Галинакс Брезгам

Как украсть миллион. Жизнь и удивительные приключения Бенвенуто Челлини, гения Возрождения

Пролог. Ночь Всех Святых

По городу бродили бледные вампиры с окровавленными клыками, круглоголовые монстры с горящими глазами, черноволосые нечесаные ведьмы с колдовскими метлами, краснорожие рогатые черти с железными трезубцами, бледно-синюшные покойники и покойницы в белых саванах, и много, много всяких чудищ, выродков нечистой силы. В эту ночь они властвовали повсюду: на рыночных площадях, на улицах, в переулках и даже перед зданием Городского Совета. Добрые христиане терпели от них насмешки и гонения; особенно плохо приходилось порядочным девушкам, которых нечисть так и норовила закружить и заморочить, затискать и защипать. Отчаянный девичий визг раздавался то там, то тут, но, странное дело, отцы и матери не бросались на помощь своим дочерям, и женихи не вставали грудью на защиту своих невест; бедным девушкам приходилось отбиваться самим от посягательств злых демонов.

– А что, Джованни, пройдет не так уж много лет, и твою дочь тоже начнут тискать на улицах, – один из сидящих на балконе трактира горожан хлопнул своего друга по плечу. – Хорошо иметь девочку, а?

– Хорошо все, Петруччио, что посылает нам Господь, – отвечал ему тот. – Что же касается воспитания моей дочери, то да поможет мне Святая Сусанна вырастить ее в благочестии и целомудрии! И если в ночь праздника Всех Святых мою Козочку станет теребить всякое дьявольское отродье на маскараде, то это будет означать, что она – честная девушка…

Карнавал. Художник Питер Брейгель-Старший.

– …Ибо в эту сатанинскую ночь нечисть издевается только над непорочными девушками: они вызывают злобу у нечистой силы, – подхватил его товарищ. – Извини, Джованни, я не хотел тебя обидеть. Но все же, дай Бог, чтобы вторым у тебя родился сын! Ему ты смог бы передать свои умения и научить его мастерству; обидно, если такой большой мастер, как ты, не оставит продолжателя своего дела.

– У меня есть ученики, – пожал плечами Джованни.

– Ученики могут перенять твой опыт, освоить твои приемы, но им не передастся твой талант. Поверь мне, старый друг, талант содержится в крови, он передается по наследству от отца к сыну. Дальнейшее – в воле Божьей! Да не тому ли учит нас и Писание? Иисус родился от Бога-отца, а вдохновлен был Святым Духом, – Петруччио для большей убедительности поднял вверх правую руку.

– Не зря ты учился в университете… Но кто же с тобой спорит? Разве я отказываюсь от сына? Ты очень долго отсутствовал в нашем городе, и поэтому не знаешь, что моя жена не могла зачать ребенка в течение восемнадцати лет, а потом преждевременно родила двух мальчиков, умерших из-за невежества врачей. Я думал, что после этого она больше никогда не родит; но через два года, благодарение Пресвятой Деве, у меня родилась дочь. И вот теперь жена снова беременна; по всем признакам опять будет девочка, – ну, и, слава Богу! Все, что дает нам Господь, – все хорошо, – повторил он, вздыхая.

– Еще раз прости меня, старый друг, – виновато произнес Петруччио, наливая вино в стаканы. – За твою дочь и за твою жену! Да разрешится супруга твоя благополучно от бремени!

– Да будет так, – кивнул Джованни.

Не успели они выпить, как к ним подбежал какой-то мальчишка.

– Дядя Джованни! Дядя Джованни! – пронзительно закричал он. – Иди скорее домой, твоя жена рожает!

– Уже?! – поперхнулся вином Джованни. – А врач говорил, что не раньше, чем через неделю!

– Нашел, кому верить! Врачам! – презрительно воскликнул Петруччио. – Я-то учился в университете, и видел студентов с медицинского факультета. Теперь они известные врачи, – а я тебе вот что скажу: я бы им не доверил лечить даже простой насморк, потому что они не умеют лечить и его! Они все специалисты лишь в одной узкой отрасли – по части выманивания денег у людей. Тут уж им нет равных.

– Извини меня, дорогой друг, но я побегу к жене. Если все будет благополучно, приходи на крестины, – Джованни поспешно выскочил из-за стола и побежал вместе с мальчишкой по улице, расталкивая маскарадных чудовищ, попадавшихся ему на пути.

– Беги, беги! Я тебя понимаю! – крикнул Петруччио. – Черт побери, а заплатить за ужин Джованни забыл! – спохватился он через минуту. – Или в нашем городе стали бесплатно кормить новоиспеченных отцов? Ну, а я как же? Хоть я отец многих детей, как я полагаю, но меня-то кормить бесплатно никто не собирается. Что же, я не в обиде: плата за холостяцкий ужин гораздо меньше цены супружеского обеда.

* * *

Когда запыхавшийся Джованни вошел в свой дом, он увидел повивальную бабку, которая несла младенца, завернутого в белые пеленки.

– В первый раз вижу, чтобы ребенок так спешил появиться на свет, – сказала она, смеясь. – Мать еще не успела покричать, как следует, – глядим, а уж дите кричит вместе с ней! Держите подарочек, папаша, которого вы, поди, сегодня не ждали!

– То, что посылает нам Господь, всегда дорого! – произнес Джованни свою любимую фразу и осторожно развернул дите.

– Бог мой, что это? – вскричал он с восторгом. – Да это мальчик?! Ну, точно, мальчик! Возьмите моего сына, подержите его, а я воздам хвалу Господу! – Джованни молитвенно сложил руки перед распятием. – Господи, благодарю тебя от всего сердца! Этот ребенок мне давно желанен, а ты не оставь его, Господь, в его жизни!

При этих словах младенец заерзал в своих пеленках и издал что-то вроде восторженного громкого возгласа.

Джованни прослезился от счастья.

– Смотрите, сколько в нем радости и силы! – воскликнул он. – Я буду не я, если моего сына не ждет великое будущее! Но чему удивляться? Вспомним, кем были наши предки: мы ведем свое происхождение от храбрейшего военачальника по имени Фьорино, служившего самому Юлию Цезарю. Цезарь настолько ценил доблесть и полководческие таланты Фьорино, что назначил его управлять одной из прекраснейших областей государства.

Другой наш предок по имени Лука тоже был славным воином. Будучи безбородым юношей, он вступил в состязание с могучим рыцарем, поразившим множество своих противников, и убил его с такой отвагой, что привел в восхищение всех наблюдавших за их поединком. О, храбрость и удальство – это одни из главных наших качеств, и они, конечно, перейдут к моему сыну!

А дарования, а таланты, – разве их нет у нас? Только что, в трактире, мой старый приятель хвалил мои успехи в искусстве; ему виднее, я же скромно промолчу о них… Но мой отец – о нем я могу сказать без ложной скромности, потому что тысячи людей подтвердят мои слова, – мой отец был искуснейшим архитектором и живописцем, чья слава гремела далеко за пределами нашего города!

Так неужели моего сына Бог не отметил талантом к икусству? Говорю вам, что мой сын превзойдет своими творениями и меня, и моего отца, и многих известных мастеров!

Вот, каким будет мой сын! Дайте дорогу, люди, в мир пришел великий человек!

Глава I. На родине. Флоренция – город мастеров

Часть 1. Об удобстве и пользе сарая в саду. О том, как форма произведения оправдывается его предназначением. Положительное влияние ярости на исход уличной драки. О том, как хорошо при разбирательстве судебного дела иметь знакомого судью

Дом был двухэтажным: на втором этаже жили, на первом размещалась мастерская. Одни двери мастерской выходили на улицу, другие – в маленький садик, находящийся позади дома. Стена садика отгораживала его от тихого переулка, спускающегося к берегу реки Арно, вниз по течению которой начинались загородные поля и огороды, а вверх – тянулись кварталы, примыкающие к центру Флоренции.

С тех пор, как умерла жена Джованни, а дочь вышла замуж, в доме жили только два человека: сам старый мастер и Бенвенуто – его сын. Бенвенуто еще с отроческого возраста понял все преимущества удобного расположения своего дома. По тихому переулку было очень удобно незаметно уходить из дома и также незаметно возвращаться под отеческий кров; помимо этого, в углу садика стоял летний, построенный из толстых жердей сарай для садового инструмента, а в сарае была лежанка, на которой легко можно было разместиться вдвоем. Жизнь в этой части города шла неспешно и размеренно, совсем замирая в полуденный зной и с заходом солнца, так что с весны по осень, и днем и ночью, сарай представлял собой идеальное место для занятий любовью.

Дело было днем: Бенвенуто раздел дочку бочара, которую долго пришлось уламывать, прежде чем она согласилась пойти с ним в сарай. Труды юноши не пропали напрасно: дочка бочара в обнаженном виде оказалась красивее и стройнее, чем она выглядела в одежде. Плечи, грудь, бедра, ягодицы, все было пропорциональных размеров; фигуру несколько портили ноги, которые были немного полнее, чем того требовала общая соразмерность тела, но отклонение в полноте ног не нарушало гармонию телосложения. Бенвенуто нравились все девушки, – просто потому, что они принадлежали к женскому полу, – но дочка бочара нравилась ему больше других.

…Он воздавал ей должное на протяжении двух или трех часов, и мог бы продолжать это приятное занятие до вечера, если бы дверь сарая не распахнулась, и в ней не появился отец Бенвенуто – Джованни.

– Ах ты, негодник, – сказал он, зевая и не обращая никакого внимания на взвизгнувшую девицу, – опять ты здесь закрылся! Я спустился в мастерскую, смотрю – тебя нет. Ну, думаю, надо идти к сараю; где же ему еще быть, этому шалопаю?

– Бенвенуто привел меня сюда, чтобы показать свои работы, – пояснила дочка бочара, поспешно одеваясь.

– Я так и понял, – кивнул Джованни. – Хорошо, что тебя тянет к прекрасному, девочка, но, боюсь, что твой папаша может не оценить этого. Если он прознает о том, чем ты тут занималась, то, пожалуй, он сам выступит в роли живописца и мастерски распишет ремнем твои ягодицы; да и твоему будущему мужу вряд ли понравится, что его жена уже прошла курс обучения под руководством другого мужчины. Этого, однако, теперь не поправить, но, по крайней мере, постарайся сохранить свое доброе имя. Оно заменит тебе потерю утраченного и позволит выйти замуж за какого-нибудь простака. Иди, девочка, и остерегайся дурной молвы: она портит девушек больше, чем мужские ласки.

– Ну, сынок, – обратился он к Бенвенуто, – скажи мне, а когда ты будешь работать? Конечно, проводить время с девушками приятнее, чем трудиться, но это время тратится напрасно, вот какое дело!

– Нет, отец, не напрасно! – горячо запротестовал юноша. – Ты сам знаешь, что занятия любовью освежают мозг, и в нем рождаются десятки новых идей, а без любовной разрядки он сохнет, и в нем не появляется ни один росток замысла. К тому же, я не понимаю, как я могу изображать прекраснейших богинь, шаловливых нимф и томных наяд, не зная женского тела, не прикоснувшись к каждой его складочке, не проведя пальцами по его изгибам, не ощутив всех его округлостей? И как мне передать выражение лица женщины, одержимой страстью, если я не видел женщину в страсти? Как мне творить без этого, ответь, отец?

– Кто спорит, любовь – это основа искусства, – ответил Джованни. – Но если любовь станет мешать твоему творчеству, то ты прогневишь Господа, который дал тебе талант не для того, чтобы ты разменял его на мелкие удовольствия.

– Любовь мешает творчеству? – Бенвенуто загадочно посмотрел на отца. – Пойдем, я покажу тебе свою работу, что успел сделать за эту неделю, пока ты гостил у Козочки и нянчил моих племянников.

– Но я заходил в мастерскую после приезда, и не увидел там ни одного нового изделия, – удивился Джованни.

– Я специально спрятал от тебя то, что изготовил, – засмеялся Бенвенуто. – Идем, отец, мне не терпится услышать твое мнение!

В мастерской Бенвенуто отбросил валявшиеся в углу старые тряпки и достал из-под них восковую модель.

– Это модель того серебряного ларца, который заказал нам синьор Грациано, – сказал он. – Размеры точь в точь такие, какие желательны заказчику, а отделка моя. Ну, как?

Джованни придирчиво рассматривал изделие Бенвенуто. Слов нет, ларец был хорош: его углы были скрыты стройными колоннами, поставленными на манер ротонды, стенки украшены изящным растительным орнаментом из виноградных лоз, а на выпуклой крышке размещены четыре пары обнаженных мужских и женских фигур, которые изображали обнимающихся сатиров и нимф.

– Фигуры, колонны и орнамент будут позолочены, а окантовку крышки и короба я сделаю темно-синей, – пояснил Бенвенуто. – Таким же цветом обозначу углы за колоннами, но точно еще не решил, надо посмотреть, как это будет выглядеть на серебре. Ну, что скажешь, отец? Нравится или нет?

– Не слишком ли это смело – обнимающиеся сатиры и нимфы? Не отпугнет ли это заказчика? – с сомнением произнес Джованни.

– Нет, можешь не волноваться. Он сам просил, чтобы было, как он выразился, «поживее», – ухмыльнулся Бенвенуто. – Вспомни, ларец нужен синьору Грациано для того чтобы хранить в нем баночки с возбуждающими средствами; таким образом, фигуры на крышке призваны горячить воображение синьора и придавать ему дополнительные силы для амурных забав.

– Да, правда, – кивнул Джованни. – В данном случае форма оправдывается предназначением. Но ты уверен, что у тебя получится отливка фигур? Да и растительный орнамент, пожалуй, слишком сложно будет вырезать.

– Не сомневайся, отец. Когда я делал модель, я думал над каждой деталью и прикидывал, как я смогу изготовить все это в металле. Я уверен, что у меня все получится, – гордо сказал Бенвенуто.

– Ну, дай Бог, дай Бог! – пробормотал Джованни, расплываясь в довольной улыбке.

– Эй, Бенвенуто! Бенвенуто! – закричали на улице. – Бенвенуто! Ты дома?

– Да, я здесь! – завопил он в ответ. – Кому я понадобился?

– Беги скорее к воротам святого Галия! Там напали на твоего друга Франческо; ему приходится туго: он один отбивается от нескольких человек. Беги скорее, Бенвенуто, если хочешь спасти его!

– Проклятье! У Франческо так много врагов, что ему не следует гулять без друзей. Извини, отец, я должен помочь ему! – прокричал Бенвенуто уже на бегу.

– Но возьми же с собой хоть какое-нибудь оружие! – воскликнул Джованни. – Эй, сынок! Слышишь, что говорю! Убежал… Боже, спаси его! У нас в городе столько убийц, бандитов и воров свободно ходят по улицам, что к нормальным людям давно пора охрану приставлять. Боже, спаси моего сына!

* * *

Когда Бенвенуто прибежал к воротам святого Галия, он увидел, что его товарищ падает на землю от сильного удара камнем по голове.

– Франческо, они убили тебя! – отчаянно возопил Бенвенуто. – Ну, подлые бандиты, я отомщу вам за него!

Подхватив шпагу Франческо, Бенвенуто с такой яростью набросился на врагов, не разбирая, сколько их – три, пять, десять или сто человек, – что они дрогнули перед таким неистовством.

– Дьявол! Это сам дьявол! – испуганно закричали они и бросились врассыпную.

Бенвенуто побежал, было, за ними, но они разделились на малые группы и скрылись в окрестных переулках. Тогда Бенвенуто перевел дух и вернулся к тому месту, где лежал Франческо. Упав перед ним на колени, Бенвенуто горько сказал:

– Мой бедный Франческо! Как рано ты оставил этот мир! Ты был лучшим среди нас, и никто не мог превзойти тебя в искусстве фехтования; ты стал бы великим воином, если бы не погиб в уличной драке. О, мой бедный Франческо, не добыть тебе теперь бранной славы!

Франческо шевельнулся и слабо застонал.

– Ты жив?! – обрадовался Бенвенуто. – Вот хорошо! А я уже начал оплакивать тебя. Дай-ка я перевяжу тебе голову; просто чудо, что ты выжил после такого удара.

У ворот появилась рота городской стражи во главе с капитаном, которая вела с собой несколько задержанных из числа тех, что напали на Франческо.

– Вот он! – сказал один из них, указывая на Бенвенуто. – Это он набросился на нас и искромсал до полусмерти. А мы порядка не нарушали.

– Что?! – возмутился Бенвенуто. – А кто же, спрашивается, едва не убил моего друга? Или это он сам так ударился головой, что еле дышит?

– Он напал на нас первым! – вскричали задержанные.

– Тише, тише, черт вас всех возьми! – приказал капитан стражи, подняв руку. – Я отведу вас к судье, и он решит, кто прав, кто виноват.

– Но как же Франческо? Он не может идти; к тому же, ему нужна помощь врача, – Бенвенуто посмотрел на капитана.

– Пока что перевяжи его, и этого будет достаточно, – сказал тот. – Мы отнесем его к судье на носилках, которые сделаем из алебард и плащей. Твой друг станет главным вещественным доказательством в деле. А умрет он или нет, на то воля Божья! И не пытайся мне возражать, иначе тебя поведут к судье связанным. Я – представитель власти и заставлю тебя подчиниться ей… Ну, живо перевязывай своего товарища, и вперед! Солдаты, приготовьте носилки.

* * *

Судья Джулиано уже собирался уходить домой, поэтому вовсе не обрадовался, когда в зал заседаний ввели сначала многочисленных задержанных, а потом еще внесли на носилках и пострадавшего.

– Помоги мне святой Гонорий! – скривился Джулиано. – Во имя неба ответьте мне, капитан, кто эти люди, и кто этот несчастный на носилках?

– Драчуны, – коротко сказал капитан. – Те, которые стоят справа от вас, утверждают, что на них сперва напал тот, кто лежит сейчас на носилках, а потом и вот этот молодец, который стоит слева от вас.

– Так оно и было, ваша честь! – подтвердили противники Франческо. – Мы – мирные люди, шли себе по улице, никого не задевали. Вдруг налетел на нас тот, кто лежит теперь на носилках, и начал оскорблять, а после вытащил шпагу и полез драться. Кто он такой, чем мы ему помешали, – мы не знаем, но бился он всерьез: одному из наших проткнул руку, а другому – бок. Видим мы, что он, чего доброго, всех нас перережет, пришлось нам защищаться, – вот, и попали ему по голове.

– Ах вы, мерзавцы! – задохнулся от возмущения Бенвенуто. – Вы говорите, что не знаете Франческо? Подлые лжецы! А кто же на позапрошлой неделе отделал вашего дружка Рикардо? Вы, поди, за него решили отомстить Франческо?

– Ваша честь, спасите нас от этого бешеного! – заголосили они. – Уж его-то мы точно не трогали, а он накинулся на нас с такой яростью, что еще немного, и он порвал бы нас на куски. Свирепость льва – ничто по сравнению с неистовостью этого человека… Глядите, он опять набычился! Ваша честь, быстрее вызывайте стражников!

– Молчать! – судья стукнул ладонью по столу. – Не надо мне указывать, я сам разберусь, что к чему! Ваши слова не вызывают у меня ни малейшего доверия. Вас тут не меньше десятка, а вы утверждаете, что на вас напал сначала один человек, а потом еще один?

– Дозвольте сказать, ваша честь. Мы привели только тех, кого удалось задержать, а вообще их было больше, – заметил капитан.

– Канальи! И вы пытаетесь мне доказать, что тот, кого вы назвали «бешеным», обратил в бегство всю вашу шайку?! – Джулиано даже покраснел от негодования. – Да будет вам известно, негодяи, что я хорошо знаю этого молодого человека и его отца Джованни. Они достойнейшие люди и искусные мастера. Я помню Бенвенуто с того возраста, когда он был еще ребенком, и никогда не замечал за ним ничего предосудительного. Он – тихий и смирный юноша, а вы – вруны и забияки! За драку, учиненную вами, я приговариваю вас к штрафу в две золотые монеты, а если покалеченный вами… э-э-э… как его?

– Франческо, – подсказал Бенвенуто.

– Да, Франческо. Так вот, если Франческо умрет, я посажу вас всех в тюрьму, а того, кто нанес ему смертельный удар – повешу! Пошли вон, недоноски, и смотрите у меня, коли еще раз посмеете обидеть кого-нибудь из добрых граждан.

– Капитан, распорядитесь, чтобы несчастного Франческо отнесли к нему домой, – прибавил судья. – А ты, Бенвенуто, пройди за мной в соседнюю комнату, мне надо кое-что уточнить.

* * *

Плотно притворив дверь, Джулиано довольно потер руки и сказал:

– Ну, Бенвенуто, ты оценил, как я ловко окончил дело? Я оказал тебе услугу, окажи и ты мне ее.

– Какую, ваша честь?

– Важную услугу. Сам Бог привел тебя ко мне. Я ведь собирался зайти в вашу мастерскую, но не мог придумать, как это сделать незаметно.

– Незаметно?

– Видишь ли, Бенвенуто, я хочу заказать тебе перстень и серьги. Именно тебе, поскольку я считаю, что ты – лучший мастер во Флоренции, несмотря на твою молодость. Однако перстень и серьги ты должен изготовить тайно, чтобы никто об этом не узнал.

– Но для чего такая таинственность? – продолжал недоумевать Бенвенуто.

– Дело в том, что они предназначены для некоей молодой синьоры, с которой я… которую я… Ну, ты меня понимаешь! – подмигнул ему судья.

– Да покровительствует вам Венера! Но отчего же, все-таки, тайно? – улыбнулся Бенвенуто.

– Ах, Бенвенуто, ты не знаешь мою жену! – вздохнул Джулиано. – Если она каким-нибудь образом проведает, что у меня есть подружка, она расцарапает меня своими ногтями от лысины до пяток! А если жене станет еще известно, что я подарил своей подружке перстень и серьги, мне не жить больше на свете. О, Бенвенуто, не торопись жениться, умоляю тебя! Послушайся совета того, кто уже двадцать пять лет отбывает эту каторгу… Так ты выполнишь мой заказ?

– Конечно. Я примусь за работу сразу же, как только вы принесете мне материал; кроме того, мне нужно знать размер пальчика вашей возлюбленной, – сказал Бенвенуто.

– Как удачно получилось, что эти мерзавцы напали на тебя! – обрадовался Джулиано. – Ты придешь сюда завтра, якобы для того чтобы дать дополнительные показания по судебному делу, а я принесу тебе мерку с пальца моей цыпочки, золотые монеты для переплавки в перстень и в серьги, а также припрятанные мною драгоценные камни. Мы обсудим, какие из камней лучше подойдут по цвету к глазам, волосам и к любимому платью мой милой подружки. Только умоляю тебе, никому не проболтайся о нашем секрете!.. Мой дорогой Бенвенуто, сделай гарнитур со всем старанием и искусством, а я не обижу тебя с оплатой; не говоря уже о том, что ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, если тебе вдруг случится опять попасть под суд.

Часть 2. О великом искусстве Микеланджело. Наиполезнейшие и любопытнейшие сведения о технике ювелирного дела. Дуэль как самый легкий и доступный способ свести счеты с обидчиком

В большом зале Городского Совета на стене была огромная фреска Микеланджело, изображавшая битву флорентийцев с пизанцами.

В ходе осады Пизы осаждавшие ее флорентийцы, истомившись от невыносимого летнего зноя, решили искупаться в реке. Выставив небольшое охранение, они сняли с себя доспехи и одежду, и с наслаждением бросились в прохладные речные воды.

Пизанцы же, заметив, что лагерь противника остался почти без охраны, решили воспользоваться благоприятным моментом для нападения. Если бы им удалось захватить лагерь, флорентийцы лишились бы не только припасов и оружия, но и одежды. Мало того, они могли бы попасть в плен, причем, в обнаженном виде, что было бы позором на всю Италию. К счастью, дозорные вовремя дали сигнал тревоги: купающиеся воины успели выскочить на берег, схватить оружие и отразить наступление пизанцев.

Может быть, кого-то и удивляло, что из множества других эпизодов, связанных с осадой Пизы, Микеланджело выбрал именно этот, но Бенвенуто понял замысел великого художника: он был восхищен гением прославленного творца, выделившего бой на берегу реки как ключевой момент всей битвы и сумевшего показать в этом эпизоде высшую степень воли солдат к победе.

«Кто бы еще мог так изобразить застигнутых врасплох купающихся людей, что сцена эта приобрела героический характер? – думал Бенвенуто, делая рисунок с картины. – А их жесты, позы, движения? Красота, отвага и величие видны в них. Поистине, ни древние, ни современные мастера не производили ничего столь совершенного… Господи, ты сам есть величайший Творец, ты меня поймешь! Ах, если бы у меня была хоть частица гениальности непревзойденного Микеланджело, я бы больше ничего у тебя и не попросил бы!.. А впрочем, и я кое-что могу, – подумал он через мгновение. – Я чувствую, как мой талант усиливается с каждым днем, как он вбирает в себя впечатления жизни, как подкрепляется он мастерством и как подпитывается духом высокого искусства».

…Закончив рисунок, Бенвенуто направился домой в самом веселом расположении духа. Торговцы в лавках, монахи у ворот обители, стражники, лениво бредущие по улице, девушки, несущие корзины с бельем, мальчишки, плещущиеся в фонтане, и даже нищие, просящие подаяние у церкви, – все они казались ему бодрыми и полными жизни в этот чудесный солнечный день. Бенвенуто улыбался им, а девушкам еще и подмигивал.

Битва флорентийцев с пизанцами при Кашине. Художник Микеланджело Буонаротти.

* * *

– А, Бенвенуто! Наконец-то ты пришел, – сказал ему отец. – Я тут показываю своему старому товарищу ларец, который ты изготовил для синьора Грациано и вазу, что ты сделал для графа Пьетро.

– Неужели это он сделал и вазу, и ларец? – с изумлением воскликнул приятель отца, Петруччио, глядя на Бенвенуто. – Поразительно, что в таком молодом человеке развился такой сильный талант. Поистине, природа щедро одаривает одних, обделяя других! Ты помнишь, Джованни, я предсказывал тебе, что твой сын переймет твои дарования и твое мастерство? Ну что, прав я оказался?

– Прав-то, ты прав, да только не перехваливай его. По двум работам еще нельзя делать такие выводы, – пробурчал Джованни, нарочито хмурясь.

– Талант либо есть, либо его нет. У твоего сына он определенно есть, и талант его будет все расти и расти. Попомни мои слова; потом еще не раз скажешь, что я был прав. Твой Бенвенуто относится к разряду избранных, к тем, кому Господь даровал возможность творить, а поскольку Бог и сам – величайший творец, то и люди, умеющие творить, возвышаются над всеми остальными людьми.

– Бог – творец, поэтому те, кто творят, приближены к Господу… Как вы верно это сказали! Поверите ли, я и сам об этом думал полчаса назад, когда делал рисунок с полотна непревзойденного Микеланджело, – с восторгом произнес Бенвенуто.

– Вот, вот! Не случайно тебе в голову пришли подобные мысли. О, Бенвенуто, высоко ты вознесешься! – Петруччио потрепал его по щеке.

– Не сбивай его с толку, прошу тебя! Парню надо еще многому научиться и многое освоить, – уже действительно недовольно сказал Джованни.

– Научится, он у тебя смышленный, сразу видно! Да и чем я его сбиваю с толку? А разве сам ты – не избранник Бога? А твои предки, о которых ты так любишь всем рассказывать?

– Ну да… – замялся Джованни.

– То-то же! Пусть совершенствует Бенвенуто свое мастерство, ибо талант без мастерства, все равно что певец без голоса. А уж после надо будет Бенвенуто ехать к папскому двору, потому что там можно прославиться и обогатиться; Папе нужны талантливые мастера. Вы слышали о его последней затее? Нет? Странно… Такие новости распространяются обычно быстрее чумы. Папа решил построить дворец для своей любовницы Карлотты, которую он боготворит. Карлотта для него не просто возлюбленная, каковых у него было много, она почти его супруга, и она мать его прелестных детей, сына и дочери, обожаемых им. Папа так любит Карлотту, что ни в чем не может ей отказать: захотелось ей иметь в Риме дворец в мавританском стиле, и он строит для нее такой дворец! Лучшие архитекторы, скульпторы и живописцы приглашены для участия в сооружении и украшении этого дворца, и можно не сомневаться в том, что он будет великолепен. Но также можно не сомневаться, что все участвующие в его строительстве станут очень богатыми людьми, так как Папа не жалеет денег на свои выдумки… Поезжай к папскому двору, Бенвенуто, говорю тебе, поезжай, как только почувствуешь достаточно сил для большого творчества, и будешь ты богат и знаменит.

– Там видно будет, – ответил за Бенвенуто Джованни.

– А хотите посмотреть, как мы с отцом станем делать перстень? – спросил гостя Бенвенуто, хотевший еще в чем-нибудь отличиться перед Петруччио.

– Перстень? – переспросил тот.

– Да, перстень, – вмешался в разговор Джованни. – У нас в городе все знатные синьоры просто помешались на перстнях, после того как некая молодая особа стала носить необыкновенной красоты гарнитур из серег и перстня. Откуда она его взяла, – загадка. Ходят слухи, что это подарок ее таинственного покровителя. Всем нашим кумушкам страсть как охота узнать, что это за покровитель, но с той поры как молодая особа надела гарнитур, она держится скромно, живет замкнуто, никого не принимает. Так что неизвестно, кто подарил ей перстень и серьги, но наши знатные дамы, как я сказал, хотят иметь нечто похожее, – я говорю о гарнитуре, а не о покровителе.

– А лучше – и то, и другое! – расхохотался Петруччио.

– Причем, что означает для них «нечто похожее»? – продолжал Джованни. – Это означает, что такой же, но лучше; напоминающий его, но своеобразный, и уж, конечно, превосходящий прежний! Все ювелиры города сейчас трудятся над подобными гарнитурами; есть заказ и у нас с Бенвенуто.

– Хотите посмотреть, как мы будем делать перстень? – повторил Бенвенуто.

– Любое творческое проявление вызывает у меня живейший интерес, – сказал Петруччио. – Я бы с удовольствием посмотрел, но, наверно, это займет немало времени?

– Да, немало, но я могу рассказать вам, каким образом мы приступим к работе, и мой рассказ займет не более четверти часа! – воскликнул Бенвенуто.

– Как ты навязчив, сынок, – укоризненно произнес Джованни. – Возможно, у нашего гостя есть дела; возможно, он торопится, а ты задерживаешь его.

– О, нет, я не тороплюсь, и готов прослушать лекцию о ювелирном искусстве! – запротестовал Петруччио. – Для чего нам дан разум, как не для того, чтобы пытливо всматриваться во все, что нас окружает, и стараться понять сущность сущего; для чего нам даны способности, как не для того, чтобы использовать сущее в своих интересах; для чего, в конце концов, нам дается талант, как не для того, чтобы он заблистал всеми своими гранями. Вы, ювелиры, лучше меня знаете, что не бывает одногранного бриллианта, но чем больше у него граней, тем он ценнее. Человек не должен уподобляться пауку, который только и делает, что прядет свою паутину, и больше ничего не умеет.

– Как вы здорово изъясняетесь, – Бенвенуто с восхищением смотрел на Петруччио. – Отец то же самое говорит, но не так красиво… Кстати, я еще на флейте играю и пишу стихи.

– Да, на флейте он играет очень хорошо, – подтвердил Джованни. – Он мог бы стать прекрасным музыкантом.

– Он будет им, – уверенно сказал Петруччио. – Твой сын – не паук, он не просидит всю жизнь в своем углу. Ну же, Бенвенуто, я жду твоего рассказа об изготовлении перстня.

– Да, да, я приступаю! – заторопился Бенвенуто. – Поскольку гарнитур той молодой особы, о которой вам говорил мой отец, сделан филигранью, то и мы, разумеется, будем работать с филигранью. Вначале, как положено, изготовим рисунок листвы и сквозных узоров; украшенные впоследствии небольшими алмазами узоры эти будут создавать впечатление объема, роскоши, но, в то же время, изящества и легкости. Затем мы приготовим плоское кольцо из золота по размеру пальца нашей заказчицы: это кольцо послужит нам основой для филиграни. Сегодня мы собирались вытянуть проволоку: тонкую, среднюю и толстую, – каждой будет по три толщины последовательно уменьшающихся. Дальше надо будет сделать зернь, а сделать ее проще простого! Видите тот сосуд, полный толченого угля? В него мы выльем расплавленное золото, – и так получится зернь всякого сорта.

– Бенвенуто! Надо ли рассказывать столь подробно? Ты утомишь нашего гостя всеми этими деталями, – прервал Джованни сына.

– Но он же сам говорил, что ему интересно. Правда, синьор? – Бенвенуто посмотрел на Петруччио.

– Продолжай, продолжай, Бенвенуто! Когда и где я еще услышу наставление по ювелирному делу? Позволь, я только усядусь поудобнее, – сказал Петруччио.

– Еще нам нужно будет сделать припой, который называется третником, так как берутся две унции серебра и одна меди; и, хотя многие имеют обыкновение делать припой с латунью, я бы посоветовал вам, синьор, делать его с медью, – продолжил Бенвенуто.

– Точно, – согласился Джованни. – Для припоя лучше бери медь, мой друг, а не латунь.

– Стало быть, медь? Хорошо, я запомню, – произнес Петруччио, потирая переносицу.

– Но не забудьте аккуратно измельчить припой напильником, синьор! – сказал Бенвенуто. – Затем добавьте на три части припоя одну часть буры, хорошенько размолотой, а после, тщательно перемешав, высыпьте припой в особую коробочку. Еще вам надо будет приготовить адрагантовую камедь, которая представляет собой смолу, что продают аптекари. Эту смолу, размягчив, положите в чашечку или в другой сосуд, как вам будет удобнее. Когда все это у вас будет, приготовьте еще пару щипцов, весьма крепких, как вот эти, – взгляните! Еще нужно иметь маленькую, скошенную скарпель, – вот такую! Видите, какая у нее ручка? Как у резца, поскольку ей мы будем много раз резать проволоку, перегибаемую согласно намеченным нами узорам.

– Замечательно. С принадлежностями мы разобрались. Дальше, как я понимаю, пойдет процесс изготовления? – проговорил Петруччио, прислушиваясь к доносящемуся откуда-то бою часов.

– Да, синьор! – кивнул Бенвенуто. – Мы постепенно начнем накладывать на изготовленное нами кольцо орнамент из проволоки и зерни, время от времени промазывая его адрагантовой камедью, чтобы он не сдвигался, и присыпая его опилками припоя. Но не пересыпьте этих опилок, кладите их ровно столько, сколько надо, чтобы спаять потом узоры орнамента, и не больше!

– Ясно, ровно столько опилок, чтобы спаять, – послушно кивал головой Петруччио.

– Это для того, чтобы ваша работа, когда вы ее спаяете, была самой гладкой и красивой, поскольку от излишка припоя она выйдет грубой, – пояснил Бенвенуто. – А для паяния нужна маленькая печь, – вот она, поглядите! К ней надо будет поднести кольцо с орнаментом, подвешенное так, чтобы было удобно его держать до тех пор, пока не закипит бура и не произведет действие согласно своей природе. Нужно только соблюдать при этом величайшую осторожность, дабы слишком большой жар не сдвинул проволочный узор. Затем вы помещаете свою работу в печь, где расплавится припой, и, таким образом, произойдет окончательная спайка.

– А, окончательная! – оживился Петруччио. – Все было очень интересно…

– Когда ваша работа будет спаяна, вам нужно будет поместить ее в крепкий уксус, – продолжал Бенвенуто.

– С небольшим количеством соли, – добавил Джованни.

– Да, да, с небольшим количеством соли, – сказал Бенвенуто. – И оставить в уксусе вашу работу на целый день и целую ночь. Затем хорошо бы заделать промежутки в орнаменте красивыми прорезями, потому что вещь выглядит намного изящнее, когда в ней филигрань соседствует с нарезным узором. А уж затем можно украшать вашу работу драгоценными камнями, оправляя их соответствующими способами.

– Прекрасно! – вскричал Петруччио, поднимаясь. – Спасибо, Бенвенуто…

– Каждый сорт драгоценного камня требует своего способа оправки, – продолжал Бенвенуто. – Способы же эти таковы…

– Увы, мой милый юноша, сегодня я не успею послушать про способы оправки драгоценных камней, – перебил его Петруччио. – У меня есть еще кое-какие вопросы к твоему отцу по поводу одного важного дела.

– Какого дела? – удивился Джованни.

– Я после тебе скажу…

– Но если мы не будем работать, отец, можно я пойду в город? – спросил Бенвенуто.

– Ты стал спрашивать у меня разрешение? – усмехнулся Джованни. – Иди. Все равно уже поздно начинать работу; возьмемся за нее завтра, с утра пораньше.

– Извините, если я помешал вам трудиться, – сказал Петруччио.

– Ну что ты! Ты такой редкий гость у нас, что твой приезд подобен празднику, а в праздники работать нельзя, – тонко улыбнулся Джованни, довольный своей шуткой.

– И для меня праздник, когда я встречаюсь с тобой, старый приятель! – хлопнул его по плечу Петруччио. – Еще древние говорили, что нет большего удовольствия, чем общение с настоящим другом.

* * *

Бенвенуто пошел на Новую рыночную площадь, где надеялся найти своих товарищей. Он не ошибся: почти все они были здесь, на балконе трактира. Приход Бенвенуто они встретили восторженными криками и тут же заказали еще бутылку вина.

– Выпьем за молодость, дружбу, веселье! Выпьем за вдохновение и талант! За нас, друзья! – провозгласил тост Антонио, миловидный юноша с черными кудрями.

– За тебя, Антонио! Тебе суждено еще больше прославить Флоренцию! Тебе и Бенвенуто!.. Да, Бенвенуто! Антонио и Бенвенуто – лучшие среди нас!.. За Антонио и Бенвенуто! – закричали наперебой молодые люди.

– За нас, друзья! – повторил Антонио и отпил глоток из своего стакана.

– Ты слышал, Бенвенуто, Антонио вчера закончил свою картину, – прошептал Франческо.

– Ту, что он писал для синьора Джулио?

– Да, ту самую. «Христос и Мария Магдалина».

– Антонио, поздравляю тебя с завершением работы! – прокричал Бенвенуто, напрасно стараясь перекрыть шум. – Не услышал. Ладно, потом подойду к нему и поздравлю… Картина действительно великолепная. Ты ее видел? Нет? Как ты мог! – сказал он Франческо. – Сходи и посмотри, пока синьор Джулио не увез ее из мастерской Антонио. Христос на ней – цветущий мужчина, а Мария Магдалина – пленительная молодая женщина. И вот, между ними идет напряженный внутренний поединок: кто кого? Христос ли обратит грешницу к Богу, или она склонит сына Божьего к греху? Он увещевает, а она соблазняет, – и видно, сколь сильна воля Христа и святость его: ведь он имеет плоть человеческую, которая требует своего, однако, как мы знаем из Писания, он не поддался зову плоти и не соблазнился прелестями Магдалины, но привел ее к непорочной жизни. Глядя на картину Антонио, понимаешь все величие земного подвига Христа. Мало кто смог бы устоять перед красотой Магдалины; мы бы с тобой, наверное, не устояли бы!

– Да, я бы точно не устоял! – расхохотался Франческо и поправил повязку на голове.

– Что, болит голова? – сочувственно спросил Бенвенуто.

– А, ерунда! Почти все прошло. Но если бы не ты, меня бы тогда убили, – Франческо обнял его. – Поедем со мной к папскому двору, Бенвенуто! Я собираюсь поступить в гвардию Его Святейшества, как только голова совсем заживет.

– Как странно! Сегодня мне во второй раз предлагают ехать к Папе. Может, это – знак судьбы? – задумался Бенвенуто.

– А кто тебе еще предлагал?

– Друг моего отца. Он говорил о богатых заказах, которые Папа дает мастерам.

– Ну так поехали! Поедем? – горячо скзал Франческо.

– Посмотрим… Эй, Антонио! Антонио! Я хочу выпить с тобой! – Бенвенуто встал со своего места и подошел к Антонио. – Ты написал чудесную картину. Я не завистлив, но ныне я завидую тебе, как утром завидовал непревзойденному Микеланджело. Я бы так хотел приблизиться к его уровню, только приблизиться, ибо превзойти гения нельзя: он поднимается на такую высоту, выше которой только Господь, и по той тропе, по которой прошел гений, другим уже не пройти. Ты, Антонио, тоже гений; ты напишешь, дай Бог, еще много картин, но если ты даже умрешь сегодня, твоя слава не умрет с тобой и переживет тебя на века. Я завидую тебе, Антонио. За тебя, мой товарищ по служению музам!

– За всех, кто служит искусству! – Антонио ударил своим стаканом о стакан Бенвенуто.

– Вы выпили? Без нас?! Что за безобразие! Договорились пить поровну! Трактирщик, еще одну бутылку! – зашумели их приятели.

– Друзья, я хочу сказать! Послушайте же меня! – прокричал Антонио, постучав стаканом по столу. – У меня есть предложение. Слушаете? Так вот, я приглашаю в воскресенье всех вас к себе на ужин.

– Спасибо, Антонио! Я приду обязательно… И я приду!.. Да мы все придем! – завопили в ответ его друзья.

– Вы меня не дослушали! Пусть каждый из вас приведет с собой на ужин свою подружку из числа тех веселых бабенок, которые всегда готовы услужить мужчине за сходную плату. А кто придет без подружки, тот через воскресенье обязан будет поставить ужин на всех. Согласны? – лукаво сошурился Антонио.

В ответ раздался дружный хохот.

– Конечно, согласны! Подружка-то у каждого есть!.. А как же, мы же не кастраты!.. А может, они все-таки есть среди нас? Вот и выясним: кто придет без подружки, тот и кастрат!

– Эй, вы, сидящие в трактире! Чего вы разорались, будто помешанные? – закричал молодым людям рослый солдат из проходившего по площади отряда наемников.

– А тебе какое дело? – ответил ему Франческо. – Иди своей дорогой, и нападай лишь на тех, на кого тебе укажут твои командиры, заводной болванчик!

– Болваны это вы, если не понимаете, что вам говорят! – парировал солдат.

– Послушай, герой, мы находимся не в церкви, не на мессе; мы сидим в трактире. Где же еще и повеселиться, как не здесь? – сказал ему Антонио.

– Слышишь? Они, оказываются, веселятся! – солдат толкнул локтем одного из своих товарищей. – Во Флоренции это называется весельем, а я-то думал, глядя на эту сходку, что тут собрались тронутые умом!

– Они все тут тронутые, – проворчал его товарищ.

– Чего ты к нам пристал? Чем мы тебе помешали? – прокричал солдату Бенвенуто.

– Недоумки, молокососы, сопляки! – выругался солдат. – Разорались, как ослы, впрочем, вы и есть ослы; даже не ослы, а мулы!

– Ах ты, безмозглый баран, вонючая собака, грязная свинья! – ответил ему Франческо. – Иди сюда, я отрежу твои большие уши!

Солдат остановился, сдвинул каску на затылок и, опершись на свою длинную шпагу, с самым наглым видом проговорил:

– Иди ты сюда, сучий сын! Я отправлю тебя к Аврааму.

Франческо вскочил и схватился за шпагу, но Бенвенуто загородил ему дорогу.

– Предоставь его мне! – сказал он. – Твоя голова еще не зажила. Пусть этот наглец уйдет с площади, и я его проучу в безлюдном месте… Не отвечайте ему, – прибавил он, обращаясь к друзьям. – Я расправлюсь с ним.

– Ну что, смелости не хватает сразиться? – продолжал издеваться солдат. – Да и как с вами, сосунками, сражаться; высечь вас, как следует, вот и все!

– Твой отряд уже ушел, – сказал ему Антонио.

– А, хотите меня поскорее спровадить? Значит, нет желающих сразиться? Так я и думал; вы храбры лишь на словах. В вашем дурацком городе все трусы, трусы и импотенты, поэтому ваши бабы предпочитают нас, настоящих мужчин, а уж мы их ублажим, можете не сомневаться! Прощайте, щенки, и не смейте больше задирать свои сопливые носы, а то останетесь совсем без носов! – солдат презрительно оглядел собравшихся в трактире, смачно плюнул в их сторону и затем неспешно покинул площадь.

– Каков наглец! – сказал Антонио, усмехнувшись.

– Чему ты смеешься? – нахмурился Франческо.

– Да разве он не смешон в своей наглости?

– Мне это не показалось смешным.

– Как бы там ни было, но последним посмеется не он, – Бенвенуто сбежал с балкона и помчался за солдатом.

– Будь осторожен, Бенвенуто, – сказал Антонио.

– Задай ему, как следует! – крикнул Франческо.

– Разберись с ним и возвращайся! Мы ждем тебя, Бенвенуто!.. Приди рассказать, что ты с ним сделал!.. Всыпь ему по первое число! – закричали остальные их товарищи.

Бенвенуто скрылся в переулке. Здесь обычно прогуливались шлюхи, поджидавшие клиентов, и солдат успел уже завязать знакомство с одной из них. Обняв ее за талию, он сговаривался с девицей о цене, когда к нему подскочил Бенвенуто.

– Это ты тот самый нахал, который сейчас ругался с нами? – спросил он солдата.

– А ты, что, ослеп? Я тот самый и есть! – насмешливо ответил солдат.

– Ну, так вот, – если бы ты оскорбил только нас, то и тогда тебя следовало бы проучить, пустив тебе кровь. Но ты оскорбил еще и мой город; многие поколения моих предков жили в нем, обустраивая его, прославляя своим мастерством, защищая его от врагов. И я не допущу, чтобы какой-то хам поносил Флоренцию!

– Да? – ухмыльнулся солдат. – И что же будет?

– А вот что! – Бенвенуто со всего маху влепил ему пощечину.

Девица, стоявшая с солдатом, взвизгнула и бросилась бежать; вместе с ней убежали и ее коллеги по ремеслу, так что переулок вмиг обезлюдел.

– Ах ты, мерзавец! – возопил солдат, пытаясь ударить Бенвенуто.

Тот выхватил свою шпагу и направил ее в грудь солдату:

– Я не желаю с тобой драться на кулаках, я убью тебя на дуэли. Вынимай шпагу и сразись со мной!

– Я заколю тебя, как поросенка! – трясясь от злости, просипел солдат.

– Хватит болтать! Сражайся, черт возьми! И знай, что ты не уйдешь от меня живым.

– Получи, сопляк! – сделал выпад солдат.

– И ты получи, негодяй! – отбив удар, Бенвенуто уколол противника в руку.

Солдат, взревев от боли, стал лихорадочно делать выпад за выпадом, стараясь сразить своего противника каким-нибудь хитроумным ударом, но Бенвенуто успешно отражал все атаки и, наконец, изловчившись, нанес укол солдату в шею.

– Дьявольщина, – прохрипел тот, пошатнулся и упал на землю.

Бенвенуто размышлял, что делать дальше. По законам мести следовало добить побежденного врага, и правила дуэли, ведущейся на смерть, тоже это допускали, но по законам милосердия нельзя было бить лежачего; к тому же, существовал еще и полузабытый ныне этикет рыцарского поведения, одно из положений которого гласило, что сражаться с поверженным противником неблагородно. Пока Бенвенуто размышлял подобным образом, солдат, уловивший его колебания, жалобно взмолился:

– Прошу пощады! О, доблестный юноша, пощади! Боже, какая боль! Моя рука! Моя шея! Сколько крови! Пощади меня! Я признаю, что был не прав во всем, но имей снисхождение: я изувечен в боях, контужен пушечными ядрами, меня обливали кипятком с крепостных стен и топили во рву с водой. Ну, подумай сам, могу ли я вести себя нормально? Иногда, я просто не понимаю, что говорю… Пощади меня, мой победитель!

– Ладно, – сказал Бенвенуто. – Я оставляю тебе жизнь, но упаси тебя Господь снова оскорбить мой город или моих друзей!.. Скоро здесь пройдет патруль, он подберет тебя.

– О, благодарю тебя, великодушный юноша! Я закажу молебен о твоем здравии…

– Ладно, не болтай зря! Прощай.

Бенвенуто отвернулся от него и быстро пошел по переулку, чтобы скрыться до появления патруля. Солдат, скривившись в злобной гримасе, погрозил ему вслед кулаком, но Бенвенуто этого не заметил. Он спешил к друзьям, чтобы рассказать им о поединке и своей победе.

Часть 3. Несговорчивая девица. Необычный поступок – лучший выход из затруднительного положения

– Пойдем со мной в воскресенье на ужин к Антонио, Пантасилея. Пойдем, там будет веселая компания и хорошее угощение. Ты не пожалеешь, – уговаривал Бенвенуто знакомую девицу.

– Что это ты вдруг запел соловьем? – отвечала она, подбоченившись. – А еще недавно ты бегал от меня, как от зачумленной. Хотя я любила тебя больше жизни, ты отдал меня своему приятелю Верди, негодник! Что же ты теперь от меня хочешь?

– Не сердись, солнце мое!

– Ты спрятался от солнца в тень, а теперь уже солнце скрылось за тучами.

– Тучи разойдутся, и солнце вновь будет светить мне.

– Солнце светит всем.

– Всем, значит, и мне?

– Тебе не больше чем другим.

– Пусть так же, как другим, но пусть посветит.

– Нет, не дождешься! Считай, что ты упал в глубокое ущелье, куда не проникает свет.

– В ущелье? В ущелье я ходил не раз, и хоть там света нет, но я не потерялся.

– Ну и иди в ущелье это, коль по ущельям ты такой специалист!

– Так ты мне не покажешь путь, Пантасилея?

– Нет, сказано тебе! Проводником для Верди буду, не для тебя.

– Что ж, прощай… Но знай, ты много потеряешь.

– Не знаю, что я потеряю, но ты меня навеки потерял.

Закончив эту пикировку, Пантисилея вздохнула:

– Прощай, бессовестный и бессердечный Бенвенуто, и не смей больше ко мне приставать!

– Не стану, если сама не попросишь.

– Я?! Ни за что! – возмутилась Пантисилея.

– Посмотрим, сколько стоит твое «ни за что», – усмехнулся Бенвенуто.

Ужин в борделе. Неизвестный нидерландский художник, середина XVI века.

* * *

«Но кого же я поведу к Антонио? – подумал он, расставшись с Пантасилеей. – У всех красивых куртизанок в городе есть постоянные дружки, которые исправно платят им денежки и следят за их верностью зорче, чем мужья; ни одна из них не захочет из-за одного вечера лишиться регулярного заработка. Дешевых шлюх, правда, у нас предостаточно, но не могу же я привести в блестящее собрание курицу с ободранными перьями. Где же мне найти красивую подружку на вечер?»

За раздумьями он не заметил, как пришел на свою улицу.

– Привет, Бенвенуто! – окликнул его Диего, сын медника, живущего по соседству с Джованни.

– Привет, Диего! – отозвался Бенвенуто и пошел дальше, но внезапно остановился, вернулся к Диего и принялся осматривать его с головы до ног.

– В чем дело? – смутился тот.

– Слушай, Диего, ты не согласился бы мне помочь кое в чем?

– Помочь? Конечно, Бенвенуто, я готов! Знай, что мы все восхищаемся тобой! Ты – гордость нашей улицы.

– Тебе сколько лет исполнилось? – спросил Бенвенуто.

– Шестнадцать.

– Шестнадцать? Я думал меньше. На твоих щеках ни пушинки, они чистые и гладкие, как у девушки. И над верхней губой у тебя нет ни тени усов.

– Не растут еще, – покраснел Диего.

– Ах, как покраснел! Зарделся маковым цветом, точно невинная девица. А если переодеть тебя в женскую одежду, то, пожалуй, никто и не поймет, что ты мальчик.

– Ты смеешься надо мной, Бенвенуто? – окончательно смутился Диего.

– Ничуть, – ответил Бенвенуто. – Я хотел тебя попросить, чтобы ты сходил со мной в воскресенье на ужин к моему другу Антонио. Но поскольку мы с приятелями сговорились, что каждый из нас приведет с собой девицу, то ты должен будешь изобразить мою подругу. Если ты сыграешь свою роль талантливо, мы здорово над всеми посмеемся, а когда обман раскроется, мои товарищи, полагаю, тоже посмеются вместе с нами. Ты согласен? Помимо того, что ты окажешь мне большую услугу, ты еще сможешь пообщаться с лучшими скульпторами, художниками, ювелирами, музыкантами и певцами из числа молодежи нашего города. Довольно тебе прозябать в одиночестве и бедности, поддержка друзей даст тебе возможность подняться наверх.

Диего потупился и некоторое время не решался проронить ни слова; потом поднял голову и застенчиво промолвил:

– Хорошо, Бенвенуто, я пойду с тобой.

– Вот и чудесно! – обрадовался Бенвенуто. – Завтра после обеда загляни ко мне домой. Я приготовлю для тебя женское платье и украшения. Пока мой отец будет спать, мы примерим все это на тебя. До воскресенья остался один день, и мы должны успеть приодеть тебя как следует.

* * *

Воскресным вечером, когда Бенвенуто и Диего шествовали к дому Антонио, прохожие на улицах останавливались, чтобы посмотреть на эту красивую пару.

Бенвенуто в городе знали многие, но его спутницу не знал никто. Она была поразительно хороша собой и превосходно одета. На ней было бархатное темно-вишневое платье с узкими рукавами, имеющими прорези с подкладкой из серебристой парчи. Из такой же парчи была мантилья с оторочкой из белого меха, накинутая на плечи девушки и скрепленная золотым шнуром (одежду для Диего Бенвенуто взял напрокат у обедневшей баронессы, которая зарабатывала себе на жизнь сдачей внаем своих апартаментов, мебели, столовых приборов и платьев). На голове девушки был алый шелковый берет, из-под которого выбивались густые черные кудри (берет Бенвенуто позаимствовал у знакомой дамы, для которой изготавливал иногда золотые безделушки, а порой оказывал ей еще кое-какие услуги). На шее спутницы Бенвенуто висел на массивной золотой цепочке крупный кулон из рубина, в ушах были вдеты золотые серьги тоже с рубинами, и на пальцы нанизаны кольца и перстни с такими же рубинами (все золото и все камни были фальшивыми).

– Бенвенуто! – кричали прохожие. – С кем это ты идешь?

Он не отвечал.

– Послушай, Бенвенуто, взял бы ты портшез для своей синьорины. Да и охрана не помешала бы: гляди, сколько на синьорине драгоценностей!

Он не отвечал.

– Ишь, как заважничал! Смотри, как бы твоей синьорине не стало плохо: она тащится пешком, в жару, в таком тяжелом платье. Найми для нее хотя бы мула, Бенвенуто!

Он не отвечал.

…Подойдя к дому Антонио, Бенвенуто накинул на Диего тонкое воздушное покрывало и только тогда постучался в дверь.

Они явились на ужин последними.

– Бенвенуто! А я уже подумал, что ты не придешь! – приветствовал его Антонио. – Кстати, познакомься с Андреа и Понтормо, они мечтали тебя увидеть. Андреа любознательнее всех нас; он хочет познать сущность всех вещей и во всем ищет первооснову. Ну а Понтормо – вольный художник, а помимо того, самый жизнерадостный и дружелюбный человек на свете. Веселее товарища просто не найти.

– Эге! – воскликнул Понтормо. – А подружка Бенвенуто не иначе как из высшего общества. Что за нарядное платье на ней!

– Но отчего лицо синьорины скрыто под покрывалом? – подхватил Андреа. – Неужели ее внешность хуже ее платья?

– А мы сейчас это проверим! – Понтормо сдернул покрывало с Диего.

В комнате наступила тишина.

– Вот это да, – протянул Антонио, любуясь красотой спутницы Бенвенуто.

Пантормо же схватил одной рукой Андреа, а другой Франческо, оказавшегося рядом, согнул их шеи, а сам кинулся на колени и шутливо закричал:

– Бегите сюда все, – смотрите, смотрите, какие из себя бывают ангелы небесные! Нет, не ангелы – прекрасные ангелицы!

И тут же продекламировал:

О, ангел прекрасный!

О, ангел небесный!

Спаси меня, святый!

Спаси меня, светлый!

При этих словах Диего взвел руки и дал Понтормо благословение на манер папского. Тогда Понтормо, поднимаясь с пола, проговорил:

– Папе лобзают ноги, но ангелиц целуют в щеки, – и поцеловал Диего, отчего тот сильно покраснел, что добавило ему прелести.

– Бенвенуто! Эй, Бенвенуто! – шептал Франческо, дергая друга за рукав. – Где ты разыскал такую красавицу? Почему я не знаю ее? Ты меня с ней сведешь, когда сам натешишься?

– Сведу. Хочешь, я отдам тебе ее в конце сегодняшнего ужина?

– В конце ужина? Конечно, хочу! Ты – настоящий друг, Бенвенуто.

– Тебе, Франческо, я готов отдать даже то, чего не имею.

– К столу, друзья! – позвал Антонио. – Позвольте мне на правах хозяина разместить вас за столом по своему усмотрению. Всех дам я попрошу сесть по одну сторону, а посередине пусть усядется подруга Бенвенуто… Бенвенуто, ты нам ее не представил; как ее зовут?

– Помона.

– Помона пусть сядет посредине дамской части стола. С другой стороны стола я попрошу усесться кавалеров, каждого напротив своей дамы. Бенвенуто сядет на главнейшее место среди кавалеров; он заслужил эту честь. Пожалуйста, рассаживайтесь, и приступим к ужину.

Когда все расселись, Андреа, внимательно осмотрев всех женщин, сказал хозяину дома:

– Антонио, дорогой, я знаю, что вы называете подобных особ «воронами». Это прозвище для них сегодня как нельзя кстати. В сравнении с Помоной, с одним из красивейших павлинов какого только можно себе представить, эти вороны смотрятся еще менее интересно, чем обычно.

* * *

Ужин был обильным; самыми изысканными яствами стали свиной рулет и баранина, приготовленная новым способом. К рулету, – запеченному в сыре с овощами и чесноком, нашпигованному куриным филе в сметанном соусе с тертыми орехами, – подавали белое мускатное вино. К баранине, – зажаренной в оливковом масле с луком и пряностями, мелко порезанной на куски, перемешанной с острой брынзой и молодым капустным листом, а потом разложенной на пышных свежевыпеченных лепешках из пресного теста, – к баранине подавали терпкое красное вино.

После ужина молодые люди возымели охоту послушать музыку и пение, благо в исполнителях недостатка не было, и скоро начался концерт, в котором чудные голоса соединились со звуками инструментов.

В то время, когда шел концерт, две соседки Диего-Помоны за столом непрерывно болтали.

– Я приехала во Флоренцию из деревни, – рассказывала одна из них. – Семья у нас большая, а земли мало, что мне в деревне делать? Во Флоренции жил мой двоюродный дядя, старый бездетный вдовец, и он согласился, чтобы я переехала к нему для помощи по дому. Я переехала, и вся домашняя работа свалилась на меня: дядя прогнал свою старую служанку, я одна убирала, стирала, ходила за покупками, готовила еду. Дядя вообще ничем не занимался, он целые дни просиживал в трактире и пропивал свои сбережения, накопленные в молодости, когда он вел собственную торговлю.

Я была моложе его почти на тридцать лет, – мне едва минуло семнадцать, а ему уже давно перевалило за сорок, – но он начал домогаться меня. Я отбивалась, как могла, но однажды, утомившись от работы, я заснула вечером в своей комнате, забыв запереть дверь на засов. Как на грех, дяде именно в эту ночь пришла охота поразвлечься со мною: не успела я опомниться, как он задрал мне подол. Я начала кричать, но дядя пригрозил, что выгонит меня из дома, да еще ославит на весь город как девицу легкого поведения. Что тут поделаешь, пришлось умолкнуть…

Переспав со мной в эту ночь, дядя вошел во вкус и стал постоянно приходить вечерами в мою комнату. Фу, как это было гадко! Вонючий, пьяный, бессильный старик, он чаще всего просто елозил по мне, не в силах проникнуть вовнутрь. Причем, в своей слабости он обвинял меня, говорил, что я холодна, как лед; ругал меня, бил, и заставлял ласкать его особыми способами, – ну, вы понимаете, о чем я веду речь!

Раздраженный своей немощью дядя вскоре стал пить напропалую и пропил остатки денег. Теперь он лупил меня каждый день, утверждая, что я – причина того, что он пьет, а еще, что я объедаю и обворовываю его. Как-то вечером, он привел в дом мясника с рынка. Мясник, толстый и ражий мужчина, смотрел на меня, как на овечку для заклания, и облизывался. Я догадалась, зачем он пришел, но я так устала от попреков дяди, мне так надоели его побои! Мне было все равно, что он продал меня этому мяснику: так в первый раз в жизни я переспала с мужчиной за деньги.

Мясник приходил еще и еще, а вслед за ним дядя стал приводить ко мне и других любителей сладенького. При этом все деньги он забирал себе, а я по-прежнему работала на него и жила впроголодь.

Но Пресвятая Дева Мария сжалилась надо мной! Один из тех, кого приводил дядя, проникся ко мне симпатией и предложил стать его постоянной подружкой. Я согласилась; дурной молвы я уже не боялась, весь квартал знал, чем я занимаюсь. Я ушла от дяди и начала самостоятельную жизнь.

Дядя страшно разозлился и пытался даже угрожать моему другу, но тот его быстро поставил на место: старику так пообломали бока, что он неделю отлеживался. Придя в себя, он вошел в непрерывный запой; продал дом, все свои вещи, а после сгинул без следа. Говорят, мертвого старика, похожего на моего дядю, выловили осенью из реки, но я сама не видела… Вот моя история, вот каким образом я пошла по этому пути.

– А я пошла по этому пути из-за своего возлюбленного, – похватила вторая девица, которой не терпелось рассказать историю своего грехопадения. – Ах, девочки, если бы вы его встретили, то не смогли бы не влюбиться в него! Высокий брюнет с голубыми глазами, широкоплечий, мужественный, обаятельный, – вот он каким был!

Как я на него посмотрела, так сразу и влюбилась по уши! Он взял меня безо всякого сопротивления, и как мы с ним любили друг друга, – ах, девочки, это сказка! Он был жеребчик, хоть куда, никогда больше такого мужчину я не встречала: помню, была у нас ночь, когда мы занимались любовью двадцать один раз. Я-то, понятно, не считала, но он ставил мелом черточки над кроватью после каждой любовной атаки, и к утру на стене оказалась двадцать одна черточка. Не буду вам говорить, какие позиции мы с ним придумывали, скажу только, что он был невероятно изобретателен по этой части…

Увы, наша любовь недолго длилась! Я забеременела, и мой возлюбленный испарился, как утренний туман под лучами солнца. Но я его не осуждаю: разве может такой мужчина нянчиться с детьми? По правде сказать, я и сама не очень-то хочу возиться с ними. Одним словам, я поплакала, поплакала, да и пошла к бабке-знахарке, которая освободила меня от плода.

А после я стала размышлять, чем бы мне заняться? Замуж идти я не хочу, – избавь меня святая Екатерина от домашнего рабства! С родителями жить тоже не хочется, – сплошное ворчание и понукание! Ну, не в прачки же мне подаваться?! Слава Богу, нашлись добрые люди, которые пристроили меня к моему нынешнему ремеслу. Я ни о чем не жалею: сколько интересных мужчин встречаю, сколько денег зарабатываю: в каком другом месте у меня было бы все это?

– А ты как попала на нашу дорогу? – спросила она Диего-Помону, переведя дух.

– Я? Я тоже из-за друга, – ответил Диего тонким голоском.

– Да что ты? Какое совпадение! Расскажи нам о своем дружке. Ну же, не стесняйся, мы все – свои! – стали теребить его девицы.

– Он – удивительный человек. Искусный мастер, великий в своем мастерстве.

– Мы не о том тебя спрашиваем. Расскажи нам, каков он из себя: что у него за лицо, какого цвета глаза и волосы, какая фигура, какой рост?

Диего посмотрел на Бенвенуто, сидящего напротив, и сказал:

– Лицо у него правильной формы, немного вытянутое. Широкий подбородок, нос прямой, глаза карие, большие, волосы густые, вьющиеся, каштанового цвета. Фигура стройная, крепкая, а роста он гораздо выше среднего: большинство людей на улицах меньшего роста, чем он.

– Святая Елизавета! Судя по твоему описанию, твой дружок был не плох! – засмеялась вторая девица. – А теперь расскажи, каков он был в любви? Достаточно ли горяч и темпераментен? Что предпочитал, и не было ли у него каких-нибудь причуд?

– Как ты любопытна! – укоризненно заметила первая девица.

– А что в этом такого? – встряхнула головой вторая девица. – Мы, слава Богу, насмотрелись на мужчин вдоволь и столько о них узнали, что легко можем судить о любых их особенностях. Отчего же нам не поделиться опытом? Да и в нашей работе это может пригодиться. Давай, давай, Помона, рассказывай, мне интересно!

Диего закряхтел, заерзал и принялся крутиться то в одну, то в другую сторону.

– Что с тобой, милая? – спросила первая девица. – Уж не чувствуешь ли ты некоторого беспокойства?

– Да, – ответил Диего. – Я ощущаю что-то мешающее в матке. Мне кажется, что я беременна.

– Ай, бедная! – разом воскликнули обе девицы, и одна из них положила руку на живот Диего, сказав: – Дай-ка я потрогаю, все-таки я тоже была на сносях…

Диего не успел отстраниться, как она обнаружила, что он – не женщина.

– Святые угодники! Да это мужчина! – закричала она. – Ах ты, педераст! Переоделся в женскую одежду и морочишь нас! Поглядите на этого содомита: вот кого привел с собой Бенвенуто! Ага, я поняла, Бенвенуто, о каком дружке нам рассказывал твой переодетый, смазливый красавчик! Ай да, Бенвенуто! Ну и наклонности у тебя!

За столом раздался оглушительный хохот. Бенвенуто поднялся и, переждав шум, сказал:

– Позвольте представить вам моего соседа Диего, которого я попросил сыграть роль моей подружки. Мы устроили этот розыгрыш для вашего веселья и развлечения. Можете наказать нас, если мы того заслуживаем.

– Я накажу Бенвенуто. Вы разрешите? – обратился ко всем присутствующим Понтормо.

– Разрешаем, – от имени всех согласился Антонио.

Понтормо подошел к Бенвенуто и торжественно произнес:

– Хоть я знаю тебя всего три часа, но мне известно обо всех твоих поступках, и вот тебе наказание за них!

Он захлопал в ладоши и завопил:

– Да здравствует этот синьор! Слава синьору Бенвенуто!

– Слава Бенвенуто! – подхватили сидящие за столом так, что от их крика дрогнули огни свечей, а по залу разбежались фантастические тени.

– Ну, ты меня рассмешил! – сказал Франческо, хлопнув Бенвенуто по колену. – Аж слезы выступили!

– Как я и обещал, я уступаю тебе Диего, – подмигнул ему Бенвенуто. – Возьмешь его?

– Я бы взял, но у меня не хватит средств на его содержание, – Франческо бросил взгляд на богатое платье Диего.

– Да, мой друг, все необычное – дорого, но как понравилась всем шутка с переодеванием! – улыбнулся Бенвенуто.

– Я вам легко объясню, в чем тут дело, – вмешался в их разговор подсевший к ним Андреа. – То, что находится в своей среде, не бросается в глаза. Свинья совершенно естественно смотрится в свинарнике, но если поместить ее в курятник, мы увидим в ней гораздо больше свинского, чем в ее родном обиталище. То же касается мужчины в женском одеянии, или женщины – в мужском. Женское или мужское начало больше проявляется в чужом облике, чем в своем собственном: характерные черты мужчины или женщины вылезают наружу из чужой оболочки, – и мы смеемся над тем, чего раньше не замечали!

Часть 4. О силе зависти. О том, как три бывает меньше одного, а один – больше двенадцати. О том, как была жестоко избита и погибла ни в чем не повинная куртка. Душеспасительные разговоры в монастыре. Рассуждения об искусстве на постоялом дворе. Прощание с Флоренцией

– Зря, говорю тебе, зря ты открыл вторую мастерскую. Разве тебе этой мало? Я старею и скоро совсем не смогу работать, ты станешь полным хозяином мастерской, – зачем тебе еще одна? – недовольно ворчал Джованни, провожая сына в город.

– У нас много заказов, надо будет нанять подмастерьев, а где их разместить? Нам обязательно нужна вторая мастерская, – возражал Бенвенуто. – Я не понимаю, чего ты беспокоишься? Наша корпорация дала разрешение.

– Только благодаря моим связям. Во Флоренции и без того избыток мастеров.

– Избыток ремесленников, хочешь ты сказать, а мастеров можно по пальцам перечесть.

– Вот-вот! Именно поэтому ремесленники готовы с потрохами съесть настоящего мастера: его искусство показывает их бездарность и отнимает у них заработок.

– Но оно дает им и пример для подражания; сами-то они не способны создать ничего нового и талантливого.

– Это верно, но ремесленники предпочли бы, чтобы мастера жили подальше от них и не составляли им конкуренцию, а ты открыл мастерскую в самом центре города, рядом с банком, куда ходит много людей.

– О чьих интересах ты заботишься, отец, – о наших, или об интересах тех бездарей, что не могут толком изготовить даже простое серебряное блюдо?

– Не болтай глупостей! Конечно, мне нет никакого дела до их интересов, но я боюсь их зависти и злобы. Зависть и злоба – одни из сильнейших человеческих чувств, и тот, кто одержим ими, способен на многое.

– Не волнуйся! Нашим врагам меня не одолеть, – Бенвенуто поправил маленький нож, вложенный в кожаный пояс, потом поцеловал отцу руку и вышел на улицу.

– Много ли ты навоюешь своим ножичком против завистников, число которых будет все умножаться и умножаться вместе с ростом твоей славы, – печально сказал Джованни, глядя вслед сыну.

* * *

Белоснежные стены домов, их красные черепичные крыши, золоченые шпили старых церквей и разноцветные ажурные купола новых; темно-зеленые верхушки кипарисов и салатово-желтые кроны акаций, блеклые бронзовые скульптуры на площадях и бледные мраморные статуи на крышах дворцов – все колыхалось и плыло в синем горячем воздухе, наполненном нестерпимым огненным сиянием. Пусты были улицы, и в домах воцарилась тишина; лишь изредка из-за прикрытых решетчатых ставен доносилось всхлипывание и старческое кряхтение младенца, измученного жарой.

Бенвенуто спешил в свою новую мастерскую, чтобы укрыться там от зноя и поработать над эскизом двух больших напольных канделябров, заказанных ему епархией. Он задумал сделать один канделябр в виде Минервы, рассеивающей тьму невежества светом премудрости; другой – в виде Аполлона, озаряющего мрак варварства блеском муз.

Минерва уже была готова в воображении Бенвенуто: она, обнаженная, должна была замереть в движении, собираясь сделать шаг правой ногой и подняв вверх правую же руку, в которой и должен был разместиться подсвечник. Тело ее соразмерно и худощаво (истинная мудрость не может быть полной); изящная голова, повернутая чуть влево, увенчана шлемом, кокетливо сдвинутым на затылок так, чтобы показать кудряшки волос на лбу и ушах (женская натура присутствует и в богине). Левой рукой Минерва поддерживает у своего бедра покров, соскользнувший до середины ягодиц.

Что же касается лица богини, то Бенвенуто вначале собирался придать ему суровое и холодное выражение, но передумал. Личико ее должно иметь наивный полудетский вид: во-первых, это привлекательно в художественном плане; во-вторых, с философской точки зрения, мудрость всегда по-детски наивна и вопросительна.

Вроде бы с Минервой получалось неплохо, – оставалось поскорее зарисовать на бумаге, и можно было поразмыслить об Аполлоне…

Бенвенуто, все ускоряя и ускоряя шаги, почти уже бежал по безлюдным переулкам, досадливо отирая капли пота, выступающие на лбу, но добраться до мастерской ему так и не удалось. Он встретил Сальвадоро и Микеле, которые стояли под навесом в дверях своей лавки и сонно таращились на пустую улицу. Бенвенуто замедлил шаги: Сальвадоро и Микеле были его врагами. Они занимались ювелирным делом, но, хотя были старше Бенвенуто, так и не смогли прославиться; а с тех пор как Бенвенуто открыл мастерскую у них под носом, Сальвадоро и Микеле стали терпеть значительные убытки и поэтому ждали удобного случая, чтобы посчитаться с дерзким юнцом.

Завидев его, Сальвадоро и Микеле оживились.

– Гляди-ка, Бенвенуто идет, – сказал Сальвадоро.

– Торопится, – сказал Микеле.

– Ну, как же! Он у нас такой известный. Работы у него навалом, – сказал Сальвадоро.

– Открыл мастерскую у нас под боком для чтобы переманить к себе наших заказчиков, – сказал Микеле.

– За такие вещи проучить его не мешало бы, – сказал Сальвадоро.

– Имеем полное право, – сказал Микеле.

Бенвенуто встал напротив них и ответил:

– А кто вам мешает отбить у меня заказчиков таким же образом, каким я отбил их у вас?

– Ишь ты, он еще вздумал нас наставлять! – сказал Сальвадоро.

– Какой наставник нашелся! – сказал Микеле.

– Вас наставлять? Да сохрани меня Господь от этого! – презрительно фыркнул Бенвенуто. – Если бы вы были почтенными людьми, то есть людьми, достойными уважения, я бы мог смиренно посоветовать вам, как можно, по моему разумению, улучшить ваши работы. Однако поведение ваше свидетельствует о том, что вы люди низкие и недостойные, а потому не только наставлять вас нет у меня ни малейшей охоты, но и связываться с вами я вовсе не желаю. Если же вы вынудите меня защищаться и прибегнуть к силе, то после вините в этом лишь себя, но отнюдь не меня!

Пока Бенвенуто таким образом препирался со своими врагами, в переулке показался двоюродный брат Сальвадоро и Микеле, – Герардо, – погонявший осла, нагруженного кирпичами. Услышав перепалку, Герардо направил осла так, что тот прижал Бенвенуто к стене, и кирпичи посыпались ему на ноги. Бенвенуто вскрикнул от боли, а Герардо нагло расхохотался, глядя на него.

Тогда Бенвенуто мигом обернулся к нахалу и ударил его в висок. Герардо охнул, закатил глаза и упал, как мертвый.

– Вот как надо поступать с такими бесчестными негодяями, как вы! – закричал Бенвенуто, обращаясь к Сальвадоро и Микеле.

– Ах ты гаденыш! – возопил Сальвадоре, вытаскивая стилет.

– Убьем его! – заорал Микеле, вынимая кинжал.

Тут же на шум из лавки выскочили их домочадцы и подмастерья, готовые наброситься на Бенвенуто, как стая волков на оленя.

Бенвенуто разъярился:

– Как, все на одного?! Где же ваша честь, где ваша доблесть?! Ну, все равно!

Он выхватил свой маленький нож и вскричал, бешено сверкая глазами:

– Кто первый?! Уложу на месте! А остальные пусть бегут за священником, ибо доктор тут уже не понадобится!

И хотя Бенвенуто был один, а их было много; и хотя своим маленьким ножичком он вряд ли причинил бы кому-нибудь вред, но никто даже не шелохнулся, чтобы напасть на него или помочь поверженному Герардо.

Бенвенуто, выставив нож, попятился в переулок; медленно отступая, прошел его до половины, а потом развернулся и отправился восвояси.

Весь клан Сальвадоро и Микеле по-прежнему стоял у лавки, застыв в полной неподвижности. В это время осел, оставшийся без хозяина и растерявший кирпичи, начал вдруг истошно кричать, видимо, осознав свои потери, и разбудил обитателей окрестных домов, мирно дремавших после обеда. Ставни стали открываться и в окнах появились заспанные физиономии:

– Господь милосердный, Пресвятая Дева, Святые угодники! Что происходит? Что за крики?.. Да угомоните же этого проклятого осла! Что у нас сегодня творится?!

– Черт его знает, что у нас творится! – выдохнул Сальвадоро, очнувшись от столбняка.

– Дьявол ведает, что у нас происходит! – пробубнил Микеле, приходя в себя.

– Защиты! – хором выпалили они через секунду. – Защиты и справедливости! В суд!

– В суд! В суд! – подхватили их домочадцы.

Уличная драка. Фрагмент картины Питера Брейгеля-Старшего.

* * *

Не успел Бенвенуто успокоиться, как его вызвали на судебное заседание. Когда он туда явился, то предстал, к своему великому удивлению, перед коллегией из восьми человек, обычно собиравшейся для рассмотрения самых важных дел.

– Ну-с, любезнейший, – сказал ему председатель, – твои бесчинства и дебоши давно будоражат весь город. Один раз ты уже привлекался к суду за избиение ни в чем не повинных людей, но, видно, того урока тебе было мало. Теперь ты совершил нечто невообразимое: напал на этих достойнейших граждан (судья показал на Сальвадоро и Микеле) прямо в их лавке. Причем, ты специально готовился к этому нападению, поскольку, как следует из свидетельских показаний, а свидетелей по делу много, ты был вооружен до зубов. В результате ты чуть не до смерти убил двоюродного брата этих почтенных людей, который пытался, на свою беду, урезонить тебя добрым словом: бедняга не смог даже прийти на наше заседание! Ты совершил серьезное преступление, и ответишь за него по всей строгости закона. Есть ли у тебя какие-нибудь оправдания? Хотя, вряд ли они могут быть для такого вопиющего безобразия!

– Ваша честь… – начал говорить Бенвенуто, но заместитель председателя перебил его:

– Господин главный судья, обратите внимание, во что одет этот проходимец! Что за одежду он на себя напялил? Какая-то немыслимая куртка со шнурками и капюшоном, а где головной убор? Может быть, он снял его при входе в зал заседаний? Где твой головной убор, юноша? Нет его? Я так и знал! Господин главный судья, я считаю, что подсудимый своим внешним видом бросает вызов обычаям, принятым в нашем городе!

– Погодите, коллега! Что вы смешиваете все в одну кучу? – недовольно проговорил третий судья, Джулиано, для возлюбленной которого Бенвенуто сделал когда-то перстень и серьги, и от которого получил недавно еще один заказ. – Господин главный судья приказал подсудимому высказаться по существу дела. Мы слушаем тебя, юноша, но помни, что каждое твое слово будет взвешено на весах правосудия.

– Ваша честь, и вы, уважаемый суд, все было совсем не так, как рассказали эти два… гражданина, – Бенвенуто кивнул на Сальвадоро и Микеле. – На самом деле, я и не собирался нападать на них. Я шел в свою новую мастерскую, которая находится в центре города недалеко от лавки и мастерской этих… граждан. Когда я проходил мимо, они стояли на улице, и я, клянусь Распятием, не задел их ни взглядом, ни словом, ни прикосновением! Они сами начали меня оскорблять, а после появился их брат Герардо, который специально толкнул на меня своего осла, нагруженного кирпичами, так что у меня отдавило ноги, а это наглец Герардо еще и насмехался надо мной.

– Врет он, ваша честь! – выкрикнул Сальвадоро.

– Все это – ложь! – подал голос Микеле.

– Помолчите! – оборвал их Джулиано. – Вас мы уже выслушали!

– Но это он атаковал нас! – не унимался Сальвадоро.

– Напал внезапным образом! – присоединился к нему Микеле.

– Набросился! – добавил Сальвадоро.

– Накинулся! – вставил Микеле.

– Господин председатель! Потерпевшие проявляют неуважение к суду! – возмутился Джулиано.

– Соблюдайте тишину в зале, иначе я оштрафую вас! – грозно сказал председатель.

– Итак, юноша, – продолжал он, обращаясь к Бенвенуто, – ты утверждаешь, что не виноват. Однако ты пришел к потерпевшим с оружием? Они говорят, что у тебя в руках был здоровенный тесак.

– Вот этот тесак, ваша честь, – Бенвенуто достал из-за пояса свой маленький ножик. – Если бы я собирался напасть на этих господ, разве не должен я был обзавестись оружием пострашнее? Тем более что там была целая орава их родственников; да вон они сидят в зале!

– А ты – хитрец! – сказал председатель. – На все у тебя есть ответ. Но их брат все-таки пострадал от твоей руки.

– Да, я дал ему пощечину…

– Врет, он ударил его кулаком! – возмущенно выкрикнул Сальвадоро.

– В голову кулаком ударил! – подтвердил Микеле.

– Виноват, ваша честь. Действительно, я ударил его кулаком, – сознался Бенвенуто. – Это потому, что я не помнил себя от гнева. А вообще-то я хотел дать ему пощечину.

– Опомнись! – перебил его Джулиано. – Что ты такое говоришь! Да будет тебе ведомо, что удар кулаком расценивается законом как незначительный проступок, как следствие излишней горячности. Но пощечина – совсем иное дело. Пощечина – это оскорбление, несмываемая обида, позор; человека, давшего пощечину, ждет тюремное заключение или большой денежный штраф.

– Пощечину, именно пощечину я хотел ему дать! – упрямо сказал Бенвенуто. – Как еще наказать подлеца, издевающегося над тобой? Сколько негодяев, совершая подлости, пытаются казаться порядочными людьми, – а сколько таких среди тех, кто поплевывает на нас с высоты своего положения! Но пощечина сорвет маску с подлеца, увидят все, что он подлец, – и тогда ни власть, ни богатство не спасут его от презрения и осмеяния. Поистине, для негодяя пощечина – хуже чем удар кинжалом.

– Предерзкий молодой человек, – пробормотал председатель суда.

– Оставь свои рассуждения для друзей! – прикрикнул на Бенвенуто Джулиано. – Факт остается фактом: ты ударил двоюродного брата потерпевших кулаком, а не пощечину ему дал.

– Но зачинщик драки все-таки этот юнец! – воскликнул заместитель председателя суда. – В зале находятся свидетели, видевшие это.

– Господин председатель суда! Послушаешь свидетелей, так выходит, что у Бенвенуто забот иных нет, как только дебоширить да задирать честных граждан, – заметил Джулиано. – Между тем, он – трудолюбивый и талантливый юноша, который своим тяжким ремеслом зарабатывает на жизнь не только себе, но и своему престарелому отцу, а также семье своей старшей сестры, претерпевающей нужду и лишения в чужом городе. Дай Бог, чтобы у нас было побольше такой молодежи, но подобные ему, к несчастью, очень редки!

– А может, к счастью, – буркнул себе под нос председатель, а потом сказал секретарю: – Суд будет совещаться.

Секретарь немедленно ударил в колокол и прокричал:

– Всем покинуть зал! Вас вызовут, когда суд примет решение!

* * *

Судьи совещались недолго. Вновь прозвучал удар колокола, и после того как обвиняемый, потерпевшие и свидетели вернулись на свои места, председатель зачитал приговор. Бенвенуто признавался виновным в нарушении общественного порядка и в развязывании драки. Он приговаривался к пени в четыре меры муки в пользу монастыря Затворниц.

– Учтите, молодой человек, что вы в последний раз отделались так легко, – сурово сказал председатель суда, закончив чтение приговора. – Если вы станете продолжать бесчинствовать, то вас ждет самая строгая кара.

– Но, ваша честь…

– Молчать! Я не даю вам слова. Извольте повиноваться и помните о моем предупреждении. Пройдите к судебному приставу, он проследит за исполнением приговора.

…Переговорив с приставом, Бенвенуто стал дожидаться Джулиано. Тот вскоре вышел из зала суда и, улыбаясь, сказал:

– Вот я и опять тебе пригодился, дорогой мой Бенвенуто! Видишь, как хорошо все закончилось… Скажу тебе по секрету, что заместитель председателя и еще двое наших судей требовали выслать тебя из города или присудить к штрафу в двадцать пять золотых, но мне удалось переубедить их, напомнив им кое о чем… Кстати, как мой очередной заказ, Бенвенуто? Ты уже приступил к нему?

– Да, я уже начал работу, – рассеяно ответил он, а затем горячо проговорил: – Я не понимаю, за что меня наказали? Где же справедливость?!

– Э, ты еще так молод! – усмехнулся Джулиано. – Ты полагаешь, что в судах существует справедливость? Ты меня рассмешил! Знаешь, отчего заместитель председателя был так настроен против тебя? Открою тебе тайну: когда твои враги, Сальвадоро и Микеле, пришли сюда, они первым делом к нему заглянули и столковались с ним частным образом, а он уже постарался повлиять на председателя. Думаю, что и те двое наших судей, что хотели тебя упечь, тоже заранее получили вознаграждение. Нет, господин председатель суда правильно сказал: ты легко отделался, могло быть гораздо хуже, – особенно, если бы твои враги не поскупились и постарались сговориться с ним самим, а не с его заместителем.

– Да это просто вертеп какой-то! А я-то, дурак, пришел сюда, полагаясь исключительно на свою правоту! Ну, если суд не ищет справедливости, то мы сами ее отыщем! – распаляясь, закричал Бенвенуто.

– Что ты собираешься делать? Остановись, безумный! Ты что, хочешь заменить собой правосудие? – сказал Джулиано, с ужасом глядя на него.

– Правосудие? Ха, ха! Если закон стал беззаконием, если правду подменила кривда, то выходит, что и суд сделался незаконным и превратился из правосудия в кривосудие! Пусть же тогда станет законом то, что кривосудие называет незаконным!

Бенвенуто страшно рассмеялся и направился к выходу.

– Остановись! – повторил Джулиано и попытался схватить его за рукав, но Бенвенуто увернулся и выбежал из здания суда. – Безумец! Он положительно сошел с ума. Ну, наломает он дров! Боже мой, а как же мой заказ? – Джулиано с отчаянием всплеснул руками.

* * *

Бенвенуто мчался по улицам, сшибая с ног тех, кто попадался ему на пути. Проклятья и ругательства сопровождали его, но, несмотря на то, что Бенвенуто столкнул в сточную канаву члена магистрата, грубо пихнул рыночного надзирателя и перевернул портшез с женой начальника таможни, никто не захотел связываться с оголтелым юнцом, известным своим отчаянным характером.

В считанные минуты Бенвенуто достиг дома Сальвадоро и Микеле. Дверь в их лавку была открыта, поскольку еще не наступило время заканчивать работу. Отбросив в сторону приказчика, который пытался загородить лестницу, ведущую в жилые покои, Бенвенуто ворвался в большую комнату дома.

Вся семья сидела за столом. При виде Бенвенуто на лицах Сальвадоро, Микеле и всех их домочадцев появилось выражение беспредельного ужаса. Лишь Герардо, который, по словам главного судьи, был еле жив, не поддался страху и проявил завидную расторопность: он мгновенно бросился на Бенвенуто, за что и пострадал во второй раз за сегодняшний день, получив удар ножом в грудь. Но так как нож был очень мал, то никакого вреда он не нанес: камзол, колет и рубашка Герардо были порезаны, однако кожа даже не оцарапана. Тем не менее, Герардо, почувствовав удар и услышав треск разрываемой одежды, решил, что настала его смерть.

– Великий Боже! – жалобно воскликнул он и замертво свалился на пол.

– Ага! Один готов! – закричал Бенвенуто и расхохотался еще страшнее, чем в здании суда. – Подлецы! Я всех вас уничтожу! Наступил ваш последний день!

Сальвадоро и Микеле упали на колени перед Бенвенуто, и примеру их немедленно последовали все находившиеся в комнате.

– Прости меня! – завывал Сальвадоро.

– Пощади! – молил Микеле.

– Ради моих детей! – плакал Сальвадоро.

– И ради моих! – рыдал Микеле.

– Пощады, пощады, пощады! – жутко выли их жены и дети.

Бенвенуто вдруг стало стыдно и смешно.

– Да будьте вы прокляты! – сказал он и снова захохотал, но уже не так ужасно, как в прошлый раз.

С трудом продираясь сквозь коленопреклоненных, хватающих его за ноги, плачущих и воющих домочадцев Сальвадоро и Микеле, Бенвенуто добрался до лестницы, спустился вниз и вышел на улицу. Ярость, утихшая было наверху, тут вновь овладела им.

– Будьте вы прокляты! – повторил он со злостью и погрозил кулаком окнам второго этажа.

– Вот он! Держи его! – раздался чей-то возглас.

Бенвенуто оглянулся и увидел приказчика из лавки, которого оттолкнул пять минут назад, прорываясь в жилые покои дома. Приказчик времени даром не терял и успел за эти пять минут собрать дюжину своих соседей, вооруженных заступами, молотками, обрезками железных труб и палками.

– А, вот оно! Это-то мне и нужно! Держитесь, мерзавцы! – радостно прокричал Бенвенуто.

Взревев, словно бык, он ринулся в самую гущу нападавших и одним махом опрокинул четверых или пятерых из них. Остальные немедленно накинулись на него, охаживая теми предметами, что принесли с собой, но Бенвенуто, не ощущая ни малейшей боли от ударов, с таким неистовством колол направо и налево своим ножиком, орудуя одновременно кулаком левой руки, что надолго отваги у нападавших не хватило. Сначала один из них пустился наутек, потом другой, а после разбежались и все остальные.

Бенвенуто перевел дух и осмотрел себя. Как ни удивительно, у него не было ни одной серьезной раны, только порезы да синяки, но вот куртка его пришла в полную негодность. Она была вся искромсана, капюшон оторван напрочь, рукава держались на честном слове, а шнурков, составляющих главную гордость наряда, не осталось ни единого. Бенвенуто со вздохом снял ее и отбросил в сторону, решив, что лучше пойдет по городу в одной рубашке, чем в такой куртке.

Через четверть часа после окончания сражения на поле битвы стали возвращаться солдаты разбежавшейся армии. Приказчик из лавки, как самый храбрый воин, явился первым. Не обнаружив нигде поблизости противника, он внимательно исследовал оставленный плацдарм и нашел брошенную куртку Бенвенуто. Подняв ее палкой, он показал трофей своим соратникам, стоявшим поодаль.

– Смотрите, этот одержимый так быстро удирал, что забыл свою одежду!

– А может, он еще вернется за ней? – робко спросил кто-то.

Это предположение вызвало некоторое смятение в рядах армии, и воины попятились назад.

– Перестаньте! – храбро сказал приказчик, оглядываясь. – Мы задали ему жару! Сейчас он удирает так, что пятки сверкают, – до куртки ли ему?

И приказчик демонстративно швырнул ее наземь, к ногам бойцов.

– Чертово отродье! – завопил один из них и пнул куртку ногой.

– Бей ее! – вдруг истошно закричал его товарищ и нанес ей страшный удар.

– Бей ее! Бей! – поддержали остальные воины и принялись зверски избивать ни в чем не повинную, и без того пострадавшую от них куртку Бенвенуто.

Били они ее с таким остервенением, что она скоро превратилась в груду лохмотьев; после этого бойцы уничижительно поплевали на нее, а после подняли ее палкой и понесли по улицам города, рассказывая всем о своей блестящей победе.

* * *

– …Оставайся здесь, сколько хочешь, Бенвенуто. Даже если бы ты был повинен во всех существующих на свете преступлениях, то и тогда я не выдал бы тебя властям, – говорил аббат Джеронимо, настоятель монастыря Святой Марии. – И не потому, что ты мой духовный сын, а просто должно быть на земле место, где самый закоренелый злодей услышит доброе слово утешения. Христиане ли мы, если отвечаем злом на зло и ненавидим ненавидящих нас? Как можем мы судить грешников, если мы сами великие грешники? Господи Иисусе, что свершают именем твоим! Вот отчего теснят нас иноверцы, сотрясают еретики, прельщают бесовствующие! Так нам и надо, забывшим заповеди Твои, Господи Иисусе! Скоро, скоро закончится долготерпение Отца Твоего и воздастся каждому по заслугам!

Тут Бенвенуто распростерся перед большим распятием, висевшим на стене, и пылко произнес:

– Господи, люблю Тебя и всей душой своей предаюсь Тебе! Я всегда буду верным сыном церкви Твоей, и сгнить мне заживо от проказы, а на том свете гореть в адском пламени, если отступлю я от веры и впаду в какую-нибудь поганую ересь! Грешен я, Господи, – моя вина, моя вина! – знаю, что грешу, а не могу удержаться! Прости меня, Господи за слабость мою! Моя вина, моя вина, моя вина!

– Господь услышит тебя, Бенвенуто, – ласково сказал аббат. – Искреннее раскаяние дороже Ему, чем мнимая непогрешимость. Я знаю, что ты верный сын церкви; знаю, что зло не живет в твоем сердце, и никогда ты не станешь служить ему, – за это тебя и люблю. Встань, я благословлю тебя.

– Падре, чем я отблагодарю вас за участие?! – со слезами на глазах воскликнул Бенвенуто.

– Ты уже меня отблагодарил, – ответил аббат, тоже вытирая слезы.

Бенвенуто поцеловал ему руку, а после, еще раз взглянув на распятие, сказал:

– Откуда у вас такое страшилище? На редкость безобразная работа! Вы посмотрите: ноги у Христа короткие и кривые, зато руки такие длинные, что не будь они прибиты к кресту, свисали бы ниже колен. Тело тщедушное, слабое, грудь больного чахоткой в последней стадии, но бедра широкие, как у женщины, родившей десятерых детей. А лицо? Разве это лицо бога? В нем нет не только божественного совершенства и красоты, но и обычной людской приятности оно начисто лишено. Нос скосился набок, одна щека выше другой, глаза выпучены, будто от сильной потуги, а губы почему-то сжаты в трубочку, от чего кажется, что Христос вот-вот засвистит. Падре, откуда у вас этот урод?

– Право, не знаю, сын мой, – смутился аббат Джеронимо. – Это распятие всегда тут висело, и мне как-то не бросались в глаза те недостатки, которые ты заметил, хотя я молюсь перед ним несколько раз в день.

– Ну, что вы, отец мой! Нельзя молиться такому уродливому Христу. Клянусь, я изготовлю для вас самое прекрасное распятие на свете, и пусть оно станет моим скромным даром вашему монастырю! – Бенвенуто сделал широкий дарственный жест рукой, как бы вручая аббату Джеронимо свою еще не существующую работу.

– Спаси тебя Бог, Бенвенуто, за твою щедрость! – аббат снова всхлипнул и перекрестил его.

– В ворота постучался какой-то мирянин. Он спрашивает вас, отец, – сказал монашек, вошедший в келью к Джеронимо.

– Приведи его ко мне, брат Джан Доменико Себастиано Пьетро Джисмонда Луиджи Аугустино, – кротко и просто ответил аббат, а потом прибавил, обращаясь к Бенвенуто: – Иди во внутренний дворик и укройся там в беседке. Кто бы ни был этот человек, если он пришел за тобой, он тебя не получит.

* * *

Внутренний двор монастыря был тенистым и прохладным. Вдоль узких, ровных, чисто выметенных дорожек росли невысокие широколиственные деревья, названий которых Бенвенуто не знал. Между ними были посажены кустарники с необыкновенными пятнистыми листьями, а на крохотных лужайках были разбиты живописные клумбы с цветами. По гранитным валунам, лежащим здесь же, струилась вода; ручьи пронизывали сад, и вода стекала в небольшой бассейн в середине его. Около этого бассейна стояла мраморная беседка, в которой укрылся Бенвенуто.

Ждал он недолго, но успел задремать, устав от волнений сегодняшнего дня. Пробудился Бенвенуто от того, что кто-то коснулся его плеча. Не понимая спросонья, где он находится, Бенвенуто прижался спиной к колонне и выхватил из-за пояса свой маленький нож.

– Осторожнее, сынок! Убьешь родного отца, – услышал он знакомый голос.

– Как ты меня нашел, отец? – удивился Бенвенуто, еще не понимая до конца, сон это или явь.

– Где ты еще мог укрыться как не здесь, не опасаясь подвергнуть приютившего тебя наказанию за твое укрывательство? – Джованни низко склонил голову перед аббатом Джеронимо.

Тот осенил его крестом и сказал:

– Я говорил Бенвенуто, что он может быть совершенно спокоен за свою безопасность, оставаясь в стенах монастыря.

– Вы святой человек, отец Джеронимо, – Джованни поцеловал руку аббата.

– Никто не свят, кроме Бога, – возразил Джеронимо.

– Что в городе, отец? Меня ищут? – нетерпеливо произнес Бенвенуто.

– Какой сегодня жаркий день выдался, – Джованни нагнулся над бассейном и плеснул себе воды на лицо. – Я спал после обеда, и мне снились кошмары. Вдруг влетает ко мне Франческо и кричит, что Бенвенуто зарезал сначала двух ювелиров, а затем истребил всю их родню числом не менее пятидесяти человек. Я решил, было, что это продолжение кошмаров, перекрестился, перевернулся на другой бок и вновь попытался уснуть. Но твой сумасшедший друг стал отчаянно трясти меня, продолжая орать мне на ухо, что тебя надо срочно спасать, – тут уж волей-неволей пришлось проснуться.

Прежде всего, я пошел к прислужникам Городского Суда и вызнал у них подробности твоего дела: они всегда в курсе всех дел, разбирающихся в суде, и понимают их лучше, чем господа судьи. Выяснив, что, благодарение Господу, ты никого не убил, и сам не пострадал, я немного успокоился и пошел в зал заседаний, где как раз собралась судейская коллегия, чтобы вторично разобрать твои проступки. Я пал перед судьями на колени и принялся умолять коллегию не выносить строгий приговор, почтительно указывая на то, что один человек, будь он хоть трижды одержимым, не может дважды за день напасть без всякой поддержки на целый легион своих врагов. Мне ответили, что может, если этот человек – Бенвенуто. Судьи так разозлись на тебя, сынок, что немедленно приняли постановление о твоем изгнании из города! Особо было сказано, что самая тяжкая кара грозит каждому, кто не донесет о том, где ты скрываешься, или даст тебе убежище…

Джованни многозначительно взглянул на аббата Джеронимо.

– Лишь Бог может покарать человека. Без воли Господа ничего не свершается в мире, – сказал аббат, нахмурившись. – Если я заслужил кару от Бога моего, то приму ее с благодарностью, радостно чувствуя, как Его высшая воля, – самая мудрая, самая могучая, самая совершенная, – коснулась меня! Не страшно, когда Господь карает; страшно, когда Он оставляет нас без своего внимания. Человек, оставленный Богом, обречен на лютые муки, ибо душа человеческая, божья частица, без Господа подобна листу, оторванному от ветки дерева. Падает тот лист с высоты и кружится, и ветром уносится, и долго может падать, а все же засохнет и погибнет!.. Ты не смотри на меня так, Джованни, не испытывай меня. Совесть, голос Божий, говорит мне, что я поступаю правильно, укрывая твоего сына. Так неужели решения людей, в гордыне своей взявшихся судить подобных себе, значат для меня больше гласа моей совести?

– Ах, святой отец! О, падре! – выпалили Джованни и Бенвенуто, и нагнулись одновременно, чтобы поцеловать руку Джеронимо.

– Бога, Бога благодарите за все! – отдернул тот руку, не забыв, однако же, перекрестить их.

– Если бы судьи были столь же совестливы, как вы, – вздохнул Джованни, продолжая свой рассказ. – Но они отвергли мои мольбы о помиловании Бенвенуто. А заместитель председателя вскочил со своего места и сказал мне злобно: «Встань и убирайся отсюда! Завтра же твой сын будет с позором изгнан из нашего города и отправлен в ссылку в сопровождении стражи, вооруженной алебардами!». Эти слова задели меня за живое. Я поднялся и говорю всем им: «Вы сделаете только то, что повелит вам Господь, и ничего больше».

– А я тут перед тобой распинаюсь! – аббат даже хлопнул в ладоши от удовольствия. – Джованни, если тебе надоест мирская жизнь, милости просим в нашу обитель! В сердце своем ты уже пришел к Богу.

– «Без сомнения, Господу угодно то, что мы хотим сделать с твоим сыном», – заявил мне тогда заместитель главного судьи, – Джованни загнусавил и осклабился, изображая его.

– Что за нахал! – возмущенно воскликнул аббат Джеронимо, смутился и пробормотал: – Прости, Господи, мое прегрешение!

– А я ему в ответ: «Думаю, что вам неведома воля Божия»…

– Джованни! Да ты уже можешь сам стать настоятелем какой-нибудь обители и руководить братией! Дай я тебя обниму! – Джеронимо расцеловал Джованни.

– Ах, святой отец! – расчувствовался Джованни, и оба заплакали.

– Но я-то пока не собираюсь стать монахом, – проворчал Бенвенуто. – Мне-то что делать?

– Бежать из Флоренции, – немедленно откликнулся Джованни, хоть и продолжал всхлипывать.

– Бежать? Из нашего города?

– Да, бежать. Другого выхода нет.

– Твой отец прав, – кивнул аббат. – Ты можешь, конечно, жить в монастыре Святой Марии сколько хочешь, но с твоим характером ты вряд ли долго здесь выдержишь.

– А куда мне бежать?

– В Рим. Ты помнишь, что говорил мой старый друг Петруччио? Он звал тебя к папскому двору, обещая, что ты не останешься там без работы. Видно, пришло время, сынок, тебе отправиться туда, – Джованни с грустью поглядел на Бенвенуто.

– Да, но как я поеду с пустыми руками? Работы, которые я мог бы взять с собой и показать Святейшему Папе, не закончены, к тому же, они находятся в новой мастерской, куда мне проникнуть теперь невозможно. У меня нет денег, нет даже оружия для защиты, кроме маленького ножа в поясе.

– Того ножа, которым ты надеялся отпугнуть всех своих завистников? – горько напомнил Джованни.

– И они испугались, отец! Как оказалось, зависть часто сопровождается трусостью, – усмехнулся Бенвенуто.

– Это не удивительно, – вставил аббат Джеронимо. – Хорошее дополняется хорошим, а к плохому липнет плохое.

– Деньги я тебе принес, – Джованни вытащил из-за пазухи кошель с монетами и отдал его Бенвенуто. – А оружие доставит Франческо; я зашел к нему перед тем как придти сюда, и он обещал принести шпагу и кольчугу.

– Но как мне выйти из города? – нерешительно спросил Бенвенуто.

– Откуда в тебе эта робость? Сегодня днем ты был смелее, – улыбнулся Джованни. – Просто ты не хочешь уезжать. Думаешь, мне хочется с тобой расставаться? Однако, такова наша судьба: она велит тебе уехать, а мне приказывает отпустить тебя. Езжай, Бенвенуто.

– Бог предоставляет нам выбор пути, и выбор этот обычно труден, – сказал Джеронимо. – Но тебе, Бенвенуто, Господь облегчил задачу: перед тобою только одна дорога. Ступай же по ней, отбросив сомнения!.. Ты спрашивал, как выйти из города? Я дам тебе рясу, ты наденешь ее, накинешь на голову капюшон и пройдешь через городские ворота под видом монаха. Надеюсь, Бог простит нам этот невинный обман.

– Еще один мирянин стучится в наши двери, – подошел к Джеронимо все тот же монашек. – Говорит, что его зовут Франческо. Он с каким-то большим мешком.

– Впусти его, брат Джан Доменико Себастиано Пьетро Джисмонда Луиджи Аугустино, – сказал Джеронимо. – Ты, наверно, не прочь поболтать со своим другом наедине, Бенвенуто? Мы не станем вам мешать. Пойдем, Джованни, я попрошу братьев, работающих на кухне, покормить тебя. Ты, наверное, сегодня не ужинал? И тебе, Бенвенуто, принесут поесть и дадут провизии на дорогу. Позже мы придем проститься с тобой, – добрый аббат взял Джованни под руку, и они ушли из сада.

Вскоре после их ухода во внутреннем дворике появился Франческо.

– Бенвенуто, весь город восхищается твоими подвигами! – закричал он еще издали. – Какая досада, что меня не было с тобой! Ты тоже хорош: почему не зашел ко мне, когда шел убивать этих подлецов? Дал ты им шороху! Тебя везде ищут: целая армия стражников рыщет по улицам, а у твоего дома шпионов больше, чем шелковицы на кустах!

Подойдя к Бенвенуто, он бросил на землю свой мешок и нетерпеливо сказал:

– Я принес тебе кольчугу и шпагу. Быстрее облачайся, – и в путь! Нас ждут друзья на постоялом дворе за городом, на южной дороге. Попрощаемся с ними, – и в Рим, к папскому двору!

– В Рим? А почему ты решил, что надо ехать именно в Рим? – удивился Бенвенуто.

– Вспомни, сколько раз я предлагал тебе поехать к Папе! А теперь и подавно, – нет у нас другого пути! Не в деревне же нам прятаться.

– Может, правда, это судьба? – задумчиво произнес Бенвенуто. – Как я понял, ты собрался ехать со мной? – спросил он затем у Франческо.

– А как же! Не думаешь ли ты, что я оставлю тебя? Да и что мне делать во Флоренции? Войны у нас в ближайшее время не предвидится, – выходит, я зря обучался в военной школе? Нет, дудки! А наш Святейший Папа вечно с кем-нибудь воюет, поэтому ему нужны храбрые воины, и в его войске легко дослужиться до офицерского чина. Я поступлю в папскую гвардию и добьюсь славы и богатства на полях Марса, – может быть, я стану вторым Цезарем или Траяном!.. Ну же, что ты медлишь, Бенвенуто! Надевай кольчугу, вынимай шпагу, и будем пробиваться через городские ворота! Теперь, когда нас двое, мы – сила! Вперед, на прорыв! Пусть выставляют против нас хоть миллион солдат!

– Постой, Франческо, не горячись! Нет необходимости сражаться: я могу уйти из города незаметно, переодевшись монахом, – остановил его Бенвенуто.

– Переодевшись монахом? Ты ли эти говоришь, Бенвенуто?! – вытаращил глаза Франческо. – Перестань меня дурачить! Хватит шутить; надевай кольчугу, и в бой!

– Сражаясь со своими соотечественниками славы не добудешь, Франческо! Побереги свой пыл для битв с иноземными врагами. Я тебе сказал: я уйду из города незаметно.

– Это тебя здешний аббат успел испортить, – с досадой произнес Франческо. – Никогда не слушай монахов, Бенвенуто, они люди не от мира сего.

– Тем не менее, я послушаюсь его совета.

– А обо мне ты подумал? Как мне выйти из города? Или тоже прикажешь переодеться монахом?

– Зачем? Иди в своей одежде прямо через городские ворота. Тебя ведь никто не ищет и не собирается схватить.

– Ах, да! Я и забыл, что ничем не успел прославиться в нашем городе! Ну, все равно, Бенвенуто, прошу тебя, не надевай рясу; давай попробуем вылезти хотя бы через подземный ход, перепилив решетку, – умолял Франческо.

– В другой раз, Франческо, в другой раз! – Бенвенуто пожал ему руку. – А сейчас, пожалуйста, иди на тот постоялый двор, где собрались наши друзья, и жди меня там.

– А кольчуга, а шпага?

– Кольчугу я, на всякий случай, надену под рясу. А шпагу спрячу в мешке; согласись, что монах со шпагой может вызвать подозрение у стражников и шпионов, – улыбнулся Бенвенуто. – Да, чуть не забыл! Купи у хозяина постоялого двора хороших лошадей, чтобы нам было на чем доехать до столицы. Денег у тебя, конечно, нет?

– Как всегда.

– На, возьми, – Бенвенуто развязал кошель, данный ему Джованни, и достал оттуда несколько монет. – Этого должно хватить.

– Я верну тебе все, что ты на меня потратишь, как только заработаю деньги на папской службе, пообещал Франческо.

– Ладно, сочтемся, – махнул рукой Бенвенуто. – Иди, Франческо, иди! Скоро закроют городские ворота, а я еще хочу попрощаться с отцом.

Видение Св. Августина. Художник Витторио Карпаччио.

* * *

Южная дорога, посыпанная толченным белым камнем, в пол-миле от города начинала резко подниматься в гору. В наступившей темноте она казалась млечной тропой, уходящей в небо, прямо к звездам, и Бенвенуто счел это благоприятным признаком.

Ночь была жаркой, впитавшей в себя всю духоту прошедшего дня. Подниматься по не укатанной дороге было тяжело; ноги скользили по камням, сбивались; несколько раз Бенвенуто спотыкался и падал. Сердце у него бешено стучало; одежда насквозь промокла от пота, из-под кольчуги текли ручьи, а ряса набухла и обвисла, как после дождя. Несмотря на это, он был бодр и упорно поднимался туда, где горели огни у постоялого двора, уже отчетливо видные за очередным изгибом дороги. Неизвестность будущего не только не тревожила Бенвенуто, но вызывала жгучее желание побыстрее приблизиться к этому будущему.

На постоялом дворе он нашел Франческо, а также Антонио, Андреа и Понтормо, встретивших Бенвенуто с неподдельным восхищением. После бурных приветствий Понтормо сказал ему, смеясь:

– Ты похож на паломника, только что вернувшегося из Святой Земли. Скидывай к черту эту рясу, она тебе не к лицу! В монашеском обличии ты словно собака в штанах: она смешна в них, а они смешны на ней. Расстригись и иди за стол: жаркое стынет, а мы порядком проголодались, дожидаясь тебя.

– Я тоже умираю от голода, – ответил Бенвенуто. – Добрейший аббат Джеронимо приказал покормить меня, но его служка так и не принес мне еду. Наверно, этот тощий брат Джан Доменико Себастиано Пьетро Джисмонда Луиджи Аугустино сам все сожрал: уж больно скоромный вид был у этого постника! Подождите меня еще немного, – я ополоснусь у колодца, и мы от души поужинаем!..

– Предлагаю выпить за возвращение нашего друга к мирской жизни и за его подвиги! – провозгласил тост Пантормо, когда Бенвенуто вернулся к столу. – И чтобы каждому из нас так же неистово отстаивать свою честь и свое достоинство, как отстаивал он.

– Пусть будет так! – закричал Франческо.

– Пусть будет так, – поддержали его Антонио и Андреа.

– Ты купил лошадей? – спросил Бенвенуто у Франческо, выпив вина и положив на свою тарелку большущий кусок мяса.

– Угу, – с набитым ртом ответил Франческо. – Можем ехать хоть сейчас.

– И сломать себе шею на спуске с горы? Нет, поедем утром. Ночь нынче слаба и коротка: не успеет она прогнать зарю с запада, как та появляется на востоке. Вот, если бы девушки сопротивлялись нам столько же, сколько тьма сопротивляется свету в это время года! – засмеялся Бенвенуто.

– Тогда мы не смогли бы работать, – сказал Антонио.

– Нет, тогда просто не осталось бы невинных девушек, – возразил ему Понтормо.

– А это означало бы, что мы все-таки славно поработали! – продолжал смеяться Бенвенуто.

– Слава святой Акулине, покровительнице сегодняшнего дня! Бенвенуто заговорил по-человечески и даже вспомнил про девушек! – шутливо перекрестился Франческо. – А то, слушая его правильные речи, я подумал, что он схиму решил принять. Слава тебе, Акулина, вразумила ты нашего друга, вернула его к жизни!

– Кстати, о девушках, – ты знаешь, Бенвенуто, что твоя Помона-Диего имеет большой успех? – расхохотался Понтормо.

– Как так? Расскажи. Я что-то давно его не видел, – сказал Бенвенуто.

– И не удивительно. Твой Диего нарасхват. Его наперебой зазывают в гости знатные господа, чтобы он изображал перед ними девицу. Он имеет много поклонников, как среди мужчин, так и среди женщин, а синьор Грациано из-за него совсем потерял голову и чуть ли не каждый день шлет ему дорогие подарки.

– Жаль, что я уезжаю; Грациано всегда хорошо платил мне за свои заказы, – Бенвенуто вспомнил про свою новую мастерскую и нахмурился.

– Ничего, дружище, Святейший Папа заплатит тебе не меньше! – хлопнул его по плечу Франческо.

– Завидую вам: вы едете туда, где собрались самые могучие таланты Италии и ее лучшие умы. Хотел бы я пожить в Риме, послушать наших мудрецов, поработать в библиотеках, – мечтательно произнес Андреа. – В последнее время меня сильно заинтересовала анатомия, а в Риме, говорят, разрешено препарировать трупы в познавательных целях.

– Фу, о чем ты говоришь за столом! – скривился Понтормо. – У меня теперь кусок в горло не полезет.

– А я понимаю Андреа, – сказал Антонио. – Без знания анатомии нельзя правильно изобразить человека на картине. Великий Леонардо, например, сам вскрывал трупы.

– Сговорились вы, что ли, портить нам аппетит! – возмутился Понтормо. – Гадость какая, – вскрывать трупы! Да и зачем? Мужское тело я могу разглядеть и в зеркале, а если нужно изучить особенности женской фигуры, то, ей-богу, и лучше, и приятнее иметь дело с живым телом, а не с мертвым! Верно, Бенвенуто?

– Нет, Понтормо, ты не прав, и ты, Бенвенуто, тоже, если думаешь, как он, – разгорячился раскрасневшийся от выпитого вина Антонио. – Вы упускаете главное. Искусство должно стремиться к идеалу, – в этом его цель искусства и предназначение. Через искусство мы приближаемся к Богу; через веру, конечно, в первую очередь, но и через искусство; впрочем, вера – это тоже искусство. Чем идеальнее творение, тем больше в нем божественного, а Бог – высший гений, как мы все это знаем… Что я хотел сказать? Да, – надо стремиться к идеальному! Но чтобы создать идеальное, необходимо знать до тонкостей то, за что ты взялся, дабы не допустить ошибок и не отойти от идеала.

– Более того, нужно постичь основы мироздания и его законы, созданные Господом, – назидательно произнес Андреа. – Без знания этих законов искусство превращается в попытки сумасшедшего сварить вкусную кашу из пшена, перьев и малярной краски.

– Как умно вы рассуждаете! – язвительно заметил Понтормо, скрестив руки на груди. – А я вам на это отвечу, что искусство определяется вкусом заказчика: наш клиент – наш закон! Захочет мой заказчик мадонну внеземной чистейшей красоты – напишу ему мадонну, захочет он грудастую шлюху с бесстыдно раскинутыми ногами – напишу ему шлюху! А уж приемами письма я владею, будьте спокойны, изображу все, чего он, почтеннейший, изволит – от натюрморта до батальной сцены! Итак, клиент нами повелевает; публика – бог искусства!

– А ты что молчишь, Бенвенуто? Ты согласен с Понтормо? – Антонио, сверкая глазами, возмущенно стряхнул кудри со лба.

– Э, друзья! Вы только не подеритесь! Пожалейте меня, я сегодня уже дважды побывал в сражении! – замахал руками Бенвенуто. – А что до вашего спора, то можете немедленно проколоть меня шпагой, но я ни с кем из вас не согласен. Ты, Антонио, говоришь не об искусстве, а о религии; ты, Андреа, – о науке, а ты, Понтормо, – о ремесле. А искусство, настоящее искусство, не подчиняется уставу, не поддается препарированию, не продается толпе. Оно порождается творцом и останется вечной тайной творения.

– Ну, и этот туда же! – пробурчал Франческо, залпом опрокинув свой стакан. – Что за охота вести мудреные разговоры такой жаркой ночью, да еще при расставании. Оставьте ваши ученые беседы для умников из университета; они много лет там учатся, чтобы ответить на вопрос – можно или нельзя рисовать на картине грудь у богородицы, кормящий младенца Иисуса.

Бросьте, друзья, скоро рассветет, и мы с Бенвенуто отправимся в путь, – так давайте же пить и веселиться! Хотите, я спою вам прощальную песнь, посвященную нашему городу? Стихи мне написал один мой знакомый офицер. Он уверял, что сам сочинил их, но врал, конечно, – куда ему писать стихи, он и говорить – то не умеет; вот ругается он здорово, такие обороты заворачивает, что сердце радуется! Слушайте же и подхватывайте припев:

Монахам и озорникам,

Менялам, нищим и аббатам,

Гулякам, шлюхам, дуракам,

Девчонкам юным, старым фатам,

Красавицам щеголеватым,

Умеющим себе блюсти,

И сутенерам вороватым

Кричу последнее прости.

Девицам, заголившим срам,

И их случайным провожатым,

Буянам, пьяницам, ворам,

Разносчикам молодцеватым,

Шутам, веселым акробатам,

Которых трудно превзойти

В прыжках, в хожденье по канатам,

Кричу последнее прости.

Ищейкам, этим гнусным псам,

Зубастым, сытым и мордатым,

Я тоже должное воздам,

И прямо в морду этим катам

Таким рыгну я ароматом

Какого не перенести.

Всем прочим, бедным и богатым,

Кричу последнее прости.

Пропев в третий раз «последнее прости», Франческо с грохотом разбил об угол стола свою глиняную кружку, закричал: «Прощай, Флоренция!», и вдруг издал звук, который не принято издавать в обществе. Его друзья сморщились, а Франческо бешено захохотал и завалился на лавку.

– Ему ударили камнем по голове, – пояснил Бенвенуто извиняющимся тоном.

– Видимо, последствия того удара не прошли для него даром, – прошептал Андреа, с сожалением глядя на хохочущего Франческо.

* * *

На следующее утро Джованни пошел в Городской Суд. Там он дождался заместителя председателя судебной коллегии и гордо сказал ему:

– Ну что, удалось вам поймать Бенвенуто? Десятки ваших ищеек рыскали по всему городу, а он ушел от них, словно матерый волк от загонщиков. Теперь он уже далеко, и вам не схватить его. Вы видите, единый Бог ведал, что должно было постигнуть моего сына, а вовсе не вы!

– Ну, – возразил тот, – пусть только еще раз попадется нам в руки!

– Благодарение Богу, который вызволил его из ваших лап! И уж верно затем, чтобы сохранить Бенвенуто для великих дел, – гордо проговорил Джованни, и, не попрощавшись, развернулся и пошел к выходу. У заместителя председателя задергалась щека.

– Но в нашем городе твоему сыну больше не жить! – со злостью крикнул он в спину Джованни.

Глава II. Рим. Ювелир Святого престола

Часть 1. На ком следует жениться, а на ком – нет. О служанке, которая могла не только выполнять домашнюю работу, но была способна и на многое другое. О чем думают девушки, когда им рассказывают серьезные вещи об искусстве. Что может выкинуть будущая теща. О колдовстве как средстве познания действительности. О том, что плата за девственность может быть слишком большой. О том, что жениться не следует вообще

«Когда мужчина доживает свой третий десяток лет, ему пора задуматься о создании семьи, – читал Бенвенуто письмо отца. – Я не буду убеждать тебя, что семейная жизнь – это рай земной, но есть испытания, которые делают нас тем, чем мы должны стать по замыслу Божьему. Женщина, не произведшая в муках ребенка на свет, – не женщина; мужчина, не прошедший через горнило семейного очага, – не мужчина.

Вспомни и о твоем отцовском долге, о том, что ты обязан продолжить наш род, нить которого тянется через тысячелетия и не прерывается, несмотря на все беды, войны, катастрофы и болезни. Большой грех возьмешь ты на себя, если оборвешь эту нить.

Подумай также и о преемственности. Господь сотворил человека по образу и подобию своему, и ты должен сделать то же. Если у тебя родится сын, он продолжит твое дело и еще более возвеличит талантом наше имя. Это будет большим утешением для тебя в старости, – можешь мне поверить, мне посчастливилось это испытать!

Но позволь мне дать тебе советы относительно выбора жены.

Супругу себе выбирай миловидную, но не красавицу, ибо красавица всем нравится. А женщина – твердыня ненадежная, как мы знаем: рано или поздно эта крепость сдастся. Дабы не пострадала твоя честь, тебе придется держать красивую жену взаперти, но тогда люди тебя станут упрекать за то, что ты никому не показываешь эдакую красоту, а жена уж тем более не простит тебе своего заключения в четырех стенах.

Итак, пусть жена твоя будет симпатичная, – и этого довольно; ты берешь ее только для себя, а не для всех.

Умную также не бери в супруги. Женский ум бесплоден, он подобен сырому пороху в пушке: шипит, а выстрела не производит. Зачем тебе слушать это шипение? В семье должна быть одна умная голова – мужская, а двухголовые уродцы жить не могут.

Итак, женись на девушке смышленой, а умная пусть себе умничает без тебя.

Спаси тебя Бог привести в свой дом богатую супругу, равно, как и бедную! Первая будет помыкать тобой, так как власть денег – огромная сила, большая, чем авторитет мужа; вторая станет тратить твои деньги без удержу, ибо, живя в бедности, не приучена была бережно к ним относиться.

Итак, найди себе невесту с приданным, но не с таким, чтобы оно уничтожило твое главенство в семье.

Последний совет – по порядку, но не по важности. Прежде чем пойти с девушкой под венец, разузнай все хорошенько о ее родителях: доброго ли они нрава, не замечено ли за ними чего дурного, нет ли в их доме какой-нибудь скверны, не было ли в их роду каких-нибудь болезней, передающихся по наследству. Обрати внимание на их отношение к дочери: не балуют ли они ее, не дают ли лениться, приучили или нет к домашнему труду.

Итак, выбери себе невесту из хорошей здоровой семьи, не избалованную, трудолюбивую, умеющую вести домашнее хозяйство, – и будет в твоем доме лад и порядок.

Заклинаю тебя, Бенвенуто, не забудь мои советы, когда соберешься жениться, но и не затягивай со свадьбой!

Любящий тебя, твой отец Джованни.

P.S. Проклятая старческая память! Забыл сообщить главную новость: у твоей сестры родился еще один сын, так что теперь у тебя общим счетом шесть племянников и племянниц. Скоро собираюсь съездить к Козочке в гости, посмотреть на внуков. У ее мужа дела по-прежнему идут неважно; может быть, его сглазили или колдовство какое сотворили, – ни в чем нет везения. Спасибо тебе, мой добрый Бенвенуто, за то, что ты помогаешь им деньгами, иначе было бы совсем худо.

За меня не беспокойся: зимой я приболел, но сейчас чувствую себя хорошо. Те золотые, которые я выручил от продажи нашей второй мастерской, целы и припрятаны в надежном месте, известном тебе. Я их трогать не буду, пускай останутся на черный день. Много ли мне нужно? С избытком хватает того, что я получаю, выполняя небольшие заказы. Одно то, что я ставлю на свои работы клеймо с нашим родовым именем, поднимает их цену, ведь ты так популярен у нас! Слава о твоих успехах в Риме дошла и до нашего города; твои добрые знакомые Сальвадоро и Микеле прямо-таки лопаются от зависти, – как бы не померли, бедняги!

Теперь вроде бы все написал. Еще раз прощай.

Джованни, твой отец».

Отложив письмо в сторону, Бенвенуто выпил вина, взял свечу и пошел в комнату своей служанки Фаустины, находившуюся напротив его комнаты. Работники Бенвенуто, жившие внизу, на первом этаже, слышали скрип деревянных половиц под ногами хозяина и, подталкивая друг друга в бока, отпускали соленые шуточки:

– Печка растоплена, пора поворошить угли кочергой!

– И бросить в огонь полено, чтобы жарче пылало!

– Печь большая, если хочешь ее протопить, как следует, то одним поленом тут не обойдешься!

– Ничего, наш хозяин может подбрасывать их хоть до утра!

– А утром у него хватит сил, чтобы еще и трубу прочистить!

– Потому владелицы печек его и любят, что он знает толк в печном деле!

Донна Велата. Художник Рафаэль Санти.

* * *

Фаустина была искусна в плотских утехах, и Бенвенуто должен был признать, что даже в молодости у него не было таких забав. Обычно он занимался любовью с Фаустиной часами напролет, до тех пор пока не падал, истомленный, на постель и не засыпал мертвецким сном, а случалось такое уже на рассвете.

В эту ночь Бенвенуто, однако, сделал перерыв в любовных играх и начал с Фаустиной обстоятельный разговор:

– Послушай, Фаустина, послушай же меня, тебе говорят! Подожди немного, я хочу тебе сказать… Оставь, оставь это! Святые угодники, не заводи меня! Послушай, Фаустина, да послушай же, черт возьми!

– Что с тобой, милый? А, ты, наверно, придумал что-то новенькое? Ну, расскажи, что у тебя на уме, затейник ты мой? – она шутливо взъерошила ему волосы…

– Оставь это, Фаустина! У меня серьезный разговор.

– Серьезный разговор? Да ты рехнулся! – удивилась Фаустина. – А, поняла! Я тебе надоела, и ты собираешься меня выгнать?! Бессовестный подлец! Бессердечный негодяй! Бесстыдный развратник! Я ли не тащила на себе все домашнее хозяйство за те жалкие гроши, что ты мне платил! Я ли не ублажала тебя за ту же плату, – редкие подарки, что ты мне подносил, можно и не вспоминать! А сколько раз я позировала тебе, голая, для твоих богомерзких работ! А в каких позах! Святая Сусанна! Какие позы ты заставлял меня принимать! Я даже на исповеди не могу рассказать об этом! И после всего этого ты собираешься выгнать меня?! Ах ты, неблагодарный мерзавец! На тебе, получи для расчета! – она дала Бенвенуто звонкую пощечину.

– О, боже! Не дерись! Хватит драться! Да я не о том хотел с тобой говорить! Хватит драться, тебе сказано! – схватил он ее за руки.

– Отпусти мои руки, палач! Эй, люди, на помощь, убивают! – закричала она.

– Не кричи, ради всего святого! Да послушай же меня, Фаустина! Я не собираюсь тебя выгонять! Напротив, я повышу тебе жалование, – да поразит меня чума, если вру!

– Перекрестись и поклянись, что говоришь правду! – недоверчиво потребовала Фаустина.

– Клянусь спасением души! – перекрестился Бенвенуто.

– Ладно… Так о чем ты хотел со мной потолковать? – смягчилась Фаустина.

– Ты мне рассказывала о своей двоюродной сестре…

– Об Анжелике? Прелестная девушка, можешь мне поверить! – подхватила Фаустина. – Шестнадцать лет, – свежа, как розовый бутончик, и нежна, как аромат фиалки! Скромница, тихоня, но в глазках огоньки горят, – ох, и повезет же тому, кто разожжет в ней пламя! Характер – сама доброта, но своих в обиду не даст, а уж за любимого человека – в огонь и в воду! По дому обучена делать все, что нужно, а какие блюда умеет готовить, – таких и у Его Святейшества за столом не подают!

– Ты убеждала меня, что лучшей жены мне не найти…

– Так и есть! Лучшей жены тебе не найти! – кивнула Фаустина. – А что, ты, никак, надумал жениться? Пора, мой козленочек, пора! Мужчина без семьи – не мужчина!

– Ты говоришь, как мой отец, – улыбнулся Бенвенуто.

– Да продлит Господь его дни! Твой отец – мудрый человек! Ты созрел для женитьбы, поросеночек! Я бы давно женила тебя на себе, но с твоим бешеным нравом разве можно быть спокойной за свое будущее? Нет, вот погуляю еще пару лет, а потом выйду замуж за какого-нибудь обеспеченного вдовца, глупого и слепого, чтобы не мешал мне жить, как хочется! – фыркнула Фаустина. – А ты, Бенвенуто, гляди, не упусти Анжелику; сто раз тебе повторю: лучшей жены не найдешь!

– А тебе какой интерес, если я женюсь на ней? – спросил Бенвенуто.

– Глупенький ты мой! Как это – какой интерес? Неужто не понимаешь? – Фаустина щелкнула его по носу. – Ну, положим, женишься ты на какой-то другой девице, приведешь ее в дом, – уживусь ли я с ней? Анжелика же моя родня, и когда она придет сюда, я возьму ее под свою опеку. Можешь не беспокоиться, я все устрою так, что пока я здесь живу, я буду главной. А ты, мой миленький, от этого только выиграешь: у тебя будут две женщины вместо одной. Двойная забота, двойная ласка, двойная любовь – вот, что тебе ожидает!.. И если у нас пошел разговор начистоту, скажу тебе всю правду, мой ягненочек, – помимо всего прочего, я рассчитываю получить с матери Анжелики, моей тетки, денежки за сватовство. Ты у нас мужчина видный, знаменитый, со средствами: она должна раскошелиться, получив такого зятя!

– Ну и голова у тебя! Если бы женщины обуздали свои чувства и подчинили их разуму, нам бы не было спасения от женского пола, – усмехнулся Бенвенуто.

– Кто бы сомневался… – ответила Фаустина. – Хочешь посмотреть на Анжелику? Я приглашу ее сюда, как будто к себе в гости, а ты зайдешь и поглядишь на нее. Согласен?

– Будь по-твоем, – кивнул Бенвенуто..

– Ах, мой сладенький! Как я люблю, когда ты со мной соглашаешься! – поцеловала его Фаустина. – Иди ко мне, мой жеребчик, я тебя оседлаю и так прокачусь, что мало не покажется!..

* * *

Собираясь на второе свидание с Анжеликой, Бенвенуто думал о том, что никогда еще не готовился так тщательно к встрече с девушкой. Прежде всего, он сменил нижнее белье и полил себя душистой водой, одна склянка которой стоила дороже, чем роскошный обед с друзьями в лучшем трактире. Затем он натянул на ноги тончайшие чулки, желтые в черную полоску, купленные у галантерейщика, поставляющего товар римской аристократии. Полосатые чулки были последним криком моды: до этого носили разных цветов правые и левые чулки, но галантерейщик сказал, что разноцветные чулки носят теперь только провинциалы, и Бенвенуто пришлось приобрести полосатые, заплатив за них цену серебряного подноса.

Закрепив чулки шелковыми подвязками, Бенвенуто надел короткие штаны из черного бархата с большим ярко-желтым гульфиком, украшенным по краям золочеными пуговицами, а по центру – парчовым бантиком. Яркий широкий гульфик на коротких штанах – это тоже было модное нововведение, и стоили подобные штаны недешево.

Далее были надеты: камзол из такого же черного бархата, что и штаны, но расшитый золотой нитью; плащ из парчи апельсинового цвета; сафьяновые красные туфли с позолоченными пряжками; алый бархатный берет со страусиным пером, прикрепленным золотой застежкой. Осталось надеть цепочку на шею и перстни на пальцы, и можно было отправляться на свидание.

…На свидании сопровождающим со стороны Бенвенуто был Франческо, вооруженный шпагой и кинжалом, а со стороны Анжелики – Ипполито, сожитель Беатриче, ее матери, грузный, рыхлый, ленивый и трусливый человек, вооружившийся кухонным тесаком.

Ипполито чертыхался про себя и проклинал навязанную ему обязанность охранника безопасности и чести чужой дочери; к тому же, к его полнейшей досаде, Бенвенуто повел гулять Анжелику на старые холмы за городской чертой. Там находились живописные руины древних дворцов, но Ипполито они абсолютно не интересовали. Ругая вполголоса Бенвенуто, Анжелику, Беатриче и даже Франческо, который был уж вовсе ни при чем, Ипполито уныло тащился следом за женихом и невестой.

Франческо, глядя на него, умирал от смеха и, чтобы окончательно добить Ипполито, рассказывал о разбойниках, имеющих обыкновение нападать на прохожих в этих местах, а также перечислял со скорбным лицом имена невинных жертв злодейских нападений. Ипполито бледнел, закатывал глаза, хватался за сердце, – и сбежал бы домой, если бы не боялся возвращаться в одиночестве.

Пока Франческо и Ипполито таким образом коротали время, Бенвенуто с воодушевлением просвещал Анжелику насчет красот искусства.

– Какие величественные развалины! – говорил он ей, показывая на остатки какого-то строения. – Представь себе, как выглядел этот дворец полторы тысячи лет назад: колонны стояли по его фасаду и по торцам, придавая зданию изящество и легкость; в его центральный купол были вписаны треугольные фронтоны, а на них наверняка располагались превосходные скульптуры. И все это выверено до мельчайших деталей, а как сочетается с окружающей природой! Кажется, что это здание не построено людскими руками, а выросло тут само по божьему велению, дабы свидетельствовать о гармонии и красоте мира, потому что именно здесь, именно такое великолепное сооружение и должно было стоять. Ты понимаешь меня, моя Анжелика?

– Да, – отвечала она, покраснев, ибо смотрела на него и слушала его голос, но не слышала, что он говорит.

– Удивительно, каких высот достигли древние мастера: не перестаю восхищаться их гением, – продолжал Бенвенуто. – Знаешь, тут находят много предметов древней эпохи, и есть люди, промышляющие этим поиском. Они продают свои находки совсем недорого; в конце зимы, например, мне продали за пять монет чудесную голову дельфина, величиною в боб, сделанную из чистейшей воды изумруда. Я оправил эту изумрудную голову в перстень и продал его за сто монет; а тот, кто у меня купил перстень, перепродал потом его еще дороже. Чуть позже я почти даром приобрел размера крупного грецкого ореха топаз с изображенной на нем Минервой, а в прошлом месяце мне досталась прекраснейшая камея, на которой был выгравирован Геркулес, заковывающий в цепи Цербера. Камея эта такой красоты и так превосходно сделана, что наш непревзойденный Микеланджело утверждает, что за всю жизнь не встречал такого чуда. Ему-то можно верить, он сам величайший из великих мастеров!

– А правда, что он не любит женщин и предпочитает мужчин? – спросила Анжелика сдавленным голосом, испугавшись своей смелости.

– Ходят такие слухи… Говорят, что из-за этого он изображает охотнее и лучше мужчин, чем женщин. Но гении имеют право презирать мнение толпы и не соблюдать правила, установленные для простых смертных. Земные законы действуют на земле, но не на небе, а гении – сыны неба, а не земли! Гений приносит в наш мир весть с небес, и мы должны быть благодарны ему за это. Нельзя судить о гении, как об обыкновенном человеке; не судим же мы о Боге, как о нашем подобии! Ты согласна со мной, ангелочек?

– Вам виднее… Я грамоте не обучена, – рассеяно сказала Анжелика.

– Я научу тебя, я передам тебе все, что знаю сам, и ты будешь подобна тем славным женщинам древности, которые разбирались в науках и в искусствах не хуже мужчин! – воскликнул Бенвенуто с благородным жаром.

– Как прикажете. Жена должна повиноваться своему мужу. Пустите, Ипполито увидит. Какие красивые у вас украшения. И одежда у вас очень красивая. А у меня лишь одно парадное платье – вот это, что на мне. Мама не хочет покупать мне новое, – грустно произнесла Анжелика.

– Что за беда! Ты прелестна в любом одеянии. После свадьбы мы закажем для тебя дюжину лучших платьев, и твоя красота засияет, как ограненный алмаз! – Бенвенуто стал пылко целовать ее руки.

– Пустите, Ипполито увидит, – повторила она.

– Да где ему! Он сильно занят: посмотри на него, – вот он уселся в тени и жует что-то, отгоняя мух.

– А ваш товарищ?

– Франческо? Он меня никогда не предаст. Ты не обращай внимания на некоторые странности его поведения, – это последствия удара камнем по голове, полученного в уличной драке… Дай же мне поцеловать тебя, один разочек, на правах жениха… Как ты чиста и целомудренна, – сказал он, с трудом оторвавшись от ее нежных губ. – Признайся, до сих пор ни один мужчина не целовал тебя?

Анжелика зарделась и потупилась.

– Что ты молчишь? Неужели было?! Отвечай! Я должен знать, я твой будущий супруг! – свистящим шепотом вопрошал Бенвенуто, чувствуя, как кровь приливает к его голове.

– Простите меня, я была так молода и не понимала, что творю! – заплакала Анжелика.

– Рассказывай мне все, как на исповеди!

– Это случилось, когда мне было двенадцать лет… – запинаясь, начала она.

– Так рано?

– Да. Мы с девочками пошли за водой к фонтану. А мимо нас проезжал в сопровождении слуг какой-то юноша лет пятнадцати, богато одетый, видимо, из знатного рода. Увидев меня, он соскочил с коня, взял мой кувшин, наполнил его водой и сам донес до моего дома. По дороге он говорил, что не встречал никого красивее меня, и что его сердце теперь навек принадлежит мне, а на прощание поцеловал меня у всех на виду.

– А дальше?

– Моя мама узнала обо всем. Она выяснила, что этот юноша был из очень хорошей семьи, нам не ровня. Мама сказала, что ничего путного из этого не выйдет, и приказала мне выбросить блажь из головы… Больше я его не видела.

– И это все?

– Да, но он долго потом приходил ко мне во сне. Падре Фратерно, мой исповедник, сказал, что это – дьявольское наваждение. Он велел мне чаще молиться и прочесть «Отче наш» и «Славься, Мария» по сто раз.

– А больше ты ни с кем не целовалась?

– Из мужчин – ни с кем, даже с отцом. Когда я была совсем маленькая, он уехал в чужие страны искать удачу и богатство, и с тех пор о нем никто не слышал.

– О, моя Анжелика! Я буду любить тебя сильно, сильно! Клянусь Пресвятой Девой, ты будешь счастлива со мной! – вокликнул Бенвенуто, заключая ее в объятия.

– Вы опять целуетесь? Какой вы нетерпеливый! – оттолкнула его Анжелика. – Вот поженимся, тогда целуйте, сколько хотите.

– Поженимся, душа моя, кто может нам помешать? – уверенно сказал Бенвенуто.

* * *

Бенвенуто бежал по улице к своему дому. Лицо его было ужасно: двум монахам, встретившимся на его пути, показалось, что это сам дьявол выскочил из преисподней, и они долго потом молились, не в силах сдвинуться с места.

В один миг взлетев на второй этаж, Бенвенуто отбросил корзины с бельем, которое Фаустина собралась нести к прачке, и принялся трясти насмерть перепуганную девушку за плечи:

– Говори, подлая, куда уехала твоя тетка! Где Беатриче, эта гнусная пиявка, ненасытный вампир, куда она уехала? Говори!

– Клянусь, я не знаю! Умереть мне без покаяния! Не ведать милости Господней! Да отлучат меня от церкви! – отчаянно кричала Фаустина, отбиваясь от него.

– Врешь! Ты сговорилась с ней!

– Да нет же! Я ее терпеть не могу, ты же знаешь! Спроси у Анжелики, если не веришь!

– У Анжелики? Ха-ха! Она уехала с ней!

– А толстый Ипполито?

– И его нет!

– Ну, перестань же трясти меня! Посмотри на свои руки, я тебе их в кровь исцарапала!

– Дикая кошка! Куда же уехала твоя тетка?

– Не знаю! Сколько раз тебе повторять! Да что у вас случилось?

– Что случилось? Твоя тетушка вчера начала со мной разговор о свадьбе. Сразу же заявила мне, что приданного дать Анжелике не может из-за своей крайней бедности – это она-то живет в бедности, бесчестная врунья! Я сказал, что готов взять Анжелику без приданного, хотя мой отец вряд ли одобрит такую женитьбу. Тут Беатриче принялась плакать и жаловаться, что я забираю у нее единственную дочь, помощницу, опору ее жизни, утешение в старости – ну и много еще чего в том же духе. Я понял, к чему она клонит, и сказал, что готов помочь ей в силу своих возможностей. Надо было видеть, как она преобразилась: глаза у нее стали хищными, как у хорька, зубы оскалились: Святые угодники, не женщина, а вампир!

Битый час она торговалась со мной за каждый грош, за каждую тряпку, за каждую тарелку, за каждый табурет, – все это я должен был ей купить, – и старалась выжать из меня больше и больше! В результате мы сговорились обо всем, кроме платьев для нее и Анжелики: я не возражал против того чтобы Анжелика получила три новых платья, но не понимал, почему я обязан заказать столько же платьев и для Беатриче. Я должен, конечно, содержать свою жену, но обязанность содержать тещу законом не предусмотрена. Бог свидетель, я не скупой, но хорошее платье стоит большого дорогого заказа, над которым мне месяц работать вместе с подмастерьями.

Беатриче просто взбеленилась, когда увидела, что я твердо стою на своем, и больше одного платья она для себя не получит. Из хорька она превратилась в гадюку: зашипела, что если я такой жадный – это я-то жадный! – то она не отдаст мне свою дочь, не для того она ее рожала и растила, чтобы выдать замуж за скрягу. Тогда я сказал этой змее, что и сам не женюсь на ее дочери, – упаси меня Господь от такой родни! Тысячу раз был прав мой отец с его советами!.. Хорошо же, проскрипела эта ведьма, посмотрим, что покажет нам завтрашний день. Посмотрим, ответил я, и с тем ушел, – окончил рассказ Бенвенуто.

– Вот почему ты вчера вернулся домой за полночь и, как мне показалось, сильно пьяным, – сказала Фаустина.

– Да, от твоей тетки я пошел к Франческо, – кивнул Бенвенуто. – Он как раз отдыхал после ночного караула. Мы с Франческо выпили, потом зашли к приятелям, потом в трактир; как я вернулся домой, не помню. Сегодня утром я опять направился к Беатриче, – может, она за ночь образумилась? В крайнем случае, думаю, закажу для нее два платья; что делать, придется напрячься с деньгами! Прихожу, а дом заперт, ставни закрыты. Стал расспрашивать соседей: жестянщик из дома напротив видел, как Беатриче на рассвете уехала куда-то на тележке, запряженной мулом. Ипполито и Анжелика шли рядом. Я побежал к ближайшим городским воротам, потом к следующим и к еще одним: стражники где-то уже сменились, и ничего не могли сказать, а где не сменились – не заметили, проезжала ли через их ворота на тележке, запряженной мулом, женщина в сопровождении толстяка и молодой девушки. Народу, говорят, много из города выходило и входило, всех не упомнишь… Вот я и решил тебя порасспросить, куда уехала твоя тетка, – Бенвенуто посмотрел на Фаустину.

– Сумасшедшая Беатриче! Эта безумная жадность когда-нибудь погубит ее! – Фаустина от досады стукнула ногой по корзине. – Тетка и меня собирается надуть: не хочет платить за сватовство. Ну, я-то получу с нее мои денежки! Но как же нам теперь ее отыскать? Куда она могла уехать? У нас и родни никого не осталось. Может быть, у Ипполито есть где-то родственники? Но как их найти? Вот беда!.. Постой, кажется, я поняла, что делать! Тебе надо идти к отцу Бартоломео.

– Кто он такой? И чем он может мне помочь? – недоверчиво спросил Бенвенуто.

– Он – священник, но занимается магией. К нему обращаются, когда хотят найти потерю, избавиться от порчи или узнать будущее. Если он тебе не поможет, то уж никто не поможет! Тогда останется только ждать, чтобы тетка сама как-нибудь объявилась.

– Нет, нет, ждать я не могу! Я буду искать Анжелику, и не успокоюсь, пока ее не найду! – пылко воскликнул Бенвенуто. – Где живет этот отец Бартоломео? Я иду к нему!

* * *

Глубокой ночью на развалинах древней римской арены для ристалищ три человека занимались загадочными делами. Один из них, в одежде священника, рисовал на земле круги и бормотал при этом что-то непонятное. Двое других держали в руках удивительные предметы: металлические пятигранники с нанесенными на них таинственными символами и знаками, масляные лампы причудливой формы, украшенные затейливой вязью, и плошки, заполненные порошками и смолами, источающими странный аромат.

Священник, закончив необходимые приготовления, сделал в нарисованных им концентрических окружностях подобие ворот и ввел каждого из своих спутников вовнутрь. Здесь он возжег лампы и бросил в пламя несколько щепоток мелко растертых порошков, вспыхнувших, как порох, и окутавших арену густым едким дымом; затем, зачерпнув смолы из плошек, натер ею лицо себе и своим товарищам. Совершив все это, он взял металлические изображения пентаграмм, распростер руки и сначала медленно и тихо, а потом все быстрее и громче стал читать заклинания на древнееврейском, древнегреческом и на латыни; при этом он раскачивался и выделывал такие необычные движения своими блестящими пятиугольниками, что они описывали в воздухе замысловатые фигуры.

Его спутники смотрели на него, как завороженные; через короткое время они сами начали раскачиваться и бормотать отрывки заклинаний.

Вдруг священник остановился, указал куда-то в темноту и громовым голосом сказал:

– Смотрите, вот они!

Оба его товарища вскрикнули от ужаса.

– Да их тут целый легион, – произнес один из них.

– О боже, какие чудовища! А эти гиганты, они хотят сюда войти! Задержите их, задержите во имя всего святого! – возопил второй, упал на колени и закрыл голову плащом.

– Спрашивай, спрашивай скорее! – обратился священник к первому своему спутнику, который хотя и побледнел, как смерть, но продолжал вглядываться в темноту.

– Анжелика! Где она? Именем Всемогущего Бога, несотворенного, живого и вечного, отвечайте, где Анжелика? – прокричал тот.

– Через месяц отыщешь ее, – глухо раздалось в ответ.

– Но где она? – крикнул он в темноту.

– Я не могу их больше сдерживать! – возопил священник. – Они сейчас схватят нас! Изыдите, изыдите, изыдете! Заклинаю вас тем, чье имя произносится как Адонаи! Изыдете!

И он принялся поспешно читать заклинания, размахивая пятиугольниками над огнем.

…Наступило утро. На арене по-прежнему находились те же трое; лица их были истомлены и посерели.

– Что означают слова демонов, отец Бартоломео? – спросил Бенвенуто.

– Они означают то, что означают.

– Но где я найду Анжелику?

– Какая тебе разница? Главное, что ты ее найдешь.

– Великий Боже, что за страсти мы испытали! – сказал их третий товарищ, Франческо. – Я считал себя бесстрашным человеком, но я ошибался. Я не боюсь никого из живущих на земле и имеющих плоть, однако потусторонние и бестелесные силы – совсем иное дело. Когда на нас налетели полчища этих мерзких демонов, признаться, я порядком струхнул; а уж когда четыре ужаснейших великана стали рваться к нам в круг, тут мое сердце едва не выскочило из груди! Отец Бартоломео, а что, часто ли являются в наш мир существа из мира иного?

– Крайне редко, если мы сами не вызываем их. Но они постоянно влияют на все что происходит у нас. Мы называем это судьбой, роком, иные говорят о случайности, но в действительности нам никогда не понять то что не относится к нашему пониманию. Мы можем лишь чувствовать иной мир, но не способны его объяснить, – рассказывал отец Бартоломео. – Стараясь приспособить потусторонние силы к привычным для нас представлениям, мы называем эти силы хорошими или плохими, добрыми или злыми, божественными или дьявольскими. Но да простит меня Святая Церковь, однако видеть за бедами, постигающими нас, Божий гнев и наказание, а за благами – Божью милость, столь же нелепо, как обозвать дьявольским карниз, о который ты стукнулся головой, или присвоить сапогам имя божественных за то, что они не промокли в луже! Потусторонние силы не плохие и не хорошие, они, как это следует из самого их названия, находятся по ту сторону добра и зла. Точно так же, по ту сторону добра и зла в нашем понимании этих категорий, находится Бог, который есть создатель и высший повелитель всего сущего и всего, что может существовать.

– Да, да, все правильно, – согласился Бенвенуто с отцом Бартоломео. – Но где же я найду Анжелику?..

Любовники. Художник Парис Бордоне.

* * *

– Франческо, Франческо, вставай! У меня потрясающая новость! – Бенвенуто отчаянно тряс друга за плечо. – Анжелика нашлась! Она на юге, – вот куда, оказывается, увезла ее проклятая Беатриче! Ко мне зашел купец, приехавший оттуда, и сообщил, где они живут. Это Анжелика попросила его об этом; представляешь, она отдала ему свое единственное золотое колечко за эту услугу. Моя прелестная, моя маленькая Анжелика, не жалей о своем кольце: я подарю тебе такие кольца, браслеты, ожерелья, серьги и диадемы, каких и вообразить себе невозможно!.. Ну, собирайся же, Франческо, что ты лежишь! Поехали к Анжелике!

– Ты рехнулся! – сказал Франческо, зевая и потягиваясь. – Мне ночью идти в караул. Как я объясню мое отсутствие капитану?

– Я не знаю, придумай что-нибудь. Ну, дай ему денег! Пусть предоставит тебе отпуск на две-три недели для поправки здоровья.

– От денег он, конечно, не откажется… Так что же, мы прямо сегодня и поедем?

– Сегодня? Немедленно, черт возьми! Это судьба, говорю тебе, это судьба! Прошел ровно месяц, как мы вызывали духов с отцом Бартоломео, – день в день, – и вот, пожалуйста, как и предсказали демоны, я нашел свою Анжелику! Вот и не верь после этого в магию и потусторонние силы… Дьявол тебя побери, Франческо, что ты все сидишь?! Одевайся же, умоляю тебя! Поехали скорее, – я так хочу обнять мою дорогую Анжелику! Я с ума сойду от нетерпения! Я женюсь на ней, клянусь! Ну, быстрей же одевайся, – на, бери штаны! Я, в самом деле, с ума схожу!

– Оно и видно, – проворчал Франческо, натягивая штаны. – Только сумасшедшие могут хотеть жениться. Впрочем, с ними и толковать нечего. Едем! Я буду следить, чтобы ты в своем помешательстве не наделал вреда себе и добрым людям.

…Гостиница, в которой жила Беатриче со своей дочерью, находилась на маленькой грязной улочке, где покосившиеся дома, как несчастные калеки, подпирали друг друга, чтобы не завалиться наземь. Окно на чердаке гостиницы было выломано, и в него ничего не стояло залезть любому, кто возымел бы желание войти вовнутрь столь оригинальным способом.

Именно этим ходом и решил воспользоваться Бенвенуто, чтобы повидаться с Анжеликой. Перед тем он три дня посменно с Франческо наблюдал за передвижениями Беатриче и выяснил, что ее маршрут всегда постоянен и бесхитростен: утром она с Ипполито и дочерью ходит в церковь, потом целый день сидит в своем номере, наблюдая за прохожими и лениво поругивая Анжелику; а перед закатом солнца Беатриче со своим сожителем отправляется к родственникам Ипполито, где засиживается допоздна и возвращается изрядно подвыпившая. Таким образом, вечерами Анжелика остается одна, – грех этим не воспользоваться!

Оставив Франческо на улице, дабы он предупредил, если неожиданно вернется Беатриче с Ипполито, Бенвенуто взобрался по гнилой водосточной трубе на крышу соседнего с гостиницей дома, в котором никто не жил, перелез по осыпающейся черепице на гостиничную крышу, протиснулся в чердачное окно и через пять минут уже шел по унылому убогому коридору третьего этажа, высчитывая комнату, где его ждала, он был в этом уверен, Анжелика.

– Кто там? – спросила она, когда Бенвенуто постучал в дверь.

– Я, радость моя, тот, кто любит тебя больше жизни; тот, у кого ты забрала сердце! – приглушенно воскликнул он.

– Пресвятая Дева! – охнула Анжелика и торопливо отодвинула засов.

Бенвенуто тут же заключил ее в объятия и впился поцелуем в ее уста.

– О, Боже! – простонала она, замерев и затрепетав всем телом. – Ты приехал, ты меня нашел! Я знала, что ты приедешь; я не могу жить без тебя!

– Моя маленькая птичка! Я прилетел к тебе, как только получил твою весточку! Я чуть не умер, когда ты так внезапно уехала!

– Это не я, не я! – горячо возразила она. – Это все моя мать! Разве я могла бы покинуть тебя?

– Мой ангел! Я истомился без тебя. Дай же мне обнять мою милую, мою любимую девочку! Ну, иди же ко мне! Иди, моя дорогая женушка!

– Да, но мы еще не женаты. Не надо, Бенвенуто! Пожалуйста, не надо; подожди до свадьбы! Какой ты нетерпеливый… Но как сладки твои поцелуи…

* * *

– Что же теперь делать с этим пятном на простыне? – спросила Анжелика, смущаясь и смеясь. – Представляешь, что будет, если мать заметит его?

– Где у тебя кувшин с водой? Снимай простыню, неси ее к тазу. Лей потихоньку, а я потру вот этим снадобьем. Оно всегда со мной, – им прижигают раны, но и пятна оно отмывает без следа. Лей, лей воду! Не сильно, маленькой струйкой. Отлично, теперь потрем. Лей еще! Ну, вот, и нет пятна! Теперь выжми и просушим эту часть простыни над свечой… Моя несравненная, прекрасная Анжелика! Дай я поцелую твои милые глазки! Как я рад, что ты отдала мне то, что девушка может только раз отдать мужчине!

– Но ты взял это у меня до свадьбы, Бенвенуто! Как мне отмолить такой грех? – смущенно произнесла Анжелика.

– Священник наложит на тебя легкую епитимью, и грех твой простится: ведь ты согрешила ни с кем-нибудь, а с будущим мужем, – беспечно ответил Бенвенуто.

– А если тебе не удастся договориться с моей матерью?

– Я договорюсь с ней, клянусь тебе!

– Договорись, Бенвенуто, договорись, пожалуйста, любимый мой! Я буду тебе верной, доброй и заботливой женой!

– О, душа моя! Я женюсь на тебе, даже если все силы ада восстанут против этого!

– Я нарожаю тебе много-много детей, и все они будут копией Бенвенуто.

– Вот оно, счастье, чего еще желать?!

– И в радости, и в горе я буду с тобой; а если вдруг тебя не станет, то и я умру, и нас похоронят вместе.

– О большем нельзя и мечтать!

– Да, но кто же тогда вырастит наших детей? – задумалась Анжелика. – Нет, если ты умрешь, то я надену траур, и никогда больше не выйду замуж, буду заниматься только нашими детьми.

– Мое ласковое солнышко!

– Однако ты должен перемениться, Бенвенуто…

– Как это?

– Ты взрослый мужчина, а ведешь себя, как ребенок. Моя мать говорит, это потому, что ты – невоздержанный человек. Но я же знаю, что ты станешь другим, когда мы женимся.

– Другим?

– Да, Бенвенуто! Ты не смотри, что я намного младше тебя: я понимаю, как надо устраивать семейную жизнь.

– Откуда взялись твои познания, – от матери?

– Она не сумела построить свою семью, и сейчас живет в грехе и в безобразии с этим жирным дураком Ипполито, чему она могла меня научить? – презрительно ответила Анжелика. – Нет, я просто видела, как живут счастливые семьи, и училась у них. У нас был сосед Винченцио. Моя мама рассказывала, что когда-то он жил в большой бедности, но я этого не помню. При мне он уже был самым богатым человеком в нашем квартале. Из-за этого его жена Люченция жутко задирала нос перед соседями, и ее не любили. Но как они жили, святая Маргарита! Дом у них был – полная чаша! Винченцио работал в конторе синьора Лудовико, а сеньор Лудовико загребал кучу денег, потому что мог выиграть любое судебное дело. Он был способен отсудить что угодно у кого угодно, – так говорила моя мать.

Как роскошно одевалась Люченция, – ах, Бенвенуто, если бы ты видел! Все завидовали ей. А в доме у нее была серебряная посуда, и мебель из ореха, и даже гобелены на стенах… Винченцио и Люченция уехали из нашего квартала еще в позапрошлом году, но я помню, как по воскресеньям и по праздникам они шли в церковь, шикарно разодетые, а няня, – представляешь, няня! – вела за руки их детей, наряженных в бархат, шелк и парчу. А летом, в самую жару, Винченцио вывозил свою семью в горы к целебным источникам. Моя мать всегда страшно злилась, когда вернувшись оттуда, Люченция хвасталась, как там было хорошо.

– И ты хочешь, чтобы я стал, как тот Винченцио? – нахмурился Бенвенуто.

– Мать называет тебя сумасбродом, но я знаю, что это не так. Ты – настоящий мужчина, и будешь заботиться о нашей семье не хуже, чем Винченцио заботился о своей. По воскресеньям и по праздникам мы будем ходить в церковь, и няня будет вести наших детей за руки; летом мы тоже станем выезжать к целебным источникам и еще куда-нибудь, где бывают богатые люди; а дом у нас будет лучше, чем у Люченции, – мебель мы закажем из красного дерева! – мечтательно произнесла Анжелика.

Бенвенуто начал одеваться.

– Ты уже уходишь? – спросила его Анжелика. – Ах, да, пора! Скоро вернется мама и Ипполито. Когда ты придешь к ней договариваться насчет нашей свадьбы?

– Завтра я буду у нее.

– Мой Бенвенуто, поцелуй же меня на прощание! – подставила она ему щеку. – Вот так. Ты ничего не забыл из своих вещей? Ну, иди, а я приведу в порядок мою постель.

* * *

– Ты не понимаешь меня, Франческо! – Бенвенуто допил остатки вина из бутылки. – Я хотел на ней жениться. Жениться, – доходит до тебя?

– Ты считаешь меня идиотом? – Франческо открыл новую бутыль. – Куда ты дел свой стакан? У тебя что, два стакана?

– Нет, один из них – твой.

– Мой? Как он может быть моим, дьявол меня побери, если оба стакана стоят справа от тебя, а я сижу напротив?

– Я толкую с тобой о серьезных вещах, а ты – о стаканах! Наливай и в тот, и в другой, и бери себе, какой хочешь.

– Это другое дело! Выпьем.

– Ты не понимаешь меня, Франческо. Я хотел жениться на ней, а она посмела сравнивать меня с каким-то сутягой; более того, она ставила мне его в пример. Она желает, чтобы я был таким, как все. Нет, не таким, как все, а наихудшим из всех! Ее мечта – богатство, ее мечта – роскошная жизнь. Мое искусство для нее – только средство для добывания денег, а я – только содержатель семьи.

– Чего же ты ждал? Чтобы она помогала тебе в мастерской? – пожал плечами Франческо. – Ха, если бы мы искали жен, способных понять наше призвание и участвовать в наших делах, то моя жена облачилась бы в кольчугу, вооружилась шпагой и стреляла бы из аркебузы! Слава богу, я-то понимаю, что нельзя требовать невозможного от женщин, поэтому мне и не нужна никакая жена. Мне милее податливая девка, понимающая толк в любовных утехах и не требующая слишком большой платы за доставленное удовольствие.

– Но я хотел жениться на Анжелике! – вскричал Бенвенуто.

– Глупец! Я сказал тебе с самого начала, что ты спятил. Вы все смеетесь надо мной из-за того удара камнем по голове; может быть, я, действительно, иногда туго соображаю и порой не понимаю, что делаю, но тебя-то я сто лет знаю и люблю как брата, – ты можешь мне верить. Если я сказал тебе, что ты спятил, когда ты решил жениться, – так оно и есть, не сомневайся. Ты – глава семейства?! Ты – хозяин дома?! Ты – добропорядочный гражданин?! Ха-ха-ха, ха-ха-ха! Я сейчас лопну от смеха! – захохотал Франческо.

– Но я любил ее! – возразил Бенвенуто.

– Оставь, брат, – тебя привлекла ее молодость и красота, да еще ее недоступность, да еще письмо старого Джованни сбило тебя с панталыка. Вот и вся любовь, – ухмыльнулся Франческо.

– Нет, я все-таки хотел бы жить с Анжеликой, – вздохнул Бенвенуто.

– Остановись, брат, остановись, пока не поздно! – покачал головой Франческо. – Ты же сам понимаешь, что жизнь с ней слишком дорого тебе встанет. Если ты самого себя продашь, то не выкупишь после ни за какие деньги. Мой тебе совет: пойди завтра к ее матери и дай ей кошелек с золотыми за то, что ты сватался, но не женился на Анжелике. Мамаша будет рада получить золотые монеты вместо зятя, которого она еще раздобудет для своей доченьки. Анжелике же подари перстень, который ты ей привез, и наври что-нибудь про срочные дела, вызывающие тебя в Рим. Уверяю тебя, что она поплачет-поплачет, да и утешится! Года не пройдет, как она выскочит замуж за какого-нибудь богатея, помяни мое слово.

– Франческо, Франческо! Тебе легко говорить, а мне каково расстаться с моей любимой! – Бенвенуто закрыл лицо руками.

– Ничего. Мы будем пить сегодня, будем пить завтра, будем пить всю обратную дорогу, и будем пить, когда вернемся в Рим! А дома тебя успокоит твоя служанка, твоя Фаустина.

– Да что ты! Она меня живьем съест за то, что я не женился на Анжелике.

– Не съест. А будет есть, гони ее прочь! Найдешь другую Фаустину… Где твой стакан? А где мой стакан? Все стаканы перепутались. Выпьем! За то, что ты не женился! За то, чтобы нам никогда не жениться! – поднял стакан Франческо.

– Выпьем. Видно, ты прав, не надо мне жениться… – согласился Бенвенуто. – Что же, так тому и быть! Однако отца я расстраивать не стану: напишу ему, что та девушка, которая была у меня на примете, не подходит под его советы.

– Вот, вот! Старику будет приятно, что ты слушаешься его, – кивнул Франческо.

* * *

«Дорогой отец! Я получил твое письмо еще по весне, и оно заставило меня призадуматься. Ты прав во всем; прочитав твои наставления, я немедленно решил жениться. Но вот беда: нелегко оказалось найти невесту, которая соответствовала бы твоим указаниям. Нашел я, правда, одну, но понял, что должен от нее отказаться. Посуди сам: ты пишешь, что в жены нужно брать девушку миловидную, но не красавицу. Однако черт их разберет, кто красавица, а кто нет, ибо нет таклй женщины, которая не показалась бы кому-то красивой. Великая Клеопатра, как свидетельствуют ее изображения, была ни мало не симпатична, а скольких поклонников имела! Сам Цезарь не устоял перед ее чарами. Как тут быть, не понимаю; кто поручится, что за долгие годы супружеской жизни не найдется у моей жены воздыхатель, которому она покажется прекраснее Афродиты? И как уберечься в таком случае от бесчестья? А ты меня хорошо знаешь: не стерпеть мне такого оскорбления; убью жену, убью ее любовника, возьму тяжкий грех на душу.

Далее; ты мне советуешь не брать в супруги умную девицу, дабы не было между ней и мною спора о первенстве в семье. Очень хорошо, я с тобой согласен! Но можно ли отыскать женщину, которая не смотрела бы на мужа как на свою собственность, и не стремилась бы распоряжаться им как своей вещью? У магометан, говорят, такие жены бывают; в нашем же христианском мире нельзя найти супругу, не помышляющую о власти над мужем. Каждая из наших баб, будь она хоть круглой дурой, считает себя вправе устанавливать свои порядки в доме. А если она еще и смышленая, то быстро отыщет в своем муже слабые стороны и станет играть на них лучше, чем музыкант играет на струнах своей лютни.

Еще ты упоминал о приданом невесты. Каюсь, отец, я чуть не пренебрег твоим советом! У девушки, которую я избрал, приданого не было вовсе; от эдакой бедности, как ты и предупреждал, она понятия не имела о разумной бережливости. Дело не дошло еще до свадьбы, а моя невеста уже потребовала непомерного, а далее, мне это теперь ясно, расходам не было бы конца.

Спасибо тебе, отец, спасибо, что ты вовремя меня предостерег!

Наконец, ты особо указал, что следует обратить самое пристальное внимание на родню моей будущей жены. Но моя невеста не могла похвастаться хорошими родственниками: ее отец уехал неизвестно куда от своей семьи, а мать – женщина со странностями. Не буду огорчать тебя рассказом о том, что вытворяла моя несостоявшаяся теща, – к счастью, я вовремя понял, с каким семейством чуть было не породнился. Я расстался со своей избранницей не без сожаления и не без некоторых материальных потерь, но лучше так, чем мучиться до самой смерти на брачной каторге.

Обжегшись на молоке, мы дуем на воду, а потому в ближайшее время у меня нет ни малейшей охоты попробовать жениться снова.

Жду от тебя письма и остаюсь твоим любящим и верным сыном, Бенвенуто.

P.S. С оказией пришлю тебе деньги. Пожалуйста, не спорь и не отказывайся. Оставь себе, сколько нужно, а остальное передай Козочке и моим племянникам.

Целую твои руки. Бенвенуто».

Часть 2. О том, что не следует попадаться своему покровителю на глаза, когда он раздражен или болеет. О том, как тот, кто может все, не способен ничего сделать с одним-единственным человеком. Как нужно заботиться о нравственном здоровье народа. Как проводить торжества по случаю свадьбы дочери

Дворец папской любовницы Карлотты был великолепным и затейливым. Он строился долго, строился с показной роскошью, дабы превзойти своей помпезностью Альгамбру халифов (таков был каприз Карлотты) и напомнить о величии Золотого дворца Нерона (по прихоти Святейшего Папы). Поскольку цель, как известно, определяет средства, то в архитектуре дворца Карлотты причудливым образом слились черты мавританского и классического стиля. Каждая деталь сама по себе вызывала восхищение мастерством исполнения, но в целом все это выглядело как мозаика, набранная неумелым художником: цвет не сочетался с цветом, а размер – с размером. Имеющий художественный вкус посетитель дворца вначале изумленно рассматривал необычные сочетания архитектурных форм, затем с недовольной гримасой отводил от них взгляд, а после ускорял шаг и старался смотреть только себе под ноги.

Папа и сам был несколько обескуражен пестротой нового жилища Карлотты, а потому распорядился завесить стены внутренних покоев шпалерами с изображением исторических сцен, а приемные комнаты затянуть шелком: это убранство хотя бы отчасти смягчало впечатление от вычурности дворцовых интерьеров.

Бенвенуто морщился всякий раз, когда приходил сюда. Епископ Паоло, который сегодня сопровождал Бенвенуто к Папе, своими разговорами не добавлял приятности к впечатлению от дворца.

– Его Святейшество страшно раздражен, – озабоченно бормотал Паоло. – Казна пуста. Строительство большего храма приостановлено. Ереси, войны, заговоры, неурожаи, болезни: что за напасти посылает нам Господь!.. Кстати, о болезнях: пока тебя не было, к нам приезжал знаменитый доктор Джакомо, прославленный лечением тех хворей, которые даются нам Богом в наказание за сладострастие. Весь наш клир тут же выстроился в очередь к этому доктору за помощью. Лечение его заключалось в окуривании и давало чудесные результаты: за один-два сеанса он добивался полного исцеления. Поэтому, несмотря на высокую цену – Джакомо брал за каждый сеанс вдесятеро больше, чем обычно берут лекари, – очередь страждущих не убывала. Папа был даже не прочь принять его к себе на службу, но Джакомо объявил, что не желает ни у кого служить, а кто нуждается в его советах и заботах, может и сам за ним последовать. С тем он и уехал, а вскоре после его отъезда все больные, которых Джакомо пользовал, впали в гораздо худшее состояние, чем то, в каком он их поначалу нашел. Наши епископы, пожалуй, убили бы этого врача, задержись он у нас хоть на неделю!

Скажу тебе по секрету, Бенвенуто, – зашептал Паоло, – Папа сам чувствует некоторое недомогание, и от этого куксится и злится. Сегодня утром он поругался с Карлоттой и даже хотел уехать от нее. Ты веди себя потише, а то как бы не было беды.

– Э-хе – хе! – вздохнул Бенвенуто. – Разве это от меня зависит? Лишь бы Его Святейшество вел себя тихо, а уж я-то буду ниже травы, тише воды.

Папа в домашнем платье и в мягких сафьяновых туфлях лежал поперек кровати на небрежно скомканном, драгоценном бархатном покрывале.

– А, Бенвенуто! Принес мою чашу? Или опять явился ко мне с глупыми отговорками? – желчно произнес он, покряхтывая и прикладывая к глазам какие-то примочки.

Бенвенуто подошел к нему, встал на колени и поцеловал папскую туфлю.

– Ваше Святейшество, – сказал он, поднявшись, – Мы договаривались с вами, что вы заплатите мне за чашу восемьсот монет, частью в счет уплаты за мой труд и частью для покупки золота, потребного для окончания работы. Но до сих пор я ничего не получил от Вашего Святейшества; если я и тружусь над чашей, то исключительно из уважения к вам и на собственные средства.

– Подай мне твою работу! Закончена она или нет? – грубо перебил его Папа.

– Ваше Святейшество! Я никогда не окончу ее, если вы не дадите для этого денег. И так я сильно потратился на изготовление вашей чаши, – не говорю уже о том, сколько свободного времени посвятил ей. Однако больше у меня нет ни времени, ни средств для окончания этой работы.

– Посажу я тебе на галеру, так, глядишь, найдется у тебя время закончить работу! – злобно сказал Папа.

– Ваше Святейшество, когда я совершу преступление, заслуживающее галеры, вы меня туда, пожалуй, и отправите, а пока галеры вашей я не боюсь, – отвечал Бенвенуто еще тихим голосом, но все более распаляясь. – Кроме того, я объявляю вам, что вина за нарушение сроков окончания работы лежит на Вашем Святейшестве. И не присылайте больше за мной: отныне я ходить сюда не стану, разве если велите своим гвардейцам силком притащить меня.

Лицо Папы передернулось от злости, и он закричал:

– Праведный Боже! Я тебе говорю, тебе, который взял себе за правило не обращать ни на кого внимания, – если бы не мой сан, не болезнь и не уважение к людям, я бы тебя вышвырнул из окна, чтобы не видеть более твоей наглой физиономии!

– Весь мир не заставит меня доделать вашу чашу! – выпалил Бенвенуто и, резко повернувшись, пошел к дверям.

– Так у тебя отберут ее недоделанную! – крикнул ему Папа.

– Посмотрим, – процедил Бенвенуто, не оборотившись.

…Дома он разогнал всех своих подмастерьев, выпроводил молоденькую служанку, нанятую вместо Фаустины, и забаррикадировал дверь и все окна, кроме одного, на втором этаже. После чего, вооружившись пищалью, уселся у этого окна, открыл его и стал ждать непрошеных гостей.

Они явились скоро, но почему-то вместо гвардейцев Папа прислал десяток своих слуг, вооруженных, чем попало, а возглавлял их ненавидевший Бенвенуто секретарь Его Святейшества.

– Ага, этот нахал здесь! – сказал он, увидев Бенвенуто. – Ну, с Богом, ребята! Ломайте дверь, входите в дом и найдете чашу, принадлежащую Его Святейшеству. А этого смутьяна поколотите палками, как следует, выбейте из него наглость!

Бенвенуто зажег фитиль, высунул дуло пищали в окно и громко вскричал:

– Христопродавцы! Негодяи! Мерзавцы! Никто из вас, воры вы эдакие, пусть не осмелится подходить к этой двери, иначе будет убит моей пищалью!

– Сам ты негодяй! – в ответ ему прокричал секретарь Папы. – Еретик! Турок! Осмелился пререкаться с Его Святейшеством! Да мы тебя за это отделаем так, что мать родная не узнает!

– Я – еретик? Я – честный и верный христианин, всем это известно! Я глубоко почитаю нашу Церковь и Святейшего Папу, но он же хотел надуть меня, мошенник! А ты, предатель, рад воспользоваться случаем и расквитаться со мной? Не выйдет! Разбойник, подстрекатель, я тебя первого уничтожу! – Бенвенуто приготовился выстрелить в секретаря.

– Ах ты, Господи! – воскликнул тот, прячась за спины слуг. – Этот полоумный убьет меня!

– Всех положу на месте! – грозно подтвердил Бенвенуто, прицеливаясь.

– Спасайтесь, ребята! Видно, смерть наша пришла! – в ужасе завопили слуги и, побросав свое нехитрое вооружение, разбежались в разные стороны. Секретарь Папы исчез вместе с ними.

Бенвенуто еще долго сидел у своего окна, однако больше никто не пытался штурмовать дом.

…Вечером пришел Франческо, оживленный и радостный.

– Ну, наделал ты переполоха у Его Святейшества! – с хохотом сообщил он, едва войдя. – Примчался папский секретарь, весь в мыле, с выпученными глазами, и рассказал, что ты чуть не перестрелял всех слуг, посланных забрать у тебя чашу, и что сам он едва унес ноги. Тут как раз были кардиналы; они стали возмущаться и требовать, чтобы тебя посадили в тюрьму. А Папа говорит им: «Я могу заставить дрожать полсвета, могу свергать и ставить королей, создавать новые государства и разрушать старые, собирать и рассеивать народы, но я ничего не могу сделать с этим проклятым Бенвенуто! Нет такой тюрьмы, которая удержала бы его; рано или поздно он отомстит мне за обиды: убьет, а еще хуже, даст пощечину, – он мастак на пощечины-то! – и все мое величие рассыплется прахом. Нет уж, пусть себе перебесится, и продолжает работать на меня. Так оно и полезнее, и безопаснее».

Понял, брат? – Франческо толкнул Бенвенуто в бок. – Мне думается, Папа тебе тайно благоволит. Да и его Карлотта тебе симпатизирует; я слыхал, что она просила за тебя. Так что работай спокойно, никто тебя не тронет. Приказано лишь не пускать тебя во дворец до особого распоряжения Его Святейшества.

– Да продлит Господь его дни! – перекрестился Бенвенуто. – Не пускают во дворец – это ерунда! Я найду способ умаслить Папу: закончу эту злополучную чашу, а еще изготовлю для него медаль, о которой он просил. На одной стороне изображу его профиль, а на другой – Справедливость в виде прекраснейшей женщины, которой придам черты Карлотты; по кругу же медали пущу подходящую латинскую надпись. Папе это понравится.

– То, что ты делаешь, не может не нравиться, – сказал Франческо и погрустнел. – Тебе-то хорошо: о тебе везде трубят, все тебя знают. А я вот так и не добился славы, и добьюсь ли, одному Богу известно.

– Просто у тебя не было пока возможности прославиться. Я уверен, что рано или поздно твое имя прогремит на весь мир, – Бенвенуто ободряюще пожал ему руку.

– Твоими бы устами, да мед пить. Ладно, давай, что ли, поедим и выпьем. Я прямо с дежурства, могу съесть целого барана и выпить бочку вина. Ого, слышал, какие рулады выводит мое брюхо? Поторапливайся, а не то я умру от голода и жажды, и тебя обвинят еще и в убийстве папского гвардейца!

Суд Камбиса («Сдирание кожи с неправедного судьи»). Художник Герард Давид.

* * *

– Слушайте, жители Рима! Слушайте, жители Рима! – заунывно тянул глашатай, ехавший на худющей серой лошади по центральной улице города. – Через час здесь проведут преступников для последующего наказания их на площади Цветов. А именно: двух грабителей, отнявших у прохожего кошелек с тремя монетами, – повесят; шестерых крестьян, которые сначала продали оливковое масло для омовения больных, страдающим сифилисом, а после омовения тайно слили это масло в кувшины и вновь продали на рынке под видом свежего, – отстегают кнутами, надев на сих мошенников колодки; иноверца, сношавшегося с христианкой, – оскопят и отправят в тюрьму; мужчину, носившего женское платье и предававшегося содомскому греху, – сожгут у столба, предварительно удавив… Слушайте, жители Рима! Слушайте, жители Рима! Через час здесь проведут преступников…

– Мастер, позвольте мне посмотреть на наказание! – взмолился помощник Бенвенуто, несший мешок с готовыми работами.

– Ага, знаю я тебя, – если отпущу, до ночи не вернешься! – усмехнулся Бенвенуто.

– Нет, синьор Бенвенуто! Клянусь, посмотрю на казнь, – и сразу домой!

– А в прошлый раз, забыл? Когда казнили фальшивомонетчиков? Во сколько ты вернулся?

– Тогда было совсем другое дело! Их казнили медленно: отрубали по кускам пальцы, а затем руки по плечи, да еще поливали раны кипящим маслом. При этом наказание приостанавливали, когда преступники теряли сознание от боли, и ждали, пока лекарь не приведет их в чувство. Мы с ребятами два раза успели сбегать в харчевню перекусить во время этих перерывов. Только в сумерках фальшивомонетчиков, наконец, умертвили, залив им в глотки расплавленный свинец. Вот оттого-то и вышло так долго!

– Матерь Господня! – воскликнул Бенвенуто. – И тебе нравятся такие зрелища?

– Ну, а для чего нам их показывают?

– Для чего показывают? Для назидания, – чтобы другим неповадно было; для устрашения, – чтобы продемонстрировать жестокую силу государства; однако самое главное, я думаю, в ином: толпа любит смотреть на чужие страдания и наслаждаться ими. Но в обычных условиях любовь эту надо скрывать, а тут можно сбросить маску лицемерия, – по делам, де, вору и мука!

– Но вы не ходите на казни, мастер….

– Я? – Бенвенуто пожал плечами. – Зачем мне ходить на них? Мне не доставляет удовольствия смотреть на мучения людей, пусть даже и преступников. Я бы, пожалуй, пошел на казнь, но единственно для того чтобы запечатлеть агонию умирающего: очень трудно схватить подобное выражение в рисунке, а в моих работах мне бы это пригодилось. Но боюсь, что потрясение от увиденного будет настолько сильным, что я вообще не смогу трудиться. Надо уметь не замечать некоторые вещи в жизни, иначе жить станет невозможно.

– Хотите, я сделаю для вас эскизы сегодняшней казни?

– Ах ты, хитрец! – Бенвенуто погрозил ему пальцем. – Ладно уж, иди, но если вернешься без зарисовок, пеняй на себя! Таких надаю тебе тумаков, не поздоровится! А сейчас пошевеливайся: Его Святейшество, поди, нас заждался.

* * *

Во дворце Карлотты все бурлило и кипело. Кардиналы и епископы несли какие-то бумаги, толкались и наступали друг другу на ноги; знатные господа и торговцы переходили с места на место, ругались и договаривались о чем-то; слуги и рабочие перетаскивали тюки с вещами, двигали мебель, волокли сундуки и ящики.

Бенвенуто с трудом отыскал епископа Паоло в одной из задних комнат дворца. Паоло был там с хорошенькой синьорой, которая при виде Бенвенуто закрыла лицо веером и выпорхнула из комнаты.

Внешность женщины показалась Бенвенуто удивительно знакомой. «Диего! – озарило его. – Ужин с «воронами». Диего-Помона… Неужели?!»

Он взглянул на епископа. Тот улыбнулся ему и сказал:

– Бенвенуто, как я рад тебя видеть! Что привело тебя сюда в такое суетное время?

– Я принес готовые работы для Его Святейшества. Он известил меня, что я прощен, и милостиво согласился принять меня. Но мне еле-еле удалось добраться до дворца: сегодня в городе готовится наказание преступников, и улицы уже начали заполняться народом. Кстати, в числе осужденных есть содомит, носивший женское платье.

– Да, да, знаю! Его сожгут на костре. Что же, мы должны сурово карать грешников, занимающихся противоестественным совокуплением. Мы обязаны следить за нравственным здоровьем народа, – назидательно сказал Паоло, ясно и прямо глядя в глаза Бенвенуто.

– Конечно, ваше преосвященство, – кивнул Бенвенуто, пряча усмешку. – Позвольте просить вашу милость сопроводить меня к Его Святейшеству. Я боюсь прогневить Папу своим опозданием.

– О, не беспокойся! Если бы ты сегодня совсем не пришел, Папа этого не заметил бы. Сам видишь, что у нас творится. Впрочем, ты можешь пройти к Его Святейшеству, раз уж явился.

– Как, один? Без сопровождения? Без всяких церемоний? – удивился Бенвенуто.

– Дорогой мой, какие церемонии, когда все вверх дном! Иди прямо к Папе и не заботься об этикете! – Паоло раскатисто рассмеялся.

– Благодарю вас, ваше преосвященство, – поклонился Бенвенуто и хотел уйти.

– Постой! Я еще не сказал тебе, где найти Его Святейшество. Он так устал от хлопот, что заперся вместе с Карлоттой в потайной комнате на мансарде. Папу ищут многие люди, но он приказал объявить всем, что до вечера его не будет. Но тебе-то я открою, где он прячется: поднимешься по мраморной лестнице на второй этаж, пройдешь вправо через два зала, а в третьем на стене висит гобелен, на котором изображен святой Петр с ключами в руках у ворот рая. Отогнешь край этого гобелена и увидешь потайную дверку, за той дверкой – винтовая лестница на третий этаж. Там снова пройдешь по коридору вправо, и тебя встретит человек из охраны Его Святейшества. Ты шепнешь этому человеку: «Все тайное становится явным», – и он отведет тебя к Папе. Только смотри, чтобы за тобой никто не увязался, пусть даже из кардиналов, а то Его Святейшество меня с костями съест, если прознают, где он затаился.

– …Ну, Бенвенуто, ну, чудодей! Истинный чудодей! – восхищенно восклицал Папа, любуясь чашей и медалью. – Какая тонкая работа! Какое искусство! Погляди, Карлотта, чаша будто невесомая, просвечивается насквозь! А какие на ней узоры, какие листья, какие личины, – и все соразмерно, все в гармонии, все на своих местах!.. А медаль! Великий боже, мой профиль отчеканен с такой непостижимой точностью, с какой художники не могли меня нарисовать! А с обратной стороны, гляди, Карлотта, этот волшебник сумел на столь малом пространстве изобразить прекраснейшую женщину, – вот это мастерство! Она олицетворяет Справедливость, – видишь, надпись «Justitia». И подходящее изречение: «Justitia in suo cuique tribuendo cemitur» – «Справедливость – это воздаяние каждому по заслугам». А Справедливость-то на тебя похожа, Карлотта! Ну, чудодей! Ну, угодил!

– Я, Ваше Святейшество, всегда держу слово. Если уж обещал сделать, то сделаю. А плохо работать я не умею, – отвечал Бенвенуто, с достоинством принимая похвалы.

– Ну, и я сдержу слово! Сколько тебе обещано за чашу, столько и получишь. И за медаль тебе заплатят, сколько скажешь: сам назови цену. Я бы сегодня же приказал отсыпать тебе золотые, но у нас тут такой бардак, не приведи господи! Через два дня свадьба, а мы еще с женихом кое в чем не договорились насчет приданного. К тому же, во дворце комнаты для новобрачных не обставлены; мы с Карлоттой хотим, чтобы молодые первое время здесь пожили. Ты не представляешь, мой Бенвенуто, что такое выдать дочь замуж. Кавардак, форменный кавардак!

– Ваш цех ювелиров всегда блистал на различных церемониях, – сказала Карлотта, благосклонно улыбаясь Бенвенуто. – Вы участвуете в свадебной процессии?

– Да, синьора. Совет выбрал меня знаменосцем. Я буду в первых рядах горожан.

– Там ты и должен быть по праву. Твое искусство выдвигает тебя вперед, – проговорил Папа, прислушиваясь к шуму за дверью. – Кто там еще ко мне рвется? Неужели Паоло проболтался кардиналам, где я? Пречистая Дева, ни минуты покоя! Прощай, Бенвенуто, после свадьбы я заплачу тебе за чашу и за медаль!.. Господи Иисусе, когда закончится эта суета!

* * *

Свадьба папской дочери потрясла столицу. Оскудевшая казна не помешала Его Святейшеству провести брачную церемонию с невиданной пышностью. За один только подвенечный наряд невесты он заплатил две тысячи золотых монет.

Его дочь была одета в белое шелковое платье, рукава и пояс которого были расшиты драгоценными камнями. Шею и полуоткрытую грудь девушки украшало ожерелье из нескольких рядов жемчуга редкой красоты. Золотисто-русые волосы были распущены по плечам, а на голове была надета кокетливая атласная шапочка с бриллиантовой диадемой. Впрочем, и жених не уступал невесте в роскоши одеяния: его костюм был пошит из черной парчи с алым шелком, а на бархатный берет была приколота золотая брошь в виде единорога с глазом из огромного рубина.

После венчания свадебная процессия отправилась во дворец Карлотты. Здесь молодожены несколько часов принимали поздравления и подарки от многочисленных знатных гостей а также от представителей городских цехов и корпораций. Невеста так устала от приветствий, что после их окончания пришлось сделать значительный перерыв перед тем как сесть за праздничный стол.

Пиршество продолжалось до утра. Простой люд веселился на площади у дворца, где были выставлены десятки бочек с вином, а на деревянных прилавках, взятых с рынка, высились горы закуски, привычной для простонародья. Знать отмечала свадьбу в пестрых мавританских залах первого этажа, в которых были установлены специальные воздуховейные машины, спасающие от духоты. Два десятка слуг, сменяясь поочередно, приводили эти машины в движение с помощью сложной системы рычагов и шестеренок.

Блюда на папском столе поражали воображение, как искусностью приготовления, так и разнообразием: здесь было все, что природа могла дать человеку для пропитания, и что он сам мог произвести себе в пищу. Рыба, морские животные и моллюски, мясо диких и домашних животных, птица, овощи и фрукты, – все это подавалось по отдельности и в необычных сочетаниях; пропаренное, прожаренное, промаринованное, засахаренное; цельное, порезанное, измельченное, протертое; политое соусами грибными, ягодными и молочными; с орехами, пряностями, с зеленью и злаками.

Под стать еде были вина: весь перечень итальянских, все известные зарубежные, а также диковинные, привезенные из таких стран, о существовании которых многие и не подозревали.

Свадебный обед во дворце длился три часа, затем брат невесты – герцог Цезарио (сын понтифика и его правая рука в государственных делах) – пригласил гостей подняться на второй этаж, где им предстояло увидеть чудесное зрелище.

Там в одном зале струился фонтан, а в бассейне плавали русалки, которых изображали прекраснейшие девушки. Во втором зале был устроен настоящий лес, и в этом лесу прогуливались прекрасные юноши: каждый из них носил маску какого-нибудь животного.

По сигналу Цезарио заиграли невидимые музыканты, девушки-русалки запели трогательную дивную песню, а юноши стали по одному подходить к гостям и исполнять перед ними пантомимы, посвященные тем животным, маски которых носили.

Все были в восторге от этого мифического спектакля, и Цезарио получил заслуженные похвалы. Оставшуюся часть ночи пирующие посвятили танцам, которые открыли жених и невеста.

С первыми лучами солнца молодоженов отвели в их комнаты, где жених успешно совершил консумацию брака, о чем немедленно было объявлено гостям. Отметив это радостное событие, они разъехались по домам.

На следующий день торжеств не было – все отсыпались, а через день праздник продолжился. На загородной вилле Папы был устроена настоящая испанская коррида в присутствии тысяч зрителей. На возвышении, задрапированном коврами и шелком, сидели новобрачные, – их восславили двенадцать рыцарей, вышедшие на поле, чтобы сразится с быками. Возглавлял рыцарский отряд все тот же герцог Цезарио, который не стал надевать доспехи и вышел на бой в праздничной одежде, показывая полное пренебрежение опасностью. На герцоге был камзол из алого шелка и белой парчи, белые высокие сапоги, черный короткий плащ и черная бархатная шляпа с белым плюмажем, украшенная золотым медальоном с женской головкой.

Белый арабский жеребец, на котором восседал герцог, вызвал восхищенные и завистливые возгласы у знатоков лошадей, а сбруя этого коня была столь же богата, как одеяние всадника: вся белого цвета, усыпанная драгоценными камнями.

В руке Цезарио держал отделанное серебром и золотом копье, которое блистало, как молния, в ярких лучах солнца. Все женщины, присутствующие на корриде, от мала до велика, не сводили глаз с сына Его Святейшества, забыв даже о новобрачных.

Во время боя герцог лично убил четырех быков, а самым драматическим моментом было нападение раненного животного на Цезарио. Бык поранил коня герцога, едва не пропоров бедро наездника. Дамы закричали от ужаса; еще бы секунда, и бык повалил бы наземь, растоптал и разметал Цезарио! Но Цезарио, изловчившись, нанес разъяренному животному мощный удар копьем прямо в хребет. Бык рухнул на песок арены и забился в предсмертной агонии, а зрители бешено захлопали отважному герцогу.

После окончания корриды вкусивший все радости триумфа Цезарио получил выговор от отца, который строго отчитал его за ненужную браваду. Цезарио слушал Его Святейшество со скучающим видом, рассеянно озираясь вокруг.

– А это кто? – вдруг спросил он, показывая на высокого статного мужчину, который под руку с молоденькой девушкой шел к выходу с арены.

Папа оглянулся.

– Вон тот? Это Бенвенуто, мой ювелир.

– Тот самый, которого называют «Неистовым»? – Цезарио внимательно посмотрел на Бенвенуто.

– Да, нрав у него бешеный.

– А талант?

– Талант великий. Потому и держу этого ненормального при себе.

– Позови его. Я хочу с ним познакомиться.

– Что, сейчас?

– Да, сейчас. Почему нет? Я сказал, что хочу с ним познакомиться.

– Ладно… Догоните вон того высокого человека, что идет с молодой девицей! – обратился Папа к своим слугам. – Да вы его знаете, это – Бенвенуто, мой ювелир. Попросите его подойти сюда.

Через несколько минут Бенвенуто вместе со своей спутницей предстал перед Папой.

– Кто эта прелестная юная особа, Бенвенуто? – спросил Его Святейшество, протягивая девушке руку для поцелуя.

– Она? Ну, она, как бы точнее сказать… родственница. Живет в моем доме.

– Ее имя?

– Катерина.

– Ты прелестное дитя, Катерина, – Папа потрепал девушку по щечке. – Прелестна, прелестна! – повторил он, повернувшись к сыну. – Мой придворный ювелир всегда отличался умением распознавать прекрасное.

– Я давно хотел познакомиться с вами, – сказал Цезарио, обращаясь к Бенвенуто. – О вас ходит множество слухов.

– О вас тоже, ваша светлость, – Бенвенуто почтительно поклонился герцогу.

– Значит, мы с вами в чем-то похожи, – усмехнулся Цезарио. – Переходите ко мне на службу, мне нужны хорошие мастера. Мой двор ничем не хуже двора Его Святейшества, а столица моего герцогства будет со временем самым красивым городом мира, или я – не герцог Цезарио!

– Перестань, Цезарио! Зачем ты переманиваешь у меня Бенвенуто? – возмутился Папа. – Ему и здесь неплохо работается.

– Мне бы работалось еще лучше, если бы Ваше Святейшество не задерживали оплату за мои работы, – заметил Бенвенуто.

Цезарио расхохотался:

– Его Святейшество терпеть не может, когда чужие пальцы трут его профиль на монетах. Переходите ко мне, Бенвенуто, у меня вы не будете знать недостатка в кругляшках с изображением моего отца.

– Ну, хватит, Цезарио! Перестань, ты что разошелся? – сказал Папа. – А ты, Бенвенуто, ступай и не гневи Бога. Деньги тебя заплатят, как мы договорились, после свадебных торжеств… До свиданья, милая Катерина! Дай я поцелую тебя в лобик… Прелестна, просто прелестна!

* * *

Свадебное гуляние продолжалось еще неделю. Хуже всего пришлось папским гвардейцам и солдатам из гарнизона: задействованные на дежурствах они не смогли толком повеселиться. Зато после праздника, когда их сменила стража из городского ополчения, они получили три дня на отдых и разгулялись вовсю. Франческо все эти три дня пил без продыха, буянил и буйствовал; его товарищи должны были призвать на помощь Бенвенуто, чтобы тот увел своего приятеля домой.

Самостоятельно передвигаться Франческо уже не мог, поэтому Бенвенуто кое-как взвалил его на мула и повез по улице. Франческо, ничуть не смущаясь подобным способом передвижения, сначала без причины смеялся, а затем загрустил.

– Ты, Бенвенуто, счастливый человек, – говорил он. – Судьба тебя балует, и слава ласкает. А я типичный неудачник. Ну, приехал в Рим, ну, поступил в папскую гвардию, и что? Одна скука и канитель. Тоска зеленая… Вот, болтают, скоро начнется война, а я не верю. Не для меня такое счастье. Посмотришь, Папе опять удастся перехитрить всех его врагов, и войны не будет… Бедный я, бедный! И зачем только я на свет родился?

Часть 3. Война как способ проявления неожиданных талантов. О том, как иногда полезнее стрелять по своим, чем по врагу. Как важно иметь в запасе драгоценности на «черный день». Смерть как двигатель искусства

Весь мир вооружился. Пока герцог Цезарио сдерживал вражескую армию, шедшую на Рим с юга, другая вражеская армия подошла с севера и заняла город. Папа, не ожидавший столь внезапного нападения, легко мог быть захвачен в плен неприятельскими солдатами, но они с такой жадностью бросились разорять Рим, что Его Святейшество был совершенно забыт ими и смог укрыться в своем замке в центре города.

Когда о Папе вспомнили, то захватить понтифика было уже невозможно: замок Святого Ангела, в котором он отсиживался, был хорошо укреплен, имел большие запасы оружия, боеприпасов и продовольствия, а папские гвардейцы готовы были сражаться до последнего, получая хорошую плату за ратный труд и надеясь получить еще большее вознаграждение в будущем за преданность.

Бенвенуто, внезапно для себя, стал командиром полусотни папских воинов, с которыми оборонял одну из башен замка. Вообще-то, Бенвенуто собирался уехать из Рима на время войны. Еще до подхода неприятельского войска он успел отправить все свое имущество под охраной верных подмастерьев в принадлежавший ему сельский дом в укромной местности, а Катерину – к ее родственникам в провинцию. Однако военные события затянули Бенвенуто в свой водоворот, а началось все со стычки с вражескими солдатами в городских воротах. Бенвенуто очутился там случайно: задержавшись в Риме для того чтобы получить деньги со своих должников, он хотел покинуть город в то самое утро, когда неприятельская армия подошла к Риму. Таким образом, рассчитывая мирно выехать из города, Бенвенуто вдруг оказался перед фронтом всего вражеского войска.

Сторожившие ворота солдаты из столичного гарнизона еще менее чем Бенвенуто были готовы к встрече с неприятелем, поэтому они растерялись и чуть было не сдались без боя. Однако Бенвенуто, в котором взыграла горячая кровь его воинственных предков, принял командование на себя и приказал солдатам начать стрельбу по врагу. Надолго доблести у защитников Рима, правда, не хватило, – как только неприятель открыл ответный огонь, они разбежались. Но о подвиге папского ювелира быстро узнал весь город, и к вечеру того же дня Бенвенуто получил предложение взять под свое начало полсотни ратников и поучаствовать в обороне замка, в котором скрылся Его Святейшество. Бенвенуто, почувствовавший наслаждение битвы и вкус военной славы, не устоял перед искушением и согласился (к тому же, ему заплатили неплохие деньги вперед).

Командовал он своей полусотней столь уверенно и с такой решительностью, что начальник гарнизона тут же поручил ему еще и вести артиллерийский огонь из пяти пушек, поставленных на башне, которую защищал Бенвенуто.

Артиллерийская стрельба, как известно, один из самых тонких видов военного искусства. Она требует таланта и мастерства, то есть того, что имелось у Бенвенуто в избытке, поэтому он в кратчайший срок научился палить из пушек с удивительной меткостью.

* * *

На третий день осады защитники замка в полной боевой готовности стояли на стенах, ожидая штурма, но занятый грабежами и насилиями неприятель пока не собирался его начинать. Внезапно один из бомбардиров, поступивших под командование Бенвенуто, закричал от отчаяния и гнева. Бенвенуто подошел к нему и спросил:

– В чем дело, Пьетро? Уж не задела ли тебя шальная пуля?

– О нет, синьор Бенвенуто! – отвечал Пьетро, чуть не плача. – Посмотрите вон туда, направо от этого зубца стены. Видите, там внизу, в переулке, кучка негодяев грабит дом, а трое из них вытащили на улицу женщину, завалили ее наземь и собираются надругаться над ней. Видите? Вот и я вижу, но лучше бы мне этого не видеть! Этот мой дом, а женщина эта – моя жена. Боже, боже, ах, я горемыка, ничем не могу ей помочь!

– Как так – не можешь помочь?! У нас есть прекрасный сакр, заряженный картечью. Пальнем по тем мерзавцам, и, клянусь спасением души, никто из них не останется живым! – сказал Бенвенуто.

– Да разве это возможно? Ведь мы убьем и мою супругу, – Пьетро горестно покрутил головой. – Лучше пусть будет опозорена, но жива.

– Откуда ты знаешь, что они не убьют ее, наигравшись? Среди насильников бывают такие нехристи, которых возбуждает зрелище смерти; они вспарывают женщинам животы, чтобы получить большее наслаждение от удовлетворения своей похоти… Ну, хватит рассуждать: смотри один из негодяев уже расстегивает штаны! Где фитиль? Я стреляю!

Бенвенуто быстро навел сакр на троих вражеских солдат, приготовившихся изнасиловать жену Пьетро, и выстрелил. Все трое рухнули, как подрубленные.

Пьетро закрыл глаза от ужаса, а когда открыл, увидел, что его жена бежит к воротам замка, на ходу оправляя юбку. Папские гвардейцы, охранявшие башню перед подъемным мостом цитадели, наблюдали всю эту сцену. Они пожалели несчастную женщину и приоткрыли ей окованную железом калитку в воротах. Однако товарищи тех трех солдат, которых убил Бенвенуто, выскочили из дома Пьетро и тоже понеслись к передовой башне замка, то ли надеясь с ходу захватить ее, то ли для того чтобы отомстить противнику за смерть своих приятелей. Тут Бенвенуто, успевший перезарядить сакр, сделал второй выстрел и уложил и этих солдат, опять-таки не задев женщину.

Так Пьетро воссоединился со своей непоруганной женой, а Бенвенуто обрел славу поразительного стрелка.

Слава эта еще более возросла после того как он убил одного из неприятельских полководцев. Осада замка Святого Ангела была в это время уже в самом разгаре. Враг отрыл траншеи около стен и непрерывно обстреливал защитников замка. Напротив той башни, которую оборонял Бенвенуто, неприятель особенно активно вел траншейные работы, намереваясь, по всей видимости, заложить мины. Работами руководил вражеский офицер высокого чина: по сведениям лазутчиков, большой знаток осадного дела.

Папа был крайне озабочен подрывной деятельностью врага; Его Святейшество частенько выходил на крепостную стену и, спрятавшись за ее зубцами, с тревогой наблюдал за приготовлениями к взрыву. По приказу Папы солдаты из замка неоднократно совершали вылазки против неприятеля, но безрезультатно: все их атаки были отбиты. Можно было бы подвести под неприятельский подкоп свой контрподкоп, но среди осажденных не нашлось ни одного специалиста по минированию и подземным работам. Когда несколько смельчаков все-таки попытались прорыть ход под стеной, то их затея закончилась обрушением части кирпичной кладки с внутренней стороны, поэтому Папа запретил повторение подобных попыток.

…Как-то утром неприятель был особенно активен. Руководивший подкопными работами офицер с рассвета не покидал позиции, отдавая одно распоряжение за другим, и видно было, что дело продвигается. Его Святейшество сильно нервничал.

– Боже мой, боже мой, боже мой! – повторял он. – Взорвут нас, непременно взорвут! Что делать?.. Что же вы молчите, олухи царя небесного? – обратился он к кардиналам, сопровождающим его. – Посоветуйте хоть что-нибудь. Как доходы делить, так вы орете громче ослов, а тут молчите, как рыбы. Ну-ка, распорядитесь, пусть огонь, что ли, откроют по врагу! Ни одного дельного человека нет в моем окружении, прости меня, Господи!

Огонь был открыт, но это ничего не дало: неприятель был слишком далеко, чтобы пули и ядра могли нанести ему ощутимый вред. А офицер, командовавший вражескими солдатами, принялся даже насмехаться над осажденными: он вышел на бруствер траншеи, показывая, что выстрелы защитников замка абсолютно не опасны.

Бенвенуто при виде такой наглости пришел в ярость.

– Ах ты, красавчик! Думаешь, что война – это развлечение? Ишь, разоделся: весь в перьях, в плюмаже, словно на праздник явился! – возмущенно воскликнул он. – Смотри, как бы праздник похоронами не обернулся… Ребята! – обратился он к своим бомбардирам. – Зарядите мне фальконет тройным зарядом самого мелкого пороха, и если Всевышний мне поможет, я разделаюсь с тем щеголем.

Когда фальконет был заряжен, Бенвенуто навел его на вражеского офицера и выстрелил.

Офицер ничуть не испугался; он с усмешкой выхватил саблю и сделал вид, что парирует ею выстрел; в то же мгновение ядро выбило саблю у него из руки, и сабля эта со страшной силой рассекла туловище офицера пополам. Вражеские солдаты закричали от ужаса; подхватив останки своего командира, они бросились бежать с такой поспешностью, как будто боялись, что их тоже вот-вот разорвет выстрелом на части.

Его Святейшество возблагодарил Бога, и тут же приказал гвардейцам занять неприятельские траншеи и уничтожить все подкопные работы. Затем он призвал к себе Бенвенуто и надел ему на палец драгоценный перстень, который снял со своего мизинца.

– Это тебе награда за меткую стрельбу, – сказал Папа. – Но как ты смог попасть с такого расстояния? Никогда не поверил бы, если бы не видел собственными глазами.

Бенвенуто упал перед Папой на колени.

– Простите меня, Ваше Святейшество, за это убийство, а равно и за те, которые я совершил за время пребывания на вашей артиллерийской службе.

Папа поднял руку и осенил его крестным знамением:

– Благословляю тебя, сын мой, и прощаю тебе все совершенные тобой убийства, а также и те, которые ты еще совершишь впредь в защиту апостолической Церкви. Служи ей столь же ревностно, как сегодня, и тебя не оставят Святые Угодники, да и моя милость к тебе останется неизменной.

– Не сомневайтесь, Ваше Святейшество, – ответил Бенвенуто, вставая. – Если на то будет Божья воля, я всех ваших врагов перестреляю!..

Через неделю он отчасти выполнил это обещание. Было воскресенье, и солдаты обеих воюющих сторон, как истинные христиане, ограничивались ленивой перестрелкой друг с другом, дабы не осквернять святой день массовыми убийствами. Епископ Паоло, давний благожелатель Бенвенуто, поднялся к нему на башню.

– Ну, что новенького, Бенвенуто? Как ведет себя неприятель? – спросил он, благодушно щурясь на солнце.

– А вот посмотрите, ваше преосвященство, на гостиницу на площади. Да, да, на эту, у нее вместо вывески нарисовано красное солнце на стене между двумя окнами.

– Отлично вижу. Так что же?

– А то, что к ней час назад подъехало много знатных господ военных. Не иначе, как они пируют там теперь; и сдается мне, что стол их расположен именно позади солнца, а то к чему бы им закрывать ставни на окнах в такую приятную погоду?

Паоло оживился.

– Ах, Бенвенуто, – сказал он, – если бы ты мог послать из пушки ядро по гостинице, ты сделал бы доброе дело; скольких врагов ты уложил бы одним махом!

– Я возьмусь выстрелить в самую середину солнца, – отвечал Бенвенуто, – но проблема в том, что у самого жерла моей пушки находится бочка, наполненная камнями, и я боюсь, как бы сила взрыва и сотрясение воздуха не свалили ее наземь. В таком случае она упадет прямо на нашу крепостную стену, а по стене сейчас как раз прогуливаются кардиналы Алессандро и Джакопо: не случилось бы беды!

– Не теряй попусту времени, Бенвенуто! – возразил Паоло. – Во-первых, бочка так поставлена, что едва ли упадет, но если бы даже она упала, и кардиналы очутились под ней, то это было бы вовсе не так дурно, как ты полагаешь. Папа был бы только рад этому… Пали, друг мой, пали!

Тогда Бенвенуто, недолго думая, выстрелил и угодил ровно в середину солнца; бочка же с камнями, как он и предсказывал, от сотрясения рухнула и обязательно придавила бы Алессандро и Джакопо, если бы они в этот момент не разругались и не отошли друг от друга, осыпая один другого проклятьями.

Добрый епископ Паоло, услышав отчаянные крики кардиналов, с величайшей поспешностью сбежал вниз, а Бенвенуто выглянул посмотреть, куда упала бочка. Он услышал, как Алессандро сказал, что следует убить бомбардира, произведшего этот выстрел, и отдал соответствующее распоряжение своей челяди.

Бенвенуто тут же навел два фальконета на лестницу и стал поджидать с фитилем в руке слуг кардинала. Услышав их шаги, он вскричал:

– Негодные бахвалы, если вы не уберетесь сейчас же прочь, и кто-нибудь сунется ко мне, у меня приготовлены два фальконета, которые обратят вас в прах! Скажите своему кардиналу, что я стрелял во врагов, с которыми мы сражаемся, для того чтобы защитить наших попов, и его в том числе!

Слуги Алессандро потоптались на лестнице, пошептались и ушли. На башню опять взобрался епископ Паоло.

– Вы один, ваше преосвященство? – крикнул ему Бенвенуто. – Если один, то проходите, но если за вами идут те мерзавцы, то, клянусь Распятием, я буду стрелять в вас, хотя вы и хорошо ко мне относитесь! Передайте всем, что если я способен защитить других, то не менее я способен и самого себя защитить!

– Я один, Бенвенуто. Успокойся, ради бога, – промолвил Паоло, боясь шевельнуться. – Друг мой, я желаю тебе только добра и принес благую весть. Его Святейшество доволен твоим выстрелом. Гляди, какая суматоха началась у госиницы, сколько солдат туда нагнали на разборку разрушений, причиненных тобой, сколько носилок с телами оттуда вытаскивают. Поубавилось сегодня офицеров у неприятеля; большой урон ты ему нанес, Бенвенуто!

А еще Его Святейшество просил тебе передать, – добавил Паоло, приближаясь и понижая голос, – что и слава Богу, если бы ты и впрямь убил обоих негодяев внизу. Один из них уже примеряет на себя папскую тиару, а другой так и норовит запустить руки в папскую казну. Так что, если бы ты вместе с вражескими офицерами уничтожил бы еще наших кардиналов, то нынешний день был бы удачен во всех отношениях.

Осада замка. Неизвестный французский художник, начало XV века.

* * *

Война продолжалась, и казалось, что ей не будет конца; надеялись на подход войска герцога Цезарио, но он завяз в боях с противником на юге и не смог помочь Риму.

В папском окружении все чаще и чаще раздавался ропот: кардинал Алессандро, не таясь, говорил о том, что пора сдаться на милость врага, и шепотом добавлял, что совсем было бы хорошо вдобавок избавиться от Папы, ставшего виновником столь тяжких бедствий.

Его Святейшество впал в уныние. Размышляя над тем как бы спастись от врагов внешних и внутренних, он пришел к выводу, что с первыми ему будет легче договориться, чем со вторыми, – в рядах неприятельской армии тоже росло недовольство: солдаты хотели домой, дабы там расстратить награбленное добро на развеселые удовольствия. Папу тайком известили о том, что если он заплатит определенную сумму денег, то осада замка будет снята, и неприятельское войско покинет Рим.

Его Святейшество с радостью ухватился за это предложение. Вызвав к себе Бенвенуто, он заперся с ним в комнате с сокровищами.

– Здесь, на столе, лежат мои тиары, а также лучшие драгоценные камни, оправленные золотом, – сказал Папа. – Впрочем, что мне тебе рассказывать; многое из того, что здесь лежит, изготовлено твоими руками. Как ни жаль, Бенвенуто, но тебе придется погубить то, что ты сам же и сделал. Для окончания войны мне нужно золото, поэтому ты должен вынуть все драгоценные камни из тиар и из отдельных оправ, после чего камни мы спрячем, а золото ты перельешь в слитки, соблюдая при этом строжайшую тайну. Спаси нас Бог, если кардиналы Алессандро и Джакопо узнают о том, что мы задумали! Поверь мне, Бенвенуто, они легко пойдут на преступление из-за ничтожнейшего камешка, лежащего на этом столе, а уж за все камни и золото, находящиеся тут, эти корыстолюбцы без малейшего колебания уничтожат пол-человечества!

– Не беспокойтесь, Ваше Святейшество, я знаю, что не следует дразнить голодных собак аппетитной косточкой, – ответил Бенвенуто. – Я-то сохраню ваш секрет, лишь бы вы сами не проболтались о нем.

Вынув все камни из оправ, он завернул каждый из них в бумажку, и передал Папе. А золото, которое весило около двухсот фунтов, Бенвенуто с величайшими предосторожностями перенес в свою башню, где имел особую комнату.

Запершись в ней, он устроил из кирпичей небольшую печь с поддувалом, а внизу поместил зольник в виде блюдца, куда капля за каплей падало золото по мере того, как оно расплавлялось на угольях.

Процесс этот был долгим, поэтому Бенвенуто периодически выходил из комнаты к своим артиллеристам и вместе с ними постреливал по врагу.

– Все стреляешь, брат? – услышал он бодрый голос Франческо у себя за спиной. – Кардиналы очень недовольны твоей пальбой: говорят, что они скоро от нее совсем оглохнут.

– Они и так глухи ко всему, что не касается их ненасытной утробы, непомерного чванства, дикого высокомерия и безграничного властолюбия, – мрачно ответил Бенвенуто.

– Ты прав, брат, но поостеригись ругать их вслух, – они, ой, как не любят обличений! Вспомни об участи Савонароллы.

– Ну, меня-то им не зажарить заживо! Пусть только сунутся, – Бенвенуто похлопал по дулу пушки.

– Пока идет война, ты им не доступен, – кивнул Франческо. – Вот уж поистине: кому война, а кому родная тетка! Война пошла нам обоим на пользу, – ты еще более прославился благодаря своему бесстрашию и меткой стрельбе, а я, как-никак, получил офицерский чин. Кстати, я к тебе с просьбой: одолжи мне на сегодня твоих солдат, защищающих эту башню. Чего они у тебя скучают без дела? Штурма нет и не придвидется, а у меня они разогреют кровь и добудут трофеи. Мне приказано сделать вылазку против вражеского отряда, который группируется возле южных ворот. По всей видимости, это последний резерв неприятеля. Расколошматим его, и можно сказать, вытащим жало у осы. Пусть жжужит тогда, сколько хочет, – нас она уже не укусит!

– Заставлять моих людей идти с тобой я не стану, но если кто-то из них добровольно согласится, я не буду возражать, – ответил Бенвенуто.

– Спасибо, брат! Может быть, ты тоже пойдешь со мной? Не хочешь подраться по-настоящему?

– Я бы, пожалуй, пошел, но не могу. Я сейчас занят кое-чем и не должен покидать башню, – с сожалением сказал Бенвенуто.

– Ну, смотри, вся слава мне достанется! Бой будет замечательным, помяни мое слово! Жди меня с победой, – Франческо обнял Бенвенуто и пошел к лестнице. – Эй, молодцы! – спустившись по ней, крикнул он солдатам. – Кто хочет испытать счастье, следуйте за мной! Сразимся с неприятелем, да поможет нам святой Георгий! Ну, и без добычи пусть он нас тоже не оставит!

После ухода Франческо, Бенвенуто направился в свою комнату, чтобы добавить углей и поддуть жару в печку. Через некоторое время он услышил звуки стрельбы, доносившиеся от южных ворот, и понял, что Франческо уже завязал бой с неприятельским резервом.

Занявшись плавильной печью, Бенвенуто принялся производить некоторые изменения в ней для ускорения процесса плавки. Он так сильно увлекся этим занятием, что одному из вернувшихся из боя солдат пришлось дважды звать своего командира, пока тот не откликнулся.

– Что случилось? – спросил Бенвенуто, выйдя из комнаты.

– Беда, синьор, – сказал солдат, не решаясь взглянуть ему в глаза. – Ваш друг синьор Франческо убит.

– Убит? Франческо? – переспросил Бенвенуто, не веря своим ушам. – Как это могло произойти? Ты сам видел?

– Его убили в четырех шагах от меня. Синьор Франческо с такой яростью набросился на неприятеля, что вклинился в его ряды подобно ножу, входящему в масло. К сожалению, он слишком далеко оторвался от нас, поэтому его окружили и хотели взять в плен. Но куда там: он кромсал направо и налево, вперед и назад; враги отлетали от него, как шавки от разъяренного медведя! Мы бросились к нему на помощь и почти добрались до синьора Франческо, но тут в него выстрелили в упор: он пошатнулся и рухнул на землю; нам оставалось лишь вынести из боя его бездыханное тело. Какая потеря для армии: какой был воин, какой храбрый офицер! Да успокоит Господь его душу!

– Куда вы положили его? – сдавленным голосом произнес Бенвенуто, вытирая хлынувшие из глаз слезы.

– Он там, внизу, во внутреннем дворе около южных ворот. Там мы сложили тела всех погибших.

– Слушай меня, – сказал Бенвенуто, взяв солдата под локоть. – Встань на караул возле этой двери и никого не впускай в мою комнату. Если кто-нибудь попробует прорваться силой, стреляй, не раздумывая. Я знаю, что ты устал после боя, но я заплачу тебе за дополнительную службу.

– О нет, синьор Бенвенуто! Мне за это платить не надо! – воскликнул солдат. – Вы – наш командир, и мы вас очень уважаем. Я выполню ваш приказ, не сомневайтесь: никто не войдет в эту комнату, пока я жив.

– Спасибо тебе, друг! Я попрощаюсь с Франческо и приду. Я должен запомнить его теперешние черты: я сделаю ему памятник, и, клянусь, это будет самый прекрасный и самый скорбный памятник в Риме!

* * *

…Закончив выплавку золотых слитков, Бенвенуто отнес их Папе, а после закрылся в своей комнате и начал делать модель памятника Франческо. Помогать Бенвенуто вызвался Пьетро – тот бомбардир, жену которого Бенвенуто спас от позора и смерти.

– Мой отец был пирожником, – сообщил Пьетро, – и в детстве я ловко лепил из теста кренделя и трубочки. По-моему, от пирожника до скульптора – расстояние небольшое: кто способен лепить из теста, тот уж, конечно, сможет лепить из воска и глины. Берите меня в помощники, синьор Бенвенуто, потому что, во-первых, другого помощника вы сейчас все равно не найдете, а во-вторых, вам не придется платить мне ни гроша: я буду работать на вас задаром из благодарности за спасение моей жены.

По правде говоря, помощи от Пьетро было мало, он больше портил, чем делал, зато у него оказался необыкновенно ценный талант: Пьетро умел внимательно слушать и искренне интересовался тем, что ему говорили. Для Бенвенуто это было сейчас важно: он подолгу рассказывал Пьетро о Франческо, и эти разговоры смягчали разрывавшую сердце боль от потери друга. Считая недостойным для себя показывать свое горе на людях, Бенвенуто не находил, однако, ничего зазорного в рассказах о том, каким замечательным товарищем, каким удивительным человеком был Франческо, и сколь много потерял мир, лишившись его.

Помимо прочего, Бенвенуто радовало неподдельное восхищение Пьетро искусством и, в частности, жадное любопытство этого человека к тайнам скульптурного ремесла.

– Ах, синьор Бенвенуто, и зачем я не пошел в подмастерья к какому-нибудь признанному маэстро, вроде вас! – сокрушался Пьетро. – Ну, подумаешь, получал бы лет десять оплеухи, подзатыльники, затрещины и пинки, зато выучился бы настоящему делу, – такому, на которое не жалко истратить всю жизнь. Как я завидую вам, синьор Бенвенуто, и прочим великим мастерам!

– Если у нас зашла речь о великих мастерах, скажи, видел ли ты работы непревзойденного Микеланджело? – спросил Бенвенуто.

– Стыдно признаться, синьор, но не видел, – смутился Пьетро.

– Ты не видел работ Микеланджело?

– До встречи с вами я был слепым и глухим. Я жил подобно животному, не замечая прекрасного, – ответил Пьетро.

– Когда закончится война, ты просто обязан посмотреть на гениальные работы Микеланджело! – с жаром сказал Бенвенуто. – Апполон только покровитель искусства, а настоящий бог – Микеланджело. «Он всемогущ, ему подвластно все, и музы все ему покорно служат», – в юности я пытался написать поэму, посвященную этому величайшему мастеру. А видел бы ты, какой пантеон он построил во Флоренции для наших герцогов. Взяв себе за образец ваш здешний древний Пантеон, Микеланджело соорудил нечто более возвышенное по замыслу и великолепное по исполнению. Сама смерть стала послушной служительницей гения: повинуясь его воле, она отразилась в белом мраморе скульптур в трагической и успокоительной чистоте вечного прощения.

Вот что я хотел бы повторить в памятнике Франческо, добавив сюда упоминания о воинской славе и доблести, к которым он так стремился. И я думаю, что сумею передать трагизм лучше, чем Микеланджело, потому что он гений, а я всего лишь великий мастер. Гений не может создать по-настоящему скорбное произведение, Пьетро, так как все что он делает, вызывает своим совершенством восхищение, несовместимое с глубокой скорбью. А я сделаю, говорю тебе, действительно трагический памятник моему дорогому, безвременно погибшему другу. Знаешь ли, Пьетро, искусство – универсальная вещь, все на свете воплощается в нем, а уж воплощение смерти – одна из самых важных и любимых тем искусства.

– И самых прибыльных, синьор Бенвенуто, – заметил Пьетро. – Мой двоюродный дядя тоже делал надгробные памятники и закалачивал такие деньжищи, что моему отцу и не снилось.

– Ты прав, приятель, а все оттого, что людям хочется продлить воспоминание о себе и своих близких. Но поскольку от покойника уже не приходится ожидать каких-либо свершений, то память о нем остается только в том, что он когда-то сделал сам, или в том, что ему посвятили другие. Таким образом, у ничтожного человека есть лишь одна возможность надолго пережить свое время – это красивый надгробный памятник. К сожалению, последнее относится и к моему другу: Франческо не был ничтожным человеком, но он не успел проявить себя. Пусть же хотя бы его надгробие напоминает о той славе, к которой он всю жизнь стремился!

* * *

Вскоре война закончилась; неприятельская армия покинула город, и Бенвенуто вернулся в свою мастерскую. Поскольку никаких заказов от разоренных жителей Рима не поступало, он занимался исключительно памятником Франческо и закончил его в самый короткий срок.

На надгробной плите, сделанной из серого с темными прожилками мрамора, Бенвенуто поместил белоснежную фигуру своего друга, – в доспехах, но без шлема, с безжизненно откинутой в сторону рукой, из которой выпала шпага. Именно таким Бенвенуто видел его сразу после гибели, только шпаги при Франческо не было, Бенвенуто домыслил эту деталь. Зато лицо Франческо имело то самое выражение, которое было тогда на лице убитого: возбуждение от яростного боя и удивление от того, что приходится умирать, но, главным образом, печать вечного покоя.

По краям надгробной плиты Бенвенуто поместил золоченные воинские символы и флаги, а вверху была выгравирована эпитафия:

Здесь погребен Франческо. По славе был бы он

Подобен Цезарю, Помпею и Траяну.

За Марсом и Судьбой он шел, воружен мечом,

Но Смерть свою победу одержала.

Жестокой участи он избежать не мог…

Земля покоит прах, а душу принял Бог.

Буквы на этой эпитафии были недокончены и словно надломлены, за исключением первой и последней. Надломленные буквы означали разрушенное тело Франческо, а две цельные буквы являлись свидетельством бессмертия его души, которая дана была ему Господом, и к Господу же отошла, не сломленная.

Памятник был установлен в часовне над могилой Франческо у южных ворот замка и привлек сюда много ценителей искусства, которые находили это надгробие превосходным. Особенно популярной часовня стала среди военных, часто заходивших в нее помолиться, а в народе ее прозвали «Часовней Павшего Воина».

Часть 4. О том, как глупо составляются обвинения, и как умно их приходится опровергать. О великой способности человека привыкать к любым условиям жизни. О великой способности человека изменять любые условия жизни. О бессилии власти, не любимой народом. О том, как на пути к искусству можно потерять все

Не успели улечься волнения, вызванные войной, как поднялись новые: скоропостижно скончался Папа, и новым понтификом был избран кардинал Алессандро, а его правление не сулило ничего хорошего ни Церкви, ни землям, подчинявшимся папскому престолу. О смерти прежнего Папы ходили разные слухи; кое-кто называл Алессандро ее виновником, однако среди жителей Рима утвердилось мнение, что Его Святейшество умер от обжорства, обильного пития, любовных излишеств и от докторов. Некий поэт даже сочинил по этому поводу стихи, перепечатанные на отдельных листках, которые были распроданы в первые же дни после кончины Папы:

Поесть – у Папы нет иного дела.

Поспать – у Папы нет иной заботы:

Возможно дать такие лишь отчеты

Любому, кто о Папе спросит смело.

Хороший взгляд, хороший вид и тело,

Язык хорош и качество мокроты.

Нет, с жизнью не хотел порвать он счеты,

Но рать врачей сжить Папу захотела.

И в самом деле, честь врачей страдает,

Когда больной уйдет от их атаки,

Раз сказано: конец, он умирает.

От них подохнут и собаки,

Не то что Папа…

В общем же похоже,

Что как-никак его убили все же.

Новый Папа немедленно изгнал Карлотту из ее дворца и стал строить козни против сына, дочери и зятя покойного Папы. Попутно Его Святейшество избавлялся и от других людей, ненавистных ему; не удивительно, что имя Бенвенуто одним из первых было занесено в проскрипционные списки.

– Этого злодея мы хорошо знаем, – говорил о нем новый Папа. – Он повинен во множестве преступлений: во-первых, в буйствах, драках, в нападениях на мирных обывателей и в издевательствах над ними; во-вторых, в богохульстве, в невообразимом разврате и растлении юных непорочных девиц; в-третьих, в колдовстве, чернокнижии и еретичестве. Наш покойный пастырь, царство ему небесное, на что уж мирволил этому проклятому Бенвенуто, но и то хотел отправить его на каторгу или на галеры! Но покойник, к счастью, так и не узнал, что Бенвенуто еще и вор, который украл драгоценные камни, вынутые из папских тиар. Камни были зашиты покойным Папой в подкладку его ризы, но несколько штук, наиболее ценных, мы после смерти Папы так и не нашли. В казне их нет, их вообще нигде нет! Вывод очевиден: они украдены Бенвенуто, который подло воспользовался доверчивостью нашего предшественника и неразберихой военного времени. Таким образом, к своим вопиющим преступлениям он прибавил еще и воровство.

Не буду упоминать о том, как этот адский Бенвенуто хотел лишить меня жизни, – сказал Алессандро со смиренным вздохом. – Стреляя из пушки якобы по врагу, он едва не убил меня, а вместе со мной его жертвой мог стать достойнейший и честнейший кардинал Джакопо, возглавивший ныне казначейство. Видимо, этот разбойник Бенвенуто уже тогда намеревался избавиться от всех, кто мог вывести его на чистую воду.

Я прощаю ему покушение на мою жизнь, – я буду молиться, чтобы Бог направил Бенвенуто на путь раскаяния и спас его грешную душу. Однако нельзя при этом забывать и о законности: Господь возложил на меня тяжкое бремя власти не только духовной, но и светской; если я стану нарушать законы, то какой пример я подам нашим добрым гражданам? Как христианин я простил Бенвенуто, а как правитель приказываю арестовать его за совершенные им преступления и держать в тюрьме до окончания расследования. Когда выяснятся все обстоятельства его злодейских дел, мы вынесем ему свой приговор.

* * *

Между тем, Рим понемногу стал оживать после вражеского нашествия, откуда-то появились богачи с большими деньгами, и спрос на ювелирные изделия стремительно возрос.

Бенвенуто трудился до изнеможения; дошло до того что он перестал спать со своей юной служанкой Катериной, а она вернулась из провинции чрезвычайно похорошевшая: ее угловатые девичьи формы округлились, и во взоре появилась страсть. В другое время Бенвенуто много раз воздал бы Катерине должное, но теперь он работал.

До него доходили слухи об интригах его недоброжелателей, о клевете, распространяемой его врагами, и о ненависти, питаемой к нему новым Папой, но он отмахивался от этих слухов, как от мух, надоедливых, но неизбежных в летнюю пору. К тому же, он не знал за собой каких-то особых прегрешений, кроме тех, которые были уже известны и прощены.

Однажды прекрасным летним утром, накануне праздника Тела Господня, проработав более трех часов над заказом одной знатной синьоры, Бенвенуто вышел немного прогуляться. Не успел он дойти до угла улицы, как дорогу ему загородил начальник стражи Креспино со своими людьми.

Четверо из них тут же встали за спиной Бенвенуто, а начальник стражи сказал:

– Ты задержан по повелению Его Святейшества.

– Я? – изумился Бенвенуто. – Креспино, ты принимаешь меня за другого!

– Нет, ты – искусный мастер Бенвенуто, я тебя отлично знаю. Да тебя весь город знает после того как ты прославился при обороне замка Святого Ангела! Вот в этот-то замок я обязан тебя отвести.

– Кто бы мог подумать, что место моей славы станет мне тюрьмой! – воскликнул Бенвенуто с горькой усмешкой.

– Ну, заточение в замке – это почетно, – уважительно произнес Креспино. – Туда заключают только вельмож и талантливых людей, таких, как ты; меня, например, туда никогда не посадят… Отдай мне твое оружие.

При этих словах начальника стражи четверо его подчиненных, стоявших позади Бенвенуто, набросились на арестованного, отняли у него кинжал, висевший на поясе, а заодно забрали и кошелек.

– Дурачье! – закричал на них Креспино. – Вы что, не понимаете, что он – важный человек, и еще не понятно, чем закончится его дело? Верните ему деньги! Исполняйте единственно вашу обязанность – смотрите за тем, чтобы он не убежал!.. Извини этих олухов, Бенвенуто, – прошептал он, взяв арестованного под руку. – Ты сам понимаешь, что умный и честный человек пойдет служить в полицию лишь от крайнего отчаяния, а так к нам идут одни недоумки, воры, подлецы, ублюдки с дикими наклонностями и всякое прочее отребье. Между нами говоря, все они достойны тюрьмы или казни, и часто в большей степени, чем те, кого они ловят…

Пожалуйста, не сопротивляйся и не пытайся бежать, это бесполезно. А в замке для тебя приготовлена прекрасная камера на верхнем этаже одной из башен: там свежий воздух, там ласточки щебечут у своих гнезд, а из окна открывается удивительный вид на Рим… Пойдем, Бенвенуто, пойдем! Ты ведь ни разу еще не был в тюрьме?.. Вот видишь, так бы и всю жизнь прожил, не побывав там.

История Св. Бернардина. Художник Пьетро Перуджино.

* * *

Допрос Бенвенуто продолжался уже более получаса. Трое дознавателей олицетворяли собою три основные статьи обвинения: мессер Пьеро, действующий в интересах фиска, пытался найти драгоценные камни, которые пропали при переплавке папских тиар; мессер Кативанцо разбирал подробности уголовных преступлений Бенвенуто, направленных против мирных обывателей; мессер Бенедетто от имени Церкви расследовал дело о еретичестве Бенвенуто, о его колдовстве, богохульстве и разврате.

Допрос велся вначале мягко. Дознаватели убеждали подозреваемого, что в случае его добровольного признания он не будет подвергнут суровому наказанию. При этом мессер Пьеро гарантировал ему значительные налоговые льготы в будущем, мессер Кативанцо обещал полную амнистию за все проступки, а мессер Бенедетто напоминал Бенвенуто о милосердии Божием.

Каждый из них говорил гладко и убедительно, но беда была в том, что они постоянно перебивали друг друга, поэтому Пьеро, Кативанцо и Бенедетто сильно разгорячились и чуть не подрались; понять же смысл их речей было решительно невозможно.

Бенвенуто прервал перебранку следователей.

– Синьоры мои, – сказал он, – скоро час пройдет, как вы говорите о пустяках, болтаете и тараторите. А так как болтать все равно, что говорить глупости, а тараторить – значит говорить и ничего не сказать, то я прошу вас объяснить толково, чего вы от меня хотите, и в чем я должен признаться. Я с нетерпением ожидаю услышать от вас хоть что-нибудь разумное, а не пустые слова.

Услышав это высказывание, мессер Пьеро не смог сдержаться и закричал:

– Ты говоришь со слишком большой самоуверенностью и даже с наглостью! Скоро ты сделаешься покорен, как собачонка, выслушивая мои слова, которые уже будут не болтовней, а основательными обвинениями, и против них тебе будет невозможно возразить!.. Итак, я начинаю, – сказал он, переведя дух. – Нам известно, что ты был в Риме, когда он подвергся разрушению. Ты находился тогда в этом самом замке, где служил бомбардиром. Так как ты по ремеслу ювелир и золотых дел мастер, наш покойный Папа поручил тебе вынуть все камни из его тиар и отдельных золотых оправ для того, чтобы после переплавить золото в слитки. Эти слитки Папа отдал захватчикам в качестве откупного за снятие ими осады с замка и уход их из Рима, а камни были зашиты Его Святейшеством в подкладку его ризы; ныне они найдены, но несколько штук, наиболее ценных, пропали. Вывод очевиден: воспользовавшись доверчивостью покойного понтифика, ты тайком присвоил себе часть драгоценных камней на сумму более восьми тысяч золотых монет. Теперь мы тебе решительно объявляем, чтобы ты озаботился вернуть эти камни или их стоимость в казну.

Бенвенуто облегченно рассмеялся.

– Благодарение Богу! – воскликнул он. – Я впервые заключен в темницу в своем зрелом возрасте, и Господу угодно было, чтобы это произошло не в наказание за какую-нибудь из шалостей, которые, чего скрывать, случались со мной в молодости.

По существу же ваших обвинений могу ответить следующее: если бы даже был бы за мной тот грех, о котором вы говорили, то я все же не подлежал бы за него наказанию. Подумайте сами: в то смутное время существовало полное беззаконие, и я легко мог бы оправдаться тем, что мне было поручено покойным Папой хранить драгоценности для святой апостолической Церкви до тех пор пока не наступит мир, и я не передам их тому, кто имел бы право потребовать их у меня. Вот так я мог бы оправдаться, но я не нуждаюсь в оправдании. Уже много лет я живу в Риме и за это время выполнил большое число ценных заказов, и ни разу никто не посмел обвинить меня в краже или в мошенничестве! Разве мог я замарать мое имя воровством?

Вообще, прежде чем меня схватить, вам бы следовало справиться с описью ценностей, которую вот уже пятьсот лет скрупулезно ведет апостолическая сокровищница. Если бы в описи обнаружилась какая-нибудь нехватка, то лишь тогда вы имели бы законное основание для моего ареста. Но я уверен, что таковой нехватки не может быть, поскольку не было ни единой ценной вещицы, которую туда бы не вписали. В полной мере это относиться и к тем камням, что я вынул из папских тиар и отдельных оправ, – они тоже были вписаны в соответствующую книгу после того, как мы с покойным Папой зашили их в подкладку его ризы. Посмотрите записи в этой книге, ведь она сохранилась, и вы поймете, что я прав. Если же каких-то камней потом не досчитались, то спрашивайте у того, кто расшивал ризу после смерти Папы. Я слышал, что этим человеком был кардинал Джакопо, наш теперешний казначей…

Я прибавлю только, что один свой перстень Папа подарил мне в награду за меткую стрельбу; кроме того, я точно знаю о пропаже его перстня с бриллиантом, стоимостью около шестисот золотых монет. Произошло это так: когда покойный Папа уговаривался с грабившими Рим и осквернявшими нашу святую Церковь разбойниками, то с их стороны в числе прочих находился некий Сатинарис. При заключении соглашения с этими убийцами Папа уронил с пальца упомянутый мною перстень, а Сатинарис поднял его, не изъявляя желания вернуть владельцу. Тогда Его Святейшество, не вступая в пререкания с мерзавцем, сказал ему, чтобы тот оставил перстень себе на память. Это происходило в моем присутствии, поэтому я могу вам объяснить, куда подевался тот перстень с бриллиантом, но полагаю, что и без моих объяснений вы найдете упоминание о пропаже с описанием подробностей в казначейской книге.

– Как ловко ты защищаешься! – перебил его Пьеро. – Чувствуется большой опыт в подобных делах. Но нас тебе не провести: кроме тебя некому было присвоить недостающие в казне драгоценности. А твои грязные намеки на отца-казначея Джакопо – просто клевета и попытка отвести подозрения от себя. Итак, говорю тебе в последний раз, Бенвенуто, поторопись вернуть камни, иначе мы прибегнем к более серьезным средствам, чем слова!

– Странно мне слышать от вас подобные угрозы. Впрочем, я не знаю ваших следственных и тюремных порядков: может быть, у вас так принято обращаться с арестованными, – язвительно произнес Бенвенуто. – Я никогда прежде ни здесь, в Риме, ни в ином месте заключению в тюрьму не подвергался.

– А между тем, ты часто нападал на достойных и честных людей и умертвил несколько человек! – вскричал мессер Кативанцо.

– Я признаю, и всегда признавал, что имею вспыльчивый характер, и моя горячность, бывало, доводила меня до опасных столкновений с недругами, однако не было случая, чтобы я сражался с людьми достойными и честными: если кто и пострадал от меня, то одни только подлецы и негодяи, – сказал ему Бенвенуто. – Да и с чего вы взяли, что я нападал на них, а не они на меня? Если бы кто-нибудь посягнул на вашу жизнь, то и вы стали бы обороняться всеми доступными средствами, а, убив злоумышленника, не совершили бы ничего предосудительного.

– Это нам решать, предосудительно или не предосудительно ты поступал, – прервал его Кативанцо. – Мы тщательно разберемся во всех твоих преступлениях.

– Сделайте это, и тогда вы уже не сможете называть меня преступником, – сказал Бенвенуто.

– Ну а что ты скажешь о твоем отступлении от истинной веры? – спросил мессер Бенедетто. – Ты впал в еретичество, занимался колдовством, а еще и богохульствовал и развратничал.

– Признаю свою вину в богохульстве. Грешен! – отвечал ему Бенвенуто. – Но я каялся на исповеди и нес епитимью, да и кто сумел прожить жизнь без этого греха? Иной раз без богохульства просто нельзя обойтись: не со зла я ругался и вспоминал всуе имя Господа и его матери, так уж получалось…Что касается разврата, то и тут готов признать свою вину: часто моя плоть подавляла и подчиняла мой разум и мою совесть. Но коли Бог создал нас такими, какие мы есть, да еще разделил нас на мужчин и женщин, да еще женщин сделал столь прекрасными и привлекательными, то можно ли противиться его воле? Вы лучше меня знаете, что немногие могут совершенно подавить в себе зов плоти, лишь святые способны на это, но за то мы их и чтим, а нам остается грешить и каяться. «Искренне раскаяние лучше мнимой непогрешимости», – говорил мне благородный аббат Джеронимо, настоятель монастыря Святой Марии.

– А еретичество, а колдовство? – не унимался мессер Бенедетто. – Нам стало известно, что ты занимался сатанинскими опытами вместе с отцом Бартоломео, известным чернокнижником и колдуном.

– Я не понимаю, что вы подразумеваете, говоря о «сатанинских опытах», – удивился Бенвенуто. – Отец Бартоломео именем Божьем смирял нечистую силу, как делали многие праведники и святые. Он заставлял демонов склониться перед величайшей силой Господа, и они, укрощенные, не могли уже творить напасти и вынуждены были открывать свои тайны добрым христианам. Я не силен в теологии, но мне кажется, что сатанисты и черные колдуны – это те, кто служат злу, получая помощь темных сил и самого дьявола, а отец Бартоломео, напротив, бесстрашно боролся со злом – и боролся успешно!

Теперь о моем «еретичестве». Как у вас язык повернулся сказать такое? Обвинить в еретичестве меня, – вернейшего сына святой апостолической церкви! Слышал бы вас мой крестный отец, аббат Джеронимо, он бы нашел, что вам ответить! Я же могу только напомнить вам, что вы обвиняете в еретичестве того человека, который, не жалея себя, содействовал обороне Святого Престола от врагов. Знайте, что в то утро, когда враги предприняли первую атаку на город, именно я сдержал их в городских воротах; без меня никто не дал бы отпор супостатам, и они беспрепятственно овладели бы замком, где после скрывался Папа, а возможно, захватили бы и самого понтифика.

Далее, именно я, не ожидая никакой награды, – ну или почти никакой, – командовал нашими бомбардирами при обороне этого замка и стрелял столь метко, что нанес неприятелю огромный урон и уничтожил целый ряд первейших вражеских командиров. И вот награда, которую воздают человеку, служившему Святой Церкви с такой доблестью и верностью! О, пойдите и повторите все мои слова Папе! Скажите ему, что я ничем не поживился от церкви, кроме увечий и ран, полученных во время осады Рима. Теперь я знаю, чего мне ожидать от Его Святейшества, и чего я могу ожидать от вас, его истовых служителей!

Мессер Пьеро, мессер Кативанцо и мессер Бенедетто как будто несколько смешались, а потом, после недолгой паузы, мессер Пьеро прокашлялся и официальным тоном произнес:

– Следствие по твоему делу будет продолжено, Бенвенуто. Пока оно идет, ты, по приказу Его Святейшества, будешь находиться в заключении в этом замке. Если ты, как утверждаешь, ни в чем не виновен, то бояться тебе нечего: милость нашего Папы безгранична, и он не оставит тебя.

* * *

Комендант замка, в обязанности которого входило наблюдать за узниками, получил свое назначение из-за родства с двоюродной сестрой тетки жены племянника Святейшего Папы. Синьор Джорджио, так звали коменданта, был ни жестоким, ни мягким, ни злым, ни добрым, – он был ненормальным. В период обострения болезни он воображал себя каким-нибудь предметом, цветком, деревом, пресмыкающимся, птицей или животным. Накануне заключения Бенвенуто в замок комендант, например, вообразил себя горшком с маслом, а дни стояли теплые, солнце пригревало, поэтому синьор Джорджио, боясь растаять, вынужден был отсиживаться в холодном погребе. От холода и сырости мозги коменданта вроде бы встали на место, и он взялся лично проводить Бенвенуто в камеру.

– Дорогой мой! – говорил синьор Джорджио по дороге. – Какое счастье, что вас посадили в тюрьму! Вы представить себе не можете, как мне надоели те заключенные, которых я должен опекать. Все они – знатные богатые люди и отъявленные мерзавцы. Но это еще ничего, это я привык, – что делать, если в наш замок заключают только богатых, а среди них не найти ни одного честного человека. Гораздо хуже другое, все наши узники – чокнутые. Боже мой, если бы вы знали, что мне приходиться от них выслушивать! Каждый из моих подопечных считает себя лучшим из смертных и ненавидит своих товарищей по несчастью за то, что они думают точно так же.

Раньше всем заключенным было разрешено гулять днем в дворике около центральной башни, – так они дрались едва ли не на каждой прогулке, грызлись, кусались, вырывали друг другу волосы и кидались грязью! Пришлось им прогулки запретить, но на вас, дорогой мой, этот запрет, конечно, не распространяется: можете расхаживать по всему замку от зари до зари. Я почту за честь, если вы заглянете в мое жилище; приходите ко мне запросто, когда вам вздумается, а лучше всего, приходите ко мне каждый день обедать. Как славно мы будем с вами беседовать, какие важные темы затронем!

Ах, что за вечер сегодня выдался! А воздух, воздух-то какой легкий! – прибавил комендант с непонятным волнением, остановившись около зубца стены и глядя вниз на городские улицы. – А не полетать ли нам немного над городом, дорогой мой? – внезапно предложил он. – К чему вам торопиться в свою камеру, успеете еще в ней насидеться, давайте полетаем, умоляю вас!

Бенвенуто с изумлением посмотрел на него и увидел, что глаза коменданта перекосились, и один из них смотрит вправо, а другой – влево. Тогда Бенвенуто с опаской отодвинулся от синьора Джорджио и мягко сказал ему:

– Боюсь, что у меня не хватит сил для полета: денек у меня сегодня был тяжелый.

– Ах, бросьте, дорогой мой, какие пустяки! Для нас, птиц, полет – это жизнь. Ну прошу, ну умоляю вас, сделаем хотя бы пару кругов над городом – и вернемся! – продолжал настаивать комендант.

– С большим удовольствием полетал бы с вами, но взгляните на север: видите, какая черная туча надвигается на Рим? – проникновенно произнес Бенвенуто, стараясь не рассердить синьора Джорджио. – Сейчас пойдет дождь, и мы промочим перышки, если полетим. Тогда нам придется весь оставшийся вечер просидеть с распущенными крыльями где-нибудь под навесом, – что в этом хорошего, посудите сами?

– Проклятье! – обиженно всхлипнул комендант. – Все в здешнем мире направлено против меня! Узники, начальство, подчиненные, погода, камни под ногами, ступеньки на лестнице, чертова дверь в моей комнате – все только и думают о том, как бы мне навредить! Но я им отомщу! Начну с лестницы, – завтра же прикажу разобрать ее, чтобы мне на ней больше не падать!.. Дорогой мой, я вижу, вы понимаете меня; да и как может быть иначе, если мы с вами оба – птицы, а вокруг одни мерзкие гады. Давайте держаться заедино; ведь мы с вами еще полетаем, да?

– Обязательно полетаем, дорогой мой, – ответил ему Бенвенуто, поспешно зашел в свою камеру и с облегчением услышал, как задвинулся снаружи засов.

* * *

Невзирая на тяжкие обвинения, выдвинутые против Бенвенуто, его заточение в замке поначалу не было чересчур суровым. По утрам, после завтрака, он принимался за работу; его подмастерья принесли ему сюда инструмент и регулярно доставляли заказы.

Обедать он ходил к синьору Джорджио; нельзя сказать, что это доставляло Бенвенуто удовольствие, но от коменданта невозможно было отвязаться, поэтому приходилось его терпеть во избежание худших бед. С другой стороны, еда у синьора Джорджио была отличная, его кухарка готовила великолепно, особенно хорошо у нее получались мясные рулеты со сливками и протертым чесноком, а также паштеты из перепелов и грибов. К обеду подавались неплохие вина, а поскольку синьору Джорджио врач разрешал пить не больше наперстка, то главную убыль винному погребу коменданта наносил Бенвенуто. Синьор Джорджио не препятствовал ему в этом: он всячески обхаживал Бенвенуто, считая его родственной душой.

После обеда Бенвенуто неспешно разгуливал по стенам крепости, поднимался на башни и спускался в подвалы. Во время осады ему было некогда осматривать архитектуру этого прекрасного сооружения, но теперь он облазил все углы и даже нашел в одном закоулке остатки древних барельефов.

Но если на первых порах к Бенвенуто приходило много посетителей, – его приятели и знакомые, заказчики и подмастерья, Катерина, – то затем их поток иссяк, что, возможно, объяснялось распоряжением Его Святейшества. Оставшись без работы, да еще наедине с синьором Джорджио, Бенвенуто заскучал. Он был бы рад сейчас даже вызову на допрос, но, как ни странно, никаких допросов не было: о Бенвенуто словно забыли.

Неожиданной радостью для него стал приход Пьетро – того бомбардира, с которым он оборонял замок, и который помогал Бенвенуто делать модель памятника Франческо.

Пьетро привел синьор Джорджио, который сам не подошел к Бенвенуто, а встал поодаль.

– Увы, дорогой мой, больше мы не сможем с вами обедать! – крикнул синьор Джорджио. – Дело в том, что я вчера умер. Вы чувствуете: от меня уже смердит, поэтому я не подхожу к вам близко, – боюсь потревожить ваше обоняние. Прошу этих дураков, что у меня в подчинении, выкопать мне могилу, но они отказываются. Ну чего проще, – вырыть для покойника могилу, похоронить его и завалить могильной плитой, – но они не понимают этого! В результате, хожу по замку и воняю; вдобавок ко всему за мной ползает целый легион земляных червей, которые уже почуяли запах мертвечины. Вот они, смотрите, и здесь они ползают, они повсюду, повсюду!.. Ах, это невыносимо, дорогой мой, быть покойником и не иметь могилы! Пойду еще раз попрошу моих идиотов, чтобы они похоронили меня. Прощайте, дорогой мой; жаль, что мы с вами так и не полетали!

Пьетро, вытаращив глаза, выслушал эту тираду коменданта.

– Не удивляйся, приятель, – сказал Бенвенуто, когда синьор Джорджио ушел. – На такой должности нормальный человек работать не может. Этот хоть безобиден. Но как тебя пропустили ко мне? Последние три недели ко мне никого не пускали.

– Епископ Паоло и синьора Карлотта подкупили канцеляриста Папы, и я получил разрешение, – ответил Пьетро с загадочным видом.

– Вот новости! – воскликнул Бенвенуто. – Паоло и Карлотта хлопочут обо мне! Но почему они направили именно тебя?

– Я сам хотел вас навестить, но не решался, а потом ко мне пришел человек от епископа Паоло и вызвал меня к нему. Оказывается, епископ помнит, как мы с вами ловко стреляли из пушек по врагу, – Пьетро довольно улыбнулся. – Но теперь-то я оставил военную службу и открыл бакалейную лавку.

– Зачем же тебя вызвал Паоло?

– Епископ просил передать вам, что по-прежнему очень хорошо к вам относится… Остальное позвольте прошептать вам на ухо, – Пьетро оглянулся, встал на цыпочки и зашептал. – Его Святейшество, наш новый Папа, ненавидит вас и хочет погубить. Но вы не должны отчаиваться, у вас есть покровители. Очень многие влиятельные люди недовольны тем, как его высокопреосвященство кардинал Джакопо, папский казначей, распоряжается деньгами Церкви. Его хотят сместить, и ваше обвинение против него в присвоении драгоценностей покойного Папы может сыграть важную роль в падении кардинала Джакопо. Держитесь своих слов, и епископ Паоло вас не оставит! К тому же, как вам известно, его высокопреосвященство кардинал Джакопо живет во дворце, который раньше принадлежал синьоре Карлотте. Как я понимаю, синьора очень бы хотела вернуть себе этот дворец, построенный для нее покойным Папой. Это уж мое рассуждение, я тоже кое-чего смыслю в политике! Кроме того, мне велено сказать вам, что вас знают везде, где ценят искусство. Ваши восхитительные работы имеются у важных персон во многих странах, поэтому у вас найдутся покровители и за рубежом.

– Спасибо, Пьетро, – Бенвенуто обнял его. – Но я все-таки не понял, почему ко мне направили именно тебя. Паоло мог бы прислать одного из моих подмастерьев или мою служанку Катерину. Они часто ходили ко мне, и их очередной приход не вызвал бы подозрений.

Пьетро тяжело вздохнул:

– Не вынуждайте меня расстраивать вас, синьор Бенвенуто. Вам и без того несладко тут живется.

– Что такое? Говори! Что случилось? Ну же! – Бенвенуто потряс Пьетро за плечи.

– Ах, синьор! Ваша лавка, ваш дом со всем имуществом и со всеми ценностями взяты в казну.

– Как взяты в казну? На каком основании?

– В залог на время следствия.

– Вот это новшество! – вскричал Бенвенуто. – Без разбирательства, без суда! Да есть ли у нас законность?!

– Вы – большой человек, синьор, и забыли то, что никогда не забываем мы, маленькие люди: законность – это палка в руках властей. Они могут ей погрозить вам, а могут и наказать так больно, как им захочется, – Пьетро безнадежно махнул рукой.

– Что ты мне объясняешь! Будто я сам не знаю, какие у нас порядки! – вспылил Бенвенуто. – Это я просто так, от неожиданности, брякнул про законность. Но где мои подмастерья, где Катерина? Ее-то, надеюсь, не взяли в залог?

– О, насчет Катерины можете не волноваться! – засмеялся Пьетро. – Она дала тягу с вашим первым помощником Асканио еще до того как забрали ваше имущество! Все кумушки столицы судачили об этом. Говорят, что Катерина и Асканио прихватили с собой и кое-что ценное из вашего дома.

– Вот негодники! – покачал головой Бенвенуто. – Быстро они сыгрались: видимо, их инструменты были настроены на один лад. Ну, голубчики, дайте только мне выйти отсюда, я с вами разберусь!

– Епископ Паоло велел мне еще вручить вам эти деньги, – сказал Пьетро, вынимая кошелек из-за пазухи.

– Сколько здесь? – Бенвенуто открыл кошелек и пересчитал монеты. – А, понятно! Он так и не заплатил мне полностью за последний заказ. Все равно, поблагодари его от меня и скажи, что я остаюсь его верным слугой. Когда сидишь в тюрьме, нельзя отказываться ни от друзей, ни от денег. А кошелек пусть хранится у тебя, так надежнее. Я оставлю себе только пару золотых, этого пока хватит.

* * *

После посещения Пьетро обнадеженный Бенвенуто ждал своего скорого освобождения, однако вопреки этим ожиданиям он не только не был освобожден, но режим его заключения ужесточился. Коменданту замка дали помощника, который быстро взял бразды правления в свои руки. Синьор Джорджио был этому несказанно рад, потому что как раз в это время сделался лягушкой, прыгал по двору и пытался ловить мух языком, а подобный способ добычи пропитания оказался нелегким: комендант вынужден был посвящать ловле мух все свое время, совершенно забросив службу.

Отвлекшись на несколько минут для того чтобы кратко ввести помощника в курс дела, синьор Джорджио не забыл, однако, упомянуть Бенвенуто, к которому питал искреннюю симпатию.

– Дорогой мой, – сказал он, – обратите особое внимание на синьора Бенвенуто. Это – великий человек, он один согласился полетать со мной, когда я был птицей. Но у него слишком большие крылья, и я опасаюсь, как бы он не улетел из своей башни, не дождавшись, пока я снова не обрасту оперением. Согласитесь, обидно будет, если он станет летать, когда я прыгаю.

– Не беспокойтесь, синьор Джорджио, я не допущу этого, – утешил коменданта его помощник. – Обещаю вам, что Бенвенуто не сможет улететь.

Помощник сдержал слово. В тот же вечер Бенвенуто был переведен из башни в подвал, в подземную камеру, залитую водой и кишевшую мерзкими мокрицами. Ему бросили на пол тощий тюфяк из пакли; ужинать не дали, сказав, что кормить отныне будут лишь раз в день, в обед. Подвал, в который поместили Бенвенуто, в замке называли «подземельем смерти»: ни один заключенный не мог прожить там более полугода, обычно же узник умирал в этом подвале через три-четыре месяца.

Вскоре Бенвенуто ощутил на себе, насколько верным было название его тюрьмы. Дня через три тюфяк загнил, от напитанной влагой одежды на теле появилась сыпь, а суставы стали нестерпимо ныть от постоянной сырости. Через пару недель что-то странное начало происходить с зубами: до того крепкие и здоровые, они вдруг стали отмирать, при этом корни отмирающих зубов выходили из своих ячеек, причиняя нестерпимую боль кровоточащим и опухшим деснам. Несколько дней Бенвенуто не мог есть, но затем зубы принялись выпадать один за другим с легкостью ножа, выходящего из ножен. Немало их выпало таким образом, но зато боль отступила, а пищу Бенвенуто научился пережевывать сохранившимися зубами.

Свет в подземную камеру проникал через узкое окошко под потолком, всего на полтора часа в день, и это было благом, потому что в темноте Бенвенуто впадал в приятное беспамятство, сладость которого непрерывно возрастала. Он чувствовал, как мало-помалу угасает, но у него не было страха, напротив, радостные и светлые видения начали посещать его. Являлся к нему, например, небесный ангел в облике юноши редкой красоты и вел с ним поучительные душеспасительные беседы, каждое слово которых бальзамом изливалось на душу узника; к несчастью, Бенвенуто не мог, очнувшись от забытья, вспомнить тех прекрасных слов, о чем горько сожалел.

Однажды Бенвенуто стал умолять ангела о великой милости: о том, чтобы тот перенес его в такое место, где можно было бы видеть солнце. Бенвенуто сказал, что это его единственное и последнее желание, и обещал умереть довольным, если сподобится еще хоть раз лицезреть дневное светило. И ангел сжалился над Бенвенуто, – подхватил его, подобно вихрю, и перенес в какой-то огромный бесконечный зал.

Везде тут были люди, – тысячи, миллионы людей. «Все, кого ты здесь видишь, окончили свое бренное существование», – строго сказал ангел. Бенвенуто хотел что-то спросить, но ангел приложил палец к губам. «Следуй за мной, и ты все узнаешь», – сурово произнес он. В тот же миг на Бенвенуто оказалась кольчуга, а в руке он держал маленький кинжал. «А, вот оно что, – догадался Бенвенуто, – мне предстоит сразиться с кем-то. Но обороняться я должен или нападать?» На лице ангела промелькнула досада, и Бенвенуто понял, что произошла ошибка. Действительно, в следующий момент они с ангелом уже шли по узкой темной улице, а вместо кольчуги на Бенвенуто была надета белая рубаха. Взглянув влево от себя, он увидел фасад дома, освещенный солнцем. «Как мне подняться достаточно высоко, чтобы посмотреть на солнечный шар?» – спросил Бенвенуто ангела. Тот указал ему на ступени, находившиеся справа, и ответил: «Иди туда».

Бенвенуто бросился к лестнице, взбежал по ней наверх, и блеск солнечных лучей ослепил его, заставив закрыть глаза. Устыдившись своей слабости, он вновь открыл их и сказал: «О дорогое мое, желанное солнце, я не хочу ни на что другое любоваться, как на твой сияющий лик, хотя бы твои лучи меня совсем ослепили!».

Пристально смотрел он на солнце несколько секунд, как вдруг оно отбросило свои лучи в сторону и стало похоже на расплавленное золото, так что он мог уже на него глядеть спокойно. Восхищенный этой божественной милостью Бенвенуто громко воскликнул: «О, сколь славно и чудно твое могущество! И сколь твоя благость превзошла все мои ожидания!»

Тут центр светила раздался, и появилось в нем распятие: на черном кресте белый Христос. «О боже! О чудо! Какая красота! Какая кротость!» – закричал Бенвенуто. Христос слился с лучами солнца; оно вспыхнуло нестерпимо, и Бенвенуто проснулся в своем подвале.

Впервые за время заточения он почувствовал, что душа его спокойна, а дух бодр.

– Всевышний удостоил показаться мне во всей своей славе и блеске так, как не являлся ни одному смертному, – сказал Бенвенуто в темноту. – Эта знаменательная милость предвещает мое освобождение и счастье, тогда как мои мучители будут посрамлены и прокляты. Знайте же, что в день Всех Святых, то есть в день моего рождения, я выйду из этой мрачной тюрьмы!

Сказав это, он повернулся на бок и заснул ровным и глубоким сном без сновидений.

На следующий день надзиратели доложили помощнику коменданта, что Бенвенуто, по всей видимости, умер, ибо лежит без движения и не отзывается, когда его зовут. Помощник коменданта облегченно перекрестился и велел позвать к усопшему священника. Тот спустился в подвал и привычно стал читать над почившим узником заупокойную молитву. Однако при первых же словах молитвы Бенвенуто открыл глаза, чихнул и поднялся со своего тюфяка.

– Силы небесные! Он ожил! – в ужасе воскликнул священник и пустился наутек.

Помощник коменданта был в ярости. Для пущей верности, чтобы убедиться в том, что Бенвенуто не находится в агонии, он выждал еще пару дней. Увы, сомнений не оставалось: Бенвенуто явно не собирался умирать, более того, ему стало гораздо лучше!

Пришлось доложить об этом Его Святейшеству. У Папы перехватило дыхание, и несколько мгновений он беззвучно шевелил губами.

– О, боже мой! – наконец промолвил он. – Этот человек, несмотря на все его несчастья, живет и торжествует, а я из-за него в могилу сойду. Ну, нет, Бенвенуто, ты не дождешься моей смерти, потому что твоя придет быстрее! Ступайте, мы придумаем способ, как его извести.

Ангел. Фрагмент картины Сандро Ботиччелли.

* * *

Бенвенуто стали лучше кормить: ему давали теперь еду два раза в день и приносили разнообразную пищу. Правда, его меню состояло исключительно из жидких или мелко нарезанных блюд, но Бенвенуто объяснял это заботой тюремщиков о пищеварении узников. Он съедал все, что ему давали, поскольку у него пробудился зверский аппетит.

Как-то в пятницу он поел горохового супа, проглотил овощное рагу с тушеным мясом и завершил обед фруктовым салатом. Доедая его, Бенвенуто заметил маленькие блестящие осколки на дне тарелки; тут он вспомнил, что когда ел суп и рагу, на зубах у него странно скрипело. Он не придал этому значения, так как подумал, что овощи были плохо промыты, и на них остался песок, но, увидев в тарелке осколки, Бенвенуто всполошился. Поднеся их к свету, падающему из окошка, он распознал в них крошки толченого алмаза, и понял, что погиб. Он знал, что в отличие от других камней, алмаз, даже истолченный в порошок, сохраняет и в ничтожных осколках острые грани. При пищеварении эти осколки облепляют стенки желудка или кишечника и прорезают внутренности, что вызывает неизбежную мучительную смерть.

Поняв, что обречен, Бенвенуто вначале стал непотребно ругаться, проклиная своих врагов, но потом решил, что в иной мир надо переходить с более приличными словами и мыслями. Он предался благочестивым размышлениям о Божьей милости, которая дарует жизнь лучшую и вечную. Между тем, он продолжал машинально тереть алмазные осколки, и вдруг показалось ему, что это вроде бы и не алмаз. Тогда Бенвенуто поставил табурет к стене под окном, прилепил несколько блестящих крошек на кончик пальца, и, поднявшись к оконной решетке, высыпал их на ее перекладину; затем снял с себя нательный крест и принялся из всех сил растирать им эти крошки.

Они поддавались! Значит, он не ошибся: это был не алмаз, а какой-то иной камень! Но все иные камни не могли в истолченном состоянии причинить серьезного вреда кишечнику. Бенвенуто возблагодарил небеса за свое чудесное спасение.

Однако он вознамерился дознаться, кто подмешал в еду эти крошки, и зачем это было сделано. Встав у двери, он дождался тюремщика, и напал на него, едва тот переступил порог. Тюремщика звали Дуранде; он был глуповатым, трусливым и суеверным. Бенвенуто для забавы постоянно пугал его сглазом и порчей, утверждая, что умеет колдовать, а помимо того, Дуранде, не отличающийся физической силой, боялся, как бы Бенвенуто не убил его. Поэтому, как только Бенвенуто прижал Дуранде к двери и схватил его за горло, тот сразу сник.

– Говори, негодяй, кто хотел лишить меня жизни? Что вы подсыпали мне в пищу, мерзавцы? – грозно вопрошал Бенвенуто.

– Ох, простите меня, синьор! Я не по своей воле, мне приказали, – запричитал Дуранде. – Вы же знаете, как я вас уважаю, как я вас ценю! Я бы ни за что не посмел причинить вам зло, но мне приказали! Смилуйтесь, синьор Бенвенуто!

– Кто тебе приказал? Говори, отравитель!

– Мне приказал помощник коменданта, а ему сам Святейший Папа. Вы для Его Святейшества, как кость в горле, синьор. А я что могу сделать, я человек маленький, и вступиться за меня некому: не исполню приказ, меня тоже убьют, – захныкал Дуранде.

– Что вы подмешали мне в еду, злодеи? – Бенвенуто хорошенько тряхнул Дуранде и сдавил ему горло.

– Вы меня задушите, – закашлялся тюремщик. – Не убивайте меня, я вам все расскажу! Его Святейшество дал алмаз, чтобы погубить вас. Но я сговорился с ювелиром, которому поручили растереть этот камень, и мы заменили алмаз бериллом, чья цена меньше. Алмаз же мы продали, а деньги поделили пополам. Бедность, бедность толкнула меня на это!

Дуранде заплакал.

«Вот как бывает! Бедность причиняет столько несчастья людям, а мне она спасла жизнь», – подумал Бенвенуто. Он отпустил тюремщика и зловещим голосом произнес:

– Знай же, что напрасны ваши усилия отравить меня. Я – заговоренный, и мне не наделают вреда ни яды, ни толченый алмаз, а вот тебе придется плохо, если ты еще раз попытаешься причинить мне зло. Я уже предупреждал, что наведу на тебя порчу. Ты лишишься даже того жалкого имущества, которое имеешь; тебя поразят проказа, лишай, чесотка и костоеда; тебя будут отовсюду гнать и нигде ты не найдешь себе пристанища. Все беды падут на твою голову, так что жизнь станет тебе не мила.

– Ради Бога, пощадите, синьор Бенвенуто! – взмолился дрожащий от страха Дуранде.

– Мало того, я расскажу помощнику коменданта о твоем мошенничестве с алмазом, и тебя повесят на крепостной стене!

– Господь милосердный! Пощадите, синьор Бенвенуто! – Дуранде упал перед ним на колени. – Я для вас сделаю все что вы хотите, только не губите меня!

Бенвенуто помолчал, как бы раздумывая.

– Ладно, – сказал он. – Ты был добр ко мне, и я не буду тебя наказывать.

– О, синьор! – Дуранде хотел поцеловать ему руку.

– Оставь! Слушай меня и запоминай. Первое – ты расскажешь помощнику коменданта о том, что я заговоренный, и меня невозможно убить. Второе – ты разыщешь в городе бакалейщика Пьетро и передашь ему записку от меня; ты мне принесешь бумагу, перо и чернила, чтобы я мог написать эту записку. Пьетро будет выдавать тебе еженедельно деньги, на которые ты станешь покупать для меня на рынке продукты, и из них готовить мне еду. Третье – ты будешь сообщать мне обо всем, что еще замыслят против меня здесь, в тюрьме. Это тебе за услуги, – Бенвенуто дал ему золотую монету, – но берегись: если ты попытаешься обмануть меня, ты умрешь!

– Никогда! Никогда я не обману вас, синьор, можете быть уверены! О, синьор – вы самый благородный человек на свете! – с восторгом вскричал Дуранде и все-таки поцеловал Бенвенуто руку, которую тот не успел отдернуть.

* * *

Дуранде отнес записку Пьетро и доставил от него ответное послание. В нем с множеством ошибок было написано следующее: «Благослови вас Бог, синьор Бенвенуто, а мы думали, что вас нет в живых. С тех пор как в августе был раскрыт заговор епископа Паоло, мы не имеем о вас никаких вестей. Не знаю, ведомо ли вам, что епископ бежал, а синьора Карлотта выслана из Рима. Говорят, Папа хотел ее убить, но побоялся мести ее сына – герцога Цезарио.

Несколько человек повешено, и мы оплакивали вас, думая, что вы тоже погибли.

Но раз вы живы, то, славу Господу, есть надежда, что вас не тронут. От своего брата, служащего при дворе Его Святейшества, я слышал, что за вас вступились многие могущественные люди из нашей страны и из других стран. Сейчас к Папе прибыл посол от одного великого короля, поклонника вашего таланта. Может быть, посол попросит за вас от имени своего государя. Уповайте на милость Божью и не отчаивайтесь!

Ваши деньги хранятся у меня в целости и сохранности. Согласно вашему приказу буду каждую неделю выдавать из них некоторую часть присланному вами человеку.

Всегда можете рассчитывать на меня. Вечно благодарный вам Пьетро».

…Предсказание Пьетро насчет заступничества посла, видимо, сбылось: во всяком случае, уже через неделю Бенвенуто перевели из подземной тюрьмы обратно в башню, в комнату, в которой он сидел в первые недели своего заключения в замке. Это было и хорошо, и плохо; с одной стороны, после жуткого подвала комната в башне показалась Бенвенуто роскошными апартаментами; с другой стороны, Папа явно не собирался освобождать его из тюрьмы.

Отломив кусочек камня от кирпичной кладки, Бенвенуто начертал на стене камеры пришедшие ему на ум стихи:

Враги, отняв искусство, душу, достоянье,

Честь, – хотят и жизнь мою отнять!

И что ж, мне смерть от них принять,

Коль Бог не защитит свое созданье?

О, Папа, ты не знаешь состраданья!

А ты, Господь, зачем велел страдать

Рабу, сумевшему стократ тебе воздать

Хвалу своей нетленной данью?

Я осужден облыжно, и челнок

Мой утлый топит злобный зверь лукавый.

Гнев на него обрушь, Господь! Меня ж по праву

Освободи, Всевышний, из моих оков.

Велик, бессмертен, свят вовеки Ты,

Податель жизни, всеблагой, всеправый.

Тебе, наш Отче, и хвала и слава.

Я раб Твой, – отвори же мне острог!

Обратившись к Богу и будучи уверенным в его помощи и поддержке, Бенвенуто решил бежать из тюрьмы. План побега был очень прост: следовало выйти из камеры, спуститься из башни на внутреннюю стену крепости, затем – во двор между внутренней и внешней стеной. Из двора надо было подняться на внешнюю стену, с нее – спуститься в хозяйственный дворик, примыкающий к внешней стене, а уж из него выйти на улицу. Кому-то все это могло показаться невыполнимым, но только не Бенвенуто: он был убежден, что если человек по-настоящему захочет чего-нибудь, то он добьется этого.

Некоторая сложность была лишь в том, чтобы выйти из камеры: путей-то, собственно, было много – через дверь или через окно, через стены, через пол или через потолок, – но на каждом пути были определенные преграды. Дверь, например, была чересчур крепка и обита листовым железом; замок на ней стоял надежный, а снаружи она дополнительно запиралась тяжелым засовом. Можно было, конечно, заставить Дуранде открыть ее, даже вывести Бенвенуто из башни, но выйти с узником из замка тюремщик не мог, – его бы задержали караулы. Помимо всего прочего, Бенвенуто вообще не хотел связываться с Дуранде, слишком тот был труслив и ненадежен.

Путь через окно преграждала крепкая тройная решетка, намертво вделанная в оконный проем, – вынуть ее было невозможно, перепилить нечем. Пол был сложен из массивных каменных плит, а стены имели двойную кладку, то есть и эти пути отпадали. Значит, оставался один выход – через потолок. Он был деревянным, в нем можно было проделать отверстие, через него вылезти на чердак и оттуда – на крышу, а с нее – на стену, и так далее, до полного освобождения.

Определившись с путем бегства, Бенвенуто раздобыл необходимый для этого дела инструмент. Он убедил несчастного Дуранде, что того подстерегают злые демоны, готовые вселиться в его душу, и для борьбы с ними необходимы особые заклинания. Эти заклинания надо было произнести, поместив кинжал над пламенем свечи. Поскольку свеча у Бенвенуто была, то оставалось раздобыть кинжал, который ему и принес Дуранде.

Заодно Дуранде принес Бенвенуто новые простыни, – это уже не для магии, а потому что старые простыни пришли в полную негодность. Заключенные имели право менять белье за свой счет, отдавая старое и получая новое, так что эта просьба не вызвала у Дуранде никаких подозрений. Бенвенуто, однако, не вернул старые простыни, но напуганный демонами тюремщик не обратил на это внимания. Между тем, простыни были нужны Бенвенуто для побега. Нарезав из них ленты, он связал их между собой, и у него получилось несколько крепких веревок, которые Бенвенуто спрятал в своем матрасе, вытащив из него часть сена.

Теперь следовало проделать отверстие в потолке, чтобы попасть на чердак. С помощью принесенного Дуранде кинжала Бенвенуто принялся за работу. Каждую ночь он пилил лиственничные доски потолка над своей кроватью, а наутро тщательно собирал опилки и прятал их в свой матрас; пропилы же на потолке заделывал воском от свечей и замазывал грязью. К счастью, потолок не мыли, по меньшей мере, лет двести, и на нем был слой грязи толщиной в ладонь.

Работа продвигалась быстро, и через несколько дней Бенвенуто прорезал довольно большое отверстие в досках, оставив лишь узкую перемычку, чтобы вырезанный им кусок не отвалился.

Тут все предприятие чуть не пошло прахом из-за синьора Джорджио. Он почувствовал облегчение от болезни и пришел навестить Бенвенуто.

– Дорогой мой! – радостно закричал комендант. – Какое счастье снова видеть вас! Увы, я был лишен этой возможности в последнее время: внезапно я превратился в лягушку, а вы знаете, как тяжело передвигаться прыжками. Моих сил хватало лишь на то чтобы допрыгать до отхожего места и обратно. Хорошо еще, что мне прислали помощника, и он выполнял мои должностные обязанности. Кстати, он сказал мне, что вы собирались улететь из замка, поэтому он вынужден был посадить вас в подвал. Как вам не стыдно, дорогой мой, ведь мы же договорились улететь вместе! Ну, ладно, не будем вспоминать прошлое, теперь все позади. Помощника отозвали, и я опять на своем посту.

К сожалению, сейчас мы с вами не сможем полетать: во-первых, у меня еще не отрасли крылья, а во-вторых, вам запрещено выходить из башни: как я понимаю, Папа просто завидует вашей способности летать. Между нами говоря, оно и понятно, – у него-то самого крылышки крохотные, и если он попробует взлететь, получится презабавное зрелище: он будет лишь вспархивать над землей подобно петуху! – комендант расхохотался, представив себе эту картину. – Ну, ничего, дорогой мой, мы с вами полетаем, обязательно полетаем! Времени у нас много, торопиться некуда…

Однако, какая у вас грязь, – сказал синьор Джорджио, осмотрев камеру Бенвенуто. – Как я раньше этого не замечал? Мои бездельники совсем перестали убирать комнаты узников. – Немедленно вычистить здесь все! – приказал комендант, обращаясь к Дуранде. – Синьор Бенвенуто должен жить в чистоте. Погляди на потолок, лентяй, он такой черный, будто мы в преисподней!

Дуранде состроил кислую мину, а Бенвенуто поспешно произнес:

– О нет! Не заставляйте его убирать, если не хотите убить меня!

– Я вас не понимаю, – удивился синьор Джорджио.

– Видите ли, как неопровержимо доказали врачи, чистота – враг здоровья. От чрезмерной чистоты наш организм теряет свою силу и становится беззащитен перед болезнями. Точно так же доказано, что слишком чистый воздух вреден для легких, – он раздражает их стенки и может вызвать чахотку. Недаром, у скотников и золотарей никогда не бывает этого заболевания, а испанцы, мудрые люди, устраивают отхожее место на кухне. Умоляю вас, синьор Джорджио, не приказывайте убирать мою камеру, если не хотите моей смерти.

– Успокойтесь, дорогой мой, я ваш друг, и хочу вам только добра, – проникновенно сказал комендант. – Видит Бог, я и не подозревал, что чистота столь вредна для человека. Спасибо, что просветили; отныне я вообще перестану мыться… А ты, дуралей, – обратился он к Дуранде, – не смей убирать в комнате синьора Бенвенуто! Иначе я тебя так взгрею, что своих не узнаешь!

– Как прикажете, синьор комендант, – ответил довольный Дуранде, расплываясь в улыбке.

* * *

Настала ночь накануне праздника Всех Святых. Когда в замке заступила на дежурство ночная стража, Бенвенуто быстро принялся допиливать перемычку вырезанного им отверстия в потолке и задолго до полуночи закончил свой труд.

Достав из матраса веревки, Бенвенуто обмотал их вокруг живота, поставил на кровать табурет, осторожно залез на него и, подтянувшись на руках, попытался протиснуться в пропиленное отверстие. Ему это удалось, отверстие было достаточно широким, но внезапно он уперся головой в какое-то препятствие. Бенвенуто дернулся вправо, потом влево, но пролезть никак не удавалось. Чертыхаясь, он слез с табурета, взял свечу, снова забрался наверх и осветил пролом в потолке. Оказалось, что как раз над тем отверстием, которое проделал Бенвенуто, на чердаке проходила массивная балка, и для того, чтобы ее обойти, надо было существенно расширить люк.

Бенвенуто выхватил кинжал и начал яростно резать потолочные доски. Щепки летели во все стороны, пламя свечи трепетало от тяжелого дыхания Бенвенуто, пот лился с него ручьем, но когда часы на церкви пробили полночь, он был чердаке!

Осмотревшись, Бенвенуто заметил, что крыша башни прогнила до дыр. Без всякого усилия он отломал несколько досок, разобрал черепицу и вылез наружу; затем, изловчившись, накинул петлю одной из своих веревок на шпиль башни и привязал к этой веревке еще одну и еще, чтобы спуститься на крепостную стену. По стене ходили караульные, но Бенвенуто повезло: когда он спускался, часовой, охранявший башню, стоял с другой ее стороны и смотрел на огни карнавала в городе.

Также, с помощью веревок, Бенвенуто спустился во двор перед второй стеной, нашел лестницу, ведущую наверх, взобрался по ней на эту стену, – и лицом к лицу столкнулся с солдатом, стоявшим тут на посту.

Солдат, явно не ожидавший такой встречи, сильно растерялся и, открыв рот, изумленно уставился на узника. А Бенвенуто немедленно наставил на солдата кинжал и грозно прошипел:

– Если ты пошевелишься или издашь хоть малейший звук, клянусь Распятием, я заколю тебя! Все что от тебя требуется – это не мешать мне. Я, без следствия, без суда, без вины был заключен в этот замок, который сам же оборонял от врагов. Может быть, ты помнишь меня, я – Бенвенуто, командовавший бомбардирами. Если ты поднимешь шум, ты погубишь меня, безвинного, а тем самым погубишь и свою душу! Дай мне спокойно уйти, и Бог вознаградит тебя.

Солдат сглотнул слюну и просипел:

– Я помню вас, синьор Бенвенуто. Делайте, что задумали, а я ничего не видел, ничего не слышал.

Сказав так, он повернулся и ушел, а Бенвенуто привязал последнюю оставшуюся у него веревку к стене и стал спускаться в хозяйственный дворик. Веревка, однако, была слишком коротка, она не доставала до земли футов пятнадцать, поэтому Бенвенуто пришлось прыгать. Резкая боль пронзила его правую лодыжку. Он хотел подняться, но не смог и понял, что сломал ногу.

На левом боку он пополз к воротам хозяйственного дворика. Добравшись до них, Бенвенуто стал отчаянно копать землю под воротами, каждую минуту боясь услышать сигнал тревоги из замка. Как ни удивительно, все было тихо, и через час Бенвенуто отрыл подкоп и выполз по нему на волю.

Улицы около замка были пусты и безлюдны; лишь где-то вдалеке слышны были взрывы петард и буйные крики загулявших горожан. Бенвенуто, превозмогая боль, полз и полз вперед, пока не увидел заброшенный дом с крохотным садиком за забором. Забравшись в этот садик, Бенвенуто потерял сознание.

Он очнулся уже на рассвете. По улице кто-то шел, слышны были звуки шагов, кашель и цоканье копыт. Выглянув из своего убежища, Бенвенуто заметил водовоза, который вел на поводу осла, нагруженного пустыми корчагами.

– Эй, приятель! – негромко окликнул его Бенвенуто. – Сделай милость, отвези меня, ради Бога, к человеку, к которому я тебе скажу.

Водовоз вздрогнул и остановился. Выпучив глаза, он глядел на Бенвенуто, как на привидение.

– Кто вы, синьор? И почему лежите здесь? – спросил он после долгой паузы.

– Я – неудачливый кавалер, – ответил Бенвенуто. – Я провел ночь у своей возлюбленной, а под утро вернулся ее муженек. Вот мне и пришлось выпрыгнуть из окна, чтобы спасти честь своей дамы. По-моему, я сломал себе ногу.

– Так, так, – сказал водовоз. – Неудачливый кавалер, вы говорите? А если судить по одежде и по внешнему виду, то на кавалера вы никак не похожи. Скорее я бы принял вас за беглого каторжника.

– Послушай, приятель, какая тебе разница, кто я, если ты получишь за ту услугу, о которой я тебя прошу, один золотой от меня прямо сейчас, и еще один золотой тебе даст тот человек, к которому ты меня доставишь, – и в доказательство своих слов Бенвенуто показал водовозу золотую монету.

– Так много я не зарабатывал за всю свою жизнь! – ахнул тот. – О чем разговор, синьор, я довезу вас, куда вам надо! Нужно же помочь человеку в беде. Я тоже, бывало, бегал по красоткам; случалось мне баловаться и с замужними бабенками, – мне ли вас не понять? Погодите минутку, я сниму корчаги с осла и спрячу их в этом садике; после за ними вернусь. Довезу вас, куда вам угодно, синьор кавалер, мне ли вас не понять, уж я-то не брошу вас в таком положении.

…Пьетро, к которому водовоз доставил Бенвенуто, сначала не узнал своего бывшего командира.

– Что, не узнаешь меня, друг Пьетро? – горько усмехнулся Бенвенуто. – Погляди, погляди хорошенько, как наш добрый пастырь обращается со своими овечками.

– Синьор Бенвенуто! – всплеснул руками Пьетро. – Вы совсем на себя не похожи. Боже мой, как вы изменились! Но как вам удалось выйти из замка? Вас освободили? Или вы сами…

– Я обо все тебе расскажу, мой верный Пьетро, – прервал его Бенвенуто. – Но прежде расплатись с тем человеком, который довез меня сюда, – вот он, стоит перед тобой. Дай ему золотой из моих денег.

Водовоз сделал вид, что не слышал их разговора, а получив вознаграждение, сказал, хитро прищурившись:

– Благодарствуйте, синьор кавалер. Здоровьечка вам, стало быть, и многих лет жизни. И во имя Пресвятой Девы, берегите себя, прыгайте осторожнее в другой-то раз.

– Кто это? – удивленно спросил Пьетро, когда водовоз ушел.

– О, это – большой мудрец! В древнем Риме он был бы сенатором, – улыбнулся Бенвенуто. – Но хватит о нем. У меня сломана нога, Пьетро. Будь любезен, друг, помести меня куда-нибудь, где безопасно, и пригласи костоправа, такого, который знает свое дело и умеет держать язык за зубами. А потом я тебе расскажу, что я пережил в тюрьме, и как оттуда вышел.

Замок Св. Ангела в Риме. Неизвестный итальянский художник XVI века.

* * *

Весть о побеге Бенвенуто всколыхнула Рим: все удивлялись, как это было возможно; зато Папу чуть не хватила кондрашка, – лекарям пришлось выпустить целый таз его крови, дабы привести Его Святейшество в чувство. Еле-еле придя в себя, он распорядился отправить своих лучших шпионов на поиски Бенвенуто, но в Риме было много улиц, улочек и переулков, где терпеть не могли папских соглядатаев.

Дом, в котором скрывался Бенвенуто, находился как раз на одной из таких улочек. Невзирая на то что все ее обитатели знали, кто скрывается у них, ни единый человек не проговорился. Когда некий ретивый папский агент пришел сюда и начал вынюхивать, не здесь ли прячется Бенвенуто, то принужден был выслушать десятки житейских историй об обитателях улицы, их повседневных делах и ежедневных скандалах, но имя Бенвенуто никем не было упомянуто. Даже глуповатого вида мальчишка, который забавлялся плевками на забор, не поддался на уловки шпиона, но давал такие идиотские ответы на его вопросы, что у папского агента пропала всякая охота с ним беседовать. А на следующий день труп ретивого шпиона выловили из реки, и больше никто в ту улочку не совался.

…К великому посту нога у Бенвенуто полностью срослась и зажила; пора было уезжать из Рима. Для беспрепятственного выезда он избрал тот же способ, что и при отъезде из Флоренции, то есть переоделся в монашескую одежду, но если тогда Бенвенуто был похож на молодого послушника, то теперь – на сурового аббата, ведущего аскетический образ жизни.

Пьетро проводил его до конца улицы.

– Ах, синьор Бенвенуто, – говорил он, сдерживая слезы, – если бы я мог поехать с вами, если бы я только мог! Клянусь, для меня нет ничего лучше, как следовать всюду за вами, слушать ваши речи и учиться у вас! Но моя жена опять на сносях – а наш первенец, а мой дом, а моя лавка? Как мне бросить все это? Поверите ли, синьор, в последнее время я часто вспоминаю войну и вздыхаю, – не оттого, что там было трудно и опасно, а потому, что это были лучшие месяцы моей жизни. Сколько славных дел мы совершили под вашим началом! А ваши разговоры об искусстве: у меня будто глаза на мир открылись. Ах, синьор, синьор, если бы вам не надо было уезжать, или если бы я мог поехать с вами!

– Что зря вздыхать, Пьетро? – отвечал Бенвенуто, похлопывая его по плечу. – Я же не вздыхаю о том, что прожив большую часть жизни, не имею ни жены, ни детей, ни дома, ни лавки, а из денег у меня осталось только несколько золотых монет. У тебя же имеется все то, чего лишен я, – так кто из нас счастливее?

– Но у вас есть еще талант! – горячо возразил Пьетро. – Есть искусство, которому вы служите!

– Да, правда, – кивнул Бенвенуто. – Лишь это у меня и осталось. Что же, пойду искать того, кому нужен мой талант и мое искусство. Прощай, Пьетро, ты был хорошим товарищем.

Глава III. При дворе опального герцога

Часть 1. О том, что незаконное проникновение на родину не приносит радости. О том, как искусство может вызвать мизантропию. О применении анатомии к политике

В пасмурные февральские сумерки Бенвенуто постучался в дверь отцовского дома. Шум, который раздавался там, сразу стих, и внутри все замерло. Бенвенуто постучался еще раз. Тишина. Тогда он забарабанил в дверь изо всех сил. Послышались робкие шаги, и испуганный женский голос спросил:

– Кто там?

– Откройте же, черт возьми! Я – Бенвенуто, сын синьора Джованни. Битый час стою на улице, стучусь, а мне никто не открывает.

– Бенвенуто? – недоверчиво переспросили его.

– Да, да, Бенвенуто! Скажите отцу, что я вернулся, и впустите же, в конце концов, меня в дом!

Залязгал замок, и дверь открылась. На пороге стояла пожилая, бедно одетая женщина. Подняв масляный светильник, она подслеповато щурилась на Бенвенуто.

– Боже мой, ты ли это? – воскликнула она.

– Да это я, а вы кто?

– Ты не узнал меня?

Бенвенуто вгляделся в ее черты.

– Господь Всемогущий! Козочка, сестра! – вскричал он.

Она заплакала:

– Узнал все-таки… Входи, входи в дом! Не стой на пороге, проходи к столу… Как ты постарел, – сказала она, когда Бенвенуто вошел. – У тебя седина появилась в бороде, и лицо огрубело. А обо мне и говорить нечего: совсем старуха, сам видишь.

– А где отец?

Козочка заплакала еще сильнее.

– Ах, бедный Бенвенуто! Ты не получил наше письмо? Отец умер еще в прошлом месяце. Он так хотел повидаться с тобоюй перед смертью!

Бенвенуто остолбенел.

– Умер? Отчего?

– Чума, – ответила Козочка сквозь рыдания.

Бенвенуто взял у нее светильник, поставил на комод, и обнял сестру. Она плакала, а он сжимал ее в своих объятиях и молчал, потому что сказать все равно ничего не мог, мешал ком в горле.

– В городе карантин, – сообщила она, отплакавшись. – Никого не пускают. Как тебе удалось пройти?

– Через старый подземный ход. У всех ворот стоят караулы, а у решетки подземного хода нет ни одного солдата, – ответил Бенвенуто. – А решетка настолько ржавая, что отвалилась, стоило мне на нее слегка нажать.

Когда он это сказал, на втором этаже, у лестницы раздалось приглушенное детское хихиканье. Бенвенуто поднял голову и заметил две детские физиономии, которые тут же спрятались от него.

– А это кто там? Мои племянники?

– Племянники? – улыбнулась Козочка, вытирая нос и глаза передником. – Да они давно все выросли, переженились или повыходили замуж, и разъехались кто куда. А это мои внуки, дети моего сына Луиджи. Он стал моряком и плавает в дальние страны, а его жена со своими ребятишками живет со мной, – она, бедняжка, сирота. Только сейчас снохи здесь нет, еще до начала чумы она поехала в монастырь помолиться за Луиджи, да и застряла там; переживает, поди, о ребятишках-то.

– Вы получали мои деньги? – спросил Бенвенуто.

– Да, отец передавал нам все до последнего гроша. Если бы не ты, не знаю, как бы я смогла поднять своих детей. У мужа жизнь не заладилась, дела шли из рук вон плохо, а потом он еще и к вину пристрастился. Перед Рождеством он умер, упокой Господь его душу, а я переехала к отцу вместе со снохой и внуками. Отец был нам рад, царство ему небесное, но больше всего он хотел тебя видеть.

Козочка опять начала всхлипывать.

– Где похоронили отца? – Бенвенуто погладил ее по голове.

– В монастыре Святой Марии. Вообще-то, всех умерших от чумы хоронят на особом кладбище, но для нашего отца сделали исключение, – сквозь слезы сказала Козочка.

– Бедный отец! Последнее письмо я получил от него прошлым летом, – покачал головой Бенвенуто.

– Ну, надо же! – удивилась она. – Он тебе отправил с тех пор не меньше трех писем, а после, когда он уже заболел, то по моей просьбе тебе написал нотариус, – сама я плохо пишу, почти разучилась.

– Наверное, письма затерялись в пути, – пожал плечами Бенвенуто, не желая расстраивать сестру рассказом о своем тюремном заключении. – Отчего ты так бедно одета? – задал он вопрос, который давно хотел задать.

– Да что мне, старухе, наряжаться? – ответила Козочка. – Мне о душе пора думать, а не о нарядах. Бог меня в любой одежде примет, была бы душа чиста. Отец мне оставил деньги, но я их не трогаю: лучше передам своим, когда чума закончится. Он и тебе оставил деньги, завещал мастерскую и полдома, а еще велел напомнить, что в известном тебе месте спрятано золото, полученное от продажи вашей второй мастерской много лет назад.

– Я возьму себе немного этого золота, а остальное заберешь ты; заберешь так же причитающееся мне по завещанию отца, – твердо заявил Бенвенуто, заранее отметая все возражения.

– Господи, зачем мне столько? – всплеснула руками Козочка, покраснев от смущения.

– А мне зачем? – возразил Бенвенуто. – У меня нет ни жены, ни детей, а на одного себя я всегда заработаю. Не спорь со мной, сестра, – как я сказал, так и сделаю.

Козочка поцеловала его в лоб.

– Бог отметил тебя своей благодатью еще при рождении, милый мой братик. На десять человек хватило бы того, что он дал тебе, а главное, он дал тебе доброе сердце.

– Это правда, – кивнул Бенвенуто. – Я не терплю несправедливости, наглости, невежества, хамства и высокомерия, но сам я за всю жизнь никого не обидел и никому не причинил вреда без причины. Меня много раз обижали и пытались унизить; я вынужден был защищаться, а в результате, меня гнали, как дикого зверя, запирали в клетку, пытались убить!

– В клетку? Убить?! – в ужасе переспросила сестра.

– Вот и в родном городе я не могу оставаться надолго, – продолжал Бенвенуто. – Мои враги поклялись уничтожить меня, когда изгоняли отсюда в годы моей молодости, и я думаю, что они не забыли своего обещания. К счастью, некоторые из них уже умерли, как писал мне отец, но, увы, далеко не все: может быть, чума теперь их возьмет, будь они прокляты!

– Ай, Бенвенуто, разве можно желать зла людям? – укоризненно произнесла Козочка.

Он отмахнулся от ее слов.

– Одним словом, завтра поутру я отрою наш клад, заберу из него несколько монет, остальное снова спрячу, и покажу тебе, где будет храниться это золото. Оно – твое, но не спеши его тратить, пусть лежит до черного дня. А я уйду из города; разыщу своих старых друзей, – авось они подскажут, где может понадобиться мое искусство.

– Боже мой, всего одну ночь и проведешь под родным кровом, бедный мой братик! – Козочка еще раз всхлипнула и обняла Бенвенуто, как маленького. На втором этаже опять появились две детские рожицы, и мальчишеский голос прокричал:

– Бабушка, мы кушать хотим!

– Сейчас, сейчас! Господи, я и тебя забыла покормить, Бенвенуто! Какая я бестолковая стала! – спохватилась Козочка. – Но как же ты уйдешь, ведь караулы тебя не пропустят? – спросила она, поднимаясь, чтобы приготовить ужин.

– Тем же ходом, что пришел, – улыбнулся Бенвенуто, а сверху вновь послышался тоненький хохот.

* * *

Мокрый проселок прямой блестящей линией прорезывал черные жирные поля, разделенные на неправильные четырехугольники жердяными изгородями. Серое небо вздымалось над землей, и по нему неслись темные рваные тучи. Они то сгущались, и тогда начинался частый холодный дождь, то вдруг рассеивались и таяли, и в мутной пелене неба появлялись ослепительные синие просветы. Ни одной души не было вокруг; лишь на редких крестьянских фермах угадывалась жизнь по дыму из труб и собачьему лаю.

Бенвенуто уже пятый час разыскивал виллу Понтормо. Из трех прежних друзей Бенвенуто – Антонио, Андреа и Понтормо – только о последнем удалось узнать что-либо определенное, в частности, о месте его жительства, но удивительно, что никто не хотел точно объяснить, где находится вилла Понтормо. Учитывая веселый и общительный нрав этого человека, можно было ожидать, что вся округа побывала у Понтормо в гостях и дружит с ним, однако, услышав его имя, люди делали недовольные лица и неохотно отвечали на вопросы.

День клонился к вечеру, быстро темнело; дождь полил не на шутку. Лошадь под Бенвенуто устала и, уныло опустив голову, медленно шла по грязной дороге, да и самому всаднику, промокшему, озябшему и голодному, давно хотелось оказаться в тепле и сухости. Между тем, местность, по которой он ехал, становилась все более дикой и глухой, и Бенвенуто решил, что в очередной раз заблудился. Проклиная неразговорчивых крестьян, он уже хотел повернуть назад и поехать на постоялый двор, откуда начал поиски, но, увидев в стороне от проселка странное сооружение, похожее на заброшенный скотный двор, он направился к нему в надежде найти там корм для лошади, а для себя ночлег.

Скотный двор был окружен высокой стеной из дикого камня; Бенвенуто объехал ее кругом, но так и не нашел ворот или калитки. Озадаченный их отсутствием, он хотел с седла лошади забраться на ограду, но сверху вдруг раздался хриплый голос:

– Только попробуй!

В ту же секунду прогремел выстрел, и пуля разбрызгала грязь у лошадиных копыт; лошадь заржала, рванулась назад, и Бенвенуто чуть не упал с нее.

– Убирайся отсюда, – прорычал тот же голос – или я размозжу тебе голову из пищали!

– Послушайте, синьор, я не грабитель, и не желаю вам зла! – крикнул Бенвенуто. – Я хотел всего лишь просить вас о приюте на ночь. Я заблудился, разыскивая своего друга, а возвращаться на постоялый двор далеко. Я заплачу вам за ночлег, за ужин для меня и за несколько охапок сена для моей кобылы.

– Всего лишь о приюте на ночь, – сверху раздалось какое-то бульканье, отдаленно похожее на смех. – Всего лишь о приюте на ночь… Убирайся отсюда, я никого к себе не впущу!

– Ах ты, Господи, боже ты мой! – с досадой воскликнул Бенвенуто. – По крайней мере, не можете ли вы мне сказать, где живет синьор Понтормо? Я объездил всю округу в поисках его виллы, но не нашел ее.

– А зачем тебе Понтормо?

– Он и есть тот мой друг, которого я ищу.

– Врешь! У Понтормо нет друзей, – презрительно заметил голос сверху.

– Эй, любезный, а почему ты так грубо со мной разговариваешь? – вскричал Бенвенуто, начиная терять терпение. – Я, кажется, не сделал тебе ничего плохого, а за спрос не наказывают; спрос – не грех. Не желаешь пустить меня на ночлег, не хочешь сказать, где живет Понтормо, – ну и черт с тобой! Оставайся за своим забором, бирюк!

Бенвенуто дернул лошадь за повод, поворачивая ее к проселку.

– Погоди! Погоди же минуту! – прохрипел голос сверху. – Мне вроде бы знакома твоя манера поведения; и в лице твоем есть что-то знакомое. Да ты, никак, Бенвенуто?

– Да, это я, – удивился Бенвенуто. – А ты-то кто?

Опять раздалось похожее на смех бульканье.

– Я тот, кого ты ищешь. Я – Понтормо.

– Ты – Понтормо? Теперь я скажу тебе, что ты врешь! – возмутился Бенвенуто. – Понтормо живет на вилле, а не на скотном дворе. Понтормо – известный живописец и душа общества, он никогда не станет жить в таком убожестве!

– Тем не менее, я – Понтормо, и я живу на скотном дворе, – саркастически произнес голос. – Виллой мое жилище называют местные остолопы, желая позабавиться на мой счет, как будто меня могут тронуть их идиотские насмешки! Впрочем, не буду тебя убеждать, что я – это я. Если хочешь, можешь зайти ко мне; не хочешь – так уезжай туда, откуда приехал.

Бенвенуто засомневался.

– Но как мне войти? – спросил он. – Тут нет ни калитки, ни ворот.

– Я спущу тебе лестницу: взберешься по ней.

– А моя кобыла?

– Если она у тебя не лазает по лестницам, то ей придется остаться снаружи.

– Ее надо покормить.

– У меня нет корма для лошади.

Бенвенуто огляделся по сторонам.

– Ладно, – сказал он. – Я стреножу ее и пущу вон на тот луг, где много прошлогодней травы. Он твой?

– Здесь все мое на две мили вокруг.

– А волки в ваших местах водятся?

– Всех извели. Кроме меня, – пробурчал Понтормо.

…За оградой скотного двора располагались три постройки: бывший хлев, заваленный разным хламом, большой погреб, забитый разнообразной снедью, и лачуга скотника, переоборудованная под жилой дом.

В доме горел огонь в очаге; на стол Понтормо выставил солонину, жареную баранью ногу, пресные лепешки, нарезанные круги репчатого лука в глиняной миске и бутылку красного вина.

– Итак, зачем ты меня искал? – спросил он, наполняя стаканы.

Бенвенуто с изумлением смотрел на него, не в силах поверить, что этот угрюмый неопрятный человек и в самом деле тот веселый щеголеватый Понтормо, которого он знал когда-то.

– Сколько лет мы не виделись? Ты был тогда другим, Понтормо, – сказал Бенвенуто.

– Ты тоже был другим, Бенвенуто, – ехидно заметил его бывший товарищ. – Ты сильно постарел. Что-то плохо наш Святейший Папа заботится о своем ювелире.

– Наш Святейший Папа умер, а его место занял проходимец, которому место на галерах. Тебе разве неизвестно, что происходит в Риме?

– Кое-что мне рассказывает один местный дурачок, снабжающий меня все необходимым. Из его слов трудно что-либо понять, но я и не стараюсь. Какое мне дело до того, что там происходит? – с неудовольствием заметил Понтормо. – Впрочем, я слышал о смерти старого Папы и выборах нового.

– Так вот, при новом Папе я уже не придворный ювелир, я – преступник, сбежавший из тюрьмы, куда он меня посадил! – сообщил Бенвенуто, залпом выпив свой стакан вина.

– Ты поссорился с ним? Зная твой характер, удивляться не приходится. Наверно, ты дал ему пощечину или пырнул его ножом. Или ты пальнул в него из пищали? – хмыкнул Понтормо.

– Я бы с удовольствием сделал в отношении него все это, но не успел: меня схватили внезапно! – Бенвенуто сверкнул глазами.

– Нет, я ошибся, сказав, что ты постарел, пыл в тебе прежний, – сказал Понтормо, пристально глядя на Бенвенуто. – У кого душа горяча, тому не страшен холод старости… Так из-за чего ты повздорил с Папой?

– Я никоим образом не задел и не обидел его, – стал рассказывать Бенвенуто, – но этот негодяй в тиаре, этот мерзавец на престоле Святого Петра обвинил меня во всех смертных грехах и приказал заключить в замок Святого Ангела. В тот самый замок, который я защитил от злодеев, захвативших Рим! Да если бы не я, они убили бы и покойного Папу, и всех кардиналов, включая проклятого Алессандро, нынешнего понтифика! Есть ли предел человеческой подлости, спрашиваю я? Ведь мало того что меня посадили в тюрьму, меня хотели еще и убить по распоряжению Его Святейшества! Лишь Бог спас меня от неминуемой смерти, – ну, а после я сбежал из замка. В Риме меня ищут, все мое состояние отнято в казну; пришел я туда ни с чем, ни с чем и ушел. Вот, приехал на родину к отцу, но отец умер, а у меня тут полно врагов, ты же знаешь, поэтому мне нужно найти место, где я могу осесть и подзаработать. Затем я тебя и разыскивал: может, ты мне подскажешь, куда мне направиться, где в наших краях можно найти теперь истинных ценителей искусства, имеющих возможность по достоинству оплатить труд мастера?

– Нашел к кому обратиться, – из горла Понтормо вырвалось давешнее, похожее на смех бульканье. – Я порвал все связи с внешним миром еще три года назад. Я никого не вижу, кроме того дурачка, который приносит мне еду и всякие разности, нужные для жизни. Я и не хочу никого видеть, люди мне противны.

– Но отчего в тебе произошла такая перемена, друг? – с набитым ртом сказал Бенвенуто. – Ты был самым жизнерадостным из всех нас.

– Ты хочешь услышать рассказ о том, как теряют жизнерадостность? Тебе мало своих огорчений? – желчно произнес Понтормо. – К тебе, ведь, Фортуна тоже обернулась задом.

– Ничего плохого в этом нет, Фортуна – прекраснейшая женщина, и я с удовольствием посмотрю на ее великолепную задницу, – рассмеялся Бенвенуто. – А если взглянуть на вещи философским образом, то получится, что судьба нам всегда показывает либо одно срамное место – спереди, либо другое – сзади. Кого-то, возможно, это и ужасает, но меня радует; я люблю женщин со всех сторон.

– С каких пор ты сделался зубоскалом? Оставь свою насмешливую философию, коли взаправду желаешь узнать, как теряют интерес к жизни, – процедил Понтормо сквозь зубы, с трудом сдерживая раздражение.

– Прости, друг. Я весь во внимании и клянусь, что буду серьезен, как подобает в данном случае, – Бенвенуто, разомлевший от тепла, еды и вина, развалился на стуле и приготовился слушать.

– Пока ты добивался славы в столице, я был на самом пике успеха у нас, во Флоренции, – начал свой рассказ Понтормо. – Много лет я писал картины на любой вкус и кошелек; я умел угодить заказчику, я верно понимал, что от меня требуется. Вместе с тем, я никогда не опускался до халтуры: даже маленькие заказы я выполнял с высоким мастерством. Работа у меня кипела, дело было поставлено на поток; я нанял подмастерьев, и мы рисовали по несколько больших и десятки малых картин ежегодно. У меня были деньги, много денег; у меня было много поклонников; у меня было много женщин. Я вел напряженную жизнь, но меня хватало на все.

Так продолжалось долго, но потом мои картины стали продаваться все хуже и хуже. Меня укоряли в том, что я повторяюсь; говорили, что заказчики пресыщены моей живописью и хотят чего-то иного. Глупцы, они не понимали того, что поиск нового лишил бы меня возможности продавать картины, – интересно, чьи бы полотна вывешивали в своих домах эти дураки, если бы я оставил постоянную работу и стал пробовать всякие новшества? Им пришлось бы покупать пачкотню тех бездарей и халтурщиков, которые не имеют ни мастерства, ни таланта, но разве мои произведения не выше их грубых поделок?

Творить новое! Но кто оценил бы это новое, даже если мне удалось бы создать нечто гениальное? Тупоумная невежественная публика только тогда воздает дань гению, когда он уже признан, а сколько непризнанных гениев умерло в нищете!

Наши идиоты не понимали и того, что гений им просто не по карману: гениальность, признанная гениальность, стоит очень дорого, и немногие могут купить творения гения. Мои же произведения были доступны не только богачам, но и людям среднего достатка; о бедняках я, естественно, не говорю, им не до искусства.

И вот, невзирая на все эти здравые доводы, мои картины продавались, как я сказал, хуже и хуже. И тогда мои конкуренты осмелели, – нет, не осмелели, а обнаглели! Откуда ни возьмись, появился какой-то юнец, о котором распустили слухи, что он – новый Рафаэль. Ха, ха, Рафаэль! Да этот «Рафаэль» и кисть-то в руках держать, как следует, не умел! Видел бы ты его мазню! Настоящий Рафаэль перевернулся бы в гробу, если бы узнал, с кем его посмели сравнить!

Тем не менее, пачкатня этого юнца продавалась очень хорошо, а мои картины вовсе перестали покупать. Тут же изменилось и мое положение в городе: я как будто умер, обо мне говорили в прошедшем времени.

Как я их всех возненавидел! Ладно бы так отзывались обо мне люди, разбирающиеся в искусстве, люди, чьим мнением я дорожил; может быть, я вызвал бы их на дуэль и убил, но все-таки мне не было бы так обидно. Но эти тупые скоты, визгливые свиньи, похотливые кролики, – я не намеривался терпеть их мерзкое поведение по отношению ко мне! Я решил уйти из города и вообще удалиться от людского общества, которое стало мне отвратительно.

Вначале я собирался купить себе дом в хорошей местности с приятным пейзажем, но после передумал: дом, доставшийся мне от прежних хозяев, напоминал бы о них, – жилище всегда впитывает в себя настроения, мысли и чувства тех, кто в нем живет. Построить для себя новый дом? Но для этого нужно было бы сначала договариваться со строителями, а потом постоянно следить за их работой, дабы они, по своему обыкновению, не обманывали, не крали, не ленились, не строили вкривь и вкось, а мне такой контроль был противен. Нельзя было купить и готовый дом, в котором никто еще не жил, ибо одному Богу известно, как его построили.

Что же мне оставалось? Я не знал… Без всякой цели я разъезжал по окрестностям Флоренции, пока ни наткнулся на этот заброшенный скотный двор. Он мне сразу приглянулся своей уединенностью, обширностью и крепкими стенами. Я купил его и собственными руками перестроил так, как мне хотелось. Я купил и землю на две мили вокруг, чтобы никто не смел приближаться к моему убежищу.

Уже два года я живу здесь, предаваясь невинным удовольствиям. Я сплю, когда хочу и сколько хочу, по этому же принципу питаюсь и пью вино; часами гуляю по лугу и по лесу; когда есть охота, мастерю для себя какие-нибудь вещицы или копаюсь в земле, выращивая цветы и овощи. Я был бы полностью доволен, если бы мое мирное и тихое существование не отравлялось лютой ненавистью ко мне всех моих соседей-сельчан.

Казалось бы, что им до меня? Я ушел от мира и не имею желания общаться с людьми, но им какой от этого вред? Однако они считают меня алхимиком, колдуном, вампиром, оборотнем, и еще Бог знает кем. Они давно убили бы меня и разрушили мое жилище, если бы не боялись моего колдовства и моей пищали. Но, даже смертельно боясь приходить сюда, они все-таки иногда приходят, чтобы навредить и нагадить мне. В прошлом году они переломали молодые саженцы дуба, которые я посадил на опушке леса, выкорчевали мой огород и едва не подожгли мои постройки, забросав их в мое отсутствие какой-то горючей гадостью. Сейчас я хочу купить щенков от свирепой сторожевой собаки, мой дурачок обещал мне их принести в ближайшее время.

Понтормо разлил остатки вина из бутылки себе и Бенвенуто, и выпил.

– Поразительно, но твое присутствие меня не очень тяготит, – сказал он. – Наверно, ты смог бы пожить у меня, если тебе негде больше жить. Я, пожалуй, выделю тебе помещение в хлеву. Там у меня склад, но мы расчистим часть его, чтобы было место для тебя. Еды и вина тут хватит на десятерых, – я покажу тебе, где что взять. Конечно, слишком часто мы встречаться не будем, но пару раз в месяц ты сможешь приходить ко мне в этот дом: надеюсь, я это вытерплю.

– Но я-то не вытерплю такой жизни, – возразил Бенвенуто. – Спасибо тебе, Понтормо, за предложение, но я у тебя только переночую, а утром поеду дальше. Хочу повидаться с нашими друзьями – с Антонио и Андреа. Кстати, ты не знаешь, где их разыскать?

– Ну, Антонио тебе вряд ли удастся найти, – произнес Понтормо угрюмо. – Лишь я и Андреа знаем, где он похоронен.

– Как? И он умер? – вокликнул пораженный Бенвенуто.

– Он покончил с собой, – мрачно отрезал Понтормо.

– Антонио?! – Бенвенуто не поверил своим ушам.

– Да, покончил с собой, – подтвердил Понтормо. – Вот он-то искал новые формы в искусстве. Антонио, впрочем, писал все свои картины на один сюжет – Мадонна с младенцем Иисусом на руках – но постоянно возился с цветом, освещением, контуром и так далее. На каждую картину у него уходила уйма времени; понятно, что жил он в бедности, но это, похоже, его не трогало. Три года назад Антонио написал такую Мадонну, что сам Господь на небесах, наверное, возрадовался, глядя на нее: чистейшая непорочность, неземная красота и великая светлая скорбь была в ее облике. Люди плакали, глядя на эту картину, а наш друг Антонио вроде бы малость сошел с ума: реальность стала угнетать его, он заперся в мастерской и целые дни проводил там наедине со своей Мадонной. В конце концов, его нашли там мертвым; он вскрыл себе вены и истек кровью. Церковь отказалась хоронить его, и мы с Андреа тайком погребли бедного Антонио на старом сельском кладбище. А Мадонну забрал себе наш епископ, она теперь висит в его комнатах и услаждает его взор.

– Ах, Антонио, Антонио! – покачал головой Бенвенуто. – Он вечно искал идеал – и в искусстве, и в жизни, – а когда нашел не вынес разлада этого идеала с действительностью. Бог простит его за самоубийство, ибо душа Антонио всегда стремилась к Нему… А что же Андреа? О нем тебе что-нибудь известно?

– Свихнулся, – коротко бросил Понтормо. – Забросил искусство и с головой ушел в науку. Он живет в собственном доме, где совершает бесконечные научные опыты.

– Что же, поеду к нему, – все равно, больше ехать не к кому, – сказал Бенвенуто.

– А твой ближайший друг – Франческо? Почему он тебе не поможет? – спросил Понтормо.

– Он погиб на войне, – сообщил Бенвенуто и погрустнел.

В горле у Понтормо опять забулькало, глаза его нехорошо заблистали, и он сказал с жутким выражением лица:

– Антонио покончил с собой, Франческо погиб, Понтормо должен был удалиться от общества, Андреа свихнулся, а Бенвенуто – беглый преступник, не имеющий пристанища! Славно обошлись с нами люди! Нет, не зря я заперся на этом скотном дворе, – будь проклят наш мир, и будь проклято наше пребывание в нем!

Мизантроп. Художник Питер Брейгель-Старший.

* * *

Бенвенуто удалось найти Андреа без особых проблем – при расспросах о нем первый же встречный крестьянин скорчил насмешливую физиономию и воскликнул: «А, этот сумасшедший! Конечно, я знаю, где он живет, но я бы не советовал вам, синьор, ехать к нему. В его доме столько всякой мерзости, что не каждый это выдержит, а вонь оттуда слышна за милю. Впрочем, если вы не боитесь, что вас стошнит, я охотно укажу вам дорогу, коль вы не пожалеете для меня пару медных монет».

Невыносимый запах действительно начал ощущаться задолго до того, как Бенвенуто подъехал к дому Андреа. Вонь была такой густой и въедливой, что Бенвенуто уткнулся в платок и старался дышать только ртом, а крестьянин-проводник жалобно попросил причитающиеся за показ дороги деньги и, получив их, бросился со всех ног бежать прочь.

Несмотря на холодную погоду, дверь и окна в доме были открыты настежь. Войдя вовнутрь, Бенвенуто понял, что закрывать их было нельзя ни при каких обстоятельствах; всюду – на столах, стульях, на полу, в шкафах – стояли склянки с разноцветными, отвратительно пахнущими жидкостями, но, хуже того, тут были еще человеческие внутренности и конечности, плавающие в больших банках, а также экскременты, наложенные в железные коробки.

Сдерживая спазмы тошноты, Бенвенуто откашлялся, и сипло прокричал:

– Андреа! Андреа! Ты дома?

– Кто там? – отозвался недовольный голос с чердака.

– Это я – Бенвенуто, твой друг! Я еще водил тебя в анатомический театр, когда вы с Понтормо и Антонио приезжали в Рим несколько лет назад, чтобы навестить меня, – на всякий случай напомнил Бенвенуто.

– Бог мой! Конечно, я помню тебя! Подожди, я уже спускаюсь, – по лестнице застучали шаги, и через минуту перед Бенвенуто предстал длинный и худой Андреа, с головы до ног перепачканный теми органическими и неорганическими веществами, с которыми он совершал свои опыты.

– Прошу простить меня за то, что я не могу тебя обнять, – сказал Андреа, по рассеянности вытирая руки о край плаща Бенвенуто. – К сожалению, мой последний слуга удрал от меня на прошлой неделе, – даже жалование не получил, каналья! Раньше он меня умывал и переодевал, потому что сам я совершенно не имею времени на подобные пустяки. Конечно, ходить постоянно грязным не очень-то удобно, но поскольку представился удобный случай, я решил поставить на себе эксперимент по влиянию грязевого покроя на защиту организма от болезней. Тебе никогда не приходилось, мой друг, подолгу не мыться?

– Недавно у меня была такая возможность. Более того, грязь помогла мне спастись от определенных неудобств, а может быть, и от смерти, – улыбнулся Бенвенуто.

– Вот, вот! – обрадовался Андреа. – Я не зря предполагал, что грязь обладает целебной силой. Настоящий ученый в своих изысканиях обязан руководствоваться двумя источниками познания: откровением и опытом. Они имеют одно и то же начало, следовательно, и все наши знания проистекают из одного и того же источника.

Великие боги, сколько чудных открытий готовит нам пристальный взгляд на природу вещей! С тех пор как я занялся наукой, я как будто попал на духовный пир с такими изысканными блюдами для ума, что получаю от них удовольствие, несоизмеримое с животным удовлетворением от жалкого плотского чревоугодия!..

О чем, бишь, я? Ах да, о грязи на теле! Я догадывался, что она полезна; откровение, выраженное в священных книгах, говорит нам о святых отшельниках, которые не мылись десятки лет, но при этом ничем не болели. Почему так, спрашивается? По моему мнению, две причины объясняют этот феномен: божья благодать, снизошедшая на отшельников, и грязь, покрывающая их тело. О первой причине известно всем, о второй я расскажу миру, когда доведу опыт до конца. Я думаю, что лет, эдак, двадцать будут достаточно доказательным сроком в данном эксперименте…

Однако что-то мы заболтались о науке, мой друг, и я забыл, прости меня ради бога, поинтересоваться тем, как ты живешь. Давно ли ты вернулся из Индии?

– Из Индии? – удивленно переспросил Бенвенуто. – Я никогда не был в Индии.

– Ты не был в Индии? – Андреа недоуменно посмотрел на него. – Но я же сам сажал тебя на корабль! Вспомни хорошенько: прощаясь со мною, ты убеждал меня выпивать каждое утро натощак по стакану мочи для бодрости духа и общего оздоровления. Я так теперь и делаю, а ты говоришь, что не был в Индии!

– Я не был в Индии, – повторил Бенвенуто, – я был…

– Завидую я тебе, – задумчиво сказал Андреа, – в Индии хорошо! Страна сакральных знаний… Должно быть ты познал там много нового, в Индии-то!

– Черт побери, я не был в Индии! – вскричал Бенвенуто, начиная терять терпение.

– Я бы тоже хотел поехать туда, – продолжал Андреа, не слушая его. – Бог мой, а действительно, не поехать ли мне в Индию, – вслед за тобой, дорогой друг? А после мы поделились бы с тобой впечатлениями об этой удивительной стране. Хотя о чем я? Я не могу сейчас поехать в Индию, у меня полно незаконченных опытов. Мое изучение особенностей работы человеческого организма дает потрясающие результаты, обобщая которые и попутно применяя известные методы сравнения, выведения и наведения, я прихожу к интереснейшим выводам.

Начнем, положим, со сравнения. Как мы хорошо знаем, еще древние сравнивали человеческий организм с государством. Данная аналогия, по моим наблюдениям, совершенно справедлива; два признака позволяют нам утверждать это: я имею в виду работу систем пищеварения и мозга.

Рассмотрим работу системы пищеварения. Ясно, что для нормального функционирования организма, он должен постоянно получать питательные вещества из пищи. Проводя аналогию с государством, питательные вещества, получаемые человеком, сравнивают, как правило, с доходами, которые государство получает от различных видов хозяйственной деятельности населения, но я сравниваю системы пищеварения человеческого организма не с хозяйственной, а с политической жизнью страны. При такой аналогии под питательными веществами следует понимать людей, занятых в управлении страной; эти люди, попадая в государственный организм, перевариваются им и превращаются в то, во что, в конечном счете, превращается пища в организме человека, – в фекалии. Разница с системой пищеварения человека заключается лишь в том, что в человеческом организме процесс переваривания и превращения здорового продукта в фекалии идет сверху вниз, а в государственном организме наоборот – снизу вверх.

Соответственно, меняется расположение и жизненно важных частей тела государства: то, что у человека считается задницей, в государстве превращается в голову, но, став головой, задница, по сути, остается задницей и, естественно, не имеет мозга, а поэтому не может управлять государственным организмом, чему мы видим множество примеров. Иногда это вызывает нарекания и недовольство, но если принять за основу мою теорию, то они отпадают сами собой: нельзя же ожидать от задницы, чтобы она работала как голова!

Кстати, дабы не было путаницы, надо иметь в виду, что голова от задницы отличается по целому ряду морфологических признаков; один из них – двудольное разделение последней. Следовательно, если голова не может состоять из двух частей, то для задницы это нормальная особенность.

Теперь перейдем к рассмотрению метода выведения. Приведу два примера, наглядно показывающие принцип его применения. Ты, наверно, подумал, что речь пойдет о мочевом пузыре и прямой кишке? Отнюдь! Я приведу в качестве примеров дыхание и потоотделение. При этих процессах, помимо выделения вредных воздушных и жидких примесей, из организма выходит также избыток тепла и влаги, – таким образом, общее правило, предписывающее избавление от излишков, проявляется в самом наглядном виде в дыхании и потоотделении.

Есть ли нечто похожее в государственном теле? Конечно, есть! Когда часть членов общества, так называемые «уважаемые люди», присваивают себе большую долю богатства страны, то они исполняют функцию потоотделения, выводя из государства средства, которые вызывают его перегрев. Одновременно эти люди забирают из государственного организма все худшее, что в нем есть, поэтому о них можно сказать: они – выдох государства, его пот, напитанный вредными примесями. Не будь этих людей, государственный организм отравлялся бы, а так ему остается лишь избавиться от них, и он – чист.

Изучив методы сравнения и выведения, рассмотрим, в заключение, метод наведения. Здесь мы должны продвигаться от частных признаков к общим. Я покажу на двух примерах, как это происходит. Огромную роль в защите тела играют волосы и кожа. Волосяной и кожный покров – это панцирь, обороняющий нас от враждебных посягательств окружающего мира. Отсюда вывод: если панцирь плох, то и оборону в целом нельзя назвать хорошей. Значит, волосы и кожу нужно тщательно беречь, чтобы не погибнуть. Возвратимся теперь к государственному организму. Что в нем волосы и что кожа? Ответ очевиден: волосы – это государственные секреты, кожа – правосудие страны. Как мы знаем, густой волосяной покров прикрывает и защищает самые важные и самые интимные части тела; ту же функцию выполняют государственные тайны. Без них государство не только было бы уязвимым, но и с эстетической точки зрения выглядело бы безобразно. Представим себе обнаженного мужчину, на голове и теле которого нет ни единого волоска – отвратительное и жалкое зрелище! Такой же отвратительный и жалкий вид имели бы все государственные органы, если бы они лишились покрова таинственности.

С другой стороны, можно ли чувствовать себя хорошо, имея тяжелые кожные заболевания? Нездоровая кожа, исходя из моих наблюдений, обычно либо заражена губительными влияниями внешней среды, либо является характерным признаком внутренних заболеваний. Я утверждаю, что мытье кожи мало помогает при таких болезнях, надо лечить весь организм. В запущенном же состоянии болезнь приобретает необратимый характер; вот, посмотри на эту ногу, разъеденную чесоткой!

Андреа вытащил из банки часть человеческой ноги и пихнул ее под нос Бенвенуто. Тот испуганно отпрянул в сторону и вскричал:

– Ради бога, Андреа! Я и так тебе верю, ты говоришь очень убедительно.

Андреа довольно улыбнулся и бросил ногу обратно в банку.

– Все о чем я говорю, подкреплено кропотливыми опытами и тщательным анализом. У меня тут собраны сотни фрагментов человеческих органов, как больных, так и здоровых. Исследование и работа с ними открывают передо мною картину мироздания, ибо человек – слепок его.

– А искусством ты больше не занимаешься? – поспешно спросил Бенвенуто, опасаясь, что Андреа вновь начнет свои рассуждения, да еще, пожалуй, захочет подкрепить их показом экспонатов.

– Искусством? – презрительно хмыкнул Андреа. – А что оно дает в плане познания истины? Признаться, я до сих пор жалею о том, что потратил на него столько времени в молодости.

– Но красота? Но творчество? Ты их отвергаешь?! – возмущенно сказал Бенвенуто.

– Красота? Нет ничего красивее истины, поэтому я испытываю несравненно большее эстетическое удовольствие, разглядывая печень пьяницы, и уже начиная понимать, как именно ее разрушило вино, чем глупо таращась на какого-нибудь белокаменного истукана… Творчество? Но оно во стократ выше, когда я разгадываю секреты природы и овладеваю ими, подобно Господу, чем когда часами подбираю цвета, чтобы нарисовать пару бессмысленных кипарисов на фоне заходящего солнца, – гордо отвечал Андреа. – Искусство – это только зеркало, отражающее окружающий нас мир, а наука – дверь, открывающая нам путь к сокровищам Вселенной.

– Нет, – замотал головой Бенвенуто, – искусство не зеркало, скорее оно факел, освещающий нам дорогу. Но оставим споры; я к тебе приехал по делу: не знаешь ли ты, где сейчас можно поработать мне, человеку отвергаемого тобой искусства, дабы получить признание и вознаграждение? Не осталось ли у тебя связей среди меценатов и властителей – покровителей прекрасного?

– Ты хочешь стать поденщиком? Если уж и заниматься искусством, не лучше ли быть независимым ни от кого? – удивленно приподнял брови Андреа.

– Ты забыл, что в нашем кругу независимость – неразлучная сестра нищеты. Если появляется первая, то появляется и вторая, – усмехнулся Бенвенуто.

– Науке, впрочем, тоже нужны покровители, – проворчал Андреа. – У меня есть один такой, он интересуется некоторыми моими исследованиями, я пишу ему о них и получаю от него деньги. Это – герцог Цезарио, сын покойного Папы.

– Герцог Цезарио? – воскликнул Бенвенуто. – Как я не подумал о нем! Но разве ему удалось сохранить свое герцогство?

– Сразу видно, что ты давно не был на родине, мой друг! – заметил Андреа. – Пока ты находился в Индии, герцог Цезарио укрепил свои владения и отбил все атаки на них. Более того, он их расширил, и сейчас они граничат с владениями Флоренции. В часе езды отсюда находится наша северная граница, а сразу за ней теперь начинаются земли герцога Цезарио.

– Спасибо, спасибо тебе, дорогой друг! – обрадованный Бенвенуто хотел обнять Андреа, но вовремя одумался. – Герцог Цезарио, ну, конечно, вот к кому я поеду! Он же приглашал меня к себе, когда еще был жив покойный Папа. Надеюсь, герцог не забыл меня, и его приглашение остается в силе.

– Поезжай. Мне кажется, Цезарио является исключением из моей теории об аналогичности системы пищеварения человека и государственного организма, – с некоторым сомнением сказал Андреа. – Исключения, однако, как известно, лишь подтверждают правила… Может быть, ты погостишь у меня несколько дней? Я бы с удовольствием послушал твои рассказы об Индии, а ты смог бы принять участие в моих опытах.

– Нет, нет! – Бенвенуто вскочил со стула, взял плащ и шляпу. – Я поеду. Мне было очень приятно повидаться с тобой, но я должен спешить, – как бы меня не настигли мои враги. Я вызываю у них сильное раздражение.

– Раздражение… Нервы… Сколько еще загадочного в этой области, – задумчиво произнес Андреа, пристально глядя на какую-то склянку в углу. – У меня давно зреет мысль о некоем опыте… Да, поезжай, мой друг, я тебя не задерживаю! Даст Бог, мы еще съездим с тобой в Индию вдвоем.

Часть 2. Как не продешевить, продавая свой талант. О том, как деньги создают проблемы, и как деньги решают проблемы. О безотносительности времени к творению. Об искусстве развлечений

– …Его светлость поручил мне обговорить с вами условия вашей работы у него, – сказал герцогский мажордом и казначей Бантинели, обращаясь к Бенвенуто. – Вы жаждете снова взяться за дело, не так ли? Очень хорошо, его светлость поощряет таланты, его двор – самый изысканный и великолепный во всей стране. Я думаю, что если светлейший герцог назначит вам содержание в триста золотых монет в год, вам этого будет вполне достаточно.

– Я чрезвычайно признателен его светлости герцогу за заботу о моей скромной персоне, – поклонился Бенвенуто. – Я знаю, что он неизменно покровительствовал мне и употребил все средства, дабы найти заступников, спасших меня от неминуемой смерти, которую уготовил мне проклятый Алессандро. Передайте его светлости мою глубочайшую благодарность; хотя ныне он наносит мне великую обиду, она не стоит и тысячной доли оказанного мне благодеяния. Прощаясь с ним, обещаю, что где бы я ни был, везде буду, пока только жив, молить за него Бога.

– Так триста монет вам мало? Сколько же вы хотите получать? – раздраженно спросил Бантинели.

– Ваша милость, при дворе покойного Папы, где я работал, триста золотых составляли стоимость стаканчика для зубочисток. Если бы вы мне сообщили раньше, что речь идет о трехстах монетах, я бы не стал докучать герцогу своим присутствием. Если бы я знал, что мне предложат здесь даже шестьсот монет, то и тогда я бы не приехал к герцогскому двору, – отвечал Бенвенуто, не теряя учтивости.

– Невозможно сделать добро человеку, когда он от него отказывается! – вскричал Бантинели. – Видно, вы почитаете себя важной особой, если вам мало трехсот золотых монет в год.

– Полно, Бантинели, вы взяли неправильный тон, – вмешался в разговор герцог Цезарио, вошедший в эту минуту в комнату.

Бенвенуто и Бантинели низко склонились перед ним, а герцог подошел к Бенвенуто и дружески его обнял.

– Я никогда не найду другого такого искусного мастера, а ты торгуешься с ним, как с разносчиком дешевых товаров, – продолжал Цезарио. – Мои расходы, конечно, велики, но нужно понимать, на чем можно экономить, а на чем – нет. Бенвенуто, назовите ту сумму, которую бы вы хотели получать, и которая была бы соразмерна вашему таланту.

– О, ваша светлость, для такого государя, как вы, я готов трудиться бесплатно! – проговорил Бенвенуто, приложив руку к сердцу.

– Архитектору, построившему для меня дворец, я платил по восемьсот золотых в год. Достаточно ли вам будет девятисот золотых, Бенвенуто? – улыбаясь, спросил герцог.

Бантинели охнул.

– Ваша щедрость не уступает вашему благородству! – сказал Бенвенуто. – Этого жалования мне достаточно. Надеюсь, когда его светлость, на просвещенное суждение коего я полагаюсь, увидит мои работы, то сверх того мне дадут столько, сколько я заслужу.

Бантинели фыркнул от возмущения.

– Кстати, о работах, – герцог потер лоб, как бы припоминая что-то. – Я видел у моего отца прекрасную солонку из золота, изготовленную вами. Она бесследно пропала вместе с другими ценными вещами, когда этот вор и мошенник Джакопо, казначей Алессандро, захватил дворец моей матери. Не могли бы вы сделать для меня нечто подобное?

– Для вашей светлости я изготовлю гораздо лучшую! Когда государи столь милостиво, как вы, поощряют искусство, тогда все дела у нас, служителей прекрасного, идут легко! – горячо воскликнул Бенвенуто. – Обеспечьте меня материалом, и я тут же примусь за работу.

– Сколько вам потребуется золота для солонки? – спросил герцог.

– На тысячу золотых монет.

– Выдайте Бенвенуто тысячу старых золотых монет добротного веса, – приказал Цезарио, обернувшись к Бантинели.

– Тысячу золотых?! – с ужасом переспросил тот.

– Да, тысячу золотых. Нет, постойте! Я забыл про задаток для Бенвенуто. Выдайте ему тысячу сто золотых монет: тысячу на солонку, и сто золотых – аванс за работу.

– Великий боже! Мне придется открывать особое хранилище! – охнул Бантинели.

– Ну так открывайте, – сказал герцог.

– Но это займет немало времени, – возразил Бантинели. – Надо позвать двух моих помощников, – вы же знаете, без свидетелей нельзя открывать казну. Потом отсчитать тысячу сто золотых, потом внести записи в приходно-расходные книги, и только затем в присутствии нотариуса передать деньги Бенвенуто после подписания соответствующего договора. Может быть, отложим это на завтра? Или на послезавтра? – Бантинели жалобно взглянул на герцога.

– Опомнитесь! На дворе утро, вы все успеете сделать сегодня, – отрезал Цезарио.

– А я пока схожу на базар и куплю что-нибудь, в чем можно унести тысячу сто золотых, – сказал Бенвенуто, откланиваясь.

* * *

Выдача денег затянулась до вечера по вине одного из помощников Бантинели. Этот помощник выполнял свои обязанности крайне неспешно и, к тому же, постоянно допускал ошибки; в конце концов, Бантинели накричал на него и отстранил от подсчетов. Бенвенуто же, обеспокоенный тем, что должен будет нести такую большую сумму денег один по незнакомому городу, попросил нерадивого помощника сходить к Роберто, троюродному брату Бенвенуто, давшему ему приют, и позвать его с сыновьями в сопровождающие.

Пока помощник ходил за Роберто, деньги были сочтены и договор подписан. Бенвенуто сложил полученные золотые монеты в большую крепкую корзину с двумя ручками и плотно закрыл ее крышкой.

– Вы так и понесете деньги по улице? – спросил его Бантинели, неодобрительно глядя на эти приготовления.

– Я навешу корзину на левую руку и закроюсь плащом; он у меня широкий, и корзины не будет видно, – отвечал Бенвенуто, примериваясь, как понесет золото. – Конечно, нести тяжеловато, но зато правая рука у меня свободна, и я могу легко орудовать шпагой. Кроме шпаги у меня есть кинжал, а под камзолом на мне кольчуга, которую я, на всякий случай, надел еще утром, перед тем как прийти сюда. Наконец, меня будут сопровождать четверо крепких мужчин: мой родственник и трое его дюжих сыновей, которые тоже захватят с собой оружие. Полагаю, что мы благополучно доберемся до дома.

– Смотрите… Деньги теперь у вас, и вы за них отвечаете, – предупредил Бантинели. – Следует заметить, что благодаря заботе его светлости о спокойствии своих подданных, воров и разбойников в нашем городе мало, но все-таки они есть. Будьте бдительны!

– А вот и ваш помощник! – сказал Бенвенуто. – Ты позвал Роберто?

– Да, синьор. Он скоро придет на дворцовую площадь, – сообщил помощник, но глаза его как-то странно вильнули в сторону.

Бенвенуто с подозрением посмотрел на него, однако помощник выглядел приличным человеком.

– Ладно, – произнес Бенвенуто, поднимая корзину. – Пойду. До свиданья, синьор Бантинели.

– До свиданья, синьор Бенвенуто, – буркнул тот себе под нос.

Бенвенуто вышел из ворот дворца и огляделся. Роберто нигде не было. Бенвенуто подождал с полчаса, – его брат не появился. Между тем, уже темнело, и надо было на что-то решаться: либо вернуться во дворец, либо идти к брату одному. Бенвенуто потрогал кольчугу под камзолом, поправил шпагу на боку, и направился к Роберто.

Перейдя мост, Бенвенуто пошел вдоль реки, держась складской ограды, которая доходила до переулка, где жил Роберто. Это место было самым опасным на всем пути от дворца герцога до дома Роберто: до жилья отсюда было далеко, и взывать о помощи было бесполезно, она бы все равно не подоспела вовремя. И вот тут-то от ограды отделились четыре человека в черных масках и полукольцом окружили Бенвенуто.

Он живо вытащил шпагу и грубым голосом закричал:

– От солдата можно поживиться только его клинком да плащом, но прежде чем их отдать, я надеюсь заставить вас дорого за них заплатить!

Прибавив пару отборных солдатских ругательств, он смело вступил в бой с разбойниками.

Сражаясь с ними, Бенвенуто специально распахнул свой плащ с правой стороны: таким образом, если они были предупреждены о том, что он идет с деньгами, то могли убедиться: сумки при нем не было.

Борьба длилась недолго; мало-помалу разбойники, устрашенные яростным напором Бенвенуто, отступили, говоря при этом:

– Да он не тот, кого мы ищем! Это какой-то сумасшедший старый солдат, а вовсе не ювелир! Ну его к черту, этого забияку! Бежим, ребята, а не то он нас всех переколет свой проклятой шпагой!

– Всех перебью, как бешеных собак! – прорычал Бенвенуто и в доказательство нанес укол в бок одному из нападавших.

– А-а-а! – завопил злоумышленник. – Он меня насквозь проколол! Помогите! На помощь, люди добрые! Убивают!

– Ты чего орешь?! Совсем спятил?! Молчи, дурак, из-за тебя нам всем придется болтаться на виселице! – оборвали его другие разбойники и, подхватив раненого под руки, скрылись во тьме.

Бенвенуто, еще чувствуя опасность, закричал во все горло:

– К оружию! К оружию! Все ко мне! Режут! – и побежал к переулку. Здесь ему навстречу выскочил Роберто со своими сыновьями, а в руках они держали пики и ножи.

– Бог мой! Говорил я вам, что это голос Бенвенуто! – воскликнул Роберто. – Что с тобой случилось, родственничек?

– На меня напали бандиты, – вон там, у ограды! – показал шпагой Бенвенуто.

– Ах, мерзавцы! Ну, мы их догоним! Дальше моста не уйдут! – Роберто рванулся вперед.

– Не надо, черт с ними! – остановил его Бенвенуто. – Эти четыре труса не в состоянии были отнять у одного человека тысячу сто золотых монет, которые оттягивали ему руку. Пошли лучше домой.

– Тысячу сто золотых монет? – переспросил Роберто, а его сыновья застыли от изумления.

– Да, тысячу сто. А разве к тебе не приходил помощник Бантинели и не передавал мою просьбу сопроводить меня от герцогского дворца до твоего дома? – спросил Бенвенуто, уже начиная понимать, кому обязан нападением разбойников.

– Нет! Никто ко мне не приходил! – замотал головой Роберто. – Я бы, конечно, немедленно явился охранять тебя, если бы знал, что ты несешь такую уйму золота! Пресвятая Дева, как же ты решился идти ночью один с такими-то деньжищами! Ты, видать, не знаешь, что у нас в городе полно воров и бандитов; сколько наш герцог не борется с ними, все без толку. Святые Угодники, да мы теперь спать не будем, денно и нощно станем караулить твое золото! Да я еще позову надежных друзей, – пусть и они придут в караул.

– Не беспокойся, милый Роберто. В ближайшие дни я сниму для себя отдельный дом с мастерской и найму хороших подмастерьев, которые и в работе искусны, и в драке сильны. Деньги создают проблемы, но деньги и решают их, – сказал Бенвенуто и потряс корзиной с золотом.

Портрет мужчины в доспехах. Художник Франческо Граначчи.

* * *

Соскучившись по делу, Бенвенуто работал над солонкой весело и споро. Его кипучий настрой подогревал подмастерьев, которые на лету схватывали то, что хотел от них хозяин, и выполняли свои задания со старанием и тщательностью.

Солонка состояла из двух частей: нижняя невысокая часть представляла собой овал с вогнутыми стенками, на которых были помещены, на коричневом фоне, золотые фигуры богов и богинь, а между ними располагались забавные головы морских великанов, окруженные узорами и вензелями.

Крышка солонки была выполнена в виде большого выпуклого овала; на нем, на синей рифленой поверхности океана, золотом были выделены туловища морских животных, держащих на себе изящнейший ковчег с чеканкой, росписью и драгоценными камнями по бортам.

По двум сторонам ковчега, лицом друг к другу, восседали обнаженные Посейдон и Афродита, самым искусным образом отлитые из золота. Посейдон в одной руке держал трезубец, а другой управлял конями повозки, на которой сидел; Афродита, слегка прикрывая левой рукой грудь, правую руку откинула вниз, где находился золотой храм с четырьмя колоннами, на портале которого была помещена еще одна маленькая женская фигура.

…Когда Бенвенуто закончил солонку, он представил ее на суд герцогу. Цезарио, которому доложили о приходе Бенвенуто, немедленно принял его.

– Добрый день, маэстро, – сказал герцог, встречая Бенвенуто в дверях кабинета. – Что это у вас за сверток? Попробую отгадать: вы, наверно, принесли новую модель солонки? С нетерпением хочу ее увидеть; если и первая модель была прекрасна, то вторая, должно быть, выше всяческих похвал. Покажите же мне ее, Бенвенуто, дайте восхититься вашим талантом!

– Нет, ваша светлость, – отвечал Бенвенуто, развертывая сверток. – Мне очень жаль, но вы ошиблись. Я не стал делать вторую модель; в надежде на ваше снисхождение я изготовил солонку по первому образцу, внеся в него кое-какие изменения.

– Вы хотите сказать, что принесли уже готовую вещь? – изумленно спросил Цезарио. – Да вы шутите: никто на целом свете не сможет выполнить такую сложную работу за столь короткий срок!

Бенвенуто протянул герцогу солонку:

– Тем не менее, вот она, ваша светлость.

Цезарио принял солонку из рук Бенвенуто и понес к окну, чтобы рассмотреть на свету. С жадным любопытством он стал поворачивать и ощупывать ее пальцами, восхищенно качая при этом головой.

– Вы – гений, Бенвенуто, вы – гений! – промолвил он. – Бантинели! Бантинели! Позовите кто-нибудь Бантинели! Хочу, чтобы и он посмотрел на это чудо.

– Вы звали меня, ваша светлость? – в кабинет вошел запыхавшийся мажордом.

– Да, Бантинели. Вы прожужжали мне все уши, говоря, что я назначил слишком высокое жалование для Бенвенуто. Взгляните-ка на это! Ну, что вы скажите теперь? – герцог протянул мажордому солонку.

Бантинели насупился и недовольно проговорил:

– Я не знаток искусства, ваша светлость, но мне кажется, что тут слишком много всего. Да, слишком много, – поэтому и ушло столько золота на эту солонку.

– Ах, Бантинели, Бантинели, – укоризненно протянул герцог, – неужели вы не понимаете, что одна эта вещица обессмертила имя Бенвенуто, даже если бы он больше ничего не сделал в своей жизни. А заодно с ним и я войду в историю; пусть забудутся все мои дела, но то, что эту солонку Бенвенуто изготовил для меня, не забудется никогда. Возможно, при упоминании моего имени потомки скажут: «А, герцог Цезарио! Ну, как же, как же, – это тот, для которого Бенвенуто сделал свою удивительную солонку!».

Бантинели недоверчиво хмыкнул, а Бенвенуто с благодарностью поклонился герцогу:

– Спасибо, ваша светлость, за добрые слова, но думаю, что вы останетесь в памяти потомков не только из-за моей солонки, но и по своим великим делам.

– Вы мне льстите, маэстро, но и я благодарю вас за добрые слова, – шутливо поклонился в ответ герцог.

– А если бы у вас украли золото? – буркнул Бантинели, обращаясь к Бенвенуто. – Сидеть бы вам в темнице до конца дней своих. Как вы могли быть так неосторожны? Разве я вас не предупреждал?

– Ладно, Бантинели, что вы вспоминаете о том, что прошло! – прервал его герцог. – Ваш помощник, сговорившийся с грабителями, во всем признался, и в ближайшее время будет повешен. Грабителей мне тоже обещали поймать и повесить, – так о чем здесь толковать? Слава Богу, что все закончилось благополучно; впрочем, мессера Бенвенуто не так-то легко ограбить! Говорят, вы задали бандитам хорошую взбучку, маэстро?

– Когда на меня нападают, я защищаюсь, – ответил Бенвенуто.

– И у вас это хорошо получается! – подхватил Цезарио. – А ваш побег из тюрьмы? Алессандро до сих пор не может прийти в себя, он просто лопается от бешенства при упоминании о вас! Знаете что, Бенвенуто, приходите на бал, который я устраиваю в будущую субботу. Вы будете на нем одним из самых почетных гостей.

– Стар я для балов, ваша светлость, – сказал Бенвенуто, показывая на седые волосы на своей голове и бороде.

– Вы стары? Перестаньте прибедняться, вы дадите фору любому из молодых кавалеров, – засмеялся герцог. – А еще ваша слава, ваш талант, – дамы и так уже пеняют мне, что я прячу вас от женского общества. Итак, я жду вас в субботу и постараюсь, чтобы все ваши грустные воспоминания забылись.

* * *

По случаю бала все парадные помещения дворца Цезарио были открыты для гостей.

Длинная анфилада просторных залов, где было освобождено место для танцев, продувалась легким весенним ветром. Между висящими на стенах медальонами, на которых среди античных мыслителей и героев были изображены герцог Цезарио и его отец, вились длинные гирлянды из свежих цветов. Мраморные лоджии, окруженные живой изгородью, были уставлены столами с прохладительными напитками, фруктами и сладостями; более основательные закуски, а также вина должны были подаваться на ужине в герцогском парке.

Этот парк, окруженный высокими стенами с белыми парапетами и красными бойницами, по праву считался самым большим во всей Италии: длина его центральной аллеи составляла более мили. По всему парку росли фруктовые деревья и кипарисы; повсюду были разбиты цветники, а дорожки между ними вымощены керамической плиткой. На боковых аллеях стояли четыре павильона разной величины, увенчанные золочеными статуями греческих богов; свинцовые крыши павильонов покоились на белоснежных мраморных колоннах, а пол был выложен мозаикой.

Вдоль каждой аллеи тянулись заросли жасмина и розмарина, среди которых высились превосходные скульптуры и полукруглые портики с каменными скамьями внутри. Кроме того, в парке были шесть бассейнов из мрамора, кипевшие хрустальной водой, которая лилась из пасти золотых львов.

…В ожидании ужина дамы и кавалеры гуляли по аллеям парка, посматривая на слуг, которые носили блюда с едой на длинный стол, занимавший всю площадку под окнами дворца. Герцог Цезарио пока не появился здесь, он продолжал встречать запоздавших гостей.

Появления герцога ждали с большим нетерпением еще и оттого, что не знали, кого он выберет хозяйкой бала: Цезарио был разведен, его жена, иностранная принцесса, уехала от герцога вскоре после смерти его отца – Святейшего Папы.

Бенвенуто с большим интересом рассматривал приглашенных на бал гостей, – он слышал, что герцог не терпел, когда кто-либо из его приближенных становился слишком богатым и могущественным. Бывали случаи, что после бала у герцога такой человек внезапно заболевал и умирал, а все его имущество отходило Цезарио. Однако по лицам гостей нельзя было сказать, что они чего-то опасались: все выглядели спокойными и веселыми.

Наконец, Цезарио, одетый в свои любимые алые и белые цвета, появился в парке, и у женщин вырвался вздох разочарования, – герцог шел под руку с юной Джеролимой, связь с которой он поддерживал в течение последнего года. Следовательно, герцог не собирался выбирать себе новую любовницу, и дамы были этим разочарованы, потому что одни втайне надеялись завладеть сердцем Цезарио, а другие – посплетничать по поводу нового пристрастия герцога.

После ужина в парке началось грандиозное театрализованное представление с музыкой, пением, балетом, пушечными выстрелами и фейерверком. Все это организовал и придумал Якобо – инженер герцога. Красочные декорации, которые были установлены на центральной аллее, сменялись одна за другой, приводимые в движение конной тягой через канаты и специальные колеса. На всякий случай конюхи держали наготове нескольких дополнительных лошадей на ближайшей поляне; эти лошади, приученные к шуму и грохоту праздничного действия, стояли вначале тихо, но затем жеребцы стали взыгрывать с кобылами, а после начали за них между собой сражаться, кусаться и бить копытами друг друга, нанося серьезные раны. Конюхи пытались удержать жеребцов, но не справились с ними и, отбежав в сторону, лишь напрасно щелкали кнутами.

Эта сцена привлекла к себе всеобщее внимание. Цезарио и Джеролима от души смеялись, наблюдая за битвой распаленных жеребцов. Хохотали и гости герцога, заметно повеселевшие после ужина и танцев.

– Ну, теперь начнется потеха! – сказала молодая веселая вдовушка Изабелла, оттеснившая от Бенвенуто прочих синьор, желавших с ним познакомиться. – Как только закончится театральное представление, его светлость пригласит избранных им особ в большой парковый павильон, и вот там-то состоится представление поинтереснее! Может быть, и вы, маэстро Бенвенуто, удостоитесь чести быть приглашенным туда. Вы же гений, маэстро, а наш герцог ценит выдающихся людей. О, маэстро Бенвенуто, вы не прогадали, приехав к нам! Поверьте мне, вас ждет здесь столько интересного, столько нового!

Она призывно улыбнулась Бенвенуто, томно прикасаясь веером к своей полуобнаженной груди и поправляя складки на широкой вишневой юбке.

– Я всегда стремлюсь к новизне, – ответил Бенвенуто, целуя руку Изабеллы.

– Тогда мы с вами – родственные натуры, – проговорила вдовушка, глядя Бенвенуто прямо в глаза.

– Однако мы еще не так близки, как хотелось бы, – возразил он, не отпуская ее руки.

– Но кто мешает нам сблизиться еще больше? – шепнула ему Изабелла, прижавшись к нему.

– Мессер Бенвенуто! – раздался за их креслами голос слуги герцога – Его светлость приглашает вас после представления в большой парковый павильон.

– Что я вам говорила! – воскликнула Изабелла.

– А моя дама? – спросил Бенвенуто у слуги. – Она может пойти со мной?

– Разумеется, мессер Бенвенуто. Вы вправе привести с собой кого вам будет угодно, – поклонился ему слуга.

– Вы пойдете со мной, моя милая красавица? – Бенвенуто посмотрел на Изабеллу.

– С вами я пойду даже в ад, – горячо сказала она.

– Вот было бы там весело! – засмеялся Бенвенуто.

– У его светлости будет веселее, – произнесла Изабелла с загадочной улыбкой…

Часть 3. Политика как состояние души. Положительные и отрицательные черты реалистического изображения политических деятелей. О том, как ни стихия, ни болезнь не могут справиться с творческим порывом. О том, как бывает неблагодарна власть, и как она умеет благодарить

Бенвенуто трудился над бюстом герцога Цезарио. Работа не клеилась: Бенвенуто никак не мог отобразить характер Цезарио, поскольку не понимал его до конца. В поведении герцога часто проявлялись такие противоречивые черты, что трудно было разобраться, какие из них основные, а какие – второстепенные.

Для того чтобы хоть как-то понять сложную натуру Цезарио, Бенвенуто попросил герцога дольше позировать ему и рассуждать при этом на разные темы. Цезарио охотно согласился, и теперь почти ежедневно беседовал с Бенвенуто о всякой всячине, пока тот лепил из глины его изображение.

– Как я управляю людьми, спрашиваете вы? – говорил герцог. – Да очень просто, – я не стараюсь их переделать, а просто использую их слабости в своих интересах. Этому я научился от отца; а вот мой дед был идеалистом и требовал, чтобы его подданные строго соблюдали предписанные заповеди, не грешили, не подличали, не предавали, не обманывали, не крали – и так далее, и так далее! Он страшно злился, когда видел, что кто-то ведет себя неподобающим образом, воспринимал это как личную обиду и жестоко карал провинившегося. В дедовском замке были страшные подвалы с камерами пыток, каменными мешками и глухими склепами.

Много лет дед работал над улучшением людского нрава, но, конечно, не сумел этого сделать. В итоге он отчаялся, впал в злейшую ипохондрию, затворился ото всех в башне своего замка и умер там в полном одиночестве.

Я не таков; я отлично понимаю, что без людских пороков не было бы ни государства, ни политики. Людские пороки – фундамент власти, поэтому, кстати, непорочная власть – такой же абсурд, как девственница в борделе. Подумайте, Бенвенуто, – если бы люди стали добродетельными, честными и порядочными, то зачем им была бы нужна власть над собой? Они тогда сами мирно решали бы все свои вопросы; никому не пришло бы в голову причинить зло другому человеку или господствовать над ним. Но такое невозможно, разве что когда установится Царствие Божье на земле, до тех же пор принципы правления будут всегда одинаковыми. Вы хотите знать, маэстро, что это за принципы? Пожалуйста, – вот несколько из них.

Принцип первый. Из толпы, враждебной мне, сделать толпу, восторгающуюся мною. Для этого вначале надо разъединить враждебную мне толпу, выдернув из нее вожаков. Узнать их несложно: они или сами выдают себя своим поведением, или выдаются особым отношением к ним людей, которых они притягивают, как магнит. Но как выдернуть из толпы этот магнит, спросите вы? О, здесь существуют разные способы, в зависимости оттого, что представляют собой эти магнетические личности! Одних можно приблизить к власти; других можно запугать или сделать пугалом; а от третьих, увы, приходится избавляться физически.

Лишенная своих вождей толпа готова распасться, но не в интересах правителя допустить ее распад, ибо легче управлять большим стадом, чем разбредшимися баранами. Поэтому, уничтожив враждебность ко мне толпы, я должен сам стать ее вожаком, – но как этого добиться, предвижу я ваш вопрос? Опять-таки несложно: вы даже представить себе не можете, мессер Бенвенуто, как мало нужно людям, чтобы почувствовать себя счастливыми! Дайте им чуть-чуть того, дайте им чуть-чуть этого, а вдобавок обещайте как можно больше, и они падут ниц перед вами, и будут молиться на вас! Толпа, враждебно настроенная против вас, превратится в толпу, восторгающуюся вами.

Принцип второй. Никогда не забывать, что обман, притворство, тайна, – это каркас, перекрытия и балки здания политики. Скажем, обман в политике, обман власти, – что он такое? Обман власти, как мы понимаем, имеет двоякое значение: обманывает она или обманывают ее. Если говорить об обманывающей власти, то власть не обманывает народ, она просто изъясняется с ним на понятном ему языке, как взрослый изъясняется с ребенком, используя понятные ребенку сказочные образы. Но тот, кто пытается обмануть власть, заслуживает самого сурового наказания, потому что, обманув ее, он поставил себя выше власти и надругался над ней, а такое прощать нельзя.

Теперь о притворстве. Притворяются все: мы являемся тем, чем кажемся, а не тем, что мы есть на самом деле. К сожалению, нельзя воспретить притворяться, а иначе я издал бы строжайший указ на сей счет, дабы никто из моих подданных не прятал свою истинную личину. Но в любом случае я притворяюсь лучше, чем они, – я просто обязан притворяться лучше них, чтобы они меня не перехитрили. О, синьор Бенвенуто, сколько раз я казался хмурым, когда мне хотелось смеяться, и смеялся, когда на душе кошки скребли! Я скрывал ненависть под добротой, угрозу – под приветливостью, жестокость – под справедливостью. Я был ласков с теми, кого задумал уничтожить, и суров, когда хотел возвысить кого-нибудь. Я делал вид, что силен, не имея силы, и притворялся слабым, накопив ее. Я хорошо притворяюсь, доказательством чему является то, что я сейчас жив и беседую с вами, – а где мои враги? В моем герцогстве их не осталось, – даст Бог, не останется и во всей стране!

Теперь о тайне. Государство не может существовать без тайны, оно становится уязвимым… Почему вы улыбаетесь, маэстро?

– Я уже слышал такие рассуждения, ваша светлость, от своего друга Андреа, – сказал Бенвенуто.

– Андреа? Он ваш друг? – удивился Цезарио.

– Да, ваша светлость, я знал его еще тогда, когда он был художником, а перед приездом к вам я узнал Андреа-естествоиспытателя. Я был у него дома и получил огромное удовольствие от этого посещения, – засмеялся Бенвенуто.

– Значит, вам повезло больше, чем мне, – произнес герцог с некоторой завистью, не заметив подвоха в словах Бенвенуто. – Я знаю Андреа только по переписке. Он иногда присылает мне трактаты с результатами своих исследований. Смелые мысли и смелые опыты! Я оказываю ему кое-какую помощь, но мне приходится прятать его записки от священников, дабы меня не заподозрили в еретичестве.

Хорошо, стало быть, о важности тайны в государственных делах мы говорить не будем, раз вам и так об этом известно. Поговорим о коварстве, – это еще один из принципов управления. Правителю приходится быть коварным: нарушать обещания, идти на клятвопреступление, нападать на вчерашних союзников и заключать с врагами договоры, вечные на бумаге и кратковременные в действительности. Незыблемыми остаются лишь три правила: сохранение моей власти, укрепление моей власти, расширение моей власти. Во имя их я готов на любое коварство. Вот, пожалй, главное, из науки управления.

– Да, ваша светлость, тяжело вам жить, – сказал Бенвенуто. – Из-за власти вы губите душу. Уж на что я не святой, но я-то души своей не погубил. Грешить, я, конечно, грешу, но Господь, слава ему во веки веков, перейти предел мне не позволяет. Мой духовный отец аббат Джеронимо, давно пребывающий в раю, всегда верил в мое высокое предназначение. «А у кого оно есть, того Бог оберегает», – говорил мне Джеронимо.

– Так вы считаете, что у меня нет высокого предназначения? – спросил герцог, нахмурившись.

– Бог знает, – не смутился Бенвенуто и не отвел глаза.

Цезарио несколько мгновений пристально смотрел на него, а потом вдруг улыбнулся.

– Вы и вправду отважный человек, маэстро, – сказал он. – Никто из моих подданных, – да что там подданных! – никто из моих врагов не посмел бы сказать мне такое! Впрочем, вы правы: Бог знает, а время покажет. А может быть, мое предназначение в том, чтобы поощрять ваш талант, Бенвенуто? Может быть, все что я делал, было только подготовкой к встрече с вами?

Цезарио оглушительно рассмеялся.

– Кстати, насчет грехов, – как поживает веселая вдова Изабелла? – спросил он, не переставая улыбаться.

– Должно быть, хорошо, ваша светлость. Мы были вместе с неделю после праздника, а потом она так увлеклась некоей молодой красоткой, которая присоединилась к нам еще на том памятном вечере, что увезла ее в свое поместье, и с тех пор я их больше не видел, – весело отвечал Бенвенуто в тон герцогу.

– Ах, Изабелла, Изабелла! – снова расхохотался Цезарио. – Двух мужей уморила она своей неутолимой плотской жаждой, теперь за женщин принялась. Вам, однако, повезло, маэстро, – останься она с вами, неизвестно, кто бы кого уходил: вы ее своей неистовостью, или она вас своей ненасытностью. Ничего, мессер Бенвенуто, при моем дворе вы найдете множество прехорошеньких фрейлин. Если захотите, можете взять двух или трех; да хоть целый гарем набирайте, коль возникнет у вас такое желание.

– Нет, благодарю, ваша светлость, – поклонился Бенвенуто. – Фрейлины слишком дорого обходятся, а я привык к женщинам простым и нетребовательным. У меня как раз сейчас живет в доме подобная синьора, которую я взял для ведения хозяйства, и я вполне доволен ею.

– Отлично, маэстро, вы умеете устраиваться. Предлагаю на сегодня закончить нашу беседу: я устал позировать, и меня ждут дела, – Цезарио позвонил в колокольчик, вызывая слуг. – Приходите завтра, мессер Бенвенуто, с утра пораньше. Целый день я буду в вашем распоряжении.

– Вы примерный натурщик, ваша светлость, – сказал Бенвенуто. – Такими темпами мы быстро закончим ваше изображение в глине, а уж отлить его в бронзе – вопрос техники.

Юпитер. Фрагмент статуи Бенвенуто Челлини.

* * *

На открытие бюста герцога Цезарио собрался весь город. Бюст был установлен на гранитном пьедестале посреди дворцовой площади; здесь толпились приближенные Цезарио, а на окрестных улицах простой люд дожидался своей очереди, чтобы посмотреть на герцогское изваяние.

После того как с бюста сдернули закрывавшую его холстину, Цезарио подошел к нему вплотную и принялся внимательно разглядывать. Придворные тоже разглядывали бюст и молчали, не смея выразить собственное мнение. Для Бенвенуто это молчание стало тягостным.

– Ну как, ваша светлость? Что вы скажете о моей работе? – спросил он с некоторой тревогой.

– Так вот я каков! – сказал герцог, продолжая рассматривать бюст. – Должен признать, мессер Бенвенуто, что вам удалось схватить главные черты моего характера. Ваша работа показывает меня прежде всего повелителем, и это справедливо. Ваш герцог Цезарио властен, что подчеркивается гордой посадкой его головы; грозен, о чем свидетельствует свирепый взгляд его несколько выпученных глаз; надменен, как это видно из выпяченного вперед подбородка; коварен, что следует из его зловещей полуулыбки. Но если бы вы, маэстро, остановились лишь на этих качествах, то, в лучшем случае, у вас получился бы выспренний и надутый князек, а в худшем случае, – карикатура на Цезарио. Но вы сумели отразить в моем облике еще и ум – о нем говорит высокий лоб со складкой над переносицей; любовь к жизни, – не пойму, через губы, что ли, вы это показали: они прямо-таки выпячиваются из моей бородки, сочные и пухлые. Видна также отвага Цезарио: волосы у него откинуты назад, как от сильного дуновения ветра, отчего герцог похож на всадника, летящего навстречу опасности. В общем, удивительный человек ваш Цезарио, – хотел бы я быть похожим на него!

Герцог расхохотался, и вслед за ним засмеялись его придворные.

– Поблагодарите мессера Бенвенуто, синьоры! – приказал он им. – Маэстро создал Цезарио бронзового, который на века переживет Цезарио настоящего.

Придворные немедленно принялись восхвалять работу Бенвенуто, бурно выражая свой восторг и восхищение перед его талантом.

– А вы что же, Бантинели? – сказал герцог, завидев кислую физиономию своего мажордома. – Или вам не понравился бюст?

– Я мало разбираюсь в искусстве, ваша светлость, но мне думается, что ваше изображение чересчур откровенно, – отвечал Бантинели с полупоклоном.

– Как это понимать? – насторожился Цезарио.

– Надо ли показывать всем истинные черты вашей натуры, мой герцог? Вы сами говорили мне, что правитель всегда должен оставаться таинственным, непонятным как для врагов, так и для друзей. Не лучше ли было бы синьору Бенвенуто изобразить вас в каком-нибудь ином виде, – к примеру, в облике императора Августа, – и придать вашему лицу отвлеченное выражение? – сказал Бантинели.

– А для того чтобы мои подданные поняли, что это я, пришлось бы еще написать на пьедестале крупными буквами: «Его светлость Цезарио»! – иронически подхватил герцог. – Я понимаю, что в целях экономии государственных средств такой бюст был бы предпочтительнее: мой преемник мог бы просто замазать эту надпись и нанести поверх нее свое имя, и так же поступали бы все мои потомки. Нет уж, пусть бронзовый Цезарио будет Цезарио истинным, тем Цезарио, который предстанет перед будущими поколениями. А мне бронза вреда не принесет и моих тайн не раскроет. Вы же, мой Бантинели, позаботьтесь о выплате мессеру Бенвенуто двухсот золотых монет за мой бюст.

– Как, ваша светлость? Двести золотых монет? Да вы, видно, забыли, что платите ему жалование: девятьсот золотых в год! – вскричал Бантинели с неподдельным возмущением.

– Я помню, кому и сколько я плачу, и повторяю вам: вы заплатите мессеру Бенвенуто двести золотых монет в качестве дополнительного вознаграждения за работу над моим бюстом, – сказал герцог резко и повелительно.

– Слушаюсь, ваша светлость, – покорно склонился перед ним Бантинели, не забыв, однако, тяжело вздохнуть.

Цезарио с досадой отвернулся от него и подозвал к себе Бенвенуто, которого наперебой продолжали поздравлять придворные:

– Мессер Бенвенуто! Будьте любезны, подойдите ко мне!.. Повторяю, я очень доволен бюстом, и назначаю вам дополнительное вознаграждение за него, – сказал Цезарио, когда Бенвенуто подошел. – Более того, я предоставляю вам право самому выбрать тему вашей следующей работы. У вас есть какие-нибудь задумки?

– Да, ваша светлость. Во-первых, я хотел бы изготовить большее настенное распятие… – Бенвенуто вопросительно посмотрел на герцога.

– Распятие? – удивился тот. – Но почему распятие?

– Когда я, будучи совсем еще молодым человеком, уезжал из Флоренции, то обещал моему духовному отцу – настоятелю монастыря Святой Марии аббату Джеронимо, о котором я вам рассказывал, что обязательно изготовлю большое прекрасное распятие вместо старого и ужасного, висящего на стене его кельи; перед памятью Джеронимо я обязан изготовить это распятие.

– Похвально, маэстро, что вы верны данному вами слову, но вам вряд ли удастся в ближайшее время вернуться во Флоренцию и водрузить распятие в том монастыре, о котором вы говорите. Я предлагаю отложить пока осуществление вашего обета и подумать над иной работой.

– Хорошо, ваша светлость, – согласился Бенвенуто, стараясь скрыть разочарование. – Тогда у меня есть второй проект. Ваш парк украшают скульптуры на манер античных; они сделаны из мрамора, а я берусь отлить из бронзы подобную и даже лучшую скульптуру.

– О, это интересно! – воскликнул Цезарио. – Но разве бронзовая скульптура может быть лучше и красивее, чем мраморная?

– Ваша светлость, я никогда не бросаю слов на ветер! Если я говорю, что моя бронзовая скульптура будет лучше мраморной, значит, я уверен в этом! – запальчиво ответил Бенвенуто.

– Посмотрим, посмотрим! – сказал Цезарио, посмеиваясь. – А какой сюжет вы собираетесь использовать?

– Из греческих мифов, ваша светлость. Персей, победивший горгону Медузу. Это намек на вашу будущую победу над проклятым Папой.

– Т-с-с! Потише, мессер Бенвенуто! – герцог приложил палец к губам. – Вы забыли, о государственных секретах?.. Что же, сюжет мне нравится; дерзайте, маэстро, и да поможет вам Великий Творец, создавший все сущее!

* * *

Для работы над Персеем требовалась обширная подготовка. Прежде всего, надо было купить новый дом для устройства в нем большой мастерской со всеми необходимыми приспособлениями. К счастью, в покупке такого дома помог герцог Цезарио, распорядившийся приобрести для Бенвенуто выбранное мастером помещение. Заодно герцог велел Бантинели заплатить за переоборудование этого дома под мастерскую, но скаредный казначей выдал Бенвенуто столь ничтожную сумму, что три четверти расходов тому пришлось нести самому.

Ничуть не огорчившись этим обстоятельством, в надежде возместить понесенные расходы в будущем, Бенвенуто с воодушевлением принялся за переустройство доставшегося ему дома: со своими подмастерьями он ломал мешавшие внутренние перегородки, таскал известь и кирпичи для укладки новых стен, работал подручным у каменщиков и плотников.

От перенапряжения у Бенвенуто разболелась поясница. Он вынужден был прекратить свое участие в строительстве, но не желая сидеть без дела, изготовил тем временем по заказу Цезарио золотой пояс для Джеролимы, любовницы герцога. Пояс был украшен драгоценными камнями и причудливыми узорами; он очень понравился Джеролиме и герцогу Цезарио.

Между тем, строительство новой мастерской было закончено, и можно было приступать к отливке Персея. Предварительно Бенвенуто, как было принято, сделал в натуральную величину модель скульптуры из воска и показал ее герцогу. Бенвенуто изобразил Персея в своей излюбленной манере, – герой делал шаг вперед, поднимая отрубленную голову Медузы левой рукой, а в отведенной назад правой руке он держал меч; под пятами у юноши застыло изогнутое обезглавленное тело горгоны.

Цезарио полностью одобрил замысел мастера, но выразил сомнение, – удастся ли изготовить такую сложную композицию методом литья? Бенвенуто отвечал герцогу, что продумал способ отливки и не сомневается в удаче, после чего Цезарио в шутку благославил маэстро на работу.

Вернувшись в мастерскую, Бенвенуто принялся за отливку Медузы. Приготовив особым способом глину для литейных форм, он изготовил фигуру горгоны сначала на пробу, что получится. Но горгона вышла так хорошо, что ее можно было даже не переделывать; Бенвенуто лишь сгладил резцом и молотком некоторые незначительные неровности, и пригласил герцога посмотреть на Медузу. Последние сомнения Цезарио развеялись; таким образом, Бенвенуто с легким сердцем взялся за отливку Персея.

Здесь очень важно было обеспечить сильный и продолжительный жар в печи, поэтому Бенвенуто попросил Бантинели, чтобы были закуплены несколько поленниц сухих сосновых и дубовых дров. Однако казначей по своему обыкновению тянул с выдачей денег, тогда Бенвенуто заплатил за дрова из собственного кошелька.

Получив топливо, Бенвенуто покрыл восковую фигуру Персея глиняной оболочкой, скрепленной железной арматурой, а потом принялся легким огнем выплавлять воск, который изливался через многочисленные маленькие отверстия в глиняной покрышке. Извлекши воск, Бенвенуто построил вокруг получившейся формы для отливки специальную печь с поддувалом из кирпичей, положенных один на другой так, что между ними образовалось множество просветов, – сделано же это было с той целью, чтобы огонь мог свободно всюду проникать.

Два дня и две ночи форма медленно обжигалась в печном жару, после чего, дав ей остыть, Бенвенуто с помощью ворота и крепких канатов осторожно ее поднял, потихоньку переместил в отрытую для литья яму, где и уложил со всеми предосторожностями. Затем подмастерья забросали яму землей, а Бенвенуто в соответствии со своими рисунками и расчетами провел от печи к форме литейные каналы, по которым должна была течь расплавленная бронза.

Уложив бронзовые слитки в печь так, чтобы пламя обнимало каждый из них по возможно большей площади, Бенвенуто сказал своим подмастерьям:

– Ну, начнем с божьей помощью! Смотрите, теперь не зевать! Закидывайте в печь сосновые дрова, – жару дайте, как можно больше жару!

Огонь загудел и рванулся в трубу, печь стала быстро накаляться.

– Дрова, дрова, дрова, дрова! – кричал Бенвенуто, торопя работников и подбрасывая поленья в печку. – Не давайте огню ослабевать! Жару! Жару!

Скоро в мастерской сделалось невыносимо душно, но Бенвенуто и его подмастерья продолжали поддерживать сильный огонь в печи. Она топилась уже два или три часа, как вдруг один из работников, вышедший во двор по нужде, прибежал оттуда с отчаянным криком:

– Мастер! Беда! Пожар! У нашего дома крыша загорелась!

Услышав это, подмастерья побросали дрова и кинулись, было, к дверям, но замерли, как вкопанные, при страшном вопле Бенвенуто:

– Назад! Назад, сучьи дети!

– Но, мастер, крыша обрушится, и мы все здесь погибнем, – осмелился возразить ему Бернардино, его ближайший помощник.

– Молчать! – рявкнул на него Бенвенуто. – Никто не погибнет до того часа, когда ему суждено погибнуть. Поглядите в окно: идет большая туча, скоро начнется дождь: он зальет горящую крышу, а мы будем продолжать плавку. Клянусь всеми святыми, я никому не позволю выйти отсюда и погубить моего Персея! Что вы застыли соляными столпами? Подкидывайте, подкидывайте дрова, говорю я вам!

Подмастерья, с опаской посматривая на тлеющий потолок комнаты, вернулись к работе; скоро, действительно, пошел дождь и потушил пожар на крыше. Бенвенуто еще раз выглянул в окно и от досады ударил кулаком по стене.

– Проклятый дождь! Тебе надо было только погасить огонь на крыше, но не заливать печь, – сказал он. – Кидайте, кидайте дрова! – крикнул он работникам. – Чертов дождь льет, не переставая. Не позволяйте печи остыть!

…К вечеру Бенвенуто устал до изнеможения. Внезапно его стала трепать жесточайшая лихорадка: такое случалось с ним и раньше в минуты сильного душевного напряжения, но сейчас его колотило столь ужасно, что он вынужден был подозвать к себе Бернардино и сказать ему:

– Дорогой Бернардино, следуй в точности плану, который я тебе объяснил, и действуй со всевозможной поспешностью, так как металл скоро будет уже готов. Тогда вскройте литейные проходы, кочергами пробейте втулки в печи, и я уверен, что форма скоро заполнится. А мне так нездоровится, как никогда от самого рождения, и, право, я боюсь, что через несколько часов меня уже не станет на этом свете.

Кое-как дотащившись до постели, Бенвенуто без сил упал на нее.

– Что с вами, синьор? – спросила его служанка Фьора, напуганная жалким видом Бенвенуто. – На вас лица нет!

– Увы, я умираю! Завтра утром меня уже не будет в живых, – сказал он ей. – Не забудь отнести еды и немного вина моим работникам.

– Да что вы, синьор, с ума сошли! – воскликнула она. – Вы просто устали, скоро у вас все пройдет.

– Нет, моя милая Фьора, я чувствую приближение смерти, – возразил Бенвенуто слабым голосом, закутываясь в одеяло.

– Полно глупости говорить! – прикрикнула она на него, но не смогла удержать слез, и, наклонившись над Бенвенуто, покрыла его лоб поцелуями.

Лихорадка у Бенвенуто все возрастала. Фьора всю ночь не отходила от постели хозяина перемеживая заботы о нем с горячими молитвами о его выздоровлении.

Утром к Бенвенуто пришел Бернардино.

– Как вы, мастер? – спросил он, избегая его взгляда.

– Плохо. Но почему у тебя такое скорбное лицо? Я ведь пока не умер, – сказал Бенвенуто.

– Синьор Бенвенуто, я пришел с недоброй вестью, – мрачно проговорил Бернардино. – Ваша работа погибла и ничем на свете ее не поправишь.

Услышав это, Бенвенуто сбросил одеяло и вскочил с кровати, как ошпаренный.

– Негодяи! – завопил он так, что его слышно было на улице. – Это измена! Но я спасу своего Персея раньше, чем умру!

Оттолкнув пытавшуюся удержать его Фьору, наградив тумаками Бернардино, Бенвенуто в одной ночной сорочке побежал в мастерскую. Его работники со страхом встретили его.

– Послушайте, – закричал он им, – так как вы не захотели или не сумели последовать отданным мной приказаниям, то повинуйтесь мне хоть теперь, когда я самолично стану руководить дальнейшей работой! Но пусть никто из вас не рассуждает, ибо сейчас мне нужны ваши руки, а не советы!

– Да, да, приказывйте, мастер! – в один голос воскликнули подмастерья. – Мы станем повиноваться всем вашим приказаниям, пока в вас есть хоть капля жизни.

Бенвенуто подскочил к печи и увидел, что металл совсем загустел. Тогда, бросившись к поленнице, Бенвенуто схватил дубовые поленья, дающие самый сильный жар, и тотчас же наполнил ими печку. Вскоре там развился адский огонь; загустевший металл стал разжижаться и засиял; одновременно вновь начал тлеть потолок мастерской, а со двора прокричали, что опять загорелась крыша.

– Трое человек – тушить пожар! – приказал Бенвенуто. – Дождь наполнил водой все бочки, таскайте ее ведрами на крышу и заливайте пламя! Остальные – помогают мне. Несите сюда вон ту большую болванку олова и бросайте ее в печь!

Повинуясь указаниям Бенвенуто, каждый из подмастерьев работал за двоих, да и сам мастер не отставал от своих работников, его лихорадка бесследно прошла. Дело успешно продвигалось, но вдруг раздался взрыв, и словно молния мелькнула в мастерской: взорвалась крышка печи, не выдержав нагрева. Бронза стала выливаться на пол, работники с испугом уставились на Бенвенуто, не зная, что предпринять.

– Пробивайте втулки в печи, открывайте устья литейных каналов, будем заливать форму! – быстро распорядился он и, взяв кочергу, начал пробивать одну из втулок.

Через минуту металл полился в форму. Подмастерья радостно загалдели, но Бенвенуто с тревогой сказал:

– Скорость литья недостаточная. Видимо, не хватает бронзы в печи. Бегите по всем комнатам, собирайте оловянную посуду, – блюда, чашки, тарелки, все что есть, – и тащите сюда!

Побросав все нашедшееся в доме олово в печку, Бенвенуто впервые за утро вздохнул спокойно, ибо увидел, что бронза сделалась совершенно жидкой, и форма хорошо наполняется ею. Он перекрестился и с воодушевлением произнес:

– Благославен будь, о Боже! Воистину ты всемогущ!..

После того как форма заполнилась, Бенвенуто снова отправился в постель, и так хорошо выспался и отдохнул, как давно не отдыхал. Проснулся он далеко за полдень и почувствовал зверский аппетит.

– Фьора! Фьора! – позвал он. – Где ты, моя кошечка? Покорми меня чем-нибудь, я жутко проголодался!

– И этот человек прошлой ночью собирался умирать? – со смехом сказала Фьора, войдя к нему с подносом с едой. – Я так и подумала, что вы захотите покушать, когда проснетесь, поэтому зажарила для вас жирного каплуна.

– Давай его скорее! – воскликнул Бенвенуто. – И хлеба, и сыра, и зелени, и вина! У меня такое ощущение, будто я не ел неделю!

– Видно, ваша лихорадка испугалась и убежала, увидев как вы утром в дьявольском бешенстве понеслись в мастерскую, раздавая тумаки направо и налево. Решила, видать, что и ей от вас достанется, как мне досталось, – Фьора показала синяк на своем плече.

– Прости, ласточка моя. Дай мне только поесть, и я заглажу свою вину перед тобой, – обнял ее за талию Бенвенуто.

– Нам никто не помешает, прости меня Святая Инесса за прегрешения! – прижала его голову к своей груди Фьора. – Все ваши работники пошли на базар, чтобы закупить глиняную посуду вместо оловянной, которую вы расплавили.

– Ну, так быстрее снимай платье! Я поем в одну секунду, – сказал Бенвенуто, весело подмигнув ей.

* * *

Дав бронзе в течение двух суток остыть, Бенвенуто начал мало-помалу открывать статую. Оказалось, что вся отливка получилась очень удачной: по счастливой случайности, бронзы, находившейся в печке, хватило в точности на всю скульптуру за исключением пятки и пальцев правой ноги Персея, которые Бенвенуто с легкостью приплавил к скульптуре. Всего удивительнее было то, что голова Персея, также как и голова Медузы в его руке, вышли превосходно и не требовали никакой дополнительной обработки.

После золочения и лакировки скульптуры, Бенвенуто принялся за отливку небольших статуэток Юпитера, Меркурия, Минервы и Данаи, которые решил разместить по четырем сторонам постамента. Три первых божества Бенвенуто часто изображал и ранее в различных своих работах, а над Данаей ему пришлось потрудиться, потому что он хотел показать не юную девушку, но молодую прекрасную женщину, чье тело достигло совершенства после рождения ребенка, – идеал красоты материнства.

Литье всех этих фигур вышло отлично; теперь оставалось лишь припаять их к постаменту и водрузить на него Персея. Бенвенуто отправился к герцогу, дабы узнать у него, где будет установлена скульптура, куда перевезти все ее части. Обыкновенно, стоило Бенвенуто прийти, как Цезарио сразу принимал его, но в этот раз Бенвенуто три часа просидел на окружающей дворец галерее, ожидая приема, но так и не был допущен к герцогу. Крайне раздосадованный этим обстоятельством Бенвенуто вернулся домой в дурном расположении духа.

На следущий день герцог тоже не удостоил его аудиенции, и через день также. Бантинели с издевательской вежливостью сообщил Бенвенуто, что его светлость очень занят важными политическими вопросами и не может сейчас тратить время на досужее искусство.

Взбешенный Бенвенуто переколотил дома половину посуды, разругал подмастерьев и накричал на Фьору. В горячности он даже хотел разрушить Персея, но рука не поднялась.

Бросив дела, Бенвенуто уехал из города в небольшое местечко, которое славилось своими увеселительными заведениями. Там его и нашел через неделю посланник Цезарио, приехавший с приглашением герцога явиться во дворец.

Бенвенуто, всю свою жизнь соблюдавший меру в питье, на этот раз был пьян до бесчувствия, поэтому пришлось сначала отливать его попеременно горячей и холодной водой, потом отпаивать напитком из имбиря, меда, корицы и лимона, а после еще простоквашей с петрушкой, сельдереем и растертым чесноком. Придя в себя, Бенвенуто смог кое-как водрузиться на лошадь и проехать пять миль до города.

Цезарио встретил его на той самой галерее, где Бенвенуто напрасно прождал его три дня.

– Маэстро! Вот и снова мы с вами свиделись! – воскликнул герцог, как ни в чем не бывало. – А я, признаться, нарушил право частного домовладения и без вашего позволения был у вас в мастерской. Ваш Персей превосходен, маэстро! Ваш талант крепнет с каждой новой работой; вот, кажется, вы достигли вершины совершенства, но, нет, вы поднимаетесь все выше и выше, и Бог знает, до каких еще высот дойдете… Я распорядился начать установку постамента для Персея на одной из главных городских площадей; право же, я не могу допустить, чтобы ваше гениальное творение было спрятано в моем парке от восхищенных взоров всех ценителей прекрасного.

– Вы бесконечно добры ко мне, ваша светлость, – угрюмо сказал Бенвенуто. – Судя по вашему интересу к моему творению, вы уже закончили свои неотложные политические дела?

– А вы злопамятны, мессер Бенвенуто, – заметил герцог с неудовольствием.

– Нет, ваша светлость, я не злопамятен, но помню все добро и все зло, которые мне доставили, – отвечал Бенвенуто.

– Но я действительно был очень занят, – сказал Цезарио примирительно. – Мои враги, число которых растет день ото дня с тех пор, как умер мой отец, вознамерились потеснить меня в моих собственных владениях; надо было предпринять кое-какие срочные меры. Но не буду утомлять вас скучными подробностями, – итак, вы согласны на установку Персея на площади Фонтанов?

– Если такова воля вашей светлости, – поклонился Бенвенуто.

– Вот и хорошо! Я собираюсь выплатить вам за эту скульптуру четыреста золотых в дополнение к вашему жалованию. Вас устроит такое вознаграждение? – спросил герцог с легкой издевкой.

– Вы очень щедры, ваша светлость. Но пусть Бантинели сперва покроет мои расходы, которые я понес на изготовление Персея, и которые мне не возместили, – сказал Бенвенуто.

– Разумеется! Я прикажу ему, а вы принесите соответствующее прошение и счета для оплаты, – поспешно проговорил герцог. – Мой дорогой маэстро, я готов оплачивать все ваши расходы и не считаю это ни в малейшей степени обременительным для себя. Ваш талант заслуживает несравненно большего.

* * *

Как только Персей был открыт для обозрения публики, на площади Фонтанов собралась огромная толпа. Все в один голос расхваливали гениальное творение великого мастера, а студенты местного университета немедленно сочинили восторженные стихи на греческом и на латыни, листки с которыми положили к подножию статуи.

Отныне Персей стал достопримечательностью города, и Цезарио был чрезвычайно доволен этим. Вызвав к себе Бантинели, он сказал ему, полушутя, полусерьезно:

– Мессер Бенвенуто вскоре принесет прошение о покрытии его расходов на изготовление Персея. Позаботьтесь, чтобы эта бумага обязательно попала ко мне. Если я не оплачу счета Бенвенуто, он, пожалуй, меня убьет.

Часть 4. О том, что обещаниями нельзя насытиться, но можно перекормиться. О работе, требующей благочестия. О том, как птица-судьба больно клюет того, кто пытается схватить ее за хвост. Расставание с точки зрения житейской мудрости

– Если вы заговорили о доме, полученном мною благодаря милости его светлости, то позвольте напомнить вам, что герцог Цезарио распорядился не только приобрести для меня этот дом, но и переоборудовать под мастерскую за казенный счет, – говорил Бенвенуто герцогскому мажордому Бантинели, с которым спорил уже битый час. – Тем не менее, вы снабдили меня камнем, известью, песком и прочими материалами едва на четверть от количества, необходимого для переустройства дома, а остальные три четверти я купил на свои средства. Еще напомню вам, что вы так и не оплатили мне поставку дров, которые я использовал при отливке Персея, равно как и не заплатили за большую часть металла, пошедшего на эту статую, а между тем, я должен был побросать в печь всю свою оловянную посуду, чтобы не загубить литье. Позвольте напомнить вам также, что и моим работникам я платил за их труд опять-таки из своего кармана. Так вот, если вы подсчитаете все мои расходы, то убедитесь сами, что изготовление Персея принесло мне одни убытки, а я ведь надеялся заработать на этом моем лучшем творении. Его светлость обещал мне, правда, четыреста золотых за эту скульптуру, но не назначил дату выплаты, поэтому-то я настоятельно прошу вас, мессер Бантинели, возместить мне сейчас хотя бы мои расходы.

– Я удивлен вашей наглостью и самонадеянностью, синьор Бенвенуто, – сурово сказал Бантинели. – Вам недостаточно жалования в девятьсот золотых монет в год, которые вы выманили у его светлости? Вы хотите дочиста обобрать казну?

– Девятьсот золотых? Где они? – саркастически улыбнулся Бенвенуто. – Меня кормят обещаниями, выдавая крохи от моего жалования. Впрочем, мне не привыкать: покойный Папа тоже не спешил платить мне, но он, все-таки, рано или поздно расплачивался не обещаниями, а золотом. А у вас самой большой суммой, которую я получил до сего дня, были сто золотых задатка за солонку, что я сделал для герцога. Двести золотых монет за его бюст мне так и не выдали: боюсь, не дождаться мне и четырехсот золотых за моего Персея.

– Да как вы смеете сомневаться в словах его светлости? Поистине ваше нахальство ни перед чем и ни перед кем не останавливается, – прохрипел Бантинели, потеряв голос от негодования.

– С чего вы решили, что можете оскорблять меня? – возмутился Бенвенуто. – Пока вы будете употреблять выражения, приличествующие благородной должности, которой вы обличены, я с почтением стану разговаривать с вами, но если вы примете другой тон, то и я с вами заговорю только как с неким Бантинели, то есть так, как того заслуживает этот невоспитанный и грубый человек!

Заслышав такое, Бантинели вовсе лишился дара речи и вначале посинел, потом побледнел, делая какие-то непонятные знаки пальцами, а после побагровел и тут лишь отчаянно завопил:

– Кто ты такой?! Кто ты такой, я тебя спрашиваю?! Кто дал тебе право так разговаривать?!

– Кто я? – нахмурив брови, переспросил Бенвенуто. – Я – скульптор и ювелир, и в целом мире я такой один. Поэтому со мной за честь считают беседовать великие правители, а тебя они на порог не пустят, потому что люди, подобные тебе, попадаются десятками на каждом шагу.

Бантинели остолбенел и сделался земляного цвета.

– Еще я прибавлю, что не желаю более служить твоему герцогу: поскольку он допускает, чтобы со мной так плохо обращались его слуги, я уезжаю восвояси, – и, оставив продолжавшего пребывать в полной неподвижности Бантинели, Бенвенуто ушел.

Следующим утром Бенвенуто принесли послание от Бантинели с почтительной просьбой явиться во дворец. Когда Бенвенуто пришел туда, Бантинели произнес запутанную речь, которая состояла из предложений, не связанных грамматическими правилами. Из нее можно было понять лишь то, что он никого не собирался обижать и никого ни в чем не обвиняет. Под конец Бантинели с усилием проговорил:

– Что касается вашего намерения покинуть двор его светлости, то герцог просил вас не торопиться с этим и поразмыслить хорошенько. Его светлость велел передать вам, что все финансовые вопросы, касающиеся вас, будут улажены, как только он вернется из важной поездки к своей сестре и своему зятю; вам, вероятно, известно, что герцог Цезарио отбывает нынче из города. Пока его светлости не будет здесь, вы вольны отдыхать или работать над любым произведением, которое пожелаете изготовить. Герцог заранее одобряет ваш выбор и включит стоимость вашего будущего произведения, если вы захотите изготовить таковое, в сумму причитающихся вам выплат. Что же мне ответить его светлости, мессер Бенвенуто?

Бенвенуто молчал.

– Почему вы молчите, мессер Бенвенуто?

Бенвенуто молчал.

– Ну, мессер Бенвенуто, надо же отвечать герцогу: я с вами говорю от имени его светлости, – решился сказать Бантинели.

– Если дело обстоит именно так, как вы говорите, я охотно отвечу герцогу Цезарио, – нарушил, наконец, свое молчание Бенвенуто. – Я верю словам его светлости, поэтому остаюсь и в ожидании возвращения герцога займусь некоей работой, которую давно собирался выполнить.

– Вот и ладно, мессер Бенвенуто. Его светлость будет доволен, – с облегчением сказал Бантинели.

Автопортрет Бенвенуто Челлини в возрасте 43 лет.

* * *

После отъезда герцога жизнь в городе замерла. О Бенвенуто будто забыли, чему он был рад, так как начал работать над большим мраморным распятием. Он приступал к нему, вспоминая все, что говорил ему о Христе аббат Джеронимо, а также помня о видении, которое посетило самого Бенвенуто в тюрьме. Он решил изваять Христа из белого мрамора, а крест сделать из черного. По счастливому совпадению, вдова одного скульптора как раз продавала два огромных куска мрамора, – белого и черного, – и Бенвенуто, отбросив сомнения, отдал за них пятьдесят золотых монет, почти все деньги, что у него еще оставались.

С мрамором нужно было работать очень осторожно: малейшая трещина, самый ничтожный неверный скол могли испортить весь кусок безвозвратно, поэтому перед тем как взяться за резец и ваяльный молоток, Бенвенуто сделал множество эскизов и моделей. Только убедившись в точности своего замысла и до мельчайших деталей отработав весь процесс изготовления, он принялся за распятие.

Самая большая сложность была в изображении лица Христа. Когда-то, делая надгробную скульптуру своего погибшего друга Франческо, Бенвенуто стремился отразить его в лице, лице сраженного воина, уходящую жизнь и смертную отрешенность от земных печалей и радостей. В облике распятого Спасителя, напротив, должна была быть видна победа жизни над смертью, предчувствие воскрешения, – оттого лицу Христа Бенвенуто хотел придать выражение мирной успокоенности, выражение лица человека, выполнившего свой тяжкий долг, прошедшего через великие испытания и готового к новому лучшему существованию.

«Спаситель на кресте не мертв, так как бывает мертв обычный смертный: он находится в состоянии ни жизни, ни смерти, – говорил аббат Джеронимо. – Он закончил жизнь прежнюю, но в нем уже начинается жизнь грядущая. Его душа волей Отца Его возрождает к жизни тело Спасителя, и уже поэтому в лице Божьего Сына не страдание видно, но сострадание к людям, коим предстоит долгий путь очищения и Суд Господа, прежде чем они удостоятся вечного блаженства».

Помня об этих словах, Бенвенуто показывал Христа не страждущим, и уж тем более не мертвым: скорее, был похож у него Спаситель на красивого спящего мужчину, полного сил; Сын Божий не мог быть некрасив и не мог быть слаб, ибо он – подобие Бога-Отца, который идеален во всем.

…Бенвенуто ни над одним своим произведением не работал так медленно, как над распятием. К возвращению герцога Цезарио он даже не закончил голову Спасителя.

Цезарио встретился с Бенвенуто вскоре после своего приезда. Герцог принял его в своих покоях.

– Маэстро, я рад видеть вас! – сказал он, поднимая пытавшегося поклониться ему Бенвенуто. – В городе толкуют о том, что вы трудитесь над новым произведением. Никто не видел его, но, по слухам, это Христос на кресте?

– Да, ваша светлость, – коротко ответил Бенвенуто.

– Значит, вы все-таки решили выполнить обещание, данное вами аббату… забыл, как его звали? – Цезарио взглянул на Бенвенуто.

– Джеронимо, ваша светлость, – напомнил Бенвенуто.

– …Обещание, данное аббату Джеронимо. Вы покажете мне вашу работу? – спросил герцог.

– Нет, ваша светлость. Она не сделана еще и на пятую часть.

– На пятую часть? Я полагал, что она близка к завершению.

– Я не хочу спешить с Христом, ваша светлость. К тому же, я опять вынужден тратить собственные средства: мною потрачено уже около семидесяти золотых на изготовление распятия, включая расходы на покупку мрамора, его перевозку, приобретение набора хороших инструментов и прочее. Если бы мне выдали деньги за те работы, что я сделал для вашей светлости, изготовление распятия продвигалось бы гораздо быстрее, – с упреком сказал Бенвенуто.

– Вы все о деньгах, да о деньгах! – натянуто рассмеялся Цезарио. – По-моему, Бантинели уже обещал вам от моего имени, что вы получите деньги при первой возможности.

– О да, обещать-то он обещал! Если бы его обещания имели хождение наравне с золотыми монетами, я бы беды не знал! – воскликнул Бенвенуто, стараясь сдержать негодование. – При нашем последнем разговоре он уверял меня, что я получу свои деньги сразу по возвращении вашей светлости.

– Так бы оно и было бы, мессер Бенвенуто, если в казне нашлись сейчас необходимые средства. Мое слово твердо: все что вам причитается записано в книгу моих расходов в раздел первоочередных выплат, и будет вам выплачено, – надменно произнес герцог.

Бенвенуто молча поклонился, не поблагодарив Цезарио ни единым словом. Тот надулся и некоторое время, отвернувшись в сторону, теребил золоченый шнур на своем камзоле.

– Неужели вы думаете, мессер Бенвенуто, что я, потомок знатного рода, сын понтифика, владетельный герцог стану скупиться и обманывать вас, как перекупщик товара на рынке? – обиженно произнес он затем, взглянув искоса на своего собеседника.

Бенвенуто хотел что-то ответить, но потом решил перевести разговор в шутку.

– О нет, ваша светлость, я убежден, что четверо столь знатных господ – и вы, и потомок знатного рода, и сын понтифика, и владетельный герцог, – никогда обманывать меня не станут! – возразил он самым серьезным тоном.

Цезарио рассмеялся. Повернувшись к Бенвенуто, он сказал:

– Вы правы, маэстро. Все мы, четверо, ценим вас. Когда мы говорим вам, что нам не жалко для вас никаких денег – это чистая правда! Но, к сожалению, очень много золота уходит у нас на борьбу с нашими врагами; присаживайтесь, маэстро, я расскажу вам, какие интриги ведутся сейчас против меня. Пока был жив мой отец, с коим и сравнивать нельзя нынешнего Святейшего Папу, он, как вы знаете, добром и злом, правдой и неправдой стремился объединить хотя бы главные области Италии, ибо круглому дураку ясно, что без единой державной власти страна погибнет. Я помогал ему в этом, и многих, многих наших неприятелей, благодаря мне, не стало на свете. Вы слышали про историю с Союзом Пятерых?

– Да, ваша светлость. Тем не менее, расскажите, мне интересно услышать эту историю из ваших уст, – сказал Бенвенуто, чтобы сделать приятное Цезарио.

– Итак, пятеро самых могущественных наших противников объединились в союз и доставили нам немало хлопот; в конце концев, они стали воевать с нами, – начал рассказывать Цезарио. – Война шла с переменным успехом и была изнурительной, как для нас, так и для них: разрушались города, сжигались деревни, погибло множество народа. Я предложил начать переговоры о мире, Союз Пятерых согласился.

Переговоры мы вели на поле, окруженном их войсками и нашими. Я принял все условия Союза Пятерых; мало того, я пошел на такие уступки, о которых Союз и не мечтал, поэтому враги решили, что мы слабы, слабее, чем они предполагали. Дабы еще более усилить это впечатление, я лебезил и заискивал перед ними, выказывая заинтересованность в скорейшем заключении мирного договора. Для его подписания я пригласил их сюда, сказав, что моя армия останется в поле, а они могут привести с собой сильный отряд для обеспечения собственной безопасности.

Уверовав в свою силу и значимость, Пятеро милостиво согласились приехать ко мне. Видели бы вы, как они важничали, как надменно разговаривали со мной: еще бы, они уже видели себя победителями, а меня и моего отца – поверженными! Их спесь была настолько велика, что они не позаботились даже оставить заложников из числа нашей родни для обеспечения своей безопасности. Правда, они привели с собой в город несколько десятков до зубов вооруженных воинов, но когда мы подъехали к моему дворцу, эти воины остались на площади. Вообще, Пятеро вели себя так, будто это они привезли меня сюда, а не я их. Понятное дело, что я им всячески подыгрывал: во дворце я повел Пятерых в центральный зал, почтительно следуя за ними.

И вот, когда мы уселись за стол якобы для подписания договора, из потайной комнаты выскочили несколько моих людей, которые в мгновенье ока обезоружили и связали Пятерых. Одновременно площадь перед дворцом была окружена моими солдатами, имевшими троекратный численный перевес над вражеским отрядом. Пятеро были так ошеломлены, что не оказали никакого сопротивления, – в отличие от их воинов, боровшихся до последнего.

Двоих из Пятерых я приказал немедленно удавить, что и было исполнено. Остальных трех, разгромив оставшуюся без командования армию Союза, мы казнили в разных городах, где это нужно было по политическим соображениям. О моей победе над Союзом говорила вся страна, и все хвалили меня, считая что расправившись с Пятерыми, я поступил как великий правитель. Мне прислали немало стихов, в которых поэты сравнивали меня с Юлием Цезарем.

Цезарио довольно улыбнулся и гордо вскинул голову.

– Мне дествительно напоминаете кого-то из древних царей, – сказал Бенвенуто.

Цезарио кивнул:

– Я и сам чувствую в себе дух императорской власти и свое великое предназначение. Я верю, что осуществлю ту высокую миссию, которая на меня возложена. Ах, маэстро, я бы уже теперь правил всей Италией, если бы не преждевременная смерть моего отца! Одного лишь года не хватило мне, чтобы уничтожить всех моих врагов и усмирить непокорных! Но сейчас они пытаются сокрушить меня, ведомые Алессандро, который меня ненавидит. Это не пастырь церкви, а ядовитая змея, заползшая на папский престол!

– Я с вами полностью согласен. Это грязная свинья, забравшаяся на чистую постель! – горячо поддержал герцога Бенвенуто.

– Это мерзкая жаба, влезшая на розу, – с брезгливостью сказал Цезарио.

– Это обезьяна, сидящая на святых дарах, – с отвращением добавил Бенвенуто.

– Послушайте, какое мнение о Папе приводит в своем донесении мой агент, – герцог открыл шкатулку, которая стояла рядом с ним на столе, вытащил из нее письмо и зачитал: «Если судить о понтифике по настоящим делам, то есть по собственному его примеру, по заботе о тех, кто отстал, упал и не может подняться, по спасению душ, то как можно утверждать, что этого Папу Христос назначил своим викарием на земле?».

– Золотые слова! – вскричал Бенвенуто.

– Не забудьте о его алчности, корыстолюбии, подлости, трусливости и болезненной завистливости, – сказал Цезарио, убирая письмо обратно в шкатулку. – Он ненавидит всех, кто превосходит его в чем либо, а поскольку таковых подавляющее большинство, то Папа ненавидит весь свет.

– И меня, и вас, – вставил Бенвенуто.

– Да, и вас, и меня. Вас он уже пытался уничтожить в тюрьме, а против меня постоянно устраивает заговоры, организует военные походы, подсылает ко мне наемных убийц. Вы вызываете в нем только зависть, а я задеваю все низменные чувства его души, от этого ко мне повышенное внимание, – усмехнулся Цезарио. – Но я не собираюсь сдаваться; напротив, я намерен одолеть Алессандро… И уж, конечно, ему не омрачить нам радостей жизни и не лишить нас удовольствий! Дорогой маэстро, я приглашаю вас сегодня вечером в большой парковый павильон, где вы сможете хорошо отдохнуть и увидеть необычное зрелище, посвященное богу Эросу.

– Нет, ваша светлость. Я благодарен вам за приглашение, но я не приду. Работа над распятием требует определенного душевного настроя, и пока я не закончу ее, я не могу придаваться плотским утехам, – развел руками Бенвенуто.

– Я вас понимаю, – сказал герцог. – Ну, а я исповедуюсь потом своему духовнику, и он отпустит мне этот грех. Прощайте, маэстро. С нетерпением буду ждать, когда вы покажете мне вашего Христа.

* * *

Затворившись в своей мастерской, Бенвенуто днями и ночами трудился над распятием. После того как он закончил голову Спасителя, работа пошла быстрее, ведь в теле Христа не было ничего, что отличало бы его от тела обычного человека; крест же Бенвенуто поручил изготовить своим подмастерьям.

Прикрепив тело Спасителя к кресту, Бенвенуто велел своим помощникам поставить распятие к стене, надежно утвердив его, чтобы оно не упало, и залюбовался своим творением. Распятие получилось необыкновенно красивым и выразительным; на черном кресте особенно выделялось светлое кроткое, одухотворенное лицо Христа. Хотя глаза Спасителя были закрыты, но голова его не поникла бессильно, а лишь прислонилась к плечу, к которому была повернута. Терновый венец на густых волнистых волосах Иисуса съехал несколько набок, готовый упасть, не нужный более.

…Весело отметив с подмастерьями окончание работы, Бенвенуто впервые за последние месяцы провел бурную ночь любви с Фьорой. Утром он надел свой лучший наряд и отправился во дворец к герцогу, чтобы пригласить Цезарио взглянуть на распятие.

Ворота дворца отчего-то были распахнуты настежь, и стражи нигде не было видно. Бенвенуто беспрепятственно прошел в герцогские покои, никого не встретив на своем пути. Дворец был пуст; непонятно было, куда подевалась многочисленная свита и челядь герцога.

Изумленный и встревоженный Бенвенуто почти обрадовался, обнаружив своего недоброжелателя Бантинели в одной из комнат. Тот укладывал что-то в большой кожаный мешок, который задвинул ногой под стол при виде Бенвенуто.

– Мессер Бантинели, не могли бы вы объяснить мне, что происходит? – спросил Бенвенуто. – Отчего во дворце никого нет?

– Как? Разве вы ничего не знаете? – воскликнул Бантинели с непонятной интонацией.

– Нет, клянусь Богом! Я пришел к его светлости, чтобы пригласить его посмотреть на мою новую работу, а дворец почему-то пуст. Где герцог?

– Его светлость погиб, – произнес Бантинели трагическим тоном, скорбно опустил голову.

– Герцог Цезарио погиб? Да вы с ума сошли! – вскричал Бенвенуто, недоверчиво глядя на Бантинели.

– Увы, я нахожусь в здравом рассудке, – нашего герцога нет больше среди живых! Он покинул этот мир, – отвечал Бантинели столь же трагически.

– Господь Всемогущий! Во имя всех святых, расскажите же мне, что произошло, как погиб герцог? – потрясенный Бенвенуто опустился на стул.

– Известие о гибели его светлости мы получили вчера, на рассвете. Герцог Цезарио два дня назад покинул город: его светлости сообщили, что комендант одной из пограничных крепостей тайно переметнулся на сторону наших врагов и собирается поднять мятеж. Его светлость решил действовать немедля и с небольшим сопровождением тут же выехал в эту крепость, дабы арестовать изменника. Однако по дороге герцог попал в засаду; скорее всего, сообщение о предательстве коменданта специально было послано для того чтобы заманить его светлость в ловушку. Мы не знаем, что сталось с людьми, сопровождавшими герцога, но сам он убит. Его бездыханное тело было обнаружено местными крестьянами и доставлено в близлежащий монастырь, откуда к нам и пришло известие о гибели его светлости. Настоятель монастыря пишет, что тело герцога нашли окровавленным и нагим: убийцы нанесли его светлости множество смертельных ран, а потом обобрали труп, сняв с него дорогие доспехи и одежду. Упокой, Господи, душу раба твоего Цезарио!

Бантинели истово перекрестился.

– Вот вам пример, как судьба жестоко карает того, кто хотел присвоить себе право командовать ею. Она не терпит над собой господина, она сама господин над всеми нами, – горестно произнес Бенвенуто. – Что же с нами будет? Кто сменит Цезарио? – тяжело вздохнув, спросил он у Бантинели.

– Так как его светлость развелся с женой, а детей у них не было, то по закону на наше герцогство может, во-первых, претендовать мать его светлости – Карлотта. Но она уехала на родину и не имеет никакого влияния в политике, – отвечал Бантинели с важностью, показывая хорошее знание этого вопроса. – Во-вторых, во владение герцогством могут вступить сестра и зять его светлости, однако они слишком заняты проблемами своего государства и вряд ли станут ввязываться в борьбу за нашу землю. В-третьих, герцогство может перейти к Папе, поскольку он является верховным сюзереном нашей области. Кстати, посланники Его Святейшества уже здесь; удивительно, как быстро они приехали, ведь прошел только один день, как стало известно о гибели его светлости.

– Значит, герцогство отойдет к Папе, – обреченно сказал Бенвенуто. – А мне что делать?

– Ей-богу, не знаю, мессер Бенвенуто! Я бы посоветовал вам уехать, учитывая отношение к вам Его Святейшества. Между прочим, многие приближенные покойного герцога и его возлюбленная – синьора Джеролима – уже готовятся к отъезду, – сообщил Бантинели.

– А вы, мессер Бантинели? Вы тоже отъезжаете? – Бенвенуто кивнул на кожаный мешок под столом.

– Я? Нет. Посланники Папы предложили мне остаться на должности казначея, – проговорил Бантинели с чувством собственной значимости.

– Ах, вот как? Казначея? Прекрасно. Тогда я попрошу вас выдать те деньги, которые обещал мне герцог Цезарио, – Бенвенуто поднялся и встал перед Бантинели.

– При всем моем желании не могу этого сделать, – сказал тот, отступая от Бенвенуто и держась за шпагу. – Казна его светлости опечатана, я не распоряжаюсь ею до особого указания папского легата.

– Будь вы прокляты! – закричал Бенвенуто. – Вы должны мне, по меньшей мере, тысячу золотых! У кого прикажете взять их теперь?

– Вы напрасно сердитесь на меня, мессер Бенвенуто. Говорят вам, что я ничем не могу вам помочь. Повторяю, казна опечатана и ее охраняют гвардейцы Его Святейшества, приехавшие вместе с посланниками Папы. Если хотите, потолкуйте с легатом: возможно, он распорядится выдать из казны ваши деньги, – на лице Бантинели промелькнула издевка.

– Черта лысого он мне выдаст, а не деньги! – Бенвенуто в сердцах отбросил стул в сторону. – Я бы убил вас, Бантинели, если бы вы не были таким низким, подлым и трусливым! Ваше убийство замарает мое имя грязью: убить Бантинели, – что в этом особенного, это даже смешно! Я мог бы дать вам пощечину, но и это ни к чему не приведет: вы только потрете свою физиономию, и сделаете вид что ничего не случилось. Бестыжему наплюй в глаза – скажет, божья роса! Служите вашему подлому Папе, – вы вполне достойны своего нового хозяина, так же как и он достоин такого слуги.

Бенвенуто внезапно вырвал шпагу у Бантинели и переломил ее об колено.

– Считайте, что я лишил вас дворянства, а также чести, – сказал он насмерть перепуганному казначею. – Впрочем, как можно лишить чести того, кто никогда не имел ее.

* * *

У мастерской Бенвенуто стояли две повозки. В одну укладывали его вещи, в другую – изготовленное им распятие.

Провожали Бенвенуто его родственник Роберто и служанка Фьора.

– Спасибо тебе, Роберто, за все, – обнял его Бенвенуто. – О деньгах, что я у тебя одолжил, не беспокойся: я-то свои долги всегда отдаю.

– Я не сомневаюсь, что отдашь. Но оставил бы ты распятие, Бенвенуто. Куда ты его повезешь, как ты с ним будешь таскаться? – сказал Роберто.

– Нет, не оставлю. Этот город скоро будет принадлежать Папе; получается, что я оставлю свою работу Его Святейшеству, – моему злейшему врагу, мошеннику, подлецу, негодяю! Нет, никогда! – отрезал Бенвенуто. – К тому же, ты забываешь, что я дал обет: распятие должно находиться в монастыре Святой Марии во Флоренции.

– Но как ты туда переправишь распятие? Да и возьмут ли его монахи? Не побоятся ли они недовольства Городского Совета?

– Переправить несложно: Христос – не я, его пустят в город, – усмехнулся Бенвенуто. – А монахам я отправлю письмо, предложу им сделку: я им даю своего Христа, а они мне – место на монастырском кладбище. В мои годы пора уже задуматься о месте своего погребения: хочу, чтобы мои кости покоились в родной земле возле праха моего отца и возле праха незабвенного аббата Джеронимо.

– Да поможет тебе Господь во всех твоих делах! Прощай, Бенвенуто! – Роберто крепко обнял его и затем отошел в сторонку, давая проститься с Фьорой.

– Забери меня с собой, Бенвенуто! Забери меня с собой! – заплакала Фьора, вцепившись в грудь Бенвенуто.

– Глупая ты женщина! Я уже тысячу раз объяснял тебе, что это невозможно. У меня нет ни дома, ни денег. Куда я тебя дену, на что мы станем жить? Один я, пожалуй, как-нибудь выкручусь, а вдвоем мы пропадем, – сказал Бенвенуто, поглаживая ее по голове.

– Забери меня с собой! – не унималась Фьора. – Забери меня с собой!

– Перестань! – оттолкнул он ее. – Воистину, женщина слышет только то, что хочет слышать!

– Забери меня с собой! – с новой силой заголосила Фьора.

– Ладно, ладно, не кричи! – снова привлек ее к себе Бенвенуто. – Я заберу тебя, когда найду себе пристанище и подзаработаю на жизнь.

– Ты обманешь! – выкрикнула она.

– Обещаю, что разыщу и заберу тебя, когда моя жизнь наладится, – в доказательство Бенвенуто дотронулся до своего нательного креста. – Заберу тебя, если ты сама захочешь этого. Но сдается мне, что твои слезы быстро высохнут, как только ты найдешь утешение в объятиях другого мужчины.

Эпилог. Последняя работа

В комнате был страшный беспорядок: на столе лежали ощипанные гроздья винограда, недоеденные персики, раскрошенные ломтики сыра, разорванные куски буженины и надломленная коврига хлеба, а посреди всего этого стояла бутылка с недопитым красным вином. На кровати валялось сбитое в угол одеяло; скомканная простыня съехала набок, а подушка лежала на полу рядом с женским чепчиком и лентой для волос.

– Пиера! Пиера! – позвал Бенвенуто, сидя на постели.

Ответа не было.

– Пиера! – позвал он громче.

Ответа не было.

– Проклятие! Куда она подевалась? – проворчал он и крикнул изо всех сил: – Пиера! Да где ты, черт возьми?! Есть ли кто в доме? Пиера! Ринальдо! Оглохли вы, что ли?! Пиера! Ринальдо!!

Ответа не было.

– Чтобы вам гореть в аду! – пробурчал Бенвенуто. – Как провалились все.

С кряхтением поднялся он с кровати и стал одеваться; затем, опираясь на костыль, с трудом спустился на первый этаж своего дома.

Здесь никого не было, но Бенвенуто показалось, что из комнаты его помощника Ринальдо доносятся какие-то звуки. Бенвенуто доковылял до нее и толкнул дверь; она была заперта изнутри.

– Ринальдо! Открывай, негодник! – постучал он в дверь костылем. – Разве ты не слышишь, что я тебя зову?

– Сейчас, хозяин! Сейчас, синьор Бенвенуто! Погодите минуточку! – раздался голос Ринальдо.

– Минуточку! Да я целый час не мог до тебя докричаться, бездельник! – возмутился Бенвенуто и опять начал колотить в дверь.

Она отворилась; из нее вышел Ринальдо, за спиной которого пряталась девушка, лихорадочно завязывающая шнурки на корсаже.

– Святые угодники! – изумленно воскликнул Бенвенуто. – Да это дочь законника, нашего соседа!

– Доброе утро, синьор Бенвенуто! – пискнула девушка и стремглав бросилась к выходу на улицу.

– Встретимся, как договорились! – бросил ей вслед Ринальдо.

– Ну, ты мастер по девушкам! – ухмыльнулся Бенвенуто. – Соблазнить дочь законника, – такую недоступную, такую непорочную, такую гордую, – это надо суметь! Я в твои годы тоже немало девушек перепробовал, но ты, признаться, меня превзошел: думается мне, что ты уже всех девственниц перепортил в нашем квартале и многих – в соседних, не считая тех девиц, которые живут в других частях города. А ведь еще и по замужним дамам прошелся: у скольких мужей с твоей помощью отросли рога! Но смотри, как бы тебе за твои подвиги бока не намяли, или не воткнули нож в спину, или, что еще хуже, не заставили жениться.

– Зачем вы меня звали, хозяин? – прервал его Ринальдо.

– Да я, собственно, не тебя звал, а Пиеру; когда ее не дозвался, тогда уж стал тебе кричать, – сказал Бенвенуто. – Проснулся, – никого нет. А у меня, как на грех, нога разболелась, – та, что была сломана; вот я и хотел, чтобы кто-нибудь из вас помог мне одеться и спуститься вниз. Где Пиера?

– Она ушла на рынок за продуктами. Вас будить не велела; сказала, что вы поздно уснули и вам надо отдохнуть, – Ринальдо лукаво взглянул на хозяина.

– Хорошая она женщина! Заботливая, ласковая, домовитая, – довольно произнес Бенвенуто. – Благодарение Господу, что я нашел себе такую женщину на склоне лет. Надеюсь, что уже не расстанусь с ней, и она закроет мои глаза и обмоет мое тело, когда я умру.

– Вам часто везло с женщинами, синьор, – вставил Ринальдо.

– А ты откуда знаешь, паршивец?

– То есть как – откуда? Разве не я записываю ваши воспоминания?

– Ах, да! У нас, стариков, случаются странные штуки с головой: самые простые вещи не связываются между собой или забываются, – Бенвенуто с досадой постучал себя по лбу. – Ну, коли мы заговорили о моих записках, – продолжал он, – то пойдем работать, мой милый Ринальдо. Утро уже пропущено, а я хотел много продиктовать тебе сегодня.

* * *

В кабинете Бенвенуто уселся в мягкое кресло около письменного стола, а Ринальдо примостился на табурете, приготовив перо и бумагу.

– Ты представить себе не можешь, как неприятно и трудно мне заниматься литературой, – мне, который всю свою жизнь посвятил высокому искусству! – со вздохом сказал Бенвенуто.

– Разве литература – не искусство? – спросил Ринальдо.

– Нет, мой милый Ринальдо, литература – не искусство. К искусству я отношу зодчество, ваяние, живопись, ювелирное и оружейное дело, но не литературу, – отвечал Бенвенуто. – Для занятия настоящим искусством надо много и серьезно учиться, долгие годы постигать секреты мастерства, дабы сделать их орудием своего таланта. Пусть попробует дилетант построить собор Санта-Марии дель Фьоре или изваять Давида, или изобразить «Сотворение мира», или изготовить из металла вещь невиданной красоты! Но царапать пером по бумаге может каждый дурак, едва обучившийся грамоте; я еще согласен отнести к искусству поэзию – здесь все же необходимо мастерство и вдохновение, чтобы написать «Божественную комедию» или сонеты к Лауре, однако путь в прозу открыт для всех желающих, и даже идиот может заняться этим. Послушай, Ринальдо, мой стишок по этому поводу:

Тьма тех, кто книгу настрочит убого,

А тех, кто хорошо напишет, мало.

Строку к строке прилепят, как попало,

Скрепят листы в тетрадку – и готово!

Не могут ни чеканить мысли строго,

Ни воспевать любовь, как петь пристало,

Ни выставлять себя: «Вот я, бывало…»,

Ни в простоте, ни в изощреньи слога.

Ваянье, живопись, – иное дело.

В них низко так искусство не упало,

В них мастерство доныне не пропало,

В них совершенство уцелело!

– Так то, Ринальдо, так то! – проворчал Бенвенуто. – Одно меня утешает: с помощью этих чернильных знаков, которыми ты испещряешь листы, мы с тобой расскажем о секретах моей работы. Может быть, это послужит на пользу тем, кто захочет заняться настоящим искусством. Пиши заголовок: «Трактат о скульптуре». Нет, постой! Лучше начнем с трактата о мастерстве золотых дел. Что ты смотришь на меня? Пиши: «Трактат о мастерстве золотых дел».

– Трактат? – вытаращил глаза Ринальдо. – Но вы не закончили свои воспоминания, хозяин!

– Как же – не закончил? Закончил. Ты думаешь, я совсем выжил из ума? – сказал Бенвенуто.

– Нет, не закончили, хозяин, – упрямо повторил Ринальдо. – Мы остановились с вами на том, как вы уехали из владений герцога Цезарио после его гибели.

– Правильно, – кивнул Бенвенуто. – Это и есть окончание моих записок.

– Но что было дальше? Многие годы прошли с той поры, – не унимался Ринальдо.

– Ничего существенного не произошло со мной в эти годы; я не исполнил ни одной крупной работы, – лицо Бенвенуто помрачнело. – Вначале я скитался по стране и нигде не мог найти постоянных заказчиков. Со мной разъезжал мой мраморный Христос, которого монахи из монастыря Святой Марии отказались взять, потому что я просил у них взамен место на монастырском кладбище: городской Совет принял, видишь ли, закон, запрещающий мне, живому или мертвому, находиться в городе. После длительной переписки с монахами я все-таки отдал им Христа, ничего не получив за него. По крайней мере, я исполнил обещание, данное мною аббату Джеронимо: распятие было повешено на стене бывшей кельи моего духовного отца.

В поисках работы я уехал на чужбину. Там у меня было много заказов, хотя и некрупных, были деньги. Однако люди за границей имеют странную особенность: они любят судиться по любому поводу. С моим характером мне пришлось туго: меня затаскали по судам и выкачали из меня уйму золота!

Тут пришло известие о смерти моего злейшего врага – Его Святейшества Папы – и я вернулся в Италию. Пытался работать в Риме, пытался работать в иных городах: везде от меня шарахались, как от зачумленного, – бог ведает, почему. Я остался совсем один: друзей у меня уже не осталось, родственников – тоже. Моя сестра к тому времени умерла, а своих племянников я не знал; впрочем, они так же не стремятся узнать меня, несмотря на то что я всю жизнь помогал им деньгами.

Случайно я приехал в ваш город; он мне понравился, приняли меня здесь на удивление неплохо, – я и остался в нем. Пока мог работать, брал заказы, а потом мои пальцы скрючились и перестали меня слушаться, так что работу пришлось прекратить, теперь уже насовсем. Моих средств хватило на покупку этого дома, и я повстречал Пиеру. Можно было бы спокойно доживать свой век, как доживают его тысячи стариков, но так тоскливо и пусто сделалось мне без работы, что я решил заняться хоть чем-нибудь похожим на творчество. Вот таким образом я стал писателем, а ты моим помощником.

Ринальдо выслушал рассказ Бенвенуто и призадумался.

– Ну, бездельник, долго ты будешь лениться? – толкнул его Бенвенуто.

– Диктуйте, хозяин! Я записываю, – очнулся тот от своих мыслей.

– Заголовок: «Трактат о мастерстве золотых дел». Пиши с красной строки: «Вступление. Я знаю, как приятно слышать людям что-нибудь новое, – это стало первой причиной, что заставила меня писать. А вторая причина – может быть, более важная, – такова, что я чувствовал как сильнейшим образом рассудок мой измотан несчастьями, о коих я поведаю в этой приятной беседе и которые, несомненно, вызовут у читателей превеликое сочувствие, а также и немалый гнев.

Однако порой случается так, что напасти приводят к великому благу; и, если бы со мной не приключилось подобное горе, я, может быть, никогда не взялся бы за эту наиполезнейшую книгу…».

Content

Галинакс Брезгам
Как украсть миллион. Жизнь и удивительные приключения Бенвенуто Челлини, гения Возрождения

Пролог. Ночь Всех Святых

Глава I. На родине. Флоренция – город мастеров

Часть 1. Об удобстве и пользе сарая в саду. О том, как форма произведения оправдывается его предназначением. Положительное влияние ярости на исход уличной драки. О том, как хорошо при разбирательстве судебного дела иметь знакомого судью

Часть 2. О великом искусстве Микеланджело. Наиполезнейшие и любопытнейшие сведения о технике ювелирного дела. Дуэль как самый легкий и доступный способ свести счеты с обидчиком

Часть 3. Несговорчивая девица. Необычный поступок – лучший выход из затруднительного положения

Часть 4. О силе зависти. О том, как три бывает меньше одного, а один – больше двенадцати. О том, как была жестоко избита и погибла ни в чем не повинная куртка. Душеспасительные разговоры в монастыре. Рассуждения об искусстве на постоялом дворе. Прощание с Флоренцией

Глава II. Рим. Ювелир Святого престола

Часть 1. На ком следует жениться, а на ком – нет. О служанке, которая могла не только выполнять домашнюю работу, но была способна и на многое другое. О чем думают девушки, когда им рассказывают серьезные вещи об искусстве. Что может выкинуть будущая теща. О колдовстве как средстве познания действительности. О том, что плата за девственность может быть слишком большой. О том, что жениться не следует вообще

Часть 2. О том, что не следует попадаться своему покровителю на глаза, когда он раздражен или болеет. О том, как тот, кто может все, не способен ничего сделать с одним-единственным человеком. Как нужно заботиться о нравственном здоровье народа. Как проводить торжества по случаю свадьбы дочери

Часть 3. Война как способ проявления неожиданных талантов. О том, как иногда полезнее стрелять по своим, чем по врагу. Как важно иметь в запасе драгоценности на «черный день». Смерть как двигатель искусства

Часть 4. О том, как глупо составляются обвинения, и как умно их приходится опровергать. О великой способности человека привыкать к любым условиям жизни. О великой способности человека изменять любые условия жизни. О бессилии власти, не любимой народом. О том, как на пути к искусству можно потерять все

Глава III. При дворе опального герцога

Часть 1. О том, что незаконное проникновение на родину не приносит радости. О том, как искусство может вызвать мизантропию. О применении анатомии к политике

Часть 2. Как не продешевить, продавая свой талант. О том, как деньги создают проблемы, и как деньги решают проблемы. О безотносительности времени к творению. Об искусстве развлечений

Часть 3. Политика как состояние души. Положительные и отрицательные черты реалистического изображения политических деятелей. О том, как ни стихия, ни болезнь не могут справиться с творческим порывом. О том, как бывает неблагодарна власть, и как она умеет благодарить

Часть 4. О том, что обещаниями нельзя насытиться, но можно перекормиться. О работе, требующей благочестия. О том, как птица-судьба больно клюет того, кто пытается схватить ее за хвост. Расставание с точки зрения житейской мудрости

Эпилог. Последняя работа