Анатолий Леонов

Тайный гость

© Леонов А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

После проигранной битвы у Белого города польско-литовская армия покидала тушинский лагерь. Необходимость этого была тем более обусловленной, что русские дотла выжгли все соседние с Тушино деревни, лишив противника возможности быстрого пополнения провиантом, фуражом и дровами, а близкая зима уже давала о себе знать, и уснувший на сырой земле жолнер рисковал утром уже и вовсе не проснуться. Бедственное положение войск Владислава было столь очевидно, что отход от Москвы мог превратиться в позорное бегство, не получи они в последний момент из Варшавы небольшое денежное довольствие. Денег было совсем мало, но их хватило на то, чтобы интервенты решили еще ненадолго задержаться в чужой, разоренной ими стране.

Построившись в походные порядки, польская армия с поднятыми знаменами прошла под самыми стенами русской столицы, откуда за ней наблюдали молчаливые защитники города. Никто не стрелял. Все понимали, война еще не окончена и торжествовать рано. Тем более что шли поляки не домой – на запад, а на северо-восток – в сторону Переславля-Залесского.

Понимая очевидное желание иноземных захватчиков поживиться за счет богатых Замосковских областей, правительство незамедлительно выслало гонца к польским комиссарам с требованием возвратиться на старое место для начала переговоров о мире. А чтобы супостаты повелись на посулы, уверили оных в возможности благополучного для них исхода сих прелиминарий[1]. Но Владислав к тому времени был уже далеко от русской столицы и возвращаться в Тушино отнюдь не собирался. Вместо этого поляки в который уже раз осадили Троице-Сергиеву лавру, а в Москву выслали вельможных панов Сапегу, Карсинского и Ридзица в качестве парламентеров с целью склонить царя к польским условиям, больше, правда, похожим на условия капитуляции. В воздухе вместо перемирия опять запахло большой войной!

6 октября, в День апостола Фомы, узнав, что враги штурмуют Троицкую обитель, засобирались домой и отец Феона с отцом Афанасием. Раны, полученные последним у Арбатских ворот, оказались недостаточно серьезными для бычьего здоровья могучего монаха. Даже тяжелые бревна острога, разрушенного взрывом петарды, завалившие его с головой, не смогли причинить ему какого-то ощутимого ущерба! Он опять был деятелен и до невозможности несносен, в то время как Феона, напротив, как всегда, невозмутим, внимателен и спокоен. Вероятно, этим двоим стоило прожить полжизни, чтобы, встретившись, понять, что вместе они прекрасно дополняли друг друга даже в самых безнадежных делах.

С утра выпал первый снег. Пушистыми хлопьями падал он на голые ветви деревьев, крыши домов и успевшую остыть за ночь землю. Снега было много. Казалось, кучевые облака, в тот день покидавшие столицу до весны, в одно мгновение ока превратились вдруг в пуховые перины и, изодравшись о кресты высоких московских колоколен, засыпали весь город невесомым лебяжьим пухом.

Снег кружился и падал, но был он столь легок, что, упав, тотчас сдувался резкими порывами ветра куда-нибудь, где его могла остановить преграда, будь то забор, стена или простая поленница дров. Старики выходили во двор, собирали его руками, мяли, пробовали на вкус и удовлетворенно качали головами. Первый снег на апостола Фому[2] обещал еще сорок относительно теплых дней до настоящей зимы, а то, что снег был сухим, являлось для них залогом благодатного и теплого лета!

В монастырской трапезной в тот день, как и во всех московских домах, на столах лежали свежеиспеченные караваи хлеба. Кусок хлеба был первым, что обязан был съесть тем утром каждый обыватель, чтобы принести в дом изобилие и сытость на предстоящую зиму. На Фомин день едва ли не законодательно запрещалось иметь пустые столы. Они должны были ломиться от яств. Чем пышнее застолье, тем сытнее зима!

Еще этот день был весьма хорош для составления планов на будущее, а сон был легкий, простой и хорошо запоминался. Ежели это было не так, то стоило поразмыслить почему. Ведь внутри сновидения скрывается тайный смысл, который может открыть глаза на важные вещи. Единственные люди, кому праздник не сулил никакой прибыли, были московские брадобреи, ибо считался он не самым лучшим днем для стрижки и наведения красоты.

Отстояв утреню и отведав в трапезной тушеные овощи и свежую выпечку с куриным мясом, Феона и Афанасий распрощались с Крестовоздвиженской обителью, что на Острове подле Смоленской, и отправились в обратный путь до Троицкой лавры. Их лохматый желто-пегий битюг, давно уже застоявшийся в монастырском стойле, тем не менее оказался не сильно рад, когда на него вновь надели жесткую сбрую и запрягли в повозку. Взбрыкнув пару раз и получив от могучего Афанасия увесистый шлепок по крупу, от которого невольно присел на задние ноги, меринок тут же смирился со своей участью и, покорно прядя ушами, выкатил телегу за ворота монастыря.

Миновав Аптекарский двор, телега выехала на набережную Неглинки у кремлевской стены и покатила вдоль государевых кузниц. За Моисеевским монастырем потянулись бесконечные торговые ряды: охотный, мучной, хлебный. Несмотря на ранний час и выпавший снег, все ряды кишели народом и шла бойкая торговля. Московичи активно торговались, хотя и старались делать это степенно, не повышая голоса до базарного ора. В Фомин день, по обыкновению, запрещалось вести себя дерзко, громко разговаривать и даже смеяться. Нельзя было быть неоправданно щедрым и расточительным, но и чрезмерная жадность порицалась. Москвичи не то чтобы во все это верили, но традиции старались соблюдать.

Всю дорогу отец Феона выглядел хмурым и задумчивым, точно его беспокоило нечто, о чем он предпочитал не говорить своему приятелю. Афанасий какое-то время терпел, молча поглядывая на Феону, наконец, не выдержав, осторожно спросил:

– Ты чего, брат, такой скучный? Все думаешь об отце Дионисии?

Феона ничего не ответил. Афанасий подождал и продолжил:

– Слышал я от братии, что архимандрита в Новоспасский монастырь «на смирение отправили». Значит, его хотя бы уже не бьют! А еще говорят, что в Москву засобирался Иерусалимский патриарх Феофан, который к отцу Дионисию всегда благоволил, да бывший патриарх Филарет из польского плена ему письма с поддержкой шлет! Так что, может, еще обойдется? Дело, глядишь, пересмотрят, а настоятеля и справщиков на волю отпустят!

– Все так, брат, – согласно кивнул отец Феона, – только я о другом думаю. Дело у меня тут незавершенное осталось. Сам же взялся помочь, а теперь бросаю, не выполнив собственного обещания?

– Да ладно тебе, не переживай! – беспечно отмахнулся Афанасий. – Мы же ненадолго. Только поможем нашим в Лавре поляков побить и обратно!

Феона невольно улыбнулся той легкости и беззаботности, с какой Афанасий решал сложные вопросы.

– Вот смотрю я на тебя, Афоня, и понимаю, что значит выражение: когда здравый смысл преодолевает любые препятствия, простота их в упор не замечает!

Афанасий задумался и удивленно посмотрел на Феону.

– Это чего, брат? Ты сейчас меня дурнем назвал?

Ответить монах не успел. На Введенском мосту напротив Кузнецкой слободы образовался большой затор из телег и повозок. Вездесущие зеваки гудящим пчелиным роем облепили непрочные поручни моста с риском самим свалиться в реку и с интересом разглядывали что-то, находившееся в студеной воде Неглинки. Феона легко спрыгнул с облучка телеги и направился посмотреть, в чем причина задержки.

– Ты куда? – воскликнул Афанасий, хлестнув свободным концом вожжей по морде упряжной лошади, чей хозяин попытался провести свою повозку в и без того узкий проход между двумя телегами. В результате непонятно кому адресованный вопрос прозвучал весьма двусмысленно.

– Осмотрюсь! – не оборачиваясь, произнес Феона, пробираясь сквозь гомонящую толпу ротозеев, основу которых составляли крестьяне из близлежащих деревень и простолюдины из московских черносошных слобод.

– Жмура… жмура нашли! – восторженно вопили мальчишки, для которых любое происшествие, случавшееся в городе, было увлекательным приключением, пропустить которое являлось бы для них непростительным легкомыслием, равным разве что глупости.

– Смотри-ка, опять потопленник! – покачал головой круглолицый мужик со всклоченной, как старое мочало, бородой.

– Где? Где потопленник, Митька? – плаксиво вопрошал другой мужик, как две капли воды похожий на первого.

– Экий ты олух, братуха. Вон, за опору зацепился! Видишь? Кажись, малец перекинулся?

Бесцеремонно отодвинув плечом спорящих между собой братьев, отец Феона посмотрел вниз через перила. На пологом берегу Неглинки со стороны Пушечного двора божедомы Варсонофьевской скудельницы[3] и пришедшие к ним на подмогу решеточные сторожа крючьями пытались ухватить тело человека, застрявшее между мостовыми опорами. Мертвец, видимо, крепко зацепился одеждой за железный костыль и никак не поддавался, а лезть в холодную воду желающих среди скудельников и сторожей не нашлось. Оттого и возились столь долго, что успели собрать вокруг себя большую толпу. Наконец после долгих и тщетных усилий удача улыбнулась им, и запорошенное снегом тело получилось отделить от бревен опоры и подтащить к берегу.

Увидев для себя достаточно, отец Феона решительным шагом направился вниз, в сторону копошащихся на берегу людей. Он успел как раз в тот момент, когда тело вытянули на грязный берег и волоком оттащили под настил моста.

– Ни шагу дальше! – голосом, не терпящим возражений, рыкнул он на собравшихся под мостом. – Ничего тут не трогать!

Сторожа и божедомы с удивлением вытаращили глаза на дерзновенного монаха, разговаривающего так, будто всю жизнь только и делал, что отдавал приказы. Однако никто из них ни возразить, ни просто задать вопросы почему-то не решился. Отец Феона между тем, больше не обращая внимания на окружающих, присел на корточки перед утопленником. Ему сразу бросилось в глаза, что тело было слишком маленьким для обычного взрослого мужчины, но при этом слишком развитым для женщины или ребенка. Кроме того, одежда на нем была не совсем привычная. Так чаще одевались иностранцы, жившие в России. Взяв за сочащийся водой и пахнущий тиной рукав раскисшего в реке ярмяка, Феона перевернул тело на спину. Все лицо, руки и одежда мертвеца оказались изрядно выпачканными грязной жижей из прибрежной глины.

– Воды! – потребовал монах.

Один из сторожей без лишних вопросов схватил ведро и, наполнив его в реке, бегом вернулся обратно.

– Лей.

Феона рукой указал на труп. Сторож широко размахнулся и окатил тело с ног до головы.

Сразу после этого послышались испуганные возгласы за спиной монаха.

– Матерь Божья! Рожа черная!

– Никак анчутка? Сила бесовская!

В это время на берег тяжелой поступью спустился Афанасий и удивленно уставился на лежащего перед его ногами мертвеца.

– Узнаешь? – бросил быстрый взгляд на приятеля отец Феона.

– Мавр?

– Точно!

– Неужто сам потоп?

Феона распахнул полы ярмяка, подбитого волчьим мехом, и сразу на бурой от крови сорочке в области печени увидел рваную дыру, оставленную мушкетной пулей.

– Нет, брат, помог кто-то!

Монах строгим взглядом осмотрел сгрудившихся вокруг него решеточных сторожей.

– Кто у вас старший?

Смущенные мужики молча указали на своего товарища, одетого несколько лучше остальных.

– Ты?

– Земской ярыга[4] Ивашка Филипьев, – представился тот, с некоторой опаской глядя на двух монахов, по непонятной причине взявших на себя руководство расследованием, возражать против которого он не находил в себе ни сил, ни духа.

– Вот и славно, Ваня! Распоряжайся. Пусть твои чернослободцы мавра мертвого отвезут в ближайший съезжий двор и положат на ледник. Да пусть ничего не трогают и ничего не делают, кроме того, что я сказал. А сам ты со всех ног беги в Земский приказ, к Степану Проестеву, и зови ко мне.

– Я? К главному судье? – Ярыжка на глазах у всех задрожал от страха.

Проестев за весьма короткое время своего управления Земским приказом успел внушить каждому служителю благоговейный ужас, наподобие того, который испытывают кролики перед удавом.

– Ты, конечно. Кто еще? Ты же здесь главный. А будет упираться, скажи, Григорий Образцов зовет.

– Сам Образцов? – Голос Филипьева задрожал на самой высокой ноте. Казалось, еще немного, и он просто мог свалиться на землю без чувств.

Феона нахмурился.

– Хватит переспрашивать, Иван Филипьев, беги давай!

Острастки хватило, чтобы замутненное сознание вернулось в действительность. Через мгновенье, невольно озлобляя всех цепных псов Кузнецкой слободы, земский ярыга шустро сверкал пятками по Рождественке в сторону Воскресенских ворот Китай-города. Тем временем Феона посмотрел, как божедомы со всем тщанием и осторожностью, никак не характерными для них, грузили тело мертвого пигмея в сани, и обратился к Афанасию, молчаливо ожидавшему за его спиной.

– Ну что, брат, задержимся еще ненадолго?

Афанасий крякнул в кулак, улыбнулся и безмятежно пожал плечами.

– Ну, если ненадолго, то тогда, конечно, можно. Дело есть дело!

Глава 2

Государев кравчий с путем Михаил Михайлович Салтыков с утра находился в дурном настроении. Началось с того, что по дороге в Аптекарский приказ, сразу за Чудовым монастырем и большим двором ненавистного Салтыковым боярина Федора Ивановича Шереметьева, Мишку атаковала большая стая ворон, дружно слетевших с крытого осиновым лемехом купола церкви Христофора Псеглавца. При этом подлые птицы совершали свои богомерзкие поступки явно намеренно и безбоязненно гадили с безопасной высоты на сановника с такой невероятной точностью, что вынудили того спасаться бегством под обидный смех шереметьевских челядинцев, облепивших ради потешного зрелища все заборы господского двора. Впрочем, положение Салтыкова стало еще хуже, когда на Соборной площади шкодливая стая изрядно увеличилась за счет ворон, издавна обитавших на чердаке церкви Рождества Богородицы и колокольни Ивана Великого!

Потеряв парчовую мурмолку, перемазанный с головы до ног, Михаил Салтыков тремя богатырскими прыжками заскочил на красное крыльцо и, ввалившись в сени приказа, в смятении захлопнул за собой дверь, испуганно привалившись к ней спиной, точно опасаясь, что дурные птицы последуют за ним. Столь необычный и достойный сожаления облик начальника так сильно поразил дремавшего в сенях приказного сторожа, что он, не найдя ничего лучше, произнес, скорбно качая головой:

– Вороны в стаи сбиваются. Старики говорят – к ненастью!

– Дубина!

Салтыков, брезгливо морщась, скинул с плеч узорного бархата шубу на подкладе из сибирского соболя.

– На, вон, лучше от говна почисть! И умыться помоги.

Не успел Мишка толком ополоснуться студеной водой из ушата, стоявшего под лестницей в глухом подклете Аптекарского приказа, как его уже отыскал насквозь пропахший краской и олифой подьячий Вьялица Потемкин.

– Михайло Михайлович! – затянул он свое, почему-то всегда нудное и многословное витийство. – Никак не можно распоряжение твое выполнить. Поскольку желание твое дерзкое брожение в умах иноземных врачей вызвало с разными демаршами словесными и писанием челобитных на имя государя. Царский наказ нужен, иначе никак!

– Какое распоряжение? Какой наказ?

Салтыков недовольно поморщился, яростно натирая холщовым рушником лохмы всклоченных волос.

– О чем ты говоришь?

– Скорее не о чем, а о ком. Об арканистах[5] английских. Дие и Келли.

– А что с ними не так?

– Да, пожалуй, все!

Вьялица, сдвинув на брови суконный наплешник, растерянно почесал затылок.

– Приглашение на службу ко двору покойный дьяк Третьяков не подписал, а без согласования Посольского приказа и наши врачи экзамены прибывшим проводить не желают. Говорят, бумаги подозрительные!

– Бумаги? – Салтыков насторожился и бросил мокрый рушник на плечо сторожа. – Это правда?

– Как сказать? – помялся Потемкин. – Подорожные и рекомендательные письма я проверял. Они настоящие. А вот медицинские сертификаты и дипломы об образовании врачей иноземных вдруг смущать стали. Костоправ Иоганн Бальцер и аптекарь Годсений вообще сомневаются, те ли это люди, за кого себя выдают? Они утверждают, что Артур Дий больше десяти лет имеет медицинскую практику в Лондоне и никуда без личного разрешения короля Якова уехать не может.

Известие о смуте в стенах вверенного ему приказа напугало и без того не сильно отважного царедворца. Тревожная жизнь при дворе приучила Мишку к серьезному отношению к угрозам его драгоценной жизни, какими бы неочевидными они ни казались на первый взгляд. Салтыков знал простую истину – неотвратима только опасность, которой пренебрегают!

– Как с цепи сорвались! – нахмурился Салтыков и гулко постучал пальцами по своему округлому животу. – Все из-за моего добродушия, – добавил он убежденно. – Мягкий я все же человек! Нельзя так.

Искушенный и многоопытный подьячий едва заметно ухмыльнулся в козлиную бороденку и развел руками.

– Государь мой! Ты же сам виноват!

– Я?

– Хотел назначить Дию годовое жалованье в 250 рублей, да «на стол» еще по 72 рубля положить! Это, между прочим, 1114 рублей серебром, в то время как Валентин Бильс, будучи архиатром[6] царя, от казны 860 получает! Кому такое понравится?

Салтыков шмыгнул носом и, прищурившись, косо посмотрел на подьячего.

– Потемкин, ты чего мне разнос учинил? Есть что предложить – предлагай!

Тщедушный подьячий на всякий случай опасливо отстранился от начальника.

– Я чего думаю, Михайло Михайлович? Арканисты ведь не врачи. Герметика, тетрасомата[7], эликсир жизни – это ведь о другом!

– Ну и?

– Неплохо выяснить, они врачевать умеют?

– Не переживай, подьячий, – хищно осклабился Салтыков. – Раз алхимические тинктуры готовят, то и с медицинскими справятся.

Мишка помолчал, размышляя, а потом добавил как бы для себя:

– Я тебе так скажу, Потемкин, по части всяких диковинных пилюль и волшебных пастилок этот Дий любого аптекаря за пояс заткнет!

Утверждение Салтыкова не было голословным. Он уже пользовался услугами Артура Ди в области весьма сокровенной и доверительной, о которой не принято было распространяться на людях. Средства, приготовленные достопочтенным мастером, возымели на Мишку самое животворное действие, а больше ему никаких доказательств и не требовалось.

– Равных ему нет! – добавил он убежденно.

– Вот и хорошо, коли так! – неожиданно обрадовался подьячий. – Возьмем их в приказ алхимистами![8] У нас как раз двоих не хватает! Названия схожи. Никто даже вникать не будет!

– Подумаем! А какое у алхимистов денежное содержание?

– Тридцать цесарских ефимков.

– Так себе деньги. Как у простого полкового попа! Навряд ли согласятся?

Потемкин безразлично пожал плечами.

– Вот сам и спроси их, Михайло Михайлович! С утра в передней околачиваются. Тебя ждут!

Потемкин приблизил свое рябое лицо ближе к лицу Салтыкова и, сделав брови домиком, понизил голос до полушепота:

– Я тут подумал, зачем им вообще золото, если они сами его делают да еще обещают государя им засыпать? Несуразица какая-то! Это либо проходимцы и плуты, либо малахольные безумцы! Что из этого лучше, даже не знаю.

Салтыков натянуто улыбнулся и недовольно отстранился от подьячего, не вынеся резкого запаха печеного лука, олифы и свинцовых белил.

– Бог даст, во всем разберемся!

Он невольно приложил руку к груди, нащупав под бархатным охабнем черный полированный камень, переданный ему магистром Ди во время сеанса черной мессы в качестве подарка от девочки-эльфа по имени Мадина.

– Значит, ждут, говоришь? – переспросил Салтыков Вьялицу и решительным шагом направился к лестнице, ведущей из глухого подклета в парадные сени Аптекарского приказа.

Глава 3

Алхимики давно устали ждать Салтыкова. Они бесцельно топтались в передней, греясь у жарких печей, сложенных по сторонам арочного прохода, ведущего в большую горницу, служившую приемной и рабочими покоями приказного судьи. Англичане на этот раз не производили впечатления спустившихся на землю небожителей, каковыми они всегда пытались казаться при любых обстоятельствах. Напротив, застигнутые врасплох, они выглядели растерянными или чем-то серьезно обеспокоенными, но, заметив входящего в помещение Салтыкова, разом приосанились, изобразив непроницаемую надменность на холеных, до синевы выбритых лицах.

Всем видом показав, что не заметил внезапной перемены в настроении англичан, лукавый Салтыков постарался пленить гостей лицемерной любезностью и напускным добродушием, но сделал это так ходульно и приторно, что более молодого и впечатлительного Келли невольно передернуло от отвращения.

– Доброго здоровья, любезные мои государи! Признаться, не ждал вас сегодня!

Прежде чем англичане успели ответить вежливостью на вежливость, Мишка Салтыков вдруг всполошился и горестно всплеснул руками, словно безмерно корил себя за неуважение к посетителям.

– Да что же это я, в самом деле? Прошу, господа!

Войдя в приемную, Салтыков хмурым взглядом изгнал из нее младшего подьячего, переписывавшего за столом приказные документы, после чего взмахом руки позвал алхимиков.

– С чем пожаловали, господа?

– Милорд, – произнес Ди с глубоким поклоном, – осознавая бесчисленность забот и великих дел, коим вы посвящаете свою жизнь на службе его величества, мы скромно не напоминали о себе, со всем почтением ожидая, когда об этом предмете заведет речь ваша милость. Но даже ангельское терпение имеет предел. Ваше вельможное покровительство родило в нас великую веру и спокойствие. Нам хотелось бы и впредь связывать все свои надежды только с вашей прекрасной, щедро одаренной достоинствами особой, именно поэтому сегодня я со всем смирением осмеливаюсь напомнить о существующих между нами договоренностях, кои до сих пор не были выполнены. Это обстоятельство вселяет печаль и уныние, ибо дальнейшее существование в бездействии делает наше пребывание в этой стране лишенным всякого смысла!

Выслушав выспренную речь англичанина, Салтыков и ухом не повел.

– О каких договоренностях идет речь?

– Об аудиенции у его величества!

– Помилуйте! Когда я такое обещал?

Лицо Ди вытянулось от замешательства.

– Простите, милорд, что вы сейчас сказали?

Ловко изображая искреннее недоумение, начальник Аптекарского приказа выпучил глаза и развел руками.

– Иисусе Христе! Когда я мог такое обещать?

Лицо Салтыкова светилось искренностью и сочувствием к посетителям, не оставлявшим сомнений: Мишку просто так на кривой козе не объедешь!

– Никогда я такого не говорил, государи! – добавил он с мягкой улыбкой.

Пораженные впечатляющей «забывчивостью» царского вельможи, англичане, неловко переступая с ноги на ногу, в смятении переглянулись. Совсем не такой виделась встреча с, казалось, крепко севшим на их магический крючок скудоумным сановником.

– Прием у государя – это вам что, кулич на Пасху? – отчитывал Мишка своих несообразительных посетителей. – У нас послы великих держав по году ожидают приема у царя. Опять же они не с пустыми руками, а с дарами идут! А без подношений могут и взашей погнать! У нас с этим строго!

– Но вы же сами…

– Что я? О чем разговор? Вы говорили, что сварите для государя столько золота, сколько он пожелает! Ну так в чем дело? Варите!

Невысокий Салтыков, склонив голову набок, испытующе взглянул на долговязых англичан, все еще пребывавших в смущении от услышанного.

– Поставлю вас алхимистами в Приказ. На хорошие деньги! Дам помещение на Смоленской[9]. И с Богом! Наварите золота, тогда и царь захочет на вас взглянуть!

Ди нахмурился и, скрестив руки на груди, горделиво вскинул холеную голову.

– Милорд, мы с магистром Келли – адепты тайного знания, а не уличные шарлатаны! Мы не ищем золото, мы ищем истину!

– Это какая истина, которая дороже золота? – усмехнулся Салтыков. – Мне она на кой? По чести сказать, не понимаю я вас. А если я кого не понимаю, я того опасаюсь!

– Нашей целью в конечном счете является взятие на себя ответственности за страдающую материю и человека. Наша задача – сотрудничество с Божественным Светом ради ускорения развития всего человечества и возврата его в первозданное состояние! Сиречь к Богу!

– Я должен в это поверить?

Ди посмотрел на бесстрастное лицо Салтыкова и задумался. Впрочем, размышлял он недолго. Лицо чародея вдруг прояснилось, и на губах заиграла снисходительная улыбка.

– Я вас понял, милорд! Сэр Эдвард, – обратился он к компаньону, – будьте любезны, ларец!

Эдвард Келли, изобразив на своем изнеженном, невероятно женственном лице нечто вроде многозначительной гримасы, величавым жестом передал товарищу небольшой ларец из африканского гренадила[10], размерами едва ли больше одного фута на шесть дюймов. Толщиной ларец не превышал трех дюймов, но чувствовалось, что для своих размеров весил он весьма внушительно.

– Мой драгоценный господин, слова благодарности за небольшие услуги и доброту легко слетают с языка, но великая благодарность за великое благодеяние остается немой и лишь переполняет сердце. Я прошу вас принять от двух скромных философов малую толику того, что мы сможем дать вам в обозримом будущем, и заклинаю впредь не оставлять нас без своего благосклонного внимания и благодетельного покровительства!

Весьма сдержанно выслушав очередную цветистую тираду алхимика, Мишка тем не менее охотно принял подарок и, откинув крышку, завороженно впился глазами в содержимое шкатулки. Внутри на нежно голубом бархате лежали слитки золота, ослепительным блеском своим лаская взгляд сиятельного корыстолюбца и стяжателя.

– Это то, о чем я думаю? – сглотнув слюну, спросил Салтыков вмиг охрипшим голосом.

– Да, милорд! Это оно, настоящее философское золото!

– И много его у вас?

– Увы, это все, – пожал плечами Ди. – Обстоятельства непреодолимой силы не позволяют нам в ближайшее время приступить в Великому Деланию.

– Это почему?

Мишка недоверчиво прищурился и прикусил нижнюю губу.

– Видите ли, сударь! Процесс трансмутации слишком сложен. Он принимает во внимание все ритмы Великой Книги Природы: времена года, расположение планет, земной, лунный и солнечный магнетизм, которые пока не благоволят Magnum opus[11] и получению магистерия!

Эти сложные для разумения простого обывателя слова нимало не убедили Салтыкова. Видя тень разочарования на его челе, алхимик поспешил ободрить и успокоить не в меру мнительного сановника.

– Господин! Вы никоим образом не должны беспокоиться по этому поводу. Время скоротечно и переменчиво! А кроме того, у нас с магистром Келли есть чем поразить воображение юного царя и без алхимических опытов.

Салтыков задумчиво постучал пальцами по крышке ларца и согласно кивнул.

– Хорошо, судари мои. Я устрою вам встречу с государем. Но вы должны помнить, где находитесь. Россия – православная держава! Алхимия, как и магия, у нас карается смертью. Поэтому прием будет не в Кремле. Вот мое условие: никаких посторонних людей, никаких любопытных глаз! Я сам сообщу, когда придет время.

Ди и Келли многозначительно переглянулись и, не сговариваясь, отвесили Салтыкову глубокие поклоны, обмахивая края ботфортов плюмажем своих шляп.

– Чудесно, милорд! – воскликнул молчавший весь разговор Эдвард Келли. – Трудно пожелать чего-либо лучшего! Ангельская магия, адептами коей, как вы знаете, мы являемся, не терпит лишней огласки и суеты. Это может только навредить!

– Я полностью согласен с магистром Келли. Нам не нужны свидетели! – добавил Артур Ди, и глаза его грозно блеснули.

Глава 4

Тяжелой поступью уставшего рейтара главный судья Земского приказа Степан Проестев вошел во двор съезжего двора на Сретенке. Объезжий голова Петр Иванович Шилов встретил своего начальника у ворот с умильной искательностью и безмерным почтением на рябом лице. За его спиной вытянулись в струнку, не смея даже дышать, три чернослободца Сретенской сотни Мишка Чудов, Петрушка Любимов и Оська Петров, служившие при дворе караульщиками.

– Где Образцов? – исподлобья взглянув на Шилова, хмуро спросил Проестев.

– На леднике, Степан Матвеевич.

– Чего делает?

– Не знаю. Никого туда не пускает, кроме своих. Говорит – тебя ждет!

– Ладно, коли так, – хмыкнул Проестев, – показывай дорогу.

Объезжий голова засуетился.

– Одел бы кошулю[12], Степан Матвеевич, – воскликнул он, корча зверские рожи в сторону своих подчиненных, – холодно там!

Оська Петров первым догадался, что нужно делать, и, сбегав в избу, вернулся со своим задубевшим от времени козлиным кожухом.

– Эка! – ухмыльнулся Проестев, постучав согнутым пальцем по тулупу, – как броня. Саблей не пробьешь!

– Зато тепло! – осклабился Оська, накидывая кожух на плечи грозного начальника, и исподволь метнул победоносный взгляд на своих менее догадливых сослуживцев.

Следуя за Шиловым, судья спустился в подклет и, пройдя несколько шагов, остановился у небольшой закрытой изнутри двери.

– Я же говорил, – пожаловался объезжий голова, – никого не пускают!

Проестев молча со всей силы ударил кулаком по двери, сделанной из крепких лиственничных досок. В ответ дверь почти не шелохнулась. Только металлические петли гулко звякнули в тиши подвала.

– Кто? – послышался недовольный бас Афанасия.

– Проестев.

Дверь почти беззвучно отворилась, пропустив начальника Земского приказа внутрь, и захлопнулась перед носом Шилова, попытавшегося пройти следом. Объезжий голова смущенно откашлялся и, обернувшись, заорал на чернослободцев, столпившихся в узком проходе хозяйственного подклета:

– Чего приволочились? Не на ярмарке! Работать идите, дармоеды!

Внутри ледника было по-настоящему холодно. Искрился пар от дыхания находившихся в помещении людей. Изморозь и твердый ледяной налет на стенах. Тонкий слой белого, хрустящего под ногами инея лежал на мху и опилках, густо покрывавших тяжелые плиты речного льда, вплотную сложенные боками друг к другу. Это невольно вызывало в сознании чувства нереальности, сна, игры воображения, где за обычной дверью человека могла ждать волшебная ледяная пещера, охраняемая тенями грозных старых богов, истинных намерений которых простому смертному ни узнать, ни понять не представлялось возможным.

Впрочем, начальник Земского приказа был человеком здравомыслящим. Любую блажь и суеверные страхи он отметал как необоснованную бессмыслицу, а потому, стряхнув со своих век невольно нахлынувшее наваждение, он с любопытством огляделся по сторонам. В комнате помимо него оказалось еще двое. Отец Феона и отец Афанасий. Из-за лютого холода, царящего в помещении, они были одеты в овчинные тулупы и лисьи малахаи, что никак не мешало теплолюбивому Афанасию самыми вычурными выражениями проклинать не любимые им стужу и мороз.

– Долго же ты шел сюда, судья! – согревая дыханием побелевшие пальцы рук, проворчал монах, смерив Проестева колючим, неприветливым взглядом.

Тот предпочел не отвечать на выпад недовольного инока и, молча пройдя мимо, подошел к отцу Феоне.

– Ну, Григорий Федорович, показывай, чего ты там из Неглинки выловил. Надеюсь, оно того стоит?

– Пойдем!

Феона резко развернулся на каблуках и направился к узкой каменной лестнице в дальнем углу ледника. Лестница вела в другое помещение, находившееся на пол-аршина выше. В нем было значительно теплее, чем внизу, однако все еще достаточно прохладно, чтобы оставаться в теплой одежде.

Посередине небольшой комнаты на возвышении, сколоченном из толстых досок, находился ледяной короб, закрытый сверху дикой крашениной[13]. Чуть поодаль стоял небольшой стол, заваленный грязной ветошью и хирургическими инструментами. У стола вполголоса о чем-то беседовали два совершенно незнакомых Проестеву человека. Старший, седой как лунь мужчина иконописного образа, носил простую иноческую однорядку, поверх которой был накинут олифленный емурлук[14], обычно применявшийся костоправами-резальниками, дабы не испачкать одежду, в то время когда они «пульки из ран вымали, раны лечили и кости ломаны правили». Второй, совсем мальчик, с глубоким, пытливым взглядом, был одет в кафтан полка стрелецкого головы Михаила Свищева. Оба были так увлечены беседой, что, кажется, даже не заметили появления нового человека.

– Это кто? – кивнул Проестев в сторону незнакомцев.

– Отец Артемий и его ученик Первой Петров[15]. Они нам помогать будут!

Проестев скривился, точно кислицу надкусил.

– А что, иноземных врачей не нашлось?

Отец Феона с удивлением посмотрел на судью.

– Инок Артемий – лучший костоправ, которого я знаю! Его сам покойный государь Федор Иоаннович привечал! Кого еще тебе надо?

Проестев нахмурился и сердито зарычал, точно пес, у которого попытались отобрать любимый мосол.

– Я знаю закон! – процедил он сквозь зубы. – Костоправ может вскрывать как живое, так и мертвое тело только под строгим наблюдением и руководством «истинных врачей»[16].

Теперь настала очередь нахмуриться отцу Феоне.

– На поле боя кто спрашивает у лекаря диплом врача прежде, чем он окажет помощь? Ты, Степан Матвеевич, сейчас не в анатомическом театре Падуи. Тут Москва! И случай не тот, чтобы болтать о нем каждому встречному…

– Не переживай, судья! – усмехнулся старый лекарь, уставший следить за перепалкой бывшего и настоящего начальников Земского приказа. – Мы тоже «Галиново на Панкрата»[17] читаем, так что в медицине худо-бедно разбираемся. Опять же секцию тела производят резальники, а иноземные врачи, никогда стрекало[18] в руках не державшие, и близко к секционному столу не подходят, при этом деньги только за погляд берут, и немалые! Какие тебе еще резоны нужны?

– Ладно, уговорили, – как от назойливых мух, отмахнулся от них Проестев, – показывайте, что у вас?

Лекарь кивнул помощнику. Молодой стрелец аккуратно взялся за края холста, накрывавшего ледяной короб, и осторожно стащил его на пол. При виде содержимого короба судью невольно передернуло.

– Тьфу! Вот же работа! Как свинью разделали…

Преодолев первое отвращение, он принялся внимательно рассматривать труп пигмея.

– И чего в нем особенного, если не считать, что мелкий мавр помер явно не от того, что подавился косточкой от вишни? – пожал он плечами.

– Ты много в Москве мавров видел?

– Я их вообще не видел!

– А я видел именно этого. Он прятался в рундуке кареты какого-то англичанина.

Феона проявлял заметную настойчивость, но Проестев по-прежнему стоял на своем.

– Прятаться в ящике – не преступление, тем более не повод к душегубству.

– А ты подумай? Скорее всего, ввезли его к нам тайно, и никаких проездных бумаг на него нет. Ни к чему не приписан, ничем не занимается. Кто он? Зачем приехал? Что собирался делать? С учетом писем, изъятых у Третьякова, положение наше может оказаться весьма опасным!

– Думаешь, это Голем?

– Нет, не думаю. Это было бы слишком просто, но какое-то тайное дело, связанное с этим Големом, он, безусловно, мог выполнять. Нам надо выяснить – какое? Англичане – люди обстоятельные. Просто так они ничего не делают.

Феона повернул голову в сторону лекаря, пристойно не влезавшего в чужой разговор и спокойно ожидавшего возможности высказаться.

– Отец Артемий, что скажешь по поводу тела? – обратился к нему Феона.

Костоправ открыл один из ящиков лекарского лагалища[19], наполненного самыми разнообразными инструментами, и взял в руки внушительное кроило[20]. Используя нож как указку, он острым концом откинул часть вскрытой брюшины, выставив на общее обозрение непривлекательные внутренности трупа.

– Что сказать? Подстрелили бедолагу из обычной пищали. Пуля попала в печень и задела желчный пузырь. Я думаю, что пороховой заряд был неполный либо порох отсырел. В любом случае очевидно, что пищалью пользовались не часто. Думаю, хозяин либо гражданский, либо отставной стрелец.

– С чего это ясно?

Феона оторвал взгляд от протянутой ему Петровым пищальной пули, в которой для него не было ничего примечательного. Старый лекарь осекся на полуслове и понимающе улыбнулся.

– Стреляли с довольно близкого расстояния. Об этом говорят следы сгоревшего пороха, оставшиеся на одежде, и часть пенькового пыжа, застрявшего в ране. Если бы с пищалью было все в порядке, то человека должно было продырявить насквозь, а тут рана в один сотенник[21] и в глубь едва ли два вершка. Мякоть печени не размозжилась на куски, а только потрескалась.

– Значит, он не сразу Богу душу отдал? – задал вопрос Проестев, бросив взгляд на грязную, окровавленную ветошь, разложенную лекарями на столе.

– Отнюдь! – согласно кивнул Артемий. – Ему хватило сил и времени сделать себе крепкий обяз[22].

Лекарь указал на куски окровавленного полотна, распущенного лентой от подола сорочки, отвердевший, как камень, грязный комок вамбака[23], нащипанного из подклада армяка, и куски рыхлой суконной покроми, покрытой жирными желтыми пятнами, сохранившими на себе скверный запах, несмотря на очевидно долгое пребывание в холодной воде.

– Хочу добавить, сделал он это умело, видимо, в медицине разбирался и даже мальхан[24] при себе имел.

Артемий мазнул пальцем по покроми и поднес его к носу Феоны.

– Понюхай сам! Медвежий жир, винный уксус, белый ладан… что еще, не разберу. Сложный состав!

– Может, его кто-то другой перевязал? – предположил отец Феона, вежливо отстранив от своего лица дурнопахнущий палец костоправа.

– Это вряд ли, – пожал плечами лекарь, вытирая руку о фартук, – судя по всему, один он был.

– Может, еще скажешь, как он хвост откинул? – с сомнением на лице произнес Проестев, из простого любопытства взяв со стола клещи с говорящим названием «журавлиный нос».

– Хвост? – удивился Артемий, забрав из рук судьи ценный инструмент, и поспешил закрыть его в ящике лекарского лагалища.

– Я спрашиваю, как помер, знаешь?

– Тут никакой тайны. Умер он не от пули и совсем не там, где был подстрелен. После первого прибоя[25] мавр, видимо, куда-то направился, но сказалась большая потеря крови. На мосту силы его окончательно покинули, он упал в реку и утонул.

– Утонул?

Лицо Проестева вытянулось от удивления, сделав его еще больше похожим на породистого жеребца.

– Да, утонул, – подтвердил лекарь. – В его легких полно воды. Если бы он умер до падения в реку, то воды в них вообще бы не было.

Проестев потеребил себя за кончик носа, точно собирался чихнуть.

– Интересно! При нем было что-нибудь? Вещи, деньги?

– Ничего! – покачал головой Феона. – Точно кто позаботился об этом!

Монах и судья многозначительно переглянулись, но отец Артемий еще не закончил удивлять их сегодня.

– Вот еще, государи, – высказал он свое последнее наблюдение, – обратите внимание на руки мавра. Они все покрыты плохо зажившими шрамами. Это не простые ожоги. Я уже видел такие раньше. Эти ожоги алхимические! Значит, покойный был знаком с архимагией![26]

– Час от часу не легче! – досадливо крякнул Проестев. – Черный чародей! Что делать будем, Григорий Федорович? Чует мое сердце, неспроста эта рожа здесь объявилась!

– Согласен, Степан Матвеевич. Подумать надо! Что-то происходит, чего мы не знаем.

– А можно я?

Не участвовавший до сих пор в разговоре ученик лекаря подал голос и вышел вперед, слегка смущаясь своей дерзости.

– Говори, юноша, – милостиво кивнул Артемий, с интересом глядя на своего ученика.

– Учитель, ты ничего не сказал о шве скорняка под нижней губой. Такой же еще на носу, только тот менее заметный.

Лекарь озадаченно посмотрел на молодого стрельца и едва ли не бегом, несмотря на почтенный возраст и духовный сан, приблизился к ледяному коробу. Крепкой, жилистой рукой без всякого почтения к хладному трупу он схватил мавра за нижнюю губу и, вывернув наружу, едва не оторвал, внимательно разглядывая. После чего та же участь постигла и нос покойного. Не останавливаясь, лекарь обследовал лоб, щеки и плечи мертвеца, видимо, в конце концов оставшись весьма довольным увиденным.

– Молодец, мальчик! – удовлетворенно покачал он головой и отошел в сторону от помоста. – Вот что значит молодые глаза!

– И что же это значит? – переспросил его отец Феона.

– У этого тела когда-то отрезали нижнюю губу и кончик носа!

От такого неожиданного заявления Феона едва не лишился дара речи.

– Что? Ты хочешь сказать, что они сами обратно отросли? Так не бывает!

– Верно, не бывает! – согласился старик. – Только вот лет сто пятьдесят назад жила в Катаньи на итальянском острове Сицилия семья лекарей по фамилии Бранко. Отец и сын славились тем, что успешно делали операции по восстановлению таких частей тела, как нос, уши и губы. Для этого они использовали куски здоровой кожи и мяса со лба, щеки и плеч. Что мы и видим на этом трупе. После них этот способ стал называться итальянской пластикой. Впрочем, тайну свою они никому не раскрывали, считая ее семейной.

– А сейчас есть кто-то, кто мог бы сотворить подобное?

Отец Артемий задумался.

– Говорил мне врач Полиданус, что в Италии, в Болонском университете, преподавал один профессор по имени Каспар Тальякоцци. Сей профессор, по его словам, владел итальянской пластикой даже лучше семейки Бранко. Только было это двадцать лет назад. Жив ли еще тот врач, одному Богу ведомо. И вот еще: надо понимать, что стоит такая операция немалых денег. Только богатый человек способен заплатить за нее, а мавр – потасканный босяк из обычной дворовой прислуги. Ему такое не по карману!

Теперь настала очередь задуматься отцу Феоне и Проестеву.

– Что имеем, Степан Матвеевич? Тело со следами насильственной смерти, принадлежащее тайно завезенному в столицу мавру, который, вероятно, был знаком с лекарским делом и алхимией! Судя по отметинам на лице, покойный ранее уже не раз сталкивался с правосудием.

– Думаю, нос ему отрезали отнюдь не из-за пристрастия к табаку[27], – вставил свое слово отец Артемий. – У него легкие, как у младенца!

Феона бросил отрешенный взгляд на лекаря и слабо отмахнулся.

– Его привезли англичане, а они курят поголовно. Причина наказания нам пока неизвестна. Очевидно одно, кто-то богатый и влиятельный не пожалел средств на лечение этого обшмыги и татя! Однако, когда того застрелили, он или они не проявили никакого желания отыскать тело или заявить о пропаже. Не странно ли? Если не учитывать, что все, связанное с этим человеком, делалось тайно и огласке не подлежало!

– Загадочная история! – согласился Проестев. – Надо срочно узнать, кто такой, с какой целью прибыл в Москву и кем убит? Чувствую что-то за всем этим зловещее! Ты мне поможешь?

Отец Феона зябко потер ладони друг о друга и осторожно согласился.

– Пожалуй, останусь ненадолго.

– А что, хотел уехать?

– Поляки опять лавру осадили. Хотели с отцом Афанасием нашим пособить!

Монах обернулся и громко позвал друга, все это время мирно дремавшего в углу комнаты:

– Афанасий… Афанасий?

Афанасий открыл глаза и осоловело огляделся.

– А? Чего?

– Я остаюсь. Ты со мной?

– Спрашиваешь? Один, без меня, ты же пропадешь!

– Вот и славно! – улыбнулся пылкости преданного друга отец Феона и, привлекая внимание Проестева, дернул за рукав кожуха, наброшенного на его плечи.

– Степан Матвеевич, распорядись, пусть Степанов принесет мне отписки всех объезжих голов за последнюю седмицу. Мысль у меня появилась. Хочу проверить!

– Пришлю, – кивнул Проестев, – только без Степанова.

– Как так? А что с Ванькой?

– Сидит в холодной!

– И долго сидеть будет?

– Пока не прощу!

– Что же он натворил?

Проестев досадливо поморщился, видимо, не сильно горя желанием рассказывать Феоне о проступке своего дьяка, но монах и тут проявил настойчивость.

– Отдал Степанов письма Третьякова капитану Андрюшке Мутру, – нехотя сознался судья, – а после того, как Андрюшку убили, ночью пришли в его дом двое с масками на рожах и все письма забрали. Ванька, дурак, даже списки с документов не снял. Так отдал. Торопился!

– Вот как? – произнес отец Феона, задумчиво скрестив руки на груди. – Кажется, дело становится нескучным и весьма любопытным!

Глава 5

Ранним утром четверга, в канун дня памяти преподобной Пелагии Антиохийской[28] неприметный экипаж молодого государя в сопровождении десятка верховых стрельцов из стремянного полка покинул царский двор. Направлялся Михаил в Богоявленский монастырь, сильно пострадавший шесть лет назад от противостояния между ополченцами князя Пожарского и польско-литовскими войсками, бившимися между собой за обладание Китай-городом. Тогда от деревянного монастыря остались одни дымящиеся головешки, и уже год царь лично присматривал за возведением новой обители. Ее стоявшие в строительных лесах кирпичные стены тянулись теперь от Никольской улицы почти до самой Ильинки.

Неожиданно у колокольни Ивана Великого карета государя, вместо того чтобы двигаться по Спасской улице в сторону Фроловских ворот, свернула в Константиновский переулок и, проехав мимо развалин взорвавшегося в девятнадцатом году[29] Оружейного двора, выехала из Кремля через Константиновские ворота.

Прогромыхав по деревянному мосту через ров, отделявший Кремль от Китай-города, и оставив позади мрачную Пыточную башню, карета выехала на Пожар[30]. Сразу за мостом между собором Василия Блаженного и мытным двором на Спасской стояло приземистое здание государевой аптеки вместе с небольшим, огороженным глухим забором аптекарским огородом. При аптеке имелось неплохо оборудованное помещение, приспособленное для различных опытов. В нем помимо лекарств готовили краски, кислоты и другое сырье для мастерских Оружейной палаты и Пушкарского приказа. В деревянной пристройке, больше походившей на обычный сарай, работала небольшая гута[31], изготовлявшая аптечную посуду.

Старый привратник молча отворил створы ворот, пропуская царский экипаж и его сопровождение внутрь аптечного двора, после чего так же, не произнося ни слова, поспешил затворить их обратно. Возок еще не успел остановиться, как к нему уже со всех ног спешил Мишка Салтыков. Кубарем скатившись с красного крыльца аптеки, он подбежал к карете, оставляя на белой простыне выпавшего с утра снега смазанные отпечатки подошв щегольских желтых сапог.

– Государь!

Млея от чиновничьего восторга, Мишка рывком открыл дверцу кареты.

– Вот нечаянная радость!

– Как же так? – удивился молодой царь. – Мы вроде загодя договаривались? Иль обманул?

– Как можно, государь? – залебезил Салтыков, кланяясь в пояс. – Все готово!

Михаил, слегка постанывая, выбрался из кареты и помог выйти из нее царской невесте.

– Государыня, Мария Ивановна! – льстиво и лицемерно улыбнулся Салтыков и поклонился еще ниже, после чего осторожно заглянул в раскрытую дверцу.

– Более никого, как обещал, – ухмыльнулся царь. – Давай уже веди, показывай!

Вокруг не было ни души. Одному Богу известно, куда и по каким делам разослал в тот день начальник приказа работников аптеки. А трудилось здесь народу немало. Кроме аптекаря и двух цирюльников один садовник, четверо огородников, алхимист и несколько травников. Только старый седой сторож бесцельно слонялся около запертых ворот, робко поглядывая на царский возок. Оставив стрельцов охранять двор и двери, Михаил вместе с Хлоповой поднялись в мастерскую, оборудованную специально для спагирических[32] опытов. Салтыков шел впереди, указывая дорогу.

В мастерской, как и везде в доме, ощущалось недавнее присутствие человека. Тихо пыхтел на очаге медный перегонный куб. Грозно гудела топка алхимического атанора[33], кирпичная кладка которого скреплена была специальной водонепроницаемой мастикой из глины, лошадиного навоза и песка. Кругом стояли готовые к использованию терракотовые и медные реторты, стеклянные колбы и различные огнеупорные тигли. А вот людей не было!

Царь осмотрелся вокруг и молча сел за большой стол у косящатого окна с застекленным переплетом. По всему было видно, что все происходящее вызывало у него искреннее любопытство. В упорядоченной и строго организованной жизни русского государя не было места ничему, выходящему за рамки давно устоявшихся правил, но именно поэтому Михаил, тяготившийся жесткими канонами царского благочиния, охотно согласился на неожиданное предложение двоюродного брата, видя в нем лишь невинное приключение, не сулящее никаких осложнений в будущем. Вопреки своим же привычкам, в тот день он оказался по-мальчишески беспечен и опрометчиво беззаботен, чего никак нельзя было сказать, взглянув на его невесту.

Марию не то чтобы пугало предстоящее знакомство с иноземными алхимиками, однако чувства, владевшие девушкой, были далеки от безмятежного принятия происходящего как простой забавы. Особое дарование, с раннего детства тщательно скрываемое от посторонних глаз, позволяло ей чувствовать и видеть то, что другим было недоступно. На душе у девушки было неспокойно. Сердце необъяснимо ныло и томилось, чувствуя смутную угрозу.

– Мне что-то не по себе, государь! – тихо шепнула она на ухо Михаилу.

Царь улыбнулся и положил свою теплую ладонь на руки Марии, нервно сложенные замком у ее груди.

– Что с тобой? Все хорошо, милая?

– Не знаю, Миша! Не нравится мне это!

– А мне, напротив, занятно! Давай поглядим?

Михаил бросил вопросительный взгляд на Салтыкова.

– Ну, братеник[34], где же твои чародеи?

– Здесь, государь!

Мишка сделал успокоительный жест и, косолапя, подошел к открытому шкафу, заставленному стеклянными банками, глиняными горшками и деревянными коробами со всевозможными лечебными снадобьями. Еще раз обернувшись и мило улыбнувшись государю и его невесте, он натужно уперся плечом в стенку шкафа. Шкаф скрипнул и, дребезжа, сдвинулся с места, обнажив за собой зияющую пустоту потайного хода.

– Государь ждет! – напыщенно, как заправский дворецкий, произнес судья, дважды стукнув об пол своей позолоченной тростью с рубиновым набалдашником.

В комнату вошли два иноземца, одетых в скромную пуританскую одежду. На каждом был черный дублет, отороченный по швам белым галуном, бриджи и плащ из черного сукна, серые шерстяные чулки и черная войлочная шляпа с высокой тульей и широкими полями. Единственное отличие заключалось в том, что молодой носил белый отложной воротник и черные кожаные башмаки, а старший короткие серые сапоги с отворотами.

– Аглицкие мастера Дий и Келий, – широким жестом представил их Салтыков.

Оба алхимика, прижимая шляпы к груди, дружно склонили свои головы перед государем. Такая сдержанная пуританская благопристойность никоем образом не соответствовала этикету, принятому при царском дворе. Михаил нахмурился, сердито забарабанив пальцами по краю стола. Сообразив, что сильно недоработали с приличиями, Ди, а за ним Келли с грохотом повалились на колени, приложившись лбами к крашеным доскам пола.

– Государь, – произнес Ди, не отрывая взгляда от пола, – мы скромные адепты-философы, объятые благоговейным трепетом, уповаем на вашу милостивую благосклонность и покровительство! Известие, принесенное нам его светлостью, милордом Михаилом Салтыковым, родило в нас великую в том веру! Отныне мы будем связывать свои надежды только с вашей прекрасной, щедро одаренной всеми достоинствами августейшей особой…

Речистый Ди, глотнул воздуха и собирался продолжить, но Михаил любезно улыбнулся и прервал его властным жестом.

– Слишком много слов! Видимо, мой брат не предупредил, что искательство и мед хвалебный меня не трогают! Не стоит лицемерить и понапрасну источать незаслуженный фимиам. Салтыков обещал зрелище. Сказывал, будто можете превращать металл в золото? Помню, был у царя Бориса любимый чернокнижник, Михалка Молчанов, тоже горы золотые обещал, а потом предался Самозванцу и всю семью царскую убил.

– Что же с ним стало? – осторожно спросил женоподобный магистр Келли.

Царь скривил рот в усмешке.

– К общему удовольствию, зарезал его во время Московского восстания воевода Григорий Образцов! И никакое золото, ежели таковое имелось, ему не помогло!

– Искусство Великого делания не ограничивается одной лишь тетрасоматой[35], государь! – досадливо поморщился Ди, почувствовав в словах царя скрытую угрозу.

– Дело в том, – добавил он после короткой паузы, – что Великий магистерий совершенен! Он вечен в пламени, нерастворим в жидкостях. В нем содержится и золото, и серебро, но сие лишь малая часть божественной сущности пятого элемента, привлекательная исключительно для жалких профанов и безнадежных суфлеров. Философский камень един в двух, в трех, в четырех и пяти. Пяти, ибо он есть квинтэссенция; четырех, ибо включает четыре элемента творения; трех – поскольку является триединым принципом естественных тел; двух, ибо в нем суть двух сущностей философской ртути; одного – как выражения единого начала всех вещей, что были вызваны к бытию Словом, породившим мир!

– Сказать честно, я ничего не поняла! – поморщила прелестный носик Хлопова, слушая, как изворачивается хитрый англичанин, избегая прямого ответа.

– Значит, вы не можете делать золото?

– Любой адепт нашего уровня может это делать!

– Тогда зачем вам государь?

Ди замер и растерянно посмотрел на девушку. В наступившей тишине стало слышно гудение атанора и бурление в перегонном кубе никому, кроме аптекаря, не известного раствора.

– Прошу прощения, ваше высочество, объясните, что вы имели в виду? К сожалению, я еще недостаточно знаю ваш язык!

– Все просто! – пожала плечами царская невеста. – Если вы умеете делать золото, то зачем вам государь, а если не умеете, то зачем вы государю?

Царь весело расхохотался, громко, от всей души хлопнув ладонью по полированным доскам аптекарского стола.

– Мария всегда подберет нужные слова! Отвечай, коли есть что сказать?

– Великий государь! Философы, ищущие секрет философского камня, люди, как правило, бескорыстные, им не нужно богатство, ибо цели их возвышенные, но им нужно покровительство сильных мира сего. Во-первых, чтобы иметь защиту от посягательств на их жизнь и здоровье, а во-вторых, люди они, как правило, малоимущие, а Великое делание требует много времени и больших вложений, которые можно получить, только если заручиться протекцией августейших особ! Надеюсь, я ответил на вопрос благородной дамы?

Ди галантно поклонился Хлоповой, сделав это так изысканно, как только смог, после чего, невзирая на присутствие царя, бестактно впился в нее изучающим взглядом, точно хотел проникнуть в самые потаенные глубины ее сознания. С точки зрения благопристойности это выглядело как нарушение правил вежливости и приличия, что никоим образом не остановило зарвавшегося иноземца.

– Ваше высочество, – произнес он густым, обволакивающим сознание голосом, – так случилось, что мои глаза видят тщательно скрываемое! Я знаю тайны, которые люди не желают открывать даже своим близким. Много лет назад ангелы даровали мне такую возможность! Если миледи пожелает, я бы мог поделиться секретами, ниспосланными мне свыше! Вы понимаете, о чем я говорю?

Застигнутая врасплох откровениями англичанина, Мария вздрогнула и, повинуясь первому чувству, испуганно отпрянула назад. В следующий миг она взяла себя в руки, но было поздно. Ее короткая слабость оказалась замечена всеми присутствующими. Михаил вскочил на ноги и, свирепо вращая глазами, испустил крик, более похожий на рычание рассерженного зверя:

– Как смеешь, висельник?

Обескураженный Салтыков беспомощно затопал ногами:

– Ты что себе позволяешь?! Государь, я тут ни при чем!

Келли испуганно забился в угол и с тихим ужасом взирал на товарища, который, хотя и побелел, как снег за окном, но продолжал вести себя так, точно буря, бушевавшая вокруг, его совершенно не касалась.

– Великий государь и государыня!

Ди, выразительным жестом, преисполненным показного драматизма, прижал фетровою шляпу к груди, с грохотом упав на колени перед царем и Хлоповой.

– Казните меня, ибо вина моя безмерна, но прежде позвольте сказать слова в свое оправдание.

Ди вытер вспотевшую шею и лоб батистовым платком, вынутым из рукава дублета.

– Все произошедшее я отношу исключительно к моему слабому знанию языка и обычаев вашей страны, о чем безмерно сожалею! Я никоим образом ни словом, ни делом не желал оскорбить ее высочество, посему униженно прошу ваше величество поверить мне! Если государь милостиво согласится сохранить мою жалкую жизнь, я докажу свою преданность ему и ее высочеству многими знаниями и умением, коими обладаю, принеся тем большую выгоду!

– Встань! – повелительно кивнул царь, быстро остывший от гнева. – Мы верим, что так все и было!

Ди легко поднялся и мягкой, кошачьей походкой приблизился к царскому столу.

– Ваше великодушие не знает границ! – воскликнул он и, запустив руку за пазуху, вынул зажатого в кулаке жука-скарабея.

– Дабы искупить вину, хотел бы я преподнести миледи небольшой present… подарок! Безделицу, когда-то созданную Агостино Рамелли, учеником великого Леонардо да Винчи!

Ди с низким поклоном протянул скарабея царской невесте. Жук неподвижно лежал на ладони. Был он не больше двух вершков в длину. Черный, блестящий, весь лоснящийся от лака. Каждая деталь его тела от бугорчатой, словно кожей обтянутой спины до колючих лап и длинных усов была столь искусна, словно жук был живым созданием природы, а не копией, сделанной для пустой забавы знаменитым итальянским механиком!

Хлопова, плененная увиденным, положила хрупкую на вид игрушку на свою ладонь и, улыбаясь, протянула царственному жениху.

– Смотри, Миша!

В этот момент скарабей тихо загудел. Жесткие надкрылья с механическим щелчком раскрылись, выпуская наружу два крыла, прозрачные, как шелковая вуаль. Крылья, потрескивая, замахали с невероятной, почти незаметной глазу скоростью, и жук просто взлетел с ее ладони!

– Ой! Ай-ай! – воскликнула Мария, в смятении закрыв лицо руками.

Ее детский испуг был таким простодушным и непосредственным, что Михаил, сам пребывавший в замешательстве, невольно засмеялся. А скарабей, между тем, тихо жужжа, облетел комнату по кругу и вернулся обратно. Ди ловко поймал его на лету и с довольным видом протянул обратно девушке.

– Смею заверить, миледи, второго такого в мире не существует! А весь секрет – в этом маленьком предмете!

Ди присовокупил к жуку бронзовый ключик на тонкой серебряной цепочке. С любопытством осмотрев со всех сторон жука, Михаил откинулся назад и бросил на алхимиков насмешливый взгляд.

– Забавная игрушка! Но мы до сих пор не видели вашего искусства! Ведь не только ради этого подарка вы так настойчиво добивались встречи со мной?

Ирония в словах царя нисколько не смутила Ди. В то время как его партнер пребывал в состоянии легкой прострации от пережитого страха, он оставался деятельным и кипучим. Казалось, ничто в этом мире не способно было поколебать его уверенность в себе.

– Понимаю сомнения вашего величества! За долгую практику адептов мы с магистром Келли встречали немало суфлеров и просто откровенных каналий, пытавшихся выдать свои махинации за искусство Великого делания! Они использовали тигли с двойным дном, азотную кислоту, в которой предварительно растворяли серебро, но самой распространенной проделкой всегда было приготовление смеси золота и ртути, известной как амальгама. Дело в том, что при нагревании ртуть испаряется, оставляя после себя чистый драгоценный металл!

Ди обвел присутствующих ироничным взглядом и церемонно склонил голову.

– Я говорю, чтобы показать, у нас нет секретов. Magnum opus в чистом, незамутненном виде! Чтобы развеять все сомнения, я прошу государя оказать честь и лично ассистировать магистру Келли, который произведет некоторое количество алхимического золота.

– А я смогу?

– Это совсем не сложно, ваше величество!

Алхимики переглянулись и скрытно обменялись загадочными знаками.

– Приступим!

Эдвард Келли подошел к печи и маленькими мехами поддал воздух в топку. Атанор сердито загудел. Жар вокруг него стал почти нестерпим. Тигель раскалился докрасна и громко потрескивал в ожидании начала проекции[36].

– Ваше величество, прошу вас отмерить три унции свинца и поместить в тигель.

Михаил послушно выполнил. Свинец зашипел и расплавился. Келли удовлетворенно кивнул и извлек из сумки, висевшей на боку, небольшой флакон, едва ли на четверть заполненный тягучей бордовой субстанцией.

– Эта мастика святого Дунстана. Магистериум[37]. Тингирует любой металл – пояснил он и, маленькой ложечкой отмерив необходимую дозу, стряхнул ее в расплавленный свинец.

Металл сразу начал кипеть и пениться, словно мясной отвар в чугунке. Прошло немало времени, прежде чем проекция оказалась успешно завершенной. Михаил клещами извлек из тигля вставку с «оплодотворенной основой» и поместил ее в ведро с холодной водой. Комнату мгновенно заволокло густым вонючим туманом, сквозь который слышались шкворчание и треск остывающего металла. Когда воздух очистился и вода в ведре остыла, весьма довольный собой Келли предложил царю собственноручно извлечь получившийся результат. Закатав рукава, Михаил нерешительно опустил руку в воду и, покопавшись, вытащил небольшой слиток, внешне весьма похожий на настоящее золото! Впрочем, быстрая проверка на вес и на зуб показала, что это и было золото!

Хлопова за столом восхищенно всплеснула руками. Салтыков, стоя у двери, от душевных переживаний издал возглас, более похожий на визг голодного хряка. И только царь оставался внешне совершенно спокоен и почти равнодушен к произошедшему на его глазах чуду.

– И много у вас этой мастики?

– Увы, государь, это все, что у нас есть. Изготовить новую можно, но сложно и дорого. К тому же звезды пока не благоприятствуют данному мероприятию. Надо ждать!

Михаил вертел в руках слиток алхимического золота и размышлял. Его хмурое лицо не сулило алхимикам ничего хорошего. Не давая царю принять решение самому, Ди постарался направить его мысли в нужную ему сторону.

– Вашему величеству не стоит беспокоиться. Звезды, в конце концов, переменчивы. Ангелы наделили меня многими знаниями, а как только они разрешат провести восемнадцатидневный ритуал эвокации[38], то возможности мои возрастут кратно по отношению к сегодняшним!

– Ангелы? – недоверчиво развел руками Михаил. – Как они вообще говорят с тобой?

Алхимик загадочно улыбнулся и достал из потайного кармана своего дублета небольшой футляр, обтянутый змеиной кожей. Внутри лежал черный полированный камень, для удобства снабженный изящной резной ручкой из слоновой кости.

– Мой «глазок»! – с гордостью произнес он тут же и пояснил свои слова: – Однажды, много лет назад, после долгой и горячей молитвы Господу нашему ко мне явился ангел Ариэль. Он пообещал мне свою дружбу и содействие в проникновении за завесу будущего. В одно из своих последующих посещений Ариэль подарил мне отполированный черный кристалл, с помощью которого стало возможно поддерживать связь с ним и другими духами, обитающими за пределами человеческого мира. Помимо того, камень способен пронзать одной лишь силой, заключенной в нем, пространство и время, показывая события настоящего, прошлого и будущего!

– Что же он показывает?

– Все. Надо только настроиться на должный лад! Хотите увидеть вашего отца, государь?

Михаил вздрогнул и нахмурил брови. При дворе каждый знал, как сильно молодой государь скучал по своему отцу, и любые уловки, так или иначе касавшиеся этой темы, грозили плуту большими проблемами.

– Ты, наверно, смеешься? Он в Польше. В плену у короля Жигимонта[39].

– Для «глазка» это не преграда! О древнем искусстве катопромантии[40] говорил еще Пифагор!

– И ты можешь показать мне отца? Смотри, чародей, с огнем играешь!

Ди, иронично ухмыльнувшись, пожал плечами и снова обменялся с Келли взглядами. Келли кивнул и зачем-то направился к двери потайного хода.

– Еще недавно, – продолжил Ди, проводив помощника взглядом, – это было весьма затруднительно, ибо кристалл слишком мал, образы в нем неверны. Видения неуловимы, смутны и загадочны. Неподготовленному человеку без опытного проводника даже понять их сложно. Но теперь благодаря механизму, созданному магистром Келли, делать это стало много проще!

В это время субтильный Келли с трудом внес в комнату массивный черный ящик, у которого отсутствовала задняя стенка, заменял ее кусок плотной материи темно синего цвета. Не говоря ни слова, алхимик установил свое изобретение на край стола и принялся его настраивать, не забывая посылать Михаилу поклоны и томные улыбки. Закончив, он осмотрел конструкцию со всех сторон и, оставшись довольным собой, обратился к царю:

– Государь, все, что вам нужно, – это сесть рядом с ящиком, засунуть голову внутрь и сосредоточиться на видении, которое вы желаете получить.

– Миша, не надо! – Хлопова попыталась остановить царя, но он не стал слушать, мягко приложив свой указательный палец к ее губам. Желание увидеть отца пересилило осторожность.

Михаил решительно сел на трехногий табурет, приставленный Келли к столу, и засунул голову внутрь ящика. Ди накрыл его куском материи, опустил в небольшую прорезь на верхней крышке коробки свой загадочный «глазок» и выдвинул спереди ранее неприметную трубу, заклеенную черной бумагой.

– Belzazel! Belzazel! Belzazel! Thittersa Zapkyos Brusiat Algior Soryam Ferozim Abdizoth Mulosin Belzazel! Belzazel! Belzazel![41] – монотонно запел он, при каждом такте ударяя в невесть откуда взявшиеся у него кастаньеты.

В ящике было довольно душно. К тому же сильно пахло рыбьим клеем, запах которого Михаил с детства терпеть не мог. Шло время, ничего не происходило. Постепенно царь, привыкший к темноте, стал различать смутные силуэты, скрытые за стеной сизого тумана, наполнявшего далекий и постоянно удаляющийся от него горизонт. Из-за этого загадочного явления немного кружилась голова и создавалось странное ощущение, что пространство внутри короба казалось большим, чем снаружи. До рези в глазах вглядываясь в туман, царь заметил, что силуэты отнюдь не стояли на месте, а постоянно перемещались из одного угла в другой, на короткий миг возникая и снова исчезая в сизом мареве. Михаил упорно ждал, проявляя завидную сдержанность. Наконец мглу озарил яркий свет, появившийся откуда-то извне. Клубы тумана, как тяжелые портьеры, раздвинулись, и перед изумленным взором молодого царя открылось ошеломляющее видение: мрачное сводчатое помещение, тускло освещаемое нещадно чадящим масляным фонарем. Стены, сложенные из грубого камня, в некоторых местах, видимо, от царящей сырости покрытые зеленой плесенью. На полу грязные, изъеденные молью ковры. На стенах облезлые, с клоками полинявших ниток гобелены, сюжеты которых уже не угадывались даже приблизительно.

«Что за хоромы? – подумалось Михаилу. – Где это? Право, не у нас!»

Неожиданно видение стронулось с места, словно некто со стороны перемещал его по кругу. Незаправленная походная кровать. Грубый, тяжелый стол. На столе остатки еды, среди которых суетились вездесущие мыши. В дальнем углу огромный, в рост человека, камин. В очаге медленно догорало сучковатое полено. Рядом с камином стоял, грея руки над огнем, статный мужчина, одетый в длинный вощаный[42] жупан с червлеными[43] пуговицами из крученого шнура.

– Батюшка! – закричал молодой государь, подавшись всем телом вперед, словно вознамерился одним рывком проникнуть внутрь волшебной коробки. – Я здесь! Я…

Массивная конструкция со скрипом пошатнулась, но устояла на месте.

– Государь! – застонал Михаил, осознав всю тщетность попытки.

Он вдруг испугался, что его легкомысленный порыв мог нарушить связь с отцом, и видение, исчезнув, никогда не появится вновь, но, к его удивлению, этого не случилось. Вглядевшись, он, как и мгновениями ранее, увидел мрачную комнату, горящий камин и отца, стоявшего рядом. Филарет, подслеповато щурясь, смотрел прямо на Михаила и что-то кричал ему, размахивая руками, но разобрать слова, что говорил отец, было невозможно, ибо звук не проникал сквозь бездну, отделявшую их друг от друга. Вскоре вновь возникшие клубы сизого тумана медленно, но верно поглотили в себе таинственную комнату, а с ней и Филарета.

– Нет! – завопил Михаил, вынимая голову из волшебного ящика. – Верни его, чародей! Немедля! Я приказываю!

Ди, потупив взгляд, беспомощно развел руками.

– К сожалению, государь, это невозможно! Канал весьма тонок и неустойчив, а механизм слишком мал и хрупок. Для создания устойчивой связи, способной пронзать пространство, нужен другой, более мощный!

– И вы можете его создать?

– Разумеется, ваше величество. В наших силах дать вам возможность не только увидеть отца, но и встретиться с ним во плоти.

Царь замер – пораженный неожиданным предложением английского авантюриста.

– Как такое возможно? Я не верю!

– Наша безупречная репутация при монарших дворах Европы служит тому порукой! – с жаром возразил царю Артур Ди. – Мы соберем для вас особую машину, государь. Она создаст в обширном море вечности пространственное «яйцо», независимое от вселенной времени, в котором пребывает человеческое сознание. Существовать оно сможет недолго, но достаточно, чтобы позволить встретиться с вашим батюшкой. Мы называем это домом Еноха, а путь к нему – мостом Ангелов!

Михаил поморщился и покачал головой:

– Ничего не понял, но звучит слишком красиво, чтобы быть правдой!

Келли, по большей части молчавший все это время, запальчиво воскликнул, защищая свое творение.

– Государь вправе не верить, но он мог убедиться – наши машины работают!

Ди тут же поддержал своего товарища.

– Доверьтесь нам! Мы с мэтром Келли отвечаем за успех собственными головами! Если что-то пойдет не так, как задумано, мы безропотно сложим свои головы на плахе!

Царь на мгновение задумался и, бросив взгляд на едва сдерживающую себя невесту, шутливо погрозил ей пальцем.

– Хорошо. Что для этого надо?

– Время и деньги, государь!

– Они у вас будут. Все, что надо, получите у Салтыкова.

Михаил встал и, не прощаясь, направился к выходу. В дверях он обернулся и бросил пристальный взгляд на алхимиков.

– Никто не должен знать о нашем договоре! Ни одна живая душа!

– Милость его величества не знает границ! – хором откликнулись англичане, низко склонив свои головы.

Спускаясь по ступеням красного крыльца аптеки, Мария не стерпела, и ее раздражение вырвалось наконец наружу.

– Миша, как ты можешь доверять этим проходимцам? У меня сердце тревогу чувствует! Словно жаба холодная в перину забралась. Не верь им, не надо!

Шедший сзади Салтыков из чувства предосторожности поспешил поддержать будущую братаниху[44].

– Государь, хотя я и привел их к тебе, но тоже должен сказать – лично я им не доверяю!

– Вот как? – усмехнулся царь, садясь в карету. – Значит, будь вдвойне осторожен и докладывай мне обо всем!

Царский возок неспешно катил по Китай-городу. Громыхая колесами, он свернул на Певчую в сторону Богоявленского монастыря. Мария сидела напротив царя и молча смотрела в слюдяное оконце, сквозь которое даже солнечный свет проникал весьма неохотно.

Михаил, почему-то решив, что невеста обижается, хмыкнув, теплой рукой примирительно потрепал ее по колену.

– Не переживай, милая! Все будет хорошо!

Девушка, бросив на царя рассеянный взгляд, раскрыла перламутровый футляр, лежавший на коленях, и достала подаренного скарабея. Лицо ее выглядело растерянным. Словно в чем-то колеблясь, Мария осторожно зажала игрушку в ладони и прикрыла веки. Через мгновение глаза широко раскрылись, отразив целую палитру чувств, бушевавших в душе. С чувством откровенной гадливости она швырнула ценный подарок в угол кареты. Корпус драгоценного механизма сразу треснул, рассыпавшись по полу кучей разнообразных колесиков, пружинок и мелких шестеренок.

– В чем дело?

Лицо Михаила выражало недоумение.

Мария бросила на царя тревожный взгляд и сбивчиво прошептала, едва сдерживая слезы:

– Страшно мне, Мишенька! Не те они люди, за кого себя выдают… Я знаю. Чувствую… Веришь?

Царь смущенно огладил рукой свою жидкую бородку и расстегнул ворот сорочки. Сняв с шеи небольшую ладанку на тонкой серебряной цепочке, он протянул ее Хлоповой.

– Надень. Это тятеньки. Он мне ее в ссылку дал!

– Как можно, государь?

Мария испугано отшатнулась от предложенного подарка, но Михаил настойчиво повторил:

– Возьми, говорю! Придет время, она нас обоих сбережет!

Глава 6

– В Китай-городе на съезжем дворе дьяк Игнатий Аникеевич Лукин доносит, что Троицкого-Сергеева монастыря крестьянин, звать Оськой, Андреев сын: шел-де Оська из-за Москвы-реки, как на Москворецком мосту, неведомо какого чину люди, напавши на Оську, били его и увечили, за волосы драли и голову проломили. А по смотру на нем, Оське, голова проломлена, и рубаха изодрана, и волосы все выдраны…

– Далее.

– В Земляном городе, за Яузой, в Семеновской слободе объезжий Иван Матвеевич, сын Бобоедов отписывает, что Кабацкого приказа подьячий Андрей Степанов шел из города и его-де, Андрея, на Яузском мосту гулящий человек Мишка Сергеев бранил всякой непотребной бранью и похвалялся резать ножом, и порезал у него у левой руки мизинец, и зашиб по голове…

– Не то.

– В Белом городе, на Сретенке. От Степана Якимова Перского. Пишет, что Татьянка, жена сретенской сотни тяглеца Ивана Савкина повздорила в стекольной лавке оконничного ряда, что напротив Лобного места, с торговым человеком Никонкой Никифоровым да в сердцах побила ему связку оконных стекол на 8 алтын и 2 деньги и 3 фунта оконной слюды на 3 рубля, чем привела его в состояние горестного изумления и печали неизбывной…

– Что еще?

– Там же, на Сретенке, отставной стрелец Захар Гвоздев застрелил из пищали черта, воровавшего кур…

– Стой!

Дьяк Земского приказа Иван Степанов, читавший отписки объезжих голов, замер на полуслове и вопросительно посмотрел на отца Феону.

– Давай подробнее!

– Так это почти все… – виновато заморгал белесыми ресницами опечаленный дьяк.

– Стрельнул ему в брюхо и закрыл в курятнике, а пока бегал за решеточным приказчиком, нечистого дух простыл. Понятное ведь дело – черт, он и есть черт. Ждать не будет!

– Погоди ты со своим чертом! – отмахнулся монах от суеверных россказней Степанова. – Где, говоришь, это было?

Степанов еще раз взглянул на запись.

– На Сретенке, у Введенской решетки. Рядом с двором князя Ивана Петровича Засекина.

Феона кивнул и поднялся со скамьи, на которой слушал сообщения дьяка.

– Все, далее можешь не читать. Верни отписки Проестеву, более они мне не нужны.

Степанов собрал в кучу свитки, лежавшие на столе, и помялся в нерешительности, почесывая лохматый затылок.

– Чего тебе?

– Я по поводу украденной литореи.

Отец Феона усмехнулся и по-отечески похлопал провинившегося дьяка по плечу.

– Что говорить? Плохо, но кто не без греха? Путь опыта, Ваня, – самый горький из всех известных!

Степанов почему-то расстроился и решительно замотал головой.

– Спаси Христос, Григорий Федорович, но я не о том!

– Любопытно! – хмыкнул Феона. – Объяснись!

– За два дня до гибели капитана я заходил к нему узнать, как продвигаются дела с тайнописью.

– Вот как? И что?

Степанов наморщил лоб и неопределенно пожал плечами.

– Крутился у него в доме некий Ричард Свифт. Секретарь английского посольства.

– Не путаешь? Не голландского? – перебил его отец Феона.

– Нет. Точно – английского! Капитан его представил, мол, секретарь аглицкий…

– Ладно. Дальше!

Степанов заморгал глазами, мысленно обдумывая, как бы доходчивей объяснить Феоне свои сомнения.

– Не понравился мне этот англичанин, – наконец произнес он. – Скользкий, как пиявка. Все вынюхивал, выспрашивал. Во все нос свой совал!

– Они что, друзьями были?

– Нет, просто знакомыми. Даже не близкими. Как пришел, так и ушел. А вот в тот вечер, когда дом капитана обнесли, в соседнем переулке караульщики видели черную карету с красными колесами. Такая в Москве только у английского подворья имеется. Думаешь, случайное совпадение?

Феона отрицательно покачал головой.

– Совпадения редко бывают случайными. Во всяком случае, я в них не верю.

– Я тоже! – встрепенулся дьяк и продолжил: – Карета долго стояла не двигаясь. Потом к ней подошли двое, по самые глаза закутанные в плащи, молча забрались внутрь, и она сразу уехала, успев до того, как на Сретенке и Лубянке сдвинули рогатки.

– Занятно! Начальнику о том докладывал?

– Не успел! Он мне сразу по морде сунул и в холодную упек!

– Понятно.

Феона криво усмехнулся и с размаха хлопнул дьяка по плечу, едва не свалив того с лавки.

– Все, Ванька, дуй в приказ, а Проестеву расскажи то, что мне рассказал. Ты не подлеток[45], чтобы обижаться!

Дьяк недовольно закряхтел под тяжелой дланью монаха.

– А ты что же, Григорий Федорович?

– А я пойду навещу нашего незадачливого охотника на бесов. Как там его?

– Захар Гвоздев…

Глава 7

Найти дом Гвоздева большого труда не составляло. После истории с вороватым «чертом» показать дом стрельца в Покровской и Сретенской сотнях мог первый попавшийся малолетний сопляк, дни напролет проводивший на улице и все про всех знавший. Но вот побеседовать с местной «знаменитостью» оказалось делом непростым. Отставной стрелец наотрез отказался разговаривать с монахом о случившемся. Более того, пообещал переломать ему ноги и руки, если еще раз увидит его у своих ворот.

В этом, собственно, не было ничего удивительного. Москвичи по природе своей были люди строптивые и самовольные. Послать к черту, если что, могли не только любопытствующего по собственной праздности безвестного инока, но и сами власти, если сила в тот момент была не на их стороне.

Объезжие головы жаловались в Разрядный приказ, что обыватели московские и разных чинов люди «учинились непослушны». Избы и мыльни топили безвременно, на караулы ходить отказывались и надолбы строить не желали.

Задержанных за различные проступки власти на местах регулярно сажали в чуланы и ледники, откуда они беспрепятственно сбегали домой. Непослушных за нарушения и неисполнения распоряжений объезжие головы били дубьем и батогами, но точно так же и горожане без всякого уважения к чину угощали их дрекольем и плетьми.

Вот не понравился отец Феона Захарке Гвоздеву своими расспросами, и необузданный в гневе мужик захлопнул перед ним калитку, пообещав в следующий раз разобраться с любознательным иноком по-мужски. Тут надо добавить – обещал напрасно и крайне опрометчиво!

Услышав повторный, громкий и требовательный стук, Захарка схватил воткнутый в плаху топор и, раздраженно рыча, отворил ворота. В следующий миг он уже лежал с разбитым носом на мокрой от растаявшего снега земле и мычал что-то нечленораздельное, мутным взором разглядывая плывущие по небу облака.

– Убили! Насмерть убили мужика моего! – заголосила жена Захарки и, суматошно размахивая руками, опрометью выскочила со двора на улицу.

– Спасите! Караул! Тати на дому живота лишают!

Заполошная баба горланила с надрывом, однако вернуться во двор, где якобы убивали ее мужа, совсем не спешила. Вокруг нее собралась толпа зевак, самые храбрые из которых дерзновенно заглядывали в ворота, при этом не проявляя желания зайти в них и выяснить, по какому случаю такой знатный переполох учинился?

Не обращая внимания на весь этот перегуд снаружи, Феона присел над Гвоздевым и протянул ему кусок домотканого холста, снятый им с тына.

– Ну, теперь поговорим или мне тебя на съезжий двор тащить?

Захар сплюнул на землю кровавую слюну, взял протянутый платок и приложил к разбитому носу.

– А чего не поговорить, коль хороший человек!

Отец Феона беззлобно усмехнулся в густые, опрятно стриженные усы и охотно помог стрельцу подняться на ноги. Со спины донесся громкий топот подкованных сапог и послышались возмущенные голоса.

– Бесчинствуешь? Кто позволил? Что ты за монах такой?

Феона не спеша обернулся. Три чернослободца, один из которых был вооружен коротким бердышом, а двое остальных – угрожающего вида дубинками, со всех сторон утыканными коваными гвоздями, зашли во двор и направились прямиком к монаху.

– А сами-то вы кто, православные? – спросил он с ухмылкой.

Эта высокомерная ухмылка сильно не понравилась чернослободцу, перекидывавшему с руки на руку бердыш на коротком и толстом древке.

– Мы есть решеточные сторожа с Кисельного, – произнес мужик важно и заносчиво, – я здесь десятский!

– Как звать?

– Кличут Афанасием. Тебе зачем?

– Я Григорий Образцов, помнишь такого?

Услышав громкую фамилию, Афонька стушевался, но, настороженно оглядевшись, быстро взял себя в руки и, подбоченившись, спесиво выпятил нижнюю губу.

– Почем мне знать, что не врешь? Бумага есть?

– Нет бумаги…

– Ну тогда мы тебя самого на съезжий двор отволочем, – заорал десятский, потирая ладони.

Глаза его, вспыхнув как свечки, горели хищным огнем, не сулившим отцу Феоне ничего хорошего.

– Только сперва мы тебя сами проучим, чтобы наших мужиков не задирал.

Афонька, кивнув дружкам, перехватил свой бердыш двумя руками, точно выискивал место на теле монаха, куда было бы сподручней ударить обушком. Караульщики меж тем, поигрывая дубинками, зашли по бокам, весело перемигиваясь, точно все происходящее сильно их забавляло.

Отец Феона, оглядевшись, нехотя поднялся на ноги и устало покачал головой.

– Как же я не люблю это!

Перехватив предплечьем занесенный над ним бердыш, монах, развернувшись, заплел древком руки противника, и, схватив его за шею, резко толкнул по кругу вниз и вбок. Десятский, потеряв оружие, перевернулся в воздухе и, нелепо дрыгая ногами, рухнул оземь, сильно ударившись спиной. От удара у него перехватило дыхание. Все, что бедняга смог выдавить из себя в тот момент, был протяжный стон, полный боли и удивления.

Не останавливаясь на поверженном десятском, отец Феона следом свалил одного из караульщиков, ткнув древком в солнечное сплетение, а второго положил рядом простым шлепком ладони по лбу. Убедившись, что поле боя осталось за ним, монах отшвырнул бесполезный теперь бердыш, который, пролетев по дуге, воткнулся в землю между ног завывшего от страха решеточного.

– Григорий Федорович, прости Христа ради! Не признал!

Вразумление действием оказалось столь весомым, что Афонька мгновенно вспомнил имя знаменитого московского судьи и воеводы, в свое время наводившего трепет на весь воровской мир стольного города.

– Вот и славно, десятский.

Феона смерил Афоньку холодным, как сталь клинка, взглядом и скупо улыбнулся одними губами.

– Теперь иди. Глазунов-ротозеев в шею гони, – добавил он в спину десятскому, – путаются под ногами!

– Слушаюсь!

Афонька угодливо склонил голову и, растерянно озираясь, вышел со двора, плотно затворив за собой ворота. Во дворе остались только сам отец Феона, Захар Гвоздев с беспрерывно икающей от страха женой да четверо детишек, с дерзким любопытством подглядывавших за грозным монахом из-за приоткрытой двери подклета.

– Ну, Захар Гвоздев, рассказывай, как ты нечистого застрелил?

Скрестив руки на груди, Феона пытливо смотрел на отставного стрельца, словно одними глазами мог проникнуть в его душу.

– А чего рассказывать? – смутился Захар, потупив взор.

– Все рассказывай, что было! – улыбнулся монах и, взяв за локоть, помог стрельцу подняться на ноги.

Сообразив, что бить его сегодня, кажется, больше не будут, Захар осмелел, расправил плечи и решительно махнул рукой.

– Было! Ульянка, баба моя, аккурат после второй ночной стражи с вечери пришла, говорит, в курятнике кто-то озорует. А у меня, понимаешь, в прошлом годе хорек всю птицу за раз подушил! Ну, взял я свою пищаль, захожу в курятник, а там, Господи Иисусе! Черт! Сам маленький, черный, глаза горят, и петух мой под мышкой!

– Глаза, говоришь, горели?

– Горели! Адовым, синим огнем… Страшное дело!

– Странно! – хмыкнул под нос отец Феона. – Ладно, чего дальше было?

– Так, это… – почесал затылок Захар. – Бросился он на меня, я и пальнул со страха, не целясь, а он завыл, точно я ему яйца отстрелил, отлетел в кормушку с зерном, взбрыкнул ногами и затих.

Захар замолчал, обернулся назад и тревожно огляделся, ища глазами поддержку жены.

– Продолжай! – нетерпеливо скомандовал отец Феона, которому надоело вытягивать из стрельца каждое слово, имеющее непосредственное отношение к происшествию.

– Чего продолжать-то? – не выдержал Гвоздев. – Закрыл я дверь и убег, а когда вернулся с десятским, черта уже и след простыл! Знамо дело – нечистый!

– Это все?

– Все! Вот баба моя не даст соврать!

– Все, все… – с горячностью поддержала мужа Ульянка.

– Все? – строго переспросил монах, подозрительно прищурившись.

Не выдержав пристального взгляда отца Феоны, Захар смутился и отвел глаза в сторону.

– Захар! – воскликнула побледневшая вдруг Ульянка.

– Все? – грозно свел густые брови монах.

– Ну было, было… – сдался Захар, повинно склонив голову перед прозорливым монахом.

– Что было?

– Коробочка одна!

– Эх, Захар, Захар, – выдохнула расстроенная жена и, обреченно махнув рукой, ушла в дом, загнав туда же уже совсем осмелевших детей.

– Ульянка! – плаксиво заныл стрелец, проводив женщину унылым взглядом побитой собаки.

– Давай, Гвоздев, не тяни, – вернул его к действительности строгий голос отца Феоны, – говори, что за коробка?

– Маленькая, не больше четверти[46]. На подстилке лежала.

– Что в ней?

– Почем я знаю? Боязно было открывать. Она тоже светилась, как глаза у черта!

– Что же ты с ней сделал?

– Отнес на лопате да в пруд сбросил! Что я, межеумок, беду кликать?

Отец Феона не стал дослушивать откровения Гвоздева. Вместо этого он крепко схватил его за ворот старенькой однорядки и резким движением потащил за собой.

– Пошли!

– Куда? – заартачился отставной стрелец, всем телом пытаясь выкрутиться из крепкого захвата могучего монаха.

– Покажешь, куда бросил.

Гвоздев без всякой охоты отвел отца Феону на край своих маленьких владений, где у него имелась яма размерами две на три сажени, доверху заполненная водой.

– Здесь… Сюда бросил! – засопел Захар, мрачно указав пальцем на место в паре аршин от берега.

Феона посмотрел в указанную сторону и покачал головой. Едва началась вторая седмица октября, и снега на Москве толком не видели, но вода в пруду уже покрылась настоящим льдом, пока еще тонким и прозрачным, как слюда. Было довольно холодно, однако выбирать не приходилось. Феона плотнее запахнул на себе полы кожуха и с сочувствием взглянул на стрельца.

– Ну что? Сам бросал – сам и доставать будешь.

– Что? Нет… да ни за что! – замотал головой Захар, отступая от края водоема. – Грех это!

– А кто тебя просил доказательства уничтожать? – пожал плечами Феона и крепко схватил мужика за рукав однорядки. Давай объясню. Ты ведь не черта в курятнике подстрелил, а человека. Маленького, черного, но такого же, как я или ты. А хуже всего, что оказался он иноземцем! Догадываешься, Захар, чем тебе это грозит? Крал он у тебя петуха или нет, еще вопрос, а вот его труп в леднике съезжего двора на Сретенке – явь, от которой не сбежать!

– Чем же мне тогда поможет эта коробочка, – насупился Гвоздев, неуверенно переступая с ноги на ногу.

– Это поможет мне, а я помогу тебе! Так что лезь. Греха не бойся, грех я твой отмолю!

Захар после недолгих размышлений досадливо сплюнул под ноги и, скинув с себя нехитрую одежонку, остался в одном исподнем.

– Вот же ж! – произнес он негодующе и пробил голой пяткой тонкий лед пруда.

– Ы-уу-ааа-оо-о! – разнесся над окрестностями утробный рев озабоченного осенним гоном лося, и Гвоздев, отбросив последние сомнения, погрузился в воду с головой.

Нырял он долго, каждый раз громко матерясь, отфыркиваясь и отплевываясь, прежде чем решиться нырнуть снова. Феона в какой-то момент даже пожалел, что заставил мужика нырять в ледяную воду.

– Нашел! – радостно завопил Гвоздев, вприпрыжку скача по воде на берег. – Нашел я!

Вода стекала по нему ручьями, ноги, руки и лицо были мертвецки синими, но на губах играла счастливая улыбка. Захар протянул монаху плоскую черную коробку из тонкого металла с какой-то замысловатой гравировкой, похожей на один из алхимических пентаклей и надписью на неизвестном Феоне алфавите.

– Вот она, нашел я! – все время повторял отставной стрелец, стуча зубами и шмыгая носом.

– Оденься, – произнес Феона, взяв протянутую ему коробку, – не ровен час заболеешь. Вон жена тебе одежку несет.

Монах кивнул на Ульянку, со всех ног бегущую к ним. Плача и причитая, она укутала его в бараний кожух, нахлобучила на голову заячий треух и заставила одеть старые валенки, все это время бросая на жестокого монаха осуждающие взгляды.

– Ничего, я терпеливый! – щурился Захар. – Хочу узнать, за что я жизнь едва не положил!

Отец Феона понимающе усмехнулся и, вытащив засапожник, одним отточенным движением вскрыл крышку. После чего слил попавшую внутрь воду.

– Ловко! – похвалил Захар и заглянул на дно коробки.

То, что он увидел, сильно смутило отставного стрельца. Лежали там пинцет, мерная ложечка для алхимических опытов, пригоршня мелких английских пенни и терракотовый пузырек, плотно закупоренный пробкой.

– Разочарован? – улыбнулся Феона, глядя на вытянувшуюся физиономию Гвоздева.

Захар смущенно хмыкнул и указал пальцем на пузырек.

– А это что?

– Сейчас узнаем.

Отец Феона извлек пробку и поднес горлышко к носу. Запаха не было, тогда он вылил содержимое на ладонь и растер между пальцами. Это была маслянистая мазь белого цвета. Монах прикрыл руку плащом, защищая ее от солнечного света, и рука вдруг засветилась синим потусторонним светом, до смерти напугав Гвоздева и его жену.

– Он, он и есть! – завопил Захар, размахивая руками.

Феона засмеялся.

– Не бойся, неопасно. Мазь не ядовита. Это Холодный огонь[47]. Черная бестия себе рожу мазала, чтобы народ пугать, а коробка светилась, потому что он ее этой мазью испачкал.

Стрелец подошел к монаху и тоже намазал себе руку, после чего, дурачась как ребенок, стал пугать ей свою Ульянку, которая каждый раз при этом крестилась и вопила как заполошная.

– Холодный огонь, – как бы между прочим пояснил отец Феона, – изготавливается из смеси белого песка и выпаренной человеческой мочи…

Гвоздев сразу перестал дурачиться и брезгливо вытер ладонь о полы своего кожуха.

– И оно того стоило? – спросил обиженно.

– Что стоило?

– Ну, нырять за этой коробкой?

– Стоило. Не представляешь, как стоило!

Отец Феона положил коробочку в походную сумку, висевшую у него на бедре, и ободряюще похлопал Гвоздева по плечу.

Глава 8

В самом конце четвертой стражи[48], как раз когда на колокольне Знаменского монастыря ударили в колокола, созывая народ на вечерню, к красному крыльцу палат английского двора подъехал крытый возок, из которого вышли двое. Один, молодой, крепкий, поджарый, с крупной «лошадиной» головой и глазами навыкате, одет был как знатный московский вельможа. Второй, много старше первого, могучий, широкоплечий, с «породистым» лицом, обрамленным длинными седыми волосами, одеждой своей более всего походил на монаха.

Тот, что моложе, быстрым шагом подошел к сторожу, державшему наготове алебарду, и, надменно выпятив нижнюю губу, важно произнес:

– Доложи, главный судья Земского приказа думный дворянин[49] Степан Проестев желает видеть английского посланника.

– По какому делу? – нимало не смутившись высокой должности посетителя, нехотя ответил охранник.

– По государеву, дубина! Я что, по-твоему, на исповеди? Давай бегом!

Охранник отвел глаза в сторону и упрямо замотал головой.

– Не имею права! Я на посту.

– Чего сказал? Да я тебя в капусту!

Глаза Проестева сузились, лицо побелело от гнева. Не думая о последствиях, он яростно замахнулся на сторожа своей тростью с тяжелым бронзовым наконечником, искусно выполненным в виде оскалившейся морды медведя. Охранник, видимо, предполагавший нечто подобное, издал громкий боевой клич, похожий на вопль, и выставил вперед свою алебарду. Не дожидаясь печальной развязки, отец Феона сделал шаг вперед и рукой схватился за древко направленного на судью оружия.

– Как же увидеться с послом, мил человек, коль ты и звать не желаешь, и внутрь не пускаешь?

Монах говорил спокойно, но в голосе его слышались стальные нотки. Охранник тщетно пытался освободить свою алебарду. С таким же успехом можно было пытаться руками вырвать из земли дерево. Не веря своим глазам, он сделал еще одну попытку с тем же результатом. Молодой, крепкий воин не смог даже пошевелить своим оружием. Между тем на шум из дверей палат выбежал ассистент одного из четырех находившихся в Москве консулов торговой компании. Узнав, в чем дело, он без колебаний и предельно вежливо пригласил непрошеных гостей внутрь. В казенной палате он усадил их за большой обеденный стол и, попросив немного подождать, скрылся в дверях черного хода.

Дождавшись, когда за порогом стихнут шаги англичанина, отец Феона бросил удивленный взгляд на Проестева, который, казалось, был совершенно расслаблен и весьма доволен собой.

– Ты, Степан, чего вдруг разбушевался?

Проестев поудобней развалился на тяжелом резном стуле с высокой спинкой и улыбнулся.

– А пусть англы голову ломают, чего вдруг главный судья Земского приказа с порога угрожать стал! Как они на этом сидят? – добавил он, недовольно ерзая.

Ждать пришлось долго. Все это время в помещение кто-нибудь заходил. Взъерошенный ассистент с сообщением от консула. Чопорный лакей с кувшином посольского клерета и парой оловянных кубков с золотой насечкой, наконец юная распутница Марта, принесшая поднос с легкими закусками.

Вонючий козий сыр и сухие, как подметка сапога, галеты Проестев с презрением отодвинул в сторону, вино же лишь слегка пригубил и сразу сморщился, точно клюкву съел.

– Скалдыри! – произнес с чувством. – По такому содержанию, что они получают от нас ежедневно, могли бы что-нибудь приличное предложить!

– Что, например? – насмешливо спросил отец Феона.

– Да любой полугар[50] лучше, чем эта кислятина! – вскипел Проестев и вскочил с места. – Чего ждем? Где чертов посланник? Я теряю остатки своего ангельского терпения!

Сразу вслед за резким и раздраженным возгласом начальника Земского приказа в казенной палате подозрительно быстро объявился новый, незнакомый мужчина, точно он все это время просто ждал за дверью и вошел, когда терпение у русских окончательно лопнуло.

Вошедший выглядел болезненно бледным и сухим, как вяленый лещ, но при этом держался вызывающе надменно и чопорно. Но это был не английский посланник Джон Мейрик, которого Феона встречал при дворе царя Василия Ивановича Шуйского.

– Ты кто, раб божий? – нелюбезно спросил незнакомца Проестев, также, видимо, знавший Мейрика в лицо.

– Я секретарь посольства. Мое имя – Ричард Свифт.

– Как? – встрепенулся Феона. – Ричард Свифт?

– Точно так! – вежливо склонил голову церемонный Свифт.

– А нам нужен не секретарь, а посланник.

Проестев свирепо надул ноздри, оскорбленный чванством англичанина.

– Так что пошел вон и зови начальника!

В ответ на столь нелестные слова сурового судьи Свифт и ухом не повел. Он еще раз вежливо поклонился Проестеву и с чувством глубокого самоуважения ответил, тщательно подбирая русские слова.

– Милорд, вынужден принести вам самые глубокие извинения от лица его превосходительства. Жестокий приступ подагры уже несколько дней не дает ему ни малейшей возможности подняться с постели. Приходится опасаться за здоровье сэра Джона, ведь от этого недуга легко и умереть!

– Вот как? – недобро скривился Проестев, нимало не поверивший в жестокую болезнь главного в Москве английского дипломата. – Может, ему нужен царский доктор Валентин Бильс?

– Не стоит утруждаться, милорд. У нас прекрасные врачи. Они справятся. А пока я уполномочен моим патроном ответить на все ваши вопросы.

Секретарь обвел гостей холодными и мокрыми, как у лесной жабы, глазами и вновь низко поклонился, показав им изрядную плешь на затылке.

– Итак, что привело вас к нам?

Феона и Проестев едва заметно кивнули друг другу.

– В холодной подклети Сретенского съезжего двора лежит труп вашего человека, – начал Проестев, в упор разглядывая Свифта.

– Нашего? – вполне искренне удивился англичанин. – Вы уверены в этом?

– Разумеется. Это мавр очень маленького роста. Убит при попытке кражи. Убийца уже задержан и признался в содеянном.

– Вот как!

Свифт, медленно растягивая слова, пытался выиграть себе время на ответ.

– Почему решили, что это подданный английской короны, а не, допустим, датской, французской или голландских штатов?

– На то есть основания. Для начала при нем была обнаружена коробочка с таинственной гравировкой на незнакомом языке. В коробочке лежали английские монеты, алхимические приборы и магические снадобья…

– А кроме того, тайное письмо, написанное все тем же незнакомым языком. – Отец Феона достал из поясной сумки ту самую коробочку и потряс ею перед глазами посольского секретаря.

Проестев бросил на монаха озадаченный взгляд, но, сообразив, что Феона никогда ничего не говорит просто так, кивком головы подтвердил его слова.

– Разве все это доказывает, что убитый был англичанином? – Свифт холодно пожал плечами, однако в глазах его предательским образом отразились испуг и растерянность.

– В какой-то мере, – произнес Феона и полностью завладел вниманием незадачливого секретаря. – Я навел справки. И надпись на коробке, и письмо написаны так называемым ангельским языком. В Москве его не знает никто, а вот у вас сейчас живут два известных мага, которые, по нашим сведениям, прекрасно владеют данным письмом!

– Это какое-то недоразумение. Люди, о которых вы говорите, вовсе не маги, а искусные врачи и алхимисты. Можете спросить о них у лорда Михаила Салтыкова, который лично приглашал их ко двору!

Оправдания англичанина прозвучали слишком поспешно, чтобы можно было поверить в их искренность.

– Значит, врачи? – ухмыльнулся отец Феона. – Возможно, этим объясняется то обстоятельство, что у нищего мавра на лице остались следы весьма дорогих операций?

– Операций?

– Ранее у него были отрезаны нос и губа. Кажется, так в Англии наказывают мошенников и фальшивомонетчиков?

Внимательно слушавший Проестев в этот момент присоединился к разговору, как всегда, жестко и нахраписто.

– А я вот не понимаю, – воскликнул он, – зачем отказываться от тела мертвого соотечественника, пусть даже и преступника. Тем более что среди нас (тут он посмотрел на отца Феону) есть человек, лично видевший его в карете, принадлежащей английской торговой компании.

Прижатый к стенке Ричард Свифт окончательно растерялся. Его «жабьи» глаза бегали из стороны в сторону, лишь бы не встретиться с суровым и жестким взглядом Степана Проестева и прожигающим насквозь взором незнакомого монаха, слишком хорошо осведомленного, чтобы быть простым иноком.

– Я… я должен все проверить и уточнить. Прошу прощения, джентльмены!

Свифт как ошпаренный сорвался со своего места и стремительно исчез за дверью, ведущей во внутренние покои дома.

Оставшись наедине, Проестев, не оборачиваясь, спросил у отца Феоны:

– Как считаешь, сработала наша задумка?

Монах неопределенно пожал плечами.

– Трудно сказать. Много от них все равно не узнать, но переполох мы им уже устроили! А где есть испуг, там всегда ошибки. Нам останется только наблюдать, они сами себя выдадут!

Вернулся Свифт довольно быстро, что предполагало только одно: идти за советом ему пришлось недалеко, возможно, за ближайшую дверь. Впрочем, этого времени ему вполне хватило, чтобы взять себя в руки и успокоиться. Выглядел он опять холодным и чопорным.

– Я все проверил, господа, – заявил он с порога. – У нас никогда не было человека, подходящего под ваше описание. Мы ничего о нем не знаем, никогда не слышали и вообще сомневаемся, что названное тело является собственностью английской короны. Забирать мы его не намерены, так что можете поступать с ним по своему усмотрению!

Свифт смерил русских надменным взглядом и добавил:

– Мне кажется, я ответил на все вопросы? Если у джентльменов нет других, то я их больше не задерживаю и смиренно откланиваюсь!

Отец Феона, спокойно убрал принесенную коробочку обратно в поясную сумку и, подойдя вплотную к секретарю, сказал негромко, но так, чтобы было понятно, обращался он не к Свифту, а к тем людям, что прятались за дверью:

– Не понимаю, почему вы отказываетесь забрать труп соотечественника. Возможно, потому, что знаете, что попал он в Россию тайно, без подорожной и иного сопровождения, а это серьезное преступление, или, может, потому, что человек этот – чернокнижник, вор и фальшивомонетчик, что в государстве нашем карается смертью. В любом случае вы скрываете правду, а я намерен эту правду узнать!

Следом к Свифту подошел и Проестев, он уже не выглядел суровым и непреклонным судьей, которым вошел в здание посольства. Напротив, на его губах играла мягкая, приятная улыбка, столь несоответствующая его сумрачной внешности, что пугала она больше настоящей угрозы!

– Ну что же, любезнейший, спаси Христос за теплый прием! – зловеще прохрипел он. – Что-то подсказывает мне – встреча эта не последняя! Только следующий раз угощение будет моим!

Свифт побледнел, с хрустом сглотнул застрявший в пересохшем горле сгусток слюны и молча вышел из комнаты вслед за гостями. Как только входная дверь за ними закрылась и шаги затихли в сенях, в палате сразу объявились «смертельно больной» Джон Мейрик и его «хороший доктор» Артур Ди. Лица обоих выражали озабоченность, впрочем, весьма отличавшуюся по степени тревоги. Маленький толстый посол смотрел на высокого, крепкого телом алхимика снизу вверх, высоко задрав голову.

– Ну и что вы обо всем этом думаете?

Мейрик был явно напуган не столько самим приходом Проестева, сколько его грубостью и вызывающим поведением.

– Пустое! – отмахнулся Ди. – Простая провокация. По существу, у них ничего против нас нет!

– А коробочка?

– А что коробочка? Красная цена ей – пара фартингов на ближайшем рынке.

– Но русские рассказали про письмо, написанное «ангельским» языком?

Ди согласно кивнул и щелкнул пальцами, словно в мыслях решал возникшую проблему.

– Да, меня это тоже смутило. Откуда она могла взяться? Нокс до конца жизни даже по-английски читать не умел.

– А если это ваше письмо?

Ди какое-то время размышлял, после чего решительно покачал головой.

– Это бессмысленно. Но даже если это так, то все равно ничего не доказывает. Нечего опасаться. Фортуна благоволит нам. Все идет даже лучше, чем можно было ожидать!

Мейрик с осуждением зацокал языком и нахмурил брови.

– Мой отец говорил: опасайтесь, когда исполняются все ваши желания. Откормленные свиньи плохо кончают! Вы уже совершили несколько серьезных ошибок. Как бы это не привело вас к провалу! Проестев – верный цепной пес государя. Он не кусает, а сразу рвет глотку. Да и монах этот! У меня от него мурашки по всему телу. Не помню где, но я его видел! Он показался мне очень опасным!

– К монаху, согласен, стоит присмотреться. Все остальное, сэр, это ваша исключительная мнительность. Я никогда не совершаю ошибок!

– Вот как, – Мейрик скривил рот в подобии улыбки, – а нигер? Как вам взбрела в голову эта бредовая идея – пришить ему обратно нос и губу?

– Вам кажется, что нахождение в моем окружении парня без носа и губ пошло бы мне на пользу? Ошибаетесь! Нокс являлся важным звеном в моем предприятии. Такого, увы, уже не найти! Монах был первым, кто заметил его особенности и сразу сделал вполне обоснованные и далеко идущие выводы. И это действительно может быть весьма опасным!

Мейрик сделал Ди знак замолчать и, на цыпочках подкравшись к входной двери казенной палаты, резко распахнул ее. Секретарь Свифт, подслушивавший под дверью и не ожидавший столь коварного подвоха со стороны своего начальника, с грохотом рухнул на пол, но тут же поднялся и принял почтительную позу.

– Милорд?

– Мистер Ричард, – любезно улыбнулся Мейрик, – разузнайте мне все про этого монаха!

– Слушаюсь, милорд!

Свифт учтиво поклонился послу и мгновенно исчез с глаз. Только поспешные шаги его еще слышались где-то в сенных переходах каменных палат Английского двора. Но вскоре и они затихли. Мейрик обернулся и посмотрел на Ди сквозь непроницаемый прищур прожженного дипломата.

– Ну что же, сэр? Надеюсь, вы не лукавили, утверждая, что никогда не совершали ошибок!

Глава 9

В каретной английского двора, у коновязи, стояла повозка Проестева, запряженная парой «забугровых» меринов. Кони изрядно утомились в упряжи и заметно нервничали. Прядя ушами и громко всхрапывая, они время от времени порывались скандалить и кусаться. Возница, как мог, успокаивал своих питомцев, а увидев хозяина, поспешно соскочил с козел и услужливо распахнул перед ним дверцу повозки. По всему было видно, что сделал он это с огромным облегчением.

– Куда теперь, хозяин?

– В приказ, – коротко и скупо произнес судья и обернулся к отцу Феоне, вставшему чуть в стороне от кареты.

– Давай подвезу. Тебе куда?

– Не надо, – покачал головой монах, – я пешком. Тут недалеко. Князь Семен Прозоровский в гости звал. До Ипатской[51] три шага!

– Как знаешь! – пожал плечами Проестев, захлопнув дверцу кареты.

– Трогай! – крикнул он вознице.

Раздался резкий, как выстрел, хлопок вожжей, и карета неспешно тронулась в сторону Певчей и Торговых рядов. Феона проводил ее отстраненным взором и, развернувшись на каблуках, направился в противоположную сторону.

Москва за последние триста лет ни разу не была тихой гаванью или же приятным местом для спокойной, несуетной жизни. Как любой стольный город, она одним своим статусом была обречена собирать и накапливать в себе массы деятельных, предприимчивых людей, действия и поступки которых грубо нарушали все божеские и человеческие законы. Воровство, грабежи, изнасилования и даже убийства были весьма обыденным явлением в темных ночных переулках Москвы. Ходить здесь без огня и хорошего сопровождения было равносильно игре в зернь на собственную жизнь и здоровье, в которой до поры могло и везти, но чаще выпадал обидный проигрыш.

Рогатки, надолбы, ночные и дневные караулы у ворот и по улицам не особенно помогали, ибо даже этого малого десятские[52] старались не делать. Именно поэтому хождение в одиночку по ночному городу представлялось московскому обывателю делом гиблым и неразумным. Впрочем, как везде и всегда, покой и порядок горожан зависел в большей степени от личных качеств объезжих голов, решеточных приказчиков и самих десятских. Не успел Феона отойти от дверей Английского двора и полсотни шагов, как его окликнули.

– Стой! Кто идет?

Голос был суровый и требовательный. Монах послушно остановился. Со стороны Гостиного двора на Варварку вышел небольшой отряд из четырех вооруженных людей. Гремя бердышами о деревянную мостовую, они подошли к Феоне вплотную, и один из караульных, подняв над головой горящий факел, осветил им лицо инока.

– Кто таков? – спросил строго. – Знаешь, который час?

– Знаю! – усмехнулся отец Феона и рукой указал в сторону Фроловских[53] ворот Кремля. – Куранты вторую ночную[54] пробили! А иду я в имение князя Семена Прозоровского.

– Неудачное время выбрал ты для хождения по гостям! – покачал головой стражник с факелом в руках. – Озоруют тут у нас. В прошлом дне немчина Андрюшку Фандыгина прямо на Пожаре порезали. Хорошо, подоспели. Живой остался!

– Я монах. Чего с монаха взять?

– Так в темноте, инок ты или торговый человек, не разобрать, – невесело пошутил десятский, убирая факел от лица Феоны. – Ладно, отче, – в добрый путь! Иди, коль такой смелый!

Караул, следуя молчаливому жесту начальника, направился в обратную сторону и, освещая себе дорогу нещадно чадящими факелами, неспешным шагом завернул с Варварки на Спасскую. Следом наступила почти полная тишина, нарушаемая лишь скрипом мокрого снега под ногами. Не останавливаясь, отец Феона прошел вдоль каменного монастырского забора и, в конце его перейдя на другую сторону дороги, углубился во тьму узкой, даже днем не сильно многолюдной Посольской улицы.

Феона настолько хорошо знал Москву, что даже не нуждался в свете для ночных путешествий по ее улицам. Ему достаточно было обычного лунного света. Однако у Красных колоколов[55] его встретило препятствие иного рода. Неожиданно от стены церкви отделилась черная фигура и направилась в его сторону. Почувствовав опасность, монах насторожился, на всякий случай приготовившись отразить нападение. Однако затем он скорее ощутил, нежели заметил резкое движение за спиной, но было уже поздно.

Сильный удар по затылку оглушил Феону, почти лишив его чувств. Зашатавшись, он медленно опустился на колено, едва удерживая непослушное тело, рукой ухватившись за кованую решетку церковной ограды. В следующий миг сзади кто-то накинул ему на голову пыльный мешок и парой размашистых ударов дубины по груди и спине повалил на землю, после чего его грубо подхватили под руки и поволокли куда-то, продолжая при этом бить и пинать ногами. Феона не сопротивлялся. Он лишь напрягал мышцы, чтобы смягчить удары, и ждал, постепенно приводя сознание в порядок.

Наконец избиение закончилось. Монаха прислонили к каменной стене и на некоторое время оставили в покое.

– Эка! – услышал он над собой приглушенный голос. – Может, мы его того… кончили? Какой-то он унылый. Не шевелится!

– Сейчас узнаем! – произнес другой, более резкий голос.

С головы Феоны стянули мешок. При слабом свете луны он разглядел четырех человек, склонившихся над ним. У каждого лица до самых глаз были замотаны тряпками.

– Живой покуда! – удовлетворенно прогнусил тать с резким голосом. – Вербухи откулатил, сунега![56]

Того, что произошло в следующий миг, никто из налетчиков даже понять не успел. Отец Феона стремительно подцепил подъемом ноги ступню ближайшего к нему противника и нанес сокрушительный удар по голени чуть ниже колена. Послышался хруст рвущихся связок и истошный вой человека, только что лишившегося конечности.

– Кчон-то из ботвы отемнеет![57] – процедил монах сквозь зубы.

Не давая налетчикам опомниться, монах кошачьим прыжком подкатился под второго и, как ножницами, срезал его ногами, после чего добил одним резким ударом локтя в висок. Расправиться с оставшимися двумя Феоне не составило особого труда. Весь поединок занял всего несколько мгновений. Налетчики лежали на земле – кто без движения, а кто истошно вопя и корчась от боли.

Монах огляделся и, не заметив другой опасности, подошел к ближайшему из поверженных соперников. Присев над едва подающим признаки жизни телом, он вынул из поясной сумки небольшой деревянный цилиндр размером с ладонь и дважды резко ударил одним концом о каменную кладку мостовой, после чего быстро откинул крышку. Внутри трубки вспыхнула искра[58]. Феона раздул едва тлеющий трут, пока не появился настоящий огонь, и, подняв его над головой, сорвал с разбойника тряпку, намотанную на его голову.

– Десятский… Афонька! – удивился монах, неожиданно узнав под маской знакомое лицо.

Афонька открыл глаза и протяжно застонал. По всему было видно, что он не вполне соображал, что с ним случилось. Феона наотмашь влепил увесистую пощечину, приводя мужика в чувство. Оплеуха подействовала. Афонька сразу взбодрился, и глаза его вместе с осмысленностью мгновенно наполнились животным страхом.

– Ы-ы-ы! – промычал десятский, пытаясь при этом уползти подальше от склонившегося над ним монаха.

– Ты куда, мил человек? – вкрадчивым голосом спросил Феона, хватая налетчика за полу заячьей кошули.

– Григорий Федорович, не губи! – завопил десятский, испуганно закатив глаза.

На отца Феону его истошные мольбы не произвели никакого впечатления. Ни капли сочувствия не проявилось на его лице, даже если предположить, что оно вообще возможно по отношению к преступнику, только что покушавшемуся на твою жизнь.

– Говори, сукин сын, кто тебя нанял?

– Никто! – Афонька истово перекрестился. – Истинный Бог, попугать только хотели!

Феона нахмурился и, схватив десятского за воротник, одним рывком поднял с земли.

– Не ври мне! Слышал, верно? Таким, как ты, я язык развязывать умею!

– Да не вру я! Правда!

Афонька попытался вырваться из крепких рук монаха, и в этот момент с ближайшей крыши раздался резкий и сухой, как звук ломающейся оглобли, выстрел из рейтарского пистолета. Тяжелая свинцовая пуля угодила десятскому в темя, расколов голову и забрызгав отца Феону мозгами вперемешку с мелкими осколками черепа. Десятский умер мгновенно. Беззвучно, без предсмертного крика или стона. Просто обмякнув, как мешок, и с грохотом свалившись на каменную мостовую. Отец Феона прыжком метнулся в тень от церковной стены в надежде разглядеть стрелявшего, но тщетно. Со стороны, откуда прогремел выстрел, больше не донеслось ни единого звука, точно стрелок просто растворился в воздухе.

Со стороны Ильинки замелькали огни горящих факелов. Полдюжины стрельцов с пищалями на изготовку спешили к месту происшествия. За их спинами виднелась нелепая, долговязая фигура дьяка Земского приказа Ивана Степанова.

– Григорий Федорович! – воскликнул он, с удивлением глядя на труп Афоньки и трех его подельников, корчившихся на земле от боли. – Так и знал, что это ты! Что здесь было?

– Да так, разговор, видишь, не задался. А стреляли с сарая. Проверить надо.

Один из стрельцов, повинуясь молчаливому приказу Степанова, поспешил в указанное место. Вернулся он быстро и отрицательно покачал головой.

– Ничего!

– Я так и думал, – развел руками отец Феона и бросил заинтересованный взгляд на Степанова.

– А ты, Ванька, что здесь делаешь?

– Степан Матвеевич за тобой послал, – осклабился довольный Степанов. – Я сначала у князя Прозоровского ждал, а потом навстречу пошел! Как чувствовал!

– Зачем же я ему так срочно понадобился?

– В этом все дело! В имении у безвременно почившего думного дьяка Третьякова еще один покойный объявился.

– Как так?

– А вот так! Наследничек решил порядок в доме навести, глядь, а на леднике труп домашнего холопа лежит. Слуги сказывают, вместе с хозяином дуба дал. Только если одного со всеми почестями земле предали, то второго сунули в холодную и забыли. Кому дохлый холоп нужен?

Феона задумчиво потеребил мочку уха, размышляя над словами Степанова.

– Занятно! – произнес он наконец. – Пойдем, Ваня, поглядим. Только сначала я здесь закончу.

Впрочем, приведенные в чувство налетчики не сильно прояснили обстоятельства нападения. Все они утверждали, что никто их не нанимал. Десятский желал проучить дерзкого, самодовольного монаха, они согласились помочь. Ничего другого знать не знают. Кто убил Афоньку – понятия не имеют.

Не добившись от подельников десятского Афоньки ничего вразумительного, что могло бы пролить свет на его убийство, он решил оставить эту загадку до лучших времен, а сам в сопровождении Степанова поспешил на встречу с Проестевым, ожидавшим его во дворе Третьяковых на Старом Ваганькове.

Глава 10

В доме Третьякова отца Феону кроме Проестева ждал старый знакомец – знаменитый лекарь и костоправ отец Артемий. Сам лекарь выглядел вялым и заспанным. Его явно подняли с постели и силой притащили в имение безвременно почившего думного дьяка, что никоим образом не способствовало хорошему настроению старика.

– Пришел наконец! – сварливо проскрипел он, увидев отца Феону, входящего во двор в сопровождении дьяка Степанова и стрельцов.

– Что, неужто давно ждете? – недоверчиво прищурился тот в ответ.

– Да нет, только приехали.

Проестев почти сбежал с высокого красного крыльца и, по-хозяйски гремя связкой ключей, направился к двери в подклет. За ним по пятам, не разгибая спины от подобострастного раболепия, следовал насмерть перепуганный управляющий.

– Все равно, – упрямился старый костоправ, – зачем с постели к мертвецу поднимать? Нельзя было до утра подождать?

– Нельзя, отец Артемий! Дело весьма срочное!

Проестев пыхтел, пытаясь подобрать ключ к двери подклета. Не справившись с третьего раза, он сердито передал связку стоявшему за спиной управляющему.

– Давай сам!

Управляющий угодливо поклонился судье и, позвенев ключами, выбрал нужный, без затей открыв скрипучую дверь.

– Пошли! – скомандовал Проестев и первый спустился по каменным ступеням в глубокий чулан.

Труп холопа Илейки Дмитриева, вытащенный дворней из ледника, находился в одном из подсобных помещений. Он лежал на деревянных ящиках, сложенных вместе, прикрытый одной рваной мешковиной. Дворовая прислуга, развесив по стенам зажженные фонари, молча удалилась. В помещении осталось четверо: Феона, Проестев, дьяк Степанов и старик-костоправ. Отец Артемий подошел к ящикам и, поставив на пол свой лекарский ковчежец, одним резким движением стянул с покойного Илейки прикрывавшую его дерюжку.

Голое бронзово-серое, словно навощенное, тело мертвого холопа напоминало изваяния, коими иноземцы любили украшать могилы своих почивших родственников. Рот его был широко раскрыт, но на лице не было никаких признаков боли и мучений. Скорее сильное изумление было последним, что испытал несчастный перед своей кончиной. Следовательно, смерть наступила внезапно и быстро.

– Хорошо, что догадались тело с ледника достать да в тепло положить, а то бы его никаким кроилом[59] не взять.

Отец Артемий бросил на дьяка Степанова взгляд, не терпящий возражений.

– Ты подсоблять мне будешь. А то я один остался. Ученик мой третьего дня в войска уехал. Подай, касатик, лагалище.

Дьяк побледнел и едва не лишился чувств.

– Да что же это такое? – запричитал он, пятясь назад и испуганно мотая головой. – Да как же так?

Видя отчаянное состояние Степанова, отец Феона поднял с пола ковчежец лекаря и ободряюще похлопал дьяка по плечу.

– Иди, Ваня. Я помогу отцу Артемию.

Степанов облегченно выдохнул и поспешил спрятаться за широкую спину Проестева, который, молча наблюдая за происходящим, не смог сдержать холодной ухмылки.

– Начнем?

Отец Артемий засучил рукава старенькой однорядки и склонился над телом. Он долго осматривал его. Щупал, нюхал, заглядывал в открытый рот, при этом все время что-то бубня себе под нос.

– Ну, чего там? – не выдержал Проестев, заглядывая через плечо.

Вместо ответа Артемий взял из раскрытого перед ним ящика с инструментами острый стригальник[60] и жуткого вида пилу и принялся вскрывать труп Илейки от паха до горла.

– Вот же ж! – поморщился Проестев, отходя в сторону.

Феона, напротив, внимательно наблюдал за работой старого лекаря, поражаясь ловкости и отточенности его движений. Он терпеливо ждал разъяснений. Отец Артемий закончил и обвел присутствующих сердитым взглядом.

– Ну и где? – спросил он у Проестева, точно тот был в чем-то виновен и вину эту лекарь только что доказал.

– Чего где? – удивился судья, заглядывая внутрь раскрытого чрева Илейки.

– Внутренности где?

Тут пришла пора всех оставшихся заглянуть туда же. Зрелище оказалось сколь отвратительным, столь же и странным. Внутренности холопа Третьякова не то чтобы отсутствовали вовсе, а скорее просто высохли, будто их месяц вялили на открытом воздухе.

– Если это не яд, то я ничего не смыслю во врачебном деле!

Кивком головы согласившись с лекарем, Феона бросил укоризненный взгляд на Степана Проестева.

– Я полагаю, что внутренности Третьякова выглядели не лучше этих?

Проестев растерянно почесал затылок.

– Первый раз такое вижу!

– А ну, тащи сюда эту крысу! – сердито рявкнул он на Степанова.

– Какую? – не понял дьяк.

– Да ключника, мать его!

И без того насмерть перепуганный ключник, увидев, что стало с телом несчастного Илейки, видимо, решил, что угодил в руки приверженцев сатанинского культа. Ноги его сами собой подкосились. Истово крестясь и трясущимися губами шепча «Отче наш», он старался не глядеть в глаза страшных людей, окруживших его со всех сторон. Проестев, которому было плевать на чувства обычного мужика, не посчитал нужным развеять его сомнения. Вместо этого он схватил ключника за шиворот и сильной рукой притянул к себе.

– Ты почему прошлый раз ничего не рассказал мне о госте?

– Каком госте? – завопил ключник.

– Том, что приходил к твоему бывшему хозяину в день его смерти!

– Ах, этом!

Хитрость удалась. Парализованный страхом челядинец почившего думного дьяка больше не имел таких тайн, которые готов был скрывать от грозного судьи, о котором и без того ходили зловещие слухи.

– О нем, межеумок… – вмиг успокоившись, произнес Проестев, отпуская ворот ключника. – Говори, давай!

– Так чего говорить? Приходил один, сразу после обеда. Я его черным ходом в малую трапезную провел, а потом так же вывел.

– Кто такой?

– Не знаю, он в епанче был, а на башке куколь глубокий.

– А чего раньше не сказал?

– Так ничего же не было! Сидели, разговаривали. Поели, попили и разошлись…

– Ели-пили, говоришь? – встрепенулся отец Феона. – Что ели? Что пили? Рассказывай!

Ключник затравленно обернулся на голос и растерянно пожал плечами.

– Что незнакомец принес, тем и пробавлялись.

– Очень занятно!

Отец Феона обменялся многозначительными взглядами со Степаном Проестевым.

– А что же он такого принес?

– Фрукт заморский, ананас называется, и бутылку фряжского вина. А более ничего!

Проестев сделал страшные глаза и замахнулся на мужика своей широкой, как лопата, ладонью, но с трудом сдержал себя.

– Значит, приходит незнакомец, приносит угощение, после которого два человека отправляются к праотцам, а у тебя «ничего не было»! Так?

– Да нет же! – заныл ключник. – Не было там яда. Я же жив!

– Ты тоже ел?

– Нет, только пил. Я, когда на Соловках трудничал, ананасы прямо с грядки пробовал. По мне – дрянь, а не фрукт! А вот винишко фряжское уважаю!

– Ну если не вино, значит, ананас отравлен, чего тут думать?

– Опять не выходит, государь! – покачал головой ключник. – Жена моя тоже жива. Она ананас за обе щеки уплетала! Баба, чего с нее взять?

На лицах окружающих отразилось сильное разочарование. Степанов даже крякнул с досады.

– Ты хотя бы разговор с незнакомцем слышал? – спросил Феона без особой надежды. – О чем говорили?

Ключник кисло улыбнулся и зябко поежился под пристальным взглядом монаха.

– Слышать слышал, только они не по-нашему говорили, по-немецки, верно, а я языкам не обучен.

– Беспросветность!

Проестев раздраженно плюнул себе под ноги, но тут неожиданно заговорил молчавший до той поры отец Артемий.

– Скажи, мил человек, – обратился он к ключнику, – а жена твоя вино пила?

Ключник даже удивился такому странному на его взгляд предположению.

– Еще чего. Бабе вино! Мы его с Илейкой вдвоем выпили. Да там и оставалось немного!

– Ты к чему клонишь? – спросил отец Феона у лекаря.

Артемий улыбнулся и обвел присутствующих загадочным взглядом.

– Я как будто догадался, хотя на первый взгляд кажется невероятным!

Старик некоторое время обдумывал, что следовало сказать, полагая, что эта история потребует от него дополнительных разъяснений. В конце концов начал он издалека. Со своей юности.

– Давно то было! В лето 75 года[61] государь Иван Васильевич[62] послал казачьих атаманов Ивана Петрова и Бурнаша с четырнадцатью их товарищами за Каменный пояс[63] к неизвестным народам, неведомые страны посмотреть и описание их земель составить.

Отец Феона утвердительно кивнул.

– Слышал о том походе от Андрея Яковлевича Щелкалова[64].

– Ты слышал, а я сам участвовал! – сердито осадил Феону старик. – Мне тогда едва шестнадцать исполнилось. Не хотели брать. Молод, говорили, да Бурнаш Яковлевич пособил. Узнал, что я костоправному делу обучен, и взял. В походе без лекаря никак нельзя.

Проехали мы тогда Сибирь и Монголию. Побывали в улусах Черной и Желтой орды. Потом переплыли озеро Ламу[65], на конях вокруг которого двенадцать дней пути будет, и в конце добрались до края земли, до самого Чосонского моря![66] Далее только один бескрайний океан!

Отдохнув и получив охранную грамоту от одной монгольской ханши, решили попытать счастье в Китае. После долгого пути прибыли в их столицу Цинши[67], но до тайбуна, царя по-ихнему, нас не допустили. Подарков не было, а без подарков к царю даже местным вельможам путь закрыт…

Проестев, большую часть рассказа крививший губы и нервно барабанивший пальцами по собственному животу, наконец не выдержал.

– Все это очень познавательно, старик, но к чему нам твой рассказ? У нас что – времени немерено, чтобы байки слушать?

– А ты, судья, не спеши сразу собачиться! – одернул Проестева отец Артемий. – Ишь ты, торопыга выискался! Если говорю, значит, знаю. Ты послушай! Узнал я тогда, что китайцы великие знатоки медицины. Она у них особая – чжунъи называется. Резать вообще не умеют, но по части снадобий, мазей или пилюль – равных им на всем свете не сыщешь.

Видел я, как мясник на рынке палец себе отрубил, а лекарь его обратно приставил, мазью замазал и тряпицей завязал, а через две седьмицы палец как новый был. Так вот лекарь этот раньше при дворе служил, а потом за какие-то грехи изгнан, но от работы не отлучен, ибо считался в столице непревзойденным знатоком ядов, коих в арсенале его было превеликое множество.

Напросился я к нему в ученики, и однажды он мне сказал, что есть у него особый яд, изготовленный из сушеных гадов и отвара самых ядовитых растений. Порознь и отвар, и порошок совершенно безопасны, но стоит их соединить, и человека уже ничто не спасет, ибо противоядия от этого зелья не существует… Теперь догадались, к чему я?

– Ну конечно же! Теперь понятно, почему выжили ключник и его жена. Каждый из них потреблял только одну из двух частей смертельного яда, а думный дьяк и его холоп обе!

Отец Феона с досады хлопнул себя кулаком по колену и, качая головой, невесело усмехнулся.

– Осталось выяснить, кто тот загадочный «немец», что принес редкий яд в дом Третьякова и как яд вообще попал в его руки?

– Это ерунда! – откликнулся старый лекарь. – Как, думаешь, отец честной, мы в Китай проникли? Там любому иноземцу без затей головы рубили. Но за год или два до нашего появления взошел на престол молодой и любознательный правитель по имени Чжу Цзайхо[68]. Говорят, много добра народу сделал, но главное, иноземцев с Запада привечать начал. Видели мы в Цинши и немцев, и латинян. А испанцы с голландцами к тому времени успели даже торговые фактории обустроить! Полагаю, приплыли они за тридевять земель не только ради торговли!

Феона согласно кивнул и дернул Проестева за рукав кафтана.

– Опять голландцы! Степан Матвеевич, как думаешь, не стоит нам помимо английского посланника присмотреться и к негоцианту Исааку Массе?

Начальник Земского приказа скривил рот в подобии улыбки и отвел глаза в сторону.

– Вот ты и займись, Григорий Федорович, а мне несподручно. Я на государевой службе. Знаешь, здесь ошибок не прощают. Ссора без веских оснований никому не нужна. Голландцы вроде как друзья нам теперь!

Глава 11

От торговых рядов на Пожаре до Кулижек и Васильевского луга по высокому гребню холма над Москвой-рекой вот уже лет триста, а может, и более пролегала старинная московская улица – Варварка. Когда-то соединяла она Кремль с Владимирской, Рязанской и Коломенской дорогами. Но после постройки в 7046 году[69] Китайгородской стены ограничилась Всехсвятскими воротами, на коих и заканчивалась.

Улица в двести пятьдесят саженей, не самая большая и не самая маленькая в городе, изначально и звалась Всехсвятской. Когда-то въезжал по ней в Москву князь Дмитрий Донской, возвращаясь с Куликовской битвы. Потом звали ее Знаменской, Большой Покровкой и даже Варьской – ничего не прижилось. А вот имя Варварская, или просто Варварка, срослось с ней навсегда.

Жил на ней люд самый разнообразный. По одной стороне улицы – бояре знатных фамилий, по другой – московские и иногородние купцы и торговые гости. Тогда же в начале улицы, по обе ее стороны, возникли Средние и Нижние торговые ряды, а вслед за ними – огромный Гостиный двор и английское подворье. За деньгами пришло на улицу государство в лице многочисленных чиновников. Сперва отстроились Мытный и Денежный дворы, а следом, в конце улицы, и тюрьма, подпиравшая собой стену Китай-города.

Все это сборище богатых и знатных людей кому-то надо было обслуживать, поэтому пустующая земля позади Нижних рядов в скором времени была заселена ремесленниками, приказчиками и мелкими торговцами. Из-за своего расположения за торговыми рядами ее стали называть Зарядьем. Это был шумный и зажиточный посад, населенный в основном довольно благополучными людьми, чье утро никогда не начиналось с грустных мыслей о поиске пропитания для себя и своей семьи. Но время шло. Менялась страна, менялись и люди. После Смуты, даже находясь под самым боком государева Кремля, Зарядье быстро стало приходить в упадок, уже ничем не отличаясь от самых глухих и непотребных уголков Москвы.

Ранним утром четверга, пятнадцатого октября 7127 года[70], едва солнце осветило заснеженные купола каменной церкви Варвары Великомученицы, построенной сто лет назад итальянским зодчим Алевизом Новым, как на занесенной ночной метелью дорожке, ведущей к храму, появился странный человек. Несмотря на зимний холод, опустившийся на Москву пару дней назад, одет он был только в монашескую однорядку, сквозь небрежный распах которой виднелась могучая грудь, покрытая густыми рыжими волосами. На груди болтался вырубленный из железного листа тяжелый и грубый наперсный крест. Человек шел вдоль заиндевелых кустов жимолости, сбивая подолом рясы еще не опавшие, скрученные от мороза листья, оставляя за собой на белом снегу грязные отпечатки босых ног.

Довольно редкие в столь ранний час прихожане при виде этих следов ежились от невольного озноба и, опасливо сторонясь, пропускали юродивого вперед, при этом обмениваясь между собой удивленными взглядами. Странный человек, сохраняя ледяное равнодушие к любопытству, что вызвало его появление, размеренным шагом дошел до паперти и спокойно уселся на самом удобном и прибыльном месте у двери в храм, перед этим бесцеремонно подвинув корпусом уже сидящего там нищего.

– Ты кто же такой будешь? – полюбопытствовал обиженный калика, с удивлением глядя, как его обидчик неспешно и деловито раскладывает вокруг себя принесенные вещи, жизненно необходимые любому попрошайке: коврик из ветоши, большую оловянную кружку для подаяния и литой, трехстворчатый киотный складень, затертый до такой степени, что о содержании его створок постороннему человеку оставалось только догадываться. Пришедший бросил на вопрошавшего добродушный взгляд и по-отечески похлопал того по плечу.

– Сын мой, зови меня отцом Афанасием!

Но попрошайка не оценил родительских ноток в голосе наглого монаха.

– Ты чего, старик, думаешь, збалтуны[71] здесь просто так сидят? За место платить надо!

– Ишь ты! И сколько?

Нищий снисходительно улыбнулся наивности дремучего собрата по ремеслу.

– Вижу, в Ботусе[72] ты человек новый? Правил не знаешь!

– Не знаю!

– Пьешь, небось?

– Случается! – кивнул Афанасий.

– Оно и видно! Пропил все! Бухарница[73] у тебя большая, а вот бурмяк[74] для сивохи[75] неподходящий!

Опытный попрошайка окинул Афанасия скептическим взглядом и покачал головой.

– Ладно, слушай меня! Здесь ты лох[76], и место твое для начала вон там! – он кивком указал на дальний участок за церковной оградой, где сидела пара замызганных калик с синюшными лицами то ли от вина, то ли от холода.

– Что, и эти горемыки за место платят?

– А ты как думал? Сперва в общак, всему обществу ламник с рыла. Потом зюмарной шаперу! А в бендюмник хлябыш всю сумарку в склюг соберет, чтобы не крысятничали![77]

Афанасий сокрушенно покачал головой:

– Вот вроде ты русский человек, а говоришь, как собака брешет!

– Чего?

Нищий попытался подняться на ноги, но тут же был усажен на место тяжелой рукой монаха.

– Внемлите, дети мои! Истину говорю вам, сребролюбие есть недуг, одержимые коему душе своей николи добра не получат! – Афанасий веско поднял вверх указательный палец и обвел всех строгим взглядом. – Апостол Павел нарекает лихоимство вторым идолослужением! Ибо как магнит-камень все железо к себе притягивает, так и оковы корысти и стяжательства подле себя крепко держат. Ох, увы, люди, таковым недугом одержимые, гореть будут огнем негасимым и никогда не увидят перед собой лика Создателя! Того ради не подобает никому никого обижать в жизни сей!

– Ты чего, старый пердун, проповеди нам читать будешь? – Нищий попытался еще раз встать, но снова был жестко усажен на ступени паперти дланью отца Афанасия.

– А еще, – монах нахмурился и погрозил ему кулаком, – апостол не повелевает никому никого осуждать, но не возбраняет обличать злые нравы! И ежели есть среди нас слабостью своей грехотворители, тех подобает от злого дела всячески отвращать!

– А-а! Чего его слушать? – брызгая слюной, заверещала чумазая замарашка, изображавшая на паперти немую хромоножку. – Двинуть по баклуше, и вся недолга!

Она попыталась ударить монаха костылем по голове, но была столь же твердо, без каких-либо поблажек на пол и возраст посажена на место, в то время как ее клюка, взметнувшись в небо, исчезла где-то за церковной оградой.

– Еще раз попробуешь, и сама на ней полетишь! – Отец Афанасий был столь убедителен, что иных возражений не последовало. Кроме того, общество калик и побирушек было потрясено игрой могучих грудных мышц страшного монаха, выглядывавших через его распахнутую однорядку, и ответить на это явное превосходство в силе и свирепости им было нечем.

Впрочем, была еще одна причина, по которой сия неспокойная братия проявила необъяснимую покладистость. Очевидно это стало после того, как на Фроловских воротах часы пробили начало восьмого дневного часа[78] и у Золотых ворот храма появился атаман этой шайки в сопровождении двух громил с квадратными головами, растущими прямо из плеч. Нищие сразу пришли в возбужденное состояние. На лицах некоторых из них заиграла злорадная ухмылка. Остальные, более осторожные, предпочитали до поры не раскрывать своих истинных чувств.

– Значит, это ты здесь бузу устроил? – простуженно просипел атаман, вплотную приблизившись к Афанасию. – Порядки наши не желаешь соблюдать! Нехорошо! Не по-божески это, отче!

Афанасий в ответ и ухом не повел, лишь мельком бросив отстраненный взгляд на говорившего.

– Чего за порядки? – спросил равнодушно.

– Как так? – удивился атаман и повернул голову к нищему, сидевшему рядом с Афанасием. – Юшка, ты разве не говорил ему?

Юшка даже покраснел от негодования.

– Как не говорил, когда говорил! – обиженно завопил он, размахивая руками.

– Вот видишь! Юшка тебе, оказывается, все объяснил. И про место, и про дуван[79]. Зря смурячишься![80]

– О том слышал, – отмахнулся монах, – и юсом[81] согласен делиться. Готов хоть все в общак положить. А вот место, не взыщи, мужик, пока освободить не могу. Мне с него лучше видно!

Лицо атамана пошло красными пятнами.

– Как меня назвал? – срывающимся от обиды голосом прохрипел он. – Я – Клим[82], а ты меня простым мерзяком[83] облаял, вошь монастырская! Карачун тебе!

Атаман вытащил из-под ментени[84] небольшую дубинку, щедро утыканную коваными гвоздями. Громилы тут же выдвинулись вперед, заслонив Афанасию половину неба, а все нищие, находившиеся рядом, стали молча отползать в сторону. Монах сокрушенно покачал головой и нехотя поднялся на ноги.

– Всегда одно и то же! Ну вот откуда вы беретесь на мою голову?

Глава 12

В Наугольной палате Кремля с утра поднялся нешуточный переполох. У постельницы Петрониллы Сырейщиковой перед покоями великой государыни – инокини Марфы выпал платок, в котором был завернут неведомо какой сушеный корешок. Находка перепугала всю многочисленную прислугу матери царя. При дворе ничего так сильно не боялись, как наведения порчи, ворожбы и заклятий. Оробевшая служанка божилась, что корень тот не лихой, а носит она его с собой из-за сердечных болей, от которых мается с минувшей весны.

Не удовлетворившись объяснениями Петрониллы, верховая боярыня Великой государыни вызвала подьячего тайных дел Постельного приказа Спиридона Тиманова для выяснения всех обстоятельств этого весьма подозрительного происшествия. Подьячий взялся за дело со всем чиновничьим рвением. Для начала он отправил провинившуюся бабу в тюремный застенок и подержал ее там пару часов без допроса, чтобы «душой обмякла», а тем временем посетил зелейный ряд в Торговых рядах и аптекарский двор на Неглинной. Ни зеленщики, ни аптекари корень не признали. Благо в нем или худо – о том им неведомо было!

Вернувшись в застенок, Спиридон приступил к насмерть перепуганной женщине с теми же вопросами, что задавались и ранее. На этот раз, устрашившись последствий, постельница повинилась и выложила все как на духу. Корешок тот вовсе не целебный, а заговоренный! Дан ей для обуздания лютого нрава мужа ее, Тимофея Сырейщикова, истопника той же царицыной Наугольной палаты. Корень надобно было положить на зеркальное стекло и смотреться в него, после чего стал бы тот Тимофей добр к жене и не бил ее смертным боем. А то, что сразу не сказала правду, то сделала она это без злого умысла, а только боясь опалы от Великой государыни.

Видя, что несчастная женщина «душой обмякла» полностью, опытный подьячий с жалостью погладил Петрониллу по голове и мягко спросил:

– Кто же дал тебе тот заговоренный корень, милая?

Постельница, хлюпая мокрым носом, вытерла тыльной стороной ладони набежавшие слезы и, глядя на Спиридона Тиманова печальными глазами побитой собаки, едва выговорила срывающимся от волнения голосом:

– Приходила, государь мой, в Кисловку, в Царицыну слободу, жонка одна, зовут Манефой. Вот она и дала!

Спиридон внутренне напрягся, но мягкости и задушевности голоса не изменил.

– А где живет эта знахарка, знаешь ли?

– Как не знать? В Ваганьково. На дворе бывшего второго судьи Владимирского Судного приказа Гавриила Васильевича Хлопова.

Лицо Спиридона Тиманова вытянулось от неожиданного известия. Очевидно, что особы столь высокого положения были ему просто не по зубам. Кроме того, речь шла о любимом дяде царской невесты, которую уже нарекли царицей и в церквах «на ектеньях» поминали как члена царствующей семьи! Тут любая ошибка могла стоить головы. Спиридон поспешно сгреб со стола допросные листы и шустро побежал с докладом «наверх».

К обеду для дальнейшего расследования происшествия, начинавшего смахивать на заговор и крамолу против Великой государыни старицы Марфы Ивановны, в престольной Золотой царицыной палаты собрались высокие сановники, наделенные большими полномочиями. От приказа Большого дворца пришел царский дворецкий, боярин Борис Михайлович Салтыков с дьяком Иваном Болотниковым, от Постельного приказа – постельничий Константин Иванович Михалков с известным уже Спиридоном Тимановым, от Разбойного приказа – боярин, князь Борис Михайлович Лыков и думный дворянин Гавриил Григорьевич Пушкин.

Все вельможи, собравшиеся на женской половине дворца, настроены были весьма решительно. Царский трон, закрытый ажурной китайской ширмой, давил на них, как каменный спуд на квашенную в бочке капусту. Никто из присутствующих ни секунды не сомневался, что за ширмой присутствовала мать царя. Это обстоятельство придавало им дополнительного рвения и острейшего желания как можно быстрее разобраться с поставленной задачей, о которой они предпочитали умалчивать даже в разговоре между собой.

Для начала они допросили несчастную постельницу Петрониллу, которая, впрочем, ничего нового им сказать не смогла, а только плакала и просила милости и прощения. Отправив женщину обратно в застенок, они послали на двор Гавриила Васильевича Хлопова стрелецкого сотника Петра Бибикова с двумя стрельцами за женкой Манефой. Но обратно сотник вернулся с пустыми руками, доложив, что Хлопов встретил его весьма неприветливо и на двор не пустил. А еще кричал, что знать не знает ни про какую вещунью и в глаза ее никогда не видел. Когда же Бибиков стал настаивать на досмотре дворни, он пришел в ярость. Ругался матерно. Кулаками угрожал. Говорил, что знает, это, мол, все Мишка Салтыков воду мутит за то, что он ему прилюдно в Грановитой палате по морде дал. Обещал, если не отстанут от него, государю пожаловаться…

Китайская ширма от удара тяжелой руки зашаталась и рухнула на пол. Инокиня Марфа – вся красная от гнева – спустилась со ступенек трона к вмиг оробевшим сановникам. Глаза ее метали молнии, лицо дергалось, будто в припадке падучей болезни.

– Как смеет этот прыщ худородный вести себя со мной подобным образом? Доставить сермяжника во дворец, а будет сопротивляться – силой волоките!

Надо сказать, что в своем раздражении мать царя серьезно погрешила против истины. Не были Хлоповы такими худородными, какими их представляла инокиня Марфа, и, уж конечно, никогда не были они сермяжного семени. Во всяком случае, не отпрыску Миши Прушанина[85] было мериться знатностью рода с потомками ордынского князя-чингизида, отъехавшего со своими людьми на Москву еще при Иване Калите.

Как бы то ни было, мать государя есть мать государя, и за Хлоповым отправился уже целый отряд стрельцов во главе все с тем же Петром Бибиковым. На этот раз Гавриил Васильевич не рискнул проявлять непокорность и явился сам. Кроме того, не стал он отпираться и от «жонки» Манефы, жившей на его дворе.

– Что ж, скрывать не буду, жила среди дворни такая баба, вдовица истопника Куземки Мокеева из села Сенева Алексинского уезда, – почесав подбородок, с видимой неохотой признался он. – Привез ее на двор без ведома мой эконом Спирька Егошкин, за что ужо получит от меня плетей на конюшне!

– Так где же та баба, Гаврило Васильевич, почто с собой не привел?

Хлопов с удивлением оглядел дознавателей и развел руками.

– Так нет ее!

– Как нет? Куда же делась?

– Обратно в деревню отправил. Зачем она мне? Суета одна!

На этом допрос, не начавшись толком, прерван был. Без вдовицы Куземкиной смысла в нем не было. А до Алексина путь неблизкий. Почитай, двести верст да обратно столько же. Послать за Манефой решили царского трубника Ивашку Фомина с государевым указом, а до той поры все расспросы по делу прекратить.

– Иди домой, Гаврило Васильевич. Понадобишься – вызовем! – сухо произнес Борис Салтыков и демонстративно отвернулся от Хлопова.

Хлопов, в свою очередь, не удостоил вельможу прощанием, зато в пояс поклонился китайской ширме.

– Низкий поклон тебе, государыня-матушка, от покорного и послушного слуги твоего Гаврилки Хлопова! Прошу, не оставь меня, верного раба твоего, милостью своей, а уж я, недостойный, служить тебе буду верой и правдой!

– Ступай с миром, Гаврила! – раздался из-за ширмы недовольный голос инокини Марфы.

Хлопов лукаво ухмыльнулся себе под нос и, еще раз поклонившись ширме, скрылся за дверью.

Глава 13

Около полудня следующего дня, когда каждый уважающий себя москвич готовился отойти к благотворному и богоприятному послеобеденному сну, из потайной калитки в саду английского подворья, ведущей на пустой и тихий переулок Зарядья, вышел знаменитый европейский врач и алхимик Артур Ди. Надвинув широкополую шляпу до самых бровей и плотно завернувшись в плащ, он осторожно огляделся и быстрым шагом направился в сторону Москвы-реки, не заметив, что вслед за ним из калитки вышел еще один человек и крадучись последовал за алхимиком. Несмотря на то что он также был завернут в епанчу с глубоким куколем, нелепая, сухая и долговязая фигура выдавала в нем секретаря посольства Ричарда Свифта.

Было заметно, что мастерству слежки он был обучен неплохо. Двигаясь бесшумно, словно тень, он сохранял между собой и объектом наблюдения безопасное расстояние, не упуская при этом его из поля своего зрения. Но и ему, в свою очередь, не хватило воображения догадаться, что приставшая к нему по дороге грязная немая нищенка, которую он каждый день видел на паперти церкви Варвары Великомученицы, имела какие-то иные мысли, кроме получения от него щедрого подаяния. Старуха шла за ним по пятам, мыча что-то нечленораздельное и поминутно дергала за полу епанчи, а Свифт, боясь выдать себя перед алхимиком, каждый раз кривился, беззвучно гневался, размахивая кулаками, но денежку в чумазую ладонь нищенки клал.

Артур Ди меж тем, обойдя Мытный двор по Мокринскому переулку, вышел на Спасскую и, спустившись до Живорыбных рядов, подошел к небольшому каменному зданию, много лет до того пустовавшему. Когда-то здесь находилось ближайшее подворье Мытного двора. Это было удобно хотя бы потому, что сам двор располагался в сотне шагов, а главная городская пристань со складами и лабазами – сразу за Москворецкими воротами, между Тимофеевской башней и плавучим мостом. Казалось, небольшая контора в непосредственной близости от торговой пристани была совсем не лишней, но за годы смуты поток товаров, шедших в Москву, существенно сократился, и обветшавшее здание вдруг оказалось никому не нужным и заброшенным.

Именитый философ, небрежно подтягивая на ходу высокие ботфорты с щегольскими красными каблуками, прошел по деревянной мостовой до красного крыльца запущенного дома и, легко прыгая через ступеньки, забежал наверх и замысловато постучал в дверь двумя костяшками правой руки. Дверь мгновенно открылась. Артур Ди без лишних слов уверенно зашел внутрь. Следом из двери высунулась чья-то лохматая, длинноносая голова. Голова, подозрительно щурясь, осмотрела пустую площадь, неопределенно хмыкнула и нырнула обратно, с грохотом захлопнув за собой просевшую от времени дверь.

Внутри помещение уже не выглядело таким безнадзорным и запустелым, как снаружи. Здесь кипела работа. В углу рядами были сложены деревянный брус и доски. Кругом сновали какие-то чумазые мастеровые с топорами и пилами. Неспешно прохаживались, разглядывая чертежи, важные господа в дорогих разноцветных пурпуэнах и коротких плащах. Рядом с ними держались ремесленники почище с более тонкими и изящными инструментами, название которых подчас без запинки и произнести было сложно. Воздух в помещении был наполнен пылью, запахом свежеструганого дерева, воска и костного клея.

Отдельно лежали тюки тяжелого драпа и превосходной персидской акинфы[86], а также десяток заколоченных ящиков, о содержании которых оставалось только догадываться. Появление гостя не вызвало у работников ровным счетом никакого интереса. Очевидно, бывал он здесь уже не раз, а следовательно, работающим мастеровым не было смысла проявлять излишнее любопытство, лишь группа хорошо одетых джентльменов прервала беседу и приветствовала вновь прибывшего почтительными, но преисполненными достоинства поклонами. Чувствовалось – эти люди знали себе цену.

За спиной Ди, как всегда, внезапно и совсем бесшумно возник доверенный человек Мейрика, рыжий и лохматый Криспин Хайд.

– Все хорошо, сэр? – спросил он, скривив рот в подобии вежливой улыбки, что на его роже конченого висельника смотрелось не иначе, как откровенная угроза.

– Да, все прекрасно, если не считать одного назойливого дурака, следившего за мной от самого посольства!

– Прикажете его убить?

Ди с холодным любопытством взглянул на непроницаемую физиономию Хайда.

– Ты что, по моему приказу спокойно убьешь секретаря Английского посольства, к тому же своего соотечественника?

Каменное лицо Криспина осталось абсолютно равнодушным.

– Мне все равно, кто он. Я служу не Англии, а своему господину, а он велел исполнять все ваши распоряжения до тех пор, пока нет иных указаний. Прикажет убить вас, я так же без раздумий прикончу вашу милость!

– Прекрасный образец фанатичной верности и античного прозелитизма! – Алхимик иронично улыбнулся и хладнокровно покачал головой. – Но оставим в покое несчастного мистера Свифта, нас, англичан, и без того слишком мало, чтобы мы резали друг друга из-за такой безделицы, как обычное любопытство! Кроме того, здесь нет ничего незаконного! Строительство идет с разрешения московского царя, под личным надзором лорда Салтыкова!

– А под нами? – Криспин Хайд ехидно осклабился, продемонстрировав ряд черных от гнили зубов, которых к тому же имелся изрядный недостаток, и глазами указал куда-то под ноги философа. Артур Ди мгновенно помрачнел. Улыбка слетела с его лица. Хмуро глядя на крашеные доски пола под своими ногами, он тихо произнес исключительно для одного Криспина Хайда:

– А вот там, мой друг, если заметите незнакомого человека, я разрешаю прикончить его даже без выяснения национальности!

Хайд согласно кивнул и, молча сделав шаг назад, растворился в толпе мастеровых, беспрерывно сновавших по помещению старой мытной. Артур Ди какое-то время стоял на месте, словно размышлял над важным и весьма тревожащим обстоятельством затеянного им предприятия. Что-то не давало ему покоя, но что, он так и не мог для себя решить. Наконец, так и не придя к какому-либо выводу, он тряхнул головой, словно отгоняя от себя беспокоящие мысли, и, круто развернувшись на красных каблуках своих ботфорт, направился к группе молча ожидавших его механиков и инженеров.

Они обсуждали чертежи, долго о чем-то спорили. Потом ходили по лесам, замеряли конструкции, проверяли какие-то механизмы и опять спорили. Наконец Артур Ди, кажется, удовлетворился увиденным и услышанным, но именно в этот момент ему доложили, что прибыл главный судья Аптекарского приказа Михаил Салтыков. Лицо философа перекосило от неприязни, но, мгновенно взяв себя в руки, он «приклеил» к губам дежурную улыбку радушия, более похожую на гримасу угодливого подобострастия, и, раскрыв объятия, мелко засеменил к дверям.

Конечно, ни обниматься, ни троекратно целоваться «взасос», как того требовал русский обычай, они не стали. Да этого и не требовалось. Достаточно того, что уже было сделано, чтобы продемонстрировать особое отношение к знатному гостю. Впрочем, Салтыков, видимо, и на эту демонстрацию не обратил особого внимания. Мишка выглядел озабоченным и раздосадованным больше обычного.

– Как идут дела? Успеешь в срок?

– Не беспокойтесь, милорд, все будет готово вовремя!

– Торопись. Государь несдержан стал, как поверил твоим обещаниям! Все время спрашивает, когда? Молод еще! Что с него взять?

– А вы, милорд, разве уже не верите мне? Как же так?

Салтыков крякнул от досады.

– Не то говоришь, немчура! Как мне не верить, ежели сам тебя рекомендовал? Просто боязно! К чему эти магия и колдовство? Договаривались, сделаешь золото, взамен получишь все, что душа пожелает! А теперь? Какие-то духи! Ангельский мост! Точка безвременья! Что это? Вдруг что не так? Кто отвечать будет? Ох, лучше бы варил ты золото, и хлопот не было!

Ди протестующе воздел руки вверх и замотал головой.

– Успокойтесь, милорд, все будет так, как задумано. Я отвечаю за свои слова головой! Мы не можем ничего поменять, потому что магические силы природы уже приведены в движение и прервать процесс – значит разрушить Божественную связь. Ни один герметический философ не осмелится на подобное бесчинство, равное страшному преступлению, влекущему за собой неисчислимые беды всем его участникам!

– О, горе мне, горе! – воскликнул без меры расстроенный Салтыков, больно ударив себя кулаками по лбу. – Сердцем чувствую, беда будет!

– Напрасно, милорд, вы так убиваетесь! Государь сам выбрал между Великим магистерием и Енохианской магией сеанс магии. Так что вам не в чем себя упрекнуть! Это не ваш выбор, а выбор самого государя!

Ди строго посмотрел на Салтыкова, как взрослый на упрямого и капризного ребенка, не желавшего слушать своих родителей.

– Кстати, милорд, как идет освоение магического глазка, подаренного вам духами?

Мишка смутился и, закашлявшись, перешел на заговорщицкий шепот.

– Да чего-то не идет, сволочь! Никак! Смотрю я на него, смотрю и засыпаю!

Ди понимающе улыбнулся и, взяв вельможу под руку, повел его к выходу.

– Это потому, что между вами нет пока прочной ментальной связи. Позвольте дать милорду несколько полезных советов?

– Сделай милость!

Дверь за ними захлопнулась на полуслове. Никто в помещении даже не обратил внимания на их уход. Все работали. Им надо было спешить, ибо сроки, поставленные Артуром Ди, были куда более жесткими, нежели сроки, о которых говорил Михаил Салтыков.

Глава 14

Ранним утром Феона решил навестить отца Афанасия, с недавних пор несшего нелегкую «службу» нищего попрошайки на паперти храма Святой Варвары. Неспешно идя по улице, монах не мог не обратить внимания на большую толпу горожан, спешивших в том же направлении, что и он. Это было тем более удивительно, что маленькая церковь, окруженная со всех сторон богатыми монастырями и величественными храмами, никогда не могла похвастаться многолюдством своей паствы.

Две уже немолодые женщины в одежде простых мещанок поравнялись с отцом Феоной, продолжая между собой начатый ранее разговор.

– Сказывают, у нашей Варвары на днях блаженный старец объявился. Об чем ни спросишь, все знает и все тебе растолкует, что как есть!

– Вона как! – скроила недоверчивое лицо вторая собеседница. – А верить ли? Народ языком-то что помелом метет!

– Я знаю? – пожала плечами первая. – Пойдем – поглядим.

Не прерывая беседы, они скрылись за воротами. Отец Феона прибавил шаг и вошел в церковный двор почти одновременно с подругами, судачившими о чудесном старце. Во дворе у храма от пришлого народа глаза не рябило, но было его много больше обычного времени. Феона недолго высматривал среди людей «виновника» повышенного внимания к ничем доселе не примечательной церкви, которых в одном только Китай-городе было несколько десятков. Нетрудно догадаться, что искал он Афанасия. Два года совместного пребывания в монастыре дали отцу Феоне понимание того, сколько беспокойства и хлопот способен был привнести в жизнь людей этот могучий непоседа с чистой душой наивного ребенка.

Монах сидел на верхней ступени церковной площадки у самого входа в храм, а прихожане выстраивались к нему в длинную очередь, тянущуюся до самых ворот. Немного в стороне, на краю площадки, собрался весь церковный клир и молча с осуждением взирал на творящуюся «вакханалию», но в происходящее предпочитал не вмешиваться. Возможной причиной был крутой нрав пришлого монаха, пудовые кулаки которого внушали скромным служителям культа невольное уважение. Но скорее всего поведение их объяснялось простым корыстным расчетом и пошлой жаждой легких денег. С появлением на паперти Афанасия церковная казна стала столь обильно пополняться деньгами, что гнать монаха с насиженного места было бы равносильно убийству курицы, несущей золотые яйца. Этого клир позволить себе никак не мог! Бедняку в жизни не хватает многого, алчному – решительно всего. Средств целого мира не хватит, чтобы насытить человеческую жадность. Думается, что внешне изображавшие недовольство церковники, внутренне содрогались от одной мысли, что когда-то эта благодать может закончиться.

Отец Феона, не желая привлекать внимание, занял место в хвосте очереди, с любопытством разглядывая людей, спешивших поговорить с блаженным. Были они разные: зажиточные и оборванцы; мужики и бабы; в летах солидных и совсем юные. Сообразно тому и вопросы к «старцу» отличались порой самой несоразмерной нелепостью и пугающей глупостью. Чему не стоило удивляться, учитывая, что иным и спросить было не о чем, и шли они больше поглазеть, чем поговорить. Впрочем, откровением для Феоны оказались не вопросы праздных баклушников, а ответы Афанасия, заставившие монаха в какой-то момент задуматься, а так ли хорошо знал он своего друга.

– Скажи отче, что сделать, чтобы богатством прирасти? – спросил худосочный парень с унылым лицом, побитым оспой. – Уж больно разбогатеть хочется!

– А работать не пробовал? – ехидно усмехнулся Афанасий.

Парень яростно замотал головой.

– Не по мне это. Маменька говорит, ледащий я, слабосильный. Да и от работы не разбогатеешь!

Афанасий прикрыл глаза ладонью и кивнул головой.

– Смотрю, ты сообразительный малый! Тогда слушай: по весне возьми денег, сколь у тебя есть, сыщи в лесу гнездо гадючье и расстели у него белое полотно. А как выйдет из гнезда змеиный царь гулять, то оставит на полотне свою корону. А ты тогда наполни ее деньгами и неси домой. И с той поры каждый день будешь из той короны доставать столько, сколько первый раз в нее положил!

– Ишь ты! – восхитился недоросль. – Вот прям так и будет?

– Не сомневайся. Дело верное!

– И мне, батюшка, тоже растолкуй, что делать? – румяная молодка, поправляя платок, заискивающе заглядывала в глаза монаха. – Свекор у меня третьего дня преставился, да вот беда, наследством обошел. Весь дом перерыли. Пусто! Нет денег.

– Да были ли они?

– Как не быть?

Афанасий задумался.

– Третьего дня, говоришь? Стало быть, скорбь у тебя сейчас?

– Точно, батюшка! Не басурмане, чай, скорбим как положено!

Афанасий понимающе кивнул и шлепнул себя по колену.

– Что же, помогу я тебе, болезная! Возьми золотник чистого ладана, да золотник песку мелкого, да воска сколь надо, свари и сделай свечу. Свети той свечой во всех местах, и где деньги лежат, против того места свеча загаснет.

Молодка хотела еще что-то спросить у монаха, но ее грубо оттеснил тучный торговец в дорогом малиновом кожухе, подбитом горностаем.

– Моя очередь! – сварливо засопел он, заслоняя монаха своим телом. – Помогай, отче!

– Говори.

– Обнесли меня. Подголовник[87] вскрыли и все серебро из него забрали! Чую, свои – больше некому, да никто на правеже не сознался. Как узнать вора?

– Ну то вообще просто, – отмахнулся Афанасий и поманил купца пальцем ближе к себе, – собери всех, на кого думаешь, поставь в ряд и напиши на бумажке имена…

Монах замолчал. Купец удивленно посмотрел на него.

– Чего уставился? – рявкнул Афанасий. – Записывай, не запомнишь!

Купец вздрогнул и засуетился, ища на чем записать волшебное заклинание. Кто-то из приказчиков подсунул ему малый требник и чернильницу. Вынул гусиное перо из-за уха и угодливо подставил свою спину.

– Ну вот, – усмехнулся Афанасий, – пиши имена сия: Кантин, Кантат, Крот, Якрун, Таковид. Сверни и привяжи бумажку белому петуху на шею и води его меж тех людей, что крали. И тому, кто виновен, петух заскочит на голову и заголосит!

– Все? Так просто? – опешил купец.

– А ты чего хотел? Иди, любезный, не задерживай!

С подобными просителями Афанасий не утруждался долгими разговорами, и толпа двигалась быстро.

– А как видеть то, что другие не видят? – спросил у друга отец Феона, когда подошла его очередь.

Уставший от паломников Афанасий даже не взглянул в его сторону.

– Возьми желчи у кота и жиру у курицы, только обязательно белой! Смешай все и мажь себе глаза…

– Сам мажь! – не выдержав, засмеялся Феона. – Ты же для того здесь и сидишь, чтобы видеть, что другие не видят. Или ошибаюсь?

Пораженный Афанасий бросил на грубияна удивленный взгляд, и лицо его тут же расплылось в радостной улыбке!

– Брат! – заорал он и замахал на очередь руками. – Все, на сегодня закончили. Завтра приходите!

Золотой ковчежец на обнаженной груди монаха жалобно зазвенел, ударившись о наперсный крест.

– Брат! – еще раз взревел монах и заключил друга в крепкие объятия, точно расстался с ним лет десять назад, а не утром прошедшего четверга.

– Отпусти, медведь, раздавишь! – добродушно засмеялся Феона, освобождаясь от стальных объятий друга. – Лучше скажи, что за ересь ты сейчас нес: желчь кота, белый петух, куриный жир? Вздор ведь!

Афанасий смущенно усмехнулся и почесал за ухом.

– Понимаешь, бабка у меня знахаркой была, вот я с детства и нахватался!

– Тогда понятно!

Феона кивнул головой и тут заметил на левой щеке Афанасия новый шрам.

– А это чем тебя?

Афанасий потрогал свежую рану и, распахнув однорядку, снял висевшую на поясе дубинку.

– Вот этим епигонатием[88] причастили. Кое-кто решил, что я здесь лишний. Не так ли, сын мой?

Сидевший ступенькой ниже бывший владелец примечательной дубинки обладал теперь только распухшим сломанным носом и фиолетово-сизыми синяками под обоими глазами. Услышав обращение к себе, он вскочил на ноги и, заискивающе улыбаясь, залебезил:

– Да коли мы знали, отче! Да разве посмели бы?

– Ладно, ладно, – снисходительно махнул рукой Афанасий, – садись.

Отец Феона удивленным взглядом окинул подобострастную фигуру воровского клима, продолжавшего стоять.

– Чего торчишь как столб? Садись, не мешай.

– Ничего. Мы привычные! – Вор потрогал свой разбитый нос и зашипел от боли.

– Пуганая ворона и куста боится, – пробормотал он, отведя глаза в сторону.

Отец Феона пропустил ворчание клима мимо ушей и, взяв Афанасия под локоть, отвел в сторону.

– Давай, говори, что узнал? – спросил он вполголоса.

Афанасий, отбросив в сторону напускную небрежность, мгновенно стал серьезным.

– В общем, пока похвалиться нечем, но вот с домом на Спасской, думаю, дело нечистое. Возможно, что-то затевается…

– Рассказывай!

– Вчера после полудня из английского подворья вышел незнакомец и направился на Спасскую. Тайком за ним следил другой, появившийся из того же подворья, но, дойдя до заброшенного дома, развернулся и ушел обратно…

– Один англичанин следил за другим? Любопытно! Продолжай!

– К середине третьей стражи[89] к дому подъехала карета с начальником Аптекарского приказа Михаилом Салтыковым. Пробыл он внутри около часа и уехал явно не в духе. До второй ночной[90] здание покинули все остальные, но вот когда и как ушел из дома англичанин – осталось загадкой, хотя нынешним утром немая Манька видела его заходящим обратно в дом!

– Вот так история! – Феона в задумчивости прикусил седой ус. – Там, где Борька с Мишкой, уже жди любую гнусность, а тут еще и англичане! Что в том доме сейчас?

Афанасий пожал плечами.

– Вроде стройка? Точно неизвестно. Материалы подвозят. Топоры стучат. Но близко никого не подпускают. Охрана кругом!

– Хорошо бы разведать. Впрочем, не думаю, что это наш случай! Мишка Салтыков на крамолу не способен. Он для этого слишком труслив и осторожен. Не то что старший – Борька!

– А может, его втемную? Так ведь тоже бывает!

– Всякое бывает, – пожал плечами отец Феона, – узнать надо!

– Ладно, узнаю, – улыбнулся Афанасий, – мне это – раз плюнуть!

– Осторожней, Афонька, – встревожился Феона, – что-то ты больно беспечен! Это не игра. Дело серьезное, если что, шутить с нами не будут!

– Да брось, брат, ты – как матушка моя, покойница! Все зудишь! Со мной ничего не станется. Мне в детстве гадалка сто лет нагадала. – Афанасий беззаботно рассмеялся.

– Ну-ну, посмотрим! – покачал головой Феона, но сердце его тревожно защемило.

Глава 15

Как и обещал, сразу после заката Афанасий отправился к подозрительному дому на Спасской. Выбрав место напротив, у глухого забора Мытного двора, монах расстелил дерюжку прямо на мокрой от снега деревянной мостовой и до темноты собирал с редких прохожих их небогатое подаяние, не забывая внимательно следить за зданием на другой стороне улицы.

В четыре часа ночи[91] дом покинул последний работник, и старый сторож закрыл за ним дверь на большой амбарный замок, ключ от которого повесил себе на пояс. Выждав время, монах подобрался поближе и обошел дом вокруг. Ни единого огонька не пробивалось сквозь глухие деревянные ставни окон, впрочем, это не являлось залогом того, что внутри не осталось людей. Если днем помещение охраняли несколько молодчиков, вооруженных тесаками и палками, то наивно было полагаться на их отсутствие в доме после заката.

Ночь выдалась безветренной и холодной. Прозрачный воздух был наполнен колючей свежестью, нещадно щиплющей за нос и жалящей горло, словно добрый глоток ледяной воды из студеного источника. Устрашающего вида огромная луна и яркие, как пламя свечи, звезды делали небо похожим на церковный купол во время праздничной службы, а ночь превращали в сумерки. Такое обычно бывает перед настоящей зимой, когда после необычной тишины приходит вдруг холодный северо-восточный ветер и город за пару суток тонет в глубоких сугробах затяжного снегопада, принесенного первой зимней непогодой.

Обследуя дом снаружи, Афанасий разглядел на крыше, под коньковой слегой, незамысловатый подъемный гордень, состоящий из прочной балки и перекинутого через нее пенькового каната. Один конец веревки, к которой была привязана колодезная бадья, был предусмотрительно поднят на высоту чердачного окна и закреплен простым ведерным узлом, второй – свободный, называемый в народе лопарем, был скручен и болтался на палке, подсунутой под лобовую доску чердака. Сделано все это было для того, чтобы исключить любую возможность проникновения в дом постороннего.

Афанасий только усмехнулся, глядя на эти жалкие потуги. Подняв с земли увесистый кусок битого кирпича, он примерился и зашвырнул снаряд в палку со скрученным лопарем. Кошачье зрение, как всегда, не подвело. Бросок, несмотря на изрядную темень, оказался точен. Палка с сухим треском вылетела из щели, и канат, разматываясь на ходу, упал на каменную отмостку. Монах настороженно огляделся. Кругом была тишина. Только от Москворецких ворот донеслось привычное по ночам: «Караул не спит». Половина дела была сделана. Теперь Афанасия занимал вопрос: есть ли в доме охрана, где она и сколько?

Взяв в руки ходовой конец веревки, монах рывком дернул ее вниз. Узел тотчас развязался, и тяжелая бадья с жутким грохотом рухнула на землю, разбившись об мостовую. Шума это произвело немало. Спрятавшись за угол дома, Афанасий наблюдал, как из сторожки в одном исподнем, накидывая на плечи овчинный полушубок, выскочил старый сторож и заковылял к разбитой бадье, по дороге причитая по-немецки.

– Arsch! Oberarsch![92]

Глядя на закрытые деревянными ставнями окна, старик стал звать на помощь.

– Günter! Günter!

Шло время, ничего не происходило. Сторож, теряя терпение, стал орать громче и призывнее:

– Günter! Was machst Du da für Scheiße?[93]

Но и на этот раз никто не поспешил старику на выручку. Дом, как и до этого, выглядел тихим и пустынным.

– Verdammte Scheisse! Du gehst mir auf die Eier![94]

Нещадно ругая нерадивого Гюнтера, сторож снял с пояса связку ключей и, открыв входную дверь, скрылся внутри. Через некоторое время с треском распахнулось чердачное окно. Старик, видимо не нашедший напарника, решил в одиночку поднять наверх оба конца подъемного горденя и закрепить их на крыше, но так и не справился с этой непростой, как выяснилось, задачей. То ходовой конец разматывался до земли, не желая висеть на короткой скобе, то коренной конец, снабженный тяжелым крюком, срывался с гвоздя, зачем-то вбитого в лобовую доску, и падал вниз, вновь утягивая за собой веревку.

– Scheiß auf alles![95] – озлобленно плюнул старик с чердака на землю.

Спустя короткое время он появился на красном крыльце и, сердито звеня ключами, закрыл входную дверь на амбарный замок, после чего, прихрамывая, скрылся в своей сторожке.

Выждав время, Афанасий вышел из укрытия, удовлетворенно потирая руки. Его хитрость удалась. Стало очевидно, что в доме есть люди. По меньшей мере один, по имени Гюнтер, но по какой-то причине, когда в нем возникла необходимость, на месте его не оказалось! Кроме того, рассерженный сторож, уходя, не поднял концы каната на безопасную высоту и не закрыл окно на чердак, что делало проникновение в дом сродни обычной детской шалости.

Подойдя к болтавшейся у земли веревке горденя, монах зацепил крюк коренного конца за железную скобу, торчавшую из стены, а ходовой конец для надежности широкими круговыми движениями раскрутил, накинув три петли на подъемную балку. Проверив надежность сцепления, он удовлетворенно хмыкнул и, несмотря на почтенный возраст и изрядный вес, без видимых усилий вскарабкался наверх.

Насколько было светло на улице, настолько же на подволоке[96] царила непроглядная тьма. Но Афанасий имел при себе заначку на любой случай жизни. Вынув из поясной сумки ударный замок французского мушкета, комок просмоленной пеньки и огарок ослопной свечи, он легко добыл огонь и осмотрелся. На чердаке стоял едкий, щекочущий нос, запах птичьего помета. Мелкая пыль плотным облаком висела в воздухе, мешая дышать. Вокруг на быках и слегах висели обрывки старой драни, лохмотья конопляной пакли и клочья паутины. Под ногами хрустел мусор из кусков глины, битого кирпича и обломков давно сгнивших досок.

На первый взгляд подволок не отличался от других, если бы не странная маленькая будка из свежеструганных досок, выстроенная на полу под самым коньком крыши. Размерами она была два на два аршина и примерно такой же высоты. Из будки выступали две трубы черной жести примерно в три пяди каждая. Та, что выходила под потолок, напоминала печную, вторая, торчащая из глухой стены, заканчивалась непонятной реечной конструкцией на маленьких колесиках, способной ездить по полу вдоль жерловины трубы. Сразу за ней, на четырех крепких сварных цепях, прибитых к князевой слеге, висел огромный масляный фонарь, больше похожий на крещенскую купель. Все вместе это создавало ощущение некоего законченного устройства, подчиненного какой-то неведомой простому человеку логике, и от того становилось не по себе. Как и зачем построенное должно было работать?

Обойдя будку с другой стороны, Афанасий увидел маленькую дверцу и заглянул внутрь. Там все было не менее загадочно, чем снаружи. К стене, противоположной той, в которую была вделана труба, находилось большое зеркало. Его верхняя часть с помощью простого кабестана могла наклоняться к полу под любым нужным углом. В самом полу имелось круглое отверстие с закрепленным в нем стеклом необычной выпуклой формы. Стекло, вероятно, способно было вращаться по своей оси. На это указывал мудреный механизм с металлическим стержнем, имевшим на конце барабан с зубчатым колесом и цепью, оба конца которой уходили в пол. Этот загадочный механизм на чердаке только увеличил количество возникших вопросов. Стало понятно, что за возможными ответами надо было спускаться вниз, что Афанасий и поспешил сделать.

По скрипучим ступеням узкой и крутой лестницы, стараясь меньше шуметь, монах спустился с подволока в малые сени. Осторожно приоткрыв дверь, прямо из сеней он заглянул в просторную горницу, служившую некогда приемной и судейской палатой для решения споров с приезжими купцами. Не заметив ничего подозрительного, Афанасий зашел внутрь и, высоко подняв над головой свечу, стал всматриваться в окружающее пространство. Света одной свечи было недостаточно, чтобы осветить всю комнату целиком, но увиденного оказалось достаточно, чтобы понять – строили здесь основательно, и опять непонятно, что именно!

Строительные леса, стоящие вдоль стен, были обиты плотным черным сукном. Там, где это не было сделано, сукно лежало нераспакованными тюками, связанными прочными конопляными веревками. Посередине комнаты стоял большой круглый стол, обитый кусками зеркального металла[97], отражавшими свет не хуже венецианских зеркал.

Сам стол был установлен на высокий деревянный настил, уложенный на полу в виде солнечного круга, лучи которого расходились в разные стороны, упираясь в глухие стены или задрапированные черной материей строительные леса. Вдоль них стояли странные конструкции из струганого бруса, в которые были вставлены деревянные рамы высотой с человеческий рост. Было их не менее трех с каждой стороны, они жестко фиксировались по центру к верхнему и нижнему брусу, при этом свободно вращались вокруг своей оси. На первый взгляд все сооружение в целом напоминало строение античного театра, но Афанасию почему-то на ум пришло сравнение с трифориями[98] старого папистского храма или подземными потернами[99] крепостных фортов. Впрочем, ни то ни другое никак не объясняло цели нахождения в пустынной комнате давно заброшенного дома столь замысловатой постройки.

В поисках ответа Афанасий обшарил всю комнату, но ни на пядь не приблизился к пониманию. В дальнем углу за опорной колонной он нашел две стопки пластин зеркального металла, подозрительно совпадающих размерами с вращающимися рамами. Этим его догадки и ограничились. Убедившись, что ничего иного, кроме уже им увиденного, в помещении нет, Афанасий в задумчивости прислонился к колонне.

– Что-то тут неладно. Насколько я понимаю, денег это стоит немерено! Надо брату рассказать. Феона – умный, он, конечно, разберется!

Решив так, монах собрался уходить, но в тот момент услышал приглушенный стук и едва различимые голоса. В подклете кто-то был! Афанасий сорвался с места и с удвоенной силой стал искать лестницу или какой-нибудь проход, ведущий вниз. Нашел он его далеко не сразу. Цепкий взгляд монаха отметил, что один из так называемых лучей деревянного настила, упиравшийся в задрапированные леса у глухой стены, был стерт и замызган ногами и ручными тележками строителей много больше, чем остальные.

Подойдя вплотную к лесам, он провел ладонью по драпировке. Рука тотчас по самый локоть провалилась в пустоту. Откинув в сторону занавес перегородки, Афанасий просунул голову внутрь и огляделся. В узком проеме между лесами и кирпичной кладкой на первый взгляд ничего примечательного не было, но даже дубленая кожа монаха тем не менее сразу почувствовала легкое дуновение ветра, исходящее от стены перед ним.

«Откуда дует?» – подумал он и постучал по кирпичам согнутым указательным пальцем.

Стена отозвалась гулкой барабанной дробью. Стало понятно – за тонкой перегородкой находилась пустота. Оказалось, в этом театре обмана от начала до конца все было поддельным. Погасив свечу, Афанасий был вознагражден за находчивость. В кромешной темноте на кирпичной кладке проступила тонкая полоска света, очертаниями своими напоминавшая небольшую дверцу. Монах с силой нажал на нее плечом. Дверца легко, без звука поддалась, открыв скрытый проход с крутыми ступенями, ведущими куда-то вниз. Сквозняк подул в лицо холодным ветром и растрепал бороду. Афанасий коротко перекрестился и кряхтя, с усилием протиснулся через низкую и узкую дверь, больше смахивающую на собачий лаз в заборе.

Глава 16

За дверью все выглядело не так, как снаружи. Лестница, хотя и была крута, имела достаточную ширину, чтобы Афанасий мог свободно, не задевая плечами и головой за каменные своды, спускаться по ступеням. Кроме того, примерно через каждые десять из них в стене имелись небольшие ниши, в которых стояли светильники. Глиняные плошки, доверху заправленные маслом, ярко горели, что указывало на присутствие людей в подклете, но их голоса подозрительным образом стихли, как только монах открыл потайную дверь.

Лестница оказалась слишком длинной для обычного подклета. Стало понятно, что Афанасий, минуя его, сразу оказался в глубоком подземелье, наличие которого, очевидно, являлось тайной безымянного зодчего и его заказчиков. Впрочем, скоро выяснилось, что в начальный замысел строительства кто-то успел внести свои поправки. В одной из стен подвала весьма грубым способом была проделана дыра высотой в человеческий рост. Глубина пролома составляла около полутора саженей и выводила в такой же старый подземный ход, о чем говорила одинаковая кирпичная кладка в обоих помещениях.

Подземелье представляло собой разветвленную сеть запутанных ходов со множеством ниш, арочных переходов и потайных комнат, часть из которых была заперта на тяжелые, давно заржавевшие амбарные замки, а часть вообще не имела никаких дверей. Где начинались ходы, куда вели и чем заканчивались, оставалось только гадать. Афанасий гадать не стал и из всех возможных вариантов выбрал самый простой. Дорога, как и лестница, была отмечена горящими светильниками, вставленными в ниши стен. Справедливо полагая, что зажечь их могли только те, кто недавно прошел по этому пути, монах бесшумно, словно тень, последовал в том же направлении, на всякий случай помечая свой путь размашистыми крестами на стенах.

Через сотню шагов он наткнулся на массивную окованную железом дверь. Судя по тому, что дальше по коридору зажженных фонарей не наблюдалось, помещение за дверью и являлось конечным пунктом, но, к сожалению, оно оказалось запертым изнутри. Афанасий потратил много времени в поисках решения проблемы, но тщетно. Если не пытаться брать преграду силой, иной возможности попасть внутрь, кажется, не оставалось!

Пока инок размышлял, что предпринять дальше, послышался лязг отодвигающейся задвижки и дверь отворилась сама, без всякого усилия с его стороны. Монах едва успел отскочить в сторону, чтобы нос к носу не столкнуться с маленьким толстым господином в серо-зеленом кафтане европейского покроя. Господин, мелко семеня, быстро забежал за угол, на ходу развязывая шнурки панталон. Послышалось громкое журчание и сладострастные стоны человека, душой воспарившего на вершину блаженства. Он даже запел от избытка чувств, но…

– Ты закончил?

Тихий вопрос, медным гонгом прозвучавший над самым ухом, заставил толстого господина в ужасе подпрыгнуть на месте.

– Damn![100] – взвизгнул он тонким голосом, но жестокий удар в солнечное сплетение тут же лишил его возможности не только кричать, но и дышать!

– Главное, штаны завязал! – рассудительно произнес Афанасий, оттаскивая обмякшее тело толстяка подальше от двери. – Посиди пока.

Узкая полоска света пробивалась сквозь неплотно прикрытую толстяком дверь. Вероятно, в помещении находился кто-то еще. Монах, подкравшись, заглянул внутрь. Когда того требовали обстоятельства, Афанасий мог быть текучим, как вода, и прозрачным, как воздух. Короткого мига ему с избытком хватило, чтобы охватить всю комнату одним взглядом.

Тайник за дверью был близнецом того помещения, с которого Афанасий начал свой путь по подземелью. Разница была только в наличии глубокой ниши, размерами сопоставимой с небольшой комнатой. В проем между нишей и комнатой по чьей-то неведомой прихоти были вделаны мощные железные крюки, назначение которых было неясным. У двери стояли два больших заколоченных ящика и запечатанный бочонок, похожий на пороховой. Афанасий тут же прикинул, что если его догадка верна, то пороха там было не меньше чем на два с половиной пуда! Вполне достаточно, чтобы превратить подземный ход в глухой завал из груды битого кирпича. Взгляд монаха высмотрел за столом, наскоро сделанным из перевернутой бочки-сороковки и нескольких струганых досок, тюки плотно свернутой материи и десяток стеклянных четушек[101] с краской, предназначение которых еще предстояло выяснить.

Над столом склонился человек, изучавший какие-то чертежи. Шурша документами, он перекладывал их с места на место, не обращая внимания на происходящее вокруг. Впрочем, вероятно, по его мнению, вокруг ничего и не происходило, разве только напарник задерживался, что, конечно, раздражало. Не дождавшись, иностранец сердито крикнул, не поднимая головы от бумаг:

– Thomas! Move your ass![102]

Ответа не последовало. Неодобрительно покачав головой, англичанин нехотя направился к входной двери.

– I can’t see for shit[103], – произнес он, с опаской выглянув в мрачный коридор. – Don’t fuck with me! Fat-assed fool[104].

И опять ответом была одна тишина. Ворча себе под нос, сердитый джентльмен стал подыскивать предмет, с которым было бы не страшно выйти из хорошо освещенной комнаты в темное подземелье. На беду, поиски завели его за ящики у входа, где в это время прятался Афанасий.

– Who are you?[105] – удивился англичанин.

На этот раз ответ был мгновенный. Удар кулаком-кувалдой пришелся в незащищенный подбородок. Бедолага, так и не успевший сообразить, что происходит, подлетел вверх на добрый фут и рухнул на пол в состоянии, которое на его родине уже тогда называли глубоким нокаутом!

– Что сегодня не так? – ворчал Афанасий, оттаскивая очередное тело за угол. – Одна суета!

Вернувшись, он без раздумий направился к вороху документов и чертежей, лежащих на столе. Лично для него эти бумаги казались бесполезным трофеем, пригодным разве что для нужного чулана. Планы и карты он читать не умел, а все документы были написаны на иностранном языке, знанием которого монах также похвастаться не мог. Но старался он не для себя.

– Возьму с собой, – решил Афанасий, засовывая бумаги за пазуху, – брату отнесу, авось разберется!

Осмотревшись, он сокрушенно крякнул. Пора было уходить. Уходить, не выяснив смысла крюков в стене, значения рулонов сукна и краски, не узнав, что лежит в заколоченных ящиках и цели нахождения в подвале бочонка пороха, учитывая, сколько бед мог натворить он в неумелых, а еще страшнее – умелых руках. Жаль было оставлять вопросы без ответов, но находиться в подземелье становилось опасно.

Монах оправил однорядку, словно тюфяк соломой набитую бумагой, и в тот же миг чутьем волка почувствовал легкое движение воздуха за своей спиной. Шагнув в сторону, он увернулся от навахи в руках рыжего Криспина Хайда. Смертоносное лезвие глубоко вонзилось в доски стола. Англичанин попытался выдернуть нож, но тут же, получив сильный удар в грудину чуть ниже правого плечевого сустава, попятился назад, оставив наваху торчать в доске. Правая рука, повисшая плетью, говорила о том, что удар был точным и болезненным.

– What the fuck![106] – прохрипел Хайд, потирая ушибленное место.

Встряхнув грязными патлами, он оскалился в зловещей ухмылке и, выхватив левой рукой из-за спины вторую наваху, нанес ею разящий удар по диагонали, рассчитывая перерезать монаху горло. Удар был стремительный и коварный. Видимо, англичанин не раз ловил противников этим приемом, но Афанасий, обладавший тонким зрением и отменной реакцией, успел отпрянуть. Лезвие прошло на полвершка выше, все же распоров щеку от скулы до уха.

– I’ll kick the shit out of you![107] – процедил англичанин сквозь зубы и попытался повторить попытку, но дважды поймать Афанасия на одну уловку не удавалось еще никому.

Поймав руку противника, он одним неуловимым движением перехватил нож и рукоятью нанес короткий и резкий тычок под адамово яблоко. Иноземец захрипел и, обеими руками схватившись за горло, стал пятиться назад. В этот момент его настиг страшный по силе удар ноги в пах и следом второй – в голову. Хайд отлетел к стене, ударившись затылком об один из железных крюков. Раздался сухой треск, словно глиняный горшок разбили о камень. Тело, повиснув на крюке, принялось судорожно дрожать, как будто грешная душа его, сопротивляясь, с надрывом покидала земную оболочку. На полу образовалась большая лужа из крови и мочи. Наконец плоть сдалась, тело пару раз резко дернулось, напряглось и сразу обмякло.

– It was beautiful![108]

Афанасий обернулся на голос. В дверях стояли двое в одеждах богатых иноземцев. Тот, что постарше, высокий и седой, с худым надменным лицом, держал в руках длинную металлическую трубку и с холодным любопытством праздного посетителя Кунсткамеры пристально рассматривал монаха. Второй, изящный и женоподобный, на всякий случай держался позади своего старшего товарища и, боязливо выглядывая из-за его плеча, готов был в любую минуту пуститься наутек.

– Вы кто такие? – прохрипел Афанасий, свирепо раздувая ноздри. – Что за петухи?

Вместо ответа Артур Ди, прижав трубку к губам, дунул прямо в лицо инока. Серо-зеленый порошок, легким облаком вылетев из трубки, словно пудрой осыпал голову монаха. От неожиданности он открыл рот и глубоко вдохнул воздух, и это самое худшее, что можно было сделать в тот момент. Горло сковали железные обручи. Сразу стало трудно дышать и закружилась голова. Сначала посинели губы, а потом и все лицо. Сопротивляясь действию яда, Афанасий смог сделать еще пару шагов, но ноги предательски подкосились, и он рухнул на пол перед астрологом, весьма удивленным стойкостью и силой этого человека.

– Крепкий малый! – повернувшись к Келли, произнес он. – Обычно жертва после моего средства и шагу ступить не может.

– А что за средство?

– Мое любимое! Косточки зеленой сливы, семена рвотного ореха и кое-что еще, о чем вам, мой друг, знать необязательно.

Эдвард Келли нисколько не обиделся скрытности старшего товарища. Ремесло, которым они зарабатывали себе на жизнь, предполагало великое множество тайн и секретов, делиться которыми не стоило даже с близкими и доверенными людьми. Кто знает, как все обернется в будущем? И все же Келли не удержался:

– Давно хотел спросить, откуда у вас такие познания в фармакопее? Мы знакомы не первый год, но я все еще удивляюсь!

Сэр Артур снисходительно улыбнулся.

– Отцы-иезуиты на Формозе[109] были хорошими учителями! Думаю, дальнейшие пояснения излишни?

Согласно кивнув, Келли присел на корточки перед телом Афанасия и осторожно ткнул его пальцем.

– Он мертв?

– Почти… впрочем, для него – почти или полностью, роли не играет. Он труп в любом случае! Лучше посмотрите, что сталось с нашим задиристым приятелем? – Ди указал головой на Криспина Хайда. Келли подошел и внимательно, даже с каким-то живодерским удовольствием стал разглядывать повисшего в неудобной позе телохранителя Джона Мейрика.

– Этот готов! Череп вдребезги, все мозги на стене!

– Тем лучше! – безразлично передернул плечами алхимик. – Все равно после окончания нашего дела я хотел от него избавиться.

Ди подошел к лежащему на полу Афанасию и, с трудом перевернув богатыря на спину, тщательно его обыскал, но ничего не нашел, кроме вороха чертежей.

– Обратите внимание, дорогой мой Эдвард, – произнес он, поднимаясь на ноги, – это уже второй русский монах, путающийся у нас под ногами. Одного я едва не пристрелил, но какие-то идиоты все испортили! Сами не смогли и мне помешали! Вы верите в совпадения?

Келли бросил удивленный взгляд на Ди.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, есть у меня интуиция! Наш безупречный план, кажется, вот-вот перестанет быть таковым. Надо торопиться. Передайте мэтру Модсли, все должно быть закончено к этой субботе! И пусть приведет людей и избавится от этих тел. Как он это сделает, меня не касается.

– Передам! – кивнул Келли, но прежде чем покинуть комнату, склонился над Афанасием и сорвал с его груди золотой ковчежец. – Ему он теперь без надобности!

Глава 17

Утром трубник Ивашка Фомин привез из Алексина Манефу Мокееву. Первым делом приволокли из застенка едва живую постельницу Петрониллу, которая подтвердила, что это та самая ворожейка, что дала ей заговоренный корень. Манефа отпираться и отрицать очевидное не стала, признавшись, что ворожила и отвары готовила людям, от болезней разных помогая избавиться.

Черствый и въедливый дьяк Иван Болотников, переглянувшись с Борисом Салтыковым, начал допрос знахарки.

– Ну, тетка, говори!

– Так чего говорить?

Манефа сделала вид, что не поняла вопроса.

– А все говори. – Болотников, прищурившись, стегнул знахарку ледяным взглядом, полным неприкрытой угрозы. – Как давно ворожишь? Кто учил? Кого сама учила? Знаешь ли иных мужиков или баб, занимающихся тем же? А еще, у каких знатных особ в Москве бывала, от чего лечила и кому что гадала? Начинай и не трать наше время!

Знахарка задумалась, хмуря брови. Со стороны казалось, что Манефа с трудом подыскивала необходимые слова, но на самом деле она осторожно прикидывала в уме, что можно было сказать дознавателям, а о чем умолчать, учитывая, что на кону стояла ее жизнь. Наконец она все взвесила и заговорила спокойным голосом, глядя куда-то поверх голов собравшихся сановников.

– Значит, ворожу я на соли. Гадаю всяким людям, кто о чем попросит. Смотрю на соль, и видятся мне всякие мужики. Иной плачет, а иной смеется. Ежели кто о краже загадает, то вижу, как один бежит, а другой за ним гонится, а я приметы подмечаю. И кому жить или умереть, тоже на соли вижу. Всяко кажется, что кому надобно!

– И давно кажется?

– Да почитай лет тридцать уже, сразу как замуж выдали.

– И много кому наворожила?

– Всяко случалось! И к Москве меня возили, и сама по селам да деревням браживала, и многие уездные люди для ворожбы ко мне в Сенево прихаживали.

– Ну а из знатных особ кого сказывать можешь?

Манефа наморщила лоб, словно припоминая.

– Стольника, князя Бориса Троекурова. При смерти тогда лежал, лошадь зашибла, я ему помогла. Еще была на дворе боярина князя Репнина, у его больной сердцем жены, а сколь давно была и как ее звали – того не помню. У боярина Семена Матвеевича Глебова. Он как раз руку на войне потерял. Я смотрела на соль и сказала, что рана – смертельная…

– Все?

– Почему все? Много их! Царь Борис Федорович, еще когда в правителях ходил, присылал узнать, быть ли ему на царстве? А я сказала: быть, но недолго. При Расстриге возили меня к князю Василию Голицыну. Жена у него на сносях была. Он дал мне меду на блюдечке, я на том блюде ворожила…

– Ладно, для первого раза хватит имен, – прервал знахарку недовольный Михалков, – языком, дура, как помелом метешь! Лучше скажи, кого из ворожеев сказать можешь?

– Не гневись, государь, – пожала плечами Манефа. – Никого не скажу. Одна я! Ни один со мною не промышлял, и я никого той ворожбе не учивала. А детей у меня ныне не осталось. В молодости было двое: сын полтора года, да дочь двух недель, оба малыми померли.

– А сама как ворожить начала? Кто учил, сказывай!

Знахарка решительно замотала головой.

– Никто, вот истинный крест! – Манефа перекрестилась. – Как на духу скажу, таить не стану! Была я по молодости больна, в расслаблении, и в церкви у иконы Николая Угодника снизошло мне виденье: пришел ко мне старик и сказал, что впредь буду я угадывать всяким людям, что кому надобно. А потом этот старик вместе со своей косматой женой еще раз мне показался из воды в реке и слово в слово все повторил. С тех пор и пошло!

Боярин Борис Салтыков сидел за столом, лукаво улыбаясь.

– Как думаешь, Ванька, – обратился он к дьяку Болотникову, – правду говорит баба? Ты же у нас известный знаток по части всяких колдунов и ведьм!

Болотников молча подошел к стоящей на коленях Манефе и, жестко взяв рукой за подбородок, пристально посмотрел ей в глаза.

– Врет она, Борис Михайлович. Все врет!

Свободной рукой он с размаху влепил Манефе пощечину. Женщина, не удержавшись на ногах, опрокинулась на спину, ударившись при падении затылком о каменный пол.

– За что бьешь? – закричала знахарка, сплевывая кровь с разбитых губ.

– Больно? – оскалился Болотников. – Это только начало!

– Объяснись, Иван Иванович, – поморщился от досады Гаврила Пушкин, не одобрявший подобного способа ведения допроса, – чего зря кулаками махать!

– Расскажи нам, Ваня! – кивнул головой, чем-то весьма довольный Борис Салтыков и заерзал на лавке, устраиваясь поудобней.

Болотников схватил Манефу за ворот сорочки и, встряхнув как тряпичную куклу, легко поднял на ноги.

– Существует лишь три вида ведьм – природные, добровольные и подневольные. Первые обладают силой от природы, вторые учатся этой силе, а третьи по незнанию или глупости принимают ведовское знание, когда умирает старый колдун.

– И какие из них лучше?

– Вот не думаю, что кто-то из них лучше других. Все они – зло и подлежат суровому наказанию! Но для невольных еще возможны спасение и покаяние, для вольных же нет ни того ни другого!

– Ты к чему клонишь-то? – не выдержал князь Лыков. – Зачем нам это знать?

– А затем, что баба утверждает, будто ее никто не учил и ведовских знаний не передавал.

– Ну? – упрямился начальник Разбойного приказа. – Что с того? Может, она природная?

Иван Болотников согласно кивнул и кровожадно ощерил зубы.

– Вот сейчас и выясним!

Он повернулся к двум кнутбойцам в кожаных фартуках и властно повелел:

– Разденьте ее.

Каты-живорезы, не задавая вопросов, легко и сноровисто сорвали с несчастной всю одежду, несмотря на ее отчаянное сопротивление. Дьяк внимательно изучил голое тело, что-то бубня под нос.

– Как я и думал, – подытожил он результаты своего исследования, – у природных ведьм глаза разного цвета, а бывает и два зрачка в одном глазу. У этой же с очами все в порядке! Кроме того, у прирожденной ведьмы есть небольшой хвост и черная полоска вдоль спины от затылка до плеча. У нашей подобные признаки отсутствуют!

Дьяк повернул знахарку спиной, чтобы комиссия могла убедиться в правоте его слов.

– Следовательно, перед нами ведьма «ученая». Самая злая и опасная из всех!

Болотников резко и грубо развернул ее обратно.

– Что скажешь, бесовка? – обратился он уже к Манефе.

Вместо ответа ворожейка обожгла его взглядом, полным ненависти, и плюнула в лицо. Дьяк отпрянул назад, вытер лицо ладонью и, сжав кулак, нанес ей короткий и очень сильный удар в челюсть.

– На дыбу ее!

Каты оттащили обмякшее тело к пыточной. Для затравки обрили ее налысо и лили на голову из деревянных кадей холодную колодезную воду.

– Говори, стерва, кто тебя учил? Кого из колдунов знаешь? А еще скажи, как к Гавриле Хлопову попала?

– Никого не знаю! – кричала Манефа. – Одна я такая! На Москве многие за мной присылали, всех не упомнишь. Как призовут, так и обратно отправят.

– Врешь, ведьма! Всыпьте ей, ребятки, для прояснения памяти одиннадцать горячих!

Каты подвесили женщину на дыбу и отвесили ей одиннадцать плетей, от которых кожа с тела несчастной отслаивалась вместе с кусками мяса. Манефа выла в голос, но говорить отказывалась. Стояла на своем: никто ее не учил, других ворожей не знает, никого из Хлоповых в глаза не видела, а жила в подклети у дворовых девок.

– Погодь, Борис Михайлович, – нахмурился царский постельничий Михалков, бросив на Салтыкова косой взгляд. – Почему все время Хлопов да Хлопов. Мы чего расследуем? Кого ловим?

– Не прав ты, Константин Иванович, – усмехнулся боярин, – корешок заговоренный, который эта ведьма постельнице дала, у дверей Великой государыни Марфы Ивановны найден! Тут крамолой пахнет! Понимаешь?

Услышав страшное слово «крамола», Михалков благоразумно предпочел больше ни о чем не спрашивать всесильного временщика. Надо – значит, надо, решил он для себя.

Между тем Манефу, потерявшую сознание на дыбе, палачи окатили ведром холодной воды и стали готовить к пытке огнем. Видимо, это оказалось последней каплей, переполнившей чашу ее страданий. Долготерпение сильнее храбрости, но и у него есть предел.

– Не терзайте мое тело, Христа ради! – едва шевеля окровавленными губами, прохрипела она. – Я вспомнила!

– Говори! – Болотников дал команду ослабить путы. – Только помни, будет мало, мы продолжим!

– На Соляном дворе подвязались христарадницами Аленка Микулина, крестьянина Фильки жена, с дочерью своей – Ульянкой. Обе ворожбу знают. Аленка на костях гадает и коренья всякие людям дает, а дочь на соли ворожит.

– Откуда их знаешь?

– С моего села бабы, с Сенева, вот и знаю.

Быстро привезли во дворцовую тюрьму указанных Манефой женщин и для начала допросили порознь. Аленка сразу призналась, что гадает просто так, без наговора, а ворожить не умеет. Ни шептанья, ни заговоров отродясь не знала. Кореньев не держит и людей порчами не портит. Ульянка и вовсе заявила, что ни гаданию, ни ворожбе сызмальства не обучена и даже не знает, как это делается. Не теряя времени, Аленка и Ульянка были ставлены с Манефой «с очей на очи».

На перекрестном допросе Манефа повторила все то, что говорила дознавателям ранее. От ее слов Ульянка даже расплакалась, а вот Аленка – напротив, как разъяренная кошка, защищающая детеныша, набросилась на односельчанку с самой отборной руганью.

– Блудяшка бессоромная! – в голос орала она на Манефу. – Не верьте ей, добрые государи! Она сама первая ведьма и есть! Сказывали, еще до свадьбы в деревне своей ворожила! А то чего бы Куземка Мокеев за тридевять земель к пошлой девке свататься поперся? Не иначе как с привороту!

– Занимательно рассказываешь! – Болотников прикрыл рот кричащей Аленки своей рукой.

– И откуда ты родом? – спросил он у Манефы.

– Коробинской волости, Козельского уезда, сельцо Антипово, – нехотя призналась ворожейка.

– Это же как далеко до Алексина! Любовь, стало быть, зла? А чье село?

Манефа молчала, поджав губы.

– Чье село, спрашиваю? – с угрозой повторил вопрос дьяк.

– Московского дворянина Ивана Назарьева.

– Ивана Ивановича? Хлопова, значит![110] Ну вот, а ты говорила, знать их не знаешь!

Болотников бросил победный взгляд в сторону боярина Салтыкова. Тот едва заметно улыбнулся ему в ответ и поднялся с лавки.

– Ну, государи, я думаю, все ясно? – обратился он к князю Лыкову и Михалкову. – Далее Ванька и один справится, а вас приглашаю к себе отобедать, чем Бог послал! Сегодня у меня сама Великая государыня за столом будет!

Еще дважды поднимали каты Манефу на дыбу, били плетьми и жгли огнем, выбивая нужные показания. Наконец сломленная пытками ворожея призналась: учила ее заговорам и деланию лечебных снадобий крестьянка сельца Антипова – Акулина Нетесова, старая мамка царской невесты Марии Хлоповой!

– Вот видишь, – едва ли не с сочувствием в голосе произнес Иван Болотников, когда заплечных дел мастера снимали с дыбы едва живую Манефу, – призналась бы раньше, хотя бы перед смертью не мучилась!

А за старухой Акулиной Нетесовой в Козельск был тайно послан стрелецкий сотник Никита Протасьев с грамотой.

Глава 18

Прошло уже два дня после исчезновения Афанасия. Феона ноги в кровь стер, разыскивая друга, но все было тщетно. Побирушки у церкви только плечами пожимали. Москва – большой город! Ни на одном из съезжих дворов, ни в одной божедомке следов монаха отыскать не удалось. Пропал человек, как в воду канул. Потерпев неудачу, отец Феона вернулся к церкви на Варварке, решив начать поиски сначала.

Вожак, поспешивший занять свое «законное» место, очевидно, никакого желания помогать не испытывал, но, увидев мрачный взгляд, направленный на его опухшую переносицу, решил по крайней мере не вмешиваться. В отличие от воровского клима его живописная шайка христарадников, наоборот, прониклась искренним желанием найти отца Афанасия. Они, воспользовавшись своими обширными связями среди столичных окаянников и нищебродов, едва ли не подняли на дыбы всю Москву, но вскорости и тут ждало очередное разочарование. Никто ничего не слышал и не видел.

Тем не менее надежда в душе еще теплилась. Не тот человек Афанасий, чтобы позволить себе бесследно исчезнуть. Отец Феона, вернувшийся мыслью в свой последний разговор с другом, вспомнил каждое произнесенное им слово.

– Кто следил за Английским двором?

Монах обвел нищих вопросительным взглядом.

– Так, почитай, все следили, – ответил «за общество» нищий Юшка, озадаченно почесывая затылок.

– А кто последний?

– Ну я, а чего?

Феона перевел взгляд на «немую» Маньку.

– Это ты рассказывала о двух англичанах, один из которых следил за другим?

– Ага!

– Опознаешь?

– Чего?

– Узнать в лицо сможешь?

– А! – Манька хмыкнула себе под нос: – Это пожалуйста!

Она встала, ладонями отряхнула рваные юбки и поманила монаха грязным пальцем.

– Хиляй за мной, отче!

Быстрым шагом они прошли в Зарядинский переулок и свернули на Большой Знаменский. Здесь Манька ногой выбила сгнившую доску забора выморочного особняка, когда-то принадлежавшего явно не бедному горожанину. С повалуши[111] этих хором открывался прекрасный вид на Варварку и Зарядье.

– Туда смотри! – указала Манька рукой, высунувшись из окна, лишенного даже гнилых рам.

С высоты старой башни внутренний двор Английского подворья просматривался как на ладони! К тому же расстояние здесь было столь незначительным, что наблюдателю с башни были видны не только фигуры, но, при хорошем зрении, и лица людей. Особенностью этих каменных палат были два красных крыльца, выходящих во двор. Одно вело прямо в дом, второе – в сени с открытой галереей, пристроенной к башне въездных ворот. Какая затейливая прихоть потребовала столь бессмысленной зодческой выдумки, в голове монаха осталось необъяснимой загадкой.

В остальном, как издревле повелось, большая часть внутреннего пространства была отведена под различные хозяйственные нужды, а также небольшой парк и маленький огород. Однако притом немалую часть двора занимали площадки, приспособленные для игр. Увлечение оными в Европе с некоторых пор напоминало чумную заразу. Существовали десятки спортивных развлечений, которым сотни тысяч взрослых мужчин и женщин отдавались со всей возможной страстью!

Необъяснимая любовь к подобному праздному времяпровождению сильно удивляла отца Феону в иноземцах. Взявший в руки кривую клюшку или тряпичный мяч, служилый дворянин и природный аристократ уже ничем не отличался от простого черного люда. Феоне, в три года севшему на коня, в пять взявшему в руки свои первые саадак и саблю, не понять было такой подмены простой игрой настоящих военных занятий. Впрочем, брюзжать по этому поводу он тоже не собирался.

В тот час игровые площадки были полны людей. Четыре человека, вооруженные деревянными клюшками, на огороженном низким забором узком и длинном поле играли в крикет. Еще пятеро на другой площадке сбивали большим полированным шаром деревянные фигуры. Эта игра, отдаленно похожая на русские городки, называлась у них «шары на траве», или просто кегли. За соревнованием с интересом наблюдали еще человек семь-восемь.

– Эти люди среди них? – спросил отец Феона шепотом, хотя разговор их вряд ли был бы услышан англичанами, даже если бы они говорили в полный голос.

– Нет, – сурово отрезала Манька, обшаривая взглядом двор. – Жди. Скажу, когда появятся.

– А если не появятся?

– Появятся. Всегда появлялись!

Нищенка была совершенно убеждена в сказанном, и слова ее в скором времени подтвердились. С красного крыльца дома быстрым шагом спустились Ди и Келли и направились к калитке въездных ворот, выходивших на Варварку. Они выглядели сильно озабоченными и явно куда-то спешили.

– Вот один! – воскликнула Манька, показывая на Ди.

Феона присмотрелся и узнал спесивого иноземца, чья карета едва не сбила их с Афанасием несколько недель назад. В дорожном сундуке той кареты прятался маленький мавр, от которого англичане поспешили полностью откреститься. Загадка смерти черного слуги не давала Феоне покоя, но теперь у него появилась нить, которая до сих пор ускользала!

– Пошли!

– Ты куда, отче? – удивилась нищенка, даже не подумав подняться.

– Надо проследить, куда они идут!

– Не ходи! – Манька лениво зевнула. – Он хитрый и осторожный. Он тебя все равно заметит. Да и смысла нет. Куда он идет, я и так скажу.

– И куда?

– В тот дом, что в Живорыбном ряду стоит.

– Откуда знаешь?

– А он только туда и ходит. Туда и обратно. Причем туда чаще, чем обратно!

Манька, загадочно улыбаясь, кокетливо подмигнула озадаченному монаху.

– Лучше сиди здесь, я тебе второго покажу!

Второй, впрочем, объявился далеко не сразу. Ждать пришлось едва ли не до полудня. Тем не менее долготерпение отца Феоны в конце концов было вознаграждено. Из подклета вышел сухой долговязый мужчина в темно-коричневом дублете и такого же цвета мягких, заходящих за колено бриджах. Короткий серый плащ и фетровая шляпа с высокой тульей довершали портрет истинного пуританина! Мужчина, некоторое время понаблюдав за игроками в крикет, не привлекая внимания, скрылся в воротах одного из многочисленных лабазов, стоявших по периметру двора, после чего он вдруг объявился по ту сторону забора, на узкой тропинке между домами, ведущей в Максимовский переулок. Отец Феона раньше уже встречал этого человека. Секретарь посольского двора и доверенный человек Джона Мейрика, сквайр Ричард Свифт. Ткнув ладонью в плечо задремавшей Маньке, монах кивнул, указывая головой на Свифта:

– Этот?

Манька томно потянулась, хрустя суставами, и, взглянув, куда указывал Феона, открыла рот от удивления.

– Он! Откуда узнал?

– Догадался! – усмехнулся монах, выбираясь через проем окна на просторное гульбище. – Знаешь, куда идет?

– Не знаю, отче! Этот дрыщ, как крыса, везде шляется!

– Спаси Христос, подруга! Иди, понадобишься – сам найду!

Монах, схватившись руками за поручни, легко перемахнул через них, спрыгнув на крышу сеней.

– Ой-ой-ой! – испуганно запричитала Манька.

Крестясь, она выглянула в оконный проем, но Феоны к тому времени и след простыл. Крепко сбитая фигура монаха мелькнула где-то в переулках между дворами и пропала с глаз.

– Иисусе! Вот это мужик! – восторженно воскликнула «немая» Манька, и ее морщинистое, некрасивое лицо озарилось мечтательной улыбкой.

Отец Феона догнал англичанина у Знаменского монастыря, незаметно идя за ним до Кулижек. Все это время Свифт вел себя как человек, весьма опасавшийся стороннего наблюдения. Он часто останавливался и резко оборачивался. Крутил головой во все стороны и смотрел назад из-под локтя. В общем, делал все, чтобы показаться встречным горожанам личностью весьма подозрительной. При этом слежки за собой он так и не заметил.

В Горшечном переулке англичанин вдруг резко свернул в узкий проход между двумя дворами и словно растворился. Поискав глазами, отец Феона с горечью решил, что потерял подопечного, но, по счастью, увидел его, осторожно пробиравшегося к отдельно стоявшей деревянной пристройке небольшого каменного особнячка, видимо, принадлежавшего какому-то иноземному купцу. Во всяком случае, таким он выглядел со стороны.

Ричард Свифт обошел пристройку сбоку и, подойдя к черному ходу, открыл его своим ключом. Еще раз с подозрением оглядевшись по сторонам, он исчез внутри дома, закрыв за собой дверь на железную задвижку. Феона не стал торопиться и решил просто понаблюдать за тем, что будет дальше.

Не прошло и четверти часа, как к пристройке со стороны главного входа подкатила карета, запряженная шестеркой могучих гронингенских жеребцов. Возничий с силой натянул вожжи, и весь цуг разом остановился. Форейтор, ловкий малый, живо соскочил с крупа переднего жеребца и, подбежав к карете, поспешно открыл дверцу.

Из кареты, кряхтя и постанывая, почти вывалился невысокий, грузный и круглолицый господин в темно-фиолетовом плаще и такой же широкополой шляпе без плюмажа. Короткая, остроконечная бородка-эспаньолка и торчком стоявшие усы делали его похожим на сытого домашнего кота. Господин недовольно поморщился, глотнув сырой, морозный воздух, и, опираясь на руку форейтора, неспешно подошел к дому. Дверным молоточком он подал заранее условленный сигнал – два длинных, три коротких – и сделал шаг назад. Его явно ждали. Дверь моментально открылась, впустив господина и слугу, после чего сразу захлопнулась, лязгнув металлическим засовом.

Отец Феона неслышно, как рысь на охоте, подобрался к успевшему уже задремать на козлах вознице и одним рывком стянул его на землю.

– Tell me, who is your master?[112] – произнес монах с угрозой в голосе.

– Don’t kill me, sir![113] – пролепетал испуганный возница на ужасном английском. – This is Isaac Massa. A grain merchant[114].

– Исаак Масса, – нахмурился Феона. – Опять этот Масса! Пора нам познакомиться!

Глава 19

Монах подошел к дому и без колебаний постучал молотком в дверь. Два длинных, три коротких. Тишина с той стороны была недолгой. Послышались легкие шаги, и дверь осторожно приоткрылась на полчетверти[115]. В образовавшейся щели появился глаз, иссеченный тонкими кровеносными сосудами. Очевидно, этот человек либо был болен, либо давно не спал.

Не дожидаясь расспросов, Феона сильным тычком распахнул дверь, отбросив шустрого форейтора к противоположной стене.

– Wie ben jij?[116] – заорал тот, испуганно прикрывая голову руками – Wat wil je van me?[117]

Ни слова не разобрав в сбивчивом лепете иноземца, монах схватил упиравшегося парня за ворот ливреи и без видимого усилия потащил за собой. Сквозь неплотно закрытую дверь из горницы пробивался мягкий свет лампы, видимо приглушенный бумажным абажуром. Феона решительно вошел внутрь.

В комнате с парой лавок и столом двое мужчин играли в шахматы и вели между собой неспешную беседу. Неожиданное появление незваного гостя каждый из них воспринял по-разному. Англичанин Свифт вскочил на ноги, едва не перевернув стол, и, растерянно озираясь по сторонам, забился в угол, словно мошенник, пойманный толпой на мелкой краже, в то время как хлыщеватый и холеный голландец, напротив, остался невозмутим, будто произошедшее просто позабавило его. Он расслабленным взглядом глядел на ворвавшегося в комнату монаха, излучая при этом безмятежность и необъяснимое дружелюбие.

– Пощадите несчастного Ахила, святой отец, – произнес он на неплохом русском, кивнув головой в сторону форейтора, – он ведь ни в чем не провинился!

Отец Феона перевел взгляд с Массы на Ахила и отпустил ворот его одежды. Форейтор безвольно, как кукла, шлепнулся на пол и ползком переместился в угол, противоположный тому, где топтался на месте осмотрительный Ричард Свифт.

– Вы тот самый инок, о котором мне рассказывали, – продолжил дипломат, вновь расставляя на доске упавшие шахматные фигуры, – признаться, искал встречи! Не желаете партию? Играть с мистером Свифтом – все равно что с самим собой. Заранее знаешь следующий ход. Скучно!

Феона с удивлением посмотрел на голландского посланника.

– Не знаю, тот ли я человек, но инок я настоящий. Как иноземцу, вам простительно не знать…

– Что именно?

– Девяносто вторая глава Стоглава «О игрищах еллинского беснования» прямо говорит, что игра в шахматы влечет за собой извержение из сана!

– Первый раз слышу! Однако мы не на Архиерейском соборе. Я не выдам. Просто хочу сразиться с таким достойным противником, как вы! Хороший шахматист в наше время явление редкое!

– Это в прошлом. Но откуда вам это известно?

– Я наводил справки!

Монах недовольно передернул плечами, тем не менее сев за стол напротив дипломата.

– Так и быть, – кивнул он, – но одно условие, во время игры я буду задавать вопросы, а вы отвечать.

– Сведения – это товар! – сдержанно улыбнулся Масса. – Прежде всего я негоциант и лишь потом дипломат, так что дешево товар не продам!

Отец Феона взглянул на голландца и ответил серьезно:

– А я, сударь, наперво государев мытарь и только после – человек божий. Утаивание товара легко могу посчитать преступлением. Не советую шутить!

В ответ на угрозу Масса даже глазом не моргнул.

– Боже упаси! Я знаю вашу историю.

Он протянул монаху кулаки с зажатыми в них фигурами.

– Выбирайте!

Монах, не задумываясь, хлопнул по правому, в котором оказался белый байдак[118].

Круглое лицо Массы выглядело преисполненным беспечной благости, но маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели жестко и холодно.

– Вам везет, – хмыкнул он, – начинайте!

Скамья жалобно скрипнула под грузным телом дипломата, когда он жестом пригласил монаха сделать первый ход. Отец Феона, не задумываясь, выдвинул королевскую пешку на две клетки вперед[119].

– Скажите, сударь, ваши люди выкрали документы из дома капитана Мутра?

Голландец, сообразив, что монах и без него знает правильный ответ, сделал кислую мину, демонстрируя свое искреннее сожаление, и выдвинул навстречу белой пешке черную.

– Андреас был добрым малым, хорошим воином, но отвратительным дипломатом!

– Дипломатии от него никто не требовал.

– Вы правы! А между тем, полагаете, к кому обратился Мутр за помощью, когда занялся расшифровкой писем?

– Если спрашиваете, то, полагаю, к вам?

Отец Феона сделал ход королевой по диагонали на вертикаль королевской ладьи. Масса громко, как кастаньетами, щелкнул пальцами.

– Как и думал, вы играете смело! Приятно не обмануться в своем выборе!

Он без лишних раздумий пошел конем королевы на вертикаль черного офицера, чтобы обезопасить свою пешку от нападения.

– Я дал ему ложные ключи, но каналья как-то разобрался! Однако после смерти капитана я не счел возможным оставить эти бумаги без присмотра!

От подобной наглости отец Феона только руками развел.

– Вы так спокойно говорите об этом, точно это не кража документов из Земского приказа, а невинная детская шалость! Вы совсем не боитесь последствий своего поступка?

– А почему я должен бояться? Разве это косвенным образом не доказывает мою невиновность?

Отец Феона вынужден был признать, что голландцу удалось его удивить.

– Вы о чем?

– При дворе меня подозревают в смерти думного дьяка Третьякова.

– А это не так?

– Конечно, нет! Какой мне прок?

– Я читал послание Генеральным штатам, где вы клянете умершего самыми последними словами!

– А сколько людей кроме вас его читали? – рассмеялся Масса. – Дипломатическая переписка перлюстрируется дьяками Посольского приказа!

Отец Феона пропустил едкий укол голландца мимо ушей, вместо ответа поставив офицера короля на четвертую клетку.

– Неубедительно. Как кража доказывает вашу невиновность?

– Подумайте. – Дипломат недовольно поморщился из-за того, что приходилось терять время, объясняя очевидные, с его точки зрения, вещи. – Я потратил много сил и средств, переманивая дьяка на свою сторону, вовсе не для того, чтобы травить!

– Это просто слова, я доверяю только тому, что могу проверить и удостовериться в правоте.

Масса больше не улыбался. При всей выдержке он терял терпение в разговоре с русским упрямцем, не желавшим принимать чистую логику рассуждений, поэтому ему вдруг захотелось побольнее кольнуть самолюбие собеседника.

– Безупречные навыки часто лишают ум гибкости. Об этом, в частности, говорит ваш бессмысленный ход офицером.

Масса несколько резче, чем того требовало приличие, стукнул фигурой по доске, выставив королевского коня на шестое поле, создав угрозу одновременно и для королевы, и для пешки отца Феоны.

– Разве то обстоятельство, что самый ярый сторонник англичан при московском дворе состоял со мной в тайной переписке, не доказывает, что Большой страус начал откладывать яйца в другом гнезде?

Феона остался равнодушен к попыткам дипломата вывести его из себя.

– Ничуть не доказывает, – качнул он гривой седых волос, – но допустим! В таком случае кто это сделал?

– Cui bono?[120]

– Я плохо знаю латынь.

– Я сказал: ищи, кому это пойдет впрок.

– И кому, по вашему мнению, это выгодно?

– Святой отец, не пытайтесь казаться менее сообразительным, чем есть на самом деле! Вы прекрасно знаете, о ком речь! Прошу отметить, что цепь загадочных и трагических событий началась с последним появлением в Москве посланника Джона Мейрика и двух его гостей-самозванцев. Вы, кстати, ходить-то собираетесь, святой отец?

Отец Феона бросил рассеянный взгляд на доску.

– А чего тут играть, сударь?

Монах снял своей королевой пешку на седьмом поле королевского фланга черных.

– Вам мат!

Лицо голландца вытянулось и стало походить на образы в картинах его знаменитого соотечественника Яна ван Эйка. Он долго молчал, разглядывая расстановку фигур на доске, словно не верил собственным глазам.

– Да, неловко получилось! – хмыкнул он и посмотрел на монаха глазами побитой собаки. – Как так? – спросил он растерянно.

– Бывает! – ответил Феона, пожав плечами. – Продолжим?

– Играть? – спросил Масса с удивлением, к которому примешивалась изрядная толика испуга.

– Нет, говорить, – усмехнулся Феона. – Прошу не забывать – вы мне проиграли, а значит, остались должны!

– Да-да, конечно. Спрашивайте!

– Что известно об указанных людях?

– О Мейрике или его гостях?

– О гостях.

Масса размышлял, насколько откровенным он может быть с монахом.

– Немного, – произнес он наконец. – Два проходимца путешествуют по европейским дворам, выдавая себя за магов и алхимиков, владеющих тайной Трансмутации. Называющий себя Артуром Ди – самый удачливый агент короля Якова Английского, подписывающий свои послания парафом[121] 007. Говорят, он в юности жил на китайской Формозе у братьев-иезуитов, от которых набрался диковинных знаний по медицине, а также весьма поднаторел в приготовлении различных ядов и противоядий к ним. Наши источники утверждают, неплохо знаком с различными восточными чудесами. В общем – очень опасная фигура. О втором знаю только, что он его сердечный друг и помощник. Это, пожалуй, все!

Брезгливо поморщившись, Феона сухо сплюнул на пол и коротко перекрестился.

– Что они у нас забыли?

– Сие неведомо. Мои возможности весьма ограничены после того, как под подозрение у Мейрика попал хиэр Свифт.

При упоминании своего имени англичанин сделал трагическое лицо и печально улыбнулся. Отец Феона, впрочем, остался равнодушен к ужимкам посольского секретаря.

– Я встретил в переписке имя Голем. Кто этот человек и где его искать?

Масса переглянулся со Свифтом.

– А вы не поняли? Голем – это не человек. Это миссия, операция, цель которой мне, как и вам, неизвестна. Но, я подозреваю, если мы не остановим начавшееся, произойдет нечто ужасное. Что-то, о чем мы помыслить не можем. Эти парни – мастера самой изысканной подлости и злодейства.

Феона выразил свое сомнение.

– Ваши чувства кажутся предвзятыми, а слова не имеют доказательств. Тем не менее я готов поверить, если получу какие-либо свидетельства вашей правоты.

Масса скосил взгляд на собеседника и развел руками:

– Их у меня нет, но подумайте, вы же умный человек и умеете мыслить обоснованно. Есть старая таможня на Пожаре, отданная английским проходимцам для тайных приготовлений, что само по себе настораживает. Но что настораживает еще больше? Посмотрите, кто находится рядом? Кузен государя, кравчий Михаил Салтыков и ближний человек царя, начальник Земского приказа Степан Проестев! Чья персона стоит за столь разными царедворцами? Для кого они так стараются?

– Допустим, я поверил. Допустим! Но зачем рассказали мне ваши тайны? Почему доверились незнакомому человеку? Я же вас за язык не тянул?

Исаак Масса встал из-за стола и размеренным шагом прошелся по комнате, сопровождаемый настороженными взглядами Свифта и Ахила. Наконец он остановился напротив отца Феоны.

– После неудачного посредничества в деле мира между Москвой и Швецией позиции голландской миссии ослабли.

Внешне Масса говорил спокойно, без лишних эмоций, просто констатируя факт своего провала, но, очевидно, подобное положение его, как дипломата и амбиционного человека, устраивать не могло.

– У меня нет ни веса, ни влияния при дворе. Меня не будут слушать. Другое дело – вы. Мне нужны ваши старые связи, ваш опыт и ваше умение распутывать сложные дела!

Феона улыбнулся, но ответил сухо:

– Вы назвали причину, но в чем ваша цель?

– Цель – самая благородная! Не допустить злодеяния и лиходейства против государя дружественной нам державы!

Феона продолжал улыбаться бесстрастной улыбкой.

– А может, все проще? Слышал, между Англией и Голландией началась настоящая брань за торговлю с персами по нашему волжскому пути. Все бы ничего, вот торговать обе державы собрались оружием, чего наш государь, мягко говоря, не одобряет. В таком деле устранение одного заметно повышает шансы другого! Я прав?

Масса взглянул на улыбающегося Феону и улыбнулся в ответ:

– Рад, что не ошибся на ваш счет.

– А каков ответ?

– Ответ? Дипломатия, святой отец, – та же война, и кровь здесь часто льется вполне себе настоящая!

Феона не стал настаивать. В конце концов, узнал он достаточно, а больше, чем надо, хитроумный дипломат все равно не расскажет.

– У меня последний вопрос. Слышали вы что-нибудь об иноке, тайно проникшем в дом на Пожаре несколько дней назад?

Масса озадаченно пригладил стриженую бороду и отрицательно покачал головой.

– Нет, не слышал. Но если он действительно пытался это сделать, я бы на вашем месте поспешил поставить ему свечку за упокой души.

Глава 20

Утром проходные сени у покоев царской невесты заполонили красные кафтаны стрельцов стременной государевой сотни. Два десятка суровых воинов молча встали у дверей и переходов, закрыв доступ к покоям.

– Никого не впускать, никого не выпускать! – распорядился сотник Никита Протасьев. – А будет кто настырничать, ко мне посылать!

Желающие «настырничать» сразу нашлись: ближние слуги, облеченные доверием царской невесты, сенные барышни из благородных семейств, тетки и сама мать Марии. Однако – тщетно. На все требования Протасьев важно надувал щеки и лениво сквозь зубы цедил:

– Не велено!

– Кем не велено?

– Не велено говорить!

– Как так?

– А вот так! Ждите. Придет время – узнаете!

Высокомерие сотника вывело из себя обычно спокойную боярыню-кравчую, которую Протасьев не пустил в приспешную избу распорядиться об утренней трапезе царской невесты. Ударом наотмашь она сбила с головы стрельца красную шапку с начальственным соболиным околышком и крепко вцепилась пальцами в рыжую бороду.

– Я не потешная девка, чтобы со мной так разговаривать! – ругалась она, таская сотника по сеням на радость заскучавшего было караула.

– Отпусти, ведьма! – слезно выл Протасьев, пытаясь освободиться от железной хватки разбушевавшейся придворной.

Утихомирить ее смогла только верховая боярыня Мария Милюкова. Она схватила упиравшуюся женщину за руку и утащила ее обратно в покои царской невесты. Назад они уже не вернулись. После этого стало ясно, чей приказ исполняли стрельцы. При дворе ни для кого не было секретом, кто и для чего устроил Милюкову подле Хлоповой. Сын придворной, будучи в дальнем родстве с Шестовыми[122], служил комнатным стольником у инокини Марфы и был ее доверенным человеком. Только мать царя и могла распорядиться заключить царскую невесту и все ее окружение под стражу без объяснения причин.

Меж тем шум от неслыханного происшествия не затихал. Приходили дядья по матери Александр и Иван Желябужские вместе с бабкой Феодорой, ураганом пронесся буйный дядя по отцу Гаврила Васильевич Хлопов, и все обещали с Протасьева с живого шкуру содрать. Сотник уже не рад был, что ввязался в дело, которое по всем признакам должно было служить прологом его взлета по служебной лестнице, но доставляло лишь одни хлопоты. Пока же он держался, мысленно проклиная царский двор самыми последними словами.

С треском отворилась дверь, и в сени зашел злой, как черт, Михаил, сопровождаемый своим спальником, молодым стольником, ровесником и другом Глебом Морозовым. Не обращая внимания на собравшихся в сенях людей, он, слегка прихрамывая, направился прямо к дверям в покои Марии. С хрустом сглотнув слюну, Протасьев бросился наперерез, широко расставив руки в стороны, словно собирался заключить царя в свои объятия.

– Нельзя, государь! Не велено!

Михаил остановился и свирепым взглядом пригвоздил стольника к месту.

– Пошел вон! – прохрипел он зловещим шепотом. – Смерти ищешь?

Протасьев со слезами на глазах упал на колени перед царем, продолжая при этом преграждать ему путь.

– Государь, не гневайся на раба на своего, не велено мне пущать тебя!

– Кто смеет царю повелевать?

– Матушка Великая государыня Марфа Ивановна велит голову отсечь, коли ослушаюсь!

Побелевший от гнева Михаил выхватил из ножен саблю, висевшую на боку Глеба Морозова, и приставил к горлу сотника.

– Ты не доживешь! Я тебя сам зарублю!

Стальное острие медленно вдавливалось в незащищенную шею чуть выше кадыка. Из образовавшейся раны потекла кровь.

– Ой, больно-то как! – ревел белугой Протасьев, не делая ничего, чтобы изменить положение. – Пощади, государь!

При виде струйки крови, текущей по шее сотника, глаза Михаила свирепо засверкали. Сзади подошел Морозов и мягко, но решительно забрал саблю из рук царя, вложив ее обратно в ножны. Михаил вздрогнул, глаза его потухли.

– Убирайся! – устало произнес он, обращаясь к стрелецкому сотнику. – Следующий раз не пощажу!

Протасьев тут же перестал лить слезы, стер ладонью кровь с горла и, оправив свои щегольские, желтого хоза сапоги[123], спокойно отошел в сторону. Выглядел сотник при этом вполне удовлетворенным. Он сделал, что мог, и обвинить теперь его было не в чем.

Царь зашел на женскую половину и по проходным сеням быстрым шагом направился в личные покои Марии, пугая по дороге своим решительным видом сенных боярышень, постельниц и комнатных баб. На выходе из сеней столбом стояла Мария Милюкова. Высокая, худая, как куреная вобла[124], женщина, одетая во все черное, скорее походила на инокиню, чем на верховую боярыню.

– Государь! Негоже мужчинам без особого на то разрешения на женской половине находиться! Грех большой! Идите лучше обратно, пока ваша матушка не прознала.

Михаил посмотрел на придворную даму с искренним изумлением, смешанным со сдержанным негодованием.

– Мария Семеновна, ты, часом, не забыла, сколько мне лет, а заодно что я – царь? Я здесь не потому, что хочу, а потому, что могу. А теперь можешь сама идти, куда хочешь. Я тебя не задерживаю.

Старая наушница сокрушенно покачала головой.

– Все озоруешь, царь-батюшка? Вот я Великой государыне расскажу про твои шалости. Пусть голубица наша попечалится о чаде своем неразумном…

– Глеб, – не выдержал Михаил, – уведи ее с глаз моих!

Царский спальник вежливо взял Милюкову под локоть, но та сердито оттолкнула его руку.

– Отпусти, охальник! Чего удумал? Я пойду к матушке Великой государыне. Все ей про вас расскажу!

– Иди-иди… – смеясь, махнул ей вслед Морозов. – Вот заноза!

– Государь, – повернулся он к царю, – путь свободен!

Но Михаил его уже не слышал. Стремительно распахнув двери покоев, он ворвался в девичью горницу, распугав стайку девушек-постельниц, которые при виде его с громким визгом разбежались в разные стороны. Однако самой Марии в комнате не было. Поймав за руку одну из служанок, он резким тоном потребовал объяснить, где находится его невеста. Испуганная девушка упала перед царем на колени.

– Там! – неопределенно махнула она рукой в сторону задних покоев.

Царь нашел Марию в ткацкой светелке. Встревоженная девушка сидела у красного окна за пяльцами в окружении сенных боярышень, бывших ее сверстницами. Жестом успокоив их, она встала и направилась навстречу Михаилу. Стесняясь присутствия посторонних, царь осторожно взял руку невесты в свои ладони и спросил, приглушив голос почти до шепота:

– Что случилось, милая?

– Не знаю, государь! – ответила Мария, бросив застенчивый взгляд на застывших от любопытства подруг, и мягко освободила руку. – С самого утра сидим как потерянные. Неведомо, кем подобное решение принято.

– Ничего и не знаешь?

– Ничего, Миша!

На глаза Марии накатили слезы обиды. Не сдержавшись, она отвернулась от царя и громко всхлипнула. Михаил нахмурился.

– Зато я знаю! Ты подожди еще немного. Скоро все закончится. Слово даю!

– Глеб, пошли! – кивнул он на ходу своему наперснику.

Морозов, который в это время строил глазки и всем своим видом показывал большую приязнь молоденькой, очень красивой княжне Евдокии Сицкой, в ответ на слова Михаила и ухом не повел.

– Глеб, – повторил удивленный царь от дверей, – остаешься?

Царский спальник вздрогнул, покраснел до ушей и опрометью бросился вслед за государем.

– Ты чего это? – спросил его в сенях Михаил.

– Чего, чего? – промямлил смущенный стольник. – Я, государь, на Авдотье жениться хочу.

Михаил с любопытством взглянул на своего приятеля и тут же отвернулся с деланым безразличием.

– Ну и женись себе!

– Не могу, матушка против!

– Это еще почему?

– Говорит, сперва – Борька…

Царь, задумавшись, пожал плечами.

– Она права. Борька – старший!

– А ежели он вовсе не женится, мне что, по его милости сто лет бобылем ходить?

Михаил остановился и потрепал друга по вихрастой голове.

– Женись, Глебка, женись! Я разрешаю, а с Аграфеной Елизаровной[125] я позже поговорю.

Развернувшись, царь быстрым шагом направился к выходу. Глеб еще постоял в проходе с глупой улыбкой на лице, не веря собственному счастью, а потом, воинственно хлопнув себя кулаком в грудь, вприпрыжку бросился догонять венценосного друга.

Глава 21

Инокиня Марфа сидела за большим столом в престольной роскошных хором царицы Марии[126], которые были облюбованы ею в качестве своей основной резиденции сразу после воцарения Михаила на царство. Внезапное появление сына, прямо с порога осыпавшего ее упреками, Марфу никак не удивило. Очевидно, она ждала этого.

– Матушка, как ты могла? Зачем? Что мы тебе сделали?

Марфа отложила в сторону свиток и строго посмотрела на Михаила.

– Эй-эй, государь мой, ты чего развоевался? Кому – нам?

Царь возмущенно глотнул воздух.

– Зачем ты поставила караул у покоев моей невесты? Почему не сказала мне? Что это значит?

Марфа недовольно поморщилась и надменно повела квадратным подбородком.

– Все, что я сделала, касается только царицыной половины дворца. Хочу напомнить, что пока ты не женат, я отвечаю за порядок!

– Но Маша…

– Не перебивай мать! Седьмицы не прошло, как на мою жизнь злоумышляли.

– Все же кончилось!

Марфа резко хлопнула ладонью по краю стола.

– Ничего не кончилось! Двух баб на костер – мало! Надо под корень рубить, чтобы всю крамолу разом извести!

– Маша тут при чем? – едва не кричал на мать озадаченный Михаил.

– А вот погоди! Не спеши. Глянь, кого я тебе покажу.

Марфа позвонила в бронзовый колокольчик на резной деревянной ручке.

– Эй, кто там за дверью? Ведите ее!

В тот же миг боковая дверь отворилась, и две молчаливые инокини, жестко поддерживая под руки, почти заволокли в комнату старую бабку, лохматую и неопрятную, как облезлая дворняга. Старуха, беспрестанно улыбаясь, обнажала жутковатую черную воронку беззубого рта и с любопытством разглядывала царя и его мать глазами наивного ребенка. Очевидно, бабушка была не в себе и совершенно не понимала, где и с кем находилась.

– Это кто еще такая? – изумился Михаил, глядя на нелепую старуху.

– Это? – Марфа зловеще усмехнулась. – Крестьянка сельца Антипова Акулина Нетесова. Старая мамка твоей Машки!

– Зачем она здесь? У нее, кажется, и хозяина в голове нет? – Михаил слегка постучал пальцами по лбу.

Словно подтверждая его слова, старая Акулина дернула царя за полы однорядки и прошамкала, улыбаясь ему слезящимися, подслеповатыми глазами.

– Касатик, вели меня домой отпустить? У вас оно хорошо, но дома – завсегда лучше!

– Ты хоть знаешь, бабушка, где находишься?

– Не знаю, касатик, вестимо, у хороших людей, мне вон, глянь сюда, – старуха порылась в лохмотьях и вынула кусок брусничного пирога, – смотри, что девоньки дали… а дома коза не кормлена. Помрет кормилица, и мне не жить.

Михаил посмотрел на мать с осуждением, но та только отмахнулась.

– Тараканы в голове – меньшее из ее бед. Скажи, старуха, как на духу, ворожишь? Знахарским делом промышляешь? Снадобья да привороты всякие для людей готовишь?

Акулина ласково посмотрела на Марфу.

– А тебе зачем, бабонька? Хворь какая завелась? Ты скажи, я тебя вмиг на ноги поставлю! Ко мне в Антипово народ из Козельска и самой Калуги приезжает, среди них и начальные люди бывают! Всем помогаю.

– Ворожишь?

– Зачем – ворожу? Травами и заговорами людей пользую.

– Ой ли? – недоверчиво покачала головой Марфа. – А люди сказывают, ворожишь!

– Что за люди?

– Манефа Мокеева, помнишь такую?

– Не помню. Кто она?

– Говорит, ученица твоя. Вспомнила?

– Разве всех упомнишь? Давно это было! – Акулина равнодушно пожала плечами.

– Ничего. Поставим с очей на очи, сразу вспомнишь, – с желчью в голосе произнесла Марфа, приблизив свое лицо к лицу знахарки.

– Да что ты терзаешь меня, девонька? – рассердилась старуха. – Ворожить-то немного можно, ежели Бога не гневить! Когда человека припечет, все можно!

Марфа удовлетворенно усмехнулась и вернулась обратно в кресло.

– Хорошо, что не отрицаешь! Рассказывай, как к Хлоповым попала! Это ты хотя бы помнишь?

– А чего не помнить? Повитухой позвали, так и осталась. Машенька слабая родилась, думали, Богу душу отдаст. А со мной все ничего!

– Матушка, зачем это? – не выдержал Михаил, с удивлением глядя на полусумасшедшую старуху. – Что она здесь делает?

Марфа властным жестом остановила царя:

– Погоди. Возьми пока.

Она протянула Михаилу свиток, который читала до того, как сын вошел в комнату, а сама вернулась к знахарке.

– И как тебе у них жилось?

– Хорошо жилось. Машенька – девушка добрая, ласковая, бывало, прижмется ко мне, говорит…

– Тоже ворожбе обучалась? – вкрадчивым голосом перебила Марфа. Возмущенный Михаил резким движением бросил на стол недочитанный допросный лист, но старая знахарка опередила его.

– Зачем? – недоуменно посмотрела она на мать царя. – Ей без надобности. Своя сила была. Природная! И ту она не ценила.

– И что за сила такая!

– Волшба наследная, татарская. Хлоповы от Бату-хана кровь свою ведут!

– О крови мы знаем, – нетерпеливо отмахнулась Марфа. – Что она делала?

– Ничего не делала. Голубка силы своей всегда чуралась, а у нас ведь как? Кто дара своего не ценит, от того он уходит!

– Может, забыла ты? Вспомни, бабушка!

– Да ничего я не забыла. Меня о том строгий дядечка, похожий на хорька, намедни уже спрашивал. Я ему, что и тебе, сказала.

Старуха нахмурилась и с подозрением оглядела инокиню Марфу с ног до головы.

– Ты, хозяюшка, что хочешь-то? Мне не веришь, сама у ней спроси. Она теперь в Москве. В хоромах царских живет! Тебя, видно, не пускают, вот ты и пытаешь меня ни за што.

Марфа, поведя тяжелым подбородком, махнула рукой инокиням, молчаливо ожидавшим ее приказа.

– Уведите ведьму.

После того как бесплотные, как привидения, монахини увели старуху прочь, Марфа бросила суровый взгляд на сына.

– Все слышал? Теперь понял?

– Нет! – Михаил упрямо поджал губы. – Отпусти Машу!

– Как я могу? Ты же слышал, кто она!

– И кто она, по-твоему? Слова сумасшедшей старухи…

– Это не просто слова сумасшедшей, – жестко парировала Марфа, схватив со стола увесистый столбец и потрясая им в воздухе, – это уже свидетельство! Скоро вся Москва будет судачить, что невеста царя – ведьма!

– Матушка, она не ведьма!

– Теперь твое утверждение надо доказывать. Ничего, Земский собор разберется и решит, что делать.

Услышав слова матери, царь почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

– Матушка, вы собираетесь созвать Земский собор?

– Не знаю пока, – проворчала Марфа, – еще не решила.

Михаил, почувствовав смену настроения матери, решил выдавить из железной женщины толику жалости.

– Матушка, почто такое бесчестие? Обо мне подумай! Двор и без того как улей гудит! Все по углам судачат, но это пока! Засудишь мою невесту, думаешь, люди на твою сторону встанут? Как бы не так!

– Почему это – я засужу? Все по закону!

– Наш закон – что паутина. Мелкое в нем застревает, а крупное вырывается. Не надейся. Машу все будут жалеть, а тебя ненавидеть. Зачем тебе это?

Марфа с удивлением поглядела на сына и крепко задумалась.

– Чего предлагаешь?

– Убери стрельцов с женской половины, отпусти Хлопову и ее людей, успокой народ. А с Машей я поговорю. Она себя хорошо вести будет. Честное слово!

Какое-то время Марфа сидела молча, обдумывая сказанное сыном. Обычно мягкий и склонный к подчинению, царь на этот раз проявил неожиданную твердость и мудрость зрелого государя. И тут Марфа испугалась. Она вдруг подумала, что это может означать конец ее беспрекословного влияния на сына.

Неужели такова сила любви? Царская мать зябко поежилась от одной только мысли о подобном. Если правда, то с этим надо что-то делать! Срочно!

– Эй, кто там за дверью? – властно крикнула Марфа. – Позвать ко мне начальника приказа Большого дворца.

Борис Салтыков явился в престольную почти мгновенно, точно все это время сам стоял за дверью.

– Подслушивал? – подозрительно прищурилась Марфа.

– Как я мог, Великая государыня? – и глазом не моргнув, соврал Салтыков.

– Не суть, – отмахнулась от него Марфа, – ну ты слышал! Стрельцов убрать. Дворню отпустить. Сделать все, как будто ничего не было. А Машка Хлопова, пока дознание не закончено, пусть сидит в своих покоях.

– Она и так почти никуда не ходит! – ухмыльнулся Борис Салтыков.

– А теперь никуда не будет! – хлопнула ладонью о край стола Марфа. – И позови ко мне младшего своего, Мишку. Скажи, у меня к нему по Аптекарскому приказу надобность возникла. Иди уже!

Как только Борис скрылся за дверью, Марфа повернула голову к хмурому сыну.

– Ну что, теперь твоя душенька довольна?

Царь слегка прикусил нижнюю губу и почтительно поклонился.

– Благодарю, матушка, о большем и просить не мог!

– То-то же! Цени мать, пока жива!

Глава 22

После полудня, отстояв службу в Богоявленском соборе, отец Феона, пройдя через Воскресенские ворота Китай-города, неспешно зашел в здание Земского приказа. Приказ гудел как встревоженный улей. Столько народа в бытность свою главным судьей Феона никогда не видел в этом здании. По его убеждению, дельная работа непреложно требовала покоя и сосредоточения, а тут – суета, склоки и пустые хлопоты. Как Степан Проестев управлялся с такой беспокойной ордой служилых людей, приказной дворни и челобитчиков, оставалось только удивляться. Впрочем, видимо, потому и суетились все эти люди, что их начальник не спускал им и малейшего проступка в порученных делах.

Феона ухватил за воротник пробегавшего мимо подьячего и притянул к себе.

– Главный судья на месте?

Подьячий так растерялся от неслыханной наглости неведомого посетителя, что, бессильно брыкаясь и не в силах вырваться, истерично выкрикнул:

– Нет его! С государем в Казанском соборе на шестом часе стоит[127].

– Ладно. Подождем.

Отец Феона опустил испуганного подьячего и, не спрашивая ни у кого разрешения, прямо из сеней зашел в горницу, служившую рабочим кабинетом Степана Проестева. В красном углу он спокойно уселся за пустующий стол судьи, как за свой собственный. Разумеется, когда-то он и был его собственный, но десять лет спустя такое поведение уже казалось вопиющим нарушением существующих правил.

Сидевший за соседним столом лохматый, как леший, дьяк Шестак Голышкин удивленно поднял голову и грозно рявкнул:

– Эй, ты кто такой? В рыло захотел?

Феона всем телом развернулся в его сторону и усмехнулся.

– Шестак, чего орешь? Челобитчиков распугаешь!

Узнав в наглом посетителе Образцова, Голышкин смутился.

– Григорий Федорович! По делу к нам?

– Мимо проходил, – пожал плечами Феона и осмотрелся вокруг. – Где Ванька Степанов?

– Нету больше Степанова, – нахмурился Голышкин. – Отослали домой, в Мещовск.

– И кто теперь на его месте?

– Не знаю. Матвейку Сомова или Ваську Мартемьянова из старых подьячих поднимут. Не решили пока.

– Ясно! Ну и как они?

– Так себе, – отмахнулся дьяк. – Ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса.

Феона еще раз оценил решимость Проестева наказывать подчиненных за любой совершенный проступок. На его взгляд, цена одной ошибки была чрезмерной. Он знал Степанова больше десяти лет, а Проестев всего пару месяцев. Впрочем, новая метла поначалу всегда мела по-новому!

– Любопытно, на сколько хватит его запала? – подумал он вслух.

– Чьего? – удивился Голышкин, озираясь по сторонам.

– Не обращай внимания, – отмахнулся монах, – однако когда же придет твой начальник?

– Да скоро, должно быть! – обнадежил дьяк.

«Скоро» затянулось на целый час. Проестев вошел в горницу, видимо уже осведомленный о внезапном посетителе. Ни слова не говоря, он сел на свое место, предупредительно оставленное Феоной, и, резко сдвинув на край стола короб со столбцами, бросил недогадливому дьяку:

– Голышкин, погуляй пока.

Шестак перевел удивленный взгляд с Проестева на Феону, молча забрал со стола пачку бумаг, исписанных мелким каллиграфическим полууставом, и, топая как медведь, вышел из помещения.

– Чего пришел? – вместо приветствия спросил Проестев.

– Час подходящий, – улыбнулся отец Феона, – решил проведать!

Проестев возмущенно фыркнул в стриженую бороду.

– Обычно самый подходящий час наступает в самое неподходящее время!

– Чего так? Работы много?

– Когда ее мало?

– Ладно, тогда ответь – разобрался с отравлением Третьякова и его человека? Знаешь, кто это сделал?

– А ты будто знаешь?

– Я знаю!

– Тогда говори, – сердито рявкнул Проестев, – а то привлеку за утаивание следов!

– Ишь ты, скорый какой! – ухмыльнулся Феона. – Сперва объясни, зачем твои люди стоят у старой мытной на Пожаре?

– Не твое то дело, Григорий Федорович. Не пытай. Не скажу.

– А может, как раз мое? Это то самое место, где последний раз видели отца Афанасия!

– Слышал, ищешь его. И что с того? Может, мимо проходил. Мало ли!

– Афанасий не просто так там был, он следил.

– И за кем же?

– За англичанином по имени Артур Ди.

Проестев был искренне удивлен услышанным.

– Что за околесина? С чего вдруг?

– Потому что он и есть настоящий убийца Третьякова!

– Доказательства есть?

– Пока только догадки.

– Тьфу на твои догадки! – возмутился главный судья. – Зачем англичанам травить своего соглядатая?

– За предательство.

– Опять догадки?

– Нет – истина! Украденные письма – переписка Третьякова с голландцами.

– Занятно говоришь! И, очевидно, знаешь, кто украл?

– Знаю, однако думаю, эти письма уже не существуют, забудь о них. Подумай о другом. Думный дьяк был двурушник, пытался сразу две сиськи сосать. Дело хлопотное, не ровен час и по темечку прилетит! Убить его могли как те, так и другие, но только у англичан есть в Москве человек, способный осуществить подобное.

– Отравить человека – дело нехитрое! – брезгливо поморщившись, проворчал Проестев.

– Подобным образом? Ты правда так думаешь?

Проестев раздраженно засопел.

– Говори, что узнал?

– Дий – английский лазутчик. Ловкач. Знаток ядов. Мастер тайнописи. Часто выдает себя за прорицателя и звездочета. Так ему легче втираться в доверие людей. Везде, где появляется этот «чародей», жди неприятностей…

– Кто сказал?

– Я сказал, – отрезал Феона, – сам думай, смерть Третьякова от дьявольского зелья, маленький мавр со следами алхимических опытов, подозрительное движение в доме на Пожаре, бесследная пропажа Афанасия у того же дома. Поверь мне, Степан, что-то нехорошее затевается, и мы с тобой обязаны это остановить, пока не поздно!

– Все это было бы так, если твои слова можно было доказать!

– Да пойми, упрямая голова, этот человек просто так не появляется. Просто задержи его и допроси!

– За что? Неизвестно, был он вообще знаком с Третьяковым?

– В тайной переписке думного дьяка был загадочный параф – 007. Знаешь чей? Дия!

– Ну и что? Задерживать за подпись?

– Да хоть за самозванство! Он не Артур Ди!

– Откуда знаешь? – как от назойливой мухи отмахнулся Проестев. – Не лезь в это дело, Григорий Федорович. Оставь мне. Я разберусь.

– Разберешься? А если нет? В общем, Степан Матвеевич, не договорились мы с тобой. Придется мне самому к государю идти и самому все рассказать.

От досады Проестев с размаху грохнул кулаком по столу так, что чернильница в письменном приборе подпрыгнула.

– Ну вот откуда ты взялся на мою голову? Правильно в народе говорят: горбатого могила исправит, а упрямого – дубина! Иди за мной.

Проестев встал и, не оборачиваясь, широким шагом направился к выходу. Феона последовал за ним. Уже на полпути он понял, куда ведет его главный судья. Это была тайная подземная тюрьма Земского приказа, где сидели самые опасные преступники. Проестев подвел Феону к пустующей клети и открыл решетку.

– Заходи!

Монах сдержанно покачал головой и вошел внутрь.

– Хорошо прежде подумал?

– Я всегда прежде думаю. Посиди пока.

Даже не закрыв решетку, Проестев резко развернулся на каблуках и вышел прочь. Шаркая валенками о каменный пол, к Феоне подошел старый надзиратель – дед Богдан, помнящий еще судью Ивана Мятлева, возглавлявшего приказ при Иване Грозном. Помнил он и Образцова.

– Григорий Федорович, родненький, тебя-то за что? – прошамкал он беззубым ртом.

– За любознательность, старик.

– Вона как! И надолго к нам?

– Как получится. Думаю, скоро отпустят!

– Может, пока в шахматы? Помнится, раньше любил ты это дело!

– Неси, дед, – улыбнулся Феона и уселся на широкую, скрипучую лавку, намертво вделанную в пол казематной клети.

Вероятно, отец Феона мог не подчиниться заключению в застенке Земского приказа и попытаться, как обещал, дойти до государя, но, по сути, Проестев был прав. Что он мог поведать, кроме сомнений? Из многого не следует нужное! Монах не узнал главного – что же такое Голем и когда следовало ожидать его начала? Кроме того, немного узнав нового судью Земского приказа, нетрудно было догадаться, что покровительствовал англичанам сам государь. В сложившихся условиях ему пришлось принять непростое решение – ловить англичан «на живца», где малопочетная роль наживки отводилась молодому царю. Решение во многом весьма сомнительное, но выхода ему не оставили. Феона ждал!

Глава 23

Нельзя сказать, что предупреждение отца Феоны не повлияло на Степана Проестева. Напротив, он весьма серьезно отнесся к словам монаха. Проестев в который раз осмотрел каждую пядь комнаты, где «философы» собирались при помощи неких загадочных ангелов пронзить пространство и связать молодого государя с его отцом, томившимся в польском плену. Кроме того, он утроил охрану вокруг здания. И лично досматривал любой предмет, вносимый в дом по указке английских чародеев. Эта дотошность и въедливость судьи довела Ди и Келли до крайней степени раздражения. Они не преминули пожаловаться на чинимые притеснения царю, как только тот появился в доме, сопровождаемый лишь Мишкой Салтыковым.

– Служба такая, – повел бровью Михаил. – Он просто выполняет свою работу!

– Мы понимаем, ваше величество, – Ди низко склонил голову перед царем, – но должны предупредить, что излишнее вмешательство в процесс магического перехода усложняет нашу работу. Ангельская магия противоречит законам нашей с вами реальности и встречает сильное сопротивление ее инертности, поэтому для успешного «делания» требуется настойчивость и внутреннее сосредоточение. Иными словами, для межпространственного перехода необходимы мощные заклинания, имеющие очень сложный контур, и готовить их нужно весьма тщательно, не допуская ошибок…

– Ничего не понял, – смешавшись, замотал головой Михаил, – просто велю не досаждать вам более. Готовьтесь спокойно.

Царь обернулся и посмотрел на Проестева.

– Слышал, Степан Матвеевич?

– Как прикажешь, государь! – Судья поклонился и едва заметным жестом велел своим людям убраться из сеней.

– Когда начнем? – горя от нетерпения, спросил Михаил.

– Сейчас, ваше величество! – ответил Артур Ди с улыбкой. – Прошу! Все готово!

Он жестом указал на ступени узкой и короткой лестницы, ведущей в горницу, и первым шагнул на нее, словно успокаивая своих недоверчивых спутников. Не успел царь и его свита скрыться из виду, как в малых сенях словно из пустоты возникли четыре огромных стрельца и молча взяли на караул.

Чудеса начались уже на лестнице, задрапированной шелковой парчой и китайским мангулом. На верхней площадке перед дверью, прямо над головами, парил золотой ангел, размерами лишь слегка уступающий росту обычного человека. Он не был привязан к потолку, ничем не подперт снизу или с боков. Он просто неподвижно висел в воздухе, вызывая суеверный трепет в душе молодого царя. Трепет перерос почти в панику, когда ангел вдруг поднял руку, в которой держал пехотный горн, приложил инструмент ко рту и издал торжественную мелодию.

– Ангелы приветствуют ваше величество!

– Он же ненастоящий? Как он висит? – спросил пришедший в себя от потрясения Михаил.

– Это тайна Посвященных! Я открою ее вам, но не сейчас. – Ди распахнул дверь: – Прошу в кабинет! Ангелы ждут ваше величество!

– Государь! – осторожный Проестев дернул Михаила за рукав.

– Отстань! – отмахнулся царь и вошел в комнату вслед за чародеем.

«Кабинет» для сеанса магического анаморфоза и катопромантии заставил потерять дар речи уже и спутников молодого царя. Проестев и Салтыков, с самого начала следившие за строительством «ведовской каморы», такой ее видели впервые. Комната изначально имела весьма скромные размеры, всего две на две сажени, но вошедшим показалось, что попали они в бесконечную анфиладу огромных залов: стены были сплошь зеркальными, создавая впечатление безграничного пространства, где несколько десятков бронзовых канделябров и тридцать восемь фарфоровых ваз, отраженных зеркалами, создавали иллюзию бесконечных рядов, уходящих вдаль. Освещалось внутреннее пространство свечами только канделябров, стоявших вокруг большого круглого стола со столешницей из зеркального металла, остальные были потушены. Притом что в каждом светильнике, как в иудейской меноре, находилось по семь свечей, горели они весьма тускло, едва подсвечивая небольшую площадь вокруг стола, из-за чего в комнате царил мистический полумрак.

Удивление вызывал даже пол кабинета. Представлял он собой набранный из паркетной доски солнечный диск с восемью лучами, расходящимися в разные стороны, вдоль каждого такого луча стояли зеркала в резных рамах – парами по три в ряд. Повернуты они были при этом отражающей стороной друг к другу, создавая что-то вроде коридора в коридоре, уходящего в бесконечность.

Потолок, обитый черным сукном, изображал звездное небо с вкраплениями в него алхимических символов, загадочных пентаклей и сложных геометрических фигур. С потолка свободно свешивались обрывки батиста и маркизета, внушая зрителям ощущение зыбкости и нереальности окружающего их пространства. Усиливали это чувство пьянящие запахи восточных благовоний, в которых чувствовалось присутствие вербены, мирта и мускуса!

Михаил, завороженный увиденным в комнате, растерянно присел на край лавки, стоящей у стола. Раздался легкий щелчок, и в кабинете зазвучала тихая, приятная слуху музыка. Царь испуганно вскочил.

– Ой!

Англичане стояли рядом с каменными лицами, никак не откликаясь на испуг государя.

Михаил осмотрелся и, сообразив, откуда доносилась музыка, улыбнулся и уже уверенно сел обратно.

– Сударь, когда же мы начнем? – в очередной раз спросил он у Ди.

– Мы уже начали, ваше величество, – ответил тот с учтивым поклоном, – артефакт рождается сейчас, и процесс уже необратим, однако не сочтите мои слова за неучтивость, но общение с ангелами вещь весьма тонкая и даже опасная, так что постарайтесь неукоснительно следовать моим советам, иначе ни я, ни мистер Келли не ручаемся за конечный результат!

– Разумеется, сударь!

Степан Проестев нахмурился и, раздувая ноздри, прорычал что-то нечленораздельное за спиной царя.

– Предупреждение излишне, – с нажимом повторил Михаил, погрозив Проестеву кулаком, – я весь в вашем распоряжении. Начинайте же скорее!

Осмотрительный и недоверчивый начальник Земского приказа склонился к уху Михаила:

– Государь, может, стрельцов позовем на всякий случай? Не нравится мне это!

– Нет! – Михаил бросил на Проестева испепеляющий взгляд. – Слышал философа? Только мы, и никого, кроме нас!

– Но…

– Я сказал!

Михаил Салтыков, с утра пребывавший в состоянии несвойственной ему унылой подавленности, решил вдруг поддержать Проестева.

– Братец, может, прав Степан? Беспокойно что-то!

– Поздно! Волноваться раньше надо было, а теперь садитесь и не мешайте.

Михаил решительно показал рукой на два пустующих стула подле себя.

Меж тем, дожидаясь, пока гости усядутся на свои места, Ди и Келли невозмутимо стояли по другую сторону большого стола. Оба были облачены в черную одежду, напоминавшую академические мантии европейских ученых. При этом у обоих к мантиям были пришиты капюшоны, являвшиеся исключительной прерогативой магистров. У Келли подкладка капюшона была белой, у Ди – зеленой. В остальном они ничем не отличались друг от друга. Впрочем, спокойствие их было, кажется, весьма обманчивым. Ди то и дело, как бы невзначай, посматривал на загадочный прибор, весьма напоминающий хронометр, и каждый раз после этого хмурился, а время шло.

Не дождавшись, пока Михаил разберется со своими придворными, Ди вынул из-под мантии большой рог быка. Предмет был искусно инкрустирован серебром и золотыми насечками, изображавшими загадочные знаки. Поднеся рог к губам, маг протрубил ровно три раза. Звук был низкий и глухой, как будто звучал из преисподней. В тот же миг и без того неярко горевшие в канделябрах свечи вдруг начали тускнеть, словно рог в руках мага приглушил их свет. Михаил удивленно открыл рот, Проестев напрягся, растерянно рыская взглядом по сторонам, а лоб испуганного Салтыкова покрылся холодной испариной.

– Falkaroth! Falkaroth! Falkaroth! Hymelion Lothaia

Estachar Indos Nomirim Hamach Felogon

Morgoseos Angar Arastus Falkaroth! Farkaroth!

Farkaroth!

Ди произнес слова глубоким, грудным голосом и вновь поднес рог к губам. Едва трижды протрубил сигнал, как все свечи, до того едва тлевшие или вообще не горевшие, одна за другой вспыхнули с необычайной силой, ослепив сидящих за столом. Краток был этот миг яркой вспышки, а когда зрение вернулось, царь и вельможи были изумлены изменениями, произошедшими во внешнем виде иноземных колдунов. Оба стояли облаченные в багряные, цвета венозной крови, балахоны с глубокими куколями на головах. У Артура Ди на груди висел черный амулет, представлявший собой правильный шестиугольник с выгравированными на нем золотыми алхимическими символами.

Нигромант[128], держа амулет в правой руке, а свечу в левой, смотрел рассеянным взглядом на зеркальный стол, исписанный божественными именами многих духов и ангелов, словно искал среди них нужное. Вдруг одно из имен на глазах изумленных зрителей засветилось изнутри. Удовлетворенно кивнув головой, Ди торжественно произнес:

– Приветствую тебя, благородный и послушный Дух Фалкарот. Повелеваю тебе устрашающим именем Адонаи и сей Печатью, – маг потряс в воздухе амулетом, – Ангела Анаэля, Верховного Князя Планеты Венеры. Наказываю тебе держаться мирно и обходительно и исполнять во всем мою волю. И заклинаю тебя Богом Отцом и Святым Духом, и торжествующим Господом Иисусом Христом, грядущим судить мир чрез огонь.

Имя духа на столе затрепетало, словно человеческое сердце, и неожиданно центр стола провалился. Из образовавшейся дыры вверх поднялся золотой поддон с лежащей на нем большой отделанной под бронзу головой, больше смахивающей на череп человека. Голова открыла глаза и вдруг заговорила совершенно не соответствующим ее жуткому виду ангельским голосом.

– Святые угодники! – завопил Мишка Салтыков и свалился со стула под стол. – Бесовская сила!

Мишка, держась за серебряную пуговицу кафтана, плевался в разные стороны, как заморский верблюд, и осенял себя крестным знаменем.

– Братеник! – покачал головой царь. – Вернись на место!

А меж тем голова продолжала говорить. Ее рот широко открывался, она что-то спрашивала и, кажется, даже ругалась, но понимали ее только маги.

– Это пятый Дух. Его зовут Фалкарот, – пояснил Ди. – Спрашивает, отчего он вызван и с какой целью?

Англичанин опять вознес вверх свой амулет, называемый им печатью Венеры, и закричал, сверля бронзового болвана свирепым взглядом:

– Дух Фалкарот, призываю и повелеваю тебе выполнить мою волю. Русский государь, царь Михаил Федорович, терзаемый тревогой и печалью, желает встретиться со своим несчастным отцом, томящимся в неволе. Приказываю тебе тотчас во плоти перенести сына на Равнину безвременья для встречи с великим отцом!

Некоторое время в комнате царила тишина. Дух молчал. Еще дважды повторил свое требование Ди, прежде чем Фалкарот ответил. Голос его звучал по-прежнему тонко и нежно, но теперь слышны в нем были нотки раздражения.

– Что он говорит? – спросил Михаил.

– Он не знает, как это сделать!

– Как же так?

– Не обращайте внимания, государь. Лукавит коварный Дух, упорствует в своей гордыне! Но есть средство заставить его исполнять нашу волю!

Келли снял голову со стола и держал ее на вытянутых руках, словно хотел показать Духу то, что будет делать напарник. Ди поднес печать Венеры к свече и держал ее так, пока амулет не раскалился докрасна, после чего приложил его к имени упрямого Духа, начертанному на столе. В тот же миг в комнате раздался громкий крик, перешедший в протяжный стон, будто Фалкарот испытал острую боль от ожога. Ди не удовлетворился одним разом и вновь принялся накаливать амулет. Фалкарот заплакал, как ребенок, и заговорил сбивчивой скороговоркой.

– А что он теперь говорит? – спросил Михаил, немало озадаченный происходящим.

– Умоляет прекратить пытку, – улыбнулся Келли, возвращая голову на место. – Он более не в силах противиться желаниям Мастера.

Голова Фалкарота тут же скрылась в глубине стола. Ди нахмурился и, передав свечу напарнику, осторожно потянулся рукой к месту исчезновения болвана. Ладонь сразу наткнулась на что-то прозрачное и плотное, чего там раньше не было. От его прикосновения преграда с зудящим звуком задрожала, и по ней пошли едва различимые круги, точно от камня, брошенного в воду.

– Norcados Fenoram Anosiren Farkaroth! Oparchim Amosan Zezaphilos Aspairath Anthyras Zyriffon! – произнес Ди и рукой начертал на невидимой преграде сложный магический символ. По мере того как он водил рукой по воздуху, невидимые знаки вспыхивали ярким пламенем. Надпись горела и настоящим пеплом опадала на стол. Когда последний символ погас, зеркало стола вспыхнуло, точно снизу его подсветили огромным фонарем. Оно вело себя словно живое, в замкнутом внутри столешницы пространстве двигались какие-то тени, что-то колыхалось под стеклянной поверхностью, царапая и стуча по ней железными когтями. А потом пришел туман. Густой и плотный. Он клубился и двигался по кругу от центра к краю и исчезал, а там, где его уже не было, открывался чистый, незамутненный простор!

Как только туман рассеялся, все присутствующие, словно с высоты птичьего полета, как наяву, увидели голубое небо и бесконечную зеленую степь, поросшую луговыми цветами. В самом центре этого луга стоял небольшой каменный дом, рядом с которым находилась человеческая фигура. Человек, прикрыв глаза ладонью, вглядывался в небо над собой и что-то кричал, размахивая свободной рукой. Картина развернулась и начала стремительно увеличиваться.

– Батюшка!

Михаил вскочил, узнав в человеке, стоявшем у дома, своего отца. В тот же миг Ди широким движением руки смахнул изображение со стола, будто зажав его в свой кулак.

– Там мой батюшка! – возмущенно закричал молодой царь, указывая пальцем на руку чародея.

Не обращая внимания на возмущение, Ди развернулся и бросил зажатое у него в кулаке в сторону одного из лучей выложенного на полу солнечного диска. Как только он это сделал, зеркала луча встали под особым углом друг к другу, многократно отразив себя и горящие в канделябрах свечи, создав у всех присутствующих волшебное чувство полета. Зеркала еще раз провернулись вокруг оси, и перед изумленными взглядами предстала каменная лестница, ведущая вверх к таинственной двери, у которой во плоти стоял человек, как две капли воды похожий на митрополита Филарета Романова.

Филарет улыбался и манил сына рукой. Ди и Келли торжественно подошли к царю и, поклонившись, протянули ему свои руки.

– Ваше величество, идемте с нами, мы сопроводим вас!

– Нет, государь! – в голос завыл не на шутку встревоженный Проестев, больно ткнув кулаком в бок растерянному Салтыкову. – Ты чего молчишь?

Мишка встрепенулся.

– Братец, не стоит, право слово!

– Не ваше дело, – прикрикнул на обоих Михаил, – сидите тут и ждите!

Царь, сгорая от желания скорой встречи с отцом, в сопровождении двух нигромантов, не задумываясь, вступил на лестницу. Сначала казалось, что опасения царедворцев были напрасны. Михаил шаг за шагом поднимался вверх по лестнице, в конце которой его ждал Филарет. Но скоро что-то разладилось. Фигуры царя и английских магов стали дрожать и бледнеть, пока совсем не растворились в воздухе. В тот же миг все зеркала встали в ряд, создав замкнутое пространство с многочисленными отражениями и отражениями отражений. Лабиринт!

– Караул! – заорал обезумевший Проестев, выхватывая из ножен саблю. – Где караул?

Словно из ниоткуда, возникли стрельцы и замерли, растерянно озираясь на десятки своих повторений.

– Рубите зеркала! – скомандовал Проестев и наотмашь ударил саблей по ближайшему от себя.

Глава 24

Дед Богдан принес Феоне в глиняной плошке еще дымящуюся полбенную кашу.

– На-ка, Григорий Федорович, отведай, правнучка моя, рукодельница, готовила. На настоящем «вологотцком» масле!

Он поставил горячую посудину на лавку и откинул крышку. По всей камере распространился приятный, щекочущий ноздри запах лесных орехов и парного молока.

– Ишь ты! – восхитился Феона, понюхав воздух. – Пахнет вкусно!

– Еще бы! Всякое уменье трудом дается. Она полбу ночь в простокваше вымачивала, потом полдня на молоке в печи томила, да еще пару часов под спудом выдерживала! Ешь, пока теплая!

Но попробовать кашу правнучки старика отцу Феоне было не суждено. Как только он взялся за ложку, сверху послышались громкие голоса, вслед за которыми в подвале появился взволнованный Голышкин в сопровождении запыхавшегося гонца.

– Григорий Федорович, – затрубил дьяк, – беда!

Феона ничуть не удивился, только спросил:

– Кашу съесть успею?

– Какую кашу? Дело безотлагательное!

Монах с сожалением облизал пустую ложку, засунул ее за голенище сапога и поднялся с лавки.

– Прости, дед!

– Да ты с собой возьми!

Старый надзиратель участливо придвинул дымящуюся миску к Феоне, но тот покачал головой и дружески похлопал деда Богдана по плечу.

– Спаси Христос, старик! Следующий раз накормишь, когда опять к вам попаду.

– Типун тебе на язык! – Дед трижды сплюнул на пол и размашисто перекрестил спину уходящего монаха.

Дом на Пожаре плотным кольцом окружила полусотня вооруженных стрельцов из Стремянного полка, зато в самом здании не было ни души. В проходных сенях валялся раздавленный и разломанный на несколько кусков золоченый ангел. Феона присел перед ним на корточки. Ангел представлял из себя большую куклу, изготовленную из тонкой металлической фольги, покрытой сусальным золотом.

– Пустое. Нет там ничего, – проворчал Голышкин.

– Нет ничего? – Феона бросил на дьяка сердитый взгляд. – А это?

Монах поднял с пола подковообразный предмет размером с ладонь.

– Ну железяка, – равнодушно пожал плечами Шестак, – там, в дудке, еще вторая – поменьше.

– Разберемся.

Взяв находку с собой, монах пошел вверх по лестнице. На площадке перед дверью он остановился и осмотрелся, после чего, держа подкову на открытой ладони, поднял руку на уровень своих глаз. «Железяка» неожиданно взмыла в воздух и с металлическим клацаньем прилипла к потолку. Шестак Голышкин едва с лестницы не свалился.

– Что такое? – спросил растерянно.

– Магнит-камень. Слышал? Вот так ваш «ангел» и парил «на небесех».

Голышкин плюнул с досады и облегчения.

– Напугал! У меня из-за тебя, Григорий Федорович, чуть неловкость не приключилась!

– А ты чего такой пугливый, Шестак? – усмехнулся Феона. – Где твой Проестев?

Дьяк глазами молча указал на единственную дверь, которую монах распахнул сильным толчком открытой ладони.

Мрачный Проестев встретил его в кабинете, сидя на стуле. Выглядел кабинет словно после побоища. Все, что возможно было сломать, разбить или разрушить, было исполнено с исключительным трудолюбием. Стол оказался сломан посередине, зеркальные рамы разрублены, паркетная доска частично вырвана из пола и разбросана по углам. С потолка свешивались клочья рваной материи, под ногами хрустели осколки стекла и куски деревянной обшивки. На полу, под столом, валялась жуткая голова Фалкарота. Рот и глаза болвана были широко раскрыты, череп разбит чем-то тяжелым, вероятно, боевым кистенем, рядом валялось полдюжины зубчатых колес и, словно непокорные кудри, торчали в разные стороны спирали часовых пружин.

– Весело тут у тебя! – произнес Феона, осмотревшись вокруг. – Рассказывай, что стряслось?

Скривившись, словно от боли в зубах, Проестев через силу рассказал монаху о сказочном по своей наглости и изобретательности преступлении двух английских проходимцев.

– Ты знал, когда предупреждал? – спросил он в конце, с подозрением глядя на монаха.

– Боже правый! – удивился Феона. – Откуда мне было знать, что произойдет? Я лишь наблюдал и делал выводы, но то, что произошло, даже я предположить не мог!

– Однако ты делал правильные умозаключения путем одних рассуждений, без знания сути? Так не бывает! Не лги мне, монах!

– Коли зрячий на возу, и слепая лошадь везет. – Феона постучал указательным пальцем по своему лбу.

– А может, все проще? – осклабился Проестев. – Ты все знал заранее, но решил промолчать? Знаю! Ты не любишь новую династию. Считаешь самозванцами. А это крамола!

– Не вали с больной на здоровую, Степка! – Феона повысил голос, с презрением глядя на собеседника. – Подозреваешь в чем, вези обратно в приказ. Там говорить будем.

Поняв, что в очередной раз перегнул палку, Проестев натужно улыбнулся и примирительно замахал руками. Феона был ему нужен намного больше, чем он Феоне. Собственно, монах спокойно мог обойтись вообще без Проестева, а вот начальнику Земского приказа после сегодняшней конфузии опыт и знания монаха были нужны как воздух.

– Ну ты, Григорий Федорович, сразу как мышь на крупу дуешься. К чему это? Ты сказал, я ответил! Дело у нас общее, надо государя из беды вызволять! Давай без обид начнем, помолясь!

Отец Феона бросил пристальный взгляд на судью, усмехнулся и, не говоря ни слова, принялся осматривать место преступления.

– Напакостили, натоптали! – проворчал он, качая головой. – Зачем надо было пол вскрывать?

– Как же еще? – пожал плечами Проестев. – Следы искали!

– И как, нашли? Чем вы стол уделали, следопыты?

Проестев обиженно прикусил губу и демонстративно отвернулся от собеседника, явно не желая усугублять их противоречий. Отец Феона оценил жест самолюбивого судьи Земского приказа и без лишних слов углубился в изучение «магического» кабинета. Довольно быстро ему удалось в общих чертах восстановить картину небывалого доселе на Руси злодеяния.

В столе, имевшем двойное дно, были установлены десятки масляных ламп, соединенных проселитренным шнуром. Зажигались лампы друг за другом с промежутком, обусловленным длиною шнуров, связанных с каждой из масляных чаш. Воспламенение самого фитиля происходило без участия человека, при помощи колесцового замка, часового механизма и легко воспламеняющейся пудры. Оставалось только подивиться мастерству и точному расчету создателей этого сложного устройства, где все происходило как бы само, а человек лишь пользовался отведенными промежутками времени.

Секрет вращения зеркальных рам был раскрыт следующим. Оказалось, управляли ими сами «чародеи». Во время представления, перемещаясь по комнате, они незаметно для чужих глаз нажимали на нужную паркетную доску, связанную с зеркалами сложной системой тяг и противовесов, проложенных под настилом пола. Хитроумная система позволяла поставить зеркала под любым нужным углом. При этом, видимо, чтобы не перепутать, подсказки в виде символов, замаскированных под магические пентакли, были изображены на самих паркетных досках. Все кажется просто, но без знания ничего не понятно.

Не менее интересными оказались свечи, сотворившие в канделябрах настоящее светопреставление. Феона нашел одну целую, видимо, случайно потухшую в самом начале разыгранного зрелища. При внимательном рассмотрении оказалось, что свеча была наборной, состоящей из нескольких частей, каждая из которых имела свой состав воска, влиявшего на силу и яркость горения фитиля. Все это полагало под собой многие умения, точный расчет и познания в передовых европейских науках, но никак не древнюю магию и чернокнижие.

– Трюкачи, как и думал.

– Кто?

– Неважно. С ними был третий?

– Не было.

– Должен быть. Кто-то им помогал! Пошли наверх.

– Зачем? Думаешь, царя через дырку в потолке умыкнули? Глупо ведь! – Проестев раздраженно почесал затылок. – Какая разница, как скоморохи свои штуки делали. Главное сейчас – государя найти!

– Подсказки видят все, – сдержанно ответил монах, – но не многие извлекают из них пользу. Не спеши с выводами, исходя из того, что тебе дали увидеть. Истины там нет!

Феона развернулся на каблуках и направился к выходу. Проестев сердито раздул ноздри, возмущенно фыркнул и поспешил следом.

– Опять поучает! Надоел, зануда, – проворчал он себе под нос.

На подволоке пахло едкой гарью, источником которой служил большой масляный светильник, в котором нещадно дымилось нечто, брошенное туда явно впопыхах. Защищаясь от удушливого дыма, Феона закрыл нос рукавом однорядки и осмотрелся. Помещение с первого взгляда не выглядело необитаемым. Во всем здесь чувствовалось недавнее присутствие человека.

– Значит, нет ничего? Ты здесь хотя бы был?

– Был, – буркнул Проестев. – Чего тут такого? Котел с маслом да собачья конура с зеркалом. Колдуны говорили: для трансформации.

Феона кивнул и вытащил из чаши светильника несколько кусков дымящегося картона. На одном из них еще можно было разглядеть остатки живописного пейзажа с покрытым зеленью полем и небольшим домиком на горизонте, а на втором с удивительной достоверностью изображенную каменную лестницу и низ ноги человека в желтых сапогах. Остальные куски монах даже вытаскивать не стал.

– Дело в том, Степан, что при помощи того, что ты называешь котлом и конурой, они вам свои картинки показывали!

– Как это можно?

– Точно не скажу. Слышал, что можно. В Европе разные ученые этим занимаются. Оптики, механики, а иных я и названия не знаю! Так что враг у нас с тобой, Степан Матвеевич, весьма опасный и сведущий. Готовься. Непросто нам будет царя отыскать.

– А может, они его, того… убили уже? – прошептал Проестев, холодея от этой мысли.

– Глупости, – отмахнулся Феона, – овчинка выделки не стоит. Полагаю, пока их задача вывезти царя из города.

– Ну это вряд ли, у меня из Москвы мышь не проскочит! – выдохнул судья.

– Твоими устами… – Феона не договорил и указал рукой на пыльный пол перед лампой, – следы видишь? Это и есть их третий.

Проестев присел на корточки.

– Какие-то маленькие. Отрок, что ли?

– Возможно. Сомневаюсь, что у них есть еще один карла.

Феона слегка похлопал Проестева по спине.

– Пойдем, Степан Матвеевич, здесь делать нечего.

Они спустились в кабинет. Проестев жестом подозвал к себе начальника караула.

– Видел тут мальчишку?

Пышноусый пятидесятник задумчиво выкатил глаза и замер.

– Ну, видел иль нет, дурило? – не выдержал судья.

– Нет. Мальчишку не видел.

– А кого видел? – вкрадчивым голосом спросил Феона.

– Девка у дома крутилась. Красивая, курва!

– Чего хотела?

– Пес ее знает! Она по-русски с горем пополам… одно слово – иноземка!

Феона с Проестевым переглянулись.

– Что теперь делать будем? – спросил судья.

– Искать.

– Где?

Феона улыбнулся и развел руками.

– Если здесь нет, наверху тоже, остается только внизу.

– Там тоже нет ничего, – проворчал мрачный Проестев. – В подклете все время мои люди были. Не пропустили бы!

– Значит, надо еще ниже! Ломайте стены!

Стрельцы посмотрели на начальника Земского приказа и, увидев его молчаливое согласие, принялись крушить деревянную обшивку стен.

– Есть дверь! – заорал один из них, отдирая доску от стены.

Доска не поддавалась, гнулась и яростно скрипела, пока не сломалась где-то на две трети своей длины. За ней появилась ниша с маленькой дверью. Отодрав от стены еще три доски, стрельцы тут же принялись ломать запертую дверь, пока не вывернули ее из петель вместе с дверной коробкой. За дверью оказалась узкая крутая лестница, уходящая куда-то глубоко вниз. В конце спуска преследователей ждала очередная запертая дверь, ломать которую оказалось сложнее первой, так как узкая лестница не позволяла как следует даже размахнуться тяжелым инструментом.

Помогла медвежья сила Шестака Голышкина. С пятого раза он вынес ее плечом. Оказалось, непокорная дверь была заблокирована с другой стороны дубовой оглоблей толщиной в руку, которую могучий дьяк просто сломал пополам. Спустившиеся в подземелье стрельцы с громкими криками разошлись по многочисленным проходам подземного лабиринта. Захваченный общим возбуждением, Проестев также направился в один из них, но был остановлен Феоной.

– Стой, Степан, не ходи! – Монах схватил судью за рукав кафтана.

– Почему!

– Гиблое дело! Ходы под всем Китай-городом, а может, и Белым. Никто не знает. Тех, кто знал, Смута угомонила!

– И что теперь? Так оставить?

– Пусть служивые ищут, а мы наверх пойдем. Надо подумать.

Но в «кабинете» их уже ждала свирепая, как росомаха, инокиня Марфа, за плечом которой торчало испуганно-вороватое лицо Мишки Салтыкова, под шумок просто сбежавшего с места преступления. Увидев Проестева, Марфа тяжелой поступью подошла к нему вплотную и наотмашь влепила увесистую пощечину, от которой кряжистый судья едва не свалился с ног.

– Как ты посмел допустить иноземных скоморохов с бесовскими штуками до государя?

– Виноват, прости, матушка государыня!

– Виноват, и только? Ищи, остолбень! Не найдешь, я тебя на Болоте на куски порву!

Марфа перевела тяжелый взгляд на стоящего в стороне Феону.

– А ты кто таков? – спросила, гневно раздувая ноздри.

– Монах, матушка, – без робости ответил он, – инок Троицкой лавры, раб Божий Феона.

– А тут что делаешь?

– Образцов он, Григорий, – потирая ушибленную щеку произнес Проестев.

– Образцов? – встрепенулась Марфа. – Слышала про тебя! Скажи мне, сотворенное с государем – колдовство? Иноземцы чернокнижники-чародеи или обычные воры?

Феона ответил не задумываясь:

– Наблюдая за миром, матушка-государыня, я сделал вывод, что все чудеса и кажущиеся сверхъестественные явления есть исключительно работа оптических, механических и физических знаний.

– Так! Ну вот и ищи, коли такой умный! – резко махнула увесистой дланью мать царя. – Найдешь мне сына, проси что угодно! Не найдешь, вместе со Степкой пойдешь. Времени вам не даю. До вечера не управитесь, на себя пеняйте!

Марфа развернулась и направилась к выходу.

– Матушка государыня, – крикнул ей вслед Проестев, – тогда оставь нам Михаила Салтыкова, он в этом деле не меньше меня запятнан. Вопросы к нему есть!

– Тетушка! – залебезил испуганный Мишка, потирая ставшие вдруг потными руки. – Я-то чего?

– Нет уж, дщерич[129], наломал дров – отвечай!

Марфа оттолкнула от себя племянника и скрылась за дверью.

Глава 25

От насмерть перепуганного Салтыкова толку было мало. Он все время скулил, заливался притворными слезами и клялся, что ни в чем не виноват. Источником бед и несчастий, свалившихся на него, лукавый царедворец объявил английского посланника Джона Мейрика, подлым обманом втершегося к нему в доверие и едва ли не насильно навязавшего двух своих соотечественников, обещавших для государя золотые горы! Ничего, кроме сказанного выше, как ни пытали его Феона с Проестевым, он не выдал. Не подействовала даже угроза применения неподобающего его положению способа допроса. Мишка справедливо полагал, что в закрытый рот и муха не залетит.

Тем не менее свидетельство связи поддельных чародеев с Мейриком было веским основанием навестить Английское посольство, благо идти до него было всего два шага. Мейрик встретил гостей в казенной палате. Начал он с упреков и сетований на чинимые притеснения.

– Господа, как прикажете понимать происходящее? Почему у ворот стоят вооруженные стрельцы? Почему моих людей не выпускают на улицу? Торговля – основа существования нашей компании. Вы срываете сделки, мы терпим убытки! Это недопустимо. Привилегии даны нам великим государем Иваном Васильевичем и подтверждены всеми последующими царями, включая нынешнего. В чем дело? В городе мятеж? Что-то случилось с государем?

– У вашей милости есть основания так думать? – вкрадчиво спросил у дипломата отец Феона.

– Нет, – по лицу Мейрика пробежала легкая тень замешательства, – просто последний раз я наблюдал такую картину восемнадцать лет назад, когда царь Борис Годунов подавлял заговор семьи ныне здравствующего государя. В ту ночь много молодых дворян погибло!

– Сейчас на Москве, с Божьей помощью, все спокойно. Не те времена, – сдержанно произнес Проестев. – А вот к тебе, Иван Ульянович, у нас большой спрос возник.

– А что такое? – Дипломат изобразил на лице самую крайнюю степень простодушия, на которую был способен. – Чем я так заинтересовал ваше ведомство, что понадобилось окружать мой дом вооруженной охраной?

– Не ты лично, господин посол, возбудил наше любопытство, а гости твои, именующие себя философами Дием и Келли, коих ты под видом лекарей пристроил в Аптекарский приказ.

Дипломат возмущенно замахал на Проестева своими пухлыми руками.

– Нет и нет! Никогда названные вами люди не являлись моими гостями! Если правило гостеприимства, обязывающее давать приют соотечественнику, в ваших глазах является преступлением, то да, я преступник! – Мейрик сделал паузу, наполненную трагизмом и жертвенным подвижничеством. – Любой англичанин, прибывающий в Россию, может рассчитывать получить ночлег и пищу под кровом этого дома. Что же касается того, что вы называете «пристроил», то я лишь показал его светлости милорду Салтыкову обычных площадных факиров и никак не ожидал, что он воспримет их трюки за чистую монету. Они что-то натворили?

Проестев пропустил вопрос мимо ушей.

– Значит, ты, посол, признаешь, что привел к Салтыкову двух пройдох, называвших себя чужими именами?

– Нисколько! В тот момент я не знал этого, но сомнения, посетившие мою душу относительно личностей этих господ, заставили меня отказать им от дома и навести справки.

– И как?

– Сегодня ночью я получил сообщение из Лондона.

Мейрик достал из обшлага черного коута[130] письмо, скрепленное печатью канцелярии лорда-казначея, и помахал им перед носом Проестева.

– Здесь написано, что врач Артур Ди проживает в Лондоне, имеет хорошую медицинскую практику и в Россию не собирается. Что же касается настоящего Эдварда Келли, то этого шарлатана повесили в Праге 21 год назад.

– Однако как своевременно, Иван Ульянович, ты получил это послание! – усмехнулся Проестев. – Ни раньше, ни позже!

– Путь до Англии неблизкий, господа! – едва сдерживая негодование, произнес Мейрик. – Скажите наконец, что случилось? Что натворили эти двое? Уместно напомнить, что, даже будучи канальями, они остаются подданными его величества короля Англии, а значит, здесь, в России, находятся под моей личной защитой и опекой!

Проестев и ухом не повел, в очередной раз проигнорировав вопрос посла.

– Они здесь? – произнес он с угрозой, жестко глядя в глаза Мейрика.

– Конечно, нет, – возмутился дипломат, – я же сказал, что отказал им от дома. Если не доверяете моим словам, можете сами убедиться.

Мейрик отошел в сторону и жестом указал на лестницу, ведущую во внутренние покои.

– Прошу!

– Их здесь нет, – прошептал Феона на ухо Проестева, – слишком легко согласился на обыск!

– Согласен, – процедил сквозь зубы Проестев, – или уверен, что мы не найдем.

Монах с сомнением покачал головой.

– Вряд ли. Мейрик – опытный дипломат, он не будет рисковать!

За полчаса пришедшие с Проестевым стрельцы и земские ярыги обыскали каждый уголок дома и подсобных помещений от подклета до подволок, включая ледник и нужные чуланы. Ничего не нашли, кроме пары пьяных английских факторов, занимавшихся с дворовыми девками в прачечной безудержным свальным грехом.

– Одно слово – басурмане! – брезгливо сплюнули мужики и потащили нечестивцев на правеж к судье, даже толком не разрешив одеться.

Но Проестев бескорыстного благочиния своих людей по достоинству не оценил.

– Зачем мне этот голожопый отряд? Были бы православные – другой разговор, а с этими пущай посол разбирается!

В результате посещение Английского двора, по мнению Проестева, оказалось бесполезной тратой времени. Но Феона на этот счет был иного мнения.

– То, что мы не нашли здесь ни государя, ни его похитителей, вероятно, означает, что они все еще в подземелье. И это для нас хорошо! Пока мы их ищем, они не посмеют высунуться из норы, в которой спрятались. Они будут выжидать.

– И что предлагаешь?

– Для начала увеличить число отрядов, обследующих подземелье. Следить за всеми известными выходами, обязательно искать новые. Важно перекрыть все городские ворота и, самое главное, – все пристани. Сейчас они – единственный путь ускользнуть незамеченными.

– Ну что же, разумно! А повод?

– Да какой повод? Пусть распустят слухи, что в городе польские лазутчики, а в округе видели отряды лисовчиков.

– Звучит убедительно!

– Ну так иди.

– А ты?

– А я поговорю с одним человеком и присоединюсь.

– Только не тяни. Помни, у нас с тобой времени до вечера, а потом…

Проестев выразительно провел рукой по своему горлу.

Человеком, с которым хотел поговорить Феона, был секретарь посольства Ричард Свифт. Монах нашел его в посольской поварне[131], где он зачем-то прятался под большим разделочным столом, прикрывшись двумя мешками с луком.

– Мой друг! – Феона любезно постучал костяшкой пальца по столешнице. – Ты затаился или сидишь здесь по душевной склонности к подобному времяпровождению?

Свифт неуклюже выбрался из-за мешков и, не глядя в глаза монаха, смущенно проворчал:

– И вовсе я не прячусь!

– Ага, – улыбнулся Феона, – значит, второе?

– Нет! – секретарь смутился пуще прежнего.

– Тогда зачем?

– Ну… просто… шум, крики, стрельцы с пищалями!

– Разве, сударь, тебе есть что скрывать?

– С чего? Нет, конечно!

На лице Свифта отразились испуг и замешательство.

– И я так думаю. – Феона утвердительно кивнул головой. – Учитывая то, что я знаю, скрытность с твоей стороны весьма неразумна! Скажи, где сейчас прячутся «чародеи» Ди и Келли?

Свифт молитвенно сложил ладони лодочкой и заскулил противным голосом:

– Честное слово, не знаю! Я не видел их уже несколько дней. Поверьте!

– Верю! – Монах ласково похлопал секретаря по плечу. – Врать нет смысла. Ты же понимаешь, что, если случится что-то непоправимое, твой хозяин, возможно, и выйдет сухим из воды, но тебя эта благодать минует!

Свифт с хрустом сглотнул воздух пересохшим вдруг горлом. Перед его внутренним взором явственно встал тайный московский застенок, горящий очаг, дыба и пара огромных катов в окровавленных кожаных фартуках.

– Я все понял, господин монах! Я обязательно сообщу, как только они появятся!

Стремительным шагом отец Феона покидал Английский двор, еще больше утвердившись в своем мнении, что похитители царя, скорее всего, не покидали своего схрона в подземелье.

Глава 26

Сознание медленно возвращалось в затуманенную голову. Михаил, превозмогая неземную усталость, сковавшую его тело, с трудом и далеко не с первой попытки смог открыть слипшиеся веки. Размытые серые пятна и до острой боли режущие виски, отблески чего-то очень яркого постепенно стали обретать истинные черты материальных предметов, и серые пятна оказались стенами, а режущий глаза свет превратился в ослопную свечу, горевшую в двух шагах от лица молодого царя. Тут же находился и вновь облекшийся в плоть Артур Ди. Он восседал на складном табурете, без всякого почтения повернувшись к царю спиной и время от времени расслабленно что-то прихлебывал из глиняной бутылки. До Михаила, казалось, ему и дела не было.

Молодой государь осторожно огляделся. Небольшая палата с низким сводчатым потолком и нишей в кирпичной стене размером едва ли не в половину самой комнаты ничего примечательного собой не представляла. Голые стены без окон, низкий, нависающий над головой потолок и одна-единственная входная дверь, обитая толстыми листами кованого железа. Из мебели – две лавки, покрытые некрашеной домотканой холстиной, один складной табурет и бочка пороха, служившая столом и подставкой для горящей свечи! Михаила невольно передернуло от такого безрассудного и дерзкого решения.

«Безумцы!» – подумал Михаил.

Пользуясь тем, что «алхимик» был слишком увлечен содержимым бутылки и совсем не смотрел в его сторону, царь поднялся с пола и на цыпочках направился к двери. К его огорчению, она оказалась заперта. На всякий случай он еще пару раз дернул за ручку. Плотно подогнанная дверь даже не шелохнулась.

– Без ключа это бесполезно! – раздался за спиной ехидный голос Артура Ди.

Михаил обернулся. Англичанин, не вставая со своего табурета, смотрел на царя и, улыбаясь, показывал ему большой кованый ключ от секирного дверного замка.

– Ну так дай мне его!

Царь протянул руку к алхимику и требовательно потряс ею в воздухе.

Ди какое-то время изображал на лице шутовские сомнения, после чего, сморщив нос, убрал ключ обратно в поясную сумку.

– Не могу, ваше величество! Вы, как бы это сказать, в данный момент являетесь моим пленником.

– Ты сумасшедший?

– Напротив, я настолько здравомыслящий, что временами опасаюсь за собственный разум!

Твердо ступая по полу, Михаил отошел от запертой двери и уселся на ближайшую к себе лавку так, как будто садился на трон. Сохраняя горделивую осанку, он бросил на англичанина взгляд, полный высокомерного презрения. Впрочем, на Ди взгляд царя не произвел ровным счетом никакого впечатления. В ответ он только ухмыльнулся и сделал изрядный глоток вина.

– Неплохой клерет, – протянул он царю бутылку, – не желаете?

Михаил проигнорировал предложение похитителя, негодующе фыркнув, и демонстративно скрестил руки на груди.

– Значит, все ваши штуки – не более чем обольщение, обычное площадное скоморошество?

– Обидно слышать подобное от вашего величества! – У Артура Ди резко задергалась щека, то ли от негодования, то ли от приступа безотчетного смеха. – То, что иные невежды именуют шутовством, на самом деле есть вершина древнего мастерства искусства Иллюзии, обладателей которого в мире можно сосчитать по пальцам одной руки, и величайший из них сейчас перед вами!

– Какая неслыханная гордыня! – Михаил, редко встречавший столь откровенную заносчивость, с невольным восхищением посмотрел на говорившего.

– Это не гордыня, а убеждение, основанное на личном опыте. – Ди, кажется, совершенно искренне верил в сказанное, чем еще больше озадачил молодого царя, не привыкшего вести беседы с людьми подобного склада ума.

– Возможно, и так, – кивнул он нехотя, – но зачем?

– Что – зачем?

– К чему столько причуд и обмана?

Ди равнодушно пожал плечами.

– Можно обойтись и меньшим, но это безумно скучно! Поймать царя в расставленные сети, оставив с носом многочисленную охрану, – задача непростая и смертельно опасная. Следовательно, и решать ее надо изобретательно и ярко. Искусство магии и иллюзий подходит для этих целей как никакое другое!

– Но какой смысл? Неужели деньги? Вы хотите выкуп? И сколько? – Лицо Михаила скривилось в презрительной усмешке. – Спрашиваю исключительно из любопытства. Теперь никто из вас и шагу не ступит, не будучи пойманным за руку. Не разочаровывай меня, колдун!

– Не буду, ваше величество. Деньги я почитаю и отношусь к ним трепетно, однако не считаю главным, ибо полагаю лишь средством для получения земных благ. Вы можете сомневаться, но человек я очень положительный, а скорее, даже хороший!

– Вот как? И в чем это, по-твоему, выражается?

Ди бросил на Михаила лукавый взгляд, и губы его растянулись в некоем подобии улыбки.

– Взять хоть мое следование данному слову и безукоризненное выполнение договоров! В наше подлое время это дорогого стоит!

– Правильно ли я понял, что перекупить тебя не получится?

Ди помялся, изображая на лице сочувствие.

– Не в этот раз, ваше величество!

– А что это за особый случай?

Англичанин, ранее отмеченный исключительной словоохотливостью и многоречивостью, на этот раз слова взвешивал, как скупой лавочник.

– Государь, вы играли когда-нибудь в мяч?

– В шалыгу?[132] В детстве, зимой на озере!

– В таком случае вы знаете правила. Политика – по сути, та же площадка, где играют разные команды с одной целью – победить! Мы можем забавляться, глядя на них со стороны, можем равнодушно пройти мимо, а можем использовать себе во благо. Тут все зависит от желания и возможностей!

Царь был поражен вдруг посетившей его догадкой.

– Значит ли это, что виной всему соглашение, которого жаждут голландцы и очень хотят расстроить англичане? Или вопрос в торговых путях по Волге и сибирским рекам в Персию и Китай? Вы безумны, ежели решили, что угрозой и принуждением получите желаемое!

Михаил с холодной яростью взглянул на своего похитителя.

– Даже если в результате грязной торговли вам удастся получить желаемое, я отменю решение, как только окажусь на свободе!

Ни один мускул не дрогнул на лице Ди. Его спокойствие поселило в душе Михаила тревогу.

– Должен огорчить, государь. Никто не будет торговаться. В этом нет необходимости.

– Как так?

– Я художник, а не торгаш. Меня вообще не интересуют подобные вопросы.

– Что же ты намерен делать?

– Я вас продам!

– Как? Кому? Кто посмеет? – опешил царь.

– Очень даже посмеют. Поляки до сих пор считают царем своего королевича Владислава. За такой подарок они дадут мне куда больше, чем русские.

Михаил был поражен коварством плана английского некроманта, но нашел в себе силы возразить:

– Неужели ты так прост умом, что полагаешь, будто мое похищение подчинит страну иноземцам? Воистину злое бесчестие лишает людей остатков разума!

В ответ Ди только рот скривил.

– Я вас уверяю, ваше величество, никто не творит зло ради самого зла. Между злом и добром вообще нет разницы, ибо и то и другое – категории скорее философские, чем нравственные. Если вам плохо, то кому-то от этого обязательно хорошо. Таков наш мир! Пленение царя Речью Посполитой неминуемо приведет к новой смуте и новой войне между Польшей и Россией. Это закономерно подорвет силы обоих государств. Отчего выиграет третья сторона.

– И что это за сторона?

Ди посмотрел на царя отсутствующим взглядом безумного фанатика.

– Не имеет значения! – прохрипел он грозно, как будто читал заклинание. – Голем, созданный моим гением, сметает слабые, бесполезные государства, освобождая место для более сильных и достойных.

Михаил молчал, пораженный описанной Ди перспективой. Он не знал, что ответить, ибо не видел выхода из создавшегося положения. Михаил даже не догадывался, где находился и что творилось за стенами каземата, в котором его удерживали.

Раздался условный стук в дверь. Ди подошел и, прислушавшись, отодвинул железный засов. В помещение вошел мрачный Келли и, не спрашивая разрешения, отхлебнул большой глоток из бутылки своего напарника, после чего молча уселся на свободную лавку.

– Как дела? – спросил Ди.

– Плохо! – устало отмахнулся Келли. – По тоннелю до реки добраться еще можно, но дальше… – Келли покачал головой.

– Все пути перекрыты. Кругом стража. Досматривают всех без исключения. В подземелье полно вооруженных стрельцов. От одного отряда я только что едва ушел. Надо переждать.

– Ждать не имеет смысла, – довольно резко бросил Ди, не сдержав эмоций. – Надо признать, что эту партию мы проиграли! Тысяча чертей! Я не мог даже подумать, что безупречный план провалится от того, что в последний момент какая-то безымянная русская скотина украдет нашу лодку!

– О чем вы говорите? – Михаил вслушивался в звуки чужого языка, интуитивно понимая, что разговор между чародеями касался его.

Ди подумал и ответил обтекаемо.

– Мы говорим, что пока останемся здесь.

Для Михаила это прозвучало как признание. Он понял, что его по-прежнему ищут. Что он, вероятнее всего, в Москве, а его похитители, как крысы, загнаны в нору, из которой нет выхода. Осознание этого придало царю дополнительные силы.

– Сдавайтесь!

– Что?

– Предлагаю вам сдаться, – царь говорил уверенно и властно. – Другого случая не будет. Я не обещаю свободу, но я ручаюсь за честное расследование и справедливый суд. У вас будет возможность…

Договорить он не успел. В руках Ди сверкнула невесть откуда взявшаяся длинная стальная игла, которую он одним резким движением воткнул царю куда-то в область основания черепа.

– Надоел! – произнес англичанин голосом, лишенным эмоций.

Михаил замер, безвольно опустив руки, глаза его невероятно расширились и сплошь покрылись красной сеткой полопавшихся сосудов. Не произнося ни звука, он просто осел на каменный пол.

– Вы его убили? – в ужасе пролепетал Келли, глядя на неподвижное тело.

– И зачем мне это делать? – Ди выглядел совершенно спокойным. – Я творец, а не убийца. Убиваю лишь по крайней необходимости.

Келли с трудом перетащил тело Михаила на лавку.

– И что нам делать дальше? – спросил, отдуваясь. – У вас имеется запасной план?

– Всегда! Оставшись здесь, мы уже перешли от плана А к плану Б.

– И в чем он заключается?

– Терпение, мой друг. Если я правильно изучил характер того настырного монаха, то ждать осталось недолго.

Келли с удивлением покачал головой, но не стал уточнять подробности задуманного, всецело полагаясь на опыт и везение своего старшего товарища.

Ди бросил на лежавшего без сознания царя взгляд, по которому трудно было разобрать его истинные чувства.

– А ведь это могло стать вершиной моего творчества! Сюжетом, достойным пера Кристофера Марло и Шекспира! – произнес он задумчиво и неожиданно с раздражением пнул мыском сапога лавку, на которой лежал Михаил.

– Русские варвары – самое мерзкое творение Господа! Я разочарован. Задето мое самолюбие, и я обязательно отомщу в свое время!

Глава 27

На выходе из английского подворья внимательный взгляд отца Феоны заметил в Малом Знаменском переулке темный возок, который некоторое время следовал за ним. В пустынном Зарядинском переулке возок поравнялся с монахом. Слюдяное окошко опустилось. Маленькая женская рука в изящной вязаной перчатке, украшенной дорогой вышивкой, речным жемчугом и кружевами, поманила монаха.

– Отче, – послышался нежный, слегка дрожащий от волнения голос, – говорю ли я с бывшим главным судьей Земского приказа Григорием Образцовым?

– Да, – отец Феона подошел к возку, – так меня звали. Я могу чем-то помочь?

– Мне кажется, честной отец, мы можем помочь друг другу!

– Мы – это кто?

Вместо ответа дверца возка распахнулась, приглашая монаха внутрь. С некоторым сомнением Феона все же забрался в крытый лазоревым сафьяном короб и настороженно осмотрелся. Внутри возка было темно, тепло и тесно. Как только глаза немного привыкли к сумеркам, он разглядел две женские фигуры, сидящие на мягких подушках задней лавки.

Та, что старше, держалась отстраненно и явно не стремилась к общению, отвернувшись к противоположному от двери окошку, зато молодая и красивая девушка в длинном мятле[133] из драгоценной персидской камки оказалась весьма словоохотливой особой.

– Знаю! – щебетала она скороговоркой, точно боялась не успеть. – Вы ищете Мишу… ой, государя! Хочу помочь! Правда! Истинный крест, я могу помочь. Надо скорее найти его, отче! Я же знаю, я чувствую. Он жив!

– А кто говорит, что нет? – Отец Феона слегка опешил от потока льющихся на него слов. – Ты кто, дочь моя? Назови свое имя.

– Я… – смутилась девушка, растерянно моргая глазами. – Я – Мария Хлопова, невеста Миши… то есть государя…

Девушка окончательно стушевалась. Поискав глазами, она остановила свой взгляд на хмурой соседке.

– А это матушка моя! – с застенчивой улыбкой сообщила она, точно отец Феона только что именно об этом и спрашивал.

– Мир твоему дому, сестра! – учтиво склонил голову монах.

– Спаси Христос, отче! – вежливо ответила женщина, но настроение ее нисколько не изменилось. Она хмурилась и старалась не смотреть на монаха.

Отец Феона в ответ на столь очевидное нерасположение к нему матери царской невесты только плечами пожал. В конце концов, он не искал этого знакомства, поэтому вновь вопросительно посмотрел на девушку.

– Мне про тебя рассказал мой дядя, Гаврила Васильевич Хлопов. Он сказал, что если кто и может отыскать государя, то только Образцов.

– Положим, государыня, но чем ты мне поможешь?

Хлопова забавно и как-то очень по-женски сморщила свой маленький носик, точно собиралась совершить самый отчаянный поступок в своей жизни, но не знала, с чего начать. Феона терпеливо ждал. Мать свирепо раздувала ноздри.

– У меня есть дар, – пролепетала девушка, доверительно глядя на отца Феону снизу вверх. – Я могу видеть то, чего не видят другие. Мне достаточно подержать в руке вещь, принадлежащую другому человеку, и я уже знаю, где он и что с ним.

Внешне отец Феона остался невозмутим, поскольку не знал, как ему отвечать на откровения девушки. За долгую жизнь он встречал немало странных человеческих особей с необыкновенными причудами и болезненно обостренным воображением, но то были, как правило, обычные люди, а сейчас перед ним сидела невеста государя, без пяти минут царица, и говорила о вещах, которые он никогда не принимал за чистую монету.

– Занятно! – сдержанно пробурчал Феона, стараясь не глядеть в глаза Хлоповой.

– Вы мне не верите? Вот смотрите!

Мария поспешно сняла с шеи небольшую ладанку на тонкой серебряной цепочке и протянула монаху.

– Что это? Зачем? – удивился Феона, отстраняясь.

– Эту ладанку мне Миша дал. Она с ним с самой ссылки была.

Девушка зажала ладанку между ладонями и зажмурила глаза.

– Маша, не надо! – всполошилась мать.

– Мама, не мешай!

Девушка повернулась спиной к матери, и губы ее беззвучно зашевелились, точно читали какую-то молитву или заклинание.

– Я опять это вижу! – воскликнула она через некоторое время. – Миша живой. Он в каком-то подвале. Рядом два иноземца. Я видела их раньше. Они чернокнижники. Показывали нам всякие «штуки». Я им не поверила, а Миша говорил, что все будет хорошо!

Девушка открыла глаза и с надеждой посмотрела на отца Феону.

– Это все, – произнесла она робко.

Феона по-прежнему молчал. Сказанное Марией никак не доказывало наличия у нее особых способностей, но что-то в ее словах было такое, что заставило монаха задуматься. А тут еще мать царской невесты решилась наконец прояснить свое странное поведение.

– Не досадуй на нас, отче! У Марии и правда есть дар, который мы скрывали. Царской невесте не пристало ведуньей быть. Да на беду о том даре государыня Марфа Ивановна прознала. Держит теперь красавицу мою взаперти. Говорит, дознание идет. Узнает, что мы из Золотой палаты в город выезжали, худо будет. Может и свадьбу отменить.

– Матушка, – рассердилась Мария, – как ты можешь сейчас об этом думать? Все вздор! Я люблю Мишу и сделаю все для его спасения. Ежели государь не отыщется, то отмена свадьбы – меньшее из бед, ожидающих нашу семью. Подумай лучше об этом!

Отец Феона решил наконец прервать молчание и вмешаться в спор двух женщин.

– Я вам вот что скажу, – обратился он сразу к обеим, – даже если я поверил во все услышанное, этого слишком мало для поиска государя. Вы знаете точное место, где находится этот подвал?

– Нет!

– Так вот, даже просто обойти все подземелья Москвы – требуется не один день. У нас нет столько времени. Государя надо найти сегодня.

Отец Феона распахнул дверцу возка, собираясь выйти.

– Я благодарен за желание помочь, но лучше вам поспешить и вернуться в Кремль.

– А может, это потому, что я смотрю вокруг глазами Миши? – воскликнула Мария в спину монаха. – Вдруг, если я посмотрю глазами похитителей, то смогу увидеть что-то новое?

Феона вернулся на прежнее место и с интересом заглянул в глаза девушки.

– А такое возможно?

Мария вытащила из рукава бархатную тряпицу и положила себе на колени. В тряпице оказался сломанный механический скарабей, когда-то подаренный ей Артуром Ди.

– Тонкая работа! – оценил Феона высочайшее мастерство, с которым была изготовлена механическая игрушка. – Жук – как живой!

– Он еще и летал, пока я его не разбила, – кивнула Хлопова. – Безделица эта – одного из похитителей.

Она зажала скарабея в руке с такой силой, что послышался хруст его панциря. Лицо Марии сильно побелело, губы задрожали, на висках появилась испарина. Очевидно было, что этот случай поддавался ей с большим трудом. Наконец она громко выдохнула:

– Получилось! Миша на лавке лежит с закрытыми глазами, а над ним чародей склонился, который молодой. Руки у него дрожат. Видно, что волнуется! Клеть маленькая. В стене есть углубление небольшое, а дверь дубовая, прочная, железом обитая. Закрывается клеть изнутри на большой засов, и других дверей, кажется, нет.

Хлопова открыла глаза.

– Больше ничего не вижу!

– Мало, государыня, надо еще, – нахмурился Феона, которому было жаль попусту потерянного времени. – Попробуй заглянуть за дверь. Что там?

– Постараюсь! – неуверенно кивнула Хлопова и опять закрыла глаза.

Все повторилось. Тяжелое, прерывистое дыхание, смертельная бледность, дрожащие губы, испарина на лице и бегающие зеницы за закрытыми веками. Время шло. Ничего не менялось. Мать Хлоповой с тревогой посматривала на дочь. Судя по всему, она собиралась прекратить это мучение, но тут Мария громко закричала:

– Да! Вот оно! Это подземный ход. Длинный. У него кладка белокаменная. Напротив еще один ход, закрытый на железную решетку. А еще… над дверью резная птица Сирин, и у той птицы хвост отбит.

Девушка открыла глаза и в изнеможении упала на плечо матери.

– Я помогла? – спросила тихим голосом.

Отец Феона выглядел растерянным. Его вера в исключительность разума, помноженного на опыт, была поколеблена юной девицей на выданье.

– Ты правда это видела? – спросил с сомнением.

– Да, отче, как тебя сейчас!

Монах одернул свою видавшую виды однорядку и поспешно вышел из возка.

– Спаси Христос, государыни! Возвращайтесь и ждите новостей!

На улице мела поземка. Большая серая туча приближалась к Кремлю со стороны Басманной и Покровки, обещая в любой момент разразиться настоящей зимней вьюгой с резким ветром и снежными заносами. Москвичи, застигнутые врасплох непогодой, спешили укрыться в тепло домов. Улицы стремительно пустели. Даже бродячие собаки попрятались в укромных местах. Видимо, метель надвигалась нешуточная. Отец Феона, ежась от холода, огляделся и быстрым шагом скрылся в темных переулках Зарядья. Возок некоторое время постоял на месте, а потом, словно убегая от начавшейся непогоды, стремительно рванул в сторону Фроловских ворот Кремля. Мгновение, и след его простыл за стеной усиливающегося снегопада.

Глава 28

Отец Феона, перепрыгивая через две ступени лестницы, взлетел на красное крыльцо каменных палат, где его давно и с нетерпением ждал начальник Земского приказа.

– Ты где был? – спросил Проестев, с беспокойством вглядываясь в лицо монаха. – Узнал чего?

Феона громкими хлопками отряхнул от налипшего снега свою одежду и утвердительно кивнул:

– Пошли скорее.

– Куда?

Вместо ответа монах огляделся по сторонам и, найдя взглядом стрелецкого урядника, скомандовал голосом, не терпящем возражений:

– Десятник, следуй за нами и людей своих возьми!

Удивленный стрелецкий начальный человек[134] растерянно посмотрел на Проестева, тот хмуро кивнул.

Небольшой отряд, ведомый монахом, зашел в Кремль через Константиновские ворота и, пройдя его насквозь, задержался лишь у ворот Житного царского двора, где сторожившие вход стрельцы из полка Ивана Ржевского, замешкавшись, не сразу пустили их внутрь.

– Открыть ворота, королобые! – заорал на них судья.

Узнав начальника Земского приказа, стрельцы засуетились, поспешно раздвигая рогатки.

– Куда идем? – пользуясь заминкой, еще раз спросил Проестев у Феоны.

– К Свибловой[135] башне.

– Зачем?

– Узнаешь.

Свиблова башня в тот час даже не охранялась. Если и был у нее охранник, то он сбежал в острожек, как только начался снегопад. Пять ступеней в цоколь башни, со временем потерявшей оборонительное значение и служившей простым складом. Клеть была изрядно захламлена. Кругом валялся мусор, разломанные ящики и разбитые бочки, куски кирпича, прочно схваченные кладочным раствором, и невесть откуда взявшаяся старая ветошь в давно сгнивших мешках из простой дерюги. Вокруг царского дворца давно уже обосновались многочисленные мануфактуры. Непосредственно к башне примыкали сразу четыре – браговарня, медоварня, бочарня и воскобойня. Рядом находились прачечная и бани, а также конюшня на 150 лошадей. Очевидно, работники этих государевых предприятий и завалили башню отслужившими свой век старыми вещами.

Отец Феона, не обращая внимание на хрустящий под ногами мусор, направился к одному из таких завалов, где принялся методично раскидывать в разные стороны никому не нужный хлам. Пробив узкий проход в этом загромождении, монах освободил доступ к стене, в которой находилась небольшая, высотой не более двух аршин, дверь, закрытая на простой висячий замок.

– Сбивай! – приказал он стоявшему рядом стрелецкому уряднику.

Тот смущенно хмыкнул и вновь вопросительно посмотрел на начальника Земского приказа.

– Сбивай, – проворчал Проестев.

Урядник размахнулся и обухом бердыша с одного удара сбил замок с двери.

– Ловко! – похвалил Феона удалого десятника и распахнул скрипучую дверь.

Изнутри потянуло сыростью и речной тиной.

– Огня!

Кто-то принес чадящий факел. Монах взял его и посветил внутрь. Свет выхватил из власти тьмы сводчатую клеть, каменную кладку которой сплошь покрывали зеленый мох и черная плесень. Непосредственно из клети вниз вела крутая узкая лестница, конец которой терялся в непроглядном мраке.

– Я так и думал!

Феона в сердцах хлопнул ладонью о стену.

– Теперь, может, скажешь, зачем мы здесь? – раздался за спиной возмущенный голос Проестева.

– Теперь скажу, – кивнул монах. – Теперь – самое время!

Он подошел к краю лестницы и носком сапога скинул, словно в бездну, осколок кирпича, валявшийся под ногами. Камень гулко застучал по ступеням, словно отмерял аршины и сажени от верха до самого дна.

– Четверть века назад мои люди вышли на тайных перевозчиков. Прасолы[136] возили из Сибири шкурки соболей, не платя мыто. Хранили они меха в бочках в специальном каземате глубоко под землей недалеко от Свибловой башни. У них там даже потайной выход к реке имелся со своей пристанью! Дознание показало, что за этим лихоимством стоял всесильный шурин царя Борис Годунов!

– Досадно! – посочувствовал Проестев. – И чем дело кончилось?

– Царь Федор меня «по-тихому» из начальников Земского приказа убрал и на войну с ногаями отправил, а каземат велел землей засыпать. Только государь скоро умер, и выполнять его распоряжение, как я понимаю, посчитали необязательным. Чувствуешь? Рекой пахнет!

– Ты к чему ведешь?

– Годунов соболей англичанам продавал. Знали похитители об этих казематах. Место, чтобы спрятать человека, – самое удобное, а повезет, можно и по реке из города уйти. Думаю, здесь надо государя искать!

Проестев с сомнением заглянул в бездну лестничного колодца.

– Как по мне, те же подвалы, что и везде. Сколько мы их уже обошли? Может, ты просто узнал чего? Тогда не темни, Григорий Федорович. Почему вдруг туда?

– Предчувствие! – улыбнулся монах и, не говоря больше ни слова, стал спускаться по крутым ступеням вниз.

– Тьфу ты пропасть! – досадливо сплюнул Проестев и, взяв горящий факел, последовал за Феоной.

– Чего встали, как бараны? За мной! – скомандовал он сопровождающим.

Застывшие в замешательстве стрельцы после грозного окрика встрепенулись и всей толпой бросились догонять ушедшее вперед начальство. Через короткое время комната совсем опустела.

Отряд около получаса ходил по запутанным подземным коридорам, но все еще никак не мог выйти к нужному отцу Феоне месту.

– Куда теперь? – раздраженно спрашивал Проестев каждый раз, когда Феона останавливался у новой развилки.

– Туда! – взмахивал монах рукой и первым шагал в указанном направлении.

– Пошли, – кивал Проестев стрельцам, недовольно хмурясь.

Наконец на очередной развилке он не стерпел и тихо шепнул монаху на ухо.

– Может, хватит, Григорий Федорович? Скажи честно – заблудился, дороги не знаешь.

– Не скажу, Степан. Знаю, только найти не могу. – Феона был, как всегда, спокоен и сдержан. – То место я один раз двадцать пять лет назад видел. Но это точно где-то здесь.

Он взмахнул факелом, огонь выхватил часть кирпичной кладки на высоте двух аршин от земли.

– Что это? – спросил монах вглядываясь.

На стене осколком кирпича был процарапан большой косой крест.

– Помета какая-то. Мало ли их тут? – фыркнул Проестев, бросив раздраженный взгляд на процарапанный знак.

Феона ответил резко:

– Человеку, знающему дорогу, незачем оставлять за собой метки. Смотри, отметина совсем свежая! Допустим, это Афанасий…

Проестев поморщился.

– Опять ты со своим Афанасием!

– Да, опять! Говорю тебе, Афанасий что-то нашел. Не мог он просто так пропасть!

Пока шел этот спор, стрельцы из их отряда нашли еще два креста.

– Видишь? – Феона крепко схватил Проестева за руку и потянул за собой. – Пошли. Считай это счастливым случаем!

Монах какое-то время тащил упиравшегося судью за собой, как капризного ребенка. Проестеву это в конце концов надоело. Он с силой вырвал свою ладонь из цепких рук отца Феоны.

– Чего пристал? Сам пойду, – пробормотал он, смущенно озираясь на отряд.

Несмотря на уверенность отца Феоны в близости цели, идти пришлось довольно долго, а в конце ожидало настоящее разочарование. Вдруг выяснилось, что шли они вовсе не к тайнику, где злоумышленники прятали государя, а к дому на Пожаре.

– Счастливый случай, да? – мрачно спросил Проестев, пожирая монаха свирепым взглядом.

Феону молнии из глаз начальника Земского приказа оставили совершенно равнодушным. Он лишь пригладил рукой свою седеющую бороду и приятно ему улыбнулся.

– Если здесь начало пути, то надо просто искать его конец. Пошли, Степан Матвеевич, обратно!

Теперь свой путь решили отмечать горящими факелами. Крепежные кольца в стенах находились в двадцати шагах друг от друга. Очевидно, дорога была нахоженной. Идти сразу стало легче. Оживились стрельцы, с увлечением искавшие новые метки. Приободрился и Феона, особенно после того, как увидел старую белокаменную кладку. На всякий случай монах сделал предупредительный жест спутникам – передвигаться тихо и осторожно. Мало ли какие неприятности могли ожидать их в подземелье, кроме того, не стоило раньше времени открывать похитителям свое присутствие. Однако все обошлось без приключений.

Отец Феона сразу вспомнил это место. Узкий сводчатый коридор длиной в четыре сажени. По одной стороне ржавая железная решетка, закрывающая боковой проход, по другой – крепкая старая дверь в каземат, где когда-то хранились бочки с сибирскими мехами. Над дверью красовалась лепнина в виде птицы Сирин с отбитым хвостом. Монах вспомнил, потому что видел его четверть века назад, но как о нем узнала царская невеста, которая в то время даже не родилась? Загадка смущала здравый рассудок старого вольнодумца и прагматика, но логичного объяснения этому у него не было.

Монах, призывая спутников к тишине, на цыпочках подкрался к двери и осторожно приложился глазом к замочной скважине. С той стороны была полная тишина, но при этом мерцал слабый свет.

– Они там! – прошептал Феона, отходя от двери.

– Откуда знаешь? – также шепотом спросил судья.

– Кто-то тихо дышал с той стороны двери, а потом мелькнула тень.

– Что делать будем? Ломать?

Феона с сомнением покачал головой.

– Проход слишком узкий, а дверь крепкая. Неизвестно, что произойдет с государем до того, как удастся проникнуть внутрь.

– Предлагаешь переговоры? О чем говорить с людьми, которые до сих пор не озвучили свои требования? – возразил Проестев – Тем более они уже знают, что мы здесь. Предлагаю ломать!

– Ты начальник, тебе решать! – подумав, согласился Феона.

Невысокий широкоплечий стрелец, бывший слободским кузнецом, отыскал в боковом проходе нечто, весьма условно напоминающее ковочную кувалду, и, приноровившись, с помощью товарища нанес сокрушительный удар в область железного замка. Гул пронесся по всему подземелью, отозвавшись эхом в каждом проходе. С третьего раза не выдержала дверь. Дерево потрескалось и сильно раскрошилось. Стрельцы дружно надавили плечами и, «с мясом» вырвав замок, кубарем ввалились внутрь.

Посередине небольшой комнаты, освещенной огарком ослопной свечи, стояла лавка, покрытая домотканой дерюгой. На лавке без движения, свернувшись калачиком, лежал царь. Иных людей в помещении не было. Проестев, первым подбежавший к Михаилу, увидел большую иглу, торчавшую у него из затылка, и попытался вытащить ее.

– Не тронь! – одернул его Феона и поднес два пальца к носу царя.

– Жив. Дышит.

– Царского лекаря Бильса сюда! – завопил Проестев, глядя на остолбеневших стрельцов.

– Нет! Зови отца Артемия из Знаменского монастыря, – приказал Феона вышедшему вперед посыльному, – до него ближе, и в таких делах он лучше любого архиатра соображает.

Посыльный кивнул и резко сорвался с места, едва не снеся головой дверную коробку.

– Заставь дурака Богу молиться… – проворчал Проестев и замер, принюхиваясь. – Ничего не чувствуешь? Вроде шипит чего, и запах подозрительный!

– Верно! – согласился монах и откинул полог дерюги.

Под лавкой, где лежал царь, стоял бочонок с подведенным к нему длинным фитилем, который медленно тлел, оставляя за собой змейку серого пепла.

– Огнянка![137] – крикнул Проестев и, выхватив из-за пояса пистолет, выстрелил по запальному шнуру, перебив его где-то на середине.

С потолка посыпались штукатурка и куски щебня, покрыв стрелка этой пылью с головы до ног.

– Ты чего палишь? – заорал на судью оглохший Феона. – Обвала захотел? А если рикошетом в бочку? Совсем сдурел от страха! Берем государя и бежим!

Обратный путь в дом на Пожаре занял считаные минуты. Скорости и задору, с которыми отряд передвигался по подземелью, мог бы позавидовать возница телеги, запряженной парой деревенских меринков. В доме их уже ждали. Кто-то даже успел соорудить для государя лежанку из досок и тюфяков. Скоро в сопровождении посыльного явился встревоженный отец Артемий.

– Надо же! – изумленно покачал он седой головой, глядя на иглу, торчавшую из головы Михаила. – Полвека такое не видел. С тех пор, как наблюдал за ихней чжунъи[138]. Это кто же такой сведущий отыскался?

– Есть один, – нехотя процедил Феона, – лучше скажи, отче, чего делать?

– Да ничего, – пожал плечами старик, осторожно берясь пальцами за край иглы. – Вам – ничего! – добавил он с улыбкой. – Тут главное – не спешить.

Медленно, не меняя угла входа, он извлек стальной шип. Смазал рану мазью и поднес к носу царя маленький пузырек с пахучей жидкостью. В то же мгновенье Михаил глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Где я? – спросил слабым голосом.

– Здесь, государь, с нами!

Объяснить, где это «здесь», Проестев не успел. В комнату, окруженная многочисленной беспрестанно гомонящей челядью, ворвалась взволнованная инокиня Марфа, решительным образом оттеснившая от сына всех людей, находившихся в помещении.

Отец Феона только порадовался этому обстоятельству. Он незаметно отвел Проестева в угол и тихо спросил:

– Степан, ты видел кого-то в каземате, кроме нас?

– Нет. Не видел.

– Вот то-то и оно!

Неожиданно в памяти монаха всплыла фраза, сказанная Марией Хлоповой: «В стене есть углубление небольшое…»

– А углубление в стене видел?

– Не было углубления, – подумав, решительно мотнул головой судья.

Отец Феона опять схватил Проестева за руку и снова потащил за собой.

– Пошли скорее!

– Куда теперь?

– Обратно, откуда пришли…

– Опять за свое! – Проестев закатил глаза и досадливо крякнул, но за монахом пошел.

За время их отсутствия в каземате ровным счетом ничего не изменилось. Он был точно таким, как и раньше. Феона, держа масляную лампу высоко над головой, внимательно оглядывал помещение, словно хотел увидеть то, чего ранее в спешке просто не заметил.

– Дай саблю, – он протянул руку к Проестеву.

– Зачем? – предчувствуя неладное, заупрямился судья. – Мне ее сам государь жаловал!

– Не бойся, не сломаю.

Проестев скрепя сердце передал монаху свое драгоценное оружие. Тот деловито взвесил ее в руке, рассекая воздух, нарисовал клинком воображаемую восьмерку, после чего наотмашь с разворота ударил лезвием по стене.

– Ай! – запричитал Проестев, ожидая услышать звук ломающегося клинка, но вместо этого увидел стену, распоротую по диагонали на полтора аршина.

– Стена ненастоящая? – воскликнул он, придя в себя. – Опять обман!

За искусно разрисованным холстом находилось маленькое помещение с лавкой и складным табуретом. Но людей за ширмой не было.

– Обвели нас, Степан Матвеевич, вокруг пальца. Как детей провели! – с горечью воскликнул монах. – Тот запальный шнур еще час гореть мог. Знали аспиды, что мы в первую очередь государя спасать будем.

Начальник Земского приказа огорчен был не меньше монаха.

– Есть мысли, Григорий Федорович?

– На английское подворье идти надо.

Проестев с сомнением почесал кончик носа.

– Второй раз на дню?

Феона нетерпеливо взмахнул руками.

– Да хотя бы и десятый, Степан! Нельзя им давать время опомниться.

Проестев все еще был преисполнен сомнениями.

– Уверен, что они там?

– Уверен. Вспомни, что Мейрик говорил: любой англичанин, будь он трижды злодей, может рассчитывать на его защиту!

– Ладно, уговорил. Пошли! – решился Проестев. – Но ежели чего, не сносить нам головы!

Феона сдержанно улыбнулся.

– Ты, видно, забыл, Степан? Мы с тобой весь день подле плахи ходим.

Глава 29

На территории английского двора поднялась невероятная суматоха, когда в воротах в сопровождении полусотни стрельцов стремянного полка появился главный судья Земского приказа Степан Проестев. Иноземная охрана, вставшая было между посольскими палатами и стрельцами, увидев решительный настрой последних, мгновенно стушевалась и без сопротивления дала себя обезоружить и собрать всей толпой около колымажного сарая.

– Закрыть их, чтобы под ногами не путались, – распорядился Проестев, неспешно поднимаясь по широкой лестнице красного крыльца.

– Идешь со мной? – обернулся он к отцу Феоне.

– Зачем я тебе? – отмахнулся монах. – Ты иди, послу хвост прищеми, а мы пока с пятидесятником двор и хоромы осмотрим.

Проестев неопределенно хмыкнул и, стуча по каменным ступеням драгоценной тростью, с гордо поднятой головой скрылся в дверях Английского посольства. Негодованию Мейрика не было предела, когда он увидел начальника Земского приказа, спокойно, как к себе домой, заходящего в казенную палату. Проестев, не отряхивая снега с шубы, подошел к огромной печи и, греясь с удовольствием, приложил ладони к теплым изразцам.

– Нехорошо, господин посол! – покачал он головой, холодно улыбаясь.

– Что нехорошо? – переспросил удивленный Мейрик.

– Врать – нехорошо!

– Вы ничего не перепутали? – возмутился англичанин. – Недопустимо так разговаривать с посланником английского короля!

– Это почему? Я в своей стране и говорю то, что считаю нужным. А вот тебе, Иван Ульянович, язык стоит придержать за зубами, не то время, чтобы спесь показывать.

– Вы мне угрожаете?

– Боже упаси! Предупреждаю!

– Что же я сделал?

– А будто не знаешь? Ряженых плутов, одноземцев своих, покрываешь! А за ними крамола против государя. Смекаешь, Иван Ульянович, о чем я?

Мейрик принял позу оскорбленного человека и обиженно надул губы.

– Степан Матвеевич, хочу напомнить, что Московская торговая компания вне политики и в делах, не касающихся коммерции, никогда участия не принимала. Кроме того, если мне память не изменяет, не далее как сего дня ты уже искал их здесь. Нашел?

– Тогда – не сейчас! – огрызнулся Проестев.

– Ну так ищи сызнова! – повысил голос Мейрик. – Только знай, судья, я этого так не оставлю. Ты еще пожалеешь о своих словах. Сегодня же я составлю челобитную на имя царя и отпишу письмо королю Англии. Одним позором не отделаешься! – Мейрик хотел добавить к своим угрозам что-то еще, очень, с его точки зрения, веское, но в этот момент снаружи раздались выстрелы из пищали.

– Что это? – испуганно спросил он, заглядывая в глаза начальнику Земского приказа.

В казенную палату вбежали два разгоряченных стрельца и с порога принялись орать, перебивая друг друга.

– Здесь они, Степан Матвеевич! По крышам уходят! Десятник Васька Кротов одного вроде подстрелил!

Проестев бросил на Мейрика торжествующий взгляд.

– Про позор это ты хорошо сказал, Иван Ульянович!

– Степан Матвеевич, подожди! – пролепетал английский посланник, пряча за спину задрожавшие вдруг руки. – Вот так и уйдешь?

Проестев с недоумением поднял густые брови.

– А чего ждать?

Он смерил посла презрительным взглядом и быстрым шагом вышел из комнаты.

На чердаке посольских палат, под высокими черепичными крышами, пахло грибами, гнилыми яблоками и кислой капустой. Вероятно, виной тому были загромождения бочек и плотно упакованных тюков с неясным содержанием, срок годности которых давно истек, но знаменитая английская рачительность не позволяла просто так избавиться от испорченного товара. Впрочем, все это заморское изобилие было аккуратно расставлено в ряды с удобными проходами между ними и свободным доступом к любому нужному предмету. Такая тщательность, граничащая с мелочностью, многое говорила об обитателях посольского двора. Жить в таких условиях, очевидно, было весьма удобно, но невероятно скучно!

Едва слышно скрипнула дверь, искусно встроенная в кирпичную стену. В распахнутом настежь проеме потайного хода забрезжил приглушенный свет масляного фонаря. Послышались тихие шаги и шуршание юбок. Из двери высунулась смазливая головка юной Марты. Опасливо оглядевшись и не заметив ничего, что могло представлять угрозу, она обернулась назад и прошептала кому-то, находившемуся за ее спиной:

– Никого нет! Можно выходить!

После короткого промежутка времени следом на чердак выбрались Артур Ди и Эдвард Келли. Оба «философа» выглядели сильно взволнованными, что легко читалось по их напряженным лицам и скованным движениям.

Ди поднял над головой светильник, чтобы еще раз убедиться, что в помещении никого постороннего не было.

– Полное дерьмо! – прорычал он раздраженно. – Эти варвары буквально наступают на пятки!

Чтобы успокоиться и взять себя в руки, он пару раз глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– Скажи, цыпленок, – спросил чародей у Марты, – твой дядя точно нам поможет?

– Конечно! – воскликнула девушка и как бы случайно коснулась рукой плеча Эдварда Келли.

Молодой авантюрист вряд ли заметил этот легкий флирт со стороны влюбленной в него девушки, ибо от животного страха при одной мысли о грядущем возмездии у него стучали зубы и дрожали губы. Впрочем, и Марта вряд ли многого ждала от предмета своих воздыханий, с которым за время знакомства не обмолвилась и парой простых фраз. Она лишь грустно вздохнула и перевела взгляд на Артура Ди.

– Конечно, сэр! Мой дядя работает садовником в царских оранжереях. Он спрячет вас, а когда все успокоится, поможет выбраться из России.

– Весьма признателен! – кивнул Ди. – А теперь иди, цыпленок. Плохо, если кто-то тебя увидит с нами.

Девушка насупилась и упрямо поджала губы.

– Нет, сэр, я дождусь вашего ухода!

Некромант безразлично пожал плечами и направился к большому деревянному эркеру, далеко выступавшему за стену дома. Через него удобно было выбраться на крышу, оставаясь незамеченным.

– Как знаешь! – бросил он.

– Благодарю, Марта! – на ходу, не поднимая глаз, буркнул Келли.

Юная Марта буквально зарделась от удовольствия. Первый раз красавчик назвал ее по имени. Она схватила ладонь молодого «философа» и попыталась поцеловать, но тот с силой вырвал руку и, испуганно оборачиваясь, поспешил за старшим товарищем.

Прячась за тюками английского сукна, сие трогательное прощание наблюдал белый как мел секретарь посольства Ричард Свифт. С бесовской ненавистью глядел он на спасающих свои шкуры чернокнижников. До зубовного скрежета, хруста в кулаках и дрожи в коленях хотелось ему разобраться с самозваными магами. Больше всего желал он смерти привлекательному Эдварду Келли, и дело было вовсе не в обязательствах перед голландцем Исааком Массой и не в слове, данном отцу Феоне, а в пожирающем душу чувстве ревности, коим несчастный воспылал, получив неожиданный и оттого еще более обидный отказ от Марты – девушки далеко не безупречных моральных устоев. Уязвленное самолюбие требовало жестокой мести!

Как только беглецы выбрались из окна и, осторожно передвигаясь на четвереньках, направились к деревянной галерее бокового крыльца, ведущей на второй этаж здания, Свифт, незаметно выглянув из окна соседнего эркера, снял с крыши ближайшую к себе черепицу и, перевернув как салазки, пустил ее вниз. Крепкая голландская черепица заскользила по крутой крыше с изумительным грохотом и, ударившись о каменную отмостку, разлетелась на куски, переполошив находившихся внизу стрельцов.

– Вот они! По крыше уходят!

– Стрели их, Васька! Не боись! По жопам бей!

Раздался первый выстрел из пищали, за ним еще два. Шедший сзади Келли вдруг взвыл высоко и протяжно, схватился за бедро и кубарем скатился по крыше на деревянную мостовую. Удар о землю напоминал шлепок свиной туши о разделочный стол, но Келли выжил и даже не потерял сознание. Белая кость сломанной голени торчала из разорванных панталон, заставляя его вопить во все горло то ли от страшной боли, то ли от дикого ужаса.

– Сэр Джон! Не бросайте меня! Умоляю!

По-кошачьи бесшумно и мягко Ди спрыгнул с крыши около катающегося по земле приятеля.

– Я здесь, друг мой!

– Джон, спасите меня! Я не хочу умирать!

Ди бегло осмотрел тело Келли и кивнул.

– Не бойся Эдвард! Сейчас тебе будет хорошо!

Быстрым движением он достал из поясной сумки черный шарик величиной с большую горошину и отправил его в горло приятеля, придержав рот рукой, чтобы тот не смог выплюнуть это «средство спасения». Глаза Келли округлились, наполнились ужасом и почти сразу потускнели. Тело пару раз дернулось и затихло.

– Покойся с миром! – произнес Ди, вытирая кровавую пену с ладони о белый снег.

– Эй, ты чего сделал? – послышался за спиной грозный окрик. – Сдурел, басурман?

Шесть стрельцов плотно окружили Ди, направив на него заряженное оружие.

– Сдавайся!

Ди, кажется, не испытывая ни малейшего чувства страха, лишь оскалился в ответ и вынул из сумки еще один предмет. Предмет походил на полую трубку с одним заклеенным краем, со второй стороны в нее была вставлена другая трубка меньшего диаметра. Чернокнижник, прикрыв лицо рукавом делии[139], свободной рукой ударил трубкой о доски мостовой. Раздался легкий хлопок, и все вокруг заволокло густым серым дымом, смешанным с белым невесомым порошком.

Выстрелы и крики собрали у сторожки охраны почти всех стрельцов, находившихся в посольских палатах.

– Кто стрелял? – Феона вопросительно посмотрел на судью.

Проестев покачал головой.

– Мои. Вроде одного подстрелили?

Во двор забежал растерянный пятидесятник.

– Степан Матвеевич, – кричал он, размахивая руками, – посмотри, что эти орясины вытворяют!

Вся толпа поспешила на улицу. Зрелище и в самом деле оказалось весьма неожиданным. У посольского забора, рядом с телом мертвого Келли сидел стрелецкий десятник и два его подчиненных и весело смеялись, подталкивая кулаками в бок друг друга. Появление пятидесятника с Проестевым почему-то вызвало у них приступ нового безудержного веселья. Они показывали на начальство пальцами и буквально валились на землю от душившего смеха. Еще один стрелец в стороне от всех отплясывал трепак[140], радуясь каждому удачному коленцу. Оставшиеся двое азартно прихлопывали и притоптывали музыкально одаренному товарищу, порываясь пуститься с ним в озорной перепляс.

– Чего это с ними? – спросил Проестев.

– Не знаю, Степан Матвеевич! Эти дурни давно такие!

Отец Феона не спеша обошел разгулявшихся стрельцов, всматриваясь в лица и принюхиваясь к их одежде. Со лба урядника монах пальцем снял белый порошок. Стрельцу это очень не понравилось, он зарычал и попытался подняться на ноги, но, усаженный на прежнее место рукой Феоны, почему-то сразу успокоился и разразился непристойной песней, похабность которой усугублялась ее бесконечностью.

Феона кончиком языка попробовал порошок и тут же с отвращением сплюнул.

– Говняная лысина!

– Зачем так? – Проестев с изумлением поглядел на монаха. – Хороший воин! Я его первый раз таким вижу!

Феона невольно улыбнулся.

– Это гриб такой. Из сушеного гриба и порошок сделан!

– Ядовитый? Не сдохнут мужички?

– Нет. Живы будут. До утра почудят, на том и успокоятся.

Проестев кивнул и вопросительно посмотрел на пятидесятника.

– А где второй?

– Нету, – развел тот руками, – исчез, растворился! Может, правду говорят – колдун он?

Проестев замахнулся кулаком на пятидесятника.

– Я тебе по масляной харе! Будешь сплетни распускать!

Сердитый судья не стал уточнять, какие кары постигнут болтливого пятидесятника, в это время второй урядник притащил с чердака упиравшуюся Марту. Посольская служанка что-то кричала, размахивала руками и даже пыталась кусаться, но, увидев перед собой труп Келли, замерла на месте, закрыла лицо руками и, медленно осев на снег, завыла по-бабьи, громко и протяжно.

– Чего воешь, волочайка бессоромная? – замахнулся стрелец на девушку.

– Негоже так! – остановил его Феона. – Пусть поплачет девица, коли сердце просит.

Монах похлопал урядника по плечу и кивнул головой, глядя на Келли.

– Этого – на съезжий двор.

Подошедшие стрельцы подняли обмякшее тело англичанина за руки. На его груди что-то заблестело в лучах заходящего за дома солнца.

– А ну стоять! – Феона подошел и шире распахнул камзол на мертвеце.

На шее трупа болтался знакомый золотой ковчежец. Побледневший монах с холодной яростью сорвал его с иноземца.

– Это Афанасия! – пояснил он подошедшему Проестеву и тихо добавил, с тоской глядя в пасмурное октябрьское небо: – Вот, Степан Матвеевич, исход их загадочного Голема. Все и кончилось!

Глава 30

Спустя день после события столица жила спокойной и размеренной жизнью, насколько это возможно с городом, только что пережившим осаду и штурм иноземных войск. Более того, мало кто в Москве и в окружении государя знал о смертельной опасности, которой подвергся помазанник Божий. Среди особо доверенных бояр из ближнего круга решено было оставить случившееся в тайне от народа. Основания на то были веские. Убедительных доказательств, что два проходимца действовали по наущению английского двора или даже, как утверждали некоторые горячие головы, самого короля Якова, предоставлено не было, как не было доказано участие в этом преступлении английского посланника и его людей, а следовательно, легко было предположить, что самозванцы могли действовать от имени третьих лиц, ни личностей которых, ни их конечных целей выяснить не представлялось возможным. Англия как неверный и коварный, но едва ли не единственный союзник Москвы в Европе была все еще очень важна для России, и, не имея на руках обоснованных подтверждений, обвинить ее в крамоле на русского государя означало, с большой долей вероятности, разрыв всех связей и превращение одного из сильнейших государств мира из ненадежного сторонника в опасного врага. «Когда-нибудь, может, так и случится, – судачили между собой комнатные бояре, – но пока не надо ссориться и наживать новых недругов из числа немногих “не врагов”!»

Утром следующего дня в престольной царских покоев Михаил принимал Проестева и отца Феону. Молодой государь успел отойти от потрясения, вызванного его похищением, и был как никогда бодр и весел. Он даже пытался шутить, но поскольку способностью этой обделен был с рождения, то своим неумелым старанием пробуждал в собеседниках скорее растерянность, нежели искреннее желание поддерживать заданный государем тон непринужденного разговора.

Поняв неловкость ситуации, Михаил смутился и быстро перешел на привычную для себя тихую, как молитва, и такую же размеренную беседу. Внимательно выслушав рассказ отца Феоны, перемежающийся с ревнивыми пояснениями Степана Проестева, царь, кажется, только в этот момент в полной мере осознал, какой смертельной опасности он подвергался, так неосмотрительно доверившись первым попавшимся проходимцам, ловко сыгравшим на его сыновьих чувствах. Тем не менее он не преминул то ли в шутку, то ли всерьез попенять своим спасителям, что во всей этой истории было так много сумятицы и беспорядка, что, повернись все по-иному, и не спасли бы они своего государя!

Укор царя каждый услышал по-своему. На лошадином лице Проестева застыло выражение тихого смирения пополам с бесстрашием неподкупного служаки, а вот отец Феона лукавить не стал.

– Лишь отчасти, государь, – поклонился он царю. – Кабы не случай да посильная помощь невесты твоей, Марии Ивановны, всякое могло случиться!

– Маши? – удивился Михаил и перевел изумленный взгляд на Проестева. Тот в ответ только растерянно пожал плечами.

– Маши! – воскликнул царь, победоносно взглянув на мать. – Видишь, матушка, Маша помогала!

Ни один мускул не дрогнул на лице инокини Марфы:

– И в чем же эта помощь заключалась? – спросила она внешне совершенно безучастно.

Михаил, напротив, был неузнаваемо пылок и горяч.

– Да, Григорий Федорович, в чем? Расскажи скорее!

– Государь, право же, неловко, – хмыкнул Феона в седую бороду, – лучше спроси у нее сам!

– Нет уж, нет! – воспротивился царь и, схватив монаха за руки, потащил его к окну престольной. – Не хочешь при всех, расскажи мне. Говори, а то я обижусь! Ты же не хочешь, чтобы я обиделся?

– Нет, государь, не хочу!

– Ну так рассказывай…

Пока царь и инок разговаривали, прикрывшись тяжелым аксамитовым пологом, Марфа, оглядевшись на немногочисленных сановников, находившихся в комнате, резким взмахом руки подозвала к себе Мишку Салтыкова, все это время старавшегося держаться незаметно за чужими спинами. Салтыков, как бесплотная тень, тихо проскользнул к креслу Марфы и низко поклонился.

– Звала, матушка-государыня?

– Где твой брат Борька? – спросила Марфа сердито.

– Не ведаю, тетушка. Он мне не докладывает.

– Э-э! Что вы за слуги такие? – больно ткнула она племяннику указательным пальцем в лоб. – Когда надо, никогда рядом нет!

– Но я-то здесь, – засопел Салтыков, обиженно поглаживая ушибленный лоб.

– Ладно, не суть! – махнула рукой строгая инокиня и понизила голос до полушепота. – Слушай, Мишаня, внимательно: за твою шалость удавить – и то мало будет, да знаю, что провели тебя по природной глупости и жадности. Так что на первый раз пощажу. Просто помни, твоя жизнь в моих руках!

Марфа сжала ладонь в кулак и поднесла к носу племянника.

– Вот здесь она, Мишка, понял?

Салтыков сглотнул сухой комок в горле и, приложив руку к груди, пустил слезу раскаяния.

– Вели казнить меня, благочестивая государыня, ибо многогрешен и недостоин имени своего. Знаю, что в великой суете и лености жизнь свою провожу, оттого за умножением грехов отовсюду великая буря в душе моей…

– Брось кривляться, – осадила его Марфа, – дело неотложное. Надо с Машкой Хлоповой решать. Государь без нее шагу ступить не может! Так мы все не у дел окажемся. Подсидит она нас. Крепко подумай, племянничек. Ты же на всякие подлости горазд.

Мишка довольно осклабился, но ответил с притворной обидой в голосе:

– Напрасно, матушка-государыня, ты меня обижаешь! Ты пока только подумала, а я уже сделал!

– И чего ты сделал? – подозрительно прищурилась Марфа.

Мишка склонился к уху тетки и прошептал, приложив ладонь к губам:

– Есть у меня лекарь, чухонец. Такие снадобья делает…

– Эй, только без душегубства! – нахмурилась Марфа и, подумав, добавила: – Пока, во всяком случае!

Салтыков, кажется, удивился вполне искренне.

– Да Боже упаси! – воскликнул он. – Кто говорит о душегубстве? Все знают, что царская невеста обожает сладости. Вот и пусть уплетает от пуза… только с порошком моего чухонца. А когда просидит три дня в нужном чулане, мы боярской Думе докторскую сказку поднесем, мол, невеста царская к государевой радости непрочна будет!

Грубое лицо Марфы озарила торжествующая улыбка.

– Ишь чего удумал, подлец! – похвалила она племянника. – Не такой ты, Мишаня, дурень, как кажешься! Делай! – Марфа приложила палец к губам. – Только чтобы ты, я и твой чухонец!

Пока Мишка кроил заговорщицкие рожи, подмигивая тетке сразу двумя глазами, из-за полога вышел довольный царь, сопровождаемый немного смущенным отцом Феоной.

– Матушка, – с улыбкой произнес Михаил, возвращаясь на трон, – слышал я, что ты обязалась сама наградить моих спасителей?

– А я от своих слов не отказываюсь. Кто волен карать, тот и награждать умеет. То, что нужно Проестеву, я знаю, и он свое получит. Но что нужно иноку? Корысть, слава, высокий духовный сан? Не похож он на стяжателя!

Марфа окинула Феону пронзительным взглядом, кажется, способным прожечь дырку в кирпичной стене, но тот и ухом не повел.

– Что ты хочешь, честной брат? Скажи не таясь.

Монах поднял на мать царя уставшие глаза и покачал головой:

– У меня только одно желание, государыня.

– Говори!

– В Новоспасском монастыре сидит «на исправлении» архимандрит Дионисий, за него прошу! Отпусти его домой в Троицкую обитель. Прошу от лица всей братии!

Марфа прикусила нижнюю губу и нахмурилась.

– Дионисий – преступник. Негоже тебе, монаху, просить за крамольника, осужденного церковным Собором! Выбери для себя что-то другое!

– Другого мне не надо, государыня.

– Упорствуешь? – Глаза Марфы сузились от гнева. – А ну как за свое ослиное упрямство ничего от меня не получишь?

– Воля твоя – дать слово и забрать его обратно.

– Что?

– Маменька, – вмешался в разговор Михаил, – так ли уж велика вина архимандрита Дионисия? Прошу, внемли просьбе Образцова, много для нас сделавшего как в прежние времена, так и сейчас. И потом, он прав, ты обещала исполнить просьбу. Обещания надо выполнять!

Инокиня Марфа готова была взорваться от негодования, но тем не менее сдержалась и, отведя глаза в сторону, хмуро процедила:

– Хорошо. Я подумаю, что можно сделать.

– Ну вот и славно! – воскликнул молодой государь и весело подмигнул отцу Феоне.

Глава 31

У конюшен английского двора стоял большой черный рыдван, запряженный парой громадных гнедых шайров[141]. Вокруг кареты одновременно суетилось с десяток слуг. Одни выносили из дома сундуки и баулы, другие укладывали их в объемные каретные рундуки или привязывали прочными пеньковыми веревками прямо к крыше колымаги. Вместе с тюками теплой одежды и корзинами с разнообразной снедью несли слуги и вязанки сухих березовых дров, ибо карета была столь велика, что имела внутри настоящую походную печь, способную согреть и накормить в дальней дороге.

Английский посланник при Московском дворе сэр Джон Мейрик вдруг срочно засобирался в Лондон по делам, не терпящим отлагательств. Во всяком случае, так было заявлено всем служащим торговой компании. К отъезду все было готово, ждали только посла. В этот момент раздался оглушительный стук в ворота. Кто-то барабанил в них с такой силой, что могло показаться, будто английский двор подвергся атаке неведомых злоумышленников.

– Кто? Что надо? – храбрясь, спросил одноногий привратник и, стуча по мостовой деревяшкой своего незамысловатого протеза, подошел к воротам.

– Открывай! – раздался снаружи грозный окрик. – Главный судья Земского приказа Степан Матвеевич Проестев прибыл!

Мейрик, вышедший в это время на красное крыльцо, досадливо хмыкнул и кивнул головой, разрешая привратнику впустить непрошеных гостей во двор.

Благодушно улыбающегося начальника Земского приказа насельникам английского двора едва ли когда приходилось видеть ранее, но именно таким он появился теперь перед ними. Сопровождал Проестева здоровяк Шестак Голышкин, с трудом волочащий за железные кольца, намертво вделанные в верхние крышки, два увесистых сундука-теремка.

– Доброго здоровья, Иван Ульянович! – одарил Проестев хмурого Мейрика своей самой лучезарной улыбкой. – Аль не рад нечаянной встрече?

– Доброго! – буркнул Мейрик и, не произнося больше ни слова, проводил судью и дьяка внутрь дома.

На этот раз разговаривать с русскими Мейрик решил не в казенной палате, а в личном кабинете, в котором, очевидно, в связи с отъездом остались лишь голые стены, тяжелый резной стол и пара старых стульев. Проестев, не дожидаясь приглашения, развалился на одном из них, подложив под спину красную бархатную подушку. Мейрик, сдержанно улыбаясь, занял второй стул. Голышкин остался стоять, с облегчением поставив оба сундука на пол перед собой.

– Чем удостоился такой чести? – В голосе посла сквозил неприкрытый сарказм.

– Проводить тебя пришел! – не моргнув глазом ответил Проестев.

– После твоих приходов, Степан Матвеевич, у моих приказчиков работа из рук валится! Это базар суету и шум любит, а настоящая коммерция – тишину и тайну!

– Во-во, Иван Ульянович, в тайну не заигрался ли?

Лицо Мейрика тут же покрылось красными пятнами, вероятно, от обиды и негодования. Впрочем, вряд ли в тот момент они были в полной мере искренними.

– В чем обвиняешь, Степан Матвеевич? Ты здесь теперь чаще, чем дома, бываешь! Шныряешь везде. Вынюхиваешь что-то! Ссоры ищешь? Смотри, судья, с огнем играешь! Бесчиния английской короне я не потерплю!

Спокойно выслушав гневную отповедь посла, Проестев лениво потянулся, почесывая подбородок, заросший клочковатой щетиной.

– Вот напрасно ты так, Иван Ульянович. Я же не собачиться с тобой пришел, а по делу государеву! Недоразумения, возникшие между нами, благополучно разрешились. Притязаний к твоей персоне у государя нет, и послал он меня проводить тебя с благодарностью и подарками.

Проестев повернул голову к дьяку:

– Голышкин, зачитай список!

Приказной дьяк, тряхнул гривой волос, раскрыл свиток, который давно держал в руках, и, указав взглядом на сундуки, зачитал раскатистым басом:

– Даруется тебе, Иван сын Ульянов, посланник любительного нашего каролевуса Аглицкого Якуба, от государя Русского Алексея Михайловича за многие дела добрые и услуги полезные: с царского плеча шуба цветного атласа с кружевом на соболях. А также иные богатые подарки – бархат гладкий, бархат рытой, камка куфтер, атлас лазоревый, сукно багрец, сукно лундыш, сорок соболей и денег тысяча рублей серебром!

Голышкин свернул грамоту и открыл крышки сундуков, показав Мейрику широким жестом то, что только что перечислил ему по списку.

– Это еще не все! – Проестев распахнул свою шубу и извлек на свет божий небольшую бутыль из прозрачного стекла, инкрустированную черненым серебром. В бутылке плескалась жидкость очень необычного ярко-желтого цвета.

– Государь благодарит тебя за службу и дарит драгоценное вино из своих подвалов. Выпей, посол, за здоровье царя! Прояви уважение.

Шестак Голышкин, словно сказанное начальником было командой, тут же достал из сундука кубок, явно сделанный тем же мастером, что и бутыль. Проестев одним движением опрокинул содержимое в кубок и торжественно протянул послу.

– Пей! Это настоящая коммандария[142], сказывают, что ей уже пятьсот лет!

По комнате тем временем распространился пьянящий аромат меда с примесью южных фруктов, орехов и каких-то восточных специй. Мейрик, однако, не спешил взять бокал. Он внимательно разглядывал густой напиток, оставлявший на прозрачном стекле маслянистые разводы, точно одной силой мысли пытался разгадать его истинный состав.

– Пей! – нетерпеливо повторил начальник Земского приказа.

Посол взял в руки кубок и медленно поднес к своим губам, краем глаза заметив напряженный и колючий взгляд судьи и мелкую испарину на лбу дьяка Голышкина. Мейрик отстранил от себя кубок, словно желая еще раз насладиться его солнечным светом и чудесным ароматом.

– Чего не так? – раздраженно спросил Проестев.

– А не из тех ли этот напиток, которыми наслаждаются только раз в жизни… последний?

– Ты что же, Иван Ульянович, царя подозреваешь?

– Боже правый, и в мыслях не было, просто хотел предложить тебе разделить со мной этот кубок вина и на правах хозяина дома уступаю тебе первенство…

Мейрик протянул кубок Проестеву, но тот холодно отстранил его руку.

– Это не просто кубок с вином, а царский дар! Твои слова оскорбительны для помазанника Божьего, а значит, являются преступлением, которое карается смертью!

Лицо Мейрика вытянулось и побелело. Однако внешне он оставался совершенно спокоен.

– Я иноземец и многого не понимаю в ваших порядках.

– Иван Ульянович, ты иноземец, который даже родился в Москве, так что законы наши знаешь!

– Пусть так, но, видит Бог, я никого не хотел оскорбить, мои слова были лишь попыткой смягчить неловкость. Врачи, Степан Матвеевич! Моя больная печень не дает покоя и заставляет воздерживаться от вина.

Лицо Проестева стало каменным. Он свирепо сверкнул зрачками и бросил с угрозой:

– Значит, ты, посол, отказываешься принять царский подарок, объясняя это своей больной требухой? Так мне и передать государю?

Прижатый к стене Мейрик вдруг осознал, что положение его оказалось безвыходным. Предательский страх стальными цепями сковал тело, удивительно, но разум при этом был спокоен и деятелен: «Пить или не пить? – спрашивал себя англичанин. – Если выпью, то, может, умру, а может, нет. Если не выпью, то умру безусловно!»

– Я благодарен его величеству за великую честь, оказанную мне! – воскликнул он звонко. – Пусть здравствует государь во славе своей, да продлит создатель его годы!

Мейрик поднес кубок к губам и одним большим глотком осушил его до дна. Рот тут же сковала вязкая, приторная сладость медовой патоки. Острый имбирный запах ударил в нос, а изрядная крепость затуманила голову. Никаких иных ощущений не последовало. У него не скрутило живот. Острыми иглами не разорвало гортань, и густая, черная кровь фонтаном не хлынула из всех отверстий его рыхлого тела. Мейрик, слегка пошатываясь, удивленно огляделся, сделал шаг в сторону и громко рыгнул чем-то фруктовым и очень ароматным.

Голышкин завистливо принюхался и зажмурился от удовольствия. Проестев, сменивший гнев на милость, широко улыбался, обнажая свои желтые и крупные, как у хорошей лошади, зубы.

– Ну вот, а ты боялся! Вкусно небось? На вот тебе на прощание.

Он протянул послу небольшой свиток, скрепленный личной печатью царя.

– Что это?

– А ты как думаешь? Личное послание нашего государя королевусу твоему.

– А можно узнать, что в нем?

– Разумеется. Для того и даю. Здесь просьба – прислать нам на службу доктора Артура Ди. Только на этот раз настоящего!

Мейрик нахмурился и возмущенно замахал на судью маленькими пухлыми руками.

– Нет. Это решительно невозможно!

– Почему?

– Артур Ди – один из лучших врачей Англии, у него прекрасная практика. Он – лечащий врач Анны Датской, супруги нашего короля! Таких людей единицы даже в Англии. Король его просто не отпустит.

– Охотно соглашусь, Иван Ульянович, – ухмыльнулся Проестев, – но сам подумай, царю тоже плохие врачи не нужны. Ты уж поднатужься, голубчик. После всего, что было, тебе угодить царю – все равно что заново родиться. Сделай все хорошо – и нам польза, и тебе прибыток будет!

Проестев встал со стула, хлопнул зазевавшегося здоровяка Голышкина по плечу и направился к двери, но у порога вдруг обернулся и недобро сверкнул глазами:

– Как говорится, скатертью тебе дорога, посол! Главное, не забудь сегодняшний день. Хорошо его запомни…

Только когда русские ушли, Мейрик наконец выдохнул с облегчением и, почувствовав, что его сорочка насквозь мокрая от пота, содрогнулся. Когда посол вспоминал дьявольский взгляд начальника Земского приказа, его сердце невольно сжималось от безотчетного страха. Тем не менее, едва успокоившись и заново осмыслив произошедшее с ним, он вдруг испытал невероятное удовлетворение.

– Во всяком случае, есть во всем этом и положительный момент, – сказал он себе, – вино не отравлено. Я жив, и это чертовски хорошая новость!

Проестев со всех ног спешил в Кремль. Ему не терпелось рассказать государю, как ловко он напугал надменного и лживого англичанина. Об этой маленькой услуге Михаил лично просил его накануне. Расставшись с Голышкиным у Пыточной башни, Проестев, наплевав на приличия, бегом пересек кремлевские улицы и, пройдя Красные ворота, оказался внутри царского двора. Здесь он не пошел, как все посетители, через парадные сени, а, обладая с некоторых пор преимуществами доверенного человека, воспользовался тайным ходом Золотой палаты. Так он напрямую попал в личные покои молодого царя.

Открыв потайную дверь в домашней молельне, Проестев сразу услышал громкие голоса, доносившиеся из государевой престольной. Михаил был не один. Второй голос трудно было спутать с кем-либо. Принадлежал он матери царя, Великой государыне инокине Марфе Ивановне. Разговор между матерью и сыном явно шел на повышенных тонах, а поскольку вмешиваться в семейную ссору венценосных особ начальник Земского приказа счел неразумным, он просто решил все подслушать. Воспользовавшись щелью в тонкой перегородке, он даже смог подсмотреть, без особого риска при этом быть замеченным кем-то из спорящих.

Инокиня Марфа грузно восседала на царском троне, сверху вниз глядя на Михаила, сидевшего рядом на небольшом скабелло[143], каким-то чудом пережившем смуту и польскую оккупацию. Стул был неудобный, поэтому царь все время вертелся и менял положение тела.

– Ты чего вертишься, когда с матерью разговариваешь? – грозно окрикнула Марфа и положила на плечо Михаила свою руку.

– Неудобно! – признался царь, морщась.

– Неудобно теперь мне! – осадила сына мать. – Говорила тебе, Мишаня, избавься от Машки. Не должна она родниться с царским домом. Беда будет! Не слушал мать, а беда вот и пришла!

– О чем ты, матушка, чем опять Маша перед тобой провинилась?

– Не передо мной, а перед тобой. Перед всем народом!

– Эка ты хватила, маменька! Так уж и перед всем народом?

– Не смейся, дурень, тут нет никого, потому говорю не таясь. – Марфа протянула руку и взяла с приставного столика один из свитков. – Для чего заключаются браки у царских особ? Чтоб потомство иметь! Чтобы род не пресекся! Но твоя Машка и здесь не сдюжила!

Царь возмущенно замотал головой.

– Вздор! Зачем нести такую нелепицу! Маша лишь приболела слегка.

Марфа криво ухмыльнулась и протянула свиток Михаилу.

– Вздор, говоришь, нелепица! На вот, почитай.

– Что это? – насторожился Михаил.

– Врачебная сказка архиатора твоего, Бильса.

Царь читал, и глаза его округлялись от удивления.

– Как такое может быть? Тут написано: «Царская невеста к государевой радости непрочна».

– А что непонятно? – засмеялась Марфа. – Ты, Миша, как ребенок. Ялая[144] твоя Машка!

– Нет! Доктор Валентин[145] два дня назад совсем другое писал, мол, плоду и чадородию от того порухи не бывает!

– Ну писал, а теперь другое написал. Медицина – дело темное. Случается, и хорошие доктора ошибки делают. Теперь вот взял и осознал. Там кроме него и врач Бальсыр[146] расписался.

– Все равно не верю!

– Экий ты, Миша, упрямец, право слово!

Марфа в сердцах плюнула себе под ноги и тут же испуганно сотворила крестное знаменье.

– А не хочешь тогда еще одну занятную бумагу? – Марфа взяла со стола свиток, значительно более увесистый, чем первый.

– Что это? – кивнул царь, даже не делая попытки взять в руки протянутый документ.

– Допросные листы ведьмы одной, Акулины Нетесовой, старой мамки невесты твоей, Машки, которая признается, что обучала Хлопову ворожбе и другим колдовским премудростям. О том есть подтверждение от другой Акулининой ученицы, жонки Манефы, вдовицы истопника Куземки Мокеева… Еще хочешь?

– Хватит!

Михаил поднял на мать бледное, вмиг осунувшееся лицо и спросил, едва шевеля губами:

– Что ты собираешься с этим делать?

– Что и положено матери государя, дабы пресечь смуту в державе нашей. Созову Земский собор! Пусть он решает, что делать! А вот какую из двух грамот он рассматривать будет – решать, Миша, тебе!

Марфа встала с трона и тяжелой поступью направилась к выходу, но в дверях обернулась.

– Думай, Миша! Срок у тебя до завтра, потом не обессудь.

Инокиня ушла, а царь так и сидел на приставном стуле, зажав голову руками. Проестев тихо вошел в престольную. Услышав осторожные шаги, Михаил обернулся.

– А-а, это ты, все слышал?

– Прости, государь, слишком громко говорили!

– Тогда скажи, что мне делать?

Проестев подошел ближе и встал перед царем на колени.

– Государь, думаю так: ведовство – занятие опасное. По закону – смерть! А врачебная сказка всего лишь грамота. Там нет злого умысла, а значит, в худшем случае ссылка. Не стоит дразнить гусей. Выбери второе, а там я что-нибудь придумаю. Человек – Божья тварь! Он как заболеть, так и вылечиться может!

Михаил молча посмотрел на Проестева и заплакал.

Глава 32

Ранним утром накануне дня празднования Казанской иконы Божией Матери[147] из ворот Новоспасского монастыря выехали широкие розвальни, запряженные молодым монастырским меринком, лохматым, как лесной кабан. Возница в овчинном тулупе, закутанный по самые глаза в разноцветное тряпье, лениво понукал его вожжами, с тревогой всматриваясь в ледяной туман, со вчерашнего дня стоявший в Заяузье, на Каменщиках и Болвановке.

После относительно теплой осени конец октября озадачил москвичей настоящей «черной зимой», малоснежной и очень холодной. Красота природы волновала их в последнюю очередь, а поскольку половина города кормилась за счет садоводства и огородничества, то зима без снега тревожила каждого. Бескормица неурожайных лет грозила слободскому люду голодом, долговой кабалой и весьма вероятной гибелью. Все это они помнили по прошлым годам, и от того переживания их только усиливались.

В санях, спиной к вознице, прикрывшись верблюжьей кошмой, лежали двое – отец Феона и архимандрит Дионисий. Старец сильно осунулся и исхудал, но глаза его искрились юношеским задором и интересом к окружающему миру. Сквозь ледяной туман в вышине просвечивалось ясное небо, на котором удивительным образом одновременно мерцали два земных светила, солнце и луна. Дионисий молча смотрел вверх, ловил сухими обветренными губами то ли снежинки, то ли крохотные льдинки, падающие с морозного неба, и улыбался тихой улыбкой блаженного.

Отец Феона бросил на архимандрита озадаченный взгляд.

– Отче, разве не горько тебе от несправедливости, что сотворили с тобой твои лютые недруги?

Дионисий приподнялся на локтях, посмотрел на Феону и звонко рассмеялся.

– Горько – значит обидно? Ты сейчас про меня или про себя спрашиваешь?

– Не понял? – удивился Феона. – О чем ты, отче?

– Не лукавь со мной, отец Феона. Знаю я тебя без малого три года и скажу – нет в твоей душе ни покоя, ни христианского смирения. Что-то темное и злое гложет тебя изнутри, ищет выхода, а найти не может!

Хмурое лицо собеседника заставило Дионисия сменить тему. Он расслабленно откинулся на солому и прикрылся колючей, но очень теплой кошмой.

– Горько ли мне? – продолжил он начатый до того разговор. – Нет! Обидно? Тоже нет! Разрешая себе обиду, человек разрешает себе быть слабым. Жить с уязвленной душой человеку намного труднее! Ведь храня недобрую память о людях, мы в первую очередь мучаем самих себя. Тем, на кого мы обижаемся, нет дела до наших переживаний, они, скорее всего, даже не замечают их, в то время как наше сердце, отравленное ядом мщения, изнывает под тяжестью пустых переживаний. Потому правильнее будет обиде волю не давать! Не согласен, отец Феона?

– Не знаю, что сказать, отче. Умом понимаю – прав ты, но душа эту правду принимать не желает!

Дионисий с сочувствием посмотрел на собеседника.

– Когда-нибудь и боль пройдет, лишь шрамы останутся!

– Когда же придет это время?

– От тебя зависит. Только память может измерить время. Вспомнишь плохое и захочешь его забыть. Чем слабее память, тем короче время!

– Как просто! – печально усмехнулся Феона.

Розвальни резко остановились.

– Что случилось, сын мой? – Дионисий повернулся к возничему.

– Да эвон, – воскликнул тот, указывая варежкой куда-то перед собой, – повезли красавицу нашу!

– Кого повезли?

– Да невесту цареву. В Тобольск ссылают страдалицу!

Мужик поглядел на монахов, хлопая оледенелыми ресницами, и в сердцах добавил:

– Сказывают, будто ближние бояре решили, что девица к царской радости непригодна! Это как? Баба, прости господи, она баба и есть! Как она может к мужниной радости непригодной быть?

Феона не стал дослушивать болтовню ямщика и вылез из розвальней на припорошенный поземкой Владимирский тракт. Оглядевшись по сторонам, монах сообразил, что находится между Греческой слободой и Рогожкой. Вдалеке, в сторону Яузы, возвышались морозные стены и башни Андрониевского монастыря, значит, проехали они всего ничего, версты полторы, не более!

– С такой скоростью к ночи в лучшем случае до Пушкино[148] доберемся, – проворчал Феона, зябко поеживаясь.

Перед ним из звенящей тишины тумана, словно вереница поморских кочей по мерзлой каше ледяной шуги, двигались повозки и сани, полные дворни и домашнего скарба. Сопровождали этот караван два десятка стрельцов стремянного полка с полусотником, ехавшим в собственном возке с открытым верхом и от того, видимо, пребывавшим в отвратительном настроении. Он поминутно озирался по сторонам и орал на возниц, поторапливая и подгоняя двигаться быстрее.

Рядом остановилась красная с золотыми обводами колымага – большой деревянный ящик, поставленный на колеса. Вслед за ней остановился и весь обоз, к неудовольствию полусотника, огласившего окрестности очередной порцией площадных ругательств и забористых проклятий. Однако присмотревшись внимательней, он умолк, смущенно поглядывая по сторонам, точно минуту назад не орал как оглашенный.

Из кареты вышла молодая женщина, поспешно запахивающая на себе соболью шубу. Феона узнал Марию Хлопову.

– Отче! – воскликнула она, хватая монаха за руки. – Какое счастье, что мы встретились! Я хотела поблагодарить тебя за спасение Миши и ругала себя, что не успела этого сделать!

– Счастье? – Феона осторожно освободил свои ладони из рук Хлоповой. – В чем же счастье, дочь моя, ежели тебя за твой подвиг в ссылку?

Хлопова беспечно отмахнулась и рассмеялась, но в глазах стояла грусть, не позволявшая обмануться относительно ее истинного настроения.

– Ссылка – это ничего. Она же не навсегда? Главное – с Мишей все хорошо! – Девушка робко улыбнулась и смущенно отвела глаза в сторону. Наступила неловкая пауза. Отец Феона, воспользовавшись моментом, запустил руку за пазуху своего кожуха и достал бережно хранимый им мощевик Афанасия.

– Мария Ивановна, окажи милость. Этот ковчежец принадлежал моему другу…

– Ты хочешь узнать, что с ним сталось?

– Если возможно!

– Ты же не веришь в древние суеверия, отче? – хитро прищурилась девушка.

– Да, как-то так… – смущенно хмыкнул монах и попытался убрать мощевик обратно.

– Я попробую! – Хлопова буквально выхватила крест из руки монаха. – Но не ручаюсь за исход.

Девушка зажала крест в руке и закрыла глаза. Она долго и напряженно молчала. Зеницы под закрытыми веками лихорадочно вздрагивали. На лбу и щеках появилась испарина. Наконец она издала протяжный вздох и открыла глаза. Выглядела она при этом весьма озадаченной.

– Что сказать? – произнесла она задумчиво и протянула реликвию монаху. – В мире мертвых твоего друга нет! Но странно то, что и среди живых я его не вижу! Его словно вообще никогда не было!

– Как такое может быть?

– Я не знаю!

Отец Феона легким касанием отодвинул руку девушки от себя.

– Оставь. В этой панагиаре[149] щепка от посоха Николая Мирликийского[150], он поможет тебе и обережет от опасностей. Полагаю, и отец Афанасий одобрил бы мое решение!

Хлопова испуганно замотала головой.

– Я не могу принять такой дар!

– А это не дар. – Феона мягко зажал своей рукой ладонь Марии. – Когда придет время, вернешь хозяину!

– Государыня Марья Ивановна, – завыл за спиной стрелецкий полусотник. – Накажут меня! Не велено задерживаться! Ехать пора!

Хлопова вздрогнула от неожиданности и, засуетившись, поспешно приложилась теплыми губами к холодной руке монаха.

– Прощай, отче, даст Бог, свидимся!

Красная колымага уже скрылась в тумане, а монах все стоял на дороге, провожая отрешенным взглядом кажущийся бесконечным обоз низложенной царской невесты. Слегка прихрамывая, подошел архимандрит Дионисий.

– Знаешь ее?

– Немного.

– Несчастная. Жалко девку. Вблизи трона даже счастье со вкусом полыни. А ведь все могло быть по-другому. Как думаешь, отец Феона?

Феона с сомнением пожал плечами:

– Аристотель говорил, что для счастья нужен еще и случай. Но я с этим не согласен. Случайность не имеет смысла. Случай – это то, что находится вне нашей осведомленности. Тайное когда-то станет явным, и случай окажется либо преступлением, либо чьей-то корыстью.

Архимандрит похлопал собеседника по плечу.

– Эти рассуждения хороши для материального мира, но есть и другая сторона, которую ты не учитываешь в своих рассуждениях. Господь испытывает наши духовные силы. В явленном нам мире нет особого смысла, здесь царит полная несообразность, и только дух вносит в него закон и осмысленность. Мы не знаем, за какие прегрешения страдает чужая душа. Это ее испытание и ее личный разговор с Господом. Нам туда хода нет. Все, что мы можем как служители Церкви, – усердно молиться за спасение человеческой души! Не согласен?

Дионисий с детской улыбкой поглядел в глаза Феоны, неуклюже развернулся в больших, не по размеру подобранных в монастырской рухольной[151] валенках и направился к розвальням.

– Поехали, поди? Сейчас через Скородум до Сретенки доберемся и по Троицкому большаку уже домой! А как я соскучился по нашей обители, и словами не описать!

До Печатников[152] ехали молча. Большой любитель дорожных разговоров, архимандрит Дионисий озадаченно поглядывал на безмолвного монаха, до поры удерживая себя от расспросов, но у остатков Сретенских ворот, спаленных поляками шесть лет назад, терпение его лопнуло.

– Ты чего такой смурной, отец Феона? Всю дорогу как воды в рот набрал. Сдается мне, сказать что-то хочешь, да не знаешь, с чего начать, верно?

Феона усмехнулся догадливости архимандрита.

– Верно, отче! Хочу попросить отпустить меня из обители.

– Что так? – удивился Дионисий, и на лице его отразились растерянность и замешательство. – Уж не я ли причина, твоего поспешного отъезда? Может, не по нраву болтовня моя стариковская пришлась? Коли так, то прости Бога ради!

– Что ты, отче! Хорошо мне с тобой. Душевно! – замотал головой отец Феона и протянул Дионисию письмо, свернутое в трубочку. – Получил я на днях сообщение, что скончалась моя дальняя родственница. У нее осталась восьмилетняя воспитанница, перед которой я имею обязательства. Сейчас Настя в Великом Устюге у городского воеводы Юрия Стромилова. Вот туда хочу поехать.

Дионисий прочитал записку и сокрушенно покачал головой.

– Эх, жалко мне отпускать тебя, отец. Так у нас все ладно складывалось. Ты да Афанасий – две мои руки были. Левая да правая! А теперь безруким меня оставляете, да уж ладно. Дам тебе письмо к наместнику Гледенской обители, игумену Илларию, и езжай с Богом!

– Спаси Христос, отче! – Феона немного помялся. – Есть еще одна просьба.

– Говори.

– Объявится Афанасий, сделай милость, расскажи, где искать меня.

Дионисий с сомнением покачал головой.

– Думаешь, жив твой друг?

– Жив. Не тот человек Афонька, чтобы сгинуть бесславно. Рано или поздно подаст знак.

– Ну ладно, коли так. Передам ему слова твои. – Архимандрит негромко рассмеялся и тут же без какого-либо перехода с осуждением посмотрел на монаха. – Вот в этом ты весь, отец Феона! Давно хотел тебе сказать. Теперь вот скажу! Все ты о других заботишься и переживаешь, а в своем дому порядка навести не желаешь. Что у тебя с сынами твоими? Сколько лет словно похоронили друг друга?

Дионисий хотел продолжить, но насупленный вид и мрачное молчание собеседника остановили его.

– Ладно, – махнул он рукой, – обещал не пытать о прошлом, да не сдержался. Но ты подумай на досуге, так ли уж ценна твоя обида, чтобы холить ее столько лет? В обиде скрыта ошибка нашей неправоты перед Господом. Вот и получается, что прощение – правильно, а непрощение – разрушительно для нас.

Отец Феона ничего не ответил. Он откинулся на солому, натянул кошму до самого подбородка и закрыл глаза. В голове отчетливо и громко, до стука в висках, звучали слова старца Дионисия: «Вспомни прошлое, и тебе обязательно захочется что-нибудь в нем забыть».

Эпилог

Едва багровое, словно крашенное свежей человеческой кровью, солнце высветило темные кроны сосен грязновато-красной дымкой народившегося рассвета, как из-за небольшого перелеска у проселочной дороги, тянувшейся вдоль высокого берега речки Рассохи, вылетел всадник на взмыленной лошади. Уставшее животное громко хрипело, иногда издавая звуки, похожие на вой туманного горна, с его губ хлопьями слетала белая пена, а глаза налились кровью. Очевидно, что лошадь держалась из последних сил.

Григорий Образцов плотно прижимался телом к шее бахмата[153] и шептал обветренными губами:

– Потерпи, милая! Немного осталось!

За десять часов непрерывной скачки эта была его третья лошадь. Каждая из них преодолела около пятидесяти верст. Расстояние предельное для их возможностей. Но сам всадник, словно выкованный из железа, кажется, совершенно не чувствовал никакого утомления и, если нужно, готов был преодолеть то же расстояние и дважды, и трижды.

Следом за Образцовым на дороге показался весь его немногочисленный отряд. Еще с вечера из Ржева в путь отправилась полная полусотня воинов, но дорогу в сто пятьдесят верст осилила едва ли треть из них. Кто-то отстал в пути, не выдержав бешеной скачки, у кого-то пал конь. Кому-то не досталось свежего коня на ямском дворе. Теперь отряд представлял собой полтора десятка суровых воинов, изнуренных, но полных решимости следовать за своим командиром до самого конца.

Из-за холма с реки отчетливо потянуло едким запахом гари. И без того сильно взволнованный, Образцов невольно пришпорил едва живого бахмата, который, несмотря на старание, едва ли смог сильно ускорить свой бег. Еще сотня саженей, и показался живописный берег речки Рассохи. Там, где еще недавно стояла большая усадьба Образцовых, теперь дымилось пепелище. Только печные трубы и обгоревшие нижние венцы подклети уцелели во всепожирающем пламени большого пожара.

Переведя лошадь на шаг, Образцов медленно ехал по своему разоренному поместью, с замиранием сердца оглядываясь по сторонам. Тут и там лежали тела дворни и местных крестьян. Рядом с мужиками валялись топоры и вилы, значит, сопротивлялись, старались если уж не защититься, то, по крайней мере, подороже продать свою жизнь. Бабы в основном были безжалостно зарублены со спины.

На приступке сгоревшего сарая сидел маленький грязный котенок с опаленными усами. На его шее бантом была повязана красная лента. Это был котенок двенадцатилетней дочери Образцова, он помнил эту ленту, которую девочка при нем повязала своему питомцу. Образцов спрыгнул с лошади и взял дрожащего малыша в руку. Сердце заныло пуще прежнего.

– Где же твоя хозяйка, дурашка? – спросил с тоской в голосе.

Котенок попытался мяукать, но получился звук, напоминающий тихий скрип или кряхтение. Подошел испачканный в саже десятник Чоботок, волоча за шиворот какого-то испуганного, насквозь мокрого мужика.

– Все мертвы. Живых никого. Твоих, Григорий Федорович, нигде нет! Зато посмотри, какого «карася» я в реке поймал! Прятался в рогозе.

Образцов бросил мрачный взгляд на обтекающего мужика.

– Кто таков? Я тебя знаю?

Незнакомец, не раздумывая, плюхнулся на колени и, заискивающе глядя в глаза Образцова, загнусил:

– Пупковские мы. Из Пупка! Пятнадцать верст отсюда. Илейка, Яковлев сын. Меня в Пупке каждая собака знает… знала, – поправился он и шмыгнул носом.

– Как здесь очутился?

– Так, это… лисовчики на деревню наехали. Нет теперь деревни, вот я и подался сюда. Сказывали, местная барыня всех обездоленных привечала. Добрая! Кормила, поила, кров давала…

– Ну и?

– Пришел, а и тут ляхи!

– Знаешь, что с хозяйкой и ее дочерью стало?

– Не ведаю, государь мой, я сразу в рогозе спрятался. Сидел, пока твой воин меня не нашел.

– А давно ляхи ушли?

– Перед рассветом. На конях, с обозом мимо меня шли. Слышал, как бабы в телегах выли.

Образцов переглянулся с Чоботком.

– Это не лисовчики, те налегке озоруют.

Чоботок согласно кивнул.

– Думаю, это зажитники[154].

– А куда направлялись, часом не знаешь? – спросил десятник у мужика.

– Слышал. Между собой говорили, что в Марково пойдут.

Образцов передал котенка в руки Чоботка и, резко развернувшись, направился к лошади.

– Марково в пяти верстах. Перехватим на месте.

Чоботок пожал плечами и посадил кота на колено озадаченного парня.

– Сбереги котейку, Илейка из Пупка!

Пять лошадей не поднялись с земли, и никакие силы не способны были заставить их это сделать. Из лошадиных глаз текли слезы, они громко и жалобно ржали, били копытами землю, но подняться не могли. Решили дальше двигаться вдесятером. Слегка отдохнувшие кони шли мелкой рысью, никто их не подгонял из опасения, что крохотный отряд мог поредеть еще больше. Тем не менее до Марково добрались довольно быстро и без приключений.

Образцов с товарищами остановился на возвышенности у самой кромки леса. С поляны Марково, расположенное на плоской равнине, было у них как на ладони.

Около двух десятков польских зажитников разбрелось по селу, занимаясь обычным для иноземных фуражиров делом – грабежом и насилием. Собственно, для этого они и посылались начальством по полупустым и безоружным деревням. Никакой жалости или сочувствия от подобных отрядов ждать обездоленному народу не приходилось, но и силы к сопротивлению подобным налетам находились далеко не у всех и не всегда.

Вот и сейчас польские жолнеры безбоязненно тащили в обоз все, что могло пригодиться им в походе. Тюки с незамысловатым крестьянским скарбом, мешки с зерном, различную снедь и живность. Волокли в обоз и вопящих от ужаса молодых девок. Над некоторыми из них ляхи уже успели надругаться, других, по их мнению, более привлекательных, отбирали для командиров и сажали в отдельную телегу. Обезумевшие матери пытались защитить своих дочерей, но с ними особенно не церемонились и могли просто зарубить или забить прикладами до смерти.

Отдельно стояла группа из трех кавалеристов легкой панцирной хоругви во главе с молодым подхорунжим, у которого в знак особой доблести на левом плече болтался облезлый волчий хвост. Перед ними на коленях стоял десяток русских мужиков со связанными за спиной руками. В одном из связанных Образцов узнал старосту своей деревни. Старик стоял предпоследним в ряду и, низко опустив голову, безропотно ждал неизбежного, как, впрочем, и остальные полоняне.

По очереди кто-то из поляков вытаскивал вперед одного из несчастных, задавал ему пару вопросов, а потом размашисто наносил саблей сильный рубящий удар. После чего наступала очередь следующего душегуба.

– Суки, – прохрипел за спиной Образцова Чоботок, – развлекаются! Соревнуются, кто ловчее разрубит человека «до пупа»! Григорий Федорович, мы чего ждем?

– Не зуди над ухом! – Образцов поднял руку в боевой перчатке над головой. – С Богом!

Охранение удалось снять без единого звука, после чего с громкими криками и беспорядочной стрельбой ворвались в село. Нападение получилось настолько неожиданным, что поляки не успели оказать никакого сопротивления. Пятерых из них уложили сразу наповал. Еще трое, побросав оружие, сами пустились наутек. Тех даже преследовать не стали. Оставили крестьянам из окрестных деревень. Остальных повязали на месте живыми и здоровыми.

Все смешалось в тот момент в душах сельчан – и радость от уже нечаянного освобождения, и горе от потери близких. И счастье, и гнев, и смех, и слезы. Кто-то уже тащил из обоза свой скарб обратно, а кто-то в это время как мог пытался отблагодарить своих отважных спасителей. Девушки плакали и целовали Образцову руки. Он ласково улыбался, но шел сквозь толпу не задерживаясь. В тот момент самым важным человеком на земле был для него староста Осип.

Старик сидел на завалинке у заброшенного дома, зиявшего черными дырами пустых оконных проемов. Увидев Образцова, он попытался подняться на ноги, но тот не позволил ему, положив руку на плечо.

– Осип, что с моей женой и дочерью? – Во взгляде Образцова отразилась одновременно тревога и надежда. Он не мог и не хотел верить в худшее.

Вместо ответа староста молча сполз с завалинки на колени. По его морщинистому лицу бежали крупные, как капли дождя, слезы.

– Что? – голос Образцова сорвался на самой высокой ноте.

Он провел ладонью по лбу, оставляя на нем след от грязи и крови, и зашатался, словно получил неожиданный и сильный удар.

– Молчи, старик, молчи! Ничего не говори, – прохрипел он, в изнеможении оседая на землю.

– Или нет, говори! Расскажи, как это случилось? – Образцов обхватил голову старосты руками и плотно прижался к ней лбом.

Старик плакал, глотая слезы, и гладил хозяина по плечу заскорузлой ладонью, точно внука своего успокаивал.

– Прости, государь мой, не уберегли мы горлиц наших! Мужики бились, сколь могли, да разве дрекольем против сабель и пищалей совладаешь? Как только пали все, кто оружие держал, ляхи, глумясь, подступили к госпоже твоей. Взялись они тогда с дочерью за руки, перекрестились, да и вошли вдвоем в горящий дом, дабы врагу на поругание не достаться!

Образцов вскочил на ноги и завыл громко и страшно, как воет лесной зверь, когда жизненные силы оставляют его один на один со смертью!

– А где сыны мои были? Почему на помощь не пришли? Из Рузы досюда всего тридцать верст!

– Не ведаю, батюшка, мы, как только об ляхах узнали, послали гонцов к тебе и к сынам твоим, да вона как получилось! Никто не поспел!

Образцов, пошатываясь, на негнущихся ногах направился к центру села, где у большого колодца были поставлены на колени десять польских фуражиров. Все они были крепко связаны и озирались по сторонам, как затравленные волки, в их взглядах не читались ни мольбы о пощаде, ни раскаяние в содеянном, а были только страх и ненависть. Первым из них стоял тот самый молодой подхорунжий. Образцов вдруг обратил внимание на его чистые и ясные глаза ярко-голубого цвета. Как человек с такими глазами мог быть злодеем?

«Это неправильно, – подумалось ему. – Это надо исправить!»

– Григорий Федорович, что с этими душегубами делать будем? – спросил Чеботок и осекся, увидев пустой, полный холодной ярости взгляд командира.

– Все парни, уходим! – произнес он в сторону остального отряда. – Тут без нас разберутся.

Образцов криво усмехнулся улыбкой сумасшедшего и медленно вынул саблю из ножен. Он рубил спокойно и размеренно, как на военных сборах, словно лозу сек. Вроде кто-то кричал и молил о пощаде. Кто-то выл в голос и взывал к Богу и Божьей Матери. Он слышал это краем уха, но его это никак не трогало. Чужая кровь лилась рекой, ее соленый запах щекотал ноздри и ел глаза, но ему это было безразлично. Наконец рубить стало некого.

Образцов остановился и обернулся назад. Десять порубленных, бездыханных тел лежали в целом озере быстро чернеющей на земле крови. Кругом стояла звенящая тишина. Собравшиеся на сельской площади люди застыли в немом ужасе. Обрызганный кровью с ног до головы, Образцов едва взглянул в их сторону и медленно вернулся назад, к своей первой жертве. Безусый подхорунжий лежал на земле. Его малиновый жупан был расстегнут, а еще недавно белая сорочка распорота вместе с разверзшейся человеческой плотью «от плеча до паха». Некогда голубые глаза теперь были багровыми, как вскрытые язвы.

– Вот так-то лучше! – устало произнес Образцов и опустил саблю.

Солнечный луч играл на стали клинка яркими бликами. Образцов смотрел, как по долу сабли на землю стекали капли алой крови, и беззвучно плакал.

КОНЕЦ

12.06.2024

Примечания

1

Предварительные переговоры; временные решения, соглашения (в отношениях между государствами).

2

День памяти святого апостола Фомы отмечается 19 октября (6-го по старому стилю).

3

Скудельня – божий дом, убогий дом.

4

Низший служитель в приказе, прежде всего в полиции.

5

Алхимик. Знаток тайн или таинственных средств.

6

Главный врач.

7

Стадии процесса приготовления искусственного золота.

8

Изготовители лекарств.

9

Совр. Воздвиженка.

10

Черное дерево.

11

Процесс получения философского камня.

12

Простая заячья или овчинная шуба.

13

Крашенный в серое холст.

14

Пропитанная жиром епанча.

15

Русский лекарь, впоследствии прославившийся своим искусством.

16

Medicum purum – таким термином обозначались врачи с университетским образованием. Хирурги к ним не относились и считались ремесленниками.

17

Русская рукопись «Комментарии Галена к сочинениям Гиппократа», написанная в ХIV – ХV вв.

18

Хирургический нож.

19

Ларец, ковчежец.

20

Массивный хирургический нож.

21

2,13 см.

22

Перевязка.

23

Вата.

24

Мазь.

25

Перевязка.

26

Алхимия.

27

При Михаиле Федоровиче уличенных в курении наказывали отрезанием носа или ушей.

28

Совершается 8 октября по юлианскому календарю.

29

7119–1611 гг. н. э.

30

Торг, Пожар – старинные названия Красной площади.

31

Металлургический или стекольный заводик, мастерская.

32

Создание медицинских препаратов из лекарственных растений с применением алхимических методов.

33

Алхимическая печь.

34

Двоюродный брат.

35

Четыре процесса приготовления золота.

36

Процесс преобразования вещества в более высокую форму.

37

Реактив, необходимый для трансмутации металлов в золото.

38

Призыв духа, демона, божества или других сверхъестественных существ в западном эзотеризме.

39

Сигизмунд III Ваза (1566–1632) – король польский и великий князь литовский (1587–1632), король шведский (1592–1599).

40

Использование для ясновидения кристаллов и особым образом отполированных металлических зеркал.

41

Зов Четвертого Духа в Енохианской магии.

42

Цвет воска, от желто-серого до янтарно-желтого.

43

Темно-красный, малиновый, бордовый.

44

Жена двоюродного брата.

45

Подросток.

46

Старинная мера длины, четверть аршина, пядь ≈ 177,8 мм.

47

Фосфор. Считается, что он был открыт гамбургским алхимиком Хеннигом Брандом в 1669 году.

48

Около 18:00.

49

На самом деле Проестев был пожалован этим чином 16 лет спустя.

50

Дешевая водка крепостью 19–23 %.

51

Ипатьевский переулок Китай-города в XVII веке.

52

Выборное должностное лицо из крестьян для выполнения полицейских и различных общественных функций. Обычно избирался на 10 дворов.

53

Теперь Спасские ворота Кремля.

54

21:00.

55

Церковь Николая Чудотворца «Красный звон» в Китай-городе.

56

Глаза открыл, собака (офеньский сленг).

57

Кто-то из вас умрет (офеньский сленг).

58

Огненный поршень – устройство, которое с древних времен используется для разжигания огня.

59

Массивный нож, которым пользовались русские лекари.

60

Бритва.

61

7075 г. от сотвор. мира – 1567 г. н. э.

62

Иван IV Грозный.

63

Уральские горы.

64

Думный дьяк, руководитель Посольского приказа. В 1567 г. один из дьяков Посольского приказа.

65

Байкал.

66

Японское море.

67

Пекин.

68

Двенадцатый император Китая династии Мин, правивший с 1567 по 1572 г.

69

1538 г.

70

25 октября 1618 г.

71

Нищие (офеньский сленг).

72

Москве (офеньский сленг).

73

Кружка (офеньский сленг).

74

Зипун, одежда (офеньский сленг).

75

Зима (офеньский сленг).

76

Крестьянин, мужик (офеньский сленг).

77

Сперва всему обществу – полтинник. Потом двугривенный дьякону! А в час дня вожак все подаяние в кошель соберет, чтобы не крысятничали! (офеньский сленг).

78

13:00.

79

Расчет деньгами (офеньский сленг).

80

Дурачишься (офеньский сленг).

81

Деньги (офеньский сленг).

82

Привилегированный представитель воровского мира (офеньский сленг).

83

Мужик, крестьянин (офеньский сленг).

84

Теплая, на меху, епанча.

85

Родоначальник ряда русских родов, живший якобы в начале XIII века.

86

Атлас.

87

Сундук-подголовник.

88

Игра слов: епигонатий – часть одежды духовных лиц, иначе называемой палицей.

89

Между 13:00 и 14:00.

90

21:00.

91

22:00.

92

Задница! Полная задница! (нем.)

93

Гюнтер! Что ты там делаешь, черт возьми? (нем.)

94

Чертов кретин! Ты меня достал! (нем.)

95

К черту все! (нем.)

96

Чердак.

97

Высокоотражающий сплав меди и олова.

98

Узкая невысокая галерея, расположенная в толще стены над арками.

99

Подземный коридор для сообщения между фортификационными сооружениями.

100

Проклятье! (англ.)

101

1/50 ведра ≈ 245,98 мл.

102

Томас! Шевели своей задницей! (англ.)

103

Ни хрена не вижу (англ.).

104

Не шути со мной! Толстозадый дурак (англ.).

105

Ты кто такой? (англ.)

106

Что за хрень! (англ.)

107

Я выбью из тебя все дерьмо! (англ.)

108

Это было красиво! (англ.)

109

Тайвань.

110

Полное имя отца Марии Хлоповой – Иван Иванович Назарьев-Хлопов.

111

Башня в хоромах с помещением для пиров.

112

Скажи мне, кто твой хозяин? (англ.)

113

Не убивайте меня, господин! (англ.)

114

Это Исаак Масса. Торговец зерном (англ.).

115

Старорусская мера длины в XVI–XVII вв. Заменила существовавшую в Древней Руси пядь (18–19 см).

116

Кто ты? (нид.)

117

Что тебе от меня надо? (нид.)

118

Пешка.

119

В России фигуры сохраняли арабские названия: шах, фирзан, фил, фарас, рух и байдак. В Европе обычно использовали названия: король, королева, офицер, тура…

120

Кому это впрок? (лат.)

121

Сокращенная подпись.

122

Девичья фамилия матери царя Михаила Романова – Ксения Шестова.

123

Из козлиной шкуры.

124

Соленая рыба, прокопченная дымом опилок.

125

Аграфена Елизаровна Сабурова – мать Бориса и Глеба Морозовых.

126

Мария Петровна Буйносова-Ростовская – жена царя Василия Шуйского.

127

Дневная служба суточного круга богослужений.

128

Чернокнижник.

129

Племянник по тетке (устар.).

130

Длинная куртка до середины бедра.

131

Кухня.

132

Вариант футбола в средневековой Руси.

133

Зимняя женская шуба.

134

Командир.

135

Теперь Водовзводная башня.

136

Здесь – контрабандисты.

137

Бомба.

138

Китайская традиционная медицина.

139

Польская зимняя одежда. Была похожа на пальто или плащ и носилась поверх жупана.

140

Старинная русская народная пляска, фигуры которой состоят из дробных шагов и притоптываний.

141

Английская тяжелоупряжная порода лошадей.

142

Кипрское десертное заизюмленное вино.

143

Итальянский деревянный стул с узким сиденьем и высокой спинкой.

144

Бесплодная.

145

Бильс.

146

Бальцер.

147

4 ноября (22 октября по старому стилю).

148

Село известно с XV века, получило название от пушкарей, поселившихся здесь слободою.

149

Мощевик.

150

По легенде, Николай Чудотворец помог выдать замуж девиц-бесприданниц.

151

Вещевой склад.

152

Слобода казенных печатных мастеров.

153

Ездовая лошадь ногайских кровей, отличавшаяся особой выносливостью.

154

Фуражиры.

Content

Анатолий Леонов
Тайный гость

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Примечания