибаясь от вражеского огня, выскочили за пределы здания усадьбы и залегли под ее тыльной стеной.

Пулемет замолчал. Разведчики переглянулись. Щукин поднялся и, продолжая пригибаться, направился в ту сторону, где две постройки соединялись аркой на уровне второго этажа. Едва он достиг угла дома, как пулемет ожил и начал обрабатывать теперь уже соседнее здание, как раз то, где оставили в тумбочке бутылки и связку гранат разведчики Алексеев и Рыжий. Что-то хлопнуло наверху. Через несколько секунд они оба кубарем вывалились наружу из оконного проема на первом этаже. Рукав ватной куртки последнего был объят пламенем. Первый боец быстро сбил его и потушил, оставив на ткани заметный черный след от огня.

– Чего там у вас? – крикнул им Егор, не понимая произошедшего с ними.

Было заметно, что, увидев своего командира, солдаты растерялись.

– Там это! – начал испуганно говорить Алексеев. – Бутылки наши в клочья!

– Что?! – громко возмутился Щукин. – Вы и тут все просрали!

Он в броске упал на землю и, стараясь не высовываться, прополз к ним на животе.

– Где гранаты? – выпалил сержант, оказавшись рядом.

– Успел откинуть к лестнице! – прокричал в ответ растерявшийся Алексеев.

Сверху от окон второго этажа на них посыпались обломки оконных рам и куски кирпичной кладки. Разведчики пригнулись. Немецкий пулемет продолжал обрабатывать разрушенную когда-то пожаром усадьбу.

– Как они догадались, что мы здесь? – будто оправдывался своим вопросом Рыжий, пытаясь смотреть к глаза Щукину.

– А ты сам подумай! – резко ответил он ему, рассматривая возможность забраться в здание через оконный проем.

В это время пулемет замолчал. Было слышно работающий на холостых оборотах танковый двигатель и крики немецких солдат. Кто-то из них отдавал команды другим.

– Танк стоит. Пехота сейчас на нас пойдет! – прокричал Егор младшему сержанту Королеву, давая ему тем самым указание на открытие огня разведчиками на флангах.

– Чего делать-то? – невольно протянул взволнованный Рыжий, протирая ладонью обгоревший рукав ватной куртки.

Со второго этажа потянул дымом.

– Балки горят из-за бензина! – простонал Алексеев. – А там гранаты остались. Рвануть могут!

– Могут! – передразнил его Егор и тут же сказал: – Что хотите делайте, но танк нужно заманить в арку. Дразните его, стреляйте по нему, по полю за речкой и рощей бегайте, но он должен быть под аркой. Понятно?

Разведчики закивали.

Егор поднялся и забрался в оконный проем здания, на втором этаже которого горели деревянные балки и оставались брошенные его разведчиками трофейные гранаты в связке. По его представлениям, немецкий танк нужно было во что бы то ни стало заманить под арку и попытаться уничтожить его сброшенными на кормовую часть корпуса захваченными и перемотанными потом проволокой трофеями. Для этого он начал карабкаться по сломанной лестнице наверх. Один из гитлеровцев увидел его в пустой оконный проем, что-то выкрикнул и выстрелил навскидку из карабина. Пуля прошла мимо. Не обращая на противника внимания, Егор упорно карабкался наверх. Едва он достиг второго этажа, как справа и слева по немцам ударили из автоматов разведчики. В ответ послышались крики. Кого-то, видимо, ранило. Громыхнул взрыв от брошенной гранаты. Снова кто-то истошно закричал от боли. Послышался рев танкового мотора. Внизу возле стен польской усадьбы разгорался бой.

Лежа на втором этаже, Егор обнаружил оставленную его бойцами связку гранат. Их было шесть. На одну с длинной ручкой были примотаны проволокой еще пять, но уже ручками в другую сторону. До края пламени пожара от разлитого из перебитых трассирующими пулями бутылок от них оставалось всего пара метров. Щукин схватил связку и пополз назад. Шаткая, когда-то сильно обгоревшая лестница не выдержала его веса и рухнула вместе с ним. Он упал, больно ударился боком обо что-то на полу первого этажа, выронил гранаты, но тут же дотянулся до них и снова взял.

Рядом, что было отчетливо слышно, стучали короткими очередями автоматы разведчиков, слышался их отборный мат. Снова прогремел взрыв кем-то брошенной ручной гранаты.

– Башня крутится! Сейчас вдарит! – заорал кто-то на всю округу.

Сразу вокруг стало тихо. Отчетливо звучал только танковый двигатель. Приняв крик своего разведчика за команду к действию, Егор сжался в комок возле кирпичной стены здания, внутри которого находился. Закрыл уши руками и широко открыл рот, чтобы сберечь барабанные перепонки и замер от страха, прекрасно понимая, что снаряд, выпущенный из танковой пушки, может погубить его. Покинуть постройку он уже не успевал.

Громыхнул выстрел. Что-то следом влетело и с силой ударило о дымовую трубу на втором этаже. Раздался взрыв. Осколки кирпичных стен и ее крупные фрагменты полетели в стороны, на первый этаж и за пределы здания. Все вокруг заволокло дымом и накрыло облаком пыли и разлетающихся капель таящего снега. Над лежащим на полу Егором замерла в наклонном положении огромная половая доска, едва не упав прямо на него.

Выждав несколько секунд, он поднял голову, попытался сориентироваться и снова услышал рев танкового двигателя.

– Опять башней крутит! – громко заорал кто-то на всю округу.

Щукину стало понятно, что, скорее всего, следующий выстрел пушки придется по соседнему зданию, туда, где топили печь и отдыхали всего двадцать минут назад его разведчики. Чтобы начать контролировать ситуацию, он снова стал пробираться наверх. Сломанная лестница лежала внизу. А потому Егор в одном прыжке использовал как подставку ее конструкцию, сильно оттолкнулся от нее одной ногой и, продолжая сжимать в руке связку гранат, заскочил сначала на чудом уцелевший пролет, а потом и на второй этаж.

Часть стены и дымовая труба перестали существовать. Пол местами окончательно обрушился, сделав возможным передвижение только по той стороне, что вела прямо к арке. Егор устремился туда. Замер под оконным проемом. В это время немецкий танк снова выстрелил из пушки и поразил печную трубу в соседнем здании усадьбы. Вражеская пехота рассредоточилась и залегла позади бронированной машины, укрываясь от возможного ответного огня разведчиков. Но те молчали, прячась от снарядов, выпущенных из танковой пушки.

Егор выглянул наружу, пытаясь осмотреться. Немецкий танк, оставив на снегу следы от незначительного маневрирования на месте, замер в сотне метров от усадьбы. Пехота, потеряв и оставив на снегу пятерых своих товарищей, отошла назад. Увидев все это, Щукин двинулся ползком к противоположной стене и высунулся наружу. Внизу он увидел Королева, Алексеева и Рыжего, прятавшихся от танка за углом здания.

– Заманивайте его в проем между домами, под арку! – прокричал он им и добавил, когда они подняли к нему головы: – Портной и Партизан пусть от мостка отойдут и мелькнут на поле, чтобы танкисты их увидели.

Младший сержант кивнул в ответ, что понял. Остальные разведчики бросились к проходу между зданиями усадьбы, чтобы их заметили танкисты и пехота. Шаг был крайне рискованный, но очень нужный. Все это прекрасно понимали.

Егор ползком вернулся назад, под то самое разбитое окно на фасадной стене дома, откуда было удобно скрытно смотреть на происходящее впереди. Танк на его глазах снова начал поворачивать башню в сторону, теперь уже намереваясь направить ствол пушки еще левее, дальше от того здания, где топили печь разведчики. Становилось понятным, что его следующей целью могут стать либо развалины конюшни, либо амбар за ней, либо яблоневый сад, что начинался дальше. Именно в той стороне немецкие танкисты могли заметить Григорьева и Данилина, звук стрельбы трофейного пулемета которых отчетливо слышался при отражении первой атаки гитлеровцев на польскую усадьбу.

Сердце Егора сжалось от напряжения. Расстояние для выстрела было предельно коротким, немногим более пары сотен метров. Промаха быть не должно. Пехотинцы позади танка, ожидая громкого хлопка, начали спешно закрывать уши руками.

Разведчик нахмурился, стиснул зубы. Танк выстрелил. Раскат грома снес хлопья мокрого снега с верхней части кирпичных стен усадьбы на голову и плечи Егора. Но взрыв снаряда как будто задержался и прозвучал лишь через секунду, да еще и намного дальше, за пределами построек, за речкой, за рощей.

– Промазал! Прицел снегом забило! Перелет был! – заорал Егор, одновременно снова отползая к задней стене, где мог видеть внизу своих бойцов.

Только этим он мог сейчас объяснить причину промаха немецких танкистов. Услышав его, Алексеев и Рыжий схватились за автоматы. Они выскочили в проем между зданиями, сели у стен под аркой и начали короткими очередями прицельно вести огонь по залегшим за танком немцам. Отстрелявшись, они отбежали назад, сделав это с той скоростью, чтобы обязательно попасть на глаза противнику, но при этом успеть спрятаться до открытия им ответного огня.

– Через панораму поправку на прицел будет делать! – прокричал им Егор, предполагая дальнейшие действия танкистов.

Выстрел прогремел незамедлительно. Новый снаряд ударил точно в единственную уцелевшую в пожаре стену амбара и разнес ее, обвалив бревенчатую кладку на землю.

– Опытные. Умеют стрелять, – прокричал снизу бывший старшина.

– Сейчас пойти должны! Не будут они весь боекомплект на нас тратить, – предупредил его Щукин, намекая на то, что вот-вот начнется движение гитлеровцев вперед, к стенам усадьбы.

Однако этого не произошло. Солдаты противника все еще лежали на мокром снегу позади бронированной машины, а та начала интенсивно поливать огнем из спаренного пулемета стены и оконные проемы одного из зданий усадьбы. Отстрелявшись, повернув башню вправо и немного опустив ствол орудия, танк стал обстреливать фасад второй постройки, где находился на верхнем этаже Егор. Осколки кирпича, частицы мокрой от снега штукатурки и куски дерева начали стремительно разлетаться. Разведчик сжался в комок, прильнул к боковой стенке, рассчитывая на неприступную для пулемета толщину ее каменной кладки.

Внезапно все кончилось. Танк замолчал. Был слышен только мерный гул работы его двигателя и отдаленные голоса немецких солдат. Егор осторожно выглянул наружу. На его глазах распахнулись створки командирского башенного люка, из него появилась голова не то в фуражке, не то в пилотке. Ее обладатель что-то быстро говорил, будто отдавал указания тем, кто расположился за танком. Те его слушали, подняв головы, и периодически смотрели в сторону усадьбы. Через несколько секунд люк закрылся, пехотинцы встали со снега и, пригнувшись, пошли вперед, вскинув перед собой карабины. Заревел мотор боевой машины, обдавая находящихся рядом солдат облаком густого бело-серого дыма из отработанных газов, она дернулась с места и поползла, возглавляя немецкую атаку. Справа и слева от нее начали отделяться группы в несколько солдат. Они побежали немного быстрее остальных, держа направление на фланги.

– Подпускать ближе! Как можно ближе! Бить в упор! – заорал Егор, надеясь, что его услышат внизу и в стороне его бойцы.

Он снова двинулся ползком к задней стенке, выглянул наружу, посмотрел вниз и вокруг. Алексеев, Рыжий и присоединившийся к ним младший сержант Королев смотрели на него снизу вверх.

– Ребятам скажи! – прокричал ему Егор. – В упор стрелять и гранатами. Чтоб наверняка!

Тот закивал и устремился куда-то в сторону, вдоль стен усадьбы, туда, где должны были находиться Григорьев и Данилин.

– А вы танк мне заманивайте! Чтоб он под аркой оказался! – громко сказал он оставшимся разведчикам.

Те сразу же бросились выполнять указание Щукина. Выглянув из-за углов кирпичных построек, они одновременно вскинули перед собой автоматы и начали короткими очередями вести огонь по тем пехотинцам врага, что были ближе к танку. Егор вернулся на место возле фасадной стены и снова стал смотреть вперед. В это время его рука нервно сжала рукоять одной из гранат в связке, готовясь применить эту смертельную заготовку по прямому назначению. Танк полз вперед, не давая солдатам, идущим следом, отстать от его спасительной и защитной для них брони. Как только Алексеев с Рыжим отстрелялись, стальная громадина ответила им, обдав арочный проем между главными постройками усадьбы огнем сразу из двух пулеметов: спаренного и курсового.

Разведчики откатились назад и в стороны. От стен начали разлетаться осколки от кладки. Снопы огня от боевой машины пропороли пространство, где находились бойцы Щукина, и устремились вдаль, заканчивая свой путь в дальней роще за речкой, что текла позади усадьбы. Пехота на флангах ускорилась и быстро подошла к фасадным стенам обоих зданий, а также к конюшне и амбару за ней. Произошла заминка, после которой Егор увидел, как в оконные проемы полетели точно такие же гранаты-колотушки, из которых была приготовлена его связка, крепко сжимаемая в руке.

Одна из гранат заскочила к Щукину на второй этаж, но едва разведчик ее увидел, как она прокатилась по полу около метра и исчезла из вида, упав вниз сквозь огромную дыру, образовавшуюся в результате давнего пожара и сегодняшнего разрыва снаряда, выпущенного из танковой пушки. Егор закрыл руками уши, зажмурился, приготовился к серии разрывов. Через несколько секунд они начались. Хлопки и разлет осколков ободрали остатки штукатурки со стен, дернули вверх уцелевшие доски на полу второго этажа. Сразу после этого, обмениваясь громкими и бодрыми выкриками, пехотинцы врага начали запрыгивать внутрь зданий усадьбы.

Егор открыл глаза и посмотрел на танк. Тот продолжал ползти вперед, видимо, дожидаясь результата действий своих солдат на флангах. А те, ворвавшись в помещения первых этажей, начинали разбегаться по ним, ожидая жаркой встречи с разведчиками и вступления в огневой контакт с ними.

Ответ последовал незамедлительно. Бойцы сержанта Щукина, увидев вторжение гитлеровцев, начали забрасывать в окна гранаты. Прогремели разрывы. Следом разом взвыли и надрывно заорали сразу несколько голосов, послышалась громкая ругань на немецком языке и отборный русский мат. Застрочили автоматы разведчиков. Внизу, под вторым этажом, где находился Егор, и в соседнем здании начался ближний бой. Бойцы группы Щукина встретили незваных гостей плотным кинжальным огнем. Справа со стороны развалин конюшни начал бить по пехоте возле танка пулемет Григорьева и Данилина. Слева по ним открыли автоматный огонь Первяков и Борисов. Снова начали греметь взрывы гранат разведчиков.

Еще через несколько секунд немногие уцелевшие гитлеровцы начали вываливаться из оконных проемов назад, на свою сторону, откуда вошли в здания усадьбы. Многие были ранены. Несколько немецких солдат остались лежать позади танка, попав под меткий фланговый огонь пулемета Григорьева и Данилина.

Егор со второго этажа с напряжением смотрел на результат сражения своих солдат с немцами. Главной его целью оставался танк. Стальная бронированная машина приближалась к арке и вот-вот должна была въехать в нее. Танкисты уже не обращали внимания на то, что творилось справа и слева от них. Или не видели результатов боя своей пехоты, который проходил с большими для них потерями. Они, будучи уверенными в победе, в положительном результате своей атаки, двигались вперед.

Егор встал на четвереньки, пополз по полу, прижимая к себе заветную связку гранат. Он пристально, словно охотник за дичью, следил за танком, вползавшим под арку. Руки его сами машинально начали скручивать колпачок предохранителя с одной из гранат, чтобы поскорее подготовить всю связку к решающему применению. Второго шанса на уничтожение немецкой боевой машины у него больше не будет, и он это прекрасно понимал. Бутылки с бензином были разбиты при первой работе танкового пулемета, от чего часть здания усадьбы начала гореть, заставляя разведчика дышать воздухом с примесью едкого дыма. А единственным средством для борьбы с танком оставалась связка из шести захваченных при атаке на вражескую транспортную колонну гранат.

Егор поднялся, оперся спиной о кирпичную стену второго этажа прямо возле открытого прохода на верхнюю часть арки. Руки его обхватывали рукоятку гранаты, пальцами он удерживал предохранительный шнур. Бронированная машина заползала в это время между зданиями усадьбы. Сердце разведчика неистово колотилось, лицо, волосы под шапкой и спина покрылись потом. Дышать из-за дыма и волнения становилось тяжелее. Давила мысль о возможном промахе при броске гранат. Попасть, для уверенного поражения и остановки танка, нужно было на крышу моторного отсека, на решетки. Бросок должен быть ювелирно точным.

Щукин сильно волновался, часто прерывисто дышал и сопровождал взглядом заползающий в проем между зданиями вражеский танк. Звук работы его двигателя начинал оглушать.

– Давай, командир! – неистово прокричал кто-то внизу, из-за угла.

Егор шагнул вперед, остановился на входе в бывшую галерею над аркой, в проеме, где когда-то была дверь. Стальная машина уже была возле него, внизу, точно посередине. Именно сейчас наступило время для решающего действия. Медлить уже было нельзя. Сержант вытянул из гранаты шнур, сделал два шага вперед, чтобы встать почти что над корпусом и башней танка, наклонился и на выдохе с размахом метнул связку вперед.

Туго перемотанные проволокой «колотушки» ударились одновременно о стенку листа защиты задней части башни и о крышу моторного отсека боевой машины. Отскочили назад, к корме, и замерли прямо на решетке. Это и было нужно Егору. Он проводил взглядом весь процесс полета и приземления своего гостинца немецким танкистам. Отсчитывая про себя секунды до срабатывания взрывателя, он бросился назад к лестнице, ведущей вниз. Упал на пол и прижал ладони к ушам, ожидая взрыва гранат на моторном отсеке танка. Спускаться вниз он пока не решался. Пустые оконные проемы первого этажа выходили прямо на корпус немецкой боевой машины, а значит, не препятствовали разлету огромного количества осколков после взрыва. К тому же внизу еще могли оставаться вражеские пехотинцы.

Гром и ударная волна от приведения в действие связки из шести гранат на крыше моторного отсека танка ударили по сторонам. Часть кирпичной стены второго этажа упала на пол прямо возле Егора, проломила доски и перекрытия и рухнула вниз. Отовсюду посыпались всевозможные осколки, запахло гарью, воздух разом нагрелся, все вокруг обдало смесью дыма и огня. Ничего не было видно несколько секунд. Щукин начал задыхаться. Открыть глаза он не смог, а потом пополз вниз к лестничному проему на ощупь. Отсутствие опоры под собой дало ему понять, что он достиг цели. Теперь нужно было двигаться дальше, нащупывая руками уцелевшие фрагменты лестницы. Таковых впереди не ощущалось.

– Командир?! – орал кто-то снизу.

– Живой! – попытался ответить ему Егор, но не смог, потому как его легкие тут же заполнило гарью.

Перекрытия под ним дернулись. Не выдержав удара от взрыва и последовавшего за этим ослабления всей конструкции, испытывая нагрузку в виде веса разведчика, доски пола рухнули вниз и застряли на полпути, ударившись в опору из рухнувших перекрытий и остатков лестничного пролета. Егора потащило на первый этаж. Он быстро сполз по доскам на пол вниз, ударился боком обо что-то на своем пути, а потом, утратив опору, свалился под стену ближе к оконному проему. Оказавшись внизу, он сразу же попытался сориентироваться. Нужно было срочно спасаться, выходить из почти полностью объятого пламенем здания.

– Командир?! – снова кто-то закричал внутрь постройки.

Теперь его голос был узнаваем. Это был Алексеев. Увидев мечущегося под окном Щукина, он быстро вскарабкался внутрь, схватил его за рукав ватной куртки и потянул за собой. Еще через секунду они оба вывалились наружу, под стену усадьбы и покатились дальше вниз на несколько метров. Напоследок Егору все же удалось открыть глаза, и в спешке движений он успел увидеть тела двух мертвых гитлеровцев, убитых разведчиками при отражении их атаки.

– Живой! – разом громко и радостно произнесли бывший старшина и Рыжий, увидев Щукина.

– Жив, жив! – ответил он им и сразу же начал осматриваться по сторонам, пытаясь понять происходящее вокруг.

Примерно в пятнадцати метрах справа от них стоял пораженный метким броском связки гранат немецкий танк. Он немного прополз вперед после взрыва на корпусе и замер, выехав за пределы построек главных зданий усадьбы. От него начал подниматься широкий столб черного дыма. Еще сильнее запахло гарью. Неожиданно, один за другим, как по команде, начали распахиваться люки танка. Вправо и влево из них полетели выброшенные наружу гранаты.

– Ложись! – прокричал, увидев это, Егор.

– В стороны! Уходим! – заорал Алексеев.

– Не сдаются, гады! – злобно прохрипел возбужденный Рыжий.

Бывший старшина снова схватил Егора за рукав ватной куртки и потащил за собой. Следом за ними побежал Рыжий. Достигнув за пару секунд укрытия за толстыми стволами растущих позади усадьбы деревьев, разведчики залегли и приготовились к ударам брошенных гранат. Взрывы и разлет осколков последовали незамедлительно. Бойцы подняли головы. Прямо на их глазах из танковых люков выбирались наружу немецкие танкисты. У каждого из них в руке был либо пистолет, либо автомат.

– Огонь! – заорал Егор, отдавая команду разведчикам, в которой не было особой необходимости.

Каждый хорошо знал свое дело, имел большой опыт и огромное желание победить в бою любой ценой. Автоматы всех троих прицельно заработали по солдатам противника. Два танкиста, едва оказавшись на земле, тут же были поражены огнем разведчиков и распластались вдоль гусениц объятой пламенем боевой машины.

– Вперед! Не дать им уйти! – скомандовал Щукин.

Но и в этих словах не было большой нужды. Будто услышав его, у соседнего здания появился младший сержант Королев. Быстро приняв удобную для стрельбы стойку, он стал прицельно уничтожать уцелевших врагов. Отстрелявшись, разведчик повернулся к Егору, Алексееву и Рыжему и подбежал к ним.

– Ну, здорово все получилось! Молодец командир! Я теперь с тобой хоть в огонь, хоть в воду! – кричал он, будто оглушенный, одновременно вытирая рукавом грязного маскхалата кровь с одной стороны своего лица.

– Ранен? – спросил Щукин, с беспокойством оглядывая своего заместителя.

– Ерунда! Царапина! – прокричал тот в ответ.

– Отходят! Отходят! Драпают они от нас! – орал во все горло приближающийся к разведчикам Первяков.

За ним следовал, сжимая в руках трофейный автомат, Борисов.

– Кто с танком разделался? – спросил он, кивая в сторону горящей боевой машины.

– Все приложились! – ответил Егор, тут же добавив, обращаясь ко всем остальным: – Уходить надо. Сейчас разгорится, и снаряды внутри начнут взрываться.

Озираясь по сторонам, разведчики двинулись в ту сторону, где все еще огрызался очередями пулемет, добытый при нападении на автоколонну Григорьевым и Данилиным.

– Подожди, товарищ сержант! – прокричал Алексеев. – Трофеями разжиться надо, а то с патронами худо будет, да гранат совсем не осталось.

Кивнув Рыжему, бывший старшина забрался через пустой оконный проем в здание усадьбы. Его напарник проследовал за ним. Затем отправились туда Первяков и Борисов. Щукин и Королев остались снаружи.

– Дай посмотрю. – Сорвав с головы товарища шапку, Егор начал беглый осмотр раны на голове младшего сержанта.

Оценив ее, он вынул из кармана гимнастерки перевязочный пакет, разорвал его зубами и начал наскоро делать перевязку.

– Готово дело! – радостно выкрикнул Алексеев, после того как выпрыгнул из окна усадьбы.

Остановившись возле Егора, он воткнул за пояс под материей маскировочного халата две трофейные гранаты на длинных ручках. Появились с трофеями и все остальные бойцы. Егор посмотрел на них оценивающим взглядом и остался доволен тем, что каждый из его группы был цел и не ранен. Затем он повернулся в сторону рощи, что находилась за речкой, чтобы найти взглядом отошедших туда по его приказу Портного и Партизана. Как будто контролируя с того берега все происходящее возле усадьбы и внутри нее, один из разведчиков дал о себе знать, махнув из укрытия командиру рукой. Щукин ответил ему тем же.

– Уходим! – произнес он остальным и кивнул в сторону мостика через речку.

Друг за другом, пригибаясь, чтобы не быть обнаруженными издалека уцелевшими в бою гитлеровцами, вся группа начала перемещаться вдоль заднего двора усадьбы. За руинами конюшни их уже поджидали разведчики Григорьев и Данилин.

– Патроны кончились, товарищ сержант, – доложил Егору первый из них, демонстрируя командиру трофейный пулемет без боеприпасов к нему.

– В реку бросай. Чего зря с собой эту тяжесть таскать, – приказал Щукин.

Встав у основания мостика на берегу со стороны усадьбы, он стал лично провожать взглядом каждого своего бойца. Один за другим разведчики перешли на другой берег и двинулись вдоль него, скрываясь в роще от возможного преследования врага.

– Прикрывайте и через пять минут идите по нашим следам, – проговорил Егор Портному и Партизану, указывая им на необходимость остаться на краю рощи для предотвращения возможного преследования гитлеровцами.

Слова его оборвал взрыв со стороны усадьбы, над которой сразу же поднялся огромный, крутящийся и поднимающийся черный дым.

– Похоже, бак с бензином у танка взорвался, – прокомментировал увиденное стоявший рядом с Егором ефрейтор Алексеев.

…Через полчаса интенсивного передвижения сначала по роще, а потом и по раскинувшемуся за ее пределами лесу сержант Щукин остановил свою группу словами:

– Все, привал! По такой погоде они не пойдут за нами. Да и следы уже, считай, замело. И темнеть к тому же начинает.

Он начал бегло осматривать всех и каждого из своих бойцов.

– Двадцать минут на отдых, – приказал он и подозвал к себе Королева: – Дай на рану твою гляну.

Разведчик подошел к командиру. Остальные, кто стоя, кто лежа от усталости на снегу, кто сидя, опираясь на ствол стоящего рядом дерева спиной, начали радостно смеяться, хлопать друг друга по спине и плечам и поздравлять с успешным завершением боя, обмениваясь его подробностями.

– Ну, командир, ну придумал такое! – начал первым говорить Алексеев.

– И точно, танк прямо в арку въехал, как и задумал товарищ сержант! – добавил к его словам Рыжий.

– И гранатами, говорит, их встречайте! И только в упор огонь открывать! – смеялся Королев, стоя возле поправлявшего ему повязку на голове Егора.

– Как знал все наперед! – улыбался сидевший на снегу Борисов.

– И позицию для пулемета верно подметил. Все как на ладони было, – вставил свое слово Григорьев.

– Почитай, на нас целый взвод с танком пошел, – снова заговорил бывший старшина Алексеев. – Так мы и танк подбили, и не меньше половины пехоты положили.

– Главное, что без потерь! – парировал его Щукин. – Только один раненый у нас. Да и тот – легко. Царапина всего лишь.

– Точно! Без потерь! – шмыгнул носом упиравшийся рукой в ствол дерева Первяков.

Все разведчики, кроме Егора, еще несколько минут радостно обменивались впечатлениями от прошедшего боя. Ликовали оттого, что остались живы и победили, выполнили сложнейшую боевую задачу в такой обстановке, когда не было ни у кого из них времени на подготовку к схватке. Не было возможности даже на отход, отступление за рощу, в лес.

– А теперь что, командир? – спросил Алексеев, сразу вынудив своим вопросом остальных разведчиков перестать смеяться.

– Отдохнуть и обогреться не мешало бы. А то мокрый снег все валит и валит. Хоть следы и заметает, что хорошо для нас. Но сами-то мы все мокрые насквозь. Что толку от просушки в панской усадьбе. Снова все хоть выжимай, – добавил к вопросу бывшего старшины разведчик Борисов.

– Понимаю вас, братцы, – отозвался Егор. – У самого раненая нога гудит. Мочи нет терпеть, как ноет.

Общая физическая усталость была у всех. При этом солдаты видели, что их командир мучается не меньше каждого из них. Вся его одежда промокла до нитки так же, как на всех остальных.

Обведя разведчиков взглядом, Щукин сказал:

– У нас, братцы, еще сутки до возвращения назад. Так командование приказало. Сейчас, как бы нам ни хотелось вернуться, этого делать нельзя. Отсидеться в тишине, прячась ото всех, тоже нельзя. Зато у нас есть приказ на обнаружение танковых и самоходных подразделений врага, способных ударить из засады. Впереди со дня на день должно начаться наступление. Наши танковые клинья пойдут вперед и будут проламывать оборону фрицев. Мы с вами вчера окопы для бронетехники нашли, заночевали там. Из них по фронту можно контролировать широкий участок дороги. Сами все видели. У того танка, что мы сегодня подбили, пушка семьдесят пять миллиметров. На его место вполне могут вызвать другой. Может, и не один. А у того окажется орудие в восемьдесят восемь миллиметров. Такой танк или самоходка могут наши «тридцатьчетверки» в борт жечь на раз-два. Сначала по головной машине в колонне ударят, потом по замыкающей. А затем все пожгут. Пока его, спрятанного по башню, обнаружат. Пока пристреляются.

Егор замолчал. Молчали в ответ и его разведчики. Всем сейчас было все понятно.

– Поэтому, – продолжил Щукин, – мы с вами должны вернуться туда и ждать там фрицев до завтрашнего вечера. И только потом можно возвращаться назад.

– Сказано хорошо. Только чем бить будем те танки, что в засаду встанут, – отметил слова командира Григорьев. – Гранат у нас всего ничего осталось. Патронов тоже небогато. Много не навоюешь. Опять бензин и бутылки для него добывать будем?

– Если надо – добудем! – резко ответил Щукин. – Не сможем предотвратить, сможем – предупредить. Будем действовать по обстановке.

В кромешной темноте под непрекращающимися осадками из мокрого снега, разведчики четыре часа брели к месту обнаруженной ими днем ранее будущей засады гитлеровцев.

– Все, хватит! Привал! – хрипло выдавил из себя Егор.

– Заплутали мы, кажется, командир, – произнес подошедший к нему Алексеев.

– Да! Точно, с пути сбились, – приблизился к ним Григорьев.

– Что делать будем, товарищ сержант? – прозвучал вопрос от Королева.

– Ориентиров в темноте не видно. На карту смотреть тоже бестолку, – ответил Егор. – Значит, ночевать прямо здесь придется. Другого выбора у нас нет.

Щукин нахмурился. Он впервые в жизни заблудился на местности. Пусть и в условиях крайне плохой погоды, ночной темноты, непривычной для января слякоти. Он не прощал себе такого. Не утешал себя и тем, что сохранил всех своих солдат, не потерял ни одного, ни в бою, ни во время марш-броска по ночному лесу. Не делал он для себя скидки и на неимоверную физическую усталость, и на разболевшуюся от непривычной нагрузки ногу, которую с трудом спас от ампутации несколько месяцев назад.

Его разведчики, все как один, уже повалились от изнеможения на снег. Некоторые сразу заснули.

– Королев! – выкрикнул Егор, заметив, что его заместитель один из немногих, кто не спит. – Со мной в охранение. Через два часа смена.

Тот в ответ молча поднялся и поправил на груди автомат. С трудом различая его очертания в темноте, Щукин притянул младшего сержанта за рукав к себе.

– Снегопад заканчивается, – начал он. – Чувствую, что утром тепло будет. На мороз не похоже. Если получится, попозже попробуем осмотреться и костерок разведем, чтоб хоть немного просушиться.

Холода ни он сам, ни его заместитель уже не чувствовали. Насквозь промокшая, а оттого заметно потяжелевшая одежда плотно прилипла к телу. Смертельная усталость, горячность как будто согревали их. Хотелось упасть на снег, как остальные, и придаться сну. Но ни он, ни Королев не могли себе этого позволить. Работа группы и ее конечный результат зависели целиком и полностью от действий сержанта Щукина и его заместителя.

– Если не вернусь, то ты сам моей жене отпиши за меня. Хорошо? – неожиданно сказал младший сержант.

Егор почувствовал его жаркое дыхание. Чтобы хоть как-то отвести боевого товарища от ненужных ему сейчас мыслей, он неожиданно сменил тему разговора.

– Знаешь, – начал Щукин, – а я ведь сегодня первый раз с танком воевал. До этого дня никогда не приходилось. Только издалека их видел. И все. А если близко, то уже подбитые.

Королев молчал в ответ. Сил на продолжение беседы у него не было. Через два часа, тайком подсветив карманным фонариком циферблат наручных часов, Егор разбудил для дежурства Борисова с Первяковым, а сам усадил своего заместителя на землю с тем расчетом, чтобы спать вместе с ним спина к спине, как уже не раз делалось в тяжелейших условиях фронта.

Ему приснился младший брат в промасленном комбинезоне танкиста. Улыбающийся и радостный, он смотрел на Егора, говорил что-то ему и указывал на свою новенькую, недавно выпущенную с конвейера самоходную установку. А тот слушал его, что-то спрашивал в ответ и все никак не мог понять, отчего так счастлив его брат, ведь век члена экипажа боевой машины на фронте недолог. Вероятность сгореть заживо внутри вместе с остальными танкистами крайне велика. Он попытался объяснить это брату. Привел в пример свой сегодняшний бой, предостерегая его от заезда под арки домов.

– Товарищ сержант. Товарищ сержант, – будил Егора голос ефрейтора Алексеева. – Просыпайся скорее. Вставай давай.

Щукин открыл глаза. Ночная темень уходила. Снегопад прекратился. По всей видимости, наступило утро. Над ним склонился бывший старшина, а рядом с ним стоял Рыжий. Они последними из всех разведчиков заступали в караул, а потому сейчас и будили его.

– Вставай, командир! Беда у нас! Влипли мы по самые уши! – твердил Алексеев и тормошил Егора за плечи.

– Что случилось?! – с трудом ответил тот, чувствуя, как холод от промерзшей насквозь, вымокшей ранее одежды сковал его тело.

– Фрицы там. Рядом с нами. Метров двести до них всего, – испуганным голосом твердил бывший старшина.

Упоминание о критической близости к врагу словно взрывной волной подняло Щукина на ноги. Сон моментально прошел.

– Что ты сказал? – спросил он Алексеева.

– Мы ночью почти дошли до нужного места, – начал тот объяснять. – Чуток осталось. В темноте заплутали и остановились тут. А фрицы, видать, еще вчера прибыли сюда. В засаде, обнаруженной нами, размещаться стали. Технику пригнали откуда-то.

– Поднимай всех, – обратился Егор к Рыжему, а потом, повернувшись к Алексееву, произнес в его адрес: – Веди, показывай.

Оба разведчика выдвинулись в ту сторону, куда повел бывший старшина. Скрытно подобравшись к засыпанным снегом зарослям, они стали наблюдать.

– Танков и самоходок не видно. Видать, что их и нет, – шепотом говорил Алексеев. – Батарею противотанковых пушек подогнали машинами. Сейчас начали окопы под орудия перестраивать. Не то глубину меньше делают, не то новые роют. Прямо впереди работа началась. Слева метров за триста их машины стоят. Ящики со снарядами выгружают. Справа два бензовоза спрятали. До них всего ничего.

– Людей много? – задал вопрос Егор.

– Только батарейцы и водители. Лишних, полагаю, нет, – ответил бывший старшина, не отрывая взгляда от мелькавших впереди фигур солдат в серых шинелях.

Щукин нахмурился. Начал обдумывать план действий. Уходить отсюда и уводить свою группу, возвращаться назад, в часть, чтобы доложить об обнаружении противотанковой батареи противника, просто так он не мог. Не мог покинуть обнаруженного врага без какого-либо противодействия, без боя, без нанесения ему потерь. Казалось бы, что боевая задача им выполнена, можно с честью прибыть к командованию своего полка. Но ненавистный им и его товарищами противник рядом. Его группа не обнаружена, появление ее под боком никто не заметил. А значит, что за разведчиками преимущество. И просто так им не воспользоваться означало для Егора струсить, предать память павших за годы войны товарищей.

– Слушай боевой приказ! – начал Щукин, обращаясь к разведчикам, которые уже пробудились, поправляли на себе снаряжение и готовили к вероятному бою оружие. – Фрицы размещают прямо перед нами противотанковую батарею. Готовят засаду на наши танки. Наша задача помешать им, насколько это возможно. Силы не равны. Патронов и гранат у нас крайне мало. Драться нечем! А потому мы атакуем только тех, что справа. Далее, пока они не очухались, прорываемся к бензовозам и захватываем их. За руль садятся Борисов и Первяков. Знаю, что водить умеете.

– Есть! – хором отозвались оба разведчика.

– Вам помогут Григорьев и Данилин. Старший – Королев! – продолжил говорить Егор. – Остальные со мной атакуют артиллеристов. Немного пошумим и отходим к бензовозам. На них доезжаем, насколько сможем, в сторону линии фронта. Далее прорываемся. Хоть кто-то из нас, но дойти обязан. Нужно во что бы то ни стало сообщить нашим о засаде. Это все!

Последовали короткие сборы. Вещмешки, исхудавшие от отсутствия в них гранат, сухпайков и патронов, были закинуты за плечи.

– За мной! – прозвучала команда младшего сержанта Королева.

Ответственные за бензовозы бойцы, названные Щукиным, проследовали за ним. Оставшиеся ждали приказа на выдвижение от самого Егора. Он осмотрел свой автомат, достал и снова вогнал в него магазин, поставил в боевое положение затвор, продул патронник, выгоняя из него влагу. Обвел взглядом собравшихся возле него солдат.

– Вперед! – коротко произнес он и шагнул в сторону немецкой противотанковой батареи.

Бойцы потянулись за ним.

– Пленных не брать! – громко выкрикнул он, чтобы придать им бодрости и сделать злее перед схваткой с врагом.

Приблизившись к последнему рубежу, скрывавшему их от гитлеровцев в виде плотно запорошенной снегом полосы кустарника, Егор выглянул за его пределы. В сотне метров от него немецкий офицер отдавал команды своим подчиненным, активно перед ними жестикулируя и указывая куда-то в сторону. Солдаты, постояв перед ним навытяжку, с шанцевым инструментом в руках, направились в сторону одного из больших, созданных для бронетехники окопов, ранее обнаруженных разведчиками. Вторая группа из шести гитлеровцев, следуя попарно, поднесла к первым три больших деревянных ящика и сложила их друг на друга, расположив на земле. Офицер произнес им что-то, после чего солдаты ушли в направлении стоявших вдалеке на лесной дороге машин.

– Пора! Они нас не видят! – негромко сказал разведчикам Егор и первым шагнул вперед.

Почти бегом, направив ствол автомата вперед, разведчики шли к своей цели. Щукин рукой, без голосового указания, повернул Алексеева с Рыжим в сторону машин, туда, куда отправился немецкий офицер вслед за своими солдатами. Партизан и Портной оставались возле него на расстоянии в пятнадцать-двадцать метров.

Как будто чувствуя приближающуюся опасность, один из гитлеровцев обернулся в сторону разведчиков. Егор уже держал его на прицеле. Короткое нажатие на спусковой крючок, и автомат выплюнул короткую очередь. Одновременно невдалеке поразил свою цель кто-то из бойцов группы Щукина. Справа и слева от него заработало оружие остальных. Январский лес сотрясся от почти непрерывного треска серий выстрелов. Послышались испуганные выкрики на немецком языке, вопли тех, кто получил пулю, громкий мат кого-то из разведчиков.

Егор сразил из автомата первого гитлеровца, что стоял на краю окопа и успел обернуться. Приблизился и прицельно расстрелял одного за другим еще двух солдат противника, оказавшихся прямо перед ним. Четвертый успел ловко уйти и покинуть зону поражения. Он выскочил в заснеженное поле и, петляя, побежал вспять. Егор неспешно следовал за убегающим противником, держал его на прицеле и выстрелил только тогда, когда почувствовал неотвратимость поражения цели. Немец упал и замер, уткнувшись лицом в снег.

– Уходим, командир! Дело сделано! – орал позади Алексеев, пытаясь взглядом отыскать Егора.

Тот повернулся к нему и, осмотрев место короткого, но результативного боя, быстро направился в обратном направлении.

– Нормально покрошили! Долго оправляться будут, гады! – вертел автоматом по сторонам заведенный схваткой с врагом Рыжий.

Щукин обвел взглядом своих бойцов. Все пятеро были возле него.

Впереди, там, где предполагался захват машин-бензовозов, разведчиков встречал, размахивая над головой автоматом, Королев. Егор с остальными увидели его и побежали в том направлении, постоянно оглядываясь назад, на случай ответного огня со стороны тех, кто не попал под их прицельные выстрелы и не погиб.

– Все готово, командир! – улыбался младший сержант, демонстрируя своим поведением успешное выполнение задачи.

На лесной дороге, одна к другой, стояли две автомашины с огромными бочками на раме вместо кузова. Рядом с ними на снегу лежали три мертвых гитлеровца. Двигатели работали. В кабинах уже сидели разведчики, готовые тронуться с места и ехать вперед. Егор остановился. Беглым, но придирчивым взглядом оценил общее состояние людей и машин. Убедившись, что все готово, он дал отмашку на посадку тем, кто подошел вместе с ним. Бойцы по его указанию быстро оседлали все те части автомобилей, где можно было расположиться во время движения, уселись на крышах кабин, свесив ноги на капоты, и встали на подножках у дверей.

– Вперед! – скомандовал Щукин, встав у двери водителя головного бензовоза.

Двигатель заурчал, громко захрустела коробка передач, что-то заскрипело под днищем, позади образовалось огромное облако отработанных газов. Машина дернулась и медленно поехала вперед. Следом, прерывисто несколько раз взвыв мотором, двинулась следующая. Скорость медленно увеличивалась. Не очень уверенно, видно, что без привычки, Первяков вел автомобиль, упираясь грудью в рулевое колесо и выставив лицо вперед.

– Нормально все! Не суетись! – успокаивал его Щукин, видя, как нервничает разведчик, давно не управлявший автомобилем и вообще не имевший большого водительского опыта.

Дорога впереди была хорошо видна, несмотря на продолжительный снегопад накануне. Егор постоянно смотрел по сторонам и назад, беспокоясь об организации врагом погони. Машины оставляли четкие следы колес на мокрой и еще никем сегодня не тронутой снежной целине. Их могли преследовать, выслать погоню. Сообщить о дерзком нападении в другие подразделения, чтобы те пресекли отход разведчиков, устроили засады.

– Влево сейчас. Сбрасывай скорость и уходи влево, – стараясь оставаться спокойным, говорил Егор Первякову, считая, что тому нужно дать еще немного времени для освоения техники и обретения им уверенности.

Дорога перед ними раздваивалась. Та, что вела направо, уходила к польской деревне, где размещались остатки немецкой танкоремонтной части. Поворот налево означал выход к тому самому пути, что дальше мог привести разведчиков в направлении линии фронта, куда они и стремились. Едва машина вошла в поворот, как где-то вдали ударили раскаты грома. Щукин и остальные, все, кроме сидевших за рулем Первякова и Борисова, повернули головы на звук.

Где-то далеко, именно там, где ожидалось начало скорого наступления Красной Армии, в еще не полностью посветлевшем утреннем небе что-то сияло и вспыхивало полосой над чертой леса. Еле заметно поднимался кое-где низкими облаками черный дым. Раскаты грома все четче слышались разведчиками. Гремело не переставая.

– Наши наступают! Началось, началось, братцы! – радостно закричал Егор так, чтобы его слышали все остальные.

– Ура! Ура! – закричали разведчики, радуясь словам своего командира.

Все понимали происходящее.

– Надо спешить! – прокричал Щукин, обращаясь ко всем.

Едва он это произнес, как при очередном повороте головы в сторону заметил два немецких мотоцикла, следовавших как будто точно по следам трофейных бензовозов. Взмахом руки он предупредил об этом сидевшего во второй машине Алексеева. Бывший старшина кивнул в ответ. Егор посмотрел вперед, пытаясь оценить наличие места для остановки и встречи с немецкими мотоциклистами.

– Поворот влево ведет, там через сто метров вставай! – произнес он, обращаясь к Первякову, когда заметил участок пути, на котором можно было не увидеть издалека машины с той точки на дороге, где они сейчас ехали.

Алексеев понял ход мыслей командира. Ему все стало ясно. Без слов он дал понять Рыжему о своем намерении спешиться и внезапной атакой встретить мотоциклистов. Едва машины остановились, как оба разведчика спрыгнули с них и нырнули в кюветы на обочинах, на ходу приготовив к бою оружие. Остальные, кто не сидел за рулем, тоже заняли позиции для открытия огня, расположившись возле машин.

– Опасно! В них же бензин! – процедил сквозь зубы Егор, но не стал что-то менять, понимая, что уже поздно вмешиваться в организацию засады на преследующего их противника.

Первый мотоцикл, ревя мотором, появился из-за поворота. Было заметно, что для его водителя и сидящего в коляске стрелка-пулеметчика неожиданная встреча не сулила ничего хорошего. Трехколесная машина резко изменила направление движения, быстро вылетела с дороги и слетела в кювет, где перевернулась и замерла кверху колесами. Находившийся ближе к ней Рыжий резко встал и выпрямился во весь рост. Быстро отклонившись назад, он метнул в гитлеровцев гранату. Та упала точно за мотоциклом.

Ее разрыв совпал с появлением из-за поворота еще одной трехколесной машины врага. Среагировав на близкий удар и разлет осколков, перемешанных с мокрым снегом, второй водитель тоже ушел от прямой встречи с разведчиками. Он резко повернул руль влево и тоже, как и первый, слетел с дороги. Его мотоцикл не перевернулся, а ударился в ствол дерева, растущего у обочины. Оба гитлеровца вылетели вперед и упали точно перед своей остановившейся машиной.

Оценив произошедшее, Алексеев и Рыжий направились к ним. Тем временем гитлеровцы быстро приходили в себя. Прозвучала короткая автоматная очередь, которую дал бывший старшина. Водитель мотоцикла, получив ее, отлетел на снег и замер. Стрелок, до этого находившийся у пулемета в коляске, не сумев совладать с собой, побежал в сторону, пытаясь спастись бегством, но его также настигли пули. Оба разведчика бросились к последнему мотоциклу и начали собирать трофеи.

Егор понял это и молчал, не мешая им. Он знал, что его бойцы остались почти без гранат и патронов. Им нужно будет чем-то драться, если снова предстоит отбиваться от врага и принимать бой.

За последующие двадцать минут пути разведчики на бензовозах не встретили ни одного гитлеровца. Дорога была, вопреки ожиданию, пуста. Они миновали тот самый КПП, где взяли в плен первого своего за этот рейд немецкого солдата. Место было недавно заброшено. Повсюду присутствовали следы пребывания там людей. Дорога перестала казаться нетронутой. На снежной целине все больше виднелись следы различной техники. На обочине попался брошенный грузовой автомобиль с признаками поломки и попытки ремонта. В стороне была замечена группа немецких солдат, почти не обративших внимания на два едущих по дороге бензовоза. В это время, когда впереди открывалась светлая полоса неба над дальним лесом, она все больше становилась местами темной или даже черной не то от пожаров там, не то выброса высоко вверх следов разрыва снарядов и мин, выпущенных по врагу наступающими войсками.

– Не останавливайся! Вперед! Вперед! Если что, таранить будем! – скомандовал Щукин Первякову, когда заметил впереди двигающиеся им навстречу еще два немецких мотоцикла, на каждом из которых сидели не менее чем по пять человек.

– Драпают! – прокричал, комментируя увиденное, сидевший рядом с водителем в кабине машины разведчик Григорьев.

Не уступая им дорогу, не сбрасывая скорость, бензовозы шли вперед. Водители обоих мотоциклов не выдержали такого напора, не смогли сманеврировать и слетели с дороги, переворачиваясь и роняя по сторонам своих многочисленных пассажиров. Со второго бензовоза кто-то из разведчиков дал по ним автоматную очередь.

– Так им и надо, гадам! – радостно закричал Григорьев.

Тем временем Егор начинал нервничать. Они проехали уже не менее двенадцати километров, миновали и увидели немало признаков бегства врага. Периодические короткие остановки, особенно перед каждым не просматриваемым участком местности или перед крутым поворотом, давали понять, что наступление Красной Армии действительно началось. Дальние раскаты канонады от идущей артиллерийской подготовки слышались все отчетливее. Нужно было менять способ движения. Того и гляди, можно нарваться на встречную крупную группу отступающего врага.

– Давай в сторону, съезжай с дороги! – прокричал он Первякову, указывая тому на еле заметный впереди поворот в лес.

Оба бензовоза проследовали туда по приказу командира и остановились, когда преодолели вглубь не менее пары сотен метров.

– Глуши моторы! Всем спешиться! – громко произнес Егор, когда спрыгнул с подножки кабины на землю.

Едва разведчики собрались возле него, как на дороге, по которой должны были сейчас следовать, если бы не свернули в лес, увидели несколько немецких машин.

– Драпают! – прокомментировал Григорьев увиденное.

– Вовремя свернули! А то бы сейчас… – негромко произнес Алексеев, вслух оценивая то, что могло с ними случиться, если бы неотвратимо произошла их встреча с превосходящими силами противника.

Все разведчики с благодарностью посмотрели на своего командира. Каждый понимал, чего стоили его опыт и грамотный расчет действий, благодаря чему они стояли в данный момент перед ним живые, а не принимали последний для себя бой с врагом.

– Ждем и наблюдаем! Проверить оружие и снаряжение! – приказал Щукин.

В это время он сам повернулся в сторону расположившегося впереди огромного поля и начал смотреть на него в бинокль. Следовать дальше на захваченных бензовозах было нельзя. Нужно было сохранить и ценные трофеи, и людей, и сведения о противотанковой артиллерийской батарее гитлеровцев, что была развернута врагом впереди. На глаза ему то и дело попадались удирающие от линии фронта немецкие автомобили, мотоциклы, повозки, пешие и конные солдаты. Враг бежал, а это означало, что скоро на том же пути могут появиться наступающие части Красной Армии. Егор ждал этого счастливого для него и остальных бойцов момента. Сердце его учащенно стучало в груди.

– Наши! Наши! Наши танки! – закричал Егор.

Рядом с ним, перехватив из его рук бинокль, стал наблюдать за происходящим на поле младший сержант Королев.

– «Тридцатьчетверки», кажется, – прокомментировал он увиденное. – С десантом на броне. В нашу сторону идут. Причем шустро!

Щукин взял у него бинокль. Довольно далеко от них, почти у горизонта, на краю огромного поля, он увидел встречное движение колонны танков с людьми на них, идущих на предельной скорости.

– Всем оставаться на месте. Никому не уходить. Охраняйте бензовозы. Только держитесь от них подальше, а то мало ли что! – быстро проговорил он разведчикам. – Я иду навстречу нашим войскам.

– Может, с тобой кому пойти, командир? – спросил Алексеев, с волнением глядя на Щукина.

– Нет! Не надо никому рисковать, – сказал ему Егор и направился в сторону поворота на ту самую дорогу, на которой ожидал встречи с передовым отрядом наступающих частей Красной Армии.

Не теряя времени и принимая во внимание то, что уже скоро подразделение танков и пехоты на них будет находиться перед ним лицом к лицу, он бежал вперед, стараясь не обращать внимания на боль в когда-то раненной ноге. Егор понимал, что рискует нарваться на разгоряченных наступлением воинов, и, чтобы не сойти фигурой в грязном, изодранном, когда-то белом маскхалате за сдающегося в плен гитлеровца, он снял с головы шапку и стал ею размахивать, подавая сигналы командиру головной машины. В другой руке он держал автомат и тоже интенсивно водил им из стороны в сторону. Несколько раз он споткнулся, едва не упал, но тут же выпрямлялся и бежал дальше.

Уже отчетливее и различимее были видны силуэты приближающихся «тридцатьчетверок». Еще через полминуты он уже мог детально рассмотреть сами танки и лица танкистов на башне и пехотинцев на корпусе. Грозные стальные боевые монстры, но до боли в душе родные и желанные, стремительно шли прямо на него. В какой-то момент, как будто по команде, которую никто не услышал, головной танк сбавил скорость и остановился на расстоянии в сотню метров от разведчика. Сидящий в командирском люке танкист сделал жест рукой и повернулся назад. Егор тоже остановился на дороге, прямо перед наступающей колонной, поднял вверх руки с шапкой в одной из них и автоматом в другой.

С брони спрыгнули и, удерживая разведчика на прицеле, направились к нему несколько солдат. Увидев их, Щукин неловко засмеялся от радости встречи и тому, как она для него сейчас начиналась. Дождавшись, когда пехотинцы пробегут половину расстояния от головного танка до него, он начал идти им навстречу.

– Стой! Стой! – злобно прокричал ему тот, что бежал впереди.

Егор остановился.

– Сержант Щукин. Разведка сорок первой артбригады! – прокричал он в ответ.

Бегущий впереди всех сбавил ход, начал разглядывать разведчика, одновременно посматривая по сторонам в поисках подвоха в виде возможной засады противника или еще какого-либо неприятного сюрприза от него.

– Сержант Щукин. Разведка сорок первой артбригады, – снова повторил Егор, когда до идущего на него бойца оставалось метров двадцать.

– Все в порядке, товарищ лейтенант! Это свой! – неожиданно закричал, вмешиваясь в ситуацию, солдат, что бежал следом и был из числа тех, кто спрыгнул на землю с головной «тридцатьчетверки».

Идущий впереди обернулся к нему и невольно опустил автомат.

– Товарищ лейтенант, – продолжил тот. – Это Щукин. Мы в одной теплушке на фронт возвращались месяц назад. Он у нас старшим по вагону был. Я знаю его. Он разведчик. Настоящий герой, весь в орденах!

Услышав знакомый голос, Егор в бессилии резко опустил руки с шапкой и автоматом вдоль бедер. Прямо на него в готовности обняться со старым товарищем быстрым шагом следовал тот самый пожилой солдат, с которым они вместе несколько недель ехали на поезде на фронт, в действующую армию.

– Ну, здравствуй, товарищ сержант! – прокричал солдат, засмеялся и обнял Егора, прижимая того к себе.

– Здоров! – ответил Щукин, невольно роняя слезы радости от встречи со старым знакомым и благополучного завершения дела.

Пожилой солдат отстранился от разведчика, оценил его внешний вид и сразу нахмурился, понимая, что тот уже давно делает свою опасную работу где-то в глубине обороны противника, обеспечивая наступление войскам. Сзади к нему подошел офицер.

– Товарищ лейтенант! – начал Егор, пытаясь встать, как положено по уставу перед представителем командного состава. – Сержант Щукин, командир отделения разведки взвода управления тысяча девятьсот пятьдесят восьмого полка сорок первой артбригады. У вас на пути через семь километров справа через поле противник разместил замаскированную противотанковую батарею.

Он резко перекинул из-за спины кожаный планшет и, развернув его перед офицером, показал тому место разведанной засады врага на карте.

– Спасибо, товарищ сержант! – ответил лейтенант, отметив для себя продемонстрированный Егором участок местности.

Они обменялись взглядами и крепким рукопожатием.

Подав знак рукой командиру головного танка, офицер повернулся и побежал назад. Вслед за ним отправились и остальные солдаты, сопровождавшие его перед встречей с разведчиком.

– Удачи тебе! – произнес Егор пожилому солдату.

– И тебе, товарищ сержант! – ответил тот и снова крепко обнял старого знакомого.

Дождавшись погрузки десанта на броню, головной танк взревел мотором и двинулся вперед, выплескивая в стороны брызги мокрого снега и жидкой грязи. Щукин отошел в сторону и остановился рядом с дорогой. Он повернулся лицом к колонне грозных боевых машин и стал провожать ее, иногда вскидывая руку, приветствуя и одновременно прощаясь с идущими в наступление танкистами и пехотинцами.

Примечания

1

Volkswagen Typ 82 (Kübelwagen) – германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения, выпускавшийся с 1939 по 1945 год, самый массовый автомобиль Германии времен Второй мировой войны.

Content

Александр Карпов
Автоматом и гранатой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания