Дворянин без титула

Пролог

Бизнес-джет, арендованный Николаем Смагиным, на имя Александра Сергеевича Пушкина, то есть меня, уносил нас из Греции домой.

Николай, которого я иногда за глаза называю Магнатом, сидя передо мной, работал на ноутбуке. Периодически Смагин морщился и отхлёбывал кофе из большой кружки, стоящей рядом с компьютером.

Собственно, в салоне самолёта находилось всего два живых человека — я и Смагин. Все остальные пассажиры были моими галлюцинациями, но обладающие собственным мировоззрением, огромным опытом и большим запасом весьма специфических навыков и памяти. К симбионтам своего интеллекта, которых в мистицизме называют тульпами*, я привык и обращаюсь с ними так же обычно и непринужденно, как нынче люди юзают современные гаджеты или ту же умную колонку с Алисой. К слову, мои тульпы, которых вижу только я, ведут себя как живые люди.

* Тульпа — термин в мистицизме, обозначающий паранормальное существо или объект, созданное с помощью силы мысли.

Сергей с Виктором Ивановичем, расположившись на широком боковом диване, негромко о чём-то спорили. В принципе, спором беседу двух мужчин можно было назвать с большой натяжкой. Серёга хвастался своим походом в стриптиз-бар, где он умудрился посетить сразу шесть вип-кабинетов, бесплатно насладившись предоставляемыми в них зрелищами весьма непристойных приватов. На что Иваныч советовал ему меньше отвлекаться и уделять больше внимания безопасности Александра Сергеевича, то бишь меня любимого. Оно и понятно. Ведь если не станет меня, их создателя, то и сами они канут в небытие. В качестве же альтернативы «мутным» труженицам злачных заведений Виктор Иванович как обычно рекомендовал Серёге поменьше гавкаться с уже знакомыми девушками, и налаживать с ними нормальные отношения.

Вообще-то, выбор девушек у Сергея был невелик. Вернее, его совсем не было. Из двух моих галлюцинаций женского пола Виктор Иванович давно уже, в меру своих способностей и разумения ухаживает за Алёной Вадимовной, которую при её возрасте около сорока язык не поворачивается назвать девушкой. Соответственно парню оставалась только двадцатипятилетняя Лариса, и меня его союз с девушкой вполне устроил бы.

Лариса, молча, глядела в иллюминатор.

К моему удивлению, сегодня девушка примерила на себя образ гота. Несмотря на жару, стоявшую в день нашего отъезда, она обулась в чёрные ботильоны на высокой подошве и напялила на себя кожаные штаны и косуху. Довершали имидж бледное лицо с чёрной помадой на губах и такой же чёрный маникюр. Как по мне, то декадентство на максималках, с чем Лариса была совершенно не согласна, в очередной раз указав на мои пробелы в знании истории моды. При чём здесь история моды и конкретное молодёжное течение я, конечно, не понял, но лишний раз спорить с галлюцинацией не стал.

Алёна Вадимовна сидела рядом с Ларисой, но, видимо, чтобы хоть как-то дистанцироваться от неформалки, надела на глаза маску для сна и воткнув беруши, тихо дремала.

— Не в обиде на меня, за то, что так стремительно отдых закончился? — закрыв ноутбук и откинувшись в кресле, поинтересовался Николай Смагин. — Надеюсь, твои друзья не сильно расстроились.

— Почти две недели на море — куда уж больше? Да и потом, как это мои личные галлюцинации могут расстроиться, если их выдернуть из отпуска? — сдерживая подкатывающее раздражение, посмотрел я на Смагина. А злиться было на что. Почему-то все считают, что мои тульпы живут сами по себе, ну а меня разговоры об этом обычно бесят и утомляют, — Это не им печалиться нужно, а мне. Я уже вижу, как после приезда Серёга запрётся в подвале и начнёт испытывать всё то оружие, что не успел отстрелять до отъезда в Грецию, — мотнул я головой в сторону дивана. — Думаешь, он сейчас вспоминает о красоте Эгейского моря? Как бы ни так. Все его мечты о том, как бы достать какую-нибудь интересную приблуду на тот или иной ствол.

— А чем ещё должен интересоваться спецназовец, если не оружием? — философски заметил Смагин, посмотрев на диван, где после моей подсказки, по его мнению, должен был сидеть Сергей — Аквариумными рыбками, что ли?

— Вот только не надо про питомцев, — скривился я в ответ. — Ты в курсе, что Алёна Вадимовна хочет завести собаку, а Виктор Иванович мечтает о собственной лошади?

— Ну, так пусть заведут. Пусть и воображаемая, но будет в твоём доме какая-никакая живность. Помнишь, как один известный политик отметил, что вся злость в мире из-за отсутствия в домах зверушек, — воодушевился Николай. — Тебе так трудно вообразить Алёну Вадимовну, выгуливающую какого-нибудь шпица? Или кого она там хочет завести? К тому же, что тебе мешает представлять Виктора Ивановича, гарцующего на красивом коне?

— Вообще-то, про зверушек в доме почтальон Печкин из Простоквашино сказал. Смотри не ляпни подобное где-нибудь ещё. Засмеют, — заметил я. — Опять же, а если меня собака укусит или конь лягнёт?

— Как тебя может укусить воображаемая собака? — изумлённо расширил Смагин глаза, мгновенно преобразившись в персонажа из японского аниме.

— Ну, не знаю, — пожал я плечами. — Я порой сам себя боюсь. Думаешь, это Иваныч ходячий интернет, в совершенстве владеет более чем двумя десятками языков, а также точно знает, как собрать атомную бомбу? Или считаешь, что это Серёга с пятидесяти метров выбивает сто из ста, как олимпийский чемпион по пулевой стрельбе из пистолета? А, может это Алёна Вадимовна знает все возможные законы большинства стран, а также методы обхода бюрократических препон? Нет — это всё человеческие знания и умения. Да и поведение моих галлюцинаций всё-таки человеческое. Правда, у некоторых оно иногда импульсивное и нерациональное, — с ухмылкой посмотрел я на притихшего и прислушивающегося к нам Сергея, — А как поведёт себя лошадь или собака в той или иной ситуации я понятия не имею. Животные инстинктами живут, а не логикой.

Можно было ещё долго перечислять мои познания, которые я, чтобы не тронуться умом перепоручил своим тульпам, но это было утомительно и порой заставляло считать себя каким-то ущербным. А ведь меня врачи признали психически здоровым и даже справку об этом выдали после того, как я недельку провалялся в «дурке». Хотя если учесть вопросы, которые психиатры задавали мне на осмотрах, то их адекватность под большим вопросом. Видимо, не зря говорят, что в психбольнице доктор тот, кто первым надел белый халат.

Магнат что-то хотел мне сказать, но в этот момент рядом с его креслом чуть ниже иллюминатора раздался взрыв. Догадываюсь, что все последующие события произошли моментально, но для меня эти мгновения растянулись как минимум, в минуты.

Сразу после взрыва в образовавшуюся пробоину утянуло Николая. Одновременно с этим у меня заложило уши, разрушился самолёт, и я из пассажира превратился в падающее тело. Пусть я и падал сидя в кресле, но радовало это мало. Холод моментально сковал меня, дыхание стало быстрым и тяжёлым, а раненое тело свело судорогой.

— Известны случаи, когда жертвы авиакатастроф, упав с огромной высоты, остались живы, — появилось передо мной лицо Сергея.

Успокоил, блин, хотя сам тульпа успел облачиться в костюм парашютиста. Да и рукой он держался за вытяжное кольцо, готовый дёрнуть его в любой момент.

— Тело с высоты семь тысяч метров летит тридцать семь секунд и в момент падения на земную поверхность имеет скорость триста семьдесят километров в час, — услышал я мягкий голос Виктора Ивановича, — Боюсь огорчить вас, Александр Сергеевич, но думаю, что этот полёт станет последним в Вашей жизни.

— Жаль, что всё так печально заканчивается, — прощебетала Лариса. — С тобой было весело.

— Встретимся на небесах, — вторила ей Алёна Вадимовна.

— Не дождётесь, — сквозь зубы проскрипел я, но вряд ли кто меня услышал.

* * *

— И на кого ты этот мир оставиии-и-ил⁉ Да как же теперь без тебяяя-а-а-а⁉ — звучал у меня в голове женский душераздирающий вопль.

В принципе, головы у меня не было. Как, в прочем, и самого тела. Я был еле заметным белым облачком над полем. Подо мной цвели ромашки, васильки и прочая пёстрая флора. Сам я завис около огромного раскидистого дуба, под ветвями которого стояли две женщины.

Одна из них, светловолосая в бирюзовом сарафане, утирала слёзы белым платком, и я решил, что это именно она так громко причитала.

В чудеса я не верю, и если Виктор Иванович сказал, что падение с высоты семь километров не сулит ничего хорошего, то, стало быть, я погиб. Почему после смерти я могу о чём-то размышлять — мне не ведомо. Может на том свете так заведено. Паришь себе облачком какое-то время над ромашковым полем, и думаешь о том, правильно ли ты свой земной путь прошёл или так себе. Через трое суток тебя ждёт первое поклонение Всевышнему. Вроде по канону как-то так. Иваныч сказал бы точнее, да только где он теперь.

Однако если оставшееся до моей первой встречи с Богом время будет таким оглушающе громким, то нельзя ли в качестве исключения ускорить процесс? Я, конечно, верю во всё хорошее, но обещаю, что не буду роптать даже в аду. Лишь бы больше не слышать этих пронзительных криков.

— Желя, хватит голосить да сырость разводить, — ткнула локтем в бок горлопанку её темноволосая товарка. — Смотри, какой интересный человек к нам пожаловал.

— Забыли нас люди, — шмыгнула носом светленькая, вопли которой словно выключили, — Давно уже никто не появлялся. Дай хоть поскорблю от души.

— Ну, тогда причитай сразу о пятерых, — заметила брюнетка, задумчиво наматывая на палец локон волос.

— С чего бы это такое счастье? — съязвила Желя, но, всмотревшись в мою сторону, покорно согласилась с собеседницей. — А ведь и правда, с нашим гостем ещё четверо оказались. Только они здесь не сами по себе, а словно привязаны. Карин, разве такое бывает?

Было понятно, что речь идёт о моих тульпах, но будучи аморфным облачком, я не мог пошевелиться. Поэтому я даже не пытался оглядываться в поисках своих попутчиков. Оставалось только вслушиваться в разговор двух женщин.

— Знаю, что у людей бывает раздвоение личности, — заявила та, которую величали Кариной, — Но это вроде, как болезнь. Даже название мудрёное у этой хвори есть. Шизо… Шиза… Нет, не помню. Нужно у богов из греческого пантеона спросить, как они двуличных прозвали.

— И что теперь с ним делать будешь, раз он такой не простой? — кивнула в мою сторону светленькая.

— Думать буду, — ответила тёмная.

Подумать Карине не дал новый персонаж.

— Карна, выручай, — немедля по делу начала появившаяся рыжеволосая женщина в сарафане цвета лазури и головном уборе, напоминающем рога. — У меня начинающий чародей представился. Очень нужный.

— И тебе здравствуй, Макоша, — поклонилась и явно не без сарказма ответила тёмненькая. — Как же так вышло, что у покровительницы магической силы чародей умер? Убили?

— Если бы, — тяжело вздохнула Макоша. — Молодой кудесник, можно сказать, только-только в рост пошёл. Сам научился перлы создавать, к волшебству оказался очень способным и тут такое. Пошёл с товарищем смотреть колодец с живицей для перла, а его молнией шибануло. Случайно, конечно, но досадно. В результате тело целым осталось, а душа отлетела. Я к тебе с ней пожаловала. Посмотришь?

Как уж богини рассматривали душу погибшего мага, я не видел, но подумать было о чём. Подсказок мне ждать не от кого, но персонажи многих религий и мифов мне знакомы. Нужно только вспомнить, кто кем является и за что отвечает.

Не знаю почему, но, по всей видимости, встретили меня после смерти древнеславянские богини. Желя (она же Журба) богиня похоронного обряда и плача, смертной печали и жалости. Ей положено скорбеть по усопшим. Вот она меня и встретила со всем радушием и прилежанием, в стиле — «я страдала — страданула».

А ещё у Жели есть старшая сестра Карна, которую в зависимости от мифологии и источника ещё именуют Кариной, Коруной или Кручиной. Вот она-то персонаж очень интересный, поскольку является покровительницей новых рождений и человеческих перевоплощений. Богиня даёт право всякому человеку избавиться от ошибок и неблаговидных поступков, совершённых в земной жизни, и исполнить своё предназначение. От неё зависит, когда, где и в каких условиях произойдёт новое воплощение человека. По мнению некоторых филологов от имени Карна произошли слова инкарнация и реинкарнация.

Пожаловавшая к сёстрам за помощью Макоша или Макошь известна как великая пряха, вершительница судеб и хранительница магии.

В связи с этим у меня, как и у Карны тоже имеется вопрос: а куда смотрела Макоша, когда под её покровительством человек от магии погибал? Судя по мифологии, есть у богини две помощницы: Доля да Недоля. Трудолюбивым, упёртым и добрым людям Макоша посылает в помощь Долю, а ленивым и отчаявшимся достаётся Недоля. Так может, бедолаге нить судьбы Недоля сматывала? Как по мне, то со стороны Макоши имело место явное пренебрежение к возложенным на неё обязанностям. Хотя, кто я такой, чтобы богиню судить. Мне больше интересно, что со мной дальше будет. Ну и любопытно что это за перлы такие, для которых живицу собирают в колодцах, а не на деревьях.

— Да уж, натворили дел, — выговаривала Карна Макоше. — Вроде и не самоубийца, но и воскресить я твоего ставленника не могу. Уж слишком сильно его молнией шибануло. Все слои души исковеркало. Да и к магии его, на мой взгляд, подпускать нельзя. Ему бы сказания всякие да были с небылицами людям рассказывать, а не чародействовать. Могу его душу реинкарнировать в младенца, но в мире, где нет магии. И тебе спокойней будет. Опять же, вроде как ты вину свою загладишь. Устраивает такое?

— Как скажешь, Карна, — покладисто согласилась Макошь, — Тело чародея, конечно, зря пропадёт, но что уж теперь.

— Не торопись, подруга, — ухмыльнулась Карна. — Глянь, какой у меня нынче гость. И заметь не один, а со спутниками. Чистый подарок! Ты хоть раз видела, чтоб к одной душе ещё четыре привязано было? Чем тебе не магия? Настоящее чудо. Давай я его душу инкарнирую в тело твоего погибшего чародея?

— А сможешь? — со скепсисом в голосе спросила Макошь.

— Конечно, смогу. Но поклянись, что примешь личное участие в судьбе молодого чародея, а не спихнёшь плетение нити его судьбы на своих помощниц.

— Клянусь, — услышал я в ответ, и тут же грудной женский голос сменил юношеский крик, временами переходящий на фальцет:

— Пушкин! Брат! Не умирай! Слышишь, не уходи! Вернись!

Глава 1

Усердно помолившись Богу

Лицею прокричав ура,

Прощайте братцы: мне в дорогу

А вам в постель уже пора.

Что можно сказать о воскрешении? Двумя словами Карна та ещё затейница и шутница. Ну а как ещё цензурно назвать богиню, если я, Пушкин Александр Сергеевич, из двадцать первого века попал в тело своего знаменитого полного тёзки, жившего в начале девятнадцатого. Да ещё накануне выпуска из Царскосельского лицея. Мне даже память предшественника досталась в наследство, разве что кроме последних часов его жизни. Правда, видимо, из-за отсутствия души неудавшегося поэта все воспоминания лишены эмоциональной окраски. Другими словами, я прекрасно знаю новый для себя мир, родственников, приятелей и всех, с кем общался Александр, но никаких симпатий и антипатий к окружению не испытываю.

Стоит добавить, что в этом мире Пушкин так же, как и в нашей реальности с раннего детства вращался в кругу поэтов, литераторов и прочих литературных критиков и деятелей, которые всегда были желанными гостями в отчем доме. Однако интересовали его вовсе не красота поэзии, а разговоры, когда кто-то из визитёров упоминал магию.

Да-да, в новом для меня мире есть магия и это, пожалуй, единственное отличие от моего. Всё остальное, что я знаю из истории и географии своего мира на своих местах — Волга впадает в Каспийское море, Санкт-Петербург является столицей Российской Империи, а Императором на данный момент является Александр Первый. Даже даты ключевых исторических событий совпадают. Пусть, порой некоторые из них происходили не по тем причинам, которые известны моим современникам, тем не менее, они имели место быть. К примеру, та же Отечественная Война, как и в нашей истории, началась в июне двенадцатого года. Мой предшественник со своим одноклассниками-лицеистами с тревогой в сердце провожал проходящие через Царское Село гвардейские и казачьи полки, горько оплакивал отданную французу в середине сентября Москву и с радостью встретил известие о вхождении Императора Александра в Париж в марте четырнадцатого года.

И вот стою я такой красивый и всезнающий на берегу Кухонного пруда, что недалече от Царскосельского лицея, по шею закопанный в землю, аки Саид из «Белого солнца пустыни». Даже красноармеец Сухов рядом находится, разве что без винтовки и чайника. Упал около меня на коленки и долдонит одно и то же:

— Саня! Пушкин! Брат! Не умирай! Француз, открой глаза, — взывает он, порой переходя на моё лицейское прозвище.

На самом деле никакой это не Сухов, а теперь уже мой одноклассник по лицею Николая Ржевский. Светловолосый, с пушком на щеках и над верхней губой. Худощавый, что удивительно, так как при любом удобном случае он не прочь поесть, причём много и сытно. На вид Николай совсем ещё ребёнок, отчего и имеет прозвища Дитя и Кис. Он тот ещё лентяй, но беззлобный и чистосердечный.

— Поручик Ржевский, — попытался я прервать вопли парня, — Отставить крики, и будьте так добры, освободите меня из земляного плена.

Как ни странно, но моё обращение к Кисе возымело совсем не тот эффект, который я ожидал. Вместо того чтобы подорваться и начать меня откапывать, парень, всё так же сидя на коленках, начал со мной полемизировать.

— Какой я тебе поручик? Я же прапорщиком в Изюмский гусарский полк выпускаюсь, — тут же возмутился он.

Ну конечно, а куда ещё внуку аж двух генералов идти служить, как не в гусары?

К тому же Ржевский сам хвастался, что Изюмский полк после зарубежного похода тринадцатого-четырнадцатого годов дислоцируется в Рязанской губернии. А кто у Николая папа? Правильно. Полковник в отставке, богатый помещик и бывший вице-губернатор Рязанской губернии. Пусть сейчас он всего лишь уездный предводитель дворянского собрания в той же губернии, но такие люди, как папа Николая, всегда обрастают нужными связями и знакомствами. В общем, как говорится, дома и солома едома. Да и стены помогают, не говоря уже о высокопоставленных родителях и развитых родственных отношениях с другими Родами, где многие именитые фамилии переплелись в довольно плотный клубок.

Мой молодой Пушкин какое-то время тоже грезил о службе в кавалерии. В часы досуга его частенько можно было увидеть среди гусар, благо Лейб-гвардии Гусарский полк дислоцировался в Царском Селе. Так что не было ничего удивительного в его желании стать военным, и непременно — гусаром. В Лицее Саша даже имел отличные оценки по верховой езде и фехтованию. Причём фехтовать он умел сразу двумя рапирами, чем не каждый бывалый вояка мог похвастаться.

К сожалению, а может и к счастью, отец обломал Александра, заявив, что финансово не осилит даже половины щегольского наряда молодого гусара, и предложил ему службу в артиллерии. С этим не согласился уже сам юноша, а спустя полтора года он вовсе охладел к карьере военного.

— Ещё великий Александр Васильевич говорил, что плох тот солдат, не мечтающий стать генералом, — заявил я Ржевскому и прикрикнул. — Сейчас же откапывай меня!

Окрик привёл Николая в чувство, он начал грести руками и отбрасывать в сторону куски земли:

— Саня, а что это за Александр Васильевич? Ну, тот, который про генерала говорил? — прервался он, подавая мне руку, чтобы выдернуть меня из неплотно присыпанной ямы.

— Граф Суворов, Коля, такое изрёк. Цитаты великих людей желательно знать если не дословно, то хотя бы близко по смыслу, — проворчал я. На самом деле ничего подобного полководец не говорил, но Кисе об этом знать не обязательно. Всё равно он из-за своей природной лени не побежит в библиотеку проверять, — А ты не знаешь, как я оказался в таком интересном положении?

— Так я же тебя и закопал, — выдал парень, протягивая мне руку. — Увидел, как в тебя молния попала, а ты упал, вот и зарыл, чтобы заряд в землю ушёл.

— Спорное решение, — возразил я, отряхиваясь из земли. — Но будем считать, что ты мне жизнь спас. Благодарю, дружище.

Коля стушевался, а я подхватил с земли валявшуюся там фуражку, водрузил её на голову и направился к глади пруда, на высоком берегу которого был закопан:

— Николай, а что мы с тобой делаем у воды, да ещё в грозу? Я знаю менее затейливые способы самоубийства.

Посмотрев на своё отражение в воде, я лишний раз убедился в том, что богиня и вправду инкарнировала меня в тело молодого Пушкина. По крайней мере, увиденное мною лицо очень похоже на портреты поэта, известные в моём мире.

— Так я ж позвал тебя, чтобы одно местечко показать. Мне показалось, что я колодец нашёл. Вот и хотелось услышать твоё мнение, — послышалось в ответ, — Да и грозы никакой не ожидалось. Тучи налетели, несколько раз сверкнуло да громыхнуло, а на землю ни дождинки не упало. Сам же видишь — трава и земля вокруг совсем сухая. Правда, молния в тебя всё-таки ударила, но ты ведь живой. Сними фуражку, встань прямо и глаза прикрой — я с тебя пыль смету.

Зря я, конечно, глаза не закрыл, как советовал Киса. Зато я впервые увидел, как человек творит магию. Сначала всё тело Николая покрылось еле заметными разноцветными полупрозрачными нитями, которые тут же потекли в перстенёк, что был у парня на левой руке.

Странно. Насколько я знаю, мой предшественник не видел магические потоки. Трудно сказать, почему теперь я их вижу — может удар молнии тому виной, а может буст от богини такой случился. Да ещё и эта странная гроза. Словом, есть над чем поразмышлять. К примеру, над теми же проделками богинь, а может, и богов.

Подумать не дал небольшой смерч, образовавшийся вокруг меня. Взбесившийся воздух вёл себя, словно пылесос, высасывая из волос и одежды пыль, траву и прилипшие кусочки земли.

— Откуда у тебя перл? — кивнул я на руку Кисы, когда мои брюки и китель были очищены от мусора и даже стали выглядеть почти что прилично, чего никак нельзя было сказать про штиблеты. Ради наведения окончательного лоска мне пришлось пожертвовать большим носовым платком.

Стоит пояснить, что магия в этом мире несколько своеобразная. Здесь абсолютно всё пропитано магической эссенцией. Однако человек не может по своему желанию просто зачерпнуть этой эссенции, слепить её и швырнуть подобно снежному комку, в надежде, что он превратится, например, в огненный шар. Если упрощённо, то сначала нужно внешнюю эссенцию впустить в себя и смешать с собственной, имеющей отпечаток твоего тела и разума, так называемой личной сущностью. После этого образовавшийся коктейль направляется в перл, который и создаёт разнообразные магические эффекты.

Сам по себе перл — это ничто иное, как кристаллизованная эссенция, размером с горошину, принявшая сферическую форму. Отсюда и название перл или по-другому — жемчужина.

— Подарок отца на шестнадцатилетие, — гордо вздёрнул подбородок Коля и потёр перстень с бледно-жёлтым камушком о рукав мундира, стирая невидимую пыль и добавляя ему блеск.

— Это ты им для меня яму выкопал? — догадался я.

— Конечно. Не руками же, — пожал Киса плечами в ответ, словно он говорит нечто само собой разумеющееся.

— Мощная штука. Да и в хозяйстве нужная вещь, — подбодрил я Ржевского.

— Жемчужину сделали по заказу отца, — воодушевился парень после моей похвалы, — Я ещё и десятой части не освоил того, на что мой перл способен. Ну да ничего. Вот увидишь, я ещё и тебя с твоим дедовским ножом догоню.

Александр знал, что перл создаётся специально обученным Формирователем из его личной сущности и сущности мага, для которого он делается. В руках постореннего человека камень будет не более чем красивой цветной жемчужиной. Однако из этого ограничения есть исключение — перлом, созданным для кого-то другого, с разной долей успеха сможет воспользоваться его кровный родственник.

Наряду с этим есть ограничения, преодолеть которые невозможно. Например, перл, который сейчас на пальце Ржевского, может по его желанию создавать только воздушные потоки разной мощности, направлений и форм. Возможно, после долгих тренировок Коля и научится формировать какой-нибудь воздушный кулак, способный разрушить кирпичную стену, но создать, к примеру, поток воды он не сможет. Переделать уже сформированный перл, заставив его выполнять другие действия, также невозможно — это не шерстяной носок, который можно распустить и связать из полученной пряжи варежку.

Молодой Пушкин, как и младший Ржевский, также имел жемчужину, но совершенно другую по своему предназначению — создающую тепло.

Небольшой ножик на серебряной цепочке, с острым выкидным лезвием и инкрустированной в рукоятку розовой горошиной, достался Саше от мамы. Никогда не испытывавшая тяги к магии, Надежда Осиповна, в честь поступления в лицей, с лёгким сердцем отдала сыну подарок своего деда — Абрама Петровича Ганнибала. Согласно семейным легендам, арап Петра Первого мог создавать огненный клинок размером в два аршина, но из-за дальнего родства с истинным владельцем перла личным рекордом Александра было пламя диаметром в детский мизинец и длиной чуть более полутора вершков. Впрочем, сей огрех не мешал Пушкину использовать перл, как грелку. Просто вместо пламени юноша создавал волну тепла, и в холодные вечера прогревал свою постель перед сном, чему зимой отчаянно завидовали многие лицеисты.

— Так что с твоим колодцем? — напомнил я Ржевскому цель нашего пребывания у пруда.

— Обознался я, а ты это подтвердил, — пожал плечами Николай и тут же заканючил, — Слушай, Пушкин, может, хватит на сегодня приключений? На обед ведь опоздаем.

«Кто о чём, а вшивый о бане»– про себя ухмыльнулся я, после чего из кармашка жилетки вытянул за цепочку часы в золотом корпусе, открыл крышку и глянул на циферблат:

— Пожалуй, и правда, хватит на сегодня. Ты, Киса, беги, да нашим скажи, что я сегодня обедать не приду. Аппетита нет. Я лучше к Францу Осиповичу в лазарет загляну. Всё-таки удар молнии — это тебе не шутки. Пусть он меня осмотрит на всякий случай. Заодно гляну, как там наш Пущин себя чувствует. Узнаю, сможет ли он завтра на выпуске присутствовать.

Не успел я договорить, как Киса убежал, а за моим плечом послышался знакомый голос:

— Довольно битвы мчался гром, тупился меч окровавленный… В нашей истории часы твоему предшественнику от жены императора Марии Фёдоровны за «Оду Оранскому» в награду были дарены. А здесь тебе за что перепали?

Трудно описать, как я обрадовался этому спокойному рассудительному голосу. А уж как я был счастлив видеть своего миньона, хоть и смотрелись мы со стороны, как Золушка рядом со своей крёстной феей. Взять меня коротышку, в невзрачном лицейском сюртуке, простых штанах и фуражке на затылке, и высокого статного гладко выбритого Виктора Ивановича, нарядившегося во фрачный костюм по последнему писку моды. Чёрт, да у него один только цилиндр-боливар из бобрового фетра стоит, как чугунный мост. Неужели мужик всё-таки решился к Алёне Вадимовне подкатить? В прошлой жизни их парочка напоминала мне Шурика и Надю из «Операции Ы». Один умный и застенчивый, другая не менее умная, обаятельная и терпеливая. Может быть здесь Виктор Иванович будет более решительным и добьётся успеха.

С другой стороны, а чего я, собственно говоря, возмущаюсь нарядом тульпы, если сам же и представил его в таком наряде? И откуда я знаю, что модно в этой эпохе? Скорее всего, память предшественника подсказывает. А ведь я ещё не виделся с Ларисой. Уж эта галлюцинация всем расскажет, какие и в каком году носили брюки, фраки, платья и шляпки. Наверняка она и на язвительные оценки не поскупится, отмечая совсем уж нелепости из мира местной моды.

Ну и что с того, что Виктор Иванович всего лишь моя галлюцинация… тульпа… миньон… да как угодно можно его назвать. Просто присутствие этого вымышленного мужчины внушало мне уверенность, что в этом мире я не пропаду.

Пока ещё не знаю, как и где мне пригодятся знания Иваныча, которые я ему сам же и делегировал, чтобы не сойти с ума, но кто ж из попаданцев отказался бы от ходячей энциклопедии, да ещё со знанием всех европейских языков. Надеюсь и остальные три тульпы меня не покинули, о чём я тут же спросил миньона.

— Где-то по окрестностям гуляют, — покрутил пальцем над собой Иваныч. — Осваиваются в новом мире. Так откуда у тебя часы?

— Ты же продолжение моей памяти. Неужели не знаешь, за что императрица подарила мне часы?

Глядя на Виктора Ивановича, я с ужасом представлял наряды остальных моих галлюцинаций. Нет, то, что Лариса и Вадимовна будут в благопристойных платьях, соответствующих нынешней моде и устоям, я не сомневался. Меня больше всего смущал Сергей. Он натура пылкая и взбалмошная, а потому любит все блестящее и звенящее. Нисколько не удивлюсь, если увижу его в парадной форме гусара, с длиннющей саблей на поясе.

— Александр, я всё-таки твоя личная память, а не поэта, знаменитого на весь мир, — выдернул меня из размышлений тульпа, — А посему знаю о нём ровно столько, сколько и ты знал до попадания в его тело. Кстати, поэзией твой предшественник увлекался?

— На уровне коротышки из Солнечного города, — улыбнулся я в ответ, — Я поэт. Зовут Незнайка. От меня вам балалайка. Ещё небольшие эпиграммы иногда писал. Но здесь этим делом в юношестве почти все балуются. Вот мой одноклассник барон Дельвиг — тот, правда, поэт. А здешний Пушкин так себе. Он больше магией увлекался. В принципе, за это и получил часы.

— Выходит, ты своего рода Гарри Поттер, а Царскосельский лицей нечто вроде академии пана Кляксы? — заметно оживился Иваныч, ухмыляясь, — И что ж ты такого удивительного смог наколдовать, что сама императрица тебя заметила?

— Лицей вовсе не Хогвартс, магии здесь не обучают, и завтра из его стен выйдут отнюдь не волшебники, — остудил я миньона, прерывая полёт его буйной фантазии, — Так же, как и в нашей реальности, некоторые дворяне пойдут на гражданскую службу, а какая-то часть — на военную. Скажу тебе больше — вовсе не каждый выпускник лицея может управлять перлами, а именно с их помощью здесь и творится магия.

По пути в лицей я объяснил Викторы Ивановичу основы здешней магии, а заодно и для себя структурировал и систематизировал разрозненные знания своего предшественника.

Начал с эссенции, которая помимо того, что пронизывает всё окружающее, так ещё и конденсируется в так называемых колодцах, где она приобретает одно из пяти направлений местной магии: свет, жизнь, материя, движение и измерение. Пояснил, что источники бывают постоянные и временные. Первые при должном уходе позволяют создавать перлы веками, а из вторых эссенция улетучивается за считанные дни.

Свет, как следует из названия, предоставляет контроль над электромагнитным спектром. Позволяет создавать источники света, коконы невидимости и средства ночного видения. Считается самой простой ветвью магии, как для освоения, так и для создания перлов. Подтверждает этот тезис, созданный самим Пушкиным небольшой бледно-синий перл-фонарик, который он вставил в серебряное колечко, купленное за рубль у молоденькой служанки одной из фрейлин императрицы.

Естественно, нужный результат дался не сразу и стоил Александру года жизни, проведённого в поисках колодцев света, полудюжины безуспешных попыток создания работающего перла и стольких же осушённых при этом источников. Собственно, и имеющимся фонариком Пушкин со временем перестал гордиться, поскольку с ростом опыта пришло понимание — изменив схему перла, такое же количество света можно получать, пропуская через себя намного меньше эссенции. Александр даже рассчитал, каким должен быть новый фонарик и как его создать. Оставалось только найти соответствующий колодец и опробовать свои новые расчёты.

Глава 2

Из памяти Александра мне удалось извлечь интересные сведения.

В колодцах жизни формируются перлы изумрудного цвета, усиливающие и стимулирующие организм. Само собой не осталась в стороне и медицина, поскольку с помощью перлов жизни успешно лечатся травмы, что особенно ценно во время боевых действий.

Именно за сильный колодец жизни, случайно найденный Пушкиным в одном из садов Царского села, юноша и получил в подарок золотые часы.

В принципе, об источнике можно было никому и не рассказывать, но колодцы света, которые до этого использовал Александр, были временные. На этот же раз попался постоянный, и попытаться в нём что-то создавать юноша просто побоялся. Всё-таки воровать эссенцию на земле императора, это не одно и то же, что трясти яблоки в его саду. К тому же Пушкин даже примерно не представлял, как и какой перл сформировать в колодце жизни, чтобы потом его можно было самостоятельно использовать.

Поэтому, не мудрствуя лукаво, он о своей находке и точном её месторасположении рассказал директору лицея Энгельгардту, а тот сразу же поведал об этом императрице.

Елизавета Алексеевна, прознав о том, что у неё под боком учится юноша, нашедший уникальный колодец, через того же директора в качестве вознаграждения за обнаруженный источник передала часы и предложила Александру по окончании лицея подумать о карьере императорского лозоходца.

Молодой Пушкин слышал о существовании подобной службы, но, несмотря на возраст, уже понимал, что колодцы являются материальным активом и не горел желанием искать источники даже для самого императора. За годы, проведённые в лицее, юноша, как ему казалось, достиг таких вершин, к которым обычные люди идут десятки лет. К тому же, что могла дать служба при императоре, если его лозоходцы не смогли обнаружить мощный колодец даже у себя под носом? Да и насмотрелся Александр за время учёбы, как живут приближённые к Императорской семье и понял, что это не его. Посему парень отбрехался, мол, находка была случайной удачей, а затем напрочь отказался от службы при дворе.

Ответ, несомненно, вышел дерзкий, но и предложение было так себе — с непонятной перспективой бродить каждый день по государевым землям в чине коллежского секретаря в поисках колодцев. За те же семьсот рублей в год можно беззаботно протирать штаны в Коллегии Иностранных Дел и пользоваться всеми благами столицы. А это званые вечера, балы, театры, блестящее общество гусаров и привлекательных барышень. Естественно, выбор парня пал на второй вариант.

— Я так понимаю, что слово колодец используется как иносказательный и собирательный образ, — прервал моё повествование Иваныч.

— Ты абсолютно прав, — подтвердил я догадку миньона. — Они больше похожи на лужи диаметром в метр, в которые с окрестностей стекаются потоки эссенции. И Александр ещё ни разу не встречал колодцев измерения, перлы из которых могут влиять на пространство и время. Слышал, что такие образуются в Европе, но говорят, что в Москве и кур доят. В принципе, колодцев материи и движения Пушкин тоже в Царском селе не встречал, хотя из ветви движения у него имеется перл, доставшийся по наследству от прадеда Ганнибала.

— И что им можно делать? — полюбопытствовал тульпа.

— Тепло создавать в диапазоне от комнатной температуры до пламени плазменной горелки, — пожал я плечами. — В случае чего, могу медные самовары лудить да железо сваривать, как ацетиленовой сваркой.

— Можно подумать в России нынче полно нормального железа, — заметил Иваныч и тут же добавил, — А вот меди и правда хватает. Что ещё ветвь движения даёт?

— Управление воздушными массами. Это ты уже видел у моего одноклассника. Можно формировать перлы, которые будут создавать холод и вакуум. Да мало ли, на что способна человеческая фантазия. Ты пойми, этому здесь никто не учит, а если где-то и учат, то Пушкин об этом почти ничего не знает. Он лишь что-то мельком слышал да дома прочитал, что смог, сделал выводы и кое-чему сам научился.

— А какие ещё перлы создаются в колодцах материи? — не унимался Виктор Иванович. — Например, существуют уменьшающие массу предметов?

— Не только, — помотал я в ответ головой, — Можно ещё играться с твёрдостью и пластичностью материала. Но, да, изменяющие массу довольно распространённые.

— А скажи мне, Саша, Пушкин действительно так хорош, как маг, что он отказался от службы в лозоходцах?

— Отказ от службы — это скорей всего проявление юношеского максимализма, — попытался я объяснить поступок Александра, — До настоящего мага Пушкину было ой как далеко, но и занижать его успехи я не стану. Он настоящий уникум — уметь в его возрасте то, к чему не каждый маг придёт к сорока годам — дорогого стоит. Тем не менее, Александр плохо себе представлял, как создаются перлы. Просто его никто этому не учил, и спросить ему было не у кого. Склад ума у нашего Пушкина, несмотря на феноменальную память, был скорее гуманитарный, а не инженерный. Свой единственный фонарик, — продемонстрировал я Иванычу серебряное колечко с жемчужиной, — Он создал по наитию. Трудолюбиво используя метод проб и ошибок. Я попал в это тело пару часов назад, но пользуясь Сашиными знаниями, уже знаю, как можно соорудить прожектор. При этом эссенции через себя прогонять нужно будет на порядок меньше, чем в его экземпляре фонарика. Или взять те же колодцы — он мог их почувствовать, если они находились в радиусе двадцати — тридцати метров. Представляешь, сколько парень земельки должен был истоптать, чтобы найти те источники, которые он использовал?

— А отчего у тебя тогда глаза такие весёлые? — заметил тульпа моё довольное лицо и прекрасное настроение.

— Я вижу, как течёт эссенция, — расплылся я в улыбке. — Вижу, как она стекается в колодцы. Например, нам по дороге не встретилось ни одного источника. Зато в Знаменскую церковь, мимо которой мы только что прошли, устремлены такие потоки, что мне до жути интересно, какой же колодец в ней находится.

— И что тебе даёт видение потоков эссенции? Всё-таки собираешься лозоходством заниматься?

— Пока ещё не знаю, Иваныч, но догадываюсь, что жизнь мне предстоит не менее интересная, чем в нашем мире.

Никуда не спеша, я в компании галлюцинации добрел до лицея. На моё предложение вместе навестить местный лазарет Виктор Иванович с радостью согласился, и мы с ним поднялись на второй этаж. Постучав в дверь кабинета Пешеля, я толкнул дверь, пропустил вперёд миньона и следом вошёл сам.

Пушкин не раз бывал в кабинете доктора, так что у меня не вызывала удивления обстановка в комнате. Обычный рабочий кабинет. Рядом с дверью умывальник. Вдоль одной стены сервант, за остеклёнными дверками которого, стоят всевозможные склянки. Напротив, расположен шкаф с книгами, которые, судя по потёртым корешкам, активно читают. В глубине кабинета за двух тумбовым столом сидел слегка полноватый мужчина лет сорока и курил сигару. Несмотря на открытое окно, под потолком висела серо-синяя туча табачного дыма.

— Александр, — встал Франц Осипович, отставил на подоконник пепельницу и, затушив в ней сигару, вышел из-за стола, — С чем пожаловали, благодетель вы мой? Своего друга и соседа решили навестить или ненароком сами захворали?

— Вы, Франц Осипович, правы в обеих догадках. Я и Пущина желал навестить, если, конечно, это возможно? — развёл я руками, озвучив цель визита, — Ну и хотелось бы, чтоб Вы меня осмотрели. В меня с час назад молния угодила.

— Отчего же нельзя? У Ивана Ивановича всего лишь простуда, а она не заразна, — живо отреагировал доктор, но тут до него дошла вторая часть моего ответа, и мне показалось, что я отчётливо слышу, как со скрипом вращаются шестерёнки в его голове,– Что значит, в Вас попала молния? Как же Вы остались живы?

— Полагаю, жизнь мне спас Николай Ржевский, — приплёл я одноклассника в историю своего спасения, — Он меня моментально закопал, чтобы сила молнии с моего тела в землю ушла. Хотя я такой метод считаю полнейшей глупостью.

— Разумеется, глупость, — согласился Пешель и перехватив моё запястье, стал считать пульс, — Ещё в прошлом веке Бенджамин Франклин доказал, что молния имеет электрическую природу и создал первый молниеотвод. Из его исследований следует, что в случае удара молнии в человека, он сам становится молниеотводом, а заряд с его тела сам по себе стекает в землю.

После этого доктор посмотрел мне в глаза, попросил открыть рот и высунуть язык. Осмотрев горло, Пешель распорядился раздеться по пояс.

— Франц Осипович, а почему Вы меня благодетелем назвали? — поинтересовался я, стянув с себя рубашку и положив её поверх ранее снятого сюртука и жилетки.

— А как же иначе, — растерялся доктор, начавший было слушать мою грудь с помощью допотопной деревянной трубки-стетоскопа. Ну как допотопной. Вообще-то она всего лишь год назад была изобретена. Так что её наличие у местного эскулапа — это очевидный прогресс, — Вы же, голубчик, нашли колодец жизни, а мне в нём сам Яков Васильевич Виллие создал перл, которым я могу заживлять открытые раны. Должен заметить, что результаты операций очень даже удачные. Не далее, как неделю назад на императорской конюшне кучер ногу сломал. И ладно бы просто сломал — для таких случаев у меня имеется перл, сращивающий кости. Так ведь перелом был открытый, а в наше время это неминуемая ампутация конечности, поскольку гангрена при таких травмах практически гарантирована. И что Вы думаете? Я и кость удачно восстановил и рану закрыл, да так, что и следа на коже почти не осталось.

О, как любопытно. Оказывается, лейб-хирург императора и Президент Медико-хирургической академии ещё и перлы умеет формировать, а не только подписывать филькины грамоты, в которых удар табакеркой по голове именуется апоплексическим. Не знаю, чем мне эта информация поможет, но буду иметь в виду.

А ещё мне интересно, как так получается, что люди здесь мрут от элементарного поноса, а операции, которые даже в моём времени полны обострений и обычно требуют медикаментозной поддержки, а порой и физиотерапии, здесь проходят легко и непринуждённо. Местные врачи, вооружённые перлами, с успехом вынут из груди пулю и залечат рану, но бессильны против ангины и бронхита, которые у нас лечатся, говоря утрировано, в несколько таблеток.

Ещё сильно печалит что, несмотря на наличие магов, детская смертность в этой реальности имеет такие же ужасающие размеры, как и в моей. Не зря говорят, что если ребёнок выжил до пяти лет, то доживёт до старости. И это касается не только бедных и бесправных слоёв населения, где детей кормить нечем. Смерть с одинаковым успехом собирает свой урожай из младенцев и в семьях дворян, купцов и помещиков. Не будем далеко ходить, возьмём маму моего предшественника — она уже похоронила четверых своих детей, из которых только Николай дожил до шести лет. Остальные трое умерли ещё в младенчестве.

Знакомые с историей Пушкина могут возмутиться. Мол, как так? Куда в подсчётах делся ещё один ребёнок? Ведь многим известно, что Надежда Осиповна родила восьмерых, и только Ольга, Александр и Лев избежали смерти в детстве. Всё очень просто. Платон Сергеевич Пушкин ещё не родился и, если всё будет нормально, появится на свет в ноябре этого года. В моей реальности он прожил ровно два года. Надеюсь, с моим появлением в этом мире, что-нибудь да изменится в лучшую сторону, и ещё не родившийся брат проживёт долгую и достойную жизнь. Пока же его мама поглаживает свой округлившийся животик и наблюдает, как прислуга готовит под детскую одну из комнат в квартире на Фонтанке.

— Франц Осипович, вы не расскажете, как Виллие создал для Вас перл? — задал я отнюдь не праздный вопрос, одеваясь после осмотра.

Интересовало это меня, потому что описать процесс создания «перла на заказ» Пушкину никто из одноклассников не мог. Те юноши, у кого были перлы, получили их от родителей. Естественно, они не знали никаких технологий. Парней вполне устраивало то, что они могут включать-выключать магию по своему желанию. Преподавателей или военных, с которыми Александр общался, Пушкин не спрашивал, поскольку держал в секрете от всех, что умеет сам формировать перлы, а появление у него невзрачного колечка-фонарика объяснил подарком отца, который после возвращения из Варшавы нет-нет, да навещал сына.

— Ну и вопросы у тебя, Александр, — опешил доктор, — Боюсь, что я не смогу удовлетворить твоё любопытство. Не потому, что сие есть какая-то тайна великая, просто я не присутствовал при процессе создания перла.

Пришла моя очередь недоумевать, поскольку сказанное Пешелем нарушало одно из правил местной магии, которое гласило, что бесполезно пытаться использовать чужой перл. Можно, конечно, предположить, что Франц Осипович и лейб-хирург Императора находятся в каком-либо кровном родстве, но в это слабо верится. О чём я прямо и сказал, на что доктор рассмеялся до слёз, а через пару минут и вовсе начал икать. Пришлось его отпаивать водой из стоящего на столе графина, на который Пешель смотрел жалобными глазами.

Напившись прямо из горла, доктор отставил графин, схватил из пепельницы недокуренную сигару и потянулся к лежащим на столе кресалу и кремню. Трудно сказать, что мной двигало, но я инстинктивно достал из кармана штанов ножик и выщелкнул лезвие. Так же автоматически впустил в себя внешнюю эссенцию, объединил её со своей, и направил немного образовавшейся смеси в перл на рукоятке ножа. Тотчас на кончике лезвия вспыхнуло небольшое пламя вполне достаточное, чтобы прикурить. Услужливо протянув руку с ножиком через стол, я позволил Пешелю раскурить сигару и прекратил качать через себя эссенцию. Огонь тут же потух, а доктор, благодарно кивнув, окутался клубами дыма и рукой указал мне на стул, стоящий у стола. Догадываюсь, что прежде Пушкин не раз зажигал огонь, дабы Франц Осипович мог прикурить. Уж больно привычным для меня показалось это действо. Да и собеседник не выказал никакого удивления, а повёл себя, словно так и должно было быть. Как бы то ни было, но первое моё взаимодействие с эссенцией прошло легко, что не может не радовать.

— Тебе известно, как создаётся перл? — начал Пешель, после того как я уселся.

— В общих чертах, — соврал я.– Сначала Формирователь из своей сущности создаёт конструкцию, а затем поверх неё, словно плоть на скелет, накладывает эссенцию из колодца. Верно?

— Правильно, — кивнул доктор. — И в этом случае перл будет работать только в руках создателя, потому что в основу заложена сущность Формирователя. Для того, чтобы вот эта вещичка служила мне, Яков Васильевич в создаваемой конструкции, прежде чем укрыть её эссенцией, часть своей сущности заменил моей,– с этими словами Пешель ослабил на шее платок, служивший ему галстуком, и достал из-под воротника рубашки золотую цепочку с кулоном, в касте которого держалась крупная жемчужина изумрудного цвета.

— А разве можно чужую сущность просто взять и отнести к колодцу? — потянулся я через стол, чтобы лучше разглядеть перл. — Вы же сами сказали, что не присутствовали при создании перла.

— Нет, конечно. Зато можно взять часть тела и к колодцу отнести её. Она ведь тоже пронизана твоей сущностью. Что ты так на меня смотришь? — обратил внимание Франц Осипович на мой блуждающий взгляд, ищущий на его руках недостающих пальцев, и тут же рассмеялся. — Всё не так жутко, как тебе показалось, и никто руки-ноги не отрезал. Достаточно было небольшого пузырька моей крови.

Поболтав со мною ещё несколько минут о завтрашнем выпуске из Лицея, доктор заявил, что я абсолютно здоров и позволил посетить Пущина в лазарете.

— Я смогу нарисовать конструкцию ядра перла, подсмотренную тобой у доктора, — заявил миньон, как только мы вышли из кабинета Пешеля.

— За что тебя и ценю, — кивнул я, не уточняя, что рисовать придётся мне. Не любят мои тульпы лишнего упоминания, что они всего лишь плод моего воображения. А я не хочу их расстраивать. Ну, ведь бред же ссориться со своими галлюцинациями. — Вот только хирургией я заниматься не собираюсь. Меня больше всего интересует, почему после операций не следует воспалений. Здесь же пока ещё не известно такое понятие, как асептика.

— Видимо перл создаёт не только чистое операционное поле, — предположил Виктор Иванович. — Он так же уничтожает инфекции в ране. А раз там нет инфекции, то и воспаляться нечему.

— Скорей всего, — согласился я.– Нужно будет с Ларисой проконсультироваться. Она же у нас не только специалист по истории моды, но ещё и медик. Было бы неплохо создать перл-антибиотик. Боюсь, что здесь он необходим больше, чем всё остальное вместе взятое. Как-то меня не прельщает смерть от банального насморка или поноса.

Около двери в палату, где по идее должен был лечиться Иван Пущин, получивший в лицее прозвище Жанно, я мысленно представлял, что сейчас увижу измождённого юношу с понурым взглядом и бледным лицом. Как бы ни так. Предо мной на застеленной кровати храпел розовощёкий парень, одетый в серый больничный халат. Судя по запаху, витающему в комнате, причиной всему был алкоголь.

Вроде бы и нонсенс, что в лазарете спит пьяный, но, если ознакомиться с меню местной больницы, это не покажется удивительным. Мало кому известно, но уже в первый год обучения лицеистам и вовсе по выходным на обед красное вино наливали. Немного. Как подводникам из моей реальности. Такой вот странный факт, имевший место быть.

Мне хотелось самому поговорить с человеком, с которым Пушкин шесть лет прожил бок о бок. Всё-таки мнение Александра о приятеле это одно, а своя оценка — совсем другое. Но не будить же человека. К тому же Пущин из лицея выпускается прапорщиком в Лейб-гвардию Конной артиллерии, место дислокации которой в Санкт-Петербурге. Так что, думаю, мы с ним скоро увидимся и не один раз.

Глава 3

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

11 июля 1817 г.

Понимаю, что от Санкт-Петербурга до Михайловского путь не близкий, но трое суток в карете с остановками только на почтовых станах, где ямщики меняли лошадей, это, на мой взгляд, перебор. Невзирая на предусмотренные тюфяки, за время пути я избил себе все бока, а задница плоская стала. От Лёвы, не устаивающего трещать по любой причине, а то и вовсе без неё, уже уши в трубочку сворачивались.

Вот ведь как бывает. Не успел я получить свидетельство об окончании Царскосельского лицея, как через день появилось Отношение А. Н. Голицына к Нессельроде с извещением, что Александр I определил Горчакова, Ломоносова,Корсакова, Гревеница, Кюхельбекера, Юдина и Пушкина в Коллегию иностранных дел. На следующий день я уже распаковывал вещи в квартире на Фонтанке, снятой родителями в доходном доме Апраксина. Ещё через несколько дней мы с однокашниками приняли присягу в коллегии, и я стал её полноценным сотрудником.

Ну как полноценными. Принеси, подай, пошёл на хрен, не мешай. В начальники мне достался Иоанн Антонович Каподистрия, деятельность которого касалась внешней политики в отношении чуть ли не всего мира. Беготня в архив, приготовление переводов и выписок из указанных документов — таков был мой скромный трудовой вклад в дела Коллегии.

Работа не бей лежачего, тем более для человека, знающего языки. Благодаря моторике предшественника, письмо у меня было чистое, но отсутствие стальных перьев реально бесило. Я уже подумывал с первой зарплаты заказать себе с дюжину перьев по собственным чертежам и даже выяснил, где возьмутся за такую работу, но всё обломали родители.

Доктора, видите ли, посоветовали матушке до родов пожить на природе. А то, что до имения её покойного отца, а ныне принадлежавшего моей бабушке, женщина на пятом месяце будет трое суток в карете трястись, так это мелочи. Беременность ведь не болезнь. Плюс ещё отец начал подзуживать, мол, жизнь в Михайловском для протекания беременности то, что надо. А уж в деревне он так развернётся, и в город мы вернемся, чуть ли не миллионщиками. Угу, фантазёр на пенсии. Что-то в Болдино он не рвётся, а вот у тёщи сам Бог велел порядок навести.

Да и ладно бы родители одни к бабке укатили, так ведь и меня с собой заставили ехать. По их мнению, я — молодой повеса и без родительского присмотра квартиру превращу в шалман и вертеп. Ну и в результате сдохну либо от венерических болезней, либо утону по пьяни в Неве.

В общем, не успел я устроиться на службу, справить себе форму и проработать пару недель, как пришлось просить отпуск до середины сентября, якобы для приведения в порядок домашних дел. К моему удивлению, отпуск без содержания дали без проблем. Даже подорожную на выезд в Псковскую область выправили менее, чем за неделю. Всё-таки служба в коллегии имеет свои плюсы.

Весь мой багаж уместился в один большой саквояж, и то, основное место в нём занимала обувь, купленная в Немецкой слободе, и комплект походной одежды. Парадную форму Коллегии, вместе с фуражкой и лаковыми штиблетами, родители пристроили в сундук с отцовским скарбом.

К усадьбе в Михайловском мы подъехали засветло. Дворня, издалека услышав звон поддужного колокольчика, успела распахнуть ворота, запуская нашу запылённую карету во двор. Похоже, нас с нетерпением ждали. Двор был чист и ухожен, прислуга принарядилась и выглядела опрятно, а крутобёдрая молодка, которая выскочила на крыльцо, держа на блюде хлеб с солью, и вовсе была одета в нарядный сарафан и богато вышитый высокий кокошник.

Не успело наше семейство выгрузиться из кареты, как на крыльце появилась бабушка, а за её спиной маячила няня, не решаясь выйти на крыльцо, чтобы ненароком не задеть широкую юбку бабули.

— Хлеб — соль вам, гости дорогие, гости званные и желанные, — нараспев произнесла Мария Алексеевна.

Первым пышный каравай отведал отец, вытерев затем пальцы белым рушником, на котором покоилось блюдо, и пошёл обниматься с бабушкой, а там и наша очередь наступила.

Вкус деревенского хлеба, который испекли в русской печи, ни с чем не перепутать. По крайней мере у меня, ещё слабо знакомого с кулинарией этого мира, этот хлеб прочно занял своё место в списке гастрономических приоритетов. Вкуснотища — словами не передать!

В гостиной уже был накрыт большой стол, за которым всем хватало места. Начали мы с солений и холодных закусок. Солёные грузди, рыжики, хрустящая квашеная капуста, копчёный балык осётра, три вида холодцов, один из которых был из стерлядок, отварные мозги вперемешку с белыми грибами и это далеко не всё, что мне пришлось попробовать.

— Ешьте мои хорошие, а то ишь, что-то вы ростом не удались. Видать плохо вас родители кормят. А давай-ка, я тебе Сашенька, сама бутербродик с икоркой сделаю, — продолжала нас искушать бабуля, щедро намазывая маслом ещё тёплый ломоть хлеба и бухая сверху пару столовых ложек чёрной икры, — Вот перекусите чуть-чуть, а там щи как раз подоспеют. Похлебаете немного, а потом горячее попробуете. Там уж на свой вкус, кому гусь печёный, кому уточка зайдёт, а для мужчин у меня по молочному поросёночку приготовлено. А как вдоволь поедите, так мы под пироги да чай и поговорим ладком, — завораживающе ворковала старая, да так, что её никто не решился прервать, — Потом в баньку сходите. Самое то с дороги, чтобы пыль да грязь с себя смыть.

— Бабушка, милая, если нам ещё баня предстоит, то я пока с едой повременю, — вымолвил я в ответ, тщательно пережевав перед этим кусок ещё недоеденного бутерброда, — Сначала помоюсь, и лишь потом за стол вернусь. Лёва, отец, вы со мной?

— Да, — тут же откликнулся брат, тяжело вылезая из-за стола.

— А я, пожалуй, повременю, — оценил батя количество наливок и настоек, до которых он ещё не добрался, — Думаю, под осетра смородиновая хорошо зайдёт, или всё-таки с рябиновой начать?

— Акулька! — громко крикнула бабушка, на что в дверях тут же появилась уже виденная красавица, успевшая снять кокошник, — Молодых баричей в баню проводи. Обскажи, что там да как, и крикни кого, пусть им из погреба корчагу холодного кваса несут.

Пока мы с братом тяжело вываливались на крыльцо, молодка уже успела куда-то метнуться и догнала нас, держа на руке простыни и рушники.

Когда мы зашли в баню, кстати, довольно просторную, Акулина сразу повела меня дальше, оставив Лёвку в прихожей.

— Это моечная, а там парилка. В баке, что в печь вделан — горячая вода. Если жара не будет хватать, вы в колокольчик тренькните, тогда в печь дров подбросят. Ну, я пошла или вам спинку потереть? — насмешливо прищурилась молодуха, глядя на меня сверху вниз.

Так-то она почти на голову выше меня, поэтому я как бы случайно пялюсь на её крепкие дыньки, задорно выпирающие сквозь тонкую полотняную рубаху.

— Не видишь разве — я с братом пришёл. Вечером лучше зайди, чтобы перину взбить, — отзеркалил я ей улыбку, заставив поменяться в лице.

Смутить надеялась, красотка. Ну-ну…

— Чего это она пулей выскочила? — сонным голосом поинтересовался Лёва, стаскивая рубаху через голову.

— Вспомнила что-то, — пожал я плечами, и начал поторапливать брата, — Ты, давай, заходи уже. Я сейчас тебя догоню.

Причина простая. Завела меня молодуха. Остыть надо немного, чтобы не сверкать перед Лёвкой своим вздыбленным достоинством.

Закрыв за братом дверь в моечную я быстро скинул с себя одежду и босиком затоптался на прохладном полу, стараясь думать о чём-то нейтральном, а не об Акулине. Даже глаза закрыл, чтобы не отвлекаться.

— Ой! — раздалось с порога.

Распахнув глаза, я увидел совсем молоденькую девушку, старательно глядевшую в сторону.

— Ты чего?

— Я квас вам принесла. Вот, возьмите, — протянула она мне запотевший кувшин.

Кувшин-то я взял, но эта мелкая засранка перед тем, как уйти, всё равно не удержалась и стрельнула глазами, глядя вовсе не мне в лицо.

— Ну, всё. Через полчаса вся женская часть дворни будет знать, какого размера член у юного барина, — прошептал я про себя.

Собственно, стыдиться Александру нечего, а уж я тем более не собираюсь. Размер, как размер. Не выдающийся, но вполне достойный.

Лёвка сбежал после первого же захода в парилку, успев лишь наскоро обмыться, а я ещё добрый час блаженствовал, измочалив об себя три хорошо собранных берёзовых веника.

— Барин, хозяйка послала спросить — вы не угорели там? — послышался девичий голос из-за двери, когда я остывал, попивая квас.

— Передай, что я уже выхожу.

— Может, мне квас забрать? Он же нагрелся и уже невкусный.

— Я тебе потом сам ещё раз всё покажу, если ты, конечно, захочешь, — расхохотался я в ответ на столь примитивную хитрость.

Девушка прыснула в ответ, и неуверенно хихикнув, умчалась докладывать, что барин помылся и уже идёт.

А перед сном ко мне заглянула Акулина. Ненадолго, всего-то на часок. Зато утром я, в кои веки, проснулся без юношеских поллюций.

* * *

Проснулся я рано. Почти что с первыми лучами Солнца. Оно и не удивительно. Штор на окне, выходящем на восток, не предусмотрено, равно, как и каких-то приспособлений для их крепления. Так что, крутился я не долго. Из-за летней духоты под одеялом спрятаться не удалось, а заснуть при ярком свете никак не получалось.

Первым делом помчался в туалет. Он здесь в конце коридора на первом этаже.

Туалет в усадьбе обычный — дырка в полу, накрытая тяжёлой деревянной крышкой с ручкой.

Вверху, на стене, есть небольшое оконце, типа форточки.

Внизу находится выгребная яма.

Стало немножко грустно. До появления первых унитазов в России ещё добрых полвека ждать, если не больше. И всё бы ничего, но как хорошо на них думалось…

В малой столовой — так гордо называлась небольшая комната рядом с кухней, меня уже дожидалась бабушка.

— Как ты вовремя. Как раз первые пирожки подошли. Тебе какие больше нравятся — с земляникой или с вишней?

— Лучше с земляникой, — выбрал я наименьшее из зол, так как вишня в этих краях сладость не набирает.

Кислятина такая, что косым можно глаза править с её помощью.

— Бабушка, а ты мне расскажешь, что почём в ваших краях? — задал я животрепещущий вопрос, и почти тут же, на ближайшем ко мне стуле, нарисовался Виктор Иванович, который одобрительно кивнул мне головой, давая понять, что вопрос я задал правильный.

— А что именно тебя интересует?

— Пожалуй, всё понемногу. Цена продуктов, изб, крепостных, кирпича, мебели и той же скотины с птицей.

— Сашенька, а тебе это для чего?

— Знание — сила! — торжественно произнёс я исторический лозунг, но затем немного сбавил пафос, — Знаешь, мне тут интересные вещи рассказывали, как люди на ровном месте деньги делают.

— Так кто делает-то — купцы, мещане, ну и прочий люд, — поджала бабушка губы.

— Ну, не скажи. Княгиня Долгорукова, та, что в девичестве Пашковой была, вот неплохо устроилась. Только в этом году уже четыре имения скупила и в прибыли осталась.

— Погоди. Она их перепродала?

— Имения нет, себе оставила, а вот часть крепостных продала, предварительно их рассортировав, согласно знаниям и навыкам.

— И кто же в тех имениях работать будет?

— Бабушка, а ты никогда не слышала, что средняя полоса России перенаселена. Земли мало, а людей много. Оттого и истощается землица, принося малые урожаи. Вот у тебя овёс сколько выхода даёт?

— Сам-три в хороший год бывает, — гордо подбоченилась бабушка, в ответ на что я лишь фыркнул, глядя на кислое лицо своего тульпа, — Я что-то смешное сказала?

— Нет, просто ты не сказала всей правды. Про годы недородов забыла упомянуть, — постарался я смягчить свой ответ, для чего и продолжил плести кружева, — Ты пойми, мне же детально надо всё знать, и в первую очередь, не про лучшие годы, а про подводные камни. Они куда опасней, чем небывалый урожай.

— Было несколько лет, когда один-два на овсе с трудом наскребали, — нехотя призналась бабушка, — Тогда скотины много порезали. До сих пор поголовье не восстановилось.

— Ладно, Бог с ним, с овсом, — решил сменить я тему, заметив, что старушка расстроилась, — Расскажи мне, сколько у вас продукты стоят.

— Месяц на месяц не приходится. Меняются же цены, — оживилась Мария Алексеевна, — Но чисто ради примера могу сказать, что рожь мы продаём по тридцать-сорок копеек за пуд. С яблоневого сада небольшой доход имеем. А впрочем, зачем я тебе это рассказываю. Сегодня к нам соседи в гости приедут, а завтра, как я доподлинно знаю, они собирались на ярмарку. Тут, недалеко. Она в Подкрестье в это воскресенье будет. Можешь сними ехать, а хочешь, я наш тарантас велю заложить. Как раз за день успеете туда и обратно скататься.

— Спасибо, бабушка. Я тебе вечером скажу, что решил. Ничего страшного не случится, если я к обеду опоздаю?

— Ты куда-то собрался?

— Хочу на природу посмотреть. Надоел мне угрюмый Петербург. Он давит на меня своей каменной мощью.

Мой ответ вызвал у Марии Алексеевны нешуточное удивление. До этого Александр не отличался страстью к прогулкам где-либо, кроме аллей парков и тротуаров проспектов и набережных.

— Но у меня ничего нет для тебя из одежды… — попыталась бабушка меня остановить.

— Я уже всё купил, и очень хорошего качества, — с трудом удержался я, чтобы не уточнить, что после покупок остался почти без денег.

Родители, они всегда такие родители. Сами всё решили, а нет бы подождать до конца месяца, когда я получу своё первое жалованье. Пятьдесят восемь рублей и тридцать три копейки, потраченные на одежду и обувь — не великие деньги, но к моим оставшимся тридцати четырём рублям они бы в самый раз пришлись.

Я быстро переоделся и вковался в ботинки, вполне сносно сумев намотать портянки. Пройти придётся много и в новой обуви, а хромать мне совсем не хочется. Мои ботинки далеко не берцы, хотя бы потому, что лишены протектора на подошве, но это было лучшее из того, что я нашёл.

Понятное дело, что природные красоты Михайловского меня не слишком интересовали. Зато попытаться найти колодец на наших вотчинных землях — это тема!

А если он подойдёт мне по своему уровню и специализации, то можно попробовать вырастить перл.

Надо сказать, что мои надежды на находку не лишены шансов. В конце концов Михайловское — это глушь, провинция и далёкий уголок страны, куда далеко не каждый из лозоходцев рискнёт забраться по своей воле. Та же сотня километров до Пскова в распутицу… Врагу не пожелаю.

За пределы усадьбы я вышел лёгким прогулочным шагом, прекрасно зная, что из окон особняка за мной наблюдает не одна пара любопытных глаз.

Барчук оделся в причудливый наряд и пешком пошёл в сторону леса!

— «Наши люди в булочную на такси не ездят», — очень хотелось бы мне сказать им в ответ, но нет, не поймут-с…

Не объяснить крестьянам, для которых такая прогулка молодого барина по дикой природе настолько же выбивается из образа, как для советского человека поездка на такси за хлебом.

Сначала моя прогулка шла легко и непринуждённо, ровно до той поры, пока я не зашёл в первую же рощицу. Там меня встретила высокая трава, колючий кустарник и полторы дюжины зверски агрессивных комаров.

Срезав свои ножом пару веток с крупной листвой, я первое время вполне успешно отбивался от кровососущих насекомых, однако, когда их ряды существенно пополнились, то попробовал использовать магию. Безрезультатно. Моим небольшим огненным лезвием матёрого комара не испугаешь. А прицельно попасть по кровососу сложно, веником и то проще отбиваться.

Морально я сдался, и резко увеличив скорость, почти бегом ломанулся к просвету, чтобы выскочить на ближайший луг.

Каким чудом я его успел почувствовать, не знаю.

Зато я нашёл колодец!

На первом же выходе!

Даёшь глухомань, куда ещё не ступала нога лозоходца!

Тут вам не окрестности Питера и не Царское Село, где всё вдоль и поперёк исхожено и выдоено досуха.

Глава 4

Ветер, ветер! Ты могуч, Ты гоняешь стаи туч,

Ты волнуешь сине море, Всюду веешь на просторе,

Не боишься никого, Кроме Бога одного.

Обрадовался ли я найденному колодцу? Не готов однозначно ответить. Скорее растерялся.

Мой предшественник в лицее, да и в целом за свою короткую жизнь, не единожды лицезрел, как работают перлы, и какие эффекты они создают. Вот только он не видел, как эссенция втекает в человека, смешивается с его сущностью и стекает в перл. И уж тем более он не видел устройство самого камня. Как я и говорил, свой единственный артефакт Александр сделал по наитию.

Я же в отличие от Саши видел внутренности перлов. Для меня устройство артефакта было сродни с электронным прибором, в котором каждая деталь отвечает за те или иные преобразования электрического тока. И схему этого непростого прибора я видел и понимал.

Вот только незадача — не столь великое разнообразие жемчужин я лично успел посмотреть в руках одноклассников и родственников. Да и те-то были в основном сплошь да рядом «фонарики» из ветви Света, поскольку они самые простые как в создании, так и в освоении. Хотя, у того же Пущина, с которым я до отъезда из лицея успел провести не один час, имелся артефакт из ветви Материи, уменьшающий массу вещей на нём. Как по мне, то для военного очень годная штука. С такой плюшкой в кирасе любой тяжести можно прыгать на поле боя, как балерина.

Ещё один из необычных для меня перлов я видел в руках бывшего лицеиста и будущего адмирала Фёдора Матюшкина. Знаю, что он сирота, но откуда-то у него был артефакт, делающий надетую на него одежду непромокаемой. Я лично рассматривал и изучал столь необычный для себя перл, когда встретился с Федей перед его отбытием в экспедицию на шлюпе «Камчатка». Да что там говорить — для меня все перлы необычные и каждым хочется обладать и иметь возможность пользоваться.

Сейчас же передо мной, в тени раскидистой липы, мерцал бледно-жёлтый водоворот, с формирующимися, меняющимися, разветвляющимися потоками и вихрями эссенции, а её желтизна говорила о том, что мне попался источник ветви Движения.

Ветвь Движения в целом была мне понятна, благо у самого имелось наследство прадеда. Его-то я изучил вдоль и поперёк. Думаю жемчужину, что была инкрустирована в рукоять его ножа я бы смог скопировать. Вот только зачем мне два артефакта огня? Может быть потом, но точно не сейчас. Моё личное знакомство с магией тоже началось с Движения, поскольку смерч из перла Ржевского был из той же оперы.

В общем, перл Ржевского я и собрался повторить. Ну, а почему бы и нет?

Не получится мощный артефакт? Не беда. Слабое подобие вентилятора всяко разно выйдет. Тех же самых комаров как-нибудь да сдует. Не махать же мне огненным факелом, чтобы разогнать докучливых насекомых.

Печальней всего будет, если у меня вообще ничего получиться создать. Но эту мысль я гнал от себя прочь.

С другой стороны — отрицательный результат тоже результат. В конце концов, я впервые осознанно собираюсь сотворить артефакт.

Прислонившись к липе, я уселся у источника, выпустил из кончика указательного пальца тонкую нить личной сущности и начал с её помощью формировать в воздухе копию схемы, подсмотренную у Ржевского.

Выглядело это, как рисование простым карандашом схемы полупроводникового прибора. Даже обозначение некоторых элементов были похоже на те, что используются в радиоделе. Разве что рисовать мне приходилось в трёхмерном пространстве. Раз пять я перерисовывал конструкцию, когда понимал, что некоторые возможности будущего перла можно улучшить. К примеру, артефакт Ржевского работал только тогда, когда он контактировал с его телом, а я своим смогу управлять на расстоянии в пару метров. По крайней мере, так я задумывал. Ну и ещё некоторые изменения внёс. Зачем мне это, пока не знаю, но думаю пригодится.

Поняв, что лучше уже не сделать, я начал впитывать эссенцию колодца и смешивать её со своей сущностью. Как художник разрисовывает красками эскиз, так и я получившейся смесью повторял нарисованную ранее схему, формируя, так называемый эссентный конструкт.

Не таким уж лёгким занятием это оказалось, несмотря на то, что я видел результат своего труда. Вся моя композиция постоянно пыталась развалиться. Целые куски схемы норовили «вырваться» из конструкции и улететь в колодец. Или куда они там планировали убраться? Помогало то, что я видел результат своего труда, благодаря чему успевал «подрисовывать» готовые разорваться линии. Насколько помню, у Александра с ветвью Света таких проблем не было. Возможно, ветвь Движения как-то не так взаимодействует с моей сущностью, может ещё что-то. Не знаю, и спросить не у кого.

Уловив момент, когда конструкция более-менее стабилизировалась, я, мысленно держа её над правой ладонью, опустил руку в колодец. Не дожидаясь пока композициявновь начнёт рассыпаться, я всё также мысленно начал сжимать ее. По мере уплотнения она начала быстро вращаться и визуально стала похожа на шар. Вернее, на сдувающийся разноцветный мыльный пузырь. Медленно, сука, сдувающийся. Нити эссенции не торопясь вливались в раскручивающийся шарик, а сам он становился всё плотнее и плотнее. Наконец конструкция над моей ладонью сократилась до крошечной жёлтой искорки и в этот момент находящаяся в Колодце эссенция потекла в неё гораздо веселее.

Не прекращая сжимать конструкт, я прямо-таки ощущал, как он становится всё более плотным, стремясь к тому, чтобы стать реальностью.

Краем глаза я следил за уровнем эссенции в колодце. Опыт тёзки подсказывал, что в момент максимального сжатия конструкта желательно, чтобы источник был наполнен более, чем на половину. Математика проста. Процентов сорок эссенции уходит на создание конструкта. Ещё столько же или около этого, он вберёт в себя при образовании самого перла. Ещё процентов двадцать, типа, на «рассаду», чтобы хороший колодец полностью не иссяк. Тогда через три-четыре месяца он вновь наполнится эссенцией и его можно будет использовать вновь. Наполненность колодца предо мной вселяла уверенность, что эссенции мне хватит на создание перла, да ещё и прилично останется.

Наконец-то конструкт в последний раз бунтующе содрогнулся, сигнализируя о завершении процесса. Эссенция колодца подобно воде, прорвавшей плотину, хлынула в конструкт, уплотняя и выкристаллизовывая его. Спустя считанные мгновения поток прервался.

Я встал, покачнулся, и чтобы не упасть обнял ствол берёзки левой рукой.

Меня тошнило. Голова кружилась. Я сделал несколько быстрых глубоких вдохов, стараясь при этом удержать в себе завтрак. Немного постояв в обнимку с деревом, я пришёл в чувства, раскрыл ладонь и взглянул на неё.

Крошечная бледно-жёлтая жемчужина озорно подмигнула мне проблеском солнечного зайчика. Диаметром она была чуть больше половины ногтя моего мизинца. У меня получилось!

Домой я летел, как на крыльях. Даже слабость отпустила, под нахлынувшей эйфорией от знаменательного свершения. Да, я создал перл!

Формирователь — это не просто Дар или талант, это совокупность того и другого, плюс способность видеть магию и уметь ей осознанно управлять.

— Сашенька, это ты вернулся? — услышал я голос бабушки, которая среагировала на хлопнувшую входную дверь.

— Да, бабушка.

— Иди обедать, пока всё окончательно не остыло.

— Мне бы сполоснуться, а то я весь потный.

— Беги к себе в комнату, сейчас велю тазик принести.

Небольшой тазик с тёплой водой и пару полотенец притащила уже знакомая девчонка. Поставила таз на стол и отошла к дверям, ожидая дальнейших указаний.

Ухмыльнувшись про себя, я скинул рубаху, и вымочив полотенце, хорошенько растёрся, а потом вытерся вторым.

Тело у Александра неплохое. Не культурист, но и не дрищ. Так что, перед девушками не стыдно голым торсом посверкать. Мне на такие смотрины фиолетово, а им в радость.

— Чистая рубаха есть? — повернулся я к девушке, застывшей у дверей каменным изваянием.

— Ой, — опамятовала она, — Сейчас принесу. Мы вчера сундуки разбирали, да одежду развешивали. Была там пара рубашек вам по размеру.

К бабушке я спустился умытый, и почти причёсанный. Об свою курчавую шевелюру Александр уже не один гребень сломал, так что стрижётся он коротко, ровно настолько, чтобы хватило мокрой ладонью кудряшки в относительный порядок привести.

— Долго ты ходил. Умаялся наверное. Что интересного увидел? — начала бабушка расспросы, пока служанка наливала мне ещё парящую похлёбку

Хитра бабуля… Обед у неё остынет. А то я здоровенную русскую печь на кухне не видел. Она даже зимой пару дней тепло держит, а недавно истопленная вмиг любое блюдо подогреет не хуже микроволновки.

— Грибы появились. В молодой сосновой роще, на солнцепёке, уже маслята вылезли, а на лугу шампиньонов полным-полно, — доложил я обстановку, перед тем, как взяться за ложку.

— О, дело. Сейчас баб пошлю, пусть соберут. А ты откуда про грибы знаешь? Вроде я тебе про них не рассказывала?

Упс-с, прокололся. Воспоминания из прошлой жизни за личный опыт Александра выдал.

Стоит заметить, что воспоминания этого Пушкина серьёзно расходились с тем, что пишут в учебниках. История, безжалостно выхолощенная социалистической пропагандой и цензурой, преподносит нам Арину Родионовну, как единственный светоч, приобщивший великого поэта к русскому языку. Ещё бы, в стране рабочих и крестьян только неграмотная крестьянка могла быть признана воспитательницей поэта. «Историки» даже стихи Пушкина приводили в доказательство, изрядно при этом лукавя.

Например, стихотворение «Наперсница волшебной старины…» считалось посвященным няне. Ссылаясь на строки о «веселой старушке» «в шушуне, в больших очках и с резвою гремушкой», литературоведы социализма опускали следующие далее строчки о полувоздушном стане, локонах, дорогих французских духах и жемчугах на груди. Понятное дело, что здесь Пушкин описывал вовсе не крепостную нянюшку, а свою бабушку-аристократку.

Запомнился Александру и случайно подслушанный разговор бабушки с какой-то незнакомой тёмноволосой осанистой дамой:

— Очень не по душе мне было, — рассказывала ей Мария Алексеевна, — Что детей в семье воспитывают на французский манер и говорят меж собою лишь по-французски… Все гувернёры — иноземцы, а моя Наденька обращалась с Сашей слишком уж сурово. Иногда она по нескольку дней с моим внуком не разговаривала, чтобы его наказать! Или Сашу в угол на полдня сажала, выгородив его тяжёлыми стульями. А мне внучонка жалко, хоть плач. Он же дитя — дитём. Неуклюжий был, нерасторопный. Вещи часто терял, а над ним смеялись. В таких случаях прибегал он ко мне, да прятался в большую корзину с рукодельем. Пришлось мне купить имение Захарово. Там в доме уже мои порядки царили.

— Что за свои порядки? Какие же? Расскажите, это так интересно, — оживилась гостья.

— Я всем запретила говорить по-французски, разогнала иноземных гувернёров, оставив при мальчике лишь няню Арину да дядьку-воспитателя Никиту. Дядька Сашеньку и плавать научил, он грамотным был, сказки для него часто сочинял. Саша, вместо званых вечеров и обучению танцам, бегал по всей усадьбе и с крестьянскими ребятишками в их игры играл. За лето, как поменяли парня — он себя счастливым почувствовал, интерес к жизни появился, равно, как и сто вопросов в час. А уж каким озорником стал, не передать. Вовсе не тот тюхтя, что из города приехал.

Хех, как я лихо, под воспоминания, сметал и похлёбку чечевичную с рябчиком, и половину того молочного поросёнка, что со вчера остался.

— Саша, ты наелся? — забеспокоилась бабушка, когда я всё смолотил с небывалой скоростью, — А то у меня ещё расстегай с сомятиной есть и пироги сладкие сейчас принесут под чай.

— Это я во время прогулки аппетит нагулял, но нет, больше ничего, кроме чая не нужно, иначе лопну и тебя обрызгаю, — отошёл я шуткой из своего мира, изрядно развеселив бабулю, — Ты мне лучше вот что подскажи, не завалялся ли у тебя случайно перстенёк какой, необязательно из дорогих, лишь бы на палец налез и туда камушек небольшой можно было вставить? — бессовестно воспользовался я её отличным настроением.

— Так сходу и не скажу, — закатила бабуля глаза в потолок, а затем решительно поднялась с места, — Акулька, подь-ка со мной, а ты, Саша, чаю пока попей и дождись нас.

Вернулись они обе быстро. Акулина тащила в руках то ли большой ларец, то ли небольшой сундучок, судя по её кряхтению, довольно тяжёлый.

— Ставь на стол и иди. И дверь плотно прикрой! — строго скомандовала бабушка.

— Давай вместе посмотрим. Глядишь, что-то и найдётся, а зачем тебе вдруг колечко понадобилось? — дождался я вполне ожидаемого вопроса.

— Вообще-то это секрет, но тебе скажу — ищу, куда можно перл вставить.

— Тот, из ножика?

— Нет, бабушка, другой, но почти похожий по размеру.

— Ты же знаешь, что случайный перл в чужих руках не будет работать?

— Знаю, бабушка, но мой будет.

— Ничего не хочешь мне рассказать?

— Хочу, и очень, но пока не могу. Подожди немного и обещаю, что обязательно тебе всё расскажу, но по секрету.

— Поклянись мне, что ты ничего дурного не совершил, чтобы этим перлом завладеть! — строго потребовала бабуля.

— Чем хочешь поклянусь! Хоть своим здоровьем, хоть магией! Хочешь, крест поцелую! — истово заверил я её.

— Ну, если так, то ладно, — заметно расслабилась Мария Алексеевна.

Словно туго натянутую струну отпустила внутри себя.

Отомкнув замок малым ключиком, висевшем у неё на цепочке, она начала выкладывать на стол свёртки и мешочки, разыскивая что-то ей одной ведомое.

— А что тут, бабушка? — спросил я у неё, указывая на солидную горку самых разных упаковок, изготовленных в основном из кожи, замши и бархата.

— Всякое — разное. Маменька моя, к примеру, не все мои драгоценности мне отдала, когда я замуж выходила, и как в воду смотрела. Я и половины не уберегла. Муж беспутный умудрился из дома много чего вытащить. Потом, после смерти маменьки мне другие украшения достались, и её, и моей бабушки, а заодно и от отца с дедом кое-что на память имеется. Ага, кажется, вот она! — вытащила она ничем не примечательный свёрток и ловко освободила от ткани небольшую резную шкатулку из тёмного дерева. В шкатулке лежал оберег на толстой серебряной цепочке и два колечка, явно старинной работы.

— Чьё это, бабушка?

— Сейчас и не узнаешь, — вздохнула она в ответ, — Мне шкатулка от бабушки досталась в наследство, но украшения, как видишь, в ней мужские. На деде своём я таких колец ни разу не видела, а откуда они у него взялись, узнать не успела. Холера тогда лютовала сильно и их обоих не пощадила. Муж мой эти украшения увидеть не успел, а твой отец такое носить ни за что не станет. Ему всё модное подавай, да чтоб обязательно из-за границы. Могу тебе подарить. Что им без дела лежать?

Я протянул руку к шкатулке, глядя на бабушку, и она, не дрогнув, передала мне её в руки.

— Бабушка, ты у меня лучшая! Я же всё помню! И как часто ты ко мне с кучей гостинцев в лицей приезжала, хотя мои родители за все шесть лет редко когда туда наведывались. Вечно времени у них на такую мелочь не хватало.

— Я против лицея была. Где это видано, чтобы ребёнка на шесть лет от семьи оторвать, и даже на каникулы не отпускать домой! Ладно, хоть в последний год послабление вышло! — вспылила Мария Алексеевна, — Но про мать негоже плохое говорить, — тут же взяла она себя в руки.

Кремень — женщина. В моём мире таких уже не делали, или мне не повезло на них попасть.

Из колец мне по размеру подошло всего лишь одно, и то на средний палец. И камень на нём был почти такого размера, как мой перл. Кстати, камушек в кольце стоял неказистый. Какой-то бледно-розовый, огранённый под односторонний кабошон и крайне некачественно отполированный.

При наличии инструмента поменять камни не сложно — достаточно лишь разогнуть четыре лапки с внутренней стороны кольца.

Десять минут пыхтения, лёгкий порез на пальце и я справился всего лишь при помощи ножа.

Пришла пора проводить полевые испытания!

Глава 5

Сюда жемчуг привёз индеец,

Поддельны вины европеец,

Табун бракованных коней

Пригнал заводчик из степей,

Игрок привёз свои колоды

И горсть услужливых костей,

Помещик — спелых дочерей,

А дочки — прошлогодни моды.

Всяк суетится, лжёт за двух,

И всюду меркантильный дух.

Выбирал место для апробации своего первого артефакта я не долго. Вышел из деревни и пошёл в сторону небольшого озера с соответствующим размеру названием Маленец. Вдобавок озерко ещё и обмелело за лето и его размер значительно уменьшился. Скорей всего это теперь большой пруд, с крошечным ручейком, который в него впадает.

Не Байкал, конечно, но на первый раз пойдёт. Зато с трёх сторон водоём окружён лесом. Ни один зритель, даже случайный, не подкрадётся незаметно. Лучше места в пешей доступности для полигона не придумать.

Попробовать я решил с того самого смерча-пылесоса, которым Ржевский меня от мусора очищал. В качестве объекта для эксперимента выбрал небольшую берёзку, отдельно стоящую на краю леса.

Кажется, переборщил.

Вроде всё делал, как однокашник, а дерево вмиг лишилось листьев. Я даже не понял, куда они улетели. Неужели в тот неприглядный зелёный комок сбились?

Я стал играться с количеством сущности вливаемой в перл. Оставив «голыми» ещё с десяток деревьев, пришёл к выводу, что увеличивая поток, повышаю мощность всасывания листвы и уменьшаю точность работы. В принципе, это и ежу было понятно — тренировки наше всё. Думаю, что со временем я научусь выдергивать даже отдельные иголки из еловых лап.

Чтобы сбросившие листву деревья не пропали просто так, перешёл к следующему этапу испытаний — начал бить их «воздушным кулаком». Естественно, снова дал маху. Первая же берёзка отлетела метров на двадцать. Причём вместе с корнями. Что интересно, меня даже не покачнуло, а я ожидал отката, как от выстрелившего орудия.

«Фига себе я молодец. И никакого тебе истощения», — мысленно погладил себя по голове.

Никакого истощения и не могло быть, поскольку мой предшественник отлично контролировал сущность, а внешняя эссенция, которая затем преобразуется в организме, априори нескончаема. Здесь человеческий организм не является аккумулятором манны, как в фэнтезийных книгах, которые я читал в своё время. Смешивай себе эссенцию с личной сущностью, запускай коктейль в перл и колдуй себе до бесконечности. Тут дело в другом. Чтобы магия работала, так как надо, нужно ощущать и контролировать сущность, а этому местные маги долго и упорно учатся, подвергая себя регулярным многочасовым медитациям. При этом увеличивается и количество эссенции, которую организм может смешать с личной сущностью и направить коктейль в артефакт. Другими словами, неумелый оператор перла скорее вырубится от постоянного напряжения при контроле личной сущности, а не от того, что в его теле что-то там закончится или перегорят какие-то каналы.

Трудность обучения, кстати, объясняет, почему взаимодействие с перлам здесь доступно в основном дворянству. Обучаться работе с артефактами желательно лет с двенадцати, а есть у крестьянского дитятки время на то, чтобы в тишине и спокоствии посидеть без дела пару часов? Пусть не каждый день, а хотя бы раза три в неделю? Вопрос риторический. Сколько свободного времени бывает у молодого дворянчика, рассказывать думаю не стоит. Правда, у детей нет должной усидчивости и понимания того, что даёт обучение, в результате чего подавляющее большинство дворян останавливается на умении всего лишь включить или выключить уже имеющийся артефакт.

Из того, что мало кто развивает свои способности ощущать и контролировать личную сущность и эссенцию вытекает следующий факт — хороших формирователей перлов ничтожно мало. В купе с тем, что источники концентрированной эссенции тоже не на каждом шагу, рождается дефицит, а тот соответственно повышает цену на артефакт. Если б я перл, который сейчас испытываю, делал для кого-то другого, то, думаю, его цена была бы эквивалентна стоимости половины небольшой деревни с сотней крепостных. Для размышления и понимания порядка цен: в реальной истории Василий Львович, дядя Пушкина, продал соседнему помещику Сергею Зыбину свою половину Болдино и полторы тысячи крепостных за двести тридцать тысяч, а сам поэт перед свадьбой заложил деревню Кистенёво с двумя сотнями душ за тридцать восемь тысяч. Много ли найдётся покупателей на такой дорогой артефакт? Не думаю.

Хм. Интересно: а сколько мне позволят создать мощных артефактов на продажу, даже если количество соответствующих колодцев будет бесконечно? Боюсь что всего лишь один и он же единственный. Иначе тот же Император и его службы прогнут меня под себя или под благовидным предлогом заселят в номер с видом на Неву в Петропавловской крепости. Зачем государю нужны свободные художники, не приносящие доход в казну? Или существует какой-то другой путь, о котором я не знаю.

Как вариант, Александр I заставит меня клепать простейшие не триггерные артефакты постоянного действия. Существуют здесь и такие. По крайней мере, у тех же Пущина и Матюшкина были именно они.

Обычно такие перлы идут вармию и флот, но там казна платит, а значит и цена на них невеликая. Да и формируют их по шаблону даже не мастера, а скорей всего подмастерья, которые вряд ли понимают, что и как они делают.

В отличие от моего триггерного артефакта, для активации непрерывного нужен только телесныйконтакт с находящимся в сознании носителем и нет нужды контролировать личную сущность. Впрочем, как и нет возможности делать с ним что-то грандиозное и мощное.

То есть, если в перле Пущина заложено двукратное облегчение ноши, то и будет в два раза легче, а не в три до тех пор, пока он не снимет артефакт, уснёт или погибнет. Из плюсов — удобно, например, в бою; относительно недорого. Из минусов — не универсальность и усталость организма.

Не забываем про бесплатный сыр в мышеловке. Создаются такие перлы так же с использованием сущности будущего оператора, которая содержится даже в крови. Соответственно так же могут использоваться кровными родственниками. Ни мой тёзка, ни я лично не выяснял, а сам Иван Пущин не рассказывал, но зная, что его отец генерал-лейтенант Императорского Флота и член всяческих экспедиций и коллегий нетрудно догадаться, откуда у однокашника артефакт, пусть и недорогой.

Поломав ещё с полдюжины деревьев, я решил, что негоже безобразничать у бабушки в её угодьях и устроил распиловку уже поваленного леса. Не приведи Господи, но в случае чего ятеперь могу лесорубом подрабатывать.

Воздушное лезвие оказалось удобной штукой. Сначала на лежащих деревьях я обрубил голые ветки и сучки. Затем подумав, решил, что худая берёза в качестве древесины так себе в хозяйстве и годится разве что в печь, для чего нашинковал стволы на одинаковые небольшие поленья. Ещё немного потренировавшись со смерчем, я умудрился выложить вполне аккуратную поленницу, а после и отрубленные ветки сложил отдельной кучей. Объясню потом бабке, что новые умения осваивал и скажу, чтобы отправила дворовых за дровами к озеру.

Что интересно, за всё время моих испытаний ни один гнус не покусился на мою тушку. То ли боятся насекомые, то ли их реально ветром сдувает.

Нормальный такой вентилятор у меня получился. Можно сказать дереводробильный. Взглянув на гладь озера, я решил устроить шторм.

Что я могу сказать. Если во что-нибудь упереться, что я и сделал, привалившись спиной к стоящему у воды вязу, то волну в метр я легко могу поднять. Сильнее дуть не стал, потому что в лесу на противоположенном берегу, а это метров за двести, начали гнуться деревья, а в воздух вспорхнула вся живность, умеющая летать. При этом никакой усталости я не чувствовал. Сидел себе, подпирая спиной вяз, и гнал волну.

Минут через десять я обратил внимание на стоящую на берегу Сороти ветряную мельницу с замершими лопастями. Ну да, я же в сторону мельницы не дул, а погода стояла безветренная. Я и пошёл проверить смогу ли работать помощником мельника. Оказалось, что смогу. Только нужно или привязываться к якорям или опять же упираться во что-нибудь. Можно даже кольцо к дереву прибить и стоять рядом, но опора всё равно нужна. Так как мельница была повёрнута к реке, я совершил ошибку и встал между ней и мельницей.

После того, как я чуть не улетел в воду, пришло понимание того, что я делаю неправильно. Оказывается, нужно создавать ветер не из самого перла, а чуть дальше от него. Если я ножом прадеда могу создать огонь на расстоянии полуметра от лезвия, то так же можно отдалить и поток воздуха от себя. В этом случае не будет никакой отдачи. Опробовав новый метод, я остался доволен результатом и решив остановить испытания, отправился домой. Впереди долгие тренировки. Причём, скорее на точность и приложение силы, чем на мощность.

— Отличная работа! — одобрил знакомый голос из-за плеча.

— Виктор Иванович, ты видел, как я здесь рвал и метал!

— Всё видел, Александр Сергеевич, я с самого изготовления перла рядом был.

— А чего не появлялся?

— Побоялся концентрацию сбить. Дело непростое. Зачем нужен лишний отвлекающий фактор.

— И то верно. А остальные где?

— Осваиваются. Вечером все соберёмся. Так что, до вечера, — ненадолго попрощался мой призрак, и истаял, словно туман на ветру.

Отличные новости. Тут я встрепенулся и посмотрел на часы. Ого, время-то как летит. Скоро гости припрутся, а я взмыленный и не одет.

Донельзя довольный тренировкой я, улыбаясь до ушей, сам не заметил, как до дома добрался.

А там суета и дым коромыслом… Меня Бог миловал. Отсиделся у себя в комнате, и к гостям вышел, когда все начали уже за стол рассаживаться.

К счастью, беседу на себя взяли мои родители и бабушка. После ужина я имел разговор с Прасковьей Александровной Осиповой-Вульф. По местным меркам женщина очень образована, бойкая на язык и довольно энергичная. Она с удовольствием рассказывала мне, как гоняет на стенде жеребцов по кругу, чтобы их выгулять и к командам приучить. Собирался у неё про производство кирпича разузнать, а оказалось — она в нём не разбирается, даром что у них на землях примитивный кирпичный заводишко существует. Под конец сговорились завтра на ярмарку вместе добираться. Поговаривают, что последнее время на дорогах неспокойно стало. На всякий случай, в два экипажа поедем, так как она детей с собой возьмёт. Встретиться договорились на выезде из их Тригорского в полвосьмого утра, чтобы добраться до ярмарки по холодку.

Разошлись довольно рано. Я перед сном даже часа полтора с тульпами поболтал, узнал много интересного, в том числе и про деревню, что у бабушки на землях.

На ярмарку мы поехали втроём. Из всей моей семьи желающих трястись полтора часа туда, а потом столько же обратно, больше никого не нашлось. Лёвка, правда порывался со мной поехать, но узнав, что вставать придётся в полседьмого утра, тут же передумал. Соня он у нас.

За кучера был Никодим, крепкий мужик, лет тридцати пяти, давно работающий конюхом. Он сам вызвался на ярмарку съездить, чтобы из упряжи что-нибудь присмотреть, на что бабушка ему выделила пять рублей серебром.

На переднем сидение рындвана волчком вертелся Прошка — Поползень. Шустрый тринадцатилетний мальчонка, получивший своё прозвище в честь юркой птицы, типа синички. Та тоже жутко любопытная и свой длинненький острый клюв суёт в любую дырку или щель, чтобы там всё исследовать. Прошка такой же любопытный и жутко пронырливый. Пожалуй, в бабушкином имении от него нет тайн, если не касаться происходящего в барских покоях. Его бабушка со мной направила, как провожатого, а заодно и помощника.

По дороге Прошка болтал, не переставая.

— Барин, а кем ты хочешь быть? — неожиданно задал мне Прохор вопрос, сразу после того, как рассказал про Еланкину Падь и сообщил, когда туда стоит по грузди собираться, а когда за опятами верхом идти.

— Думаю, помещиком. Не люблю город, — пожал я плечами.

— А меня к себе возьмёшь? — тут же загорелись глаза у пацана.

— А ты кем бы хотел стать?

— Конюхом или псарём, — заговорщицким шёпотом поведал мне малец.

— А садись-ка поближе, пошепчемся, — пригласил я его на своё сидение, чтобы Никодим нас не подслушивал, — Расскажи-ка мне дружок, отчего ты вдруг конюхом, к примеру стать желаешь?

— Так он в дворне один из главных. Его и кормят всегда хорошо, для того, чтобы он в теле и силе был и мог хозяев от татей защитить, а то и от волков каких, и живёт он отдельно от всех, а не в общей комнате, и девки все его. Правда у нас такого нет, наша барыня всех за близких держит, но у тех же Вульфов бывает, что отправляют провинившихся на конюшню, чтобы там поучили их уму разуму. Пороть-то конюх по-всякому может. Кого-то пусть и шумно, но лишь приласкает, а с кого и кожу спустит так, что неделю присесть не можно. А девки хитрые. Они заранее ластятся и сами лезут, чтобы случись что, задницу свою уберечь.

— А вдруг я таким же барином буду, как бабушка? Никого на порку не отправлю. И плакали тогда твои планы на девушек, — посмеялся я над рассуждениями пацана.

— Ой, да на моей памяти Никодим лишь четверых высек, и то мужиков, что из дома последнее в кабак несли, но девки-то всё равно к нему бегают.

— Может они не со страха, а из-за доброго слова, или подарка какого к нему шастают?

— Слова я пробовал. Она меня дураком назвала и в ухо заехала, — поделился пацан своим печальным жизненным опытом.

— И что, даже подарки не работают? Любят девки подарки, ты это учти на будущее.

— А я ей ничего не дарил, — буркнул парень, — Один раз раков наловил, крупных, так ей полкорзины отдал, она их матери снесла, а мне две большие репы в обрат притащила. Ох и сладкие были!

— Понятно всё с тобой, — вздохнул я, — У тебя хоть деньги-то есть?

— Пять копеек при себе имею, — почто что гордо отозвался Прошка.

— О, и что на них можно купить? — издалека начал я ликбез по вопросам цен, о которых мой провожатый мог быть в курсе.

— На пять копеек можно дюжину карамельных петушков на палочке купить, а если на копейку брать, то только два дают, — важно начал Поползень с самого главного.

— Так ты считать умеешь?

— А то. Меня три зимы считать и писать учили. А я что. Пусть учат. Всё веселее, чем в хате при лучине сидеть.

— Неплохо, а ещё что на пять копеек можно взять?

— Если поторговаться, то полпуда рыбы речной, мелкой, — начал загибать Поползень пальцы, — Полдюжины обычных свечей. Пару — тройку аршин бязи. Четыре кирпича, но это вряд ли, там ещё копеечку придётся накинуть, и то со скрипом продадут.

— Погоди, а ты откуда про цены на кирпич знаешь?

— Батя мой позапрошлый год печь русскую в нашем доме построил. Теперь у нас красота, а не жизнь, и старшим легче. Раньше же мы всей семьёй на одних полатях спали. А как старший брат женился, да жёнку в дом привёл, одна ругань по утрам стояла. Что отец с матушкой, что брат с женой — все не выспавшиеся ходят. Зато как нас на полатях не стало, так старшие перегородку спроворили, чтобы друг другу не мешать.

— С этим понятно, ты про цены рассказывай, — подивился я лишний раз спокойному отношению деревенских детей к взрослой жизни.

— Так я не так много знаю. Кабанчик годовалый рубль стоит. Постарше и откормленный уже рубля полтора. Примерно, как крепостная девчонка лет семи — восьми. Мужик лет тридцати, если грамотный, от пятидесяти до ста рублей встанет. Старая лошадь пару-тройку рублей. Хороший крестьянский конь-трёхлетка рублей на десять потянет, — перечислял пацанёнок цены, как нечто само собой разумеющееся.

— Достаточно. Пошли по ярмарке прогуляемся, — прервал я его, так как мы приехали.

Кстати, ровно полтора часа пробыли в пути, минута в минуту, отметил я про себя, защёлкнув крышку часов.

Воскресная сельская ярмарка, которая здесь проводится раз в месяц, меня не впечатлила.

В основном понаехали крестьяне, на пятидесяти — шестидесяти телегах, со своими привычными товарами. Тут же оказались торговцы, которых сразу было видно по навесам над прилавками. Пара скупщиков на гуляющий люд посматривала, опытным глазом вычисляя тех, с кем про покупку зерна можно сговориться.

— Александр Сергеевич, а вы в курсе, что всех вас пасут, и даже уже убивать собрались?

— Пока ещё нет. Надеюсь, ты просветишь? — задал я вопрос своему тульпе, из молодых.

— Две телеги. На одной четверо, но второй пятеро. Откуда вы, они уже узнали у кучера Осиповой.

— Он нас сдал?

— Так нет. Там простота деревенская… К нему подошли с вопросом, где такого коня, как у него в упряжке, можно купить, он и растаял. И барыню свою назвал, и дорогу к имению объяснил. Так что, они туда выехали и уже засаду готовят, — доложил Серёга, на этот раз приодетый в жандармского ротмистра, пощёлкивая стеком по лаковому голенищу сапога.

— Ради чего? У меня денег почти нет. Вон, грабили бы продавца гусей! — воспротивился я явной социальной бессмыслице.

— Гусей у него всего дюжина. Продаёт он их по тридцать копеек. А у вас при себе часы, которые одни гораздо больше двух сотен рублей серебром стоят. И с барыни есть что снять, а уж её дочка, та вовсе постаралась, столько на себя вздела, что прямо красотка-красотка. Для тех, кто понимает, — с изрядной долей иронии отметил Серёга, — Как я понял, убивать вас собрались километрах в четырёх отсюда. Там как раз свороток глухой на вашу дорогу, которым редко, кто пользуется.

— Вооружены как?

— Кистени, топоры да косы.

— Дальнобойного ничего нет?

— Луков, копий и рогатин я у них не заметил, но косу могут кинуть, — чуть подумав, ответил Серега.

— Это как же её кинуть надо, чтобы она опасной стала? — усмехнулся я в ответ.

— Как-как, да очень просто. Лезвие вдоль древка переставляешь, и почти что копьё получается. Сама переделка пару минут занимает. Кольцо крепёжное сбить, лезвие на девяносто градусов развернуть и обратно тем же кольцом закрепить.

— Понятно, значит под бросок подставляться не буду, — согласно кивнул я головой.

— Прасковья Александровна, дорогая, а давайте-ка в обратную дорогу собираться, — нашёл я соседку около лотка с яркими платками.

— Так не посмотрели же толком ничего! — всплеснула она руками.

— Сердце свербит. Беду чует, — состроил я скорбную физиономию, — А оно меня никогда не обманывало.

В предчувствия здесь верят. Соседка вмиг серьёзной стала и начала беспокойно оглядываться в поисках детей.

Выехали мы обратно минут через пятнадцать. Мы, по моему настоянию, двигались первыми, и Никодим с Прошкой были настороже.

— Надо было урядника позвать, — выдал вдруг Поползень.

— Откуда он в этой глуши? — поинтересовался я.

— Так ярмарка же. Прискакал он, и даже с двумя казаками. Проследить хочет, чтобы беспорядков каких не сделали. Нет бы нам их позвать.

— И что бы ты ему сказал, что у барина сердце ноет? — проворчал в ответ Никодим.

Деревце ухнуло, как по заказу, стоило нам метров на сто углубиться в густой перелесок. С умом дерево повалили. Нетолстая берёзка, ствол которой можно пальцами охватить, а упала так, что не вдруг пешим перепрыгнешь.

Пятеро лохматых бородатых мужиков не спеша вышли нам навстречу.

— Приехали, господа хорошие. Скидавайте всё до исподнего, если жизнь дорога, — поигрывая кистенём, глумливо усмехнулся самый крупный из них, сверкнув щербатой пастью.

Словно в подтверждение его слов где-то позади послышался шум упавшего дерева, давая понять, что путь назад тоже отрезан.

— Под руку не лезьте, — тихо скомандовал, спрыгивая на землю.

Мне пришлось подождать пару секунд, чтобы разбойника собрались кучней, а затем в ход пошла магия. Четверых разрезало сразу, всего лишь парой Серпов, а по пятому удалось попасть лишь со второй попытки. Шустрый оказался, чуть было не удрал.

После этого я метнулся назад, и вовремя. Ещё четверо мужиков цепочкой трусили в нашу сторону, старательно огибая лужи. Расправился я с ними за пару секунд.

Потом Прасковье Александровне стало плохо и она в обморок упала. Пришлось мне вместе с кучером осторожно снимать её с сидений и переносить на попону, брошенную на траву.

— Две телеги тут, неподалеку, — сообщил Серёга, нетерпеливо ёрзающий у меня за плечом, — И они не пустые. Похоже, кто-то из торговцев сегодня до ярмарки не добрался.

— Никодим, обыщи татей. Деньги и всё ценное собери, а оружие не трогай. Пусть его урядник увидит. Прошка, а мы с тобой прогуляемся. Сдаётся мне, варнаки где-то рядом телеги припрятали.

Дальше мы все поехали на нашем рындване, так как в нём места побольше, а экипаж соседки отправили обратно на ярмарку, с наказом, чтобы её кучер урядника разыскал, да до места его сопроводил.

Трофейными телегами управляли Прошка с Никодимом, а мне пришлось занять место кучера, и везти соседей до их усадьбы.

Два кошеля, найденные у атамана этой банды, приятно грели душу. В одном были деньги, в основном медь и серебро, но и несколько золотых империалов я заметил, когда потряс кошель, любопытствуя содержимым. Во втором оказались цацки: кольца, кресты и прочие украшения. С ними дома буду разбираться. Как и с товарами, что в телегах лежат.

Глава 6

Почтенный замок был построен,

Как замки строиться должны:

Отменно прочен и спокоен

Во вкусе умной старины.

Везде высокие покои,

В гостиной штофные обои,

Царей портреты на стенах,

И печи в пестрых изразцах.

Подведём итоги.

На ярмарке я сегодня побывал.

Магию в бою испытал. В результате бабкиных слёз насмотрелся на неделю вперёд и от отца пистон получил. Вроде ничего не забыл, но чего-то не хватает.

Сидя у распахнутого окна и закинув ноги на подоконник, я смерчем пытался ловить мух, норовящих залететь в комнату. И тут-то, когда седьмая по счёту вражина была повержена магией, меня осенило, за что уже не первый раз цепляется сознание! Тульпы! Они уже не раз давали мне понять, что приобрели некоторую самостоятельность. Ага, словно мухи летать научились…

В моём прежнем мире мои воображаемые сущности были всегда при мне. Буквально рядом, в нескольких шагах. А здесь они свободно разгуливают по имению, посещают деревню и даже за шайкой разбойников могут следить. Это ли не чудо?

— Колитесь! — грозно потребовал я, усилием воли вызывая сразу всех четверых тихушников, — Как давно научились самостоятельно перемещаться, от чего это зависит и почему мне не сообщили?

— Так намекали же… — осторожно начал Виктор Иванович

— А то ты не видишь, что я всё ещё ошарашен этим миром, своими способностями к магии и стараниями, чтобы внедрение в тело поэта прошло, как можно более незаметно.

— Я могу километров на пять отлетать, — первым начал честный и простодушный Серёга.

— Пф-ф… — издала презрительное шипение Лариса, старательно рассматривая потолок и делая вид, что чупа-чупс её интересует больше всего на свете, — А я на семь.

— Думаю, твоя магия всему виной. Чем сильней, как маг ты становишься, тем выше степень нашей

свободы, — как всегда, первой подвела Алёна Вадимовна свои домыслы под теоретическую базу, — Пока никаких других версий у меня нет.

— Может быть, может быть, — покачался я на стуле, выцеливая очередную муху. — Если вы у меня такие самостоятельные, то может скажете, что за хабар мы из леса привезли?

— Тебе по пунктам? — посмотрела на меня сквозь очки Алёна Вадимовна.

Вообще-то галлюцинация с плохим зрением это нонсенс, но Вадимовне можно. От её зоркого взгляда ни одна булавка не ускользнёт. Ну, а раз мои тульпы научились самостоятельно перемещаться, то теперь Алёна всё в хозяйстве бабки пересчитает, вплоть до яблок в саду. Набравшая в грудь воздуха, чтобы без запинки огласить мне полный список трофеев, тульпа сейчас была похожа почему-то на школьного учителя. Черные туфли на низком сплошном каблуке, телесного цвета чулки, серая прямая строгая юбка ниже колен, белая блузка с рукавом в три четверти и накрахмаленным стоячим воротником. Для полного образа только указки не хватает.

— Не знаю кто что видел, — влезла Лариса, — А я приметила отрез люстрина песочного цвета, редингот из которого будет чудесно сидеть на Ольге Сергеевне. С красным подкладом будет шикарно смотреться.

— Заметь. Ты сама это сказала, — поднялся я со стула, вытащил из стоящего у кровати секретера папку с чистой бумагой и карандашами, протянул её девушке, — Порадуй сестрёнку Пушкина.

— У меня лапки, — показала мне Лариса свои ногти.

— Как безбашенные советы давать, так это запросто, — проворчал я, усаживаясь на стул и доставая лист. Ну, вот бестелесные у меня галлюцинации, хоть ты тресни, — А как до дела доходит, так это ко мне. Рассказывай, что шить надумала. И это… Кто-нибудь в курсе, у бабы Маши швейная машинка есть?

— Окстись, Александр Сергеевич, — почему то перекрестился Виктор Иванович, — Ещё не то, что машинок нет. Айзеку Зингеру сейчас и шести лет не исполнилось. Ручками всё шьётся. Ручками. Десять швей заменяют одну машинку, а у Марии Алексеевны аж полтора десятка девиц-рукодельниц собрано.

— У меня тоже к вам вопрос имеется, Александр Сергеевич, и как мне думается, немаловажный. Я правильно понимаю, что с поэзией у вас нелады? — в упор уставилась на меня Алёна Вадимовна, зловеще, совсем как Берия, поблёскивая стёклами очков.

— Ну, не то, чтобы совсем нелады, но так-то, да. Поэт из меня никакой, — вынужден был я признать очевидное под её пронзительным взглядом.

— И что мы будем с этим делать? Вы хоть понимаете, какой культурный слой может быть утерян? Это же… Это… У меня просто слов не хватает, чтобы выразить своё возмущение!

— Кажется, не всё так плохо. Я могу помочь. Мы многое восстановим по моей памяти, — скромно высказался Виктор Иванович.

— Многое! И что же именно? — прямо-таки взвилась Вадимовна.

— Всю школьную программу точно. А «Евгения Онегина» и «Руслана и Людмилу» полностью. От строчки до строчки. Если в памяти покопаюсь, то ещё что-нибудь нарою.

— Пф-ф… Школьная программа. Там же два-три куцых стихотворения.

— Больше тридцати, уважаемая Алёна Вадимовна, и смею заметить — лучших! — приосанился Иваныч.

— Любезные мои, а это не будет выглядеть каким-то извращённым плагиатом? — поинтересовался я у разошедшихся спорщиков, — Народу же Пушкин нужен? Так будем ему Пушкин.

— Это вы о чём, Александр? — сбилась с преподавательского тона Алёна Вадимовна.

— Как вам — великий поэт Лев Сергеевич Пушкин, а? По-моему, звучит!

— Лев… А что. Вполне. Талант у него определённо имелся и в литературные круги он был вхож, на равных общаясь с Карамзиным и Грибоедовым, когда вопрос литературы или поэзии касался, — задумался Иваныч.

— А само творчество Пушкина? Это же какое наследство! — вновь заискрила Алёна Вадимовна.

— Думать будем. Или идеи и фразы ему подадим, а то вовсе гипноз попробуем использовать. Есть у меня одна методика, из тех, к которым лишь под серьёзные подписки допускали, — строго на неё посмотрел Виктор Иванович, и о чудо — Вадимовна притихла и замолчала.

Небывалое дело! Обычно последнее слово всегда оставалось за ней.

Так за разговорами и спорами через полчаса рисунок будущего наряда сестрицы был готов. Выглядит замечательно. Можно было и ускориться, но под руку постоянно лезла Лариса со своими уточнениями: «у Ольги руки чуть короче», «плечи чуть шире нарисуй», «ноги длинней сделай», «урежь осётра, откуда у неё такая огромная грудь». Ладно, я хоть лицо пустым овалом обозначил. Но это уже чтобы не выловить критику сестры Пушкина.

Двумя словами — красота на эскизе была неописуемая. На вид то ли халат, то ли пальто, то ли сюртук. Одно название чего только стоит — редингот. Это вам не хухры-мухры. Правда, никто из галлюцинаций так и не смог мне толком объяснить, что за одежду я нарисовал. Простосказали, что выглядит богато, несмотря на простоту.

Кто будет шить будущий Ольгин наряд, мы решили. Бабушка об этом, правда, пока ещё не знает, но, думаю, не откажет. С выкройками поможет Лариса. Ну, как поможет. Будет тыкать пальчиком, указывая где чего отрезать. Кто будет ножницами работать под её чутким руководством и так ясно. Осталось договориться с бабушкой, чтобы она показала эскиз сестре, затем обмеряла её измерительной лентой, а результаты записала в специальную таблицу, которую я составил.

— Случилось что, Саша? — оторвалась бабушка от своего вышивания на пяльцах.

— Сон мне бабушка приснился, в котором Ольга, сестра моя, по осеннему парку гуляет, — начал на ходу выдумывать я,– Под ногами листья алые и жёлтые, в небе клин перелётных птиц курлычет. И Ольга такая счастливая, что слов нет.

— Хочешь, чтобы я тебе сон истолковала? Так ведь я не умею.

— Нет. Я Ольгу в красивом костюме видел, — не стал пугать я бабушку страшным и почти бранным на слух словом редингот,– И хочу ей такой подарить. Днём я наряд нарисовать не мог, а вечером вспомнил про сон и вот. Смотри что получилось.

С этими словами я протянул эскиз.

— Я в молодёжной моде плохо разбираюсь,– начала прибедняться Мария Алексеевна,– От меня-то что требуется?

— Обмерить Ольгу Сергеевну и мерки записать в специальную таблицу, которую я уже составил.

— А если сестра спросит, зачем мерки?

— Так покажи ей рисунок и скажи, что соседи в Европе эскиз с модного журнала перерисовали.

— Что-то я тебя Саша не пойму, — пожала плечами бабушка,– Ну, покажу я рисунок Оле. Ну, обмеряем мы её с девками. А дальше что?

— Дальше я сделаю выкройки, а твои девки пошьют наряд. Ткань с разбойничьих телег возьмём, я покажу, какую.

— Это где ж ты портняжному делу научился? — недоверчиво посмотрела на меня Марья Алексеевна. — В лицее что ли?

— Там чему только не учили,– беспечно махнул я рукой, — Да и газеты с журналами свежими из Европы постоянно были в читальном зале.

— Чудеса, да и только, — покачала головой бабушка. — Сделаю я, как ты просишь. Даже самой теперь интересно, что получится. А Ольге я сама найду что сказать.

Согласен. Чудеса. Теперь уже и сам не пойму, как я в эту авантюру с пошивом шмотки влез. Для меня мода и шитьё посложнее магии будет, а отступать не хочется.

— Да, бабушка, я завтра ближе к обеду хотел к Петру Абрамовичу в гости наведаться. Разрешишь твоей лодкой воспользоваться?

— Бери, конечно,– всё ещё смотря на эскиз в руках, ответила бабка,– Казачка своего, Прохора, только с утра зашли в Петровское, чтобы разрешение на визит испросил. А то свалишься, как снег на голову, а у Петра Абрамовича дела. Некрасиво получится. На весла сам найдешь кого посадить.

Этикет наше всё. Даже к родственнику в гости на рюмку чая заглянуть без предупреждения нельзя. С другой стороны, наверное, так и должно быть. Не зря ведь говорят — незванный гость хуже татарина.

На кой ляд я попёрся к Петру Абрамовичу? Да ещё вместо бабкиной кибитки использовал её же лодку? Ответы просты и банальны.

Во-первых, и это самое главное — двоюродный дед единственный оставшийся в живых сын арапа Петра Великого и только потом дядя матери Пушкина. Пусть Пётр Абрамович не настолько именит, как его покойный брат Иван, известный тем, что совместно с Потёмкиным закладывал Херсон, но пообщаться с ним мне было не менее любопытно. Для меня это История.

Кто-то скажет, что я, мол, даже с самим Александром Первым успел пообщаться в лицее, не говоря о том, что вокруг сплошь и рядом исторические личности. Что мне какой-то Ганнибал, да к тому же всего лишь его сын? Но тут не стоит путать. Царствующий Император это история страны и мира, а Ганнибалы — это часть истории семьи Пушкиных, с которой я всё больше и больше срастаюсь.

Во-вторых, правила этикета никто не отменял. Если уж прибыл в поместье, то будь добр навестить соседей, а после жди их с ответным визитом. Не важно, родственник ты или нет, но соседа рекомендуется уважить. Бывает и наоборот, как с напросившимся в гости семейством Вульф. Тут хочешь, не хочешь, а потом придётся навестить их в Тригорском.

Ну, а то, что я в качестве транспорта лодку выбрал. Так ведь по воде короче и быстрее, чем по суше. К тому же никакой тебе пыли, а уж тем более оводов и слепней, тучами роящихся вокруг потных лошадей. Естественно, по воде быстрее, если задействовать магию. Именно это я и собирался сделать. Решил толкать лодку ветром. Я ведь артефакт создавал не только для того чтобы ловить мух, рубить деревья и супостатов. Пусть он теперь в качестве движущей силы поработает.

Вдобавок, одно дело за столом в неспешной беседе рассказать, что умеешь делать артефакты и другой коленкор, когда прямо с порога заявляешь: «Смотри, дед, как я умею». Мальчишество и пижонство? Может быть. А я бы таким внуком, пусть и внучатым племянником, гордился бы.

Понятно, что Пётр Абрамович не будет стоять у озера в ожидании меня такого умного, но даже молва дворовых, там мол, юный Пушкин на лодке без вёсел мчался, как мне кажется, дорогого стоит.

Нет, сразу напрямик я к деду не ломанулся. Сначала потратил минут двадцать, катаясь на лодке вдоль нашего берега и потихоньку-полегоньку осваивая довольно непростое искусство управления лодкой при помощи магии. За мной, вытаращив глаза, наблюдал Поползень, а потом и Лёва подошёл и тут же попросил его покатать.

Быстро выяснилось, что с Лёвой на борту лодка идёт намного хуже. Брат хоть и невелик ростом, но плотен, а благодаря заботам мамули, у которой он числится в любимчиках, парень излишне упитан, чтобы не сказать, жирён.

После происшествия с разбойниками, о котором ему в красках рассказал Прошка, я для Лёвы стал несомненным кумиром и величайшим авторитетом. И это здорово, так как на брата я имею виды, а сейчас самое время, чтобы заняться его воспитанием.

Казалось бы, о каком воспитании брата можно рассуждать, если у него на носу поступление в Царскосельский лицей?

Так вот нет.

Судьба ко Льву Сергеевичу оказалась куда благосклонней, чем ко мне — его старшему брату. По указу Александра I при Главном педагогическом институте вовсю идёт создание нового учебного заведения — Благородного пансиона. Преимуществ, для любимчика Лёвы — просто море. И расположен-то пансион на Фонтанке, буквально в шаговой доступности от нашей семикомнатной квартиры, и перспективы предполагаются нешуточные. Достаточно сказать, что в зависимости от достигнутых успехов выпускники пансиона имеют право на получение классных чинов, до коллежского секретаря включительно, на чём можно построить головокружительную карьеру. Так что родственники сейчас суетятся вовсю и напрягают все свои связи, чтобы Лёвушка смог попасть в новомодное и престижное учебное заведение.

— Экий ты братец увалень, — посетовал я Лёве, высаживая его на причал, — Ну, ничего. С завтрашнего дня я за тебя возьмусь. Буду учить, как ты можешь бить народ поганый, чтобы тебя самого не побили. Хочешь?

— Конечно хочу. А ты сейчас домой?

— Нет, ненадолго к соседу загляну.

— Меня с собой возьмёшь?

— Обязательно возьму, но не сегодня. Тебе скучно станет наши разговоры взрослые слушать, да и отвлекать будешь. Бабушке скажи, чтобы меня к обеду не ждала.

Мчатся к деду, конечно, громко сказано, но по моим прикидкам узлов пять-шесть лодка по озеру спокойно делала. Можно было попробовать прибавить ветерка, но уж больно хлипкой мне лодчонка казалась. Да и сама по себе плоскодонка не то судно, чтобы на нём, как на глиссере рассекать. А так, сидишь себе на корме, чтобы нос в воду не зарывался, рулишь ветром и глазеешь по сторонам. Солнце, правда, светит прямо в глаза и приходится щуриться, но это мелочи. Важнее то, что я довольно быстро плыву, не прилагая физических усилий. Или иду? Без разницы. Главное веслами махать не надо.

Напрасно я думал, что устрою Петру Абрамовичу сюрприз, если доберусь до Петровского по воде. Видимо кто-то из дворовых издалека срисовал лодку, плывущую без паруса и без гребца. Память тёзки ранее сообщала мне, что в Императорском Флоте имеются скоростные то ли катера, то ли галеры с водомётными движителями, работающими на магии. Но где Императорский Флот и где озеро Кучане.

В общем, не успел я к берегу пристать, как местные лодку вместе со мной чуть ли не на руках почти полностью на сушу вынесли. Ну, и признали меня, конечно. Не без этого. Кто, если не дворянин будет летом надевать костюм с жилеткой, да ещё вязать платок на шею, вместо галстука. А если юноша кучеряв и смугл лицом, более чем местные, то он точно кто-то из Ганнибалов. Как пить дать внук Марии Алексеевны из самого Санкт-Петербурга прибыл.

Мне можно было и попроще одеться, но первое впечатление и всё такое. Да ещё и этикет, мать его.

Не скажу за маму предшественника, а вот невестку свою, Марию Алексеевну, Пётр Абрамович всегда любил и уважал. Даже, когда его брат Осип по-свински обошёлся с бабушкой Александра, встал на её сторону и всячески помогал то деньгами, то советом. И хотя у самого тараканы в голове водили хороводы, при всяком удобном случае корил непутевого брата, пока Осип Абрамович не преставился.

Сейчас же мне предстояло выяснить, достоин ли я сам уважения сына арапа Петра Великого и нынешнего хозяина Петровского.

— Не иначе, как Александр Сергеевич к нам в гости пожаловал, — послышался возглас за спиной дедовых крестьян и передо мной появился мужчина лет сорока, — Ну, здравствуй, племяш.

Хм. А ведь деду я как минимум интересен. Иначе он за мной кого-нибудь из дворовых послал бы. Сейчас же предо мной стоял его сын Вениамин и добро улыбался. К сожалению, если б не бабкины описания всех ближайших родственников и соседей, в жизни не догадался бы, что меня встретил двоюродный брат матери Пушкина. Со слов бабушки «добродушный лоботряс и великий выдумщик».

Поздоровавшись и по-родственному пообнимавшись, мы с дядькой, под пустую болтовню о родственниках и погоде, по неширокой дорожке поднялись к хозяйскому дому. На террасе у центрального входа меня и встретил старый арап.

— Эй, малый, — ни к кому конкретно не обращаясь, кликнул Пётр Абрамович в сторону, — принеси-ка водки алой.

Не успел дед докончить фразу, как перед нами на поставец, один из дворовых выставил графинчик с беленькой и полную рюмку. Учтиво склонив голову, не молодой мужик в ливрее времён Елизаветы отошёл в сторону в ожидании дальнейших распоряжений и замер истуканом.

Хм… Вроде неплохо начали…

Глава 7

— Будешь? — кивнул дед на графинчик с водкой.

Хитёр старый. По глазам ведь видно, что он устраивает мне экзамен.

Дело в том, что водка для дворянина это, скорее — питьё домашнее, чаще деревенское, на войне походное, и там, «в столицах», она не очень принята. На балах, да и просто при общении, обычно подают шампанское или другое сравнительно лёгкое вино — иначе могут нарушиться нормы общественного приличия.

И тут я такой молодой, да по столичной моде одетый. Пётр Абрамович ни разу меня не видел. Кто меня знает, нынешнего, петербургского? Каков я? Стоит ли со мной толковать по-родственному, или стоит отделаться формальным общениям в рамках визита, да забыть?

— Не откажусь, — и дождавшись пока мне нальют, я вслед за дедом поднял рюмку, которую налили влёт.

Молча кивнув друг другу, выпили. Пётр Абрамович довольно крякнул и уставился на меня, мол, как тебе. Около нас затих народ, словно ожидая моего вердикта.

Я не дегустатор алкоголя, но как по мне, водка добрая. Крепость чуть ниже сорока или около этого. Запах хлебный. Не дрожжевой, а именно хлебный. Словно свежеиспеченный каравай разломал и вдыхаешь. Со вкусом сложнее. Что-то близкое к джину, да и можжевельник хорошо угадывался.

— Хороша, — выглядывая на поставце закуску, сделал я заключение. Вроде и столик маленький, а закуски, какой только нет. И грибочки, и капуста квашеная, и огурчики, и пирожки. Ещё сюда и парочку графинчиков с каким-то наливками умудрились пристроить. Видимо на тот случай, если б я от водки отказался. — Прямо ласково зашла и по душе прокатилась, а потом, как будто ребёночек голенькими ножками по сердцу протопал. Пётр Абрамович, не нальёшь ли мне на обратную дорожку пару бутылок?

— Сразу видно наш человек,– заявил дед, гордо осматриваясь по сторонам, взглядом выискивая того, кто с ним не согласен, — Из Ганнибалов.

Что тут началось. Дед меня обнимать и целовать полез. Вокруг восторженные крики дворни, шум, гам. Разве что шапки в воздух не кидают, да гимн не поют. Ну а как же? Счастье-то, какое. Внук из столицы приехал. Племянчатый или троюродный — не важно. Главной свой, ганнибаловский.

Спустя минуту старый успокоился и промокнул платком глаза:

— Ты закусывай, Саша, закусывай, да пойдём ко мне в кабинет, пока нам нормальный обед приготовят, — и, поймав взглядом кого-то из дворовых, кивнул на поставец, — Сообразите нам такое же на столике около дивана.

— Рассказывай, Александр Сергеевич, как родители? Отчего с тобой не пожаловали? — разливая водку по рюмкам, поинтересовался дед после того, как ушёл последний из домашних,– Как у Марьи Алексеевны со здоровьем? Как брат с сестрой поживают? Какие у тебя самого планы?

Рассказывая о родных, я осматривался по сторонам. Подумать только, у деда в кабинете свадьбу гулять можно, ещё и место для полкового оркестра останется. Не скажу, что мебели с избытком, но вроде всё необходимое, чтобы побеседовать с людьми или почитать в одиночестве, имеется.

— Насчёт планов ещё не определился, — честно ответил я, — Пока послужу в Коллегии, а дальше видно будет.

— А как у тебя с перлами отношение складывается? Вроде, на лодке по озеру с ветерком катаешься. Говорят, намедни дюжину татей магией порубил? И откуда у тебя камушек? — кивнул Пётр Абрамович на мою руку с кольцом, которое я и не прятал.

— Сам сделал, — не стал я скрывать от деда редкий талант, которым Роду впору гордиться, а то и беречь, как зеницу ока,– В Михайловском источник нашёл и перл там же создал, — поднял я руку и пододвинул ближе к деду, чтобы он смог пристально рассмотреть кольцо.

— Наконец-то, — чуть слышно прошептал старый, — Я уж считал, что помру, а не увижу в нашем роду Формирователя. Думал, так и будем, пока не вымрем, правдами и неправдами перлы приобретать.

Ага. Щас.

Я, конечно же, старость уважаю и даже готов к мнению старших прислушиваться, но не собираюсь бегать в поисках колодцев, а потом делать всему семейству Ганнибалов артефакты. Но ради продуктивного разговора всегда готов выслушать конструктивные предложения.

Старик словно услышав мои мысли, встал с дивана и подошёл к книжному шкафу, что стоял около печи — голландки. Там дед достал из кармана сюртука ключ, открыв им ящик под стеклянными дверями, и осторожно вынул оттуда увесистую книгу, обтянутую полинявшим зелёным бархатом. Вернувшись к дивану, Пётр Абрамович аккуратно положил передо мной старинный фолиант и сел рядом, в очередной раз наполнив рюмки. Сначала выпили, лишь потом дед аккуратно открыл книгу.

— Отец сам не умел формировать перлы, но всю жизнь собирал о них самую разную информацию, — тихо начал старый,– В Европе, в Сибири, везде, куда его забрасывала судьба — всюду он записывал и зарисовывал то, что узнавал о перлах. В завещании это не было указано, но перед смертью он мне строго-настрого наказал передать свои труды тому из Ганнибалов, кто сумеет познать науку формирования камней. Думаю, это теперь твоё по праву.

— Я представляю, какой силы у тебя камень. Бывают, конечно, и помощней, но если ты с его помощью через всё озеро переплыл, а сейчас сидишь передо мной свежий, как огурчик, то это чудо. Может, мне покажешь какой-нибудь фокус? Только аккуратно, чтобы стены в доме не снести.

С этими словами дед убрал руку с книги, снова взялся за графин и наполнил рюмки.

Фокусы так фокусы. Пока я ещё трезвый, могу и показать.

Сформировав воздушное нечто, похожее на змею, я аккуратно поднял со стола налитую рюмку водки, поднёс её к себе и залихватски опрокинул в рот. Поставив рюмку обратно, я той же змейкой подцепил с тарелки небольшой груздочек, и так же лихо отправил его по назначению.

Дед, замерев, сидел с отвалившейся челюстью и целым пирожком в руках. Видимо забыл, что намеревался закусить. Отмерев, он кивнул сначала на книгу, а затем на книжный шкаф:

— Там ещё четыре таких же кирпича есть. Все твои будут. Но начни пока с этой книги.

— Обязательно, — кивнул я, — Так что насчёт водки? Дашь на дорожку?

— Если тебе так надо, завтра к дому Марьи Алексеевны десятивёдерную бочку водки привезут.

— Нет, столько водки мне не нужно. Ты ее и сам откупщикам неплохо продашь. А вот если ты мне на своей винокурне кальвадос выгонишь, то было бы интересно, и всем нам такое в прибыль пошло.

— Кальвадос, — задумался дед и, видимо, вспомнив, что это такое, спросил,– Это спирт из сидора что ли? Пробовал я такой. Хороший напиток. Но зачем он тебе?

— Ты не поверишь — мне бабушкины яблоки жалко. Сам знаешь, что в этом году урожай очень хороший. Это весь мир второй год без лета и без хлеба живёт из-за извержения вулкана, а русские и не заметили, что в Европе цена на зерно раз в десять взлетела. Да и то зерно им из России везут.

— Поверь мне, заметят. Как только по дешёвке европейцы у нас весь хлеб скупят, так и в столице голод начнётся,– мудро заметил старик. — А к яблокам оно какое отношение имеет?

— Пропадут же яблоки! Лучших сортов! Скотине с падалицы пользы нет. Хранить долго и много невозможно. Если всё на сидр пустить и не выгнать, то не успеешь продать, и он прокиснет. А так хоть какой-то прибыток будет. Пусть не в этом году, но через пару лет напиток, настоявшийся в дубовой бочке, любому коньяку фору даст.

— Кальвадос, кальвадос, — нараспев произнёс дед, — Идея неплохая, но вложений потребует изрядных. Как и времени.

— С деньгами я пока помочь не готов. Может, когда продам на сторону пару перлов, тогда в кальвадос серьёзно вложусь, но сейчас точно нет. Пока гол, как сокол. Кроме яблок ничем в дело войти не могу.

— Выпьем?

— Не, дед. Я пас. Мне ещё обратно плыть, а завтра брата тренировать. Хорошего помаленьку. Могу я книгу прадеда с собой взять?

— Конечно,– кивнул дед, — Отец для тебя и старался. Только у меня есть предложение получше. Книги тебе в дом Марьи Алексеевны мои люди доставят. Ты же по озеру поплывешь, а вдруг что случится и бумага намокнет.

— Согласен. Так даже лучше будет. Безопасней.

Мне, конечно, не терпелось посмотреть, что в книге, но один день ничего не решает. Ну не почитаю я её сегодня на ночь, так завтра посмотрю. А то, что все книги прямо домой к бабушке привезут, вообще здорово.

Решив продолжить разговор позже, мы направились в гостиную, где шумели родственники. Кушать хотят все, а без деда никак. Непорядок раньше старшего к еде приступать. Да и дед очень строгий.

Добрая тройка мужчин на свеженького и улыбающегося меня смотрели с удивлением. Бывало, людей и постарше моего возраста от деда потом к столу на простынях выносили.

— Всем привет! — обозначил я своё появление широкой улыбкой и рукой, поднятой в знаке: — Рот Фронт.

* * *

Утро началось у меня рано, как всегда. Почти что с первыми лучами Солнца. Про шторы я бабушке сказал, и даже подходящий материал у разбойников в телегах нашёлся, довольно плотная льняная ткань, но неторопливое Средневековье сказалось и тут. Будут мне шторы, но не сегодня, и даже не факт, что завтра.

Сонный Лёвка выполз на кухню гораздо позже. Я уже успел позавтракать и вместе с бабушкой сходить на птичник. Бабушке самолично приспичило выбрать петушка к обеду, и прислуге она право выбора не доверила. Я заранее попросил Марию Алексеевну указать, на какую из птиц выпадет её выбор, и когда она это сделала, чуть выждал, дожидаясь, когда гордый птиц останется в одиночестве, и Серпом снёс ему голову.

— Ох, Сашенька, зачем ты так? — запричитала впечатлительная дворянка.

— Бабушка, а ты думаешь, с татями всё иначе было? Уж прими меня таким, какой я есть — взрослым, серьёзным и крайне опасным для врагов.

— А ведь ты и вправду повзрослел, — признала старушка, когда я вышел из птичьего загона, неся на откинутой в сторону руке, обезглавленную тушку птицы.

— Лев Сергеевич, — строго и официально обратился я к брату, — Сегодня вы спали так допоздна последний раз. Извольте выбрать, сударь, мы будем из вас делать мужчину и кавалера, или вы желаете остаться жирдяем и маменькиным сынком?

Сначала брат от моего тона и обращения офонарел, а потом и на обидные слова носом захлюпал.

— Давай, разревись мне ещё, как девчонка. А ну, бегом умываться! Одна нога здесь, другая там! — гаркнул я ему чуть ли не в ухо, на что он пулей вылетел с кухни.

Мда-а… Тренировкой это сложно назвать. Отжаться Лёва смог три раза, ни разу не подтянулся, а добежал лишь до конца липовой аллеи, обратно семеня быстрым шагом и обливаясь при этом потом, который с него катился ручьями.

Я лишь головой покачал. С ним предстоит работать и работать.

Пока мы ограничились прогулкой, быстрым шагом прогулявшись до яблоневого сада и обратно. Кстати, яблоки ещё не созрели. Уже большенькие, но очень твёрдые и кислые.

* * *

С ответным визитом в Тригорское затягивать не стали. Я так и вовсе испросил разрешения у Прасковьи Александровны, чтобы прибыть пораньше и верхом, так как хочу посмотреть, как у неё всё в имение устроено.

Хозяйка она крепкая, да и муж её покойный в хозяйств знал толк. Оттого их Тригорское, при семистах душах крепостных, цветёт и пахнет, принося хороший доход, не то, что наше Болдино, которое отец в очередной раз намеревается перезаложить осенью.

Когда-то и бабушкино Михайловское считалось весьма солидным землевладением. Как никак, семьсот десятин земли (или как я тут же перевёл для себя, семьсот шестьдесят пять гектаров), при ста восьмидесяти душах крепостных, которых считали только по мужскому населению — это серьёзное хозяйство. Жаль только, захирело оно. Сейчас я в Михайловском застал лишь несколько десятков дворовых, сад, огород, конюшню, коровник, птичник и оранжерею, где выращивали мускусные дыни. Ни фабрики, ни винокурни, ни товарного производства льна и зерна уже не было. Даже обильные фруктовые урожаи из роскошного сада, устроенного ещё моим дедом, пропадали напрасно. Как ни странно, но за упадок в Михайловском я почувствовал себя виноватым. Слишком много времени уделяла бабушка нам, внукам, особенно своему любимцу — Александру, то бишь мне. Оттого и пустила дела в Михайловском на самотёк, нянчась с внучатами то в Петербурге, то в Захарово.

Отчего вдруг у меня интерес к быту и доходам помещиков проснулся — так тут всё просто.

Я попытался представить себя в Петербурге, и понял, что места мне там нет. Скучная жизнь служащего, на жалованье которого не шиканёшь, и совместное проживание с безумной семейкой Пушкиных, где один Лёвка более-менее нормальный, ну, и сестрица ещё туда-сюда. А когда в квартире орущий младенец появится, то всё — тушите свет. Про спокойную жизнь можно забывать.

Цены в Питере не то, что на Псковщине — кусаются, да ещё как. Съехать на съёмное жильё при моих доходах никак не удастся, а тут ещё и друзья по лицею, к которым я не просто равнодушен, а даже вынужден их опасаться.

«Общество истинных и верных сынов Отечества» — слыхали про такое? А про «Союз Спасения»?

Полно в Питере таких тайных сообществ, и лицейские дружки Пушкина активно варятся в этой каше вольнодумства и пустопорожнего бренчания словами про невыполнимые прожекты. Но я-то точно знаю, что кроме слов и глупостей их действия ни к чему хорошему не приведут.

«У нас есть общество, и тайные собранья по четвергам. Секретнейший союз… Но государственное дело. Оно, вот видишь, не созрело».*

В комедии Грибоедова эти слова произносит заведомый болван и свистун Репетилов, и они однозначно дают понять цену этим тайным кружкам вольнодумцев.

* Грибоедов. «Горе от ума».

Так что нет, мы пойдём другим путём…

* * *

Вид на Тригорское открылся, стоило мне обогнуть небольшую берёзовую рощицу.

Действительно — Тригорское, иначе не назовёшь.

Три холма даже издалека бросаются в глаза. На одном стоит церковь. На втором — городище. Третье было раньше занято господской усадьбой, но её решили снести за старостью лет и построить новую. А пока семейство Вульфов переехало в бывшее здание полотняной фабрики, где когда-то изготавливали парусину, да там и обустроилось, в скором времени позабыв о своих строительных амбициях.

Прасковья Александровна меня встретила на крыльце, одетая в элегантный наряд для конных прогулок.

Поприветствовали друг друга, и хозяйка поместья, подсаженная лакеем в дамское седло, уверенно направила свою каурую лошадку по широкой дорожке, находящейся в превосходном состоянии.

— Прасковья Александровна, позвольте спросить, куда мы направляемся? — поравнялся я с ней, благо, дорога это позволяла.

— Хочу вам наш парк показать, — чуть добавила она хода своей каурой и вырвалась вперёд.

Хорошо, что я не ляпнул, что по парку вообще-то принято ходить пешком.

Садово-парковое хозяйство в Тригорском занимало тридцать семь гектаров. К чести хозяйки стоит отметить, что парк содержался если не в образцовом, то в очень достойном состоянии. Дорожки чистые и тщательно отсыпаны песком. Три пруда внутри парка тиной не заросли. Скамейки, разбросанные в живописных местах, выглядят, как новые. На одной из них, с видом на реку Сороть, мы и уселись поговорить.

— Вижу, Александр Сергеевич, вы чем-то обеспокоены, — вытащила Прасковья Александровна из рукава веер, и начала обмахивать раскрасневшееся лицо.

— Загадку пытаюсь разгадать, но не получается, — признался я.

— Так скажите её мне, может я вам смогу помочь.

— Очень часто наблюдаю такую картину: дед был богат, сын уже нуждается, а внук и вовсе по миру пойдёт.

— Ох, уж эти мне гиперболы! — звонко рассмеялась помещица, — Хотя, в целом верно, но чересчур пессимистично. Я в ваши годы на мир веселей смотрела! — определённо начала заигрывать Прасковья.

— Но цены смотрите как растут! — я на самом деле не мог понять, отчего здесь, на Псковщине, крепостные так недорого стоят, а тому Пушкину, спустя какие-то четырнадцать лет под имение с двумястами душ охотно ссудили почти сорок тысяч рублей.

— Третьего дня я письмо получила от своей доброй приятельницы, — издалека начала Прасковья Александровна, — Муж у неё близок к финансовым кругам, и ей довелось не так давно услышать его разговор с одним из партнёров. Мужчины вполне уверенно обсуждали, что они будут делать, когда осенью цены на ассигнации упадут до четырёх с половиной рублей за рубль серебром.

— То есть, вы хотите сказать, что у нас не цены растут, а деньги дешевеют?

— Заметьте, Александр Сергеевич, это не я, а вы сказали. И подскажите мне, сколько сейчас времени?

— Без четверти четыре.

— Нам пора. Мне за приготовлениями к вечеру надо проследить, — легко поднялась с места помещица.

— Жаль. Очень хотелось всё подробней у вас осмотреть, — вполне искренне признался я в ответ, так как впервые вижу более-менее ухоженное помещичье имение.

— Я дам вам сопровождающего. А то и вовсе управляющего попрошу с вами проехаться, если он на месте и не занят, — с улыбкой приняла Прасковья Александровна мою помощь и ловко присела на женское седло.

— Ну вот, теперь хоть ясность появилась, откуда в исторических хрониках такой разбег по ценам указан, — ворчливо заметил Виктор Иванович, призраком проявляясь у меня из-за плеча, — Опять историки накосячили. Одни про цены в серебре писали, другие в ассигнациях, и редко кто удосуживался уточнить, в чём у них были оценены те или иные товары или услуги, а тем более, никто нигде не указал, какая разница была на то время, которое они описывали, в серебре и ассигнациях.

— А зарплата-то у вас, Александр Сергеевич, того-с… Улю-лю, — хихикнула моя тульпа Лариса, старательно внюхиваясь в какой-то цветочек, якобы только что сорванный с клумбы, — Не по дням, а по часам худеет и худеет. Я правильно догадалась, что за вашу службу вам оклад государство ассигнациями собирается выплачивать?

А ведь и правда… В ассигнациях и заплатят. В чём же ещё. Вот жеж, кидалово…

Глава 8

Потомку предков благородных,

Увы, никто в моей родне

Не шьет мне даром фраков модных

И не варит обеда мне.

Следующая побудка Лёвы без ковша холодной воды не обошлась. На уговоры он не поддался. И пусть братец взревел раненым бегемотиком, но я был беспощаден.

— Подъём, боец! Нет времени спать! Пока ты спишь, твои враги качаются! — использовал я действенные мантры из своего мира.

Сработало. От удивления глаза у брата распахнулись почти на полную величину. Под это дело я его вытащил с кровати и довёл до умывальника — этакого жестяного сооружения в виде раковины, над которой висит ёмкость с водой, с торчащей снизу пипкой. Подбрасывая вверх этот стерженёк, ты получаешь порцию воды на руки.

— Александр, ты знаешь, я подумал и решил…

— Я тебе сегодня покажу, что такое магия и ты сам её попробуешь. Интересно? — перебил я его очевидную попытку двинуть в отказ от тренировок, заодно хлопнув по плечу, чтобы он отвлёкся и заткнулся.

— Д-да, — не совсем уверенно ответил Лёвка, пальцем пробуя, насколько холодна вода в умывальнике.

Нормальная там вода. Только с ключа принесли. Я пару глотков попробовал — зубы ломит, такая холоднющая. Зато сон вышибает с первой же полноценной пригоршни, попавшей на лицо.

— Давай-давай, — щедро подёргал я необходимую деталь умывального сооружения, помогая нерешительному братану смириться с ранней побудкой, — Держи, вытрись насухо и побежали сок пить, — кинул я ему в руки полотенце, которое заранее припас.

— Какой ещё сок?

— Самый полезный для роста. Выше хочешь стать? Если да, то за мной.

Если что, при изготовлении морковного сока я ударил себя по лбу — этот мир ещё не знает тёрок!

Так это или нет, на кухне у бабушки это достоверно выяснить не удалось. Может и есть они где, но кухарка про тёрку услышала впервые, а я почувствовал запах денег.

Сок нас дожидался, как и сливки. Я своими руками добавил одно в другое в обе кружки и хорошенько всё размешал.

— Пьём, чтобы вырасти сильными и высокими, — существенно приукрасил я действие нашего «эликсира».

Уж на что Александр был невысок, но Лев Сергеевич и до его роста не дотягивал.

— А как я попробую магию? — настороженно отследил Лёва, как я пью морковный сок, и лишь когда увидел мою пустую посудину, взялся за свою порцию.

— Брат мой, всё учтено могучим ураганом, — ответил я пафосно и загадочно, но увидев его вытаращенные глаза, фыркнул и достал свой «фонарик».

Демонстративно зажёг его три раза подряд, а потом отдал Лёвке в руки.

— Теперь ты попробуй. Он теперь твой.

— А как? Что делать? — ярче фонарика загорелись у брата глаза.

— Вот с этого момента мы с тобой и начнём глубокое погружение в мир магии, рождения силы и ловкости, а может быть и поэзии, мой юный падаван, — что-то разошёлся я сегодня на непонятное и чрезмерно пафосное.

У братана челюсть хоть и отвалилась, зато кружка пустая. Сок он выпил и похоже, не заметил, как.

— Ну что, ты готов творить добро и побеждать зло?

— Да, брат, — вполне в тему откликнулся Лёвка.

Я прихватил с подоконника заготовленный кувшинчик с маслянистой жидкостью и мы пошли на берег озера.

— Переодевайся. Всё с себя снимай, а это надень, — бросил я ему трусы — семейники, у которых вместо резинки была бечёвка.

— Комары заедят, — отрицательно замотал Лёвка головой, скрещивая руки на груди.

— Не должны. У нас есть средство против них, — показал я пальцем на прихваченную с собой ёмкость, — Сначала я тебя им натру, а потом ты меня.

Про средство от комаров я узнал от Прошки. Случайно заметил, что его комары почти не трогают, и это в то время, когда я машу руками, как мельница, отбиваясь от вездесущих кровососов.

Оказалось — всё просто. Постное масло и растёртая в кашицу мята. Почти в равных пропорциях.

Тест-драйв, проведённый на базе имеющихся масел, показал, что лучше и дольше всего на коже держится льняное масло. С него я и начал испытания самодельного антикомарина.

Оказалось, народное средство неплохо работает, но ровно до тех пор, пока ты не вспотеешь.

Вспотел Лёва быстро, уже минут через пятнадцать. Поэтому мы с ним отправились купаться. И тут — сюрприз — этот тюлень плавает лучше и быстрей меня!

— Серёга, — лёгким усилием воли вызвал я тульпу, — Тебе не кажется, что я братана неправильно тренирую?

— А ты Ларису вызови и расспроси её про водную аэробику, — не задумываясь выдал он в ответ вполне годный совет.

Вызванная Лариса, оценив фигуру Лёвы и спросив меня про температуру воды, тут же выдала комплекс из трёх упражнений.

Так что мы с братом минут по пять молотили в воде кулаками, потом пинали воду ногами и под самый конец подпрыгивали, кто выше. Дурачились в воде так активно, что даже не замёрзли. Озноб уже на берегу стал прихватывать, когда ветерок задул. До усадьбы добрались лёгкой трусцой и немного согрелись.

А дома — картина маслом. Бабушка распотрошила трофейный кошель с украшениями, которые я ей передал на опознание, и выявив в нём наличие родовых колец, диктовала Акулине очередное письмо.

Дворня у бабушки чуть ли не поголовно грамоте обучена, а у Акулины почерк хорош. Последнее время она частенько письма под бабушкину диктовку пишет, а сама Мария Алексеевна за перо неохотно берётся, ссылаясь на слабость зрения, появившуюся совсем недавно. Вот только, странное дело, когда письма от неё мне в лицей приходили, то они всегда её почерком были написаны. Сдаётся мне — хитрит старушка, не желая напрягаться лишний раз.

— Бабушка, а куда ты эти письма отправлять собираешься? Неужто все адреса узнала? — спросил я у неё, по достоинству оценив пухлую стопку конвертов на столе.

— Вот ещё, на почтовые расходы я не тратилась. Уряднику отдам, как приедет. Пусть за казённый счёт адреса выяснит и письма сам отправит.

— Погоди-ка, а за телеги и товар он с меня не спросит? — начал я волноваться, так как уже успел запустить свои лапы в те же ткани, считая их полноценным трофеем.

— С урядником я договорюсь. Не первый год знакомы. А за товарами и телегами никто не придёт, — выразительно мотнула бабушка головой в сторону Акулины, явно намекая на чьи-то чересчур любопытные ушки.

Похоже, нашлись у бабушки знающие люди, определив в телегах целый ряд товаров, ввоз которых в Россию запрещён. И хотя в прошлом году иностранным купцам изрядное послабление от Александра Первого вышло, но лишь половина списка, из запрещённых, была выведена к ввозу под высокие пошлины. Что меня порадовало, так это то, что основное место в списках занимали товары из Англии. А про перечень товаров я лучше бабушки знаю. Тульпы не дремлют.

И всё бы хорошо, но у меня не решён самый архиважный вопрос на сегодняшний день — что мне делать и как правильно поступить с колодцем?

Впрочем, расскажу обо всём по порядку.

Колодец я нашёл вчера, в Тригорском. Совсем недалеко от их кирпичного завода, на который я поехал в сопровождении управляющего.

Постоянный колодец Жизни! По своей силе примерно такой же, за нахождение которого в Царском Селе, я получил от Императрицы золотые часы в подарок.

Ох, как же меня заколдобило… Управляющий ещё что-то пытался мне рассказать, но заметив мой отсутствующий взгляд, аккуратно взял моего коня под уздцы и доставил нас с ним на пару, к усадьбе.

Там веселье текло рекой. Уже изрядно подвыпивший батя старательно пересказывал бородатые анекдоты и забавные слухи из светской жизни, причём, как всегда на французском. Раскрасневшаяся мамуля изредка шлёпала его закрытым веером по руке, когда ей казалось, что он скатывается на пошлости, а несчастная Прасковья Александровна добросовестно пыталась выполнить свои обязанности гостеприимной хозяйки, но в виду отсутствия мужа, ей пришлось поддерживать моего отца, а тот гнал. Так что в итоге и Вульф в темпе наклюкалась своими же настойками.

Как бы у меня не горело, а все переговоры с помещицей пришлось отложить. И похоже, на несколько дней.

Завтра Прасковья Александровна меня точно не примет, поправляя своё здоровье рассолом от квашеной капусты.

А послезавтра меня самого отпаивать будут, после вечеринки у деда. И это не взирая на мой молодой организм, у которого, чисто теоретически, не должно быть похмелья, тем более на качественные напитки из дедовского подвала.

И вот на этом самом месте меня начинают раздирать дикие противоречия! И все по поводу использования найденного колодца. А тут возможны самые разные варианты.

Во-первых, я могу никем не обнаруженным колодцем воспользоваться в одно лицо, чисто по — партизански. Тригорское от нас находится в пешей доступности. Полтора километра, если берегом, и пара километров, если по дороге. Прокрасться ночью и выкачать этот колодец до дна, формируя самому себе особо мощный перл — не самая сложная задача.

Во-вторых, я могу этот колодец «найти» и официально про него заявить, чтобы получить награду от государственного ведомства, а может и грамоту какую. Благодарственную.

В-третьих, можно создать перл для бабушки, чтобы она жить могла дольше, чем до следующего года.

Есть и в-четвёртых. Чисто теоретически можно договориться о том, чтобы взять у Прасковьи Александровны этот колодец в аренду. Мешает самая малость — мне нужно узнать, а существуют ли в Империи самостоятельные Формирователи, как класс. Или все они числятся на службе, и никаких особых прав не имеют?

Ближе к обеду, как и обещал Пётр Абрамович, от него привезли книгу прадеда. Надеюсь, что я найду в ней для себя что-то нужное. Не думаю, что прадед почти всю жизнь бесцельно собирал и записывал всё известное о магии. Что-нибудь мне обязательно пригодится.

Вместе с книгой дворовый привёз от деда письменное приглашение всей семье Пушкиных на завтрашний обед.

Бабушка охнула.

Матушка запричитала про наряды, в которые животик уже не влезает.

Папаша крякнул.

Ну да, это тебе не у Вульф глупые анекдоты рассказывать. Дед ведь может и по шее дать. Не посмотрит, что ты муж его племянницы.

Лёва, отведя меня в сторонку, попросил:

— Саша, давай с тобой на лодке поедем, а остальные пусть в колясках тащатся.

— Добрый ты у меня, — с трудом сдержал я смех, — К сожалению, тащиться в колясках придётся всему нашему семейству. Вчера я к Петру Абрамовичу, можно сказать, на минутку заскочил, чтобы выказать своё уважение. Долгие посиделки в таких случаях не предусмотрены. И то знал бы ты, сколько мне сил стоило отказываться от каждой рюмки. Завтра же обед растянется до вечера. Волей-неволей пить придётся. Хмельной я перлом управлять не смогу. Кто в таком случае нам лодку обратно доставит? Дедовы дворовые на веслах или своих за лодкой отправим? А ведь от нас до Петровского две версты напрямки по воде грести. Людей пожалей. Ты, давай, тоже уже магии учись, — попытался подсластить я пилюлю,– Тогда сможешь пользоваться моими перлами и будешь нас с Ольгой по озеру катать.

Хотел было добавить: — «И будешь моим трезвым водителем», но не стал ещё больше грузить пацана.

Вместе с книгой по магии дворовый мне так же вручил две бутылки водки.

Накануне что я, что дед про них забыли, а сегодня вот они. Сами прибыли. Бутылки я сунул в руки мелькавшей рядом Акульке. Увидев это, бабка поманила её пальцем, что-то шепнула на ухо и девка мигом улетучилась. Пусть её. Водка в хозяйстве бабушки всегда пригодится. Всё-таки это не хлебное вино, а водка. Для неё обязательно двойная перегонка требуется. Кстати, рецепт её мне изрядно захмелевший дед тоже рассказал. Про можжевельник я и сам знал. А вот про фенхель, чабрец, калган и анис ни за что бы не догадался. Слишком тонкие от них ощущения были.

Семья, во главе с бабушкой, начала активные приготовления к завтрашнему обеду у деда. Отчего из-за простой поездки в гости устраивать такой кипеж, я отказываюсь понимать. Не в одних же панталонах ты поедешь, чего переживать-то? А мужиков там раз-два, и обчёлся. Но женщины. Их умом не понять.

Зацепив на кухне большую кружку чая, я заперся в комнате и уселся у окна, по уже сложившейся привычке, закинув ноги на подоконник. Изучаю, что мне в наследство от прадеда досталось.

К удивлению весь труд Ганнибала-старшего был на немецком языке. Каждое слово было выведено аккуратным каллиграфическим почерком.

Пфф, подумаешь. По мне хоть арабской вязью пишите.

Это ещё Виктору Ивановичу (а вернее мне), в своё время самоучитель китайского языка на глаза не попался. А то я и во дворце ныне правящей в Поднебесной династии Цин общий язык с местными обитателями нашёл бы. Или кто там у них нынче китайский Император?

Как следовало из записи на форзаце, составлять свой каталог Абрам Петрович начал почти век назад. С того самого момента, как вместе с Петром Первым оказался в Гданьске.

Так же он сожалел, что Бог не дал ему ни таланта, ни усердия, ни времени на освоение артефакторики.

И в завершении выражал надежду, что сей труд окажется полезным его потомкам и наследникам.

Как про наследников прочитал, так грустно стало. Прадед всю жизнь пытался создать сильный род. Народил четверых сыновей и не помню сколько дочерей, а что мы имеем на данный момент?

Иван Абрамович, который дослужился до высоких чинов, но вместо детей оставил о себе только память в виде Херсона?

Про отца мамы вообще лучше не вспоминать. Он женился по расчёту. Выгнал бабу с ребёнком, которого потом ещё и похитил, чтобы получить развод без претензий. Попался бы мне на глаза — лично кастрировал бы падлу. Ладно, добрые люди за бабку заступились.

Про Исаака Абрамовича тоже ничего путного сказать нельзя. Начал с артиллерии, а закончил псковским лесничим, отдав при этом за долги земли, полученные в наследство в Санкт-Петербургской губернии. Он занимал у кого только можно было, прятался от кредиторов, зато детей настрогал от души. В результате обратился за милостью к Павлу I, который своей резолюцией пристроил четверых его сыновей в разные кадетские корпуса, а ещё четверых в дом военного воспитания.

Остался дед Пётр.

Здесь ничего не скажешь. Хозяин крепкий. Но он устал от безнадёги. Да и лет ему немало. Ему тяжело уже дела вести. Тут ещё одна заковыка имеется. В своё время дед дал взаймы деньги мужу племянницы, под залог её имения. Муж помер, а долг не вернул. Имение Пётр Абрамович забирать не хочет, потому сговорился с вдовой, что она его приютит, обеспечив уход и внимание до самой смерти. Проще говоря, дед собрался съехать со своей жилплощади и оставить хозяйство единственному сыну Вениамину, который кто угодно, но только не помещик и не хозяйственник.

Ещё и бабушка, как мне подсказал Виктор Иванович, в следующем году помирать вздумала. В результате Михайловское полностью станет родительским, только вот оно им никуда не упёрлось.

Что интересно — это трагедия и вырождение не отдельно взятой семьи Ганнибал. Можно сказать, что всё дворянство Российской Империи по этому маршруту дрейфует. Тысячи имений в залоге, и это только начало дворянского декаданса.

— Интересная книга, — выдал Серёга после того, как я закончил перелистывать труд прадеда, — Тут даже картинки есть.

— Тебе бы только на картинки глазеть, — съязвила Лариса, — Для таких, как ты, в Российской Империи лубки придумали, а в Штатах комиксы.

— А что я не то сказал? — возмутился парень. — Интересный артефакт ночного виденья заметил, и мне сказать об этом нельзя?

Перл, про который заикнулся Сергей, мне тоже любопытным показался. Ветвь Света это ведь не только фонарики и прожектора. Это контроль всего электромагнитного спектра. Если подумать, то даже радио можно создать, не говоря об артефактах для ночного зрения и всяких плащах-невидимках. Увиденный Серёгой артефакт был уникален тем, что он мог сопрягаться с другим перлом. Например, метров на пятьдесят можно вынести другой артефакт и наблюдать за окружающей обстановкой в нужном тебе спектре. Своего рода система видеонаблюдения.

По сути, мне в руки попал один рукописный том из энциклопедии юного артефактора. В нём только схем перлов было нарисовано около сотни. К сожалению, все описания и рисунки шлибессистемно, но это мелочи. Боюсь даже представить, сколько эта книга может стоить, и как тяжело было Петру Абрамовичу устоять перед соблазном, чтобы не продать хотя бы один фолиант из трудов своего отца.

— Я б, в связи с обнаружением источника Жизни, обратил бы внимание на общеоздоровительный артефакт, — выдал зубодробительную фразу Виктор Иванович, — Как известно, двадцать седьмого июня следующего года умрёт Мария Алексеевна. Жалко же старушку. Хороший она человек.

И ведь не возразишь. Прав Иваныч. И за бабушку сердце болит, и колодец теперь имеется, и даже схемы трёх артефактов для укрепления здоровья в книге нарисованы. Жаль, отзывов пользователей нет, как в электронных магазинах моего мира. Настоящие покупатели там, конечно, редко отзывы оставляют — больше накрученных. Но это уже совсем другая история.

— Лариса, ты ведь у нас ко всему прочему ещё и медик, — поднял я кружку и отхлебнул из неё давно остывший чай, — Как время будет, сравни три перла для укрепления здоровья. Обрати внимание на тот, который работает без управления и как бы утомляемость убирает. Думается мне, если парочку таких артефактов сделать, эссенции в колодце в имении Прасковьи Александровны ещё на что-нибудь хватит. И что у нас с нарядом для сестры? Если выкройки сейчас сделаем, до завтра успеют его пошить?

— Да ты что, Александр Сергеевич, — опешила Лариса, — Дай Бог за три дня управятся. Пока сметают, пока то, да сё. Три дня минимум. Да ещё и машинок нет, не говоря уж про обычный оверлок.

— Ну, три, так три, — высунулся я в окно и крикнул Прохора.

Спустя минуту под окном вырос запыхавшийся малой:

— Звал, барин?

— Тащи отрезы, что я отложил для Ольги Сергеевны. Если кто спросит, скажи, я велел.

— Будет сделано, барин, — услышал я уже откуда-то из-за угла дома.

— А он ведь ткань в окно мне и подаст, — задумался я, — Нам больше ничего не нужно? — уточнил у Ларисы, — Мел, к примеру? Или чем нынче портные на ткани чертят?

— Скажи Акульке, чтобы таблицу с Ольгиными мерками, ножницы портняжные и обмылок принесла, — пожала плечами Лариса, — Она поймёт, какой и для чего.

Ох, и намахался я ножницами. В жизни бы не подумал, что употею, пока раскраиваю ткань. А уж пазл, который я накромсал, наверное, в жизни не соберу. Чего только ради сестрицы не сделаешь. Придётся на Ольге объяснять, куда чего пришивать? Или лучше на ком-то другом? Сестру, вроде как жалко. Иголками ведь затыкают.

А-а, есть же у меня одна чересчур любопытная кандидатура. Не попросить ли мне кваса? Вроде, она в этой усадьбе по нему главная. И фигуркой с сестрой схожа.

Два дня назад я начал публикацию десятой книги, завершающей цикл «Король арены».

Необычный герой. Мир магии. Крайне загадочная богиня. И это далеко не всё…

Начало цикла, с большим бесплатным ознакомительным фрагментом здесь:

https://author.today/reader/143229

Глава 9

Сегодняшний день обещал быть спокойным. Ровно, до момента посещения дедовской усадьбы всем нашим семейством Пушкиных.

Мой сон, несмотря на недавно установленные, наконец-то, шторы, которые, казалось бы, должны были обеспечить хотя бы некоторую защиту от Солнца, прервался довольно рано — въевшаяся привычка, от которой, кажется, уже не избавиться.

К моему же глубочайшему изумлению, Лёвушка, мой младший брат, самостоятельно выполз из своей спальни. Обычно это требовало моей активной инициативы, включающей стратегическое применение ковша с водой в качестве мотивационного инструмента. Сегодня же всё прошло мирно.

Мы с ним выпили сок, немного размялись, потом бултыхались в воде. Без фанатизма. У меня же нет желания отвратить брата от тренировок и доводить его до такого состояния, чтобы всё тело болело.

Занятия в воде — идеальный вариант для начала, потому что они щадят суставы, позволяют постепенно наращивать физическую нагрузку и при этом доставляют удовольствие.

Сегодняшний успех заключался в том, что Лёвушка, после нашего водного сеанса, самостоятельно отжался пять раз! Это настоящий прорыв! Я искренне похвалил его за усилия, подчеркнув важность постоянства и постепенного увеличения нагрузки. Это Лёвку изрядно взбодрило и он возвращался после тренировки с гордым видом.

После завтрака я пошёл на луг, чтобы немного поработать с магией, и брат напросился со мной.

Поглядывая на его потуги с фонариком, я время от времени подсказывал ему, что он ещё может попробовать, чтобы попытаться вызвать магический отклик.

И у него получилось! Почти под самый конец моих экспериментов, в ходе которых я творчески менял размер того же Воздушного Серпа, соотнося этот параметр со скоростью его полёта, дальностью и пробивной способностью. Последнюю испытывал на стенке оврага, сначала на глаз оценивая глубину дыры в подсохшем за лето суглинке, а потом и до измерения специально срубленной палкой дело дошло.

Домой мы возвращались одухотворённые!

Брат был воодушевлён дважды мигнувшим «фонариком», а я — отверстием от самого маленького Серпа, который мне удалось создать. Ивовый прут в него влез почти что на метр!

Я гений⁈

Как бы не так. Я всего лишь белая мышь. Лабораторная.

Всю серию экспериментов я провёл по методике и под надзоров своих тульп мужского рода. Серёга озвучивал и комментировал попадания, после каждого использованного заклинания, и давал команду на следующее, чётко проговаривая его параметры. Виктор Иванович сводил результаты в таблицу и пытался вычертить график, но что-то у него явно не сходилось, судя уже по третьему настольному калькулятору, разбитому вдребезги. Но вскоре он что-то нащупал, и сверяясь с записанными данными, очень быстро начал всё перепроверять.

— Нашёл!

И это прозвучало, как «Эврика!», не меньше.

* * *

Не прошло и часа после завтрака, как во двор усадьбы въехала телега, загруженная всяким скарбом и узлами. Дядька приехал! Никита Тимофеевич Козлов.

Слугу, приставленного к нему в раннем детстве, Пушкин всегда называл или дядькой, или по имени — отчеству.

Когда согласовывалась поездка в Михайловское, Козлова, по просьбе бабушки, заранее отправили в Захарово, где бабушка с Лёвкой отдыхали два прошедших лета. К письму прилагался длинный список летних вещей, которые следовало привезти из Захарово в Михайловское. Так что дядька только теперь до нас добрался, сделав изрядный крюк по пути из Петербурга.

Я изо всех сил изображал радость, а на самом деле понимал, что вскоре мне предстоит самый сложный экзамен. Никита Тимофеевич знал Пушкина, как облупленного, и проводил с ним времени больше, чем все остальные.

В Петербурге нам толком увидеться не удалось, так как дядька был в то время с семьёй в Болдино, а когда он приехал, в нашей квартире уже царила предотъездная суета, и Никиту Тимофеевича уже на следующий день отправили в Захарово за летними вещами.

Если разобраться, то Козлов самый близкий и верный человек для Пушкина. Как мужчина, он дал парню куда больше, чем его родной отец. Плавать и бегать научил, объяснил, как себя с деревенскими пацанами правильно вести, и дал понять, чего можно мужчине, а чего делать никак нельзя. Благодаря ему юный Пушкин не распускал нюни, умел дать сдачи и не боялся в драку вступить. Ох, как дядькина наука в Царскосельском лицее пригодилась! Пусть и слыл лицеист Пушкин драчуном и забиякой, так это лишь на пользу пошло. Удалось ему сплотить команду единомышленников, приняв в неё того же Ржевского, который Пушкину приходился роднёй по матери, Дельвига, Пущина и даже тихоню Кюхельбекера.

– Барин, как вы тут без меня? – поинтересовался Козлов, внимательно наблюдая, чтобы выпряженного коня сначала по двору поводили, и лишь потом пить ему дали.

— Расскажу, дядька. Всё расскажу. И как с дедом познакомился, и как на ярмарку ездил, и как девятерых разбойников убил на обратной дороге.

— Ох, ты, Господи! — выронил дядька из рук тюк, который начал было вытаскивать с телеги, — Что же в мире-то деется? Тати уже на дворян юных стали нападать!

— Вырос я уже, дядька. Изрядно вырос. Поговорим, как ты закончишь, а я пока пойду, распоряжусь насчёт самовара.

Вроде, неплохой финт ушами сделал. Глядишь, и не станет мой слуга удивляться, с чего я так резко переменился.

Чаёвничали мы с дядькой долго, как тут и положено. За час не меньше четырёх больших чашек чая усидели, под баранки да пряники. И когда совсем было собирались вставать из-за стола, во дворе усадьбы стало шумно. Забрехали собаки, загалдел народ и даже лошади голос подали.

— О, никак урядник к нам пожаловал? — глянул дядька в окно, — Уж не по твою ли душу?

— Пусть с бабушкой сначала переговорит. Она знает, что ему сказать, — не стал я лезть поперёд бабки в пекло.

Как в воду глядел. После десятиминутной беседы с бабушкой урядник вышел довольный и просветлевший. Судя по тому, как бабуля лучилась улыбкой — высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению.

— А вот и наш герой! Добрый день, Александр Сергеевич, — по-доброму улыбнулся мне полицейский чин.

— И вам здравствовать, — не менее приветливо откликнулся я в ответ.

— Вот я всё гадаю, и понять не могу, отчего разбойники именно на вас напасть решили? — сходу приступил урядник к делу, умело маскируя начало допроса обычным любопытством.

— Так тут двое виноватых. Мадемуазель Вульф, с её украшениями, и я. Абсолютно случайно решил время прибытия на ярмарку посмотреть, и подарок Императрицы из кармана достал, — продемонстрировал я золотые часы, а заодно и дал понять уряднику, с какими персонами мне иногда общаться доводится.

— Вы очень многое мне прояснили, — ответил урядник двусмысленностью на двусмысленность.

— Не желаете ли с нами перекусить? — сладко пропела бабуля, перехватывая инициативу, — У нас в прошлом году настойка на смородине чудо, как удалась? Да и казака своего позовите, тоже, наверное, проголодался служивый.

Хех, тут драмкружка не надо. Ни слова прямиком не сказано, а все всё понимают.

— Перекусить никогда не помешает, — степенно согласился урядник, — А настойку если разве что оценить, сами понимаете, служба. А с вами, Александр Сергеевич, я бы очень хотел потом поговорить. Нет, вовсе не про происшествие с разбойниками, а по совершенно иному делу, — продолжил он, обращаясь уже больше к бабушке, чем ко мне, — А пока позвольте вам премию вручить, и в грамотке распишитесь, что двести рублей ассигнациями вами от меня получено. Тати набедокурить не только у нас успели, да так, что премия за их поимку или уничтожение была назначена. А раз вы один это свершили, то я её вам и вручаю в полном размере. И ещё. Представление в Псков я отправил, где ваш подвиг описал, но сдаётся мне, что на медальку для вас поскупятся, а вот на благодарственную грамота от губернатора вы точно можете рассчитывать.

— «В туалете её повешу и каждый день не по разу буду любоваться», — очень хотелось мне ответить, но судя по заблестевшим глазам бабушки, быть сей грамоте украшением усадьбы.

— Бабуль, позовёшь меня, как вы закончите, а я пока пойду дядьку устрою. Он две недели в дороге провёл и сильно уставший, — поспешил я откланяться, сообразив, что они без меня лучше обо всё договорятся.

— «Хм, а неплохо я на разбойниках поднял, если ещё сюда наличку с разбойничьего кошеля добавить. В переводе на ассигнации — больше пятисот рублей только одними деньгами выйдет,» — хохотнул я про себя, поднимаясь по лестнице.

На самом деле, не смешно. Если ещё и материальные трофеи продать, то я точно получу больше, чем за год скучной службы в Иностранной Коллегии.

— Александр Сергеевич, мне бы вас на пару минут для разговора тет-а тет, — выдал урядник, с виду вполне трезвый, если не учитывать его чуть покрасневшее лицо.

Так-то я проводить урядника вышел, чтобы с чистой совестью помахать ему на прощанье рукой и забыть, желательно надолго.

— Внимательно вас слушаю, Савва Пантелеевич, — изобразил я на лице уважительное внимание.

— Дело у меня такое, щекотливое, я бы сказал, а тут вы — одним махом всех убивахом. Вот я и подумал, не обратиться ли к вам в случае необходимости.

— Загадками глаголете, господин урядник. Вы уж определитесь, или мы по делу будем говорить, или совсем никак. Нет у меня времени и желания загадки разгадывать.

— Банда в моём уезде обосновалась, — аж прижмурился урядник, как перед прыжком в прорубь, шумно выдохнув, — Я про неё знаю. И они знают, что я про них знаю. Из подчинённых у меня лишь три казака, и те ветераны, не раз раненые. Можно сказать, инвалиды, но ещё бодрые. А если из Пскова казачью полусотню вызвать, так о ней известно станет раньше, чем она до нас доберётся. И никого мы не найдём. Попрячутся тати. Мне втык и недовольство от начальства, а они, как грабили, так и будут грабить.

— Картина понятна. Я тут при чём?

— Так немного же их, разбойников. Дюжина, не больше. И кто — крестьяне лапотные! Я ещё пару верных людей найду, из опытных. Нас шестеро будет, и вы — маг не из последних. Неужто не поможете порядок в уезде навести? А от меня всё честь по чести — и доля в премии, и представление на награду.

— Вы уже знаете, где их найти?

— Пока нет, но через несколько дней буду знать точно.

— Вот тогда и поговорим. И вы про татей побольше узнаете, и я поразмыслю, как бы нам в пудру не пукнуть, уж простите за выражение.

— Да что уж там…– почесал урядник висок, — Про пудру оно может и не совсем верно, но чем чёрт не шутит.

— Вот и договорились. Как только доподлинно что узнаете, жду вас с визитом, — с большим удовольствием выпроводил я представителей полиции за ворота усадьбы.

* * *

К деду, как он и просил, поехали вшестером. Пётр Абрамович звал всё семейство Пушкиных, значит и бабушку в том числе. Она ведь тоже Пушкина была до замужества. Разместились на двух бричках и покатили — родители с Ольгой на одной, ну а я, Лёвка и бабушка на другой.

Можно было и с родителями, вот только не о чем мне с ними разговаривать, хоть убей. Да и они не очень-то и хотят со мной общаться. Мама себе на уме. Отец тем более. Да ещё постоянно пытается меня жизни учить. Всё в моей жизни не так, как он хочет. И занимаюсь я, видите ли, никому не нужной ерундой. И брата я, понимаете ли, с понтолыку сбиваю, обучая магии. А то, что ему самому первый в жизни перл дали подержать в лёвкином возрасте он скромно забыл

Лев у меня, то ли провидец, то ли колдун. Как в воду глядел, когда предлагал плыть на лодке. Все дело в том, что из-за матери приходилось часто останавливаться. Не знаю, почему именно сегодня её постоянно тошнило. В общем, какие-то три версты ехали чуть ли не час. Я бы быстрее пешком дошёл. Но нельзя. Этикет, мать его.

Неожиданностью для меня стало появление в гостях у деда двух его племянников. Пётр и Павел Исааковичи ездили в Псков, чтобы перезаложить имение в Максакове Боре, где сейчас проживает один из них. Сделав дело, братья решили навестить дядю, повидать кузена, а потом заехать к Марье Алексеевне с её дочерью и семьей. В общем, собрались у Петра Абрамовича представители трёх семейств.

С первой же минуты, мне не понравился внешний вид деда. Вялый какой-то. Вроде и гостей полный дом, как он и хотел, а радости в его глазах не видно. Улучив момент, я подбирая слова. Дабы не обидеть, спросил старика о самочувствии. Думал он с похмелья такой хмурной, а оказалось у него суставы и кости ломит. Артрит, будь он не ладен.

«Вот и деду нужен оздоравливающий артефакт. Почему-то он со своими деньгами и связями не смог его приобрести », — сделал я себе заметку.

Спустя час после того как все уселись за стол и не единожды, и даже не дважды выпили, в гостиной стоял шум и гвалт. Как обычно, каждый старался перекричать другого. В один из моментов надо мной склонился дворовый Петра Абрамовича и на ухо шепнул, что дед желает видеть меня у себя в кабинете.

Я ошибся, решив, что старый хочет со мной поговорить наедине. Помимо него в кабинете находились его сын и оба его племянника. Все четверо сидели у столика, за которым мы с дедом совсем недавно выпивали. На столе вместо алкоголя и закуски была разложена карта Балтийского моря и прилегающих к нему территорий.

— Присаживайся, Саша, — кивнул Пётр Абрамович на свободный стул подле себя. Дождавшись пока я усядусь, дед всех обвёл глазами и спросил, — Дети, что вы знаете о голландском флейте «Фрау Мария»?

Фига себе дед вопрос задал. Если б я не сидел, то упал бы. Я, к примеру, об этом судне многое чего знаю. В прочем, как и о многих других. Интересна мне была в своё время тема кладов на дне морском. Любопытно послушать других и объяснение Петра Абрамовича.

Никто из троих дядек не смог вымолвить ничего путного и вовсе не потому что были пьяные. Как раз таки все трое были на удивление трезвыми. Просто не знали что сказать.

— Осенью семьдесят первого года голландское судно, шедшее из Амстердама в Санкт-Петербург, затонуло берегов Швеции, — ответил за всех я. — На борту, согласно описи находились сахар, цинк, ткани, сыр, одежда и более десятка картин из коллекции голландского промышленника и мецената Геррита Браамкампа. Холсты были куплены с аукциона графом Голициным по велению императрицы Екатерины Второй. Давнишняя история. Теперь даже уже и воды, где утонул корабль не шведские, а финские. То есть наши.

— Дорогие картины-то? — судорожно сглотнув, поинтересовался Павел Исаакович.

— Как тебе сказать, — ухмыльнулся я, — Смотря как считать. Например, стартовая цена триптиха Геритта Доу была четырнадцать тысяч гульденов. Один гульден тогда содержал два с четвертью золотника серебра. Дальше сам считай.

— Ну, наш-то рубль всяко разно потяжелее будет, — видимо гордясь нашей валютой, пригладил свои усы дядя.

Ага. Нынешний серебряный рубль содержит восемнадцать грамм серебра и за него дают четыре рубля ассигнациями. Это я теперь знаю и очень от этого расстраиваюсь.

— Отец, а к чему ты заговорил про корабль, утонувший почти полвека назад? — задал резонный вопрос Вениамин Петрович, — Ведь не для того, чтобы Александр Сергеевич нам уроки истории времён Екатерины Великой преподавал.

— Дело в том, сын, что я хочу достать те картины, о которых только что Саша рассказал, а вы мне в этом помогли, — в очередной раз дед окинул всех нас взором. — Я знаю, где лежит судно.

Хм. Я тоже знаю где «Фрау Мария». Как, впрочем и некоторые другие корабли.

— И что ты с ними хочешь сделать? — спросил Пётр Исаакович, — Попробуешь в России продать? Так ведь сыщут. Деда, Абрама Петровича, в своё время в Томск сослали, а нас всех, думаю, и вовсе в Забайкалье на Нерчинские рудники загонят серебро добывать. Уехать на старости лет за границу, там продать и прятаться от всех?

— Так мы эти картины Александру Первому и отдадим, — заявил старик.

Однако смелый оказывается мужик, Пётр Абрамович. В целом затея, конечно, дерзкая и авантюрная, но если с умом подойти вполне осуществимая.

Итак. Что мы имеем? Флейт «Фрау Мария», как и в моём мире, существовал, и так же, перевозя полотна, затонул. Скорее всего, он и по сей день лежит на дне моря со своим драгоценным грузом, иначе об этом знали бы все.

— Предположим мы найдём корабль, поднимем картины и отдадим их Императору,– дошла и моя очередь задавать вопросы, — Очень даже верю, что он заплатит звонкой монетой. Пусть не именно деньгами, но как-нибудь выкрутится. В конце концов, подарит земли — это тоже вполне себе годный финансовый актив. А тебе, Пётр Абрамович, какая выгода? У тебя разве денег нет? Неурожай и скот падёт? Крестьяне все сбежали?

— Деньги меня в задуманном деле интересуют меньше всего, Саша. Хотя и они лишние не бывают,– ласково улыбнулся мне в ответ старый, — А забота моя такая — титул я хочу у государя-батюшки выпросить.

Ну, дед красавчик. Мне аж захотелось встать и поаплодировать. Вот это по-нашему. Трахать — так королеву, тырить — так миллионы. Слава Богу, выяснились стариковские хотелки.

Три брата-акробата, то есть мои двоюродные дядьки сто процентов согласятся помочь Петру Абрамовичу. От Вениамина еще не так слышно, а вот от обоих Исааковичей звон стоит, словно у них в головах идёт дождь из царских империалов.

А я что? Я ничего. Я за деда. Я, вообще, за любой кипешь, кроме голодовки.

Глава 10

— Пётр Абрамович, а существует хотя бы черновой план того, как мы провернём столь захватывающую операцию? — задал вполне резонный вопрос Павел Исаакович.

Нужно заметить — очень важный вопрос. Я, например, с ходу могу предложить пяток вариантов осуществления дедовой задумки. При этом каждый следующий будет фантастичнее предыдущего. Поэтому мне хотелось бы услышать, что надумал старый.

— Едем в Ревель. Там хорошие люди и отца помнят, и меня хорошо знают. Обещали при надобности парусный баркас мне в аренду дать. В каждом письме ждут, да в гости зовут. Затем вы, — с этими словами дед вытянул палец в сторону Петра и Павла, — ведёте судно к финским берегам. Находим флейт, поднимаем со дна картины и возвращаемся обратно. Это вкратце.

Пипец, вот так всё просто и гениально! Просто обтекаю…

Я пока не спрашиваю, откуда деду известны координаты, где затонул флейт. Кто его знает, может его отец или он сам с капитаном этой самой «Фрау Мария» бухал и тот указал место на карте, где он корабль профукал. И даже в этом случае точка на карте вырастает в квадратные мили поиска. Учитывая точность существующих сейчас измерительных приборов и своеобразие местной картографии, то даже зная точные координаты можно всего лишь сказать, что судно лежит «где-то в той стороне».

В тех местах, где затонул флейт полно островов. Я знаю, около какого из них покоится судно. Так же мне (а точней сказать, Виктору Ивановичу, моему тульпе и ходячей энциклопедии) знакомы визуальные ландшафтные ориентиры, позволяющие существенно сузить область поиска. Так что неважно настоящие координаты у старика или нет. Я могу привести нас туда, куда нужно, но всё равно необходим гидролокатор. Желательно с функцией бокового обзора, какой был у финских драйверов, нашедших этот злополучный корабль.

А кто или что мешает мне сделать перл, заменяющий локатор? Я ведь буквально вчера примерно о таком читал в книге прадеда. Ветвь Движения работает, в том числе и со звуком. Значит нужен артефакт-сонар, который можно отпустить в воду, добавив в него узел, чтобы шла передача информации на сопряжённый перл из ветви Света. Этот можно будет и на голову надеть, чтобы меньше эссенции качать. Немного мудрено, но вполне осуществимо. К тому же контролировать придётся только сонар, поскольку он будет далеко от меня.

— Хорошо, допустим, найдём мы место, где лежит корабль, — прервал я свои размышления, — Что дальше? В тех местах глубины до ста пятидесяти футов. Нырять, как ловцы жемчуга? Так на дне Балтики даже летом температура воды всего пять градусов бывает. Костюм какой-то нужен, чтобы поверх шерстяных рейтузов и свитера можно было его надеть.

— Есть такой, — улыбнулся старик, — Брат Иван как-то раз с Чёрного моря привёз, когда в отпуск приезжал. Что уж флотские с ним делали, мне не ведомо, но костюм имеется. Правда от старости перл разрушился, который воздух для дыхания создаёт. Армейский он был.

— Как это перл разрушился, — не понял я. — Они же вечные.

Судя по тому, как посмеялись все присутствующие, я понял, что ляпнул что-то не то и далеко не всё знаю.

— Саша, ты слышал такое выражение, как перл-пустышка? — по-доброму улыбаясь, спросил дядя Павел.

Я прошерстил память предшественника. Да, такое словосочетание иногда звучало из уст военных, с которыми, чаще всего не выпуская из рук бокал, общался Пушкин в Царском Селе. Но что это означало он тогда, а я сейчас не смог понять. В чём мне и пришлось признаться.

— Для обычных солдат и матросов казна закупает самые дешёвые перлы, потому что их требуется много, — начал объяснять Павел Исаакович. — Самые распространённые для облегчения обмундирования. В нём находится простейший конструкт, но для того чтобы оставить рабочую площадь максимальной и при этом уменьшить количество эссенции для формирования, в перле оставляют пустоту. Вот такие перлы и называют пустышками. Век их короток. Год — полтора, от силы два. Простому солдату на дольше и не нужно. Мне так в армии один формирователь объяснил.

Примерно понятно и какой-то смысл в сказанном есть. Армии и флоту перлов нужно много, а количество колодцев и эссенции ограничено. Вот и придумали военные такой необычный способ.

В принципе, я уже примерно осознал уготованную мне роль.

Деду нужен артефактор. Возможно, мне же придётся и воду лезть, но я и не против. Есть у меня мыслишка. С «Фрау Мария» материальный выхлоп будет относительно небольшой.

Но кто сказал, что в Балтийском море только один корабль затонул? Я знаю ещё пару мест, где можно сокровищами поживиться. Например, относительно недалеко от «Марии» покоится галиот «Святой Михаил», с позолоченной каретой для Императрицы Елизаветы Петровны. Карета мне и даром не нужна, а вот золотые табакерки, инкрустированные драгоценными камнями, и прочие цацки очень даже пригодятся. В одно лицо я такую экспедицию не осилю. Так почему бы с родственниками не скооперироваться?

Откуда я координаты знаю, могут поинтересоваться родственники? Я, вообще-то, в Коллегии иностранных дел работаю. Там в архиве каких только записей не увидишь. Кто поедет проверять правдивость моих слов? Дед или дядья? Я вас умоляю. Их в тот архив не допустят, а и допустят, так там чёрт ногу сломит. Несколько лет можно рыть, и ничего не найдёшь, если не повезёт.

Пока же необходимо несколько артефактов из разных ветвей сделать, а где колодцы? Это сколько же я их искать-то буду?

Что-то такое я и высказал, пусть сумбурно, но вполне понятно.

Услышав мою печаль по источникам, дед подошёл к книжному шкафу и достал из ящика лист бумаги. Вернувшись к столу, старик положил бумагу поверх карты Балтики.

— Отец ещё при жизни умаслил царских лозоходцев по нашей земле пройтись, — ткнул Петр Абрамович аккурат в озеро Кучане посреди план-схемы окрестностей, — За актуальность схемы не поручусь. Все-таки немало лет прошло. Но думаю, проверить её стоит.

Млин. Дед. Я тебя обожаю. Схема колодцев — это покруче карты Балтийского моря. Я даже увидел колодец, который сам же и нашёл в имении бабушки. На схеме около него была пометка «БКД». Из пояснения к схеме было понятно, что так обозначается большой колодец движения.

— Дед, а существуют колодцы крупнее большого?

— Конечно, — кивнул старик в ответ. — Великие.

Чёрт. Если в большом колодце получился артефакт, который небольшие деревья с корнем вырывает и людей пополам шинкует, то, что можно создать в Великом? Перл мощностью в атомную бомбу? А сколько он будет стоить, если его для кого-то делать? Что-то у меня голова немного закружилась…

Очередным на сегодня удивлением стал висевший за ширмой водолазный костюм из потёртой толстой кожи. Рядом на полу стояли тяжелые на вид галоши, лежали груза, широкий кожаный пояс, медная манишка и шлем с одним иллюминатором спереди и квадратной коробочкой на затылке. Чем-то всё это мне напоминало всемирно известный классический водолазный костюм-трёхболтовку. Посмотрев внутрь шлема, я даже клапан-золотник обнаружил, на который водолаз регулярно давит головой, чтобы стравить воздух, поступающий по шлангу. В местном варианте атмосферный воздух предусмотрен не был, а значит, он создаётся артефактом и поступает в шлем из коробки на заднике.

В моём мире трёхболтовка используется до шестидесяти метров. «Фрау Мария» лежит на сороках. Стало быть, в этом костюме можно и картины достать. Само собой с глубины придётся подниматься по специальной схеме, иначе кессонной болезни не избежать.

За «кессонку» я не переживаю — Серёга декомпрессионную таблицу наизусть знает. Ещё бы потренироваться в глубоководных погружениях, но где? В Кучане самой глубокое место меньше четырёх метров. Первое что приходит на ум, так это выкопать шахту метров сорок глубиной и залить её водой, если сама подобно колодцу не наполнится. Но это бред. Нужно с дедом вопрос решать. Он местные окрестности лучше всех знает.

— Под Ревелем и попробуешь своё глубоководное погружение, — сходу определил меня дед в главные водолазы, услышав вопрос о тренировках. — У моих друзей на побережье дачи через одного. Чай найдут место поглубже.

— Тогда, кроме перла для дыхания на костюм ещё фонарь нужно сделать, — решил я выяснить, сколько колодцев мне позволит использовать старик, — На глубине ничего видно не будет на расстоянии в локоть.

— Знаю,– кивнул Пётр Абрамович, — Брат рассказывал. Ещё перл на усиление тела себе сделай. Если хотя бы на треть станешь сильнее, уже хорошо. Ты хоть и жилистый, но в таком костюме, да ещё и под водой лишним не будет.

Вот ведь старик. Не просит ему здоровье поправить, а требует, чтобы я себе сил прибавил. О таком я даже и не мечтал.

— И это, — поковырял дед ногтем костюм, — сделай перл на непромокание что ли. А то что-то мне эта кожа доверия не внушает. Вся скукоженная какая-то, как урюк. Не дай Бог где-то прохудится. Утопнешь ведь. Твоя бабка меня тогда со свету сживёт. В общем, схема у тебя есть. Делай. Если что нужно — спроси у меня или казачка с запиской зашли. Да, и ещё одну книгу возьми домой. В ней, как и в первой под сотню схем, да пояснений. Тебе это нужно, а для меня оно всё равно тёмный лес.

Я уже говорил, что обожаю деда?

* * *

На следующий день, после всех привычных утренних занятий и процедур, я снова направился к деду. Утро началось, как обычно: чашка крепкого чая, немного свежего хлеба с маслом и, конечно, позавчерашняя газета с последними новостями Пскова.

Однако мысль о том, что меня не оставит в покое местный урядник, не давала мне покоя. Его настойчивость и желание вполне понятны. Банда разбойников, которая обитает где-то неподалеку, вызывала вполне понятное беспокойство уже не только у него, но и у меня.

С Лёвкой сегодня мудрить не стал — у него разгрузочный день. Так что мы просто прогулялись по липовой аллее, иногда вращая руками на ходу, и исполняя наклоны корпуса.

Потом Льва отправил тренироваться с фонариком, а сам пошёл переодеваться, крикнув по пути конюху, чтобы он мне подготовил Рыжего к выезду. Хороший, мощный конь, хоть и своенравный. Он меня не вдруг признал, но несколько морковок и полковриги хлеба помогли нам наладить взаимопонимание.

Когда я приехал к деду, то к нашей встрече под традиционный чай тут же присоединились ещё два человека. Я не возражал. Оба брата Ганнибала с военным опытом: один из них, Павел, подполковник гусарского полка в отставке, а второй в вроде в уланах был. Я ещё накануне заметил, что Павел не просто военный, но он ещё и маг, причем не из последних, судя по его перлу, бросающемуся в глаза. Его магические способности, как я понял, были весьма значительными, что вызывало у меня одновременно и восхищение, и легкое беспокойство. Всё лишь от того, что я не знал, какого вида магию от него стоит ожидать.

Таиться я не стал и попросту пересказал им троим просьбу урядника. А заодно и про премию упомянул, что вызвало у моих двоюродных дядьев небывалый энтузиазм.

— Я же тебе говорил, что будет весело, а ты ехать не хотел! — толкнул Павел брата в бок, — Александр, мы в деле! Не поверишь, но у себя в Максаковом Бору мы от скуки на стены готовы лезть, чтобы развеяться.

— Погодите-ка, — насупился дед, — Вы тут с какого бока?

— Пф-ф. А то мы не в семидесяти верстах от тебя. Пусть уезд у нас другой, но тати и до нас могут добраться, а то и пограбят кого из гостей наших, или торговцев. Это я ещё про смертоубийство не упомянул. Нет уж, тут мы в своём праве, хоть и урядник со стороны оказался, — вступился за брата Пётр Исаакович, — Но к этому делу с пониманием нужно отнестись, а не так, как этот штафирка из полиции.

И тут оба брата пустились в полемику друг с другом, на ходу составляя планы и меняя состав предполагаемого отряда, да и дед не особо отставал, вставляя порой едкие комментарии или дельные замечания.

Они втроём спорили, обсуждали планы уничтожения банды, а я, наконец, осознал, что у меня есть возможность стать частью чего-то большего. Ход предстоящих событий мог изменить не только нашу жизнь, но и будущее всего уезда. Я внимательно слушал их разговор, стараясь запомнить каждую мелочь, ведь в этом обсуждении могла заключаться ключевая информация, которая поможет нам, Ганнибалам, восстановить величие славного Рода.

Павел говорил о том, как важно объединить усилия и использовать все доступные ресурсы, включая магию. Он делился своими стратегиями и опытом, который, безусловно, мог пригодиться в нашей предстоящей схватке. Я понимал, что с такими союзниками, как они, у нас есть шанс не только расправиться с разбойниками, но и восстановить спокойствие во всём нашем крае, где, судя по бабушкиным намёкам, намечаются брожения среди крестьян.

В этот момент я ощутил, что на горизонте замаячила надежда, и это давало перспективы на будущее.

— Уважаемые родственники! — вклинился я в паузу, которая возникла в виду наметившегося перекура, — А что у нас есть из огнестрельного оружия?

Ох, как у всех глаза-то разгорелись. Мужики — они и есть мужики. Им запах сгоревшего пороха и ружейного масла милей, чем ваниль женских духов.

— Есть у меня арсеналец. Может быть, не самый лучший, но смею заметить, вполне достойный, — первым похвастался дед, булькнув трубкой во время глубокой затяжки.

— У нас тоже кое-что с собой имеется, но лишь самая малость. Велите-ка слугам, чтобы ящик из наших дрожек достали. Тот, что под передним сидением, — пыхнул в ответ Павел Исаакович сигарой.

— Ты ещё пушку свою на дело прихвати, — хохотнул Пётр Исаакович, в свою очередь скрываясь в клубе сигарного дыма.

— «У него точно пушка есть. Из-за неё ему ссылку в Сольвычегодске на тюрьму Соловецкого монастыря поменяли. Городничий жаловался, что из окна своей комнаты Павел Исаакович "забавляясь, мог из пушечки по прохожим пострелять. В обращении иногда бывает хорош и весел, но часто выражения употребляет гордыя и дерзкия,» — процитировал мне Виктор Иванович некоторые детали из будущего моего дяди.

Хех, хорошо иметь тульпу, который много знает. В том числе и про будущую дядюшкину ссылку, которая вполне реальна, исходя из его характера.

Мда… Ляпнул как-то раз мой дядя завистнику-провокатору, из «старых армейских друзей», что наказание для декабристов слишком строгим вышло, и сам в ссылку уехал, как сочувствующий.

Но, надеюсь, в этот раз у дяди до ссылки дело не дойдёт.

Понемногу складывается у меня в голове план-гигант, и в нём каждый Ганнибал и Пушкин будет на счету. Найдётся дело и для парочки братьев, что от скуки на стены лезут и имения свои перезакладывают, раз от раза всё глубже залезая в долговую яму. Им стимул и цель дай — так они за это любого порвут. Отчаянной храбрости люди, но абсолютно не приспособленные ни к семейной жизни, ни к ведению хозяйства. Возложи на них защиту Рода, и любой противник трижды задумается, стоит ли ему связываться с такими отморозками. Одно слово — Ганнибалы.

Дед и Лёва — мои тайные козыри, которые надо будет правильно разыграть. Дед силён своим прошлым, а Лёвка — будущим. Связи того и другого сложно переоценить. Не в каждом Роду есть люди, которые могут до Императора достучаться, минуя чиновничьи препоны, а эти двое смогут.

И пусть картинка пока не совсем полностью складывается, но хотя бы цель ясна и перспективы понятны.

И для реализации таких смелых фантазий у меня начали появляться реальные доводы.

Дед свой арсенал показал.

Нет, я знал, что на полях сражений остаётся много оружия, и Наполеон, со своей армией до имения деда всего ничего не дошёл, по военным меркам и относительно того пути, который им уже был пройден. Впрочем, и трофейного французского, и нашего русского оружия у деда примерно поровну собрано. И им не один десяток людей можно вооружить, что тем, что другим. Причём, в ассортименте.

Дядька тоже похвастался. И пусть в его ящике не оказалось пехотных и кирасирских ружей, и даже егерских штуцеров, как в арсенале у деда, зато набор из шести кавалерийских пистолетов и пары гусарских мушкетонов выглядел очень убедительно. Зачем двум братьям столько стволов, я не понял, но раз возят с собой, то значит умеют ими пользоваться, а это уже радует.

Окончательный пазл сложился, когда дед карту с колодцами мне отдал, и дал понять, что все они теперь в моих руках.

Тем самым он довольно толсто намекнул, на ком теперь лежит вся ответственность за магию и её правильное распределение среди родственников.

Ему, старому, весело, а мне вскоре по тонкому льду идти. В том смысле, что нельзя делать ошибок под пристальным вниманием новоявленных родственников, которые меня сейчас чуть ли не под лупой изучают. И каждый мой шаг — это или успех, или неудача, от которых зависит, как мы с ними дальше отношения построим.

Стоит разок облажаться, и те же братья Ганнибал никогда не примут моего главенства над собой. А другого пути у ещё не состоявшегося Рода нет. Не вижу я никого, кроме себя, кто после смерти деда сможет у руля встать. Вот хоть убей…

Глава 11

Осваивать очередные колодцы я отправился, прихватив с собой Никиту. С родителями про экспедицию на Балтику говорить ещё рано, но думаю, если что отец дядьку в сопровождающие наверняка навяжет. В реальной истории примерно так оно и было — Никита был отряжен в слуги Александру Сергеевичу и сопровождал его везде, от ссылки на юг и до самой роковой дуэли. Впрочем, и гроб с телом поэта до Святогорского монастыря вёз тоже он.

Я был не против такого служки. Почти сорокалетний высокий крепкий мужчина. Светел лицом и широк в плечах. Чего более ещё желать? Одним словом, я сам предложил Никите прокатиться со мной на ту сторону Кучане. Когда же я увидел, чем вооружился дядька для обычной прогулки, пусть и всего лишь на ту сторону озера, был впечатлён и лишний раз убедился в правильном выборе.

— А почему не кистень? — кивнул я на пояс Никиты, на котором висело его оружие.

— Кистень в столицах запрещено носить,– объяснил дядька. — Гасило ничем не хуже. Да и привык уже.

С данным утверждением трудно не согласиться. Гасило, а именно оно было у дядьки, по сути тот же самый кистень, но без рукояти — на одном конце цепи било, на другом петля для руки. Таким если не убить, то обездвижить или покалечить можно.

На сегодня в мои планы входило найти три колодца, указанных в схеме прадеда. Все три источника располагались на берегу озера вблизи Петровского, и потому я решил воспользоваться бабушкиной лодкой. Да, с Никитой плыть будет немного тяжелее, но как по мне, то лучше сидеть в лодке, чем в седле. К тому же, если обессилю при формировании перлов, то дядька в случае чего на вёслах до Михайловского вместе со мной догребёт.

Насчёт «обессилю». Как бы смешно не звучало, но, следуя совету деда, именно усиляющий артефакт я и планировал сделать. Можно было его сформировать и в колодце Жизни, найденном у соседки, но с ней пока договорённостей нет. Да если и придём к согласию, то лучше я в соседском источнике для бабушки что-нибудь полезное сделаю. Не катать же старушку на бричке вокруг Кучане, а на лодку боюсь, она не согласится.

Что интересно, в первом фолианте, полученном от Петра Абрамовича, не было схем и описаний перлов, укрепляющих тело, а во втором — пожалуйста. Может совпадение, а может старик специально подсовывает мне нужные книги. Скорее всего, случайность. Прадед ведь что видел, о том и писал, не систематизируя знания. Но факт совпадения любопытный.

Впервые создав перл, я боялся по пути домой потерять крохотную жемчужину и не придумал ничего лучшего, как завязать её в носовом платке. На это раз я был во всеоружии — выпросил у бабушки два раскрывающихся серебряных медальона, и повесил их на кожаный шнурок. Рисунки в каждом давно облезли, и Марья Алексеевна без сожаления отдала их мне. Так себе хранилище, но оба спокойно закрывались, если внутрь положить горошину диаметром в сантиметр. Да и нужны-то мне медальоны, только чтобы перлы по дороге не потерять, а дома я найду куда их вставить.

Объяснив Никите, что мы поплывём на другую сторону озера, я не сказал, что в качестве движителя будем использовать силу артефакта. Поэтому когда мы погрузились в лодку, дядька уселся в центр спиной к носу, вставил вёсла в уключины, поплевал на ладони и приготовился грести. Нужно было видеть выражение его лица, когда плоскодонка начала движение, а он не успел сделать ни одного взмаха.

— Силён ты, барин, — выдал Никита,– Слышал от дворовых, что ты к Петру Абрамовичу на лодке без вёсел плавал, но не поверил. Думал, брешут.

— Привыкай,– улыбнулся я в ответ, сидя на корме и подмигнул, — Ещё не то увидишь.

Казалось бы, Никита раза в два тяжелее брата, но не скажу, что скорость лодки от этого сильно уменьшилась. Конечно, не такая, как если б я был один, но вполне себе сносно. Да одно только счастливое лицо дядьки стоило поездки на лодке. Всю дорогу крутил башкой, как флюгер и лыбился, как ребёнок, получивший новую яркую игрушку.

Схема, выданная мне дедом, не подвела. По крайней мере, колодец, который я планировал использовать первым, оказался там, где он и был обозначен.

— И чем это место отличается от других? — Полюбопытствовал Никита, когда я в полусотне метров от берега на лугу вытоптал в траве небольшой круг и по-турецки уселся рядом с ним.

— Ты видишь только траву, а я вижу, как сюда стягиваются изумрудного цвета нити эссенции, — объяснил я слуге. — В таких местах и делаются перлы. Ты, дядька, если хочешь или рядом садись, только не мешай. А хочешь, так и вовсе вон в лесок пойди, подремли. Как закончу, я тебя разбужу.

— Вот ещё,– возмутился дядька. — Я буду спать, а ты колдовать? Я лучше веник в лесочке сделаю, да слепней от тебя отгонять буду.

— Как хочешь. Только по кругу не ходи, — кивнул я в сторону утоптанной травы, и тут же попытался успокоить вздрогнувшего от предупреждения Никиту, — Не переживай. С тобой ничего в нём не случиться, просто мешать будешь.

Проводив взглядом Никиту, который по большой дуге решил обогнуть обозначенный мной круг, я принялся формировать конструкцию будущего перла, подсмотренного в книге арапа Петра.

Судя по описанию, артефакт, который я собирался создать, должен был делать меня сильнее минимум в полтора — два раза. Можно сказать, я намеревался сделать магический допинг. Естественно усиливались не только мышцы, но и крепли кости с кровеносной системой. Одним словом — мечта спортсмена.

По сравнению с первым разом сегодня создание перла оказалось не столь сложным. Может так вышло из-за того, что я не стал вносить изменения в схему, увиденную в фолианте.

Создал конструкт, уплотнил, и вот в него уже хлынула тёмно-зелёного цвета эссенция. Я даже не осознал, сколько времени я формировал артефакт. Вроде только что от меня Никита отошёл в лесок, и вот я уже смотрю на ладонь, с лежащей в ней крошечной изумрудной сферой, которая наполняет меня силой.

Я снял с шеи шнурок и положил в один из медальонов перл. Стоило прерваться контакту артефакта с моим телом, как вся моя сила куда-то исчезла. Такое ощущение, словно в ваш «жигулёнок» воткнули двигатель от «Феррари». Вы ощущаете мощь движка и понимаете, что вот сейчас, со светофора ваша машина рванёт вперёд, как ракета, оставив всех далеко позади. Но не успели вы это толком прочувствовать, а какой-то слесарь незаметно старый двигатель обратно в вашу машину поставил.

В принципе, другого результата и не ожидалось. Я ведь делал артефакт, которым не нужно управлять, а такого вида перлы работают только при непосредственном контакте с телом владельца.

Как только я повесил медальон на шею, почувствовал, как меня вновь наполняет силой. Ага, вместо семьдесят шестого девяносто восьмым бензином заправили.

— Дядька, ты сколько весишь? — поинтересовался я у Никиты, машущим надо мной ветками березы, словно опахалом.

Сам я в это время привыкал к ощущениям и изменениям в моём организме. Минут десять потребовалось ему на перестройку, и это просто замечательный результат!

— Откуда ж я знаю, барин. Меня же никто не взвешивал.

Поднявшись на ноги, я обошёл по кругу слугу, прикидывая его вес, размял плечи с шеей, и скомандовал:

— Держись за пояс обоими руками, чтобы не развязался и к груди не уполз.

С этими словами я присел перед Никитой, схватился согнутой рукой за его кушак и встал. Немного постояв с висящим слугой, я выпрямил руку. Надо отдать должное дядьке — за всё время испытания он не проронил ни слова. Впрочем, как дышать он на это время тоже забыл.

— Никита, а давай вплавь наперегонки,– поставив не землю слугу, предложил я.

— Не, барин, — замотал головой опешивший слуга,– Я хоть и сам тебя учил плавать, но сейчас я тебя не обгоню. Где это видано, чтобы вот так взять человека за пояс и поднять.

— Жаль, — делано посокрушался я,– хотел тебе за победу рубль серебром дать. Видимо, тебе деньги не нужны. Так и запишем.

— Деньги всякому нужны,– возразил дядька, — Но с таким тобой я плавать на спор не буду. Снимай перл, тогда посмотрим.

— А без перла уже я с тобой наперегонки не поплыву,– усмехнулся я и направился к другим колодцам, которые согласно схеме были в метрах трёхстах от нас на небольшом отдалении друг от друга.

В одном источнике Материи я, как и предлагал Пётр Абрамович, собирался сделать артефакт, который должен был делать любое кожаное изделие на мне непромокаемым. Во втором колодце Движения хотел сформировать перл, уплотняющий воздух вокруг меня. Оказывается такие тоже бывают.

Другими словами, я собирался сделать себе бронежилет во весь рост, а то мне скоро с бандитами встречаться, а у меня никакой защиты. Вдруг они стрелять начнут, а я без бронежилета. Непорядок.

Описания и схемы перла-непромокайки (как я для себя его назвал) в двух прочитанных мной книгах не было. Возможно Абраму Петровичу не попадался такой артефакт и того вовсенет в его архиве, а может он встретится мне в следующих трёх фолиантах. В принципе, меня это не тяготило. Схема перла была мне известна — я уже встречал такой в руках одноклассника и даже видел, как он работает.

Но, как говорится: человек предполагает, а Бог располагает. В обозначенном на схеме месте я не обнаружил никакого колодца Движения. Возможно, нанятые прадедом лозоходцы временный колодец приняли за постоянный и отметили его на карте. Может ещё что. Но источника не было. Задав круг диаметром в сотню метров, я прошёл его по спирали, и ничего не нашёл. Так что мы с Никитой направились к следующей отметке на схеме.

В этот раз удача мне улыбнулась, источник Материи оказался на месте, и я сразу принялся за создание водоотталкивающего артефакта.

Сделать «непромокайку» оказалось не сложно. К тому же я знал, что он возможен и будет работать, а это придавало уверенности.

Положив небольшую горошину в пустой амулет, я окликнул задумавшегося о чём-то Никиту, и мы тронулись к очередной отметке на карте.

Можно сказать, что карта работает через раз и меня вновь ждало разочарование. Пришлось идти к следующей точке. Благо усиливающий артефакт работал исправно и я не замечал пройденного расстояния, с легкостью перепрыгивая порой встречающиеся канавы. Никите, в отличие от меня, путь доставался труднее. Он, несмотря на свой рост и широкий шаг еле поспевал за мной. Да и выглядел он уже усталым.

Дорога завела нас в небольшую рощу, и чтобы избавиться от налетевших комаров я создал небольшой ветерок. Дядька, шедший за мной, удивлённо хмыкнул и я, обернувшись, чтобы подбодрить его, заметил в кустах ежевики знакомое бледно-жёлтое мерцание. Идти дальше и проверять актуальность схемы сразу расхотелось.

Продираться сквозь колючки желания не было. Пришлось воздушным лезвием срубить под-корень часть кустов и проложить себе дорогу.

Судя по величине и насыщенности, колодец оказался временным. Вырубив круг, велел Никите нарвать веников и обмахивать себя и меня от насекомых.

Определённо ветвь Движения меня не любит. Как и при создании воздушного перла, конструкт намеревался развалиться. Сжимался и уплотнялся он ещё медленнее. Для понимания причин подобной «строптивости» мне явно не хватало опыта. Ладно, хоть упрямства было с избытком, и я всё-таки сделал артефакт, выкачав при этом колодец досуха.

Колодец колодцем, но и свои силы я не рассчитал. Я только успел положить жёлтую горошинку в медальон с «непромокайкой» и встать на ноги, как меня повело в сторону. Хорошо ещё, что Никита рядом стоял и успел меня подхватить подмышки, иначе рухнул бы лицом в колючки.

Всё остальное я помню с трудом. Помню, что дядька нёс меня, то на руках, то на плече. Помню, я велел нести меня к Петру Абрамовичу. Помню, сожалел, что перл усиления не будет на нём работать.

Проснулся я в доме деда с первыми петухами.

* * *

Война войной, а у меня — выходной. Бабушку и родителей Никита ещё вчера предупредил, что я у деда остаюсь, а остальные родственники меня словно не замечают, тактично избегая обсуждать моё неожиданное появление в виде полубессознательной тушки. Сижу себе на веранде, пью чай и обалдеваю от суеты, царящей вокруг.

Невероятный энтузиазм, проявленный семейством Ганнибалов, превзошёл все мои ожидания. Дед, а также дядья, проявили поистине неистовую энергию, мобилизуя силы с поразительной скоростью.

Уже в полдень двор деда начал заполняться не только экипажами соседей, спешащими оказать помощь. Они везли не только оружие, которого у каждого помещика, ввиду недавней войны с Наполеоном, полным-полно. К нему и дворяне прилагались, готовые взяться за это самое оружие с нужной стороны.

А к вечеру прибыл небольшой, но хорошо оснащённый отряд из Максакова Бора.

Уход братьев в отставку оказался далеко не просто формальным актом. Они продемонстрировали редкую для того времени эффективность и организационные способности, сумев сохранить верность своих подчинённых.

По выходу в отставку в их распоряжении оказались не только денщик (личный слуга, отвечающий за личные нужды офицера) и вестовой (связной, обеспечивающий доставку сообщений), но и адъютант — помощник офицера, ответственный за ведение документации и выполнение поручений.

Наличие адъютанта у майора гусарского полка, человека, по сути, не имеющего права на такого помощника по своему званию, говорит о многом. В царской армии, где строгая иерархия была незыблема, такое явление было необычно.

Адъютанты генералов и маршалов, как правило, происходили из знатных семей и имели соответствующие чины. Однако, для майора гусарского полка, особенно если речь идёт об опытных офицерах, в этой роли вполне хватало преданного и компетентного человека из простолюдинов.

Таким образом, наличие адъютантов у братьев Ганнибалов, вероятно, объясняется их выдающимися способностями и заслугами перед армией, а также их умением расположить к себе людей и обеспечить им должное вознаграждение.

Немаловажно отметить, что «не возбранялось» — это фраза, указывающая на неформальное разрешение, возможно, основанное на личных отношениях с вышестоящим начальством или на негласных правилах, принятых внутри конкретного полка. Что ещё раз подчёркивает особые связи и уважение, которыми до сих пор пользовалась семья Ганнибалов в армейских кругах.

Но всё это мелочи!

По-настоящему я охнул, когда зашёл в гостиную.

Туда притащили пару здоровенных столов, никак не вписывающихся в изысканную обстановку своей простотой и брутальностью.

Если бы не толстые доски, они бы наверняка прогнулись от гор наваленного на них огнестрела.

Да, оружие этого времени весит изрядно, а уж про его калибр лучше вслух не говорить, чтобы не показаться болтуном.

Объяснение тому же калибру, который у местных ружей будет даже побольше, чем у противотанковых, времён ВОВ, мне дал Серёга.

— Всё дело в порохе, — «в пальцах» измерял он диаметр ствола сначала у обычного пехотного ружья, а потом и вовсе у гусарского мушкетона, с раструбом, — Местный дымный порох мало того, что не всегда должного качества бывает, так он ещё и воспламеняется медленно, а значит и пуля из ствола выпускается с незначительной скоростью. Возьми мы обычный калибр, вроде привычного всем в семь и шестьдесят две сотых миллиметра, так его пуля на таком порохе далеко не улетит. Массы не хватит, а значит и пробивной способности, да и много чего. Зато свинцовый шар, диаметром почти в восемнадцать миллиметров — это серьёзно. Но Бог с ними, с ружьями. Обрати внимание на егерские штуцеры. Из них можно стрелять пусть редко, но метко. А я знаю массу способов, позволяющих увеличить скорострельность даже таких архаических образцов точного оружия, как и способы повышения их точности!

— Зашибись! И что это нам даёт? — поинтересовался я у своего тульпы, пышущего нездоровым энтузиазмом.

— Грамотная работа десяти снайперов может остановить атаку целого полка!

— Это при нынешней скорострельности? — не поверил я в его сладкие речи.

— Э-э… Ну, тридцати, а нет, сорока снайперов должно точно хватить, — что-то там попробовал он подсчитать, но я ему не особо поверил.

Слишком уж Серёга, в отличии от всех моих других тульп, показал себя, как чересчур увлекающаяся личность.

Он как поправился только что в своих оценках, так и потом с них съедет, ссылаясь на толстые обстоятельства. Оттого я и не отношусь к нему, как к стратегу, но в сиюминутной тактике он силён.

Но и его таланты меркнут перед неистовым напором братьев Ганнибалов.

У них словно моторчик в заднице заработал. Носятся, окрылённые, и успевают быть в нескольких местах сразу.

Да и соседи у нас хороши. Оружия натащили горы, а уж как важно по двору вышагивают, выпятив грудь, зачастую с наградами, так любо-дорого посмотреть.

Ох, не завидую я лесным братьям…

Глава 12

Урядник, как мы и договаривались в своей переписке, прибыл рано утром в имение деда. С ним были пятеро, трое полицейских и два человека в партикулярном платье, другими словами, в обычной гражданской одежде.

Я первым вышел на крыльцо, так как не участвовал в разговорах, а больше слушал.

— Дмитрий Фёдорович Тарасов, помещик, и Савва Сигизмундович Телецкий, купец и маг, — представил мне урядник своих спутников в гражданском, — А я смотрю, вы изрядно развернулись. Не ожидал, право слово не ожидал, — удивлённо качал головой урядник, по мере того, как из усадьбы выходили вооружённые люди, а со стороны конюшни к ним стали подводить осёдланных коней.

При виде военной формы на обоих братьях Ганнибалах и на паре наших соседей, урядник подтянулся, принимая бравый вид и преисполнился почтения. А купец, из его сопровождения, лишь присвистнул, когда оглядел собирающийся отряд.

— Этакой силой и городишко какой впору на шпагу брать, — довольно громко шепнул он своему соседу. Неужто и вправду с нами целый генерал с гусарским подполковником будут!

Кавалькада и в самом деле случилась знатная. К Павлу и Петру Исааковичам прибыли слуги в количестве четырёх человек, Лошаков, если что — аж целый генерал в отставке, был с сыном и их егерем, четверо дворян, из соседей — помещиков тоже взяли с собой по одному сопровождающему, явно из бывших служивых, и со мной был дядька, вооружённый кирасирским ружьём и пикой. По его словам, он тем и другим владеет неплохо, так что дед охотно вооружил моего слугу из своих нескромных запасов.

Мне же была доверена пара кавалерийских пистолетов, весьма неплохой работы.

Со слов урядника разбойничья ватага расположилась верстах в двадцати от нас, неделю назад захватив небольшой отдалённый хуторок, где раньше проживало четыре семьи пасечников.

Мужиков варнаки перебили, а баб и детишек оставили в живых. Один-то оголец и сумел убежать, упав в ноги первому встречному полицейскому.

Местечко тати выбрали глухое, вдали от дорог и других поселений, а самих пасечников вряд ли кто хватится до окончания сезона.

Я уже оценил, как уверенно мой Пушкин держится в седле. Мне даже думать не приходилось, тело само работало, выдавая в нём достаточно опытного наездника.

Наш отряд шёл на рысях. Люди все в возрасте, никто лишнего не лихачества себе не позволяет, и в галоп не срывается. Многие успели с французом повоевать, оттого ведут себя почти беззаботно, наслаждаясь погодой и компанией. Даже в разговорах на ходу особого напряжения не чувствуется.

Тот же Лошаков уже успел всех соседей на бал пригласить, который он устраивает на следующих выходных в честь дня рождения дочери.

Да-да, той самой Лошаковой, из-за которой Пушкин, в моей истории, чуть с Павлом Исааковичем дуэль не устроил, даром что девица была дурна собой. Но Павел Исаакович, прекрасно понимая, что шансов у молодого Пушкина против него, боевого офицера, не так-то и много, сумел всё свести к шутке. Недоразумение разрешилось через десять минут объятиями и плясками.

Затем дядя тут же выдал экспромт:

— Хоть ты, Саша, среди бала

— Вызвал Павла Ганнибала;

— Но, ей-богу, Ганнибал

— Ссорой не подгадит бал!

А Пушкин… А что Пушкин — поэт потом творчески переложил эту историю в «Евгении Онегине»:

— Поэт конца мазурки ждет

— И в котильон ее зовет.

— Но ей нельзя. Нельзя? Но что же?

— Да Ольга слово уж дала

— Онегину. О боже, боже!

Вот мне было сначала непонятно: подумаешь, пошла танцевать с другим. Стоит ли из-за этого стреляться? Разгадка таилась в котильоне — бальном французском танце. В пушкинскую эпоху приглашение на котильон считалось сигналом окончательного выбора дамы. И если та соглашалась на котильон, значит, была не против.

Осваиваю понемногу местный этикет, бальные интриги и даже язык веера. Это только со стороны кажется, что у барышень и дам на руке он, как средство от духоты на шнурке болтается. Как бы не так! Та же барышня легко может им показать, что она готова к флирту, а то и чему более серьёзному, так и обрубить все надежды в её отношении, решительно отвергнув кавалера. С помощью веера барышня может и в любви признаться, и прощения попросить. А всё почему?

Этикет и требования морали, чёрт бы их побрал! Открыто говорить нельзя, а вот с помощью веера — почему бы и нет.

Так что, если желаешь быть ловеласом — будь добр, следи за веером своей избранницы внимательно. Долго позировать ей приличия не позволят, но мимолётный взгляд и одновременно поданный знак может о многом сказать.

Например, чтобы сказать своему поклоннику «да», даме требовалось приложить веер левой рукой к правой щеке, а чтобы категоричное «нет» — открыть его и приложить правой рукой к левой щеке.

И всё это сиюминутно, на лету. Малейшая невнимательность — и ты неправильно «перевёл» послание, отчего легко можно попасть в неловкое положение.

Вот не готов сказать, заинтересуют ли меня барышни так же сильно, как парочка дворовых девок у бабушки в имении. Про тех хоть мне точно известно, что они два раза в неделю в баню ходят, а как у барышень с гигиеной тела всё обстоит, кто его знает. Французская мода, повально сразившая русское дворянство, могла и на умах дворянок всерьёз сказаться.

Отчего меня это беспокоит, так это модные при французском дворе вошебойки…

Пикантная мелочь от французской культур — мультур…

Как по мне, так наши дворовые девки-то, те, что из крепостных, почище иных барышень, считающих себя благородными, будут. Это в буквальном смысле слова. Ибо моются они чаще и со вкусом, а не раз в пару месяцев своё нечто этак пикантно в тазиках полощут, и всё остальное влажным полотенцем проходят, завершая столь несложный гигиенический процесс.

И если говорить о мире, куда я попал, с точки зрения ощущений, то в первую очередь хочу отметить — он пахнет.

И для начала, в этом виноват мой обострённый нюх. В том смысле, что обоняние у этого тела такое, какого у меня в моей прошлой жизни ни разу не было. Я даже представить себе не мог, что человек, словно собака, может по запаху следа пойти. Полноценную собаку я, может быть и не замещу, но запахи различаю очень даже отчётливо. И да – местные дамы пахнут.

— Александр Сергеевич, вы поняли расстановку? — похоже, не в первый раз пробовал уже достучаться урядник о моего сознания.

— Извините, сильно отвлёкся. Оттого всё пропустил, — на голубом глазу выдал я версию, которую не вдруг проверишь.

— Было решено, что вы, со своим служкой, присоединяетесь к моему отряду.

— Да и Бога ради. У нас есть проблемы? — попробовал я поделиться с урядником своим благостным и позитивным настроением.

— Из хутора, что варнаки заняли, есть две дороги. Одна через чащобу, а вторая вдоль озера до реки. Сдаётся мне, что когда мы со стороны чащобы надавим, то их главари попробуют к реке уйти.

— Да ладно вам. С нами маги, у которых опыта боёв, как у Савраски блох.

— Александр Сергеевич, а вы в предчувствия верите?

— Не только верю, но и сам иногда могу что-то внятное предсказать, — обрадовался я коллеге по несчастию.

— Тогда будьте недалеко от меня и слугу своего берегите, — если что, урядник это сказал буквально за минуту до нашего разделения.

Наш отряд разделился на две части.

Мои дядьки и их соседи помчались вперёд, а мы, с урядником и его отрядом, поспешали в обход, чтобы перекрыть татям путь отступления вдоль озера.

Небезуспешно. Рвались по этому пути некие личности, и судя по тем артефактам, что были на них — далеко не простолюдины. Четверых только мне пришлось одолеть. Купец помогал, но он, как маг не особо силён оказался. Пытался пыль перед противниками поднять, да ямы у них под ногами вырыть. И лишь разок Шипами саданул, успев поймать на них одного из разбойников пусть и не до смерти.

Интересное дело, купец наш магичит с помощью необычного перла, но силы он у него не великой. А так-то перл любопытный. Надо будет узнать, где он его заказывал.

Когда шум сражения поутих, мы двинулись вперёд, к той пасеке, крыши домов которой уже виднелись.

Как и почему я не заметил и проглядел ЭТОГО, не спрашивайте. Сам не знаю. Вроде у меня всё чисто было, и никаких опасностей я не отмечал.

Тем не менее, вышло то, что вышло.

Буквально из-под куста на меня выскочил здоровенный лохматый жлоб. Он уже нацелился на меня рогатиной, которую, чуть замешкавшись, сумел вытащить вслед за собой, но дядька поймал его уже в прыжке своим выстрелом, но затем он и под рогатину сунулся, прикрывая меня.

Зачем? Не долетел бы до меня этот суицидник, устроивший себе схрон в яме около тропы.

Короче — у нас первый тяжёлый… И это мой дядька.

Рогатина разбойника ему по бедру прошлась.

Похоже, виной всему была паника.

Наскоро обработав рану Никите рану и перетянув кровоток, я взбычал.

Помню, как взлетали и рассыпались дома пасечников, словно из соломы сделанные, как падали изгороди и разлетались бородатые люди, которые было пытались нам угрожать.

— Александр. Саша. Ты с нами? — услышал я голос Павла Исааковича, который теребил меня за щёки и мял мне уши.

— Достаточно. Опамятовал, — сразу же отказался я от услуг этого доморощенного целителя, как в сознание вошёл, — Мы победили?

Похоже, меня на какой-то телеге везут вместе с дядькой. Сена на неё столько накидали, что мы лишь покачиваемся на колдобинах.

— Если обобщить, то да, — этак витиевато отозвался родственник.

Мне этого хватило. Заснул я тут же, глубоко, исполненный чувством хорошо выполненного задания.

* * *

Подъезжали к Михайловскому ближе к вечеру. Никита спал, я валялся и злился на бандита, что ранил дядьку, на себя, да и на Никиту то же.

Ну, зачем он полез на рогатину? Знал ведь, что вокруг меня воздух уплотнён. Мы же вместе с ним перл испытывали перед выездом. Он лично сначала без толку в меня еловые шишки кидал, а под конец безуспешно попробовал пробить мой щит гасилом.

Устав от самобичевания, я уселся в телеге на сене, глянул на дядю, едущего рядом верхом, и прыснул.

— Павел Исаакович, а что это у Вас лицо такое опухшее, что вместо глаз две щёлочки, а за щеками ушей не видно.

— Шутишь? — пробурчал дядя, — Значит живой. Мы своей командой пару ульев опрокинули. Вот нам и досталось. Такое ощущение, что у меня кожа на лице натянута, как на барабане. Того и гляди лопнет. Год теперь на мёд смотреть не буду.

— Зря Вы так, — распирало меня от смеха, — Мёд продукт полезный. Хотите, попрошу Марью Алексеевну, чтобы нам к ужину блины с мёдом подали?

— Нет уж, увольте. Сдам вас с Никитой на руки родным, а сам в Петровское к Петру Абрамовичу поеду, раны залечивать.

Угу. Я даже догадываюсь, как вы лечиться будете. С Павлом Исааковичем подговорите Вениамина выцыганить у деда четверть водки, якобы на чествование победы над бандитами, а завтра будете с похмелья умирать до обеда.

Встречали нас всем сельцом во главе… с настоятелем Святогорского монастыря игуменом Ионой.

Здрасьте, приехали. А это рыжебородое чудо какого лешего к нам припёрлось на ночь глядя?

— Павел Исаакович, мы что-то пропустили? — не сводя глаз со святого отца, негромко поинтересовался я у дяди. — В нашем доме кто-то умер?

— Надеюсь, что нет, — так же тихо ответил дядя. — Урядник, увидев раненного Никиту, послал своего подчинённого в обитель за отцом Ионой. У него есть перл, исцеляющий открытые раны.

О как. Игумен у нас оказывается, не только душевные раны лечит, но и телесные. Хотя, почему бы и нет. Церковь организация богатая и может позволить себе артефакты. Не удивлюсь, если церковники сами источники находят и перлы формируют. Возможно, у них даже есть своя школа артефакторов.

Марья Алексеевна, как-то раз заикалась, что хочет быть погребённой в Святогорской обители, рядом с бывшим мужем в некрополе Ганнибалов. Заодно, как знающая всё обо всех в окрестности, по секрету немного рассказала и про игумена Иону.

Святогорская обитель считается исправительной для проштрафившихся священнослужителей. Все монахи в ней ссыльные — кто за развращенность ума и сердца, кто за прелюбодейство, кто за воровство или какие-нибудь другие большие прегрешения. Все обидчивы, сварливы и злы, как осы осенью. Вот отца Иону церковное начальство и прислало следить за этим осиным гнездом, дабы монахи чего не учудили. На самом же деле, он, как и все остальные, попал в обитель в наказание за свою нерадивость и разные оплошности. Просто должность повыше, да спросу больше. Естественно ссыльные стучат на своего надзирателя, а тот стучит на ссыльных, за то, что те стучат на него. В целом же, отец Иона более чем добр и скромен. Можно ещё добавить, что домашним настойкам и наливкам он предпочитает ром. Любит выпить, но не теряет головы. Но это мне уже Виктор Иванович поведал после бабкиного описания игумена. Откуда он это не знает — не спрашивайте. Видимо что-то когда-то про Пушкина читал и в памяти отложилось.

Не успела телега подъехать к господскому дому, как четверо дворовых мужиков подхватили Никиту, и понесли его во флигель, где Марья Алексеевна, как старому слуге семьи, выделила дядьке маленькую комнатку. Игумен вслед за процессией, скрылся в доме, а я, попрощавшись с Павлом Исааковичем, уселся на террасе у входа и задумался.

Однозначно нужно что-то решать с перлом для бабушки. А то отлучишься на денёк, приедешь домой и не дай Бог попадёшь на отпевание. Решив не оттягивать этот вопрос, я кликнул Прохора и поручил ему бежать в Тригорское к Прасковье Александровне с просьбой принять меня утром. Не буду загадывать, но если не договорюсь с соседкой, то придётся бабушку везти на ту сторону озера, к колодцу на дедовых землях. Можно, конечно и бабкиной кровью обойтись, но не хотелось бы. Вдруг Марья Алексеевна меня за сатаниста примет, если я попрошу её своей крови в пробирку нацедить.

Не успел умчаться Поползень, как на террасе появился Лёва и позвал в гостиную, где накрывают на стол. Оказывается, игумен уже вылечил Никите ногу.

Хм. Быстро, однако. Видать у Ионы сильный артефакт, если он так быстро справился с дядькиной раной. Уж я то, видел, как Никите бедро рогатиной раскурочило. Сам ведь и перевязывал.

Естественно такое деяние требует к себе уважения и потчевания целителя. Нет, с простым доктором, может быть только деньгами и рассчитались бы, но со священнослужителями такое не пройдёт. Те и деньгами примут, если, конечно, дадут, после за стол сядут, а напоследок ещё и что-нибудь съестное с собою возьмут в качестве подаяния. Да и пусть его. Без меня обойдутся. Не хочу никого видеть. Лучше прадедовы фолианты полистаю. Мне из бабкиной сущности артефакт предстоит формировать, а как это делается, я пока ещё с трудом себе представляю.

Устроившись у окна, я зажёг фонарик, который на время отжал у брата и принялся за чтение.

Формирование перла для кого-то мало отличается от того, что я раньше делал для себя. Просто при формировании конструкта необходимо к своей сущности прибавить личную сущность другого человека. При этом, чем больше общаешься с этим человеком, тем проще, и тем большее количество его сущности сможешь внести в приготавливаемый конструкт, поскольку сущности как бы притираются друг к другу и не происходит отторжения. Отдельно стоит отметить. что близкий и родной по крови человек это не одно и то же.

Хорошим результатом считается, когда сущности формирователя и будущего пользователя находятся в конструкте в пропорции один к одному. В случае с близкими людьми пропорция смещается в сторону носителя. В результате ему проще управлять перлом и приходиться меньшее количество эссенции пропускать через себя.

В общем, теория понятна. Осталось её воплотить на практике.

— А что у нас с нарядом для сестры? — взглянул я на часы, а затем на Ларису, читающую через моё плечо.

— Буквально перед твоим приездом закончили, — доложила девушка, — Ольга его теперь снимать отказывается, пока ты не увидишь. Боюсь, и спать в нём ляжет, если тебя не дождётся.

Пришлось идти к сестре в комнату. Ну, не дело это девушкам спать в рединготе. Знать бы еще, что это такое.

Подозреваю, что Лариса в сговоре с женской частью моего семейства, потому что в комнате сестры меня ждала засада. Ольга посреди комнаты кружилась в своем наряде. Около стены на стуле сидела искренне улыбающаяся бабушка, а рядом с кроватью стояла насупившаяся мама.

При моём появлении сестрица обняла меня за плечи и начала бормотать слова благодарности.

— Ольга Сергеевна, что Вы себе позволяете? — послышался окрик мамани.

У, мымра! Никого, кроме себя не любишь. Так дай хоть детям не растерять братской любви.

— Простите, Александр Сергеевич, за то, что была не сдержана,– покраснела сестра и отступила от меня.

Вот ведь суки, а не родители у Пушкина были. Понятное дело, что согласно этикету девушка до замужества обязана жить с родителями, но это же не значит, что её нужно дрессировать так, что та даже родным не имеет права показать своих чувств. Ладно, с Лёвой всё намного проще — он пацан, с него спроса меньше, но девку определенно замордовали. Не зря она в реальной истории, будучи старой девой, убежала под венец с первым встречным.

— Наденька, нельзя так, — неожиданно вступилась за нас бабушка, — Они брат и сестра.

— Александр Сергеевич, — словно ничего не случилось, продолжила мама, — А можно мне в Санкт-Петербурге то же нечто похожее пошить?

«А хреном по лбу не хочешь за свои выкрутасы?»– подмывало меня ответить. Впрочем, поживём — увидим.

— Сейчас рано загадывать. На Оле сейчас костюм по последней парижской моде, — обтекаемо начал я, и намеренно назвал сестру сокращенным именем, чтобы позлить родительницу, — Я случайно увидел его в свежем французском журнале, попавшемся мне на работе. Думаю, в Санкт-Петербурге у Вас будет больше возможностей изучать модные издания, чем у меня в Коллегии.

Пожелав всем спокойной ночи, я с трудом заставил себя не хлопнуть дверью. Мать сумасбродка и эгоистка, но двери-то здесь при чём?

Хотел было отправиться спать, но решил навестить дядьку.

По местным понятиям Никита шикарно устроился. Хоть и небольшая комнатка, но с дверью и окошком, выходящим во двор. Вместо кровати два больших сундука, на которых лежал набитый тряпками тюфяк. Ну, не на полу и соломе спит человек — уже хорошо.

— Как ты? — заметил я, что дядька проснулся, как только я вошёл, — Ничего не болит? Что отец Иона сказал?

— Как ни странно, а болей никаких нет, — ответил еле слышно Никита. — И немощь чувствую свою. Боюсь, если на ноги встану, так сразу упаду. Игумен, который меня лечил, сказал, что через неделю бегать буду.

— Ты крови много потерял, — пояснил я, — Потому и слаб. Тебе сладкого надо больше пить. Я попрошу Марью Алексеевну, чтобы тебе шиповниковый и крапивный настой давали. При кровопотере хорошо помогает. Яблок бы тебе, но откуда они до спаса. Кислые они ещё.

— Я же в туалет ходить не смогу, — попытался запротестовать дядька,– Я ведь лопну, если много воды пить.

— Вон горшок, — кивнул я на посуду, стоящую в ногах у сундука, — Сподобься в него ходить. Девки вынесут. Бабка им накажет. Негоже под себя гадить.

— Спасибо, барин, — дрожащим голосом ответил Никита.

— Это не мне, а тебе спасибо, за то, что бросился меня защищать,– осадил я дядьку. — Да Марье Алексеевне потом в ноги поклонишься, за доброту. А меня пока не за что благодарить. Никита Тимофеевич, хотел тебя попросить. Ты в курсе, что Пётр Абрамович собирается в Ревель ехать. Если кто спросит, не отрицай, но и сам лишнего никому не трепли. Особенно о том, зачем старик едет. Договорились?

— Конечно, договорились,– кивнул дядька. — Едет себе старый на родину морским воздухом подышать — его дело. Не запрещено. А то, что с племянниками и внуками. Так на то она и молодость, чтобы старых в дороге сопроводить, да компанию им составить.

— Вот и договорились, — улыбнулся я.

Понятливый у меня дядька. Такого ругать язык не повернётся.

Глава 13

К нашей соседке, госпоже Вульф, я наведался по её же приглашению.

Якобы, какой-то подарок неожиданный она мне приготовила, в благодарность за её спасение вместе с детьми.

Заехал, конечно же. Дня через три, когда у меня образовалось свободное время. Не зря же и я к ней Прошку посылал, сам навязываясь на встречу.

Как оказалось, Прасковья Александровна всё ещё надеялась поразить воображение юноши своей вдовьей статью, хотя она уже заново подыскивала себе мужа, и даже, вроде бы нашла. Должен в очередной раз заметить — дама она очень активная, и не только в своих литературных и прочих интересах, а вообще во всём.

Не уверен, смог бы сам Пушкин устоять перед её напором, но для меня, теперешнего, это труда не составило. Подумаешь, перезрелая бухгалтерша пытается впечатлить на корпоративе своего босса, зачастую забыв даже про минимальные нормы приличий. Это я уже не раз в прошлой жизни проходил. И без обид со стороны госпожи Вульф — те дамы из моего мира выглядели на порядок приличней и предпочтительней, чем наша соседка, ныне вдовствующая. А что делать, если к их услугам были опытные массажисты и отличные спортзалы, пластика и средиземноморские курорты. Нашей соседке такое даже в самом сладком эротическом сне не приснится.

Так что, отбросив грязную физиологию в сторону, я постарался перевести нашу встречу на деловые рельсы.

— Прасковья Александровна…

— Александр Сергеевич… — обменялся я с помещицей парой десятков ритуальных фраз приветствия и обязательных вопросов про здоровье, прежде, чем перешёл к сути.

Не сразу. Как мне подсказал мой тульпа Виктор Иванович, я только что в топку отправил стихотворение, довольно известное крайне узким кругам пушкинистов.

Надо же, какая потеря! Стихотворение, про которое практически никто не знал, только что кануло в лету. И всё из-за того, что юный я сегодня уже получил свою порцию женской ласки, даже не стану уточнять от кого, поскольку других источников пока в Михайловском не открыто, и вечно вожделеющего юношу не смогла соблазнить даже опытная милфа.

«Простите, верные дубравы»… Этот стих кто-нибудь знает? Вот и я о том же. Он из неизвестных. Невелика потеря.

— Прасковья Александровна, вы для чего-то желали меня увидеть? — вполне спокойно задал я вопрос, вовсе даже не акцентируя своё юношеское внимание на явно избыточном декольте помещицы, открывающую изрядные виды на грудь, не обременённую никакими бюстгальтерами, в виду их физического отсутствия в этом времени.

— М-м-м… Да! — не смогла скрыть госпожа Вульф своей досады, когда заметила, что я больше интересуюсь выпечкой к чаю, которая её кухарке сегодня удалась на славу, чем её поникшими прелестями.

Надо же, извечное женское оружие и вдруг не сработало против откровенного юнца. Катастрофа?

Если такое впервые произошло, то очень может быть. Но если случай не первый, то у такой женщины, настолько сильной по своему характеру, как Прасковья, уже должен был выработаться иммунитет. На лицо она далеко не красавица, о чём ей прекрасно известно. Фигурка — на троечку с минусом. Живость ума и образованность — уверенные четыре с половиной балла, и они её определяют, как личность, порой заставляя закрывать глаза на всё остальное.

— Я всегда готов вас выслушать крайне внимательно, относясь к вам, как к чуткой и всё понимающей женщине, — окружил я её словесами, от осмысления которых она даже замерла на секунду — другую.

Вот умел это Пушкин… И мне каким-то чудом передалось.

Вроде бы и ничего особенного не сказал, а хозяйке Тригорского в каждом моём слове слышится если ни намёк, то душевный надрыв.

Прасковья Александровна даже пару раз моргала, а потом и вовсе платок к лицу поднесла, жалуясь, будто ей что-то в глаз попало.

Сердце моё замирало в ожидании её реакции, как будто от этого зависела не только сама судьба нашего разговора, а что-то большее. Я понимал, что каждое слово, произнесенное мною, как водоворот, уведёт её мысли в ту глубину, где её чувства и свобода мысли смешивается с суровой реальностью и осознанием опасности. Наконец она шумно выдохнула, а затем медленно вдохнула, закрыв глаза. И в этом вдохе выразилась целая симфония эмоций.

— Да, — прошептала она, — я понимаю, мне нужно… надо… Боже мой, как же всё запутано. Александр Сергеевич, я стала бояться жить! А вы… Как вы их! Я так же хочу! Знаю, что в следующий раз смогу, а не позорно грохнусь в обморок! И у меня дети, а я одна, без мужа или какой-то опоры и защитника! Вы же меня понимаете!

— Безусловно, Прасковья Александровна, — закивал я головой, и поднял перед собой, как щит, кружку с горячим чаем, чтобы у вдовы не возникло вдруг спонтанное желание поплакаться мне в жилетку, — Если я правильно вас понял, то вы хотели бы получить перл, точно такой же, как у меня был, когда мы с вами с бандой встретились, возвращаясь с ярмарки?

— Как вы их там! Сначала одних, раз-два, и головы поганые им с плеч долой, а затем и остальных! — шумно вздохнула Прасковья, изрядно колыхнув грудью, ничем не сдерживаемой под платьем, — Я не трусиха, вы не подумайте. Обморок у меня тогда случился лишь от полноты чувств. Как представила, что со мной и детками могут сделать, а я их и защитить не могу, так и провалилась в забвение, как в пропасть, — продолжала причитать хозяйка Тригорского, уже не стесняясь в открытую вытирать слёзы платком.

— Другими словами — вам нужен перл, не так ли? Такой же, как был у меня? — успел я вставить свои слова в паузу, меж её начинающимися рыданьями, пока они не перешли в нечто большее.

Кружка с чаем пока меня всё ещё спасает от того, чтобы кое-кто не бросился мне на грудь, утопая в соплях и слезах.

— Откуда бы мне его взять? У государственных Формирователей очередь лет на пять, и то, если большой заказ от армии и флота не придёт. А к тем, кому позволено самостоятельно работать, не с моими деньгами лишь можно подойти. Разве, что я имение продам или заложу. Так зачем мне тогда этот перл нужен станет? Я и без него проживу нищенкой в съёмной комнатке какого-нибудь доходного дома.

— Угу. А раз перл вам нужен здесь и сейчас, то осмелюсь предположить, что вы готовы к моему предложению?

— Пока я всего лишь готова его выслушать, — тут же проснулась в Вульф зубастая помещица.

Из тех, кому самим приходится торговаться за каждого крепостного или несколько пудов зерна.

В ответ я лишь приподнял бровь, удобнее устроившись на скрипучем стуле и демонстративно перешёл на шаньги с черносливом.

В этой игре у нас обоих были свои козыри, и каждый знал: сделка будет заключена лишь тогда, когда обе стороны будут удовлетворены.

— Хорошо, я его озвучу, а выбор награды доверю вам. Правда, если она меня не устроит, я попрошу вас забыть наш разговор и более не возвращаться к нему никогда, словно его и не было. Вы согласны?

Заворожённая Вульф лишь кивнула мне в ответ, судорожно пытаясь найти рукой отсутствующий веер, которого у неё при себе не оказалось.

Она смягчила свой взгляд, и в её глазах мелькнула искорка, подобно звезде, пробивающейся сквозь облака. Я заметил, как её пальцы заскользили по подолу платья, поворачивая его в такт дыханию. Этот мелкий жест приготовил меня к неожиданному повороту событий.

— Вы знаете, — продолжила она, голос её стал низким и бархатным, — Иногда выбор награды может обернуться настоящей ловушкой. Я вручаю вам не только свою судьбу, но и жизнь моих детей.

Я ощутил холодок, пробежавший по позвоночнику, и, несмотря на страх, выпрямил спину.

— Вам нужен перл? Он у вас будет, но прежде мы обговорим все условия.

Как итог переговоров — Вульф мне выплатит десять тысяч рублей, к сожалению ассигнациями, и предоставит свободный доступ к найденному мной колодцу.

Понятно, что цена за мою работу Формирователя архинизкая, но что не сделаешь ради добрососедских отношений.

А то, чем мы с Прасковьей Александровной наш договор скрепили, посторонним знать вовсе не обязательно. Ей хотелось, а мне моглось, и не раз. Заодно и время неплохо провели до вечернего чая. Что могу сказать — госпожа Вульф личность творческая, без комплексов, и очень изобретательная.

А у меня появились деньги и работа.

Для бабушки на Тригорском колодце надо перл соорудить. Потом такой же перл деду, но это уже на его землях, а там и до Прасковьи очередь дойдёт. Она как раз пару дней попросила, чтобы деньги собрать.

— Хм-м, а её дочь Анна, моя ровесница, вполне себе ничего так, — вдруг отчего-то пришла в голову мысль, и явно не совсем моя…

Но у нас первым делом кораблик. Ну, а женщины, а женщины потом…

* * *

Да чтобы я ещё хоть раз в жизни вышел в море на чём-то меньше яхты?

Ни за что!

Это двум морским волкам братьям Исааковичам, по их утверждению, и девятибалльный шторм нипочём — они, можно сказать, выросли на флоте. У них море в крови, разве что жабры и плавники не успели отрасти, а я существо сугубо сухопутное. Мне, пожалуйста, подайте к причалу нечто большее, комфортабельнее и устойчивее, чем лодка с двумя парусами, названия которых, я даже по бумаге с трудом прочитаю. Знал бы, что Петру Абрамовичу подгонят такое утлое, пусть и шестнадцатиметровое, судёнышко, даже разговаривать не стал бы об экспедиции к берегам Финляндского княжества. Теперь-то уж куда деваться. Дал слово — держи.

Ладно, хоть приятель деда, Карл фон Вистингаузен, а в миру Христиан Иванович, не взял с нас ни копейки за лодку. Да и в целом нормальный дворянин оказался.

Тут ведь как получилось. По Псковской губернии на всём нашем маршруте дед своих лошадей по станциям выставил, и мы ехали практически без остановки, а от границы Лифляндской губернии были уже лошади Христиана Ивановича. Мало того, этот милый человек всю нашу компанию встретил в Ревеле, а затем приютил на своей мызе Витенцевель на берегу Балтики. Вдобавок к этому, он же организовал и пробные глубоководные погружения на дно моря, я ведь глубже четырех метров в Кучане не опускался. Ну, такое вот у нас озеро — площадь вроде огромная, а утонуть толком негде.

Кстати, погружения на Кучане то ещё удовольствие. Ноги вязнут в иле, вокруг зелень цветущая. Даже артефакт-прожектор, который я специально для водолазного дела сформировал, мало помогал — муть такая, что дальше вытянутой руки ничего не видно.

Одна радость — освоил водолазный костюм, да помог Петровским мужикам со дна озера двое саней поднять. Вернее, я сначала эти самые сани обнаружил с помощью сонара, который сделал для Балтики, потом опустился на дно и привязал к оглоблям верёвки. Как мне потом объяснили, по весне двое ушлых торговцев решили сократить путь по льду озера, и попали в полынью. Как говорится: понадеялись на русский авось. Бывает, ничего не поделаешь. Лошадей, конечно, жалко, я ведь сам упряжь резал да хомуты с шей утопшей скотины снимал — не тащить же сани на берег вместе с трупами животных. Ладно, хоть весь товар был уже распродан, да сами торгаши не сгинули — пусть и в заледеневшей одежде, но добрались «утопленники» до Петровского.

В общем, нашли мы то место, где лежит голландский двухмачтовый флейт. Не без споров с Петром Абрамовичем, конечно, но нашли.

Дело в том, что его координаты немного разнились с моими и в точке, куда привели лодку братья Исааковичи, на дне покоилось что угодно, но не «Фрау Мария». Я даже всем представителям фамилии Ганнибал давал попользоваться своим артефактом-визором, дабы убеждались, что очередной найденный остов вовсе не нужный нам корабль. Выглядело это так — я управлял погружённым в воду сонаром, а дяди или дед надевали на голову ободок, в который я инсталлировал небольшую светло-синюю жемчужину. Как по мне, то дизайн прибора получился очень удачным. Во-первых, руки не заняты, а во-вторых, для получения визуального сигнала желателен наиболее близкий контакт с мозгом. В моём варианте ближе к мозгу некуда, разве что в голове дырку просверлить и в неё перл затолкать. Пусть с трудом, но родственники могли управлять моим артефактом и видеть контуры морского дна и лежащие на нём объекты.

Дед фыркал и пыхтел. Это ведь самая настоящая дискредитация его авторитета. Ну как же. Какой-то пацан наделал кучу полезных артефактов, а теперь ещё и утверждает, что сокровища находятся в другом месте.

Да и пусть его. Нечего обижаться. Я изначально предлагал проверить сначала мои координаты, и лишь затем те, что были у Петра Абрамовича. Зря только двое суток потеряли, нарезая круги у предполагаемого места крушения парусника, но стоило только всем прислушаться ко мне, как мы за час нашли корабль.

Зато сейчас старый доволен и сидя у мачты наблюдает, как меня к погружению готовят.

А что с дедом будет-то? Перл для поддержания здоровья я ему на его же земле сделал. Не скажу, что Пётр Абрамович внешне помолодел, но с его слов, чувствует он себя с артефактом значительно лучше, чем полмесяца тому назад. Не желает расставаться с перлом ни на секунду, и для этого заказал себе золотой перстень, в который сразу инсталлировали изумрудного цвета жемчужину. Смотрится, конечно, симпатично, но я такой артефакт в какой-нибудь браслет вставил бы. На мой взгляд, перл здоровья вещь скорее интимная, чем статусная. Зачем его кому-то видеть? Впрочем, не мне старого учить. Я ему артефакт сделал, а он его пускай где угодно носит. Может, от таким образом повод создаёт, чтобы похвастаться лишний раз подарком внука.

Ох, и хлопотное это занятие в водолазный костюм облачаться. В одиночку ни надеть, не снять. Хорошо ещё хоть помощников хватает — Исааковичи своих адъютантов взяли, да и Никита со мной.

Кстати, как и обещал отец Иона, дядька через неделю уже вполне нормально ходил. Более того, игумен специально наведался к нам в Михайловское, чтобы проверить, как зажила рана у Никиты.

— А к вам, Александр Сергеевич, у меня вопросы появились, — после осмотра больного, обратился ко мне настоятель,– Могу я узнать, когда вы церковь последний раз посещали?

Ну и глупые вопросы. Прекрасно ведь знает, что по приезду в Михайловское ни разу в церкви не был. Пришлось выкручиваться:

— Не судите строго, святой отец, но оба раза, когда я собирался в церковь, на разбойников пришлись. Первый раз после их нападения целый день пластом пролежал, а затем наш урядник всех озадачил, и мы с родственниками вторую банду татей уничтожили, и меня опять в беспамятстве везли после боя. Да, посещение церкви я пропустил, но опять же лишь в силу дел богоугодных, и по понятной причине.

И как мне теперь перед игуменом оправдываться, если я в очередной раз не в церковь прибыл, а отбыл в поездку с дедом? Не расскажешь же ему, что кроме меня в холодное море никто из родственников нырять не собирается.

Сегодня только один спуск и всего на десять минут. Именно столько времени я смогу пробыть у затонувшего флейта, а затем подняться на поверхность, не прибегая к остановкам для декомпрессии. В последующем я буду дольше оставаться на дне, и при получасовом пребывании на сорока метрах всплывать придётся более часа, делая при этом все более увеличивающиеся по времени остановки на определенных глубинах.

Таблица декомпрессии была составлена и начерчена мной ещё в Михайловском под бдительным наблюдением Серёги. Кто бы сомневался, что проверена она была тоже лично мной. Правда, это было уже у берегов Эстландии в заливе с прикольным названием Лохусалу. Шестьдесят минут я торчал на каменном дне и медитировал. Поднимался потом, правда, два с лишним часа, но по-другому опыта не наберёшься. Одно дело слушать россказни тульпы, и совсем другой коленкор, когда сам на дне оказываешься. Хотя надо отдать должное Сергею — он многое подсказал, при подготовке к экспедиции.

Кто сказал, что затонувшее судно на дне выглядит величественно, таинственно, красиво и прочий-прочий пафос? Бред какой-то. Как может быть величественен скелет? Как может быть таинственен и красив его пробитый череп, даже если его опустить на дно морское? Корабль должен покорять просторы океана и мчаться по водной глади, а не рассказывать проплывающим мимо рыбам о своей беспомощности перед стихией и глупости своего капитана.

Вот он передо мной памятник человеческого легкомыслия и несовершенства техники. Да, на первый взгляд корпус цел и голые мачты на месте, но как же всё это удручающе выглядит.

Сомнений нет — это и есть флейт «Фрау Мария».

Глава 14

— Пётр Абрамович, ну не лежат на палубе ящики с картинами. А под палубой я не знаю что в ящиках. Я там только это смог достать, — вынул я из проволочной корзины пучок глиняных трубок, горсть стёкол для очков да брусок серого металла.

— Неужто серебро? — судорожно сглотнул Пётр Исаакович.

— Для серебра слишком лёгкий, — взвесил я в руке железяку, — Скорее всего — цинк.

Не скорее всего, а так оно и есть. Я ведь знаю список товара, которым был гружён флейт. И вместе с цинком достал я глиняные курительные трубки, которые во времена Екатерины везли в Россию чаще всего уже заполненные табаком.

— Хорошо. А где тогда, по-твоему, картины? И вообще, расскажи подробнее, что ты успел заметить, — попросил дед.

Если учесть, что корабли постоянно текут и трюм порой нехило затапливает, то логично было бы драгоценный груз расположить повыше от днища. Так что есть какой-то смысл в утверждении деда, что купленная Екатериной коллекция должна быть как можно выше. Но это если следовать логике. На самом же деле кто его знает, как загрузили ящики с картинами. Так что я по второму кругу принялся описывать увиденное мной.

— Борта целые. Бушприт сломан, но фок- и грот-мачты на месте. Перо руля отсутствует впрочем, как и нет гакаборта и юта вплоть до шканцев. Грузовой люк в трюм открыт, но он узкий — через него громоздкие ящики не достать. Люк возле фок-мачты ещё меньше, и он, скорее всего, вход в трюм для такелажа. По крайней мере, канаты я там точно видел. Шкафут, в общем, цел, но около левого борта не хватает досок и видно содержимое трюма. Во всяком случае, верхний ярус груза можно увидеть. На шканцах такая же история. А это, — кивнул я на первые трофеи, — Всё то, до чего я смог дотянуться под палубой. И то пришлось грудью на палубу лечь и начать там руками шарить.

— Александр Сергеевич, — подал голос Павел Исаакович, — А ты точно в Царскосельском лицее учился, а не в Морском корпусе? Шканцы, бушприт, ют. Ты откуда названия частей корабля знаешь? Так описал, что я уже примерно представляю общую картину.

— Даниеля Дефо в Лицее любил читать, — отмазался я, — «Робинзона Крузо» и «Капитана Сингльтона» до дыр зачитал.

Не объяснять же дяде, что вовремя погружения возле меня плавал Серёга в гидрокостюме с аквалангом и объяснял устройство парусника. Откуда взялось оборудование для погружения и связи со мной, я даже не пытался выяснить — всё равно тульпа отбрехался бы.

— Ты говоришь корма в хлам, — вступил в разговор другой дядя, — А сможешь в носовой кубрик попасть и оттуда, что-нибудь приметное достать? Утварь там какую, а ещё лучше рундук чей-нибудь?

— Это тебе ещё зачем? — посмотрел дед на племянника.

— Если будет доказательство, что мы нашли именно «Фрау Марию», то можно их предоставить императору и пусть он снаряжает настоящую экспедицию и сам ныряет за картинами,– невозмутимо объяснил дядя, — а на баке, скорее всего камбуз был, а может и кубрик матросский.

— Вот ты пройдоха, — ухмыльнулся старый, — Вернёмся домой, я тебе кучу фарфора выставлю. И хочешь верь, хочешь нет, но на дне каждой чашки и тарелки будет написано «Фрау Мария». И даже на голландском языке. А ещё голландскую форму всех дворовых заставлю напялить, и на всякой рубахе и штанах заставлю вышить название корабля. Поверишь ты в то, что они с «Фрау Марии»?

— Сомневаюсь, что через передний люк пролезу, — оборвал я зарождающийся спор, — А если и влезу, то только по плечи. Говорю же, канаты около входа — их сухие-то порой не распутаешь, а уж в воде и пытаться нечего. Попробую завтра с кормы к грузовому трюму подобраться.

Оставив над кораблём буй, мы отправились на ближайший островок, чтобы на нём переночевать, а с утра продолжить подводные исследования. А чем мы хуже голландских моряков, которые в течение почти недели откачивали воду с тонущей «Фрау Марии», а по ночам отсыпались на берегу? По крайней мере, о действиях команды после того, как корабль налетел на скалу, капитан корабля в судовом журнале указал. Может быть, он и врал, чтобы показать фрахтовщику, что я, мол, боролся за корабль и груз — лично мне на это фиолетово. Корабль больше никуда не уплывёт, так чего ради болтаться над ним ночью в лодке, если можно нормально поесть и поспать на суше.

— Пётр Абрамович, — сквозь дрёму услышал я голос одного из братьев Исааковичей, когда наевшись, прикорнул у костра, — А почему корабль почти полвека найти не могли?

— Не искали толком, — зевнул дед, — А если и знали место, где флейт утоп, то опять же только примерно. Пошагай-ка по дну, пока его найдёшь, а сквозь толщу воды не увидишь.

— Наш Сашка смог же. И найти смог. Да и опуститься к нему.

— Александр у нас во всех отношениях молодец, — довольным тоном пробурчал старый, — А его артефактами я вообще восхищаюсь. Вот ты на флоте служил, а слышал хоть краем уха про прибор, с помощью которого можно подводные объекты искать? Я, например, знаю только, что можно с помощью специального артефакта глубину под кораблём узнать, но эта такая дорогущая редкость, что почитай их и не существует в природе. А встречал когда-нибудь человека, который на двадцать сажень под воду опустился, и час там проторчал? Покойный Иван, то есть дядька твой, говаривал, что у них на флоте глубже десяти сажень запрещено было работать. Иначе люди или гибли или инвалидами становились. А наш Александр Сергеевич и причины болезни популярно нам объяснил и как её обойти рассказал. Ему не в Лицее на чиновника нужно было учиться, а на инженера где-нибудь. Хотя бы в Горном кадетском корпусе под руководством Дерябина.

«Идите вы все на фиг со своей учёбой, да ещё и в Горном корпусе, — засыпая, подумал я, — Если туда и идти, то только преподавателем. Я там всех научу нефть любить и каучук синтезировать. Кстати, синтетический каучук — интересная тема. Нужно как-нибудь с Иванычем обсудить на досуге».

Поутру я под водой целый час разбирал брусья и доски, что остались от юта и предполагаемой капитанской каюты, и перегораживали путь к грузовому трюму. Как же я был благодарен деду, за его подсказку создать для себя усиливающий перл. Не сказать, что я благодаря артефакту работал как электровеник, но прибавка силы реально выручала.

Под конец, я даже нашёл под кучей досок два тяжёлых сундука. Я и не ожидал, что нашёл картины — несмотря на тяжесть, габариты сундуков были не очень велики. В драгоценности я тоже не верил — у команды флейта хватало времени, чтобы подобный груз эвакуировать. Но не оставлять же добро под ногами, тем более что хотелось показать что-то более существенное, чем поднятые накануне куски цинка и курительные трубки.

В результате я обвязал сундуки свисающими с лодки верёвками, подёргал их, подавая сигнал к подъёму и начал свой долгий путь к поверхности. Каждые десять минут наверху дергали страховочный конец, сообщая о времени проведенном мной под водой. А посекундный хронометраж вёл Серёга, которому я верил гораздо больше, чем паре братьев Ганнибалов.

На дне я провёл почти час, значит, и подниматься буду с остановками больше двух.

К моменту моего появления на борту, вся наша команда от нетерпения разве что не плясала на лодке. Все только и ждали меня, чтобы вскрыть ящики. Ладно, хоть не забыли помочь мне водолазный костюм снять — и на том спасибо.

В принципе, я их понимаю. Каждый ждёт что-то своё от находок. Дед свой иллюзорный титул. Дядья денежного вознаграждения. А я?

А я помогаю родным, не ожидая ничего, кроме слов благодарности. Если подумать, то эти люди мне ничего плохого не сделали и относятся ко мне, как к ровне, в отличие от того же отца Пушкина. Надо было видеть лицо папаши, когда он попытался воспротивиться моей поездке на Балтику. Ох, и отчихвостил его Пётр Абрамович. Я думал, отец в Санкт-Петербург бегом умчится, лишь бы деда не видеть. В принципе, ему за дело влетело — нечего было из себя пупа земли строить и со стариком через губу разговаривать. Если б не добрые люди, включая и Петра Абрамовича, ещё неизвестно, как сложилась бы судьба Марьи Алексеевны и соответственно её дочери, матери Александра Пушкина. И хрен бы сейчас Сергей Львович Пушкин прохлаждался бы и плевал в потолок в Михайловском. В общем, знатно папашу на место поставили. Перед моим отъездом ходил, молчал, словно меня и не существует. Да мне как-то по фиг, что он думает. За братишку и сестру переживаю — это да, а на папашу как-то до лампочки.

— И что это? — кивнул Павел Исаакович на содержимое сундуков, с откинутыми крышками.

— Явно не картины, — заглянул внутрь каждого сундука Пётр Абрамович, — Думаю, Александр Сергеевич, как знаток магии нам это объяснит.

Ага. То же мне, нашёл директора Хогвартса.

В обоих сундуках находилось по ларцу. Могу ошибаться, но стенки и крышки обоих ящиков были сделаны из малахита и окантованы серебром. Может, для кого-то это было всего лишь дорогим антиквариатом, но в книгах прадеда я читал про подобные ларцы, и сразу узнал их. Передо мной было целое состояние.

— Для простого человека ларцы кроме красивого вида ничего особенного не представляют, — постарался я как можно беспечнее объяснить ценность находки, — Чем они полезны для Формирователя сразу не скажу. Нужно многое уточнять в Михайловском. Перечитать труды Абрама Петровича. Поэкспериментировать.

— Даже примерно не можешь сказать, что поднял со дна? — поинтересовался Пётр Исаакович.

— Примерно могу сказать только про один ларец, — пожал я плечами и кивнул на правый сундук, — Если ничего не путаю, то в подобном можно концентрировать эссенцию в аурум, а затем транспортировать его.

— Золото можно и так транспортировать, — фыркнул дядя, — Зачем его в ларец запирать? А может в нём и есть золото?

— То название аурума не латинское, а от слова аура. Таким ларцом можно выкачать эссенцию из колодца. В нём эссенция концентрируется в аурум и его можно везти куда угодно. Если это предположение верно, то второй ларец может быть своего рода станком для формирования перлов из аурума.

— Думаю, Император не обидится, если ему парочка каких-то малахитовых шкатулок не достанется, — подмигнул мне дед, — На Урале ему таких кучу наделают. Там камня, какого хочешь в достатке.

— Если не узнает, то чего бы ему обижаться? — подытожил Павел Исаакович, понятливо кивнув в ответ.

Укрыв ящики парусиной, мы пообедали приготовленной Никитой с утра кашей. Хоть и грели мы её моим артефактом, что был у меня в ноже, но запах костра из котелка шёл непередаваемый. Я аж слюной чуть не подавился.

Представьте гараж десять на четыре на два метра. Примерно такой, если не больше, объём мне и предстояло перелопатить для того, чтобы найти ящики с картинами. О том, как выглядят эти ящики и где они расположены, естественно никто понятия не имеет. Даже всезнающий Виктор Иванович лишь пожимает плечами, понурив голову.

Говорят, дуракам везёт. Совсем дураком я себя, конечно же, не считаю, но мне повезло.

Следуя придуманной Петром Абрамовичем логике, я начал ломиком вскрывать боковые стенки верхних ящиков. Сначала на меня сыпалась посуда. Ну как сыпалась. Вываливалась из вскрытых ящиков и плавно опускалась на дно корабля. Затем дошло дело до рулонов ткани, которые я даже не пытался вытаскивать. Оказывается, текстиль тоже в таре возят, формируя его в овальные рулоны. И вот, когда уже пошёл второй час на дне я наткнулся на ящик с двумя металлическими цилиндрами диаметром с локоть. Если б не вода и моё усиление тела, не знаю, смог бы я вытащить из контейнеров такие трубы. Мало того что они диаметром с ведро, так ещё и длиной были под два метра.

Под руководством того же Сергея перевязал находку верёвками и подал сигнал на поднятие.

Преисполненные энтузиазмом дядья готовы были прямо на лодке растопить воск, которым был залит один из торцов труб. Я почему-то и так знал, что в трубах будут именно искомые картины. Понятно, что их там будет в каждой по одной, от силы по две, но главное, что начало положено.

Исааковичей успокоил дед, и картины мы достали уже на острове.

Как и предполагали историки моего времени, картины и правда оказались завернуты в шкуры. Лосинные то были шкуры или нет — не знаю. Я пока даже не знаю, как шкура лося выглядит. Более того, я живого лося только в зоопарке видел.

На первой картине был изображён какой-то корабль, стоящий на якоре в бухте.

Как подсказал мне Виктор Иванович, картина так и называется «Корабль на якоре» и принадлежит кисти Лингельбаха. Что уж такого интересного в этом полотне нашла Екатерина Великая, мне не понятно, но многие историки утверждают, что у Императрицы был своеобразный вкус. Почему-то я склонен с ними согласиться.

Вторая картина, к сожалению, разочаровала. Меня лично только разочаровала. А дед, например, в бешенство пришёл, когда увидел, что изображение на одном из краёв полотна расползлось от воды. Видимо восковая закупорка дала течь, а может конденсат внутри трубы образовался и намочил холст, но так или иначе — картина требовала реставрации.

Пока Пётр Абрамович изволил ругаться и материться, я осмотрел ларцы. После того, как крики утихли, я подошёл к старику, одиноко сидевшему в ожидании ужина у окна.

— Пётр Абрамович, — негромко начал я, чтобы не слышали окружающие. Хотя какие окружающие? Все разбежались по округе, как зайцы, пока дед ненароком не зашиб, — Я знаю, как картину восстановить.

Минут тридцать мы негромко переговаривались с дедом, а под конец он во всеуслышание заявил:

— Экипаж, слушай мою команду. Завтра поутру снимаемся с якоря. Держим курс на залив Лохусалу.

* * *

После наших морских приключений мы отправились на отдых.

Надо было осмыслить, что на нас свалилось, отпраздновать успех, на чём особенно настаивали два брата Ганнибала, и подумать, что мы будем дальше делать.

Мыза Витенцевель, расположенная на берегу Балтики, ничем, кроме названия, не отличалась от средненького помещичьего имения в той же Псковской губернии. Разве, что установленные здесь мельницы впечатляли своими размерами и механикой. Зато по дороге к усадьбе нам попалось на глаза опустевшее здание, явно производственного назначения, которое наводило тоску своим безлюдьем и унынием.

Есть у любых производственных зданий такая беда — пока они стоят и работают, всё прилично выглядит, но стоит работу остановить, и здание начинает стареть не по дням, а по часам. Через пару месяцев ему уже капитальный ремонт потребуется, а потом и бурьян сквозь фундамент полезет, добираясь до самых окон. А через полгода — год, проще и дешевле будет новое здание построить, чем старое восстанавливать. Это я отметил, исходя из местных реалий. Кирпич на строительство тех мануфактур, что я видел, идёт редко когда, и то, в основном на печи, а всё остальное ваяют из дерева, которое бывает далеко не лучшего качества.

Христиану Ивановичу, так он нам представился на русский манер, явно от нас что-то было нужно.

Вот только, что именно, я пока не понял. Местный помещик целый вечер старательно спаивал моих дядьёв, поражаясь их способности поглощать огромное количество спиртного без особо вреда для их организма и разума, и даже от деда отстал лишь после того, когда тот решительно перевернул свою рюмку вверх дном. Но уже к средине вечера Христиан сам сильно сдал и изрядно окосел, так что я мысленно сразу же перенёс все разговоры с ним на завтра.

— Вот просто чую, что он хочет нам что-то предложить, но никак не решается, — пожаловался я Виктору Ивановичу.

— Остатки своей мануфактуры он мечтает продать. Причём, практически даром — за сколько возьмут.

— Что за мануфактура? — тут же поинтересовался я у тульпы.

— Обычная. Сетевязальная. Вот только не стоит себе что-то большое представлять. Простой длинный сарай, с плохой крышей и безобразным освещением. Когда-то там работало десятка три женщин, сейчас лишь дюжина девок осталась и пара мастериц в возрасте. Вот их, вместе остатками запасов и инструментом Христиан Иванович и надумал продать.

— А почему, не знаешь?

— Так тут и гадать нечего. Причин несколько, но назову две самых важных. Во-первых, рыбацкие артели, что появились при любом более-менее крупном городишке, рыбу в достатке ловят и на своём собственном рынке её продают, куда посторонним рыбакам ходу нет. Сети им жёны и вдовы плетут. А местные рыбаки, как без живых денег остались, только рыбой платить могут. Куда ему девок девать? Он работниц честь по чести на работу принял и обратно в семьи их не вернуть. Там они, как лишний рот. Опять же, среди рыбаков смертность высокая. Так что женихов примерно в два раза меньше наблюдается, чем невест. А во-вторых наш Император решил милость проявить к прибалтам, как к сильно пострадавшим во время шведского правления.

— Неужели действительно сильно страдали? — не поверил я Виктору Ивановичу, про себя подумав, что крепостное право — это и так иго, дальше которого, казалось бы некуда.

— Не сказал бы. Да бывало одно время такое, что шведский рейтар мог на любой финский двор зайти и там, буквально на глазах у отца или мужа девкой какой, или бабой его овладеть. Поляки набегали, и тоже всех финнов грабили и насиловали. Но по мере ослабления Швеции в военном плане их отношение к чухонцам стало более лояльным. Стоит заметить — при шведах финны не были свободны и не пользовались всеми гражданскими свободами цивилизованного шведского общества. Жизнь их была легка лишь в том отношении, что Швеция отменила барщину, собирая лишь подушный налог. А суровые крепостнические порядки России вернули финнов обратно к барщине, и крестьяне, которые раньше заботились лишь о собственном пропитании, затем снова попали в кабальную зависимость от барина. Как ты понимаешь, из-за этого все прибалтийские земли стали зоной смут и недовольства. Исходя из сложившейся ситуации у Императора имелось всего лишь два выхода: или усиливать армию, чтобы огнём и мечом гасить возможные бунты, или сделать широкий жест, вернув на них шведские порядки. Так что крепостное право для прибалтов отменили в тысяча восемьсот четвёртом году. И оно поэтапно теряет свой жестокий смысл, который привычен для России средней полосы.

Уф-ф… Хорошо, что я всё застолье отказывался от крепких напитков, позволив себе лишь два бокала красного вина за весь вечер. Иначе эта лекция была бы мной не понята, а то и вовсе не дослушана до конца, тем более Виктор Иванович мастерски копировал интонации какого-то крайне занудного профессора — историка.

— Получается, что Христиан Иванович мечтает успеть продать хоть что-то, пока его мануфактура под банкротство не попала.

— Именно так, — подтвердил мой тульпа.

— А что там, в качестве оборудования прилагается?

— Станки, — в полной мере насладился Виктор Иванович моим изумлённым видом, — По крайней мере, Вистингаузен их так называет. На самом деле это всего лишь хитрая бронзовая трубочка с челноком и шпулей. Ручного труда она не отменяет, но работа с ними идёт заметно быстрей.

— А где мы работниц возьмём?

— Так он их нам и даст.

— Это каким же образом, если для всех чухонцев царь-батюшка крепостное право почти что отменил?

— Наш хитрый Христиан Иванович со всеми работницами договора заключил, если выражаться нашим языком. Так что он попросту перепишет эти бумаги на твоё имя, и сдаст весь женский коллектив тебе в аренду. Этак, лет на восемь — девять. Другими словами, на тот срок, что у него остался в трудовых контрактах, заключённых на десять лет.

— А ты откуда это знаешь?

— Случайно в их общежитие заглянул, — признался тульпа, на всякий случай стрельнув глазами по сторонам, чтобы убедиться, что больше никого рядом с нами нет, — Финский я отлично знаю, но не этот, который у них сейчас в ходу. Так что пришлось какое-то время послушать тараторящих девушек, чтобы приспособиться к их нынешнему наречию.

— И о чём они говорят?

— Уверенно пока сказать не готов. Считайте, что старый диалект мной ещё плохо изучен. Одно могу точно сказать — надумай вы, Александр Сергеевич, решиться на эту сделку, то будет вам сюрприз. К счастью, из приятных, — хохотнул мой тульпа, и провалился с глаз вон долой.

Вот же интриган! В загадки со мной вздумал играть! Уж покажу я тебе пару загадок, таких, что мало не покажется.

Как бы то ни было, а Христиан Иванович за проведённый праздничный вечер грамотно всех нас прозондировал, как потенциальных покупателей своего неликвида, что сейчас несёт ему одни убытки, и ясно осознал, что два брата Ганнибала — никак не покупатели, поскольку у них ветер в карманах дует, а деду давно уже плевать на все дела и новые начинания. И остался я. Единственный клиент, которому можно втюхать убыточное предприятие с дюжиной проблемных девиц и парочкой женщин в возрасте, состоящих при них в качестве наставниц и мастеров.

Тем не менее, какая-то искра ненасытного интереса пронзила меня. Его «проблемные девицы» — не просто статистика, а целый мир жизней, надежд и, возможно, мечтаний, которых они жаждали. Я понимал, что продажа этой груды человеческих желаний — не просто сделка, а возможность дать им шанс. Словно увлеченный художник, я начал прикидывать пути, по которым я смогу привести и их, и себя к новой жизни. Да, для двенадцати совсем юных девушек, что обитают на берегу Балтики в мызе Витенцевель, и не видят для себя никакого светлого будущего.

К разговору про мануфактуру мы вернулись после завтрака.

Братья Ганнибалы ещё спали, дед неподалёку курил трубку, первую из трёх за день, а мы с Христианом Ивановичем неспешно беседовали на веранде, устроившись в удобнейших креслах. Между нами был невысокий столик с чаем и свежей местной выпечкой, напоминающей печеньки со сливочным привкусом.

Вистингаузен мне вещал про достоинства сетевязального дела, а я слушал его с улыбкой, время от времени дублируя вопросы Виктора Ивановича, который невидимой тенью устроился за нашим столиком третьим, соорудив себе виртуальное кресло.

Вопросы мой тульпа задавать умеет. Вскоре Христиан и сам не заметил, как от восхваления достоинств своей мануфактуры он перешёл к сетованию по поводу трудностей и жалобам на гримасы судьбы.

— Вы же желаете мне передать в аренду своё предприятие, с его весьма специфическими и проблемными активами? — озадачил я хозяина мызы довольно сложным оборотом речи, — И я готов продолжить обсуждение этого вопроса. Следующий вопрос в цене. Капиталы мои не настолько велики, чтобы я мог себе позволить их вкладывать даже в малодоходные предприятия, и уж совсем не готов приобрести что-то работающее в убыток.

И когда Христиан, все ещё не веря в своё счастье, произнёс цифры, я с улыбкой ответил:

— Давайте попробуем, но цену вам придётся снизить втрое. Но это первая часть нашего договора. На исполнение его второй части я готов выделить ещё сто рублей ассигнациями.

— Что за вторая часть? — заинтересовался Вистингаузен.

— Это хорошо, что с первой частью вы согласны и мы можем двигаться дальше, — заметил я, словно между делом, — Речь пойдёт про доставку ваших работниц в Михайловское, но через месяц. Мне нужно время, чтобы успеть подготовить им жильё.

— А отчего не ко мне, в Петровское? — ревниво спросил дед, сердито запыхтев трубкой.

— Твой наследник у меня доверия не вызывает. Дед, не приведи Бог, но случись что с тобой, и года не пройдёт, как он всё по ветру пустит, имение в залог отдаст, а сам по Парижу и Ницце кинется деньги транжирить. Скажи, что это не так?

В ответ старый лишь закашлялся, и глянул на меня таким взглядом, словно хотел насквозь просветить.

— А вот об этом мы с тобой позже поговорим. Один на один, — сердито отбросил он непогашенную трубку, и покинул веранду, оставив меня с Христианом Ивановичем один на один.

И это хорошо. Дед-то думал, что он неопытного внучонка страхует, чтобы тот не поддался на хитрые уловки многоопытного Вистингаузена, а на самом деле он мне немного мешал. Без его наблюдения я бы этого немца недоделанного в два раза быстрее додавил. Что сейчас и сделаю.

А всё от чего? Так я на работниц успел поутру мельком глянуть, когда пробежку изображал. Подсказал мне Виктор Иванович, где их по утру можно увидеть. Вот и выбежал я на берег местного мельничного пруда, когда они из воды выходили.

Не ах, конечно. В том смысле, что не особые красавицы, если судить по меркам русского понятия о красоте. К тому же, росточком невелики, что для меня, малорослого Пушкина, только в плюс. И все, как одна, белобрысы. Но грудь, пусть и невеликая, присутствует у всех и нижние восемьдесят впечатляют. И волосики по всему телу светленькие.

А так ладные девахи и не жеманные. Две или три правда прикрыться попробовали, но опять же, пара из них робко помахала мне в ответ, когда я вынырнув из-за кустов, через несколько секунд уже покинул берег, не меняя темпа бега.

Просто мимо пробегал…

Глава 15

Стоило нашей компании въехать в Петровское, как дед заслал казачонка к Марии Алексеевне, чтобы сообщить, что наш вояж закончен и в скором времени Александр Сергеевич явится в Михайловское. Поэтому нет ничего удивительного, что около дома нас с Никитой ожидала вся родня.

Приветствовал каждый, кто как мог.

Бабушка обняла, расцеловала в обе щеки, перекрестила и всплакнула.

Внешние изменения деда от действия артефакта, который я для него сделал, мне оценивать трудно — всё-таки мы с Петром Абрамовичем почти не разлучались. А вот то, что бабушке перл пошёл на пользу я заметил сразу. И щуриться Мария Алексеевна перестала, и волос из-под платка выбивается уже не такой сухой, какие был до моего отъезда. Да и седины, вроде, чуть меньше стало.

Лёва обнял, прижался щекой к плечу и сбивчиво попытался рассказать все новости двора и свои успехи в освоении магии. Успокоил его, легко взъерошив волосы на макушке, и пообещал, что позже мы всё обстоятельно обсудим.

Ольга, оглядываясь на мать, тоже осмелилась обнять меня и прощебетать что-то вроде приветствия. Приободрил сестру словами, что у меня для неё имеется подарок из Ревеля. Пусть гадает, что я ей привёз.

Мамаша не сделав ни шагу, поглаживая живот, всего лишь помахала ручкой, мол, здрасьте. Ну не хочет женщина нормально с сыном поздороваться, да и фиг с ней.

Нужно отдать должное отцу. Подошёл, крепко пожал руку. Трижды обнял. Хоть и не испытываю я к папе Пушкина должного уважения, но не считаю себя сволочью, а потому не мог не доставить Сергею Львовичу удовольствия.

Не выпуская ладонь отца из рук, чтобы не дай Бог ушёл, я кликнул дядьку:

— Никита Тимофеевич, принеси подарок для Сергея Львовича.

Через мгновение, сначала в моих руках, а затем в отцовых, оказался бело-рыжий щенок спаниеля. Задорно тявкнув, пёсель принюхался к папе, а затем облизал ему нос.

Ох, ты, а у папаши, оказывается, тоже есть сердце. Или в уголках глаз ему влагу ветер надул?

Положив мне руку на плечо, отец с гордым видом повёл меня в дом:

— Где ты это чудо взял и что это за порода?

— В Ревеле у одного заводчика приобрёл, — не стал я ничего придумывать, — Вельш-спрингер-спаниель. Мальчик. Два месяца. Кличку сам придумывай, я его по дороге Рингер звал — уж сильно громко гавкает, что тот звонарь на колокольне.

Не стал рассказывать отцу, что когда щенок шкодил, я подобно коту Матроскину из мультфильма в шутку обращался к псу со словами «У-уу, спаниель несчастный».

В доме после обеда я продолжил раздачу подарков по старшинству.

Бабушке, в том же Ревеле, я в одной лавке купил кашемировую шаль. Причём не заморскую вещицу, а нашу, Воронежскую, от помещицы Елисеевой. Ох, и кусачая цена на эти самые шали. Я, когда услышал что какой-то платок стоит от одной до десяти тысяч рублей, хотел развернуться и уйти, но остановила моя тульпа-модистка Лариса:

— Бери — не думай. Продавец сейчас просит две тысячи, торгуйся до одной. Если что, потом за пять продашь — с руками оторвут. Эти шали настоящим кашмирским ещё фору дадут. У них рисунок двусторонний и более шестидесяти оттенков. Пряжа тончайшая, можешь через кольцо шаль продеть.

— Это из чего же пряжу прядут для такого полотна? Из пуха оренбургских коз?

— Ни за что не поверишь. Из пуха сайгаков.

Ну, тысяча не тысяча, а после получасового торга за семьсот рублей я всё же купил шаль. Продавец плакал, когда мне покупку отдавал и ассигнации пересчитывал.

Папе вдобавок к щенку, я привёз полсотни сигар в деревянном лакированном ящичке. Знаю, что мой предшественник покуривал, но сам я к табаку не пристрастился, а потому доверился советам братьев Исааковичей:

— Для курящего отца достойный подарок и сорт отличный,– с видом знатока понюхал одну из сигар Павел Исаакович,– Я бы ещё на одну из тех вещичек несколько рубчиков не пожалел, — и кивнул на полку, где стояли в ряд гильотинки для обрезки кончиков у сигар.

Купил, конечно же. Не грызть же отцу кончики сигар зубами, чтобы покурить.

Мамане досталось хоть и не по моим выкройкам шитое, но модное платье для прогулок. Я долго кривился, но опять же Лариса уговорила:

— Не смотри, что талия высокая и почти под грудь. Мода сейчас такая, — пылко агитировала меня тульпа за покупку наряда, — продолжение раннего ампира. Ещё лет десять такие платья можно будет встретить в столице, а в провинции так ещё дольше. К тому же для беременной женщины очень удачный вариант, когда юбка от лифа начинается. Да и сочетание ткани и цветов удачное — верх оливковая тафта, низ бежевый муслин.

Ну, хоть негромкого «спасибо» и скромного поцелуя в щеку от матери дождался и то хлеб.

Обещанный сестрёнке подарок состоял из большой коробки с акварельными красками, пенала с дюжиной беличьих и рысьих кистей и трёх пачек белого картона. Ольга, забыв все приличия, завизжала от радости. На её крики в гостиную примчался щенок и начал звонко лаять, на что сестра ему заявила:

— Завтра же начну тебя рисовать.

Пёсель, видимо, поняв, какая судьба ему уготована, умчался под стул к отцу. Залёг там и начал зыркать по сторонам своими глазёнками орехового цвета.

Если сестре я прекрасно знал, что подарить, то выбор подарка для брата заставил меня изрядно поломать голову. Вроде уже не ребёнок, чтобы играться в солдатики и скакать на деревянной лошадке, а с другой стороны — Лёва не так уж далеко убежал от детства. Идею, как и в случае со щенком, подала Алёна Вадимовна. Тульпа указала мне на часовую лавку, мимо которой я проходил:

— Золотые часы для юноши, пожалуй, перебор, но почему бы серебряные не посмотреть?

Карманные часы от Берге «короля часов и часовщика королей» прямо из прилавка словно кричали: «Купи меня». Серебряный корпус и цепочка выглядят солидно, но не вычурно. Стрелки из вороненой стали хорошо читаются на белом эмалированном циферблате.

Продавец изначально предложил подобную же модель в золотом корпусе, но узнав, что покупка предназначена для двенадцатилетнего пацана, искренне, как мне показалось, согласился с моим выбором.

А ведь права оказалась галлюцинация — Лёва был счастлив, словно стал обладателем минимум кремлёвских курантов, все родные утвердительно покивали, одобряя мой выбор, а я был рад, что угодил брату.

Не остался без подарка и Поползень. Набрёл я случайно на обувную лавку и увидел сапоги. Подумав, что на носу осень, а я Прошку кроме как босиком не видел, решил его приобуть. Уже было хотел ткнуть в приглянувшуюся пару, но вовремя остановила Лариса:

— Бери на вырост. Если сейчас по ноге возьмёшь, то за осень не сносит, зимой в летних портянках холодно, а на следующий год уже малы будут — парень ведь растёт. Начнёт по весне сапоги без портянок носить, ноги в кровь сотрёт, а не снимет.

Верное замечание сделала тульпа. Детская одежда и обувь они такие — либо на вырост покупай, либо на три-четыре месяца, а затем вещь по наследству младшему перейдёт.

В общем, оставил в лавке пять рублей, и взял Прохору сапоги и два отреза ткани на портянки. Что интересно, пара лаптей стоит три копейки.

Ну и Аглае, конечно, достался подарок. Без чего русская крестьянка не обойдётся? Правильно, без платка. Если он достаточно большой, а не размером с носовой платочек, его можно сотней способов завязать. Половину из них я ночью и увидел. Интересно, а куда ещё можно повязать платок размером полтора на полтора метра?

Поутру я разбудил брата и позвал на зарядку. К моему удивлению Лева быстро поднялся, и обошлось без водных процедур в кровати. Сделав пару кругов вокруг усадьбы, мы добежали до реки и обтерлись прохладной водой. Ничего не поделаешь — в конце августа только в Чёрном море можно плавать, в Сороти не больно-то поплещешься.

После завтрака я подхватил оба ларца и вышел во двор. Я хоть и использую усиление, но вес всё равно чувствовался. Такое ощущение, что в каждой руке по ведру полному воды — вроде и нести можно, а руки оттягивает. Сравнив ларцы с вёдрами, понял, что можно использовать коромысло. Водонос из меня так себе, но приноровился. Бабы версту могут воду нести, не расплескав, неужто я два ящика не дотащу до рощицы.

Не успел выйти за двор, как меня нагнал Прошка.

— Давай помогу, барин.

— Ну, попробуй, — отдал я ему коромысло, под которым мальца заметно перекосило. Пыжится, а тащит. Упрямый.

— А ты чего босой? — заметил я, — Тебе для чего сапоги были дарены? Родители припрятали?

— Да не холодно ещё, — заюлил Поползень, а затем сознался,– Папка не велел пока сапоги обувать. Сказал, чтобы в церковь на Новолетье в новом шёл, а потом уж по своему разумению поступал.

Ну, не отнял — уже хорошо, а то сапоги в любом питейном заведении в залог охотно принимаются.

А ведь что-то есть в логике Прохоровского отца. На Новолетье народ от мала до велика в церковь идёт. Где ещё родителям похвастаться пусть не своими, так хотя бы достижениями своего ребёнка? В церкви, конечно же.

Дойдя до озерка Маленец, я кинул взгляд на земли Прасковьи Александровны на том берегу:

— Прохор, а как у наших соседей дела? Хозяйка и её семья в здравии?

— А что с ними станется? Все живы-здоровы. Правда, люди поговаривают, в прошлый четверг у них ураган всю липовую аллею повалил, но то брешут, наверное. В тот день на небе ни облачка не было и солнышко пекло, что горн в кузнице.

Ну что ж, Прасковья Александровна, ты хотела артефакт — я тебе его сделал. Спросила б, как пользоваться перлом — я бы пару уроков дал. А самому мне интересоваться, управится ли она с артефактом, считается дурным тоном. Хорошо что дело только деревьями обошлось. А если б дом снесла, да семью в нём похоронила?

Грёбаный этикет. Поиметь женщину во всех мыслимых и немыслимых позах — это нормально, а спросить её, держала ли она хоть раз в жизни в руках боевой артефакт — это уже моветон.

— Прибыли, Прохор, — остановился я около большого пня, что был на краю небольшой полянки, примеченной мною ранее, и снял с плеча пацана коромысло.

Освободившись от ноши, малец тут же устало уселся на пень.

— Э, нет, братец, — помотал я головой, — поищи-ка ты себе место в саженях десяти от меня. Сиди тихо и поглядывай по сторонам, чтобы никто не помешал. Если со мной что случится, то беги в дом и зови Никиту Тимофеевича. Потихоньку объяснишь ему, что произошло, но так чтобы домашние не слышали. Усёк?

— Конечно, усёк,– судорожно сглотнул испуганный малец. — Барин. а ты колдовать будешь?

— Нет. Пока только перл сделаю, а дальше видно будет.

Поставив оба ларца на импровизированный стол, я открыл их и счастливо прищурился. Вот она, моя фабрика артефактов. Даже заготовки на два первых образца имеются.

На острове я деду более подробно, чем братьям, объяснил, что мы подняли с флейта. Передо мной сейчас один ларец, наполненный аурумом из ветви Пространства.

Того количества вещества, что на данный момент имеется, хватит на два мощных артефакта. Для этого нужно пересыпать половину аурума в другой ларец, и в нём он начнёт сублимировать в эссенцию из той же ветви. Пока идёт процесс сублимации, необходимо создать конструкт перла, а затем сжать приготовившуюся за это время эссенцию, в прекрасную жемчужину.

Другими словами, можно в малых и даже временных колодцах собрать много эссенцию в один ларец, где она выкристаллизуется в аурум, а затем в другом ларце создать артефакт, как я это делаю непосредственно у колодца.

Ветвь Пространства в записях прадеда отображена витиевато и очень скудно. А про схемы артефактов я вообще молчу — в пяти фолиантах среди тысяч страниц я нашёл описания и схемы только двух перлов времени, и те изложены на латыни. Видимо, Абрам Петрович переписывал оригинал и чтобы не исказить смысл текста, оставил его без перевода на немецкий.

Я не жалуюсь — мне и двух артефактов времени пока за глаза хватит. Тем более, что они противоположного действия. То есть первый «старит» объект, а другой «омолаживает». Именно «омолаживающим» перлом я собираюсь отреставрировать картину, края которой намокли.

Упредив вопрос, скажу сразу — я понятия не имею, откуда возьмётся смытая с картины краска. Или откуда появятся недостающие куски мрамора, если я вдруг надумаю восстановить безрукую статую Венеры Милосской. Просто за то недолгое время, что я здесь нахожусь, успел навидаться, и даже быть инициатором таких чудес, что уже ничему не удивляюсь.

К слову сказать, оба перла я сформировал довольно-таки быстро. Возможно, практика сказывается, а может то, что схемы уже готовы и их остаётся только воплотить в пространстве и облачить в эссенцию.

Вроде только приступил к формированию, а уже в руке две жемчужины молочного цвета диаметром в сантиметр каждая. Единственное отличие — внутри той, что «молодит» имеется еле заметная фиолетовая точка. Что это за точка и что она означает — не знаю — в книге предка об этом ничего не сказано. Надо бы проверить — вдруг дефект, а я надумал шедевр спасать.

— Прошка, — кликнул я затаившегося под осиной пацана, — У тебя одежда старая есть?

— А старой какая считается? — подошёл малец к пню. — Штаны на мне отцовы. Их маменька по мне весной ушила. Это ведь не старьё? Рубаха? Но опять же мамка в прошлом месяце новую заплатку поставила на рукаве, а то я его о порвал, когда с дерева спрыгивал. Это же не старое? А больше у меня ничего нет.

— Снимай рубаху, — приказал я, — Если что, новую куплю, а до дома в моём жилете добежишь.

— Барин, может, я из дома что-нибудь ненужное принесу? Меня же мамка заругает, случись что с рубахой, — заканючил Прошка.

— Снимай-снимай, сейчас мы ей новую жизнь дадим, — воодушевился я.

И, правда. Обновили. Так обновили, что Прошка свою рубаху не узнал сразу. Кстати, заплатка просто исчезла. Вот она была, и уже нет её. А ведь она точно была.

— Барин, штаны я тебе не дам обновлять, — ухватился Прошка за пояс, — Мамка ночь не спала, чтобы их после отца ушить. Если я в папкиных штанах домой вернусь, мамка меня похлеще отца отстегает.

Бог с ними, со штанами. Меня картина в дедовой усадьбе ждёт. Посмотрим, что получится. Если что, придётся деду Императору врать. что только одну картину достали с «Фрау Марии».

* * *

Домой мы вернулись в конце августа, а там и первое сентября незаметно подкралось.

В этот день отмечают церковный праздник Новолетье.

На утреннюю службу мы всей семьёй поехали в Тригорское, рядом с которым находится Церковь Святого Георгия Победоносца. Здесь я оказался впервые и осматривался с большим интересом.

Церковь, утопающая в зелени вековых деревьев, поражала своей простотой и благородством. Входные двери были украшены резьбой, а внутри царила атмосфера тишины и умиротворения.

Сквозь окна пробивался мягкий свет, играя на стенах, заставляя их казаться живыми. Я с интересом наблюдал, как прихожане, одетые в свои лучшие наряды, входили в храм с благоговением. Запах восковых свечей и ладан прибавляли этому месту особую святость.

Служба началась, и я погрузился в атмосферу молитвы. Звуки хора проникали в душу, наполняя её миром и спокойствием. В этот момент я ощутил, как отдалённый суетный мир остался за пределами этих стен. Я поневоле задумался о таких простых вещах, как семья, традиции и вера, которые связывают нас, словно невидимая нить.

Церковь была старой и служка у входа собирал деньги на предстоящий ремонт. Я не поскупился и пожертвовал пятьдесят рублей ассигнациями, за что получил уважительный поклон от священнослужителя.

После службы, где нам пришлось отстоять целых полтора часа, за которые вся моя одежда успела пропитаться запахом ладана, мы сели в экипажи и поехали к деду.

Братьев Ганнибалов старик ещё домой не отпустил, сказав, что сам закатит праздник в честь их пропущенных именин, вызванных хлопотами в Пскове, в связи с залогом их имения. Признаюсь, меня смутило, что именины оказывается принято справлять не по дате рождения, а в тот день, в который церковно празднуется память нашего святого. Не знал.

У деда во дворе играл духовой оркестр. И играл хорошо. По крайней мере громко, уверенно и не фальшивя.

Не успели мы зайти в дом, как почти что следом за нами на нанятом дедом экипаже прикатил игумен Иона, сопровождающий пару незнакомых мне священнослужителей, одним из которых оказался сам архиепископ Псковской кафедры Митрополит Евгений, а за ними, на предоставленных дедом пароконных линейках и остальная братия прикатила, в количестве аж пятнадцати человек.

Вновь загремел оркестр, торжественно встречая высокого гостя.

Дед как-то раз упомянул, что он был одно время Предводителем Псковского дворянства и довольно тесно дружил с Митрополитом — главным церковником всей Псковской губернии. Вот и наглядное свидетельство тому.

Недооценил я связи деда, раз сам архиепископ не чурается по его приглашению прибыть к отставному генерал-майору Петру Абрамовичу Ганнибалу в его сельцо Петровское для «молебствия и освящения имения, рабов и плодов земных».

Приотстав от Митрополита, отец Иона подошёл к нашему семейству, чтобы поздороваться, и слегка поведя носом, безошибочно уловил запах ладана, одобрительно кивнув головой.

Надо же, какой наблюдательный человек! У такого точно не забалуешь. Лучше любого чекиста всё разузнает, к тому же у него вся местная паства в добровольных агентах числится.

— Вижу, вняли вы моим молитвам, Александр Сергеевич, — отчего-то обратил игумен на меня особое внимание, выбрав ту минутку, когда оркестр смолк и можно было спокойно говорить, не пытаясь его перекричать.

— С радостью церковь посетил, святой отец, и денег не скупясь на её ремонт пожертвовал, –спокойно ответил я священнику, не поленившись на почтительный наклон головы.

Времена такие, что с представителями церкви стоит жить дружно. Атеизм нынче приравнивается к государственной измене, что и стало в моём мире поводом для увольнения Пушкина с должности коллежского секретаря и высылке его в Псковскую губернию. Излишне тогда молодой Пушкин двумя вещами увлёкся: учениями атеиста англичанина Гутчинсона и шашнями в женой графа Воронцова. Воронцову в Пушкине было противно всё: его вид, поведение, эпиграммы, рост его популярности, которую уже начинали считать славой. Вот и не поленился ревнивый муж настучать в Петербург про вольнодумство поэта, у которого и без того была изрядно подмочена репутация. В итоге последовала ссылка в Михайловское.

Мне таких фокусов не надо. Лучше мы с отцом Ионой будем жить в дружбе и согласии.

Жаль, про визит Митрополита я поздно узнал и с дедом переговорить заранее не успел, но надеюсь, он найдёт повод, чтобы представить меня высокопоставленному священнослужителю. Глядишь, и отец Иона свою прыть, в отношении меня, после такого знакомства поубавит.

Отчего я так с игуменом распинаюсь? Так всё очень просто — в истории моего мира именно игумену Ионе было поручено наблюдать за ссыльным поэтом и периодически докладывать в Петербург о его поведении.

Тем временем, гости продолжали собираться. Пиршество дед устроил с размахом, и во двор усадьбы постоянно прибывали самые разнообразные экипажи, от дрожек до карет, на которых съезжались на праздник соседи — помещики. Обычно прибывали целыми семействами, разве что малых детей оставляя дома.

Моим гидом взялась быть Анна Вульф, моя ровесница и старшая дочь хозяйки Тригорского.

Философовых, Чихачевых, Креницыных, Рокотовых, Лопухиных, Хитровых, Гауеров, Княжниных, Бороздиных, Елагиных, Половцовых, с какими только семействами наших соседей — помещиков она меня не познакомила, между делом добавляя к ним свои собственные характеристики, зачастую очень добрые и раскрывающие людей в особом свете. На самом деле, час, проведённый до объявления общего застолья, вовсе не выглядел скучным, и голодать гостей не заставляли. Но начала Аннушка нашу череду знакомств с ближайших к ним Шушериными, и конечно же, Шелгуновыми, имение которых — Дериглазово находилось всего в двух верстах от Тригорского, на другом берегу реки Сороти.

В первом зале вдоль стен были выставлены столы с закуской, как по мне, так даже излишне плотной, в паре мест были оборудованы внушительные столики с довольно крепкими аперитивами, которые здесь приняты для поднятия аппетита, а по залу сновали слуги с подносами, предлагая гостям лёгкое вино или шампанское.

Ожидание вышло несколько затянутым, но на это никто не обращал внимания. Все прекрасно понимали, что гости будут съезжаться лишь после окончания церковной службы, которую каждый посетит в своём имении или близ него, а транспорт здесь не слишком скоростной.

— Бог нас хранил, — с улыбкой поведала мне Аннушка, — Я только что узнала, что Змеев не сможет приехать. Воистину ужасный человек. Любит по поводу и без повода к себе гостей созывать, а под самым домом тут же начинают стрелять из пушек, да так, что зачастую многие стёкла из окон вылетают. Кормят у него отвратительно, а все его вина водкой отдают.

Дворяне продолжали прибывать, мы с Анной к ним подходили знакомиться, и зачастую, на меня смотрели, как на белую ворону. Особенно юнец один выпялился, не скрывая своего недовольства.

— Это он в Царскосельском лицее экзамен перед величайшим поэтом Державиным держал? — через губу вымолвил юноша, судя по виду, на пару лет меня младше.

Вроде и негромко сказал, но явно так, чтобы его все вокруг услышали, и я, в том числе.

Юноше бледному, со взором горящим, я никак не стал отвечать, проигнорировав его потуги, и это парня завело ещё больше.

— Кто это у нас такой бледный и горячий? — улыбаясь, спросил я у Аннушки, взяв её под локоток и уводя в сторону от новых гостей, которые прибыли в солидном составе.

— Старикам Креницыным принадлежит много имений, но живут они в селе Цевло Новоржевского уезда. Оно находится в большой глуши, за озером Дубец, — добросовестно начала просвещать меня Аннушка в местное «ху из ху», — Зимы Креницины проводят в Петербурге, и как только у них рождается ребенок, его моментально отправляют в деревню на попечение тетки, девицы Философовой, сестры госпожи Креницыной. Эта девушка заменяет своим многочисленным племянникам родную мать. Сейчас у неё на попечении из девятерых детей остались пятеро, остальных уже в учебные заведения определили. А тот юноша, что волком на вас смотрел — это местный поэт, а именно Александр Николаевич, один из многочисленных детей Николая Саввича. К слову сказать, семья Креницыных глубоко презирает его поэтическую деятельность.

Тем временем, уже сформировавшееся общество из приехавших помещиков, изрядно рассортировалось, и даже неплохо устаканилось. У всех нашлись друзья, собеседники или собутыльники, согласно возрасту и интересам. Старшее поколение с удовольствием приступило к смакованию изысканных закусок и дегустации алкоголя.

Немудрено, что неприкаянных юношей и девушек, примерно моего возраста, вскоре набралось порядка двух десятков и они затеяли свои игрища. Девушек, кстати, было заметно больше. Неудивительно. Парни моего возраста сейчас почти все либо на службе, которую без веских причин не оставишь, или в учебных заведениях.

На роль альфа — самцов в группе молодёжи попытались вылезти сразу двое юношей — уже знакомый мне Креницын, что ему вряд ли светило за молодостью лет и субтильностью, и здоровенный Елагин. Этого богатыря природа статью не обделила, отыгравшись на другом — кроме заячьей губы, его физиономия ничем больше не была отмечена. Даже самый лёгкий оттиск печати интеллекта не обезобразил его чело. От полного дебила здоровяка отличало лишь то, что он слюни не пускал, и к месту, и не к месту, частенько повторял: «pardonnez moi ma franchise»*, хотя кроме этих слов он ни разу более французским нигде не блеснул.

* Извините мой французский.

Пока я мило шутил с барышнями, четверо из которых показались мне вполне пригодными для более близкого знакомства, а так, как они и смеялись громче остальных, то у меня определённо были шансы, Креницын что-то выговаривал в углу насупившемуся Елагину, горячо жестикулируя и частя с выпивкой, причём не столько для себя, сколько для собеседника.

— Серёга, и как он тебе? — предложил я наконец-то высказаться своему тульпе, который уже добрых пять минут анализировал все движения этого великовозрастного крупного детины, — Я про то, чтобы против него на кулаках выйти?

— Чем больше шкаф, тем громче падает. А тут эта истина, как прям под него написана. Он же явно приторможенный. Но если попадёт…

— Да не собираюсь я с ним долго играть. Как только увижу первый же верный шанс, так и срублю.

— И то верно, — кивнул мой спеназовец, и начал показательно разминаться, поглядывая на меня и предлагая присоединяться.

— Погоди. Нас ещё никто никуда не вызвал. А хотя, нет. Идёт уже, чудо гороховое…

Да, экзамен по «Российской поэзии» сдавали при Державине, и его сдавали все, но вот ведь нашло что-то на доморощенного пиита, что его зацепило и вынудило ссору искать.

Глава 16

— Как я вижу, господин Креницын свои делишки предпочитает чужими руками обделывать, — встретил я здоровяка ухмылкой, — Нуте-с, излагайте, с чем он вас ко мне отправил?

— Так это… На дуэль бы вас надо вызвать… — неловко развёл руками Елагин, оглядываясь назад, в поисках моральной поддержки, но её не было.

Креницын предпочёл задержаться поодаль, и даже краем глаза вроде как не следил за своей торпедой, отправленной в мой адрес.

— Угу. Дуэль, значит, — потёр я руки в предвкушении, — Но на рапирах вам ничего не светит, так как я двурукий и вы минуты против меня не продержитесь. На пистолетах — так опять же я стреляю изрядно. Пару раз пари в лицее выигрывал, разбивая по пять чайных блюдец подряд с двадцати пяти шагов. Может, магия? — вопросительно глянул я на Елагина.

Тот видимо что-то всё-таки соображал, так как слушая перечисление вариантов, понемногу превращался в истинного истукана, но на моё предложение о магической дуэли отрицательно замотал головой с такой силой, словно от этого зависела его жизнь. Зря он так. Званый ужин у деда я портить не собираюсь. Так, повалял бы его по земле, да на дерево какое бы закинул, и хватит с него.

— Тогда может по-простому, на кулаках сойдёмся? — предложил я этому переростку, изрядно превосходящему меня как по габаритам, так и по весу.

Мало того, что меня на голову выше, так и в плечах заметно шире. Сильно заметно, как бы раза не полтора.

— Я бы хотел, но невместно на кулаках. Слишком уж по-мужицки, — проявил здоровяк присутствие разума и вбитые в него нормы приличия.

— А мы по-гречески сойдёмся. Как герои Олимпийских игр. Руки ремнями обмотаем, разденемся по пояс и по олимпийским правилам сразимся, я даже на климакс согласен, — применил я довольно необычный термин, заставив слушающих нас девиц прыснуть в кулачок, а пожилых дам смущённо покраснеть.

— А не просветите ли нас, Александр Сергеевич, что в кулачных боях Олимпиад называли климаксом? — очень кстати поинтересовался Павел Исаакович.

— Так там всё просто. Когда бой затягивался, в нашем случае, мы можем взять за расчётное время пять минут, то судьи кидали жребий. После этого один боец должен был принять от другого удар по животу, и если он его выдержал, то мог ударить уже его в свою очередь, и так до победы, пока кто-то из соперников не упадёт.

— Я согласен, — тут же прогудел Елагин, видимо уже наивно представляя себе именно такое окончание боя, и в мечтах отправляя меня своим молодецким ударом в полёт, сразу на несколько метров.

— Командир, разреши мне поединок провести! — не вытерпел Серёга, прыгая вокруг меня и изображая бой боксёра с тенью.

Так-то, не вопрос. На утренних разминках и тренировках, когда моё сознание ещё мечтает хотя бы о нескольких минутах сна и чашечке кофе, Серёга частенько меня замещает, удивляя посторонних зрителей той прытью и старанием, с которыми молодой барин приступает к своим утренним занятиям. Понятное дело, что текущими успехами в физической подготовке нынешнего Пушкина я, в большей степени, обязан перлу на усиление тела, но и вклад Серёги трудно не заметить.

— Мало обладать, нужно учиться владеть! — вот что он приговаривал, гоняя моё тело каждое утро по аллеям парка и турникам.

И учил. Хрен его знает, по каким методикам, но выходило очень эффективно. Пусть мой Пушкин ростом невелик, и весом обделён, но каждая его мышца и мускул — это натянутые стальные канаты, которые не вдруг пальцами продавишь, в ответ на что они могут сработать с такой скоростью, что у обычного человека не хватит реакции, чтобы успеть уклониться от результата их деятельности.

— Александр Сергеевич, разреши мне? Я его за минуту, максимум за полторы минуты уделаю! — взмолился тульпа, продолжая скакать около меня и молотя руками воздух.

Что характерно, кроме него, никто из моих тульп к управлению телом не рвётся. Полагаю, что Виктор Иванович такое считает недопустимым, исходя из его воспитания и врождённой интеллигентности, а дамы, вот кто бы знал, что у них на уме. А спрашивать — так себе дороже может выйти. По крайней мере та же Лариса весьма отчётливо фыркнула, когда я ей предложил заменить себя при раскрое тканей, и отказалась.

Интересные детали вырисовываются. Раньше я на них внимания не обращал, так как переваривал ежедневно гигабайты информации, а сейчас, в этом новом мире, я иногда задыхаюсь в информационном вакууме, поневоле думая о чём угодно, лишь бы голову занять.

— Почему бы и нет? — передал я Серёге управление телом, и тот начал увлечённо объяснять, что есть такое кулачной бой по олимпийским правилам Древней Греции.

И всё бы ничего, можно и голым торсом посветить перед барышнями, но вот скакать по травяному газону в лаковых штиблетах — увольте. Пришлось мне обратно брать власть над телом в свои руки, и идти к деду с просьбой о помощи в получении нормальной обуви.

Пусть не вдруг, но обычные солдатские башмаки, новые, но изрядно высохшие, где-то в запасниках у деда нашлись. Так себе обувка, но всяко лучше штиблет, у которых даже кожаная подошва, и та лаком покрыта. Чистые лыжи из штиблет получаются, но никак не обувь для кулачного боя на травяном газоне.

— Дуэлянты готовы? Секунданты, подойдите ко мне, — начал командовать Лошаков, выбранный в судьи поединка, — Стороны примиренья не желают? Правила кулачного боя вами до участников доведены и им понятны? — по очереди спросил он каждого, после чего отправил секундантов проверять обмотку кулаков у соперника.

Не знаю, чем мне особо ремни помогут, но может фаланги пальцев защитят и от растяжений спасут, зато способ обмотки меня удивил уже с самого начала. Оказывается, конечную петлю на кожаном ремне надевали на большой палец, и лишь затем обматывали ремнём саму руку.

Кому довелось в жизни боксировать, поймёт, о чём я говорю и в какую даль уходят традиции кулачного боя.

Всем остальным объясню просто — боксёрам руки бинтуют в моём мире почти так же, как это и было принято полтора десятка веков назад.

Лошаков ещё раз проговорил правила поединка, теперь уже для нас двоих, его непосредственных участников, и когда нас развели в стороны, отдал команду: «Бой!»

— Словно Давид с Голиафом встретились! — успел я услышать экзальтированное высказывание одной из дам.

Елагин тут же двинулся вперёд, и ещё не дойдя до меня пары шагов, уже начал отводить руку за спину, для богатырского размаха.

Наивный псковский увалень. Пока он так размахивается, думая, что вот сейчас он ка-а-ак врежет, даже я сумею пару шагов сделать, а уж Серёга и подавно. Ан нет. Мой тульпа даже дёргаться не стал. Он попросту поднырнул под удар, угадав с нырком под руку в самый последний миг, а затем, словно походя, пару раз ударил сам, целя в солнечное сплетение и печень. Вроде и не сильно бил, а верзилу Елагина согнуло. С некоторой ленцой и оттяжкой, Серёга добавил ему в нос и в ухо, и тут же отошёл назад, глядя, как неповоротливый Елагин падает на задницу, ещё не понимая, что поединок уже закончен.

Выглядел чудо-богатырь не очень. Он сам размазал по всему лицу и верхней части тела кровавую юшку, щедро плеснувшую из разбитого носа, и пытался решить сразу две задачи: вдохнуть хоть чуть-чуть воздуха, и что-то сделать с глазами, которые у него свелись в точку, создавая впечатление, что он отчаянно желает рассмотреть что-то у себя на переносице.

Сосчитав отчего-то до десяти, Лошаков махнул рукой, разрешая подойти лекарю к поверженному верзиле.

— Победил Александр Сергеевич Пушкин! — торжественно объявил он во всеуслышание.

Гости радостно начали аплодировать, а я успел заметить спину Креницына, который по всей видимости спешил нас покинуть.

Смешной он человек… Спросил бы меня — считаю ли я себя поэтом? И я бы честно ему ответил — нет, не считаю. Ошибся старик Державин, хоть он и считается сейчас лучшим поэтом России.

* * *

Родиной кальвадоса считается Нормандия.

В моём времени производство этого напитка было делом скорее семейным, чем промышленным. На многочисленных шато винокуры десятилетиями искали именно свой вкус, а затем потомкам вместе с винокурнями передавали рецепты и секреты изготовления напитка.

Казалось бы, что может быть проще — выдави сок, сделай сидр, да перегони его в спирт.

Но, нет — всё дело в нюансах.

Расхождения в рецептах начинаются с исходного продукта и заканчиваются в лабораториях купажа. Кто-то для сидра использует только яблоки с ближайших садов и смеётся над теми, кто добавляет в него груши. В одних винокурнях яблоки после дробления ферментируют, а где-то давят сразу. Кто-то сбраживает сок без дрожжей и не желает общаться с теми, кто это делает не так. Некоторые перегоняют сидр сразу, как только он отстоялся после брожения, а другие делают это строго только через год, и не раньше. В каких-то семьях разлив напитка по бутылкам начинают спустя два года выдержки в бочке, а соседи считают, что ранее трёх лет этого делать ни в коем случае нельзя.

Одним словом — нет единого стандарта и рецепта кальвадоса. Кто-то будет настаивать, что настоящим кальвадосом следует считать только тот, который и бла-бла-бла.

Мне пофиг. Я не гордый и назову свой напиток, например, Псковский Ганнибал. Ну, или ещё как-нибудь, если дед против использования своей фамилии будет. Пушкинка — чем не название? И попробуй докопайся.

В общем, я решил пойти своим путём и сделать, незаслуженно обойдённый вниманием напиток, как можно быстрей и проще. Проще — вопрос спорный, а быстрее — это день-два, максимум три.

Началось всё с Прохора, который приволок облезлого старого кота:

— Барин, а можешь кота обновить, как ты это сделал с моей рубахой? А то он мышей перестал ловить. Сдохнет, наверное, скоро.

У меня и до этого вертелась мысль, что надо бы попробовать использовать артефакт времени в качестве инструмента для омолаживания, но как-то руки всё время не доходили. А тут подопытный экземпляр нарисовался.

Мы отошли в сад, Прохор положил кота под яблоней, а я активировал перл, которым реставрировал картину. Иначе говоря, я попытался откатить во времени организм кота. Тушка никак на мои потуги не отреагировала. Даже покусанное когда-то ухо не восстановилось. Подумав, я решил испытать другой артефакт времени и состарить какой-нибудь организм. Так как кота старить дальше было некуда, а Прохора жалко, я заслал пацана в бабкин курятник за цыпленком. Ну, круто же — птенец только вылупился и на тебе — сразу вырос во взрослую курицу. Не артефакт, а мечта животновода.

Пока Поползень добывал образец для следующих опытов, я поэкспериментировал с яблоней. Что интересно, дерево не старело и не молодело. То есть оно не стало саженцем, как впрочем, и не превратилось в засушенную корягу. Но что интересно, одно сорванное яблоко я смог превратить в бело-розовый цветок, а другое в сморщенный сухофрукт.

На притащенного Прошкой цыплёнка артефакт «старения» не подействовал. Ну не хотел птенец превращаться в курицу. Посмотрев на подопытных животных, я заметил, что и от кота и от птицы истекают еле заметные нити их личной сущности, которую я хорошо вижу в людях, но ни разу не замечал у животных. Как-то не приходила мне в голову мысль искать личную сущность у братьев наших меньших. Возможно, в этом и есть отгадка — артефакты времени не могут воздействовать на организм, потому что в них есть личная сущность? А как тогда объяснить «поведение» яблони? В ней точно нет проблесков сущности, но почему тогда само дерево не реагирует на перлы, а вот его плоды — запросто? Думаю, что существует ещё какой-то ограничитель, а может у меня артефакты с «предохранителями» — я же их не сам придумал, а всего лишь скопировал из фолиантов прадеда.

С другой стороны, слишком бы просто стало жить, если б не успела баба утром родить, на младенца воздействовали мощью артефакта, и вот к вечеру перед родительницей уже взрослый человек. То же самое и с растениями и со скотом. Так никакой суши не хватит, если б люди, животные и растения росли бы, как на дрожжах.

— Прохор, верни цыплёнка на место и тащи четыре пустых недырявых ведра. На коромысла их повесь, чтобы не сломать. Ну, и кружку пустую заодно захвати, — оживился я, вспомнив про дрожжи и насмотревшись на яблоки.

— Дальше колдовать будешь, барин? — обрадовался пацан, предвкушая бесплатное представление.

— Химичить буду. Далось тебе это колдовство,– попытался я осадить парня, хотя для Прошки что химия, что колдовство — одного поля ягоды.

Вернулся мой казачок обратно в сопровождении Никиты. Видимо, интересно дядьке стало, с какой стати пацан носится то с птицей, то с вёдрами. В принципе, я не против присутствия слуги. Лишние руки не помешают. Да и оценить результаты моих опытов будет кому. А у моего дядьки глаз приметливый. Не раз в этом убеждался.

— Чего надумал, барин? — ожидаемо спросил дядька, поскольку от Поползня добиться вразумительного ответа он не смог.

Да и как бы это у него получилось, если, засылая парня на двор, я ещё сам слабо представлял, что и как собираюсь сделать.

— Сначала снимаем спелые яблоки с деревьев и сваливаем их здесь на траву, — указал я место под яблоней, рядом с которой пытался омолодить кота.

В целом мои предварительные расчёты оказались верны.

Из четырёх ведёр яблок получилось больше ведра сока.

Нужно было видеть глаза Прохора и Никиты, когда я воздухом выдавливал из каждого яблока сок в ведро, а жмых складывал аккуратной горкой рядом. Надо учитывать, что объём ведра в Российской империи немногим больше двенадцати литров.

Разделив пополам полученную жидкость, я сначала в одном, а затем и в другом ведре с помощью артефакта ускорил время для сока.

Я, конечно, предполагал, что будет много пены, но не думал, что настолько. Хорошо ещё, что не в полном ведре решил сок сбраживать, а поделил его пополам, на два ведра.

Пока сок активно бродил, я не боялся, что брага превратится в уксус, но настал момент, когда сидру предстояло добродить, и тут воздух уже был не допустим. В моём случае магия является всего лишь катализатором, но законы физики и химии никто не отменял. Пришлось нам перемещаться во двор, а чтобы Никите легче было нести два ведра с яблочным жмыхом, я налил ему кружку сидра. Я, конечно, сначала сам хлебнул, а потом дядьке отдал, но как его взбодрило, нужно было видеть.

— Барин, да разве ж так можно, чтобы за каких-то пару часов столь добрый напиток получить? — цокал языком заметно зарумянившийся дядька.

— Он ещё не совсем готов, — возразил я, — Подожди немного. Сейчас мы его до кондиции доведём.

Увидев нашу процессию, бабка всполошилась. Где это видано, чтобы барин коромысло с вёдрами нёс, а рядом пацанёнок идёт и яблоко грызёт. А что ещё Прохору оставалось делать? Жмых Никита тащил, а вёдра с сидором я Поползню не доверил, хоть он и вызвался их донести. Не то, чтобы я боялся, что пацан расплещет сидр или споткнётся с ношей — я всего лишь не хотел, чтобы лишний раз осадок в напитке неподнимался.

Кончилось дело тем, что яблочный жмых уволокли на скотный двор, а нам выделили для экспериментов двухвёдерный бочонок. Прошку я отправил искать трубку для гидрозатвора. И ведь нашёл, стервец. Не знаю, где он её стащил, но пацан всё-таки принёс мне медную трубку подходящего диаметра, а чтобы не портить пробку бочки, мы обмазали газоотвод хлебным мякишем, который я сразу же сделал твердым, как камень.

После всех необходимых процедур, таких как снятие с осадка и обязательной дегустации, в остатке у меня было оказалось всего ведро отличнейшего сидра. Даже отец выпил кружку и оценил напиток:

— Вкус — словно свежее яблочко съел. И в голове приятно зашумело.

Посмотрим, что ты скажешь, когда мой кальвадос попробуешь.

Тут же встал следующий вопрос: как сидр перегнать? У Марии Алексеевны самогонного аппарата нет. Да и зачем бы он ей был нужен, если по первому свистку её родственник хлебного вина, а то и водки сколько угодно пришлёт?

К деду с одним ведром сидра на перегонку не попрёшься — засмеёт. Сколько там того спирта выйдет с двенадцати литров примерно семиградусного сидра? А если ещё головы и хвосты отбросить на второй перегонке? Литр останется? Пришлось делать ещё сидр, чтобы ехать в Петровское с полным двухвёдерным бочонком.

— Ну, давай попробуем, что ты там курить собрался,– ухмыльнулся Пётр Абрамович, подмигнул своему куму, старосте Калашникову, выпил бокал напитка и замолчал.

Про кальвадос у нас с дедом уже был разговор. Он знал, что никакого сидра в Михайловском до недавних пор не было и в помине, и думаю, догадался, что дело здесь не чисто. Поэтому Пётр Абрамович, молча, сидел и ждал, что скажет его кум.

— Не ожидал, что у Марии Алексеевны с прошлого года такой великолепный сидр остался, — выдал Калашников после того, как распробовал напиток.

— Яблоки из этого, как вы выразились, прошлогоднего сидра, ещё утром на яблоне висели, — шокировал я старосту и рассмешил деда.

— Видал, кум, — отсмеявшись, посмотрел Пётр Абрамович на опешившего Калашникова,– А я ведь говорил тебе, что Александр Сергеевич кого угодно проведёт. Вот и ты попался. Да и я, честно говоря, не ожидал такой прыти от внука. Сколько у тебя, Сашенька, сидра? Это всё? — кивнул старик на бочонок.

— Так я же только на пробу приготовил, — попытался оправдаться я.

— Ну, на пробу, значит на пробу, — ухмыльнулся дед и посмотрел на моего дядьку, сидевшего в сторонке,– Ну что, Никита Федорович? Бери бочку, да пошли в мою лабораторию.

Оказывается даже в этом времени обустройство винокурен строго регламентировано. Например, само помещенье винокурни должно быть каменным и в нём не допускается нахождение посторонних агрегатов и предметов, вплоть до заторных чанов. Другими словами: печь, котёл и куб в одном помещении; сбор товарной жидкости в другом; приготовление браги и вовсе в третьем. Вот и дедовой лабораторией оказался небольшой кирпичный пристрой к винокурне.

Столы, стеллажи и прочие шкафы со склянками, бутылями и банками меня мало интересовали. Мне любопытно было, что за аппарат у старика в его каморке. Могу только сказать, что я увидел примерно то, что и ожидал — печь, котёл вёдер на пять и медный аламбик над ним.

— Как курить будем, Александр Сергеевич? — поинтересовался у меня седой мужчина в кожаном фартуке, после того, как из бочонка вылили сидр в котёл.

Насколько я понял, мужика откомандировали к Петру Абрамовичу с основного производства. Зная суровый нрав барина, в помощь не послали бы кого попало, а значит можно полностью рассчитывать на опыт помощника.

— Первый раз досуха, а во второй отсечём головы и хвосты, — объяснил я мужику свои хотелки. — Не переживайте, я знаю, что тела много не получится. Даст Бог, если два штофа выйдет.

— Хм, только что хотел сказать, что даже четвери не выйдет, — согласился мужчина, — Александр Сергеевич, вы раньше винокурением не занимались?

— Я, скорее теоретик, — улыбнулся я ему в ответ. — Позовите, когда с первой выгонкой закончите, а вторую сделаем вместе.

Как я и ожидал, получили мы чуть более двух литров кальвадоса, то есть те самые два штофа, каждый из которых равен одной десятой части ведра, а точнее одному и двум десятым литра. Мерить его на спиртуозность не стали, к тому же пока ещё больно сложна система определения содержания спирта в этом мире. Я на вкус примерно понял, что напиток вышел крепче шестидесяти градусов и мне этого достаточно. Раз горит — значит уже хорошо получился.

— Саша, а сколько у Марии Алексеевны яблок в саду на данный момент? — пытал меня дед, когда мы с ним дегустировали недавно выгнанный напиток, — Я к тому, сколько сейчас сидра ты сможешь приготовить из бабкиных яблок?

— Боюсь, у нас в Михайловском годной тары не хватит, чтобы столько забодяжить,– вздохнул я, — Если считать по минимуму с одной яблони выходит четыре ведра сидра. То есть десяток яблонь — это уже мерная бочка сидра, а в саду около пяти сотен деревьев. Отбросив ещё не созревшие и уже упавшие яблоки, получим плюс-минус двадцать пять бочек. Это я говорю про минимум и про готовый сидр, а чтобы выбродить его нужно тары в два раза больше, иначе с пеной много выплеснется. Да что я тебе рассказываю, ты это лучше меня знаешь.

— У меня примерно столько же яблонь, — задумался старик, — Первый заторный бак уже моют, а к утру и второй освободится. Сам же видел, что вино курят.

— Видел, что у тебя цех работает и мужики без дела не сидят, а что они делают, я толком не знаю,– пожал я плечами, — А к чему ты речь ведёшь?

— К тому, что в каждом баке четыре бочки. Ты сможешь их соком наполнить, если тебе яблоки будут непрерывно подвозить?

— Не пробовал, — признался, — С чьего сада начнём?

Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, что дед решил, и свои яблоки в кальвадос перегнать и бабушкины.

А я и не против — лишь бы не уснуть, пока буду яблоки давить. Хотя, я уже примерно знаю, как ускорить процесс.

Глава 17

Однако, интересная беседа у меня недавно состоялась. А дело было так:

— Александр, подойди-ка к нам. Его Высокопреосвященство с тобой познакомиться желает, — окликнул меня дед, когда я, уже переоделся после дуэли и вернулся к гостям в зал.

— Ваше Высокопреосвященство… — замер я у стола, ожидая от священника разрешения.

— Присаживайтесь, Александр Сергеевич, — вполне дружелюбно и очень по-простому предложил мне высокий сановник от церкви, заработав в моём отношении к нему сразу сотню очков к репутации.

Слава Богу, нет никаких «сын мой» и прочих глупостей.

Возможно, этим простым отношениям способствовал довольно закрытый формат, так как стол деда и митрополита, с сопровождающим его лицом, был огорожен шторами, и священнику не было нужды играть на публику.

— Расскажите мне, что за дуэль у вас случилась, из которой вы так блистательно вышли победителем?

— Ваше Высокопреосвященство — то была не дуэль, а скорей всего антидуэль. Существующие правила поведения дворян я считаю неверными, более того, недопустимыми. Они противоречат не только тем заповедям, о которых мы все знаем, но и интересам государства.

— Вот даже как… — прищурившись, отложил Евгений вилку, уже нацеленную было на сочный пласт копчёной осетрины, — А не изволите ли вы объясниться более подробно.

— Так что же тут непонятного? Сейчас стало модно стреляться. Дуэли на шпагах и рапирах уже отошли в прошлое. Но русские стреляются с десяти шагов, а не с тридцати, как это чаще всего принято в Европе.

— Ты перед дуэлью с этим, как его, — пощёлкал дед пальцами.

— Елагиным, — подсказал я ему.

— Во, с Елагиным, ты говорил, что какие-то пари выиграл, попадая по чайным блюдцам?

— Дважды было. Пять из пяти блюдец вдребезги, и это с двадцати пяти шагов, — кивнул я в ответ, — Оттого я и выбрал для дуэли греческую забаву, с Олимпийских Игр взятую. От неё и вреда меньше, и у церкви возражений не будет, и государь наш в служивых дворянах от такой моды убытка не испытает.

— При чём здесь мода? — живо вскинулся митрополит.

Глаза у него интересные. Этакие холодные льдинки. Слишком живые для его возраста.

— У нас и Пётр Первый, и Екатерина Вторая пытались дуэли наказаниями остановить. Но не получилось. Не так ли? Они только больше и больше в ход пошли. Молодёжь откровенно фрондёрствует, и никакие запреты не помогают. Значит дуэли нужно разрешить, но перед этим сменив моду на их формат. Мне показалось, что олимпийские соревнования по греческому кулачному бою — выход более, чем достойный. Глядишь, наши офицеры и пить меньше станут, когда спортом займутся.

— Откуда вам-то это знать? — вроде, как недоверчиво покачал Евгений головой

Знаю я эту методику допросов. Таким вот способом, высказывая недоверие и в то же время, оставаясь открытым для беседы, зачастую можно больше выведать, чем обычным запугиванием.

— Я каждое утро по три версты пробегаю, а потом занимаюсь гимнастикой, которой нас в Царскосельском лицее обучали. Если с вечера со спиртным перебрать, то такие тренировки вовсе не в радость выходят, — пожал я в ответ плечами, говоря об очевидном, — Есть и ещё один немаловажный плюс. Раздевшись для схватки по пояс, можно перед дамами хорошо развитым телом блеснуть. Вот вы сейчас лишь улыбаетесь, а зря. Для молодых людей, если этот стимул им правильно преподнести и разъяснить, он окажется архиважным при выборе ими вида дуэли. Атлетически сложенный мужчина производит на дам очень сильное впечатление.

— Звучит дико, и признаюсь, непривычно, — вмешался дед в нашу беседу, — Но какое-то рациональное и правильное зерно в твоих рассуждениях, Александр, точно есть. Опять же — греческая культура и соревновательный дух. Очень интересно и ново. Не готов сказать, что это вот так запросто может сработать, но даже если треть дуэлей будет назначена на кулаках, а не на пистолетах, то это уже большой шаг вперёд. Если в масштабах Империи взять, то у нас дуэли каждый день происходят. Могу в качестве примера привести графа Толстого Фёдора Ивановича. От верных людей слышал, что только он одиннадцать человек убил во время своих многочисленных дуэлей.

— Слышал я про этого полковника. Завзятый картёжник и редкостный дуэлянт, — согласился митрополит, думая о чём-то своём.

Помолчали. Митрополит всё-таки попробовал осетрину, признав её превосходной, и лишь затем продолжил беседу.

— Александр Сергеевич, Пётр Абрамович мне по секрету про изготовленный вами перл рассказал, которым вы ему здоровье сильно поправили. Не волнуйтесь, в сплетниках я не числюсь, а с вашим дедом нас связывает настолько давняя дружба, что я ни за что не стану её рушить досужей болтовнёй. И вопрос мой вовсе не в том, что мне хочется пожить подольше. То, что Богом мне отпущено, готов принять со смирением. Начинаний жалко. Сейчас они большей частью на данных мне лично обещаниях выполняются. За счёт тех же купцов Пскова и Острова одних только церковно-приходских школ пять штук скоро будет построено.

— Неужели наше Министерство образования не справляется? — недоуменно поинтересовался Пётр Абрамович.

— Школы у нас разные, — тяжело вздохнул Евгений, — Государство школы по европейскому образцу норовит устраивать, а народ и духовенство наше, русское образование поддерживает. Да и у государства чересчур много кабинетных реформ, чуждых жизни и потому бессильных и мертворожденных.

Ох, ничего себе, какие страсти вокруг простейшего вопроса творятся.

— Ваше Высокопреосвященство, я бы и рад помочь, — отследил я краем глаза одобрительный кивок Петра Абрамовича, — Но колодец лишь через месяц восстановится, а мне к тому времени уже придётся в Петербург отбыть.

— Думаю, что этот вопрос решаемый. Как вы понимаете, деньгами я вас за работу отблагодарить не смогу, ибо не приучен свои личные проблемы за счёт церковной казны решать, а вот с колодцами очень даже могу посодействовать. Мне уже не раз докладывали, что на церковных и монастырских землях такие источники существуют, но своих формирователей у церкви нет, а государственные мужи нам не указ. Нет им ходу на церковные вотчины.

Интересно девки пляшут…

То, что церковь с магией не в ладах, я уже знаю. Была бы на то воля церковников, они бы давно всю магию анафеме предали, чтобы народ в божественных чудесах не разуверился. Так что такие парадоксы, как игумен Иона — это скорее исключение из правил, с которым церковь вынужденно смирилась в силу полезности его перла.

— Я правильно понял, что в обмен на свою работу могу невозбранно пользоваться колодцами на монастырских и церковных землях? — решил я уточнить довольно щекотливый вопрос.

— Именно так, Александр Сергеевич, именно так, — заверил меня митрополит, — Что касается сроков, то пока я жив, это право будет за вами сохранено для всех трёх ближайших к вам монастырей.

— Осталось только убедиться, есть ли там нужный колодец, — в раздумье постучал я по столу пальцами.

— А вы позовите ко мне брата Иону. Я с ним переговорю, а он потом вам всё расскажет, — деликатно дал мне Евгений понять, что моё время беседы с ним истекло.

Делать нечего. Я пошёл искать Иону, по пути размышляя — сильно я прогадал или нет, подписавшись на бесплатную работу.

С одной стороны, иметь столь мощного союзника и должника, как митрополит — это без сомнения очень круто. А с другой… Кто его знает, не пожелает ли меня церковь в свои штатные Формирователи завлечь, раз у них всё так плохо со специалистами моего таланта. Тут главное не заиграться. Как говорится: — «Увяз коготок, всей птичке пропасть». Не хотелось бы… Очень не хотелось.

Совершенно другие у меня планы на предстоящую жизнь складываются.

* * *

Яблочная эпопея по давке сока и изготовлению сидра длилась два дня. Когда полностью перегонят получившийся напиток, сказать точно не могу — дедова винокурня круглые сутки работает, а бочек, готовых к возгонке, меньше не становится.

Сок могли давить и дольше, но после того, как мы с Петром Абрамовичем распробовали получившийся напиток, я остался на ночь в усадьбе деда, а утром за общим завтраком появился его сын.

— Вениамин Петрович, а ты отцу не желаешь помочь?

— И рад бы был, но каким образом? — развёл руками дядя, глядя то на меня, то на своего отца. — Разве что вместе со всеми яблоки собирать, да телеги с сада к винокурне водить. У меня единственный перл с армии имеется, да и тот предназначен всего лишь для облегчения обмундирования.

Вот ведь как бывает. Я вроде хотел родственника пристыдить, а оказался не прав. А что я вообще о Вениамине Петровиче знаю?

Со слов деда, его сын в начале века был эстандарт-юнкером лейб-гвардии конного Его Императорского Величества Константина Павловича полка. Эстандарт означает службу в тяжёлой кавалерии, таким сам Бог велел иметь артефакт на облегчение формы.

Ну, а юнкерами становились кандидаты на первое обер-офицерское звание. При этом юнкера гвардии приравнивались к армейским подпоручикам. Тем не менее, в отличие от отца, армейскую карьеру дядя не сделал. Кем Вениамин станет далее, даже моя тульпа-всезнайка Виктор Иванович не помнит, а пока дядя слоняется по усадьбе и изображает из себя композитора. Это всё равно, что в моё время безработный на вопрос о месте работы и виде деятельности гордо отвечал, что в данный момент пишет роман и публикует его через Интернет.

— Вениамин Петрович, прости за дерзкий вопрос, а ты перлами умеешь управлять? — решил я уточнить умения дяди.

Дело в том, что армейские артефакты обычно непрерывного действия, и кроме, как ношения на теле, ничего от владельца не требуют. Трудно себе представить, чтобы в бою воин контролировал свою сущность и движение эссенции, ведя при этом боевые действия. Этому нужно долго учиться. Я, например, пока умею оперировать одновременно только двумя «управляемыми» перлами — могу с помощью своего воздушного артефакта добавлять сжатый воздух в пламя от прадедова перла, что мне с ножом достался. Да и то получается с пятого на десятое. А всё то, что я использовал для подводных работ, моего контроля не требовало. Иначе я бы при первом же погружении утоп в нашем озере, хоть оно и мелкое.

Так что мой вопрос, пусть и не скромный, но был совсем не случаен. Есть у меня идея, но я пока не знаю, что реально умеет мой родственник.

— С материей я не работал, а с ветвью движения справлюсь,– немного подумав, ответил дядя, — Ну и световые перлы мне легко даются.

— А давай я тебе личный перл сделаю,– озвучил я предложение, от которого даже дед чаем поперхнулся, — Не очень сложный, но довольно-таки мощный и условно-боевой.

— Перлы не дешёвые, а мне с тобой, Александр Сергеевич, расплатиться нечем будет, — резонно заметил Вениамин Петрович, но тут влез старик:

— Я рассчитаюсь. Делай, Александр!

— Пётр Абрамович, о каком расчёте может быть речь среди родственников? — изобразил я на лице недоумение, — Это я должен быть тебе благодарен за помощь. К тому же перл я сделаю в колодце, что на твоей земле расположен.

Говоря о том, что обязан деду, я не кривил душой.

Это только со стороны выглядит, что я на ровном месте придумал, как обогатиться. На самом деле моё участие сводится только к давке сока, да изготовлению сидра. Всё остальное на деде. Винокурня, хранение и последующая реализация — этого я при всём своём желании сделать не смогу.

Нет, при огромном желании и всё озвученное смогу осилить, но даже не в следующем году. Сколько денег и нервов это может мне стоит, я даже думать боюсь.

В местных вино — водочных законах чёрт ногу сломит. Уж на что моя галлюцинация Алёна Вадимовна ушлый юрист, но и она посоветовала даже не приближаться к алкобизнесу.

— Что за перл и каковы его возможности? — оживился старик.

— Воздушный мешок, чтобы сок из любых плодов давить. А чтобы перл был более многофункциональным, добавим две воздушные плиты, которыми в лепёшку можно будет что угодно сплющить, — озвучил я предполагаемые возможности будущего артефакта. — Кстати, насчёт применения плит я сказал первое, что на ум пришло. В конце концов, поставь плиту на попа, да снег толкай или как ножницами деревья режь, вместо пилы. Полно применений можно придумать.

— А почему ты перл условно-боевым назвал? — подал голос Вениамин Петрович.

— Сплющить что угодно — это значит что угодно, — пожал я плечами.

Как и ожидалось, долго уговаривать никого не пришлось.

Дядя уже жить не может без ещё несуществующего перла.

В глазах деда читаются слова благодарности.

А я что? Я ничего. Переиначив поговорку, мне, чем бы ни заниматься, лишь бы не заниматься. Лень мне яблоки прессовать, вот и подкупил Вениамина Петровича дармовым артефактом. На самом деле, я более чем уверен, что Петр Абрамович и помимо давки фруктов найдёт для сына работу.

Оседлав коней, мы с Вениамином Петровичем менее чем за полчаса добрались до ещё не использованного мной колодца, что был на схеме прадеда. Можно было и крови у дяди взять, но я планировал помочь родственнику освоить новый для него артефакт. Вторая Вульф и поваленная аллея мне не нужны, да и дед огорчится. А где ещё найти лучшее место для тренировки, как не в лесу? Хочешь шишки дави, а хочешь деревья вали — полигон тут тот, что надо.

В этот раз схема не обманула, и колодец оказался там, где и был обозначен. Да и с изготовлением артефакта проблем не было. Разве только с обучением Вениамина Петровича пришлось немного повозиться.

По моему совету Пётр Вениаминович взял с собой медальон, чтобы вложить в него готовый перл, и мы вдвоём держась за украшение, изучали возможности артефакта. Вернее дядя изучал, а я его поправлял, когда он что-нибудь делал не так — в перле же и моя сущность имеется, а значит и мне он подчинялся, так же как и родственнику. К тому же я линии личной сущности и эссенции вижу, и могу сразу подсказать, что и как обучаемому нужно делать.

Кстати, гильотина дерево режет неаккуратно — место реза какое-то смятое, словно жеванное получается. Мы пару сосенок повалили, а потом на чурбаки хотели покрошить — так себе вид.

Думаю, с металлом результат будет лучше.

Остаток дня и до вечера следующего мы с дядей готовили сидр.

Пётр Вениаминович целыми вёдрами давил яблоки в заторный бак, а после брался за дело я и готовил артефактом сидр. Пока я занимался первой емкостью, дядя наполнял вторую, готовя мне фронт для работ. Первый бак вскоре переливали в бочки, освобождая место для сока, и так по кругу…

Первое время я считал, сколько сидра мы приготовили, а затем сбился и плюнул на эту бухгалтерию — какой смысл считать сидр, если его всё равно предстоит перегонять.

К вечеру второго дня круговерть с напитком закончилась. Появились первые бочки с уже готовой пока ещё фруктовой водкой. Очередной раз убедился, что без деда у меня ничего бы не получилось. У него пустой тары под алкоголь в разы, если не на порядок, больше, чем во всём Михайловском.

— Спасибо, Александр Сергеевич, за помощь, — встал за столом дед во время ужина, держа в руках рюмку, — За перл, что сыну сделал, спасибо.

Я поднялся с полной рюмкой в руках, кивнул в ответ, принимая слова благодарности, и чокнулся со стариком:

— Запомни этот вкус, Пётр Абрамович,– кивнул я на дедову рюмашку. После этого отпил из своей, и обратился к дядьке, который два дня занимался поставками яблок из Михайловского. — Никита Федорович, ставь на стол то, что мы приготовили.

Дело в том, что перед ужином мне наполнили фруктовой водкой бочонок, в котором мы с Никитой привезли сидр, а я состарил напиток. Немного. Всего на пару лет. Можно было и больше, но я побоялся потерять свежесть яблочного вкуса.

— Теперь попробуйте то, что я изначально и хотел получить, — предложил я окружению, когда всем налили в рюмки золотисто-жёлтый напиток и первый поднял рюмку. — Я не претендую, на название кальвадос — это пусть французы борются за названия своих напитков, они это любят. Давайте придумаем своё название для этого яблочного бренди. За вас, родные мои!

Глава 18

В монастырь к Ионе я поехал сегодня после обеда.

Восьмое сентября — Рождество Пресвятой Богородицы. И мне пришлось церковь посетить, и отец Иона вряд ли бы меня встретил и понял, заявись я к нему до окончания службы.

По-видимому игумен был чрезвычайно занят, но он нашёл минутку, чтобы выйти на крыльцо.

— Брат Афанасий с вами поедет, — коротко изложил он мне ситуацию, после взаимного обмена приветствиями.

Афанасием оказался субтильный монашек, с ясным взором широко раскрытых голубых глаз и абсолютно безмятежной улыбкой.

Дожидаться его пришлось недолго. Вскоре он вышел во двор, представился и поплёлся к конюшне. Не прошло и пяти минут, как он присоединился к нам с дядькой, на такой же безмятежной, как он сам саврасой кобыле, осёдланной плохо и бедно.

— Ты точно знаешь, брат Афанасий, куда нам ехать нужно? — обратился я к этому чудаковатому юноше, который явно был не совсем от мира сего.

— Игумен велел мне показать вам места, где я возмущения чувствую. Наша братия такого не замечает, а у меня прямо вот тут жечь начинает, — всё так же безмятежно поведал нас монашек, постучав себя пальцем чуть выше пупа.

Я переглянулся с дядькой и с улыбкой пожал плечами — игумен Иона вроде серьёзный человек, не должен он так шутить, попусту отправив нас с этим блаженным.

Меж тем, брат Афанасий трусил себе не спеша, даже не думая подгонять свою кобылку, и откровенно радовался конной прогулке. Он с удовольствием слушал пение птиц, разглядывал облака и принюхивался запахам недавно заскирдованной соломы. Минут через пятнадцать, когда я готов был уже начать его расспрашивать, куда же мы едем, он сам вдруг остановил савраску и замер с закрытыми глазами, словно прислушиваясь.

— Вон там, шагах в ста, а то и поболе возмущение есть, — махнул он рукой в сторону редкой лесополосы, наискосок рассекающей монастырское поле с уже убранным урожаем.

— Ждите меня здесь, я быстро, — вскачь пустил я Рыжего через поле в указанном направлении, оставляя дядьку с монашком на дороге.

Хм… Действительно, колодец. Постоянный, но не из лучших. Пожалуй, средненький перл Света на нём вполне можно соорудить не осушив его до конца, но не в этом дело…

Наш компас — провожатый его на приличном расстоянии вроде бы почувствовал. Намного дальше, чем у меня получается.

— Молодец, Афанасий! Есть там источник для возмущений, — постарался говорить я с парнем на его же языке, не выдавая цели наших поисков, — А ещё какие-то чувствуешь?

— Так вон же, — невозмутимо ткнул монашек почти что в противоположную сторону, — Тот хоть и вдалеке, а уже так жжёт, что я ближе к нему и не поеду.

— А где именно, вдалеке? — попробовал я уточнить направление у этого чудака.

— Если на ту одинокую березку смотреть, то ещё дальше за ней, — выдал он вполне приличный ориентир на самом дальнем краю поля.

— С места не двигайтесь, я на вас буду оглядываться, — предупредил я больше дядьку, чем нашего сопровождающего.

Вот ей-богу я, гордящийся своей способностью по поиску колодцев, ровным счётом ничего не ощущаю. А этот… И как ему не поверить — там на лицо глянешь, и сразу понятно, он даже врать не умеет.

Ехать пришлось долго, без малого, с километр. Я уже почти разуверился, и тут — почувствовал…

Да так, что дыхание перехватило.

Мама дорогая! Великий колодец Материи!!

Редкость редчайшая!

Мало того, что про Великие колодцы я только слышал, так ещё и Материя!

У нас, в России, они встречаются крайне редко. Я даже от кого-то в лицее слышал, что за перлами Материи наши русские князья в Германию ездили, платя немцам за их изготовление сумасшедшие деньги. И вряд ли это были перлы, сформированные на Великих колодцах.

Я насилу отдышался и свернул к речке, что бежала неподалёку. Вот это меня торкнуло! Чую, лицо горит, и сам я сейчас похож на помидор.

Умылся, напоил Рыжего, и взяв себя в руки, поехал к своим спутникам.

Подъехав, лишь кивнул дядьке, подтверждая, что наш радар не соврал, и мы так же неспешно тронулись дальше, частенько сворачивая на совсем неприметные съезды и затем вновь выезжая на какое-то подобие дороги, чуть отсыпанной речной галькой.

Прокатались около двух часов. Наш провожатый указал ещё на два колодца, один из которых оказался временный, и вполне созревший, и опять — Свет.

Как оказалось, мы по этим стёжкам — дорожкам дали здоровенного кругаля, а искомый источник, тот, что был так нужен для выполнения заказа митрополита, нашёлся лишь тогда, когда совсем недалеко от нас уже стали видны купола монастыря.

Нормальный такой колодец. Ничем не хуже и не лучше тех, что я уже находил в Тригорском и около Михайловского. Неужто они тут все стандартные?

— Брат Афанасий, пожалуй, на сегодня достаточно. Позже продолжим, а пока передохнуть не мешает, — поблагодарил я парня, в ответ на что он на очередном повороте невозмутимо завернул свою савраску на какое-то подобие тропы, и всем нам пару минут пришлось пригибаться, проезжая под нависшими ветками, пока мы не выскочили на луг, где паслось многочисленное стадо монастырских гусей.

Встревоженные птицы было загоготали и захлопали крыльями, но тут Афанасий хлопнул несколько раз в ладоши и коротко гоготнул в ответ. Отчего-то гуси тут же потеряли к нам всякий интерес и занялись своими делами, ковыляя по заливному лугу в поисках пищи.

— Афанасий, а что сейчас было? — не смог я скрыть своего удивления.

— Я шесть лет подряд не только пас гусей, но и зачастую спал вместе с ними. Мы научились друг друга понимать. Это не так сложно. Нужно всего лишь захотеть, — на голубом глазу выдал наш проводник, раскрывая себя с совсем другой стороны.

Интересно, отец Иона знает цену этому парню?

А то у меня прямо-таки ручонки зачесались… Но это дело будущего.

— Ваше Высокопреподобие, доложите кому нужно, что искомое на монастырских землях найдено. Я готов выполнить договорённость, но очень прошу учесть, что не позже двадцать второго числа я вынужден буду отбыть в Петербург, в связи с окончанием отпуска. Служба, сами понимаете, — добавил я уже чисто для игумена, — Мы ещё не всё осмотрели, но на днях я хотел бы проехаться по уже найденному. Надеюсь, у вас нет возражений? — намекнул я на то, что собираюсь воспользоваться авансом, пока митрополит не прибудет.

Такой момент у нас оговорён не был, оттого я с интересом смотрел на Иону. Было любопытно, как он себя поведёт.

Он меня разочаровал… Просто кивнул головой, выразив согласие, и развернувшись, пошёл заниматься своими делами.

— Мавр сделал своё дело! Мавр может отдыхать! — вслух произнёс я только что рождённый в моей памяти спич, радуясь удачному завершению наших поисков, — Никита, ты дорогу в Арапово случаем не знаешь?

— Знаю, но далековато выйдет.

— За час управимся?

— Может и управимся, если поспешать будем, — согласился дядька, разворачивая своего каурку, — А для чего нам в Арапово, Александр Сергеевич?

— Дядья в баню приглашали. Говорили, она там какая-то особенная, — чистосердечно признался я, толком не запомнив детали приглашения.

— Хех-х-х, — как-то по-особенному громко и выразительно крякнул Никита, хлестнув своего коня плёткой, что он делал крайне редко.

И вот сейчас я не понял. То ли дядька меня одобрил, то ли осудил. Прозвучало так, словно это был микс одного с другим.

Домчались мы примерно за час. Деревенька Арапово, если что, не просто так имеет столь особое название. Понимающим людям уже оно одно многое может сказать.

Как вскоре выяснилось, не только сказать, но и показать…

— Эй, паренёк. Не подскажешь, где у вас тут баня господская? — окликнул я неказистого дворового мальчишку, въезжая во двор некоего подобия усадьбы.

А когда мальчишка обернулся, у меня чуть челюсть до земли не отвисла — как есть Пушкин в юности. Этак, лет одиннадцати — двенадцати.

Сильна кровь Ганнибалов! Ох, сильна! В любом отроке заметна.

Теперь всё на свои места встало, и название деревни ой как к месту пришлось.

* * *

— Никита Фёдорович, — окликнул я слугу, едущего за мной на своём коне, — А отчего мы в Арапово ночевать-то остались?

— Так ты же сам домой не захотел ехать, барин, — послышалось за спиной. Что интересно, по интонации сказанного и не поймёшь, то ли дядька доволен, то ли осуждает, — Сказал, что на дворе ни зги не видно, а в такую темень скакать, только ноги коням ломать.

Я, правда, так сказал? Вполне может быть. Не помню, как ночью, а с вечера облачно было, до сих пор не распогодилось. Если луна землю не освещает, то по дороге не только кони, но и сам шею свернёшь. Фонарик у брата, да и то не факт, что я смог бы управлять перлом. А тот артефакт-прожектор, что я для подводных работ формировал, в бабушкином доме лежит. Он, конечно, очень удобный — надел в любом состоянии и свети на полверсты, но не таскать же его собой постоянно.

— Никита, а давай мы тебе перл-фонарь сделаем, — остановив коня, подал я, как мне кажется, стоящую идею.

Собственно говоря, а почему я не могу сформировать простенький артефакт для своего слуги? Дни становятся короче, а ситуации разные бывают. Наденет дядька фонарик на лоб и пусть себе светит под ноги. К тому же временный колодец Света на примете есть. В нём ничего серьёзного не сделать, но будет жалко, если он просто развеется. Вдобавок мне нужно испытать ларец, собирающий эссенцию. Есть у меня на этот сундучок кое-какие планы, и будет обидно, если он не позволит осуществить мои задумки.

— Так я же перлам не обучен, Александр Сергеевич, — выровнял Никита своего коня вровень с моим, — Как я им светить-то буду?

— Сделаем такой же, какой я для водолазного шлема делал. Просто надеваешь перл и ничего от тебя больше не нужно, — объяснил я свою затею.

— Куда ж такой сильный? Таким засветишь, так вся деревня проснётся.

Согласен. Для подводных работ я мощный фонарь делал. Можно сказать стадионный софит. На суше он если не на полверсты, то не намного меньше светит.

— Ну, значит, сделаем слабый фонарик, чтобы не дальше пяти сажень дорогу освещал,– успокоил я дядьку, слегка сжал бока Рыжего и пустил его сначала шагом, а затем трусцой.

В Михайловском, решив не откладывать задуманное на потом, мы приторочили к седлу моего коня ларец, и собрались было выдвинуться в сторону источника, как из дома выскочил брат, а за ним и звонко тявкающий Рингер.

— Саша, ты куда собрался? — подбежал ко мне Лев, а за ним и щенок.

— В сторону Святогорского, — присел я на корточки перед пёселем, чтобы потеребить его по холке, — А что ты хотел Лёва?

— Возьми меня и Рингера с собой, — попросил брат, а за ним что-то гавкнул и мелкий. Спелись, оглоеды. И главное смотрят на пару так умилительно, что и не откажешь.

Не сказать, что Лёва в седле держится, как казак, но почти два месяца, проведённые в деревне, дают о себе знать. Так что, пару вёрст на рысях брат вполне осилит. Вот только пока ему коня запрягут, пока то, да сё, глядишь, и вечер настанет. Я, конечно, сильно утрирую, но примерно так и будет.

— С Никитой поедешь,– озвучил я брату своё решение, — А Рингера мне давай. Только сбегай, отца предупреди. Ох, и нахватаешься ты в поле репейника, — выговаривал я щенку, принимая того на руки.

Угу, можно подумать его это когда-нибудь останавливало. К услугам пса все дворовые девки, готовые день и ночь вычёсывать из его шерсти колючки и прочий мусор.

Я примерно догадывался, что произойдёт, когда открытый ларец для сбора эссенции окажется в Колодце, но не знал, что это будет так эффектно. Для понимания, можно визуально представить извергающийся вулкан и промотать процесс в обратную сторону. Что интересно, сверкающую и переливающуюся эссенцию, которая устремилась в сундучок, видел только я, а осыпающийся на дно ларца бледно-синий и мелкий, как манная крупа, аурум заметил и Лёва.

— Саша, а что это? — еле слышно спросил завороженный зрелищем брат, так же как и я сидевший на корточках у колодца.

Как я понимаю Лёву. Всё ему интересно. Если б я не видел эссенцию, мне бы тоже было любопытно, с какой стати ларец наполняется непонятно откуда берущейся манкой, пусть и синего цвета.

— Аурум Света, — ответил я и, предупреждая следующий вопрос, добавил,– Из него я для Никиты сформирую фонарик, а то внезапно выяснилось, что он у нас темноты боится.

— А он разве умеет управлять перлами? — недоверчиво посмотрел брат сначала на меня, а затем на дядьку, играющегося с Рингером в метрах пятнадцати от нас.

— Не умеет, — подтвердил я догадку Лёвы, — Но ему я сделаю постоянный перл. Ты ведь знаешь, что это такое.

— Знаю-знаю, — закивал брат.– Ты объяснял. Это такой перл, который не нужно контролировать, а достаточно контакта с телом. Ты такой для бабушки сделал, только он ей здоровьё поправляет, а не светит.

— По секрету скажу, — заговорщицки перешёл я почти на шёпот, — я такой же и для Петра Абрамовича сделал.

— Какой же это секрет, если он перл в перстень вставил и всем твердит, что изумрудная жемчужина тобой сделана?

Вот так и проваливаются явки, а за ними и целые разведывательные агентурные сети. Кто-то что-то сказал на краю губернии, а в Пскове об этом уже архиепископ знает. Да и ладно. Я пока не внакладе.

— Саша, а мне сделаешь перл, которым не нужно управлять? А то скоро учёба, задания, а при свече темно читать, — попытался пробить меня на жалость Лёва.

— Нет, братишка, тебе не сделаю, — помотал я головой, — Чтобы не читать в потёмках у тебя есть мой фонарик. Тренируйся на нём, чтобы даже не замечать, как сквозь тебя течёт эссенция. Иначе, получив в руки простейший фонарик, который достаточно только взять в руки, ты не захочешь учиться контролировать что-то более сложное.

Допускаю, что я слишком многого хочу от брата. Возможно, сейчас он и обидится, но Лёва — пацан не глупый, надеюсь он поймёт, что я желаю ему только добра, и лёгкий путь ни к чему хорошему его не приведёт.

Не знаю, какие уроки вынес брат, поскольку стоило нам вернуться в Михайловское, как они вместе с псом куда-то умчались и появились только за ужином. Как я и предполагал, Рингер уже был вычесан и, судя по вздутому животу, чьей-то заботливой рукой даже накормлен. Лёва Лёвой, а вот счастливое лицо Никиты после ужина нужно было видеть. У дядьки был такой вид, словно он в лотерею главный приз выиграл.

Были ли в Российской империи лотереи? Конечно, были, но в основном благотворительные. Например, в тридцать восьмом году Тарас Шевченко получил вольную за две с половиной тысячи рублей. Такую сумму собрали на лотерее, выставив призом портрет Василия Жуковского, написанный Карлом Брюлловым. Ну а то, что портрет выиграла Императрица Александра Фёдоровна, то дело десятое. Факт в том, что лотереи проводились со времён Петра I.

В общем, куда только не примерял дядька свой фонарик. Даже задумался над тем, чтобы проколоть себе ухо, дабы на нём носить вставленный в серёжку артефакт. Кончилось всё тем, что я подобрал в шкатулке с трофеями ажурную дешёвую брошку, в которую вместо мелкой стекляшки вставил перл, а с краёв привязал к ней две тесёмки, пожертвованные Ольгой из своих запасов. Вся эта конструкция повязывалась на голове, и в результате Никита бродил по ночному двору, как рыбак с налобным фонарём из моего времени. Месяца под косой, как и самой косы, у дядьки, конечно же, не было, но то, что во лбу звезда горит — это прямо про него в своё время поэт написал.

— Никита Фёдорович, доволен?

— Да как не быть довольным! Терь всяк увидит, что у меня штука магическая есть, а значит и авторитет среди нас, простых людей, ого-го, как поднимется.

— Авторитет — это очень хорошо. Очень скоро он тебе потребуется, — призадумался было я, но понял, что никого другого у меня нет, кому можно такое доверить, — Мне скоро в Петербург ехать, а ты тут останешься.

Моё решение дядька воспринял, как удар судьбы.

— Нешто провинился я в чём? — произнёс он негромко, но даже при этом у него под конец голос сорвался.

— Нет. Считай, на повышение пошёл. Не просто так тебя оставляю, и не навсегда. Моим доверенным лицом побудешь, и управленческому делу поучишься.

— Загадками говоришь, барин.

— Какие уж тут загадки. Сетевязальный заводик мы же вместе перед покупкой осматривали, так?

— Ну, так…

— Ремонт здания полотняной мануфактуры я при тебе начал, так?

— Так.

— А как уеду я, кто за всем досмотрит, а затем чухонок встретит и расселит?

— Я?

— Конечно ты, кто же ещё. Денег я тебе оставлю. Снабдишь их всякими мелочами житейскими, одёжкой зимней, утварью кухонной и сырьём, чтобы работать начинали. А как управишься, так и ко мне приедешь, если я сам раньше к тебе не выберусь. По зиме-то, да на санях — это тебе не летом по кочкам трястись. Вмиг лихачи домчат.

— Как же вы в Питере-то без меня будете? — расстроился дядька.

— Да вроде подрос я уже, Никита Фёдорович, а ты и не заметил.

— И то верно, — согласился дядька.

Глава 19

Не успели мы толком отобедать и к десерту перейти, как на тебе — гости прибыли. И не сказать, чтобы незваные. Вдова с двумя дочерьми приехала за родовым кольцом, которое у меня среди трофеев опознано было.

Из Шушериных они, но не из тех, что у нас в ближних соседях, а из Шушериных-Гнедских.

Долго до неё бабкино письмо добиралось, но оно и понятно. Мало того, что через урядника ушло, так и времена нынче такие, неторопливые.

Встречала их бабушка по всем канонам русского гостеприимства.

А я, глядя на то, как вдовушка, чуть старше тридцати, глазками по сторонам стреляет, отправил верхами Прошку в Петровское с запиской. Дамочка-то она вполне себе интересная, как и пара дочек при ней. Неужто дядья нам компанию не составят?

Старшая из дочек мне не совсем понравилась.

Красива, спору нет, но чересчур надменна.

Зато Наденька, младшенькая — просто кладезь милоты и обаяния. И я, если что, уже с первых же её предложений приглашён к ним в имение на празднование её совершеннолетия. А мы ведь с ней даже поговорить толком не сумели. Одними глазами больше успели сказать, чем слов произнести.

Вдовушка, которая кстати, уже дважды вдова, так как отец её дочерей и её первый муж погиб при Бородино, а второго мужа бандиты грохнули, на поведение дочерей внимания не обращала, оттого и пропустила моё общение с младшенькой. А та меня пригласила…

Как я понимаю, это не просто приглашение, а намёк, и очень даже жирный.

Когда девушка тебя приглашает на своё пятнадцатилетие, ту дату, после которой ей официально разрешено вступать в брак, тут даже самый тупой задумается.

Вот и я задумался…

Этак серьёзно. Пока не понял, что это не я туплю, а мне гормоны Ганнибалов в голову ударили, отбивая все иные способности, кроме тех, чисто инстинктивных. Основных. С которыми не поспоришь.

Тут ещё и сомнения добавились. Обе дочки хороши, но глядя на них я не ощутил того особого флера девчачести, который вроде и неуловим взглядом, а бьёт по мозгам не хуже, чем пузырьки шампанского.

— Хьюстон, у нас проблемы, — прикололся я, вызывая обеих тульп.

Но первой появилась та, которую я меньше всего хотел расспрашивать.

— Чо натворил? — как всегда, сходу постаралась меня сделать крайним только что появившаяся Лариса.

— Представь себе. Ничего. И, кстати, привет, — размеренно попытался я унять её тягу к рассуждениям, суть которых рано или поздно сведётся к тому, что «все мужики — козлы», — Просто мне совет насчёт одной девушки нужен, но ты, Лар, мне вряд ли подходишь, как советчица.

— Чо это вдруг?

— Представь себе, что у меня вот-вот состоится любовь с первого взгляда.

— Мозг мне не пудри. Если ты про эту малолетку, так ты на неё уже минуты три пялишься. Или ты где-то новое средство надыбал, для пролонгации первого взгляда? Скинешь потом адресок этого секс-шопа?

— Тебе она тоже понравилась?

— Я натуралка. А вот у них с сестрой, да и не только с сестрой… — спустя несколько секунд заметила моя тульпа — медик, — Должна отметить — тебе понравилась очень продвинутая девочка. Собственно, как и её старшенькая. Судя по калибру — папашка с ними развлекался, и вовсе не один раз. Или кто-то другой, из взрослых. Другими словами — эти девицы уже давно не девушки.

— Врёшь! — убеждённо заявил я, глядя на невинное лицо своей избранницы, — Погиб у них отец, и отчима убили. Хм-м… Правда, совсем недавно.

— Вот ещё. Нужно бы было. Просто я под их юбки заглянула. Там сам понимаешь, никаких панталончиков ещё не предусмотрено, так что всё очень даже хорошо видно и мне, как медику, вполне понятно. Могу уточнить на всякий случай. Желательно, чтобы они хоть чуть-чуть наклонились. Поможешь?

— Девушки, кто мне поможет определить, какие пряности бабушка в этот кекс добавила? — тут же сориентировался я, как только к нам на стол принесли свежую выпечку.

— Мм-м. Ваниль и немного корицы? — предположила старшая.

— Ваниль, какая-то ягода и возможно, спиртное, — довольно надолго зависла на кексом моя избранница.

— Бабушка? — взмахнул я рукой, вызывая эксперта в студию.

Шучу. Бабушку попросил, чтобы она рецептом поделилась.

— Ваниль, черника и ром, — с улыбкой поведала моя родственница, — Сочетание ванили и рома мне Ганнибалы подсказали, а чернику я уже сама добавила, ради тонкостей послевкусия.

— Точно, не девушки, — услышал я от Ларки установленный медицинский факт.

А ведь обидно-то как… Жуть.

Расстроился я настолько, что даже гостей не пошёл провожать, сказавшись больным, что выглядело крайне неприлично.

* * *

Как бы то ни было, а воспоминания о вечере, проведённом в банном комплексе деревеньки Арапово меня накрыли прямо перед сном. Как есть всё вдруг вспомнил.

Сама господская усадебка в этой деревеньке располагалась на берегу небольшого пруда, который снабжался водой из довольно мощного родника. Увидеть это было несложно — вода из родника весьма приличным потоком стекала в миниатюрный водоём по широкому желобу, сколоченному из трёх широких дубовых плах, обтёсанных вручную. В наличии имелись и мостки, ведущие к воде прямо от дверей бани.

— Что-то маловата лужица, тут даже не поплаваешь толком, — высказал я своё первое впечатление пареньку — провожатому, на что тот в ответ лишь загадочно хрюкнул.

— Вам сюда, барич. Если жара маловато, то крикните мне, я дров подкину, — открыл он передо мной тяжёлую дверь, собранную из толстой доски.

Следующую дверь я открыл уже сам и увидел Павла Исааковича, на коленях которого сидела молоденькая девица, одетая в стиле топлес.

— Вот и гость дорогой пожаловал! — бесцеремонно спустил дядюшка девицу с колен, легонько, но смачно наподдав ей ладошкой по заду, после чего она понятливо скрылась.

— А где все? — окинул я взглядом небольшой зал и стол, который свидетельствовал о том, что ещё не так давно на нём было полно всяких яств, но и сейчас оставалось не мало.

— Вениамин Петрович с нами изрядно «устал» и в дом ушёл, — ухмыльнулся дядя, браво подкручивая правый ус, — А Пётр в комнате отдыха. Девушку развлекает. Так он уж выйдет скоро, как мне кажется, — к чему-то прислушался Павел Исаакович.

Так-то в зале четыре двери: через одну я только что пришёл, вторая, низенькая и небольшая — это видимо в саму баню, а вот ещё две — пока непонятны. И может мне кажется, но из-за той, что слева, девичий гомон и смешки иногда слышны.

— А там что? — указал я на дверь, за которой скрылась наяда, сидевшая у Павла на коленях.

— Девки чаёвничают. Из дворовых. Эх, сейчас у Вениамина это дело в упадке. Так, чисто ради обмена их и держит, ну, я для выездов с гостями ещё, — с сожалением вздохнул дядя, — А вот раньше, при его отце бывало… А нет. Стоп. Этого я тебе не говорил.

— Париться пойдём? — спросил я у него, чтобы мои расспросы не показались назойливыми и Павел не замкнулся.

— А и пошли. Жара не боишься?

— Обожаю.

— Тогда дров бы подкинуть.

— Это легко, — поднялся я с места и крикнул, открыв дверь, — Парень, подкинь-ка дровишек, да побольше.

— Слушаюсь, барин, — отозвался мой провожатый.

— Ну, пошли. По-перву прогреешься, а париться позже начнём, — выдал дядя вполне верную установку, свидетельствующую о его правильном понимании русской бани.

Ох, мы и погрелись! Как дети малые устроили негласное соревнование, кто кого пересидит. Да ещё и поддавали нещадно время от времени.

Выскочили, когда уже обоим совсем невмочь стало, а потом с криками и уханьем упали с мостков в родниковую воду.

Эх, хороша водичка в местном роднике! А холодна-то как! Нам её потом в кувшине принесли — три — четыре глотка и зубы ломит.

Вернулись мы обратно бегом и сразу обратно в парную. Павел, так почти протрезвел по-моему. А когда с парилки вышли, там нас уже Пётр Исаакович поджидал, с парой запотевших бутылей, изрядным кувшином кваса и обновленными блюдами закусок.

— Может, разбавим наше суровое мужское застолье, — предложил он, когда вторая из стопок соколом прошла, и за ней и третья мелкой пташкой пролетела.

— Сань, ты как, не против? — переглянулся с братом Павел Исаакович.

— Не знаю, удобно ли. Крестьянские девки и мы — дворяне, — попытался я найти отмазку, призвав дворянское тщеславие.

— Хех, так какие же они крестьянки, — не согласился со мной Пётр Исаакович, наливая в стопки из другой бутыли, и судя по запаху, уже кальвадос, — На три четверти дворянской крови девки! — назидательно воздвиг он палец в потолок, — И это, как минимум! Девки-то из дворовых во втором, а то и третьем поколении. Да ты на стати только глянь. Неужто порода не заметна!

— Не понял, — помедлил я протягивать руку к стопке, давая понять, что жду объяснений.

— Ты крестный ход в Питере видел когда-нибудь?

— Приходилось, и что? — слегка ошалел я от подобной постановки вопроса.

— Много там людей было?

— Часа три шли и шли, — припомнил я это зрелище.

— Вот. А появились все те люди из одного и того же места, — подхватил Пётр Исаакович двузубой вилкой небольшой пупырчатый солёный огурчик, смачно им хрустнув.

— Пётр, ты это к чему? — похоже, даже его брат ошалел от столь дальнего заезда.

— Я к тому, что иногда от забав с девицами, у них детишки рождаются. А наша кровь Ганнибалов к этому делу очень даже способна. И вот представь себе, Александр, прожил ты в своём имении год тихо — мирно, а потом вдруг бац — и дюжина детишек народилась, и все, что характерно, наши черты имеют, которые хрен с кем перепутаешь. И что дальше с ними делать, как подрастать начнут? Самому пользовать или гостям подкладывать — не комильфо. Зато с соседом поменяться, у которого такая же проблема — милое дело. Дюжина на дюжину махнулись, пока они в разум не вошли, вот тебе и девки будущие, и парни, которых в рекруты по обязанности отдать не жалко. Традиция, однако. Из тех, про которые вслух не говорят, но тебе, как родне, знать про неё не помешает. Так что в тех девках, что приглашения к столу ждут, дворянской крови не меньше намешано, чем у некоторых девиц из наших соседей. Слыхал я про одну «дворянку» недавно. Говорят, всех конюхов и псарей в имении она ещё во времена крайней юности успела осчастливить, и весьма настойчиво действовала при этом, — помотал дядя головой, — Да что мы всё разговоры говорим, если у меня уже во рту пересохло! Давайте ещё по маленькой и в парилку, с вениками, а девки пусть идут нас парить! — всё-таки нашёл опытный помещик достойный вариант развития событий.

И мы выпили. Вовсе не по «маленькой».

Похоже, с этого момента я и потерял связную ленту последующего развития событий. Дальше мне всё вспоминается урывками.

Помнится, мы спорили про Радищева, с его «Путешествием из Петербурга в Москву», где он описывал, как крестьяне своих дочерей и жён проезжим на ночь сдавали вместе с комнатой. И про патриарха Филарета рассуждали, который пытался запретить, чтобы дворяне отдавали своих дочерей и жён в качестве залога за ссуду, так как заимодатели «ими пользуются невозбранно вместо взимания процентов», но не вышло. А потом я и сам рассказывал родственникам про недавно опубликованный дневник одного шведского дипломата Петрея, который мне поручили переводить по службе. Судя по утверждениям шведа, обнищавшие дворяне сами приводили к нему своих жён или дочерей за два — три талера и таких предложений было много.

А там и девки, осмелев, начали рассказывать, кто из крестьян в тех поместьях, где они раньше жили, своих дочерей на ярмарки вывозит, чтобы их там за двугривенный на сеновалах валяли. И возрасты девчонок при этом называли вовсе не легитимные.

Так что, урок про то, «как это было», я выслушал из первых уст. А когда дядья ночевать в дом ушли, мне дворовые девки и практику преподали. Редкие бесстыдницы, должен отметить… Особенно та, беленькая. Да и рыженькая не лучше… За пару часов так меня укатали, что я лишь ближе к обеду проснулся.

* * *

Следующий день начался спокойно. С утра позанимались с Лёвой и брательник порадовал, что с магией, что с отжиманиями. Сходили с Никитой на стройку. Там пришлось покричать. Запаздывают мужики с работой. Печь в жилых комнатах до сих пор не доделана, хотя кирпичей и глины в достатке привезено. Двери ещё не везде стоят. Отхожее место не утеплено. И с полами непорядок.

Ругался я долго и изобретательно, но бес толку. Мужики лишь угрюмо насупились и трудовым энтузиазмом не горели. Оживление наступило лишь тогда, когда я пообещал ведро хлебной водки на всех, если к воскресенью мне все работы закончат, да так, чтобы придраться было не к чему.

О, и работа сразу закипела…

— Зря вы так, барин. Мария Алексеевна ругаться будет. Она спиртное крепостным только по праздникам разрешает, и то в плепорцию, — попенял мне Никита.

— А в воскресенье никакого праздника не намечается? — поинтересовался я на всякий случай.

— Будет, как не быть, — почесал Никита затылок, — В церкви на каждый выходной праздник найдётся.

— Вот и славно. Значит в воскресенье службу отстоим и пойдём работу принимать, — нашёл я вполне приличный выход из не совсем красивой ситуации.

Перед обедом, когда мы уже начали рассаживаться за стол, служанка, по знаку бабушки, принесла свёрток, завёрнутый в чистую льняную тряпицу и перетянутый ленточкой.

— Зря ты, Сашенька, гостей вчера не вышел провожать. Госпожа Шушерина очень расстроилась, когда не смогла лично тебе отдариться, — осуждающе покачала головой Мария Алексеевна.

— А что там? — спросил я, пытаясь по виду угадать, что же в тряпицу завёрнуто.

— Откуда мне знать. Это же тебе подарок. Тебе и смотреть первому, — сказала бабушка, как нечто само собой разумеющееся.

Вот это выдержка у женщин! В моём мире они всяко бы успели нос сунуть, чтобы от любопытства их не разорвало.

Распаковывал я подарок в благоговейной тишине. Под тряпицей оказался деревянный ящичек, поверх обтянутый кожей, а внутри…

— Красота-то какая! — невольно выдохнул я, доставая из специального углубления пистолет искусной работы, — Тула. Тысяча восемьсот девятый год, — нашёл я клеймо на боковине, — Офицерский, однако. Видел я такие в Царском Селе и даже в руках держал.

— Шушерина сказала, что это от мужа её, разбойниками убитого. А что внутри, говорить не стала, — внесла бабушка некоторую ясность.

Кроме пистолета в ящичке был набор по уходу, пороховница и дюжина пуль.

— «Спасибо тебе Гнедский, хоть и был ты баловником при жизни», — мысленно поблагодарил я покойного за отличное состояние оружия.

— Саш, дашь пострелять? — тут же заканючил Лёвка.

Зря он так. Это была ошибка. Матушка тут же встала на дыбы и заставила меня пообещать, что братан этот пистолет в руки не получит ни при каких обстоятельствах.

Гонец из монастыря прибыл, когда мы заканчивали обед. Нет, это уже наваждение какое-то, начинающее входить в традицию. Как обед — так гости или гонцы.

— Митрополит прибыл. Игумен за вами послал. Говорит, вы знаете зачем, — коротко отчитался монашек.

— Скажи, что выеду сразу, как коляску заложат, — с сожалением глянул я на отложенный в сторону оружейный ящик, — Бабушка, у тебя нет случайно какой-нибудь шкатулочки небольшой? Можно совсем малепусенькую. Из-под колечка какого-нибудь.

— Зачем тебе, Саша?

— Подарок у меня для игумена намечается. Скромный, но он ему будет рад. А то неудобно получается, отец Иона Никиту на ноги поднял, а я его не отблагодарил.

— Я отблагодарила. Пуд мёда в монастырь послала и продуктов всяких добавила, — поджала бабушка губы так, словно это я её в чём-то упрекнул.

— Ты у меня молодец! Вот и я у тебя учусь, — рассыпался я мелким бесом, возвращая бабуле хорошее настроение.

Я ещё один колодец приметил рядом с монастырём. Временный, который ничуть не жалко. Из него выйдет примерно такой же фонарик, как и у дядьки. К тому же Иона перлами умеет управлять, а мне самому уже интересно, как фонарику функционал можно увеличить. Ту же яркость или фокус чтобы можно было менять. Не всё же со свечой игумену ходить по тёмным коридорам монастыря. Есть и другой момент. Митрополит приехал и уехал, а игумен как был тут главным, так и останется.

У бабушки нашлась коробочка из-под колечка, обтянутая белым бархатом. Чай я допил. А там и коляску запрягли, подав её к крыльцу.

Поеду долги отрабатывать. Причём, с превеликой радостью. Больно уж оплата за мою работу щедрая выходит.

Глава 20

— Александр Сергеевич, а как примерно работает этот перл? — держа на ладони изумрудную горошину, спросил меня сидящий напротив архиепископ. — Можешь описать, что именно он делает?

Вот ведь нашёл, что спросить. Я, конечно, догадываюсь, что артефакт питает организм минералами, витаминами и прочими нужными веществами, но как всё это объяснить? Не, я лучше под дурачка закошу. С них спросу меньше.

— Владыка Евгений, я, к сожалению, шесть лет учился отнюдь не лекарскому делу. Поэтому вряд ли скажу что-то путное и умное.

— А не хочешь ли продолжить учёбу в Императорской медико-хирургической академии? Скажу не для хвастовства, но я уже почти десять лет являюсь её членом. Могу написать письмо Якову Васильевичу Виллие, а то и при встрече замолвить о тебе тёплое слово.

Не пойму, у меня что, на лбу написано — «я хочу учиться»?

Заколебали. Дед в Горный Универ сватал, этот в Медакадемию зазывает. Отстаньте от меня со своей убогой учёбой.

Но Владыка-то каков! Член Медакадемии, да ещё, если я правильно понимаю, и с директором Виллие накоротке.

Помнится, в Лицее доктор Пешель рассказывал, что ему в академии делали хирургический перл. Вот бы познакомиться с местными эскулапами, а то в книгах прадеда врачевание очень скудно описано, а перлов так и вовсе там три штуки представлено. Один из которых, я, кстати, неплохо освоил. Уже третий образец сделал. Как бы мне в академию попасть? К счастью выручил архиепископ:

— Не знаю, что ты решишь, Александр Сергеевич, а рекомендательное письмо Якову Васильевичу я сегодня же напишу. Оставлю игумену Ионе, — посмотрел Владыка на сидящего рядом отца, словно отдавая приказ, — Он после тебе передаст. Вдруг надумаешь.

Вот это мне фартануло. Можно сказать, получил пригласительный билет к директору Медакадемии. Как у нас с ним разговор сложиться, пока еще неизвестно, но то, что меня примут и хотя бы выслушают — в этом я уверен.

— Отец Иона, а теперь ваша очередь, — сказал я игумену, глядя вслед отъезжающей карете митрополита, — Давайте мы с вами прокатимся до одного из ближайших колодцев.

Зачем? — спросил игумен

— Зима скоро, а ходить по тёмным коридорам монастыря со свечкой в руках, наверное, жутко неудобно. Да и знаю я Вашу заботу о пастве и то, что порой в любое время дня и ночи вы готовы чуть ли ни пешком пойти в соседнюю деревню, если там кто при смерти. Хочу Вам перл, излучающий свет сделать.

— И как же я его буду использовать?

— Придётся вставить куда-нибудь, но про то я не готов сказать. Не дай Бог что-то неположенное вашему облику предложу.

— Ты предложи, а я скажу можно так или негоже, — чуть прищурился игумен, с улыбкой наблюдая за моим смятением.

— Я ума не приложу, куда его можно будет вставить. Признаюсь, не силён я в ваших атрибутах, — в конце концов решился я на правдивый ответ, — У вас крест нагрудный всегда на виду, а больше я ничего пригодного не видел. Брошку какую вам вряд ли можно, а вот пряжку для ремня…

— И с какой радости ты готов мне перл сделать?

Вот ведь жук. По глазам ведь видно, что неймётся ему получить перл, но строит из себя девочку.

— Вы ко мне добром, даже слугу моего вылечили, и я так же. Всегда считал, и буду считать, что самое правильное отношение к людям — это зеркальное отражение. Как они к тебе относятся, так и ты к ним относись.

— А не гордыня ли в тебе взыграла, Александр Сергеевич?

— Да хоть бы и она. Не вижу в том ничего предосудительного. Смирение — понятие полезное, и в большинстве случаев, нужное. Вот только далеко не смиренные люди развитие человечества вперёд двигают, не так ли? Иначе мы бы опять обратно в Каменный Век ушли. А смирись русские, и проиграет вся страна.

— Ты это к чему?

— Так зачем нам за примером далеко ходить. Возьмём того же Наполеона с поляками. Все они не нашей веры были, а до Москвы дошли. Смогли бы они удержать завоёванное, что дальше бы случилось? Да ничего хорошего ни для страны, ни для церкви! Смели бы католики все наши храмы. До последнего кирпича всё бы порушили. А мы, русские, не смирились! Превозмогли и погнали супостата обратно, до самого Парижа! Выгнали католиков, заодно удобрив их телами наши земли. Или надо было смириться, забыв про гордыню, Веру и свою Отчизну?

— Эм-м… Видишь ли, Александр, всё не совсем так, — неопределённо попытался игумен что-то изобразить пальцами.

— Вы со мной проще говорите, святой отец, без богословских рассуждений издалека. Они лишь от темы отвлекают, но на существо вопроса никак не влияют. Я что-то неверно сказал? Поправьте меня. Если с Наполеоном что не верно заметил, так у нас с вами два живых свидетеля есть. В пяти минутах езды. Оба из моих дядьёв до Парижа дошли, они меня живо поймают на ошибке. Вот только сдаётся мне, что я прав. Да, в самой войне дядья не поучаствовали — сами знаете, что Псковская губерния была внеополчающаяся. Но в Заграничном походе они побывали и у обоих звания да награды за дело появились, а уж их обоих смиренными никто не назовёт, даже лести ради. Вот и получается, что отстояли Россию перед католиками вовсе не смиренные люди. Тем и Отечество спасли, а заодно и церковь нашу.

Вот это я выдал, аж сам заслушался. Посмотрим, сколько времени мой спич отец Иона будет переваривать.

— Ох, богохульствуешь ты, Александр, но до того тонко, что мне и ответить нечего, — промолвил игумен, после пары минут полной прострации.

Что ж ты так быстро соображаешь-то? Я ведь тебя специально гружу, чтоб не мешал, пока конструкция собирается. Придётся ещё тему для размышления подкинуть:

— А насчёт моих взглядов — так они просты — мир меняется с каждым годом всё быстрей и быстрей, и если церковь не будет поспевать за его развитием, то останется за бортом, — потянул я личностную сущность игумена, и внедрил в почти уже готовый конструкт, — Вы до сих пор по Уложениями семнадцатого века живёте.

— Мы работаем над этим. Митрополит уже давно, а я ему помогаю, в меру ума и сил, — попытался оправдаться святой отец и замолк.

Вот и помолчи, подумай, потом договорим.

— Свой первый перл я, чтобы не потерять его по дороге, нёс домой в носовом платке. Дабы не произошло какого конфуза, для Вас я приготовил небольшую упаковку, — с этими словами я протянул игумену открытую коробочку с голубой жемчужиной. — Теперь возьмите в руки перл и направьте в него свою сущность.

Охренеть. Это что сейчас было? Святоша одномоментно всю свою личную сущность в перл направил? А так можно было? Млин, это же световая граната у него сейчас в руке вспыхнула. Что ж так ярко-то? Не видно же ни черта.

Спустя пару минут я оклемался от зайчиков в глазах и увидел, что игумен офигел не меньше меня. До сих пор башкой мотает и глаза трёт. Надеюсь, перл он не потерял? А то ищи его в уже желтеющей траве. А нет, не потерял. В кулаке намертво зажал.

— Святой отец, давайте вы как-нибудь помедленнее уже и поменьше эссенции в перл направляйте,– встал я на всякий случай за плечом отца Ионы, — Вы же, когда лечите раненного, не направляете сразу всю свою сущность в рану.

— Так меня же учили, как людей перлом лечить, а тут, словно кутёнка в омут бросили и смотрят — выплывет или нет, — с откровенной досадой отозвался священник.

— А кто Вас учил, святой отец? — зацепила меня реплика игумена.

Очень мне хочется увидеть тех, кто учит оперировать артефактами. Глядишь, много нового для себя узнаю.

— Позже расскажу. Сейчас ты мой учитель, а я твой послушник,– отрезал святоша.

Всё таки тяжело зрячему слепого учить. Благо игумен уже умеет хорошо обращаться со своим артефактом — лечилкой.

В общем, изготовление светового перла заняло у меня всего четверть часа, а обучение длилось почти час. Зато и я, и святой отец остались довольны. Я тем, что удалось сделать что-то новое, а игумен — полученным артефактом. Ещё бы отцу Ионе не быть довольным, если у него теперь имеется фонарик, прожектор и даже световая бомба в одном флаконе, то есть в одном перле.

— Так кто Вас учил, святой отец? — не забыл я про обещание игумена.

— Тот же, кто и лечащий артефакт мне делал,– бережно закрыл игумен коробочку с артефактом и спрятал её где-то в глубине своего одеяния, — Серафим Саровский.

Твою ж мать! Час от часу не легче. Святые умеют артефакты делать! По крайней мере, один из них точно умеет, если игумен не врёт. Как же я ошибался, полагая, что только мне доступно грузить людей. Оказывается отец Иона делает это ничуть не хуже меня.

* * *

Казачок, посланный дедом, перехватил нас на обратной дороге. С его слов, он уже успел побывать в Михайловском, откуда его и направили в монастырь, по нашим следам.

— Барин, Пётр Абрамович велел передать, чтоб вы сломя голову к нему мчались! — закрутился он на разгорячённом коне около наших дрожек.

— Беда какая случилась? — спросил я первое, что в голову пришло.

— Никак нет. Радость великая! А какая именно, мне не ведомо. Но Павел и Пётр Исааковичи изволили друг друга на улице шампанским обливать.

— Скачи обратно. Доложишь, что поспешаю, как могу, — махнул я ему в ответ, и он помчал, срывая коня в галоп, только пыль вслед заклубилась.

То, что в усадьбе что-то произошло, стало понятно уже при въезде в ворота. Дворня бегает, как наскипидаренная.Конюхи коней в четыре руки начищают, а из под кареты чьи-то ноги торчат и дёгтем оттуда изрядно воняет.

— Прибыл наконец-то, — облегчённо выдохнул дед, у которого от волнения даже лицо побагровело, — Вызывают нас к Их Высочеству! Всех четверых! Иди, отметь это с дядьями, и марш к себе, собираться. Смотри, чтобы форма парадная у тебя вычищена была и без единого пятнышка! Мы за тобой завтра на рассвете заедем. Не вздумай проспать! И много вещей не бери. Налегке поедем.

С братьями Ганнибалами мы опрокинули по стопке, а там я и откланялся.

В самом деле, собираться пора. Обратно в Михайловское я не скоро вернусь, так что надо сообразить, как мне всё ценное получше упаковать. Опять же, пара моих драгоценных сундучков… С одним из которых я уже сегодня в путь отправлюсь, хоть посреди ночи, хоть ползком. У меня Великий колодец Материи не выкачан!

И я съездил и выкачал! Пусть не на полную, а ровно до той поры, пока мой сундучок не заискрился, давая понять, что он полон. А в колодце ещё осталось, и немало!

* * *

Деревеньки, станции.

Снова деревеньки и вновь станции. И бесконечная тряская дорога.

Разве что в Порхове да Луге мы останавливались переночевать, да и то я это смутно помню, потому что мы с дядьями пьянствовали всю дорогу.

А что ещё в дороге делать? Разве только в карты играть, но жутко трясущаяся карета мало располагает к подобному вида досуга.

Вот мы и дегустировали кальвадос. Активно. Уж больно родственникам понравился мой рецепт с добавкой магии. Нам дворня деда специально по бутылкам немного разлила этого напитка в дорогу. Пару ящиков всего.

Зато я узнал, что водочная бутылка равна одной двадцатой ведра, то есть шестьсот миллилитров, а не пол-литра, как в моём бывшем мире. После этого фраза — «Сообразим на троих», для меня обрела новые краски и зазвучала вполне логично — по двести грамм на брата очень даже нормально.

Дед терпел наш проспиртованный экипаж двое суток и утром третьего дня пообещал разбить весь оставшийся запас спиртного о наши пустые головы.

— К Императору едете, бестолочи, а не к девкам в соседнюю деревню, — выговаривал нам Пётр Абрамович, вставляя в свою речь такие обороты, что аж мой тульпа Серёга заслушался.

— Силён старик,– восхищался Сергей. — На лицо, вроде, негр негром, а матом кроет — любому русскому фору даст. Одно слово — генерал.

В общем, дедова выволочка возымела эффект, и в Царское село мы въезжали такими трезвыми, что аж самим противно было.

По мере приближения к Екатерининскому дворцу меня не покидали мысли о том, что я приближаюсь к тому месту, где несколько месяцев назад появился в этом мире. Вот проехали мимо флигеля, в котором расположен Лицей. Немного наискосок и будет тот самый Кухонный пруд, на берегу которого меня откопал Ржевский. Странные чувства. Вроде пробыл здесь всего лишь около недели и в то же самое время, словно прожил тут почти шесть лет.

У Золотых ворот нас ожидаемо встретил караул. Павел Исаакович, как самый представительный из нас, да ещё и в мундире подполковника, вышел из кареты и направился к служивым, стоявшим у ворот. Переговорив с караульными и показав им письмо, дядя вернулся к нам:

— Карету оставляем здесь, а сами идём к парадному входу,– пояснил дядя, — Нам нужен флигель-адъютант Его Императорского Величества.

— А карету добрые люди не обнесут? — задал я вполне резонный, на мой взгляд, вопрос.

Так-то, у нас много с собой не просто ценностей, а очень даже дорогущих вещиц.

— У Императорского дворца-то? — удивлённо посмотрел на меня Пётр Исаакович. — Да и кучер на что?

— Я вообще-то с одноклассниками в Императорском саду яблоки воровал и ничего,– припомнил я проделки лицеиста Пушкина,– И сторожа не помогли — мы их просто отмутузили.

— Да брось ты племяш всякую чушь нести,– махнул рукой дядя, но на карету всё-таки пристально посмотрел.

— Прошу за мной, господа, — обратился к нам один из слуг замка.

Мы последовали за ним, пройдя вдоль монументальных колонн, искусно выложенных мрамором, ампирные орнаменты которых темно сверкали под солнечными лучами. Вошли в холл, заливающийся светом из высоких окон, где роскошные карнизы и лепнина создавали атмосферу величия и строгости.

Павел Исаакович, уверенно расправив плечи, сразу обратил на себя внимание дежурного офицера. Мы замерли в ожидании, пока дядя, вёл с ним одним им понятный диалог. Вскоре офицер снова заговорил:

— Ожидайте здесь, ваши высокоблагородия, насчёт вас у меня было отдельное распоряжение.

Угу. Стоим. Ждём.

Офицер куда-то пропал, а в этот момент из боковой двери вышел прихрамывающий генерал с тростью и уставился на нас.

Вернее, не на нас, а на дядю.

— Ганнибал? Павел Исаакович? Голубчик! Ты ли это?

— Яков Васильевич? — узнал дядя повстречавшегося офицера и повеселел,– Вот уж не ожидал Вас встретить в Царском селе. Какими судьбами, Ваше Превосходительство?

— Вроде служу я здесь нынче, — пожал генерал плечами,– Считай, с февраля месяца управляющим Царскосельским дворцовым управлением назначен.

Ого, какая должность! Не помню я такого генерала в Царском селе. Да и память предшественника ничего не подсказывает. Может, он хорошо скрывался?

Слуги проводили нас до гостевых покоев.

Должен отметить, что даже здесь, в императорском дворце, апартаменты для гостей достаточно скромные. Этакий полуторакомнатный полулюкс, с сортиром и помывочной в коридоре. Скромненько монархи живут, невзирая на напыщенный внешний вид зданий.

Я зашёл в предложенные мне комнаты и огляделся. Всё довольно простенько, но общий фон внушает.

Прикосновение к этим стенам напоминало мне о великой истории и о высоких идеалах, окружавших дворцовую жизнь. В этом контексте излишняя роскошь выглядела бы пародией на саму себя.

Шторы, хоть и оказались из благородного тёмного бархата, казалось были совершенно забыты, собранные в нитяные складки, как будто никто не желал восхищаться ими.

На маленьком столике из светлого дерева тускло поблёскивали два кованых подсвечника, казавшихся более уместными в крестьянском доме, чем в интерьере дворца.

Даже картина на стене, изображавшая завораживающий пейзаж с горными лугами, невольно напоминала о горьком противоречии между нарисованным великолепием и местной простотой.

— Это императорское великолепие и на турецкие три звезды не тянет, — подвёл я итог осмотра, недовольно морщась, — В плюсах лишь квадратные метры и перины, а в минусе — бытовые удобства и отсутствие симпатичных горничных.

Последнее задевало. С Аглаей толком не успел попрощаться. Как-то всё у нас наспех и скомкано получилось. Даже вспоминать не хочется.

Я посмотрел на загорающиеся окна Лицея и подумал: «Как же всё просто у школяров — накормят, напоят и спать уложат. А тут крутись, как хочешь и никогда не узнаешь, что тебе следующий день принесёт.»

В гости что ли сходить? Нужно всего лишь подняться на третий этаж и пройти по коридору.

Вот только зачем? Меня уже в Лицее если не забыли, то точно из всех раскладов списали. Там теперь другие лидеры и веяния. Не хочу оказаться смешным и лишним.

Я вступаю в новую жизнь. И это только лишь первый решительный шаг.

Из интересного на АТ:

Переродился ребёнком, и постоянно попадал в иллюзорные барьеры, где каждый раз меня жестоко убивали. Я не сдался и вырос, сохранив рассудок, превратив это в свою силу

https://author.today/work/362029

Глава 21

Можно сколь угодно долго говорить и спорить о нравах и традициях, царящих в Екатерининском Дворце, но дураков здесь точно нет. По крайней мере, я не успел таковых заметить. Не успели мы позавтракать и собраться в покоях, которые были выделены деду, как пожаловал дядин знакомый, генерал Захаржевский, в сопровождении молодого офицера:

— Позвольте представить, милостивые судари, адъютанта князя Волконского, штаб-ротмистра Сергея Григорьевича Строганова. Из вчерашнего разговора с Павлом Исааковичем, — посмотрел Яков Васильевич на моего дядю,– я понял, что вы желаете продемонстрировать Его Императорскому Величеству некие картины. Думаю, что лучше всего холсты вставить в рамы, коих в моём хозяйстве без счёту. Так как сам я в изобразительном искусстве мало понимаю, то позволил себе обратиться к Сергею Григорьевичу, который по долгу службы сегодня оказался в Большом Дворце. Зная о штаб-ротмистре, как о большом любителе и знатоке живописи, я позволил себе обратиться к нему за советом в выборе рам и дальнейшем представлении картин Его Императорскому Величеству в выгодном для вас свете.

Строганов. Знакомая фамилия. Почему-то у меня эта фамилия с Уралом ассоциируется. Или там Демидовы были? А ещё помню, что в моём мире какой-то московский универ эту фамилию носит, но попробуй разберись в честь кого из Строгановых он назван. У меня порой при упоминании какой-либо именитой фамилии складывается мнение, что Российская Империя скукожилась до размеров небольшой Санты-Барбары из одноимённого сериала. Назови, к примеру, фамилию Голицын, а потом объясняй, кого именно ты имел в виду — их в одном только Санкт-Петербурге больше чем дюжина наберётся, и один именитей другого.

Как бы то ни было, но холсты у нас забрали, пообещав обрамить их в ближайшие два-три часа, после чего можно будет выбирать место для экспозиции. Тут мы с дедом немного подискутировали: я предлагал провести презентацию в рабочем кабинете Его Величества, а Пётр Абрамович настаивал на Тронном зале и не меньше.

Точку в споре поставил генерал Захаржевский:

— Милостивые судари, в кабинет Его Императорского Величества вход посторонним запрещён, а Тронный зал слишком громоздок для предполагаемой экспозиции. Самый лучший вариант — это выставить холсты в Картинном зале.

А ведь, правда. Как я мог забыть о Парадном Картинном зале. Лично я его никогда не посещал, но предшественник и его одноклассники, благодаря учителю рисования Сергею Гавриловичу Чирикову, провели не один час в этой галерее. Интересное место, нужно сказать. В зале мало того, что каждая картина баснословных денег стоит, так они ещё, обрамлённые в позолоченные багеты, невзирая на размеры и сюжеты образуют единое разножанровое полотно. Такие своеобразные дорогие обои на каждой стене, что глаза разбегаются.

Что можно ответить на предложение генерала? Яков Васильевич хозяин во дворце и прилегающих окрестностях, ему виднее. Сказал: «Все в сад», то есть в зал — все и пошли, включая штаб-ротмистра. Я от экскурсии отказался, сославшись на то, что в каждом доступном помещении дворца бывал не раз. Вместо похода по достопримечательностям я решил заняться рисованием, для чего попросил генерала прислать в моё временное пристанище пару-тройку листов белого картона и несколько простых карандашей.

— Стыдно не знать основателя Императорского Строгановского художественно-промышленного училища, — выговаривал мне Виктор Иванович, когда я дорисовывал вид с кормы на затонувшую «Фрау Марию».

— А когда он открыл это училище? — поинтересовался я у тульпы, не отрывая взгляд от рисунка.

— В восемьсот двадцать пятом году.

— Тогда почему я должен знать этого штаб-ротмистра, если он ещё ничего выдающегося не сделал? Из-за фамилии? Этих Строгановых по России пруд пруди. Мне, например, по роду деятельности известен Григорий Александрович Строганов, который в начале века был послом в Мадриде, а затем в Швеции.

— Так это же сын и отец, — изумился Иванович моей, по его мнению, безграмотности.

— И что из этого? Почему мне должно быть стыдно, если я не знаю, кто чей сын, дядя или основатель какой-то рисовальной школы? У меня своей родни выше крыши. Лучше помоги мне флейт дорисовать. Напоминай детали, которые я упустил.

— Давно бы уже фотоаппарат сделал, — обиженно проворчал тульпа и принялся рассматривать мои художества.

— Как я тебе его сделаю, если перл не может информацию хранить? Прообраз немого телевидения можно попробовать сделать, но без записи транслируемого видеоряда. Даже знаю, как заставить перл проецировать изображение на экран, но думаю, дорогая игрушка получится. А главное — для чего она нужна?

— А радиостанцию можешь забабахать? — оживился Сергей, услышав знакомое слово «телевидение»,– Чтобы как по телефону разговаривать, например, из Питера с Михайловским.

— Хлопотно, но можно. Ещё б кто профинансировал это дело, вообще ляпота была бы,– кивнул я в ответ, представляя звон серебряных рублей, но опомнившись, одёрнул Серёгу,– Ты б лучше не уши грел, а декомпрессионную таблицу лишний раз вспомнил бы. Сейчас с рисованием закончу и её на всякий случай начертим. Вдруг Его Величеству любопытно будет.

— Так предложи царю-батюшке радиосвязь создать, — услышал я за спиной голос Алёны Вадимовны,– Будет меньше по стране мотаться, да лучше управлять. Глядишь, и отсыплет тебе мелочишку на молочишко.

— Посмотрим, как сегодня разговор сложится,– вздохнул я. — Сейчас-то чего загадывать. Вдруг Государь не в духе окажется, и все планы насмарку пойдут.

* * *

Разговор с Сергеем Григорьевичем Строгановым у меня состоялся, когда все хлопоты с установкой картин и освещением были благополучно завершены.

— Признаюсь, у меня бы не получилось всё с таким вкусом обставить и так удачно выбрать освещение, — польстил я будущему основателю знаменитого Строгановского училища, а потом и вовсе университета.

— Обожаю картины, скульптуры и предметы старины, но увы, служба и заводы, судьба которых теперь взвалена на мои плечи, отнимают уйму времени, — вздохнул блистательный офицер в безупречно сидящей на нём форме, — Знали бы вы, скольких трудов, денег и нервов стоил мне недавний запуск прокатного производства. Обычные валы пришлось отливать и переделывать несколько раз подряд. А всё почему? Оказывается, нет у нас металла, чтобы при отливке и обработке вала не всплыли внутренние дефекты, вроде тех же раковин или чуждых вкраплений.

— Так мага бы пригласили. С помощью перла Материи любой металл можно и прозрачным на время сделать, а то и вовсе мять руками, как сырую глину, удаляя из него все дефекты.

— А вы знаете такого мага? — чуть не подскочил на месте.

— Так есть тут умелец один, прямо в Царском селе. Только вам с валами он вряд ли поможет, слишком мал у него перл. Зато оружие отремонтировать, или сабельку какую в порядок привести для него проблем не составит. А под ваши задачи перл большой нужен. Я бы даже сказал — огромный. Зато как с ним научитесь работать, вам не только металл станет подвластен. Те же статуи из мрамора будут минимум времени занимать, если материал на какое-то время сделать мягким и податливым, словно воск.

— Шутите? Это каких же размеров такой перл будет? — заинтересовался Строганов.

— Так то не сложно подсчитать. Если перл диаметром в одну линию позволяет просветить примерно полпуда металла, или сделать пластичными около десяти фунтов той же бронзы, то перл в десять линий позволит достигать тех же результатов с объёмами в тысячу раз больше.

— Почему?

— Обычная геометрия, — пожал я плечами, — В случае с перлами как раз объём и является одним из основных показателей, определяющим силу магии, творимой с их помощью.

— Хочу такой перл, — выдохнул Строганов, закусывая губу и добела сжав кулаки.

Вот это я разболтался… А ведь… Да нет… А почему бы и нет?

Мысли залетали в моей голове, как стая испуганных ворон.

— Вы хоть представляете себе, сколько такой перл может стоить? — попытался я найти объективную причину, чтобы уйти от соблазна.

— И сколько же?

— Боюсь, что непомерно дорого. Большинство колодцев Материи в Германии и Австрии находятся. Но немцы вам перл такой силы ни за какие деньги не продадут, а в России я не слышал, чтобы у кого-то был перл материи хотя бы диаметром в четыре — пять линий.

— Немцам что, денег не надо? — хмыкнул Сергей Григорьевич.

— Мёртвым деньги не нужны.

— Как вас понимать?

— Такой перл — это громадный стратегический ресурс государственного значения. Полагаю, что владелец такого перла из несложных заготовок за день не один десяток артиллерийских стволов сможет сделать. Достаточно будет обычным мастеровым обернуть горячим листом заготовку, и он её потом так разгладит, что ни один специалист шва не найдёт. А следом точно так же обернуть ствол ещё одним слоем металла, что для артиллерийских стволов крайне полезно. И, заметьте, любой брак владельцу перла будет виден сразу, как только он сделает металл на время прозрачным. Оттого мне и кажется, что в Германии все серьёзные колодцы под строгим учётом, что при размерах их страны несложно осуществить.

— Значит, вы считаете, что раздобыть такой перл невозможно?

— Я этого не сказал. Я просто боюсь ошибиться в оценке, чтобы не ввести вас в заблуждение. Могу лишь ориентировочно предположить, что перл в десять линий, может тысяч двести серебром стоить, — привёл я сравнение, понятное любому военному человеку, так как линия здесь определяет калибр оружия, а английский дюйм как раз и составляет эти десять линий, — А если больше получится, то ещё дороже. К примеру, такой, но в двенадцать линий вам уже тысяч в триста может выйти.

— Однако… — не смог сдержать удивление Строганов, — Александр Сергеевич, я позволю себе нескромный вопрос, а вы можете не отвечать, если не хотите, но откуда вам столько про перлы известно?

Вместо ответа я вытащил свои золотые часы.

— Это подарок государыни Марии Фёдоровны. Выдан мне за нахождение колодца Жизни в окрестностях Царскосельского лицея.

— Понятно, — задумался мой собеседник, задрав лицо вверх, словно рассчитывал на потолке найти ответы на все свои вопросы, — Если я всё-таки решусь на покупку такого перла вы мне сможете чем-то помочь?

— Думаю, что да, и моё участие будет гораздо большим, чем вы себе предполагаете, — не стал я открывать раньше времени детали формирования магического кристалла.

Мне самому нужно время, чтобы подумать и с тульпами посоветоваться.

* * *

На просмотр картин государь явился вместе со своей матушкой — Марией Фёдоровной, в девичестве Софией-Доротей Вюртембергской.

Одеты оба были довольно просто. Государь в некое подобие военной формы, а его мать в довольно простое тёмное платье, без излишних изысков.

После смерти своего мужа Мария Фёдоровна так и продолжала до самого конца оставаться в образе безутешной вдовы. Умели немцы воспитывать невест для русских царей! Железобетонная фрау! Она не только с достоинством пережила нелёгкие годы совместной жизни под одной крышей с Екатериной II, но и после её смерти оставалась с виду такой же, оказывая большое влияние на своих сыновей.

Я вместе со всеми Ганнибалами и Захаржевским, вытянулся «во фрунт», высказывая внимание и уважение столь высоким персонам.

Пробежав по нам глазами, государь улыбкой отметил лишь деда и меня, так как он нас раньше видел и знал, то же самое повторила и его матушка.

— Экие вы интриганы, — покачал Александр головой, глядя на два станка, занавешенных тканью, — Показывайте уже, чем вы нас удивить решили.

Оба дядьки, как и было договорено, чуть ли не строевым шагом приблизились к картинам, и переглянувшись, одновременно сбросили с них лёгкую ткань.

— И что тут у нас? — довольно равнодушно посмотрел Император на обе картины, и лишь потом оглянулся на матушку.

Та, близоруко прищурившись, глядела на картины, словно что-то вспоминая.

— Старые голландцы. Этот, если не ошибаюсь, был одним из лучших во времена золотого века голландской живописи, а вот второй… Не принадлежит ли он к кругу «малых голландцев»? — задала она вопрос сама себе.

Я-то мог бы на него ответить, сказав, что угадала бывшая немка, получившая в своё время отличное образование, но нет, нельзя. Иначе придётся объяснять, откуда я это мог узнать. И мой ответ, что мне это Виктор Иванович подсказал, который у меня в тульпах, вряд ли кому понравится.

— Что-то стоящее, матушка? — обратился к ней государь с некоторым волнением в голосе.

Видимо не часто ему доводилось видеть Марию Фёдоровну в столь растрёпанных чувствах.

— Саша — это бесценно. Или крайне дорого, — она еле слышно ответила сыну, но я услышал.

— Господа! Приглашаю вас всех на вечернее чаепитие, которое состоится в Малом зале через полчаса. И да, я ожидаю от вас интересный рассказ об этих картинах, — очень технично взял Император паузу, чтобы выяснить, что же мы, Ганнибалы, ему преподнесли такого необычного.

— Матушка, вы взволнованы? — спросил государь у Марии Фёдоровны, когда за последним из гостей дворца закрылась дверь зала.

— Сын мой, ты даже не представляешь себе цену этих картин. И как мне кажется, я вспомнила, откуда мне про них известно. Екатерина Вторая потратила кучу золота, чтобы пополнить свою коллекцию, которая и без того блистала, но там случилась неприятность и корабль, который перевозил её приобретения, затонул. Та картина, на которой корабль изображён, принадлежит кисти Иоханнеса Лингельбаха. Твоя бабка в своё время семь его работ купила. Ты некоторые из них видел в Эрмитаже, но значения увиденному не придал. А эта, с кораблём, была для Екатерины приобретена в Голландии, да пропала вместе с флейтом, который их вёз в Санкт-Петербург.

— Хочешь сказать, что представленные нам картины добыты с «Фрау Марии»? — недоверчиво покрутил государь шеей, словно желая вылезти из тугого подворотничка.

— Ходили слухи, что команда при крушении корабля спасла несколько картин, но я в это не верю, потому что они никем в Европе не выставлялись. Я думаю, что эти две картины со дна моря добыты. Помню, как Екатерина экспедиции рассылала на поиски, зная, что картины в свинцовые тубусы запечатаны, чтобы не испортились при перевозке. Но через год все поисковые группы вернулись ни с чем.

— Как же тогда наши арапы смогли найти картины? — усмехнулся Александр.

— Скоро сам у них узнаешь. Меня другое волнует, как ты их собираешься наградить?

— За две картины?

— Хочешь, я тебе за них по сто тысяч заплачу, за каждую, но они станут моей собственностью, — улыбнулась Мария Фёдоровна.

— Зная тебя, они стоят раз в пять дороже?

— В пять может и нет, но раза в три, так точно.

— Нет у меня пока денег на картины.

— Раз нет, то и не надо, — не стала спорить его мудрая мать, — Возьми и пожалуй Ганнибалам то, о чём они давно просят, и что тебе ничего не стоит.

— И что же это будет?

— Княжеский титул и потомственное дворянство. Прошение о нём ещё Абрам Ганнибал подавал, но в те времена что-то у него с Сенатом не сложилось, как я думаю, из-за недругов, зато ты сейчас в своём праве. Подними прошение из архивов и удовлетвори его.

— Думаешь, этого будет достаточно?

— В качестве аванса, даже чересчур. Всё остальное самолюбивые Ганнибалы за свои деньги сделают, разве что у тебя какой-либо незначительной помощи попросят с теми же людишками из служащих, или военным кораблями, которые сейчас, в мирное время, откровенным бездельем маются.

Мария Фёдоровна ещё не знала, как расчешет себе государь затылок, когда лично с прошением ознакомится. Нет, с текстом там всё хорошо, а вот герб…

В конце прошения был представлен рисунок герба. В его центре — щит со слоном, весело задравшим хвост и несколько напоминающим поросенка.

— Не слишком ли весело дня княжеского герба? — задал тогда сам себе вопрос государь, уже готовясь смахнуть со стола архивный документ в корзину, на все бумаги из которой потом его секретарь поставить штемпель: — Отказано.

Буквально усилием воли себя удержал, помня о матушке. И крайне нехотя надписал в верхнем углу: «Прошение удовлетворить».

Пятичасовое чаепитие во дворце обставлялось просто. Это был просто чай, вприкуску с рафинадом, к которому подавали сухарики, баранки и пряники. В зависимости от погоды, его могли подать и на веранде, как это было сделано сегодня.

Александр Первый и в употреблении чая оказался первым из правителей страны, предпочитая пить его, а не кофе.

На чаепитие обязательно присутствовал самовар. И в редких случаях доставался знаменитый «тильзитский» чайный сервиз, ещё до войны подаренный государю Наполеоном.

Как правило, на таких чаепитиях присутствовали гости, незначительное количество, обычно не больше пятнадцати человек, среди которых два-три места всегда занимали члены «негласного совета» — те, кому Александр доверял и с кто вместе с ним проводил реформы и преобразование России.

Мы, все четверо Ганнибалов, вели себя крайне скромно. Чай пили мелкими глоточками, на угощения не налегали.

Разговоры за столом витали на самые разные темы. От погоды и видов на урожай, до взглядов на внешнюю политику.

— Кстати, Пётр Абрамович, в качестве аванса за ваши выдающиеся подвиги я решил удовлетворить прошение Абрама Ганнибала, прохождение которого было изрядно задержано по ряду объективных причин, — словно между делом заметил государь, знаком указав слуге налить ему ещё зелёного чая со сливками, который он предпочитал всем другим.

Я никогда не видел, чтобы наш дед мог так старательно поклониться в пояс. А там и мы с дядьями подхватились, не понимая, за что мы кланяемся, но зная — так надо, раз даже наш несгибаемый дед на такое сподобился.

Глава 22

Следующий день начался обычно. Если так можно назвать жизнь в царском дворце. Мы позавтракали и даже успели пообедать в малом гостевом зале, пусть без особых изысков, но очень достойно. После обеда деда вызвали в малую дворцовую канцелярию, а мы с братьями разбрелись по своим комнатам.

Я от безделья решил было вздремнуть, но тут ко мне в комнату ворвался сияющий дед, держа в руке солидные листы на гербовой бумаге.

— Танцуй, Сашка! Ты теперь князь! — довольно захохотал он, как только за ним закрылась дверь.

— Шутить изволите? С чего бы князь? — разинул я рот от изумления.

— Наследуемый титул-то, наследуемый, — приговаривал дед, нежно гладя своей сухой рукой листы дорогой бумаги, — А это Павлу с Петром — и потомственное дворянство и титулы, — показал он стопку листов солидного размера.

— С братьями всё более-менее понятно, но мне-то с какой стати титул? — откровенно не понимал я своей новой роли.

— Тебя чему в Лицее обучали? Что тут непонятного? — заворчал было дед, но быстро вернулся к приподнятому состоянию,– Эх, теперь поместья наши мы без помех в вотчины выкупим. А вотчина — это уже навсегда! Ай да государь, ай да Мария Фёдоровна! — дед, от избытка чувств, похоже готов был броситься танцевать вприсядку.

— Так, Пётр Абрамович, вы бы успокоились, и всё толком объяснили. Что нам пожаловали, кто мы теперь такие и какая нам от этого польза, — попытался я успокоить старика, а тут на шум как раз и дядья появились.

Выглядят оба вполне пристойно и пребывают в лёгком кураже, словно Жар-Птицу за хвост поймали. Похоже, успели уже что-то услышать, пока собирались к нам войти.

— Начнём с того, что мой отец Абрам Петрович никогда не был дворянином по бумагам, хотя до генерала выслужился и заслуги имел. В годы правления Елизаветы он писал ей прошение о присвоении ему потомственного дворянства и княжеского титула. Даже эскиз герба прикладывал, собственноручно нарисованный. Сейчас уже никто не скажет, почему его прошение тогда не рассмотрели, но уж как есть, — обвёл нас дед строгим взглядом, но напрасно, даже буйные дядья ему внимали, как самые прилежные школяры, — После смерти отца из всех нас только Иван Абрамович смог получить потомственное дворянство. Да вот только он потомков после себя не оставил. Мы с вашим отцом, — ткнул старик в сторону братьев, — И твоим дедом,– кивнул Петр Абрамович на меня, — По разным причинам так и остались обычными помещиками. Исаак Абрамович потом начал от кредиторов бегать, а мы с Осипом призадумались и в Псковском дворянском собрании, по месту проживания то есть, получили дворянство в четвёртом году. Я к чему речь-то веду. Мой покойный отец нынче получил потомственное дворянство и княжеский титул. По наследству титул переходит по мужской линии. Стало быть и ваш отец, и твой дед, и я — становимся князьями. Вы, как сыновья князя, сами становитесь князьями, а с тобой, Сашка, немного по-другому дело обстоит. У твоего деда только дочь родилась. Правда был еще малец, но помер он во младенчестве. Так вот, мама твоя княгиней от своего отца стать не может, а вы с братом твоим Лёвой, этот титул наследуете. Так что держи бумагу, князь Ганнибал-Пушкин. Не смотри на меня так. Не мой это каприз. Император повелел вам с братом отдельную ветвь начать. Кстати, мама твоя кого ждёт?

— По ощущениям говорит, что пацан должен появиться, — на автомате ответил я, ощущая себя, как неподготовленный зритель в театре абсурда.

— Вот и третий князь будет в вашем роде, — устало выдохнул дед, для которого этот эмоциональный всплеск даром не прошёл.

— Пётр Абрамович, самый главный вопрос. А что даёт княжеский титул? Послабления какие или что-то ещё? — постарался я выжать из момента максимум информации.

— Если головы нет, то ни хрена не даёт, — отмахнулся старик, своим тоном давая понять, чтобы его пока больше не тревожили.

* * *

И вроде можно праздновать, но не празднуется. Разве что я и все Ганнибалы по бокалу шампанского приняли на грудь.

Императорский дворец, как-никак. С напитками надо меру соблюдать. Тут в любую минуту могут вызвать на разговор.

Собственно так и случилось. Сначала с дедом, которого пригласили на короткую беседу с Императором, а буквально несколько минут спустя и меня Мария Фёдоровна пожелала лицезреть, пригласив на беседу к себе в Павловский дворец. Поехал, а куда деваться.

Императрица приняла меня в небольшой гостиной. Пара фрейлин сидела в стороне, якобы занимаясь рукоделием, и никак не мешала нам общаться.

— Присаживайтесь, Александр, — улыбнулась она мне, как старому знакомому, что в какой-то мере так и было, — Чай или кофе будете? — поинтересовалась она, когда к нам подошла служанка.

— Кофе. Крепкого и совсем немного. Без сахара и сливок.

— Интересный выбор, — лёгким жестом веера отправила она горничную за моим заказом, — Последнее время в моду хорошие чайные сорта стали входить, — начала она обычный светский трёп, не спуская с меня внимательного взгляда.

— Саша, осторожней! Это не просто Императрица! Это ходячий компьютер и детектор лжи в одном флаконе. Она тут всех пережила, и ещё пару государей пережить сможет, — на полном серьёзе сказал Виктор Иванович, как только появился рядом со мной за столом, создав себе виртуальное кресло.

— Очень серьёзное испытание твоих актёрских возможностей, — согласилась с ним Алёна Вадимовна, сформировав себе подобие софы чуть поодаль от нас.

Надо же, мои тульпы в кои веки на помощь поспешили!

— Мой презент ещё цел? –поинтересовалась Императрица, после того, как я поцеловал ей руку, — А то злые языки говорили, что ты его о каблук сломал.

— Клевещут, Ваше Императорское Величество,– сразу сообразил я о чём идёт речь, и достал часы, подаренные Марией Фёдоровной моему предшественнику, — Я ко всему, что связано со временем очень трепетно отношусь.

— Я заметила, — улыбнулась Императрица,– Перлы, что время могут изменять, ты сам сделал или помог кто?

Интересно, где я прокололся? Когда все имеющиеся артефакты в специальной комнате под роспись сдал или на отреставрированной картине следы магии обнаружили? Я уже говорил, что во дворце дураков не держат?

Само собой все перлы у нас по приезду во дворец изъяли, кроме дедовского, который здоровье ему улучшает. Что интересно, сами обитатели дворца ходят с артефактами и не скрывают этого. Император с матерью, так вообще, как ёлки зелёные от окружающей их эссенции здоровья.

— Я бы по этому поводу хотел отдельно с государем поговорить, — не стал я ни в чём признаваться, как и отнекиваться.

— Неужели, я тебя не устраиваю?

— Более чем устраиваете, Ваше Величество. Но справимся ли мы вдвоём? — вполне искренно улыбнулся я в ответ.

— Что ты имеешь в виду? — не менее весело отозвалась Мария Фёдоровна, но взгляд у неё тут же заледенел.

— Иногда сильные персоналии настолько подавляют всех вокруг себя, что люди забывают о своих первоначальных планах и начинают выполнять чужие, при этом теряя самого себя, как личность, — сделал я первый маленький глоток крепчайшего кофе, принесённого мне в крайне маленькой чашке, своим объёмом чуть ли не меньше стопки.

— Кстати, Александр Сергеевич, а что вы про Аракчеева можете сказать? — похоже, поняла меня мать Императора.

— Ровным счётом ничего, — с простодушной улыбкой развёл я руками, — Не сталкивался, не разговаривал, в слухи не верю, что бы там не болтали.

Мой тульпа, Виктор Иванович, в этом моменте изобразил лёгкие аплодисменты, видимые лишь мне одному.

— А что бы вы желали?

— В качестве альтернативного варианта для сложившейся ситуации, или чисто лично для себя? — уточнил я вопрос у Марии Фёдоровны.

Так-то, да. Аракчеев. Присосался, клещ, к довольно прогрессивному правителю намертво. Не было бы его, глядишь, и через пару лет не стало бы крепостного права. Этак лет на сорок раньше времени.

— Допустим, в качестве альтернативного варианта, — тонко изобразила подобие улыбки эта умная женщина, — Так как я догадываюсь, что себя вы при любом случае не забудете.

— В казённые деньги я свои руки никогда не запущу, — тут же заверил я её, искренне наслаждаясь нашим словесным пинг-понгом, — И русский народ шагистикой развлекать не стану. Нам нужна Родина, которой можно было бы гордиться и не только, но и жить в такой стране счастливо. Всем.

— Говорят граф Аракчеев в артиллерии весьма не плох. И сын мой ему доверяет, больше, чем кому-либо другому.

— Про артиллерию спорить не стану. Вопрос мне не слишком знаком, а в остальном граф Аракчеев всего лишь неплох, как исполнитель, хоть он и занят далеко не самыми полезными делами, — решился я на некоторые откровения, пока без особой крамолы, — Занимайся он одной артиллерией, мы бы про него и говорить не стали, не так ли? — отпил я следующий малюсенький глоток крепчайшего кофе.

Плохо меня Мария Фёдоровна знает. Я этот большой напёрсток кофе могу очень долго цедить.

— Доверяет ему государь. Сильно доверяет, оттого и позволяет много, — словно сама про себя заметила Мария Фёдоровна, неторопливо помешивая чай серебряной ложечкой.

— Видимо есть за что, — ответил я ей в тон.

— И какие же у вас, Александр Сергеевич, планы на дальнейшую жизнь?

— Если коротко, то хочу стать богатым и попытаться наладить образцовое хозяйство на пользу стране и радость людям.

— Тоже печётесь о бесправных крестьянах? — прищурила глаз мать Императора.

— Не на словах, а на деле желаю показать, что многие вопросы можно решить мирным путём. Было бы желание, — обозначил я крошечный глоток кофе.

— Государь мне не так давно хвалил поместье Аракчеева, назвав его образцовым.

— Алексей Андреевич безусловно талантлив, как управленец и организатор, но отчего-то люди, после проявления его талантов остаются недовольными и голодными.

— Интересное замечание. Но вернёмся к вам. Вы же служите?

— Пока, да.

— Отчего же пока?

— Князь в чине коллежского секретаря? Не правда ли забавно звучит. Мне не хотелось бы стать поводом для постоянных острот. Иначе до дуэли один шаг.

— И как же вы разбогатеть рассчитываете?

— Мои таланты вы знаете. Разве что теперь к ним добавилось умение Формирователя. Так что рассчитываю подать прошение на имя Императора, чтобы он разрешил мне создавать перлы на самостоятельно найденных колодцах, — закинул я удочку, в расчёте на доброе ко мне отношение Марии Фёдоровны.

— Ничего не выйдет, — ответила она, почти не задумываясь.

— Отчего же?

— Тот же Аркачеев не даст хода такому прошению. Предоставлять кому-то самостоятельность не в его правилах, а он не любит неопределённостей. К тому же вы, в некотором роде окажетесь ему конкурентом.

— Неужели в моих действиях есть хоть какой-то вред? Налоги в казну я буду добросовестно выплачивать. Известные ресурсы не затрону. А от новых перлов стране только польза ожидается, что в военном, что в экономическом плане.

— Попробуйте, — с досадой покачала головой великая княгиня, — Но учтите, я вас предупреждала.

— Ваше Величество, может вы мне полезный совет дадите? Век буду благодарен, — использовал я запрещённый приём, прекрасно зная, насколько люди любят давать советы.

— Могла бы я за вас попросить. Но государь не терпит, когда к нему с такими вопросами обращаются не те, кому по службе положено. Моё участие в жизни страны он ограничил заботой о женском образовании и учреждением воспитательных домов, — мягко отказала мне Императрица.

Вот тут-то Виктор Иванович оживился и начал потирать руки.

— Скажи, что готов жертвовать пять процентов от продажи изготовленных перлов на её проекты. Пообещай, что будешь их выделять добровольно и добросовестно.

— Не много?

— Лучше есть пирог на двоих, чем в одиночку сидеть голодом, — уколол меня мой тульпа.

— Жаль, — изобразил я горькое разочарование, — Я планировал со всей своей радостью и аккуратностью выделять по пять процентов от каждого проданного перла в учреждённые вами фонды.

— Не мало ли? — с интересом посмотрела на меня Императрица.

— Гарантирую, что ручеёк поступлений с моей стороны будет приносить не меньше десяти тысяч в год. Если не справлюсь с этой цифрой, то из своих доплачу, поверх оговоренного.

— Хитрец. Но выбранный тобой способ одобряю. Будет теперь повод, с чем мне к сыну подойти. Голубушка, — повернулась она к фрейлинам, ткнув в одну из них сложенным веером, — Принеси-ка нам писчие принадлежности.

Хм, а быстро Императрица к действиям перешла. И, похоже, дело тут вовсе не в деньгах или симпатии ко мне. Очень уж ей хочется Аракчееву досадить. Ревнивое сердце матери до сих пор не успокоилось глядя на то, как какой-то временщик с каждым годом всё больше и больше влияния на её сына оказывает, отдаляя Императора от семьи.

Не успел я вернуться в Царское село и придти в свою комнату, как заявился дед. Мне о своём визите к Императрице рассказывать было особенно нечего, а вот Пётр Абрамович поделился со мной новостями и впечатлениями.

— Зимой, как Финский залив встанет, мы пойдём остатки груза с флейта поднимать,– ничуть не удивил меня старый.

Не мы, так другие «Фрау Марию» обчистят.

— Какую помощь тебе Его Величество пообещал? — сразу же возник у меня вопрос, — Понятно, что Император без наград нас не оставит, но хотелось бы знать, как и чем он готов посодействовать.

— Дозволил обращаться в Адмиралтейство и обещал людишек служивых подкинуть, — не сказать, чтобы дед сильно обрадовал, но и горевать пока рано, — С нас, можно сказать, только финансирование и организация экспедиции.

— Адмиралтейство-то чем зимой поможет? — не понял я роли военного флота в предполагаемой кампании.

— Как это чем? Водолазов выделит. Не одному же тебе нырять в зимнее море.

— Вообще-то я в зимнее море и с группой водолазов не горю желанием нырять, но, — подняв палец, упредил я возмущения старика,– Готов подготовить команду, которая не хуже меня распотрошит утонувший корабль. Только скажи, чтобы в Кронштадте бассейн глубиной более двадцати сажень устроили. Будут у меня моряки там осваивать глубоководные погружения.

Резоны мои просты и понятны.

Я действительно не горю нырять в Балтийское море, но и лучше меня никто не объяснит, что такое кессонная болезнь и как ей эффективно противостоять. Водолазы пока товар штучный и очень дорогой — на нём за раз не менее трёх артефактов надето, и каждый сделан под конкретного человека. Да и просто по-человечески мне людей жалко, которые на дно Балтики отправятся, а они туда обязательно отправятся. Не захотят, так их пинками в воду загонят. Так почему бы не построить крытый глубоководный бассейн и в любую погоду осваивать водолазное дело. Ну, а с таблицами декомпрессии я помогу. Даже готов первые погружения с новичками проводить в качестве инструктора и страхующего водолаза. Выкопать яму в сорок метров глубиной — это вообще не проблема — как-то же углубляют фарватеры, так и бассейн выкопают, и маги им в помощь.

— А про то, как мы флейт смогли обнаружить, Его Величество не спрашивал? — поинтересовался я.

— Рассказал всё, как на духу, — перекрестился зачем-то дед, — И как мой отец запросы по архивам голландским и шведским слал, и как мечтал найти корабль, да меня этой мечтой заразил. И что тебя с твоими умениями мне Бог и Провидение послали.

— Прямо таки и Провидение, — сострил я. С ролью богинь в моей судьбе я бы ещё согласился, но Провидение-то здесь при чём?

— Не переживай, Сашка, — подмигнул мне Пётр Абрамович, и перешёл на шёпот,– Не знает никто, что ты узнал место крушения благодаря своей работе. Об этом я ни словом не упомянул. Кстати, пора бы нам выселяться из дворца.

— Давай не будем спешить, пока не гонят. Очень уж мне хочется один документ из Имперской канцелярии получить, как можно скорей, — попросил я деда, с намёком оглядевшись вокруг.

— Можем и завтра к обеду поехать, — правильно понял он мою пантомиму.

— Вы сразу в Петровское или сначала в Санкт-Петербург заедете? — спросил я деда.

— Сначала в столицу,– ответил старик. — Нужно в Герольдмейстерскую контору зайти, чтобы титул чин чинарём оформить. Тебе, кстати тоже нужно, а потом и Лёву сводишь. Кстати, тебя ещё и Капитуле орденов ждут. Золотая медаль «За храбрость» тебя там ожидает за разгром разбойников.

— А как же Исааковичи?

— Им в Пскове дадут по серебряной медали вместе со всеми остальными, кто отличился,– объяснил Пётр Абрамович, — Ну а то, что тебе золото, а им серебро — так ты ведь дважды в бой вступал, а они только один раз. В общем, поздравляю с будущим награждением. С тебя стол. Чуть не забыл. Кальвадос, что остался, я весь отдал во дворец. Его Величество пригубило, и вроде ему по вкусу пришлось. Сказал, что если мы готовы поставлять ко двору сей напиток, то он готов сделать нас поставщиками двора Его Императорского Величества.

Ну, ни фига себе. Это нам за кальвадос нечто вроде Знака качества выдали?

Не скажу, чтобы мелочь, но чертовски приятно.

Эпилог

Отметить свой новый титул и медаль я решил со своими одноклассниками.

Пусть я лично с ними знаком в большей степени по воспоминаниям самого Александра, но почему бы не разделить с бывшими лицеистами свои скромные радости. А так как квартира Пушкиных на Фонтанке мало располагала к приёму шумной компании, то я решил сводить однокашников в ресторан.

Вот же я наивный — ресторанов-то в городе раз-два и обчёлся. Не раскусили ещё будущие рестораторы, сколько денег можно поиметь с «золотой» молодёжи и знати, не желавшей обедать и устраивать приёмы в стенах своего дома или снимаемой квартиры. В общем, выбор был небогат, и я остановился на ресторации Пьера Талона, что расположилась в доме Чичерина на углу Мойки и Невского проспекта.

Стоит отметить, что ресторация меня нисколько не разочаровала. Просторный зал с видом на улицу. Посетителей немного. Белые чистые скатерти на столах. Аккуратные «люди» в ливреях, а не чумазые «половые» в обносках. Да и предлагаемые блюда интересные. Можно сказать –интернациональные. Такое только француз, долго проживший в Российской империи, мог придумать. По крайней мере, про стерлядь в шампанском я никогда не слышал. А уж черепаший суп и омары, на мой взгляд, так и вовсе опережают время. Ну и выбор напитков богатый: от водки, вина и любого шампанского до ликёров, которые начинают набирать популярность.

К счастью, все одноклассники, которых я хотел увидеть, оказались в городе, и мне не составило труда их найти. Пущин, Кюхельбекер, Малиновский, Корсаков, Корнилов, ну и Бакунин, в чью сестру тайно были влюблены все лицеисты. Даже Дельвиг, забросив все дела, успел примчаться в ресторацию. Тоже мне, деловая колбаса.

Одним словом, все свои. Сидим, выпиваем, кушаем, болтаем. Каждому есть что рассказать и также остальным интересно узнать, что нового произошло в жизни одноклассников.

— Друзья! — встал из-за стола Кюхля и подхватил бокал вина, — Оцените, какие у меня стихи родились в честь нашего князя Ганнибала-Пушкина. После чего одноклассник по памяти зачитал небольшое нейтральное по содержанию четверостишие и выпил свой бокал до дна.

— В таком случае послушай и мой ответ, любезный Вильгельм, — с этими словами я, так же как и однокашник поднялся, смочил горло водой, достал из кармана сложенный лист бумаги и нарочито медленно его развернул.

Конечно, можно было стихи Лёвы декламировать по памяти, но я счёл, что чтение с листа будет выглядеть более эффектно и театральнее. К тому же брат старался, и меня замучил расспросами о нашей экспедиции к берегам Финского княжества. Чуть ли не поминутную хронологию событий для себя составил. Как же я могу внезапной запинкой обесценить труд братишки? Вот я и постарался продекламировать так, что ресторан затих и все немногочисленные посетители повернулись в мою сторону.

Исторiи почти что дрѣвнѣй

Были даръ обрѣтѣны

Но выбралъ флѣйтъ тотъ курсъ нѣвѣрный

И вотъ онi погрѣбѣны

На днѣ холоднаго залива

Лѣжатъ и часъ прiзнанья ждут

Но кончилось для нiхъ счастливо

Всѣ Ганнiбалъ тутъ какъ тут.

И зная — это для Отчизны,

И для народа, для страны,

Ныряютъ въ жуткiе глубины

Россiи вѣрные сыны.

В тотъ дѣнь осѣнняя пагода

Нѣ трогала морскую гладь,

А подъ водой молчитъ прiрода

И дна какъ будто не видать.

О, сколько намъ открытiй дивных

Нѣсётъ морская глубина.

Туда, гдѣ тайны въ бѣзднѣ спят,

Гдѣ свѣтъ мѣчтами озаряетъ.

Проходъ въ миры из новыхъ снов,

И мифъ прѣдъ нами вознiкает,

И описать не хватитъ слов.

Прочитав оду брата, я подал лист с текстом сидевшему рядом Дельвигу. Тот пробежался взглядом по бумаге и уставился на меня взглядом, в котором читалось полное непонимание происходящего: — Как же так, Александр Сергеевич? Ты никогда длиннее эпиграммы ничего не писал, а тут целая ода.

— А кто сказал, что эти строки мной написаны? — уселся я обратно за стол и налил себе простой воды.

Вот уж не знал, что декламация так горло сушит. Но что только не сделаешь для родного брата.

— Так внизу текста по-русски же написано: князь Ганнибал-Пушкин,– протянул друг лист со стихами окружающим, дабы все убедились в верности его слов, — Хотя размер стихотворения очень необычный и текст отчего-то на старославянском написан.

— Я же не единственный князь Ганнибал-Пушкин, — пожал я в ответ плечами, — Есть ещё и мой брат Лёва. Впрочем, вы все его в Царском селе встречали. Он в пансионе учился. А старославянский оттого, что братец у меня поклонник ранних од Державина.

— Александр Сергеевич, а твой брат не будет против, если я завтра же его стихи Николаю Ивановичу Греч покажу? — Дельвиг снял с носа очки и начал их усердно тереть платком, — Я в его журнале ещё будучи лицеистом некоторые свои стихи публиковал.

— Это не тот ли Греч, что у нас главным редактором «Сына отечества»? — посмотрел я на приятеля, — Думаю, Лев Сергеевич будет только рад, если его скромные стихи оценит такой известный писатель и редактор, как Николай Иванович.

Давай, действуй, дружище, а я ещё и папиного брата подключу, чтобы тот своих знакомых с творчеством племянника познакомил. Василий Львович сто рублей занял у юного Александра Пушкина, когда вёз того в Лицей, и так до сих пор не отдаёт. Пусть хоть как-то должок отрабатывает.

А показать брату есть что. Он из деревни целую тетрадь зарифмованных заметок привёз. Когда только успел столько написать, конспиратор. Отцу не показал, а мне и Ольге дал почитать. Особенно интересной я нашёл его пока что незаконченную поэму про волонтёров Отечественной Войны. Но тут моей заслуги никакой нет — это Лёва братьев Исааковичей наслушался, как они, будучи волонтерами, водили через Псковскую губернию обозы с провиантом для действующей армии. Стоит заметить, что обозы братья вели за свой счёт. Думаю, в «Сыне отечества» такой патриотической поэме моего брата тоже место найдётся.

— Александр, теперь став князем, ты что-то собираешься менять в своей жизни? — вдруг с каким-то умыслом поинтересовался Иван Пущин.

— Не только в своей, — помотал я головой, — Хочу на деле, а не на словах доказать, что якобы беспросветная жизнь русского народа во многом зависит от нас, дворян. Не надо ждать милостей ни сверху, ни от Бога. Можешь — иди и делай! Забыли мы, что дворяне — это не только самые лучшие и образованные люди страны, но и опора России. А Россия — это прежде всего народ!

— Сейчас в столице много обществ, где очень достойные люди тоже обеспокоены судьбой страны, — осторожно заметил Пущин.

— Паренёк недавно вступил в своё первое тайное общество «Священная артель», основанное гвардейскими офицерами в тысяча восемьсот четырнадцатом году, — тут же сдал мне приятеля мой тульпа, появляясь у Пущина за спиной.

Понятно. Будем лечить приятеля.

— Своими выгодами эти «достойные люди» обеспокоены и уязвлённым самолюбием, — спокойно заметил я в ответ, отрываясь от заливного из осетрины и с интересом отслеживая реакцию Ивана.

— Объяснитесь, Александр Сергеевич, — сыграл Пущин желваками.

Эк, как его задело… Того и гляди на дуэль вызовет.

— Так всё же на виду. Не стоит чужим словам безоговорочно доверять, если своя голова на плечах имеется. К примеру, взять офицеров, которые войну с Наполеоном прошли. Как ты сам считаешь — есть у них повод для недовольства?

— Чинами и наградами не обижены, — буркнул Иван в ответ.

— Да, но на этом и всё. А многие из них ещё и на поместья в Польше рассчитывали. Поляки, что с Наполеоном к нам пришли, себя хуже французов показали. Грабили и насиловали без зазрения совести. И что в итоге? Поляки после войны преференций от государя получили чуть ли не больше, чем офицеры — победители. Естественно, наши горячие головы такую несправедливость восприняли, как пощёчину. Вот и закипело в котле. Но их сил маловато, оттого и мутят воду недовольные, и молодёжь дурными идеями заражают. А на самом деле у них одна говорильня сплошная. Чем словами трещать — иди и сделай жизнь своих крепостных сытней и радостней, если так о народе беспокоишься.

— Не все это могут, — негромко заметил Кюхельбекер, внимательно меня слушающий.

— Все, — отрицательно помотал я головой, — Могут все, надо лишь волю и желание иметь. Просто каждый себе лично выгоду ищет. Вот скажи мне, дружище, ты куда устроился?

— В пансион, преподавателем словесности, — растерялся Кюхля.

— Надо же… А отчего не в глушь, в Саратов, в какое-нибудь училище для разночинцев? Там бы делом и доказывал, что судьба простого народа тебе не безразлична.

— Хорошо сказано, — изобразил Дельвиг аплодисменты, — А мне чем заняться прикажешь, Ваше Сиятельство?

— Тем, что умеешь. Сочинительством. Напиши хотя бы пару книжек для простых людей, а лучше, для детей. Тех, которых наш Кюхельбекер читать — писать обучит.

— Даже представить себе не готов, что это за книжки могут быть, — умерил Дельвиг свою весёлость, в момент став серьёзным.

— Детские стихи. Сказки с картинками. Короткие рассказы, где героями будут дети обычных крестьян.

— И о чём могут быть такие рассказы?

— Да хоть о чём, лишь бы были интересны и народ к жизни пробуждали, а не к недовольству толкали.

— Пример можешь привести? — усмехнулся приятель.

— Дай подумать, — щёлкнул я пальцами, подзывая официанта и показывая на свой опустевший бокал, — Значит, так. История про Митьку и Никитку. После того, как у них отец погиб, провалившись по зиме в промоину вместе с санями, дела у семьи пошли плохо. И вот, как-то зимним вечером, зашёл к ним сосед, чтобы похристоваться крашеными яйцами, а тут Митька как раз вырезанную им новую свистульку пробует, заливаясь соловьём. Подивился сосед, да и предложил Митьке к ярмарке таких побольше наделать. Всю неделю оба брата работали, не разгибая спин. Зато продав свистульки, с ярмарки привезли полпуда муки, мешок гороха и туесок с солью. Хорошо свистульки пошли. Чуть ли не сразу у них все разобрали, как только Митька соловьём разливаться начал. Через две недели братья ещё раз напросились к одному из соседей, чтобы с ним за двадцать вёрст на другую ярмарку съездить, пообещав ему пять копеек за проезд. Обратно они уже пуд муки везли, две здоровых мороженых щуки и кувшин постного масла. А с третьей ярмарки и вовсе козу притащили, к телеге привязав. Но тут весна подошла, с её распутьем. И пошли братья на поклон к деду Никифору, чтобы научил он их мордушки из ивы вязать. Река-то — вон она. Без рыбы не оставит. А уж как мать радовалась, глядя на своих кормильцев, и словами не передать.

Рассказ я закончил при всеобщем молчании. Поднял свой бокал, предлагая ко мне присоединяться и выпил молча, без тоста, чисто, чтобы горло промочить.

— Рассказ ты сам придумал? — первым не выдержал Кюхля.

— Поверь мне, это вовсе не сложно. Достаточно немного пожить среди народа, вникая в его жизнь, и такие сюжеты тебе сами в голову начнут приходить.

— Александр, а можно я этот твой рассказ перепишу, украсив деталями? — несмело спросил Антон Дельвиг.

— Не рассказ, а сюжет рассказа, — поправил я его, держа в руке вилку с кубиком сыра, — Забирай. Дарю.

— А ведь уел нас Пушкин своим детским рассказом. Не занялись бы братья делом, а начали на судьбу плакаться да виноватых искать, так и померли бы с голода, — проговорил Кюхельбекер, задумчиво ковыряя салатик, — Может и в самом деле говорить надо меньше, а к народу ближе становиться, — добавил он спустя время, ни к кому конкретно не обращаясь и всё так же глядя в тарелку.

Вторая книга цикла уже публикуется:

https://author.today/reader/396636

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Дворянин без титула

Content

Дворянин без титула

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Nota bene