Эль Кеннеди

Репутация плохой девочки

Elle Kennedy

Bad Girl Reputation

© 2022. BAD GIRL REPUTATION by Elle Kennedy

© Серегина Юлия, перевод на русский язык

© Железнова Варвара, иллюстрация

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Глава первая

Женевьева

Все мои родственники, даже самые дальние, собрались в одной комнате. Одетые в черное, сбившиеся в кучки люди толпятся рядом возле сырных тарелок и блюд с закусками. На стенах мои детские фотографии. Время от времени кто-то стучит вилкой о бутылку Guinness или стакан Jameson, ознаменовывая тост, дабы рассказать очередную неуместную байку о том, как однажды мама каталась топлес на гидроцикле прямо на праздновании Дня независимости. И пока отец, явно сконфуженный, стоит и смотрит в окно, я сижу со своими братьями, притворяясь, будто все мы знакомы с этими историями о нашей матери – любительнице веселья, живущей по принципу «хватай жизнь за яйца», Лори Кристин Уэст… Когда на деле мы вообще ее не знали.

– Короче, мы путешествовали во Флориду в старом грузовичке мороженщика и курили, – начинает Кэри, один из маминых кузенов, – и где-то южнее Саванны слышим шум, типа шороха, доносящийся откуда-то сзади…

Вцепляюсь в бутылку воды, ужасаясь тому, что делала бы, останься я с пустыми руками. Не вовремя я решила завязать, это уж точно. Все, на кого я натыкаюсь, пытаются всучить мне какой-нибудь напиток, поскольку не знают, что можно сказать бедняжке, потерявшей мать.

Мысль о том, чтобы ускользнуть в спальню с бутылочкой чего-нибудь горячительного и провести так остаток дня, несомненно, закрадывалась мне в голову. Только вот я по-прежнему жалела о последнем разе, когда сорвалась.

Однако подобная перспектива однозначно сделала бы все эти мучения более терпимыми.

Двоюродная бабушка Милли кружит по дому, словно золотая рыбка в аквариуме, и каждый раз останавливается возле дивана, чтобы потрепать меня по руке и слабо сжать запястье, а после упомянуть, как же я похожа на свою мать.

Супер.

– Кто-нибудь должен ее остановить, – шепчет мой младший брат Билли. – Она же в обморок шлепнется. Смотри, какие тощие у нее лодыжки.

Бабуля Милли приятная и все такое, но уже начинает пугать. Если она назовет меня именем матери, я могу и взорваться.

– Тут я говорю Луису выключить радио, – продолжает кузен Кэри, воодушевившись этой историей, – ведь я пытаюсь выяснить, откуда идет шум. Подумал, что мы тащим что-то за собой.

Мама болела месяцами, прежде чем ей поставили диагноз – рак поджелудочной железы. Судя по словам папы, она мирилась с постоянными болями в спине и животе, которые списывала на признаки старости, а месяц спустя уже ее не стало. Но для меня все это началось только неделю назад. Сначала был звонок от моего брата Джея, который убеждал меня срочно приезжать домой, за ним последовал звонок от отца, тогда он и сказал, что мама долго не протянет.

Они держали это в тайне от меня. Ведь мама не хотела, чтобы я знала.

Но разве это нормально?

– Я имею в виду, этот стук длился несколько миль. И мы такие, уже приличные, понимаете? Наткнулись на какого-то старого хиппи-фрика в Миртл-Бич, а он подсадил нас…

Кто-то кашляет, бормоча себе под нос.

– Давай не будем утомлять всех подробностями, – говорит кузен Эдди. Остальные кузены обмениваются знающими взглядами и понимающими ухмылками.

– В общем, – снова начинает Кэри, затыкая его, – слышим мы этот стук или что там такое. Тони за рулем, а ваша мама… – он салютует стаканом в сторону нас, ее детей, – стоит, значит, перед морозильником с этой хреновиной над головой, словно собирается забить енота намертво или что-то в этом роде.

Мой разум сейчас далек от этой нелепой истории, потому что мысленно я то и дело возвращаюсь к матери. Она неделями лежала в постели, готовилась к смерти. Последним желанием этой женщины стало то, чтобы единственная дочь узнала о ее болезни в самый последний момент. Даже моим братьям запрещалось находиться у ее постели, пока она медленно и мучительно приближалась к своей кончине. Мама предпочитала страдать молча, как всегда, держа собственных детей на расстоянии. На первый взгляд может показаться, будто она сделала это ради нас, но, подозреваю, это было ради нее самой: ей хотелось избежать всех тех эмоциональных, очень личных моментов, которые, без сомнения, вызвала бы ее неминуемая смерть. Так же она избегала подобного в жизни.

В итоге она почувствовала облегчение от того, что ей не пришлось играть для нас роль любящей матери.

– Никто не собирается открывать этот чертов морозильник, кто-то кричит Тони, чтоб тормозил, а он психует, потому что видит копов за пару машин от нас. И, о да, тут до нас доходит, что мы везем контрабанду через границу штата, так что…

Я могу простить ее. Она была собой, когда испустила последний вздох. Никогда не притворялась кем-то еще. Еще в детстве мы уяснили, что мама не очень-то нами интересуется, она ясно дала это понять, поэтому мы ни на что особо и не надеялись. А вот отец с братьями… могли бы рассказать мне о ее болезни. Как такое можно скрывать от дочери? От сестры? Пусть я и жила за сотни миль от них, они обязаны были открыть правду, черт подери. А вдруг я захотела бы ей что-то сказать, если бы мне дали больше времени подумать об этом?

– В конце концов Лори велит мне открыть дверцу, после чего мы, мол, распахнем боковую дверь, Тони сбросит скорость, а потом мы выбросим, что бы там ни пряталось, на обочину…

Раздаются смешки.

– Итак, мы считаем до трех, я закрываю глаза, распахиваю дверцу, ожидая, что сейчас-то это чучело вцепится мне в рожу. А вместо этого мы видим внутри какого-то дрыхнущего чувака. Неизвестно, когда он к нам забрел. Может, тащился с самого Миртл-Бич. Просто свернулся калачиком и задремал.

Не так я представляла возвращение в Авалон-Бэй. В доме, где я выросла, полно скорбящих. Цветочные композиции и открытки с соболезнованиями на каждом столе. Мы покинули похороны несколько часов назад, но, думаю, такие события не проходят бесследно. Это затягивается на дни. Порой даже на недели. Никогда не знаешь, когда будет уместно сказать: «Ладно, хватит, возвращайтесь к привычным делам, а я вернусь к своим». Куда вообще выбрасывать трехфутовое сердце из цветов?

Когда история Кэри подходит к концу, отец постукивает меня по плечу и кивает в сторону коридора с просьбой следовать за ним. Он в костюме, наверное, всего третий раз в жизни, и я никак не могу к этому привыкнуть. Вот еще одна вещь, которая выбивается из общей картины. Приехать домой, в место, которое узнаешь лишь отчасти, это словно оказаться в альтернативной вселенной, где вроде бы все знакомо, а вроде и нет. Просто немного необычно. Наверное, я тоже изменилась.

– Давай поболтаем с тобой минутку, – произносит он, когда мы ускользаем с мрачных поминок. Отец никак не может оторвать руки от галстука, теребит воротник рубашки: то ослабляет узел, то снова завязывает, точно чувствуя себя виноватым за небрежный вид. – Послушай, я понимаю, время совсем не подходящее, но я все же спрошу.

– Что такое?

– Хотел поинтересоваться, не планируешь ли ты задержаться здесь ненадолго?

Проклятье.

– Не знаю, пап. Я как-то пока не думала об этом.

Не ожидала, что меня так быстро загонят в угол. Рассчитывала, что за пару дней я посмотрю, как тут все пойдет, и тогда уже решу. Я уехала из Авалон-Бэй год назад и предпочла бы не возвращаться, если бы не обстоятельства. У меня своя жизнь в Чарльстоне. Работа, квартира. Коробки с заказами из Amazon скапливаются у двери.

– Мне тут пришло в голову, что ты бы могла помочь мне с бизнесом. Твоя мама занималась всеми офисными делами, и все пошло наперекосяк с тех пор как… – Он замолкает. Никто из нас не знает, как говорить об этом. О ней. Это кажется неправильным, с какой стороны ни взглянуть. Поэтому мы молчим и киваем друг другу, как бы обмениваясь одной и той же мыслью: «Да, и я не знаю, но понимаю тебя». – Мне подумалось, если ты не очень спешишь, то сможешь заскочить и навести тут порядок.

Я представляла, что папа будет горевать, страдать, ему понадобится время собраться с мыслями, прийти в себя. Может, даже уехать куда-то порыбачить. Но это… он слишком многого просит.

– Что насчет Келлана или Шейна? Любой из них знает куда больше об управлении бизнесом, чем я. Не уверена, что они спят и видят, как я прихожу в офис и хозяйничаю без спросу.

Двое моих старших братьев уже несколько лет работают на отца. В дополнение к небольшому строительному магазину он владеет еще бизнесом по камнеобработке, обслуживающим ландшафтных дизайнеров и людей, которые хотят сделать реконструкцию дома. Со времен моего детства мама занималась внутренней кухней предприятия: заказами, счетами, платежными ведомостями, – а папа в это время делал так называемую грязную работу.

– Келлан – лучший мастер, что у меня есть, и со всеми этими перестройками после ураганов, которыми мы занимаемся на Южном побережье, я не могу позволить себе забрать его с рабочих площадок. А Шейн провел последний год, разъезжая с просроченными правами, потому что этот мальчишка никогда не открывает свою чертову почту. Да я разорюсь через месяц, если подпущу его к документам.

Отец не ошибается. То есть я, конечно, люблю братьев, но как-то раз родители заставили Шейна понянчить нас, и он разрешил Джею с Билли забраться на крышу с коробкой вишневых бомбочек. Пожарные появились после того, как мальчишки стали бросаться бомбами из рогатки в соседских подростков, которые плавали в бассейне. Расти с двумя младшими братьями и тремя старшими было увлекательно.

И все же я не собираюсь становиться постоянной заменой мамы.

Я прикусываю губу.

– На сколько хочешь, чтобы я осталась?

– Может, на месяц или два?

Черт.

Обдумываю это с минуту, а затем вздыхаю.

– При одном условии, – говорю я ему. – Ты должен будешь начать поиск нового офисного менеджера в течение следующих пары недель. Я пробуду до тех пор, пока ты не найдешь подходящего человека, так что это временная договоренность. Идет?

Папа приобнимает меня и целует в висок.

– Спасибо, малышка. Ты правда меня выручаешь.

Отказать ему выше моих сил, пусть я и знаю, что в итоге останусь в дураках. Ронан Уэст может показаться той еще занозой в заднице, но он всегда был хорошим отцом: позволял иногда делать собственные ошибки, попадать в неприятности, однако всегда выручал. Даже когда папа злился на нас, мы знали, что ему не плевать.

– Притащи-ка своих братьев. Нам нужно кое-что обсудить.

Похлопав по моей спине, отец отсылает меня, и я отправляюсь на поиски братьев с ощущением надвигающейся беды. Прошлый опыт научил меня тому, что семейные встречи никогда ничем хорошим не кончаются. Они, как правило, означают лишь больше потрясений. Что совершенно ужасно, ведь неужели мало было попросить меня бросить свою жизнь и вернуться сюда? Я тут пытаюсь решить, не стоит ли расторгнуть договор аренды на мою квартиру или написать письмо арендатору, уволиться с работы или жалобно молить об отпуске, а мой отец придумывает еще дела?

– Эй, дурила! – Джей, сидящий на подлокотнике дивана в гостиной, пинает меня по голени, когда я подхожу. – Принеси мне еще пивка.

– Сам сходи, задница.

Он уже снял пиджак и галстук, белая рубашка расстегнута на несколько пуговиц, а рукава закатаны. Остальные ненамного лучше: все в той или иной степени потихоньку избавляются от костюмов с тех пор, как мы вернулись с кладбища.

– Вы видели мисс Грейс? Из средней школы? – Билли, который еще недостаточно взрослый, чтобы пить, пытается предложить мне фляжку, но я отмахиваюсь. Вместо этого ее хватает Джей. – Она появилась минуту назад с Кори Дусеттом, который нес в руках ее дурацкую карманную собачонку.

– Усатик Дусетт? – улыбаюсь я, вспоминая, как в старшей школе Кори отрастил эти жутковатые усики серийного убийцы и отказывался сбривать мерзкую полосочку, пока его под угрозой отстранения не попросили это сделать. Он пугал даже учителей. – Мисс Грейс, должно быть, уже лет семьдесят?

– Думаю, ей было семьдесят, когда я учился у нее в восьмом классе, – сообщает Шейн, и его передергивает.

– Так они, типа, трахаются? – Лицо Крейга искажается от ужаса. Его класс был для нее последним перед пенсией. Мой самый младший брат только выпустился из школы. – Какой-то треш.

– Ладно, пойдемте, – зову я их, – папа в кабинете, хочет с нами поговорить.

Как только мы собираемся, отец снова начинает теребить галстук и воротник рубашки, пока Джей не передает ему фляжку и тот с облегчением не делает глоток.

– Пожалуй, просто скажу так. Я выставляю дом на продажу.

– Какого черта? – Келлан, старший, высказывается за всех нас, прерывая речь отца. – Это еще с чего?

– Теперь тут только я и Крейг, – объясняет папа, – и через пару месяцев, когда он уедет в колледж, не останется ровно никакого смысла содержать этот большой пустой дом. Пора начать экономить.

– Пап, да ладно тебе, – вмешивается Билли. – А где же Шейн будет спать, когда снова запамятует, где живет?

– Это было один раз, – рычит Шейн, шлепая его по руке.

– Ага, как же, один раз, – толкает его Билли в ответ. – А как насчет того случая, когда тебе пришлось спать на пляже, ведь ты забыл, что припарковал машину всего в пятидесяти ярдах?

– Может, вы все уже замолчите? Ведете себя как кучка безмозглых идиотов. В гостиной сидят люди, которые все еще оплакивают вашу мать!

Это быстро всех затыкает. На минуту или около того мы забыли. Так и происходит. Мы забываем, а затем в нас словно на всей скорости врезается грузовик, и мы снова попадаем в реальность, эту странную реальность, к которой пока не привыкли.

– Как я и говорил, дом слишком большой для одного человека. Я принял решение. – Тон отца тверд. – Но прежде чем я выставлю дом на продажу, нам нужно его немного подлатать. Навести лоску, так сказать.

Кажется, все меняется слишком быстро, а я не поспеваю за ходом событий. У меня едва хватило времени осмыслить мамину болезнь, как ее уже погрузили на шесть футов под землю, а теперь мне пришлось перевезти все вещи обратно домой и тут же узнать, что никакого дома больше не существует. У меня будто выбили почву из-под ног, но я по-прежнему не двигаюсь и наблюдаю, как рушится мир вокруг.

– Пока Крейг не отправится осенью в колледж, нет смысла вычищать тут все, – успокаивает отец, – так что пока подождем. Но сути это не меняет. Я посчитал, что лучше вам узнать обо всем раньше, чем позже.

И с этими словами он покидает кабинет. Дело сделано. Папа просто оставляет нас, шокированных и потрясенных, стоять тут и раздумывать над его объявлением.

– Вот дерьмо, – произносит Шейн, словно только вспомнил, что забыл ключи на пляже во время прилива. – Вы хоть в курсе, сколько порнухи и дерьма спрятано в этом доме?

– Ага. – Билли, сделав серьезное лицо, хлопает в ладони. – Поэтому, едва папа уснет, начинаем выдирать половицы.

Пока парни спорят о том, кто получит деньги за потерянную контрабанду, которую они постараются найти, я по-прежнему пытаюсь отдышаться. Наверное, я всегда болезненно реагировала на перемены. Я до сих пор разбираюсь с изменениями в своей собственной жизни после отъезда из города.

Проглотив вздох, оставляю братьев и выхожу в холл, где мой взгляд останавливается на, пожалуй, единственном, что в этом месте не поменялось ни на йоту.

На моем бывшем парне Эване Хартли.

Глава вторая

Женевьева

А этому парню наглости не занимать. Как он умудряется так выглядеть? Темные глаза настоящего хищника по-прежнему таятся в самых глубоких уголках моей памяти. Его каштановые, почти черные, волосы я до сих пор чувствую между пальцами. Как и в моих воспоминаниях, он потрясающе красив. Прошел год с тех пор, как я видела Эвана, но реагирую на него точно так же. Он входит в комнату, и мое тело замечает его раньше меня самой. Мурашки пробегают по коже.

Это неприятно. А то, что мое тело отзывается на него сейчас, еще больше настораживает.

Эван стоит со своим братом Купером, оглядывая комнату, пока не замечает меня. Парни выглядят почти одинаково, за исключением причесок, однако все различают их по татуировкам. У Купера набиты два полноценных рукава, в то время как бо́льшая часть татуировок Эвана – на спине. Ну а я узнаю́ его по глазам. Неважно, сверкают ли они озорством, или желанием, а может, разочарованием… я всегда знаю, когда Эван смотрит на меня.

Наши взгляды встречаются. Он кивает. Я киваю в ответ, и мой пульс взлетает до небес. Буквально через три секунды мы с Эваном уже в коридоре, где нет свидетелей.

Довольно странно, как хорошо мы знаем некоторых людей, даже несмотря на долгую разлуку. Воспоминания пронизывают меня, подобно приятному ветерку. Ходить по этому дому вместе с ним – будто вернуться в старшую школу. Прокрадываться и убегать из дома в любое время. Держаться за стены, лишь бы стоять прямо. Истерически смеяться, но так, чтобы не разбудить весь дом.

– Привет, – говорит он, неловко раскрывая для меня свои объятия, которые я принимаю, ведь не принять оказалось бы еще более неловко.

Эван всегда умел хорошо обниматься.

Я заставляю себя не задерживаться, не вдыхать его запах. Тело Эвана теплое и мускулистое, такое же знакомое, как и мое собственное. Я знаю каждый дюйм этого восхитительного парня.

Я поспешно делаю шаг назад.

– Что ж, я услышал новости, это очевидно. И хотел выразить соболезнования.

Эван почти застенчив. Руки в карманах. Голова наклонена, он смотрит из-под густых ресниц. Не могу представить, сколько уговоров потребовалось, чтобы заставить его прийти сюда.

– Спасибо.

– И да, – он достает из кармана синий леденец, – я принес тебе это.

Я не плакала с тех пор, как узнала, что моя мать больна. И вот, принимая дурацкий леденец из его рук, чувствую, как перехватывает горло и слезятся глаза.

Внезапно я переношусь в то время, когда мы впервые обменялись леденцами. Очередные похороны. Еще один мертвый родитель. Это случилось после того, как отец Эвана, Уолт, погиб в автокатастрофе. Вождение в нетрезвом виде, потому что таким безрассудным, склонным к саморазрушению человеком был Уолт Хартли. К счастью, больше никто не пострадал, но жизнь Уолта оборвалась на темной дороге той ночью, когда он потерял управление и врезался в дерево.

В то время я, двенадцатилетняя, понятия не имела, что взять с собой на поминки. Мои родители принесли цветы, но Эван был таким же ребенком, как и я. Что ему было делать с цветами? Все, что я знала тогда: мой лучший друг, мальчик, в которого я всегда была влюблена, сильно расстроен, и все, что у меня залежалось в кармане, так это один жалкий доллар. Самой необычной вещью, которую я могла себе позволить в магазине, оказался леденец на палочке.

Эван плакал, пока я тихо сидела рядом с ним на задней террасе его дома. Трясущейся рукой он сжимал леденец, а затем прошептал: «Спасибо, Джен». Мы просидели в тишине больше часа, глядя на волны, плещущиеся о берег.

– Заткнись, – бормочу я себе под нос, сжимая леденец в ладони. – Ты такой идиот.

Несмотря на мои слова, мы оба знаем, что я глубоко тронута.

Эван многозначительно улыбается и проводит рукой по галстуку, поправляя его. Он выглядит мило, но в пределах разумного. Есть что-то такое в том, как костюм сидит на нем. Что-то опасное.

– Тебе повезло, что я нашла тебя первой, – говорю ему, как только снова могу произносить слова. – Не уверена, что мои братья будут такими же дружелюбными.

Он пожимает плечами с равнодушной ухмылкой.

– Келлан бьет хуже девчонки.

Ну как всегда.

– Обязательно передам ему, что ты так сказал.

Очередные мои кузены мельком замечают нас из-за угла и, подозреваю, ищут повод поговорить со мной, поэтому я хватаю Эвана за лацкан и толкаю его в прачечную. Прижимаюсь к дверному косяку, а потом проверяю, нет ли кого поблизости.

– Не вынесу еще одного разговора о том, как же я напоминаю им маму, – стону я. – Черт, парни, в последний раз, когда вы меня видели, я ела только детские пюре.

Эван снова поправляет галстук.

– Они думают, что так помогают.

– Ну, это не так.

Каждый желает упомянуть при мне, какой же великолепной женщиной была моя мать и как важна была для нее семья. Это почти жутко – слышать, как люди говорят о женщине, которая совсем не похожа на ту, что я знала.

– Как ты держишься? – хриплым голосом спрашивает Эван. – На самом деле.

В ответ я лишь пожимаю плечами. Вот в чем вопрос. За последние пару дней его мне задавали уже дюжину раз всеми возможными способами, и у меня до сих пор нет нормального ответа. Ну или, по крайней мере, ответа, который хотели бы услышать люди.

– Сомневаюсь, что вообще что-то чувствую. Не знаю. Может, я до сих пор в шоке или что-то в этом роде. Всегда ожидается, что эти вещи произойдут за доли секунды или в течение долгих месяцев. Но это… как будто меня заранее не подготовили. Я приехала домой, а через неделю она умерла.

– Да, – произносит Эван. – Едва успеешь понять, что к чему, а все уже закончилось.

– Я вот уже несколько дней не знаю, что ощущаю. – Я кусаю губу. – Начинаю думать, может, со мной что-то не так?

Он смотрит на меня недоверчивым хмурым взглядом.

– Это смерть, Фред. С тобой все в порядке.

Я фыркаю, смеясь над прозвищем, которое он мне дал. Я так давно его не слышала, что почти забыла, как оно звучит. Было время, когда я отзывалась на него больше, чем на собственное имя.

– Ну а если серьезно… Я все жду, когда на меня нахлынет горе, но оно все не приходит.

– Довольно трудно отыскать в себе эмоции для человека, которого не было рядом. Даже если это твоя мама. – Эван делает паузу. – Наверное, особенно когда это твоя мама.

– Согласна.

Эван понимает. Он всегда понимал. Одна из наших общих черт – это странные отношения с матерями. В этом смысле слова излишни. В то время как его мама была самым главным непостоянством в его жизни: отсутствовала, за исключением нескольких раз в году, когда прилетала в город отоспаться после запоя или попросить денег, – моя отсутствовала духом, а не телом. Моя мать была такой холодной и отстраненной, даже в самом раннем детстве, что, казалось, ее вообще не существует. Я выросла, завидуя цветочным клумбам, за которыми она ухаживала во дворе.

– Я почти испытываю облегчение, что ее больше нет. – В горле поднимается комок. – Нет, даже не почти. Ужасно так говорить, знаю. Но… теперь я как будто могу прекратить попытки, понимаешь? Сначала пытаться, а потом чувствовать себя как дерьмо, когда ничего не меняется.

Всю свою жизнь я прилагала усилия, чтобы сблизиться с ней. Чтобы понять, почему мама вроде бы не слишком меня любит. Однако я так и не получила ответа. Скорее всего, теперь я могу перестать задаваться этим вопросом.

– Это не ужасно, – возражает Эван. – Некоторые люди бывают дерьмовыми родителями. Не наша вина, что они не умеют нас любить.

Кроме Крейга… Мама знала, как его любить. После пяти неудачных попыток она наконец поняла, как все делать правильно. Он стал для нее идеальным сыном, с которым она испытала всю радость материнства. С тем же успехом нас могли вырастить два разных человека. Он единственный из нас, кто ходит здесь с красными опухшими глазами.

– Могу я кое-что тебе сказать? – спрашивает Эван с улыбкой, которая настораживает меня. – Но пообещай, что не побьешь меня.

– Нет уж.

Он посмеивается, облизывая губы. Невольная привычка, которая всегда сводила меня с ума, ведь я знаю, на что способен этот рот.

– Я скучал по тебе, – признается он. – Я мерзавец, если вроде как рад чьей-то смерти, потому что появился повод тебя увидеть?

Я бью его по плечу, и Эван делает вид, что ему очень больно. Но он, конечно, притворяется. Однако странным образом я ценю его смешную выходку хотя бы потому, что она на секунду или две вызывает у меня улыбку. И позволяет вдохнуть полной грудью.

Я подергиваю тонкий серебряный браслет на запястье, не встречаясь с ним взглядом.

– Я тоже по тебе скучала. Немного.

– Немного? – дразнит он.

– Совсем немного.

– Хм. Так, значит, ты думала обо мне… Сколько? Раз? Два?

– Раз или два.

Эван издает смешок.

По правде говоря, уехав из Авалон-Бэй, я провела месяцы, изо всех сил пытаясь отогнать мысли о нем. Но они все отказывались уходить. Я отрекалась от образов, которые появлялись, когда я закрывала глаза перед сном или шла на свидание. В итоге стало легче. Я почти успела его забыть.

Почти.

И вот он снова здесь, и будто не прошло ни секунды. Между нами все еще летают искры. Он наклоняется ко мне, моя ладонь задерживается на его руке дольше, чем необходимо. Искры. Как больно не прикасаться к нему.

– Не делай этого, – приказываю я, когда замечаю выражение его лица. Я в ловушке его взгляда. Попалась, подобно рубашке, зацепившейся за дверную ручку.

От воспоминаний замирает сердце.

– Не делать чего?

– Ты знаешь.

Уголок губ Эвана приподнимается. Всего на мгновение. Ведь он прекрасно понимает, как смотрит на меня.

– Отлично выглядишь, Джен. – И вот снова. Вызов во взгляде, невысказанные слова… – Отъезд пошел тебе на пользу.

Вот засранец. Так нечестно. Ненавижу его – пусть мои пальцы и соприкасаются с его грудью, скользя вниз по рубашке.

Нет, что я ненавижу, так это то, как легко он может заполучить меня.

– Нам не стоит этого делать, – бормочу я.

Мы стоим в тени, но если кто-то захочет посмотреть в эту сторону, то увидит нас. Рука Эвана дотрагивается до края моего платья. Он пробирается под ткань и мягко проводит кончиками пальцев по изгибу моей задницы.

– Нет, – дышит он мне в ухо. – Не стоит.

Так что, разумеется, мы это делаем.

Мы проскальзываем в ванную рядом с прачечной и запираем за собой дверь. Все внутри вспыхивает, когда он сажает меня на туалетный столик.

– Это ужасная идея, – предупреждаю я, в то время как Эван сжимает мою талию и я прислоняюсь к раковине.

– Знаю.

А затем он накрывает мой рот своим.

Поцелуй настойчивый, голодный. Господи, как я скучала по этому. Скучала по его поцелуям и жадным толчкам языка, по его дикости и необузданности. Наши рты пожирают друг друга на грани грубости, и все же я не могу насытиться им.

Предвкушение и безумная потребность слишком велики. Я вожусь с пуговицами на его рубашке, раскрывая ее и впиваясь ногтями ему в грудь до тех пор, пока он не начинает испытывать боль и не убирает мои руки мне за спину. Это так горячо, так развратно. Яростно. Все наши нерешенные дела отходят на второй план. Я закрываю глаза и наслаждаюсь действом, теряясь в поцелуе, в его вкусе. Эван целует меня жестче, глубже, и вот я уже схожу с ума от всепоглощающего желания.

Нет, так не может продолжаться.

Я высвобождаю руки, чтобы заняться его ремнем. Эван наблюдает за мной. Смотрит мне в глаза. На губы.

– Я скучал, – шепчет он.

Взаимно. Но произнести это вслух не могу.

Его рука скользит между моими бедрами, и я задыхаюсь, своей дрожащей рукой пытаясь забраться к нему в боксеры…

– Там все в порядке? – вдруг раздается голос. Потом стук. Вся моя большая семья по ту сторону двери.

Я замираю.

– Все отлично, – отвечает Эван, а кончики его пальцев находятся в опасной близости от места, в котором я бы хотела, чтобы он оказался еще секунду назад.

Теперь же я слезаю со столика, отпихиваю его руку и вытаскиваю свою из его трусов. Еще до того, как мои ноги опускаются на кафельный пол, я уже ненавижу себя. Мы пробыли в одной комнате едва ли не десять минут, а я уже потеряла контроль.

Я чуть не занялась сексом с Эваном Хартли на поминках своей матери, черт подери. Если бы нас не прервали, то я бы непременно позволила ему сделать со мной все что угодно прямо здесь и сейчас. Это новый уровень падения, даже для меня.

Проклятье.

Весь прошлый год я провела, воспитывая в себе силу воли и превращаясь в нормального взрослого человека. Училась не уступать каждой пагубной страсти, приходившей мне в голову, проявляла чертову сдержанность. И вот Эван Хартли облизывает губы, а я уже готова поддаться искушению.

Серьезно, Джен?

Пока я привожу в порядок волосы, наблюдаю за ним в зеркало. У него явно есть ко мне вопросы. Наконец Эван озвучивает один:

– Ты в порядке?

– Не могу поверить, что мы почти сделали это, – сокрушаюсь я, чувствуя, как к горлу подступает стыд. Затем обретаю самообладание, снова выстраиваю свои стены и поднимаю голову. – Хочу прояснить: такое больше не повторится.

– И какого черта это значит? – Его оскорбленный взгляд встречается с моим в отражении.

– Это значит, что я пробуду в городе совсем недолго ради моего отца, но, пока я здесь, мы не будем видеться.

– Шутишь? – Он мрачнеет, замечая решительное выражение моего лица. – Какого дьявола, Джен? Сначала ты суешь язык мне в рот, а потом говоришь отвалить? Это какое-то дерьмо.

Повернувшись к нему лицом, я пожимаю плечами с притворным безразличием. Эван стремится вывести меня на эмоции, поскольку знает: чем больше я откликаюсь, тем выше его шансы. Но впредь я не стану реагировать на подобное, не сегодня. Это было неверное решение. Временное безумие. Сейчас мне лучше. Все пришло в норму. Я прогнала всю эту чушь из своей головы.

– Ты же знаешь, мы не можем держаться друг от друга подальше, – негодует он. – Мы много раз пытались. Но у нас ничего не получалось.

Он прав. В старшей школе мы постоянно то сходились, то расходились, пока я наконец не покинула город. Это были вечные качели – от любви к ссорам. Порой я была мотыльком, в другой раз – пламенем.

В итоге я кое-что поняла: единственный способ выиграть – это не играть вообще.

Открыв защелку на двери, я останавливаюсь на секунду. Смотрю через плечо и говорю:

– Все когда-то бывает в первый раз.

Глава третья

Эван

Вот что я получил за то, что был хорошим парнем. Ей хотелось на минутку забыться, словно все в порядке. Я никогда и ни за что в жизни не стал бы жаловаться на поцелуи с Женевьевой. Но она хотя бы могла не быть стервой. Давай встретимся попозже, выпьем, обсудим наши дела. Отшивать меня вот так бессердечно даже для нее.

Джен всегда была жесткой. Черт, да это одна из вещей, которая меня в ней привлекала. Однако она никогда не глядела на меня с таким мертвым равнодушием. Словно я для нее никто.

Жестоко.

Когда мы покидаем дом Уэстов и направляемся к грузовику Купера, он одаривает меня подозрительным взглядом. Кроме внешности, нас в целом больше ничего не объединяет. Если бы не родственные связи, мы, наверное, даже друзьями бы не стали. Но мы братья – хуже того, близнецы, – и мы практически способны читать мысли друг друга.

– Да ты издеваешься, – вздыхает он, осуждающе на меня смотря. В последние несколько месяцев он достает меня по каждому поводу.

– Отвали.

Серьезно, сейчас я не в настроении слушать это.

Он объезжает тротуар. Вдоль дома выстроилась целая вереница других машин тех, кто приехал на поминки.

– Невероятно. Ты замутил с ней. – Он косится на меня, а я его игнорирую. – Господи боже. Вас же не было десять минут. Ты что, типа, такой: «Соболезную твоей утрате, вот, держи мой член?»

– Иди ты, Куп.

Когда он говорит это таким тоном, звучит и правда немного гадко.

Немного?

Ладно. Хорошо. Может, почти заняться сексом на поминках ее матери не было такой уж блестящей идеей, но… я скучал по ней, черт возьми. Снова увидеть Джен спустя год разлуки ощущалось как удар под дых. Желание поцеловать ее, дотронуться до нее граничило с отчаянием.

Наверное, это делает меня жалким ублюдком, но что есть, то есть.

– Похоже, ты уже сходил за нас обоих.

Я стискиваю зубы и отворачиваюсь к окну. Когда наш отец погиб, а мать, по сути, бросила нас, Купер каким-то образом вбил себе в голову, будто я желаю, чтобы он заменил их обоих. Стал постоянно ворчащим, сварливым придурком, который вечно во мне разочарован. На какое-то время все уладилось, когда Куп остепенился благодаря своей девушке Маккензи, умудрившейся вытащить кол у него из задницы. Однако теперь кажется, словно его первые настоящие отношения заставили его думать, что он имеет право осуждать мою жизнь.

– Ничего такого не произошло, – отвечаю я, потому что чувствую, как он злится на меня. – Некоторые люди плачут, когда скорбят. Джен не из их числа.

Он слегка качает головой, сжимая руками руль, а его челюсти едва не стирают зубы в пыль. Как будто я не знаю, о чем он думает.

– Приятель, аневризму ведь заработаешь. Просто скажи.

– Она в городе всего неделю, а ты уже по уши в дерьме. Я же говорил, что приходить сюда было плохой идеей.

Купер никогда не будет доволен мною, однако в этом случае он прав. Стоило Женевьеве появиться, и я потерял голову. С нами так всегда было. Поодиночке нас можно сравнить с безвредными химическими веществами, но если их смешать, получится взрывная комбинация, которая сравняет с землей целый квартал.

– Ты ведешь себя так, словно мы ограбили винный магазин. Расслабься. Мы просто поцеловались.

На лице Купера написано неодобрение.

– Сначала поцелуй. А потом что-нибудь другое.

И? Мы ведь никому не причиняем вреда. Я хмурюсь.

– Чувак, какое тебе до этого дело?

Раньше у них с Женевьевой все было нормально. Они даже дружили. Я подумал, что он мог затаить на нее обиду за неожиданный отъезд, но ведь она сделала это не из-за него. В любом случае прошел год. И если даже я не устраиваю истерик по этому поводу, то с чего бы ему это делать?

Когда мы останавливаемся на светофоре, Купер поворачивается и смотрит на меня.

– Слушай, ты мой брат, и я люблю тебя, но ты становишься козлом, когда она рядом. За последние месяцы ты хорошо поработал над собой, пришел в себя. Не порть это, увиваясь за девчонкой, от которой всегда будут одни проблемы.

Что-то в его тоне, не знаю, может, презрение или снисходительность, ударяет меня прямо в грудь. Купер бывает настоящим самодовольным придурком, когда захочет.

– Мы не возобновляем отношения, ясно? Не истери.

Мы подъезжаем к дому, двухэтажному невысокому загородному коттеджу на берегу, который принадлежит нашей семье уже три поколения. Он почти разваливался, но несколько месяцев мы занимались ремонтом. На это действо ушла бо́льшая часть нашего времени и почти все сбережения, но все же.

– Ага, продолжай себя убеждать. – Купер глушит мотор и раздраженно вздыхает. – Все по старой схеме: уезжает, когда хочет, внезапно возвращается назад, и ты готов тратить на нее все свое время. Кого-нибудь напоминает? – С этими словами Куп вылезает из машины и хлопает дверью.

Что ж, это было неуместно.

Из нас двоих у Купера обида на маму больше. Доходило до того, что брат дулся на меня за то, что я не испытывал к ней такой ненависти, как он. Однако в последний раз, когда она заявилась к нам, я его поддержал. Сказал, что ей здесь больше не рады, особенно после того, что она с ним сделала. Шелли Хартли окончательно перешла все границы.

Но встать на сторону Купера оказалось недостаточно для того, чтобы он смягчился по отношению ко мне. Сегодня каждый получил удар ниже пояса.

Позже, за ужином, Купер все еще стоит на своем. Не в его натуре отступать.

Это дико бесит. Я пытаюсь есть свои чертовы спагетти, а этот идиот по-прежнему лезет ко мне, попутно рассказывая Маккензи – она уже несколько месяцев живет с нами, – о том, как я чуть не трахнул свою бывшую на все еще теплом гробу ее умершей матери.

– Эван говорит, что отойдет на минутку, и оставляет меня выражать соболезнования ее отцу и пятерым братьям, которые, в общем-то, думают, что ее побег из дома – его вина, – ворчит Купер, протыкая фрикадельку вилкой. – Мистер Уэст спрашивает: «Где Эван?», а он в это время нагибает его милую детку где-то в ванной комнате.

– Мы просто поцеловались, – с раздражением объясняю я.

– Куп, прекрати, – говорит Мак, не донося вилку с макаронами до рта. – Я пытаюсь есть.

– Ага, прояви такт, придурок, – упрекаю я.

Пока они не смотрят, я подсовываю кусок фрикадельки Дейзи, щенку золотистого ретривера. Купер и Мак спасли ее с причала в прошлом году, и с тех пор она стала почти вдвое больше. Сначала я был не в восторге от мысли заботиться об этом пушистом создании, которое новая девушка Купера скинула на нас, но потом собачонка провела ночь, свернувшись калачиком в изножье моей кровати, видя свои щенячьи сны, и я сломался, как дешевая игрушка. С тех пор Дейзи крутила мною как хотела. Она единственная дама, которой я могу доверять, единственная, кто не сбежит. К счастью, у Купа с Мак все получилось, так что нам не пришлось сражаться за опеку над собакой.

Забавно, как иногда складывается жизнь. В прошлом году мы с Купером вынашивали подлый, по общему признанию, заговор, чтобы подорвать отношения Мак с ее тогдашним парнем. В нашу защиту скажу, что этот парень был полнейшим засранцем. Но Купер испортил все веселье, проникшись чувствами к богатой студентке. Сначала я ее терпеть не мог, но, как выяснилось, я недооценил Маккензи Кэбот. По крайней мере, я оказался в достаточной степени мужчиной, дабы признать свою ошибку. Купер, с другой стороны, не может держать свои мысли при себе, когда дело касается Джен. Как типично.

– Так что за история у вас с Джен? – спрашивает Мак. В ее темно-зеленых глазах мелькает любопытство.

История? С чего бы начать? У нас с Женевьевой та еще история. Куча всего. Что-то было классно, что-то не очень. Между нами всегда имелись сложности.

– Мы сошлись еще в старшей школе, – рассказываю я. – По большому счету она стала моим лучшим другом. Мастерица устраивать веселье, готовая на все.

Мой разум внезапно наполняется образами. Вот мы разъезжаем по бездорожью на байках в пять часов утра с бутылкой текилы под боком. Серфим на волнах, пока приближается ураган, а после пережидаем шторм на заднем сиденье джипа ее брата. Мы с Джен всегда бросали друг другу вызов, искали приключений, попадали в неприятности, из которых трудно было выбраться невредимыми или вообще живыми. В этих отношениях никогда не было серьезности, поэтому и не возникало момента, когда кто-то сказал бы «хватит». Мы всегда гнались за адреналином.

И Джен была этим адреналином. Бесстрашной и неуправляемой. Она была бескомпромиссной, ее не волновали слова других людей. Она сводила меня с ума. Сколько раз я травмировал руку, пока бил морду какому-нибудь мудаку, зажимавшему ее в баре… Да, может, я и был собственником, но она от меня не отставала. Джен как-то оттаскала девицу за волосы просто за то, что та неправильно на меня посмотрела. Большинство всех этих выходок были связаны с нашими постоянными схождениями и расхождениями – собственничество, драки, способы заставить друг друга ревновать. Да, звучит немного безумно, но это был наш особый стиль. Я принадлежал ей, а она – мне. Мы впали в зависимость от примирительного секса.

Моменты тишины тоже вызывали привыкание. Мы лежали на полотенце на своем любимом месте пляжа, ее голова покоилась у меня под подбородком, моя рука обвивала ее талию, и мы любовались звездами. Шептали друг другу самые темные тайны, зная, что никакого осуждения не последует.

Черт, помимо Купера, только она видела, как я плачу.

– Да, было много расставаний и примирений, – признаю я, – но это была наша фишка. А в прошлом году она внезапно уехала. В один день просто собрала вещи и свалила. Никому ничего не сказав.

При воспоминании об этом мое сердце сжимается от боли. Сначала я думал, что это шутка. Что Джен просто сбежала с подружками, хотела напугать меня, чтобы заставить сорваться во Флориду на ее поиски, затем мы бы немного поругались, и все, как обычно, закончилось бы сногсшибательным сексом. Я считал так до тех пор, пока ее подруги не сказали, мол, они вообще ничего от нее не слышали.

– Только спустя время я узнал, что она обосновалась в Чарльстоне и начала новую жизнь. Вот так просто. – Я сглатываю горечь, комом застрявшую в горле.

Мак какое-то время пристально изучает меня. Мы сблизились с тех пор, как она стала жить здесь, поэтому я вижу, когда она пытается так сформулировать слова, чтобы не обидеть, но сказать мне, что я полный неудачник. Будто я сам этого не знаю.

– Давай, принцесса. Выкладывай.

Она кладет на стол вилку и отодвигает тарелку.

– Похоже, вы находились в токсичных отношениях. Может, Джен была права, когда все закончила. Возможно, для вас обоих будет лучше держаться друг от друга подальше.

После этих слов Купер посылает мне красноречивый взгляд. Ничто на свете он не любит больше, чем произносить: «Я же тебе говорил».

– Куперу я о тебе то же самое говорил, – напоминаю я. – И гляньте-ка на себя, ребятки.

– Да чтоб тебя. – Купер бросает вилку на тарелку, и его стул скрипит, двигаясь по деревянному полу. – Ты не можешь нас сравнивать. Это даже близко не то. Женевьева – ходячая катастрофа. Лучшее, что она сделала для тебя, – перестала брать трубку. Отпусти ее, чувак. Она здесь не ради тебя.

– Да уж, ты, наверное, наслаждаешься этим. – Я вытираю рот салфеткой, а после кидаю ее на стол. – Это расплата, да?

Братец вздыхает, протирая глаза, точно я какая-то собака, отказывающаяся приучаться к горшку. Снисходительный осел.

– Я пытаюсь присмотреть за тобой, потому что ты слишком слеп, чтобы увидеть, чем это закончится. Тем же, чем и всегда.

– Знаешь, – говорю я, вставая из-за стола, – может, прекратишь уже проецировать все свои комплексы на меня? Женевьева не Шелли. Хватит наказывать меня потому, что ты злишься на мамочку, которая тебя бросила.

Я жалею о сказанных словах сразу же, как только они слетают с языка, но не оборачиваюсь. Дейзи следует за мной к кухонной двери, и мы выходим к пляжу. По правде сказать, никто лучше меня не знает, через какое дерьмо мы с Джен прошли. Как неумолимо нас тянуло друг к другу. В этом и дело. Теперь, когда она вернулась, я не смогу игнорировать ее.

Происходящее между нами – то вечное притяжение, которому нельзя сопротивляться, – мне просто не позволит.

Глава четвертая

Женевьева

Я уже жалею об этом. Мой первый день в папином офисе оказался хуже, чем я себе представляла. Неделями, а то и месяцами ребята приходили сюда и оставляли счета, после чего на столе выросла приличная гора из бумаг. Почту бросали в лоток, даже не глядя, от кого она. На ящике с картотекой до сих пор стоит кружка с остатками кофе. В мусорном ведре валяются открытые пакетики из-под сахара, который уже давно унесли муравьи.

И Шейн совсем не помогает. Пока я сижу за компьютером, пытаясь расшифровать мамину систему именования файлов, чтобы отследить записи оплаченных и непогашенных учетных записей, мой второй старший брат провалился в черную дыру под названием TikTok на своем телефоне.

– Эй, дурила, – обращаюсь я к нему, щелкая пальцами. – Здесь шесть счетов с твоим именем. Они оплачены или еще нет?

Он даже не удосуживается оторвать взгляд от телефона.

– Откуда мне знать?

– Потому что это твои рабочие площадки.

– Все равно не по моей части.

Шейн не замечает, как я трясу руками в воздухе, представляя, как задушу его. Засранец.

– Здесь три письма от Джерри по поводу патио для его ресторана. Тебе нужно позвонить ему и назначить встречу, чтобы все осмотреть и оценить.

– У меня есть дела поважнее, – еле слышно бормочет он, поскольку его внимание полностью приковано к крошечной светящейся штуке в руках. Как будто ему пять лет.

С помощью резинки для бумаги запускаю в брата скрепку. Она попадает ему прямо в лоб.

– Блин, Джен. Какого черта?

Надо же, хоть это отвлекло его.

– Держи. – Я подталкиваю к нему счета и записываю номер Джерри. – Раз ты уже достал телефон, будь добр, позвони.

Крайне возмущенный моим тоном, он усмехается.

– Ты же понимаешь, что, по сути, ты папина секретарша.

Шейн реально испытывает мою любовь к нему и желание оставить его в живых. У меня четверо других братьев. Не то чтобы я буду скучать, если лишусь одного…

– Не помыкай мной, – ворчит он.

– Отец назначил меня офис-менеджером, пока не найдет другого. – Я поднимаюсь из-за стола, чтобы подойти к брату и сунуть бумаги ему в руки, а затем выпроводить из кабинета. – Так что на данный момент я твой бог. Привыкай.

И, вытолкнув его, захлопываю дверь.

Я знала, что так и будет. Расти в доме с пятью братьями было сложно, все боролись за позицию лидера. Каждый пытается проявить независимость, пока кто-то из старших мнит о себе слишком много и навешивает на нас свои обязанности. Теперь все еще хуже: я, двадцатидвухлетний средний ребенок, объясняю старшим братьям, что к чему. И все же папа был прав: это место – просто развалюха. Если я не приведу все в порядок, да побыстрее, он точно разорится в ближайшее время.

После работы я встречаюсь с Билли в «Ронде», местном заведении для пенсионеров, которые целыми днями разъезжают туда-сюда по Авалон-Бэй на гольф-карах и обмениваются партнерами за игрой в покер. Потепление в мае в заливе означает возвращение многочисленных туристов и богатеньких придурков, которые заполняют набережную, поэтому остальным приходится искать другие места для отдыха.

Пока брат улыбается барменше с загорелым лицом, выпрашивая пиво, – никто в барах нашего города не позволяет местным платить с отсрочкой – я заказываю кофе. На улице не по сезону душно даже на закате, одежда липнет к коже, подобно папье-маше, но я всегда могу выпить чашечку горячего неразбавленного кофе. Это выдает во мне южанку.

– Видел, как вы с Джеем вчера принесли коробки, – говорит Билли. – Это последние?

– Ага, я оставила бо́льшую часть вещей в хранилище в Чарльстоне. Кажется немного бессмысленным тащить сюда всю мою мебель, а через пару месяцев снова увезти ее обратно.

– То есть все еще собираешься вернуться?

Я киваю.

– Да, но придется подыскать новое жилье.

Мой арендодатель – полный идиот, он разорвал договор аренды на два месяца раньше, но я все равно буду платить ему, пока живу в доме детства. С уходом с работы дела обстояли не лучше. Мой босс в агентстве недвижимости разве что не посмеялся надо мной, когда я упомянула об отпуске. Надеюсь, папа планирует хорошо мне заплатить. Он, может, и скорбящий вдовец, но я не работаю бесплатно.

– Угадай, кто на днях заходил в магазин? – спрашивает Билли с предупреждением в голосе. – Мистер Дерьмовый Заместитель прицепился ко мне из-за вывески на тротуаре. Что-то там про городское постановление и блокировку пешеходного движения.

Мои ногти впиваются в деревянную барную стойку. Даже по прошествии года упоминание Расти Рэндалла по-прежнему вызывает неминуемый гнев.

– Этот знак там сколько стоит? – сетует Билли. – Лет двадцать?

Насколько я помню, да. Это главный элемент тротуара – наша деревянная табличка в форме буквы А с мультяшным мастером на все руки, объявляющим: «ДА, МЫ ОТКРЫТЫ!» и размахивающим разводным ключом. На другой стороне доски – информация о распродажах недели или новых продуктах. Когда я была маленькой и любила ходить с папой на работу, он кричал из офиса, что мне нельзя рисовать на вывеске. Я торопливо стирала свои шедевры и начинала переносить их на асфальт, делая все возможное, чтобы люди обходили их, и едва ли не откусывала лодыжки туристам, которые стаптывали свои Sperry’s[1], проходя через мою импровизированную галерею.

– Придурок не уходил до тех пор, пока я не занес вывеску внутрь, – жалуется Билли. – Стоял там минут пятнадцать, пока я притворялся, будто помогаю клиентам, а потом торговался с ним из-за этого дерьмового постановления. Я уже хотел позвонить отцу, чтобы тот вразумил его, но он схватился за наручники, словно собирался арестовать меня, так что я послал все. Подождал несколько минут после того, как он ушел, а затем снова выставил стенд на улицу.

– Вот мудак, – бубню я в чашку кофе. – Ты же знаешь, он от этого тащится.

– Меня удивляет, что он не выследил тебя в городе. Почти ожидал, что он будет сидеть возле дома посреди ночи.

Я бы этого не исключала. Около года назад заместитель Рэндалл стал моей поучительной историей. Та ночь опустила меня на самое дно, и я поняла, что не могу продолжать жить так, как раньше. Слишком много пью, каждую ночь устраиваю вечеринки, позволяю своим демонам брать над собой верх. Я должна была что-то с этим сделать – вернуть свою жизнь, пока не стало слишком поздно. Итак, я составила план, собрала все необходимое и отправилась в Чарльстон. Билли был единственным человеком, которому я рассказала о той ночи с Расти. Несмотря на то что брат на два года младше меня, он всегда был моим самым близким другом.

– Я все еще думаю о его жене, – признаюсь я. Чувство вины, снедающее меня при мысли о Кайле и ее детях, по-прежнему сильно́. Я слышала, что не так давно она бросила Расти и забрала детей. – Мне кажется, я должна найти ее и извиниться.

Хотя одной только мысли о встрече с ней и о том, как она может отреагировать, достаточно, чтобы меня охватило беспокойство. С той ночи это стало моим новым чувством. Бывали времена, когда меня ничего не пугало. То, что заставляло других рыдать или лезть на стену, вообще на меня не действовало. Теперь я оглядываюсь назад, на свои дни самого отвязного веселья, и съеживаюсь. Некоторые из них были не так уж давно.

– Поступай как знаешь, – произносит Билли и делает такой глубокий глоток пива, словно пытается смыть затянувшуюся тему изо рта. – Но тебе не за что извиняться. Мужик этот – подонок, каких поискать. Ему повезло, что мы не подкараулили его где-нибудь в темном переулке.

Я заставила Билли поклясться хранить мою тайну. В противном случае он бы точно побежал к отцу или братьям и разболтал обо всем. Меня радовало, что он сохранил это в секрете. Нет никакого смысла в том, чтобы им всем попадать в тюрьму за избиение копа. Тогда Рэндалл победил бы.

– Так или иначе, я все равно на него наткнусь, – говорю я больше себе самой.

– Ну, если тебе понадобится по-быстрому смыться из города, у меня есть где-то восемьдесят баксов. Я припрятал их в моей старой кровати в папином доме. – Билли ухмыляется, что очень помогает мне расслабиться. Люблю его за это.

Пока мы закрываем кассу, получаю сообщение от моей лучшей подруги Хайди.

Хайди: Костер сегодня на пляже.

Я: Где?

Хайди: Как обычно.

То есть у дома Эвана и Купера. В месте, где полным-полно эмоциональных ловушек, в которые бы мне не хотелось угодить.

Я: Не знаю, хорошая ли это идея.

Хайди: Да ладно тебе. Пара напитков, а потом сможешь свалить.

Хайди: Не заставляй меня за тобой приходить.

Хайди: Увидимся там.

Я: Ладно, стерва.

Сдерживая усталый вздох, стараюсь осмыслить эту напряженную ситуацию. Вернувшись в город, я была рада воссоединиться со старыми друзьями и проводить больше времени с другими людьми, но попытка отшить Эвана делает все намного сложнее. Ведь не проведешь же черту в центре города. И я совсем не желаю, чтобы лето превратилось в испытания на верность и заявление прав на общих друзей, с которыми мы будем пересекаться. Это несправедливо по отношению к нам обоим. Ведь, насколько я знаю, ничего хорошего из того, что я снова впущу Эвана в свою жизнь, не выйдет. И у меня нет никаких намерений обидеть его. Это мое наказание, а не его.

Глава пятая

Эван

Все наши потаенные желания сбываются по ночам. При полной луне мы лишь скрытые образы самих себя, разоблаченные серебристым светом. Залив превратился в место для озорства и освобождения от запретов: тела объяты жаром, все хотят классно провести время. Используют любой повод для вечеринки.

На пляже, рядом с костром, тусуются десятки наших друзей и пара-тройка случайных подхалимов. Наш дом прямо за дюнами и травянистой лужайкой с деревьями, очертания его видны лишь в оранжевом свете фонарей на крыльце. Отличное время для того, чтобы расслабиться с друзьями. Двое парней с гитарами спорят, с какой песни начать, в то время как другая компания играет в фрисби-стриптиз. Хм, чего только не сделаешь сегодня, лишь бы перепихнуться.

– Итак, этот клон надрался в хлам, – рассказывает собравшимся у костра Джорди, наш старый школьный приятель, сидя на коряге и скручивая косяк. Чувак может делать это с закрытыми глазами. – И, короче, подходит к нашему столику. Прямо натыкается на нас. И продолжает звать меня Паркером.

Мы смеемся, потому что это чертовски похоже на типичное имя клона. Эти слабаки, любители отглаженных воротничков, мистеры Богатенькие Ричи, которые ходят в Гарнет-колледж, очень предсказуемы. Не могут удержать в себе выпивку и винят в этом всех остальных.

– И где-то минут двадцать он стоит и болтает с нами, держится за стол, чтобы не свалиться на пол. Понятия не имею, о чем он там бормотал. Но тут он внезапно говорит: «Эй, парни, у меня дома афтерпати, пойдемте».

– Нет, – произносит Маккензи, в голосе которой звучит испуг, ее глаза округляются. – Только не это.

Сегодня благодаря ей у Купера хорошее настроение, потому что она сидит у него на коленях, уткнув свои сиськи ему в лицо. Занимает его на полную катушку, от чего, конечно, меня охватывает облегчение. Я уже устал от его дурацких истерик.

Джорди пожимает плечами.

– Ну, он настоял. Итак, мы вчетвером собираемся вытащить этого парня из бара. Потом он передает мне свои ключи и говорит: «Ты поведешь, синяя тачка». Я нажимаю кнопку на брелоке, и мне подмигивает кроссовер Maserati. И я такой – это, мать вашу, нереально. Это ж тачка за сто тысяч баксов. Я почти уверен, что где-то в туалете бара наступил в мочу, но ладно, чувак, как скажешь.

– Просто скажи, что его почки все еще при нем, – говорю я с улыбкой.

– Да-да. Мы не разрубали на части ни его самого, ни машину. – Джорди взмахивает рукой. – Короче, клон говорит: «Машина, вези меня домой». И машина такая: «Ладно, Кристофер, вот твой маршрут домой». В какой-то момент я думаю: черт, это ж надо. Поэтому завожу малышку и начинаю движение. Где-то через полчаса мы оказываемся у его гребаного большущего особняка на побережье. Я имею в виду всякие там железные ворота, фигурные кусты и прочую дрянь. Итак, мы добираемся туда целыми и невредимыми, а потом чувак такой говорит: «Эй, хотите увидеть кое-что крутое?»

Самые известные слова перед серьезными неприятностями. Как в тот раз, когда наш друг Уайет попробовал трюк с ножом из «Чужого», после чего ему пришлось наложить тридцать семь швов и приделать на место запястье. Если подумать, тогда мы с Женевьевой зависали вместе в последний раз. И это было классно, несмотря на всю эту кровь. Не могу утверждать, как именно мы в итоге оказались на шестидесятипятифутовой лодке для спортивной рыбалки посреди залива, помню только, что мы задолбались причаливать ее, а потом еще умудрились как-то сойти на берег где-то миль за десять от места, куда намеревались попасть. Ориентироваться в темноте после нескольких стаканов виски намного сложнее.

Не могу поверить, что почти забыл о той ночи. Но, кажется, я много чего пытался забыть за последний год. Какое-то время я надеялся, что Джен вдруг вернется, как если бы ничего не случилось. Будто она проспала шесть месяцев подряд. А затем семь, восемь месяцев… и вот уже целый год прошел. Тогда я решил сдерживать себя, пытался заставить не думать о ней каждый раз, когда всплывали наши общие воспоминания о старых временах. И, естественно, в момент, когда я уже почти выкинул ее из головы, она вернулась. Свеженький неразбавленный шот прямо в кровь после года в завязке.

Теперь все, что я чувствую, это ее губы. Ощущаю ее ногти на своей спине каждую ночь, когда лежу в постели. Просыпаюсь, слыша ее голос. Это выводит из себя.

– Этот сумасшедший ублюдок думает, что он Соколиный Глаз[2] или что-то в этом роде, – продолжает Джорди, передавая сигарету по кругу. – Бегает там с луком, стреляет огненными стрелами по всему заднему двору. Я такой: «Не, приятель, я видел этот фильм». Мы с парнями хотим свалить и тут понимаем, что приехали на тачке этого придурка и заперты за железными воротами.

Ничего не могу с собой поделать и смотрю в сторону дома. Все продолжаю надеяться, что Джен выйдет из тени. Я чувствую, как Маккензи наблюдает за мной. Ловит мой взгляд. Точнее, понимает, что я надеюсь. Ведь я в курсе, что Хайди или одна из девчонок пригласили Джен, и если она не придет, это будет означать лишь одно – она прячется у своего отца, лишь бы не встречаться со мной. Подобная мысль невероятно раздражает.

– Нам уже не терпится сбежать, потому что этот чувак реально спятил, и мы начинаем карабкаться через эти чертовы кусты и режемся не по-детски. У меня на плече Дэнни, которого я хочу перекинуть через забор. Хуан пытается вызвать Uber, но прием дерьмовый и приложение не работает. Мы еле пробираемся, слышим позади какую-то возню, и я в это время думаю: кто-нибудь из этих богатеньких клонов подумает, что дом горит, и натравит на нас копов. И, конечно же, когда мы идем по главной дороге минут через десять, за нами медленно едет машина.

До меня доносится голос, и я оборачиваюсь через плечо. Это Джен, стоит неподалеку рядом с Хайди и другими девчонками. На ней лонгслив, спадающий с одного плеча, и едва прикрывающие хоть что-то короткие шортики, облегающие задницу, как вторая кожа. Длинные черные волосы каскадом спадают на спину. Убейте меня сейчас же.

Джен знает себе цену. Уверенная и хладнокровная, но в то же время взбалмошная и непредсказуемая, точно в любой момент она может либо послать тебе воздушный поцелуй, либо проткнуть твой парашют ножом, а затем столкнуть с самолета. Нет ничего сексуальнее, чем видеть озорной блеск в ее голубых глазах, пока она раздумывает о предстоящей шалости.

– И тут машина тормозит. Чувак, у меня аж сердце чуть не остановилось. Пацан высовывает голову из окна и орет на нас: «Залезайте, придурки. Пьянчуга Ланнистер сорвался с цепи, это Битва у Черноводной[3]!»

Толпа взрывается смехом. Огонь вспыхивает, когда кто-то выкашливает полный рот пива. Замечаю, что Джен демонстративно не смотрит в нашем направлении.

Джорди затягивается.

– Оказалось, Люк ушел с какой-то цыпочкой-клоном, которая жила дальше по улице, и был снаружи, когда они увидели того идиота. Он метал горящие стрелы направо и налево и в итоге подпалил по крайней мере две лодки на причале. Соседи выбегали из своих домов и стреляли в ответ сигнальными ракетами. Настоящее безумие.

От Купера не укрывается, как я смотрю на Джен. Даже без слов понимаю, что он осуждает меня. Затем братец качает головой, что с тем же успехом можно назвать вызовом. Да, он остепенился, но я все еще собираюсь хорошенько повеселиться. И я знаю Джен. Хоть она и была в завязке раньше, но теперь она вернулась, и нет никакого смысла нам обоим притворяться, будто мы сумеем держаться друг от друга подальше. Это просто сильнее нас.

Отхожу от костра и направляюсь к ней. У меня уже наполовину стояк, когда я думаю о нашей последней встрече. Ее ноги обвиваются вокруг меня. Зубы впиваются мне в плечо. На моем теле все еще остались ее следы. Один взгляд на эту девушку – и я уже хочу затащить ее в постель и наверстать упущенное.

Она чувствует, как я подхожу, еще до того, как я открываю рот, и оборачивается через плечо. Краткий момент осознания – искра желания, смешанного с тоской, – а затем выражение ее лица становится бесстрастным.

– Что пьешь? – интересуюсь я, сообразив, что это лучший способ начать общение.

– Я не пью.

Неловко уже с самого начала. Вся непринужденность нашего разговора у нее дома исчезла. До такой степени, что даже Хайди и Стеф вздрагивают от смущения.

– Чего тебе хочется? – спрашиваю я, не обращая внимания на ее реакцию. Если бы это хоть когда-то действовало на меня, мы бы не стали снова встречаться. – Я сбегаю в дом и сделаю тебе что-нибудь.

– Не надо, спасибо. – Джен глядит на волны, наплывающие на песок.

Я сдерживаю вздох.

– Мы можем поговорить? Прогуляйся со мной.

Джен перекидывает волосы через плечо жестом, который мне хорошо знаком. Так она говорит отвалить. Взмахом волос дает понять: «Я уже давно перестала тебя слушать». Будто мы незнакомцы.

– Нет, – говорит она совершенно неузнаваемым голосом. – Я не собираюсь тут задерживаться. Просто заскочила поздороваться.

Но не со мной.

– Так, значит, вот как все будет? – Пытаюсь сдержать язвительность в своем тоне, но терплю неудачу. – Ты возвращаешься, а потом притворяешься, что не знаешь меня?

– Окей, – вмешивается Хайди, скучающе закатывая глаза. – Спасибо, что подошел, но на сегодня это зона без пенисов. Проваливай, Эван.

– Пошла ты, Хайди. – Она вечно создает проблемы.

– Ага, я радостью.

И с этими словами Хайди со Стеф утаскивают Джен ближе к костру, оставляя меня стоять одного, как полного идиота.

Шикарно. Ну и насрать. Сдалось мне это ее пренебрежение. Раз Женевьева хочет играть в игры, то ладно. Я беру пиво из холодильника и замечаю группу девушек, направляющихся к вечеринке. Они выглядят так, словно только что выбрались из папочкиного Bentley. Все одеты в одинаковые топики с рюшами и короткие юбки – прямо с конвейера клонов. Определенно студентки Гарнета, ставлю на сестер из женского общества. Полные противоположности Джен во всех отношениях. С минуту они стоят с потерянным видом, пока одна из них не находит взглядом меня.

Девчонка изо всех сил старается выглядеть хладнокровной, когда плавной походкой идет по песку. На ее губах слишком много блеска. Она улыбается мне.

– Можно мне выпить?

Я с радостью откупориваю бутылку пива и беру еще несколько для ее подруг. Самое лучшее в богатых девушках, приезжающих потусить к местных в трущобы, это то, что их легко развлечь. Расскажите им несколько приукрашенных историй о почти смертельных подвигах и побегах от копов, и они заглотят эту наживку. Подобная хрень утоляет их любопытство, позволяя им ненадолго вырваться из-под родительской опеки и немного пощекотать нервы, после чего они побегут рассказывать своим друзьям, как они ушли в отрыв. Обычно это чувство – точно я мартышка в зоопарке – бесило меня, но не у меня сегодня кислое выражение лица.

Пока цыпочки гладят мои руки, смеются над моими шутками и сдирают с меня рубашку после того, как я признаюсь им, что у меня есть татуировки, Джен сверлит нас злобным взглядом со своего места у костра. Этот взгляд как бы говорит: серьезно, они? Однако я не собираюсь отвечать, ведь если она хочет притворяться, словно я для нее умер, да будет так.

– У меня тоже есть тату, – оповещает меня самая храбрая из девчонок. Она миленькая, похожая на других таких же клонов. Хотя у нее отличные буфера. – Сделала ее на весенних каникулах в Мексике в прошлом году. Хочешь посмотреть?

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, она задирает юбку, чтобы показать мне внутреннюю сторону бедра. Ее татуировка в виде медузы выглядит так, будто она скользит прямо в кружевные трусики девушки. Не знаю, почему это должно быть сексуально. Но Джен наблюдает, как я смотрю, и это довольно горячо.

– Больно было? – спрашиваю я, встречаясь взглядом с Джен через плечо цыпочки.

– Немножко. Но мне нравится боль.

– Ага, понимаю. – Это слишком легко. Эта девица едва ли не умоляет меня отвести ее в дом. – Боль учит нас, что такое удовольствие. Иначе как мы поймем, в чем разница?

В конце концов ее подружки бросают попытки охмурить меня и уплывают на поиски другой жертвы для одноразового перепиха. Долго она не ждет – накидывается на меня с поцелуем, а я хватаю ее за задницу. Довольно знакомая ситуация, которую я проворачивал множество раз за этот год. Забывался в сплетении голодных языков и нетерпеливых тел, на время забывая о Джен, о хладнокровной правде ее молчаливого отъезда.

Но сейчас она все, о чем я думаю. Когда я отстраняюсь от девушки, чтобы глотнуть немного воздуха, краем глаза вижу, как Джен закусывает губу, словно, если бы не свидетели, она бы мне глотку перерезала. Ха. Чертовски жаль. Она сама это начала.

– Ублюдок!

Я моргаю, и передо мной вдруг появляется какой-то придурок в поло. Его лицо покраснело от гнева, что делает его похожим на разъяренного омара. Он называет девушку Эшлин, и та отползает от меня с виноватым видом примерно за секунду до того, как чувак бьет меня по лицу. Удар не очень хороший, и моя голова едва дергается в сторону.

– Что ж, это было грубо, – замечаю я, двигая челюстью. За всю жизнь меня столько раз били, что я уже почти ничего не чувствую.

– Держись от нее подальше! – Он весь аж подпрыгивает, играя в мачо. За ним стоят его приятели.

Я взглядом пытаюсь найти Эшлин, но она уже отошла от меня и теперь стоит недалеко со своими друзьями. В мою сторону она и не смотрит. Самодовольное выражение ее лица, пока она наблюдает за мистером Поло, подсказывает мне, что сегодня я стал для нее не просто легкомысленным развлечением. Я стал расплатой.

– Полегче, – говорю я парню. Несколько человек оборачиваются, а затем, когда народ узнает о ссоре, еще больше. – Мы с твоей сестричкой только познакомились.

– Это моя девушка, болван!

– Спишь со своей сестрой? Это ж дичь, чувак.

Второй удар сильнее. Когда я облизываю губу, мой рот наполняется вкусом крови. Я сплевываю красный сгусток на песок.

– Давай, красавчик, – дразню я с кровавой улыбкой. Руки покалывает от предвкушения. – Ты можешь лучше. Она даже показала мне свое тату.

Он снова бросается на меня, но на этот раз я уклоняюсь и швыряю его на землю. Из носа мистера Поло хлещет кровь. Мы боремся, песок смешивается с кровью, стекающей по нашим рубашкам. Обмениваемся ударами, катаясь по земле, пока кто-то из его и моих приятелей наконец не подлетает, чтобы разнять нас. Мои друзья кричат клонам проваливать. В конце концов, они в меньшинстве. Тем не менее, пока красавчик с его прихвостнями отступают, я не могу отделаться от ощущения, будто меня прервали: мои мышцы еще не устали, а адреналин по-прежнему бурлит в венах.

– Приходите еще! – ору я им вслед.

Потом я оборачиваюсь, и мне в лицо прилетает волна соленой воды. Продрав глаза, вижу Джен с пустым красным стаканчиком. Я ухмыляюсь ей.

– Спасибо, как раз пить хотел.

– Ты идиот.

– Он первым ударил. – У меня щиплет губы и болит рука, но в остальном я невредим. Я тянусь к ней, но она отступает.

– Ты совсем не изменился.

С этими словами она бросает стакан мне под ноги и уходит с Хайди и Стеф. Ее пренебрежительно-брезгливый взгляд бьет сильнее, чем любой удар, который я перенес от мистера Поло.

Я совсем не изменился? А почему я должен меняться? Я тот же человек, которого она знала всегда. Разница только в том, что она свалила на год, а потом вернулась с этим комплексом превосходства. Притворяется кем-то другим. Ведь я почувствовал тогда, в ее доме. Почувствовал настоящую Женевьеву. Эта новая версия – просто роль, которую она не очень хорошо исполняет. Понятия не имею, на кого, по ее мнению, она старается произвести впечатление, но я не намерен расстраиваться из-за своей честности. По крайней мере, один из нас честен.

– Что это сейчас было?

Купер следует за мной в дом, я захожу на заднее крыльцо.

– Не хочу ничего слышать, – отмахиваюсь я, открывая стеклянную дверь в кухню.

– Эй, – он хватает меня за плечо, – все отлично проводили время, пока ты не начал какую-то хрень.

– Я ничего не начинал. – Это так предсказуемо. Какой-то случайный чувак пристает ко мне, и Купер выставляет меня виноватым. – Он сам решил подраться со мной.

– Ага. Всегда виноват кто-то другой. Но каким-то образом они вечно выбирают тебя. С чего бы это, а?

– Да я просто везунчик, наверное.

Я пытаюсь уйти, но Купер становится у меня на пути и толкает в грудь.

– Тебе нужно взяться за ум. Мы уже не дети. Устраивать драки только потому, что у тебя проблемы, уже давно не весело, Эван.

– Знаешь, хоть раз в жизни было бы классно, если б ты занял мою сторону.

– Так хватит вечно быть на неправильной стороне!

К черту все это. Я отпихиваю его и иду наверх принять душ. Купер всегда отказывался смотреть на ситуацию моими глазами. Он слишком занят, играя в осуждающего козла. Ему обязательно нужно быть опекающим братом в этой чуши с близнецами, он всегда предстает этаким добрым полицейским, но я уже сыт по горло.

Ожидая, пока нагреется вода, я смотрю на свое отражение в зеркале и испытываю легкий шок. Губа немного опухла, но не сильно. Нет, меня пугает опустошенный взгляд. В нем угадываются потерянность и уныние. Я изо всех сил пытался их игнорировать с тех пор, как моя лучшая подруга сбежала из города. Чертовски надеюсь, что у меня не было такого выражения лица, когда я разговаривал с Джен. Она прекрасно знает, что своим отъездом воткнула нож мне в сердце, но будь я проклят, если она увидит последствия того, что натворила.

Глава шестая

Женевьева

К тому времени, как пятничным вечером я выключаю в офисе компьютер, на улице уже темно. Я не собиралась задерживаться допоздна – все остальные давно уже разошлись по домам, – но погрязла в таблицах и просто продолжала работать, пока Хайди не напомнила о том, что чуть позже мы с девочками договорились встретиться. Это заняло у меня примерно две недели, но мне наконец удалось разобраться с системой отслеживания счетов. К следующей неделе я должна погасить все неоплаченные счета – как раз вовремя, чтобы выплатить зарплату. Мне пришлось пройти ускоренный курс Google по программному обеспечению, но, к счастью, мама настроила его так, что по большей части процесс идет автоматически. Последнее, что мне нужно, это разгневанные сотрудники, прибегающие сюда с претензиями из-за задержки зарплаты. Отчасти я обеспокоена тем, что слишком хорошая работа сделает меня здесь незаменимой, но, с другой стороны, надеюсь, что, если все пойдет как по маслу, это поможет папе в ближайшее время найти на мое место нового менеджера.

Пока я запираю здание, на парковку въезжает знакомый пикап. Мои плечи напрягаются, когда Купер выходит из машины и направляется ко мне с решимостью человека, у которого на уме что-то недоброе.

– Привет, Куп.

Они с братом идентичны: темные волосы, грозные карие глаза. Куп высокий и стройный, обе руки покрыты татуировками. И все же, как ни странно, меня никогда к нему не тянуло. Мне сразу приглянулся Эван, и даже с закрытыми глазами я всегда могла их различить, будто у них совершенно разная аура.

– На пару слов, – бросает он с ноткой гнева в голосе.

– Ладно. – Его резкий тон отталкивает меня, вынуждая воздвигнуть перед собой невидимую стену. Я росла средним ребенком с пятью братьями. Абсолютно никто не может запугать меня, поэтому я натягиваю успокаивающую улыбку. – В чем проблема?

– Держись от Эвана подальше.

Что ж, по крайней мере, он прямолинеен.

Я знала, что показываться на пляже прошлым вечером было плохой идеей. Внутренний голос просто кричал о том, что идти туда, где будет Эван, не закончится ничем хорошим, но я убедила себя, что сумею держать дистанцию, не общаться с ним, и тогда все обойдется. Очевидно, я подошла слишком близко к краю.

– Наверное, тебе стоит поговорить с ним, Куп.

– Я говорю с тобой, – огрызается он, и какую-то секунду я нервничаю. Мне так и не удалось избавиться от странного ощущения, возникающего, когда вроде бы общаешься с Эваном, а тебе слышатся слова его брата. Я знаю парней с детства, и при нашем с Эваном прошлом трудно сопоставить это чувство близости с совершенно другим, но похожим человеком. – У него все было нормально, пока ты не вернулась. И вот ты тут не больше пары недель, а он уже избивает какого-то придурка из колледжа, потому что ты снова заморочила ему голову.

– Это нечестно. Мы виделись всего пару раз.

– И посмотри, сколько вреда это принесло.

– Я твоему брату не сторож, – напоминаю я, чувствуя себя неловко из-за исходящей от него враждебности. – Что бы Эван ни задумал, я не отвечаю за его поведение.

– Нет, ты – причина его поведения.

Купера не узнать. Раньше он был милым. С ним можно было договориться. Ну, насколько вообще можно договориться с кем-то из семейки Хартли. Подлавливать меня на парковке – не в его стиле.

– Откуда все это? Я думала, у нас все нормально. Мы же дружили.

Раньше наша троица вечно вляпывалась в какие-нибудь неприятности.

– Да пошла ты, – горько усмехается он. Это поражает меня. Он мог бы с тем же успехом плюнуть мне в лицо. – Ты вырвала моему брату сердце и свалила, даже не попрощавшись. Насколько хладнокровной стервой надо быть, чтобы так поступить? Ты хоть знаешь, что сделала с ним? Нет, Джен. Мы не друзья. Ты потеряла это право. Никто больше не ранит Эвана.

Я даже не знаю, как на это реагировать. Просто стою там, во рту пересохло, в голове ни одной мысли, и гляжу на этого человека, которого знаю практически всю жизнь, а он смотрит на меня так, будто я самая последняя дрянь. Горло прожигает вина, ведь я знаю, что он прав. То, что я сделала, действительно было хладнокровно. Ни предупреждения, ни прощания. Можно было точно так же взять спичку и поджечь всю нашу с Эваном историю. Но я не думала, что Куперу будет дело до того, что я бросила его брата. Если уж на то пошло, мне казалось, он воспримет это с облегчением.

Очевидно, я была неправа.

– Я серьезно, Джен. Оставь его в покое.

И, снова окидывая меня презрительным взглядом, он садится в свой грузовик и уезжает.

Позже, в «Пляжном баре Джо», я все еще отвлечена мыслями о встрече с Купером. Играет дурацкая музыка, запахи парфюма и спрея для тела смешиваются с соленым воздухом, дующим из открытого патио, а я продолжаю прокручивать в памяти его обидные слова. Тревожным кажется то, что он выследил меня, лишь бы сказать, чтобы я держалась подальше от Эвана. Если бы я не знала Купера, то у меня были бы все причины испугаться. Но так или иначе я его знаю. И Эвана тоже. Поэтому чем больше я вспоминаю наш разговор, тем сильнее злюсь: да как он посмел вот так подойти ко мне и потребовать отвалить? Точно Эван не был взрослым мужчиной с кучей проблем, которые не имеют ко мне никакого отношения. Куп хочет поиграть в защитника? Ладно, плевать. Но, несмотря на мое затянувшееся чувство вины за внезапный отъезд, когда я собственными глазами увидела, как Эван по-прежнему создает проблемы, это только укрепило меня в убеждении, что отъезд стал правильным решением. У Эвана было полно времени, чтобы привести свою жизнь в порядок. Если он этого не сделал, то меня его дела не должны волновать.

– Эй.

Хайди, сидящая за стойкой напротив, щелкает пальцами у моего лица, пробуждая от тяжелых мыслей. Из всех девушек в нашей компании я ближе всего общаюсь с ней, потому что она, наверное, больше других на меня похожа. С ее платиновым бобом и острым как бритва язычком Хайди – настоящая крутая девчонка, то есть мой типаж. Она тоже слишком хорошо меня знает.

– Ты там жива? – она глядит на меня с подозрением.

Я отвечаю нерешительной улыбкой, приказывая себе поддерживать хотя бы видимость присутствия в компании. Конечно, мы часто переписывались после моего отъезда, но я уже давно не зависала с друзьями.

– Извини, – смущенно выдавливаю я.

Я колю соломинкой лед в своем безалкогольном коктейле. В такие ночи мне не помешало бы выпить по-настоящему.

– Ты уверена, что не хочешь чего-нибудь покрепче? – спрашивает Алана, соблазнительно протягивая свой стакан текилы с легким лаймовым ароматом и простым сиропом.

– Оставь ее в покое. – Стеф, вечная защитница слабых, бросается на амбразуру, вставая между мной и девчонками. – Ты же знаешь, если она выпьет, монастырь ее не примет.

Ладно, не такая уж она и милая.

– Да, сестра Женевьева, – поддерживает Хайди с саркастичной ухмылкой, произнося слова медленно, будто я студентка по обмену или что-то в этом роде. Попытка выяснить, насколько сильно я изменилась за время отсутствия. – Должно быть, тебе непривычны все эти огни и громкая музыка. Ты еще помнишь, что такое музыка?

– Я переехала в Чарльстон, – говорю я, показывая средний палец, – а не в деревню амишей[4].

– Точно. – Алана отпивает еще немного своего напитка, и солено-сладкий запах возбуждает во мне жажду. – Печально известный «сухой»[5] город Чарльстон.

– Ага, как забавно, – отвечаю я на ее поддразнивание. – Ты просто уморительна.

Они не понимают. Не совсем. И я их не виню. Эти девчонки были моими подругами с детства, так что они всегда считали меня нормальной. Но это не так. Когда я пила, мною руководила неконтролируемая склонность к саморазрушению, определявшая каждый мой шаг. Я принимала неудачные решения. Не могла найти золотую середину между сдержанностью и уничтожением. Если не упоминать о досадном промахе в прошлом месяце во время поездки во Флориду, когда я проснулась в чужой постели, мне довольно неплохо удавалось сохранять трезвость. Впрочем, не без усилий.

– Тогда за Джен, – Хайди поднимает стакан, – которая, может, и забыла, как хорошо проводить время, но мы все равно принимаем ее назад.

Хайди всегда умела делать двусмысленные комплименты. Это ее язык любви. Если она хотя бы изредка не оскорбляет тебя, то, считай, ты для нее мертв. Я ценю это качество, поскольку всегда ясно, что она думает. Честность – лучшая политика.

Но, снова смягчая свой тон, она ставит меня в тупик.

– Добро пожаловать домой, Джен. Я и правда скучала по тебе. – Затем, поняв, что проявила эмоции, Хайди хмурится, добавляя: – Никогда больше не бросай нас, сучка.

Я прячу улыбку.

– Постараюсь.

– Добро пожаловать, – повторяют за ней Алана и Стеф, поднимая бокалы.

– Итак, просветите меня, – я предпочла бы говорить о чем угодно, потому что в связи с похоронами и возвращением домой все спрашивают у меня только одно: как я держусь. Мне уже тошно от этого. – Что вообще происходит?

– Алана трахается с Тейтом, – выдает Стеф с излишней дозой энтузиазма, будто до этого едва сдерживалась, лишь бы не разболтать. Если Хайди с Аланой молчаливы, то Стеф – большая любительница сплетен, была такой с детства. Ей нравится драма, только если та случается не с ней.

– Господи, Стеф, – Алана кидает в нее бумажную подставку под напитки. – Скажи погромче.

– Что? Это правда. – Стеф потягивает свой напиток с искоркой в глазах, намекающей на то, что она совершенно не раскаивается.

– Как такое произошло? – с любопытством спрашиваю я. Наш друг Тейт, мягко говоря, тот еще потаскун. Даже среди самых неразборчивых в связях людей в нашем широком кругу он пользуется дурной славой. Обычно такие Алане не нравятся. Она… ну, привередливая, если можно так выразиться.

Алана в ответ пожимает плечами.

– Да просто ужас. Однажды я бродила в темноте, и тут – бац! – споткнулась и упала прямо на его член.

Занятно. Сейчас сезон летних перепихонов. Наверное, ей это на пользу.

Хайди закатывает глаза, недовольная уклончивостью Аланы.

– Скорее уж, вы трахаетесь с прошлой осени.

Я приподнимаю бровь. С прошлой осени? Я и не знала, что они заинтересованы в долгосрочных отношениях.

– Так, значит, у вас серьезно, или…

Она еще раз уклончиво наклоняет голову, но это только раззадоривает мое любопытство.

– Нерегулярные связи на одну ночь. Крайне эпизодического характера.

– А еще есть Уайет, – глупо улыбаясь и изгибая бровь, вставляет Стеф, словно раскрывая страшный секрет.

– Уайет? – удивленно повторяю я. Это откровение еще больше сбивает с толку, нежели информация о Тейте. – А что насчет Рэн? – спрашиваю я.

– Ты же знаешь, как они вечно то сходились, то расходились на протяжении трех лет? Бросали друг друга каждую неделю? Ну, это в конце концов аукнулось, – с усмешкой произносит Хайди. – Рэн снова бросила его из-за какой-то ерунды, и он решил двигаться дальше.

Вау. Я определенно не ожидала такого поворота. Лорэн с Уайетом в этом смысле были похожи на нас с Эваном – постоянно расставались и мирились, – но я никогда не думала, что они покончат с отношениями навсегда.

– И ты подкатила к нему? – требую я ответа, поворачиваясь к Алане. – Рэн – наша подруга. Разве это не противоречит девичьему кодексу?

– Я не подкатывала к нему, – Алана с возмущением реагирует на мое предположение. – Мы не собираемся встречаться, что бы вы там ни придумали себе… – Она свирепо смотрит на Стеф. – По какой-то нелепой причине он считает, будто неравнодушен ко мне. – С раздраженным видом она перекидывает свои медно-рыжие волосы через плечо. – Я пытаюсь прекратить это, ясно?

Сжалившись над ней, я быстро меняю тему.

– Расскажи мне о Купере и новенькой, – прошу я Хайди. Не так давно Хайди и Куп играли в игру «будем мы вместе или все же не будем». И в случае с ними, к сожалению, вся эта фишка с «друзьями с привилегиями» не сработала. – Кто она вообще такая?

– Маккензи, – отвечает она даже без намека на обиду, хотя в ее сообщениях мне проскальзывала легкая нотка недовольства, когда она писала о Купере и его новой богатенькой подружке. – Бросила Гарнет. По сути, ушла от родителей, позволив им отрезать ее от семейных финансов.

– Там целая история была, – соглашается Стеф. – О, а еще она купила старый отель на набережной. «Маяк». Она занималась его реставрацией, чтобы снова открыть.

Черт. А она реально при деньгах. Должно быть, это здорово. Если говорить обо мне, то я бы согласилась хотя бы на малейшую подсказку о том, что делать со своей жизнью. Заполнять электронные таблицы и гоняться за братьями со счетами – это не совсем мечта моей жизни. И как бы сильно я ни ценила все, что сделал для нас отец, семейный бизнес больше напоминает ловушку, нежели возможность. Это не я. Черта с два мне известно, кто я такая.

– На самом деле она довольно крутая, – признается Хайди, пусть и неохотно. – Сначала я не была ее фанаткой. Но им хорошо вместе, и Куп обычно в лучшем настроении с тех пор, как она рядом, а это уже кое-что.

Меня не обманешь. Как бы ни действовала на него эта девушка, гарантий верности не существует.

– Что за взгляд? – спрашивает Алана.

– Он вроде как пристал ко мне, когда я уходила с работы.

– Он – что? – Очевидная тревога Хайди заставляет ее выпрямиться.

Когда произносишь это вслух, звучит глупо. У Купера репутация хулигана, но из двух Хартли его проще укротить. Отчитывать меня на парковке все еще не в его характере, причем совсем. С другой стороны, когда дело касается брата, Куп всегда немного вспыльчив. Эван оказывает такое влияние на людей.

– Ну, не знаю, – начинаю я. – Он, в общем-то, приказал мне держаться подальше от Эвана. Сказал, что больше не воспринимает меня как друга, потому что я обидела его брата.

– Жестко, – сочувственно произносит Стеф.

– Думаю, насчет этого он имел право злиться, – притворяюсь я невозмутимой и пожимаю плечами. – Но он также обвинил меня в том, что тогда на пляже Эван вышел из себя, а это не совсем справедливо. Эван – большой мальчик. Он сам отвечает за свои поступки.

Алана отводит взгляд, будто хочет что-то сказать. Я прищуриваю глаза.

– Что?

– Нет, ничего. – Она качает головой, однако я вижу: она о чем-то умалчивает. Когда мы втроем давим на нее тишиной, Алана сдается. – Просто… ну, то есть Эван выбил из того парня все дерьмо, лишь бы заставить тебя ревновать. Такое Купер точно увидел бы и не одобрил.

– Значит, ты принимаешь его сторону? Это все моя вина?

– Нет. Просто мне кажется, что Купер воспринял ту выходку Эвана и твое появление как дурное предзнаменование грядущих событий. Давайте будем честны, ему всегда ужасно удавалось держать Эвана в узде. Куп, вероятно, думает, что если он отпугнет тебя, то все станет проще.

– Это дерьмовый поступок, – говорит Стеф.

– Эй, я просто предполагаю. – Алана допивает свой напиток и ставит бокал на стол. – Еще по одной?

Все кивают, и они со Стеф отправляются на минутку в туалет, прежде чем сделать заказ на вторую порцию. Допив остатки своего напитка, Хайди настороженно смотрит на меня и немного заискивающе произносит:

– Итак, слушай. Это неловко, но, эм, ты знаешь, мы с Джеем вроде как встречаемся.

Мои глаза расширяются.

– Джей – это мой брат Джей?

– Да.

– Эм. Нет. Я не знала.

– Ага. Ну, в общем, это началось недавно. Если честно, он выпрашивал у меня свидание с осени, но я не была уверена, хорошая ли это идея. И пару месяцев назад он меня все-таки уломал. Я хотела убедиться, что ты не против. Не желаю, чтобы между нами все стало неловко.

Неловко – это видеть, как Хайди краснеет. Едва ли хоть что-то способно проникнуть сквозь ее «не связывайтесь со мной» броню или заставить эту девчонку защищаться. Она бы запросто спугнула бычью акулу. Так что это довольно мило, что подруга спрашивает разрешения встречаться с моим старшим братом.

– Ты хочешь моего благословения, да? – поддразниваю я, втягивая воздух со дна стакана с почти растаявшим льдом, и оставляю ее мучиться в ожидании. – Да все в порядке. Этот городок такой маленький, что было лишь вопросом времени, когда одна из вас замутит с очередным Уэстом. Я просто удивлена, что это Джей.

Джей – самый нежный и добрый из моих братьев. Ну, во всяком случае, после Крейга, но Крейг не в счет, поскольку буквально только что окончил среднюю школу. Джею двадцать четыре, и в нем нет ни капли подлости и злобы. Он почти полная противоположность Хайди, которую отличают резкость и прямолинейность.

– Поверь мне, я тоже удивлена, – отрезает она, проводя рукой по своей короткой стрижке. – Клянусь, я никогда не встречалась ни с кем таким чертовски милым. То есть в чем вообще его проблема?

Я смеюсь.

– Точно.

– Как-то вечером мы направлялись в автокинотеатр, и он притормозил, чтобы помочь маленькой старушке перейти улицу. Кто, мать вашу, так делает?

– Пожалуйста, не говори мне, что ты трахнула моего брата в автокинотеатре.

– Ладно, не скажу.

– О боже. Я попала прямо в точку, да?

– Э-э, привет, Женевьева, – прерывает нас мужской голос.

Мы с Хайди оборачиваемся, когда к нашему столику подходит жизнерадостный нервный парень, одетый в рубашку поло и брюки цвета хаки. Он симпатичный, в стиле бойскаута, с каштановыми волосами и веснушками. Если бы не смутное ощущение, будто я его уже знаю, то решила бы, что это заблудившийся турист.

– Я Харрисон Гейтс, – представляется он. – Мы вместе учились в старшей школе.

– О, точно. – Имя едва всплывает в памяти, но теперь, когда я вижу его лицо, оно действительно кажется знакомым. – Как поживаешь? – спрашиваю я.

– Хорошо. – Хайди он тоже улыбается, но его взгляд остается сосредоточенным на мне. – Я не намеревался вас беспокоить. Просто подошел выразить соболезнования по поводу твоей мамы.

– Спасибо, – искренне говорю я. Какими бы ни были мои смешанные чувства по поводу ее смерти, самое приятное в возвращении домой в маленький городок – это то, что людям, как правило, не наплевать. Даже те, кто несколько лет назад скорее переехали бы меня своей машиной, подошли сказать парочку добрых слов. Просто так заведено. – Я ценю это.

– Ага. – Его улыбка становится шире и менее тревожной, по мере того как сам он немного расслабляется. – И, знаешь, я лишь хотел сказать: с возвращением.

Хайди бросает на меня взгляд, который, видимо, означает, что она уже готова меня спасать, но я не понимаю почему. Харрисон выглядит довольно мило.

– Так чем же ты сейчас занимаешься? – интересуюсь я, поскольку, по моему мнению, нужно проявить вежливость и поговорить с парнем хотя бы минутку.

– Ну, я только что поступил на службу в департамент шерифа Авалон-Бэй, если ты можешь в это поверить. Так странно произносить это вслух.

– Правда? Хм. Ты кажешься слишком милым для полицейского.

Он посмеивается.

– Вообще-то я часто это слышу.

Еще до прошлогоднего инцидента у меня было множество неудачных стычек с местной полицией. В детстве представлялось, что им нечем больше заняться, кроме как таскаться за нами по городу и изводить. Для них это было равносильно спорту. Школьные хулиганы, но с пистолетами и значками. А этот засранец Расти Рэндалл оказался самой большой задницей из всех.

– Поосторожнее с ней, новичок. От нее больше хлопот, чем она того стоит.

Словно услышав, как я мысленно проклинаю его, к Харрисону неторопливо подходит помощник шерифа Рэндалл и хлопает того рукой по плечу.

Все мое тело мгновенно леденеет.

Хайди бросает ему что-то в ответ, чего я на самом деле не слышу из-за оглушительной ярости, стучащей в висках. Зубы впиваются во внутреннюю сторону щеки.

– Если ты не возражаешь, – обращается Рэндалл к Харрисону, – мне нужно недолго поболтать с ней.

Он прибавил в весе с тех пор, как я видела его в последний раз. Потерял гораздо больше волос. Раньше он прятал свое истинное «я» за дружелюбной улыбкой и помахиванием рукой, а теперь его лицо искажено постоянной гримасой негодования и злобы.

– Знаете, мы здесь немного заняты. – Хайди склоняет голову набок, словно напрашиваясь на ссору. – Но, если вы хотите назначить встречу, может быть, мы вам перезвоним.

– Это вашу припаркованную через дорогу машину я видел? – спрашивает он меня насмешливым тоном. – Наверное, мне следует проверить наличие неоплаченных штрафов? – Даже Харрисону, кажется, не по себе от угрозы Рэндалла. Он смотрит на меня в замешательстве. – Что скажешь, Женевьева?

– Все в порядке, – вмешиваюсь я, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля. У Хайди такой вид, будто она вот-вот перевернет стол. И бедняга Харрисон. Он и правда понятия не имеет, во что ввязывается. – Давайте поговорим, помощник шерифа Рэндалл.

В конце концов, что еще он может мне сделать?

Глава седьмая

Женевьева

У меня всегда было дурное предчувствие насчет Расти Рэндалла. Когда во времена старшей школы я сидела с его четырьмя детьми, он порой намекал на всякие гнусности, отвешивал бесцеремонные комментарии, от которых я чувствовала себя не в своей тарелке. Но никогда не отвечала, предпочитая деньги и полагая, что раз уж я видела его всего пару раз за день – когда он приходил и уходил, – то ничего страшного в этом не было. До той злополучной ночи в прошлом году.

Я с несколькими подругами отправилась в бар на окраине города. Мы знали, что это была тусовка копов, но после пары часов на другой вечеринке Алана вбила себе в голову, что это будет круто. Оглядываясь назад, можно признать, что это была не самая лучшая ее идея. К нашему столику подошел Рэндалл. Он купил нам выпить, и это было прекрасно. А потом он начал распускать руки. Что прекрасным вовсе не было.

В эту самую секунду снаружи бара «Джо» помощник шерифа Рэндалл прислоняется к припаркованной у обочины патрульной машине. Я не знаю, что такого в копах, которые кладут руки на пояс и пальцами постоянно поигрывают с оружием, – во мне это вызывает инстинктивную ярость. Мои ногти впиваются в кожу ладоней, пока я готовлюсь к тому, что последует дальше. Стараюсь держаться в свете уличного фонаря, где все еще видны люди, стоящие у входа в бар.

– Значит, слушай сюда, – Рэндалл глядит на меня свысока. – Тебе здесь не рады. Пока ты в городе, держись, мать твою, подальше от меня и моей семьи.

Только вот семья уже не его, насколько я слышала. Но сдерживаю язвительное замечание вместе с презрением, волной подкатывающим к горлу. Он не имеет права говорить со мной в таком отвратительном тоне, особенно после того, как он вел себя в прошлом году.

По общему признанию, в тот вечер мы с девочками были пьяны. Расти продолжал уговаривать меня пойти с ним к его машине и пошалить на парковке. Сначала я была вежлива. Отшучивалась и бегала по комнате, чтобы избежать с ним встречи. Цеплялась за девочек, ведь их было много, и это казалось безопасным. Пока он не прижал меня к музыкальному автомату и не попытался впиться своими губами в мои. Пока не засунул руку мне под рубашку. Я оттолкнула его и велела ему отвалить, достаточно громко, чтобы услышал весь бар. К счастью, он ушел с раздраженным и недовольным видом.

На этом все могло бы и закончиться. Я бы вернулась к своим друзьям и забыла обо этом. Конечно, это был не первый раз, когда ко мне с грубостями и непристойными предложениями приставал мужчина постарше. Но что-то в этой встрече задело меня до глубины души. Я взбесилась. Вскипела от злости. Гнев полностью завладел мною. Еще долго после его ухода я сидела там, обдумывая эту встречу и представляя все способы, которыми мне следовало ударить его ногой в пах или врезать ребром ладони по горлу. Я продолжала пить шоты. В конце концов Стеф с Аланой ушли, и остались только я и моя подруга Трина, которая, вероятно, единственная девчонка в нашем старом кругу друзей, которая превзошла меня по необузданности и страсти к неприятностям. Она бы не простила домогания Рэндалла и заявила, что я тоже не должна. То, что он натворил, неправильно, и я несу ответственность за то, чтобы это не сошло ему с рук.

Теперь, стоя передо мной, Рэндалл выпрямляется и надвигается на меня. Я возвращаюсь на тротуар, оглядываясь по сторонам в поисках лучшего пути для отступления. Честно говоря, я понятия не имею, на что способен этот человек, поэтому предполагаю худшее.

– Слушай, – говорю ему. – Я признаю, что поступила тогда безумно, заявившись вот так в твой дом. Но это не меняет факта, что ты лапал меня в баре после того, как я провела всю ночь, пытаясь сбежать от тебя. Насколько я понимаю, это тебе нужно напомнить, чтобы ты держался подальше. Не я ищу ссоры.

– Тебе лучше не высовываться, девочка, – предупреждает он, рыча на меня грубым сиплым голосом, полным бессильного гнева. Он выходит из-под контроля. – Никаких вечеринок. Если я поймаю тебя с наркотиками, ты окажешься на заднем сиденье этой машины. Почую, что создаешь неприятности, и ты отправишься в тюрьму. Я ясно выразился?

Он жаждет малейшего неповиновения, чтобы прижать меня. К сожалению для него, я давным-давно оставила ту Женевьеву в прошлом. Краем глаза я замечаю Хайди и девчонок, которые стоят у входа в бар и ждут меня.

– Мы закончили? – спрашиваю я, приподнимая подбородок. Я лучше шагну под грузовик, чем дам Рэндаллу понять, что его угрозы на меня подействовали. – Отлично.

Я ухожу. Когда подруги спрашивают, в чем дело, я просто говорю им, чтобы они смотрели в оба. Где бы мы ни были этим летом, чем бы ни занимались, он наверняка будет наблюдать за нами. Выжидать своего часа.

Я не собираюсь участвовать в его извращенных играх.

Позже, дома, я лежу в постели, все еще сгорая от гнева. Мышцы шеи напряжены. Все тело пульсирует, а в глаза точно насыпали песка. Я не могу лежать спокойно. И вот так почти в полночь я сижу на полу возле шкафа, окруженная коробками, ежегодниками и фотоальбомами. Решаю окунуться в воспоминания. Опрометчивый поступок, ведь самое первое фото в альбоме, с которого я начинаю, – наше с Эваном. Нам по восемнадцать, может, по девятнадцать, мы стоим на пляже на фоне заката. Эван обеими руками обнимает меня сзади, в одной руке держит бутылку пива. Я в красном бикини, прислоняю голову к его широкой груди, он без рубашки. Мы оба счастливо улыбаемся.

Я прикусываю губу, изо всех сил стараясь отогнать одолевающие меня воспоминания. Однако они все же заполняют мою голову. Я отлично помню тот день на пляже. Мы любовались закатом с друзьями, затем отправились погулять одни по теплому песку к дому Эвана, где заперлись в его спальне и не выходили до следующего полудня.

Еще один снимок, теперь на какой-то вечеринке в доме Стеф, и на этот раз нам по шестнадцать лет. Я знаю, что мне шестнадцать, поскольку эти ужасные светлые пряди в моих волосах были подарком Хайди на день рождения. Я выгляжу нелепо. Но никто бы так не подумал из-за того, как Эван смотрит на меня. Не знаю, кто сделал фотографию, но им удалось запечатлеть в выражении его лица то, что я могу описать лишь одним словом, – обожание. Я выгляжу такой же безнадежно влюбленной.

Ловлю себя на том, что улыбаюсь нашим юным одурманенным прошлым версиям. Вскоре после той вечеринки он впервые признался, что любит меня. Мы зависали у меня на заднем дворе, плавая на спине в бассейне, и вели довольно серьезный разговор о том, как бы нам хотелось получить хоть немного материнской любви, когда Эван внезапно оборвал меня на полуслове и сказал: «Эй, Женевьева! Я люблю тебя».

И меня это так потрясло, особенно как он произносит мое полное имя вместо Фред, дурацкого прозвища, происхождения которого я даже не помню. Я тогда рухнула в бассейн, как подкошенная. И даже не осознала вторую часть этого признания, пока не вынырнула на поверхность. Глаза щипало, и я кашляла водой.

Эван встретил меня с возмущенным выражением лица.

– Серьезно? Я говорю тебе, что люблю, а ты пытаешься утопиться? Что за черт?

Это заставило меня так сильно рассмеяться, что я даже немного обмочилась, а потом по глупости призналась в этом, после чего он подплыл к лестнице и вылез из бассейна. Затем раздраженно всплеснул руками и прорычал: «Забудь, что я это сказал!»

Смех щекочет мне горло. Я уже почти готова написать ему сообщение и спросить, помнит ли он тот день, когда вновь убеждаю себя держаться с ним отстраненно.

Рядом со мной жужжит телефон.

Один взгляд на него вызывает мучительный стон. Как он это делает? Откуда он всегда знает, что я думаю о нем?

Эван: Мне жаль насчет той ночи.

Эван: Я был идиотом.

Я сижу, уставившись на сообщения, пока не осознаю, что все напряжение, которое я испытывала из-за стычки с Рэндаллом, весь гнев и стыд испарились. Мои плечи обмякли, с груди будто огромный камень свалился. Даже головная боль утихла. Места себе не нахожу из-за того, что у Эвана до сих пор получается так прекрасно меня успокаивать.

Я: Да, еще каким.

Эван: Кажется, у меня по-прежнему песок в глазу, если тебе от этого легче.

Я: Немного.

Наступает долгая пауза, почти на целую минуту, прежде чем я вижу, что он снова печатает. Маленькие серые точки появляются, затем исчезают, а после появляются снова.

Эван: Я скучал по тебе.

Я уже чувствую притяжение, старые узы тянут меня обратно в то место, куда я поклялась больше не возвращаться. Поддаться было бы так легко. А дать самой себе обещание и на самом деле сдержать его на этот раз гораздо сложнее.

Это не его вина – Эван не делал меня такой. Но в кои-то веки я выбираю себя.

Я: Я тоже скучала по тебе. Но это ничего не меняет. Я серьезно насчет того, что сказала.

Я быстро отключаю телефон до того, как он успеет ответить.

Хотя это вызывает невыносимую боль в груди, я заставляю себя просмотреть остальные альбомы и множество других хранящихся отдельно фотографий. Все наши отношения разыгрываются в сценах, что запечатлены в этих идеальных моментах.

Ты вырвала моему брату сердце и свалила, даже не попрощавшись. Насколько хладнокровной стервой надо быть, чтобы так поступить? Ты хоть знаешь, что сделала с ним?

Слова Купера, его обвинения вертятся у меня в голове, от чего сердце болезненно сжимается. Он прав: я не попрощалась с Эваном. Но только потому, что не отважилась. Если бы я это сделала, уверена, ему бы удалось убедить меня остаться. Я никогда не могла отказать Эвану. Поэтому я ушла, не предупредив его. Не оглянувшись назад.

Уже перевалило за час ночи, когда я наконец убираю фотографии обратно в коробки и задвигаю их в дальнюю часть шкафа под одежду и старую обувь.

Только мертвецы тоскуют по прошлому. И впавшие в уныние люди. Может, мне и грустно, но я не мертва. И я намерена жить, пока еще могу.

Глава восьмая

Эван

Купер и Мак уже сидят на кухне с дядей Леви, когда я вхожу в дверь воскресным вечером. На столе разложены планы отеля Мак. Она склонилась над клавиатурой ноутбука и грызет ручку. Из всех только Дейзи и замечает меня, подбегает, чтобы забраться мне на ногу, пока я скидываю ботинки.

– Привет, красотка, – воркую я с радостной собачонкой.

– Ты опоздал, – упрекает меня Купер.

– Остановился, чтобы захватить ужин. – Я складываю пакеты с китайской едой на столешницу. Брат даже не отрывает головы от чертежей. – Что ты, даже не вставай, я сам все сделаю.

– Спасибо, – бросает Мак через плечо. – В жареном рисе нет яиц, верно?

– Нет, я все отлично запомнил. – Мать вашу, я будто у них вместо прислуги.

– Оставь, – говорит Леви, – и иди сюда. Нужно поговорить насчет следующей недели.

Леви – брат нашего отца. Он приютил нас после того, как отец, напившись в стельку, погиб в автокатастрофе, когда мы были маленькими. Леви растил нас, в то время как мама не могла о нас заботиться. Дядя – единственный любящий родственник, который остался у нас с Купером, и, хотя в детстве нам было трудно сблизиться с ним, ведь он эдакий грубоватый тихоня, для которого проводить время вместе – значит молча сидеть в одной комнате, в последнее время мы трое сблизились.

Он уже много лет занимается собственным строительным бизнесом. А после недавних ураганов, опустошивших Авалон-Бэй, на него свалилось больше работ по реконструкции и сносу зданий, чем он может справиться. Не так давно Леви сделал нас с Купером партнерами по бизнесу, поэтому у нас тоже появилось чертовски много дел.

Наше самое крупное и неотложное мероприятие – это «Маяк», старый отель на набережной, который Мак купила несколько месяцев назад. Отель был разрушен штормом и простоял заброшенным пару лет, пока Мак импульсивно не решила его отреставрировать. Ее семья отвратительно богата, но девчонка купила «Маяк» на свои собственные деньги – я только недавно узнал, что она заработала миллионы, запустив собственные приложения, где публикуется компрометирующая информация об отношениях.

– Мне позвонил Ронан Уэст, – начинает Леви. – Ему нужно немного отремонтировать дом для продажи. Так что придется кому-то из вас заняться этим делом, руководить рабочей командой.

– Пусть это сделает один из парней, – предлагает Купер, меняя позу при упоминании отца Джен. Потому что Куп как несносный ребенок. – Я не хочу, чтобы в отеле что-то пошло не так, если мы оставим там кого-то другого за главного.

Мы находимся на завершающей стадии реконструкции, открытие отеля Мак запланировано через несколько месяцев, в сентябре. Идея такова: она пригласит избранных гостей, чтобы те по достоинству оценили это место и создали ему репутацию спа-центра на зимнее время, а весной проведет торжественное открытие.

– Ронан – мой друг, – возражает Леви. – Я не могу послать к нему какого-нибудь болвана. Мне нужно знать, что с ним обходятся как положено.

– Я это сделаю, – говорю я.

– Ну естественно, – Купер раздраженно вздыхает. – Не думаю, что это хорошая идея.

– Тебя никто не спрашивал. – Проголодавшись, я отодвигаюсь от стола, чтобы взять одну из коробок ло-мейн[6] и наброситься на нее.

– Мы хорошо управились с отелем. – Мак смотрит на мой ло-мейн, затем берет свою коробку с жареным рисом и запрыгивает на столешницу, чтобы поесть. – Проблем возникнуть не должно.

Купер бросает на нее красноречивый взгляд, но она просто пожимает плечами. Думаю, лучшая часть того, что Мак теперь с нами, это то, что ей нравится изводить моего брата. То есть обычно она принимает мою сторону в споре, и его это бесит.

– Ты обожаешь наказания. – Купер качает головой, глядя на меня.

Может, и так, но он не понимает Джен, как я. Безусловно, у нас бывали свои неприятные моменты, ссоры, безрассудные ночи. Но были и хорошие времена. Вместе мы нечто цельное. Идеальная энергия. Сейчас она считает, что в том, чтобы держать дистанцию, есть какое-то праведное искупление, но это только потому, что она позволила себе забыть, каково это, когда мы вместе.

Мне просто следует напомнить ей. Но чтобы это сделать, я должен находиться с ней рядом.

– Эй, – привлекает мое внимание Леви. – Уверен, что сможешь вести себя профессионально? Не желаю, чтобы ты валял дурака на работе. Может, мы сейчас и «Хартли и сыновья», но на визитке все еще мое имя.

– Не переживай, – обещаю я с набитым лапшой ртом, – все будет в лучшем виде.

Купер вздыхает.

В понедельник днем мы с Леви подъезжаем к дому Уэстов. Этим утром Ронан оставил ключ у нас, чтобы мы могли войти и осмотреться. Цель сегодняшнего визита – пройтись по дому и составить список задач по всему, что нуждается в замене, починке или покраске. Ронан предоставил Леви подсчитать общую стоимость работ и высказать свое мнение о том, что потребуется для получения достойного предложения, когда дом выставят на продажу. С учетом двадцати с лишним лет и шестерых детей это ветхое двухэтажное здание определенно знавало лучшие времена.

Немного странно возвращаться сюда при таких обстоятельствах. Еще более странно входить через парадную дверь после всех тех случаев, когда нас с Джен ловили на том, как мы пробирались внутрь или наружу через ее окно. А обо всех вечеринках у бассейна, которые мы устраивали, когда родителей Джен не было дома, не стоит и упоминать.

Сначала мы с дядей осматриваем интерьер, делая пометки у себя в планшетах, указывая на различные проблемы, которые бросаются в глаза. Затем переходим к внешнему виду, рассматриваем сайдинг, нуждающийся в замене, и решаем, что шаткий деревянный забор вокруг заднего двора, вероятно, требует обновления материала. Пластик выглядит лучше, и за ним легче ухаживать. Сделав еще несколько записей, мы проходим через ворота, чтобы осмотреть бассейн, и – боже милостивый!

Я резко останавливаюсь при виде Джен, загорающей на одном из шезлонгов.

Топлес[7].

Убейте меня.

– Я думал, они перестали снимать подобное порно еще в девяностых, – протягиваю я, получая в ответ от Леви раздраженное ворчание.

Совершенно не беспокоясь, Джен переворачивается на бок, напоминая модель купальников со своими длинными ногами и сияющей под солнцем кожей. Эти поразительные упругие сиськи направлены прямо на меня. Не то чтобы я забыл, как они выглядят, но вид Джен в крошечных бикини и солнцезащитных очках заставляет меня вспомнить старые времена.

– Ты стучаться разучился? – дразнит Джен, а после тянется за стаканом воды.

– А я умел? – Мой взгляд то и дело возвращается к ее идеальной фигуре. Мне требуется вся сила воли, дабы вспомнить, что рядом со мной стоит дядя.

– Твой, э-э, отец попросил нас дать ему смету на ремонт, – отвечает Леви, неловко уставившись в землю. – Он не говорил, что здесь кто-то будет.

Я сдерживаю смех.

– Брось, Джен, заканчивай с этим. Не то устроишь бедняге инсульт.

– О, Леви мои прелести не интересуют. – Она садится и тянется за своим верхом от бикини. – Как дела у Тима? – интересуется она у Леви.

Он бурчит: «Все хорошо», по-прежнему старательно отводя глаза. Леви предпочитает держать свою личную жизнь в секрете. Они нечасто вместе выходят из дома. Оба любят тишину, и, полагаю, их устраивает подобное положение дел.

– Почему ты дома? – спрашиваю я Джен. Я слышал, будто отец устроил ее работать к себе в офис.

– Мы открыты по воскресеньям, – объясняет она, прикрывая грудь предплечьем и распутывая завязки топа. – Поэтому по понедельникам у нас выходной. Вам, ребята, от меня что-нибудь нужно?

Леви обретает дар речи, покорно заглядывая в свой планшет.

– Не знаешь, нужно ли Ронану озеленение на заднем дворе?

Джен пожимает плечами.

– Понятия не имею.

Испытав облегчение, он пользуется предлогом, чтобы зайти внутрь и позвонить Ронану, оставляя меня наедине с Джен.

После секундного колебания она ерзает на стуле.

– Поможешь завязать? – Прижимая топ к груди, она поворачивается ко мне спиной.

– Или… можем оставить все как есть.

– Эван.

– Какая ты скучная. – Я сажусь на край шезлонга и тянусь к завязкам ее бикини. У меня бывала работа и похуже.

– И часто ты проделываешь подобное? Ловишь пум[8] и богатых студенток на разных стадиях раздевания? – сухо произносит она.

– Именно так и начинается каждый из таких проектов, – торжественно объявляю я, завязывая тонкие ниточки ее топа. – Однако стояк перед родственником у меня впервые, так что это новый уровень семейной травмы.

– Ты мог бы предупредить меня, – обвиняет она, поворачиваясь ко мне лицом, как только приходит в себя. – Ворваться без предупреждения было подло с твоей стороны.

– Я не знал, что ты будешь здесь, – напоминаю я ей. – Планировал стащить парочку трусиков и свалить.

Джен вздыхает.

– Знаешь, весь этот план с топлес…

– План? Я не знала, что ты придешь, – протестует она.

Я игнорирую ее реплику.

– …Напоминает мне ту экскурсию в выпускном классе, – заканчиваю я, даже не притворяясь, что не наблюдаю за маленькими капельками, спадающими с ее стакана с водой и стекающими по груди.

– Какую экскурсию?

– Не прикидывайся. Ты точно знаешь, о чем я говорю. – Эта поездка была совершенно незабываемой.

Ее губы слегка изгибаются, но потом сжимаются в тонкую линию.

– Как насчет того, чтобы не соваться туда? – говорит она с очередным вздохом.

– Куда? – спрашиваю я, невинно моргая. – В аквариум?

– Эван.

– В тот день шел дождь. Ты разозлилась на меня, сказала, что я флиртовал с Джессикой на уроке математики, поэтому на следующий день пришла на экскурсию в белой майке без лифчика и набросилась на Энди, как его там. Выходим мы, значит, из автобуса, идет дождь, и тут все начинают глазеть на твоих близняшек.

Наступает долгая пауза, во время которой я вижу, как ее решимость рушится.

– Ты украл для меня футболку из сувенирной лавки, – неохотно произносит она.

Я прячу довольную улыбку. Это так легко – уболтать ее присоединиться ко мне, чтобы окунуться в наши общие воспоминания.

– Потому что мне пришлось бы сломать Энди Придурку нос за то, что он пялился бы на твои сиськи всю поездку.

Джен снова делает паузу, а затем:

– Может, я решила, что это сексуально – видеть, как ты ревнуешь.

Моя улыбка вырывается на свободу.

– Кстати, о ревности…

Выражение ее лица становится мрачным.

– Что?

– Я видел жажду убийства в твоих глазах той ночью у костра. – Когда она не клюет на наживку, я подбрасываю другую приманку. – Ну, знаешь, когда я разговаривал с той цыпочкой из колледжа.

– Разговаривал? – сурово повторяет Джен. Знакомый намек на убийственный настрой мелькает в ее взгляде, а затем она с раздражением поджимает губы.

Я знаю Женевьеву, и прямо сейчас она корит себя за проявленную слабость. Поэтому, как и ожидалось, она отстраняется.

– Ты имеешь в виду цыпочку, чей парень тебя побил? – расплывается в слащавой улыбке Джен. – Ту, которая только притворялась, словно хочет быть с тобой, чтобы заставить своего парня ревновать?

– Во-первых, тебе не разрешается так ликовать при мысли о том, что кто-то меня избивает. Во-вторых, меня не побили – приятелям того чувака пришлось уносить его, на случай, если ты не заметила. И в-третьих, если бы я хотел быть с ней, то уже был бы.

– Угу. Потому что с того места, где стояла я, это выглядело так, будто ты пытался подкатить, а она ушла со своим парнем.

– Пытался? Вовсе нет. – Я с вызовом наклоняю голову. – Женевьева. Детка. Мы оба знаем, что убедить женщин раздеться для меня не составляет никакого труда.

– Ах, он еще и скромняга.

Я подмигиваю ей.

– Скромность – для парней, которые не трахаются.

Мне приятно видеть, как Джен сглатывает. Боже. Я мечтаю трахнуть ее. Это было так давно. Слишком давно. Не имеет значения, со сколькими девушками я переспал в ее отсутствие. Никто с ней не сравнится. Никто не заводит меня так сильно и не сводит с ума.

– Ну, раз уж соблазнение дается тебе так легко, почему бы не поискать ту, кто захочет быть соблазненной? – Стервозно сдвинув брови, Джен берет свою воду и делает еще один глоток.

Я фыркаю.

– Перестань притворяться, будто ты не хочешь сорвать с меня одежду и трахнуть прямо в этом бассейне.

– Не хочу. – Она говорит уверенным тоном, но я не упускаю вспышку желания в ее глазах.

– Нет? – протягиваю я, облизывая внезапно пересохшие губы.

– Нет, – повторяет она, однако ее уверенность улетучивается.

– Правда? Ни капельки не испытываешь искушения?

У Джен перехватывает горло, когда она снова делает глоток. Я замечаю, как слегка дрожит ее рука, пока она ставит стакан на столик.

Глубоко дыша, я наклоняюсь ближе. Во влажном воздухе витает солоновато-сладкий аромат масла для загара. Я хочу сорвать с нее топ зубами и намотать ее волосы на кулак. Она пытается вести себя так, словно выше всего этого, но я вижу, как бьется пульс у нее на шее, и знаю: она испытывает то же ненасытное влечение.

– Встретимся позже, – говорю я без раздумий, но потом ухватываюсь за эту идею. – На нашем месте. Сегодня вечером.

Скрывшись за своими серебристыми светоотражающими солнцезащитными очками, Джен кажется бесстрастной, но, когда прикусывает губу и не решается ответить, я понимаю – она обдумывает эту идею. Хочет согласиться. Это было бы так просто. Ведь нам никогда не приходилось пытаться быть вместе, это выходило совершенно естественно. Мы всегда плывем в одинаковом направлении.

Джен все-таки отстраняется. Она встает и оборачивает полотенце вокруг талии. Глухая стена поднимается между нами, и я оказываюсь запертым с другой стороны.

– Извини, – бросает она, пренебрежительно пожимая плечами. – Я не могу. У меня свидание.

Глава девятая

Женевьева

Через три часа после встречи с Эваном я все еще ругаю себя. В момент торжествующей глупости рот перестал меня слушаться, и теперь я должна материализовать свидание из воздуха. Как только ложь слетела с моих безрассудных уст, Эван, естественно, разозлился, хотя и делал все возможное, чтобы вести себя так, точно в этом нет ничего особенного. Иногда он забывает, что я слишком хорошо его знаю. Все его заморочки. Итак, притворяясь, что внутри он не кипит от злости, Эван расспросил меня о том, где и когда пройдет свидание, поэтому одна ложь последовала за другой, а потом еще и третья. Мне удалось уклониться от ответа на вопрос, кто мой избранник: я настаивала на том, что Эван не знает этого парня, однако не решилась бы утверждать, что он не устроит проверку. В этом и состояла загвоздка.

К восьми часам вечера мне нужно найти мужчину, который куда-нибудь меня пригласит.

Поскольку я не собираюсь регистрироваться в Tinder’е ради фальшивого свидания, чтобы обмануть бывшего, я отправляю SOS в наш групповой чат, а затем бегу к Стеф и Алане устроить по этому поводу совместный мозговой штурм. Хайди на работе, что, вероятно, хорошо, ведь ее советы в чате были совершенно бесполезны. «В какие игры играешь, то и получаешь», – написала она в своей типичной бессмысленной манере.

Ох. То есть… она права, черт возьми.

– Итак, ты эмоционально мастурбировала, чтобы подразнить Эвана своими сиськами, а затем отшила его, – говорит Алана в ответ на мое объяснение событий. Мы сидим на крыльце на заднем дворе их дома, и я пытаюсь представить, что в моем сладком чае есть водка. – Знаешь, – и я не принимаю его сторону, – я бы назвала это смешанными сигналами.

– Кажется, я неправильно рассказала. Это он пришел ко мне.

Стеф смотрит на меня с удивлением.

– Да. Но тебе вроде как понравилось.

– Ничего страшного, если это так, – успокаивает меня Алана, развалившись на качелях на веранде и раскачиваясь взад-вперед. – У каждого свои причуды.

– Это не причуда.

Хотя теперь, когда подруга назвала это так, полагаю, она не так уж далека от истины. Между нами с Эваном всегда существовало это напряжение. Мы то отталкивали, то притягивали друг друга. Заставляли ревновать и манипулировали. Все это часть вредных привычек, от которых я пытаюсь избавиться. И тем не менее, делая это, я повторяю те же шаги. Новая мелодия – тот же старый танец.

– Это магия члена плохого парня, – произносит Алана со своей ровной интонацией, лишенной юмора. – Она сводит нас с ума. Это не наша вина, что испорченные парни лучшие в постели.

Ну, в ее словах есть смысл. И когда дело доходит до Эвана Хартли, меня приводят в замешательство самые случайные вещи. Мелочи, которые пробуждают воспоминания и вызывают непроизвольные реакции. Мое тело было настроено на определенные раздражители. Это инстинкт. Вторая натура. Он облизывает губы, и я начинаю представлять его лицо у себя между ног. Сегодня все дело оказалось в том, как пахли его волосы.

И уж точно не помогало то, как он у бассейна насмехался надо мной по поводу секса, а потом попросил встретиться с ним позже в нашем месте.

Я придумала предлог для свидания только потому, что уже почти готова была принять его приглашение. Ведь что плохого в небольшом сексе по обоюдному согласию между друзьями, верно? Никакого вреда… пока этот небольшой секс не приведет к большому сексу, и тогда мы станем проводить вместе каждую свободную минуту, устраивая неприятности и затевая драки, поскольку каждое необузданное приключение и очередная ссора выжмет из нас еще чуточку адреналина.

– Я ничего не могу с собой поделать рядом с ним. Он как зависимость. Я стараюсь вести себя равнодушно, но потом он улыбается, флиртует и вынуждает меня флиртовать в ответ, – признаюсь я. – Но если я не избавлюсь от этой привычки, то никогда не начну жизнь с чистого листа.

– Значит, мы разорвем этот порочный круг, – решает Алана. – Просто нужно найти кого-то, кто выглядит полной противоположностью Эвана. Вызвать замыкание в системе, так сказать.

– Ну, это исключает практически всех, кого мы знаем.

Мысленно вычеркнув имена парней, которые являются либо его друзьями, либо теми, кого я терпеть не могу, прихожу к выводу, что в этом городе почти не остается людей, которые не были бы моими родственниками. Бродить по студенческих барам в поисках случайного придурка из Гарнета тоже не похоже на мое представление о хорошем отдыхе.

– А что насчет того парня с прошлой ночи? – спрашивает Стеф. – Того, кто подошел к тебе и Хайди.

– Кого? Харрисона?

Она ведь несерьезно.

– Нет, это же идеально. – Алана садится. Ее лицо светлеет, когда она все больше проникается этой идеей. Девчонка просто королева интриг. – Это правда подходящий вариант.

Стеф кивает.

– Судя по тому, что нам рассказала Хайди, этот парень определенно в тебя влюблен.

– Но он… – У меня даже на языке неприятный привкус. – Полицейский. И носит брюки цвета хаки. Туристы носят брюки цвета хаки.

– Вот именно, – Алана понимает, что все кусочки складываются воедино, а потом устремляет на меня решительный взгляд. – Анти-Эван. Он само совершенство.

– Всего лишь одно свидание, – напоминает Стеф. – Оно избавит тебя от Эвана, к тому же есть способы провести ночь и похуже, чем получить бесплатный ужин от парня, у которого нет никаких шансов затащить тебя в постель.

Это правда. И она права. Харрисон был очень мил. Что касается свиданий, то конкретно это связано с минимальными ожиданиями и таким же риском. Худшим, я думаю, станет то, что нам не о чем будет говорить, и мы сразу поймем: у нас нет абсолютно ничего общего. Но мы просто неловко расстанемся в конце вечера, и нам больше никогда не придется видеть друг друга. Вот так просто. И если появится Эван, он бросит один взгляд на Харрисона, решит пожалеть меня и уйдет, от души посмеиваясь. Я могу с этим справиться, если подобный шаг удержит Эвана на расстоянии.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Операция «Бойскаут» началась.

Поскольку я не знаю никого, у кого бы имелся номер копа в телефоне, и нет ровно никаких шансов, что я позвоню в полицейский участок поболтать, мне требуется немного творческих усилий и кое-каких фокусов в социальных сетях, чтобы проникнуть в личные сообщения Харрисона. Его лента в Instagram[9] очаровательна, если не сказать – трогательно пресная. Но я убеждаю себя, что это делает Харрисона совершенно безобидным поклонником и что я встаю на путь исправления. Больше никаких плохих парней.

Я: Было здорово увидеть тебя.

Я: Прости, что нас прервали. Поужинаем сегодня?

Довольно наглое заявление, но я девушка целеустремленная. И у меня срочное дело. К счастью, Харрисон отвечает через пару минут.

Харрисон: Вот так сюрприз. Да, было бы круто.

Харрисон: Забрать тебя в семь часов?

Я: Давай. Но патрульную машину оставь дома.

Харрисон: Принято. Увидимся.

Ну вот. Было не так уж сложно.

За последний год своего преображения я поняла одну истину: перемены – это выбор, который мы делаем каждый день, тысячу раз на дню. Сначала мы решаем сделать лучше что-то одно. Затем другое. Потом следующее. И что-то еще. Поэтому, возможно, за то, что я пригласила хорошего парня на фальшивое свидание, чтобы обвести своего бывшего вокруг пальца, меня вряд ли причислят к лику святых, но… в общем, как говорится, идем к цели маленькими шажками. Дело в том, что прежде меня бы ни за что не застали в одной комнате с Харрисоном. Но кто знает, может, мы выйдем из этой ситуации друзьями.

Глава десятая

Эван

Женевьева делает это дерьмо нарочно. Ей нравится знать, что у нее по-прежнему есть власть морочить мне голову, соблазнять меня только для того, чтобы в последний момент слиться. Что меня больше беспокоит, так это какой-то таинственный парень. Гребаный парень, который подумал, что нацелиться на Джен прямо у меня под носом – это хорошая идея. Попрощайся с жизнью, придурок.

Излишне говорить, что я на взводе, когда возвращаюсь домой после работы. Но не успеваю сделать и трех шагов за дверь, как Купер тут же набрасывается на меня.

– Эй, – доносится его голос из гостиной, где они с Мак сидят на диване и смотрят телевизор, – ты связывался со Стивом по поводу фитингов для труб?

– Что? – Я снимаю ботинки и слишком резко кидаю ключи на приставной столик. – Нет, мы с Леви были дома у Джен.

– После чего тебе следовало заехать в офис и позвонить Стиву по поводу заказа для отеля. Эти детали нам завтра понадобятся для замены сантехники на втором этаже.

– Так сам и позвони.

Я прохожу на кухню и беру пиво из холодильника. Дейзи, более возбужденная, чем обычно, подбегает ко мне и виляет хвостом.

– Кажется, она хочет на прогулку, – замечает Мак. – Не против пройтись с ней?

– Ты прилипла к дивану или что-то вроде того?

– Эй! – Купер сразу вскакивает, очевидно, все еще способный передвигать ногами. – Что за тон?

– Я только что вошел в эту чертову дверь, а вы двое не можете подождать и десяти секунд перед тем, как вцепиться мне в глотку. – Я выбрасываю пробку от бутылки в мусорное ведро и щелкаю пальцами, указывая на Дейзи, от чего та скулит и возвращается к Мак. – А чем вы оба занимались сегодня? Вместо нытья и жалоб оторвали бы свои задницы и сами это сделали.

Не проявляя ровным счетом никакого интереса к нашему разговору, я направляюсь в гараж.

Что меня приводит в бешенство, так это то, что Джен не ходит на свидания. Мысль, будто она надевает красивое платье и наносит макияж, чтобы привлекательно выглядеть за ужином, просто смехотворна. Она скорее отгрызет себе руку, чем станет вести светскую беседу за закусками. Так что же это – какая-то изощренная попытка убедить меня, что она изменилась? Чушь. Джен из тех девушек, которые угоняют мотоцикл возле байкерского бара лишь для того, чтобы покататься. Она ни при каких обстоятельствах не позволяет парню отодвигать ей стул.

Может, сейчас позволяет.

Назойливый внутренний голос так и норовит пошатнуть мою убежденность. Что, если красивые платья и застольные беседы теперь ее конек? Неужели это так невероятно? Но вдруг девушка, которую я знал в прошлом году, уже не та, что…

Я тут же прогоняю эту мысль. Нет. Просто нет. Я знаю Женевьеву Уэст как свои пять пальцев. Знаю, что ее возбуждает. Помню, что заставляет ее улыбаться и вызывает слезы на глазах. Я могу распознать любое ее настроение и проникнуть в самые глубокие, мать вашу, уголки ее души. Может быть, она и одурачила себя, но не меня.

Повернувшись, я снимаю рубашку, отбрасываю ее в сторону и начинаю бить по тяжелой груше, свисающей с потолка в углу гаража. Пыль взлетает с поверхности при каждом ударе моих кулаков. Огромные вздымающиеся столбы мелкого серого порошка. Первые несколько попаданий парализуют мои нервы, выбивают шум из головы. Острая, стреляющая боль отдается в руках, затем в предплечьях, локтях и выше, пока не притупляется, и я почти перестаю ее чувствовать. Но я все еще чувствую ее. Везде. Все время. Она занимает все мои мысли.

Джен бросила меня. Парня, который всю ночь проспал в кресле у ее больничной койки в тот раз, когда она получила сотрясение мозга, упав с дерева во время забега по скалолазанию с двумя своими братьями. Меня, в чьих объятиях она рыдала каждый раз, когда мать пропускала важное событие в ее жизни.

Она просто уехала, ничего мне не сказав.

Нет. Даже хуже – не попросила меня поехать с ней.

– У тебя на руках не останется ни одного живого места, если не обмотаешь кулаки бинтами. – Купер подкрадывается ко мне и встает за грушей, чтобы удерживать ее, в то время как я в основном игнорирую его, пытаясь сосредоточиться на своей цели. На груше уже появились небольшие капельки моей крови. Да плевать.

Когда я не отвечаю, он продолжает:

– Ну же, что происходит? Что-то случилось?

– Если ты собираешься болтать, то можешь валить. – Я бью кулаком по мешку. Промахиваюсь. Сжимаю кулаки все сильнее. С каждым новым взмахом отвлекаться все труднее, и по мере того, как тело перестает реагировать на болезненные ощущения, эффект от изнуряющих ударов тоже проходит.

– Так дело в Джен. – Рядом раздается вздох неодобрения и разочарования, словно я пришел домой с двойкой в табеле успеваемости. Это так утомительно – иметь брата, который возомнил себя моим отцом. – Когда ты уже забудешь об этом? Она отшила тебя, братец. Что еще можно сказать?

– Помнишь, как ты благодарил меня за помощь с Мак в прошлом году? – задаю ему вопрос. Я усвоил урок. Тогда я был свидетелем его перехода на темную сторону, когда Куп начал влюбляться в богатую цыпочку и он не раз просил меня не вмешиваться. Что ж, брат был прав. – Ну, сейчас то же самое.

– Просто пытаюсь присмотреть за тобой, – объясняет он, будто я упускаю смысл. А потом, видя, как я начинаю терять терпение, Купер меняет тему: – Ладно, давай выберемся ненадолго. Прогуляемся. Проветришь мозги, так сказать.

– Я пас.

Одно я выяснил задолго до этих событий: нет ничего, что могло бы вытеснить мысли о Женевьеве из моей головы. Она забралась мне в душу, поселилась в моем сердце, и я не в силах вырвать ее оттуда, не разорвав себя на куски.

На секунду между ударами по груше я ловлю взгляд Купера. В его глазах мелькают отчаяние и беспомощность. Но я не могу заставить брата почувствовать себя лучше и не возьму на себя ответственность за попытки.

– Иди, Куп.

Стиснув зубы, он выходит из гаража.

Вскоре после этого я перестаю колотить грушу. Костяшки моих пальцев в крови, кусочки плоти свисают с костей. Просто омерзительно.

Когда у меня в кармане жужжит телефон, я на мгновение впадаю в нетерпеливое предвкушение, ожидая, что это Джен, а затем чертыхаюсь про себя, когда вижу имя моей матери.

Шелли: Привет, малыш. Просто проверяю, как ты.

Ага, моя собственная мать у меня в контактах значится не как «мама», а как «Шелли». Это о многом говорит.

Она писала мне в попытке возродить наши отношения после того, как пару месяцев назад Купер ненадолго сдал ее под арест за кражу у него нескольких тысяч. Ему уже давно надоели ее выходки, но для брата это стало последним оскорблением. Последним предательством.

Я не сказал Куперу об этих сообщениях, ведь, насколько мне известно, она для него умерла. Признание в том, что я с ней общаюсь, чертовски бы взбесило его.

Не то чтобы я так уж снисходителен к ней. По крайней мере, больше нет. Многие годы я верил в ее невиновность, даже когда чувствовал, что ей нельзя доверять. Что каждый визит матери был просто предвестником очередной нарушенной клятвы и ухода без прощания. Я просто не понимаю, как ее игнорировать.

Вздохнув, быстро отправляю ответ.

Я: Все нормально. Как ты?

Шелли: Я в Чарльстоне. Надеялась, может, ты приедешь навестить меня?

Я долго смотрю на экран. В течение нескольких недель она настаивала на том, что исправилась. Начала все с чистого листа и тому подобное. В своем последнем сообщении Шелли просила у нас шанс на примирение, но, если посчитать, сколько шансов мы подарили этой женщине, число окажется просто смешным. Когда-то мы с Купером были детьми и нуждались в матери. Теперь мы прекрасно обходимся без нее. Черт возьми, мы даже лучше ладим. Жизнь становится гораздо менее напряженной без женщины, которая приезжает в город каждые несколько месяцев или лет, несет какую-то чушь о новых возможностях и заманчивых перспективах, хотя на самом деле все, что ей нужно, это место для ночлега и немного денег. Пока однажды утром мы не проснемся и не обнаружим, что ее уже и след простыл. Банка из-под кофе пуста. Комната Купера обчищена. Или что-то в таком духе: нас уже не удивит любая низость со стороны Шелли.

Когда я своевременно не отвечаю, всплывает еще одно сообщение.

Шелли: Пожалуйста! Мы могли бы начать с чего-то простого. Кофе? Прогулка? Что захочешь.

Пока меня терзают сомнения, приходит новое СМС.

Шелли: Я скучаю по своим сыновьям, Эван. Прошу.

Я стискиваю зубы. Дело в том, что мне совершенно не нужно это чувство вины. Она не может сейчас разыгрывать роль заботливой мамочки после стольких лет равнодушия и пренебрежения.

В ее следующем сообщении указано время и место. Ведь Шелли прекрасно знает, как я смягчаюсь, когда дело касается ее. Я всегда был таким. Она бы не посмела вот так подойти к Куперу. Что еще более коварно и несправедливо.

И все же, даже понимая это, мне очень хочется поверить матери, дать ей шанс доказать, что она может стать порядочным человеком. Хотя бы ради нас.

Я: Я подумаю и напишу тебе.

Но примирение – это труднодостижимая цель. Куп решил унести эту обиду с собой в могилу. Уверен, он был бы счастливее, если бы ему больше никогда не пришлось иметь с ней дело. Что до меня, ну, если по-честному, то, наверное, я все еще переживаю из-за всего этого. В прошлый приезд она превосходно исполнила свою роль, на сегодняшний день это можно назвать ее лучшим выступлением: я правда поверил, что она останется и будет настоящей мамой, по крайней мере, насколько она могла ею быть для двух взрослых мужчин, которые едва ее знают.

Нужно ли упоминать, что вся эта хрень позже аукнулась мне, сказанная словами Купа: «Я же тебе говорил».

И поскольку я не в настроении, чтобы снова это слышать, когда позже вечером мы садимся ужинать, я держу при себе новость о том, что Шелли в Чарльстоне. В любом случае она наименьшая из моих забот. Мысли о Джен на ее свидании звучат в моей голове гораздо, гораздо громче.

Пока Мак подает мне картофельное пюре, я представляю, как Джен смеется над шуткой какого-нибудь мудака, пробуя салат или закуски. Купер говорит о бизнесе, а перед моим мысленным взором тот придурок прикидывает, как заманить Джен к себе домой сегодня вечером. Он мечтает о ней обнаженной, размышляет, купить ли ей стейк с лобстером за минет на первом свидании?

У меня так сводит челюсти, что я едва могу есть.

А затем, когда мы убираем со стола, внутренний голос, одолеваемый сомнениями, все не успокаивается: «А что, если Джен действительно нравится этот ублюдок?» Что, если она купилась на его бред, на эту игру? Может, она надела какой-нибудь сексуальный наряд с намерением оставить его на полу в спальне этого парня. Возможно, позже вечером она проведет ногтями по его спине.

Я чуть не пробиваю кулаком стену, но вовремя хватаюсь обеими руками за столешницу, пока помогаю Мак загружать посудомоечную машину.

Что произойдет, если Джен сойдется с ним по-настоящему? Одно дело, если бы она встречалась с кем-то в Чарльстоне и мне бы не пришлось этого видеть. Но сейчас она дома. Если Джен найдет нового парня, то я буду вынужден наблюдать, как они разгуливают поблизости и тычут мне в лицо своими отношениями, пока я на работе, ремонтирую дом ее отца. Или мы столкнемся у нее на кухне, и она станет непринужденно себя вести с пылающими от румянца щеками, которые подскажут мне, что его пальцы недавно были внутри нее. О, вот уж нет. В итоге все закончится тем, что я размажу молотком его чертову руку.

– Мы пойдем прогуляемся по пляжу с Дейзи, – сообщает Мак, аккуратно складывая кухонное полотенце и кладя его рядом с раковиной. – Хочешь с нами?

– Не-а. Все в порядке.

Ничего не в порядке. Ни в малейшей степени.

В тот момент, когда Купер с Мак выходят на заднюю веранду, я хватаю ключи и бросаюсь к входной двери.

В мгновение ока я уже на пути в город, мчусь на мотоцикле, чтобы увидеть все своими глазами. Будь я проклят, если из меня сделают рогоносца.

Глава одиннадцатая

Женевьева

– Кажется, я облажалась, – шепчу я Харрисону, в то время как официант в белой рубашке и черном жилете кладет льняную салфетку мне на колени. На столе уже по три бокала на каждого, а мы еще даже ничего не заказали. Когда официант предложил нам негазированную или газированную воду, я попросила бесплатную. – Я и понятия не имела, что это место такое шикарное.

Или дорогое.

Ресторан открылся совсем недавно, и я заметила его, когда на днях проходила мимо. Придумывая отговорку для Эвана, как раз вспомнила о нем. Сейчас я в своем лучшем легком платье, даже накрасилась и сделала прическу, и все же чувствую себя недостаточно одетой.

Со своей стороны, Харрисон превосходно играет отведенную ему роль, выдавая себя за одного из парней из яхт-клуба, которые приезжают в Авалон-Бэй на летний сезон. На нем поло и эти чертовы брюки цвета хаки с поясом в тон ботинкам. Хотя ему определенно идет.

– Я не возражаю. – Харрисон отодвигает несколько бокалов в сторону, чтобы освободить место для своего меню. – Я редко ужинаю не дома. Приятно иметь повод сходить куда-то.

– Хорошо, но мы, очевидно, разделим чек пополам.

С улыбкой, достойной канала Disney, Харрисон качает головой.

– Я не могу позволить тебе сделать это.

– Нет, серьезно. Я бы не предложила это место, если бы знала. Пожалуйста.

Он откладывает меню в сторону и смотрит мне в глаза с непоколебимой убежденностью. Это старит его лет на десять.

– Если продолжишь попытки впихнуть мне свои деньги, то я приму это за оскорбление. – Потом он подмигивает, от чего на щеках отчетливо проглядывают мальчишеские веснушки, и я понимаю, что он меня разыгрывает.

– Ты делаешь такое лицо, когда надо побыть суровым копом, да?

– Точно, специально отрабатывал его в зеркале, – подтверждает Харрисон, чуть пододвигаясь и понижая голос. – Как у меня выходит?

– Я бы сказала, у тебя все схвачено.

Харрисон отпивает воды, словно только сейчас вспомнил, что первое свидание заставляет изрядно понервничать.

– На днях я остановил старушку за проезд на знак «Стоп». И совершил ошибку, спросив, не видела ли она его. Похоже, она восприняла это как насмешку, мол, я намекаю на ее плохое зрение. И вот, значит, звонит эта самая старушка шерифу и жалуется, что какой-то старшеклассник украл патрульную машину и форму и терроризирует общество.

Я прыскаю со смеха.

– Короче. Мне сказали, что лучше найти способ больше соответствовать роли, – заканчивает он.

Официант возвращается, чтобы принять наш заказ на напитки, и спрашивает, не желаем ли мы бутылку вина. Харрисон предлагает мне карту вин, но я отмахиваюсь от нее. Мой опыт, как правило, ограничивался пятью основными горячительными напитками: виски, водкой, текилой, ромом и джином.

– Позволь мне, – с волнением говорит Харрисон, просматривая список. – Однажды я смотрел документальный фильм о вине на Netflix.

Я улыбаюсь.

– Ботаник.

С довольным видом он пожимает плечами, и кажется, что он очень горд собой.

– Нам, пожалуйста, два бокала пино гриджио две тысячи шестнадцатого года выпуска. Спасибо.

Официант одобрительно кивает. Я подумываю о том, чтобы отказаться, но что плохого в одном бокале вина? Я ведь не пью шоты или коктейли. С нескольких глотков у меня даже захмелеть не получится. Кроме того, не хочется погружаться в подробности своего решения быть трезвенницей до того, как мы закажем еду. Не самая подходящая тема для беседы. Эта давнишняя проблема теперь как незначительный аксессуар, что дополняет образ повзрослевшей, образумившейся Джен.

– Думаю, все прошло хорошо, – хвалю я Харрисона.

– Я немного стушевался вначале, но потом вроде справился, – соглашается он со смехом.

Честно говоря, я ожидала намного более худшего начала нашего фальшивого свидания. Но мы встретились в ресторане, вместо того чтобы он заехал за мной. Отчасти меня беспокоило, что парень придет с цветами или типа того. Поцеловав меня в щеку в знак приветствия, Харрисон признался, что подумывал о том, чтобы принести букет, но понял, что это не мое и подобный поступок, вероятно, смутил бы нас обоих. Он оказался абсолютно прав, и это выставило его в совершенно новом свете.

Сейчас царит спокойная атмосфера, и мы в итоге находим общий язык. Никакого неловкого молчания и беглых взглядов, никаких попыток избежать зрительного контакта, если бы мы стали мысленно продумывать возможные причины для ухода. Осмелюсь даже сказать, что я хорошо провожу время. Как бы странно это ни звучало.

Раньше меня бы никогда не застали в подобном месте. В чем, я полагаю, и заключается вся ирония. Я наконец-то выбираюсь из тени, которую мое прошлое отбросило на мою жизнь. И Харрисон, безусловно, играет в этом немалую роль. Немного застенчивый и сдержанный по сравнению со мной, но милый и забавный, как в семейном ситкоме девяностых. Я не испытываю к нему никакого сексуального влечения, но, возможно, это и к лучшему. Мы с Эваном были полностью зависимы от нашей бешеной сексуальной химии. Она буквально управляла нами.

Но если я собираюсь серьезно отнестись к своему превращению в хорошую девочку, возможно, мне для преображения нужен хороший мальчик, чтобы соответствовать такому образу.

– В общем, – произносит Харрисон после заказа блюд, когда поведал о том, почему больше не может есть мидии, – я чувствую, что веду себя грубо и неловко, болтая об этом. Иногда я не могу остановиться.

– Нет, с тобой все в порядке, – уверяю его. Я бы предпочла, чтобы разговор не касался меня. – Мне интересно, на какой самый странный вызов ты выезжал?

Харрисон размышляет, уставившись в свой бокал с вином и вращая его маленькими кругами по столу.

– Ну, был один случай. Вторая неделя на работе. Ко мне по-прежнему был приставлен надсмотрщик, этот парень Митчем, который, если представить себе рассерженного учителя математики с пистолетом, вполне подошел бы на эту роль. С первой секунды нашего знакомства он вел себя так, будто желал мне смерти.

Я издаю слишком громкий смешок, от чего посетители с соседних столиков с неодобрением оборачиваются на нас, и я прячусь от их взглядов за салфеткой.

– Нет, правда, – настаивает Харрисон. – Не знаю почему, но, когда я зашел в кабинет босса перед своей первой сменой, Митчем стоял там и смотрел на меня так, словно я обрюхатил его дочь.

Невозможно представить, чтобы Харрисон не понравился кому-то с первого взгляда. С другой стороны, я никогда не испытывала особой симпатии к копам в этом городе, так что, возможно, других объяснений и не требуется.

– Нас вызывают в дом в Белфилде, – продолжает он. – Диспетчер сообщает, что у соседей возник какой-то спор. Итак, мы прибываем на место происшествия и обнаруживаем двух парней постарше, которые кричат друг на друга во дворе перед домом. Мы с Митчемом разнимаем их, каждый рассказывает нам свою версию событий, и мы понимаем, что те слишком рано начали прикладываться к бутылке. Парни вроде как спорили из-за газонокосилки или почтового ящика, это зависит от того, кого спросить. Ничего такого, но у обоих были винтовки, они размахивали ими, и кто-то даже сделал пару выстрелов.

Я пытаюсь предугадать, к чему приведет эта история, когда Харрисон качает головой, как бы предупреждая: «Даже не пытайся».

– Митчем спрашивает первого парня: «Почему бы тебе не убрать оружие?» Тот говорит нам, мол, вытащил свою винтовку только потому, что у соседа она тоже была. А другой объясняет, что достал оружие после того, как сосед посадил аллигатора на крышу.

– Что? – Я издаю еще один громкий звук, который нарушает тишину всего ресторана, хотя сейчас меня настолько переполняет любопытство, что я вовсе не раскаиваюсь. – Типа настоящего аллигатора?

– Этот парень пытался сбить зверюгу, если можешь в это поверить. Всаживал пули в собственную крышу, стены, куда угодно. Мы даже не были уверены, все ли они попали в цель. Слава богу, сообщений о шальных пулях не было.

– А как он вообще туда забрался? – спрашиваю я.

– Оказывается, этот парень работал в телефонной компании. Едет он, значит, на работу и находит этого аллигатора посреди дороги. Во время обеденного перерыва он решает взять подъемник и отвезти рептилию домой, чтобы на время оставить ее там, хотя я даже представить себе не могу, что творилось в голове у этого бедолаги. Как после выяснилось, тем утром у этих парней уже произошла стычка, которая и ускорила расплату.

– Я почти восхищаюсь этим парнем, – признаюсь я. – У меня никогда не было обиды, которая могла бы оправдать даже библейскую чуму. Наверное, стоит найти врагов получше.

– Слушай дальше. Митчем, этот милый парень, говорит мне, что я должен забраться туда и спустить аллигатора.

– Да ты что?!

– И помни, что это моя первая смена на улицах, и если мой напарник вернется в участок и скажет, что такая работа мне не по силам, то меня посадят за стол навсегда. Поэтому выбора не остается. И все же я не отказываюсь от последней надежды: «Может, вызовем службу по отлову животных?» А он в ответ: «Извини, мужик, ловцы собак работают только на земле».

– Вау. – Если честно, я в шоке. Я, конечно, помню, что копы – те еще ублюдки, но это уже перебор. Так себе дружелюбие. – И что ты сделал? – спрашиваю его.

– Короткая версия, – он устремляет на меня взгляд человека, многое повидавшего в жизни, – включает в себя лестницу, рибай, немного веревки и около четырех часов на то, чтобы спустить эту тварь.

– Черт, Харрисон, ты мой герой. Предлагаю тост за «Служить и защищать»[10], – я чокаюсь с ним бокалом.

Мы доедаем половину наших блюд, прежде чем Харрисон вновь пытается перевести разговор на меня. На этот раз речь о моей матери.

– Мне жаль, – снова повторяет он. – Должно быть, тебе сейчас трудно. Ну, с переездом и всем прочим.

Его утешительный тон напоминает, что я все еще разыгрываю спектакль, исполняю придуманную мной роль человека, которым должна быть: скорбящей дочери, по-прежнему оплакивающей свою дорогую мать. Сочиняю более-менее достойную историю о наших отсутствующих отношениях, ведь это звучит лучше.

Мне никогда не приходилось делать этого с Эваном.

Черт. Несмотря на все усилия, мысли о нем все равно проникают в разум. Он единственный человек, который разделяет мои самые мрачные мысли, не осуждает и не пытается исправить. Эван понимает: то, что в моем сердце вместо материнской любви зияет огромная дыра, не делает меня плохим человеком. И пусть у нас были неудачные моменты, Эван никогда не просил, чтобы я была кем-то другим.

– О-о, выглядит аппетитно.

Помяни гребаного дьявола.

Совершенно ошеломив нас, Эван внезапно отодвигает стул за нашим столиком и садится между мной и Харрисоном, затем хватает гребешок с моей тарелки и отправляет его в рот. С самодовольной ухмылкой он скользит по мне дерзким взглядом.

– Привет.

Невероятно.

Я в недоумении, не могу выбрать – сжать челюсть от злости или приоткрыть от возмущения рот, поэтому приходится чередовать эти два несопоставимых движения, которые, уверена, придают мне растерянный и глупый вид.

– Ты спятил, – рычу я.

– Принес тебе кое-что. – Он кладет на стол зеленый чупа-чупс со жвачкой внутри, затем оценивает меня с почти непристойным интересом. – Хорошо выглядишь.

– Нет, я не собираюсь потакать тебе. Иди домой, Эван.

– Что? – спрашивает он с притворной невинностью, после чего слизывает лимонно-масляный сироп со своих пальцев. – Ты молодец, я все понял. И пришел, чтобы спасти тебя от этого заносчивого придурка.

Эван выделяется среди других посетителей: одет в черную футболку и черные джинсы, волосы растрепаны ветром, и пахнет от него выхлопными газами мотоцикла.

– Да ладно тебе. – Харрисон, к его чести, воспринимает это вмешательство весьма спокойно. Немного смущенный, он взглядом задает мне вопрос, но сохраняет вежливую улыбку. – Мы хорошо проводим время. Дай леди спокойно доесть свой ужин. Не сомневаюсь, все, о чем вам двоим нужно поговорить, может подождать до завтра.

– Ух ты, черт. – Смеясь, Эван наклоняет голову в мою сторону. – Этот парень серьезно? Где ты его нашла? Джен, ты же фактически встречаешься с нашим учителем естествознания из седьмого класса.

Это стирает дружелюбную улыбку с лица Харрисона.

– Эван, прекрати. – Я хватаю его за руку. – Это совсем не смешно.

– Ладно, я попросил вежливо, – произносит Харрисон. Он встает, и меня одолевают воспоминания обо всех тех случаях, когда копы выгоняли нас с Эваном из заброшенных зданий и с парковок круглосуточных магазинов. – Теперь я хочу, чтобы ты ушел.

– Ничего страшного, – предупреждаю я Харрисона. – Я разберусь.

Все еще держа Эвана за руку, я сжимаю ее сильнее. Ни за что не позволю ему затеять драку посреди ресторана и сесть за решетку потому, что он сломал нос копу.

– Пожалуйста, Эван, – говорю я категорично. – Просто уходи.

Он игнорирует мою просьбу.

– Помнишь, когда-то здесь вместо ресторана был магазин одежды? – Эван наклоняется ближе, проводя пальцами по моей ладони, которая лежит на его руке, и я тут же отдергиваю ее. – Ты рассказала ему о том, как мы трахались в раздевалке, пока дамы, которые не пропускают ни одной церковной проповеди, стояли прямо за дверью, примеряя свои воскресные шляпки?

– Да пошел ты! – Мой голос дрожит от гнева, холодный и ломкий, слова едва слетают с губ, горло сжимается. Я бы дала ему пощечину, если бы не была уверена, что это только подстегнет его. Чем больше эмоций Эван сумеет вытянуть из меня, тем сильнее будет его решимость продолжить свое преследование.

Отодвинувшись от стола, я встаю и мельком замечаю сочувствующий взгляд Харрисона, а затем поворачиваюсь и ухожу.

Я врезаюсь в перила, отделяющие дощатый настил от пляжа внизу, словно автомобиль, влетающий в насыпь. Я бы продолжила идти в сторону океана, ослепленная гневом, если бы это меня не остановило. Хочу что-нибудь бросить. Запустить кирпичом в витрину магазина и услышать, как она разлетится вдребезги. Взять бейсбольную биту в посудную лавку. Все что угодно, лишь бы избавиться от этого беспокойного подергивания рук, от огромного пылающего шара ярости, что пульсирует в груди.

Вдруг я слышу позади себя шаги и сжимаю кулаки. Чья-то рука касается моего плеча, и я замахиваюсь, но замираю на полпути, когда вижу Харрисона, – он поднимает руки в сдающемся жесте.

– О боже, мне так жаль! – Опускаю руки. – Я думала, это Эван.

Харрисон нервно смеется и с облегчением улыбается.

– Не беспокойся. Как раз для таких случаев нужны были все эти курсы по разрешению конфликтов у нас в академии.

Это мило – его стремление отмахиваться от всего с помощью шутки и обильной приторно-сладкой ложки оптимизма. Я совсем не такая.

– Ну а если серьезно, я сожалею обо всем, что там произошло. Это было очень неловко. Я бы придумала для него какое-нибудь оправдание, но Эван и в лучшие свои дни ведет себя как придурок. – Я перегибаюсь через перила, упираясь руками в деревянные перила. – А все, что ты сделал, лишь поздоровался со мной в баре и был дружелюбным. Держу пари, ты не ожидал такой сцены, да? Получил больше, чем рассчитывал.

– Напротив, я прекрасно осознавал, что если приглашу тебя на свидание, то непременно натравлю на себя взбешенного Хартли.

Я приподнимаю бровь.

– О, правда?

– Мы ходили в одну старшую школу, – напоминает он мне; в его тоне слышится ирония, но голос остается нежным. – И у всех были места в первом ряду на шоу Женевьевы и Эвана.

Мои щеки загораются от смущения, и я отвожу глаза. Почему-то знать, что Харрисон являлся свидетелем наших школьных выходок, еще более унизительно, чем это испорченное свидание.

– Эй, не отводи взгляд. У каждого свой опыт за плечами. – Он подходит и прислоняется к перилам рядом со мной. – У всех есть прошлое. Поступки, за которые, будь это в нашей власти, нас бы не судили. Как человек может измениться к лучшему, если не давать ему такой возможности?

Я удивленно оглядываюсь.

– Необычный взгляд для полицейского.

– Да, я часто это слышу.

Мы стоим там еще немного, просто слушая шум волн и наблюдая за тем, как огни набережной отражаются в воде. Я уже намереваюсь взять себя в руки, поднять с земли собственное достоинство и отправиться домой, но Харрисон делает еще одно предложение.

– Хочешь прогуляться? – Он протягивает мне руку, точно все это время собирался с духом. – Я не готов идти домой. Кроме того, мы и до десерта не добрались. Наверняка кафе-мороженое еще открыто.

Мое первое побуждение – отказаться. Пойти домой и продолжить лелеять свой гнев. А потом я вспоминаю, что сказала Алана: если уж решила выбрать другой путь, то пора и вести себя по-другому. Полагаю, следует начать с того, чтобы дать Харрисону шанс изменить мое мнение.

– Звучит заманчиво, – соглашаюсь я.

Мы прогуливаемся по набережной в сторону «Двух шариков», где он покупает пару рожков мороженого. Мы идем дальше, обходя семейные пары. Подростки бегают вокруг и украдкой целуются в тени. Стоит благоухающая ночь с теплым бризом соленого воздуха, который приносит небольшое облегчение от жары. Харрисон держит меня за руку, и, хоть я и позволяю ему, это кажется неправильным. Неестественным. Ничто не сравнится с чувством предвкушения и страстного желания, возникающего от прикосновения к человеку, которого тебе не терпится поцеловать, к тому, от кого рвутся нервы и на кончиках пальцев танцуют языки пламени.

В конце концов мы останавливаемся перед старым отелем. В последний раз, когда я видела это место, оно представляло собой одни развалины: рухнувшие стены, мебель и обломки высыпаны наружу. После урагана «Маяк» оказался практически разрушен. А теперь все выглядит так, словно ничего и не было. Практически новый, со сверкающим белым фасадом и зеленой отделкой, блестящими вставленными окнами и крышей без единого повреждения.

Сейчас, когда этим заведением владеет девушка Купера, мне, вероятно, никогда не разрешат переступить его порог.

– Удивительно, что им удалось сделать с этим местом. – Харрисон восхищается преображением. – Слышал, он должен открыться осенью.

– В детстве я любила это место. На мой шестнадцатый день рождения папа пригласил меня и моих подруг на спа-день. Нам сделали маникюр, уход за лицом и все в таком роде. – Я ухмыляюсь при этом воспоминании. – Служащие дали нам халаты и тапочки, воду с огурцами. Все эти модные штучки. Наверное, прозвучит глупо, но, помню, тогда думала, будто это самое красивое место на свете. Все из темного дерева и латуни, картины на стенах, антикварная мебель. Именно так, по моему мнению, должны выглядеть дворцы изнутри. Ну, знаешь, дети глупые, так что… – Я пожимаю плечами.

– Нет, это не глупо, – уверяет меня Харрисон. – Много лет назад мы устраивали здесь ужин в честь годовщины свадьбы моих бабушки и дедушки. Им подавали изысканную, красивую еду – как для настоящих богачей, поскольку моя семья пожелала организовать для них особую вечеринку, – и дедушка так разозлился, что стал кричать на официанта, чтобы тот просто принес ему обычный мясной рулет. Клянусь, – смеется Харрисон, – он ушел с той вечеринки с таким видом, словно это была худшая ночь в его жизни. А тем временем семья потратила целое состояние, чтобы позволить себе подобное празднество.

Мы обмениваемся еще несколькими историями, и в конце концов он провожает меня обратно к припаркованной возле ресторана машине. Хотя бо́льшая часть моего раздражения из-за устроенной Эваном сцены уже рассеялась, ничто не сделает ту часть ночи менее неловкой.

– Спасибо, – от души благодарю я. – За ужин, но на самом деле за то, что повел себя так мило, хотя и не обязан был.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но я отлично провел время. – Серьезное выражение лица Харрисона подтверждает искренность его слов.

– Как ты вообще можешь быть таким? – Меня это сбивает с толку. – Всегда такой позитивный и оптимистичный. Я никогда не встречала никого, похожего на тебя.

Харрисон пожимает плечами.

– Судя по всему, в противном случае приходится разбираться с последствиями, а сталкиваться с этим совсем не хочется. – Как истинный джентльмен, которым он и является, мой спутник открывает мне дверь. Затем неуверенным жестом он предлагает обняться. Честно говоря, какое же облегчение – не устраивать все эти танцы с бубном вокруг поцелуя. – Я бы потом позвонил тебе, если ты не против.

Я не успеваю даже подумать о возможности второго свидания.

– Отойди от машины, – раздается чей-то голос.

Нахмурившись, я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить помощника шерифа Рэндалла, переходящего улицу. Есть в нем что-то подлое. Во взгляде угадывается нестерпимое желание поглумиться над тобой.

– Положи ключи на землю, – командует он.

Ради всего святого! Я прикрываю глаза, когда Рэндалл приближается, светя фонариком мне в лицо.

– Это моя машина. Я не собираюсь угонять ее.

– Я не могу позволить тебе водить машину с нарушениями, – объявляет Рэндалл, кладя руку себе на ремень.

– С нарушениями? – Я смотрю на Харрисона в поисках подтверждения, что это не галлюцинации. Ведь Рэндалл не может говорить всерьез. – Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

– Расти, – робко начинает Харрисон, – думаю, тут какая-то ошибка.

– Я отчетливо видел, как молодая леди нетвердо стояла на ногах и опиралась на дверь в поисках поддержки.

– Чушь собачья, – выплевываю я. – Больше часа назад я едва притронулась к бокалу вина. Это клевета.

– Расти, я был с ней всю ночь. – Харрисон произносит слова тихо и вежливо, не сыпет угрозами в противовес бессмысленным утверждениям Рэндалла. – Она говорит правду.

– Я уже предупреждал тебя, парень, – издевается Рэндалл с почти злорадной усмешкой. – Ты не захочешь тратить свое время на эту девку. Если она не спит, то наверняка пьяна и выставляет себя на посмешище перед всем городом. – Он издает саркастический смешок. – Если ее выходки посчитать за мили для часто летающих пассажиров, она могла бы заказать кругосветное путешествие. Не так ли, Женевьева?

– Пошел ты, говнюк. – Само собой, я пожалею о своих словах, но все равно не в силах держать рот на замке. Приятно выпустить пар, как бы бесполезно это ни было. В моей голове мелькает краткая фантазия о том, как я достаю его перцовый баллончик и прыскаю ему в лицо.

Едва заметное подобие ухмылки приподнимает уголок рта Рэндалла. Затем, наморщив лоб, он приказывает мне встать за машиной и пройти тест на трезвость.

От потрясения моя челюсть чуть ли не падает на пол.

– Ты же шутишь, да? – протестует Харрисон, который явно начинает понимать, какой придурок этот Рэндалл.

– Нет. – Я скрещиваю руки на груди и подумываю о том, чтобы просто уехать, тем самым провоцируя Рэндалла погнаться за мной. Старые инстинкты бунтарства и неповиновения возвращаются с удвоенной силой. – Это нелепо. Мы оба знаем, что я не пьяна.

– Если ты сию минуту не выполнишь приказ представителя закона, то будешь арестована, – сообщает он мне. Рэндалл практически пускает слюни от мысли надеть на меня наручники.

Я поворачиваюсь к Харрисону, который, хотя и явно встревожен, признает, пожимая плечами, что ничего не может с этим поделать. Неужели? Какой, черт возьми, смысл встречаться с полицейским, если он не в состоянии вытащить тебя из подстроенной стычки с самовлюбленным засранцем?

Однако по-настоящему бесит и действительно выводит меня из себя то, что Рэндаллу нравится все происходящее. Ему нравится использовать свою власть, чтобы унижать меня. Он едва ли не кончает от такой власти.

Не желая затевать ссору на глазах у всех, я подхожу к заднему бамперу и окидываю Рэндалла холодным взглядом.

– Что мне нужно сделать, офицер?

На его лице расплывается улыбка.

– Ты можешь начать с произнесения алфавита. Задом наперед.

Если Рэндалл думает, что это ослабит меня, он жестоко ошибается.

То, что меня не убивает, делает мой гнев сильнее.

Глава двенадцатая

Эван

По какой-то причине эта встреча представлялась в разы лучше в моей голове. Я думал, это будет сногсшибательно, в нашем обычном безумном стиле. По меньшей мере заставит ее засмеяться. Ведь несмотря на то, что Джен раньше создавала мне трудности, она всегда просто перешагивала через это, давала мне повод ревновать и злиться, пока я не срывался и не прибегал, чтобы закинуть ее на плечо и унести куда подальше. Потом мы трахались, и все снова становилось хорошо.

В этот раз так не вышло.

Я запускаю обе руки в волосы и смотрю на темную воду за длинным пирсом. После того как Джен вылетела из ресторана, а тот придурок-кавалер дал мне несколько неубедительных советов оставить ее в покое, я вышел сюда подышать свежим воздухом и заодно привести мысли в порядок. Но пока все, в чем я преуспел, это лишь сокрушаться о том, как сильно я скучаю по Джен.

С усталым вздохом засовываю руки в карманы и ухожу с пирса. Поднимаясь по ступенькам на набережную, где у бордюра припаркован мой байк, я витаю где-то далеко, пока не слышу голос Джен с другой стороны улицы. Она велит полицейскому с направленным на нее фонариком отвалить.

В замешательстве я приподнимаю брови, а затем недовольно хмурюсь. Полицейский держит ее за машиной у всех на виду: Джен раскинула руки, после чего прижимает палец к носу. Тем временем ее слабоумный кавалер стоит там и ничего не делает, пока его спутница неохотно идет по прямой и пересказывает алфавит, бормоча на ходу всякие оскорбления. Даже на расстоянии я вижу унижение на лице Джен. То, как ее взгляд устремлен в пустое пространство улицы.

Я уже на полпути к тому, чтобы помчаться к ней, но затем останавливаю себя. Проклятье! Последнее, что мне сейчас нужно, – это угодить за решетку за то, что я протащил копа лицом по асфальту. Мне бы не удалось выбраться из камеры живым. Кроме того, Купер уже достал со своими предупреждениями по поводу драк: если меня посадят, это даст ему пожизненное разрешение повторять: «Я же тебе говорил», а оно того не сто́ит. Так что я не двигаюсь с места, а только цепляюсь за перила и сжимаю кулаки.

Я узнаю Расти Рэндалла, хотя и не очень хорошо с ним знаком. Просто у него репутация мерзавца вдобавок к не такой уж и тайной проблеме с выпивкой. Однако, к чести Джен, она относится к испытанию как олимпийская чемпионка, никому не позволяя увидеть ее слабые стороны.

И все же у меня все внутри переворачивается из-за этой унизительной картины. Десятки людей, проходя мимо, пялятся на Джен. Она была абсолютно трезва, когда я видел ее час назад. И по тому, как легко ей удается справиться с тестом, ясно, что она не заскочила в бар, чтобы пропустить по стаканчику после того, как вышла из ресторана. А это значит, что Рэндалл ведет себя как мудак просто из собственной прихоти.

Наконец после короткого разговора ей разрешают сесть в машину. Я с удовлетворением отмечаю, что, уходя, она едва бросает взгляд на своего воздыхателя в рубашке поло.

Я быстро сажусь на мотоцикл, чтобы последовать за ней, но стараюсь держаться на расстоянии. Просто хочу убедиться, что она доберется домой без происшествий. Однако через некоторое время понимаю, что мы направляемся не к ее дому. Оставляем огни города позади и едем на север вдоль побережья, где людей становится все меньше, а над головой появляются звезды. Вскоре мы сворачиваем на двухполосную дорогу, проходящую через темный пролесок, где луна над заливом мелькает краткими проблесками сквозь деревья.

В конце концов Джен съезжает на грунтовую обочину рядом с узкой тропинкой, которую можно найти, только если знаешь, что она там есть, даже при дневном свете. Джен выходит из машины, достает из багажника одеяло и идет между деревьями. Я жду несколько минут, прежде чем последовать за ней. Тропинка приводит меня туда, где растительность уступает место песчаному пляжу. Джен сидит здесь на бревне, выброшенном на берег.

Она поднимает голову, когда слышит мои шаги.

– У тебя дерьмово получается следить за людьми.

Расцениваю это как приглашение составить ей компанию.

– Я отбросил попытки заниматься этим после того, как понял, куда мы едем.

– Я пришла сюда не для того, чтобы встретиться с тобой. – Завернувшись в одеяло, накинутое на плечи, Джен зарывается пальцами ног в прохладный песок. – Сюда я прихожу подумать. Или так было раньше.

То, что она выбрала это место, бьет меня прямо в грудь. Ведь это наше место. Так повелось с самого начала. Оно стало нашим секретным убежищем для непредвиденных свиданий после побега от копов, укромным уголком для поцелуев, когда нас наказывали, а мы все равно под покровом ночи выбирались из дома. Наше тайное укрытие. Даже Купер не знает, что я прихожу сюда.

– Я видел, что там произошло, – признаюсь ей. Силуэт Джен едва различим во тьме. Здесь так темно, что лунный свет рассеивается еще до того, как достигает земли. Однако звезды ярко горят на небосклоне. – Что все это значит?

– Ничего. Просто один придурок доставляет мне неприятности.

– Это был Рэндалл, да? Разве не у него ты раньше подрабатывала нянькой? – Он не был таким уж очаровательным парнем или типа того, но я помню, как раз или два он спустил на тормозах наши проделки в старших классах, когда другие копы нам что-то предъявляли. Этакая взаимопомощь.

– Да, что ж, все меняется, – ее голос язвительный и напряженный.

Джен пока не вдается в подробности, да я и не настаиваю. Кое-что пришлось усвоить давным-давно: она станет говорить, когда пожелает. Джен как запертый ящик: ничто не войдет и не выйдет наружу, если она сама того не захочет. Можно потратить всю жизнь, стараясь залезть ей в душу, но в итоге остаться ни с чем.

Поэтому я молча жду и прислушиваюсь. Проходит несколько минут, прежде чем Джен вздыхает.

– Незадолго до своего отъезда из города я разрушила семью Рэндалла.

Я наклоняю голову.

– Как ты умудрилась?

Хриплым от усталости голосом она рассказывает, как ублюдок напал на нее в баре после того, как ему не удалось склонить ее к сексу на парковке. Мои кулаки сжимаются с такой силой, что хрустят костяшки пальцев. Меня оглушает желание что-нибудь ударить. Разорвать его в клочья. Но я не смею пошевелиться, ведь хочу услышать все до конца.

– Вернувшись домой после закрытия бара, я могла думать только об одном. О мести. Я была в ярости, – продолжает Джен. – Дом Рэндаллов находился всего в нескольких кварталах отсюда, так что мне взбрело в голову притащиться туда в три часа ночи. Следующее, что я помню, – как колочу в дверь, волосы мокрые от пота, косметика растеклась. Его жена Кайла открыла дверь и замерла от неожиданности. Я протиснулась мимо нее и начала кричать посреди гостиной, пока Расти не спустился вниз.

Не упускаю из виду глубокую морщинку, прорезавшую ее лоб от стыда. Мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не потянуться и не взять Джен за руку.

– Я все выложила как на духу, как ее подлый муж пытался соблазнить меня, а потом напал в баре. Как все в городе, кроме нее, знают, что он спит с кем попало за ее спиной. Рэндалл, конечно, все отрицал. Заявил, что я сама пришла к нему. Брошенная ревнивая девчонка, – Джен невесело смеется. – Я вела себя как сумасшедшая, орала и, вероятно, походила на утопленницу. А тем временем их четверо детей в ужасе выглядывали из коридора. У Кайлы не было причин мне верить, поэтому она велела мне убираться к черту из ее дома.

Я бы хотел узнать о случившемся раньше и быть рядом с ней. У меня была бы возможность остановить все это. Удержать ее от побега. Теперь я не уверен, что хуже. Все это время я гадал, что заставило ее уехать. А сейчас понимаю, что, если бы просто находился тогда рядом и поддержал ее, мы бы не потратили впустую последний год нашей жизни.

– На следующее утро я проснулась с чудовищным похмельем и четкими воспоминаниями о том, что сделала. О каждой ужасной минуте моего морального падения. Было бы менее унизительно поджечь его патрульную машину. По крайней мере, тогда у меня все еще оставалось бы самоуважение. Я не могла вынести стыда и раскаяния. Не из-за этого мерзкого придурка, а из-за того, что ворвалась в дом бедной женщины и испугала ее детей. Кайла не заслужила подобного. Она была хорошей, всегда с добротой относилась ко мне. Ее единственная вина заключалась в том, что она вышла замуж за настоящего подонка и не знала ничего лучше.

– Я бы убил его, – говорю я, теперь изрядно сожалея, что не вмешался, когда тот схватил ее на набережной. – Избил бы до полусмерти и выкинул в море.

Желание вскочить на байк и найти Рэндалла почти непреодолимо и грызет изнутри. За считаные секунды в моей голове проносится целый ряд жестоких сцен. Как я выбиваю ему все зубы. Ломаю пальцы, как спички. Засовываю его яйца под заднее колесо мотоцикла. И это все лишь начало. Потому что абсолютно никто, черт возьми, не смеет поднять руку на мою Женевьеву.

Я ненавижу то, что он с ней сделал. Не только в ту ночь, когда Рэндалл в последний раз проявил силу, но и то, как она смирилась с поражением, как устало теперь звучит ее голос. Это разрывает мне сердце, от чего боль за Джен становится почти невыносимой. Ведь уже ничего не поделать. За исключением того, чтобы надрать ему зад и провести следующие двадцать лет в тюрьме, я не знаю, как все исправить.

– Жаль, что ты мне не рассказала, – шепчу я.

– Я… – Джен на мгновение замолкает. – Я никому не говорила, – заканчивает она.

И все же у меня появляется подозрение, что она собиралась сказать что-то еще.

– По большей части из-за этого я и уехала, – признается Джен. – Не только из-за Рэндалла, но и из-за его жены и детей. Я не могла вынести мысли о прогулке по городу, понимая, что люди услышат о произошедшем, о том, какой стервой я себя выставила и что разрушила семью.

– Ой, да к черту это. – Я решительно качаю головой. – В задницу его. Ты оказала Кайле услугу. И чем раньше дети узнают, что их отец – свихнувшийся ублюдок, тем лучше. Поверь мне, он сам напросился.

Я не испытываю к нему сочувствия, и она не должна.

Нерешительное «да» – это все, что Джен бормочет в ответ. И все, чего я хочу, – это облегчить ее жизнь. Убрать мусор, который засоряет ее голову. Помочь ей снова дышать. А потом мне приходит в голову, что сегодня я не очень-то помог. Ее вечер превратился в ад еще до вмешательства Рэндалла, и это полностью моя вина.

– Прости, – грубым тоном произношу я. – За то, что сорвал твое свидание. Я не мог ясно мыслить.

– Да неужели?

– Сомневаюсь, что вообще когда-либо мог ясно мыслить, когда дело касалось тебя. По правде говоря, со мной уже около года не все в порядке.

– Я не могу нести ответственность за твое счастье, Эван. Мне едва удается постоять за себя.

– Я не это имел в виду. Когда ты уехала, моя жизнь круто изменилась. Как если бы Купер внезапно испарился. Точно огромный кусок откололся от меня и просто исчез. – Я провожу рукой по лицу. – Много чего было связано с «нами». А потом ты возвращаешься, и у меня все сжимается внутри. Вроде вот ты здесь, но на самом деле далеко, не вернулась окончательно. И я не представляю, как расставить все по своим местам, как это было раньше, поэтому я постоянно не в духе.

К горлу подкатывает паника. Сколько себя помню, я был безнадежен влюблен в эту девушку. Выворачивал себя наизнанку, лишь бы привлечь ее внимание. Всегда боялся, что однажды она поймет, какой я неудачник, осознает, что у нее всегда есть возможность добиться большего. В прошлом году я решил, будто Джен наконец пришла к такому выводу, но, оказалось, я был идиотом, возомнившим, что ее уход как-то связан с моей тупой задницей.

– Я не пытаюсь причинить тебе боль, – мягко говорит она.

На нас опускается тишина. Без напряжения и неловкости, ведь такого у нас с Джен никогда не бывает, даже когда мы собираемся поубивать друг друга.

– Я помню, когда впервые осознал, что хочу поцеловать тебя. – Я нарушаю тишину, не совсем уверенный, откуда вообще тогда взялось то новое чувство. Но воспоминание такое яркое. Это произошло летом перед восьмым классом. Я неделями выставлял себя дураком, пытаясь произвести на Джен впечатление, рассмешить ее. Я еще не понимал, что именно так начинается влюбленность. Когда дружба превращается во влечение. – За несколько недель до того, как мы пошли в восьмой класс, все тусили на пляже, ныряли со старого пирса.

Джен тихо смеется.

– Боже, эта штука была смертельной ловушкой.

Так и есть. Тот ветхий деревянный пирс наполовину утонул в волнах и разваливался на части. Жертва урагана, случившегося много лет назад, он был усеян ржавыми гвоздями и щепками. В какой-то момент старшеклассники вытащили металлическую лестницу на ту часть пирса, которая все еще стояла, и привязали ее к пилону веревками для тарзанки. Это был своего рода обряд посвящения – выплыть сквозь грохочущие волны, взобраться на шаткую конструкцию и спрыгнуть с верхних перил. Тогда все, что требовалось, это не позволить волнам отбросить вас назад к пилонам, покрытым ракушками, которые сорвали бы плоть с ваших костей.

– Там был один девятиклассник – Джаред, или Джексон, или как там его. Он флиртовал с тобой весь день, делал сальто с пирса, всячески выделывался и старался показаться чертовски смелым. Хвастался типа: эй, посмотри на меня, я такой крутой. В итоге ты подбила его прыгнуть на один из пилонов с пирса. Настоящее безумие – десятифутовый прыжок к однофутовой мишени, а прямо под ним из воды торчали раскуроченные зазубренные куски. К тому же волны тогда были просто бешеными. – Я ухмыляюсь. – Внезапно с того чувака сошла вся спесь. Он начал придумывать оправдания и прочее дерьмо. И пока все стыдили его за то, что он струсил, ты разбежалась и взлетела в воздух. Долю секунды я смотрел на Купера с таким видом, словно думал: «О черт, нам придется прыгнуть за ней и вытащить обратно на берег, когда она сломает шею или на что-нибудь наткнется». Но ты справилась. Идеально приземлилась. Это была самая крутая вещь, которую я когда-либо видел.

Она тихо смеется, предаваясь вместе со мной воспоминаниям.

– Меня ужалила медуза после того, как я спрыгнула вниз. Но мне следовало вести себя спокойно, ты ведь понимаешь. Не хотелось выглядеть идиоткой из-за того, что прыгнула туда.

– Да, наверное, хорошая идея. А то бы тебя встретила целая куча мальчишек-извращенцев, которые стали бы высовывать свои крошечные члены, чтобы пописать тебе на ногу и облегчить страдания.

Мы оба содрогаемся от отвращения, но радуемся, что избежали такого развития событий.

– Однако в тот день ты меня не поцеловал, – отмечает Джен. – Почему?

– Потому что ты чертовски пугала.

– Оу, – она смеется, добродушно толкая меня локтем в плечо.

– Да, к тому времени мы уже много лет были друзьями, но, когда понимаешь, что влюблен в кого-то, ты как будто начинаешь все с нуля. Я не знал, как к тебе подступиться.

– Но потом ты разобрался.

Джен ерзает рядом со мной, и я чувствую, как меняется атмосфера между нами: воздух словно начинает потрескивать. Что-то определенно происходит. Джен не произносит ни слова, но я догадываюсь, что она решает больше не злиться на меня.

– Ты не оставила мне выбора, – признаюсь ей. – Я бы из кожи вон вылез, если бы не узнал, каковы твои губы на вкус.

– Может, тебе и следовало это сделать. – Одеяло спадает с ее плеч. Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. – Извести себя. Избавить нас обоих от сложностей.

– Поверь, нет такого вероятного исхода, – я делаю жест между нами, – где мы не были бы вместе, Фред. Ни в какой параллельной вселенной. Я могу сказать тебе это наверняка.

– И плевать на последствия?

– Да, – произношу я без колебаний.

– Пока все вокруг полыхает огнем?

– Обожаю. – Ведь все остальное не важно, когда она со мной. Ничего не важно. Джен для меня все, и даже больше.

– С нами что-то не так, – бормочет она, пододвигаясь ко мне, пока я не начинаю ощущать, как ее рука касается моей. Ее волосы развеваются на ветру, задевая мое плечо. – Это не должно так ощущаться.

– А как должно? – Я не имею ни малейшего представления, что все это значит, но мои чувства к ней ни за что бы не изменились.

– Не знаю, но не настолько сильно.

Я больше не могу сопротивляться своему желанию. Протягиваю руку, чтобы осторожно заправить ей волосы за ухо, затем провожу пальцами по длинным мягким прядям у нее на затылке. Джен наклоняет голову навстречу моим прикосновениям.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – мой голос звучит хрипло.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

– Ты ведь понимаешь, что произойдет, если я это сделаю, Джен.

В ее глазах вспыхивает пламя, в этих ярко-синих глубинах, которые никогда не перестанут притягивать меня.

– Да? И что произойдет? – спрашивает Джен, и легкий изгиб ее губ подсказывает мне, что она уже знает ответ, но хочет услышать его от меня.

– Я поцелую тебя, – большим пальцем глажу ее по волосам. – А потом… потом ты попросишь трахнуть тебя.

У нее перехватывает дыхание.

– А дальше? – Она дрожит.

– Ты знаешь. – Я сглатываю, преодолевая внезапный приступ чистого плотского искушения. – Я никогда не смогу отказать тебе.

– Мне знакомо это чувство, – говорит она, а затем ее губы касаются моих, и с этого момента я больше себя не контролирую. Мы становимся единым существом со своим собственным разумом, отдаемся друг другу с такой силой, словно сейчас потеряем сознание. Джен прикусывает мою губу с тихим стоном, хватая меня за футболку. Я тверд как скала и уже готов оказаться внутри нее, но не желаю, чтобы это быстро закончилось.

– Позволь мне попробовать тебя на вкус, – шепчу я.

Откинувшись на бревно и накрывшись одеялом, она разводит ноги, открываясь передо мной и предлагая себя, чего я так отчаянно жажду. Даже не пытаясь быть вежливым, я стягиваю с нее кружевные трусики, засовываю их в карман и закидываю ее ногу себе на плечо.

– Я скучал по этому, – признаюсь со счастливым стоном.

Боже, как же скучал. По тому, как Джен дергает меня за волосы, когда я посасываю ее клитор, как она выгибает спину, пока трется о мое лицо, когда провожу языком по ее нежной плоти. Я скучал по ее тихим всхлипам удовольствия. Ее пальцам, запутавшимся у меня в волосах.

Подтягиваю ее колени к груди и раздвигаю их, пока Джен дрожит у моего рта. Она молчит, почти затаив дыхание. По крайней мере, до тех пор, пока я не ввожу в нее два пальца. Затем неудержимо стонет, и это почти несправедливо, как быстро она кончает. Мне хочется, чтобы для нее это длилось вечно, но я отчаянно желаю увидеть, как она содрогается от оргазма.

Я даже не жду, что Джен меня трахнет. Я был бы счастлив ублажать ее каждый день и дважды в воскресенье, просто чтобы возвращаться домой и непрерывно прокручивать это в памяти. Но потом Джен бросает одеяло на песок и начинает расстегивать молнию у меня на джинсах. Рукой она берет мой член и гладит, медленно и настойчиво. Мы не разговариваем. Как будто боимся, что слова разрушат темноту, уединение и все то, что делает это возможным. Здесь, скрытые ото всех ночной тьмой, реальны ли мы? Ведь мы можем быть кем угодно и делать все что угодно. Если никто не знает и не видит, значит, этого никогда и не было.

Джен усаживает меня на одеяло, мы оба все еще одеты. Она помнит, что у меня в кармане есть презерватив, ведь я почти всегда подготовлен, поэтому, достав его, разрывает и надевает на член, а после насаживается на меня. Такая влажная и тугая. Ее бедра раскачиваются взад и вперед, принимая меня все глубже, вызывая прерывистые вдохи. Я расстегиваю молнию на ее платье, затем лифчик и хватаю ее сладкие сиськи. Сжимаю их, посасываю соски, пока она скачет на мне верхом. Прижимаюсь лицом к ее теплой коже.

Черт, это гребаное совершенство.

С ее губ начинают срываться тихие звуки. Звуки, которые становятся все громче, отчаяннее. А после Джен теряет всякий контроль над своим голосом и стонет мне в ухо.

– Сильнее, – умоляет она. – Пожалуйста, Эван, жестче.

Я хватаю ее за задницу, удерживая над собой, и вонзаюсь в нее. Она кусает меня за плечо. Не знаю, почему так всегда происходит, но через несколько секунд я кончаю – сильно, сотрясаясь от дрожи и крепко прижимая ее к своей груди, будто в последний раз. Секс с Джен всегда самый лучший. Животный, настоящий, честный. Только такими мы можем быть друг с другом.

Если бы только это чувство длилось вечно.

Глава тринадцатая

Женевьева

Я забываю бояться себя, ту, кем становлюсь в компании Эвана. Это требует так много усилий, беспокойства, постоянного сдерживания моих собственных худших порывов, осмысливания, а затем переосмысливания каждого решения. Я забываю ненавидеть себя и вместо этого наблюдаю, как мое платье падает на песок. Обнаженная, выхожу навстречу волнам, пока Эван на берегу снимает рубашку и пристально глядит на меня. Я помню, каково это – чувствовать на себе его взгляд. Знающий, обжигающий изнутри. Помню заключенную в нем силу, волнение от того, что я делаю с ним только благодаря своему присутствию.

Стоя по пояс в воде, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как Эван идет за мной вброд, и вспоминаю, что он обладает точно такой же силой. Я заворожена линиями его мускулов и широкими плечами. Тем, как он набирает пригоршню воды и проводит ею по волосам. По коже пробегает горячая дрожь при виде этого великолепного зрелища.

– Что ж, в общем, было весело, – дерзко говорит он. – Но мне нужно бежать.

– О, неужели? Куда-то спешишь?

– Да, вообще-то, у меня свидание. На самом деле я уже опаздываю. Придется заехать в магазин за новыми презервативами.

– Ага, конечно, – я провожу руками по воде, чтобы удержаться на плаву против течения. – Я ее знаю?

– Сомневаюсь. Она метрдотель[11].

– Горячая штучка. – Я сдерживаю смех. – Как раз в твоем вкусе. Я знаю, как сильно тебя заводят контроль и власть.

– Если честно, все дело в полиэстере. От безвкусной униформы мой член твердеет.

– Значит, если бы я сказала тебе, что стала курьером в Чарльстоне…

– Я бы разорвал на тебе эту форму.

– Сплошные обещания.

Схватив за талию, Эван поднимает меня, и я обхватываю ногами его бедра. Цепляюсь за него, сцепив руки за шеей, пока он крепко удерживает нас от толчков волн.

Эван сжимает мою задницу обеими руками.

– Прошу, Джен, позволь мне нагнуть тебя. Умоляю.

За это я выливаю на него пригоршню соленой воды.

– Животное.

Он стряхивает воду с лица, откидывая волосы с глаз.

– Гав.

Нам хорошо вместе. В том-то и дело. Было бы легко уйти, если бы он вел себя по-свински, плохо обращался со мной и нежничал, только когда хотел потрахаться. Но это совсем не так. Он мой лучший друг. Или был им раньше.

– Продолжай, – хрипло говорит Эван. – Расскажи мне о Чарльстоне. В какие неприятности ты вляпалась?

– Ты будешь разочарован. – Прошедший год тянулся очень долго и ничем не отличился, но так и было задумано. Полная социальная детоксикация. – В конечном счете и рассказывать особо нечего. Я устроилась на работу в контору по продаже недвижимости. Секретарь, помощник, всякое такое, если можешь в это поверить.

– Адское, наверное, было собеседование при приеме на работу.

Волна набегает на нас сбоку и отбрасывает к берегу. Эван ставит меня на ноги, но продолжает держать своими сильными руками за бедра.

– Почему это?

Его глаза сверкают в лунном свете.

– Ну, я полагаю, учитывая соответствующий опыт, ты припомнила поместья Голденрод.

Одно название этого места пробуждает воспоминания о всевозможных пакостях. Несколько лет назад поместья Голденрод представляли собой жилой комплекс к югу от Авалон-Бэй, который, впрочем, до сих пор не могут достроить. Еще одно закрытое сообщество для людей, у которых больше денег, чем вкуса, со всеми этими вычурными особняками, буквально сидящими друг на друге. Но когда налетел ураган и снес половину города, строительство остановилось, поскольку каждая компания бросилась выполнять все реставрационные работы, какие только возможно. Эти поместья были заброшены на несколько месяцев, и такие подростки, как мы, свободно бродили по пустым открытым домам.

– Это было хорошее лето, – признаю я. Одно из наших самых теплых воспоминаний.

– Вечеринка у пустого бассейна.

– О черт, да! Где-то пятьдесят человек втиснулись в огромную бетонную яму.

– Потом подбежал Билли и заорал, что сейчас нагрянут копы.

Ночь, о которой идет речь, проносится у меня в голове. Я помню, с какими безумными глазами примчался мой брат, как мы выключили музыку и фонарики. Все мы, задержав дыхание, притаились в темноте.

– И ты решил стать героем, – говорю я, скорее забавляясь, чем обвиняя. – Вылез из бассейна и перебежал улицу.

– Тебе необязательно было следовать за мной.

– Ну да. – Я покачиваюсь вместе с течением, от чего пальцы ног скользят по песку, пока сила прилива толкает и тянет меня за собой. – Я ведь не могла позволить тебе одному сесть за решетку.

Воспоминания одно за другим продолжают мелькать перед моим мысленным взором. Мы с Эваном забрались на крышу дома через дорогу, наблюдая за приближением машин, как их красные и синие огни становятся ярче на фоне стен недостроенных домов. Их было по меньшей мере полдюжины. Затем, надеясь отвлечь копов от наших друзей, мы начали размахивать фонариками и кричать на полицейских, чтобы обратить их внимание на себя. Мы прыгали с крыши, стучали по тротуару и носились по домам, убегая от копов, и в конце концов сумели улизнуть от них в лесу.

Боже, вместе мы были непобедимы. Неприкасаемы. С Эваном мне ни минуты в жизни не было скучно. Мы оба постоянно подпитывались кайфом, ожидали следующей порции адреналина, когда переступали границы собственных возможностей, навлекая на себя кучу неприятностей.

– У тебя там был парень? – внезапно спрашивает он. – В Чарльстоне?

– А что, если и так?

На самом деле не было. Просто череда невпечатляющих свиданий и недолгих отношений, которые в основном помогали скоротать время. Тяжело сравнивать каждого парня с тем, от которого сбежала.

– Ничего, – он пожимает плечами.

– Просто поболтал бы с ним, да? Обычный разговор.

Эван ухмыляется.

– Что-то типа того.

Я ничего не могу поделать с тем, как его ревность возбуждает меня. Знаю, это глупо и мелочно, но так мы в своем фирменном безумном стиле показываем, что нам не все равно.

– А как насчет тебя? Были девушки?

– Парочка.

Я хмурюсь из-за его неопределенного тона. Чувствую, как когти пытаются вырваться наружу, поэтому заставляю себя убрать их. Заставляю себя не представлять Эвана с другой женщиной. Как его губы целуют не мои губы, а руки исследуют чужое тело.

Однако терплю неудачу. Голову заполняют непрошеные образы, из горла рвется низкое рычание.

Эван издевательски смеется.

– Просто хочешь поболтать с ними, да? – повторяет он за мной. – Обычный разговор.

– Нет. Хочу сжечь к чертям собачьим их дома за то, что трогали тебя.

– Проклятье, Фред, вечно ты стремишься к поджогам.

Я издаю смешок.

– Что тут скажешь? Горяча, как костер.

– Что верно, то верно. – Его руки скользят вверх по моему животу, чтобы обхватить обнаженную грудь. Он сжимает ее, подмигивая мне.

Я вздрагиваю, когда кончики его пальцев начинают медленно обводить мои набухающие соски. Эван замечает реакцию, и его губы трогает слабая улыбка. Он так чертовски сексуален, что это почти несправедливо. Мой взгляд скользит от его точеного подбородка к рельефным мышцам обнаженной груди. По его мускулистым рукам. Плоскому животу. Этим большим мозолистым ладоням, которые только что прижимали меня к земле, в то время как его голодный рот пировал у меня между ног.

– Ты меня убиваешь, Джен, – рычит Эван, видя выражение на моем лице. Его пальцы впиваются в мою плоть. – Не делай этого, если не планируешь продолжать.

– Не делать чего?

– Ты знаешь. – Держа меня за талию, он ведет нас назад к берегу. – У тебя такой взгляд, словно ты мечтаешь трахнуть меня. Я почти готов, если хочешь пойти на второй заход.

– Я этого не говорила.

Он прижимается ко мне, позволяя мне почувствовать его твердый член у моей ноги.

– А ты любишь дразнить, правда?

– Да. – Мы достигаем суши. Стоя там, мы пристально смотрим друг на друга, пока на моих губах не появляется легкая улыбка. – И тебе это нравится.

Затем я целую его в шею. В плечо. Продвигаюсь вниз по груди, пока не оказываюсь на коленях, обхватывая его член руками и поглаживая. Эван запускает обе руки себе в волосы и откидывает голову назад, тяжело дыша.

Когда я ничего не предпринимаю, он смотрит на меня сверху вниз, его темные глаза полыхают желанием.

– Ты просто собираешься сидеть там или отсосешь мне?

– Еще не решила.

Я облизываю губы, и он издает мучительный стон.

– Дразнишь, – снова говорит Эван, пытаясь податься вперед.

Я предупреждающе сжимаю его руку, но от этого его глаза только ярче блестят.

– Больше, – умоляет он.

– Чего?

Я использую указательный палец, рисуя крошечные круги вокруг кончика его члена, продлевая его пытку.

– Всего, – выдыхает Эван.

Его бедра снова двигаются вперед в поисках контакта, облегчения. Смеясь над его отчаянием, я провожу языком по члену, а затем беру его в рот.

Эван стонет так громко, что мог бы разбудить мертвого.

Есть в Эване то, по чему я скучала больше всего остального. Алкоголь, потеря сознания, пробуждение в чужом шкафу какого-нибудь склада в одежде, которая мне не принадлежала, – я запросто прожила бы без этих воспоминаний. Но, когда мы одни, он полностью отдает мне себя, абсолютно доверяет мне – это так трогательно. Вот наша сильная сторона.

Я наслаждаюсь тихими стонами, вибрирующими в его груди, и напряжением, сжимающим мышцы. То, как его руки опускаются к бедрам, затем – к моим волосам, пока он сопротивляется желанию глубоко и быстро вонзиться в мой рот, ведь однажды я легонько укусила его в знак предупреждения, и теперь он живет в страхе передо мной – совсем немного. Это наша игра. Я стою на коленях, но он в моей власти. Я заставляю его чувствовать только то, что даю ему. Удовольствие и предвкушение. Замедляюсь, чтобы продлить мучения, тороплюсь подвести его к краю разочарования. Пока наконец он не сдается.

– Джен, пожалуйста.

И я позволяю ему кончить, водя по члену рукой до тех пор, пока Эван не достигает оргазма. После, совершенно измученный, он сползает на землю и тянет меня лечь рядом с ним на одеяло.

Некоторое время мы молчим. Окруженные успокаивающей темнотой, негромким завыванием ветра, тревожащего пальмы, и шумом волн, набегающих на песок.

– Я говорил тебе, что мама написала мне? – внезапно спрашивает Эван.

Это совсем не то, что я ожидаю от него услышать: никогда не обсуждаю с ним эту тему. Не потому, что это как-то беспокоит меня, просто я знаю – это расстраивает Эвана.

– Она хочет, чтобы я встретился с ней в Чарльстоне. Надеется загладить свою вину.

– А Купер знает? – интересуюсь я.

– Нет. – Эван потягивается и кладет руки за голову. Мы лежим на спине, любуясь звездами. Его красивые черты лица напряжены. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него. – В последний свой приезд она украла его сбережения.

– Господи, это жестко.

– Куп почти все вернул, но… м-да. Излишне говорить, что в ближайшее время он не станет принимать ее с распростертыми объятиями.

– А ты хочешь с ней увидеться? – осторожно задаю вопрос.

Шелли – больное место для Эвана и его брата, всегда им была. В то время как я испытала облегчение, наконец-то освободившись от неудачных отношений с мамой, Эван уже много лет лелеет надежды на то, что однажды мать образумится и полюбит его. Но после встречи с ней они с братом всякий раз остаются совершенно опустошенными. Я не разделяю его веру в лучшее.

– Я не хочу, чтобы меня снова выставляли дураком. – Его голос звучит мрачно, измученно. – Знаю, как это выглядит. Купер думает, я идиот и ни черта не смыслю. Но это не так. Я понимаю, о чем он, но ничего не могу с собой поделать. А вдруг в этот единственный раз она говорит серьезно? Наверное, это глупо с моей стороны.

– Нет, – уверяю я его. Может, наивно, будто он выдает желаемое за действительное. Ни тому, ни другому я никогда особо не придавала значения. Но это не глупо.

– По-моему, все сложилось бы по-другому, если бы мы с Купом не были одни. Если бы отец все еще находился рядом. – Эван смотрит на меня с грустной улыбкой. – То есть если бы он не был придурком. И если бы у нас была куча братьев и сестер.

– У моей мамы было слишком много детей, – вмешиваюсь я. – Поверь, это не сделало ее лучше. Мне кажется, присутствие братьев помогло мне не чувствовать себя одиноко, но ситуацию с мамой не исправило, потому что ей всегда было плевать на меня.

Странно, но произнесение этих слов вслух, – что моей матери было плевать на меня, – приносит скорее утешение, нежели душевную боль. Давным-давно я сказала себе, что не нуждаюсь в ее любви, одобрении или внимании. Что я не стала бы тратить свое время на того, кого это не волнует. И продолжала повторять себе это до тех пор, пока не поверила полностью и без лишних сомнений. Теперь, после ее смерти, я не скучаю по потраченным впустую годам и не сожалею обо всех тех случаях, когда уберегала себя от попыток наладить отношения. Лучший подарок, который мы делаем сами себе, – это уважение наших потребностей, потому что никто другой этого не сделает.

– Ты бы не хотела иметь большую семью? – спрашивает Эван. – Свою, я имею в виду. Когда-нибудь в будущем.

Я задумываюсь, вспоминая все моменты, когда один из моих братьев заходил в ванную, чтобы помочиться, пока я была в душе. О том, как, вернувшись домой, заставала одного из них в моей постели с девушкой, поскольку второй запирался в комнате другого брата. Но вспоминалось и другое: все мои старшие братья набились в машину, чтобы научить меня водить, ведь отец к тому времени уже не мог выносить этого стресса. Учили меня играть в бильярд и в дартс. Как правильно пить и наносить удар. Они – кучка вонючих отвратительных животных. Но они мои родные.

– Да, наверное, хотела бы. – Хотя и не особо горю желанием думать о создании такой большой семьи: как представлю, что мы вшестером, должно быть, сделали с вагиной моей матери, я немного меньше виню ее за неприязнь к нам. – Однако не в ближайшее время.

– А я – да, – признается он. – То есть хочу большую семью. Я бы даже стал отцом-домоседом. Менял бы подгузники, готовил обед и все такое.

– Конечно. – Я фыркаю от смеха, воображая Эвана, стоящего перед домом с охапкой маленьких голых детей, в то время как за его спиной горит дом. – Найдешь себе сладкую мамочку, чья матка еще не состарилась окончательно?

Он пожимает плечами.

– А чем, черт возьми, я еще занимаюсь, по-твоему? Давай будем честны, я случайно попал в бизнес Леви. На самом деле я мало что сделал, чтобы заслужить это, разве что в основном приходил на работу вовремя. У Купера есть планы и амбиции. Он налаживает свой мебельный бизнес и все такое. Так почему бы мне не стать тем парнем, который остается дома с детьми?

– Я бы ни за что не подумала, что ты из таких. – Эвана никогда не интересовало, чего от него ожидают: общество требует от нас найти работу, жениться, завести детей и умереть с ипотекой, которую мы не можем себе позволить, и долгами по кредитной карте. – Наверное, я думала, что ты всегда планировал однажды сесть на свой байк и укатить в закат, или еще какое-то дерьмовое клише.

– Это похоже на отпуск, а не на жизнь. Мне нравится жить в маленьком пляжном городке, где все друг друга знают. Хорошее место для того, чтобы растить детей.

И все же в его голосе слышится неуверенность.

– Но?

– Но, ради всего святого, что я знаю о том, как быть отцом, а? Учитывая мои примеры для подражания, я, вероятно, навсегда травмировал бы и своих детей.

Я сажусь, чтобы встретиться с ним взглядом. В его легкомысленных словах мне слышатся боль и страдания, уже давно спрятанные под напускным весельем. Эван корит себя за то, что с ним сделали, ведь рядом больше некому взять на себя вину.

– Ты бы стал хорошим отцом, – мягко говорю я.

Очередное пожатие плеч.

– Да, наверное, я не до конца испортил бы их.

– Но ты должен быть не просто веселым папой, – напоминаю я ему, когда он тянет меня обратно вниз. Я кладу голову ему на грудь и перекидываю ногу через его бедро. – Учись дисциплине. Нельзя, чтобы твои дети закончили так же, как мы.

– Да уж, кошмар. – Он целует меня в макушку.

Даже после того, как закрываем глаза, мы все еще бормочем о том о сем до поздней ночи, пока наши слова не уплывают прочь и в конце концов мы не засыпаем. Обнаженные под звездами.

Глава четырнадцатая

Женевьева

Солнце поднимается сначала медленно, а затем внезапно – взрыв света заставляет мои веки приоткрыться. Я просыпаюсь с песком в заднице и даже не могу винить в этом похмелье. Потому что это он. Всегда он.

Все еще лежа голой на земле с прошлой ночи, я подтягиваюсь, чтобы выудить свою одежду. Нахожу телефон наполовину зарытым в землю, а нижнее белье – свисающим из кармана джинсов Эвана. На экране отражается дюжина пропущенных звонков и сообщений от отца и Шейна с одним и тем же вопросом: где я, черт возьми, нахожусь. Я опаздываю на работу больше чем на час, и, судя по их все более обеспокоенным эсэмэскам, они вот-вот готовы отправить поисковую группу и начать обзванивать больницы.

Эван еще спит на одеяле. В магазине меня ждет ад, но я все равно не в силах оторвать от него взгляд. От накачанных мышц его тела, загорелого и сильного. Воспоминания о прошлой ночи проносятся по моей коже множеством крошечных искр. Я бы сделала все это снова, продолжила с того места, на котором мы остановились, и к черту ответственность.

В этом-то вся проблема.

Он переворачивается, обнажая спину, и я впервые понимаю, что прошлой ночью темнота не позволила мне ее разглядеть. На нижней части спины, чуть выше правого бедра, среди других татуировок изображена небольшая пляжная бухта с двумя знакомыми пальмами, согнутыми от ураганов и перекрещивающимися друг с другом. Похожими на те, что позади меня. Это наше место. Наше идеальное убежище на земле.

Что только усложняет ситуацию.

Эван шевелится, пока я собираю волосы в пучок и вытаскиваю ключи из песка.

– Привет, – бормочет он с восхитительно сонным видом.

– Я опаздываю.

Он резко выпрямляется с озабоченным выражением лица.

– Что не так?

Только протерев глаза, понимаю, что мое зрение затуманено слезами. В попытке успокоиться я делаю глубокий вдох и выдох, от чего меня немного шатает.

– Это была ошибка.

– Подожди-подожди. – Эван находит свои штаны и встряхивает их, чтобы начать одеваться, в его торопливых движениях заметна паника. – Что случилось?

– Я же говорила тебе, что мы не можем этого сделать. – Отступив назад, я смахиваю слезы с глаз. Все, о чем сейчас мечтаю, это убежать. Убежать от него так быстро, как только могу, ведь каждая секунда, проведенная вместе с ним, лишь ослабляет мою решимость.

– Джен, эй. Остановись. – Он хватает меня за руки, чтобы утешить. – Поговори со мной немного.

– Мы не можем продолжать это. – Я умоляю его поверить в то, что, как я уже знаю, выходит за рамки его понимания. – Мы не подходим друг другу.

– Откуда это взялось? Прошлой ночью…

– Есть люди, которые рассчитывают на меня. – Отчаяние сдавливает горло. – Мой отец, братья. Мы все усердно трудимся над тем, чтобы удержать бизнес на плаву. Я не могу отмахнуться от семьи, чтобы скрываться с тобой всю ночь. – Я нервно сглатываю. – Пока мы вместе, я не могу себе доверять.

– И что в этом такого плохого? – Эван в отчаянии отворачивается, дергая себя за волосы. – Мы хорошо провели время, и никто не пострадал.

– Мы оба опаздываем на работу, потому что не спали всю ночь, трахаясь как подростки, чьи родители уехали из города. Когда мы повзрослеем, Эван?

Он поворачивается ко мне, его темные глаза сверкают разочарованием.

– Что такого ужасного в том, что я хочу быть с тобой? Почему ты хочешь наказать нас за это? – восклицает он, указывая на пространство между нами. – Почему ты наказываешь себя за то, что чувствуешь что-то ко мне?

– Я решила начать больше заботиться о себе. Это означает, что впервые в жизни я несу ответственность. Но всякий раз, как вижу тебя, я забываю, что окружающий мир вообще-то еще существует. Вот почему я не попрощалась с тобой перед отъездом. Потому что знала… – Я останавливаюсь, прежде чем остальные чувства успевают вырваться наружу.

– Что ты знала?

Я колеблюсь, вспоминая страдания, отразившиеся на его лице прошлой ночью, когда он признался, как мой уход ранил его. Точно огромный кусок откололся от меня и просто исчез. Я причинила ему сильную боль, намного более сильную, чем предполагала. И от того, что я делаю Эвану больно, у меня сводит живот. Мне претит это, особенно сейчас, но… не уверена, что у меня есть выбор.

– Вчера ты сказал, что хотел бы, чтобы я рассказала тебе о разборке с Рэндаллом, – наконец произношу я.

– Да… – Его тон настороженный.

– Ну, я пыталась. В ту ночь я не сомкнула глаз. Не спала и минуты, все думая о том, что натворила, вновь и вновь переживала свое унижение. Это не было абсолютное дно, но – уже первый тревожный звоночек. Стало очевидно, что вечеринки превратились в настоящую проблему и начали затуманивать мой разум. Я бы ни за что не появилась на пороге дома Кайлы Рэндалл посреди ночи, если бы была трезва.

С отвращением, – направленным на себя, а не на него, – качаю головой. Хотя им я тоже была не слишком довольна на следующее утро после моего неожиданного визита в дом Рэндаллов.

– Я знала, что ты гулял с парнями той ночью и, вероятно, будешь ночевать дома, поэтому все утро ждала, когда ты позвонишь или напишешь мне, – признаюсь ему. – А когда ты этого не сделал, я в конце концов поехала к тебе домой, чтобы рассказать о случившемся в доме Рэндаллов.

Хмурая складка появляется на его губах.

– Не припоминаю, чтобы ты приходила.

– Потому что ты все еще валялся в отключке, – резко говорю я. – Был час дня, я зашла к тебе домой и обнаружила, что ты храпишь на диване, а на кофейном столике разбросаны пустые бутылки и полные пепельницы. На полу разлито пиво, под шлепанцами все липко, и кто-то, наверное, уронил косяк на кресло, потому что там виднелась прожженная дыра. – Я тихо вздыхаю, снова качая головой. – Я не стала тебя будить, а просто развернулась и пошла домой. И там начала собирать вещи.

Теперь Эван выглядит испуганным.

– Ты уехала из города, потому что у меня было похмелье после ночи с парнями? – В его голосе слышатся оборонительные нотки.

– Нет. Не совсем. – Я стараюсь не застонать. – Это был просто еще один тревожный звонок, ясно? Я поняла, что мне никогда бы не удалось изменить свои привычки, если бы мы были вместе. Но если бы я сказала, что хочу уйти, ты бы убедил меня остаться. – Во рту появляется горький привкус, но Эван ни в чем не виноват. Это только моя вина. – Я не могу сказать тебе «нет». Мы оба это знаем.

– И я не могу тебе отказать, – просто говорит он, прерывисто выдыхая. – Ты могла поговорить со мной, Джен. Черт, я бы поехал с тобой, не сомневайся.

– Да. И это я знала. Но ты плохо влияешь на меня. – Заметив его обиженный взгляд, быстро добавляю: – Это палка о двух концах. Я тоже плохо влияла на тебя. И беспокоилась, что если мы покинем Авалон-Бэй вместе, то просто перенесем эти вредные привычки туда, где окажемся. И я решила покончить с ними и обрубить все связи.

Взяв ботинки, я готовлюсь к тому, что будет дальше. После стольких месяцев легче не стало.

– Тебе тоже следует подумать о том, чтобы взять себя в руки. Мы больше не дети, Эван. Если не изменишься, однажды проснешься и поймешь, что стал тем, кого ненавидишь больше всего.

– Я не мои родители, – цедит он сквозь стиснутые зубы.

– Все дело в выборе.

Какое-то мгновение я колеблюсь, но затем делаю шаг вперед и целую Эвана в щеку. Когда его взгляд смягчается, я отхожу на приличное расстояние, прежде чем он успеет передумать. Ведь я правда забочусь о нем. Забочусь слишком сильно, черт возьми.

Однако не могу взять на себя ответственность за его жизнь, когда едва способна управлять своей.

Заехав домой переодеться, я наконец добираюсь до офиса, где ждет меня отец. Я сразу понимаю, что дело плохо, когда вижу его сидящим в мамином кресле. Ну, теперь – в моем кресле. Папа практически никогда не заходит в офис и совершенно точно никогда не садится, предпочитая осматривать стройплощадки и встречаться с клиентами. Этот мужчина не переставал двигаться с того самого дня, как впервые пошел работать к своему отцу в одиннадцать лет.

– Давай поговорим, – предлагает он, кивая на стул перед собой. – Где ты была?

– Извини за опоздание. Я гуляла и проспала. Этого больше не повторится.

– Угу. – Отец отхлебывает кофе, отодвинув стул к стене. – Знаешь, я тут сидел, пока ждал тебя, и задумался. И мне пришло в голову, что я никогда по-настоящему не учил тебя в детстве дисциплине.

Да уж, то еще преуменьшение. Пусть папа никогда не вел себя чересчур строго, но мне, наверное, было легче всего, поскольку я являлась единственной дочерью в доме, полном мальчиков. В этом заключалась одна из причин, по которой мы так хорошо ладили.

– И, возможно, мне стоит взять на себя некоторую ответственность за то, как все вышло, – медленно и задумчиво произносит он. – Все эти вечеринки и неприятности… Я не оказал тебе никакой услуги, позволив вести себя подобным образом.

– Я почти уверена, что в любом случае сделала бы то, что хотела, – сознаюсь я. Отец отвечает понимающей усмешкой. – По крайней мере, так я не выросла с ненавистью к тебе.

– Да, но предполагается, что в тот или иной период своей жизни подростки хотя бы немного должны ненавидеть своих родителей.

Наверное, это правда, но я предпочитаю другой путь, зная, что может быть иначе.

– Я пытаюсь стать лучше, – я надеюсь, что папа видит искренность в моем взгляде. – Это был промах, но, обещаю, это не войдет у меня в привычку. Поверь, ты можешь на меня рассчитывать. Я понимаю, как важна для тебя сейчас моя помощь.

Он подается вперед.

– У нас обоих получится добиться большего, малышка. По правде говоря, ты прекрасно справляешься. Здесь все идет как по маслу. Клиенты любят тебя. Они только и твердят о том, какой очаровательной молодой женщиной ты стала.

Я ухмыляюсь.

– Я могу вести себя хорошо, если захочу.

– Что ж. – Папа встает и обходит стол. – Не буду мешать тебе. Считай, что это твой первый официальный выговор, малышка. – Он гладит меня по голове и уходит.

Странно, но, думаю, мне это даже понравилось – разговаривать с отцом как взрослая. Я ценю, что он уважает меня настолько, чтобы сказать, как я облажалась, но не ругая за одну-единственную ошибку. И мне очень льстят его слова о том, будто я отлично справляюсь. Согласившись руководить офисом, я была в ужасе, думая, что все испорчу, загублю бизнес и оставлю отца банкротом. Вместо этого оказывается, что я и правда могу быть хороша в этом деле.

В кои-то веки я хоть что-то делаю правильно.

Глава пятнадцатая

Эван

Раньше мне нравилось оставаться одному на стройплощадке, вешать гипсокартон или заливать подъездную дорожку. Дайте мне список заданий и восемь часов, и я без проблем все это сделаю. В одиночку у меня всегда получается работать быстрее, особенно если не нужно слушать радио какого-нибудь придурка или рассказы о его больной любимой рыбке. Сегодня все по-другому. Целое утро я провожу в доме Уэстов, устанавливая новые кухонные шкафы, но у меня на это уходит в два раза больше времени, чем следовало бы. Эти чертовы дверцы шкафов не хотят выравниваться. Все валится из рук. А в какой-то момент я, мать вашу, чуть не просверлил палец.

Прошло несколько дней с тех пор, как Джен сбежала с нашего места и не отвечала на сообщения. Мои звонки попадали прямиком на голосовую почту. Это сводило с ума. Она просто сбросила на меня бомбу, слепив ее из правды и обвинений, а потом решила игнорировать меня. Она едва дала мне возможность ответить.

С другой стороны, что, черт возьми, я вообще мог сказать? Очевидно, отчасти я был прав, упрекая себя в том, что во мне главная причина ее отъезда. Рэндалл привел мяч в движение, но я забил его ногой в сетку. Гол! А Джен и след простыл.

Я – ее тревожный звоночек. Боже. Валяющийся на диване с ужасным похмельем, я прогнал девушку, которую люблю больше всего на свете, прочь из моей жизни.

Это разрывает сердце.

Я борюсь с болью, опутавшей горло, рука снова слишком сильно сжимает дрель. Черт. Я убью себя на этой работе, если не начну сосредотачиваться на деле.

Нет, я отказываюсь брать всю вину на себя. С каких это пор я стал причиной всех ее бед? Похоже на удобный предлог, чтобы не разбираться с ее собственными демонами. Возможно, я и был неудачником и заядлым искателем неприятностей бо́льшую часть своей жизни, но, по крайней мере, теперь не пытаюсь свалить эту вину на всех остальных.

– Привет, чувак. – Младший брат Джен Крейг заходит на кухню в футболке и баскетбольных шортах. Он кивает мне, доставая содовую из холодильника. – Хочешь пить?

Я бы с удовольствием выпил пива, но все-таки беру газировку.

– Спасибо.

Можно сделать перерыв, учитывая, что все равно совершенно потерял представление о том, что делал.

– Как тут у нас дела? – спрашивает Крейг, осматривая покрытый пылью ужас, который представляет собой наполовину разрушенная кухня. Он садится за стол – на нем скатерть и мои ящики с инструментами.

– Медленно, – честно отвечаю я, – но я все сделаю. – Или Леви надерет мне задницу. – Готов переехать отсюда?

Крейг пожимает плечами, потягивая содовую.

– Наверное. Странно думать, что в следующий раз, когда я вернусь, этот дом уже не будет нашим.

Он замолкает, изучая надпись на боку своей банки. Он всегда был тихим ребенком. На четыре года младше Джен, настоящий маменькин сынок. Это вызывало у нее зависть, но также заставляло особенно опекать его.

Я прислоняюсь к стойке.

– Чем собираешься заняться этим летом? Большие планы?

Он уклоняется от ответа, какое-то время уставившись в стол. Затем его взгляд бесцельно блуждает по комнате, а плечи сгорблены, как у ребенка, сидящего на задних рядах в классе, который не хочет, чтобы его вызывали к доске.

– Ты решишь, что это глупо, – наконец выдавливает он.

– Что именно? – уточняю я. – Выкладывай.

Крейг неохотно вздыхает.

– Мы с Джеем подписались на участие в программе «Старшие братья». Наставничество детей и все такое. Как-то так.

Почему я не удивлен? Эти двое всегда были бойскаутами в семье. Пока Джен и два ее старших брата поднимали шум и плохо влияли на Билли, Джей с Крейгом делали домашнее задание и убирались в своих комнатах. По-моему, когда у тебя шестеро детей, кто-то из них обязательно вырастет хорошим.

– Это круто, – говорю я. – Тебе нравится?

Он застенчиво кивает.

– Приятно, когда мой младший брат с нетерпением ждет возможности потусоваться. У него не так много друзей, поэтому, когда мы собираемся что-то делать, для него это много значит.

Крейг идеально подходит для таких занятий. Немного наивный и мягкий, но славный парень. И, самое главное, умный и ответственный. Оставьте меня с детьми на десять минут, и они, вероятно, каким-нибудь образом загорятся. Что заставляет меня снова задуматься о Джен и нашем разговоре на пляже о семье и детях. Мне кажется, она права: если бы у меня когда-нибудь появилась семья, я должен был бы, по крайней мере, научиться тому, как не убить своего ребенка. Понятия не имею, как мои родители спасли нас с Купером от утопления в ванне. Эти двое едва могли стоять на ногах после десяти утра.

– Она не придет, пока ты здесь, – сообщает Крейг.

Я хмурюсь.

– А?

– Моя сестра. Она ушла рано утром, чтобы не столкнуться с тобой, и не придет обратно, пока не удостоверится, что ты ушел. – Крейг делает паузу. – Если думаешь дождаться ее, то зря.

Проклятье. Почему-то от этого парня веет еще бо́льшим холодом.

– Джен сама тебе это сказала?

Он пожимает плечами.

– Так вы, ребята, в ссоре?

– Я – нет. – Хотел бы я как-то дать ей понять, что она может просить от меня что угодно. Несмотря ни на что, я это сделаю.

– Знаешь, когда я был ребенком, то вроде как равнялся на тебя.

Слова Крейга застают меня врасплох.

– Правда?

– Но уже нет.

Ох. А этот парень наносит удары без продыху.

– Вообще-то, предельная честность становится намного менее привлекательной, когда становишься достаточно взрослым, чтобы тебе могли надрать задницу, – напоминаю я ему.

У него хватает порядочности покраснеть.

– Прости.

– Так что же изменилось?

Несколько секунд он обдумывает этот вопрос, а затем с выражением жалости на лице, которое сразило бы наповал других мужчин, Крейг произносит:

– Плохие парни остались в прошлом.

Что ж.

Не каждый день меня отчитывает бойскаут.

Позже тем же вечером я захожу в одно из своих привычных заведений, чтобы пропустить пару стаканчиков с Тейтом, Уайетом и ребятами. После пары кружек пива мы направляемся к бильярдным столам и предаемся нашему любимому занятию – надувательству туристов. В конце концов они нас разоблачают, и мы начинаем играть в свое удовольствие. Делимся на команды: я и Тейт против Уайета и Джорди. Наличные, которые мы только что выжали из туристов, лежат аккуратной стопкой на углу стола. Победители получают все.

Симпатичная блондинка в розовом сарафане за соседним столиком наблюдает за мной, в то время как, я полагаю, ее парень совершенно не обращает на это внимания, расхаживая вокруг стола и опрокидывая одну рюмку за второй. Возможно, я бы что-то и предпринял по поводу такой пикантной ситуации, если бы Женевьева Уэст не сжимала мое сердце в кулаке. Но с самого ее возвращения в Авалон-Бэй у меня не было ни малейшего интереса к другим женщинам. Только к одной.

– Куп придет? – спрашивает Тейт, протягивая мне кий. Мой черед пробивать.

Я прицеливаюсь и промахиваюсь, царапая шар.

– Сомневаюсь.

– Женушка его больше не выпускает, – язвит Уайет, легко исправляя мою оплошность, делая точный удар.

Уайет прав лишь отчасти. Маккензи не удерживает Купера от гуляний с парнями, скорее, они становятся одним целым и предпочитают компанию друг друга чьей-либо еще. Они счастливы от пребывания в своем личном любовном пузыре. Какое-то время мне казалось облегчением, что Мак удалось смягчить Купера, но теперь эта их любовная аура поглощает весь дом, а это уже не так весело.

Или я просто завидую. Может, я обижен на то, что Куп швыряет мне в лицо свои идеальные отношения, но делает все, что в его силах, чтобы я был несчастен. Не существовало ни одной веской причины, по которой они с Мак могли бы сойтись, не говоря уже о том, чтобы и дальше оставаться вместе. Но они послали всех нас к чертям и закрутили роман. Почему я не могу получить то же самое?

– Твоя очередь. – Тейт снова тычет в меня кием.

– Нет, я пас. – Бросаю взгляд в сторону нашего столика. – Эй, Донован, займи мое место.

– Ой, да ладно, – насмехается надо мной Уайет с другого конца стола. – Хочу по-честному тебя поиметь.

Я тянусь за своим пивом и обнаруживаю, что оно закончилось.

– Я в туалет, а потом еще по одной.

– Ну, ты его слышал, – говорит Уайет, хлопая нашего приятеля Донована по спине. – Тогда твоя очередь.

Быстро сбегав в туалет, вытираю руки бумажным полотенцем и отправляю его в мусорное ведро у двери. Затем выхожу в коридор в тот самый момент, когда кто-то выходит из дамской комнаты. Это Лорен, бывшая Уайета.

– Эван, привет, – улыбается брюнетка.

– А, привет. – Я по привычке наклоняюсь, чтобы обнять ее. Хоть они с Уайетом и расстались, но Рэн была частью нашей компании много лет. Я не могу избегать ее и сомневаюсь, что Уайет захотел бы этого. – Как у тебя дела, Рэн?

– Довольно неплохо. Провела много времени в Чарльстоне со своей сестрой. – Она поднимает тонкую руку, чтобы провести ладонью по блестящим волосам, привлекая мое внимание к рукаву татуировок. Большая часть рисунков выполнена Уайетом, который недавно набил много и моих тату. – А как насчет тебя?

– Ничего нового сообщить не могу, – беспечно отвечаю я.

– Слышала, Джен вернулась в город. Мы хотим пообедать где-нибудь на следующей неделе.

– Ага, вернулась.

У Рэн чуть выше рта появляется ямочка, а в глазах искрится веселье.

– Полагаю, она не бросилась обратно в твои объятия?

Я слабо улыбаюсь.

– Хорошая догадка.

На мгновение задумавшись, Рэн облизывает нижнюю губу кончиком языка.

– Нам тоже стоит пообедать как-нибудь на днях. Или, еще лучше, выпить.

Мои брови взлетают вверх.

– Приглашаешь меня на свидание, Рэн? Ты ведь знаешь, я не могу согласиться на это.

Может, я и полный идиот, но Уайет – один из моих лучших друзей. Я бы никогда не стал встречаться с его бывшей.

– Я не хочу с тобой трахаться, – она хрипло смеется. – Просто подумала, что это будет на руку нам обоим, если мы сходим куда-нибудь пару раз. – Рэн ухмыляется. – Наши бывшие не слишком хорошо справляются с ревностью.

– Да уж, они такие, – соглашаюсь я. – Но я все равно не могу так поступить с Уайетом, даже если это не по-настоящему.

– Справедливо. – Рэн тепло сжимает мою руку. – Увидимся, Эв. Передай от меня привет ребятам.

Я смотрю, как она неторопливо уходит, покачивая бедрами. Женщины с такими задницами опасны.

В баре я прошу бармена налить мне порцию бурбона для себя и порцию шотов и пива для парней. Сегодня вечером здесь не слишком многолюдно. Только завсегдатаи. На экранах телевизоров над головой мелькают спортивные передачи, а в аудиосистеме звучит рок 90-х. Я опрокидываю свой бурбон как раз в тот момент, когда вижу, как Билли Уэст занимает место в другом конце бара.

Я колеблюсь, поскольку не уверен, относится ли он к нашей с Джен истории более снисходительно, нежели Крейг, но я уже исчерпал все другие разумные способы разобраться в наших с ней отношениях. Если кто-нибудь и знает, что творится у нее в голове, так это Билли.

Поставив пустую рюмку на стойку, я подхожу и сажусь на табурет рядом с ним.

– Нам нужно поговорить, – начинаю я. – Что, черт возьми, происходит с твоей сестрой?

Билли искоса смотрит на меня.

– Что ты сделал на этот раз?

– Ничего. В этом-то все и дело.

– Так почему ты спрашиваешь меня?

Я прищуриваюсь. Этот маленький засранец на два года младше меня, и я до сих пор помню все шалости, которые мы с Джен устраивали над ним, поэтому мне не очень нравится его тон.

– Потому что она не отвечает на свой чертов телефон.

– Похоже, это твоя проблема.

Самоуверенный мелкий ублюдок.

– Послушай, я знаю, она разговаривает с тобой. Так что просто скажи мне, что я должен сделать, чтобы вернуть ее, и я оставлю тебя в покое.

Билли со стуком ставит свою пивную бутылку и издает саркастический смешок, поворачиваясь, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

– С чего бы мне хотеть, чтобы она приняла тебя обратно? Весь последний год я наблюдал, как ты напиваешься в хлам, встречаешься с бесконечной вереницей студенток, дерешься со всеми богатыми придурками, которые попадаются тебе под руку, и не делаешь ничего значимого в своей жизни.

– Ты серьезно? Я теперь совладелец чертова бизнеса. Совсем как твой старик. Я сам зарабатываю себе на жизнь, трудясь изо дня в день. Как это «ничего значимого»?

– Верно, бизнес, который ты не создавал. Он просто перешел к тебе, точно так же, как бизнес моего отца перешел к нам. Но я не хожу и не поздравляю себя с этим.

– Да пошел ты! Не у всех из нас дома были мама с папой, которые каждое утро готовили блинчики. Может, не стоит говорить о дерьме, которого не понимаешь.

Я чувствую угрызения совести в ту же секунду, как упоминаю его мать, но уже слишком поздно брать слова назад. В любом случае, я стою на своем. Если братец Джен хочет осудить меня, пусть катится ко всем чертям. Меня не интересует его мнение.

– Джен наконец-то пытается наладить собственную жизнь, – цедит он, бросая на стойку немного наличных. – А ты делаешь все, чтобы удержать ее в дерьме вместе с собой. Так нельзя обращаться с тем, кто тебе небезразличен.

Я напоминаю себе, что избивать младшего брата Джен до полусмерти – это не лучший способ завоевать ее расположение.

– Она мне и правда небезразлична, – шиплю я.

– Тогда вот мой совет, – парирует Билли, возвышаясь надо мной. – Хочешь, чтобы моя сестра впустила тебя обратно в свою жизнь? Для начала наладь свою.

Глава шестнадцатая

Эван

Два дня спустя я просыпаюсь ранним утром после очередной беспокойной ночи. Вместо того чтобы валяться в постели, как бездельник, я встаю с первыми лучами солнца, намереваясь вывести Дейзи на прогулку по пляжу, а затем искупать ее на подъездной дорожке, дабы она выглядела сияющей и чистой. Переодевшись в свой лучший наряд, нечто среднее между похоронным костюмом и грязным мешком, я пристегиваю поводок к ошейнику Дейзи и возвращаюсь на кухню за еще одной чашкой кофе.

Увидев, как Купер и Мак завтракают на террасе, я высовываю голову из раздвижных стеклянных дверей.

– Привет. Просто чтобы вы знали, я забираю Дейзи погулять на пару часов.

– Куда? – хмыкает Купер с набитым вафлями ртом.

– Присядь, – предлагает Мак. – Вафель много. Ты уже поел?

– Не, я в порядке. Взял смену в доме престарелых. Дама по телефону сказала, что старики любят собак, поэтому я приведу Дейзи.

– Это что, какой-то эвфемизм[12]? – спрашивает она со смехом и поворачивается к Куперу, чтобы тот поддержал ее.

Мой брат выглядит таким же сбитым с толку, как и его девушка.

– Если и так, я не знаю, для чего этот код.

– Ладно, мне пора бежать. Да, кстати, – обращаюсь к Куперу, – я беру твой грузовик.

Затем захлопываю дверь прежде, чем он успевает ответить.

Я могу только представить, какой разговор они ведут у меня за спиной. Эван сошел с ума? Очевидно же, что он нигде не работает волонтером, верно?

Что ж, им же хуже, потому что я, черт возьми, и правда собираюсь стать волонтером. Мой последний разговор с Джен, за которым последовала беседа с Билли прошлой ночью, заставил задуматься о том, как на самом деле выглядит «налаживание моей жизни». Честно признаться, я и не думал, что моя жизнь была в таком раздрае. Это не значит, что я полный бездельник. У меня есть работа – отчасти мой собственный бизнес. Есть дом и мотоцикл. Старый джип, на починку которого я трачу больше времени, чем на вождение.

До черта людей, с которыми я вырос, стремились к гораздо меньшему. И многие поставили бы деньги на то, что я закончу намного хуже. Тем не менее, если всего этого для Джен недостаточно, прекрасно. Я могу стать лучше. Ей кажется, будто я не могу измениться? Посмотрим.

Начиная с сегодняшнего дня я говорю только правду. Перестаю пить. Больше никаких драк. Я официально выполняю миссию по самосовершенствованию, превращаюсь в полноценного хорошего мальчика. Что, по данным Google, включает в себя волонтерскую работу.

Так что подавайте сюда старичков.

В доме престарелых Дейзи приходит в восторг от новых странных запахов. Ее маленький хвостик взволнованно шлепает по линолеуму, она натягивает поводок, стремясь исследовать окрестности, пока я вношу свои данные на стойке регистрации и представляюсь.

Координатор волонтеров по имени Элейн встречает меня в вестибюле, широко улыбаясь в знак приветствия.

– Эван! Приятно познакомиться с вами лично! Мы всегда ценим наших посетителей. – Она пожимает мне руку, а после опускается на одно колено, чтобы поприветствовать Дейзи. – И мы обожаем таких красивых девчонок!

Я наблюдаю, как женщина средних лет заискивает перед Дейзи, почесывая ее за ушами и уворачиваясь от языка, который только вчера вечером снова угодил в мусорное ведро.

Эта собака даже не понимает, как легко ей все дается.

– Ага, ну а мы любим делать что-нибудь для людей, – говорю я, а затем сожалею о том, как неубедительно это звучит в моих устах.

Элейн ведет нас на экскурсию по двухэтажному зданию. Если начистоту, это не так жутко, как я себе представлял. Я воображал нечто среднее между больницей и приютом для умалишенных, но это место совсем не жуткое. Никто не бродит с отсутствующим взглядом в ночной рубашке, бормоча что-то себе под нос. Это скорее многоквартирное здание с больничными поручнями, прикрепленными к стенам.

– Несколько лет назад мы провели капитальный ремонт. У нас есть ресторан с полным спектром услуг, где ежедневно подают трехразовое питание, а также кафе и кофейня, где наши обитатели могут перекусить и посидеть с друзьями. Конечно, менее мобильным жильцам мы доставляем еду в их комнаты.

Элейн продолжает рассказывать мне о мероприятиях, которые они организуют, когда мы проходим мимо одной из общих комнат, где старики сидят за мольбертами и рисуют. Очевидно, именно здесь я проведу значительную часть своего волонтерского времени.

– Есть ли у вас какие-нибудь особые умения или таланты? – интересуется она. – Может, играете на каком-нибудь инструменте?

– Э-э, нет, боюсь, ничего подобного. – Я и правда провел несколько месяцев в средней школе, думая, будто могу научиться играть на гитаре, но это оказалось чертовски сложно. – В основном я умею что-то мастерить. Практически что угодно.

– Тогда поделки, – говорит она с милой улыбкой, которую я предпочитаю игнорировать. – И, конечно, нашим жителям нравится, когда к ним приходят четвероногие друзья. Так что мы можем составить расписание и для вашей собачки.

В одном из жилых коридоров Элейн с тихим стуком заглядывает в открытую дверь.

– Арлин, можно нам войти? У вас особый посетитель.

Арлин, крошечная беловолосая женщина, похожая на фею, сидит в глубоком кресле и смотрит телевизор. Она машет нам хрупкой рукой, которая, такое ощущение, может оторваться, если женщина сделает резкое движение. Но она улыбается в ту же секунду, как ее затуманенный взгляд останавливается на Дейзи.

– Арлин, это Эван и Дейзи. Они будут работать здесь волонтерами, – представляет нас Элейн. – Арлин – одна из наших любимых жительниц. Она переживет всех нас, не так ли?

Затем, словно бросая ребенка в центр бассейна, дабы научить его плавать, Элейн кидает нас с Дейзи на расправу Арлин и ее каналу о погоде.

– Тебе лучше загнать машину в гараж, Джерри, – обращается ко мне Арлин, гладя Дейзи, которая запрыгнула ей на колени. – По телевизору говорят, что будет дождь.

Сначала я не отвечаю, совершенно сбитый с толку. Но поскольку старушка продолжает бурно болтать, становится очевидно, что она принимает меня за кого-то по имени Джерри. Насколько я понимаю, это ее муж.

Я ничего не смыслю в правилах дома престарелых, поэтому не уверен, можно ли мне присесть на край кровати пожилой леди. Но в комнате есть только один стул, и Арлин сидит на нем. Поэтому я остаюсь стоять, неловко засовывая руки в задние карманы.

– Твой брат все еще на севере? – спрашивает она после того, как синоптик отмечает череду сильных гроз, надвигающихся на побережье Новой Англии. – Ты должен убедиться, что он заменил те желоба, как ты ему сказал, Джерри. Ему не нужны новые утечки, как в прошлом сезоне.

Я коротко киваю.

– Да, я ему скажу.

Арлин продолжает в том же духе больше часа, и я понятия не имею, что делать, кроме как подыгрывать. Как вообще стоит реагировать на человека, у которого, вероятно, слабоумие? Это как будить лунатика? Стоит ли его разбудить? Черт возьми, не знаю. Им бы помещать такую информацию в брошюру или что-то в этом роде. На самом деле я начинаю думать, что Элейн – ужасный координатор волонтеров и что такая работа обязательно должна сопровождаться какой-то подготовкой.

– Джерри, – начинает Арлин во время рекламы. За последние пять минут она заставила меня переключить канал раз пять, поскольку, похоже, ни черта не помнила, что смотрела: – Я хочу принять ванну. Ты не поможешь мне дойти до ванны?

– Э-э-э…

Нет уж. Я сваливаю. Раздевать старушек – это уже слишком. К тому же Дейзи начинает проявлять беспокойство, спрыгивает с колен Арлин и обнюхивает комнату.

– Может, я лучше найду кого-нибудь, кто мог бы помочь? – предлагаю я.

– О нет, в этом нет необходимости, Джерри. Ты – единственная помощь, которая мне нужна. – Лучезарно улыбаясь, Арлин начинает вставать, затем, пошатываясь, опускается обратно на стул.

– Вот, – я помогаю ей подняться на ноги. В тот момент, когда старушка выпрямляется, она крепко сжимает мою руку. – Как насчет того, чтобы нажать на кнопку вызова и…

– Арлин, милая, куда ты собралась?

Крупный парень в белом халате заходит в комнату и вырывает Арлин из моих рук.

Я бросаю на него взгляд.

– Ей было трудно встать, так что…

– Джерри собирается меня помыть, – радостно сообщает Арлин, подходя под руку с санитаром к своей кровати.

– Ты принимала ванну сегодня утром, – напоминает он ей, помогая снять тапочки и забраться в постель. – Как насчет того, чтобы вздремнуть перед обедом?

Пока он занимается с ней, я пристегиваю к Дейзи поводок, а затем, когда санитар мне кивает, следую за ним из комнаты.

– Она думала, я ее муж, – выдаю я ему в качестве объяснения.

Санитар ухмыляется и качает головой.

– Неа, братишка. Ум у этой милой старушки острый, как гвоздь. Она просто пыталась немного порезвиться с новичком. Такой трюк она проделывает со всеми красавчиками. – Хохоча, он хлопает меня по плечу. – И она не единственная. Мой совет: никому не доверяй.

Дома престарелых – это сущий кошмар.

Когда Элейн наконец возвращается после того, как бросила меня на амбразуру, то не проявляет особого сочувствия к моим испытаниям. Похоже, ее отношение связано с самим учреждением. Персонал, по-видимому, уже смирился с беззаконием. Старики здесь всем заправляют.

В конце концов Элейн приводит меня к пилоту вертолета времен Корейской войны по имени Ллойд. Его комната украшена примерно дюжиной старых фотографий, на которых он запечатлен в шлеме и комбинезоне. Когда мы входим, он лежит в постели и ворчит над газетой, которую читает с помощью увеличительного стекла на ручке, прикрепленной к прикроватному столику.

– Ллойд, – произносит Элейн, – этот молодой человек хотел бы провести с тобой некоторое время, если ты не против.

– Неужели никто больше не редактирует эти чертовы газеты? Только на этой странице допущены две орфографические ошибки. Когда газета стала выглядеть как домашнее задание ленивого ребенка? – Он поднимает взгляд ровно настолько, чтобы заметить Дейзи, стоящую рядом со мной. – Убери отсюда эту псину, – рявкает он. – У меня аллергия.

– У тебя нет аллергии на собак, Ллойд, – говорит ему Элейн с интонацией, которая наводит на мысль, что это не первая их ссора. – А Дейзи очень милая. Не сомневаюсь, вы двое прекрасно проведете время.

Ллойд фыркает и возвращается к просмотру газеты, в то время как Элейн оставляет меня, еще раз похлопав по спине. Это похоже на какое-то странное рукопожатие – все, кто здесь работает, предупреждают меня, что теперь, когда я вошел, уже никогда не смогу выбраться.

– Он безобиден, – бормочет Элейн с порога. – Поговори с ним о Джесси. Он любит говорить о птичке.

«Птичка» – это маленький желтый комочек, который я не заметил в клетке у окна. Элейн скрывается в коридоре, оставляя меня запертым в крошечной комнате с капризным стариком, который свирепо смотрит на меня.

Я замечаю еще одну фотографию на его стене и подхожу ближе, чтобы рассмотреть ее.

– Вы встречали Бадди Холли[13]?

– Что? – Ллойд, прищурившись, смотрит на фотографию, на которой они с музыкантом позируют возле автобуса, припаркованного в переулке. – Да, я знал Чарльза. Раньше, когда музыка что-то значила.

– Вы были друзьями?

Дейзи, явно в страхе перед стариком, лежит на полу в изножье кровати.

– Я был роуди[14]. Таскал снаряжение и тому подобное. – Еще раз фыркнув, Ллойд с шумом сворачивает газету и откладывает ее в сторону. – Я как раз садился в поезд в Нью-Йорке после возвращения из Кореи, когда увидел этого тощего парня. Он едва мог поднять свою гитару и все эти сумки с футлярами. Я предложил ему помощь.

Ллойд, кажется, немного воодушевляется, хотя и неохотно. Он вспоминает о путешествиях по стране с Холли, Элвисом Пресли и Джонни Кэшем. О побеге от копов и обезумевших фанатов. О спущенных шинах и ограблении у черта на куличках еще в те времена, когда нельзя было запросто вызвать автомеханика, стоя на обочине дороги. О том, как он пешком волочил гитарные усилители до ближайшей заправки в десяти милях. Оказывается, Ллойду есть что рассказать, если просто позволить ему выговориться. И, честно говоря, мне нравится слушать его захватывающие истории. Этот мужик по-настоящему жил.

Все идет хорошо – он ни разу не потребовал искупать его и не назвал меня Шейлой – до тех пор, пока он не просит меня покормить его птицу и налить свежей воды в клетку. Когда я открываю ее, птичка вылетает, что поначалу, кажется, Ллойда совсем не беспокоит.

Но мы оба слишком поздно понимаем, что в комнате находится собака и ей весь день было скучно.

Будто в замедленной съемке, попугай перелетает на комод. Дейзи навостряет уши, поднимает голову, низкое рычание зарождается в глубине ее пасти. Встревоженная птица взлетает. Дейзи подпрыгивает и нападает на крошечное существо – оно взрывается облаком желтых перьев и исчезает.

Прощай, Джесси.

Глава семнадцатая

Эван

Я: Привет. Просто проверяю, жива ли ты.

Джен: Ты задаешь мне этот вопрос через день в течение почти двух недель. Все еще жива. Просто была занята работой.

Я: То же самое.

Джен: Ты же понимаешь, что, когда парень пишет в час ночи, якобы «проверяя», это намек на быстрый перепих?

Я: Что за святотатство! Я бы никогда не запятнал твою чистоту подобным образом.

Джен: Угу.

Я: Если честно, я не могу уснуть.

Джен: То же самое.

Я: У тебя все в порядке? Не считая занятости и бессонницы?

Джен: Все отлично.

Я: Поужинаем как-нибудь на днях?

Я: Просто чтобы наверстать упущенное?

Прошло шесть часов с тех пор, как Джен перестала отвечать на мои сообщения. Помогая Мак накрывать на веранде стол для завтрака, я продолжаю чувствовать несуществующую вибрацию в кармане, надеясь, что это Джен. Но нет.

Шесть часов сорок и две минуты.

– Захвати, пожалуйста, салфетки, – просит Мак, протягивая мне посуду, чтобы я ее разложил.

Мои мысли витают где-то далеко, я захожу в дом за салфетками. Я думал, что с Джен все налаживается. Мы переписывались последние пару недель – просто случайные подшучивания или быстрые «привет». Однако каждый раз, когда я упоминаю о встрече, она отключает телефон и перестает отвечать. Я даже не успеваю ничего сказать. Она не пойдет пить кофе, не пообедает со мной – ничего. Это самый приводящий в бешенство человек, которого я когда-либо знал. Хуже того, ей нравится подобное.

– Какие у тебя планы на день? – спрашивает Купер после того, как мы садимся за стол. – Хочешь вытащить парочку сирот из горящего здания или что?

Мак передает мне омлет.

– Все еще работаешь в доме престарелых?

Дейзи высовывает голову из-под стола, чтобы попросить кусочек колбасы. Когда я начинаю протягивать ей один, Мак направляет на меня нож.

– Не смей. Эта дрянь убьет ее.

Пока Мак занята тем, что отчитывает меня, Купер подсовывает Дейзи еду, и я сдерживаю ухмылку.

– Нет, – отвечаю я на их приставания. – Мне нельзя туда возвращаться с тех пор, как наша сумасшедшая зверюга съела птицу одного старика.

– Подожди, как? – Мак со звоном роняет вилку на тарелку. – Что за чушь?

– Ну, это, скорее, преувеличение, – смягчаюсь я. – Я почти уверен, что бо́льшая часть птички осталась целой, когда Дейзи ее выплюнула.

Куп издает истерический смешок, на что Мак бросает на него угрожающий взгляд.

– Это случилось на прошлой неделе? – кричит она. – Почему ты мне не сказал?

– Я сказал Купу. Наверное, забыл, что тебя там не было. – Купер валялся на полу и хохотал, когда я рассказал ему об инциденте с Ллойдом. На самом деле он предложил держать это в секрете, зная, что Мак взбесится. Наверное, об этом я тоже позабыл.

– Тебе не пришло в голову упомянуть об этом? – Мак бросает свирепый взгляд на моего брата.

– Дейзи – собака, – беспечно отмахивается он. – Они все так делают.

– Это еще не конец, Хартли, – отвечает она голосом, который обещает, что в ближайшее время ему не стоит ждать никаких минетов.

– Короче, у меня новая работа, – продолжаю я, просто чтобы избавить Купа от тяжести неминуемого наказания. – Я записался в программу «Старшие братья»[15].

Да, это реально происходит. Мне удалось запрыгнуть в последний вагон «Старших братьев». Я попробовал себя в нескольких других волонтерских проектах после того, как с домом престарелых ничего не вышло. Самым последним оказалась смена по уборке мусора на пляже. Все шло хорошо, пока на меня не напал бездомный чувак. Он прогнал меня прочь, бросая бутылки в голову. Клянусь, никто не предупреждал, что гражданская ответственность настолько непредсказуема. В общем, я решил, что обездоленные дети менее опасны, нежели бродяги и похотливые старушки.

– О боже, нет, – стонет Куп. – Ты же понимаешь, что не сможешь просто отвести его в бар на четыре часа?

– Отвали. – За эти его слова я ворую последний блинчик. – Из меня выйдет отличный старший брат. Обучу его всем вещам, которым взрослые не хотят обучать своих детей.

– Подвергать опасности детей – это преступление, Эван. – Мак ухмыляется мне. – Если копы увидят, как ты, спотыкаясь, выходишь из «Конюшни» с десятилетним ребенком, то окажешься в тюрьме.

– Как всегда, ценю твою поддержку, принцесса. – Их неуверенность разочаровывает, если не сказать – сбивает с ног. – В любом случае ему четырнадцать. Достаточно взрослый, чтобы узнать, как устроен мир.

– Боже, помоги этому бедолаге, – бормочет Куп.

Я понял. Они скорее выставят меня разгильдяем, чем поверят, что я способен на большее. Возможно, это не совсем необоснованно, но одна-две порции веры и небольшая доля сомнения не помешали бы. Мак с Купом говорят так, будто я собираюсь убить бедного парнишку. Но насколько это может быть сложно? Накормить его, напоить, сдать на поруки в конце дня. То есть, блин, я ведь уже брал машину напрокат.

Неужели эти две вещи действительно так отличаются друг от друга?

Его зовут Райли, и он типичный худощавый подросток с лохматыми светлыми волосами и летним загаром. Я представлял себе маленького засранца вроде меня, острого на язык, с тяжелым характером, а не здравым смыслом, готового сказать мне, чтоб я проваливал. А он оказывается немного застенчивым. Пока мы гуляем по набережной, он смотрит вниз. Я не знал, чем бы нам с ним заняться, чтобы это не было связано с чушью, которой я увлекался в его возрасте.

Честно говоря, было странно идти в публичную библиотеку, чтобы встретиться с ним. Словно идешь за книгой, а в итоге получаешь человека. Я вышел оттуда с мальчишкой, и моя работа теперь – не потерять его и не покалечить. Слишком большая ответственность. Они даже не выдали мне аптечку первой помощи.

– Так чем же ты увлекаешься, малец?

– Я не знаю, – он пожимает плечами. – Всяким, наверное.

– Например?

– Иногда хожу под парусом. Рыбу ловлю. И, хм, серфингом занимаюсь. Но я не очень хорош в этом. Доска у меня довольно старая, так что…

Он меня убивает. Мальчишка склонил голову и засунул руки в карманы, из-под его копны волос стекает пот. Стоит жаркий июньский день, на набережной полно туристов, всем жарко и липко. Мы, как хот-доги в тележке на тротуаре, катаемся в поту друг друга.

– Эй, ты голоден? – интересуюсь я, потому что на улице и правда слишком жарко, чтобы тратить весь день на прогулку.

– Да, наверное.

Купер был прав – из-за недостатка идей я тащу Райли в бар. Ну, не совсем в бар. «Большая Молли» – это безвкусная ловушка для туристов, со случайными безделушками, развешанными на стенах, и живой музыкой по выходным. Официантки снуют туда-сюда в откровенных нарядах. И паренек это замечает. Он сразу оживляется, когда видит хостес в укороченном топе и крошечной юбке.

– Привет, – воркует она. – Давненько не виделись.

Я одариваю ее ухмылкой.

– Есть столик на двоих?

Стелла наклоняется над стойкой администратора, стискивая свои сиськи.

– Кто твой друг? – Она подмигивает ему, чего было бы более чем достаточно, чтобы у меня в его возрасте встал. Это несправедливо – так мучить ребенка. – Он симпатичный.

– Райли, это Стелла.

– Привет, милый, – щебечет она, когда он не может придумать, что ответить. – Пойдемте, я усажу вас.

– Ты когда-нибудь бывал здесь раньше? – спрашиваю я его, когда мы усаживаемся за высоким столом. Группа на сцене играет несколько каверов начала девяностых. У стойки бара на старых деревянных табуретах сидят парни из колледжа и мужчины, сбежавшие от жен, пока те ходят по магазинам.

Райли отрицательно качает головой.

– Моя тетя ненавидит подобные места.

– Так что у тебя за история? – Никто не попадает в подобную программу, если его жизнь идет по плану. – Если хочешь поговорить об этом, валяй.

Еще одно пожатие плечами.

– Я живу с сестрой моей мамы. Она медсестра скорой помощи, поэтому много работает. Мама умерла, когда я был маленьким. Рак.

– А отец?

Он смотрит в свое меню, не читая его, постукивая ногтем по ламинированному краю.

– Попал в тюрьму около шести лет назад. Какое-то время был условно-досрочно освобожден, но потом сбежал. Наверное, его снова арестовали. Тетя не любит говорить о нем, поэтому ничего толком не рассказывает. Она думает, это меня расстраивает.

– Это так?

– Не знаю. Иногда, наверное.

Я начинаю понимать, почему они приставили его ко мне.

– Мой отец умер, когда я был моложе.

Райли встречается со мной взглядом.

– Несчастный случай за рулем в нетрезвом виде, – добавляю я. – С тех пор моей мамы тоже не было рядом.

– Тебе пришлось переехать жить куда-то еще? Например, в приемную семью или к другим родственникам?

– О нас с братом заботился дядя, – объясняю я и только сейчас задумываюсь о том, что могло бы случиться со мной и Купером, если бы Леви не было рядом. Забавно, как наша жизнь иногда может балансировать на этих рельсах, на самом краю темной неизвестности. Как легко с него свалиться. – Тебе нравится твоя тетя? Вы ладите?

Легкая улыбка стирает мрачность с его лица.

– Она милая. Но иногда может быть чересчур настойчивой. Она беспокоится обо мне. – Мальчишка тихо вздыхает. – Думает, у меня депрессия.

– Это правда?

– Вряд ли… То есть на самом деле у меня не так уж много друзей. Мне не нравится находиться рядом с толпой людей. Я просто, не знаю, тихий.

Я его понимаю. Когда ты молод и если с тобой что-то случается, то ты замыкаешься в себе. Особенно когда не понимаешь, как говорить о том, что творится у тебя в голове. И это не всегда признак депрессии. Быть подростком и без того тяжело, даже если в твоей жизни все относительно гладко.

– В этом нет ничего такого, – говорю я Райли.

– Привет, мальчики. – Наша официантка ставит на стол корзиночку с хашпаппи[16] и соусом, а также два высоких стакана воды. – Как вы тут? – Брюнетка приветствует меня кривой улыбкой и изогнутой бровью, как бы предупреждая: мне лучше доказать, что я ее помню.

Ну же. Мне нужна хотя бы маленькая поблажка.

– Привет, Рокс. Как дела?

На это она удовлетворенно улыбается.

– Очередное лето.

– Да уж.

Она окидывает мальца беглым взглядом.

– Этот парень доставляет тебе неприятности, милый?

– Нет, – он ухмыляется так, словно никогда раньше не видел фальшивых сисек. – Я в порядке.

– Отлично. Что будешь есть?

Райли снова хватает свое меню и бросается просматривать его от начала до конца, понимая, что на самом деле не читал его.

– Что посоветуешь? – спрашиваю я Рокс.

– Морской окунь хорош. По-каджунски.

Я смотрю на Райли.

– Тебе нравится морской окунь?

Мне приходит в голову, что он, возможно, чувствует себя странно из-за заказа, поскольку платит за него какой-то едва знакомый парень. Я почувствовал бы то же самое.

– Конечно, – он выглядит так, будто испытал облегчение.

– Круто. Его и возьмем.

Когда она уходит с нашим заказом, Райли секунду любуется ее удаляющимся задом, прежде чем наклониться ко мне.

– Ты ее знаешь?

– Типа того.

– Привет, Эван.

Мимо неторопливо проходит еще одна официантка. Кэсси, невысокая симпатичная блондинка в обрезанной майке, машет рукой, минуя наш столик.

– Ты знаешь здесь многих девушек, – замечает Райли.

Я сдерживаю смех от того, насколько сильно он сейчас похож на Маккензи. Каждый раз, когда мы заходим в какое-нибудь заведение и девушка кивает мне, Мак закатывает глаза. Как будто мы встретились не потому, что она помогала своей соседке по комнате выслеживать меня для секса на одну ночь.

– Это маленький городок.

– Так ты, типа, переспал со всеми ними?

Что ж, это весьма прямолинейно. Не то, что я ожидал.

– В той или иной степени – да, конечно.

Тогда я понимаю, что его взгляд блуждает по бару не потому, что он избегает моего взгляда. Когда я внимательно слежу за Райли, становится ясно: он разглядывает всех туристок-подростков, скучающих девочек, которые просматривают свои телефоны, в то время как их семьи сидят за столиками, уплетая начос и запивая их двухдолларовой «маргаритой». Я вдруг начинаю беспокоиться, что этот парень попросит купить ему презервативы. Не то чтобы я не купил бы их, но не хочу, чтобы меня выгнали из очередной волонтерской программы из-за того, что парнишка отправится домой и расскажет тете, что я помогаю ему перепихнуться.

– А как насчет тебя? – допытываюсь я. – Есть девушка?

Он качает головой.

– Девушки думают, что я странный. Я не знаю, как с ними разговаривать.

– Ты не странный, – уверяю я его. Да, он застенчивый, но от него не исходит никаких неприятных ощущений. Мальчику просто нужен тот, кто укрепил бы его уверенность в себе. – Девушки могут быть сложными. Тебе просто нужно распознавать сигналы.

– Сигналы?

– Когда ты нравишься девушке. Когда она хочет, чтобы ты подошел и поговорил с ней.

– Например, какие?

– Ну, во-первых. – Я осматриваю помещение и нахожу горячую рыжеволосую красотку лет двадцати с небольшим. Она сидит со своими подружками, они пьют голубой ликер в четыре соломинки. – Когда вы привлекаете внимание друг друга и она улыбается тебе, – это значит, она считает тебя симпатичным.

Райли прослеживает за моим взглядом, его глаза слегка затуманиваются.

Рыжеволосой требуется меньше двух секунд, чтобы заметить меня. Ее полные губы изгибает озорная улыбка. Я слабо улыбаюсь в ответ.

– А потом что? – Голос Райли звучит почти нетерпеливо.

– Идешь и представляешься. Берешь ее номер.

– Но как? – настаивает он, бездумно отправляя в рот хашпаппи. – Что им говорить-то?

Я обычно почти ничего не говорю. Но я не могу посоветовать ему купить ей выпивку или спросить, не хочет ли она покататься на моем байке. Как только у меня появились водительские права, все, что мне нужно было сделать, это спросить цыпочку, дома ли ее родители. Но сейчас это неуместно. Я предполагаю, Райли – чувствительный тип. Ему нужен другой подход.

– Ладно, – начинаю я. – Итак, не стоит подходить к девушке, если она с семьей, потому что отцы – блокировщики стояка, но, если она одна, ты подходишь и здороваешься.

– Просто «привет»? И все? Но что мне сказать после этого?

– Спроси ее… – Обдумываю это пару секунд. Не хочу, чтобы слова парня звучали раздражающе. Если отправлю его туда и ему разобьют сердце, выходит, я не очень хороший старший брат. – Хорошо, сделай вот что. Ты видишь девушку, которая тебе нравится, и она улыбается тебе. Ты приветствуешь ее, затем говоришь что-то вроде: «Чем тебе нравится заниматься на пляже?» Потом спрашиваешь, какой у нее любимый день. Ее любимое время суток. И как только получаешь эти ответы, достаешь свой телефон и говоришь ей, что сделал напоминание на этот день и время, чтобы забрать ее на свидание на пляже.

Райли изучает меня со скептической гримасой.

– Какая-то банальщина.

– Вау. Ладно. Четырнадцатилетний подросток издевается надо мной.

Он фыркает от смеха.

– Запомни, цыпочкам нравятся уверенные в себе парни. Они хотят, чтобы ты взял ситуацию под контроль. Сыграл с ними в игру.

Райли качает головой, втыкая соломинку в стакан с водой.

– Не думаю, что смогу так сделать.

Я еще немного размышляю. Насколько трудно может быть подцепить девчонку-подростка в наши дни?

– Хорошо, а как насчет этого: ты видишь девушку, которая тебе нравится?

Райли колеблется, оглядывая ресторан. За пределами бара в заведении царит обеденный ажиотаж. В конце концов его взгляд останавливается на брюнетке, сидящей со своей семьей, – она выглядит младшей из двух старших сестер. Пока девчонки болтают между собой, мать хватает свою сумочку со спинки стула и направляется в сторону уборной.

– Быстрее, пока ее мама не вернулась. Подойди туда и скажи ее сестрам: «Привет, я Райли, я не очень хорош в этом, но мне очень хотелось бы пригласить вашу сестру на свидание, и я надеялся, что вы сможете мне помочь».

– Ну, не знаю, – протягивает он, наблюдая за ними с трепетом. – А что, если они будут смеяться надо мной? Или посчитают меня чудны́м?

– Не посчитают. Поверь, они подумают, что это мило. Просто улыбайся, веди себя естественно. Ты красавчик, Райли. У тебя лицо милого парня, девчонки таких любят. Поверь в себя хоть чуть-чуть.

На секунду или две мне кажется, что он психанет. Райли сидит в кресле, как приклеенный. Потом, глубоко вздохнув, он набирается смелости и встает из-за стола. Делает пару шагов вперед, прежде чем отступить.

– Подожди. Что мне делать, если она скажет «да»?

Я подавляю смешок.

– Запиши ее номер и пообещай, что позвонишь ей вечером.

Кивнув, он уходит.

Рокс возвращается с нашей едой как раз в тот момент, когда Райли подходит к столику, и мы вместе наблюдаем, как он нервно приближается к сестрам. Сначала девушки выглядят неуверенными, настороженными, но когда Райли произносит несколько слов, их лица смягчаются. Они улыбаются, забавляясь, глядя на свою сестру. Покраснев, девушка что-то говорит в ответ, и это ослабляет тревогу на лице Райли. После он отбрасывает волосы с лица и протягивает девушке свой телефон. Они обмениваются еще несколькими словами, прежде чем он с важным видом возвращается к нам и бросает свой мобильник на стол, будто чертов герой.

– И? – спрашиваю я.

– Завтра мы пойдем играть в мини-гольф.

Я даю ему пять.

– О да.

Губы Рокс подергиваются, словно она борется с приступом смеха.

– Будь осторожен с ним, – предупреждает Рокс мальчишку, указывая большим пальцем в мою сторону. – Он втянет тебя в неприятности. – Подмигнув, она снова убегает.

Я улыбаюсь Райли со странным приливом гордости, наполняющим грудь.

– Видишь, я же говорил тебе, парень. Ты в игре.

После обеда мы проводим пару часов в зале игровых автоматов.

– Некоторые люди, – говорит Райли, когда мы уходим, – некоторые люди могут счесть твое поведение за безвкусицу.

– Не стоит ожидать, что жизнь даст тебе все, что хочешь.

Это началось с аэрохоккея, после того как я пять раз подряд обыграл его. В четвертый раз показалось, будто он может изменить ход игры, забив отличный гол, но потом Райли стал слишком доволен собой, и я отправил его в нокаут.

– Я просто говорю.

– По-моему, звучит как нытье.

– Я уверен, что ты не пошел бы в детское онкологическое отделение и не стал бы делать круг почета по комнате после того, как победил всех в Mario Kart[17].

Затем мы поиграли в ски-болл[18]. Не знаю, то ли из-за его тощих маленьких ручек, то ли из-за отсутствия трапециевидных мышц, но и в этой игре я его уделал. Если бы у него имелась хоть какая-то наличка, я бы начал делать ставки на свою победу.

– Кто сказал? Чем еще им заниматься весь день, кроме как оттачивать свои навыки? У меня-то работа и другие обязанности.

– Это полный отстой.

Я почти испытывал жалость к нему. Даже подумывал начать быть помягче с мальцом. Пока он не начал нести всякую чушь и не вызвал меня на игру в стрелялки в Парке юрского периода. На тот момент это был воспитательный прием – стоило научить паренька манерам.

– Ты же знаешь, что должен подавать мне хороший пример, верно?

– Это важные уроки. Справляться с трудностями – первый урок взрослой жизни.

– У тебя просто ужасно получается, – сообщает Райли, закатывая глаза.

– Не за что.

Мы спускаемся по набережной к тому месту, где я припарковал свой джип, когда краем глаза я вижу знакомую фигуру. Она выходит из закусочной в пяти футах впереди нас и, оглядываясь через плечо, встречается со мной взглядом, словно почувствовав мое приближение. Меня всегда поражает, как хорошо выглядит ее кожа под полуденным солнцем.

– Ты теперь следишь за мной? – Темные очки скрывают выражение ее лица, но я знаю по дразнящему тону ее голоса, что она не разочарована нашей встречей. Затем ее внимание переключается на Райли. – О боже. Он пристает к тебе?

– Почему все продолжают говорить это? – ворчу я. – Я что, похож на типичного водителя фургона?

– Я Райли, – представляется парнишка с застенчивой улыбкой.

– Женевьева, но ты можешь звать меня Джен. – Она кивает в ту сторону, куда мы направлялись, как бы предлагая пройтись с ней.

Пока мы шагаем нога в ногу с моей потрясающе красивой бывшей девушкой, в Райли словно что-то переключается. Все его поведение меняется, когда он наклоняет к ней голову.

– Чем тебе нравится заниматься на пляже, Джен?

Она вопросительно смотрит на меня, прежде чем ответить:

– Ну, наверное, загорать и читать книгу.

– А какой у тебя любимый день?

– Э-э… воскресенье.

Джен облизывает губы, по мере продолжения допроса выражение ее лица становится все более скептичным.

– А любимое время суток?

Я молча наблюдаю за происходящим. И все же не могу поверить в то, что вижу. Это какой-то параллельный мир.

– Восход солнца, когда еще тихо. – Удивленная, Джен наблюдает, как Райли достает свой телефон и быстро набирает заметку. – Что ты пишешь?

– Ну вот, – самодовольно протягивает он. – Я просто установил напоминание, чтобы забрать тебя на свидание на пляже на восходе в эти выходные.

– Вау. – Джен поворачивается, выгнув бровь, и смотрит на меня поверх оправы своих солнцезащитных очков. – Наверное, это твоих рук дело?

– Они так быстро взрослеют.

И снова меня буквально распирает от гордости. Не знаю, то ли Райли быстро учится, то ли я выдающийся наставник, но, мне кажется, можно утверждать, что он точно справился с проблемой уверенности в себе. Хотя, возможно, все дело в чрезвычайно эффектной Джен. Парень так пристально смотрит на меня, что я боюсь, как бы мне не пришлось везти его домой с косоглазием.

– Может, я и молод, – говорит он ей, – но, уверяю, у меня умудренная опытом душа.

– О боже мой. – Джен игриво гладит его по лицу ладонью. – Где ты нашел этого парня, Эван?

– Я его старший брат.

Она недоверчиво усмехается.

– Нет, серьезно. Это младший брат Маккензи или что?

– Я сказал правду. Возвращаю долг обществу.

– Хм.

Не уверен, как реагировать на ее ответ, но, по крайней мере, она не велит мне проваливать.

Когда мы подходим к отелю Мак, Джен останавливается возле новой бело-зеленой вывески с элегантно высеченными словами «Отель “Маяк”». Потягивая смузи, она разглядывает здание. Снаружи больше ничего не требует ремонта. Фасад весь отреставрирован и покрашен. Бо́льшая часть работы, которую осталось сделать, находится внутри. Декорирование, установка зеркал и светильников, все эти утомительные вещи. Мак с каждой минутой становится все более придирчивой к малейшей детали.

– Мне всегда нравилось это место, – произносит Джен, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Он уже открыт? – с любопытством спрашивает Райли.

Я качаю головой.

– Скоро. Думаю, через пару месяцев.

– Женщина, которой раньше принадлежал отель, иногда приходила к нам, – вспоминает Джен. – Нанимала папу для сезонного озеленения. В ней было нечто очаровательное. Даже когда она приходила сюда и вышагивала по каменной пыли и мульче, то выглядела на миллион долларов. Раньше я постоянно твердила родителям, что когда-нибудь буду здесь работать.

– Мак сейчас занимается наймом, – сообщаю ей.

Джен наклоняет голову, глядя на меня.

– Что, серьезно?

– Да. Купер упрекал ее в том, что ей нужно поторопиться и подобрать хоть пару человек, иначе отель никогда не откроется. – Пусть я не вижу глаз Джен, но чувствую ее воодушевление по тому, как она поджимает губы. – Я мог бы замолвить за тебя словечко, если тебе интересно.

Какое-то мгновение Джен колеблется, а после медленно кивает.

– Да. На самом деле я была бы очень признательна за это. Если тебе не слишком трудно.

– Вообще без проблем. – Проклятье, да я просто счастлив, что она позволяет мне сделать это для нее, вместо того чтобы обвинять меня в излишнем участии в ее личной жизни. – Считай, уже готово. – На этом, однако, мне и правда пора вернуть Райли в библиотеку. Меня по меньшей мере раза четыре предупреждали, что опоздания не одобряются. – Слушай, нам пора идти, но я поговорю с Мак и дам тебе знать, как все пройдет. Идет?

– Идет. Еще раз спасибо.

Она прощается с Райли, и мы неловко обнимаемся, от чего у меня до сих пор бурлит кровь, как если бы я не прикасался к женщине несколько месяцев. Что-то в запахе солнцезащитного крема и ее цветочного шампуня сводит меня с ума, и я не могу идти прямо. Когда мы расходимся в разные стороны, туман рассеивается.

Мы с Райли успеваем отойти ярдов на пять, прежде чем меня будто громом поражает. Мучительное ощущение, словно я что-то забыл. Это был самый долгий разговор у нас с Джен за последние недели, и я просто так позволю ей уйти? Что, черт возьми, со мной не так?

– Дай мне секунду, – прошу я Райли и бросаюсь вслед за Женевьевой. – Эй, Фред! Погоди.

Остановившись, она поворачивается ко мне.

– В чем дело?

Я торопливо выдыхаю.

– То, что я сказал, это серьезно, без шуток. Я беру себя в руки.

На ее лбу появляется морщинка.

– Так вот почему ты вступил в «Старших братьев»?

– Вроде того. Я исправился, – искренне говорю я. – И докажу это тебе.

– И как же?

– Я намерен ухаживать за тобой.

Джен закусывает губу, чтобы не рассмеяться, и отворачивается.

– Эван.

– Я серьезно. Буду ухаживать за тобой, стану джентльменом и все такое.

– Это твоя новая необычная попытка заставить меня скинуть одежду?

«Нет» все еще не прозвучало, так что я принимаю это за хороший знак.

– Если мы делаем это, о сексе не может быть и речи. Я собираюсь доказать тебе, что изменился. Буду добиваться тебя старомодным способом.

– Добиваться меня, – повторяет Джен.

– Да, добиваться, – подтверждаю я.

Скривив губы, она изучает меня, обдумывая мое предложение. Молчание затягивается, и я вижу: эта идея нравится ей все больше. Ведь Джен в глубине души хочет, чтобы я дал ей нормальный повод сказать «да». Я знаю ее. Даже лучше – я знаю нас. Не существует такого мира, в котором она могла бы держаться от меня подальше. Не больше, чем я в состоянии терпеть разделяющее нас расстояние. Правда в том, что мы никогда не сопротивлялись друг другу, нет никаких шансов разорвать ту незыблемую связь, что всегда сближала нас. И поскольку я не могу ей лгать, она чувствует, когда я искренен.

– Тебе следует помнить, – сообщает Джен, – что ты не единственный мой поклонник.

Я прищуриваю глаза.

– Слюнтяй-полицейский?

Она смотрит на меня с упреком.

– Харрисон пригласил меня на второе свидание, и я согласилась. У тебя появился конкурент.

У нас очень разные представления о конкуренции, но, конечно, это неважно. Если ей нужен парень, который заставит меня ревновать, либо в качестве какой-то формы наказания, либо просто для поддержания интереса, меня это устраивает. Это сделает победу еще более приятной. Ведь этот парень уже нокаутирован. Он просто еще не рухнул на землю.

Я одариваю Джен дерзкой кривой ухмылкой, которая, знаю, сводит ее с ума.

– Как скажешь, детка.

Глава восемнадцатая

Женевьева

Я понятия не имею, как это произошло. Пару месяцев назад я была уверена, что возвращение в Авалон-Бэй – это временно. Полагала, что ситуация с отцом, домом и бизнесом наладится, он найдет мне замену на работе и мы все переживем смерть мамы. Теперь же с каждым днем, проведенным здесь, мне кажется, будто я погружаюсь все глубже. Несмотря на все усилия, мои душевные порывы удерживают меня дома, и жизнь в Чарльстоне постепенно начинает напоминать размытое пятно.

Я просыпаюсь от слабого аромата кофе и приглушенного спора Билли с Крейгом, доносящегося снизу. В ванной комнате льется вода из душа, и я слышу, как Джей поет что-то, похожее на песню Кэти Перри.

Переворачиваюсь на другой бок и напрягаюсь, чтобы разобрать слова. О, это определенно Кэти Перри. Надо будет подразнить его за завтраком. Джей завалился сюда прошлой ночью после того, как Келлан выставил его из их квартиры, поскольку у того было горячее свидание. Кто знает, где спал Шейн. Этот парень – ходячая катастрофа.

Не буду врать. Дома хорошо.

Мой телефон, лежащий на тумбочке, жужжит, сигнализируя о входящем сообщении.

Эван: Доброе утро, Фред.

Я бы хотела сказать, что моя укрепляющая связь с городом не имеет отношения к Эвану. Но с тех пор, как несколько дней назад согласилась дать ему еще один шанс, я не испытываю ничего, кроме облегчения. С моих плеч словно внезапно свалился тяжелый груз, ведь мне больше не нужно избегать его. Я и не подозревала, как больно мне было держаться от него подальше.

Я: Доброе.

Эван: Удачи.

Телефон звонит прежде, чем я успеваю вдуматься в смысл его сообщения. Наморщив лоб, я провожу пальцем по экрану, чтобы ответить на вызов.

– Алло?

– Женевьева? Привет. Это Маккензи Кэбот, девушка Купера.

Теперь я вся внимание.

– О… привет. Как дела?

– Эван сказал мне, что ты заинтересована в работе в отеле. Он рассказал кое-какие подробности о твоем опыте, но я решила, что нам следует встретиться лично и провести официальное собеседование. Не хотела бы ты зайти и поговорить о должности менеджера? Посмотрим, подойдет ли это тебе.

От волнения у меня учащается пульс.

– Да, безусловно.

– Отлично. Если ты не занята, у меня сегодня есть время.

– Дай мне полчаса.

Как только мы заканчиваем разговор, я бросаюсь в душ и отказываюсь от фена, просто собирая волосы в тугой пучок. Затем бегаю по комнате, отыскивая красивую одежду, которая еще не помялась после распаковки, роюсь в коробках и под кроватью в поисках обуви. Я не особо заморачиваюсь с макияжем, если не считать немного помады и туши для ресниц. Всегда так поступаю. Вместо того чтобы попросить о разумном сроке, который мне нужен, я необдуманно раскидываюсь обещаниями, а после страдаю от спешки, дабы уложиться в свой же собственный срок.

Каким-то образом мне удается вовремя выйти из дома – и я доезжаю до дома Хартли к назначенному часу. Я перебираю в уме скудные подробности, которые Маккензи сообщила по телефону, постоянно зацикливаясь на слове «менеджер». Честно говоря, я не задумывалась о том, на какую должность буду претендовать, когда Эван сказал, что упомянет обо мне Маккензи. Что-то вроде метрдотеля. Возможно, бухгалтера. Но управлять целым отелем – мероприятиями, ресторанами, кейтерингом, спа-салоном – это намного больше того, к чему я привыкла.

С другой стороны, я никогда не боялась рисковать. Снижать планку – значит терпеть поражение. Если я хочу изменить свою жизнь, я должна метить высоко.

Имея в запасе две минуты, я звоню в дверь.

Входная дверь распахивается, и на пороге появляется высокая сногсшибательная девушка с блестящими темными волосами и большими зелеными глазами. Я помню, как мельком видела ее в ночь костра, когда Эван устроил скандал с тем парнем из колледжа, но нас так должным образом и не представили.

– Приятно официально познакомиться с тобой, – говорит Маккензи, впуская меня. На ней полосатая футболка и шорты цвета хаки. Чрезмерно повседневный наряд заставляет меня чувствовать себя слегка разодетой: на мне темно-синие льняные брюки и белая рубашка на пуговицах с закатанными до локтей рукавами.

– Я тоже рада с тобой познакомиться, – отвечаю ей.

Она ведет меня через дом на заднюю веранду, где на столе стоят два стакана и кувшин воды с лимоном.

– Ребята проделали отличную работу над отелем, – замечаю я, когда мы садимся. Короткая прогулка по внутреннему убранству здания показала, что полы полностью заменили, старые облупившиеся обои содрали со стен, а снаружи целиком перекрасили сайдинг.

– Они занимаются этим уже несколько месяцев. Кажется, что каждое утро я просыпаюсь от звуков шлифовальной машины или пилы, а потом иду на работу, и там происходит то же самое, – объясняет она с усталой улыбкой. – Клянусь Богом, когда все это закончится, я проведу две недели вдали от всех.

Мак наливает нам пару стаканов воды, а после откидывается на спинку стула. Мимо проносится легкий ветерок, от чего позванивают колокольчики, свисающие с крыши.

– Мне знакомо это чувство, – криво усмехаюсь я.

– О, точно. Ремонт в доме твоего отца. Должно быть, там такая суматоха.

– Я работаю практически весь день, так что все не так уж плохо. А когда я дома, наушники с шумоподавлением – мой лучший друг.

– Надеюсь, я не заставила тебя прогулять работу из-за этой встречи, – произносит Маккензи, и мне интересно, думает ли она, что я отказалась от своей нынешней работы ради собеседования на эту.

– Нет, – уверяю я ее. – Отец дал мне выходной на утро, так что я начинаю только в полдень.

Когда со светской беседой покончено, я осознаю, что мне нужно произвести на нее хорошее впечатление. Эван, возможно, и замолвил за меня словечко, но эта девушка не для того из кожи вон лезла, восстанавливая заброшенный старый отель, чтобы передать ключи случайной девчонке без чувства ответственности. Я собираюсь продемонстрировать Профессиональную Женевьеву.

– Итак, – начинает Маккензи, – расскажи мне о себе.

Я протягиваю ей свое резюме, в котором точно отсутствует опыт работы в отеле.

– Я работаю с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать. Начинала с уборки и пополнения запасов в хозяйственном магазине моего отца. Летом работала хостес, официанткой, барменом. Обслуживала клиентов в строительном бизнесе. Как-то летом даже была матросом на парусной яхте.

Я рассказываю ей о Чарльстоне, немного преображая свою должность. Помощник секретаря – это, по сути, то же самое, что офис-менеджер, верно? Пререкания с кучей агентов по недвижимости с огромным эго и синдромом дефицита внимания, безусловно, просто обязаны соответствовать ее требованиям.

– Теперь я офис-менеджер в Stone Yard. Обрабатываю счет-фактуры и рассчитываю заработную плату, составляю расписание, оформляю заказы. Нет ничего, за чем я бы не следила. И, конечно, я забочусь, чтобы клиентов все устраивало.

– Я так понимаю, после смерти матери ты взяла на себя большую ответственность, – Маккензи откладывает мое резюме в сторону после того, как внимательно его прочла. – Я очень сожалею о твоей утрате.

– Спасибо.

Мне по-прежнему неловко, когда кто-то упоминает маму. В основном потому, что я двигаюсь дальше. Я сделала это почти в тот же момент, как это случилось. И все же меня затягивает обратно каждый раз, когда собеседник делает паузу, чтобы осмыслить или подтвердить сей факт. Я будто перемещаюсь во времени, вновь оказываясь на похоронах, вспоминаю те первые дни, когда обзванивала всех по телефону.

– Мне пришлось многому научиться, но я хорошо разбираюсь в различных вещах, – говорю я. – Быстро учусь. И мне кажется, что сейчас самое подходящее время покинуть Stone Yard и передать бразды правления кому-то другому.

Будь его воля, отец навсегда бы оставил меня в офисе. Несмотря на нашу сделку, я знаю, что единственный способ заставить его действовать – это назначить крайний срок. Я могу научить практически любого человека управлять бизнесом вместо него. Ему просто нужна надлежащая мотивация, чтобы выбрать моего преемника.

– Я могу понять, когда тебя загоняют в тупик. Или, в моем случае, заставляют прыгать выше головы. То есть как я вообще могу владеть отелем, верно? – Есть что-то обезоруживающее в ее рассуждениях, в самоуничижительной усмешке. Маккензи не воспринимает себя слишком серьезно, поэтому с ней легко разговаривать как с реальным человеком, а не как с очередным клоном, разбрасывающимся своими деньгами. – Я просто увидела это место и влюбилась, понимаешь? Оно словно заговорило со мной. И как только мое сердце отозвалось, меня уже было не остановить.

– У меня появилась точно такая же реакция, когда я была ребенком, – признаюсь ей. – Не знаю, как это объяснить… – Я задумчиво замолкаю. До сих пор представляю старинные латунные светильники и пальмы, отбрасывающие тени на беседки у бассейна. – Это особенное место. Некоторые здания обладают характером, индивидуальностью. Я уверена, ты видела фотографии, но мне хотелось бы, чтобы ты узнала, каков был «Маяк» до того, как он закрылся. Он походил на капсулу времени – совершенно уникальную. У меня остались прекрасные воспоминания о нем.

– Да, то же самое мне сказала предыдущая владелица, когда я убеждала ее продать мне здание. Ее единственной просьбой было, чтобы я постаралась сохранить первоначальное очарование отеля. Индивидуальность, как ты выразилась. В общем, я пообещала не искажать его историчность. – Маккензи ухмыляется. – Надеюсь, сдержала обещание. То есть мы, конечно, пытались. Купер изрядно потрудился, разыскивая экспертов, дабы убедиться, что каждая деталь максимально приближена к подлинной.

– Честно говоря, я очень хотела бы взглянуть.

– Для меня часть этой аутентичности заключается в поиске людей, которые знают и по-настоящему понимают то, что мы пытаемся воссоздать. Людей, которым эта история небезразлична так же сильно, как и мне, понимаешь? В конце концов, гостеприимство создают именно люди.

Маккензи замолкает, оставляя вопрос открытым, и потягивает воду. Наконец она говорит:

– На этой неделе у меня назначено еще несколько собеседований, но, чтобы ты знала, ты уверенно входишь в число лучших кандидатов.

– Серьезно? – Я не намеревалась произносить этого вслух и закатываю глаза на саму себя, а после застенчиво улыбаюсь. – То есть – спасибо тебе. Я благодарна за предоставленную возможность.

Почему-то я всегда удивляюсь, когда кто-то воспринимает меня всерьез, особенно в том, что касается доверия и ответственности. Независимо от того, насколько хорошо я одеваюсь или поддерживаю хорошую осанку, мне кажется, будто окружающие видят меня насквозь. Смотрят и узнают только чокнутую малолетку, сидящую пьяной на заднем сиденье мотоцикла.

От нервов ладони становятся влажными. Если я получу эту работу, у меня не будет права на ошибку. Никаких ночей голышом на пляже, никаких опозданий на работу. Если верить истории, я – кусок бечевки, подвешенный над открытым пламенем. Это всего лишь вопрос времени, когда я сорвусь. Итак, чтобы получить эту работу – и сохранить ее за собой, – этой новоиспеченной хорошей девочке придется перестать творить все что вздумается и начать сдерживать себя.

Когда я собираюсь уходить, на крыльцо галопом выбегает золотистый ретривер. У собачонки неуклюжий вид, говорящий о том, что она еще очень молода и не полностью контролирует свои лапы. Она толкает меня носом и устраивает свою голову на моих коленях.

– Ой, божечки. Какая милашка! Как ее зовут?

– Дейзи.

Я потираю Дейзи за ушами, и она издает счастливый звук, ее карие глаза становятся такими преданными и счастливыми.

– Она очаровательна.

– Не хочешь немного потусоваться? Ей как раз пора на прогулку. Мы можем отвезти ее на пляж.

Я колеблюсь. Маккензи милая, и интервью прошло замечательно, поэтому я боюсь, что чем дольше я здесь торчу, тем больше у меня шансов все испортить. Мне лучше общаться с людьми, которые меня плохо знают, не очень долго. Если я желаю получить эту работу, то предпочла бы подписать документы до того, как мой начальник поймет, что я ходячая катастрофа.

– Не волнуйся, – утешает она, очевидно заметив мое беспокойство. – У нас обеих выходной. Считай, что это семейное время.

Она подмигивает, и я улавливаю смысл ее слов. Работа – это не единственное, что у нас есть общего.

– Конечно, – соглашаюсь я, и через несколько минут мы надеваем солнцезащитные очки и следуем за Дейзи, которая носится взад и вперед по пляжу, выкапывая крабов и гоняясь за волнами.

Проходит совсем немного времени, прежде чем имя Эвана всплывает в разговоре.

– Вы двое давно знакомы, да? – спрашивает Маккензи. – Похоже, у вас довольно сложная история.

– Нет, – я смеюсь, – не такая уж и сложная. Пара подростков, сходящих с ума, пока город на заднем плане полыхает в пожаре. На самом деле все довольно просто.

Улыбаясь, Маккензи берет палку и бросает ее Дейзи.

– Если честно, это вовсе не звучит ужасно.

– О, это и не было ужасным. Особенно учитывая, что мы чаще всего были пьяны, под кайфом или голые. Это было невероятно. Пока не сходило опьянение. Потом я оглянулась на разрушения, которые последовали за этим, и решила, что не смогу жить с последствиями.

– Поэтому ты переехала?

– По сути, да.

– Эван часто говорил о тебе, пока тебя не было.

Я знаю, она ничего такого не имеет в виду, но, похоже, напоминаниям о том, что Эван был одним из таких последствий, не видно конца. И, чтобы исправить себя, я должна была причинить ему боль. Возможно, мое решение уехать из города было опрометчивым – в некотором смысле даже трусливым, – но, оглядываясь назад, я все еще думаю, что приняла правильное решение.

– Я задела тебя за живое, – замечает Маккензи, делая паузу, пока мы прогуливаемся по пляжу. – Мне жаль. Я только хотела сказать, что он скучал по тебе.

– Все в порядке. Я сама виновата.

– Но он сказал, что ты пытаешься все уладить, верно?

Дейзи подносит ко мне палку, тычась носом в мою руку, пока я не беру ее и не бросаю. Собачий хвост яростно рассекает воздух, пока Дейзи преследует добычу.

– Он ухаживает за мной, – признаюсь я со вздохом.

Маккензи расплывается в улыбке.

– О боже мой! Пожалуйста, скажи, что это были его слова.

– Так и есть. Он ухаживает. За мной ухаживают. – Ничего не могу поделать с собой и смеюсь. – Мы никогда не встречались в традиционном смысле этого слова, поэтому он, наверное, пытается это изменить. И я подумала – какого черта? Можно и попробовать.

С тех пор, как он пригласил меня на свидание на набережной, я ждала сожаления и приступа страха перед предстоящей встречей, но ничего из этого не испытала. Вернувшись домой, я убедила себя, что мне нужно держаться от Эвана подальше исключительно из соображений самосохранения, но чем больше я думаю об этом, тем меньше смысла перекладывать на него свои проблемы. Он не заставлял меня пить и прогуливать школу или пробираться в заброшенные здания. Я совершала все это, лишь потворствуя своим собственным желаниям, и, делая это с ним, позволяла себе притворяться, будто не отвечаю за себя.

Правда в том, что теперь мы оба – другие люди. И, несмотря на то что изменились и повзрослели, мы также каким-то образом сблизились. Он приложил немало усилий. И мне кажется справедливым дать ему шанс.

– Так когда же важное свидание? – спрашивает Маккензи. – Сегодня вечером?

– В следующие выходные. И прежде чем ты спросишь, я понятия не имею, что он планирует. – Я издаю стон. – Переживаю, что тут могут быть замешаны корсаж и лимузин.

Она взвизгивает от восторга.

– Прошу, пожалуйста, сделай фотку, если получится.

– Сегодня вечером я встречаюсь с Аланой в Rip Tide. Если хочешь, пойдем с нами, – подстраховываюсь я. – Выступает регги-группа нашего друга Джорди.

– Эх, я не могу. – Она выглядит искренне разочарованной. – Мы с Купом ужинаем у его дяди.

– Тогда в следующий раз. Передай от меня привет Леви и Тиму. – Я на мгновение замираю. – И еще раз спасибо тебе за то, что рассматриваешь меня на эту должность, Маккензи.

– Мак, – поправляет она. – Мы встречаемся с братьями-близнецами, Женевьева. Думаю, можно общаться проще.

– Договорились, Мак, – улыбаюсь я. – И ты можешь называть меня Джен.

* * *

– Привет, извини, я опоздала.

Алана садится напротив меня за столик рядом с маленькой сценой в Rip Tide. Ее темно-рыжие волосы каскадом ниспадают на одно плечо, выглядя немного взъерошенными.

– Клянусь Богом, если ты опоздала, потому что встречалась с Тейтом…

– Нет, – уверяет она меня, а затем закатывает глаза. – И даже если так, ты последний человек, который должен меня судить. Твоя личная жизнь – это череда необдуманных решений.

– Ауч. – Я ухмыляюсь. – Но что правда, то правда.

Пока мы смеемся, Алана подзывает официанта и заказывает пиво. По пятницам в Rip Tide подают кувшины за полцены – прекрасная возможность, которой бы я не так давно воспользовалась в полной мере. Но я пью девственный Mai Tai, который, честно говоря, чертовски хорош. Кто бы мог подумать, что вкус безалкогольных коктейлей начнет мне нравиться.

– Что за задержка? – спрашивает она, кивая в сторону пустой сцены. – Разве они не должны были начать в девять?

– Технические трудности.

Около десяти минут назад один из товарищей Джорди по группе подошел к микрофону, чтобы сделать неопределенное объявление. Естественно, я написала Джорди, чтобы узнать больше подробностей, и он признался, что их барабанщик пришел с похмелья и его тошнило за кулисами с момента прибытия.

– Технические трудности? – понимающе ухмыляется Алана.

– Да, у Хуана технические трудности – он старается не вытошнить все ягербомбы, которые влил в себя прошлой ночью.

Она громко хихикает, прежде чем пригладить свои взъерошенные волосы.

– Извини, что выгляжу такой растрепанной. Я прямо из клуба. Подрабатывала кедди[19], было так ветрено. У меня не оказалось резинки, так что волосы теперь похожи на воронье гнездо.

Я морщу лоб.

– Не знала, что ты снова работаешь в загородном клубе. Что случилось с работой секретарши в «Авалон Би»?

– Я работаю и там и там. – Она потирает виски, выглядя явно уставшей. – Коплю на новую машину. Двигатель старой Бетси, похоже, угрожает навсегда заглохнуть. Поэтому я позвонила своей бывшей начальнице в «Поместье», и она устроила меня туда на несколько смен в неделю. Хотя, возможно, я получу работу получше – одна дама в клубе обратилась ко мне с предложением поработать у нее помощницей по хозяйству до конца лета. Наверное, их нынешняя только что уволилась.

– Помощница по хозяйству? Ты же понимаешь, что это просто модное слово для обозначения няни? Кроме того, ты ненавидишь детей, – напоминаю я ей, а затем смеюсь при мысли о том, как Алана затаскивает группу орущих детей в минивэн. Она убьет их максимум за два дня.

– Нет, я в состоянии вытерпеть детей. Чего я не могу терпеть, так это быть кедди у еще одного напыщенного осла. Клянусь, сегодня в группе их было четверо, и все они по очереди предлагали купить мне всякое дорогое дерьмо в обмен на секс. – Она фыркает. – Один сказал, что согласится и на работу рукой, что было ужас как мило с его стороны.

– Отвратительно. – Я делаю глоток своего напитка. – Кстати, о смене карьеры. Сегодня у меня было собеседование с Маккензи о приеме на работу.

– Да? И как все прошло?

– Думаю, хорошо. Она сказала, что свяжется со мной, как только закончит собеседование со всеми кандидатами.

После того как наш официант приносит пиво Алане, она чокается своей бутылкой о мой бокал.

– Твое здоровье, детка. Рада, что ты дома.

– Рада быть дома.

– Ты дозвонилась до Хайди? Когда я звонила, ее телефон переключался на голосовую почту.

У меня вырывается вздох.

– Сегодня вечером она тусуется с моим братом. Вероятно, они смотрят фильм у него дома, а Келлан выступает там в роли пятого колеса.

– Извращенец.

– Пожалуйста, никогда не произноси слово «извращенец», когда мы обсуждаем двух моих братьев. Спасибо.

Алана фыркает.

– Не могу поверить, что она все еще встречается с Джеем. Без обид, но Хайди ест таких парней, как он, на завтрак.

– А я о чем? Но, кажется, это работает. Возможно, противоположности действительно притягиваются.

Мы обе вздрагиваем, когда жуткий скрип микрофона прорывается сквозь низкий гул голосов в баре. Прощайте, барабанные перепонки. Поворачиваясь к сцене, я вижу, как клавишник настраивает свой микрофон, в то время как Джорди устраивается на табурете со своей гитарой. На сцену выходят другие участники группы, включая очень бледного Хуана, который, пошатываясь, идет к своему барабану.

Алана хихикает.

– Ставлю десять баксов, что он позеленеет и сбежит со сцены после трех песен.

– Моя ставка на две.

– Договорились.

Мы обе ошибаемся. На середине первой песни – довольно неплохого кавера на Боба Марли – бедняга Хуан давится, прикрывает рот рукой и практически ныряет за кулисы. В баре раздается смех, несколько громких свистков и аплодисменты.

– Похоже, один птенчик выбывает, – протяжно произносит в микрофон Мейс, вокалист с мягким голосом. – Но не волнуйтесь, мои маленькие пеликаны, мы продолжим щебетать без него.

Я упоминала, что группа Джорди называется «Три маленькие птички»? В обязательном порядке каждый из их сетов содержит непристойное количество упоминаний птиц и невероятно несмешных каламбуров о них.

– Привет, девчонки, – произносит знакомый голос, и затем к нам бочком подходит Лорен. Она наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй на моей щеке. – Обед на следующей неделе в силе? – спрашивает она меня.

– Конечно. Целая вечность прошла с тех пор, как мы по-настоящему тусовались.

Мы знаем Рэн с начальной школы, но последние несколько лет она буквально приросла к Уайету. Она из тех девушек, которые исчезают, едва у них появляется парень, но возвращаются, когда расстаются с ними на время или навсегда, что, похоже, и произошло на этот раз.

И все же Рэн – хороший человек. Она веселая и всегда прикроет спину другу.

Вот почему я слегка сбита с толку реакцией Аланы на нее. После вялого приветствия она погружается в изучение этикетки на своей бутылке, словно раньше никогда не видела состав Corona и просто обязана срочно узнать его. Прямо в эту самую секунду.

Много ума не надо, чтобы разобраться, что к чему.

– Я слышала, ты часто видишься с Уайетом, – громко обращается Рэн к Алане, с ее лица по-прежнему не сходит улыбка.

– Ну да, мы друзья, – отвечает Алана. Ее тон тоже изменился: понизился на несколько градусов.

Рэн задумчиво замолкает.

– Друзья, значит.

– Да, Рэн. Мы друзья. – Алана бросает на нее многозначительный взгляд. – Так что, пожалуйста, просто остынь, ладно? Не то чтобы у нас внезапно возникла случайная дружба после того, как вы, ребята, расстались. Я знаю его с детского сада.

Брюнетка несколько раз энергично кивает.

– Угу. Я знаю, что вы друзья. Но фишка в том, что вы никогда не были друзьями, которые ночуют друг у друга или валяются на пляже в два часа ночи, любуясь звездами.

Ой. Во что, черт ее дери, вляпалась Алана?

Теперь и мне стал интересен мой напиток. Я опускаю взгляд на стакан, притворяясь, будто впервые вижу в нем кубики льда.

Алана приподнимает бровь.

– Ты теперь шпионишь за нами, Лорен?

Челюсть Рэн напрягается.

– Нет. Но вчера я была с Дэнни, и он сказал, что прошлой ночью ходил на свидание на набережную и видел тебя с Уайетом на пляже. А еще на прошлой неделе Шери проезжала мимо твоего дома примерно в пять утра и увидела грузовик Уайета, припаркованный снаружи. Так что… – Рэн намеренно замолкает, ожидая, что Алана начнет все объяснять.

Но Рэн зря надеется. Алана не из тех, кто будет оправдываться, и никогда не была такой. Она просто смотрит на Рэн, как бы говоря: «Ты закончила?»

На сцене Мейс поет новую песню о молодой паре, занимающейся сексом на пляже на рассвете под крики чаек над головой.

Не воспользовавшись здравым смыслом, я решаю вмешаться.

– Брось, Рэн, ты же знаешь, что у них ничего такого. – Или все же что-то есть? Честно говоря, я понятия не имею, что задумала Алана. Она настаивает, что не встречается с Уайетом, но кто знает, что на самом деле творится.

– Знаю ли? – выпаливает Рэн, озвучивая мои собственные сомнения. – Алана вообще ничего не отрицает.

– Потому что она не считает, что ей нужно защищаться от такого нелепого обвинения, – отвечаю я с уверенностью, которой у меня не должно быть. – Они с Уайетом не встречаются. Они друзья. Друзья вместе ходят на пляж. Иногда напиваются и ночуют друг у друга дома. Большое дело.

– Ты что, издеваешься надо мной, Джен? Ты, как никто другой, должна поддержать меня сейчас. – Рэн смотрит на меня, разинув рот. – Раньше ты угрожала любой стерве за то, что она хотя бы мельком взглянула на Эвана. Был один раз, когда ты несколько дней не разговаривала со Стеф после того, как та поцеловала его во время игры в бутылочку.

– Ну, тогда я была молода и глупа, – беспечно отзываюсь я.

– О, правда? – бросает она вызов. – То есть ты хочешь сказать, что тебе было бы все равно, если бы кто-то из твоих подруг под луной прогуливался по пляжу с Эваном?

– И глазом бы не моргнула, – я пожимаю плечами. – Может, он и мой бывший, но он мне не принадлежит. Ему позволено иметь друзей, и это совершенно нормально, если он дружит с моими подругами.

В глазах Рэн загорается самодовольный блеск.

– Да? Тогда, я думаю, ты не будешь возражать, если я приглашу его на танец.

Пригласит куда? Но она уже уходит, неторопливо направляясь к…

Эвану.

Он только что вошел в тускло освещенный бар вместе с Тейтом и их приятелем Чейзом.

Как всегда, он чувствует мое присутствие еще до того, как наши взгляды встречаются. Его плечи напрягаются, подбородок чуть двигается, а после он поворачивает голову. Эти притягательные темные глаза встречаются с моими, и я ощущаю перемену в воздухе. Искры между нами.

Я не в силах остановить прилив тепла, наполняющий мое тело и вызывающий покалывание между ног. Эван выглядит так аппетитно, что его можно запросто съесть. Темно-зеленые брюки карго облегают длинные ноги. Белая футболка в полоску обтягивает широкую грудь. Я прищуриваюсь в темноте и понимаю, что это одна из футболок Джорди, на которой спереди нацарапано название «Три маленькие птички» и логотип. Его волосы зачесаны назад, подчеркивая великолепные, мужественные черты точеного лица. Это приводит в бешенство. И почему он такой горячий?

Рэн не сыпала пустыми угрозами. Соблазнительно покачивая бедрами, она плавно приближается к моему бывшему парню, берет его за руку и дразняще дергает. Я не слышу, что она ему говорит, но это вызывает у него кривую улыбку и кивок, а после Эван следует за ней на танцпол.

– Стерва, – рычу я себе под нос.

Алана издает саркастичный смешок.

– Молчи, – командую я, указывая на нее пальцем. – Ты причина, по которой она там доказывает свою правоту.

И Рэн определенно не теряет времени даром. Когда в баре раздается знойный ритм регги, она обвивает руками шею Эвана и начинает двигаться в такт.

Я дышу через нос и притворяюсь, будто мне плевать, что руки Эвана лежат на бедрах другой женщины. В его оправдание могу сказать, что он, похоже, пытается сохранить расстояние хотя бы в фут между их телами и выглядит так, словно ему не очень уютно. Но все же он мог бы сказать «нет».

К нашему столику с одинаковыми насмешливыми физиономиями подходят Тейт и Чейз. Я замечаю, как Алана напрягается при приближении Тейта. Они приветствуют друг друга кивками, будто совершенно незнакомы, хотя мы все знаем, что они спят уже несколько месяцев.

– Что там происходит? – Тейт кивает своей белокурой головой в сторону танцпола.

– Рэн злится на меня, поэтому она мстит, выводя Джен из себя, – объясняет Алана, затем делает большой глоток пива, осушая остаток бутылки.

– В этом есть какой-то смысл? – Чейз выглядит смущенным.

– Нет, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Мои кулаки сжаты, ведь руки Рэн находятся в опасной близости от задницы Эвана. Нарушу ли я свои заветы хорошей девочки, если подойду и оттащу ее за волосы? Возможно.

Эван ищет мой взгляд поверх плеча Рэн и слегка хмурится, замечая выражение моего лица. Да, ему известны мои чувства по этому поводу. Я никогда не умела хорошо скрывать свою ревность.

– Пойду возьму выпить, – говорит Тейт. Он толкает Алану локтем в плечо, затем указывает на ее пустую бутылку. – Хочешь еще?

– Не-а. Но все равно спасибо. – К моему удивлению, Алана соскальзывает со своего стула. – Мы с Джен собирались уходить. Встречаемся со Стеф.

Я не обличаю ее ложь. По правде сказать, я тоже не прочь убраться отсюда. Прежде чем сделаю что-нибудь, о чем потом пожалею. Мне требуется вся сила воли, чтобы не оторвать Рэн от Эвана и не трахнуть его прямо там, на глазах у всех, дабы заявить свои права на него. И это пугает меня. Он больше не мой. У меня нет на него никаких прав, и эти яркие глубинные эмоции, которые он вызывает во мне, ошеломляют.

– Да. – Я встаю и касаюсь руки Чейза. – Не мог бы ты сказать Джорди, что нам пришлось улизнуть пораньше, но он сегодня круто выступил?

– Конечно, – легко соглашается Чейз.

– Алана… – начинает Тейт, затем резко останавливается. Его голубые глаза на секунду затуманиваются, прежде чем он успевает снова принять небрежный вид. – Надеюсь, ты хорошо проведешь оставшуюся часть ночи.

– Ты тоже.

Мы с Аланой практически выбегаем из бара. Я чувствую, как взгляд Эвана сверлит дыру в моей спине, пока мы уносим оттуда ноги.

– Ты собираешься объяснить, что это было? – ворчу я, когда мы выходим на улицу, где дует теплый ночной ветерок.

Алана только вздыхает.

– Я не хочу, чтобы он думал, будто мы вместе, поэтому время от времени я хочу напомнить ему об этом и веду себя как стерва.

Я медленно киваю.

– Ладно. А Уайет? Ты расскажешь, что, черт возьми, у вас с ним происходит?

Выражение ее лица мрачнеет.

– Я уже говорила, ничего не происходит, кроме того, что он думает, будто влюблен в меня.

– Может, так оно и есть.

– Нет, – категорично заявляет Алана. – Мы были друзьями целую вечность, и он, твою мать, не понимает, о чем говорит.

Другими словами – отвали. Поэтому я так и делаю. Не давлю на нее по этому поводу, а она, в свою очередь, не спрашивает, что происходит между мной и Эваном. Не то чтобы я способна ответить на этот вопрос. Мои чувства к Эвану Хартли всегда были слишком сложными, чтобы их можно было выразить словами.

Мы с Аланой расходимся по домам. Десять минут спустя я въезжаю на подъездную дорожку своего дома, когда у меня звонит телефон. Я достаю его из подстаканника и смотрю на экран.

Эван: Почему ты убежала?

Вздохнув, я печатаю быстрый ответ.

Я: Алана была не в настроении общаться с Тейтом.

От желания напечатать продолжение у меня чешутся пальцы. Я пытаюсь сопротивляться этому и терплю неудачу.

Я: А я была не в настроении смотреть, как ты липнешь к Рэн.

Эван: Ха! Это она ко мне липла. А я просто невинно стоял рядом.

Я: Уверена, для тебя это была пытка.

Эван: Еще какая. Всякий раз, когда ко мне пристает какая-то цыпочка, мой член упрекает меня, какого черта эта цыпочка не ты.

Мои щеки внезапно пламенеют. Он не самый поэтичный человек на свете, но умеет обращаться со словами. И эти слова никогда не перестают меня заводить.

Я: Я думала, ты исправился. «Мы не будем заниматься сексом, бла-бла».

Эван: А я и не говорил, что мы займемся сексом. Просто упомянул, что мой член скучает по тебе.

Я: Ты еще с Рэн?

Эван: Не-а, она свалила сразу, как поняла, что на нее никто не смотрит. Сейчас расслабляется в компании парней.

Потом наступает небольшая пауза, а после:

Эван: Мы все еще встречаемся в следующие выходные?

Это мой шанс отступить и написать: «Знаешь, я передумала насчет всей этой затеи с ухаживаниями. Давай просто попробуем быть друзьями». Но вместо этого я печатаю:

Я: Да.

Глава девятнадцатая

Эван

Уайет постукивает двумя пальцами по кухонному столу. Купер делает чек[20]. У меня возможный стрит[21], но предполагаю, у Тейта король, и не собираюсь просрать все свои фишки, чтобы взять ривер[22]. Поэтому я тоже делаю чек.

– Тейт, твоя очередь, иди уже сюда, – восклицает Уайет.

– Он тоже сделает чек, – пыхтит Куп и снова заглядывает в свои карты, будто они изменились с тех пор, как он смотрел на них двадцать секунд назад.

– Да, держу пари, твоя пара троек говорит, что он сделает чек.

– Тогда тебе следовало повысить ставку, – обращается Куп к Уайету, начиная раздражаться. – Давайте уже посмотрим на твоего короля.

На это Уайет качает головой с понимающей улыбкой. Ведь Куп не умеет проигрывать, и это своего рода прикол.

В детстве он воровал из банка в «Монополии» и закатывал истерику в случае проигрыша. После стольких криков и стенаний мы начали подначивать его ради забавы, просто чтобы посмотреть на этот взрыв эмоций. На самом деле это одно из немногих преимуществ игры в покер с моим братом. Поиграйте с кем угодно достаточно долго, и в них не останется никакой тайны. С близнецами все еще хуже. С тем же успехом я мог бы откровенно пялиться на его карты. Мы просто не способны обманывать друг друга.

– Тейт, что за черт? – возмущается Уайет. – Я сейчас уже разделю твои фишки.

– Иду, – отвечает он из гаража, где мы держим холодильники для напитков.

– Чек, – объявляет Чейз, пропуская ход Тейта.

– И чек дилера[23]. – Наш старый школьный приятель Люк сжигает[24] одну карту с верхней части колоды и кладет на стол следующую рубашкой вверх. – Дама треф. На доске возможен стрит, возможен флеш-рояль[25].

– Ой, да ладно тебе. Это не круто. – Тейт входит с полными руками и ставит несколько банок пива на стол. – Я собирался повысить ставку.

Мы с Купом ухмыляемся друг другу через стол. У него определенно король. Мы оба сбрасываем карты вне очереди.

– Да пошли вы оба, – бурчит Тейт, наблюдая, как его лучшая за вечер раздача катится ко всем чертям.

– Куда ты ходил? В Милуоки? – Уайет нетерпеливо протягивает руку за своим пивом. – Или тебе пришлось варить пиво самому?

– В следующий раз ты пойдешь за бухлом.

Парни собрались у нас дома – обычная игра в покер, которую мы устраиваем примерно раз в месяц. У ребят было достаточно времени, чтобы пополнить кошельки после того, как мы с Купом забрали у них всю наличку в прошлой игре. Можно предположить, они наконец поняли кое-что о своих шансах. И все же каждый месяц они не изменяют себе и плывут вверх по течению прямо в пасть медведю.

Остальная часть раздачи быстро разыгрывается, и Тейт берет небольшой банк, поскольку все либо сбрасывают карты, либо уравнивают ставки. Вряд ли это стоит такой отличной раздачи. Мне почти жаль парня. Почти.

– Ты подготовишь лодку к завтрашнему дню? – Дэнни смотрит на Люка в ожидании ответа, в то время как Тейт сдает следующую комбинацию. Еще один наш школьный друг Дэнни, высокий рыжий парень, работает с Тейтом в яхт-клубе инструктором по парусному спорту.

– Мы спустили ее на воду сегодня утром. – Люк вздыхает. – Пока что эта штуковина больше держится на клейкой ленте, чем на стекловолокне, но она поплывет.

– Думаешь, на этот раз у тебя получится не сбиться с дистанции? – Куп бросает взгляд на свои карты, затем ставит фишки на малый блайнд[26].

На этом раунде большой блайнд выпадает мне. Просматриваю карты, и мне везет с парой девяток, что увеличивает мои шансы на победу.

– Хочу спросить тебя кое о чем, – протягивает Дэнни, откручивая крышку еще на одной бутылке пива. – Когда девчонке-подростку на гидроцикле пришлось отбуксировать твою жалкую маленькую шлюпку обратно к причалу, твои яйца физически вернулись обратно в твое тело или же отвалились совсем?

Люк откупоривает бутылку, и крышка попадает ему прямо между глаз.

– Спроси свою маму. Они были у нее во рту прошлой ночью.

– Чувак! – Дэнни выдыхает, выражение его лица печальное. – Это вообще не круто. Мой отец в больнице. Ему придется сделать операцию по удалению грыжи из-за того, что прошлой ночью он подкатывал к твоей сестричке.

– Ого. – Люк вздрагивает, в ужасе уставившись на Дэнни. – Это уже слишком, братан. Полное дерьмо.

– Что, в чем разница-то?

Они продолжают перебранку в том же духе, но, впрочем, не забывая коллировать[27] или повышать ставку, которая разыгрывается на флопе[28], а потом на терне[29]. А тем временем никто не замечает, что у меня фулл-хаус[30]. Легкие деньги.

– Завтра я участвую в гонке, – небрежно бросаю я, снова поднимая банк.

– Подожди, что? – Купер приподнимает бровь, глядя на меня. – На регате?

Я пожимаю плечами, пока ребята делают ставку, чтобы увидеть ривер.

– Да. Райли упомянул, что это весело, вот я и вписал наши имена.

– Райли? – непонимающе спрашивает Тейт.

– Его младший брат, – подсказывает Чейз.

– У вас, ребята, есть еще один брат?

– Нет, придурок. – Чейз качает головой. – Его младший брат из благотворительной программы.

– Где ты раздобыл лодку? – требует ответа Тейт, раздавая ривер-карту. А вот и мой флеш.

– Лежала во дворе у чудака Пита, – говорю я, наблюдая, как все делают лимп[31]. – Какой-то парень перестал платить за аренду несколько месяцев назад, так что она валяется там без дела.

– Ты же понимаешь, что ничего не смыслишь в парусном спорте, да?

Куп обращает внимание на ход игры и без лишних слов сдается.

– Я посмотрел пару видео, но Райли умеет это делать. Насколько все может быть трудно?

Регата – ежегодное мероприятие в заливе. Это плавание на маленьких лодках на короткую дистанцию, участвовать могут как туристы, так и местные жители, образуя экипаж из двух человек. Некоторые ребята соревновались в течение многих лет, но для меня это случится впервые. Хотя я предупредил паренька, что нам повезет, если мы вообще придем к финишу, Райли чуть ли не пустился в пляс от этой идеи, когда я рассказал о ней. Мне пришло в голову, что стоит уже начать интересоваться его увлечениями, если я собираюсь серьезно относиться к роли старшего брата.

– Ну, – произносит Дэнни с самоуверенной улыбкой, – удачи тебе с этим.

Я выигрываю банк без особых проблем, парни смотрят на стол так, словно на последние десять минут отключились, не понимая, как позволили мне победить. Покер – такая же игра для отвода глаз, как и все остальное.

– Надеюсь, Арлин сможет прийти на гонку. – Теперь очередь Купера сдавать. Он бросает нам карты, искоса поглядывая на меня. – Я уверен, она не хотела бы пропустить такой знаменательный день.

– Отвали.

Мои карты оставляют желать лучшего. Единственное, на что я могу надеяться, – это подобрать пару на флопе.

Люк хватает свои карты так, словно они пытаются его укусить.

– Кто такая Арлин? – задает он вопрос.

Мой брат широко улыбается.

– У Эвана появилась сталкерша.

– Завидуешь, – дразню я.

Купер, тихо посмеиваясь, продолжает:

– Пожилая леди из дома престарелых каким-то образом раздобыла его номер и звонит ему в любое время суток. Втрескалась не на шутку.

– Тебе стоит попробовать. – Тейт выбрасывает пустую пивную бутылку в мусорное ведро, и, когда она разбивается вдребезги, мой братец награждает его свирепым взглядом. – Старые тетки на все готовы.

– Во-первых, это просто отвратительно, – говорю я, немного шокированный тем, что мне попалось три карты одной масти, когда Купер сдает флоп. – А во-вторых, у меня новый обет воздержания.

Уайет фыркает.

– Не собираешься кончать?

– В ближайшее время – вряд ли, – отвечает за меня Купер, еле сдерживая смех. Ну что за детский сад.

– У тебя гонорея или кое-что похуже? – Дэнни крадет банк и делает чрезмерно агрессивный рейз[32]. Это наводит на мысль, что он рассчитывает на фулл-хаус.

– Нет. – Я закатываю глаза. – Назовем это духовным очищением.

Тейт прикрывает кашлем слово «чушь».

– Я ставлю на то, что Эван не протянет и недели. – Дэнни бросает на стол десятидолларовую купюру. Идиот.

– Принимаю. – Куп берет купюру и добавляет к ней свою. – Кто-нибудь поставит на пять дней?

– Я, – отзывается Тейт, кидая деньги.

– Погодите, а незнакомцы считаются? – Уайет делает левой рукой резкое движение в воздухе.

– Предлагаешь? – подмигиваю я ему.

Он поднимает средний палец, затем ставит десять долларов на то, что я не протяну и сорока восьми часов. Мои друзья – отъявленные придурки.

Мы продолжаем игру. Уже выпито несколько кружек пива, все играют практически с закрытыми глазами, быстро и небрежно используя свои фишки. Что меня вполне устраивает, поскольку я беру почти три раздачи подряд.

– На днях Мак заехала за Стеф, они собирались на поздний завтрак, – начинает Купер, рассматривая свои карты. – Сказала, твоя машина стояла снаружи на том же месте, где была припаркована накануне вечером, – предъявляет он Тейту. – Что происходит между тобой и Аланой?

Тейт пожимает плечами, делая вид, будто считает свои фишки.

– Мы иногда зависаем вместе. Это несерьезно. Просто отличный секс.

Этот «отличный несерьезный секс» длится уже какое-то время. Достаточно долго, чтобы некоторые люди начали ошибочно принимать привычку за зависимость. А зависимость – за обязательства. То есть если Тейт не одумается, он рано или поздно поймет, что остепенился, даже не осознавая этого. Сейчас неясно, задумывался ли он когда-то над такой вероятностью, помимо их с дружбы с привилегиями. А ведь это является не чем иным, как особой формой отрицания. Купер попал в подобную ловушку в прошлом году, которая, черт возьми, едва не рассорила нашу компанию, когда вышло так, что Куп с Хайди оказались на грани войны. К счастью, они объявили о прекращении огня еще до того, как был нанесен непоправимый ущерб.

С другой стороны, отличный секс. У нас с Джен отличный секс. Просто потрясающий. Такой, что заставляет парня забыть об обещаниях и хорошем поведении. Но на данный момент мой девиз – это хорошее поведение. Я взял на себя обязательства перед Джен и хочу доказать ей, что мне можно доверять: я умею держать член у себя в штанах. Это того стоит, в конце концов. По крайней мере, искренне надеюсь на это.

– Конечно, это несерьезно, – говорит Уайет Тейту. – Алана только играет с тобой, братан. Как лев, играющий со своим обедом. Ей это нравится.

Я замечаю резкость в его тоне. И Тейт тоже. Но вместо того чтобы спросить у Уайета о том, какая муха его укусила, Тейт переводит все стрелки на меня.

– Если хочешь поговорить о цыпочках, которым нравятся игры, почему бы тебе не поинтересоваться у Эвана о том, как он прошлой ночью танцевал грязные танцы с твоей бывшей?

Придурок. Я бросаю на Тейта свирепый взгляд, прежде чем повернуться и успокоить Уайета.

– Это были всего лишь танцы, без всякой пошлости. Рэн просто друг, ты же знаешь.

К счастью, Уайет невозмутимо кивает.

– Ага, она делает все возможное, чтобы вернуть меня, – признается он. – Не удивляюсь, что она флиртует с моими друзьями. Ей нравится вызывать у меня ревность. Думает, я настолько сойду с ума, что вернусь к ней.

Купер приподнимает бровь.

– Но ты этого не сделаешь?

– Не в этот раз, – отвечает Уайет. Его голос звучит предельно серьезно, и это заставляет меня задуматься. Отношения Уайета и Лорен всегда развивались по той же схеме, что и у меня с Женевьевой. Он и правда ушел от нее навсегда? Мрачное выражение его лица подсказывает, что да, так и есть.

На мгновение я подумываю о том, чтобы сделать то же самое – отречься от этих постоянных расставаний и воссоединений с Джен. Попрощаться с ней по-настоящему. Но одна лишь мысль об этом вонзает раскаленный нож прямо мне в сердце. Даже пульс учащается.

Да уж…

Этого никогда не произойдет.

Глава двадцатая

Женевьева

– Ладно, у меня есть одна, – говорит Харрисон, когда мы проходим мимо команд, снаряжающих свои лодки. Он пытается шутить с тех пор, как заехал за мной сегодня утром. – Почему наносят штрихкоды на борта норвежских кораблей?

– И почему?

– Чтобы, вернувшись в порт, они могли быть скандинавами[33]. – Он сияет, так гордясь своей последней плоской шуткой.

– Тебе должно быть стыдно за себя.

Я не знаю, где моя жизнь свернула с беззаботного пути «растраченной впустую молодости», просмотра подростковых драм на CW[34] и оказалась втянутой в мир фильмов с Hallmark[35], но, наверное, так каждый день чувствуют себя блондинки.

Это воскресное утреннее свидание настолько обычное, что кажется почти нереальным. Харрисон привел меня на пристань посмотреть регату. Стоит теплый ясный солнечный день с легким бризом – идеальная погода для плавания. Я вдыхаю ароматы океанского воздуха и сладостей из установленных вдоль набережной тележек, где продают сахарную вату и торты в форме конуса.

– Нет, подожди, – Харрисон заливается счастливым смехом. – Вот хорошая. Итак, однажды ночью два корабля попали в шторм. Синий и красный. Корабли, раскачиваемые ветром и дождем, не видят друг друга. Затем сильная волна швыряет суда, и они врезаются друг в друга. Корабли разбиваются в щепки. Но когда буря утихнет, что явит лунный свет?

Наверное, я мазохистка, ведь насколько бы несмешными его шутки ни были, мне нравится, с каким энтузиазмом он их рассказывает.

– Не знаю, и что?

– Корабли смешались в говно.

Ух ты.

– И ты разговариваешь со своей мамочкой этим ртом?

Харрисон опять смеется. На нем снова эти чертовы брюки цвета хаки в паре с рубашкой поло в стиле папаши-туриста. Раньше, сидя с друзьями под пирсом, я бы только посмеялась над таким парнем. И посмотрите на меня сейчас, провожу время, как золотая молодежь нашего городка. Все вовсе не так, как я себе представляла.

– Ты когда-нибудь участвовала в этой гонке? – интересуется он.

Я киваю.

– На самом деле несколько раз. Мы с Аланой дважды занимали призовые места.

– Потрясающе.

Харрисон настаивает, что нужно взять лимонные слаши[36], затем быстро несет два, поскольку они уже тают и немного переливаются через край, а он не хочет испачкать мое платье. Еще одно напоминание – этот парень слишком мил для того, кто однажды украл велосипед девушки, чтобы сбросить его с обрушившегося моста.

– Однажды я брал урок парусного спорта, – признается Харрисон, отводя меня на хорошее для обзора место вдоль перил. – В итоге я свесился за борт, зацепившись лодыжкой.

– Ты поранился? – спрашиваю я, забирая свой превратившийся в кашицу слаш, поскольку я гораздо меньше моего спутника беспокоюсь о том, что тот станет липким.

– Нет, просто немного ушибся. – Харрисон, поблескивая на свету солнцезащитными очками, улыбается в этой своей жизнерадостной манере, от чего я чувствую горечь и опустошенность. Ведь такие счастливые и довольные люди, наверное, знают что-то, чего не знаем мы, простые смертные. Такое ощущение, что для них открыты все тайны Вселенной. Либо так, либо они просто притворяются. – К счастью, на борту была находчивая двенадцатилетняя девочка, которая сумела вытащить меня из воды до того, как я столкнулся с килем.

Однако не его вина, что он вызывает у меня такие чувства. Харрисон – настоящая находка. Ну, за исключением того, что он полицейский, а я лишь по счастливой случайности избежала статуса преступницы. Но в чем реальная проблема? Как бы ни старалась, я не могу пробудить у себя сексуального влечения к нему. Даже теплой еле заметной платонической искры. Этот факт, я уверена, не ускользнул от его внимания, поскольку, несмотря на всю кажущуюся простоту и искренность, Харрисон не идиот. Я разглядела тоску в его глазах, которая сменилась разочарованием, легкую дрожь в улыбке от осознания того, что, хотя мы ладим и хорошо проводим время, это не история двух влюбленных. И тем не менее, пока у меня нет причин думать обратное, что плохого в том, чтобы попробовать, и вдруг я к нему привыкну. Ведь вода и солнечный свет творят чудеса с растениями, так почему такое не может произойти с нами?

– Парусный спорт – это весело, но, честно говоря, работать приходится больше, чем оно того стоит, – ворчу я. – Вся эта беготня, подтягивание и наматывание ради парочки рывков скорости. Ты лишь тратишь время на то, чтобы все получилось, и у тебя нет возможности сидеть сложа руки и просто наслаждаться.

– Конечно, но это так романтично. Пара веревок и парус против сил природы. Способность обуздать ветер. Между людьми и морем не существует ничего, кроме изобретательности и удачи, – произносит он оживленно. – Как у самых первых мореплавателей, которые увидели новый мир таким, каким он показался из-за горизонта.

– Ты цитируешь фильм или что-то в этом роде? – поддразниваю я.

Харрисон покаянно улыбается.

– Исторический канал.

Голос по громкоговорителю объявляет десятиминутное предупреждение для лодок о приближении к линии старта. Участники наклоняют и раскачивают мачты в попытке занять нужное положение.

– Ну естественно, – я закатываю глаза, потому что как бы ужасно это ни звучало, но я правда ценю его особое чувство юмора. – Держу пари, ты не спал всю ночь, просматривая восьмисерийный документальный фильм Кена Бернса об истории морских экспедиций.

– Вообще-то это была программа о Христофоре Колумбе, где раскрыли его инопланетное происхождение.

– Ага. – Я киваю, подавляя смех. – Классика.

Наконец-то я начинаю испытывать более теплые чувства к нашему свиданию, однако совершаю ошибку, оглянувшись через плечо. Замечаю недалеко знакомое лицо – женщина уводит своих четверых детей от прилавка с жареным орео. Кайла Рэндалл.

Дерьмо. Мы обе застываем как вкопанные. Глядим друг на друга слишком долго, чтобы можно было отвести взгляд и притвориться, будто ничего не произошло. Время нельзя отмотать назад. Придется решить эту ситуацию.

– Что не так? – обеспокоенно спрашивает Харрисон, чувствуя мое явное беспокойство.

– Ничего. – Я протягиваю ему свой лимонный слаш. – Просто увидела кое-кого, с кем нужно поговорить. Ты не возражаешь? Я отойду ненадолго.

– Нет проблем.

Вздохнув, я подхожу к Кайле. Она наблюдает за мной, пока безуспешно старается сунуть салфетки в руки своим детям.

– Привет. – Совершенно неуместное приветствие в данных обстоятельствах. – Можно вас на минутку?

Кайле, похоже, не по себе. Прекрасно ее понимаю.

– Полагаю, что да. – Она переминается с ноги на ногу. – Но у меня сейчас дети, и…

– Я могу побыть с ними, – раздается услужливый голос Харрисона. Обращаясь к детям Кайлы, он спрашивает: – Ребятки, хотите поближе взглянуть на лодки?

– Да! – кричат те в унисон.

Да благословит Господь этого парня. Клянусь, я никогда не встречала никого более милого.

Харрисон подводит детей к перилам, чтобы они могли понаблюдать за тем, как лодки становятся на места. Я остаюсь с Кайлой наедине, и внутри зарождается знакомое чувство нервного предвкушения. Это все равно что подойти к самому краю крыши, пока на заднем дворе полно подбадривающих пьяниц, что столпились вокруг бассейна и нацелили на тебя свои камеры. У некоторых людей от страха сводит живот. Но я считаю, что страх – это линза. Он помогает сфокусироваться, если направить его в нужное русло.

– Я рада, что ты нашла меня, – произносит Кайла, прежде чем я успеваю собраться с мыслями. Мы стоим в тени магазинного навеса, она снимает солнцезащитные очки. – Поначалу я чувствовала облегчение, когда ты уехала из города.

– Понимаю. Пожалуйста, вы должны знать…

– Мне жаль, – продолжает она, заглушая слова, слетающие с моих губ. – У меня было много времени, чтобы подумать о той ночи, и теперь я признаю, что погорячилась. Я больше злилась из-за того, что мне пришлось посмотреть правде в глаза, чем из-за тебя. Расти – ублюдок.

– Кайла. – Я хочу сказать ей, что была не в своем уме, когда пьяной и взбешенной ворвалась в ее дом посреди ночи. То, что теперь это кажется правильным поступком, еще не делает его таковым. Она вроде как повторила мои же слова.

– Нет, проблемы у нас были уже давно. Он эмоционально давил и оскорблял меня. Но потребовалось твое появление, чтобы взглянуть на нашу жизнь под другим углом. И заставить меня признать, что так больше продолжаться не может. – В ее глазах мелькает печаль.

– Сочувствую, – признаюсь я. Уже давно ни для кого не осталось секретом то, что Рэндалл мерзавец и плохой коп, но я понятия не имела, что дома у них все так плохо. В каком-то смысле сейчас я чувствую себя намного хуже. Мне жаль Кайлу и детей, и то, что я вломилась в их дом, несомненно, повлекло ужасные последствия. – У меня не было права вот так врываться к вам. Мое поведение той ночью… Мне так стыдно.

– Нет, все в порядке.

Кайла сжимает мое плечо, напоминая, что долгое время мы с ней были своего рода подругами. Я работала у них няней в течение многих лет. После того, как она возвращалась домой с работы, мы обычно сидели на диване и болтали. Я рассказывала ей о том, чем не могла поделиться с мамой: о мальчиках, школе, своих подростковых проблемах. Она была мне как тетя или старшая сестра.

– Я рада, что ты осмелилась разоблачить Расти, – добавляет Кайла. – До этого у нас с ним не все было гладко, но мои друзья так боялись, не знаю, разозлить его или вмешаться, что не хотели открывать мне правду. А правда заключалась в том, что мне давно пора было взять детей в охапку и уйти от него, пока не стало слишком поздно. И благодаря тебе я наконец-то это сделала. И от этого нам всем гораздо лучше. Честно.

Слышать это – такое облегчение, пусть и неожиданное. Я провела прошлый год, терзаясь чувством вины и угрызениями совести за то, как себя вела. Я перевернула свою жизнь с ног на голову, дабы избавиться от этих мучений. Выходит, все это время я боялась собственной тени.

Сейчас я не могу не думать о том, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы я осталась. Если бы у меня хватило смелости разобраться в себе, не меняя почтовый индекс. Нужно ли мне было срочно завязывать с алкоголем, или я недооценила себя? Сбежала я, чтобы избавиться от вредных привычек, или потому, что боялась реакции окружающих?

Мы обе оглядываемся на детский смех и восторженные визги. Харрисон, вероятно, очаровывает их каким-нибудь фокусом. Очередные его всемирно известные шутки.

– Он хорошо с ними ладит, – замечает Кайла, снова надевая солнцезащитные очки.

Ну само собой. Харрисону присуща естественная непринужденность практически со всеми, с кем он общается, – искренняя доброта, обезоруживающая людей. Особенно детей, которые все видят.

Кайла с любопытством наклоняет голову.

– Это твой новый парень?

– Нет. Сходили всего на пару свиданий.

Наблюдая за Харрисоном с детьми, я внезапно слышу голос Эвана у себя в голове. Я мысленно возвращаюсь к ночи в нашем месте, как мы вдвоем лежим, обнаженные, под звездами, и к его размышлениям о детях и семье. Нелепая фантазия об Эване как об отце-домоседе, его мотоцикле, рокочущем во дворе. Да, конечно…

И все же, как бы трудно ни было представить Эвана в такой роли, эта картина совсем не кажется смешной или ужасной.

Когда мы с Кайлой прощаемся, обнявшись и не испытывая никаких обид, мэр Авалон-Бэй встает перед микрофоном на небольшой платформе напротив пристани для яхт, чтобы объявить участников гонки. Я наполовину отключаюсь от его голоса, по крайней мере, до тех пор, пока до моих ушей не доносится знакомое имя.

– …и Эван Хартли в команде с Райли Далтоном.

Я резко поднимаю голову и чуть не давлюсь растаявшими остатками лимонного слаша при звуке имени Эвана. Я бы решила, что у меня галлюцинации, если бы Харрисон в тот же момент не приподнял бровь.

Хм.

Интересно, а помнит ли Эван, что не умеет ходить под парусом?

Глава двадцать первая

Эван

– Похоже, мы совершили ошибку.

Райли смеется.

– Это и так ясно. Может, все началось, когда я направил нас к другой лодке, сходящей с линии старта. Или когда мы не смогли сделать первый поворот вокруг буя. Да какая вообще разница?

Из его горла вырывается истерический звук, нечто среднее между фырканьем и воем. Райли не переставал смеяться с тех пор, как мы протаранили причал. Нет, не протаранили. Мы подтолкнули причал. Таран предполагал бы бо́льшую скорость, которой, я думаю, мы за всю гонку так и не достигли.

Промокший насквозь, я отжимаю футболку, стоя у ограждения набережной, пока на другом конце пристани начинается вручение трофеев.

– Чувак, – выдавливает он между смешками. – Мы с треском провалились.

– Неправда, – протестую я. – Был кульминационный момент, когда нам удалось выровнять лодку и не перевернуться полностью.

Он все еще от души хохочет, когда мы направляемся к толпе, собравшейся вокруг площадки, болеющей за победителей и вежливо поздравляющей всех, кто занял призовые места. Я просто рад, что нам не впаяли счет за спасение лодки со дна залива.

Как оказалось, я ни хрена не умею ходить под парусом. На самом деле это трудно. До черта канатов, шкивов и лебедок. Кто, мать вашу, знал об этом? Я думал, нужно просто поднять парус и порулить, но, очевидно, есть такая вещь, как превышение скорости, и по какой-то глупой причине нужно поворачивать влево, чтобы пойти направо. Почти в ту же секунду, как выстрелила стартовая пушка, мы сбились с дистанции и спустились в самый конец списка после того, как перевернули лодку и чуть не свалились в воду.

Но Райли по-прежнему посмеивается, пребывая в полном восторге от этого испытания. Думаю, в основном из-за моих страданий, но это нормально. Парень отлично провел время, в чем, черт возьми, и был весь смысл с самого начала.

– А вот и мой мальчик. – Его тетя Лиз, миниатюрная молодая женщина с красивыми карими глазами и длинными волосами, собранными в низкий хвост, находит нас среди зрителей и обнимает племянника. – Повеселился?

– Это было потрясающе, – тараторит Райли. – На миг я подумал, что нам конец.

– О, – восклицает она, скрывая свою тревогу за смехом. – Что ж, я рада, что вы оба выжили.

– Не волнуйтесь. Плаваю я гораздо лучше, чем хожу под парусом. Я бы не позволил вашему пареньку утонуть. – Я говорю это, конечно, стоя без футболки, со спиной, полностью украшенной татуировками. Леди, вероятно, в ужасе от того, что я больше похож на наркодилера Райли, чем на парня, с которого можно брать пример.

– Можно мне немного денег на хот-дог? – просит Райли. – Я умираю с голоду.

Со снисходительной улыбкой тетя Райли вручает ему пару баксов и отсылает прочь.

– Поверьте, – заверяю ее, теперь уже не на шутку обеспокоенный тем, что подвергание жизни ребенка смертельной опасности может плохо отразиться на моем участии в программе, – ему не угрожала никакая опасность. Просто небольшое приключение.

Лиз отмахивается от моего беспокойства.

– Я не волнуюсь. Ему уже давно не было так весело.

Вспоминаю Райли, которого встретил в тот первый день: как он, застенчивый, тихий подросток, первые пару часов смотрел под ноги и что-то бормотал себе под нос. Но только что он выкрикивал мне команды и отпускал язвительные замечания по поводу моих навыков мореходного мастерства. Не знаю, это ли имелось в виду программой, но я бы назвал сегодняшний день явным прогрессом. По крайней мере, в наших отношениях.

– Он классный парень. Кто знает, вдруг он научит меня ходить под парусом и мы сможем еще раз попробовать в следующем году.

Я сам удивляюсь, едва до меня доходит сказанное. Мне не приходилось особо задумываться о том, как долго продлится наше соглашение. Но теперь, поразмыслив, я не могу представить, что через год мы с Райли не станем приятелями.

– Знаешь, мне кажется, ты это серьезно. – Лиз изучает меня, и я не могу не задаться вопросом, что она видит. – Я очень ценю все, что ты для него сделал. Само собой, прошла всего пара недель, но ты начинаешь много значить для Райли. Ты хорошо на него влияешь.

– Ага, что ж… – Я надеваю солнцезащитные очки и предпринимаю еще одну попытку отжать мокрую футболку. – Он не полный придурок, так что…

Она смеется. Я никогда не умел принимать комплименты. То, что я прослыл законченным неудачником, редко дает повод для похвалы, поэтому, наверное, можно сказать, что и практики у меня в этом было мало. И все же каким-то образом этот паренек оказался тем немногим, что я сделал правильно. Я видел его несколько раз в неделю и, несмотря ни на что, еще с ним не облажался.

– Мне нужно отвезти его домой, а то уже пора на работу, – говорит тетя Райли. – Но я была бы рада, если бы как-нибудь ты вечером заглянул на ужин. Только для нас троих. Может, на следующей неделе?

В мыслях возникает мимолетное представление о том, что случилось бы в какой-нибудь параллельной вселенной, если бы Лиз увлеклась мною. Но тут я заглядываю ей через плечо и замечаю черные волосы и длинные загорелые ноги, и вселенная – наша вселенная – напоминает, что в этом смысле для меня существует только одна женщина.

Джен с важным видом прогуливается по набережной в каком-то девчачьем белом платье, от которого у меня закипает кровь, потому что она старается изо всех сил, пытается произвести впечатление на этого придурка, хочет выглядеть достойно, приглушая свои самые яркие качества, чтобы соответствовать ему. Джен сглаживает острые углы, которые делают ее собой – настоящей, сильной, опасной и ни на кого не похожей. А этого я не потерплю.

– Конечно, – соглашаюсь на предложение Лиз, но внимание мое сосредоточено совсем на другом. – Давайте так и сделаем. Попрощаетесь с Райли от меня? Я только что увидел друга, с которым мне нужно поздороваться.

Я пробираюсь сквозь толпу, уворачиваясь от потных туристов и загорелых детей, чтобы догнать Джен. Затем притормаживаю и умудряюсь проскользнуть перед ней и ее воздыхателем – теперь ей придется заметить меня и сказать что-нибудь, а это снимает всю вину за то, что я во второй раз сорвал ее свидание.

– Эван?

Я оборачиваюсь с удивленным видом.

– О, привет.

Чувствую, как она закатывает глаза за своими солнцезащитными очками. Джен ухмыляется и качает головой.

– «О, привет?» Ты же понимаешь, что у тебя плохо получается, да?

Иногда я забываю, что мне ни разу в жизни не удавалось перехитрить ее.

– Эх, знаешь, я бы с удовольствием поболтал, но немного занят, так что…

– Угу.

Перекинув футболку через плечо, я киваю помощнику шерифа Дулиттлу. Он одет в повседневную одежду от Tommy Bahama.

– Милая рубашка.

– Прекрати, – предупреждает Джен, хотя все еще улыбается. Ведь она сама понимает, что, если чувак разгуливает в таком виде, он сам на это напрашивается. – Чего ты хочешь?

– Эй, ты ведь не обижаешься, правда? – Я протягиваю руку помощнику шерифа. – Перемирие?

– Конечно. – Тот сжимает мою руку, наверное, со всей силой, на которую способен. Мне почти жаль этого парня. Почти. – Забыли.

– Эван… – Джен нетерпеливо наклоняет голову в мою сторону.

– Ты хорошо выглядишь.

– Перестань.

Я борюсь с усмешкой.

– Я что, не могу сделать тебе комплимент?

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Ей это нравится. Веселье в голосе выдает ее с головой.

– Ты правда хорошо выглядишь.

Я всегда предпочту настоящую Джен, девушку в обрезанных шортах и свободной майке поверх бикини. Или поверх ничего. Но это не значит, что я не могу оценить ее белое облегающее мини-платье – при правильном освещении ее загорелая кожа почти просвечивает.

– Большие планы на сегодня?

– Мы видели вашу гонку, – вместо ответа выдает парень. Он мог бы тысячу раз назвать мне свое имя, и я все равно не запомнил бы. А если бы закрыл глаза, то и представить бы не смог, как выглядит этот придурок. Ему следовало пойти в ЦРУ или куда-то в этом роде: не сомневаюсь, такой тупица, неспособный произвести впечатление, там точно преуспел бы.

– Она была, гм, весьма насыщенной. – Джен безуспешно пытается притвориться, будто не разглядывает меня.

– Подобные мероприятия всегда такие скучные, – объясняю я. – Подумал, что нужно добавить немного экспрессии.

– Так вот что это было? Экспрессия?

– Лучше быть последним, чем скучным.

Даже за этими темными очками я чувствую, как Джен опускает взгляд вниз по моей обнаженной груди. Ее зубы прикусывают внутреннюю сторону губы, и перед моим мысленным взором проносятся сцены одна горячее другой. Я хочу запустить пальцы ей в волосы, прижать к стене и заставить этого парня наблюдать, как она тает под моими губами. Какие бы у нее ни были идеи насчет того, чтобы остепениться или заставить меня ревновать, мы оба отлично понимаем, что он не сможет целовать ее так, как я. Ему никогда не узнать ее рот, все ее тело так, как знаю его я.

– Почему бы тебе не присоединиться к нам за обедом? – вмешивается Мистер Сопровождающий.

Даже Джен выглядит так, словно забыла о его присутствии. Она вздрагивает, оглядываясь на своего спутника.

– Нет, ты не обязан этого делать.

– Обед, как здорово, – веселюсь я.

– Серьезно? – На этот раз ее раздражение направлено на него. – Харрисон, у нас были планы.

Удивительно, но он не двигается с места.

– Я настаиваю.

Ох, приятель. Не знаю уж, какую игру, по его мнению, он ведет, но в мире не существует сценария, при котором, поместив нас с Джен в одну комнату, он бы что-то получал.

– Ладно. Но сначала я схожу в туалет. – Она тычет пальцем мне в грудь. – Веди себя прилично. И надень футболку.

Джен оставляет нас стоять возле безвкусного магазина подарков. Я предпочитаю держать свои мысли при себе, но Офицер Ухмылочка решает высказаться:

– Она особенная женщина, – начинает он.

То, что он говорит о ней так, словно вообще имеет на это право, действует мне на нервы.

– Ага.

– Звучит глупо, но уже в старших классах я был в нее влюблен.

В старших классах мы целовались в фотолаборатории, прогуливая третий урок.

– Я знаю, что ты делаешь, – объявляет придурок, выпрямляясь передо мной, будто только что нашел в себе силы. – Думаешь, что можешь запугать меня. Что ж, я обещаю, это не сработает.

– Чувак, я тебя не знаю. – Напоминаю себе, что он коп и что я пообещал и Джен, и Куперу больше не ввязываться в драки. Тем не менее ему следует знать: я не тот парень, кого стоит испытывать. – Но если бы я пытался тебя запугать, то не стеснялся бы и уж точно не был бы милым. А просто сделал бы это.

– Я о том, что мне нравится Женевьева. И я намерен продолжать встречаться с ней. И что бы ты ни делал, все впустую. Продолжай срывать наши свидания, если хочешь. Это ничего не изменит.

Я должен отдать должное этому парню. Даже когда он встает между мной и тем, что принадлежит мне, то делает это с ослепительной бойскаутской улыбкой. Почти вежливо. Цивилизованно.

Однако это не отменяет того факта, что я бы перешагнул через его окровавленный труп, лишь бы добраться до нее. Сколько бы времени ни потребовалось на возвращение Джен, я уже выиграл этот бой. Он просто еще не понял.

– Тогда, конечно, – говорю я с полуулыбкой, – пусть победит сильнейший.

Глава двадцать вторая

Женевьева

В наши дни меня мало что удивляет. Два месяца назад моя жизнь превратилась в предсказуемую рабочую рутину с девяти до пяти, с редкими вечерами, когда я находила пару часов, чтобы уделить время себе. Это не столько жалоба, сколько замечание, ведь я сама просила об этом. Я приложила немало усилий, дабы укротить свои более дикие желания.

Но Эвану Хартли по-прежнему удается удивлять меня. В выходные после регаты он заезжает за мной на свидание, выглядя принаряженным и едва ли не лощеным. На нем чистая белая футболка и брюки карго без единой складочки. Он даже побрился – особенно редкое удовольствие. Я ожидала, что это одна из его обычных безрассудных идей, которая втянет нас в неприятности из-за какой-нибудь непродуманной авантюры, но мы приезжаем на поздний ланч в современный веганский ресторан с видом на пляж Авалон-Бэй.

– Я должна спросить, – начинаю я, наслаждаясь макаронами с запеченными баклажанами. – Что заставило тебя выбрать веганское заведение? Я не могу вспомнить, когда в последний раз видела, чтобы ты ел овощ, который бы не был завернут в мясо или приготовлен на животном жире.

Словно в доказательство какой-то своей точки зрения, Эван промокает уголок рта салфеткой.

– Мы же идем против правил, верно? Я думал, в этом весь смысл.

– Наверное. – Кажется, я не говорила, что мы должны применять эту философию к еде, но ладно.

– Новая жизнь, Фред. – Эван ухмыляется, отправляя в рот кусочек клецки, а затем запивает ее стаканом воды. Когда мы сели, он отмахнулся от винной карты. – Короче, после нашего последнего ужина…

– То есть моего свидания, которое ты сорвал.

– Я думал, покажу тебе, что могу быть цивилизованным.

– Это не смешно.

Он задумывается, затем кивает сам себе.

– Да, ты права.

Это случилось всего неделю назад: Эван ворвался на очередное свидание с Харрисоном на пристани для яхт, весь такой улыбающийся и весьма довольный собой. Я могла бы разозлиться на него сильнее, но это трудно. А всё эти его глаза, в которых пляшут высокомерие и озорство. Приподнятые уголки губ, намекающие на темные секреты и шепчущие всякие дерзости. Он просто невозможен.

– Ты же знаешь, что сейчас моя жизнь не такая? – Я указываю на элегантную сервировку стола. – Наряды в стиле наших родителей, игра во взрослых.

Он тихонько хихикает.

– Только не моих родителей.

– Или моих, но ты понимаешь, что я имею в виду.

– Ты вроде чувствовала себя довольно комфортно в такой одежде рядом с ним.

Ах, мы так приятно проводили время.

Я подавляю вздох.

– Ты правда хочешь поговорить о Харрисоне?

Эван, кажется, на секунду задумывается, но затем отбрасывает эту мысль.

– Нет.

– Хорошо. Ведь я согласилась на это свидание не из желания, чтобы ты был больше похож на него. Постарайся это запомнить.

Это тоже кажется знакомым – наше грубоватое общение, мы всегда на грани. Спорим просто ради спора, поскольку нам нравится возбуждать друг друга. Никогда не знаем, когда нужно остановиться. Купаемся в сексуальном напряжении, поэтому наши ссоры неотличимы от флирта.

Почему мне это так нравится?

– Скажи-ка, – дерзко спрашивает он. – Кем ты пытаешься быть?

Черта с два я знаю ответ на этот вопрос. Если бы знала, то не стала бы до сих пор жить в отцовском доме, боясь признаться, что в семейном бизнесе ему пора двигаться дальше уже без меня. И не встречалась бы с парнем – самым идеальным бойфрендом на свете, – лишь бы оградить себя от множества неудачных решений, связанных с человеком, что сидит сейчас напротив.

– На данный момент я, наверное, избавляюсь от репутации плохой девочки.

Эван медленно кивает. Он понимает.

Именно это я и ценю в нем больше всего на свете: мне никогда не приходилось лгать ему или что-то скрывать из-за страха, что он подумает обо мне. Как бы я себя ни вела – Эван принимает меня любой.

Я слабо улыбаюсь.

– Когда столько раз вламываешься в аквапарк после закрытия и спускаешься по водяной горке, тебя записывают в малолетние преступники – и дело с концом.

– Я тебя понял. Это, наверное, самый долгий срок, когда я обходился без похмелья или синяка под глазом с тех пор, как мне исполнилось десять. – Он подмигивает мне, и это с таким же успехом могло бы быть приглашением закинуть ноги ему на плечи. Заводит меня каждый раз.

– Так странно. Порой я гуляю с девчонками и будто не знаю, куда девать руки. Все мои прошлые порывы и желания обычно доставляли одни неприятности, и как теперь понять, как выглядят правильные? Как быть хорошей?

– Ты смотришь на парня, который погуглил «образцовый гражданин», ясно? Я сузил круг поисков до следующего: что бы ни казалось хорошей идеей, делайте наоборот.

– Я серьезно, – бросаю в него пакетик сахара, взятый со стола. – Что бы мы с тобой делали на нормальном свидании?

– Нормальном? – Он наклоняет голову, улыбаясь мне.

– Нормальном для нас.

– Мы бы не покидали мою спальню, – невозмутимо отвечает Эван.

Ну, это правда.

– После этого.

– Забежали бы в бар. Может, на вечеринку. А закончили бы тем, что угнали бы машину и наворачивали бы круги по старой скоростной трассе, пока охрана не догнала бы нас. Напились бы на вершине маяка, и ты бы отсосала мне.

Мое сердце сжимается от этих непристойных образов. Я притворяюсь, будто меня это не трогает, и швыряю ему в лицо еще один пакетик сахара.

– Ты частенько думал об этом.

– Фред, это все, о чем я думаю.

Ему нужно прекратить это делать. Смотреть на меня своими блестящими глазами так, словно он безумно голоден, и прикусывать зубами нижнюю губу. Это нечестно, я не намерена с этим мириться.

– Что ж, как ты сказал, мы делаем все наоборот, так что… – Я залпом выпиваю свой безалкогольный коктейль, по-прежнему ожидая обжигающую ласку алкоголя, но так и не дождавшись. В какой-то момент это казалось хорошей идеей – заставить мой мозг поверить в то, что он получит желаемое, однако приторная жидкость по ощущениям напоминает неразбавленный кукурузный сироп. – Чем еще ты планируешь заняться?

– Ладно. – Эван быстро кивает, принимая вызов. – Поехали. Оставшуюся часть вечера мы будем делать абсолютно противоположное тому, на что подбивают нас инстинкты.

– Уверен? – Я подаюсь вперед, поставив локти на стол. – Не хочу слышать, как ты отказываешься от этой затеи…

– Абсолютно. – У него снова этот взгляд. Как у человека, одержимого всепоглощающей идеей. Это напоминает мне о еще одном качестве, которое всегда привлекало меня в Эване. Он отдается весь без остатка, даже когда дело касается наивных и глупых вещей. Это очаровательно. – Приготовься к цивилизованному и самому благовоспитанному вечеру в своей жизни, Женевьева Уэст.

Я издаю смешок.

– Да уж, конечно, держи крепче свои штанишки.

* * *

– Что думаешь? – Эван присаживается на потертый зеленый газон рядом с имитацией полинезийского тотема. Он прикладывает клюшку к земле, целясь в деревянный ящик с надписью «Динамит»[37]. – Обойти груду золотых дублонов налево, да?

Наклоняясь рядом с ним, я смотрю в ту же сторону, что и он.

– По-моему, кусочек старой жевательной резинки, прилипший ко входу в мышиную нору, доставит тебе проблемы. Левая развилка над пандусом предполагает более сложный удар, но как только ты окажешься там, спуск к лунке станет легче.

– Давайте уже скорее. – Позади нас лохматый паренек начинает раздражаться. Его друг вздыхает с громким нетерпением. – Я бы хотел пройти эту игру, пока еще на ногах стою.

Эван игнорирует его. Все еще оценивая свой удар, он убирает листья и обломки вокруг мяча для гольфа.

– Попробую налево. Мне не нравится, как выглядит та черепаха справа. – Он встает на ноги, меняя позу. Затем делает тренировочный замах, потом еще один.

– Давай же!

Клюшка ударяет по мячу, отправляя его к высокой насыпи, вверх и вокруг кучи рассыпанных золотых дублонов, после чего он летит прямо в стремительный поток и вниз в водопад. Со шлепком мяч приземляется в бассейн внизу, наполненный разноцветными мячиками для гольфа, похожими на сотню раскрашенных моллюсков.

– Ну ты даешь! – издевается парень сзади, в то время как Косматая Голова громко хохочет.

– Эй. – Я поворачиваюсь, наставляя на них свою клюшку. – Идите в задницу, засранцы.

– Воу. – Они отступают на шаг с насмешливыми выражениями на лицах. – Мэм, это семейное заведение.

Я подумываю подвесить их над водоемом, потому что эти придурки действуют мне на нервы еще со второй лунки, но Эван обнимает меня за плечо, удерживая от срыва.

– Вести себя хорошо, – шепчет он мне на ухо. – Помнишь?

Верно. Милые юные леди не топят подростков-панков на поле для мини-гольфа.

– Я в порядке.

– Разберись со своей цыпочкой, братан, – советует Шэгги.

Его друг корчит насмешливую гримасу.

– Она сумасшедшая.

Это заставляет Эвана выпрямить спину. Сверкая глазами, он делает шаг вперед, крепко сжимая в руке клюшку. Он загоняет парней в кусты, и те, спотыкаясь, пытаются сбежать от него, ожидая побоев.

Вместо этого Эван выхватывает мяч для гольфа из рук одного из них и направляется обратно ко мне.

– Эй! – жалуется парнишка.

– Считай, что это налог для придурков, – рявкает Эван через плечо. Он устраивает целое представление, проводя ботинком по земле, чтобы освободить место для моего хода. – Моя прекрасная дама.

Я борюсь с улыбкой.

– Так по-рыцарски.

Затем я делаю удар через мышиную нору, мяч катится по невидимому подземному ходу и вылетает из пушки, а не через очевидный выход изо рта черепахи, прямо в нору. Слишком просто.

Оглядываясь на Эвана, я вижу, как он кривит губы, склонив голову набок.

– Хладнокровно, Фред.

На следующей лунке мы делаем небольшую ставку на игру с ребятами, стоящими позади нас, после того как Эван решает хорошо себя вести и подружиться с ними. На самом деле парни буквально дышат нам в затылок и, к неудовольствию Эвана, могут быстро сравнять счет, но мои умения дарят нам преимущество. В конце концов Эвану удается с одного удара сделать нас победителями.

– Это было благородно с твоей стороны. – На парковке рядом с его мотоциклом я открываю бутылку воды. День клонится к вечеру, но солнце по-прежнему палит изо всех сил. – Вернуть ребятам их деньги.

Прислонившись к байку, Эван пожимает одним плечом.

– Последнее, что мне сейчас нужно, это чтобы какая-нибудь разгневанная мамаша охотилась за мной за то, что я облапошил ее сына.

– Если бы я не знала тебя лучше, то подумала бы, будто ты хорошо провел время. Несмотря на то, что за нами не гонится полиция.

Он выпрямляется, сокращая небольшое расстояние между нами. Из-за его близости становится трудно вспомнить, почему мы до сих пор не занимаемся более тактильными упражнениями. Я хочу поцеловать его. Почувствовать его руки на себе. Сидеть за ним на мотоцикле, пока копы мчатся за нами.

– Когда ты согласишься поскучать вместе? – Вопрос он задает низким, хриплым голосом.

– Вызов принят.

В итоге мы оказываемся в одном из тех мест, где можно раскрасить керамику своими руками. Зал полон людей, празднующих день рождения маленькой девочки. Около дюжины восьмилетних детей бегает вокруг, в то время как изможденная продавщица изо всех сил пытается удержать керамические лошадки и диснеевские фигурки на полках до того, как они превратятся в гору пыли и острых осколков.

В задней части магазина мы с Эваном выбираем столик и изделия для росписи.

– Я только что вспомнила, что мы уже были здесь раньше, – сообщаю я ему, доставая сову с полки. Похожая стоит у меня дома в спальне.

Эван изучает жирафа.

– Ты уверена?

– Да, мы тогда рано ушли с бала выпускников и забрели сюда, потому что ты ловил глюки и увидел дракона в витрине, поэтому мы не ушли, пока ты не нарисовал фиолетового дракона.

– О черт, – восклицает он, пятясь от животных. – Да. Я еще начал волноваться, потому что дракон стал злым и собирался сжечь дотла весь город.

Я посмеиваюсь над этим нелепым воспоминанием. Так получилось, Эван немного порезвился без меня и съел парочку пирожных перед танцами.

По комнате разносится внезапный крик. Раскрасневшаяся именинница в короне и розовом боа из перьев размахивает руками и гримасничает, ее мать в ужасе округляет глаза, а друзья девочки съеживаются на своих местах. Истерика вот-вот выплеснется наружу.

– Я хочу замок! – злится девочка.

– Вот, держи, милая. – Мамочка осторожно ставит уродливую на вид фигурку перед своим капризным ребенком, будто сапер с потным лбом, подходящий к бомбе.

– Только не этот! – Девочка хватается за чужой, гораздо более красивый замок, за который изо всех сил цепляется другая девочка. – Это моя вечеринка! Я хочу его!

– Если у меня когда-нибудь будет такой ребенок, – говорю я Эвану, – я оставлю его в лесу со спальным мешком и несколькими батончиками мюсли.

– Напомни мне не оставлять тебя одну с нашими детьми.

Бросив ухмылку через плечо, Эван берет с полки морского конька и широкими шагами направляется к гостям. Он ободряюще кивает мамочке, затем опускается на колени перед разгневанной именинницей, чтобы спросить, не окажет ли она ему честь нарисовать для него животное. Ее горящие гневом глаза и злобная гримаса возвращаются к почти человеческому выражению. Она даже улыбается.

Эван сидит с ней, разговаривает и удерживает ее внимание, позволяя матери глубоко вздохнуть, а другим девочкам – заниматься своими делами, не боясь расправы.

Примерно через полчаса он присоединяется ко мне за нашим столиком, гордый обладатель боа из розовых перьев. Что по какой-то немыслимой причине выглядит на нем соблазнительно.

– Ты словно заклинатель детей, – говорю я, когда он садится рядом.

– А почему, думаешь, мы с тобой были друзьями так долго?

За это я размазываю синюю краску по его лицу.

– Осторожнее. Я могу не только глиняной посудой кидаться.

Он криво улыбается.

– Мне ли не знать.

Никогда бы не подумала, что он по собственному желанию может ввязаться в такую опасную ситуацию и выйти из нее невредимым. Даже торжествующим. Точно гордый родитель. На каком-то первобытном уровне инстинктов это вызывает у меня странные реакции, от которых я тут же отмахиваюсь.

В начале нашего свидания я была уверена, что мы не сможем понять, как общаться друг с другом, ведь мы не пьяны и не раздеты. И вот мы уже несколько часов не делаем ничего из этого, и не сказать, что я скучаю по таким развлечениям. Ну, может, и скучаю, но не настолько, чтобы не находить удовольствия в таких обыденных вещах, как свидания. Оказывается, быть нормальными не так уж и плохо.

Спустя некоторое время мы покидаем магазинчик с новой керамической рыбкой и прогуливаемся по набережной. Ни один из нас не готов идти домой, но мы понимаем, что пора расставаться приближается. Потому что с наступлением темноты вернутся и безумные идеи, грозящие обернуться неприятностями. В конце концов мы люди привычки.

– Ты так и не рассказала мне, – Эван протягивает руку, чтобы взять мою. Очередной сюрприз в этот вечер новинок. Не то чтобы он никогда раньше не держал меня за руку, но сейчас я чувствую себя по-другому. Это кажется естественным. Таким непринужденным. Словно соприкосновение наших рук – что-то само собой разумеющееся. – Как прошло твое собеседование с Мак?

– Это ты мне скажи. Она что-нибудь упоминала?

– Мак считает тебя замечательной. Меня больше волнуют твои чувства. Если получишь эту работу, вы двое будете проводить много времени вместе. То есть и с Купом тоже. И со мной.

Эта мысль не ускользает от меня. Мак кажется крутой. Мы встретились всего раз, но достаточно хорошо поладили. С другой стороны, Купер может оказаться проблемой. При нашем последнем разговоре он чуть ли не пытался выгнать меня из города. А то, что я окажусь в его ближайшем окружении, скорее всего, не улучшит ситуацию. Но на самом деле Эван спрашивает не об этом, он подразумевает другое. И мы оба это знаем.

– Если получу работу, – предупреждаю я, тыча его в грудь, – для нас с тобой это ничего не изменит.

Он не сбивается с шага, на губах – дерзкая ухмылка.

– Продолжай себя убеждать.

На нашем пути появляется компания стариков, выходящих из кафе-мороженого. Несколько дам машут Эвану с возмутительно непристойными намерениями. Тем временем высокий, долговязый мужчина, чьи обвисшие уши оттягивают обрюзгшие щеки к плечам, нацеливается на Эвана.

– Ты, – произносит он с хриплым ворчанием. – Я тебя помню.

Эван тянет меня за руку.

– Нам пора валить.

– Ллойд, ну же, – пытается уговорить непослушных стариков мужчина в поло, на котором висит бейдж с именем. – Надо идти.

– Я никуда не собираюсь. – Чашка кофе с ванильным сиропом разлетается по полу. – Этот стервец убил мою птичку.

Эм, что?

Эван не дает мне даже секунды, чтобы переварить это. Когда пожилой мужчина бросается к нам, Эван дергает меня за руку и тащит вперед.

– Беги! – приказывает он.

Я изо всех сил пытаюсь удержать равновесие, пока Эван тянет меня за собой, убегая по дощатому настилу. Я поворачиваюсь на хриплые восклицания за спиной и вижу несущегося за нами Ллойда. Необычайно резвый для мужчины своего возраста, он мчится со всех ног, уворачиваясь от тележек с едой и туристов. Дьявольский блеск в его глазах пугает меня.

– Сюда, – бросает Эван, увлекая меня влево.

Мы сворачиваем в переулок между парочкой баров, который ведет на карнавал на набережной, что проводится бо́льшую часть лета. Проскакиваем мимо игровых автоматов, забегаем внутрь через заднюю дверь, где до нас доносится похожая на транс[38] музыка, наложенная на мелодии детских стишков с пугающим клоунским смехом. Здесь царит кромешная тьма, если не считать редких вспышек стробоскопа, освещающих лабиринт из подвешенных раскрашенных манекенов.

– Я всегда знала, что именно это увижу перед смертью, – смиренно говорю я.

Эван торжественно кивает.

– Где-то здесь определенно замурованы мертвые дети.

Переводя дыхание, я провожу рукой по своим растрепанным волосам.

– Итак, ты убил птичку?

– Нет, птичку убил сатана в облике собаки Купера. Я категорически возражаю против какой-либо вины.

– Угу. И как это произошло?

Прежде чем он успевает ответить, в комнату откуда ни возьмись проникает луч яркого света. Мы оба приседаем, прижимаясь к стене, чтобы нас не поймали.

– Кто здесь? – доносится чей-то голос с другого конца комнаты. – Мы еще не открылись.

Эван прикладывает палец к губам.

– Убирайтесь отсюда, слышите? – За требованием разгневанного мужчины следует громкий пугающий треск. Как будто летучая мышь ударилась о стену или что-то в этом роде. – Если мне придется искать вас, я вам кишки выпущу.

– О боже мой, – шепчу я. – Нам нужно убираться отсюда.

Мы нащупываем дверь, через которую вошли, но там по-прежнему темно и все сбивает с толку. Музыка, навязчивый смех и мелькающие огни заставляют комнату выглядеть так, будто она превратилась в злобное заикающееся существо. Практически ползком мы двигаемся в другом направлении, пока не находим небольшую нишу. Останавливаемся там, прислушиваясь к тяжелым шагам нашего преследователя.

Не издавая ни звука, Эван загоняет нас в тесный угол. Его руки лежат у меня на бедрах, теплое тело прижимается к моему. Я почти уже не слышу пугающий саундтрек. Только звук собственного дыхания. Мысли путаются от внезапных образов и ощущений. Запах мужского шампуня и выхлопных газов мотоцикла. Его кожа. Воспоминания о ее вкусе у меня на языке. Его пальцы.

– Не делай этого, – шепчет Эван мне на ухо.

– Чего?

– Не вспоминай.

Как же легко было бы схватить его за волосы и притянуть для поцелуя. Позволить ему запереть меня в этом доме ужасов, пока мы готовимся к смерти от топора сумасшедшего Вилли.

– Мы сказали, что не будем, – Эван будто читает мои мысли, ведь нам никогда не нужны были слова, чтобы говорить друг с другом. – Я пытаюсь быть хорошим мальчиком, Фред.

Я облизываю пересохшие губы.

– Просто из любопытства: что бы сделал плохой мальчик Эван? – спрашиваю я, потому что, очевидно, увлекаюсь этой сладостной пыткой.

Он тоже облизывает губы.

– Ты правда хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос?

Нет.

Да.

– Да, – выдыхаю я.

Ладони Эвана слегка ласкают мои бедра, посылая дрожь вверх по спине.

– Плохой мальчик Эван засунул бы руку тебе под юбку.

И тут, вторя этим словам, его большая ладонь перемещается вниз и хватает подол моей бледно-зеленой юбки кончиками пальцев. Однако не поднимает ее. Просто играет с тонкой тканью. Легкая улыбка приподнимает уголки его рта.

– Да? – произношу я хриплым голосом. – И зачем ему это делать?

– Потому что он захотел бы узнать, насколько ты готова. Насколько мокрая. – Эван сжимает ткань между пальцами и чуть дергает ее. – А потом, когда он почувствовал бы, как сильно ты этого хочешь, то запустил бы в тебя свои пальцы. И тебе даже не нужно было бы снимать трусики, потому что плохая девочка Джен их не носит.

Я чуть не издаю стон.

– А после того, как он заставил бы тебя кончить, то развернул и велел бы прижать ладони к стене. – Эван приближает губы к моему уху, снова вызывая мурашки по коже, на этот раз целый шквал. – И трахал бы сзади до тех пор, пока вы оба не забыли бы свои имена.

Все еще улыбаясь, он отпускает мою юбку, которая, развеваясь, опускается до колен. Его дразнящая рука скользит обратно вверх, на этот раз – чтобы обхватить мой подбородок.

Я смотрю на него снизу вверх и понимаю, что мне не хватает воздуха, чтобы вдохнуть полной грудью. Шаги сумасшедшего Вилли затихли. И клоунская музыка почти отошла на задний план. Все, что я сейчас слышу, это стук собственного сердца. Мой взгляд прикован к губам Эвана. Потребность поцеловать его настолько сильна, что у меня подгибаются колени.

Чувствуя, как я шатаюсь, он издает хриплый смешок.

– Но мы же не собираемся делать ничего из этого, не так ли?

Несмотря на то что тело практически умоляет меня и кричит «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», я медленно выдыхаю и умудряюсь кивнуть.

– Да, – соглашаюсь я. – Мы не собираемся этого делать.

Мы проверяем, можно ли выходить, а затем возвращаемся тем же путем, которым пришли, пока не находим сломанный знак выхода над дверью. Нам удается уйти целыми и невредимыми, чего я не могу сказать о своем либидо. Тело пульсирует от потребности, граничащей с болью. Не прикасаться к Эвану оказалось намного сложнее, чем я думала.

Честно говоря, я понятия не имею, как долго смогу сопротивляться.

Глава двадцать третья

Эван

На рассвете я сижу на крыльце Райли, прижимая к уху телефон. Уже в четвертый раз за десять минут звонок переходит на голосовую почту. Я предупредил парня, что, когда я говорю «рано», то это и имею в виду. Поэтому я спрыгиваю со ступенек и, обогнув крошечный бледно-голубой домик, обшитый вагонкой, подхожу к окну его спальни. Стучу по стеклу, пока сонный подросток не раздвигает жалюзи, протирая глаза.

Я расплываюсь в улыбке.

– Встряхнись, солнышко.

– Сколько времени? – Его голос приглушен стеклом.

– Время поторапливаться. Пошли.

Когда Райли попросил меня сводить его на серфинг, я сразу сказал, что мы не собираемся шататься по многолюдным пляжам в дневные часы. Если он правда хочет попасть на воду, ему придется грести вместе со старшими парнями. А это означает – приняться за дело нужно будет еще до завтрака.

Я запрыгиваю в грузовик Купера, стоящий у входа, и жду мальчишку. Несколько минут спустя уже решаюсь залезть к нему в окно и вытащить его оттуда, но тут Лиз стучит по стеклу.

– Доброе утро, – приветствую я ее, выключая радио. – Я вас не разбудил? Везу Райли на серфинг.

Одетая в толстовку на молнии поверх спортивной формы, его тетя бросает взгляд на мою доску для серфинга в кузове грузовика.

– Точно, он упоминал об этом прошлым вечером. Но ты меня не разбудил. У меня ранняя смена. Он должен выйти через минуту. – Она держит в руках большой поднос, накрытый фольгой. – Это для тебя, раз уж мы так и не поужинали.

– Извините. – Я перегибаюсь через сиденье, чтобы взять у нее поднос, и приподнимаю фольгу. Домашний пирог пахнет потрясающе. – Завал на работе.

– Надеюсь, у тебя нет аллергии на вишню.

Я отламываю кусочек от пирога и отправляю в рот. О черт, просто восхитительно.

– А если есть?

Она ухмыляется.

– Ешь маленькими кусочками.

– Готов! – Райли выбегает из дома трусцой, и сетчатая дверь с треском захлопывается за ним. Он тащит свою доску под мышкой, а рюкзак перекинут через плечо.

– Помни, тебе нужно постирать кое-что, пока я на работе. – Лиз отодвигается, чтобы Райли запрыгнул в грузовик, а я возвращаюсь на водительское место. – И не повредило бы добавить немного отбеливателя в ванну.

– Ага, ладно. – Он высовывает голову из окна, чтобы поцеловать ее в щеку. – Позвоню тебе позже.

Улыбаясь, Лиз указывает на меня пальцем.

– Не утопи моего племянника.

Я дарю ей ответную улыбку.

– Сделаю все, что в моих силах.

* * *

Оказывается, Райли не так уж плох на доске. Он чувствует ритм волн, у него хороший баланс, но немного грубовата техника. К сожалению, сегодняшние волны не стоят потраченных усилий. Мы сидим на досках за бурунами[39], покачиваясь на воде. Даже когда серфинг не очень хорош, мне все равно больше нравится быть здесь, чем где-либо еще.

– Как ты научился? – спрашивает Райли, пока мы оба не сводим глаз с незнакомого бесстрашного серфера, что пытается грести после небольшой волны.

Солнце за нашей спиной медленно поднимается по небу, отбрасывая на воду длинные оранжевые полосы. Неподалеку плавают около дюжины других серферов, рассредоточившись и следя за волнообразным приливом в надежде на большую волну.

– Я просто наблюдал за тем, что делали другие ребята, и пытался подражать им. Но, помимо качания на воде и подбрасывания волной, больше всего мне помогло то, что я научился контролировать доску и свое тело.

– То есть?

– Ну, я стащил со строительной площадки кусок металлолома и накрыл его листом размером два на четыре. Что-то вроде скейтборда, улавливаешь? И я часами балансировал на нем. Учился переносить вес, чтобы правильно передвигаться. Это позволило задействовать нужные мышцы и натренировать тело.

– Итак, шаг первый – кража. Понял.

Я ухмыляюсь ему.

– Видишь, вот так ты втягиваешь меня в неприятности.

Одна резвая цыпочка поворачивает свою доску к берегу, ведя руками по воде и гребя так, что это напоминает нежный толчок волны. Какие-то придурки насмешливо свистят ей вслед.

– Не переживай, – говорит Райли. – Ты покорил Лиз давным-давно. Кажется, она на тебя немного запала.

Я тоже почувствовал это. Парень из «Старших братьев» сразу предупредил, что такого рода вещи не являются чем-то из ряда вон выходящим, но ни при каких обстоятельствах мне не следует даже думать об этой возможности – если я правда хочу помочь своему младшему брату. Хотя это вовсе не означает, что у Лиз нет привлекательных качеств.

– Я уже вроде как занят, – признаюсь я.

Он понимающе смотрит на меня.

– Та девушка с набережной, которую ты встретил на днях?

– Женевьева. Мы давно знакомы.

Даже произнесение ее имени вслух заставляет мое сердце биться чаще и наполняет предвкушением. Достаточно на мгновение вспомнить о ней, и мне уже не терпится увидеть ее в следующий раз. Я провел год в тщетных попытках бороться с этим наваждением, чуть ли не сводя себя с ума. Теперь она здесь, всего в нескольких минутах ходьбы, а я по-прежнему по какой-то дерьмовой причине вижу ее лишь мельком.

– Тебе нравятся парни, с которыми встречается твоя тетя? – спрашиваю я Райли.

Он пожимает плечами.

– Иногда. На самом деле она почти никуда не выходит, потому что все время работает.

– Какой у нее типаж?

– Не знаю. – Он качает головой, смеясь над моим вопросом. – Скучные зануды, похоже. В выходные она просто заказывает еду навынос и смотрит фильмы. Хочет расслабиться, понимаешь? Не думаю, что она вытерпела бы парня, у которого слишком много энергии, даже если поначалу это и кажется ей хорошей идеей. Я просто хочу, чтобы у нее был кто-то надежный.

Если бы я не был уверен, что это выведет Джен из себя, то попытал бы счастье свести Лиз с этим Харрисоном. Ага, в другой жизни.

– Я считаю, мы должны сделать что-нибудь приятное для твоей тети, – решаю я сменить тему. – Сводить ее поужинать или еще куда-нибудь. Несмотря на немного извращенный синдром Флоренс Найтингейл[40], она милая женщина, которая делает все возможное в сложившихся обстоятельствах, и должна получить за это хоть какую-то благодарность.

– Да, ей бы это понравилось.

– Она добрый и приятный человек. – Для большинства детей мамы – это лишь данность. Для них нет сомнений в том, что мама будет любить и заботиться о них, воспитывать, в конце концов. Пластыри, школьные обеды и все такое. Но некоторым из нас не так везет в жизни. – Никогда не принимай Лиз как должное.

– Ты что-нибудь слышал о своей маме в последнее время?

Я уже раньше рассказывал ему о Шелли, но этот вопрос до сих пор задевает меня. Мысли о ней вызывают у меня постоянное раздражение. Она точно не печет никаких вишневых пирогов.

– Она продолжает писать мне, хочет собраться вместе и восстановить отношения. Загладить свою вину или что-то в этом роде. Я ответил, что подумаю об этом, но каждый раз, когда она предлагает время и место для встречи, я нахожу какой-нибудь предлог.

– Что будешь делать? Хочешь повидаться с ней?

Я пожимаю плечами, зачерпывая пригоршню воды, чтобы смочить волосы. Несмотря на то что солнце еще не поднялось над нашими головами, уже припекает.

– Понятия не имею, сколько еще смогу позволять ей вытирать о себя ноги, прежде чем у меня не останется ни капли достоинства.

Райли бесцельно водит руками по воде.

– Знаю, ситуации у нас совсем не похожи. Моя мама заболела. Она не уходила. Но я бы все отдал, чтобы снова ее увидеть, поговорить с ней.

У Райли доброе сердце, но лучше бы он этого не говорил.

– Да, это и правда не одно и то же. Потому что тоска по матери не заставляет тебя чувствовать себя идиотом.

Он кладет обе руки на доску и серьезно смотрит на меня.

– Я просто хочу сказать, что, если бы твоя мама завтра умерла, ты бы пожалел, что не поговорил с ней еще раз.

* * *

Слова Райли впиваются в мой мозг подобно червяку, прогрызающему яблоко. Они мучают меня часами, днями. Пока наконец неделю спустя я не сижу в закусочной в Чарльстоне, делая ставки – продинамит меня Шелли или нет? И когда официантка наполняет мою кружку кофе, ее сочувствующий взгляд несильно помогает.

– Не желаете перекусить? – спрашивает официантка, женщина средних лет с отросшими корнями и слишком большим количеством браслетов.

– Нет, спасибо.

– Сегодня утром привезли свежий пирог.

К черту эти пироги.

– Нет, не буду.

Тридцать минут. Вот почему я никому не рассказывал, особенно Куперу. Он бы услужливо сообщил мне, что так и будет. После того, как надрал бы задницу и забрал ключи, чтобы избавить меня от еще одного унижения.

Я так и не понял, когда стал таким доверчивым. Игрушкой в чужих руках.

Уже собираюсь бросить на стол пару баксов, но как раз в этот момент появляется Шелли и устраивается напротив меня. Врывается, словно порыв ветра.

– О, малыш, мне так жаль. – Она снимает с плеча сумочку и обмахивается заламинированным меню, дабы развеять запахи жары и асфальта, пропитавшие ее крашеные светлые волосы. Она постоянно беспокойная и энергичная, всегда в движении, всегда куда-то спешит. – Одна из девочек поздно вернулась с обеда, ей нужно было забрать ребенка, и я не могла уйти на перерыв, пока она не вернется.

– Ты опоздала.

Шелли замирает, поджимает губы и покаянно наклоняет голову.

– Мне жаль. Но я же сейчас здесь.

Сейчас. Изменчивое состояние между тем, чего не было и не будет.

– Что закажете? – Официантка вернулась, на этот раз с обвиняющей резкостью в голосе. Эта женщина начинает мне нравиться.

– Кофе, пожалуйста, – говорит Шелли.

Официантка уходит с гримасой на лице.

– Я так рада, что ты мне перезвонил, – признается Шелли, продолжая вертеть меню перед лицом. Я никогда раньше не мог взять в толк, что меня гложет, но только что понял: ее переменчивый характер вселяет беспокойство. Всегда так было, сколько себя помню. Вечный двигатель, что оставляет лишь хаос после себя. Как пчелы в стеклянной коробке. – Я скучала по тебе.

На секунду поджимаю губы, а затем устало вздыхаю.

– Ага, знаешь что, прежде чем мы продолжим в том же духе еще раз десять, позволь мне сказать: ты плохая мама, Шелли. И то, как ты настраиваешь нас с Купером друг против друга, то еще сомнительное дерьмо. – Она открывает рот, чтобы возразить. Я останавливаю ее взглядом. – Нет, именно это ты и делаешь. Ты пришла ко мне с очередными мольбами и извинениями, ведь прекрасно понимаешь, что Купер их слушать не станет. Пользуешься тем, что я слабак, и на то, что будет потом с твоими сыновьями, тебе плевать. Если бы Куперу стало известно о нашей встрече… не знаю, он, наверное, сменил бы замки и не пустил меня обратно. И я не шучу.

– Я не этого хочу. – Всякая притворная жизнерадостность исчезает с ее лица. – Братья не должны ссориться.

– Да, не должны. И тебе не следовало ставить меня в такое положение. И знаешь, что еще? Тебя бы убило, если бы ты время от времени пекла пироги?

Она моргает.

– А?

– Просто спрашиваю, – бормочу я. – Другие мамы пекут пироги для своих детей.

Она некоторое время молчит после того, как официантка приносит ей кофе. Уставившись в стол, Шелли складывает салфетку, от чего та становится все меньше и меньше. Я не могу не признать, что мама выглядит по-другому. Ее глаза ничем не затуманены. Кожа здоровая. Трезвость – это адский наркотик.

Наклонившись вперед и оперевшись на локти, она начинает приглушенным голосом:

– Я признаю, что ужасно относилась к вам. Поверь мне, малыш, теперь я знаю, что такое настоящее дно. То, что мой собственный сын посадил меня в тюрьму, в некотором смысле открыло мне глаза.

– За кражу у этого самого сына, – многозначительно напоминаю я ей. – Как бы то ни было, Куп снял обвинения, и это, вероятно, намного больше, чем ты заслуживаешь.

– Не спорю. – Шелли опускает голову, ковыряя облупившийся лак на большом пальце. – Сидеть в этой камере с мыслью, что мой собственный ребенок запер меня… Да, это был тревожный звоночек. – Поколебавшись, она поднимает взгляд, чтобы найти мой, вероятно, в надежде на то, что ее раскаяние достигло цели. – Я стараюсь, малыш. Это новая страница в моей жизни. Теперь у меня есть работа. Отдельное жилье.

– Мам, как-то это маловато, по-моему.

– Ты прав. Мы уже это проходили.

Шелли улыбается, вся такая печальная и полная надежды. Смотреть на это грустно и жалко, и я ненавижу, когда моя собственная мать выглядит такой разбитой. Мне претит бить лежачего. Но, фигурально выражаясь, она так долго лежала без сознания, обеими руками схватившись за мою лодыжку…

– Обещаю, Эван. Я готова стать лучше. Взяла себя в руки. Никаких старых привычек. Я просто хочу наладить отношения со своими сыновьями, перед тем как умру.

Ненавижу такое дерьмо. Это нечестно – манипулировать темой смерти перед двумя сиротами, которые уже похоронили одного родителя в земле, а другого – в собственных мыслях. И все же кое-что задевает меня за живое. Может, потому что мы оба ступили на путь самосовершенствования, пусть и по разным причинам. А может, я наивный глупец, который всегда будет мечтать о том, чтобы мама любила его и заботилась о нем. В любом случае мне не удается отделаться от ощущения, что на сей раз она искренна.

– Короче, смотри, – медленно произношу я. – Я не говорю «нет».

Ее глаза, темные и бездонные, как мои, светятся от облегчения.

– Но и не говорю «да». Тебе придется сделать больше, чем просто раздавать обещания, если ты правда желаешь быть частью моей жизни. Это подразумевает постоянную работу и собственное жилье. И будь в городе целый год. Не убегай в Атлантик-Сити, или Батон-Руж, или еще куда-нибудь. Потом, я считаю, нам следует устраивать ежемесячный ужин. – Даже не знаю, почему говорю это. Слова сами вырываются изо рта. И лишь потом я понимаю, что эта идея не кажется мне такой уж ужасной.

Мама кивает с чересчур нетерпеливым видом, что заставляет меня нервничать.

– Я могу это сделать.

– И я не потерплю, чтобы ты приходила ко мне за деньгами. И не заскакивай ко мне домой, чтобы отоспаться. На самом деле ты вообще не должна приходить. Если Купер увидит тебя, то наверняка найдет причину, чтобы тебя снова арестовали.

Она тянется к моей руке и сжимает ее.

– Вот увидишь, милый. Сейчас мне лучше. Я даже не пила с тех пор, как ты согласился встретиться со мной.

– Это здорово, мам. Однако позволь посоветовать тебе кое-что, в чем я сам только недавно начал разбираться. Если надеешься измениться, ты должна по-настоящему захотеть этого. То есть делать это для себя, а не только потому, чтобы произвести впечатление на кого-то другого. Реши раз и навсегда – идти до конца или нет. В любом случае именно тебе придется разгребать последствия.

Глава двадцать четвертая

Женевьева

Существует лишь пара вещей, которые я люблю в этом городе больше, чем костер на пляже. Прохладный песок и теплое пламя. Аромат горящей сосны и соленый воздух. Прибрежный бриз, который уносит крошечные оранжевые угольки прямиком в волны. Среди всего этого чувствуешь себя как дома. И у близнецов лучше всего получается заставить меня ощутить это. Летние вечера в доме Хартли – традиция в Авалон-Бэй, так же как устраивать карнавалы на набережной и доставать первокурсников из Гарнета.

Когда я приезжаю, вечеринка в самом разгаре. Хайди и Джей прилепились друг к другу. Алана танцует в мерцающем свете костра с каким-то неотесанным матросом, в то время как Тейт наблюдает издалека, сжимая в кулаке пивную бутылку, как будто раздумывает, не разбить ли ее о голову парня. Маккензи, сидящая у огня со Стеф, машет рукой, когда замечает, что я спускаюсь по ступенькам из дома.

Всего несколько часов назад она позвонила мне и сказала, что я получила работу. Я официально новый главный менеджер отеля «Маяк», что немного пугает, но очень волнует. Я предупредила Мак: пусть я много работаю и быстро учусь, но ни в коем случае не претендую на знания об управлении отелем, а она напомнила, что еще несколько месяцев назад вообще ничего не знала о том, как быть владелицей отеля.

Кроме того, я никогда не задумывалась, можно ли ощутить боль от приземления, еще не прыгнув с пирса или из самолета. Так зачем начинать сейчас?

Поэтому, хотя и не уверена, что Купер рад видеть меня здесь, я приняла приглашение Мак на вечеринку. Я вступлю в новую должность только в конце лета, но все же боссу отказывать нельзя. Или, может, это обычное оправдание. Возможно, настоящая причина, по которой я пришла сегодня вечером, заключается в следующем: договорив с Мак, я не могла дождаться, чтобы не рассказать об этом лишь одному человеку. Бросив попытки слишком долго размышлять о последствиях этого порыва, я просто села в машину и поехала сюда.

Эван находит меня среди множества знакомых лиц. Он кивает, приглашая меня встретиться с ним у складного столика и холодильников, где у них припрятан практически целый винный магазин.

– Скажи мне кое-что, – говорит он, когда я подхожу. – У тебя же теперь есть преимущества, верно? Может, заказать президентский люкс с обслуживанием номеров? Проведем выходные голышом, поедая клубнику в шоколаде и нежась в горячей ванне?

– Я вижу, Мак уже рассказала тебе.

– Ага. Поздравляю, мадам главный менеджер. – Замысловатым движением руки Эван вручает мне красную конфету Blow Pop.

Этот засранец иногда бывает чертовски милым. Меня бесит, что ему вообще не нужно стараться, дабы превратить мои внутренности в желе. Что я не могу сопротивляться его темным озорным глазам и кривой ухмылке. Он надевает любую старую футболку и пару джинсов, забрызганных краской и штукатуркой, и я сразу же превращаюсь в липкую лужицу.

– Теперь это кажется реальным, – я смеюсь. – Все волнения оправданны.

Мой брат Билли проходит мимо нас и бросает на меня косой взгляд, заметив, как близко мы с Эваном стоим. Я ободряюще киваю, давая понять, что здесь все хорошо, и он продолжает идти дальше.

– Давай приготовлю тебе выпить. Я работал над кое-чем особенным.

Эван наполняет стакан льдом из холодильника и начинает распределять ингредиенты по бутылочкам.

– Я не могу.

Он отмахивается от моих возражений.

– Оно безалкогольное.

Слова, которые я никогда не думала, что услышу из уст Хартли. Особенно этого Хартли.

Я наблюдаю, как он закрывает шейкер крышкой и начинает энергично перемешивать напиток.

– Честно говоря, я раздумывала, приходить ли мне вообще сегодня вечером, – признаюсь я.

Эван сжимает губы.

– Из-за меня?

– Нет, из-за этого… – Я указываю на наполненные пивом холодильники и стол, уставленный выпивкой. – По дороге сюда я старалась убедить себя, будто могу выпить. Знаешь, всего один напиток, чтобы снять напряжение. Но потом в голове промелькнуло все то, во что это может вылиться. Один глоток превратится в два, и внезапно спустя шесть глотков я проснусь в пожарной машине, которая наполовину погружена в общественный бассейн со все еще мигающими огнями и ламой, гуляющей в воде.

И только половина этой сцены является вымышленной.

Он, забавляясь, наливает напиток в стакан со льдом.

– Джен, дай себе небольшую поблажку. Такого рода повышенная бдительность до добра не доведет. Поверь мне. Если ты не позволяешь себе немного веселиться время от времени, то в конечном итоге перегоришь или уйдешь в запой. Научись быть умеренной.

– Это что, цитата с футболки? – удивленно спрашиваю я.

– Держи. – Он протягивает мне фруктовую смесь. – Сегодня вечером я буду твоим трезвым компаньоном. Если потянешься за выпивкой, я выбью ее у тебя из рук.

– Неужели? – Эван, должно быть, думает, что я новичок в этом.

– Сегодня я трезв. – В его голосе нет и тени иронии. – Я планирую оставаться таким и впредь.

В обычной ситуации я бы рассмеялась ему в лицо. Трезвый Хартли на вечеринке подобен рыбе, вытащенной из воды. Но, присмотревшись к нему повнимательнее, я замечаю, что его глаза ясны и сосредоточенны. В дыхании ни малейшего запаха алкоголя. Черт возьми, он говорит искренне. Если бы я не знала его, то поверила бы, будто он действительно желает исправиться.

Думаю, есть лишь один способ узнать.

– Ладно, – я принимаю напиток. – Но, если я проснусь на украденном гидроцикле посреди океана в окружении катеров береговой охраны, мы с тобой поссоримся.

– Выпьем за это. – Он поднимает бутылку воды, чтобы чокнуться с моим пластиковым стаканчиком.

Оказывается, Эван способен приготовить неплохой безалкогольный коктейль.

– Это все не зря, – нерешительно говорит он. – Но ты ведь в курсе, что план по превращению в хорошую девочку не обязательно должен полностью изменить тебя, да?

– Что ты имеешь в виду? – я несколько озадачена. Не потому, что Эван может быть не в восторге от моего нового образа жизни, а потому, что в его голосе слышится какое-то неподдельное огорчение, чего я никогда раньше не замечала у него.

– Мне просто кажется, было бы обидно, если бы ты как-то изменила свою суть. Я, безусловно, за любые меры, которые сделают тебя счастливой, – уточняет он. – Чтобы я наслаждался твоей компанией, тебе не нужно пить, ведь с тобой всегда было весело. Хотя в последнее время возникает чувство, словно настоящая Джен потихоньку ускользает. Словно ты становишься приглушенной версией той невероятной, порой ужасающей, но очень яркой девушки, которой была раньше.

– Говоришь так, будто я умираю.

Не буду врать: мне немного больно слышать это от него. Я испытываю разочарование, даже легкий намек на утрату. Точно присутствуешь на собственных похоронах.

Эван опускает глаза, пальцы пробегают по горлышку бутылки в его руке.

– В каком-то смысле это так и ощущается. В общем, я хочу сказать… – Он снова обращает свое внимание на меня. Короткая, задумчивая улыбка быстро сменяется его типичной дерзкой ухмылкой. – Не становись мягкой, Фред.

Я всегда любила себя больше всего, когда Эван смотрел на меня. То, с каким обожанием он это делал: отчасти впечатленный, немного напуганный. Но еще важнее то, кем он меня считает. Судя по тому, как он это рассказывает, я непобедима. Будто гром и молния в человеческом теле. Меня мало что пугает, и еще меньше – когда он рядом.

Я запиваю эту мысль еще одним щедрым глотком своего девственно чистого коктейля.

– Даже и не думала.

Должен быть способ сделать и то и другое. Исправить наиболее деструктивные наклонности, не подвергая себя лоботомии. Где-то в мире есть респектабельные функционирующие взрослые люди, которые не стали мягкими.

Ведь Эван не одинок в своем беспокойстве. Я тоже ощущала, как медленно ускользаю от своего прежнего образа, как со временем изображение в зеркале становится все менее знакомым. Каждое утро я просыпаюсь одним человеком, затем трачу день, разрывая себя на части, продираясь на свет, будто высвобождаюсь из собственной кожи. А падаю на подушку в конце вечера совершенно другим человеком. В какой-то момент мне придется определиться со своей личностью, пока я не стала лишь оболочкой, шелухой, что сбрасывают на пол.

– Вот что я тебе скажу, – начинает Эван. – Больше никаких серьезных разговоров. Я чертовски скучал. И ты заслуживаешь того, чтобы отпраздновать новую работу. Так что доверься мне, я остановлю тебя от возвращения к старым привычкам, но… – его голос становится грубее, – не все привычки вредны. На сегодняшний вечер давай просто скажем «к черту все это» и хорошо проведем время.

Другими словами: «Давай притворимся, будто это старые добрые времена и мы все еще вместе. Больше никаких правил и границ. Просто прочувствуем момент и позволим своим желаниям руководить нами».

Это очень соблазнительное предложение. И, возможно, он застал меня как раз в том настроении, когда я готова согласиться.

– Заманчиво… – я замолкаю.

– Ой, да ладно. – Он закидывает руку мне на плечо и целует в макушку. – Что самое худшее может произойти?

– Так всегда говорят перед тем, как что-то случается.

Эван пожимает плечами, увлекая меня в сторону музыки и танцующих пар.

– Есть слова и похуже.

* * *

Несколько часов мы пребываем в своем собственном мире. Эван почти не танцует, больше стоит и взглядом снимает с меня одежду. Мой полупустой бокал потерялся где-то по пути. Я под кайфом от ощущений. Ткань прилипла к телу из-за влажности. Пот стекает по шее. Его руки находят обнаженную кожу на моем животе, на плечах. Губы прижимаются к моим волосам, к щеке, затем спускаются под подбородок, пока не встречаются с моими губами. Мы целуемся так, словно все смотрят. Хватаю его за рубашку и провожу коленом по его ноге, пока не вспоминаю, где мы находимся.

Это самое веселое, что я проделывала в одежде за долгое время. Мы делаем то, что делали всегда. Смеемся со своими друзьями и пинаем ногами песок. Горят лишь дрова в костре, и единственные мигающие огоньки исходят от пламени и камер мобильных телефонов. Лесоруб Джимми выбрал мишень для метания топора, и все делают ставки, пока мы по очереди бросаем топоры в вертикальную деревянную доску. На первый взгляд может показаться, что смешивать средневековое оружие и алкоголь – прямая дорога в неотложку, однако этой ночью пока что ничье самолюбие не пострадало.

– Ты должен попробовать, – убеждаю я Эвана. Учитывая, что он абсолютно трезв, никто не помешает ему попасть в цель.

Пока мы наблюдаем за очередным соревнованием, Эван обнимает меня за талию, поглаживая большим пальцем край моей рубашки. От этого соблазнительного прикосновения голова кружится сильнее, чем от любой выпивки.

– Что я получу, если выиграю? И не стесняйся быть настолько непристойной, насколько тебе захочется.

– Мое уважение и восхищение, – невозмутимо произношу я, к его полному унынию.

– М-м-хм, почти так же хорошо, как минет.

Когда Джимми спрашивает, кто будет следующим, Эван выходит на дорожку с топором в руках. Кто-то приводит Купера, чтобы он оценил. Ведь Эван Хартли с топором – это то еще убийственное зрелище.

Но тут толпу пугает пронзительный вой сирены. Музыка резко обрывается. В свете костра видно копа, бредущего по песку. Он выкрикивает приказы в рупор, заставляя всех, у кого есть приводы в полицию, скрыться в темноте.

– Вечеринка окончена, – объявляет он. – У вас есть три минуты, чтобы покинуть это место, или вы будете арестованы.

На долю секунды у меня появляется слабая надежда, что это Харрисон и он просто шутит. Но затем языки пламени от костра освещают лицо полицейского.

Помощник шерифа Рэндалл.

Ну естественно.

Эван кивает в сторону Купера. Затем, все еще сжимая топор в руке, Эван вместе с братом подходит к Рэндаллу, отмахнувшись от моей слабой попытки остановить его. Я уже ищу в кармане ключи, одновременно размышляя, позволит ли мне Мак пропустить пару рабочих дней, чтобы я могла уехать из города и перевезти Эвана через границу.

Словно разделяя мое пророческое видение, Мак подходит и берет меня за руку, и мы следуем за нашими мужчинами к месту спора.

– В чем дело? – спрашивает Купер, изо всех сил стараясь сдержать глубокое презрение в голосе, присущее Хартли в отношении полиции.

– Все должны уйти, – сообщает Рэндалл толпе.

– Это частная собственность, – парирует Эван без всякой сдержанности.

Я уверена: у него в мыслях мелькают сцены, на которых Рэндалл загоняет меня в угол в баре и пытается облапать. Эван сжимает в кулаке гладкую деревянную рукоятку топора.

– Ваша собственность заканчивается на границе травы. А песок – это общественный пляж, мальчик.

Эван наклоняет голову, облизывая губы и испытывая предвкушение.

– В чем проблема? – Купер делает шаг вперед, чтобы еще немного увеличить расстояние между Эваном и Рэндаллом. – Только не говорите, что поступила жалоба на шум. Все наши соседи здесь.

Не дрогнув, Рэндалл выплевывает заученный ответ:

– У вас нет разрешения на разведение костра. Это противоречит городскому кодексу.

– Чушь собачья. – Потеряв терпение, Эван повышает голос: – Люди постоянно разводят костры. Никому никогда не требовалось никакого чертова разрешения.

– Это превышение полномочий, – заявляет Купер.

Рэндалл со скучающим видом лезет в карман рубашки.

– Номер моего значка указан на карточке. Не стесняйтесь подавать жалобу. – Он швыряет карточку в Купера, но тот даже не двигается, от чего та падает на песок. – Сворачивайте вечеринку, или прокатитесь со мной в участок.

Эван поднимает карточку копа.

– Мы же не хотим устраивать неприятности, не так ли, помощник шерифа?

На этом вечеринка заканчивается. Люди начинают расходиться, направляясь к своим домам. Эван и Купер неохотно отступают, принимаясь собирать бутылки. С сожалением пожав плечами, Мак идет разбирать стулья и складной столик. Между тем я понятия не имею, где оставила свою сумочку. Ищу ее, прощаясь с проходящими мимо друзьями, но внезапно чуть не сталкиваюсь с Рэндаллом, который сливается с ночной тьмой в своей черной форме полицейского.

– Как мало времени это заняло. – Он ухмыляется, скрестив руки на груди, и это незаслуженное чувство превосходства давит на меня.

– Что?

На самом деле мне не нужен ответ, поэтому я пытаюсь увернуться от него, но Рэндалл встает у меня на пути.

– У Харрисона не было ни единого шанса, да? Едва он подступился, и ты уже уходишь от него.

– И что это значит? – Я уже сыта им по горло. Мне не нравится, на что он намекает, и я не стану развлекать его, собирая мусор на своей же территории. Мы не на публике. Здесь может случиться все что угодно, и никто не скажет ни слова.

– Это значит, что ты никого не обманешь, милая. И меньше всего меня. – Рэндалл наклоняется, с яростью выдавливая слова, овевая меня тошнотворным запахом заправочных корн-догов и кофе. – Ты все еще маленькая лживая шлюшка, которая мечтает разрушить жизнь очередного парня.

– Извини. – Эван широкими шагами подходит ко мне, одной рукой перекинув топор через плечо. – Я не совсем расслышал. – Он наклоняет ухо к Рэндаллу. – Тебе придется сказать погромче. Повтори-ка?

– Все в порядке, – я хватаю Эвана за свободное запястье. Если раньше я беспокоилась о том, что придется свалить из страны, то сейчас я по-настоящему напрягаюсь. – Проводишь меня до машины?

– Давай, мальчик. – Рэндалл кладет правую руку на свой пистолет. Ремешок на кобуре расстегнут. – Только дай мне причину.

Эван одаривает меня дикой улыбкой, которую я видела сотни раз. Прямо перед тем, как с разбегу прыгнуть со скалы или разрядить пейнтбольное ружье в полицейскую машину. Улыбка, отражающая всю безмятежность безумия, буквально говорит: «Глянь-ка на меня».

– Ага, видишь ли… – Эван удовлетворенно вертит топором в руках. – Как уважаемый владелец бизнеса и честный гражданин нашего общества, я бы никогда не стал конфликтовать с представителем закона.

Он проводит большим пальцем по лезвию.

Именно тогда я понимаю, что этот разговор привлек зрителей. Меньше, чем было на прерванной вечеринке. На самом деле, не считая Купера, Уайета, Тейта и Билли, остальные глазеют исключительно из принципа «пошляйся рядом и разузнай, что происходит».

– Но ты напираешь на меня и моих друзей, – говорит Эван, и в его серьезном тоне нет и намека на юмор. – Тебе лучше заняться чем-нибудь другим.

Секунду или две Рэндалл, похоже, обдумывает это предложение и, оценив противника, идет на попятную. Он отдает последний приказ в рупор.

– Три минуты истекли. Убирайтесь отсюда.

Он не дожидается согласия, а тащится обратно по песку и высокой траве к дороге, где его ждет патрульная машина. Я перевожу дыхание, только когда вижу, как задние фонари его тачки мигают красным, а затем исчезают.

* * *

Я все еще немного на взводе от всей этой истории, пока мы идем домой. Топор по-прежнему у Эвана, и он бросает его на комод, когда мы входим в его спальню наверху. Я не была здесь год, и, как ни странно, мне кажется, будто я попала в музей, посвященный моей собственной жизни. Воспоминания здесь на каждой стене.

– Что за взгляд? – спрашивает Эван, стаскивая рубашку и бросая ее в корзину для белья. У меня пересыхает в горле, когда мое внимание привлекает линия его груди, рельефные мышцы пресса.

– Пахнет так же.

– Эй, я вчера стирал одежду.

Я закатываю глаза, обходя комнату.

– Да я не об этом. Имею в виду, что пахнет знакомо.

– Ты в порядке?

– На минуту там… – Я отвлекаюсь, бродя по спальне. Он никогда не был сентиментальным человеком. На стене нет фотографий. Никаких старых билетов на концерт или сувениров. Спортом он тоже особо не увлекался, так что статуэток тоже нет. – …Я подумала, ты применишь топор. И это меня впечатлило.

В последний раз обвожу взглядом комнату. Его спальня – это просто необходимый набор базовой мебели, телевизора, игровой системы и содержимого его карманов, которое он каждый день оставляет на тумбочке. За исключением одной детали на его комоде: декоративного стеклянного блюда, похожего на то, в которое пожилые леди кладут ароматическую смесь. Но у Эвана оно наполнено многолетним запасом конфет.

Этот придурок иногда такой чертовски милый.

– Какая часть тебя впечатлила? – интересуется он.

Я поворачиваюсь и вижу, что он прислонился к двери спальни. Ноги скрещены, руки засунуты в карманы. Джинсы низко сидят на бедрах. Все в нем буквально требует, чтобы его съели целиком. И я заперта здесь с ним.

– Я восхитилась твоей сдержанностью.

Не знаю, что теперь делать со своими руками, поэтому кладу их на край стола, подпрыгиваю и сажусь на них.

– Не мог вспомнить, играли ли мы еще в нашу игру «сделай все наоборот». Но если нет, я пойду и найду его тупую задницу.

– Нет, ты хорошо справился.

Эван приподнимает бровь.

– Насколько хорошо?

– Ты прислонился к двери, потому что боишься, что я сбегу?

– А ты этого хочешь?

Когда Эван смотрит на меня из-под своих густых темных ресниц, – в его взгляде отражаются наши общие воспоминания и всепоглощающий голод, – я забываю, что делаю. Все правила и сомнения вылетают в окно.

– Нет, – признаюсь я.

Он отталкивается от двери и, подойдя почти вплотную, упирается руками в стол по обе стороны от меня. Я не задумываясь раздвигаю ноги, чтобы он встал между ними. Не свожу взгляда с его губ. Думаю о тепле, исходящем от его тела, и о том, как по моим рукам пробегает беспокойная дрожь. Когда мне кажется, что он собирается поцеловать меня, Эван чуть поворачивается, чтобы вместо этого коснуться губами моего виска.

– Я скучал по тебе, – шепчет он, и это больше похоже на стон, чем на слова.

– Я прямо здесь.

Пульс бьется на шее, в ладонях, призрачное эхо моего бешено колотящегося сердца отдается в каждой клеточке. Я почти задыхаюсь от предвкушения того, что должно произойти, и не уверена, что это правильное решение. Ведь я дала себе обещание. Однако прямо сейчас ни за что на свете не смогу придумать веской причины, чтобы сдержать его.

Легким прикосновением пальцев Эван скользит вверх по внешней стороне каждой ноги, по моим коленям, бедрам.

– Что-то мне плохо, Фред. – Его голос звучит хрипло. – Думаю, тебе лучше отправить меня в холодный душ, пока все не стало слишком опасным.

Я прикусываю губу, чтобы подавить улыбку.

– Опасным, да?

Он хватает мою руку и кладет себе на грудь.

– Как сердечный приступ.

Его кожа под моей ладонью такая горячая на ощупь. В глубине души я знаю, что это сулит неприятности. Но громкий, кричащий голос у меня в голове приказывает мне провести руками по его груди. Расстегнуть молнию на джинсах, залезть в боксеры и обхватить пальцами его толстую пульсирующую плоть.

Эван втягивает воздух, когда я глажу его член. Он смотрит вниз, наблюдая за мной, его живот сжимается.

– Хороший выбор.

Он без предупреждения убирает мою руку и разворачивает меня. Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть, когда он поспешно стягивает с меня шорты, обнажая задницу. Эван сжимает мою теплую кожу одной рукой, издавая благодарный звук. Я слышу, как открывается и закрывается ящик стола, а затем раздается шелест обертки от презерватива. Его пальцы скользят у меня между ног, обнаруживая влажность, а затем я чувствую, как он трется о мою разгоряченную кожу, наклоняясь, чтобы прошептать мне на ухо:

– Если хочешь быть громкой, я не возражаю.

Трепет пронзает меня насквозь.

Эван оставляет поцелуй на моем плече, проводя членом по ноющей киске, а затем медленно входит в меня. Положив одну руку мне на бедро, а другую запустив в волосы, он откидывает мою голову назад и заставляет выгнуть спину, а затем полностью заполняет меня. Мои ногти впиваются в потертый стол, я отталкиваюсь, принимая его. Острая боль затуманивает мое зрение и учащает пульс.

– Черт, Джен, – выдавливает Эван из себя, а после еще раз целует меня в висок.

Я выдыхаю его имя, поскольку не могу больше выносить это напряженное ожидание ни секунды. Я ужасно хочу его. Мне нужно, чтобы он избавил меня от страданий.

Эван скользит рукой вверх по моей спине, под рубашку, расстегивает лифчик и позволяет ему соскользнуть вниз по моим рукам. Я хватаю его руку, прижимаю к своей груди. И все же он упрямо отказывается двигаться.

– Зачем ты дразнишь меня? – требовательно спрашиваю я.

– Потому что хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. – Его большой палец скользит по моему соску в самой нежной из ласк.

Я издаю стон отчаяния и прижимаюсь к нему, насаживаясь на его член. Тихо посмеиваясь, Эван поднимает другую руку и обхватывает теперь обе груди.

– Лучше?

– Нет, – бормочу я. – Ты все еще не двигаешься.

И осознание того, что весь его член находится внутри меня, совершенно неподвижный, – это новый вид мучений. Мне не хватает воздуха. Моя кожа в огне, и я близка к самовозгоранию.

– Дыши. – Его голос у моего уха звучит мягко, пальцы играют с моими сосками. – Сделай вдох, детка.

Мне удается судорожно вдохнуть, и, как только воздух наполняет мои легкие, Эван медленно отстраняется. Я на середине выдоха, когда он скользит обратно, посылая волну невероятных ощущений по моему телу.

Голова откидывается на его плечо, я чувствую каждый дюйм его тела. Удовольствие покалывает мои соски и напрягает киску, пока Эван движется внутри меня, медленно и размеренно. Когда я не могу справиться с желанием в одиночку, перемещаю его правую руку себе между ног.

– Я близко, – выдавливаю я.

– Уже?

– Слишком приятно, – вырывается у меня прерывистый вздох. – Я скучала по тому, когда ты во мне.

Это вызывает у него удовлетворенное рычание. Эван проводит пальцем по моему клитору. Сначала нежно, потом более настойчиво, когда я издаю умоляющий стон. Проходит совсем немного времени, прежде чем я начинаю дрожать, прислоняясь к нему в поисках поддержки, когда оргазм захлестывает меня.

– Ты великолепна, когда кончаешь, – шепчет он мне в шею.

Пока отголоски удовольствия вспыхивают внутри, Эван наклоняет меня над столом. Затем берет мои бедра обеими руками и входит в меня сильными, напористыми толчками. Самый идеальный ритм. Он удерживает меня так, словно это его последняя ночь на Земле.

Я поворачиваю голову, дабы посмотреть на него, ошеломленная необузданной потребностью, затуманивающей его глаза блаженной дымкой. Когда наши взгляды встречаются, Эван замирает, постанывая во время оргазма. Он проводит руками по моей спине, успокаивая мышцы, покрывая поцелуями мою чувствительную плоть. Пресыщенная и утомленная, я тяжело дышу. Эван отходит, чтобы выбросить презерватив.

– Я собираюсь выпить энергетик, – он закусывает губу и пристально глядит на меня. – И мы сделаем это снова.

Глава двадцать пятая

Эван

– Итак, мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит Шелли после того, как официант усаживает нас за столик с видом на океан. Именно она выбрала поужинать в этом первоклассном ресторане, и когда я беру меню и смотрю на цены, то уже предполагаю, что оплачивать счет буду я.

Более того, теперь я чертовски подозрителен, поскольку каждый раз, когда моя мать начинает предложение словами «мне нужно тебе кое-что сказать», за этим обычно следует признание, что она снова уезжает из города или из-за нехватки денег ей нужны наличные. Это всего лишь второй раз, когда я вижу ее с тех пор, как согласился дать ей еще один шанс. На прошлой неделе мы обедали рядом с недорогим отелем, где она работает горничной. Шелли не просила у меня денег во время той встречи, но мне не стоило предполагать, будто это продлится долго.

Заметив мое настороженное выражение лица, она быстро машет рукой, отметая мои опасения.

– Нет, нет, ничего плохого. Обещаю. – Но она не вдается в подробности. Ее щеки слегка розовеют.

– Что тогда? – настаиваю я, но меня прерывает официант, который возвращается, чтобы принять наши заказы на напитки.

Шелли просит газированную воду. Я заказываю светлый эль, что может оказаться рискованным шагом в зависимости от новостей Шелли. Всю прошлую неделю я проверял себя – смогу ли жить под тем дурацким девизом, который провозгласил, обращаясь к Джен, на вечеринке: научись быть умеренным. Я бы никогда не стал навязывать Женевьеве алкоголь, ведь она теперь заядлая трезвенница, но лично я хотел бы иметь возможность выпить пару кружек пива за покерным столом, не беспокоясь о том, что это зайдет слишком далеко.

– Ты знаешь, как мне всегда нравилось делать прическу, макияж и тому подобное? – Шелли неловко ерзает на стуле, едва прикасаясь к стакану с водой. – У меня это неплохо получается.

– Да?.. – Понятия не имею, к чему она клонит.

– Так что, Райя… помнишь, коллега, о которой я рассказывала тебе на прошлой неделе?

Я киваю.

– Точно. Цыпочка с психованным ребенком, который угробил их золотую рыбку.

Шелли прыскает со смеху.

– Эван! Я же говорила, милый, это был несчастный случай. Кэссиди всего три года. Она не знала, что рыба не может дышать без воды.

– Так бы сказал психопат.

Мама громко фыркает, из-за чего пара за соседним столиком смотрит на нас, сильно нахмурившись. На женщине нитка жемчуга и шелковая блузка с высоким воротом, в то время как мужчина поправляет широкий галстук в горошек. Я удивлен, что они не делают все возможное, чтобы заставить нас замолчать. Выглядят они как настоящие снобы.

Мы с Шелли одновременно закатываем глаза – общий забавный момент, который заставляет меня на мгновение замереть. Для нас это что-то совершенно новое в общении матери и сына. Я имею в виду, ужинать на набережной, обмениваясь заговорщическими взглядами по поводу встревоженных посетителей, сидящих рядом с нами. Смеяться вместе. Что-то нереальное.

И все же мне это даже отчасти нравится.

– В общем, – продолжает Шелли, поднимая свой бокал, после чего делает быстрый глоток. – Не уверена, упоминала ли об этом раньше, но у Райи есть вторая работа. По выходным работает в парикмахерской. А вчера она сказала мне, что ее салон открывает еще одно помещение и у нее будет куча стульев, которые можно взять напрокат.

– Стульев?

– Ага, так все заведено в этой индустрии. Стилисты арендуют стулья у салонов. – Она делает вдох. – Думаю, я решила заняться этим.

Я морщу лоб.

– Что? Станешь парикмахером?

Шелли серьезно кивает.

– Ладно. А разве для этого тебе не нужно какое-то образование? Или хотя бы сертификат?

Ее щеки краснеют еще больше. Если я все правильно понял, она смущена.

– Я, эм, поступила в школу красоты. Плата за первый семестр должна быть внесена в конце недели, и я начинаю со следующего понедельника.

– О. – Я медленно киваю, ожидая продолжения.

Я жду: «Но у меня немного не хватает средств, малыш, так что не мог бы ты…»

Или: «Мне придется бросить работу горничной, чтобы сосредоточить все свое внимание на учебе, а это значит, что мне понадобится место, где можно переночевать…»

Я смотрю на нее и жду… но ничего из этого не следует.

– Что? – Лицо Шелли становится встревоженным. – В чем дело, милый? Ты считаешь, это плохая идея?

– Нет. Вовсе нет. – Я прочищаю горло и пытаюсь изобразить ободряющую улыбку. – Звучит заманчиво. Это просто…

Она бросает на меня понимающий взгляд.

– Ты думал, я собираюсь выманить у тебя деньги.

– Ну… да.

В ее глазах мелькает сожаление.

– Ну, у тебя есть полное право думать обо мне самое худшее. Но позволь сказать: когда ты не тратишь всю зарплату на выпивку? Экономия безумная.

Я криво усмехаюсь.

– Пожалуй.

– У меня накоплено достаточно на первый семестр, – уверяет она меня. – И занятия проходят вечером, так что мне не нужно бросать свое место в отеле. Все будет хорошо, малыш. Я обещаю. – Она берет свое меню. – Что бы заказать? Мне хочется мидий. Кстати, я угощаю.

К счастью, ее голова уткнулась в меню, так что я успеваю стереть потрясение со своего лица прежде, чем она это увидит. Забудьте о нереальности происходящего – это просто чудо. Кто эта женщина и что она сделала с моей матерью?

Я продолжаю бороться со своим изумлением, пока мы заказываем блюда и наслаждаемся действительно вкусным ужином. Я не настолько наивен, чтобы сразу примкнуть к лагерю «Она изменилась», но я готов подойти к нему ближе на пару футов. Беседа протекает легко. Нет ни напряжения, ни неловкого молчания. Единственный раз, когда мы приближаемся к чему-то подобному, это когда она упоминает Купера, но я отмахиваюсь от этой темы со словами: «Давай не будем об этом», и мы двигаемся дальше.

– Ты не сказал мне, что Женевьева вернулась домой, – говорит Шелли неуверенным тоном, наблюдая, как я поглощаю свой сёрф-энд-тёрф[41].

– Да, – отвечаю я между укусами. – Она вернулась на похороны матери и задержалась, чтобы помочь Ронану с бизнесом.

– Мне было жаль услышать о ее маме. Я знаю, они не были близки, и, видит Бог, Лори была не самой простой женщиной, с которой можно легко поладить, но Женевьеве, должно быть, непросто.

– Ты же знаешь Джен. Она не унывает.

Шелли улыбается.

– О, эта девочка – настоящий боец. – Мать смотрит на меня с другого конца стола. – Ты женишься на ней?

Вопрос застает меня врасплох настолько, что я давлюсь морским гребешком. Дико кашляя, я хватаю свой стакан с водой, в то время как пара придурков за соседним столиком сердито смотрит на меня за то, что я им якобы помешал.

– Боже, – бурчу я после того, как откашлялся, и сердито гляжу прямо на них. – Извините, что побеспокоил вас своим предсмертным хрипом.

Женщина фыркает и, честное слово, сжимает в руках свой жемчуг.

Мама старается не смеяться.

– Эван, – предупреждает она.

Я проглатываю еще немного воды, а потом снова беру вилку.

– Отвечая на твой вопрос, – я понижаю голос, – я почти уверен, что Джен не заинтересована в том, чтобы выйти за меня замуж.

– Что за хре… глупости, – поправляет себя Шелли, бросая взгляд на соседний стол, ведь, не дай бог, мы расстроим миссис Жемчужное Ожерелье. – Вам двоим предназначено быть вместе. С той секунды, как вы начали встречаться, я знала, что когда-нибудь вы поженитесь и будете жить долго и счастливо и все такое.

– Ну-ну. Не сомневаюсь, ты поняла это с той самой секунды, как мы начали встречаться.

– Это правда, – настаивает она. – Спроси своего дядю. Я рассказала Леви о своем предсказании, и он, как обычно, наполовину вздохнул, наполовину поворчал. Ведь он знает, что мои предсказания всегда сбываются. – Мама самодовольно улыбается. – Я говорила то же про Леви и Тима, как бы ему ни было неприятно это признавать. И с твоим братом я тоже это поняла, когда познакомилась с его новой девушкой. Попомни мои слова, он женится на ней.

Я не сомневаюсь, что Купер и Маккензи – это окончательно и бесповоротно. Но это не значит, что я готов признать, будто моя мать, которая не сумела сохранить собственный брак, не говоря уже обо всех ее последующих отношениях, является своего рода любовной ясновидящей.

– Не думаю, что Джен так же уверена в нашем будущем, как ты, – уныло протягиваю я.

Черт, я едва могу убедить Джен остаться на ночь, не говоря уже о том, чтобы согласиться снова встречаться со мной. После того вечера у костра она приходила ко мне почти каждую ночь. Если бы я не знал ее лучше, то подумал бы, что она использует меня для секса. Но это нечто гораздо большее. Джен не сразу возвращается домой, когда мы приходим в себя после наших оргазмов, а остается, чтобы полежать и пообниматься. Ходит со мной и Дейзи на прогулки. Дважды она приносила мне ужин.

Но всякий раз, когда я прошу ее определить статус наших отношений, она замолкает, а затем советует мне не слишком задумываться над этим. Поэтому, конечно, все, что я делаю, – это задумываюсь.

– Тогда всели в нее уверенность, – Шелли пожимает плечами. – Ты хочешь ее вернуть, да?

– Еще как, – вздыхаю я.

– Тогда продолжай работать над этим.

– Поверь мне, я пытаюсь, – теперь я издаю стон. – Но она ясно дала понять, что не хочет снова быть моей девушкой и что все, чем мы занимаемся, – это трахаемся.

– Кх-м! – раздается рядом возмущенный возглас. Это муж миссис Жемчужное Ожерелье. – Вероятно, я слишком многого прошу, но можем ли мы насладиться ужином, не слушая ваши пошлые комментарии?

Я открываю рот, чтобы возразить, но мама опережает меня.

Раздраженно сверкая глазами, она обращается к соседнему столику, тыча пальцем в сторону мужчины.

– Эй, мистер, хотите поговорить о пошлости? Вы разглядываете мои буфера с того самого момента, как я пришла. А вы, – теперь ее внимание направлено на женщину, – не думайте, будто я не видела, как вы передавали свой номер телефона тому красивому молодому официанту, когда ваш муженек был в туалете.

Я смеюсь в ладонь.

– Я тут пытаюсь поговорить с сыном, так как насчет того, чтобы вы двое не совали нос в наши дела, а сосредоточились на своих собственных скучных жизнях?

Это затыкает рот им обоим.

Шелли приподнимает бровь, когда замечает мою ухмылку.

– Что? Возможно, я начала жизнь с чистого листа, но ты не можешь ожидать, что я всегда буду подставлять другую щеку. Даже у Иисуса имелись свои пределы, малыш.

* * *

Я чувствую странное головокружение, когда пересекаю мост и возвращаюсь в Авалон-Бэй после ужина с Шелли. Не могу лгать – это не было так уж ужасно. На самом деле я… и правда хорошо провел время. Кто бы мог подумать?

Желание рассказать об этом брату настолько сильное, что в итоге я сворачиваю с дороги домой, уезжая налево вместо того, чтобы повернуть направо. Нет, я не могу рисковать, встречаясь с Купером прямо сейчас. Он просто спросит, почему у меня такое хорошее настроение, и в этот момент мне придется солгать, а он раскусит ложь благодаря этой особой связи близнецов, и тогда мы подеремся.

Поэтому я направляюсь к Джен. Припарковавшись на обочине перед ее домом, я спрыгиваю с байка и, достав телефон из кармана, отправляю ей быстрое сообщение.

Я: Я стою возле твоего дома, как какой-то влюбленный сталкер. Размышляю, бросить ли камень в твое окно или просто постучать во входную дверь.

Она отвечает почти мгновенно.

Джен: Используй дверь, дикарь. Мы теперь взрослые, помнишь?

Я ухмыляюсь в телефон. И то правда. Но такое определенно впервые. Я поднимаюсь по дорожке к двери, которая распахивается прежде, чем я успеваю нажать на звонок. Меня встречает взгляд отца Женевьевы, который вздрагивает при виде меня.

– Эван, – хрипло говорит он, кивая в знак приветствия. Его взгляд скользит по моей одежде. – На тебе что, брюки цвета хаки?

– Э-э-э. Да. – Я засовываю руки в карманы упомянутых брюк. – У меня было одно дело в городе.

Он снова кивает.

– Джен наверху. Вообще-то, я как раз собирался встретиться с твоим дядей и выпить пива.

– О, мило. Передайте ему от меня привет.

– Кухня выглядит великолепно, – добавляет отец Джен, неопределенно указывая внутрь дома. – Новые шкафы получились очень симпатичными.

– Спасибо. – Я чувствую небольшой прилив гордости, поскольку я установил эти шкафы.

– Ага, в общем, ладно. – Ронан снова смотрит на меня. – Рад, что вы с Джен снова ладите. – Он хлопает меня по плечу, а после направляется к пикапу на подъездной дорожке.

Я захожу, наполовину ожидая, что один из миллиона братьев Джен перехватит меня, но в доме тихо, и иду к лестнице. Когда я приходил сюда в последний раз, тут толпились скорбящие, везде звучали приглушенные разговоры. Сегодня вечером все, что я слышу, это скрипы и стоны старого дома, включая очень громкое поскрипывание второй ступеньки сверху, когда я наступаю на нее. Мы с Джен всегда забывали об этом, пробираясь к ней после комендантского часа, но сейчас нет необходимости в скрытности.

Джен лежит на боку и читает книгу, когда я вхожу в ее комнату. Мой взгляд упивается ее сексуальным телом и завесой черных волос, ниспадающих каскадом на одно плечо. Она поднимает глаза при моем появлении.

– На тебе брюки цвета хаки? – спрашивает она.

– Ага. – Я плюхаюсь на кровать, от чего ее книга в мягкой обложке подпрыгивает на матрасе.

Она хватает ее прежде, чем та свалится с края.

– Придурок.

Ухмыляясь, я подпираю обеими руками шею и устраиваюсь поудобнее. Джен весело улыбается, наблюдая, как я скидываю обувь и вытягиваю ноги. Я очень высокий для этой кровати, ноги свисают с края.

– У тебя хорошее настроение, – замечает она.

– Да, – соглашаюсь я.

– Собираешься рассказать поподробнее?

– Сегодня вечером ужинал с Шелли.

– Неужели? – Джен, похоже, удивлена. – Ты ничего не упоминал об этом, когда мы разговаривали сегодня утром. Решил в последнюю минуту?

– Не совсем.

– Так почему же мне не сказал? – Когда я пожимаю плечами, она тычет пальцем мне в ребро. Сильно. – Эван.

Я бросаю на нее взгляд. Она сидит, скрестив ноги, рядом со мной, ее проницательные голубые глаза изучают мое лицо.

– Не знаю. Наверное, на случай, если она сбежит.

Джен понимающе кивает.

– А, так вот почему ты всегда рассказываешь мне об этих встречах позже. Не хочешь заранее обнадеживать себя.

Она все понимает.

– Честно? – тихо начинаю я. – Каждый раз, когда я еду в Чарльстон, чтобы повидаться с Шелли, ставлю пятьдесят на пятьдесят на то, что она появится. – В моем горле встает комок. – Пока она не пропустила ни одной встречи.

Джен придвигается ближе, чтобы свернуться калачиком рядом со мной, кладя ладонь мне на живот. Сладкий аромат ее волос доносится до моего носа.

– Я рада. И молю Бога, чтобы она продолжала в том же духе. Моей мамы больше нет, но у твоей все еще есть шанс искупить свою вину.

Я обнимаю ее за плечи и целую в макушку.

– Кстати, я столкнулся с твоим отцом у входной двери. Он был рад меня видеть.

– Угу.

– Признай это, Фред. Твой отец всегда любил меня.

– О вкусах не спорят.

– Он сказал, мол, рад, что мы с тобой снова поладили. – Я опускаю руку вниз, чтобы слегка ущипнуть ее за попку. – Итак, на мой взгляд, все, что теперь осталось сделать, это объявить официально.

– Или…

Она замолкает на полуслове и соблазнительно перекатывается… прямо на меня. Мой член почти мгновенно становится полутвердым, а ее едва заметная улыбка говорит, что она это замечает.

– Мы можем прекратить болтать и воспользоваться пустым домом, – заканчивает она, а затем задирает мою рубашку и целует грудь, после чего в моем мозгу происходит короткое замыкание.

У меня вырывается стон, когда она расстегивает пуговицу на моих брюках цвета хаки.

– Джен, – протестую я, поскольку знаю, что она пытается отвлечь меня сексом. И у нее это прекрасно получается.

Она смотрит на меня большими невинными глазами.

– Все в порядке, детка. Если хочешь быть громким, я не возражаю.

Она бросает мне в ответ мои же собственные слова, произнесенные в ночь у костра, прежде чем я потратил часы, заставляя ее задыхаться, стонать и кричать. В ту ночь я был неумолим. Но теперь настает моя очередь быть слабым и беспомощным, очередь бороться за контроль, пока Джен оставляет дорожку горячих поцелуев вдоль моего живота, направляясь вниз. Когда она берет мой член в рот, я перестаю сопротивляться. Нет ничего лучше в этом мире, чем те моменты, когда я с Джен. Она обхватывает одной рукой ствол и глубоко сосет, в то время как другой гладит мою грудь; ее ногти царапают чувствительную плоть.

Я толкаюсь чуть вверх, внутри меня все дрожит от удовольствия, пульс учащается с каждым страстным движением ее языка. И, запустив пальцы в ее волосы, я сильнее прижимаюсь к влажному жаждущему рту. Что ж, поговорить можно и позже. Когда мое сердце не будет колотиться о ребра, а яйца перестанут сжиматься от желания.

Но почему-то у нас никогда не доходит до этого разговора.

Глава двадцать шестая

Эван

Несколько недель спустя я лежу в своей постели, наблюдая, как Джен одевается. Уже перевалило за полдень, мы вдвоем проспали после того, как допоздна засиделись с Мак и Купером, участвуя в смертельном матче по Марио Карт, который, черт возьми, чуть не перерос в драку. Девушки вообще не умеют проигрывать.

– Я говорила, что мне следовало пойти домой прошлой ночью, – ворчит она.

– Видишь, как все запутано. – Я наблюдаю, как она натягивает крошечные обрезанные шорты на свои длинные загорелые ноги. Я все еще здесь, а она убегает к нему.

– И если бы ты отпустил меня домой прошлой ночью, у нас не было бы этого разговора.

Она завязывает волосы в конский хвост и подходит, чтобы порыться в простынях в поисках телефона.

– Останься.

Джен поднимает голову и свирепо смотрит на меня.

– Прекрати.

– Я серьезно. Брось его и дай мне заняться тобой.

– Разве твой младший брат не придет сегодня на барбекю?

– Да, примерно через час. Подумай обо всех оргазмах, которые я могу подарить тебе до этого времени.

Джен находит свой телефон под моей спиной и выхватывает его. Я невинно моргаю.

– Как он туда попал?

Джен закатывает глаза, затем выпрямляется и тянется за своей рубашкой.

– Ты знал, что таков был уговор. Перестань вести себя так, будто я изменила правила.

Последние несколько недель мы с Джен трахались так, словно близился конец света, пока она все еще встречалась с помощником шерифа Тупицей. Теперь она выпрыгивает из моей постели прямо в его машину. Как это работает?

– Наверное, я подумал, что, возможно, в нашей сделке произошли некоторые изменения, после того как ты умоляла меня отшлепать тебя прошлой ночью, но да ладно.

Натянув топ, она делает паузу, чтобы хмуро посмотреть в мою сторону.

– Если хочешь сохранить эти привилегии на порку, следи за своим языком.

Без всякой на то причины перед моими глазами мелькает непрошеный образ того, как она набрасывается на этого придурка в его патрульной машине. Мой член становится мягким, и я отбрасываю эту мысль. Вот почему я не спрашиваю. Очень мало вещей могло помешать мне подбежать к нему на заправке и швырнуть в его сторону зажженную спичку.

И все же…

– Ты с ним спишь? – выпаливаю я.

Джен смотрит на меня, сочувственно наклоняя голову, затем подходит и садится на край кровати. Она проводит своими губами по моим в мимолетной ласке.

– Нет.

Хотя бы так.

– Мы даже не целовались.

Мою грудь переполняет облегчение.

– Так что же ты тогда получаешь от ваших встреч?

Разочарованно вздохнув, она встает и берет ключи с тумбочки.

– Давай не будем, ладно?

– Я серьезно. – Я сажусь. – Что ты получаешь от этого?

Джен не отвечает, и именно тогда я понимаю, что ей и не нужно отвечать. Я уже знаю ответ. Мы оба знаем. Есть только одна причина, по которой она продолжает встречаться с Харрисоном, несмотря на то что они даже не целовались, – это ее способ сохранить дистанцию между нами. Держать меня на расстоянии вытянутой руки.

Теперь моя очередь вздыхать от разочарования.

– Что нужно сделать, чтобы наши отношения стали официальными? Я устал валять дурака.

– Устал, да?

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

Я знаю эту девчонку достаточно хорошо, и ультиматум – самый быстрый способ прогнать ее. И это последнее, что я хочу.

Возможно, у нас было трудное начало, когда она впервые вернулась в Авалон-Бэй, но сейчас все обрело смысл. Как будто все плохие стороны нас самих – ссоры, ревность и погоня за кайфом – превратились во что-то другое. Нечто более мягкое. Не поймите меня неправильно, страсть все еще присутствует. Глубинная потребность в том, чтобы быть вместе, полностью обнаженными и искренними, сильнее, чем когда-либо. Но сейчас в нас что-то изменилось. В ней. Во мне.

– Мне хочется, чтобы мы снова были вместе по-настоящему, – говорю я ей. – Зачем ждать?

Джен прислоняется к комоду и смотрит в пол. Лето почти закончилось, а этот вопрос по-прежнему висит между нами. Все это время я думал, будто мы придерживаемся одного мнения, движемся в одном направлении – вместе. Теперь с каждой секундой, которую она тратит на то, чтобы решить, что говорить мне, а что – нет, трещина становится все шире.

– Ты все еще не доверяешь мне, – отвечаю я за нее. Мой тон мрачен.

– Доверяю.

– Недостаточно. – В горле царапает от разочарования. – Что я должен сделать, чтобы доказать тебе серьезность своих намерений?

– Все слишком сложно, – страдание прорисовывает морщинки на ее лице. – Внутри меня есть некий врожденный инстинкт, касающийся тебя, который говорит мне, что Эван Хартли не мог измениться за одно лето. Да, ты не стал лезть к Рэндаллу с топором, не напиваешься каждую ночь, но, наверное, я все еще сомневаюсь, что ты изменился. Как будто это чересчур легко.

– Тебе не приходило в голову, что в этой комнате для меня есть нечто более важное, чем выпивка и драки?

– Я знаю, ты хочешь, чтобы у нас все получилось. – Почти все волнение покидает ее голос. – Но ты не единственный, в ком я сомневаюсь. Каждый день я гадаю, могу ли доверять себе. Как сильно я на самом деле изменилась. Но вот мы с тобой вдвоем, снова вместе… возможно, скоро мы поймем, что это все временно, и в итоге вернемся к своим старым привычкам.

Я подхожу к ней и обнимаю. Ведь наши чувства – это единственное, что когда-либо имело для меня смысл. И, что бы она ни говорила себе, я знаю: она чувствует то же самое.

– Доверься мне, детка. Дай нам шанс, мы можем быть лучше друг для друга. Как мне убедить тебя поверить в нас, если ты даже пытаться не хочешь?

В кармане у нее жужжит телефон. Джен сокрушенно пожимает плечами, и я отпускаю ее, чтобы она могла ответить.

– Трина, – поясняет она, наморщив лоб.

Давненько я не слышал этого имени. Трина училась с нами в средней школе, хотя больше дружила с девчонками из нашей компании, нежели с Купером или мной. Если я правильно помню, она переехала вскоре после окончания школы. Но раньше они с Джен были близки. Две горошины в стручке безумия.

– Она в городе на выходные, – читает Джен вслух. – Хочет чего-нибудь выпить.

Джен проводит пальцем по экрану, чтобы удалить текст, затем засовывает телефон обратно в карман.

– Тебе следует пойти.

Она издает саркастический смешок.

– Ну уж нет. В последний ее приезд я напилась до чертиков и ворвалась в дом Рэндалла посреди ночи, чтобы накричать на его жену, мол, за какого же подонка она вышла замуж.

– Упс.

– Ага.

Мне приходит в голову одна идея.

– Все равно сходи.

Ее скептический взгляд говорит – лучше бы в этом предложении было что-то еще. И по мере того, как я прокручиваю мысль в голове, план начинает приобретать больше смысла. Может, единственное, чего она боится больше, чем меня, – это то, что необходимо ей для доверия самой себе. То, из-за чего она вообще уехала из города.

– Рассматривай это как тест, – объясняю я. – Если ты можешь вести себя прилично с девушкой, которая однажды плеснула кислотой в тренера женской команды по волейболу посреди матча, я бы сказал, что ты победила своих демонов.

Конечно, это может звучать немного бредово, но я в отчаянии. Так или иначе мне нужно привлечь Джен на свою сторону. Чем дольше мы остаемся в ловушке неопределенности наших отношений, тем больше она привыкает к мысли о том, что мы не пара. И тем дальше ускользает от меня.

– Тест, – с сомнением повторяет Джен.

Я киваю.

– Последний экзамен на твоем пути к преображению. Докажи себе, что ты можешь провести вечер с Триной и ничего не сжечь дотла.

На ее великолепном лице застыла нерешительность, но, по крайней мере, она не отвергает эту идею сразу.

– Я подумаю над этим, – наконец произносит она. Затем, к моему огорчению, Джен направляется к двери спальни. – Поговорим позже. Харрисон ждет.

* * *

Райли появляется около часа дня с маринованными ребрышками и еще одним домашним пирогом, любезно предоставленным тетей Лиз. Да благословит Господь эту женщину. Я веду его на заднюю веранду, и у меня слюнки текут, когда я вдыхаю аромат мяса и выпечки. Две мои любимые вещи.

– Как прошла неделя? – спрашиваю я паренька, пока мы готовим барбекю.

Он пожимает плечами.

– Так себе.

– Ждешь начала занятий в школе?

– А ты как думаешь?

Я ухмыляюсь.

– Ты прав. Глупый вопрос. – Я тоже всегда это ненавидел, с ужасом наблюдая, как календарь все чаще напоминает мне о сентябре.

– Но, – Райли слегка оживляется, – семья Хейли возвращается, и они пробудут здесь до Дня труда.

– Хейли… Это та девушка, чей номер ты взял в «Большой Молли», верно?

Райли встречался с ней несколько раз за лето, однако, когда я пытался разузнать подробности, он замолкал.

Сегодня он немного более откровенен.

– Да. Мы переписывались с тех пор, как она вернулась домой. – Он засовывает руки в карманы своих шорт, затем вынимает их и начинает вертеть в руках щипцы для барбекю.

– Что происходит? Ты ведешь себя чересчур бодро.

– Бодро?

– Беспокойно. Типа того. Нервничаешь из-за встречи с ней, да?

– Наверное.

– Но ведь вы уже встречались раньше, – напоминаю я ему. – Из-за чего тут нервничать?

– Мы играли в мини-гольф и пару раз ходили в кино. Да, и ели мороженое на набережной. То есть примерно четыре раза. Но мы никогда… – Он резко останавливается.

Я прищуриваюсь, глядя на него, но он избегает моего взгляда. Парень снова волнуется, теперь притворяясь, будто проверяет температуру барбекю, как какой-нибудь специалист по готовке, хотя мы оба знаем, что он никогда в жизни ничего не готовил на гриле.

– Вы никогда – что? – И тут меня осеняет. Я сдерживаю ругательство. – О, чувак, нет, не говори мне. Мне не нужно слышать о том, как ты планируешь заняться сексом. Твоя тетя убила бы…

– Боже! – взвизгивает он. – Мы не занимаемся сексом, идиот!

Я испытываю огромное облегчение, хотя немного заинтригован неподдельным потрясением на его лице, словно он не может смириться с мыслью о том, чтобы переспать с девушкой. Райли четырнадцать, в этом возрасте я потерял девственность, но, полагаю, не все так рано созревают, как я.

– Я просто хочу поцеловать ее, – добавляет он, и признание звучит смущенным бормотанием.

– О… Оу. Хорошо. – Поцелуи? Я могу поболтать о поцелуях. Тетя Лиз не рассердится на меня за это, верно? – Ладно. Судя по твоему красному лицу, я так понимаю, ты никогда раньше этого не делал?

Райли неловко мотает головой из стороны в сторону, неохотно говоря «нет».

– Братан, тебе не нужно смущаться. Многие парни твоего возраста ни с кем не целовались. – Я прислоняюсь к перилам, наклоняя голову. – Так что ты хочешь знать? Как использовать язык? Стоит ли хватать ее за грудь, когда целуешь?

Он издает пронзительный смешок, но румянец немного сходит с его лица. Расслабившись, Райли подходит и встает рядом со мной. До нас доносится аппетитный запах ребрышек, готовящихся на гриле.

– Я просто, типа, не уверен, как на это решиться. Например, я должен что-то сказать заранее? – Он трет лоб тыльной стороной ладони. – Что, если я наклонюсь, а она к этому не готова, и наши головы столкнутся, и я сломаю ей нос?

Мне вовремя удается подавить смех, поскольку я знаю: ему бы не понравилось, если бы над ним смеялись во время обсуждения такой щекотливой темы.

– Я почти уверен, что этого не произойдет. Но да, ты же не хочешь просто взять и сделать это, пока она еще не готова, или типа того. Есть такая вещь, как согласие. Так что следи за моментом, понимаешь? Дождись затишья в разговоре, оцени выражение ее лица и ищи сигналы.

– Какие сигналы?

– Например, если она облизывает губы, это обычно означает, что она думает о том, чтобы поцеловать тебя. Если она пялится на твой рот, это тоже хороший знак. Можно сказать, это разрешение, – объясняю я, отталкиваясь от перил и направляясь к холодильнику у двери. – Ладно, слушай внимательно. Вот что ты должен сделать.

Райли плетется за мной, принимая газировку, которую я протягиваю ему. Для себя я беру пиво, откручиваю крышку и бросаю ее в пластиковое ведерко на крыльце. Я возвращаюсь к деревянным перилам и запрыгиваю на них, садясь верхом.

– Итак, в конце свидания, – продолжаю я, – или в середине, или всякий раз, когда набираешься смелости поцеловать ее, вот что ты делаешь – ты смотришь на ее губы. Примерно пять секунд.

Райли прыскает со смеху.

– Это так странно!

– На самом деле нет. Смотри на ее губы, пока она не почувствует себя неловко и не спросит: «Почему ты так на меня смотришь?» Или задаст этот вопрос как-то иначе. – Когда он открывает рот, чтобы возразить, я вмешиваюсь: – Поверь мне, она это скажет. И когда она это сделает, ты произнесешь: «Потому что я очень хочу поцеловать тебя прямо сейчас, можно?» Теперь она готова, так? И, основываясь на ее ответе, ты будешь действовать дальше.

– Что, если ее ответ будет отрицательным?

– Тогда ты справишься с отказом как мужчина, скажешь ей, что отлично провел с ней лето, и пожелаешь удачи в ее будущих начинаниях.

Я не могу не поражаться той абсолютной зрелости, которую сейчас демонстрирую. Если бы только Джен была здесь и могла это увидеть.

– Но девчонка не станет встречаться с кем-то четыре раза, если ей это неинтересно, – заверяю я его.

– Так и есть, – эхом отдается от раздвижных дверей голос Купера. – В кои-то веки мой брат говорит не о себе.

Взгляд Райли устремляется к двери. Его челюсть отвисает, он смотрит на Купера, затем на меня, затем снова на Купа и, наконец, на меня.

– Срань господня, ты не сказал, что вы одинаковые, – выдает он обвинительным тоном.

Я закатываю глаза.

– Я же сказал, мы близнецы. Решил, что ты сообразишь, что к чему.

Ухмыляясь, Куп протягивает руку моему младшему брату.

– Привет, я Купер. Приятно в конце концов познакомиться с тобой.

Райли все еще моргает, будто филин, пораженный нашим родством.

– Ух ты. Жуть такая, как вы похожи. Если бы вы не носили разную одежду, не думаю, что смог бы отличить вас друг от друга.

– Немногие люди могут, – я пожимаю плечами.

– А как насчет девушек? Например, ваши подружки? Они когда-нибудь путали вас?

Райли просто заворожен этим вопросом.

– Иногда, – отвечает Куп, взяв для себя пиво. Он подходит к барбекю, поднимает крышку и радостно стонет. – О боже, эти ребрышки выглядят потрясающе. – Затем снова поворачивается к Райли. – Однако настоящие девушки обычно понимают разницу. Моя говорит, что может отличить нас друг от друга по шагам.

– Я ни на секунду в это не поверю, – выпаливаю я, потягивая пиво. Да, Мак может различить нас, но по звукам, которые мы издаем при ходьбе? Чушь собачья.

Куп расплывается в самодовольной улыбке.

– Это правда.

Через открытые раздвижные двери за его плечом я мельком вижу Мак. Она только что вошла на кухню и достает продукты из холодильника, после чего начинает готовить сэндвич за стойкой, повернувшись к нам спиной.

Я соскальзываю с перил.

– Прошу разрешения проверить эту теорию.

Купер прослеживает за моим взглядом, ухмыляется и великодушно кивает.

– Валяй.

Используя режим суперниндзя, который я усовершенствовал за годы, когда проникал в дома и выскальзывал из спален девчонок, я крадусь на кухню. Мак сосредоточенно накладывает ломтики сыра на хлеб, тихонько напевая себе под нос. Только когда я подхожу достаточно близко, чтобы у нее не осталось времени обернуться, иду обычным шагом и подхожу к ней сзади.

Обхватив обеими руками ее талию, я утыкаюсь носом ей в шею и говорю идеальным голосом Купера:

– Эй, детка, твоя задница в этих шортиках выглядит так аппетитно, что ее можно съесть.

Кухню наполняет возмущенный крик, Маккензи разворачивается и пытается ударить меня коленом в пах.

– Какого дьявола, Эван! Ты спятил?

К счастью, я хватаю ее за колено обеими руками, прежде чем оно соприкасается с моими драгоценными яичками, а потом отскакиваю назад и поднимаю руки, сдаваясь. С крыльца до моих ушей доносится громкий смех.

– Я же говорил! – кричит Купер.

– Да что с тобой не так?! – фыркает Мак.

– Это был всего лишь эксперимент, – оправдываюсь я, сохраняя дистанцию. – Однако у меня вопрос. Как ты поняла, что это был я?

– Твои шаги, – рычит она. – Ты ходишь так, словно это игра.

– Что это вообще значит?

– Эван, пожалуйста, убирайся с глаз моих, пока я не набила тебе морду.

Я выхожу обратно на улицу с обреченно поникшими плечами.

– Она сказала, что я хожу так, будто это игра, – сообщаю своему близнецу, который кивает, словно в этом есть какой-то чертов смысл.

Райли, как обычно, бьется в истерике. Кажется, все, что я делаю, – это заставляю этого парня неудержимо хохотать.

Но, может быть, это и хорошо.

* * *

В итоге это оказался хороший день. Хорошая еда, хорошая компания, все хорошее. Даже Купер в приподнятом настроении. Он не вмешивается в мои дела, касающиеся Джен или чего-то еще, ни разу не упоминает, что разочарован во мне. Куп, осмелюсь сказать, прямо-таки бодрый. Они с Мак меряются силами со мной и Райли в пляжном волейболе, и, когда Лиз приходит за Райли около четырех часов, тот выглядит расстроенным из-за ухода.

Но в моей жизни «хорошо» – понятие мимолетное. Вот почему я не удивляюсь, когда позже, пока мы с Мак и Купером наблюдаем, как Дейзи гоняется по пляжу за чайками, я сталкиваюсь с новой проблемой.

Шелли обрывает мой телефон из-за всякой ерунды в перерывах между попытками назначить другую встречу. Обычно я не провожу много времени за своим телефоном, поэтому, когда отвечаю на шквал сообщений, Купер начинает смотреть на меня с подозрением. В любое другое время я бы просто выключил его и проигнорировал сообщения, оставив их на потом, но понимаю, что Шелли становится нетерпеливой. Если не отвечу, она впадет в панику, подумает, будто я ее динамлю. Меня беспокоит, что она может импульсивно приехать сюда, а этого допустить я не могу.

Все равно странно проводить с ней время как мама и сын. Говорить о прошедшем дне и поп-культуре. Все это время я деликатно старался избегать упоминаний о Купере, чтобы обойти неизбежный вопрос о том, когда он сможет присоединиться к нам на одной из этих встреч. Я ненавижу врать своему брату, но Куперу пока не стоит об этом знать.

Играя с Дейзи, он кричит мне что-то насчет пиццы на ужин. Я рассеянно киваю, в то время как Шелли рассказывает, мол, возле ее работы ошивается бездомный кот, и она вбила себе в голову, будто хочет забрать его домой. Что заставляет меня подумать, что ей, вероятно, следовало попрактиковаться с домашним животным, прежде чем рожать близнецов, но что я, черт возьми, смыслю в этом?

Изжеванный, испачканный песком теннисный мячик внезапно приземляется мне на колени. Затем мне в лицо летит клочок золотистого меха. Дейзи бросается ко мне, чтобы выхватить мяч, а после снова уносится прочь.

– Эй! Что за черт? – выплевываю я.

Купер стоит надо мной, весь такой надутый и встревоженный.

– Ты переписываешься с Джен?

Только не это. Снова.

– Нет. Отвали.

– Ты вцепился в телефон с тех пор, как ушел Райли. С кем переписываешься?

– С каких пор тебя это волнует?

– Оставь его в покое, – кричит Мак, все еще перебрасываясь мячиком с Дейзи у линии прилива.

Купер поступает ровно наоборот – вырывает телефон у меня из рук. Я мгновенно вскакиваю на ноги и тянусь за мобильником.

– Чего ты так драматизируешь? – Я хватаюсь одной рукой за телефон, прежде чем он дергает меня за ногу, и в итоге мы катимся по песку.

– Повзрослей, – бурчит в ответ Купер. Он тычет локтем мне в бок, пытаясь забрать телефон. – Что ты скрываешь?

– Ладно вам, прекратите уже.

Мак теперь стоит над нами, а Дейзи лает так, словно ждет, когда ее заметят.

Устав бороться, я швыряю песок ему в лицо и поднимаюсь на ноги, отряхиваясь. Пожимаю плечами в ответ на раздраженный взгляд Мак.

– Он первый начал.

Она закатывает глаза.

– Ты что-то скрываешь. – Купер встает и рычит на меня, вытряхивая песок из волос. Он будто готов ко второму раунду. – Что именно?

– Пошел ты.

– Может, уже перестанете? – Мак, вечный миротворец, совершенно не в состоянии достучаться до него. – Вы оба ведете себя нелепо.

Меня мало волнует, что Куп подозрителен или раздражен. Это неважно. Но в нем есть эта вечная потребность, будто он имеет право знать и составлять свое мнение обо всем, что я делаю, – и меня это достало. Я сыт по горло тем, что он проецирует на меня свои проблемы. Мой брат-близнец решил поиграть в отца, о чем я никогда не просил.

– Мы можем просто забыть об этом? – уныло спрашивает Мак, переводя взгляд с меня на него. – Пожалуйста?

Но уже слишком поздно. Я зол, и единственное, что заставит меня почувствовать себя лучше, – это ткнуть правдой в его самодовольную физиономию.

– Это Шелли.

Купер разочарован. Мгновение его лицо ничего не выражает, словно он не уверен, что правильно меня расслышал. Затем он ухмыляется, качая головой.

– Ну да.

Я бросаю в него телефон.

Брат смотрит на экран, потом на меня. Вся ирония и недоверие сменяются холодной тихой яростью.

– У тебя мозги вывалились из головы?

– Она становится лучше.

– Господи Иисусе, Эван. Ты понимаешь, как глупо это звучит?

Вместо ответа я бросаю взгляд на Мак.

– Вот почему я ему ничего не сказал.

Когда я оборачиваюсь, Купер смотрит мне прямо в лицо.

– Эта женщина была готова сбежать с нашими сбережениями, а ты просто что, приползаешь обратно к мамочке при первой же возможности?

Я стискиваю челюсть и отступаю от него.

– Я не говорю, что тебе должно это нравиться. Но она моя мать. И я не шучу – она очень старается, чувак. У нее есть постоянная работа, своя квартира. Она поступила в школу красоты, чтобы получить сертификат парикмахера. Уже несколько месяцев не пила ни глотка алкоголя.

– Месяцев? Ты делал это за моей спиной в течение нескольких месяцев? И ты правда веришь в ее бред?

Я подавляю усталый вздох.

– Она старается, Куп.

– Ты жалок. – Кажется, будто эти слова сидели у него в глотке лет двадцать. – Стоило забыть о своих проблемах с мамочкой, когда ты перестал спать с ночником.

– Куп, не я один схожу с ума при упоминании о ней.

– Посмотри, что ты творишь. – Он приближается ко мне, и я делаю еще один шаг назад, только потому, что недавно хвалился Джен своей сдержанностью. – Одна вечно пьяная бездельница бросает тебя, и ты тут же влюбляешься в другую. Чувак, ты не сможешь рассчитывать ни на одну из них, никогда не сможешь.

У меня руки чешутся врезать Куперу по физиономии. Он может говорить о нашей матери все, что хочет. Он заслуженно испытывает к ней гнев. Но никто не смеет так говорить о Джен, пока я рядом.

– Поскольку мы братья, я притворюсь, будто не слышал этого, – шиплю я, мой голос напряжен от сдержанности. – Но если ты чувствуешь, что у тебя во рту слишком много зубов, давай, попробуй, скажи это дерьмо еще раз.

– Эй, эй. – Мак вклинивается между нами и умудряется отвести Купа на пару шагов назад, хотя его взгляд все еще подсказывает мне, что он обдумывает мое предложение. – Вы оба должны сбавить обороты. – Она кладет обе руки Куперу на грудь, пока он не опускает на нее взгляд. Несколько вдохов спустя Мак завладевает его вниманием. – Я знаю, ты не хочешь этого слышать, но, может, Эван заслуживает презумпцию невиновности?

– Мы пробовали это в прошлый раз. – Он переводит взгляд на меня. – И чем это закончилось?

– Ладно, – тихо говорит Маккензи. – Но сейчас совсем другое дело. Если Эван говорит, что Шелли прилагает усилия, почему бы ему не поверить? Ты мог бы пойти и посмотреть сам, если захочешь с ней встретиться.

Куп отстраняется от Мак.

– Да пошли вы. Оба. То, что вы сговариваетесь, даже в обычной ситуации совсем не круто, но насчет этой темы… – Купер награждает Мак испепеляющим взглядом. – Не лезь не в свое дело.

С этими словами он стремительно уходит в направлении к дому.

К сожалению, это не первый раз, когда Купер теряет хладнокровие из-за Шелли, и вряд ли последний. У Мак больше опыта в его истериках, чем следовало бы. То есть ее это не смущает.

– Я поработаю над ним, – она грустно улыбается, прежде чем пойти за ним.

Что ж. Кровь никто не пролил. В данных обстоятельствах это можно назвать успехом.

Однако я не возлагаю особых надежд на обещание Мак. Купер обжигался слишком много раз, поэтому я не могу сказать, что его реакция безосновательна. В истории нашей семьи Шелли совершила больше зла, чем добра, худшее из этого выпало на долю Купа, поскольку именно он всегда пытался защитить меня от ее выходок. Он со своим самопровозглашенным комплексом старшего брата, – хотя родился всего на три минуты раньше, – всегда настаивал на том, что это его работа – ограждать меня от ужасающей правды: что наша мать в лучшем случае ненадежна, а в худшем – совершенно потеряна.

Так что я понимаю. Ведь теперь мне кажется, будто я предал его, бросил ему в лицо все наши братские чувства, лишь бы встать на ее сторону. Но дело в том, что, хотя он давным-давно исчерпал свою терпимость по отношению к ней, у меня еще кое-что осталось. И я должен верить, что люди могут измениться. Мне нужно в это верить.

Иначе какого черта я делаю со своей жизнью?

Глава двадцать седьмая

Женевьева

Трина – та еще штучка. Мы познакомились в конце шестого класса и быстро подружились. Ей так же, как и мне, нравилось прогуливать уроки и курить сигареты на бейсбольной площадке, поэтому на самом деле наши пути неизбежно пересеклись бы. И хотя у меня больше хороших воспоминаний о Трине, нежели плохих, я все равно нервничаю, когда вхожу в бар, чтобы встретиться с ней. Даже в детстве в ней всегда было что-то заразительное. Словно ей было так весело, что и ты хотел быть в курсе всего, что она затевала. Это вызывало ненасытное и манящее чувство.

Хотя Эван прав. Если я смогу пережить искушения Трины, то определенно исцелюсь.

– Черт подери, Джен.

Пробираясь между переполненными высокими столиками, я оборачиваюсь на знакомый голос. Трина сидит за столиком у стены, перед ней пустой хайбол[42] и бутылка пива. Она вскакивает на ноги и крепко обнимает меня.

– Я надеялась, ты стала страшненькой с тех пор, как я видела тебя в последний раз, – она убирает мои волосы с плеча. – Почему по такому случаю у тебя не появились какие-нибудь гадкие прыщи?

– Виновата, – смеюсь я.

– Садись, шлюшка. – Она заглядывает мне через плечо и машет рукой, подзывая официантку. – Давай по штрафной. Чем, черт возьми, ты занималась?

Мы толком не разговаривали после того, как я покинула Авалон-Бэй. Как и в случае с большинством жителей этого города, я уехала не попрощавшись. Если не считать нескольких сообщений, я держалась на расстоянии, даже отписалась от ее социальных сетей, чтобы не поддаваться соблазну примкнуть к ее подвигам.

– В общем, скоро я приступаю к новой работе. Девушка Купера вновь открывает отель «Маяк». Я там новый менеджер.

– Не может быть! – Сначала она не верит своим ушам. Затем, очевидно сообразив, что продолжения не последует, Трина делает большой глоток пива. – Значит, в следующий раз, когда я приеду в город, ты снимешь для меня комнату. Мы с моей мамочкой уже превысили норму приятного общения.

Я ухмыляюсь.

– Разве ты приехала не прошлой ночью?

– Именно. – Ее глаза расширяются. – Черт, мне жаль. Я слышала о твоей маме. Ты в порядке?

Кажется, это было целую вечность назад, хотя прошло всего несколько месяцев. Напоминаний о маме становится все меньше и меньше.

– Да, – честно отвечаю я. – В порядке. Спасибо.

– Я приехала бы на похороны, если бы знала, но услышала совсем недавно.

Не думаю, что она действительно имеет это в виду, но слова звучат как обвинение. Мол, она была бы там, если бы я потрудилась рассказать ей, вот какой подтекст. Если бы я не игнорировала ее весь прошлый год. Но, вероятно, это говорит мое собственное чувство вины.

– Все в порядке, правда. На похоронах была в основном семья. Мама не хотела большого шума.

Меньше всего – от собственных детей.

В глазах Трины появляется дерзкий огонек, она потягивает свой напиток.

– Ты часто видишься с Эваном в последнее время?

Я подавляю вздох. Неужели хоть одну ночь мне не обойтись без упоминаний о нем? С тех пор, как я вернулась в город, голова идет кругом. Когда я с ним, то становлюсь лучшей версией себя и в то же время худшей. Две крайности перемешаны в жгучем коктейле, которым мы становимся наедине.

– Иногда, наверное. Не знаю. Все сложно.

– Ты используешь одну и ту же фразу с тех пор, как нам исполнилось пятнадцать.

И чувствую себя ненамного лучше, чем тогда.

– Так как дела? – Сделав еще один глоток пива, Трина напускает на себя обычную неуважительность. – Теперь ты вернулась навсегда?

– Похоже на то. – Это странно. Я не помню, как принимала решение остаться. Оно просто незаметно подкралось ко мне и связало меня по рукам и ногам, всего за ночь, пока я спала. – Папа продает дом, так что мне скоро придется подыскать новое место.

– Я тоже подумывала о том, чтобы остаться здесь.

Я фыркаю от смеха.

– Зачем?

Трина всегда ненавидела этот город. Или, скорее, людей. Она отчаянно любила своих друзей, тех немногих, что у нее оставались. Но в остальном она бы подожгла город и никогда не оглядывалась бы назад. По крайней мере, я так думала.

Официантка наконец подходит к нашему столику, и это нас ненадолго отвлекает. Она выглядит молодой и взволнованной, новенькая, с трудом переживающая последние недели летней давки. Я заказываю содовую и игнорирую осуждающий взгляд Трины.

– Не знаю… Место жутко скучное, – говорит она. – Но, думаю, это мой дом. – В том, как ее взгляд скользит по мокрой подставке, в том, как она ковыряет ногтем кутикулу, есть нечто такое, что наводит на мысль о более серьезном объяснении.

– Как дела? – осторожно спрашиваю я. – Лос-Анджелес уже не тот?

– Ну, ты же меня знаешь. У меня четырехсекундная концентрация внимания. Думаю, в том городе я увидела и сделала абсолютно все.

Только услышав это от самой Трины, я могла бы поверить в подобное.

– Все еще работаешь в аптеке?

Наименее удивительной частью ее переезда на Западное побережье было то, что она устроилась на работу, занимаясь вещами, за которые здесь до сих пор сажают в тюрьму.

– Иногда. Еще немного работаю барменом. И есть знакомый парень, он фотограф, я время от времени ему помогаю.

– Парень… – Я смотрю на нее, в то время как она отводит взгляд. – У вас с ним что-то есть?

– Иногда.

Проблема Трины весьма трагична. Не многим другим, кого я знаю, удается выжимать так много из каждой минуты своей жизни, как это делает она. С открытыми глазами и широко раскинутыми руками Трина пробует что-то один раз, затем в два раза больше – и в то же время остается совершенно неудовлетворенной. На дне ее души есть дыра, откуда вытекает все хорошее, а вся худшая, самая густая черная гадость прилипает к стенкам.

– Он художник, – объясняет она. – Обожает свою работу.

Именно такие вещи говорят люди, когда ищут оправдания тому, почему их желания не исполняются.

– Короче, я не сказала ему, что приеду сюда. Наверное, он до сих пор не заметил, что мои вещи пропали.

В груди поднимается волна сочувствия. Я ощущала себя так в течение долгого времени. Продолжала хвататься за что угодно, что могло бы удовлетворить меня, независимо от того, было это для меня хорошо или нет. Но как узнать, если не выяснишь это самостоятельно? Требуется много проб и ошибок, дабы осознать все полезные советы, на которые мы раньше не обращали внимания.

Когда приносят наши напитки, Трина допивает остатки своего предыдущего пива и принимается за следующее.

– Хватит болтать, – объявляет она, проводя рукой по волосам. Теперь она носит короткую стрижку, что еще больше придает ей облик крутой девчонки. – Я сама себе наскучила.

– Ладно. Как будем развлекать себя?

– Если правильно помню, ты должна мне матч-реванш. Порви их, Уэст.

Я следую за ней к бильярдному столу, где мы выигрываем по партии и объявляем ничью. Оттуда отправляемся в бар на набережной, где Трина выпивает такое количество шотов и пива, которое запросто убило бы мужчину вдвое крупнее нее.

На самом деле это облегчение. Вкус прежней жизни, но без пьяных отключек. И просто невероятно, какие вещи начинаешь замечать, когда не напиваешься. Например, парня, который приставал к Трине во втором баре. Она думала, ему двадцать пять, но на самом деле ему за сорок, он загорел с помощью спрея, обкололся ботоксом и светил полосой загара от снятого обручального кольца. Тем не менее Трина была не прочь пропустить пару стаканчиков, а затем подтолкнула его к караоке-микрофону, чтобы тот рассказал пару шуток, будто он ее личный придворный шут. Мне было бы жаль этого чувака, если бы я не была уверена, что где-то дома у него есть ребенок, чей фонд на обучение в колледже станет немного меньше после этого кризиса среднего возраста.

– Ему не было сорока, – настаивает она слишком громко, когда я сообщаю ей об этом, пока мы бредем по набережной в поисках нашего следующего пункта назначения. – Это все из-за освещения!

– Детка, у него были седые волосы на груди.

Трина вздрагивает, дрожь отвращения пронизывает ее тело. Она издает сухой рвотный звук, в то время как я добродушно смеюсь.

– Нет, – стонет она.

– Да, – подтверждаю я между смешками.

– Ну, а ты где была? В следующий раз говори, подавай какие-нибудь сигналы руками или типа того.

– Как на языке жестов обозначаются отвисшие яички?

Теперь мы обе бьемся в истерике.

Набережная ночью – это сплошная полоса огней и музыки. Магазины с неоновыми вывесками и яркими витринами. Люди вываливаются из баров под одинаковые саундтреки, смешивающиеся во влажном соленом воздухе. Рестораны во внутреннем дворике ломятся от туристов и лавочки – от сувениров. Примерно через каждые десять шагов какой-нибудь молодой парень кричит о двух напитках по цене одного или бесплатных каверах.

– Живая музыка, – говорит один из них, протягивая руку, чтобы вручить Трине бледно-зеленый флаер музыкального заведения за углом. – Никаких каверов до полуночи.

– Ты играешь в группе? – В ее глазах вспыхивает интерес.

У Трины есть такая манера. Ее кокетство иногда внушает страх. Впадает в истерику, когда немного выпьет. А уж когда выпьет лишнего, то мало чем отличается от зажженной, но не разорвавшейся петарды. И ты просто стоишь там. Ожидаешь. Наблюдаешь. Уверенная, что в тот момент, когда попытаешься вмешаться, она взорвется и опалит тебе пальцы и брови.

– Ну да, – отвечает он, пряча свои опасения за настороженной улыбкой. Некоторым парням нравятся горячие и пугающие девушки, а у некоторых есть чувство самосохранения. – Я играю на басу.

Он симпатичный, в стиле панк-рокера с канала Disney. Ребенок, выросший с родителями, которые поощряли его творческие начинания и ставили тарелку со свежеиспеченным печеньем, пока он делал домашнее задание. Мне никогда не понять детей, выросших в благополучной семье.

– Оу. – Плотоядная ухмылка Трины превращается в гримасу. – Ну, никто не идеален.

Тем не менее мы принимаем приглашение, хотя бы потому, что это ближайший туалет, в который можно попасть, заранее ничего не покупая. Мы с Триной вместе стоим в очереди в темном коридоре, увешанном концертными фотографиями в рамках и граффити. Здесь пахнет дешевым ликером, плесенью и потом, смешанным с духами.

– Ты ведь понимаешь, что, вероятно, сглазила этого беднягу, верно? – спрашиваю я.

– Ой, прошу тебя.

– Серьезно. Ты только что навлекла на него на десять лет вперед проклятье неудачника. А вдруг предполагалось, что он станет следующим величайшим американским басистом? Теперь он закончит тем, что будет пылесосить плинтуса на автомойке.

– Миру нужны басисты, – возражает Трина. – Но я не могу нести ответственность за их неуместные представления о сексуальности.

– Пол Маккартни играл на басу.

– Это все равно что сказать, что Санту можно трахнуть. Это гадко, Джен.

Несколько потрепанных и хохочущих женщин, спотыкаясь, выходят из одиночного туалета. Наша с Триной очередь. Она брызгает водой себе на лицо, пока я справляю нужду.

После того как мы обе заканчиваем и моем руки, Трина достает из своей сумочки маленькую пудреницу. В ней небольшой пакетик с белым порошком.

– Хочешь? – она протягивает мне пудреницу.

– Нет, спасибо.

Я много курила и пила. Время от времени баловалась кислотой. Но меня никогда не прельщали более тяжелые вещи.

– Ой, да ладно. – Трина пытается всучить ее мне. – Я ничего не говорила весь вечер, но твоя трезвость начинает раздражать.

Я пожимаю плечами.

– Кажется, тебе хватает за нас обеих.

Большие глаза с увеличившимися зрачками умоляюще смотрят на меня.

– Всего один разочек. Тогда я заткнусь.

– Но кто тогда помешает тебе пойти домой с каким-нибудь продавцом автомобилей средних лет?

– Ты верно подметила, Уэст.

Отступив, она захлопывает пудреницу и кладет ее в сумочку.

Каждому свое. У всех нас есть свои способы преодоления трудностей, и я не в том положении, чтобы винить кого-либо за их недостатки. Просто это не в моем стиле.

– Итак, твоя тема с трезвостью, – размышляет она, когда мы выходим из туалета и ищем подходящий столик для просмотра шоу. – Ты это серьезно?

Мы замечаем двухместный диван с высокой спинкой рядом со сценой и направляемся прямиком к нему.

Я медленно киваю.

– Да.

Вообще-то, меня переполняет гордость. Целая ночь с Триной, а я еще ни разу не запрыгнула на столик или не угнала велотренажер. Я по-прежнему хорошо провожу время, ни разу не выпив. Это прогресс.

Достав из сумочки фляжку, Трина кивает.

– Тогда выпьем за это. Пусть твоя печень принесет тебе долгие годы здоровья и процветания.

Черт, если Трина сможет принять мою новую жизнь, наверное, еще есть надежда. Вдруг у меня действительно получится измениться, а не просто обмануть себя.

* * *

Наша вечеринка набирает обороты во время концерта. Группа друзей, с которыми мы учились в средней школе, подходит к нашему столу и пододвигает несколько стульев. Некоторых, например Колби и Дебру, я не видела годами. Когда во второй половине вечера появляется кавер-группа 90-х и исполняет знаменитые хиты, все сходят с ума, во всю глотку поют невнятные, слегка переделанные тексты. К тому моменту, как Трина и остальные выходят во внутренний дворик покурить, мы все уже запыхались и охрипли. Пока Трины нет, я сторожу ее сумочку, сидя за барной стойкой, и заказываю очень большой стакан воды со льдом. Затем достаю телефон и вижу пропущенное сообщение от Эвана, пришедшее чуть раньше.

Эван: Ты до сих пор не попросила внести за тебя залог. Это хороший знак?

Признаю, он был прав. Встреча с Триной оказалась именно тем, что вселило в меня надежду. Никакой катастрофы, которую я уже вообразила в своей голове. Но я определенно не собираюсь говорить ему этого. Не стоит потакать его самолюбию.

Я: Мы на 95-й улице, за нами следует одноглазый охотник за головами и его ручная росомаха. Присылай закуски.

Когда я чувствую, как чья-то рука похлопывает меня по плечу, то пребываю в шоке от того, что Эвану удалось нас выследить. Но потом я оборачиваюсь, и меня встречает темная полиэстеровая форма помощника шерифа и пузо Расти Рэндалла.

– Женевьева Уэст. – Он хватает меня за запястье и грубо заламывает его мне за спину. – Вы арестованы.

У меня отвисает челюсть.

– Серьезно? За что?

Меня стаскивают со стула, я пытаюсь встать на ноги. Люди вокруг нас отступают, некоторые достают свои телефоны, чтобы записать видео. Вспышки фотокамер ослепляют меня, тогда как мой мозг пытается понять, что происходит.

– Хранение запрещенного вещества.

Он заламывает мне другую руку за спину, а затем металлические наручники впиваются в кожу. Помощник шерифа Рэндалл хватает сумочку Трины, роется в ней, пока не достает пудреницу и не открывает ее, показывая пакетик.

– Это даже не моя сумочка! – кричу я. Голова кружится от инстинктивного желания бежать, или драться, или… что-нибудь в этом роде. Я в отчаянии смотрю на дверь, ведущую во внутренний дворик.

Обхватив рукой мои бицепсы, он близко наклоняется к моему уху и шепчет:

– Стоило уехать из города, пока у тебя был шанс.

Глава двадцать восьмая

Женевьева

На улице Рэндалл прижимает меня к патрульной машине, лицом к окну, одновременно проводя своими толстыми потными ладонями по моим рукам, ребрам и ногам.

– Тебе это просто нравится, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Извращенец.

Он вытаскивает мой телефон, ключи и удостоверение личности из карманов и бросает их на крышу машины вместе с сумочкой Трины.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Женевьева? Ты не ценишь осмотрительность.

– Что, черт возьми, это значит?

– Это был лишь вопрос времени, когда ты снова облажаешься. – Его пальцы перебирают мои волосы, будто у меня там припрятано несколько иголок или, может, охотничий нож. – Я же предупреждал тебя, у меня повсюду глаза.

– Тогда твои стукачи еще тупее, чем ты сам.

Он жестоко усмехается.

– И все же это ты в наручниках.

Пока он заканчивает обыскивать меня, я пытаюсь понять, как кто-то мог прознать о дури. Человек, у которого Трина ее купила? Или это удачная догадка? Любой из вариантов кажется одинаково маловероятным. Но тогда кто знает, в каких сомнительных сделках участвует Рэндалл? Этот человек невероятно коррумпирован.

Тогда мне приходит в голову, что в любой момент ночи, когда мы с Триной разлучались – когда одна из нас шла в бар выпить еще по рюмочке или в туалет в одиночестве, – она могла нюхать при свидетелях. Но чтобы увидеть нас вместе, нужен был только один.

Он достает пластиковый пакет из багажника своей патрульной машины и бросает внутрь мои вещи и сумочку Трины. Затем со зловещей ухмылкой Расти открывает заднюю дверь и пригибает мою голову вниз, чтобы запихнуть меня на заднее сиденье.

– Извини за запах, – щебечет он. – У меня не было возможности прибраться после того, как последнего парня, сидевшего здесь, вырвало.

В момент, когда он захлопывает дверцу машины, его губы растягивает садистская улыбка, которую я буду помнить до конца своих дней. И я сотру ее с его самодовольной рожи, даже если это станет последним, что я сделаю.

* * *

В офисе шерифа я сижу на пластиковом стуле у стены в конце узкого коридора вместе с пьяницами и нарушителями общественного порядка, проститутками и другими взбешенными жертвами сегодняшней облавы.

– Эй! – Парень из братства с окровавленным носом в конце ряда кричит на проходящего мимо помощника шерифа. – Эй! Дай позвонить отцу. Слышишь меня? Мой отец надерет тебе задницу.

– Мужик, заткнись. – Через несколько стульев от нас парень с подбитым глазом смотрит в потолок. – Никому нет дела до твоего глупого папаши.

– Ты мертвец. Вы все мертвецы, гребаные идиоты. – Парень из братства ерзает на своем стуле, и я понимаю, что они приковали его к нему наручниками. – Когда мой отец приедет сюда, вы все пожалеете!

– Чувак, – говорит мистер Подбитый Глаз. – Я уже сейчас сожалею. Если мне придется и дальше слушать это бабское нытье, кто-нибудь, просто дайте мне пистолет. Я сам себя пристрелю.

Я устала, проголодалась, и мне хотелось в туалет с той минуты, как Рэндалл забросил меня в патрульную машину. Нога дергается от беспокойного ожидания. Мысли проносятся со скоростью мили в секунду. Я представляю, как Трина заходит внутрь и обнаруживает, что ни меня, ни ее сумочки нет, и гадаю, поняла ли она, что произошло. Размышляю о шансах – связалась ли она с моим отцом или одним из моих братьев, учитывая, что ее телефон, скорее всего, сейчас находится в хранилище для улик. Потом я понимаю – если она все поняла, то не вернется за мной. Трина свалит из штата к чертовой матери, пока копы не вытащили ее водительские права из сумочки и не отправились искать и ее тоже.

– Ты славно справляешься. – Женщина в майке с блестками и мини-юбке сидит рядом со мной, такая расслабленная, будто познавшая нирвану. – Не волнуйся. Это не так страшно, как показывают по телевизору.

– Когда мы сможем кому-нибудь позвонить? Нам же позволят сделать звонок?

По иронии судьбы, сколько бы раз ни попадала в неприятности, я никогда раньше не оказывалась в этом полицейском участке. Учитывая мой предыдущий образ жизни, мне, вероятно, следовало приложить чуть больше усилий, дабы разобраться в тонкостях системы уголовного правосудия.

В ответ женщина откидывает голову и закрывает глаза.

– Устраивайся поудобнее, милая. Это может занять некоторое время.

«Некоторое время» – это мягко сказано. Только на то, чтобы снять отпечатки пальцев, уходит больше часа. Еще час – на фотосъемку. Очередной час ожидания. Такое чувство, будто каждый помощник шерифа, который присутствует в участке, подходит поглазеть на меня – у каждого на лице веселье или самодовольное удовлетворение. Я узнаю некоторых из них: они грозили мне пальцами и насмехались, пока я училась в средней школе. От этих кретинов у меня появляется внутреннее ощущение бессилия, которое бывает у заключенного, хотя я всего лишь сижу в хорошо освещенном коридоре. В этих стенах у них вся власть, а у нас ее нет. Мы виноватые отщепенцы, потому что они так говорят. Недостойные уважения или элементарной человеческой порядочности. Этого достаточно, чтобы сотворить потенциального преступника даже из самого мирного жителя пригорода.

Предстоит еще час бумажной волокиты и еще больше сидения без дела, прежде чем нас, наконец, поместят в камеры предварительного заключения. Мужчин и женщин разделяют. Когда я сажусь на скамейку рядом со спящей бездомной женщиной, мои запястья болят, они покрыты синяками. В углу светловолосая туристка, вероятно, примерно моего возраста, тихо плачет, уткнувшись в ладони, в то время как ее подруга сидит рядом со скучающим видом. Металлический унитаз и раковина на дальней стене пахнут так, словно в них смывается дерьмо из всех туалетов в барах Авалон-Бэй. Идти туда вообще не хочется.

Где-то посреди ночи звук моего имени вырывает меня из размышлений о пятнах на полу. Я бросаю взгляд на железные прутья и чуть не начинаю рыдать. Это Харрисон. В униформе.

Да уж, видимо, эта ночь была недостаточно унизительной.

Я неохотно иду встречать его у входа в камеру.

– Весьма уместно, правда? Как в шоу «Свидание вслепую».

– Я услышал, что ты здесь, и пришел, как только смог. – Бедняга выглядит искренне обеспокоенным. – Ты в порядке? Кто-нибудь плохо с тобой обращается?

Не знаю, спрашивает ли он о людях внутри этой камеры или снаружи.

– Я в порядке, учитывая обстоятельства, – криво улыбаюсь ему. – Наверное, ты не можешь случайно уронить ключ и уйти.

– Могу, – он понижает голос до театрального шепота, – но тебе придется придумать, как сделать так, чтобы это выглядело убедительно. А я бы сказал им, будто ты одолела меня, когда я пытался тебя остановить.

– А если серьезно, как тут все заведено? У меня есть деньги. Если ты внесешь за меня залог или что-то в этом роде, я все тебе верну. Они даже еще не разрешили мне кому-нибудь позвонить.

Он отводит взгляд со вздохом разочарования.

– Шерифа нет в городе по каким-то семейным делам, так что никто особо не торопится с бумажной работой.

Это означает, что любая надежда, которая у меня имелась на то, что шериф Никсон поймет, что я здесь, и по крайней мере даст знать моему отцу, улетучилась. Я не очень уверена в этом, но Хэл Никсон и папа ежемесячно играют в покер и за последние пару лет подружились. И мне подумалось, что, может, если очень повезет, Никсон позволит мне заявить, будто все это недоразумение, и оно выйдет боком тому мстительному мудаку.

– Не могу внести залог, пока они не оформят арест, – продолжает Харрисон. – И не знаю, что за задержка со звонками. Я разберусь.

– Я этого не делала, – смотрю ему прямо в глаза. – Это снова Рэндалл. Ты видел его. Он мне мстит.

– Мы с этим разберемся, – он нерешительно кивает.

Не то чтобы я чувствовала себя особенно великодушной, учитывая мою нынешнюю ситуацию, но в последнее время у меня было немного времени для глубоких размышлений, и я могу сказать, что вера в правосудие у полицейского-новичка, возможно, немного пошатнулась, когда он столкнулся с таким вопиющим дерьмом. В конце концов, это его коллеги.

Мой тон смягчается.

– Очень мило с твоей стороны проведать меня. Даже если просто для того, чтобы убедиться, что я здесь надолго застряла.

Его напряженная поза становится более расслабленной.

– Мне жаль. Я хочу сделать больше, но, по правде говоря, у меня здесь не так много рычагов давления.

– Вот что я тебе скажу, – начинаю я, просовывая руку сквозь прутья, чтобы взять его за руку. – Когда меня посадят на электрический стул, я хочу, чтобы именно ты нажал на кнопку.

– Господи, – нервно смеется Харрисон, прикрываясь кашлем, – ну ты и штучка.

Что на самом деле иной способ сказать – общаться со мной лучше в малых дозах.

– Ага. Мне часто это говорят.

– Посмотрю, что можно сделать. Постараюсь вернуться, если смогу. Хочешь, чтобы я позвонил кому-нибудь за тебя?

Я качаю головой. Как бы сильно я ни хотела убраться отсюда, станет еще хуже, если вместо меня папе позвонит Харрисон. Кроме того, я начала привыкать к здешнему запаху.

– Пора, заместитель. Вали отсюда.

В последний раз с сожалением кивнув, он уходит.

* * *

Харрисон не возвращается. Я провожу бессонную ночь и утро в нетерпении, прежде чем мне разрешают позвонить.

– Пап… – Когда он отвечает, я испытываю дикое смущение, поскольку знаю, что должна сказать: у меня была целая ночь, чтобы помучить себя из-за этого, и все же ощущение еще хуже, чем я ожидала. – Слушай, я в участке.

– Ты в порядке? Что случилось? – Его беспокойство передается даже через телефон.

Ненавижу это: стою у телефона, прикрепленного к стене, за спиной очередь. Нервно рисую узоры на облупившейся краске ногтем большого пальца. Мой желудок болезненно сжимается, когда я заставляю себя произнести эти слова.

– Меня арестовали.

Он молчит, а я спешу объяснить. Что сумочка была не моя. Что Рэндалл подставил меня. И чем больше говорю, тем больше злюсь. Весь этот кошмар начался с того, что я отвергла сексуальные домогательства женатого мужчины со значком. Я так долго чувствовала себя виноватой за то, что разрушила его семью своей выходкой, но теперь до меня доходит: не я так поступила с ним. А он сам. Расти привел в движение всю эту цепочку событий длиной в год, ведь он больной мелочный ублюдок. Мне следовало пнуть его в мошонку, когда у меня была такая возможность.

– Клянусь, пап. Это не мое. Я пройду тест на наркотики. Что угодно. – Мое сердце сильно сжимается. – Я обещаю. Все не так, как раньше.

Когда я замолкаю, наступает долгое молчание, во время которого я начинаю паниковать. Что, если отцу надоело разбираться с моими неприятностями, и в этот раз уже перебор? Что, если он оставит меня здесь, дабы я усвоила урок, который он должен был преподать мне давным-давно? Отказаться от своей никчемной своенравной дочери, которая собиралась бросить его и семейный бизнес.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – хрипло спрашивает он.

– Да, я в порядке.

– Ладно, хорошо. Держись, малышка. Я уже в пути.

Проходит всего несколько минут, прежде чем помощник шерифа называет мое имя и открывает камеру. Когда он сопровождает меня из зоны ожидания, мимо письменных столов, я испытываю облегчение от того, что Рэндалл не прячется где-то поблизости, подстерегая меня. После нашей первой стычки, когда я вернулась в Авалон-Бэй, я поняла, что у него были свои планы. Когда он появился и стал приставать ко мне и Харрисону после нашего свидания, я приготовилась к тому, что он станет вечно вставлять мне палки в колеса. Но та встреча с ним оказалась для меня неожиданной. И кто знает, что еще мне уготовано? На этот раз он бросил меня за решетку. А в следующий, возможно, не удовлетворится обычными средствами возмездия. Мне бы не хотелось видеть, что произойдет, когда он решит проявить творческий подход.

Помощник шерифа открывает дверь кабинета и указывает мне пройти внутрь, где за своим столом сидит шериф в рубашке поло. Мой отец встает со стула и натянуто кивает мне.

– Все в порядке? – спрашивает он.

– Да. – Во всяком случае, настолько в порядке, насколько это возможно. Когда я замечаю бумажный пакет и чашку с кофе, стоящие на углу стола, я приподнимаю бровь. – Это для меня?

– Да, я кое-что принес, – подтверждает папа. – Подумал, что ты, наверное, проголодалась.

Я открываю пакет и вдыхаю аромат двух жирных сэндвичей с колбасой и яйцом. Я не ощущаю вкус, когда запиваю их горячим черным кофе, но сразу чувствую себя лучше. Туман в голове рассеивается, желудок больше не ноет от голода. Хотя мне очень нужно в туалет.

– Позвольте сказать, – говорит шериф Никсон, – что я сожалею обо всей этой путанице.

Начало неплохое.

– Я взглянул на сумочку, – продолжает он. – Удостоверение личности, кредитные карты и другие личные вещи явно принадлежат молодой леди по имени Катрина Четник.

Я перевожу взгляд на отца.

– Это я и пыталась ему сказать.

Папа кивает, затем прищуривается и смотрит на мужчину за столом.

– Сидеть рядом с сумочкой в переполненном баре – это не преступление. Правильно?

– Правильно. – К чести шерифа, он тоже выглядит раздраженным всей этой историей. Раздражен тем, что его притащили сюда в воскресенье расхлебывать последствия, учиненные его сотрудниками. – Мы приложим все усилия, чтобы найти владелицу.

Это означает – проблемы Трины только начинаются. Но я не могу сказать, что меня это сильно волнует. Проведя ночь в тюрьме, я не собираюсь защищать ее. Она знала, чем рискует. Оглядываясь назад, я понимаю, что с ее стороны было дерьмово вообще оставить меня там.

Раздается резкий стук в дверь. Секунду спустя входит Расти Рэндалл. Очевидно, его вызвали из дома – он одет в футболку и джинсы, и я испытываю некоторую радость от мысли, что его разбудил срочный звонок с сообщением от шерифа: «Тащи сюда свою задницу».

Рэндалл оценивающе смотрит на меня, потом на моего отца. Ничто в этой сцене, по-видимому, нисколько не смущает его. Уперев руки в бока, он встает в центр комнаты.

– Вам нужно было меня видеть, сэр?

– Расти, мы отправляем мисс Уэст домой с нашими искренними извинениями за доставленные ей хлопоты. Ты позаботишься о всей бумажной волоките. Я хочу, чтобы в конце дня отчет лежал у меня на столе.

– Хорошо, – говорит он напряженным голосом.

– Есть что сказать? – спрашивает шериф, склонив голову набок.

Рэндалл даже не поворачивается в мою сторону.

– Я действовал исходя из вероятной причины ареста. Мои действия были вполне уместны. Безусловно, я уважаю ваше решение и немедленно займусь оформлением документов.

Трус.

Но мы оба знаем, что он скорее эпиляцию ног сделает, чем извинится или признает, что был неправ. Впрочем, для меня это не имеет особого значения, поскольку мне совершенно наплевать, что думает этот человек.

– Ронан, – произносит шериф Никсон, – отвези-ка ее домой. И мисс Уэст… – он мгновение смотрит на меня. – Полагаю, что не увижу вас здесь снова.

Не уверена, как стоит понимать его слова. Имеет ли он в виду, что проконтролирует незаконные аресты, или ожидает, что я испугаюсь? В любом случае – нет, я никогда больше не окажусь здесь. Если это будет зависеть от меня.

– Ни за что, – соглашаюсь я.

* * *

Несмотря на то что с меня сняли все обвинения, поездка домой только усугубляет мой стыд. Возможно, меня арестовали незаконно, но отцу все равно пришлось утром первым делом звонить шерифу, дабы вызволить свою единственную дочь из тюрьмы. Для меня это было унизительно, но, подозреваю, и для него тоже.

– Прости. – Я осторожно изучаю его профиль.

Папа не отвечает, усиливая мое чувство вины.

– Я понимаю, все мои поступки отражаются на тебе и на бизнесе. И хотя наркотики были не мои и я их не употребляла, все равно я поставила себя в ужасную ситуацию. Я знала, что мне следовало сразу уйти. Ведь, давай будем честны, пару лет назад эта сумочка могла бы запросто оказаться моей.

– Во-первых, – говорит отец, – я не злюсь.

Он смотрит на дорогу, двигая челюстью, будто пытается привести в порядок мысли.

– Конечно, ты делала ошибки. Однако пара лет – долгий срок, и ты уже не та девушка. – Его голос смягчается. – Я бы пришел туда, что бы ты ни сказала. Ты моя дочь, Женевьева. – Папа смотрит на меня. – Но давай внесем ясность. Я не сомневался, что ты говоришь правду. Не думай, что я не заметил, как ты изменилась. И это очень важно.

Эмоции сдавливают горло. Внезапно мне в голову приходит, что я потратила так много времени, пытаясь убедить себя в собственной серьезности, что упустила момент, когда другие люди начали в меня верить. Папа. Друзья. Эван.

Комок в горле становится все больше, и мне пока не удается его сглотнуть.

– Я не хотела, чтобы ты подумал, будто это какая-то игра или бегство от самой себя. Что это из-за мамы или чего-то еще… – Слова замирают у меня на языке. Он не обращает внимания на упоминание о ней, о чем я немедленно сожалею. – Но это совсем не так. Я очень стараюсь стать лучше, относиться к себе серьезнее и заставляю других делать то же самое. Я бы никогда не поставила это под угрозу, особенно теперь, когда скоро приступлю к новой работе.

Папа медленно кивает.

– Точно. Не знаю, говорил ли, когда ты рассказывала мне об отеле, но… Я горжусь тобой, малышка. Это поможет сделать тебе карьеру.

– Таков план. – Я слабо улыбаюсь ему. – И нет, ты ничего не говорил о гордости. Если я правильно помню, ты сказал «поздравляю», а потом что-то проворчал о том, что из Шейна получится ужасный офис-менеджер.

Он издает застенчивый смешок.

– Я не люблю перемен.

– А кто любит? – Я пожимаю плечами и добавляю: – Не волнуйся, мы не подпустим Шейна даже близко к этому офису. Я же обещала, что помогу тебе провести собеседование с кандидатами. Мы найдем офис-менеджера еще лучше, чем я.

– Сомневаюсь, – хрипло отвечает папа, и будь я проклята, если это не наполняет мое сердце гордостью.

У меня тоже немного перехватывает горло.

– Эй, по крайней мере, у моего сменщика не будет судимости, – замечаю я, чтобы поднять настроение.

– Кстати, что произошло у тебя с Расти? – спрашивает отец, подозрительно оглядываясь. – Он затаил на тебя обиду?

Вздохнув, я выкладываю ему всю правду. Во всяком случае, бо́льшую часть – есть кое-что, чего я не осмелюсь повторять в присутствии своего отца. Но он уловил суть. Как Рэндалл приставал ко мне в баре. Как гнев и чрезмерное количество выпитого алкоголя загнали меня в его гостиную и побудили устроить скандал перед его семьей. Как с тех пор появились бесконечные угрозы и стычки.

– Рэндалл обвиняет меня в том, что я разрушила его семью, – признаю я. – В какой-то степени я тоже так думала.

– Он сам виноват. – Выражение папиного лица холодное и неумолимое. Рэндалл вряд ли захочет столкнуться с ним в темном переулке в ближайшее время.

Некоторое время мы едем в тишине. Я не прерываю его размышления, ведь сейчас он обдумывает все, что я ему рассказала. В этот момент я понимаю, что нам предстоит долгий путь домой. Мои ладони становятся влажными. Кажется, это тот самый разговор, который мы откладывали с тех пор, как я вернулась домой.

– Ты больше всех похожа на маму, – внезапно произносит он. Его взгляд по-прежнему прикован к дороге. – Помню, вы двое не ладили. Но, клянусь, ты точная ее копия, когда она была моложе. Тогда она была той еще неугомонной штучкой.

Я откидываюсь на спинку сиденья, глядя в окно на проплывающие мимо домики. Перед глазами возникают размытые образы моей матери. С каждым днем они становятся все более расплывчатыми, детали стираются.

– Появление семьи изменило ее. Если честно, думаю, сначала я ее изменил. Знаешь, в последнее время у меня часто возникал вопрос, не сломил ли я ее дух желанием иметь большую семью.

Мой взгляд устремляется к нему.

– Я не понимаю.

– Она была такой энергичной, жизнерадостной женщиной, когда я с ней познакомился. И мало-помалу она словно потухла. Я даже не могу сказать, замечала ли она это, пока свет почти не погас.

– Я всегда думала, что это из-за нас, – мой голос слегка срывается. – Предполагала, что мы ей не нравились, что, может, мы оказались не такими, как она надеялась.

Папа делает глубокий вдох, затем резко выдыхает.

– Твоя мама перенесла тяжелый приступ послеродовой депрессии после Келлана. Потом мы узнали, что она беременна Шейном, и это, казалось, немного помогло. На какое-то время. По правде говоря, я не знаю, хотела ли она так много детей потому, что хотел я, или надеялась, что следующий ребенок избавит ее от этого ощущения. Придет другой малыш и вылечит ее. – Он бросает на меня взгляд, полный раскаяния и печали. – Когда у нее родился Крейг, что-то изменилось. Депрессия так и не наступила. Какие бы гормоны или химические вещества, отвечающие за материнский инстинкт, ни должны были сработать – что ж, наконец так и произошло. И это лишь усилило ее чувство вины. Она так чертовски старалась сблизиться со всеми вами и постоянно боролась с депрессией, с мрачными мыслями, а потом с Крейгом это внезапно стало легко, и…

Он прерывисто выдыхает, по-прежнему не отрывая взгляда от дороги. К тому времени, как папа снова заговаривает, я задерживаю дыхание. Сижу как на иголках.

– Господи, Джен, ты понятия не имеешь, насколько это разрывало ее на части – иметь такие близкие отношения с ним, когда с остальными детьми все так сложно. Ее самым большим страхом было стать плохой матерью, и это калечило ее. Она не могла отделаться от мысли, будто портит вам жизнь. Я не знаю всего, что творилось в голове Лори, но ты должна понять – это не ее вина. Что бы это ни было: гормоны или что-то еще. Больше всего она ненавидела себя.

Глаза жжет, щиплет. Я никогда не думала об этом под таким углом. В нашей семье об этом не говорилось. Нам казалось, будто мама ненавидит нас, поэтому это была правда, в которую мы верили. Или, по крайней мере, я верила. Мне ни разу не пришло в голову, что это могла быть болезнь, нечто такое, что она не в состоянии контролировать и чего даже стыдится. Вероятно, ей было намного легче прекратить попытки, отступить, от страха сломать своих детей. Но, боже, как сильно мы все страдали из-за этого.

Ничто не изменит нашего детства, потерянных лет без материнской ласки и любви. Боль и мучения от взросления происходили в полной уверенности, что само рождение, к которому, по сути, мы не имели никакого отношения, было причиной ее ненависти к нам. Но болезненное признание папы, это новое печальное знание во многом меняет то, что я сейчас чувствую к ней. То, как я смотрю на нее теперь.

И как я смотрю на себя.

Глава двадцать девятая

Эван

В воздухе витает что-то неуловимое. Мы с бригадой занимаемся ремонтом дома, пострадавшего от шторма, и с обеда ребята ведут себя странно. Я ловлю на себе взгляды, брошенные украдкой, слышу вкрадчивый шепот. Когда я вхожу в комнату, они замолкают, и все же постоянно ощущаю, как на меня пялятся. Одним словом – жуть. Очень напоминает сцену, где инопланетяне дружно поворачиваются и идут атаковать свою незадачливую жертву. Клянусь богом, если кто-нибудь попытается вставить мне зонд в задницу или наблюет какой-то странной субстанцией прямо в горло, я возьму кувалду и со всей силы ударю тому по яйцам.

В главной ванной на втором этаже я застаю Алекса – своего начальника смены, – склонившегося над телефоном, вместе с парнем, который должен устанавливать новую ванну.

– Грейди, я почти уверен, что ты выставил нам счет примерно за тридцать часов сверхурочных на той работе в Поппи-Хилле, – громко говорю я, и парень в ванной вздрагивает и засовывает телефон в карман. – Как, по-твоему, отреагирует Леви, когда я скажу ему, что ты торчишь здесь с телефоном и дрочишь?

– Понял тебя, босс. Без проблем. Все будет… – Грейди указывает на ванну, раковину и унитаз, которые осталось установить. – Собираюсь закончить с этим сегодня. Не волнуйся.

Удивительно, какими сговорчивыми становятся люди, когда твое имя значится в их зарплатных чеках.

Я киваю начальнику смены – молодому парню, за которого я поручился, – чтобы он следовал за мной по коридору. Мы с Алексом заходим в одну из пустых спален, где я прищуриваю глаза.

– Что, черт возьми, со всеми сегодня происходит?

Он медлит с ответом, снимает бейсболку, чешет затылок, а затем поправляет ее, надеясь, что, возможно, за это время я забуду свой вопрос. У меня от этого сводит зубы.

– Ради всего святого, в чем дело? – требую от него ответа.

– Да, эм, ну… – Ох, боже, дай мне сил. – Ну, ходят слухи, что Женевьеву арестовали. За наркотики или типа того.

– Что? – По моему телу пробегает холодная волна. – Когда?

– Прошлой ночью. Ну, поговаривают, мол, ее поймали на передаче килограмма дури агенту под прикрытием на набережной, но это всего лишь болтовня. Как я слышал от своей двоюродной сестры, которая вчера вечером работала в баре, какой-то полицейский нашел наркотики в ее сумочке, только она сказала ему, что это была не ее сумочка. Короче, та девушка, Трина, искала Джен после этого.

Проклятье.

– Мы не знали, слышал ли ты, – продолжает Алекс, – поэтому ребята…

– Ясно, ладно, – отмахиваюсь я. – Просто возвращайтесь к работе. И скажи, чтоб убрали свои чертовы телефоны. Никаких денег за безделье.

Трина.

Ну, конечно.

Я должен был предвидеть это. Мне, как никому другому, известно, в какое дерьмо умеет вляпываться эта девчонка. Горло обжигает гнев, по большей части направленный на самого себя. Неужто я думал, будто, если я подтолкну Джен к ней, из этого выйдет что-то хорошее? Особенно, когда чертов Рэндалл шляется поблизости, мечтая повесить что-нибудь на Джен. Если бы я подумал об интересах Женевьевы вместо своих, то предвидел бы это.

Вот дерьмо.

Неудивительно, что она сбежала от меня. Подобный поворот событий был слишком предсказуем. Джен испробовала все, кроме удара бейсбольной битой, чтобы держать меня подальше от себя. И, как оказалось, несмотря на все мои попытки доказать, будто она слишком остро на все реагировала и что из нашего воссоединения ничего плохого не выйдет, я доказал ее правоту при первом же удобном случае. Я был так поглощен отстаиванием своей правоты, переубеждением ее, что даже не подумал о дурных последствиях.

Каким же гребаным эгоистичным придурком надо быть?

Это просто огромная неприятность из всех возможных. Джен заковали в наручники. Скорее всего, преступник просто вышел из бара на глазах у половины города и сотни туристов. А ее провели через полицейский участок и унизили те же придурки, которые всю жизнь твердили ей, что она ни на что не годна. Должно быть, Джен была сама не своя.

И именно я подтолкнул ее к этому.

Я потратил столько времени на попытки убедить ее, что буду вести себя хорошо ради нее и сделаю ее жизнь лучше. Что за чертова шутка.

Несколько часов я не могу покинуть рабочее место, чтобы повидаться с Джен. В течение всего дня я мучился вопросом, стоит ли звонить ей, но в конце концов решил, что разговаривать по телефону будет более оскорбительно, нежели ждать возможности сделать это лично. Или, может, я трус, который надеялся, что небольшое промедление поможет придумать, что ей сказать.

Я все еще в растерянности, когда подъезжаю к ее дому.

Младший брат Джен, Крейг, открывает дверь. С понимающим взглядом, который говорит «желаю удачи», он кивает наверх.

– Она в своей комнате.

Я стучу пару раз, затем, когда никто не отвечает, вхожу. Джен спит на кровати в пижаме и халате, волосы все еще мокрые. Хочется уйти и дать ей поспать. Чем дольше я смогу откладывать этот разговор, тем больше времени у меня будет, чтобы придумать хоть что-то нормальное. Но тут Джен открывает глаза и видит, что я стою в дверях.

– Извини, – сонно произносит она, собираясь с силами, чтобы сесть, и прислоняется к изголовью кровати. – Я не очень-то выспалась в тюрьме.

– Я могу уйти. Прийти позже.

– Нет. Останься. – Джен подтягивает колени, чтобы освободить мне место. – Я так понимаю, весь город уже знает?

Учитывая все обстоятельства, она выглядит не так уж плохо. Немного вялая и бледная от усталости, но в остальном невредимая. Однако это не помогает избавиться от чувства вины, застрявшего в груди.

– Ты в порядке? Он пробовал что-то сделать с тобой?

Ведь бросок коктейля Молотова в окно спальни Рэндалла мог бы значительно улучшить мое настроение.

Она качает головой.

– Все нормально. Ненамного хуже, чем в автоинспекции, честно говоря.

– Ты серьезно? Ночь в тюрьме, и ты теперь в комедийном ситкоме 90-х?

Слабая улыбка изгибает ее губы. Это разбивает мое гребаное сердце.

– Я подумываю о том, чтобы совершить турне по тюрьмам с каким-нибудь новым материалом для выступлений.

– Что-нибудь слышала от Трины?

– Нет, – Джен пожимает плечами. – Я желаю ей всего наилучшего. Если она умна, то сейчас уже в Мексике.

Когда я открываю рот, чтобы заговорить снова, она перебивает меня.

– Мы можем не говорить об этом? Позже. А сейчас я больше не хочу об этом думать. Долгий был денек.

– Да, конечно.

Взяв меня за руку, Джен тянет меня сесть рядом с собой.

– Эй, я никогда этого не говорила, но дом выглядит великолепно. Вы проделали потрясающую работу по ремонту. Мне почти грустно, что все закончилось.

– Я буду скучать по тебе, как ты выглядела в узких шелковых ночнушках, когда бродила по дому и наблюдала, как я работаю до седьмого пота.

Джен фыркает.

– У тебя богатое воображение.

– О, разве ты делала так не поэтому? Наверное, это была какая-то другая длинноногая брюнетка с красивыми сиськами.

Ее локоть тычет меня в ребра.

– Я имела в виду, что теперь, когда все кончено, папа собирается выставить дом на продажу. Моя комната скоро уже не будет моей. Здесь так хорошо, жаль уезжать.

– В этой комнате много хороших воспоминаний.

Как я забирался к ней в окно после того, как все ложились спать. Вытаскивал ее из дома тайком.

– Келлан и Шейн пытались курить какую-то старую травку, которую нашли спрятанной под половицами в шкафу Шейна. – На этот раз, когда она смеется, смех достигает ее глаз. Этот звук одновременно успокаивает и изнуряет. – Их рвало несколько часов. Шейн клялся, что начал слепнуть.

Мне хочется посмеяться вместе с ней и вспомнить обо всем, что сходило нам с рук в этом доме. Каждый раз, когда мы, затаив дыхание, занимались сексом под одеялом, в то время как вся ее семья спала в нескольких футах от нас. Я постоянно боялся за свою жизнь, ведь кто-то из ее братьев мог ворваться и оторвать мне член, если застал бы меня на ней.

Но все, о чем я могу думать сейчас: при иных обстоятельствах ей, может, грозил бы серьезный тюремный срок из-за меня.

Только теперь мне приходит в голову, что некоторые из этих воспоминаний – бегство от копов или кого-то, кого мы разозлили, пьянство в пятнадцать лет, прогул занятий – вовсе не такие милые, какими казались в старших классах.

– Папа хочет, чтобы я посмотрела с ним дома́. Теперь, когда мамы нет, он чувствует себя немного подавленным, принимая решения единолично.

Ее слова едва доходят до ушей. Изнуряющие мысли одолевают меня, словно тяжелое одеяло, разум отягощен еще не придуманными способами, с помощью которых я мог бы погубить эту девушку. Она была счастлива, когда вернулась. Может, не сразу, из-за похорон и всего остального. Но сравнивая девушку, появившуюся тогда у костра, с девушкой, которая сидит сейчас рядом со мной, я вижу разницу. Она кажется выгоревшей, уставшей. Пара месяцев рядом со мной, и я уже высосал из нее всю жизнь.

И что бы я ни делал, дабы найти выход из сложившейся ситуации, я прихожу к одному неоспоримому выводу: я сделал это с ней. И если мне представится шанс, я сделаю это снова.

– Вообще-то, пару дней назад я проезжала мимо дома на Маллард. Тот, голубой, с пальмами. Новый. Я посмотрела…

– Джен. – Я вскакиваю на ноги. – Послушай, ты была права.

– Хм?

Я взволнованно расхаживаю по комнате. Как мне это сделать? Я не хочу показаться последним мерзавцем, но, возможно, для этого уже слишком поздно.

– Эван? – Ее голос дрожит от беспокойства.

– Мне следовало прислушаться к тебе.

Черт, почему я не прислушался? Она столько раз просила меня уважать ее желания и держаться на расстоянии. Я проигнорировал все ее предупреждения и пошел ва-банк. Я медленно поворачиваюсь к ней лицом, в душе, выплескиваясь наружу, бурлят вина и сожаление. Чем она вообще заслужила такого, как я?

– Мне жаль, Фред.

На ее лице появляется тревога.

– Насчет чего?

– Ты была права. У нас ничего не получится.

– Эван. – Настороженный взгляд, полный недоверия, стирает все краски с ее лица. – Это из-за прошлой ночи? Ты не клал наркотики в сумочку Трины. И не натравливал на меня Рэндалла. Ни в чем из этого нет твоей вины.

– Но я уговорил тебя пойти. Это моя вина, – мой голос повышается сам по себе. Такое чувство, будто я не контролирую свой собственный разум. По венам струится разочарование. Злость за то, что я позволил этому случиться. – Я тебе не подхожу. Мне жаль, что потребовалось так много времени, чтобы понять это. – Я сглатываю. Как больно это делать. – Тебе нужно держаться от меня подальше, черт подери.

– Ты же несерьезно. – Джен спрыгивает с кровати. – Я понимаю, что ты чувствуешь свою ответственность, но, повторяю, это не твоя вина.

– Не делай этого. – Я отстраняюсь, когда она тянется к моей руке. – Ты всю жизнь находила для меня оправдания.

Она разочарованно мотает головой, тяжело выдыхая.

– Я и не ищу тебе оправдания. Я переживала о встрече с Триной лишь из-за того, что думала, будто не смогу сдержаться и напьюсь. Ты верил в меня и оказался прав. Вчера я вообще не пила. Она предложила мне кокс, но я не взяла. Остаток вечера был только моим выбором. Я осталась. Я позволила ей положить эту чертову сумочку рядом со мной. В любой момент я могла сказать «нет» и уйти домой. – На ее лице мелькает страдание. – Ты принимал за меня удары всю жизнь. Но я выросла, Эван. И мне не нужен мученик.

Я ценю то, что она пытается сделать, но не могу ей этого позволить. Вот так зарождаются привычки. Она простит меня и в этот раз, и в следующий. И в следующий. Пока дюйм за дюймом не вернется ко всем прошлым саморазрушительным порывам, от которых с таким трудом отказалась. Она всегда была лучшей частью нашей пары.

Я люблю ее. И предпочел бы никогда больше не видеть Джен, чем стать причиной ее ненависти к себе.

– Тебе лучше остаться с этим копом, – говорю я ей, мой голос слегка надрывается, а после крепнет от решимости. – Он порядочный парень и из кожи вон лезет, чтобы сделать тебя счастливой. И оказывает на тебя лучшее влияние, чем я.

– Эван.

Я наблюдаю, как в ее глазах застывает осознание. Наблюдаю, как она будто бы хватается за рычаг, чтобы потянуть за него и остановить это, а затем поворачиваюсь к ней спиной.

– Эван!

Я выхожу за дверь и спускаюсь по лестнице. Практически бегу к своему мотоциклу. Нужно убраться отсюда, пока у меня не сдали нервы. Я знаю, что она смотрит на меня из окна своей спальни, когда я отъезжаю от тротуара. Больно становится еще до того, как я добираюсь до конца квартала. К тому времени, как прихожу домой, я ничего не чувствую. Не уверен, что я вообще в сознании.

Когда позже я устраиваюсь на задней веранде, уже темно. Облака закрывают звезды, и небо кажется таким маленьким и слишком близким. Песни сверчков и кузнечиков отдаются в голове. У меня будто контузия. Я словно в каком-то другом, призрачном мире.

Холодное пиво приземляется мне на колени. Купер пододвигает стул.

– Ты проверял, как там Женевьева? – спрашивает он.

Открыв бутылку пива, делаю глоток. Вкус совсем не чувствуется.

– Я вроде как расстался с ней, – бубню я.

Он пристально смотрит на меня.

– Ты в порядке?

– Конечно.

Оказывается, я мог бы избавить всех от огорчений, если бы послушал их обоих. Куп не отличит свою голову от задницы, когда дело касается Джен, но как бы сильно мне ни претили его сомнения, он действительно знает меня.

– Сожалею, – говорит он.

– Она не плохая.

Люди вечно доставали Джен за то, что она пыталась наслаждаться жизнью. Может, это потому, что ее страсть вызывала зависть, яростное желание повторить за ней. Большинство людей слишком боятся по-настоящему прочувствовать жизнь. Они пассажиры или просто сторонние наблюдатели того, что происходит вокруг них. Но не Джен.

– Я знаю, – отвечает Куп.

Когда она уехала год назад, наши отношения так по-настоящему и не закончились. Слова не были сказаны. Она ушла, но «мы» будто застыли на месте. Даже по прошествии месяцев, когда все твердили, что мне уже пора понять этот намек, я не мог отпустить то, на чем мы остановились. Это было лишь вопросом времени – когда она вернется домой и мы снова заговорим. Только все произошло совсем не так. Джен изменилась. И хотя я этого не замечал, я тоже поменялся. Мы снова пытались быть вместе, исправиться, но мы уже не подходим друг другу так, как раньше.

– Ты любишь ее?

Мое сердце сжимается до такой степени, что я начинаю задыхаться.

– Больше всего на свете.

Джен – та самая. Но этого недостаточно.

Купер выдыхает.

– Мне очень жаль. Какие бы у меня ни были претензии к Джен, ты мой брат. Мне не нравится видеть, как ты страдаешь.

Мы с ним через многое прошли за этот год. Находили ту или иную причину для разногласий. Честно говоря, это очень утомительно. И одиноко. Ночи, подобные сегодняшней, напоминают мне: что бы ни случилось, всегда остаемся лишь мы двое.

– Нам нужно наладить братские отношения, – тихо говорю я. – Я знаю, эта история с мамой выводит тебя, но неужели мы должны ссориться из-за этого каждый раз, как всплывает ее имя? Чувак, я не хочу скрывать это от тебя. Мне не нравится лгать о том, где я нахожусь, или тайком отвечать на телефонные звонки, чтобы ты меня не слышал. Такое чувство, будто я хожу на цыпочках по собственному дому.

– Да, понимаю. – Куп делает еще один глоток пива, затем трет бутылку между ладонями. Поднимается бриз, приносящий соленый воздух с пляжа. – Я так долго злился на нее, что, наверное, хотел, чтобы ты злился на нее вместе со мной. Мне немного грустно быть не у дел.

– Я не пытаюсь оставить тебя не у дел. Я знал, что ты не был готов впустить ее обратно в свою жизнь. Все в порядке. И сказал Шелли, чтобы она ничего не ждала. Черт возьми, я предупреждал ее, что ты расскажешь ФБР, мол, у нее на заднем дворе похоронен Джимми Хоффа, если она сюда заявится.

Куп выдавливает из себя натянутый смешок.

– Неплохая идея. Ну, знаешь, если понадобится.

– Короче, я не просил тебя встречаться с ней, поскольку помню, как сильно она потрепала тебе нервы в прошлый раз. Мне хотелось, чтобы ты дал ей шанс, а она предала тебя. Нас обоих. Да, я боялся, что мама снова выставит меня идиотом. Все еще боюсь. Не уверен, что это чувство вообще пройдет, когда речь заходит о Шелли. Просто мне это нужно. Для себя самого.

– Я тут подумал. – Его внимание приковано к коленям, где он срывает тающую этикетку с бутылки, покрывшейся конденсатом. – Возможно, я готов рассмотреть возможность встречи с ней.

– Серьезно?

– А, да какого черта. – Купер допивает остатки своего пива. – Только если вы с Мак будете там. Что самое худшее может случиться?

Я бы не стал ставить деньги на такую резкую смену настроения. Сомневаюсь, что это из-за моих слов. Скорее всего, Мак уже обработала его. Но мне все равно. У нас почти не осталось семьи. Сегодня она стала еще меньше. Я просто пытаюсь собрать воедино все, что могу, из кусочков. Если мы перестанем ссориться хотя бы из-за мамы, то это уже будет отличным результатом.

– Я все устрою.

– Но предупреждаю, – говорит он, – если она придет за почкой, я отдам ей одну из твоих.

Глава тридцатая

Женевьева

Я сижу на полу на том же самом месте, куда опустилась после ухода Эвана. Уставившись на узоры на ковре, потертости на стене, пытаюсь понять, что сейчас произошло. Я заползаю обратно в постель, выключаю свет и плотнее закутываюсь в одеяло, а в голове все прокручивается та самая сцена. Его холодная отстраненность. Как Эван словно смотрел сквозь меня, когда наши взгляды пересекались. Так отчужденно.

Он и правда порвал со мной? Вчера я бы сказала, что он не способен на такой жестокий и неожиданный поступок.

Воспоминания о нашем только что состоявшемся разговоре обрывочны, будто я присутствовала при нем лишь отчасти. Я пытаюсь собрать эту мозаику и до сих пор не могу понять, как оказалась одна в темноте с разрывающей грудь болью.

Одно дело – мой отъезд в прошлом году. Эван по-прежнему оставался здесь. Так мы обычно думаем о чем-то постоянном, о родном доме. О том, что навсегда сохраняется в памяти. О чем-то неизменном.

И, вернувшись, я понадеялась, что у меня получится оставить все, как было раньше. Совершенство, замершее во времени. Этого вечного мальчика, в котором больше смелости, нежели здравого смысла. Если бы я наконец стала воспринимать его всерьез или увидела в нем сложного, разностороннего человека, мне не пришлось бы отвечать на трудные вопросы о том, что это были за чувства и что с ними делать. Что происходит, когда тусовщица и плохой мальчик вырастают?

Теперь он украл у меня эту возможность, сделал тяжелый выбор за нас обоих. Вот только я не была к этому готова. Время вышло, и я осталась одна.

Почему он так поступил со мной? Заставил снова влюбиться в него, вынудил испытывать мою силу воли и рушить стены, просто чтобы потом уйти?

Это больно, черт возьми.

Больнее, чем я думала.

И мой разум не может перестать прокручивать в голове все эти «что, если» и «если бы только». Что, если бы я не была такой упрямой с самого начала? Если бы не создавала столько препятствий для наших отношений? Если бы только я была более открытой, мы бы уже во всем разобрались.

Не знаю.

Ничто из этого не помогает мне заснуть. Я до сих пор пялюсь в потолок, на часах давно за полночь. И тут меня пугает шум снаружи.

Сначала я не совсем понимаю, что это такое. Проезжающая машина с включенным радио? Соседи? На кратчайший миг мой пульс учащается при мысли, что Эван, возможно, карабкается наверх.

Внезапно что-то разбивается об окно моей спальни.

Раздается громкий и пронзительный треск. На секунду я замираю от паники, а после включаю прикроватную лампу и подбегаю к окну. Там я вижу стекающую по нему пенящуюся жидкость и осколки темного стекла, усеивающие подоконник. Судя по всему, пивная бутылка.

– Ты гребаная поганая шлюха!

Внизу, на лужайке перед моим домом, стоит, пошатываясь, Расти Рэндалл, его очертания едва различимы в свете уличного фонаря. Его качает из стороны в сторону, он что-то бессвязно выкрикивает, и мне удается разобрать всего несколько слов.

– Эта стерва, бывшая жена… – Рэндалл рычит что-то насчет «не позволяет видеться с моими чертовыми детьми» и «не пускает в мой собственный гребаный дом».

На кровати загорается экран моего телефона, и я тут же бросаюсь к нему.

Кайла: Знаю, что поздно, но я хотела тебя предупредить. Расти был здесь. Пьяный и злой. Если увидишь его, держись подальше.

Дом Кайлы находится чуть дальше по улице. Какая короткая прогулка для его крестового похода. Еще одна остановка на полуночной аллее обид. Однако сегодня вечером – и почему он выбрал именно этот день? – я не заинтересована в том, чтобы потакать его ярости.

К счастью, мне и не нужно ничего делать.

– Что, ради всего святого, это было? – Крейг врывается в мою комнату, протирая глаза, и подходит, чтобы встать рядом со мной у окна. – Это тот коп, который тебя арестовал?

– Это ты сделала! – снова орет Расти. – Мерзкая тварь!

Мы с Крейгом оба поворачиваем головы, когда слышим скрип лестницы, за которым следует звук открывающейся входной двери. Включаются прожекторы на крыльце, освещая Рэндалла на лужайке перед домом. Секундой позже выходит папа в шортах и футболке с дробовиком в руках.

– О черт. Папа в бешенстве, – выдыхает Крейг.

И он не единственный. Раздаются еще шаги. Затем Билли, Шейн и Джей выходят на крыльцо и встают позади отца. У Джея, ростом шесть футов пять дюймов, через плечо перекинута бейсбольная бита. Я даже не знала, что они с Шейном сегодня ночуют у нас. Келлан, должно быть, снова выгнал их из-за девчонки.

В пьяном бреду Рэндалл спорит с папой. Я плохо их слышу, но по жестам улавливаю суть.

– Мне плевать на значок. – Папа повышает голос. – Убирайся к черту с моей собственности.

Когда Рэндалл не двигается с места, папа вскидывает ружье, чтобы повторить свое требование. Это заставляет придурка отступить, он идет к машине и что-то бурчит себе под нос. Мои братья во главе с отцом остаются непобежденными.

Мы с Крейгом выходим на крыльцо как раз вовремя, чтобы увидеть, как мелькают вдали огни задних фонарей тачки Рэндалла.

– Ну и чудила, – говорит Джей, расхаживая с таким видом, словно только что в одиночку прогнал британскую армию с битой наперевес.

– Надо было всадить ему пулю в задницу, – смеется Шейн, когда отец заходит домой и убирает дробовик в надежное место.

– Он сел за руль пьяным, – замечает Крейг. – Мы должны предупредить шерифа.

– Я позвоню ему, – кивает папа, а затем смотрит на меня. – Ты в порядке, малышка?

– Да, все нормально.

Я включаю свет в гостиной, и мы все рассаживаемся на диванах.

– Мы наблюдали сверху, – рассказывает им Крейг с широкой глупой улыбкой на лице. – Я был уверен, что ты собираешься пристрелить этого парня.

Отец откидывается на спинку кресла и морщится.

Я борюсь с волной гнева и вины.

– Мне так жаль, пап. Я понятия не имела, что он заявится сюда. Кайла написала мне сообщение уже после того, как он побывал у нее. Наверное, она его не впустила.

– Угу. – Помолчав, он встает, обходит комнату и присаживается в большое кожаное кресло. – Думаю, еще немного побуду здесь. Прослежу, чтобы этому тупице не пришли в голову никакие глупости.

– Что за проблема у этого парня? – Крейг ищет ответ у всех нас. – Я имею в виду, что-то случилось, да?

Билли встречается со мной взглядом.

Мне хватило этого разговора с отцом. Я ни за что не стану пересказывать ту историю младшему брату.

– Эй, возвращайтесь в постель, маленькие болваны, – велит им папа.

– Я не смогу уснуть. – Шейн чуть ли не подпрыгивает на краешке дивана. – Перевозбудился. Тоже побуду здесь. Посижу на крыльце с дробовиком на случай, если он вернется.

Джей закатывает глаза, а затем сочувственно кивает мне.

– Пойдем.

– Ой, да ладно. – Крейг обижается на то, что его прогоняют. – Вы никогда мне ничего не говорите. Джен?

Он ждет от меня поддержки или разрешения, но я просто пожимаю плечами и отвечаю:

– Я расскажу тебе, когда ты станешь старше.

Младший брат поднимает вверх средний палец.

– Ох, с тобой неинтересно.

Джей дергает Крейга за руку, а потом пререкается с остальными, подталкивая Билли и Шейна вверх по лестнице, воркуя при этом: «Пора спать, детишки». Что дарит ему еще больше средних пальцев и резкое «отвали» от Билли.

Я остаюсь с папой и с опаской посматриваю на него. Надо сказать, он выглядел на удивление спокойным, учитывая, что какой-то невменяемый мужчина выкрикивал непристойности в адрес его дочери и швырял бутылки в ее окно. И пусть сжатые кулаки и побелевшие костяшки пальцев наводят на мысль, что отец, будь его воля, снова бы схватился за дробовик, но он сдерживает себя и, прочищая горло, тянется за своим телефоном.

– Я позвоню шерифу. – Отец поднимается со своего кресла и целует меня в макушку. – Иди спать, малышка. Я позабочусь обо всем.

Иногда девочке просто нужен ее папа. А мой – самый лучший.

Глава тридцать первая

Эван

Она мне снится. Я до сих пор пребываю между сном и явью, пару раз моргаю, а затем снова жмурюсь от солнечного света, падающего на лицо. Это не столько сновидение, сколько воспоминание о чем-то, чего никогда не было, расплывчатое и исчезающее еще до того, как я успеваю сознательно ухватиться за него. Но там мы вместе, и когда я окончательно просыпаюсь, то вспоминаю, что на этот раз реально, а что нет. Я отпустил ее. И мир грез – это все, что у меня осталось.

Перевернувшись, я хватаю свой телефон с прикроватной тумбочки, чтобы проверить время. Экран заполнен сообщениями от Джен. Мне требуется минута, дабы вникнуть в суть: я не понимаю их смысл, ведь вижу послания в обратном порядке. Сначала отображаются только самые последние, поэтому я прокручиваю их вверх, чтобы прочитать как следует.

Джен: Рэндалл заявился ко мне вчера ночью.

Джен: Орал, как бешеный, стоя перед домом.

Джен: Бросил бутылку пива в мое окно.

Это выбивает всю затянувшуюся сонливость из моей головы.

Джен: Папа погнался за ним с ружьем.

Джен: Пожалуйста, нам нужно поговорить.

Выпрыгнув из кровати, я надеваю первые попавшиеся футболку и шорты.

Джен: Я бы не попросила, если бы это не было важно.

Джен: Кое-что изменилось. Встреть меня на нашем месте, как только получишь это сообщение. Хотя бы это ты мне должен.

Я уже сожалею о том, как набросился на нее вчера, особенно учитывая все, через что ей пришлось пройти. Можно было сделать все намного лучше. Более бережно. Теперь она говорит так, словно боится, что я отмахнусь от ее, а мне хотелось совсем не этого. Я собирался лишь увеличить расстояние между нами. Настолько, чтобы пространства хватило нам обоим, дать возможность привыкнуть к тому, что у каждого из нас будет своя жизнь. Чтобы Джен могла делать что угодно, не опасаясь моего вмешательства. Но мысль о том, что ей придется умолять меня о помощи, если она попадет в беду, просто невыносима.

Всего через несколько минут я выхожу за дверь и срываюсь с подъездной дорожки на мотоцикле. Когда добираюсь до узкой тропинки, расположившейся между деревьями, которая ведет к скрытому пляжу, вижу Джен, одетую в обрезанные шорты и свободную красную футболку. Она лежит на одеяле чуть выше линии прилива и наблюдает за волнами.

– Привет, – говорю я, объявляя о своем присутствии. – Ты в порядке? Что случилось?

Джен не встает, но предлагает мне сесть.

– Все нормально. Хорошо, что поблизости не оказалось брусчатки, иначе пришлось бы просить тебя об установке новых окон.

– Я серьезно. – Вглядываюсь в ее лицо, но, кажется, с ней правда все в порядке. Просто немного устала. – Твои сообщения звучали…

– Точно. – Она опускает голову. – Прости, не хотела тебя напугать.

– Ничего страшного. – Когда Джен так и не удосуживается взглянуть на меня, я наклоняюсь, чтобы встретиться с ней взглядом. – Прошу, не беспокойся обо мне. Я нужен тебе, и вот я здесь. Никаких проблем.

Джен делает вдох, и ее плечи расслабляются. Пальцем она рисует причудливые узоры на песке, рассказывая, что именно происходило прошлой ночью. Как она обнаружила этого психа у себя во дворе. Как Ронан Уэст, подобно Грязному Гарри[43], вышел ему навстречу.

– И тогда папа позвонил шерифу и велел тому тащить свою задницу в участок. Они привезли меня ни свет ни заря, чтобы я заполнила ходатайство о судебном запрете. Мы немного побродили вокруг, пока составляли официальный полицейский отчет, а шериф Никсон доставлял Рэндалла. Он был арестован за вождение в нетрезвом виде, и ему велели взять несколько дней отпуска. – У нее появляется виноватое выражение лица. – Проведут целое внутреннее расследование, но папа уверен, что его уволят.

– Хорошо. – Как раз вовремя. Я понимаю, почему с самого начала все пошло не так, но, по крайней мере, теперь ублюдку не отвертеться. Надеюсь, это принесет Джен немного душевного спокойствия. – А сейчас-то ты видишь, что ни в одной из его проблем не было твоей вины?

Она искоса бросает на меня саркастический взгляд.

– Да.

– Чувствуешь себя лучше?

– Если это удержит его на расстоянии, конечно. Честно говоря, я уже устала думать о нем.

– Он отнял у тебя больше времени, чем того заслуживал.

– Именно.

Я рад, что Джен мне рассказала о произошедшем, и счастлив, что с ней все в порядке. Если бы я услышал об этом через кого-то, то пошел бы к дому Рэндалла, и тогда уже никто не смог бы вразумить меня. В любом случае Джен заслуживает передышки. Эта история тяготила ее больше года.

Как бы мне ни хотелось, я не знаю, стоит ли мне утешить ее или просто побыть рядом. Чем дольше мы здесь сидим, тем меньше я понимаю, что сказать или как себя вести. Я фактически бросил ее прошлой ночью, поэтому не могу представить, чтобы она желала видеть меня дольше, чем это необходимо.

– Ну, мне пора. – Я поднимаюсь. – Оставлю тебя в покое.

Джен вскакивает вслед за мной.

– Я еще не закончила. Я позвала тебя сюда не только для того, чтобы сообщить о Рэндалле.

Сердце сжимается. Сомневаюсь, что сегодня смогу еще раз вытерпеть разговор о наших отношениях. Прошлая ночь была жестокой. Даже сейчас я до конца не понимаю, как мне удалось уйти оттуда, не потеряв самообладания. Если нам придется заново обсуждать весь спор, я не уверен, что моя решимость сохранится. У меня никогда не получалось говорить ей «нет».

– Я остановилась выпить кофе с Харрисоном по дороге сюда.

Что ж. Вот оно.

Я проглатываю истерический смех, застрявший у меня в горле. Неужели я правда надеялся, что она попросит меня вернуться, когда вчера я чуть было не толкнул ее к другому мужчине? Идиот. У Джен все налаживается. Ей не нужно, чтобы моя тупая задница все усложняла. Но на самом деле это даже хорошо: сразу же избавляет от принятия желаемого за действительное и глупых фантазий.

– Он надежный парень, – говорю я ей.

– Так и есть.

– Конечно, немножко придурковатый. – Ладно, я ничего не могу с собой поделать. – Но милый, вежливый. Он, скорее всего, сортирует белье, сверяясь с инструкцией по уходу, так что тебе не надо будет беспокоиться о том, что он посадит твои вещи.

Джен ухмыляется, прикусывая губу, и поворачивает голову.

– Иногда ты такой странный.

– Хотя ваши дети будут коротышками. И голова у него какой-то причудливой формы. Это может передаваться по наследству. Тебе, наверное, следует отдать их в карате или что-то в этом роде. Отведи их в бокс. С таким черепом им понадобится научиться себя защищать.

Джен раздраженно качает головой.

– Ты прекратишь? – И все же глаза ее сияют. – Я сказала, что больше не могу с ним встречаться.

Наши взгляды встречаются.

– Почему?

– Потому что, – улыбка Джен настолько заразительна, что я не могу не ответить на нее, – я призналась ему, что влюблена в Эвана Хартли.

Я чувствую биение пульса. И все же каким-то образом у меня получается сохранять хладнокровие.

– Так интересно, но я вроде как знаю этого парня.

– Угу. – В ее глазах необычный блеск, который почти пугает меня. – Выяснилось, что я влюблена в него уже довольно давно.

В глубине души мне хочется перекинуть ее через плечо и отбросить осторожность ко всем чертям, но мы здесь не просто так.

– А что насчет Трины? Ты провела ночь в тюрьме из-за меня, – напоминаю я. – Если бы тебя арестовал кто-то другой или твой отец не дружил бы с шерифом, возможно, ты не отделалась бы так легко.

– Нет, видишь ли, – Джен поднимает один палец вверх, – я решила, что отвергаю твое предположение о том, что это ты подбил меня на встречу с Триной.

Иногда она такая милая.

– Правда?

– Несомненно, – Джен резко кивает. – Я уже говорила тебе: я рада, что встретилась с ней. Ты сказал, мне нужно убедиться, что я могу пойти куда-нибудь и хорошо провести время, не утратив контроль. И я это сделала. В ту ночь я многое доказала самой себе. Как я уже упоминала, в том, как все закончилось, не было твоей вины.

Когда по выражению моего лица становится ясно, что меня ее доводы не убеждают, она переходит к делу.

– Мы с тобой могли бы вернуться к чему-то однозначному, попытаться взять на себя ответственность за все, что когда-либо случалось с кем-то из нас. Однако это заведомо проигрышная стратегия. Все это бесполезно.

– Меня беспокоит, что ты начинаешь приводить разумные аргументы, – я подавляю улыбку.

– Мне пришлось убедить себя, будто я реально изменилась. Прошедшая ночь показывает, что так и есть. И я сделала это, пока ты был в моей жизни. Знаешь, что еще? Ты тоже изменился. Бо́льшую часть жизни, что я тебя знаю, ты нес на плечах жуткую тяжесть. Сражаясь со всем миром на тысяче фронтов, всегда готовый нанести удар прежде, чем он нанесет его тебе. Но теперь я этого не вижу. Нравится тебе или нет, Эван, но, повзрослев, ты стал мягче.

– Господи… – Я хватаюсь за грудь. – Прямо в сердце, Фред.

Джен пожимает плечами, глядя на меня.

– Это называется ростом. Смирись с этим.

Понятия не имею, откуда у нее берется вся эта новая энергия, но я вроде как наслаждаюсь этим. Она жива, счастлива. Светится прежним огнем и задором. Словно могла бы превратить песок в стекло одним морганием.

– Мы выросли как пара, – продолжает Джен. – Но, надеюсь, мы сможем вырасти еще чуть-чуть.

Такое ощущение, словно у меня завязаны глаза и она ведет меня в темноте, а я следую за ней, испытывая страх и предвкушение. Она что-то замышляет. Одновременно ужасное и волнующее. Это как в тот раз, когда я наблюдал, как она с разбегу прыгает с пирса, но сейчас Джен держит меня за руку.

– Я сижу здесь уже какое-то время. И подумала… – она подходит ближе и кладет руки мне на грудь. Мышцы вздрагивают под ее ладонями. Мы оба знаем, что делают со мной ее прикосновения. – Наверное, тебе нужно жениться на мне.

У меня пересыхает во рту.

– Что?

– И нарожать целую кучу детей.

– Целую кучу?

Я не чувствую пальцев. Звуки океана превращаются в резкий звон в ушах, когда мое сердце переполняет чистая безграничная радость.

– Я буду управлять отелем Маккензи, а ты можешь сидеть дома и воспитывать наших семерых детей.

Замолкнув на мгновение, Джен смотрит на меня сквозь густые ресницы, а после протягивает мне красный леденец.

– Если хочешь, – дерзко произносит она, хотя выражение ее лица передает всю искренность и серьезность намерений, – это предложение.

Я даже не уверен, что все еще стою на ногах. Но идиотом я никогда себя не считал.

– Конечно, хочу.

Дергая меня за рубашку, Джен наклоняется, чтобы прижаться своими губами к моим. Пару секунд я по-прежнему пребываю в шоке, а после до меня наконец-то доходят ее слова, и я обнимаю ее и крепко целую. Ох уж эта удивительная, непредсказуемая девчонка, которая понятия не имеет, во что ввязывается.

– Тебя будет тошнить от того, как сильно я тебя люблю, – предупреждаю я, убирая волосы с ее плеч. – Жди абсолютного отвращения.

– Принимаю твой вызов.

Она наклоняет голову, чтобы улыбнуться, а затем снова пытается поцеловать меня.

– Слушай. – Я удерживаю ее. – Не пойми меня неправильно, мне нравится этот план. Что бы ты ни задумала, давай придерживаться этого. Но как насчет… – Проклятье, я не знаю, как это сказать. – Ну, твоего отца и братьев. Я даже не сомневаюсь, что у них где-то вырыта яма с моим именем на надгробной плите.

– А как же твой брат? – парирует Джен. – Да какая разница. Они либо одумаются, либо нет. Ты именно то, чего я хочу. Единственное, о чем я когда-либо просила в жизни. Полагаю, сейчас у меня есть на это право.

– Что ж, мне кажется, что Купер придет в себя раньше, чем ты думаешь.

Впервые в жизни я могу представить свое будущее более чем на несколько дней вперед. Крепкие семейные узы и чувство безопасности. Постоянство. Нас с Джен, женатых и безумно счастливых. Воображаю, каково это – просыпаться рядом с кем-то, зная, что он не спешит улизнуть не попрощавшись.

– Мы правда сделаем это? – хрипло спрашиваю я. – Потому что, если ты решила, что нужно было обязательно придумывать какой-нибудь грандиозный жест, дабы вернуть меня, то ты могла бы просто показать мне сиськи. Я бы сразу сдался. Без вопросов. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. – Не хочу, чтобы ты решила, будто нам следует пожениться исключительно из-за того, чтобы доказать наш серьезный настрой.

Она одаривает меня довольной ухмылкой.

– Поверь, я знала, что ты у меня в кармане, еще с седьмого класса.

– Видишь, – обнимая Джен, я засовываю руки в задние карманы ее штанов, чтобы ухватиться за задницу, – ты считаешь это оскорблением для моего эго, но я ни капельки не возражаю. Моя мужественность никак не пострадала. Я бы последовал за этой попкой куда угодно.

На этот раз, когда она пытается поцеловать меня, я не сопротивляюсь. Джен дико заводит меня, прикусывая мою губу. К этому моменту я уже полностью распрощался с остатками здравого смысла: просто обхватываю руками ее бедра, приподнимая ее, пока мы целуемся.

Как я вообще мог подумать, что сумею жить без этого? Без ее нежной кожи под моими ладонями. Ее неповторимого вкуса на моем языке. Без того, как колотится сердце, отдаваясь сладостной болью внутри, когда она запускает пальцы в мои волосы и тянет за них. Ах, эта девушка.

Когда Джен начинает дышать тяжелее, – ее язык переплетается с моим, – я засовываю руку под рубашку, чтобы обхватить ее грудь. Она выгибается, прижимаясь ко мне. Член уже затвердел, я дергаю молнию шорт, пока она царапает зубами щетину на моем подбородке и проводит языком по моей шее.

– Подожди. – Она опускает ноги, чтобы встать. – Садись ко мне в машину на заднее сиденье.

Я пристально смотрю на нее.

– Знаешь, если мимо пройдет полицейский, на этот раз мы оба проведем ночь в тюрьме.

– Возможно, но я рискну. – Джен оставляет нежный поцелуй на моей щеке. – Надо же иногда побыть плохой девочкой, верно?

Для меня этого достаточно. Ведь я обожаю ее любой.

Всегда.

Эпилог

Женевьева

Я засовываю голову в бельевой шкаф в поисках уличной скатерти, но сразу отвлекаюсь, потому что кто-то обхватывает меня сзади. Губы Эвана касаются шеи. Он нежно проводит пальцами вверх по моим ребрам, пробирается под рубашку, а после – под лифчик и обхватывает грудь. Я чувствую, как его возбужденный член прижимается к моей заднице.

– Хочу тебя, – страстно выдыхает он.

– Ты уже это говорил. – Уже в четвертый раз за сегодняшний день он загоняет меня в угол где-нибудь в доме, заявляя о своих намерениях. – Ужин скоро будет готов.

Одна его рука скользит вниз по моему животу и забирается в шорты.

– Я хочу полакомиться прямо сейчас.

По мне пробегает горячая дрожь. Он ведет нечестную игру. С тех пор как мы официально объявили о помолвке, мы не можем оторваться друг от друга. Новая любимая игра Эвана, которую, к слову, я не слишком-то искренне пыталась игнорировать, это посмотреть, насколько быстро ему удастся соблазнить меня на публике, прежде чем я сдамся.

Пока что он на правильном пути.

– Я уже упоминал, что люблю тебя? – шепчет он, его пальцы скользят между моих бедер. – Особенно эту часть.

– Особенно? – Я выдергиваю его руку и поворачиваюсь к нему лицом, приподняв бровь.

– В равной степени. Я имел в виду поровну. Как я люблю все это… – Его взгляд скользит по моему телу. – Все части тебя.

– Тогда за это, – я запускаю руку под рубашку и расстегиваю лифчик без бретелек, от чего тот падает на пол, – я не надену нижнее белье на ужин.

– Ой! – Из-за угла появляется Мак, но тут же разворачивается на каблуках. – Продолжайте. Меня тут не было.

Эван наклоняется с дьявольской ухмылкой и, подняв мой лифчик, засовывает его в задний карман.

– Я оставлю это себе.

Среди самых странных поступков, которые он когда-то совершал, этот на самом верху списка.

– Зачем?

– Скоро узнаешь.

Слишком довольный собой, Эван неторопливо уходит.

Найдя скатерть, я возвращаюсь на кухню, где Мак ставит тарелки с едой на большой сервировочный поднос, чтобы вынести на улицу. Я бросаю скатерть Эвану и велю ему идти на веранду накрывать на стол.

– Итак, каков счет? – интересуется Мак.

– Честно говоря, уже сбилась, – я ложкой выкладываю картофельный салат в глубокую миску, затем достаю запеченную морковь из духовки.

Сегодня вечером у нас ужин в стиле шведского стола на свежем воздухе. Несколько наших друзей, а также Райли и его тетя, уже ждут снаружи. Стеф продолжает шутить, что это ужин в честь нашей помолвки, но на самом деле это не так. Скорее, просто спонтанное предложение со стороны Эвана, чья любовь к импульсивным поступкам еще не прошла.

Он натыкается на меня, когда вытаскивает посуду из ящика стола.

– Я выигрываю.

– Скажу это еще раз… – объявляет Купер, подходя и становясь посреди кухни.

– Куп, прекрати. – Мак закатывает глаза, взяв поднос с разнообразными закусками.

– Нет, я хотел бы уточнить. Если я узнаю, что кто-то, помимо меня, занимается сексом в моей постели, я подожгу их кровать на заднем дворе.

– Чувак, – смеется над ним Эван. – Серьезно, с чего ты взял, что я захочу минет в твоей комнате? Я слышал, чем ты там занимаешься.

За это он получает легкий шлепок по руке от Мак.

– Просто чтоб ты знал, – парирует Купер, когда Эван берет с разделочной доски огуречную дольку, чтобы отправить ее в рот, – я занимался с ней сексом на этой стойке. Так что наслаждайся.

– Господи! – Эван вздрагивает. – Я в курсе, что ты путаешь меня со своим отражением в зеркале, но на самом деле у нас нет общего члена, братец. Держи это при себе.

В последнее время значительная часть насмешек приходится на наш счет. Всего лишь добродушные поддразнивания по поводу нашей новоиспеченной помолвки. Что мы слишком молоды, чтобы жениться, и не успеем оглянуться, как нам обоим станет друг с другом скучно и мы утонем в детских подгузниках. И все же нас это не беспокоит. Как Эван сказал Куперу, когда мы объявили о женитьбе: мы знаем, что это навсегда. Всегда знали.

Когда Мак с Эваном уходят на заднюю террасу, я кладу прихватки на столешницу и искоса смотрю на Купера. Он приподнимает бровь, когда замечает мой взгляд.

– Что? – настороженно спрашивает он.

В ответ я слащаво улыбаюсь.

– Я все еще не получила извинения.

– Черт возьми. Ты серьезно собираешься обвинять меня в этом?

– Естественно.

Несколько дней назад мы с Купером прогулялись по пляжу – давно хотели поболтать. И для этого даже не потребовалось никаких уговоров со стороны Эвана или Маккензи. Мы с моим будущим родственником достаточно взрослые люди, чтобы понимать: нам нужно уладить конфликт. Итак, я извинилась за то, что в прошлом плохо влияла на Эвана, а Купер – за то, что выследил меня и заявил, каким ужасным человеком я была. Затем он снова предложил мне свою дружбу, на что я рассмеялась и ответила, что, если он правда хочет дружить, ему нужно будет извиняться передо мной каждый день до свадьбы. Когда бы она ни произошла. Сейчас идет четвертый день, и я просто в восторге.

– Ладно, – Купер раздраженно выдыхает. – Прости, что послал тебя к черту и сказал, будто мы не были друзьями.

– Спасибо, Куп, – подхожу, чтобы взъерошить ему волосы. – Я ценю это.

На кухню возвращается Мак и, застав наш обмен репликами, смеется себе под нос.

– Дай ему поблажку, Джен. Он обещал впредь быть милым.

Я обдумываю это.

– Хорошо. Освобождаю тебя от обязанности извиняться, – говорю я Куперу.

Он закатывает глаза и спешит на улицу к брату.

– Нужна какая-нибудь помощь?

Из открытых раздвижных дверей появляется Алана с нехарактерным для нее желанием помочь. Она практически выхватывает миску с картофельным салатом у меня из рук.

Я пристально смотрю на нее.

– Почему ты ведешь себя так странно?

Стоящая рядом со мной Мак выглядывает из-за плеча Аланы на веранду.

– Она избегает Уайета, – догадывается Маккензи. – Он прямо сейчас сверлит нас взглядом.

Не знаю, смеяться мне или сочувствовать. В то время как моя личная жизнь наконец-то наладилась, у Аланы, кажется, все становится сложнее.

– Что ты сделала с ним на этот раз? – спрашиваю я ее.

Подруга хмуро смотрит на меня.

– Ничего.

Мак приподнимает бровь.

– Ладно, – фыркает Алана. – На следующей неделе в честь моего дня рождения мне забьют левое запястье, поэтому я сделала эскиз тату.

Я в замешательстве.

– И?..

– Не у Уайета.

У меня перехватывает дыхание.

– Нет!

Даже Мак, которая прожила в Авалон-Бэй всего год, понимает последствия. Уайет – лучший художник в городе. Обращаться за подобной услугой к кому-то другому – святотатство.

– Я могу пойти к кому-то другому, – возражает Алана. – Предпочтительно к кому-нибудь, кто не воображает, будто влюблен в меня.

– Тогда, наверное, тебе и к Тейту идти нельзя, – усмехается Мак, и мы с ней обмениваемся улыбками.

Губы Аланы искривляются в еще одной хмурой гримасе. Она быстро накладывает картофельный салат.

– Знаете что? Я больше не буду помогать. Ненавижу вас обеих.

Она выбегает на улицу, оставляя нас смеяться ей вслед. Через раздвижные двери я наблюдаю, как Алана проходит мимо Уайета, дабы присоединиться к Стеф и Хайди на другой стороне веранды, где она пытается спрятаться за перилами.

– О, какую запутанную паутину мы плетем, – замечает Мак, все еще посмеиваясь.

Мы выходим на улицу и начинаем расставлять блюда с закусками на столе. На другом раскладном столике представлен широкий выбор напитков, а рядом на полу стоят несколько кулеров с пивом. Купер идет проверить мясо, которое он готовит на гриле, а Эван выходит со стопкой салфеток и кладет их рядом с посудой.

– Где Райли? – спрашивает он, оглядываясь по сторонам.

Я киваю в сторону заднего двора, где Райли с Тейтом сидят на песке и оживленно беседуют о парусном спорте. Тетя Райли, Лиз, в нескольких футах от меня проверяет свой телефон.

– Он сказал мне, что влюблен в девушку с совместного курса по биологии, – шепчу я Эвану, кивая на его младшего брата.

– О, Бекки? Ага, я все о ней знаю.

– Бекки? Нет, он упоминал, что ее зовут Эддисон. – У меня отвисает челюсть. – О боже мой! Он превращается в бабника.

Эван гордо улыбается.

– Хорошо. Пусть немного понаслаждается. Он слишком молод, чтобы остепениться.

Я вздыхаю и уже собираюсь возразить, но тут боковым зрением улавливаю какое-то движение. Поворачиваюсь к Эвану и делаю глубокий вдох.

– Какого черта, – шиплю я.

Эван по-прежнему улыбается.

– Харрисон! – окликает он помощника шерифа, одетого в брюки цвета хаки и поло и подходящего к веранде со стороны дома Хартли. – Рад, что ты смог прийти!

Он пригласил Харрисона? И он на самом деле называет его настоящим именем вместо очередной скрытой язвительной насмешки?

– Эван, – тихо рычу я. – Что ты наделал?

– Остынь, детка, – шепчет он в ответ. – Просто думай обо мне как о фее любви. Я распространяю вокруг любовь.

Это что еще за хрень?

Едва я успеваю осознать всю абсурдность этого замечания, как Эван неторопливо спускается по ступенькам навстречу новому гостю. Я встаю на ноги и спешу за ним, чтобы все уладить. Но сколько на это потребуется времени? Непонятно.

Я подхожу к ним как раз в тот момент, когда Эван хлопает Харрисона по плечу и говорит:

– Давно хотел вас познакомить.

Вас?

Я удивленно моргаю, когда мой сумасшедший жених подводит Харрисона к тете Райли и начинает представлять их друг другу. Харрисон и тетя Лиз? Это просто… гениально, наверное! Когда первоначальное удивление проходит, я убеждаюсь, что это, возможно, величайший план по воссоединению одиноких сердец в истории. Я почти разочарована, что не подумала об этом первой.

– Лиз, типа, лучшая медсестра на свете, – протягивает Эван. – По крайней мере, так я слышал от других медсестер.

Я подавляю смех и добавляю перчинки в это знакомство.

– Харрисон однажды голыми руками спустил аллигатора с крыши, – сообщаю я Лиз.

Брови Эвана приподнимаются.

– Серьезно? Чувак, мне нужно услышать эту историю…

– В другой раз, – щебечу я, хватая его за руку. – Сначала нам нужно вынести оставшуюся еду. Извините нас.

С этими словами мы отходим от слегка ошеломленного Харрисона и довольной Лиз.

– Черт тебя дери, мистер Фея Любви, – бормочу я, когда мы возвращаемся на кухню. – А это неплохая мысль. Они идеально подходят друг другу.

Эван энергично кивает.

– А то я не знаю.

Когда я достаю последние приправы из холодильника, раздается звонок в дверь.

– Я открою, – говорит Эван и уносится прочь. Я ставлю бутылки с кетчупом и горчицей, затем вытираю руки и иду посмотреть, кто к нам пожаловал.

А у двери стоит Шелли Хартли. Я не видела мать Эвана… даже не помню, сколько лет. Хотя она хорошо выглядит. Видимо, заботится о себе. Ее волосы больше не выкрашены в блонд, теперь они натуральные, темно-каштановые. Кожа у Шелли здоровая, подтянутая, а джинсы и майка прикрывают все важные части ее тела.

В прошлый раз, когда я спрашивала Эвана о ней, он сказал, что не совсем готов к нашей с ней встрече. Но, кажется, время уже пришло.

– Я испекла пирог. – Она держит в руках жестяную форму, завернутую в фольгу. Но затем ее улыбка увядает. – Ладно, это ложь. Я купила его в продуктовом магазине и переупаковала. Но это же начало, верно?

Эван явно старается не рассмеяться.

– Все классно, мам. – Он целует ее в щеку и приглашает войти. – Мы ценим это.

Когда она входит, Купер уже в гостиной. Он предлагает взять у нее пирог. Пока что ему тяжело дается улыбаться Шелли или целовать в щеку, однако он все же кивает ей.

– Спасибо, – отрывисто бросает Куп. – Это очень заботливо с твоей стороны.

Судя по облегчению на ее лице, это намного больше, чем Шелли надеялась.

– Мама, ты же помнишь Женевьеву? – Эван подталкивает меня вперед.

– Конечно, помню. И, боже, ты стала такой потрясающей. – Она заключает меня в крепкие объятия. – Эван рассказал мне о помолвке. Я так счастлива за вас двоих, – выпаливает она, пока обнимает меня, положив ладони на мои плечи. Шелли смотрит на своего сына со странно самодовольной улыбкой. – Видишь, малыш? Разве я тебе не говорила? Мои любовные предсказания всегда сбываются. – Она снова поворачивается ко мне: – Мне всегда нравилось, что вы двое вместе, даже когда ты была маленькой. Я сказала: «Когда-нибудь он женится на этой девушке, как только поймет, что для него лучше всего».

Мне не хватает воздуха.

– Это очень мило.

– Господи, а ваши дети, – восклицает Шелли, выпучив глаза. – У вас двоих будут такие красивые дети! Ох, не могу даже представить.

Шелли уже планирует нянчиться с внуками еще до того, как мы назначили дату свадьбы. Не то чтобы мы тянем время, но с приближением торжественного открытия «Маяка» планирование превращается в кошмар.

В общем, я думаю, папа пока еще отрицает всю эту тему с помолвкой. Он немного расстроен тем, что я попросила Эвана жениться на мне, не поговорив сначала с ним, и очень напуган, что его единственной дочери уже не пять лет. У отца уже случилась одна трагедия, ведь на следующей неделе он отправляет в колледж Крейга. Билли и Джей настаивают на том, что он справится с горем как раз к свадьбе. Ну, это если Эван переживет унижения и придирки, которые Шейн с Келланом обещали устраивать ему до тех пор, пока он не струсит или не побежит прятаться. Но я верю, что Эван сумеет постоять за себя. Так или иначе, мы сплотим наши семьи, и к черту последствия. Станем сопротивляться и скандалить, если понадобится.

После приветствий мы выходим на улицу и начинаем наполнять свои тарелки. Все очень легко и непринужденно. Харрисон и Лиз, похоже, поладили: они так заняты разговором и улыбками, что не обращают внимания на еду. Хайди и еще несколько гостей собираются у перил, чтобы поесть стоя. Райли уплетает хот-доги и салат из капусты на ступеньках веранды.

Тем временем близнецы сидят за столом, я и Маккензи – по бокам от них, а Шелли сидит напротив. Эван сжимает мою руку под столом. Последние пару дней он был встревожен. Напряжен. Я не понимала почему, но теперь, замечая удовлетворение в его глазах, понимаю, какой это важный для него момент. Мы долго ждали, когда наконец Шелли и ее мальчики окажутся за одним столом. Несмотря на то, что шли разными дорогами, добираясь сюда, – но и благодаря этому, – мы все обрели свой второй шанс.

Над верандой проносится прохладный ветерок, треплет салфетки. Сезон в Авалон-Бэй меняется, лето почти закончилось. Мои руки покрываются мурашками, и едва уловимая дрожь пробегает по спине. И тут до меня доходит, что моя рубашка немного продувается сквозняком. Я поднимаю взгляд, вижу самодовольную ухмылку Эвана и вспоминаю, что на мне нет лифчика. На моем первом ужине с его матерью я сижу с затвердевшими сосками.

Эван рисует в воздухе галочку.

Попалась прямиком в ловушку.

– Значит, так все и будет, да? – ворчу я себе под нос.

Он поднимает мою руку и целует костяшки пальцев.

– Всегда.

Благодарности

Некоторые истории писать труднее, чем другие, остальные же просто доставляют удовольствие, когда записываешь их на бумаге. Эта книга относится ко второй категории: мне нравилась каждая секунда написания «Репутации плохой девочки», я была счастлива вдохнуть жизнь в Женевьеву и Эвана. Книга о них – это история искупления, прощения, второго шанса и трудностей, которые возникают, когда вы избавляетесь от груза прошлого и пытаетесь стать лучшей, здоровой версией себя. Я так благодарна всем, кто помог мне создать вселенную Авалон-Бэй и передать эту книгу в руки читателей:

Моему редактору Эйлин Ротшильд и звездам SMP: Лизе Бонвиссуто, Кристе Дезир, Беатрис Джейсон, Алиссе Гаммелло и Джонатану Бушу за еще одну невероятную обложку.

Кимберли Брауэр, невероятному агенту и такой же фанатке «Фелисити».

Энн-Мари и Лори из Get Red PR за помощь в распространении информации об этой книге и серии «Авалон-Бэй».

Каждому читателю, рецензенту, блогеру, пользователю Instagram и Twitter, буктокеру и поклоннику моего творчества. Без вас я бы не смогла справиться с этой работой, за что моя огромная благодарность.

И всем бывшим плохим девочкам: знайте, для того чтобы получить второй шанс и начать жизнь заново, достаточно лишь протянуть руку.

Примечания

1

Sperry’s – бренд обуви. – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

2

Соколиный глаз, он же Клинт Бартон, – супергерой Marvel Comics.

3

Битва у Черноводной – в серии романов «Песнь льда и огня» крупнейшая битва в Войне пяти королей. Тирион Ланнистер, десница короля, управлял защитой города.

4

Амиши, они же аманиты или амманиты, – религиозное движение. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать многие современные технологии и удобства.

5

Имеется в виду город, в котором не продают алкогольные напитки.

6

Китайское блюдо с яичной лапшой. Оно часто содержит овощи и некоторые виды мяса или морепродуктов, обычно говядину, курицу, свинину или креветки.

7

То есть без одежды на верхней части тела.

8

Пума (англ. Cougar) – сленговое название женщины, которая ищет романтических или сексуальных отношений со значительно более молодым мужчиной.

9

Здесь и далее: деятельность социальной сети запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 закона РФ «О средствах массовой информации»).

10

To protect and to serve – девиз полиции в США, часто встречается на патрульных полицейских машинах в штате Калифорния.

11

Метрдотель – лицо, контролирующее работу обслуживания посетителей ресторана или постояльцев отеля.

12

Слово или выражение, заменяющее другое, неудобное для данной обстановки или грубое, непристойное.

13

Чарльз Хардин Холли, известный как Бадди Холли, – американский певец и автор песен, один из первопроходцев рок-н-ролла.

14

Под термином roadie подразумеваются техники и вспомогательный персонал, путешествующий вместе с группой во время гастролей и турне. В обязанности роуди входит подготовка концерта на каждом этапе, кроме самого выступления, хотя бывали и исключения.

15

Речь идет о волонтерской программе The Big Brother Big Sister program: ребенок в трудной жизненной ситуации получает волонтера-наставника.

16

Хашпаппи – маленькие пончики из кукурузной муки, обжаренные во фритюре.

17

Mario Kart – серия компьютерных игр в жанре гонок, разработанных и изданных японской компанией Nintendo в качестве спин-оффа к серии Super Mario.

18

Ски-болл – аркадная игра; в нее играют, перекатывая мяч по наклонной дорожке и через «прыгающую по мячу» горку, которая подбрасывает мяч в кольца.

19

Кедди – помощник игрока в гольфе, в чьи обязанности входит перенос спортивного инвентаря и помощь советами.

20

Чек – процесс передачи хода сопернику, при этом игрок, сделавший такой шаг, остается в игре и борется за банк.

21

Стрит – одна из комбинаций в покерных играх; с английского языка переводится как «прямой» – указание на точную последовательность карт.

22

Ривер – последняя из пяти общих карт, которые раздаются в традиционных видах покера.

23

Дилер – работник казино (в покере), раздающий карты.

24

Сжигать карту – в целях безопасности при сдаче карт перед началом каждого круга торговли верхняя карта в колоде «сжигается». Сожженные карты не смешиваются с отбоем и лежат отдельно до окончания раздачи.

25

Флеш-рояль – это разновидность стрит-флеша, самая редкая и сильная комбинация, которую можно собрать в покере, всегда гарантирует участнику победу.

26

Блайнды – ставки, которые два игрока ставят до раздачи втемную, чтобы образовать банк и завязать игру; различают малый и большой блайнды.

27

Коллировать – уравнивать ставку.

28

Флоп – первые три карты, которые открываются на столе после первого раунда торговли. Эти карты общие и могут использоваться всеми игроками для построения комбинаций.

29

Терн – четвертая общая карта на столе в традиционных видах покера.

30

Фулл-хаус – комбинация из пяти карт: трех карт одного достоинства и двух – другого.

31

Лимп – уравнивание ставки на префлопе, когда до игрока еще не было ни одного повышения. Иными словами, это ставка, равная одному большому блайнду.

32

Рейз – повышение ставок, чье-то увеличение ставки. Этот ход позволяет игроку увеличить размер банка, заставляя своих соперников сделать выбор: платить за право продолжить участие в раздаче или сбросить свои карты.

33

Это каламбур. Ключевым элементом является слово «скандинавский», которое на английском буквально произносится как scan the Navy in, то есть в переводе на русский «сканировать военно-морской флот», и при наличии штрихкодов на кораблях можно было бы отсканировать их, чтобы проверить, все ли корабли вернулись.

34

The CW Television Network – американский телеканал.

35

Hallmark Channel – американская сеть кабельного телевидения. Канал транслирует развлекательные программы для всей семьи.

36

Слаш – молочный или соковый напиток, который заморожен до состояния густой массы.

37

Герои играют в мини-гольф; смысл игры заключается в обхождении различных препятствий в виде песчаных ловушек, бункеров, водоемов, живых изгородей и т. п.

38

Транс – стиль электронной танцевальной музыки, который появился в 1990-е годы.

39

Бурун – пенистая волна.

40

Речь идет о психологическом эффекте, проявляющемся, когда врач или медсестра начинают испытывать к пациенту романтические чувства, перерастающие в любовь или сексуальное влечение.

41

Surf and turf – блюдо, сочетающее морепродукты и красное мясо.

42

Хайбол – виски с содовой.

43

Отсылка к американскому фильму «Грязный Гарри» (англ. Dirty Harry), полицейскому триллеру режиссера Дона Сигела с Клинтом Иствудом в главной роли.

Content

Эль Кеннеди
Репутация плохой девочки

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Эпилог

Благодарности

Примечания