Господин следователь. Книга четвертая

Пролог

В ящике стола лежит револьвер и патроны — двадцать штук. Заказывал после того, как стал брать уроки стрельбы у Абрютина и высадил в мишень не только собственный запас, но и запас исправника. Но двадцать — это чрезмерно. В принципе, одного хватит.

Уважаемые писатели. Особенно те, кто сочиняет книжки о попаданцах! Почему никто не написал, что в славном прошлом, в котором главный герой изобретает швейную машинку, открывает ногой дверь в кабинет товарища Сталина и учит жизни императора Николая II, он, на самом-то деле, может погибнуть не так красиво, как ему представляется? Не от пули Яшки Блюмкина и не на льду Финского залива, во время подавления Кронштадтского мятежа.

Все будет проще и абсолютно неромантично. Герой, попавший в прошлое из двадцать первого века, может запросто помереть от воспаления легких, потому что пенициллин не изобрели; загнуться от поноса во время дизентерии (вода, которую пил в трактире точно кипяченая?); доктор, извлекший из плеча вражескую пулю, занес какую-нибудь инфекцию, вроде столбняка (эскулап ковырялся в ране грязным зондом!); а прекрасные и доступные девушки, которых у тебя целый гарем, наградили неприличной болезнью. Бьюсь об заклад, что от «любовной хвори» умерли не только Мопассан и Гонкур-младший, но еще и не одна сотня ошалевших от вседозволенности «попаданцев», которых погубила если не сама болезнь, то ее лечение. Чего стоит спринцевание горячим молоком заветной части тела? А ртутная мазь? А если, бедолага попал в век этак восемнадцатый, станут лечить кровопусканием до тех пор, пока он не умрет от потери крови.

Помалкиваю о том, что у нового тела отсутствуют прививки от оспы, полиомиелита, скарлатины, коклюша и… Как говорится, список можно продолжить.

Но уверен, что автор, отправляющий моих коллег в Просвещенный век Екатерины Великой, Серебряный век Блока, обязательно держит в уме, что главный герой:

1.Имеет дело лишь с правильными женщинами, не ходит налево;

2.Пьет только кипяченую воду, в крайнем случае — пиво или водку;

3.Во время эпидемий сидит дома и носит маску;

4.Хирург, при виде попаданца, быстренько прокипятит свои инструменты или хотя бы протрет их спиртом, а не использует жидкость для иных нужд;

5.Станет придерживаться диеты, не волноваться, потому что язву желудка, которую у нас лечат антибиотиками, станут оперировать, отчекрыжив добрую треть желудка.

Но как большой специалист по попаданчеству (разве я не специалист? обо мне уже четвертую книгу пишут), знаю, что есть вещи более страшные, нежели инфекционные заболевания. По крайней мере, по сравнению с теми адскими муками, что я претерпел нынешней ночью.

Зуб у меня прихватило еще днем, на службе. Но поначалу боль была более-менее терпимой. Я, хоть и морщился, но улыбался и даже смог процитировать сослуживцам, заходившим ко мне в кабинет, «Оду к зубной боли» Роберта Бернса.

Ты, завладев моей скулой,

Пронзаешь десны мне иглой,

Сверлишь сверлом, пилишь пилой

Без остановки.

Мечусь, истерзанный и злой,

Как в мышеловке.

Так много видим мы забот,

Когда нас лихорадка бьет,

Когда подагра нас грызет

Иль резь в желудке.

Аэта боль — предмет острот

И праздной шутки[1]!

Мои коллеги — милейшие люди. Не стали спрашивать, кто автор стихотворения, но сразу же принялись давать самые разнообразные советы. Например — приложить к больной щеке горячее яйцо (ладно, что не куриный помет к больному зубу!), сходить в храм и поставить свечу к образу святого Пантелеймона (не помогло!), заварить кору дуба или выкурить папиросу. От безнадежности схватился за папиросу, но улучшения не заметил. От второй благоразумно отказался, не верю, что будет толк[2].

Еще один совет взял на заметку, но это, если уж совсем станет худо — отправиться в казенку и купить там не меньше полуштофа водки, взять на службе дня три больничных, сидеть дома и лечиться.

Ближе к ужину стал обдумывать поход в больницу. Профессионального стоматолога в Череповце нет, не уверен, что они вообще существуют в Российской империи, зато у нас имеется фельдшер, практикующий зубодрание. Видел как-то его инструменты — долото, молоток и крючки. А еще щипцы… И с длинными губками, и с изогнутыми, вроде клюва. Но самые страшные — с винтом, который вкручивается в больной зуб.

Если выпить стакан водки, возможно, что и вытерплю. Отец рассказывал, что во времена его молодости, зубы сверлили без анестезии. Но это, думаю, одна из отцовских шуток. Мне и с уколом-то лечить зубы не слишком комфортно. Удалять зуб без обезболивания? Нет, пожалуй, понадобиться два стакана.

Видимо, подслушав мои мысли о щипцах, больной зуб испугался и успокоился. И я тоже успокоился, пошел домой.

За ужином было вроде и ничего.

Порадовавшись, что все прошло само-собой, улегся спать. Но боль, оказывается, попросту притаилась в засаде. Выжидала момент, когда и казенка уже закрыта, и в больничку не попрешься. И так прихватило, что проснулся ночью от такой дикой боли, что едва не завыл. Вспомнив старый проверенный способ, пошел на кухню. Захватив из солонки щепотку соли, попытался засунуть ее в зуб. Если бы зуб был нижний, но болел верхний.

От соли зуб притих, но онемела щека. Потом опять снова все заболело. Начал использовать всякие китайские методики. Типа — указательным пальцем нашарить ямочку на подбородке и начать массаж. По часовой стрелке крутить или против? Попробовал и так, и этак. Шиш.

Вот тут-то я и подумал о револьвере. Но револьвер — это уже совсем на крайняк. Может, отправиться завтра к фершалу, пусть выдерет? А еще, неплохо бы все зубы вырвать, чтобы на будущее ничего не болело. Вставлю протезы. Не очень удобно, зато не нужно мучиться. А чтобы зубы не снашивались во время еды, буду вынимать.

Снова забабахал соль. Кажется, ненадолго отключился.

Проснулся от звяканья ухватов, потом в дверь постучались.

— Иван Александрович, — услышал я голос Нюшки. — Вставайте, завтрак уже на столе.

Встал, умылся, оделся. Посмотрел на стол и понял, что есть сегодня не смогу. От боли уже щека дергается, глаз болит. Маленькая кухарка, посмотрев на меня, заахала:

— Иван Александрович, бедненький! Как щека-то распухла!

— М-мм…

— К бабке Дуне надо идти, та зашепчет, — уверенно заявила Нюшка.

— М-м? — попытался спросить — где эта бабка? Уже на все согласен.

— В деревню пойдем.

Если бы мне кто-то раньше сказал, что отправлюсь за полторы версты к какой-то бабке, что станет заговаривать зубы, решил бы, что кто-то сошел с ума. Либо тот, кто мне об этом сказал, либо я сам.

Но нынче мне было глубоко пофиг, что и кто скажет, поэтому просто оделся и зашагал вслед за настырной девчонкой, отмахал версту, прошел в низенький дом, крыша которого сравнялась с землей, и печь топится «по-черному», стены покрыты столетней сажей, уселся на лавку, а древняя старуха, похожая на прабабушку бабы Яги, сразу же оценив мое состояние, вытащила из-под стола бутылку с водой, налила ее в чашку с отбитой ручкой, кинула туда камушек, похожий на «чертов палец’и принялась что-то шептать. Историк, сидевший во мне, нынче забился так глубоко, что предпочел не высовываться и я расслышал только слова молитвы, да еще пожелание моей зубной боли 'уйти и не приходить». Закончив шептать, бабуля придвинула мне чашку и приказала:

— Пей, барин.

— М-мть?

— Нет, не полоскать. Пить.

Ну да, помешкал немного, потом выпил. Авось вода колодезная или хотя бы из родника?

— Держи.

Бабка Дуня протянула мне нож — серебряный, с закругленным кончиком. Для масла, что ли? Старинный, однако.

— Упри в щеку, гладь там, где зуб болит и говори — нож боли боится, боль —ножа, нож боль прими, боль-боль, уходи сегодня, приходи вчера.

И я, титулярный советник, старший следователь по важным делам (о высшем образовании и корочках кандидата наук промолчу!), принялся тереть кончиком ножа щеку и бормотать:

— Нож боли боится, боль — ножа, нож боль прими. Боль-боль, уходи сегодня, приходи вчера.

А ведь ушла, боль-то! Господи, прости ты меня дурака за то, что о револьвере задумался! Глупости это! А жить-то как хорошо!

— Бабуль, сколько с меня?

— Да сколько не жалко, барин.

Да мне вообще не жалко! Сколько у меня в бумажнике? Все деньги с собой не ношу, но рублей тридцать-сорок должно быть. Вот, сейчас все и отдам.

— Э, Иван Александрович, не спешите, давайте-ка я.

Нюшка цапнула бумажник, уверенно вытянула из него рубль, протянула бабуле.

— Спасибо баб Дунь. — Вернув мне бумажник, еще раз кивнула и потянула меня за собой. — Иван Александрович, вам еще надо позавтракать — яичницу вашу быстро поджарю, потом на службу идти.

[1] Перевод Самуила Маршака

[2] И правильно. Автор когда-то поверил, с тех пор (больше сорока лет) мечтает бросить курить.

Глава первая

Маленькая шоколадница

— Иван Александрович, ты кого в кухарки нанял? — спросила Наталья Никифоровна, когда я явился со службы. — Это не девка, это… даже не знаю, как и назвать.

Похоже, Наталья Никифоровна нынче всплакнула. Вон — веки красные. Неужели Нюшка довела? Эта может. Эх, и смех, и грех. Забавно, что девчонка смогла довести до слез взрослую женщину, но непорядок, если хозяйку обижает. Придется провести воспитательную работу.

У нас с Нюшкой Сизневой заключено устное соглашение — она примется за работу, когда моя хозяйка окончательно переедет в Нелазское. За один раз, пусть даже на нескольких санях, все нажитое за много лет добро не перевезти. Немало всякого-разного барахла в чуланах и кладовках, что-то из сараев нужно взять. Вон, те же складные кровати и матрасы. Их можно учителям выдавать, которые в школу придут работать. Я как-то спросил — откуда она кровати взяла? Наталья отмахнулась, пробурчала, что ей сестра прислала, а у той какой-то знакомый мужа имел приятеля, родственник которого служил на должности интенданта. Подозреваю, что эти кровати умыкнули с каких-то складов.

А пока будущая кухарка являлась к нам по утрам, «принимала хозяйство», заодно училась у Натальи Никифоровны кое-каким кулинарным премудростям, о которых крестьянские девушки не знают. Но кое-чем Нюшка нас удивила. Например — обалденно вкусным омлетом. Я даже не знаю, можно ли назвать это произведение искусства простым словом омлет? И где деревенская барышня этому научилась?

Забавно, но моя многомудрая и опытная хозяйка, попросила девчонку научить ее такому изыску. Наверняка собирается побаловать молодого мужа. Да и я посматривал краешком глаза. Вдруг пригодится? Так что, рискну записать рецепт[1].

Мне-то казалось, что хозяйка и Нюшка спелись. Не подружились — какая дружба между дворянкой и прислугой? — но нашли общий язык. Вон, девчонка и на самом деле поставила хозяйку на ноги за два дня, напоив ее каким-то пахучим отваром. Правда, после приема «лекарства», хозяйка всю ночь бегала в туалет и материла Нюшку. Конечно, Наталья женщина воспитанная, ругала доморощенную знахарку беззвучно, но догадаться не сложно. Будущая госпожа Литтенбрант вообще смелая женщина. Доведись до меня, не рискнул бы пить кипяток, настоянный на каком-то сене.

Еще моя хозяйка решила немного приодеть маленькую кухарку. Вытащила из какого-то сундука старую, но приличную темно-синюю юбку, блузку (я бы сказал — оранжевую, но это терракотовый цвет), белый фартук и чепчик. Против чепчика девчонка немного повозражала — мол, не носят такие, но посмотревшись в стекло (зеркала, если вы помните, у нас нет), смирилась. Я, как пришел со службы и глянул, что получилось, то просто ахнул — Анька походила на девушку с картины «Шоколадница»[2]. Конечно, ростиком девчонка пока не вышла, да и статью, но все равно — впечатляет. Хоть картину пиши — «Маленькая шоколадница».

Не исключено, что так Натальей Никифоровной и было задумано, потому что репродукция с картины Лиотара висит в «Кондитерской», что на углу Воскресенского проспекта и Благовещенской улиц. Правда, горячего шоколада там не бывает, из напитков имеется только чай и почему-то портер. Зато там продают очень вкусные пирожные. Когда отправляюсь в гости к Леночке, покупаю штук десять, но прошу, чтобы сложили в два пакета. Почему в два? Потому что один пакет я приношу для невесты и ее тети, а второй потихоньку отдаю горничной, чтобы она поделилась с прочими слугами. Понимаю, что нельзя, что пирожными прислугу кормить не следует, это ее разбалует, но поделать ничего не могу. Слишком уж глубоко сидит во мне человек двадцать первого века. Если уж пошел в гости с вкусняшками, то будь добр, сделай так, чтобы вкусняшек хватило на всех.

Возможно, со временем и научусь смотреть на прислугу, как на приложение к мебели, но пока не могу.

Репродукция «Прекрасной шоколадницы» из кондитерской исполнена на очень высоком уровне, пусть до оригинала и не дотягивает[3]. Хозяин хвастался, что копию писал великий и выдающийся Верещагин — уроженец Череповца и его гордость. Сомневаюсь, конечно, что великий баталист снизошел бы до уездной кондитерской, да и тематика не его, но зачем мешать врать хорошему человеку?

Забегая вперед скажу, что в шоколадницу Нюшка преображалась редко, потому что в таком прикиде (то есть, наряде), заниматься хозяйством неудобно.

Наталья Никифоровна, когда ей стало получше, провела ревизию чуланов и сараев, с упоением отбирая вещи, которые нужно перевезти, и те, с которыми не жалко расстаться. Естественно, что главным помощником ей стала Нюшка. Кажется, деревенскую барышню интересовало все. Вытащила старые мундиры покойного коллежского асессора, его шинель, какие-то древние платья моей хозяйки (вслух я такого не говорил!), драную обувь. Вдова асессора хотела все выкинуть, но, не тут-то было. По мнению Нюшки, все следует пустить в дело. Штаны и мундиры постирать, высушить, а потом перешить — Петьки износит, когда учиться время настанет, из шинели, если ее укоротить, да почистить, получится отличная куртка для отца. Ему на складе приходится и по ночам работать, и на холод выходить, а в такой куртке будет и тепло, и удобно. А старые платья, если совсем ни на что не годятся — не ушить и не перешить, то можно пустить на лоскутные одеяла или, на крайний случай, надрать на тонкие полоски и сплести коврики. Обувь отдаст знакомому сапожнику. Понятно, тот за такую дрянь денег не даст, но на заплатки сгодится. А потом, этот сапожник, сделает что-то полезное. Допустим, дырку на сапоге залатает, или подметку прибьет. Бесплатно.

Мы с Натальей сразу же отказались от любой прибыли, благородно переуступив ее в пользу девчонки. Вернее — отказалась хозяйка, а я уж так, покивал. Вещи, пусть и старые, но не мои.

Неугомонная Нюшка облазила весь дом, обшарила сараи и обнаружила множество интересных и полезных вещей, о которых сама хозяйка не имела представления — откуда они тут взялись? Возможно, от прежнего хозяина — брата Марьи Ивановны. Например — почему в сарае лежат какие-то старые ржавые цепи, чугунные сковородки, шкворни и еще какие-то железяки? Зачем им лежать без пользы, если можно железо сдать какому-то купцу, имеющему кузницы? Конечно, заплатят немного, по три копейки за пуд (если поискать, то другой купец и четыре даст), но тут пудов десять, а то и больше. А деньги на дороге не валяются. Разумеется, нужно еще подводу и грузчика нанять, но для этого имеется дядька Антип, который давно мечтает Нюшке чем-то помочь, да не знает чем.

Еще Анна Игнатьевна обнаружила на чердаке старые стеклянные бутылки — восемь ящиков. Пыль с вершок, некоторые с отбитым горлышком. Понимаю, что старое железо годится на переплавку, а вот кому нужна битое стекло? Оказывается — очень даже нужно. Опять-таки — много не выручишь, но рубля полтора-два заработать можно.

В общем, барышня из деревни развернула бурную деятельность. Надеюсь, что если не на корову, то хотя бы на сапоги для новоявленного братца заработает.

Но самую главную ценность моя будущая кухарка отыскала на чердаке — кипу старых журналов. Собиралась их либо для растопки печки приспособить, либо еще куда — типа, лавочнику по дешевке продать, чтобы картузы для крупы крутил, или на патроны пустил, но я, когда увидел — чуть не ошалел! Нарычал и на Нюшку, а за компанию на хозяйку. Мол — варвары вы, умеющие только разрушать. Собирались пустить на растопку «Труды Императорского Вольного Экономического Общества»! А здесь подборка с 1766 по 1776 годы. И состояние приличное. Жаль, что сверху голуби посидели, кое-какие экземпляры испортили основательно, но что взять с глупых птиц? Птица, она и есть птица, на нее даже обижаться нелепо.

Сам читать стану, потом отдам в переплетную мастерскую, и завещаю Череповецкой городской библиотеке.

— Так что там с девчонкой? — поинтересовался я.

— Эта козлуха сегодня в подпол лазала — картошку, она, видите ли, проверяла — не сгнила ли, не дала ли ростки? а еще свеклу и морковку. Вылезла, говорит — мол, Наталья Никифоровна, если не возражаете, я бы у вас половину купила. Ивану Александровичу до весны все не съесть, а раз вы забирать ничего не станете, то пропадет. А у нее, мол, в Борках, лишние рты появились, кормить надо. Но вначале она картошку переберет, много гнилой, и мыши погрызли. Я говорю — все равно пропадет, забирай так, бесплатно, а она только головенкой крутит — если вам угодно, по дешевке возьму, но за просто так — нельзя. Одно дело старое железо да стекляшки с тряпками, совсем другое — овощи. В них труд вложен.

Ишь ты, какая интересная девица. Хотя, она права. Согласен с Анной Игнатьевной, что ничего нельзя брать даром. Но если настаивают — то можно.

— А ты что? — заинтересовался я.

— А я рассердилась, полотенце взяла — мокрое, сушилось у печки, да и огрела вашу Анну Игнатьевну пониже спины. Говорю — сказано даром бери, значит, даром! А эта цаца, посмотрела на меня свысока и говорит — мол, в наш просвещенный девятнадцатый век бить прислугу, которая не может ответить — неприлично. Хотела я ее еще разок полотенцем огреть, но смотрю — хорохорится девка, а в уголке глаз у нее слезинки. И тут мне словно по сердцу резануло. Ты ж говорил, что она без матери выросла, а ведь и у меня такая же девчонка могла быть… Схватила Нюшку в охапку, обняла, сама принялась плакать. И она меня обхватила, прижалась. И вот, сидим мы, как две дурочки — большая и маленькая, и плачем.

Кажется, Наталья Никифоровна опять собралась плакать. Усадив хозяйку, уселся рядом, обнял ее и сказал:

— Ты молодец, все правильно сделала. Девчонка — та еще штучка, но мне ее тоже жалко. Ей ласки материнской не хватает.

— Знаешь, я тут подумала…— нерешительно сказала хозяйка. — Может, мне ее с собой в Нелазское взять?

— А зачем? — удивился я. — Ты же говорила, кухарка там у тебя есть, пусть и старая, истопник тоже.

— Я бы ее не в прислугу, а в воспитанницы взяла, — решительно заявила Наталья. — А то и вообще бы удочерила, если Петр Генрихович не против.

Вот тут я удивился еще больше.

— Удочерила бы? При живом-то отце? Да и в воспитанницы… Даже если отец согласиться, в чем, по правде сказать, я очень сомневаюсь. Нет, Наталья Никифоровна, не выйдет. Не забывай, что у Аньки уже характер сформировался. Она привыкла о ком-то заботится, вести хозяйство, считать копеечки. Думаешь, захочет она свою жизнь менять? Она, считай, в своей деревне авторитет. К ней старики бегают советоваться. Сложно ей снова маленькой становиться.

Наталья Никифоровна помолчала некоторое время, потом кивнула:

— Знаешь, Ваня… Иван Александрович, а ведь ты прав. Поздно такую девчонку воспитанницей брать. И я чего-то расчувствовалась.

— Бывает, — хмыкнул я.

Хозяйка, передумав плакать, осторожно высвободилась от моих объятий, а я ей мешать не стал. Чревато нам в обнимку сидеть. Если «резьбу сорвет», то ничего хорошего не будет. Статус у нас иной, нежели раньше. И я официальный жених, а Наталья, можно считать, что тоже невеста.

Но с другой стороны, подумалось, что уже ничего не сорвет. И я обнимаю не любовницу, а просто хорошего, родного мне человека. Может, сестру? А разве так может быть, чтобы бывшая любовница вдруг показалась сестрой? Сестры у меня нет (и в той жизни не было), сравнивать не с чем. Пусть будет друг женского пола. Говорят, что мужчина и женщина могут быть просто друзьями. Раньше не верил, а вдруг?

Моя бывшая любовница, погладив меня по плечу, неуверенно сказала:

— Еще кое о чем подумалось… Глупое такое. Женское. Даже не знаю, говорить или нет?

Интересно, о чем это хозяйке подумалось? Заинтриговала.

— Наталья Никифоровна, как говорят — сказала а, говори и б, — хмыкнул я.

Наталья немножко помялась, но потом все-таки сказала:

— Девчонка чрез два, может и через три года в возраст войдет. Некоторые в ее возрасте уже вошли, а эта припозднилась. Но ничего страшного, нагонит. И грудь у нее появится, и все прочее. Возьму к себе, но я-то не молодею… Вот у тебя Иван Александрович, жена будет молодая, любимая, ты точно на кухарку не позаришься… Но мне-то уже за сорок перевалит. И что тогда?

Дальше хозяйка говорить не стала, но и так все понятно. Наталья заранее переживает, что ее муж «западет» на юную воспитанницу. Мне кажется, что Литтенбрант не из таких. Хотя, можно ли за кого-то ручаться? Все бывает в этой жизни. Согласиться с хозяйкой? Или начать защищать коллегу? Но не стану. Сделаю глубокомысленный вид. Самое лучшее, что можно сделать — промолчать.

Наталья Никифоровна пошла к печке, похлопотать насчет ужина для меня. Остановившись на полпути, усмехнулась:

— А знаете, Иван Александрович, что ваша Анна Игнатьевна мне сказала, когда отревелась?

— Дескать — за картошку со свеклой я все равно денежку отдам? — предположил я.

— Это-то ладно, раз так хочет — пусть платит. Но эта козлушка сказала — мол, неправильно вы, Наталья Никифоровна картошку храните. Хорошо, что вы осоты сухой положили, мыши ее не любят, колется, но надо было еще лапника елового взять. Вначале в голбце[4] лапник следует настелить, а уж потом и осот. Вот, тогда бы точно мыши не забрались.

Мне стало смешно. Определенно, Нюшку уже не исправить. Может, и рановато девчонка повзрослела, но теперь поздно что-то менять. Даже если предположить, что девчонка станет воспитанницей, большой вопрос — кто кого станет воспитывать?

Наталья еще не все знает. Мне эта мартышка заявила — мол, отчего бы хрюшку не завести? Дескать, место в сарае есть, отходов тоже хватает. А не хватит, так можно по соседям пройтись. А по весне, когда молодая крапива пойдет, так совсем просто — нарвать крапивы, нарезать и кипятком ошпарить. Свинка к осени вырастет, забьем (есть у нее дядька, придет и все сделает за половину печени и за легкие), будет свое мясо. А что лишнее — так и продать можно. И ничего страшного, что судебный следователь при доме свинарник устроит.

Нет уж, милая девушка! Никаких хрюшек. И кроликов мы тоже разводить не станем, пусть одуванчик пойдет, и клевер возле дороги растет. Скорее всего, мы тут до июня жить будем. А что потом? Куда я со свиньей пойду?

Анна Игнатьевна уверенно заявила, что квартиру можно не в городе снять, а в деревне — обойдется рубля в два, а со столом четыре и свинье тоже место найдется. А одну-две версты утром и вечером пробежать — ерунда. А хрюшка потом пригодится, когда я свадьбу играть стану.

Жаль, что у меня на тот момент мокрой тряпки под рукой не было. Так бы и вытянул бы мартышку вдоль хребта!

Хотя… Нет, не смог бы. Но можно же помечтать?

— Я бы на вашем месте, Наталья Никифоровна, ее еще разок мокрой тряпкой огрел.

— Нет уж, Иван Александрович, вы этого… демона в прислуги наняли, вам и страдать. Чувствую — попьет она вашей кровушки. Зато я теперь не переживаю. Могу уезжать, вы тут не пропадете.

[1] Рецепт омлета «от Нюшки». Итак, что нам понадобится? Яйца (в зависимости от количества едоков), сыр (сорт все равно какой, я в них не разбираюсь, но точно, что не плавленый), масло (Нюшка брала постное, но коровье, то есть, сливочное, тоже сойдет) и сливки. Да, еще соль, но это само-собой.

Раскалываем яйца, отделяем белки от желтков (мужчинам не читать — все равно не получится!), взбиваем белки в плотную пену (сам пробовал — не вышло), выливаем на сковородку. Сковородку, наверное, нужно смазать? Белки посыпаем тертым сыром (не увлекайтесь), а сверху размещаем желтки (желательно не повредить!). И еще раз посыпать их тертым сыром! Солить, сковородку засунуть в печь. Когда наш омлет готов, залить теплыми сливками. Или заливать чуть пораньше? В общем, проверьте опытным путем.

[2] Правильно картина называется «Прекрасная шоколадница» швейцарского художника Лиотара. Хранится в Дрездене, в галерее старых мастеров. В путеводителю по музею эта картина отмечена для туристов особо, как и «Мадонна» Рафаэля и «Девушка, читающая письмо» Вермеера.

[3] Вот здесь главный герой слегка привирает. Не мог он видеть оригинал. Зато автор видел, но определить, насколько копия отличается от оригинала, не берется.

[4] Голбец, иногда — гобец (диалект.) — подпол

Глава вторая

Дела давно минувших дней

Наталья Никифоровна отбыла-таки в Нелазское выходить замуж, на службе и на личном фронте у меня случилось некоторое затишье. Леночка училась, в свободное время готовилась к свадьбе. Странно, а чего к ней готовиться? До свадьбы еще долго, сшить подвенечное платье с фатой можно за пару дней. Или не сшить за пару? В доме Десятовых прочно обосновалась Ксения Глебовна, развернувшая бурную деятельность. Бравлина-старшая теперь кочевала из Белозерска в Череповец, потом обратно. Меня вообще старались лишний раз не пускать. Напрасно я твердил — дескать, жених, но мне вежливо говорили — дескать, благодарите судьбу, Иван Александрович, что мы в России живем, а не в Германии. Вот там, жениху до свадьбы вообще не положено пересекать порог дома, где живет невеста.

Моя будущая теща, испросив у директора гимназии неделю каникул для дочери, отправилась вместе с Леночкой и Анной Николаевной в Санкт-Петербург, чтобы выбрать ткань для платья. И что, в Череповце этого нельзя сделать? Женщинам в радость побродить по Невскому, а Леночке потом наверстывать?

Юная кухарка пока нареканий не вызывала. Анна Игнатьевна даже сподобилась обогатить будущую невесту (это я про Наталью Никифоровну) некой суммой. И овощи у нее купила, еще отыскала покупателей и на старые складные кровати, и на матрасы. Не интересовался, сколько там моя хозяйка заработала — не то двадцать, не то тридцать рублей, но тоже деньги. Думаю, девчонка тоже поимела какую-то копеечку, но это ее дело. Как говорится — любой труд должен быть оплачен.

Правда, приходилось вставать в шесть утра, чтобы впустить Нюшку, которая приходила и сразу же принималась топить печь, готовить завтрак, а потом обед-ужин. Вечером, после моего возвращения со службы, девчонка убегала домой, в деревню Борок. Я предлагал ей уходить раньше — вытащить из печки картошку или рыбу и сам смогу, но девчонка только качала головой. Дескать — уговор дороже денег. Думаю, выкраивала время проведать родственников еще и днем, потому что видел как-то новенькие тетради по математике и чистописанию. Верно, принялась-таки учить бедного Петьку. Надеюсь, что мачеху оставит в покое?

Но учиться нужно не только Петьке, но и титулярному советнику Чернавскому, чтобы не было стыдно перед молодой женой. Иначе — Леночка будет с аттестатом, а я без диплома. Неудобно-с.

Окружной прокурор Книсниц, недавно ставший надворным советником, единственный из нашей братии имевший профессиональное образование, закончивший Императорское училище правоведения, давал мне уроки по государственному и гражданскому праву, а еще гражданскому судопроизводству. Он же натаскивал меня по истории важнейших иностранных законодательств древних и новых, истории русского законодательства. Удивлялся, кстати, что бывший студент-математик знает и о «Русской Правде», и о Судебниках обоих Иванов, и о Соборном Уложении. По его мнению, если я малость подтяну знания о законодательстве времен Петра Великого, то за историю русского права могу быть спокоен. Ага, петровского законодательство! Сколько там новых законом Петр Великий навводил? И мне их все нужно знать?

Эмиль Эмильевич сделал вид, что готов обучать меня бесплатно, но сопротивлялся не очень долго. Понимаю, что жалованье у него больше моего, но и траты большие. Нет, ни на что не намекаю, но мне городовые уже докладывали, что прокурор снял номер в гостинице «Лондон» аж на полгода! Надо бы хоть глянуть — как выглядит титулярная советница Карандышева, которую мне настойчиво предлагал ее муж. А ведь не исключено, что муженек свел супругу с нашим прокурором. Впрочем, меня это не касается.

Судебной медициной со мной занимался Федышинский. Занятия свелись к тому, что я пару раз заходил к нему в морг, рассматривал трупные пятна, пытался со слов бывшего военного медика понять — как определить возраст лежалого (не мое слово, а доктора!) трупа и как отличить скелет мужчины от скелета женщины.

Танатология! Гистология! Токсикология! Слова-то какие мудреные. Куда уж лезть в дебри. Достаточно, что я эти слова знаю, еще знаю, что они означают. Хочу надеяться, что судебную медицину у меня будет принимать сам декан юридического факультета господин Легонин, который не станет заваливать сына своего приятеля. Или он приятель не моего отца, а кого-то из его друзей? Не помню, но это почти одно и тоже.

А вот репетиторов, которые бы могли меня натаскать по финансовому праву и статистике найти не мог. Видимо, придется искать их в Москве, когда придет пора сдавать экзамены.

На Богословие я поначалу вообще решил забить — уж на троечку как-нибудь сдам, а мне больше и не нужно, но умные люди сказали, что этого делать не следует. Дескать — этот экзамен бывает первым и, исходя из его оценки, преподаватели будут смотреть — что за фрукт такой явился сдавать юридические науки экстерном?

Опять-таки, умные люди посоветовали взять в качестве репетитора молодого преподавателя Учительской семинарии — Леонида Васильевича Афетова. Он не священник, но из семьи священнослужителя, Закон Божий знает прекрасно, иной раз даже батюшку подменяет, а еще может «поднатаскать» меня по латыни и географии.

С латынью, надо сказать, в последнее время получалось не очень. Конечно, Леночка очень старалась, но нас постоянно отвлекали. То тетушка придет и усядется, посматривая — как там дела, а теперь еще и матушка. Какая уж тут учеба? Так что, еще один преподаватель языка древних римлян не повредит. И по географии тоже следует подтянуться. Кажется, знаю ее неплохо, но проблемы могут возникнуть в другом. Знания, полученные в моем мире, должны как-то сочетаться с нынешними знаниями. У нас, худо-бедно Кольский полуостров освоен, а на нынешних картах он почти одно сплошное белое пятно. Тоже самое с Сибирью и Дальним Востоком. Начну вещать о Магнитогорске или о том же Череповце, где отстроен металлургический комбинат, профессора могут и не понять. И с названиями тоже проблема. Вот, совсем недавно ломал голову — чем Ставрополь Кавказский отличается от Ставрополя Самарского? Понятно, что раз Кавказский, то на Кавказе. Это тот, что у нас является центром Ставропольского края, а где Ставрополь близ Самары? Неподалеку от Самары есть Новокуйбышевск. Может, это он и есть[1]?

Так что, пока судебный следователь по особо важным делам готовится к экзаменам, пусть преступный мир Череповецкого уезда подождет. А заодно пусть ждут все семейно-бытовые разборки, дающие нам девяносто процентов смертоубийств.

Леонид Васильевич Афетов оказался очень интересным человеком. Помимо преподавательской деятельности, он изучает историю Череповецкого Воскресенского монастыря, давшего начало нашему городу[2]. Любопытно, что о краеведческих увлечениях преподавателя семинарии я узнал от Василия Яковлевича Абрютина.

— В позапрошлом году, — поведал исправник, — ремонтировали стену Воскресенского собора, углубились немного в землю, мать твою, а там три скелета! Причем, волосы длинные, у двух даже косы сохранились, да и доктор осмотрел, сказал — женские. Я в ужас — а ежели, убили трех баб, да там и спрятали? Странно, конечно, возле храма закапывать, а вдруг? Скелеты, конечно, старые, но расследование проводить надо. Спасибо Афетову, объяснил — мол, раньше, пока каменного здания не было, на этом месте кладбище монастырское было, здесь монахов и хоронили. Каменную церковь на месте кладбища и возвели. А когда котлован копали, фундамент ставили — то скелеты вытаскивали и на городском кладбище закопали, в одной могиле. Он мне даже выписку из документов дал. Так что, никакого убийства не было, все спокойно.

— А женские скелеты откуда взялись? — удивился я. — Вроде, монастырь у нас мужским был?

— Вот здесь тоже интересно, — хмыкнул Абрютин. — Оказывается, первоначально не делили наш монастырь на мужской или женский. И монахи жили, и монахини. Обычно, пожилые семейные пары в монастырь уходили. Дети и внуки выросли, хозяевами хотят быть, старики мешают, так родители отдавали им землю, кроме той, что во вклад монастырю шла, а сами постриг принимали. Уже потом, после Никона, запретили женщинам в мужских монастырях жить.

Любопытная информация. Про то, что монастыри являлись тюрьмами, это я знал, а вот про то, что обители были еще и домами престарелых, нет.

С географией, как оказалось, у меня проблем нет. Афетов, задав мне с десяток вопросов, сообщил, что знания у меня на очень высоком уровне, более того — я знаю такие вещи, о которых он не имеет понятия. Например, что достигнуть Северного полюса можно с помощью судна, корпус которого будет округлым, как яйцо. Лед станет сдавливать корабль по бокам, выдавливая его наверх. Не стал говорить, что видел корабль в музее[3].

Леонид Васильевич, проверив мои знания географии, слегка расстроился. Учить тому, что я и так знаю, честность не позволяла, но пятьдесят копеек за урок, предложенные мной при обычных двадцати копейках — очень щедро. (Не стал говорить, что Книсницу я плачу по рублю за урок). Латынь и Богословие — конечно же, хорошо, но если бы еще один урок — то совсем прекрасно.

Узнав о моем затруднении, касающемся финансового права и статистики, тут же пришел на помощь. Заявил, что сам изучит эти предметы (хотя бы азы), и меня подтянет.

Так что, лозунг «Учиться, учиться и учиться» я начал повторять еще до того, как Владимир Ильич его выдвинул.

Но самое интересное, что я все успевал. И на службу ходить, и учиться. По утрам, когда приходила маленькая кухарка, у меня имелось два с половиной часа для занятий. И после ужина еще умудрялся заниматься. Каюсь — использовал еще и служебное время, если Книсниц не был занят. Эмиль Эмильевич и сам предпочитал проводить уроки днем. Двойная польза. Он денежку заработает, я знания получу. Но мы люди честные, предупредили Лентовского, что станем задействовать служебное время для личных дел, на что наш мудрый Председатель сказал — мол, подготовка юриста, это не личное дело, а государственное. Значит — можно.

Не поленился познакомиться и с выписками по истории, сделанными Афетовым из старых рукописей и книг. Конечно же, для себя отметил те, что имеют отношение к криминалу.

В начале восемнадцатого века в лесах, на берегу реки Суды обосновались разбойничьи шайки, которые делали набеги на окрестные села и деревни. В 1701 году игумен Воскресенского монастыря Адриан доносил в Монастырский приказ о том, что пойманы воры Ивашка Украйна, Емелька Шитиков и Ермошка Кореляк, из коих Шитиков отправлен в Москву в Монастырский приказ, а два других разбойника отосланы в Белозерск к воеводе.

Да и на Череповеси, где стоял монастырь, было неспокойно. Даже игумены долго не задерживались, сбегали. Вон, сменивший игумена Адриана Макарий, прожив в Воскресенском монастыре всего месяц, просит перевести его куда подальше, потому что: «При том монастыре вблизости воровские люди и разбойники, хотя многолюдство не токмо ночных времен, но и в день, села и деревни огнем жгут и в них обывателей грабежом до остатку разоряют, а иных и до смерти убивают… В прошлых годах… они разбойники, в монастырь прихаживали и разорение чинили немалое, и при том монастыре несколько человек побив до смерти, монастырское село Федосьево, дворов с пятьдесят сожгли».

А что же в самом Череповецком Воскресенском монастыре? А там, судя по коллективной жалобе монахов правящему епископу, бесчинствуют старцы Иона и Исидора, которые «Живут нечинно, пьют и бражничают и носят с собой по два ножа… и держат у себя пистолеты. Иона ходил по монастырю со шпагой и с большим востроконечным ножом за богомольцами гонялся…»

Весело жили монахи!

Если такая ситуация была в Череповецком крае, который был далеко не самым населенным, то что творилось в центральных регионах России? Не зря Петру Великому пришлось озаботится о создании полиции. Правда, нужно иметь в виду, что всплеск преступности отчасти и вызван был петровскими преобразованиями.

У Афетова имелись материалы и по более поздней истории. Например — о Череповце во время войны 1812 года. Про череповецкое ополчение я слышал от Анны Николаевны Десятовой, рассказывавшей, что предок ее мужа, полковник Десятов, командир ополченцев, был награжден золотым оружием. Но среди ополченцев был и предок самих Бравлиных — отставной бригадир Афанасий Георгиевич Бравлин, несмотря на возраст не усидевший дома. Старый воин, возглавлявший сотню ратников, никаких наград получить не успел — даже бронзовой медалью не был отмечен, потому что погиб под Лейпцигом.

Интересно, сколько лет было бригадиру Бравлину? Чин бригадира, промежуточный между полковником и генерал-майором, был отменен при императоре Павле. И, вряд ли Афанасий Георгиевич ушел в отставку в юном возрасте. Получается, в ополчение он записался, когда ему было далеко за шестьдесят? Но во время войны все офицеры-отставники уезда (а много ли их здесь было?), кто был в состоянии держать оружие в руках, ушли воевать. А как иначе?

Как водится, война обнажает не только лучшие стороны народа, но и худшие. Пока патриоты сражались с завоевателями, на дорогах Череповецкого края появились разбойники. Благо, появилась добыча.

Летом 1812 года жители Санкт- Петербурга, в основном, купцы и дворяне, опасаясь захвата города французами, старались покинуть столицу. Череповец не считался приличным местом, бежали в Вологду. Естественно, уезжали не с пустыми руками. Этим пользовались «лихие люди», устраивавшие на дорогах засады. Немало беглецов расстались с имуществом, а то и с жизнью. В числе пострадавших оказался даже вологодский вице — губернатор Н. Ф. Остолопов. Разбойники выстрелили ему в голову и отобрали около 7 тысяч рублей серебром. Сумма, надо сказать, огромная. По странному стечению обстоятельств, вице-губернатор был ранен 26 августа 1812 года — в день, когда произошло Бородинское сражение[4].

Охранять порядок в уезде было некому, потому что Череповецкая штатная воинская команда, насчитывающая 26 человек, тоже ушла в ополченцы, заняв в нем должности унтер-офицеров.

Поэтому мародеры действовали безнаказанно. Время от времени, на поимку разбойников направлялись небольшие армейские подразделения, но бандиты уходили на болота, где обустроили свой лагерь. Туда солдаты предпочитали не соваться. Да и подразделения прибывали только на короткое время.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

В 1813 году в деревне Гришкино Коротовской волости взбунтовались крестьяне. Замечу, что никакого отношения к Наполеону восстание не имело. Все более прозаично —владелец металлургического предприятия на Урале господин Собакин купил деревню у прежнего хозяина князя Дашкова (сына знаменитой Екатерины Воронцовой-Дашковой[5]). Новый владелец пожелал переселить мужиков на Урал, потому что Коротовская волость, даже на общем фоне череповецких железоделов, славилась своими кузнецами.

Бросать родные края никто не хотел, поэтому, когда явился управляющий с подручными и попытался воздействовать силой, то его попросту убили, остальных избили до полусмерти.

Может, в другое время, крестьян бы попытались увещевать и стыдить (но это вряд ли!), но шла война и капитан-исправнику пришлось обращаться за помощью к армейским властям, а те, не мудрствуя лукаво, прислали на подавление восстания отряд башкир из состава иррегулярных войск. В Европу башкир не отправили, они все равно болтались без дела.

Мужицкий бунт подавили быстро и жестоко. Убийц управляющего повесили, остальных перепороли. Но самое худшее, что башкиры встали в деревне на постой и оставались там целый год! Правда, Собакин отказался от мысли перевезти жителей деревни на Урал.

Капитан-исправник Череповецкого уезда Григорий Кудрявый решил воспользоваться ситуацией в свою пользу.

Разумеется, лезть в трясину башкирам не хотелось, да и спешиваться джигитам не пристало. Но капитан-исправник сообщил, что у разбойников на болотах имеется лагерь, где они хранят несметные сокровища.

Услышав о несметных богатствах, джигиты решили, что ради такого дела можно воевать и пешими, да и трясина перестала пугать.

Башкиры разбились на несколько отрядов, а Григорий Андреевич Кудрявый предоставил им опытных проводников из местных жителей. В результате с разбойниками было покончено за несколько дней. А вот отыскались ли сокровища — неизвестно.

Со слов краеведа Леонида Васильевича Афетова, капитан-исправник Григорий Кудрявый был вообще интереснейшей личностью, заслуживающий того, чтобы о нем написали книгу.

Может, мне и написать? Что-нибудь вроде «Записок капитана-исправника»?

[1] Нет. Ныне это Тольятти

[2] Книгу Афетов напишет, но она будет издана только в 21 веке. Автор гордиться, что принимал участие в публикации книги.

[3] Здесь ГГ опять вводит в заблуждение. Судно «Фрам» видел не он, а автор книги. Но «Фрам», как известно, не сумел достигнуть Северного полюса.

[4] Он был не только чиновником высокого ранга, но и поэтом, другом К. Н. Батюшкова. Будучи на лечении в Череповце, Остолопов написал поэму, где сравнивал собственное несчастье со смертельным ранением Багратиона на Бородинском поле. При всем своем сочувствии к вице-губернатору, эти раны не равноценны.

[5] Княгиня Екатерина Романовна Дашкова (в девичестве Воронцова) (1743–1810 гг.). Писательница, государственный деятель. Сподвижница императрицы Екатерины II, активная участница свержения с престола Петра III. Находилась одновременно во главе двух академий — Императорской Академии наук и художеств и Императорской Академии Российской. После восшествия на престол Павла I в опале. В 1797 годах находилась в ссылке в селе Коротово Череповецкого уезда.

Глава третья

Домовенок — террорист

Врать не стану, Натальи Никифоровны не хватает. И ее заботы обо мне, и вообще… Ну, вы все поняли. Но один несомненный плюс в отсутствии хозяйки имеется. Не отвлекаюсь на «посторонние» дела, служу и занимаюсь подготовкой к экзаменам. Я вообще герой. Но… я бы поотвлекался…

Зато теперь высыпаюсь, просыпаюсь даже не в шесть утра, а раньше, успевая до прихода Нюшки сделать все утренние дела и одеться, а не встречать девчонку, накинув халат поверх нательного белья. Не страшно, но неприлично. Это при Наталье я мог себе позволить расслабиться и распуститься, а при девчонке-подростке нельзя.

Сегодня даже успел сварить себе на спиртовке кофе. Подумал — а не стоит ли печку самому затопить, но не стал. Все-таки, теперь у меня есть прислуга, пусть и топит, а я лучше с утра немного померзну, так оно полезнее. А вот засов можно открыть, чтобы не бегать потом.

Ушел с чашкой кофе к себе, и принялся выполнять домашнее задание, заданное Леонидом Васильевичем — перевести с латыни две страницы записок Цезаря о гражданской войне. Афетов сказал, что если сумею перевести Цезаря и Вергилия, то можно считать, что латинским я овладел. С Цезарем кое-как получается, а вот поэзия пока не особо.

Зато, переводя записки Юлия Цезаря, еще раз понял, что мемуарам верить нельзя. Цезарь взваливает ответственность за развязывание гражданской войны в Риме на Помпея Великого и на сенат. А он сам, вроде и не при чем. Жаль, Помпей не оставил воспоминаний, было бы любопытно сравнить.

Мысли от древности переместились в реальность. Отчего-то перестала здороваться соседка Марья Иванна, та самая, которую застиг на «месте преступления», за кражей дров. Ладно бы, если она перестала здороваться после того случая, когда я заставил ее сложить мое имущество обратно в поленницу, так нет, здоровалась, как ни в чем не бывало. А вчера, когда мы встретились на проспекте, морду воротит, делает вид, что мы не знакомы.

— Иван Александрович, а чего вы дверь нараспашку открыли? — услышал я голос моей кухарки. Деревенская барышня сразу же принялась бурчать. — Снегу же в сени наметет. Он растает, сыро будет.

— О, домовенок Кузя пожаловал! — откликнулся я. — И вместо того, чтобы поздороваться с хозяином, ворчать принялся.

Домовенком Кузей Нюшку стал называть недавно. Нет, внешне она Кузю не напоминала — аккуратная, с косой, выбивающийся из-под платочка (чепчик, что выдала Наталья, был позабыт-позаброшен), а из-за ее постоянной ворчливости и бережливости. Купила толстую тетрадь (стребовав с меня десять копеек), начала вести приходо-расходную книгу. Укоряла — мол, надо расходы на месяц вперед планировать, а не так — мол, бери Анна деньги и покупай. Пришлось объяснять, что допрежь-то мне ничего планировать было не нужно. Платил себе денежку Наталье Никифоровне за кров и за стол, вот и все, а она уже сама и кормила меня, и поила. Откуда знаю, сколько мне придется потратить на муку, скажем, или на мясо?

Теперь Анна Игнатьевна поставила задачу с точностью до копейки определить — чего и сколько мне требуется на месяц, нельзя ли где-нибудь сэкономить?

Доканывает она меня сетованиями, что много трачу, что надобно экономить. Вот, зачем Иван Александрович заплатил три рубля за воз колотых дров? Сказал бы ей, она бы договорилась со своими мужиками из деревни, а те бы дрова привезли за рубль, а еще за рубль распилили бы и раскололи. Целый рубль выкинул понапрасну!

Нюшка не была жадной, просто она не любила переплачивать там, где можно купить дешевле. С чем-то согласен, с чем-то нет. На все сто согласился с тем, что хлеб лучше не покупать в лавке, а печь самим. Но это согласие дал, попробовав кусок хлеба, испеченный тетей Галей — то есть, Нюшкиной мачехой. Тот, что покупала Наталья в лавке, был неплох, но этот гораздо вкуснее. Договорились, что оплачиваю стоимость ржаной муки, а тетя Галя за это снабжает меня свежим хлебом. Получилось и на самом деле гораздо выгоднее. Печеный хлеб стоил полкопейки фунт, а я заплатил за мешок ржаной муки двадцать копеек, тем самым, обеспечив себя хлебом на три месяца вперед. Сэкономил, по Нюшкиным подсчетам, аж десять копеек! С ума бы не сойти от такой экономии. Не стал бы, конечно, заморачиваться, но повторюсь, что хлеб, испеченный в деревне Борок, был гораздо вкуснее.

Но где-то в глубине души я был согласен с кухаркой. Экономить нужно! В последнее время траты сильно увеличились. Подсчитал — треть жалованья уходит на оплату уроков! Скоро придется в «заначку» лезть или просить у родителей. Но просить у папы с мамой неудобно. Они и так на меня потратились. Правда, недавно опять наградных подкинули — сто рублей, причем, денежки пришли аж из Санкт-Петербурга, да еще из Управления по заготовлению государственных бумаг — видимо, за расследование дела Борноволкова, но если тратить такими темпами, хватит ненадолго.

Так что, придется слушаться домовенка в юбке.

Когда я впервые назвал ее Кузей, она обиделась. Пришлось объяснять, что Кузя — домовенок из сказки, который явился к девочке и принялся учить ее жить. Образ домовенка — хозяйственного и домовитого, Нюшке понравился. Пришлось даже вкратце пересказать содержимое мультика, выпуская, понятное дело, технические подробности, вроде духового шкафа или холодильника, в который пытался заселиться домовенок. Еще оказалось сложно объяснить — на какую работу уходит мама девочки? А если мама служит в гимназии, отчего в доме нет прислуги? А если нет прислуги, так отчего девочка, которой целых 7 лет, ничего не умеет?

В общем, беда с детками из девятнадцатого века, ничего-то они не понимают.

— Иван Александрович, а вас кто-то сглазить пытается, — заявила Нюшка.

— Сглазить? — удивился я. — Как это — сглазить?

— А вот, гляньте, что у крылечка нашла.

Нюшка протянула кусок бересты, на котором лежал какой-то волосяной шарик, размером не то большой грецкий орех, не то с небольшое яблоко.

— И что это за хрень?

— Это не хрень, а штука такая, через которую порчу наводят, — авторитетно заявила маленькая кухарка. — Наступили бы на такой шарик, то сразу бы заболели, а потом и вовсе померли. Я его даже в руки брать побоялась, щепочкой на кору замела.

Волосяной шарик и на самом деле выглядел очень мерзко. Не то, чтобы я его испугался, но в руки бы не взял. Противно.

— И что с ней теперь, с порчей?

— Надобно ее в проточной воде утопить, с молитвой. Вода на себя всю порчу примет. Но лед на речке. Еще можно в землю закопать, чтобы земля взяла. Земле ничего не страшно.

— Плюнь, — посоветовал я. — Во двор выбрось, или в печку кинь.

— В печку нельзя — всю порчу по ветру разнесет.

Я с удивлением посмотрел на Нюшку. Вроде бы, умная девчонка, а в какую-то фигню верит? Стоп. А сам-то чем лучше? Кто недавно к бабке ходил, чтобы та больной зуб заговорила? И ведь помогло. Скорее всего — эффект плацебо, самовнушение, отчего зуб перестал болеть.

Только подумал о плацебо, как зуб, словно услышав крамольные мысли, дернулся, заныл, а я мысленно возопил: «Нет, не плацебо, не плацебо, наговор бабушкин помог!».

Фух, отлегло. Нет уж, если помогло, не стоит сомневаться.

Потом, очень осторожно (чтобы больной зуб меня не подслушал!) пообещал себе, что как приеду в Москву, обязательно отправлюсь к настоящему зубному врачу.

— А ты этот шарик в печку брось, с молитвой, — посоветовал я. — Если с молитвой, то никакая зараза не возьмет, не то, что порча. Мы с тобой люди крещеные, чего нам бояться?

— А ведь и верно, если с молитвой, так в печку, — повеселела Нюшка и пошла жечь эту гадость.

Кстати, если это и впрямь попытка навести на меня порчу или сглаз (даже в мое время хватает дураков, что в это верят, что уж говорить про девятнадцатый век?), так кто постарался? Явно, что не мужчина, а из женщин? Неужели Татьяна Виноградова? Батюшка у нее, насколько знаю, пусть и отстранен от службы, но болтается в городе, а дочка в гимназии учится. Про то, что отец совершил кражу, там не знают (даже если Абрютин и сообщил родственнице, та не проболтается), а если бы и узнали, то вряд ли устроят обструкцию барышне. Нет, не верю, что Татьяна решится на подобную дичь. Хм… А если соседка?

— Аня? — позвал я кухарку. Та гремит на кухне дровами, посудой и ухватом, значит, не услышала, пришлось пойти самому. — Ань, — повторил я. — Ты не обратила внимания — в шарике волосы старушечьи, седые или нет?

— Да я и не рассматривала, — пожала плечами девчонка, отвлекаясь от дела. — А что?

— Если старушечьи, так может, соседка наша быкует? — предположил я.

— Быкует? — не поняла Анька.

— Быкует — значит козлится, — пояснил я. — Марья Ивановна ни с того, ни с сего здороваться перестала, отворачивается, словно я перед ней виноват, хотя сама у нас как-то дрова воровала.

— А, так это она ворует? — оживилась Нюшка. — А я-то думала — какая зараза дрова крадет? Заметила, что убывают. Поймать бы, да это ночью надо сидеть.

— Ага, она самая, — кивнул я. — Я ее как-то во дворе застал, бабка уже вязанку приготовила. Мол — у вас дров много, а у нее мало.

— И что вы сделали? — заинтересовалась девчонка.

— Что тут сделаешь? — пожал я плечами. — Вязанка небольшая, под суд за такое не отдашь. Дрова отобрал, да и отправил с богом.

— Надо было поленом по хребту дать, — уверенно заявила кухарка. — Чтобы знала в следующий раз, что чужое брать нехорошо. Ну, впредь красть не станет.

— Ань, да ты что? Бить старуху из-за охапки дров?

— Не бить, а уму-разуму поучить, — менторским тоном сказала Нюшка. — Сегодня охапка, завтра охапка, так, глядишь, всю поленницу утащит. Но дело-то не только — сколько украла, а в том, что нельзя брать чужого. А поленом можно не до смерти бить, а так, чтобы почувствовала! Если до старости дожила, не понимает, можно и поучить. Первый раз по хребту, а на второй раз, если поймают, можно и по башке! У нас, в деревне, всегда так делают. Если кто-то ворует, поначалу не больно бьют, для внушения. Во-второй раз попался — тут можно и от души. А в третий…

Что в третий, девчонка не договорила, но и так ясно. Нравы, однако. Во мне немедленно проснулся судебный следователь. Что это за самосуды проходят в деревне, где и всего-то пятнадцать мужиков? Надо у исправника поднять рапорта за прошлые годы.

— Анна, кого еще в вашей деревне убили? — строго спросил я. — Про конокрада знаю, а еще кого ухайдакали?

— Да никого не убили, не ухайдакали, — фыркнула Нюшка. — Я ж говорю — можно убить, если чужое берут. Обычно, умному человеку одного вразумления хватает. Но в нашей деревне не помню, чтобы воровали. Если, раньше, при царе Горохе? А вообще, Иван Александрович, идите-ка вы к себе, латынь учите, у меня в печи горшок с гречкой, а пламя большое — не услежу, убежит, останемся оба без завтрака.

Дожил, что называется, до светлых дней. Собственная прислуга выставляет с кухни. Но на кухне она в своем праве. Даже мой батюшка, уж на что он покруче меня и в должности, и в чине, да и в опыте общения с прислугой, с кухаркой не решается спорить.

Нюшка принесла тарелку с дымящейся гречневой кашей и ломоть хлеба. Вот ей, в отличие от хозяйки, не предлагал составить мне компанию. Простите, есть разница между дворянкой, пусть и сдававшей жилье с пансионом и крестьянской девкой. Социальное неравенство никто не отменял. Хотя, по правде-то, слегка смущало, что сам завтракаю здесь, а прислуга на кухне.

Каша вкусная, простил девчонке все, даже неуважение к хозяину.

— Спасибо, очень вкусно, — поблагодарил Нюшку.

— Ой, скажете тоже, — зарделась маленькая кухарка. — Вы чай будете пить или кофия натрескались?

— Не кофия, а кофе, — поправил я Нюшку. — И не натрескался, а налопался.

— Лопают телята, а вы трескаете, как не в себя. Небось, натрескаетесь своего кофи… кофе, а потом весь день в уборную бегаете.

Выпороть бы ее, так нечем, подходящего ремня нет. На Нюшку нужно что-то такое… сверхпрочное. Ремень бы из крокодиловой кожи. К тому же, сам виноват, что поставил прислугу вровень с собой. А ведь мог бы предвидеть, что с подростками нельзя допускать панибратских отношений. Как-никак, некоторый педагогический опыт имеется.

— Ладно, тащи чай, — распорядился я.

Нюшка ушла, а я призадумался — что же такое меня смущает? Было ведь что-то такое, этакое, когда мы разговаривали о краже дров… Девчонка сказала, но я отвлекся и мы принялись беседовать о кражах и наказаниях.

Так, попытаюсь «отмотать» разговор назад. Стоп. Дошло.

— Аня, а почему ты сказала, что Марья Ивановна больше не станет красть?

Маленькая кухарка, выставив на стол чашку и вазочку с сушками, посмотрела на меня честным взглядом. Примерно так смотрит в глаза хозяина нашкодивший кот. Но коту-то поверить можно, ему бы поверил, а вот девчонке нет.

— Анна⁈

— Н-ну, я в полешко пороха засыпала.

— Пороха⁈ — офигел я.

— Иван Александрович, вы чай-то пейте, а не то остынет, — заботливо посоветовала девчонка. — Может, вам еще свежего хлебца принести с вареньем? Наталья Никифоровна говорит, что вы так любите.

— Анна, ты мне зубы не заговаривай, — сурово сказал я. — А если бы у Марьи Ивановны печь разнесло? Этак бы и ее убило, пожар мог бы быть?

— Иван Александрович, нешто, я совсем дура? Я же не бомбу делала, — возмутилась Нюшка. — Зима на дворе, печь разворотит, даже если пожара не будет — возни много. Не каждый печник согласится зимой печку класть, а если и сложит, так она сохнуть долго будет — дня три, а то и дольше. Сразу-то печку топить нельзя.Это, почитай, неделю бабке дома не жить. Я и всего-то еловое полено взяла — маленькое, чтобы само в руки просилось, и кора у него легко отстает. Потом пороха сыпанула, кору на место поставила, ниточкой примотала. Я-то это полешко запомнила, не возьму, а воровка, если не сейчас, так завтра утащит. А там, в печке, ниточка прогорит, а потом порох вспыхнет. Страшного ничего не произойдет, печка на месте останется, но полыхнет здорово! Воровка в следующий раз подумает — а нужно ли наши поленья красть?

— А порох ты где взяла? — обреченно поинтересовался я.

— Фи, порох, — махнула ручонкой Нюшка. — Да у нас через деревню каждую весну и осень охотники бродят. Попросишь — мол, дяденька, дайте горсточку, нечто откажут? Правда, говоришь, что порохом огород поливать хорошо, особенно капусту. Верят.

Интересно, а нынче нет ли каких-нибудь курсов юных террористов? Неужели сама додумалась? Хорошо, что тол пока не изобрели. Иначе, взорвала бы нафиг бабку.

— Ну ни хрена себе… — в задумчивости протянул я. Спохватившись, спросил: — Аня, так ты еще и бомбы умеешь делать?

— Н-ну, какие бомбы, — зажеманилась барышня. — Это я так, оговорилась.

Ишь, оговорилась она. Сделав вид, что мне ни капли неинтересно, хмыкнул:

— Да ну, откуда ты про бомбы-то можешь знать? Врешь, небось…

— Чего вру-то? — фыркнула девчонка. — А про бомбы нам учитель рассказывал. Правда, он про бочонки с порохом говорил, но какая разница? Берешь полешко или чурочку, раскалываешь пополам, корытце в половинках выдалбливаешь, пороха сыплешь, плотненько соединяешь. Можно и клеем, но лучше тоненькими гвоздиками сколотить. Да, еще желобочек надо прорезать, в который фитиль вставляешь. Полешко в печку кидаешь, фитиль займется, а там — бабах! Половина печки разворотит, стекла повышибает.

Кого же я в дом-то привел? Служитель закона хренов!

— Аня, а ты на ком-нибудь экспериментировала? В том смысле — бомбы свои применяла?

Девчонка нахмурилась, но я настаивал:

— Я ведь все равно узнаю, если захочу. Думаешь — сложно проверить, у кого в ближних деревнях печь разнесло? Городовых озадачу, узнают. Так что, выкладывай.

Нюшка вздохнула, по-прежнему поглядывая исподлобья. Но было заметно, что рассказать ей хочется.

— Если сама расскажешь — никому не скажу. Слово даю.

— Ладно, так и быть, — вздохнула девчонка. — Лавочник у нас есть. Не в Борках, в Лазутках — там, где тетя Галя жила. Тетя Галя, как без мужика осталась, да вся в долгах, к лавочнику ходила, чтобы в муку в долг попросить. А тот ей — в долг я тебе дам, если ты… Ну, понимаете, если что. Добро, если бы он ей за муку да за масло подол предложил задрать, а он ведь — в долг дам…

— А ты чего?

— А чего я? Дело-то еще в прошлую зиму было, я как раз батьке жену стала присматривать. А тетя Галя — и добрая, и работящая. Ну и как баба она еще хоть куда.И сын у нее всего один, а не семеро по лавкам. Сразу-то замуж нельзя выходить, надобно хотя бы полгода выждать. Да и батьку еще нужно было с ней познакомить. Вдруг бы не понравилась? Но присматривать за ней надо, чтобы не увели. Я тете Гале два рубля принесла, сказала — мол, встретила в городе незнакомого мужика, тот и велел ей отдать. Дескать — Степану, мужу ее покойному, задолжал, но оказии не было.

— И что с лавочником?

— Так что с ним случится? Но когда в лавке печь взорвалась, все стекла вышибло, товар попортился, не до тети Гали стало.

Глава четвертая

Дымковская игрушка

Позавтракав, прикинул, что можно уже отправляться на службу. Но тут из кухни вышла Нюшка.

— Иван Александрович, гляньте, какую я игрушку забавную нашла, — сказала девчонка, протягивая мне расписную игрушку.

Взяв в руки, полюбовался находкой — барыня, в красном платье, золотой шляпке и в белом переднике, расписанном оранжевыми кругами. А на руках эта барыня, словно младенца держала золотого же — под цвет шляпки, поросенка.

— Забавно, — согласился я, возвращая игрушку девчонке.

— Я-то ее хотела Петьке отдать, пусть играет. Но вы как-то говорили, что если человек нашел что-то ценное, то следует либо отдать хозяину, либо отнести в полицию. Я вас и хочу спросить — где мне хозяина искать?

Ну Нюшка, ну зараза! Но я такое действительно говорил. Правда, подразумевал ценную вещь — бумажник с деньгами, бриллиантовое кольцо или, не к ночи будь помянут, золотой портсигар с драгоценными камнями. Игрушку, в принципе, тоже следовало бы отдать хозяину или хозяйке. Может, плачет сейчас какая-нибудь девчушка, переживает из-за своей дымковской игрушки?

А почему решил, что это дымковская? Так где еще раскрашивают игрушки в такие яркие цвета, кроме Дымкова?

Где это Дымково? Вроде, под Вяткой? Ну да, там еще сражение было — войско устюжан пошло на помощь вятичам против татар, но ночью приняли своих за врага, произошел бой.

У нас, в Череповецком уезде делают либо красно-коричневые (правильно, если скажу — терракотовые?) игрушки, а в Ёрге — чернолощеные. В основном, свистульки, изображающие либо коней, либо птиц. Видел вообще интересную штуку — утку с головой лошади. Говорят — символ Солнца, которое днем скачет по небу в виде коня, а ночью превращается в утку и куда-то плывет до утра. Еще есть каргопольская игрушка —раскрашенная, но там краски не такие яркие, и цветов поменьше. Наверняка еще в каких-нибудь регионах имеются собственные виды глиняных игрушек, но у меня отчего-то ассоциации именно с Дымковской.

Но из-за такой ерунды, как игрушка, не стоит заморачиваться. Где уж тут хозяина отыскивать? И в полицейский участок нести смешно.

Да, новая идея для батюшки. Почему бы не создать специальные комнаты для забытых вещей? Этакие бюро находок. Или их уже создали? Не помню. Глядишь, Чернавский-старший получит тайного советника, а там и я в коллежские асессоры прорвусь! Нет, не дадут батюшке тайного. Товарищ министра — действительный статский советник, а тайный — уже ранг министра.

— Нюша, а где ты ее нашла? — поинтересовался я для очистки совести. Если где-то рядом с базаром, так и шут с ней, с игрушкой. Обронил какой-нибудь приезжий торговец, не разорится. А если не рядом, так тоже ладно. Пусть Петьке несет.

— Около Тюремного замка, — сообщила девчонка. — У меня же дорога через Ягорбу, а потом закоулками, и до вашего дома. Но вчера снега много выпало, закоулками не пошла, а пошла через Замок, там снег чистят. Ну, понятно, что не через сам Замок, а вдоль забора, за которым дом, где арестанты живут. Иду, а у задней калитки сани стоят, а в них арестанты какие-то корзины грузят. Что в них рассмотреть не смогла, прикрыты были.

— Арестанты грузят? — удивился я. Чего это, с утра пораньше, арестанты корзины грузят?

— Арестанты, а кто еще? На них и бушлаты арестантские, а рядом надзиратель стоит. Без ружья, правда, но в шинели. Я идти забоялась, подождала, пока сани отъедут, да надзиратель арестантов уведет. Дождалась, а потом пошла, а на дороге игрушку и увидела. Думаю — дай-ка возьму, чего красивой барыне в сугробе валяться?

— Как считаешь, сколько такая барыня стоит? — поинтересовался я.

Нюшка взяла игрушку, поставила ее на ладонь, подняла к свету, прищурилась, осмотрела, словно заправский торговец антиквариатом или консультант аукционного дома, хмыкнула:

— Точную цену трудно назвать, с другими сравнивать нужно. Опять-таки — много их, или мало? Наши, ерговские, десять-пятнадцать копеек стоят. Но если в базарный день — так и по пять можно взять. А эта, красивая, да и редкая. Думаю, где-то они и дешево стоят — там, где их много. У нас не всякий хозяин такую купит, а кто купит, так чтобы похвастаться — вот, мол, какой я хваткий! Сама бы я за нее больше тридцати копеек не дала, да мне она и не нужна, но кое-кто и пятьдесят даст.

Пятьдесят копеек? На эти деньги у нас можно в ресторане неплохо перекусить, если без выпивки. А если скромно, без мяса и пирогов, да на постных щах и на каше — два дня прожить. Если уж совсем скромно — на хлебе с квасом, то неделю. Вон, та же Нюшка получает у меня пять рублей в месяц. Правда, харч мой.

— Аня, давай я тебе за эту игрушку пятьдесят копеек дам, — предложил я.

— А вы ее невесте собираетесь подарить? — улыбнулась Нюшка, а потом, посмотрев на меня, стала серьезной. — Нет, у вас что-то другое на уме. У вас сейчас такое лицо, как в прошлый раз, когда вы меня допрашивали. С этой игрушкой что-то не так?

— Врать не стану — пока и сам не знаю, — покачал я головой. — Может пустышка, а может что-то серьезное. Ну, если не серьезное, то неприятное.

Я полез в карман, зазвенел серебром и медью, но Нюшка воспротивилась.

— Не, не надо. Игрушка не моя, я ее только нашла.

— Ты мне сказала, что Петьке собиралась отдать. Получится, что я у мальчишки игрушку забрал.

— Можно подумать, что Петька у нас без игрушек сидит! — фыркнула Нюшка. — Я ему недавно свистульку купила, а батька лошадку на колесиках притащил. Так Петька, паршивец, сразу же колесико поломал! Ревел потом, едва починила.

Сошлись на гривеннике. Пусть Петьке леденцов купит, да и себе заодно.

Посетители в мой кабинет приходят чрезвычайно редко. Тех, с кого следует снять показания, я обычно допрашиваю либо в участке, либо прямо на дому. Разве что, свидетелей приходится приглашать. Но вот, чтобы кто-то явился по доброй воле, не упомню.

— Господин Чернавский, но вы же следователь, да не простой, а по особо важным делам. В уезде за вами укрепилась весьма положительная репутация. Говорят, что если вы чего-то захотите, то все отыщите.

Вот она, оборотная сторона славы в провинциальном городе. Ладно, что каждой собаке знаком, так еще и люди отчего-то начинают преувеличивать могущество.

Вараксин Сидор Пантелеймонович, житель Череповца, дворянин, губернский секретарь в отставке, отчего-то решил, что Окружной суд должен отыскать злодея, который похищает кур из его курятника. Кур не так и много, но и немало — двадцать штук, один петух. Правда, месяц назад птиц было двадцать пять.

Курятник, а это еженедельно сотня, а то и полторы сотни яиц, которые у него охотно брали лавочники, у старика был главным источником существования, потому что пенсию он получает маленькую. На его самого и на супругу, пенсии хватает, но Вараксин ежемесячно отправляет десять рублей сыну, живущему в Тихвине и столько же дочери, проживающей в Вологде. Сын, как я понял, служит чиновником, не бедствует, но деньги от старого отца принимать не стесняется. И дочка — давным-давно замужем, и муж у нее офицер.Впрочем, не мое это собачье дело вникать, кто кому помогает.

Сидор Пантелеймонович был благообразным старичком, лет под семьдесят. Я поначалу подумал, что у дедушки, в связи с его возрастом, старческое слабоумие. Но маразматиком Вараксин не выглядел. Одет бедно, штаны с заплатами, сапоги не раз отдавались в ремонт, но все чистенькое. И речь отличалась здравым смыслом. Полагаю, если бы он вел себя по- иному, наш служитель его бы попросту не впустил.

Ух, как же я поначалу обрадовался. Ну, наконец-то появилось дело, о котором мечтал — кража курей! Когда ехал в Череповец, надеялся, что кроме похищения домашней птицы, вроде курей да уток, ничего и не будет. В крайнем случае — прихватизируют индюка или гуся, если в Череповце их разводят. Уже прикидывал, как составлю отчет по краже уток: личным наблюдением установлено, что с места преступления следы птиц ведут по направлению реки, из чего можно сделать вывод, что утки покончили жизнь самоубийством. Слышал некогда этот полицейский анекдот.

Но в реальности дела навалились совсем другие. Грабежи, убийства. Такое впечатление, что живу в период девяностых годов двадцатого века в каком-то промышленном городе, где бандиты активно делят собственность, а не в эпоху царизма.

А с курами… Бывало, что куренка утаскивала ворона или соседская собака, но в полицию никто не обращался. Верно, разбирались сами. И с воронами, и с собаками.

Услышав жалобу о пропажах, я поначалу решил, что это соседи крадут у старика его птицу (соседи, эти могут!), хотел послать губернского секретаря… Нет, не подальше, всего-то в полицейский участок, осчастливить, так сказать, городовых поиском домашней птицы. Может, для кого-то кража курицы и звучит забавно, но розыск украденного никто не отменял. Но дальше, со слов господина Вараксина, кто-то из соседей отправляет хорька в его курятник, чтобы причинить ущерб пернатой живности.

Глупо, разумеется, тратить свое драгоценное время на ерунду, но Книсниц пока занят, а мне одному изучать прецедентное право Британии влом. Да и выставлять за дверь пожилого человека казалось неприличным. Авось, уболтаю и отправлю восвояси.

Для начала попытался воззвать к его голосу рассудка.

— Сидор Пантелеймонович, хорек, как известно, зверь дикий и лесной. Допускаю, что он приходит из леса и, несмотря на то, что в городе полно собак, пробирается в ваш курятник, утаскивает кур, но, чтобы его могли использовать люди? Никогда не слышал, чтобы хорька можно было приручить.

Варакин посмотрел на меня слегка снисходительно, потом сказал:

— В Индии, как вы должны знать, даже слонов приручают. Слон — он покрупнее хорька будет.

— Согласен, — не стал я спорить. — Но слона, по крайней мере, есть смысл приручать. А какой смысл приручать хорька?

— Э, не скажите, — хмыкнул Сидор Пантелеймонович. — Если приручить хорька, он прекрасно сможет заменить кошку. Станет ловить крыс, мышей. Но в отличие от кошки, его шкурку можно использовать для изготовления шуб. Если в доме вы станете держать с десяток хорьков, то никакие мыши вам не страшны. А еще у вас будет отличная шуба! Кошка, если из нее сделать шубу, быстро линяет.

Когда старик говорил, что кто-то из соседей держит ручного хорька и запускает его в курятник, едва не поверил в такое чудо. Чего только в жизни не бывает. Кто знает, может, кому-то и хорька удалось приручить? Но когда отставной губернский секретарь заговорил о массовом приручении хорьков, я понял, что все-таки, возраст дает о себе знать. А уж поменять красавцев котиков на вонючих хорьков? Это святотатство! А уж про шубу из кошки старый хрыч лучше бы ничего не говорил.

Но оставлю свои мысли при себе, спорить не стану. Есть, знаете ли, определенная категория людей, с которыми лучше не спорить.

— У вас есть подозреваемые? — поинтересовался я, положив рядом с собой лист бумаги. Но вести записи пока не спешил. — У кого из ваших соседей имеется ручной хорек, что забирается в ваш курятник?

Нерешительный стук в кабинет прервал мой вопрос, дверь открылась и в дверной проем сунул голову наш служитель Петр Прокофьевич. Оглядев меня, узрев сипну посетителя, вошел целиком.

— Иван Александрович, прощения просим, не доглядел, — повинился служитель. Бережно ухватив под руку Вараксина, сказал: — Сидор Пантелеймонович, вам пора, внизу ваша супруга переживает. Говорит — третий час вас ищет. Уже и к господину исправнику сбегала, и к приставу, и в Городскую управу и даже в больницу. Все обыскала.

— А как же моя жалоба? — растерянно спросил старик. — Курочки-то мои, которых хорек унес?

— А вы не сомневайтесь, господин следователь все примет, и все отыщет, — заверил его служитель. Повернувшись ко мне, слегка подмигнул — мол, соглашайтесь.

Я тоже включился в игру. Но постарался дать обещание расплывчато. Так, чтобы это меня ни к чему не обязывало.

— Сидор Пантелеймонович, все, что от меня зависит, все сделаю, обещаю.

Служитель вежливо, но твердо вывел из кабинета старика.

А я отчего-то расстроился. Очень больно бывает видеть беспомощных стариков, когда не знаешь — чем им помочь?

Вспомнилась сцена из прежней жизни: около районной поликлиники стояла парочка — высокий худой старик и маленькая худенькая старушка. Бабулька уткнулась в грудь старика, плакала, а тот, растерянно глядя куда-то вдаль, одной рукой прижимал ее к себе, а другой неловко поглаживал по спине.

Понимаешь, что и твоя молодость не вечна. С одной стороны — чувствовал некое раздражение. Ну, напридумывал старик каких-то хорьков, таскающих кур. Но что если и на самом деле его кур кто-то ворует? Пожалуй, зайду к приставу, попрошу Антона Евлампиевича, чтобы тот послал кого-нибудь из парней — пусть посмотрят, что там с курятников, пусть с соседями осторожно поговорят. А если и на самом деле старика обидели?

Может, служитель наш что-нибудь знает? Спустился вниз.

— Петр Прокофьевич, — обратился я к ветерану, — не упомню, отдавал ли я на этой неделе гривенник за чай?

— Иван Александрович, вы же мне вчера двугривенник дали, — удивился служитель. — Дескать — и вам на чай и мне, вроде, на чаевые. Но вы деньги даете, а чай редко пьете. Слышал, что вы у господина исправника предпочитаете пить.

— Старый стал, склероз, — невесело улыбнулся я, пропустив мимо ушей упрек о чаепитиях с исправником — раз в неделю, разве это часто? — Оглянуться не успеешь, и станешь, как этот старичок. Петр Прокофьевич, как вы считаете, у дедульки и на самом деле кур крадут или выдумывает?

— Иван Александрович, каких кур? — удивился служитель. — У Сидора Пантелеймоновича и курятника-то никакого нет.

— Да? А он мне так убедительно рассказывал. Про петуха, про несушек. Если бы не завел разговор о хорьке, которого соседи отправляют кур воровать, поверил бы.

— А господину исправнику, как я слышал, — хмыкнул служитель. — Вараксин про кроликов рассказывал и про то, что соседи на них лису натравливают. Сидор Пантелеймонович — он спокойный, просто, слегка не в себе. Вы уж меня простите, что пропустил. Отлучился на минутку, а он раз — и прошел.

— Да ничего страшного, все бывает, — успокоил я ветерана. — Жалко мне старика. Говорит, детки у него в других городах, скучает, небось.

— Так и деток-то у него нет.

— Ну вот, фантазер какой, — хмыкнул я. — И про деток придумал.

— Нет, про деток он не придумал. Были у него детки. А вы, разве, его историю не знаете?

— Откуда? — удивился я. — Я же в Череповце полгода всего. Ну, чуть больше.

— Точно, — озадаченно махнул рукой служитель. — Вы же у нас недавно. А мне все время кажется, что вы у нас уже давно. Разве такое может быть, чтобы Окружной суд, да без господина Чернавского стоял?

— И что там, с детками-то? — напомнил я.

— Дело-то это давно было — не то тридцать лет назад, не то сорок. В общем, еще до Крымской войны. Меня и самого здесь не было — служил, поэтому все с чужих слов знаю. Вараксин в ту пору помощником почтмейстера был. Свой дом, двое детей — мальчик и девочка. Переправлялись они на лодке в Матурино[1], родня там какая-то живет, а лодка возьми, да перевернись. И мальчик, и девочка утонули, а сам Сидор Пантелеймонович спасся. Как уж так вышло — никто не знает, но с тех пор он умом малость тронулся. Думает — детки у него живы, только уехали куда-то далеко. Со службы, понятное дело, уволили, пенсию назначили. Слышал, что двести рублей в год. Как по мне — хорошая пенсия, у меня меньше. Лечить его даже и не пытались, да и где лечить? И к чему это? Он не буйный, жене помогает по дому. А то, что верит, что дети живы — кому от этого худо? Вначале говорил, что оба учатся где-то. У нас-то реальное училище и женская гимназия недавно появились, поэтому говорил — мол, мальчик в Петербурге, дочка не то в Ярославле, не то в Смоленском институте. Время шло, стал Вараксин говорить, что мальчик вырос, на службу пошел, а дочке уже замуж пора. Но дескать — все равно, обязаны родители своим деткам помогать. Придумывает разное — то курятник, то крольчатник. Как-то сюда пришел, начал мне про маслозавод рассказывать. Тоже жаловался, что плохие люди по ночам в молоко машинное масло добавляют, поэтому купцы его масло и не берут. Но он редко в город выходит. Все больше в доме, либо во дворе.

— Выходит редко, но обо мне слышал, — усмехнулся я.

— Так Вараксин не в затворе сидит. Да и помешан-то совсем чуть-чуть. Он же и на базар ходит, и в лавку. Раньше, говорят, его даже на почтамт приглашали, если там работы много скапливалось. И когда земскую почту создавали, Сидора Пантелеймоновича для консультации приглашали. Если о детях не вспомнит, так совсем обычный человек.

— Жену жалко, — заметил я.

— А как не жалко? Нина Николаевна — святая женщина. И деток схоронила, а тут еще и с мужем нелады. Вараксин даже на кладбище с ней не ходит, говорит — какая глупость? Зачем мне чужие могилы навещать? Дескать — мои детки в порядке, что же еще?

[1] Матурино — деревня на противоположном от Череповца берегу реки Шексны. Добраться туда можно было только на лодке. Позже появилась паромная переправа. В 1979 году построен вантовый мост. Ныне деревня — улица Матуринская.

Глава пятая

Сапожники без сапог

С момента приезда в Череповец (да и вообще, от попадания в этот мир) в сапожной мастерской был только один раз. Зацепился за что-то — бац, отлетел каблук. Зашел в первую попавшуюся подворотню, на которой висела вывеска, изображавшая корявый сапог.

В роли мастерской выступала прихожая обычного дома, с маленьким окном, из которого еле-еле пробивался свет. В мастерской воняло затхлостью, старой кожей, дегтем, из жилых комнат доносились плач детей, крики и ругань. Выясняли отношения две женщины — старая и молодая. Если перевести диалог на обычный язык, то старая называла молодую женщиной с пониженной социальной ответственностью, требовала, чтобы та сама следила за своими незаконнорожденными детьми, а молодая не оставалась в долгу — именуя собеседницу немолодой собакой женского пола, обожающей спиртные напитки.

Посередине, на низенькой скамейке, сидел сгорбленный мастер со слезящимися глазами, зажавший между ног «лапу», с насаженным на нее дряхлым башмаком, в который он забивал маленькие гвоздики без шляпок. А я думал, что сапожники используют только деревянные шпильки. Разумеется, сапожник босой, а отросшие ногти на ногах впору не стричь, обрубать зубилом.

Вперемежку лежала обувь — нуждающаяся в ремонте и отремонтированная. На старом сапожнике фартук с карманами для инструментов, но он забывал вставлять их обратно — клал рядом, а потом терял, погребая под ворохом обуви. Матерясь, принимался искать то шило с крючком, то клещи с длинными искривленными губками (такими можно зубы драть!), то молоток.

Время от времени сапожник поднимал голову и настоятельно просил своих милых женщин кричать не слишком громко, иначе ему придется принять к обеим меры э-э нетрадиционного сексуального характера. Женщины, прекратив взаимные упреки, тут же откликались и убедительно просили его не вмешиваться, а иначе тот сам будет наказан — нетрадиционно и сексуально, да еще и предметом, предназначенным для иных целей.

Пока сапожник приколачивал мой каблук, пришлось стоять, опираясь на косяк, потому что табурета для посетителей или лавочки не предусмотрено.

Каблук сапожник приколотил качественно, за работу взял немного — один алтын, но еще раз являться в эту мастерскую — боже упаси! Если хозяин дома и его женщины перейдут к делу, в разборки вступать не стану, разнимать — тем паче, сразу сбегу. Но удирать в одном сапоге по снегу не слишком удобно.

Сейчас я стоял перед входом в иную сапожную мастерскую — двухэтажное здание, где второй, деревянный этаж, жилой, а первый как раз и был отведен под продажу, ремонт и изготовление обуви. На Воскресенском проспекте именно так — на первом этаже мастерская или лавка, а на втором апартаменты хозяина и его семьи. Я бы назвал это заведение ателье, но в Череповце такое слово пока применялась лишь для фотосалона господина Новикова. Так что, пусть будет «Сапожная мастерская Пятибратова».

Леонтий Васильевич Пятибратов, казначей тюремного благотворительного общества, продолжил дело предков — сапожников, проживавших здесь с тех времен, когда Подмонастырскую слободу, села Никольское и Федосьево обратили в город. Возможно, что жили они тут и раньше, но Пятибратов не очень интересовался собственной родословной, равно как и тем, чтобы влиться в ряды купечества. Его вполне устраивал статус череповецкого мещанина. Что ж, у каждого своя гордость. Вон, Иван Андреевич Милютин не хочет становиться потомственным дворянином, хотя у него имеются такие возможности. Еще кто-то был, покруче нашего Милютина, гордившийся тем, что он принадлежит к купеческому сословию. Да, точно. И не кто иной, как Московский городской голова Николай Алексеев — инициатор создания в Москве водопровода и канализации, а еще основатель знаменитой психиатрической больницы, прославленной в песне Владимира Семеновича. Но масштабы Москвы и Череповца, как мы понимаем, несопоставимы.

Пятибратов начинал подмастерьем у отца, а теперь вон, имеет мастерскую, да еще и магазин.

Толкнув дверь, с удивлением прислушался к звону колокольчика. А что, здесь их тоже цепляют?

Только вошел, как ко мне подскочил старший приказчик, одетый в европейский костюм, с неизменным — чего изволите?

Вот, этого, надо сказать, я и в своем мире не очень любил. Вошел, надо бы осмотреться, а тебе сразу в нос — вам помочь? Другой вариант — если тебе понадобился продавец-консультант, а его отчего-то нет.

Не отвечая на вопрос, огляделся. Прямо широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, в жилую часть дома. Слева — обувной магазин, с полками, заполненными товаром. Справа, судя по звукам, доносившимися из-за закрытых дверей — мастерская. А вон там имеется закуточек, прикрытый бархатной шторой, где с клиента мерку снимают.

Теперь, оценив обстановку, сказал:

— А изволю я, братец, твоего хозяина увидеть.

— Прошу прощения, сударь, невозможно-с, — поклонился приказчик. — Господин Пятибратов очень занят. Думаю — мы и без хозяина сможем помочь. Вам что — готовую обувь подобрать? Или на заказ станете делать?

— Голубчик, я не за обувью, мне ваш хозяин нужен… — принялся я объяснять, но приказчик меня тут же перебил:

— Сударь, еще раз прошу прощения, но Леонтий Васильевич занят. Он не любит, если его в этот момент отвлекают…

Не выдержав, я рявкнул:

— Ты мне сказать-то дашь, или нет⁈

От моего рыканья приказчик остолбенел и втянул голову в плечи. Заметил краешком глаза, что слегка обалдел и второй приказчик, стоявший около полок с мужской обувью, а еще в позе оловянного солдатика замерла девушка в темно-коричневом платье, расположившаяся у женского отдела.

А Пятибратов-то молодец. Ни у кого из прочих торговцев пока не видел женщину в качестве продавщицы. Обувь женщинам подбирают мужчины, что они смыслят?

— Передай хозяину, что пришел титулярный советник Чернавский — его коллега из Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета общества попечения о тюрьмах.

Ишь, оказывается, в экстренной ситуации, я даже полное название благотворительного общества могу вспомнить.

— Виноват, ваше благородие, так бы сразу и сказали, что вы судебный следователь… — забормотал приказчик, но теперь уже я его перебил:

— А ты мне дал возможность сказать? Затараторил — хозяин занят, хозяин занят. Ты вначале выслушай, потом говори. — Слегка смягчившись, сказал: — Леонтию Васильевичу передай, что я надолго его от дел не оторву. Займу минут пять, от силы пятнадцать его драгоценного времени. Мне только спросить… Если не сможет, пусть скажет, когда в Окружной суд подойдет, я его там подожду. Скажем, завтра, часиков в девять ему должно быть удобно. Подожди, — остановил я приказчика, уже принявшего низкий старт. — Чем таким важным хозяин занят?

Подумалось — может, хозяин обувного ателье вымачивает сейчас шкуры в каком-нибудь химическом растворе и время у него строго регламентировано? Типа — в растворе дубовой коры двадцать минут, а в настое формальдегида натрия — ровно семь. Недодержать нельзя, и передержать плохо. Мне-то откуда знать — сапожники сами кожу выделывают или готовую получают?

— Леонтий Васильевич самолично выкройки делает, сам кожи режет, — заговорщически сообщил приказчик.

— Тогда ладно, беги за хозяином, — успокоился я. Технологический процесс не нарушу, а небольшой перерыв сделать полезно.

— Семен, ты за старшего, — крикнул старший приказчик продавцу. — Зойка, ты почему господину Чернавскому стульчик не принесла?

Старший приказчик отчего-то не пошел направо, а выскочил вон из магазина.

— Куда это он? — удивился я.

Девушка-продавщица, подошедшая с плетеным стульчиком, пояснила:

— Леонтий Васильевич в большой мастерской, где сапоги тачают. — Поставив стул в уголке, чтобы я не мешал потенциальным покупателям, любезно предложила: — Присаживайтесь, господин Чернавский.

— Благодарю, — поблагодарил я продавщицу. Усевшись, хмыкнул: — Я и не знал, что у Леонтия Васильевича две мастерские.

— У него их четыре, — сообщила Зоя. — Здесь у нас маленькая, для клиентов, которые обувь заказывают, а остальные — для оптовой продажи.

Вот оно как. А я и не знал. Вон, человек выпускает обувь в промышленном масштабе, а до сих пор предпочитает лично раскраивать кожу. Или у него попросту хобби такое?

— Господин Чернавский, не желаете чаю? — поинтересовалась вдруг Зоя. Увидев мой удивленный взгляд, пояснила. — У нас так принято — если муж приведет жену обувь выбирать, или мерку снимать, мы ему стульчик предлагаем и чай, чтобы он не скучал.

— Однако, — покачал я головой, потом спросил. — И что, часто мужья на чай соглашаются?

— Пока ни разу, — лукаво посмотрела на меня Зоя. — Понимают, что пока самовар закипает, их жены или дочери все померить успеют.

Разумно. Здесь важно даже не чаю напиться, а услышать предложение. Как говорится — мелочь, а приятно. Авось, такой клиент и сам еще раз придет, и другим порекомендует.

Я хотел позадавать еще каких-нибудь вопросов, но нашу содержательную беседу прервал продавец:

— Ваше благородие, прощения просим… Зойка, к нам покупательницы идут. Будь наготове.

Пока не раздался противный звон колокольчика на двери, успел посоветовать:

— Ребята, как клиент вам могу сказать — не подбегайте к покупателю сразу. Подождите, дайте немножко времени, чтобы он обвыкся, приценился. Поверьте — чрезмерная навязчивость пугает. И вашему старшему скажите — чтобы сразу на пороге на клиента не налетал.

В магазин явились сразу две дамы. Кажется, я их даже где-то и видел — не то в церкви, не то еще где-то. На всякий случай оторвал задницу от стула, снял фуражку, обозначил поклон.

Они тоже изобразили что-то вроде книксена, но коли женщины собираются купить что-то — им не до пустяков, вроде встречи с малознакомыми людьми.

Но тут как раз появился слегка замерзший приказчик, а вместе с ним и хозяин.

Господин Пятибратов был одет не в обычный свой костюм-тройку, как я привык его видеть, а в рабочую блузу, перехваченную поясом и широкие штаны. И что характерно — он тоже был без сапог, а в валенках, подшитых кожей.

— Леонтий Васильевич, здравствуйте, — приветливо улыбнулся я, протягивая руку.

Пятибратов, хотя и старше меня по возрасту, но опять-таки, имеется тонкость. Я, по своему происхождению и положению государственного служащего немаленького (для этих мест) ранга, должен первым протянуть руку обыкновенному мещанину, пусть он и владелец магазина и четырех обувных мастерских.

— Иван Александрович, а рука-то у меня грязная! — весело сообщил мне Пятибратов, демонстрируя ладони. И впрямь, они у него в чем-то жирном, да еще и грязном. Еще обратил внимание на то, на что раньше не обращал — ладони у казначея Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета общества попечения о тюрьмах были в шрамах, кое-где эти шрамы напоминали татуировку — видимо, от дратвы и красителей.

— Стало быть, вместе и пойдем мыть, — решил я. Не убирать же руку, если я ее уже протянул?

— Нет-нет, —отшатнулся Пятибратов. — Пойдемте наверх, — кивнул он на лестницу, — я там и руки помою, и переоденусь.

Руку пришлось опускать, а потом, ступая по лестнице, вслед за стремительным шагом хозяина, сказал:

— Леонтий Васильевич, я к вам совсем ненадолго. Отвлеку вас ненадолечко, тогда, зачем переодеваться и руки мыть?

— Нет уж, Иван Александрович, если уж в гости явился судебный следователь, то его обязательно нужно накормить обедом. Время-то почти обеденное. А вдруг вы на меня за что-то сердитесь? А так, глядишь, пообедаете, да подобреете.

Обеденное время — понятие относительное. По моему расписанию обед должен начаться через два часа. Но если Пятибратов встает, как моя юная кухарка — в четыре утра, то и обедать он садится пораньше.

Пятибратов мне нравился все больше и больше. На заседаниях нашего Тюремного благотворительного комитета он был сух и весьма деловит. А здесь, в домашних условиях, и шутки шутит, да еще и кормить меня собирается.

— Нет, от обеда я откажусь. У меня нынче кухарка новая, очень строгая, если на обед не явлюсь, будет беда.

— Строгая кухарка — это прекрасно! С такими лучше не ссориться. Но есть выход — пообедаете два раза.

И как после такого отказываться?

Леонтий Васильевич умылся, переоделся и, в ожидании обеда мы с ним сидели в кабинете. Перед тем, как приступить к разговору, я вздохнул:

— Завидую людям, которые что-то умеют делать руками.

— Привычка, — хмыкнул Пятибратов. — Можно сказать, что я родился с колодкой в руках.

— И с шилом… — невинно дополнил я, ни на что не намекая.

— И с шилом, — согласился Пятибратов. Усмехнувшись, сказал. — Вам-то зачем сапоги шить?

— Не обязательно сапоги, — хмыкнул я. — Можно еще и башмаки, туфельки женские. Если, предположим, меня из следователей выгонят — стал бы заплатки ставить, а в крайнем случае — валенки бы подшивал. А так, только грядки умею вскапывать — картошку сумею посадить, лук, да кабачки какие-нибудь.

Пятибратов смотрел на меня недоверчиво — дескать, какие грядки, господин вице-губернаторский сынок?

— Леонтий Васильевич, я к вам вообще-то по делу. Не подскажете, имеется ли в графе доходы Череповецкой Окружной тюрьмы какие-нибудь изделия народных промыслов?

— Изделия народных промыслов? — удивленно вскинул взгляд казначей.

Я вытащил из внутреннего кармана глиняную игрушку, завернутую в бумагу, развернул и передал Пятибратову.

— Вот, вроде этого.

— Нет, среди графы доходов ничего подобного не значится, — покачал головой Пятибратов. — Если хотите, я достану бумаги, они у меня здесь. Там прописаны и расходы, и доходы.

— Нет, не нужно.

Я и сам помню, что согласно штатного расписания, в Череповецкой окружной тюрьме может содержаться 200 мужчин и 20 женщин. Казна отпускает на содержание 9 тысяч с небольшим, расходы же составляют 11–12 тысяч, а дефицит объяснялся дополнительными расходами на дрова и керосин и ликвидировался за счет дополнительных средств продажей овощей со своего огорода — около 300 рублей, а все остальное за счет добровольных пожертвований.

Взяв из рук Пятибратова игрушку, сказал:

— Прежде, чем начать расследование, я должен был убедиться — не пропустил ли я чего-нибудь? А вдруг в Окружной тюрьме появилась своя мастерская по производству глиняных игрушек, посуды? Умный человек (не стану говорить, кто именно!) оценил такую игрушку в пятьдесят копеек.

— Не меньше, — кивнул Пятибратов. — У меня сын маленький, я бы и рубль отдал, не пожалел.

— Значит, если мои подозрения подтвердятся, и в тюрьме имеется мастерская, встанет вопрос — а почему члены благотворительного комитета, в состав которого входит и предводитель дворянства, и городской голова — об этом не знают? Допустим, в месяц в тюрьме изготавливают сто игрушек. Доход составит, по самым скромным подсчетам пятьдесят рублей. Сколько останется в прибыль? Не знаю, сколько там расходы?

— Расходы, скорее всего, небольшие, — заметил Пятибратов. — Глина, вода. Что еще нужно? Жалованье арестантам платить не нужно. Печь и дрова. Печь тоже сложат арестанты, а вот с дровами сложнее.

— Так дрова-то казенные, — хмыкнул я. — Вот он откуда, перерасход дров. Да и керосин нужен, чтобы такую роспись делать. Со ста штук, получается, сорок рублей прибыль. А если не сто, а больше? Надо с гончарами посоветоваться — сколько игрушек можно в день сделать. Думаю — штук десять. А если еще гончарный круг поставить? Конечно, купцам по пятьдесят копеек не отдать, возьмут за тридцать…

— Возьмут и за сорок, если в Питер везти, — хмыкнул Леонтий Васильевич.

— Все равно — при минимальных вложениях, неплохой навар.

— Ух ты, мне бы так! — вздохнул хозяин сапожной мастерской. — А то и за кожу плати, и за дратву, и за красители, да еще и жалованье мастерам с подмастерьями вынь да положь, и налоги нужно отдать. Так и инструменты ломаются, а чинить, новые покупать — тоже траты. Недавно машину купил, чтобы подошвы для сапог не вручную нарезать, а штамповать — две тысячи рублей отдал. Если на вложенный рубль заработаю рубль и тридцать копеек — счастье!

— Но это мне еще доказывать нужно. Пока не знаю — с какой стороны зацепится. Может так статься, что я вообще ерундой занимаюсь и в реальности никакой мастерской в тюрьме нет. Если честно — буду доволен, если мои подозрения пустыми окажутся. Но пока, кроме вас, об этом никто не знает.

— Не беспокойтесь, Иван Александрович, молчать умею, — усмехнулся наш казначей. — Но я бы посоветовал с Иваном Андреевичем поговорить. Городской голова здесь тоже заинтересованное лицо — как-никак, он почти весь дефицит тюремной казны покрывает, ежегодно по две тысячи рублей вносит. Но это, я вас попрошу, тоже в тайне держите. У меня в ведомости эти взносы как анонимные значатся.

Интересно. А ведь Милютин, помимо этих средств, жертвует еще и на школы, и на больницы.

— Думал об этом, — кивнул я. — Но рано. Я даже пока к исправнику не рискну обратиться. Василий Яковлевич — человек честный и директора тюрьмы — или, чья там затея? покрывать не станет. Мне нужно убедиться, что в тюрьме имеется мастерская. И с обыском нет оснований идти. Можно, конечно, приехать, принюхаться — не пахнет ли обожженной глиной, не греется ли печь… А самая лучшее — если бы не я проявил инициативу, а кто-то из членов нашего благотворительного комитета с докладом на заседании выступил, или жалобу подал.

— А вот здесь, Иван Александрович, попробую вам помочь. Только, давайте-ка к столу, вон — супруга уже зовет.

Глава шестая

Куфические дирхемы

Пока обедали и обсуждали с Пятибратовым дальнейшую стратегию действий, прошло часа два, так что, уже не было смысла идти домой. Да и не осилю я два обеда. Не уверен, что после того изобилия на столе у природного мещанина, стану ужинать.

Подходя к зданию суда увидел у входа Нюшку, стоявшую с узелком.

— Аня, ты чего? — удивился я.

— Я вам поесть принесла, — сообщила девчонка, указывая на узелок. — Вы ж не явились ко времени, а я переживаю. Мы ж договаривались, что не только завтраки, но и обеды с ужинами за мной. Щи бы не донесла, прольются, а вот кашу с мясом принесла. Я внутрь войти хотела, но меня не пускают. Дядька этот, на входе, говорит — мол, девкам сюда нельзя! Жди, дескать, пока твой барин придет. А еще лучше — ступай домой и там господина Чернавского жди, задницу не морозь.

М-да… С одной стороны, вроде и неудобно, что не предупредил маленькую кухарку, что не приду на обед, с другой — я же и сам не знал, что меня пригласят разделить трапезу в чужой семье. Но уж никак не подумал, что она сюда припрется. Нет, все понимаю, но чрезмерная опека — тоже плохо. Слегка раздражает. Со стороны напоминает чересчур заботливую бабушку. Этак, увидит кто из сослуживцев, решит, что судебного следователя по особо важным делам словно неумеху опекает деревенская кухарка.

Наверное, стоило отругать девчонку… Но, если честно, ее забота меня тронула.

— Анечка, ты молодец, что заботишься обо мне, но давай, мы с тобой так договоримся — если я не пришел обедать, не стоит бегать и меня искать. И вечером, если я на ужин не пришел, или опаздываю — не высиживай, меня не жди, а как стукнуло семь часов — дуй домой.

— И куда мне теперь? — хмуро поинтересовалась Нюшка. — Я же вам предлагала завести хрюшку, ей бы и скормили.

Нет, только не хрюшка!

— Оставишь до вечера, подогреешь, за ужином все съем.

— На ужин у меня картошка будет, а еще телятина. Я уже мясо замариновала, как Наталья Никифоровна учила. Или вы опять не придете?

Нет, если телятина по рецепту Натальи, так уж приду. И обед у Пятибратова не помешает. Погорячился я, что ужинать не стану.

— Тогда в деревню к себе отнеси. А еще лучше — батьке, чтобы далеко не ходить.

— Батька уже кормленый. Ему теперь тетя Галя готовит и обед с собой отдает. Принесу ему кашу, так он кому-то из приказчиков холостых скормит. Или того хуже — решит, что это закуска и в казенку кого-нибудь пошлет. Да и не полагается чужую еду на сторону носить. Если прислуга хозяйскую еду утаскивать станет, это все равно, что кража. Может, возьмете?

Нет, я эту девчонку точно когда-нибудь убью! Упрямая, как сто ослов. Но ее позицию уважаю.

— Аня, ты умница, ты все правильно понимаешь. Но я тебе разрешил мой обед к себе домой утащить, верно? Так что, никакой кражи нет. Угости Петьку. У него организм юный, дикорастущий.

— Точно, растет, — кивнула Нюшка. — Солощий, все время есть хочет.

— Вот-вот, — поддакнул я, вспоминая, что означает слово солощий[1]?

Выпроводив кухарку, едва не столкнулся в дверях с господином Виноградовым. А этот-то что тут делает? От службы его отстранили, личные вещи — чернильный прибор и пару справочников, бывший помощник прокурора уже вынес.

Александр Иванович был одет в ту же форменную одежду — шинель с петлицами, фуражку. Ну да, имеет право. Чина его никто не лишал и, скорее всего, не лишит. Вполне возможно, что пока министерство рассматривает его прошение об отставке, ему еще и жалованье идет. Хотя нет, не идет. Такие вопросы имеет право решать сам Председатель суда.

Решив, что здороваться с Виноградовым не стану, отошел в сторону.

— Зря радуетесь, — прошипел сквозь зубы мой недоброжелатель. — Вы еще пожалеете!

Ответить, что ли, что я не радуюсь? И что вы, Александр Иванович — просто дурак. Был бы умнее, понимал бы, что с отпрысками вице-губернаторов лучше дружить, а не писать на них кляузы. Вот, если бы помог мне с той же дореформенной грамматикой, чисто по-человечески, а не вставал в позу, так глядишь, и дочка бы была со стипендией, да и ему бы что-то обломилось.

Жаль, что девчонка уже убежала, отдал бы несъеденную кашу Александру Ивановичу. Или это неприлично? Но я от чистого сердца.

Кивнув служителю — виделись утром, но все равно, нужно оказать внимание ветерану, спросил:

— Петр Прокофьевич, не знаете, чего это Виноградов приходил?

Служители, они как слуги в доме, всегда все знают. Это мы сидим в кабинетах, а младший персонал ухи по ветру держит, улавливает малейшие «дуновения». И слухи и сплетни, что вылетают из кабинетов, летят по коридорам и залетают к служителям. Проверено.

Петр Прокофьевич, оглянувшись по сторонам, снизил голос почти до шепота и сообщил:

— Его благородие за протекцией, к Его Превосходительству приходил.

— За протекцией? — слегка удивился я.

Служитель еще раз оглянулся.

— Слышал, что господин Виноградов на Мариинскую водную систему устраивается, смотрителем шлюзов. Просит, чтобы Его Превосходительство по увольнению ему положительные характеристики дали.

— Смотрителем шлюзов?

Я обалдело похлопал глазами, но Петр Прокофьевич только развел руками — дескать, слышал, а подробности неизвестны.

Что такое шлюз, представляю себе смутно. Но если эти шлюзы строят на каналах и на реках, стало быть, это зачем-то нужно. Подозреваю, что это что-то вроде лифта. Течет себе вода в реке, плывет кораблик, а потом нужно кораблику попасть туда, где уровень воды либо выше, либо ниже. А шлюзы — что-то вроде ящика с дверками. Я правильно рассуждаю? А смотритель — это тот, что заливает воду в шлюзы? Или тот, кто присматривает за тем, чтобы воды было вдоволь? Плохо быть технически неподкованным. У нас тут верстах в пяти есть Череповецкий шлюз. Съездить что, посмотреть? А, сейчас же зима, какой шлюз? И наша часть Мариинской водной системы, что прикидывается рекой Шексной, тоже подо льдом.

Но шлюз — это я знаю, сложное инженерное сооружение, а Виноградов закончил даже не духовную семинарию, что являлись у нас кузницами кадров, а духовное приходское училище. Из него только в дьячки или пономари. И что, в Департаменте шоссейных и водяных сообщений МПС ситуация с инженерами хуже, чем в нашем Министерстве с юристами? Но невежда-юрист все-таки представляет меньшую опасность, нежели невежда-инженер или врач, купивший себе диплом. Да, а со шлюза можно что-то украсть? В Окружном суде с этим плохо — нам только бумагу казенную выдают, чернила да канцелярские принадлежности, не развернешься. А там Виноградов сопрет какую-нибудь штуку, вроде ворот или цепей, устроит потоп.

Определенно, заинтриговал меня Петр Прокофьевич этой новостью. Поинтересуюсь потом у Николя Викентьевича — куда это Виноградов намыливается? Слабо верю, что в смотрители шлюзов.

А сейчас отправлюсь в свой кабинет, напишу письмо батюшке. Если вице-губернатор Новгородской губернии — будущий товарищ министра, узнает, что руководство Череповецкой Окружной тюрьмы подозревается в махинациях не от собственного сыночка, а от кого-то другого, это будет свинством с моей стороны. Я ведь и так подкладываю отцу большую свинью. Тюрьмы у нас находятся в структуре МВД, директор тюрьмы господин Фаворский утвержден в своей должности губернатором (любопытно бы глянуть — не сам отец ли документы подписывал?), а сынок вице-губернатора, по собственной инициативе, начинает делать то, что его делать никто не просил — проводить оперативно-следственные мероприятия в отношении руководства Череповецкой Окружной тюрьмы. Что скажут товарищу министра внутренних дел и сам министр, да и государь-император? Мол — в своем ведомстве гадину пригрел?

Может, стоит соврать Чернавскому-старшему? Дескать — я здесь не при чем, подозрения высказывает один из членов благотворительного комитета? Нет, не стану. Напишу, как оно есть. Тем более, что пока это всего лишь мои подозрения. Не подтвердятся — и ладно. Но, с другой стороны, мой батюшка — человек очень умный. А данная ситуация может не навредить его будущей карьере, а напротив, очень даже помочь.Вице-губернатор, не потерпевший, чтобы в пределах губернии процветало мздоимство, заслуживает всяческого поощрения со стороны вышестоящего руководства.

Теперь самое главное — все правильно сформулировать. Так, чтобы и лишнего отцу не сказать, но, чтобы он был в курсе событий.

Только собрался думать, как отвлекли. В дверь постучались.

— Да? — отозвался я, недовольный, что оторвали от важного дела.

— Заняты?

В кабинет заглянул пристав Ухтомский.

— Антон Евлампиевич, день добрый, — поднялся я со своего места. Если пришел пристав, значит, по делу. Поручкавшись, кивнул тому на стул для посетителей. — Присаживайтесь. Каким ветром?

Старый служака, осторожно усаживаясь, сказал:

— Посоветоваться с вами хотел. Касательно старшего городового нашего.

— Уж не кладоискателя ли? — усмехнулся я.

Ухтомский смущенно закашлялся. Эпидемия кладоискательства, охватившая Череповец, быстро сошла на нет. Не то народ образумился, не то зима помешала. Долбить ломом мерзлую землю? Нафиг такое счастье. И кладов не надо. Старший городовой Смирнов, поставленный присматривать за гостиницей «Англетер» и ее постройками, тоже пытался что-то искать, но «вразумленный» начальством, оставил это глупое дело. Тем более, что в гостинице появилась сама хозяйка, выпущенная из тюрьмы. Муж и работник отправились на бессрочную каторгу, канцелярист получил два года тюрьмы, а Анну Тихоновну присяжные заседатели признали невинной жертвой обстоятельства. Дескать — боялась мужа, который грозился физической расправой, а то, что стирала окровавленные вещи — бывает. Если бы на процессе всплыли все обстоятельства, касающиеся ящика с акциями, хозяйке гостиницы пришлось бы туго. Но, увы. Не все можно поведать миру.

Анна Тихоновна лошадей уже продала, сейчас продает гостиницу, покупатели уже есть, но она дорожится, желая получить две тысячи, а ей дают только полторы.

Городовой Смирнов, получивший плюху, взялся за ум и теперь честно отрабатывает жалованье. Вспомнилось, что недавно исправник показывал его рапорт.

'Его Высокоблагородию господину надворному советнику Абрютину.

Покорнейше довожу до сведения Вашего Высокоблагородия, что вчера была совершена кража со взломом замка из амбара с подворья череповецкого мещанина Смирнова Ивана, украден сундук и похищено домашних вещей на сумму 68 рублей 12 копеек. Подозреваемых нет.

В течение дня, негласным путем удалось узнать, что кражу совершил крестьянин Василий Смирнов, проживающий постоянно в деревне Починок Воскресенской волости и находящийся на заработках в Череповце, снимающий угол у мещанской вдовы Авдотьи Смирновой. Удалось также установить, что извозчик Степан Смирнов видел, куда Василий Смирнов увез сундук.

Василий Смирнов задержан, похищенные вещи обнаружены, опознаны мещанином Смирновым Иваном.

Старший городовой Федор Смирнов'.

Дело я открывать не стал — пусть сразу к мировому судье отправляются, а рапорт мне понравился. Не врет статистика моего мира, уверявшая, что самая распространенная фамилия в России не Иванов, а Смирнов. Интересно, а информатор, сообщивший городовому «негласным путем» о воре, не Смирнов ли?

Антон Евлампиевич покашлял и перестал, потом вытащил из кармана узелок. Развернув его, высыпал на мой стол с десяток грязно-серебряных кругляков. Это у нас что такое? А, старинные монеты. Видел я такие в музеях.

— Неужели Смирнов нашел? — поинтересовался я, осторожно взяв в руки тоненькую серебряную пластинку с едва заметной арабской вязью.

— Так точно.

— Как же он умудрился? Земля мороженая.

— Говорит, возле бани. Там, где грязная вода из-под пола стекает, земля помягче, копнул, а тут тебе и монетки. Он поначалу не понял, что это такое, думал — сбрую конскую украшали — серебра-то здесь с гулькин хрен, потом подсказал кто-то — либо турецкие, либо персидские, но старые. Вначале, говорит, купцам хотел продать, потом совесть замучила — мне принес. Дескать — виноват.

— И что Смирнов хочет?

— Так он ничего не хочет. Это я не знаю, что с этими монетками делать? Не то господину исправнику отдать, чтобы он серебрушки в Новгород переслал, в канцелярию губернатора. Инструкция есть, чтобы все, что древнее отыскивают, отправляли туда, а канцелярия пересылает в Новгородский музей древностей. Так что, в раздумьях я. Отправить или, выбросить? Вот, скажите-ка, Иван Александрович… Вы, человек грамотный, в университете учились. Эти монетки много денег стоят? Чисто из любопытства спрашиваю. Старые ведь монетки, лет двести, а то и больше.

Взяв в руки монетку, с умным видом сказал:

— Лет им побольше, не двести, а тысяча, если и поменьше, то девятьсот. Их арабы чеканили, когда наше государство возникло и Русь крестили. Был такой Арабский халифат, свои монеты чеканил.

Рассматривал монету и задумался. Я ведь уже и не помню все тонкости образования арабского халифата, его распада, а ведь когда-то уроки вел. Рассказывал, как арабов не принимали всерьез, а они взяли, сделали козью морду и персам, и византийцам и чуть было всю Европу не захватили. Надо будет что-то почитать. Иначе — попадется на экзамене по Всеобщей истории.

Так, отвлекся. И сколько стоит куфический дирхем? В моем мире такой стоил бы… Ну, рублей пятьсот, может — тысячу.

А вот в мое нынешнем времени сколько стоят?

— Уж точно, на таких монетках не разбогатеешь, потому что никому они особо-то не нужны. Да и много их начеканено. Если кто даст пятачок — уже хорошо.

— А у нас они откуда взялись? — полюбопытствовал Ухтомский. — Ладно, если в Крыму или в Таганроге, а здесь-то?

— Так купцы и привезли. Слышал ведь, Антон Евлампиевич о пути из варяг во греки? Варяги — теперешние шведы с норвежцами, они на Балтике, а греками у нас византийцев именовали. Купцы туда-сюда ездили, товары возили. Со Скандинавского полуострова железо везли, из Византии соль.

— А зачем чужое везти, если своего полно? — удивился Ухтомский.

— Так это сейчас все есть, — пояснил я. — А раньше ничего своего не было. А как без железа? Или без соли? Без соли, Антон Евлампиевич, сам понимаешь, ни запасов на зиму не сделать, ни щи не посолить. Греки свою соль на наше зерно меняли — иной раз мешок соли на мешок ржи меняли. А куда деваться? Брали. А у болотной руды, что в наших краях — качество плохое. Еще ладно, что в Вологодской губернии соль научились добывать. Главная торговля в Новгороде была, но и к нам на Шексну заезжали, на Белое озеро. Белозерск когда-то богатым городом был. Рыбу в наших краях покупали, шкуры всякие, воск. А на Соборной горке, где монастырь был, люди давно живут. Кто-то из купцов свой кошелек у нас потерял. По прежним временам пять монет — очень много. У нас ведь долго своего серебра не было, все привозное было. Наверное, за эти монетки можно было дом купить, или коня.

— Вот те на! — захохотал Антон Евлампиевич. — Купец кошелек тысячу лет назад потерял, а Федька Смирнов нашел! Купец-то, переживал, небось, а как кошелек теперь вернуть?

Я только кивнул и процитировал:

— Потеряла девушка перстенёк

И ушла, печальная, с крылечка.

А спустя тысячелетье паренёк

Откопал её любимое колечко.

Я б и рад ей то колечко возвратить,

Да не в силах… Время любит пошутить[2].

— Так что с монетками-то делать? — напомнил Ухтомский.

— В Новгород их отправлять смысла нет. Там и своих хватает, счет не на единицы идет, а на сотни. Для них эти пять дирхемов ерунда, а для нас важно. Будет доказательство, что Череповец не при матушке Екатерине появился, а гораздо раньше. А в губернию пошлем — потеряют[3]. Лучше эти дирхемы в Городскую управу отдать. Мне недавно Афетов, преподаватель Учительской семинарии говорил — Иван Андреевич Милютин музей истории собирается делать[4]. Серебро умелые люди почистят, точный год определят. Но рапорт написать надо — не для канцелярии, а для музейных хранителей. Еще неплохо бы план составить. Для потомков.

[1] Обычно так говорят про телят, отличающихся хорошим аппетитом. Можно ли так сказать про мальчишку — не знаю.

[2] Валентин Берестов

[3] Вот-вот. В 1822 году в деревне Панькино (ныне улица Чкалова в Череповце) был найден клад дирхемов. Отправили его в Новгород, но он по дороге пропал. Еще много что интересного увезли из Череповца в Новгород, но все куда-то подевалось.

[4] Музей создадут в 1895 году. Он и сгорит разочек, и станет мыкаться в поисках здания, но все равно, выживет.

Глава седьмая

Старообрядцы Череповецкого края

Сегодня не собирался заходить к исправнику, но тот сам отправил курьера, чтобы зазвать к себе. Не думаю, что Абрютину не с кем чая попить, поэтому пошел. А Василий Яковлевич, вместо того, чтобы меня чаем напоить, бумажку сует. Дескать — ознакомьтесь.

Вот, знакомлюсь.

'Его Высокоблагородию господину Абрютину

От урядника Пачевской волости 1 стана Череповецкого уезда Микешина.

Довожу до вашего сведения, что 4 февраля с.г. насмерть убился крестьянин деревни Замошье Пачевской волости Паисий Ларионов, 53 лет.

Причина — напился пьяным, упал с моста в собственном доме, скатился по лестницеи сломал себе шею.

К сему — урядник 1 стана унтер-офицер Микешин'.

— И что вас смущает? — поинтересовался я, прочитав доклад урядника.

Я бы этот рапорт проигнорировал, положив в папку с общими бумагами — канцелярист их потом сведет в один документ и отправит в Новгород, в канцелярию губернатора. Смерть Паисия Ларионова пополнит статистику погибших по причине пьянства.

Ну, принял человек лишнего, бывает. А с какого моста он упал и скатился по лестнице? А, понял. Не с того, что перекидывают через ручей или реку, а с перехода, соединяющего жилую часть дома с нежилой. Жилая — это изба, нежилая — скотный двор, а сверху повить, куда складывают сено. На повети можно кладовки настроить, а еще, пардон, нужно́й чулан. С моста идет лестница вниз, к выходу. Сам я живу в городском доме, где из нежилой части только сени.

Падение с лестницы — штука неприятная. Наверное, нет такого человека, который бы хоть раз в жизни с нее не падал. Иной раз и не один. Я однажды со стремянки навернулся — на даче у тещи ветки березы пилил. Ушибся тогда здорово, кисть подвихнул, а Оксана Борисовна ходила и ныла, что стремянка сломалась. И ныла до тех пор, пока Ленка новую не купила. Я бы из принципа не стал покупать, но жена сказала, что дешевле купить, чем слушать стоны.

Вспомнилось, что незадолго до «попаданства» читал о том, что в Британии какое-то министерство вело специальный учет — сколько человек ежегодно падает с лестниц, получает травмы различной степени тяжести или гибнет. Если не ошибаюсь — триста тысяч в год[1]! Но если по сериалам судить, так в аглицком доме обязательно имеется два этажа и очень крутая лестница, с которой кто-нибудь да сваливается. Либо самостоятельно, либо ему помогают.

— Будь это иная деревня, или иная волость — не смущало бы, — хмыкнул Абрютин. — Народ у нас пьет. Но народ у нас разный…

Василия Яковлевич сделал значительное лицо, а я принялся лихорадочно соображать — кто же у нас в России не пьет? Ну, разумеется, кроме меня. Дошло.

— Старообрядцы? — выпалил я.

Кажется, исправник был слегка раздосадован, что судебный следователь раскрыл этот маленький секрет. Не дал, понимаете ли, раскрыть великую тайну. Слышал, что в Череповецком уезде имеются старообрядцы, но сам я с ними не сталкивался. Или, если и сталкивался, то не мог опознать. На лбу не написано — старообрядец или никонианин.

— И что, староверы совсем не пьют? — поинтересовался я.

— Почему же, могут позволить. Одну рюмку для здоровья, вторую — для веселья, — сказал Абрютин. Посмотрев на меня, усмехнулся: — Если бы я вас в нашем храме не видел, заподозрил бы, что и вы старообрядец. Две рюмки, не больше. И курить — ни-ни.

Василий Яковлевич уже не первый раз намекает на мою странность, хотя мы с ним как-то и выпивали. На моей «проставе» в честь ордена. Но я, вроде бы, выпил не две, а целых три рюмки.

— Ничего, будет оказия, накундехаемся мы с вами до поросячьего визга, — пообещал я.

— Накундехаемся? Да еще и до поросячьего визга? — хмыкнул Абрютин. — Надо запомнить.

Запоминайте, господин исправник. Я вам как-нибудь еще что-нибудь этакое выдам.

— В нашем уезде старообрядцев много? — поинтересовался я.

— Вы их лучше раскольниками именуйте, — посоветовал Абрютин. — Иначе получится, что мы с вами по какому-то новому обряду живем, а они по-старому? Наших предков в один год крестили.

Вот здесь можно было бы поспорить. Хотя официально крещение Руси и состоялось в 988 году, но реально оно растянулось лет на сто, если не больше.

— Переписи им не делали, но по подсчетам батюшек, тысячи две, или три. В Пачевской волости их хватает, в Чаромской немало. Есть еще в Ильинской. Вон, у нас даже в приходе Воскресенского собора один раскольник числится.

— Василий Яковлевич, я ведь толком и не знаю, чем староверы, раскольники то есть, от нас отличаются. Ну, крестятся двумя перстами, икон наших не признают, в богослужении только рукописные книги используют. А что еще?

— У них там черт ногу сломит, вторую вывернет, — поморщился Абрютин. — В тех волостях, где у нас раскольники живут, можно сказать, чересполосица. В деревнях и раскольники живут, и православные, как мы с вами. В той же Пачевской волости — есть раскольники, которые в наш храм ходят, но крестятся двумя перстами. Есть те, кто сами себе попов избирают, иной раз священниками по очереди служат. У этих тайные церкви есть. Есть еще беспоповцы — эти попросту дома молятся на образы, а то и на камни какие-нибудь. Есть еще филипповцы, бегуны.

— Бегуны, как я понимаю, от всех бегают? А филипповцы это кто?

— Бегуны, допустим, они не просто так бегают, — пояснил Абрютин. — Убегают они от мирских соблазнов. Чтобы никаких связей с обществом, с государством. Им странствовать можно по святым местам, вот и все. Мне бы не жалко — пусть себе странствуют, только там ведь и молодые парни есть, кому на службу военную надо идти. Они-то по святым местам бродят, а у меня голова болит — как их на медицинскую комиссию отправить?

— Удается? — полюбопытствовал я.

— Не очень, — признался исправник. — Хорошо, что их не так и много. Два-три человека, не больше. Вот, если скиты создают, это хуже.

Скит — это только для писателей хорошо. Для государства не очень. Народ, который там живет, поставил себя вне государства. Стало быть, налоги не платит, на военную службу не желает идти. Непорядок. Да и мало ли кто может укрываться в скитах?

— А есть и скиты?

— Сложно сказать, — вздохнул исправник. — Знал бы, что где-то скит имеется, отправил бы полицию на задержание, а понадобилось — так и солдат бы привлек. В прошлом году в лесах женский скит отыскали. Жили там девять баб, вроде, как странницы старые да увечные. Задержали, доставили в Череповец. Выяснилось, что среди обитателей две беглые каторжницы, да три воровки, что в розыске. Еще четыре бабы — эти и на самом деле бывшие странницы. Преступниц по этапу отправили, а старух, которые странницы, в женскую обитель. Пусть там свой век доживают. А сбегут — так их дело.

— А кто такие филипповцы?

— Тоже раскольники-беспоповцы. Молятся дома, общиной, но за государя отказывается молится, не желают вступать в законный брак[2], — пояснил исправник.

Спрашивать — как это власть мирится со всем этим, глупо. В моем двадцать первом веке тоже всего хватает. Старообрядцев, правда, почти повывели, но в этом двадцатый век виноват и всякие исторические катаклизмы.

— А в деревни Замошье, где крестьянин с лестницы упал? Там раскольники какого толка?

— А вот там-то как раз раскольники чистой воды. И попы свои, и храмы тайные. То есть — поп-то у них один, выборный, да и храм один. Народ богатый живет. У них ведь барина не было — государственные крестьяне, не бедствовали, а после реформы еще лучше зажили. Почти у каждого мужика — по две лошади, а коров — не то по три, не то по пять. Община крепкая, друг за друга горой. Свой маслозаводик — масло и к нам посылают, и в Вологде продают. Своя мельница имеется. Могли бы, кстати, на ней зарабатывать, но она только для своих. Тех, кто щепотью крестится, не пускают.

— И в дома, наверное, чужих не пускают?

— В дома-то пускают, я же был в тех деревнях, даже хлеб и воду дадут, но откровенничать — боже упаси! В Замошье своих рабочих рук не хватает — в батраки нанимают тех, кто щепотники. И кое-кто из молодежи к раскольникам переметнулся. Были бы доказательства, что среди раскольников проповедники есть, я бы таких мигом из уезда выслал, но доказательств-то нет!

— Стало быть, Ваше Высокоблагородие, придется нам в эту, как ее там… Затишье? А нет, Замошье ехать? — поинтересовался я. — А коли труп придется эксгумировать, придется нам с собой и доктора брать.

— Вообще-то, вам с мной не обязательно ехать, — пожал плечами Абрютин. — Я все равно собирался в Пачу ехать — мне два раза в год полагается объезды делать по всему уезду, как раз время пришло. Дознание мы и сами провести можем, арестуем, если понадобится, а труп и в Череповец привести можно. А вы уж тут и допросы чинить станете, и все прочее.

— Василий Яковлевич, а чего же вы меня пригласили? — хмыкнул я. — Я, хоть и следователь по особо важным делам, но для вас не начальник.

— Так чаю с вами хотел попить, — улыбнулся Абрютин. — Опять-таки, вы про это дело все равно узнаете, ворчать начнете — отчего с собой не взяли? У вас же там, в одном месте, шильце сидит…

— Опять прикалываетесь… — вздохнул я, ни капельки не обижаясь. Напротив, Василий Яковлевич прав. Если там действительно убийство, а не смерть по неосторожности, надо ехать.

Господин надворный советник только довольно крякнул, потом пошел отдавать приказ о том, чтобы принесли чай.

В ожидании чая, я спросил:

— У вас ведь наверняка еще какие-то претензии к уряднику есть? Думается мне, что если бы кто другой подобный рапорт прислал, то могли бы и поверить.

— Совершенно верно, — кивнул Абрютин. — С урядниками вообще беда. Они же работать начинают через год, а то и через два. Пока народ узнают, пока местность изучат. Но за год или за два они уже в селе своими становятся, кое-кто жен себе находит, а потом дети пойдут.

— Врастают в обстановку.

— Вот-вот. Врастают в обстановку, начинают делить всех на своих и чужих. Своим могут и послабление дать, а с чужих шкуру спустят. Как вы иной раз говорите — это не есть хорошо. Менять нужно урядников хотя бы один раз в пять лет. Но на кого менять? Что там на самом-то деле случилось с Ларионовым? Не исключено, что покрывает кого-то Микешин. Боятся лишний раз сор из избы вынести.

— Так все мы так, — усмехнулся я. — Вон, с тем же Виноградовым нашим. Его бы под суд отдать, так мы и его жалеем, и не хотим, чтобы о нашем суде плохая слава шла.

— Ну, Виноградова господин Лентовский жалеет. А вы тоже хороши — все дочку его жалеете, которая к вам из-за папеньки ругаться прибегала. Мне ведь Виктория говорила, что вы ей стипендию собирались испросить. Ладно, что передумали.

— Все-то вы знаете, — усмехнулся я.

Ну, тут понятно. Сестра супруги рассказала о губернаторской стипендии. А соседки уже давно обо всем поведали городовым, а те, естественно, доложили начальству. Сарафанное радио у нас хорошо работает. Правда, про угрозу пистолетом государственному чиновнику оно не прознало.

О, надо бы пистолет вернуть госпоже Десятовой. Все время забываю.

Канцелярист принес чай, мы зазвенели ложками, отвлекаясь от насущных дел. Абрютин, сделав глоток, кивнул, оценив вкус и крепость напитка, продолжил:

— А к Микешину, уряднику тамошнему, у меня еще вопросы имеются. Мне недавно доложили, что в Пачевской волости этим летом четыре скирды сена сгорели. Вроде бы — сено и сено, бывает, что и горит. Но, как оказалось, его тамошние мужики сожгли.

— Раскольники с никонианцами покосы не поделили? — предположил я.

— Почти угадали. Там, в Пачевской волости, имеется и помещичья земля. Тоже чересполосица — тут государственные крестьяне были, там уже частновладельческие.После реформы, когда мужикам земли намеряли, что-то не так намерили. Если бы помещик на месте жил, тогда бы и межевание позже правильное провели и все прочее. Но помещик в Петербурге, носа сюда не кажет, деньги за него управляющий собирает. А управляющий — он ведь и сам из здешних мест. Вот, под шумок, мужики покосы косить принялись, а потом и вовсе своими стали считать. У нас ведь как? Если я на земле работаю — земля моя. Не в Европе, где каждый кусок земли своего владельца имеет. Будет сорняком зарастать, а никто не тронет — чужое. А в прошлом году приехала барынька — супруга помещика, вместе с сыном. Кажется, она с мужем отдельно живет, тот ей паспорт выписал, разрешающий свободное передвижение, часть своего поместья переуступил. Я всех подробностей не знаю, но знаю только, что решила она от земли прибыль иметь побольше, нежели супруг ей платил. Дом себе барынька поставила — скромный, не барский, зато свой, вместо управляющего стала платежи за землю получать. Думаю — очень удивлена была, когда узнала, что денег больше, чем раньше получала. Нет ведь таких управляющих, чтобы не крали у барина. А так-как покосы по ее документам в собственности супруга, косцов наняла, сено скосила, продать решила.

Мужики с косцами подрались, а потом вообще — спалили все сено и пригрозили, что и ее дом спалят. Так что, убежала барыня вместе с сыном в столицу.

— А что Микешин? — полюбопытствовал я.

— А что Микешин? — вздохнул Василий Яковлевич. — Да ничего. Мог бы в самом начале все безобразия пресечь, не допустить никакого поджога. Всего и нужно-то было на мужиков рявкнуть, власть применить. Потом со старостой поговорить. Если община межеванием недовольна — пусть жалобу подают. Есть у нас уездное по крестьянским делам присутствие, оно межевые споры решает. Не первый же такой спор. А тут и сено спалили, и женщину с ребенком испугали. А если бы и на самом деле барыньку убили? Это что, из-за какого-то урядника в моем уезде крестьянский бунт? А Микешин мне даже не доложил. У торговцев узнал, свое расследование провел. Наверняка кто-то из его новых родственников тоже чужое сено жег. Вот, он своих покрывает.

— Василий Яковлевич, а если бы и на самом деле бунт случился? Что станет делать полиция?

— Бунт… — призадумался на секунду Абрютин. — Ежели мужички собрались, да орут — это еще не бунт. Я бы им даже орать не мешал — пусть себе проорутся. Но коли бы крестьяне за топоры схватились, за вилы, я бы своих городовых на них не повел. Даже если одна деревня поднимется — это мужиков двадцать, не меньше, а я, при надобности, больше десяти человек не соберу. А даже и соберу — что толку? В любой деревне отставные солдаты есть, которые в воинском деле понимают. Мятежники в чистое поле не пойдут, в деревне засядут, в первую очередь подходы и подъезды к ней перекрывают. Можно баррикаду поставить, завал из бревен. Ну да много что можно придумать! У нас с моим помощником да с Ухтомским по револьверу имеется, у полицейских однозарядные пистолеты, да палаши — колбасу резать. Я со своими городовыми и с конной страже завалы штурмовать не стану, а сразу телеграмму в Новгород отобью. Пришлют роту солдат, да пару орудий. Два или три залпа — завалы расчистят, потом солдаты войдут. Кто оружие сразу не выкинет — тех постреляют. А потом уже и мы с полицией войдем. Зачинщиков заберем, в уезд привезем. А дальше уже ваша работа — станете доискиваться, из-за чего бунт поднялся, кто виноват.

— Когда поедем? — спросил я.

— Сколько на сборы нужно?

— Так одного дня хватит, — ответил я. — Мне надо Лентовского в известность поставить, а что с собой брать — подумаю. Думаю, что если в чужие места поедем, запас еды взять невредно.

— Тут вы правы. Провизию лучше с собой брать, — согласился Абрютин. — Вы еще полушубок возьмите, шапку. Если валенки есть — тоже берите. Если нет — можно у кого-нибудь взять.

— Есть у меня валенки, — повеселел я. — Спасибо матушке — и валенки, и все прочее.

— Нужно еще Федышинского взять, а господин доктор любит во фрондера поиграть, придется поуговаривать малость, — усмехнулся Абрютин.

Дипломат у нас господин исправник. И доктору приятно будет, что уговаривают. А ведь все равно бы поехал, куда он денется?

— Револьвер брать? — деловито поинтересовался я.

— А зачем он вам? — удивился исправник.

— Ну как же, зачем? Сами меня напугали — черт те что творится в Пачевской волости, раскольники дикие бегают, мужики барское сено жгут!

— Если хотите — возьмите. Но думаю, он вам не понадобится. Ваше дело следствие проводить, а наше — вас охранять. Но лучше мы через неделю выедем. Масленичная неделя начнется, нельзя Череповец без исправника да без городовых оставлять. Вот, отгуляем, блинов поедим, а в Великий пост и поедем.

[1] Автор, в отличие от ГГ должен знать, откуда берутся данные. См.: Билл Брайсон. Краткая история быта и частной жизни. Для информации — в США ежегодно погибает при падении с лестниц около 12 тысяч человек. Чаще всего страдают пожилые люди старше 65 лет, а еще холостые и разведенные мужчины, женатые реже. Дети падают еще чаще, но почти без последствий.

[2] Считается, что основателем этого направления был беглый стрелец по имени Филипп.

Глава восьмая

Проводы русской зимы

Суббота. Вечер. Плохо, что Леночка еще не вернулась. Но хорошо, что на службу завтра не нужно.

— Иван Александрович, ну, пожалуйста, еще чуток расскажите, — канючила Нюшка.

Я сидел, разморенный блинами, которых слопал неимоверное количество. И со сметаной, и с медом, и со сливочным маслом. И просто так, без ничего. А блины маленькая кухарка пекла классные. Не хуже, чем Наталья Никифоровна, а может, они получались даже вкуснее.

Масленичная неделя расписана по дням, но одно общее — лопаем блины! Скоро на эти блины глаза не станут смотреть, но все равно — продолжаем лопать. А в суде, вроде бы, официально никто неприсутственных дней не объявлял, но вся работа сама собой свелась на нет. Какая работа, если в понедельник в Окружную тюрьму идут родственники с блинами? И во вторник идут. И в среду. И во все остальные дни. Мировые судьи уже просителей-посетителей не принимают, куда-то пропали. В том смысле — что пропали все судьи, все три штуки. И у нас как-то все заседания перенесли на Великий Пост. Правильно — в Пост положено не только поститься, но и страдать.

По улицам уже Масленицу катают, да не одну, а три. Одну возят в санях, а две таскают мальчишки Можно только посочувствовать преподавателям учебных заведений. Детишки — мальчишки, оно понятно, но даже важные гимназистки пытались сбежать с уроков, чтобы покачаться на огромных качелях, установленных на двух площадях — Торговой и Соборной. В реальном училище прошло состязание — кто больше съест блинов? Победил Вася Злобин, умудрившийся слопать аж тридцать штук! И как не лопнул?

Холостякам, вроде меня, жить полегче. В гости к родственникам ходить не надо, и к себе никого не ждем. В среду, на блины к теще не идти (будущая теща в Санкт-Петербурге), зато и в пятницу ее не нужно кормить блинами.

Масляничная неделя — череда сплошных безобразий. Правда, городовые нынче добрые, из-за ерунды никого в участок не тягают.

В среду одной из моих соседок — Марии Ивановне кто-то вымазал окна сажей. И зачем было так шутить над старухой? Или она не только у меня дрова воровала? Я, поначалу испугался — не подумала бы на меня. Но узнал, что в прошлую Масленицу над старушкой подшутили еще более жестоко — поставили ей на крышу сани. Тоже — постараться ведь нужно! А как их потом снимать? Веселуха.

Бабуля пыталась отмыть окна горячей водой. Хотя бы посоветовалась вначале с кем-то, а не плескала кипяток со всей дури! Два стекла в раме разлетелись вдребезги, зато остальные у бабки хватило ума не мыть. Несмотря ни на что, жалко старушку. Пока заткнула окно подушками, а что дальше станет делать — видно будет. Может, скинемся с соседями по гривеннику, купим бабке новые стекла? Или я бы и сам заплатил стекольщику. Гложет до сих пор чувство вины за поленце, что подкинула ей юная «диверсантка».

Вечером, в четверг, ко мне приходили ряженые. Судя по миленьким девичьим мордочкам, которые не смогли испортить ни сажа, ни фальшивые бороды из пакли — одноклассницы моей Леночки. Пели, плясали, били в бубны, потом требовали угостить их вином. Ишь, обнаглели! Вина у меня нет, да и вредно гимназисткам пить, зато я заранее (по совету Нюшки) запасся конфетами, орехами, поэтому каждой из девчонок выдал по целой горсти. Надеюсь, остались довольны, а иначе бы вымазали и мне окна сажей. Рассерженные девчонки народ опасный.

С четверга и по воскресенье на реке Шексне можно было полюбоваться конскими бегами. Мужики из уезда соревновались — чей жеребец круче? В конце концов выбрали трех победителей. В качестве награды всем выдали по самовару. Раздали призы за второе место — по паре сапог. «Бронзовую» тройку одарили скромнее — серебряными рублями. Но рубль — неплохие деньги.

Спрашивается, где справедливость? Старался жеребец, а награду получал хозяин. Кони и чай из самовара не пьют, и сапоги им без надобности. Тем более, что помимо награды, владельцы лучших жеребцов имели еще и другой бонус — к ним теперь выстроится очередь из желающих заполучить жеребенка. Тьфу… Не от мужика, конечно, а от его жеребца. Так что, жеребцы в накладе не останутся.

Сам я на бега не ходил, но задумку организаторов оценил — тут вам и зрелище, и польза — улучшение лошадиного поголовья в уезде.

Не зря Масленицу считают языческим праздником, где принято наедаться впрок. А я, после Нюшкиных блинов, того и гляди лопну.

— Ань, а тебе домой не пора? — озабоченно поинтересовался я. — Глянь в окно — потемки уже.

А чего в окошко глядеть? И так известно, что зимой смеркается рано, часов с пяти, а теперь уже восемь. Природе-то все едино — праздники ли нет. И маленькая кухарка сегодня задержалась. Ей, видите ли, захотелось накормить хозяина блинами «с пылу с жару».

Отчего у хозяина должна болеть голова о прислуге, которой нужно в потемках возвращаться домой? А вот, поди же ты, каждый вечер сердце не на месте. Что тут поделать, если мозги-то из других времен. Поэтому, каждый вечер накатывает желание проводить девчонку до ее деревни, сдать отцу с рук на руки.

Видимо, до сих пор у меня срабатывает синдром педагога — если повел ученика (ученицу) на мероприятие, будь добр, доставь обратно.

Понимаю, что от Череповца до Борока и шагать-то всего с версту, а волков в здешних местах не водится, плохих людей, способных обидеть девчонку тоже нет. Все верно. Но как же отпускать на ночь глядя? Иной раз Нюшка говорит — мол, на работу к батьке пойдет, вместе с ним и вернется, тогда на душе полегче.

А что сегодня? Кухарка говорила, что у отца хозяин на два дня велел склад закрыть — только сторож остался. Значит, одной придется в потемках, да еще по снегу брести?

— Иван Александрович, ну, пожалуйста, расскажите сказку…

Если кто-то узнает, что хозяин рассказывает прислуге сказки — придется уезжать из Череповца, а еще лучше — подать в отставку и переквалифицироваться в управдомы. Или в приказчики в магазин готового платья.

А началось все с домовенка Кузи. Нюшке мой рассказик понравился, запросила еще. И я пошел у нее на поводу. Да что уж там — мне и самому нравится.

Про Кузю рассказал, приступил к «Приключениям Буратино». В результате получилась некая смесь из сказки, прочитанной в детские годы и фильма. Что-то подправил — Дуремар оказался симпатичнее, а вот Мальвину я безжалостно выкинул. Сказка обойдется и без нее, а мне девочка с голубыми волосами никогда не нравилась. Самодовольная, капризная, а если кто-то пришелся ей не по нраву — оставляет без обеда, затравит собаками. Ладно, пусть не затравит, а отдаст приказ верному пуделю Артемону запереть мальчишку в темный чулан. Но все равно — непедагогично!

Забавно — Анна Игнатьевна, барышня солидная и практичная, слушает сказки открыв рот, просит, чтобы рассказывали дальше. Но нечего хозяина эксплуатировать, пусть сама читает!

Отыскал в книжном шкафу покойного коллежского асессора Селиванова «Сказку о рыбаке и рыбке», «Сказку о мертвой царевне и о семи богатырях», еще что-то из великого классика. Мы их с Натальей проглядели, не отправили в библиотеку Нелазской школы. Зато теперь Нюшке есть что читать.

А эта пигалица Пушкина осилила за один день. Теперь выясняет — можно ли ей записаться в городскую библиотеку? Но девчонок туда не пустят. Пришлось идти самому, записаться, заплатив за месячный абонемент аж три рубля. Нашел для Нюшки «Конька-горбунка» Ершова. Книжка нетолстая, хватит ей ненадолго. Надо бы еще что-нибудь захватить. «Остров сокровищ» Стивенсона или что-то из Жюля Верна. Увы и ах. Не то еще не перевели, не то до нас переводы пока не добрались. Взять, что ли, что-нибудь из русской классики? Не хочется. Я это и в своем мире читал. Вздохнув, ухватил бессмертный роман «Три мушкетера» господина Дюма-отца. Лучше бы на французском, но в городской библиотеке только перевод. Ладно, почитаю, сравню.

Нюшка «Конька-горбунка» прочитала влет. Как прочитала, то попросила у меня’Мушкетеров'. Читает, нравится, но приходится давать пояснения — кто такой кардинал Ришелье, и кто такие мушкетеры. И почему католики сражались с гугенотами? Зачем они сражались? И почему Англия помогала гугенотам? А почему Атос, когда был графом, повесил свою жену? А разве он имел на то право?

В общем, вопросов было так много, что разъяснять, что художественное произведение отличается от реальной действительности не было смысла. Но все-таки, пришлось рассказать, что кардинал — это должность, вроде нашего митрополита, а Ришелье, помимо духовного сана, был еще и первым министром у короля. По уровню власти — нечто вроде нашего министра внутренних дел. Не удержавшись, рассказал, что Ришелье сделал очень много полезного для Франции — и города строил, и «вольных» феодалов прижимал, и торговлю поддерживал. А еще привел такой факт — кардинал, чтобы победить голод в своей стране, закупал зерно в России.

И вот тут-то уже пришлось рассказывать о значении города Архангельска в прежние времена, о торговле, которую вела Россия через Белое море.

Эх, Нюшке бы родиться в иных условиях, да в другой семье, далеко бы пошла. А так, может застрять в кухарках. А в царской России кухарка управлять государством не сможет, как ни крути[1]. Хотя, кто знает?

— Аня, если начну рассказывать, опять мы с тобой часов до десяти проболтаем. Во сколько домой вернешься?

Анна, вместо того, чтобы прислушаться к голосу разума, опять заныла:

— Иван Александрович, ну, хоть немножечко…

Добрый я очень. Веревки вить можно. Или же мне не хватает того, что было когда-то — возможности учить? А здесь еще и очень благодарная ученица попалась. Были бы все ученики такими, как моя маленькая кухарка, в школы бы очередь стояла из учителей[2].

Чего бы ей такое рассказать? Чтобы и вышло складно. Русские народные не пойдут, она их и так знает. Братья Гримм для деток поменьше. Что-нибудь сказочно-фантастическое? «Приключения Электроника» не подойдут — замучаюсь объяснять, кто такой робот. Про голову профессора Доуэля рассказывать рано. Может, пересказать «Аэлиту»? Про лихого кавалериста Гусева и революцию на Красной планете? Тогда уж лучше пересказать

— Тогда придется еще один самоварчик ставить, — решил я. — Маленький, мне на чашку.

— А у меня уже все готово, — сообщила Нюшка. — И чай свежий заварен, как вы любите.

Вернувшись с чашкой, девчонка наставительно сказала:

— Такой крепкий чай на ночь не стоит пить. Не заснете.

По мордахе вижу, удерживается, чтобы не добавить — мол, еще на горшок станете всю ночь бегать!

Нет, выпороть бы эту мартышку! А ведь права. Не стоит пить на ночь крепкий чай или кофе, только я все равно пью.

Я обреченно вздохнул, принялся пить чай и пересказывать «Обыкновенное чудо». Не то, что читал у Евгения Шварца, а в интерпретации Марка Захарова. Заколдованного медведя отчего-то называл Александром, а принцессу — то титулом, а то просто Женечкой.

Заболтался, а посмотрел на часы и ахнул — времени-то уже одиннадцать! Мне хорошо — завтра воскресенье, а Нюшке? А девчонка, как бы ей не хотелось послушать, уже почти спит. И куда ее теперь? Либо идти провожать, либо тут оставлять. Но мне вылезать из теплого дома не хочется.

— Ань, если ты домой не придешь, не хватятся?

— А чего хвататься-то? Дома сегодня никого нет. Все в гости ушли, к сестре тети Гали. А если в гости — вернутся завтра, потому что козу вечером нужно доить.

— Тогда зачем тебе ночью идти? Давай-ка ты нынче здесь заночуешь, — предложил я. — Стулья составим, что-нибудь постелем.

— Так зачем стулья? — обрадовалась Нюшка. — Печка же есть. Я там все вычистила, подмела, половичок постелила.

Про печку, как про спальное место, я всегда забываю. И Наталья Никифоровна на ней не спала, а уж я и подавно туда не полезу. Жарко, кирпичи жесткие да и места мало — ноги не вытянуть, будешь лежать, как на вагонной полке.

— Может, вы все-таки сегодня доскажете? Страсть, как интересно. Принцесса поцелует Александра и тот превратится в медведя? А я еще чайку заварю. Крепенького, как вы любите. И расскажите… Помру ведь от любопытства. А как помру — вы же сами себя корить станете. Скажете — мол, мартышка малолетняя померла, а все равно жалко.

Вот ведь, шантажистка мелкая. Придется рассказывать.

Утром нам с Нюшкой можно было вместе идти в храм. Нет, не за ручку — я впереди, кухарка сзади.

Забавно, что дворянка Наталья Никифоровна ходила в Благовещенский собор, а маленькая кухарка — в Воскресенский. Но что поделать, если крестьяне ее деревни, как и жители Матурина прихожане главного храма? Тем, кто в Матурине, сейчас хорошо — по льду в церковь ходят, а как лед сойдет, приходится с утра пораньше на лодках переплывать[3].

Кухарка, перед тем, как отправиться на службу, затопила печку и принялась чем-то греметь. Видимо, надеялась поднять хозяина. Все-таки, у девчонки пока не хватает наглости, чтобы меня будить, как это делала Наталья. Но Наталья Никифоровна имела на это право, а крестьяночка пока носом не вышла. Но опасаюсь, что со временем Нюшка тоже начнет борзеть.

Аньку я в церковь отправил, а сам решил остаться досыпать. Вполне возможно, что настоятель, не увидев меня на службе, сделает выводы и пожурит на исповеди. А может и нет. Зато у меня будет в чем покаяться, если не явлюсь в храм. Но коли пойду, то придется самому у всех знакомых просить прощения, да и других прощать. Прощеное воскресение, блин. А самое жуткое, что придется целоваться! Троекратно облобызаться с женой Лентовского абсолютно не возражаю — она молодая и симпатичная. Но целоваться с самим начальником? А еще с остальными, знакомыми и не знакомыми. Нафиг. Я всех прощаю, а если меня кто-нибудь не простит — переживу.

И вообще, я сегодня занят. Вот, как проснусь, начну в путь-дорогу собираться. Но сборы — это просто отмазка. Чего там собираться-то? Минут за двадцать все покидаю.

Конечно же, как только Нюшка ушла, спать расхотелось. Стало быть, пошел варить себе кофе — оно, кстати, уже заканчивается, а думал, что мне до весны хватит.

Напившись, начал вытаскивать из сундуков теплую одежду, потому что шуба и теплая шапка, так там и лежали. И валенки еще.

На всякий случай стоит взять с собой пару белья, запасную рубашку. Мыльно-рыльные принадлежности само-собой. Из продуктов что-то прихватить. Но это попрошу Нюшку, сам не знаю — чтобы мне с собой взять? Сухарей у нас нет. Крупы какой-нибудь, что ли? А что с посудой делать? Ежели, как исправник сказал, едем в раскольникам, то лучше с собой взять. Миску с кружкой, ложку не забыть. И папку с бумагами, походный пенал с канцелярскими принадлежностями. Ах да, револьвер не забыть и патроны.

Все-таки, неудобно таскать оружие в кармане. К шорнику что ли сходить, кобуру заказать? И чего я об этом до сих пор не подумал? Вот, как только вернусь из командировки, так и закажу. Жаль, что у меня не пистолет. Был бы какой-нибудь браунинг, можно бы кобуру скрытого ношения изладить.

Пока растрясал слежавшуюся шубу, явилась Нюшка.

— Что в мире новенького? — поинтересовался я. Авось девчонка выяснила последние новости.

— А ничего особенного, — отмахнулась девчонка. — Вчера грузчики с гавани с кузнецами судостроительного завода на кулачках решили подраться, как в старые времена, но дядя Антон пришел с городовыми. Тех, кто потрезвее по домам разогнали, а пьяным по зубам съездили, да в каталажку определили.

Ну да, Антон Евлампиевич — хороший приятель Нюшкиного отца. А то, что разогнали — правильно сделали. Это только не слишком умные люди пишут — мол, бой на кулачках проходил честно и благородно. Типа — лежачего не бить, ничего тяжелого не использовать. Как же! С пьяных глаз любой «честный и благородный» бой превращается в драку, где и ногами пинают, а противника не только кастетами бьют, но и кольями. Они бы тут на кулачках друг дружку помутузили, а нам потом разбираться — кто кого бил, и почему убили? То, что по зубам дали — плохо, но значит, другого выхода не было. Не понимали словесно.

Маленькая кухарка, определив в печку горшок с какой-то будущей едой, вышла ко мне.

— Иван Александрович, а вы куда-то собираетесь? — спросила Нюшка.

— Ага, — кивнул я. — Хотел тебе сказать, что я в командировку уеду. Дней так…

Да, не выяснил у исправника — на сколько дней мы уедем? Но, скорее всего, Василий Яковлевич вряд ли дал ответ. День туда, день обратно. И в Паче мы вряд ли за день уложимся. Дня два, а то и все три.

— Неделя, не меньше, — решил я. — Так что, считай, неделю ты будешь в отпуске. Сюда можешь не приходить. — Подумав, добавил: — Отпуск оплачиваемый, потому что он произошел не по твоей просьбе, а по техническим причинам.

— А далеко едете?

— Верст тридцать, не больше.

— Тридцать верст? — ужаснулась Нюшка. — Это же далеко! Вам тогда надо что-то теплое с собой взять.

— Уже, — кивнул я на шубу и валенки.

Девчонка потрогала шубу, потрясла валенки и решительно заявила:

— И куда вы в новой шубе поедете? Испачкаете, порвете. В дорогу лучше такое взять, что не жалко. И поедете по делам, а не в гости. Иван Александрович, лучше шубу и новые валенки здесь оставьте, я до деревни сбегаю, у батьки старые валенки — они подшитые, да полушубок возьму. Овчинный, теплый. Старый, правда, но для дороги сойдет. А коли испачкаете — не жалко.

Ох уж эта крестьянская практичность! Но она кое в чем права. Не станешь надевать на себя праздничную одежду, чтобы отправится в лес. Но отправляться по делам в старом крестьянском полушубке — не комильфо.

— Анечка, одежда человеку не для красы нужна, а для удобства. Эта шуба новая, теплая. К тому же, если я овчинный полушубок надену, стану похож на ссыльного, а не на следователя.

С этим моя кухарка спорить не стала. Зато она задумалась о припасах в дорогу без моей подсказки.

— Иван Александрович, вы кашу из печки достать сумеете? Она минуток через пять будет готова.

— Сумею, — озадачился я. — А ты куда?

— А я до деревни быстренько сбегаю, — сообщила девчонка, принимаясь собираться. — У тети Гали хлеб вчерашний есть. Ей все равно новый печь, а этот я на куски порежу, сухарей насушу. И сала шматок возьму.

— Сало? Так ведь пост?

Кухарка, накидывая пальтишко, посмотрела на меня с некоторым удивлением:

— Иван Александрович, что вы как маленький? Если человек в дороге, то пост можно не соблюдать.

[1] Да, тов. Ленин этой фразы не произносил. Мне больше нравится иная фраза, о том, что: «Каждая кухарка должна учиться управлять государством!».

[2] Но тогда автор бы так и работал учителем, а не писал книги.

[3] Еще они могли заночевать в келье — небольшом домике, выстроенном еще в 1810 году напротив храма. Нынче там церковная лавка.

Глава девятая

Я на Пачу еду плача

Дурная голова ногам покоя не дает. И оттого, что ноги задействованы не мои, а лошадиные, не легче. Ехать тридцать верст до деревни Пача — скучно, муторно, да еще и холодно. И на кой я поехал? Приеду, а никакого убийства нет. Раз уж поехал, то чего теперь ныть? Но поною, для очистки совести. Или лучше спеть? Меняем одну букву в названии и поем.

Я на Пачу еду, плачу,

Над собою хохочу[1]!

Главное, чтобы петь не в слух. И про золото не упоминать. Нет в этих краях ни золота, ни прочих полезных ископаемых. Торф имеется, да болотная железная руда, не годящаяся для серьезной работы.

Хорошо, что прислушался к советам бывалых людей и надел шубу с валенками. Мороз, по моим ощущениям, градусов пятнадцать, а с ветром, так и на все двадцать потянет. Но в морозе есть и хорошая сторона. Снег не падает, дорога чистая.

Форму одежды нарушаю, ну так и фиг с ней. Зато тепло, а начальство далеко, не увидит. А самое главное начальство уезда — господин исправник, сам сидит в валенках и в шубе.

Из Череповца выехали на трех санях-розвальнях. В хозяйстве исправника имелись и конные санки — красивые, легкие, но розвальни надежнее, да и вместительнее. А еще, как я понял по собственному опыту — мужицкие гораздо удобнее. Можешь переворачиваться хоть так, хоть эдак, свешивать ноги, а в санках станешь сидеть, словно приклеенный. Так что, если надобно соблюдать форс и приличия, а еще скорость — берите санки, а ехать куда-то всерьез и надолго — то лучше по старинке.

На первых розвальнях мы с Абрютиным, за возчика у нас канцелярист по имени Илья. Кроме того, что парень умеет хорошо заваривать чай, ничего о нем пока не знаю. Если только то, что почерк у парня хороший. В середине сани с двумя нашими «штрафниками» — неисправимым бабником Егорушкиным и кладоискателем Смирновым. Фрол уже залечил «боевые» травмы, полученные от ревнивого мужа (желтизна с левой стороны лица еще осталась, но это ерунда), а Федор почти полностью себя реабилитировал в пренебрежении к обязанностям — и клад сдал, и кражу раскрыл. Замыкающими едет Спиридон Савушкин — человек толковый и обстоятельный. В его розвальнях лежит наш провиант, кое-какое барахло, необходимо для дальней дороги и проживания в незнакомых домах, а еще бренное тело нашего «дохтура». Господин Федышинский Масленицу вчера проводил, имеет право на отдых. Не сомневаюсь, что, когда понадобится работать, бывший армейский лекарь проснется и все исполнит — хоть труп осмотрит, хоть нам окажет первую помощь (тьфу-тьфу). Главное, чтобы не перепутал.

Как говорил наш ротный старшина, кивая на изрядно поддатого майора — замначштаба батальона, зачем-то припершегося в часть на ночь глядя: «Вы, бойцы, не смотрите, что он такой… В строй его поставь — пойдет, никто не догадается, что выпил».

В былые времена твердо знал, что село отличается от деревни тем, что оно является центром волости и прихода. Село — это и храм, и низовое административное управление. Запомнил со времен учебы о «кустовом» размещении русских сел и деревень. Село — центр, вокруг которого располагаются деревни.

А тут я убедился, что населенный пункт, именуемый селом, может иметь домов десять и быть захудалым, а деревня насчитывать штук сто изб, гордиться церковью, да еще и школу построить. И храм может располагаться в деревне, а не в селе. Как говорится — все течет и все меняется.

Так и центр Пачевской волости, хотя и считалась деревней, имеет и собственный храм, и земскую школу, и домов в ней около двухсот. Где-то еще и фельдшер прием ведет. Цивилизация. Но никто официального статуса села не присваивает. А мужикам без разницы. И деревня, оно привычнее звучит.

В Пачу мы приехали часа в четыре. Очень даже вовремя, потому что уже смеркалось. Могли бы и побыстрее приехать, но надо было и самим перекусить, и лошадям дать отдых. Поэтому пришлось сделать остановку на постоялом дворе.

А там, согласно традиции, на обед подавали только постное. Постные щи, постную кашу на постном масле. Но если присовокупить к щам по кусочку сала (не я один умный, остальной народ тоже его с собой захватил), так вроде и ничего.

Под истеричный лай собак въехали в деревню. Как только первые сани из нашего небольшого каравана остановились у здания волостного правления, к нам тут же подбежали два мужика. Первый — невысокий, со знаком волостного старшины на груди, второй без опознавательных знаков, но отчего-то угадывался в нем волостной писарь.

Ишь, ждут. Не то ветер прислал весточку, не то просто знали, что из уезда начальство прибудет.

За спинами деревенского начальства толпились мужики и бабы. Любопытно же. Хлеба и соли не видно. А ведь могли бы дорогих гостей поприветствовать. Пообедали мы дорогой наспех, я уже и проголодаться успел. Так что, от кусочка свежего хлеба не отказался.

— Здравия желаем, ваше благородие, — поклонился старшина, но писарь его тотчас поправил: — Не благородие, а высокоблагородие.

— Виноват, — стушевался старшина.

— Ничего страшного, — миролюбиво отозвался исправник, вставая с розвальней. Прошелся по снегу, разминая ноги и спросил: — Тузов, в правлении печи давно топлены?

— Большая с утра топлена, а маленькую не топили, без надобности, — отозвался писарь вместо старшины.

— Знали ведь, что приедем, так отчего без надобности? — сурово нахмурился исправник.

— Так уж вечер скоро, чего топить-то? — Засуетился старшина. — Так я ведь так думал — вашему благородию… высокоблагородию в своей избе место отведу. Я уже жене и перину приказал взбить, и все прочее, а господам полицейским в других избах постой отведен. И ужином всех накормят согласно чинам и званиям. А завтра в правлении протопим, чтобы тепло было.

— Нет уж, голубчик, в твоей избе ночевать нынче не стану. Видишь — я не один, — ответил исправник, показывая на меня. — Господин титулярный советник со мной, а в тех санях целый статский советник, хоть и в отставке. А где урядник-то?

— Господин урядник завтра с утра будет, — сообщил писарь.

— Ишь ты, с утра он будет, — недовольно покачал головой исправник.

Понятно, что Василий Яковлевич недоволен. Уряднику первому полагалось встречать начальство, а он, видите ли, уехал. Неуважение проявил, однако.

— У господина урядника теща заболела, живет одна, так он к ней жену повез, — заступился за местную полицейскую власть старшина. — А ехать почти двадцать верст, не ближний свет.

Ишь, у здешнего урядника тоже теща имеется. А почему бы и нет? Если есть жена, значит, и теща есть, коли не умерла. Черный у меня юмор. Наверное, потому что есть хочется.

Абрютин только рукой махнул — что уж теперь поделать? И принялся распоряжаться:

— Значит, Тузов, сделаешь так. Лошадей прикажи распрячь, в конюшню поставить при правлении, напоить-накормить. Печи протопить, нам на ужин горячей картошки — только чищеной, не в мундирах — пару чугунков да хлеба пришли. Еще про самовар не забудь. А все остальное у нас для ужина есть. А уж завтра с утра расстарайся насчет завтрака и обеда. Ну, ты понял. И вещи наши пусть в дом несут.

— Слушаюсь, — поклонился старшина и убежал отдавать распоряжения.

К нам подошел господин Федышинский, проспавший весь день. Он даже обедать не ходил, а дрых бессовестным образом.

Статский советник в отставке был бодр и свеж. Если бы еще сбрить недельную щетину — можно на сцену выпускать, играть какого-нибудь помещика.

— А чего бы не в избах-то? — поинтересовался доктор, догадавшийся по каким-то признакам, что на постой мы встанем в общественном здании, а не в частных домах. — В избах-то и тепло, а если на лавки перинки кинуть — так и хорошо. И еду носить ближе, остыть не успеет.

— Не надо нам здешних перинок, — усмехнулся Абрютин, потом пояснил. — Был я здесь с полгода назад, у старшины в избе ночевал. Мода у здешних мужичков не так давно появилась — стены обоями клеить. А если обои, так под ними клопы сразу же заводятся. Этакие, с палец. Уж лучше на жесткой лавке ночевать, чем клопов кормить.

Согласен, лучше обойтись без клопов. К тому же — к чему смущать православный народ салом или копченым мясом в Великий Пост? Мы-то в дороге, нам позволительно, а крестьяне-то могут нехорошо подумать.

Здание волостной управы, оно многофункциональное. Там и волостная власть заседает — старшина с писарем, и коллегиальное управление — собрание старост. И здесь решаются важные вопросы, касающиеся перераспределения наделов, выдачи отпускных документов. И в волостной управе устраивают на временное жительство ссыльных, пока тем не подыщут постоянное место жительства.

Абрютин, сидел за столом, где обычно восседал волостной писарь, а посередине комнаты переминался с ноги на ногу здоровенный бородатый дядька. Если бы на нем не было форменной шинели, решил бы, что это либо купец невысокого полета, либо крестьянин, а уж никак не полицейский.

На момент беседы (или допроса) из волостного правления выгнали всех лишних. Не годится, чтобы городовые или старшина с писарем слушали разговор исправника с урядником. Мало ли — вдруг придется Микешину морду бить? Нельзя прилюдно, умаление авторитета.

А вот судебного следователя оставить при допросе можно, даже нужно. Следователь человек посторонний, в полицейские дела касательства не имеет, но послушать должен.

Поэтому, я скромно устроился у стенки и теперь просто сидел и слушал. Вмешиваться в беседу начальника и подчиненного нельзя, да и смысла не вижу. Все, что нужно, Василий Яковлевич и сам спросит.

— Садись Микешин, — хмуро приказал исправник.

— Покорно благодарю, — обреченно отозвался урядник, усаживаясь на табурет, на который обычно садились просители.

— Бородища-то у тебя унтер отросла, словно у раскольника какого, — хохотнул Абрютин. — Или ты теперь к староверам подался?

— Никак нет, ваше высокоблагородие! — возмущенно подскочил урядник. — Веру православную блюду, и никакие раскольники меня с панталыки не собьют. А борода у меня оттого, что на образ Спасителя нашего стремлюсь походить.

Абрютин — офицерская косточка, только поморщился. Не армия, чай, нет у начальника уездной полиции таких прав, чтобы приказать урядникам сбривать бороды.Нет, теоретически-то можно, но шум может подняться. К тому же деревня — это не город. Да и сам государь-император бороду носит, как запретить?

— Ладно, Микешин, не скачи, словно блоха на сковородке, — вздохнул исправник. — Расскажи-ка лучше, как дело было? С чего ты взял, что Ларионов сам упал и убился?

Я бы, на месте Василия Яковлевича не удержался и спросил — типа, как ты дошел до жизни такой? И ладно, что не стал спрашивать. Это выражение «как ты дошел?» уже не просто штамп, а в зубах застряло, почти так же, как «а вас попрошу остаться». Я уже и так внес свою лепту в загрязнение русского языка, не стоит усугублять. Лучше сидеть и слушать.

— Так ваше высокоблагородие, а чего тут думать-то? — пожал плечами Микешин. — Пьяным Паисий был, с лестницы на мосту навернулся, вот и все.

— Микешин, ты меня за дурака держишь? — хмыкнул Абрютин. — Думаешь, я не помню, что в Замошье сплошные раскольники живут?

— Ваше высокоблагородие, все бывает, — хмыкнул урядник. — Раскольники тоже люди, могут напиться.

— Допустим, — не стал спорить исправник. Посмотрев в глаза Микешина, повторил. — Допустим… Предположим, Ларионов сам упал с лестницы. Давай-ка, с самого начала рассказывай — что и как.

— А как рассказывать-то? — слегка растерялся урядник.

— Я ж говорю — с самого начала, — терпеливо подсказал Абрютин. — Допустим, сидишь ты дома, за самоваром, а к тебе прибежали… Кстати, кто прибежал, что сказали? Пошел ты к Паисию Ларионову домой. Что обнаружил? С чего ты взял, что мужик шею сломал? Может, он головой ударился? Может, он жив еще был? Ты доктор, чтобы смерть определить? Что фельдшер сказал? У вас же в деревне фельдшерско-акушерский пункт есть. За фельдшером посылал?

— Так раскольники они, — вытаращился Микешин. — Если болеют, то сами лечатся — настойками всякими да молитвой. Не посылали за фельдшером. А то, что шею сломал, тут и фельдшер не нужен, так понятно.

— Не посылали… — протянул Абрютин. — А ты сам-то в дом Ларионова ходил7

— Ходил, — твердо отозвался Микешин. Слишком твердо.

— Ну, раз ходил, рассказывай — где ты покойника обнаружил? Как он лежал? На лестнице лежал или внизу? Ногами вверх или ногами вниз? Кто рядом был?

— Н-ну… на лестнице это… головой вниз. А кто рядом был… — захлопал глазами урядник.

— Или его уже подняли и куда-то положили? На лавку в сенях? Как ты определил, что шея сломана?

— Да-да, уже подняли, на лавку положили, — радостно подхватил Микешин. — Сын с невесткой положили отца на лавку, меня позвали. Я и пришел. Не дышит уже, окоченел весь.

— И сразу, говоришь, ты пришел? — уточнил исправник.

— Так сразу и пришел, как позвали. Может, с полчаса шел, может с час. Голову потрогал — она трясется, значит, шея сломана.

— А ты взял Ларионова за голову и потряс?

— Зачем за голову? Я его за плечи взял, потряс, а голова из стороны в сторону болтается.

Абрютин посмотрел на меня, усмехнулся:

— Вишь, господин следователь, как бывает… Покойник за полчаса или час окоченел. Безо всякого доктора определил, только потряс. Шею сломал, голова болтается. — Переведя взгляд на урядника, сказал: — А теперь будет тебе врать, рассказывай. Не ходил ты на покойника смотреть.

Неожиданно Василий Яковлевич так стукнул кулаком по столу, что не только урядник на табурете подскочил, но и я.

— Встать! Говори, как дело было? — рявкнул Абрютин. — Иначе я тебе в соучастники запишу, а господин следователь бумагу напишет, в Сибирь закатаем.

Урядник, вскочив с табурета, вытянул руки по швам и отрапортовал:

— Так точно, ваше высокоблагородие, не ходил я. Со слов Тимохи Ларионова, сына покойного, рапорт составил.

— Сядь, — снова кивнул исправник на табурет. — В общем, господин урядник, совершил ты нынче должностное преступление. На труп не вышел, рапорт мне подал с чужих слов. А если Тимоха Ларионов убийца и есть? Получается, что ты убийцу покрыл? — Урядник порывался что-то сказать, но Абрютин пресек эту попытку очередным ударом кулака по столу:

— Молчать, когда я говорю! Сиди и слушай, пока тебя не повязали, да по этапу не отправили.

В комнате настала тишина. Было слышно, как на улице Федышинский орет на кого-то из городовых. И чего это доктор кричит?

Наконец, Василий Яковлевич успокоился и сказал:

— Подумаем мы, с господином следователем, что тебе в вину ставить. — Обернувшись ко мне, спросил: — Что моему унтеру грозит, а?

Осознавая, что настал мой час поиграть в начальника, я строго сказал:

— Либо должностное преступление, либо укрывательство. С должностным, ваше высокоблагородие, вы сами можете разобраться, до суда дело не доводить, а своей властью наказать. Если укрывательство — это хуже. Вот тут уже до двух лет тюремного заключения. Но хуже всего, если ваш урядник как соучастник преступления пойдет. Здесь уже пожизненные каторжные работы.

— Вот-вот… — хмыкнул Абрютин. — Пожизненные каторжные работы… А теперь скажи — ты, как бывший полицейский, на этапе докуда дойдешь? Может, до Вологды и дойдешь, а вот до Вятки уже вряд ли. Не любят кандальники полицейских. У уж убийц — тем более. Ну, чего сказать-то хочешь?

— Ваше высокоблагородие, так отчего убийство-то? — вскочил с табурета Микешин. — Так если упал мужик с лестницы, я при чем? Да, виноват, не проверил. — Покосившись на меня, добавил: — Думал — зачем мне здесь дознание, зачем судебный следователь? Упал и упал Паисий, помер, да закопали.

— Все, хорош болтать, — пресек словоизвержение урядника уездный начальник. — Отправляйся на кладбище и проводи эксгумацию.

— Что проводить? — не понял урядник.

— Могилу раскапывай, гроб доставай. Как достанешь, нас позовешь.

— Ваше высокоблагородие, да как это — могилу раскапывать? — опешил Микешин.

— А как хочешь, так и раскапывай. Бери ломик с лопатой, ступай на кладбище. Сам не хочешь копать, так волостному старшине прикажи — пусть мужиков пошлет. Ты здесь власть или хрен собачий? Я за тебя твою работу делать не стану. И молись, чтобы смерть от несчастного случая была.

[1] Я думаю, автора указывать не нужно? Но укажу, что Владимир Семенович Высоцкий.

Глава десятая

Почти по Гоголю

Даже если урядник Микешин… как там его по имени? Демьян, кажется? Так вот. Даже если урядника Демьяна Микешина не отправят в тюрьму (подозреваю, что все-таки не отправят), должности он лишится. Куда же это годится, если волостной старшина, не подчинившись приказу урядника, бежит к самому исправнику?

— Ваше высокоблагородие, не стану я отправлять мужиков на кладбище, — заявил волостной старшина Тузов, заявляясь пред светлые очи Абрютина.

Фрол Егорушкин и Федор Смирнов, взявшие на себя наше немудреное хозяйство, почти одновременно вышли из закутка, куда выходило устье русской печи и с надеждой посмотрели на исправника — дескать, позвольте, ваше высокоблагородие, поучить уму-разуму? Кулак чешется, аж сил нет.

Да и я удивился нахальству старшины.

Не знаю, с чем бы это сравнить? Если перевести масштабы уезда в масштаб страны, получается следующее — командир полка, не желая исполнять приказ командира дивизии, бежит к самому императору. Предположим, император примет, но какие выводы сделает? Вот-вот… Сделает государь выводы, от которых мало никому не покажется.

Но Василий Яковлевич, когда требовалось, был либералом. Мог и не сразу дать в морду, а для начала поговорить. Потом, разумеется, накажет по справедливости.

— Вот как? — с интересом посмотрел исправник на мужика. Потом уточнил: — Значит, ты отказываешься исполнять приказ господина урядника? И требуешь, чтобы сам начальник полиции уезда тебе приказывал? Ты обязанности-то свои хорошо помнишь?

— Обязанности я помню, — насупился Тузов. — И про то, что обязан доводить до сведения крестьян царских указов, и про то, чтобы вредных указов не было. И про охрану лиц и безопасность имущества тоже помню. Но где указано, что я должен мужиков посылать могилы раскапывать? Что мне народ-то потом скажет?

— Что тебе народ скажет — не моя печаль. Сам виноват, если до такого допустил, что могилу разрывать придется.

— А что я-то? — вытаращился старшина. — Господин урядник есть, чтобы преступления раскрывать, да преступников в уезд вести. А коли урядник посчитал, что преступления нет, так я-то чего могу сделать?

— А про то, что ты сам обязан принимать полицейские меры к раскрытию преступлений, позабыл? — напомнил исправник. — И на урядника не кивай, стрелку на него не переводи.

— К-какую стрелку? — икнул от страха старшина.

Раньше у Абрютина подобного выражения не было. Воспитанный же человек. Неужели у меня нахватался?

Василий Яковлевич встал, подошел к мужику. Посмотрел на него так пристально, что волостной старшина сжался, ожидая удара. Но исправник только положил ему руку на плечо и почти ласково сказал:

— Ежели через полчаса могилу раскапывать не начнете, то через час здесь будет другой староста. И не говори, что тебя волостной ход на должность поставил. Сход поставил, а я возьму, и отставлю. Ты себе землицы-то много успел отхватить, старшина хренов? Или только чужим покосом обошелся?

— Да я, ваше высокоблагородие… это самое, — попытался что-то объяснить старшина, но Абрютин не желал слушать никаких объяснений.

— Тузов, ты чего-то не понял? Тебе урядник приказ отдал, что еще? Выполнить и доложить.

Волостной старшина еще хлопал глазами, но Смирнов уже сграбастал мужика за рукав, развернул его по направлению к двери и прорычал:

— Тебе какая команда была? Могилу копать. Или мужика выкопаешь, или сам туда заберешься. Бегом пошел выполнять!

Старообрядческое кладбище располагалось метров за двести от главного погоста Пачевской волости. Чуть было не написал — от православного, но и староверы ведь тоже не католики и не лютеране!

А между двумя кладбищами — храм Покрова Пресвятой Богородицы.Напрашивалось что-то умное и философское, но эти мысли оставлю при себе.

Старообрядческое кладбище мало чем отличалось от наших, канонических. Разве что, кресты под крышей. Если не ошибаюсь, подобные кресты именуются голубцами? «Вживую» я таких не видел, только на фотографиях.

Крестьянского бунта, связанного с самодурством городского начальства, потребовавшего откопать покойника, не произошло. Наверное, если бы мы посягнули на поля или покосы, могли бы и за топоры взяться, а тут нечто иное. Слухи об убийстве наверняка распространились, а убийства нормальные люди не жалуют.

Но я, как последний дурак, время от времени засовывал руку в карман и нащупывал рукоять револьвера, раздумывая — не замерзла ли на морозе смазка?

Народ, разумеется, толпился — как же без этого? но городовые, а также мы с Абрютиным, изображали оцепление, чтобы не подпускать к могиле ни безутешную вдову, ни сирот. Но я, хотя и озирался, не усмотрел никого, кто напоминал бы вдову или сироту. Если это на самом деле убийство, скорее всего, его совершили домашние. И они могли и не прийти. Не подались бы в бега. Далеко-то не убегут, но лови их потом.

Холм был свежим, земля, насыпанная над гробом, достаточно рыхлая, не промерзла, поэтому копари, озадаченные старшиной, управились быстро. Хуже было, когда гроб начали извлекать из земли. Но с присказками и «малой механизацией» дело пошло.

Когда мужики вытащили гроб, все дружно сняли шапки.

— Здесь крышку открывать будем? — повернулся исправник к Федышинскому, околачивавшемуся рядом с могилой. — Может, посмотрите его прямо здесь, а потом снова закопаем?

— Еще чего не хватало, — фыркнул доктор. — Какой дурак на морозе покойника осматривать станет? А просто посмотреть мало — нужно как следует. Может еще и вскрытие придется делать? Господин следователь с меня акт вскрытия затребует.

Конечно затребую, если потребуется. Ишь, почти в рифму. Но если причину смерти удастся установить без вскрытия, так и ладно. И мне, и суду присяжных достаточно просто Акта осмотра тела.

— Так что, в Череповец повезем? — озабоченно спросил Абрютин. — Иван Александрович, ваше мнение?

Я покачал головой:

— В город везти — долго, да и смысла нет. Зря мы, что ли, с собой господина Федышинского брали?

— Я что — предмет неодушевленный, чтобы меня с собой брать? Сундук какой или чемодан? — сразу же оскорбился доктор, усмотрев в моей фразе некий намек.

Чего это он крысится? Не говорил я про него, как неодушевленный предмет. В санях он лежал вполне себе одушевленный, даже храпел.

— Михаил Терентьевич, что же вы, словно неродной? Это я так, образно, безо всякой задней или передней мысли, — принялся юлить я, стараясь быстренько подольстится к нашему эскулапу и унять его праведный гнев. Ишь, нашел время обижаться. А ведь обидится, придется мне Акта месяц дожидаться. Но сама бумажка ладно, подождет, а вот причины смерти?

— Господин исправник и меня взял с собой, и вас. А мертвеца в сарай какой-нибудь нужно везти. Доктор, сарай вас устроит? В вашей покойницкой, если и потеплее, то ненамного.

Федышинский только махнул рукой и что-то пробурчал себе под нос. Кажется, опять выражал надежду, что меня либо переведут куда-то подальше, либо уволят. А еще лучше, чтобы молокососы, из-за которых ему не дают заниматься любимым делом (каким, интересно?) проваливались сквозь землю. Можно подумать, что я нарочно трупы подбрасываю? Они сами-собой появляются.

Но хорошо, что на свете имеются мудрые и сдержанные люди. Такие, как наш исправник. Пока я думал — куда бы пристроить труп, Абрютин уже принялся отдавать приказы.

— Тузов, — повернулся исправник к старшине. — Скажи мужикам, чтобы домовину в конюшню везли. Там половина пустая, сено уберете, так места хватит. И покойник не попортится, и господину доктору работать теплее.

— И стол пусть какой-нибудь там изладят, — поспешно сказал доктор. — Или хотя бы гроб на козлы поставить, чтобы повыше. И лампу керосиновую, а лучше две, чтобы света побольше.

Мужики закряхтели, поставили гроб на рукоятки лопат и потащили на телегу. Установили, перевели дух.

Молодцы, с натугой, но дотащили. Я ведь неправильно говорю, именуя последнее пристанище покойного Паисия Ларионова гробом. Правильнее все-таки домовина, потому что не из досок сколочено, а выдолблено из целого дерева. Не знаю породу. Может дуб? Но, насколько помню, еще Петр Великий запретил хоронить в дубовых колодах, чтобы не переводить попусту лес, нужный для кораблей. Впрочем, может этот указ уже отменили, или он позабыт. Да и какая разница? Не мне этот гроб таскать.

Пока возились (как здесь говорят — шебурошились) уже стемнело, но доктор решил не откладывать осмотр покойника на потом. Да и крестьянам ужас, как не хотелось, чтобы мертвец, которого уже один раз хоронили, оставался на ночь.

Фрол Егорушкин, приглядывавший за мужиками и покуривавший самокрутку, сообщил:

— Боится народец, что коли до ночи Паисий долежит, так оживет и кровь пойдет сосать.

— А он может ожить? — поинтересовался я.

— Да кто их знает, этих покойников-то? — глубокомысленно изрек фельдфебель, поглядывая куда-то за спины крестьян.

И куда это он уставился? А, конечно, как же я сам не догадался, куда может уставится наш Дон Жуан? Разумеется, на девок. Как раз за спинами мужиков и стояло несколько деревенских Дульсиней. Близко подходить боязно, но ведь интересно ж. Эх, Егорушкин, ничему тебя жизнь не учит.

— Фрол, я тебя искренне уважаю, — сказал я. — Но ежели, мужики тебя бить придут, заступаться не стану. Разве что — присмотрю, чтобы до смерти не убили.

Егорушкин сделал изумленные глаза — дескать, с чего это меня мужики придут бить? Нет, горбатого даже могила не исправит.

В конюшне поставили козлы, отыскалось и несколько досок. Ну вот, стол готов. Мужики сняли крышку с гроба и осторожно переложили мертвое тело на стол. Закрестились, но ничего, в обморок никто не упал.

Керосиновая лампа в деревне нашлась только одна, ее прицепили сверху, на балке, пришлось устанавливать свечи.

— Осторожнее, сено кругом! — ворчал доктор. Убедившись, что все готово, приказал: — Господин следователь может остаться, остальные вон.

Приказ был лишний. Никто не горел желанием оставаться в конюшне с мертвецом, даже я. Может, он и на самом деле встанет и примется кровь сосать? Доктора-то не тронет, у того в крови слишком много спирта, любой вурдалак отравится, а мне-то за что?

Принял бы слова доктора о причинах смерти на веру. Но пришлось оставаться, любоваться промерзшим покойником. Запаха нет, так уже хорошо.

— Красавчик какой, лежит, словно живой, — похвалил доктор покойника, снимая с его лица покров. Вздохнул: — правильно говорят, что лучшим бальзамировщиком является холод. Кстати, а вы читали «Старинное искусство бальзамирования трупов» профессора Херсла? Вышла, правда, давненько, лет двести назад, но очень поучительная книга.

— Михаил Терентьевич, господь с вами, — хмыкнул я. — Я о такой книге даже не слышал.

— Ну да, где же нынешней молодежи читать книги на староанглийском языке⁈ — ядовито заметил Федышинский.

— Ох, даже не говорите, где нам на староаглицком шпрехать? Я и на современном-то английском книг не читаю, а вы мне про старый, — усмехнулся я, хотя и был донельзя удивлен новым открытием. Вишь, доктор читает староанглийских ученых. Не знал. Но меня сейчас интересуют не способы бальзамирования трупов, а нечто более нужное. Я вообще не понимаю практического смысла бальзамирования тел. Ладно, что египтяне верили в возвращение души в тело, а нам-то это на кой?

Федышинский, словно услышав мои мысли, сказал:

— Профессор Херсл считал, что главная задача бальзамировщика, как и задача декоратора или гримера — скрыть неприглядные следы смерти на лице человека. Чтобы, так сказать, живые могли видеть красоту! Вот здесь, например, гример неплохой, но явно, что доморощенный.

К чему это он? Лицо покойного вполне себе ничего. Правда, половину лица занимает борода. Пятаки на глазах, нос, уже сморщившийся и начавший сохнуть. Нос, кстати, выделялся на загорелой и задубелой крестьянской коже своей белизной.

А Михаил Терентьевич ухватил покойного за нос, легко отделил его от тела.

— Вот, господин следователь, извольте видеть.

В том месте, где у покойного был нос, зияла вмятина, покрытая запекшейся кровью.

— Держите, — хохотнул доктор. — Это, скажем так, ваш трофей. Улика для окружного суда.

С некоторой неприязнью взял в руки нос. Из чего это он? Из воска, что ли? Нет, вылеплен из обычного теста. И мука смешанная — пшеничная с ржаной. Затейники убийцы. Гоголя наверняка не читали, не знают, что в его повести нос жил собственной жизнью.

С мукой — очень мудро. Если лепить из воска — слишком заметно. Неотбеленный воск — он темно-желтый, почти коричневый. А мука как раз подойдет. Если не слишком присматриваться, то во время похорон не заметят, что нос накладной, а кто станет пристально вглядываться в такой момент? К тому же — похороны были во время Масленицы, не до покойников.

Надо какую-нибудь тряпочку найти, упаковать вещдок.

— Пока могу сказать, что собственный нос покойному сломали еще при жизни, — заметил Федышинский. — Гляньте сами.

И в самом деле — нос у мертвеца не просто разбит, а вмят, словно бы провалился между медными пятаками, прикрывавшими глаза. Понял. Если бы нос сломали после смерти, крови бы не было.

— Но, как я полагаю, причиной смерти стало что-то другое? — осторожно заметил я. Но кто знает — может, осколки кости проникли в мозг?

— Пятачки, покамест, придется снять, — сказал доктор, снимая монеты. Кивнул мне. — Помогите перевернуть.

— Вот, как всегда — с доктором свяжешься, приходится покойников тягать, — проворчал я, принимаясь за дело.

— Ну, хоть какая-то от вас польза, — парировал Михаил Терентьевич, принимаясь ощупывать шею у трупа. — А шейные позвонки сломаны.

Хоть здесь урядник не соврал. Шея и на самом деле сломана.

— Давайте его назад перевернем, — сказал доктор. Когда мы переложили Ларионова на спину, спросил:

— Ну-с, временный помощник лекаря, высказывайте свое мнение.

— Ларионова удали по носу чем-то тяжелым. Либо обухом топора, либо кувалдой, — предположил я. — От удара он упал, скатился с лестницы и при падении сломал себе шею.

— Скорее всего — удар был нанесен гирей, возможно кастетом, — уточнил доктор. — Если бы кистенем или кувалдой — вмятина на лице была бы гораздо глубже. И с лестницы покойный не скатился, а рухнул взад себя. Если бы упал лишь с высоты собственного роста, то вряд ли сломал бы позвонки.

— Значит, все-таки, умышленное убийство, — вздохнул я.

— А вы догадливы, если учесть ваш возраст и необразованность, — усмехнулся доктор. Ишь, до сих пор мстит мне за неосторожную реплику.

Пропустив шпильку Федышинского мимо ушей, резюмировал:

— Умница наш исправник. Не зря заподозрил, что урядник скрывает убийство.

— Вот, видите, нашлась вам работенка, — повеселел доктор.

Хотел ответить — мол, это не то, что у некоторых эскулапов, которые сделают свое дело за пять минут, а потом отдыхают. Сказал другое.

— Михаил Терентьевич, вам, наверное, можно в Череповец возвращаться. Думаю, я здесь дня на три задержусь, не меньше. А официальный Акт позже пришлете, не горит.

— Нет, я лучше здесь побуду, — хмыкнул доктор. — А не то, не дай бог, с вашим появлением новые трупы появятся, чего мне туда- сюда мотаться?

— Типун вам на язык, ваше высокородие, — помотал я головой. — Нет бы сказали — останусь, чтобы судебную медицину вам преподать, а вы всякие гадости говорите.

— А не надо было старика обижать — ишь, тело недвижное и бездыханное.

Врет, господин медикус. Я такое не говорил, а мысли Федышинский читать не умеет. Но хочет остаться — нехай остается. Вдруг и на самом деле патологоанатом еще понадобится? А командировочные ему Абрютин платит, а не Окружной суд.

Значит, труп отправить обратно на кладбище, а всех чад и домочадцев покойного — немедленно под арест. Задержим, там и станем разбираться.

Глава одиннадцатая

Чистосердечное признание

Решив, что надо немедленно задержать всех чад и домочадцев, малость погорячился. Во-первых, родственников у Ларионова много и всех, как говорится, не пересажаешь. А во-вторых, что самое главное — если я всех арестую, куда их дену? Той самой «холодной», куда в книгах и фильмах определяют крестьян, здесь нет. В подвал посадить или в сарай запереть? Так зима на дворе, в сарае замерзнут, умрут и тогда уже в отношении меня откроют уголовное дело. А себя мне отчего-то жалко. Так что, аресты станем производить постепенно, по мере поступления подозреваемых. А вот куда их определить — пусть волостной старшина с господином исправником думают. Или сразу в город отправим, в участок или в тюрьму.

Еще летом, когда я только-только собирался отправляться в Череповец, меня консультировал следователь Новгородской судебной палаты, наставляя, что следователь, приступая к работе над «темным» делом, должен в первую очередь очертить круг лиц, которых необходимо допросить, а во-вторых — отыскать мотивы возможного преступления. Классика жанра — ищи, кому выгодно.

Правда, когда новгородский следователь давал мне наставления, он подчеркивал, что исходя из опыта (не его личного, а опыта расследования) близкие родственники или хорошие знакомые, убивая своего друга или родственники, очень любят скрывать его труп (топят, закапывают), а то и вовсе его расчленяют. Расчленив, мужчины предпочитают вывозить куски тела в безлюдные места и там прятать, а женщины предпочитают эти куски сжигать.

Можно ли считать, что похороны являются способом сокрытия тела? Теоретически, да. Как ни крути, а тело предано земле, которая надежно похоронит (ух ты, опять в тему!) следы преступления. А накладной нос, вылепленный из теста и, отвалившийся в процессе осмотра, следует ли считать частью расчленения?

В общем, это все глупости, потому что с вероятностью до 99,9% убийство Паисия Ларионова совершили близкие родственники — либо жена, либо кто-то из детей. Детей у него четверо — старший сын Фирс проживает отдельно, дочери замужем — тоже живут у мужей. В наличие остается близкие покойного, проживающие с ним в одном доме. Супруга- Дарья Ларионова, пятидесяти трех лет, младший сын Тимофей — двадцати трех лет и его жена Агафья, двадцати одного года. Вот эта троица и станет первыми моими подозреваемыми. Ну и остальные члены семейства, проживающие отдельно, тоже замешаны. Допускаю, что они не принимали непосредственного участия в убийстве своего отца, свекра и тестя, но точно знали, что старик убит. Впрочем, какой же Паисий Ларионов старик, в пятьдесят три года? Даже в девятнадцатом века таких стариками не считают, а по меркам моего времени — почти молодой человек.

Так что, детки замешаны. Можно допустить, что соседи не заметили накладного носа, но уж сын и дочери, а также снохи и зятья, точно все рассмотрели. Они же почти трое суток рядом с покойником были.

Ну, а какие версии? Откровенно-то говоря, версий у меня мало, да и те возникли благодаря прочитанным книгам. Снохачество, а что же еще? Если судить по некоторым писателям, у старообрядцев это было чуть ли не в порядке вещей. Тем более, что деток женили рано — лет в четырнадцать. Но мальчики в эту пору еще не слишком-то хотят женщин, зато девочки взрослеют быстрее. А отец, желающий заменить сына на брачном ложе, тут как тут. Вот и у Ларионовых — отец отобрал у сына его жену, живет с ней, а сынуля и его мать, которая законная супруга обиделись, да и убили отца.

Тогда вопрос — почему убили сейчас, а не раньше? Наводил справки, узнал, что Тимофей женат на Агафье четыре года, женился в самую гормональную пору. Кстати, детей у Ларионовых-младших было двое, но оба не дожили и до годика. Вопросы есть, но как версия снохачество имеет право на существование.

Еще одна версия… Хм… А ведь нет у меня больше версий. Деньги или земля? Да не смешите меня. Какие деньги? А земля, по сути, хотя и поделена между едоками, принадлежит всему обществу и мужики на ней не хозяева.

Что ж, если версий нет, так и не надо. Будем докапываться до сути.

Избрав в качестве допросной комнатку писаря, отделенную от остальной избы перегородкой, уселся за стол, разложил бумаги. Можно работать. Да, еще предупредить народ, чтобы не болтали и не мешали.

Первым на допрос мне доставили Тимофея Ларионова. Здоровенный малый — ростом почти с меня, усевшись на табурет, ответил на все установочные данные — фамилия и имя, возраст, сословие и вероисповедание, а потом угрюмо заявил:

— Ваше благородие, пиши — батю я убил.

За деревянной перегородкой, где квартировали остальные члены нашей выездной оперативно-следственной бригады, наступила тишина. Даже доктор, увлеченно читавший какую-то книгу (может наставления по бальзамированию или историю отравлений?) притих и перестал шелестеть страницами. Слушают, интересно им.

— Отрадно, что вы решили сделать признание, — похвалил я подозреваемого. Надо же мне расположить к себе человека, правильно? — Жаль, что сразу не явились к властям с повинной, но об этом чуть позже… Итак, почему вы убили своего отца?

— Я отделиться хотел, — сообщил Тимофей с таким видом, словно я должен знать — что такое «отделиться».

Откуда мне такие тонкости знать? А, вспомнил. Картина же есть про дележ имущества. Правда, там два брата добро делят, но смысл все тот же.

— Отделиться, отселиться от отца и матери, так?

— И пай земли свой хотел. Вон, Фирс-то отделился, а я чем хуже? Я что, бате своему неродной?

— Значит, Тимофей Паисиевич, вы утверждаете, что убили отца из-за его отказа дать вам земельный пай?

— За то и убил, — горько вздохнул Тимофей. — Вот этими вот руками.

Положив обе руки на стол, словно приглашая надеть еще несуществующие здесь наручники, сказал:

— Вяжите меня. Грех я великий совершил, ибо заповедал Господь: «Почитай отца и мать; и: злословящий отца или мать смертью да умрет». — Закатив глаза, Тимофей выдал еще одну цитату: — Кто ударит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти.

Эх, ну только что передо мной сидел вполне нормальный человек. А теперь его на Писание пробило.

Чистосердечное признание — это славно. Это просто замечательно. Вяжем мужика и везем в город, а свидетелей потом вызовем. И к вечеру, ну, пусть завтра, ближе к утру, окажусь дома, а там Нюшка приготовит что-нибудь вкусненькое. И спать улягусь на мягкую постель, а не на жесткую лавку.

Вот только, я засмотрелся на кулаки парня. Крепкие, конечно, здоровые, но что-то меня в них смущало. Неправильные кулаки для убийцы. А вообще, зачем он начал цитировать? Не поздновато ли вспоминать Библию? Такое впечатление, что человек сам себя начал накручивать. Зачем?

— Кулаком, стало быть, вы его и убили? — решил уточнить я.

— Не хотел я его убивать, случайно вышло. Поссорились мы. В сени вышли, батя меня в челюсть вдарил, а ему в ответ. Сам не понял, как вышло. Ударил раз, а батя упал, с лестницы брякнулся, шею сломал.

— Так били-то вы его кулаком? Которым? Правым или левым?

— Кулаком, а чем же еще? — удивился крестьянин. Согнув правую руку, сжал ладонь в кулак и продемонстрировал: — Вот, этим вот.

Слегка повысив голос, я позвал доктора:

— Михаил Терентьевич, вы на месте? Если не сложно — зайдите ко мне.

Федышинский тотчас же появился в комнатке. Слышал ведь все, ему самому любопытно, но медикусу нужно проявить свой характер.

— Ну-с, господин следователь, зачем звали? Что вам угодно-с?

Ухватив руку Тимофея, показал ее доктору и попросил:

— Ваше высокородие, гляньте на орудие преступления. Подследственный уверяет, что отца он убил кулаком. А мне в это почему-то не верится.

Федышинский бесцеремонно ухватил кулак крестьянина, словно это была рука очередного трупа. Посмотрев, фыркнул и отпустил конечность у мужика.

— И правильно, что не верится, — заявил доктор. — Даже если допустить, что удар был нанесен кулаком — в чем я сомневаюсь, то на кулаке, от такого удара, остались бы повреждения — ссадины или хотя бы царапины. Времени прошло совсем мало, механические повреждения кожи не успели бы затянуться. А здесь кулак чистенький, безо всяких следов. Если бы в кулаке был кастет зажат, тогда еще можно поверить, а так — нет.

— Нехорошо Тимофей Паисиевич врать, очень нехорошо, — покачал я головой. — Понимаю, что ты стараешься кого-то спасти, но не получается у тебя. Врать не умеешь. А ты теперь и сам срок заработал — за недоносительство, за укрывательство, а теперь еще и за попытку помешать следствию. Так кого от каторги-то спасаешь?

— Никого не спасаю, это я батю убил, — упрямился Тимофей. Подумав, радостно брякнул: — Была у меня свинчатка, запамятовал я. Точно, свинчаткой бил. Пиши, ваше благородие — свинчатка была зажата, ей и убил.

Я подпер подбородок собственными кулаками, посмотрел на мужика, стараясь, чтобы взгляд был как можно жалостливее. Вздохнул:

— И опять ты врешь. Я же тебя спрошу — где свинчатка? Ответишь, что выкинул?

— Выкинул, правильно, — радостно закивал Тимофей, довольный подсказкой.

— Так кто отца-то убил? Мать или жена?

От моего вопроса парень словно бы отшатнулся.

— Нет, Ганька не убивала, — торопливо заявил он, потом добавил. — И маманя не убивала. Говорю — это я убил. Вяжите, в тюрьму везите. Я на том стоять буду — я убил, свинчаткой.

Ганька — это уменьшительно-ласкательное от Агафьи? Любит Тимофей жену. И мать тоже любит. Что ж, вроде бы, здесь все ясно. Парень, в сущности, уже все рассказал.

— А кто нос из теста догадался слепить? — поинтересовался я, как бы, между прочем. Но, на всякий случай пообещал. — Говори, не стесняйся. За слепленный нос ничего никому не будет.

За нос, с помощью которого ввели в заблуждение соседей на похоронах, и на самом деле ничего не будет. Сокрытие преступления? Нет, не потянет. Тем более, если речь пойдет о сокрытии преступления, совершенного родственником.

— Так Ганька и догадалась, — сообщил парень, потом добавил, с гордостью за жену. — Ганька моя — баба умная. Сама нос слепила, да так, что со стороны незаметно.

Верю. Мужик бы до такого точно не догадался. А бабы — они народ очень умный.

— Семейно, значит, решали? — поинтересовался я. — Уряднику не сообщать, отца потихонечку схоронить? А старший брат что сказал? Сестры?

— А что они скажут? — повел плечами Тимофей. — Батю-то уже не вернуть, а нам дальше жить. А зачем уряднику сообщать? Он в наши дела нос не кажет, а когда кажет — так рубликом можно поклониться, а то и лобанчиком.

После упоминания рублика и лобанчика, я шкурой почувствовал, как в соседних «апартаментах» вскипает Василий Яковлевич. Сажать в тюрьму урядника у меня в планах не было, но, если Абрютин станет настаивать, придется открывать дело еще и по взяточничеству Микешина. А доказывать факт дачи взятки — умаешься. Меченых купюр у нас нет, а крестьяне, привыкшие «кланяться» уряднику денежкой, не признаются.

Но если провести служебное расследование, да выкинуть Микешина со службы без пенсии и мундира — тоже неплохо. В назидание, так сказать, остальным полицейским уезда.

Чего-чего, а взяточничества исправник на дух не переваривал. Расхлябанность, ротозейство Абрютин бы мог простить, но не это. А кто другой, на его месте, как сыр бы в масле катался, а не жил бы с женой в тесном домишке, без прислуги. И не чесал бы затылок, услышав, что свадьба его друга (у меня больше-то друзей и нет) состоится в Новгороде или в Санкт-Петербурге, а чтобы туда съездить — деньги нужны.

Интересно, а новому товарищу министра внутренних дел, который мой папенька, не понадобятся ли в столице честные люди? Василия Яковлевич — вполне достойный кандидат. Только, захочет ли исправник — всесильный правитель уезда, уезжать в Санкт-Петербург и становится рядовым чиновником?

Что-то я отвлекся. Об «оборотне» в мундире потом станем думать. Это ерунда, на фоне убийства.

— Значит, уряднику рубликом поклонились… — начал я, но Тимофей перебил:

— Ничем не кланялись. Сказали, что батька по пьянке с лестницы упал, вот и все. Фирс прошлым летом уряднику бревна бесплатно возил для нового дома, поэтому господин урядник только рукой махнул — мол, упал и упал, бывает.

— Так что семья-то тебе сказала? Вот, приехали все, отец в гробу, а ты говоришь — дескать, я отца убил. Старший брат тебя по головке погладил? Как дальше-то жить собираетесь?

Тимофей засопел. С усилием сказал:

— Грех это великий. Решили, что по святым местам пойдет…

— Так кто по святым местам пойдет? — усмехнулся я. — Мать?

— Оговорился я, — опять заторопился Тимофей. — Хотел сказать, что отцеубийство — великий грех, а я по святым местам пойду — за Камень, к тамошним старцам. Грехи стану замаливать.

Ишь, Урал тутошние раскольники до сих пор именуют Камнем. А я-то считал, что после эпохи петровских реформ только Уралом именовали. Любопытно. Ну зла не хватает! И отчего меня здесь в следователи определили, а не в историки или в этнографы? Столько всего интересного узнал, а что толку? Ни опубликовать, ни диссертацию защитить.

А будь Тимофей и на самом деле убийцей, отправился бы подальше Урала. Кажется, на Сахалине старцев нет?

— Сколько у брата детей? — неожиданно поинтересовался я.

— Детей? А почто это, про детей-то? — нахмурился Тимофей. — Фирс, когда я отца убил, дома был.

— Так сколько детей-то? — настаивал я. — Трое или четверо? Я же все равно узнаю, невелика тайна.

— Четверо, — сообщил Тимофей.

— Ну что ж, давай твои показания запишем, — сказал я. — Пишу — по существу заданных мне вопросов, могу заявить следующее…

Я записал в протокол версию Тимофея, уже дополненную подозреваемым и свинчаткой, и тем, что вылепить нос придумала Агафья, и то, что урядник не стал заниматься своими прямыми обязанностями.

Ларионов оказался мужиком грамотным, свои показания прочитал сам, расписался и встал, ожидая своей участи. Стоял, опустив голову. Только что руки за спину не завел. Он что, всерьез решил, что я ему поверю? Мол — все записали, и все? Он еще раза два будет мне показания давать.

Появился Федор Смирнов, отряженный в конвоиры.

— Куда мужика определить решили? — поинтересовался я.

— В чулан, к волостному старшине, — ответил старший городовой, подталкивая крестьянина к выходу. — Чулан у Тузова большой, теплый, да еще и под замком. Этого туда, а с остальными посмотрим. Фрол пошел по домам чуланы глядеть. Если какие подойдут, туда арестантов и определим. Если ненадолго, так и в холодных посидят. И мужики за ними присмотрят. В Паче к раскольникам не шибко расположены. Уж слишком они богатые. Не любят таких.

А кто богатых любит? Я сам не люблю. А Егорушкин, значит, пошел чуланы глядеть? Может и так, но бьюсь об заклад, что этот, который Бляо-Дун, что значит, Дон-Жуан по-китайски, не только чуланы смотрит. И как это люди все успевают? И по девкам ходить, и службу справлять? Талант, наверное, а я попросту завидую.

Как только подследственного увели, появился Абрютин.

— По уряднику придется дело открывать, — грустно сказал господин исправник. — Только, ума не приложу — как доказывать станем?

Я глубокомысленно пожал плечами, потому что сам о том только что думал.

— Как я понял — убийца, это жена Паисия? — спросил исправник. — Вопросы вы хитрые задавали, и мужик врать не умеет.

— Я тоже думаю, что это жена убила мужа, — кивнул я. — Если бы кто-то другой, так выгораживать бы не стали. А мать — это мать. Может, сидели и рядили всей семьей — кому на каторгу из сыновей идти?

— У старшего детишек четверо, ему нельзя ни в тюрьму, ни на каторгу, — хмыкнул Абрютин. — У Тимофея детей нет, да он и младший. Младшие всегда за старших отдуваются, по себе знаю. Я третий сын в семье, до сих пор маленьким считают.

— Ничего, всех родственников допросим. Если сын или дочки не скажут правды, то либо невестки расколются, либо зятья, — оптимистически заметил я.

В проходе появился Федышинский.

— А вы заметили, господа, что наметилась некая тенденция? — заметил доктор. Посмотрев на наш с исправником озадаченный вид, пояснил. — По милости нашего господина судебного следователя, год начинается с двух убийств. И в обоих случаях убийцей является женщина!

Глава двенадцатая

Раскольница

Перед тем, как отправить городовых за Дарьей Ларионовой, решили сделать обеденный перерыв. Начальство — мы с Абрютиным и доктор, ели в «допросной», а остальной народ — в общей комнате, превращенной в спальню и столовую. Обедом занимался канцелярист Илья, а в помощь ему отрядили младшего городового Спиридона Савушкина. Правда, их забота заключалась лишь в том, чтобы притащить чугунки и горшки с едой в волостное правление. Старшина Тузов успел подсуетиться и «нарезать задачу» своим мужикам, чтобы те готовили пищу для господ. Очередь там какую-то установил, или еще что — не знаю, не выяснял. Щи, разумеется, постные и каша такая, которую можно есть лишь с большой голодухи, но мы ели. К тому же, по молчаливому уговору, мы до сих пор считали, что находимся в дороге, поэтому, без зазрения совести, доедали сало и копченое мясо из домашних запасов.

Фрол изволил отсутствовать. Скорее всего, любвеобильный помощник пристава (с должности его не сняли), отобедает у кого-нибудь из деревенских баб. Может — у какой вдовушки (хорошо бы), а то и мужней жены (это хуже).

Только мы закончили брякать ложками, принялись за чай, как появился Фрол.

— Долго гуляешь, — с недовольством бросил Абрютин. Но потом сжалился над бывшим ефрейтором русской армии. — Иди обедать. Мы тебе щей и каши оставили, хотя ты и не заслуживаешь.

Василий Яковлевич, строгий человек, но со времен военной службы твердо установил правило — подчиненных надо кормить! Это, кстати, любил повторять и мой отец. Дескать — командир может сам оставаться голодным, но бойцы обязаны быть сытыми.

— А я уже перекусил, ваше высокоблагородие, — сообщил Егорушкин.

— Опять бабы? — хмыкнул Абрютин. — Эх, Фрол…

— Так отчего сразу бабы-то? — обиделся фельдфебель. — Если Фрол — так сразу и бабы. Савелий, волостной писарь меня обедом кормил. Я ж вместе с ним чуланы глядел, как велено было.

— Небось, у писаря жена красивая? — хмыкнул доктор, вызвав общий хохот и у нижних чинов, и у начальства.

— Ну, жена-то у него есть, Марьей зовут, только косая она на один глаз, да и старая, — не смутившись ответил Фрол. — Савелий на ней женился, потому что приданое хорошее дали, а он в семье младший и за душой ни земли, ничего нет. Зато она интересную штуку мне рассказала про Паисия Ларионова. Не знаю, если Марья врет, так и я вру, но болтают в Паче, что у Паисия в Череповце зазноба завелась.

Вот это уже интересно. Пожалуй, если у Паисия завелась зазноба, то мы получим мотив для убийства. А я тут сижу, чаем давлюсь, вкуса почти не чувствую и голову ломаю — отчего это жена, прожив с мужем тридцать лет, решила его убить?

— А что за зазноба, не говорят? — заинтересовался я.

— Говорить-то говорят, только не знают — что за зазноба. Паисий в город масло несколько раз отвозил на продажу, вроде, видели его с кем-то. Но ведь и ошибиться могут, да и соврать.

Тоже верно. Будь эта зазноба в Паче, рассмотрели бы, и все бы прознали. А в Череповце — кто-то что-то видел, кому-то рассказал, там преувеличили — и, пошла гулять сплетня. Но даже такая зацепка лучше, чем ничего.

— Еще что-нибудь болтают? — спросил я.

— Удивляются. Как это никто не заметил, что у Паисия, когда тот в гробу лежал, нос ненастоящий? Но кое-кто уверяет, что сразу понял, что дело нечистое. Только врут они все. Из Пачи на похороны раскольников никто не ходит, да и сами раскольники на православные похороны не показываются.

Ну да. А ведь живут совсем рядышком, а у каждого, словно бы своя жизнь. Но, опять-таки — волость-то у них одна, как они необходимые вопросы решают? Да хоть с тем же межеванием и с покосами. Там же всегда какие-то споры, проблемы. И школа в Паче имеется. Неужели дети старообрядцев занятия не посещают? Возможно, что и не ходят. Там же Закон Божий ведется. Но детей кто-то грамоте учит. Вон, Тимофей Ларионов грамотный, и протокол допроса прочитал очень внимательно, и подпись поставил.

— Василий Яковлевич, а у староверов в деревнях свои старосты есть? — поинтересовался я.

— Нет у раскольников никаких старост, — покачал головой исправник. — Говорят, вся власть от бога, а мирского начальства им не надобно. Может, у них своя власть и есть — поп, какой-нибудь избранный, старец, но нам не расскажут. Пугали их в свое время, поэтому боятся лишнее рассказать и показать. Подати платят, новобранцев в армию отправляют, а большего от них никто и не требует. Власть, то есть мы с вами, даже глаза закрывает на то, что они государю-императору Александру Александровичу присягу не приносили. Да и как они ее приносить-то станут, если храмов нет? Живут — ну и пусть живут. Они нам не мешают, так и мы их не трогаем. И неприятностей от раскольников не бывает. Живут честно, своим трудом, по совести. Убийство, что нынче случилось — исключение, а не правило.

— А как же они так живут, в отрыве от мира? — хмыкнул я.

— Ну, не совсем в отрыве, — ответил Абрютин. — И со старшиной здешним общаются, и масло, как вы знаете, в город возят, и торговцев принимают. В Череповце среди купцов двоих раскольников знаю. Но в школу там, или к врачам, ни-ни.

— А как же прививки? Оспопрививание?

Абрютин с доктором переглянулись и рассмеялись. Василий Яковлевич кивнул лекарю — дескать, рассказывайте вы, и Федышинский начал рассказ:

— Оспопрививание для них отметка дьявола! Года четыре назад к нам в уезд целую команду врачей напустили прививки раскольникам делать — и нас всех задействовали, и учеников из фельдшерских школ прислали, и студентов. Кое-где удавалось привить, а кое-где полиции пришлось вмешиваться — едва ли не силой заставлять. Два месяца прошло, кампания закончилась, выяснилось, что самые лучшие показатели у учеников фельдшерской школы, которые в Мусорской волости прививки делали. А там у нас и Мусора, и Аксеново, и Романово — край, так сказать, самый дикий, где сплошные деревни староверов идут. А тут, какие-то фельдшерята, умудрились всех поголовно привить⁈ Год минул, не меньше, выяснилось, что тамошние раскольники с учениками школы договорились — станут платить по пятьдесят копеек с руки, ежели им прививки делать не станут, но в учетных журналах отметочку сделают — мол, все выполнено. А нам за каждую прививку из казны по тридцать копеек платили. Так что, неплохо заработали фельдшерята. Так что, беда с прививанием[1].

Спрашивать, понесли ли наказание «оспопрививальщики» за свою «деятельность» смысла не было. Поди, докажи. Это ведь придется у раскольников руки осматривать, проверять — остались или нет следы. Полиция не справится, придется солдат вызвать на подмогу. Проще плюнуть.

Нет, сколько интересного узнаешь, попав в свое прошлое! Может, стоит потом книгу написать? Вот, как с убийством разберусь, так и засяду.

— Фрол, ты молодец, что нужную информацию отыскал, — похвалил я фельдфебеля. — А тебя зачем посылали, помнишь?

— Зачем посылали? — нахмурился Егорушкин, пытаясь вспомнить задание. Вспомнив, радостно закивал: — Так точно. У писаря чулан есть, только холодный, в сенях. У остальных мужиков тоже.

Я только вздохнул. Ну где же теплые чуланы найти, если их нет? Не городские квартиры с центральным отоплением. У Тузова нашелся, так и то хорошо. А если нашей «оперативно-следственной» группе съехать из волостного правления, устроиться на квартиры к крестьянам, а сюда помещать арестантов — тоже не вариант. Нельзя фигурантов по одному делу вместе сажать. Ладно, поглядим. Если в теплой одежде, то можно и в холодный чулан посадить. Правда, надолго запирать нельзя. Придется главных подозреваемых сразу в Череповец везти, в камеру помещать. Там, по крайней мере, тепло. А самый главный подозреваемый у нас жена покойного Ларионова, у которой, как выяснилось, имелся мотив для убийства. Но это проверять нужно. Что ж, сейчас и проверим.

За подозреваемой отрядили старшего городового Смирнова. Неожиданно, вместе с ним решил пойти сам Абрютин.

— Надоело в четырех стенах сидеть, — сообщил исправник. — Заодно и на мужиков гляну.

Вот ведь, неугомонный. А мне, отчего-то, гулять по деревне не хотелось. Но на место, где совершено преступление, все равно придется идти. Но пока в лом. Впрочем, если глава полиции собрался отправиться за старушкой, надо его задействовать.

— Василий Яковлевич, не окажите ли мне услугу? — с деланно небрежным видом поинтересовался я. — Оч-чень буду признателен!

— А что такое? — слегка насторожился исправник.

— Вы, наверняка умеете схемы чертить?

— Учили когда-то, — пожал плечами господин исправник. — У нас ведь и топографическое дело изучалось, и картография. Положено офицерам уметь кроки́ составлять.

Значит, примерный чертеж местности правильно называть кроки́, с ударением на последний слог, а я всю жизнь считал, что крóки. Теперь буду знать.

— А не будет ли так любезен господин полковник составить для моего уголовного дела план лестницы, с которой навернулся наш… э-э усопший? — попросил я исправника, специально переводя его чин в армейское звание. — У меня хоть с рисунками, а хоть с чертежами не очень… Вот здесь нужна рука профессионала.

Врал, разумеется. Схему места происшествия я бы нарисовал — не экзамен в академию художеств сдаю, это рабочая схема, другое дело, что отставной офицер выполнит эту работу гораздо качественнее, чем гуманитарий. А главное — красивше. Наглядность — наше все! А припахать ближнего своего, считающегося другом — святое дело.

— Так я могу не схему, а настоящий чертеж сделать, — хмыкнул исправник. Деловито уточнил: — Вам точные размеры нужны или просто, на глазок прикинуть?

— Хватит и на глазок, — замахал я руками. — Чай, не машину строить станем. Мне надо, чтобы суд и присяжные поняли — откуда Ларионов падал и далеко ли летел.

— Так не вопрос, — хмыкнул исправник. — Чего не сделать ради уголовного дела да для хорошего человека? Там более, что почти все сени и лестницы похожи. Схожу, прикину, потом начертаю. Мне все равно делать нечего.

— Вот и отлично, — обрадовался я. Оказывается, я еще и доброе дело сделал — господину исправнику занятие для души нашел.

Потом, для очистки совести, нужно будет сходить в дом Ларионова, лично выяснить — откуда и куда падал человек, отметить эти места на схеме. А еще бы неплохо орудие убийства поискать, хотя, вроде бы, это уже и поздно. Если бы я отправился на труп сразу, тогда учинил бы обыск, а теперь? Стукнуть в нос Паисия можно было чем угодно — утюгом, камнем, каким-нибудь сельскохозяйственным инструментом. Орудие преступления за десять минувших дней можно было и выкинуть, и не один раз помыть.

Но что я теряю, если попробую?

Я ждал, что ко мне приведут этакую «боярыню Морозову». Не ту, из реальной истории — молодую красавицу, а с картины Сурикова — пожилую и властную фанатичку, благословляющую народ двумя перстами, а тут… Разве что черный наряд похож.

— Вот, ваше благородие, доставил, — доложил городовой Смирнов, пропуская вперед маленькую ссохшуюся старушку. — Дарья Ларионова, жена, вдова то есть, покойного Паисия.

Кивнув Смирнову, указал подследственной на табурет.

— Садитесь, гражданочка, — сказал я, тут же прикусывая язык. Откуда это у меня вырвалось? Не иначе, из какого-нибудь советского фильма про милицию. Чтобы затушевать впечатление, поспешно повторил: — Садитесь.

Кажется, никто не заметил странного слова. Ни коллеги, ни подозреваемая.

А Ларионова, прежде чем сесть, посмотрела поверх моей головы и осенила себя двуперстным крестным знамением. Куда это она смотрит? Я даже голову повернул, пытаясь понять — что же там в углу? Но там, кроме старой паутины, ничего нет. Но старушка отчего-то не торопилась садиться.

— Мне вас долго ждать? — слегка повысил я голос, придавая ему начальственный оттенок.

Ларионова продолжала стоять и креститься на пустой угол. Верно, раскольнице было плевать на недовольство начальника. А потом до меня дошло — так ведь она молится. Беззвучно, даже не шевеля губами. Придется подождать. Но все-таки дождался.

Усевшись на табурет, старуха посмотрела на меня пронизывающим взглядом. Хм… А ведь пожалуй, что-то в ней есть от боярыни Морозовой. Именно взгляд. Кажется, имел в прошлой жизни некоторый опыт «гляделок» — и с наглыми ученицами, а особенно с их мамашами — еще более наглыми, но даже мне стало не по себе. А ведь придется сыграть. Пристально посмотрев в глаза женщины, улыбнулся. Дальше у нас состоялся поединок взглядов. Скажу откровенно — я бы его наверняка проиграл, уж очень пристальным и тяжелым оказался взгляд женщины, поэтому пришлось применить запрещенный прием — взять со стола, а потом, словно бы случайно, уронить ручку.

Звук был глухой, почти неслышным, но Дарья чуточку вздрогнула, моргнула. Будем считать, что ноль-ноль. Но лучше приступить к допросу. Представившись, я принялся спрашивать.

— Итак, прошу назвать себя — фамилия, имя.

— Дария дочь Осипова.

— По мужу Ларионова?

— Азм есмь, — перекрестилась женщина.

Дарья Осиповна четко ответила, что полных лет ей пятьдесят один, крестьянка деревни Замошье, а вот на вопрос о вероисповедании заявила, что не раскольница, а древлеправославной веры и иной веры не знает. Что ж, запишу, как ей угодно.

— Дарья Осиповна, что вы можете рассказать о смерти вашего мужа? — задал я первый вопрос по сути дела.

— А что говорить-то? Пошел Паисий ночью по малой нужде, споткнулся, упал с лесенки, да и убился. Мы это уже господину уряднику сказывали, чего зря прошлое ворошить? И тело из земли доставать грех великий!

— А врать, что муж погиб в результате несчастного случая — разве не грех? — усмехнулся я, посмотрев раскольнице прямо в глаза. — Супруг ваш законный не сам по себе упал, а из-за того, что его кто-то в нос ударил.

На сей раз женщина сама отвела взгляд. Однако, признаваться не спешила.

— Нос мой супруг сломал, когда падал.

— Нет, уважаемая Дарья Осиповна, нос он не сам сломал, а ему сломали. Доктор наш — человек очень ученый определил, что его вначале ударили чем-то тяжелым, а уж потом он упал. Не хотите сказать, чем вы его ударили?

— Про ученых людей я слыхом не слышала, а мое слово такое — супруг сам упал, оттого и убился.

Крепкий орешек бабулька. Ушла в полную несознанку. И как мне к ней ключик отыскать? То есть, подобрать.

— Вы, Дарья Осиповна, по святым-то местам отчего собираетесь пойти? Грех замолить?

— Потому, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили. И я грешна, и хочу на старости лет грехи свои отмолить. И грехи супруга моего покойного, и деток.

Не просто крепкий орешек, а железный. Железобетонный! Ничто-то ее не берет. А если зайти с другого конца?

— Зачем же тогда ваш сын решил признаться в убийстве?

— Либо по дурости великой признался, либо от страха.

— От страха перед кем? — слегка удивился я. — Никто его в колодки не сажал, не истязал. Я ему даже никаких вопросов задать не успел, а он мне прямо в лоб — дескать, я батю убил. А по дурости, на моей памяти, никто в убийстве не признавался.

— Так много ли у тебя, господин следователь, памяти-то? — улыбнулась Дарья Осиповна. — Может, следователь ты и хороший, но молод еще. Поживешь подольше, тогда и поймешь, что все грехи наши делаются либо от слабости, либо от глупости.

Да… И кто писал, что в прежние времена русские бабы, то есть, женщины, были забитыми, бессловесными существами? И мужа боялись, не говоря уже про начальство? Покажите мне этого автора, я ему в глаза посмотрю.

[1] Наладить массовое оспопрививание в Череповецком крае, где жили раскольники, удалось только при Советской власти.

Глава тринадцатая

Орудие убийства

И как же мне до тебя добраться-то, Дарья Осиповна? В том смысле, что достучаться до глубин души, пробудить совесть.

Нет, не стану лгать. Пробуждать совесть, достукиваться до глубины души — это не ко мне, даже не к батюшке. Это бабульке к себе. Моя задача скромнее — «расколоть» старую раскольницу, убедить ее, что нужно дать признательные показания. И не для того, чтобы она схватилась за сердце и принялась громко стенать, а только для того, чтобы раскрыть дело и с чистой совестью (опять я о совести!), передать его в суд.

— Я, Дарья Осиповна, не стану говорить, что Тимофей признался не просто в убийстве, а в отцеубийстве. Я не священник, а следователь. Но за умышленное убийство по законам Российской империи положена бессрочная каторга. Я знаю, что мужа убили вы, а на каторгу отправится ваш сын. Где справедливость?

— Паисий ночью с лесенки упал, убился, — стояла на своем раскольница. — А коли Тимошке признаться вздумалось — судьба у него такая. За грехи родителей дети страдать должны.

— Простите, а в чем же его грех? — сделал я недоуменное лицо. — С ваших слов, супруг ваш и батюшка вашего сына, погиб случайно. Сами вы невинны, аки агнец, за что же Тимофею страдать? Добро бы, если вы были убийцей… Что-то не стыкуются ваши слова. Или вы покойного супруга в чем-то обвиняете? Паисий в чем-то согрешил?

— Не мне судить — согрешил ли он, нет ли, — сурово ответила Дарья Осиповна. — Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Не мое дело мужа покойного осуждать.

Я эти цитаты из Библии сам знаю, в моем мире их любят цитировать и там, где надо, и там, где не надо. При желании в Библии можно что угодно отыскать.

А как бы мне не взорваться и не начать орать на бедную женщину? Еще чуть-чуть, сам начну сомневаться в том, что она убийца.

Ладно, попытаюсь поразмышлять вслух.

— Дарья Осиповна, очень похвально, что вы человек верующий и знающий. Но вы мне сказали, что жизненного опыта у меня мало. Не в этих словах, разумеется, но близко. Но кое в чем моего опыта даже на вас хватит. Верите? Вот и ладно. А теперь давайте рассуждать. Готовы?

Раскольница посмотрела на меня и кивнула. Уже хорошо.

— Что мы имеем в настоящий момент? — начал я рассуждения. — А мы имеем труп вашего супруга. Вы можете сколь угодно говорить, что Паисий упал и убился, но доктор сказал иное. Он еще и бумагу составит, с печатями. (И чего это я про бумагу с печатями?) Как вы считаете, кому поверят судьи? Женщине, которую подозревают в совершении преступления или ученому человеку? И бумаге с печатью? Только, ради бога, не цитируйте Священное писание.

Вдова молчала. Я опасался, что она, чисто из упрямства, опять заладит — муж сам упал и убился, но женщина рассудительно сказала:

— Ученому человеку, конечно же, больше поверят, чем мне, бабе неграмотной, да еще и древлеправославной веры.

— Вы бы лишку-то на себя не наговаривали, — улыбнулся я. — Вон, как вы в Писании разбираетесь. Другое дело, что ваше упрямство никого до добра не доведет. Я знаю, что мужа убили вы. Не признаетесь — так и ладно, бог с вами. Тимофей признался в убийстве, но мы уже установили, что преступления он не совершал. А вам за убийство мужа лет восемь дадут, да еще за упорство добавят. А сынок года два получит за то, что попытался следствие ввести в заблуждение. Скажите правду. Ведь ее, как известно, говорить куда полезнее, чем лгать. За правду-то вы не восемь, а лет пять получите, а Тимка — тот вообще ничего не получит. Парень мать пытался спасти — святое дело.

— Я свое слово сказала, больше ничего не скажу.

— Что ж, тогда сделаем перерыв, — решил я. — Посидите немного, подумаете. — Повысив голос, позвал: — Ваше высокоблагородие! Будьте добры — отрядите кого-нибудь в конвоиры.

В дверях появился Абрютин и Фрол.

— Куда ее? — поинтересовался исправник. Предложил: — Может, Тимофея в холодный чулан отвести, а бабу в теплый?

— А пусть они вместе сидят, — решил я. — Сговориться они уже сговорились, раздельно сажать смысла нет. Пусть посидят и подумают над своим поведением.

Знаю, что неправильно поступаю, но вдруг, мать с сыном, посидят да и надумают-таки сделать признание?

Утром, позавтракав опостылевшей кашей, я отправился в дом покойного Ларионова. Исправник остался чертить план сеней, да он мне не слишком-то и нужен. Взял с собой пару городовых — Егорушкина (чтобы опять по девкам не убежал, а дело делал) и Смирнова. Еще, в качестве представителя местной власти и понятого, прихватил старшину Тузова.

От Пачи до Замошья идти не очень и далеко — версты две, но лучше ехать на санях. Несолидно, чтобы власть по сугробам шлепала. И снега как раз намело.

Надеюсь, мы не слишком рано? Кажется, у Ларионовых три коровы? Успела хозяйка их выдоить или нет?

Замошье — деревушка небольшая, домов семь, зато дома высоченные. Я бы их даже назвал — двухэтажными, но то, что мне кажется первым этажом, это подклеть. И в окнах стекла вставлены. Не бедствуют староверы!

— Агафья, открывай! — заголосил староста, принимаясь стучать в небольшую дверь.

— И кого там несет? — откликнулся из-за двери приятный женский голос.

— Не узнала, что ли? — окрысился старшина.

— Узнать-то узнала, а с чего я тебе открывать должна? Муж у меня под арестом в твоем доме сидит, свекровь тоже.

Я решил, что и мне следует присоединиться к уговорам:

— Госпожа Ларионова, будьте добры — пустите к себе добрых людей! А если не впустите, то они выломают дверь.

За дверью наступила тишина. Видимо, супруга арестованного Тимофея осмысливала услышанное. Не знаю, что на нее больше подействовало, но дверь нам открыли. Правда, внутрь впускать не пожелали. Агафья — молодая миловидная женщина, которую портил черный платок и черная же кофта, стояла в дверях.

— Приветствую вас, — прикоснулся я к меховой шапке. — Рад вам сообщить, что моя фамилия Чернавский. Я судебный следователь и мне нужно вас допросить. А теперь скажите — вы нас впустите, и мы станем разговаривать внутри дома или мне вас сразу арестовать и отвезти в каталажку?

Надеюсь, рядом с полицейскими в форменных шинелях моя меховая шуба выглядела представительно? А я еще ее и распахнул, чтобы были заметны позолоченные пуговицы мундира.

— Куда? — растерялась женщина.

— В тюрьму, дура, — подсказал волостной старшина.

— В какую-такую тюрьму? — растерялась женщина.

Воспользовавшись растерянностью женщины, я слегка отстранил хозяйку и шагнул внутрь. Ухватив под локоть Агафью, начал подниматься наверх, популярно объясняя:

— Тюрьма, уважаемая Агафья, это такое специальное заведение, в котором содержатся люди, нарушившие закон. Убийцы там всякие и разные, а еще воры. Бывает, что и такие люди попадают, которые следователю врут. Но вы же не из таких, верно?

Пока поднимались на мост, деливший дом на две части, отметил, что лестница и на самом деле крутая. Если сверху упасть по пьяни, то можно и шею свернуть. Но Паисий не падал, его столкнули.

В сенях, благодаря окну — тоже, надо сказать, застекленному, дольно светло. Слева дверь ведущая в избу, справа — еще одна лестница, на три ступеньки, за ней дверца, ведущая на повить. А еще лежат какие-то хозяйственные инструменты, да ступа, из которой торчит рукоять пестика. Нет, это не пестик, а целый пест. Что со ступой-то делают? Баба Яга на ней (или все-таки в ней?) летает, но чаще всего что-то толкут.

Видимо, пока мы поднимались, Агафья созрела для ответа.

— А я ничего не нарушала. Не украла, и не убила. Да и как в тюрьму? А как же коровы мои? Кто же их доить-то станет?

Стараясь оставаться серьезным, важно изрек:

— Коров, уважаемая Агафья, в тюрьму не примут. А кто их доить станет — не моя забота. — Заведя руку за спину, на всякий случай показал городовым кулак, чтобы не вздумали ржать. — А вот с вами вопрос неясен. Может, в тюрьму пойдете, а может и нет. Кстати, ваша свекровь велела нам эту штуку отдать…

— Какую штуку?

— Вон ту, которой она вашего свекра убила, — кивнул я в сторону окна, под которым и лежала всякая всячина.

Брякнул-то совершенно наугад и, чуть не ошалел, когда женщина недовольно отозвалась:

— Так чего отдавать-то? Сами берите.

— Нет уж, — покачал я головой, стараясь сдержать улыбку, — вы ее должны мне передать из рук, так сказать, в руки. Свекровь так велела… А мужа-то на свободе хотите увидеть?

Агафья подошла к ступе, вытащила из нее пест и подала мне:

— Раз из рук в руки — тогда берите.

Ну елки-палки! Оказывается, все так просто! Орудие убийства — тяжелый и длинный пест, которым толкут какую-то крупу. Или зерно? А кто толчет? Толчет женщина, значит, и сила у нее имеется, и глазомер неплохой. Вишь, как старая раскольница мужу между глаз засветила, словно опытный солдат. Я даже вспомнил, как треснул поленом кузнецу. Нет, у меня так ловко не получилось!

Стараясь выглядеть совершенно спокойным, взял пест, осмотрел его. Вроде, на той части, которой стучат, что-то похожее на запекшуюся кровь? Но не рассмотреть толком. Деловито спросил:

— Помыли его?

— Нет, — покачала головой женщина. — Чего его мыть-то? Сжечь его надо, да Тимоше сказать, чтобы новый вырубил, а лучше — чтобы и ступу поменять, но замешкались, а потом забыли.

— Тогда ладно, — хмыкнул я, передавая пест Смирнову. — Держи унтер орудие преступления, головой отвечаешь.

— Так точно, ваше благородие, — слегка ошалело отозвался тот, принимая деревяшку.

Ошалеешь тут. Да мы все ошалели.

— Пойдем, Агафья — не знаю, как вас по отчеству, в избу, бумаги станем писать, — кивнул я на левую дверь. Приказал полицейским и старшине. — А вы в сенях посидите, покурите пока. Свечка-то в избе есть?

— Токмо лучина, — отозвалась Агафья.

Ладно, посмотрим, какое количество ватт дает лучина. Не за свечками же парней посылать?

В избе отчего-то чувствовался запах дыма. Ух ты, оказывается, в большом и, богатом доме, печка по-черному. Хорошо, что хозяйка ее уже протопила, иначе клубы дыма стелились бы по всей избе. А ведь я впервые увидел такую печь, хотя бывал в деревнях, захаживал в разные дома — и бедные, и богатые. Может, особенность раскольников?

В красном углу образ Иисуса Христа, на который я не задумываясь перекрестился. И то, что здесь нужно именовать Спасителя Исусом, а благословляет он двумя перстами, меня не смутило.

Устроившись на лавке за столом, разложил свою походную «канцелярию» и попросил:

— Хозяюшка, ты мне лучинку зажечь обещала, — попросил я, переходя на ты. Подумалось, что на ты будет легче устанавливать доверительные отношения.

Агафья вытащила из угла небольшую скамейку, у которой вместо сиденья было корыто, а в нее еще и вбита какая-то железяка, вроде вилки, нащепала лучины, быстренько зажгла одну и укрепила между зубьев. Ну да, это и есть светец. В музее видел, но здесь пока не доводилось. Неужели старообрядцам вера не позволяет пользоваться свечами? Не слышал про такое. Ну да ладно, более-мене светло.

— Значит, хозяюшка, будут у меня к тебе вопросы, — сказал я, готовясь делать записи. Подняв голову, обнаружил, что Агафья до сих пор стоит на ногах, кивнул.— Садись, в ногах правды нет.

Записав, что зовут ее Агафья Алексеева, по мужу Ларионова, двадцати одного года и прочее, спросил:

— Зачем же супруг твой чужую вину решил на себя взять?

— Брат приказал. Фирс теперь старший в семье, его слушать надо. Да и куда годится, если старуху на каторгу отправят?

Тоже правильно. Старую мать, да каторгу? Сына понять можно. Хотя, сильно сомневаюсь, что старую раскольницу суд приговорит к каторжным работам.

— А что с тобой будет, если Тимофей на каторгу пойдет?

— Бог даст — не пропаду. А как малыша рожу, подрастет малость — я вслед за Тимошей пойду.

Ух ты, да она же беременная! Как это я сразу не заметил? Видимо, из-за широкой юбки и кофты.

— Так вот что хочу вам сказать, — опять перешел я на вы. — Супруг ваш решил вину матери на себя взять. Похвально, конечно, что у Дарьи Осиповны такой любящий сын растет, но правду-то мы все равно узнали.

Правда-то окончательно выяснилась здесь и сейчас, когда невестка мне пест вручила. Невестка, при всей ее любви к свекрови, не родная кровь. Все равно в данном случае она «слабое звено». Уверен на сто процентов — не Агафья, так кто-то другой из членов семьи, которые не кровные родственники, рассказали бы мне правду.

Но зачем Агафье об этом знать? Еще, не дай бог, переживать начнет, а беременным это вредно.

— Тимошу… Тимофея, в тюрьму посадят? — осторожно поинтересовалась Агафья.

— Врать не стану — я бы его посадил, — ответил я честно. — Не надолго, недельки на две. Но еще лучше — выпорол бы, как Сидорову козу. Чтобы он следствие в заблуждение не вводил, и собой, как последний дурак не рисковал. У него жена беременная, а он в тюрьму собрался…

От возмущения я потерял дар речи. Муж на каторгу, жена с ребеночком вслед — красота!

— Вы о ребенке подумали? А свекровь твоя, которая мужа убила, да на сына свое преступление решила повесить?

— Повесить? — не поняла женщина.

— Сыну приписать то, чего он не совершал, — попытался объяснить я.

— Матушка здесь не при чем, — принялась защищать свою свекровь Агафья. — Мужики так решили — Фирс да Тимофей. Нельзя старухе на каторгу идти, помрет по дороге. А Тимофей молодой еще, сильный.

И дурак еще, хотел я добавить. Жене за убийство мужа дадут гораздо меньше, нежели сыну за убийство отца. А Тимофей еще сам себе копал яму, говоря о желании отделиться. Убийство из корыстных побуждений! Лет пятнадцать, не меньше!

Впрочем, так это или нет, не столь и важно, а мне надо «дожимать» свидетеля.

— Агафья Алексеевна, что вы можете рассказать о ссоре? Вы видели, как ваша свекровь ударила вашего свекра?

— Не видела, — покачала головой Агафья. — Ругались они сильно, потом батя матушку ударил, она упала. Он в сени выскочил, она вскочила, да следом побежала. А из сеней опять крики, брань, а потом тишина. Мы в сени выскочили, а там матушка с пестом в руках, а батюшка уже внизу. Потрогали, а он мертвый.

— А вы, или ваш муж пытались вмещаться, разнять?

— Когда старшие ссорятся, негоже молодым вмешиваться.

Странно, разумеется, если сын попросту стоит и смотрит, как отец бьет мать, но правдоподобно.

— Он, значит, мертвый, а вы решили, что начальству скажете, что сам убился? Да еще и по пьянке?

— Про то, что по пьянке, мы волостному старшине не говорили. Сказали только, что поскользнулся и упал. Если, все сойдет, так и слава богу. Матушка по святым местам пойдет, грех отмаливать. А потом в скит уйдет, на покаяние вечное. А дознаются власти, придется Тимофею вину матери на себя взять. Я с малышом — если бог ребеночка даст, вслед за Тимошей пойду, а матушка опять-таки в скит. Не руки же на себя накладывать? А за землей, да за домом Фирс присмотрит. Как вернемся с каторги — не вечно же мы там будем? он все Тимоше возвернет.

Ну да, не вечно. Но с каторги-то еще вернуться нужно. А вот вернет ли брат землю — большой вопрос? Хотя, староверы, вроде бы, не обманывают.

Эх, урядник Микешин, ну кто же тебя просил сочинять? Понятно, что очень правдоподобно — упал пьяный да шею сломал. Но ты сам себя перемудрил.

— И нос вы ему из теста слепили, чтобы соседи да родственники не догадались? Или все-таки догадались?

— Правду только Фирс знал, ему матушка сама рассказала. А кто еще знал, догадался, нет ли — не ведаю. Ни золовки мои ничего не спрашивали, ни соседи, которые на похороны пришли. Если и догадались, то смолчали. Нос-то я батюшке хороший слепила, клейстером приклеила, мукой присыпала. Я, когда маленькая были, из глины любила лепить. А из теста — так даже и лучше. Если пристально не смотреть — ничего не заметно. Да и борода у него густая, я ее со щек на нос припустила.

Так, с этим все более-менее ясно. А теперь главное.

— А из-за чего ругались свекор со свекровью? — спросил я.

Агафья понурилась, поглядывая на меня исподлобья. Чувствуется, что стесняется объяснить причину. А ведь хочет все рассказать. Пришлось задать наводящий вопрос:

— Знаем мы, что Паисий себе кралю нашел. Верно, из-за того и ссорились? Заревновала свекровь мужа? Или из-за чего-то другого? Ну, Агафьюшка, не тяни мочало… Говори уж. Чем быстрее расскажешь, быстрее допрос закончу. И ты поскорее своего мужа увидишь.

Крестьянка совсем не по-крестьянски закусила губу, потом решилась:

— Уйти он хотел.

Глава четырнадцатая

Убийство не из ревности

Агафья собрала для свекрови и мужа корзину, куда запихала разные горшочки, сверточки и не успокоилась, пока сама не отнесла все это дело в дом волостного старшины. Встречаться с «арестантами» я женщине пока не разрешил, но против передачки возражать не стал. Тузов — мужик не бедный, но заключенные, появившиеся в его чулане — это не только бремя ответственности, но и лишних расходов. Просто держать нельзя — кормить нужно.

Вообще, свалившаяся в деревню команда полицейских и следователя — тоже расходы для деревни. Я спросил у Абрютина — не стоит ли выписать мужикам из Пачи какую-нибудь премию или денежную компенсацию за наш постой, но тот только рукой махнул.

— Как ссыльных пришлют, я их в Пачу отправлю, вот мужикам и компенсация.

— В смысле, компенсация? — не понял я. — А разве это не лишняя морока для мужиков? И расходы еще?

— Морока морокой, но каждому ссыльному от казны на день восемь копеек положены, — усмехнулся Абрютин. — А хозяину, который ссыльных на квартиру берет, волостное правление по два рубля в месяц выплачивает. Кстати, из моей канцелярии в волости деньги на ссыльных и идут — и квартирные, и на содержание. Правда, — стер с лица улыбку исправник, — доходили до меня слухи, что правление не два рубля выплачивает, а полтора, полтину себе зажимает, но все равно — даже и полтора рубля в месяц хорошая прибыль. А за стол ссыльному тоже нужно платить, пусть и немного.

— А сколько платит? — полюбопытствовал я.

— Копейки три, может четыре на день, — ответил исправник. — Цены-то в деревне не те, что в городе. И все свое — с огорода, да с поля. Если только сахар, да чай, но это они особо оговаривают. Стирка еще, баня, так это вместе со всеми, не заметно даже. А места в доме хватит. Что стоит еще одну лавку поставить? Посчитайте, ссыльного очень выгодно держать — рубля три, а то и четыре в месяц прибыли. В волостях, когда ссыльных присылают, едва до драки не доходит — к кому на квартиру поставят? Если своего брата-мужика прислали — это, считай, лишняя пара рабочих рук. Мужики, даже если за политику сослали, без дела не сидят. Еще так бывает, что мастеровые умелые попадутся — сапожники, а то и кузнецы, так они у хозяина свою мастерскую откроют, и ссыльному денежка, и хозяину перепадает. Был у нас среди ссыльных доктор один, так хозяин его к больным по всей округе возил, а потом за его счет дом новый выстроил.

Что-то я в таком аспекте не думал о ситуации со ссыльными. Ишь, и здесь имеется свой маленький бизнес. Да, а эта маленькая мартышка, кухарка, то есть, говорила, что сможет подыскать мне квартиру в деревне, что обойдется вместе со столом рубля в четыре. Получается, Анька меня вровень со ссыльными поставила? Вот, засранка! Нет, не вровень. Чуть-чуть повыше. Она же меня вместе с поросенком хотела на постой определить. Значит — я вместе с поросенком бы в четыре рубля обошелся?

А Василий Яковлевич продолжил рассказ:

— Жаль, что мастеровые да иные умельцы редко в ссылку попадают, все больше студенты. А от них в деревне проку мало.

— А эти чем занимаются?

— Сначала пытаются умные идеи народу втолковать, потом принимаются книжки читать. Кто поумнее — учится сено косить, дрова колоть. В крайнем случае — на охоту ходить, рыбу ловить. В деревне, если без дела сидеть, можно с ума сойти. Но большая часть спиваться начинает.

— А много нынче ссыльных в уезде?

— Нынче, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить — немного, человека три. И все присланы под надзор родителей, так что мороки немного.

Интересная практика. За крамольные высказывания или еще что-то такое, не связанное с применением силы или оружия следовало наказание — выслать под надзор родителей! А ссылка, иной раз, способствовала тому, чтобы человек пересмотрел свои политические убеждения и занялся делом. Взять например, Александра Грина или Алексея Ремизова. Если бы не побывали в ссылке, так возможно, что и писать бы не стали. А талантливый студент медицинского факультета Петр Кащенко? Не посидел бы в ссылке, так и не стал бы светилом психиатрии.

Но разговоры разговорами, а пора продолжить работу. Может, есть смысл допросить пока Фирса Ларионова и прочих родственников? Но, пожалуй, подожду.Пусть мне приведут старуху. Будем раскольницу колоть…

— Дарья Осиповна, вы на медведя с рогатиной не ходили? — поинтересовался я у Ларионовой-старшей.

— На медведя? На какого медведя? — не поняла вопроса бабуля.

— На бурого, не на белого же, — пожал я плечами, вытаскивая из-под стола орудие преступления — пест для толчения зерна. Узнал у Агафьи, что в ступе они с матушкой толкли овес, который, перед этим, целую ночь должен простоять в печи.

Наверняка в двадцать первом веке я бы этот пест отправил на криминалистическую экспертизу, задал бы эксперту вопросы — являются ли следы, оставленные на плоской рабочей поверхности песта человеческой кровью и совпадает ли микрочастицы, оставшиеся на деревянной поверхности, с кровью убитого? Или вообще анализ ДНК бы пришлось делать. Без микробиологии — никуда. А тут все проще — пристало к песту что-то бурого цвета, похожего на запекшуюся кровь — значит, кровь и есть. И доктор наш не сомневается, что это кровь. И присяжные поверят, что так и есть.

— Ганька отдала? — хмыкнула старуха. — Вот, дура…

Так, лед тронулся. Не иначе, посидели ночку сын с матерью в одной камере, то есть, чулане, поговорили, да и решили, что пора правду рассказывать. Но не станем забегать вперед.

— Обманул я ее, — честно признался я. — Сказал, что свекровь сама мне велела пест отдать. А ваша невестка женщина послушная. Разве она могла бы матушку ослушаться?

Про то, что я упомянул именно пест, соврал. Но к чему мне так сильно подставлять беременную женщину? Кто знает, как дальше дело пойдет? Спохватится, опять упрется рогом.

— А про пест-то как догадался? — сурово спросила женщина.

От сердца отлегло. Похоже, что колется-таки.

— Так чего тут гадать? — хмыкнул я. — Я поначалу думал — камень был, утюг. Но от их удара рана будет и шире, и глубже. А там, на лице у вашего покойного мужа, все аккуратно, словно швея иголкой ткнула. Понятно, что иголка большая… Подумал-подумал, да и понял, что больше и нечем. Вот, посмотрите, — взял я пест в обе руки, демонстрируя. — Чтобы ударить между глаз — да еще, чтобы так точно, именно в нос, не промахнуться, тут и глазомер должен хорошим быть, и движение отточенное. Не всякий солдат сумеет. Поэтому я и спрашиваю — не ходили ли вы на медведя? Чтобы бурого одним ударом завалить, не только сила нужна, но и расчет.

— Я в девках когда была, возле самой Шексны жила, — усмехнулась раскольница. — Семья большая, едоков много. Мы с отцом по ночам щуку гарпуном били.

— Однако, — с уважением покачал я головой. С трудом себе представляю — как можно в воде поразить рыбу гарпуном? Я бы не смог. Даже если щука стоит неподвижно, не попаду. А уж если она плывет!

— Ганька тебе много еще рассказала?

Много, не много, это пока тайна следствия. Меня задело другое. В принципе, я уже привык, что крестьяне ко мне обращаются на ты. Раньше на ты и к царям обращались. Когда у нас обращение на вы появилось? Где-то во второй половине восемнадцатого века? Но раскольница общается со мной так, словно я ее непутевый сын или внук. Нет, так нельзя.

— Дарья Осиповна, я к вам по имени и отчеству обращаюсь, а вы ко мне — словно к пустому месту. Я вам представился. Если вы позабыли, так я повторю, что меня зовут Иваном Александровичем.

— Молод ты еще, да соплив, чтобы тебя с вичем именовать, — хмыкнула старуха. — По возрасту ты моему Тимошке ровня, а то и младше.

— Сына своего как угодно зовите — хоть Тимошкой, хоть Тимкой, а ко мне извольте обращаться, как положено. Не желаете по имени и отчеству звать, обращайтесь — господин следователь, либо ваше благородие. Я вам не сын, не сосед, а чиновник государев.

— А что мне будет, если я тебя Ванькой стану звать? Пращуры мои перед начальниками не дрожали, на костер шли, со святой молитвой. И тебя я не испугаюсь. А что чиновник, так чин еще никому не ума, ни возраста не добавлял.

Упрямая бабка. И что с такой поделать? Требовать от нее уважения к моему чину глупо. Но главное сейчас самому не сорваться.

Осторожно подбирая слова, ответил:

— Ванькой, конечно, вы меня назвать можете, не выпорют за это и язык не отрежут. Времена у нас другие. И где это видано, чтобы старуху пороли? Но ваше упрямство какое-то детское. Знаете, кого вы мне сейчас напоминаете?

— Кого? — настороженно спросила старуха.

— Не зрелую женщину пятидесяти с лишним лет, не мать семейства, а девку. Лет так… двенадцати или тринадцати. К четырнадцати девки — если их пороть иногда, умнее становятся.

Мне стало немного смешно. Я отчего-то смотрел на старую раскольницу — ну да, пятьдесят с небольшим, а видел упрямую девчонку- подростка, которая упорствует не от надобности, а из упрямства или из вредности.

— И заявление ваше — мол, пращуры перед начальством не дрожали, тоже странное. Если бы вашего пращура на костер отправили, вас бы на свете не было. Разве не так? И вот еще что… Я очень уважаю и Морозову, и Урусову. И Аввакума Петрова. Есть их за что уважать! Феодосия Прокофьевна, боярыня Морозова, на смерть пошла из-за того, что с самим царем не боялась спорить. И протопоп Аввакум на костер пошел за старую веру. Они же у вас к лику святых причислены, верно? Хотите меня Ванькой звать? Да на здоровье. От меня не убудет, а вы своим хамством со святыми людьми не сравнитесь. Вы, Дарья Осиповна, обычная уголовница, убийца мужа, которая зачем-то себя со святыми людьми сравнивает, да еще и выкобенивается.

От моей гневной тирады старая раскольница побледнела.

— Кто выкобенивается?

— Так не Агата же Кристи, а Дарья Осиповна выкобенивается. И выкобенивается без надобности и без нужды, а по дурости своей. Разве я не прав? Убила мужа из-за какой-то бабы, а теперь из себя ревнителя благочестия строит. С каких это пор уголовницы ревнителями заделались?

— Да я… — выдохнула Дарья. Тяжело задышав, сказала: — Мужа я убила, потому что он веру дедов и прадедов хотел отринуть…

— Стоп-стоп, Дарья Осиповна, пожалуйста, помедленнее, я записываю.

— Записывай, — фыркнула раскольница. Потом добавила ядовито: — Не торопись, Иван Александрыч, нам уже спешить некуда…

— Вот, теперь вижу, что вы и на самом деле зрелая женщина, — похвалил я бабулю.

Ну, коли прорвало запруду, теперь вода хлынет. В том смысле — что раскольница начнет-таки говорить правду, а не упрямиться, как осел. Или ослица. Наверняка ослицы не менее упрямы, чем ослы.

История, которую я услышал, была банальна для моего времени, но очень необычна для этого. Паисий Ларионов — человек уважаемый и даже немолодой, возивший по поручению всей общины масло в город (а молодому бы такое дело и не доверили), сдававший его оптом череповецкому торговцу Платону Демину увидел как-то его вдовую сестрицу, что помогала брату и втрескался в нее по уши. И так втрескался, что готов был бросить все — не только старую жену, детей, дом, хозяйство, но даже и веру предков. Да что там — он хотел венчаться с вдовой. Сколько лет вдовушке, как звать — Дарья не знала. Понимала, что та ее гораздо моложе и красивее. Но это неважно. Измену мужа она бы могла простить, даже его уход, если бы ушел к вдовой соседке, единоверке. И даже — пусть бы он привел в дом молодуху, стал бы с ней жить при ней, при живой жене. Бывало, что старики и со снохами жили, если жена совсем старая, свой долг не могла исполнять. Но вот предательство веры, за которую страдали предки, прощать никому нельзя, даже отцу своих детей.

— А как он мог обвенчаться при живой жене? — поинтересовался я.

— Паисий сказал — мол, мы с тобой невенчанными живем, значит, коли я в никонианство уйду, то женой ты мне считаться не будешь. И не женатым я был, а жил во грехе, в блуде. Дети наши все незаконные. А стану никонианцем, пусть и щепотником, тогда за свой блуд я к попу на исповедь схожу, он грехи отпустит. А уж потом повенчается, как и положено — в храме, при свидетелях.

— А вы разве не венчались?

— Старец святой нас на законный брак благословил, чин венчания над нами провел, потому перед лицом Господа мы муж и жена, — сурово сказала Дарья. — А власти тутошние нас и не спрашивали. Считали, что я Дарья Ларионова, по мужу. И дети по мужу законные. А нынче Паисий сказал, что благословление старца незаконно, потому как он не поп, во священники правящим архиереем не рукоположен и благодати святой не имеет. Дескать — любой дурак так может чин венчания провести, но из-за этого таинства брака не будет. И он вправе вернуться в никонианскую церковь.

То, что раскольник — то есть, древлеправославный христианин может вернуться в лоно нашей Русской Православной — или Синодальной церкви, я знал. И католик может, и лютеранин. Вроде, даже и перекрещиваться не нужно, а только покаяние и миропомазание. Стало быть, Паисий Ларионов вполне себе мог войти в число прихожан либо Воскресенского собора, либо Благовещенской церкви.

А как с его венчанием-то быть? Нет, бывали случаи, когда человека венчали при живой жене, без развода. Читал, что философ Василий Розанов, будучи женатым на бывшей любовнице Достоевского, некой Сусловой (кажется, женщина была значительно старше, а после свадьбы молодого мужа к своему телу не допускала), тайно обвенчался со второй женой. А мадам Суслова, хотя и имела любовников, но развода мужу не желала давать. Детей Розанов нарожал, только все они считались незаконными, пока не умерла первая жена.

Но философ Розанов — человек эпатажный, любил скандалы. И его брак — скорее исключение, а не правило. И батюшка, что его венчал, тоже странный. Сомневаюсь, что у нас отыщется какой-нибудь священник, что обвенчает бывшего старообрядца, у которого имеется законная жена. Не станет у нас батюшка ломать голову — законен или нет брак, учиненный неким святым старцем, нет ли. Да он, если не дурак, не взвалит на себя такую ответственность. Просто на всякий случай.

Еще имеются вопросы. Ушел, допустим, раскольник из старой веры, дети теперь признаны незаконными. И как теперь быть с наделом земли? Дети законно землей владеют или нет? Вон, тот же Фирс, который отделился от отца.

Надо будет узнать у отца Кузьмы — то есть, у отца Космы — считается ли законным брак, заключенный по канонам старообрядцев? Что-то мне подсказывает чуйка, что да. Берут же детей раскольников на военную службу.

И обязательно следует отыскать пассию Ларионова — это не сложно, раз нам известна фамилия торговца — ее брата, расспросить — что за дела такие? Это она сама склонила немолодого и женатого старообрядца к венчанию, растолковала ему теологические тонкости или прежде проконсультировалась у кого-то из знающих людей?

Главная работа у меня сделана — признание от убийцы получено, есть свидетель, отыскалось орудие преступления. Допрашивать еще придется уйму народа — и Фирса, и прочих родственников, и соседей, но это уже рутина. Кого-то прямо здесь допрошу, кого-то позже вытащу в город.

Стоит ли подсказывать старой раскольнице, что на суде ей лучше говорить, что убила мужа из ревности? Убийство из ревности — для господ присяжных понятна, скажем — даже обыденна. А вот убийство собственного мужа на религиозной почве? Эх, опять в наш город нагрянут журналисты, примутся делать нам дурную рекламу. Оно нам надо?

Но советы подследственным давать не имею права. Желает Дарья пострадать за убеждения — флаг ей в руки.

Глава пятнадцатая

Наша служба и опасна и трудна

Петь на морозе не рекомендуют ни доктора, ни здравомыслящие люди. Но что делать, если захотелось? И песня, которая вдруг зашла на ум, очень понравилась и господину исправнику и господину доктору. Я пропел пару раз, а они ее быстренько усвоили, подхватили, а потом мы распевали уже в три глотки.

Наша служба и опасна и трудна,

И на первый взгляд, как будто не видна.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет.

Значит с ними нам вести незримый бой

Так назначено судьбой для нас с тобой-

Служба дни и ночи.

Если где-то человек попал в беду

Мы поможем — мы все время на посту.

Ну а если вдруг кому-нибудь из нас

Тоже станет туго —

Что ж, друг друга выручали мы не раз,

И не раз согрело нас в тяжелый час

Сердце, сердце друга.

Часто слышим мы упреки от родных,

Что работаем почти безвыходных,

Что разлуки нескончаемы порой,

Встречи ненадолго.

Только снова поднимает нас с зарей

И уводит за собой в незримый бой

Наше чувство долга[1].

Исправник пообещал, что скоро заставит всех городовых выучить эту песню, да еще и прогонит их строевым шагом через Череповец. Куда годится человек в мундире без строевой подготовки? А они, сукины дети, совсем распоясались. Отставной поручик научит всех чистить сапоги с вечера, а утром надевать их на свежую голову.

Представил, как городовые идут строевым шагом, исполняя гимн советской милиции. А что, со стороны бы неплохо смотрелось. Заодно и уважение к полиции сформирует.

Надеюсь, голоса разносились не слишком далеко, а иначе что решат крестьяне, проживающие в придорожных деревнях? Начальство из города распевает непонятные песни в Великий пост? Ай-ай-ай. Впрочем, в тот момент нам всем было по барабану — кто и что подумает. Послушали нас — радуйтесь, что забесплатно.

Думаю, кое-кто догадался, почему господина судебного следователя потянуло на песни, да еще на морозе? Если да, то снимаю шляпу перед вашей проницательностью, а нет, то придется разъяснить.

Наверное, все-таки придется все рассказать. Мне не сложно, а без разъяснения выпадет интересный сюжет.

На обратном пути мы с господами Абрютиным и Федышинским, отстав от остальных, слегка «зависли» в трактире, что располагался на половине пути между Пачей и Череповцом. Надо же и лошадок покормить, дать им отдохнуть, да и самим поесть. Ну и попить немножко. Нет, не в смысле выпить, а именно что чайку попить.

А Пача меня уже достала. Устал я и от деревни, и от сидения в четырех стенах. За две недели, что мы тут пробыли, опостылела и общинная изба, жесткая лавка, но всего больше — народ, который мне пришлось допрашивать. Нет, худого слова про раскольников не скажу, но надоели они мне. Вообще, домой хочу, в Череповец. Может, Леночка уже приехала? И все свои запасы сала с мясом подъели, а питаться постной пищей, хотя и вполне возможно, но грустно. И почитать нечего. А дома у меня французский роман лежит.

Из развлечений, которые мы могли себе позволить, только походы в местную церковь. Как же без этого? И для меня молебны теперь в порядке вещей, не говоря уже о моих спутниках, выросших в условиях тотальной религиозности.

В Череповце я посещал только воскресные службы, а здесь мы присутствовали на вечерних. В иное время попросту не могли.

Допросил всех родственников и соседей убитого. Добился-таки, чтобы Тимофей рассказал все, как оно есть. К тому, что уже знал, ничего не добавилось, зато я мог с чистой совестью отпустить мужика к беременной жене. Временно, разумеется. Не мне его судьбу решать, это к суду присяжных. Станет ли он привлекать к ответственности Тимофея за дачу ложных показаний, не знаю. Скорее всего, что нет. Хотел сын мать родную спасти от каторги — весьма похвально. К тому же — я вел допрос без приведения мужика к присяге.

Подумалось еще — а как на суде свидетелей станут приводить к присяге? Ладно, что часть крестьян нашей православной веры, а как с раскольниками? Присягу-то нужно приносить на Библии, а в зале суда лежит печатный — «никонианский» экземпляр, изданный в Синодальной типографии. Впрочем, как мне кажется, это не первый случай, когда в зале Череповецкого суда рассматриваются дела о раскольниках и, скорее всего, не последний. Вот, если бы я сам был председательствующим на суде, тогда бы и ломал голову, а раз нет (и не надо!), то пусть ее ломает Лентовский или его помощник Остолопов. Кто там из них будет в председательствующих? Вспомнилось, что раскольники присягу не дают, а попросту говорят мол, обещаю «показать всю правду по чистой совести».

Я даже снял показания с урядника, постаравшись, задавать вопросы в наиболее мягкой форме, чтобы во время суда ни у кого из присутствующих не возникло лишних вопросов. С Микешиным и так все ясно. Как только Абрютин подыщет кого на должность урядника, то больше отставному унтеру в полиции не служить. Земли своей у него нет, от землепашества не прокормится. А уж куда он потом пойдет — не наша забота.

Но думаю, что лишних вопросов не возникнет. Суду и так придется тяжко. Ему же придется заслушивать человек пятнадцать. Не исключено, что я допросил бы и больше, но пришел знак свыше — закончилась бумага! И та, что в виде отпечатанных бланков для протоколов, и та, что просто формата А3. (Мы на ней пишем сгибая пополам, а потом разрезаем.) Такой в деревне не бывает, она без надобности. Наверное, если бы озадачил волостного старшину, тот бы нашел мне какие-нибудь листы из ученических тетрадей, но для титулярного советника побираться — уронить лицо. Тем более, что и чернила у меня тоже подошли к концу. И вставочки в перьевые ручки поисписались и даже песочек, который у нас вместо промокашки, закончился. Так что, мы уезжаем и пусть деревня вздохнет с облегчением. Пусть и объели мы местное население, зато всем иным и прочим наука — не желаете кормить постояльцев, ведите себя прилично, законы империи не нарушай. Так что, наше присутствие в Паче следует записать в перечень профилактических мероприятий. Жаль, в отчетной графе этого пункта нет, а то бы мы написали.

При возвращении ехали в несколько ином порядке. Впереди сани с Фролом Егорушкиным и канцеляристом Ильей.

Последние три дня Фрол был непривычно серьезен и грустен из-а утраты — прицепил обе свои награды на шинель (а ведь клятвенно обещал по бабам не бегать!), из-за чего снова остался с одной только серебряной медалью за русско-турецкую войну. Копия «аннинской» медали за беспорочную службу, которую он по моему совету заказал у какого-то череповецкого «ювелира», развалилась на мелкие кусочки. Не то сплав мороза не выдержал (хотя, не такой уж и сильный, не больше минус двадцати), не то изначально он был некачественным, хрен его знает.

Но в день отъезда Егорушкин повеселел. Понятно — скоро домой, к красоткам своим, заждавшимся. Заодно и мужья нашего Дон Жуана поджидают, поленья готовят. А с медалью он разберется. Сходит к ювелиру, попеняет тому (надеюсь, не чрезмерно?) за плохое качество дубликата медали, закажет новую.

Фрол в день отъезда вообще развернул бурную деятельность. Он даже сена в дорогу запас с избытком — копну поставил и половину розвальней завалил. Дескать — может и пригодится, если не здесь, так в Череповце лошадки схрумкают.

По центру маленького обоза ехали розвальни, на которых Федор Смирнов и младший городовой Савушкин везут раскольницу. Савушкин за возчика, а Смирнов за конвоира. Дарью Ларионову я решил отвезти в Окружную тюрьму. А что еще с ней делать? Оставлять убийцу под домашним арестом или подпиской о невыезде? Нет уж, пусть сидит в тюрьме.

На последних санях ехало начальство, а вожжи держал в руках отставной статский советник.

Бедный Михаил Терентьевич поначалу скучал больше всех. У нас хоть какое-то дело нашлось — мне допросы чинить, городовым за подследственными бегать, а исправнику руководить, а доктору-то каково? И в Череповец в одиночестве эскулап не хотел возвращаться, хотя предлагали. Бедолага с тоски отправился в местный фельдшерско-акушерский пункт и начал вести прием больных. Чем уж он там лечил, если лекарств никаких нет, даже карболки[2], не знаю, но народ, услышав, что в Паче объявился городской «дохтур», да еще и бесплатный, поперся на прием сразу. Возможно, все лечение заключалось в добрых советах или рецепте на самое ходовое лекарство, типа — «три капли зубровки на стакан перцовки», но кому-то и помогло.

Зато старый армейский лекарь сумел спасти жизнь мальчишке, напоровшемуся животом на зубья деревянной бороны — что-то обрезал, где-то почистил, а потом сшил и распоротые кишки, и живот. И, самое главное — сделал все очень быстро и безо всякой анестезии.

— В нашем деле так, — посмеиваясь объяснял доктор.— Чем быстрее отрежешь да зашьешь, тем меньше раненый мучается. Бывало, что руки и ноги за минуту-две отрезать приходилось. Если дольше — так помрет не от раны, а от скальпеля.

Когда уезжали, мальчишка был еще жив. Федышинский же заявил, что если не помер в первые два дня, да ничего не загноилось, так и выживет. Ну, дай-то бог!

В придорожном трактире было решено сделать небольшой привал. Лошадей распрягать не стали, но водички им попить, овса пожевать задали.

Когда мы вошли внутрь, первое, что я уловил — вкуснющий запах горохового супа. И с мясом! Принюхавшись, определил, что это свинина. Гороховый суп со свининой — это же мечта, песня, сказка.

— А ведь когда в Пачу ехали, только постное было, — озадаченно сказал я.

— Так оно всегда так и бывает — в первые два дня пост строго блюдут, потом начинается… — хмыкнул исправник, осторожно подталкивая меня в сторону «господской» половины, куда убежал доктор.

Ну, это да, так оно всегда и бывает. С постами, как с диетой. Первые пару дней бдим, соблюдаем, потом уже потихонечку ищем оправданий для послабления. А трактир здесь придорожный, народа много, а ямщикам, извозчикам и тому люду, что они возят, кушать хочется. А в дороге, как уже говорилось, послабления дозволительны.А хочешь пост соблюдать — так пожалуйста, имеется и постная пища.

— А арестантка наша?

— Иван Александрович, есть кому о ней позаботиться, — успокоил меня Абрютин.

Ну да, я всегда забываю, что имеются такие полезные люди, как подчиненные. И коли Савушкину со Смирновым поручено присматривать, а еще кормить-поить арестантку в пути, то можно не беспокоится — и присмотрят, и накормят. Не станет бабуся есть скоро́мное и чай пить — так просто кипяточка попьет, сухарики, что невестка дала, погрызет. А то и просто погреется, уже хорошо.

Когда мы прошли в отдельный «кабинет», то не успели скинуть верхнюю одежду, как сразу же появился половой, с неизменным «Чего изволите-с?». В придорожных трактирах меню не настолько разнообразно, чтобы было из чего выбирать. Гороховый суп с мясом, да каша.

— Полицейским, что в зале — по порции супа, по каше с мясом, хлеба корзинку и чай, а счет за них мне отдашь. — распорядился Абрютин. — Нам тоже самое. Ступай пока, покорми людей, потом к нам придешь. Да, — остановил он приготовившегося метнуться в зал полового. — Можно городовым по чарке водки налить, но не больше. Понял?

Половой кивнул.

— Скажи-ка, дружище, а яичница у вас есть? — поинтересовался я. Увидев кивок, радостно сказал: — Тогда мне еще яичницу из трех яиц.

Раз уж пошла такая пьянка, то нарушать, так уж нарушать. Сто лет яичницы не ел, соскучился.

Половой снова кивнул и умчался исполнять приказ.

— А что, господа, а не заказать ли нам водочки? Один графинчик? — поинтересовался господин доктор, уже успевший пошелестеть рукописной бумажкой, громко именуемой «Винной картой».

Пост, а на столе этакое непотребство, пусть и в бумажном виде? А ведь мы, как представители власти, это безобразие обязаны пресекать.

Исправник вдумчиво почесал не слишком чисто выбритую щеку (одичали мы в последнее время) и посмотрел на меня с огромным интересом. Хм… А почему бы и нет? Имеем право. Устали. Немножко можно. И, хочу заметить — не я это предложил!

— В принципе, мы в дороге, да я еще и больной… — пожал я плечами.

Федышинский глянул на меня профессионально-недоверчивым взглядом, а исправник спросил:

— А что это с вами?

Пришлось пояснять.

— Так я после всех допросов очень даже больной. Особенно на голову скорбный.

— Бывает, — согласился исправник. Посмотрев на Федышинского, спросил: — Доктор, как военный медик, беретесь вылечить его благородие? Он, вишь, на голову жалуется.

— Как военный медик скажу — вылечим, — хмыкнул эскулап. — Правда, для этого придется взять два графинчика.

— А графинчики здесь какие? — забеспокоился я. — Большие или маленькие?

— Наверное, как и везде — графинистые, — пожал плечами доктор. — Как принесут, так и увидим. Тем более, что водочку мы только в лечебных целях употреблять станем. Но я вам так скажу — если вы жалуетесь на голову, стало быть, она у вас до сих пор на месте. По опыту знаю, что без головы жаловаться гораздо сложнее, чем с головой. А водочка — это такая нужная жидкость, которая в вас втекает и все ненужное, включаяскорбные мысли, вытесняет.

Ну, господин Парацельс Череповецкий! Пора твои афоризмы записывать. Жалко, если затеряются во тьме веков. Или в потемках похмелья.

Графинчики были не слишком большими — грамм на триста. Если два, так это полная ерунда — по двести грамм на рыло, да под закуску.

Профессор Преображенский бы возмутился, что водку закусывают гороховым супчиком. Но я скажу — самое то, если еще с морозца.

Но доктор не дал как следует закусить после первой. По его мнению, закуска только портит напиток. Поэтому, пришлось спешно выпить и по второй рюмке.

— Только, уговор, господа — третий графинчик берем, когда мои служивые пообедают и отправятся дальше, — решительно заявил исправник.

Подождите, мы же только на два уговаривались? Или я что-то прослушал?

После четвертого графинчика мы запели. Точнее — начал петь господин исправник, а господин доктор подхватил:

— Я встретил вас — и все былое

В отжившем сердце ожило;

Я вспомнил время золотое —

И сердцу стало так тепло…[3]

Я этот романс помнил только в исполнении героя Анатолия Папанова, а Василий Яковлевич и Михаил Терентьевич пели гораздо лучше. Так, словно все вечера проводили в караоке.

А после пятого графинчика запел и я. Почему-то вспомнился «Случайный вальс».

— Ночь коротка,

Спят облака,

И лежит у меня на ладони

Незнакомая ваша рука[4].

Возникла идея взять пятый (или уже шестой?) графинчик, но при здравом размышлении, ее дружно отмели. Мы люди служивые, свой долг перед государем осознаем полностью, меру свою знаем. А вдруг по дороге раскольница сбежит или по приезду в Череповец нашего Егорушкина караулит обманутый муж? Нет, без нас нельзя. Пора возвращаться. Но кто мешает взять с собой не графинчик, а полновесную бутылку?

Кто расплачивался за обед, так и не понял. Кажется, и сам лез в карман, тряс бумажками, пытаясь оплатить и наш банкет, и еду с выпивкой для нижних чинов, но Абрютин остановил — мол, уже все оплачено. Когда это он успел?

Рюмок, разумеется, с собой не взяли, да на ходу из них пить неудобно, расплещутся. Из горлышка ни разу в жизни не пил, но все бывает впервые. Но если исправник с доктором — люди бывалые, офицеры в прошлом, из горлышка пьют, не считая это зазорным, так и мне это прилично. Не отрываться же от дружного коллектива?

И так нам всем было хорошо — и водка легко на морозе пьется, и песня льется. И лошадки умные — править ими не надо, дорогу в родную конюшню сами знают.

[1] Музыка — Марк Минков. Слова — Анатолий Горохов

[2] В Москве, благодаря Н. Склифософскому она уже использовалась, но до нас еще не дошла.

[3] Напомню, что это Федор Тютчев

[4] Стихи Евгения Долматовского.

Глава шестнадцатая

День именинника

Бух! Бух! Бух!

И какая сволочь ломится?

Нет, вроде никто не ломится. А что такое стучит? А, это в башке у меня стучит. А что там может стучать? Башка — это же кость.

С трудом повернулся и осознал, что злодеев поблизости нет, а в дверь — не во входную, а в ту, что закрывает мою спальню-кабинет кто-то стучит. Не слишком и громко, но настойчиво. Из-за этого у меня в голове и бьют в барабан.

— Иван Александрович, баню я уже истопила, — послышался голос Нюшки. — Сразу попаритесь или позавтракаете вначале?

При мысли о еде к горлу подступила тошнота. Голова гудит. С огромным трудом встал, сел на постели и осмотрелся. Водички бы минеральной. Или кефирчика.

Что за бардак? Вот тут валяется мундир, там валенки. Шуба отчего-то закинута на книжный шкаф. А где штаны? А, я прямо в них и заснул. Заснул в штанах — это плохо, зато их сейчас не нужно на себя натягивать.

Так, а что было вчера? Про то, как мы пили и пели дорогой — это помню, а дальше? Отчего-то болит правая рука. Неужели с кем-то подрался по пьянке? Вроде, со мной такого никогда не водилось. Посмотрел на ладонь, присвистнул — на пальцах ссадины, ноготь, отросший за время командировки, сломан. А, вспомнил! Я же вчера ключ от входной двери искал. Ключ один, мы его засовываем под крылечко, в условленном месте. Так еще во времена, когда Наталья здесь жила повелось, а потом и с Нюшкой. Ключ оказался дальше, чем я полагал, да сверху еще и снежку намело. Значит, снег руками разгребал?

Вспомнив, как искал ключ, припомнилось и другое. Мы вчера допели, потом меня довезли до дома и я сошел с саней. Кажется, сначала попал в сугроб, откуда меня пытался вытащить доктор. Ага… Потом и доктора и меня из снега доставал Абрютин. Точно, было такое. Исправник, хотя и ржал над нами — мол, слабаки, но тоже упал.

Во дворе долго прощались с исправником и доктором. Кажется, откуда-то взялась еще одна бутылка. Откуда, интересно? Кажется, дорогой все выпили. Да, а сколько мы выпили? Нет, теперь не вспомню. Много. Для китайца это точно смертельная доза.

Как говорил сослуживец моего отца: «Если утром хотите узнать, что было вчера, нужно либо напрячь свою память, либо ждать известий со стороны».

Кажется, во дворе пару раз навернулся. Точно, спина болит, а еще задница. Постучал в дверь, позвал вначале свою хозяйку, а потом кухарку. Потом вспомнил, что Наталья теперь вообще живет в другом месте, а Нюшка, на время моего отсутствия должна только приходить и топить печку, а в остальное время у нее был законный отпуск. Ай да я, вспомнил же.

— Иван Александрович, вы проснулись?

— Почти… — отозвался я.

Вернее — попытался отозваться. Отчего-то мой голос был не то охрипшим, не то осипшим. Кстати, а в чем разница? Типа — при охрипшем хрипишь, а при осипшем — сипишь? Кажется, я одновременно и хрипел, и сипел.

— Иван Александрович, а чё у вас с голосом? Заболели или с похмелья? Молочка теплого надо попить.

Мне пока было не до ответа. Сунув ноги в валенки (мотало изрядно!), выскочил в сени и побежал в то самое место, куда и царь своими ногами ходит.

Вернувшись, подошел к рукомойнику. Глянул в зеркало — ну и рожа! Глаза красные, мутные, а щетина такая, что скоро превратиться в бороду. В Паче мы пару раз в баню ходили, даже время от времени брились. Но все равно — одичали.

— Рассольчику не хотите?

Рассольчика? Где? Хочу-хочу!

Выпив единым махом кружку рассола (огуречного или капустного, не разобрал), посмотрел на кухарку уже осмысленным взглядом. А эта пигалица что тут делает? Ночь же еще? И, вроде, должно быть воскресенье.

А Нюшка уже протягивает вторую кружку, где рассола поменьше. Выдул и эту. Ух ты, хорошо-то как! Жить буду.

— А ты откуда взялась?

— Как откуда? — вытаращилась Нюшка. — Сами же велели приходить по утрам и топить печку. Я пришла — дверь в дом открыта. Сначала думала, что воры забрались, хотела в участок бежать, потом вашу шапку на крыше увидела, а в сенях сундучок стоит.

Сундучок? А кто его в сени притащил? Я даже не помню, что он у меня с собой был. Нет, был, иначе куда бы я свое барахло складывал? Подождите-ка…

— Где ты шапку увидела?

— Так на крыше, — хихикнула Нюшка.

— Высоко? — хмуро спросил я, задумавшись — кто это мою шапку на крышу закинул? Точно не я. Зачем мне это надо?

— Сняла я ее. Эх, знать бы заранее, что вы пьяным домой вернетесь, я бы вам кислых щечек сварила. Ладно, что у Натальи Никифоровны огурчики есть, вот я рассола и приготовила.

И тут на меня накатилось чувство вины. И перед собственной юной кухаркой, перед соседями (наверняка видели!) и перед всем миром. Захотелось совершить подвиг — спасти государя императора, прикрыв его своим телом от пуль террористов. Но лучше, если я вдруг неожиданно оживу.

Вспомнил стихи поэта, который станет моим земляком лет через сто. Как раз описывает состояние человека с похмелья.

В рабочий полдень я проснулся стоя.

Опять матрац попутал со стеной.

Я в одиночку вышел из запоя,

Но — вот те на! — сегодня выходной[1].

Как говорят психологи, чувство вины — обычная вещь, возникающая с похмелья. Теперь ее нужно преодолеть, потому что могут быть нехорошие последствия. Но для этого нужно немножко времени.

— Ань, как ты догадалась и про рассол, и про баню?

— Нешто я дура совсем? — хмыкнула девчонка. — Я, как вошла, сразу решила, что что-то не то. Вы же человек аккуратный, вещи на свои места кладете, а тут все раскидано. И запах от вас такой шел, как от батьки бывает, если он вечером с мужиками выпьет. Рассол с похмелья — первое дело. А потом банька. К тому же — коли вы долго в поездке были, так баня нужна. Но похмеляться я вам не дам, не просите. Можете увольнять.

Ишь, коза! Похмеляться она мне не даст. Вот, сейчас возьму, да и уволю нафиг. Но нет, это я так. Повезло мне с кухарками, что с Натальей Никифоровной, что с Нюшкой.

Но я и сам не стану опохмеляться. Известно, что опохмелка — верный путь к алкоголизму. Поэтому, прихватив чистое белье, собранное Нюшкой, отправился в баню.

Баня — лучшее средство от многих бед, включая усталость, накопленную за две недели, и похмелье. Кажется, даже осипшее гордо приходит в норму.

Париться одному скучновато. Банщика бы сюда. А еще лучше — банщицу. Вспомнилась Наталья Никифоровна, охаживавшая меня веничком. А сейчас, небось, напаривает в баньке нового мужа.

Эх. И за что Литтенбранту такое счастье? А если у него с Натальей ничего не выйдет? Или, начнет обижать? Наташка все-таки не чужой человек.

Тьфу ты. Прекращать надо. Что это на меня ревность-то накатила? Вон, пока в Паче сидел, дело делал, никаких посторонних мыслей не было. Даже о Леночке вспоминал редко. Работа, работа. Бумаги.

Вспомнив о бумагах, я едва не подскочил. А где моя папка с протоколами допросов? Куда я ее задевал? В бане ее точно искать бесполезно.

Нет, не вовремя вспомнил. Наспех помыв голову, сполоснувшись, начал собираться. Второпях чуть было не порвал кальсоны и рубаху, но кое-как справился.

Папка обнаружилась там, куда я ее и положил — на дне походного сундучка. И там же мой револьвер, который так и не понадобился. Забыл спросить у Абрютина — зачем он меня пугал накануне поездки? Впрочем, возможно, что не пугал. Кто знает, как могло обернуться дело?

И про шапку вспомнил. Я же вчера хвастал, что попаду в летящую мишень. Но сначала подкинул свой головной убор, потом принялся искать револьвер. Не нашел. Ну, как чувствовал, что стоило убрать оружие подальше.

Фух, от сердца отлегло, когда обнаружил свои записи. Конечно, если бы я их потерял — не смертельно. Протокола можно было бы восстановить, но это двойная работа. К тому же — а если бы кто-то все обнаружил?

Но несомненный плюс во всем деле есть. С перепугуиз башки вылетели остатки похмелья.

Нюшка, успевшая застелить кровать — вон, даже белье поменяла, хлопотала на кухне.

— Иван Александрович, завтрак пока не готов, чайку попейте. Еще вам письма пришли, и посылочки передали. И не с обычной почтой, а с курьером. Курьер важничал, отдавать не хотел. Мол — лично в руки его благородию положено. Но когда я сказала, что вы в командировке, в дальних деревнях, тогда отдал. Я за все расписалась. Пыталась на чай дать, так не взял, обиделся. Наверное, мало дала?

Пытаясь подавить смех, спросил:

— А сколько ты дала?

— Гривенник, а куда еще? Курьерам больше гривенника не положено.

— Анька, он тебе по заднице не дал? — поинтересовался я.

— По заднице не дал, но дурой обозвал, — отозвалась кухарка. Пожав плечами, сказала: — И чего это я дура? Сам он дурак. Вот и пусть без гривенника и сидит.

— Ань, курьер был коллежским регистратором, если не выше, а ты ему гривенник, словно лакею.

— Да? В следующий раз рубль серебряный дам.

Вот и поговори с такой! Какая-то соплюшка предложила курьеру — чиновнику по особым поручениям гривенник на чай. Обид теперь море. Ну, пусть с его обидами батюшка разбирается.

Ухватив чашку с чаем, опять дав зарок обзавестись стаканом с подстаканником, пошел к себе.

Письма и посылочки — маленькие, аккуратненькие, были из Новгорода, от родителей. А кто же еще курьера отправит, если не вице-губернатор?

Для начала открыл конверт от отца.

'Дорогой мой сын. В первых строках своего письма поздравляю тебя с именинами. Пожелаю тебе…

Не знаю, чего тебе пожелать, придумай сам и допиши за меня. Специально оставил пустую строчку для пожеланий.

Посылаю тебе небольшой подарок — орден святого Владимира. Ты уж меня прости Ваня, но в твой приезд не стал ничего говорить, чтобы не расстраивать ни тебя, ни матушку. Тем более, что все равно бы не успели сотворить тебе орден, приличествующий твоему (и моему) положению.

Но на будущее имей ввиду, что казенные кресты носят только коллежские регистраторы или те, кто получает кресты за выслугу лет. Титулярный советник, в двадцать лет награжденный орденом св. Владимира, не должен жалеть денег, чтобы иметь настоящий крест, а не тот, что у тебя. Если бы ты подольше пообтирал задницей стулья в канцеляриях, а не взлетел бы ввысь, словно пробка, так знал бы, что «казенные» кресты именуют еще «сиротскими».

Открыв посылочку, вытащил крестик. Потом отцепил с мундира свой собственный орден, положил на стол рядышком.

И что не так? Ленточка на моем уже пообтерлась, так это мелочи.

Нет, что же батюшке не нравится в «казенном» ордене? В том самом, что мне прислали из канцелярии? Придется звать эксперта.

— Анна Игнатьевна, можно вас на минутку? Консультация ваша требуется.

— Опять вы шутить изволите? — привычно проворчала девчонка, появляясь в моем кабинете.

— Нет, Анна Игнатьевна, не шучу. Нужно ваше непредвзятое мнение. Извольте глянуть. Вот крестик, что я ношу, а этот мне в подарок прислали. Есть разница?

— Так Иван Александрович, видно же, — хмыкнула девчонка. Ткнув пальчиком в крестик, что прислал отец, сказала: — Вот тут и краска — эмаль, то есть, поярче, и лик святого почетче. Заметно же, что дороже. — Ухватив вначале «казенный» крестик, взвесила его на ладошке, потом взяла отцовский. Взвесив и тот, опять хмыкнула: — Вот этот вот немножко, а тяжелее. Верно, что золота побольше. Вы, Иван Александрович, крест попроще по будням носите, если и потеряете — не так жалко. А второй — по праздникам надевайте.

— Эх, Анна Игнатьевна, что бы я без тебя делал! — вздохнул я. — Придется тебе премию дать.

— Не, не придется. Вы же, почитай, две недели не пили и не ели, а жалованье мне заплатили. Я посчитала — три рубля вам должна.

Анна Игнатьевна гордо удалилась.

Я опять посмотрел на оба ордена. И отчего сразу не заметил? И впрямь, тот, что прислал отец, был и красивее, и богаче, а я принялся дочитывать письмо.

'Теперь о более важном. Очень рад, что у тебя хватило ума сообщить мне о своем подозрении, касающемся директора тюрьмы г-на Фаворского. Теперь я предупрежден, это превосходно. Но я тебя настоятельно прошу — не торопись. Свой лавровый венок ты получить успеешь, даже успеешь сдобрить им не один супчик. А я отправил твоему приятелю исправнику поручение — пусть проверит полученную информацию. Не обессудь, но эта информация поступила в канцелярию губернатора, якобы, анонимно. Ты у меня умный мальчик и все поймешь правильно. Заодно проконтролируешь — не засунет ли твой друг мое поручение под сукно. Иной раз такое бывает и с исполнительными исправниками, особенно, если дело касается своих человечков в уезде.

Твоя матушка тоже посылает тебе подарок. Я кое-что добавил от себя. Надеюсь, это станет тебе некоторой компенсацией за неполученную лаврушку.

Еще. Наверняка тебе будет интересно. Я подобрал парочку толковых людей из своих чиновников, которых собираюсь взять с собой. Они уже изучают наши — то есть, твои методы: антропометрию и дактилоскопию. Сделал расчеты, похоже, если присовокупить к дактилоскопии фотографирование преступников, то в антропометрии не будет смысла. Сейчас самым главным является подобрать подходящие примеры из европейской практики, а на это нужно время. Сам знаешь, что в нашем отечестве очень любят все иноземное.

Твой отец. А. И. Чернавский'

Что ж, отец доволен, что знает новость о злоупотреблениях в тюрьме, а от кого информация исходит, для меня не столь важно. Медаль мне за это не дадут, а вот недовольства со стороны коллег получу сполна. Так что, пусть инициатива придет извне, плюс — расследование господина Пятибратова.

Потом до меня дошло, что батюшка поздравил меня с именинами. А когда хоть они были? В феврале, как помню по календарю, Иванов несколько штук. Который из них мой святой патрон? Выходит, что мне исполнилось двадцать один год? Ух ты, теперь хотя бы месяц знаю. А день как-нибудь потом вычислю.

К собственному дню рождения всегда относился равнодушно. Такой же, как и любой другой день, чего его отмечать?

Значит, исполнилось не тридцать, а двадцать один. И что я теперь могу? Могу управлять собственным движимым и недвижимым имуществом, которого у меня все равно нет. Зато, если в РФ я имел бы право стать депутатом Государственной думы (кто бы еще меня туда выбрал!), то в Российской империи меня пока не допустят даже к городским выборам, не говоря уже о том, чтобы занять какой-то пост в волостном управлении.

От матушки было не письмо, а записочка, в которой она поздравляла меня с именинами, желала крепкого здоровья и хорошего настроения. Напомнила, что не за горами мои экзамены в университете, поэтому мне следует уделять особое внимание наукам.

Матушка прислала аж два подарка — бумажник, пахнувший свежей кожей и серебряную визитницу, заполненную визитными карточками. Вытащив одну из них, полюбовался надписью.

Иванъ Александровичъ Чернавскій

судебный слѣдователь по особо важнымъ дѣламъ

титулярный совѣтникъ

Ух ты, а матушка-то у меня молодец! Я ж так и не собрался заказать себе визитные карточки, а они нужны. В принципе, слово «судебный» можно было и не писать, иных следователей у нас нет, а следовало указать, что числюсь я в Череповецком Окружном суде. Но, опять-таки, в наших краях других судов тоже нет, так что всем все понятно.

А что там в бумажнике? О, неплохо. Не рубль, что кладут в дареный бумажник «на разживу», а побольше. Десять бумажек по десять рублей, восемь по двадцать пять. Триста рубликов. Красота!

Ай да матушка. Хотя, наверное и батюшка что-то вложил. Вот, до чего у меня родители умные. Прямо-таки мысли угадывают. Подумал недавно, что много денег трачу на репетиторов, а теперь вот они, денежки. Жить можно.

[1] Александр Башлачев. Подвиг разведчика.

Глава семнадцатая

Дворянская честь

Позавтракав, разобрал вещи, набросал целый ворох одежды, предназначенной в стирку — не только белье, но и штаны, в которых ездил в Пачу. Кажется, нигде специально не пачкался, но штаны отчего-то грязные. Прачка придет, заберет. Еще странно — откуда столько одежды взялось? Когда уезжал, казалось, что немного.

Озадачил Нюшку глаженьем нового мундира, в котором я собирался жениться. Но до осени успею новый построить. Тем более, что нужно подарочный орден «выгулять». Не цеплять же его к старому кителю?

Сам принялся за бритье. Хорошо, что в двадцать один год волосы на щеках и на подбородке относительно нежные, и щетина не так заметна, но все равно, следует содержать себя в порядке. Еще нужно к парикмахеру зайти, подстричься. А то оброс, аки сволочь, волосы скоро на уши полезут. Но на службу я сегодня не выйду, пусть считают, что я до сих пор в командировке. А, чего я опять волнуюсь? Воскресенье же.

Полная идиллия и все при деле. Анна Игнатьевна сосредоточенно наглаживает стрелки, я бреюсь, поглядывая в старое зеркало. Уже думал, чтобы новое завести, но смысла нет.

— Иван Александрович, забыла сказать — от госпожи Десятовой позавчера горничная прибегала, сказала, что Елена Георгиевна и прочие дамы приехали. Мол — в гости не приглашают, но будут рады видеть…

Нюшка, твою дивизию! Да что бы тебя муха цеце укусила. За язык.

— Ой, Иван Александрович, как вы сильно порезались, давайте я бумажкой залеплю.

Лепи, деточка, что уж теперь делать? Авось не так и глубоко, а Леночке не привыкать видеть будущего мужа с поцарапанной мордой. Она уже пообещала, что после свадьбы сама станет меня брить или наймет приходящего брадобрея.

— А батька, как порежется, порошок из чертова пальца берет — тетя Дуня ему отсыпала, да прямо на порез сыплет. Еще слышала, в аптеке квасцовый карандаш продают. Им можно прямо по порезу поводить, кровь останавливается.

Что такой чертов палец знаю — окаменелость какая-то, в детстве собирали, а про квасцовый карандаш никогда не слышал. Но перед девчонкой признаваться неудобно. А если кровь останавливает — надо купить. Можно и Нюшку послать, могу и сам купить — аптека рядом с нашим судом, на углу. А кухарку лучше иным озадачить. Что там у нее паленым пахнет? Никак шерстью?

— Ань, что у тебя горит?

— Ой, Иван Александрович, простите! Я же утюг на ваши штаны поставила и отвлеклась.

На моих новых брюках в худших традициях кинокомедий ржавым треугольником выделялось подпаленное пятно. Ладно бы на заднице, где не видно, а тут сбоку. Теоретически, носить эти брюки еще можно, но некрасиво. Не везет мне со штанами.

— Эх, Нюшка-Нюшка, — вздохнул я.

Надо бы поругать, а то и отлупить юную служанку, но куда там. Вон, уже и слезы текут. И язык не повернется дурное слово сказать, не говоря уж о том, чтобы поднять руку девчонку.

— Иван Александрович, я нечаянно, — зашмыгала носом Нюшка. — Я вам деньги за штаны отдам.

Я только махнул рукой, поднял утюг. Ну, ни хрена себе! Такой штукой мышцы качать в тренажерке, а не штаны гладить. И я заставлял ребенка ворочать эту несусветную тяжесть? Я из-за Натальи переживал, когда та глажкой занималась, но хозяйка-то — взрослая женщина, привычная к утюгам, а здесь девчонка. Можно сказать — прислуга-стажер. К стажерам нужно относиться с пониманием и сочувствием.

— Аня, а утюги полегче бывают? — поинтересовался я.

Нюшка, слегка удивившись вопросу, ответила:

— Бывают и полегче, только ими гладить хуже. В большой угольков горячих подкинешь, он долго не остывает, а маленькие утюжки часто греть приходится. И греть негде — плиты-то здесь нет.

Чувствую, придется мне самому учиться гладить. А в гости к невесте пойду в партикулярном платье. Ха… А ведь его тоже нужно отпаривать и стрелки навести. Это вам не костюм из двадцать первого века, который повесил на плечики, так и висит он себе, а когда понадобился — схватил, надел, и гладить не надо. Кто бы догадался в здешние натуральные ткани чуток полиэстера или еще чего-то искусственного добавить.

Отпаривать брюки и пиджаки мне давно не приходилось. Но вспомню, ничего сложного нет.

Впрочем, костюм мне гладить Нюшка не позволила. Дескать — не барское это дело, к тому же, утюг, он вовсе и не тяжелый, а глажка — это ее прямая обязанность. И деньги за испорченные штаны она отдаст. А если эти хозяин собирается выбросить, так она их домой отнесет, а тетя Галя для Петьки перешьет. Спорить не стал. Хочет — пусть деньги возвращает, только в рассрочку, по пять копеек в месяц. Как раз к совершеннолетию и вернет. А за это время придумаю, как избавить девчонку от долга.

Все погладили, побрились, порезы на морде хозяина заклеили. Кухарка уже приступила к нарезке овощей для обеда. А вот теперь у меня точно пост, и отмазки никакой нет. Подождав, пока девчонка не закончит, спросил:

— Аня, а ты Платона Демина знаешь?

— Не-ка, — помотала головой юная прислуга.

Действительно, откуда ей знать всех торговцев?

— Торговец, масло у мужиков скупает. У него еще сестра вдовая имеется, — начал объяснять я.

— А, так это Никодимыч, коли сестра у него вдовая, — сразу же вспомнила Нюшка. — Его по имени-то никто не зовет. Масло мы ему раза два сдавали, но он из-за каждой копейки торгуется, а его сестрица — та удавиться готова за грош. Сестру Варварой зовут. Ну, тетка Варвара. Она немолодая уже — лет тридцать, но еще ничего, мужа похоронила два года назад — он запил сильно, с причала упал и потонул. Тетка Варвара в своем доме живет, Никодимычу торговать помогает.

— Ты про эту Варвару что-нибудь знаешь? — осторожно поинтересовался я.

— А вам зачем? — сразу же насторожилась Нюшка.

— Анна, если начнешь мне дурацкие вопросы задавать, я на тебя точно рассержусь.

Нюшка хмыкнула. Она уже усвоила, что если ее называют Анной, но, без отчества, значит, хозяин и на самом деле собирается рассердиться.

— Я про тетку Варвару только всего и знаю, что вдовая она и брату помогает, вот и все. Вроде, свой дом у нее. Могу поузнавать, — пообещала девчонка.

Оказывается, хоть что-то в этом городе есть, о чем не знает юная кухарка. Значит, будет возможность расширить знания.

— Вот и поузнавай. Мне о ней информация нужна. Что она за человек, как себя ведет. Если какая-то сплетня есть — тоже неплохо. Слухи какие-нибудь есть. Надыбаешь что-то интересное — считай, половину штанов отработала. Ну, ты поняла.

— Поняла. А что такое надыбать? Что-то узнать?

— Именно так, — кивнул я, хотя, в моем мире слово надыбать означало приобрести. Эх, испохабил я русский язык неологизмами, да еще и не самыми лучшими. Но, ничего, наш язык сильный, он только богаче станет.

— Я щи в печку поставлю, а потом дыбать пойду, — сообщила Нюшка.

— Куда пойдешь? — не понял я.

— Так дыбать и пойду, — невинно объяснила девчонка.

Ох, спрашивается, кто учит ребенка плохим?

Анна Игнатьевна умчалась «дыбать» информацию, касающуюся пассии убитого раскольника, а я тем временем, окончательно разобрался с вещами и всем прочим. Руки чесались привести в порядок бумаги, касающиеся смерти Ларионова, но мужественно запретил себе это делать — а чем я завтра на службе стану заниматься? Правда, нужно отчет о поездке написать, в канцелярию его сдать, но это недолго. Так что, о делах — завтра. Зато почистил револьвер, убрал его в стол, а потом решил сходить к парикмахеру, чтобы иметь при встрече с невестой приличный вид.

И тут раздался стук в дверь. Пришлось идти открывать.

К некому моему удивлению, за дверями обнаружил господина Сомова-младшего. Вернее — уже не младшего, а просто Сомова. Поручик нынче глава семьи.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал поручик Сомов вместо приветствия, глядя куда-то поверх моей головы.

— Говорите, — разрешил я.

Поручик сделал шаг, пытаясь войти в дом, но наткнулся на меня.

— Говорите, — повторил я.

— Невежливо разговаривать во дворе. Не хотите впустить меня внутрь?

— Нет, — покачал я головой.

— Я желаю поговорить с вами, — настаивал поручик.

Он, видите ли, желает. А кто сказал, что я с ним желаю говорить? Все, что он мог бы сказать, мог бы сказать во время допроса. Но вслух спросил:

— Вы хотите мне рассказать что-то новое? Нечто, касающееся смерти вашего отца?

— Да, это касается убийства моего отца.

— А какой смысл? — удивился я. — Расследование по факту убийства вашего батюшки я провел, дело передано в суд. Теперь я уже ничего не могу сделать. Или вы хотите сделать заявление о том, что убийца не госпожа Зуева?

Нет, такое заявление из области фантастики. Но если это и так, то лучше с этим к прокурору. Тот остановит начавшийся процесс судопроизводства, я получу открытое дело обратно.

— Я желаю поговорить с вами о тех показаниях, которые вы дадите суду.

Вот оно как. Любопытно. Что ж, придется впустить. Да и стоять в сенях в одном халате холодновато. Или послать Сомова куда подальше? Ладно, поговорю. Что я теряю? И законом это не запрещено.

Я пока еще и сам не знаю — станут ли меня привлекать в качестве свидетеля или ограничатся моим рапортом? Это уже решать прокурору или адвокату. Прокурору я не особо нужен, а вот для защиты мои показания покажутся важными и полезными. Придется давать пояснения и по жалобе самой Зуевой — какие меры принял, что сделал и что не сделал, да и по самому расследованию убийства вопросы ко мне возникнут. Теоретически, словам дворецкого, не задокументированных как полагается, а переданные мной, могут и не поверить. На официальном допросе старый хрен все отрицал. А как уж сопоставить его первичные показания с протокольными, присяжные решат. Думаю, присяжный поверенный убедит заседателей в том, что правду слуга сказал изначально, а уж потом соврал.

Мы прошли в дом. Не стал предлагать Сомову раздеться — я его в гости не приглашал, просто кивнул на стул. Дождавшись, когда поручик сядет, сказал:

— Слушаю вас внимательно.

В той своей жизни, если меня встречали такой фразой — мелкий ли чиновник, секретарша, ужасно хотелось чем-нибудь кинуть в говорившего, а потом уйти. Увы, не всегда это удавалось. И Сомов пусть терпит.

— Господин Чернавский, если вы станете давать показания, то вы не должны упоминать того, что услышали от моего дворецкого.

Ого, он уже называет дворецкого своим? Не иначе, поручик собрался подавать в отставку. А он наглец, однако. Ишь, я не должен.

— Напомните Сомов (обращение соответствует моменту) — о чем я не должен упоминать?

— Вы не должны упоминать о том, что дворецкий слышал, как я сказал отцу о кольце под подушкой.

— Вот как? — усмехнулся я. — Как вы себе это представляете?

— Да как угодно. Скажете, что ошиблись, неправильно истолковали, вот и все.

Забавно. На суде я должен опровергать самого себя? С каких-таких рыжиков?

— Назовите мне хотя бы одну причину, почему я не должен об этом упоминать?

— Потому что это ложь, — заявил поручик. — Дворецкий не говорил вам, что он слышал наш с отцом разговор. Это ваш домысел.

— Если это мой домысел, что вас смущает? — пожал я плечами. — Я на суде скажу, что слышал от дворецкого, он даст показания, что ничего не было. А вы, как честный человек, на голубом глазу заявите, что никакого кольца под подушку гувернантки вы не подкладывали, вот и все, а слова следователя — гнусность и инсинуация.

— В любом случае на мою репутацию будет брошена тень. А я не из тех людей, которые не дорожат своей честью. Я не судейский чиновник, а офицер. Моя честь и мои погоны — не пустой звук.

Опять хамит. Будь передо мной кто-то другой, возможно, что поверил бы. А еще бы поверил в то, что мне действительно примерещилось, что дворецкий и на самом деле что-то сказал. А этот мне про дворянскую честь говорит. Чего не люблю, так это высокопарных слов. Нет уж, я верю словам Зуевой, несмотря на то, что она убийца и бедная гувернантка мне гораздо симпатичнее, нежели офицерик, позорящий свои погоны не очень красивой историей. Другое дело, что вслух о своих симпатиях и антипатиях я говорить не имею права. Как сказала обо мне подруга Зуевой — я только машина.

— Честь, Сомов, дело наживное, — утешил я поручика. — Год-два подождете и все уляжется само собой. В полк вам никто сообщать не станет, а если узнают из газет — уйдете в отставку. Из Череповца, кстати, тоже можно уехать. Вы теперь богатый человек, продадите усадьбу, имение да купите квартирку где-нибудь в Петербурге, а то и в Париже. В Париже, кстати, дешевле. А умные люди все поймут правильно. Впрочем… Желаете защитить свою честь? Тогда посоветую вам нанять адвоката — пусть он от вашего имени подаст на меня в суд за клевету.

Если Сомов соберется судиться со мной, то адвоката ему лучше нанять московского, либо столичного. Здешние не захотят с этим делом связываться. И сынок вице-губернатора им пока не по зубам, да и дело плохое. А столичные хотя бы денег заработают.

— А вы, господин следователь, неприятностей не боитесь?

— Каких, интересно?

— Допустим, я вас на дуэль вызову? — спросил поручик. Скривился в презрительной усмешке. — Скажете, небось — дуэли запрещены? Да, Чернавский, вы так и скажете. Мы — офицеры, мы свою кровь проливаем за государя нашего и за отчизну нашу, пока вы кабинетах сидите и на порядочных людей поклепы возводите. Если вы не согласитесь изменить свои показания — я вас вызову. А еще дам вам прилюдно пощечину и назову трусом.

Он это всерьез? Конечно, официально дуэли запрещены, но все равно, нет-нет да они случаются. Офицер не имеет права вызывать на дуэль штатского — слишком неравны силы. Штатский же может послать секундантов к военному, а уж принимать или не принимать вызов — это на усмотрение самого офицера. Обычно не принимают. Убить или ранить на дуэли штатского чести офицеру не сделает. С ним после этого попросту перестанут иметь дело все сослуживцы. А уж угрожать дуэлью судебному следователю, так за одно это можно остаться без мундира, а то и куда подальше отправиться.

Я посмотрел на поручика. В голосе пафос, а в глаза мне не желает смотреть. Ишь ты, дуэлью пугает.

— Подождите минутку, — попросил я.

Без лишних объяснений пошел на кухню. Надеюсь, у Нюшки не все поленья отправлены в печку? К счастью, одно осталось. То, что надо. Вернувшись в комнату, поставил полено на стол, прямо перед носом Сомова и спросил:

— Нравится?

— Чернавский, что за глупые шутки?

Сомов попытался вскочить со своего места, но я оказался сильнее поручика. Надавив ему на плечи, заставил остаться на месте.

— Поручик, вы классику знаете? — поинтересовался я.

— Какую классику? — обомлел поручик, уставившись на полено.

— Я вам сейчас процитирую. Островский, если не ошибаюсь, — любезно пояснил я. — В его пьесе главный герой говорит — на дуэль я тебя не вызову, а вот ноги-то я тебе переломаю[1]. Правда, он об этом говорит любовнику своей жены, но для вас это не существенно. Так вот, господин Сомов — если вы попытаетесь вызвать меня на дуэль, то вызова я не приму. А если пощечину мне дадите, так знайте — секундантов к вам не пришлю, да и нет у меня таких друзей, которые бы могли стать секундантами. Повторяю еще раз — стреляться я с вами не пойду, а вот ноги вам переломаю.

Вот это точно. Из друзей у меня только Абрютин соответствует требованиям, что предъявляются к секундантам. Но просить череповецкого исправника стать секундантом я не рискну. Не знаю, каковы будут последствия, лучше не рисковать.

— Еще я вам скажу, что вы сделали большую глупость, явившись ко мне. Вот теперь я точно уверен, что именно вы подкинули гувернантке злополучное колечко. И вот еще что — я обязан доложить о вашем визите своему непосредственному начальнику — Председателю Окружного суда. И на суде заявлю, что вы мне угрожали дуэлью, если не поменяю свои показания.

[1] Островский А. Н. Женитьба Белугина

Глава восемнадцатая

Ищите женщину

Поручик Сомов выскочил из моего дома аки гордая птица ёж, получившая пинок. Пожалуй, следовало дать. Но не по благородному это, если гостя, пусть и незваного, пинуть пониже спины.

Настроение, скотина, напрочь испортил. Я даже малость себя поднакрутил, фантазируя — какую пакость может мне сделать сын покойного Предводителя дворянства? Нанять каких-нибудь костоломов или сам подкараулит в темном переулке? Сомнительно. Нет в Череповце дураков, чтобы связываться с судейским чиновником, а заодно и с управлением полиции. Что-то другое поручику придется придумывать. Теоретически, можно создать ситуацию, когда у меня не будет другого выбора, кроме как принять вызов на дуэль. Или самому вызвать. Полено, что я показал поручику, скорее психологическое воздействие. Не стану я Сомова им бить, нельзя. Но, предположим, меня оскорбят в присутствии Леночки, что тогда? Вот-вот.

Стало быть, придется быть морально готовым ко всему. И что? Поднять лапы вверх и проблеять, что я гражданский чиновник? Фига с маслом. То, что мой противник человек военный, еще ни о чем не говорит. Не думаю, что в юнкерском училище (или, что там заканчивал Сомов?) учат снайперов. Скорее всего, юнкера стреляют для галочки, раз в месяц, а то и реже. Ну, как мы в учебке. Пять выстрелов одиночными, пять — очередью, но главное, чтобы гильзы собрали!

Сам я стрелять более-менее научился, но следует еще потренироваться. Надо только патронов прикупить.

Пока предавался пустым фантазиям, явилась Нюшка. Сразу же, едва скинув кожушок, кинулась к печке, отодвинула заслонку и запричитала — все выкипело! Суп выкипел? Или там щи были?

Определенно, день у нас нынче не задался. А все почему? Да потому, что некоторые молодые люди две недели пост не блюли. Вот так оно всегда и бывает.

— Плохая я кухарка, — угрюмо сказала девчонка. — За щами не доглядела.

— А при чем здесь ты? — удивился я. — Мой прокол. Ведь это я тебя отправил информацию добывать. Щи выкипели, кашей пообедаем.

— А каша… Про кашу-то я забыла.

Эх, нелегка участь прислуги. Стажироваться нужно. Плохо, что стажироваться Нюшке приходится на мне.

Я уже начал надеяться, что кухарка предложит сварганить яичницу. Куда там! Дитя своей эпохи. Какие яичницы в пост?

— Придется тебе в кухмистерскую идти, — сказал я. — Денег сколько нужно? Давай какую-нибудь баночку заведем, куда я денежку на хозяйство стану складывать?

— Так вы мне на хозяйство уже давали, — напомнила Нюшка.

Уже давал? Не помню. Видимо, и на самом деле придется завести учетную книгу. Вон, как Нюшкина приходо-расходная.

— А ты уже все истратила? Если истратила, то скажи — сколько надо?

— Куда я бы их потратила? Вы мне перед отъездом три рубля дали, я только рубль и истратила — чай купила и сахар. А все остальное у нас и так есть.

— Болтаешь ты много, — с напускной строгостью сказал я. — Хватит болтать, дуй в кухмистерскую, обед купишь. На двоих.

Нюшка опять завздыхала — мол, что за кухарка такая, если за обедами в кухмистерскую пойдет? Однако, отправилась мыть горшки. Кухмистерская, при всех ее достоинствах, имела один серьезный недостаток — туда нужно приходить со своей посудой. А ведь могли бы придумать какие-нибудь одноразовые контейнеры.

— Аня, ты мне самое главное не сказала — узнала что-нибудь про Варвару? — напомнил я своей юной кухарке, что стало причиной выкипевшего обеда.

— Ничего интересного, — шмыгнула носом Нюшка.

— Деточка, ты не простудилась ли часом? — забеспокоился я. Вот только соплей мне тут не хватало.

Отправился в свою столовую-гардеробную, вспомнил, в котором из чемоданов лежат мои носовые платки, взял один. Кажется, появился еще один потребитель матушкиных платков. Раньше на Наталью изводил, теперь на Нюшку.

— Иван Александрович, куда мне такой? — принялась отнекиваться девчонка.

— А что не нравится? — удивился я.

— Платок дорогущий, гарнитурный. Увидит кто, скажут — украла девка.

Гарнитурный? А я думал, что шелковый. Тьфу ты, опять забыл, что гарнитурой здесь именуют плотный и дорогой шелк. Но мне больше нравятся платки попроще.

— Посылай всех… лесом.

— Ага, так и сделаю, — буркнула довольная Нюшка, прочищая нос.

— И лапы передние не забывай мыть, — наставительно сказал я. — Желательно с мылом!

— Да я и не забываю, — огрызнулась кухарка. — Что вы мне все время талдычите-то?

Про необходимость мыть руки я девчонке уже несколько раз говорил, но можно и повторить. Подросток, что с него взять? То есть, с нее.

— Будешь вякать — ухи надеру, — пообещал я, хотя мы с кухаркой уже знали, что ухи ей драть не станут. А надо бы иногда. — Так что там выяснила?

— Так я же и говорю — ничего интересного. Ну, хитрожопая она… Ой, простите, Иван Александрович, вырвалось.

— Ничего страшного, — усмехнулся я. — Приходилось мне и похуже слова слышать. А почему хитрожопая?

— А она мужикам, которые масло оптом сдают, глазки строит, хвостом перед ними крутит, хихикает. А мужики сразу и рот разевают, похихикивают, да за бока ее пытается ухватить, а не замечают, что масло она взвешивает неправильно — тут полфунтика не довешает, там фунтик. Вроде, и немножко совсем, но за месяц уже изрядно прибыли набегает.

Значит, хвостом крутит перед мужиками? А что, интересно даже. И, не исключено, что она перед Паисием Ларионовым «хвостом крутила», лишь для того, чтобы тот потерял бдительность, а она тоже его надула. Вот так всегда. Раскатал старый дурак губу на молодую бабу, а ей и всего-то чуток поживиться нужно.

Сколько раскольник из Пачевской волости мог масла привезти? Пуд, может два в неделю, не больше. Но это надо знать количество коров и их надой.

— Ань, а сколько сливочное масло стоит?

— Так по-разному, — откликнулась девчонка. — У Самылова — сорок копеек фунт, а у Гришина с Ивановым — по сорок две.

— А по сколько мужики сдают?

— Тоже по-разному. Купец лишнее масло не возьмет, куда его продавать-то? Пролежит, прогоркнет, растапливать придется. А если и возьмет, то с уценкой. Бывает, когда тридцать копеек за фунт, бывает по тридцать пять. Купцу же наварить нужно.

— Получается, не так и много Варвара у мужиков отщипнет?

— Иван Александрович, так и курочка понемножку клюет. А больше-то и нельзя, заметно будет, — рассудительно отозвалась Нюшка. — Но Демин масло на перепродажу скупает. У него купцы гильдейские оптом берут, в Петербург отвозят. Там-то масло уже по пятьдесят копеек за фунт идет, а то и дороже — по шестьдесят. Но тоже от спроса зависит. Дядя Платон, он все больше сам по деревням ездит, а тетка Варя в лавке — и покупает, и продает.

— В общем, ты молодец, — похвалил я девчонку.

— Почему молодец? — удивилась юная «разведчица». — Я же ничего не узнала. То, что тетка Варя перед сбытчиками хвостом крутит — так это обычное дело. Хочешь прибыль заполучить — улыбайся, как дура, мужики это любят. Если баба не дура, то что и за баба?

— А бабы этим и пользуются?

— Конечно, — фыркнула девчонка. — Мужики должны думать, что они самые умные. А нам что, жалко, что ли? Пусть думают.

Ай да Нюшка. С ней оба уха нужно востро держать. И не расслабляться.

— Вот видишь, сколько я интересного узнал, — усмехнулся я. — Если что-то еще нароешь, так хорошо. А нет, так и этого хватит.

Вечером отправился в гости к невесте. Но вначале заглянул к городскому парикмахеру. Решил, что если клиентов нет, подстригусь, а коли много — так ну его нафиг, схожу к невесте нестриженым. К счастью, мастер скучал. Увидев меня, расцвел в улыбке.

— Господин Чернавский!

— BonjourMonsieurJean, — поприветствовал я.

На самом-то деле дядьку зовут Иван, а французом он стал с моей легкой руки. Иванов в Череповце много, а Жанов нет. Теперь появился. А парикмахеру так понравилось быть Жаном, что он себе новую вывеску заказал.

Мастер Жан — он все умеет:

Двадцать лет стрижет и бреет.

Думаю, все догадались, что текст на вывеске тоже мой. Правда, в соавторстве с Сергеем Михалковым. Первый случай, когда я заработал на плагиате, потому что Жан мне делает скидку в десять процентов. Правда, я ею не пользуюсь, плачу полностью, но скидка, вроде, как чаевые.

Я еще предлагал Жану называть себя куафёром, но от куафёра он отказался. Слово не понравилось.

— Вам, как всегда?

— Совершенно верно, — кивнул я, усаживаясь на стул.

«Как всегда» — это «канадка», которая была на моей голове в том мире, а теперь перекочевала и в этот. А какую еще стрижку мог позволить себе сын офицера? Да мне «канадка» и самому нравится. Просто и удобно. Правда, пришлось растолковывать мастеру — что тут оставить побольше, а там покороче. Зато теперь стрижка вошла в моду. Вон, «реалисты» уже так подстригаются.

Став похожим на жениха, отправился дальше. Зашел в бакалейную лавку, загрустил, глядя на закрытые полки и витрины, где прежде лежали сладости. Что же в подарок-то покупать в Великий Пост?

— А вы, ваше благородие, грецкие орехи в меду возьмите, — подсказал приказчик. — Французские! Баночка красивая.

Ишь, французы орехи в меду делают. Наверняка орехи турецкие, мед наш, зато упаковка импортная. Если в сахаре — так засахаренные. А в меду? Омедовевшие? Или замедовевшие? Купив сразу четыре баночки, рассовал по карманам. Две подарю Леночке и ее родственникам, одна — прислуге мадам Десятовой, а еще одну припас для своей кухарки.

Горничная Дуняша, встретившая меня на входе, наотрез отказалась брать баночку.

— Иван Александрович, не дарите нам ничего больше, — полушепотом попросила девушка.

— А что такое? — удивился я.

— Да Машка, дура набитая, — с досадой сказала горничная, — конфеты — те, что вы в прошлый раз принесли, съела, а бумажки не прибрала. Захотела, видите ли, в деревне похвастаться — мол, господские конфекты она ест, а барыня углядела. Решила, что Машка конфеты барские крадет.

— А Машка — это кто?

— Так это новая горничная, ее для барышни взяли, — пояснила Дуняша.

А что, у Леночки теперь имеется персональная горничная? Вполне возможно, что появилась. Раньше моя кареглазка была только гимназисткой, а нынче невеста.

Хотел еще кое-что спросить, но ко мне выскочила Леночка. Верно, услышала голос.

— Соскучилась… — пробормотала моя любимая, прижимаясь ко мне.

Целоваться в Великий Пост можно или нельзя? Но пока взрослые родственницы не видят, то можно.

А сзади послышались возмущенные голоса. Нет, увидели. Ну как же вас не вовремя принесло, дорогие дамы. Зато теперь знаю, что целоваться в Великий пост тоже не полагается.

— Елена! Да как же не стыдно? И вы, молодой человек, хороши. Целоваться до свадьбы? Да еще и в Великий Пост?

Ну, дорогая теща, ты сама-то молодой не была? Да и сейчас еще не слишком старая. Сколько моей будущей теще лет? Сорок? Какие это годы? Неужели с супругом перестала целоваться?

— Елена, иди к себе. И не цепляйся за жениха, он пока тебе не муж. Как хорошо, что ваш батюшка не видит этого безобразия. Георгий Николаевич разорвал бы помолвку.

Ксения Глебовна увела упирающуюся Леночку, а на меня набросилась тетушка:

— Иван Александрович, о чем вы вообще думаете? Что люди скажут?

— Так нет же никого, рассказывать некому, — удивился я. — И Дуняша, — подмигнул я служанке, — никому не скажет.

— Дуняша, подай Ивану Александровичу шубу и шапку и ступай.

Влезая в рукава шубы, понял, что сейчас тетушка Лены составит со мной предметный разговор. Станет воспитывать. И не ошибся. Дождавшись, пока служанка уйдет, Анна Николаевна завела шарманку:

— Иван Александрович, в Великий пост даже думать о поцелуях грех!

— Верю, — терпеливо кивнул я. — Думать грех, но разочек-то поцеловаться можно. Больше трех недель не виделись!

Тетушка зашипела, как простуженный чайник, ухватила меня за рукав и грозным шепотом сказала:

— Напрасно вы думаете, что прислуга смолчит! Она-то как раз и станет болтать. Дескать — ни стыда, ни совести у жениха с невестой, и греха не боятся. О вас с Леночкой уже и так болтают на каждом шагу. Чуть ли не спите вы вместе.

— Так пусть болтают, — усмехнулся я. — Собаки тоже брешут, да кто их слушает? Мы по осени поженимся, кому какое дело? Зря вы что ли за свадебным платьем в столицу ездили? Но мы-то знаем, что упрекнуть нас не в чем.

Анна Николаевна оглянулась. Убедившись, что никто не подслушивает, зашептала:

— Иван Александрович… Вы с Леночкой — два сопляка против меня. А я жизнь прожила. Но до осени многое может случиться. А если свадьба расстроится? Поссоритесь вы? Да мало ли что может случиться. Батюшка ваш, как в должность войдет — возьмет, да и передумает. А кто потом Леночку замуж возьмет?

Я слегка обалдел. Если так рассуждать, то и жить не надо. Но спорить с тетушкой не стал. У нее свое виденье жизни. Вместо ответа нашарив кармане шубы жестянки с орехами, вытащил три штуки и вручил тетушке.

— Подарок небольшой к чаю. Мед и орехи — вполне кошерные.

— Что?

Опять я что-то не то сморозил.

— Я к тому, что они в пост дозволены, — пояснил я, передавая жестянки Анне Николаевне.

От орехом тетушка отказываться не стала. Но дополнила выволочку еще и выговором:

— Еще вас очень попрошу — не балуйте нашу прислугу. Если вы дарите своей невесте конфеты, то неприлично точно такие же дарить горничным.

Вот здесь и крыть нечем. И отмалчиваться нельзя.

— Анна Николаевна, виноват, — вздохнул я. — Я как-то не задумывался… Конфеты — это не тот подарок, чтобы кого-то баловать. Так, конфеты и конфеты, никаких мыслей. А прислуге дарил — так жалко их. Девушки молодые, им, небось, тоже конфет хочется.

— Не знаю, как в вашем доме заведено, — строго сказала Анна Николаевна. — Но очень советую не ставить себя на одну доску с прислугой. Они должны знать свое место. Распустите — потом очень жалеть станете. А если девушкам из числа горничных или кухарок хочется сладенького — пусть сами купят или ждут, чтобы их собственные кавалеры дарили. Я вон, недавно из-за вас чуть горничную новую не уволила.

Ох уж эти социальные барьеры. Девять месяцев я в этом мире, но до сих пор не могу привыкнуть к неравенству. Предполагаю, что и конфеты у нас должны делиться на те, которые положено кушать господствующему классу, и те, что могут себе позволить низшие слои общества. Повезло мне, что не попал в шкуру мастерового или крестьянина, а иначе пошел бы барский дом жечь или бомбами бросаться.

Что бы сказала тетушка, кабы узнала, что ее будущий родственник рассказывает своей прислуге сказки? Нюшку нужно предупредить, чтобы не болтала.

А тетушка продолжала наставлять.

— Вы лучше прислуге гривенник дайте. И ей покажете, что вы не ровня, да и пользы больше.

Я слушал, топтался, надеясь, что родственники Леночки все-таки смилостивятся, дозволят нам встретиться, но нет, непоколебимы. Пришлось уходить. Правда, на прощание Анна Николаевна посоветовал завтра прийти на службу. Мол — постоите рядышком с Леной, это можно.

Домой вернулся в самых расстроенных чувствах. День прошел зря. Или почти зря. Все-таки, с Леночкой повидался, пусть так, впопыхах.

А дома поджидала новость. Только снял шубу, переобулся, как из-за печки с таинственным видом вышла Нюшка.

— Иван Александрович, а с вашим городовым скандал вышел, — сообщила кухарка.

— С каким городовым? — не понял я. — И почему с моим?

— Так с тем, с которым вы в Пачу ездили. Про которого говорят, что он в Череповце всех баб огулял.

— Анна! Что за слова такие⁈ — возмутился я. Потом дошло, что Егорушкин снова отличился.

— А я не виновата, что так говорят?

— Ладно, говорят и говорят, — отмахнулся я. — И что там с городовым? Побили?

Спросил, а сам озирался по сторонам — где мой мундир? Неужто с Фролом что-то стряслось. Бежать ведь надо. Если побили, так заступаться уже поздно, а если что-то похуже? И когда ж он успел-то зараза? Мы ведь вчера приехали. Он, правда, нас изрядно опередил, но ведь не до такой же степени, чтобы успеть попасться какому-то ревнивцу.

— Побить не успели. Дядя Антон пришел и еще троих городовых привел. И наши, мужики местные заступились.

— А что вообще стряслось?

— Так вы не знаете, что ли? Вы же вместе ездили.

— И что?

— Так этот городовой девку из Пачи привез.

Наверное, у меня был такой растерянный вид, что Нюшка отправилась за чашкой чая. Не понял? Когда он успел девку украсть? Ехал в санях один. Никаких девок не было. Допускаю, если бы мы были пьяными еще с самой Пачи, то Фрол бы целый гарем увез — мы бы и не заметили. Но выезжали вместе и были трезвыми.

Так… А сено на розвальнях? Мы же удивлялись — мол, зачем тебе столько? А Фрол отмахивался — дескать, по дороге не уйдет, так в городе лошадка доест. Выходит, он сеном девку прикрыл?

Ну, господин фельдфебель. Пока мы в поте лица староверов допрашивали, преступление раскрывали, он девок воровал. Вот ведь, собака. Я тут с невестой повидаться не могу, а этот… Прохвост.

Нет, я просто в восхищении.

Когда Нюшка принесла чай, спросил:

— Так что там было-то?

— Я пошла информацию про тетку Варвару дыбать, — принялась рассказывать Нюшка. — Как раз к дому знакомого вышла, который с Деминым масло скупает. А напротив ваш знакомый городовой живет, который фельдфебель. А к нему уже мужики на санях нагрянули, в дверь стучат, а тут дядя Антон пришел с городовыми.

Потом дядя Антон в дом зашел, побыл там недолго, вышел и говорит — мол, мужики, домой возвращайтесь, венчание будет. И девка ваша станет законной женой Фрола Савушкина. — Я кивнул, а девчонка продолжила. — Дескать — можете прямо сейчас забирать, чтобы она в деревне жила до свадьбы, либо пусть в доме у будущего мужа останется. Еще дядя Антон сказал, что приедет молодой муж у родителей жены прощенья просить. А как пост кончится, так свадьбу сыграют. Мужики постояли, поматерились да уехали. Чего зря стоять-то?

Ну вот, а говорят, что я отличился, сделав предложение в гимназии. Куда уж мне до фельдфебеля Егорушкина!

Глава девятнадцатая

Ищите женщину — 2

Вдову, в которую втюрился старый раскольник я представлял иначе — молодая красавица, этакая смесь Кармен и Манон Леско, которые влюбляют в себя мужчин, а добившись своего, их бросают.

Но в кабинет вошла низенькая толстушка, выглядевшая лет на сорок. Невзрачная, закутанная в черный платок. Тусклый взгляд. Ну ничего особенного. И чего мне Нюшка втюхивала, что вдовушка хитрожопая, мужики от нее млеют и забывают посмотреть на весы и пересчитать деньги, полученные за масло?

Паисий Ларионов, которого я видел лишь мертвым, при жизни был высоким и статным мужчиной. Правда, довольно немолодым, но все равно, странно, что позарился на такую особу.

— Садитесь, — кивнул я на стул. Прежде чем приступить к заполнению протокола, спросил: — Варвара, как вас по батюшки?

— Попросту зовите, Варвара, — отозвалась вдова. — Непривыкши мы к господскому обращению.

— Как скажете, могу и попросту, — не стал я возражать. Сообщив, что ко мне нужно обращаться господин следователь, спросил: — Догадываетесь, зачем вас вызвали?

— А чего там догадываться-то, господин следователь? Из-за Паисия вы меня позвали. Помер Паисий-то. Сказывали, что сам убился, а теперь знаю, что убили его.

— Вот и хорошо, что знаете. А теперь ответьте на вопросы. Запишем — фамилия…

Заполнив анкетные данные, узнал, что зовут женщину Варвара Петрова, по бывшему мужу Кутейникова, в девичестве Демина, мещанка, тридцати лет от роду. Понятное дело, что православного вероисповедания. Живет в собственном доме, доставшемся от мужа. Имеет двоих детей. Живет огородом да тем, что помогает брату в лавке.

Еще разок оценивающе посмотрел на женщину. Нет, выглядит гораздо старше своих лет.

— Варвара, какие отношения вас связывали с покойным Паисием Ларионовым? — задал я первый вопрос.

— Отношения? — удивленно посмотрела на меня женщина, почему-то покраснев. — Никаких отношений у нас не было. Какие у нас могли быть отношения, да и где бы они могли быть? Мы же с Паисием только в лавке и виделись, а где там отношения затевать? Да и не венчаны мы, грех. И вам, господин следователь, грешно так говорить. Я, хоть и простая баба, но с мужиками только улыбаюсь, а себя чту.

Боже ты мой, да она еще и полная дура! Ладно, не полная, а иначе как бы мужикам мозги крутила? Но где-то близко.

— Варвара Петровна, — постарался подавить я улыбку. — Я сейчас немножечко о другом спрашиваю. Отношения, они не только сексуальные — ну, вы меня поняли? — но и иные. Отношения возникают при общении. Вот, мы с вами сейчас общаемся. Но у нас с вами чисто деловые отношения. Я следователь, вы свидетельница. Уйдете вы от меня, да и забудете. К детям своим у вас родственные отношения. Любите вы их. Поругались с кем-то — неприязненные. Понятно? Тогда вопрос — как вы относились к Паисию? Он вам нравился? Или он для вас был таким же, как и прочие продавцы масла?

— А…— протянула женщина. — Тогда понятно. А я уже на худое подумала. Но коли так, то отношения у нас простые были. Любила я его. И он меня. Вот и все наши отношения.

Неожиданно женщина посмотрела на меня и улыбнулась. Елки-палки. Теперь передо мной сидела не простушка-толстушка, а настоящая красавица. Куда подевалась ее невзрачность? Вот, оказывается, что может сотворить с женщиной улыбка. Уж если на меня подействовало, то что говорить о мужиках, которые привозят на продажу масло? Они от такой улыбки не то, что на весы или в кошелек забудут посмотреть, а жену забудут. Но все-таки, под обаяние я не попал. Видел я такие улыбки. Все равно, улыбка моей невесты лучше.

— Вы знали, что Паисий хотел уйти от жены?

— Как же не знать? — пожала плечами Варвара. — Я ему сама и сказала — хочешь со мной жить, чтобы все, как у людей было, уходи от жены.

— А про то, что раз он раскольник, то прежний брак незаконен — вы ему рассказали?

— Зачем мне ему рассказывать? — пожала плечами женщина. — Паисий — он же не только красивым, но и умным мужиком был. Сам все знает, безо всяких подсказчиков. Еще он как-то батюшку бродячего слушал. Не помню, как этих батюшек называют, которые по деревням ходят, да в православную веру язычников и раскольников обращают.

Если из раскола уйти — надо ему крещение принимать, тогда все прежние грехи снимутся сами-собой. И с бабой своей старой он не по закону жил, а в блуде.

Самое главное я узнал. Варвара Кутейникова подтвердила, что Паисий и на самом деле хотел уйти не только из семьи, но и отказаться от старой веры. Можно бы заканчивать допрос, но мне было интересно узнать и еще кое-что, не относящееся к делу.

— Варвара, а как вы с Паисием свою дальнейшую жизнь представляли? — поинтересовался я.

— А что ее представлять? — удивленно посмотрела на меня женщина. — Жили бы с ним, какие тут представления? Приехал бы он в Череповец, крещение принял, обвенчались бы мы. Дом у меня свой, а у Паисия руки золотые. И лошадь у него есть. Землю да свой дом, что в деревне, он бы, понятное дело, бабе своей оставил да сыну, но лошадь бы забрал. Жил бы у меня, потом, глядишь, свой дом поставили. Стал бы по деревням ездить, масло да молоко скупать. Демьяну приказчики нужны, а народа нет. А думно — так мог бы на заработки наняться куда наняться — дрова возить, или хлеб. С лошадью ни в деревне, ни в городе не пропадешь. А Господь бы дал, так и детишек бы я ему нарожала. Видно же, что мужики крепкий, хоть и в годах. Так что уж теперь говорить… Из могилы Паисия не поднимешь.

Неожиданно Варвара зарыдала. Я уж, дернулся, было, чтобы дать женщине водички или платок (опять платок тратить!), но она отрыдалась так же резко, как и начала.

— Вы бы меня отпустили, а? — спросила Варвара. — Не обессудьте, господин следователь, но у меня лавка закрыта, идти надо, да масло солить.

— Масло солить? — удивился я. — А его разве солят?

— А как же. Пост нынче, но масло-то все равно сбивают, да нам везут. Что-то и полежит, а что-то и нет. Так я его либо солю, либо перетапливаю, чтобы не портилось.

Быстренько записав показания Варвары, протянул ей протокол.

— Прочитайте. Если нет замечаний — распишитесь.

— Так я грамоты-то не знаю, — сообщила Варвара. — Скажите где расписываются — я крест поставлю.

Неграмотная? А как она товар принимает, деньги считает? Ну, не мое это дело. Ткнув пальцем протокол, сказал:

— Вам ваши показания вслух зачитать? Не надо? Тогда, вот здесь крестик ставьте. Но предупреждаю — могут вас на суд вызвать.

— А судить-то за что? — испугалась Варвара Петровна. — Я ничего против закона не сделала. И мужа чужого не уводила. Не-а, не стану я крестик ставить.

Ну вот же, морока какая. Крестик она ставить не будет.

— За увод мужа не судят, — успокоил я женщину. — И вызовут вас как свидетеля. Скажете, как оно было. Мол, Паисий вас полюбил, и вы его тоже, решили пожениться. Скажете, и домой пойдете.

— Все так и скажу, но крестик ставить не стану, — уперлась женщина.

Ну, понеслось! Наорать, что ли? Кулаком по столу стукнуть — мол, ставь крестик, дура, а иначе тебя в тюрьме сгною. В каком-нибудь художественном фильме так бы и показали работу царского следователя с простой мещанкой.

Я вздохнул и сказал:

— Тогда придется вас пока задержать. Не бойтесь, в тюрьму не повезу. Посидите в коридорчике, подождете. Я двух свидетелей отыщу, зачитаю ваши показания вслух, они подпишут и подтвердят — дескать, записано в вашем присутствии, от подписи Варвара отказалась.

Услышав, что придется ждать, Варвара нервно ухватила ручку и нарисовала крест.

— Все.

— Если все, так и ступайте с богом, — выдохнул я, понимая, что с этим крестиком у меня закончено еще одно дело.

Как бы его писатели назвали? Дело о несчастной любви? Или — жертва веры?

Будет время — обязательно напишу роман о том, как старый раскольник полюбил молодую и прекрасную женщину, решил порвать с расколом, за что был убит своими односельчанами как вероотступник. И смерть ему какую-нибудь придумать — сожгли живем, или в землю живым закопали.

Но все-таки, почему Дарья убила своего мужа? За то, что тот решил оставить старую веру, или из ревности? Наверное, ответа на этот вопрос я не найду.

Отпустив вдову, решил, что бумаги приведу в порядок завтра, а еще лучше, растяну процесс денька на три-четыре — не горит, напротив, суд мне еще и спасибо скажет, если немножко помешкаю. У них и без меня дел хватает. Нынче отправлюсь к исправнику. Надо же узнать — не появилось ли что-то интересное в наше отсутствие? А самое главное — что там с похитителем крестьянских девок? Жив он, или крестьяне ему вендетту объявили и Фрол теперь боится нос высунуть?

Шучу, конечно. Сразу не убили, так теперь точно простят. Проставится Егорушкин тестю, угостит родственников и односельчан невесты, его и простят.

Василий Яковлевич был хмур, но чисто выбрит и сосредоточен. Пожав мне руку, сразу же распорядился о чае и поинтересовался:

— О Фроле, небось, полюбопытствовать пришел?

Чего это Абрютин ко мне на ты? А, точно… Мы же в дороге с ним на брудершафт выпили, прямо из горлышка. Бр-рр. Чтобы я еще раз водку из горлышка пил! И вообще о водке ни полслова в моем присутствии.

— Само-собой, — усмехнулся я. — Егорушкин, разумеется, сукин сын, но… — сделал я паузу, — но это наш сукин сын.

— Хорошо сказано, — с одобрением кивнул исправник.

— Услышал где-то, мне понравилось, — не стал я претендовать на авторство крылатого выражения[1]. — Шею Егорушкину намылить надо, но гнобить парня не стоит. Фрол-то что говорит? Чего бы ему по-человечески не посвататься?

— Так он девку выбрал просватанную, — ответил исправник. — У ее родителей, да родителей жениха все уже и сговорено — и о приданном, и о наделе. После Великого Поста свадьбу играть хотели. Отец жениха даже водку купил. А Фрол… Ну, увидел девку. Да что я говорю, сам знаешь…

— Он, вроде, по девкам не бегал? — хмыкнул я. — Все больше замужних баб выбирал.

— Не бегал, — подтвердил исправник. — По девкам бегать, так отцы поймают, жениться придется, а бабы мужние и так дают. Нашел себе девку, венчаться хочет.

Неожиданно мне стало смешно.

— Подумалось, — пояснил я изумленному Абрютину, — вот, Фрол у нас нынче женатым стал, авось да остепенится. А если какой-нибудь ухарь отыщется, фельдфебелю рога наставит? Как говорят — отольются коту мышкины слезы.

Исправник только улыбнулся, а потом вздохнул:

— Хотел же я еще в прошлый раз Егорушкина уволить, так чего пожалел?

Ну, пожалел, так и пожалел. Зато Фрол лишился надежды стать приставом, заполучить классный чин и перспективы на личное дворянство.

— А зачем увольнять? — хмыкнул я. — Как городовой Фрол человек толковый, а то, что случилось — его личное дело. Пачевская волость войной на Череповец не пойдет, в чем проблемы? Зато, коли Фрол женился, мужья спокойно вздохнут.

— Увы, Иван Александрович, увы, — покачал головой исправник. — Сам знаешь, что городовой, да еще и в чине фельдфебеля — фигура значимая, государственная, своим поведением в быту и на службе должен обывателям и крестьянам пример показывать. Мне уже доложили, что Шорин, гласный Думы, моралист хренов, на заседании хочет вопрос поставить. Дескать — отчего исправник попустительствует разврату?

— Поставит, так и хрен с ним, — хмыкнул я. — С какого бодуна Городская дума в полицейские дела вникать станет? А Фрол — плохо, конечно сделал, но не из-под венца невесту увел, не мужнюю жену. Чего пыль поднимать?

— Шорин на меня зуб имеет, — пояснил исправник. — Ухтомский как-то его младшего сына в кутузку запер за драку, так купец ко мне прибежал — мол, выручайте, Василий Яковлевич, а я его куда подальше послал. Толку-то от Шорина не будет, но вонь поднимется. Он ведь еще с земством дружбу водит, а с теми у нас постоянные конфликты. Им только повод дай. И губернатору отпишут, и в газеты.

Смелый купчина. Супротив исправника не боится выступать. Не иначе, силу за спиной чует. А, он на земство уповает? Подозреваю, наше фрондерское земство и закрыть могут[2].

Абрютин встал, нервно прошелся по кабинету.

— Не знаю, что и делать теперь. Уволить надо, а у меня морального права уволить нет. Сами знаете, что у меня самого рыльце в пушку.

У Василия Яковлевича, насколько помню, очень схожая ситуация была. Родители будущей жены не хотели отдавать дочь за подпоручика — бедный, да и война скоро. Убьют, останется дочь молодой вдовой. Абрютин тогда вместе с любимой девушкой плюнул на все запреты и обвенчался. Поначалу, конечно, неприятности были, но все улеглось. И супруга — замечательная женщина, сын учится в гимназии в Вологде. А что еще нужно? А тут какой-то купец Шорин волну поднимает. Да, Шорин. А где-то я эту фамилию слышал. Но не в контексте современности, а в историко-краеведческом. Вспомнил!

— Вы сказали, фамилия гласного Шорин? Вот, только бы не Шорину об украденных девках толковать. Чья бы телушка мычала, а его бы молчала.

— А что такое? — заинтересовался Абрютин. Потом встрепенулся: — Да, мы же на ты уговаривались? Или примерещилось?

— Нет, не примерещилось, — улыбнулся я. — Было такое. Не помню, правда, после которой бутылки это было…

Если все время обращались на вы, то перейти на ты сложно. Из опыта прошлой жизни знаю.

Абрютин, потерев виски, смущенно сказал:

— Вчера полдня с постели не мог встать. Рюмочку попросил у супруги, но та говорит — пост. Походила вокруг меня, повздыхала, но принесла. Сказала — грешник, мол ты, да еще и пьяница, но все равно жалко. Придется за тебя, дурака этакого, грех на душу взять.

— Вера Львовна, — она святая, — улыбнулся я. — Пусть и поругает супруга, но все простит. И грех возьмет за него. Такова участь русских женщин.

Исправник, довольный за супругу, заулыбался, а я вспомнил про Федышинского.

— Кстати, а что с нашим эскулапом? Жив хоть?

— А что с ним станется? — засмеялся Абрютин. — После того, как мы вас домой проводили…

— Выгрузили, — уточнил я для порядка. — И на ты уговаривались.

— Ну, пусть так, — не стал спорить исправник. — Так вот, после твоего дома, доктор предложил в трактир зайти. Я ему говорю — ночь, закрыто все, а он — трактирщик откроет. Тем более — как это исправнику не открыть? Но я проявил упорство, да и лошадь надо было в конюшню ставить. Лошадь не виновата, если хозяева дураки… Как ты в прошлый раз выразился? Накундехаемся до поросячьего визга? Вот мы с тобой и накундехались.

Если бы другое слово сказал, так исправник и не запомнил бы. А вот такие словечки отчего-то в памяти застревают.

— Так что, подъехал я к участку — а если по правде, то лошадь сама довезла, а там Егорушкин стоит, с ноги на ногу переминается. Я ему приказал нас по домам развести, а лошадь в стойло поставить. Может, фельдфебель мне сразу хотел про девку рассказать, но не до него было, — закончил свой рассказ Абрютин и спохватился. — Иван Александрович, ты что-то про Шорина стал рассказывать, а я тебя перебил. Прости.

— Ничего, — махнул я рукой. — Только, не про самого Шорина, а про его батюшку. Ты же, Василий Яковлевич, знаешь, что я историей города интересуюсь?

— Н-ну…

— Мне городской архивариус Михаил Артемович как-то забавную переписку показывал. Дело это давненько было, лет сорок назад. Помещик Самосадов жалуется капитан-исправнику, что купец третьей гильдии Шорин у него Зинку увез, дворовую девку, а сам отпирается — дескать, нет у него никакой девки, ничего не знаю.

— Шорин? — повеселел исправник.

— Именно так, — подтвердил я. — Степан Тимофеевич Шорин, родной батюшка нашего купца второй гильдии Михаила Степановича, украл у помещика его осбственность — дворовую девку Зинку. А мамку, как я справлялся, у Михаила Степановича Зинаидой зовут. Жива еще, да и бодра. Не знаю, как папаша с помещиком рассчитывался, выкупал ли жену или помещик так вольную отписал. Но если бы батюшка нашего гласного не украл его матушку, так не было бы на свете купца Шорина. Если что — ты о том Шорину намекни. Если в газетенке хотя бы намек появится — то сразу сделаем подборку о предках купца Я архивариусу два рубля выдам на свечи, он такого понакопает! А дадим пять — отыщет такое, чего и не было.

Исправник хохотнул, потом задумчиво почесал щеку.

— Но рапорт-то губернатору все равно писать придется. Дело-то такое, что канцелярию губернатора уведомить нужно. Я-то, допустим, Егорушкина увольнять не стану, отправлю его куда-нибудь, вместе с молодой женой.

— В Пачевскую волость, вместо Микешина, — подсказал я.

— В Пачу отправлю — мужики обидятся. Решат, что над ними издеваются. Привыкнут потом, куда денутся, но зачем сразу против урядника народ настраивать? Я его в Ольховскую волость определю, там тоже вакансия. Но ежели губернатор прикажет нашего балбеса уволить?

— Тогда лучше так сделать, — решил я. — Ты рапорт напиши, зарегистрируй, но отправим его не с обычной почтой, а с частной, с моей, то есть, чтобы бумага на глаза Его Высокопревосходительству не попалась. А с вице-губернатором договоримся. Я батюшку попрошу, чтобы он какую-нибудь резолюцию наложил — типа, поставить на вид, а его высокоблагородию господину исправнику лично проследить, чтобы Егорушкин венчаться пошел.

Потом мне в голову пришла еще одна идея.

— О, Василий Яковлевич, а ты ведь не взыскание, а благодарность можешь получить!

— Благодарность?

— Ну да. Егорушкина поженишь, считай, что этим ты спасаешь честь добропорядочных обывательских жен.

[1] Фразу приписывают разным людям, в том числе президенту США Франклину Рузвельту, который, якобы, высказался так о Сомосе.

[2] Закроют. Только попозже.

Глава двадцатая

И не забудь про меня…

Мы с Леночкой вели себя выше всяких похвал. Целую неделю не целовались и не обнимались, даже за руки боялись взяться. Только на заутрене, словно случайно, я успевал ухватить нежную ладошку своей невесты и быстренько ее пожать.

Еще разрешалось идти рядышком от храма до дома Десятовых. Но обращались друг к другу исключительно на вы, да еще и по имени-отчеству.

Кажется, не гимназистка и судебный чиновник женихаются, а испанская инфанта и французский дофин, которым и посмотреть друг на дружку лишний раз не полагается. Но этим-то что… Этикет. Для них брак — только политическая сделка, призванная укрепить могущество держав, но мы-то совсем другое дело. Мы женимся и выходим замуж по любви, верно?

А тут, старшие родственницы словно взбесились. Или озверели. Леночке даже запретили выбегать из гимназии, чтобы повидаться с женихом. Дай им волю — все наше общение свели бы к письмам. Век-то эпистолярный, блин. Но, слава богу, до такого они не дошли. Но все равно, контроль был надежным. Если отворачивалась матушка, на нас глазела тетушка. Вообще-то, совсем недавно Анна Николаевна вела себя как нормальный человек. Пусть и ругалась, и меня выставляла, но была гораздо мягче. Да и Ксения Глебовна выглядела несколько иной. Скажем так — более гуманной. Неужели и на самом деле кто-то пустил нехорошие слухи? Мне-то, с менталитетом двадцать первого века, по барабану, если кто-то начнет трепать, что сплю со своей невестой. Не с чужой же мне спать, верно?

Но на самом-то деле я зря хорохорюсь. Девятнадцатый век на дворе, пусть уже его последняя четверть, но предрассудков еще много. Так что и я, волей-неволей поддаюсь под влияние всех этих веяний. Начинаю думать — как бы чего не вышло, и как бы кто плохо не подумал.

А ведь поверьте, что-то в этом есть… В том смысле, что жених с невестой до свадьбы не позволяют себе ничего лишнего. Даже касание руки, не говоря уже о поцелуе, уже счастье.

И мне обидно, что есть какая-то сволочь, пытающаяся таким способом очернить и меня и Леночку.

Узнать бы кто, поговорил бы с этим сплетником… Есть у меня пара кандидатов на эту роль, связанных родственными узами, но, как говорится, не пойман, не вор. Одно лишь знаю, что клеветник (или клеветница) рано или поздно себя выдадут.

Но все-таки, раз время этого требует, значит, и мы с Леночкой ведем себя чинно и благородно. Поэтому, мне дозволено-таки явиться вечером в дом невесты, чтобы тихонечко посидеть, попить чайку (без сахара и без пирожных), поговорить о погоде, порассуждать о будущей семейной жизни.

Так вот и уселись — Анна Николаевна во главе стола, рядом Лена, а будущая теща рядышком. Ишь, сидит, да еще и заглядывает под стол. Что она там хочет увидеть? Или контролирует — не касаемся ли мы с дочкой друг друга ногами? Киндер гартен какой-то.

Так что, сижу как дурак, пью слабенький чай (крепкий, говорят, цвет лица портит) из стакана с подстаканником, закусываю ржаным бубликом (без варенья!) и не знаю, что бы такого этакого сказать для поддержания разговора? По крайней мере, о расследовании убийства в деревне Замошье говорить не хочется, равно как и об умыкании фельдфебелем Егорушкиным крестьянской девки.

Впрочем, Череповец нынче волнует более важная новость — следствие по делу господина Иннокентия Андреевича Фаворского — директора Череповецкой Окружной тюрьмы. И вот об этом деле мне нынче говорить можно, потому что это дело не мое!

— Иван Александрович, отчего расследование о злоупотреблениях в тюрьме ведете не вы? — поинтересовалась будущая теща.

— Потому что я, некоторым образом, заинтересованное лицо, — пояснил я. — Расследование инициировал губернатор, его поддержало… — я напрягся, но сумел вспомнить полное название, — Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах, членом которого я являюсь. Любой адвокат, защищая директора тюрьмы скажет — мол, Чернавский заинтересованное лицо, он мог и сфальсифицировать дело. У нас нужно учитывать не только дух, но и букву закона.

Тут я душой не кривил. Решение принимал Окружной прокурор господин Книсниц. Тоже, кстати, из числа членов благотворительного комитета, но у него имеется «отмазка» — Эмиль Эмильевич не участвовал в заседании, на котором выносился вопрос о проведении следствия, а дело в суде представит его помощник. И основанием для проведения проверки стало не только поручение из канцелярии губернатора, но и доклад мещанина Пятибратова — казначея Череповецкого тюремного общества и нашего некоронованного «сапожного короля». Среди его работников — Леонтий Васильевич не боялся брать к себе бывших заключенных, по чистой случайности, оказался бывший «сиделец» Окружной тюрьмы, поведавший хозяину о специальной камере с печкой для обжига керамических игрушек.

И судебный следователь Чернавский, с подачи которого все пошло, совершенно не при делах. А уж крестьянская девчонка, случайно нашедшая Дымковскую игрушку, даже нигде не упоминалась. К чему мне лишнее? Да и батюшка посчитал, что мне, для будущей карьеры, не стоит проводить следствие, если по делу проходит чиновник, состоящий в структуре МВД.

А я, по правде-то говоря, был очень рад, что имелись законные причины отмазаться от этого дела. Представил, сколько людей придется допрашивать! Есть директор — господин Фаворский, есть смотритель тюрьмы — коллежский асессор Афанасий Петрович Бухвостов, имеются офицеры тюремной стражи — четверо, есть и сама стража: внешняя, двенадцать человек и внутренняя — надзиратели, еще двенадцать. Я уже помалкиваю про арестантов, которых задействовали для изготовления игрушек.

Будущая теща поджала губы и сказала:

— Встретила сегодня господина Полозкова. Жалуется, что очень устал. И что ему пришлось снимать нумер в гостинице на две недели, а это дорого. Гостиницу ему оплатят потом, а пока приходится тратить деньги из собственного кармана.

А кто виноват? Виноват ее собственный муж, мой будущий тесть, говоривший и мне, и Лентовскому, что судебный следователь по Белозерскому уезду титулярный советник Полозков предпочитает сидеть в своем кабинете, а выезжать на место преступления не считает нужным. Тестюшка еще предлагал мне отправиться в Белозерск, поучиться у умного человека. Я слова статского советника Бравлина запомнил. Конечно, Георгий Николаевич потом извинился, говорил, что неправ. И коллега из города на Белом озере ни в чем не виноват. Но когда начинал думать, что кто-то просиживает штаны, пока я бегаю, как Полкан, за такое же жалованье, у меня начиналась амфибральная асфиксия. Проще говоря — жаба душит.

Вот пусть Полозков поработает.

Книсниц поначалу хотел поручить дело Литтенбранту — этот поближе, сумеет приезжать если не каждый день, так через день, но я отговорил. Напомнил, что Полозков тоже не простой следователь, а следователь-важняк, как и я, значит, имеет право вести работу по всему Судебному Округу, а Петр Генрихович лишь по своему участку.

Титулярный советник Полозков получил эту должность давно, еще тогда, когда Окружной суд располагался в Белозерске, а не в Череповце. А тут, вишь, суд переместили, а должность не отобрали.

Разумеется, можно бы задействовать и Литтенбранта, если бы Лентовский дал распоряжение о его прикомандировании в Череповец, но прокурор, выслушав мой довод о том, что Петр Генрихович недавно женился и не гуманно разлучать его с молодой женой, согласился на Полозкова.

Свой минус, разумеется, во всем этом был. Пока приказ из Череповца дошел до Белозерска, пока титулярный советник приехал, пришел в Окружную тюрьму с обыском, директор уже успел замести кое-какие следы. И камеру, служившую мастерской приказал привести в надлежащий вид, и печь для обжига игрушек сломать. Да и саму «Дымковскую игрушку» успели спрятать, или попросту выбросить. Жалко.

Когда мы беседовали с Книницем о вызове следователя из Белозерска, нечто подобное и предполагали. Но прокурор согласился, что принципиально это ничего не изменит. Камера все равно носит следы перестройки, от печки остался фундамент. Так что, от суда и лишения мундира Фаворскому не отвертеться.

Но у меня имелся и свой резон, личный, в чем-то и шкурный сделать доброе дело коллеге, ставшему мужем моей бывшей любовницы. Вряд ли мой Литтенбрант сумеет каждый вечер возвращаться в Нелазское. А где он будет останавливаться в это время? На гостиницу, после расходов на свадьбу, денег у него нет. И что, станет ночевать у меня? В том смысле — что у себя, коли это дом его супруги. Зачем он мне нужен? Это и кровать искать, и Нюшке лишнее беспокойство — коллегу и кормить надо.

И еще есть один момент, из-за чего я не хотел бы лишний раз встречаться с Петром Генриховичем. Как ни крути, но у меня есть некое чувство вины перед ним. Хотя, если подумать, так я ни в чем и не виноват.

Только подумал о Нюшке, как Анна Николаевна, словно бы подслушав мои мысли, спросила:

— Иван Александрович, вы довольны своей прислугой? Мне мои девушки сказали, что она молоденькая совсем, едва ли не девчонка.

— Девчонка, — согласился я. — Искал постарше и поопытнее, но где ее взять? Некоторые огрехи допускает, но очень толковая.

Нюшку пока надо хвалить, а испорченные штаны оставим за скобками. В принципе, штаны, пусть и с ржавым пятном, носить можно.

— Готовит выше всяких похвал, — продолжил я, — дом в чистоте содержит. Опыта маловато, но это искупается старательностью. Думаю, когда у нас с Леночкой… виноват, с Еленой Георгиевной будет свой дом, то Анну можно смело поставить не в горничные или кухарки, а управляющей. Ну, применительно к ее полу— экономкой. Все траты очень тщательно проверяет, приходо-расходную книгу завела. Грамотная девчонка, а арифметику лучше меня знает.

Дамы заулыбались. Правильно, как это крестьянская девка может знать арифметику лучше студента физико-математического факультета? И невдомек моим будущим родственницам, что говорил чистую правду.

— А сколько ей лет? — поинтересовалась тетушка. — Двенадцать или тринадцать? Не рановато ей в экономки?

— Четырнадцать, — ответил я. — Но Анна Игнатьевна, пусть и малолетняя, всех слуг застроит… В том смысле, — заторопился я разъяснять непривычный термин, — что заставит себя слушаться и соблюдать порядок.

Нюшка-экономка не только слуг застроит, но и хозяев, если понадобится. Но об этом я не стал говорить вслух. Неудобно же, если признаюсь, что кухарка мной управляет. С другой стороны — надо же ей на ком-то тренироваться перед тем, как управлять государством?

— Вчера моя юная кухарка заявила, что из денег, выделенных ей на хозяйство, за неделю смогла сэкономить два рубля, — усмехнулся я.

На самом-то деле Нюшка говорила о полутора рублях, но округлил.

Думал, что женщины меня поддержат, посмеются — ну, два рубля не велики деньги, но обе старшие родственницы одобрительно закивали.Ну да, это я до сих пор не научился тратить деньги. И жалованье приличное, и родители подкидывают денежку.А посидел бы месячишко рублях на пятнадцати, сразу бы понял, почему трудовая копейка. А два рубля, это сколько на наши деньги? Пытался прикинуть, получилось не меньше десяти тысяч. Если не больше. За месяц Нюшка сколько мне сэкономит? Червонец? Того и гляди, сам считать научусь. А червонец-то — это приличные деньги.

— Иван Александрович, а зачем вам с Еленой управляющий, не говоря уже об экономке? — нахмурилась будущая теща. — Мне кажется, моя дочь сама прекрасно справится с прислугой.

В принципе, Ксения Глебовна права. Пусть в женских гимназиях и нет такого предмета, как «управление персоналом» или «теоретические основы клининговой службы», но дворянская девушка уже в семье получает необходимые навыки. Кстати, недавно выяснил, что в гимназиях девушки учатся рукоделию. Ибелье штопают, и крючком вяжут, и даже сумеют себе платье сшить. И на машинке вышивать умеют. Прямо-таки не барышни на выданье, а коты Матроскины. Нет, кот на машинке вышивать умел, а здесь даже «Зингеры» еще не появились, хотя они уже есть[1].

— А зачем хозяйке дома себя утруждать? — парировал я. — К чему отдавать приказы кухарке, горничным или истопникам. кто там у нас еще должен быть? Няньки, даст бог, потом бонны какие-нибудь, гувернантки. Зачем иметь дело с толпой слуг? Проще с одной экономкой. Поставили экономке задачу — пусть исполняет. И проследит, и проконтролирует.

— Простите, Иван Александрович, а чем же станет заниматься ваша жена? — недоуменно вытаращила глаза теща. — Муж добывает средства к существованию, жена в это время блюдет дом. Елена сама присмотрит за прислугой. В крайнем случае — я приеду, помогу.

Вот уж кого мне не хватало, так это тещи! Мне в прошлой жизни одной хватило.

— А моя жена станет меня любить, — посмотрел я на Леночку. Та зарделась, но вроде бы, не возражала.

— Любить — это понятно. Но что она делать-то станет? — не унималась теща.

— Саморазвиваться станет, — брякнул я первое, что мне пришло в голову.

Все три женщины, сидевшие за столом, запереглядывались. Этого слова, так любимого женщинами будущего, в здешнем обиходе нет, еще решат, что считаю свою невесту недостаточно развитой. Надо срочно сказать нечто умное, чтобы сгладить ситуацию.

— Мужья, как известно, во время службы дичают, — пустился я в пояснения. — Вот, недавно в командировке был, аж две недели. За это время не то что книг не читал, даже газеты в глаза не видел. А у Лены, как я уже понял, настоящий талант педагога. Так что, очень надеюсь, что супруга, в мое отсутствие, займется собственным образованием —образование ведь гимназией не заканчивается, верно? Книги станет читать, музыкой заниматься. Заодно и меня подтянет до собственного уровня.

— Ваня, если ты так думаешь… — начала Леночка, но тут же была прервана родственницами.

— Елена, мы же тебя просили! Обращайся к своему жениху лишь по имени и отчеству! — гневно потребовала матушка.

— Маменька, а может хватит уже? — сдержанно попросила Лена.

У Леночки железная выдержка. Иная бы психанула. Но девушка из другой эпохи.

А я ее поддержал:

— Ксения Глебовна, действительно, может, и на самом деле хватит? Понимаю, что целоваться в Великий пост неприлично, да и грешно, но уж с именами и отчествами уже перебор. Как-то ненатурально звучит, если жених с невестой обращаются друг к другу — Иван Александрович… Елена Георгиевна.

Ксения Глебовна посмотрела на золовку, пытаясь найти в ней поддержку, но Анна Николаевна вдруг встала на нашу сторону.

— Ксения, вот здесь я с молодежью согласна. Пусть Иван Александрович и Лена обращаются друг к другу как хотят. Можно подумать, что вы с Георгием именовали друг друга с вичем до самой свадьбы.

— Мы — нет, но мы-то совсем другое дело, — вспыхнула матушка Леночки. — Но мы с ним перед свадьбой виделись всего несколько раз. Какие там поцелуйчики! Мы рядом друг с другом стеснялись постоять. Зато и слухи о нас не распускали.

— Маменька, я тебе уже говорила, — ответила Леночка с недовольным видом. — Те сплетники, которые болтают, они несчастные люди. А мы с Ваней ничего не боимся! Правда?

— Ленусь, так кто бы сомневался! — развел я руками, едва не опрокинув пустой стакан. — Мы с тобой знаем правду, а до остальных нам нет дела. И пусть все сплетники и завистники сдохнут от зависти!

— Вот и славно!

Лена соскочила со своего места, подбежала ко мне, звонко чмокнула в щеку. Предупреждая гневные вопли матери и тетки, сказала:

— А ведь никто не хочет вспомнить, что у Ивана недавно был день ангела!

— Почему это не вспомнил? — возмутилась Ксения Глебовна. — Мы с Анной хотели поздравить после поста. Сейчас такой подарок нельзя вручать.

Что за подарок? Интересно.

— Давайте сейчас. Что за подарок, если его дарят позже? Зря мы его из столицы везли?

Матушка и тетушка только руками развели. Теперь уж точно придется подарок дарить.

Леночка убежала в свою комнату, а я с удивлением спросил:

— А как вы узнали, что у меня был день ангела?

— Георгий Николаевич, — хмыкнула Ксения Глебовна и зачем-то уточнила, — ваш будущий тесть, два месяца как переписывается с вашим батюшкой. А я, соответственно, с вашей матушкой. Они и сообщили, что единственный и неповторимый сынок отмечает день ангела на Иоанна Златоуста. Между прочем, вам полагалось бы самому сообщить об этом если не нам, то невесте.

Если бы я знал, так и сообщил бы. Мне что, жалко, что ли? Только почему именины Иоанна Златоуста? Разве они не в сентябре? Запомнил почему-то как Ванька — один из моих учеников, страшный болтун, говорил, что родился он в сентябре и наречен в честь Златоуста.

Между тем, моя караглазая гимназистка вернулась, держа на вытянутых руках… гитару.

— Ваня, это тебе! С днем ангела! Поздравляем! От всей нашей семьи!

И как же не удержаться, чтобы не поцеловать Леночку? Да в щечку, в щечку! Все вполне прилично. Вон, даже будущая теща не бросается.

Осторожно взял в руки гитару. Но почему гитара? Неужели я похож на приказчика?

— Ваня, ты же как-то сказал, что будь у тебя гитара, то мы с тобой организовали музыкальный ансамбль.

— И выступали для белых медведей, — хмыкнула тетушка.

Про белых медведей — это я помню, а когда про гитару сказал? Наверное, обмолвился. Гитара, в моем представлении, музыкальный инструмент, на котором здесь играют сельские акушеры и писари. В крайнем случае — пьяные гусары.

И зачем я такое сказал? Никогда не был гитаристом. Немножко умею тренькать, так потому, что мама учила. Не эта, что жена вице-губернатора, а та, оставшаяся в прошлой жизни. А мама когда-то заканчивала консерваторию, готовилась к музыкальной карьере, но угораздило ее выйти замуж за лейтенанта. И вся карьера свелась к преподаванию в школе, да в организации кружков самодеятельности. Конечно, она предпочитала иные музыкальные инструменты, но гитара — штука демократичная и ее можно отыскать везде.

Гитара красивая, наверняка вышла из рук какого-нибудь знаменитого мастера. Знать бы еще, этих мастеров. Но все на свете не узнаешь.

— А что спеть?

— Иван Александрович, позже споете, когда Великий пост закончится, — нервно заявила Ксения Георгиевна.

— Ну, коли пост, то можно спеть что-нибудь соответствующее, — сообщил я, проверяя — настроена ли гитара? Все в порядке. — Поэтому я вам исполню молитву. Правда, написана она французским поэтом, а на русский язык кем-то переведена.

— Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет,

Господи, дай же ты каждому, чего у него нет:

мудрому дай голову, трусливому дай коня,

дай счастливому денег… И не забудь про меня.

Пока Земля еще вертится, Господи, — твоя власть! —

дай рвущемуся к власти навластвоваться всласть,

дай передышку щедрому хоть до исхода дня.

Каину дай раскаянье… И не забудь про меня.

Я знаю: ты все умеешь, я верую в мудрость твою,

как верит солдат убитый, что он проживает в раю,

как верит каждое ухо тихим речам твоим,

как веруем и мы сами, не ведая, что творим!

Господи, мой Боже, зеленоглазый мой!

Пока Земля еще вертится, и это ей странно самой,

пока ей еще хватает времени и огня.

дай же ты всем понемногу… И не забудь про меня[2].

[1]Это не намек на моего соавтора! Кстати, в моей семье имеется швейная машинка «Зингер» аж 1886 года! Служила еще прабабушке. Сейчас стоит у моей сестры, та собирается оставить внучке. Машинка неубиваемая. Единственный случай, когда понадобился ремонт — выпал челнок и на него наступили ногой. Простите, не удержался.

[2] Булат Окуджава. Молитва Франсуа Вийона

Глава двадцать первая

Господа офицера́!

Присяжный поверенный Антон Степанович Топильский — молодой и амбициозный адвокат, прибывший из Петербурга отстаивать интересы бывшей гувернантки, рассчитывал на легкую победу. На первом судебном заседании в его взоре прямо-таки читалось — провинция, край непуганых медведей и недалеких присяжных заседателей с длинными ушами. Оправдание подзащитной — это как за папиросами сбегать, а там шум в газетах и, как следствие — укрепление своего положения в когорте российской адвокатуры. Разумеется, любому присяжному поверенному лестно, если его фамилию станут упоминать рядом с именами Плевако, Урусова, Александрова и Холева. Кто-то еще был, не упомню, но фамилии Топильского твердо помню, что не встречал. Вполне возможно, что у Антона Степановича имелся такой шанс, но он его не использовал.

Не учел господин Топильский некоторых особенностей русской глубинки и менталитета населения.

В принципе, присяжный поверенный действовал верно. Для начала он потребовал отвода прокурора, должного вести обвинение во время процесса. Чисто формально Топильский был абсолютно прав. Эмиль Эмильевич Книсниц, подписавший обвинительное заключение в отношении госпожи Зубовой, не должен был одновременно выступать на суде как обвинитель. Прямого запрета на этот счет нет, все зависит от решения председательствующего суда. У нас ж все по патриархальному. Коронный суд — это председательствующий и два непременных члена. Только людей в Череповецком Окружном суде не хватает, каждому приходится бывать в разных ипостасях. Бывали случаи, когда и прокуроры, в отсутствие судей (кто-то вдруг заболел или срочно отъехал), в суде заседали. Говорят, что и моего предшественника, покончившего с собой, припахивали, и Литтенбранта из Нелазского вытаскивали. Меня пока бог миловал, но все возможно.

Лентовский пошел навстречу пожеланиям защиты, объявив перерыв на три дня, чтобы новый обвинитель — товарищ прокурора Лазаревский, сумел ознакомиться с делом.

Топильский отбыл в гостиницу, а присяжные заседатели, деятельность которых никто не оплачивал, с полчаса материли столичную штучку. И я их прекрасно понимаю. Это в столице присяжные живут в городе, а коли перерыв случился, так взял извозчика и поехал домой, а у нас? Им же теперь придется либо возвращаться домой, тратить время и деньги на дорогу туда и обратно, либо искать место для проживания. Ладно, если родственники в городе есть, а если нет? Конечно, никто не рассчитывал, что процесс продлится один день, но теперь понятно, что он не уложится и в неделю. А кто виноват?

Возможно, в больших городах народ спорит и дерется, отстаивая свое право посидеть в суде, послушать речи прокуроров и адвокатов, принять судьбоносное решение, но только не здесь, не у нас. Где в Череповецком уезде отыскать достаточное количество людей, имеющих в собственности не меньше 100 десятин или доход в размере свыше 200 рублей в год? Имелись, разумеется, и такие, вот только почетная обязанность быть присяжным гражданского энтузиазма у населения не вызывала.

Списки составлялись, метался жребий. А что потом? А вот потом, некоторые из несознательных подданных империи — и не только крестьяне или купцы с мещанами, но даже дворяне старались «отмазаться». Вон, недавно Лентовский показал прошение от потомственного дворянина Чихачева, просившего избавить его от исполнения обязанностей присяжного вследствие неизлечимости его болезни — старости, из-за которой ему «запрещено докторами находиться продолжительное время в помещениях, где вследствие накопления большого числа людей легко портится воздух», а также «необходимо соблюдать самый аккуратный образ жизни» и запрещено «предпринимать далекие поездки при тряской и плохой дороге».

Купец второй гильдии Высоцкий предъявил справку от врача, что у него «воспалился 3-й и 4-й пальцы на ноге», поэтому присутствовать он не может.

Так что, присяжных следовало холить и лелеять. А защитник с первого дня настроил против себя тех, кому он должен был понравиться.

Замена обвинителя, помимо недовольства присяжных, повлекла за собой еще один фактор, сыгравший против подсудимой. Товарищ прокурора коллежский асессор Лазаревский Сергей Иванович, назначенный обвинителем, в Череповец приехал недавно, сменив уволенного Виноградова. До этого Лазаревский служил в Вологодской губернии и, соответственно, наших раскладов, а также симпатий и антипатий не знал. Это Книсниц покойного Сомова не слишком-то уважал, да и я, когда передавал дело Эмилю Эмильевичу, выразил восхищение Зуевой — вот, мол, конечно, женщина совершила убийство, но заслуживает уважения! Не сомневаюсь, что «заразил» своим мнением и прокурора. У Книсница не было причины симпатизировать Зуевой. Но в тоже время, у него не было причины относиться плохо к Любови Кирилловне. В обвинительной речи он, разумеется, все бы сказал по делу, но именно что по делу — без пафоса, и без апеллирования к чувствам.

Безусловно, судебный следователь и прокурор должны быть бездушными и безучастными. Но мы тоже люди. Поэтому, с точки зрения объективности правосудия, на дело об убийстве Сомова нужно посмотреть свежим взглядом, не замутненным симпатиями-антипатиями.

А что увидел «свежий взгляд» нового обвинителя, ознакомившись с делом? Разумеется, умышленное убийство, совершенное с заранее обдуманными намерениями. Вон, даже за пистолетом съездила. А то, что барышня решила защитить свою честь, это уже дело десятое. Если каждая несправедливо уволенная гувернантка начнет стрелять в бывшего работодателя, то что же тогда начнется? К тому же, убили не простого помещика и дворянина, а Предводителя уездного дворянства! Пусть и не политическое, а уголовное преступление, но все равно, в уездных масштабах Предводитель — фигура!

Вполне возможно, что там, где раньше служил Лазаревский, Предводитель дворянства и был уважаемым человеком, но не у нас. И еще — у покойного остался малолетний ребенок, молодая жена. Так что, адвокат, отстранив прокурора, совершил не тактическую, а стратегическую ошибку.

Лазаревский дело изучил, процесс возобновили. И первым, кого вызвали в качестве свидетеля, был ваш покорный слуга. Почему меня? Тут все просто. Ведь изначально я занимался жалобой Зуевой, в которой она требовала извинений со стороны Сомова, а также выплату ей жалования.

Изложив обстоятельства дела, я ждал какого-нибудь важного вопроса со стороны защиты. Но отчего-то защитник не стал акцентировать внимание на моем разговоре с дворецким. Он даже не потребовал провести очной ставки в зале суда. А имел полное право. Будь я на месте Топильского, то заранее заронил бы среди присяжных заседателей червь сомнения — а не сынок ли покойного Предводителя подкинул под подушку гувернантки кольцо?

Но адвоката больше интересовало — что сделал следователь для проверки жалобы? Почему не сумел защитить безвинную женщину?

Спрашивается, зачем говорить об этом сейчас? Обличить судебного следователя, укорять его в черствости и бездушии, из-за чего женщина пошла на преступление — очень правильная идея. Только не следовало вылезать с этой идеей прямо сейчас, а поберечь ее для своей речи, когда в заключение судебного заседания адвокату дадут слово для защиты. Вот, там бы Топильский и говорил, и обличал меня, сколько влезет, а я бы слушал, вздыхал и помалкивал. Сейчас же вопрос адвоката напоминал преждевременный выстрел из засады. И засаду выдал, и стрелял зря.

Нет, так нельзя. Свои действия я перечислил, обозначил время, посетовал, что из-за болезни господина Сомова не сумел встретиться с ним при жизни, не смог повидаться с самой Зуевой, а строить версии без разговора с жалобщицей (ну, пусть истцом) и объектом жалобы — нелепо. Зато присяжные заседатели укрепились в мысли, что гувернантка могла бы немножко и подождать, пока следователь занимается ее жалобой. А Чернавский, известный своей дотошностью (не я придумал, пересказал потом один из присяжных), правду бы отыскал. И чего она сразу за пистолет-то схватилась?

К слову — когда упомянул о «болезни» Сомова, по залу прошел легкий смешок, а адвокат удивился — с чего это вдруг? А я сделал вывод, что столичный защитник, готовясь к процессу, ограничился тем, что ознакомился лишь с бумагами. Почему-то не попытался навести справки о личности жертвы, а ведь мог бы. Сидел несколько дней в гостинице, непонятно, чем он там занимался, а мог бы погулять, поговорить с людьми. Да хоть бы у своей подзащитной справился — что за человек был покойный Николай Сергеевич Сомов?

Сегодня шел восьмой день процесса. Всем осточертела и госпожа Зуева, и адвокат. Думаю, присяжные уже подумывали о том, чтобы самим прикончить обвиняемую. А заодно и присяжного поверенного.

Дворецкий Павлов наотрез отказался признаваться, что он сказал судебному следователю о разговоре отца с сыном касательно кольца. А что вы хотели? Топильскому следовало устроить между нами очную ставку, вот тогда присяжные убедились бы, что правда на стороне следователя. А что теперь? Еще один выстрел пропал вхолостую.

Возвращался почти в сумерках. Хорошо, что луна светила в полную мощь, а улица очищена от снега, продираться сквозь сугробы не пришлось, поэтому дошел быстро. Что там Нюшка приготовила на ужин? Она говорила, но я забыл. Или попросту прослушал. Ладно, разберемся.

Подошел к собственному дому, собрался открыть калитку и услышал, что во дворе раздаются чьи-то голоса. Один показался знакомым. Невольно остановился, прислушался.

— Так здесь подождем, зачем в дом вламываться?

Точно, знакомый голос. Я его сегодня слышал, во время процесса. Но второй голос — грубый, был незнакомым. И обладатель этого голоса не желал торчать во дворе.

— Поручик, мы здесь неизвестно сколько простоим. Я не хочу из-за вашего судейского жопу морозить. — Стукнув кулаком в дверь, прорычал: — Открывай дверь, сучка! Кому сказано⁈

В ответ прозвучало что-то «бур-бур», потому что отвечали из-за двери. И что, Нюшка домой не ушла? Ей же велено было — как только стукнет семь часов вечера, шлепать в Борок.

— Тебе сколько можно говорить…?

В конце фразы прозвучало нецензурное слово, которое не стоит произносить в присутствии детей, особенно девочек.

Кто это там такой борзый? И кому он приказывает?

Осторожно открыв калитку (она у нас смазана, не скрипит), вошел во двор, оценил диспозицию. Около двери стояло трое мужчин. Лунный свет не слишком-то яркий, но рассмотреть можно. Все трое в офицерских шинелях, только без сабель. Постоял, присматриваясь. Ба, то-то мне голос показался знакомым. Поручик Сомов собственной персоной. А с ним «группа поддержки». В полутьме погоны не могу рассмотреть, но явно, что обер-офицеры. Один — коренастый, опять стукнул кулаком в дверь.

— Открывай! — проорал он.

— Головой постучите, надежнее будет, — посоветовал я, подойдя поближе.

Услышав мой голос, вся троица повернулась ко мне. Вот теперь сумел рассмотреть, что приятели Сомова — оба поручики. Впрочем, какая разница?

— О, вот и сам господин Чернавский, — издевательски воскликнул Сомов.

— То, что я Чернавский, я и сам знаю, — довольно вежливо отозвался я. — А вот кто ко мне на ночь глядя пришел, понять не могу. А главное — зачем? Вот, лично вас, Сомов, я не звал. Если что-то нужно — пожалуйста, в Окружной суд. И вас, господа, это тоже касается.

Коренастый поручик, улыбнувшись во всю пасть, демонстративно ударил кулаком в собственную ладонь.

— Мы, господин следователь, решили вас немного поучить, — сообщил коренастый. Добавил со значением: — Всякая судейская братия, которая на российских офицеров гнусность возводит, должна быть наказана! А коли по закону дуэли запрещены, так мы по старинке, кулачками.

— Вздуем мы вас, — гордо сообщил третий — длинный и какой-то нескладный, стоявший дальше всех.

Если честно, я немножечко обалдел. Нет, я все понимаю. И то, что среди господ офицеров, вполне возможно, бывали не только благородные распри, заканчивающиеся поединками, но и банальное мордобитие. Но чтобы сразу три офицера явились к гражданскому чиновнику с намерением ему накостылять? Трое на одного? Как-то не слишком благородно. Но с другой стороны, это я сам виноват. Ведь это я сам очень неблагородно пригрозил Сомову поленом. А поручик, стало быть, решил вести себя в соответствии с моими правилами? Прихватил с собой друзей и отправился на разборки. Похвально, конечно, но драться мне не хотелось.

— Говорите, вздуть меня собираетесь? — задумчиво переспросил я. — А где же медведь?

— Какой медведь? — слегка опешил коренастый.

— А вы, голубчик, роман графа Толстого не читали? — хмыкнул я и, как можно любезнее, пояснил: — Роман называется «Война и мир». Том, не то первый, не то второй. И там повествуется, как пьяные офицеры привязали к квартальному надзирателю медведя и пустили их по Мойке, на льдине.

— Вы нам зубы не заговаривайте, — презрительно усмехнулся Сомов.

— Да я вам зубы не заговариваю, — вздохнул я. — Я к тому, что времена были другие. Все с рук сходило. Привязали офицеры квартального надзирателя– кстати, представителя правоохранительных органов к медведю, отделались легким испугом. Кого-то в рядовые разжаловали, кого-то выслали. А вот вы, господа, изволили сказать, что собираетесь меня вздуть… И вздуть за то, что я свои обязанности выполнял. А это уже подпадает под действие указа государя императора от 9 августа 1878 года. Нападение на должностное лицо, исполнявшее свои обязанности…

— А вы нас указами не стращайте, — перебил меня Сомов.— Вы имеете дело с офицерами. Это вам не вашу гимназисточку дрюкать…

Эх, Сомов, лучше бы ты этого не говорил.

Известно, что драка только в кино длится долго, а в реальной жизни счет идет на секунды. Прямой удар в переносицу откинул коренастого назад. Он бы вообще упал, если бы сзади не стоял Сомов, послуживший буфером. Но и сынок покойного Предводителя дворянства, получив в челюсть, ухнул на утоптанный снег.

Между мной и долговязым оказалось два тела, а оставшийся на ногах офицерик нервно сунул руку в карман и вытащил револьвер. Ах ты сволочь такая!

И ведь не успеваю! Но тут раздался визг Нюшки, какой-то шум — а вслед за этим — истошный крик долговязого, потом выстрел.

Не думая — чего это он верещит, наступил на кого-то из поверженных, сблизился с долговязым и нанес апперкот в подбородок.

Нокаут. Можно и счет не вести — не встанет.

Откинув ногой револьвер, подскочил к девчонке. Взяв за плечи, посмотрел на лицо, на грудь. Кажется, крови не видно. Спросил:

— Ань, ты порядке? Не ранило?

— Не-а, — ошалело ответила маленькая кухарка. — Испугалась и руку немного ошпарила.

Руку ошпарила? Неужели пулей задело?

— Показывай, где зацепило? — обеспокоенно спросил я, хватая девчонку за обе руки. Темно, ни черта не видно. — Где кровь?

— Да я говорю — ошпарила!

Только сейчас заметил, что около ног кухарки валяется самовар. Тот, что именуется «эгоистом». А я-то не понял — с чего это долговязый заверещал?

Прижав девчонку к себя, вздохнул:

— Анька, подруга ты моя боевая, хоть и маленькая. Ты что, офицера кипятком окатила?

— Ага. Я воду-то для вас вскипятила, думала, горяченького попьете. Жаль, маленький самовар, но мне большой-то не утащить.

Ну, Нюшка… Она же мне жизнь спасла.

— Давай-ка я холодненького приложу, — сказал я, собирая в горсть снег.

Ничего, не так все и страшно. Теперь нужно полицию звать.

Но не понадобилось. Полиция сама явилась.

Калитка с грохотом отворилась, во двор влетел младший городовой Савушкин. Следом фельдфебель Егорушкин.

— Мы тут рядышком шли. Слышим, стреляют, — выдохнул Фрол.

— Мать честная! — почесал затылок младший городовой. — В покойницкую везти, али как?

Чего сразу в покойницкую-то? Еще сказали бы — в прорубь. Может, живы еще? Присмотревшись, узрел, что вся троица подает признаки жизни.

— Идите за санями, доктора поднимайте. И за исправником кого-нибудь отправьте.

Глава двадцать вторая

Соломоново решение

После неприятного инцидента прошла неделя. За это время я успел два раза поцеловаться с Леночкой (матушка и тетушка отвлеклись), спел будущим родственницам еще одну песню из моего времени — на сей раз «Улетели листья с тополей» на стихи Николая Рубцова. Пока Ксения Глебовна и Анна Николаевна вытирали слезы, мы успели еще раз поцеловаться. Кажется, родственницы даже и углядели, но меня на сей раз не выгнали. Но это из важных дел…

А из рутинных, ничего интересного. Довел до ума бумаги в деле по обвинению в преднамеренном убийстве крестьянской вдовы Дарьи Ларионовой. Еще поругался с Нюшкой. Леночка, по моей просьбе, нашла «маленькой шоколаднице» репетитора по арифметике и русскому языку (договорилась с одной из гимназисток шестого класса), а моя «мелкая шоколадница» уперлась — мол, у ней самой лишних денег нет, а тратить чужие не стоит. Обозвал ее Масяней, так обиделась… Или сделала вид, что обиделась. Потом долго приставала — кто такая Масяня?

А мне, дураку, ничего в голову не пришло, кроме как пересказать ей сказку Валентина Катаева про цветик-самоцветик. Заменил девочку Женю Масяней…

Теперь Нюшка исправно занимается главными науками, а еще ходит и бубнит:

— Лети, лети, лепесток,

Через запад, на восток,

Через север, через юг,

Возвращайся, сделав круг.

Лишь коснёшься ты земли —

Быть по-моему вели.

Но самое главное, что закончился процесс по делу Зуевой. Подсудимую в зале суда не освободили, но…

Старшина присяжных сообщил, что на все три вопроса, поставленные судом: «Совершилось ли преступление? Виновна ли в нем подсудимая? С предумышлением ли она действовала?», двенадцать присяжных единодушно посчитали: «Да, совершилось. Да, виновна. Да, с предумышлением». А вот на четвертый вопрос — 'Заслуживает ли снисхождения?'голоса разделились. Ровно шестеро присяжных решили, что гувернантка заслуживает снисхождения, а шестеро, что нет. Но по закону, если половина заседателей дала утвердительный ответ, то коронный суд обязан принять решение в пользу обвиняемой. Стало быть, Любовь Кирилловна Зуева заслуживает снисхождения.

Судьи совещались часа два и, наконец, Лентовский огласил приговор, сообщив, что с учетом решения присяжных, а также всех смягчающих обстоятельства — явку с повинной, добровольное признание Любови Кирилловны, наличие у нее на иждивении старушки-матери и состояние аффекта (спорный момент, но сойдет), она приговаривается к шести месяцам лишения свободы, С учетом трех месяцев отбывания предварительного заключения в Окружной тюрьме — это ерунда.

А ведь если бы не дурость Сомова-младшего, ринувшегося «наказывать» судебного следователя, приговор мог быть куда суровее. Лет восемь. Ладно, пусть пять. Но не случилось. Присяжные отнюдь не дураки. Доказать, что Сомов-младший подложил гувернантке под подушку колечко на суде не смогли, но коли поручик отправился расправляться со следователем, прихватив дружков, что остается думать?

Итак, спустя неделю, проконсультировавшись с доктором, мы с начальником уездной полиции отправились в особняк Сомовых, превращенный во временный госпиталь.

Дворецкий (не прежний, а новый), пытался объяснить — мол, барыня отсутствует, а господа офицеры не принимают никого, но его попросту отстранили с дороги и поднялись на второй этаж, в Малую гостиную.

Дождавшись, пока наши шинели и фуражки не утвердят на вешалке, исправник сказал слуге:

— Пойди-ка братец, скажи молодому барину и его друзьям, чтобы они были готовы нас принять через… — Посмотрев на настенные часы, Абрютин на секунду задумался, потом решил: — Пожалуй, трех минут им хватит. И пусть в одной комнате соберутся.

— Хотя бы пять, — вступился я за Сомова-младшего и его приятелей. — Может, отдыхают они? Как-никак, раненые.

— Ладно, пусть пять минут, — смилостивился Абрютин. Укоризненно посмотрев на меня, Василий Яковлевич сказал: — Не раненые они, а изувеченные. Вот, если бы вы им огнестрельные ранения нанесли, я бы так и сказал…

— Ну, как сумел, — сделал я обиженный вид, а исправник усмехнулся.

Над «ранеными» офицерами всю ночь колдовали доктора местной больницы. В принципе, ничего смертельного — один сломанный нос и две челюсти. Правда, у Сомова-младшего челюсть оказалась сломана в двух местах.

(Нюшка, узнав о травмах, предложила им передачку принести — мешочек сухариков. Она у меня добрая девочка.)

У всех троих эскулапы диагностировали сотрясения мозга. Но насколько серьезные, сказать не могу. Томографию-то никто не делал, все на глазок. Жаль, Федышинский, в земской больнице не служит, он бы точнее сказал. Но мы с исправником пока не тревожили господ офицеров, давая им возможность отлежаться и встать на ноги.

Проводив взглядом дворецкого, Василий Яковлевич озабоченно сказал:

— Главное, чтобы они с горя не застрелились. Отписывайся потом.

— Что уж за горе-то такое, — хмыкнул я, вспоминая свое спортивное прошлое из того мира. У кого из боксеров не бывал ломан нос? Иные даже к врачу не обращались. Челюсти, разумеется, хуже. Увечья болезненные, придется питаться одними кашами.

— Позорище. Мало того, что втроем пошли бить одного гражданского чиновника, так еще сами и схлопотали, — покачал головой Абрютин. — У нас полку за такое сразу бы на суд чести угодили… Нет, за такое даже на суд никто бы не позвал — слишком благородно, а только вызвали бы к командиру полка, а там бы сказали — собирайте манатки и проваливайте.

Не думаю, что в полку, в котором служил когда-то исправник (надо бы хоть спросить в каком именно?) так просто выгнать со службы офицера. Скорее всего, Василию Яковлевичу, офицеру-фронтовику, обидно за нынешнее поколение.

— Ладно, время прошло, — решил исправник. Посмотрев на меня, еще раз спросил: — Иван Александрович, ты точно жалобу подавать не станешь?

Я только рукой махнул. Главное, чтобы господа офицеры на меня жалобу не написали. Дескать — зашли они ко мне во двор с наилучшими намерениями, собирались чайку попить, анекдотец свежий рассказать, а тут явился злобный хозяин и сразу на них напал. Заметьте — на всех троих. А в моей реальности я бы сам рисковал заполучить срок.

Все трое собрались в одной комнате. Той самой, где когда-то застрелили Предводителя дворянства. Господа офицеры одеты не по форме, а в халаты, наброшенные поверх нательного белья. Но мы с исправником не комиссия, явившаяся из штаба дивизии, поэтому сойдет.

Все трое «увечных» выглядели невеселыми. А уж рожи такие, что без слез не взглянешь — обмотанные бинтами, из-под которых торчит что-то распухшее и расцвеченное в разные цвета. Скрепки на сломанные челюсти еще не научились накладывать? Ну, и так все срастется.

— Здравствуйте господа, — приветливо поздоровался Абрютин со всей троицей. Не услышав вразумительного ответа, исправник сказал: — У меня для вас имеется плохая новость. Изложить?

— Сделайте одолжение, — пробурчал коренастый, чья физиономия была украшена синяками под обоими глазами, а на носу сидела нашлепка. Зато этот, в отличие от остальных, имел возможность нормально отвечать на вопросы. Но коренастый сразу же заявил:

— От имени своих товарищей хочу заявить, что мы отказываемся отвечать на ваши вопросы. Мы офицеры и, соответственно, гражданский суд не имеет право вести расследование.

— Поручик, не стоит сотрясать воздух, — усмехнулся исправник.— О том, что господа офицеры подсудны военно-окружным судам я знал еще тогда, когда вы даже кадетом не были.

Василий Яковлевич сделал движения, случайно тренькнув наградами, украшавшими грудь. Орден святого Станислава у него был простым, без мечей, зато медали за участие в русско-турецкой войне знающему человеку могли сказать многое. Да и мой «Владимир» привлек внимание.

— Я, господа, должен поставить вас в известность о том, что о вашем проступке я обязан доложить не только губернатору, но и в Военное министерство, — строго сказал исправник. Презрительно обведя взглядом господ офицеров, Абрютин уточнил: — Военному министру будет доложено, что трое офицеров Энского — не стану называть номер вашего полка, из уважения к вашим сослуживцам, поздним вечером решили лишить жизни судебного следователя по особо важным делам, титулярного советника и кавалера господина Чернавского.

— Мы не собирались лишать жизни судебного следователя… — запротестовал коренастый поручик, но Абрютин рявкнул:

— Молчать, когда я говорю! Я, поручик, хотя и пребываю в чине надворного советника, но старше вас чином и летами.

Успокоившись, исправник усмехнулся.

— Если не собирались лишать жизни судебного следователя, зачем вы пришли к нему? Да еще с револьвером?

И офицеры и мы перевели взгляды на третьего, долговязого. Тот набычился, но попытался ответить:

— Веволфер окасался ф картмане флучайтно.

— А следователь военно-окружного суда в это поверит? — почти ласково поинтересовался исправник. — Допускаю, что вы таскаете в кармане револьвер. Но зачем было стрелять? Вас и так было трое против одного! А то, кем вас посчитают в полку — просто трусами и подлецами, или каким-нибудь иным словом, мне без разницы.

— Что скажут в полку, мы не знаем. Но мы будем отвечать только на вопросы военного следователя, — угрюмо отозвался коренастый.

— Молодой человек, я сейчас вам не говорю о расследовании, — хмыкнул Абрютин. — Я вам говорю о своей обязанности исправника — доложить министерству о вашем деянии. Следствие и суд — это отдельный вопрос.

Что ж, теперь настал мой черед выйти на сцену.

— Ваше высокоблагородие, — обратился я к надворному советнику. — Господа офицеры знают основы правовых знаний, но знают их не очень-то хорошо, а уж толкуют вообще безобразно. Думаю, они полагают, что гражданское ведомство не имеет права арестовывать господ военных?

Теперь все трое битых офицериков уставились на меня. Похоже, они и на самом деле были уверены, что их судьбу решает лишь военный суд. В принципе, они правы. Почти.

И я со значением произнес:

— Господа офицеры знают, что уголовный суд не имеет полномочий вести расследование их правонарушений, пока на них погоны. Но они не знают, что Окружной суд может арестовать господина офицера, если тот учинил что-то противозаконное по отношению к гражданскому лицу, если деяние подпадает под статью Уложения о наказаниях. Мы обязаны их арестовать, а потом передать военному ведомству. Так что, господа, если я подам жалобу господину исправнику, то он, своей властью, имеет право вас задержать. Попросту говоря — отправить в участок. Потом прокурор выпишет ордер на ваш арест, вас проводят в тюрьму. Но это, если бы я был обычным чиновником. Допустим, принадлежал бы к ведомству путей-сообщений, министерству просвещения. Но я чиновник министерства юстиции, следователь, который вел дело по убийству отца вашего сослуживца. Вы, кстати, напрасно меня не послушались, когда я говорил вам об указе государя императора о борьбе с террористами и революционерами. Разошлись бы…

— Более того, господа, — вмешался Абрютин. — Возможно, вам неизвестно, что отец господина Чернавского занимает важный пост в нашей губернии? Уверен, что копия моего рапорта ляжет на стол самого государя. И что он решит? Покушение не просто на судебного следователя, а на жизнь сына вице-губернатора?

А вот тут мой друг Василий Яковлевич заблуждается. Я уже не сын вице-губернатора. Сегодня мой батюшка занял должность товарища министра внутренних дел. Скорее всего, исправник не читал свежий «Правительственный вестник». Или его еще к нам не привезли.

На господ офицеров было жалко смотреть. Они и так осознавали всю тяжесть своего деяния — собственной глупости, скажем так, а тут на их битые головы обрушили прочие новости. Возможно, за минувшую неделю они смирились с тем, что с мундиром расстаться придется, а тут им еще обвинение в политическом преступлении шьют. Вряд ли до них дойдет, что никакой политики нет.

Мне стало немного жаль этих глупых гавриков. Мало того, что морды набили, так теперь и под статью подводят. Может, они бы меня не до смерти убили, а только попинали?

— Наверное, следует сказать господам офицерам, что политические преступления расследует Судебная палата, а уже потом она передает дело в военно-окружной суд, — подсказал Абрютин.

— Именно так, — кивнул я. — Мое начальство сообщит в Судебную палату, оттуда пришлют чиновника для расследования преступления. Не волнуйтесь, сообщение отправим быстро, завтра или послезавтра. Через неделю — максимум две, прибудет специальный следователь.

— Господин следователь, вы получше меня знаете Уложение о наказаниях. Сколько светит этим…

Абрютин пренебрежительно кивнул в сторону офицеров. А я, пожав плечами, сказал:

— Намерений они своих осуществить не успели, но угрожали… Произвели выстрел из револьвера. В сущности, свой преступный замысел не довели до конца по независящим обстоятельствам. С хорошим адвокатом-краснобаем могут отделать двумя годами. Правда, кроме мундира их лишат еще и дворянства. Но какие они дворяне, если идут втроем бить одного безоружного?

— Нас ввели в заблуждение, — угрюмо сказал коренастый. Посмотрев на своего товарища Сомова, который не мог сказать даже полслова, сообщил: — Мы считали, что против Сергея Сомова выступает злопыхатель-канцелярист, не имеющий чина. Решили, что его следует проучить. Но мы собирались дать парочку затрещин, не больше.

— Ну-ну… — усмехнулся я. — Петлиц моих вы не разглядели, не поинтересовались — кого это пришли бить? Про то, что вы размахивали кулаками перед моим носом вообще промолчу.

Я подошел к Сомову-младшему, буравящему меня взглядом:

— Я, поручик, вам многое мог бы простить, даже нападение. Но вот вашу клевету на мою невесту — нет. Ведь я-то грешил на совсем других людей. Впрочем, на дуэль подлеца вызывать не стану. Думаю, что же мне с вами сделать?

— Иван Александрович, мы с вами так и не решили, — обратился ко мне исправник. — Жалобу вы подавать сегодня станете? Если да, я сейчас пришлю городовых, чтобы отвезли господ офицеров в участок. Или подождете денек-другой?

— А я, ваше высокоблагородие, могу вообще жалобу не подавать, — сообщил я. — Разумеется, вы об инциденте обязаны сообщить начальству, министерство спустит все в полк, а там решат. Но если я не стану подавать официальной жалобы, то и уголовного дела не будет. С мундирами вы расстанетесь, зато останетесь на свободе. Но у меня условие… — Я помедлил, потом посмотрел на Сомова. — Господин поручик, торжественно вам клянусь, что не стану чинить вам никаких утеснений. Не использую ничего во вред. Но вы должны сказать мне правду о гувернантке. Тем более, что вы должны знать — процесс закончен, госпожа Зуева получила срок. Но вы должны мне сказать — что же было с кольцом? И только правду. Я пойму, если вы солжете. Ваша правда против лишения дворянства… Немного.

— Я подлажил колцо и сказл отцу, — понурил голову поручик.

— Зачем?

Сомов-младший собрался с силами и, абсолютно чисто и членораздельно сказал:

— Отец постоянно ставил в пример эту стерву. Как мой родной отец мог считать, что дочь казнокрада может оставаться благородной барышней?

— Ясно, — кивнул я. Что ж, все-таки я оказался прав. Хорош бы я был, если бы Сомов сейчас опять принялся отпираться? Что-то у него еще осталось от совести.

— Жалобу подавать не станете? — еще раз уточнил Абрютин. Дождавшись моего покачивания головой, исправник деловито сказал. — Что ж, господа… Вот все и решилось. Но я пока не отправил своего сообщения ни губернатору, ни в военное ведомство.

Василий Яковлевич полез в карман и вытащил из него револьвер.

— Вот этот револьвер мне передал господин следователь, — сообщил исправник. — Чей он?

— Поручика Хмелевского, — отозвался коренастый.

— Вот и ладно, — кивнул Абрютин, положив револьвер рядом с хозяином — долговязым поручиком. — И вот еще…

Василий Яковлевич выложил рядом с оружием четыре патрона.

— Господа, еще раз повторю, что доклад о вашем поступке я не отправлял.

Мы не стали откланиваться, просто вышли из комнаты и отправились за верхней одеждой.

— А кто-то опасался, что отписываться придется? Уж не господин ли надворный советник о том переживал? — хмыкнул я.

— А я подумал — писать все равно придется, уж лучше так.

Мы с Абрютиным уже сидели в санях, когда со стороны дома послышалась стрельба. Дождавшись, пока не прозвучит третий выстрел, вздохнули.

— Не думал, что они так быстро все изладят, — хмыкнул я.

— А чего тянуть? — философски изрек Абрютин. — Я вообще поначалу считал, что у них духа не хватит. Нет, еще не все потеряно…

— Сами сходим или городового пошлем? — поинтересовался я.

— Придется самим идти, — вздохнул исправник. — Городового лучше за доктором отправим. Пусть зафиксирует.

— Федышинский меня точно четвертует, — грустно заметил я. — Может, удрать по-быстрому?

— Ничего, мы потом все вместе графинчик уговорим, он все и простит, — бодро заметил Абрютин. — Дознание по самоубийству господ офицеров я проводить не стану, пусть военный суд этим занимается или полковой командир озаботится. Рапорт напишу, а ты распишешься, как свидетель. Еще твой прежний рапорт придется переписать, и городовых озадачить.

Ну да, револьвера в моем дворе не было. А рапорт я перепишу, бумага стерпит. И шума никто поднимать не станет. Нам с Абрютиным это не нужно, а уж военному министерству — тем более. Разумеется, государю доложат о тройном самоубийстве офицеров, но уж лучше так, чем суд на тремя дураками.

А кто довел поручиков до самоубийства, никто не дознается. Будем считать, что офицерская честь.

Эпилог

Письмо адресовано г-ну Ивану Александровичу Чернавскому, проживающему в городе Череповце Новгородской губернии, по улице Покровской, в доме вдовы Селивановой.

Для человека девятнадцатого столетия письма я получаю редко. А кто мне станет писать? Только родители. Вполне возможно, что у того Ивана Чернавского имеются друзья по гимназии и университету, не исключаю, что у него была любимая девушка. В двадцать-то лет девушка обязательно должна быть. Или необязательно? Но я-то со своими прежними друзьями не знаком, а если кто-то из приятелей и пожелал бы мне написать, так адреса никому не оставил. Думно было, так написали бы в Новгород, на старый адрес, родители бы переслали. Но до сих пор никто так и не написал, о чем я не слишком-то и переживаю. Напишут — так это же отвечать придется, а писать письма терпеть не могу. И девушка, если и была, то отношения завязались не настолько серьезные, чтобы скучать по Ивану. И я тоже не скучаю по незнакомой девушке.

А здесь письмо из Санкт-Петербурга, от какого-то Налейкина. Или Н. А. Лейкина? 7-я Рождественская улица. В Петербурге целых семь Рождественских улиц? Офигеть.

Вскрыв конверт, прочитав письмо, офигел еще больше. Немножко посидел (офигевший), собрал мысли в кучу. Ну, Анька…

— Анна! — позвал я.

Только что топотала за перегородкой, что-то считала или хозяйством занималась, а тут притихла. Письмо она не читала, но адрес видела. Ну коза!

— Анна⁈ — повторил я. — Сейчас сам приду.

Дверь в мой кабинет приоткрылась, просунулась хитрая мордочка Аньки.

— Ась?

— Не ась, а что, — поправил я девчонку, испытывая желание взять что-то этакое… Не слишком тяжелое, но такое, чтобы в руку легло. Валенок, например. И этим бы валенком, да кухарку мою, по мягкому месту.

— Что, Иван Александрович? — послушно поправила свою речь Нюшка.

— Анна, почему у нас в доме нет ремня?

— Так вы мне ремень покупать не заказывали, — хмыкнула девчонка. Потом спохватилась: — А ремень-то зачем? Разве плохо кормлю? Штаны спадают? Или Елена Георгиевна сказала, что вы отощали? Так вы только скажите, я на обед и ужин побольше стану готовить. Тока вы потом растолстеете, а толстых красивые барышни не любят. Невеста за вас замуж выходить передумает.

Нет, точно убью эту девчонку. Конечно, потом пожалею, даже поплачу. Но вначале все-таки убью.

— Ремня нет, это плохо, — печально изрек я. — А чем тебя лупить?

— А за что меня лупить? — удивилась Нюшка.

Еще и спрашивает. Да ее лупить можно просто так, для профилактики.

— Вначале отлуплю, потом объясню, за что, — пообещал я. Мечтательно произнес. — Эх, Анна Игнатьевна, надрать бы вам филейную часть.

— Филейную, это какую? Жопу, что ли?

Я тихонько зарычал… Нюшка хихикнула, закрыла дверь. Судя по цоканью, поскакала на двор. Через две минуты вошла и торжественно вручила мне… прутик.

— Вот, вицу принесла. Сухая, но, если сломается, там еще есть. Тока не томите, а быстренько отлупите, да расскажите — за что лупили? Это что-то в письме из редакции, да? Страсть, как интересно.

— У-У…

Я прорычался, успокоился. Анька мне еще и чашку кофе притащила. Мартышка.

Вообще, сердиться на Нюшку, все равно, что злиться на кошку. Рассердишься, а потом становится стыдно, начинаешь чувствовать себя виноватым.

— Читай, деточка, — протянул я письмо кухарке.

Господин Лейкин — главный редактор журнала «Осколки» сообщал, что ему чрезвычайно понравился отрывок из «Приключений деревянного человечка» и он предлагает сотрудничество на следующих условиях — г-н Чернавский отправляет еженедельно не менее 200–250 строк, а редакция производит оплату по 8 копеек за строчку. Договор готовы прислать сразу, автор волен в выборе псевдонима. После выхода повести в журнале, редакция готова опубликовать ее отдельной книжкой.

Дождавшись, пока кухарка прочитает письмо, устало спросил:

— Анька, как у тебя ума хватило? И почему со мной не посоветовалась?

— Если с вами советоваться, так вы бы не разрешили. А сказки вы интересные рассказывали. Жуть, как интересно! Жалко, если они пропадут. Напечатают в журнале или газете, двойная польза — люди почитают, а вы денежки заработаете.

— Чучело ты, — беззлобно сказал я.

— Ага. Чучело-мяучело, — хихикнула Нюшка. Ишь, запомнила.

Зарекался я от плагиата! Ох, зарекался. Одно дело спеть песню, сделав вид, что не знаешь автора, совсем другое присвоить себе сказку.

— И ты все запомнила, что я рассказывал и все записала?

— Что-то запомнила, что-то досочинила, — кивнула Анька. — Адрес я в вашем журнале нашла, две странички господину Лейкину отправила. Все отправь — так сказку присвоят, а деньги не отдадут. Но про деревянного человечка еще дописать надо. Я кое-что забыла.

— Ладно, что уж теперь, — махнул я рукой. — Допишем. Деньги пополам. Псевдоним только нужно придумать…

— Псевдоним?

— Вымышленное имя, — пояснил я. — А давай — Жан Борок? Жан — от меня, Борок — от тебя.

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ КНИГИ

очень надеюсь, что скоро начну писать пятую

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Господин следователь. Книга четвертая

Content

Господин следователь. Книга четвертая

Пролог

Глава первая Маленькая шоколадница

Глава вторая Дела давно минувших дней

Глава третья Домовенок — террорист

Глава четвертая Дымковская игрушка

Глава пятая Сапожники без сапог

Глава шестая Куфические дирхемы

Глава седьмая Старообрядцы Череповецкого края

Глава восьмая Проводы русской зимы

Глава девятая Я на Пачу еду плача

Глава десятая Почти по Гоголю

Глава одиннадцатая Чистосердечное признание

Глава двенадцатая Раскольница

Глава тринадцатая Орудие убийства

Глава четырнадцатая Убийство не из ревности

Глава пятнадцатая Наша служба и опасна и трудна

Глава шестнадцатая День именинника

Глава семнадцатая Дворянская честь

Глава восемнадцатая Ищите женщину

Глава девятнадцатая Ищите женщину — 2

Глава двадцатая И не забудь про меня…

Глава двадцать первая Господа офицера́!

Глава двадцать вторая Соломоново решение

Эпилог

Nota bene