Максим Шаттам

Терпение дьявола

Всем тем, кто помог мне обрести форму и содержание. Моим родителям, моей семье, моим учителям, друзьям и супруге.

Вы камни, из которых сложен мой дом, и, когда снаружи гуляют буйные ветра, благодаря вам я крепко сплю по ночам.

Они рядом с нами, эти люди сходятся, сплачиваются – тихо, тайно, в тени. Они невидимы, и единственный способ их обнаружить – это пройти по оставленным ими следам, распутать их преступления.

Джошуа Бролин[1]

Лучшая из всех выдумок дьявола – убедить нас в том, что его не существует!

Шарль Бодлер[2]

© О. А. Павловская, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Пролог

Зверски не хватало драйва.

Силаса это несказанно огорчало. Он давным-давно придумал, как все будет, и с нетерпением ждал этого дня, этой минуты, приплясывая на месте, словно ребенок в канун Рождества. И что же теперь? Жалкий намек на радость. Зато Пьер был счастлив – с тех пор как они добрались до вокзала Монпарнас, глаза его сияли, а с лица не сходила идиотская ухмылка. Притом что с самого начала именно Силас горел энтузиазмом, именно он без колебаний принял решение, а сейчас Пьер буквально раздувался от гордости.

Силас остановился под информационным табло, вдохнул аромат горячей выпечки. Нужный поезд долго искать не пришлось – название горело большими буквами, а сияющая надпись места назначения, Андай[3], обещала долгие безмятежные каникулы, заслуженный отдых. Вечный покой.

«Не совсем каникулы, конечно, – мысленно поправился Силас, – но что-то типа того».

Номер платформы тоже появился. Силас ткнул Пьера кулаком и указал на табло. Пьер, увлеченно наблюдавший за толпой, которая наводнила зал ожидания, вздрогнул.

– Идем, поезд уже тут.

Подростки закинули на плечи тяжелые сумки и погрузились в бурный поток национального трудового ресурса на пике ежедневной миграции. В киоске с сэндвичами Пьер купил апельсиновый сок, предварительно стрельнув деньги у товарища, и жадно выпил его в несколько глотков. Силас взял воду «Эвиан». Допив, бросил пустую бутылку на пол. Та откатилась на несколько сантиметров и угодила в жернова утренней суматохи. Силас наблюдал, как от удара идеально начищенного «вестона» бутылка отлетела под плотницкий башмак, захрустела горлышком, сминаясь под его весом, и отправилась дальше в раскочегаренную дробилку. Отскочила от меховых уггов – вообще-то, было начало мая, но угги никого, кроме Силаса, не удивили – и исчезла в недрах шагающего тысяченогого механизма. Вся эта махина неумолимо перла вперед, завораживая ритмом и динамикой. Никто бы не сумел остановить ее безудержный натиск.

Подростки помедлили у выхода на платформу. Ремни сумок ощутимо врезались в плечи. Поезд уже стоял у перрона, и в него активно загружались когорты пассажиров.

– Чувствуешь что-нибудь? – возбужденно шепнул Пьер.

Кроме переливчатого блеска обшивки скоростного поезда, Силас не замечал ничего особенного ни во внешнем мире, ни в себе. Он был до ужаса, до разочарования спокоен.

– Нет пока.

– Да ладно! Ты не заболел? Лично мне вообще кайфово. Музыку взял?

– Естественно. У меня айпод полностью заряжен.

– А темные очки есть?

– Есть.

– А крем для загара и панамка?

Силас молча, без улыбки уставился на Пьера.

– Ой, да расслабься, – буркнул тот. – Пошутить, блин, нельзя…

Тут Силас заметил мужчину, который странно на них пялился. Высокий тощий тип с седыми волосами, гладко зализанными на висках, был одет как лох: жилетка из прошлого века и вельветовые штаны. Он, похоже, чувствовал себя неуютно. Помялся, затянулся электронной сигаретой, затем поднял сумку, видимо очень тяжелую, и полез в вагон.

Пьер щелкнул Силаса по уху:

– Пора. Мне туда.

– Ага, тебе в первый класс, мне во второй…

До отправления поезда оставалось минут десять, но топтаться на платформе не было смысла.

– Встретимся в вагоне-ресторане, – добавил Силас. Он зашагал к составу, но Пьер поймал его за руку:

– Эй!

Теперь улыбка Пьера была почти грустной. Семнадцать лет, черный ежик волос, густые, взъерошенные брови сурово нахмурены. Он вскинул кулак, и Силас, сжав пальцы, тоже поднял руку. Кулаки столкнулись.

– Радоваться нужно, Силас, а ты морду кривишь. Блин, сегодня же великий день! Что не так?

– Ничего. Все хорошо.

– Точно?

Силас придал себе веселый вид, чтобы успокоить друга.

– Просто никак не проснусь.

– Так давай просыпайся, чувак, поезд сейчас тронется, блин!

– Да я норм, не переживай.

Пьер понял, что докапываться бесполезно, и пожал плечами:

– О’кей. Тогда увидимся в вагоне-ресторане.

Парни разошлись в разные стороны. Силас прогулялся вдоль состава, отыскал свой вагон и, стоя в очереди на посадку, скользнул взглядом по своему отражению в стекле. Он был бледнее обычного, хотя, казалось бы, куда уж дальше – его и так часто принимали за альбиноса из-за белой кожи и светлых волос. Но сегодня вид был болезненный. Наконец он шагнул в тамбур и, положив сумку в багажный отсек у входа, занял свое место в вагоне.

Когда объявили о скором отправлении, драйв все-таки появился: защекотало внизу живота, по ногам побежали мурашки. Ну вот, он хоть что-то почувствовал! Еще Силас заметил, что каждый огонек сияет каким-то особым блеском. Может, из-за охватившей его эйфории?.. Извинившись, рядом села симпатичная девчонка в мини-юбке и плотных колготках. Силас обожал девчонок в плотных колготках – считал, что так их ноги смотрятся особенно красиво. Появление соседки он истолковал как благоприятный знак и теперь уже не смог сдержать улыбку. Напряжение постепенно ушло, уступая место предвкушению дороги. Они с Пьером здесь, в скоростном поезде. И вдруг Силас впервые осознал происходящее, словно раньше был сторонним наблюдателем. Раздался звучный гудок, извещавший о закрытии дверей, – и сердце пустилось вскачь, ладони взмокли.

Соседка, достав электронную книгу, погрузилась в чтение невидимого романа. Силас этих штучек не понимал. Разве можно читать, не переворачивая страницы? А как же приятная тяжесть тома в руках? Шероховатость обложки? Отпечатки разных моментов жизни на страницах – след грязного пальца, клякса от кофе, ресница, упавшая в канавку переплета и оставшаяся там на десяток лет, уголок листа, загнутый тобой, чтобы отметить важный отрывок или просто запомнить незнакомое слово? Нет, всеобщая мания читать с экрана была ему чужда. Это же все равно что читать не книгу, а ее призрак.

Как-никак в призраках Силас кое-что смыслил.

Он принялся краем глаза наблюдать за девушкой.

Бедняжка не знала, что ее ждет. Поглощая романы один за другим, она вступает в контакт с населяющими их призраками, и в итоге призраки подчинят ее своей воле. Они потихоньку проникнут в ее сознание, проходя сквозь экран, слово за словом, просочатся в кору головного мозга вместе с экранным излучением. Потому что текст, отпечатанный на бумаге, покорно дожидается, когда книгу откроют и начнут в него погружаться, но электронная читалка – другое дело. От нее исходит электромагнитное поле или что-то вроде того, переполненное словами, которые резонируют с подсознанием и в конце концов превращаются в голоса.

Одержимость. Ей грозит одержимость.

Мурашки бежали уже по всему телу. Силас должен был стать свидетелем событий, в которые здесь, кроме него, никто не смог бы поверить. Но он-то знал, что к чему.

Поезд качнулся, и ландшафт за окном медленно пополз назад.

Покалывание в ногах превратилось в дрожь, оцепенения как не бывало. Силас уже не мог усидеть на месте – хотелось вскочить, подвигаться. Однако он продолжал смирно сидеть рядом с девушкой, которой грозила одержимость, и терпеливо ждал, то и дело поглядывая на часы.

За пять минут до начала Силас поднялся с кресла. Бросил взгляд на соседку – призраки определенно уже завладели ее волей, потому что она никак не отреагировала, – и вышел в тамбур. Отыскав свою сумку в большой куче багажа, он достал айпод и сунул в уши «затычки».

8 часов 58 минут.

У него оставалось еще две минуты. Силас закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. С самого приезда на вокзал где-то в глубине глазниц пульсировала боль; любой, даже слабый свет слепил, и цвета казались слишком яркими. Он вспомнил, что в боковом кармане сумки лежат солнцезащитные очки, вытащил их и надел. Сразу стало легче. Еще одно преимущество: так не видны его зрачки. Никто не имеет права смотреть ему в глаза – люди этого не заслужили. Его глаза хранят тайну.

8 часов 59 минут.

Секунды вели обратный отсчет, вот-вот будет девять ровно.

Теперь сердце Силаса стучало быстро и мощно, ударяясь изнутри о футболку цвета хаки, словно требовало действовать без промедления.

Пьер, наверное, уже занял позицию.

Силас взглянул в окно – там простирались поля до самого горизонта. Отлично, так и задумано. Он ткнул пальцем кнопку «плей» на айподе, и в ушах заиграла музыка.

«Социальное самоубийство»[4] Орельсана. Самое то.

Быстрыми, уверенными движениями Силас надел снаряжение, затем достал из сумки свое орудие истины и шагнул в вагон.

На мгновение ему почудился глухой шум в отдалении, но, скорее всего, он ошибся. Хотя, возможно, Пьер уже приступил к делу.

Силас внимательно оглядел пассажиров в первых рядах: все сидели, уткнувшись в смартфоны, ноутбуки, планшеты или журналы. Он сотню раз проигрывал в воображении эту сцену, и всегда в его фантазиях люди кричали. А тут была тишина. На него никто не обращал внимания.

Прошло несколько долгих секунд. За это время он успел хорошенько изучить обстановку и выбрать того, кто станет первым. Силас даже не надеялся, что ему так повезет.

И вдруг раздался визг.

Женщина в пятом ряду вытаращилась на оружие в его руках, парализованная страхом.

Ну наконец-то! Вот теперь пора.

Пассажиры мгновенно очнулись, вылезли из своих уютных коконов и заозирались, пытаясь понять, что происходит.

Когда они увидели Силаса, было слишком поздно.

Обрез качнулся к мужчине в деловом костюме, и, прежде чем тот успел вжаться в сиденье, серое вещество его мозга слилось с хлопковым подголовником в оглушительном грохоте выстрела. По вагону мгновенно разлетелась пороховая вонь, но еще быстрее распространилась паника.

Ближайшие к Силасу пассажиры, узники своих кресел, успели только приподняться – и вот уже одного ударил в грудь заряд дроби и яростно отбросил обратно на сиденье; второму вырвало гортань – он почти лишился головы; лицо третьего странным образом вдавилось в черепную коробку от выстрела в упор, словно голова втянула его изнутри.

Пассажиры рейса Париж – Андай вскочили, заметались, сбивая друг друга с ног и крича. Подросток плавным движением достал из-за пояса пистолет и снова открыл огонь. Ему даже не приходилось прицеливаться: достаточно было жать на спуск, выставив оружие, и толпа ловила пули. Она поглощала их одну за другой, взамен отдавая тела – безжизненные или агонизирующие, вопящие, молящие, рыдающие в смятении и страхе.

Выстрелы гремели не умолкая, рвали барабанные перепонки, а Силас неумолимо шагал вперед в ритме словесных залпов Орельсана. Краем глаза замечая силуэты людей, съежившихся в креслах, он разворачивался и безжалостным выстрелом превращал их в стынущие трупы.

Он поравнялся с бывшей соседкой, которой грозила одержимость. Девушка, отскочив к окну, бледная, с мокрыми от слез щеками, прижимала к себе дурацкую пластиковую читалку, закрывая нижнюю половину лица. Будто хотела защититься.

– Эта хрень разрушает нейронные связи, ты в курсе? – бесстрастно произнес Силас.

Девушка, видимо, не услышала – она подвывала, дрожа.

В конце концов, она сама сделала выбор.

– Так будет лучше, правда. Когда тобой завладеют все эти книги, ты не обрадуешься. Реально.

Читалка разлетелась на сотню осколков, и те вонзились в лицо девушки, разорвав ей челюсть.

Силас развернулся. Теперь он смотрел в конец вагона, где давились последние пассажиры. Маленькая девочка споткнулась, и двое мужчин бессовестно пробежались по ней. На то, чтобы уложить обоих, хватило двух пуль. Силасу почудилось, что девочка, которая с окровавленным лицом плакала на полу, сжимая руку, подмигнула ему. Это, конечно, было маловероятно, но все же он ясно видел: девчонка ему благодарна. Призраки снова явили себя! Да, это были они! Девчонку нужно пощадить. Решено.

Силас перезарядил дробовик и выстрелил в затор, образовавшийся в конце вагона. Толпа взревела во весь голос и рванула наутек, словно стайка кроликов. В одном направлении.

К Пьеру.

Можно не сомневаться: тот же спектакль идет полным ходом в другом вагоне. Люди окажутся в тупике, в тисках, две толпы столкнутся, каждая захочет смять другую… А потом они поймут.

Куда бежать в поезде, который мчится на полной скорости? В конце концов кто-нибудь дернет стоп-кран, чтобы его остановить, затем все бросятся в поля. И будут как на ладони.

Тогда они с Пьером усядутся на подножке вагона, повыше, и прицельно перестреляют столько беглецов, сколько смогут. Это будет просто.

Реальная бойня.

Силаса переполняла гордость. Они войдут в историю.

Поставят новый рекорд.

1

Веки, налитые свинцом, приподнялись с большим трудом. Тонкая полоска света резанула по уставшим, чувствительным глазам. Людивина глухо замычала, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Губы разлепились, как молния, которую медленно расстегивают. Во рту было гадко, язык распух, горло саднило. Вместе с ней проснулась пульсирующая боль в голове и теперь все сильнее давила на виски.

Черт возьми… Что я опять натворила?

Она медленно моргала, привыкая к свету, пытаясь различить контуры потолка, карниза, бархатных штор. Постепенно начали возвращаться воспоминания о вчерашнем, и вскоре им стало тесно в голове, пульсирующей от боли, словно все пространство в ней было занято алкогольными парами.

Унылая вечеринка. Дичайшая тоска – пять баллов из пяти. Огненно-красный уровень опасности. Срочно приняты спасательные меры. Лексомил не подействовал. Ксанакс не справился. Ей нужно было почувствовать жизнь, окунуться в мир, в толпу, видеть улыбки, упиваться смехом, взглядами, словами, жестами, попасть в центр внимания, чтобы ее окутало, объяло, одурманило. Поэтому…

Бар. Бухло. Парни.

Парень.

Людивина вздохнула и помассировала лоб, прежде чем решилась открыть глаза пошире. Опасения оправдались: она не дома. И не у кого-то из знакомых. Морщась, она приподнялась на локте и сфокусировалась на лежащем рядом теле. Щетина, густые лохматые брови, на шее и плечах татуировки – языки пламени и каббалистические мотивы. Здоровенный мужик, но не брутальный. Черты лица грубоватые, хотя вполне симпатичные. Он тихо похрапывал, криво приоткрыв рот.

Людивина заглянула под одеяло. Как и следовало ожидать, она была голая.

Только бы презерватив не забыли…

Она в изнеможении упала на подушку и закрыла лицо руками.

Как прошел остаток вечера, вспомнить не получалось. У них был секс? По крайней мере, внизу она ничего особенного не чувствовала, да и не помнила ничего вообще. Впрочем, немудрено – ее дыханием сейчас свечки можно было зажигать.

Ну что же ты опять наделала, подруга? По ходу, это сильнее тебя.

До Людивины вдруг дошло, что она не знает ни какой сейчас день, ни который час, и разом накатила паника. А если у нее новое расследование? Она вскочила и обшарила скомканную одежду, валявшуюся у кровати. Телефон нашелся в заднем кармане джинсов, на экране высветилось: «10:12».

Черт!

«Понедельник, 5 мая».

Значит, вчера приключилась воскресная хандра. Гребаная воскресная хандра! Жуткая штука. Хуже не бывает.

Людивина быстро перетряхнула воспоминания и сразу успокоилась. Она ничего не пропустила, сегодня у нее выходной.

Голова гудела, на тонкие височные косточки что-то напирало изнутри, словно хотело вырваться наружу.

Очень понятное желание. Ей и самой хотелось бы вырваться из собственной головы.

Людивина натянула трусы, поглядывая на кровать. Нога татуированного мужика высунулась из-под одеяла – на лодыжке красовался еще один шаманский знак.

Его зовут Дом. Доминик, что ли? Нет, Дам. Дамьен… Точно, Дамьен! Работает в похоронном бюро или типа того.

Да какая, блин, тебе разница?!

Людивина скривилась от головной боли. И вправду слишком много вчера выпила. Тут проснулся желудок, живот скрутило сильным спазмом, и она согнулась пополам, прижав ладонь ко рту. Закрыла глаза, чтобы сосредоточиться, но так стало еще хуже – мир в темноте принялся раскачиваться. Пищевод обожгло желчью, но Людивина, стиснув кулаки, подавила приступ рвоты. Надо срочно уходить. Чтобы никаких объяснений и неловких похмельных разговоров между случайными любовниками, и уж точно никакого вежливого обмена телефонами. Она натянула джинсы – вернее, втиснулась в невероятно узкие скинни, – подобрала с пола топ и сняла с дверной ручки лифчик.

Вчера ее понесло в бар не только потому, что хотелось побыть среди людей, нечего себя обманывать. В белом топе, на котором красовался череп, расшитый пайетками, она производила ошеломительное впечатление на мужчин. Весьма откровенное декольте неумолимо притягивало взгляды, и Людивине об этом было отлично известно. Она никогда не надевала этот топ просто так, без умысла. И уж точно не вчера. Вчера она хорошо знала, что делает.

Разыскивая под кроватью босоножки на танкетке, Людивина наткнулась на разорванную упаковку от презерватива и вздохнула с облегчением. Ну хоть что-то – одной глупостью меньше.

В желудке стремительно набухал новый обжигающий комок. Нужно было срочно бежать отсюда.

Она на цыпочках выскользнула из квартиры, не оставив записки и даже не бросив прощального взгляда на Дама с тату. Они на пару ужрались и перепихнулись – этого вполне достаточно. То есть не вполне, а более чем, поправилась Людивина. С Дамом она больше не увидится. Зачем ей это живое напоминание о собственных ошибках и провалах? Ни к чему оно.

Людивина осторожно прикрыла дверь, стараясь не хлопнуть. Спускаться в метро не понадобилось, – оказалось, Дам с тату живет в десяти минутах ходьбы от ее дома.

Вот ведь идиотка! Не могла найти кого-нибудь на другом конце Парижа?

Впрочем, Людивина не была уверена, что узнает этого парня, если они случайно столкнутся на улице. И он наверняка тоже ее не вспомнит.

От теплого воздуха в голове немного прояснилось, но злое весеннее солнце так било в глаза, что пришлось надеть темные очки. Светлые локоны заплясали над толстой оправой. В таком виде она походила на миленькую дурочку, едва протрезвевшую гламурную девицу, которая воскресным вечером позволила себя охмурить прекрасному незнакомцу. Гадость. Жалкая карикатура. Людивина ненавидела себя в такие моменты.

Дома она сбросила босоножки и сразу направилась в ванную, к аптечке. Выпила таблетку пронталгина, потом включила на кухне чайник. Хотелось чаю, в горле пересохло, во рту застоялся привкус пива и текилы. Под душем сразу полегчало – вода смыла прогорклые ночные запахи секса, ее и чужого пота, и она долго стояла, очищая от скверны свои феромоны. Затем добрела до гостиной и опустилась на диван со второй чашкой «Инглиш брэкфаст» в руке.

Теперь, когда в синем небе сияло солнце, на улицы вернулась цивилизация, а Людивина ощутила жизнь вокруг, слушая умиротворяющие звуки где-то вдали, она с тревогой вспоминала свои недавние поступки. Вчера ей не удалось взять себя в руки, успокоиться, обуздать свои опасные порывы, действовать как разумная взрослая женщина. Нет, она просто камнем ушла на дно.

Поднявшись с дивана, Людивина вернулась на кухню и остановилась перед календарем пожарных Парижа. Маркером зачеркнула цифру 2 и рядом нарисовала 3.

3/5.

Три из пяти.

Людивина позволяла себе пять загулов в год. Пять раз срывала предохранительный клапан. Такое количество казалось ей приемлемым для того, чтобы продолжать достойное существование, не впадая в крайности. За неимением лучшего приходилось упорядочивать зло математическими методами.

Уже три, а сейчас только май. Год будет долгим.

Прошлый год она пережила без эксцессов – а сейчас-то в чем дело? Прошло уже полтора года со дня смерти Алексиса и резни в Валь-Сегонде[5]. Самый тяжелый период позади, так почему же она сорвалась именно теперь?

Когда я в последний раз приносила цветы на его могилу?

Людивина тряхнула головой. Нужно было найти себе оправдание.

Она снова посмотрела на календарь.

3/5.

Похоже на формулу ее душевного здоровья. Или на уравнение силы сопротивления безумию. Говноотстойник заполнен на три пятых, пора задуматься о том, куда все это слить. И как.

Она возобновила занятия боевыми искусствами – джиу-джитсу, крав-мага[6], – посвящала тренировкам несколько вечеров в неделю, чтобы выпустить пар. Еще ходила в стрелковый клуб, хотела превратить себя в совершенную боевую машину, неуязвимую, не ведающую сомнений. Но всего этого оказалось мало. С самого начала ей было ясно: доводить себя до физического и умственного изнеможения – это не терапия, а способ ненадолго снять симптомы.

Надо поработать. Уйти в расследования с головой, и станет легче.

Людивина забросила маркер на холодильник.

Все полтора года она изучала психологию самых извращенных убийц. Читала книги, слушала публичные лекции, ходила на вечерние курсы, чтобы понять, с чем имеет дело. Все выяснить, чтобы успокоиться. В свое время ей попадались жуткие экземпляры, и, чтобы избавиться от их призраков, она решила препарировать души. Сделать вскрытие, чтобы унять свои тревоги, рассеять кошмары, посмотреть научным, медицинским взглядом на этот почти детский страх перед чудовищами. Справиться с чувствами, подавить неврозы и преобразовать энергию ужаса в чистое знание. От эмоционального восприятия перейти к сухой аналитике.

Но эмоции часто брали верх, они выскакивали как черт из табакерки, требовали выкрутасов, желаний, впечатлений. Нельзя взять и задушить в себе то, что делает тебя живым. Так гораздо лучше, но слишком уж больно.

Наставник говорил: чтобы понять демонов этого мира, нужно изучить темную сторону, на которой они живут. А путешествия на ту сторону не обходятся без риска.

На журнальном столике в гостиной запел и завибрировал мобильный телефон. Звонил Сеньон, ее напарник.

– Птичка моя, у нас сегодня полевые стрельбы, – сразу обрадовал он.

– Что случилось?

– Ночью ожидается гоу-фаст[7], бригада по борьбе с наркотиками перехватила инфу на прослушке. Контртеррористы[8] загружены под завязку, они не могут отреагировать так быстро, а полковник не хочет лишить нас заслуженных лавров, так что мы все участвуем. Рандеву в двадцать ноль-ноль на летучке.

А дела-то налаживаются, подумала Людивина.

Помощь бригаде по борьбе с наркотиками не относилась к числу любимых занятий Людивины, но оперативная работа сейчас отнюдь не повредит. И потом, нужно взглянуть правде в глаза: расследования вроде дела Герта Брюссена и Маркуса Локара случаются раз в столетие. Это было фантастическое дело, рядом с ним раскрытие убийства кажется банальным. Но жизнь-то продолжается, надо находить интерес в мелочах, в рутине и повседневности. А уж это она умеет, что доказывала не раз. Стоит ей сосредоточиться на каком-нибудь деле, оно становится главным в жизни, и тогда она вгрызается в него яростнее, чем голодный питбуль в кость.

Гоу-фаст, значит. В таком она еще не участвовала, для нее это будет премьера. Сотрудники отдела расследований парижской жандармерии часто рассказывали, как среди ночи машины несутся на запредельной скорости, чтобы поскорее проскочить трассу. Одна впереди, с разведчиками, которые следят, нет ли фликов, вторая, с грузом, в нескольких километрах позади. Обе выжимают двести с лишним километров в час. Перехват таких наркокурьеров – сложнейшая операция, которую надо проводить с хирургической точностью, без права на ошибку. По-другому на таких скоростях нельзя.

Это будет отличный опыт. И возможность хорошенько прочистить мозги.

Людивина растянулась на диване, прислушиваясь к глухой боли в висках.

У нее еще полдня на то, чтобы прийти в себя.

Более чем достаточно.

2

Конусы света стремительно скользили по дорожному полотну, вычерчивая желтую линию – санитарный кордон, отделяющий эту скоростную зону от тьмы. Огоньки задних фар смазывались влево, рассеянные скоростью.

Три матово-черных «Порше Кайен GTS» парижской жандармерии, почти неразличимые даже в пятнах фонарей, двигались по трассе А1, готовые без усилий нагнать цель. Все три автомобиля были конфискованы у наркоторговцев и в соответствии с недавним законом переданы силовым структурам для того, чтобы те могли бить врага его же оружием.

Людивина оттянула ворот бронежилета с белой надписью «Жандармерия» на животе и спине – он давил на грудь. Пошевелила пальцами в новеньких ботинках «гортекс», которые специально надела из-за их надежного сцепления с асфальтом. Вместе с ней в «кайене» находились еще трое в таких же жилетах и тоже с табельными пистолетами. Помповые ружья лежали в багажнике. Все ее напарники были из бригады по борьбе с наркотиками парижского отдела расследований. Полковник сидел в первом «кайене», Сеньон – в замыкающем.

Летучка была, как и полагается, короткой и ясной. Из перехваченных телефонных переговоров стало известно, что ночью ожидается переброска большой партии наркотиков из Лилля. Три месяца слежки, и вот подвернулся шанс арестовать максимальное число бандитов за несколько часов. Это крупная рыба, сказал полковник. Цель – взять их на месте преступления, чтобы сразу засадить за решетку. Остальных членов наркосети арестуют по квартирам завтра в шесть утра.

Вопреки тому, что думала Людивина, гоу-фасты редко проходили на рискованной скорости. Бандиты перевозили товар на мощных автомобилях, способных в критических ситуациях выдать максимум и оторваться от полицейских или конкурентов в засаде, но большую часть пути они ехали как обычно, чтобы не привлекать внимания, с разведчиком впереди. Полковник все объяснил подробно. Во время полицейских операций разведчика часто пропускали, чтобы не спугнуть подельников в автомобиле с наркотиками. Потом его перехватывали полицейские на мотоциклах или арестовывали на следующий день дома. Но на этот раз команде Людивины было поручено остановить разведчика, и в помощь им дали двух мотоциклистов из отдела расследований. То есть Людивина не участвовала в главных событиях, и ее это нервировало.

– Где мотоциклисты? – спросила она.

– В сторонке, отсюда их не видно. Появятся по нашему требованию, – отозвался Ив с переднего пассажирского сиденья. – Еще четыре наши машины ждут у пункта оплаты за проезд. Обдерем клиентов до нитки.

Ив служил в бригаде по борьбе с наркотиками. Щедрая россыпь веснушек, глубокие морщины в уголках глаз, жесткие черные волосы, прошитые сединой, больше всего заметной в короткой бородке, и пристальный взгляд, темный, темнее самой крепкой робусты.

Рация на коленях Ива затрещала, и донесся голос полковника:

– Они проехали перекресток с А29, срочно занимаем позиции.

Три «кайена» одновременно прибавили скорость. Восьмицилиндровые двигатели взревели, когда машины стремительно понеслись по асфальту.

Рация опять принялась потрескивать.

– Ив, отделитесь от группы на ближайшем съезде, готовьтесь к перехвату разведчика.

– Понял.

Их автомобиль промчался несколько километров, свернул на пандус и проехал по мосту над четырехполосным шоссе. У съезда на встречную полосу ждали двое мотожандармов. Ив вышел переговорить с ними и вскоре вернулся на место.

– Теперь слушаем шоу по рации и готовимся выйти на сцену по сигналу, – сказал он сухо.

Не прошло и десяти минут, как полковник сообщил о том, что они заняли позиции на пункте оплаты. Ив сделал знак Арно, водителю, тот кивнул и открыл багажник с ружьями. Одно он протянул Иву, второе – Людивине.

– Знаешь, как с этим обращаться?

– Я предпочитаю свой девятимиллиметровый, – сказала она, хлопнув себя по бедру. К поясу джинсов была пристегнута кобура с «зиг-зауэром». – Точность и скорострельность.

Арно одобрительно качнул головой, бритой под ноль, чтобы скрыть раннюю лысину, и передал оружие третьему пассажиру. Франк, подхватив «помпу», проверил, что она заряжена красным патроном.

– Разведчик миновал нашу позицию. Повторяю: разведчик прошел мимо нас. Ив, как слышно?

– Слышу вас отлично.

– Подтверждаю: серый «фольксваген-туарег» с тонированными стеклами.

– Номер не поменялся?

– Не поменялся. Доберется до вас через десять минут, будьте наготове. Но не трогайте его, пока мы не возьмем машину с грузом!

– Вас понял.

Арно посигналил фарами мотоциклистам. Один из них взял бинокль, спустился к подножию моста и, укрывшись за кустами, принялся ждать машину.

Людивина чувствовала, как нарастает напряжение. Сердце с каждой минутой ускоряло ритм, приводя тело в тонус. Все дело в подготовке, повторяла она себе. Быть готовой к нужному моменту – значит действовать безошибочно. Не дать воли эмоциям, сконцентрироваться на целях, обстоятельствах, окружающей обстановке, проанализировать все данные и действовать адекватно, как перед атакой в боевых искусствах.

В уютной тишине «кайена», окутанного ночной темнотой, глядя на гипнотизирующий поток машин внизу на автостраде, было проще задремать, чем подготовиться к молниеносному задержанию. Даже не верилось, что с минуты на минуту все придет в бешеное движение. Но Людивина знала, что так и будет. Резкий старт, мигалки, они выскочат из «кайена», направят оружие на «туарег», выкрикнут предупреждение, наденут наручники на сжатые кулаки, дождутся коллег, чтобы передать им задержанных… Стремительно и безрадостно, потому что главную работу выполнят другие – на предыдущем этапе, у пункта оплаты проезда.

По кабине вдруг раскатился голос полковника:

– Цель приближается! Они проехали последний мост! Всем группам готовность номер один!

Через две минуты он уже кричал:

– Они здесь! Черный внедорожник в левом ряду! Go! Go-go-go-go-go![9] Берем их! Берем!

Три минуты ожидания. Нескончаемые три минуты. Тишина, наполненная сотней вопросов. Предположений. Тревог.

И наконец долгожданное избавление:

– Мы их взяли. Вся компания на асфальте в браслетах.

Всеобщий вздох облегчения в «кайене». Но надо думать о собственной миссии. Их задание еще не выполнено.

– Даже не сопротивлялись. Не волки, а жалкие бараны. Ив, берите разведчика.

– Принято, начинаем.

Жандарм с биноклем выскочил из укрытия. Поравнявшись с «кайеном», он махнул в сторону автострады, прыгнул на мотоцикл и рванул с места. Они с напарником понеслись вниз по пандусу, полосуя ночь светом мигалок.

Мотор взревел, и «порше-кайен» стартовал так, что всех вжало в спинки сидений.

Слева появился серый «туарег», и мотожандармы с идеальной синхронностью взяли его в тиски с двух сторон. Картинка словно застыла секунд на пятнадцать – «туарег» ехал прямо, даже не сбросив скорость, хотя мотоциклисты знаками велели перестроиться в правый ряд. И вдруг его кузов просел от резкого ускорения.

– Суки! – взревел Арно за рулем «кайена». – Уходят!

– За ними! – приказал Ив.

Восьмицилиндровый двигатель мощно загудел, «кайен» рванул в погоню за беглецами. Один из мотожандармов обогнал «туарег», чтобы вынудить водителя притормозить, но разведчик не сбросил скорость, заставив мотоциклиста тоже прибавить газу, чтобы не попасть под колеса.

– Машина уходит, мы у нее на хвосте, – сообщил Ив по рации.

– Если поток станет плотнее, прекратить преследование! Ясно? Мне тут глупости не нужны. Ничего страшного, потом в городе их возьмем.

Людивина, вцепившись в дверную ручку, бросила взгляд на дорогу – в этот поздний час автомобилей было мало.

– Да что у них под капотом? Гонят как сумасшедшие! – обеспокоенно сказал Арно. – Там не обычный двигатель. Похоже, его прокачали.

– Нельзя их упустить! Обходи справа, – велел Ив водителю.

Все 420 лошадиных сил «кайена» поднатужились, и стрелка спидометра весело скакнула за отметку 250 километров в час. Мотожандармы поотстали, не решившись соперничать с мощными внедорожниками, оснащенными турбонагнетателями.

– Нас облапошили, – объявил вдруг полковник. – Груза во второй машине нет.

Ив, который тоже держался за дверь, второй рукой поднес рацию ко рту:

– Вы уверены? Хорошо искали?

– Разумеется. Даже собака кинологов ничего не унюхала.

Арно, сжимая руль, озадачился:

– Если во второй тачке пусто, тогда почему эти дебилы от нас удирают? Это же глу…

Ив вслед за коллегой догадался, что происходит, и ткнул рацией в сторону «туарега»:

– Товар там! Они поменяли машины местами!

«Порше-кайен» со свистом рассекал ночную тьму, его мощности вполне хватило, чтобы нагнать беглецов. Арно поравнялся с ними, а Франк, сидевший сзади, направил дуло ружья на окна «туарега». Кортеж замыкали мотожандармы – они создавали зону безопасности, заставляя немногочисленные легковушки и грузовики держаться подальше.

– Сейчас мы их сделаем! – возбужденно воскликнул Арно. – Сделаем!

Он переключился еще на одну передачу, и мотор взревел. В один миг они обогнали разведчика и помчались впереди, виляя из стороны в сторону, – давали понять, что бежать некуда.

Под конвоем жандармского автомобиля «туарег» плавно сбросил скорость, и они медленно съехали на аварийную полосу. Тут подтянулись и оба мотоциклиста.

Едва «кайен» затормозил, трое жандармов выскочили наружу, оставив Арно на посту за рулем. Дула ружей нацелились на лобовое стекло «туарега», мигалки мотоциклов отражались в кузове синеватыми отблесками. Мимо, даже не снижая скорости, проезжали грузовики.

– Жандармерия! Глушите мотор! – крикнул Ив, обращаясь к водителю «туарега».

Но шум трассы перекрыл его голос, а сквозь тонированные стекла нельзя было различить, что происходит внутри.

Людивина отошла в сторону и прислонилась к ограждению, чтобы свет фар не бил в лицо. Ствол ее «зиг-зауэра» смотрел туда, где в «туареге» должно было находиться переднее пассажирское кресло. При малейшей провокации она готова была нажать на курок. На кону стояла их жизнь. Реагировать нужно было мгновенно, без колебаний, так чтобы никто из своих не попал под пули бандитов.

Спокойно, Лулу, приказала она себе.

Не хватало еще потерять самообладание в ответ на выхлоп какой-нибудь проезжающей машины.

– Глушите мотор! – повторил Ив, указав стволом ружья на капот. – И выходите! Медленно!

Но пассажиры «туарега» не подавали признаков жизни. Похоже, колебались.

Просчитывают варианты? А какие у них могут быть варианты? Скверно. Очень скверно.

Людивина крепче сжала оружие. Если придется открыть огонь, она выстрелит мгновенно и с предельной точностью. Но открыть огонь жандарм имеет право, только если преследуемый сделает это первым. А в таких условиях все может закончиться бойней. Ситуация действительно скверная. Очень. Они не подготовлены к такому захвату, их для этого слишком мало.

Ведь предполагалось, что это машина-разведчик, мать вашу!

Мотоциклисты не шевелились. Оба целились в багажник «туарега», почти в трех жандармов.

В случае паники мы просто перестреляем друг друга!

Людивина осторожно перешагнула через ограждение, чтобы отойти в сторону еще на метр, и медленно двинулась вперед, не отрывая взгляда от лобового стекла «туарега». Она возьмет на себя того, кто первым откроет дверцу с ее стороны.

Мотор «туарега» вдруг заглох, и напряжение немного спало. Это был уже первый признак капитуляции.

– Выходите! – рявкнул Ив. – Без резких движений!

Дверца со стороны Людивины начала открываться, и та сразу крикнула:

– Руки на затылок!

На асфальт ступила одна нога в массивной белой кроссовке и мешковатой джинсовой штанине. Потом бандит показался целиком, подняв руки над ежиком волос. Людивина заметила, что то же самое происходит со стороны водительского сиденья, услышала, как Франк выкрикивает приказы, пытаясь перекрыть оглушительный рев грузовиков, несущихся мимо.

Мужчине, стоявшему перед Людивиной, было лет тридцать. Худощавый, в черной куртке-бомбере с белыми рукавами. Пристальные ярко-голубые глаза, ледяные, бесстрашные. Впалые щеки, мрачный вид. Да уж, не ангел. Совсем наоборот. Во взгляде читалась жутковатая холодность, тяжелая ненависть. Явно не пригородная шпана, которая выпендривается перед своей бандой. Этот человек представлял собой серьезную угрозу. Такие способны на все, они идут до конца. Если понадобится, в одиночку. Людивина не сомневалась, что при других обстоятельствах он, не колеблясь ни секунды, разрядил бы в нее пушку, чтобы сбежать.

– Отойди от машины! – приказала она. – Руки на затылке!

Один из мотожандармов бросился ей на подмогу, и, когда он оказался рядом, Людивина, отнюдь не трусиха, почувствовала облегчение. Пока задержанный был на мушке у ее коллеги, она убрала «зиг-зауэр» в кобуру и достала наручники.

– Повернись. На колени. Ну! Живо!

Мужчина полоснул по ней ледяным взглядом, и уголки его губ дрогнули в презрительной усмешке, прежде чем он подчинился.

Защелкнув браслет на правом запястье, Людивина заломила ему руку за спину, чтобы обездвижить. Надев второй браслет, знаком велела мотожандарму присматривать за арестованным, а сама огляделась, оценивая расклад.

Водитель тоже был в наручниках, его охранял Франк. Ив осторожно открыл багажник «туарега». Людивина встала поодаль, держа руку на кобуре, готовая в любой миг выхватить пистолет. Фары мотоциклов осветили нутро «туарега».

Пусто. Ни контейнера, ни спортивной сумки – ничего такого, в чем можно перевозить наркотики.

– Вот дерьмо, – буркнул Ив.

– И какого черта они тогда удирали? – подумала вслух Людивина. – Может, сами под кайфом?

Ее внимание привлекло движение с правого бока машины. Вдруг задняя дверца распахнулась. Оттуда выскочила тень и перемахнула через ограждение.

– Эй! – заорала Людивина, бросаясь в погоню.

Темная фигура мчалась вверх по склону, поросшему травой. В руке у беглеца была спортивная сумка. Людивина слышала, как Ив выкрикнул ее имя, но не стала терять время – бандит и не думал останавливаться, а верхушки деревьев, которые маячили над склоном, не предвещали ничего хорошего. Если ему удастся добраться до леса, найти его там среди ночи будет невозможно.

Людивина старалась как можно быстрее подняться по склону, вонзая мыски ботинок в рыхлую землю, чтобы не поскользнуться. Беглец не реагировал на ее требования остановиться – знал, что никто не решится стрелять ему в спину. Людивина, как хорошая спортсменка, набирала скорость, стараясь дышать размеренно. Она уже наловчилась удерживать равновесие и огибать кусты, но мысленно проклинала свои «гортексы», которые тормозили в траве хуже, чем кроссовки. И все же она неуклонно сокращала дистанцию – человек впереди бежал кое-как, ему мешала сумка в руке.

Там дурь! Он удирает с товаром!

Деревья на вершине откоса становились все выше, темная стена леса раскачивалась на ночном ветру. Людивина собрала все силы и прибавила скорости. Мышцы бедер сокращались при каждом шаге, ягодицы по очереди напрягались, икры были крепче стали. Она поднималась по склону быстрее, чем бандит. Его темный силуэт маячил уже в нескольких метрах, паника и тяжелая сумка мешали ему сосредоточиться.

Людивина же дышала ровно и двигалась размеренно. Разогретые мышцы несли ее к цели. Она уже почти могла дотянуться до беглеца.

Почувствовав спиной, что преследовательница совсем близко, мужчина резко развернулся, чтобы нанести ей прямой удар в челюсть. Людивина увидела черное лицо с огромными белками глаз и приближающийся кулак. Она прикрыла голову предплечьем и с разбегу намеренно врезалась в беглеца, сбив его с ног. Оба упали и откатились в разные стороны. Людивина вскочила и снова увидела кулак, летящий к ней. От бедра шагнула назад, открытой ладонью оттолкнула кулак противника и ударила его локтем. Рассчитать удар она не успела – локоть задел бандита по лбу, он схватил ее за ворот бронежилета и швырнул на землю. Людивина упала навзничь. Теперь можно было рассмотреть врага: это был здоровенный парень с лицом чернее ночи и таким же решительным видом, как у подельника из «туарега». Он хотел пнуть ее, но Людивина откатилась, и кроссовка лишь скользнула по бронежилету. Одним прыжком она оказалась на ногах, пытаясь дышать ровнее, чтобы гипервентиляция не лишила ее способности ясно соображать.

– Убью, сука, – процедил сквозь зубы беглец, доставая из кармана нож со стопором.

Он задыхается, отметила про себя Людивина в тот момент, когда парень бросился на нее, выставив вперед лезвие.

Шаг от бедра, чтобы уклониться. Удар ладонью в предплечье, чтобы отвести оружие. Шаг назад, чтобы восстановить равновесие. Мощный удар с разворота коленом в поясницу. Сжать кулак, прицелиться в челюсть, выкинуть руку вперед, словно отпустить натянутую резинку, короткий, идеально точный удар. Прямое попадание. И сразу второй рукой удар в лицо. Напоследок – тычок в шею. Заметить, что рука с ножом в пределах досягаемости, ухватить запястье, зажать, как в тисках, крутануть в сторону, противоположную естественному сгибу, провернуть. Хруст. Крик. Удар ступней под колено, резкий, жесткий, чтобы заставить ногу противника согнуться. Добыча падает на колени. Заломить руку за спину. Он упирается. Поднять ногу и врезать коленом по скуле. Не разжимать хватку на запястье, хотя его тело заваливается на бок. Схватить за ворот другой рукой. Заломить локоть сильнее и обездвижить. Грубо толкнуть вперед, уложить ничком, впечатать морду в грязь, коленом придавить позвоночник. Упереться в землю второй ногой, чтобы сохранить равновесие…

Преследуемый обезврежен и стонет.

Людивина наносила удары, не задаваясь вопросами. Как робот. Сейчас она заметила, что плечо парня выглядит странно – сустав был вывихнут, и он вскрикивал каждый раз, когда Людивина сильнее сжимала руку, заломленную за спину. Она достала вторую пару наручников и защелкнула их. Теперь уже никуда не денется.

Она встала, стараясь восстановить дыхание.

Все произошло очень быстро. Людивина поискала в траве сумку.

Ив поднимался по склону, выкрикивая ее имя. Людивина помахала ему, обозначая свое местоположение. Фары «кайена» в синем сиянии мигалок мотоциклов казались бесконечно далекими.

Сумка валялась совсем рядом.

Только бы там оказалась дурь. Если я переломала этому чуваку кости ни за что, проблем не оберешься…

Людивина подняла сумку и удивилась ее весу.

Килограммов десять. Надеюсь, в ней порошок. Если так, это будет большой улов. Просто огромный.

Она расстегнула молнию и откинула клапан.

Внутри были пластиковые пакеты, но слишком большие для упаковки наркотиков, и содержимое их было темнее. Янтарного цвета. Людивина пошарила в сумке рукой – дюжина пакетов, не меньше, и все довольно крупные и тяжелые. Достала один, размером с небольшой постер, и с первого взгляда не поняла, что в нем такое. Нечто с неровными краями и темной каймой.

Убедившись, что пленник по-прежнему постанывает на земле, она достала из кармана фонарик.

Белесый луч высветил синеватое изображение рыбы на бледно-оранжевом фоне, а по краю шла полоса цвета засохшей крови.

Похоже на…

Татуировка. Это была татуировка в окружении родинок и веснушек. В пакете лежал кусок человеческой кожи. Судя по размеру, со спины.

Людивина болезненно сглотнула.

Наклонилась, чтобы лучше рассмотреть содержимое сумки.

Во всех пакетах был один и тот же товар.

Фрагменты человеческой кожи. В основном белой.

Достав пакетик потоньше, Людивина в этом уже не сомневалась.

Человеческое лицо – обезображенное, плоское, со складкой на месте носа и небольшими утолщениями вместо губ. Под кожей ничего не было.

Маска смотрела на нее пустыми глазницами.

3

Парижский Институт судебно-медицинской экспертизы походил на небольшую крепость девятнадцатого века. Первый ярус, коричневый, почти черный, наполовину врытый в землю и окнами выходивший на Сену, был отведен под гигантские холодильники и прозекторские, соединенные сетью неуютных коридоров с плохой вентиляцией. Выше находился второй ярус – красная кирпичная кладка, продырявленная высокими окнами, а над ним, на крыше, из белых строительных блоков был собран третий, с кабинетами и лабораториями. Все это было построено для того, чтобы стать хранилищем страшных тайн. Смерть разложила повсюду свои секреты – во вскрытых грудных клетках, черепных коробках, распиленных дуговой пилой, в рассеченном скальпелями эпидермисе, в телесных жидкостях и внутренностях, поблескивающих под бесстыдным светом хирургических ламп. Они хранили горькую истину: смерть лишает индивидуальности тех, к кому прикасается, трансформирует их в объекты, превращает в предметы. Плоть становится мясом, имена – порядковыми номерами, раны – уликами, тела – скелетами, люди – воспоминаниями. Человек растворяется в небытии, от него остается призрак, которого удерживает от исчезновения лишь наша память. Здесь больше, чем где-либо, эта зловещая алхимия бросалась в глаза, денно и нощно, без передышки.

Людивина и Сеньон стояли в холодном помещении первого яруса с глухими облезшими стенами. Было раннее утро, Сеньон держал в руке стакан с кофе из «Старбакса», который так и не поднес к губам с тех пор, как они вошли в здание. Его черная кожа будто впитала неоновый свет. На фоне внушительного мускулистого коллеги Людивина казалась хрупкой, почти несуществующей. Они были при исполнении, но, как и большинство сотрудников парижского отдела расследований национальной жандармерии, чаще работали в гражданском. Сегодня Сеньон был в серой толстовке с капюшоном и спортивных штанах, а Людивина – в джинсах и бледно-розовом мохеровом свитере. Они походили на случайных посетителей, на туристов, заблудившихся среди тел, накрытых простынями.

На столах из нержавейки были аккуратно разложены куски кожи, изъятые несколько часов назад. Гладкая поверхность отражала холодный яркий свет. Все вместе это напоминало причудливый тошнотворный пазл. В сумке наркоторговцев нашлось четырнадцать фрагментов. Самые маленькие представляли собой лица. Три плоские нелепые маски с опущенными веками и приоткрытыми ртами, без волос и ушей, пародии на человеческий облик. Самые большие куски кожи были срезаны со спин и животов; в последних были дырки на месте сосков и складки у пупка. Мужчина и две женщины, судя по двум отвисшим карманам вместо груди.

– После анализа ДНК мы будем точно знать, сколько тут человек, – сказал судмедэксперт с черной бородкой. – Но на первый взгляд, судя по стыкам этих фрагментов и цвету кожи, их трое. Это мое предварительное мнение, не принимайте его за официальное заключение, но, думаю, оно подтвердится. Вряд ли тут стоит ожидать сюрпризов.

– Здесь кожа со всех участков тела? – спросила Людивина.

– Нет, но почти. Не хватает нескольких фрагментов с шеи, рук, гениталий, колен и ступней – в общем, всего того, что трудно срезать. И еще отсутствуют скальпы.

– Это профессиональная работа?

– По крайней мере, очень аккуратная. Тут не надо быть хирургом. Человек без особых навыков, если он не брезглив и у него есть время, может не спеша снять весь эпидермис. Здесь много следов лезвия – либо скальпеля, либо бритвы. Кто-то действовал методично, небольшими надрезами. Не то чтобы ювелирная работа, но он старался срезать кожу как можно ровнее и крупными кусками. В общем, получилось недурно.

– Недурно? – переспросил Сеньон, поморщившись.

– Да. То есть я хочу сказать, что работа проделана тщательно, – с некоторой неловкостью поправился судмедэксперт. – Кроме того, вся кожа гладко выбрита и натерта чем-то вроде воска. Узнаем точнее, когда получим результаты химического анализа. Думаю, это было сделано для того, чтобы остановить размножение бактерий.

– То есть кожу хотели сохранить? – догадался Сеньон.

Судмедэксперт кивнул.

– А наркотиков вы в этих пакетах не нашли? – спросила Людивина. – Сумку мы изъяли у драгдилеров, должна же быть причина, по которой она у них оказалась.

– Мне так и сказали, когда ее привезли, только я ничего похожего не обнаружил. Мы даже просветили кожу рентгеном, но это опять же ничего не дало. Еще я взял пробы и провел тесты на самые распространенные виды наркотических веществ – ни одной положительной реакции.

– А сколько времени займет анализ ДНК?

– Честно говоря, я собирался заняться этим сегодня утром, но потом сюда начали свозить трупы, так что ваше дело пришлось отложить.

– Какие трупы? – удивилась Людивина.

– Нам на экспертизу передали останки некоторых погибших во время бойни в скоростном поезде.

Людивина повернулась к Сеньону и, нахмурившись, воззрилась на него.

– Что? – удивился он в свою очередь. – Ты разве не в курсе насчет вчерашней мясорубки? С луны свалилась? Об этом трубят в новостях по всем каналам!

– Я два дня не включала телевизор. Так что это было? Террористическая атака? – недоверчиво спросила Людивина.

– Нет, двое подростков.

– Много жертв?

– Пятьдесят три погибших и два десятка раненых, многие в тяжелом состоянии.

– Ох черт…

– Вот именно.

– В общем, нас завалили останками по самое некуда, простите за выражение, – снова заговорил судмедэксперт. – И сами понимаете, при таком пристальном внимании журналистов и политиков это дело будет приоритетным как минимум неделю, а то и месяц. Все остальные задвигаем на второй план, хотя останки разделили между нашим институтом, клиникой в Гарше и другими.

Жандармы с неодобрением смотрели на судмедэксперта. Узкая бородка и маленькие, близко посаженные глазки делали его похожим на куницу.

– Ладно, – вздохнула Людивина. – А на этой коже, кроме татуировок и воска, есть что-нибудь особенное?

– Ни шрамов, ни пирсинга. Но…

– Есть что-то другое?

Судмедэксперт поскреб бородку и подошел к столу с кусками эпидермиса.

– Видите метку? – Он указал на небольшой участок кожи в самом низу фрагмента, соответствовавшего бедру.

– И что это? – спросила Людивина, тоже наклонившись над столом.

Судмедэксперт протянул ей лупу, и она увидела круглую отметину… Смайлик. Такими рожицами пестрят тексты в интернете и мессенджерах.

– Это то, о чем я думаю?..

– Посмотрите внимательнее на правый глаз, – сказал судмедэксперт.

Людивина пригляделась – правый глаз смайлика был явно меньше, чем левый, и похож на черточку…

– Он подмигивает!

– Такой логотип есть на каждом фрагменте кожи, всегда справа внизу.

– Их нанесли после смерти, я полагаю?

– Этого пока не могу сказать. Но если вас интересует мое мнение, я сомневаюсь, что жертвы разрисовали себя смайликами при жизни. Тип, который их освежевал, поставил клеймо, чтобы идентифицировать фрагменты.

– Как на животных, – подытожил Сеньон.

– Или как печать на товарах в супермаркете, – добавил судмедэксперт. – Своего рода знак качества…

Жандармы уставились на него, но он лишь пожал плечами.

Людивина и Сеньон шагали к своей машине под гомон просыпающегося Парижа и грохот наземного метро.

– Значит, мы имеем дело с извращенцем, – констатировал здоровяк.

– Ты о добром докторе или о свежевателе?

Сеньон хмыкнул:

– А ты со мной не согласна?

– Это явно не в стиле наркоторговцев, у нас тут не мексиканский картель. Никогда не слышала, чтобы во Франции драгдилеры сдирали кожу с конкурентов. Это и смущает. Так методично расфасовать…

– И позаботиться о том, чтобы ее сохранить, – подхватил Сеньон. – Что за бредовая идея?

– Они перевозили эту сумку в точности так, как переправляли партии наркотиков, – продолжала Людивина. – И один из них пытался сбежать вместе с ней. Товар явно важный. Не понимаю пока, в чем дело, но что-то тут не так.

У нее в кармане завибрировал мобильник.

– Слушаю, полковник.

– Что-нибудь выяснили у судмедэксперта, Ванкер?

– Он ждет результатов анализов ДНК, но, предположительно, у нас три жертвы.

– Есть вероятность, что они живы?

Людивина замедлила шаг.

– Э-э… признаться, мне не пришло в голову об этом спросить… По-моему, такое просто невозможно – с них ведь срезали шестьдесят девять процентов кожи!

– Ванкер, мне нужно точно знать, дело срочное или нет. Мы ищем троих освежеванных заживо бедолаг, которые ждут помощи, корчась от боли где-нибудь в подвале, или три трупа?

– Я склоняюсь ко второму варианту. Никто не мог выжить при таких обстоятельствах.

– Мне нужен документ, подписанный рукой судмедэксперта. Не хочу оказаться по уши в дерьме, если выяснится, что кто-то из них прожил какое-то время, а мы ничего не сделали.

– Увы, это вряд ли, но документ я раздобуду. Задержанные уже дали показания?

– Нет. Сидят, как манекены, молчат.

– Полковник, я хочу, чтобы это расследование поручили мне.

– Всему свое время, Ванкер.

– Если у нас три трупа, расследуем мы, а не бригада по борьбе с наркотиками. Хочу взять это дело.

– Дайте сначала самому разобраться, потом обсудим.

– Не люблю ломиться в закрытую дверь, но лучше меня нет никого, и вы об этом знаете. Я живу ради таких дел.

– Да вы ж не просто в дверь ломитесь, вы стены сносите…

– Убийства такого рода – моя специализация.

– Ванкер…

– Да, полковник?

– Как вы меня достали своей одержимостью.

Шеф повесил трубку.

А Людивина обиделась. Она не считала себя одержимой, зачем преувеличивать? Ну да, подготовилась, изучила тему, это же естественно после того, что ей пришлось пережить при работе над делом Брюссена и Локара. Она видела, как погибают ее коллеги, некоторые умерли у нее на руках. Она преследовала убийц, психопатов, попадала в самые жуткие ситуации. Разумеется, у нее появился пристальный интерес, осознанное желание лучше понять психологию убийц, прежде всего садистов. Да, она охотно признает: за прошедшие полтора года прочитала все, что написано по этому вопросу, ходила на курсы и совершенствовала свои навыки под руководством первоклассного криминолога. Но делать из этого вывод, что она…

Ладно, допустим, я одержимая. Ну и что? Вполне объяснимо, нет?

Полтора года она делала все, чтобы заполучить самые гнусные дела, и в каждом расследовании проявила себя как способный и хладнокровный детектив высочайшего уровня. Хотя все эти дела казались ей почти банальными.

Да, может, она и одержимая.

Но это лишь добавляет ей компетентности. И весьма ощутимо.

4

Новостные телеканалы непрерывно крутили одни и те же кадры. Вид с воздуха: серый скоростной поезд стоит за городом среди светлых полей. Длинная стальная полоса, окаймленная пушистым золотом, по которому идут волны на ветру. В глаза бросаются темные пятна, разбросанные вдоль состава. Их десятки. Словно следы таинственного возгорания. Над каждым из них хлопочут люди в медицинских халатах. Чуть подальше, на заросшей проселочной дороге, выстроились машины «скорой помощи», полиция, пожарные, фургоны из моргов и множество автомобилей без отличительных знаков. Между ними и поездом – непрерывное движение, завораживающий балет.

Психологическое потрясение, взрыв, подумала Людивина. С насилием можно столкнуться в любой момент и при любых обстоятельствах. Вы будете разорваны в клочья, раздавлены, уничтожены – вот о чем кричат эти трупы, разбросанные по пшеничному полю.

Двое подростков сходят с ума, и уже кровью забрызгана вся цивилизация. Общественный договор нарушен, произошел этический крах, который разнес вдребезги веру в то, что казалось незыблемым. Мир и без того уже трещал по швам из-за экономического кризиса, который продолжается много лет. Но теперь, когда главная функция цивилизации – общественная безопасность – поставлена под сомнение, какой в ней смысл? Не лучше ли вооружиться и защищаться самостоятельно? Приготовиться к худшему? Или даже пойти дальше и вернуть себе то, что считаешь своим по праву, забрать то, что хочешь? Таков закон сильнейшего. Индивидуальная агрессия – первый шаг к коллективной. Достаточно раздать народу оружие и дожидаться, когда отдельные вспышки насилия наберут обороты, раскатятся эхом, сформируют внутренние течения, которые рано или поздно поднимут мощное цунами…

Сеньон пощелкал пальцами перед носом задумавшейся Людивины, возвращая ее к реальности. Они сидели в маленьком парижском кафе.

– Эй, ты где?

– Извини. О чем ты говорил?..

Здоровяк указал пальцем на экран телевизора:

– Дробовики принадлежат дяде одного из пацанов, но неизвестно, где они раздобыли винтовки.

– На черном рынке? В криминальных кварталах что угодно можно купить.

– Допустим… Куда все-таки катится мир? Двое беспроблемных пацанов вдруг начинают поливать людей свинцом… Нет, ты представляешь?

– Может, и не беспроблемных, Сеньон.

– На них ничего нет!

– Это не значит, что они чисты. Нельзя просто так войти в поезд и начать палить во все, что движется, если не было никаких предпосылок, пусть даже психологических! Подростки оказались на грани. Их моральная пружина лопнула. Значит, поизносилась, такое не может произойти в одночасье. И чтобы понять, почему они превратились в безумцев, надо изучить их повседневную жизнь.

– А пацаны, которые стреляли в американских школах, тоже были на грани?

– Конечно. У нормальных школьников, которые прижились в коллективе, общительных, дружелюбных, не сносит крышу в один момент. Такое происходит с изгоями, ржавыми шестеренками, выпавшими из отлаженного механизма.

– То есть все сводится к банальщине про несчастного заморыша, у которого родители развелись, нет друзей и плохие отметки? Он не может влиться в коллектив, его никто не любит, всем на него плевать, а потом он из мести хватает пушку и устраивает пальбу?

– Ну да, как минимум он стреляет в источник своих обид. Примерно так и происходит.

Сеньон махнул рукой, словно отбрасывая гипотезу Людивины, и откинулся на спинку диванчика, который заскрипел под его весом.

– Это слишком примитивно! У всех подростков бывает затмение мозга.

И пробормотал еще несколько слов. Людивина не разобрала их и решила, что он молится или вроде того. Они так устали, что Сеньон выпил вторую чашку кофе, прежде чем вернуться в парижский отдел расследований при въезде в коммуну Баньоле.

Напарники прошли за ограду большого серого здания, где когда-то размещались казармы. Дом был не слишком древним, чтобы казаться интересным, и не слишком новым, чтобы считаться комфортабельным. Сеньон и Людивина поднимались по ступенькам к своим кабинетам, когда на лестничной площадке их перехватил Ив. Его глаза казались темнее обычного, хотя куда уж темнее.

– Мы возвращаемся в комнату для допросов, но сначала я хочу надавить на одного из подозреваемых. По-моему, он почти созрел. Если возьмемся за него вчетвером, наверняка расколется.

Ив провел их по первому этажу в конец узкого коридора до приоткрытой стальной двери. У порога стоял Марсьяль, сотрудник отдела по борьбе с наркотиками, с таким же, как у Ива, неприметным простым лицом, испещренным морщинами, и с темными кругами под глазами. В камеры Людивина разглядела парня, который заметно нервничал. Длинные руки и ноги, прическа афро, спортивная одежда, кеды без шнурков, возраст – под тридцать. Правой ногой он отбивал истеричный ритм воображаемой песни в стиле хард-рок. Парень смотрел на Марсьяля, но, когда вошли остальные, сразу вскочил.

– Что, по расписанию бить будете? – выпалил он, не в силах скрыть испуг.

– Не, у нас не бьют, – ответил Ив. – Жозеф, ты до сих пор не сказал ничего дельного. Сейчас мы к этому вернемся, но сначала хочу напомнить тебе о семейных обязанностях. Ты же знаешь, что вам всем светит. Для тебя тюряга – дело привычное, а вот для твоего братишки… Только подумай, что с ним там будет. Он же еще пацан! Совсем котенок, хоть и пускает когти. Его просто сожрут, ты сам это отлично понимаешь.

– Я же сказал, оставьте Марвена в покое, он не при делах!

– Да ну? А сидел он с вами. И не я его туда посадил.

– У вас на него ничего нет! Тачка была чистая! Там ни хрена не нашли!

Ив поднял руку и ткнул пальцем в потолок:

– У меня наверху сорок часов прослушки телефонных переговоров твоей банды и отчеты о слежке за вашими машинами. И тачка, в которой сидел твой брат, разумеется, была приманкой. Так что не сомневайся: если я хорошенько подготовлю дело, вы все загремите за торговлю наркотой. Кроме того, я жду результатов обыска в ваших квартирах, а тебе остается только молиться, чтобы там ничего лишнего не завалялось, иначе срок подрастет.

Жозеф выругался под нос.

– Твой братишка любит трепаться по мобиле, – добавил Марсьяль.

– Но сейчас я не буду играть в злого полицейского, – продолжал Ив. – Давай так: ты по-хорошему со мной, а я по-хорошему с твоим братом. Не стану шить ему дело. Марвен стоит на учете, но, раз при нем не было наркоты, все можно уладить в его пользу. Ему уже восемнадцать, Жозеф. Если я пущу дело в ход, суд вкатит ему по полной, учитывая прошлые заслуги.

Людивина наконец поняла, что затеяли Ив и Марсьяль. Они не могли давить на подозреваемого в комнате для допросов при включенной видеокамере. Но иногда следователи, видя, что у подозреваемого сдают нервы, доводили его «до кондиции», чтобы он был готов давать показания на камеру.

– Ублюдки! Это шантаж!

– Да нет, шантаж – не наш метод. Мы предлагаем тебе побыть настоящим главой семьи, ответить за свои глупости, чтобы младший братишка не пошел по твоей кривой дорожке. Если ты заговоришь, если бросишь нам кость, мы перестанем принюхиваться к пацану, который нам, в общем-то, без надобности. Решай. Ты же понимаешь, Марвен слабак, в тюрьме его сожрут с потрохами.

Жозеф тряхнул головой:

– Сволочи гребаные… Чего решать? У меня, что ли, есть выбор?

– Тебе виднее.

Нога, отбивавшая ритм, замерла. Жозеф, на котором не было наручников, обхватил голову руками.

– Чего вам надо? – спросил он уже менее воинственно.

– Зачем вам сумка с человеческой кожей?

Нога снова застучала. Парень лихорадочно потер ладони.

Почувствовав слабину, Людивина вмешалась в разговор:

– Это вы убили людей и содрали с них кожу?

– Совсем, что ли? Кожу мы везли, да, но убийство вы на меня не повесите! Это не мы!

– А кто?

– Без понятия.

– Но сумку с кожей ты от кого-то получил, так? Или она с неба свалилась?

– Я не знаю, честно!

Ив угрожающе поднял указательный палец и сменил тон:

– Ты тут лапшу нам не вешай. Я отмажу твоего брата в обмен на информацию. А если будешь отпираться, сделка отменяется. Вы с Марвеном загремите за торговлю наркотиками, и плевать, что их не было в тачках. У меня есть записи переговоров, при обыске наверняка найдется куча бабла, подозрительные денежные переводы на ваших счетах, и я уж не говорю о человеческой коже! А если мы найдем тела, с которых эту кожу сняли, пойдете по статье за убийство. Знаешь, какой срок полагается за убийство с осквернением трупа? Или тебе подробно расписать?

Жозеф закусил нижнюю губу и скривился. Затем вдруг заговорил, опустив голову и не глядя на жандармов:

– Сумку мы взяли в Лилле. Клянусь, я не знаю, кто ее привез. Когда нужно перегнать груз, нам дают адрес, по которому надо забрать товар, и все. Забираем, там же оставляем бабло и сваливаем. Терок у нас не бывает, все на честном слове, никто не пересчитывает деньги перед носом, потому что мы этих чуваков еще ни разу не кинули! Зачем? Все в плюсе. Да и на фига кидать отморозков, которые, сука, с людей шкуру сдирают, как обертку с чупа-чупса!

– Так это у вас что, не первая доставка? – перебил Марсьяль, удивленно переглянувшись с Ивом.

– Пятая. Но до этого раза я не знал, что в сумках! Обо всем договаривались Селим и Ади, а меня с собой потащили. Если б я знал, ни за что бы в такое дерьмо не влез!

– Но ты влез по самое некуда, – отрезал Ив, пресекая поток сожалений.

– Селим, Ади и я – мы всегда заодно. С самого детства. Я не мог им отказать. Это называется «дружба», вы в курсе?

Ив вскинул бровь. Похоже, у них с подозреваемым были разные представления о дружбе.

– Что вы собирались делать с кожей? – спросил он.

– Ну, это… продать.

Ив и Марсьяль снова переглянулись, словно не поверив своим ушам. Людивина и Сеньон, стоявшие поодаль, молчали, чтобы не спугнуть разговорившегося Жозефа.

– Вы торгуете человеческой кожей? – недоверчиво уточнил Ив.

– Ха, вы хоть знаете, сколько она стоит под полом?

– Ты имеешь в виду, на черном рынке?

– Ага, в подвалах. На вес дороже, чем любая дурь. Чистое золото!

– И кто у вас покупает такой… товар?

– Да все! Колдуны неплохо платят, торговцы редкостями… Сейчас, например, тренд на чехлы для мобил из человечьей кожи. Самое оно! Круче брюликов!

Марсьяль остолбенел.

– Ты хочешь сказать, что по улице ходит шпана с мобильниками в…

– Шпана! Ходят даже мажоры в ваших богатеньких кварталах. А вы как думали? У нас приличная клиентура в городе. И русские, кстати. Эти вообще наши лучшие клиенты – обожают всякое необычное.

– И что, людей не напрягает таскать в кармане кусок трупа?

– Так они не в курсах! Думают, люди добровольно продают кожу. Понемногу отрезают. В Индии же бабы продают волосы. И живот свой продают, чтобы выносить чужого ребенка. А некоторые даже органы продают за мешок риса. Почему нельзя толкануть кожу?

– Добровольно? – уточнил Ив. – Даже лицо целиком?

– Лица – это другое дело, их можно загнать дороже всего. Один африканский колдун купил лицо, чтобы сделать маску. Отстегнул шесть косарей. Русские вообще бы удавились за такую.

Марсьяль, прислонившись спиной к двери, не сводил глаз с Жозефа. Ив размышлял, скрестив руки на груди. Он тоже был ошеломлен.

– Кто-нибудь еще, кроме вас, торгует таким товаром? – спросил он, помолчав.

– Без понятия. Но наш товар – топовый. Кожа чистая, гладкая, отличного качества, без синяков. И куски большие. Иногда попадаются клевые татухи. Клиенты любят тату – такие куски лучше всего продаются.

Парень говорил так, будто речь шла о дамских сумочках и кожаных куртках.

– Но… ты сам-то понимаешь, что это кожа… мертвых людей? – медленно произнес Ив.

– Так не я их убил! – возмутился Жозеф. – Я не при делах! Толкаю товар, вот и все! Если я жру стейк, это не значит, что я убийца коровы.

Ив провел рукой по волосам – было заметно, что он в полной растерянности.

– Кто свел вас с поставщиками? – спросил он.

– Не знаю. Говорю же, это Селим и Ади…

– Они мне ничего не скажут, – перебил Ив, теряя терпение. – В лучшем случае заявят, что ты гонишь. Хватит врать, иначе Марвену крышка.

– Эй! – опять занервничал Жозеф. – Я и так вам уже инфу слил, вы обещали, что мой брат…

– Я сдержу слово, если расскажешь все до конца!

Градус разговора подскочил, они уже орали, один громче другого. Потом в ярости уставились друг на друга. Наконец после долгого молчания Жозеф неохотно проговорил:

– Это Чудила. Он сказал, что для нас есть работа. Мол, знает в Лилле одного чувака, который будет нам поставлять уникальный товар.

– Кто такой этот Чудила? – спросила Людивина, не сдержавшись.

Жозеф покосился на нее то ли с презрением, то ли с хитрецой.

– Один тип с района, – признался он. – Не такой, как мы с вами. Стремный чувак, как с другой планеты, больной на всю голову. – Он постучал по виску. – Реально отмороженный. Поначалу мы его опасались, но потом дело пошло, даже вроде как доверять ему стали.

Ив снова взял допрос в свои руки:

– Это Чудила свел вас с преступной сетью в Лилле?

– Ну да. Только, кроме него, мы ни с кем из них не общались.

– А в чем его выгода? Он получает свою долю?

– Да.

– И где его найти, этого Чудилу?

– У нас на районе.

– В Ла-Курнёв?[10]

– Да. Но у него нет адреса, живет где придется. Псих конченый, занимается всякой мутью типа черной магии и сатанизма.

– Ну вот, Жозеф. Можешь ведь, когда хочешь, – сказал Марсьяль. – А сейчас мы поднимемся в комнату для допросов, и ты все это повторишь на видеокамеру.

Ив обернулся к Людивине и Сеньону. Те поняли без слов, что больше не нужны, и вышли. Им было чем заняться.

Заглянув в кабинет к полковнику Жиану, они доложили ему обстановку. Тот выслушал молча. Это был мужчина сорока лет, подтянутый, с армейской стрижкой и скупыми жестами. Он занял место Априкана, когда Людивина с Сеньоном вернулись из Квебека, измученные, чудом уцелевшие в той бойне, новостями о которой несколько недель пестрели все СМИ. Это было дело десятилетия, если не века. Жиан оказался крепким командиром, способным возглавить парижский отдел расследований после всего случившегося. Кусок гранита, из которого не выдавить эмоций.

– Результаты обысков? – коротко спросил он.

– Я сразу навела справки, – сказала Людивина. – С обысками еще не закончили, но уже нашли кучу денег и оружия.

– Хорошо. Бригада по борьбе с наркотиками продолжит работу с этой бандой. Хоть товара во время гоу-фаста не было, надо, чтобы ребята перетрясли все их тайники. Мне нужно предъявить прокурору что-нибудь убедительное.

– А кожа? Это же экстраординарный случай, разве нет?

Жиан просверлил Людивину взглядом, и она было отчаялась, решив, что дело от нее ускользает.

– Ванкер…

Она сглотнула, надежда снова вернулась к ней.

– Да, полковник?

– Расследованием по делу о торговле человеческой кожей займется ваша группа. Вы будете ответственной. Мне нужны все подробности, от начала до конца.

Людивина воспряла духом. В кабинете она была единственной, у кого на губах появилось подобие улыбки.

– И не гоните волну. Никакого общения с прессой, – добавил полковник. – Такие расследования нельзя предавать огласке.

– Можете на нас рассчитывать.

Едва оказавшись в коридоре, Людивина ткнула Сеньона кулаком в плечо:

– Пошли! Мы едем в Ла-Курнёв!

– Как это? Без подкрепления и бронежилетов? Ты спятила?

– Вообще-то, нет. У нас двоих больше шансов остаться незамеченными, чем у трех грузовиков национальной жандармерии.

Людивина зашагала к выходу, светлые кудряшки бодро заплясали на затылке. Сеньон поспешил следом.

– Нет, ты спятила, Лулу, – пробормотал он тихо. – А я, как дурак, тебе потакаю…

5

Улыбки и смех побеждали хаос.

Людивина шла вдоль вереницы машин, припаркованных у многоэтажки. Их окружал ультраурбанистический пейзаж, скопище обшарпанных домов. Прежде всего ее поразило, насколько здешняя реальность отличается от расхожих представлений. Она готовилась к зоне боевых действий, а вместо этого очутилась среди счастливых мамаш и веселых детей. Не идиллия, конечно, но жизнь сильнее нищеты. Это было настолько банально, что Людивина рассмеялась про себя. Она и сама не была принцессой из хрустального замка, она жила в разных условиях, не всегда пригодных для существования, однако очень давно не бывала в реальном городе. Как быстро все забывается, подумала она. Предрассудки, мифы и коллективное воображение вытесняют воспоминания.

Они с Сеньоном углубились в лабиринт башен и бараков с именами писателей и поэтов, которые словно дарили немного надежды и красоты этим душным кварталам. Зелень на клумбах давно погибла, если там вообще что-то росло, ее заменили бесконечные полосы засохшей грязи, усыпанные окурками. Кусты походили на обезображенные скелеты, неспособные расти в таких условиях, будто сама почва была больна, а единственная выжившая флора приняла облик белья, сохнущего на весеннем ветру под тенью спутниковых тарелок на каждом балконе. Людивина видела, как кто-то затягивается сигаретой, обозревая с высоты ландшафт, как поодаль разговаривают двое мужчин, другие пьют чай за столиком. С верхних этажей орут телевизоры; оглушительно грохочет автомагнитола из битком набитой машины, которая с ревом газует. Мальчишки играют в футбол посреди улицы. Квартал бурлил жизнью – богатой, насыщенной, напряженной.

Но эти немногие плюсы не могли кардинально преобразить этот район. Достаточно было посмотреть вверх, чтобы понять: расхожие представления по-прежнему имеют силу. Облупленные фасады, повсюду граффити, решетки на окнах нижних этажей, раскуроченные почтовые ящики, наваленные тут и там кучи мусора, разбитая плитка на тротуарах и вездесущая ржавчина, словно кровь умирающей архитектуры.

Людивина и Сеньон переходили из подъезда в подъезд в поисках источника информации. В одних воняло мочой, в других – марихуаной. Где-то гулял сквозняк и слышно было только свист ветра; где-то тусовалась молодежь, но разговоры сразу смолкали при появлении двух жандармов в штатском. Дюжина голов поворачивалась к ним, глаза таращились из-под кепок, капюшонов и беретов. Взгляды были вопросительные, любопытные, агрессивные, насмешливые, пристальные. Эхо голосов перекатывалось волнами: «Чё тут забыл этот ниггер?», «Слышь, сколько берешь?», «Эй, белобрысая, перепихнемся?», «Чё вам тут надо?», «Не хочешь нюхнуть?», «Заходите ко мне в хату», «За сколько дашь, цыпа?», «Не слушайте этого урода!», «Я бы вдул!», «Отвали!», «У меня есть все, что вы ищете»…

Обстановка становилась тревожной. Людивина и Сеньон в очередной раз вышли на улицу, обогнули раздолбанный остов сгоревшей машины и пошли к дому напротив. Теперь за двумя незнакомцами внимательно наблюдали отовсюду. Здоровенный негр и красивая хрупкая блондинка – интригующая пара, очевидно не местная. Они не выскочили из машины, чтобы тайком купить наркоту и сразу умчаться восвояси. Нет, они разгуливали тут пешком и явно искали что-то или кого-то. Белые вороны в отлаженной жизни квартала, где почти не задерживаются чужаки.

Вскоре Людивина заметила, что за ними целенаправленно следует небольшая группа подростков, и сделала им знак подойти поближе.

– Я ищу человека по кличке Чудила, он местный, – сказала она. – Не знаете, где его найти?

В компании были одни мальчишки. Старшим около двадцати, младшим нет и пятнадцати, прикинула Людивина. Все одеты по местной моде: толстовки, широкие спортивные штаны и кеды. Они начали расходиться полумесяцем, нацелившись взять жандармов в кольцо.

– А ты кто такая? – поинтересовался один из старших с сильным местечковым акцентом.

– Чё вам надо от Чудилы? – спросил паренек помладше.

– Не стремно вот так к нам соваться? – хмыкнул другой.

Каждому хотелось вставить слово. В голосах звучали насмешка, враждебность и желание пометить свою территорию. Парень в кепке, такой же черной, как его глаза и кожа, поднял руку, призывая всех замолчать. Недоверчиво покосившись на Сеньона, он шагнул к Людивине:

– Зачем вам понадобился Чудила?

– Есть к нему пара вопросов.

– Вы легавые?

Вся банда захихикала.

– Чем быстрее мы его найдем, тем быстрее уйдем отсюда, – сказала Людивина. – Если мы вас напрягаем, то можем вернуться с подкреплением и все тут расхерачить. Но ведь нам с тобой это не нужно, правда?

– С хера ли ты позволяешь телке так базарить с тобой, а, Фриндж? – поинтересовался один из парней.

– Ничё, мы ее научим, как себя вести, – пообещал другой.

Людивина сурово посмотрела на тощего подростка, который пытался ее спровоцировать.

– Думаешь, напугала? – не смутился тот. – Завали хлебало, а то огребешь.

Общий накал раззадоривал каждого участника банды, заставляя нарушать рамки дозволенного, словно они защищали свое право на жизнь. Было в их поведении что-то звериное – слабый обречен на вымирание, становится изгоем или погибает от рук сильнейшего если не в физическом плане, то в социальном.

Людивина сжала кулаки, готовая к любому развитию событий. Мысленно она отметила самых крепких. Начать нужно с них, чтобы произвести впечатление на остальных, напугать их, тогда стая быстро развалится и не сможет напасть.

Но парень в черной кепке приказал друганам молчать, властно шикнув.

– А вы рисковые, раз пришли сюда вдвоем, – сказал он. – У нас тут не любят легавых. Вы в курсе?

– Слушай, нам не нужны проблемы. Если мы сюда нагрянем со спецназом, вам мало не покажется. Чудила в вашей банде не состоит – он ведь сам по себе, верно? Скажите, где его найти, и возвращайтесь к своим делам, никто вас не потревожит.

– А что он натворил?

– Трахнул твою мамашу! – крикнул пацан, стоявший поодаль.

Главарь в кепке напрягся и развернулся к тому, кто только что проявил к нему неуважение. Медленно нацелил на него указательный палец, и пацан сглотнул, осознав, что нарвался.

– Нам нужны показания Чудилы по делу об убийстве, – пояснила Людивина.

– У нас тут никто не сдох в последнее время! – раздался голос.

– Ага, вам тут не Марсель! – подхватил второй.

– Где Чудила? – жестко повторила Людивина, не скрывая, что начинает терять терпение.

– А вы реально хотите с ним поговорить? – прищурился главарь банды.

– Более чем.

Парень указал на длинный барак в отдалении:

– Насколько я знаю, сейчас он живет в той развалюхе. Там пусто, ее скоро снесут.

– Спасибо. Вы только что избавили себя от неприятностей, – бросила Людивина на прощание.

– Мы-то да, а вот вы… Я удивлюсь, если Чудила вам не подгадит.

Все засмеялись.

Главарь утихомирил их взмахом руки.

– На вашем месте я бы подумал, прежде чем к нему соваться.

– Почему?

– Это опасно.

Внезапно повисла тишина.

– Опасно из-за вас?

– Нет.

– Тогда из-за кого? Местных торчков?

– Точно нет…

Людивина чувствовала, что Сеньону хочется поскорее уйти на безопасное расстояние от банды.

– Это дом с привидениями! – сообщил кто-то.

– Ага! Если войдешь, не факт, что выйдешь, – подхватил другой.

Людивина ждала реакции главаря.

Тот кивнул:

– Короче, мы вас предупредили.

Жандармы беспрепятственно прошли сквозь толпу и направились к длинному пятиэтажному зданию, на которое указал парень в кепке. За спиной раздался звук удара и вскрик мальчишки.

А кто-то грозился, что это я огребу, подумала Людивина.

Бетонный барак походил на потерпевшее крушение грузовое судно. Окна первых двух этажей были замурованы, остальные зияли черными дырами на месте выломанных рам. Внизу стены пестрели граффити, словно защитными знаками на таинственном языке. Вдоль серого фасада выстроились остовы сгоревших машин.

Людивина остро чувствовала, что за ними наблюдают, но не знала кто – то ли обитатели барака, то ли пацаны за спиной. Впрочем, квартал был слишком большой, чтобы определить все укромные места и окна, за которыми могут притаиться любопытствующие. Не надо обольщаться – наблюдателей здесь хватает, как минимум полдюжины пар глаз сейчас фиксируют каждое их движение. Однако, обернувшись, она не заметила ничего подозрительного – жандармы как будто вышли за черту, ограничивавшую территорию банды.

– Видела, какая тут трава? – подал голос Сеньон. – Дохлая какая-то.

– Это, по-твоему, трава?

– Я серьезно! Посмотри. Будто вокруг этого барака растения совсем… зачахли.

И действительно, жалкие подобия травинок росли редкими пучками.

– Сеньон, я тебя умоляю, только не говори, что ты поверил байкам этих мальчишек! Ничего не растет, потому что все вытаптывают, не поливают, постоянно горят машины… Ничего сверхъестественного!

Здоровяк пожал плечами. Людивина знала, что он суеверен – из тех, кто не возьмет солонку из чужих рук, шарахается от черных кошек и то и дело крестится на всякий случай. После того, что они пережили в Квебеке, его вера окрепла. Сеньон чудом спасся от смерти, которая размахивала косой ночи напролет в лабиринтах отрезанной от мира деревеньки. Сеньон выжил там, где многие погибли. Почему уцелел именно он? Вопрос не давал ему покоя, время от времени он обсуждал это с Людивиной и начал ходить по воскресеньям в церковь, ища утешения, раз уж не мог найти ответа.

Она хлопнула напарника по плечу:

– Пошли! Обойдем здание, где-то же должен быть вход.

На почерневших остовах машин сидели толстые черные вóроны и таращились на чужаков блестящими глазами-бусинами.

– Я говорил, что терпеть не могу воронов? – спросил Сеньон.

– Нет.

– Так вот: я терпеть не могу воронов. Прямо-таки ненавижу. Посмотри на эти наглые клювы! Пройдохи! А глаза? В них же ни одной эмоции, никакой жизни! Слуги смерти…

– Умеешь ты приободрить…

Они свернули за угол барака и оказались перед огромным лицом, нарисованным краской из баллончика. Клоунская рожа с кошмарными глазами занимала большую часть здания. Выбитые окна второго этажа, служившие зрачками, темным взглядом смотрели на них из пугающей черноты. Людивина и Сеньон заметили углубление в том месте, где когда-то был вход в подвал. Бетонные блоки были пробиты ломом, и через эту узкую щель как раз мог протиснуться человек. Дыра находилась посередине разинутой клоунской пасти и вела в его пищевод, в самое нутро, где рождается хохот.

Под карканье воронов жандармы несколько секунд рассматривали клоуна. Людивина сделала глубокий вдох, набираясь смелости.

– Как думаешь, пролезешь? – спросила она.

Сеньон подошел к открытому рту, помедлил, не сразу решившись просунуть руки, затем изогнулся, морщась, и пробрался внутрь.

Словно издалека до Людивины донесся его голос:

– Проход ведет вниз! У тебя есть фонарик?

Она в последний раз оглядела окрестности. Казалось, что городок находится на другом краю мира, повернувшись спиной к этому месту. Поблизости не было ни души. Даже детишки, игравшие в мяч и гонявшие на великах, куда-то испарились. Лишь полоса земли, усыпанная мусором, обломками и поросшая чахлой травой. Город уже предал забвению этот барак, переставший быть убежищем даже для местной шпаны.

Дом с привидениями? Серьезно? – подумала Людивина. Что же такого страшного должно было произойти, если такие безбашенные парни поверили в байки?

Наверняка случилось нечто скверное, раз уж дом забросили все, даже взрослые.

Людивина достала фонарик из кармана кожаной куртки и приблизилась к оскаленной пасти клоуна. Его зубы нависли над ней, собираясь перекусить пополам.

Включив фонарик, она проскользнула в глотку.

И голодный клоун проглотил ее.

6

Стены сочились влагой, запах плесени становился сильнее по мере того, как Людивина и Сеньон продвигались вглубь. Узкий лучик света прокладывал дорогу, бледный глаз фонарика нацеливался то на склизкие ступеньки, то на стены, исчерченные граффити. В основном здесь были надписи – имена, свидетельства подвигов тех, кто залез так далеко. Людивина могла представить, какой вызов бросали друг другу местные мальчишки: забраться как можно дальше, чтобы увековечить собственное имя. Но как родились мрачные легенды, связанные с этим темным домом? Кто-нибудь набил себе шишки, поскользнувшись на лестнице? Перепугался, приняв свист ветра за шепот духов? Какой-нибудь подросток не вернулся отсюда? Кто-то нарвался на двинутого торчка? Это же наверняка излюбленное местечко окрестных наркоманов. Отличный сквот, просторный и защищенный от вторжения чужаков.

Людивина погладила рукоять пистолета под курткой – для пущей уверенности. Рисковать, конечно, не следовало. Она вытащит свой девятимиллиметровый только в крайнем случае, чтобы не выстрелить по ошибке. Пока можно обойтись и телескопической дубинкой, но пистолет на поясе успокаивает. Человек всегда чувствует себя сильнее с огнестрельным оружием. Глупо, но факт. Хотя порой от этого можно слететь с катушек.

Они спустились в подвальный этаж. Длинный глухой коридор тянулся вдоль всего здания. Пол был завален гнилыми газетами, рваными порножурналами, пластиковыми пакетами, пустыми бутылками, разнообразными упаковками и даже одеждой. Через несколько метров обнаружилась перевернутая стиральная машинка. В стороне валялись пустые деревянные ящики, старые покрышки, которые приходилось перешагивать, сломанные доски, останки мебели… Двери подвалов по большей части были выломаны, в проемах виднелись пустые помещения или кучи хлама, уже обысканные сотни раз. Чем дальше жандармы продвигались, тем реже становились надписи на стенах – храбрость имеет пределы и так далеко все же не заходит.

За спиной что-то упало, и Людивина резко развернулась, направив в темноту коридора луч фонарика. Пластиковый горшок медленно крутнулся вокруг своей оси и замер.

– Пацаны? – шепнул Сеньон.

Людивина покачала головой. Если бы кто-то спускался за ними, они бы услышали. Вдоль стены пробежала крыса и с разбега нырнула в щель под дверью.

– В следующий раз, когда куда-нибудь соберешься, напомни, чтобы я отпустил тебя одну, – сказал Сеньон.

– Спокойно. Вообще-то, это ты у нас бронированный шкаф, и ты должен меня успокаивать.

– Слушай, может, уже объяснишь, что мы тут делаем? И почему без подкрепления? Иногда ты прямо-таки нарываешься на неприятности, Лулу!

– Пацаны ни за что не сказали бы нам, где Чудила, если бы тут высадился целый взвод. И тогда он свалил бы еще до того, как мы нашли его берлогу. Поверь, я когда-то жила в таком же криминальном районе. Если нормально устроиться, жить в нем не сложнее, чем в других местах.

– А дальше-то что? Будем гоняться по всему бараку за психом, который играет с нами в прятки?

– Не ори. Немного везения, и возьмем его тепленького, даже не придется устраивать погоню.

– Немного везения? Я не провожу расследований, когда его немного, – проворчал Сеньон.

С ржавого потолка капала вода, высокие песочные часы отмеряли последние мгновения жизни дома. Кап.

Людивина обшаривала фонариком каждый закуток, боясь пропустить тайное обиталище или какую-нибудь важную деталь. Где тут может расположиться Чудила? Подальше от солнца и погодных капризов? Или, наоборот, на верхних этажах, чтобы следить за обстановкой на местности? Не от него ли это ощущение, что за ними наблюдают, которое появилось, как только они приблизились к зданию? Если наблюдатель – Чудила, остается надеяться, что он не испугается и что здесь нет других входов-выходов…

Кап.

В следующем помещении лежал разорванный матрас, а пол был усеян использованными презервативами. Людивина предпочла не думать о гнусной сцене, которая здесь разыгрывалась.

Кап.

В соседней комнате была обустроена курилка, повсюду валялись трубки для крэка. Почему наркоманы тусовались здесь, а не на верхних этажах, подальше от сырости и грязи? Неужели боялись туда соваться?

Пацаны могут собой гордиться! Я рассуждаю так, будто это действительно дом с привидениями!

Кап.

Сеньон, дернув ее за рукав, указал на развилку впереди. Коридор справа был весь покрыт граффити. Свет фонарика выхватывал рисунки из темноты: языки пламени, перекошенные морды, вытаращенные глаза, фонтаны крови, рога, вилы… Адское пламя пожирало каждый квадратный сантиметр стен, и в нем таились демоны.

– Миленько. Дорогие гости, чувствуйте себя как дома, – усмехнулась Людивина.

В конце коридора оказалась бетонная лестница, ведущая вверх, на первый этаж. На каждой ступеньке красовались слова: «Бегите», «Нет», «Нельзя», «Здесь говорят мертвые», «Плата за вход…», «…ваша душа», «Будьте прокляты», «Логово дьявола». На стене первой лестничной площадки, напротив пролета, была нарисована красно-черная голова Зверя, очень реалистичная. Сатана смотрел на гостей исподлобья, хмуро, но с плотоядной ухмылкой, приветственно подняв огромную когтистую лапу с открытой ладонью.

– Что-то не хочется дальше подниматься, – признался Сеньон.

– Я тебя умоляю, хватит уже ныть.

Людивина зашагала вперед, и напарнику ничего не оставалось, как устремиться за ней, чтобы не застрять одному в потемках. Проходя мимо дьявола, Сеньон перекрестился и поднял к губам маленький крестик, висевший на цепочке у него на шее. Окна на первом этаже тоже были замурованы, коридоры тонули в гнетущей темноте. Жандармы оказались в просторном холле с двумя коридорами и лестницей, которая вела на верхние этажи.

– Если бы ты был психом, повернутым на черной магии и прочей херне, где бы ты устроил себе логово? – спросила Людивина.

– Ты реально думаешь, что я могу ответить на такой вопрос?

Она неодобрительно поцокала языком:

– Какой ты скучный, Сеньон…

И с помощью фонарика принялась изучать пол, высматривая следы на толстом слое пыли.

– А будь я фанаткой всякой жути, я бы предпочла закрытые места, где света поменьше. По-моему, логично, а?

– Тебе виднее.

– Значит, он устроился где-то здесь, поближе к выходу на случай бегства. Ведь этот тип должен быть параноиком, так? На втором этаже окна тоже забиты, но оттуда до выхода слишком далеко. А на верхних все открыто. Так что, я думаю, он тут, на первом.

Бледный луч скользнул по выпотрошенным почтовым ящикам и явил взгляду десятки оплавленных свечей. По одной в каждом ящике.

– Я бы сказала, мы на верном пути, – пробормотала Людивина.

Она огляделась и помедлила, выбирая между правым и левым коридором. Здесь было прохладно, по коже бежали мурашки, руки леденели, хотя Людивина была в кожаной куртке. Может, все дело в отсутствии дневного света?..

– Туда, – сказал Сеньон, когда фонарик снова осветил левый коридор.

– Почему?

Напарник указал на перекладину над проемом. Людивина и не заметила этот небольшой рисунок. Пентаграмма, от руки нарисованная красной краской, «охраняла» вход.

– Это эзотерическая штука, – сказал Сеньон. – Перевернутый пентакль. Дурной знак.

– Ты разбираешься в таких вещах?

– Про пентакль знаю, и все.

Людивина пошла первой. В одной руке она держала фонарик, другую положила на рукоятку дубинки, готовая в любой момент выхватить оружие. Здание дышало. По длинным тоннелям гуляли холодные сквозняки, заставляя его стонать. Усталый стальной скелет то и дело поскрипывал, каждый звук раскатывался эхом по этажам, словно в анфиладе огромных залов, а отголоски сливались в зловещий хор. Эхо – призрак звука, мысленно твердила себе Людивина, чтобы успокоиться, ничего больше. Просто до чертиков реальный призрак.

Коридор, в который выходили двери заброшенных квартир, был полон препятствий. Скутеры без колес – как они сюда попали? – опрокинутый шкаф, искореженное металлическое основание кровати, на котором ископаемыми гусеницами болтались пружины. Грязный дырявый линолеум был завален книгами с вырванными страницами. Их было так много, что Людивине казалось, будто она идет по руинам библиотеки.

– А еще говорят, что культура не ночевала в криминальных кварталах, – хмыкнула она.

Но Сеньон не ответил. Он был слишком напряжен, обстановка не позволяла расслабиться. В здании то и дело что-то скрипело, и каждый раз жандармы оглядывались, словно за ними шла тень. Кроме того, усиливался какой-то отвратительный запах.

– Ты тоже это чувствуешь?

Сеньон кивнул. Едкая смесь гнили и тошнотворной кислятины, парфюмерный букет из гниющих цветов, тухлое мясо и скисшее молоко – концентрация всего этого вышибала дух.

– Падалью воняет, – заключил Сеньон. – Черт, надеюсь, это не то, о чем я думаю…

Людивина думала о том же. Где-то здесь труп.

Несмотря на интенсивность, запах был не настолько выраженным, чтобы говорить с уверенностью. Он мог исходить от животного. Разлагающееся тело человека воняет куда сильнее. Пять литров свернувшейся крови, внутренности, кишащие личинками, газы изо всех отверстий, гниющая плоть – в общем, уровень вони должен соответствовать объему источника, то есть быть невыносимым.

Один судмедэксперт сказал Людивине: «Представьте себе, что в комнате пролили шестидесятилитровую бутыль прокисших духов. Вас все еще удивляет, что трупы так пахнут? Меня – нет». И Людивина тоже перестала удивляться. Но здесь запах был не таким концентрированным.

Только бы он не сделался сильнее…

Совсем близко послышался какой-то звук. Тихое неровное жужжание. Луч фонарика отыскал его источник – туча мух почти целиком закрыла останки кошки, приколоченной гвоздями к середине двери. Глаза несчастного животного вытекли, пасть разинулась, в распоротом животе пировали двукрылые, откладывая яйца в это удачно подвернувшееся «гнездо».

Людивина потянула ворот футболки, чтобы закрыть нос и рот. Знаками показала Сеньону, что сейчас распахнет дверь, а он пусть войдет первым.

Петли скрипнули.

Здоровяк легким движением раздвинул телескопическую дубинку и шагнул в квартиру. Луч фонарика Людивины вычерчивал ему путь на полу, который был завален рваными картонными коробками. Стены были сплошь покрыты красными словами. От пола до потолка их исписали мелким, почти детским почерком, кое-где с пентаграммами, узорами, бараньими головами и рогами. Несколько слов были крупнее остальных: БЕЛИАЛ. МОЛОХ. АЗАЗЕЛЬ. САТАНА.

Вдруг все здание затрещало. Долгий стон разнесся из коридора в коридор по всем лестничным клеткам.

Трупный запах стал еще сильнее, превратился в невыносимый смрад. Сеньон закрыл рот и нос сгибом локтя.

Впервые с тех пор, как они вышли за ворота жандармерии, Людивина решила, что все-таки поторопилась. Они оба не понимали, к чему готовиться. Изначально планировалось найти потенциального свидетеля и задержать его для допроса, обо всем остальном она не имела представления. И теперь, когда они уже проникли в логово сумасшедшего, она вдруг осознала, что, если ситуация выйдет из-под контроля, придется тем же путем как-то выбираться на свежий воздух.

Сеньон изучил каждый угол комнаты и подозвал Людивину, чтобы она посветила поярче. Затем сложил дубинку и достал пистолет «беретту». Напряжение подскочило еще на одну отметку. Он указал на дверь в соседнюю комнату, и они встали по бокам проема.

Смрад сгустился. Жандармы почти одновременно перешагнули порог, обводя помещение лучом фонарика и стволом пистолета. Бледный конус скользнул по стенам, покрытым такими же надписями, и высветил на полу огромную пентаграмму. Затем под фонариком блеснуло лезвие тесака. Людивина ждала, что вот-вот появится перекошенное изуродованное лицо, но вместо этого в круге света возникла омерзительная гора останков. В углу, занимая треть комнаты, были сложены десятки трупов собак и кошек, которые разлагались, источая ту самую вонь. То ли жертвенные дары, то ли источник чернил для демонических надписей на стенах…

В этот раз Сеньон не сумел сдержать горестный стон.

Людивина отвела взгляд. Она повидала много трупов, в том числе жертв самых изуверских убийств, но обстоятельства гибели этих животных делали всю картину еще нестерпимее.

Нельзя терять хладнокровие. Помни о периметре безопасности. Живо возьми себя в руки!

Сеньон уже вышел в узкий коридор, продолжая исследование, и щелкнул пальцами, привлекая внимание напарницы. Там, где коридор делал поворот, угол мерцал неверным оранжевым отсветом. Они осторожно двинулись вперед и оказались в третьей комнате, широкой и довольно длинной, которая была заставлена мебелью: журнальными столиками, креслами, этажерками с безделушками, старинными подставками для ног, чучелами животных. Здесь лежали ковры и стояли на полу запыленные картины. Предметы громоздились в полнейшем беспорядке, как в антикварной лавке. Среди всего этого добра были расставлены горящие свечи – дюжины свечей на коврах и столиках. Язычки пламени создавали в помещении атмосферу храма.

Людивина опустила фонарик, обводя взглядом этот причудливый хаос. Она старалась выделить важные детали, но тут было столько всего, что они с Сеньоном не сразу заметили странный шкаф в глубине комнаты.

Присмотревшись, они поняли, что это не шкаф, а исповедальня. Пространство внутри было разделено на две части: одна сторона завешена темной шторкой, вторая закрыта решетчатой дверцей. Между ними висело перевернутое серебряное распятие – знак дьявола. Внутри исповедальни тоже горели свечи.

У Людивины екнуло сердце, когда она увидела ногу в ботинке, торчащую из-под шторки. Там кто-то сидел. Она молча указала Сеньону на ногу, тот вскинул пистолет, и они как можно тише пошли вперед. Продвигаться тихо в захламленной комнате получалось медленно и мучительно. Все время надо было через что-то переступать, что-то огибать, следить за тем, чтобы не задеть что-нибудь…

Когда они добрались до исповедальни, Людивина аккуратно раздвинула дубинку и ее концом резко откинула шторку.

– Жандармерия! Не двигаться! – рявкнула она.

Но грешник и не думал двигаться. У него это и не вышло бы.

Человек сидел на табурете, прислонившись к деревянной стенке, и смотрел в пустоту. Ему было лет тридцать. Тонкие усики, белая рубашка, бежевые холщовые брюки. Из раны на шее бежали последние ручейки крови, вместе с которой вытекла жизнь. Эта рана – кошмарный рот поперек горла – была настолько глубокой, что голова неестественно завалилась набок. Все пространство исповедальни было изрисовано пентаграммами.

Людивина опустила дубинку, парализованная этим ужасающим зрелищем.

И снова раздался треск.

На этот раз звук исходил не от здания, а от самого дьявола.

Он возник за спиной. И был огромен.

Гигантские злобные глаза на двухметровом лице и клыкастая пасть проступили из тьмы. А в следующий миг демон ринулся на Людивину и Сеньона.

7

Здоровенная дьявольская голова падала на жандармов. Разинутая пасть норовила схватить крохотных человечков, разорвать и расплющить острыми зубами.

Сеньон едва успел протянуть руку и оттолкнуть Людивину, а сам откатился в сторону. И деревянное изваяние рухнуло между ними.

Это был идол, оставшийся от ярмарки, поезда-призрака или какого-то еще пошлого аттракциона.

– Лулу! Ты там как? – обеспокоенно спросил Сеньон, поднимаясь на ноги.

Падая, Людивина врезалась в этажерку, множество фарфоровых фигурок посыпались на нее и разбились на полу. Что-то еще упало у выхода, и послышался звон бьющегося стекла.

Людивина заметила, как по стене скользнула тень.

– Он там! – крикнула она. – Убегает!

И бросилась следом, спотыкаясь обо все на своем пути.

Она выскочила в узкий коридор, но тень уже исчезла за поворотом. Людивина смутно угадывала присутствие – скорее слышала, чем видела. Они тут не одни!

Сеньон, чертыхаясь, ломился следом за ней.

Людивина, не сбавляя темпа, пробежала мимо горы разлагающихся трупов, не обращая внимания на чудовищную тошнотворную вонь. Луч фонарика прыгал вверх-вниз, вправо-влево, как свет стробоскопа, и Людивина старалась держать его прямо, чтобы обнаружить беглеца. Вдруг это убийца человека в исповедальне?

Не суетиться. Все просчитать. Ладонь на пистолет, мало ли что.

Если он вооружен, то может устроить засаду за каждым углом. Преследовать его вдвоем – безумие.

Поскольку быстро бежать с пистолетом в руке было бы неудобно, Людивина решила сначала выследить беглеца по его перемещениям.

Скрипнули подошвы по линолеуму. Значит, он уже в главном коридоре. Она прибавила скорость, схватилась на повороте за ручку двери, чтобы не потерять темп, и бросилась дальше в погоню.

Фонарик высветил прямо по курсу силуэт. Человек в серой толстовке с капюшоном, надвинутым на лицо, маневрировал между обломков скутеров.

– Стой! Стрелять буду! – закричала Людивина, стараясь не сбить дыхания.

Но человек не остановился – наоборот, ускорился, нырнул за угол и исчез где-то в стороне лестничной клетки. Теперь Людивина все-таки достала свой девятимиллиметровый из кобуры. Ситуация сделалась слишком опасной – она рисковала в любую секунду налететь на нож, и тогда у нее не было бы времени отреагировать. Позади гулко звучали тяжелые шаги Сеньона.

Выскочив в холл, Людивина остановилась. Никаких следов беглеца. Поднялся наверх или спустился в подвалы? Дверь лестницы, ведущей вниз, была приоткрыта, но может, это они оставили ее так, когда вошли?

Ее догнал запыхавшийся напарник.

– Ты наверх, я вниз, – сказала Людивина и двинулась к лестнице, но стальные пальцы Сеньона сомкнулись у нее на руке, удержав на месте.

– Ни в коем… случае. Нельзя… разделяться.

Она скрипнула зубами.

– О’кей, тогда пошли вниз. Он наверняка хочет выбраться из здания.

Они сбежали по ступенькам, держа пистолеты на изготовку, и снова предстали перед ликом дьявола в адском пламени. Их встретила сырая темнота подвалов.

Людивина сдерживала дыхание, внимательно прислушиваясь к звукам, пытаясь уловить движение в этом лабиринте из обломков, но не слышала ничего, кроме свиста сквозняков, скрипа стального каркаса здания и нескончаемой капели. Тяжело дыша через нос, она останавливалась у входа в каждый подвал и обводила его лучом фонарика. Сеньон как мог прикрывал тыл – скудный свет не позволял много разглядеть. У обоих по лбу и спине струился пот.

Шаг за шагом они продвигались по коридору.

Подвал с трубками для крэка.

Соседний, с выпотрошенным матрасом и презервативами.

Третий, заваленный пустыми ящиками.

Людивина направляла в проем ствол пистолета и фонарик. И быстро обводила взглядом помещение.

Огибая или переступая препятствия, они потихоньку приближались к выходу. Людивина чувствовала, что нужно торопиться. Если беглец мчался всю дорогу, он уже далеко отсюда. Но если он затаился где-то здесь, нельзя проскочить мимо…

Они почти добрались до лестницы, ведущей вверх, когда Людивина ощутила чье-то присутствие. Инстинктивно, необъяснимым образом. Просто заглянула в очередной отсек и вдруг почуяла что-то живое. Это случилось мгновенно, словно вспышка, но все же чуть запоздало. У нее хватило времени лишь на то, чтобы вскинуть пистолет, но для защиты, а не для нападения. Металлический прут молнией мелькнул в конусе света от фонарика и в следующий миг выбил у нее из руки «зиг-зауэр». Возникли несколько человек в красной, коричневой и черной одежде. Один бросился на Людивину. Нижнюю часть лица закрывал платок, верхнюю – низко надвинутый капюшон. Ярко-алый.

Шагнув назад, Людивина уклонилась от прута, летевшего ей в голову. И рефлекторно нанесла ответный удар. Годы занятий боевыми искусствами не проходят даром. Пяткой по колену, чтобы лишить противника равновесия. Замах, упор кулаком в ладонь и шаг вперед от бедра, чтобы придать максимальное ускорение локтю. Мощный удар.

Локоть, самое опасное оружие человеческого тела, врезался под нос нападавшему. Тот опрокинулся навзничь.

К ней метнулся второй силуэт, на миг оказавшись в конусе света. Сеньон взмахнул длиннющими руками, и раздался глухой удар, затем еще один и еще. Человек грохнулся на пол с залитым кровью лицом и ошарашенным взглядом.

Третьего врага Людивина заметила слишком поздно. Бейсбольная бита на полной скорости влетела в ее ограниченное поле зрения – девушка успела лишь отклониться, чтобы удар прошелся по косой, и вскинуть руку для защиты. Удар пронзил ее болью и отбросил к стене. Боль пока ощущалась огненной вспышкой, а бита поднялась в воздух для нового удара. Людивина выронила фонарик, перехватила кулак, сомкнутый на бите, и сжала его изо всех сил. Другой рукой она нащупала шею противника. Отыскав нужную точку большим пальцем, вдавила его в плоть на несколько сантиметров, чтобы добраться до нерва. Человек взвыл, парализованный болью, которая молниеносно прошила всю нервную систему.

И тут Людивина узнала заморыша, который пригрозил, что она «огребет».

Она толкнула его обратно в полутьму, которую с трудом рассеивал упавший под ноги фонарик, впечатала спиной в стену и три раза ударила коленом по гениталиям. Третий удар был самым яростным. По подбородку пацана потекла струйка слюны, а изо рта вырвалось невнятное бульканье.

Обернувшись, Людивина увидела, как напарник сокрушительным ударом ноги отбрасывает к стене очередного противника и довершает дело кулаками. Парень сполз на пол, постанывая.

Затем Сеньон, огромный и внушительный, развернулся к выходу, и двое оставшихся парней замерли на пороге, а потом рванули в коридор.

– Ты как? – спросил Сеньон.

– Нормально, – отозвалась Людивина, осторожно пошевелив травмированной рукой. – Всего лишь пара синяков.

Боль уже начинала заявлять о себе. Людивина знала, что впереди немало неприятных ощущений.

– Нашего среди них не было.

– Нет. Из-за этих олухов мы его потеряли.

Она была в ярости. Злилась и на себя, и на банду малолетних придурков.

– Думаю, теперь пора вызывать кавалерию, – вздохнул Сеньон. – У нас труп.

Людивина кивнула. Подобрала фонарик, бросила мрачный взгляд на заморыша, который корчился в углу, и отвела душу, засадив ему ботинком между ног.

8

Сумерки неспешно ползли с востока, оккупируя небосвод и нависая над миром темной массой. У окраины городка Ла-Курнёв полицейские мигалки заливали фасады домов сапфировыми всплесками. На паркинге в пятидесяти метрах от заброшенного барака стояли пикапы мобильной жандармерии, служившие генштабом, откуда контролировался периметр безопасности, а люди в полной экипировке растянулись цепью вдоль сотни метров желтой ленты, перекрывая посторонним доступ в сектор. Там же стояли пожарные машины, автомобили местной полиции, администрации и уголовного розыска.

Зеваки, столпившиеся небольшими группками, вытягивали шею, пытаясь рассмотреть какие-нибудь пикантные детали или просто насладиться всеобщим оживлением, развеявшим привычную скуку. В окнах горел свет, на балконы высыпали жильцы, а кое-где любопытные зрители вылезли на крыши. Пока никаких эксцессов не наблюдалось. Народу собралось очень много, и всем было слишком интересно, что происходит на месте преступления.

Людивина и Сеньон уже несколько часов томились на заднем сиденье своего «пежо», раздав поручения коллегам из местной полиции. У тех были особые отношения с жителями Ла-Курнёв, им проще было собрать всевозможные сведенья о Чудиле и о завсегдатаях барака. Полковник Жиан тоже приехал – он лично руководил всеми действиями на месте событий, куда прибыли и местные чиновники, и прокурор, и все службы.

Примчался взлохмаченный Гильем Чинь – как обычно, в джинсах, кроссовках и гавайской рубашке, с электронной сигаретой в зубах и «айподах» в ушах. Гильем появился в парижском отделе расследований через четыре месяца после гибели Алексиса. Занял его место, расположился за его столом, устроился по-хозяйски, развесив на стене свои постеры, как будто Алексиса никогда и не было. Первые несколько недель Людивине приходилось тяжело, она почти возненавидела новичка, хотя не было никаких законных или разумных причин, – чисто по-человечески. Но затем природное добродушие Гильема победило, и, хотя память об Алексисе никуда не делась, Людивина приняла его. Гильем привнес немного веселого оживления в кабинет, который она делила с Сеньоном. С тех пор прошло больше года, и теперь Гильем был неотъемлемой частью их маленькой команды.

– Я что, проспал всю войнушку? – спросил Гильем, не вынимая изо рта сигарету.

– Ты вроде на больничном.

– Учитывая обстоятельства, уже нет, к тому же температура в норме. У полкана только что было совещание с прокурором. Короче, когда в следующий раз полезете в иммигрантский район, прихватите с собой узкоглазого, то есть меня. Черный громила и белобрысая – это хорошо, но с узкоглазым лучше.

– Если бы так сказала я, меня обвинили бы в расизме, – протянула Людивина.

– А надо было правильно родиться, милочка, в какой-нибудь крошечной этнической группке. Ну так что? Кто у нас покойник?

– Личность пока не установлена.

– Убийство?

– Выглядит именно так, – кивнул Сеньон. – Ждем новостей от СИПов[11]. Лулу допросила местных пацанов, чтобы составить словесный портрет Чудилы, – это парень, которого мы тут искали. Но и так ясно, что жертва не он.

– Чудила? – переспросил Гильем. – Дурацкая кличка…

– Это единственное, что нам о нем известно.

– Значит, он убийца?

Людивина пожала плечами. Гильем продолжил:

– Или убийцы – подельники тех наркоторговцев, которых вы прошлой ночью взяли? Решили убрать свидетеля…

– Или кто-то из той банды, что поставляла им человеческую кожу, – подхватила Людивина. – Сначала надо выяснить личность жертвы, а потом уже строить предположения.

– Я слышал, что об этом деле говорил Жиан. Офигеть, человеческая кожа! Куда мир катится…

– Новостей о задержанных нет? – спросил Сеньон.

– Я заскочил в отдел перед тем, как приехать сюда. Похоже, ничего нового. Во время обысков нашли чуток наркоты, кучу денег и оружие – достаточно для того, чтобы предъявить обвинение.

– Других кусков кожи у них не было?

– Нет. А вы тут навешали местным пацанам и всех отпустили домой?

– Они и так получили хороший урок, – хмыкнул Сеньон. – Хватит с них.

– То есть вы уверены, что они никак не связаны с убийством в бараке?

– Уверены. Никак. Эта мелочь пузатая просто защищала свою территорию и хотела наподдать легавым.

Людивина заметила знакомый силуэт за окном и вышла из машины. К парковке шагал Филипп Николя, на ходу снимая белый комбинезон и перчатки. Забросив все это в пакет для мусора, он поправил прическу. Волосы были зализаны назад, а на затылке завивались кудряшками. Облик дополняли поло от «Ральфа Лорена», джинсы в обтяжку, кожаные туфли, дорогие часы и загар из солярия. Он закинул в рот жвачку и направился к трем жандармам. Филипп, давний знакомый Людивины, был назначен криминалистом-координатором на это дело. Ему предстояло курировать все экспертизы и осуществлять обмен информацией между следователями и лабораториями.

– Дерьмовое дерьмище, – сообщил он вместо приветствия.

– Почему? Никаких улик, что ли?

– Уж лучше бы совсем никаких. Их до хрена! В бараке черт знает что творится. Там ДНК всего Сена-Сен-Дени[12], отпечатков выше крыши, а материала для анализа столько, что пробами можно загрузить штук пять фургонов. Короче, друзья, на науку в этом деле не рассчитывайте.

– Как это? – нахмурился Гильем.

– Слишком много лишнего. В бараке на всех пяти этажах и в подвалах месяцами ночевали толпы народа. Мы просто не справимся. Криминалисты собрали все, что было вокруг тела, еще они займутся квартирой, но that’s it[13]. И в любом случае нам не дадут добро на такое количество экспертиз. Только на анализ ДНК понадобится весь годовой бюджет Министерства юстиции, так что забудьте.

– Вот вам разница между сериалом «C.S.I.: Майами» и «C.S.I.: Ла-Курнёв», – хмыкнул Гильем. – Стало быть, работаем по старинке, свидетельские показания, лупа и дедукция?

– Увы, – развел руками Филипп Николя. – Вы получите заключение судмедэксперта, а если внутри найдут отпечатки, относящиеся к делу, мы пробьем по базе ДНК, и я передам вам результаты. Но это все, что я могу сделать.

– Отпечатки – это уже неплохо, – сказала Людивина. – Я не видела, был ли тот тип в перчатках, но он наверняка хватался там за ручки двери. Так что, если повезет…

– А мертвые животные? – спросил Сеньон.

Филипп Николя всплеснул руками:

– О-о! Я похож на человека, который будет копаться в той куче? Ты видел этот дерьмоотстойник? Попроси пожарных поделиться впечатлениями, когда они его выгребут.

– Но там же могут быть улики!

Координатор широким жестом указал на барак:

– Прошу! Ищи сколько душе угодно.

– Специалисты уже закончили? Можно туда войти?

– Вам троим можно, СИПы свою работу сделали, сейчас будут выносить тело.

Криминалист зашагал к бараку, Людивина двинулась следом. Сеньон положил руку на плечо Гильему:

– Слушай, такой вопрос… Ты верующий?

– Э-э… В церковь не хожу, но, в общем, да. А что?

– Тогда рекомендую помолиться.

– Не темни, Сеньон. К чему ты клонишь?

– Когда войдем в барак, сам увидишь. Если дьявол существует, сейчас ты попадешь в логово одного из его эмиссаров.

Сеньон хлопнул коллегу по плечу и пошел за Людивиной и Филиппом, а заинтригованный Гильем с некоторой опаской пару секунд смотрел им вслед.

С канделябра свисала цепочка, на цепочке раскачивалась металлическая подвеска – круг из паутины. Маятник отмерял время этого странного мира. Людивина остановила его двумя пальцами и огляделась. Чудила собрал в одной комнате множество диковинных вещей и старой мебели. Все эти предметы, с виду бесполезные, имели свое значение, подчинялись определенной логике, возможно, служили ориентирами в личной вселенной их владельца.

Команда из отдела идентификации преступников расставила прожекторы на треножниках, чтобы собрать и исследовать улики. В квартире с замурованными окнами, которая походила на мрачную пещеру, стало светло как днем, что лишь добавило жути. Стены с эзотерическими надписями, нанесенными кровью убитых животных, кишащая червями и мухами гора их останков и длинная захламленная комната с исповедальней, в которой сидел труп, предстали во всей своей невыносимой мерзости. СИПы в белых комбинезонах уже складывали инструменты, несколько сумок были набиты пакетиками с образцами. На дверных ручках и косяках остался черный порошок для снятия отпечатков, и такие же пятна виднелись на всех поверхностях, где могли остаться «пальчики». Ребята махнули Филиппу Николя, поздоровались с тремя жандармами в гражданском и закинули сумки на плечи.

– Оставьте прожекторы, парни, – попросил координатор. – А «Блюстар» вы не применяли?

Людивина мысленно перелистала учебник криминалистики. Реагент под названием «Блюстар» позволял обнаружить следы крови на вымытых поверхностях даже спустя много лет. Он заменил традиционный люминол, который разрушает содержащуюся в крови ДНК. Благодаря «Блюстару» стало возможным проведение генетической экспертизы найденных образцов.

Один из СИПов указал на стены, исписанные загадочными словами.

– Да тут повсюду кровища! Не вижу необходимости искать еще и скрытые следы.

Филипп Николя покивал, словно признавая, что ляпнул, не подумав. Главное отличие между детективными романами и реальными расследованиями в этом и состоит: вымышленные криминалисты пускают в дело все доступные методы, проводят все возможные анализы, не заботясь ни о потраченном времени, ни о выполнимости задачи, ни о расходах в первую очередь. Но любое расследование начинается с подсчета бюджета. Стоит ли игра свеч? Даже если бы специалисты собирали на местах преступлений максимум образцов, в дело пошла бы лишь малая часть, потому что каждый лабораторный анализ стоит денег, а кошелек у Фемиды не бездонный. Особенно во времена, когда приходится потуже затягивать пояс. В периоды кризисов страдают и мертвые, и сама истина…

Людивина достала из кармана фонарик, решив обследовать плохо освещенные закутки, и отправилась бродить среди хаоса. Сеньон подошел к трупу в исповедальне, а Гильем остался в стороне – все еще пребывал под впечатлением от горы мертвых собак и кошек.

– Безумие какое-то, – пробормотал он. – Сколько же их поубивали?..

Порог комнаты переступил жандарм в униформе. За ним следовал высокий худой человек в поношенном костюме и джинсовой рубашке, торчащей из штанов с одной стороны. В руке у него был кожаный чемоданчик.

– Доктор Леманн! – приветствовал его Филипп Николя.

Людивина радостно обернулась. Леманн был не только выдающейся личностью, но и самым компетентным судмедэкспертом из всех, кого она знала. Врач, взлохмаченный, с мутными глазами, будто его разбудили среди ночи, сдержанно кивнул. Ни на кого не глядя, он двинулся на место преступления. Проходя мимо кучи, кишащей личинками, он совершенно безразлично обронил:

– Ничего себе пудинг.

Возле исповедальни Леманн поставил чемоданчик у ног Сеньона, достал пару латексных перчаток, хирургическое зеркало и маленький фонарик, а затем приступил к внешнему осмотру трупа.

– Если бы мои пациенты знали… – пробормотал он, осторожно расстегивая ворот рубашки мертвеца, чтобы исследовать рану на горле.

– Что знали? – спросил подошедший Гильем.

– Чем я занимаюсь в перерывах между приемами! Приходя к врачу, все озабочены мыслями о проблемах и состоянии здоровья, но никто не думает о самом враче.

Людивина невольно улыбнулась. Леманн вел медицинскую практику с живыми людьми, чтобы «щупать не только холодное мясо», как он говорил. Особое удовольствие ему доставляло пугать тех, кто принимал за чистую монету все его байки.

– Приходя на прием, больные ни на секунду не подозревают, что вот этим зеркалом два часа назад я осматривал жертву с перерезанным горлом. Я его дезинфицирую, разумеется, но все равно ведь забавно! Пациенты доверчиво высовывают язык, раздвигают бедра, наклоняются, обнажая самое сокровенное. Большинство из них воспротивились бы при мысли о том, что для их обследования я использую те же инструменты, что при осмотре разлагающихся трупов.

– Да ладно! – поразился доверчивый Гильем. – Вы не меняете инструменты?

– Оно металлическое! – ответил врач, предъявляя зеркало. – Не покупать же для каждого покойника и каждого пациента. Вода, мыло, и блестит как новое! Так, у нас начало трупного окоченения, глаза светлые, билатеральный мидриаз…

При этих словах Людивина вспомнила то, что выучила не так давно. Билатеральный мидриаз – расширение зрачков, признак смерти головного мозга. Или сильной боли, испытанной жертвой в последние мгновения жизни… Может, тот, кто перерезал этому человеку горло, и есть свежеватель? Что, если мы имеем дело с серийным убийцей? С извращенцем, который упивается чужими страданиями, лишает жертву возможности сопротивляться, чтобы насладиться ее мучениями? Современный вампир…

Людивина осознала, что почти рада такой вероятности. Нужно срочно взять себя в руки, спуститься на землю. Она уже сталкивалась с подобными явлениями, и ничем хорошим это не закончилось. Ничем. Это был кошмар. Повсюду смерть, страдания, ужас. И все же с тех пор она ни разу не испытывала такого нервного подъема на работе, такой лихорадки.

Спокойствие. Ты бредишь. Ведь ты ни за что на свете не согласишься пережить это снова.

Луч фонарика в ее руке прошелся по этажеркам и задержался на полке с коллекцией маленьких уродливых черепов размером не больше клементина. Птицы. Десятки птиц. За ними стояли пластиковые баночки с пауками. Этажерка была слишком далеко, рассмотреть не удавалось, поэтому Людивина протиснулась между креслами с распоротой кожаной обивкой, обогнула колченогий мольберт, проскользнула мимо журнального столика, который оседлала пыльная лампа под выцветшим абажуром. Теперь можно было идти вдоль стены с книжными полками, заваленными всяким хламом, и внимательно его разглядывать.

Все это время судмедэксперт продолжал осмотр трупа в присутствии Сеньона. Сейчас они переговаривались вполголоса, и доктор Леманн наконец обрел надлежащую серьезность.

Людивина наклонилась к полке с флаконами, заткнутыми пробками, и сразу отпрянула. Внутри были глаза. Желтые и зеленые, с вертикальными зрачками. Глазные яблоки животных. Рядом стояли банки с вырванными когтями. Дальше – птичьи лапки. Черные перья. Засушенная ящерица. Клок белой шерсти. И пузырьки с разноцветным порошком – красным, шафрановым, бежевым, коричневым… Людивина находилась в логове безумца. Она продолжила исследование, пытаясь отыскать что-то более конкретное. Например, документ, который позволит установить личность, записную книжку, мобильник, письма, что угодно, лишь бы это навело их на след. Но, кроме нагромождения хлама и тошнотворных ингредиентов, ничего не попадалось.

В соседнюю комнату уже подоспели пожарные, и Гильем наблюдал, как они раздумывают, с чего начать очистку помещения от гниющей горы. В конце концов они принялись кое-как вытаскивать тушки и по одной закидывать в большие мешки для строительного мусора. Зловоние стояло страшное, невыносимое, не помогали даже белые респираторы.

Гильем оказывал им исключительно словесную поддержку.

– О, тут даже кролики есть, – скорбно комментировал он. – Почти все без головы! Головы свалены в кучу отдельно! У них нет глаз!

Хочешь, покажу, где глаза? – мысленно предложила ему Людивина, застряв между шкафом и огромным холстом в раме, который был разрезан тремя взмахами ножа. На картине парусный корабль боролся за жизнь в разбушевавшемся море. Прямо как я, иронично подумала девушка и разозлилась на себя за пессимизм.

Еще минут двадцать она обшаривала полки и наконец сдалась. Ничего полезного здесь не было. В другом конце комнаты Сеньон, доктор Леманн и двое жандармов в форме принялись укладывать труп в мешок. Осмотр in situ[14] был почти завершен.

Людивина извивалась, изгибалась, изворачивалась и выкручивалась, чтобы добраться до конца лабиринта из мебели и вещей, и оказалась в тупике. Но от мысли, что придется возвращаться тем же манером и проходить мимо желто-зеленых глаз, ей стало тошно. Она опустилась на колени, морщась от боли в плече, и принялась высматривать проход под столиками, накрытыми засаленными скатертями. Надо бы в медпункт заглянуть – рука слишком сильно болит… Но она себя знала: конечно же, никуда не пойдет.

В тот угол комнаты, где она сидела, свет почти не попадал – прожекторы были направлены на исповедальню. Людивина зажала фонарик зубами и полезла вперед, постанывая. Протиснулась между банкеткой и свалкой пустых ящиков из-под шампанского, затем на четвереньках поползла под столами и сервантами, глотая пыль. Когда стало совсем невмоготу, села на пол, высморкалась и позволила себе отдышаться. На мгновение в этом лесу из ножек столов, под сенью листвы из грязных скатертей, она почувствовала себя маленькой девочкой. Если меня тут сейчас увидят, будут до конца месяца стебаться! Она была рядом с участком стены, тоже покрытым безумными письменами. Красными. Чернила еще не остыли, когда автор их наносил. Это было омерзительно. Человек, сделавший это, вызывал отвращение.

В круг света от фонарика попали французские слова. Оказывается, не весь текст был на латыни. Людивина подползла ближе и приподнялась на локте, чтобы прочитать:

…Он существует! Он реален. Есть путь к обретению Его милости, есть способ причаститься Его всевластия. Зримые врата… Его пытались превратить в бесплотный образ, в миф, в легенду, чтобы пугать лишь детей и простодушных, но каждый день перед рассветом и когда сгущаются сумерки, Он ступает на землю, являет Себя среди нас, лелеет грозные замыслы и привечает избранных, дабы сделать нас пророками, провозвестниками Его пришествия. Славься, Сатана! Да настанет царствие Твое! Да осветит сияние Твоих раскаленных углей наш мир и бросит на нас отблески Твоего…

Людивина вздохнула. И вот этой чушью исписаны все стены в квартире. Чудила не терял времени, только разум.

Она продолжила свой путь по-пластунски, как на поле боя, проползла мимо трухлявого сундука по дырявому паласу и увидела проход к исповедальне и ноги коллег, стоявших вокруг черного чехла, из которого торчала рука, сведенная судорогой. Ну наконец-то. А то я тут как Алиса в Зазеркалье. Словно попала в другой, мрачный мир без ориентиров…

Она выбралась из-под стола, задев скатерть, с которой на нее тут же осыпались клубы пыли. Отряхиваясь, случайно заметила, что один из ковриков, устилавших главный проход, лежит криво. Остальные выстроились ровной цепочкой, словно обозначая дорогу от входа в комнату до исповедальни, а этот выбивался из ряда. Людивина опустилась на колени и посветила на него фонариком. Вдоль края коврика серый слой грязи, покрывавший весь линолеум, был светлее. Когда старую картину снимают со стены, где она провисела много лет, под ней остается такой же бледный прямоугольник. Этот коврик сдвинули на несколько сантиметров…

Она подползла ближе и внимательно осмотрела участок пола в поисках крови или отпечатка подошвы – без особых надежд, конечно, потому что с момента обнаружения трупа здесь уже потопталась толпа народа.

Сдвинули или… неаккуратно положили на место.

Людивина откинула коврик размером с пляжное полотенце. Старый линолеум под ним был разрезан, а в половой доске проделана дыра. Не слишком надежный тайник, если потрудиться приподнять покрытие. Людивина сдвинула доску кончиками пальцев.

Свет проник в небольшое углубление, и она вытащила прямоугольный предмет, завернутый в ткань.

Сеньон, заметивший коллегу, сразу подошел:

– Что это?

– Сокровище Чудилы? Судя по его наклонностям, надо ожидать худшего…

Сеньон протянул ей латексные перчатки, Людивина надела их и медленно развернула ткань. Там была книга формата ин-кварто в странном переплете из тонкого материала кремового цвета с янтарным отливом, переходящим в коричневатый.

– Названия нет, – констатировала Людивина, повертев книгу в руках.

– Что это за материал? – Сеньон забрал у напарницы фонарик, который она опять сунула в зубы, и осветил книгу. Стала отчетливо видна необычная текстура, похожая на пергамент, неровная, с рыжеватыми пятнышками.

И тогда они все поняли.

9

Истерически заверещала микроволновка, и Людивина, погруженная в размышления, очнулась. Достала миску с китайской лапшой, воткнула в нее вилку и села на диван, над которым висела картина Фаццино – Манхэттен в стиле трехмерного поп-арта переливался кристаллами Сваровски, отражавшими свет единственной галогеновой лампочки в другом конце гостиной. Людивина была вымотана до предела. Голова шла кругом: ночная погоня за наркоторговцами, потом этот невероятный день, который закончился ошеломительным открытием.

Она никак не могла прийти в себя. Книга в переплете из человеческой кожи…

Тогда Людивина открыла ее, чувствуя, как внутри все переворачивается, будто на этих страницах запечатлены самые жуткие тайны мироздания. Название оказалось написано от руки на первой странице готическими буквами. Всего одно слово: «Некрономикон».

А дальше теснились строчки агрессивного, с длинными палочками и острыми петлями почерка безумца. Он походил на тот, что покрывал стены от пола до потолка в квартире Чудилы, но выглядел более аккуратно. Автор выбрал для себя особый жанр. «Некрономикон» оказался дневником, прибежищем мыслей человека, который посвятил себя служению хозяину. Людивина лишь пролистала книгу, но успела это понять. Еще там были рисунки. Десятки набросков, иногда на всю страницу. Распоротые животы, отрубленные головы, изувеченные животные, женщины с отрезанными руками, мужчины с козлиными мордами вместо лиц. На одном из рисунков изображался принцип работы часов из сросшихся человеческих тел, жизнь которых тикала в ритме сердца, отмеряя время. Дневник был не закончен, автор исписал лишь треть книги. Людивина, Сеньон и Гильем пришли к логичному выводу, что это работа Чудилы. Уникальная, неповторимая. И он захочет вернуть ее себе. Ведь жертвой убийства был не он. Фотографию трупа показали Жозефу, болтуну из банды наркоторговцев, и тот это подтвердил. Покойник оказался местным жителем. «Придурком», как выразился Жозеф. «Говнороем, готовым на все, чтобы накопать бабла». В этот раз он, видимо, сунулся не в ту кучу и не в то время…

Сейчас «Некрономикон» находился в полной безопасности в отделе расследований и ждал, когда Людивина с коллегами прочтет его в поисках интересной информации о методах автора и зацепок, которые помогут его найти. Но девушка вернулась из Ла-Курнёв в таком состоянии, что пока не была способна прочитать ни строчки.

Приближалась полночь, и только сейчас ей впервые за день удалось нормально поесть, если, конечно, миска китайской лапши считается нормальной едой.

Чудила наверняка захочет получить свой дневник обратно. Если он чем и дорожит, так, несомненно, этой книженцией.

Поначалу она хотела поставить у барака скрытые камеры, чтобы засечь Чудилу, если тот вернется ночью. Но оставить оцепленный барак без присмотра внушительного отряда мобильной жандармерии было невозможно – толпа любопытных местных сразу ринется туда, как только увидит, что охраны нет. Так себе план.

Зачем ты пишешь такое? Что хочешь этим выразить?

А хочет ли? Людивина всегда старалась найти объяснение каждому поступку, каждой навязчивой идее, но в случае с Чудилой все походило на религиозный бред, вызванный тяжелым психическим расстройством. Чудила записывал свои сатанинские мысли в книге с переплетом из человеческой кожи – и этим все сказано. Бесполезно искать другие объяснения. Он настоящий псих.

Людивина расправилась с лапшой несколькими взмахами вилки и пошла в ванную. Раздевшись перед зеркалом, она обнаружила огромный кровоподтек, который расползся от плеча до локтя, как черная татуировка. Стало понятно, почему при малейшем движении рука немеет.

– Суки! – громко констатировала Людивина.

Утешало лишь то, что они с Сеньоном их здорово уделали.

Душ привел ее в чувство, словно горячая вода вместе с потом и грязью смыла нервное напряжение. Людивина надела атласные шорты, майку и залезла под одеяло в спальне. Она была без сил и в то же время понимала, что быстро заснуть не удастся, тело и мозг были перевозбуждены.

Вот сейчас бы пригодился хороший любовник…

Она рухнула на подушки, закинув руки за голову. Какой любовник? И так уже наделала глупостей. Перебор алкоголя, ночных загулов по барам, несколько незнакомцев… Дура. Постоянно пытается сбежать от себя самой.

Последние двадцать четыре часа были чересчур насыщенными, надо расслабиться… Она погасила свет и принялась ждать, когда сон накроет ее волной.

Через полчаса Людивина села в кровати и зашарила по тумбочке в поисках айпада. Иногда бесполезно себя обманывать: заснуть не получится.

Название книги в переплете из кожи сразу показалось ей знакомым. Где-то она его уже видела. Людивина набрала в поисковике «Некрономикон» и просмотрела результаты. Их было много. Даже слишком. Она уселась поудобнее и включила ночник.

«Некрономикон» был легендой. Проклятым текстом. «Книгой, что сводит с ума», как некоторые его называли. Это произведение, созданное Говардом Филлипсом Лавкрафтом в начале двадцатого века, стало городской легендой. Одни считали, что его никогда не существовало, другие собирали тысячи его «следов» в истории. Одни пытались выдать проклятую книгу за литературную мистификацию, другие считали ее подлинным гримуаром, таящим самые удивительные и пугающие секреты вселенной, вратами в обитель чудовищных божеств… и к безумию.

Что же получается? Чудила решил сочинить настоящий «Некрономикон»? Или это подношение мерзким тварям, которые, как предполагается, описаны в оригинале?

Просматривая сайты, Людивина испытывала нарастающее желание разгадать тайну дневника.

Еще через полчаса она вскочила с кровати и натянула джинсы.

С самого начала было ясно, что глупо рассчитывать на победу над своими демонами. Можно лишь притвориться, будто их нет, чтобы выиграть немного времени.

В темной спальне демоны Людивины потирали руки, глядя, как она выходит из квартиры. Победа опять осталась за ними.

В кабинете Людивины царил полумрак. Неоновые лампы под потолком она включать не стала, зажгла только настольную возле компьютера, чтобы свет не резал глаза. За время недолгой прогулки от дома до старых казарм она окончательно поняла, что хочет прочитать дневник полностью.

Книга лежала на том же месте, где Людивина ее оставила три часа назад. Филипп Николя собственноручно обработал ее полилайтом[15] и выявил множество отпечатков пальцев. Поскольку была велика вероятность того, что придется проводить судмедэкспертизу кожи, он не стал ее трогать, но взял образцы изнутри. Людивина, решив, что теперь можно обойтись без перчаток, уселась в кресло и открыла дневник.

Переплет оказался на ощупь весьма специфическим. Она будто прикоснулась к кому-то… чудовищно холодному. По телу пробежала неприятная дрожь.

Вдруг ей почудилось, что из коридора доносится шепот. Она обернулась, но в темноте ничего не увидела. Этой ночью она была одна на этаже. Большинство жандармов ночевали в здании напротив старых казарм, остальные, так же как Людивина, жили в городе рядом с работой.

Она снова положила ладонь на переплет и погладила его с почти болезненным желанием ощутить мягкую прохладную текстуру.

Книга покрылась мурашками.

Отпрянув, Людивина затаила дыхание. Потом зажмурилась, поняв, что это галлюцинация.

Ты совсем не в себе, подруга. Теперь еще и приступы бреда?

Она понимала, что воображение – страшная сила, особенно вместе с усталостью и перенапряжением, но все-таки… Нет, дневник не мог покрыться мурашками. Это ее собственные ощущения. Это происходит у нее в голове.

Глубокий вдох рассеял все сомнения, и она открыла книгу.

Чернила оказались черными – уже приятно. Никакой крови, страницы из настоящей бумаги. Только переплет наводил ужас.

И сам текст.

Чудила вложил в него все свое преклонение перед дьяволом и беззаветную преданность. Это было скорее упражнение в вере, чем дневник. Не было описаний жизни, каких-то его привычек, он не давал подробностей, за исключением жертвоприношений, чтобы умилостивить Зверя. Тут уж он изложил множество деталей и подкреплял слова набросками, точными настолько, насколько позволяли Чудиле художественные способности. Он своими глазами видел все эти разверстые, выпотрошенные тела. И не только животных, которых убил сам. Дневник пестрел рисунками человеческих торсов, отрубленных голов, изувеченных тел.

Был ли автор свидетелем убийств или совершал их лично? А может, всего-навсего черпал вдохновение в интернете?

Чудила свел банду Жозефа с лилльским свежевателем, следовательно, он знает убийцу или даже служит ему подручным!

Но в дневнике не упоминалось о сообщниках. Людивина, стараясь ничего не упустить, прочитала еще десяток страниц. Там говорилось о том, что на земле живут чудовища. Их тьма, они повсюду, безымянные, затерявшиеся в толпе. Монстры в человеческом обличье, порождения мрака, проекция зла в наших масштабах. Чудила писал, что некоторые люди рождаются порочными. Достаточно понаблюдать за детьми, играющими во дворе, чтобы это заметить. Время от времени в ком-нибудь проглядывает дьявол – коварный, изворотливый, злокозненный. Дьявольское дитя ведет себя не так, как все, и таким его сделало не общество, оно этого еще не успело. Ребенок родился плохим. Подрастая, он становится еще хуже. Самые хитрые учатся скрывать истинную натуру, следовать темным импульсам где-нибудь подальше от чужих взглядов. Для остальных все заканчивается тюрьмой, их объявляют «пропащими», неисправимыми рецидивистами. И да, они неизлечимы, поскольку, для того чтобы излечиться, нужно иметь здоровую основу, а ее-то и нет. Такие люди – воплощение демонов, забытых древних божеств из других измерений, непостижимых для человека. Пресловутый «темный импульс», неосознанное стремление к злу, лихорадочное неодолимое желание, о котором говорят некоторые убийцы и насильники, не что иное, как признак присутствия демона у них внутри. Импульсы – это язык демонов. Их приказы. Их проявление. Вспышка их наслаждения.

И все вместе эти сущности служат Хозяину. Объединителю. Тому, кто сейчас собирает войско с целью захватить власть над обществом, которое наконец готово ему покориться. Покориться дьяволу. Сатане. У него еще много имен.

Дуновение из коридора вывело Людивину из задумчивости. На этот раз она явственно услышала шепот. Кто-то вдалеке пробормотал неразборчивые слова, их подхватил и принес сквозняк.

Она положила «Некрономикон» на стол и вышла из кабинета, чтобы включить в коридоре свет. Неоновые лампы затрещали одна за другой, разгоняя тьму по лестничным площадкам. На этаже, как и ожидалось, было пусто.

Ты сходишь с ума, подруга. Все-таки надо бы поспать.

Вернувшись к чтению, Людивина снова пережила мерзкое чувство, что книга дрожит под пальцами, но опять все списала на усталость и разгулявшееся воображение.

Ее заинтриговали многочисленные упоминания о «вратах, ведущих к дьяволу», и о его «шепотах». Сатана проявляется через наши «импульсы», но на этот раз их ощущают и простые смертные. Чудила подчеркивал разницу между воплощенными демонами – чудовищами в человеческом обличье – и дьявольским искушением, пронизывающим весь наш род, словно это естественная составляющая, изъян творения, забытые врата, о которых ведомо лишь дьяволу и которые позволяют ему завлечь любого в свои тенета, даже самых лучших из нас, в момент величайшей слабости.

Еще один любопытный момент: автор настойчиво возвращался к мысли о том, что дьявол – не миф, а реальная сущность. Он утверждал, что много раз встречал абсолютное, завораживающее своим могуществом воплощение зла, чье царствие наступит неотвратимо. Его присутствие столь ошеломительно, что сразу проникаешься почтением и вечной преданностью. При этом Чудила не назвал ни имени, ни места встречи.

Людивина закончила чтение с некоторым разочарованием. Нескончаемые литании Сатане, имеющему конкретное воплощение, не шли из головы. Она убедилась, что дневник обрывается на полуслове. Возможно, продолжение было бы информативнее, потому что пока ничего полезного она не нашла.

Неоновые лампы в коридоре вдруг замигали и одновременно погасли.

Людивина развернулась на кресле к двери. На этаже кто-то есть? Может, какой-нибудь офицер из дома напротив увидел свет в казармах и пришел выключить? Да, другого объяснения быть не может… Настольная лампа в кабинете не погасла, значит дело не в перебоях с электричеством. Ну, застанут меня здесь ночью. Ничего страшного.

Людивина внимательно осмотрела саму книгу. Страницы были приятные на ощупь, из плотной бумаги отличного качества. Она поднесла дневник к лампе, и ее догадка подтвердилась: в центре каждого листа проступал водяной знак в виде пентаграммы. На чистых страницах знак, конечно, был виднее, поэтому Людивина и не заметила ее сразу. Выходит, для Чудилы была важна не только человеческая кожа, он тщательно подбирал, на чем писать. Людивина почуяла след.

Такие книги для записей не валяются на каждом углу.

Она включила компьютер и начала искать интернет-магазины, торгующие эзотерическими, то есть сатанинскими, штучками. Таких сайтов, в том числе на английском языке, оказалось больше, чем Людивина ожидала. Сатана никогда еще не был так популярен…

Через несколько минут она решила ограничиться сайтами на французском. У Чудилы нет официального адреса, стабильной жизни, наверняка нет и банковского счета, и что-то заказать в интернете он мог лишь чудом, а значит, иностранные магазины исключаются – даже если предположить, что Чудила знает английский, в них невозможна оплата наличными. Ссылок на французские сайты тоже хватало. Людивина потратила целый час, но ничего похожего на книгу для записей, которая была у нее в руках, так и не нашла.

Определенно, Чудила не мог изготовить ее самостоятельно – это была качественная работа профессионала…

– Какая же я дура!

Она открыла первый форзац, который оказался пустым, заглянула в конец книги и сразу нашла то, что искала. Информацию о мастере. Даже лучше, прямо-таки приглашение в гости: «Изготовлено вручную Жабаром. Рынок Вернезон, Сент-Уан».

Людивина захлопнула книгу и встала с кресла размять ноги. Мастер вряд ли много знает о Чудиле, но когда этот псих убедится, что заполучить свой драгоценный дневник не удастся, он постарается раздобыть такую же книгу. И пойдет прямиком к Жабару.

След, конечно, был так себе, и Людивина это понимала, но для начала неплохо. Она побарабанила ногтями по лакированной столешнице. Напротив было рабочее место, раньше принадлежавшее Алексису. Теперь Гильем обустроил его на свой вкус – повесил флажок футбольного клуба «Пари Сен-Жермен», постеры триллеров «Семь» и «Обычные подозреваемые», но дух ее бывшего коллеги и любимого мужчины сиял в полумраке. Невозможно было его забыть. Их общение было коротким, но невероятно насыщенным. Практически тот самый импульс. Если это «врата, ведущие к дьяволу», Людивина была согласна заглядывать к нему почаще.

Она глупо рассмеялась. Воспоминания об Алексисе нахлынули волной. Он снова был здесь – улыбающийся или сосредоточенный, уткнувшийся носом в монитор или весело болтающий о победе любимой команды американского футбола…

Людивина моргнула и взяла себя в руки.

Нужно поспать, иначе никак. Перебор эмоций за одни сутки. Пить снотворное она избегала, считая это проявлением слабости, опасным и вызывающим привыкание средством, а она и так уже сидит на таблетках. Снотворное надо бы приберечь для вечеров, когда обостряется хандра, но сегодня можно сделать исключение.

Пора было возвращаться домой.

У нее за спиной по кабинету пронесся шепоток, тихие вскрики и зловещий смех. Людивина вздрогнула, сердце кольнуло страхом.

Она посмотрела на книгу в переплете из человеческой кожи.

И огляделась в поисках источника шума. Может, включилась реклама в интернете?.. Но компьютер ушел в спящий режим.

Просто здесь темно, я начиталась призывов дьявола, плохо соображаю…

Людивина не сомневалась, что ей почудилось.

Да, именно. Дело в усталости и моем буйном воображении.

И все же она отчетливо слышала далекий дьявольский хохот, исходивший со страниц «Некрономикона»… Стоп! Так до всякой ерунды додуматься можно.

Она потерла щеки, стараясь взбодриться. Срочно домой, спать, подзарядиться, снять напряжение, разогнать дурацкие мысли…

По крайней мере, я понимаю, что брежу, могло быть и хуже – приняла бы все всерьез!

Однако, укладывая дневник в матерчатую сумку, она постаралась не прикасаться к нему голыми руками.

Наверное, все-таки в ней говорят остатки суеверий.

Людивина положила книгу на этажерку, выключила свет, и тьма окутала ее без единого вздоха.

10

В будний день блошиный рынок Сент-Уана был похож на толстого кота, разомлевшего на весеннем солнышке. Кот дремал, но поглядывал вокруг из-под полуопущенных век, готовый наброситься на первую же мышь, неосторожно сунувшую в эти края любопытный нос.

Народу на улочках и в узких торговых рядах было мало, а кое-где и вовсе ни души, витрины прятались за серыми металлическими ставнями. У открытых прилавков не было видно продавцов. Ни орды зевак, ни бродячих старьевщиков, ни туристов.

Людивина с Сеньоном вошли в крытый пассаж и запетляли по лабиринту торговых рядов, но им лишь изредка попадались антиквары, пришедшие повозиться у себя в лавках – тех немногих, что никогда не закрывались. Людивина спросила у одного из таких, где найти Жабара. Ответ она получила лишь у третьего по счету продавца, который с подробностями, достойными увековечивания, расписал маршрут до торговца эзотерическими предметами. Сеньон стоял позади, засунув руки в карманы серой толстовки «Бруклин индастриз», грозно и цепко поглядывая вокруг, точно сторожевой пес. Отпустив усы, он стал все больше походить на британского актера Идриса Эльбу и все меньше на расхожий образ жандарма.

Людивина победно помахала у него перед носом клочком бумаги, на котором записала инструкции антиквара. Гильема они оставили в отделе расследований собирать протоколы опросов обитателей Ла-Курнёв, живущих по соседству с бараком. Поклонник гавайских рубашек был скорее аналитиком, как он сам любил повторять, кабинетным мыслителем, королем деталей, нежели оперативником, и коллеги не упускали случая свалить на него бумажную работу.

– Ты что-то плохо выглядишь сегодня, – заметил Сеньон, пока они пробирались по проходу, заваленному пустыми коробками. – Опять бессонница?

– Заботишься о моем здоровье? Как мило…

– Слушай, приходи к нам ужинать почаще, Летиция тебе всегда рада. Постоянно спрашивает, как у тебя дела.

После квебекской авантюры Сеньон с женой окружили Людивину заботой, и в первые недели ей было хорошо. А потом она решила провести остаток отпуска в Альпах, куда ее привело навязчивое желание препарировать души извращенных психопатов и научиться у лучших из них тому, о чем не прочитаешь ни в одной книге.

– Просто кошмар приснился.

– Это из-за вчерашнего?

– Из-за всего. Не беспокойся, Сеньон, ерунда.

– Ну конечно, ерунда. У тебя по утрам синяки под глазами аж до подбородка. Прошлым летом я думал, тебе стало лучше, наконец-то все наладилось. Но после зимы опять в тоску впадаешь, я же вижу.

Людивина поджала губы. Она не знала, что ответить, а лгать не хотелось – искренний и верный Сеньон этого не заслуживал.

– Бывают взлеты и падения, что поделать, – призналась она.

– То, что тогда случилось, сказалось на нас обоих, не забывай. Я сам выжил только потому, что целую ночь просидел в шкафу. Не геройская победа, согласись. Но я оставил все в прошлом.

– Ты все равно об этом часто думаешь, я тоже это вижу. В такие моменты у тебя бывает очень грустный взгляд.

– Это нормально. Прошлое – часть меня, но я на нем не зациклился, просто перешел на новый уровень. Привел себя в порядок. Живу дальше.

– У тебя же семья, поэтому нет выбора.

– Верно, это помогает. И тебе тоже неплохо бы обзавестись семьей, Лулу. Нарожай детей от хорошего парня. Тебе это пойдет на пользу, вот увидишь.

Людивина невесело рассмеялась:

– Хорошего парня нужно еще найти!

Сеньон распахнул руки в широком жесте:

– Только не говори, что с твоим личиком и задницей это так сложно! Хороших парней полно!

– В том-то и дело, Сеньон, выбор слишком большой. Глобализация открыла нам мир. И оказалось, что слишком большой выбор убивает возможность выбора.

– Да ладно, что ты несешь! Зачем далеко ходить? Познакомиться можно где угодно – у друзей, в интернете, на службе. Если бы ты хотела, уже устроила бы себе приключение.

– Проблема в том, что у меня этих приключений – завались. Хватит на сборник рассказов, но для целого романа не годится.

Сеньон обхватил ее за плечи и горячо прижал к себе. Рядом с этим здоровяком Людивина казалась совсем маленькой и хрупкой. Она болезненно поморщилась, когда он задел травмированную руку.

– Не кисни, Лулу, ты обязательно напишешь свой прекрасный любовный роман. Я даже уверен, что это будет эпическая сага! Просто нужно мыслить позитивно. Все неприятности – они только здесь, в твоей буйной головушке.

Людивина выдавила улыбку, чтобы порадовать друга, но на сердце было тяжело. Она не верила, что у нее может быть нормальная жизнь. Замужество, дети…

– Помнишь, я рассказывал о своем кузене? – не унимался Сеньон. Бедного родственника он пытался пристроить уже не в первый раз.

– О нет! Только не это!

– А что не так? Не нравится, что он черный? Знаешь, пора бы уже стать современной женщиной! Прекрасные блондинки отлично смотрятся рядом с чернокожими красавцами. Посмотри на нас с Летицией.

Людивина лишь досадливо покачала головой.

Они свернули из центральных рядов в узкие боковые проходы, крытые волнистыми панелями из мутного пластика, плохо пропускавшего солнечный свет. Некоторые магазины были открыты, товар выставили наружу и тем самым еще больше сузили проход. Продавали в основном старую мебель, старинные часы, ковры, серебряную посуду, потрескавшиеся картины, поношенную одежду и почтовые открытки, винтажные фотографии и декоративные тарелки. Столы и стулья громоздились у витрин, скатанные ковры подпирали стены, и над всем этим витал дух старины.

Покружив по лабиринту и пару раз свернув не туда, жандармы отыскали магазинчик, зажатый между антикваром и торговцем старинными куклами. Две деревянные тумбы заслоняли витрину, виднелись полки с покрытыми патиной предметами. В основном там были старые кольца, лупы, причудливые пресс-папье в форме когтистых лап, козлиных голов или пирамидок с инкрустированным глазом. Изрядную часть экспозиции занимали пожелтевшие книги и человеческие черепа, настолько реалистичные, что походили на настоящие. Логово Жабара оказалось открытым. Удача наконец-то улыбнулась им.

Людивина вошла через узкую дверцу и чуть не задохнулась от плотного дыма благовоний, которые курились повсюду. Тесную лавчонку освещали десятки толстых свечей. Со стен глядели африканские маски, под ними стояли сотни горшков и горшочков, набитых разными ингредиентами. Напротив входа притулился столик с хрустальными шарами, прядями волос и горстью грязных зубов. Ассортимент дополняли спиритические доски, колоды Таро и гримуары, наваленные под вешалкой с одеждой – главным образом черными и белыми плащами с капюшонами. В глубине проглядывал сам прилавок, по бокам которого стояли чучела. Все они были повернуты мордой ко входу.

Человек, читавший газету, поднялся с табуретки навстречу посетителям. Это был метис с необычно длинными дредами, рассеянным взглядом и сеточками глубоких морщин в уголках глаз. Одну щеку изуродовал давний ожог.

– Добро пожаловать к Жабару. Ищете что-то конкретное?

На верхних резцах у него были золотые коронки.

– Ищем книгу для записей. Из хорошей бумаги с водяным знаком в виде пентаграммы… – Людивина мгновенно уловила изменение в его лице. Взгляд сделался острее. Такие мелочи от нее не ускользали. – Похоже, вы понимаете, о чем я говорю.

– Кто вы такие?

Сеньон показал жандармское удостоверение:

– Парижский отдел расследований. Мы тут по делу об убийстве.

– Так что не пытайтесь юлить, Жабар, – подхватила Людивина. – Либо вы ответите на вопросы, либо закроете лавку и поедете с нами, а дальше будет очень неприятно.

– За что? Я ничего не сделал!

– Мы бы охотно поверили. Но на месте преступления найдена одна из ваших поделок.

Жабар нервно тряхнул головой:

– Так и знал, что из-за этой книжки будут проблемы. Слушайте, мне не нужны неприятности, я дорожу своей репутацией. Все, что я делаю, – законно, ясно?

– А книга?

Мастер неловко помялся и покачал головой:

– Это был особый заказ.

– От постоянного клиента?

– От одного типа, который заглядывает время от времени. Однажды утром он явился сюда и попросил сделать дневник, вроде тех, что лежат на витрине у вас за спиной, но чтобы бумага была с пентаграммой, а переплет обтянуть «кожей», которую он принес. Но я сразу понял, что она человеческая. Я же не идиот!

– А вам не говорили, что в таких случаях нужно звонить в полицию? – спросил Сеньон, решив надавить.

Он, как и Людивина, по опыту знал, что честные граждане, если их загнать в угол, имеют обыкновение сразу выбалтывать всю подноготную, чтобы оправдаться перед законом, поскольку надеются, что это освободит их от любой ответственности.

– Он клялся, что кожа взята у добровольцев, которым за это заплачено.

– Вам он тоже заплатил, и неплохо, я полагаю?

– Ну не то чтобы неплохо…

Людивина не верила ни единому слову Жабара. Он согласился выполнить работу, не задумываясь о происхождении «кожи», в обмен на приличное вознаграждение. По крайней мере, стало ясно, что у Чудилы были деньги, – наверняка получил процент за посредничество между бандой Жозефа и свежевателем из Лилля.

– Как зовут заказчика? – спросила она.

– Назвался ГФЛ, платил наличными. Это все, что я о нем знаю, клянусь!

– ГФЛ, – повторила Людивина странную аббревиатуру. И поморщилась. ГФЛ – инициалы Говарда Филлипса Лавкрафта, американского литератора, которому приписывают авторство таинственного «Некрономикона». Какое, однако, чувство юмора… – Как он выглядит?

– Невысокий, длинные черные волосы, пирсинг с ног до головы, татуировки на шее и на руках. Короче, фигура заметная.

– Такое же описание дал Жозеф, – кивнула Людивина Сеньону.

Она перевела пристальный взгляд на торговца. Тот внимательно и с опаской поглядывал на жандармов. И она решила еще немного поднажать:

– Вы знаете о нем гораздо больше, Жабар. Либо вы сейчас же выкладываете все, либо я закрою эту лавочку и похерю вашу репутацию. Ей-богу, вас выкинут с рынка, чтобы вы его не позорили.

– Но я ни в чем не виноват, честное слово!

– Ваша книга лежала рядом с трупом на месте убийства, – поддержал Сеньон напарницу в ее игре. – Если учесть вашу специализацию и особенности преступления, поверьте, мы легко установим связь между вами и сатанинским зверством.

Жабар, теперь уже действительно напуганный, замотал головой:

– Нет, я…

– А если мы найдем ГФЛ, – перебила Людивина, – это избавит вас от нашего внимания. При расследовании подобных убийств не бывает толпы подозреваемых. В данном случае либо вы, либо он.

– Вы переходите все границы! – попытался возмутиться Жабар, но не слишком уверенно. – Сначала докажите, что это я.

– Мы-то, может, и верим, что ты тут ни при чем, но если у прокурора не окажется кого-нибудь получше, он явно захочет предъявить тебя присяжным. Тогда придется доказывать им, что ты не имеешь отношения к ритуальному убийству, на месте которого валялась твоя книга.

– Но я ее только изготовил! Я ничего не знаю об этом преступлении!

– Скажи, где найти ГФЛ, и мы оставим тебя в покое.

– Я не знаю!

– О’кей, ты сам напросился. – Людивина завела руку за спину и достала из-под ремня наручники.

– Нет! Вы не можете меня арестовать! Так же нельзя!

– Еще как можно.

– Мы дали тебе право выбора, и ты сам принял решение. Давай, поворачивайся спиной, – велел Сеньон.

Жабар вскинул руки перед собой:

– Нет-нет! Подождите! Может, я смогу объяснить, как его найти!

Людивина глубоко вздохнула. Похоже, получилось.

– Объясняй, – кивнул Сеньон. – И только попробуй соврать. Лично тебе обещаю: сгниешь в тюрьме.

Жабар судорожно стиснул челюсти и вытянул шею, пытаясь разглядеть за всем своим хламом, не подслушивает ли кто в дверях.

– Жабар! – рявкнул Сеньон.

– Этот ГФЛ… он контачит с мелкими бандами, сбывает через них свой товар.

– Человеческую кожу? – Людивина забеспокоилась, что сейчас все вернется к отправной точке, к Жозефу и его подельникам.

Жабар кивнул.

– Но клянусь, я не знал, что он замешан в убийстве! Думал, люди продают кожу добровольно!

– Ты вообще не хотел об этом думать, – поправил Сеньон. – Давай дальше.

– Он снабжает кое-кого в Аржантее[16] и на это живет.

Значит, ГФЛ, он же Чудила, не только свел банду Жозефа из Ла-Курнёв со свежевателем из Лилля, но и сам приторговывал драгоценным товаром. Должно быть, увидел, как на Жозефа с его наркодилерами посыпались деньги, соблазнился прибылью и попросил напрямую у поставщика партию товара.

– Где именно в Аржантее? Кого снабжает?

– Не знаю, жизнью клянусь, не знаю! Он больше ничего не рассказывал. Однажды задержался у меня в мастерской, долго сидел, пока я работал над… переплетом. И вдруг его понесло, никак не мог заткнуться. Он выдавал бредятину – что-то про дьявола, который реально существует и ходит по улицам, но его никто не узнает… А потом заявил, что кожа эта принесет ему кучу бабла. У него были какие-то планы насчет банды из Аржантея. ГФЛ встречался с этими парнями на складе, где они устраивают собачьи бои, говорил, скоро они станут друзьями и вместе замутят адский бизнес в ожидании пришествия Сатаны. Это все, что я знаю! Правда!

Сеньон слушал, почти нависнув над Жабаром, чтобы заставить нервничать. Теперь он отошел на шаг и, покосившись на Людивину, убедился, что Жабар наговорил достаточно.

– Возможно, ГФЛ еще заглянет к тебе в гости, – сказала та. – В этом случае ты немедленно дашь нам знать и будешь тянуть время, пока мы не приедем.

Людивина спрятала наручники и вложила метису в руку визитную карточку с логотипом парижского отдела расследований.

– Важна любая мелочь, Жабар. Если вспомнишь что-то еще, что поможет тебе оправдаться, а нам – найти ГФЛ, звони в любое время суток. Понял?

Жабар энергично кивнул. Когда жандармы повернулись к выходу из тесной, пропахшей благовониями лавочки, он удержал Людивину и протянул ей бусы из резных кусочков дерева, зубов и стеклянных шариков с какими-то вкраплениями.

– Вот, возьмите. Это подарок.

– Спасибо, Жабар, как-нибудь обойдусь.

– Нет, возьмите. Они вам пригодятся.

– Это что, талисман на счастье? – иронично усмехнулся Сеньон.

Но Жабар не улыбался. Напротив, он был очень серьезен.

– Это оберег для девушки. У вас плохая аура, мисс. Мне очень жаль, но вас сглазили. – Он вложил бусы Людивине в ладонь и сжал ее в кулак.

11

Теплое майское солнце никак не могло согреть Людивину. Руки были ледяные. Ей не понравилась история с бусами и слова Жабара, особенно после того, как она побывала в логове сатаниста и прочитала его дневник. Людивина была не из тех, кто склонен к суевериям, но когда тебя называют жертвой сглаза, это как-то не обнадеживает.

Они с Сеньоном вернулись в отдел расследований, разместившийся в старом форте, и застали там Гильема, удрученного тем, что не удалось найти никаких зацепок. Он внес в базу данных Analyst Notebook все фамилии, упоминавшиеся в протоколах опросов местных жителей, которые прислали коллеги из Ла-Курнёв. Никто из соседей ничего не видел, не слышал, не знал и знать не желал. Типичная ситуация для иммигрантских кварталов.

Другая группа из отдела расследований отправилась в Ла-Курнёв брать показания у родственников жертвы, опознанной Жозефом.

Людивина и Сеньон поделились с Гильемом скромными результатами визита к Жабару. Девушка сомневалась, что из этого можно извлечь пользу. Если и удастся вычислить аржантейскую банду, с которой общался ГФЛ, он же Чудила, это займет уйму времени. Но Гильем ее удивил. Он сделал несколько звонков кому-то из своих многочисленных знакомых и через час триумфально вскинул руки над головой, будто выиграл футбольный матч:

– Приятель из версальского РУСП дал наводку. ЦББОП[17] ведет наблюдение в районе Аржантея за группировкой, которая торгует всеми видами наркотиков, преимущественно тяжелых. Во время слежки они вычислили банду помельче, которая тоже толкает дурь, но на героин не замахивается. Эти парни устраивают собачьи бои. Вы же что-то такое упоминали, верно? Наркотой торгуют все, но не каждая банда способна серьезно организовать собачий бизнес.

Людивина подкатилась на кресле к столу Гильема:

– Личности уже установлены?

– Нет пока, но есть адрес склада, на котором проходят собачьи бои. Лучше, чем ничего, да?

– Есть риск, что мы помешаем работе ЦББОП, если сунемся в Аржантей?

– Мой приятель из РУСП сказал, что собачья банда их не интересует, но приближаться к той, что покрупнее, нельзя.

– Годится. – И Людивина схватила телефон.

– Что собираешься делать?

– Звонить полковнику. Пусть поднимает весь отдел. Чем больше людей, тем лучше.

– Подожди хотя бы, пока они не закончат с опросами в Ла-Курнёв. Да и не успеем мы сегодня подготовиться к операции.

– К вечеру успеем. ГФЛ уже наверняка в курсе, что его логово спалили, и он побежит к тем, кто может ему помочь. Господа, вам придется отменить званые ужины, у нас сегодня вечером подают собачатину.

Сеньон понурился:

– Летиция меня убьет…

– Сегодня вечером?.. – повторил Гильем.

Людивина уверенно кивнула и добавила:

– На этот раз ты нам понадобишься, так что тоже собирайся.

«Собачья арена» представляла собой огромный заржавелый ангар между пустырем и лесом, где-то на полпути от Аржантея к Кормей-ан-Паризи, в северо-западном предместье Парижа.

Полковник внимательно выслушал Людивину и возражать не стал. Сразу дал добро на операцию и отправил часть наличного состава отдела расследований на помощь ее группе. Подкреплению было приказано не вмешиваться, только вести наблюдение за местом и проверить, не скрывается ли там Чудила, он же ГФЛ. Жабар и Жозеф дали исчерпывающий словесный портрет этого человека, так что его можно было опознать. Если он появится и будет шанс взять его тихо, не всполошив банду, которая ему покровительствует, тогда арест проведет отдел расследований. В противном случае в дело вступит спецназ. По этому вопросу полковник высказался категорично: никакого риска и как можно меньше шума.

Двенадцать жандармов в гражданском окружили ангар и, укрывшись в зарослях на приличном расстоянии, следили в бинокль за всеми входами и выходами. У каждого была рация – это позволяло координировать действия постов наблюдения. Ночь подступала медленно, майское небо не торопилось темнеть, солнце – величественное и ослепительное, словно король, ступающий к трону, чтобы занять его на ближайшие месяцы, – неспешно клонилось к горизонту, а за ним вился раскаленный шлейф. И пока тени обретали густоту, к ангару прибывали и припарковывались машины, из которых выходили зрители и любители делать ставки.

Людивина, лежа за самшитовой изгородью рядом с Сеньоном и Гильемом, разглядывала поклонников собачьих боев. Оказалось, это публика всех мастей: отцы семейств, на вид положительные во всех отношениях, неудачники с ипподромов, охотники до сильных эмоций и даже трое месье в костюмах, будто только что покинувшие офис и заглянувшие сюда поставить пару купюр на какого-нибудь волкодава, потому что стрип-клубы надоели. Попадались женщины и подростки, но их было гораздо меньше, чем мужчин. Вскоре ангар уже гудел от воинственного лая мнимых звезд шоу-бизнеса. На грунтовой площадке были припаркованы полтора десятка машин, а также дюжина мотоциклов, скутеров и велосипедов.

Сеньон достал рацию.

– Франк, что там у тебя на задворках?

– Ничего, все спокойно. Иногда кто-нибудь выходит покурить и потрепаться по мобиле.

– Даже дозорных не выставили, – констатировала Людивина. – Похоже, эти парни настолько уверены в себе, что ничего не боятся.

Гильем, сидевший поодаль, спрятал айфон, в котором минут десять изучал географию сектора по гугл-картам, и подполз к коллегам:

– Поблизости нет никаких строений. Если Чудила залег на дно, он может быть только в этом ангаре.

– Или дома у кого-нибудь из бандитов, которые его прикрывают, – заметил Сеньон.

– Мы узнаем это только после того, как всех вычислим и установим слежку. Невыполнимая задача, – сказала Людивина.

– А у тебя есть идеи получше? Мы тут, между прочим, по твоей инициативе.

– Я не думала, что здесь будет столько народу. Надо идти в ангар.

Сеньон мрачно уставился на нее:

– Не уверен, что полковнику Жиану понравится такое изменение плана.

– Полковнику понравится результат, Сеньон. Дай рацию. – И она произнесла в переговорное устройство: – Мы с Сеньоном и Гильемом заходим в ангар. Осмотримся там. Оставайтесь на связи.

Никто не возразил, и вся троица с красными флуоресцентными нарукавными повязками «Жандармерия» спустилась по склону в обход главного входа и прошла вдоль стены из листовой стали до задней двери, за которой наблюдал Франк. Быстро оглядевшись, они один за другим проскользнули в ангар. Каждый держал ладонь на кобуре служебного оружия, готовый выхватить его в любой момент.

Первым впечатлением был тяжелый запах. Воняло псиной, экскрементами и… кровью, словно во рту оказалась монета, отдающая металлом на языке. Раздавался оглушительный яростный лай, возбужденные зрители истерически орали, их возгласы и смех сливались в оглушительный шум. В углу стояли старый грузовичок, пикап и ярко-красный «БМВ». Людивина быстро осмотрела салон грузовика, Гильем и Сеньон занялись остальными авто. Три кивка – везде пусто. Дальше им попался загон с курами. Те сбились в кучу, перепуганные воплями.

– Как думаете, ими кормят собак? – с отвращением спросил Гильем.

– Вряд ли банда занимается еще и продажей яиц, – пожал плечами Сеньон.

Они пошли мимо клеток. Вдруг из тени метнулся черный силуэт и ударился о прутья в нескольких сантиметрах от ноги Сеньона, и тот отшатнулся. Ротвейлер с пеной на губах зашелся в лае. Трое жандармов пригляделись к прутьям, выдержат ли они еще один такой бросок, и поспешили дальше, мимо других клеток с бойцовыми псами. Шум толпы становился громче. В центре ангара на арене, обнесенной решеткой высотой в человеческий рост, с поводков рвались два питбуля, хозяева с трудом их удерживали. Вокруг толпились десятка четыре зрителей, они цеплялись за стальную сетку, словно боялись, что их оттеснят. Все были возбуждены запахом крови и предвкушением боя. Букмекеры только что закончили принимать ставки, делали последние записи в блокнотах и засовывали пачки денег в карманы штанов-багги.

Присев за бочкой с водой, Людивина заметила поодаль здоровенного мужика в футболке с надписью «Неустрашимый» и тоже с питбулем на поводке. Она толкнула Сеньона плечом, обратив его внимание на этого громилу, и продолжила изучать толпу. В конце концов удалось насчитать восемь членов банды: громила у входа с собакой, двое распорядителей на арене, четверо букмекеров и еще один тип, наблюдавший не за боями, а за зрителями, – он разгуливал вокруг с помповым ружьем через плечо. Ни намека на присутствие ГФЛ, никто не подходил под его описание.

Зверей спустили с поводков, и лай перешел в ужасающее рычание, боевой клич. Челюсти заклацали под варварский рев толпы, пришедшей в неистовство. Из своего укрытия Людивина не видела самой схватки и ничуть не жалела об этом, но ясно слышала лязг челюстей и визг, когда клыки рвали плоть.

– Ты что?.. – всполошился Гильем, уставившись на нее.

Людивина только теперь поняла, что достала из кобуры пистолет. Еще немного, и она бы бросилась к арене.

Сеньон помотал головой – мол, тихо.

– Мы еще не осмотрели левую часть, – шепнул он. – Пойдем проверим.

Людивина еще раз покосилась на арену. Толпа, разгоряченная кровавым зрелищем и страданиями, вызывала у нее отвращение. Она не знала, каковы эти люди поодиночке, но вместе они вели себя как животное, обезумевшее от вида крови. В толпе, охваченной истерией, словно на концерте, под влиянием стадного чувства исчезает понятие о добре и зле и самые гнусные древние инстинкты берут верх над цивилизованностью.

– Лулу! – окликнул Сеньон. – Идем.

И потянул ее за собой.

Они вернулись назад и подошли к отсекам, разделенным перегородками из нестроганых досок. Шесть дверей, словно шесть гримерок в этом извращенном театре.

– Я уже начинаю сомневаться, что Чудила скрывается именно здесь, – сказала Людивина. – А если его здесь нет, значит он залег на дно в очередном бараке.

– И тогда можно с ним распрощаться, – со вздохом докончил мысль Гильем.

Сеньон подергал первую дверную ручку. Заперто. Взялся за следующую. Внутри оказались биотуалеты. Третий и остальные отсеки пустовали. Тогда они вернулись к первому, и Сеньон выломал замок лопатой, подобранной поблизости.

Это было помещение для подготовки к боям. Собачья «раздевалка». К стене привинчены кольца, на полу валяются цепи, намордники, ремни, шприцы и «витаминные коктейли», с помощью которых из псов делают машины для убийства. Там был метандростенолон – анаболический стероид, куча флаконов с надписью «Гормоны», желатиновые капсулы с амфетаминами и даже нечто похожее на кокаин, по предположению Людивины.

– Бедные животные, – пробормотал Гильем. – Если они не погибнут на арене, их все равно прикончат инъекции. И заметьте, здесь нет ничего для лечения ран.

– А зачем? – пожал плечами Сеньон. – Псы, которые выживают после ранения, становятся еще агрессивнее. Чем больше настрадались, тем злее. Не заблуждайся насчет хозяев, Гильем, никто из них не любит своих питомцев, что бы они там ни говорили, для них это всего лишь мешки с мускулами, которые приносят прибыль.

Они уже собирались выйти из «раздевалки», как здоровяк вдруг насторожился, оттолкнул напарников к стене и отступил сам, прикрыв дверь, чтобы их не было видно из ангара. К отсекам неровной походкой приближались двое. Людивине удалось рассмотреть сквозь дверную щель, что они несут собаку.

– Блин, тяжелый, зараза, – прошипел один.

Пес тихо поскуливал. Его морда превратилась в бурое месиво из мяса и лохмотьев шкуры, на шее и боках кровоточили рваные раны, одна лапа была почти оторвана. У Людивины опять сжалось сердце, и она с трудом подавила желание выскочить из укрытия.

Мужчины дотащили пса в угол напротив «раздевалки» и сгрузили его около большой печи. Заметив топор и длинный двуручный секатор, Людивина поняла, что они собираются делать.

– Сходи за психом. Хоть какая-то польза от него.

– Не нравится мне этот чувак, из-за него у нас будут проблемы.

– Хочешь сам разделать тушку?

– Ты что, не видел? Он же кайф ловит, когда собак кромсает. Гребаный ублюдок!

– Заткнись и тащи психа сюда, а то сам будешь кромсать и жарить этого дохляка.

– Ладно, не пыли, щас сгоняю.

Жандармы проводили взглядами парня в шортах и майке. Тот дошел до места, где стояли три машины, наклонился и потянул за кольцо, вмонтированное в крышку люка.

– Черт, – вырвалось у Людивины, – как же мы не заметили…

Парень крикнул в дыру:

– Эй, для тебя есть работа! Вылезай!

Людивина шагнула ближе к дверной щели, чтобы получше рассмотреть лицо человека, который поднимался по лесенке из погреба. И затаила дыхание, как только над полом показалась его голова.

12

Чернильно-черные волосы падали на плечи, губы, ноздри и брови были сплошь в пирсинге. Руки и запястья пестрели татуировками, которые издалека трудно было разглядеть. Сомнений не осталось: это был Чудила, он же ГФЛ. Бледный, невысокого роста, в черном спортивном костюме, «рейнджерах» и грязной темной футболке. Определить его возраст было невозможно – вроде бы тридцать с небольшим, но в другом освещении кажется, что в два раза больше. Наркотики, бродяжничество и порочные склонности стерли с его облика приметы времени, перемешали их.

Насколько заметила Людивина, взгляд у него был странный. Может, из-за густых бровей и глубоко посаженных глаз, но дело было не только в этом. Чудила не моргал. Совсем. В течение трех минут, пока он слушал бандитов, объяснявших, что нужно сделать с умирающей собакой – разрубить на куски и сжечь в печи так, чтобы остался только пепел, – его веки не опустились ни разу.

– Я и без вас знаю, – раздраженно отмахнулся он, – утром уже это делал.

Голос у него был довольно высокий, сипловатый.

– Нам нужно, чтобы ты все сделал именно в таком порядке. Только на этот раз сначала прикончи пса! – потребовал парень в шортах. – Утреннего ты начал рубить живьем, садист хренов!

ГФЛ насмешливо взглянул на собеседника:

– Это я-то садист?

– А кто? Ты гребаный извращенец, у тебя это на роже написано!

– Пошли со мной в погреб, и я покажу тебе, что такое настоящее извращение.

Второй бандит поспешил вмешаться, пока дело не дошло до драки:

– Эй, хорош! А ты не забывай, что мы тебя укрываем! И если хочешь тут остаться, раздобудь еще товар. Вон те ребятки у арены обожают побрякушки из человеческой кожи. Спрос есть, надо обеспечивать предложение.

– О, все будет, не переживайте.

– Присматривай за ним, БТ, – обратился второй бандит к парню в шортах. – Проследи, чтобы он все правильно сделал и следов не оставил.

– Чё? А почему я?.. – возмутился было БТ, но начальник поднес кулак к его носу, чем пресек дальнейшие протесты.

– Я жду от тебя покорности и подчинения, БТ, как от тех вонючих псов. – Покачав головой, он зашагал к арене, оставив обоих с умирающей собакой.

Жандармы выждали минуту, убедились, что больше никто не идет, и тихо выбрались из укрытия, нацелив оружие на бандитов, которые по очереди затягивались одной сигаретой, глядя, как пес истекает кровью. Пока они приближались, БТ начал закидывать в печь поленья, а ГФЛ взялся за топор.

– Прикончи его перед тем, как будешь рубить лапы! – еще раз потребовал БТ.

– У кого топор, тот и решает, так что отвали.

Людивина взяла сатаниста на мушку и ускорила шаг.

– Брось топор, – произнесла она негромко, чтобы не всполошить весь ангар.

БТ обернулся и с удивлением уставился на незнакомцев.

– Блин, вы кто такие? – спросил он и тут заметил флуоресцентные повязки на рукавах.

ГФЛ нахмурился, будто не понял приказа.

– Бросить топор? А то что? – поинтересовался он. – Выстрелишь в меня, что ли? В меня? – И усмехнулся, оскалив желтые зубы.

– Жандармерия! Бросай топор! – повторила Людивина.

Шагнув к БТ, Гильем заставил его опуститься на колени и положить руки на затылок. Сеньон незаметно обходил всю компанию по кругу.

– Вы не можете мне ничего сделать, – сообщил ГФЛ. – Я под защитой. У меня большие связи.

– Не сомневаюсь. Можешь ими воспользоваться, когда окажешься в камере. А сейчас не дури, положи топор.

ГФЛ поднес лезвие к глазам и принялся завороженно его рассматривать.

– Есть у меня один знакомый, который может с помощью этого топора заставить тебя очень громко кричать, – сказал он Людивине.

– Мечтаю с ним познакомиться.

– Я могу вас свести, только отдай мне пистолет и иди одна. Иначе он откажется.

Людивина недооценила степень безумия Чудилы. Психоз? Наверняка. Надо быть осторожнее, такие больные непредсказуемы.

– Думаю, хозяин будет доволен, если я пущу тебе кровь, – сообщил ГФЛ, поразмыслив.

Людивине очень не хотелось стрелять, надо было вытащить из него информацию. Но ГФЛ сжал рукоятку топора и решительно шагнул к ней.

– Если такова его воля, он меня защитит.

Тут Сеньон прыгнул ему за спину и так крепко сжал, что ноги сатаниста оторвались от пола. Людивина метнулась к ним, чтобы отобрать топор. ГФЛ рычал и отбивался, но у Сеньона было достаточно силы, чтобы обездвижить его. Жандармы быстро надели на него наручники, после чего Людивина поспешила к люку осмотреть прибежище Чудилы. Им оказался крошечный погреб с раскладушкой и масляной лампой. Она вернулась обратно.

– А с этим мне что делать? Забираем его тоже? – спросил Гильем, державший на мушке парня в шортах.

– Нет, – отозвался Сеньон. – Мы пришли только вот за этим. Остальные – не наше дело.

– Но… – начала Людивина.

– Лулу! – перебил он. – Надо уважать чужую территорию. Отдел расследований этой бандой не занимается, у нас свои клиенты.

– То есть просто оставим их на свободе?

– Ими займутся другие.

– Так они разбегутся, и придется их искать месяцами! А мы можем взять их с поличным прямо сейчас!

Сеньон наклонился к ней и зашептал на ухо:

– Ты не Супервумен. Решила в одиночку бороться за справедливость? Не выйдет, и пора уже самой это понимать. Наша цель – вон тот псих, остальные идут лесом. Или ты собираешься потратить три дня на то, чтобы их допросить и составить протоколы? А кто будет заниматься убийством в Ла-Курнёв и свежевателем из Лилля?

ГФЛ воспользовался ситуацией, чтобы снова начать вырываться, но Сеньон быстро обездвижил его и достал рацию:

– Подозреваемый задержан, срочно машину к задней двери ангара. Мы выходим.

Гильем между тем совсем растерялся:

– Так с этим-то что делать? Если его отпустить, он поднимет своих, как только мы к нему спиной повернемся!

Людивина указала на клетки с псами:

– Заткни ему рот и запри вон там.

– Это как-то не по правилам…

– Думаешь, он подаст на тебя жалобу в полицию?

Гильем повиновался, но когда подвел парня к пустой клетке, Людивина окликнула его:

– Не в эту. В соседнюю.

– Ты спятила? Видела, кто там сидит? Его же сожрут!

Людивина посмотрела на него ярко-синими глазами. Если в этом взгляде и были эмоции, они скрывались в сияющей сапфировой глубине, а на поверхности был приказ действовать.

– Ты серьезно? – еще раз уточнил Гильем.

Сеньон крепко сжал ее руку огромной ладонью.

– Не надо, – промолвил он тихо. – Это уже чересчур.

За стеной ангара проревел мотор, и у дверей остановился автомобиль.

– Такси подано. Идем. Гильем, запри его в пустой клетке.

В душе у Людивины клокотала ярость. Голос разума и выдержки против какофонии чувств. Их мощный рев требовал справедливости в этом варварском мире. Но Людивина прекрасно понимала, что расправиться с этим жалким придурком означает сорвать злость на первом попавшемся ради некоторого облегчения. Не для того она работает следователем, хотя иногда сдержаться очень трудно. Проглотив горечь, она опустила взгляд и покачала головой. Коллеги уже вышли из ангара и заталкивали арестованного ГФЛ в служебный «универсал».

– К черту конспирацию, – пробормотала она и выстрелила в голову пса, который все еще поскуливал.

13

Кислород и свет тут не ночевали.

ГФЛ держали в маленьком помещении: стол, три стула, плесень на стенах. Сквозь оконную решетку едва проникал свет уличных фонарей. Воздух был тяжелый, спертый, и все, кто проводил здесь какое-то время, выходили, обливаясь потом.

ГФЛ сидел, выпрямив спину и широко расставив ноги, наручники с него так и не сняли, приняв во внимание психическое расстройство. Он смотрел в точку прямо перед собой. Время от времени он теребил языком пирсинг на губе, и тогда железный шарик двигался, звякая о своих соседей. Пирсинг в прямом смысле усеивал тело с ног до головы. Во время медицинского осмотра он был обнаружен в ушах, сосках, пупке, в коже мошонки и даже в головке члена. Татуировок было не меньше. Среди самых старых были черепа, горящие русалки, окровавленные марионетки на ниточках и прочая жуть, но свежих оказалось еще больше – фразы на латыни, бесовские морды, языки пламени, огромные цифры «666» на груди и перевернутое распятие во всю спину. Руки были изрисованы до самых пальцев, и на каждом красовалось по одной букве, которые складывались в слова «SATAN» и «REGNE»[18].

Но вся эта роскошь меркла рядом со шрамами.

Белые и красноватые вздувшиеся рубцы неровными полосами тянулись по всему телу. При взгляде на него без одежды сложилось бы впечатление, что этот человек попал под комбайн и выжил. Шрамы были повсюду: тонкие и короткие, длинные и толстые. Десятки шрамов превращали кожу в мятый лист бумаги со множеством заломов в тех местах, где человеческое тело сгибаться не может. ГФЛ походил на гигантское оригами.

Офицер, снимавший его отпечатки пальцев, вынужден был позвать Людивину и Сеньона: задача оказалась невыполнимой. ГФЛ столько раз резал подушечки пальцев, что кожа превратилась в нечто похожее на белые роговые пластины. Он кромсал пальцы ножом, поливал кислотой, возможно, делал что-то, чтобы в итоге исчез папиллярный узор. Жандармам уже доводилось видеть такие фокусы, обычно к ним прибегали молодые и глупые преступники, насмотревшиеся фильмов. В реальности это не работает. Отпечатки сохраняют свою индивидуальность или очень быстро восстанавливаются. Эта процедура требует постоянно калечить пальцы, ни у кого не хватит духу регулярно это проделывать. Но ГФЛ был одержим в клиническом смысле, и цель для него оправдывала страдания.

Специалисты взяли у него слюну, чтобы провести срочный анализ ДНК и пробить результат по НЭБГД – национальной электронной базе генетических данных. Если за последние десять лет он совершил хоть одно преступление или правонарушение, скрыть личность ему уже не удастся. ДНК подделать нельзя. Пока что.

Людивина понаблюдала за ГФЛ через окошко и уже собиралась войти, но Сеньон удержал ее за руку.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Да.

– В ангаре ты была немного не в себе.

– Знаю. Но сейчас мне гораздо лучше.

– Глупостей не наделаешь? Нас будут внимательно прослушивать.

– Мне нужны результаты не меньше, чем тебе, так что не беспокойся.

Сеньон кивнул, последовал за напарницей в камеру, и они сели за стол напротив сатаниста, который встретил их кривой улыбкой.

– Меня отправят в тюрьму? – поинтересовался он.

– Наверняка, – ответила Людивина.

– Надолго?

– Это зависит от тебя. От того, что ты сделал.

ГФЛ кивнул, наморщив нос.

– Как думаете, мне разрешат принести с собой кочергу?

– Кочергу? – с удивлением повторил Сеньон. – Вот уж нет. А зачем?

– Чтобы стать как Чарли. – Сатанист осенил лоб перевернутым крестом. – Как Чарльз Мэнсон. Это должно понравиться хозяину.

Людивина тут же ухватилась за ниточку.

– Хозяин – это тот, кто снабжает тебя человеческой кожей?

– Багряными одеждами? Нет, это мой приятель.

– Как зовут твоего приятеля?

ГФЛ хихикнул:

– Не могу вам сказать, наш начальник будет недоволен.

– Начальник – в смысле хозяин?

– Ну да. Это он нас познакомил. Теперь мы делаем общее дело.

– Ты помогаешь ему сдирать с людей кожу?

– Нет, это не моя фишка. И потом, приятелю не понравится, если я буду стоять над душой. Вот вам, к примеру, понравится, если кто-то будет смотреть, как вы срете?

– По-моему, неудачное сравнение, – заметил Сеньон.

– Почему? Это тоже зов природы. Ему нужно освобождать людей от багряных одежд, как он говорит. Чтобы уничтожить ложь. Чтобы открыть истину. Показать нас такими, какие мы есть. Без масок, без костюмов…

– А ты, значит, пристраиваешь кожу, – прервала монолог Людивина. Нельзя было дать ему погрузиться в состояние бреда. Она повидала много психически больных и знала, что нужно контролировать их внимание.

– Ага. Свожу людей вместе. Вы не представляете, какой у нас успех на рынке! Хозяин был прав: мир уже готов! Прогнил до основания. Жаждет пороков.

– Ты свел своего приятеля с бандой Жозефа?

– Какого Жозефа? А, который с Ади и Селимом? Да! Это крупные клиенты. Заказывают большие партии. И хорошо платят. – ГФЛ расплылся в горделивой улыбке, обнажив гнилые зубы.

Сеньон хотел, чтобы в записи допроса, которую с потолка вела камера, было все предельно ясно. И уточнил:

– А параллельно с этим ты ведешь торговлю с бандой, которая устраивает собачьи бои, так?

– Да, приходится подрабатывать, чтобы покупать то, что мне нужно.

– И что же тебе нужно? Кокс?

– Нет. Материалы для инвокаций.

– Инвокаций?.. – повторил Сеньон.

– Ну да, для ритуалов вызова демонов. Я открываю им врата, чтобы они могли проникнуть в этот мир. Когда хозяин воцарится, он отблагодарит меня за труд.

ГФЛ говорил так просто и доверительно, словно рассказывал друзьям о своих музыкальных пристрастиях. Вдруг он будто вспомнил что-то важное – округлил глаза и стукнул по столу кулаками в наручниках. Сеньон и Людивина напружинились.

– Мой дневник! Вы ведь нашли книгу, да? Нельзя ее там оставлять! Иначе скорпионы рано или поздно ею завладеют, и тогда неизвестно, чем все закончится!

– Ты про «Некрономикон»? – спросила Людивина.

– Да! Мое творение! Понимаете, в руках непосвященных оно может превратиться в оружие массового уничтожения! Когда тупые америкосы полезли в Ирак, им нужно было искать не бомбы, а книги. Вы знаете, что большинство великих правителей, которые долго находились у власти, – тираны, как их называют, – были одержимы оккультизмом? Знаете? Так вот я вам говорю: у этих так называемых диктаторов надо было конфисковывать не оружие, а личные библиотеки! Могу поспорить, там были мощные произведения! Оккультизм – вот что их объединяет. И это доказывает, что хозяин воздает должное самым преданным адептам и наделяет их верховной властью! Те мужики были величайшими правителями! Гитлер, к примеру, был одержим магическими практиками. Он даже создал «Аненербе», спецотдел по оккультным исследованиям. Серьезно! Если бы ему удалось завладеть «Некрономиконом» – не моим, конечно, а настоящим, – он бы с его помощью покорил весь мир. Этого Гитлера сильно недооценили, честное слово.

Сеньон и Людивина обменялись удрученными взглядами.

ГФЛ, охваченный нервным возбуждением, кипел и бурлил. От прежнего самообладания не осталось и следа.

– Назови свое настоящее имя, – сказала Людивина.

– ГФЛ.

– Нет, это кличка, чтобы поиздеваться над нами. ГФЛ – Говард Филлипс Лавкрафт.

Сатанист вдруг успокоился так же быстро, как вспыхнул. Откинулся на спинку стула, чуть усмехнулся и уставился на Людивину неприятно пристальным взглядом.

– О, как мило, – наконец произнес он. – Я имею дело с образованной женщиной. Это хорошо, даже очень.

– Как тебя зовут?

ГФЛ склонил голову набок и поднял указательный палец, будто услышал что-то любопытное.

– Слышите? Это… это мелодия тишины.

– Хватит придуриваться. Говори, как тебя зовут.

Он медленно покачал головой:

– Я не могу вам сказать.

– Это в твоих интересах. Как же мы можем принимать твои слова всерьез, если ты скрываешь свое настоящее имя?

– Я его не помню, – заявил ГФЛ, не потрудившись сделать вид, что не врет.

– Ну все, он меня достал, – сообщил Сеньон и вдруг рявкнул: – Имя!

– У меня его больше нет. Было, да сплыло. Теперь можете называть меня как хотите. Или просто ГФЛ, служитель книги.

Сеньон раздраженно вздохнул.

– Тот человек в исповедальне… – вмешалась Людивина. – Почему ты его убил?

ГФЛ повернулся к ней с неподдельным изумлением:

– У меня был труп? У меня дома? Так вы поэтому устроили там шухер с мигалками?

– Ты принес его в жертву?

– Нет, я об этом ничего не знаю. Это не я. Без понятия кто. Может быть, сам хозяин? Да, покарал незваного гостя. Или это было послание… Как он умер?

– Какая тебе разница?

– Я должен понять, было ли это послание! Возможно, ритуал?

Слова ГФЛ звучали убедительно, и, хотя в целом его поведение и монологи не обнадеживали, Людивина чувствовала, что он не убийца.

– Ему перерезали горло.

– И все? Знаки на лбу не вырезали? Он был голый? Пальцы отрезаны? Кровь выпущена до капли?

– Перерезанное горло – это уже немало.

ГФЛ скрипнул желтыми зубами и поморщился.

– Нет, тогда это не похоже на ритуал… А вот мой приятель-свежеватель, который показывает людей такими, какие они есть, умеет перерезать горло. Часто этим занимается.

– Зачем ему убивать кого-то у тебя дома? Ты сам его пригласил?

– Нет. Я говорил ему, где живу, но он ни разу ко мне не приходил, потому что не местный.

– Можешь сказать, где его найти?

ГФЛ расхохотался:

– Нет, конечно не могу. Хозяин рассердится.

– Как ты связываешься с приятелем, когда тебе нужен товар?

– По телефону.

– У тебя есть мобильный? Мы его не нашли среди твоих вещей.

– Ну понятное дело, я же не дурак. Знаю, что через мобилы за нами следят с помощью больших антенн. Я звоню с городских телефонов в разных местах. Ищите сколько влезет, не засечете. Потому что я хитрый. Лукавый. – Он засмеялся над собственным невольным каламбуром. – Не тот Лукавый, но не без лукавства!

– По какому номеру ты звонишь?

ГФЛ обаятельно улыбнулся Людивине, как ребенок, который хочет заслужить расположение взрослых:

– А ты тоже хитренькая! Не скажу. И не сделаю ничего, что может помешать хозяину.

– Кто он, твой хозяин? – спросил Сеньон.

ГФЛ вытаращил глаза:

– Вы меня не слушаете, что ли? – Он медленно поднял сжатые кулаки в браслетах и вытянул руки в сторону жандармов так, чтобы они могли прочитать буквы на фалангах.

– Сатана? – уточнила Людивина.

– Таково одно из многих его имен.

Она почувствовала, как по спине скатываются капли пота. В комнате было слишком жарко.

– Значит, это он познакомил тебя с приятелем, который сдирает с людей кожу? – спросил Сеньон. – Выходит, это конкретный человек, с лицом и паспортом?

– О да, он существует, не сомневайтесь, – закивал ГФЛ. – Дьявол реален. Все думают, это легенда, пугалка для детей, но нет, это всего лишь его хитрость, чтобы заставить забыть о себе! Так ему проще сеять хаос и менять человеческое общество под себя. Сейчас мы почти такие, как ему нужно. Он скоро взойдет на трон. Очень скоро…

– Ну да, конечно, – пробормотал Сеньон.

– Потому что Бог – единственный властелин, которому нет нужды являться среди людей. Он несправедлив! Сатана займет Его место и явит себя миру. Вы знаете, что в начале времен он был изгнан Богом из-за разногласий с Ним? Сатана – оппозиционер, а Бог не терпит противников своей воли. Бог – тиран, диктатор. Напомнить вам, что однажды Он утопил все человечество просто потому, что Ему так заблагорассудилось? Он уничтожил всех, кроме Ноя, для удовольствия. Бог безжалостен и гневлив – такова Его истинная природа. Это опасный деспот. Вот погодите, когда человечество отвернется от Него, вы увидите, что Он устроит, если никто не встанет на нашу защиту! Сатана – это символ борьбы, безграничного разума, свободы. Это наша единственная надежда.

– А в обычной жизни как его зовут?

Пронзительный взгляд черных глаз устремился на Сеньона. В полумраке комнаты со своими нависшими бровями ГФЛ выглядел жутковато. В нем была такая уверенность и такая убежденность, что от этого делалось не по себе.

– Я не могу вам его назвать. Он не простит.

– Здесь мы сможем тебя защитить.

– Защитить меня? – засмеялся ГФЛ. – Вы так думаете? Нет, от дьявола не бывает защиты. Ни для кого. Потому что ему ведомы любые наши порывы, желания и соблазны, а вы не хуже меня знаете, что соблазнов в этом мире полно. Никогда в истории человечества их не было так много… А что такое соблазн? Источник удовольствия. И вот еще одна ошибка Церкви тирана. Вера в Бога навязывает вину, воспитывает человека в страданиях, в отрицании своей животной сущности, естественных потребностей и наслаждений!

– Ты боишься хозяина или любишь его? – спросила Людивина.

– О, я люблю его, я служу ему, я такой, какой есть, только благодаря ему, его милостью я стану тем, кем стану. А что касается страха… – ГФЛ замолчал, погрузившись в далекие воспоминания. Его лицо стало неприятно кривиться и подергиваться.

– Эй, возвращайся к нам, – позвала Людивина. – Эй! ГФЛ! – Она пощелкала пальцами перед носом сатаниста.

Его веки дрогнули, он заморгал и словно очнулся. Теперь в нем проступила уязвимость.

– Что касается страха, – повторил он. – Я не могу сказать, что хозяин внушает страх. Он есть страх… Если пожелает, он может воплотить все ваши потаенные кошмары. В этом сила дьявола. Бог изгнал его из света, и ему ничего не оставалось, как научиться выживать во мраке. С тех пор он стал властелином тьмы.

ГФЛ опять говорил быстро и с такой твердой убежденностью, что ни Сеньон, ни Людивина не успевали возразить. Они молча наблюдали за ним, пытаясь понять, почему этот человек вызывает у них такое смятение. Наконец Людивина пришла в себя и все-таки его перебила:

– Где ты с ним познакомился?

ГФЛ помотал головой:

– Больше ничего не скажу. Ему не понравится, что я обсуждаю его с вами.

– Если будешь молчать, получишь лет двадцать, а то и больше, – пригрозил Сеньон. – Ты вообще понимаешь, что можешь никогда не выйти из тюрьмы?

На самом деле, подумала Людивина, ему прямая дорога в психушку, и никакого судебного процесса. При условии, что психиатрическая экспертиза докажет его невменяемость. Но пока что у нас только косвенные свидетельства, нельзя посадить человека лишь на том основании, что у него дома найден труп.

– Ничего страшного. Хозяин придет за мной, когда настанет царствие его.

Людивина решила попробовать другой подход. Она положила ладонь на руку ГФЛ и вздрогнула – кожа у него оказалась холодная, как у ящерицы. Особенно странно это было, если учесть, какая жарища стояла в комнате.

Взгляд черных блестящих глаз обратился на нее. В их глубине полыхало такое яркое пламя, что казалось, они могут прожечь душу насквозь. Людивине пришлось сделать глубокий вдох и выдох, чтобы сосредоточиться.

– А если мы тоже захотим служить твоему хозяину, что нам нужно сделать?

Взгляд сумасшедшего вонзился еще глубже в ее зрачки. Он сканировал ее почти с непристойным интересом. И через пару секунд удовлетворенно улыбнулся:

– Я не могу говорить с вами о хозяине, но могу поведать о его трудах.

– В смысле о том, кем он работает?

– Нет-нет. О трудах, которыми он готовит свое воцарение.

– И что же он делает?

– Помогает гнилым плодам созревать быстрее, дабы падали они с гнилых деревьев.

– А можно поконкретнее? – раздраженно буркнул Сеньон. – Или будешь и дальше нам Библию пересказывать?

ГФЛ будто не замечал здоровяка – смотрел только на Людивину.

– Вы знаете, что бойня в скоростном поезде – тоже его рук дело? – прошептал он сипло.

– Что? – подобрался Сеньон. – Стрельба, двое подростков?

ГФЛ с гордостью кивнул, глаза лихорадочно сверкнули.

– Их много таких, они готовятся. Будут появляться один за другим, как предвозвестники его пришествия. – Голос ГФЛ сделался тише и спокойнее. Он словно овладел ситуацией и окружающим пространством.

– Откуда ты знаешь, что твой хозяин причастен к этой бойне? – спросила Людивина.

– Он сам мне сказал, что затеял нечто подобное, когда мы виделись в прошлый раз. Предупредил, что я должен следить за знамениями.

– И тебе известно, что произойдет дальше?

– Нет. Но могу вас заверить: бойня в поезде – только начало.

Сеньон кулаком вытер вспотевший лоб и заметил, что через окошко в двери за ними наблюдает полковник Жиан, а за спиной у него собралась толпа.

– Я могу вас отчасти посвятить в его замыслы, – добавил вдруг ГФЛ. – Хотите познакомиться с его последним обращенным?

Людивина подалась на стуле вперед:

– Очень хотим.

ГФЛ широко улыбнулся.

– Я могу к нему отвести, – тихо проговорил он.

– Адреса или имени будет достаточно, – отрезал Сеньон.

– Нет, я сам отведу вас. Это условие, которое не обсуждается.

– Ты же понимаешь, что мы не можем взять тебя с собой. Назови имя или адрес, прокурор это учтет.

– Нет, я лично покажу вам дорогу. Либо так, либо никак. Подумайте хорошенько, только быстро, мое предложение действует минуту.

– Ты обнаглел.

– Когда убийца добровольно предлагает показать, где он закопал жертву, вы же везете его, куда он скажет, верно?

Сеньон, которому надоели игры психопата, вздохнул.

– Да и говорить он с вами будет только в моем присутствии, – добавил ГФЛ.

Сеньон обернулся к двери. Жиан растерянно хмурился. Затем потер ладонью лицо и коротко кивнул.

– После этой встречи вы уже не будете прежними, – шепотом пообещал ГФЛ, словно речь шла о щедром подарке.

Они только что заключили сделку с дьяволом.

По крайней мере, с его эмиссаром.

14

Шампанское «Дейц» фильтровало свет, пропуская его сквозь янтарную толщу. Изысканные пузырьки звездами поднимались к своей последней орбите, вспыхивая сотнями отблесков. Люстры в ресторане бесконечно отражались друг в друге, и Стеф, подняв бокал к глазам, внимательно следил за игрой бликов. Винтаж 1999-го, нектар.

Когда он сделал наконец первый глоток, его жена Эстер усмехнулась:

– Опять гурманствуешь?

– Это же чудо, попробуй.

Жена схватила его бокал и бесцеремонно отпила.

– Таким вином надо наслаждаться, Эстер, подержать на языке, чтобы почувствовать всю изысканность букета, оценить оттенки аромата и послевкусие. Каждый глоток – это целая история.

– Вино хорошее, спорить не буду, но это всего лишь шампанское, Стефан, а мы пришли развеяться. Ты уже выбрал, что заказать?

Стеф ненавидел, когда его называли полным именем. Еще в школе он требовал, чтобы к нему обращались Стеф, и жена прекрасно об этом знала, но намеренно дразнила его, если он выводил ее из себя своими закидонами. А это случалось всякий раз, как он начинал говорить о вине, машинах, часах, гольфе – короче, обо всем, что было дорого его сердцу. Говорить о таких прекрасных вещах без энтузиазма он просто не мог, да и что тут такого? Однако Эстер это бесило. Она ждала от него умеренности и сдержанности при любых обстоятельствах. Муж ее раздражал.

– Выбрал. Закажу омара.

– Как всегда, самое дорогое блюдо в меню.

– Ну и что? Если мне так хочется? Я вкалываю по десять часов в день и беру всего две недели отпуска в год, гроблю здоровье, чтобы заработать побольше. Имею право порадовать себя. И потом, омар превосходно сочетается с этим шампанским.

– Ты делаешь это не для того, чтобы себя порадовать. Ты просто сноб.

– Сноб? Я?

– Ну да. Тебе вечно подавай самое дорогое – машины, часы… Если мы едем на морскую прогулку, ты выбираешь самую роскошную яхту, средненькая нам не подходит. Неудивительно, что все сейчас так ненавидят богатых! Ты идеальное воплощение пороков этого проклятого мира!

– Слушай, мы пришли развеяться или как? Что на тебя нашло? Я думал, устроим романтический ужин, отдохнем от детей, расслабимся…

Стеф тоже начал сердиться. С какой стати жена постоянно на него орет? Почему считает себя вправе читать ему нотации? В своем гольф-клубе Стеф был единственным, кто не обзавелся любовницей. Единственным! Упрямо хранил верность Эстер и ее дряблой заднице, к которой она к тому же не особо его и подпускала. И ради чего? Чтобы она с ним вот так обращалась?

– Я просто поделилась с тобой мыслями. Ты зарвался, и однажды это выйдет нам боком. Нам всем. Люди терпеть не могут богатых.

– Но я же не украл у них деньги! Все заработал честным трудом, и своим успехом никому не обязан, кроме себя.

– Успех ударил тебе в голову, Стефан, вот и все. Подумай об этом.

Стеф колебался. Ему хотелось достойно ответить жене, поставить ее на место, но он не любил скандалы и уж точно не испытывал желания затевать перепалку в ресторане. Кроме того, у него на это просто не было сил после тяжелого дня в операционном отделении, а в руке к тому же мерцал янтарем бокал «Дейца» 1999 года. Испортить впечатление от шампанского было бы непростительно. И Стеф в очередной раз решил не обращать на жену внимания.

Вот тебе доказательство, что я умею быть сдержанным, курица ты мороженая!

Но Эстер, конечно, сочтет его поведение трусостью.

Дура!

Шампанское утешило и взбодрило. В этом «Дейце» были утонченность и щедрость, которых начисто лишена Эстер. Пузырьки весело лопались на языке.

Хотя бы они умеют меня опьянить.

К столику подошел официант, и Эстер почти вызывающе уставилась на мужа с насмешливой улыбкой. Стеф знал: она ждет, когда он закажет омара, чтобы его высмеять.

Он быстро пробежал взглядом меню – может, найдется другое блюдо, подешевле, которое ему захочется съесть, – но тут же спохватился. Он хочет омара, и пусть жена идет лесом!

Эстер молчала, поэтому Стеф жестом предложил ей сделать заказ. Она открыла рот…

Ее лицо вывернулось, словно расцвел мак в замедленной съемке. Скулы, нос, глаза, верхняя губа брызнули багряным фонтаном на стол, официанта и мужа. Стеф почувствовал на языке вкус жены. Смолистая горечь, будто стейк «тартар», залитый маслом. И еще… металлический привкус. Отчетливый. Привкус крови.

В ушах звенело от оглушительного выстрела, сотрясшего весь ресторан. Люстры качались.

Прямо перед глазами на сухожилиях и лохмотьях кожи висела челюсть Эстер. В ее голове была огромная дыра, вязкое серое вещество, местами обгоревшее, прилипло к черепу.

И разум Стефа выкинул нечто странное. Мысли текли в прежнем направлении, под влиянием злости, словно не замечая трагедии: даже так она выглядит нелепо.

Сквозь дыру в ее голове он видел цветочную кадку у стены.

Когда Эстер начала заваливаться вперед, в свою пустую тарелку, Стеф подумал, что ей бы не понравилось, что она зальет кровью скатерть. По ее мнению, это будет крайне неприлично. Она будет ужасно винить себя. Настолько, что еще лет десять не успокоится и будет надоедать этой историей всем знакомым.

Пока Стеф отказывался верить собственным глазам, официант, стоявший рядом с ним, получил заряд крупной дроби прямо в грудь, и его красивый белый костюм взорвался, выпустив на волю огромный алый цветок смерти. Зал снова сотрясся. Стеф уже плохо слышал. Все вокруг пришло в движение, клиенты кричали, а он так и сидел на скамье и вдруг понял, что у него во рту кусочки Эстер и все лицо измазано.

Загремели новые выстрелы, и вокруг расцвели новые маки, гибискусы, герани и розы, раскинув карминные лепестки на столах, зеркалах, стульях и в нишах.

Дикий сад буйно разросся за несколько секунд в благодатной жаре адского лета.

Стеф начал медленно сползать со скамьи, одновременно погружаясь в бред.

Мир вокруг поплыл, крики искажались, сливаясь в грохочущий водоворот, и резкий запах пороха смешивался с насыщенным привкусом металла. Мир сильно качнулся.

Стеф вдруг обнаружил себя под столом. Он скрючился на полу, схватившись за теплое бедро жены.

По руке стекала теплая жидкость, но он старался туда не смотреть. Это все не по-настоящему. Просто у него временное помешательство. Да-да, всего лишь приступ delirium tremens[19]. Ничего серьезного. Легкое помрачение сознания. Галлюцинация скоро пройдет, и с Эстер снова все будет в порядке. А его вылечат, пропишут лекарства. Он даже знает, к кому обратиться, – среди его коллег есть отличные психиатры.

Но тут прямо перед ним на пол ступил разношенный кожаный мокасин, грязный и потрескавшийся. Из-под стола, накрытого длинной скатертью, Стеф видел только ноги и край бежевого плаща мужчины, который стоял совсем близко, в нескольких сантиметрах, – протянув руку, Стеф мог коснуться его ноги.

Вдоль вельветовой штанины опустилось обрезанное дуло ружья. Оно еще дымилось, молочно-белая струйка походила на остатки смертоносной спермы. Ружье искало, где бы еще заставить распуститься свои алые цветы.

Садовник.

В каком-то безумном порыве Стеф приподнял край скатерти пальцем. Его трясло. Садовник отразился в высоком зеркале напротив, так что стало видно его лицо. А главное, выражение глаз.

Он вдруг заговорил, и, несмотря на гул в ушах, Стеф разобрал эти яростные слова.

Эта странная речь еще долго будет звучать в памяти немногочисленных свидетелей.

Дуло ружья поднялось, и садовник двинулся по ресторану сеять цветы зла. И сеял до тех пор, пока не осталось семян.

Стеф отпустил скатерть, как театральный занавес, накрыл голову руками и свернулся калачиком между мягких ног Эстер.

15

Половинка луны зацепилась за синее рассветное небо, как ночная драгоценность, оброненная торопливой зарей. Людивина смотрела на эту полупрозрачную брошь, висящую над Парижем, и пыталась проснуться. Разум еще тонул в тумане сна, и даже горячий утренний кофе был бессилен. Слишком много усталости накопилось за короткое время, и казалось, что прошлые выходные были давным-давно.

Вялой рукой Людивина включила радио послушать новости. Когда она вообще в последний раз читала газету, смотрела телевизор?..

Четверг, 8 мая. Праздник, выходной.

Только не у отдела расследований… Выходной не для нас, если мы не хотим упустить психопата, который за это время освежует еще одну жертву…

Стоит следователям взять выходной, и кто-то из тех, кто сейчас отдыхает в кругу семьи, не проживет и недели. Вот так все просто.

Бойню в поезде еще бурно обсуждали новостные радиостанции, но ее потеснила новая трагедия – стрельба в парижском ресторане. Шестеро убитых, восемь раненых. Сумасшедший стрелок покончил с собой, когда прибыли силы правопорядка. Гнусная история. Люди пришли поужинать, хорошо провести время, и для них все изменилось навсегда. С миром что-то неладно, думала Людивина всякий раз, когда случалось нечто подобное. К счастью, редко. Но тут за стрельбой в поезде – сразу стрельба в ресторане. Стоит ли верить ГФЛ? Как такое возможно? Неужели кто-то действительно манипулировал двумя подростками? Трудно такое себе представить. Кто сумел настолько подчинить своей воле юных парней, чтобы они пошли расстреливать невинных людей и после этого сами застрелились? Разве что их зомбировали, тотально промыли мозги, но это же невозможно… И то же самое с психом в ресторане Шестнадцатого округа. Люди не компьютеры, нельзя просто так переписать их программы, человеческая психика слишком сложна.

Людивина посмотрела на старинные часы над кухонной дверью – 8:04. Пора. Прокурор разрешил временно выпустить ГФЛ, но только под усиленной охраной. Сначала предстояло взять под наблюдение местность и «новообращенного», которого заманил в ряды своих приверженцев тот, кого ГФЛ называл хозяином. Отделу расследований было дозволено действовать только в том случае, если задержание не будет рискованным. При малейшей угрозе следует вызвать специалистов по таким делам – группу вмешательства. «Пусть каждый занимается своим делом», – всегда говорил прокурор.

Людивина долго стояла под душем, пока зеркало не запотело, затем пошла одеваться. Плечо и рука были багрово-черные, любое движение отзывалось колющей болью. Зато кости не сломаны, утешила себя она, просто огромный синяк, сам рассосется. Натянула джинсы, надела ярко-зеленую футболку со скелетом статуи Свободы и кроссовки, в которых удобно бегать. С ГФЛ нужно быть готовой ко всему. Возможно, с его стороны это уловка, способ подышать свежим воздухом или дать деру. Но даже если он задумал их обдурить, нельзя оставлять без внимания такую зацепку. В конце концов, безумец мог и не соврать.

Не слишком большой профессиональный опыт подсказывал Людивине, что подозреваемые порой ведут себя самым непредсказуемым образом, с ними возможно все.

Она повесила на пояс кобуру со служебным оружием и прикрыла ее ветровкой цвета хаки.

Во дворе жандармских казарм три машины уже были готовы к выезду. Людивина отправилась в кабинет полковника Жиана за последними указаниями. Он доверил ей руководство операцией, но предупредил, чтобы не тратила время зря. Если ГФЛ начнет хитрить и водить их по кругу, пусть вся группа возвращается. И чтобы никакого риска. Риск оценивает она.

Людивина поехала в первой машине, с Гильемом. ГФЛ посадили во вторую, под надзор Сеньона.

Автомобили покинули территорию жандармерии, выехали на кольцо, следуя указаниям сатаниста, и помчались, превышая скорость, с включенными мигалками.

– Он говорит, нужно повернуть на юг, в сторону Мелена, – сообщил Сеньон по рации.

Людивина позвонила ему на мобильный.

– Отвечай так, чтобы он не понял, о чем мы говорим. Как считаешь, ему можно доверять?

– Понятия не имею.

– Он готов сотрудничать?

– Вроде бы.

– Полный адрес дать отказывается?

– Да, все по ходу дела.

– Сказал хотя бы, далеко или нет?

– Максимум час пути.

– А имя назвать по-прежнему не хочет?

– Нет.

– Ладно. Смотри за ним в оба. Если почуешь, что он нас разводит, все отменяем и возвращаемся.

– Принято.

Гильем, сидевший за рулем, покосился на коллегу.

– Ты правда думаешь, что ГФЛ так просто сольет кого-то из сообщников? Знаешь, сегодня вся контора делала ставки. И твои шансы оценивались довольно низко.

– Не сомневаюсь.

– Но ведь это нелогично, согласись! Какая ему от этого выгода?

– Он следует логике, которая соответствует его умственным построениям. Например, если он приведет нас к «новообращенному» своего хозяина, это пойдет на пользу их общему делу или, по крайней мере, докажет нам, что угроза действительно существует и надо принимать их всерьез. Если так, то он точно все покажет.

– Но он же псих, да? Суд присяжных ему не грозит, так что вряд ли тут можно доверять.

– Но если все-таки он выведет нас на след свежевателя и «хозяина», мы не пожалеем, что согласились участвовать в его игре, уж поверь.

– Хозяина – это в смысле…

Гильем нервно хохотнул, но ему явно не было смешно.

После долгой паузы он все же не удержался и продолжил:

– Думаешь, он всерьез? То есть действительно верит, что это сам дьявол?

– Ты видел его татуировки и шрамы? У меня нет ни малейших сомнений. И потом, я читала его дневник. ГФЛ – одержимый. Вся его жизнь сосредоточена на этой теме. Когда немного разберемся в деле, надо будет установить его личность и покопаться в прошлом, чтобы понять, как он до такого докатился.

– Без отпечатков пальцев вряд ли что-то выйдет.

– Может, его ДНК есть в базе. Отпечатки можно вытравить, но скрыть свою личность невозможно. Мне кажется, мы удивимся, когда узнаем.

– Почему ты так думаешь?

– Чутье подсказывает.

– Чутье? Ты серьезно? – хмыкнул Гильем. – Как у старых фликов в полицейских романах восьмидесятых?

– О’кей, назовем это частным предположением. Ты вчера слушал запись допроса? Обратил внимание, как странно он говорит? Выглядит как маргинал, скатившийся ниже плинтуса, но не может скрыть признаков того, кем был раньше. Судя по словарному запасу, по тому, как он строит фразы, я бы не сказала, что мы имеем дело с классическим асоциальным типом из бедной семьи, недоучившимся в школе. Боюсь, он действительно нас удивит.

– Если ты права, тогда с ним должно было случиться что-то серьезное, если он оказался на самом дне.

– Да, – задумчиво кивнула Людивина. – Какое-то потрясение.

– Скорее всего, наркотики, – предположил Гильем, – типичная история. Ставлю на то, что наркозависимость полностью выбила его из колеи.

– Или встреча с какой-то исключительной личностью.

– Например?

Людивина повернулась к нему с загадочным видом:

– А что, если он и правда встретил дьявола, Гильем?

Жандарм некоторое время посматривал то на нее, то на дорогу, пытаясь угадать, шутка это или нет.

– Блин, Людивина, ты надо мной издеваешься, да?

Она звонко рассмеялась:

– ГФЛ именно этого и надо: затянуть нас в свое безумие. И ты только что повелся!

Гильем нервно похлопал по рулю.

– Да кто его знает… В детстве мать часто говорила, что дьявол – это как если оставить ребенка одного с собакой. Все думают, что ничего не случится, пока она вдруг не укусит его без видимой причины.

Людивина от удивления даже перестала улыбаться.

– Так ты что, веришь в дьявола? В буквальном смысле?

Гильем смутился. Он помолчал, внимательно глядя на дорогу, затем пожал плечами:

– Лучше уж так, чем позволить себя укусить.

Колонна жандармов свернула с автострады, не доезжая до Мелена, и въехала в небольшой поселок под названием Брюнуа. В жилой зоне они снизили скорость, чтобы проводник успевал указывать дорогу, улица за улицей, дом за домом.

Рация на коленях у Людивины подала голос.

– Приехали, номер тринадцать, – сказал Сеньон.

Она поднесла устройство к губам и дала общий сигнал:

– Не останавливаемся, сначала проезжаем мимо, осматриваемся, затем возвращаемся и паркуемся в сотне метров.

Дом номер 13 оказался скромным особнячком из рыжего песчаника с остроугольной крышей и белыми оконными рамами и дверью. Цветущая вишня занимала почти весь крошечный садик между домом и черной железной оградой. Сбоку притулился запертый гараж.

– Почтовый ящик набит рекламой, – сообщил по рации Бен, жандарм из группы сопровождения в третьей машине. – Либо тут давно никого не было, либо жилец перестал его проверять.

Людивина, не ответив ему, позвонила на мобильный Сеньону:

– Он что-нибудь говорит?

– Не особенно.

– Спроси, сколько человек живет в доме.

Сеньон задал вопрос ГФЛ, и Людивина услышала ответ: «Один. Хозяин берет на службу в основном одиноких, они более внимательны к его речам. Хотите, я схожу в дом и попрошу нас принять?»

Сделав круг по кварталу, они остановились поодаль, чтобы наблюдать за домом. Людивина вышла и направилась к машине Сеньона. Открыв дверцу, она увидела ГФЛ. Тот сидел, сложив руки в наручниках на коленях, зажатый между Сеньоном и Франком – высоким жандармом лет пятидесяти с седыми усами. Франк, наклонившись, улыбнулся Людивине и помахал.

– Твой хозяин часто навещает вашего новичка? – спросила она у ГФЛ.

– Не знаю, но думаю, что нет.

– Почему?

ГФЛ пожал плечами:

– Он поступает, как ему заблагорассудится. Это же хозяин.

– А новичок где-нибудь работает?

– Без понятия. Я с ним плохо знаком. Честно говоря, был здесь всего раз вместе с хозяином, к тому же ждал в саду, пока он меня не позвал, чтобы показать свое деяние – нового адепта.

Людивина и Сеньон обменялись сердитыми взглядами, – похоже, ГФЛ их все-таки обманул, но просто так уехать было бы неправильно.

– Бенжамен займет твое место в машине, Сеньон, а мы с тобой заглянем в гости к соседям.

Когда здоровяк выбрался из автомобиля, Людивина стащила с него толстовку и бросила на заднее сиденье.

– Я как-то не так выгляжу? – растерялся Сеньон.

– Слишком современно и неблагочестиво.

– Не понял…

– Ты ведь носишь цепочку с распятием? Повесь ее поверх футболки, чтобы крестик было видно.

– У тебя есть какой-то план?

– Пройдемся по кварталу под видом свидетелей Иеговы, чтобы не вызывать подозрений, и опросим местных жителей.

Поглядывая на дом 13, они принялись звонить в соседские особняки. В трех никто не ответил, из четвертого на крыльцо вышла пожилая хозяйка и согласилась поговорить, когда Людивина объяснила ей, что они проводят расследование.

Выяснилось, что новообращенного зовут Жозе Солис, человек он приятный, много лет назад овдовел. Работал электриком, недавно ушел на пенсию. Жизнь ведет размеренную, постоянным привычкам не изменяет: к примеру, три раза в неделю закупается на рынке, а по средам делает ставки на ипподроме. Но соседка была несколько удивлена, поскольку уже десять дней не видела, чтобы он выходил из дома. Сеньон предположил, что Солис уехал в гости, и спросил, нет ли у него родственников, но соседка не знала. А когда Людивина начала расспрашивать, не происходило ли тут что-нибудь странное, не было ли подозрительных гостей, та заявила, что не шпионит с утра до ночи и ничего не знает.

Жандармы вернулись на улицу.

– Может, этот Жозе Солис все бросил и переселился в сквот по примеру ГФЛ, – предположил Сеньон.

Людивина так не считала.

– Если наш сатанист не врет, сейчас Жозе Солис расписывает стены у себя дома кровью местных собак и кошек…

– Не исключено. Надо было спросить у старухи, не пропадали ли тут в последнее время домашние животные.

– Могу поспорить, что пропадали. Идем.

– Куда?

– К Солису.

– Вот так сразу? Ты уверена? А если он поджидает нас за дверью с карабином?

– Вряд ли. Этот человек всю жизнь возился с розетками и кабелями, он не мог превратиться за десять дней в убийцу жандармов, даже после психологической обработки.

Она решительно зашагала к черной металлической калитке и нажала на кнопку звонка под табличкой с числом 13. Потом позвонила еще несколько раз. Не дождавшись ответа, подозвала жестом Гильема, сидевшего в машине.

– Ты правда хочешь туда войти? – не унимался Сеньон.

– Магали, Франк, Бен и Жан-Ми останутся с Чудилой, а мы втроем заглянем в дом.

– Без ордера?

– У нас чрезвычайная ситуация, – может, месье Солис умирает у себя в гостиной, учитывая, что соседка не видела его уже десять дней.

Сеньон покачал головой:

– Ты же сама себе не веришь…

Вместо ответа Людивина дернула ручку калитки, ожидая, что та окажется запертой, но дверца неожиданно отворилась со скрипом. Людивина поднялась на крыльцо, сделав Гильему знак остаться на дорожке. Сеньон двинулся за ней. Несколько раз постучав в дверь, он наклонился к окну, пытаясь рассмотреть, что внутри.

– Мы не имеем права вламываться, ты же знаешь, Лулу. Сделали что могли, и хватит.

– Пойду загляну в гараж, проверю, на месте ли машина.

Когда она уже повернулась, Сеньон ухватил ее за руку.

– Не надо, – сказал он севшим голосом. – Он там…

Черный указательный палец уткнулся в стекло. Людивина наклонилась и заглянула в окно гостиной.

Почти напротив окна, в центре комнаты, лицом к входной двери сидел человек. Не надо было иметь диплом врача, чтобы понять: с ним что-то не так. Лицо странно шевелилось, каждая его часть подрагивала вразнобой с остальными. А потом Людивина сообразила. Россыпь родимых пятен – это мухи. Десяток жирных мух ползали по лицу, и это не мышцы ходили ходуном под кожей, а извивались черви.

– О’кей, входим, – приказала Людивина, подергав ручку запертой двери.

Сеньон, спрыгнув с крыльца, побежал искать какой-нибудь инструмент и исчез за гаражом. Затем вернулся с Гильемом и лопатой, поддел ею замок, как ломом, и открыл дверь.

Когда они вошли в дом, у всех перехватило дыхание от омерзительной вони – тухлое мясо с нотками железа, экскрементов и характерный сладковатый запах разлагающегося трупа. Запах смерти.

Жозе Солис сидел перед ними, разинув рот в безмолвном крике, обращенном в вечность. Несмотря на копошащихся насекомых, отчетливо была видна гримаса страха, натянутые сухожилия шеи и скрюченные пальцы, вонзившиеся в кожаные подлокотники кресла.

И если бы глазные впадины Жозе Солиса не превратились в гнезда для личинок, Людивина могла бы поклясться, что в зрачках они увидели бы смертельный ужас.

16

У Людивины возникло ощущение, что история повторяется снова и снова. Все та же вереница подъезжающих автомобилей, та же толпа криминалистов, полицейских, представителей судебного ведомства и жандармерии Эври.

Сидя на переднем сиденье в машине, где держали ГФЛ, она ждала, когда все отчеты будут заполнены и парижским жандармам разрешат вернуться в дом номер 13, чтобы начать расследование. СИПы, специалисты по идентификации преступников, собирают улики, ищут малейшие следы, которые могут стать уликами. Следователи, в отличие от них, ищут смысл. Их задача – воссоздать картину преступления.

Людивина повернулась к ГФЛ, зажатому между Бенжаменом и Франком.

– Ты нас все-таки развел, как последних лохов, – с раздражением бросила она.

Сатанист вздернул подбородок. Пирсинг отблескивал на солнце, контрастируя с черными, глубоко посаженными глазами, которые смотрели из-под нависших бровей.

– Почему вы так говорите? Я привел вас к последнему обращенному, как и обещал.

– Значит, так твой хозяин совершает «обращение»?

– Хозяин являет свое истинное лицо адептам. Лишь у немногих хватает душевных сил это пережить. Но теперь этот человек воссоединился с нашим наставником, его душа выпита до дна и отныне питает собою лимб.

– Ты понимаешь, что это убийство?

– Скорее освобождение.

– Так или иначе, ты причастен к преступлению, – напомнила Людивина.

– За ним последуют другие.

– Кто? Когда?

– Не знаю. И если бы знал, не сказал бы, потому что это может помешать хозяину. Я привел вас сюда, чтобы вы убедились в его существовании.

– А если на месте преступления окажутся только твои отпечатки и твоя ДНК? Может, ты убийца Жозе Солиса?

Похоже, сатаниста опечалил тот факт, что его не понимают, но он все же чуть улыбнулся, будто знал куда больше, чем простые люди, сидящие рядом с ним в машине.

– Нет, я бы вряд ли оставил там следы. И полагаю, хозяин тоже. Вот что я вам скажу: я пришел сюда по приказу хозяина, чтобы созерцать его деяние, но пока он обращал эту заблудшую душу, я сидел в машине. Вот и все.

– Ты нас обманул. Сказал, что без тебя обращенный откажется с нами говорить.

– Это правда, сами вы не сможете. Отведите меня к нему, и я вам покажу. Я знаю, как добраться до его души. Умею разговаривать с некоторыми мертвецами. Мы можем попробовать.

– Ты предлагаешь устроить спиритический сеанс?

– Называйте это как хотите.

Людивина устала препираться с сумасшедшим. Она вышла из машины узнать, как там дела с опросом местных жителей, и еще раз побеседовала с пожилой соседкой Солиса. Но та лишь повторила, что в последние дни не заметила никого и ничего необычного. Людивина ушла от нее ни с чем. Остальных соседей месье Солиса не было дома, придется ждать, когда коллеги их застанут. Это может произойти вечером, а то и на следующей неделе. Возможно, кто-нибудь видел неизвестную машину, простоявшую рядом с домом 13 пару часов днем или ночью. Впрочем, это маловероятно – тут каждый живет своей жизнью, люди спят, едят, валяются перед телевизором, и никто не ждет у окна, когда по тихой улочке проедет машина. Оставалось надеяться, что образцы, собранные криминалистами, дадут много зацепок. Отпечатки пальцев, ДНК, телефонные звонки, письма, контакты с кем-то подозрительным… В округе нет ни одной видеокамеры, которая зафиксировала бы произошедшее.

В общем, все как всегда.

Людивина подошла к человеку из команды СИПов, который укладывал инструменты и образцы в фургон.

– Вы закончили?

– Нет еще.

– Как там, внутри?

– А вы что, не заходили в дом? Разве не ваша группа нашла тело?

– Моя, но мы вас вызвали сразу, как его увидели. Не было возможности осмотреться, чтобы не наследить.

– Ну, с нашей точки зрения, там все неплохо, отпечатков полно. Но это еще ничего не значит. Возможно, все они принадлежат жертве.

– А беспорядок? Признаки ограбления?

– Такого нет. Возможно, это и не убийство вовсе. Дверь ведь была заперта?

– Да. Но вы же видели его лицо? Даже в таком состоянии явно читается страх…

– По крайней мере, в доме никто не рыскал, или же там навели порядок. И насколько я могу судить, на жертве нет видимых следов насилия. Впрочем, я не коронер.

Людивина постояла у крыльца. Это убийство, иначе быть не может. ГФЛ привел их сюда, зная, что они найдут труп, потому что сопровождал убийцу, а возможно, и помогал убивать.

От ужаса умереть нельзя. Так не бывает. Под одеждой должно быть хоть что-то – след от укола или отметины от пыток…

Чтобы продвинуться в этом деле, срочно требовалось заключение судмедэксперта. Людивине очень не понравились слова ГФЛ о том, что это лишь начало и что его хозяин имеет отношение к бойне в поезде. Может, этот тип и чокнутый, но Людивина в некоторой степени ему доверяла, к тому же ее подстегивало ощущение, что она может опоздать.

Полковник Жиан прибыл к полудню, позже всех, быстро переговорил с участниками событий и только потом подошел к Людивине.

– Он еще здесь? – удивился он, указав на ГФЛ. – Немедленно везите его обратно.

– А как же расследование на месте?

– Здесь и так полно народу.

– Полковник…

– Ванкер, хватит мне перечить, вы уже достали! На вас и так висит дело в Ла-Курнёв, вы занимаетесь человеческой кожей, да еще и этим психопатом. Хватит с вас.

– Но убийство в этом доме связано с нашим делом.

– Поэтому придется расширить группу. Здесь эстафету примет сержант Капелль. Согласны?

Людивина кивнула. В компетентности Магали Капелль сомневаться не приходилось. Она отличный следователь, не упустит ни малейшей детали.

– В конце дня подведем предварительные итоги, – сказал напоследок Жиан. – Подготовьте подробный отчет. Я назначаю вас начальником группы. Довольны?

Людивина сжала кулаки от восторга.

– Спасибо, полковник.

– Не благодарите, Ванкер. Все это дело выглядит паршиво. Терпеть не могу подобные дебри. Если все усложнится, на меня будут давить со всех сторон, требуя результатов, и как можно скорее. А если будут давить на меня, то перепадет и вам. А теперь убирайтесь отсюда.

Гильем приклеил скотчем к двери конференц-зала лист бумаги с надписью «Группа 666». Людивина решила ее так назвать из-за ГФЛ и его татуировок. В группе оказались шесть штатных следователей – сама Людивина, Сеньон, Гильем, а также Магали, Бен и Франк. Они часто работали вместе, в том числе как напарники на оперативных заданиях, и доказали свою эффективность во время расследования преступлений под знаком *е полтора года назад[20].

Все расселись за столом. Пришли полковник Жиан и его заместитель майор Рейно – человек, чьи амбиции размером с его собственное брюхо прятались за толстыми дымчатыми очками. Кроме того, к ним присоединился Ив из бригады по борьбе с наркотиками. Он служил связующим звеном между группой Людивины и теми, кто занимался гоу-фастом.

Людивина подошла к пробковой доске, куда она уже прикрепила листки с ключевыми пунктами расследования: фрагменты человеческой кожи, банда наркодилеров, свежеватель из Лилля, ГФЛ и труп с перерезанным горлом. Теперь к ним добавился еще и Жозе Солис – опознанная жертва номер два.

– Пока что у нас есть только предположения, – призналась она.

– Начинайте, – подбодрил полковник.

– По поводу свежевателя из Лилля направлен запрос местным коллегам. Все ищут трупы, с которых снят большой участок кожи. Ждем данные от парижского ИСМЭ[21], чтобы установить точное число жертв. Судмедэксперт полагает, что их три, но подтвердит это анализ ДНК. Я также отправила запросы на тему подмигивающего смайлика. Он есть на каждом фрагменте кожи, возможно, попадался в других делах.

– Это же обычный смайлик, – заметил Гильем. – В интернете таких полно, вряд ли он пригодится как опознавательный знак.

– Может, и пригодится. Коллеги из Лилля сегодня отчитались, что никаких дел по трупам со срезанной кожей у них сейчас нет, но за последние десять месяцев пропали шесть человек. Как минимум четверо – молодые люди, возвращавшиеся ночью из баров или дискотек, что намекает на криминал. Я им отправила фотографию татуировки, пусть покажут родственникам пропавших. Вдруг кто-нибудь опознает.

Повернувшись к Иву, полковник Жиан спросил:

– Вы держите связь с лилльской бригадой по борьбе с наркотиками?

– Да, Жозеф дал координаты тайника, где забирали кожу и оставляли деньги. Коллеги из Лилля установили наблюдение.

– Расследование по гоу-фасту продвигается?

– Уже можем предъявить обвинение. Помимо прочего, при обыске изъяли два «калаша», пистолет-пулемет PM-63, револьвер тридцать восьмого калибра, боеприпасы и много налички. Это направление тоже возьмем в разработку. Возможно, банда занимается еще и торговлей оружием. Я в этом почти не сомневаюсь.

– О’кей. Зайду к вам позже, обсудим детали. Ванкер, продолжайте.

– Что касается трупа в бараке, я сомневаюсь, что убийца – ГФЛ. Похоже, он действительно ничего не знал об этом и уж точно не бросил бы дома свой драгоценный дневник.

– Он сумасшедший, – напомнил Сеньон.

– Да, но он болтун. И ничего не отрицает. Тип, которого мы преследовали в бараке, показался мне… не знаю, не таким, как он. ГФЛ – чудак, настоящий психопат. А тот, за кем я гналась, показался более решительным и… энергичным. Да и физически крупнее.

– Может, это кто-нибудь из местных искал пропавшего приятеля? – предположил Сеньон.

– Может, и так, – кивнула Людивина. – Или свежеватель собственной персоной. ГФЛ признался, что дал ему свой адрес, и еще сказал, что перерезанное горло – это как раз в его стиле.

– Личность убитого в исповедальне установлена. Что там? – спросил полковник.

– Молодой парень из Ла-Курнёв. Безработный, замечен в мелких грязных делишках, совал нос куда не следует, в целом его недолюбливали. Местные, которых опросили полицейские, не удивились, что его труп нашли в заброшенном здании. Он мог туда залезть просто для того, чтобы напакостить Чудиле, то есть ГФЛ.

– А родственники и друзья этого парня? Он с ними не делился планами?

– Друзей у него нет, из родственников только отец, который ничего не знает. Сына он обозвал «никчемным лоботрясом».

Магали, отличавшаяся вниманием к деталям, сдула со лба челку, упавшую на глаза, и поинтересовалась:

– Зачем свежевателю оставлять труп в квартире ГФЛ? Это не его район, к тому же какая ему выгода от этого убийства?

– Возможно, он собирался избавиться от самого ГФЛ, но столкнулся с мелким воришкой. Свидетели ему были не нужны, поэтому он убил парня, а тут появились мы.

– Зачем убивать посредника, который свел его с бандой наркоторговцев? Как-то глупо. И он взялся резать горло в тот момент, когда нагрянули вы? Вот уж не повезло.

– Если он пришел за ГФЛ, значит не мог иначе. Например, узнал, что наркодилеры арестованы и флики могут через них выйти на ГФЛ, соответственно, и на него самого. Поэтому с утра помчался в пригород Парижа, чтобы избавиться от единственного человека, который мог его опознать, но нарвался на случайного вора.

– Как он мог узнать о ночном аресте?

– Вероятно, ГФЛ ждал товар, не дождался и позвонил свежевателю, чтобы выяснить, отправлен ли груз из Лилля, и тот догадался, что возникли проблемы.

– Допустим, – вмешался полковник. – А этот предположительный телефонный звонок в Лилль можно отследить?

– Это будет трудно и долго. ГФЛ не пользуется мобильным, и стационарного у него в бараке, разумеется, тоже нет. Если придется проверять все номера, на которые звонили с местных общественных телефонов, это займет уйму времени.

– Согласен. Нам надо ускоряться. Что еще?

– ГФЛ с утра молчит. Он гордится результатами поездки в Брюнуа, поскольку хотел доказать нам, что его могущественный хозяин существует. Но теперь он отказывается говорить. Так что, пока мы не получим результаты анализа ДНК, никуда не продвинемся. И дай бог, чтобы эти результаты совпали с НЭБГД[22]. А пока я решила поверить словам ГФЛ о бойне в поезде и запросила полную информацию по этому делу.

– То есть?.. – не понял полковник.

Людивина обвела взглядом коллег:

– А что, если ГФЛ сказал правду? Вдруг за стрельбой в поезде стоит чья-то злая воля?

– Невозможно! – отмахнулся Бен. – Ты же сама это понимаешь!

– Почему? Сегодня вечером или завтра я получу все, что собрано на тех мальчишек. Еще я успела провести небольшое исследование на тему безумных и ярких «хитов» за последние десять месяцев.

Людивина сняла с доски один лист, открывая взгляду другой, с тремя строчками: «Отравления в супермаркетах», «Дерьмо в Макдаке» и «Тео Баландо».

– Первый случай – это калий в молоке? – вспомнил Франк.

– Точно.

Та история наделала немало шума в начале года. Какой-то придурок развлекался, впрыскивая калий в бутылки с молоком на полках супермаркетов. Втыкал шприц в крышку и заливал. Многие покупатели отравились, но, к счастью, никто не умер. Виновный оказался психически больным, и поймали его, когда он успел проделать свой фокус пять раз за три месяца.

– Второй случай – пакеты с дерьмом, которые бросали в Шестнадцатом округе в витрины «Макдоналдсов». Всего было семь таких «терактов». Ничего особо сатанинского, но это была показательная акция протеста, поэтому я тоже включила ее в список.

Жандармы весело заулыбались, вспоминая акты говнометания.

– Установить связь между провокацией и убийством… на это способны только вы, Ванкер, – прокомментировал полковник.

– Последним я добавила дело Тео Баландо. Напомню факты тем, кто забыл. В прошлом ноябре подростка задержали дома, когда он собирался в лицей, прихватив охотничьи ружья отца, чтобы устроить там стрельбу. К счастью, его посты на «Фейсбуке»[23] накануне всполошили близких и знакомых. Мальчик молчит со дня ареста, но я спрошу у следователей, нет ли причин думать, что он действовал под чьим-то влиянием. И по поводу старика, отравившего молоко в супермаркетах, тоже спрошу.

– Еще вчерашняя бойня в ресторане, – добавил Сеньон.

Людивина энергично закивала и начала было дописывать, но полковник, подавшись вперед, прервал ее:

– Оставьте пока это дело. Нельзя распыляться, у нас и без того полно работы с конкретными фактами. Эти истории отложим на потом.

Людивина собиралась броситься на защиту своей точки зрения, но наткнулась на взгляд начальника и прикусила губу.

– В завершение обсудим дело в Брюнуа, – сказал Жиан.

На этот раз Людивина указала на Магали, и та взяла слово:

– Расследование только началось, пока разбираемся. На первый взгляд следов взлома нет, ничего не украдено, и нет признаков борьбы ни в доме, ни на теле при внешнем осмотре. Врач полагает, что Жозе Солис умер на месте. Поскольку у нас мало контактов в судебно-медицинском отделении Эври, я отправила труп в Гарш. Парижский ИСМЭ завален работой из-за стрельбы в поезде и в ресторане. Уровень экспертизы в Гарше ничуть не хуже, к тому же есть надежда получить результаты аутопсии самое позднее в начале следующей недели.

– Что означает «умер на месте»? – спросил полковник Жиан. – От естественных причин?

– Пока судмедэксперт не может ответить, но думает, что это был сердечный приступ.

– Я полагал, это убийство, – удивился Жиан.

– Еще неизвестно.

– Ванкер, что наш сатанист сказал о жертве?

– Что Солис не вынес потрясения при виде истинного лица дьявола. Оттого и умер.

Жиан скорбно развел руками.

– Этот псих меня доконает, – устало сказал он. – Ладно. Давайте дальше. Прокурором по делу назначен Муруа.

– Почему не Кафэль? – удивился Сеньон.

– Кафэль и так загружен, а дело приобретает неожиданный размах. Муруа из тех, кто не мешает следователям работать, но требует регулярных отчетов. В принципе, человек он неплохой. Ванкер теперь старший следователь в группе, и она возглавляет расследование… Кстати, вы не могли придумать название получше, чем «666»?

Сеньон указал подбородком на Людивину:

– Кому еще могла прийти в голову такая идея? – И его идеально белые зубы сверкнули в насмешливой улыбке.

– От этого дела попахивает серой, полковник… – попыталась глуповато оправдаться Людивина.

Жиан встал, досадливо покачав головой, будто ему приходится иметь дело с шайкой недалеких подростков.

– Одни проблемы от вас, – проворчал он, пряча усмешку. – Хорошенькое начало… Ванкер, какие ваши дальнейшие действия?

– Я жду результатов вскрытия и анализа образцов с мест преступления в Ла-Курнёв и Брюнуа. А пока работаем над двумя жертвами и надеемся, что ДНК поможет установить личность ГФЛ.

– Отлично. Держите меня в курсе.

Полковник и его зам, как всегда помалкивавший, покинули зал вместе с Ивом, который повел их на первый этаж, во владения бригады по борьбе с наркотиками.

Оставшись без начальства, члены группы «666» переглянулись.

– Расходимся? Нужно заполнить кучу бумаг, – сказал Франк, удрученный этой перспективой.

Трое следователей из группы Магали удалились к себе. Сеньон же внимательно смотрел на Людивину.

– Что? – спросила она.

– Почему у меня такое ощущение, что ты не все сказала Жиану?

– Я?

– Да. Ты.

Людивина не смогла сдержать улыбку:

– До чего же ты хорошо меня знаешь, Сеньон. Прямо бесит.

– Давай колись.

– Ох, блин… – выдал Гильем.

– Я хочу пробить по САС[24] смерть в Брюнуа. Возможно, были похожие случаи.

– Почему ты так думаешь?

– Интуиция.

– Лулу! Ты меня за идиота держишь? – обиделся Сеньон.

– Это идеальное убийство – нет следов борьбы, взлома, крови…

– Может, потому, что это не убийство? – предположил Гильем.

– Или потому, что убийца – мастер своего дела, – парировала Людивина. – Методичный, аккуратный. Сомневаюсь, что это его дебют.

– Ты потеряешь чертову уйму времени, – предупредил Сеньон.

– То же самое сказал бы полковник, если бы я поделилась с ним планами. Можно не сомневаться.

Сеньон поднялся из-за стола.

– Ну, если хочешь убить на это весь вечер – вперед. Дело твое, в конце концов. А меня ждут жена и двое детей.

Гильем, человек прагматичный, поинтересовался у Людивины:

– А как ты составишь запрос для САС? У нас нет картины преступления, конкретных обстоятельств. И не будет до тех пор, пока не получим хотя бы заключение судмедэксперта… Что ты там напишешь? «Идеальное убийство»? У тебя же нет данных для обработки!

Людивина постучала по столу фломастером, который так и не выпустила из рук.

– Возможно, это покажется странным, – с загадочным видом произнесла она, – но я хочу проверить, не умирал ли кто-нибудь от страха в последнее время. Вот что я буду искать.

Слова, означающие нечто невозможное, невероятное, эхом отдались в сознании троих следователей.

Умереть от страха.

17

Разноцветные неоновые вывески магазинов и ресторанов в Порт-де-Баньоле переливались в ночи среди фонарей и освещенных окон жилых домов. Машин на дорогах было мало, и Людивина по отсутствию пробок на площади поняла, что час уже поздний. Она чувствовала себя разбитой. Ломило поясницу и плечи, болели даже пальцы от долгого сидения за клавиатурой. Тщательно, строчка за строчкой, она составляла досье, чтобы передать его по интранету в Нантер аналитикам САС, которые проведут сравнение с другими делами, нет ли совпадений. Людивина не ограничилась описанием смерти от страха или убийства, замаскированного под сердечный приступ, – она упомянула отсутствие взлома и следов борьбы, а также привела полный, насколько это было возможно, виктимологический анализ, основываясь на отчетах Магали и ее коллег.

Кроме того, Людивина запросила у СТОУРД[25] в коммуне Рони-су-Буа информацию об известных сатанинских сектах. В этом направлении она тоже собиралась копнуть. ГФЛ явно где-то встречался с «хозяином», а если нет, возможно, рассказывал о нем другим адептам.

Все службы, прямо или косвенно связанные с расследованием, были оповещены. Она разослала описания обоих преступлений, чтобы призвать коллег к бдительности. Группа «666» этим вечером получила официальный статус, и Людивина закинула сразу десяток удочек в надежде, что хоть на один крючок клюнет ценная добыча.

Она неспешно шла по улице, массируя затылок в попытке унять тянущую боль. Возвращаться сразу домой не хотелось. Почему бы не завернуть в бар, пропустить стаканчик и посмотреть новости по телевизору? Ненадолго, просто чтобы расслабиться, сбросить напряжение.

А почему бы и не прикончить бутылку, раз уж на то пошло? Чтобы оторваться, как в прошлое воскресенье?

Людивина сразу же обвинила себя в том, что слишком строга к себе. Должна же быть золотая середина между запоем и полным воздержанием!

Поразмыслив, она поняла, что уже не в настроении идти в бар. Самобичевание отлично удалось. Шагая по бульвару Даву, подумала, что с удовольствием провела бы вечер с Сеньоном и его женой. Они были приятной парой и благотворно действовали на ее психику. Людивина успела хорошо их узнать, когда после расследования по делу *е они вместе ездили к Ришару Микелису, криминалисту, и не раз чудесно проводила время в их компании. Для Сеньона семья была главным в жизни, его надежной опорой. Он мог попадать в смертельно опасные ситуации, становиться свидетелем худших деяний рода людского, но пока жена и дети ждали его каждый вечер, Сеньон стойко все переносил и делал свою работу. Как Ришар Микелис. Криминалист, чья душа была до основания пропитана, изъязвлена, отравлена насилием, закончил свою карьеру. Он бросил все ради родных из страха принести эту мерзость в дом, накопить ее в себе до такой степени, что она заразит его близких.

Людивина завидовала обоим.

Мне, в отличие от них, нечего терять.

Главное расследование ее жизни закончилось гибелью коллег…

Алексис.

Перед глазами встало лицо молодого жандарма. Она скучала по Алексису, по его теплу, его голосу. Его телу. Их сближало отношение к одиночеству и к работе, некоторый цинизм… С Алексисом она была знакома совсем недолго, но он оставил в душе след глубже, чем другие мужчины. И постоянно присутствовал где-то на окраине сознания. Как призрак. Людивина боялась, что начнет его идеализировать, но ничего не могла с собой поделать, он появлялся перед глазами, когда она остро чувствовала себя одинокой.

Девушка глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы немного расслабиться и изгнать печальные мысли из головы.

После того расследования Людивина поняла, что в мире есть некие наблюдатели. Она называла их Ночными Стражами. Это группа мужчин и женщин, которые не вписываются в рамки, не растворяются в повседневности, стоят чуть поодаль – не в тени, но и не на ярком свету. Их задача – следить за тем, чтобы цивилизация существовала, а насилие не распространялось. Ибо теперь Людивина была убеждена, что насилие заразно. И может случиться эпидемия. Стоит обществу ослабнуть, как недуг начинает расползаться. А носителей его много. Нынешние времена в этом плане оптимизма не внушают.

Стрельба в поезде и в ресторане – первые симптомы болезни, которая уже подтачивает общественный организм. Нужно следить за их развитием, сопоставлять с другими признаками. Соединенные Штаты безнадежно заражены, если учесть, как быстро последовали друг за другом два случая массовых расстрелов, два гнусных преступления. В Европе такого еще не бывало, но нельзя терять бдительности.

А дальше-то что? Что нам делать, если насилие распространится?

Подходя к своему дому на улице Баньоле, Людивина потерла лицо. Надо было расслабиться, переключиться на что-нибудь другое. Потому что сейчас, учитывая последние события, ей все виделось в черном свете.

Она набрала код подъезда и поднялась к себе. Надо было поспать. Неподходящий час для мысленной битвы с самой собой. Да и день неподходящий, с усмешкой подумала она. Но, взглянув на электронные часы, увидела, что уже за полночь. То есть восьмое мая закончилось. День Победы позади, внутренняя война может продолжаться.

Людивина хлопнула входной дверью и побрела в спальню, раздеваясь по дороге. В ящике прикроватной тумбочки лежала упаковка снотворного. Капитулировав, она выпила две таблетки. Рухнула голой на кровать и завернулась в одеяло. Непрерывный мыслительный процесс выматывал. Вот бы изобрели кнопку «Выкл.», чтобы отрубать мозг время от времени…

В сознании сразу нарисовался парень из Ла-Курнёв с перерезанным горлом и лицо Жозе Солиса, искаженное гримасой ужаса и пожираемое червями.

Если такая кнопка существует, она называется «смерть».

Сеньон приехал в отдел расследований к десяти утра в отличном настроении. Вечер был коротким, но прошел чудесно. Его встретила милая Лети, он потискал близнецов, съел вкусный ужин, приготовленный женой, ночью они занимались любовью, а утром, позавтракав в кругу семьи, он еще и провел целый час в спортивном клубе. В общем, все было прекрасно в этом прекраснейшем из миров. В перерывах между преступлениями.

Но едва он вошел в комнатушку, служившую кабинетом троим жандармам, стало ясно: случилось что-то нехорошее. Гильем лихорадочно молотил по клавиатуре, Людивина, прижав плечом телефонную трубку, строчила в блокноте.

– И что я пропустил? – поинтересовался Сеньон.

– Рано утром звонили из лаборатории, которая проводила генетическую экспертизу. Они пробили по базе ДНК нашего сатаниста.

– ГФЛ?

Людивина помахала блокнотом:

– Можешь называть его Кевин Бланше.

– Звучит гораздо приличнее. И почему же он оказался в базе?

– Тебе зачитать весь список? Ладно, вот самое увлекательное: развратные действия в девяносто восьмом и двухтысячном годах, изнасилование бродяги в две тысячи четвертом, в том же году кражи со взломом, сразу после этого нанесение ранения «розочкой». В две тысячи пятом был арестован, после психиатрической экспертизы признан невменяемым, несколько лет провел в психушках. Выпущен в две тысячи двенадцатом. Его ДНК также нашли на оскверненном кладбище, но полиции с тех пор не удавалось его задержать. Короче, неслабый послужной список.

– Ну, я не удивлен.

– Мы с Гильемом уже немного покопались в досье и нашли имя психиатра, у которого Бланше проходил лечение. Я собираюсь съездить к нему в гости. Ты со мной?

Сеньон покосился на Гильема, поглощенного работой. Не отрывая взгляда от экрана, тот бросил через плечо:

– Езжайте, развлекайтесь. Я предпочитаю общество машин, они менее предсказуемы.

Сеньон повернулся к Людивине и покорно кивнул.

Доктор Каршан принял жандармов в белоснежном кабинете отделения для тяжелых пациентов психиатрической больницы Вильжюифа. Ему было лет пятьдесят. Лысый, густая черная борода и импозантные очки. Под безупречно белым халатом – рубашка и галстук-бабочка. Людивина заметила, что он подволакивает ногу, а затем обратила внимание, что у него разные ботинки. Один ортопедический, для лечения косолапости.

– Присаживайтесь. Чем могу помочь? – бесстрастно произнес он.

Людивина представилась и вкратце изложила ситуацию, упомянув утреннее открытие: имя человека, подозреваемого в серии зверских убийств.

– Вам ведь известно, что беседы врача и пациента – это врачебная тайна? Зачем вы приехали?

Любезностью доктор Каршан не отличался.

– Необходимо как можно скорее установить сообщников подозреваемого, пока они не убили еще кого-нибудь. Я решила, что ситуация слишком серьезна и нужна встреча с вами.

– Без судебного поручения? Без представителя прокуратуры? Сожалею, но ничего не могу для вас сделать.

Сеньон, будто не расслышав, спросил:

– Кевин Бланше проходил лечение в вашем заведении?

Каршан поставил локти на стол и соединил кончики пальцев под носом.

– Так, значит, речь идет о Кевине?

– Помните такого?

– Разумеется.

– Он причастен к торговле человеческой кожей. Как минимум трое освежеваны заживо. Возможно, не им самим, но кем-то из его знакомых. Из ближайшего окружения.

Каршан уставился на Сеньона поверх пальцев, сложенных домиком:

– Послушайте, если вы хотите получить его историю болезни, вам нужна личная встреча не со мной, а со следственным судьей. После этого вы должны позвонить в секретариат и договориться о том, чтобы я вас принял. По своей инициативе я никаких показаний давать не буду.

– Мы и не требуем от вас показаний, доктор Каршан, – заверила Людивина. – Нам нужна лишь информация о вашем пациенте, которая поможет выиграть время в расследовании. Подумайте о том, что это может спасти кому-то жизнь.

– Значит, это неофициальный разговор, без протокола? Предупреждаю, я не буду свидетелем в суде. У меня есть право молчать, хранить врачебную тайну.

– Мы просто хотим лучше понять Кевина Бланше.

– Например, сатанинский бред, – подхватил Сеньон. – Он уже был, когда Бланше поступил к вам?

– Я не буду обсуждать его психическое состояние, это конфиденциальные сведения. Однако могу сообщить, что его перевели сюда, если не ошибаюсь, в начале две тысячи шестого года из больницы Святой Анны[26] на принудительную госпитализацию по решению суда. Мы долго держали его в отделении для пациентов с обострением психического расстройства, затем он провел два года в обычном отделении. После этого за ним наблюдали в общем секторе для готовящихся к выписке, и он показал себя очень хорошо. Наконец, его перевели в простой стационар, по-моему, опять в больнице Святой Анны, и в итоге решили выпустить. Эффективная терапия, постоянный прогресс, осознание своего состояния и значительное улучшение.

– Он был агрессивным? – спросила Людивина.

– Не больше, чем другие пациенты, которые поступают к нам. Вы находитесь в отделении для тяжелых, мы специализируемся на чрезвычайных случаях.

– Бланше – именно такой случай?

– Когда он поступил, его поведение было непредсказуемым, приступы бреда сопровождались вспышками агрессии. Поэтому его и определили сюда.

– По вашему мнению, он способен снять кожу с человека?

– Не могу ответить на этот вопрос.

Людивина, стараясь скрыть раздражение, продолжила:

– Он говорил с вами о близких друзьях, о соучастниках?

– Нет, не припоминаю.

– Упоминал ли о Сатане как о реальном человеке, с которым он встречался?

– Нет, но этой темой он, конечно, был очень увлечен.

– Значит, «хозяина» он встретил после выписки, – сказала Людивина Сеньону и снова обратилась к Каршану: – Доктор, у него бывали посетители?

Каршан наморщил нос, размышляя.

– Послушайте, господа, вы явились сюда без предупреждения и без официального разрешения, отнимаете у меня время… Я не обязан отвечать на ваши вопросы.

Людивина подалась вперед:

– Но это важно! Кевин Бланше может быть причастен к преступлениям, и, если произойдут новые убийства, бессонница нам с вами обеспечена, так что…

Каршан вскинул руки:

– Я прекрасно понимаю ваши аргументы и очень сожалею, но не могу выдать историю болезни без ордера.

– Мы просим только назвать имена его посетителей, – сказал Сеньон.

Людивина поспешила добавить:

– Ваше имя при этом не будет фигурировать ни в одном протоколе, разговор останется между нами. Даю слово.

Каршан провел острым кончиком языка по губам, затем оторвал стикер и взял перьевую ручку.

– У него была только одна посетительница, – сдался он наконец. – Но приходила часто, я ее хорошо запомнил. Катрин Декенк, мать его дочери.

Врач протянул Людивине бумажку с именем.

– У Кевина Бланше есть дочь?

– Да. Выкручивайтесь как хотите, я вам ничего не говорил. В любом случае я понятия не имею, где она живет.

Каршан встал из-за стола, чтобы выпроводить жандармов из кабинета.

– Спасибо, доктор, – сказала Людивина.

У двери психиатр удержал девушку за руку. Хватка у него была железная. Он наклонился ближе. От бороды пахло трубочным табаком.

– Если найдете девочку, удостоверьтесь, что у нее все в порядке. Я для нее ничего не мог сделать – это не в моей компетенции.

– Конечно…

– Я говорю об этом. – Врач постучал пальцем по виску.

– То есть у нее проблемы с психикой? Как у отца? Какие именно?

– Это мне неизвестно, но вы сами все поймете, когда ее увидите. Я бы сказал, ее проблемы налицо.

Взгляд Каршана стал чернильно-черным, и душа Людивины на мгновение впитала его, словно промокашка. Девушку пробрала дрожь.

18

Людивина надела солнечные очки, которые скрыли пол-лица. Мир мгновенно потемнел, и ей сразу полегчало. Светлые локоны плясали по обе стороны толстой черно-коричневой оправы.

Майское солнце начинало припекать, в одиночестве нежась на лазурной перине.

– Я позвонила Гильему, – сказала Людивина напарнику, – он попытается найти адрес Катрин Декенк.

– Наконец-то мы вышли, – проворчал Сеньон. – И так терпеть не могу лечебницы, но эта – полный отстой. Больница-тюрьма! Ограды, решетки, прутья на окнах, камеры с замками, санитары-качки так и смотрят, как бы кого-нибудь заломать… Я там уже задыхаться начал. А еще этот Каршан. Не самый приятный в мире человек.

– Я вообще не доверяю бородатым врачам. Борода – признак скрытности.

Сеньон погладил усы и отрастающую бородку:

– Ну спасибо…

– Я не о тебе. Для тебя бородка – стильный аксессуар. А Каршану этот здоровенный черный веник нужен для того, чтобы за ним прятаться.

– Но он мог бы сразу нас послать, Лулу, у него для этого были все основания.

– По сути, именно это он и сделал. Козел!

– А тебе подавай все и сразу. Знаешь, по-моему, у тебя нервы пошаливают в последнее время. Извини, что приходится об этом говорить, но я все-таки твой друг и напарник…

– Нервы пошаливают… То есть я слетела с катушек?

– Ну, почти. Ты стала принимать работу слишком близко к сердцу, Лулу. Перестала сачковать, все время такая серьезная, сосредоточенная. Где девчонка, с которой мы вместе веселились? У которой хватало времени на личную жизнь?

– Не надо преувеличивать, я никогда не была душой компании.

– Согласен, но… Я за тебя беспокоюсь. Правда.

Людивина, одновременно раздосадованная и тронутая заботой друга, поглубже засунула руки в карманы джинсов.

– Я…

Откровенничать было не в ее стиле. Она была замкнутой. Сеньон в который раз протягивал ей соломинку, но Людивина не спешила за нее хвататься. И он, зная об этом, осторожно пытался ее разговорить:

– Я понимаю, тебе нелегко пришлось. Сначала Алексис, потом бойня в Канаде… Я ведь тоже все это пережил. Я был там, не забывай. Мы молчим об этом, но поговорить все-таки нужно. Той ночью я был напуган до смерти. До смерти. Мне долго снились кошмары, и до сих пор иногда снятся. Но у меня есть Лети и близнецы, они помогают мне тем, что всегда рядом со мной. А иногда утешают словами. Но у тебя нет семьи. Поэтому я хочу, чтобы ты поняла, что у тебя есть я.

– Ты очень добрый, Сеньон…

– Я говорю искренне. Ты нормально засыпаешь?

– Когда очень устаю – да.

– Принимаешь какие-нибудь таблетки?

– Редко, не люблю их. Но чем дальше, тем сложнее отказаться.

– А психотерапию не пробовала?

– Чтобы попасть к бородатому козлу вроде того, с кем мы только что общались? Нет уж, спасибо!

– Слышала поговорку? Психотерапевты – как хлеб, найдутся на любой вкус. Просто надо поискать.

– Не знаю, по-моему, это не для меня.

– Тогда поговори со мной, станет легче.

Людивина кивнула, но так и не нашла что сказать. Излить свою душевную муку она не могла, и пришлось молчать, пока они шли к машине и усаживались в салон. Сеньон посмотрел на нее, ласково погладил по спине, повторил, что он всегда рядом, и машина тронулась с места. По дороге они завернули позавтракать в «Буффало гриль», и, уже когда допивали кофе, Людивине позвонил Гильем.

– А если ты у нас командуешь группой, я должен обращаться к тебе «патрон» или как?

– Называй меня просто «моя госпожа», – отозвалась Людивина, вспомнив слова Сеньона о том, что она перестала шутить. – Что у тебя?

– У нас есть фотоальбом подружки ГФЛ, Катрин Декенк. Правда, фотки старые. Там история с наркотиками, несколько краж в супермаркетах, проблемы с властями, в основном с фликами. Но все это до две тысячи первого года, с тех пор она ни разу не привлекалась.

– Что-нибудь еще есть? О работе, о психдиспансере, о дочери?

– Нет, но ты можешь узнать об этом из первых уст.

– Ты нашел адрес?

– А кто у нас красавчик?

– Нашел или нет?

– Сначала скажи, что я красавчик!

– Давай колись!

– Злая ты, никакой благодарности… Короче, я везде порылся, с парижской службой социального жилья мы теперь друзья навеки. Сейчас скину эсэмэской адрес последнего места проживания Декенк.

– Круто! Гильем, ты красавчик!

Перед тем как нажать на «отбой», Людивина услышала его удовлетворенный вздох. Через пять минут они с Сеньоном уже мчались в Двадцатый округ.

Катрин Декенк жила в обветшалом многоквартирном доме. Серый облупившийся фасад, грязный двор, заваленный ржавыми частями велосипедов, скутеров и детских колясок. Людивина с Сеньоном не надеялись застать Катрин дома в разгар рабочего дня, просто хотели осмотреться на местности, потолковать с соседями и набросать портрет женщины, которая, возможно, лучше всех знала Кевина Бланше. Лестничная клетка сама по себе уже свидетельствовала о возрасте здания: двери пропускают свет, стены тонкие, вентиляция плохая. На каждой площадке слышны один или несколько телеканалов, местами радио, букет кухонных ароматов менялся от этажа к этажу – то жареная рыба, то карри… Жандармы остановились перед дверью на пятом, последнем, этаже и постучали. Всего здесь было три квартиры, так что шансы узнать что-нибудь у соседей подросли, но…

Скрежетнул замок, дверь приоткрылась, и в щелке показалось угловатое лицо.

– Да?

– Катрин Декенк? – спросила Людивина.

– Это я.

Жандармы показали удостоверения с триколором.

– Можно войти на минутку?

Лицо нахмурилось.

– Зачем? Я ничего не сделала.

– Нет, но нам надо с вами поговорить. Это важно.

– Вы насчет Лилит?

– Лилит – ваша дочь?

Дверь приоткрылась пошире, и Катрин Декенк стало лучше видно: лет тридцать, высокая, кожа да кости, лицо матовое, каштановые волосы заплетены в косы.

– С ней что-то случилось?

– Нет, не беспокойтесь. Мы пришли из-за Кевина Бланше.

Дверь начала закрываться, осталась совсем узкая щелка.

– Я ничего не знаю, понятия не имею, где он, перестаньте меня доставать из-за него!

– Мы его арестовали, мадам Декенк. Просто хотим узнать его получше.

– Да пошел он в задницу, – процедила брюнетка, делая вид, что закрывает дверь.

Людивина быстро положила руку на косяк.

– Мы хотим понять, что он за человек, чтобы спасти жизни людей. Это очень важно. Нам нужна ваша помощь.

Худая женщина замерла в нерешительности.

– Все настолько серьезно? – уточнила она.

– Более чем.

– Черт, – пробормотала Катрин Декенк и отступила на шаг, пропуская жандармов в квартиру. – Моя дочь вернется из школы минут через сорок. Я прошу вас уйти до ее прихода. Не хочу, чтобы она слышала разговоры об отце.

Людивина кивнула, проходя в коридор. В квартире было несколько тесных комнатушек, паркет скрипел под ногами, крашеные стены явно требовали ремонта. Но Катрин Декенк задекорировала их прямоугольниками ткани с восточными мотивами. Она провела жандармов в маленькую гостиную, и те уселись на низкий потертый диван. Людивина отметила, что в комнате нет фотографий ни самой Катрин, ни ее дочери. Однако недостатка в украшениях не было – в основном экзотические безделушки. И никаких признаков мужчины, насколько ей удалось заметить. Ни мужской обуви в прихожей, ни одежды на вешалке, ни вещей в гостиной. Ничего.

– Вы ведь арестовали его не только из-за той истории с кладбищем, да? Не за осквернение могил?

– Верно, мадам, – кивнул Сеньон. – Кевин Бланше перешел на следующий уровень.

Катрин Декенк как будто не удивилась. Людивина, сидя напротив, воспользовалась возможностью ее рассмотреть. Лицо молодой женщины можно было бы назвать красивым, если бы не болезненная худоба, от которой втянулись щеки, запали глаза и резко обозначилась линия челюсти. Казалось, будто большая голова с трудом удерживается на тоненькой, хрупкой шее. Кисти, торчащие из длинных рукавов футболки, выглядели почти прозрачными. Широкие штаны цвета хаки скрывали бедра, но было ясно, что там тоже одни кости. Сгибов локтей не было видно под рукавами, и Людивина подумала, уж не начала ли Катрин Декенк снова колоться. Впрочем, никаких признаков вроде остекленевших глаз, отсутствующего или слишком пристального взгляда не было.

– Что он натворил на этот раз? – спросила Катрин.

– Он имеет прямое или косвенное отношение по меньшей мере к двум убийствам, – спокойно сообщила Людивина.

Катрин, прикрыв губы, издала долгий вздох.

– Этого можно было ожидать.

– Вы не удивлены?

– Вы же видели его. И что, удивились?

– Но вы явно знаете его лучше, и…

– Нет, лучше всех его знают психиатры. А я знаю, только каким он был раньше. И не в курсе, во что он превратился сейчас.

– Каким же он был раньше?

– В двадцать лет? Он был добрым, внимательным. Мы познакомились на концерте металлической группы. Хороший парень, немного мечтательный…

– Он уже тогда был сатанистом? – перебил Сеньон.

– О’кей, сатанизм всегда был его слабостью. Из-за этой фигни у всех металлистов дурная репутация. Тупой стереотип, фишка такая. Но да, Кев попался на крючок. Хотя в те времена для него это было спасением – вера в то, что он живой, сильный, не такой, как все, понимаете?

– Он действительно верил в эту чушь?

Катрин Декенк пожала костлявыми плечами:

– Когда мы были вместе, он вроде подзабил. Мне казалось, что на какое-то время я его успокоила и ему уже не надо было этого. А потом опять… Кевин ловит эмоции, как радар, ему с этим очень трудно. Словно живет с содранной кожей…

Людивина на это ничего не сказала, но в свете недавних событий последнее сравнение было некстати.

– Рождение дочери его не утихомирило? – спросила она.

– Нет, наоборот. Мы были молоды, и у него сорвало башню, все стало хуже, чем раньше. Меня-то как раз это привело в чувство, а Кев… Он слетел с катушек. Не то чтобы до этого он был уравновешенным, нет. Я подозревала, что без меня он вытворяет разные пакости, но по глупости думала, что смогу ему помочь и у нас все наладится… А вышло по-другому. Если честно, я была по уши влюблена и вела себя как дура. Типа такая мать Тереза, спасительница заблудших. Потому и держалась как-то, а потом решила, что хватит с меня этого дерьма. Я ушла от Кева, когда он взялся за Лилит.

Людивина с некоторым изумлением слушала этот монолог. Катрин Декенк внезапно оказалась очень разговорчивой.

– Спасибо за откровенность, – сказала она.

– Знаете, мне как-то полегчало. Я ни с кем не говорю о Кеве. Разве что с фликами, которые доставали вопросами, где его найти. Но раз уж вы его задержали…

– Вы его боитесь, да? – догадалась Людивина.

Катрин Декенк медленно кивнула:

– Мне и правда легче. Намного. Даже не ожидала.

Сеньон, скрючившийся в три погибели на низком диване, обхватил колени.

– Вы сказали, он взялся за дочь. Что он с ней сделал?

Катрин Декенк поморщилась. В ее глазах промелькнул гнев, затем печаль.

– Когда Лилит родилась, Кев опять взялся за свои сатанистские штучки. И как раз перед арестом он…

Женщина с трудом сглотнула, и Людивина поспешила сменить тему:

– Как дела у вашей дочери сейчас?

– Хорошо. Ей назначили операцию через месяц, когда учебный год закончится. Врачи много лет говорили, что надо подождать, когда она подрастет. Тогда они смогут все… исправить и следов почти не останется. К тому же это дорого, даже если социалка оплатит часть. У меня не было таких денег, надо было подкопить. Но я убрала все знаки, какие смогла, когда она была маленькая.

Людивина похолодела, смутно догадываясь, о чем речь.

– Сколько ей?

– Скоро тринадцать. Ей, конечно, тяжело приходится. Особенно сейчас.

– Но, насколько мы поняли, вы часто навещали Кевина Бланше в Вильжюифе все эти годы, – с недоумением сказал Сеньон.

Катрин Декенк уставилась в пол, виновато кивнув.

– Лилит хотела видеть отца. Четыре года я упиралась, но не могла ж я вечно отказываться. Как ей объяснишь? Она знала, что ее изувечил отец, над ней каждый день смеялись в школе, но постоянно упрашивала меня. Однажды, когда ей было восемь, она пришла и сказала: «Я знаю, что папа в дурдоме, но хочу понять, почему он это со мной сделал. Мне нужно знать, кто он такой». Восемь ей было, представляете? И тогда я отвезла ее в Вильжюиф. И потом возила каждый раз, когда она просила.

– А за эти несколько лет вы замечали улучшения в его состоянии?

– Да, конечно. Это было очевидно. – Катрин рассмеялась, нервно и невесело. – Я даже думала, что… вдруг когда-нибудь он станет хорошим отцом. Представляете? Собиралась его простить… Идиотка!

– Почему? Каким он был, когда его выписали?

– Сначала вроде нормальным. Но это он притворялся, чтобы потом посильнее нас удивить. Всех обдурил, и меня, и своих психиатров. А как только оказался на свободе, снова взялся за свое.

– Осквернение могил? – вспомнил Сеньон.

– Он постоянно говорил о Сатане и всякой мерзости…

Людивина подалась вперед:

– Он не упоминал о какой-нибудь особенной встрече?

Катрин Декенк внимательно посмотрела ей в глаза:

– Вы о дьяволе? Еще бы. Сначала все о каком-то человеке. Говорил: «Моя жизнь скоро изменится! Вы не поверите!» Это уж точно, не поверим… А когда он заявил Лилит, что ее истинный отец – Сатана и скоро она с ним познакомится, я выставила его за дверь и запретила видеться с дочерью. Тогда флики и стали выпытывать у меня, где он.

– Вы знаете, кто этот человек, которого он называл Сатаной? – спросила Людивина.

– Дьявол, кто же еще! Кев в это верил на все сто. Реально думал, что встретил дьявола.

– Но у дьявола должно быть человеческое имя, – сказал Сеньон. – Может, Кевин говорил вам нечто такое, что поможет установить его личность?

– Кроме того, что его зовут Сатана, это его покровитель и могущество его безгранично? Нет, не говорил.

Людивина и Сеньон задали еще несколько вопросов, и вдруг открылась входная дверь. Катрин Декенк вскочила от неожиданности, будто испугалась, что явился Кевин Бланше. На пороге гостиной стояла девочка с тяжелым школьным рюкзаком на спине и улыбалась гостям. У нее на голове была черно-бордовая бандана, скрывавшая лоб от бровей до волос, длинных и темных.

Девочка была точной копией отца – Людивина сразу это заметила. При мысли, что Катрин Декенк каждый день, глядя на дочь, видит Кевина Бланше, у нее засосало под ложечкой.

– Мама, это кто?

– А поздороваться?

Лилит поздоровалась с жандармами, поднявшимися ей навстречу. Мать притянула девочку к себе.

– Это врачи, – солгала она. – Пришли осмотреть тебя перед операцией.

– А, понятно, – наивно кивнула Лилит, словно это было обычным делом.

В следующую секунду Катрин сорвала с нее бандану, открыв лоб.

Кожа была изрезана глубокими шрамами, они складывались в перевернутые распятия всех размеров. Некоторые побелели с годами, другие остались красноватыми и искривились в процессе роста.

– Ну как? Думаете, это можно совсем убрать? – спросила Лилит.

Людивина смотрела на ее мать, не в силах открыть рот, оцепенев от неожиданности и потрясения. Сеньон, наклонившись, ласково положил руку на лоб девочки.

– Все шрамы исчезают со временем, – заверил он. – Правда, Людивина?

19

Движение на бульваре внешнего кольца полностью застопорилось. Артерия была забита тысячами крошечных тромбов – они угрожали Парижу инфарктом каждый день в одни и те же часы, расползались по венам, заполняли легкие, лишали мозг кислорода, и от этого сходили с ума водители, становясь тупыми и бешеными.

Визит к Катрин Декенк помог подтвердить не только тот факт, что Кевин Бланше чокнутый извращенец, но и что встреча с «хозяином» состоялась после его выписки из психиатрической больницы в 2012 году. Значит, надо было хорошенько изучить последние два года его жизни.

Людивину потрясли шрамы на лбу Лилит. Девочка, которая очень надеялась на операцию, но при этом смирилась, привыкла прятать увечья, тем более страдала.

Они с Сеньоном проговорили около часа, затем Людивина погрузилась в чтение писем на своем айфоне. Одно вызвало особый интерес – это было автоматическое извещение о том, что по интранету ей отправлен ответ на запрос информации из САС. Поскольку ответили ей слишком уж быстро, Людивина подумала, что результат отрицательный или у нее запрашивают подробности, предоставить которые не получится. Со смартфона доступа в интранет не было, так что она нашла прямой номер одного из сотрудников САС в Нантере и через него вышла на аналитика, который занимался ее запросом.

– Да-да, – сказал он, – я уже отослал вам отчет.

– У меня сейчас нет доступа. Не могли бы вы вкратце рассказать, что в письме? В запросе мало конкретики?

– Мне именно так показалось, когда я его прочитал. Однако в архивах нашлись два дела, которые могут вас заинтересовать. Два подозрительно похожих случая, мужчина и женщина. На лицах гримаса страха, у обоих сердечный приступ. В домах нет следов взлома, двери заперты, ничего не пропало, признаки насилия или борьбы тоже отсутствуют, но лица искажены ужасом. В обоих делах фигурируют слова «смерть от страха». И еще все три случая, включая ваш, произошли один за другим. Эти двое умерли в марте и апреле.

Людивина не верила своим ушам. Она вцепилась в руку Сеньона на руле и крепко ее сжала.

– Есть какие-то версии?

– Понятия не имею. Я вам отправил все, что есть по отделам, которые занимаются этими делами. Обращаться в судебные архивы не нужно, это текущие расследования, коллеги дадут вам информацию напрямую.

– Замечательно, спасибо!

– Рад помочь.

– Последняя просьба, и я от вас отстану: не могли бы вы продиктовать имена и телефоны людей, которые ведут эти дела?

Через минуту Людивина уже звонила первому из них – следователю из версальского отдела судебной полиции, с которым не была знакома лично. Попала на автоответчик и набрала второй номер, принадлежавший криминальной бригаде с набережной Орфевр. На этот раз повезло, ответил лейтенант Корсо, Людивина представилась и объяснила ситуацию.

– Я понял, о каком деле вы говорите, – отозвался он.

– Расследование продвигается?

– Нет.

– В смысле?

– Ни вскрытие, ни токсикологический анализ, ни экспертиза ничего не выявили. Мы склоняемся к выводу, что это естественная смерть.

– И судмедэксперт тоже?

Корсо выдохнул в трубку, попросил Людивину подождать и через две минуты отыскал нужное досье.

– Так, посмотрим… – пробормотал он. – Да, точно. Судмедэксперт пришел к заключению о внезапной остановке сердца.

– Сколько лет было жертве?

– Минутку… Пятьдесят один год. Бедолага.

– У него были проблемы с сердцем? Какие-то заболевания?

– Да вроде нет. Просто не повезло. Это его первый инфаркт. Бывает, бывает…

– Можно спросить, почему на место приехала уголовная полиция? Вас же не вызывают при каждом инфаркте…

– Из-за криков. Соседи слышали, как этот человек кричал среди ночи, прямо орал от ужаса. Им всем потом снились кошмары. Я говорил с некоторыми из них. Прямо скажем, они были не на шутку напуганы. Не знаю, как уж он там надрывался, но, вероятно, это было ужасно, потому что жильцы получили психологические травмы.

– От криков?

– Получается, так. Говорю же, все признались, что им после той ночи снились ужасы.

– А они никого не видели?

– Нет. Сосед по лестничной клетке взялся было звонить в полицию, но крики сразу прекратились. Утром он все равно попросил консьержку открыть квартиру, и они нашли тело. Бедняга сидел в кресле с жутким видом, лицо было перекошено от страха. Мы поэтому и приехали – случай показался странным. Здоровый мужик верещит, как напуганный мальчишка, и вдруг умирает. Но мы ничего не нашли.

– Ни отпечатков, ни свидетелей, ни врагов, ни угроз?

– Ничегошеньки. А почему вы заинтересовались этим делом? Может, и меня чем-то порадуете?

– У меня такой же труп.

– Слушайте, если жандармский отдел теперь занимается сердечными приступами, я с удовольствием передам вам досье. Наслаждайтесь!

– Очень любезно с вашей стороны.

– Погодите, а это не ваши парни накрыли целое поселение убийц года два назад?

– Полтора. Это было полтора года назад. Да, наши.

– Передайте им мои поздравления. Мы это бурно обсуждали тогда. Волшебная история!

– Не думаю, что слово «волшебная» тут подходит, но передам, – без тени улыбки сказала Людивина, у которой вдруг быстрее забилось сердце.

– Хорошо. А я передам нашего инфарктника. Развлекайтесь и держите нас в курсе, если мы что-то упустили.

Не успела Людивина отключиться, как Сеньон спросил:

– Ну что?

– Все три дела связаны, я уверена. От страха не умирают, в норме такое невозможно, но три похожие смерти за два месяца? Очень подозрительно.

– Что? Невозможно – значит, невозможно, Лулу. Зачем выдумывать связь, которой нет?

– Три жертвы с лицами, перекошенными от страха – нет, пардон, от ужаса, – все трое сидели дома с запертой дверью, к одному из них привел ГФЛ, заявив, что его до смерти перепугал дьявол. И знаешь еще что? Соседям мужчины, умершего в Париже, после этого снились немыслимые кошмары. Всем жильцам дома! Тебе не кажется это странным?

– Предлагаешь объявить в розыск парня с рогами и раздвоенными копытами? – усмехнулся здоровяк.

– Я не шучу, Сеньон!

– О’кей, тогда объясни поподробнее.

– Пока не могу, но связь точно есть.

– Говоришь, одна из жертв кричала?

– Да, орала от ужаса.

– Представь: ты просыпаешься среди ночи от панических воплей соседа. Конечно, тебе потом будут сниться кошмары!

Людивина скептически поморщилась. Не всем же соседям будут сниться. И не до такой степени они перепугаются, чтобы утром опер из криминальной бригады решил, что у них психологическая травма.

Айфон еще не остыл, а Людивина уже принялась звонить Магали.

– Маг, я насчет дела Жозе Солиса. Можешь попросить Леманна провести вскрытие?

– А тебе очень надо? Не хочу опять выслушивать его дурацкие шуточки.

– Тогда отправь к нему Бена. Леманн – классный. Пусть внимательно исследует сердце и скажет, от чего умер Солис. А если это был инфаркт, пусть объяснит причину.

– Лулу, я, конечно, не судмедэксперт, но думаю, никто не объяснит, почему у людей вдруг отказывает сердце. Леманн просто напишет это на своем дурацком жаргоне, вот и все.

– Ну все-таки попроси его быть повнимательнее и скажи, что это очень важно. Если найдет хоть малейшую странность, даже какую-нибудь фигню, пусть внесет это в отчет и объяснит нам. Отчет нужен предельно подробный. Пусть исследует каждый квадратный сантиметр внутри и снаружи.

– Ладно, займусь, но десять раз повторю ему, что это исключительно твоя инициатива. Он тебя сожрет с потрохами.

– Не надейся. Леманн любит, когда ему дают повозиться с трупом. Он меня расцелует.

Когда Людивина с Сеньоном добрались до жандармских казарм, уже наступил вечер, большинство кабинетов опустели, остались только сотрудники, работавшие над срочными делами. По дороге к лестнице Людивина завернула во владения бригады по борьбе с наркотиками. Ив как раз заканчивал телефонный разговор.

– Есть что-нибудь новое по банде, устроившей гоу-фаст? – спросила она, когда жандарм положил трубку.

– Нет. Они все сейчас в изоляторе Санте, ими занимается судебный следователь. А мы с лилльским отделом расследований разбираемся, как они меняют товар на деньги. Жозеф указал тайник, это мусорный бак, и ребята из отдела расследований все обшарили в поисках свидетелей, но никого не нашли. Сейчас они просматривают записи камер. Есть надежда, что камера банкомата через дорогу сняла участников сделки в тот вечер.

– Только пусть сами ничего не делают, сначала нас спросят, ладно? Свежеватель – наша добыча.

– Не бойся, мы с ними лучшие друзья. Если они что-то узнают, ты будешь в курсе через час.

– Супер! Спасибо, Ив.

В своем кабинете Людивина с восхищением оценила масштабы работы, проделанной Гильемом: он внес всю доступную информацию в Analyst Notebook, проверил на совпадения с прошлыми делами и не нашел таковых; он заполнил для досье все документы по выездам и осмотрам мест происшествия и даже успел покопаться в прошлом Кевина Бланше – связался с несколькими психиатрическими больницами, где тот лечился, а заодно проел плешь прокурору Муруа, добывая ордера для ускорения процесса. Однако насчет врачебной тайны прокурор был настроен пессимистично. Пока дело официально не принято к производству, врачи ничего толком не расскажут о своих пациентах. Так что Гильем довольствовался датами госпитализаций и выписок Бланше, а также списками медперсонала, за неимением доступа к данным о посетителях и медикаментах. Кроме того, он попробовал раздобыть имена заключенных, с которыми Бланше мог пересекаться в тюрьме до того, как его отправили в дурдом, но все это потребовало уйму времени, а в пятницу вечером всегда сложнее поймать нужного собеседника и получить информацию, пока внезапно не грянул уик-энд.

Около семи вечера Сеньону позвонили. Он выслушал короткое сообщение, вскочил и принялся натягивать толстовку, сделав Гильему знак тоже одеваться.

– Лулу, у нас срочный выезд.

– Что случилось?

– Идем, по дороге расскажу.

Лицо его оставалось невозмутимым. Людивина не могла догадаться, о чем речь – случилось что-то серьезное или просто в их расследовании наметился новый поворот, – но на всякий случай выхватила из ящика свой «зиг-зауэр» и сунула его в кобуру, прежде чем надеть куртку.

Сеньон и Гильем уже были в коридоре и стремительно шагали к лестнице.

20

Диана сияла от счастья: сегодня к ней в друзья добавились еще двое.

Она в очередной раз открыла свой аккаунт в «Твиттере», чтобы в этом убедиться. У нее девять подписчиков. Уже не семь, а девять. И проверка показала, что они даже не из числа ее знакомых. Новые фолловеры, совершенно чужие люди, решили, что ее твиты заслуживают подписки. Это круто! Может, твитнуть им пару теплых слов или, наоборот, разыграть равнодушие, показывая, что она выше таких мелочей? Надо будет вечером посоветоваться с Прис.

Наконец-то выходные, никогда еще неделя не казалась такой долгой. Тянулась и тянулась. Но теперь все, каникулы! От уроков ее уже тошнило. В свои шестнадцать Диана мечтала только об одном: пойти работать. Зарабатывать бабки и вместе с Присциллой зажить так, как хочется. Скоро! Скоро все случится!

Она скинула Прис эсэмэску – мол, уже иду – и вдруг заметила, что у нее настоящая катастрофа с ногтями. Лак безупречной белизны, обычно ровненько-преровненько лежавший по краям, облупился, причем сразу на нескольких пальцах. Диана такое терпеть не могла. Это неизящно и неприлично. Маникюр у гламурной девушки либо должен быть идеален, либо его вообще быть не должно, а все, что посередине, – это отстой, «деревня», как считали они с Прис. А быть отстоем среди деревенщин как-то позорно, даже скандальненько. С этим, кстати, надо тоже что-то делать. Выбираться из крысиной дыры и переезжать в Лилль. Хотя после успеха Дани Буна[27] все говорят, что французский север – сплошное добродушие и жизнерадостность, но их с Прис родное село никогда не будет гламурным. Захолустье и полный депресняк.

Ногти просто отстойные, надо их вечером разманикюрить, сказала себе Диана, использовав словечко, которое они с подругой придумали. А потом нормально наманикюрить. Только бы у Прис было все, что нужно. Кстати! Еще я у нее одолжу корректор!

Уик-энд начинался зачетно. Сегодня переночует у подруги, а завтра Дженни, сестра Прис, отвезет их в Лилль на шопинг. Хотя в гороскопах опять написали какую-то хрень. Диана, как обычно, за завтраком прочитала свой прогноз на любимом сайте – ей советовали быть внимательной и обещали, что, даже если все пойдет не так, как подобает, она станет свидетельницей важных событий, из-за которых в ее жизни произойдут перемены. И каким же таким событиям она станет свидетельницей? Как Тимоти опять вышвыривают из подворотни с его баллончиком краски для граффити? Или как эта отсоска Камелия виснет на Юго? Да уж, важнее не придумать! И потом, что за выражение такое – «не так, как подобает»? Кто сейчас так говорит? Надо найти другой сайт, а то на этом пошли гороскопы для старперов. Не забыть спросить у Прис, может, она знает что-то поприкольнее.

Диана свернула с главной улицы деревни и метров через двести вышла на тропинку, чтобы срезать путь. Она обожала весну, а еще больше лето. Во время ужина еще светло, можно носить декольте и любые юбки, не боясь замерзнуть, а когда солнце начинает припекать, парни больше клеятся. Наверно, выражение «горячая кровь» связано с солнцем, подумала Диана. Вечно это солнце, блин, все вокруг него вертится. В этот уик-энд они наденут купальники и будут загорать в саду у Прис. Красивая бронзовая кожа придает любому образу гламурность и блеск.

Диана прошла мимо стадиона, на котором местные парни разного возраста играли в футбол. Она присмотрелась, нет ли симпатичных, но увидела одну деревенщину. Чего только стоили эти пестрые футболки, на которых рисунок и цвет вообще не сочетались, а эти грязные шорты… Короче, ни разу не гламурно.

Диана зашагала дальше и вскоре вышла на улицу Мулен. До Прис еще минут десять. Она снова придирчиво изучила ногти. Срочно разманикюрить этот кошмар, нельзя завтра ехать в Лилль в таком виде.

Тут Диана подняла голову – и вовремя, потому что едва не врезалась в мужчину, который преградил путь.

– Извиняюсь, – сказал он. – Я тут заблудился чуток. Можете показать дорогу в Солем?

У обочины, почти в канаве, был припаркован раздолбанный белый фургон какой-то старой модели с очень высокой крышей. Передняя и задняя дверцы нараспашку, мотор выключен. Мужчина был высокий и мускулистый, светлый шатен, почти блондин. Небритый. Глаза скрывал козырек кепки, натянутой до бровей. Но Диана сразу отметила, что от него несет потом. Отличное обоняние было ее фишкой. Вообще стремно как-то, откуда-то взялся этот тип, деревня деревней, вонючий и уродский. У Дианы возникло искушение вместо Солема отправить его к раздевалкам стадиона, чтобы принял душ, но она сразу передумала. На такие провокации она решалась только при друзьях, с которыми не страшно и можно поржать. Диана давно заметила, что храбрость, если она вообще есть на свете, просыпается только в компании.

– Ага, в Солем… Это просто. В конце улицы, на первом перекрестке, поверните направо, а когда выедете на шоссе…

Диана отвернулась, показывая направление, и этого было достаточно, чтобы она отвлеклась. Стремительным, грубым, уверенным движением мужчина зажал ей ладонью рот, а другой рукой обхватил за талию, шагнув к ней за спину. Все произошло так быстро, жестко и неожиданно, что Диана успела лишь приглушенно вскрикнуть, скорее от страха, чувствуя, как ее ноги отрываются от земли. А когда она осознала, что происходит, сердце бешено заколотилось, в ушах загудело, желудок скрутило спазмом. Она начала отбиваться, но мужчина держал крепко и уже тащил ее к фургону.

Нет-нет-нет! Только не это! Нет!

Нормально соображать девушка уже не могла. Ее охватили паника и смятение. Похититель был в десятки раз сильнее, он знал, что делает, действовал ловко и решительно, а она превратилась в жалкий комок, ослепленный ужасом. Все же Диана пыталась сопротивляться – она извивалась и дергалась, но его это не остановило. Он так крепко зажал ей рот огромной ладонью, что хрустнула челюсть, стало жутко больно, но из горла вырывалось лишь придушенное мычание, которое никто бы и не услышал на расстоянии десятка метров. Запах пота стал сильнее и отвратнее, добавилась чесночная вонь – он дышал ей в щеку, обжигая кожу.

Хуже всего было то, что он молчал. Ничего не объяснил, не пытался даже убедить, что все будет хорошо и он не причинит ей вреда, если она все сделает как надо. Не потрудился ее успокоить, да ему и не надо было, ведь победа в этой битве уже принадлежала ему. Он просто схватил ее и потащил к фургону, как паук тащит добычу к центру паутины, чтобы с леденящим спокойствием сделать свое ужасающее дело.

На них упала тень от задней дверцы фургона, и Диана поняла: нельзя оказаться внутри ни в коем случае. Надо сражаться изо всех сил. Как львица. Ни за что на свете она не должна попасть в фургон. Потому что фургон – это смерть.

Но сил для борьбы не оказалось. Ее охватила паника, сердце суматошно колотилось, воля словно онемела, а мышцы превратились в комки ваты.

Паук запыхтел, карабкаясь в свое логово, и потянул за собой жертву. В приступе просветления Диана ухватилась за край дверцы с таким отчаянием, будто от этого зависела ее жизнь.

Мужчина раздраженно замычал, но так и не произнес ни слова. Дернул сильнее, но Диана держалась крепко. И тогда на ее пальцы обрушились два страшных удара каблуком. Строительные ботинки были тяжеленные. Руки Дианы пронзил электрический разряд, но она странным образом не почувствовала боли, только смутный сигнал организма, что боль должна быть. Страх притупил страдания. Каблук врезался в ее кисти снова и снова, пока Диана не увидела перед собой кровавое месиво, в котором застряли обломки искореженных фаланг и ногтей, будто клавиши взорвавшегося рояля.

Когда мужчина отшвырнул ее в глубину кузова, в кромешную темноту, последняя мысль Дианы была о том, что теперь она и правда «разманикюрена».

А потом двери ее сознания захлопнулись с долгим безмолвным криком.

21

Мясо извергало алый сок, нож поднимался и опускался с глухим хрустом под жадными взглядами собравшихся. Аромат уже распространился по всей комнате.

– Сразу извинюсь, ничего оригинального и не высокая кухня, – предупредила Летиция. – Но скажу без лишней скромности: мои спагетти с фрикадельками восхитительны! Людивина, давай тарелку.

Пузырьки «Москато д’Асти» щекотали нёбо и лопались на языке, оставляя бархатистый привкус персика и муската. Постепенно, глоток за глотком, алкоголь снимал напряжение, непрошеная злость превратилась в чувство вины, а затем в тихую эйфорию. Сеньон обманом затащил ее в гости, чтобы избежать глупых отговорок и надуманных предлогов. И сейчас, когда Людивина сидела вместе со всеми за столом, ей было хорошо. Гораздо лучше, чем валяться на диване перед телевизором или в кровати с книжкой.

– Если бы я знала, куда иду, не явилась бы с пустыми руками, – виновато сказала она.

– Расслабься. Насколько я понимаю, Сеньон наизнанку вывернулся, чтобы заманить тебя, так что теперь, когда ты здесь, для нас это уже подарок.

– Я отказывалась не из-за вас, ты же знаешь…

Летиция, высокая красивая блондинка, кивнула на мужа:

– Но этот здоровенный балбес прав, нельзя все время сидеть в одиночестве. А мы всегда рядом.

– Эй, балбес уже заждался вкусняшек от родной жены! – возмутился Сеньон.

Летиция одарила его лукавым взглядом и улыбкой, дав понять, что намек понят во всех его значениях.

Посыпая еду пармезаном, здоровяк указал на Гильема:

– Вот он никогда не упирается. Как только его жена уезжает, сразу бежит к нам.

– Невеста, – поправил тот. – У нас свадьба в сентябре.

– Ой, точно! – воскликнула Летиция. – Кстати, можете потренироваться одевать близнецов.

– Напомни, чем занимается твоя невеста, – попросила Людивина.

– Работает в продюсерской компании, которая снимает корпоративные фильмы, – отозвался Гильем. – Поэтому ее часто не бывает дома, ездит на съемки.

– Да уж, к нам она редко заглядывает, – пожаловалась Летиция. – Очень жаль, Гильем, твоя Мод – забавная девчонка. А как у тебя на личном фронте, Людивина?

Сеньон пихнул жену локтем, стараясь, чтобы этого никто не заметил, но Летиция возмущенно повернулась к нему:

– А что такого? Могу я узнать, есть у нее парень или нет? Правда, Лулу? Успокой меня, скажи, что иногда у тебя бывает секс!

– Лети!

Людивина улыбнулась, пряча неловкость:

– Не беспокойся, жизнь идет своим чередом.

– Есть прекрасный принц на горизонте?

– Честно говоря, нет желания высматривать его в бинокль. Мне и так хорошо, свои привычки, свой уклад…

– До встречи с Сеньоном я думала так же, как ты, и не собиралась обременять себя ни мужем, ни детьми. А теперь посмотри, что он со мной сделал!

– Я сделал тебя счастливой! – гордо сообщил Сеньон.

Гильем указал на него вилкой:

– Трудно представить тебя заботливым папочкой, когда ты, громила этакий, давишь бандитов авторитетом на задержаниях!

Летиция засмеялась:

– Ты бы видел его с Натаном и Лео! Какой уж там авторитет! Сплошное умиление.

Сеньон вскинул руки – мол, сдаюсь.

– Ну да, нет смысла отрицать. Черные громилы тоже имеют право на эмоции.

– Дурачок, – фыркнула Летиция.

– Когда-то я был бычарой, независимым и непробиваемым. А потом в один прекрасный день стал папочкой.

– Это все объясняет, – покивал Гильем.

– А вы когда за малышом? – спросила его Летиция.

– Не знаю, после свадьбы обдумаем эту тему. Надо еще квартиру найти, чтобы на одну комнату больше…

– А почему не подашь заявку на служебное жилье?

– Мод не хочет. Боится, что мы там будем как в казарме.

Летиция снова переключилась на Людивину:

– А ты, Лулу, подумываешь о детях?

Та вытаращила глаза:

– Нет, ты что!

– Она еще не все учебники по криминалистике прочитала, – хмыкнул Сеньон.

Воспользовавшись случаем, Гильем с набитым ртом поинтересовался:

– А правда, что твоим наставником был сам Ришар Микелис?

Людивина кивнула:

– Я несколько месяцев ездила к нему в горы.

– Черт, это круто! – восхитился Гильем. – Он один из величайших криминологов.

– Теперь тебя не удивляет, что она зациклена на работе? – спросил Сеньон. – С Микелисом вполсилы работать нельзя, надо выложиться на триста процентов. В итоге ты живешь своим расследованием, спишь со своим расследованием, ешь его и им же запиваешь. Полное погружение без страховки, пока не влезешь в голову к убийце.

– Именно так он и добивался своих блистательных результатов, – напомнила Людивина.

– И уволился, потому что боялся не всплыть после очередного погружения, верно?

– Я думаю, что полное погружение в извращенное сознание несовместимо с семейной жизнью. По крайней мере, с семейным благополучием.

Гильем, увлеченный и заинтригованный темой, кивнул. Помедлив, он все же рискнул спросить о том, что не давало ему покоя:

– Когда вы вместе расследовали те преступления в Европе и в Канаде, вы ведь сталкивались со многими убийцами. В них есть что-то… особенное? Ну, то есть это же серийные убийцы, моральные уроды. Что чувствуешь рядом с чудовищем? От них ведь что-то исходит?

Сеньон с Людивиной переглянулись, и за столом воцарилось неловкое молчание.

– Нет, – наконец сказала Людивина. – Ничего не исходит. С виду обычные люди, такие, как все. Некоторые – простые парни, грубые, необразованные, с низким уровнем интеллекта. Вернее, таких подавляющее большинство. Но встречаются настоящие извращенные манипуляторы, достаточно умные и хитрые для того, чтобы притвориться заурядными, смешаться с толпой. Общаешься с таким, смотришь на него и не видишь ничего особенного.

– Значит, все эти разговоры о том, что серийные убийцы – воплощение зла, всего лишь байки?

Людивина глубоко вдохнула.

– Проблема в том, что никто не может объяснить, почему человек становится серийным убийцей.

– Насилие в раннем детстве, серьезная эмоциональная депривация, частые психологические травмы. Разве нет?

– К счастью, нет, иначе все дети, пережившие такое, становились бы преступниками, но это не так, даже наоборот. К тому же у многих убийц детство было нормальное. И почему они тогда начали убивать?

Сеньон, наслушавшийся подобных разговоров, доел то, что было у него в тарелке, подлил всем вина и скрестил руки на груди.

– А генетического объяснения, конечно, тоже нет? – не унимался Гильем.

– В общем, нет. Гена убийцы или гена насилия не существует. Разве что можно предположить, что человек как биологический вид запрограммирован на склонность к насилию, которое необходимо для выживания. Что и поставило его на высшую ступень пищевой цепи. А серийные убийцы – квинтэссенция этого качества, воплощение сверхнасилия и сверхдоминирования.

– Ты так говоришь, словно они – будущее нашего вида!

– А почему нет? – очень серьезно спросила Людивина.

– Да ладно, они же преступники!

– По сути, они те, кем от природы являемся и мы сами, только они ближе к совершенству. Это боевые машины, лидеры эволюции, превосходящие нас по закону природы. То есть по закону о том, что выживает сильнейший. Они лучше вооружены для того, чтобы идти выше по пищевой цепочке, лучше умеют защищаться, убивать и подчинять других своей воле, потому что одержимы желанием доминировать. По меркам эволюции они лучше нас, более приспособлены к выживанию. Как минимум к размножению того вида животных, к которому мы принадлежим.

– Нет уж, позволь, мы уже не животные.

– Да? А кто?

– Сама знаешь. Мы создатели науки, электричества, философии, капитализма, порнухи, отравляющих веществ, оружия массового уничтожения, короче – цивилизации!

– Это лишь артефакты развития нашего животного вида. Шимпанзе тоже хватается за палку, если нужно достать пищу. Дай ему несколько десятков тысяч лет, и он точно так же, как мы, обзаведется вилкой, ножом и салфеточкой вокруг шеи. Эволюция как она есть: набор случайностей, выживание сильнейших и тех, кто лучше приспосабливается. И если мы до сих пор существуем, то лишь потому, что все эти миллионы лет были самыми страшными хищниками. Но сейчас среди самых страшных хищников подрастает хищник пострашнее.

Все внимательно слушали. Гильем отпил вина и подытожил:

– Звучит хреново.

– А знаешь, что еще хреновее? Что число серийных убийц увеличивается. Их реально все больше и больше. Насилие порождает насилие, это факт. Говорят, для распространения и поддержания жизни природа всегда выбирает самый прямой и эффективный путь. Если так, серийные убийцы – будущее нашего вида.

– Вот и делай детей в таких условиях, – проворчал приунывший Гильем.

Посерьезневший Сеньон обратился к Людивине:

– Твоя теория приводит к выводу, что поведение убийц объясняется биологической причиной, генетической предрасположенностью, которая передается из поколения в поколение и становится сильнее. Ты правда так думаешь?

– А что, если зло действительно существует? По-моему, неплохое объяснение. Что-то вроде вируса, который распространяется через насилие.

– Зло? – повторил Гильем. – В смысле дьявол, демоны и все такое?

Людивина пожала плечами:

– Зло в любой форме. Негативная энергия, энтропия, дурное влияние, которое побуждает человека покорять и разрушать. Элементарная агрессия. Потребность убивать и доминировать.

– Эту теорию придумал Микелис? – спросил Сеньон.

– Нет. У него другое объяснение серийным убийствам.

– Какое? – полюбопытствовал Гильем.

– В общих чертах такое. Наши прапрапрадеды жили в сельской местности, потом началась индустриализация, и они стали массово перебираться в города, ломая свой вековой уклад жизни. Затем появились машины, отобрали работу у наших предков, и снова пришлось приспосабливаться. Крестьяне превращались в учителей, торговцев, сапожников, представителей свободных ремесел. А сейчас мы дружно переходим к профессиям, часто связанным с виртуальной реальностью. Глобальная экономика, интернет, мировая финансовая система, массовая коммуникация… Короче, всего за сотню лет мир кардинально изменился, и люди стали жертвами этой революции, а не ее вождями. Микелис считает, что такая жесткая встряска для общества на уровне нравов, традиций, ценностей, основ мировоззрения не могла не вызвать трещины в фундаменте. Она нанесла глубокие раны, особенно психологические, в масштабе коллективного сознания. Впервые в истории наш образ жизни преобразился так быстро и за столь короткое время, что наша моральная устойчивость дала сбой. Коллективная психика надломилась.

– Если я правильно понимаю, – сказала Летиция, – для Ришара серийные убийцы – это разрывы в чреве общества, появившиеся в процессе рождения массовой индустриализации?

Людивина улыбнулась:

– Очень удачный образ. И они множатся так же быстро, как растет сама система. Серийные убийцы – всего лишь отражение излишеств нашего общества, они воплощают дисбаланс безумного прогресса.

Сеньон подался вперед:

– У Микелиса вроде было какое-то выражение для этого?

– «Союз хищников». Он считает, что хищник есть в каждом из нас. Человек предрасположен к насилию, и его агрессия растет по мере роста промышленности и глобализации. Насилие распространяется, как вирус, и грозит вспышкой эпидемии. Насилие – будущее человечества.

– Допустим, но это не помогает понять серийного убийцу как личность, – заметил Гильем. – Почему он начинает убивать? Как объяснить, что один человек остается нормальным, а его сосед становится кровавым душегубом?

– Отсюда гипотеза о первичном негативном импульсе, – кивнула Людивина. – Во Вселенной есть темная материя, свет не существует без тени, искра жизни не горит без импульса зла. В этом нет ничего сверхъестественного, наоборот, это гипотеза эволюции, цель которой – вымирание слабых, чтобы обеспечить выживание сильных.

– Какая гадость, – прокомментировала Летиция и начала убирать со стола.

– Значит, это и есть программа «хозяина», о котором твердит ГФЛ?

– У нас нет доказательств, что этот «хозяин» существует, – возразил Сеньон. – Так что не торопитесь строить версии. Может, ГФЛ просто пытается заставить нас поверить в «хозяина», чтобы уйти от ответственности.

– Он существует, Сеньон, – сказала Людивина. – Можешь не сомневаться. «Хозяин» – связующее звено между ГФЛ и свежевателем. А может, его роль гораздо серьезнее.

– Какой-то суперизвращенец? – нахмурился Гильем.

– Нет, суперизвращенцы – это ГФЛ и свежеватель. Уровень «хозяина» намного выше… Если этот влиятельный человек существует, он стоит в эпицентре разгула насилия. Он и есть тот самый импульс разрушения, изуверства и смерти.

– Дьявол, – тихо подсказал Гильем.

Сеньон опрокинул бокал, и пятно поплыло по скатерти в сторону Гильема.

– Блин! – буркнул здоровяк, бросаясь на кухню за тряпкой.

Гильем указал на пятно:

– Похоже на череп. Видишь?

Людивина хотела ответить, что у него разыгралось воображение из-за того, что она тут наболтала, но обнаружила, что коллега прав. По спине проскользнул холодок. Как в школьные времена, когда они с подружками рассказывали в темноте страшные истории, Людивина почувствовала смятение. Пятно напротив Гильема больше не растекалось. И это действительно был череп с пустыми орбитами и зубами, оскаленными в лицо жандарму.

Случай порой попадает в точку.

Или дьявол.

22

Японский писатель Харуки Мураками однажды сказал, что суть бега в том, чтобы исчерпать себя и достичь своего индивидуального предела. Для него это идеальная метафора не только жизни, но и писательского труда.

Сейчас, на пределе сил, на грани полного опустошения, Людивина, вспоминая эти слова Мураками, испытывала парадоксальное чувство, что она достигла пика своего короткого существования и ступила на порог смерти. Правда, восьмисотстраничный шедевр не написала, всего лишь отмахала пятнадцать километров на беговой дорожке в спортзале, врубив скорость гораздо больше обычного. Все получилось. Она достигла индивидуального предела. Пот покрывал тело саваном из остатков сил.

Спасибо, Мураками. Я себя исчерпала.

Она уже выходила из душа, закутавшись в клубное полотенце, когда зазвонил мобильный телефон. Номер высветился незнакомый.

– Это Ив. В Лилле началась движуха. Мы работаем с парнями из местного отдела, чтобы выиграть время. Они просмотрели видеозаписи с камер банка и продуктового магазина, записали номера машин, проезжающих там во время передачи кусков кожи. Есть тачки с гоу-фаста, пригодится для досье, но коллеги заодно проверили машины, засветившиеся там до и после.

– Среди владельцев есть кто-то из наших знакомых?

– Нет, зато есть один тип с любопытной биографией. Привлекался за жестокое обращение с животными, нанесение тяжких телесных повреждений и попытку убийства. И наверняка состоит на учете в психдиспансере. А вот тебе вишенка на торт: знаешь, где он работает?

– В морге?

– Лучше. В мясном отделе супермаркета. Спец по разделке туш.

– О’кей, он нам нужен. Что еще есть?

– Есть его адрес, к нему хотят наведаться. Вчера в их краях пропала девочка-подросток, и неподалеку был замечен белый фургон, такой же как у мясника. Могу тебя заверить, что наши парни не станут дожидаться понедельника.

– Если мясник решил подработать в выходные, дело плохо. Я еду в Лилль. Ты со мной?

– Предупреди прокурора и полковника, а я созову своих людей. Мы будем готовы к двум часам, встречаемся в казармах. Позвоню в лилльский отдел расследований, скажу, чтобы запасались кофе.

Нескончаемые равнины, серые, коричневые, охристые, с разбросанными то тут, то там колокольнями, рощами и фермами, простерлись до горизонта, когда предместья Лилля закончились и дорога пошла на юго-восток. Жандармы доехали до Женека, тихого села, зажатого между автострадой А23 и разноцветными полями, свернули на восток и вскоре остановились у опушки леса. Пять машин выстроились в ряд, одна за другой.

Командовал операцией майор Отэн из лилльского отдела расследований – низенький седой жандарм с живыми серыми глазами и довольно высоким голосом, которому хрипотца придавала мужественности, подобающей чину. Его помощником был представитель бригады по борьбе с наркотиками Жан-Луи Эрто, всклокоченный человек с вытянутым черепом, набухшими веками, мясистым ртом и заячьей губой, при этом доброта его была обратно пропорциональна физической непривлекательности. Эрто лично посвятил Людивину в детали операции, убедился, что у нее с коллегами есть вся необходимая экипировка, и в свою очередь засыпал ее вопросами о расследовании, чтобы лучше во всем разобраться и помочь. От Парижа до Лилля Людивина, Сеньон и Гильем доехали в компании Ива и троих его людей.

Всего из пяти машин вышли человек пятнадцать жандармов в штатском, большинство надели бронежилеты поверх простых футболок.

– Подозреваемого зовут Михал Баленски, – сообщил Эрто. – Живет на ферме с той стороны леса. Судя по всему, один.

– Сколько ему лет? – спросила Людивина.

– Тридцать. Работает в супермаркете в Орши, недалеко отсюда. У него несколько судимостей, в том числе за издевательство над животными, и психиатрический диагноз – шизофрения.

– Он прошел курс лечения?

– Да, и не раз. Последний курс, как нам сказали, был очень успешным.

Людивина неодобрительно вскинула бровь. Если Баленски – тот самый свежеватель, у его психиатров возникнут большие проблемы…

– С его стороны можно ожидать вооруженного сопротивления, – заметил Ив.

– Поэтому мы все здесь, – отозвался Эрто.

– А фургон – единственная связь с исчезновением девушки? – спросила его Людивина.

– Да. Свидетель подробно описал машину, но модель довольно популярная, это может быть простым совпадением. Пока выводы делать рано.

К Людивине подошел майор Отэн.

– Я связался с вашим полковником Жианом, мы решили все вопросы. Прокуратура дала ордер на арест, так что у нас зеленый свет. Сейчас мы занимаем позиции, а действовать будем только вечером, чтобы подозреваемый нас не заметил.

Людивина не сумела скрыть удивления:

– А если это он похитил девушку? Вдруг она еще жива?

– У нас нет доказательств, что это он, только свидетельство о похожем фургоне. На первом месте безопасность моих людей. При свете дня он за километр нас увидит и успеет найти местечко, чтобы перестрелять нас, как кроликов. Я рисковать не намерен. Так что занимаем позиции и наблюдаем. Разумеется, если кто-то увидит хоть намек на присутствие девушки, план меняется. Если нет, ждем, пока не стемнеет.

Спорить Людивина не имела права, так что пришлось вздохнуть и подчиниться.

Они обошли лес по южной опушке и пристроились на откосе, откуда ферма хорошо просматривалась в бинокль.

Людивина начала медленно изучать территорию. Приземистый длинный дом и двор, заваленный хламом, разрушенный амбар… Маленький сарай, крытый листовым железом, ветхий вагончик на каменных блоках вместо колес, стойло, открытое всем ветрам, а вокруг всего этого – кособокие деревца и голые поля, словно сама природа заразилась царящим здесь злом.

– Вон его машина, – указал Эрто. – Белый фургон «пежо», тот же, что на видео с камеры наблюдения.

Вокруг жандармов хором раскаркались вороны – эти циничные зрители нетерпеливо ждали начала спектакля.

– Ну как тебе? – спросил Гильем у Людивины, пыхнув электронной сигаретой.

– Идеальное местечко для твоей брачной ночи.

– Он выходит! – сообщил кто-то из людей Эрто.

– Нам нужны доказательства, что девушка у него! – не сдержалась Людивина, хотя это и без нее все понимали.

Она привстала на коленях и снова поднесла к глазам бинокль. Михал Баленски шагал по двору с ведром в руке. Даже отсюда было видно, что это человек огромной физической силы, с мощными плечами, бычьей шеей, широкой грудью. Длинные светло-русые волосы по краям лысины, бакенбарды до подбородка. Одет в серо-белую или же грязно-белую футболку, спецовку, джинсовый комбинезон и тяжелые ботинки. Людивина проследила, как он дошел до пруда, набрал ведро воды и вернулся в дом. Настоящий карикатурный образ. Прямо здоровенный грязный мужик из фильма «Техасская резня бензопилой». Стереотипный портрет серийного убийцы. Отнюдь не утонченный гений вроде Ганнибала Лектера. Людивина прекрасно знала, что на одного изощренного убийцу с высочайшим уровнем интеллекта приходится десяток примитивных недоумков с ай-кью ниже плинтуса. К нашему счастью, подумала она.

Легкий ветерок освежил Людивину, которая еще раз окинула взглядом ферму. Место было запущенное и угрюмое, там валялись обломки сельхозинструментов, старые ржавые трактора, сломанный плуг, перевернутая сеялка. Да и сам дом держался только благодаря толстому слою грязи, плющу и зарослям ежевики, настолько он был старый. Трава выше колена, слякоть, мутная вода… Людивина подумала о кусках человеческой кожи, изъятых у наркоторговцев. «Товар» производится здесь? Какими были последние часы жертв? Она представила, как ее саму, потрясенную внезапным похищением, выталкивают из фургона посреди ночи, оглушенную кулаками, полумертвую от страха перед могучим монстром.

Но ты-то не беззащитна перед такими тварями, как он, верно? Ради этого ты столько времени занимаешься боевыми искусствами, ради этого стреляешь в тире до мозолей на пальцах, так ведь? Чтобы тоже стать машиной для убийства. Не облажаться. Не поддаться снова тому страху, который одолел тебя в загородном домике Сирила Капюсена и в Валь-Сегонде…

Сирил Капюсен умер от ее пули, а в Валь-Сегонде она выжила.

Ты ведь отлично понимаешь, что часы тренировок – это защитный панцирь. Это твой боевой щит, с ним тебе кажется, что ты сильная и ничего не боишься, но, по сути, он доказывает, что ты перепугана до смерти. Однако боишься ты вовсе не этих хищников.

– Лейтенант Ванкер, – позвал майор Отэн, отвлекая Людивину от размышлений. – Я собираюсь изложить свой план задержания.

Она встала и поправила бронежилет. Остальные жандармы уже столпились вокруг майора.

– Группа Жана-Луи идет через главный вход. Ив, вы со своими людьми обходите дом сзади. Лейтенант Ванкер и двое ее коллег на всякий случай держат под контролем сарай, вагончик и стойло. Как только подозреваемый будет нейтрализован, начинайте обыскивать территорию. Берегитесь собак – учитывая, кто тут хозяин, могут быть неприятные сюрпризы. Я буду следить отсюда за ходом операции. Когда арестуете его, встречаемся у машин. Пока продолжаем наблюдение, а как только стемнеет, начинаем операцию. Вы подходите к дому, разумеется, пешком, с погашенными фонарями, так чтобы вас нельзя было заметить. Все ясно? Вопросы? Нет? Отлично. Жан-Луи, дайте мне рацию, держим связь.

– А если он попробует уехать в фургоне? – спросил Эрто.

– Поставим заслон на дороге, не хочу, чтобы он ушел у нас из-под носа.

Ждать пришлось очень долго. Они сидели на опушке леса, болтали, слушали радио, что-то жевали, пили энергетики, а парижские жандармы по очереди лежали на откосе с биноклями в руках, изучали территорию фермы метр за метром, пока не выучили наизусть всю обстановку. Михал Баленски еще раз вышел из дома, скрылся в вагончике на каменных блоках и пробыл там довольно долго, после чего вернулся к себе. Когда он заходил в вагончик, многие, в том числе Эрто, предложили начать операцию немедленно, предположив, что этот тип и есть похититель, а девушка еще жива и ее держат внутри. Но майор отказал. Он считал Баленски торговцем человеческой кожей, улики указывали именно на это, а не на похищение. Прежде всего он хотел обеспечить безопасность своих людей, дать им время освоиться на местности, определить возможные препятствия и понаблюдать за подозреваемым. Людивина заметила, что, когда майор излагал свой план, у него подергивалось лицо, так что это решение далось ему нелегко.

Как только стали сгущаться сумерки, жандармы взяли помповые ружья, проверили магазины, застегнули бронежилеты и убедились, что шнурки крепко затянуты. Перед началом штурма все разбились на группы и переключились на один радиоканал. По полю растянулись три колонны, словно щупальца невидимого осьминога, и развернулись, не снижая скорости, чтобы окружить ферму в темноте.

Людивина, Сеньон и Гильем бежали в высокой траве, стараясь дышать ровно, чтобы не закололо в боку и не рассеялась концентрация. Все трое не спускали глаз с темного силуэта фермы, готовые в любую секунду броситься на землю или вступить в бой. Группа Жана-Луи Эрто остановилась сбоку от дома и ждала, пока Ив со своими людьми займет позицию. Людивина подняла кулак, сигнализируя о том, что они на месте и прикрывают остальные постройки.

– Сеньон, смотри за сараем, – приказала она. – Гильем, на тебе амбар и стойло. Я беру вагончик. Не двигаемся.

Тяжело дыша, они направили оружие стволом в землю, готовые вскинуть его при первой же необходимости.

Один из людей Эрто подобрался к освещенному окну и заглянул внутрь, затем энергично кивнул товарищам на входную дверь. Эрто, приблизившись к крыльцу, дождался подтверждения от разведчика – тот еще раз заглянул в окно и поднял большой палец. Один жандарм открыл дверь, Эрто первым ворвался внутрь, а за ним в логово Михала Баленски бросились четверо подчиненных с криком «Жандармерия!».

Людивина пристально смотрела на темный силуэт вагончика.

В доме раздались выстрелы, приглушенные стенами, белые вспышки за окнами озарили двор. Затем ферму сковала страшная тишина.

Людивина, выхватив из-за пояса рацию, вызвала Эрто и его людей.

Рация ответила треском помех.

В небе вдруг расступились облака, и любопытная луна посмотрела на них своим огромным серебристым глазом, освещая фермерские постройки и окрестные поля.

Тишину по-прежнему ничто не нарушало.

23

Где-то в ночной темноте затявкала лиса. Тявканье перешло в скорбный вой, показавшийся Людивине мучительным стоном.

Она обернулась к Сеньону и Гильему.

– Почему Ив не отвечает? – озабоченно спросил здоровяк.

Людивина еще раз вызвала по рации Эрто, затем Ива, но опять услышала только неприятное потрескивание.

– Черт, – бросила она. – Идем в дом.

Сеньон схватил ее за плечо:

– Дождемся подкрепления. Если парни попали в ловушку, втроем туда соваться нельзя!

– А если девушка там и он держит ее в заложниках?

– Лулу, у нас с тобой для этого нет спецподготовки. – Сеньон пристально смотрел на нее, глаза белели в темноте.

– Почему майор тоже не отвечает? – подал голос Гильем. – Может, проблемы с радиосвязью?

Тут из дома вышли двое жандармов, качая головой. Вид у обоих был спокойный. Никакой паники. Один из них поднял вверх большой палец, глядя на Людивину.

– Ну вот, проблемы со связью! – с облегчением констатировал Гильем. – Парни его взяли!

– Надо обыскать сарай, – сказал Сеньон.

– Сначала вагончик, – возразила Людивина.

Михал Баленски просидел там до вечера, не выходил несколько часов, и нужно было выяснить, что он там делал. Может, у него там разделочный стол? Или инструменты из личной коллекции? А то и что-нибудь пострашнее…

Людивина встала у двери, Сеньон взялся за ручку и резко дернул ее. Девушка, ступив на подножку, шагнула внутрь и включила фонарик, а «зиг-зауэр», готовый сеять смерть ради ее защиты, нацелила в неизвестность.

В ноздри ударил тот же резкий металлический запах, что бывает в мясницкой лавке, но гораздо более концентрированный, пронзительный и едкий. Зловещий.

Луч фонарика мазнул по грязным стенам, заляпанным темными пятнами, подтеками и брызгами, старыми и свежими. Кривыми спиралями с потолка свисали причудливые сталактиты, и Людивина догадалась, что это липкие ленты, залепленные бесформенными скоплениями мух. Десятки лент повсюду. Тысячи черных трупов. Некоторые мухи все еще слабо жужжали на этих омерзительных гирляндах. Сколько же лет Михал Баленски собирал эту коллекцию, чтобы накопилось столько экспонатов?..

В центре значительную часть пространства занимал тяжелый буковый стол, застеленный куском белого полипропилена. В круг света от фонарика попали сотни порезов на скатерти, кое-где их края были покрыты бурой каймой… Людивина поняла, что это огромная мясницкая разделочная доска. И ею часто пользовались.

Затем свет заиграл бликами еще на одной коллекции. Ножи, топоры, резаки, сверкая начищенными лезвиями, висели на планке вдоль стены…

Людивина затаила дыхание.

Она медленно поворачивалась дальше. Длинная полка над столом была забита бутылками с химикатами, сбоку лежала стопка прозрачных пластиковых пакетов и аппарат для вакуумной упаковки. Для упаковки определенного товара…

На полу громоздились большие ведра с буро-красными следами недавнего содержимого.

На краю светового круга фонарика что-то было. Что-то покачивалось на легком сквозняке. Большое и страшное. У Людивины быстрее забилось сердце. Она медленно переместила конус света вверх и увидела привинченную к потолку рельсу с мясницкими крюками, а затем – натянутый между стенами стальной трос, на котором висела Диана Кодаэр.

Людивина вскинула руку с оружием, чтобы защититься от ужаса, и прикрыла рот сгибом локтя.

Лицо девушки было пустой маской с опущенными веками, тело свисало, как мятая пижама. Плечи сползли на талию, под ними темнели лобковые волосы, грудь болталась двумя сдутыми шариками с розовыми сосками. Руки и ноги сушились в стороне, порезанные на полоски, которые влажно поблескивали. Диана Кодаэр, лишенная содержимого, превратилась в чудовищный пазл, в расчлененную кошмарную куклу. С нее методично срезали весь кожный покров.

Людивина сжала рукоятку пистолета, осторожно убрав палец со спускового крючка, чтобы не выстрелить от ярости.

Этот резкий запах мяса и крови был запахом Дианы Кодаэр, девушки с опущенными веками, которая болезненно улыбалась обвисшими губами.

Людивина, запрокинув голову, смотрела на луну, будто пыталась найти ответы в ее единственном глазу, и жадно глотала свежий ночной воздух. Имя Дианы было лишь очередной строчкой в длинном списке жертв из скоростного поезда и ресторана… Было до этой скорбной, нестерпимой встречи лицом к лицу.

Она же совсем ребенок.

Беззаботная девочка осознала всю тяжесть бытия лишь в тот миг, когда чудовище разбило ей нос и поволокло в берлогу, чтобы сожрать.

Людивина содрогнулась. Впервые за долгое время где-то в груди набух комок и подкатил к горлу. Она ненавидела это чувство, но не могла его подавить. Она ведь явно не робот.

Сеньон, ухватившись за дверцу, выбрался из вагончика. К ферме мчались машины жандармерии, сверкая фарами и мигалками.

– Мясника взяли, – доложил Гильем, коротко переговорив с человеком из группы Эрто. – Радиосвязь и правда временно отключалась.

– Как все прошло? – глухо спросила Людивина, не отрывая взгляда от луны.

– Он был вооружен и открыл огонь, как только парни приблизились. Эрто выстрелил в ответ и попал ему в голову.

Теперь Людивина все-таки повернулась к коллеге:

– Ты хочешь сказать, мясника ранили?

– Михал Баленски мертв. Его пытались реанимировать, но это было бесполезно. В черепе здоровенная дыра, мозги всмятку.

– Мать его… – процедила Людивина и наконец заметила Сеньона. Тот стоял, уперев ладони в колени. – Ты как, нормально? – тихо спросила она.

– Никогда не привыкну, – отозвался тот сквозь зубы. – Думаешь, это пропавшая девушка?

– Боюсь, что да. Кожа… там… вроде бы свежая.

– Проклятье! Он полдня проторчал в автоприцепе, вдруг она была еще жи…

– Нет, – торопливо перебила Людивина. – Нет, Сеньон. У этого парня был бзик на внешности, на «багряных одеждах», как говорил ГФЛ, так что он не мог оставить ее в живых надолго. Если хочешь знать мое мнение, мясник убил ее сразу, как привез сюда.

– Почему ты так думаешь? – вмешался Гильем.

Людивина принялась строить логическую цепочку, отодвинув эмоции, и ей стало лучше. Она собралась с мыслями и с силами.

– Перед тем как выйти, я заметила фотоколлаж на стене, который он себе соорудил. Ты видел, Сеньон?

– Увы, да.

Рядом с дверью по всей стене были развешены три десятка фотографий мужчин и женщин, вырезанные из журналов. Поверх них Михал Баленски аккуратно наклеил фотографии мяса из каталогов, отчего люди казались освежеванными.

– Это напрямую связано с тем, что он делал с кожей, – сказала Людивина.

– Не понимаю, – помотал головой Гильем. – На чем у него пунктик, у этого психопата?

– Если я правильно понимаю его логику, он считал, что человек – это всего лишь мешок с мясом. Не знаю, почему и как появилась эта идея, но он на ней свихнулся. Люди – мясо, и Баленски хотел видеть нас такими, какие мы есть. Именно поэтому он и снимал кожу со своих жертв. Тела девушки в вагончике нет.

– Нет, – подтвердил Сеньон. – Там только ее… кожа.

– Он уже избавился от тела, – кивнула Людивина, обретая все больше уверенности в своих умозаключениях. – Сразу вынес его, чтобы не было запаха разложения и прочего. Он сделал это прошлой ночью или сегодня утром.

– Нужно прочесать всю территорию вокруг фермы, – поддержал ее Гильем. – Где-то должна быть разрыхленная земля.

Но Людивина покачала головой. У нее была другая версия. Убийцы редко что-то делают случайно, по крайней мере, когда речь идет об их фантазиях, об их способах действовать. Должна быть общая логика, Микелис не раз это подчеркивал.

– Я думаю, мы не найдем здесь могилу Дианы Кодаэр. И трупов его предыдущих жертв в земле тоже нет.

– Почему?

– Потому что на фотоколлаже люди заклеены снимками мяса. А иногда встречаются упаковки с мясом, в целлофане и со штрихкодами. Баленски взял их из каталогов супермаркета.

– И что?

– Он вырезал детали очень тщательно, чтобы мясо идеально закрывало части тела фотомоделей. И если там есть куски с упаковкой, это потому, что они имеют значение. Мы – всего лишь продукты со штрихкодом, упакованные и выложенные на полки, ассортимент для массового рынка.

– Что же получается? Он дает себе право убивать, то есть делать покупки среди нас, так?

– О господи… не может быть! – выдохнул Сеньон, который сообразил, к чему клонит Людивина.

– Думаю, все немного сложнее, – сказала она. – Гильем, помнишь, где работал Михал Баленски?

– В мясном отделе супермаркета?.. Нет… Нет, ты же не думаешь, что он…

– Могу поспорить, он избавлялся от трупов, выкладывая их куски на прилавки вперемешку со свининой и говядиной.

– Охренеть… Теперь я не смогу есть стейки…

– Если ты права, у него должна быть морозильная камера, чтобы хранить мясо до утра понедельника, когда можно будет отвезти его в супермаркет. – Сеньон указал на фермерский дом. Оттуда все время выбегали жандармы и забегали обратно; несколько человек на крыльце разговаривали с майором.

Людивина и ее спутники подошли к ним, доложили о том, что нашли в вагончике, и направились в дом. Большинство военных собрались в комнате, которая была тут основным обиталищем, – замызганной кухне-гостиной, набитой старой мебелью и немытой посудой. Ноги Михала Баленски торчали из-за дырявого дивана, над ним склонились несколько жандармов.

Людивина заглянула в следующую комнату. Там воняло затхлостью и потом, на полу валялся матрас без наволочки, вокруг него грязная одежда, автомобильные и порножурналы. При мысли о том, что Диана попала в руки этой мерзкой свиньи, Людивину затошнило.

Никаких чувств. Только не сейчас.

Она попыталась совладать с эмоциями, поставить непробиваемый заслон между ними и логическими умозаключениями.

Коридор привел ее в прачечную. Среди пустых ящиков, садовых и строительных инструментов стояла морозильная камера.

Людивина натянула латексные перчатки и взялась за ручку.

Еще не подняв крышку, она уже знала, что увидит внутри.

Там лежит набивка тряпичной куклы, висящей в вагончике. Куски плоти, которые один за другим должны были поступить в торговую сеть.

И ждать, когда их сожрут проголодавшиеся добрые покупатели.

24

Начищенные полы, глянцевые стены, ярко освещенные витрины сияли как новенькие. Торговый центр был заполнен голосами залетных гостей, скрипом тележек, шуршанием набитых пакетов и веселыми криками детей.

В этот воскресный день после обеда в проходах бурлила праздная толпа, неспешно перетекая из бутика в бутик; из динамиков лилась фоновая музыка, которую никто не слушал, но она создавала настроение, действуя на подсознание, чтобы каждому было хорошо здесь, среди яркого света и чистоты, насыщенных цветов и соблазнительной рекламы. Большинству посетителей не нужно было ничего покупать, они пришли сюда не по необходимости, а просто погулять по просторным, шумным этажам с кондиционированным воздухом, как другие ходят в парк подышать свежестью и послушать птичек. Они бродили, но при этом сохраняли бдительность – вдруг приглянется какой-нибудь товар или попадется хорошая скидка. Или просто толпа, шум и все атрибуты общества потребления успокаивали их лучше, чем не столь прирученное пространство, дикая природа, где, не дай бог, можно начать себя анализировать.

И все же некоторые, настроенные менее созерцательно, спешили из магазина в магазин, одержимые желанием покупать и вычеркивать строчки в списке покупок.

Марк изучал всех этих людей с верхнего этажа торгового центра, облокотившись на стеклянное ограждение по периметру центрального «колодца», который уходил вниз на четыре этажа. Ему было отлично видно каждый уровень, всю воскресную суету храма торговли, а главное – бассейн на первом этаже, с маленьким фонтанчиком и множеством разноцветных водяных пистолетов на бортике. Марк поискал взглядом воздушные шары, наполненные гелием, – он отпустил их под потолок почти во всех проходах, – но не смог увидеть ни одного, слишком уж высоко забрался. Всего он надул около дюжины шаров. Ухитрился вытащить их всех из арендованного грузовичка, по связке в каждой руке, и прошелся по торговому центру, выпуская шары один за другим. Вначале на него не обращали внимания – кому есть дело до парня, который продает детские шарики? – но потом рядом возник охранник. Надо сказать, шары уже везде болтались под потолком. Видимо, охранник решил, что это очередной безобидный перформанс, которому суждено собирать лайки в интернетах, и ушел. Никого не тревожат детские воздушные шарики, улетевшие под потолок.

Марк посмотрел на часы. Таймер отсчитал уже больше тринадцати минут. За время экспериментов ни один шар не продержался дольше шестнадцати.

Марк ликовал. Ему редко доводилось испытывать такую гордость. Времени на подготовку ушло немало: он прошерстил весь интернет и пришел к выводу, что результата можно добиться только методом проб и ошибок. Идея использовать шарики для пинг-понга возникла после того, как он проверил на практике несколько способов. Затем нужно было раздобыть серную кислоту, один из самых агрессивных реагентов в мире. Марк обращался в разные лаборатории, пока не нашел ту, которая согласилась продать кислоту частному лицу, но при условии, что он возьмет ее как минимум на триста евро. И он, конечно, не заставил себя упрашивать. В этой лаборатории Марк сказал, что работает садовником на огромном загородном участке и ему надо обрабатывать серной кислотой семена акации, чтобы повысить их всхожесть, хотя было заметно, что сотрудникам все равно. Увы, у этой кислоты концентрация оказалась около пятидесяти процентов, что само по себе очень много, но Марку хотелось еще более едкую жидкость. Он взялся нагревать ее на медленном огне, чтобы получить более плотную и концентрированную субстанцию. И это было чрезвычайно опасно.

Кислоте, впрыснутой в пинг-понговые шарики с помощью шприца, требовалось около десяти-пятнадцати минут, чтобы проесть пластик, несколько слоев лака для ногтей и толстый слой скотча, прикрывающий дырку от иглы.

И наконец, самым долгим и сложным этапом стало изготовление воздушных шаров. Марк долго тренировался в арендованном грузовичке – дело требовало немалого терпения. Успеть быстро засунуть пинг-понговый шарик внутрь воздушного, пока гелий не вышел, налить немного воды, в процессе добавляя гелий, и крепко завязать. Опасная и кропотливая работа. Марк собирался сделать штук тридцать, но за отведенное время успел справиться только с дюжиной, и уже пора было выходить с этой связкой и выпускать шары.

Теперь он раз и навсегда заставит все эти аморфные мозги уяснить, чем грозит бесцельный капитализм, в который скатилось общество, охваченное жаждой обладания. Жалкие людишки, лишенные индивидуальности, тратят свою жизнь, слоняясь по этим местам, убивающим все человеческое. Настал час прозрения. Он напомнит всем этим призракам, скованным цепями мифа о счастье через потребление, о том, что у них есть реальная сущность, уязвимая плоть и душа, которую нужно лечить. О да! Они на сто процентов осознают, что у них есть плоть!

Марк так часто мечтал об этом, но не решался действовать. Теперь он точно знал, что общество глухо, оно погрязло в ложных убеждениях, десятилетиями тешит себя иллюзиями о незыблемости миропорядка, и это сделало его слишком самоуверенным, неспособным слышать, сомневаться. Надо ударить его по самому больному месту, быть жестоким и непреклонным во имя истины, причинить зло малому числу людей во благо миллионов. Именно так и говорил его наперсник. Уж он-то слушал и слышал Марка, умел его направить. Помог ему поверить в себя, загореться и наконец решиться. Марк впервые почувствовал, что его понимают. У него есть предназначение. Он единственный зрячий среди слепцов. Он герой, чье имя будет греметь в веках. Спаситель.

Отдаленный хлопок вывел его из размышлений, и он выпрямился. Это был сигнал начала. Один шар только что лопнул. Серная кислота проела слой лака, а может, и весь пластик пинг-понгового заряда и смешалась с водой, вызвав мгновенную химическую реакцию с выделением тепла. Вода нагрелась, и воздушный шар лопнул, забрызгав толпу раскаленными каплями.

Но криков почему-то не было слышно. Возможно, шарик оказался в неподходящем месте. Марк успокоил себя тем, что есть еще около дюжины шансов на удачу.

Впрочем, это было даже хорошо, что паника не началась так быстро, поскольку водяные пистолеты все еще лежали на бортике бассейна. Наклонившись над перилами, чтобы убедиться в этом, Марк увидел группу подростков – они подошли и расхватали сразу восемь пистолетов. Марк поздравил себя с тем, что оставил на бортике табличку с призывом: «Освежите себе мозги!» Очень логичная надпись на бассейне. Подарочек от торгового центра.

Пистолеты были здоровенные, с литровыми резервуарами и мощной помпой, выбрасывающей струю под большим давлением. Лучше не бывает.

Жаль только, что их взяли не дети, а подростки. Хотя и они тоже повлияют на замшелые умы. Когда начнут друг в друга стрелять. Они собирались это делать все вместе, одновременно. Пройдет несколько секунд, и радостные вопли превратятся в крики боли, и они поймут, что это не вода, а серная кислота высокой концентрации.

Еще один воздушный шар лопнул, затем еще два и еще.

На этот раз страшно заверещала женщина, и ее вопль подхватили несколько голосов.

Шары полопались за минуту.

А внизу подростки устроили настоящее побоище, весело поливая друг друга из водяных пистолетов.

Торговый центр завибрировал от криков.

И превратился в место страданий.

25

На первых полосах газет уже не хватало места. Крупные заголовки все еще кричали о бойне в скоростном поезде и о стрельбе в ресторане, а теперь добавился душ из серной кислоты в торговом центре. Все эти трагедии случились одна за другой, и в умах стало зарождаться подозрение. На краю общественного сознания замаячило некое слово. Первой его рискнула напечатать газета «Паризьен» в понедельник утром: «Эпидемия».

Можно ли это считать вспышкой насилия, характерного для нашей новой модели цивилизации?

Этим вопросом и задалась пресса, когда психопат, устроивший кислотную атаку в торговом центре, кричал о причинах своего поступка во время ареста в тот же день. Читатели, уютно устроившиеся в относительной безопасности своей отлаженной жизни, были повержены в смятение. Нужно ли теперь бояться нападений? Когда идешь за покупками, едешь на общественном транспорте, ужинаешь в ресторане? Когда еще? Где будет нанесен следующий удар? И как от него уберечься? Запереться дома и носа не высовывать?

На этом фоне новостные телеканалы рассказали о деле лилльского свежевателя. Девочка-подросток, пропавшая в пятницу вечером, была найдена мертвой. С нее живьем содрали кожу. Она оказалась не первой жертвой психопата, застреленного при задержании. Те, кто слил информацию репортерам, также сообщили, что парижский отдел расследований национальной жандармерии занимается раскрытием и других убийств, разрабатывая версию преступного заговора. В понедельник в отделе расследований весь день надрывался телефон, и полковник Жиан потратил большую часть времени на то, чтобы попытаться взять под контроль шумиху вокруг их расследования.

Под конец дня Магали с Бенжаменом сказали Людивине, что по BFM[28] крутят сюжет, в котором ее и Сеньона называют главными следователями по делу серийного убийцы или убийц во множественном числе. Журналисты быстренько опознали Людивину Ванкер как участницу фантастической облавы на группу *е, орудовавшую в разных странах полтора года назад, и снабдили свою жертву идиотскими ярлыками вроде «охотница на убийц», «спец по монстрам», «эксперт» или даже «хищница, пожирающая хищников».

Людивина была в ярости. Она ненавидела работать под давлением прессы, когда повсюду мелькают ее фото и фамилия, как полтора года назад, – тогда ей этой шумихи хватило выше крыши. Она считала себя человеком тени, ей нравилось оставаться незаметной и уж точно не хотелось быть в центре внимания. От этого она делалась больной. Теперь журналисты будут караулить ее на каждом углу, вынюхивать мельчайшие детали, ловить крохи информации. Один неверный шаг – и ее публично растерзают. Удачный арест – и ее сделают мимолетной звездой, пока не грянет новая трагедия, которая отвлечет от нее внимание и заставит всех о ней забыть.

К счастью, нигде не засветился номер ее телефона, поэтому ее не одолевали звонками. Но, так или иначе, Людивине понадобилось не меньше часа на то, чтобы успокоиться, привести себя в норму и сосредоточиться на работе, насколько это было возможно. Диана в вагончике – та страшная картина стала для нее глубоким потрясением.

Дело Михала Баленски передали в лилльский отдел расследований, и Людивина была разочарована, несмотря на то что коллеги щедро делились информацией и отчитывались о своей работе в реальном времени, так что большинство звонков за день поступило именно от них. У Жана-Луи Эрто образовалась куча хлопот, он разрывался между текущим расследованием и делом, которое на него завела ГИНЖ[29], выясняющая обстоятельства смерти Баленски. Задача у них была нелегкая: Эрто открыл огонь и стал убийцей убийцы. Так или иначе, по слухам, доходившим до Людивины, он всегда командовал своими людьми жестко, безупречно и эффективно.

Была проведена экспертиза подозрительных кусков мяса из морозильных камер в доме Михала Баленски, и установлено, что это останки Дианы Кодаэр. Людивина была уверена в своей версии, но доказать ее можно было, только найдя человеческое мясо в холодильных помещениях супермаркета, где работал Баленски. Так психопат избавлялся от тел. Их съедали мужчины и женщины – возможно, даже дети – плотоядные хищники, которые доверяли системе и не ждали подвоха.

Следователи проверяли все версии. Искали связь между Баленски и его жертвами, начиная с Дианы – единственной, кого удалось опознать, – но все говорило о том, что он выбирал жертву наугад и, вероятно, в соответствии с личными фантазиями. Диана Кодаэр оказалась в неудачное время в неудачном месте. Вдали от людей, на отшибе – легкая добыча. Баленски напал на нее, как хищник нападает на раненое или отставшее от стада животное – внезапно выскакивает из саванны, впивается зубами в добычу, парализует болью и страхом, а затем вместе с ней под ошеломленными беспомощными взглядами ее сородичей исчезает в густой траве, чтобы устроить пиршество. А стадо возвращается к своим повседневным заботам: «Одним меньше. Что ж, идем дальше. Жизнь сильнее всего остального. Нас еще много, так что займемся чем-нибудь важным». И занимаются до тех пор, пока зубы не впиваются в кого-нибудь из них. Но уже слишком поздно.

Полковник Жиан прав, призналась себе Людивина под конец дня, – она одержима. Одержима истиной. Необходимостью защищать свое стадо. Выслеживать хищника, который бродит вокруг них по саванне.

Людивина вырезала из разных газет заголовки и прикрепила их кнопками к пробковым доскам на стенах кабинета. Бойня в скоростном поезде, стрельба в ресторане и серная кислота в торговом центре.

Несколько телефонных звонков, несколько писем – и она получила доступ ко всем трем делам, хотя по торговому центру информации было совсем мало, расследование только началось. Надо было понять смысл этого варварства, и Людивина все бы отдала, чтобы допросить виновника кислотной атаки, но сначала нужно дать коллегам сделать свою работу. Версия Людивины пока что не подкреплялась фактами, и никто, кроме нее самой, эту теорию не разделял.

Всю вторую половину дня Людивина вместе с Сеньоном собирала информацию о четырех гражданах, которые внезапно впали в преступное безумие. Она хотела разобраться, кто они, найти что-то общее в их биографии, доказать, что между ними есть связь. У нее не было никаких полномочий вести это расследование, но она не сомневалась, что, если найдется что-нибудь убедительное, полковник Жиан и прокурор будут вынуждены поручить ей это дело официально, по крайней мере доверить руководство.

Сеньон относился скептически к ее теории о связи, но не возражал и энергично выполнял свою часть работы. Гильем в это время просматривал документы, которые ему присылали по электронной почте, и заносил имена, названия городов, распечатки показаний в аналитическую компьютерную программу – сотни, а затем и тысячи данных нужно было оцифровать, преобразовать в подходящий формат, а иногда и набрать вручную, страница за страницей.

Под конец дня Людивина решила поговорить со свидетелями стрельбы в поезде, расспросить о двух подростках. Добиться сведений от коллег, занятых этим расследованием, было сложно, а свидетели жили в разных городах. Заниматься торговым центром было рано, и она это знала, – нужно дать время следователям. Поэтому Людивина взялась за ресторан. Лейтенант из криминальной бригады с набережной Орфевр не стал возражать и дал ей координаты человека, на глазах у которого убили жену, и сказал, что разговор с ним может Людивину заинтересовать. Человек этот находился в больнице в Биша, и, хотя речь его была путаной, он много болтал и не скупился на детали.

Поскольку лейтенант хорошо знал дело и оказался приятным парнем, Людивина воспользовалась этим, чтобы расспросить его поподробнее:

– Убийца есть в вашей базе?

– Нет. Судимостей у него не было, но он проходил лечение в психушке.

– Принудительное?

– Нет, сам регулярно ложился в стационар двадцать с лишним лет.

– Где он лечился?

– Не помню, там очень длинный список.

– Можете переслать его мне?

– Все есть в досье, которое вам сегодня передали.

– Отлично. А этот псих застрелился прямо в ресторане или вышел на улицу? – Людивина искала детали, которые не вписываются в общую картину, за которые можно зацепиться.

– Нет, покончил с собой на месте, на глазах у выживших.

– Вы сделали анализ его крови?

– Понятия не имею. Думаю, да, если так положено по протоколу, но точно сказать не могу. Если есть результат, он должен быть в досье вместе с отчетом судмедэксперта. А почему вас это интересует?

– Пока что строю предположения. У четверых почти одновременно снесло крышу. Что-то не верится в совпадение. Хочу проверить, не лечились ли они в одном дурдоме одинаковыми препаратами.

– И это толкнуло их на массовые убийства? Я не знаю ни одного препарата, способного на такое. И потом, отделы по борьбе с наркотиками давно бы забили тревогу.

– Возможно, на них тестировали экспериментальный препарат.

Лейтенант не смог сдержать смешок:

– Однако у вас там, в жандармерии, богатое воображение.

– Я считаю необходимым отработать любые версии.

– Те мальчишки из скоростного поезда… Они все тщательно спланировали, раздобыли оружие. Это не временное помешательство под наркотиками. И я слышал, в торговом центре похожая ситуация: парень долго готовился, у него не снесло крышу, как вы говорите. Этот план долго созревал в больном сознании. Так что тут вы ничего не найдете. Но если вам так хочется потерять время, копайте дальше.

Людивина, немного обиженная высокомерным тоном лейтенанта, поблагодарила его и быстро повесила трубку. Конечно, он прав: нельзя отрицать, что по крайней мере два из трех преступлений были преднамеренными, к ним готовились много дней, а то и недель. И это опровергает версию о внезапной вспышке безумия. Но все же Людивину это не успокоило. Конечно, ГФЛ – то еще трепло, его рассуждения о дьяволе просто бред, тем не менее он им не врал и привел к трупу в Брюнуа. Людивина не желала отбрасывать версии, даже самые нелепые. А особенно самые безумные, потому что никто, кроме меня, ими не займется.

– Я еду в Биша поговорить с одним из тех, кто выжил в ресторане, – сказала она, вставая.

– Ох, ты меня доконаешь, Лулу… – проворчал Сеньон. – Ужинать пора. Подожди до завтра. Я серьезно, он же от тебя не сбежит.

– Ты не обязан ехать со мной, я уже большая девочка.

– И с каких это пор у нас не действует правило о напарниках? Я должен о нем напоминать тебе?

Игла вонзилась Людивине прямо в сердце. Алексис погиб из-за того, что работал не в команде, и сама она оказалась один на один с сумасшедшим, во власти психопата, потому что сделала ошибку – полезла в пекло без напарника. Но сейчас она просто отмахнулась от аргумента Сеньона:

– Я всего лишь хочу поговорить с человеком, который ранен и лежит в больничной палате. Уж как-нибудь справлюсь. Иди домой, тебя ждет семья. Пока, парни, до завтра.

И она выскочила в коридор, пока никто не успел ответить.

Людивине нужно было занять себя чем-то полезным. У нее не было ничего, кроме этого расследования, и оно ее завораживало. Диана Кодаэр ее не отпускала. Невозможно было забыть пустой костюм из кожи с обвисшими веками. Эта картинка не давала заснуть. Стала ее чудовищем, затаившимся во тьме. И чтобы не дать ему напасть, нужно было все время бодрствовать. Не позволять себе заснуть.

Держаться подальше от монстра.

26

Запах антисептика не оставлял сомнений о назначении этого места, думала Людивина, шагая по коридору. Она терпеть не могла больницы – их похоронную атмосферу и депрессивный желтый свет, из-за которого лампы казались больными веками, а больница в Биша, по ее мнению, была квинтэссенцией мрака этих заведений. Слишком большое, слишком холодное здание громоздилось на северной обочине окружной трассы, как бункер, удерживающий болезни за окраиной мира. Людивине сразу сделалось неуютно, как только она подошла к лифтам.

Стефан Ланда, хирург по профессии, занимал отдельную палату. Когда к нему заглянула гостья, он вяло жевал холодный ужин на подносе. Она показала удостоверение, сказав, что пришла прояснить некоторые вопросы. Стефану было на вид лет сорок – упитанный, с приличным животиком, рыжеватый блондин, небритый и с печальным взглядом.

– Простите, что приходится беспокоить вас в такой поздний час, но нам нужно действовать быстро и нельзя упустить ни малейшей детали, – сказала Людивина.

– Убийца же мертв. Они все мертвы. Куда вам спешить? Впрочем, вы меня ничуть не побеспокоили – еда здесь отвратная. Представляете, этот мерзавец даже не понесет наказания. Мертвых не судят! Значит, он останется невиновным навсегда. Представляете, а?

– Знаете, даже будь он жив, я сомневаюсь, что его признали бы вменяемым.

– Для идиота он слишком хорошо позаботился о том, чтобы отвертеться от суда…

– Месье Ланда, сейчас, когда прошло уже несколько дней, вы не вспомнили какие-нибудь подробности, которых не было в ваших первых показаниях?

– Подробности? – Он отложил вилку и впервые с тех пор, как Людивина вошла в палату, посмотрел ей в лицо. – Я каждую ночь вижу все в мельчайших подробностях. Как куски мяса моей жены влетают мне в рот, как ее продырявленная голова падает в тарелку, как в ноздри ударяет запах пороха, как барабанные перепонки трещат от оглушительных выстрелов, крики, ужас… Я все это вижу и слышу!

В его глазах сверкал невероятный напор.

– Я искренне вам сочувствую, месье Ланда. Мне очень жаль, что с вами это случилось. С вами и с вашей женой.

Стефан покачал головой:

– Эстер. Ее звали Эстер. Я ее ненавидел. Она каждый день портила мне жизнь, а сейчас мне ее не хватает, как будто я потерял часть себя. Иногда я думаю, что не смогу без нее…

Людивину всегда смущали чужие эмоции, и теперь, не находя слов утешения, она выдала первую же банальность, которая пришла в голову:

– Не говорите так. Психика способна выдерживать многое, она сильнее, чем вам сейчас кажется. Я знаю, вы хотели бы услышать вовсе не это, но такова правда. Врачи вам здесь помогают?

– Успокоительное, антидепрессанты и вот это все? Конечно помогают. А вы думали, почему я еще здесь? Весь удар приняла на себя Эстер, а не я. Мне досталось всего несколько дробинок…

– Вы видели, как убийца входил в ресторан?

– Нет. Я заметил его, только когда жена упала на стол. До этого никого не видел.

– Я понимаю, это трудный вопрос, но… Возможно, вы заметили кого-то у него за спиной? У входа в ресторан, к примеру…

– Нет, я уже говорил, он был один, без соучастников.

– И никто за ним не наблюдал?

Стефан снова устремил пристальный взгляд на Людивину:

– Это была бойня, вы понимаете или нет? Ад кромешный. Никто ни за кем не наблюдал, никто не наслаждался спектаклем, все были в панике, кричали… Будто грянул апокалипсис. Никто ничего не понимал, мы были в шоке с первого выстрела.

– А убийца ничего не говорил? Не предъявлял требований?

Теперь хирург нахмурился:

– Это что же, ваши коллеги не записали мои показания? Или вы их не читали?

Людивина, устыдившись, забормотала извинения – она лишь пролистала дело, не вникая в расшифровку протоколов.

– Свидетелей много, месье Ланда, а к вам меня направили именно потому, что вам есть что сказать.

– Убийца, проходя мимо нашего столика, говорил…

Стефан громко сглотнул. Его взгляд сделался рассеянным, он ушел в себя – к воспоминаниям, эмоциям и психологической травме.

– Что он говорил?

– Что вынужден нас убить. Чтобы освободиться и занять свое место.

– Какое место? Где?

Стефан Ланда медленно покачал головой. Он опять слышал выстрелы, крики, и по ноге жены стекала кровь, когда он сидел под столом.

– Повторял, что очень сожалеет, но должен так поступить. Что не может жить по-прежнему. Он слишком много страдал и не нашел места среди нас. – Стефан схватил Людивину за руку и сжал. Ладонь и пальцы у него были ледяные. – Знаете, что еще? Он плакал, когда стрелял в нас. Да-да, плакал. И у него в глазах было… такое отчаяние! Совсем не тот пустой или безумный взгляд психотика, который «слышит голоса», вовсе нет. Наоборот, он понимал, что делает. Этот человек действовал осознанно, и это причиняло ему страдания, но он все равно жал на спуск, отнимал жизни, кривясь от отвращения.

Людивина знала, что дальше, но должна была услышать это, чтобы поверить, поэтому спросила:

– Рядом с кем он хотел занять место?

Ледяная ладонь крепче сжала ее руку.

– Он убивал нас, чтобы умилостивить дьявола. Чтобы Люцифер принял его к себе. Повторял это без остановки. Он хотел заставить Бога страдать. Причинить Ему как можно больше боли. Поэтому он в нас стрелял. И еще чтобы доказать дьяволу, что достоин его. Знаете, какими были его последние слова?

Взгляд Стефана был обращен в воспоминания, которые уничтожали тело, душу, веру в будущее и в человечество. Людивина в ответ покачала головой, не отнимая руки.

– У меня звенело в ушах, порох обжигал ноздри, кровь жены стекала вдоль позвоночника, вокруг было столько мертвецов, в воздухе висела пелена, похожая на красноватый туман. Когда я вспоминаю об этом, кажется, что это души погибших собрались перед уходом… Это было чудовищно. И тогда я услышал, как он опять заговорил, поднося дуло ружья ко рту. Он сказал: «Мы всё тебе отдали, Сатана. Так яви нам свою благодарность. Сделай нас архангелами, которые приблизят твое возвращение на землю».

Стефан Ланда выпустил руку Людивины, закрыл лицо ладонями и разрыдался.

Мы, повторила про себя Людивина. Мы.

27

Каждый – потенциальная жертва.

Жертвой может стать любой. Мужчина, который поздно возвращается с работы, торопится на свидание или идет за покупками; женщина, спешащая в театральный кружок или гуляющая с собакой. Даже небольшие группы не застрахованы – семейная пара, неторопливо идущая по тротуару; двое подростков, что по очереди затягиваются сигаретой; а может, вон те трое, которые вырвались в кино или на спонтанную вечеринку. Страх, трагедия, смерть могут застать любого. Это рулетка. Каждому остается лишь надеяться, что она будет крутиться и дальше, а стрелка укажет не на него.

Достаточно одного взгляда, позы, внешней особенности, чтобы у хищника проснулся аппетит. Можно выйти на десять минут раньше или позже и попасться ему на пути. Ничего не бояться, не догадываться о том, что хищник уже дышит в затылок, до тех пор, пока за спиной не захлопнется дверь, не прозвучат шаги на пустынной улице, подземной парковке или в подворотне. Самым ловким хищникам нужно, чтобы вы отвлеклись на секунду, чтобы вырвать вас из жизни и дотащить до боковой дверцы фургона. Другие для нападения выбирают толпу, очередь в конторе, посетителей в магазине, в ресторане, в кинотеатре – и открывают огонь.

Никто не защищен, и, похоже, никого это не волнует в этот майский вечер понедельника. Все расслабились на весеннем солнышке или закрутились в водовороте проблем.

Об угрозах размышляла только Людивина, шагая по бульвару Бесьер неподалеку от Порт-де-Клиши.

Оказалось, она не такая уж непробиваемая, как привыкла думать. Маска из кожи Дианы Кодаэр до сих пор вызывала дрожь, но было кое-что похуже. Еще в самом начале этого расследования к ней вернулась эмоциональность. Метод защиты у Людивины был только один: погрузиться в работу, анализировать и действовать. До полного изнеможения.

На выходе из больницы она позвонила в отдел, надеясь застать кого-нибудь из группы «666» – Магали, которая часто засиживалась допоздна, или Франка. Но на звонок ответил Гильем. На заднем плане грохотал трэш-метал. Пользуясь тем, что все его оставили в покое, он заканчивал вносить данные в базу. Любимая музыка на всю катушку, пицца с пеперони – все лучше, чем вернуться в пустую квартиру и завалиться на диван перед телевизором, пока невеста пропадает на съемках где-то далеко. По просьбе Людивины Гильем просмотрел показания свидетелей о Людовике Мерсье, убийце из ресторана, и сведения, собранные криминальной бригадой. Людивина хотела знать, что это был за человек и в каких психиатрических больницах лечился. Был ли он женат? Есть ли дети? Друзья? Знакомые, которые могут дать зацепку? Нужно понять, кто такие «мы», о которых Мерсье говорил, перед тем как засадил себе в лицо тридцать четыре грамма расплавленной дроби.

Гильем набросал портрет убийцы. Сорок один год, последние два года без работы, институтов не кончал и в поле зрения полиции не попадал до того трагического дня. Обыск, проведенный в его доме полицейскими, ничего не дал. Зато выяснилось, что его жена и дочь погибли в дорожной аварии четыре года назад. Вот и переломный момент.

Людивина знала, что определенные события могут пошатнуть человеческую психику, вывернуть личность наизнанку и даже превратить ягненка в свирепого волка, ослепленного ненавистью. Достаточно найти тот самый переломный момент.

Людовик Мерсье все потерял в один миг.

Гильем также раскопал данные о его родной сестре, живущей в районе Порт-де-Клиши, и, несмотря на поздний час, Людивина решила попытать удачу, тем более что как раз находилась неподалеку, в Биша.

Маргарита Мерсье жила в доме из белой штукатурки и красного кирпича, зажатом между Маршалами[30]и окружной. Квартира оказалась на шестом этаже, в конце старого коридора, вымощенного коричневой плиткой с вкраплениями разноцветной каменной крошки, которая поблескивала под лампами. Людивина по опыту знала: без синей униформы люди не верят, что она следователь жандармерии, да и мало кто знает о существовании жандармского отдела расследований, а пугать в ночи одинокую женщину не хотелось, так что она сразу достала удостоверение и позвонила в дверь.

Ей открыла блеклая женщина с лицом, обвисшим от безнадежной усталости. Казалось, что она старше брата лет на двадцать, хотя это было не так, а свет в глазах едва теплился, как огонек угасающей свечи. Людивина представилась, постаравшись изобразить теплую, ободряющую улыбку.

– Сейчас десять вечера, – сказала Маргарита. – У вас для меня еще одна плохая новость?

– Нет, мадам Мерсье, я…

– Мадемуазель.

– Простите, мадемуазель Мерсье. Я хотела бы задать несколько вопросов о вашем брате. Узнала о вас только что, когда была неподалеку, и подумала, что застану вас дома, ведь…

– Не утруждайтесь. Я живу одна и сейчас совсем не против, если кто-нибудь составит мне компанию. Проходите.

Взгляд Маргариты немного изменился. Огонек свечи слегка оживился.

Людивина вошла в скромную квартирку. Пахло плесенью, повсюду стояли фарфоровые статуэтки. Едва переступив порог, она поняла, что это не украшения, а начинка. Почти патологическая склонность.

Всю гостиную обрамляли стеллажи, заполненные белыми или расписными фигурками, предметами, посудой. Все было из фарфора – сотни, если не тысячи вещей повсюду, от пола до потолка. Целостность картины нарушали только окна и двери. Столовую, смежную с гостиной, постигла та же участь.

В углу надрывался телевизор. Маргарита выключила его и вернулась, непрерывно потирая руки. Перехватив изумленный взгляд гостьи, она пожала плечами:

– Понимаю, моя коллекция может удивить. Сама я на нее уже и внимания не обращаю – все это здесь слишком давно, я привыкла.

– Очень впечатляет… Вы знаете, сколько тут… экспонатов?

– Нет, давно уже перестала считать. Моя мать начала собирать фарфор вроде бы в шестьдесят седьмом году, а я в подростковом возрасте тоже этим увлеклась. Когда мать умерла, я унаследовала ее коллекцию, так что сейчас фигурок и правда много. Хотите выпить, кофе или что-нибудь еще? У меня есть хороший кальвадос… Хотя вам же нельзя алкоголь на службе, верно?

– С удовольствием выпью кофе.

Людивина осталась стоять, чтобы рассмотреть внушительную фарфоровую армию, охраняющую Маргариту Мерсье. Здесь была некая классификация по персонажам, по назначению предметов, по видам животных… Настоящая крепостная стена между Маргаритой и внешним миром. Это была уже не страсть, а одержимость. Похоже, в семействе Мерсье не только у Людовика были проблемы с психикой.

Коллекционерша вернулась с подносом, на котором дымились две фарфоровые чашки. Она подлила немного кальвадоса в свою и пригласила Людивину сесть напротив нее за стол, покрытый полиэтиленовой скатертью.

– О чем вы хотели меня спросить?

– Я стараюсь понять поведение вашего брата.

– Я тоже.

Маргарита нервно заморгала и поправила огромные очки на костлявом тонком носу. Сейчас она казалась пожилой дамой, хотя ей было чуть за сорок.

– Мне бы не хотелось показаться грубой, потому что некоторые вопросы…

– Не стесняйтесь. Давайте сразу перейдем к делу, так нам обеим будет легче.

Людивина молча кивнула, глядя на эту странную женщину, заторможенную, будто замерзшую.

– Вы знаете, что ваш брат плакал, когда… когда начал стрелять?

У Маргариты вдруг дрогнул подбородок.

– Нет. Они мне не сказали. Полицейские, которые сюда приходили, были со мной не слишком любезны. Очевидно, у жандармов не принято проявлять уважение к родственникам… убийц.

– Они делали свою работу, в этом не было ничего личного, мадам Мерсье, и…

– Мадемуазель. Для меня это важно. Я никогда не была замужем.

– Да-да, простите. Но ваш брат был женат, я прочитала об этом в материалах дела.

– Был. Почти десять лет. Знаете, его жена была настоящей красавицей. Мой брат, в отличие от нее, красотой не блистал, я не заблуждаюсь на его счет. И он сам это тоже понимал. Знал, что они с Бьянкой не пара, и от этого еще больше любил ее и гордился.

– Представляю, какой страшной трагедией для него стала та авария.

– Когда погибли Бьянка и Миа, их дочь, он так и не оправился. Знаете, он и до того был слабым, очень тревожным. Годам к двадцати у него стали случаться приступы эйфории и депрессии. Сейчас для этого есть название, не могу вспомнить…

– Биполярное расстройство?

– Да, точно. Мама говорила, что у него в груди чересчур большая «эмоциональная губка», она впитывает слишком много и взрывается.

– Насколько я поняла, он часто ложился в психиатрические больницы…

– Да, в первый раз, когда ему исполнилось двадцать. Перепробовал всех врачей. Лечился повсюду – сам собой, в больнице Святой Анны, много раз ездил в закрытый пансионат в Стране Басков и в частную клинику в Вексене, потом нашел какой-то стационар с бунгало, очень милое заведение, и большую клинику у старого замка близ Шантийи. Несколько лет назад отправился в круиз для невротиков. Людовик перепробовал все, что могло его успокоить.

– И каждый раз лечился добровольно?

– Он сам об этом просил. Доходил до предела, чувствовал, что начинает терять контроль над собой, и удалялся от мира, чтобы его привели в чувство.

– Ему назначали препараты?

Маргарита издала задушенный смешок, похожий на хрип.

– Честно говоря, вряд ли он смог бы жить без помощи антидепрессантов с девятнадцати-двадцати лет. Принимал большую дозу. И с годами все больше.

– А на другой препарат переходил? Может быть, в последнее время участвовал в тестировании новых препаратов?

– Вы думаете, он устроил стрельбу под воздействием какого-то лекарства?

– А вы так не думаете?

Маргарита нахмурилась, размышляя.

– Возможно. Я не знаю, что он принимал. Не видела рецептов.

– Вам известно, кто его консультировал?

– Нет. Он никогда не рассказывал о своих врачах и таблетках. Думаю, ему самому было все равно, какая разница, кто его лечит, если не может вылечить по-настоящему. Людовик мечтал, чтобы у него из груди вырезали эту проклятую «губку», а вместо этого его пичкали «гидроизоляцией», чтобы она не разбухла слишком сильно.

Они помолчали, и Людивина заметила, что в квартире очень тихо, несмотря на расположение. Слышно было только тиканье часов в коридоре и отдаленный шум дороги. Она сделала глоток горячего кофе.

– Бьянка подействовала на него благотворно, – продолжила Маргарита, которая, казалось, была рада возможности излить кому-то душу. Теперь она стала сестрой убийцы и наверняка не решалась выходить на улицу из страха стать мишенью нападок. – В первые годы после свадьбы он ни разу не ложился в больницу, Бьянка вернула ему душевное равновесие. После рождения Миа все стало сложнее. Людовик боялся передать дочери свою тревожность, думал, это наследственное.

– Если позволите спросить… Какими были ваши родители?

– Наша мать была… – Маргарита взглянула на несметную коллекцию. Потом в два глотка выпила кофе и аккуратно промокнула губы салфеткой. – Прошу прощения. Я точная копия матери. Так быстрее всего объяснить. Она очень нас любила, но была немного… особенной. Некоторые считали, что она психологический вампир и параноик. А наш отец умер, когда мы с Людовиком были подростками. У него случилась депрессия, и одним сентябрьским утром он бросился под поезд. Папа всегда ненавидел осень.

– Соболезную вам.

– Такова жизнь, – пожала плечами Маргарита.

Снова последовало неловкое молчание, и Людивина решилась задать следующий вопрос:

– Маргарита, вашего брата можно назвать набожным?

– А вы не заметили?

– Что?

– В моей коллекции нет распятий. Ни одного. А ведь есть модели всех видов и размеров, видит Бог, они прекрасно вписались бы на мои полочки. Но я от них отказалась. Мы с Людовиком отдалились от Господа после гибели Бьянки и Миа.

– Настолько, что вам стал ненавистен Божественный образ?

– Мне – нет. Я пришла к выводу, что мир, полный несправедливости, не может быть творением того, кто считается всеблагим. А вот Людовик на Бога разозлился, это правда. Он оставил записку об этом?

– Нет, насколько мне известно.

– Знаете, полицейские не рассказали, как он умер. Что-то я узнала из газет. От этого еще тяжелее, я все-таки его родная сестра…

– Понимаю вас и очень сочувствую. Видите ли, те, кто выжил в ресторане, утверждают, что ваш брат говорил о дьяволе.

– О дьяволе? – Взгляд Маргариты заметно оживился.

– Да, – кивнула Людивина. – Он говорил, что вынужден это сделать ради дьявола. Это наводит вас на какие-то мысли?

Маргарита резким движением схватила чашку и сжала ее в ладонях, как ребенок любимую игрушку.

– Мадемуазель Мерсье, – окликнула ее Людивина. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, простите.

– Возможно, ваш брат увлекался сатанизмом?

– Если честно, мы с Людовиком за последний год виделись реже обычного. Он вдруг сделался очень мрачным, жестким… зловещим.

– Он упоминал при вас о дьяволе?

– Пару раз, когда мы встречались месяца три назад. Но я знаю, что он много говорил об этом со своим приятелем-священником. У них были разные взгляды, и они с Людовиком часто спорили о Боге и дьяволе…

– У него в приятелях был священник? Вы знаете, из какого прихода?

– Да, неподалеку от его дома есть церквушка, я напишу вам название. Тот священник сам пришел к Людовику. Его прислал другой, который отпевал жену и дочь брата. Заметил, что Людовик впал в отчаяние, из которого не выберется без помощи. Поначалу Людовик его чуть не выгнал, но потом они начали встречаться и спорить. Думаю, споры были бурные. Людовик настолько ненавидел того священника, что время от времени нуждался в его присутствии. Вот такой парадокс.

– У вашего брата были друзья? Он с кем-нибудь общался, кроме священника?

– Нет. После аварии он оградил себя от мира. Постепенно отдалялся от всех, даже от меня, я вам уже говорила. Мы перестали быть близкими людьми. Горе разрушало его изнутри, понимаете?

– С людьми такое происходит и по менее серьезной причине. Тем не менее не все, кто пережил такую страшную трагедию, идут расстреливать ни в чем не повинных посетителей ресторана, чтобы отомстить. Правда же?

– Да, тем более что мой Людо не был жестоким, никогда не дрался и терпеть не мог оружие. Он всегда говорил, что «лучше быть трусом, но живым, потому что кладбища переполнены храбрецами». Никакой агрессии.

– Поэтому я хочу понять, что толкнуло его на преступление.

– Разве отчаяние нельзя назвать прямой дорогой к безумию? А Людовик хорошо знал, что такое отчаяние.

– Свидетели, видевшие вашего брата в ресторане, не называют его безумцем. Наоборот, говорят, он хорошо понимал, что делает.

– Так или иначе, он выбрал тот ресторан не случайно.

– Как это?

– Они часто ужинали там с Бьянкой. Это было их романтическое место. Я думаю, Людо хотел уйти, выплеснув горечь. Наверное, он рассудил, что если у него отняли любовь, значит и другие ее не заслуживают… Так мне кажется.

Маргарита уставилась на дно пустой чашки и в конце концов поднесла ее к губам, словно решила выпить пустоту.

Людивина поерзала на мягком диванчике. Ей было неуютно в этой квартире.

– Я повидаюсь с тем священником. Возможно, он расскажет что-нибудь полезное о психическом состоянии вашего брата.

– Погодите, сейчас запишу вам название церкви и имя священника.

– Вы помните его имя? – удивилась Людивина.

То, что Маргарита запомнила название церкви, не вызывало вопросов, но вот сохранить в памяти имя священника, с которым она никогда не встречалась, было странно.

– Да. Я даже прочитала его книгу, когда Людовик рассказал, что они часто встречаются.

– Он написал книгу о религии?

– Скорее о том, кто такой дьявол на самом деле.

Людивина почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь.

– И кто же он?

– Насколько я помню, автор утверждает, что у дьявола нет нужды являться в своем обличье с рогами и копытами, чтобы отравить человеческие души. Ему достаточно посеять зерна насилия и смотреть, как самые слабые разносят сомнение и хаос. Священник пишет, что зло – это чисто человеческая болезнь, очень заразная, и только человек является ее носителем. Если хотите мое мнение, этот священник экстремист. В этом брат был со мной согласен, кстати, что не помешало им общаться.

– Значит, этот священник – специалист по вопросам зла, – пробормотала Людивина.

– Он бунтарь, который намекает на то, что лучший способ борьбы со злом – это уничтожить его носителей, пока они не заразили окружающих. Священник из разряда экзорцистов. Тот еще подарок.

Людивина задумалась. Непременно нужно встретиться с этим человеком. Возможно, он поможет ей понять не только Людовика Мерсье, но и остальных служителей дьявола, которые уже нанесли удар…

Она сунула в карман бумажку с названием церкви и именем священника, шагнула в коридор, но тут Маргарита схватила ее за руку. Пальцы у нее оказались неожиданно сильными.

– Я знаю, кто вы, – сказала она, пристально глядя из-под черных бровей.

– Простите?..

– Я узнала вас сразу, как открыла дверь. Это вас показывают в новостях. Вы охотница на чудовищ.

Людивине вдруг стало не по себе рядом с этой женщиной, которая одной рукой крепко держала ее запястье, а другую спрятала в карман шерстяного жилета.

– Знаете, мой брат не был таким. Он не был чудовищем.

Людивина сочувственно кивнула:

– Я знаю, мадемуазель Мерсье. Знаю. – Она попыталась осторожно высвободить руку, но не получилось.

– Его толкнуло на это отчаяние, – добавила старая дева. – Отчаяние толкает мир в пропасть.

Теперь уже огонек окончательно погас в ее глазах. Жизни в ней не осталось, человеческие чувства потухли. Она вернулась в свои потемки.

28

Две стройные башенки венчали церковь, которая потерянно стояла на безлюдной площади, словно заблудилась. Ее окружали деревья, живые стражи во мраке. Фонари с боковых улочек не могли дотянуться до нее, и церквушка должна была дремать в ночном полумраке. Но зыбкий свет просачивался сквозь ее единственный глаз – большой круглый витраж, мерцающий над пастью этого каменного циклопа, взирал на мир взглядом Бога. Усталого, дрожащего, трепещущего Бога.

Подходя к церкви, Людивина задавалась вопросом, что она забыла здесь посреди ночи. Это ничего не даст, она просто лишится нескольких часов сна, которые нужны для завтрашней работы. Однако светящийся витраж придал немного уверенности. Людивина приподняла голову, перестав прятать подбородок в воротнике куртки, и решила обойти вокруг здания. Пресвитерия[31] представляла собой маленький серый домик сбоку от церкви. Там в окне у входа тоже горела свеча.

Людивина наудачу постучала три раза – коротко и громко.

Не получив ответа, постучала еще раз. Тишина.

В конце концов она отступила от двери, несколько разочарованная. А ты на что рассчитывала в полночь? На особую мессу по тебе? Или по жертвам? Мир продолжал жить в собственном ритме, своими циклами, он не подчинялся ее воле и плевать хотел на ее навязчивые идеи.

Людивина вернулась к паперти. Внутри церковь была ярко освещена, так что…

Она взялась за ручку и повернула ее. Церковь оказалась не заперта. Людивина переступила порог и прикрыла дверь за собой.

По обеим сторонам нефа горели десятки свечей, и на мгновение Людивине почудилось, что множество верующих собрались на ночную молитву – все они сидели на скамьях лицом к алтарю. А потом она поняла, что никто из них не шевелится. Замерли навечно в одной позе, с остановившимся взглядом. Мужчины, женщины и несколько детей, чьи макушки были чуть выше спинок скамей.

В церкви молилась сотня статуй.

Людивина медленно ступала по центральному проходу, разглядывая эту странную паству. Скульптуры в человеческий рост, большинство раскрашенные – из гипса, из дерева, из пластика, – были рассажены и расставлены между скамьями лицом к клиросу. Они представляли собой персонажей из Библии, апостолов, римлян, волхвов, там была даже Дева Мария. И все плакали.

Они плакали кровавыми слезами, которые поблескивали в пламени свечей.

Людивина подошла ближе к фигуре мужчины, одетого в лохмотья и держащего в руках деревянный кубок. Кубок был наполнен красной жидкостью. Слезы переливались, отражая свет, они не были нарисованы, из-под век стекала настоящая подкрашенная вода.

– Это что за цирк? – вслух спросила Людивина.

Она дошла до клироса, стены там были увешаны распятиями всевозможных размеров из дерева, глины и даже фарфора… Не меньше сотни. Причудливое геометрическое нагромождение фигур и крестов уходило под свод церкви.

Больше. Гораздо больше сотни.

Это уже не набожность, а какой-то тетрис мономаньяка.

Что-то промелькнуло, и краем глаза Людивина вроде бы заметила чей-то силуэт, но, когда она обернулась, никого не оказалось.

– Здесь есть кто-нибудь?

Она заметила несколько капель на куртке и на волосах. Кто ее обрызгал? И когда?

Снова полетели капли – холодные, и на этот раз в лицо. Мгновенно вспомнив о серной кислоте в торговом центре, Людивина отскочила в сторону, вскинув одну руку, чтобы защитить голову, а другой вытаскивая пистолет.

Брызги летели из-за колонны в паре метров от нее.

– Кто там?

Словно в ответ на вопрос поднялся ветер и ударил в витражи, где горели рубиновые, изумрудные и лазурные свечи, оживляя персонажей.

В робком свете пламени медленно вырисовалась тень и обрела очертания невысокого человека с венцом седых волос, в очках с тонкой серебристой оправой и в черном костюме с белым римским воротником.

Священник стоял прямо перед ней, в ладонях у него была позолоченная чаша с прозрачной жидкостью. Людивина сжимала рукоятку «зиг-зауэра», не решаясь взять на мушку служителя церкви, хоть и не была уверена в его добрых намерениях.

– Несешь ли ты на себе знак Зверя? – вопросил он.

– Кто вы такой?

Людивина сохраняла дистанцию, готовая направить оружие на этого странного человека, который внушал смутную тревогу. Исходя из увиденного в церкви, вполне могло оказаться, что она имеет дело с блаженным, пробравшимся сюда в отсутствие священника.

– Я отец Ватек, посланник Духа Святого, уничтожитель теней. А кто ты и зачем явилась в обитель Господа?

Людивина, так и не почувствовав жжения от брызг, пришла к выводу, что это все-таки вода. Святая вода. А Ватеком звали того самого священника, с которым общался Людовик Мерсье. Свободной рукой она достала жандармское удостоверение и раскрыла его перед собой:

– Я лейтенант парижского отдела расследований. Занимаюсь делом об убийстве в ресторане. Наверное, вы о нем уже слышали? Вы ведь были знакомы с Людовиком Мерсье?

При этих словах священник явно расслабился, плечи опустились, он глубоко вздохнул и сказал:

– Я вас ждал.

– С этим? – указала Людивина на чашу у него в руках. – И весь этот декор, – кивнула она на статуи, – тоже для меня?

Священник, казалось, только тут вспомнил о чаше и, поднеся ее к губам, сделал глоток.

– О, это святая вода, – подтвердил он догадку Людивины и вытер рот рукавом. – Я хотел убедиться, что моя гостья – та, кем кажется.

– Вы боитесь за свою безопасность, отец мой? – Напряжение немного спало, и Людивина решила убрать оружие, однако оставалась настороже.

– Нет, моя душа бессмертна и принадлежит Господу, но у меня есть миссия – защищать вас, всех вас, от незримых и более страшных угроз, чем те, к которым вы привыкли.

– Они исходят от дьявола?

Ватек с некоторым удивлением кивнул:

– Именно так.

– И вы устроили все это… для борьбы с ним? Все эти статуи, распятия…

– Настали тяжелые времена, мадемуазель, паства Господня уже оплакивает свою эпоху, и вера наша скоро подвергнется испытанию. Перед вами символическая картина. Мои прихожане знают, что порой я склонен к наглядным примерам, но я считаю, нужно уметь подстраиваться под современный мир, потому я использую коды нынешнего цифрового общества, то есть зрительные образы.

Сейчас, когда эффект неожиданности прошел, Ватек казался еще меньше и хрупче. Его манера говорить и переход на «вы» окончательно успокоили Людивину, и она позволила себе выдохнуть.

– Вы устраиваете такие бдения каждую ночь?

– Буду устраивать каждую ночь, начал еще вчера. Я не запираю церковь, потому что знаю: Люцифер рано или поздно пришлет своих эмиссаров. Мой долг – дать им отпор.

И только-то?

Людивина убедилась, что опять нарвалась на фанатика. Похоже, отец Ватек был таким же, как ГФЛ, только со знаком плюс.

– Вы сказали, что ждали меня. Почему?

Священник окинул ее внимательным взглядом с головы до ног, удовлетворенно покивал и указал на скамью в первом ряду, предлагая присесть.

– Вы наделены красотой демона-искусителя, но душа ваша чиста, – сказал он, усаживаясь рядом с Людивиной, – я это вижу. А ждал я не конкретно вас, а людей из полиции, из-за Людовика. Я был хорошо с ним знаком.

– Я слышала. Вы первым пришли к нему?

– Да, по просьбе отца Карона, который забеспокоился, видя, как Людовик все глубже погружается в отчаяние, потому что не может освободить свое сердце. Потеря семьи была для него страшным испытанием и пошатнула его веру.

– Насколько я поняла, вы специалист по вопросам о дьяволе, верно?

– Меня занимает, какие лазейки в наши дни использует дьявол, чтобы сбить верующих с пути. Трагическая смерть жены и ребенка – одно из очевидных слабых мест, сами понимаете.

– Людовик Мерсье много говорил о дьяволе?

– В первые два года мы виделись довольно редко, он отказывался от бесед, но я никогда его не бросал. Напоминал о себе время от времени, оставался на обочине его сознания. А потом он сам пришел ко мне. Это было чуть меньше двух лет назад.

– Он объяснил, почему его отношение к вам изменилось?

– Нет, и у меня не было нужды об этом спрашивать. Он пришел, этого достаточно. Людовик задавал много вопросов о… душе. Хотел знать, что произошло с душой его жены. Еще его волновали понятия добра и зла. Стал ли он жертвой злодеяния, или его жена заплатила за дурные поступки? Мы много спорили об этом в тот период, Людовик все не мог наговориться. А поскольку у меня тоже хватало аргументов, наши споры затягивались до рассвета. Обычно я заставал его у себя на крыльце, мы устраивались на кухне и говорили без передышки. Смерть жены и дочери причиняла ему такую боль, с которой его сердце не могло справиться.

– Но ведь многие теряют близких. И они справляются.

– Да. Знаете, к нам, священникам, приходят люди в глубочайшем отчаянии. К нам обращаются выжившие в катастрофах, чтобы найти ответы на духовные вопросы о смерти. Некоторым мужчинам и женщинам удается прийти в себя после потери любимого человека. Я не хочу сказать, что они становятся такими, как прежде, нет, конечно, но все же им удается вернуться к нормальному существованию. Некоторых из них я встречал спустя годы. Они приходили с улыбкой, а иногда с новой семьей. Но Людовик так и не оправился.

– Когда он начал говорить вам о дьяволе?

– В прошлом году. Я чувствовал его метания. Я сделал все, чтобы удержать его, убедить, но он все дальше уходил на сторону зла, не мог бороться с искусом. Если человек не способен постичь умом деяния Господа, порой его любовь к Нему обращается в ненависть, тогда-то и появляется демон-искуситель, который начинает шептать на ухо ядовитые речи. А те, кто обращается к Господу лишь потому, что им нужны ответы, слабее других, ибо их вера быстрее уступает место злобе. Религия – не костыли, а внутреннее животворное пламя. И дьявол часто пользуется этим недоразумением.

– Вы сказали «в прошлом году». Когда именно?

– Почти год назад.

Людивина хотела досконально изучить жизнь Людовика Мерсье. Узнать, чем он занимался в этот год, с кем общался, куда ездил… И сопоставить с деятельностью Кевина Бланше после выхода из психиатрической больницы в 2012 году, когда он тоже скатился в сатанистское безумие. Получается, что за два года два человека получили духовное откровение со знаком минус в результате рокового знакомства с кем-то еще. Надо было исследовать их прошлое. Именно там спрятан ключ к разгадке, теперь Людивина в этом не сомневалась.

За стенами церкви кругами гулял ветер, со свистом просовывал язык под большую входную дверь.

– Отец, Людовик Мерсье не упоминал конкретное имя? Того, кто мог быть вашим злым двойником, своего рода духовным alter ego со стороны дьявола?

Ватек выпрямил спину, его губы дрогнули в едва заметной усмешке. Глаза блестели в неярком сиянии свечей.

– Вы быстро соображаете. Да, – признал он, склонив голову, – я уверен, что некто шептал ему в другое ухо советы, противоположные моим. Наперсник тьмы.

– Значит, Мерсье все-таки говорил об этом человеке?

– В открытую – никогда, но я чувствовал, что такой наперсник есть и что его влияние растет месяц за месяцем. Людовик все реже приходил ко мне.

– Когда вы с ним виделись в последний раз?

– Около трех месяцев назад. Он был в сильном волнении. Спросил, может ли дьявол существовать в реальности – не как метафора, а как существо из плоти, которое ходит по земле.

– И что вы ему ответили?

Ватек наклонился к Людивине, пристально глядя ей в лицо голубыми глазами:

– Вы веруете в Бога, мадемуазель?

– Ну… не очень, – призналась она, чувствуя неловкость. – Нет, честно говоря, вовсе не верую.

Крючковатый указательный палец нацелился на нее.

– Вы не веруете в Бога, однако не вполне уверены, что дьявола не существует, так ведь? Вот в этом-то и есть главная сила лукавого, его лучший трюк! Ему удалось стать привычным, более правдоподобным, хотя они с Господом единое целое!

– Что вы ответили Людовику Мерсье? – повторила вопрос Людивина.

Взгляд священника сделался жестким, испытующим, проникающим в глубину души Людивины.

– Если дьявол снова ходит по земле, значит он готовит свое торжественное возвращение. Он заставил людей забыть о себе на долгое время и не может вернуться лишь для легкой прогулки.

– То есть вы укрепили Мерсье в мысли о том, что человек, с которым он свел знакомство, действительно дьявол?

Палец внезапно опустился.

– А почему вы решили, что это не дьявол? Дьявол, милая моя, великий сеятель. Он повсюду разбрасывает зерна хаоса и пожинает сомнения, он поливает отчаяние и, коварно затаившись, ждет, что мы наедимся вволю. А когда яд пропитает наши души, он начинает возделывать другое поле, третье, снова и снова. Как можно утверждать, что его не может быть здесь, среди нас? Вы же ловите самых страшных убийц – неужели вам не попадались ужасные злодеи? Существа, источающие зло? Такие, чье поведение не поддается разумному объяснению?

– Да, естественно, я встречала извергов, но все они были людьми, а не…

– Вы в этом уверены? – перебил Ватек. – Разве о самых жутких преступниках не говорят, что в них не осталось ничего человеческого?

– Уверяю вас, что в очень редких, исключительных случаях их чудовищные поступки действительно не поддаются объяснению, причину нельзя найти даже в их детстве, но при этом они все равно остаются людьми.

– А вы считаете дьявола идиотом, деточка? Явись он в своем фантастическом обличье, подтверждающем его омерзительное могущество, что бы, по-вашему, произошло? Весь мир, получив неопровержимое доказательство существования дьявола, отринул бы заблуждения, принял меры защиты и сплотился бы для борьбы с ним! Но до тех пор, пока дьявол действует тайком, коварно дергая за ниточки зла, он остается постоянной, скрытой и оттого более страшной угрозой. Дьявол бессмертен, не забывайте! Он учился на ошибках, он видел, как развивается наш мир, и наверняка развивался сам. Он здесь, его присутствие ощутимее, чем когда-либо, и он продолжает сеять хаос, готовя наше падение и свое пришествие… Дьявол знает, что наша изменчивая природа, наши сомнения и вектор развития общества играют ему на руку. Терпение дьявола, мадемуазель, – его лучшее оружие против нас! И если Людовик говорит, что встречался с ним лицом к лицу, у меня нет оснований ему не верить. При всей своей тонкой душевной организации Людовик был разумным и последовательным юношей. Его сомнения лишь открыли дверцу, в которую и вломился Зверь.

– Вы не пытались выяснить имя того, с кем он встречался?

– Если это был дьявол, я знаю, что рано или поздно он придет и ко мне. Я бился с ним за Людовика несколько месяцев, и ему известно о моем существовании. Он придет, ибо ничто так не радует дьявола, как испытывать пределы возможностей человека, терзать его в вопросах убеждений и веры. Он уже победил меня в борьбе за Людовика, значит захочет победить меня самого. И я готов к этой встрече, – заявил Ватек, обводя рукой церковь.

– Вы не пробовали убедить Людовика, что он ошибается? Что он не должен поддаваться?

– Зло, проникнув в душу человека, превращается в яд и пропитывает ее насквозь. Нет никакой возможности осушить этот яд. Остается только изолировать этого человека как можно скорее, пока он не начал распространять отраву. Зло заразно, милая моя, и все мы можем оказаться его носителями.

– Людовик мертв, отец мой. Он забрал с собой шесть человек и тяжело ранил еще больше. И он не единственный! Я считаю, что есть связь между ним и подростками, устроившими стрельбу в поезде, а также тем преступником в торговом центре.

Ватек внезапно придвинулся к Людивине. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от нее, и она чувствовала щекой горячее дыхание.

– Это война, она только что вспыхнула, понимаете? Война, которая унесет множество невинных! Но их примет Господь у себя. Все прочее – наша задача. Это наша битва, мы должны дать отпор лукавому и доказать свою верность Богу.

Людивина ответила тихо и решительно:

– Мне нет дела до Бога, отец, я служу только правосудию, это оно меня направляет. И поэтому мне нужны имена людей, преступников с человеческими лицами.

– О, вы их найдете. Ибо дьявол на земле собирает свое войско. Вы сейчас наблюдаете, как его воины поднимаются против нас. Их будет много. Имя им – легион. – Ватек схватил Людивину за плечо. – Может, у вас и нет веры в Господа, но я вижу, я чувствую, что вы можете стать Его мечом. Будьте безжалостны, дитя мое. Ибо демоны, с которыми вы сойдетесь лицом к лицу, не ведают трепета.

Ветру наконец удалось пробраться в церковь. Он взвыл, заметавшись между скамьями, и пламя свечей задрожало, будто за спиной у Людивины расхохотался дьявол.

29

Вести уголовное расследование – все равно что собирать пазл. Сначала нужно разложить углы, потом выстроить рамку. Затем разделить на небольшие кучки детали основных фигур. После чего внимательно рассмотреть, как располагаются эти фигуры, и начать выстраивать пазл фрагмент за фрагментом. Сначала картина неточная, дальше изображения вырисовываются все детальнее, после долгих проб и ошибок между ними образуются «мостики», и разрозненные фигуры станут частями единого целого.

Во вторник утром, 13 мая, несколько кусочков пазла идеально сложились, и получился портрет свежевателя.

Людивина пришла на работу к десяти утра с влажными волосами – проснулась она с трудом, и душ пришлось принимать в спешке. Сеньон как раз вытаскивал из принтера горячий лист бумаги.

– Это анализ ДНК из лаборатории: куски кожи, которые мы конфисковали во время гоу-фаста, принадлежат трем разным людям, – бодро сообщил он. – Но это еще не все! Я получил отчет по мейлу утром, когда пришел в контору. Гильем уже успел установить личность двоих.

Людивина не понимала хорошего настроения коллег. Казалось, будто им все равно, будто весь этот ужас не коснулся их. При этом она помнила, что Сеньона чуть не вырвало, когда он выходил из вагончика. Но он сумел взять себя в руки. В отличие от нее.

Потому что Сеньон умеет закрывать за собой дверь, когда выходит из конторы. Потому что не превращает расследование в свое личное дело. Потому что у него есть кое-что поважнее – жизнь и семья.

Всегда одно и то же.

– Yep![32] – горделиво подтвердил Гильем. – Один из потерпевших привлекался за мошенничество и кражу, некий Эрик Яхъя. Судя по всему, это его татуировки на кусках кожи. Я только что навел справки об этом парне – мелкая шпана, ради легких денег готов был на все, но он не бандит, по крайней мере не слишком опасный. Пропал двадцать шестого апреля, после того как ушел с дискотеки. Свидетелей похищения нет. Те, кто его видел в последний раз, говорят, что Эрик «ужрался в хлам». Рядом с клубом есть канал, и многие думают, что он свалился пьяным в воду и утонул. Такие случаи уже бывали. Но тело так и не нашли.

– Теперь-то понятно, почему не нашли, – заметил Сеньон.

Гильем поморщился от отвращения:

– Прикиньте, он ведь мог попасть на тарелку к кому-нибудь из родственников… Жесть, твой сын исчезает, а потом ты его ешь на ужин, ничего не подозревая…

– А вторая жертва? – спросила Людивина, бросая куртку на спинку стула.

Сеньон взял со стола записную книжку.

– Вторая находится в списке шестерых пропавших за последнее время в лилльском регионе. Ее зовут Камилла Виньерон. В феврале возвращалась вечером со дня рождения друзей и пропала. Нашли только брошенный на улице велосипед, который она взяла напрокат в Лилле.

– И что? Ни свидетелей, ни следов?

– Ничего. Ее ДНК оказалась в базе САС, потому что родственники разрешили взять у нее в квартире образцы для анализа. Судимостей нет. За год четыре исчезновения признаны подозрительными, Камилла Виньерон среди них.

– Отличная работа, парни. Гильем, давай все материалы по лилльским исчезновениям, а ты, Сеньон, позвони коллегам в Лилль, скажи, что мы опознали две жертвы.

Не успела Людивина договорить, как Гильем нырнул в нагромождение коробок за спиной. Более наблюдательный Сеньон подошел и присел на край ее стола:

– Что, опять дерьмовая ночка была, да?

– Я же успела накраситься перед выходом…

– Не совсем успела, у тебя черные круги под глазами. Давай ты сегодня поужинаешь у нас? Можем уйти пораньше, тогда успеешь поиграть с близнецами. А Лети приготовит свою фирменную курицу по-баскски, и ты…

– Сеньон, спасибо тебе за приглашение, но сегодня не в настроении общаться. Прости.

– Ясно. А как твоя вчерашняя поездка в Биша? Что-нибудь узнала?

– Расскажу попозже. Сейчас у нас другие приоритеты.

– Но ты встретилась со свидетелем?

– Да.

– И ничего?

– Всему свое время.

Сеньон помолчал, кусая губы и пристально глядя на нее.

– Ты хоть на дурь не подсела?

Людивина не выдержала и рассмеялась под изучающим взглядом друга.

– Знаешь что? После обеда я все тебе расскажу о вчерашнем вечере, ладно? Поверь, ты услышишь совсем не то, что ожидаешь.

Немного успокоенный, Сеньон вернулся за свой стол, стоявший напротив, и начал звонить в Лилль, то и дело поглядывая на Людивину, которой такая забота была даже приятна. Ночь и правда выдалась тяжелая, чудовища в темноте не дремали, поспать удалось совсем мало, но за это время приснился кошмар с полыми лицами и существами без глаз. У них во рту клубился мрак, простертые лапы заканчивались вилами, они выходили на улицы с наступлением ночи и пили человеческие души… Вчерашний вечер не прошел даром для ее нервной системы. Как и все остальное. Но по крайней мере, теперь у нее появилась уверенность, что зацепки надо искать в последних полутора годах жизни Людовика Мерсье, убийцы из ресторана, а также в биографии ГФЛ, то есть Кевина Бланше, и, возможно, других – свежевателя Михала Баленски, подростков из скоростного поезда и преступника из торгового центра.

Тот, кто принял облик дьявола, чтобы манипулировать своим войском, вербовал бойцов на протяжении последних двух лет.

Но сначала Людивина хотела полностью собрать фрагмент пазла со свежевателем. Она взяла стопку документов, подготовленных Гильемом, и для экономии времени принялась сразу за протоколы свидетельских показаний, касавшихся двух опознанных жертв. Обстоятельства исчезновения, психологические профили, сведения, полученные у членов семей… Часа через три у нее сложилось более четкое представление о том, кем были Эрик Яхъя и Камилла Виньерон. Первый – задира, не склонный поддаваться чужому влиянию, вторая – скромная замкнутая девушка. Но первый в момент исчезновения был вдребезги пьян, и это наводило на мысль, что свежеватель старался избегать риска. Он выбирал легкую добычу, вроде Дианы, юной девушки на пустынной дороге у окраины села. Баленски был рациональным. Долго ждал подходящей ситуации, выискивал потенциальную добычу, ловил удачный момент. Жертвами становились мужчины и женщины разной внешности. Диана Кодаэр – худенькая блондинка, а Камилла Виньерон – плотная брюнетка. У свежевателя не было предпочтений в плане внешности. Фетишем служила только человеческая кожа. Он добывал трофеи. Главным удовольствием для него было убийство, он испытывал почти божественное наслаждение от власти над жертвой, а наслаждение властью свойственно людям, неудовлетворенным своим существованием.

Но дело было не только в этом.

Расчленять человеческое тело невозможно, не испытывая удовольствия от этого. Особенно если делать это постоянно. Такое просто нереально. Людивина легко могла представить себе, насколько это тошнотворный, трудоемкий и долгий процесс. Михала Баленски мотивировали явно не деньги, такую мерзость за деньги не заставишь себя делать. Человеческая психика этого не выдержит. Он получал от этого что-то другое, более личное, из разряда фантазий. Так тщательно сдирать кожу с людей Баленски могла заставить только извращенная страсть, поднимавшая его на пик эмоций.

Баленски снимал с людей кожу, потому что ему это нравилось. Вот почему он делал это снова и снова. Эта потребность имела власть над разумом, была сильнее страха.

Тогда почему он продавал кожу? Понятное дело, ради прибыли, но если человеческая кожа была для него источником кайфа, он не мог так легко расставаться с ней.

– Он что-то оставлял себе, – пробормотала Людивина.

– Чего? – переспросил Сеньон, прижимая телефон плечом к уху.

– Ничего, это я сама с собой.

Вывод был очевиден: Баленски продавал кожу, избавлялся от мяса, но оставлял себе часть своих жертв. Людивина повернулась к Гильему:

– Криминалисты нашли у Баленски коллекцию трофеев?

– Не знаю. Мы же уехали до того, как закончился обыск территории фермы. Учитывая тамошний бардак, они явно провозились все выходные.

Теперь Людивина повернулась к Сеньону:

– Ты сейчас на связи с отделом расследований Лилля? Спроси, что они нашли у свежевателя. Там наверняка был тайник – погреб с люком, или двойная стенка у шкафа, или…

– Это было в шкафу у него в кладовке, – подтвердил Сеньон через некоторое время. – Банки с человеческими глазами. Дюжина, не меньше. Команда судмедэкспертов работает над этим со вчерашнего дня.

Людивина торжествующе сжала кулак.

Другие на ее месте пришли бы в ужас от этой жуткой подробности, но она ликовала, целиком погрузившись в психоанализ убийцы, гордая тем, что попала в точку. И забыла, что снова надела свои доспехи, защищаясь от эмоций.

Профиль также указывал на то, что Михал Баленски действовал в одиночку. Он продавал кожу, но зачем оставлял себе глаза? Потому что глаза – это зеркало души? Ему хотелось снова и снова заглядывать в мертвые зрачки и вспоминать о проделанной работе?

Тот, кто владеет глазами, владеет и душой.

Если свежеватель был адептом Сатаны в той или иной степени, казалось вполне вероятным, что именно такова его мотивация. Вполне логично.

Как познакомились ГФЛ и свежеватель?

Нужно было сопоставить все их перемещения за последние два года.

Людивине хотелось с кем-нибудь посоветоваться, но она не решалась. Можно было хоть сегодня отправить материалы своему наставнику. Тому, кто научил ее погружаться в сознание преступников.

Но Ришар Микелис откажется ей помочь. Он уже никогда не спустится с гор. Для него с этим покончено. Он взялся учить ее именно поэтому. После того, что они вместе пережили в Европе и в Квебеке, Микелис, молодой криминалист в отставке, окончательно отвернулся от преступного мира. При мыслях о Микелисе у Людивины щемило сердце, она думала обо всех часах, проведенных у него дома, а чаще около дома, чтобы их разговоры не слышали жена и дети, вспоминала о долгих прогулках, когда они спорили, и Микелис вдребезги разносил ее доводы, добиваясь, чтобы она поняла природу насилия. Он намертво вколотил ей в голову простую истину: нельзя выследить зло, не разбудив при этом темную часть своей души. Невозможно выявить худшее в человеке, не отыскав худшее в себе. Чтобы понять тьму, нужно говорить на ее языке, погрузиться в нее, изучить изнутри. А тот, кто имеет дело с тьмой, ведет опасную игру – он раздувает огонь собственной агрессии, извращенные фантазии, тлеющие не только в очаге его сознания, но и в очаге всего человечества, где лежит пепел эволюционного древа, а в глубине – хищные атавизмы, которые вознесли нас на вершину пищевой цепочки. Те прогулки с Микелисом напоминали крестный путь, паломничество в логово своих демонов, чтобы встретиться с каждым и приручить. Так и становятся профайлерами. И в расследовании Людивина должна использовать своих демонов, их чутье, которое укажет верный путь. Но если потерять над ними контроль, они приведут ее к бездне…

Людивина тряхнула головой. Обратиться к Микелису не вариант. Его двери всегда открыты для отчаявшейся женщины, но не для жандарма со стопкой уголовных дел. Он дал ей все, он с трудом выжил и теперь оберегал свою семью, как пастух стережет стадо, вдали от людей и от волков.

На стол вдруг упала тень, и Людивина невольно отпрянула.

– Я тебя напугал? – забеспокоился Сеньон.

– Извини, я просто задумалась.

– Пообедаем? Еще немного, и я сожру что угодно из холодильника Баленски!

Полицейский юмор как защита от нервного срыва. Но сейчас, услышав это от Сеньона, Людивина почувствовала раздражение:

– По-моему, не быть тебе юмористом.

– А вот это уже расизм! Ты отказываешь черному в праве на черный юмор!

– Ты прав, тебе пора поесть, без еды ты тупеешь, – ответила она, приподняв бровь.

Гильем уже оставил свой пост, чтобы покурить вейп и устроить себе пир в любимом китайском ресторанчике, так что Людивина с Сеньоном отправились в пивную на другой стороне бульвара. Когда они стояли у светофора, Сеньон сообщил ей хорошую новость:

– Жан-Луи Эрто из лилльского отдела пишет, что они нашли штраф, выписанный на имя Михала Баленски. Камера засекла его на трассе А1 во вторник шестого мая, утром. Он ехал в Париж.

Людивина повернулась к нему, ее лицо сияло.

– Нет, он ехал в Ла-Курнёв! Собирался избавиться от ГФЛ, но столкнулся с мелким воришкой и перерезал ему горло, чтобы не оставлять свидетелей.

– Зачем ему убивать посредника, который помогал зарабатывать деньги?

– Он знал, что гоу-фаст перехвачен, кожа приведет нас к ГФЛ, а ГФЛ – к нему, к Михалу Баленски. Он хотел разорвать единственную ниточку, по которой мы могли до него добраться.

– А откуда он так быстро узнал, что гоу-фаст провалился?

– Баленски – уникальный тип. В целом мыслит примитивно, но у него развилась особая форма разума, внимание к мелочам, чтобы не попасться. Он живет среди хаоса, но при этом тщательно снимает кожу. У нас два Баленски в одном – деревенский увалень и расчетливый убийца. Добавим к этому приличную дозу паранойи, и я не удивлюсь, если он потребовал от ГФЛ, чтобы тот звонил ему каждый раз, когда товар прибывал в Ла-Курнёв. Для собственного спокойствия. И в этот раз, не получив звонка, он бросился заметать следы.

Сеньон скептически скривился:

– Все равно, как-то уж очень быстро…

– Тогда, возможно, Михал решил, что это их последняя сделка. Он хотел убрать ГФЛ, потому что у того начала сползать крыша, и появился риск, что он скомпрометирует их… хозяина.

– Эта версия звучит правдоподобнее.

Они устроились за столиком у панорамного окна с видом на площадь, и за обедом Людивина рассказала о своем длинном вечере, начав с поездки в больницу к Стефану Ланда и закончив беседой с отцом Ватеком, не забыв упомянуть о сестре Людовика Мерсье. В конце она поделилась выводом о том, что у их преступников есть нечто общее – знакомство с одним и тем же человеком в течение полутора-двух последних лет, именно этот период и нужно изучать.

На протяжении всего монолога Сеньон не проронил ни слова – внимательно слушал, подперев кулаком подбородок. Когда она наконец замолчала, он откинулся на спинку стула:

– Не знаю, наорать на тебя или поздравить, Лулу. Ты не должна была встречаться с этими людьми без напарника, это не по правилам. Да еще ночью, черт знает где…

– Я предлагала тебе поехать со мной!

– Было уже поздно! Тебе тоже нужно уметь тормозить, сама знаешь. Особенно после таких выходных. Не строй из себя крутую, меня ты точно не обдуришь. Я видел, как ты отгораживалась от мира, надела маску железной леди – боевые искусства, стрельба по мишеням и все такое. Но ты осталась моей Лулу, девчонкой, у которой не всегда хватает сил тащить неподъемный груз. Сейчас у тебя их точно нет. Ты крошечная и хрупкая, сломаешься ведь. И у меня от этого разрывается сердце.

– Думаешь, убийцы отдыхают? А родители жертв? Думаешь, их горе делает перерывы на обед и на сон?

– Вот только не надо мне это впаривать. – Сеньон наклонился к ней и понизил голос, но говорил властно и решительно: – Только не мне, ясно? Я был с тобой в Квебеке, не забыла? Я знаю, что там творилось! Все это знаю! Я тоже почти год не мог нормально спать. Я помню все лица, все трупы. Я знаю, что это такое! И я тоже видел пустое тело Дианы в тот вечер и с тех пор вижу его каждую ночь, перед тем как заснуть. Я такой же, как ты. Не надо мне втирать про «убийцы не дают себе передышек». Мы прежде всего люди, обычные люди, у нас должна быть своя жизнь. Тебе необходимо останавливаться время от времени, иначе тебя просто разорвет!

Теперь уже Людивина откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

– Никогда не занимайся оперативной работой без напарника, – настойчиво произнес Сеньон. – Никогда. Кто, как не мы, знаем, чем это может закончиться.

– Тогда рисковал Алексис, а не я.

– Мы все каждый раз рискуем. Ты не знаешь, с кем тебе придется иметь дело, пока преступник или преступники не будут установлены. А если бы ты, ничего не подозревая, встретилась с убийцей? Хочешь повторить свой опыт общения с Капюсеном, ту встречу с ним полтора года назад?

Людивина покачала головой. Слова Сеньона расстроили ее и взволновали, прозвучавшие имена разбудили воспоминания. Эти люди перевернули ее жизнь.

И вдруг она не выдержала – плотина рухнула, слезы хлынули безудержным потоком.

Сеньон в один миг оказался рядом, обнял ее огромными ручищами, прижал к себе, и она долго рыдала и никак не могла выплакать слезы, копившиеся неделями и месяцами.

– Я все время думаю о той девочке в фургоне. Не могу перестать думать о том, что с ней сделали, – всхлипнула она. – Никак не выброшу из головы…

Сеньон погладил ее по волосам:

– Я знаю.

– Но она же не первая, черт побери! Это глупо – так изводить себя, а я никак не могу перестать. Вижу ее вновь и вновь, представляю, как ей было больно и страшно, и это меня убивает, Сеньон, разъедает изнутри.

Великан обнял ее еще крепче и держал, пока она не успокоилась. А когда Людивина всхлипнула напоследок, он взял ее лицо в ладони:

– Давай ты поживешь у нас несколько дней, ладно? Лети и близнецы будут очень рады, и я тоже.

Людивина глубоко вздохнула, чтобы расслабить саднящее горло. Красные опухшие глаза щипало от слез.

– Спасибо, ты очень добрый… – выдавила она.

– Но ты не примешь мое предложение, – догадался он.

– Время неподходящее. Нельзя же вот так раскисать каждый раз.

– Лулу, не говори ерунду. Это не «каждый раз», а исключительный случай. Расследования такого масштаба мало кому из фликов выпадают за всю карьеру, а у нас это уже второе!

Людивина вытерла мокрые щеки.

– Теперь все будет в порядке. Просто мне надо было хорошенько выплакаться.

Сеньон помедлил, но настаивать все же не стал. Людивина была не из тех, кого легко уболтать.

– Обещай, что придешь к нам, если тебе вдруг сделается совсем грустно. В любое время, хоть в три ночи!

Она кивнула и слегка натянуто улыбнулась.

Тут у нее в кармане завибрировал мобильный. На экране высветилось имя Филиппа Николя, криминалиста-координатора, который обеспечивал обмен информацией между следователями и экспертными службами. Людивина еще раз глубоко вздохнула, откашлялась и взяла трубку.

– Результаты анализов крови трупа из Брюнуа отрицательные. Ничего особенного не обнаружено.

Перекошенное от ужаса, пожираемое червями лицо Жозе Солиса мелькнуло перед глазами неприятной вспышкой. Лицо человека, который умер, вопя от страха.

– Как это? – не поверила Людивина. – Должно же быть какое-то ядовитое вещество! Хоть что-нибудь!

– Нет, у меня в руках отчет: все пробы отрицательные. В целом никаких отклонений, за исключением всякой ерунды, свойственной его возрасту, – повышенный холестерин, начало диабета…

– Ты уверен?

– Токсиколог уверен.

Людивина запрокинула голову и уставилась в потолок.

Она ожидала, что анализ крови подтвердит: Жозе Солис был отравлен каким-то наркотическим веществом, которое вызвало у него кошмарные галлюцинации. Это было бы научное доказательство того, что дьявол тут ни при чем, ведь нельзя умереть от страха. Ни один убийца не способен напугать человека до смерти.

Если только этот убийца не умеет проникать в сознание жертвы, извлекать ее самые жуткие фобии и воссоздавать их у нее перед глазами.

А это умеет лишь дьявол.

Но Людивина не сомневалась, что она охотится на человека. По крайней мере, сейчас, днем, она думала именно так.

Когда вокруг сгустятся ночные тени, возможно, все переменится…

30

Перед алтарем, преклонив колени, молился человек. Вроде бы.

Смущало одно обстоятельство – человек был совершенно голый, а огромный крест, нависавший над ним, кто-то перевернул во славу дьявола.

Человек закончил бормотать свою странную литанию и поднялся.

Его ладони и ступни кровоточили.

Улыбка обнажила аномальные зубы – длинные, заостренные, полупрозрачные выступы. Их было так много, что они теснились ровным частоколом. Нижние веки вдруг отвисли, открывая алую плоть на скулах, кожа потекла расплавленным свечным воском. Белки почернели, и эти озера тьмы поплыли вниз вслед за плотью, пока не превратились в длинные вертикальные зрачки.

Человек – вернее, существо, в которое он превратился, – издал рев, разнесшийся эхом по всей церкви…

Луи сгреб попкорн, поспешно закинул его в рот и энергично прожевал. Он всегда так делал, если у него зашкаливали эмоции – хороший способ скрыть волнение, вместо того чтобы гулко сглатывать. Не хватало еще, чтобы рыженькая красотка по правую руку посчитала его размазней! Ева была самой красивой девчонкой из всех, с кем он ходил на свидание, нельзя было при ней опозориться.

Украдкой покосившись на Еву, Луи убедился, что она тоже поглощена фильмом. Почувствовав его взгляд, девушка повернула голову, улыбнулась ему и снова стала смотреть на экран.

Луи страшно гордился тем, что смог вытащить ее на свидание. Целый год он наблюдал за Евой, изучал ее, неловко подкатывал, терпя насмешки приятелей. А под конец учебного года все же набрался смелости и пригласил в кино.

Она сразу сказала «да».

Даже не спросила, какой фильм, просто взяла и согласилась пойти с ним. Луи был на седьмом небе от счастья.

Занятия в лицее скоро закончатся, он перешел в первый S[33], как он и мечтал, летом ждет кемпинг в Бретани, а сейчас вот Ева сидит рядом с ним в кино. Офигенный конец года! Луи никак не мог поверить в свою удачу. Сто пудов придется за это расплачиваться. За свою недолгую жизнь он успел прийти к выводу, что рано или поздно за все приходится платить: хорошее быстро кончается, и после большого счастья идет серия мелких неприятностей, а то и жуткая катастрофа. Никуда не денешься, закон равновесия. А учитывая, что уже несколько месяцев ему дико везет, жди, что скоро прилетит огромная дубина… Впрочем, если ему позволят в ближайшие недели мирно насладиться своим счастьем, он согласен на любые удары судьбы.

Луи сунул большой палец в карман джинсов и отдернул руку, уколовшись.

Нож! Вот дебил! Наверное, неудачно повернулся, когда садился, складное лезвие выдвинулось, обнажив опасно острый кончик, и он порезался… Луи поднес палец ко рту и слизнул капельку крови. Шито-крыто. Главное, чтобы Ева не узнала, что он носит при себе нож. Это его секрет, Евы он не касается. Хотя, конечно, может, и коснется, но Луи от всего сердца надеялся, что ничего такого не произойдет, по крайней мере не сейчас, во время сеанса.

Стены вдруг содрогнулись от мощного удара. Но это не их фильм. Похоже, докатилось из соседнего зала.

Интересно, что за блокбастер там показывают? Грохочет офигенно! Луи часто приходил в этот развлекательный комплекс, но впервые слышал такие звуковые эффекты.

Он воспользовался моментом, чтобы поглазеть на ноги Евы, обтянутые непрозрачными колготками. Самые красивые ножки в лицее! А еще говорят, что и грудь у нее самая красивая. При мысли, что он может убедиться в этом сам, Луи так разволновался, что не смог сдержать дрожь.

Еще раз облизнув царапину на большом пальце, Луи вытянул ногу, чтобы легче было залезть в карман. Надо хорошенько закрыть лезвие, иначе он опять порежется. Тупо вышло, таскать с собой нож для защиты и самому же пораниться!

Затем он услышал странный звук, вернее, несколько звуков. Крики. Вопли. Опять из соседнего зала. И снова мощнейший грохот. Ну и сабвуферы там у них!

Ева тоже услышала.

– Это что такое? – спросила она шепотом.

– Без понятия. Надо будет узнать, что за фильм, мы просто должны на него сходить!

Он хотел взять еще попкорна, но стакан вылетел из рук, что-то ослепительно вспыхнуло, и раздался такой жуткий взрыв, что у Луи лопнули барабанные перепонки.

Сиденья взмыли в воздух, и части тел – руки, ноги, даже туловища – полетели по всему залу.

Гигантский панорамный экран треснул от ударной волны, и кинопроектор продолжил трансляцию на клубах дыма, которым заволокло зал.

Второй взрыв подбросил к потолку нескольких выживших и высветил на экране длинные алые полосы.

Когда Луи осознал, что происходит, он лежал, опрокинутый на спину вместе с сиденьем. В ушах гудело. На месте Евы и стакана с попкорном зияла дыра, по краям которой валялись клочья одежды и дымящиеся куски тела.

А Евины ноги стояли там же, где и раньше. Только колготки исчезли, словно их сорвало взрывом. Юбка задралась над красными трусиками. Всего остального не было.

Прямо над Луи громадная омерзительная морда дьявола кривилась в диком хохоте, покачиваясь на клубах дыма.

31

Бейгл пригорел в тостере. Струйка белого дыма взметнулась и завихрилась, словно писала в воздухе эфемерные арабески.

Туманные письмена хаоса, язык энтропии, подумала Людивина, извлекая половинки бейгла из тостера в тарелку.

Что за мысли такие с утра? Опять настроение ни к черту? Вроде нет, даже наоборот…

Вчера после обеда она собирала информацию о Михале Баленски по тюрьмам, где он отбывал срок, по психиатрическим больницам на севере страны, где проходил лечение, и у врачей, проводивших освидетельствование. Под конец дня получила имена его коллег по работе в супермаркете. Дело нудное – куча писем, десятки звонков, иногда приходилось повышать голос, просить помощи у прокурора, всех подгонять, чтобы не заставляли ждать по несколько дней. Гильем помогал ей, занося данные в программу.

И ни одного совпадения с имеющимися именами и названиями. Ноль без палки.

О Кевине Бланше тоже ничего полезного узнать не удалось. Два года назад он вышел из психбольницы и с тех пор вел маргинальный образ жизни. Через три месяца осквернил кладбище, на месте преступления нашли его ДНК. И больше ничего.

Потому что в этот период он познакомился с «хозяином», и тот научил его не светиться и не попадаться.

ГФЛ вернулся в Ла-Курнёв, где прожил большую часть жизни между госпитализациями в психбольницах, и с тех пор скрывался там по сквотам, баракам и заброшенным зданиям.

В общем, ни единой новой зацепки.

Бенжамен приехал к концу рабочего дня с отчетом о вскрытии Жозе Солиса, проведенном накануне. Доктор Леманн методично все проверил, но в итоге получилось, как он говорил, «вскрытие вхолостую» – видимых причин смерти не обнаружено. Людивина сразу позвонила ему, чтобы узнать частное мнение, которое он не решился бы излагать в официальных документах. Леманн действительно не понимал, что могло убить Жозе Солиса, кроме внезапной остановки сердца, а почему это произошло, вскрытие не показало. Вопрос, каким образом вполне здоровый для своего возраста мужчина, без сердечных заболеваний и патологий, просто взял и умер?

– Фибрилляция желудочков, – предположил доктор Леманн на другом конце провода. – Раз уж вас интересуют мои домыслы, я бы сказал, его сердце вдруг забилось с такой скоростью, что вошло в режим перегрузки. Знаете, это как мотор вдруг ломается на слишком высоких оборотах. Но я не нашел этому никаких доказательств.

– Как можно заставить сердце биться настолько быстро, чтобы оно не выдержало? – спросила Людивина.

– О том и речь, у меня нет объяснения. Токсиколог вам в помощь.

– Токсиколог тоже ничего не нашел.

– Тогда увы и ах.

– Слушайте, док, Жозе Солис умер от страха, и никто не может мне помочь разобраться, как это случилось!

– В теории умереть от страха можно, но, к счастью, это сделать очень трудно, и такие случаи – величайшая редкость.

– А если я вам скажу, что у нас как минимум три таких случая? Кроме Жозе Солиса, еще два относительно недавних трупа.

– Тогда я вам отвечу, что один случай еще можно так объяснить, но три подряд – уже перебор.

В общем, дело с мертвой точки так и не сдвинулось.

Людивина позвонила в версальское РУСП за информацией о первой «смерти от страха» из отчета специалистов САС. Флик попался разговорчивый и все рассказал. Жертве было тридцать с небольшим, увлекалась спортом, жила одна в маленьком домике в Таверни, на окраине леса. Там ее тело и обнаружила родная мать. Ни вскрытие, ни токсикологический анализ ничего не выявили. Только панический страх, застывший на лице. Это лицо так потрясло фликов, что об этом до сих пор разговоры ходят. Старший следователь пришел к выводу, что у несчастной случился внезапный сердечный приступ, и она испугалась, поняв, что умирает.

Людивину одолели сомнения. А что, если в гибели этих людей и правда никто не виноват? Однако Леманн сказал, что от страха умереть можно, но три такие смерти за столь короткий период нарушают закон вероятности.

Как можно убить страхом? Без подручных средств?

Этот вопрос не давал Людивине покоя весь вчерашний вечер.

Она намазала половинку бейгла малиновым вареньем и включила радио. Рыдания на плече у Сеньона пошли ей на пользу. Как ни странно, она ощутила, будто что-то внутри починилось. Теперь она чувствовала себя чертовски живой. Вернее, появилось желание жить, смеяться, получать удовольствие. И одним из удовольствий была еда. Людивина с наслаждением вонзила зубы во вторую половинку бейгла. Учитывая ее занятия спортом, о фигуре можно было не беспокоиться.

В семь часов по радио передали срочное сообщение.

Накануне вечером произошел теракт в кинотеатре в Сержи, сработали четыре взрывных устройства, заложенные в двух залах.

Людивина замерла, внимательно слушая. Террористы не выдвинули никаких требований, у полиции нет подозреваемых, много погибших, еще больше раненых. Корреспондент напомнил, что всего неделю назад произошла стрельба в скоростном поезде, затем серная кислота в торговом центре, а теперь вот взрывы в кинотеатре. Мир сошел с ума. И снова прозвучали слова «эпидемия насилия».

Он забыл упомянуть о стрельбе в ресторане, отметила Людивина.

Не может быть связи между всеми этими преступлениями, попыталась она себя убедить, это притянуто за уши. Она повторила это несколько раз, как бы успокаивая себя. Стоя под душем, продолжала твердить себе, что это невозможно. Кто способен набрать целую армию террористов-самоубийц, выдавая себя за Сатану, и, самое интересное, убивать людей страхом? Никто. Ни один человек.

Придирчиво рассмотрев огромный синяк на плече, она покрутила рукой и не почувствовала боли.

Горячая вода расслабила мышцы, наполнила душевую кабинку паром, превратив ее в сауну. Прозрачные стенки запотели, на одной стали видны отпечатки рук Людивины – две ладони и пальцы, – но их тоже медленно затянуло белой пеленой. Будто рассеялся в воздухе ее собственный призрак.

Двое подростков в скоростном поезде устроили тир для стрельбы по «тарелочкам», только вместо искусственных мишеней нашли живые.

Людовик Мерсье, замученный шепотом дьявола, отыгрался на невинных людях в ресторане.

Психопат в торговом центре разбрызгал серную кислоту, изуродовав лица случайных мужчин, женщин и детей.

А теперь кто-то заложил бомбы в кинотеатре.

Не ищи связи. Ее тут нет.

Все эти преступники – сумасшедшие.

Психиатрия. Вот она, связь.

Но эти люди лечились в разных заведениях, мы не нашли совпадений. Нельзя установить связь между всеми преступниками во Франции лишь на том основании, что они сидели в тюрьме. Нужен общий знаменатель поубедительнее.

Вода бурными потоками катилась между лопатками, по груди, стекала на пол и, закручиваясь воронкой, ввинчивалась в сливное отверстие. Мысли Людивины тоже носились по кругу.

Стрельба в поезде. Стрельба в ресторане. Серная кислота в торговом…

Она резко выпрямилась. Вода заливала глаза, но Людивина не шевелилась.

Маленькие шестеренки в подсознании сцепились зубцами, завертелись, запустили мыслительный механизм, и мало-помалу в действие пришли большие колеса. Людивина что-то почуяла. Впереди смутно замаячила цель всего этого движения.

Подростки в поезде, отчаявшийся человек в ресторане, псих в торговом центре… Нет, не туда.

В голове вспышками прокручивались сцены. Стрельба в вагонах, крики, кровь, двое мальчишек берут добычу в тиски, наступая с двух сторон, а потом расстреливают убегающих людей в поле… Приятную и расслабленную атмосферу ресторана разрывают выстрелы психологически сломленного человека, убежденного в том, что он должен устроить это жертвоприношение во славу дьявола и ради своего спасения…

Все трое застрелились, совершив свое кровавое дело, в отличие от психа в торговом центре…

Вспышки мелькали перед глазами Людивины одна за другой.

Вопли, ошметки чужих мозгов на лицах выживших, барабанные перепонки рвутся от грохота выстрелов, паника, привычная жизнь рушится в мгновение ока, убийственный шок для тех, кто это пережил, по крайней мере пережил физически…

Выстрелы…

Людивина уперлась обеими руками в запотевшую стенку душевой кабины.

Горячая вода заливала лицо, но глаза были широко открыты.

Она вспомнила разговор с Сеньоном в кафе, напротив телевизора, и одновременно в памяти всплыла фраза, произнесенная сестрой Людовика Мерсье в тесной депрессивной квартирке.

Людивина дышала ртом, поглощенная и взволнованная своими умозаключениями.

Кажется, ей наконец удалось найти общий знаменатель.

32

Берлога превратилась в улей.

Жандармские казармы, обычно укрытые от посторонних сплетен, гудели. Кипела бурная деятельность, на каждом этаже кто-то спорил, стучали клавиатуры, звонили всевозможные телефоны… Полковник Жиан и майор Рейно непрерывно звонили начальству, и каждый жандарм чувствовал осязаемое напряжение в здании.

Теракт в кинотеатре всех взбудоражил. Теперь уже ни у кого не осталось сомнений. Пока Людивина тщетно пыталась убедить себя в том, что не стоит искать связь между недавними преступлениями, власти смирились с очевидным фактом: во Франции происходит что-то нехорошее и криминально-социологические потрясения, заставившие граждан усомниться в своей безопасности, грозят мгновенной реакцией избирателей. Правительству нужны были немедленные результаты по каждому расследованию. И в первую очередь необходимо было показать людям, что сделано все возможное для предотвращения новых преступлений.

Полицию, жандармерию и всех остальных подняли по тревоге.

Дабы не подливать масла в огонь, решено было не объявлять официально о максимальном уровне террористической угрозы. Однако полиция и жандармерия усилили патрули в общественных местах, ужесточили контроль за правопорядком и призвали ко всеобщей бдительности.

Сначала теракт в общественном транспорте, затем в общепите и торговом центре. Общество не чувствовало себя таким уязвимым со времен 1995 года.

Бойня в поезде получила широкий резонанс, но, когда за ней последовала еще одна в ресторане, а затем кошмар в торговом центре и взрывы в кинотеатре, это перестало быть сенсацией и превратилось в тенденцию. Отчетливо запахло паникой.

Проходя мимо кабинета Магали и двух ее сотрудников, Людивина услышала громкий монолог Бенжамена. Он говорил, грустно качая головой:

– Утром на заправке в пригороде Тулузы арестовали психа, он поливал бензином из шланга машины и людей, которые пытались к нему приблизиться. Его повязали как раз в тот момент, когда он доставал из кармана зажигалку. Еще секунда, и была бы трагедия, потому что в автомобиле рядом с ним сидела целая семья. В общем, когда мир катится в тартарары, у поехавших полудурков отлетает кукуха. Мы утонем в делах психопатов!

– Закон толпы, – пояснил Франк, пятидесятилетний жандарм с короткой стрижкой и седеющими усами.

– Нет, это цепная реакция! – возразил Бен. – Закон толпы – это когда наше внимание приковано к какому-то явлению и мы не видим больше ничего – например, как было с недавними нападениями собак. А сейчас это как спираль. Один-два случая – это ерунда, но, когда они быстро повторяются друг за другом, создается благоприятная среда для их распространения. Говорю вам, если мы не покончим с этим как можно скорее, то очень пожалеем!

– Эй, остыньте, парни! – вмешалась Магали, глядя из-под черной челки.

Людивина отвернулась и вошла в свой кабинет. Ни Сеньон, ни Гильем еще не пришли. У казармы караулила толпа журналистов, и Людивине пришлось прошмыгнуть мимо них, не поднимая головы, чтобы избежать вопросов. Она надеялась, что ее коллеги тоже не попадутся в лапы этих мозгоедов, умеющих высасывать информацию до капли.

Она бросила на спинку стула куртку цвета хаки и взялась за телефон. Пора за работу. Но ее внимание привлекло письмо на экране компа, и Людивина отложила мобильник.

Прислали первые результаты анализов образцов, собранных в доме Жозе Солиса. Филипп Николя, криминалист-координатор, собрал все данные воедино, но Людивина сразу прочитала заключение. Ничего. Большинство отпечатков пальцев принадлежит покойному хозяину дома, а чужие не дали совпадений с базой данных. То же самое и с генетическим материалом. Криминалисты обработали всю гостиную «Блюстаром» на предмет смытых следов крови и мельчайших капель, невидимых для невооруженного глаза, и ничего не нашли. Если в доме и была борьба, никто не поранился, а все вещи аккуратно поставили на место.

Кем бы ты ни был, ума тебе не занимать. Ты ловкий и осторожный мерзавец. И это не первое твое преступление. Ты выбрал своей жертвой одинокого пенсионера, но расправился с ним в центре города. Мог бы найти добычу подальше от возможных свидетелей – девчонку на обочине дороги, проститутку возле леса, пьяницу, бредущего ночью домой, или беззаботного прохожего. Но нет, ты напал на пенсионера в его доме, отнюдь не в глуши. Зачем ты это сделал? Почему именно он?

Не случайность ли это? Если убийца выбрал Жозе Солиса произвольно, стало быть, он не только в высшей степени организован, но и чрезвычайно уверен в себе – не побоялся совершить преступление на небольшой улице, где полно соседей. Своего рода провокация. Вызов, брошенный обществу. Желание посеять страх, доказать себе, что он на это способен. Проблема раздутого эго. Этот человек не может подавить стремление к власти и не выносит неудач.

Или Солиса устранили, потому что он был напрямую связан с убийцей? Гильем получил из Оранжа распечатки звонков по стационарной линии в доме жертвы и от мобильного оператора – по его сотовому. Однако программа Analyst Notebook не нашла совпадений с уже внесенными в базу номерами и именами. Нужно допросить родню Солиса. Но его дети живут в окрестностях Лиона, а братья и сестры – в Португалии. К тому же Людивина чувствовала, что это будет пустая трата времени.

Солис стал случайной жертвой. Просто попался на пути хищника, искавшего добычу. Убийца столкнулся с ним на улице или в супермаркете, пошел следом, понаблюдал, изучил привычки и образ жизни. Сколько времени он на это потратил? Максимум несколько дней, чтобы не мозолить глаза соседям. Убийца действовал быстро. И очень сильно рисковал.

Он в высшей степени организован, склонен к провокациям, уверен в себе и действует решительно. В повседневной жизни занимается работой, которую считает ниже своего достоинства, и это приводит его в ярость.

В доме Солиса не обнаружено следов взлома, значит тот сам впустил убийцу. Никто из соседей не слышал криков и вообще ничего не заметил.

Вероятно, он искусный собеседник, способный усыпить любые подозрения. Легко добивается, чтобы ему открыли дверь. Первоклассный лжец. Трепло. Умеет внушить доверие и расположить к себе. Когда ему нужно, остается незаметным, а если что, ловко вводит в заблуждение. Скорее всего, навык общения связан с его профессией. Да, наверняка. Продавец, мастер по вызову, специалист по установке чего-нибудь…

Людивина вдруг спохватилась: она даже не подумала, что это может быть женщина, а между тем никаких улик, указывающих на сексуальный характер преступления, не обнаружено.

Нет, вряд ли. Преступник должен был подчинить Солиса своей воле…

Насколько известно, убийца мог и вовсе не прикасаться к жертве.

Напугать до смерти…

В любом случае Людивине трудно было представить женщину, стоящую за всем этим разгулом насилия. Преступницы обычно действуют втихомолку, убивают незаметно, не устраивая из этого спектакля. Серийные убийства, совершаемые женщинами, мотивированы глубочайшей подавленностью и…

…и начисто лишены сексуального характера. Как в Брюнуа. Как и с другими жертвами в Париже и в Таверни. Три человека умерли от страха. Никакого взлома.

Рехнуться можно. Людивина понимала, что все ее умозаключения основаны на догадках и предположениях, ни одно не выдерживает критики и, по сути, ни к чему не ведет. Все это непрофессионально. Какой-то дилетантский профайлинг.

Микелис, как же мне тебя не хватает…

Сейчас, прочитав кучу книг по криминалистике и психиатрии, потратив уйму времени на изучение работ выдающихся криминологов, Людивина должна была признаться себе: она не справляется. По крайней мере, в этой области. Она старалась изо всех сил, стремилась выйти за пределы стандартной логики, но ее выводы не имели никакого смысла.

Нельзя же стать профессиональным профайлером всего за несколько месяцев.

Она старалась себя утешить, чувствуя, как наваливается усталость.

Еще столько нужно сделать. Слишком много параллельных расследований. Куча следов. Мы распыляемся, в группе мало людей, не хватает следователей…

Людивина захрустела пальцами, потянулась в кресле. Не время упражняться в псевдопрофайлинге и уж точно не время для уныния, надо проверить кое-какую информацию. Под душем ей пришла в голову идея. Это была вспышка озарения, прямо как в романах, то, о чем мечтают многие следователи, гениальная догадка, основанная на чутье и настоящей интуитивной дедукции, открытие, которое может все изменить. Возможно, она ошибается, но Людивина чувствовала: нет, она попала в яблочко. Она наклонилась к экрану и начала искать имена, адреса и номера телефонов. А потом позвонила по мобильному.

Вошел Сеньон в хлопковых спортивных штанах антрацитового цвета и в толстовке с капюшоном, такие толстовки он особенно любил. Он был в хорошем настроении и напевал себе под нос. Людивина бросила ему ключи от служебной машины.

– Не садись, мы уезжаем.

– Куда это?

– У меня есть зацепка, Сеньон. Связь между подростками из поезда и убийцей в ресторане.

– Ты шутишь?

Лицо Сеньона вытянулось. Он разрывался между страхом за коллегу с ее навязчивыми идеями и мыслью, что она может оказаться права. Если так, последствия будут ужасными. Если преступления в поезде, в ресторане, в торговом центре и в кинотеатре – результат большого сговора, тогда дело принимает немыслимые масштабы.

– Помнишь, что ты сказал на прошлой неделе, когда мы сидели в кафе после Института судебно-медицинской экспертизы?

– Как я мог это запомнить?!

– Ты сказал, что дробовики, из которых стреляли пацаны в поезде, принадлежат дяде одного из них, но неизвестно, где они раздобыли винтовки.

– Ну да, может, и сказал. И что?

– От Маргариты Мерсье я узнала, что ее брат терпеть не мог оружие. Сомневаюсь, что он держал в доме стволы. И откуда же у него взялось помповое ружье с обрезом?

– С черного рынка. Ты же знаешь, сейчас что угодно можно купить, были бы деньги.

– Ты представляешь себе этого парня в криминальном квартале? Приезжает такой задохлик в какой-нибудь Ла-Курнёв и просит местных пацанов продать ему ствол. Вот уж вряд ли…

Сеньон слишком хорошо знал Людивину и сразу догадался, что у нее появилась конкретная идея.

– Давай колись, что ты накопала.

– Зачем ГФЛ так рисковал, торгуя кожей с двумя разными бандами? И зачем ему вообще понадобились лишние деньги, при его-то скромных потребностях, если он и так неплохо зарабатывал?

– Жажда наживы, Лулу, элементарная жажда наживы.

– Это не в его духе. Он жил в трущобах, и ему должно было хватать того бабла, что он получал от Жозефа с его подельниками. Почему он пошел на риск?

– Погоди-ка, давай восстановим общую картину. ГФЛ знал свежевателя и свел его с бандой Жозефа. Казалось бы, миссия выполнена, но он продолжал посредничать во всех сделках. Почему?

– Потому что Баленски был конченым психопатом и параноиком. Возможно, никому не доверял, кроме ГФЛ, и не мог обойтись без посредника, который за него организовывал встречи. Кроме того, сам Баленски никогда не появлялся на месте обмена, он оставлял сумку с кожей, а потом забирал деньги. Поэтому ГФЛ звонил ему и сообщал, что товар прибыл в пункт назначения. Наутро после провала гоу-фаста ГФЛ не позвонил. Баленски всполошился, запрыгнул в тачку и примчался в Ла-Курнёв, чтобы убрать единственного свидетеля, способного вывести на его след.

– Не слишком ли быстрая реакция?

– Если бы речь шла о нормальном человеке, я бы с тобой согласилась. Но ты же видел, что творилось на ферме Баленски. Он сумасшедший. И если он настолько параноик, что не хотел никого, кроме ГФЛ, для организации сделок, то мог запаниковать и броситься убивать человека, который знал его в лицо.

– О’кей. Параллельно ГФЛ сам покупал у Баленски кожу, чтобы приторговывать на стороне, и сливал товар организаторам собачьих боев.

– Точно. Только вот зачем ему это надо было? Зачем так рисковать?

Сеньон пожал плечами:

– Не знаю. Не во всем же можно найти логику…

Людивина энергично помотала головой:

– О нет, вот тут все логично. Банда Жозефа, помимо наркотиков, брала на продажу человеческую кожу. А ты помнишь, что еще у них нашли при обыске?

– Оружие, – вспомнил Сеньон.

– ГФЛ продавал кожу еще одной банде, той, что занимается собачьими боями, и делал он это исключительно ради денег, потому что Жозеф со своими дружками платили ему не наличными, а оружием. Жозеф соврал нам, чтобы скрыть свой второй бизнес. За посредничество в сделках с Баленски ГФЛ получал от них вовсе не деньги. Они торговцы оружием, и как раз такие партнеры нужны были ГФЛ. Подростки из поезда и Людовик Мерсье получили стволы именно от него.

– Черт побери…

– Согласна.

Сеньон нервно помассировал переносицу длинными пальцами. Он пока не мог оценить масштаб этого открытия Людивины, если она права, но догадывался, что дело вырисовывается колоссальное.

– Так мы куда едем? – спросил он наконец. – В Санте, допрашивать Жозефа? Или прямиком к ГФЛ?

– Нет, ГФЛ нам ничего не скажет. Он хранил свой маленький секрет не для того, чтобы выболтать его сейчас. А побеседовать с Жозефом я отправлю Ива.

– А мы куда?

– Повидаться с родителями убийц из скоростного поезда. Если они действовали под чьим-то влиянием, возможно, родители знают, кто это мог быть.

– Это не наше расследование, Лулу. И коллеги уже сделали свою работу.

– Не сомневаюсь. Но они не показывали родителям фотографию ГФЛ, – сказала Людивина и выскочила в коридор.

– Блин, Лулу, какая же ты зануда! – взвыл Сеньон, устремляясь за ней.

– Может, и зануда, но признай, что я ничего не упускаю!

– Зверюга ты, Лулу, – проворчал здоровяк. – Стервятница и буквоедша. Вот поэтому у тебя и нет личной жизни.

33

Горе не соблюдает приличий.

Семья Силаса Журдена жила в небольшом многоквартирном доме в Булони. Мать юного убийцы встретила двух жандармов, закутанная в поношенный светло-сиреневый махровый халат. Это была миниатюрная сорокалетняя женщина. Грязные рыжие волосы стянуты в хвост, темные корни уже отросли, под глазами обозначились черные круги. Глаза у нее были красные, как будто она не спала после трагедии. Прошло десять дней.

От следователей Людивина знала, что мадам Журден вела себя не слишком любезно по отношению к полиции, но со второй матерью все обстояло еще хуже, она была настолько потрясена, что вообще не могла говорить. По телефону Людивина объяснила Линде Журден, что разрабатывает другую версию – о манипуляции и преступном сговоре, поэтому та сразу согласилась с ней встретиться. Для родителей самоубийство ребенка – страшное испытание, но, если в последние минуты жизни он превращается в кровавого убийцу, с этим невозможно смириться. Людивина знала, что, если родителям, обезумевшим от горя, дать надежду на объяснение поступка сына и даже на его мнимое оправдание, она найдет в их лице лучших союзников. При условии, что сама она не ошибается.

Линда Журден привела их с Сеньоном в гостиную, заваленную старыми газетами и бельем для глажки, и подала теплый кофе. В комнате было накурено. Стены и полки комода украшали фотографии Силаса. Худой, болезненно бледный мальчик, вампир с золотистыми волосами до плеч, смотрел в объектив с фальшивой улыбкой и отсутствующим взглядом.

Сказав несколько слов соболезнования, Людивина заставила себя перейти к делу:

– У вашего сына был широкий круг общения? Много друзей?

– Кроме Пьера, вы хотите сказать?

Пьер Галинэ был вторым убийцей из скоростного поезда.

– Да.

– Силас был одиночкой. Кроме музыки, книг и Пьера, у него в жизни ничего не было.

Людивина достала фотографию Кевина Бланше, сделанную после ареста:

– Вам знаком этот человек?

– Нет.

– Вы никогда не видели его с вашим сыном?

– Никогда. Он выглядит… необычно, я бы запомнила. Но Силас ни с кем не общался, кроме Пьера. Вы думаете, этот человек мог повлиять на моего сына?

Людивина понимала: она затеяла сомнительную игру. Рассказывать слишком много не хотелось. Если не получится аккуратно изложить гипотезу о манипуляции, все это сегодня же вечером окажется в газетах.

– Мы рассматриваем разные версии.

– Кто он?

– Человек, связанный с торговцами оружием. Мы хотим понять, каким образом ваш сын и Пьер приобрели винтовки.

– Ваши коллеги уже задавали этот вопрос. Я не знаю. У Силаса не было больших денег, мы не слишком богаты, видите ли. Иногда давали мелочь на карманные расходы. Периодически он подрабатывал на рынке по воскресеньям. Но никогда не смог бы накопить столько, чтобы купить оружие.

– А Пьер?

– Вряд ли. У него не было ни гроша, Силас всегда за него платил. Мать Пьера – вдова, похоронила мужа год назад. Если бы не дочь, она бы сейчас… страшно подумать… А у нас был только Силас…

Линда Журден подавила рыдание, прижав ко рту кулак. Людивину охватило глубокое сочувствие к этой женщине, все потерявшей в один миг, и она погладила ее по спине, не решившись обнять.

– Мадам Журден, простите, что мы донимаем вас вопросами, но нам необходимо понять, какие отношения были у вашего сына с Пьером Галинэ, – поколебавшись, сказала Людивина. – Пьер занимал у него деньги?

Линда помедлила, стараясь успокоиться, и достала сигарету из мятой пачки, валявшейся на столике.

– Пьер присосался к нему как пиявка, – заговорила она, глубоко затягиваясь. – Это он заморочил Силасу голову, я уверена. До знакомства с ним Силас был хорошим мальчиком, может быть, слишком замкнутым, интровертом, но он бы и мухи не обидел.

– А Пьер был экстравертом?

Людивина знала, что в преступных дуэтах всегда есть главный и ведомый. Они дополняют друг друга. Когда убийство совершается преднамеренно и добровольно, требуется решимость, которая легко может исчезнуть, если нет сильной мотивации, общей навязчивой идеи или мощного неконтролируемого импульса. Все это должно совпасть у обоих, что практически невозможно. Либо один должен увлечь за собой другого. Ведомый находит в соучастнике опору, наставника, надежного компаньона, за которым он готов следовать повсюду и с которым готов совершать самые ужасные поступки. А доминирующего переполняет желание превзойти себя перед ведомым, достичь точки невозврата. Но, помимо того, Людивина знала, что некоторые ведомые намеренно принимают на себя эту роль, играют с напарником, изображая жертву, чтобы удобнее было манипулировать. Коварные перевертыши не менее опасны, чем властные тираны.

– Я бы не назвала его экстравертом, но вел он себя отвратительно, был хулиганом и последним хамом. Даже здоровался со мной так, будто издевается.

– Почему? – спросил Сеньон, который до сих пор молчал, ухитрившись сделаться незаметным, вопреки своим огромным габаритам.

– Потому что я пыталась отвадить его от Силаса полтора года назад. Я чувствовала, что его влияние не на пользу моему сыну. – Линда снова подавила рыдание и сделала две долгие затяжки, чтобы это скрыть.

– То есть вы считали, что Пьер плохо на него влияет? – уточнила Людивина.

– Да. Очень плохо. Надо было тогда настоять на своем, добиться, чтобы они перестали видеться, но у Пьера как раз умер отец – и что мне оставалось? Не могла же я запретить Силасу поддержать друга… Если бы я только знала…

– Вашего мужа нет дома?

– Он уехал к брату. Брату и его жене сейчас тоже тяжело, они в Силасе души не чаяли. Наш сын жил у них, когда ему было шесть лет. Мужа тогда отправили в командировку в Германию на восемь месяцев. Это было посреди учебного года, мы не могли забрать Силаса с собой. Трудное было решение.

– Я бы хотела показать вашему мужу эту фотографию.

– Оставьте ее мне, я у него спрошу. Но едва ли он знает об этом больше, чем я, потому что много работает и редко бывает дома.

– Лучше мы вернемся и сами покажем снимок. Чем занимается ваш муж?

– Работает в фирме, которая торгует деталями для электроники.

Людивина помолчала, глядя, как мадам Журден делает очередную затяжку.

– Можно нам взглянуть на комнату вашего сына?

Взгляд усталых глаз Линды будто бы ухватился за взгляд Людивины, словно это была единственная опора в ее опустевшей вселенной. Потом она встала и проводила жандармов к двери, обклеенной стикерами, постерами музыкальных групп и броскими предупреждениями вроде «Моя комната – мои правила. Кто не согласен, пусть валит на фиг». Толкнув створку, она пропустила Сеньона и Людивину внутрь, а сама осталась стоять на пороге.

Кровать была в полном беспорядке, на полу вперемешку валялись музыкальные журналы, компакт-диски и книги; ящики шкафа были наполовину выдвинуты, из некоторых торчала скомканная одежда, будто здесь пронесся ураган. На обоях висели афиши фильмов – «Властелин Колец», «Паранормальное явление», «Джанго освобожденный». Заметив, что стол не до конца придвинут к стене, этажерка стоит криво и кровать тоже недавно передвигали, Людивина догадалась, что это все результат тщательного обыска. После этого никто не решился сюда войти, чтобы навести порядок. Ей вдруг сделалось стыдно за фликов. Иногда трудно выполнять свою работу так, чтобы никого не обидеть. Выслеживать виновного, собирать информацию о жертве, стараясь не оскорбить при этом ее память. Фликов такому не обучают.

– Ищите, что вам нужно, – сказала Линда. – Как видите, ваши предшественники не церемонились.

Людивина сомневалась, что найдет здесь что-то полезное, – коллеги потрудились на славу. Однако ей было интересно взглянуть на мир Силаса, чтобы понять, что толкнуло его на преступление. Глядя под ноги, она осторожно пробралась в середину комнаты и склонилась над развалившейся стопкой книг. Там были два первых романа о Гарри Поттере. Интересно, он забросил сагу или дочитал до конца? Еще нашлись воспоминания Раймона Доменека и Златана Ибрагимовича. Значит, футбольный фанат. Следующая книга привлекла ее особое внимание – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Страницы измяты. Людивина подняла томик и перелистала.

– Это его любимая книга, – сказала с порога Линда Журден, стоявшая рядом с Сеньоном.

История о трудном взрослении, лишенный иллюзий взгляд на отрочество. Роман, подходящий для его возраста, подумала Людивина. Значит, Силас любил читать.

Под небольшим телевизором валялись DVD-диски, рядом стояла «плейстейшен», но дисков с играми почему-то не было. Только фильмы, в основном боевики, и несколько комедий.

– Я вижу игровую приставку… А игр у него не было? – спросила Людивина.

– Ваши коллеги все забрали. У него были спортивные игры и пара… «стрелялок».

Ну вот. Опять пойдут разговоры о том, что жестокие видеоигры – корень всех зол. На самом деле в худшем случае это лишь симптом. Ни одна игра, ни один фильм, ни одна книга не способны разрушить человеческую психику и деформировать ее настолько, чтобы вызвать душевное расстройство или серьезные отклонения. Людивина терпеть не могла болтовню некомпетентных людей на эту тему. Они хотят успокоить себя и снять ответственность с общества.

Людивина огляделась.

В комнате не было ни намека на злобу, на ту ярость, без которой ее обитатель не смог бы открыть огонь по десяткам пассажиров. Неодолимое желание сеять смерть и ужас не проявлялось здесь, в его убежище, где он тем не менее вынашивал свои чудовищные планы. Неужели Пьер так сильно влиял на Силаса, что внушил ему свои извращенные фантазии о смерти?

Если так, то Силас был внушаемым. Слабой личностью, которой легко манипулировать. Болезненно чувствительным юношей, который искал ориентиры, примеры для подражания или просто хотел, чтобы его направили на путь спасения. Был ли он настолько уязвимым?

– Ваш сын совершал попытки самоубийства, мадам Журден?

Захваченная своими умозаключениями, Людивина позабыла о деликатности, но сразу опомнилась и начала было извиняться под сердитым взглядом Сеньона. Но Линда, слишком занятая своим горем, чтобы обращать внимание на мелочи, ответила:

– Нет. Ну, насколько я знаю. Но в прошлом году муж увидел свежие шрамы у него на предплечьях. Десятки порезов, сделанных ножом. Муж отругал его тогда. Мы не поняли, что это был крик о помощи…

Она поднесла руку с сигаретой к дрожащему подбородку и затянулась разрушительным ядом. Дым, заполнив легкие, привел ее в чувство, словно, кроме табака, ничто уже не могло поддерживать видимость жизни в этом изнуренном, лишенном последних сил теле.

– Вы знаете, о чем они говорили с Пьером? Они ведь встречались здесь, в этой комнате?

– Нет, большую часть времени они проводили на улице.

– Силас часто упоминал о друге? Рассказывал что-нибудь о Пьере?

– Нет, Силас знал, что Пьер мне не нравится. Упрекал меня за это. Но тут он был несправедлив, ведь я возила его к Пьеру в больницу.

– Пьер получил травму?

– В каком-то смысле. После похорон отца у него случился… нервный срыв.

Последние два слова Линда произнесла как-то неохотно, будто в этом было что-то постыдное, и Людивина перестала удивляться, что Силас не рассказывал родителям о своих психологических проблемах. Однако она сразу отругала себя за то, что судит людей, о которых ничего не знает. Эта женщина потеряла самое дорогое на свете, она была опустошена, разбита горем и едва держалась на ногах. Ее существование в один миг обернулось настоящим кошмаром, из которого нет выхода. Она оказалась на безжалостных американских горках, которые никогда не остановятся.

Линда между тем продолжала говорить, словно не замечая ничего вокруг:

– Пьера положили в специализированную клинику на севере.

– То есть в психиатрическую больницу?

– Да, но формально это называется «дом отдыха».

– Вы сказали «на севере»… Где-то в районе Лилля? – Людивину при мысли о свежевателе кольнуло предчувствие верного следа.

– Нет, к счастью, не настолько далеко. То ли в Уазе, то ли в Валь-д’Уазе, уже не помню. В общем, между Иль-Аданом и Шантийи, где-то в тех краях. Клиника Святого Мартина Тертрского. Я полгода возила туда Силаса на машине один-два раза в неделю, чтобы он мог повидаться со своим дружком. Если бы я только знала, чем это все кончится…

Очередная спасительная затяжка.

Людивина заметила, что у Сеньона поникли плечи, – видимо, он тоже возлагал надежды на Лилль.

– В клинике вы слышали их разговоры? – спросила она.

– Нет. Они запирались в палате или выходили в парк. А я сидела в приемной, читала журналы.

– Вы не заметили изменений в поведении сына за последние месяцы?

– Примерно полгода назад он действительно изменился. Стал более замкнутым, почти не разговаривал с нами.

– Он был верующим?

– Я не знаю.

– Упоминал Бога или дьявола?

– Нет.

Людивина, окинув напоследок комнату взглядом, вышла в коридор.

– Вам надо было идти не ко мне, а к матери Пьера, – сказала Линда. – Вот с кем стоило бы поговорить.

– Почему? – спросил Сеньон.

– Потому что во всем виноват ее сын. Это он заморочил голову моему Силасу. Он втянул его во все это.

В голосе несчастной женщины не было злобы. Горе настолько опустошило ее, что она не испытывала никаких эмоций. Человечество издавна верило в безграничные возможности алхимии, искало способ превращать свинец в золото. Но истинная алхимия этого мира куда более жестока: любовь превращается в неизбывное страдание, когда смерть пропускает ее сквозь свой зловещий перегонный куб. А в сухом остатке мы получаем небытие как память о существовании любви.

– Вы не думаете, что Пьер мог сам попасть под чье-то влияние? – спросила Людивина.

Вопрос заставил Линду надолго задуматься.

– Хотелось бы в это верить, но я сомневаюсь, – наконец произнесла она. – Гадкий был мальчишка, вот и все.

Через несколько минут, шагая рядом с Людивиной к машине, Сеньон вздохнул:

– Прости, что я молчал, – просто не знал, что сказать. Мне было неловко. Мне кажется, не надо вот так являться к этим людям. Ну правда, Лулу, чего мы тут добились? Ничего! У меня не хватит духу съездить еще и к матери второго пацана.

– А мы не к ней поедем.

Сеньон остановился посреди тротуара:

– Хватит говорить загадками. Куда ты еще собралась?

– Все наши преступники лечились в психиатрических больницах, Сеньон.

– И это логично. Если какой-нибудь отморозок начинает палить вокруг себя почем зря, наверняка он где-то лечился. Это даже успокаивает, дает надежду, что не каждый может в один миг устроить массовое убийство. У всех наших отморозков непростая биография, патология развивалась по нарастающей. И да, у всех на счету несколько психушек, как у матерых уголовников несколько отсидок. Простая логика, но ничего нам не дает.

– Я сказала себе то же самое. Но дело в том, что большинство наших убийц сменили несколько заведений. Государственные больницы, частные клиники, «дома отдыха»…

– И что? Мы уже искали совпадения, но ничего не нашли.

– Потому что у нас не было доступа к историям болезни из-за врачебной тайны. У нас только названия стационаров, которые выявило следствие. Полного списка нет.

– Ну и? К чему ты клонишь?

– Маргарита Мерсье сказала, что ее брат побывал в разных больницах. Перечислила штук пять, в том числе клинику в окрестностях Шантийи. Тебе это ничего не напоминает?

– Линда возила сына к Пьеру, который лежал в клинике…

– …Святого Мартина Тертрского. Вряд ли в окрестностях Шантийи сразу две психушки. Возможно, период госпитализации тоже совпадает. Людовик Мерсье мог встретить своего дьявола именно там. А Линда Журден говорит, что ее сын еще больше замкнулся, когда Пьер вышел из клиники полгода назад.

Сеньон сощурился, поняв смысл этого открытия.

– У нас есть версия о том, что ГФЛ снабжал психов оружием, – добавила Людивина. – Может, клиника рядом с Шантийи – тот самый общий знаменатель, которого нам не хватало?

У Сеньона на лбу выступила испарина.

– Черт побери, Лулу… Если это правда… Представляешь, что будет, если преступления действительно связаны? Погоди, мы не можем прямо сейчас ломануться в Шантийи! Дело слишком серьезное!

– Мы просто нанесем визит вежливости. Хочу проверить, есть ли у них в списках пациентов имена Людовика Мерсье и ГФЛ, а если нет, торжественно обещаю отречься от своей теории заговора. – Людивина дернула за ручку, но дверца оказалась заперта – ключи были у Сеньона. – Хотя я уже и так знаю, что мы там найдем, – добавила она, пока здоровяк открывал машину.

34

Внезапно поднялся ветер. С проворством, свойственным летней погоде, на небе всего за несколько часов собралась толпа грозных облаков. Над миром задернули занавес, чтобы заглушить свет, вытянуть тени, повергнуть в дрожь растения и взбудоражить животных. Ближе к полудню первые редкие капли упали на лобовое стекло «Пежо 206», когда машина мчалась по цепочке небольших дорог этой сельской местности, огибающей предместья Парижа.

Сен-Мартен-дю-Тертр оказался тихим селом со старинными серо-белыми домами в центре и современными особняками вокруг. А поодаль, на опушке леса, огромная кованая ограда, достойная Версаля, перекрывала доступ на обширную территорию, где на холме воздвигся замок в неоренессансном стиле со строгим фасадом и длинными черными окнами. Свинцово-серые облака нависали над ним, словно корона из пепла, и замок сурово поглядывал из-под нее взором усталого сюзерена, обозревающего свои владения.

Людивина вышла из машины, чтобы позвонить в домофон, попутно рассматривая постройки у входа – вероятно, старые служебные помещения. Занавески на окнах свидетельствовали, что их используют до сих пор.

Вывески с названием клиники не было, и это казалось странным. Людивина, нажав на кнопку, представилась охраннику, назвав фамилию и должность, начала было рассказывать о цели визита, но тут тяжелые кованые ворота открылись сами собой. Современная электроника никак не вязалась со старой каменной аркой.

Едва «пежо» оказался внутри, как ворота закрылись и навстречу вышел человек с мощным телосложением лесоруба.

Сеньон опустил стекло.

– Дорогу знаете? – наклонился к нему сторож.

– Нет.

– Дело нехитрое: езжайте по этой дороге. Обогнете замок, проедете вдоль старого туберкулезного санатория и упретесь в клинику.

Сеньон поблагодарил его кивком, и «пежо» покатил по узкой ленте асфальта, вьющейся вокруг склона под темным взглядом огромного здания. Пока Сеньон медленно объезжал его, Людивина подумала, что замок похож на злую версию Муленсара, знаменитого обиталища героя ее детства Тинтина, а потом заметила, что окна ненастоящие. Вместо них оказались искусно расписанные под окна деревянные панели. Все двери, похоже, заколочены. Из-под фундамента лезут корни и побеги плюща. Людивина поняла, что перед нею лишь пустая оболочка, заброшенное здание, приманка для путников. Не старый спящий тиран, а труп, повисший на деревянных подпорках.

Дорога плавно спускалась к вытянутой травянистой равнине с одинокими дубами и буками. Теперь, когда они обогнули замок, стало видно, что к нему пристроено длинное здание поновее, постройки начала XX века, из желтого кирпича и с оранжевой черепичной крышей. Оно было похоже на пароход, севший здесь на мель, стекла в основном были выбиты, а значит, здание давно забросили. Много лет здесь никто не жил и не работал. В этом архитектурном союзе было что-то тревожное – старинный замок, мнимый повелитель холма, и бывший туберкулезный санаторий, словно притаившийся за спиной пращура от нескромных взоров, а со всех сторон подступает лес, готовый их проглотить.

Людивина окинула взглядом окрестности. За территорией ухаживали ровно настолько, чтобы природа не захватила ее окончательно. Но трава все равно была чересчур высокой, кусты разрослись, а ежевика окружила часть парохода. В стороне виднелись здания поменьше, но тоже запущенные и забытые.

Наконец, вдалеке, на излете дороги, между силуэтами деревьев замаячил большой дом из желтого кирпича, совершенно отрезанный от мира. Они доехали до клиники, оставив позади дремлющих хищников былых времен, и припарковались под живыми окнами заведения.

Людивина захлопнула дверцу и огляделась.

– По-моему, идеально тихое местечко для «дома отдыха». Ты небось тоже не отказался бы в таком пожить?

– Я бы здесь заснуть не смог, – отмахнулся Сеньон. – Как-то здесь жутковато.

Крупные дождевые капли изредка падали на землю.

Жандармы вошли в приемную и сказали дежурному, что хотят поговорить с директором. В холле царили тишина и покой, воздух был спертый. На пожелтевшей штукатурке стен не было ни плакатов, ни указателей кабинетов и услуг. Ждать пришлось минут пятнадцать, при этом дежурный не предложил им ни кофе, ни стакана воды, даже не улыбнулся. Наконец появился человек в белом халате.

– Мне сказали, пришли жандармы… – произнес он в некотором замешательстве, протягивая руку Сеньону. – Э-э… видимо, это какое-то недоразумение…

– Мы из отдела расследований, – подтвердил тот и показал удостоверение.

– А-а. Меня сбила с толку ваша одежда – я ожидал увидеть синюю униформу.

Людивина пожала вялую ладонь. Он коснулся в ответ кончиками пальцев. Она терпеть не могла такую манеру приветствия, как будто врачу был неприятен физический контакт.

– А почему здесь отдел расследований? У нас никто не умер.

Людивина не поняла, шутка это или нет, тем более что врач не улыбался.

– Вы директор клиники?

– Я главный врач. Доктор Брюссен.

Людивина вздрогнула. И сразу сказала себе, что это лишь жестокая случайность. Главврач – однофамилец убийцы, которого они выследили полтора года назад. Довольно высокий, почти облысевший, остались только жидкие седоватые пряди. На широком носу удобно устроились очки в коричневой оправе. На вид Людивина дала бы ему лет сорок пять.

Поскольку она молчала, Сеньон вступил в разговор:

– Мы ведем расследование, и нам нужен список пациентов, которые последние два года лечились в вашей клинике.

Брюссен тут же скрестил руки на груди:

– Что за расследование? Кто подозреваемый?

– Сразу несколько преступлений, которые совершили психически неуравновешенные люди.

– То есть, раз они побывали у нас, во всем виноваты их психиатры, так?

– Нет, доктор, – вмешалась Людивина, которая наконец обрела дар речи. – По списку мы сопоставим факты и, возможно, выйдем на след преступника.

– Я так понял, преступников уже задержали.

– Не всех.

– Послушайте, в нашей работе главная задача – создать атмосферу доверия между психиатрами и пациентами. Если я выдам врачебную тайну, мне придется уйти из профессии.

– Мы не требуем истории болезни, – уточнил Сеньон, – только список пациентов, побывавших здесь за последние два года. Фамилий будет достаточно.

Брюссен оставался непреклонен.

– Я не знаю, насколько законно то, о чем вы просите. Сожалею, но не могу подчиниться, просто поверив на слово. Приходите с судебным постановлением, с ордером, с любым документом, который снимет с меня ответственность, и тогда поговорим, но при данных обстоятельствах я не имею права удовлетворить ваше требование.

– Директор клиники на месте? – спросила Людивина, начиная терять терпение.

Брюссен уставился на нее поверх очков. Помолчал и пожал плечами.

– Если это все, что вам нужно… Следуйте за мной, – сдался он наконец.

Врач повел их коридорами с кремово-желтыми стенами, затем по коричневому коридору и невнятно-розовому. Редкие окна, заклеенные полупрозрачной бежевой пленкой, плохо пропускали свет, зато горели все лампы. Людивину снова удивил невероятный покой, царивший в заведении.

– Здесь всегда так тихо? – спросила она.

– У нас около сотни мест, но в обоих корпусах сейчас всего шесть десятков пациентов. Те, кто находится тут добровольно, на отдыхе и реабилитации, размещены в восточном крыле. Те, кто размещен принудительно по распоряжению суда или по просьбе родственников, находятся в западной.

– Ваша клиника специализируется на тяжелых случаях?

– Не совсем. Если мы у кого-то диагностируем острое психическое расстройство, то переводим его в другую больницу, а потом забираем, когда ему становится лучше. Однако здесь у нас есть несколько буйных, потому что в других заведениях нет мест, если вас это интересует. Такое случается, да. Забот нам хватает.

– Трудно поверить, учитывая, насколько у вас тут спокойно.

– У нас большая территория, а пациенты распределены по нескольким этажам. Да и тот факт, что мы находимся в глуши, дает свои преимущества.

– Мы видели по дороге старинные постройки. Очень впечатляют. Что там было раньше?

– В девятнадцатом веке это был герцогский замок. Хозяин умер, не оставив наследника, а свои владения завещал Парижу. Городские власти устроили здесь госпиталь и добавили к замку еще один корпус для больных туберкулезом – желтую пристройку с тыльной стороны. Здание, в котором находимся мы с вами, было построено еще позже, когда медицина изобрела более простые способы лечения палочки Коха, и потребовался стационар с другой планировкой. Мало-помалу было заброшено все, кроме нашей клиники. Ее размеры и местоположение вдали от суеты позволили организовать тут прекрасный дом отдыха и идеальное место для научных исследований.

– А что, сюда правда кто-то приходит добровольно? – удивился Сеньон.

Вопрос развеселил Брюссена, и он впервые улыбнулся:

– Сейчас у нас таких человек двадцать. Частичную госпитализацию мы не практикуем, это классический стационар с разными методами лечения.

– Какие методы вы используете? – спросила Людивина, когда они вышли на лестничную площадку и стали подниматься по ступенькам.

– Традиционные. Индивидуальная и групповая психотерапия, занятия вроде арт-терапии и эрготерапии, ну и, разумеется, медикаментозная терапия.

– А как же электрошок? – пошутил Сеньон.

– Конечно, – с совершенно серьезным видом кивнул доктор Брюссен. – Мы называем это сисмотерапией – звучит не так варварски, или ЭСТ, то есть электросудорожной терапией.

– Вы шутите?..

– Ни в коей мере. Электрошок заслужил дурную славу, но технический прогресс не стоит на месте. Мы не мучаем пациентов, а лечим.

– То есть вы уже не цепляете к голове человека электроды, чтобы поджарить ему мозги?

– Мы стимулируем мозг одним или, как правило, несколькими электрическими разрядами. Это помогает при эпилептических припадках и ускоряет выработку нейротрофинов. Лучший способ восстановления пластичности мозга.

– Вы это серьезно? – никак не мог оправиться от возмущения Сеньон. – В двадцать первом веке во Франции еще используют электрошок?!

– В качестве крайнего средства – да. Если препараты неэффективны или диагностировано серьезное расстройство, когда, к примеру, слишком высок риск суицида. Шизофрению и острые психозы мы тоже лечим еженедельными сеансами ЭСТ.

Хотя Людивину это откровение удивило не так сильно, как напарника, – она знала, что методы психиатрии и по сей день остаются тайной за семью печатями для широкой публики, – представлять, что в таком заведении применяют электрошок, было неприятно.

– А побочные эффекты?

– К сожалению, методы лечения, не имеющие побочных эффектов, – большая редкость. Иногда ухудшается память, но здесь, как и при любой терапии, нужно взвешивать пользу и риски для больного. Иногда с помощью ЭСТ выздоравливают безнадежные пациенты.

– Неужели люди дают согласие на такое лечение?

– Сисмотерапия применяется только на добровольной основе.

– Офигеть, – пробормотал Сеньон.

– А если больной шизофренией не в состоянии принимать решения? – спросила Людивина.

– За него принимают решение родственники. Если же он одинок, это делает медицинский персонал. Коллегиально.

Брюссен остановился у запертой белой двери и открыл бейджем магнитный замок. Первая мера безопасности, с тех пор как они вошли, отметила Людивина. Даже у главного входа такого не было.

Больница должна оставаться «домом отдыха» для тех, кто приехал добровольно…

Здесь коридор был застелен желтым линолеумом, звучало эхо отдаленных голосов, а с подвесного потолка лилась тихая музыка. Мимо панорамного окна они прошли к контрольно-пропускному пункту. Оттуда, поскрипывая пластиковыми сандалиями, вышел мужчина в белой униформе. Ростом он был с Сеньона, но гораздо мощнее, толстый и с бычьей шеей. Взгляд светлых глаз пробежался по Людивине, и ей стало противно. Дело было не только в похотливом взгляде – отвращение вызывали толстые губы с белой слюной в уголках, здоровенная голова и гигантские лапы.

– Позвольте представить вам Лоика, он отвечает за безопасность, – сказал Брюссен.

– У нас новенькие? – обрадовался губастый шкаф. – С удовольствием проведу подробный инструктаж и тщательный личный досмотр, – добавил он, обращаясь к Людивине.

– Лоик, эти люди из жандармерии, – охладил его пыл Брюссен.

Ответственный за безопасность вздрогнул, его левая щека задергалась, а сальный взгляд, устремленный на Людивину, сделался недоверчивым, даже неприязненным. Людивина заметила у него на шее неровность, шрам от старого ожога, уходящий под халат. Милейший Лоик приятен во всех отношениях, подумала она, проходя мимо.

– Откройте, – велел Брюссен, – мы к директору.

– Кабинет директора находится в секторе пациентов? – удивилась Людивина.

– Нет, но сейчас он делает обход. Наш директор – практикующий психиатр высочайшего уровня.

Лоик вернулся в свою будку и активировал механизм, открывающий бронированную дверь.

– Хуже, чем в тюрьме, – бормотнул Сеньон.

– Мы в западном крыле, – пояснил врач. – Здесь тридцать три пациента, и около десяти из них непредсказуемы. Все они здесь принудительно, поэтому да, у нас почти как в тюрьме. Но настоящая тюрьма у этих людей находится здесь. – Брюссен постучал пальцем по виску.

– Мужчины и женщины живут вместе? – переспросила Людивина.

– В центральном секторе – да. Но у нас есть два раздельных блока для самых нестабильных больных. Иногда приходится кого-то из них изолировать, обычно мужчин.

Они прошли мимо группы людей в обычной одежде – в основном в спортивных штанах и футболках. У Сеньона зазвонил мобильный, и Людивина машинально схватилась за свой, – оказалось, у нее три пропущенных из жандармерии, и последний из них от полковника Жиана.

Сеньон ответил на звонок и передал телефон Людивине:

– Тебя Жиан.

– Слушаю, полковник.

– У нас еще два, – раздалось из динамика.

– Простите?..

– Еще два трупа. С перекошенными от страха лицами.

– Черт… Где?

– В лесу Сен-Жермен-ан-Ле.

– Криминальная бригада уже там?

– Только что прибыли.

– Отлично. Пока они оцепят место преступления и займутся сбором улик, у нас как минимум два часа. – Людивина взглянула на циферблат. – Мы подъедем к трем, полковник.

– Ванкер… – Голос у Жиана был странный. Менее уверенный, чем обычно.

– Да?

– Вы были правы.

– Насчет чего?

– Это убийства. Теперь уже нет сомнений.

– Вы что-то нашли?

– Приезжайте, сами увидите.

Людивина снова бросила взгляд на часы. Уходить из клиники с пустыми руками не хотелось, но, если сразу перейти к делу, можно уложиться минут в двадцать.

– Постараемся успеть к половине третьего, полковник.

– Советую поторопиться. Вам обязательно нужно это видеть.

Жиан старался говорить командирским тоном, но что-то в его интонациях выдавало смятение.

35

Единообразие – вот что отличало нормальных от «психов».

Те, кто пребывал по правильную сторону психики, носили халаты или белую больничную одежду, недобровольные пациенты же были в чем попало. По большому залу разгуливали люди в спортивных штанах, шортах и джинсах, поверх которых надеты футболки, поло или рубашки, застегнутые на все пуговицы. Значит, подумала Людивина, те одинаковые, шаблонные, считаются почтенными гражданами, а остальных запирают. Умозаключение, конечно, было притянуто за уши, но оно напомнило о Ришаре Микелисе и его понятии нормы: пока извращенцы остаются в меньшинстве, мы будем их изолировать. Но если однажды их станет так много, что они окажутся заметной частью общества, мы больше не сможем ограждать их от системы. Если же мало-помалу они превратятся в большинство, в изоляции окажутся люди без отклонений. И такое уже случается. Взять, например, арену для собачьих боев в Аржантее. Толпа, взбудораженная адреналином, гормонами, запахом крови и стадным чувством, начинает выть все громче, подначивает, жаждет смерти. А те, кто остался в стороне, кого не заразило буйство толпы, не просто в меньшинстве – они отщепенцы.

Как в романе Ричарда Матесона «Я – легенда». Кого считать настоящим чудовищем? Кто задает критерии допустимого? Самые здоровые? Те, кто знает истину? Нет, те, кто в большинстве. Просто их много, а психическое состояние не имеет значения.

Доктор Брюссен подошел к мужчине среднего роста с короткими седеющими волосами, который наблюдал за пациентами вместе с двумя коллегами. Мужчина, склонив голову набок, выслушал Брюссена, затем медленно обернулся. У него было лицо с резкими, рублеными чертами, четко очерченная квадратная челюсть, слегка выдающийся подбородок, бледная линия рта, орлиный нос, выступающие скулы и высокий лоб. Щеки пересекали две глубокие морщины, будто шрамы. Голубые глаза смотрели холодно и отстраненно.

Рукопожатие директора, в отличие от брюссеновского, оказалось сухим и крепким. Руки у него были ледяные. Властный и харизматичный. Достаточно было увидеть, с каким почтением к нему относятся другие врачи, чтобы почувствовать, какой он.

– Доктор Милмон Бонто, – представился он жандармам. – Я директор клиники. Меня не предупредили о вашем визите.

Голос подтвердил первое впечатление – Бонто говорил уверенно и солидно. Людивина с Сеньоном коротко изложили цель своего приезда. Вдаваться в подробности не было времени, если они хотели успеть к половине третьего в Сен-Жермен-ан-Ле.

– Я уже сказал им, что мы не имеем права раскрывать профессиональные тайны, – заговорщицки сообщил начальнику Брюссен. – Они пришли без судебного следователя, без ордера, без официального распоряжения, у них вообще ничего нет!

Бонто слушал с суровым видом, глядя в пол, потом поднял взгляд на подчиненного, и тот невольно сменил тон на менее категоричный. Настоящий главарь банды, подумала Людивина про директора. Воображение сразу подсунуло мрачный сценарий: Бонто в роли гуру-психопата, Брюссен его параноидальный подручный. Эта безумная идея не имела никаких оснований, не потянет даже на сюжет второсортного фильма. Но Людивина знала, что так бывает. Она тому свидетельница. Мор и Валь-Сегонде – эти места стерты с географических карт, вычеркнуты из книг, вытравлены из памяти ради сохранения репутации рода людского. Даже в СМИ о них говорили недолго, будто само коллективное бессознательное вмешалось, решив поскорее все забыть. Но Микелис, Сеньон и Людивина заглянули в ту бездну. И бросили ей вызов.

Бонто отошел вместе с жандармами в нишу, обклеенную рисунками, большинство из которых были на уровне первоклассника. Брюссен сам себя пригласил на встречу.

Директор впился в Людивину своими пронзительными яркими глазами, и ей показалось, что он зондирует ее сознание. Затем он переключился на Сеньона, который начал разговор:

– Месье Бонто…

– Доктор, – поправил Брюссен за начальника.

Бонто положил одну руку ему на плечо, а другой указал на коллег в халатах:

– По-моему, Эрика хотела обсудить с вами расписание.

Намек был ясен, и если Брюссен обиделся, то не подал виду – промычал что-то в знак согласия и зашагал к брюнетке в очках, которая с самого начала не сводила глаз с жандармов. Людивина увидела, как Брюссен начал тихо отвечать на торопливые вопросы Эрики. Определенно, их присутствие вызвало здесь волнение. Еще она заметила, что у женщины-врача глаза разного цвета.

– Нам не нужны истории болезни ваших пациентов, только фамилии, – продолжил Сеньон. – Если вы настаиваете на ордере, мы его получим, но это отнимет у нас время, а на кону жизни людей.

Бонто взмахнул рукой, будто отметая проблему:

– Скажите, кто конкретно вас интересует, и я отвечу, лечился ли у нас этот человек. Поймите правильно, я не хочу показывать вам списки без ордера, который снял бы с меня ответственность, но готов помочь чем смогу.

– Мы ищем имена за несколько месяцев или даже лет, – нетерпеливо сказала Людивина.

Она боролась с желанием сорваться прямо сейчас на место преступления в лесу Сен-Жермен-ан-Ле. Слишком уж встревожил ее тон полковника Жиана. Но раз они здесь, надо получить хоть какую-то информацию по ее вопросу. В любом случае криминалисты еще работают с трупом, рано туда мчаться, а когда приедем, они как раз закончат, утешала себя она.

Бонто ответил невозмутимо и уверенно:

– Я руковожу клиникой одиннадцать лет, так что проблем не возникнет. Также я работаю психиатром и помню всех пациентов и пациенток.

– Пьер Галинэ, – назвала первое имя Людивина.

Если Бонто и пришлось задуматься, по лицу этого не было заметно.

– Имя знакомое. Но вы спустили меня на землю – я слишком самонадеянный. Признаться, не помню такого.

– Это подросток, ему было шестнадцать, когда он около полугода пробыл здесь в качестве «отдыхающего». Выписался в конце прошлого года.

На этот раз Бонто кивнул:

– Да, теперь припоминаю. Он лежал в восточном крыле, а я там бываю редко. Мне показалось, вас интересуют только те пациенты, которые были госпитализированы принудительно.

– Вы общались с Пьером Галинэ лично?

– Очень мало. Он проходил курс эрготерапии, если я не ошибаюсь. Мальчик был потрясен смертью родственника… кажется, отца.

– Совершенно верно.

– Вы не знаете, у него было много посетителей? – спросил Сеньон.

– Нет, я не слежу за этой стороной жизни пациентов, особенно из восточного крыла.

– Но посещения контролируются персоналом? – уточнила Людивина. – Учитывая решетку и охранника на входе.

– Встречи на территории клиники – да, – кивнул директор. – Вас интересует кто-нибудь еще?

Людивина разрядила второй патрон:

– Людовик Мерсье.

Бонто пробуравил ее таким взглядом, будто хотел извлечь ответ из ее памяти. Глаза у него были блестящие, живые и очень умные.

– Тоже из восточного крыла?

– Судя по всему, да. Мерсье добровольно лечился в разных заведениях.

– Думаю, он и у нас побывал, это имя мне тоже знакомо. Очень жаль, что не могу дать более подробную информацию. Признаться, я гораздо лучше знаком с обитателями той части клиники, где мы сейчас находимся. Напрасно я, конечно, хвастался своей памятью.

– А можно как-то подтвердить насчет Мерсье?

Бонто едва заметно усмехнулся, оценив вежливую настойчивость Людивины, и кивнул:

– Да, думаю, у меня есть такая возможность. Идемте.

Он повел их теми же коридорами мимо будки охранника. Лоик, ответственный за безопасность, снова прошелся по Людивине похотливым и даже заигрывающим взглядом. Они поднялись на второй этаж, в просторный кабинет, заставленный книжными шкафами из черного закаленного стекла с сотней томов.

– Прошу прощения за беспорядок, я просто не успеваю этим заниматься. Приходится делить время между административными обязанностями и ролью психиатра.

Бонто отодвинул тяжелое кожаное кресло на колесиках, уселся за ноутбук, указав жандармам на другие кресла, и принялся быстро печатать. Людивина не видела экран, но подумала, что он очень ловко обращается с компьютером для такого занятого психиатра сорока лет. Этот человек явно не терпел посредственности и старался достичь высот в любом деле.

– Вы сказали «Мерсье». Первая «е»?

– Да.

Бонто наконец оторвался от экрана.

– Действительно, он у нас лечился. Ради соблюдения врачебной тайны не могу назвать точные даты, но сам факт подтверждаю. У клиники могут возникнуть проблемы?

Он сжал челюсти. Вертикальные морщины на щеках стали глубже, словно подчеркивая странную двойственность этого человека, внешне сурового и властного, но вполне дружелюбного по отношению к ним. Людивина предположила, что у него прочная броня. И вдруг поняла, чем он ее так заворожил.

Это же потенциальный Ришар Микелис. Человек того же склада. Гладкая кожа, крепкое телосложение, интересная внешность, а под этим всем прячется необычайный ум. Это интеллектуал, которому все равно, нравится он кому-то или нет, прекрасно знает себе цену, понимает, чего хочет, и не заботится об остальном. И у него такой же острый взгляд, который пронзает насквозь, читает тебя от корки до корки.

Сеньон посматривал на Людивину, предоставив ей выбирать тактику общения с психиатром.

– Нет, никаких проблем, – заверила она. – Зато появился прогресс в расследовании.

– Эти двое натворили что-то серьезное?

Убийцы из скоростного поезда были несовершеннолетними, так что ни фотографии, ни полные имена не попали в прессу. Фамилия Мерсье прошла незамеченной на фоне событий, которыми пестрели газеты последние десять дней. Поэтому Людивина не удивилась, что и Бонто, и персонал клиники не связали эти преступления с бывшими пациентами, которые побывали у них несколько месяцев назад.

– Вы принимаете много больных? – спросила она.

– У нас сотня мест, но столько народу никогда не бывает. В «добровольном» отделении большая текучка, в принудительном стационаре она гораздо меньше. Судя по вашей реакции, ответ положительный: Мерсье и Галинэ сделали что-то серьезное, но вы не желаете это обсуждать.

– Они убили десятки человек, – сказала Людивина.

У психиатра дрогнули брови – это был первый намек на эмоции.

– Речь о том, что случилось в поезде на прошлой неделе?

– В том числе.

Бонто откинулся на спинку кресла, кожаная обивка заскрипела под его весом.

– Вы не знаете, у них была повышенная агрессивность, пока они здесь лечились? – спросила Людивина, указав на ноутбук, словно он хранил все тайны.

– Это деликатная тема. Вопрос касается самих пациентов, я не могу просто так ответить. Вам нужно обратиться к их родственникам. Мне очень жаль. Понимаете, я должен защищать репутацию заведения и не имею права выдавать первым встречным конфиденциальные сведения, касающиеся отношений психотерапевта и пациента. Это незаконно.

– Мы офицеры национальной жандармерии и ведем уголовное расследование, – отрезал Сеньон. – Отнюдь не первые встречные.

Ледяные глаза в полной тишине скользнули по здоровяку в толстовке.

– Вы прекрасно поняли, о чем я, – коротко ответил директор.

Людивина досадливо поморщилась и продолжила:

– Вы не могли бы проверить также имя Кевин Бланше?

– Мне оно, по крайней мере, ни о чем не говорит, – отозвался Бонто, стуча по клавиатуре. – Нет, под такой фамилией у нас никто не зарегистрирован.

– Вы не используете псевдонимы, если человек отказывается назвать настоящее имя? – спросил Сеньон.

– Такого у нас не бывает. У отдыхающих из восточного крыла нет причин скрывать от нас свою личность, а другие попадают к нам по решению суда, так что их личность заранее установлена.

– Проверьте на всякий случай аббревиатуру ГФЛ или имя Говард Лавкрафт, – попросила Людивина.

Поиск ничего не дал.

– Сеньон, как зовут задержанного в торговом центре?

– Марк Ван Докен.

Директор впечатал и это имя, затем покачал головой.

– Тогда Михал Баленски, – сказала Людивина.

Бонто удивленно вскинул брови:

– Вы что, разыскиваете целую армию убийц?.. Нет, никаких Баленски у нас тоже не было.

Людивина разочарованно прищелкнула языком. Время шло, задерживаться было нельзя.

– Двоих-то нашли, значит не зря приехали, – попытался успокоить ее Сеньон.

Она рассеянно повернулась на кресле, оглядывая кабинет. Повсюду были книги, в основном по психиатрии, многие на английском, но она также заметила дорогие издания, посвященные винам, виски и коллекционным автомобилям. На полках кое-где стояли украшения: африканские маски, японский садик в пластиковом контейнере, слон из сандалового дерева, желто-синий мексиканский череп и множество сувениров из путешествий. За непробиваемой броней скрывался человек, не чуждый радостям жизни. В точности как Микелис…

Она снова развернулась к психиатру, посмотрела, есть ли обручальное кольцо, и обнаружила его на безымянном пальце левой руки. Старое, золотое. А на столе боком к ней стояла фотография в рамке. Рассмотреть снимок Людивина не могла, но различила светловолосую женщину и смеющуюся девочку рядом с Бонто. Жалко, что не удается разглядеть получше лицо психиатра, интересно было бы узнать, каков он с семьей.

Внезапно Людивина наклонилась к директору через стол:

– Если я принесу полное досье по уголовному делу, вы сможете составить психологический портрет преступника?

– Что, простите? Думаю, вы обратились не по адресу. Я не профайлер, как вы это называете на своем жаргоне.

– Но вы психиатр, да еще с огромным опытом, и в вашей клинике проходили лечение двое из наших подозреваемых. Вы могли бы посмотреть на дело свежим взглядом, вдруг сумеете найти психологические связи, которые мы упустили, заметить что-то особенное в их поведении. Ведь это вас ни к чему не обязывает.

– Во-первых, это отнимет у меня время, а во-вторых, я могу ошибиться и направить вас по ложному следу.

– Я готова рискнуть. Есть в вас что-то такое, что подсказывает мне: надо попробовать.

Бонто даже не улыбнулся, услышав комплимент. Он смотрел на Людивину все тем же ледяным взглядом.

– Разумеется, все останется между нами, – добавила она.

Психиатр сплел пальцы под подбородком и слегка кивнул.

– Не ждите от меня четких выводов, – холодно произнес он.

– Сейчас нам любые версии пригодятся…

Жандармы встали, и Людивина первая направилась к двери. Она хотела еще попросить у дежурного в приемной список персонала клиники, но директор окликнул ее на пороге:

– Я не могу открыть вам доступ к медицинским картам и спискам пациентов, это нарушение профессиональной этики. Но, помнится, вы спрашивали про их посетителей. Рекомендую на выезде заглянуть к охраннику и сделать пару фотокопий. Он не врач, и у него записаны имена всех гостей, побывавших здесь.

На этот раз в голубых глазах поблескивал не лед, а искорка интереса.

Людивина возликовала: Бонто вступил в игру.

36

Страх спаял их намертво.

Мужчина и женщина – совсем молодые, нет и тридцати, – прижались друг к другу, парализованные пальцы вцепились в одежду изо всех сил, словно боялись выпустить хоть молекулу.

Жилы на их шеях торчали, словно струны рояля, готовые лопнуть. Губы жутко искривились, обнажив бледные десны, зубы блестели в сероватом свете, пробившемся сквозь листву деревьев. Веки были подняты, глаза расширены от страха, зрачки такие огромные, словно последнее, на что они смотрели, разверзло колодец во тьму и выпило их до дна. Лица исказились и застыли навсегда в безмолвном крике.

Людивина поежилась – от этих людей исходил панический ужас. Они взглянули в лицо смерти, поняли, что все кончено, и то, что они увидели в последние секунды жизни, их уничтожило.

Она снова вспомнила о Диане Кодаэр и так крепко сжала кулаки, что ногти вонзились в ладони. Сначала невинная девочка-подросток, теперь молодые влюбленные. Ты пока ничего не знаешь об этом, рано делать выводы.

Они скорчились под высоким каштаном, который стоял на перепутье лесных троп в Сен-Жермен-ан-Ле. Желтые полицейские ленты, натянутые между деревьями, очертили круг диаметром метров пятьдесят, перекрывая доступ посторонним. Дюжина оперов и эксперты из национальной полиции заканчивали работу. Фургон криминалистов был единственным автомобилем, пропущенным на оцепленную территорию.

Специальные агенты технической и научной полиции[34] уже складывали оборудование, когда Людивина отыскала полковника Жиана. Тот стоял рядом с молодым брюнетом, довольно привлекательным, несмотря на лишние килограммы, – кожаная куртка была ему тесновата.

– Себастьен Вассер, – представился брюнет знакомым голосом. – Мы с вами уже общались по телефону, я из версальского РУСП.

– Ах да! Значит, это вас я вчера донимала расспросами. – Людивина постаралась придать голосу твердости. Она все еще находилась под впечатлением от трупов и была не так спокойна, как обычно.

– Первыми сюда прибыли коллеги из Пуасси. Звонил бегун, который обнаружил тела. Нас оповестили через час. Расследованием теперь занимаюсь я, учитывая, как выглядят покойники. Слишком уж похоже на девушку из Таверни, о которой мы вчера с вами говорили. Я сразу подумал о вас, как только их увидел, и позвонил в ваш отдел расследований. – Он кивнул на полковника.

– Спасибо, что вы сразу о нас подумали, – отозвался тот.

– Тот первый труп, в Таверни, меня, конечно, поразил, такое не забудешь. Но тут зрелище просто жуткое. Есть и другие? Вы ведь поэтому со мной связались, верно?

– Да, – сказала Людивина. – Еще две жертвы. Как минимум.

Вассер сунул в зубы сигарету, глядя на обнявшиеся трупы.

– И как, по-вашему, такое возможно? – спросил он и щелкнул зажигалкой.

– В том-то и проблема, я не знаю.

– Выглядит так, будто они… умерли от страха.

Было тепло, но полковник Жиан сунул руки в карманы, прижав локти к бокам, будто его знобило.

– Скоро подъедут прокурор из Понтуаза и судья, который курирует дело в Таверни, – сообщил он. – Если они между собой не договорятся, будет бой.

– Давайте сразу все проясним: дело веду я, – заявил Вассер. – Буду рад совместной работе, но это моя юрисдикция, а значит, мое расследование. Вся информация должна проходить через меня.

Жиан взглянул на Людивину, ожидая ее реакции. Та пожала плечами:

– Согласна. У нас сейчас и без того полно забот, так что все отлично. Дайте мне свой мобильный, а остальным пусть занимаются прокурор и судья.

Они обменялись телефонами, и Вассер отошел переговорить с двумя коллегами и криминалистом – попросил их поторопиться, поскольку боялся, что с минуты на минуту польет дождь.

Жиан шагнул к Людивине:

– Вы были правы, Ванкер. Это серийные убийства. Надо было вас сразу послушать.

– Вы все-таки поддерживали меня, полковник, если это вас утешит. Вы же согласились организовать группу «666». Мы ее создали как раз для расследования… массовой бойни.

– Нет, я должен был с самого начала сделать все возможное. Впредь напоминайте, чтобы я больше доверял вам. Даже если мне это не понравится.

– Можете на меня рассчитывать.

– Знаете, сейчас начнется война между Муруа, который курирует убийство в Ла-Курнёв, прокурором из Понтуаза, на ком эти два трупа, и судебным следователем от РУСП. Если хотите, чтобы ваша группа служила связующим звеном между всеми… другими словами, если вы намерены держать под контролем эти расследования, я попытаюсь как-нибудь договориться с…

– Не нужно, – покачала головой Людивина. – Пусть идет как идет. У нас и так дел по горло.

Жиан уставился на нее с удивлением:

– Что это с вами, Ванкер?

Людивина закусила губу и решилась поделиться соображениями по поводу связи между убийцами из поезда и сумасшедшим стрелком из ресторана, а также версией о том, что банда Жозефа снабжала ГФЛ оружием. Говорила она минут десять.

– Если честно, это лишь предположения, – заключила она. – По дороге я общалась с Ивом, он ездил в Санте к Жозефу. Тот не признается в торговле оружием, но намекнул, что они не заплатили ГФЛ за посредничество со свежевателем. Теперь Ив, как и я, не сомневается, что Жозеф и его банда снабдили ГФЛ стволами, а тот передал их подросткам и Людовику Мерсье. Или же посреднику, который может оказаться тем, кого ГФЛ называет дьяволом.

Если полковник Жиан и был ошеломлен, он не подал виду. Только глубоко задумался, покусывая изнутри щеки. Затем снова взглянул на подчиненную.

– Мне говорили, что вы упрямая. Так и есть. Могу лишь повторить, что мне следовало с самого начала поддерживать вас, Людивина, тогда мы продвинулись бы гораздо быстрее.

Она заметила и оценила тот факт, что Жиан впервые обратился к ней по имени, а не по фамилии.

– Вы поддерживали меня, полковник, все в порядке. Теперь нужно доказать связь с другими преступниками.

– Вы имеете в виду сумасшедшего в торговом центре?

– А также сумасшедшего, арестованного вчера в Тулузе, который хотел поджечь машины на бензоколонке. И есть еще три дела, о которых я уже говорила, в первую очередь отравление молока в начале года.

– Вы правда думаете, что между этими делами есть связь? – Жиан, обычно невозмутимый, встревожился.

– Знаете, я на это очень надеюсь. Иначе получается, что у нас в самом разгаре эпидемия насилия.

Жиан нахмурился:

– Я расширю группу «666», дам вам еще следователей, кого-нибудь из команды Тома и Ива. К завтрашнему утру подготовьте полный устный доклад.

– Прокурор Муруа тоже захочет присутствовать.

– Нет, рано его звать. Ограничимся пока своим кругом. За пределы отдела расследований информация о расследовании не просочится, в этом я уверен, но кабинет любого прокурора или судьи – тот еще дырявый дуршлаг. А если сейчас что-то утечет, СМИ и политические организации навалятся на нас со всех сторон, работать будет невозможно. То же касается и РУСП. Давайте им самый минимум сведений, я не знаю, умеют ли они держать язык за зубами.

– Не очень-то это улучшит отношения между полицией и жандармерией.

– Плевать!

Всегда сдержанный Жиан, образцовый армейский офицер, отличавшийся выдержкой, в очередной раз поразил Людивину своим поведением.

– Полковник, у вас все хорошо?

Жиан уставился на нее так, будто она сморозила дичайшую глупость:

– Хорошо? Я по уши в дерьме. С этой минуты держите меня в курсе расследования каждый день, я хочу знать все и обо всем: о людях, которых вы допрашиваете, о фактах, о ваших умозаключениях. Я не должен ничего упустить, буду все согласовывать с вами.

Людивина вскинула брови, собираясь кое-что уточнить, но заметила между деревьями высокую нескладную фигуру. Там стоял доктор Леманн собственной персоной и разговаривал с Сеньоном и Гильемом.

– А он что тут делает?

– Полицейский судмедэксперт был занят, и я предложил нашего. Разрекламировал его как лучшего в мире специалиста. По счастью, Леманн оказался свободен.

Людивина направилась было к судмедэксперту, но полковник схватил ее за руку и сильно сжал.

– Ванкер, на нас обрушилось дело космических масштабов – вы это вообще понимаете?

– О да, полковник, еще как понимаю.

– Я знаю, что вы профессионал. И все же постарайтесь не облажаться. На кону ваша карьера. Нет, наши карьеры, если уж на то пошло. И я говорю серьезно, держите меня в курсе всего. Повторяю: всего.

Он сжал ее руку еще крепче, до боли, и уставился на нее каким-то отрешенным взглядом. Тут у Людивины зазвонил мобильный, и она высвободилась, чтобы ответить. Уходя, она обернулась, чтобы бросить взгляд на шефа, который тоже молча смотрел на нее.

– Людивина? Это Ив.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто это, хотя она только что обсуждала его с Жианом.

– Да-да, прости. Слушаю. Ты уже в отделе?

– Жозеф больше ничего не сказал. Теперь его братишке ничего не грозит, и он отказывается стучать. Зато подельники узнали, что Жозеф их фактически слил, и вешают всех собак на него. Я только что допрашивал одного – говорит, сам не при делах, чист как ангел, а виноват во всем Жозеф. В таком темпе у меня со дня на день будет полная история. Хочешь кое-что интересное?

– Я вся внимание.

– Парень выболтал, что в последней сделке Жозефа с Чудилой был обмен на взрывчатку.

– Черт… Та самая, которую рванули в кинотеатре?

– Нет, я слышал, там были самодельные бомбы. Наркодилер говорил о пластичной взрывчатке, а конкретно о C-4. Более практичная и эффективная.

Людивина замерла. Она помнила, что C-4 отличается высокой стабильностью. Уже хорошо. Значит, без детонатора взрыва не будет. По крайней мере, можно не опасаться несчастного случая в толпе, если псих решит разгуливать с этой дрянью где ни попадя. Кроме того, она успокоила себя тем, что еще нужно где-то раздобыть эти детонаторы. Дело, конечно, нехитрое, но позволит им выиграть немного времени.

– Количество известно? – спросила она.

– Парень не стал вдаваться в подробности, сказал, что не в курсе, но я думаю, просто хотел прикрыть свою задницу. Вся банда почуяла, чем это может для них обернуться, и покатила бочку на Жозефа. Короче, я узнал только, что C-4 там хватит на то, чтобы взорвать большой жилой дом.

Людивина закрыла глаза.

Значит, это не просто армия безумных убийц. Эта армия еще и вооружена до зубов.

– И напоследок плохая новость, – вздохнул Ив. – Жозеф отдал взрывчатку вместе с детонаторами. Тот, у кого она сейчас, может перейти к действию в любой момент.

37

На докторе Леманне был тот же поношенный костюм, в котором он приезжал в Ла-Курнёв неделю назад, а густые кудрявые черные волосы с тех самых пор не видели расчески. Он шумно высморкался в тканевый носовой платок, аккуратно сложил его и сунул в карман брюк.

Доктор стоял напротив пары, застывшей в немом вопле.

– Как вас угораздило подхватить насморк в середине мая, док? – хихикнула Людивина.

– Да-да, больной врач – это непорядок.

– У вас есть что мне рассказать?

– Ничего. С внешним осмотром та же история, что и в Брюнуа.

– Когда они умерли?

– Без понятия.

– Ладно. А от чего они умерли, вы, конечно, тоже не знаете?

– Совершенно верно.

– Видимые следы ударов?

– Только царапины и синяки.

– О’кей. Спасибо, что приехали, док. Ваша помощь неоценима.

Не замечая иронии, Леманн продолжил осмотр. Наверху на ветке каштана сидели два ворона и жадно вглядывались в глаза трупов, словно те были вареными яйцами, готовыми к употреблению.

– Выраженное трупное окоченение, – заговорил судмедэксперт, словно размышляя вслух. – Они крепко вцепились друг в друга, поэтому и не разделились из-за него. Насекомых почти нет, а значит, они мертвы не дольше сорока восьми часов. Айфон мне подсказывает, что ночью было тепло, так что окоченение не замедлилось, но на температуру тел это повлияло. Нужно учесть при расчете времени смерти. Шеи отвердели, локтевые суставы неподвижны, нижние конечности и того хуже, насколько я могу судить, не передвигая трупы. Думаю, можно сказать, что они умерли… от десяти до восемнадцати часов назад. Это очень приблизительно, да. Придется подождать, пока я не загляну внутрь, чтобы уменьшить разброс. Такие дела, без вскрытия никак. В общем, это вам для ориентира. Не буду записывать.

– Значит, смерть наступила прошлой ночью?

– Да. Чутье и опыт мне подсказывают, что это было скорее в середине ночи, нежели вечером, но под присягой не повторю. Чисто личное ощущение.

– Вы, конечно, не успели рассмотреть трупные пятна, чтобы выяснить, перемещали тела или нет.

– Не успел, но не нужно быть судмедэкспертом, чтобы сказать: они умерли не здесь. Посмотрите вон на те параллельные следы колес, которые отметили криминалисты.

– И что это? Тележка?

– Наверняка. Колеса гладкие. Преступник не рискнул ехать сюда на машине посреди ночи, боялся привлечь внимание.

– В три часа ночи здесь никого не бывает, так что скорее он не хотел оставлять отпечатки шин. Криминалисты проверили, куда ведет след от тележки?

– До обочины шоссе. Там они собрали образцы и сделали все, что могли, но отпечатков шин не нашли и вообще оптимизмом не блещут.

– Получается, у нас тут инсценировка? Невозможно было перевезти тела, чтобы они остались в такой позе…

– Вы заблуждаетесь. Если убийца дождался окоченения, он без труда довез их в таком… виде. Они схватились друг за друга, конечности переплелись и застыли.

Вороны закаркали один за другим, и этот долгий клекот звучал почти насмешливо. Черные блестящие бусины не теряли из виду глаза мертвецов, птицы дожидались, когда живые уйдут, чтобы отведать этот нежный деликатес.

– А отпечатков ног на земле нет?

– Есть несколько старых, наверняка не имеющих отношения к делу. Но нашлись и следы того, кто привез трупы, они между вмятинами от колес тележки. Только этот тип не дурак – подошвы абсолютно плоские, по ним мало что можно сказать.

– Размер?

– У криминалиста был такой вид, будто мы над ним издеваемся. Вам придется расспросить спецов из научной полиции. Я могу добавить, что у жертв обломаны ногти, а под целыми ногтями грязно. У парня разорваны джинсы на левом колене, и там царапины, будто он полз по камням.

– Поранился, когда пытался откуда-то сбежать?

– Очень может быть. Кроме того, на ладонях порезы от осколков. Могу предположить, что где-то вы найдете разбитое окно, через которое он пытался вылезти.

– А девушка?

– Множество поверхностных гематом на ногах, разодранные колени, ладони в грязи, одежда испачкана пылью и землей. Она пыталась проползти через узкий лаз или проход, прежде чем ее догнали.

– Есть признаки сексуального насилия?

Леманн указал на обнявшуюся пару, словно все и так очевидно:

– С ходу не могу сказать. Если изнасилование и было, ее потом аккуратно одели.

Один из воронов, теряя терпение, издал долгий крик, и его сразу подхватил второй. Это было похоже на зловещий хохот. Леманн недобро покосился на них и продолжил:

– Посмотрю на столе для вскрытия. Скажу точно, когда она окажется на секционном столе и я распотрошу ее вагину.

Людивина при этих словах похолодела. Она уже присутствовала при аутопсии и знала, что женская половая система действительно выворачивается как перчатка. Обычно специфический юмор доктора Леманна вызывал улыбку, но сейчас она почувствовала отвращение. Ее броня затрещала по швам – это было ясно, вот только Людивина не решила, хорошо это или плохо.

Две теплые капли просочились сквозь зеленую кольчугу леса и упали ей на лоб, а в следующий миг по листьям забарабанил дождь. За спиной криминалисты и флики торопливо делали последние записи, а над телами развернули большой синий брезент, чтобы укрыть от дождя до прибытия фургона, который увезет их в Институт судебно-медицинской экспертизы.

– Вы все еще думаете, что нельзя напугать человека до смерти? – глядя на искаженные страхом мертвые лица, спросила Людивина.

– Я уже говорил, что теоретически умереть от сильного страха можно, но управлять этим нельзя. Не получится заставить человека отдать концы просто потому, что он перепугался.

– Что ж, перед вами четвертое и пятое доказательства обратного.

Леманн недоверчиво покачал головой:

– Тогда тому, кто это сделал, известно нечто такое, о чем не подозреваю ни я, ни все врачи на свете. И знаете, это пугает меня до смерти.

На сей раз не рассмеялись даже вороны.

38

Днем 14 мая менеджер по приему заказов в промышленной прачечной под Сент-Этьеном взял в заложники финансового директора и главу компании по причине грядущего закрытия фабрики, из-за которого он и другие «горемыки» потеряют работу, а это будет последней каплей. Его уже трижды увольняли, дважды он переезжал на другой конец страны в поисках нового места службы и в свои пятьдесят четыре не питает иллюзий насчет будущего. Он не намерен торговаться, его цель – собрать прессу у крыльца пристройки, где он держит заложников. Когда подъехали полдюжины журналистов, менеджер открыл окно и сообщил, что мир сошел с ума, капитализм гонится за прибылью, одержим производительностью, разоряя малый бизнес и отрицая роль человека, а потому он вынужден пойти на крайние меры. Он этого не хочет и заранее сожалеет о своих действиях, но кто-то должен пожертвовать собой, чтобы заставить мир обратить внимание на проблемы маленького человека. Ибо, подчеркнул он, мир готов снизойти до проблем маленького человека, только если ему предлагают нечто зрелищное и сенсационное. Менеджер громко выразил сожаление о том, что его финансовый директор и главный начальник тоже станут жертвами безумия, однако кто-то должен за все заплатить.

После этого раздались два выстрела из охотничьего ружья, и жандармы выломали дверь. Они действовали быстро, но все же не успели: менеджер засадил заряд крупной дроби себе в лицо.

Врачи констатировали смерть троих людей, находившихся в пристройке.

Тем временем в Марселе отец семейства взял в заложники учителя математики своего сына под невнятным предлогом отчисления из школы и некомпетентности преподавателей, однако вмешались директор лицея и жена террориста, и через несколько часов ситуация разрешилась менее драматично.

Во вторник закрылись десять школ из-за анонимных звонков о заложенных бомбах. Но взрывные устройства обнаружены не были. Сто восемьдесят два человека – ученики одного лицея и посетители двух ресторанов – были срочно госпитализированы с пищевым отравлением, которое подстроила сотрудница комбината питания. Женщина хотела отомстить работодателю за сексуальные домогательства и препятствование профессиональному росту.

Количество нападений на чиновников и сотрудников полиции в этот день побило все рекорды. Был арестован мужчина, забросавший мешками с экскрементами фасад Елисейского дворца, а телефонные линии скорой помощи были перегружены, как в ночь на Новый год.

Вечером, насмотревшись новостей, Людивина решила выключить телевизор.

Это были не совпадения.

Напряжение, много лет нараставшее во Франции и других промышленно развитых странах, достигло пика после череды громких преступлений, над расследованием которых Людивина сейчас работала. Без сомнения.

Убийства в поезде и в ресторане, в торговом центре и в кинотеатре, отравленное молоко плюс арест серийного убийцы, сдиравшего кожу, и все это за такой короткий срок – эти потрясения сорвали предохранительный клапан.

Общество больше не могло терпеть. Те, кто приблизился к точке кипения, к срыву, к полному разочарованию и при этом столкнулся с тем, что мир стоит на краю пропасти, а последние ориентиры рушатся, – все эти люди переступили черту. Большинство ограничились перебранками или потасовками. Но были и такие, кто пошел дальше.

Если человек живет в нужде и в страхе перед будущим, если подвергается давлению, считает своим долгом быть образцом добродетели, успешным и достойным гражданином, тогда, стоит системе дать слабину и нарушить обязательства по самому важному пункту – обеспечение всеобщей безопасности, – у человека исчезает причина терпеть внешнее давление, которое только нарастает. И он взрывается. Или она. Так или иначе. Некоторые находят выход в насилии.

Именно это сейчас и происходит, заключила Людивина.

Случись то же количество преступлений за год, они могли бы пройти незамеченными. Но за столь короткое время, да еще в таком социальном контексте… Люди с неустойчивой психикой не выдержали. Насилие породило насилие. Социальная модель, годами казавшаяся надежной, пошатнулась, барьеры рухнули вместе с запретами. И коллективное бессознательное услышало в этом призыв дать себе волю, повиноваться порыву, позволить волне насилия захватить себя – терять-то уже нечего, зачем отказываться от свободы? Вспышка насилия стала неуправляемой.

А если ситуация не изменится в ближайшее время, станет еще хуже. Социальное недовольство будет разгораться, мораль затрещит по швам, общественный договор – основа цивилизации – разлетится вдребезги. Мало-помалу акты отчаяния сольются с преднамеренными преступлениями.

Так начинаются гражданские войны. Из смуты рождается хаос.

Людивина вспомнила слова отца Ватека, услышанные в церкви. Да, дьяволу нет нужды заявлять о себе. Достаточно сеять семена раздора и ждать. Он не показывается, не дает шанса объединиться против себя, наоборот, его задача – заронить сомнение, развратить души недоверием. Долой мораль! Сила дьявола – в его мнимом отсутствии. Пусть его забудут, пусть наша защита против него ослабнет, пусть мы перестанем прикрывать фланги. Дьявол стал в лучшем случае призраком, отголоском древних сказаний, а в худшем – старым обозначением для наших пороков и темных импульсов. Спасибо Фрейду, счет оплачен, до скорых встреч! – с горечью подумала Людивина.

И вот сейчас, в эпоху глобализации, когда части системы связаны, когда финансовый или социальный кризис, возникнув во Франции либо в США, мгновенно распространяется по всей планете, дьявол может перейти к действию. Потянуть за ниточки, которые он так тщательно натягивал. Хаос дождался случая охватить весь мир. Дьявол выбрал наилучшую стратегию – затаиться на обочине нашей эволюции и ждать. Теперь же, когда горстка сумасшедших начала сеять страх и ужас, терпение дьявола окупится. Потому что наша планета – лишь игровое поле для домино.

– Я думаю о нем так, будто он существует, – упрекнула себя вслух Людивина, ставя на кухонный стол пакеты из китайского ресторана, где она купила ужин по дороге с работы.

Она не была верующей, но все же считала важной эту тему. Как сохранять здоровую мораль и нравственность в обществе, фундамент которого пошел трещинами? Издавна эту проблему решала религия. Когда система, пусть несправедливая или непопулярная, больше не могла поддерживать мир и единство, включался страх за свою душу: нужно быть добрее к другим, следовать правилам, уважать законы и жить, думая о том, что ждет после смерти… Но теперь мир пошатнулся, религии уже не хватает для того, чтобы соблюдался кодекс совместного существования. К чему это может привести?

Людивина предпочла не развивать эту мысль. Пока что все зашло не настолько далеко. Ей очень хотелось так думать.

Покончив с ужином, она кинула пустые коробочки из-под риса по-кантонски, салата с курицей и свинины в кисло-сладком соусе в пластиковый пакет, завязала ручки и, поколебавшись, решила дойти до помойки во дворе, чтобы к утру вся квартира не провоняла китайской кухней.

Людивина надела кеды, взяла ключи на брелоке с гербом «Нью-Йорк джайантс»[35] – это был подарок Алексиса, и при мысли о нем кольнуло сердце. Она сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и пересекла задний двор, чтобы выбросить пакет.

Дождь еще не закончился, было прохладно, и она зарылась подбородком в высокий ворот хлопкового пуловера, который носила дома с розовыми пижамными штанами. Эту пижаму она купила в «Виктория сикрет», знаменитом американском магазине нижнего белья. Все нормальные девушки берут лифчики пуш-ап, кружевное белье, сексуальные стринги и бюстье, а она – пижаму, да еще на размер больше.

У каждой из этих цыпочек есть парень, перед которым можно щеголять в такой роскоши, вот в чем секрет.

Людивина постояла под навесом у мусорных баков, наблюдая за ливнем. Ночь начинала затушевывать небо, словно огромную раскраску, позабыв о деталях, весело вылезая за контуры, затапливая самые далекие звезды и город, и Людивина подумала, что ночь – малое дитя.

Вот поэтому людям неуютно с наступлением сумерек. Боятся, что их закрасят. Мы беззащитные букашки под взмахами космического карандаша. Взмах влево, взмах вправо, клякса с кисточки – и космос раздавит человечество, как ребенок муравья.

Да уж, настроение этим вечером у нее хоть куда!

Дождь утихать не собирался, так что Людивина проскочила двор в несколько прыжков, взбежала по лестнице и заперлась в квартире. Вскипятила чайник, заварила травяной чай и наполнила ванну горячей водой.

Травяной чай на ночь… Интересно, я уже могу считаться старой девой?

Людивина усмехнулась. Нет уж, пока она не обзавелась кошкой, плюшевыми игрушками, коллекцией альбомов Уитни Хьюстон и заезженным диском с «Поющими в терновнике», можно не опасаться. Она все еще свободная незамужняя женщина, которой скоро тридцать три.

Конечно, есть вариант прошвырнуться по барам, ужраться, подцепить симпатичного парня и проснуться в дичайшем похмелье. Но сегодня она была не в настроении одеваться и куда-то идти.

Еще можно было вернуться в жандармерию, достать из сейфа «Некрономикон» и почитать его повнимательнее. Но от этой идеи тоже воротило. Не хватало духу. Только не сегодня. И потом, зачем ей это? Разбираться в косноязычной околесице и бродить по кривым лабиринтам сознания ГФЛ не было никакой охоты. Из его дневника она и так узнала достаточно, теперь это просто строчка в списке улик, которые пора сдать в архив.

Людивина проглотила отвар и пошла в ванную. Хотела по дороге прихватить мобильный телефон, чтобы полистать «Твиттер», но передумала – горячей воды и ароматной пены вполне хватит, чтобы расслабиться. Одежда бесформенной кучкой свалилась на пол, Людивина осторожно потрогала воду ногой. Горячо – светлый пушок на бедрах сразу встал дыбом.

Она погрузилась в воду целиком, и по телу пробежала дрожь эйфории. Людивина откинула голову на бортик, наслаждаясь первыми живительными эффектами горячей ванны: мышцы расслабились как по волшебству.

Вода журчала, взбивая пену. Ноздри приятно щекотал аромат ванили.

Искаженные ужасом лица влюбленных всплыли в памяти.

Сейчас не время. Нужно научиться создавать зоны ментального комфорта, личное пространство в голове.

Она отогнала навязчивый образ. И пожалела, что не взяла мобильник. Людивина завела новый аккаунт в «Твиттере» после того, как удалила первый в прошлом году, решив, что соцсети отбирают слишком много времени, а потом снова поддалась искушению, но умеренно. Где телефон-то? В комнате, слишком далеко. Ну и ладно…

Под закрытыми веками раскачивался лес, плотоядно кричали вороны, суетились флики. И неподвижно сидели под каштаном два мертвых человека.

Черт, выброси ты этот балласт! Расслабься!

Расслабиться не удавалось. Балласт тянул вниз, к каштану.

Убийца подошел к делу обстоятельно. Рискнул перевезти тела в другое место, вместо того чтобы оставить их там, где убил, или бросить в канаву подальше от случайных прохожих. Он не только был уверен в себе, но и хотел, чтобы об этом знали. Он желал заявить о своем существовании. Это был официальный каминг-аут. До сих пор преступник действовал втихаря, убивал людей у них дома, но на этот раз устроил демонстрацию. Более того, решил посмеяться над властями. Людивина успела поговорить с криминалистами, и ей сказали, что убийца над ними поиздевался. Во-первых, позаботился надеть обувь с абсолютно плоскими подошвами, чтобы не оставить узнаваемых следов, во-вторых, это были два ботинка разного размера, чтобы скрыть настоящий. И – вишенка на торте! – он оставил следы… оленя. Людивина не сразу поняла, как это, но ей объяснили: вдоль колеи от колес и цепочки человеческих следов идут следы животного. Один из спецов предположил, что это косуля, но его коллега заметил, что для косули копыта слишком большие, так что это может быть только олень.

На тот момент Людивине это ни о чем не сказало. Но знак странный. Зачем убийца оставил такие следы? Ради развлечения? В принципе, сделать это было нетрудно. Вырезать деревяшку в форме раздвоенного копыта, прицепить ее на палку – и готово, можно тыкать в рыхлую землю. Причина этого загадочного действия заинтриговала Людивину.

Теперь же она вдруг догадалась. Образ оленя вытеснило другое животное.

Козел.

У дьявола раздвоенные копыта, так ведь?

Версия, конечно, была притянута за уши. Для чего убийце так заморачиваться? Он должен был прекрасно понимать, что никого это не обманет.

Он хотел доиграть свою роль до конца. Посеять сомнение в слабых умах. Именно этим он и занимался с самого начала.

Тут уже появилось рациональное зерно.

Ему нравятся театральные эффекты, он хочет придать легенде убедительность. Дьявол слишком долго ждал за кулисами, ему не терпится выйти на сцену.

И внезапно Людивина поняла послание монстра.

Дьявол сопровождал человека. Он шел рядом с тем, кто вез трупы. Его задача – нашептывать на ухо убийцам.

Идеальная постановка.

Вода по-прежнему лилась из крана, наполняя ванную паром и покрывая зеркало мутной пеленой.

Людивина чувствовала, как живительный эффект горячей ванны рассеивается под натиском мыслей. Надо заставить себя выбросить их из головы. Тут между флаконами «Лаш» она заметила старый айпод с наушниками. Потянулась за ним, опасно балансируя в ванне, ухватила кончиками пальцев и улеглась обратно.

Воткнув наушники, она нажала кнопку воспроизведения, и в ушах зазвучала «Sing for the Moment» Эминема. «Песня по случаю». То, что нужно.

Пока детройтский рэпер жонглировал рифмами, а музыка набирала силу, Людивина все ниже сползала в воду. Вода лилась из крана, но она этого уже не слышала и ничего вокруг не замечала. Ей наконец удалось расслабиться. Она погрузилась в музыку, в эту песню протеста, в дыхание гитарных риффов, которые под гипнотический метроном ударных уносили ее все дальше.

Дальше и дальше от большого зеркала над раковиной.

А в зеркале медленно, очень медленно проступало темное пятно.

Оно расползлось за пределы зеркала и вдруг качнулось в белом влажном мареве.

Бесшумно ступило в ванную.

И так же бесшумно приблизилось к Людивине.

Но Людивина этого не видела – она лежала спиной к тени, закрыв глаза и отдавшись во власть музыки.

Тень распростерла руки, а на фоне темного пятна растянулась линия, изогнутая полумесяцем.

Тень улыбалась.

39

Музыка постепенно стихала.

Людивина снова услышала шум воды из крана, нащупала правой рукой водоворот на дне, ощутила пену, которая поднялась до груди и плеч.

Началась следующая песня – «Again» лондонской группы Archive. Именно то, что нужно.

Людивина чувствовала, как наступает успокоение, как предвестье сладостной дремы охватывает тело и просачивается в сознание.

Прямо за ней стоял силуэт.

Фигура в черном, вероятно мужчина, с порочной улыбкой под низко надвинутым капюшоном. Он поднял руки и медленно поводил ими над головой девушки.

Его пальцы пробежались по светлым прядям волос.

Улыбка сделалась шире. Скорее же…

Ладонь скользнула вдоль шеи Людивины, не касаясь кожи, замерла на мгновение, будто собиралась сдавить горло, и двинулась дальше, к ее груди. Там ладонь поднялась на несколько сантиметров, задела пену, и пальцы обхватили сосок.

Резкое движение кисти – рука словно повернула отмычку в замке.

Сердце Людивины только что взломали.

Она не открывала глаз, завороженная гитарными переборами, околдованная первыми басовыми нотами. Она ни о чем не догадывалась, слишком устала, слишком глубоко расслабилась, отгородившись от мира наушниками.

И мужчина старался не заслонять свет ламп, чтобы тень не упала на безмятежное лицо жертвы.

Его ладонь на миг задержалась над сердцем Людивины и продолжила путь.

Медленно, очень медленно рука окунулась в теплую пену, затем в горячую воду, продолжая ласку. Скользнула над пупком, чуть не задев живот Людивины, и достигла линии роста лобковых волос. Пальцы начали сжиматься, словно собирались схватить ее между ног, и ладонь неспешно изогнулась, имитируя странную непристойную ласку.

Незнакомец был необычайно сдержан. Все держал под контролем – освещение, движения руки, наклон головы, чтобы лица не коснулось его участившееся дыхание.

Натешившись, мужчина осторожно отступил и сбросил на пол куртку с капюшоном. Обнаженный торс заблестел во влажном свете ванной.

Дрема неуклонно завладевала всем существом Людивины, сердце билось все ровнее и спокойнее, дыхание становилось размеренным, и все же она никак не могла провалиться в сон. Боялась уснуть в ванной? Она часто слышала, что можно утонуть. Неужели правда? Но ей так хорошо…

Обоняние уже привыкло к ванильному аромату пены, но к нему примешался другой запах и привлек ее внимание. Более резкий… неприятный.

Отчетливый горьковатый запах. Агрессивный. Как от только что зажженной спички…

Сера.

Озадаченная Людивина открыла глаза.

Он был совсем рядом. Нависал над ней.

Дьявол.

Глаза полыхали огнем, под растянутыми в ухмылке губами угадывались клыки.

Его кожа блестела от пота, на руках плясало пламя. Запах серы становился невыносимым.

Сердце Людивины бешено заколотилось, заполонив всю грудь, и внутри раскатилась волна боли. Людивина хотела выскочить из ванны, но не могла пошевелиться. Тело парализовало от неожиданности и страха. Она хотела закричать, но горячая ладонь легла на ее рот, и лицо дьявола приблизилось. Его глаза горели, как раскаленные угли.

Он открыл рот, и в его глотке разверзлось огненное жерло преисподней. Он заговорил гортанным шепотом, обдав Людивину одуряющим серным дыханием:

– Поддайся мне, доверься инстинктам, следуй туда, куда ведут тебя пороки. Пороки отличают человека от животного, прислушайся к ним. Пороки делают тебя высшим существом. Они дарят тебе превосходство.

Людивина заорала. Но крик не вырвался наружу.

Кожа дьявола блестела. Она сияла, переливаясь тысячами бриллиантов.

А сердце Людивины заходилось от боли, все ускоряя и без того сумасшедший ритм.

Дьявол прижал указательный палец к ее губам и проронил:

– Нет, не сейчас. Не бывает победителя без побежденного, нет спектакля без зрителей. Ты должна остаться. Но отныне ты принадлежишь мне. Ты станешь моей. Скоро.

Людивина пыталась сражаться, но лишь забрызгала стены в попытке вырваться из воды. По всей ванной разлетались облачка пены.

Дьявол распрямился. Его голосовые связки звучали так, словно принадлежали иному миру, далекому и зловещему:

– Я в тебе. Я отпер твое сердце, я лаской согрел твое нутро. Твои пороки – мои врата. Ты принадлежишь мне. Не забывай об этом.

Он отступил, и Людивина, собрав все силы, выскочила из воды, готовая сражаться. Грудная клетка превратилась в резонатор боли. Она горела изнутри, полыхала пламенем. Девушка одолела пару метров и поскользнулась на мокром кафеле.

Когда мир вдруг перевернулся, последним, что Людивина увидела, был дьявол, который отступал во мрак с чудовищной ухмылкой, обнажившей заостренные зубы.

Людивина с размаху ударилась о край раковины и грохнулась на пол.

Во тьме коридора горели два кроваво-красных огонька.

Веки дьявола опустились, и пламя исчезло.

40

Худшие кошмары – те, которые переживаешь наяву. Людивина кричала. Молча.

Она сражалась с мышцами, пытаясь снова взять над ними контроль, заставить подчиняться. Мозг работал в полную силу, ясное сознание попало в ловушку обездвиженного тела. Людивина беспомощно наблюдала за собственной агонией.

Дыхание становилось все слабее, ноги жгло. Пламя пожирало квартиру, разгораясь все жарче. Его языки неистово плясали, словно адские танцовщицы, сносили все на пути, изгибались пылающими дугами от стены до стены, крутили сальто на мебели, катились кубарем по коврам и кафелю. Их сияние зачаровывало, алый цвет переливался в пурпур с золотой сердцевиной. Танцовщицы тянули руки к небесам, совершая жертвоприношение смерти, – черные пряди заполонили потолки и медленно сползли по углам, пропитывая каждую комнату смертоносным дыханием.

Языки пламени – это горгоны, поняла Людивина, горгоны, присланные дьяволом.

Несмотря на все усилия, ей не удавалось пошевелить даже рукой. Тело не отзывалось. Она была полностью парализована.

И ослеплена. Какой яркий свет… Как полыхает…

Что-то коснулось ее спины там, куда еще не добрался огонь. Она была не одна. Дьявол не ушел! Людивина позвоночником чувствовала его присутствие – он склонился над ней. В памяти всплыли самые абсурдные сказки о Сатане, его коварство и похоть. Людивина поняла, что он намерен ею воспользоваться. Она лежала голая, на животе, вся в его власти. Он собирался ее изнасиловать. Разорвать ее. Вероломно посеять в ней свое семя, как предрекал отец Ватек, чтобы оно проросло и развратило ее душу, чтобы медленно, но верно направило ее на свой путь, и тогда она тоже будет сеять хаос, повинуясь собственным темным желаниям.

Сердце Людивины колотилось как бешеное, ей уже не хватало воздуха.

И вдруг пламя исчезло. В мгновение ока рассеялись адские танцовщицы, замаячила реальность, и Людивина почувствовала тепло своей крови на лице.

Она с трудом открыла глаза, ослепленная яркими лампами.

Ее трясло от холода. Сколько времени она тут провалялась?

До Людивины дошло, что она потеряла сознание, вылезая из ванны. И сразу захотелось свернуться в углу калачиком, чтобы защититься от мира.

Пол был ледяной. Наверняка она лежала без сознания очень долго. В висках гудело. Она сразу сосредоточилась на ощущениях в теле, особенно в животе. В половых органах. Ее изнасиловали?

Она ничего не чувствовала.

Желудок скрутило спазмом так, что Людивина согнулась пополам, кривясь от боли. Наконец прорезался голос – хриплый, но все-таки. Она зарычала и ухватилась за край раковины, чтобы выпрямиться.

Отражение ее лица медленно всплывало в зеркале. Кровь засохла, превратившись в боевую маску с отверстиями для глаз и рта. Левый висок представлял собой месиво из волос и кровавых сгустков.

Дьявол не убил ее. Нет.

Он даровал ей пощаду.

Размеренное дыхание Сеньона успокаивало.

Людивина сосредоточилась на вдохах и выдохах друга.

Она сидела на краю кровати в своих пижамных штанах из «Виктория сикрет» и хлопковом пуловере. Голова раскалывалась, висок холодил пакет со льдом.

– Я позвонил Леманну, – тихо сказал Сеньон. – Подумал, пусть лучше тебя осмотрит кто-нибудь знакомый.

– Не надо меня осматривать, и так заживет.

– Лулу, не говори глупостей.

За их спинами коллеги из отдела расследований по очереди осматривали квартиру: впереди шла Магали со своей темной челкой, за ней Бенжамен, бритый наголо сорокалетний жандарм, и Франк с седыми усами. Криминалист-координатор Филипп Николя, узнав новость, прибежал в час ночи лично собирать материал для экспертизы. Сейчас он обрабатывал бортик ванны кисточкой с черным порошком на предмет отпечатков пальцев. Рабочий халат он надевать не стал, был в одной из своих любимых ярких рубашек и кашемировом свитере, накинутом на плечи. Из кармана рубашки торчали солнечные очки, будто сейчас был полдень на Лазурном Берегу. Знакомые лица успокоили Людивину. Ей сейчас очень нужна была компания своих.

– Он… – неловко начал Сеньон, – он тебя…

– Нет. Кажется, он ко мне даже не прикоснулся. Разве что палец к губам приложил, чтобы молчала, но я и в этом не уверена. Чтоб его! Как же голова болит…

– И ты совсем не помнишь его лица?

– Нет. Ничего не помню.

– Он что, не поворачивался к тебе лицом?

– Поворачивался. Но, по-моему, на нем была маска. Точно сказать не могу. Думаю, что он… Нет, не помню. Это, наверное, из-за удара по голове. Прости.

Людивина не находила слов, чтобы описать то, что помнила на самом деле. Как рассказать о дьяволе? Ее примут за сумасшедшую, решат, что слишком сильно приложилась виском. Не исключено, что так и есть. Людивина уже не знала, что думать. Она была измотана, все болело. Может, это какой-то наркотик? Чувствовала она себя отвратительно, тошнило, как наутро после попойки, на языке был неприятный привкус. Однако токсикологический анализ трупов четко показал: в крови ничего не обнаружено. Следов от укола тоже не было, доктор Леманн подтвердил, и то же самое он скажет, когда осмотрит ее саму. Значит, дело не в наркотике. А в чем тогда? Что она видела?

Людивина верила в дьявола не больше, чем в Бога.

Но рационального объяснения у нее не было.

– Ты знаешь, как он вошел? – спросил Сеньон.

– Открыл замок отмычкой, – ответила Магали, возникшая на пороге комнаты. – Вокруг замочной скважины остались царапины.

– А в подъезд он как попал? Там электронный замок с кодом, он не мог незаметно провозиться у двери десять минут, его наверняка видели, – вслух понадеялся Сеньон.

– Да ладно! Как правильный извращенец, он должен был купить универсальный магнитный ключ, это легко. Сейчас интернет завален методичками по взлому – рай для воров.

– Филипп снял отпечатки с косяков? – обеспокоенно поинтересовался Сеньон.

– Конечно. Отпечатков полно, посмотрим, все ли принадлежат Людивине. Лулу, ты не помнишь, на нем были перчатки?

– Вроде бы нет. Он был… с обнаженным торсом, кажется. Я плохо все помню, картинка в голове какая-то… мутная.

Воспоминания у нее действительно сохранились нечеткие, как фильм на дрожащей заезженной пленке. Память словно никак не могла настроить фокус.

Такой эффект определенно мог вызвать наркотик…

Но в крови мертвецов ничего не найдено. И следов иглы на коже тоже не было.

Или из-за удара головой у меня случился провал в памяти.

Посттравматический шок. У жертв нападения от этого часто путаются воспоминания.

Людивина понимала, что пытается анализировать события как бы со стороны. Защитный блок в виде отрицания реальности частично приглушил и без того невнятные эмоции. Она не совсем осознавала то, что с ней случилось. Она была простой зрительницей, а не актрисой. Но лучше от этого не становилось.

Магали вошла в комнату и присела у кровати.

– Ты уже осмотрелась в квартире? Он ничего не украл?

Людивина покачала головой:

– Нет, ничего. Он приходил только ради меня.

– Мы его найдем! – пообещал Сеньон. – И поверь, задержание будет жестким независимо от его поведения. Он у меня влетит мордой в стену.

– Ты уверена, Лулу? – уточнила Магали. – Ему нужна была ты?

– Да.

– Чертов извращенец… Я все-таки позвоню в главное управление, спрошу, не объявился ли у них в поле зрения ночной грабитель.

– В этом направлении можешь не искать, – покачала головой Людивина. – Это не грабитель. Это он, Магали. Тот, кто стоит за всеми нашими преступлениями.

Магали и Сеньон переглянулись. И Сеньона, в отличие от нее, заявление Людивины не слишком удивило.

– Тебе не кажется, что это немного… ну, не знаю… too much?[36] – засомневалась она. – Зачем ему так тебя провоцировать? Чересчур рискованно.

– Он любит риск, это добавляет остроты в его жизнь. Он уже доказал это своими преступлениями. Тот же принцип: осторожно вошел, ничего не сломав, застал меня врасплох и…

Людивина сжала челюсти, словно пыталась удержать всплеск эмоций, накативших из самых глубин. Подождала, пока шлюзы закроются, и продолжила:

– …и дьявольски напугал. Напугал до смерти. – На глаза вдруг навернулись слезы.

– Но ты не похожа на покойницу с перекошенным от страха лицом, – заметил Сеньон.

– Думаю, он не хотел меня убивать. Кажется, он даже что-то такое сказал… Сказал, что…

– Вынес предупреждение? – предположила Магали.

Людивина кивнула, стараясь взять себя в руки и подавляя эмоции, от которых сводило живот.

– Скорее, бросил вызов. Решил доказать свое превосходство. Есть мнение, что серийные убийцы рано или поздно совершают ошибку, делают это почти сознательно и попадаются – им нужно признание их «гениальности». Многие охотники собирают трофеи только для того, чтобы ими похвастаться. Так и некоторые убийцы. Как правило, самоуверенные и эгоцентричные. Хотят показать свою силу и интеллект, а если они не хотят при этом попасться, то играют со следователями или с журналистами. Так было с Джеком-потрошителем и с Зодиаком. Думаю, и с нашим убийцей происходит нечто подобное. Он не желает быть арестованным, но ему не терпится заявить о своем существовании, поэтому он пришел сюда подразнить меня.

– Откуда он узнал, что ты ведешь это расследование? – удивилась Магали. – Ты не делала заявлений для прессы. Убийца мог разве что выяснить, что делом занимается парижская жандармерия, но тогда его целью стал бы скорее начальник отдела, то есть полковник Жиан.

– Нет, фотографии Лулу мелькали в новостях по телевизору, – вспомнил Сеньон. – Журналисты как раз упоминали расследование дела Брюссена и компании. После этого нетрудно было выяснить ее имя. Оставалось включить мозги и раздобыть адрес.

– Есть еще одна версия, – задумчиво проговорила Людивина.

– Какая?

– Это кто-то из тех, с кем я встречалась в процессе расследования.

Трое жандармов переглянулись в полной тишине.

Сеньон положил руку напарнице на колено и с решительным видом произнес:

– Мы его вычислим и возьмем, Лулу.

Она кивнула. В висках болезненно пульсировала кровь.

– Леманн уже едет?

– Скоро должен быть здесь. Хочешь, я отвезу тебя в больницу прямо сейчас? – встревожился Сеньон.

– Нет-нет, не надо. Просто хочу попросить его об услуге.

На пороге возник Филипп Николя, его волосы, как всегда, были идеально гладко зачесаны назад.

– Э-э… Друзья, у меня проблема.

– Ты что-то нашел? – вскинулась Магали.

– В каком-то смысле. След на полу. Кто-то наступил в лужу на кафеле в ванной и оставил его. Четкий отпечаток.

– И что, ты не можешь его снять?

– Могу, это будет несложно.

– Тогда в чем проблема? – не выдержал Сеньон.

– В происхождении отпечатка. Это две большие запятые, приставленные друг к другу, размером с человеческую ступню. Короче, я бы сказал, что этот след оставила гигантская коза.

Или козел, подумала Людивина.

41

Мир неуклонно терял веру.

Это было заметно даже по прохожим. Никто не заботился о ближнем. Пропустить кого-нибудь в очереди к кассе – редкий случай. Придержать дверь – и того реже. Люди перестали прощать торговцам пару центов, если у тех не хватало мелочи на сдачу. Улицы перестали быть дружелюбными. Достаточно спуститься в парижское метро, чтобы это понять: у вагонов идут настоящие баталии, люди с платформы ломятся внутрь, не давая пассажирам выйти. А что творится на дорогах между водителями! Пропали улыбки и добрые альтруистичные поступки… Отец Симон Ватек ничуть не сомневался: воистину, люди не только перестали ходить в церковь, но и вера в них слабеет – такова главная беда Франции и других промышленно развитых стран. Повседневная жизнь не скупится на подтверждения тому. Люди замкнулись в себе, в своем эгоизме. Зациклились на своем страхе.

А страх этот опасен, страх – колыбель безумства и гнусных соблазнов, источник отчаяния и безумных поступков.

В качестве доказательства отцу Ватеку не хватало только грандиозного бунта, который все активнее грозил стране. Ночью опять сожгли машины, больше, чем в канун Нового года, все радиостанции об этом говорили. «Предместья», говорили они, охвачены волной недовольства, «молодежь» устраивает поджоги. Столько сигналов бедствия… Отец Ватек с его христианским сознанием считал вандализм скрытым криком о помощи, но понимал, что большинство прихожан не разделяют его милосердия.

Он шел, держась ближе к домам. В его возрасте опасно было приближаться к проезжей части. Внезапная слабость – и ты под колесами автомобиля. Заглянул в сумку проверить, на месте ли список покупок. В саду Андре-Ульмана собирались первые игроки в шары, громко здоровались и делились хорошим утренним настроением. Ватек добрался до бульвара Бертье в час пик и попал в бешеный ритм толпы. Пешеходов было не меньше, чем машин, а велосипедисты ехали целым кавалерийским полком, и нужно было смотреть налево и направо, переходя дорогу. Никто не соблюдал одностороннее движение и ограничение скорости.

Отец Ватек думал о белокурой молодой женщине, что явилась к нему в церковь среди ночи. Офицер полиции. Нет, жандармерии. Очень красивая, надо сказать, – будь он лет на сорок моложе, принял бы ее за искушение, посланное дьяволом. Но Господь позаботился обо всем: с возрастом легче противиться искушениям, поскольку они больше не имеют власти над плотью. Вот оно, доказательство того, что душа существует отдельно от тела. Душа дает человеку превосходство над животными, душа дарит высокие устремления, а плоть есть носитель звериной природы человека. По сути, источник всех несовершенств и слабостей человека – его оболочка. Тело влечет нас к удовольствиям и порокам. А душа выше этого. Отец Ватек заметил это с возрастом. Сластолюбие для священника – враг, с которым он ежедневно ведет битву в молодости, но с годами бои становятся все менее ожесточенными. Так и с большинством смертных грехов. Однако – тут отец Ватек должен был честно признаться себе – чревоугодие остается для него постоянным искушением. Никуда не денешься.

Лейтенант отдела расследований, вспомнил отец Ватек, но имя никак не приходило на ум. Может, она и не представилась? Кажется, нет, но он не был уверен…

Ватек надеялся, что эта женщина следит за новостями и тоже понимает, что происходит в мире. Уповал на то, что его речь нашла в ней отклик. Это было важно.

Нашла ли она людей, которых разыскивала? Служителей лукавого…

Ватек остановился у пешеходного перехода. Человечек на светофоре был кроваво-красный, и священник задумался, не усмотреть ли в этом знамение.

На другой стороне бульвара неровной походкой, задрав нос кверху, шел мужчина. «Что-то с ним не так», – подумал священник.

Поток автомобилей не прекращался и активно портил воздух.

Ватек увидел, как странный человек вдруг развернулся и шагнул на проезжую часть. Плотность движения не позволяла ехать на большой скорости, но сбить бедолагу все равно могли в любой момент, поэтому Ватек замахал руками и закричал, пытаясь привлечь его внимание.

Но человек на него не смотрел. Рыжеватый, с лысиной, пряди волос над ушами, недельная небритость. Одет он был не по-деловому – шерстяной жилет поверх рубашки, торчавшей из спортивных штанов, и расшнурованные кроссовки.

Одна машина затормозила перед ним в последний момент и принялась яростно сигналить. Человек ошалело уставился на нее, склонив голову набок, будто впервые в жизни увидел автомобиль, затем медленно двинулся к дверце. Женщина за рулем, похоже, выругалась в его адрес, но окно опустить не решилась, и человек принялся царапать стекло ногтями, словно хотел проковырять дыру. «Вот это уже совсем странно!» – изумился отец Ватек. С того места, где он стоял, было видно, что человек как-то очень неестественно прижимает пальцы к стеклу и скребет ими. Было в этом что-то тревожное, и он представил, какой омерзительный скрип раздается при этом.

По красным глазам и выгнутой шее Ватек понял, что перед ним наркоман. Наверняка.

Водительница, надо полагать, пришла к тому же выводу. Она замолчала и попыталась тронуться с места, но перед ней уже выруливал грузовик, загорелся красный свет, и возникла масштабная пробка.

Человек в жилете продолжал скрести по стеклу, и Ватек задумался, сумеет ли он проделать дырку, не стерев пальцы в кровь и не порезавшись.

Тут мимо машины проехал велосипедист в костюме, и ему пришлось сбавить скорость. Парню было лет тридцать, на груди у него висела сумка.

Рыжий тип оказался невероятно прытким для наркомана. Он схватил парня за плечо и за ремень сумки, дернул и опрокинул на асфальт. Велосипедист от неожиданности даже не вскрикнул, но едва он начал подниматься, как наркоман кинулся на него и ткнул пальцами в глаза.

На этот раз парень закричал. Его правый глаз с влажным хлюпаньем вытек, и полилась густая кровь.

Наркоман, по-звериному зарычав, встряхнул жертву так, что голова замоталась из стороны в сторону. В реве смешались ярость и удовлетворение.

Ватек вместе с другими пешеходами застыл в изумлении.

Наркоман между тем наклонился и впился зубами в щеку добычи, которая тщетно пыталась вырваться из его хватки.

Когда он отшвырнул жертву, по его подбородку стекала кровь, в зубах торчал кусок мяса, лицо было искажено безумием. Он помедлил, ошалело озираясь, и вдруг бросился под колеса проезжавшего мимо автобуса.

Звук удара раскатился по всей улице – глухой хруст ломающихся костей в глубине мышечной ткани и пяти-шести литров жидкости.

Ватек невольно попятился.

Теперь исчезли последние сомнения.

Час апокалипсиса пробил.

42

Лучшее оружие против страха – это действие.

Таково было твердое убеждение Людивины.

Она отказалась брать отпуск, чтобы неприкаянно слоняться по квартире – «отдыхать», а на самом деле снова и снова переживать случившееся. Думать о том, с чем она столкнулась. Вернее, претерпела. В этом и заключалось самое ужасное. Беспомощность. Неспособность к сопротивлению и схватке с противником. И Людивина знала, что без таблеток, которые оставил доктор Леманн, ей до утра будут сниться кошмары.

Но теперь, через пять часов химического сна с Бенжаменом на диване в гостиной в качестве телохранителя, она чувствовала себя немного лучше. Не сказать чтобы в отличной форме, но готова вернуться к работе. Однако пришлось потратить два с половиной часа на осмотр в больнице Биша, куда ее отконвоировал тот же Бенжамен по приказу полковника Жиана. Врачи должны были подтвердить, что физически она готова вернуться в строй. Ей измерили давление, осмотрели, сделали рентген черепа. Вердикт: всё в норме.

Проскользнуть мимо журналистов, как всегда толпившихся у ворот жандармерии, оказалось легче, чем отвертеться от повышенного внимания коллег. Новость о ночном нападении уже облетела казармы.

Больше всего хлопот возникло с полковником Жианом. Он одновременно беспокоился и гневался из-за того, что кто-то посмел напасть на его подчиненную. И еще больше злился на то, что ему не позвонили той же ночью. Людивина не пожелала временно переехать в казармы и категорически отказалась от охраны вне дома. В конце концов они пришли к соглашению: Бенжамен временно поживет у нее в гостиной. У остальных членов группы «666» семьи, которые нельзя оставить без присмотра после ночного происшествия. Жиан подумывал отказаться от текущих расследований, чтобы защитить свою команду, но быстро отмел эту идею. Каждый будет присматривать за своими близкими, а он свяжется с районными полицейскими и попросит усилить патрули у домов тех жандармов, кто живет в городе, то есть четверых из группы. Жандармерия не отступит перед первым встречным психопатом, даже если бы он напал на одного из ее офицеров. Тем более что он напал. Теперь Жиан хотел, чтобы половина сотрудников отдела расследований работала полный день на группу «666».

Утреннее совещание перенесли на следующий день, и Людивина направилась в свой кабинет. Дорога заняла минут двадцать, пришлось выслушивать слова поддержки от каждого встречного.

Сеньон молча заключил ее в объятия, и Людивина не отстранилась. От него она готова была принять любое проявление сочувствия. Больше того, ей сразу стало лучше.

Гильем, когда она вошла, вертел в пальцах электронную сигарету, закинув ноги на стол.

– Мне кажется, я успел тебя немного узнать, поэтому можешь не сомневаться: это не безразличие к тому, что ты пережила, а прямо-таки наоборот. Но тебе будет приятнее, если я стану делать вид, будто ничего не случилось, так ведь? Поэтому я буду говорить с тобой только о работе. И если у тебя есть что обсудить, я всегда к твоим услугам. О’кей?

Людивина лишь подняла вверх большой палец и опустилась на стул. Полдень еще не наступил, а она уже выдохлась.

Но странное дело – ей было не настолько плохо, как можно было ожидать. Воспоминания о нападении оставались смутными. Конечно, она не до конца оправилась, время от времени ее пробирала беспричинная дрожь, начинало тянуть под ложечкой, но стадия шока и прострации миновала. Ее держала на плаву некая сила. Эта сила – гнев.

Ярость от бессилия.

И эта ярость отодвигала остальные эмоции, позволяя действовать. Чтобы отомстить. Свести счеты.

А что потом?

Людивина предпочитала об этом не думать. Пока она может держать себя в руках и работать, ее не интересует, что с ней будет потом.

Она позвонила Себастьену Вассеру в версальское РУСП разузнать о мертвой паре из леса Сен-Жермен-ан-Ле.

– С установлением личностей проблем не возникло, – сообщил полицейский. – Это Фредерик Никло и Альбана Покетон, двадцать девять и двадцать семь лет. В Институте судебно-медицинской экспертизы в Гарше при них обнаружились документы.

– Когда проведут вскрытие?

– Судмедэксперты там сейчас загружены по уши, так что, думаю, не раньше понедельника.

– Сообщите мне сразу о результатах токсикологического анализа, хорошо?

– Вы считаете, причина смерти найдется у них в крови?

– Боюсь, что нет. Но если там будет какой-то сюрприз, сразу мне скажите.

– Тогда я скрещу пальцы на удачу. Наши влюбленные исчезли пять дней назад, это как минимум. Коллеги из Понтуаза приняли заявление от родителей девушки о том, что она пропала. Ни ее, ни парня не было дома, притом что их машина стояла на парковке, а собака была заперта на кухне, что совершенно не похоже на этих ребят. Оказалось, что Фредерик и Альбана начиная с субботы не появлялись на работе – он в тот день пропустил свою смену в «Декатлоне», а она вечером не явилась в кафе, где работала официанткой. В последний раз их видели друзья в четверг вечером. На следующий день у обоих пропавших был выходной, так что никто не знает, когда именно их похитили – в пятницу или в субботу.

– Какая у них собака?

– Не знаю, не указано.

– Вам известно о них что-нибудь еще? Они занимались спортом? Какие-то общие увлечения?

– Дайте мне немного времени. Пока могу только сказать, что их нет в полицейской базе данных – правонарушений они не совершали. Мои коллеги едут к родителям сообщить о смерти, а я собираюсь осмотреться у них в доме. Пара жила в Эннери, это глухая деревня в Валь-д’Уазе. Насчет собаки потом вам позвоню. Конечно, если это питбуль, вероятность того, что пару похитили из дома, стремится к нулю.

– Я тоже попытаюсь найти информацию об их доме – на отшибе или нет, насколько близко от шоссе, есть ли сигнализация…

– Не беспокойтесь, я дотошный. Перешлю вам копию всех своих записей.

Людивина поблагодарила полицейского и включила компьютер. На столе лежал список персонала психиатрической клиники, который ей удалось добыть у дежурного на выходе. Список она отдавала Гильему, чтобы тот занес фамилии в базу. В почте оказались письма с новостями о расследованиях стрельбы в поезде и теракта в торговом центре. Все это она тоже переслала Гильему, а себе сделала распечатку и взялась за чтение материалов по любителю серной кислоты. Нужно было побольше о нем узнать и разобраться, есть ли связь между этим и другими преступлениями, или речь идет о другом психопате, то есть о совпадении.

За два часа Людивина прочитала несколько десятков страниц свидетельских показаний, зажав в зубах карандаш, чтобы не кусать губы от нервного напряжения. В какой-то момент Сеньон помахал рукой у нее перед носом. Плечом он прижимал к уху мобильник.

– Профессор Кольсон тебя спрашивает. Ответишь?

– Я ждала его звонка! Это начальник парижской токсикологической лаборатории. Переключи на меня.

Из динамика донесся хрипловатый голос, свидетельствующий о почтенном возрасте говорящего:

– Мадемуазель Ванкер? Доктор Леманн просил меня с вами связаться.

– Спасибо, что позвонили. Он передал вам образец крови? – Пальцы Людивины принялись отбивать карандашом ритм.

– Да, час назад. Он попросил о личной услуге, так что анализ я проведу сам и без промедления.

– Большое спасибо, профессор. Скажите, можно ли скрыть наличие наркотика в крови, чтобы его не обнаружил химический анализ?

– Нет, априори это невозможно.

– А замаскировать его другими веществами?

– Нет, конечно, это так не работает.

– А отрицательный результат может быть ошибочным?

– Только не в тесте на наркотики.

– Вы уверены?

– Послушайте, я этим ремеслом сорок лет занимаюсь, так что знаю, о чем говорю.

Людивина с досады швырнула карандаш в стену. Кольсон разбил все ее надежды.

– Значит, если в образце есть постороннее вещество, вы его обнаружите? Это точно?

– Погодите, все не так просто. Анализ на какие вещества вам нужен?

– На все. Я хочу, чтобы вы изучили эту кровь и перечислили все, что она содержит.

Из динамика телефона донесся какой-то свист, и Людивина не сразу поняла, что профессор Кольсон смеется.

– Я сказала что-то смешное? – удивилась она.

– Вы когда-нибудь бывали в лаборатории?

– Нет. А что?

– Заходите в гости. Из любопытства и для общего развития. Знаете, как мы работаем?

– Профессор, я знаю, что оборудование у вас старое, не хватает ни людей, ни материалов, ни времени и так далее. Мне все это давно известно, подобные жалобы я слышу чуть ли не каждый день от всех экспертных служб, с которыми мы работаем, но…

– Нет-нет, я вовсе не об этом, мадемуазель. Вы знаете, в чем заключается токсикологический анализ?

– Просветите меня.

– В общих чертах: мы смешиваем образцы крови с различными реактивами и в зависимости от реакции подтверждаем или опровергаем присутствие в крови тех или иных веществ.

– То есть вы используете несколько реактивов по очереди?

– В общем, да. Поэтому нужны более подробные сведения о том, что именно вы ищете.

– Подождите… Такой метод позволяет получить отрицательный результат, даже если в крови есть постороннее вещество?

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Скажем, если вы не знаете точно, что искать, и проведете всего один тест, тогда да, позволяет. Например, у вещества короткий период жизни в крови или маленькая концентрация. Также случается, что результаты иммунохимических тестов вызывают сомнения, и тогда адвокаты требуют повторной экспертизы… Как видите, это не так легко и быстро, как в сериалах. Но в целом нам удается найти то, что нужно.

– А у вас нет прибора, который выдает список всего, что есть в образце крови?

– Есть. Это хроматограф. Обычно газовый, но бывает и жидкостный. Он соединен с масс-спектрометром, который…

– Профессор, когда вы делаете токсикологический анализ тела после вскрытия, вы всегда используете этот хроматограф?

– По обстоятельствам. Это дорогой метод, а бюджет у нас – сами знаете…

Людивина выпрямилась в кресле и перебила:

– А сейчас, когда вы завалены трупами жертв массовых преступлений, у вас нет ни времени, ни средств на использование супертехники, так?

– Увы, да. К чему вы клоните?

– Проводя обычные тесты, вы используете все возможные реактивы?

Профессор снова засвистел в трубку:

– Вы, наверно, догадываетесь, что нет. Их слишком много. Нам бы понадобились десятки пробирок с кровью и уйма времени.

– Значит, вы ограничиваетесь… основными?

– Можно и так сказать. Мы следуем протоколу.

– А возможно ли в таком случае упустить какое-нибудь вещество?

– По сути, при токсикологическом анализе можно найти только то, что ищешь.

– Значит, если вы не ищете, к примеру, определенный наркотик, вы можете написать в отчете, что ничего подозрительного нет?

– Да, это реальная ситуация. А теперь внесем ясность: если судмедэксперт находит на теле следы инъекций или во время вскрытия обнаруживается, что в организме может быть наркотик, мы это, конечно же, проверяем. Как и уровень алкоголя в крови, который определяется в обязательном порядке.

– То есть, если судмедэксперт не упоминает о следах уколов, о пене на губах или еще о чем-то, обязательной проверки на наркотики вы не делаете?

– Совершенно верно. Особенно когда у нас много работы и урезанный бюджет, то есть почти всегда, буду откровенен.

– А есть ли другие методы введения наркотиков, кроме инъекции?

– Вам они известны не хуже, чем мне: через нос, через рот, некоторые вводятся в анус для большего эффекта. Но передозировка имеет явные признаки независимо от метода введения, и судмедэксперт не может их не заметить.

Людивина еще ночью тщательно себя осмотрела. Следов инъекции не было, она ничего не нюхала, а подмешать наркотик в еду никто не мог, потому что она купила ужин в китайском ресторане по соседству и не выпускала его из виду ни на секунду, до того как съела.

– А как насчет спрея?

– Гм… Вероятно, да. Нужен газовый баллончик, летучее наркотическое вещество… Но какой смысл, если…

– Профессор, могу я вас попросить прогнать на хроматографе пробы, которые передал доктор Леманн?

Она услышала вздох.

– Если бы не его просьба, я бы предложил вам дождаться очереди, как ждут все следователи. Но полагаю, это важно.

– От этого зависит жизнь.

– О, знаете, с опытом я приобрел полную уверенность в том, что в крови мертвецов нет никакой жизни.

– Эта кровь принадлежит не мертвецу, профессор. Она моя. И возможно, именно в ней содержится ключ, отделяющий безумие от истины.

Людивина никогда не верила в дьявола. И теперь, встретившись с ним, своего мнения менять не собиралась.

43

Карты были развернуты на кухонном столе; красно-синяя сеть дорог походила на замысловатую кровеносную систему. Там были три большие карты издательства «Мишлен», одна от Института географии и штук двадцать распечаток спутниковых видов с гугл-карт. Красные и синие маркеры, которыми тщательно обвели каждую дорогу, валялись, обескровленные, в центре стола рядом с линейкой.

Патрик Маон поднял старую кепку с надписью «Coca-Cola» и почесал макушку. На глаза упали длинные волосы, и он сердито смахнул их назад.

Дело было сделано, и Патрик ощущал некоторую гордость. Это была нудная, кропотливая работа, потребовавшая много часов на подготовку, на проверку на местности, и вот теперь он с удовлетворением созерцал ее плоды.

Патрик давно так собой не гордился. Целую вечность.

Он довольно вздохнул.

Ноздри защекотал запах старого линолеума, и Патрик сморщил нос. Этот запах уже невозможно было терпеть. Запах застоявшейся плесени, как от шампиньонов или несвежей горчицы. Вернее, Патрик только подозревал, что воняет линолеум. Но за десять лет так и не убедился в этом. И не потому, что плохо искал. Он обследовал холодильник и морозилку, древние модели с пожелтевшим уплотнителем. От них вполне могло пованивать. Но нет. Nada[37]. После этого занялся шкафами, а их было девять, если не брать в расчет пять у двери в погреб, даже отодрал пленочное покрытие. Но шкафы тоже оказались ни при чем. Следующей была духовка, затем пластиковый комодик у стены, на которой висела его коллекция собачьих поводков. Патрик проверил все очень тщательно, ощупал и обнюхал, но не нашел ни единой сомнительной пылинки. Конечно, он не занимался поисками все десять лет постоянно, приходилось делать перерывы на путешествия. Патрик обожал путешествия, совершал их минимум раз в три года, а то и чаще, если мог себе позволить, и все же потратил на поиски уйму времени и сил. Под конец он пришел к выводу, что воняет линолеум, ветхий темно-красный линолеум с рисунком в виде напольной плитки. Однажды, во время особенно долгого путешествия, Патрика одолело чудовищное подозрение. Он испугался, что запах плесени исходит от коллекции поводков. Мысль о том, что придется с ней расстаться, не давала ему спать шесть дней. Даже на часок не заснул, места себе не находил от жуткой тревоги. Все эти поводки, которые он с таким трудом собирал с подросткового возраста… Все собаки, которые у него были… Все эти воспоминания…

Впрочем, не все воспоминания были приятными – с собаками Патрику никогда не везло. Ни с теми, которых он подбирал случайно, во время прогулок, ни с теми, кого сам искал и забирал. Тем не менее ему достаточно было взглянуть на любой поводок в коллекции, чтобы вспомнить морду полукровки. Да, большинство, конечно, были дворняжками, но среди тех, кого он забирал, чаще попадались чистопородные, надо честно признать.

Однако после прошлого путешествия Патрик к собакам больше не приближался. Он понял, что пользы ему это не приносит – наоборот, одни огорчения. Нет, никаких больше собак. Их смерть никогда не дарила ему облегчения. Удовольствие, которое он испытывал, слушая их визг, никогда не было истинным наслаждением в прямом смысле. А после этого еще и хлопот было по горло. Слишком уж много хлопот.

Взамен он все чаще стал предаваться другой своей страсти – вождению.

Вождению грузовика.

И вот так у него постепенно созрела идея о красных и синих дорогах. Большинство из-за современных технологий были красными, но, к счастью, внимательно изучая всевозможные маршруты, Патрик нашел старые дороги, по которым еще можно было ездить, и выделил их синим. Цветом моря и неба. Цветом свободы.

Патрик натянул кепку обратно на голову и прижал к носу указательный палец – самый вонючий из пальцев, потому что ему находится применение чаще, чем остальным, и он собирает разнообразные запахи, – но это не помогло. От пальца не пахло ничем особенным настолько сильно, чтобы перекрыть вонь линолеума, которая начинала действовать Патрику на нервы. Тогда он засунул руку в штаны, пролез под резинку трусов и потер кожу между мошонкой и ляжкой. Он заметил, что именно в этом месте воняет особенно сильно. Не от пениса и не от самой мошонки, а именно от этой складки, которая собирает в себе пот за целый день ходьбы. Даже запах в самой глубине пупка ни в какое сравнение не идет.

На этот раз указательный палец выполнил свою задачу – он вонял достаточно крепко, чтобы забить запах гнили. Патрик провел пальцем туда-обратно по верхней губе – словно аккуратно наносил невидимый слой на бутерброд из запахов – и, окончательно успокоенный, похлопал себя по животу, обтянутому футболкой. Жирное пузо вяло колыхнулось.

Патрик был доволен донельзя. Все готово, как и было условлено, никаких задержек. Свои маршруты он знает наизусть в мельчайших подробностях и, если придется импровизировать, справится без проблем.

Хотя предпочел бы этого не делать.

Патрик любил все планировать заранее и действовать точно по плану.

Сюрпризы вызывали у него стресс.

И все же пришлось в последний момент отложить отъезд и сдвинуть весь план на пять дней вперед! Но не по его вине, это все из-за ТОМЗа, вместе с которым они родили слегка безумную, но потрясающую идею! ТОМЗ потребовал переделать план. К счастью, не понадобилось все просчитывать заново, тогда бы вообще все рухнуло. Изменения коснулись только отъезда и первых километров – в конечном итоге они ни на что не повлияют, Патрик вынужден был это признать, но поначалу поправки в скрупулезно выверенном плане вызвали у него недовольство. Тогда ТОМЗ нашел нужные слова, чтобы успокоить его и утешить. ТОМЗ всегда находит нужные слова.

Сейчас Патрик точно знал, что он будет делать.

Завтра день для него начнется очень рано. Он отправится в депо, чтобы реквизировать транспортное средство. Это первый пункт плана. Дальше надо действовать последовательно, этап за этапом.

Ох какое будет путешествие!

Патрик приподнял карты, и на столе в свете голой кухонной лампочки заблестело хромированное дуло револьвера. Это всего лишь вежливая форма обращения к людям. Чтобы ему не сказали «нет».

А неподалеку лежал костюм для рая.

Костюм для рая нужен, чтобы не пришлось никого принуждать.

Чтобы ему сказали «да». Чтобы сразу согласились за ним пойти.

Он всегда мечтал о групповом путешествии.

44

Три цифры на двери кабинета приветливо встретили Людивину, вернувшуюся после обеденного перерыва: «666».

Похоже на номер вызова какой-нибудь экстренной службы.

Номер, чтобы бросить вызов, поправилась она in petto[38].

То ли ей помогли таблетки доктора Леманна, то ли возвращение к работе, но Людивина совсем не чувствовала ни подавленности, ни опустошения после ночного нападения. Разумеется, через несколько часов она осознала, что ее жизнь была разыграна, словно карта в покере, целиком зависела от прихоти психопата, и ее пробирала дрожь, но это было еще терпимо. Ужаснее всего был сам факт его вторжения. Он вломился к ней в дом. Этот подонок проник в ее личное пространство, пока она расслаблялась в ванне. Он видел ее голой, смотрел, как она корчится на кафеле. Прошелся по квартире, трогал вещи, вел себя по-хозяйски – вот что оказалось для Людивины нестерпимым. Она не могла себе этого объяснить, но это было именно так. Встреча со смертью ее напугала, но настоящим потрясением стало нарушение привычного уклада.

Нет, психологической травмы ей это не нанесло. Только поцарапало.

Гильем вернулся позже всех, сияя улыбкой от уха до уха, – он пообедал в компании с невестой. И Людивина не знала, завидует она счастливому влюбленному или после ночного кошмара ее воротит от этой слащавой идиллии. Она решила не углубляться в эту тему, боясь прийти к выводу, что все-таки завидует. Людивина никогда не считала себя романтической барышней и меняться не собиралась, уж точно не при нынешних обстоятельствах.

Она снова позвонила Себастьену Вассеру из версальского РУСП. Тот обозвал ее маньячкой, но обещал прислать письменный отчет ближе к вечеру. После этого Людивина окинула взглядом разноцветные папки, которыми был заставлен весь кабинет. Папки были повсюду – дела на пару десятков страничек и толстенные тома, скрепленные несколькими резинками, чтобы не развалились. Она присела на корточки, быстро читая названия на розовых, голубых, желтых и зеленых корешках, и остановилась на материалах захвата Михала Баленски 10 мая.

Людивина снова подумала о Диане Кодаэр, и теперь ее пронзила не просто глубокая скорбь из-за страданий этой девочки, но душераздирающее сочувствие. Теперь она знала, каково это – оказаться беспомощной перед лицом палача, не имея возможности защищаться, и четко понимать, что спасения не будет, все кончено.

Слезы вдруг покатились по щекам, и Людивина прижала ко рту кулак, чтобы задушить всхлипы. Не время раскисать.

Все-таки она гораздо уязвимее, чем привыкла о себе думать. Мерзавцу удалось выбить ее из колеи…

Людивина вытащила папку и села за стол. Перед тем как погрузиться в чтение, она украдкой покосилась на Гильема и Сеньона – вдруг они заметили ее приступ слабости. Оба сидели, уткнувшись в мониторы, но она все же успела перехватить взгляд Сеньона. Он сделал вид, будто ничего не заметил, но было ясно, что от него не укрылись ее слезы…

Отчеты оказались подробными, их составили все группы, участвовавшие в задержании. Не был исключением и обобщающий рапорт Гильема.

Людивина взялась за протокол показаний Жана-Луи Эрто.

Михал Баленски был параноиком и постоянно держал под рукой заряженное оружие. Едва услышав грохот двери и крик «Жандармерия!», он схватил дробовик. Пуля задела левое плечо и голову Эрто, чудом не попав в офицера, который находился прямо за ним. Эрто заметил Баленски за креслом с высокой спинкой и, опасаясь за свою жизнь и за жизнь своих людей, которые вошли в прихожую и были как на ладони, выстрелил в ответ. Понимая, что Баленски перезаряжает дробовик и может перебить их, как кроликов, Эрто не стал тратить время на точный прицел. Либо он или кто-то из его офицеров, либо Баленски. Поэтому он нажал на курок не целясь, в надежде попасть преступнику в плечо и помешать ему держать оружие. А если пуля попадет в грудь, «так тому и быть» – вот подлинные слова Эрто. Но пуля попала Баленски в голову.

Еще двое жандармов рефлекторно открыли огонь, чтобы прикрыть отступление, как только увидели вспышки выстрелов. Но их пули вошли в стену гостиной, никого не задев.

Очень жаль, с досадой подумала Людивина. Психологический профиль Михала Баленски сильно отличался от профиля Кевина Бланше. Менее фанатичный, более склонен к извращенным фантазиям, жестокий эгоцентрик, убийца нарциссического склада. Ей казалось, что у преступника такого типа легче выудить сведения о том, кто свел его с Кевином Бланше, чтобы наладить торговлю человеческой кожей…

Где Баленски и Бланше могли познакомиться? В тюрьме? Нет, эту гипотезу она отмела сразу, так же как и версию с психиатрической больницей. Оба лечились в стационарах, но всегда в разных. Иногда менялся персонал, – например, охранник мог несколько лет прослужить в одной клинике, а потом перевестись в другую. Но Гильем прогнал списки через базу Analyst Notebook, и если человек еще может ошибиться, то машина никогда. Совпадений не нашлось. Никто из персонала клиник, где лечились Кевин Бланше и Михал Баленски, не работал с ними обоими. Они познакомились не там.

А где тогда? В преступной среде? Маловероятно: если исключить крупные группировки, организованной криминальной сети не существует, разве что тюремные сообщества. Но эту тему Гильем тоже проанализировал. Он внес в базу сроки заключения Бланше и Баленски, составил списки тех, кто находился в тех же тюрьмах в то же время, и не обнаружил никаких пересечений. Ничего.

Что касается крупных группировок, Бланше и Баленски не вписывались туда ни по психологическому профилю, ни по биографии.

Над рапортами о гоу-фасте Людивина призадумалась. Все происходило слишком быстро. Баленски с утра пулей примчался в Ла-Курнёв… Неужели он так паниковал? Настолько, что был готов перерезать горло своему «союзнику»? ГФЛ не позвонил, чтобы сообщить о доставке товара, и Баленски сразу рванул его убивать? Да. Без малейших сомнений. Ему было что скрывать, мягко говоря. Других объяснений его быстрой реакции на провал гоу-фаста нет.

Если только не случилось утечки из отдела расследований…

Нет, исключено. О перехвате знали только жандармы, все свои, никто из них не мог продавать информацию преступникам. Кроме того, «крот» Баленски должен был участвовать в расследовании гоу-фаста, а значит, это кто-то из людей Ива, но отсюда следует, что Баленски, а стало быть, и тот, кто выдает себя за дьявола, заранее шпионили в отделе расследований, будто предвидели, что расследованием займется именно парижская жандармерия! Исключено.

Однако наличие «крота» объясняет, каким образом дьявол узнал, кто возглавляет это расследование, выяснил адрес Людивины и то, что она живет одна…

Нет, тоже невозможно. В любом случае невелик секрет – ее показывали по телевизору, лицо узнаваемо, найти ее адрес при наличии смекалки несложно. Например, позвонить в «Электрисите де Франс», там можно запросто добыть чьи угодно координаты. Менеджеры по работе с клиентами крупнейших поставщиков услуг обучены не подозревать, а помогать. И злонамеренные граждане умеют этим пользоваться.

И потом, Баленски был параноиком. В протоколе Эрто ясно сказано: психопат держал оружие под рукой. Одержимый безжалостный убийца. Теперь, когда Людивина хорошо все обдумала, его реакция показалась вполне логичной. Каждая сделка была для Баленски испытанием. Приходилось не только расставаться с трофеями, но и открываться внешнему миру, доверяться чужакам, терпеливо ждать результата… Слишком все это неестественно для такого человека, как он. Всякий раз он мучился. С тревогой ждал звонка ГФЛ, что все прошло нормально. Наверняка не спал в ночь гоу-фаста. Утром он не получил вестей, в голове запустился продуманный план действий, и он кинулся улаживать проблему. Для него это, видимо, стало большим облегчением, подумала Людивина. Если бы не деньги, Баленски, скорее всего, прекратил бы все гораздо раньше. Но, как и любого преступника, его соблазнило «легкое бабло»…

Гильем постучал шариковой ручкой по монитору, привлекая внимание Людивины.

– Я закончил анализ списка посетителей, который вы с Сеньоном привезли из клиники Святого Мартина Тертрского.

Людивина ни на что не надеялась.

– И?..

– С виду ничего необычного. Я пробил фамилии по базе, она выдала только Линду Журден и ее сыночка, как ты и предупреждала.

– Они навещали Пьера Галинэ, второго убийцу из поезда. Может, что-то подозрительное по датам визитов?

– Нет, приезжали каждую неделю в течение пяти месяцев.

– И больше ничего?

– Ничегошеньки. Увы.

Людивина обреченно вздохнула.

Упоминание о клинике навело ее на мысли о докторе Бонто. Было в нем что-то необычное, помимо харизмы, некая двойственность, которая и привлекла ее внимание. Ей редко доводилось встречать таких нестандартных персонажей. Она знала, что не ошибается, но не могла это объяснить, просто чуяла. Бонто принадлежал к тем редким людям, которые могли ей помочь. Человек между двумя мирами. Он живет среди своих, но осознает окружающую тьму, способен время от времени заглядывать в нее и даже погружаться. Бонто – отличный психиатр, Людивина не сомневалась в этом ни на секунду. Потому что он понимает природу безумия, знает о самых извращенных фантазиях, владеет языком патологии, даже если сам ей не подвержен. Он побывал в этих «зонах дискомфорта», увидел в себе самом все, что есть дурного в человеке, но, в отличие от других, вернулся с этими знаниями. Он хотел не только изучить свою темную сторону, но и помочь пациентам. Бонто не смотрел издалека на руины чужой психики, он заходил туда, чтобы сопровождать больных, понимать, успокаивать, пытаться исцелить, показать, как восстановить эти руины. В отличие от коллег, Бонто сам исследовал тьму.

Вдруг Людивина поняла, что зашла слишком далеко в своих предположениях. Она проецировала на незнакомого человека то, что сумела заметить и понять в тех редких людях, от кого исходила та же энергия, что от Бонто.

Он такой же, как Ришар Микелис. И как тот частный детектив по имени Джошуа Бролин, донельзя странный тип, с которым она мимолетно пересеклась в Квебеке.

Ну и конечно, Бонто такой же, как она сама. Подобных людей Людивина называла Ночными Стражами. Они наблюдают за тьмой, чтобы защитить других.

И даже если она все это придумала про Бонто, он будет полезен для расследования, потому что у него свежий взгляд. Людивина бросила в море две бутылки с запиской, одну для токсиколога Кольсона, вторую для психиатра.

За три часа она составила полное досье со всеми материалами – убийство за убийством, бойня за бойней, – добавила свои записи и сложила все это в коробку из-под бумаги для принтера. Взяла телефон и позвонила в клинику. Ее несколько раз перекинули с одного дежурного на другого, и наконец в трубке зазвучал голос директора:

– Лейтенант Ванкер, как поживаете?

Людивина пропустила вопрос мимо ушей.

– У меня для вас есть увлекательное чтиво. Можно его переслать с курьером?

– Вы все же решили воспользоваться моими услугами?

– Да.

– Но вы понимаете, что это не моя экспертная область? Боюсь оказаться бесполезным, а то и вовсе направить на ложный след.

– Я уже говорила, что готова рискнуть.

– Отлично. Тогда обещаю помочь, чем смогу. Посмотрю все сегодня вечером.

– Учитывая объем досье, вам понадобится еще и весь уик-энд.

– Понял. Лейтенант, позволите задать вопрос?

– Валяйте.

– Почему я? Почему не эксперт, криминолог или кто-то из ваших профайлеров?

– Потому что вы над схваткой.

Бонто вздохнул в трубку и помолчал несколько секунд.

– Но я же не единственный. Почему именно я?

– Потому что я заглянула вам в глаза, доктор. Я знаю, что вы за человек и где побывали. Я знаю, что это досье расскажет вам о многом. Убийца, за которым я охочусь, живет на границе двух миров, он говорит на языке патологии и страдания, и чтобы загнать его в ловушку, мне нужен хороший переводчик.

Молчание психиатра длилось еще какое-то время.

– Я польщен, что у вас сложилось обо мне такое неприятное впечатление, – наконец шутливо произнес он. – И вы можете догадаться, что для такого человека, как я, ваше предложение – редкая возможность выйти за рамки обыденного. Но опять же, не ждите от меня чуда.

– Чуда я и не жду, только немного содействия. Достаточно будет вашего мнения.

Бонто попрощался и повесил трубку.

Нужно цепляться за любую возможность. С того дня, когда она узнала, что на свободе гуляет человек со взрывчаткой, для всех запустился обратный отсчет.

Оставалось надеяться, что речь идет о днях, а не о часах.

45

Черная челка Магали походила на занавес, явивший публике двух актеров в разгаре спектакля.

Она заглянула в приоткрытую дверь кабинета, глаза на миловидном лице сверкали от волнения. Людивина как раз доставала из принтера распечатку материалов, присланных по электронной почте Себастьеном Вассером из версальского РУСП и укладывала в картонную папку.

– Есть новости? – спросила она Магали.

– Я докопалась до ребят из криминальной бригады, которые занимаются делом о торговом центре. Тот псих, Марк Ван Докен, признался, что был не один.

Теперь Людивина напряглась и вся обратилась в слух.

– Он назвал имя?

– Нет, сказал только, что это его лучший друг. Флики наводят справки, но проблема в том, что этот Марк Ван Докен – асоциальный элемент и друзей у него нет.

– А свидетели не видели этого друга перед арестом?

– Не видели, и на камерах Ван Докен один всю дорогу от фургона на паркинге до того места, где его взяли. В торговом центре ни с кем не разговаривал, из мобильника тоже ничего не удалось выжать. Псих звонил только в «секс по телефону», входящих в журнале вообще нет.

– Что думают в полиции?

– Открыты для любых версий. Я пообщалась с капитаном Тионом, который ведет расследование. На данный момент он считает, что этот «лучший друг» – либо воображаемый персонаж, чего нельзя исключить, учитывая психическое состояние Ван Докена, либо еще один чокнутый, который его на это подбил. Что вполне вероятно, судя по его словам.

– Маг, скорее всего, это сеть, целая банда чокнутых, которые лечились в психушках или сидели. Они все общаются между собой.

Сказав это, Людивина вздрогнула. Она вспомнила безумцев, с которыми они с Алексисом столкнулись на хуторе Мор и в Валь-Сегонде. Там было по-другому, но все-таки чем-то похоже.

Нет, с той историей покончено. Они все погибли. Да, похоже, но не то же самое. Повторение невозможно. И потом, те психи скрывались. А нынешние хотят заявить о себе, шокировать, причинить вред обществу и увлечь его за собой в бездну…

– Может, они общаются через интернет? – предположила Магали. – Вы уже проработали форумы душевнобольных?

– Я только начал копать в этом направлении, – подал голос Гильем, который сидел, закинув ноги на стол и пристроив клавиатуру на бедрах. – Но дело непростое. Тут мало просто нагуглить «форум психопатов».

Людивину трясло. Она никак не могла отрешиться от воспоминаний. Сделав над собой неимоверное усилие, она все же затолкала их в глубины памяти и обратилась к Магали:

– Оставайся на связи с полицией. А по Брюнуа есть что-нибудь новое?

– Nada. Криминалисты пока ничего интересного сказать не могут, опросы соседей тоже мало что дали. Если это действительно убийство, тогда наш злодей очень осторожен, хитер и методичен.

– Могу тебя заверить, так и есть. Давай будем внимательнее, наверняка что-то мы упустили.

– А если нет? Если преступник не совершил ни одной ошибки?

– Значит, совершит.

– Сама знаешь, двадцать процентов убийств остаются нераскрытыми, то есть два преступника из десяти уходят от наказания.

– Только не серийные убийцы. Мы его возьмем.

Магали, видимо, вспомнила о ночном нападении на коллегу и не стала продолжать спор.

– Как ты вообще, а? – осторожно поинтересовалась она.

– Как никогда готова ловить мерзавца, – отрезала Людивина и вернулась за свой стол, давая понять, что разговор окончен.

– Ты выглядишь усталой, Лулу, – заметил Сеньон. – Иди домой. Позвать Бена?

– Нет, пока рано.

– Ну, как скажешь, а я пошел. Хватит с меня на сегодня, хочу побыть с семьей. Мы и так много сделали.

– Правильно, иди.

– Точно не хочешь с нами поужинать?

– Точно. Мне надо побыть одной.

– Только не вздумай отсылать Бена! Он будет спать на диване у тебя в гостиной, поклянись!

Людивина вскинула руку в торжественной клятве, Сеньон чмокнул ее в щеку и сбежал, попрощавшись с Гильемом. Тот снова застучал по клавиатуре.

– Ты робот, – хмыкнула Людивина, берясь за папку с делом влюбленных, найденных мертвыми в лесу Сен-Жермен-ан-Ле.

– Иногда мне кажется, что я – ваша секретарша.

– Но ты же не любишь оперативную работу…

– Это точно.

Разговор сошел на нет, и Людивина пробежала по диагонали первые отчеты, подготовленные командой из регионального отделения судебной полиции.

Ничего особенного. Ни свидетелей нападения, ни подозреваемых. Но что касается их дома, один флик упомянул царапины вокруг замочной скважины. Возможно, был взлом.

При мысли об этом у Людивины по спине побежали мурашки.

Их собака же оказалась маленькой пугливой дворняжкой. Ее нашли запертой на кухне, можно было не принимать в расчет. Однако Себастьен Вассер хорошо сделал свою работу, признала Людивина, читая рапорт. Подробно описал дом – относительно уединенное местечко, двое соседей, которые не заметили ничего необычного. Но нападение случилось в три часа ночи, никто бы не заметил. В доме нет сигнализации, улица тихая, вокруг пусто, недалеко оживленная трасса. Идеальные условия для убийцы: с одной стороны, никто не помешает, с другой – можно быстро сбежать в случае чего.

Людивина вспомнила мертвого парижанина, о котором беседовала с лейтенантом из криминальной бригады с набережной Орфевр. Тот жил один в центре города. Получается, что убийца стал более осторожным. Может, он чуть не попался? Нет, флики ничего не нашли, свидетелей нет…

Пара. Он напал сразу на двоих. И он умен – если жертва сложнее, то местность должна быть безопаснее. Он не сумасшедший. Совсем наоборот…

К другому рапорту Вассер приложил несколько фотографий обеих жертв. Людивина решила их не рассматривать. Вообще это было не в ее правилах. Но сегодня ей хватило ужасов.

Еще Вассер рассчитал время преступления. Поскольку молодые люди не явились на работу в субботу, их похитили самое позднее субботним утром, однако смерть наступила где-то в ночь со вторника на среду следующей недели. Кроме того, Вассер напомнил о царапинах на ладонях, разодранных коленях, следов земли и каменной крошке на одежде у обоих, чтобы подкрепить свою версию о похищении. Сейчас он ждал результатов вскрытия, прежде всего анализа грязи под ногтями. Похоже, надеялся, что найдется ДНК их палача, если они сопротивлялись.

Никакой ДНК там не будет. Убийца слишком осмотрителен для этого. Даже если ему не удалось сразу подчинить себе жертв, что кажется маловероятным, он должен был вычистить их ногти, если они дрались.

Откинувшись на спинку кресла, Людивина помассировала виски. Голова еще болела. Не верилось, что ее не накачали наркотой. Другого объяснения нет.

Дьявола не существует.

Почему убийца держал Фредерика и Альбану в плену живыми несколько дней? На телах нет следов физического насилия. Может, из любопытства? Хотел понаблюдать. Или скорее это такая форма садизма. Слушать их крики, упиваться их страхом. В конце концов, именно этим дьявол и занимается – питается чужим страхом. Людские страдания – его хлеб насущный.

У него есть тихое место, где можно запереть пленников и слушать крики. Место изолированное, подальше от людей. Потому что затыкать рты кляпами он не хотел. Нет. Слушать, как они плачут, пытаются торговаться за жизнь, перешептываются, тщетно пытаясь успокоить друг друга, – все это для него было чистым наслаждением. А сам он с ними говорил? Вероятно, да. Со мной он говорил. Только меня, в отличие от них, оставил в живых. Наверняка он обращался к Фредерику и Альбане, чтобы напугать еще больше. Или просто шумел, стучал в дверь, давая понять, что вот он, рядом, вопил и хохотал, нагоняя ужас, а еще наверняка поделился планами. Сказал, что убьет их. Мерзавец с ними играл. Пока их души не разорвутся на куски. Час за часом он нагнетал страх и ждал момента, когда они уже не смогут этого выносить. А когда они созрели, показал им свое истинное лицо.

На этом логические построения забуксовали. Людивина не знала, что думать, и вернулась к отчету. Интересно, какой вывод он сделал.

Вассер считал, что действовала целая банда. Он ни на секунду не поверил, что один человек мог обездвижить двоих и похитить. Но Людивина уже видела убийцу. И она знала, что умные безжалостные извращенцы очень даже способны на такое. Более того, сложные задачи лишь усиливают их возбуждение.

Нельзя недооценивать власть оружия, направленного на людей, которые пребывают в состоянии шока и беспомощности.

Им достаточно проснуться среди ночи от стука и угроз, и они, ошеломленные, застигнутые врасплох, при виде незнакомца, который не в пример им спокоен, отлично знает, что делает, да еще и направляет на них оружие, безропотно подчинятся. А что им остается. Люди, на которых напали, хватаются за малейшую надежду, и подчинение часто становится первой реакцией. Сопротивление означает смерть. Риск и неповиновение несвойственны напуганному человеку. Нет, Людивина не была согласна с первыми выводами Вассера – действовала не банда, а один преступник. Очень опасный человек, которому все больше и больше нравится убивать. Настолько, что ему нужно рассказать об этом тем, кого он считает способными оценить по достоинству его «талант».

Убийца, который вломился к ней ночью.

Дьявол во плоти.

На пороге кабинета вырос силуэт, и к ногам Людивины упала тень.

– Я тебе нужен? – спросил Бенжамен. – Все уже разошлись. О, а ты еще здесь, Гильем?

Гильем взглянул на циферблат. Шел девятый час.

– Черт!.. Я отлыниваю от свадебных приготовлений, меня бесит, когда надо выбирать между розовыми и сиреневыми салфеточками для столовых приборов. Но все-таки пора сваливать.

И он вихрем умчался, ни с кем не попрощавшись и прижимая к уху айфон, чтобы излить поток оправданий.

Бенжамен, сорокалетний мужчина с бритой головой, чтобы скрыть лысину, помахал пачкой «Мальборо лайт».

– Пойду перекурю. Ты со мной или еще посидишь?

– Иди, я тебя догоню.

– Где сегодня поужинаем? Знаю тут одного ливанца, он готовит…

– Отлично.

Бен топтался на пороге, глядя на нее так, будто хотел что-то еще сказать, но не решался.

– Знаешь, если хочешь сменить обстановку на выходных… Мать оставила мне домик в Уазе, он небольшой, зато в лесу, там тихо, рядом пруд, где можно ловить рыбу. И никто об этом доме не знает, ты там будешь в безопасности. По мне, так лучшее местечко, чтобы отдохнуть и набраться сил.

– Спасибо, Бен, но я справлюсь, не хочется сейчас уезжать из Парижа.

– Как скажешь.

Он снова взмахнул пачкой сигарет и ушел.

Выходные в какой-то хибаре на Уазе, да еще в обществе Бена – только этого не хватало! Даже перспектива провести вечер под его надзором приводила Людивину в отчаяние. И все же отослать его не хватало духу, пришлось бы применить весь свой дар убеждения, к тому же она дала клятву Сеньону этого не делать. Теперь Людивина жалела о том, что отказалась ужинать у них. Но ей не хотелось навязываться и нарушать семейную идиллию. А Бенжамен – холостяк, и Людивина знала, что он счастлив оказать ей услугу.

Она выключила компьютер, прибралась на столе и уже собиралась спуститься к Бену, когда зазвонил стационарный телефон.

– Я не рассчитывал застать вас на работе, но, оказывается, правильно сделал, что позвонил, – прозвучал в трубке серьезный, хорошо поставленный голос доктора Бонто.

– Вы совершили чудо?

– Если учесть, что я прочитал все досье меньше чем за пять часов и сделал выписки, чтобы подвести итог, тогда, пожалуй, да, совершил.

– Вам было интересно читать материалы?

– Как вам сказать… Интереснее, чем я ожидал. Мы можем назначить встречу с вами и с вашей командой, к примеру… в понедельник, часов в двенадцать?

– А может, сегодня? Я приеду к вам с коллегой.

– Вы знаете, который час? У вас там, в жандармерии, не спят?

– Я здесь исключение. Коллеги называют меня боевой машиной.

– Нет, сегодня все равно не получится. Мне нужно привести в порядок записи, к тому же, не стану скрывать, я не боевая машина. Лучше приезжайте завтра и возьмите своих экспертов, если хотите. Я не боюсь оппонентов.

– Вы составили профиль убийцы?

– В некотором смысле.

– И что вы думаете? Только, если можно, без психиатрического жаргона, который я не понимаю…

– Мне бы не хотелось портить свою репутацию за тридцать секунд по телефону. Приезжайте завтра в клинику, постараюсь быть кратким. Но кое-что могу сказать сейчас, хоть и рискую сесть в лужу… Видите ли, соглашаясь выполнить вашу просьбу, я дал себе слово не делать категоричных и точных выводов. Выражаться обтекаемо – искусство шарлатанов или тех, кто боится подмочить репутацию. Однако, если вам интересно мое личное мнение, тот, кого вы ищете, – врач.

– Что?..

– Он умеет заставить себя слушать, он хладнокровный и умный, он тонкий психолог, поэтому умеет манипулировать. Кроме того, он знает физиологию. Кому, кроме врача, вы настолько доверяете, что без колебаний откроете дверь среди ночи? Разве что пожарному или полицейскому. И я бы добавил с чисто психологической точки зрения, что его попытки выдавать себя за дьявола и внушать страх относятся к разряду фантазий о доминировании, о полной власти над людьми и, конечно, над жизнью и смертью. Но прежде всего они свидетельствуют о стремлении утвердить свое моральное превосходство. В современной психологии дьявол – это образ темных сил, то есть бессознательного, вытесненных желаний. Убийца взял на себя роль повелителя этих сил, и его преступления ясно говорят о том, что он не теряет самообладания, не позволяет себе крайней жестокости. Он овладел своими темными импульсами, осознал их, но пробуждает их в своих жертвах, и от этого они умирают. В каком-то смысле он их исцеляет.

– Исцеляет, вы сказали?..

– Да. Он вытаскивает на поверхность то, что глубоко в них спрятано, и если темной материи слишком много, она их убивает. Я думаю, он ждет встречи с особой жертвой, которая не умрет, потому что подавленной темной материи в ней окажется меньше, чем, скажем, внутреннего «света».

– Но зачем ему это?

– Возможно, ищет совершенную личность, достойную его самого? Более простое, а стало быть, более вероятное объяснение – он хочет показать всем нам, кто мы есть на самом деле.

Так Баленски освежевывал людей, чтобы показать их такими, какие они есть, без маскировки из кожи, без грима цивилизации. Так два убийцы из скоростного поезда решили выставить государству счет за его ложь. Так Людовик Мерсье вернулся в любимый ресторан, чтобы отомстить незнакомым людям, потому что считал общество ответственным за гибель его жены и дочери. И так далее, и так далее… Дьявол не что иное, как символ истины, требование права быть самим собой, призыв к борьбе против тирании лжи. Именно об этом и говорил ГФЛ во время допроса.

– То, что вы сказали, применимо и ко всем его последователям, – задумчиво пробормотала Людивина.

– Добавлю, что в его преступлениях нет сексуального подтекста, что весьма нехарактерно для серийных убийц, особенно для тех, которые действуют под влиянием навязчивой идеи. Он не страдает психозом, скорее это психопат или социопат. Отношения с жертвой у него холодные, лишенные эмоций. Для преступников такого типа это большая редкость. Я бы сказал, он асексуален. Этот убийца смотрит на жертву, как врач на тело пациента. Для физически здорового человека такое не вполне нормально. По всем этим причинам, которые я очень коротко обрисовал, склоняюсь к тому, что он медик или около того.

Людивина лихорадочно соображала, пытаясь наскоро проанализировать сотни данных по всем преступлениям, которые теснились в голове. И наконец заметила, что в разговоре возникла долгая пауза.

– Я зашел слишком далеко? – невозмутимо поинтересовался Бонто.

– Нет, вовсе нет.

– Завтра постараюсь изложить свои выводы более убедительно и подробно обосновать все пункты анализа.

– Врач… – повторила вслух Людивина, снова погружаясь в собственные размышления.

– Да. По крайней мере, таково мое мнение. Или же, если учесть его глубокие познания в области полицейских методов работы с уликами, можно предположить, что это, к примеру, криминолог.

46

Все было спланировано идеально, почти по минутам. Если день пройдет так, как задумано, и ничего не помешает, это будет замечательная прелюдия перед уик-эндом, безупречная пятница.

Летиция, перехватив лентой белокурые волосы, еще раз проверила расписание.

10:00 – пилатес в «Вилла Тальго». 11:15 – массаж. 12:30 – обед с подругой Луизой, которая приехала из Лондона на три дня. 14:00 – солярий. 15:15 – зайти в магазин за книжками для детей, продавец вчера прислал сообщение, что заказ доставлен. А в 16:30 она будет у выхода из школы, чтобы забрать своих обормотов.

Но сначала их нужно туда отвезти.

– Натан! Лео! Вы надели куртки?

– Ну мам! Там же не холодно!

Это бунтарь Лео, догадалась она.

– Что мы говорили вчера с папой? Вечные споры отменяются. А ну-ка одевайся! Если опоздаем на экскурсию, сами будете виноваты!

На самом деле пропустить экскурсию они не могли ни при каких обстоятельствах – Летиция постаралась, составляя расписание.

Убедившись, что близнецы обуваются, она направилась в спальню.

– И не забудьте взять сумки для пикника!

Как же хлопотно быть матерью семейства! Нужно постоянно думать обо всем: о режиме, о квартире, о покупках, каждого вовремя собрать и отправить куда следует, и в этом водовороте еще оставаться женщиной и держать себя в форме. По вечерам она недоумевала, как ей удалось пережить день, но всякий раз добиралась до постели без сбоев и катастроф.

Еще один день. Ни больше ни меньше.

Летиция толкнула дверь спальни, в которой еще царил полумрак.

Быть женой, достойной этого гордого звания.

До чего же выматывает…

– Дорогой, – тихо позвала она, – я везу близнецов в школу.

– О’кей. Только сначала поцелуй меня, – откликнулся Сеньон хриплым спросонья голосом.

Она склонилась над кроватью, и он попытался притянуть ее к себе.

– Я же спешу, негодяй!

– Скоро вернешься?

– Я туда-обратно.

– Круто! Что-то мне подсказывает, что сегодня перед работой я в спортзал не пойду. – Сеньон погладил жену по заднице, чтобы развеять сомнения в своих похотливых намерениях.

– Я сегодня не успею. Пилатес и массаж, помчусь на другой конец Парижа.

– Нет, серьезно?

В этом вопросе было все отчаяние самца, парадокс возбужденного мужчины – нечто среднее между детской обидой и гормональным взрывом дикого зверя.

– Мы готовы! – завопили близнецы из коридора.

Летиция махнула большим пальцем в сторону двери:

– Надо было хорошенько подумать, прежде чем делать детей!

– Но ты же не бросишь меня в таком состоянии?

– Когда вернусь, посмотрим, что я смогу сделать за пять минут.

Она поцеловала мужа и умчалась. График был жесткий, выбиваться из него нельзя.

Однако, заметив мадам Лемин у ворот школы Де Брусса, Летиция с ужасом догадалась, что возникла проблема и теперь все пойдет наперекосяк.

– Мадам Дабо! – возопила Лемин, бросаясь к ней. – Катастрофа!

– Что случилось? Экскурсия отменяется?

– Нам не хватает одного взрослого! Двое родителей в последнюю минуту отказались ехать! Для мадам Тюрпен я нашла замену, но нужен еще один человек!

Летиция приняла самый что ни на есть решительный вид и взмахнула руками:

– Нет-нет, простите, но я никак не могу!

– Вы наша последняя надежда, я уже обзвонила всех родителей по списку!

– В другой день я бы еще подумала, как вам помочь, но сегодня…

Летиция была твердо намерена оставаться непреклонной. Она знала, что ей это сложно. Каждый год она клятвенно обещала себе не поддаваться на провокации и научиться говорить «нет».

– Мадам Дабо, будь у меня другой выход, я бы вас не дергала, но ситуация безнадежная. Мне нужен еще один человек для сопровождения, этого требует закон, иначе придется отменить экскурсию и дети останутся без праздника в конце учебного года.

Близнецы тут же уставились на мать.

– Мам! – взвыл Натан.

– Нет-нет, даже не начинайте!

Вокруг них потихоньку собиралась толпа, в основном малышня.

– Никто не может, – не унималась учительница, – мне ужасно неловко ставить вас в такое положение, но либо вы едете с нами, либо все остаются.

– Нет! – возмутился Лео. – Мам, поехали!

Летиция собиралась сказать, что целый день веселых игр на школьном дворе тоже сойдет за праздник, но слова застряли в горле под умоляющими взглядами одноклассников ее сыновей.

– Поехали! Мы с тобой поделимся едой для пикника! – горячо пообещал Натан. – Я вообще есть не хочу, честно-честно!

Только не сегодня! Только не в мой день!

– Мадам Дабо! – взмолилась учительница с видом побитой собаки.

Летиция вздохнула.

Мордашки вокруг нее тотчас просияли, глаза заблестели надеждой.

– Но сегодня правда не самый удачный день… – повторила Летиция. Но было уже поздно – голос ее выдал.

– Ура! – выпалил Лео. – Мы едем в зоопарк! В зоопарк!

Мадам Лемин бросилась обниматься.

– Спасибо вам огромное! Вы потрясающая!

Летиция же подумала, что никакая она не потрясающая, а самая настоящая тряпка, что и доказала в очередной раз.

Но дети, перепуганные отменой поездки, теперь визжали от радости, и это уже само по себе было утешением.

– Только, пожалуйста, дайте мне минут пятнадцать, – попросила Летиция учительницу, – нужно отменить все встречи.

Когда все сели в автобус, дети разбушевались от нетерпения, галдели и не могли усидеть на месте. Поездка обещала быть утомительной, так что Летиция совсем приуныла, оплакивая испорченную пятницу.

На водителя автобуса она не обратила внимания, даже не взглянула на него.

А он между тем пристально смотрел в зеркало заднего вида из-под козырька кепки с надписью «Coca-Cola».

47

Еще две бомбы рванули в кинотеатре. Такие же самодельные взрывные устройства, как и в прошлый раз. Но теперь жертв оказалось больше, чем в голливудском боевике, который в тот день шел на экране.

Одновременно в вестибюль телеканала «TF1» явился некий гражданин с охотничьим ружьем и открыл огонь по экранам с воплями о том, что пора свергнуть власть медийных манипуляторов. По счастью, охрана его скрутила до того, как он успел кому-либо навредить. При обыске у гражданина нашли несколько коробок с патронами, а также список адресов каналов «Франс Телевизьон» и «BFM», редакций газет «Фигаро», «Либерасьон» и «Монд».

В предместьях больших городов Франции той же ночью сгорели сотни машин, а в полицию, пожарную охрану и скорую помощь поступило рекордное количество звонков.

Не осталось никаких сомнений, что насилие полыхнуло пожаром.

Кризис. Тревоги. Несчастья. Так много взрывоопасного вещества. А рост тяжких сенсационных преступлений – искра, подпалившая фитиль.

И все же этим пятничным утром, прибежав в жандармерию, Людивина чувствовала себя гораздо лучше, чем накануне. Настолько лучше, что даже испытывала нечто похожее на… радость. Она боялась последствий ночного вторжения, ей было отлично известно, что посттравматический шок может проявляться самым неожиданным образом, а потом вдруг рвануть и привести к тяжелым последствиям. Но впадать в уныние из-за пережитого она ни в коем случае не собиралась.

Вечер с Бенжаменом прошел на удивление хорошо, ее страхи не оправдались. Он был сдержан, в душу не лез, они даже поболтали за ужином, прежде чем разошлись спать по разным комнатам, уставшие за день. Людивина заснула не сразу, но впервые за много ночей ей не снились кошмары, и до утра она ни разу не вскакивала.

Сеньон ее хорошего настроения не разделял.

– Что-то не так? – поинтересовалась она, усаживаясь за рабочий стол.

– Нет, просто не с той ноги встал.

– Приводи себя в норму, потому что мы едем в клинику Святого Мартина Тертрского, не хочется всю дорогу смотреть на твою кислую физиономию.

– Что тебе там еще понадобилось?

– Доктор Бонто составил портрет убийцы, и весьма любопытный. Он все расскажет нам в подробностях.

– А по телефону нельзя?

– Вчера он потратил на чтение досье пять часов личного времени и наверняка еще полночи готовил доклад, ему важно выступить перед зрителями. А поскольку эта тема его явно зацепила, я думаю, нам удастся вытянуть побольше сведений о пациентах. Мне кажется, на этот раз он не будет так строго соблюдать врачебную тайну.

Людивина решила не делиться с коллегой тем, что ей сказал Бонто, чтобы не лишать психиатра непосредственной реакции Сеньона, и еще потому, что она сама не обдумала все до конца. Подозрительных врачей или криминологов на горизонте не наблюдалось. Разумеется, были психиатры, так или иначе общавшиеся с некоторыми преступниками, – тот же Бонто, Брюссен, доктор Каршан из Вильжюифа, – но никто из них не имел доступа ко всем сумасшедшим. Никто не годился на роль общего знаменателя. Людивина рассмотрела эту мысль под всеми углами, но ни один врач из составленных списков не подходил, ни один не стоял в центре запутанной криминальной сети. И уж тем более криминалист или судмедэксперт.

Гильем ворвался в кабинет как ураган:

– Прикиньте, у начальства дикий переполох!

– Да ну? – удивилась Людивина. – А почему?

– Без понятия. Я слышал, как Жиан и майор надрывались по телефону. Похоже, тревогу подняли где-то на верхах из-за общей ситуации и паники в СМИ. Так что готовьтесь, скоро нас прижмут со всех сторон.

– Как будто это что-то изменит…

Людивина записала адрес клиники на стикере, чтобы вбить его в GPS, на всякий случай проверила, на месте ли жандармское удостоверение, и махнула Сеньону, требуя следовать за собой.

– Гильем, ты точно не хочешь прогуляться? – спросила она, вспомнив жалобу коллеги насчет того, что он чувствует себя их секретаршей.

Гильем указал на две стопки документов по бокам от клавиатуры:

– С удовольствием прогуляюсь, когда вы перестанете закидывать меня данными для анализа.

Впрочем, у него на лице было написано, что ему и так неплохо.

Людивина уже собиралась выйти, когда из коридора навстречу ей шагнул низенький человечек в светло-зеленом костюме, желтой рубашке и красном галстуке-бабочке. У него были короткие седые волосы, аккуратно подстриженные усики и очки в толстой черепаховой оправе.

– Мне нужна мадемуазель Людивина Ванкер.

– Это я.

Человечек протянул ей руку, широко улыбнувшись и поблескивая глазами:

– А я профессор Кольсон, токсиколог.

– Ох, да-да… Я, честно говоря, не ждала вашего визита, – пробормотала Людивина, которую он застал врасплох.

– Вчера я позволил себе полюбопытствовать, доводилось ли вам бывать в лабораториях, и вдруг подумал, что сам никогда не бывал в парижском отделе расследований. И поскольку у меня есть для вас информация, решил лично ее доставить. – Профессор извлек из внутреннего кармана пиджака сложенный листок и помахал им в воздухе.

– Результаты анализа? – мгновенно подобралась Людивина.

– Вы сказали, что я анализировал вашу кровь, верно?

– Да.

– А вы хорошо себя чувствуете?

– Реакция положительная?

– Я использовал жидкостный хроматограф в паре с масс-спектрометром, и…

– Профессор! – нетерпеливо воскликнула Людивина.

– Да-да, положительная.

Это слово – «положительная» – прозвучало ударом гонга. И нахлынуло невероятное облегчение. Значит, она не сошла с ума и не встречалась с дьяволом…

– На что именно?

– О, потому я и беспокоюсь о вашем самочувствии, – покачал головой токсиколог. – На кетамин. По сути, это анестетик, но также вызывает галлюцинации, «трипы», грозящие кардиологическими нарушениями. Кроме того, найден триметоксиамфетамин, мощный галлюциноген, и адреналин в таком количестве, которое сам организм не способен был выработать. Вдобавок ко всему я нашел следы ЛСД.

– Вау! – присвистнул Гильем. – Это всё?

– Ей нужно в больницу? – забеспокоился Сеньон.

Профессор Кольсон указал свободной рукой на Людивину:

– Очевидно, она уже оправилась. Общее содержание этих веществ, по счастью, было крайне мало, иначе вы бы не выжили. Сердце вряд ли бы выдержало. Но в любом случае вы очень крепкая. А воздействие на мозг, наверное, было просто… взрывным.

– Их было мало настолько, что менее точный метод, чем хроматография, их бы не выявил?

– Вероятно, да, вы правы.

Наконец-то! Это был ответ на один из главных вопросов, которыми они задавались с самого начала: как убить человека страхом. Дьявол оказался опытным химиком. Сразу вспомнились слова доктора Бонто. Да, убийца вытаскивал «темную материю» из подсознания жертвы, заставлял ее это увидеть, провоцировал «трип».

И одной жертве удалось выжить.

Потому что он дал мне маленькую дозу. Не хотел рисковать, собирался оставить меня в живых. Ему нужен был привилегированный свидетель его поступков и достижений.

Потому что несчастен тот охотник, которому некому показать свои трофеи.

– Признаться, просматривая результаты анализа, я весьма озаботился вашим здоровьем, мадемуазель Ванкер, – искренне улыбнулся профессор. Он вообще был очень милый и трогательный пожилой господин.

– Лулу, – снова начал Сеньон, – тебе надо в больницу.

– Я уже там была, с сердцем и с головой у меня все в порядке.

– Ну хотя бы отлежись.

Профессор Кольсон покивал:

– Тем более что у этих веществ может быть отложенный эффект. В любом случае они повлияют на ваше поведение и мышление. На рефлексы и настроение будут влиять еще дня два.

Отмахнувшись от проблемы, Людивина задала очередной вопрос:

– Такой коктейль можно распылить в воздухе?

Рот профессора Кольсона удивленно округлился, брови взметнулись над очками, и он мгновение помолчал.

– Ну как сказать, если хорошенько повозиться, эту смесь можно сделать летучей, но нужна чертовски высокая концентрация, чтобы сохранить эффективность каждого вещества.

– А где можно их добыть? – спросил Сеньон.

– Где-нибудь в медицинской среде. Самым сложным будет найти ЛСД, как вы догадываетесь…

Доктор Бонто предполагает, что убийца – врач.

– Кто ищет, тот найдет, – прервала его Людивина, понимая, что по этому следу дьявола не вычислить, он слишком хитер, чтобы засветиться. – Профессор, позвольте попросить вас еще об одной услуге. Вы можете провести хроматографию других образцов крови? Доктор Леманн передаст их вам сегодня же.

– Полагаю, права на отказ у меня нет?

– Это кровь мертвых людей, но мне нужно официальное заключение.

Она знала, что это просто формальность. Механизм убийства страхом уже ясен, но бумажка нужна для досье. Жозе Солис, девушка из Таверни, мужчина в парижской квартире, Фредерик и Альбана из леса Сен-Жермен-ан-Ле – все они были отравлены тем же коктейлем. На секунду в голову пришла мысль отдать на экспертизу «Некрономикон» – в тот вечер, когда она листала дневник ГФЛ, ей мерещились голоса в коридоре… Книгу пропитали смесью галлюциногенов? Очень может быть, но пока у них иные приоритеты.

Эту мысль вытеснила другая неожиданная идея, Людивина даже прищелкнула пальцами.

– Профессор, последний вопрос. Такой коктейль можно обнаружить в организме живого человека через много дней?

– Вероятно, не все элементы, зависит от многих обстоятельств, но, если будет образец крови и прядь волос, я могу попробовать. Вам известно, что волосы – это бортовой журнал вашего тела? Внимательно изучив их, я смогу перечислить все, что вы ели и пили, пока они росли. А такие длинные, как у вас, подробно расскажут о вашей жизни как минимум за последние пять лет!

Людивина изобразила вежливую улыбку, но мыслями была уже далеко.

Ей предстояло добыть пряди волос и кровь у нескольких человек. Память уже диктовала имена.

48

Дети в автобусе пели хором.

Под управлением мадам Лемин, учительницы лет сорока с каштановыми кудрями и в просторном платье в цветочек, скрывающем лишние килограммы, малыши нехотя пели детские песенки, затем чуть поживее – популярные народные, а теперь на очереди были хиты. Летиции стало любопытно, что из этого получится. Неужели мадам Лемин, со своей внешностью закомплексованной старой девы, знает модные треки? Одна девочка предложила Мэтта Покору, и весь автобус ее поддержал, кроме мадам Лемин. В конце концов хор завел песню… Жан-Жака Гольдмана, и мадам Лемин подхватила ее в первых рядах.

Летиция наконец смирилась со своей судьбой – первые полчаса сражалась с дурным настроением, но победила и теперь вполне искренне улыбалась. В конце концов, она едет с детьми на экскурсию, о которой они мечтали, погода чудесная, атмосфера в автобусе праздничная, Натан и Лео сидят рядом – что плохого?

Только вот водитель автобуса напрягал.

Он ехал слишком быстро.

Мадам Лемин уже сделала ему замечание, затем в дело вступил Шарль, красавчик-папа Рашель Леанен, и водитель сбросил скорость. Но теперь, когда они свернули с шоссе, он опять взялся за свое. Летиция разозлилась и собралась тоже подойти к нему.

Шарль Леанен, видимо, прочитал ее мысли, потому что встал со своего места в конце салона, где присматривал за самыми непоседливыми мальчишками, и подошел к шоферу.

– Вам же сказали ехать потише! Что не ясно? – неожиданно сердито рявкнул он.

Летиция восхитилась. Ей всегда нравились властные мужчины. А уж если это хорошо сложенный красавец с седыми висками и соблазнительной улыбкой, так тем более.

Понадобилось много лет, чтобы Летиция перестала запрещать себе любоваться мужской красотой. Ведь, как говорится, если не участвуешь в застолье, это не значит, что тебе нельзя заглянуть в меню. Она прекрасно знала, что никаких последствий ее интерес не повлечет: Сеньон ее муж, она его любит и всегда была честной женщиной.

– Если не перестанете так зверски жать на газ, я позвоню вашему начальству, – грозно предупредил Шарль. – В автобусе дети!

Он зашагал в конец салона, а когда проходил мимо Летиции, перехватил ее взгляд, и сердитое лицо мгновенно озарилось обаятельной улыбкой во все зубы.

Знаешь, пупсик, будь я неверной женой, могу поспорить, что оказалась бы в твоей постели на раз-два!

Но нельзя забывать о мадам Леанен. Летиция видела ее однажды на родительском собрании: роскошная рыжеволосая красотка, грудь – две боеголовки, задница упругая, как батут. Не женщина, а парк аттракционов для мужчины.

Но, похоже, парк закрылся на реконструкцию…

У Шарля был голодный взгляд.

Летиция покосилась на других женщин – мадам Лемин и мадам Берто, две училки, одна суровее другой. Посплетничать с ними о Леаненах, конечно, не удастся. Ну и ладно.

Мадам Лемин, сидевшая в первом ряду перед Летицией, наклонилась к водителю:

– Прошу прощения, но это не та дорога, не в Туари, я что-то не узнаю окрестности…

– Я в курсе.

– Но нам нужно в Туари!

Шофер, пряча глаза под кепкой «Coca-Cola», махнул рукой – как показалось Летиции, довольно резко:

– Я даю вам советы, как вести уроки? Нет. Вот и ваши советы мне не нужны. У каждого своя работа.

Летиция порадовалась, что в автобусе есть мужчина, который может призвать к порядку водилу, который начал уже бесить.

Помолчав, шофер все-таки снизошел до объяснений:

– Я хорошо знаю эти места. Решил поехать в объезд, потому что на главной дороге ремонт, мы бы там застряли часа на два.

Мадам Лемин обиженно кивнула.

Но прошло минут пятнадцать, а автобус продолжал катить по сельским дорогам, все глуше и пустыннее.

Учительница снова наклонилась к шоферу:

– Мне все-таки кажется, что вы заблудились.

Человек в кепке поднял палец:

– Сейчас я остановлюсь вон там, подальше, и мы это обсудим.

Он действительно хорошо знал эти места, потому что метров через пятьсот дорога сделала плавный изгиб и открылась большая поляна, похожая на заброшенную зону для пикника.

Как только мотор умолк, водитель поднялся.

Летиция впервые рассмотрела его как следует: огромный живот, обтянутый поло в красно-белую полоску, мешковатые джинсы и прежде всего лицо, круглое и какое-то детское. На скулах и крыльях носа алели сеточки кровеносных сосудов. Она отметила кустистые брови, светлые глаза и кривые желтые зубы. Да уж, не всем везет с внешностью, и не все пытаются это исправить…

Водитель поправил красно-белую кепку – видимо, это было его любимое сочетание цветов, – взял сумку, закинутую за сиденье, и достал оттуда какой-то хромированный предмет. Летиция не сразу поняла, что это, и удивилась, когда дети возбужденно загалдели.

У водителя в руке был пистолет.

– Слышь, курица, вали отсюда, ты дальше не едешь, – велел он мадам Лемин, которая ошалело уставилась на него. – И вы там, взрослые, пошли вон.

Летиция, похолодев, застыла на месте.

– Шевелите булками! – рявкнул водитель, а дети начали пугаться.

– Но… – выдавила мадам Лемин. – Но…

– Давай выходи, или я тебе башку снесу прямо здесь, на глазах у сопляков.

В голосе звучала ледяная ярость. Это было страшнее, чем если бы он просто злился. Это была ярость человека, осознающего свои действия. Того, кто все взвесил и тщательно подготовился.

Берто, вторая учительница, двинулась к выходу, за ней последовал Шарль Леанен, который даже не пикнул.

Водитель нажал кнопку, и дверца открылась с электропневматическим шипением. Шарль Леанен, ступив на подножку, собрал-таки все свое мужество и обернулся к шоферу:

– Что вы творите? Здесь же дети…

– Так и задумано. Выходите, быстро.

– Послушайте, дайте хотя бы забрать дочь, она…

– У тебя три секунды на выход.

– Вы что, сумасшедший? Нельзя же…

– Да пошел ты.

Громыхнул выстрел, и Шарля Леанена выбросило наружу пулей крупного калибра, попавшей прямо в грудь. Автобус огласился плачем и криками сорока двух детей от восьми до одиннадцати лет.

Человек в кепке и ухом не повел. Он повернулся к Берто с Лемин и холодно произнес:

– Выходите.

Летиция обернулась к сыновьям. Они были напуганы и не понимали толком, что происходит, но догадывались – дело серьезное. Крайне серьезное. Их тоже охватила всеобщая паника. Летиция не могла оставить близнецов с психопатом. Это было просто невозможно.

И она мгновенно приняла решение.

Чмокнула в макушку Натана, затем Лео и поспешила к водителю. Ее встретило стальное дуло револьвера. У подножки автобуса в луже крови корчилось тело Шарля.

– Полегче, красотка, выходи спокойно, без резких движений.

– Не могу. Я не могу их оставить.

– Как скажешь.

Летиция понимала, что это последние секунды ее жизни, но из любви к своим мальчикам не могла ни замолчать, ни попытаться спастись. Застыв на месте, каждый миг ожидая выстрела, она собрала все силы, чтобы не поддаться истерике, и заговорила:

– Нет-нет! Вам нужна моя помощь, чтобы их успокоить! Дети будут кричать. Я не знаю, что вы задумали, но, если хотите куда-то увезти детей, вам нужен кто-нибудь из взрослых, чтобы их утихомирить. Я могу это сделать для вас.

Водитель, секунду назад собиравшийся спустить курок, передумал и, кажется, прислушался к аргументу Летиции. Он пожевал губами и наконец кивнул:

– Хорошо. Но если кто-то заорет, получишь пулю. Ясно?

Летиция энергично закивала, а водитель посмотрел на двух учительниц.

– Ты тоже останешься, чтобы ей помочь, – сказал он мадам Лемин. – А старуха пусть проваливает.

Лемин в отчаянии посмотрела на Летицию, а мадам Берто почти с сожалением вышла из автобуса, бросив последний взгляд на детей. Казалось, что две учительницы были готовы поменяться ролями.

Но не успела мадам Берто открыть рот, как пуля разнесла ей голову вдребезги, и ошметки мозга разлетелись по траве на корм для птиц.

В этот раз дети молчали.

49

Все трагедии мира могли бы разыграться прямо на пороге парижского отдела расследований – Гильем и бровью не повел бы, он знал, что такое настоящий ад. Каждый день он смотрел в преисподнюю, терпел страдания, страх, сомнения и тщетную надежду. Ничто, вот абсолютно ничто – он был твердо в этом уверен – не могло сравниться с кошмаром организации банкета.

Приготовления к свадьбе продвигались медленно, но верно, неделя за неделей, а чертов план рассадки гостей оставался незаконченным, и его призрак угрожающе нависал над союзом с Мод. Это был скелет в шкафу их интимной жизни. Гильем то и дело садился за стол – это было его любимым ироничным выражением. Время еще оставалось, но каждый день после многих попыток снова казалось, что битва заранее проиграна. Тут нужен талант дипломата, стратега, кудесника, пройдохи и всепланетного чемпиона по кубику Рубика – иначе как рассадить обе семьи, чтобы не возникло недоразумений?

По сравнению с этой пыткой все остальное казалось Гильему приятным. Даже ввод кучи данных в базу, анализ отчетов и поиск совпадений, построение схем связи фигурантов разных дел, обзвон телефонных операторов, чтобы они прислали длиннющий список звонков на проверку, – все это было истинным счастьем рядом с банкетной головоломкой, которая никак не хотела сложиться магическим образом.

Все утро Гильем наблюдал, как Людивина и Сеньон добиваются анализа крови и волос Кевина Бланше, по прозвищу Чудила, и психопата из торгового центра. Они напали на генерального прокурора, чтобы тот разрешил взять такие же пробы у трупов подростков из скоростного поезда и Людовика Мерсье. Версия Людивины о том, что все преступления связаны, должна была подтвердиться с помощью токсикологических тестов. Она была убеждена, что тот, кто выдает себя за дьявола, отравлял всех наркотиками, даже своих подручных, по крайней мере наименее фанатичных из них. Возможно, коктейль был менее сильным, чем для убийства, но точно вводил людей в транс и лишал воли или, наоборот, делал их агрессивными и неуправляемыми, в зависимости от целей дьявола.

Ближе к полудню позвонил сам профессор Кольсон. Следственный судья уже назначил подробную токсикологическую экспертизу тел двух убийц из поезда Париж – Андай. Анализ проводила токсикологическая лаборатория парижского управления полиции, находившаяся в том же здании, что Институт судебно-медицинской экспертизы, и Кольсон, получив результаты, лично связался с Людивиной.

Коктейль был мощным. Почти такой же, как у Людивины, но без адреналина и с другой дозировкой. Кетамина было меньше, возможно, чтобы не спровоцировать сердечный приступ, и ЛСД тоже. Зато там оказался метамфетамин и много бензилпиперазина, более известного как «соль для ванны», в основном в Соединенных Штатах, – наркотик, вызывающий приступы безумия. В тех странах, где он популярен, под ним совершались массовые убийства, акты каннибализма и множество суицидов.

Людивина только что доказала, что существует связь между несколькими тяжкими преступлениями, совершенными за эти две недели.

На полковника Жиана это произвело сильное впечатление. Теперь нужно было все пересмотреть, реорганизовать и доложить руководству. Задача огромная. Особенно в нынешних обстоятельствах, когда вся страна потеряла чувство защищенности. Предстояло координировать не одно масштабное расследование, а десяток таковых в рамках одной следственной группы.

Людивина, верная себе, не стала ждать от полковника указаний. В полдень она уже отвезла Сеньона в клинику, чтобы наконец послушать того самого психиатра.

Гильем пробил все телефонные номера, предоставленные версальским РУСП по делу пары, найденной в лесу, и выяснил, что ни один не совпадает с теми, что зарегистрированы в других делах. На всякий случай он внимательно прочитал список фамилий в отчете РУСП.

Затем в течение часа Гильем вносил персональные данные в аналитическую программу, строчка за строчкой, не слишком вчитываясь. В ушах играла музыка.

И вдруг Analyst Notebook подсветила одну ячейку в таблице.

У Гильема екнуло сердце.

Он склонился к экрану и кликнул по ячейке, вызывая полный отчет.

Мало-помалу его лицо расслабилось. Наушники соскользнули на шею.

После десятков часов за компом, тысяч прочитанных страниц, сотен внесенных данных Гильем поднялся и воздел руки к потолку.

В одно мгновение программа придала смысл всему, что он делал.

Выпало имя. Ответ, на поиски которого люди потратили бы недели, а то и месяцы.

И принадлежало это имя не случайному человеку.

Гильем рванулся к телефону.

Надо было немедленно предупредить Людивину.

Она ехала прямиком к нему.

Но Гильем не успел – в кабинет ворвался полковник Жиан.

– Где лейтенант Дабо?

– Сеньон?.. Э-э… уехал с Людивиной. А что?

Жиан вспотел, вся его привычная невозмутимость исчезла. Большого ума не требовалось, чтобы догадаться: случилась катастрофа.

– Мне только что сообщили, что пропал автобус, в котором находилось около сорока детей, а велосипедист нашел два тела, которые могли принадлежать сопровождающим. Я жду подтверждения данных.

– Делом будем заниматься мы?

– Пока что не напрямую. Похищенные дети – ученики школы Де Брусса в нашем округе, и нас попросили помочь. Директор школы передала мне список детей и взрослых, ехавших на экскурсию. Там имена сыновей и жены Сеньона. Мы с майором внимательно изучили список. Сеньон Дабо – единственный наш сотрудник, связанный с этим происшествием. И он должен быть здесь, прежде чем сам все узнает. Не хочу, чтобы по городу метался злой, отчаявшийся военный ростом два метра и с оружием. – Жиан схватил трубку телефона на столе Сеньона. – Вы знаете номер его мобильного?

50

Жандармский «пежо» миновал Руасси, когда Сеньон ответил на звонок.

Он молча слушал командный голос на другом конце линии, и Людивина почувствовала, что от него исходит напряжение.

– Что там такое? – шепотом спросила она с пассажирского сиденья. Сеньон не пустил напарницу за руль после того, что услышал от профессора Кольсона о запоздалых эффектах наркотической смеси, которой ее напичкали.

– Это Жиан, – тихо ответил он, зажав пальцем микрофон. – Хочет, чтобы я немедленно вернулся.

– Зачем?

– Не знаю, не хочет говорить. – Сеньон еще послушал, попытался было возразить, но в конце концов подчинился. – Хорошо, полковник, мы возвращаемся.

Он уже собирался дать отбой, но Жиан сказал, что с ним хочет поговорить Гильем. Людивина, наклонившись к динамику около уха Сеньона, сделала знак передать ей телефон:

– Дай сюда, может, он расколется. Алло, Гильем?

– Погоди-ка… – раздался голос коллеги. – Все, порядок, Жиан ушел.

– Что у вас там творится? Зачем нам возвращаться? – спросила Людивина.

– Не могу сказать по телефону, все очень сложно. Просто возвращайтесь побыстрее.

– Вы что, взяли подозреваемого? – Сердце забилось сильнее.

– Ничего подобного. Возвращайтесь, говорю.

– Гильем, я не хочу, чтобы нас отстранили, если это тупое политическое решение, чтобы отдел расследований…

– Нет! Речь не об этом.

По голосу Гильема Людивина поняла, что дела плохи, и сразу решила, что группу «666» расформировывают, а дело передают в другое ведомство, более близкое к власти и находящееся под контролем правительства.

– Но есть и хорошая новость, – добавил Гильем. – Кажется, я нашел связь между социопатами, которые замутили всю эту дрянь.

– Что?! И ты мне только сейчас об этом говоришь?

– Не радуйся, мне еще нужно все проверить. Может, ошибка при вводе данных. В общем, в базе есть имя человека, который работал и в клинике Святого Мартина Тертрского, и в психушке под Лиллем, где долго лечился Михал Баленски.

– Кто?

– Доктор Серж Брюссен.

О черт… Брюссен. Опять Брюссен.

Как тут не поверить в закон парных случаев? Сначала фанатик Герт Брюссен, теперь дьявол Серж Брюссен. За два года как-то многовато Брюссенов. Да и за всю жизнь.

– Ты уверен, Гильем?

– Нет, конечно, я о том и говорю. Сначала удостоверюсь, что это не баг. Но вообще, программа сразу выдала совпадение. Я вносил в базу список персонала клиники, который вы недавно притащили, и как только вбил этого Брюссена, Analyst Notebook показала, что он есть у нее в другом списке – внештатников из психушки под Лиллем. Этот список нам передали ребята из Лилля, которые занимаются делом Баленски и сейчас копаются в его прошлом.

Это не могло быть совпадением. Разумеется, ошибка внесения данных или сбой программы не исключены, такое бывает, и все же Людивина чувствовала, что они на верном пути.

Врач, как и предполагает Бонто.

Она вспомнила Сержа Брюссена. Неприятный тип, очень самоуверенный. Довольно высокий и крепкий, наверное, занимается спортом. И еще вспомнилось его рукопожатие, вялое, кончиками пальцев, словно ему был неприятен физический контакт.

Или как будто мы, жандармы, недостойны его прикосновения.

Бонто тогда отослал его, как мальчишку, и разговаривал с ним сухо. Может, Брюссен считает, что его не ценят на работе? Отношение начальника обижает его? И эту обиду он компенсирует за счет своих жертв…

Вдруг до Людивины дошло, что на нее напали вечером того самого дня, когда она познакомилась с Брюссеном. А значит, они на верном пути.

Мы с Сеньоном приехали к тебе, а ты решил заявиться ко мне. Ведь так? Наш визит в клинику ты воспринял как угрозу, для тебя это было личное, и ты решил отплатить мне той же монетой.

Людивина отбросила последние сомнения.

– Лулу, ты меня слышишь? Алло!

– Да, Гильем. Можешь проверять, сколько хочешь, но я думаю, мы нашли именно то, что искали.

Она дала отбой и, обнаружив, что Сеньон свернул в сторону аэропорта, чтобы там вырулить на обратную дорогу, жестом попросила его перестроиться в правый ряд.

– Ты что, лететь куда-то собралась?

– Нет. Просто высади меня у первого же терминала.

– Гильем сказал тебе, что происходит? Как они бесят, эти придурки. Почему полковник позвонил мне, как будто это касается лично меня?

– Он знал, что меня убедить не удастся, поэтому атаковал слабое звено.

– Ага. Надеюсь, ты права. Мой мобильник у тебя? Набери Лети.

Людивина, захваченная своими навязчивыми идеями, не услышала его.

– Думаю, Жиан тут ни при чем. Если тебе интересно мое мнение, политики хотят отобрать у нас дело. Но я просто так не сдамся.

– Ох, Лулу, не начинай. Отдай лучше мой телефон.

– Они хотят отобрать у нас дело.

– Да не хотят они ничего! Отдел расследований отлично подготовлен. Мы ведь уже занимались громкими расследованиями, забыла?

– Это не просто громкое расследование, Сеньон, оно выходит на государственный уровень. Министр внутренних дел заграбастает его ради спокойствия Елисейского дворца, а нашего Жиана не сильно любят на площади Бово[39]. Точно говорю, дело у нас отберут.

– Стоп. У тебя паранойя. Мы возвращаемся.

– Ты возвращаешься. Скажешь, что я тебя бросила.

– Лулу, перестань. И ты не можешь вести машину.

– Со мной все в порядке, понял? Я не могу вести машину, но мне разрешили носить на поясе пистолет? Хорош, Сеньон, говорю тебе, я вполне дееспособна.

– Своей способности выносить мозг ты точно не потеряла.

Она протянула напарнику его телефон:

– Мне очень нужно в клинику, послушать Бонто и кое-что проверить.

– Что проверить?

Людивина знала: если рассказать об открытии Гильема, Сеньон не отпустит ее в одиночку. Даже если она поклянется, что ни на шаг не приблизится к Брюссену, что чувствует себя в прекрасной физической форме и что сознание у нее предельно ясное. Он заблокирует дверцы машины и помчится в жандармерию, где полковник Жиан торжественно объявит, что расследование передается «в более надежные руки», по крайней мере с политической точки зрения. Аресты, допросы, удовлетворение и чувство выполненного долга – все это достанется кому-то другому.

А Людивине именно это дело нужно было довести до конца. Она хотела расквитаться. Поединок ждал своего часа. Средь бела дня и при десятке свидетелей она ничем не рискует.

Решение принято. Она не подойдет близко к Брюссену, но ей нужно закрыть дело, и уж тут она знает, как действовать.

– Высади меня здесь, – велела Людивина. – Я возьму машину напрокат. И хватит со мной спорить. К вечеру вернусь. И пусть Жиан сколько влезет объявляет мне, что он профукал дело.

Но к тому времени у нее будут доказательства, что они нашли главного убийцу.

Сеньон, занятый своими тревогами, не стал продолжать бой. Он и так понимал, что любая схватка с Людивиной заранее проиграна.

51

У него были красивые глаза – голубые, удивительно прозрачные. Но где-то на самом дне тлели опасные огоньки, словно в глубине льда мерцали сигналы тревоги. Потому что взгляд казался нечеловеческим, и это пугало. В нем не было ни жизни, ни эмоций. Только цвет радужки завораживал красотой.

Летиция успела это рассмотреть. Водитель постоянно поглядывал на них с Симоной Лемин. Следил за малейшим движением в широком зеркале заднего вида, которое давало полный обзор салона автобуса. Женщины по его требованию сидели в первом ряду, справа от водительского кресла, чтобы голубые глаза ничего не упустили.

В первые минуты Летиция и мадам Лемин были заняты детьми – усаживали, успокаивали, объясняли, что нужно вести себя тихо. Многие плакали, и Летиция старалась их утешить под хромированным дулом револьвера. Но теперь, когда дети свернулись калачиком на сиденьях, появилось время осмыслить ситуацию, и женщины почувствовали, как их охватывает паника и ужас.

Поначалу Летиция боялась, что у Симоны Лемин сдадут нервы, особенно после того, как водитель застрелил ее коллегу, но, когда дело дошло до детей, у нее отлично сработал профессионализм и женский инстинкт. Летиция корила себя за то, что втянула мадам Лемин в это дело, но, если учесть, что водитель сделал с теми, кто вышел из автобуса, сожалеть не стоило. Получается, Летиция спасла учительнице жизнь.

Мысли о близнецах не давали покоя. Ситуация сама по себе была кошмарной, ни на секунду не отпускал страх, приходилось его преодолевать, чтобы выжить самой и спасти детей. Но еще тяжелее было держаться, зная, что ее сыновья в той же беде, и эта психологическая пытка становилась все нестерпимее.

Но когда они с Симоной шли по салону, успокаивая детей, Летиция поняла, что делать. И начала с Натана и Лео – обнимая их, шепнула на ухо, что им ни в коем случае нельзя говорить, что она их мама. Приказала молчать. Она подозревала, что если водитель узнает, то рано или поздно использует это против нее. Нельзя давать ему лишние козыри, у него и так все преимущества.

Положение было смертельно опасным, и Летиция время от времени украдкой оглядывалась, проверить, как там сыновья. Натан беззвучно плакал, прижавшись к брату, который, как и большинство детей, смотрел на дорогу.

Невыносимо было видеть едущие по встречной полосе машины, зная, что не можешь позвать на помощь. Водитель был вооружен, силен физически, и даже вдвоем с Симоной они бы его не одолели. А если он случайно выстрелит во время драки… В салоне, набитом детьми, этого нельзя было допустить.

Автобус катил только по второстепенным дорогам, где почти не было машин, а временами становилось и вовсе пустынно. Несомненно, водитель знал, куда едет.

Еще страшнее Летиции было оттого, что она ничего не понимала. Похититель ничего не требовал, кроме тишины. И ничего не объяснил.

Ей понадобилось почти сорок минут, чтобы решиться перейти к действиям. Медленно, не отрывая глаз от зеркала заднего вида, чтобы не упустить взгляд водителя, Летиция достала из внутреннего кармана замшевой куртки мобильник. Двигалась она исключительно аккуратно, ни разу не покосилась вниз, аппарат прикрывала ладонью, чтобы его не было видно. Как только удалось надежно ухватить телефон, Летиция первым делом включила беззвучный режим. Если мобильник зазвонит в руках, можно будет попрощаться с жизнью. Когда Симона Лемин заметила, чем занята Летиция, то осторожно толкнула ее и качнула головой – мол, нет, не надо.

Но разве у них был выбор? Симона предпочитала полностью подчиниться и ждать. Возможно, надеялась на проблеск человечности в мерзком уроде, который вел автобус прямиком в ад, или молилась, чтобы флики вовремя узнали о похищении и отправили им на помощь жандармский спецназ. Но такое происходит разве что в фантастических романах. В общем, мадам Лемин полагалась на Бога. Но Летиция знала, что Бог помогает лишь тем, кто потерял последний шанс реализовать себя на земле. Бог встречает их у райских врат, но никогда не вмешивается в дела живых, такая уж у Него политика, не надо питать иллюзий.

Нет, Летиция была убеждена, что ее жизнь, жизнь сыновей и всей детворы в автобусе зависит от ее способности действовать и принимать решения. Вот она и приняла решение, каким бы рискованным и безумным оно ни было.

Симона тщетно пыталась ее остановить, даже положила ладонь на ее руку, но больше ничего поделать не могла, не рискуя привлечь внимание водителя.

Летиция нервно сглотнула. Теперь надо было ухитриться написать мужу сообщение, не глядя на экран.

Свой мобильник она знала вдоль и поперек, поэтому верила: у нее все получится. И все же колебалась. Страх и нервное напряжение мешали настолько, что Летиция вдруг забыла, где иконка приложения для сообщений.

Ничего ты не забыла, она вверху слева.

Она положила палец туда, где предположительно находился верхний левый угол экрана, и нажала.

Попала или нет?

Летиция осмелилась было бросить взгляд на руку, как два айсберга уставились на нее в зеркале заднего вида и заморозили до костей.

У Летиции участилось дыхание. Если он видел, как она смотрит вниз, то мог заподозрить, что пленница что-то замышляет. Нельзя туда больше смотреть.

Но она уже запуталась и не знала, открыто нужное приложение или нет.

Взгляд опять скользнул вниз. На секунду.

Этой секунды хватило, чтобы удостовериться – приложение развернулось. Взгляд Летиции снова устремился на дорогу и на зеркало.

Два айсберга уплыли к горизонту.

А сердце заколотилось еще сильнее.

Теперь она знала, что на экране список получателей. За свою жизнь Летиция написала тысячи сообщений и расположение букв помнила наизусть, так что ей не составило труда вслепую набрать «пупсик». Так был обозначен муж в списке контактов.

Она опять задумалась: нажать «энтер» для перехода в текстовое поле или тапнуть по окошку ввода?

Тапнуть, конечно, ты всегда так делала.

Это означало, что без взгляда на экран опять не обойдется. Тыкать наугад нельзя, окошко для ввода слишком маленькое.

Еще один глубокий вдох, чтобы набраться смелости. Взгляд в зеркало над водительским сиденьем. И Летиция опустила глаза.

Одна секунда.

Она увидела текстовое окошко.

Две секунды.

Большой палец разогнулся и нацелился в нужное место экрана, чтобы вызвать виртуальную клавиатуру.

Три секунды.

Мимо. Край подушечки не попал куда следовало.

Слишком долго!

Летиция вскинула глаза и уставилась в зеркало одновременно с водителем.

Невольно сглотнула от страха. Все, нервы ее выдали.

Но водитель уже снова смотрел на дорогу, в его поведении ничего не изменилось. Летиция в очередной раз выдохнула с облегчением.

Она прижала большой палец к экрану сильнее и еще раз быстро взглянула вниз.

Виртуальная клавиатура была на месте.

Господи, спасибо!

Пальцы заплясали, набирая текст. Краткий и ясный.

«Мы в заложниках. Не шучу. Псих убил 2. Свернули с шоссе 1 ч назад, не знаю где. Сельские дороги».

Летиция помедлила, прежде чем послать сообщение. Нужно дождаться указателя. Она разозлилась на себя за то, что не подумала об этом раньше. Последние полчаса надо было следить за дорогой, а не сходить с ума от страха!

Но тут удача ей улыбнулась – приближался черно-белый прямоугольник с надписью «Оржерю, 4 км».

И она мгновенно добавила в сообщение название деревни.

Она еще не отправила текст, когда из-за поворота на полной скорости вылетел автомобиль, и водитель автобуса крутанул руль. Пассажиры ухватились кто за что мог, чтобы не слететь с кресел.

Летиция от неожиданности выпустила телефон, и он упал с глухим стуком.

Водитель громко матерился, выравнивая траекторию, руль под его руками ходил ходуном. Он ничего не заметил.

Телефон отлетел под ноги Симоне и замер на краю ступеньки. Еще немного и соскользнет вниз. Тут автобус тряхнуло на очередной рытвине, мобильный качнулся, собираясь свалиться, и Симона прижала его ступней.

Летиция поблагодарила учительницу взглядом.

Теперь нужно было наклониться, чтобы его подобрать.

Но в следующий миг мобильный завибрировал.

Чертов вибросигнал!

Он оглушительно дребезжал на металлической планке по краю ступени.

Автобус резко затормозил.

Летиция едва успела схватиться за поручень и тут поняла, что автобус стоит посреди пустой сельской дороги, а водитель нависает над ними всей своей огромной массой.

Телефон безудержно вибрировал.

Обомлевшая от страха учительница убрала ногу, и Летиция прочитала на экране, что ей звонит Сеньон. Она чуть не бросилась к телефону, чтобы заорать в микрофон, умоляя всех спасти.

Но вовремя одумалась. У нее не было права жертвовать собой напрасно.

– Вы что, издеваетесь?! – рявкнул водитель.

Нога учительницы отодвинулась от телефона, а хромированный ствол приблизился к ее лбу.

Побагровевший от ярости водитель наклонился подобрать мобильный. «Сейчас или никогда», – мелькнуло в голове Летиции, когда она увидела перед собой его затылок. Долгожданный случай ударить мерзавца и вырвать пистолет.

Но она не смогла броситься на водителя. Парализующий страх отпустил не сразу, а потом стало поздно: психопат уже выпрямился и снова нависал над ней.

– Поиграть захотелось? – процедил он, задыхаясь от гнева. – Вот с этим, да?

Он швырнул телефон на пол и раздавил его каблуком. Пистолет снова блеснул перед глазами Летиции.

Выстрел грохнул у нее перед носом, и сразу что-то теплое и влажное брызнуло на щеку. Что-то потекло по волосам, по головной повязке, шее и правому плечу.

Дети вопили, но их голоса доносились до нее словно издалека, сквозь болезненный гул в ушах.

Она видела, как ствол качнулся к ней, и дымящееся дуло приблизилось к глазу.

Летиция догадывалась, что человек в кепке «Coca-Cola» обращается к ней, что он в бешенстве, но ничего не слышала. Выстрел ее оглушил. Оставалось надеяться, что временно.

Потом она увидела, как водитель открывает свою огромную сумку за сиденьем, достает странный жилет, надевает его и застегивает сбоку на два ремешка. С жилета свисала длинная тонкая веревка. Водитель обмотал ее вокруг руки и широким серым скотчем закрепил кончик на ладони.

Когда Летиция разглядела на кончике кнопку и сообразила, что водитель может нажать эту кнопку большим пальцем, до нее дошло, что жилет – это пояс со взрывчаткой.

Водитель обвел рукой салон автобуса, труп Симоны Лемин и указал пальцем на Летицию.

Она не понимала, что он кричит, но знала, что этот сумасшедший их всех взорвет. Несомненно.

52

Шестицилиндровый двигатель «Порше Бокстер S» зарычал, и Людивина поехала вверх по склону холма, огибая заброшенный замок, за которым прятался главный корпус клиники Святого Мартина Тертрского.

Шины захрустели гравием на повороте. Она гнала быстро, торопясь добраться до здания в глубине леса, и еще не освоилась с педалью газа. Когда Людивина явилась в прокатную контору в Руасси, владелец сказал, что все машины зарезервированы на уик-энд, остались только «престижные модели». Бегать по конкурентам, которые явно дали бы тот же ответ, не было времени, так что она смирилась, хотя счет ее не обрадовал.

Карбоновые тормоза резко остановили «бокстер» точно у входа в длинное здание. Мотор удовлетворенно мурлыкнул.

Людивина торопливо сообщила доктору Бонто о своем приезде. Не хотелось столкнуться с Брюссеном, чтобы не возбудить его подозрения. Она чувствовала, что нервничает и не сумеет сдержать эмоции. Такие хищники ловят малейшие сигналы. У них для этого есть специальные антенны. Они чуют слабину в людях, это для них распахнутые ворота. Так лев чует самое слабое животное в стаде и отгоняет его от сородичей, чтобы сожрать. А после того, что ей пришлось пережить в ванной, Людивина сомневалась в своей способности выдержать взгляд Брюссена, не выдав себя. В ней сейчас было слишком много ненависти и гнева, слишком много страха, и все это могло вырваться на поверхность.

Но на первом этаже сразу показался тонкий силуэт доктора Бонто. Он вышел ее встретить, и Людивина сразу успокоилась. Чем-то он напоминал английского актера Бена Кингсли, но только был моложе и холоднее, что ли. Это потому что у него такие яркие голубые глаза. И глубокие вертикальные морщины на щеках, как два пугающих шрама.

Под распахнутым белым халатом на психиатре были бежевые брюки и поло «Лакост» фиалкового цвета – выглядел он очень непринужденно. Видимо, предвкушал выходные, и Людивина без труда представила, что у него в багажнике лежат клюшки для гольфа, как вечером он заедет за женой и дочерью и повезет их отдыхать в какой-нибудь Довиль.

– Я заставила вас прождать все утро, мне ужасно неловко, – сразу извинилась она. – Спасибо, что согласились уделить мне время.

Он взмахнул руками – мол, все в порядке – и даже не упомянул, что ради нее ему пришлось отменить все планы на рабочий день. Это было очень по-джентльменски. Они вместе поднялись по служебной лестнице.

– Красивая у вас машина. В жандармерии подняли зарплаты, насколько я могу судить.

– К сожалению, машина не моя, взяла напрокат.

– Ваши коллеги скоро подъедут?

– Нет, у них появилось срочное дело, я буду одна.

Перспектива выступить со своей тщательно подготовленной презентацией перед одной-единственной представительницей власти, похоже, разочаровала и раздосадовала Бонто. Но прекрасное самообладание тотчас помогло ему это скрыть.

– Что ж, обойдусь без адреналина, который дарит большая аудитория, и постараюсь произвести на вас впечатление своими аналитическими способностями. Прошу, входите.

Они вошли в просторный кабинет с ковром на полу и черными книжными шкафами. На этот раз психиатр предложил ей сесть не в кресло у стола, а на кожаный диван, сам же устроился напротив. На журнальном столике из того же закаленного темного стекла, что и остальная мебель, лежал блокнот в толстом переплете, а на нем – перьевая ручка «Монблан».

Без лишних церемоний Бонто перешел к делу. Он изложил подробно то, что вчера лишь наметил в общих чертах, на этот раз аргументируя каждый пункт с психиатрической точки зрения. Эти соображения были бы интересны, чтоб убедить присяжных, но сама Людивина в них не нуждалась. Главных выводов ей было вполне достаточно. Тем не менее из уважения к стараниям доктора Бонто она слушала очень внимательно.

Потому что в глубине души уже знала, что он прав.

Виновником был врач. Хуже того, коллега Бонто.

Доктор Серж Брюссен.

Тут позвонил Гильем, но Людивина сбросила его. Тогда он позвонил еще два раза. Она решила выключить телефон, но сначала решила убедиться, что это не срочное дело. Извинившись перед врачом, она поспешно набрала: «Не могу говорить. Насчет Брюссена – подтвердилось?»

И мгновенно получила: «Возвращайся. Срочно».

Она настойчиво повторила вопрос: «ПОДТВЕРДИЛОСЬ???»

На этот раз Гильем, непревзойденный мастер набора текста, ответил длиннющим посланием, написанным за тридцать секунд: «У нас джекпот. Брюссен и правда был внештатником в психиатрическом диспансере, где в последний раз лечился Михал Баленски. Еще Брюссен консультирует в больнице Святой Анны, где держали Кевина Бланше, и в трех других заведениях, в одном из которых побывал Марк Ван Докен, псих из торгового центра. Короче, дяденька врач – ловец заблудших душ. Копаю дальше, но это реально джекпот. Жду от тебя ок на доклад Жиану и получение ордера на арест».

Напоследок он добавил каплю дегтя: «И срочно возвращайся. У нас ЧП».

Людивине не хотелось, чтобы ей испортили триумф, заявив, что расследование передается в другое ведомство. Она знала, что Гильем от нее не отстанет, и решительно выключила мобильник.

Бонто продолжил доклад:

– Я много лет специализировался на так называемых психопатах или социопатах, среди них встречались и такие, кто убивал не один раз. Но вчера я изучил материалы по серийным убийцам. Помимо прочего, прочитал, что они выбирают профессии, связанные с властью. К примеру, среди серийных убийц много полицейских. Уверен, будь у них необходимые интеллектуальные способности, они могли бы стать и врачами. О, не обижайтесь, лейтенант, я не сказал, что для службы в полиции или жандармерии нужно быть идиотом. Вовсе нет.

– Зовите меня Людивина и не беспокойтесь, я не обидчивая.

– Я имел в виду, что у людей с отклонениями нет способности к длительной концентрации и не хватает терпения на то, чтобы пройти полный курс профессиональной медицинской подготовки.

– Абсолютно с вами согласна. В любом случае большинство серийных убийц – убогие личности с ай-кью ниже среднего. Но вот меньшинство – это преступники с выдающимся интеллектом. От таких извращенцев можно ждать чего угодно. И среди них действительно попадаются врачи, именно на их счету максимальное количество жертв. Доктор Петио во Франции признался в шестидесяти с лишним убийствах, а доктор Шипман в Англии, по последним подсчетам, отправил на тот свет больше двухсот тридцати человек.

– Надо отметить, что врач обладает завораживающей властью над людьми с разрушенной психикой. В вопросах жизни и смерти он высший авторитет, он изучает тела и выносит приговор – выздоровеешь или умрешь. Он потенциально способен вмешаться, чтобы изменить судьбу пациентов. Психопат, вздумавший поиграть в Бога, о таком может только мечтать.

– В Бога или в дьявола, – уточнила Людивина.

Бонто взмахнул рукой в знак подтверждения.

Людивина подалась вперед, решив сузить тему разговора:

– Доктор, что вы можете сказать о вашем сотруднике Серже Брюссене?

Психиатр слегка приподнял бровь – только в этом и выразилось его удивление.

– Вы подозреваете Брюссена?

– Что вы о нем думаете?

Под тонкой кожей заиграли желваки. Бонто задумался, подыскивая слова, и было заметно, что ему неловко.

– Скажу начистоту: я бы предпочел, чтобы вы нашли подозреваемого в каком-нибудь другом заведении, не в моем.

– Однако я настаиваю на ответе.

Бонто откинулся на спинку кресла, поставил локти на подлокотники и соединил перед собой кончики пальцев.

– Серж – ценный сотрудник клиники, он предан своей работе и компетентен.

Людивина поморщилась и тряхнула головой.

– Понимаю, вас заботит репутация заведения, но все-таки. У него есть жена? Дети?

– Да.

Это не вписывалось в профайл, но и не доказывало психическое здоровье Брюссена, снимая с него подозрения. Многие серийные убийцы вели двойную жизнь, обзаводясь семьей.

– Он холерик? – спросила Людивина.

– У него непростой характер, но он ведет себя сдержанно. Если и взрывается, то внутри.

Еще одно разочарование.

– Вы хорошо его знаете, доктор? Я имею в виду, за рамками служебных отношений?

– В общем-то, нет. Но Серж работает в клинике очень давно. Он уже был здесь, когда я занял пост директора, и никто никогда не жаловался на его поведение.

– Он компетентный психиатр?

– Да, весьма.

Потому что он знает, как мыслят психопаты, и говорит с ними на одном языке.

– Доктор, не стану вас обманывать. Я приехала не только для того, чтобы выслушать составленный вами профайл, который станет ключевым элементом нашего расследования. Есть все основания полагать, что Серж Брюссен – тот самый убийца-манипулятор, которого мы ищем.

Бонто оставался невозмутим, только смотрел на Людивину своими пронзительными сапфирами.

– Брюссен консультировал и продолжает это делать почти во всех клиниках, через которые прошли наши арестованные или убитые.

На этот раз Бонто встревоженно прищурился:

– Это подтвержденные данные? Вы уверены?

– Да.

Из его груди вырвался долгий вздох, и он закинул ногу на ногу.

– Значит, вы приехали его арестовать? Одна?

– Нет, в уголовных расследованиях спешка к добру не приводит. Однако мы не можем допустить, чтобы он совершил новое преступление. Сегодня же подготовим на Брюссена полное досье, все оформим официально и, думаю, арестуем его дома завтра утром. После этого у нас будет сорок восемь часов, чтобы предъявить ему все кусочки головоломки и добиться признания. Если обыск в его доме ничего не даст, придется обойтись косвенными уликами и догадками, больше у нас ничего нет. Именно поэтому я хочу собрать о нем как можно больше сведений.

– Понимаю.

Бонто снова не удалось скрыть некоторого замешательства, хотя он прекрасно владел собой.

– И поэтому я приехала к вам, – продолжала Людивина. – Мне нужно получить расписание его дежурств, по возможности точное, чтобы сравнить с хронологией некоторых преступлений.

– Я вам его предоставлю.

– В клинике есть место, где он любит бывать больше всего?

– Его рабочий кабинет.

– Завтра мы его тоже обыщем. У него есть свой шкафчик, раздевалка, гараж? Если у него семья, вряд ли он хранит наркотики и отмычки дома.

– Ничего этого нет, он уединяется только в своем кабинете.

Людивина сомневалась, что у Брюссена есть постоянный помощник, к ней домой он приходил один. Ему нравится манипулировать другими преступниками, но сам он действует как социопат-одиночка.

В памяти мелькнуло пламенеющее лицо дьявола – глаза с лавой внутри, серное дыхание и огромные когти.

Людивина заморгала и поднесла руку ко лбу.

– Вам нехорошо? – спросил Бонто. – Хотите воды?

– Нет-нет, сейчас пройдет… – Она сделала глубокий вдох и выпрямилась с натянутой улыбкой. – Просто голова закружилась.

Все-таки мысль о сообщнике Брюссена не давала ей покоя. Версия маловероятная, но отбрасывать ее нельзя. Возил же он с собой ГФЛ в Брюнуа, даже если это было что-то вроде обряда посвящения, чтобы потрясти его и завоевать безоглядную верность.

– Может быть, у Брюссена есть друзья среди персонала?

– У него хорошие отношения со всеми.

– Но возможно, с кем-то он общается чаще? В прошлый раз мне показалось, что он довольно близко знает вашего начальника службы безопасности.

Людивина помнила того громилу с похотливым взглядом, он произвел крайне мерзкое впечатление.

– Вы о Лоике? Это вряд ли. И если хотите знать мое мнение, человек, которого вы ищете, не разделяет его идей, у него другая патология. Дьявол любит доминировать, командовать и не опускается до уровня тех, кем он манипулирует. У него могут быть адепты, но не партнеры. Среди персонала у Сержа нет «подчиненных» или «ведомых», здесь у всех другие отношения.

Людивина кивнула, усмехнувшись под нос, – по этому вопросу их с Бонто мнения совпадали. Она еще раз напомнила о расписании Брюссена, и они сверили его с теми днями, когда была похищена и убита пара из Эннери. В прошлую пятницу после обеда, в субботу и в воскресенье Брюссен не работал. Затем Людивина достала листок с датами убийства девушки из Таверни, мужчины в парижской квартире и Жозе Солиса в Брюнуа.

Все совпадало. Каждый раз у Брюссена был выходной, либо преступления совершались ночью, а на следующее утро он не работал.

– В среду, когда мы приезжали сюда с коллегой, Брюссен ушел поздно? У него не было ночного дежурства?

Тут Бонто даже не понадобилось сверяться со своими записями.

– Дежурства не было. И по-моему, он ушел рано, вскоре после вас.

Назвать все это совпадениями уже никак было нельзя.

Попался.

– Сегодня он в клинике? – спросила Людивина.

Бонто понял, к чему она клонит, и его лицо напряглось, вертикальные морщины на щеках обозначились отчетливее.

– Да. Но если вы хотите с ним встретиться сейчас, это, на мой взгляд, не лучшая идея. Брюссен умный человек и очень наблюдательный, он сразу…

– Я знаю, – перебила Людивина.

Однако в глубине души она вдруг загорелась желанием немедленно оказаться лицом к лицу с Брюссеном. Здесь полно людей, сбежать ему не дадут. А она вооружена и настроена решительно. С ее стороны это будет глупо и безответственно, но, хотя Людивина чувствовала себя не совсем нормально, она сомневалась, что такой порыв – это результат отложенного действия коктейля из наркотиков, которые еще плавали в крови. Нет, так проявляется ее одержимость.

Ей не терпелось увидеть лицо Брюссена, когда он поймет, что попался. Что для него все кончено.

И что именно она вынесла ему приговор.

Людивина вдохнула полной грудью, чтобы насытить мозг кислородом.

Она приняла решение.

53

Дурное предчувствие – неприятная штука. Как будто удерживаешь равновесие в лодке на ледяных волнах, хочешь добраться до берега, но шторм набирает силу.

Сеньону и так было несладко в этой лодке, а тут еще поднялся ветер и отогнал его в открытое море.

Чутье подсказывало: происходит что-то страшное, это касается его лично, и все скрывают правду.

Он уже много раз пытался дозвониться до Летиции. Сначала телефон долго звонил в пустоту, потом механический голос предлагал оставить сообщение. Сеньон знал, что утренний экспромт жене не понравился, у нее весь день был расписан по минутам, и она пожертвовала своей пятницей ради него. Может, вечером его даже ждет скандал…

Жена и дети – главное в его жизни. Все остальное не так важно.

И если у них отберут дело психопатов, как боится Людивина, он не сильно расстроится.

Вспомнив о напарнице, Сеньон подумал, что зря отпустил ее в клинику одну. Но что он мог сделать против этой разъяренной фурии, которая уперлась всеми рогами и копытами? Надеть наручники, как на преступницу, и силой утащить в казарму? Так или иначе, Людивина пообещала держаться подальше от Брюссена, а слово она держит.

Если только ее рассудок не затуманят остатки наркотиков в крови…

Сеньон тряхнул головой. Людивине можно доверять. К вечеру она вернется с информацией. А пока у него есть другие заботы.

Когда он вошел в здание жандармерии, встревоженные взгляды коллег подтвердили, что интуиция не ошиблась. В черной ледяной воде вокруг лодки мгновенно замелькали акулы, и он, перепрыгивая через три ступеньки, бросился искать полковника Жиана.

Шеф устроил собрание. Вся группа «666» сидела в большом конференц-зале, на столе перед каждым были разложены блокноты, айпады, мобильные телефоны. Сеньон читал на лицах тревогу и напряжение, непривычную серьезность и даже признаки паники. Это было совещание по поводу чрезвычайной ситуации.

Жиан предложил ему сесть, но Сеньон отказался. Он догадывался, что происшествие выходит за рамки расследования и касается его напрямую. Гильем, Магали, Франк и Бенжамен подошли к нему, пока полковник с трудом подыскивал слова.

Когда все-таки прозвучали имена его жены и детей, а потом слова «пропали» и «похищены», мир перевернулся вместе с лодкой и Сеньон с головой ушел в черную ледяную воду.

Вода бурлила, в ней резвились мерзкие твари, и глубинные течения увлекали его в бездну.

Вода была такая холодная, что заморозила все его чувства.

Сеньону потребовалось минут десять, чтобы включиться в реальность. Все суетились вокруг него, Жиан даже велел позвать врача. Но здоровяк сам поднялся со стула.

– Как это произошло? – бесстрастно спросил он.

– Из зоопарка позвонили в школу узнать, почему экскурсионная группа так опаздывает. Директриса попыталась связаться с учительницами, но ни одна, ни вторая не ответили, и через два часа она позвонила в полицию. Поисками занялась бригада из Моля, зоопарк у них рядом, а потом они получили информацию о двух трупах, найденных у обочины часом раньше. По документам стало ясно, что это учительница и один из родителей.

– Не моя жена?

– Нет, не Летиция, – мягко заверил Жиан.

– А что с автобусом?

– Исчез. Несколько патрулей прочесывают местность, но пока ничего.

– Но ведь автобус не может просто так исчезнуть, – в шоке пробормотал Сеньон.

– Все наши мобилизованы, ищут свидетелей, собирают показания, опрашивают прохожих на дорогах. Мы оповестили все дорожные компании, камеры автобус не упустят, пункты оплаты проезда тоже. Наши мотоциклисты прочесывают центральные и областные дороги.

Сеньон обхватил голову руками. Всем в комнате было неуютно, они ничего не могли для него сделать.

Гильем смотрел на товарища с невыносимой болью, оттого что не в силах помочь. Прямо сейчас сотни жандармов и полицейских искали автобус, найти его было делом нескольких минут, в крайнем случае – часов. Когда псих берет в заложники сорок два ученика начальной школы, он не сможет долго скрываться.

Но мало-помалу становилось ясно, что преступник все продумал. Когда облава только началась, никто не знал, случайность это или выверенный план, но с тех пор как автобус свернул с автомагистрали А13, он не попал в объектив ни одной камеры. Жандармы были повсюду, они действовали невероятно быстро, просмотрели все видеозаписи, иногда прямо на месте, но автобус не обнаружили.

– У вас есть телефоны сопровождающих? – внезапно вышел из ступора Сеньон. – Их можно засечь!

– Мы уже пробовали, – почти извиняющимся тоном ответила Магали. – Телефоны либо выключены, либо сломаны.

– Всех родителей оповестили?

– Нет, их слишком много, мы были заняты другим, но уже начали их обзванивать.

– А в автобусе есть маячок, GPS или как там еще автомобильные компании отслеживают свои машины?

– Нет. В автобусе нет ничего такого.

Сеньон сжал кулаки, вскочил и зашагал по залу. Ему нужно было двигаться, чтобы сбросить нарастающее напряжение.

– Кто координирует поисковые группы? Мы?

– Пока да. По крайней мере, вся информация от патрулей поступает к нам, – отозвался Жиан, прижимая к уху мобильник. – Мы на связи со всеми, в том числе с полицией.

– И какой у нас план?

Жиан отвернулся, чтобы ответить собеседнику по телефону, и разговор с Сеньоном продолжила Магали:

– Пока идут поиски, ребята из уголовной полиции составляют профиль водителя на основании того немногого, что у нас есть. Он пришел за автобусом в депо. Ищут, появлялся ли он на камерах, чтобы установить его внешность, а криминалисты снимут отпечатки пальцев там, где он к чему-нибудь прикасался. Если, конечно, на нем не было перчаток…

– А что еще?

Сеньон терял терпение. Все посматривали на него, разговаривая по телефону, однако никто не решался попросить его уйти. Он не имел права здесь находиться, поскольку дело касалось его семьи.

Гильем в конце концов встал и, обняв коллегу за плечи, увлек его в коридор. Они вместе дошли до кабинета.

– Сеньон, я понимаю, ты сходишь с ума, но послушай меня: пусть команда спокойно работает. Они все профессионалы, ты же знаешь. А теперь присядь-ка, я тебе расскажу все, даже то, что они не решаются говорить. Хорошо?

Сеньон крутанулся на месте, как разъяренный хищник, запертый в клетку, но все же опустился в кресло.

– Мы сейчас восстанавливаем хронологию. Значит, в 7:50 он убил водителя в депо и отволок труп в подсобку, чтобы выиграть время. И точно, покойника нашли только к полудню. До этого никто не замечал ничего подозрительного. В 8:35 он подъехал к школе и в 8:50 уехал с детьми и четырьмя взрослыми из группы сопровождения. Среди них была Летиция. Как ты знаешь, они собирались на экскурсию в зоопарк Туари, но водитель изменил маршрут. То есть поехали не на юг по трассе Н12, а на север и дальше по А13.

– Почему он выбрал именно этот автобус? А? Почему автобус с моими детьми?

– Непонятнее всего то, что он не просто угнал автобус, но и прихватил всех, кто в нем был. Это загадка. Он знал, куда и во сколько поедет этот автобус. Либо заранее подготовился, либо настоящий шофер рассказал ему перед смертью, и наш хмырь решил украсть его жизнь, так сказать.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Маг считает, что…

– Нет! Плевать, что считает Маг, я хочу услышать твое мнение, мнение нашего аналитика!

Гильем покусал губу, вздохнул и наконец искренне признался:

– Нет у меня мнения, Сеньон. Ни хрена не ясно, нужно больше информации.

Тот снова в отчаянии обхватил голову руками.

– Прости, – пробормотал Гильем.

Воцарилось молчание. Гильем чувствовал, как в кабинете густеет воздух. И решил сменить тему, зная, что разговор о Людивине немного отвлечет Сеньона.

– А где наша королева бала?

Сеньон будто бы только сейчас вспомнил о ее существовании.

– Поехала в клинику.

– Черт, к Брюссену?!

Здоровяк вопросительно поднял бровь:

– Вообще-то, к Бонто. При чем тут Брюссен?

– Людивина тебе не говорила? Аналитическая программа наконец-то выдала имя. Во всех психушках, которые нас интересуют, работал Серж Брюссен. Я думаю, это он, наш убийца. Потом на нас свалился этот автобус, и я успел только Жиану сказать. Он ждет меня после обеда, посмотреть, что у нас есть на Брюссена, и решить, брать его или нет. Боюсь, как бы Людивина не накосячила в клинике.

– Она девушка порывистая, но не дура. В худшем случае вернется злая и с пустыми руками, а в лучшем – привезет расписание Брюссена, чтобы проверить, есть ли у него алиби.

Договорив, Сеньон сжал зубы и теперь казался еще более встревоженным.

– Если Жиан узнает, что она одна рванула в клинику, он нам яйца оторвет, – вздохнул Гильем.

– У него сейчас других забот полно. СМИ уже в курсе насчет автобуса?

– Пока нет, но шум поднимется с минуты на минуту.

Голоса, доносившиеся из конференц-зала, вдруг сделались громче. Народ там оживился, и Сеньон бросился в коридор.

Флики только что установили личность преступника.

Патрик Маон, сорок семь лет, безработный, проживает в Нуази-ле-Гран. В молодости привлекался за мелкое воровство, хранение краденого, развратные действия, избиения, затем несколько раз за жестокое обращение с животными, мошенничество со страховкой, попытку убийства. Подозревался в нескольких криминальных поджогах и как минимум в одном изнасиловании. Сидел то в тюрьмах, то в психиатрических больницах, и ни один судебный эксперт не мог с уверенностью сказать, где его место.

– Коллеги отсмотрели записи с камер наблюдения в депо, – громко объявила Магали собравшимся вокруг жандармам. – На них засветился наш парень, сейчас пришлют кадр с его физиономией. Перчаток на нем не было, и он там все облапал своими ручищами, так что личность установлена по отпечаткам.

– Обыск у него в доме уже проводят? – спросил Сеньон.

– Едут туда.

– У него есть семья? – поинтересовался Франк. – Жена? Дети? Кто-то, кто может знать о его намерениях или, по крайней мере, о психическом состоянии?

– Не знаю, но думаю, что уголовная полиция этим вопросом уже занимается.

У Магали снова зазвонил мобильный. Она внимательно выслушала собеседника, попросила подтверждения и нахмурилась.

– Патрик Маон заранее наметил жертву, – сообщила она. – На видео он пропускает двух шоферов, затем нападает на третьего. Ему нужен был конкретный человек, это не случайное убийство.

– Что у полиции есть на мертвого шофера? – спросил Жиан. – Личность хотя бы установили?

Магали заглянула в свои записи и прочитала:

– Рене Довер, приводов не имел, на первый взгляд ничего подозрительного.

– В любом случае у Маона с ним были свои счеты, – подытожил полковник. – Ив, займитесь этим Довером параллельно с полицией. Мне нужно о нем все – круг общения, с кем спал, где бывал, короче, все без исключения. Он здорово насолил нашему преступнику, если тот с ним расправился и решил работать вместо него. Явно не из-за простой ссоры в баре. Нужно защитить семью Довера. Если Маон забрал у него работу, возможно, он бросит где-нибудь автобус и решит забрать его близких.

– Погнали, – кивнул Ив двоим из своих парней.

Жиан хлопнул в ладоши:

– Капелль, собирайте своих людей, поедете со мной в Ивелин. Весь район оцеплен и под наблюдением. Автобус явно где-то там, мы должны быть как можно ближе к месту событий. Майор Рейно, остаетесь за главного.

Сеньон заступил Жиану дорогу:

– Я с вами, полковник.

Жиан уставился на него с высоты своего звания и опыта, но в конце концов кивнул:

– Но имейте в виду, Дабо, официально вы в этом не участвуете. Учитывая ваше состояние, будете простым наблюдателем.

Конференц-зал опустел за несколько секунд, и Гильем остался наедине со своими идеями – они метались в лабиринтах огромных массивов информации, от которых у него голова шла кругом.

54

Способность бороться со своей природой – вот что отличает нормального человека от психопата.

Первый ведет нескончаемую войну с желаниями, учится не поддаваться им, а если и уступает, то крайне редко, и самые экстремальные порывы держит под контролем, тогда как второй либо позволяет природе взять над собой верх, либо добровольно сдается на милость своим наихудшим качествам.

Это и твердила себе Людивина, пытаясь отыскать в «бокстере», куда вставить ключ зажигания. Ей удалось обуздать свои порывы, поскольку было ясно, что до добра они не доведут. Нельзя сражаться с Брюссеном в одиночку. Пусть еще несколько часов побудет в уверенности, что он проскочил все ловушки, и тогда завтра на рассвете можно взять его тепленьким.

Наконец она нашла отверстие слева от руля и вспомнила, что уже искала его, когда выезжала из проката.

Мотор зарокотал – приветственно, не агрессивно, – тут же затих и стал ждать сигнала от правой ноги, чтобы набрать обороты и яростно взреветь. Людивине это понравилось, и она включила заднюю передачу. Теперь, на обратном пути, можно было и получить удовольствие от дороги. Она откинула складной верх, и, когда машина плавно тронулась, над ней открылось небо.

Сейчас она чувствовала себя гораздо лучше. Несмотря на шок от недавнего вторжения, душу переполняла радость, которой она давно уже не испытывала. Преступник за все поплатится. Она отомстит за все. Даже если Жиан сегодня объявит, что у них отбирают дело, завтра она будет присутствовать при аресте, и никто не сможет ей отказать в этом удовольствии. Никто.

Наслаждаясь свежим ветром, Людивина ехала той же дорогой мимо буковой рощи и равнины справа внизу. Она прибавила скорость, и «бокстер» сразу откликнулся, готовый порезвиться. Но Людивина все же слегка отпустила педаль газа, не время было врезаться в дерево.

Длинное здание клиники уменьшалось в зеркале заднего вида, потом фасад и вовсе исчез, и теперь о ее существовании можно было догадаться лишь по оранжевой полосе черепицы в просвете между кронами буков.

За поворотом показался фасад туберкулезного санатория, давным-давно заброшенного. Здоровенное чудище из желтого кирпича, владыка праха и пыли, паучий царь притаился за спиной старого замка. Людивина невольно содрогнулась, глядя на этого монстра, зажатого лесом на склоне холма, вдали от жизни. Она представила себе больных туберкулезом, умиравших в этих стенах с чувством, что общество вышвырнуло их на обочину, чтобы не видеть чужих страданий. Сколько их плевалось гнилыми легкими под этой крышей? А сейчас по коридорам гуляет и стонет ветер, это хрипло дышат призраки умерших здесь пациентов.

Под майским солнцем, среди ромашек, выныривающих повсюду из высокой травы, Людивина сказала себе, что надо что-то делать со своим болезненным воображением, если оно рисует столь зловещие картины. Пора уже очистить сознание от кошмаров, накопившихся в ней за последние две недели, и отдаться удобному кожаному креслу, свежему воздуху и мощному мотору.

Но неугомонный мозг редко позволял себе передышки, именно это мешало ей нормально засыпать – это неумение делать перерывы, эта разрушительная неспособность переводить разум в режим офлайн. Нейроны продолжали трудиться, память подбрасывала слова, образы, звуки и запахи, а чутье объединяло все это в единую схему под влиянием сознательно и бессознательно накопленного опыта.

Идея возникла мгновенно. Сначала появился смутный зуд, потом нарисовалась ниточка, и Людивина дернула за нее, сама не зная зачем. Ниточка распрямилась, и хитрый узел развязался как по волшебству.

И Людивина убрала ногу с педали газа, посмотрев на здание из желтого кирпича.

У Сержа Брюссена есть семья, значит он не мог держать пленников дома. Но Альбана и Фредерик провели в заточении несколько дней. Брюссен не затыкал им рот, ему хотелось слышать их плач, мольбы, питаться страхом обреченных людей. Поэтому он должен был найти уединенное место. Заброшенное здание, куда никто не сунется.

Обширные владения клиники обнесены высокой оградой, попасть сюда можно только по предварительной записи через главные ворота, которые открывает сторож; любопытствующие граждане не рискнут забраться так далеко, а у персонала есть дела поважнее, чем бродить по неприветливым развалинам.

Кроме того, учитывая интенсивный рабочий график и личную жизнь, пусть даже сведенную к минимуму, Брюссену было бы трудно выкроить время, чтобы наведаться к жертвам. Если только они не находились поблизости, прямо под рукой, готовые в коротких перерывах потешить его своими криками.

Идеальная тюрьма для пленников.

Людивина посмотрела на дорогу, уходившую влево, к старому туберкулезному санаторию, и свернула на нее, больше не раздумывая.

«Бокстер» остановился в тени замка, и она заглянула в бардачок. По счастью, там нашлось то, что нужно, – карманный фонарик.

Подойдя ближе к огромной глыбе из желтого кирпича, Людивина почувствовала себя совсем маленькой, и в голове мелькнула мысль: а не вернуться ли сюда с Сеньоном, просто из осторожности? Но это было бы проявлением слабости. Нет уж, она не из впечатлительных девиц. По крайней мере, давно перестала быть таковой.

Людивина спустилась по откосу, поискала вход и поняла, что его нигде нет, – двери и редкие окна на первом этаже были давно замурованы или забиты досками. Но наверняка же есть какой-то лаз или дыра в стене…

Она замерла, заметив свежие следы на земле и траве, а потом подошла к узкой двери за деревянной решеткой. С силой потянув за решетку, Людивина отодвинула ее и сумела открыть дверь настолько, чтобы протиснуться внутрь.

Теперь ей предстояло поднять облака пыли, распугать пауков и послушать завывания призраков.

В глубине души она даже надеялась, что призраки нашепчут ей свои тайны.

55

Кровь и мозги Симоны Лемин оставили на стекле автобуса след, похожий на грустную Барбапапу[40]. В нем виднелись крошечные осколки черепа.

Прежде чем снова отправиться в путь, водитель согласился вытащить на дорогу труп. Летиция даже представить боялась, что было бы, откажись он это сделать. В смерти учительницы она винила себя. Это из-за нее, из-за телефона, который Симона придержала ногой, чтобы он не упал…

Но дети так перепугались, что Летиции пришлось взять себя в руки и больше не думать об этом. Надо было успокоить малышей, убедить их не шуметь и тем самым оправдать свое пребывание в автобусе, чтобы еще на какое-то время отложить собственную смерть.

Дети плакали, дрожали, некоторые были в ступоре, ушли в себя – каждый реагировал по-своему, но все сообразили, что лучше сидеть тихо, поэтому заняли свои места и переживали страх наедине с собой. Были и храбрецы. Не всякий взрослый сумел бы проявить такую выдержку. Они утешали одноклассников, обнимали тех, кто совсем раскис. Лео успокаивал плачущего брата, а Карим прижимал к себе маленькую Рашель Леанен с тех пор, как у нее на глазах застрелили отца.

Водитель в жилете со взрывчаткой и с примотанным к указательному пальцу детонатором смотрел на дорогу. Он поглядывал в зеркало на Летицию, но теперь уже не так бдительно, как раньше. После убийства Симоны Лемин он обыскал Летицию, ощупал с ног до головы омерзительными жирными лапами, намеренно задержав их на груди и ягодицах, а потом больно схватил за лобок. Но, стоя рядом с трупом Симоны, Летиция ничего не сказала, только торопливо смахнула слезы.

С тех пор как автобус снова тронулся в путь, водитель все время бормотал под нос, разговаривал сам с собой, и Летиция чувствовала, что ничего хорошего это не предвещает. Его поведение становилось все более странным. Теперь у него начался тик – он дергал головой и все время прищелкивал языком. Вероятно, внутри нарастало напряжение.

Они ехали по заброшенным дорогам, узким и безлюдным. Летиция начинала сомневаться, что они выберутся живыми. Потому что человек в жилете смертника ничего не требовал, убивал без малейших колебаний, без сожалений и угрызений совести, для него жизнь не имела значения – и это было очевидно. Дети для него тоже ничего не значили, он стрелял прямо у них на глазах. Ему важно было только одно – «пусть заткнутся». Для него дети были товаром, вот чем. Обычным грузом, который он бог знает для чего собирался использовать.

Именно это его поведение не позволяло Летиции поддаться панике и опустить руки. Нужно было следить за водителем очень пристально. Она слышала от мужа много рассказов о том, что некоторым жертвам удается уцелеть, если они сопротивляются и сражаются до конца, превозмогая страх и отчаяние. Летиция знала, что, не будь в автобусе ее мальчишек и еще сорока детей, она уже давно сдалась бы, но одного взгляда на перепуганные мордашки было достаточно, чтобы почувствовать прилив энергии и волю к жизни.

А чтобы выжить, нужно быть предельно внимательной. Не упустить ни малейшей детали.

Но потом она поняла, что этого мало. «Понятие „судьба“ придумали лодыри», – часто повторял ей отец, когда она была маленькой и ждала от жизни подарков, ничего не делая для того, чтобы их получить. Нужно действовать. Что-то придумать.

Но Летиция не знала, что именно. Она боялась, что для нее все закончится так же, как для тех взрослых, которые утром вместе с ней сели в автобус с безумным водителем.

Нервный тик у водителя усиливался, и Летиция в отчаянии сжала кулаки. Желудок вдруг скрутило от боли, да так, что она скривилась и с трудом сдержала стон. Язва опять дала о себе знать. Как же некстати…

Почему он еще не взорвал весь автобус? Чего ждет? Вряд ли камер видеонаблюдения – он выбирает заброшенные дороги, потому что не хочет, чтобы его отследили. И что он собирается делать, когда доберется до места? Почему не убьет их прямо сейчас?

Летиция не понимала его намерений, но знала, что нужно придумать план как можно скорее. Физически этот тип гораздо сильнее, и он держит пистолет под рукой, может выстрелить в любой момент. К тому же ему достаточно согнуть большой палец, чтобы нажать на кнопку детонатора, и тогда сорок четыре человека отправятся ad patres[41].

Драться с ним нельзя.

А позвать на помощь Сеньона без мобильника невозможно…

Летиция медленно обернулась и окинула взглядом салон. Дети – те из них, кто не впал в прострацию, – смотрели на нее с опаской и надеждой.

Здесь ученики из разных классов, старшим – лет десять-одиннадцать, вспомнила Летиция. Дарят ли им родители телефоны в таком возрасте? Ее материнской этике это противоречило в корне, с другой стороны, средства связи вездесущи, без них никак. Вдруг у кого-то из этих детей родители не такие строгие – ну или с «широкими взглядами» – или хотят иметь возможность связаться с ребенком в любой момент?

Летиция колебалась. Одно дело – поставить под угрозу собственную жизнь, другое – рисковать жизнью детей, что недопустимо.

Им и так уже угрожает смертельная опасность.

Оставалось либо рискнуть, либо положиться на судьбу.

При этой мысли Летиция принялась осторожно ощупывать карманы в поисках бумаги и ручки. Разумеется, ничего подобного в карманах не было. Где моя сумка?!

Сумка валялась на полу прямо за креслом водителя, с другой стороны прохода, где она сидела, когда автобус отъезжал от школы.

Летиция повернулась к близнецам, посмотрела на них и закрыла глаза. Она не могла их об этом попросить. Но и достать сумку не могла, а если она встанет, то водитель ее увидит, и ясно, чем все закончится.

Господи, нет, не вынуждай меня.

Она вдруг поняла, что предпочла бы выбрать другого ребенка, и отогнала эту гнусную мысль.

Слегка развернувшись, она оперлась локтем на подголовник, будто хотела проверить, как там дети. И пошевелила указательным пальцем, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы привлечь внимание Лео. Натан спал на его плече, во всяком случае, глаза его были закрыты. Летиция нервно ждала реакции сына и одновременно следила, смотрят ли на дорогу голубые айсберги.

Лео нахмурился. Посмотрел на нее с подозрением.

У Летиции отчаянно заколотилось сердце. Тем же пальцем она указала на сумку. Лео, кажется, не понял. Он отпихнул Натана, тот застонал во сне и свернулся калачиком в кресле. Тогда Лео выглянул в проход и увидел сумку.

Летиция пальцем велела взять сумку.

Два айсберга появились в зеркале, и она, подавив страх, спокойно выдержала взгляд. Ее рука в это время сделала Лео знак остановиться.

Кинжальная боль пронзила желудок, и Летиция сжала свободную руку в кулак, чтобы сдержать крик.

Водитель снова перевел взгляд на дорогу.

Давай! Летиция подала знак сыну, тот вытянул ногу за спиной у водилы и дотянулся до сумки. С ловкостью обезьянки Лео затащил сумку на колени и открыл.

Летиция одними губами произнесла слово «РУЧКА» и повторила его несколько раз. Он порылся в сумке и нашел фломастер среди всех ее причиндалов занятой женщины и хорошей матери. Затем сам догадался взять бумажку – длинный кассовый чек, – обернул его вокруг фломастера и приготовился кинуть Летиции.

Она жестом попросила его подождать.

Во-первых, водитель не должен был заметить, как что-то летит по проходу, а во-вторых, ей еще нужно это поймать и не уронить. Иначе этим фломастером будет подписан ее смертный приговор. А ловкостью она никогда не отличалась.

Просто внимательно смотри на фломастер.

Она покосилась на водителя и подождала, пока тот посмотрит на нее, что он и сделал после поворота. Как только он снова сосредоточился на дороге, Летиция сделала Лео знак кинуть фломастер.

Все ее внимание было приковано к этой пластиковой палочке. Летиция смотрела, как она отделяется от руки сына, и думала, что он бросил слишком сильно. От страха. Фломастер сейчас пролетит по проходу, ударится о лобовое стекло и отскочит на ступеньки, подняв тревогу.

Летиция смотрела на фломастер и видела арбалетный дротик, который вот-вот вонзится в мишень, и вдруг с удивлением обнаружила, что пальцы с идеальной точностью сомкнулись на нем.

Чудо.

Человек в кепке с надписью «Coca-Cola» по-прежнему следил за дорогой, и Летиция воспользовалась этим, чтобы медленно снять колпачок и написать на обороте чека печатными буквами: «У КОГО-НИБУДЬ ЕСТЬ МОБИЛЬНИК?»

Затем быстро сложила бумажку, обернула ее вокруг колпачка, как сделал ее сын, и просунула руку между креслом и окном так, чтобы ребенок сзади это увидел.

Ледяные пальчики коснулись ее руки и забрали фломастер.

Кока-Кола, как решила называть его Летиция, все так же таращился на дорогу, и тут она заметила, что автобус едет уже не по асфальту, а по земле. С обеих сторон в окна колотили ветки, салон трясло на рытвинах.

Они въехали в лес. Летиция поняла, что пункт назначения приближается.

Автобус катился медленно – Кока-Кола боялся застрять.

Летиция обернулась и окинула взглядом отчаявшиеся мордашки. Дети сейчас внимательно наблюдали за ней.

Но записка с ответом все не возвращалась. Либо потерялась по пути, либо кто-то из малышей не понял и оставил ее у себя. А может, все боялись или ни у кого не было мобильника.

Три нескончаемые минуты автобус уезжал все дальше от цивилизации, и Летиция начала думать, что слишком понадеялась на дурацкую идею. Такие малыши не носят в школу сотовые телефоны. А даже если у кого-то он и есть, наверняка потерялся в этом хаосе или лежит сейчас в одном из портфелей, которыми завален проход. То есть добраться до него невозможно.

И вдруг ее дернули сзади за рукав. Маленькая ручка просунула ей фломастер с запиской.

Летиция лишь на секунду покосилась в зеркало проверить, не следит ли за ней Кока-Кола, и развернула бумажку.

Детским неумелым почерком был написан ответ, в котором сосредоточилась последняя надежда:

«ДА. ОН ТЕБЕ НУЖЕН?»

56

Из всех следователей группы «666» лишь один знал дело, над которым они работали, вдоль и поперек, в мельчайших деталях и подробностях. Как ни странно, этот человек стоял в стороне от оперативной работы.

Гильем Чинь был единственным, кто видел каждый отчет, каждый протокол. Аналитик и архивариус, именно он вводил в программу всевозможные данные. Большую часть времени он проводил в четырех стенах, читая, выделяя и набирая текст на клавиатуре.

В результате у него сложилась общая картина, которую не видела даже Людивина, несмотря на одержимость, поскольку у Гильема было отрешенное восприятие, на которое не влияли ни эмоции, ни воспоминания. Все, что он собрал в голове, хранилось в единственном формате – в словах. И они располагались в идеальном порядке, который лишь изредка нарушался жутким видением плана рассадки, и тогда имена гостей смешивались с именами свидетелей, проходящих по делу.

Гильему уже не требовалась аналитическая программа, чтобы все понять.

Возвращаясь из туалета, он замер посреди коридора, склонив голову набок, будто услышал, что его кто-то зовет.

Все было настолько очевидно, что он удивился, почему коллеги этого не заметили.

Патрик Маон выбрал цель заранее. Он выжидал и наблюдал, не оставляя жертве ни единого шанса.

Но Патрик Маон не имел ничего личного против Рене Довера. Это не было местью, не было и бредом психопата, желающего украсть его жизнь во всех смыслах. Нет. Патрик Маон плевать хотел на Рене Довера.

Его целью был автобус.

Именно этот конкретный школьный автобус.

И Гильем видел тому лишь одно объяснение. Потому что это не могло быть совпадением.

Детей Сеньона похитили не случайно. Так считал Гильем. Слишком уж велик масштаб ситуации. Как-то очень вовремя один из главных следователей группы «666» стал жертвой отморозка, такого же как те, кем манипулировал социопат, выдающий себя за дьявола. То есть Серж Брюссен.

Патрик Маон – его подручный. Как ГФЛ, Людовик Мерсье и прочие.

Дьявол, напав на Людивину, взялся за Сеньона.

Все четко продумано.

Гильем бросился к компу, открыл досье Патрика Маона, быстро нашел название последней психиатрической больницы, где тот лечился пять месяцев назад, и сразу туда позвонил. Его несколько раз перебросили с одного внутреннего телефона на другой, но наконец кто-то из персонала ответил.

– Да, действительно, – сказал то ли врач, то ли секретарь, и у Гильема упало сердце, – доктор Брюссен часто проводит приемы в нашей больнице. Он специалист по тяжелым патологиям с суицидальными наклонностями и мистическим бредом… В общем, приходит к некоторым нашим пациентам.

– А к Патрику Маону приходил?

– Не имею права об этом говорить, тем более по телефону.

Опять эта чертова врачебная тайна! – рассвирепел Гильем.

– У вас поблизости есть радио или телевизор? – спросил он сквозь зубы.

– Э-э… да, телевизор есть. А что?

– Включите его.

– Какое это имеет отношение к…

– Включайте, живо! – рявкнул Гильем.

– Я положу трубку, если вы будете…

– Сорок два ученика взяты в заложники вашим бывшим пациентом Патриком Маоном! Включите, чтоб вас, телевизор, об этом уже наверняка трубят на всех каналах!

Довод подействовал. Гильем услышал, как заработал телевизор; шла программа новостей.

– Ах ты черт… – выдохнул собеседник спустя несколько секунд.

– Если хотите дать этим детям шанс остаться в живых, отвечайте, сука, на вопросы!

Собеседник молчал, видимо, слушал комментарии журналистов.

– Да, – сказал он наконец. – Брюссен приезжал к Патрику Маону.

Гильем шарахнул трубкой по рычагу телефона и сразу набрал номер мобильника Жиана. Тот ответил после первого же гудка.

– Полковник, целью был не шофер Довер, а автобус с детьми! Автобус, потому что там сыновья и жена одного из наших! Это опять «дьявол», и за ним стоит Брюссен! Он натравил на нас психа! Я проверил: Маон был его пациентом, как и все остальные!

Фразы выстреливали одна за другой, как пулеметные очереди, и каждая попадала в мишень.

– Он заставил Маона похитить детей не ради выкупа! – не замолкал пулемет. – Он хочет показать нам, как они умрут! Маон их всех убьет!

– Чинь, я надеюсь, вы ошибаетесь. От всей души надеюсь, что у вас разыгралось воображение.

– Нет, я проверил, говорю же! Все совпадает. Сомнений быть не может. Он хочет всех убить!

Гильем услышал в трубке шум мотора. Жиан был уже на пути в Ивелин.

– Спецназ ждет команды в Сатори, – сказал Жиан. – Как только мы вычислим автобус, они начнут действовать.

– Еще кое-что, полковник. Я не могу дозвониться до Людивины, и…

– Да плевать, Чинь! Сейчас мне плевать на Людивину, она большая девочка!

Жиан дал отбой.

57

В темных коридорах было столько пыли, что луч фонарика спотыкался об нее, как нога цепляется за веревку между деревьями. Тысячи пылинок покачивались в этой полоске света, они беспокойно двигались, и Людивине подумалось, что сумрак состоит из спящих микроорганизмов – она потревожила их своим вторжением в это святилище времени.

Однако следы в пыли не оставляли сомнений: она была не единственным живым существом, дерзнувшим проникнуть в санаторий.

Она двинулась по этим следам, фонарик, словно пес, обнюхивал каждое скопление пыли, каждую плитку черно-белого узора. Следы привели в подвал, прошли по узкому коридору между ржавых металлических шкафов, набитых историями болезни давних пациентов, затем по анфиладе кабинетов, где валялись рентгеновские снимки грудных клеток. Людивина подняла один, второй, целую стопку, каждый раз подкладывая под них ладонь, чтобы увидеть, как во тьме проявляются полые скелеты мужчин и женщин, она смотрела в их нутро, созерцала их болезнь, и снимки падали в пыль один за другим.

Санаторий полнился не дыханием ветра, а ледяным равнодушием. Он рушился под грузом лет и забвения, в его кости проникала сырость, их разгрызала та же зараза, которая некогда убила его обитателей. Людивина ждала встречи с призраками больных туберкулезом, но это были призраки санатория, это они хрипло дышали, шептали ей на ухо нескончаемый реквием.

Она продвигалась по этому кладбищу воспоминаний с большой опаской, не забывая о том, что идет по следам серийного убийцы, безжалостного маньяка, который наверняка снабдил свое логово хитрыми ловушками, хотя в этом вряд ли была необходимость. Но лишняя осторожность лучше, чем дурацкая смерть, повторяла себе Людивина, чтобы не ускорять шаг.

Она миновала зал, когда-то, видимо, служивший приемным покоем. У стен стояли банкетки в пятнах плесени, дальше начинался коридор с крошечными кабинетами, оснащенными внушительными аппаратами – рентгеновскими, еще какими-то, – и переходил в другой. Идти по следам дьявола было несложно. Даже дьявол не властен над временем, и отметки на полу можно убрать, лишь вычистив весь санаторий, что никому не под силу.

Брюссен умен, но он не волшебник.

Убийца приходил сюда слишком часто, чтобы не оставить следов своего пребывания, сюда он притащил Альбану и Фредерика. Теперь уже сомнений в этом быть не могло, Людивина видела отпечатки нескольких пар ног.

Она свернула за угол, спустилась на несколько ступенек и попала в помещение, облицованное кафелем. Воздух здесь был кисловато-затхлый, пахло смесью мочи и желчи. Цель совсем рядом. Людивина крепче сжала фонарик. Золотистые пылинки поредели в желтом луче, как будто даже пыль избегала этого места.

Капли воды отбивали ритм, ветер злился и шипел, захваченный в ловушку вентиляционных труб, сердито шепелявил в темноте, окружавшей Людивину.

Ей казалось, что она глубоко под землей. Сколько времени ей понадобилось, чтобы сюда спуститься? Минут десять, не больше. И если возникнут проблемы, столько же времени уйдет на то, чтобы вернуться на поверхность, с тревогой подумала она.

Не дергайся. Нет причины нервничать.

Свет фонарика упал на пакет с веревками, лежащий на кафеле, и неожиданно блеснуло зазубренное лезвие ножа, словно коварный глаз.

Она достигла цели. Запах сгустился, отчетливо пахло страхом. Кислый пот и прогорклые испражнения. Здесь убийца и держал Фредерика с Альбаной, здесь они провели последние дни и минуты. Эхо их смерти еще металось между стен, Людивина почти слышала, как они испускают последний вздох, то, что на жаргоне пожарных и врачей скорой называется «гаспинг» – рефлекторное агональное дыхание, которое иногда вырывается из тела после смерти.

Она старалась ступать бесшумно, из уважения к мертвым. В помещении воцарилась торжественная, церемониальная тишина. Луч фонаря пробежался по желтоватому кафелю и уперся в дверь. Вот и клетка.

Людивина поняла это сразу, увидев два недавно привинченных засова и дыру в качестве глазка. Она тихо вошла, стараясь ни к чему не прикасаться. Вонь стала очень сильной.

Но живот скрутило не от вони. Людивина обернулась и увидела на двери следы ногтей. Десятки следов, кое-где багровые – это когда ногти ломались.

Брюссен довел молодую пару до безумия. Людивина не могла представить, что он им говорил, какой чудовищной психологической пытке подвергал за эти дни взаперти, но он явно наслаждался, извращенная натура психопата натешилась вдоволь. Отберите у ребенка все игрушки на пару недель, а потом дайте ему одну, скажите, что он может делать с ней что хочет, и посмотрите на результат, подумала Людивина.

Только вот Брюссен не обладал простодушием ребенка. Это был больной человек, изверг и безумец, который получал удовольствие только от полного подчинения людей на грани смерти. От их страдания и отчаяния. Их крики были бальзамом для его души. Слезы он пил, как нектар.

Луч фонаря высветил отметину на стене. Неглубокая, но достаточная свежая и потому заметная. Корявые буквы. Надпись, неловко нацарапанная какими-то подручными средствами:

«Папа, мама, мы вас любим. Альба и Фред».

У Людивины сжалось сердце. Родители молодой пары никогда не оправятся от горя.

Вонь была такая, что ее уже тошнило. Она прикрыла рукой нос, повернулась к выходу и услышала шорох. Тело мгновенно напряглось, все чувства обострились.

В следующий миг Людивина отпрыгнула, сдержав крик, и от страха у нее не сработал рефлекс выхватить оружие.

На пороге крошечной каморки, прямо перед ней, стоял Серж Брюссен. Он смотрел на нее с нездоровой сосредоточенностью. Ему в лицо бил свет фонарика, но глаза его были распахнуты, а зрачки ненормально расширены, два бездонных колодца засасывали ее внутрь.

Брюссен хотел увлечь Людивину в свои бездны.

Она с трудом сделала вдох, внезапно покрывшись испариной, сердце заколотилось. Правая рука потянулась к рукоятке «зиг-зауэра».

Настал момент истины. Она собиралась проверить, уязвим ли дьявол для пуль.

Задыхаясь от дикого приступа головокружения, Людивина расстегнула кобуру и начала поднимать руку с ненормальной медлительностью.

Брюссен не двигался.

А потом волна черной крови хлынула у него изо рта и залила рубашку.

Он качнулся к Людивине, словно хотел заключить ее в смертельные объятия.

58

Автобус выехал из леса на прогалину с меловой почвой, изрезанную ручьями, окруженную небольшими утесами и густой растительностью.

Заброшенный карьер, сразу поняла Летиция, пытаясь перетерпеть очередной приступ язвы. Несомненно, это конечный пункт назначения.

Нужно действовать быстро.

Она бросила взгляд через плечо и увидела, как маленькая Эмма за ее спиной незаметно достает телефон, просунутый между креслами.

– Эй, повернись обратно! – внезапно занервничал Кока-Кола. – Они молчат, так что сиди на заднице ровно, чтобы я тебя видел! Приехали.

Летиция подчинилась без возражений, но через несколько секунд протянула руку назад, за кресло, и Эмма вложила телефон в ее ладонь.

Это был старый кнопочный мобильник без сенсорного экрана. Летиция с ужасом его ощупала. Такой у нее был сто лет назад, она и забыла, как им пользоваться.

Надо отключить звук и вибрацию, нельзя повторить ошибку!

На этот раз у нее не было времени выжидать удобный момент, они вот-вот остановятся, и тогда Кока-Кола не даст ей написать сообщение. Она увидела пропущенный звонок: «Мама». Мать, вероятно, еще не знает о похищении, иначе звонков было бы больше. Летиция вошла в меню и перелистала его с помощью кнопок со стрелками.

Она не забывала следить за тем, чтобы Кока-Кола за ней не наблюдал.

Глаза-айсберги рассеянно блуждали в пыли карьера, уже видя то, что произойдет с минуты на минуту.

Летиция нашла значок сообщений и нажала на кнопку. Сначала набрать номер Сеньона. К счастью, он был одним из немногих, которые она помнила наизусть, потому что не могла доверить одной памяти телефона. Она принялась нажимать на кнопки, вбивая цифру за цифрой.

Оставалось еще три, когда автобус резко остановился.

Летиция сунула мобильник в карман куртки в тот самый момент, когда Кока-Кола вскочил с кресла и нацелил на нее пистолет. Слишком поздно.

Они находились в самом центре мелового карьера.

– Скажи детям раздеться догола, – велел Кока-Кола.

– Что?.. Но… это же дети, они не…

– Делай, что говорят, или башку тебе разнесу!

– Месье, я не знаю, чего вы от нас хотите, но так у вас ничего не получится. Надо…

– Я хочу, чтобы все дети разделись догола. Так будет лучше для путешествия.

От того, как он произнес последнее слово, Летиция похолодела. Она поняла, о каком путешествии идет речь. О последнем. В один конец. Она уже никогда не напишет Сеньону.

– Это я его организовал, – с гордостью добавил Кока-Кола. – На этот раз я сам решал, как все будет.

Он заставит всех раздеться, а потом нажмет на кнопку детонатора, примотанную к указательному пальцу. Нужно было любым способом выиграть время. Выцарапать себе и детям еще несколько секунд жизни. В ожидании неизбежного.

Летиция встала и повернулась к ученикам. Ей понадобилось время, чтобы выровнять дыхание, затем она подняла руки, привлекая их внимание.

– Девочки, мальчики, послушайте меня очень внимательно, – дрожащим голосом выговорила Летиция. – Я прошу вас раздеться. Полностью.

– Да-а! – поддержал со своего сиденья Кока-Кола. – Будете голенькими, как червячки!

Летиция с трудом сдержалась. Ее охватило яростное желание ткнуть кулаком в жирную морду и сунуть дуло пистолета ему в рот, чтобы посмотреть, как он заговорит, если пригрозить ему взорвать мозги. Но этому порыву нельзя было поддаться.

– Я пройду между рядами и помогу тем, кто сам не справится, хорошо?

Дети смотрели на нее с подозрением. Они знали, что это неправильно и неприлично, вот так стоять голыми друг перед другом, при свете дня, в автобусе. Но Летиция знала, что им придется это сделать, потому что, если Кока-Кола потеряет терпение, он нажмет на свою магическую кнопку и отправит всех в рай. В путешествие без возврата.

Натан и Лео смотрели на мать скорее со страхом, чем с сомнением. Они ждали от нее утешения, какого-то особого внимания. Но она себе запретила. Кока-Кола не должен получить дополнительный рычаг давления на нее. Он садист и непременно этим воспользуется.

– Я иду, – сказала она, направляясь в конец салона. – Раздеваемся все вместе, хорошо?

Ей удалось сунуть руку в карман и набрать номер Сеньона. Она запомнила порядок кнопок, это было легко. Но дальше одолели сомнения: где находится зеленая кнопка вызова, справа или слева?

Справа.

Летиция никак не могла решиться. От этой кнопки зависела судьба сорока двух детей.

– Ну-ка, давайте, сначала снимаем ботинки! – бодро сказала она, чтобы Кока-Кола не занервничал, и пошла дальше по салону.

И тут Натан со всей непосредственностью восьмилетнего мальчика сказал:

– Ну мам!

– Так-так… – протянул медовым голосом Кока-Кола у Летиции за спиной.

59

Кровь потекла к Людивине так, будто хотела проникнуть в нее, овладеть ею. Черная струйка проскользнула между губами Брюссена, и он рухнул на нее в тесном пространстве камеры.

Обмякшее тело всем своим весом придавило Людивину к стене, лицо прижалось к щеке, залив ее горячей кровью, затем обслюнявило шею и скользнуло носом по груди.

Она изо всех сил пыталась оттолкнуть его, чтобы сделать вдох, понять, что происходит. Ее трясло в приступе тахикардии, ладони взмокли, она с трудом удерживала в руке фонарик.

Дверь камеры захлопнулась.

Скрежетнули стальные засовы, врезаясь в стену.

– Нет! – крикнула Людивина. – Нет!

Брюссен навалился на ее ногу, удерживал всей своей массой. Она попала в ловушку.

Нет, невозможно. Брюссен не может быть здесь, мертвый, с нею взаперти. Это кошмарная галлюцинация…

Откуда-то донесся знакомый голос. Серьезный голос уверенного в себе мужчины.

– Сами прекрасно знаете, что будет, если не согласитесь внимательно меня выслушать.

В голосе не было ни торжества, ни ликования. Он звучал бесстрастно, так же как и раньше.

Бонто.

Людивина опустила голову. Она вдруг сдалась. С самого начала она дала себя обдурить. Как школьницу.

Бонто завоевал ее доверие. Он разыграл карту скромности, вежливости, отстраненности, а сам дергал за ниточки.

Однако странно, что он взял Брюссена в помощники. По всем признакам главный убийца должен быть волком-одиночкой, который никого не пускает на свой пир. Вожак стаи не делится, он ест первым в своем углу, пока остальные ждут.

Не брал он Брюссена в помощники. Брюссен тут вообще ни при чем.

Людивина ввела себя в заблуждение тем, что она увидела в Бонто, – прирученную тьму, контролируемое безумие в его глазах. Она сразу сравнила его с криминологом Ришаром Микелисом.

Да, они из одного теста, это верно, от них обоих исходит волнующий магнетизм. Но, в отличие от Микелиса, этот человек стоит по ту сторону зеркала.

Логические рассуждения успокаивали, сердце колотилось уже не в таком бешеном ритме, и ей удалось выровнять дыхание.

– Вы проницательная и умная девушка, – сообщил Бонто, – я сразу это почувствовал.

Но она понимала, что на самом деле он хочет рассказать о себе. Это самоуверенность и мания величия убийцы-интеллектуала. Потребность продемонстрировать себя, видеть, что им восхищаются.

– Вашу главную проблему создал я, – признался он. – Сделал из Брюссена дымовую завесу и продолжал свою игру. Когда вы приехали сегодня, я еще не знал, проглотили вы наживку по имени Серж Брюссен или хотите заставить меня в это поверить, чтобы побольше выведать. Я не сомневался, что ваши приятели готовы нагрянуть в кабинет с минуты на минуту и защелкнуть на мне наручники. Я ждал, наблюдал за вами, а потом вы взяли и уехали. В полном одиночестве, как и приехали. Вы были одна. Все это время.

Последние слова он произнес с нажимом, и они отозвались со сверхъестественной силой, отрикошетили от стен и вонзились в плоть Людивины.

– Вы просто не могли остановиться, верно? Действие – ваш наркотик, да? Вы желаете докопаться до правды любой ценой. Двигаться, чтобы не чувствовать приближения смерти. Вы ведь боитесь смерти, Людивина? Вы так часто ощущали ее присутствие, что оно стало невыносимым, да? Или же наоборот – вы жаждете встретиться с ней лицом к лицу?

Стены кружились перед глазами. Брюссен давил на ногу, и от этого начинался приступ клаустрофобии. Не хватало воздуха. Она глубоко задышала открытым ртом, несмотря на одуряющую вонь.

Кровь Брюссена залила ее джинсы и просочилась в кроссовки, словно мертвец тоже хотел сбежать из камеры любым способом.

– Вы ведь вспыльчивы, я не ошибся? Из тех, кто вечно бежит впереди паровоза. Ищете опасность, провоцируете ситуации, которых больше всего боитесь. Вы бросаете вызов смерти, Людивина, потому что она манит вас, как электрический свет – бабочку.

В крошечной камере стало нечем дышать.

Нужно сосредоточиться, взять себя в руки, думать, сконцентрировать мысли на другом.

Он говорит, постепенно нагнетая страх, потому что это его возбуждает и дает власть надо мной. Он ждет, как я буду реагировать, он… наблюдает за мной?

Бонто стоял прямо за дверью. Глазок!

Плавным движением Людивина вынула из кобуры «зиг-зауэр», одновременно взводя курок, и три раза нажала на курок, целясь в дверь и не думая, как ей потом выбираться.

Первая пуля застряла в стали, вторая срикошетила, вонзившись в плечо Брюссена всего в нескольких сантиметрах от бедра Людивины, третья прошла точно сквозь глазок.

Запах пороха ненадолго перебил кислый запах страха.

В ушах звенело от оглушительных залпов девятимиллиметрового калибра.

– Я спишу это на счет вашей фрустрации, Людивина, – опять раздался голос Бонто. – Но больше так не делайте. Иначе мне придется вызвать ваших демонов, чтобы они полакомились вашим измученным подсознанием.

Газ! Бонто угрожает своим галлюциногенным коктейлем. Людивина начала впадать в отчаяние.

Он меня уже одурманил! Поэтому так кружится голова, поэтому взрывается сердце, поэтому мне так плохо – этот мерзавец распылил дозу еще до того, как запер меня здесь!

– У вас «Зиг-Зауэр SP 2022», табельное оружие жандармов, я видел его у вас на поясе. У него магазин на пятнадцать патронов. Но вы весьма осмотрительны, так что у вас есть запасной. Я хочу, чтобы вы протолкнули через дырку в двери оставшиеся двадцать семь патронов, Людивина. Иначе наш разговор закончится прямо сейчас, и вы знаете чем.

Газ. Страх. Все ее подавленные темные импульсы вырвутся одновременно, и в конце концов сердце взорвется.

Людивина вспомнила о телефоне, выхватила его, и экран озарил ее искаженное лицо почти ободряющим светом. Но сигнала не было. Телефон в подвале не ловил сеть.

– Людивина, давайте продолжим беседу. Вы ведь хотите все узнать, не правда ли?

А он хочет об этом рассказать. Потому что я – единственный человек, способный понять механизм его мышления, единственный свидетель триумфа.

Выбора у Людивины не было.

Она оттолкнулась локтями от стены, чтобы высвободиться из объятий Брюссена, и подобралась к двери. Один за другим протолкнула в глазок все двадцать семь патронов, слушая, как они звенят, ударяясь о плитку с той стороны. И каждый раз она словно расставалась с частицей себя. С осколками надежды.

Бонто был там, стоял напротив, прислонившись к стене. Теперь Людивина могла его разглядеть. Даже чувствовала дыхание. Его возбуждение тоже наполняло пространство, его извращенный экстаз вонял, как на буйной секс-вечеринке. Она отбросила бесполезный «зиг-зауэр» и крепче сжала фонарик.

Бонто шевельнулся, по полу скрипнула подошва, послышалось тихое шипение, едва различимое для травмированных барабанных перепонок Людивины, и когда она поняла, что случилось, было поздно. Она полной грудью вдохнула дьявольскую смесь. Попятилась, споткнулась о ноги Брюссена и упала на стену.

Комната исчезла, стены поплыли, словно чернильный водопад, и снова заколотилось сердце. Задыхаясь, она впилась ногтями в стену и выронила фонарик, который скатился под ноги.

Заскрежетали засовы, и дверь открылась, явив силуэт, сотканный из теней и страданий.

В слабом свете Людивина разглядела две глубокие вертикальные морщины на щеках Милмона Бонто. На его лице не было и намека на торжествующую улыбку, глаза не сияли от радости.

Он разинул рот, и открылись клыки, длинные, как кинжалы, а в глубине глотки вдруг вспыхнуло адское пламя, и в тот же миг хором заорали все жертвы.

60

Во второй половине дня жандармская автоколонна с мигалками и сиренами помчалась в Ла-Ке-лез-Ивелин. Это отделение полиции Жиан выбрал, потому что оно находилось в центре зоны поиска, определенной чуть раньше. Едва добравшись туда со своей командой, полковник выгнал журналистов, членов муниципалитета и местных полицейских, чтобы обустроить штаб в большом зале на первом этаже здания.

Сеньон слышал разговоры коллег, но все казалось далеким, нереальным. Какая-то его часть отказывалась верить, что все это происходит на самом деле.

Когда зазвонил его мобильный и высветился незнакомый номер, он ткнул пальцем в экран, чтобы отклонить звонок. Но то ли не попал, то ли нажал недостаточно сильно, потому что телефон продолжал вибрировать.

Тогда Сеньон почему-то решил ответить.

– Алло? – рассеянно пробормотал он.

Сейчас для него важны были звонки только от жены и Людивины, не было смысла тратить время на разговоры, которые он все равно не сможет поддержать. Но в глубине души Сеньон понимал, что может позвонить теща, если услышит о похищении, и ее нужно будет успокаивать, и друзья тоже могут позвонить. Сил на утешения у него не было. Поскольку в трубке молчали, он уже собирался дать «отбой», когда вдруг вдалеке услышал голос, очень тихий, на большом расстоянии от динамика. Ему ответил второй голос, женский.

– Они похожи друг на друга. Это ваши сыновья?

– Не трогайте их!

Лети!

Это она. Сеньон мог дать руку на отсечение, это точно она. Он вскочил и замахал руками, чтобы все вокруг замолчали и обратили на него внимание.

– Милая! – произнес он в трубку.

Раздался неприятный треск, и пришлось отодвинуть трубку от уха. Затем, опять вдалеке, прозвучал голос жены:

– Их зовут Натан и Лео. Если вы злитесь на меня, они тут ни при чем, месье, пожалуйста, не трогайте их.

Телефон лежит рядом с ней или в кармане, понял Сеньон. Это была Летиция, она набрала его номер. Он торопливо отключил микрофон и повернулся к Магали с Жианом:

– Мне позвонила жена! Она разговаривает с похитителем!

Магали подскочила к нему с блокнотом в руках.

– Номер! – Быстро записала, вырвала листок и бросилась к своему телефону. – Я его отслежу!

Сеньон включил громкую связь айфона, удостоверившись, что включен беззвучный режим. Жиан, Бен и Франк собрались вокруг него.

– Они не должны раздеваться! – заявил Патрик Маон. – Пусть остаются в шмотках.

– Хорошо, только отпустите их.

Сеньон слушал дрожащий голос жены и понимал, что и она, и его сыновья в смертельной опасности. Он обезумел от ярости. Отчаянно хотелось оказаться с похитителем один на один и убить его голыми руками.

– Когда все загорится, их одежда прилипнет к коже! – хихикнул Маон.

– Господи… – Летиция заплакала.

– Эй! Остальные пусть раздеваются! Догола, я сказал! Хочу, чтобы все были красивые, когда мы отправимся на солнце! Мы все загорим!

– Гребаный псих! – заорал Сеньон. – Он собирается их взорвать!

Жиан повернулся к Магали:

– Отследили? Быстрее!

– Да-да! – отозвалась та, прижимая телефон плечом к уху. – Номер зарегистрирован на Эльзу Леанен. Такая же фамилия у девочки из автобуса и у одного из взрослых, сопровождавших группу.

– Нужны координаты! – сказал Жиан.

– Это займет время, я делаю что могу, полковник.

Сеньон с ума сходил оттого, что все так медленно. Жиан отошел предупредить спецназовцев, чтобы рассаживались по машинам, координаты будут с минуты на минуту. Пилот вертолета был готов к вылету для разведки в зоне захвата.

В это время Летиция сражалась за жизнь маленьких пассажиров автобуса.

– Вам ведь не нужны все эти дети, правда? – Всхлипнув, она попыталась взять себя в руки и дальше заговорила увереннее: – Отпустите кого-нибудь из них…

– Мне нужны все! Должно быть красивое шоу! Наше путешествие будет праздником. Я часто бывал в путешествиях. Очень часто! В трудных путешествиях, да. Но теперь никто не отправит меня туда, куда я не хочу! Теперь я сам выбираю место! И это будет самое красивое место! Мы отправимся на солнце! Мы будем греться в аду, малышня! Да-а! В аду! – Патрик Маон захохотал натужно и отрывисто. Он бредил. – Я знаю дьявола, он мой друг! Он тоже ТОМЗ – туроператор и организатор! Вы знали об этом, а?

– Месье, – начала Летиция, стараясь, чтобы голос не дрогнул, – я всегда мечтала о таком путешествии и с удовольствием отправлюсь с вами. Только нам будет гораздо спокойнее без детей, вы не находите?

Отличный ход, любовь моя!

Сеньон испытал гордость за жену и только сейчас заметил, что по его щекам текут слезы.

– Пусть дети выйдут из автобуса, – продолжала Летиция. – Я подарю вам самое красивое представление и лучший праздник, если мы с вами останемся вдвоем. Я…

– Заткнись! Ты не ТОМЗ! Ты не имеешь права указывать мне, что делать! Прикажи им раздеться, или я вышибу тебе мозги! Живо! Мы теряем время!

Сеньон заскрипел зубами. Он больше не мог этого выносить. И сделать ничего не мог, поэтому сосредоточился на том, что услышал. Психопат постоянно твердил о путешествиях. И что это за ТОМЗы такие? Кого он называет туроператорами и организаторами?

Они говорили ему, что делать… Надзиратели! Либо санитары и врачи в психушках, где его запирали на годы. Вот что он имеет в виду под путешествиями. Его навязчивые идеи вертятся вокруг этого.

И как этим можно воспользоваться против него?

В динамике айфона опять затрещало – телефон Летиции, видимо, переместился, и стали отчетливее слышны голоса детей.

Она расстегнула карман! Заглянула в него и знает, что я ее слушаю!

Сердцу было тесно в груди, хотелось ударить кулаком в стену, разнести все вокруг.

Его жена помогала детям раздеваться и одновременно старалась их успокоить. Затем она снова обратилась к сумасшедшему:

– Почему вы привезли нас в этот меловой карьер? Почему шоу должно быть именно здесь?

– Потому что тут спокойно.

Сеньон щелкнул пальцами:

– Здесь должен быть меловой карьер!

И бросился искать карту района – она нашлась на соседнем столе.

– Черт, их тут полно! – в отчаянии воскликнул Франк, разглядывая карту.

Летиция, с трудом сдерживая всхлипы, продолжала свой героический труд:

– Но почему именно этот?

– А почему нет? Тебе не наплевать?

Мерзавец не сказал, как называется карьер.

– Если хочешь устроить красивое шоу, уйти красиво, как-то тупо выбрать для этого место с дурацким названием… – Голос Патрика Маона внезапно сделался громче, он подошел ближе к Летиции. – И еще я хочу уйти в том месте, которое хорошо знаю, вот и все.

Бенжамен схватился за ноутбук.

– Значит, он там часто бывал. Какой у него адрес? – спросил он, быстро просматривая досье Маона.

– У него права шофера-дальнобойщика! – напомнила Магали, все еще ожидавшая координаты. – Наверно, он работал в этом карьере.

Бен хлопнул в ладоши:

– Карьер Гугенотов! Он водил там грузовик в начале нулевых!

В динамике айфона голос Патрика Маона сделался еще громче:

– Ну все, хватит тормозить! Кто не успел раздеться – вам же хуже, вас и так долго ждали. Пора!

Нет, только не сейчас!

Жиан опять связался с контртеррористами.

– Они выехали из Сатори, будут в карьере через полчаса.

– У нас нет получаса, – покачал головой Сеньон. – Бен, карьер далеко отсюда?

– Если пустите меня за руль, доедем минут за десять.

Сеньон не дал шефу принять решение – он уже мчался к выходу, на бегу проверяя кобуру с табельным оружием.

61

Самым страшным в облике дьявола были клыки. Тонкие, полупрозрачные, заостренные кинжалы, готовые разорвать плоть, чтобы добраться до души.

Он склонился над Людивиной.

Гортанный тысячелетний голос громыхал так, будто миллионы страдающих людей кричали вместе с ним.

– Сейчас все пройдет. Это простая предосторожность, чтобы сделать вас послушнее.

Когтистая лапа коснулась ее волос. Людивина силилась вдохнуть, едкий пот заливал глаза, она дергала ногами, пытаясь вжаться поглубже в стену, лишь бы очутиться подальше от чудовища.

Сердце колотилось так быстро, что казалось, она вот-вот потеряет сознание. Грудная клетка превратилась в огромный резонатор боли.

– Дышите и постарайтесь расслабиться, – сказал дьявол, скрытый за знакомыми чертами доктора Милмона Бонто. – Мы еще не закончили.

Что не закончили?

– Показывать друг другу свои истинные лица, что же еще?

Разве она спросила вслух? Вполне возможно, учитывая ее состояние, но нельзя исключить, что он читает ее мысли…

Твое лицо я уже видела. Извращения, пороки, страдание, страх…

– Вот уж нет, только не страх, можете мне поверить. Но он придет.

Стены камеры обрели плотность, и Людивина поморгала, чтобы лицо доктора Бонто проступило яснее.

Острые клыки исчезли, но в глубине гортани еще мерцало красное пламя, когда он снова обратился к ней:

– Наша встреча была неизбежна, вы это понимаете? Я только познакомился с вами, и вот уже пора прощаться.

– Это совсем необязательно, – с трудом выговорила Людивина. – Вы не должны меня…

– Нет-нет, я ничего делать не буду. Я всего лишь разоблачитель, я ваш терапевт. Но вы слишком глубоко вытеснили правду, милая моя, спрятали свое лицо, похоронили собственных демонов, вместо того чтобы бороться с ними, отрицали свои страхи, а не анализировали их. А знаете, что бывает с людьми, которые подавляют свои проблемы? Они умирают…

В голосе Бонто не было ни малейшего сочувствия, он просто констатировал факты. Как и любой психопат, сказала себе Людивина, глядя на него, он не испытывает ничего, кроме своеобразного ликования, отбирая жизнь. Его охватывает эйфория, когда он играет в Бога. Но Бонто очень умен, он знает механизмы психики, знает, что, если в детстве нарушены эмоциональные отношения, человек компенсирует это и вырастает абсолютно отстраненным.

Надо было найти способ пробиться к его эмоциям, увлечь его на эту территорию, чтобы он перестал видеть в ней только объект для удовлетворения своих прихотей, чтобы взглянул на нее как на женщину. А для этого требовалось найти его болевую точку, чувствительную струнку, где бы она ни находилась. Ей нужно выиграть время, чтобы действие наркотиков чуть-чуть ослабло, пульс вернулся в норму, а силы немного восстановились.

– Доктор, – проговорила Людивина с пересохшим горлом, – вы в том же положении, что и я, сами знаете… Все это… не более чем спектакль для собственного успокоения. Что вы скрываете… глубоко внутри? Каков ваш главный страх? Он настолько невыносим, что вам приходится прятать его за чужими кошмарами?

Бонто едва заметно усмехнулся.

– Не пытайтесь увлечь меня в этом направлении, Людивина, – сказал он голосом, который сейчас казался почти обычным. – Это не даст вам ничего, кроме разочарования. Вам не приходило в голову, что не у каждого явления есть причина? Вероятно, у вас на языке вертится вопрос, было ли мое детство несчастным? Нет, наоборот, я был окружен такой любовью, о которой другие могут лишь мечтать. Меня никто не бил и не насиловал. До восемнадцати лет я не был свидетелем чужой смерти. По сути, мое детство было скучным, но идеально сбалансированным.

– Но… камень преткновения все-таки есть. Вы это прекрасно знаете.

– Нет, Людивина. – Бонто указал на нее пальцем. – Вы тоже кое-что прекрасно знаете. У поступков некоторых «серийных убийц», если их можно так назвать, нет рационального и психологического объяснения. Вы бы назвали это «чистым злом», будь у вас сейчас ясное сознание.

Людивина заставила себя изобразить игривую улыбку. Пока разговор развлекает Бонто, он не распылит ей в лицо очередную дозу.

– А вы, доктор? Какое определение вы дадите самому себе?

– «Разоблачитель». Я уже говорил вам. Оглянитесь вокруг, Людивина, посмотрите на все эти гнилые оболочки, которые я оставил за собой. Я лишь показал этим людям их собственные страхи, и ни один не выжил в этой схватке.

– Ну а подростки из поезда Париж – Андай? Почему вы их выбрали?

– А, Пьер и Силас… Мальчики хорошо поддавались влиянию, вот и все. На их месте мог оказаться кто угодно. Проповедник, Джастин Бибер, случайная девушка. Они были готовы, восприимчивы, искали своего проводника, как тысячи других.

– Но их повели за собой вы. Почему?

– Потому что кто-то должен был это сделать. Я открыл им то, чего они искренне хотели в глубине души – отомстить миру, который выбросил их на обочину, совершить возмездие. То же самое я сделал с Людовиком Мерсье, Марком Ван Докеном и прочими… Долго слушал об их страданиях и помог им от этого освободиться. Я ничего особенного не сделал – всего лишь указал им путь, и они ступили на него с облегчением.

И с порцией коктейля из психотропных веществ и галлюциногенов!

– Вы были их психиатром. Они вам доверяли и слушались во всем, потому что вы подчинили их своей воле. Они видели в вас человека, который обещал им исцеление.

– Но я ведь сдержал обещание.

– Смерть – это не исцеление.

Бонто приблизился и почти коснулся лица Людивины. Она чувствовала его дыхание.

– Что вы об этом знаете? Для некоторых смерть – единственное лекарство. И она позволяет оставить послание, выходящее за рамки их крошечного «я», ибо все мои ученики, один за другим, заставляли прозреть человечество.

– Если на людей давить, внушать страх, отнять уверенность в собственной безопасности, они потеряют веру в общество, которое больше ничего не предлагает. Вам это хорошо известно. Вы пользуетесь социальным кризисом, который переживает наша страна, чтобы почувствовать собственную власть и потешить себя иллюзией влияния на мировые процессы, но вы только погружаете общество в хаос.

– Потому что хаос тоже разоблачитель, Людивина, не отрицайте. На дымящихся руинах ничего не построишь, сначала нужно их снести. Я только поджег фитиль, и, если бы наше общество не было таким взрывоопасным, ничего бы не произошло. А между тем… бомбы в кинотеатрах – это вовсе не моя работа. И яд в бутылках с молоком – тоже. И к нападениям на журналистов я непричастен. Я лишь разбросал семена, они сами дали всходы и начали плодиться. Вы уже не сможете это остановить.

– Вы знаете, кто такая Диана Кодаэр?

Бонто и бровью не повел, это имя ему ни о чем не говорило.

– Диана Кодаэр – последняя жертва Михала Баленски. Шестнадцатилетняя девочка, с которой он содрал кожу. Вам по вкусу такое разоблачение, доктор? Варварское убийство подростка?

Она опять разнервничалась, нужно было взять себя в руки, обуздать эмоции и унять бешеное сердцебиение. Людивина чувствовала, что еще не может нормально двигаться.

– Михал был одиночкой и плохо поддавался внушению. Я только помог его таланту быстрее созреть и оформиться, а потом свел с одним из своих… протеже.

– С Кевином Бланше? Потому что легче что-то внушить тому, кто уже является фанатиком?

– Потому что декорации не менее важны, чем содержание спектакля. Вы разве не заметили этого в среду вечером в своей ванной?

Людивина вздрогнула. В тот вечер она видела дьявола.

Бонто поднял уродливую пластиковую маску, которую он все это время держал в руке. Плоское лицо с длинным вытянутым ртом и пустыми глазницами. Что-то среднее между образом смерти, дьяволом и скелетом.

– Сила внушения, кое-какие хитрости для убедительности легенды, вот и все. С обществом нужно говорить на языке зрелищ, пользуясь его же культурными кодами.

Что еще у него в арсенале? Обувь с подошвами в форме козлиных копыт, вспомнила Людивина. И главное – наркотический коктейль, без которого Бонто ничего не сумел бы добиться…

Она не решилась провоцировать его на эту тему, слишком рискованно, он захочет доказать, что его возможности безграничны, а сейчас не время дразнить хищника. Людивина сменила направление беседы:

– Парень и девушка, которых вы держали в этой камере… Они умоляли их освободить… Вы никогда не думали, что в такой ситуации может оказаться ваша дочь?

Бонто вздохнул, но было видно, что вопрос его скорее позабавил, чем раздосадовал.

– О, вы, должно быть, заметили фотографию на столе в моем кабинете? Именно об этом я вам и говорил: сила внушения и несколько хитростей. Предметы интерьера с «eBay», фото, купленное в магазине в качестве семейного снимка, – я даже оставил исходную фотографию внутри. И что же? Теперь я для всех добрый семьянин, муж и отец, положительный во всех отношениях, любитель путешествий и радостей жизни. – Он разочарованно покачал головой. – Я ждал от вас большего, Людивина. Вы же такая дерзкая. Думал, вы сможете выйти за рамки этого мира, но, оказывается, вы, как и все, питаете иллюзии. Те самые иллюзии, против которых я борюсь со своими последователями, чтобы создать лучший мир. Это будет мир, где выживут сильнейшие и отпадет необходимость в социальном государстве. Настало время сгореть дымящимся развалинам, старое общество существует на аппаратах жизнеобеспечения, человечество должно совершить новый скачок в эволюции, как оно уже делало раньше.

– Вы считаете себя выше других?

Пусть поговорит еще. Людивина чувствовала, что эффект наркотиков слабеет. Бонто распылил минимальную дозу, от которой сознание помутилось всего на несколько минут.

– Закон сильнейшего никто не отменял, Людивина. Я посмотрел в лицо своим демонам, выпустил темные импульсы и понял, что лишь так чувствую себя живым. Я не обманщик и не лицемер, в отличие от всех вас.

– Поэтому вы решили спрятаться за широкой спиной Брюссена? – иронично усмехнулась Людивина.

– О, Брюссен! Классический пример психиатра, у которого в голове больше тараканов, чем у его пациентов! Специализированные научные журналы он читал в последний раз, когда оканчивал институт, а из дома выбирался только в клинику. Я давал консультации в десятках других заведений под его фамилией, и никто ничего не заподозрил, даже он сам. Я представлялся Брюссеном, расписывался в ведомости за него, и ни одна душа не поинтересовалась, как этот Брюссен на самом деле выглядит. А если я лгал, то лишь потому, что к этому меня вынудило ваше хваленое общество, отказавшееся принять мою инакость. Для вас же, Людивина, ложь – это косметическое средство, чтобы скрыть то, чем вы являетесь и что отвергаете.

У Людивины возникло отчетливое чувство дежавю. Тошнотворные откровения убийц в Квебеке были очень похожи на эти слова. Право на «инакость». На самовыражение, каким бы оно ни было нестандартным…

– Я думал, что нашел равного себе, свою Немезиду, – разочарованно продолжал Бонто, – ту, с чьей помощью я смогу возвыситься. Думал, мы пойдем дальше вместе, вы и я.

– Все кончено, доктор. Брюссен мертв, вы лишились прикрытия. Куда вы собрались идти? В любом случае далеко не уйдете.

Бонто покачал головой. Он не клюнул на эту наживку.

– Приехав сюда, вы ничего не знали обо мне, а ваши коллеги уж точно в этом деле не разберутся. И когда они найдут ваш труп рядом с трупом Брюссена, то сделают прискорбный вывод: Людивина Ванкер, та самая, что вечно бежит впереди паровоза, решила самостоятельно задержать подозреваемого, чтобы свести с ним личные счеты, и все закончилось кровавой баней. Конец истории.

– Они вас вычислят.

– Я поставлю новые дымовые завесы, а мои семена тем временем прорастут. О, кстати! Как там ваш коллега, с которым вы приезжали в среду? Лейтенант Сеньон Дабо. Будет ли скучать по деткам?

У Людивины кровь застыла в жилах. А Бонто ликовал. Две вертикальные морщины на щеках извивались от радости.

– Я взял на себя смелость сравнять между вами счет. Сначала нанес визит вам, а потом решил, что будет справедливо заняться и его подсознанием. Скоро мы узнаем, к чему он больше склонен, к прощению или к гневу.

– Что вы сделали? – выдавила Людивина.

– Совместил приятное с полезным. Скажем так, в нужный момент поменял автобус на тот, где едут детишки вашего коллеги.

Все внутри упало, когда она догадалась, что утренние звонки не имели никакого отношения к их расследованию. Жиан хотел предупредить Сеньона о близнецах.

– Семя брошено в почву, Людивина. Посмотрим, что из него вырастет, когда лейтенант Дабо оплачет своих бесценных отпрысков.

Голос Бонто был уже нормальным. Людивину все еще тошнило, но больше ждать было нельзя – сейчас она сумеет одержать над ним верх, если будет действовать быстро. Убийца сидел на корточках совсем близко, надо было только упереться ногами и броситься на него.

Бонто заметил изменение в ее взгляде и все понял, потому что в ту самую секунду, когда она попыталась схватить его за воротник, он отпрянул. В ответ Людивина получила сильный удар по лицу. Но она была одурманена наркотиками не настолько, чтобы дешево продать свою жизнь. Собрав все силы, она пнула психиатра, и тот опрокинулся на Брюссена. В следующий миг Людивина с кошачьей ловкостью, отчасти вернувшейся, метнулась за ним и схватила за горло.

Лицо психиатра оставалось бесстрастным. Удерживая ее на расстоянии коленями, он достал из кармана выкидной нож, и лезвие выскочило с легким щелчком. Людивина отпустила его горло, вмазала по кулаку с ножом, и оружие отлетело в сторону.

Но каблук Бонто врезался ей в висок, и теперь уже она опрокинулась на бок.

За несколько секунд, понадобившихся Людивине, чтобы прийти в себя, убийца уже навалился сверху и нанес еще один удар – в челюсть, чтобы оглушить. Затем ее рот закрыла полупрозрачная маска, соединенная с маленьким газовым баллончиком. Людивина, оглушенная ударами и все еще находившаяся под действием наркотиков, больше не могла сражаться.

– На этот раз будет такая доза, что вы отправитесь прямиком в логово своих демонов, – прорычал Бонто, и теперь в его голосе была смесь ярости и торжества.

Палец убийцы лег на кнопку распылителя.

А в его скулу уперлось дуло «зиг-зауэра».

– Попридержи-ка своих демонов в черепушке, – прозвучал знакомый голос. – А то я тебе ее расфигачу и лично с ними познакомлюсь, ублюдок!

С пистолетом в руке над Бонто стоял Гильем.

62

Солнце лезло в автобус через все окна, слепя пассажиров. «На нас направлен небесный прожектор», – подумала Летиция.

И еще она подумала, что это знамение.

Сеньон принял звонок и с того момента ее слушал. Ей удалось открыть карман и взглянуть на экран мобильного, когда она наклонилась, чтобы помочь ребенку снять ботинки.

Летиция сделала все, что смогла, чтобы Кока-Кола хоть чем-то выдал себя, сказал, где они находятся. Но ничего не вышло.

А теперь он потерял терпение и толкал ее перед собой в переднюю часть автобуса.

Все закончится здесь и сейчас.

Выиграть время. Нужно выиграть еще немного времени.

Отсрочку от смерти.

Но если они проживут в страхе еще несколько секунд, что от этого изменится? Может, лучше покончить со всем прямо сейчас, прекратить страдания раз и навсегда?

Нет, выжить любой ценой. Держаться до последнего.

Сеньон будет ею гордиться.

Продвигаясь по проходу, Летиция бросила взгляд на сыновей и чуть не упала к их ногам. Но нельзя, у нее есть еще одно важное дело – до последней секунды поддерживать иллюзию, что все закончится хорошо.

– Какое путешествие у вас было самым интересным? – спросила она, ничего лучшего не придумав.

Кока-Колу вопрос озадачил. Он даже остановился в проходе, среди детей.

– Ну… вроде в Руане. Да, Руан мне понравился.

Летиция обернулась к нему:

– А что именно, соборы?

Руан называют городом сотни колоколов – это было единственное, что она знала.

– Нет, там ТОМЗы очень добрые. Разрешали делать, что хочу.

Летиция не поняла, о чем он говорит.

– Это был какой-то клуб? – спросила она.

– Да, типа того.

Видимо, у Кока-Колы проснулись неприятные воспоминания, потому что он вдруг встряхнулся и махнул револьвером:

– Пошла! Хватит время тянуть!

В голосе прозвучала такая злоба, что дети съежились. Они уже знали, на что способен человек в красной кепке, – он хладнокровно убил троих взрослых у них на глазах. В их памяти навсегда останутся брызги мозгов и крови на стекле.

Вот теперь точно конец, подумала Летиция. И снова остановилась в проходе.

– Мы вам не собаки! – выпалила она на грани отчаяния, отказываясь идти дальше.

– Это уж точно! Собак я не стал бы взрывать. – Впервые в его голосе прозвучала обезоруживающая искренность. – Надо было взять с собой поводки, – пробормотал Кока-Кола тоном ребенка, который вдруг обнаружил, что забыл любимую игрушку.

Летиция, догадавшись, что собаки чем-то очень важны для больной психики этого человека, поспешно продолжила тему, чтобы отвлечь его:

– У вас их много?

– Собак? Нет, сейчас я их уже не собираю. Говорят, собаки не идут мне на пользу.

– Но вы сохранили поводки на память?

Кока-Кола кивнул, рассеянно глядя в пространство. Летиция покосилась на револьвер. Сумеет ли она его выхватить? Скорее всего, нет, и уж тем более не сможет помешать ему вдавить кнопку детонатора во время потасовки.

– У меня дома целая коллекция поводков, – сообщил он. – Все мои собаки висят на стене. Я помню каждую, а всего их сорок четыре.

– Сорок четыре? – повторила Летиция, увидев в этом зацепку, которой нельзя было не воспользоваться. – Как и нас в этом автобусе. Вы ведь заметили?

Возможно, это и было то самое знамение, которого она ждала, внезапная надежда, в которой все они так нуждались.

Кока-Кола поднял голову и окинул взглядом детей, словно впервые их увидел.

– Правда?

– Да, нас сорок четыре. Пересчитайте, если хотите!

Кока-Кола поколебался и, к великому удивлению Летиции, действительно начал считать. Считал он медленно, три раза сбивался и начинал сызнова, а потом, покачав головой, вздохнул с некоторым разочарованием:

– Нет, сорок три.

– А с вами – сорок четыре.

– Ну да, точно. И правда, забавно.

– Столько же, сколько у вас было собак.

Летиция заметила в его глазах что-то новое – искорку человечности, вдруг блеснувшую при упоминании животных, которых он, похоже, любил, – и решилась продолжить разговор в этом направлении:

– Вот видите, значит, все не случайно – мы связаны с вашими собаками. Может быть, как ангелы-хранители.

Кока-Кола с сомнением выпятил нижнюю губу.

– Может, у вас нет с собой поводков, – настойчиво гнула свое Летиция, – но у вас есть мы. Это же лучше, да? Вы любили гладить своих собак, вы никогда не причинили бы им вреда. Тогда, может быть, вы нас…

Айсберги вернулись на место. Прозрачно-ледяные. Они уставились прямо на Летицию. В одно мгновение Кока-Кола надвинулся на нее:

– От этих собак были одни проблемы. И я их всех похоронил, всех. А вам похороны не понадобятся! – Кока-Кола толкнул ее вперед по проходу.

Напрасно Летиция ждала знамений. Это было глупо.

Кока-Кола вдруг остановился в метре от нее и наклонился, чтобы лучше видеть, что происходит за окном.

– Что за херня… – вырвалось у него.

К автобусу приближались вооруженные люди. Темные силуэты выныривали из-за кромки карьера и короткими перебежками сужали кольцо вокруг автобуса.

Летиция увидела брюнетку с прямой челкой, бритого налысо мужчину и…

Дыхание перехватило.

Сеньон.

Но они были еще в сотне метров.

Кока-Кола качнулся к ней, багровый от ярости:

– Сука! Ты нарочно тянула время!

Он направил на нее револьвер и вскинул ладонь с детонатором, приготовившись отправить их в рай… Или в ад.

Летиция не раздумывала ни секунды – она бросилась на водителя, отбила его кулак с оружием и вцепилась в большой палец, уже тянувшийся к кнопке. Она сделала это со всей решимостью и отчаянием женщины, спасающей детей, матери, вставшей на защиту сыновей, и человека, у которого впереди целая жизнь. Одной рукой она сжала большой палец убийцы, другой – безымянный и мизинец. И дернула. Изо всех сил, со всей яростью, накопленной за несколько часов кошмара. Дернула так, будто от этого зависела судьба мира. Дернула, потому что больше ничего не могла сделать.

Она не обратила внимания на хруст костей, на вопли Патрика Маона. На выстрелы, грянувшие на уровне ее живота.

Патрик Маон нажал на спусковой крючок, пламя вырвалось в каких-то сантиметрах от взрывчатки, и пули вошли в тело Летиции Дабо, но она так и не ослабила железную хватку на пальцах камикадзе.

Боли она тоже не почувствовала. Только волну адреналина, затопившую мозг и давшую ей силы, о которых Летиция и не подозревала минуту назад.

Она не видела, как револьвер поднимается к ее голове.

А сумасшедший Патрик Маон не сразу понял, почему вдруг к боли сломанных пальцев добавилась боль во всем теле. Боль обожгла его в нескольких местах одновременно. От ударов шариковыми ручками под колено и в жирный бок, от ножниц, вонзившихся в предплечье, от швейцарского ножика, воткнувшегося в шею, от лезвия с круглым кончиком, попавшего под мышку; от пластиковой игрушки, влетевшей в левый глаз, и от дужки очков, заколотившей по пояснице.

Все маленькие демоны в автобусе облепили безумца, чтобы исколоть, истыкать, изрезать его тем, что было под рукой. И все они оглушительно верещали.

Дети, доведенные до предела, перепуганные до отчаяния, не могли позволить ему убить последнего взрослого – женщину, которая о них заботилась. Ну уж нет. Начали Натан и Лео, следом Рашель Леанен бросилась мстить за отца, в гущу схватки устремился Карим, а за ним – остальные. Сработало стадное чувство. Животный инстинкт, еще не укрощенный воспитанием.

Патрик Маон пошатнулся. Ошалев от боли, потеряв ориентацию в пространстве, он рванулся к выходу, прочь от детей, но Летиция так и не ослабила хватку на его смертоносной руке.

Они вместе упали на ступеньки, выкатились на землю, и вспотевшая ладонь с детонатором в конце концов выскользнула из ее пальцев.

Все, о чем успела подумать в этот момент Летиция: они уже не в автобусе. И, глядя, как водитель в жилете, нашпигованном взрывчаткой, поднимается на ноги, она надеялась, что большинство детей уцелеет.

Патрик Маон взорвался.

Вернее, взорвалась его голова, разнесенная вдребезги двумя девятимиллиметровыми пулями.

Сеньон уже не бежал, он приближался решительным шагом, сжимая в руке пистолет с дымящимся стволом. Водитель вяло осел на землю, завалился на спину и больше не двигался.

Сеньон опустился на одно колено рядом с женой и прижал ее к себе.

Из трех ран в ее животе струилась кровь.

Но она нашла в себе силы улыбнуться.

63

Людивина сама не знала, зачем пошла на похороны. Наверное, чтобы ее присутствие укрепило близких Сержа Брюссена в мысли о том, что он ни в чем не виноват и власти не имеют к нему претензий. Брюссен был дымовой завесой, ловким трюком, призванным отвлечь внимание от главной манипуляции. Его вдова подошла к Людивине и спросила, страдал ли он перед смертью. Никто не удосужился рассказать ей, как умер муж. Людивина соврала, заверив, что нет, не страдал.

После похорон она поехала в больницу к Летиции и ее семье. Палата была похожа на оранжерею. Родители всех детей, которые были в автобусе, внимательно следили, чтобы букеты всегда были свежими – увядающие немедленно заменялись новыми.

Врачи по поводу ее здоровья высказывались оптимистично и даже обещали, что за летние каникулы она еще набегается с детьми, при условии, конечно, что отдохнет хорошенько.

Счастье этой маленькой семьи, счастье, которое не сумел разрушить пережитый кошмар, согревало душу Людивины. Она впитывала каждый радостный возглас, смех, улыбку, ласку, да и сама оказалась в горячих объятиях Сеньона, который пылко прижимал к себе напарницу и друга.

Жандармерия начала внутреннее расследование чрезвычайных обстоятельств, которые привели к аресту Милмона Бонто. Людивине понадобилось несколько дней, чтобы до нее дошло, насколько безрассудно она повела себя, помчавшись в клинику одна, пусть даже для простого разговора. И совсем уж безумной идеей было сунуться в заброшенный санаторий. Она знала, что бывает безбашенной, но не до такой же степени. И чем больше Людивина об этом думала, тем больше убеждалась, что надо было слушать профессора Кольсона – коктейль из наркотиков мешал ясно мыслить, несколько дней она была не в себе. Но только ли в этом дело? Разве не такова ее истинная натура? Быть может, ей хотелось окунуться во тьму душой и телом?..

Окончательно выбил ее из равновесия разговор с Гильемом, которого она попросила прочитать свой рапорт. Его смутила первая половина.

– Гм… По-моему, вот с этим нужно поосторожнее. Лучше переписать начало, все, связанное с «дьявольскими галлюцинациями».

– Почему? Я это пережила на самом деле.

Гильем поморщился:

– Ну, потому что это может навредить экспертизе твоей вменяемости.

– Моей? С какой стати? Бонто накачал меня наркотой! Ты сам нашел у него газовый баллончик, он собирался распылить дозу, которая меня прикончила бы!

Гильем снова скривился:

– Ну… понимаешь, кроме того баллончика, ничего нет. А у него механизм непрерывного действия. То есть нельзя отмерить дозу, распыляется все сразу. Если бы Бонто нажал кнопку, баллончик оказался бы пуст. А как я тебе уже сказал, другого у него не было, и в санатории криминалисты ничего похожего не нашли.

– Но…

Людивине это не приснилось, она видела, как лицо Бонто превращается в сгусток мрака с клыками, похожими на огромные полупрозрачные кинжалы, чувствовала, как стены теряют плотность… Она пережила все это на самом деле, это был не сон.

– Вспомни, что говорил токсиколог. Наркотические вещества могут накапливаться в жировой ткани, потом снова попадать в кровь и вызывать приступы бреда спустя несколько дней, а то и недель после приема…

Людивина в конце концов согласилась с этой идеей. Но тогда Бонто идеально рассчитал время. Это не могло быть совпадением… Хотя, возможно, страх, шок, удары по голове создали условия для того, чтобы следы наркотиков активизировались. Другого объяснения у нее не было.

Людивина не верила в существование дьявола.

Бонто одурачил ее. Все продумал и разыграл как по нотам. Это была его игра. Людивина уцелела только благодаря Гильему, который не мог до нее дозвониться и забеспокоился. Гильем знал, что ей нездоровится, психика расшатана, поэтому ее молчание, учитывая, куда ее понесло – прямиком к потенциальному подозреваемому, – в конце концов заставило его рвануть в клинику. Поскольку весь отдел был занят автобусом с детьми, Гильему удалось «реквизировать» только двух парней из бригады по борьбе с наркотиками, остававшихся в казармах, и они втроем погнали в Шантийи. Когда дежурный в главном здании клиники сказал, что Людивина час назад уехала в «порше», Гильем понял, что дело плохо. «Порше» нашелся у старого санатория рядом с другой машиной. Он бросился ко входу, пошел по следам в пыли, а потом услышал голоса и шум борьбы…

Доктор Милмон Бонто теперь сидел за решеткой в камере, гораздо более комфортной, чем та, где он запер Людивину и оставил умирать мучительной смертью Альбану и Фредерика.

В памяти Людивины навсегда сохранилась картина: социопат в наручниках выходит из заброшенного санатория и садится в машину Гильема. Бонто держался с достоинством, шагал, выпрямив спину, лицо было бесстрастно, чернели вертикальные морщины на щеках, и все это время он неотрывно смотрел на Людивину. Два глаза, как два крючка, впились в ее сознание и не отпускали.

Садясь на заднее сиденье машины, он сказал ей:

– Заходите в гости, Людивина. Нам еще столько нужно сказать друг другу.

Тогда она в последний раз видела этого монстра. Этого гения. Людивина не сомневалась: Милмон Бонто – гениальный преступник. Высшее существо, в каком-то смысле. Он обладает блистательным интеллектом, хладнокровием, безжалостностью, и ему неведомы угрызения совести. Если главный закон природы все еще действует, значит Бонто превосходит остальное человечество, потому что он сильнее.

Это был опасный хищник нового для Людивины вида. Ибо, по его собственным словам, нет никакого объяснения тому, почему он стал таким. Ребенком он не знал ни жестокого обращения, ни нужды, ни психологических травм. Отклонение от нормы стало его собственным выбором, результатом эволюции. Он избавился от эмпатии, загнал чувства в герметичный контейнер, оставив лишь чистый разум, чтобы принимать решения только на основе анализа, без мутных фильтров «гуманности». Бонто, по его словам, не был плохим – он был иным. Он предлагал альтернативу. Альтернативу тому, во что превратился человек, развитие которого остановилось, убаюканное благостной идеей цивилизации. Бонто олицетворял собой не зло, а свободу. В точности как дьявол.

И так же, как предшественника, его изгнали за отказ подчиниться, поставили вне общества, демонизировали.

Его слова и взгляд будут еще долго преследовать Людивину. Она это знала и готовилась к этому.

Людивина уехала, как только смогла, чтобы вырваться из города, оказаться подальше от воспоминаний, пока еще слишком ярких и гнетущих, забыть о своем титуле «суперфлика», чересчур тяжелом для ее плеч. Она знала, что, вернувшись, снова встретит Гильема, который будет готов к свадьбе, а в доме Сеньона и его семьи для нее, как и прежде, всегда найдется место.

В течение двух недель после ареста Милмона Бонто и смерти Патрика Маона прогремело еще несколько преступлений. Люди на грани нервного срыва расправились кто со своим банкиром, кто с начальником, было даже покушение на префекта. Один безумец облил бензином целый ряд в супермаркете и поджог себя среди телевизоров. Другая сумасшедшая взяла в заложники целую группу в детском садике, но спустя пять часов сдалась полиции. Однако такого становилось все меньше и меньше. Случаи чистого помешательства, вроде того, что наблюдал отец Ватек, резко прекратились. Анализ крови этого каннибала раскрыл тайну его поведения: он был отравлен коктейлем из концентрированного бензилпиперазина, страшной психотропной «соли для ванны», метамфетамина, ЛСД и кетамина. От такой смеси у кого угодно сорвало бы крышу. Автором коктейля, конечно же, был Милмон Бонто – без труда удалось установить, что он под именем Сержа Брюссена давал консультации в психиатрической больнице, где каннибал несколько недель назад лечился от депрессии.

Кандидатов на зверства Бонто отбирал среди пациентов, которых он консультировал, прикрываясь личностью Брюссена, и считал наиболее внушаемыми. Свой убийственный коктейль он им подмешивал в воду во время «дружеских визитов» или же просто распылял из газового баллончика.

Теперь манипулятор был арестован, но понадобилось еще какое-то время, чтобы волна улеглась. Его действия не только оставили глубокие шрамы в коллективной памяти, но и породили последователей. Террорист из кинотеатров после тщательного расследования был арестован, оказалось, это тридцатилетний человек, недовольный системой, неуравновешенный одиночка. Волна насилия подтолкнула его к действиям, чтобы дать выход накопившемуся гневу. Хорошенько изучив тему в интернете, он превратился в террориста.

Но общество мало-помалу успокаивалось. Люди убедились в том, что государство все-таки способно их защитить, Бонто был остановлен, дело его уничтожено, всеобщее возмущение утихало, каждый снова спрятал обиды в дальнем уголке сознания, отправил их под спуд, как сказал бы доктор Бонто, пожары злости обратились сначала в тлеющие угли, затем в теплую золу, и некому теперь было высечь искру. Страну по-прежнему лихорадило, но все убедились в ее стойкости и надеялись, что скоро она исцелится. Надежда снова стала тем, чем перестала быть с Бонто, – опиумом для народа.

Людивина вышла из прокатной машины и вдохнула полной грудью свежий горный воздух. Черная галка наблюдала за ней, восседая на поленнице. Она поворачивала голову, по очереди нацеливая на гостью эбеновые глаза-бусины, словно уже где-то видела ее. Наконец птица расправила черные крылья и вскоре исчезла между верхушками елей – полетела разносить по округе новость. Белокурая девушка с пронзительным взглядом вернулась.

Людивина застегнула молнию на куртке и подошла к краю небольшого отрога. Было холоднее, чем она ожидала, из-за высоты. Пологий склон, заросший цветущими горечавками и анемонами, бежал вниз до кольца утесов, дальше начинались отвесные скалы, а внизу лежала долина.

Сначала закружилась голова оттого, что она так высоко над миром. Но вскоре Людивина освоилась, и всплыли воспоминания.

Она вспомнила себя около года назад, на пикнике, с которого началось ее ученичество. Ее должны были сделать экспертом, машиной, понимающей мысли преступников, ей предстояло прочитать все на тему криминологии, судебной психиатрии, об извращенцах, чтобы научиться вычислять их. И, несмотря ни на что, Милмон Бонто провел ее, как ребенка.

Я представляла себя прожектором, который высвечивает этих тварей во тьме, хотела быть равным противником для самых жестоких преступников в мире. И в итоге мне все же удалось стать Немезидой для их повелителя…

В этом была ирония. Имя, которым назвал ее Бонто в тесной душной камере, постоянно вспоминалось. Он выбрал это имя не случайно. Немезида – его возмездие, роковой противник и в то же время символ божественного равновесия.

Возможно, Ришар Микелис и Джошуа Бролин правы, утверждая, что в тени мироустройства существует союз хищников – следствие слишком быстрого развития общества и эволюции человека как кровожадного вида. Союз хищников, чудовища, объединенные своей инакостью; собираясь вместе, они становятся сильнее.

Можно ли считать Милмона Бонто посланником этого зла? Наставником, вышедшим на свет, чтобы поднять мятеж в безумной надежде изменить миропорядок, поразив общество в ту самую точку, где будет больнее всего? А ему подобные, те, кто предпочел остаться во тьме, прячутся за его спиной, продолжая процесс развития…

Нет, Бонто сам посеял зерна хаоса, сомнения, страха, и он будет ждать, когда они прорастут и дадут плоды. Большинство зерен погибнет и сгниет, но некоторые уцелеют. Они еще покажутся на поверхности.

Бонто набрался терпения. Забытый всеми, он будет жить в тюремной камере и ждать, когда настанет момент для сбора урожая. Да, терпения ему не занимать…

Внезапно Людивина поняла, что именно так поступали первооткрыватели, которые приносили себя в жертву. Бонто был пионером – как те, кто первым ступал на неведомую землю в твердой уверенности, что прокладывает путь другим.

Сколько их за Бонто?

Она запретила себе об этом думать.

Вдруг за спиной раздался ликующий детский вопль:

– Людивина!

К ней мчалась Саша, широко раскинув руки. Девочка очень привязалась к Людивине, когда та приезжала сюда перенимать темные знания ее отца.

Позади замаячил массивный приземистый силуэт Ришара Микелиса. Солнце отблескивало на лысом черепе, а глаза были темными щелками.

Людивину охватило странное чувство возвращения к истокам.

Она подхватила девочку на руки и закружила.

– Как же я рада тебя видеть! – восторженно взвизгнула Саша.

Людивина поставила девочку на землю, и та подпрыгнула от избытка эмоций:

– Пойду позову Луи! – и помчалась к дому за младшим братом.

Микелис и Людивина пошли друг другу навстречу. Они были очень похожи. Тем, что отличались от других людей.

Людивина прошла стажировку, и ей стало ясно, что для понимания тьмы нужны не только опыт и знания, но и плодородная почва. Она умела погружаться в сознание самых извращенных преступников, говорить на их языке, читать их культурные коды. Более того, она была отмечена стигматами зла. Именно поэтому и могла поставить себя на место преступника, проникнуть в его мысли. И эту свою способность Людивина никак не могла объяснить. В детстве ее, как и Бонто, никогда не били, она не знала горя и росла счастливой девочкой, не чувствуя недостатка в любви и внимании. Так откуда в ней эта способность, поразившая мозг?

А если это и есть зло? Особый вид патологии, не поддающийся объяснению…

Микелис положил ладонь ей на плечо и оглядел с ног до головы.

– Я знал, что ты приедешь, – тихо сказал он.

И Людивина прочитала в его холодном взгляде, что слова тут не нужны. Он тоже через это прошел, он понимал ее сомнения и чувствовал, как ей сейчас скверно. Она могла рассчитывать на Ришара, в его убежище всегда найдется место и для нее, здесь ей дадут отдохнуть, очиститься от накопившейся тьмы, перезагрузиться.

Но можно ли навсегда избавиться от мерзости, переполняющей наши увечные души?

Маловероятно. Человек не властен над тьмой. Тьма не ждет, что ей укажут место, она располагается там, где считает нужным. Тьма поглощает пространство, занятое чем-то другим, и то, что падает в ее бездонные колодцы, уже не подлежит восстановлению. Оно сгинуло безвозвратно.

С тьмой нужно мириться. Раз уж она поселилась внутри, с ней нужно договариваться, заключать союз, пытаться приручить и всегда быть начеку, чтобы не дать себя поглотить, не утонуть в ней.

Микелис смотрел на Людивину без осуждения: он знал, какая битва бушует сейчас в ее сердце.

Людивина еще не разобралась, прав ли он, что в мире вызревает новое поколение чудовищ, готовое заявить о себе в полный голос. Поколение чудовищ, более сильное, многочисленное и бесноватое, чем прежние. Она – одна из них? Но год назад Людивина уже задавала себе этот вопрос, здесь, в окружении Сеньона, Микелиса и их родных. Она тогда завидовала их близости, их любви, их смеху.

И теперь Людивина знала, кто она и какова ее роль.

Такие, как она, нужны для того, чтобы защищать эти островки счастья, невинности, беззаботности. Их задача – разгонять облака на горизонте, следить, чтобы он оставался чистым.

Сомнений не осталось.

Навсегда или на время ей суждено стать Ночным Стражем. Таким был Микелис, пока не ушел с поста. Таков Джошуа Бролин по ту сторону Атлантического океана, странный человек, преданный делу настолько, что никогда свой пост не покинет.

Она станет одной из них.

Будет нести неусыпную стражу, чтобы в любой момент дать отпор проснувшемуся злу, если союз хищников и правда существует. Она будет бдительна и сосредоточена, чтобы ничего не упустить.

Чтобы терпению дьявола противопоставить свое.

Людивина обернулась и окинула взглядом долину. Далеко внизу крыши цивилизованного мира серебрились в лучах солнца. Набежала тень облака, и долина сузилась, подчеркивая хрупкость крошечных домиков у подножия вековых хребтов. Красивая картинка помутнела.

Микелис шмыгнул носом за спиной у Людивины.

– Добро пожаловать домой, – сказал он голосом, хриплым от цветочной пыльцы.

Людивина кивнула и подошла к краю обрыва.

Она больше не боялась пустоты.

Эпилог

Чрево тюрьмы Санте бурлило голосами заключенных. Вопли местной фауны, отголоски которых слышались в самых дальних коридорах, монотонный дневной гул, который постепенно затихал к ужину.

Когда открылась дверь, Милмон Бонто сидел на койке, сложив руки на коленях. Его сокамерник лежал на верхней кровати, но приподнялся, услышав скрежет засова, который исполнял роль колокола в старых буржуазных домах, звонящего в праздничный час.

Голова Бонто повернулась, но плечи не двигались, как у филина. Взгляд его устремился на охранника, который сопровождал заключенного, ответственного за раздачу еды. Пронзительные глаза, словно рыболовные крючки, впились в глаза надзирателя. И крючки эти держали намертво.

– Мне нужна отдельная комната, – ровным тоном, с леденящим равнодушием произнес Бонто.

Надзиратель чувствовал себя неуютно с этим заключенным, но все же постарался держаться так же уверенно, как и с остальными:

– А утренние газеты и круассаны на завтрак не нужны? Разбежался!

В ярко-голубых глазах заключенного мелькнула тень, будто промчался чей-то силуэт. Надзирателя охватила странная тревога. Ему рассказывали об этом новичке, о его манере таращиться на собеседников, и надзиратель знал, что Милмон Бонто – серийный убийца. С такими преступниками он уже имел дело, однако этот, едва появившись в тюрьме, уже обзавелся громкой репутацией.

Еду раздали, и надзиратель взялся за ручку двери. Не было ни малейшего желания оставаться в этой камере. Почему-то казалось, что воздух внутри жаркий, влажный и не хватает кислорода. Он толкнул дверь.

Пока та не захлопнулась, глаза-крючки крепко держали его душу.

Он поежился, задвигая засов.

Маньяк ему сразу не понравился. Если уж кому и просить «отдельную комнату», так это сокамернику отморозка!

Но Габриэль и сам парень крутой, подбодрил себя надзиратель. Свирепый налетчик и безжалостный убийца полицейских. Похоже, не случайно эти двое оказались в одной камере. К Габриэлю нарочно подсадили этого типа, чтобы подгадить ему. Явно решили, пусть расплачивается за убийство фликов. Да, наверняка! Всякий раз, когда сюда привозили особенно мерзкого негодяя, тот оказывался наедине с Габриэлем. Чтобы жизнь медом не казалась.

Поразмыслив, надзиратель пришел к выводу, что это не такая уж хорошая идея – запереть двух хладнокровных хищников в одной клетке. Что им помешает сговориться?

Очень даже может быть. В тюрьмах такое сплошь и рядом. Заключенные выходят на свободу уже как члены преступной сети, которой не было, когда они попали за решетку.

Нет, с Габриэлем такой фокус не пройдет. Этот хмырь сам себе хозяин и заправила, второй такой же, по нему сразу видно. Два петуха в одном курятнике не споются!

Надзиратель продолжил обход, а чуть позже во всех камерах одновременно погас свет.

По ночам в Санте никогда не бывает спокойно. Обязательно кто-нибудь вздумает заорать, особенно новички, но таких сразу затыкают.

Однако дикие вопли, раздавшиеся около часа ночи, не имели ничего общего с привычной ночной возней. Заключенный, деливший камеру с доктором Милмоном Бонто, надрывался так, что порвал себе голосовые связки, и крики перешли в задушенные причитания, натужные хрипы и бульканье. Все обитатели отчетливо слышали, как Габриэль зовет «мамочку» посреди этих чудовищных завываний, затем раздались глухие удары тела о дверь, повторявшиеся снова и снова, пока не воцарилась страшная тишина.

Коридоры наполнились суматошным топотом охранников, но было поздно. Всем заключенным до утра снились кошмары.

Вернее, всем тем, кому удалось заснуть.

Когда камеру открыли, Милмон Бонто невозмутимо сидел на койке, сложив руки на коленях. А позади него взорам охраны предстала омерзительная картина.

– Поселите меня в отдельную камеру, – велел психиатр удивительно спокойным и строгим тоном. – Я люблю ждать в одиночестве.

От автора

Романы пишутся не совсем в одиночку. Это немного похоже на одиночное плавание по океану: пока мореплаватель один на борту, на берегу целые команды по очереди направляют его, чтобы он не сбился с курса.

На моем берегу есть Оливье, который следит за достоверностью расследования (хотя порой я перегибаю палку ради развития сюжета); есть мой издатель и целая редакция Albin Michel, без которых плавание не состоялось бы; а еще есть Кэт&Кев, не дремлющие во мраке, как и все модераторы форума на сайте www.chattamistes.com.

И конечно же, у меня есть путеводная звезда, мой компас во веки вечные, моя жена Фаустина, рядом с которой сверкает еще одна подрастающая звездочка, Эбби. С вами я не боюсь заблудиться.

Милмон Бонто – анаграмма имени Милтона Бомона, другого персонажа, с которым вы уже, вероятно, встречались в одном из моих романов. У них похожий финал, так что это не случайно и намекает на то, что с ними еще не покончено – или с ним, смотря как оценивать его истинную природу… Зло умеет принимать разные формы, потому что важен лишь результат.

Дорогие читатели, если вдруг у вас появится желание поделиться впечатлениями, вы найдете меня в «Фейсбуке»: Maxime Chattam Officiel; а также в «Твиттере» для повседневного общения: @ChattamMaxime. Надеюсь, скоро увидимся.

А пока приятного чтения!

Эджкомб,

6 марта 2014 года

Примечания

1

Цитируется роман Максима Шаттама «Союз хищников», первый в серии «Парижский отдел расследований», здесь и далее перевод А. Беляк. – Здесь и далее примечания переводчика, кроме особо оговоренных случаев.

2

Цитируется стихотворение в прозе «Великодушный игрок» из сборника «Парижский сплин» Шарля Бодлера, перевод Т. Источниковой.

3

Андай – французский курортный город на берегу Бискайского залива.

4

Орельсан (Орельен Котантен; р. 1982) – французский рэпер.

5

См. роман Максима Шаттама «Союз хищников».

6

Крав-мага – израильская военная система рукопашного боя.

7

Go-fast (англ.) – здесь: способ быстрой перевозки контрабанды или наркотиков.

8

Группа вмешательства национальной жандармерии, контртеррористический спецназ.

9

Вперед! Пошли-пошли-пошли! (англ.)

10

Ла-Курнёв – коммуна в Иль-де-Франс, населенная в основном бедными иммигрантами.

11

Специалисты по идентификации преступников, сотрудники экспертно-криминалистической службы национальной жандармерии. – Примеч. автора.

12

Сена-Сен-Дени – департамент региона Иль-де-Франс, где находится коммуна Ла-Курнёв.

13

Это все (англ.).

14

Здесь: места преступления (лат.).

15

Полилайт – осветительный прибор, применяемый криминалистами для поиска вещественных доказательств: отпечатков пальцев, биологических жидкостей, пороховых следов и т. д.

16

Аржантей – коммуна, северо-западное предместье Парижа.

17

РУСП – Региональное управление судебной полиции. ЦББОП – Центральное бюро по борьбе с организованной преступностью. – Примеч. автора.

18

Здесь: «Да воцарится Сатана» (фр.).

19

Белая горячка (лат.).

20

См. роман Максима Шаттама «Союз хищников».

21

ИСМЭ – Институт судебно-медицинской экспертизы. – Примеч. автора.

22

НЭБГД – Национальная электронная база генетических данных. – Примеч. автора.

23

Относительно упомянутого здесь и ниже «Фейсбука» действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации». – Примеч. ред.

24

Система анализа связей между актами насилия и уголовными преступлениями. Аналог американской VICAP – базы данных ФБР о преступниках. В нее заносится информация обо всех тяжких преступлениях и случаях криминального характера, признанных подозрительными, что позволяет устанавливать взаимосвязь между делами разных лет и в разной местности. – Примеч. автора.

25

СТОУРД – Служба технического обеспечения уголовных расследований и документации. – Примеч. автора.

26

Больница Святой Анны – больничный комплекс в Четырнадцатом округе Парижа, специализирующийся на психиатрии, неврологии и нейрохирургии.

27

Речь о комедии французского режиссера, актера и сценариста Дани Буна «Бобро поржаловать» (Bienvenue chez les Ch’tis, 2008), имевшей огромный успех в прокате.

28

BFM – французский информационный канал с круглосуточным вещанием во всем мире.

29

Генеральная инспекция национальной жандармерии, отдел внутренних расследований. – Примеч. автора.

30

Бульвары Маршалов – бульварное кольцо в Париже, дублирующее с внутренней стороны Парижскую окружную дорогу.

31

Пресвитерия – жилище приходского священника у католиков.

32

Ага! (англ.)

33

Классы во французском лицее идут в обратном порядке: второй, первый и выпускной. S в данном случае означает «естественные науки».

34

Эквивалент СИПов национальной жандармерии. – Примеч. автора.

35

New York Giants – профессиональный спортивный клуб американского футбола.

36

Слишком (англ.).

37

Ничего (исп.).

38

Про себя, мысленно (лат.).

39

На площади Бово в Париже находятся штаб-квартиры Министерства внутренних дел Франции.

40

Барбапапа – персонаж одноименной серии детских книг Анетт Тизон и Таласа Тейлора, похожий на розовую каплю.

41

К праотцам (лат.).

Content

Максим Шаттам
Терпение дьявола

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

Эпилог

От автора

Примечания