Ао Морита

За год до смерти я встретил тебя

© Ao Morita, text, 2021

© Amemura, illustrations, 2021

Original Japanese edition published in 2021 by Poplar Publishing Co., Ltd. Russian language translation rights arranged with Poplar Publishing Co., Ltd. through The English Agency (Japan) Ltd and New River Literary Ltd. All rights reserved

© ООО «РОСМЭН», 2024

Любовь с обратным отсчетом

Я поднял глаза и увидел стекающие по окну капли. Вроде рисовал в тихой палате, но совершенно пропустил мимо ушей, как начался дождь. А ведь хотелось, чтобы хоть в день выписки прояснилось… Я тихо вздохнул и снова уткнулся в рисунок.

Перехватил поудобнее карандаш и продолжил заполнять легкими штрихами лист в разложенном на столике альбоме.

В тесной и унылой палате я рисовал птицу, которая, распахнув широкие крылья, свободно летела по небу.

Меня уже неделю обследовали в стационаре, но вот наконец и этот срок подошел к концу. А еще сегодня заканчивались весенние каникулы[1].

Завтра я стану одиннадцатиклассником. Наверное, можно сказать, что мне повезло. Не факт, что с двенадцатым классом[2] тоже повезет.

Я снова вздохнул и бросил взгляд на прикроватные часы. Оставалось всего десять минут – мама с сестрой обещали заехать. Надо скорее заканчивать. Десять минут спустя рисунок наконец был готов.

Я посмотрел на птицу и кивнул.

– Баллов на восемьдесят шесть, – решил побаловать я сам себя.

В последнее время постоянно ставлю себе оценки. Пока лежал в больнице, много чего нарисовал, но птица получила самый высокий балл.

Пока я довольно разглядывал результат, в палату постучали. И прежде чем я успел ответить, дверь распахнулась.

– Привет! Мы за тобой! – На пороге появилась моя младшая сестра Нацуми.

– Акито, как ты себя чувствуешь? Собрал вещи? – с тревогой спросила мама, которая вошла вслед за Нацуми.

– Чувствую нормально, вещи собрал, готов выходить.

Я подхватил два бумажных пакета: один – со сменной одеждой, второй – плотно набитый мангой и альбомами. Так плотно, что я переживал, не порвется ли.

– Давайте заедем суши поесть? Акито, ты же любишь суши?

– Мне все равно, – буркнул я.

– Суши! Суши! – обрадовалась Нацуми. Это прозвучало так неловко, что я даже улыбнулся.

И в этот миг, когда мы уже шли к лифту, мы встретили девушку.

По пижаме я догадался, что она тоже пациентка. Девушка шагала по коридору красивой походкой, и за спиной развевались блестящие черные волосы. На фоне бледной кожи особенно выделялись ясные блестящие глаза, и я невольно на них засмотрелся. Девушка будто всматривалась куда-то в даль.

Наши взгляды встретились, когда мы поравнялись друг с другом. Всего на миг, но время будто замедлило ход. И короткие секунды показались мне минутами – как если бы мы уже давно смотрели друг на друга. Какое необычное чувство.

Едва я моргнул, время вновь потекло как прежде, а девушка уже прошла мимо. Произошло что-то очень странное.

Девушка уходила все дальше с альбомом под мышкой, а я обернулся и проводил ее взглядом. Тут она присела в кресло у окна в комнате отдыха. Разложила альбом и принялась рисовать.

– Акито! Лифт! – позвала меня Нацуми, которая убежала вперед.

– Ага, иду, – откликнулся я.

Перед тем как двинуться с места, обернулся еще раз и увидел, что девушка сонно зевает.

В основном в больнице лежали старики. Я и не знал, что тут есть моя ровесница. Интересно, а она здесь по какому поводу?

И что рисует?

Пока мама везла нас домой, я только и думал что о девушке, которую даже не знал по имени.

Сам не знаю почему – меня ведь не так чтобы потрясла эта встреча, – но с того самого дня я каждый раз, как рисовал, вспоминал о ней.

* * *

В последнее время я все чаще рассеянно гляжу в окно. Не на что-то конкретное. Просто: как ветер колышет траву и деревья, как привольно кружат по небу птицы. В такие минуты забываю обо всех тревогах. И мне нравится мирное течение времени.

– Хаясака! Хватит ворон считать, у нас урок!

– Простите…

Я перевел взгляд обратно на доску. Точно, я и забыл про математику. Учитель Ямасаки буравил меня взглядом. Меня это, правда, совершенно не трогало. У меня нет будущего. И математика мне не пригодится.

Я подпер щеку рукой и опять уставился в окно. Снаружи опадали невесомые лепестки сакуры.

– Акито, он сейчас на тебя опять наорет.

– Ага, знаю.

Это меня предупредила подруга детства, Эри Фудзимото, она сидела за партой по правую руку. Очаровательно улыбнувшись и взмахнув хвостиками, она отвернулась обратно к доске.

Эри прилежно записывала все в тетрадь. Убористые ряды цифр казались каким-то кодом. А листы передо мной, наоборот, белели пустотой. Разве что на прошлой странице я начеркал портретик Эри в профиль, чтобы убить время. Так себе картиночка получилась, я ее оценил в 67 баллов.

Не могу сказать, что влюблен в это хобби без памяти, но мне с детства нравилось рисовать. За этим занятием я забываю все плохое не хуже, чем когда таращусь в окно. Молча накладываю штрих за штрихом, и душа отрешается от всего. Время утекает, и моргнуть не успеешь, как урок уже закончился. Учебная тетрадь превратилась в альбом для набросков.

– Что ж, на сегодня все. В следующем месяце проведем тестирование, так что внимательно повторяйте сегодняшний материал! – велел нам Ямасаки, и как раз прозвенел звонок, отмеряющий конец сегодняшних занятий.

До этого безмолвный, класс тут же загудел. Кто-то бросился в рекреацию, кто-то остался сидеть за партой и болтать. Обсуждали, что будет на тестировании, куда пойти погулять. Меня не заботили ни тесты, ни экзамены.

– Акито, сегодня опять не пойдешь в кружок? – с тревогой уточнила Эри.

– Ага, я сразу домой.

– Понятно…

– До завтра!

Я забросил сумку на плечо и хотел уже уйти, как вдруг подруга снова меня окликнула:

– Акито!

Я остановился.

– Мне кажется, с тобой в последнее время что-то не то. Если у тебя какие-то проблемы, ты только скажи, я все выслушаю! – Она смотрела на меня очень грустно.

– Спасибо. Все нормально. Удачно позаниматься в секции.

Кажется, Эри хотела сказать что-то еще, но я не стал слушать. Она ходила на баскетбол, а я на рисование. То есть последние пару месяцев как раз не ходил.

– Ой! Акито, ты что, домой? А кружок? – Это меня поймал на выходе Сёта Мураи. Тоже друг детства, но сейчас нас разнесло по параллельным классам. Мы с Эри дружим с самой началки, а с Сётой – и вовсе с детского сада. Я сам ни рыба ни мясо, а Сёта – вечно аккуратно подстриженный, бодрый, и девчонки его обожают. Еще и в футбол играет чуть ли не лучше всех в школе.

– Я домой. Что-то так лениво. Не хочу в кружок.

– Да? Эри говорит, на тебе лица нет в последнее время. Что-то случилось?

– Да нет… ничего. Пока!

Кажется, Сёта тоже хотел еще что-то сказать, но я отвернулся и ушел.

У меня слишком большая проблема. Если бы мне чем-то помогли их советы, я бы обязательно спросил, как мне быть. Но моей беде никакими советами не поможешь. Что они могут? Разве что пожалеть меня. Поэтому я никому не собирался говорить, даже лучшим друзьям.

Я дошел до остановки и сел ждать автобус.

Поднял глаза к небесам – по ним не проплывало ни облачка. Но ясное небо меня ни капли не радовало. Даже наоборот: лучше бы тучи сгустились.

Постепенно на остановке собрались другие ребята из школы, и стало шумно. Они все ржали, как придурки, а я тихо бесился.

Один воскликнул:

– Ой, заткнись и сдохни!

Тут я невольно обернулся. Двенадцатиклассники друг друга подкалывали.

Я хотел им крикнуть, чтобы не разбрасывались такими пожеланиями, но прикусил язык.

Я ведь и сам когда-то делал точно так же. Когда ругался с друзьями, когда бил боссов в играх. Может, так часто желал кому-то смерти, что мне же и прилетело.

Когда подъехал автобус, я занял самое спокойное место в передней части салона. Назад, понятное дело, забились старшеклассники и галдели. Поэтому я, когда получалось, садился сразу за водителем. Сегодня повезло, и я бессмысленно уставился в окно. Мимо проплывали знакомые пейзажи – такие же, как всегда.

Я вышел девять остановок спустя, а еще через десять минут дошел до родного дома. Очередной день пролетел. Сколько мне еще осталось времени? Я как преступник, который ждет, когда ему объявят о дне смертной казни. Знает, что осталось недолго, но никто не называет точную дату. Это очень раздражает.

«Вам остался примерно год. Может быть, успеете окончить школу. Точнее определить невозможно».

Врач объявил вердикт два месяца назад, зимой десятого класса. И у меня в голове завертелось только восемь букв: «Отчаяние».

Вообще-то мне никогда по жизни особенно не везло. Я бы даже сказал, что часто не везло.

Например, в начальной школе мне единственному в столовой досталась булочка с иголкой.

А в средней школе я пошел на концерт любимого исполнителя, который проводили на открытом стадионе, и почему-то из всей толпы птица нагадила на голову именно мне.

А на вступительных экзаменах в старшие классы всем раздали нормальные задания, и только мне – чистые листы. Таких невезений у меня целый вагон. Когда я тяну омикудзи[3], мне всегда достается или «неудача», или «великая неудача». И в мобильных играх с элементом лотереи мне с завидной регулярностью выпадает всякое фуфло.

Даже в той игрушке с пиратом в бочке у меня он все время выпрыгивает на первом же ходу. Сколько раз я глядел пластиковому бородачу в единственный глаз и читал в нем немой упрек.

Но зимой десятого класса мое невезение достигло высшего предела. Со мной случилось худшее из несчастий.

До сих пор я просто пожимал плечами и успокаивал себя: «Да не смертельно». Но в этот раз такая отговорка уже не работала.

Я в очередной раз вытянул несчастливый билет.

* * *

Все произошло в морозный февральский день.

Я возвращался домой из школы на велосипеде, и тут у меня бешено заколотилось сердце и стало трудно дышать. Я тут же остановился, сел на корточки возле велика. Мимо проходила какая-то тетенька, выгуливала собаку. Она ко мне подошла, растерла спину. Собака лаяла, и вокруг нас собрались другие прохожие:

– Мальчик, ты в порядке?

– Может, скорую вызвать?

Я отмахнулся, сказав, что все в норме, кое-как поднялся сам и поднял велосипед, ушел от них.

Добрел до ближайшего скверика и присел отдохнуть на лавочку, чуть успокоился. Но не знал, что в таких случаях вообще делать, поэтому рассказал родителям, что случилось, и мы на всякий случай поехали в больницу.

Сдали анализы, и в сердце обнаружили опухоль. Это крайне редкое заболевание, и при таком течении болезни и расположении новообразования хирургу сложно его вырезать, а больше поделать ничего нельзя.

Всего полгода назад, когда бабушке диагностировали рак, я сказал родителям, чтобы они не скрывали от меня, если вдруг мне будут прогнозировать короткую жизнь. Они тогда колебались, стоит говорить бабушке или нет, и я решил вот так.

В тот момент я искренне считал, что лучше знать. Не просто внезапно умереть, а заранее подготовиться и набраться решимости. Честно, так и думал. Но теперь жалел. Хотел бы не знать и чтобы мне ничего не говорили. Только поздно.

Родители не колеблясь позвали меня в смотровую, и доктор Кикути тихо объявил, сколько мне осталось жить.

Поначалу я не понял, что он сказал. Мне понадобилось время, чтобы осознать, что он это мне. Казалось, я смотрю какое-то кино.

Никто бы на моем месте не поверил, что жить осталось всего год. Ни сердце не болело, ни дыхание с тех пор ни разу не сбивалось. Я даже представить не мог, что через год умру.

Я вообще считал, что о смерти пора будет задумываться еще только через много-много лет. До сих пор не могу поверить, что пришлось с ней столкнуться лицом к лицу в мои шестнадцать. Доктор Кикути объяснил, что, когда врачи отмеряют пациентам где-то год жизни, это значит, что кто-то проживет и подольше, но кто-то – и того меньше. Короче говоря, я могу умереть в любой момент.

Когда-то доктору Кикути уже попадался пациент с таким же диагнозом. Старик, которому дали месяц жизни. А он протянул еще два года. Доктор подбодрил меня, что и такое тоже случается. Но не обнадежил словами, будто отдельные пациенты выздоравливают.

* * *

– Акито, привет! – крикнула мама, когда заметила, что я вернулся, хотя я старался не шуметь.

– Привет, – пробурчал я в ответ. О болезни знали только родители. Сестре-семикласснице не сказали. Когда я умру, у семьи останется Нацуми. Так что родители переживут.

– Акито, я математику не поняла, объяснишь? – попросила сестра, бесцеремонно влетая в комнату, едва я поднялся к себе и бросил сумку.

– Ага, сейчас.

Дома я старался делать вид, что все как обычно. Родители пытались надо мной хлопотать, спрашивали: может, я хочу куда-нибудь съездить. Но я всякий раз отвечал, что не особо. Мне бы пожить обычной жизнью.

Когда закончили с сестрой, я включил комп. В последнее время я пытался отыскать способы умереть поспокойнее.

Лучше уж самому выбрать смерть, чем ждать, пока она будет незаметно подкрадываться. Я оба месяца об этом думал и в конце концов пришел к однозначному выводу. Но мне не хватало смелости. Каждый раз думал: «Ну все, сегодня точно». Но потом: «Нет, все-таки завтра». Времени прошло уже много. Видимо, сердце все-таки остановится раньше, чем я решусь.

Я выключил компьютер и развалился в постели в позе морской звезды. Какое-то время бессмысленно глядел в потолок. Что же я такой несчастливый? Я, наверное, самый несчастный старшеклассник на свете. Никак не мог отделаться от этой мысли. Уныние накрывало меня, едва выдавалась свободная минута.

Пересел за стол и открыл альбом. Вытащил специальные карандаши для набросков, которые выпросил на днях, и продолжил начатый рисунок.

Из тьмы на листе выглядывала луна, а под ней текла речка. Надо отдать должное, призрачное отражение на воде мне особенно удалось. Только еще немного нужно поработать над контрастом. Я заштриховал лист, и остались только финальные детали.

Этого пейзажа я никогда не видел в жизни: набросал из головы. В комнате было тихо, только карандаш шелестел по бумаге. Словами не передать, как мне нравился этот звук. Душа сразу успокаивалась. Без всего я мог бы сейчас прожить, кроме рисования.

Вдруг мне вспомнилось одно лицо, и рука неподвижно застыла. Перед глазами мелькнула та самая девушка, которую я случайно встретил в больнице. Может, и она сейчас рисует в тоскливом одиночестве? Я отложил карандаш, поднял глаза в потолок и глубоко вздохнул.

* * *

На следующий день я опять поехал в школу на автобусе. В классе Эри пожелала мне доброго утра, и я коротко ответил ей тем же.

Начался первый урок, и я снова рассеянно глядел в окно. Когда надоело смотреть – переключился на наброски в тетради. Что рисовать, я никогда не решал заранее. Черкал, что в голову взбредет.

Сегодня вот подумалось о фотоаппарате, зеркальном и однообъективном. У меня отец увлекается фотографией, и я часто видел его технику. Я тщательно вспоминал детали и кропотливо переносил их на бумагу. Когда дорисовал, закончился и урок. Еще шесть раз по столько – и можно на автобус и домой. Как и каждый день.

– Акито, ты все-таки так круто рисуешь. Может, в университет тоже пойдешь на художника? – предложила Эри, заглядывая на перемене в мою тетрадь.

– Я вообще в универ не пойду. А ты?

– Не пойдешь?.. А я не знаю пока.

– Ну да. Еще только одиннадцатый, самое время хорошенько подумать.

– Ага.

Я не просто не пойду. У меня даже такой возможности не будет. Но я не стал этого говорить, и разговор сошел на нет.

День прошел спокойно, без происшествий. Сколько мне еще жить, я не знаю. Остается только ждать, когда наступит тот самый день.

Сегодня меня записали на анализы, поэтому сразу после уроков я сел на автобус и покатил в больницу. Подождал в коридоре, пока не назовут мое имя, а дальше прошел в кабинет.

Когда сделали все, что полагается, меня снова отправили в коридор, и там я устроился на стуле. И вдруг взгляд упал на девушку, которая прошла мимо.

Черные волосы до плеч. Бледное красивое лицо. Тонкая, как карандаш. Мимо прошагала девушка в бледно-розовой пижаме с альбомом, прямо как в тот самый день.

Я ее знал. Только не по имени, и понятия не имел, сколько ей лет и почему она оказалась в больнице. Но видел ее уже во второй раз.

Я и думать не думал, что девушка, о которой я вспоминал всякий раз, как садился за карандаш, все еще в больнице. Мы только на миг встретились взглядами, поэтому вряд ли она меня помнит. Я оплатил счет и устремился за ней.

Почему-то я не сомневался, что она в комнате отдыха на четвертом этаже, и без колебаний нажал нужную кнопку в лифте. Я медленно поднимался, и сердце билось все чаще. Только явно не от болезни. Двери лифта плавно разъехались, и я направился к комнате отдыха.

Девушка действительно оказалась именно там – в ослепительно-белом зале, выходящем на солнечную сторону. Сидела в кресле у окна и сосредоточенно рисовала. Я так разволновался, что не сразу нашел в себе силы сдвинуться с места. Она меня не замечала и увлеченно водила по бумаге карандашом.

Оставить человека в покое или все-таки заговорить? На некоторое время я застыл в нерешительности, но потом шагнул к девушке.

– Извини… – проблеял я так тихо, что она даже не обернулась. Я попробовал еще раз: – Извини… А что ты рисуешь?

Второй раз получилось нормально. Девушка подняла голову и заморгала огромными удивленными глазами. Я думал, мы ровесники, но, кажется, она чуть помладше, а выражение на поднятом в мою сторону лице вообще казалось очень детским.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, но потом она вновь сосредоточила внимание на рисунке, и карандаш опять зачеркал по бумаге. Кажется, она предпочла не обратить на меня внимания. Вообще, оно и неудивительно. С ее точки зрения, я придурок, который зачем-то пристает к больной девочке.

Я растерялся, как мне дальше быть, и остался стоять как столб на том же самом месте.

Когда я уже почти решился снова с ней заговорить, девушка меня опередила:

– Да ты садись.

Она указала на кресло напротив, а на меня даже не посмотрела. Голосок прелестный.

Я послушно сел. Однако между нами снова воцарилась тишина.

– Что рисуешь? – неловко спросил я, чтобы прервать молчание.

– Скоро закончу, помолчи пока что, – попросила она меня, как маленького несмышленыша.

Минут десять мы сидели в тишине, и наконец девушка, не отрывая глаз от бумаги, кивнула:

– Готово.

– Готово?

– Ага, готово, – еще тише подтвердила она.

– Можно посмотреть?

– Пожалуйста.

Она протянула мне альбом, и я увидел, что же там такое. Красиво, как на фотографии, глаз не оторвать. Удивительно, как ей удалось добиться такого эффекта цветными карандашами.

Через голубое небо перекинулась радуга, свободно парило несколько голубей. Пышно цвела лужайка, за которой протекала речка.

– Как красиво. Это где такой пейзаж?

Я так спросил, потому что он меня очень тронул. Если такое место в самом деле существует, я бы хотел там побывать.

– Не уверена. Может, есть такое место, может, нет, – к моему удивлению, уклончиво ответила она. – Сам ты как думаешь: где это?

– Не знаю, но как будто в раю.

Легко готов поверить, что если бы кто-то взялся написать картину с райской натуры, то так бы и вышло. Идеальное попадание в образ.

– Рай?.. А что, неплохая догадка. Но не совсем.

– И какой же правильный ответ?

– Небеса.

– Небеса?.. – переспросил я, и девушка кивнула. И добавила:

– Я рисовала без натуры.

Нет, ну вообще и на небеса похоже. Хотя я там не бывал, сказать ничего не могу.

– Нарисовано очень здорово, но почему такая тема? – спросил я, не уточняя, что лично для меня ее рисунок – очень зловещее предзнаменование.

Она не ответила, только молча смотрела в альбом.

Меня смущала тишина, поэтому в поисках темы для разговора я перелистнул на страницу назад. Предыдущая работа тоже пестрела яркими красками, но я невольно охнул.

Под голубым небом во все стороны разливалось море, из которого поднималась радуга. В центре композиции – лестница. Радужная лестница, уходящая в небо. У ее подножия стояла девочка в белом платье. Еще чуть-чуть – и взойдет на первую ступеньку. Как будто она отправлялась на небеса. Таинственно.

– Эта девочка – я, – пробормотала моя новая знакомая, задумчиво глядя на рисунок. Подняла на меня ничего не выражающий взгляд.

– Да? Как будто… идешь навстречу смерти. – Я попытался пошутить, но девушка кивнула:

– Так и есть.

Она сказала это так серьезно, что я не нашелся с ответом.

– Я скоро умру.

– А?

Наверное, я ослышался. На миг мне показалось, что она сказала: «Скоро умру».

– Повтори, пожалуйста.

– Я скоро умру, – произнесла она то же самое. – Поэтому пытаюсь представить себе, как оно там, на небесах, и рисую, что вижу.

Ни мускула не дрогнуло на ее лице. Я снова вгляделся в ее работу.

Получается, девочка на рисунке поднимется по лестнице в то самое место, которое на моих глазах появилось на следующем листе.

Я растерял все слова и только смотрел в альбом. Так странно, что она решила поделиться с незнакомым парнем таким страшным секретом. Хотя, может, она так дразнится? Хоть бы дразнилась…

– Я болею. Очень редкой болезнью, она встречается у одного на несколько сотен тысяч. С детства практически живу в больнице, – объяснила она совершенно буднично, забрала у меня альбом и снова взялась за цветной карандаш. Хотя сказала, что закончила, но, видимо, захотела еще кое-что поправить. – Врачи говорят, мне осталось всего полгода.

Она не отрывалась при этом от работы, и казалось даже, что говорит не о себе, а о ком-то другом. При этом так спокойно, что я не чувствовал, будто она это серьезно. Но вроде и лгать ей незачем, и о том, что она в больнице уже давно, я тоже знал наверняка.

– Правда всего полгода?

– Ага, – ответила она, не отрываясь от рисунка. – А ты почему в больнице? Пришел кого-то проведать?

– Угу… Вроде того.

– Мм, понятно.

Я не смог. Не смог так же запросто сказать, что тяжело болен и мне осталось около года. Почему она такая спокойная? Как будто не боится умереть.

– Тебе не страшно?

– Что именно? – ответила она вопросом на вопрос. Хотя наверняка понимала, о чем это я. И все же мне не показалось, что она таким образом храбрится.

– Ты знаешь, что скоро умрешь, но, кажется, совсем не боишься.

– Так я и правда особо не боюсь. Мне уже давно сказали, когда это произойдет. Я скорее даже жду не дождусь. По-моему, на небесах не так скучно, как в больнице. И красиво там, и воздух свежее, – на одном дыхании проговорила она, но пальцы девушки застыли, и она внимательно вгляделась в то, что нарисовала. Я совершенно не понимал, что за эмоции прячутся под равнодушным лицом.

Она медленно закрыла альбом и поднялась. Бросила взгляд на часы, которые висели в комнате отдыха.

– Мне пора в палату.

Видимо, или ждала кого-то в гости, или ее навещал врач. Я тоже поднялся и проводил ее взглядом. Если честно, я бы еще немного поговорил.

– Ты всегда тут рисуешь? – спросил я с надеждой. Вдруг мы снова встретимся?

– Или тут, или в палате. Когда людно, стараюсь у себя.

– Понятно. Можно еще как-нибудь посмотреть? – Я изо всех сил старался придумать предлог.

На несколько секунд девушка задумалась, но потом улыбнулась:

– Можно. Ну, пока!

И она убежала, зажав под мышкой альбом. Я спустился на лифте в холл и вышел из больницы.

В автобусе до дома я всю дорогу думал о ней. Неужели ей правда осталось всего полгода?

Это даже меньше, чем мне, а ей хоть бы хны. Обычный человек, узнав, что скоро умрет, расклеится и отчается, как я, на все махнет рукой. Или я чего-то не понимаю?

Она приняла смерть. Видимо, у нас совершенно разное мышление. Я боялся конца, она же – ждала с нетерпением. Уже только по этому понятно, какая она чудачка, – хотя, может, и нет. И такой красивый рисунок! У нее не просто уверенная рука, нет: ее работа пронизана неуловимым очарованием. Мне захотелось больше узнать о ее творчестве, но не только: и о ней самой тоже.

Пока шел от автобуса до дома, сообразил, что у меня напрочь вылетело из головы спросить, как ее зовут и сколько ей лет. Чем болеет, тоже интересно, но такое лучше не спрашивать. Я все равно не пойму, а она вряд ли захочет говорить.

Я вздохнул и поднял глаза к небу. Оно уже порыжело, и на лицо падали яркие лучи заходящего солнца.

Сколько еще я увижу прекрасных закатов? Я продолжил путь, охваченный сентиментальностью. Кажется, сегодня у меня бы вышел красивый рисунок.

Дома я тут же поднялся к себе. Сел за стол и открыл альбом на чистой странице. Карандаш свободно полетел по бумаге. Я передавал краски того заката простым карандашом.

– Акито? Ты дома? – крикнула из коридора мама, но я не ответил и продолжил работать.

То наклонял карандаш, сгущая тени, то поднимал его перпендикулярно листу, накладывая тонкие штрихи. Где-то через час закончил.

Получилось тускловато – простым карандашом все-таки сложно выразить закат. Но я остался доволен. Опять похвалил себя за хорошую работу: 82 балла.

Закрыл альбом и уставился в потолок, обклеенный обоями. Он показался мне гигантским холстом.

Я медленно прикрыл веки. Поверх черного холста проявилось лицо той самой безымянной девушки, которая так красиво рисует. Надо будет обязательно снова ее найти. Я себе пообещал так и сделать, а потом открыл глаза.

– Акито, мама ужин приготовила, просит через пять минут спускаться! – позвала Нацуми, которая зашла в комнату, по своему обыкновению не постучавшись.

– Ага, хорошо, – отозвался я, и сестра тут же убежала.

Через пять минут я спустился по лестнице.

Когда оказался в столовой, мама из кухни крикнула:

– Простите, бифштекс не прожарился, еще пять минуток!

– Ну во-о-от, а я уже голодная, – заканючила Нацуми.

На диване отец читал вечернюю газету и грустно улыбнулся.

Мне казалось, я смотрю сериал про жизнь счастливой семьи. Сколько еще он продлится? Разобьется ли их счастье, когда меня не станет? Будут ли родители плакать обо мне?

Вот о чем я размышлял, глядя на Нацуми, которая уже даже взяла в руки палочки.

* * *

Май пролетел, и я глазом не успел моргнуть, как начался июнь. Зелень в школьном дворе загустела, и чувствовалось, что наступает лето. В следующем мае меня на свете уже не будет. Я прощаюсь с весенними цветами и видами. Окрашенный грустью, даже самый будничный пейзаж наполнялся для меня очарованием и прелестью.

Я брел к остановке, любуясь пышной зеленью. Скоро подъедет тот же автобус, на котором я ездил всегда. Как обычно, он пришел по расписанию, и я сел на привычное место. В школу я ездил издалека, садился на ближайшей к дому остановке, поэтому поначалу салон пустовал. Но чем ближе к школе – тем больше прибавлялось народу и тем громче гудели голоса.

До того как у меня обнаружили болезнь сердца, я добирался до школы на велосипеде. Дорога занимала полчаса, и в одном месте приходилось подниматься в гору, притом в такую крутую, что этот склон называли сердцевыпрыгивательным. И никак его не объедешь.

Я не хотел изменять привычке, но родители настояли, чтобы я пересел на автобус. А он всегда следовал одним и тем же маршрутом, который мне быстро надоел.

– О, Акито! Утречка! – окликнула Эри, догоняя меня на велосипеде.

Я брел в школу, глядя себе под ноги. Когда мы поравнялись, она спешилась и пошла рядом.

– И тебе.

Я лишь на миг посмотрел на нее, а потом опять уткнулся взглядом в землю. До того как поставили диагноз, мы с Эри каждый день катили в школу вместе. Сёта приезжал раньше нас, потому что ходил на утренние тренировки футбольной секции.

– Хорошая сегодня погода!

– Угу…

– Сегодня тест по математике. Готовился?

– Нет…

– А…

В последнее время никак иначе мы не разговаривали. Она что-нибудь говорила, я односложно отвечал. Думаю, поэтому она и считала, что я стал какой-то странный. Раньше мы общались живее. И не то чтобы мне было неохота с ней говорить, просто становилось горько. Я хотел, чтобы между нами выросла стена.

Я в нее влюбился еще в начальной школе. Мы учились вместе с первого класса, и вплоть до десятого я думал только о ней. Но теперь чувство прошло. Почему? Само собой разумеется, из-за болезни. Потому что какой смысл теперь любить Эри?

Все пары, в том числе супружеские, рано или поздно распадаются. Ничего вечного на свете нет. Я и так это понимал. Весь вопрос в том, когда наступит конец. Обычные люди этого не знают, поэтому могут заводить отношения и жениться. Но у меня все иначе. Я знаю, когда все закончится. Поэтому не имею права никого любить. Даже если бы мы начали встречаться, я не принесу ей счастья. Только боль.

К тому же я знаю, что Сёта ее тоже любит.

Так что я решил отступиться ради ее же собственного блага.

– Акито, у тебя все еще освобождение от физкультуры? – спросила Эри, когда мы расселись по партам. На ежегодной перетасовке учеников нас забросило в один класс, и даже более того: нас посадили друг от друга по соседству, хотя я бы и предпочел оказаться подальше.

– Угу… Освобождение.

– Ага. Болит коленка?

– Да, побаливает.

Я соврал, что не хожу на физру из-за травмы. И велосипед поэтому же забросил. Эри с Сётой мне поверили.

Классному руководителю и физкультурнику рассказал как есть про больное сердце, и они отнеслись с пониманием. Я их попросил ничего не говорить одноклассникам. А вот чего я не сообщил, так это сколько мне осталось жить. Не хотел, чтобы жалели. Хватит с меня и родителей.

Доктор Кикути сказал, что умеренные нагрузки мне не повредят, но я совершенно не хотел заниматься, поэтому на физкультуре всегда сидел в сторонке. А сегодня тем более: в программе стоял бег на длинную дистанцию. Я его и до болезни с удовольствием бы прогулял.

– У Акито освобождение! Блин, тоже, что ли, коленкой стукнуться?

– Завидую! – вздыхали одноклассники.

Я только усмехался в ответ.

Сел в тенек и смотрел, как они бегают. Все строили ужасно несчастные лица – то ли от жары, то ли от влажности. Неподалеку бегали на короткую дистанцию девчонки. Я сам не заметил, как начал следить за Эри. А ведь твердо решил ее забыть. Бесплодная любовь – только время на ветер.

День опять пролетел незаметно. На уроках я, как обычно, рисовал. Учиться не хотелось, хоть ты тресни. На математике я, понятное дело, почти ничего не решил. Да и какая разница. Все равно скоро умирать.

Когда занятия закончились, я набил сумку учебниками и собрался на выход, но вдруг меня окликнула Эри:

– Акито, пройдемся вместе немного?

– Я не против, но тебе же на секцию.

– Я сегодня не пойду, – улыбнулась она от уха до уха.

Подруга шла впереди, и хвостики на голове подпрыгивали в такт ее походке. От Эри веяло каким-то легким, сладким запахом.

Она провожала меня до остановки, а велосипед вела рядом. Сумку сунула в корзину.

– Ну как тест?

– Ничего не решил. В половине хоть что-то накорябал, а к остальному даже не притрагивался.

– Мм…

Разговор тут же иссяк, и какое-то время висела тишина. До остановки мы пока не дошли, и ситуация начала меня смущать.

– Акито, – произнесла Эри, останавливаясь.

– Что такое? – Я повернулся к ней.

– У тебя же… на самом деле колено не болит? – робко спросила подруга.

– Болит, – не согласился я.

– Гм… И все-таки ты стал очень странным. Что случилось? Как будто другой человек.

– Другой человек, – задумчиво повторил я. Может, и так. Даже не «может». Я и сам заметил, что до диагноза и после смотрел на жизнь совершенно по-разному. У меня изменился характер. Я часто ненавидел себя за то, что вижу мир в таких негативных красках.

– Если что-то случилось, расскажи! – Глаза Эри сверкнули от слез.

В сердце вновь всколыхнулось забытое было чувство.

Я отвернулся:

– Правда ничего такого.

– Но тогда почему?..

Однако вопрос она не закончила. Наверное, хотела спросить: «Почему ты так изменился?»

– Прости. Автобус скоро, мне пора, – простился я и ушел.

На самом деле хотелось во всем признаться. Хотелось рассказать о болезни любимой Эри и дорогому другу Сёте и чтобы они меня пожалели.

Но одновременно страшно не хотел. Я до сих пор отказывался признавать, что со мной случилось несчастье, а если расскажу им, то придется столкнуться с диагнозом лицом к лицу. А хотелось пока еще побыть обычным старшеклассником. Не надо, чтобы меня считали несчастным школьником, которому дышит в затылок смерть. Я даже сам о себе так не хотел думать.

На самом деле я до сих пор не верил, что скоро умру. Где-то в глубине души я истово надеялся, что меня еще спасут и я выздоровею.

Вскоре я обернулся, но Эри уже не увидел. Дома первым делом открыл альбом, но тут же закрыл и задумался о прошлом.

Шестнадцать лет и девять с небольшим месяцев. Это так мало, что я фыркнул. Зачем я вообще родился на свет? Как можно умереть, когда ничего не успел?

Мне вдруг вспомнилось, как прошлым летом мы с Эри и Сётой ходили в кино.

Смотрели фильм про парня-старшеклассника и неизлечимо больную девушку. В конце, понятное дело, главная героиня умерла – никто, в общем-то, и не сомневался.

Эри с Сётой просто обревелись. Я их даже упрекнул, сказал, это же, мол, все неправда.

У меня за весь сеанс сердце даже не дрогнуло. Почему герой вообще влюбился в девушку, про которую точно знал, что она скоро умрет? Меня это выбесило. Ладно еще, когда ничего не известно, но ведь она же правда умирала. Они оба знали, чем все закончится. И я совершенно не мог себе представить, что на месте главного героя я так же убивался бы после ее смерти.

А в текущих обстоятельствах меня еще больше бесил уже не герой, а героиня. Больно радостная для умирающей. Какого черта она не билась в отчаянии и вообще так беззаботно улыбалась? Как вспомню – так просто зло берет.

Видимо, за это меня и настигла болезнь.

Героиня на протяжении фильма, насколько помню, до своей смерти старалась успеть сделать все, что хотела.

Может, и у меня остались незаконченные дела? Но в голову ничего не шло. Я ничего не хочу.

В таких вопросах вернее всего спросить у других людей. И я достал из кармана телефон.

«Неожиданный вопрос. Предположим, вы узнали, что скоро умрете. Что сделаете напоследок?» – написал я на одном сайте. На таком, где народ просил совета по любым, даже самым мелким, проблемам. Им отвечали не какие-то конкретные люди, а все, кому попадался на глаза вопрос. Я от скуки тоже иногда там зависал, отвечал даже кому-то. А вопрос оставил впервые.

Пока ждал откликов, убивал время за рисованием. Выбрал сюжет: «Одноклассники, бегущие длинную дистанцию в школьном дворе». Я их видел воочию всего пару часов назад, поэтому шло хорошо. Когда набрасывал их фигуры на бумаге, на сердце светлело. На самом деле, если бы не рисование, я бы уже не жил.

Когда я нарисовал примерно половину рисунка, вдруг звякнул телефон.

На экране высветилось сообщение от Сёты:

«Эри звонила. Нам кажется, ты что-то скрываешь».

Я вздохнул.

«Не скрываю. Не парьтесь так», – ответил я и забросил телефон на кровать.

Несколько минут спустя снова чирикнуло уведомление, но я не стал отвлекаться.

Я молча рисовал, размышляя о том, что вот и еще один день потрачен зря.

* * *

Наутро пошел дождь. Поэтому на третьей остановке в мой автобус зашла Эри. Мы встретились глазами, но промолчали, и она села на два места позади меня.

Доехали до школы, и начался очередной мучительный учебный день. Мне туда, если так подумать, больше ходить не надо. Что такого полезного может выучить на занятиях школьник, которому скоро умирать?

Но я, наверное, продолжу ходить, пока вообще стою на ногах. Буду там притворяться обычным старшеклассником, ничем не примечательным старшим сыном, а потом незаметно умру.

Я рассеянно глядел в окно. Стекло покрыли капли дождя, и казалось, что вид снаружи выложили мозаикой. Пока я размышлял, что бы такого нарисовать в тетради сегодня, вдруг вспомнил кое-что и достал телефон. И пролистал экран – незаметно, чтобы преподаватель по японскому меня не засек.

Я совершенно забыл про свой вчерашний вопрос на сайте. Если честно, не ждал особо содержательных ответов. Так, спросил от скуки, и захотелось узнать, чего бы хотели успеть перед смертью другие.

«Брошу работу и отправлюсь в путешествие, промотаю все деньги».

«В любом случае оторвусь по полной».

«Хотелось бы как-то помочь родителям и их отблагодарить».

«Признаюсь любимому человеку».

«Не хочу, чтобы после смерти увидели, что у меня в компе. Разобью его на фиг».

«Отправлюсь за границу».

И все такое прочее.

Обо всем этом я уже хоть раз да думал.

У меня почти нет сбережений. Мне ничего особенно не нужно и никуда не хочется. В отрыв уходить тоже. Про родителей – это хорошо, но пусть Нацуми отдувается. Признаваться любимой не собираюсь. Не думаю, что мне от этого станет легче, а если еще и ответит отказом, то совсем печально. А говорить сразу, что может ничего не отвечать, как-то слишком самонадеянно.

В компе у меня ничего такого. Пусть Нацуми после моей смерти пользуется, никаких проблем я в этом не вижу. За границу как-то не тянет. В Японии спокойнее.

Я прочитал все десять комментариев на первой странице и перелистнул на следующую.

Осталось еще два:

«Раз все равно умирать, то прихвачу с собой козла, которого больше всего ненавижу».

Вот о таком еще не думал. Есть такие типы, которых я на дух не переношу, но все-таки не настолько, чтобы желать им смерти. Мне этого вообще не понять.

А в последнем комментарии значилось:

«Я бы встретился с человеком, о котором часто вспоминаю».

Совру, если скажу, что таких нет. У меня есть двоюродный брат, который на четыре года старше и уже учится в университете, а еще бабушка с дедушкой, которые живут в деревне. Мы ездим к ним каждый новый год, но в этот раз я подхватил грипп и остался дома. Неплохо бы их проведать напоследок.

Пока я думал, с кем бы еще хотелось увидеться, перед мысленным взором появилось еще одно лицо.

– Эй! Хаясака! Заберу сейчас телефон! – пригрозил учитель, и я тут же спрятал смартфон обратно в карман.

– Простите, – извинился я, и мне неловко улыбнулась Эри.

* * *

После уроков я сел на автобус и отправился в больницу. Именно там я надеялся встретить «ту, о ком часто вспоминаю».

Не то чтобы решил прислушаться к совету в интернете, но все равно ведь думал ее проведать. С самой прошлой встречи хотелось узнать, как там поживает незнакомая девушка. Может, сегодня опять рисует? Как ее, интересно, зовут? Дорога незаметно пролетела за размышлениями.

Когда я сошел на остановке, дождь, который не переставая лил с самого утра, прекратился, в небе даже показался синий клочок. Я поставил зонт в стойку у входа в больницу и зашагал к лифту.

По коридору неспешно бродили медсестры, у приемных кабинетов сидели пациенты с родственниками. Я только краем глаза смотрел на людей вокруг, вдыхая запах антисептиков, и шел прямиком к цели. Без колебаний нажал в лифте на четвертый этаж.

Сердце в груди уже так не трепетало, как в тот день, когда я впервые заговорил с девушкой. Я сам удивлялся, до чего сегодня спокоен.

На четвертом этаже я миновал сестринский пост и вскоре оказался у зоны отдыха. Там все сверкало от солнца, только что выглянувшего из-за туч. Тут и там сидели пациенты с посетителями. Но девочки среди них не оказалось.

Я решил ее подождать и опустился в свободное кресло у окна.

Но она не появилась и через пятнадцать минут.

А ведь наверняка она все еще здесь. Я поднялся, жалея, что опять впустую потратил один из немногих отведенных мне дней. Не знаю, где ее палата, и имени не знаю, чтобы спросить у медсестер. Они, может, и поняли бы, о ком речь, если бы я сказал: «Девочка, которая все время здесь рисует», – но связываться не хотелось. Да и вряд ли сестры покажут, где палата такой хорошенькой девушки подозрительному типу вроде меня. На сегодня, наверное, хватит.

Я вызвал лифт. Тот поднялся с первого этажа, и навстречу мне вышла «та, кого я часто вспоминаю».

Она держала под мышкой альбом, взглянула на меня без какого-либо выражения и так же констатировала:

– О, опять ты!

Я растерялся от такого неожиданного поворота событий и ничего не ответил.

– Опять кого-то навещал?

– А? А, да. Навещал.

Точно, я же не говорил ей, зачем приезжал в больницу. И напрочь забыл, что она решила, будто я тут кого-то проведываю.

– Ого. Все, уже домой?

– Ну… На самом деле я завернул сюда попросить, чтобы ты мне еще раз показала рисунки, но не застал и уже хотел уходить, а тут ты, как-то так, – выпалил я на одном дыхании, и девушка улыбнулась – правда, только на мгновение.

– В комнате отдыха сегодня людно. Пойдем ко мне в палату?

И зашагала дальше, не дожидаясь ответа.

Мы прошли мимо сестринского поста и завернули за угол. А мне подумалось, что такой и должна быть неизлечимо больная девушка. На лице словно застыло выражение тоски и одиночества, и казалось, что девочка вот-вот растает.

Вовсе не та беззаботная улыбка, которая приклеилась к губам героини из того фильма. В это выражение верилось больше, и я, удовлетворенно кивнув, проследовал за провожатой. Она остановилась у дальней палаты.

– Ко мне уже так давно никто, кроме родных, не заходил. Прошу, – пригласила она меня как будто в собственную комнату.

На дверной табличке я прочел: «Харуна Сакураи».

Внутри оказалась всего одна койка. Получается, индивидуальная палата.

У самого входа к стене примыкала чистая раковина, а за ней стояла аккуратно заправленная постель. У окна висел телевизор, а в окно открывался вид на рыжий закат. На тумбочке громоздились альбомы, а рядом лежали карандаши.

– Тебя зовут Харуна?

– Да. Назвали так потому, что родилась весной[4]. Очень незамысловато. Можно было и поинтереснее придумать, – усмехнулась девушка, усаживаясь на койку. И спросила без особого интереса: – А тебя как?

– Акито. Иероглифы – «осень» и «человек». Родители тоже говорят, что так назвали, потому что родился осенью. А сестра родилась летом, поэтому она Нацуми[5].

– Надо же, – тихо рассмеялась девушка. Даже в улыбке чувствовалась боль. – Получается, родился бы зимой – был бы Фуюто?[6]

– Возможно.

Девушка раскрыла альбом. Новый, с чистым первым листом.

– Можно посмотреть?

– Пожалуйста.

Я взял один из альбомов с тумбочки. Его заполняли рисунки разных парков, какой-то школы – и все до единого такие же красивые, как те, что я уже видел.

– Харуна… сан[7], ты все-таки потрясающе рисуешь. Ходила в художественную школу? – спросил я, но девушка покачала головой:

– Не ходила. За карандаш только в этом году взялась. В больнице скучно, и раньше я книжки глотала одну за другой. По-моему, уже за тысячу перевалила. – А потом добавила: – Кстати, можно просто Харуна.

Ничего себе, рисует всего несколько месяцев, а обогнала человека, который этим занимается с самой началки. Обидно, но перед лицом таких замечательных работ глупо оспаривать этот факт. Я бы даже поверил, если бы мне сказали, что ее рисунки сделаны рукой профессионального художника. Вот бы она написала картину не на этом огрызке, а на полноценном холсте.

– Погоди-ка, что это за школа?..

Я заметил на рисунке очень знакомую деталь. Ну точно, здание средней школы из соседнего района. Там еще рядом парк, по которому я часто катался на велике. Школа выделялась статуей Киндзиро Ниномии[8], которые в наше время уже почти не ставят. И особенно примечательно, что у книги в его руках отбили уголок. Не хватало угла и у Киндзиро на рисунке.

– Я ходила в эту школу. То есть почти все время пролежала в больнице, поэтому мало запомнила, как там все, но что вспомнила – нарисовала. И парк на прошлой странице тоже. Я там когда-то часто гуляла.

– Ого. Ты его очень хорошо запомнила, раз так много деталей нарисовала.

– Да я просто прикидывала, что «кажется, как-то так», так что наверняка много напутала.

Тут я обратил внимание, что и там, и там она нарисовала двух девочек. То они весело идут в школу, то вместе качаются на качелях.

– Это ты на рисунке? А рядом подруга?

– Да, вроде того, – кивнула она, не углубляясь в детали.

На какое-то время повисла тишина, Харуна взяла карандаш и принялась рисовать. Меня мучило любопытство: что получится сегодня? Поэтому я молча следил за ее работой.

Кажется, море. Наверное, пляж, на который она в детстве ездила с семьей. Харуна часто останавливалась, припоминая детали, то и дело бралась за клячку[9] и исправляла всякие мелочи. Белые пальцы девушки совершенно меня заворожили.

Вдруг она бросила взгляд в окно и спросила:

– Стемнело уже. Тебе домой не пора?

И правда. Я совершенно не заметил, как село солнце.

– Ничего себе как поздно! Пора.

Часы на стене показывали полвосьмого, и я поспешно вскочил на ноги. Обнаружил, что мама прислала уже два сообщения. Переживала, что я до сих пор не вернулся.

– Тогда я поеду, – попрощался я и закинул сумку на плечо.

Но у самой двери Харуна меня окликнула:

– Слушай! У меня из-за всего этого не осталось друзей, и ко мне никто никогда не приходит. Если будет свободное время, я была бы рада тебя увидеть, – призналась девушка и тепло улыбнулась. Такой улыбки я у нее еще не видел, и Харуна вдруг стала похожа на самую обычную девочку, а у меня сжалось сердце.

Наверное, мы с ней больше никогда не рассмеемся от души. Я уж точно нет. Меня не порадует даже самый невероятный счастливый случай. Разве что если опухоль в сердце чудом рассосется – тогда, наверное, возликую от всего сердца.

Только этому никогда не бывать.

– Конечно приду. Хочу посмотреть, что получится.

– Спасибо. Только если тебе правда будет больше нечем заняться.

– Хорошо. Ну пока!

Я махнул Харуне рукой и вышел из палаты. Вскоре я покинул затихшее здание.

Рядом с ней мне стало спокойно. Когда бы снова к ней заглянуть? Может, завтра? Нет, лучше, наверное, выждать пару-тройку дней. На обратном пути в автобусном стекле отражалась моя довольная улыбка.

Когда я уже сошел на своей остановке, от мамы пришло третье сообщение. Я не заметил, но она еще и позвонить два раза успела. Усмехнулся, что она у меня такая тревожная, и поспешил домой.

* * *

На следующий день раздали результаты теста. Я получил 42 балла[10], но совершенно не расстроился. Иного и не ожидал. Подглядел, что там у Эри, и оказалось, что 71. Она вообще-то хорошо знает математику, так что маловато, по ее меркам.

Я смял листок и бросил его в сумку, а сам отвернулся к окну. Подумал, как повезло в этот раз с рассадкой. Если бы посадили в средний ряд или у стены, я бы так легко от реальности не сбегал.

Прогноз обещал пасмурную погоду, временами дождь. Но ливня не ожидалось, так что зонт я не взял. А тучи наливались подозрительным свинцом. Я пожалел было, что опрометчиво не подготовился к такой возможности, но мысли тут же утекли в другую сторону.

Опять вспомнил школу, которую нарисовала Харуна. Кажется, один из одноклассников, Такада, раньше там учился. Может, и про девушку что-нибудь знает. Надо будет спросить на перемене.

Пока я составлял план действий, на меня опять накричал учитель:

– Хаясака! Хватит ворон считать!

Во время обеденной перемены я быстро умял все, что принес с собой, и пошел гулять по школе. Искал Такаду, который ушел из кабинета раньше меня. Мы с ним толком не общались. В десятом классе учились в разных параллелях, а в этом году нас далеко друг от друга посадили.

В общем, я не знал, где он обычно проводит большую перемену. Но в целом догадывался. По большей части он урывал любую минутку, чтобы почитать. Я предположил, что он уходит в библиотеку, и не прогадал.

Народу там оказалось немало: кто-то зарылся в книжки, кто-то занимался, кто-то искал, чего бы взять с собой. Я не особо увлекался чтением, поэтому оказался в школьной библиотеке впервые. Мне почему-то казалось, что тут должно быть тише, но какие-то ребята болтали между собой, поэтому, наверное, ничего страшного, если я тоже заговорю с Такадой.

Я опустился на стул напротив и окликнул:

– Такада-кун[11], можно кое-что спросить?

Он закрыл книгу и поднял на меня глаза, явно не ожидая, что я с ним заговорю.

– Что именно? – озадаченно уточнил он, поправляя очки в тяжелой черной оправе.

– Ты же из средней школы «Аоба»? Знаешь Харуну Сакураи оттуда?

– Харуна Сакураи… – Он кивнул, явно припоминая. – Точно, точно. Мы вместе учились в седьмом классе!

Тут я удивился: оказывается, мы еще и ровесники.

– Правда? Мне про нее очень интересно узнать.

– Прости, я ее очень плохо знаю. Она ведь очень слабая, и мы почти не разговаривали.

– Да?

– А что такое?

– Да не, если не знаешь, то и ладно. Извини, что отвлек от книги.

Я особенно не рассчитывал, что Такада знает хоть что-то, а выяснил, что мы сверстники. Уже кое-что.

Я собирался уйти, как вдруг одноклассник вспомнил еще одну деталь.

– Точно! – воскликнул он. – Насколько я помню, Миура-сан из класса «Д» с ней дружила.

– Миура-сан из «Д»?

Речь, наверное, про красотку-одноклассницу Сёты, Аяку Миуру. Я слышал, все парни по ней сохнут.

– Да. Она тоже из «Аобы». Хотя с ней я вообще ни разу не говорил. Но если хочешь разузнать о Сакураи-сан, спроси у нее.

– Спасибо! Так и сделаю, – поблагодарил я.

Такада открыл обратно свою книжечку в бумажной обложке и продолжил читать. Никогда с ним не общался, а он оказался такой приятный.

Я хотел успеть в класс «Д», но звонок настиг меня раньше. Пришлось возвращаться к себе.

После уроков я попытался снова: подхватил сумку и устроился ждать у чужого кабинета. Сам удивлялся, зачем мне все это, но, наверное, тут та же самая история, что с рисованием: если руки чем-нибудь не заняты, а разум ни на чем не сосредоточен, в голову лезут дурные мысли. Так что я оправдывался перед собой тем, что пытаюсь хоть ненадолго отвлечься от болезни. И вовсе мне не интересно узнать Харуну поближе.

У класса «Д» я наткнулся на Сёту, который как раз собирался в секцию.

– Ого, Акито! Какие люди!

– Да я так, у меня дело к Миуре-сан.

– К Миуре? – Сёта удивленно вскинул брови.

– Ничего такого.

– По-моему, она еще не ушла. Погоди секунду.

С этими словами друг нырнул обратно в класс и тут же вернулся. И привел с собой недоумевающую одноклассницу.

– В общем, я побежал! Пока! – Сёта махнул рукой на прощание и унесся по делам.

– И что за дело? Кто ты, для начала? – спросила Миура со вздохом. Представляю, что она подумала. Ее наверняка часто выдергивали из класса, чтобы признаться в безнадежной любви.

– Хотел кое-что спросить…

– Что же?

Она смерила меня презрительным взглядом огромных глаз. Впрочем, тут же отвернулась и от скуки принялась теребить длинные волосы. Всем видом показывала, чтобы я поторапливался. Держала она себя, конечно, совершенно пленительно.

– В общем… Ты знаешь Харуну Сакураи? Вы вместе учились в средней школе. И, как мне сказали, вы дружили.

После этих слов Миура переменилась в лице. Не то удивилась, не то разозлилась, но на всякий случай я отступил на шаг.

– Ты-то откуда знаешь Харуну?

Я еще отступил и объяснил, что случайно познакомился с ней в больнице.

– Понятно, – фыркнула Миура и вернулась в класс. Кажется, я наступил на больную мозоль, но не успел толком распереживаться по этому поводу, как девушка вернулась с сумкой на плече. – Пойдем, по дороге расскажу.

Она продолжила путь, не дожидаясь ответа. Я немного растерялся, но бросился следом.

– Значит, ее до сих пор не выписали? – наконец произнесла Миура, когда мы миновали ворота. В ее голосе сквозила еле заметная тоска.

– По-моему, она в больнице уже давно. Ты к ней не ходила?

Харуна так и сказала, что у нее не осталось друзей и навестить ее никто не ходит.

– В последний раз заглядывала после выпуска из средней школы. Она слегла недели за две до этого.

– Как жалко…

– Она тогда плакала. Очень хотела попасть хотя бы на выпускной. Вот с тех пор и не виделись.

– А почему? – спросил я, и Миура умолкла секунд на десять, прежде чем ответить:

– Да нипочему. В старшей школе дел прибавилось. Учеба, подработка…

– Понятно…

Мне показалось, что она придумывает оправдания, но вслух этого говорить не стал. Хотя не сомневался, что ее Харуна хочет увидеть намного больше меня. Наверняка в эту самую минуту сидит одна в палате и рисует.

– Мне на работу надо, так что пока!

Но по дороге Миура все-таки успела кое-что мне рассказать. Потом мы добрались до станции, и она скрылась в торговом центре напротив. Мне до этого уже кто-то рассказывал, что она работает там в какой-то кафешке.

Провожая Миуру, я ушел в другую сторону от остановки, и пришлось возвращаться. Тут-то меня и настиг дождь, которого я опасался. Я припустил, чтобы спастись от капель под навесом.

* * *

В салоне автобуса я мысленно раз за разом прокручивал наш разговор. Девочки дружили с детского сада и вместе проучились в начальной и средней школе. Из-за слабого здоровья Харуна больше ни с кем не общалась.

Не прошло и двух месяцев с поступления в седьмой класс, как Харуна угодила в больницу, и отпустили ее только через полгода. И то ненадолго: девушка постоянно выпадала из школьной жизни, а других пациентов знала лучше, чем собственных одноклассников. Но все выписывались раньше нее и исчезали из ее жизни. С Харуной оставалась только Миура. А теперь и та отдалилась. Хотя я так и не понял почему.

Миура рассказала, что с ее подругой. Она не знала точное название болезни, но что-то очень редкое. Неизлечимое и сложное. И больше ничего. Мне показалось, она не знает, что Харуне осталось жить всего ничего.

Вдруг я вспомнил рисунок. И подумал: может, та вторая девочка и есть Миура? Может, Харуна рисовала, вспоминая, как они вместе ходили в школу и как маленькими гуляли в парке? Запечатлевала на бумаге дни, которым не суждено вернуться.

По дороге от остановки до дома меня поймала Нацуми. Сестра как раз возвращалась после кружка духовых инструментов. Дождь утих настолько, что мы обходились без зонта.

– Акито, ты какой-то грустный, – заметила сестра, заглядывая мне в лицо.

– Неправда. Лучше скажи: привыкла к школе?

– Ага! И с ребятами подружилась, и в кружке мне нравится! – бодро отрапортовала Нацуми.

– Ясно. А как учеба?

– Ну-у-у… – протянула сестра в ответ. С учебой она никогда не ладила. Я ей с первого класса помогаю.

– В общем, если будет еще что-то непонятно, только скажи, и я тебе объясню.

– Ага, обязательно! – обрадовалась она и невинно улыбнулась. Когда меня не станет, она останется одна. Справится ли?

Но стоило мне увидеть, как бодро она припустила к дому, когда тот показался впереди, и тревога отступила.

Зато я вновь вспомнил Харуну. Когда же все-таки снова к ней наведаться? Может, в следующий раз прихватить какой-нибудь гостинец?

Я размышлял, глядя вслед маленькой фигурке Нацуми.

* * *

И глазом моргнуть не успел, как пролетело четыре месяца с тех пор, как мне объявили прогноз на остаток жизненного срока. Иными словами, мне осталось восемь месяцев. Какое странное и сюрреалистичное чувство. У меня разве что дыхалка периодически чуть-чуть сбивалась на больших дистанциях, но ни в груди не болело, ни задыхался я за это время ни разу.

Я постоянно читал в Сети о своей болезни.

Моя опухоль, по сути, рак сердца. Я такого словосочетания раньше никогда не слышал. И неудивительно, потому что обычно рак возникает не там. Теории существуют разные, по одной из них – в сердце самая высокая в организме температура, поэтому раковые клетки быстро гибнут. Но в редких случаях и там вырастает злокачественная опухоль. До чего же мне в самом деле не везет.

И к моему ужасу, смерть с таким диагнозом иногда наступает внезапно. Поэтому всякий раз, желая семье спокойной ночи, я рисковал открыть глаза не в постели, а где-то очень и очень далеко. У меня в груди часовая бомба, но никто не знает, на какое время выставлен таймер.

Я глубоко вздохнул, приложил руку к груди и закрыл глаза.

Ту-дум, ту-дум, – билось сердце. Как таймер обратного отсчета.

Когда я, как обычно, вошел в класс, почувствовал, как ко мне обратилось множество взглядов. Одноклассники перешептывались, стреляя в мою сторону глазами.

– Говорят, ты признался в любви Миуре-сан из класса «Д», – объяснила мне с соседней парты Эри.

– Не признавался.

– Некоторые считают, что она тебе ответила взаимностью. Видели, как вы вместе выходили из школы.

Ах вот почему нас вчера провожали такими странными взглядами! Миура, конечно, красотка, но не в моем вкусе. Не люблю таких бессердечных.

– Я к ней обратился по делу и немного проводил.

Понятия не имею, кто распускает слухи, да меня они особо и не волновали. Куда больше меня терзал вопрос, ехать сегодня к Харуне или нет, и именно его я обдумывал, зарисовывая в тетради кошку, которую видел с утра по дороге в школу.

Я опять всю физру просидел в стороне, а на остальных уроках либо рисовал, либо глядел в окно. А на перемене ко мне подошел Такада, который, видимо, после вчерашнего разговора решил, что мы теперь друзья.

– Привет! Ну как, встретился вчера с Миурой? – спросил он, поправляя очки.

– Ага. Спасибо большое.

– Очень рад, – кивнул он, снова поправил очки и ушел на свое место. Достал опять книгу в мягкой обложке. Мне подумалось, что очки он мог бы подобрать и по размеру, чтобы не сползали, но сам уткнулся в тетрадь и продолжил убивать время за рисованием.

После уроков я сел в автобус, который увез меня в противоположную от дома сторону.

В последнее время я тратил карманные деньги только на транспорт. От дома до школы и назад у меня проездной, а все остальное я оплачивал из собственного кармана. С тех пор как поступил в старшую школу, родители давали мне десять тысяч иен в месяц. Раньше я пытался клянчить у мамы денег почаще, но она категорически отказывала, потому что считала, что потрачу на всякую ерунду. Когда поставили диагноз, она смягчилась и просила говорить, если вдруг перестанет хватать денег. Так что в прошлом месяце я без проблем получил еще две тысячи сверху и о расходах совершенно не переживал. Поэтому решил купить Харуне цветы.

Сошел на остановку раньше, чем обычно, когда наведывался в больницу. Я всегда смотрел в окно и уже заметил, что неподалеку есть цветочный магазин. Совсем небольшой. За витриной пестрели и уютно грелись на солнце самые разные цветы. Никогда в жизни не бывал в цветочном магазине. Я неловко переступил порог.

В нос тут же ударил густой цветочный запах, и я внимательно оглядел все аккуратно расставленные вазы. Я совершенно не разбирался в цветах, не представлял, какие лучше взять, и бродил по магазинчику в раздумьях.

Добрая на вид продавщица лет сорока, в темно-синем фартуке, собирала какой-то букет – видимо, на заказ. Она только изредка на меня поглядывала и ничего не говорила.

Я-то думал, она сразу же спросит, что я ищу, как это часто бывает в магазинах одежды. Я бы тогда сказал, что иду в больницу навестить подругу. Но теперь растерялся, как поступить, и цапнул первый попавшийся симпатичный розовый цветок в горшке. На табличке было написано, что это ангелония.

Немного удивился, как дорого она стоит, но все равно прошел на кассу. Женщина отложила букет и улыбнулась мне:

– Вы так тщательно выбирали. Подарок девушке?

– Нет, я иду в больницу, хотел вот с цветами.

– Ох! Тогда советую выбрать что-нибудь другое, – покачала головой женщина, глядя на горшок с ангелонией, который я поставил у кассы. – Цветы в горшке пускают корни в землю, и дарить такие человеку, который лежит в больнице, считается плохой приметой.

– Вот как…

Что ж, придется найти другие.

Пока я мучился с выбором, женщина вышла из-за прилавка и спросила:

– Знаете, а как вам вот эти?

Она указала на вазу с яркими цветами. Там стояли и оранжевые, и розовые, и желтые – сплошная красота.

– Хорошие.

– Это герберы, в больницу советую взять их.

– Давайте.

– Хорошо! Сколько вам?

– Гм, четыре?.. Нет, постойте.

Четыре – несчастливое число[12], поэтому я передумал. Но три – как-то маловато, а брать целый букет – и много, и дорого.

– Пять, пожалуйста, – попросил я, растопырив для наглядности пальцы.

– Хорошо, пять. А какого цвета?

– Давайте розовые.

Это, конечно, стереотип, что все девочки любят розовое, но я решил действовать наверняка.

– На языке цветов[13] розовые герберы значат «возвышенная красота». Замечательно подходят для того, чтобы подарить любимому человеку.

– Знаете, наверное, розовые все-таки не надо.

Неужели нельзя о таком сразу предупреждать? Меня всего покоробило.

– Какие же тогда?

– Объясните, пожалуйста, значения других цветов.

– Так… Красные герберы – «тайно пылающая любовь», оранжевые – «дух приключений» или «стойкость». Желтые – «бесконечная любовь». Белые – «надежда» или «благочестие».

– Ого.

Красных и желтых, значит, не надо. Методом исключения остаются оранжевые и белые. Мне нравилось, что белые символизируют надежду, но чисто-белый букет для визита в больницу – это как-то уныло[14].

Пока я ломал голову, продавщица добавила:

– А в целом на языке цветов герберы означают «надежду» и «движение вперед».

– Тогда можно по одному каждого цвета?

Остаток расстояния до больницы я прошел пешком. Вот не думал, что это такая сложная задача – купить цветы. Я преисполнился восхищением к тем, кто регулярно дарит букеты родным и вкладывает в них столько души. А вот уже и вход в больницу.

До лифта вел бежевый линолеум, начищенный до безупречной чистоты, и вскоре я уже поднимался на четвертый этаж. Прошел мимо сестринского поста к зоне отдыха. Харуны не нашел.

Значит, она в палате. Я развернулся и миновал пост в обратном направлении. Постучался. Но девушка не ответила ни через десять, ни через двадцать секунд. Постучался снова и, чуть не проваливаясь под землю от неловкости, приоткрыл дверь.

Харуна лежала в койке. Я уже собрался уходить, но решил хотя бы цветы оставить, и зашел в палату. Она даже не посапывала во сне.

Казалось, что белоснежной кожи ни разу не касался солнечный свет, и девушка под одеялом – хотя как бы с такими сравнениями не накаркать – казалась мертвой. На тумбочке все так же громоздилась стопка альбомов.

На раковине стояла пустая ваза. Я набрал туда воды и опустил в вазу все пять гербер. Поставил ее на столик и присел на табуретку рядом с койкой. Харуна крепко спала, и я открыл один из альбомов.

Нашел море, которое она начала в мой прошлый визит. Голубое небо, белые облака и изумрудная вода. На ней прекрасно переданы белые барашки волн. В желтоватый песок воткнут радужный зонт, а под ним – два белых стула.

Как же она все-таки красиво рисует. Я бы этот лист с удовольствием вырвал и повесил у себя в комнате. А на следующем она уже успела нарисовать еще что-то.

Я решил добавить что-нибудь от себя, пока она не проснулась. Огляделся по сторонам в поисках вдохновения. И после недолгих раздумий решил, что изображу герберы, которые сам же и принес. Вот и карандаши тут же, на тумбочке. Минут через пятнадцать уже закончил. Сойдет – баллов на 78.

Обычно я не рисовал цветными карандашами, но мне неожиданно понравилось. Даже похвалил себя, что неплохо получилось. И тут Харуна проснулась.

– Акито-кун?..

Она села, протирая глаза.

– Ох, прости. Ты спала, и я собирался уходить.

– Да ничего. Надо же, ты и правда пришел. Спасибо. Рисовал?

– Ага. Прости, что взял альбом без спроса.

Я вернул его хозяйке.

– Цветы? А ты хорошо рисуешь.

– Разве?

В сравнении с ее работами мои – детские каракули. Сначала она рассмотрела рисунок, а потом заметила, что на столике стоит букет.

– Какие красивые. Это ты принес?

– Ну да. Герберы. На языке цветов они значат «надежда» или «движение вперед», – поделился я знанием, которое сам только что получил от продавщицы в магазине.

– Правда? Надежда… – прошелестела Харуна, взяв в руку оранжевую герберу.

Я сразу встревожился, что выбрал не те цветы. Если так подумать, то как раз надежды у Харуны нет. Зря я решил вложить такое значение в букет для человека, которому осталось жить всего несколько месяцев. У меня самого ситуация не лучше, и если бы мне подарили цветы, выражающие надежду, я бы их выкинул. Может быть, даже цинично растоптал. Я боялся узнать, с каким выражением она глядит на подарок.

– Спасибо. Я люблю цветы, и мне очень приятно.

Я все же осмелился поднять глаза. Харуна улыбалась. Впрочем, к ней вскоре вернулось прежнее безучастное и грустноватое выражение.

Похоже, я зря переживал. Вздохнул с облегчением.

– Кстати, знаешь такого Такаду? Вы вместе учились в средней школе. Теперь он мой одноклассник.

– Такада? – Харуна задумалась, сосредоточив взгляд на потолке. – Нет, не помню. А ты, получается, мой ровесник? Я думала, я старше!

Вот это да! Я тоже решил, что я ее старше.

– Сам удивился. Думал, что наоборот.

От такого заявления Харуна надулась.

– А Миуру-сан знаешь? Аяка Миура-сан. Она учится со мной в другой параллели, но мне сказали, что вы раньше дружили.

Харуна вытаращилась на меня с удивлением. Чуть что-то не сказала, но тут же плотно сжала губы.

– Так знаешь ее? – уточнил я, когда пауза затянулась.

– Угу. Знаю.

– Это ведь она вторая девочка на рисунке? – спросил я, но Харуна снова промолчала. Отвела взгляд и явно о чем-то задумалась. Наверное, не стоит ее расспрашивать на эту тему, поэтому я решил увести разговор в другое русло. Однако тут дверь отворилась.

В палату вошла медсестра лет сорока – сорока пяти. Видимо, проведать пациентку. Я тут же отошел к стене, чтобы не мешать.

– Надо же! Друг?

– Угу. Пришел навестить. Акито-кун.

– Ого. К тебе редко заходят друзья.

– Угу.

Медсестра быстро проверила капельницу и настроила оборудование. Я с восхищением смотрел за уверенными движениями.

– Если вдруг что, зови! – велела сестра и ушла.

Я заметил, что она держалась с Харуной очень по-свойски. Видимо, девушка и правда тут очень давно.

– Это моя мама, – объяснила Харуна немного смущенно.

Ах вот оно что! Наверное, хорошо оказаться в больнице, где работают родственники.

– Да? А ведь и правда вы похожи.

– Нам это часто говорят. Акито-кун, получается, ты тоже любишь рисовать? – С этими словами девушка перевернула страницу.

– Ну да, вроде того. В средней школе ходил в худкружок. И в старшей продолжил.

– А. И в университет тоже пойдешь учиться на художника?

Меня много кто об этом спрашивал. Эри, Сёта, друзья из кружка.

С тех пор как мне объявили, сколько осталось жить, я уже привык всех обманывать:

– Ага. Собираюсь.

– Здо́рово. Работа мечты?

– Пожалуй. Хорошо, если получится.

– Да.

На самом деле я ничего такого не думал. Про художника даже в голову не приходило. А в художественный вуз я не собирался, даже когда еще не знал о болезни. Просто рисовал, потому что нравилось. Собирался отучиться, как все нормальные люди, и устроиться в какую-нибудь приличную компанию. А теперь об этом можно и не думать.

Харуна взялась за цветные карандаши.

Я хотел спросить, что случилось с ее единственной подругой, Миурой, но передумал и засобирался домой. Солнце уже садилось. Если сейчас не поеду, мама опять начнет звонить и писать.

– Я еще приду.

– Ага. Прости, что все проспала. Буду ждать. И спасибо за цветы. – Харуна рассмеялась, сложив брови неловким домиком, и махнула рукой на прощание.

Я тоже махнул и закрыл за собой дверь.

* * *

На следующий день во время уроков я опять вспомнил про сайт, где мне написали самый интересный ответ, что надо встретиться с тем, о ком часто вспоминаю. Я-то, может, и встречусь, а для Харуны это непозволительная роскошь. Она бы и рада, но никуда не может выбраться. Ей остается только ждать, что человек придет сам.

В принципе, я понимал, почему она хочет поскорее умереть.

Она с детства заперта в больнице и не может ходить куда захочет. Наверное, ей в палате лишь чуть лучше, чем в тюрьме. Она провела там большую часть жизни, а теперь ей отмерили последний срок. Мне даже представить сложно, как это тяжело.

Я тоже догуливаю последние дни, но я хотя бы свободен. И в этом между нами огромная разница.

Если она часто кого-то вспоминает, то я приведу к ней этого человека. Наверное, ей покажется, что я лезу не в свое дело, но ведь имеет же она право увидеть того, о ком думает.

Об этом я и размышлял весь день до самого конца занятий.

После уроков отправился прямиком к классу «Д».

Если кого Харуна и хочет видеть, то наверняка вот эту вздорную красотку. Понятия не имею, что там между ними произошло, но я собираюсь уговорить ее сходить к старой подруге. Наверняка согласится.

Как раз, когда я добрался до нужного кабинета, Миура выходила из класса еще с тремя девчонками. Они обсуждали, не пойти ли им в караоке[15].

Тут Миура увидела меня и остановилась.

– Как тебя там… Хаясака? Что-то нужно?

– Надо поговорить про Харуну, – объяснил я, и девушка раздраженно вздохнула.

– Девчонки, вы идите, я догоню, – попросила она у подруг, и те с хитрыми улыбками послушались, напоследок наградив меня многозначительными взглядами. – И что там с Харуной? – устало спросила Миура, теребя пряди. Привычка у нее, видимо, такая.

– Может, сходишь ее проведать?

– В больницу? Зачем?

– В смысле? Вы же подруги. Она хочет с тобой повидаться.

– Она так и сказала?..

– Не говорила, но наверняка хочет.

– А может, и не хочет.

На это мне не нашлось что возразить. Харуна и правда ни словом не обмолвилась, что скучает по Миуре. Я сам за нее решил.

– Ладно, схожу как-нибудь. Все, доволен? Тогда пока.

Но я поймал ее за руку, прежде чем она ушла.

– Как-нибудь – это когда?

– Да чего тебе надо! Как-нибудь.

– Ты разве не знаешь? Харуна…

Но я не договорил «скоро умрет». Наверное, Миура и правда не знает.

– Что? Есть что сказать – говори прямо, – процедила она, стряхивая мою руку.

– Ничего… – Я умолк под ее грозным взглядом.

– Ничего? Тогда пока.

Миура закинула сумку на плечо и умчалась.

Нельзя без спроса рассказывать, что Харуне осталось всего полгода. Мне кажется, такое человек должен рассказывать о себе сам.

После школы я опять поехал на автобусе не в ту сторону. Подумал, не заглянуть ли в цветочный, но, наверное, за день герберы не завяли, так что не надо.

Я проехал мимо и вышел у больницы.

Сегодня Харуна нашлась не в палате, а в комнате отдыха. Она запаслась карандашами и рисовала – хрупкая, как будто готовая растаять в воздухе. Я подкрался со спины и подсмотрел, что там такое.

Две девочки в ярких юкатах[16] и с бенгальскими огнями в руках[17]. Наверное, маленькие Харуна и Миура. Может, она рисовала, чтобы не забывать далекие дни.

– Акито-кун?

Харуна обернулась, заметив, что за спиной кто-то стоит.

– Время появилось, вот решил заглянуть, – объяснил я, присаживаясь напротив.

– Да? Спасибо. – Девушка тепло улыбнулась и закрыла альбом.

– Как себя чувствуешь?

– Сегодня хорошо.

– Здорово.

Сегодня она в самом деле немного порозовела.

– Ты каждую свободную минуту рисуешь?

– Больше все равно заняться нечем. Что-то тут людно стало. Пойдем в палату?

Как раз тут пришли четыре шумных девчонки, на вид класса примерно из восьмого. Одна из них – в желтой пижаме. Видимо, ее-то и положили в больницу, и к ней в гости наведались три подружки. Все три – в одинаковых спортивных костюмах. Я думаю, они занимаются в одной секции.

Мы освободили кресла и ушли в палату. Нам вслед летел звонкий смех. Мне подумалось, что Харуна сбежала вовсе не от шума, а от зависти к той девочке в желтой пижаме. Харуна казалась такой одинокой.

Наверняка она бы обрадовалась, если бы к ней тоже приходили друзья.

Кого она бы хотела повидать? И как мне это выяснить?

В палате она села на койку. Все пять гербер, как будто встречая меня, повернулись чашечками к двери.

– Присаживайся, – предложила Харуна, и я устроился на табуретку возле койки.

Девушка раскрыла альбом и вернулась к тому рисунку с огнями. Девочек окружали радужные искры фейерверков, на которые художница не пожалела карандашей.

– Харуна, ты бы хотела еще что-нибудь успеть? – вдруг спросил я.

Рука девушки замерла, и она подняла на меня глаза.

– Успеть? Мм, вроде нет. Да и что толку?

Она права. Вряд ли ее уже отпустят из больницы. Даже ненадолго.

– Может, с кем-то встретиться?

– С кем бы… – задумалась девушка. Секунд десять спустя решила: – Да, пожалуй.

Я уже приготовился услышать имя Миуры, но девушка неожиданно сказала:

– С папой.

– С папой? А он что, тебя не навещает?

– Ну…

– Родители развелись?

– Можно и так сказать… – уклончиво ответила девушка, угрюмо опустив голову. Кажется, не хотела говорить, почему она его давно не видела. – Я бы хотела попросить у него прощения.

– За что?

Харуна умолкла ненадолго, но потом пояснила, уставившись куда-то в пространство:

– Он у меня всегда любил спорт и путешествия. И говорил, что очень хочет объездить с дочкой кучу разных мест и поиграть в разных парках.

– И что?

– Но с моим здоровьем далеко не уедешь, а про спорт и говорить нечего. Когда мы решили всей семьей куда-то поехать, мне по дороге стало плохо и пришлось возвращаться, – хмуро продолжала Харуна. – Он из-за меня нагоревался, поэтому я хотела попросить прощения. За то, что родилась такая слабая. И нездоровая. – Девушка окончательно понурилась. – Перед мамой, разумеется, тоже.

– Тут не за что извиняться. Ты не виновата, что заболела. И никто не виноват! – воскликнул я, отчасти убеждая и себя тоже. – И вообще, почему он к тебе не приезжает? Тебе же тут так плохо.

Тут я заметил, что в моем голосе сквозит гнев. Я злился не только на ее отца, но и на Миуру.

– Он не может, – тепло улыбнулась Харуна.

– Значит, я его приведу. Раз сам не может, я его заставлю. Только дай номер телефона или адрес.

Девушка покачала головой.

– Не надо, спасибо, – ответила она все с той же мягкой улыбкой. И добавила, когда на глазах выступили слезы: – Мы скоро увидимся.

* * *

О том, что отец Харуны умер, я узнал несколько дней спустя.

Я совершенно неправильно понял, что она имела в виду под «скоро увидимся». Решил, что у них все разрешилось и уже скоро он ее навестит.

В тот день я после школы опять отправился в больницу. В палате сидела ее мама, только не в медицинской форме, а в обычной одежде. Я застыл на пороге, не решаясь войти, но она позвала меня присесть рядом. Сегодня она не работала, поэтому с обеда сидела у дочери.

Та чувствовала себя неважно и все это время спала. Я устроился по соседству и заговорил с мамой Харуны, глядя в спокойное спящее лицо.

Мне хотелось узнать, какой Харуна росла.

Уже в начальной школе она из-за слабого здоровья часто пропускала занятия и вместо этого либо отдыхала дома, либо лежала в больнице. Но это я знал еще от Миуры. Мать же рассказала, что Харуна была доброй и очень семейной девочкой.

Как-то раз она соврала, что хорошо себя чувствует, чтобы порадовать отца и всем вместе съездить отдохнуть. По дороге упала в обморок и потом со слезами извинялась за то, что испортила первую семейную поездку. Всегда старалась держаться, чтобы родные за нее не переживали.

И вот в феврале шестого класса, когда до окончания начальной школы оставался всего месяц, отец погиб в аварии.

Это случилось по дороге в больницу, где он собирался проведать дочь. Вроде как проехал на красный свет.

Харуна винила в его смерти себя.

Мол, если бы только я не лежала в больнице, отец бы не разбился. И на красный свет он якобы проехал из-за нее. Он просто устал от бесконечных тревог. Поэтому не заметил, что загорелся красный. Наверняка ненавидел дочь за то, что принесла ему столько горя.

Вот что мне рассказала ее мама.

Когда я все это услышал, страшно разозлился на себя. Мы с ней мыслили в разных категориях. Ведь когда я узнал о болезни, в первую очередь страшно обиделся на родителей.

Меня обуяло не только отчаяние, но и негодование. Гнев я направил на себя, на отца с матерью и даже на врачей.

Почему у меня оказалась такая редкая гадость? Потому что родился у таких родителей. А врачи – наверняка бездари безрукие, раз даже операцию мне провести не в состоянии. Я ненавидел людей, которые не сделали мне ничего плохого.

А Харуна – нет. Она винила только себя. И когда я узнал об этом, то понял, какой же я еще ребенок.

Мама Харуны рассказала и про Миуру. Что это единственная подруга дочери. Она часто приходила к ним в гости, девочки гуляли в парке неподалеку и вообще были не разлей вода.

В последнее время Миура что-то совсем не показывалась, и мама Харуны по этому поводу тоже очень грустила.

Фейерверки и огни они в юкатах тоже запускали. Значит, на рисунке и правда они.

Потом мне рассказали о том, как обстоят дела у Харуны в последнее время. Она стала чаще улыбаться. Мама сказала, что абсолютно уверена, что это благодаря мне. Я попытался отнекиваться, но выяснилось, что Харуна много обо мне рассказывала. «Представляешь, Акито-кун опять приходил», «Акито-куну нравятся мои рисунки», «Сегодня он мне цветы принес». Всем этим Харуна делилась с мамой и при этом улыбалась.

Сама она в этот день так и не проснулась.

Мама даже пыталась ее разбудить: «Хару, Акито-кун пришел». Девушка на мгновение поморщилась, но потом снова уснула. Кажется, сегодня она чувствовала себя очень плохо. Хотя, возможно, ей никогда и не бывало хорошо. Может, она только притворялась.

– Ты уж, пожалуйста, не бросай ее. Хару очень ждет каждой встречи, – попросила ее мама перед тем, как я сел в лифт. А к чему мне отказываться от визитов? Наоборот: с Харуной мне намного легче. Я забываю обо всех тревогах.

– Я еще приду, – сказал я, поклонился и ушел.

* * *

– Акито, ты в последнее время поздно возвращаешься. Что такое? – спросила мама, когда я переступил порог.

– С друзьями гуляю. Не переживай.

– С Сётой и Эри? Я очень волнуюсь, как бы что-нибудь не случилось, поэтому ты мне, пожалуйста, говори, куда вы идете, ладно?

Я раздраженно вздохнул, запуская пальцы в волосы:

– Да какая разница с кем? Нормально все, не парься.

Я все равно постоянно торчу в больнице. Даже если мне внезапно поплохеет, ничего страшного. Я не дождался, что ответит мама, и убежал по лестнице в комнату.

Но тут же пожалел. Почему не получается нормально общаться с родителями? Все время злюсь, когда они проявляют чрезмерную заботу. Мне никогда не стать таким, как Харуна.

Я открыл альбом, чтобы отвлечься. Но ничего толкового не вышло. Только извел листы, вырвал их и выбросил.

Накрылся плотно одеялом и закричал.

В понедельник я почувствовал себя неважно и не пошел в школу, остался лежать. В десять утра все еще не распахнул шторы и глядел в потолок.

Ни вчера, ни сегодня я не выходил из комнаты. Хотел повидать Харуну, но провалялся в постели с легкой температурой. Я тоже постепенно умирал. Наконец я поднялся, чтобы раздвинуть шторы. В глаза ударил свет раннего лета.

Я вяло переоделся и выбрался из комнаты.

– Акито, ты в школу? А завтрак? – забеспокоилась мама, когда увидела, что я переобуваюсь в прихожей.

– Не голодный.

– Ну хорошо… А обед? Я пока ничего не складывала: думала, ты сегодня не пойдешь.

– Куплю чего-нибудь.

– Ну ладно…

Я открыл входную дверь, даже не попрощавшись, и захлопнул ее, прежде чем успела это сделать мама.

Сел в автобус. Почти пустой. Вышел там же, где обычно, и поплелся в школу.

Но остановился на полпути. Развернулся и вернулся к остановке.

Не пойду сегодня на занятия. Вместо этого загляну к Харуне. Я сначала застыл на месте, а потом меня будто затянуло в автобус, который шел к больнице.

Я вышел на остановку раньше и завернул в цветочный магазин – вспомнил, что во время прошлого визита цветы уже подвяли.

– Какие гости! Здравствуйте. Сегодня опять герберы? – Продавщица мгновенно меня узнала.

– Да. Как в прошлый раз: пять штук разных цветов, пожалуйста.

– Разных цветов, поняла. Прогуливаете школу, чтобы наведаться в больницу? – спросила она с озорной улыбкой.

– Вроде того.

– У вас там, наверное, подруга?

– Да.

– Правда? Тогда держите еще один цветок в подарок, – обрадовалась женщина и приложила к букету розовую герберу.

– Ого. Спасибо большое.

Я заплатил как за пять цветов, забрал все шесть и уже собирался уходить, как вдруг продавщица добавила:

– Ах да! У букета гербер в зависимости от числа меняется и значение. Пять ничего особенного не значат. Шесть – «я от тебя без ума». – Женщина довольно улыбнулась.

– Правда? Ха-ха-ха, – как можно неискреннее рассмеялся я и ушел. Думал вернуть бесплатный цветок, но вряд ли Харуна знает такие тонкости, поэтому можно подарить и так.

С этими мыслями я дошагал до больницы. С самого утра я ничего не ел, и желудок уже сводило. Но аппетита тоже не чувствовал, и мысли о еде его не разжигали.

– Ой! Акито-кун, ты чего так рано? А как же школа?

Я натолкнулся на Харуну в коридоре.

Судя по альбому под мышкой, она рисовала в комнате отдыха, а теперь возвращалась к себе.

– Укороченный день, – не моргнув глазом соврал я.

– Мм.

И мы пошли в ее палату. Харуна села на койку, а я – на табуретку.

– Мама передала, что ты приходил. Прости, что опять все проспала.

– Да ничего. Лучше вот, держи: я еще цветов принес.

Я налил воду в опустевшую вазу и поставил туда букет. Продавщица сказала, что срезанные цветы держатся всего неделю. Думаю, прошлые цветы уже завяли.

– Они же герберами называются, правильно я помню? Спасибо. – Харуна забрала у меня вазу и залюбовалась шестью цветами. – Акито-кун, ты от меня без ума?

У меня сердце аж удар пропустило от вопроса, который с широкой улыбкой задала Харуна.

– Что? С чего ты взяла?

– Мама в университете подрабатывала в цветочном магазине. Она мне рассказала все о герберах. И что на языке цветов шесть гербер значат «я от тебя без ума».

– Ого. А я и не знал. Вот оно, значит, как. Забавно.

Я притворился, что понятия не имею, о чем это она. И затаил обиду, пусть и небольшую, на продавщицу.

– Мама тебе что-нибудь рассказывала? – спросила Харуна, ставя вазу на тумбочку.

– Что-нибудь – это что, например?

– Она сказала, вы о многом говорили, пока я спала. Вот хочу понять о чем.

– А, ну, например, об отце.

– Да?

Мне не нравилось, куда повернул разговор, поэтому поспешил сменить тему:

– И еще про Миуру-сан. Что это твоя лучшая подруга. Ты же наверняка хочешь с ней увидеться?

– Не знаю, – ответила Харуна и отвернулась.

– Хочешь, позову ее?

– Да нет, не надо.

– Почему?

Она задумалась секунд на двадцать. В воцарившейся тишине у меня громко заурчало в животе, и всю неловкость как ветром сдуло.

Харуна захихикала и смиренно призналась:

– Знаешь, в детстве я считала, что когда вырасту, то обязательно поправлюсь. Утешала себя, что надо просто потерпеть, и тогда я вылечусь, – здесь она ненадолго замолкла. – И тогда я отблагодарила бы родителей за все добро и побывала бы везде, где хотела, но не могла, и маму с папой взяла бы с собой. Но я больна неизлечимо. Я никогда не стану взрослой, потому что умру раньше. Мама мне рассказала, наверное… где-то за неделю до выпускного из средней школы.

Я сглотнул комок в горле. Наверное, ее маме очень нелегко далось это решение.

– Представляешь, какой шок. Узнала, что умираю. Раньше я терпела, но когда узнала, что никогда не вылечусь, в голове прямо зазвенело от пустоты. Мне стало все равно, и я даже на выпускной не пошла. Кажется, врачи с самого рождения говорили, что я долго не проживу.

Я не знал, что и сказать, даже не охнул и не угукнул из вежливости.

Харуна же продолжала:

– С мамой мы тогда ужасно поругались, и Ае-тян[18] я тоже наговорила гадостей. Так что не думаю, что она придет. – Харуна отвела глаза и выглядела совершенно несчастной.

– Так вот что случилось. Но, я думаю, если Миура-сан узнает, что тебе осталось недолго, то обязательно навестит, – наконец выдавил из себя я.

Но Харуна покачала головой:

– Не говори ей, пожалуйста. Не хочу, чтобы она за меня переживала. Нам обеим будет лучше, если мы больше не увидимся.

– Уверена? И не будешь жалеть? Это же твоя лучшая подруга. Я считаю, вам стоит обо всем честно поговорить.

То же самое касалось и меня. Собственные слова отдались в груди болью.

– Да нет, не надо, – повторила Харуна и умолкла.

Я, конечно, дал ей мудрый совет, а сам ни черта никому про болезнь не рассказал. В том числе и самой Харуне.

– Знаешь, – наконец нарушила молчание девушка, – я уже говорила, но я правда хочу поскорее умереть. И переродиться. Раз в этой жизни мне выпало столько боли, то в следующей наверняка повезет и мне достанется здоровый организм. Так что хватит. – На мгновение ее губы скривились в бледной и неловкой улыбке. – Прости, что завела такой мрачный разговор. Хочешь, телевизор включу?

Она нажала кнопку на пульте. Мы попали на новостной выпуск о старшекласснице, которая сбросилась с крыши. Харуна безразлично смотрела в экран, а я не представлял, что за мысли роятся у нее в голове.

Вечером я размышлял, что следовало ей сказать. «Нельзя думать о самоубийстве»? Но этот совет бумерангом прилетал и по мне, поэтому я не нашел в себе решимости его озвучить. Сам еще недавно искал, как легче уйти из жизни.

Я так ярко помнил одиночество и тоску в ее глазах, что сон совершенно не шел.

На следующий день я вновь отправился к Харуне. Только уже после уроков, которые честно отсидел от начала до конца.

– Хочу на крышу, – сказала она вдруг, прямо посреди разговора в палате.

Я несколько напрягся: она же не собирается оттуда прыгнуть? Но оказалось, что она частенько туда поднимается, чтобы развеяться.

На крыше разбили цветочные клумбы, от которых и в самом деле посветлело на душе. С нами тут отдыхало еще несколько пациентов и их родных. Некоторых в инвалидных креслах, видимо, вкатили сюда по пандусу.

– Правда тут хорошо? Это место – мой оазис. Хотела его тебе показать. Иногда я и здесь рисую, – гордо улыбнулась она.

– Правда. Сегодня еще и погода хорошая, вид отличный. Мне кажется, тут хорошо рисуется, – ответил я, и Харуна присела на свободную лавочку. Край крыши окружала высокая ограда, и я выдохнул с облегчением. Думаю, через него перемахнет разве что очень здоровый пациент.

– Отсюда еще закатом здорово любоваться. Зря альбом не прихватила.

Небо уже наливалось оранжевым.

– Хочешь, принесу?

– Да не надо.

Приятный ветерок красиво колыхал волосы Харуны. Мне казалось, что время здесь течет медленнее и спокойнее. Мне захотелось, чтобы солнце так и не село, а осталось висеть над горизонтом. Даже подумалось почему-то, что этот прекрасный закат исцелит мое сердце. Что за глупая мысль.

– Хорошо тебе, Акито-кун. Вся жизнь впереди.

– Неправда, – буркнул я.

– Правда, конечно. Проживи долго-долго за нас обоих.

Я не ответил. Харуна удивленно вскинула брови. Но больше ничего не добавила.

Я стал ездить к ней почти каждый день. Сразу после занятий уходил из класса и садился на автобус. Иногда даже сбегал с последнего урока. У меня никогда не было большой компании, поэтому я редко строил конкретные планы на выходные. Просыпался до полудня и сразу же ехал в больницу. Когда очередные герберы вяли, покупал новые, пять штучек, и относил подруге. Харуна, кажется, немного расстраивалась, что их не шесть.

Продавщица в магазине прозвала меня Герберой-куном. Похоже, она давала цветочные прозвища всем таким покупателям-однолюбам.

Как-то раз передо мной из магазина вышла девушка, и про нее продавщица весело сообщила:

– Это Лилия-сан.

– Надо же, – только и ответил я.

Иногда во время моих визитов Харуна спала. А я и не будил, потому что очевидно, что в такие дни она себя чувствовала хуже обычного.

Тогда я молча одалживал альбом и около часа рисовал, а если она так и не просыпалась, уезжал домой. К ее работам примешалось немало моих. Ни одна из них по уровню даже близко не тягалась с рисунками Харуны, на контрасте они смотрелись каракулями. Но Харуна всегда отзывалась о них очень лестно.

Только рядом с ней у меня смягчалось сердце. Я забывал тревогу, грусть и гнев. Сам не заметил, как часы, проведенные с Харуной в тесной палате, превратились в мой светоч.

* * *

– Акито-кун, смотри, мама подарила мне телефон! – похвасталась Харуна беленьким смартфоном, когда я в очередной раз пришел ее проведать. – Теперь смогу тут же звать маму, если вдруг что, и с тобой можно переписываться, так что я давно хотела. Это мой первый телефон, и я не очень понимаю, как им пользоваться, так что мама купила такой же, как себе, только другого цвета. Правда здорово?

Она светилась от радости.

Харуна не знала, как заводить новые контакты, поэтому я записал номер телефона и все остальное сам.

Такой модели у меня никогда не было, и пришлось немного повозиться. Заодно заметил, что у нее в галерее около тридцати снимков.

– А можно посмотреть фотографии?

– Да, пожалуйста.

В основном там оказались герберы, снятые с разных ракурсов. И несколько черных кадров. Сто процентов случайно закрыла камеру пальцем.

Еще там затесались неудачные селфи с чересчур близкого расстояния, которые, видимо, вообще получились случайно. Судя по тому, что она их не удалила, она просто не знала как.

Один раз она явно включила функцию серии снимков. По крайней мере, такой вывод напрашивался, когда я увидел последовательность из гербер, смазанного нечто и условного потолка. Предполагаю, что она активировала режим случайно, а когда за первым щелчком затвора последовали другие, от неожиданности выронила телефон. Как представил, невольно прыснул от смеха.

– Чего смеешься? – озадаченно спросила Харуна.

– Да так, ничего. Красивые фотки.

Я вернул ей телефон, и вдруг девушка навела камеру на меня и щелкнула.

– Сохраню твою фотографию, – хитро прощебетала она.

Со следующего дня мне стали приходить от нее сообщения, похожие на записи в дневнике:

«Утречка! Какая сегодня славная погода. Я вот только что поела. Делать нечего, рисую. А ты на занятиях?»

«Привет. Я сегодня неважно себя чувствую, если не хочешь – не приезжай».

«Утра. Сегодня полна сил, гуляю по крыше. Наснимала кучу фоток. Но не понимаю, как их приложить к письму, так что объяснишь при встрече, хорошо? Кстати, герберы завяли».

В общем, теперь я знал, как она там, и меня это радовало.

«Яблочного сока хочу. Прихвати по дороге. И альбомы заканчиваются». Это она, видимо, писала маме, а прислала мне.

Мы переписывались каждый день. Со временем она научилась ставить смайлики, и вскоре ее сообщения ничем не отличались от умилительных писем сверстниц.

С тех пор как мы начали общаться по телефону, я в самом деле голову потерял. Теперь и правда был от нее без ума. Когда думал о ней, забывал о болезни. В моем беспросветном отчаянии засиял свет Харуны. Она исцелила мою душу.

Может быть, боги решили напоследок показать несчастному умирающему старшекласснику прекрасный сон.

Я считал, что мне больше нельзя любить. Какой смысл влюбляться умирающему? Даже если на его чувства ответят взаимностью, второй человек останется с разбитым сердцем.

Я считал, что любовь, конец которой уже предрешен, – это пустая трата времени. Но, может, на самом деле не так уж и плохо влюбиться. По крайней мере, в Харуну точно можно. Раз мы оба скоро умрем, то никто не в обиде.

Наша история закончится, когда один из нас умрет. И я назвал ее «Любовь с обратным отсчетом».

Цветы в ночном небе

Меня настигла по-настоящему загадочная болезнь. Бывает такое, что человека вообще не беспокоят проблемы со здоровьем, а потом он внезапно умирает, и только после вскрытия выясняется, что у него было что-то не то с сердцем.

В идеале я бы тоже хотел умереть неожиданно, а не постепенно угасать. Только, пожалуйста, не в туалете или ванной. Не могу умереть так, чтобы меня потом нашли в неприглядном виде. Лучше всего вообще ночью во сне, быстро и безболезненно.

С этими невеселыми размышлениями я рисовал у себя в комнате.

– Акито, можно тебя на минутку? – раздался из-за двери одновременно со стуком голос отца.

– Что такое? – откликнулся я, наполовину обернувшись.

– Скоро летние каникулы. Может, съездим куда-нибудь всей семьей? Давно не выбирались. Я отпуск возьму, так что можно всем вместе, – предложил отец, когда зашел в комнату. В воздухе повисло невысказанное: «Пока ты хорошо себя чувствуешь».

– Мм, да мне и так нормально. Поезжайте втроем.

Я понимал, что без меня они точно никуда не соберутся, но все равно ответил именно так. Разозлился на себя за холодный тон и за то, что не решился сказать все начистоту.

– Да поехали! Мама с Нацуми тоже очень хотят. Поехали, пока можно!

– В каком смысле – пока можно? – Я выплеснул на отца гнев, который испытывал к себе.

– Нет-нет, я не то хотел сказать… Я имею в виду: так удачно сложилось, что у всех получается.

– Давайте в другой раз. У меня планы на летние каникулы, – огрызнулся я, утыкаясь обратно в рисунок.

– Да? Хорошо. – Голос отца дрогнул, и он ушел.

Я закрасил рисунок карандашом так, что осталось только сплошное черное пятно. Сначала там была наша гостиная и счастливая семья. Я нарисовал то время, когда еще учился в начальной школе, а Нацуми была совсем крошкой. Ни штришка семейной идиллии не проглядывало из-под непроглядного мрака, и когда я все перечеркнул, то расплакался. Сам не понимал отчего, но злые слезы лились не переставая.

Я бы все отдал, чтобы вернуться в те счастливые дни. Когда я мечтал, надеялся и впереди ждала целая жизнь. Слезы текли и текли.

Вдруг на телефон пришло сообщение.

«Хорошего вечера! Мне сегодня намного лучше, и мы с мамой сходили погулять. Всего на часик, но заглянули в соседний парк и даже прошлись по магазину. Так давно никуда не выбиралась, очень понравилось. А ты как сегодня?»

Это писала Харуна.

Я ответил ей только на следующий день.

* * *

Июль перевалил за середину, и оставалась всего неделя до летних каникул. Скорее всего, последних в моей жизни. Я прикидывал, как бы выжать из них все возможное.

Больше нельзя тратить время впустую. Я снова открыл тот сайт.

С тех пор у моего риторического вопроса набралось еще больше ответов. Но все писали почти одно и то же, и меня ничто не цепляло.

Многие предлагали отблагодарить близких, потратить накопления, порадовать родителей.

Я собрал все идеи, обдумал и записал в тетрадь список дел на лето.

Он начинался так: «Съездить к Харуне». С ней меня осенял покой. Далее: «Съездить к бабушкам и дедушке». На Новый год встретиться не получилось, но мамины родители оба живы и здоровы.

Бабушку со стороны отца госпитализировали с раком кишечника. Ее срок тоже отмерен, и жить ей осталось недолго. Хотелось проведать хоть раз. Дедушка умер еще до моего рождения.

Дальше я написал: «Устроить, чтобы Миура-сан проведала Харуну». Если честно, то я считал именно эту миссию первостепенной. Надо как-нибудь так подтолкнуть Миуру, но при этом не сболтнуть ей о скорой смерти подруги. Так, конечно, проще всего, но Харуна не велела.

Следующий пункт списка – «Написать последнюю картину». Я решил, что мне нужен полноценный холст, а не наброски в альбоме.

Один из комментаторов писал, что он бы хотел оставить в жизни какой-то след, а мне ничего в голову, кроме живописи, не приходило. Я пока не придумал, какой сюжет выбрать, но идею в тетрадь записал.

Потом я целый час ломал голову, что бы еще запланировать, но так больше ничего и не добавил. Накорябал: «Отблагодарить родителей» – и закрыл тетрадь.

* * *

– И что ты хотел? – гневно сверкнув глазами, спросила Миура, а я впился зубами в бургер. В самом начале каникул я заглянул в кафешку.

– Как поем, собираюсь к Харуне. Не хочешь со мной?

Я ворвался к ней на работу без спроса и выжидал, когда у Миуры закончится смена. Прождал два часа, и, стоило ей только ступить за пределы рабочего пространства, тут-то я ее и сцапал.

– Ты уже достал. Сама как-нибудь к ней зайду, отвянь, – устало отмахнулась от меня она, уплетая картошку, которой я поделился.

– Харуна мне сказала, что наговорила тебе гадостей. И страшно об этом жалеет. Может, все-таки съездишь?

Рука Миуры застыла над подносом.

– Так и сказала?

– Так и сказала. Поехали со мной.

Миура ненадолго умолкла, наконец отвела взгляд и ответила:

– У меня сегодня дела, так что в следующий раз.

Она молча съела еще один ломтик, попрощалась и ушла.

Я мысленно вскинул победно сжатый кулак и запил бургер колой.

Затем я сел в автобус и отправился в больницу к Харуне.

Она рисовала у себя в палате.

– Ого. Ты сегодня не в школьной форме?

– Так я же писал. Сегодня начались летние каникулы.

– А, точно! – радостно откликнулась она и продолжила работу, периодически мурлыкая себе что-то под нос. Я сразу понял, что сегодня ей получше. Спустя какое-то время она закрутила в пальцах карандаш и сказала: – Такая жара. Терпеть не могу лето. На крышу невозможно подняться: расплавишься.

– Ну, в палате-то кондиционер и прохладно.

– Это да. Акито-кун, ты чем занят на каникулах?

– Особо ничем. Собираюсь дома валяться.

– Да, к такому делу надо подходить основательно, – рассмеялась Харуна.

На самом деле я строил грандиозные планы, но не хотелось объяснять.

– Слушай, но ведь в старшей школе полагается на каникулы ездить на море с друзьями или девушкой, ходить по фестивалям, любоваться фейерверками. Или я не права?

– Мм, ну, кто-то, наверное, так и делает.

– Акито-кун, у тебя что, друзей нет?

– Есть немного.

– А девушка любимая есть?

– Есть немного.

– Что ты мне голову морочишь?

Я-то подумал, как ловко ушел от ответа, но Харуна насупилась. Я бы ни за что не признался ей, что любимая девушка сидит сейчас прямо передо мной.

Кстати, Эри позвала меня с ребятами на море, так что для такого приглашения вовсе не обязательно иметь большую шумную компанию. Я не сразу, но все-таки отказал, хотя и не напрямую. У меня нет времени беззаботно плескаться на пляже.

– Так есть любимая девушка? – еще раз спросила Харуна.

– Гм, ну, даже не знаю, – расплывчато ответил я, растерявшись. Кажется, окончательно ее разозлил.

– Знаешь что? В середине августа будет фестиваль фейерверков, и их видно из моей палаты. Я в прошлом году уже смотрела. Одна…

– Отсюда видно? Вот везет. – Я подошел к окну и посмотрел наружу. Летнее солнце слепило, пришлось сощуриться.

– Так вот. Если тебе больше не с кем пойти на фестиваль, может, составишь мне компанию? Если хочешь, конечно…

Когда я обернулся, то увидел, что Харуна покраснела и не смотрит на меня.

– Давай. Все равно заняться нечем. Поглядим вдвоем на салюты.

– Правда? Ну все, ловлю на слове! – Она улыбнулась от уха до уха и протянула мне мизинец[19].

– Обещаю, – ответил я, сплетая ее тонкий пальчик со своим.

Я сохранял каменное спокойствие, но на самом деле сердце чуть не выпрыгивало из груди. Ни разу еще не смотрел на фейерверки вдвоем с девочкой. А Харуна, получается, пригласила меня почти на свидание, и моя душа возликовала. Если бы сердце прямо сейчас остановилось, я бы ни слова не возразил.

Харуна почти не показывала эмоций, и поначалу у меня сложилось впечатление, что она довольно холодная. Но теперь я чувствовал тепло. И совершенно не сомневался, что теперь знаю ее настоящую.

Она сильно отличалась от ровесниц – может, потому, что ей оставалось совсем недолго. Эдакая ходячая тайна с философским взглядом на жизнь. И все-таки она обычная девчонка. Так же, как остальные, влюблялась, проживала все треволнения юности и тоже хотела всего того, через что проходили наши сверстники. Она сказала, что якобы ни о чем не жалеет, но я уверен, что ей жаль никогда не попробовать повседневных радостей, которые доступны каждому. До чего же меня очаровали ее покрасневшие щеки.

* * *

Я составил в тетради более четкий план по пунктам.

В первую очередь съездил к бабушке и дедушке, маминым родителям. Нацуми так рвалась поехать вместе, что пришлось уступить.

Два часа мы тряслись на электричке, и на станции назначения нас встретил дедушка. На машине он довез нас до их съемной квартирки в двухэтажном доме, мы поужинали, а в начале десятого сели на обратную электричку. Я убедился, что у них все хорошо.

– Поехали в следующем году все вместе на горячие источники? – предложила бабушка, и я ответил, что с большим удовольствием.

По дороге домой все думал, получится ли.

Еще через два дня у папы выдался выходной, и мы с ним и сестрой поехали ко второй бабушке.

Я хотел купить герберы, но постеснялся попросить отца завернуть в цветочный.

Бабушка, в отличие от Харуны, лежала в общей палате еще с тремя соседками, такими же старушками, как она сама.

Ее только что прооперировали, поэтому она все время ерзала, как будто от боли.

– Ни за что не умру, пока не увижу, как ты у меня замуж выходишь, – ласково пообещала она Нацуми, когда та чуть не расплакалась. Сестра ее обожала. Бабушка и жила близко, и играла с Нацуми часто. До того как попасть в больницу, она жила у себя дома одна, но мы уже решили, что когда она выпишется, то переедет к нам. А Нацуми так расклеилась, потому что папа по дороге сболтнул, сколько бабушке осталось.

В прошлом году мы решили, что ей это знать необязательно. Как и про мой диагноз.

Еще где-то через час мы вышли из больницы.

По дороге домой я решил подбодрить Нацуми, которая негодовала, что ей одной ничего не сказали, сел на заднее сиденье и всю дорогу ее утешал, что бабушку обязательно вылечат. Но я недооценил сестру: мои пустые обещания ее не убедили. До самого дома она так и не успокоилась.

Я же, едва мы добрались назад, сразу же отметил галочкой первый пункт плана, что надо повидаться с бабушками и дедушкой. Осталось еще четыре: привести Миуру к Харуне, отблагодарить родителей, написать последнюю картину и последний пункт, который я добавил недавно, – посмотреть фейерверки вместе с Харуной. Прикинул, все ли из этого я успею.

Начать стоит с Миуры. Я ее уже почти уговорил. Кажется, остался последний толчок.

Дальше – отблагодарить родителей. Понятия не имею, как именно. Чаще помогать с домашними делами? Просто сказать за все спасибо? Мысль забуксовала.

Пункт третий – картина. На самом деле ее необязательно заканчивать прямо на каникулах. Главное, успеть до смерти. Так что отложу на потом.

Наконец, завершал список фестиваль фейерверков. И с ним, я думаю, меньше всего проблем. Харуне в последнее время лучше, и если ничего не изменится, то дело, считай, в шляпе.

Завтра же наметил брать приступом Миуру. Но вот сыновья благодарность ставила меня в ступор. Я еще немного поразмышлял над разными вариантами и наконец вышел в гостиную.

– Можно? – обратился я к родителям. Мама накрывала на стол, отец читал вечернюю газету. Оба обернулись ко мне.

– Что такое, Акито?

– Помните, вы предлагали куда-нибудь съездить? Я не против.

Сам устыдился формулировки.

– Ты хочешь поехать? Отец свободен на следующих выходных! Только куда?

– Мне все равно. Куда ходите – туда и поедем.

– Может, на горячие источники? Нацуми просилась, – счастливо предложила мама.

– Можно и на источники, – отозвался я и ушел обратно к себе.

Считается ли семейная поездка проявлением сыновьего долга? Но они впервые за долгое время улыбнулись. Наверное, я на верном пути. И я закрыл тетрадь.

* * *

– Пожалуйста, чизбургер с колой. С самой маленькой. А еще скажите: Миура-сан сегодня работает? – уточнил я в конце, и девушка на кассе, до этого светившаяся безупречной улыбкой, подозрительно прищурилась.

Я стоял на кассе в торговом центре. В той самой кафешке, где подрабатывала Миура.

– А вы с ней в каких отношениях?

– Друг из школы, – ляпнул я, но, в принципе, почти так оно и есть.

– Да?.. Она придет где-то через час.

– Спасибо, – поблагодарил я, забрал поднос с чизбургером и колой, сел за свободный столик. Готов поспорить, что девушка на кассе решила, будто я слежу за Миурой. Она о чем-то перешептывалась с коллегами, и они сверлили меня взглядами. Нет, Миура, конечно, и правда красавица, но не в моем вкусе. Но я поленился разъяснять недоразумение и оставил все как есть.

Доел чизбургер и ушел бродить по магазинам в ожидании приятельницы.

– Ой! Хаясака-кун? А что ты здесь делаешь?

Я обернулся на голос и увидел Такаду, который тоже случайно оказался в том же торговом центре. Он поправлял очки.

– Да так, жду кое-кого. Вот брожу, убиваю время. А ты? – спросил я, хотя, вообще, не очень-то и хотел знать.

– Заглянул за новой книгой любимого автора. Ты любишь книги?

– Разве что мангу. А прозу не очень.

– Да? Я считаю, что обычные книги расширяют кругозор. Вот, например…

Дальше я не слушал и задумался о своем. Я прямо физиологически не воспринимал слова Такады. Только поддакивал время от времени, и спустя какое-то время парень довольно поправил очки и ушел по своим делам. Мне подумалось, что перед книжным ему бы не помешало заглянуть в «Оптику» за новой оправой, но я промолчал.

И сразу после его ухода заметил Миуру. Сегодня она собрала длинные волосы в пучок на затылке и теперь завороженно разглядывала витрину магазина с разными аксессуарами.

– Извини… – окликнул я ее.

Девушка бросила на меня один взгляд, тяжко вздохнула и снова сосредоточилась на витрине.

– Чего?

– Вот хотел тебя позвать к Харуне после работы.

Она вздохнула еще тяжелее и проворчала:

– Опять та же песня?

– Ей в последнее время нездоровится, и я думаю, что твой визит ее бы обрадовал. – Тут я немного лукавил. На самом деле Харуна в последнее время держалась бодрее, чем прежде. Терпеть не могу так делать, но иногда жизнь заставляет. Вот как сейчас.

– Правда? Что-то я сомневаюсь, что хоть чем-то ей помогу.

– А я вот уверен.

– И откуда тебе знать? Ладно, как хочешь. Во второй половине каникул у меня будет посвободнее со временем. Но я не хочу одна, так что поедешь со мной.

– Понятное дело.

Мы обменялись контактами. Вот, кажется, я и управился с персональным домашним заданием на летние каникулы. Теперь главное, чтобы Харуне не стало хуже.

* * *

Еще через неделю Сёта позвал меня в кино. Других дел не нашлось, так что я согласился. По-моему, мы с ним и с Эри не ходили в кинотеатр с девятого класса. Договорились на вторую половину дня, так что утром я решил заглянуть к Харуне. На летних каникулах я навещал ее через день.

Вышел на остановку раньше и заглянул в цветочный. Харуна вчера написала, что цветы завяли.

Продавщица встретила меня дежурной улыбкой:

– Гербера-кун! Здравствуйте. Вам, как всегда, герберы?

– Да, пожалуйста.

– Пять штучек?

– Да, пять.

Женщина выбрала одну белую, красную, желтую, оранжевую и розовую, отнесла цветы на кассу.

– Извините… А можно все-таки еще одну? – попросил я, вытаскивая из вазы еще одну желтую герберу.

– Конечно… Все-таки без ума! – хихикнула продавщица и завернула цветы.

Я натянуто рассмеялся в ответ. Расплатился и забрал покупку.

Ненадолго завис в нерешительности, но потом собрал волю в кулак и спросил:

– Извините, а у вас есть дети?

Поначалу женщина растерялась, но потом широко улыбнулась:

– Есть. Дочка как раз вашего возраста и сын чуть помладше.

– Я вам задам немного странный вопрос… Но как вы считаете, чем они бы могли вам отплатить за заботу?

– Отплатить?.. Гм, да, вариантов много, но думаю, матери достаточно того, что ребенок вообще ей благодарен.

Я не такой ответ рассчитывал услышать, поэтому переформулировал вопрос:

– Как думаете, путешествие всей семьей считается?

– Путешествие? По-моему, замечательно. Они у меня сейчас в самом сложном возрасте, поэтому мы почти не бываем нигде вместе. Я вашим родителям, Гербера-кун, даже немного завидую.

– Правда? Приятно слышать, – поблагодарил я и повернулся, чтобы уйти.

– Ах да! – окликнула меня продавщица. – Я думаю, лучшая благодарность родителям – чтобы ребенок рос здоровым и веселым.

– Да, здоровье, конечно, превыше всего…

Я понурил голову и вышел.

Вздохнул, когда за мной закрылась дверь. Зря все-таки спросил – и теперь шел в больницу обуреваемый раскаянием.

Когда я отдал Харуне шесть гербер, она рассмеялась, как маленькая девочка:

– И все-таки ты от меня без ума!

– Одну подарили как постоянному покупателю, – схитрил я, чтобы скрыть смущение. Думаю, это тоже ложь из числа необходимых.

Кажется, Харуна чувствовала себя хорошо: болтала без умолку. Рассказывала, активно жестикулируя, какие фейерверки запускали в прошлом году.

– Представляешь, во-о-от такенный вспыхнул, а потом – бум! В общем, крутота.

Она развела руки в стороны, чтобы показать, какой огромный был салют.

– Надо же, – поддакнул я.

– Я выключила свет и стояла у самого окна.

Потом она рассказала о том, что в этом году пустят четыре с половиной тысячи залпов – так в новостях писали. Она с нетерпением ждала фестиваля.

– В прошлом году я про него не знала, поэтому сначала так испугалась! Когда первый раз бабахнуло, я подумала, что ракета какая-то прилетела, и спряталась под одеяло.

Я так живо себе представил, что расхохотался.

– Но взрывы все продолжались и продолжались. Явно творилось что-то не то, так что я в конце концов открыла шторы – а там салюты! Такие красивые. До сих пор перед глазами стоят. – Она улыбалась, глядя на меня. – Вот бы в этом году опять без дождя. Сделаю десять тэру-тэру-бодзу![20] И тогда ни одно облачко не приплывет.

– А, понимаю. Если начнется дождь, фестиваль отменят? Ясно, – пробормотал я под нос и кивнул сам себе.

– Вот-вот! Так что ты тоже не ленись и тоже делай тэру-тэру-бодзу.

– Хорошо. Только сегодня у меня еще дело, поэтому мне уже пора, – сказал я, поднимаясь с табуретки.

– Какое дело?

– Пойдем в кино с друзьями.

– Ого. Так у тебя и друзья есть?

– Есть, конечно! Еще с детства дружим.

– Здорово. Весело, – грустно протянула Харуна.

Я ушел, про себя жалея, что не состряпал какую-нибудь другую отговорку, лишь бы не упоминать друзей. Тоже была бы ложь во благо.

Автобус довез меня до места встречи. Сёта щеголял голубой рубашкой с коротким рукавом и белыми шортами до колен, а Эри оделась в футболку с белым логотипом и джинсовые шорты. Очень по-летнему. Они оба здорово загорели. Точно, Эри же собиралась на море. А Сёта, наверное, постоянно гонял в футбол в спортивной секции. Похоже, они вовсю наслаждались летними каникулами.

– Привет, Акито. Опаздываешь! – воскликнул Сёта, махнув мне рукой.

– Простите, заглянул кое-куда по дороге!

– Фильм начинается, бежим скорее! – весело поторопила нас Эри.

Мы выбрали кинотеатр на верхнем этаже того самого торгового центра, где работала Миура. А встретились у его входа.

По дороге к лифту я бросил быстрый взгляд на фуд-корт и заметил там знакомую фигурку. Миура ходила между посетителями с такой неотразимой улыбкой, какой мне у нее видеть еще не доводилось. Мы посмотрели полнометражный мультфильм, о котором в последнее время трубили повсюду.

– Прикольный. Куда дальше? – спросила Эри, когда мы вышли из лифта.

– Давайте чего-нибудь пожуем, а потом пойдем пускать огни. В парке у дома Акито, – предложил Сёта.

– О, я за! Акито, ты как?

– Да, хороший план.

Мы поели на фуд-корте прямо в том же торговом центре и купили набор бенгальских огней.

Когда вышли, уже смеркалось. А пока доберемся до парка у дома, и вовсе стемнеет.

Пока что мы пошли на остановку ждать автобуса. Мимо пролетел теплый ветер, всколыхнул мне челку. Наверное, никогда раньше я не проводил и никогда больше уже не проведу настолько насыщенную неделю каникул.

Каждый день переписывался с Харуной, съездил к одним бабушке с дедушкой, навестил Харуну, наведался в больницу к другой бабушке, потом опять к Харуне, а теперь вот собираюсь жечь бенгальские огни с друзьями. Послезавтра мы куда-нибудь поедем всей семьей. А на следующей неделе мы с Харуной посмотрим фестиваль фейерверков, и я приведу к ней Миуру.

После таких каникул и умереть не жалко. Никаких дел не останется. Прожил все, что хотел.

Пока я ждал автобуса и размышлял, на телефон пришло уведомление. Это писала Харуна.

Но в тот миг, когда я хотел прочесть, что там такое, телефон выскользнул из пальцев и упал на землю. Все вокруг, до сих пор такое четкое, поплыло, закрутилось, как в водовороте. Я не устоял на ногах и упал на колени. Страшно закружилась голова, сердце заколотилось как бешеное, воздуха не хватало.

– Акито? Что с тобой? – донесся до меня голос Эри. Затем и Сёта спросил, все ли в порядке.

Я наконец осознал, что это дошел до нуля таймер. Мне никогда не везло. Только успел подумать, что, в сущности, момент не такой плохой, как вспомнил Харуну. Раз уж все равно умирать, зря не сказал, что я ее люблю. В каком-то смысле здорово, что я ухожу прежде нее.

* * *

Когда я пришел в себя, первым делом увидел неприятный белый потолок. Довольно быстро сообразил, что это не моя комната. Огляделся по сторонам.

Похоже, я в больнице. Над головой висел какой-то дисплей, меня окружали сложные аппараты. С обеих сторон белели разделительные ширмы. Не похоже на общее отделение. Не понадобилось много времени, чтобы сообразить, что со мной приключилось.

Меня обуревали весьма противоречивые чувства по поводу того, что я очнулся не на небесах: одновременно облегчение и досада. Судя по всему, я в той же холодной и бездушной больнице, что и всегда.

Сквозь шторы пробивался солнечный свет: значит, или утро, или день. Тишина вокруг намекает, что скорее утро.

Думать о реальности не хотелось. Я закрыл глаза и снова провалился в сон.

Когда проснулся во второй раз, вокруг царила суета. Рядом сидели родители с Нацуми.

– Акито, какое счастье! Понимаешь, где ты? – причитала мама.

– Акито, как ты? – всхлипывала сестра. Отец тоже что-то говорил, но я уже не слышал.

Что с Харуной? О подруге я переживал куда сильнее, чем о себе.

На столике стоял календарь, и я убедился, что упал в обморок вчера, а до фестиваля фейерверков оставалось еще десять дней. Но выпишут ли меня до этого момента?

Потом пришел доктор Кикути, который что-то долго и мутно объяснял. Оказалось, мне нужна операция. Небольшая, по удалению части опухоли. Она дала новый, крошечный метастаз, и если все оставить как есть, то я могу умереть быстрее прогнозов. Меня это мало трогало, но я согласился на операцию.

В тот же день ее и провели, и спустя сутки меня из интенсивной терапии перевели в общее отделение. Но все общие палаты оказались заняты, так что меня временно разместили в индивидуальной на третьем этаже.

В целом я не жаловался, но я знал, что мы в одной больнице с Харуной, и это меня тревожило.

Она на четвертом этаже, я на третьем. Я не боялся, что мы случайно столкнемся, но ведь здесь работает и ее мама. Она могла меня раскрыть.

Телефон на тумбочке зазвонил. У него после того падения треснул экран, и теперь он здорово напоминал мое сердце.

Пришло новое сообщение от Харуны.

После обморока у меня резко образовалось больше свободного времени, но я продолжал переписку как всегда, точно ничего не изменилось. Вот и в новом сообщении она, как обычно, описывала день, будто сделала запись в дневник.

Боюсь, что я не сдержу обещание…

До фестиваля оставалось три дня. Доктор Кикути сказал, что меня выпишут в лучшем случае через две недели, а может, в зависимости от состояния, даже через три. Но в нынешнем виде я показаться Харуне на глаза в любом случае не мог. Грош цена мужчине, который не выполняет обещаний.

Впрочем, по прогнозу через три дня обещали дождь. Если фестиваль отменят, то я хотя бы не так обижу подругу. Я молился, чтобы прогноз не изменился.

Каникулы закончились прежде, чем я исполнил хоть один из оставшихся пунктов.

Поездку родители отменили, Миуру я тоже не привел. Можно, конечно, сделать это после выписки, но какая теперь уже разница.

Я уж и забыл, какой я неудачник, и теперь ненавидел себя с утроенной силой. И даже подумал: как же мне не повезло выжить.

* * *

Как-то вечером меня навестили Эри и Сёта. Все такие же летние: Сёта – в белой футболке и джинсовых бриджах, Эри – в синем платье, которое ей очень шло.

Но еще больше я удивился, когда увидел в ее руках цветы.

– Акито, как ты себя чувствуешь? Мы вот тебе в ближайшем цветочном купили. Эти цветы называются герберами, знаешь их? Продавщица посоветовала. Я поставлю?

– П-правда? Спасибо.

Эри поставила в вазу десять разноцветных гербер. Сёта стоял молча.

Я примерно представлял, о чем он думает.

– Сёта, ты чего? Присел бы хоть, – предложил я ему, но тот даже не пошевелился.

Спустя еще какое-то время наконец вымолвил:

– Акито, ты ничего не хочешь нам сказать?

Он не злился, ни в чем не упрекал меня. Кажется даже, скорее расстроился.

– Ну… Ах да. Простите, что грохнулся в обморок и напугал. И что мы огни не зажгли.

– Я не о том.

И я прекрасно это понимал. Думаю, родные уже рассказали ему о болезни.

Но я все равно упорствовал:

– Просто голова закружилась. Простите, что заставил поволноваться.

– Мы уже все знаем. Ты нас больше не обманешь. Почему не рассказал раньше? Мы же лучшие друзья…

– А зачем? – холодно перебил его я. – У каждого найдется, о чем он не хочет рассказывать. Вот я и молчал. Что такого?

– Да то, что ты нам врал, лишь бы только мы ничего не узнали. Знаешь, как Эри за тебя переживала? Она ведь заметила, что ты ведешь себя странно.

Та понурила голову и сжала губы. На лице застыло горестное выражение.

– Потому что не хотел, чтобы вы меня жалели. Если бы вы узнали, то уже никогда бы не относились ко мне как прежде. Старались бы беречь. А я не хотел.

– Да мы бы!..

Но «никогда» Сёта договорить не смог, осекся на полуслове.

– Даже если бы сказал, болезнь от этого бы не ушла. И мне бы легче тоже не стало. Тут советуйся не советуйся, итог один: надо в одиночку бороться с болезнью. Я и решил, что нечего рассказывать.

– Но…

– У меня швы болят, так что извините, но на сегодня меня оставьте. Хочу полежать, – опять соврал я. Меня держали на обезболивающем, поэтому я особо ничего не чувствовал.

– Хорошо… Но мы еще придем, – убитым голосом пообещал Сёта и ушел.

А Эри не сдвинулась с места, и я просто лег к ней спиной. Опять зазвенело уведомление на телефоне, но я не хотел читать.

– Акито… Если честно, я знала. Про болезнь, – вдруг сказала Эри. От удивления я дар речи потерял. – Еще где-то с мая. Мне показалось, что с тобой что-то не то, и я сходила к вам в гости, пока тебя не было. Спросила у мамы. Она расплакалась и все рассказала. Только просила тебе об этом не говорить. Подождать, пока ты сам соберешься с духом.

Она ненадолго замолкла, а когда продолжила, голос ее дрожал:

– Я понимаю твои чувства, но я тоже очень ждала, что ты с нами поделишься, доверишься нам, пожалуешься. Посоветуешься. Ведь это такая тяжесть. А мы друзья, и я хотела, чтобы ты рассказал.

Подруга шмыгнула носом. Она расплакалась, но я все равно не повернулся и молчал. Сердце обливалось кровью, и казалось, что оно вот-вот разорвется.

– До встречи. Выздоравливай, – пожелала Эри напоследок и тоже ушла.

Какое-то время я пялился в потолок, как будто из меня вынули душу.

Перед глазами стояли хмурые лица друзей, а в груди как будто резали тупым ножом. Чтобы избавиться от видения, я зажмурился и замотал головой.

Из-за моего эгоизма они расстроились. Я их обидел. Мне стало все равно. Пусть сердце хоть прямо сейчас останавливается.

Но тут опять зазвенело уведомление. Я как будто пришел в себя, присел в постели и придвинул поближе разбитый телефон.

«В день фестиваля обещают дождь. Мне, наверное, другой возможности уже не выпадет, так что сижу в шоке».

Я ничего не ответил и накрылся с головой одеялом.

* * *

Начиная со следующего дня меня отправили в специальный зал реабилитации, и там я понемногу ходил и занимался легкими упражнениями. Все остальное время не вылезал из палаты и сидел там ниже травы, чтобы не наткнуться на Харуну.

Несмотря на выговор, который мне сделали Эри с Сётой, я все равно не собирался ей ничего рассказывать. Точнее, считал, что лучше молчать. Не потому, что боялся ее сочувствия или что-то такое, а просто не хотел, чтобы она расстраивалась.

От избытка свободного времени я рисовал в альбомах, которые принесла мама. Думаю, тем же сейчас этажом выше занята и Харуна.

С утра она прислала мне еще одно сообщение, но я пока не ответил. «В последнее время тебя совсем не видно. Наверное, занят? Понимаю: учеба и все такое. Мне заняться особо нечем, так что сижу мастерю тэру-тэру-бодзу. Надеюсь, послезавтра распогодится».

Немного подумав, я наконец составил такой ответ: «Хожу на летние подготовительные занятия, времени совсем не остается. Прости».

На следующее утро я в первую очередь проверил прогноз погоды. Невольно улыбнулся: по-прежнему обещали дождь. Прости, Харуна, но лично мне выгоднее, чтобы фестиваль отменили. Все это время я пристально следил за погодными сайтами.

Еще через час закончилась реабилитационная гимнастика, и я застыл, не решаясь из зала перебраться в лифт. Я знал, что иногда Харуна спускается на первый этаж. На этом участке коридора я всегда соблюдал величайшую осторожность и шел только тогда, когда убеждался, что Харуны нигде нет. Вот и в этот раз: в лифт я сел только после того, как проверил, что девушка на нем не приехала. Однако когда двери открылись на третьем этаже, я лицом к лицу столкнулся с ее мамой-медсестрой.

– Акито-кун?

Я коротко кивнул и хотел ретироваться, но женщина меня поймала.

Понятное дело, тут отпираться бесполезно: все равно узнает. Поэтому я рассказал все как есть. И потребовал с нее обещание, что она ничего не расскажет Харуне.

Ее мама пообещала, хотя и очень слабым голосом. Она стойко выслушала мой рассказ, хотя казалось, что вот-вот расплачется. Правда, меня слезы душили еще больше, чем ее. Мне прежде никому не приходилось объяснять, в каких я оказался обстоятельствах. Я и не знал, что это так сложно.

Я вернулся в палату и погрузился в рисование. Телефон то и дело звонил, но я не отвлекался. Только так я спасался от реальности. Душа утешалась стуком капель в окно и шелестом карандаша по бумаге.

После очередного уведомления я все-таки остановился.

Пришло сообщение от Харуны:

«Смастерила много тэру-тэру-бодзу. Ты тоже не отставай!»

Я прокрутил письмо ниже по треснутому экрану, и внизу оказалась фотография белых куколок на окне. Больше десятка, и все они улыбались и молились о том, чтобы распогодилось. Каждое личико отличалось от прочих: некоторые зажмурились и высунули языки, некоторые просто с улыбкой глядели перед собой, некоторым Харуна вокруг глаз нарисовала искры, некоторые хохотали.

«Ну, с таким войском завтра, конечно, дождь закончится», – ответил я. Вечером лег спать, так и не смастерив ни одной куклы.

Утром первым делом распахнул шторы.

Увы, молитвы Харуны не достигли богов и по-прежнему лил дождь.

Я облегченно вздохнул и упал обратно на койку. Шов на груди немного ныл.

Интересно, чем сейчас занята Харуна?

Наверное, стоит у окна и печально глядит в небо.

И все-таки уж лучше так. Потому что она бы все равно расстроилась, даже если бы выдался ясный день. Меня же утешало, что я хотя бы не нарушил обещание.

Только вот к вечеру распогодилось. К обеду дождь ослаб, и я почувствовал неладное: уже появились первые просветы в облаках.

Заглянул на официальный сайт фестиваля и убедился, что все планы в силе.

Я тяжко вздохнул и задумался, как же теперь быть, и тут пришло сообщение от Харуны: «Ну как тебе? Впечатляют мои тэру-тэру-бодзу? В семь часов! Жду!»

Я не ответил и спрятался под одеялом, как будто это бы меня спасло.

* * *

Бабах!

Грохот салюта потряс мою палату.

Спустя какое-то время сладостную тишину нарушил еще один взрыв. Он отозвался упреком в самой глубине сердца.

Днем Харуна еще много раз мне писала, но я молчал. Так и не придумал убедительной отговорки.

Я встал у окна и раздвинул шторы.

В черном ночном небе один за другим распускались яркие огненные цветы. Осыпались искрами и гасли, только чтобы следом распустился еще один. Такая красота – будто герберы на непроглядной глади ночи.

Я сам не заметил, как взял телефон и позвонил Харуне.

На третьем гудке она взяла трубку.

– Алло…

Голос, который я так давно не слышал, еще немного дрожал от слез.

– Это я. Прости. Я никак не мог прийти. Очень хотел извиниться.

В динамике то и дело отзывалось эхо взрывов.

– Дурак…

– Прости меня, пожалуйста. Что не сдержал обещание. Смотришь салюты?

– Смотрю.

– И я. Пожалуйста, прости. – Хотя я сам позвонил, но не знал, что сказать, и только извинялся.

– Ничего. Но взамен не клади трубку, пока фейерверки не кончатся.

– Хорошо.

Тут взорвалось сразу несколько разом.

– Круто, – выдохнула у самого моего уха Харуна.

Потом мы молча любовались, не в силах оторвать глаз от ярких сполохов.

– Знаешь, мне после такого и умереть не жалко, – вдруг призналась Харуна. Она явно не шутила.

– Не говори так. Надо еще пожить. В следующем году точно вместе посмотрим.

– Да, и правда, – слабо отозвалась девушка, хлюпнув носом.

Я услышал, как она вздохнула. Мы будто и впрямь стояли рядом.

Хотелось, чтобы фестиваль не заканчивался никогда.

– Красивые фейерверки, – заметила она.

– Красивые, – согласился я.

Потом все закончилось. От всей красоты осталось только облако дыма. Резко затихло.

– Знаешь… Я… – начала говорить Харуна, но тут вдруг дали мощный залп. Видимо, финальный. Голос девушки утонул во взрывах, и я не расслышал, что она сказала.

Когда залп затих, я переспросил, но она ответила, что ничего, и повесила трубку. Палата погрузилась в безмолвие.

* * *

В последний день летних каникул ко мне снова пришли Эри и Сёта.

Сделали вид, что прошлого разговора не было, и мы снова вели себя как раньше. Но все же, когда они собрались домой, я извинился, что так долго молчал. Меня это грызло с того самого дня, как правда всплыла наружу. Жалел, что так вышло. Лучше бы я сам все рассказал, чем им узнать это таким образом.

Эри с Сётой после извинения сначала расплакались, но потом улыбнулись.

– Скорее выздоравливай и приходи в школу! – сказали они мне.

Я так обрадовался, что они при этом больше не лили слез.

Зря я не подумал, каково придется друзьям. Я бы на месте Сёты тоже страшно разозлился.

Зато теперь я не чувствовал ничего, кроме благодарности.

Еще долго после их ухода я любовался десятью герберами, которые принесла Эри, и сдерживал слезы.

Три дня спустя меня выписали.

За все это время Харуна попалась мне на глаза один-единственный разик. В тот день выдалась прохладная погода, и уже вечером я вышел на крышу немного развеяться.

На лавочке сидела она. Пристально наблюдала за закатом.

Я видел только печально опущенные плечи и даже представить боялся, какое у нее сейчас лицо. Даже когда стемнело, она еще какое-то время не двигалась с места.

Еще три дня после выписки я отлеживался дома, а потом опять пошел в школу.

После каникул мне досталась вторая парта сзади в ряду у стены. Уже успели перетасовать места. Больше не сбежишь от реальности, уставившись в окно.

Не успел я расстроиться, как сбоку меня окликнули:

– Привет, Хаясака-кун! Я слышал, ты попал в больницу. Как ты? Уже выздоровел?

Это спросил, поправляя очки, Такада.

– Да, более-менее, – ответил я, окончательно падая духом: еще и с соседом не повезло.

Сразу после занятий я поехал в больницу.

Наконец-то встречусь с Харуной. Я ни на минуту не прекращал о ней думать, пока сидел на уроках. Мы уже месяц не виделись. А для нас это очень долгий срок и значительная доля бесценного остатка времени. И вот по моей вине целый месяц пролетел впустую. Сколько раз мы бы встретились, о чем бы поговорили, если бы не приступ, сколько бы провели вместе счастливых часов!

Чтобы наверстать упущенное время, я решил ездить к ней каждый день.

Вышел на остановку раньше и завернул в цветочный.

– Гербера-кун! Давно не виделись. Я уже решила, что подругу выписали.

– Если бы. Мне, как всегда, пожалуйста, шесть гербер.

– Шесть, поняла!

Магазин казался не совсем таким, как раньше. Наверное, с приходом осени сменили часть сезонных цветов. Но герберы стояли на прежнем месте. Может быть даже, продавщица их заказывала специально для меня.

– Вот, держите.

– Спасибо большое.

Я забрал покупку и хотел идти на выход, но продавщица меня остановила:

– Ах да! Ну как, получилось отблагодарить родителей?

– Ну, в общем… Да. Вроде того.

– Здорово. Вы молодец.

– Спасибо.

Я вздохнул и ушел. В прошлый раз сболтнул лишнего. В больнице прошел знакомыми коридорами и нырнул в лифт.

Уже отвык ходить здесь не в пижаме, а в школьной форме, и чувствовал себя слегка неловко, но быстро добрался до палаты Харуны. А вот ее там не застал.

Я проверил в зоне отдыха за сестринским постом и угадал: девушка сидела у окна, через которое лился ослепительный свет.

Она рисовала точно так же, как в первый день, когда я с ней заговорил. Неспешно накладывала штрих за штрихом, обложившись цветными карандашами.

Я пристроился у нее за спиной и заглянул через плечо.

На этот раз она выбрала сюжетом парк развлечений. Красивые, как на фотографии, американские горки, карусели, колесо обозрения. К моему удивлению, она еще больше отточила мастерство.

Харуна быстро заметила, что рядом кто-то стоит, и обернулась. Глаза у нее округлились, как будто она увидела привидение.

– Давно не виделись. Ты как? – спросил я, устраиваясь в кресле напротив.

– Плохо. Я уж думала, ты больше не придешь.

– Прости. Дел навалилось – не продохнуть. Но теперь буду навещать каждый день.

– Правда? – переспросила она, как ребенок.

– Не знаю, как получится, но да, каждый день.

– Это как? – наконец рассмеялась Харуна. – Чем занимался?

Вопрос совершенно естественный. Парень, который чуть ли не каждый день заходил, вдруг совершенно пропал с радаров. Любой удивится.

– Ну, тренироваться ездил, – ляпнул я. Лучшей отговорки не придумал.

– Что за тренировки?

– Мм, духовные практики.

– Это что еще? Ты что, с ума сошел, пока мы не виделись? – неловко улыбнулась девушка.

И мы принялись болтать, наверстывая упущенное время. Я то и дело думал: вот бы так продолжалось вечно.

* * *

С тех пор я проведывал Харуну каждый день. Мы болтали до самого конца часов посещения, и домой я приезжал уже в десятом часу. Когда на душе тяжело, кажется, что время едва тянется, зато счастливые часы пролетают в мгновение ока.

Правда, счастливых часов нам выпало немного.

С каждым днем Харуна слабела.

Все чаще она во время моих визитов едва держала глаза открытыми, а то и вовсе спала.

Обратный отсчет моей любви приближался к нулю.

Если раньше она каждый день присылала много сообщений, то теперь писала мало, а иногда вообще не писала.

Время шло своим чередом, и вот как-то раз в середине сентября я в очередной раз приехал к ней в гости.

Заглянул в палату, но никого там не застал. Постель аккуратно застелили, а с тумбочки убрали альбомы и карандаши. Комната опустела.

Меня захлестнула паника. Это ведь… не то, что я подумал?

И вдруг – бабах! Что-то хлопнуло у меня за спиной.

Я обернулся, и там стояла Харуна с хлопушкой в руках.

– Акито-кун, с днем рождения! – поздравила она, вся расцветая улыбкой.

А ведь и правда, она меня уже давно спросила, когда он, и, видимо, с тех самых пор и запомнила.

Но не успел я поблагодарить, как девушка качнулась и чуть не упала. Я спешно помог ей вернуться на койку.

– Прости. Голова немного закружилась, – болезненно улыбнулась Харуна и прилегла.

– Зачем же ты такое затеяла, раз нехорошо себя чувствуешь?

– Ну, тебе же только раз в жизни исполнится семнадцать, и я хотела поздравить…

Ее отвага меня тронула, но одновременно я за нее очень беспокоился.

– Прости, подарок не получилось приготовить. Думала купить чего-нибудь вкусненького в буфете, но тебе же не нужно?

– Харуна, спасибо большое. Главное – не подарок, а внимание.

Скорее всего, день рождения я праздную в последний раз. А Харуна так ради меня расстаралась. В груди запылал пожар. Не нужно никаких подарков. Потому что лучший подарок – доброта моей милой подруги, которая поздравила меня через боль.

– На самом деле я хотела все украсить и вообще хорошенько подготовиться, но в итоге сил хватило только на хлопушку. Прости, такой праздник ведь…

– Я уже от хлопушки и поздравлений на седьмом небе. Правда, спасибо огромное.

Харуна широко улыбнулась, всего на миг болезненно сморщилась и закрыла глаза.

Еще какое-то время я любовался ее спящим лицом и гладил мирно отдыхающую подругу по голове.

Следующие два дня я приезжал к ней сразу после уроков. Но чувствовала она себя, видимо, неважно, и мы почти не говорили.

Я подбадривал ее как мог до конца часов посещения, но потом вынужденно покидал палату.

По дороге домой вдруг звякнул телефон.

Экран с тех пор отремонтировали, и на новеньком дисплее отображалось сообщение от отца: «Надо поговорить, возвращайся скорее».

Интересно, о чем это. Что-нибудь хорошее или плохое? Даже не знаю, что и думать.

– Акито, привет, – слабо поздоровалась дома Нацуми, которая явно только что вылезла из ванны. Ей уже рассказали про мою болезнь. В конце концов, не каждый день здоровые на вид братья теряют сознание и где-то на месяц попадают в больницу с операцией. Родители решили, что дальше скрывать уже невозможно, и рассказали ей все, пока меня не было. С тех пор как Нацуми узнала диагноз и сколько мне осталось жить, она сильно притихла.

– Привет. Папа в гостиной?

– Ага, – отозвалась она и убежала по лестнице к себе в комнату. В последнее время она там постоянно сидела. Намного больше, чем прежде.

Я вздохнул и пошел в гостиную. Мама с отцом сидели на диване.

– Привет, Акито, – поздоровалась мама.

– Присядь, – велел отец, указывая на диван напротив. Я послушно сел.

– Так что за важный разговор?

Отец глубоко вздохнул и объяснил:

– Понимаешь, доктор Кикути знаком с одним очень талантливым хирургом. Он много лет проводил исследования в Штатах, но скоро возвращается в Японию. Он кардиохирург и умеет даже пересаживать сердца. – Он говорил медленно и при этом смотрел мне прямо в глаза.

– Гм. И что вы предлагаете? Пересадку? Нет уж. Я не настолько хочу жить, чтоб забирать чье-то чужое сердце. И это же, наверное, несколько десятков, а то и сотен миллионов? Еще я читал, что после пересадки все равно остаются разные проблемы, хотя подробностей не знаю.

– Нет-нет. Речь шла о том, что он может тебя прооперировать. Возможно, всю опухоль не удалит, но даже если частично, то ты сможешь прожить дольше. Это потрясающий врач, и у него очень большой опыт в оперировании опухолей на сердце. Больница, в которой он работает, от нас далековато, но там первоклассное оборудование и лучшее лечение.

Я задумался. Если честно, меня не особо соблазняла возможность продлить себе жизнь на чуть-чуть. Даже если выгадаю еще несколько лет – какой смысл? Харуна столько точно не проживет. А какая радость жить без нее?

– Доктор Кикути пообещал, что даст рекомендацию. Только… вероятность успеха операции – пятьдесят на пятьдесят. Мы с мамой хотели бы, чтобы ты согласился. Про деньги не думай. Ну как? – необычно серьезно спросил отец. По его взгляду я понял, что обычными отговорками я в этот раз не отделаюсь. От такого давления я даже отвел глаза.

– Здорово, что подвернулась такая возможность, но все-таки не надо. Все равно умирать. Если меня до конца не вылечат, то зачем операция?

Если соглашусь, то мы опять непонятно когда увидимся с Харуной. И я уж молчу про стоимость операции. Я и так сильно обременил родителей, куда уж дальше?

– Может, еще подумаешь? Если все пройдет успешно, то, может быть, доживешь даже до Дня совершеннолетия[21]. Потому что сейчас…

– Не надо, правда. Меня все устраивает. Пойду спать.

Я сбежал по лестнице к себе. Мама звала обратно, но я не обернулся.

Мне уже все равно. Я хочу быть рядом с Харуной. Провести с ней столько времени, сколько получится. Уделить ей все внимание, на которое способен. Поэтому ничего не надо. Я хочу проводить ее в последний путь, а вскоре последовать за ней. Не нужен мне мир, в котором нет Харуны.

Я развалился звездой в постели и буравил глазами знакомый потолок. Потом прикрыл веки и положил руку на грудь.

Тудух, тудух, – тихо отстукивало сердце ритм. Продержись еще чуть-чуть. Не останавливайся раньше, чем не станет Харуны. А потом уже отдохнешь.

Пока я мысленно беседовал с собственным сердцем, по щеке прокатилась слеза.

* * *

С тех пор я ездил к Харуне в больницу каждый день. Она в последнее время почти не рисовала. Все чаще рассеянно глядела в окно, как будто ей не хватало воли на рисование.

Когда я видел ее такой, то пугался, что она и впрямь вот-вот исчезнет куда-то далеко.

Как-то воскресным вечером в конце сентября в открытое окно влетел прохладный ветер, от которого закачались белоснежные шторы. Затрепетали и лепестки гербер в вазе.

Я сидел у беззвучно спящей Харуны и глядел в ее умиротворенное лицо. Мне вдруг вспомнилось, как она сказала: «Врачи говорят, мне осталось всего полгода». Мы тогда только познакомились. Полгода с того дня как раз скоро минет.

Время заканчивалось. Могу ли я хоть что-то для нее сделать, пока не вышел срок?

– Ая-тян, прости, – вдруг пробормотала Харуна. Я толком не расслышал, но мне показалось, что именно так она и сказала.

Точно. Кое-что я и правда еще могу. Я попал в больницу и отложил это дело на потом, но ведь я сам себе наказал: привести к Харуне Миуру. И до сих пор этого не сделал.

С Миурой не говорил и даже не видел ее с самого лета. Стыдно признаться, но столько навалилось разных забот, что я о ней напрочь позабыл.

Харуна наверняка жалеет, что перед смертью не избавилась от этого груза. Невыносимо умирать, когда не помирилась с лучшей подругой.

Я пообещал себе, что приведу Миуру, даже если придется волоком ее сюда волочь.

На следующий день после уроков я подкараулил ее у ворот школы. Мне плевать, собиралась ли она с друзьями в караоке или на работу. Я мысленно приготовился даже ее похитить и стоял в засаде, сложив руки на груди.

– Ой! Хаясака-кун, а ты домой не идешь? Почему остановился у ворот? – спросил меня проходивший мимо Такада, закрывая книгу и поправляя очки.

Ладно еще в телефоне по дороге зависать, но кто же читает на ходу книжки? Однако я поленился с ним ругаться и просто улыбнулся в ответ.

Вскоре после того как Такада исчез, вышла Миура. Как же я разозлился, когда услышал ее беззаботный смех и увидел, как она тащит за собой подружек.

Конечно, нет смысла ее винить за то, что она так себя ведет, пока в больнице страдает лучшая подруга. Миура об этом знать не знает.

Они с девчонками весело показывали друг другу ногти. Свои она покрасила в розовый и даже прилепила какие-то блестящие звездочки.

Если бы Харуна не болела, тоже бы сейчас гуляла с ними, высветлила волосы на пару тонов, носила короткие юбки и делала красивый маникюр. И от этой мысли мне почему-то стало еще обиднее.

Я с трудом подавил душащий меня гнев и окликнул Миуру:

– Можно тебя?

Девчонки остановились и обернулись ко мне. Кажется, Миура даже щелкнула языком, но я сделал вид, что не заметил.

– О, опять ты. Чего надо?

– Поехали в больницу, – велел я, и подруги рассмеялись, мол, что это на меня нашло.

– Опять ты со своей больницей! Харуну что, до сих пор не выписали?

– Не выписали.

– Да, что-то долго в этот раз. Передай ей, что желаю скорейшего выздоровления. Пока. – Она махнула рукой и зашагала прочь.

– Сама скажи! – воскликнул я ровно то, что думал.

– А? – Миура обернулась и даже чуть оробела.

– Я говорю, сама скажи. Такие вещи надо говорить человеку лично.

– Парень, ты чего? Чего пристал? – Одна из подруг Миуры, девушка с длинными волосами и густым слоем косметики на лице, уставилась на меня. От нее веяло духами[22].

– Ты чего такой серьезный? Влюбился в Харуну, что ли? – спросила Миура немного даже испуганно. Я-то думал, она совершенно несгибаемая, но, кажется, мой грозный вид ее впечатлил.

– Какая разница? Я просто хочу, чтобы ты к ней съездила, – как можно спокойнее ответил я, потому что еще чуть-чуть, и эта ее вызывающая подруга на меня бы набросилась.

– Ладно, съезжу. На следующей неделе. Норм? Сегодня мы в караоке, а потом я до конца недели не вылезаю с работы.

– Не норм. Едем сейчас же.

Я подскочил, схватил ее за руку и бросился бежать.

– Эй! Стой! Ты чего?! – кричала Миура, но я даже не затормозил. Протащил до самой остановки. – Совсем, что ли?

Видимо, она смирилась, потому что сбежать уже не пыталась, даже когда я ее отпустил.

Я пробежал так, будто забыл, что сам не очень-то здоров. Теперь пытался отдышаться. Мне пока нельзя падать в очередной обморок. Я присел на лавочку, чтобы в глазах не потемнело.

– К чему такая срочность, а? Ну сходила бы я на следующей неделе, – спросила, недовольно складывая руки на груди, Миура, которая уже пришла в себя.

– Нельзя на следующей.

– Почему?

– Потому что… Харуне осталось недолго.

– А?..

Я долго не мог решиться, но больше не видел другого способа убедить эту упрямую. И все рассказал.

– Почему… Почему же ты раньше молчал? – еле слышно пролепетала Миура, когда я договорил.

– Потому что Харуна мне запретила рассказывать. Я и не рассказывал.

– Но ведь если бы я знала, сразу же к ней поехала…

Она говорила так тихо, что подъехавший автобус перекрыл звук ее голоса.

За всю дорогу до больницы она не проронила ни слова. У нее то и дело звонил телефон, но она не отвечала.

Когда мы дошли до больницы, я заметил, что каждый следующий шаг она делает все неохотнее.

– Погоди минутку… – попросила она, и когда я обернулся, то обнаружил, что Миура застыла, низко опустив голову.

Она шла к подруге, которую давно бросила. Конечно, нервничала.

Мы присели на диванчик в коридоре на первом этаже. Ни на третьем, где лежал я, ни на четвертом, где жила Харуна, столько людей вокруг не ходило.

– Я не знаю, как ей в глаза смотреть, – со вздохом призналась Миура. Кажется, она очень сожалела о своем поведении. Да и я тоже. Почему не притащил ее раньше, когда Харуна чувствовала себя получше? – Наверное, Харуна разозлится.

– Вряд ли. Никогда не видел, чтобы она злилась.

– Да, она добрая…

Мы умолкли, но потом Миура тихо заговорила:

– Я считала, что Харуну вылечат, когда она вырастет. Сама себе так придумала. Но когда пришла ее проведать после выпускного из средней школы, она себя вела как-то странно, не как обычно. Сказала, чтобы я больше не приходила. Почему я ее тогда толком не расспросила? Она, наверное, не представляла, что будет дальше.

Точно, мама же рассказала Харуне про то, что осталось мало времени, незадолго до окончания средней школы. И Харуна упоминала, что наговорила Миуре гадостей от отчаяния. Она жалела о том дне ничуть не меньше, чем подруга…

Мы полчаса молча сидели на диване. У Миуры никак не получалось собраться с духом и встать.

Телефон вибрировал уже каждые несколько минут. Не знаю, кто ей звонил: подружки или какой-нибудь парень.

Дальше пусть решает сама. Если поймет, что не хочет, то так тому и быть. Я сделал все, что мог. Остальное – в ее руках.

– Пожалуй, я все-таки домой, – наконец нарушила тишину Миура. Я надеялся на другой ответ, но увы. – Пока!

И она пошла к выходу.

Значит, все-таки не вышло. Я опустил голову и уставился на потрепанные кроссовки. Вот как они разваливаются, так же скоро истреплется мое сердце. Ничего не способен довести до конца. Харуна слабеет с каждым днем, а я могу в любой момент умереть. Ну и на фиг все.

Я думал тоже уйти домой, но когда поднял голову, обнаружил, что Миура стоит, широко расставив ноги и уперев руки в бока, у выхода.

– И почему ты не попытался меня остановить? До больницы, значит, дотащил, а последний толчок дать?

– Что?.. Но ведь ты же сказала, что пойдешь домой…

– Какой парень вот так просто отпустит девушку? Ты что, никогда ни с кем не встречался? Совсем не понимаешь женское сердце.

Я подумал про себя, что такой бред даже понимать не хочу, и дело, наверное, вовсе не в женском сердце, однако не стал подливать масло в огонь и оставил комментарий при себе.

– Тогда идем. Не зря же приехали. Сейчас покажу дорогу.

Я пошел к лифту. По дороге обернулся и убедился, что Миура неохотно, но все же следует за мной. Не понимаю я ее, но все равно против воли улыбнулся.

Мы поднялись на четвертый этаж.

Возле палаты Харуны Миура застыла как вкопанная.

– Знаешь, все-таки пойду домой.

– Тебя останавливать нужно?

– Отвянь.

Я не стал комментировать, что ей ничем не угодишь, и дал время собраться.

– Все, готова, – наконец решилась она через несколько минут.

– Если я вам буду мешать, то скажи, я снаружи подожду.

– Нормально, идем вместе.

– Ладно…

Мы постучались, но никто не откликнулся.

Я медленно открыл дверь. Харуна сидела в койке и глядела в окно. В последние недели именно так она проводила все больше времени. И не замечала, когда я стучусь.

– Акито-кун? Спасибо, что пришел. – Она обернулась, когда за нами закрылась дверь. Миура тут же спряталась мне за спину. Вот не знает человек, как принимать решения…

– А это кто?

– Ну… Минуточку.

Я стремительно развернулся и вытолкнул Миуру вперед.

– Что?..

Харуна круглыми глазами смотрела на Миуру. А та, наоборот, закрыла лицо руками. Ну и ну.

– Ая-тян? – окликнула она подругу.

– Да… Давно не виделись. – Миура лишь на миг посмотрела на нее, а потом снова отвела глаза. Я не знал, как лучше поступить, и потому решил понаблюдать, как будут развиваться события.

– Спасибо большое, что пришла. Я так рада, что мы увиделись.

– Да ладно. Знаешь… Прости. Что я так поздно.

– Тебе не за что извиняться. Я сама виновата. – Голос Харуны дрожал. А ведь и правда: вот и глаза блестят от слез.

– Ничего ты не виновата. Я… хотела извиниться. Хаясака меня уже давно звал к тебе изо всех сил, а я все время сбегала. Я не знала… что ты скоро умрешь… Прости!.. Прости…

Из глаз Миуры брызнули слезы. У Харуны – тоже. Но она сквозь капли смотрела на меня. Не просто, а скорее негодующе. Неудивительно: она же мне запрещала говорить. Я сложил ладони в жесте извинения.

– Акито-кун мне говорил. Я давно хотела с тобой встретиться. Но тоже трусила. Прости за то, что тебе тогда наговорила.

– Тебе не за что просить прощения. Я тебя ни о чем толком не спросила, а потом и вовсе перестала приходить…

В общем-то, да. Харуна тоже напортачила, но и Миура хороша.

Однако моя подруга покачала головой и всю вину взяла на себя.

– Харуна, это же неправда? Ты же на самом деле не умираешь?

– Умираю… Но раз мы встретились, мне теперь не страшно. Больше не о чем жалеть.

Услышав последнее слово из дрожащих губ Харуны, Миура окончательно разрыдалась, как будто исчез последний стопор, который ее от этого удерживал. Она раз за разом просила прощения.

Пока я мысленно паниковал, расплакалась и Харуна.

– Нет, это все я виновата, не плачь! – всхлипывала она.

– Нет, я! Прости! – вторила ей Миура.

Так они и спорили. Ни одна другой не уступала. И я ломал голову, что мне с ними делать. Переводил взгляд с одной на другую и с удивительным хладнокровием размышлял над следующим шагом.

Вроде бы надо обеих утешить. Но слова не подбирались, так что, пожалуй, воздержусь.

Можно разрыдаться с ними, но тогда все это безобразие выльется в форменный хаос. Нет, спасибо.

А еще есть вариант незаметно ускользнуть из палаты. Вот оно! И пусть себе плачут вволю. Нельзя мешать эмоциональному воссоединению подруг.

Мне так хотелось поскорее сбежать, что я не стал медлить.

– Ну и куда ты собрался, дурак? – окликнула меня Миура, когда я протянул руку к двери.

– Мне кажется, я тут лишний.

– Если тебе скучно, то посиди порисуй, – хлюпая носом, велела Харуна и протянула мне альбом. Интонации у обеих точь-в-точь напоминали детское негодование.

Так что я сидел и наблюдал, как они трогательно воссоединяются, и радовался, как хорошо, что я все это затеял.

Вскоре плач унялся, и зажурчали ручьи общих воспоминаний. Они говорили об учителях и одноклассниках в начальной и средней школе, потом обсуждали все, что с ними случилось за последнее время, и как будто совсем забыли о времени и о том, что я все еще тут.

Когда я окончательно смирился с ролью забытой сумки на багажной полке, Миура все-таки решила, что на сегодня хватит. Ей пора возвращаться и заодно сказать друзьям, что с ней все хорошо.

Подруги обменялись контактами, Миура пообещала, что завтра снова приедет, и с улыбкой попрощалась. Когда проходила мимо меня, тихо поблагодарила.

У меня от долгого сидения разболелась пятая точка, так что я решил немного размять ноги, и Харуна в этот момент вздрогнула.

– Ты чего так неожиданно пошевелился? Я напугалась.

Похоже, обо мне и правда забыли.

– Но спасибо. Что привел Аю-тян. Я думала, мы с ней больше никогда не увидимся, и теперь очень рада.

– И я. Никогда не видел, чтоб ты столько рыдала.

Харуна покраснела как помидор:

– Не издевайся! Но если бы не ты, ничего бы не получилось. Спасибо огромное. Теперь и умереть не жалко! – С этими словами она широко улыбнулась. Но я не хотел их слышать.

– Что ты такое говоришь? Мы же договорились в следующем году вместе посмотреть фейерверки. Запрещаю тебе умирать раньше.

– Ой-ой-ой, а сам-то обещания не держишь. Но так и быть. Постараюсь.

Потом Харуна умолкла и легла. Наверняка долгий разговор ее вымотал. Наверное, и мне пора домой. Я взглянул на часы. До окончания часов посещения оставалось пятнадцать минут.

– Ты столько для меня всего делаешь. А я ничем не могу отплатить. Прости, – слабо извинилась Харуна, не поднимаясь. Сколько раз за сегодняшний день я слышал извинений. Но это эхом разнеслось по сердцу.

– Да не переживай. Ты мне очень помогаешь. С тобой я забываю обо всем неприятном. Так что все в порядке.

– Это о чем, например? – тут же навострила уши Харуна, и я предпочел отмолчаться, а она не стала настаивать.

Тишина затянулась, и когда я поднял на девушку глаза, то обнаружил, что она уснула.

Я тихонько поправил на ней одеяло.

Отчего льются слезы

С тех пор Миура приезжала к Харуне почти каждый день. Когда приходилось выходить на смены – всего на полчасика, а потом убегала на работу. Подруги в школе от нее отдалились, потому что она перестала проводить с ними время.

Саму Миуру это, похоже, не беспокоило. Говорила, что с ними потом еще в любой момент нагуляется, а пока что она хотела побыть с Харуной.

Притом у меня сложилось впечатление, что это не отговорка, а на полном серьезе. Она наверстывала все то время, что они потеряли.

Разумеется, и я не отставал. Из школы мы часто ездили вместе, поэтому про нас стали поговаривать, будто мы встречаемся.

Эри с Сётой я объяснил, что хожу к девушке, с которой подружился в больнице.

Мы с Миурой не ленились приезжать даже в дождь и ненастье. Каждый раз, когда цветы увядали, покупали свежие герберы. Когда я впервые привел в магазин приятельницу, продавщица даже удивилась. Сделала ей комплимент: мол, красивая, как цветок.

Спросила у меня, не моя ли это девушка, но я отрезал: подруга той подруги, что лежит в больнице.

С новым человеком в палате Харуны стало заметно веселее. С одной стороны, я за нее радовался, с другой – немного тосковал.

Иногда я оставлял подругу на попечение Миуре, а сам стал больше времени проводить с Эри и Сётой. Ведь не только Харуне, но и мне тоже осталось не так много времени. Болезнь совершенно не давала о себе знать, но я понимал, что с каждым днем смерть все ближе.

Время от времени родители спрашивали, не передумал ли я насчет операции. Но я каждый раз отказывался. Пара лишних лет жизни – это, по сути, еще пару лет сводить родных с ума от тревоги. Я даже думал, что чем быстрее умру, тем скорее с них свалится бремя, и в этом по-своему проявится моя сыновья любовь. Пожалуй, больше ничем я им отплатить и не мог.

* * *

– Акито-кун, мне Ая-тян сказала, что у вас в школе будет фестиваль! – сказала Харуна как-то в середине октября. Это правда: он намечался в последнюю неделю месяца.

– Да, вроде что-то такое говорили. Правда, я не интересовался.

– Ты представляешь, класс Аи-тян ставит спектакль! Я пообещала, что приду посмотреть. Ая-тян сказала, что играет главную роль!

Я об этом уже слышал от Сёты, который учился с Миурой в одном классе. Точнее, слышал про то, что они ставят «Белоснежку», а вот что принцессу сыграет Миура, я и не знал. Что ж, роль вполне по ней.

– Пообещала она. Тебе разве можно наружу? Может, лучше не перенапрягаться?

– Нормально! В последнее время я вроде держусь, и маму я тоже упросила, так что, думаю, отпустят! – прощебетала Харуна. Мы с ней сегодня в кои-то веки сидели вдвоем, потому что Миура осталась в школе репетировать.

– Акито-кун, а что делает ваш класс?

– Сейчас скажу. Мм… Точно. Бананы в шоколаде. Мы готовим бананы в шоколаде на продажу, – припомнил я. Меня обсуждение не волновало, так что я сидел рисовал и слушал вполуха. Рисунок я вспомнил быстрее, чем результаты голосования.

– Бананы в шоколаде! Класс! Обязательно зайду к вам попробовать, а ты мне приготовишь! – Глаза у Харуны заблестели, как у Белоснежки, влюбленной в принца. Она просто-таки сгорала от нетерпения.

Я встревожился, точно ли все получится. Ведь ей осталось так мало. Но мне не хотелось об этом думать, и я просто улыбнулся:

– Буду ждать!

Миура и дальше урывала свободные от работы и репетиций минутки, чтобы навестить Харуну. Я не забывал про Эри с Сётой, но и Харуну навещал исправно.

Искренне обрадовался, что наш класс решил делать бананы в шоколаде. В отличие от других ребят, которые придумали устроить комнату страха или вот, например, спектакль, мы почти не тратили времени на подготовку. Главное – закупить ингредиенты и запомнить рецепт, а дальше до самого фестиваля – свободное время. Я впервые обрадовался, что оказался именно в этом классе.

За два дня до фестиваля мы с Харуной впервые за долгое время поднялись на крышу и наслаждались компанией друг друга. Миуре пришлось остаться на финальные прогоны.

– Харуна, не мерзнешь? Хочешь, возьми пиджак.

– Нет, спасибо. А то еще сам простынешь.

– Ну и ладно.

– Ничего не ладно! – воскликнула Харуна, присаживаясь на лавочку. Прищурилась на заходящее солнце. Она казалась такой грустной, но такой прекрасной. – Мы с тобой как будто на свидании.

– Угу. Только пижаму бы переодеть, – рассмеялся я, и Харуна весело согласилась:

– Пожалуй.

Сколько раз меня уже исцеляла ее улыбка?

– Завтра будет дождь, – вдруг слетело с губ Харуны.

По рыжему небу расползались стада пушистых облачков.

– Я вроде слышал, обещали похолодание.

– Да? Значит, последний раз в этом году выхожу на крышу. А в следующем году… Впрочем, какое «в следующем году»?.. – с унынием поправилась Харуна.

Я не нашелся что сказать. Мы еще помолчали, а потом девушка медленно спросила:

– Акито-кун, помнишь, ты меня как-то спросил, о чем я жалею?

– Да, было такое. Хорошее воспоминание.

– Я тогда сказала, что ни о чем, но на самом деле кое-что есть. Хотя, наверное, уже поздно. – Она горько над собой посмеялась.

– Что же?

– Я бы хотела хоть раз, хоть разик счастливой любви. Влюбиться самой, и чтобы в меня влюбились, и я бы сделала этого человека счастливым, и мы бы вместе создали кучу счастливых воспоминаний.

– Понятно, – только и ответил я, потупившись. Не знал, что сказать. Ничего не шло на ум. Почему она завела этот разговор? Видимо, расчувствовалась от грустного осеннего заката.

– Только я ведь могу умереть в любой момент. И когда я представляла себе, что даже если влюблюсь, то впереди только пустота, – вся смелость улетучивалась, – тихо призналась Харуна, поднимая глаза на рыжее небо.

Ее слова укололи меня в самое сердце.

Я ведь такой же. Я слишком хорошо понимал, что она чувствует. И от этого только больнее.

– Я думаю, еще совсем не поздно. Я считаю, что тут необязательно думать только о счастье другого человека. Запрещать себе влюбляться только потому, что скоро умрешь, – это значит бегать от собственных чувств. Ну, я так думаю.

Если до этого Харуна рассеянно глядела на закат, то тут вздрогнула и повернулась ко мне. У нее в глазах набухали слезы.

Что я такое говорю? Чуть сам не рассмеялся над собственной чушью. Я ведь сам бегаю от любви, прикрываясь болезнью. Отступился от Эри и влюбился в Харуну, которой осталось жить примерно столько же, сколько мне. Поначалу считал, что раз нам обоим скоро умирать, то ничего страшного.

Однако теперь мои чувства изменились. Я искренне ее полюбил. Я бы остался с Харуной, даже если бы моя болезнь чудесным образом исцелилась.

Я наконец понял, что чувствовал герой того фильма, на который мы когда-то ходили с Сётой и Эри.

– Поздно уже. С тех пор как мне сказали, что осталось еще полгода, почти полгода и прошло. Кто же такую полюбит? – убито пробормотала Харуна. По щекам протянулась мокрая дорожка.

– Полюбит обязательно.

– А? – Она обернулась ко мне с круглыми глазами.

Я засмущался ее невинного прямого взгляда и отвернулся.

– Ты же совсем здоровая на вид, и вообще, врачи всегда называют заниженный срок. Я думаю, ты еще сколько-то проживешь. Так что не унывай, – выпалил я на одном дыхании.

Харуна не то неловко смеясь, не то со слезами ответила:

– И правда. Нехорошо оправдываться болезнью. Ты совершенно прав. Я еще всем покажу!

Из лучистых глаз лились слезы. Закат их подсвечивал, и сияющие капли падали девушке на колени.

Всю дорогу до дома меня пожирало раскаяние. Казалось бы: такой момент, чтобы рассказать о собственной болезни! Но я все равно промолчал.

Наверное, она бы расплакалась, когда узнала. А может, разозлилась бы.

Или даже обиделась за то, что я до сих пор молчал. Я этого так боялся, что никак не мог собраться с духом. Она отчается, как Сёта. Загрустит, как Эри.

Говорят же: «в блаженном неведении». Лучше ей не знать. Да. Намного лучше. Я унесу тайну в могилу.

Я изо всех сил убеждал себя, что поступаю правильно. Но все равно какой-то червячок грыз меня изнутри: а в самом ли деле лучше?

* * *

К фестивалю я в итоге так и не подготовился.

Харуне разрешили на него идти, и после обеда мама собиралась отвезти ее на представление к Миуре. Мы впервые встречались вне стен больницы, и я немного нервничал. С самого утра не находил себе места.

Приехал в школу намного раньше обычного, но одноклассники уже носились туда-сюда, повсюду стоял галдеж.

В классе я тут же сосредоточился на приготовлениях.

Вчера кто-то из ребят накупил бананов, и теперь мы их чистили и резали пополам. Чтобы покрыть расходы, решили продавать по 150 иен не целые бананы, а половинки. Класс крохоборов.

– Акито, насади бананы на шпажки! И смотри аккуратнее, чтобы не разваливались, – нежно попросила Эри. Сегодня она надела синий фартук, который чертовски ей шел.

Когда со шпажками было покончено, насыпали в миску специальный быстротвердеющий шоколад, который кто-то купил в Сети, а потом стали окунать в него бананы. Чтобы сэкономить на глазури, окунали не целиком. Настоящие крохоборы!

Наконец украсили цветной посыпкой. Разумеется, только с одной стороны.

Бананы пользовались неожиданным спросом и расходились один за другим. Торговля шла очень бойко, потому что при удобном для перекуса размере они еще и стоили вполне доступно.

Я тоже попробовал штучку, и оказалось удивительно мягко и вкусно.

К нам и Миура зашла, но она, видимо, сильно нервничала перед предстоящим спектаклем. Даже не заметила, что именно я принял у нее деньги и отдал покупку.

После обеда приехала Харуна.

Я ее даже не узнал, пока она меня не окликнула.

– Акито-кун, а вот и я! – На меня смущенно смотрела девушка в кардигане песочного цвета с красным бантом и в клетчатой юбке. – Ну как, мне идет? Это вещи еще из девятого класса.

Она неловко развела руки в сторону, показываясь с разных сторон.

– Ага. Идет, – откликнулся я, ослепленный ее красотой. Пришлось отвернуться.

– Спасибо.

Я осмелился еще разок на нее посмотреть и увидел, что Харуна смущенно улыбается. У меня так заколотилось сердце, когда я увидел ее в красивой одежде вместо пижамы, что даже испугался, не начался ли приступ.

– Вот, угощаю. – Тщательно имитируя спокойствие, я протянул им с мамой по банану.

– Спасибо! Аппетитно!

И еще более аппетитно она откусила огромный кусок. Кажется, сегодня она себя хорошо чувствовала.

– Твоя знакомая? – спросила вдруг Эри.

– А, ага. Вроде того.

– Ого! Скоро пересменок, так что, если хочешь, проводи ее по школе!

– Ничего?

– Конечно.

Я решил принять любезное предложение подруги и покинул пост за прилавком.

Мама Харуны тоже тактично предоставила нам возможность погулять вдвоем.

– Это та самая подруга детства?

– Да, она.

– Гм, какая хорошенькая.

– Разве?

Мы с Харуной шли по гудящему от людей коридору и болтали. Мне до сих пор не верилось, что мы гуляем вместе по школе. Я разве только не прыгал от радости, и приходилось держать себя в руках, чтобы не бежать впереди девушки.

Остальные классы тоже много всего приготовили: кто-то – кафе с официантками в костюмах горничных, кто-то пек блинчики, и Харуне хотелось и туда, и сюда – мы всюду заглядывали. Она рвалась и в комнату страха, но я переживал, чтобы ей не стало плохо, поэтому отговорил ее.

– Извини, давай немного присядем? – попросила Харуна, когда мы прогуливались вдоль киосков во дворе.

Мы устроились на лавочке. Я пригляделся и заметил, что на лбу у девушки выступила испарина.

– Ты в порядке? Я сейчас воды принесу, а ты пока отдохни.

Я оставил ослабшую Харуну сидеть, а сам купил яблочный сок в автомате.

Наверняка на самом деле она чувствовала себя плохо, но притворилась, чтобы попасть сюда. На самом деле она уже не в том состоянии, чтобы разгуливать по улице. Но она слишком ждала этого дня, поэтому не удержалась от соблазна. Я задумался, не сказать ли ее маме, но вспомнил, как Харуна радовалась всему, и вернулся к ней.

– Держи, яблочный сок.

– Спасибо. – Она отпила из пакетика. Кажется, ее отпустило, и она даже улыбнулась. – Все-таки я очень рада, что пришла. Мне ужасно весело.

– Ну и хорошо. Станет плохо, я твою маму позову, так что сразу говори, ладно?

– Нормально. Скоро начнется спектакль. Пойдем в спортзал! – предложила Харуна, сверяясь с программкой фестиваля. Я согласился.

– А, вот вы где! – вдруг услышали мы.

Обернулись и увидели маму Харуны, которая бежала к нам через толпу. В одной руке она держала телефон и явно нервничала.

– Мам, что такое?

– Хару, прости. Срочный вызов, надо в больницу. Прости, но нам на сегодня все.

Харуна тут же сделалась мрачнее тучи.

– Но… – попыталась возразить она, однако плечи уже поникли.

– Ты разве не нагулялась? Давай в другой раз еще походим.

Она ничего не ответила. Другого раза никто не обещал. Может, ей вообще больше не представится возможности погулять снаружи. Какое там: может быть, для нее не наступит даже новый день. Хотя то же самое относится в равной мере и ко мне.

– Извините… Я могу потом отвезти ее обратно в больницу, поэтому можно нам, пожалуйста, еще часик здесь побыть? Харуна очень хотела посмотреть выступление Миуры-сан. Очень вас прошу. – Я склонился в глубоком поклоне. Она так долго ждала этого дня. Да и Миура себя не жалела, готовилась изо всех сил. И я умолял, чтобы этот час нам дали.

– Гм, но ведь…

– Мама! Пожалуйста! Еще чуть-чуть! – Харуна присоединилась к поклону.

Мама растерялась.

– Хорошо, я поняла, только хватит уже кланяться! – попросила она. – Возвращайтесь в больницу через час. И если вдруг что – сразу звоните.

Харуна просияла. А я вновь поклонился, но на этот раз от благодарности.

Мама ушла, а мы, проводив ее, отправились в спортивный зал.

Как раз перед этим закончился концерт группы двенадцатиклассников, поэтому одни зрители уходили, их сменяли другие, и в зале царила толкотня.

Харуна оробела, но я взял ее за руку, и мы нашли свободное местечко.

– Жду не дождусь!

– Ага, понимаю.

Через несколько минут по громкой связи объявили о скором начале спектакля.

Людей в зал стеклось много: не в последнюю очередь потому, что все хотели полюбоваться на звезду класса Миуру.

«Сейчас для вас выступит одиннадцатый „Д“ со спектаклем „Белоснежка“!»

Свет погас, прожектор высветил на сцене повествователя, и представление началось.

Королеву играла моя бывшая одноклассница, с которой мы вместе учились в десятом классе, Такэмото, девочка крайне эмоциональная. Она так экспрессивно кривлялась в костюме злой мачехи, что зал покатывался со смеху.

Но вот свет опять погас, сменились декорации. Вышла главная героиня, Белоснежка. Опять зажегся прожектор, который высветил наряженную Миуру.

Настроение зрителей сменилось как по щелчку пальцев. Только что все хохотали, но тут же зал стих, повисла звенящая тишина. Миура вложила в игру всю душу, и ее волнение чувствовалось даже со зрительских мест. Даже шутовская королева Такэмото словно заразилась настроением от одноклассницы и дальше играла блестяще.

Исполнение Миуры поразило всех в самое сердце. В том числе и меня с пристроившейся по соседству Харуной.

Под конец на сцене появился принц на белом коне. Его играл Сёта.

Принц поцеловал Белоснежку, и та ожила. В момент поцелуя несколько старшеклассниц даже взвизгнули. Я слышал, что на самом деле никакого поцелуя не планировалось, только сценическая иллюзия, но с моего места она выглядела очень достоверно.

Когда спектакль подошел к концу, зал разразился бурными аплодисментами.

– Ая-тян такая красавица! – воскликнула Харуна со слезами на глазах.

– Точно.

Это чистая правда. Обычно она редкостная грубиянка, но тут преобразилась, как будто стала другим человеком. И мне показалось, как бы это банально ни звучало, что ею овладел дух настоящей Белоснежки.

Мы выбрались из гудящего зала и устроились в сторонке в ожидании Миуры.

– Харуна! Спасибо, что приехала! – Спустя какое-то время Миура прямо в костюме выбежала к нам и обняла подругу.

Харуна смущенно засмеялась:

– Ты прекрасно выступила!

Миуру быстро обступили десятиклассницы, которые канючили, чтобы старшая школьница с ними сфотографировалась.

– Прости! Потом еще поболтаем, ладно? – А затем восходящую звезду подмостков унесло обратно в спортивный зал. Я удивился только, почему она опять не обратила ни малейшего внимания на меня.

– Как же хорошо, что сегодня все получилось. Было так весело, – поделилась Харуна с улыбкой. Но мне показалось, будто она плачет.

* * *

Затем мы вместе поехали на автобусе в больницу.

В людном салоне отыскалось всего одно свободное местечко. Я, разумеется, уступил его Харуне.

Девушка поблагодарила и села. Видимо, она сильно утомилась, потому что только глядела в окно и ничего не говорила.

Я висел на поручне и качался в такт движениям автобуса.

Взгляд мой то и дело притягивался к попутчице. Вот она, Харуна, прямо передо мной. Та самая, которую я не привык видеть где-то еще, кроме больницы. Как ни подумаю – так смущаюсь. Но не меньше и радуюсь.

Минут через двадцать мы подъехали к остановке с цветочным магазином. Вдруг Харуна воскликнула:

– Смотри!

Я проследил за направлением ее взгляда. Из магазина выходила женщина лет двадцати. Она несла здоровенный букет и разве что не пританцовывала на ходу. Букет, целиком состоящий из гербер.

– Интересно, сколько их там? – Казалось, что Харуна пожирает их глазами.

Автобус вскоре тронулся, но девушка не спускала с прохожей глаз, пока та не скрылась из виду.

По прибытии Харуна предупредила, что ей надо переодеться, и я терпеливо ждал ее снаружи палаты.

– Уже можно! – наконец крикнула она, как будто мы играли в прятки[23].

Когда я открыл дверь, она лежала в привычной пижаме на койке.

– На самом деле ты себя неважно чувствовала?

– Ага, немного. Но я все равно рада, что пошла, хотя пришлось нелегко, – слабым голосом ответила девушка.

Мы еще немного поговорили, а потом я решил, что она сегодня наверняка дико устала, и собрался уходить, но вдруг Харуна сказала:

– Слушай, а вот если я умру… – Тут она осеклась. Нам не хотелось думать о ее смерти даже понарошку. – Ты меня оживишь поцелуем?

Я думал, она смеется, но Харуна смотрела на меня очень серьезно.

Пока я судорожно размышлял, что ответить, девушка озорно улыбнулась и добавила:

– Шучу!

Если бы я, как принц из сказки, мог оживить ее поцелуем, то немедля бы поцеловал. Но Харуна – не Белоснежка. Да и мне не под силу спасти любимую, как тому принцу. Я ничем не могу ей помочь. И от этого осознания я показался себе жалким до невозможности.

– Ой… Акито-кун! Что такое?

– А?

– Почему ты плачешь?

По щекам незаметно для меня заструились слезы. Я их поспешно стер.

– Прости! Я пошутила! Неужели тебе так противно целоваться? Я пошутила, честно, не плачь! – Она утешала меня, как маленького мальчика, немного смеялась, хотя и растерянно. Слезы опять полились, но я сквозь силу улыбнулся.

– Я не поэтому. Просто, понимаешь, вспомнил спектакль. Миура-сан потрясающе отыграла… – Я на ходу придумывал неубедительные оправдания, а слезы так и капали с подбородка. Сколько я их ни вытирал, бесполезно. – Особенно в конце, где она падает замертво, просто загляденье. Меня так тронуло…

Голос дрожал, и я изо всех сил пытался не показать, отчего на самом деле плачу. Слезы и не думали высыхать.

Ко мне присоединилась и Харуна:

– Да, точно, да, да…

Мы долго плакали вместе.

Потом она устала и уснула. Я, больше не в силах сидеть с ней в палате, вышел и увидел Миуру с красными опухшими глазами. Быстро отвернувшись, я сбежал.

Слезы утихли, лишь когда я добрался до остановки.

* * *

Уже на следующий день мы все втроем болтали как ни в чем не бывало: обсуждали фестиваль и просто трепались ни о чем. Проводили время как обычно. Я толком не понимал, как себя чувствует Харуна, потому что она ничем себя не выдавала.

После фестиваля Миура оттаяла и ко мне. Хотя, наверное, правильнее считать, что не вышла до конца из роли. Классический пример вживания. Я бы, конечно, предпочел, чтобы дух Белоснежки так ее и не покидал, но где-то через неделю она вернулась в норму.

А вот после этого она мне не давала спуску еще хуже, чем прежде. Ах, я, мол, больно фамильярничаю с Харуной; ах, я, мол, слишком близко к ней подсел. Короче, как психованная подружка, которая во всем контролирует парня. Требовала, чтобы я называл Харуну не просто по имени, а обязательно Харуной-тян. Вот до чего спятила.

Я вздыхал по счастливым денькам, когда оставался в палате с подругой наедине, но на самом деле и теперь наслаждался весельем. Но самое главное, что в компании Миуры Харуна сильно повеселела.

Честно говоря, я в последнее время тоже сдавал позиции. Меня уже несколько дней мучила легкая температура, а один раз при Харуне так сильно закружилась голова, что она за меня перепугалась.

Я все так же проходил обследование каждый месяц. Анализы, похоже, ухудшились, и доктор Кикути каждый раз хмурился.

– Акито-кун, напиши мой портрет, – вдруг попросила Харуна в один из моих визитов.

Я сначала растерялся, но потом согласился и открыл альбом.

Харуна села в койке, завела прядь за ухо и смущенно улыбнулась. У меня аж сердце удар пропустило, и я отвел глаза. Но все-таки сложно рисовать, не глядя на натуру.

Я начал с общих контуров. Когда наметил их, то набросал лицо и перешел к чарующим волосам. Я почти не рисовал портретов, и незнакомый жанр давался мне с боем.

– Тяжело сидеть в одной позе. – Всего через несколько минут позирования Харуна неловко улыбнулась и заерзала на месте.

– Если устала, приляг. Я дальше по памяти.

– Нет, ничего, – отказалась девушка, выпрямляя спину.

С головой я покончил и перешел к худощавой фигуре.

Из-под воротника пижамы проглядывали красивые ключицы. Чуть наметившаяся грудь, белые длинные пальцы. Я никогда прежде не разглядывал Харуну столь пристально, и сердце заходилось.

В тишине палаты только шуршал по бумаге карандаш. Чем дальше я рисовал, тем больше смущался, и под конец поторопился закончить уже хоть как-нибудь.

– Что, уже?

– Ага, – подтвердил я и протянул девушке альбом.

– Ух ты-ы! Акито-кун, ты правда мастер.

– Ну не знаю.

Глядя на мой рисунок, она расплылась в улыбке:

– Ой, только вот тут недоглядел.

– Что именно?

Харуна озорно улыбнулась и показала себе на нижнее веко:

– Смотри, у меня вот тут родинка!

– Чего? Правда?

Я подсел к ней на койку и пригляделся внимательнее. Под правым глазом и впрямь обнаружилось крохотное родимое пятно.

– Не упускай такие детали, ладно? Это часть моего шарма!

Мы практически столкнулись нос к носу. Сердце и так уже едва справлялось с нагрузкой, и я поспешил отсесть обратно на табуретку. Но не тут-то было: Харуна поймала меня за руку.

– Харуна?..

Руку она сжимала крепко, но лицо опустила. Теплая, мягкая рука. Я сел обратно и заглянул ей в глаза. Девушка ответила на взгляд. На щеках выступил легкий румянец.

Мы не сводили друг с друга глаз. Казалось, время застыло, – такая звенела тишина, и во всем мире остались только мы двое.

Но тут вдруг дверь распахнулась, и я отскочил.

– Я что, не вовремя? – смущенно спросила с порога Миура, прикрывшая ладошкой рот.

– А мне уже домой пора, а то ругаться будут. – Я выскочил прочь из палаты, не глядя на Харуну.

Сердце не унималось даже в автобусе.

При следующей встрече Харуна совсем меня не смущалась, как будто и не обратила особого внимания на то, что произошло. Я вздохнул с облегчением. Вот кто на меня зыркнул с неодобрением и обещанием скорейшей расправы, если хоть пальцем коснусь больной, так это Миура.

Еще неделю спустя состояние Харуны резко ухудшилось.

Мы с Миурой, как обычно, после уроков поехали к ней в гости. Но в палате никого не оказалось. В комнате отдыха с наступлением холодов почти никто не сидел, не было и Харуны.

Мы снова вернулись к палате и спросили о подруге у проходившей мимо медсестры. Та рассказала, что у пациентки с утра поднялась температура, которая никак не проходила, и на фоне дыхательной недостаточности ее перевели в реанимацию.

К счастью, ее состояние уже стабилизировалось, и на следующий день ее собирались вернуть обратно.

– Харуна же будет в порядке? – печально пробормотала Миура, пока мы ждали автобуса.

– Думаю, что да. Наверное.

– Что еще за наверное?

Но я не ответил, и Миура тоже молчала.

Я раскаивался. Знал, что однажды этот день придет. К счастью, сегодня обошлось, но Харуны может не стать в любой миг. Мы оба знали, что трагедия неминуема, и ни я, ни она точно не знали, когда она случится.

Если она прямо сейчас умрет, то я даже не вспомню, о чем мы говорили в последний раз.

Я бегал от реальности, которая маячила прямо перед носом. Убеждал себя, что еще рано, еще все в порядке. Только пару дней назад в очередной раз подумал: пока обойдется, ведь Харуна так весело рассмеялась. Но прошло больше времени, чем ей обещали. А я не хотел этого помнить и отводил от правды глаза. Чем обманываться, что все пока хорошо, лучше бы напоминал себе при каждой встрече: может быть, все кончится завтра, а может – и сегодня.

И ведь это касается не только ее. Да, все мои мысли крутились вокруг Харуны, но ведь и я мог умереть в любой момент. Может, сердце остановится уже завтра. Может, сегодня. И это надо зарубить себе на носу.

Вскоре подошел автобус. Мы с Миурой, так и не проронив ни слова, отправились каждый своим путем по домам.

* * *

Харуна пришла в себя почти через двое суток, около полудня. Я в одиночестве обедал на большой перемене, и вдруг от нее пришло сообщение: «Прости, что напугала. Со мной уже все в порядке. Так что будет время – приходи».

Я ответил: «Как только закончатся занятия, обязательно».

Чтобы как-то спрятать улыбку, проступившую на губах, я одним махом доел свою порцию.

После уроков я сразу же отправился к классу Миуры. Наверняка Харуна и ей тоже написала.

– Акито? Ты чего? – удивился Сёта. Он как раз выходил из класса. Видимо, собирался на секцию, потому что на плече висела черная спортивная сумка.

– Пришел по делу к Миуре-сан.

– Да? А она ушла после большой перемены. Я бы даже сказал – сбежала, никому ничего не сказав. Посмотрела в телефон – и вылетела.

– А… Л-ладно. Принято.

Я вздохнул: почему сам не додумался уйти пораньше? И пошел на остановку.

Когда переступил порог палаты, Миура, конечно же, была уже там. Я ее упрекнул, чтобы не прогуливала уроки, но она парировала, что тебе, Хаясака, видно, школа дороже Харуны, и я не нашелся что возразить.

Наша общая подруга рассмеялась перепалке. Я обожал, когда она так неловко улыбается.

Она полулежала на приподнятой спинке койки и разговаривала с Миурой. Бледная, как полотно. Герберы тоже увяли и клонились к тумбе.

– Простите. Вечно вы ради меня сюда ездите…

– Да брось. Ладно еще я, а Хаясака – вообще бездельник, ему даже хорошо, что ты ему столько внимания уделяешь.

Она вообще-то сказала правду, так что и тут я не придумал, как ответить.

Потом Миуре пришлось уехать на работу.

Напоследок она бросила:

– Рада, что увиделись.

Меня подмывало спросить, кто ей дороже, Харуна или какая-то там работа, но я удержался: подумал, что вряд ли выйду из спора победителем.

В оживленной до этого палате стало тихо.

Мы с Харуной в кои-то веки остались наедине. Я почему-то смутился и занервничал. Кажется, ведь Миура оставила нас наедине впервые с того самого дня, как меня поймали за руку.

– А ты помнишь, как мы впервые встретились? – вдруг спросила Харуна. Она глядела в никуда, все так же облокотившись на приподнятую половину койки.

– Помню, конечно. Ты рисовала в зоне отдыха, а я с тобой заговорил.

Я никогда не забуду тот день.

– Точно. А почему ты тогда обратил на меня внимание?

Не мог же я сказать, что заметил ее еще раньше и проследил за ней?

Я начал отвечать, тщательно подбирая слова:

– Ты, наверное, не знала, но я обратил на тебя внимание еще до того.

– Что? Как?

– Пересеклись как-то раз в коридоре. На четвертом этаже. Не помнишь, да?

Я тут же пожалел о собственных словах. А вдруг спросит, что я делал в больнице? Но Харуна не спросила. Только улыбнулась.

– Правда? А я и не заметила. Знаешь, я тогда страшно обрадовалась. Каждый день только рисовала и рисовала картинки. Думала, так и умру в одиночестве. Тосковала, иногда даже плакала за рисованием. До дрожи боялась, что никто на меня даже и не взглянет. – Тут она умолкла. Секундная стрелка на часах будто подгоняла ее. – И тут вдруг со мной заговорил ты. Я так удивилась и, если честно, разволновалась. В голове стало пусто-пусто, я даже не помню толком, о чем мы говорили.

– Правда? А мне показалось, ты такая спокойная. Выходит, ты паниковала. Даже забавно.

В первую встречу Харуна показалась мне холодной и отстраненной. Не очень-то она мне тогда понравилась. Но я все равно постоянно о ней думал и раз за разом возвращался в больницу. Казалось, что с тех пор минула целая вечность, и я даже скучал по прошедшим дням.

– Но кое-что помню. Я тогда сказала, что хочу поскорее умереть, так? Я говорила абсолютно серьезно. Но больше не хочу. Не хочу умирать. Хочу еще пожить. Провести с тобой побольше времени. А после смерти, мне кажется, я опять останусь одна, и мне так страшно. – Из глаз девушки полились слезы. Я уже много раз видел, как она плачет. И каждый раз душа корчилась от боли. – Ты, наверное, не заметил, но мне сказали, что осталось полгода, уже больше полугода назад.

Конечно заметил. Но я не знал, как ее утешить, и только закусил губу от обиды. На этот раз секундная стрелка поторапливала меня.

– Точно… А ты слышала? Один человек, которому врачи обещали год, прожил потом еще десять лет.

Я выдвинул самый дальний ящик памяти и обнаружил там эту историю. Накопал ее в те безысходные дни, когда только узнал о болезни и искал хоть какую-то опору.

Пусть наши диагнозы не совпадали, но где-то на свете действительно еще десять лет прожил неизлечимо больной человек.

– Целых десять?

– Ага. Может, и ты тоже не умрешь еще десять… нет, двадцать лет. Так что не грусти так.

Я пытался убедить нас обоих. Ведь когда я прочитал ту статью, в душу и правда пробился лучик света.

– Двадцать?.. Получается, нам с тобой тогда будет по тридцать семь. Да, неплохо бы…

– Проживешь, точно тебе говорю.

– Н-да? Спасибо.

Вновь повисла тишина. Теперь секундная стрелка радовала слух своим тиканьем.

– Придумала, – нарушила тишину Харуна. И по уверенному тону я почувствовал, что она и впрямь что-то для себя решила. – Не знаю про десять или двадцать лет, но я буду бороться за каждый денечек.

– Очень здорово.

– За каждый день, час, минуту и секунду. Объявляю болезни войну. Если сегодня я не умерла, значит, победила. Завтра, послезавтра – новая битва. Но я не проиграю ни одного сражения за двадцать лет. Я хочу провести побольше времени не только с тобой, но и с Аей-тян, и каждый мой новый день – это подарок маме.

– Какая же ты молодец. Я тебя знаю, ты справишься.

Она победит. У Харуны железная воля.

Я искренне верил в нее.

– Спасибо. Я очень постараюсь. – Она улыбнулась, и улыбку ее переполняла любовь. – Так что ты тоже не сдавайся.

Я удивился, что она имеет в виду, но улыбнулся в ответ:

– Ни за что.

На следующий день Харуна опять потеряла сознание и погрузилась в бездну беспробудного сна.

* * *

С нашего последнего разговора прошла неделя. Я наведывался к ней каждый день, но она не просыпалась.

– Здравствуй, Гербера-кун. Сегодня без подруги?

Вчера я обратил внимание, что цветы подвяли, поэтому опять заглянул в магазин. Миура не выдержала смотреть на истощенную подругу, поэтому вот уже два дня не приезжала. Верила, что Харуна еще обязательно придет в себя, и с нетерпением следила за телефоном. Наверняка и в эту самую минуту смотрит на дисплей.

– Шесть гербер, пожалуйста.

– Минутку!

Я заплатил и забрал цветы.

– Долго не выписывают.

– Да… В последнее время подруга без сознания. Даже не поговоришь с человеком. Так что визиты не особо осмысленные, – отозвался я, кое-как натянув улыбку. Не знаю, насколько убедительную.

– Я думаю, очень даже осмысленные. Продолжай ходить, пока не очнется.

– Не факт, что очнется, – огрызнулся я. Ничего не знает, а лезет… Я кивнул и собрался уходить.

– Ты знаешь, что герберы цветут дважды в год? Первый раз весной. Потом все лето отдыхают, и осенью – во второй раз. Зимой снова спят, а затем, весной, распускаются снова. Желаю твоей подруге расцвести второй раз, как гербера.

Услышав эти слова, я обернулся, еще раз кивнул и на этот раз ушел окончательно.

Харуна опять мирно спала. Я сидел, не роняя ни звука, возле бесчувственной девушки и рисовал в альбоме.

Рисовал, как мы впервые заговорили.

Как она сидит у окна в залитой светом зоне отдыха и грустно что-то рисует. А я стою чуть поодаль и смотрю.

Тот день до сих пор отчетливо стоял перед глазами. Я помнил, какого цвета и в какой рисунок на ней была пижама, какие карандаши рассыпались по столику, что именно она рисовала. Память хранила картинку, четкую, как фотография.

Харуна храбро сражалась с болезнью. Ожесточенно билась за каждый день, час, минуту и секунду жизни. Стоило только одержать победу, как начиналось следующее сражение. Она воевала день за днем. Если битва утихнет, значит, Харуна проиграла.

Она пообещала, что продержится двадцать лет, но реальность, увы, жестока. Девушка, которой врачи положили полгода жизни, протянет целых два десятилетия разве что чудом. Но как раз поэтому надо настроиться на самый позитивный лад. Потому что иначе чуда точно не случится.

Я рисовал и вспоминал прошедшие полгода.

Мне оставалось только ждать смерти, но тут появилась Харуна. И с тех пор дни, наполненные беспросветным отчаянием, изменились. Я настолько без памяти в нее влюбился, что как-то незаметно даже забыл о болезни.

А что бы сейчас со мной было, если бы я ее не встретил? Даже подумать страшно.

Я считал, что больше никогда никого не полюблю. Даже не так: что мне больше нельзя никого любить.

Но влюбился в Харуну. Обратный отсчет нашей любви уже истекал. Короткой, эфемерной, хрупкой любви.

Я еще не сказал ей две вещи.

Во-первых, о собственной болезни. Я хотел все объяснить и попросить прощения за то, что молчал. И так же, как Харуна, дать недугу бой.

А во-вторых, я хотел рассказать ей о своих чувствах. Что я ее люблю. Не стоило так затягивать: лучше бы сказал, пока она еще держалась.

Как только придет в себя, тут же все и выложу как на духу, даже если рядом будет сидеть ее мама или Миура. Последняя миссия.

Рука застыла над бумагой. От мыслей перед глазами расстелилась пелена из слез. Я не хотел больше плакать перед Харуной, но после первой слезы не удержался.

Я еще долго рыдал, не роняя ни звука. А рисунок так и не закончил.

* * *

На следующий день ей опять стало хуже, и к моему визиту Харуну уже подключили к ИВЛ. Тело обвивало еще несколько трубок.

Я опешил и провалился в отчаяние.

Еще два дня я приезжал после уроков, но она ни разу не приходила в себя.

– Хаясака, ты же любишь Харуну? – вдруг спросила меня Миура, которая впервые за прошедшую неделю тоже навестила подругу.

В тот момент мы уже ждали обратного автобуса. Она отчаялась дождаться сообщения и решила проведать больную лично. Видимо, не ожидала увидеть то, что увидела, поэтому до самой остановки молчала.

– Да нет… Не то чтобы.

– Кого ты обманываешь? С первого взгляда все понятно. У тебя вообще все на лбу написано.

Я отвернулся и молчал.

– Если Харуна придет в себя, ты ей обязательно скажи. Она обрадуется.

– Думаешь?..

– Будь мужиком и говори все прямо. Договорились?

– Да… Хорошо.

Когда автобус пришел, Миура тут же села на заднее сиденье. Я – на переднее и всю дорогу смотрел в окно. В порывах осеннего ветра печально танцевали сухие листья.

В унынии прошло еще несколько дней.

Как-то раз по пути из школы мы с Эри и Сётой заглянули в синтоистское святилище. Мы болтали о прошлом, и Эри вдруг захотелось сходить туда по старой памяти. Мы выпили по чашечке кофе в кофейне на станции и зашли в ближайшее к моему дому святилище.

Почему-то даже в будний день по залитому красками заката двору бродило довольно много прихожан.

– Сто лет тут не бывал. По-моему, последний раз – с вами вместе еще в шестом классе, – припомнил Сёта, который шел чуть впереди нас.

– Наверное. Какие были времена! – улыбнулась Эри.

Лично я не помнил о святилищах ничего хорошего. В четвертом классе мы с ребятами пришли на первую молитву Нового года, и я вытянул в омикудзи «неудачу». В пятом и шестом классах – «великую неудачу», два года подряд, а на такое, как ни погляди, не всякий способен. В шестом классе на обратном пути после первой молитвы я уронил кошелек, растерял всю мелочь, и весь год получился такой же.

«Великие неудачи» оставили мне глубокую душевную травму, поэтому больше я в святилища на Новый год не ходил.

– Акито, ты каждый год вытягивал «великие неудачи»!

– Не каждый. В четвертом классе – обычную, а в третьем даже «удачей в будущем» разжился, – возразил я, и друзья хором засмеялись:

– Ты, кажется, даже гордишься!

– А давайте потом опять вытянем омикудзи! – предложила Эри.

У меня идея восторга не вызвала.

Мы совершили молитву, и я купил два омамори[24] на доброе здоровье. Один Харуне, другой себе.

– Акито! Беги скорее! – позвала меня Эри, и пришлось встать в очередь за омикудзи.

– Ура! «Великая удача»! Ого, написано, что человек, которого я жду, совсем рядом!

Похоже, Сёте повезло. По-моему, он постоянно «великие удачи» вытягивает. Моя полная противоположность. А «человек, которого он ждет» – это, понятное дело, Эри.

– У меня «удача». Вроде лучше только «великая», да? Здорово.

Ей, насколько я помню, тоже часто везет.

Я сосредоточился на том, чтобы вложить в тянущую предсказание руку все мои духовные силы, и вытянул омикудзи вслед за друзьями. И не то чтобы я сомневался, но мне досталась «неудача». Не «великая» – и на том спасибо, аж от сердца отлегло.

«Желание: не сбудется. Придется потерпеть».

«Любовь: ничего не выйдет. Отступитесь».

«Здоровье: молитесь богам».

В «неудаче» не обещают ничего хорошего. И какой смысл желать и молиться, если все равно «не сбудется»?

– Акито, это просто гадание. Не парься, – подбодрил Сёта.

Эри тоже явно меня жалела.

– Знаете, в отличие от гороскопа, от омикудзи все-таки ощущение, что боги лично являют свою волю так, что больно бьет, – уныло пожаловался я, и друг тут же предложил:

– Тогда давай поменяемся на мою «великую удачу»!

Но я только еще сильнее расстроился. Глубоко вздохнул, отказался и сложил бумажку с гаданием в карман. Я отстоял очередь во второй раз и купил еще одно омикудзи. На этот раз – за Харуну. Вложил в руку еще больше духовных сил – и мне попалась «удача в будущем».

«Желание: может исполниться в неожиданной форме».

«Любовь: не надейтесь».

«Здоровье: болезнь пройдет, если не дадите слабину».

Я про себя пробубнил, что не пройдет, сгорбился, и мы ушли. По дороге друзья пытались меня как-то приободрить.

Дома я сел в комнате за рабочий стол, не включая света, крепко стиснул в кулаке омамори и взмолился. Я помнил, что с желаниями «придется потерпеть», но ведь и попытка не пытка. Поэтому я загадал, чтобы Харуна спаслась. Чтобы Харуна пришла в себя. Чтобы мы еще раз поговорили.

Неважно, что станется со мной. Но лишь бы только вместо меня стало лучше Харуне…

Полились слезы. Я вытащил из кармана телефон и дрожащими руками набрал: «Харуна, ну сколько можно? Просыпайся скорее! Потом бессонница замучает, не будешь ночами спать. Как проснешься – есть важный разговор».

Отправил.

Но Харуна не ответила…

* * *

Шесть дней спустя Харуны не стало.

Боги сказали правду: желание не сбылось.

Ее чувства

Обычное, ничем не примечательное воскресенье. Я собирался поехать к Харуне после полудня, поэтому проснулся в одиннадцатом часу.

Пока спал, пришло шесть сообщений. Пять неотвеченных вызовов. Все от Миуры.

Тревожное предчувствие не дало мне открыть мессенджер: я слишком боялся.

В первый раз она позвонила в 7:19. Второй – следом. Сразу после этого написала четыре сообщения. Потом еще три звонка и два сообщения. Последний раз – двадцать минут назад.

Я быстро понял, что, пока я мирно спал, случилось немыслимое.

На несколько минут я так и завис с телефоном в руках. Отгонял роящиеся в голове зловещие мысли.

Казалось бы – всего-то и надо, что один раз коснуться экрана, но я не решался. Пытался сбежать от реальности.

Еще несколько минут я не открывал сообщение, и тут Миура позвонила еще раз. Я рефлекторно принял вызов.

Что она сказала, я не разобрал. Только слышал, что плачет.

Четко сквозь рыдания прорвалось только:

– Харуна умерла.

Я готовился. С того самого мига, как проснулся и взглянул на телефон. Нет, даже раньше. Но руки все равно задрожали, задрожали ноги, потекли слезы. Перед глазами поплыло.

– Как ты мог проспать! Она очнулась перед смертью! Звала тебя! – обрушилась на меня Миура.

Ее слова меня подкосили. Я упал с кровати и отчаянно зарыдал.

Не верилось. Наверняка мне просто снился кошмар. Как же иначе? Или мне позвонили по ошибке. Умерла какая-то другая Харуна. А та, которую я знаю, девочка с неловкой улыбкой и грустным лицом, любимая Харуна, тут ни при чем.

Так и есть! И никак иначе! Так я себя уговаривал, но слезы не унимались. Текли и текли, сколько я их ни вытирал.

– Неправда! Неправда! Неправда! – кричал я как заведенный, схватившись за голову.

Я не успокоился, даже когда на шум из соседней комнаты прибежала Нацуми.

Она не знала, в чем дело, но тоже расплакалась.

Миура все так же костерила меня из трубки, которая теперь валялась на полу.

Наконец я утешил рыдающую Нацуми и, совершенно разбитый, поехал в больницу.

Думал, Миура при встрече набросится на меня с кулаками, но к тому времени, как я шагнул в палату, у нее уже не осталось сил. Слезы ее вымотали, и она стояла прислонившись к стене и шмыгая носом.

Рядом плакала мама Харуны, сегодня одетая в простую одежду, не рабочую. Глаза и нос у нее покраснели и опухли.

Харуна проиграла болезни. Но она сражалась достойно.

На лице девушки застыла та же доброта, что и во сне. А я не мог принять ее смерть, хотя видел тело.

Казалось, будто она спит. Вот-вот откроет глаза и пожелает доброго утра. Но она не просыпалась, сколько бы я ее ни звал.

Даже мертвое лицо лучилось красотой, как у Белоснежки. Я не поцеловал ее. Вместо этого сказал: «Ты такая молодец» – и снова расплакался.

Мне сказали, что утром состояние больной резко изменилось.

Мама Харуны позвонила Миуре, и та примчалась в больницу, даже не накрасившись. Всю дорогу до больницы она пыталась достучаться до меня.

К тому времени, как она добралась, Харуна пришла в себя. Всего на несколько минут, но она звала меня. Потом наступила дыхательная недостаточность, и девушка испустила дух.

Пока Харуна спала, я видел десятый сон. Единственный раз забыл снять телефон с беззвучного режима.

* * *

Похороны состоялись через несколько дней, в особенно холодный день, когда выпал первый снег. Ее мама разрешила нам сопроводить ее даже в крематорий, потому что мы оставались с дочерью до конца. Правда, я не выдержал и ушел до того, как тело сожгли.

Не хотел видеть ее кости.

По дороге домой завернул в парк, стряхнул снег с качелей и присел на них. Качался и плакал.

Харуна прожила всего семнадцать лет.

Конечно, кажется, что это много времени. Но для целой жизни – слишком мало.

Была ли она счастлива? Успела ли сделать все, что хотела?

Я вздохнул: ну конечно нет.

Вот и я тоже скоро умру. Жизнь совершенно не задалась. С самого рождения и до смерти – ничего хорошего.

Нам с Харуной выпало на долю много несчастья. Только и всего.

Я снова вздохнул и освободил качели, как вдруг зазвонил телефон.

Вытащил его из кармана, взглянул на экран. Звонила Миура. Опять будет кричать. Но все же я решил ответить.

– Ты куда делся? Взял и ушел, вот придурок.

– Прости.

– Ладно, мне-то что. Но тут тебе надо кое-что передать. Ты далеко?

Мама Харуны передала Миуре письма. Одно для нее самой, другое для меня.

Я вернулся к ритуальному залу. Письмо Харуна написала на альбомном листе и сложила вчетверо.

Едва добравшись до дома, я уединился в комнате и раскрыл послание.

Короткое. Под текстом девушка нарисовала три разноцветные герберы: красную, оранжевую и желтую. Казалось, потрешь бумагу – и карандаш исчезнет. Грустно, но все равно очень красиво.

«Акито-кун,

Я так рада, что мы познакомились.

Ты превратил страдания в радость.

Приходил каждый день и привел Аю-тян. Я очень благодарна. Спасибо.

Я насмеялась на всю жизнь.

И на всю жизнь пролила слез.

Хотела поскорее умереть, но ты научил меня жажде жизни.

Благодаря тебе я набралась духу бросить вызов болезни. Потому что хотела провести с тобой больше времени.

Но я оставляю это письмо на случай, если со мной вдруг – вдруг! – что-то случится. Здесь я напишу все, что хотела сказать.

Ты подарил мне счастье.

Поэтому ты тоже свое найди, хорошо?

Проживи за нас обоих.

Буду молиться, чтобы ты поднялся ко мне на небеса попозже.

Жду нашей новой встречи, но только когда ты станешь седым дедушкой.

И последнее…»

На этом письмо обрывалось.

Я перевернул лист, но продолжения не обнаружил и там.

Что же такое последнее она хотела сказать?

Неужели Харуна потеряла сознание, пока писала письмо? Или не потеряла, но прервалась, чтобы передохнуть, да так и забыла? Я усмехнулся: с нее бы сталось.

Не знаю, что она пыталась передать мне напоследок, но довольно и того, что Харуна счастлива.

Она ведь написала, что рада нашему знакомству. Я сам раз за разом счастливо перечитывал письмо, проводил пальцем по герберам, и опять наворачивались слезы.

Даже через неделю после похорон я не отошел от смерти Харуны и совершенно не думал о том, что же будет дальше. Только вспоминал наши с ней разговоры и плакал каждый вечер.

Вот и в тот день я перед сном думал о Харуне.

«Я буду бороться за каждый денечек. За каждый день, час, минуту и секунду».

Ее слова никак не выходили из головы.

Я все тщательно взвесил и решил… Пойду на операцию.

Подумал, как бы поступила Харуна. Если бы ей предложили хирургическое вмешательство, которое продлило бы ей жизнь на несколько лет, то она без колебаний согласилась бы. Если я не попытаюсь, то она разозлится, ведь ей-то даже возможности такой не дали.

Не сомневаюсь, что она бы велела мне соглашаться, если бы только я все ей рассказал. Ведь она поставила себе целью прожить столько, сколько получится. И приложила к этому все усилия. Я тоже должен вступить с болезнью в бой.

На следующий день, когда отец вернулся с работы, я спустился в гостиную и позвал родителей. Они сразу заметили, что со мной что-то не то, и напряглись.

– Я все-таки хочу попробовать с операцией. Я понимаю, как это дорого и хлопотно, но хочу… Можно?

– Конечно! – тут же воскликнул отец.

– Какие хлопоты? И про деньги не думай. Давайте как можно скорее попросим у доктора Кикути письмо, – обрадовалась мама.

– Я жалею, что раньше не согласился. Простите, что затянул. И спасибо вам огромное. За все, что сделали, и все, что я на вас взваливаю.

Мама зажала рот ладонями и заплакала. Вот, опять я довел ее до слез. До чего неблагодарный сын.

– Глупости, даже не думай. Как же здорово, что ты согласился. Мы так рады.

– Мне один человек сказал, что лучшая благодарность родителям – бороться за каждый день, час, минуту и секунду жизни.

Глаза у отца округлились, но затем он улыбнулся:

– Так и есть. Да, совершенно верно.

Он тоже заплакал. Снял очки, ущипнул себя за переносицу и сбежал в ванную, чтобы никто ничего не заметил.

Я спросил у невидимой Харуны в глубине души: «Я правильно поступил?»

«Правильно», – ответила, как мне показалось, она.

* * *

Операцию провели сразу после Нового года.

В больницу меня положили на пару дней раньше, чтобы взять все анализы. Притом такую великолепную, что и на больницу-то она не походила. У меня даже чуть-чуть отлегло.

По результатам точного обследования оказалось, что вероятность успеха еще меньше прогнозов. Где-то тридцать-сорок процентов, как нам хмуро сообщил тот самый важный врач. Но одновременно объяснил, что без операции опухоль, которая и без того выросла в очень неудачном месте, разрослась бы, перекрыла кровоток, и я мог скончаться мгновенно.

Предполагалось, что меня подключат к аппарату искусственного кровообращения и временно остановят мне сердце, чтобы частично удалить опухоль. Потом еще долго что-то объясняли на своем врачебном языке, я ничего не понял.

Чтобы подбодрить меня, врач сказал, что в случае успеха я проживу на несколько лет дольше, а успеха он добьется обязательно. Но никакой, даже самый умелый хирург не мог меня успокоить.

Мне же никогда не везет. Будь даже вероятность успеха операции девяносто девять процентов, я бы и то сидел как на иголках. А что уж говорить про тридцать-сорок. Я едва не сходил с ума.

Я же тот самый жалкий человек, который из десяти спичек вытаскивает единственную короткую. Честно говоря, боялся я до трясучки, но чего мне терять? Я решил, что если не повезет, то хоть встречусь с Харуной.

Операция длилась шесть часов.

Под ножом хирурга мне приснился сон.

Я опять пришел к Харуне в гости, и мы с ней разговаривали в ее палате. Она то и дело неловко улыбалась, и я смеялся в ответ. Мы очень тепло и душевно посидели.

Потом декорации сменились, и мы оказались в каком-то странном месте. Вокруг простиралось голубое море, над ним раскинулось голубое небо, сияла радуга, и пестрел ковер из цветов. Мне казалось, я уже видел этот пейзаж.

Мы с Харуной взялись за руки и молча гуляли по странному лугу. Вдруг впереди замаячила полупрозрачная лестница. Радужные ступеньки поднимались в небеса.

Те самые, которые она рисовала, когда я впервые с ней заговорил. Получается, мы в мире ее рисунка.

Харуна отпустила мою руку и ушла по лестнице одна. Я хотел броситься следом, но подруга одарила меня улыбкой и покачала головой. Я со слезами провожал ее глазами.

Когда она исчезла вдали, я пришел в себя. До чего грустный сон.

Операция завершилась.

Чудом все удалось, и через два дня я очнулся в реанимации. Все болело так страшно, что я не мог подняться.

Меня на время оставили в городской больнице.

Я целыми днями скучал.

Сёта с Эри не побоялись дальнего пути, сели на синкансэн[25] и навестили меня. До чего я им благодарен! Когда я предупредил, что ложусь на операцию, они меня немного успокоили.

Несмотря на то что они впервые приехали в Токио, друзья весь день провели со мной, а достопримечательностей никаких не посмотрели. Вечером отправились назад.

* * *

Все три недели в больнице я не знал, как убить время, и от нечего делать набрал в интернете «Харуна Сакураи». До этого я смотрел фотки симпатичной модели в купальнике, потом листал видосики, и вдруг пришло в голову вбить в строку поиска такой запрос. Исключительно оттого, что больше заняться было нечем.

Посмотрел результаты поиска.

Несколько тезок в разных соцсетях; еще несколько Харун Сакураи, только чуть-чуть другими иероглифами – героини аниме. Я даже посмеялся.

Но на следующей странице среди результатов я обнаружил дневник. Ссылка называлась «Секретный блог Харуны Сакураи», и сердце пропустило удар. Но это же не может быть она? Какой же дурак пишет полное имя в заголовке «секретного блога»? И я заглянул, что там.

Руки задрожали, едва я проглядел первую запись. Да, это совершенно точно та самая Харуна. Там и мое имя всплыло, поэтому сомнений не оставалось.

Я пролистал записи. Вот, точно, и Миура мелькает.

Туда она записывала свои самые сокровенные чувства, и меня, едва я приступил к чтению, чуть не задушили слезы.

– Мальчик, ты в порядке? – спросил сосед по палате, стриженый дядька лет сорока.

– Да… в порядке, – ответил я и зарылся носом в подушку.

Я читал, перечитывал, смеялся и плакал.

Потом вдруг заметил, что комментарии открыты.

Пусть Харуна уже их не прочитает, но я вернулся к первой же записи и методично оставил по комментарию к каждому посту.

17 июля. Ясно. Чувствую себя терпимо.

Вот уже неделя, как мама подарила телефон. Вроде привыкла. Каждый день переписываюсь с Акито-куном, так что в последнее время стало веселее.

Давно хотела завести дневник. Но не хочу, чтобы его потом кто-нибудь нашел, так что завела вот этот блог. Долго думала, как обозвать, в итоге решила: „Мой секретный блог“. Тогда никто не найдет и можно писать что хочешь. Постараюсь не пропускать ни дня!

Мне тоже очень понравилось с тобой каждый день переписываться. Мы болтали обо всем на свете. Иногда перечитываю. И кстати, сейчас в названии твое полное имя. Передумала, что ли? В твоем духе xD

Акито

20 июля. Облачно. Чувствую себя хорошо.

Что-то так жарко, что спасаюсь только на крыше.

У Акито-куна начались летние каникулы. Обзавидовалась ему, такой счастливый! У меня-то каждый день как каникулы…

Потом я собрала всю свою храбрость в кулак и позвала его смотреть фейерверки. Думала, откажется, потому что он сто процентов захочет пойти с любимой девушкой. А он пообещал, что придет. Я чуть не расплакалась от счастья. В прошлом году смотрела одна, теперь жду не дождусь. Надеюсь, не рассыплюсь к тому времени.

Ты правда чуть не расплакалась от радости? А вот если бы я не корчил из себя невесть кого и честно рассказал о болезни, посмотрели бы вместе. Прости, пожалуйста, что нарушил обещание.

Акито

5 августа. Солнечно. Чувствую себя превосходно.

Сегодня брали анализы. Врач хмурился, жуть. Я попросила меня отпустить из больницы погулять, но запретили. А ведь я так себя хорошо в последнее время чувствую…

Акито-кун внезапно принес шесть гербер. Он от меня без ума xD

Хотела еще поболтать, но он быстро ушел. Они с друзьями детства собрались в кино. Может, в подругу-то он и влюблен…

Я бы тоже выбрала здоровую девушку, а не больную. Наверное, он и салюты хотел бы посмотреть с ней, а не со мной.

Это же тот день, когда я грохнулся в обморок. Что же я сразу все не объяснил?! Прости. И мне все равно, что ты болела. Я хотел посмотреть на салют именно с тобой.

Акито

13 августа. Дождь. Чувствую себя терпимо.

В последнее время почти не вижу Акито-куна. Видимо, много гуляет на каникулах, или дела. Летом можно съездить на море, сходить в бассейн, посмотреть фестиваль – куча интересных занятий. Думаю, он вовсю наслаждается каникулами. Тут уж не до больницы. И на сообщения отвечает дольше обычного. Грущу.

Сегодня опять весь день рисовала.

В прогнозе пишут, что в день фестиваля будет дождь. Надеюсь, прояснится.

Я тоже лежал в больнице. Не сахар. Прости, что расстроил.

Акито

15 августа. Дождь. Чувствую себя неважно.

Завтра фестиваль фейерверков. Льет без просвета. Намастерила тэру-тэру-бодзу. Надоело, как у меня постоянно тихо. Чуть не плачу, но тэру-тэру-бодзу на лицах, так и быть, нарисовала улыбки. Надеюсь, они не подведут и завтра разгонят тучи!

Акито-кун опять не пришел. Наверное, я его уже не увижу. И не пишет совсем. Наверное, девушку завел.

Кстати, когда сегодня спускалась на первый этаж купить чего-нибудь вкусненького, увидела парня, который на него похож. Шел в зал реабилитации. Этого, конечно, быть не может, но он чем-то напоминал Акито-куна, я даже на секунду подумала, что это он. Вот дура.

Ничего не дура. Это правда был я. Ничего себе, я не знал, что попался. Все время прятался, лишь бы ты меня не заметила. Сейчас понимаю, как это глупо.

Акито

16 августа. Переменная облачность. Чувствую себя нехорошо.

С утра зарядил дождь, но к вечеру прояснилось. Я знала, что мои тэру-тэру-бодзу работают! Но Акито-кун все равно не пришел.

Я плакала и смотрела фейерверки, и вдруг он позвонил. Удивилась и обрадовалась. Пока смотрели дальше, слушала его голос. Как будто вместе, поэтому сердце колотилось как бешеное.

Взял с меня обещание, что в следующем году точно вместе будем смотреть. Думаю, на этот раз слово нарушу уже я. Но все равно приятно.

Так сладко щемило в груди, что призналась ему в своих чувствах. Но, по-моему, он не услышал, потому что как раз взорвался фейерверк. Думаю, второй раз не отважусь.

Самые красивые салюты в моей жизни. Прости, что не пришел полюбоваться вместе. А если бы сказал все как есть, то был бы рядом.

В смысле – призналась в своих чувствах? В любви, что ли? Блин, обидно, что не расслышал.

Акито

7 сентября. Ясно. Чувствую себя нехорошо.

Приходил Акито-кун! Наконец-то! Так обрадовалась, что чуть не расплакалась, когда его увидела. Но от обиды притворилась, что совершенно не скучала. Купил мне шесть гербер, довольна. По герберам тоже соскучилась.

Выглядел он неважно. Немного похудел, волнуюсь.

Мне показалось, он что-то умалчивает. На самом деле с первой встречи так кажется. Что у него какой-то груз на душе.

Но ничего не спросила. Буду ждать, пока сам не захочет рассказать.

Я тоже очень обрадовался встрече. Только жалею, что всего шесть гербер притащил, а не больше. И прости, что так ничего до конца и не рассказал.

Акито

Между последующими записями порой проходило по неделе, а то и по две. Я вспомнил, что примерно в это время Харуна начала сдавать.

А передо мной держалась как ни в чем не бывало, смеялась и ни разу не пожаловалась, чтобы я за нее не беспокоился. Она страдала, но бодрилась изо всех сил. Я все видел, но делал вид, что не замечаю. Не хотел смотреть правде в глаза и лишний раз вспоминать, сколько ей оставалось жить. Берег себя.

21 сентября. Облачно. Чувствую себя плохо.

Сегодня праздновали день рождения Акито. Я давно спросила, когда он у него, и записала в альбом, чтобы не забыть. Два месяца строила планы, как его поздравить и что подарить. Но в итоге сил не хватило ничего разложить. Хотя заранее намастерила всяких праздничных оригами.

Но хлопушку тоже припасла, поэтому затаилась за дверью и поздравила Акито как следует. Он перепугался.

Прости, что не приготовила подарок.

Хлопушки у меня за спиной еще ни разу не взрывали, так что я подпрыгнул. Спасибо, что не пожалела сил, хотя так плохо себя чувствовала. В каком-то смысле самый незабываемый день рождения получился.

Акито

28 сентября. Солнечно. Чувствую себя плохо.

Никогда не забуду этот день. Акито-кун привел Аю-тян. Я думала, больше никогда ее не увижу. Она плакала. И я плакала. Много плакали. Замучили Акито-куна.

Когда они уехали домой, я потом допоздна болтала с Аей-тян по телефону, столько всего обсудили. В больнице тоже трещали без умолку, но все равно не наговорились. Очень весело было, и мы много смеялись. Впервые трепалась с подругой до глубокой ночи. Она объяснила, как звонить бесплатно, так что завтра опять обещали друг с другом созвониться. Очень жду.

Какое счастье, что мы успели помириться перед смертью. Я так благодарна Акито. Спасибо огромное.

Пожалуйста. Мне с трудом удалось ее приволочь. Но все не зря. Жаль только, что раньше этого не сделал, пока ты еще держалась.

Акито

13 октября. Дождь. Чувствую себя терпимо.

Вчера я договорилась с Аей-тян. У них с Акито-куном в школе в конце октября проведут фестиваль, и класс Аи-тян ставит „Белоснежку“. Так вот, я пообещала, что приду посмотреть. А класс Акито-куна будет продавать бананы в шоколаде. Никогда их не пробовала, хочу.

Что бы надеть? Хочу еще разок надеть школьную форму, а еще попросить маму, чтобы она меня накрасила. И в салон красоты тоже хочу.

А еще обязательно надо познакомиться с подругой детства Акито-куна. Наверняка она очаровательная девочка.

Ты никогда не пробовала бананы в шоколаде?! Блин, ну почему мы тогда пожадничали и не приготовили их как положено? И это ты про Эри? Надо было вас как следует представить.

Акито

18 октября. Ясно. Чувствую себя неважно.

Сегодня большой день, ходила на фестиваль к Акито-куну и Ае-тян! На самом деле я себя плохо чувствовала, но соврала маме, чтобы она разрешила пойти.

Обидно признавать, но подруга Акито-куна такая хорошенькая. Жалко, не сообразила попросить, чтобы она за ним присмотрела.

Мы с ним ходили по всей школе. Устала, но очень довольна. Он быстро ходит, но подстроился под мой шаг, такой добрый.

И Ая-тян. Какая она красивая! И выступила прекрасно, просто сияла на сцене. Не только Ая-тян на самом деле. Все ребята в той школе. Я чувствовала себя лишней и завидовала.

Акито-кун проводил меня до больницы, но я ему наговорила всего и довела до слез. В первый раз видела, чтобы он плакал. Сердце сжалось, и я тоже разрыдалась. Прости.

Миура-сан блестяще выступила. Прости, что дал волю слезам. Просто загрустил, а потом уже не смог остановиться. Жалею, что не рассказал тогда о болезни. Ты наверняка ждала.

Акито

30 октября. Ясно. Чувствую себя нехорошо.

Попросила Акито-куна нарисовать мой портрет. Он так внимательно смотрел, думала, провалюсь под землю от смущения. Но у него тоже уши горели xD

Он подсел поближе, и я его ненароком схватила за руку. Первый раз держала за руку мужчину, кроме папы. У Акито-куна большие руки. Оно и понятно, он же парень, но все равно обратила внимание. Я бы так с ним вечность просидела, но тут пришла Ая-тян, и Акито-кун уехал домой. Я думала, у меня сердце не выдержит, так колотилось.

У меня тоже чуть сердце не остановилось. Ты меня чуть не убила xD

Я думаю, Миура специально выжидала подходящий момент у двери. Вот прям зуб даю!

Акито

Запись защищена паролем.

Этот пост Харуна скрыла под кодом из четырех цифр. Я вводил разные комбинации, но в конце концов махнул рукой. Меня, конечно, терзало любопытство, но я решил, что попробую снова в следующий раз. Пролистнул дальше.

Следующая запись завершала дневник.

Она оставила ее вечером после нашего последнего разговора.

Видимо, написала после того, как я ушел домой.

18 ноября.

Я потеряла сознание. Говорят, чуть не умерла.

Написала Акито-куну и Ае-тян, и они приехали.

Даже удалось с Акито-куном поболтать с глазу на глаз. Мы поговорили о том, как познакомились. Предавались прекрасным воспоминаниям.

Он рассказал о человеке, который прожил еще десять лет после того, как врачи пообещали ему всего год. Хочу так же, поэтому решила каждый день бороться с болезнью.

Перед сном написала письма. Маме, Акито-куну и Ае-тян. Спрятала в альбоме.

Акито-куну в конце письма рассказала о своих чувствах. Уверена, он догадается, о чем я говорю. Я сделала так, чтобы никто больше не понял, только мы с ним. Хотя он порой такой твердолобый, может, и не сообразит. Надеюсь, что да.

Добавлено 18 ноября, 22:33.

Перечитала дневник.

Что будет с блогом, когда я умру? Исчезнет или так и останется висеть, никем не прочитанный? В любом случае жалко. Поменяла название. Может, Акито-кун с Аей-тян когда-нибудь найдут.

Это день нашего последнего разговора? Я думаю, если бы не тот раз, я не согласился бы на операцию. Спасибо тебе огромное, Харуна! Если бы не ты, я бы уже умер.

Ты такая молодчина, что каждый день боролась с болезнью. Отдыхай.

И спасибо, что сменила название блога. Я правда нашел.

Ты про то самое письмо? Вернусь домой – еще раз перечитаю.

Акито

Я прокомментировал все записи. Когда писал под последней, не удержал слез.

Показалось, как будто мы еще раз встретились.

Если честно, про «чувства» в письме я толком не понял. Ни я, ни Харуна так ничего и не сказали друг другу до самого конца.

Эпилог

А вскоре госпитализация подошла к концу.

Встречать меня приехали и отец, и мама, и Нацуми. Когда возвращались домой, родители заняли передние сиденья, а нас с сестрой посадили сзади. Нам предстоял долгий путь: около четырех часов. Давно мы уже не путешествовали всей семьей на такие расстояния.

– Слушайте, раз Акито поправился, мы теперь можем куда-нибудь съездить? – спросила Нацуми, подавшись вперед.

– Можем… Только он же не вылечился насовсем. Посмотрим, как себя будет чувствовать, – спокойно ответил отец, и наши глаза встретились в зеркале заднего вида.

Я тут же отвел взгляд на проплывающие мимо пейзажи. Машина свернула на высокоскоростную трассу.

– Да я в любой момент готов. Хоть на источники, хоть в парк развлечений, – отозвался я, застегивая ремень безопасности.

– Правда?! – тут же оживилась Нацуми. – А когда мы поедем? Бабушку тоже скоро выпишут, давайте с ней вместе!

– Можно на следующих выходных или на весенние каникулы. Как ты, Акито?

– Да не против.

– Куда поедем? – с улыбкой поинтересовалась мама, и Нацуми тоже весело рассмеялась. Добрую улыбку я разглядел и на лице отца через зеркало.

Больше до самого дома разговор не прерывался, и в салоне стало по-настоящему уютно.

Я впервые рассказал семье про Харуну. Все-таки целых четыре часа – этого с лихвой хватило на всю нашу историю от первой до последней встречи. Я то смеялся, то плакал. Семья слушала.

Показалось, что вернулись те светлые дни, когда мы все так дружно ладили.

* * *

В школу я снова пошел в середине февраля.

Слух о том, что у меня больное сердце, уже расползся по классу. Оно и понятно: я же не появлялся целый месяц после каникул, и родителям пришлось поговорить с учителями. Хотя о прогнозе на остаток моей жизни мы умолчали.

Миура училась в другой параллели, и ей я объяснил все сам. Но не в школе, потому что там атмосфера не особо располагала, а вечером позвонил из дома. Сказал, что больное сердце, а что проживу совсем недолго – не сказал.

– Привет, Хаясака-кун! Ты, говорят, в больнице лежал? Без тебя класс опять пересадили, и мы опять с тобой соседи. До конца триместра всего ничего, но рад, что ты составишь мне компанию!

С такими словами, в очередной раз поправляя очки, меня встретил Такада. На этот раз я попал за последнюю парту среднего ряда. Эри сидела спереди сбоку. Вполне неплохая рассадка.

– Такада-кун, мне кажется или у тебя очки не по размеру? Может, сначала не книжками озаботишься, а купишь новую оправу? – наконец не выдержал я, и глаза собеседника за стеклами округлились.

– Так нет, меня все устраивает. Я специально такие выбрал, – объяснил Такада, открыл книгу и углубился в чтение.

Отныне я решил говорить людям все, что думаю. Операция отсрочила мою смерть, но я хочу прожить остаток жизни без сожалений, чтобы не бояться, когда же она оборвется.

В тот день я после занятий впервые за долгое время наведался в художественный кружок. Уже год там не появлялся, но формально все еще в нем состоял. Остальных ребят не было, потому что в этот день они отдыхали, но в шкафу у дальней стены опустевшего кабинета все еще покоились мои рабочие инструменты. Я их вытащил и установил на мольберт белоснежный холст. Для начала набросал карандашом эскиз.

Рука не дрогнула. Ведь я еще не выполнил задание с последней картиной в жизни.

Когда закончил с эскизом, выдавил на деревянную палитру масляные краски. Пришло время нанести на холст цвет. От знакомого запаха в носу защекотало. До чего приятно!

И вдруг мне подумалось: пусть это будет не лебединая песнь, а первая картина моей второй жизни. Вот уже год прошел с тех пор, как мне объявили, что дольше я не проживу. И если бы не встретил Харуну, должно быть, и впрямь бы уже умер. Значит, это первая картина второй жизни, которую мне подарила Харуна. И вообще: забрать у меня рисование – ничего не останется. Я же больше ничего не умею.

Забыв про время, я упоенно рисовал в пустом кабинете и время от времени кивал сам себе. Давненько я не вставал основательно за холст, и я сам не заметил, как снаружи стемнело.

Всю следующую неделю я заканчивал картину.

В тот день, когда работа подошла к концу, компанию мне составляла Эри. Она быстро заметила, что после уроков я ухожу в кабинет кружка, и я объяснил все как есть.

– Значит, первая картина второй жизни? Покажи, когда закончишь.

Пришлось звать подругу с собой.

Напоследок я проверил, уравновешенно ли выглядит композиция, добавил завершающих деталей. Все готово.

– Красивая картина. Мальчик – это ты. А девушка… Харуна? Правильно я запомнила? – вынесла вердикт Эри, внимательно разглядывая полотно. Ей и Сёте я рассказал о Харуне, когда они навещали меня в больнице в другом городе.

– Да, это она.

– Здорово, что тут такая летняя атмосфера. Фейерверки особенно удались. От них прямо энергия чувствуется. Как настоящие.

– Ну ты чего, – усмехнулся я, начиная прибирать за собой. Но немного обрадовался, что она похвалила ту часть картины, которую я прописывал особенно тщательно.

Я изобразил обещание, которое нам не удалось исполнить. Мы сдержали его на картине.

Через окно больничной палаты сияло несколько радужных фейерверков. Искры разлетались шаром из центра, и за ними тянулись длинные шлейфы. Не хочу хвастаться, но считаю, что получилось на славу. Мы же с Харуной глядим вместе на красоту. Вокруг окна гроздьями развешаны тэру-тэру-бодзу. А на тумбочке у койки, разумеется, стоят те самые цветы, что распускаются весной и осенью. Шесть разноцветных гербер расцвечивают палату.

Мы с Харуной повернуты спиной к зрителю, и наших лиц не видно, но я уверен, что мы улыбаемся. Пусть на самом деле обещание так и осталось лишь обещанием, но я все равно радовался, глядя на законченный портрет. Хотелось поставить себе за него сотню баллов, но за то, что нарушил слово, один балл все-таки вычел.

* * *

На выходных с самого утра зарядил дождь, но я решил проведать могилу Харуны. Миура ходила туда уже несколько раз, поэтому сообщила, куда ехать, и я отправился в одиночку.

Бесшумно падающие капли поднимали настроение, и с каждым шагом колени пружинили все сильнее. Я запрыгнул в привычный автобус и устроился на заднем сиденье.

Перед кладбищем надо обязательно зайти в цветочный.

Я выбрал тот, в котором превратился в регулярного покупателя.

– Какие люди! Гербера-кун! Давно вас не видела. Я уж решила, что подругу выписали, – жизнерадостно улыбнулась мне продавщица, которая как раз меняла воду цветам. Улыбка у нее нежностью могла сравниться с ее товаром.

– Ну… не совсем.

– Вам герберы, как обычно?

Я уж было и сам потянулся к ним, но в последний момент передумал.

– Сегодня вот эти, пожалуйста, – попросил я, протягивая женщине цветы из вазы, на которой значилось: «По траурным случаям».

– Ах… вот оно что. – Продавщица тут же погрустнела.

Между нами повисло неловкое молчание.

Так и не глядя ей в глаза, я рассчитался и повернулся к выходу, и она не стала окликать меня, как обычно.

Вдруг я застыл на пороге и обернулся сам:

– Простите, а можно кое-что спросить?

Женщина подняла глаза:

– Да, конечно.

Я же хотел задать ей вопрос, если еще раз загляну в магазин. Кое-что давно не давало мне покоя.

– Подскажите, а что значат три герберы?

Харуна нарисовала их в письме, которое оставила для меня.

Сколько я ни перечитывал письмо, так и не нашел, в каких словах зашифрованы ее чувства. Значит, тайный смысл заключен в рисунке. Может, именно через него она пыталась что-то донести.

Женщина улыбнулась и ответила:

– Три герберы значат: «Я тебя люблю».

От ее слов сердце пронзила острая боль. Тут же навернулись слезы, и только титаническим усилием воли мне удалось их сдержать. И то ненадолго. Они потекли по щекам, закапали на пол.

Зачем такие хитрости и шифры? Написала бы напрямую. Но я тут же представил, как она смущалась, и сердце охватило огнем, а слезы все лились и лились.

Я хотел немедленно с нею встретиться. Рассказать о своих чувствах. Мне ее не хватало до безумия. Продавщица смотрела на меня молча и спокойно.

Харуна смирилась с тем, что в ее жизни не будет любви, но все же полюбила меня. И я взлетел на седьмое небо от счастья.

Не только я, но и она тоже полюбила – любовью с обратным отсчетом.

– Простите. Пожалуй, мне все-таки три герберы, – дрожащим голосом выдавил я, и продавщица, тепло улыбаясь, ответила:

– Мне тоже кажется, что так лучше.

* * *

К тому времени как я вышел на остановке, дождь прекратился, и сквозь разрывы в тучах проглядывало солнце. Оно светило с неба, будто Харуна вела меня за собой, и ее могила тоже купалась в лучах света.

Ее похоронили вместе с отцом.

На могильном камне крупно высекли: «Могила семьи Сакураи», а на эпитафии я прочитал имя Харуны, ее возраст и дату смерти.

Коснулся высеченных знаков рукой. От числа 17 сердце сжалось.

Я вставил в вазу для подношений красную, желтую и оранжевую герберы. Конечно, всего три цветка смотрелись немного одиноко, но ничего.

Сложил ладони, закрыл глаза. Передо мной воскрес образ Харуны.

В моих воспоминаниях она всегда улыбалась. Той самой немного неловкой улыбкой. Доброй, любимой улыбкой, от которой хотелось тут же обнять хрупкие плечи.

Таймер отсчитал моей, не побоюсь этого слова, последней в жизни любви всего полгода. Мало, но для меня это время бесценно.

Благодаря встрече с Харуной я нашел силы посмотреть в лицо болезни.

Улыбнуться родителям, как в старые счастливые времена.

Вернуть себе жизнь, которую чуть было не отбросил.

Без Харуны я едва ли согласился на операцию. Она подарила мне еще немножечко времени.

Я открыл глаза и возвел их к небу. Оно простиралось над головой прекрасным голубым куполом, будто с рисунка Харуны. Еще недавно лил дождь, и, видно, из-за этого через все небо перекинулась радуга. Вдруг я вспомнил.

Харуна почти всегда добавляла куда-нибудь на рисунок радугу. То в виде радужной лестницы, то в виде цветного зонтика на пляже, то брызгами фейерверков. Любила же она радугу… Я вновь поднял глаза к небу, и по щеке скатилась слезинка.

Достал телефон из кармана и дописал в блоге Харуны новый комментарий:

Я понял, что ты хотела сказать. Я тоже тебя люблю.

Акито

Пора домой. Я вернулся на ту же дорожку, по которой сюда пришел. Показалось, что Харуна стоит за спиной, и я обернулся.

Разумеется, сзади никого не оказалось.

Только три герберы беззаботно покачивались на ветерке.

Я полюбила друга, которому оставалось жить всего год

Я узнала, что Харуна вела блог, за три дня до смерти Акито Хаясаки.

Он прислал мне сообщение с прикрепленной ссылкой. Писал: «Может, его сотрут, если никто не будет заходить, так что высылаю».

Я читала посты один за другим.

И даже приревновала Харуну. Она только про него и писала, а про меня – совсем чуть-чуть. Хотя ладно, ничего удивительного.

Ведь в самый трудный момент жизни ее поддержал именно Хаясака.

Когда-то мы дружили, но разошлись из-за дурацкого недопонимания. А Хаясака ее не покидал и стал ей по-настоящему дорогим человеком.

Когда я дочитала, у меня уже струились слезы. Я вспомнила дни, которые мы провели с подругой, и жалела о двух годах, потраченных впустую.

Хотела распечь Хаясаку за то, что раньше не рассказал про блог, но к тому времени, как я к нему добралась, он уже впал в кому.

С тех пор он больше не приходил в себя. Да так и ушел. К Харуне.

Оказывается, он оставил под каждой записью комментарии.

Я тоже думала чего-нибудь от себя добавить, но не стала. Наверное, лучше все оставить как есть.

Предпоследнюю запись Харуна запаролила. Я попробовала несколько комбинаций, но ничего не подошло.

Уверена, Хаясака-то докопался.

Я ведь видела, что там оставлено два комментария.

* * *

С Харуной мы познакомились еще в детском садике.

Где-то полгода я ее просто не замечала. Она уже тогда не отличалась здоровьем, все время отдыхала и ни с кем не дружила.

Если вокруг меня постоянно кто-то крутился, то она всегда сидела одна.

– А как тебя зовут? – спросила я как-то раз у нее, когда она в одиночестве строила горку в песочнице.

– Харуна Сакураи, – коротко ответила она, бросив на меня недолгий взгляд.

Лицо девочки ничего не выражало, и она продолжила копаться совочком.

– Мм! Харуна-тян, а почему ты не с ребятами? Пойдем в салочки поиграем?

– Не надо.

– Почему?

Не отрывая глаз от песка, она ответила:

– Я очень слабая, и мама запрещает мне бегать.

– А-а. Ты болеешь?

– Угу.

– А чем?

– Какой-то редкой болезнью. Точно не знаю.

Мне показалось, что она чуть не плачет.

– Понятно. Тогда давай я с тобой буду горку строить!

Тут уже Харуна посмотрела на меня с недоумением. На миг она как будто улыбнулась, но только на миг.

– Вот, держи.

Она протянула мне совочек. И я присоединилась к ней в песочнице. Мы обе извозюкались в песке, зато построили очень большую горку.

На следующий день моей новой подружке поплохело, и еще месяца два она в садик не ходила.

* * *

Потом мы пошли в одну начальную школу.

В те дни, когда ей хватало сил выбираться на занятия, мы ходили до класса вместе.

Я каждый день заглядывала к их дому и очень радовалась, если Харуну выпускали. А если она слишком плохо себя чувствовала, то на пороге показывалась ее мама и просила прощения за то, что я впустую к ним завернула. Приходилось идти одной.

Харуна и в начальных классах постоянно пропускала занятия, поэтому, насколько я знаю, и там ни с кем не подружилась.

В средней школе ее состояние ухудшилось, пропусков стало еще больше.

Она где-то полтора года пролежала в больнице и даже не пыталась поступить в старшие классы. Думала, что если подлечится, то устроится на дистанционное обучение, но даже этого не получилось.

Харуна часто говорила, что хочет стать медсестрой, как мама. Я про себя отмечала, что такая работа как будто специально придумана для этой доброй девочки. Наверное, она с детства постоянно видела за работой мать и ею восхищалась.

Я толком ничего не знала про ее болезнь. Да и не пыталась выяснить. Достаточно и того, что она с рождения очень слабая, и я только думала: надо же, как бывает.

О том, что болезнь смертельна, даже не подозревала, пока мне не сказал Хаясака.

За две недели до выпуска из средней школы Харуна, которая в последнее время вроде бы себя неплохо чувствовала, загремела в больницу.

Она страшно расстроилась, потому что до этого все уши мне прожужжала о том, как хочет попасть на выпускной.

– Так еще две недели! Думаешь, не отпустят? – спросила я, когда пришла ее навестить, но подруга, чуть не плача, ответила:

– Может быть, и нет!

Так и вышло: ее место на церемонии выпуска пустовало.

Как только торжественная часть закончилась, я кинулась в больницу.

– Харуна, я среднюю школу окончила! – похвасталась я, показывая аттестат. Совершенно не подумала, как это неуместно.

– Здорово, – только и пробурчала в ответ подруга.

Мне она показалась немного странной.

Что бы я ни говорила, Харуна отвечала односложно и не улыбалась.

А когда я закончила рассказывать про церемонию и переключилась на разговор о старшей школе, Харуна вдруг легла на койку и отвернулась к стене.

Я поняла, что поступила бестактно, и поспешно извинилась:

– Харуна, прости. Надеюсь, ты скоро поправишься. Ты наверняка тоже хочешь в старшую школу, да?

– Оставь меня в покое…

– Что? Харуна, ну чего ты?

Она ни разу мне ничего такого не говорила.

– Больше не приходи.

– Зачем ты так?

Я решила, что она просто завидует.

– Иди и наслаждайся своей веселой школьной жизнью!

– Слушай, я считаю, нельзя к себе так наплевательски относиться, даже если ты болеешь. Я понимаю, как тебе тяжело, но вот у меня здоровье хорошее, а проблем не меньше. Ты же не считаешь, что самая несчастная на свете? – выпалила я.

– И что у тебя за проблемы?

– А?

Она так холодно процедила вопрос, что я опешила.

– Какие у тебя проблемы? Да с тобой ни разу в жизни не случалось ничего по-настоящему плохого, а делаешь вид, что меня понимаешь! – зло воскликнула она, вонзив в меня взгляд.

Никогда прежде она так не распалялась, и я обиженно огрызнулась:

– Тоже мне трагическая героиня нашлась! Будешь такой плаксой – никогда не вылечишься!

Ведь у меня тоже не все в жизни гладко. Она ничего этого не знает, а так со мной разговаривает! Вот я и вспылила, поэтому наговорила того, чего на самом деле не думала.

Только через несколько секунд я заметила, что Харуна плачет. Она молчала и только изо всех сил сдерживала рыдания. Я попыталась что-то сказать, но не нашла слов и молча сбежала из палаты.

Потом я узнала, что как раз накануне мама рассказала Харуне, что ей осталось недолго. Я понятия об этом не имела и в итоге так жестоко с ней обошлась.

Однако на тот момент я хоть и признавала, что могла бы высказаться и помягче, но считала, что Харуна тоже хороша.

Потом я поступила в старшие классы и завела новых подруг. Устроилась на подработку и почти забыла про Харуну.

В старшей школе мне посыпались одно за другим признания в любви от мальчиков. Бесили, конечно, но не то чтобы совсем неприятно было.

Я еще в средней школе заметила, что очень популярна у противоположного пола. Мальчишки относились ко мне с большой нежностью, и девчонки тоже собирались вокруг сами собой.

Я видела, что нужна людям, и искренне этому радовалась. Однако чувствовала, что чего-то не хватает. Теперь понимаю, что недоставало мне, по всей видимости, Харуны.

В десятом классе я начала встречаться с парнем из одиннадцатого. Хотя согласилась на это только потому, что он симпатичный, и из чувства превосходства.

Но он пытался меня ограничивать, так что я его быстро отшила. Намного больше удовольствия мне приносило общение с девчонками, чем с парнями.

Харуну я уже почти не вспоминала. Но однажды, когда я уже училась в одиннадцатом классе, мне передали, что со мной хочет поговорить какой-то парень из другой параллели.

Я про себя вздохнула, что очередной поклонник собрался признаться мне в любви, но вышла в коридор, и там меня поджидал какой-то мрачный тип.

– Что за дело? Кто ты для начала? – спросила я, и мрачный парень ответил:

– Ты знаешь Харуну Сакураи?

Я настолько этого не ожидала, что сначала даже решила, будто ослышалась.

Страшно удивилась: с чего вдруг этот мрачный тип заговорил о Харуне? Кто он вообще? И кем приходится ей? Я посмотрела на парня с подозрением.

Так я и познакомилась с Акито Хаясакой.

Он сказал, что хочет узнать Харуну поближе. Сбил меня с толку, но одновременно я порадовалась за нее.

В конечном итоге Хаясака меня поймал и приволок к подруге, которую я не видела вот уже два года.

Она чуть повзрослела, но еще сильнее исхудала, и мне показалось, что ей даже смеяться тяжело.

После воссоединения вся скука рассеялась и жить стало веселее. Мы с Харуной допоздна болтали и переписывались, и после школы я заглядывала к ней в больницу даже в те дни, на которые у меня выпадали смены.

Благодаря Хаясаке мы помирились. Спасибо ему за это большое.

Нам с Харуной оставалось всего лишь два месяца с небольшим, но они очень многое для меня значили.

После того как подруги не стало, мир снова посерел.

Несколько месяцев я не могла прийти в себя. Иногда сталкивалась с Хаясакой в коридорах, но мы почти не говорили.

Он, все такой же мрачный, как и всегда, наслаждался школьными деньками.

Мы возобновили общение на летних каникулах в двенадцатом классе. Все наши друзья с головой ушли в подготовку к экзаменам и окончательно определялись, куда поступать. Я, в свою очередь, работала не разгибаясь на подработке.

Именно тогда Сёта Мураи, который тесно дружил с Хаясакой, рассказал, что его друг угодил в больницу.

Я тут же отправилась его навестить.

– Слушай, ты рассказывал, что у тебя больное сердце, но получается, все довольно серьезно?

Я и правда уже знала про болезнь, но думать не думала, что его жизни что-то угрожает.

– Опухоль в сердце. Скоро умру.

– Чего?

– Погоди, я не упоминал?

– Впервые слышу! Ты прикалываешься?

– Нет, я абсолютно серьезно.

Я думала, он надо мной смеется. Но по взгляду почувствовала, что не лжет. Он изменился после смерти Харуны. Не то стал более философски относиться к жизни, не то покорился судьбе.

– Так что не обижай тяжелобольного человека.

– Мне кажется, за себя о таком просить не положено, – съязвила я.

Хаясака усмехнулся, открыл альбом и принялся рисовать. Мне вспомнилась подруга, и сердце сдавило.

– Харуна знала?

– Думаю, что нет. Не хотел, чтобы она волновалась, и ничего ей не сказал.

– Да?

На какое-то время мы оба умолкли. Только шуршали по бумаге цветные карандаши. Приятный легкий звук.

– Что рисуешь?

– Отгадай, – предложил он, не отрываясь от работы.

Харуна тоже красиво рисовала, но и Хаясака ей не уступал. Кажется, он работал над пейзажем. Зеленела листва, пестрели цветы, а через небо перекинулась радуга. Красиво.

– Не знаю. Клумба какая-нибудь.

– Ответ неверный.

– Да неужели. И какой же верный?

– Небеса.

– Чего? – переспросила я, и Хаясака прыснул. – И чего ты смеешься?

– Не, просто вспомнил, как познакомился с Харуной.

– Да блин.

Я так и не поняла, чего смешного. И кстати, не к добру в его состоянии рисовать небеса. Я бросила взгляд на часы и поднялась:

– Мне пора. Ты там, в общем, береги себя.

– Миура-сан, какая ты нетипично добренькая.

– Че сказал?

– Ничего.

Я хмыкнула и ушла.

Никогда бы не подумала, что Хаясаке тоже осталось недолго.

Пыталась осмыслить новость, но не получалось. Харуны ведь не стало только прошлой зимой.

На обратном пути я так крепко задумалась, что чуть было не проехала свою остановку.

Дома первым делом набрала ванну. Чтобы спокойно подумать.

Погрузившись в воду, я все прокручивала в голове наш с Хаясакой разговор и вдруг кое-что припомнила. А ведь и правда Харуна при жизни оставила мне письмо, в котором среди прочего написала: «Поддерживай Акито-куна». Я тогда совершенно не поняла, к чему она это. С чего бы ему нужна моя поддержка? Полагается с уважением относиться к последней воле друга, но я ничего не поняла.

Наверное, она все-таки знала о его болезни. Иначе к чему такие просьбы? Хаясака не блещет умом, так что наверняка себя чем-то выдал, и Харуна догадалась.

Я вдруг вспомнила тот день, когда застала ее плачущей. Как раз через несколько дней после школьного фестиваля.

Я к ней тогда наведалась, а у нее глаза покраснели и опухли. Но сколько я ни допрашивала, что случилось, она ничего не говорила и только лила слезы.

Может быть, в тот день она все и узнала.

* * *

Хаясаку вскоре выписали.

Вообще, похоже, он попал в больницу исключительно для обследований по случаю летних каникул. Поддерживать я его, конечно, не собиралась, но, по крайней мере, заинтересовалась его делами.

Примерно тогда же заметила за собой, что во мне проснулось любопытство к нему. Не как к парню – просто я жаждала понять, чего такого Харуна нашла в этой заурядности.

До сих пор она никому больше, кроме меня, душу не открывала. Поэтому в школе я озадаченно провожала Хаясаку глазами.

Как-то раз я спросила у подруги, пока та еще была жива:

– Харуна, ты что, влюбилась в Хаясаку?

– Ой! Как ты догадалась?

– У тебя все на лбу написано.

– Ну как так? Не говори ему, пожалуйста!

– Не буду. Но за что ты его любишь?

У меня в голове не укладывалось: он же такой скучный! Может, ей просто больше не в кого, а в любовь поиграть хочется?

– Он не такой, как все.

– Это в каком смысле?

– Он не отдалился, хотя я рассказала ему о болезни. В отличие от одноклассников. Среди них никто не захотел со мной дружить.

Я вспомнила, как все опасались за здоровье Харуны и никуда ее с собой не звали.

– Только вы с Акито-куном общаетесь со мной как с обычным человеком. Поэтому вы для меня особенные.

– Вот оно что… И за это ты в него влюбилась?

– Конечно, не только за это. Он добрый, и рисует красиво, и очень милый, когда улыбается, и вообще.

– М-да?

Харуна тогда зарумянилась, вытащила из вазы оранжевую герберу и вдохнула ее аромат.

Надо же, какой разговор я вспомнила.

После этого Хаясаку больше не клали в больницу до самого окончания школы, и его жизнь ничем не отличалась от других здоровых старшеклассников.

Однако всего через два дня после выпускного он резко сдал, и его госпитализировали.

Он пролежал в стационаре две недели, и за это время я навестила его три раза.

За то, что я каждый раз покупала ему герберы, продавщица в магазине цветов прозвала меня Герберой-тян.

В апреле я поступила в училище по направлению индустрии красоты.

Я никогда четко не знала, чего хочу от жизни. Но когда ломала голову, куда же двигаться дальше, мне попался буклет училища. Мне нравился маникюр, я и пожала плечами: почему бы нет? В общем, решение я приняла не особенно взвешенное. Кстати, Хаясака поступил на художника.

– Аяка-тян, мы сегодня идем на групповое свидание[26]. Ты с нами? – спросила где-то месяца два спустя после начала учебы Мику, девочка, с которой я общалась в училище. Я как раз собиралась домой. Мику ходила на такие мероприятия чуть ли не каждую неделю, потому что парней с нами не училось.

– Прости. Сегодня дела. В другой раз.

– А. Ну ладно… – протянула она милым голосочком, как раз таким, как мужчины любят. На нее вообще много бы кто клюнул: миниатюрная и хорошенькая.

Я помахала рукой на прощание и отправилась по тем самым «делам».

Хаясака уже ждал в кафе, где мы договорились встретиться.

– Ну ты даешь. Заставляешь ждать больного человека.

– Хватит уже, нечестно припоминать о болезни только в такие моменты, – привычно парировала я и заказала кофе.

Мы виделись впервые за два месяца. Разумеется, это я его позвала. Честно говоря, у нас уже отпала надобность в общении, но я почему-то не могла его просто забыть. В конце концов, и Харуна меня за него просила…

– Как ты?

– Я?.. Весело. Мне теперь еще больше нравится рисовать.

– Я не о том.

– А о чем?

Я недовольно подперла рукой подбородок:

– О здоровье.

– Ах, о здоровье! Без проблем. А ты что, переживаешь?

– Не особо. Просто спросила.

– Мм…

Я ответила ему довольно холодно, но все же не совсем правду. В последнее время я закрутилась по учебе и работе, но и про Хаясаку думала. Немножечко.

– А сама как?

– В смысле?

– Ты же вроде поступила на маникюрщицу? Вдруг путь маникюра ухабист и тернист? Может, с однокурсниками не уживаешься?

– С чего ты вообще решил, что у меня какие-то проблемы?

Хаясака улыбнулся. Не очень весело.

– В общем, тяжеловато, конечно, но мне тоже все нравится.

– Да?

– Угу.

Тишина меня напрягала, и я отпила маленький-премаленький глоточек кофе.

– Странно же ты пьешь, – опять улыбнулся Хаясака.

Еще час мы обменивались похожими идиотскими репликами, а потом разошлись. В массе своей я парней не перевариваю. По большей части они признаются мне в любви, хотя толком меня и не знают. Иногда мне вообще предлагали встречаться прямо во время знакомства. «Влюбился с первого взгляда! Будь моей девушкой!» Сколько я такого выслушала в средней школе.

В общем, в меня влюблялись за красоту. За характер – еще ни разу.

Впрочем, и я еще ни в кого не влюблялась.

Я не знала любви. Поэтому так завидовала Харуне с Хаясакой. Хотя и не понимала, как они могли влюбиться, зная, что если счастье и будет, то недолгое.

И вроде не от отчаяния скорой смерти, когда напоследок хочется хоть немного любви. Нет: Харуна и Хаясака просто искренне влюбились на излете коротких дней.

* * *

– Аяка-тян, мы с новыми ребятами хотим пойти в боулинг. Ты как? – пригласила меня Мику в следующую пятницу.

Я постеснялась отказываться во второй раз:

– Можно.

– Ура! Тогда пойдем!

Вечером, когда я добралась до точки сбора, встретила там, помимо Мику, еще двух однокурсниц – Юку и Эми.

Они накрасились сильнее, чем обычно, и духами от них разило за метр. Приоделись посимпатичнее и разглядывали себя в зеркальца.

Вскоре и парни подоспели, и мы все вместе отправились в боулинг.

Ребята учились в университете на курс старше нас, и я с первого взгляда записала их в выпендрежники. Они мне категорически не понравились.

– Это ты Аяка-тян? И правда хорошенькая. Можно номерок? – спросил один из них в первые же секунды знакомства.

Игра только началась, а я уже мечтала поскорее вернуться домой. И не потому, что скучно, просто как-то совершенно настроения не было с ними общаться.

В принципе, я понимала, в чем дело.

Все дело в сообщении, которое я отправила днем Хаясаке: «Живой?»

Он сам никогда мне первый не писал, а я не дружила ни с кем из его ближнего круга, так что если вдруг с ним что-то случится, мне не скажут. Поэтому раз в несколько дней я проверяла, как он там. Все это, разумеется, исключительно в память о Харуне.

Обычно он сразу отвечал: «Живой». Но сегодня почему-то молчал.

– Что ты все на телефон смотришь? Парень не отвечает? – спросил один из компании, патлатый. Мы только что познакомились, но имя я уже забыла.

– Не парень. Друг.

– Ах друг… Бросай такого друга. Лучше мне пиши. На минутку! – Парень выхватил у меня смартфон и вбил свой номер. – Готово, сохранил в контакты.

– Гм, спасибо…

У меня в мессенджере появился новый «друг», подписанный: «Такуя». У него на аватарке красовалось селфи, которое так и лучилось крутизной. Какой же он стремный!

– Такуя, твой выход!

– Ага, иду-иду!

Настала его очередь бросать шар. Он расслабленно встал со своего места, выбрал десятифунтовый и красиво запустил его по дорожке.

– Ай-е! – Он победно вскинул кулак и дал пять девчонкам.

Ко мне тоже подошел, и я без энтузиазма ответила.

Следом за ним играла я, но мой шар где-то на середине дорожки скатился в желоб.

Когда вернулась домой, телефон пискнул.

Я обрадовалась, что это Акито, но то оказался новый знакомый: «Отлично провели время! Пойдем в следующий раз вдвоем».

К тексту прилагался стикер с миленьким зайчиком. Вместо глазок у зверюшки алели сердца.

Я вздохнула и отправила в ответ панду с пальцами вверх.

Хаясака ответил только на следующее утро: «Прости. Зарисовался. Живой пока».

Я даже улыбнулась.

«Я уже решила, что помер. Отвечай сразу!» – набрала я, но передумала отправлять. Удалила часть про помер и тогда уже нажала на кнопку.

Телефон тут же снова пискнул. Но на экране высветилось имя «Такуя», не «Хаясака». Этот тип что, уже решил, будто я его девушка? Стал подробно спрашивать, какие у меня планы на день.

Я поленилась отвечать, так что отправила стикер с бегущим по делам мишкой и закрыла приложение.

Такуя не успокоился и прислал еще несколько назойливых приглашений. Поначалу я не обращала внимания, но в конце концов согласилась выпить с ним кофе. Однако я даже толком не запомнила, о чем говорила с Такуей, потому что на протяжении встречи все мои мысли занимал Хаясака. Я как раз опять спросила, как у него дела, но он снова не ответил, и я нервничала. Часа через два Такуя позвал меня в караоке, но я соврала, что пора на работу, и уехала домой.

* * *

Хаясака опять ответил только на следующий день.

«Жарко в последние дни. Живой. Кстати, сегодня виделся с Такадой, он с тобой в средней школе учился. Прикинь, перешел на линзы!»

Я задумалась, о ком это он, и не вспомнила.

«Отвечай сразу, раз жив! К слову, на выходных свободен? Поболтаем за чашечкой кофе? Такада – это кто?»

Несколько минут спустя пришел ответ: «Прости, на этой неделе занят. Могу на следующей. Такада – это тот, которому очки велики».

Меня даже кольнуло. Ни один парень прежде не отказывался от моих приглашений. Я набила: «Ок, тогда на следующей. Спишемся. А, этот!»

После этого я ответила и Такуе. Раз выходные освободились, то почему бы не сходить и с ним?

В субботу мы выбрались в караоке. Вместо «любовь моя» он пропел мое имя, и по спине пробежали мурашки. Еще и подсел вплотную. Попытался за талию приобнять, хотя я это быстро пресекла. Зачем только согласилась…

* * *

Через неделю я встретилась с Хаясакой.

Мы опять договорились пересечься в том же кафе, и к тому времени, как я пришла, он уже попивал кофе.

– Опять ты раньше. Времени, что ли, много свободного?

– Сама опоздала, и это первое, что ты мне говоришь? Ну даешь.

Я рассмеялась и присела напротив.

– Как себя чувствуешь? – спросила я, как обычно, когда мне принесли заказ.

– Так себе.

– Понятно.

Значит, паршиво. Он отпил глоток из чашки и отвернулся к окну.

– Скоро уже два года…

Мне не пришлось переспрашивать, о чем это он.

– Ага. А кажется, что совсем недавно.

– Мне Харуна только что снилась, так что для меня буквально как вчера.

– Я тоже иногда вижу ее во сне. Смотрю, она тебя не отпускает.

– И тебя.

Через пару месяцев исполнялось два года со смерти Харуны. Мы оба до сих пор по ней скучали.

Дальше мы предались воспоминаниям. В очередной раз рассказали друг другу, как ее встретили. Поговорили и о письме, которое она мне оставила. Хаясака недоумевал, что она хотела сказать своим «поддерживай».

Я и глазом моргнуть не успела, как стемнело. Оказалось, мы трепались уже больше двух часов.

– Ничего себе, как поздно! Пора домой.

– Согласна. Я заплачу. – Я хотела вытащить из сумки кошелек, но Хаясака меня остановил.

– Не парься, я сам.

– Так это ж я тебя пригласила…

– Забей. Мне умирать скоро, деньги больше не понадобятся.

Я растерялась. Он это заметил и весело добавил:

– Шутка!

Забрал чек и ушел к кассе расплачиваться, а я еле сдержала слезы, провожая его глазами.

Я вспомнила Харуну. Она мне то же самое говорила: «Ая-тян, я заплачу».

Мы тогда выбрались в больничный буфет и набрали всяких вкусностей.

– Что ты такое говоришь? Я на подработку хожу и прилично зарабатываю, так что и платить мне.

– Брось, найдешь на что потратить. У тебя вся жизнь впереди, и на нее надо копить уже сейчас!

Ее слова вонзились мне в сердце. На глаза выступили слезы.

– Я тоже, знаешь ли, не бедная. Мне нечего покупать, так что я даже новогодние деньги не все растратила.

Она раскрыла кошелечек, и внутри лежали две аккуратно сложенные пятитысячные купюры.

Слезы потекли по щекам.

– Ая-тян! Что такое?

– Прости. Ничего.

Я улыбнулась через силу, вытирая лицо. Вроде прокатило.

Разумеется, я плакала не только из-за того, что мне сказала Харуна. Просто я обратила внимание на потрепанный брелок, который висел у нее на кошельке. Тот самый медвежонок, которого я ей купила в начальной школе во время школьной поездки.

Я вспомнила об этом случае и чуть не разрыдалась при Хаясаке.

Все-таки с ним я вспоминаю подругу.

Вернувшись домой, залезла под одеяло и попыталась уснуть. Но перед глазами стояла Харуна, и сон не шел.

* * *

Через месяц в училище начались летние каникулы. На них кучу всего задали, да еще и жара в придачу наводила жуткую тоску.

С Хаясакой мы с тех пор только переписывались и больше не встречались.

Зато почти каждую неделю я выбиралась погулять с Такуей. Он, видимо, очень много опыта набрался с девушками: у меня попросту не получалось ему отказать. Никаких нежных чувств я к нему, разумеется, не испытывала.

Спустя несколько дней после начала летних каникул Хаясака лег в больницу. Только на этот раз не на обследование по случаю перерыва в учебе, а по состоянию здоровья.

Я его, как обычно, спросила: «Живой?»

И на следующий день он прислал беззаботный ответ: «В больничке» – и смайлик.

Когда я примчалась к нему, Хаясака рисовал. Его, по стечению обстоятельств, положили в ту же палату, что когда-то Харуну.

– Сказали, остальные заняты. Бывают же совпадения! Ощущение, как будто сам в Харуну превратился.

– Ерунды не мели. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь.

– Выявили вторичные очаги.

– Чего?

– Метастазы у меня.

Он так спокойно об этом сказал, что я решила, будто что-то неправильно поняла.

– Это же… плохо?

– Да, не очень хорошо, – ответил он, ни на секунду не прекращая рисовать. Как будто его это не касалось.

Меня распирало от слов, но я решила молчать.

– Обнаружили новую опухоль в позвоночнике, – смиренно сообщил он.

– Почему ты такой спокойный? Это уже не не очень хорошо, это кошмар!

– Ну да.

– Да блин! Может, хоть капельку волнения для вида? Ты не боишься?

– Чего?

– Ну… – Я запнулась.

– Раньше боялся. Было страшно, печально, обидно, тяжело. А сейчас просто думаю: «А, ну вот и все».

– Да что такое?! Не понимаю.

– Ты, Миура, не болеешь, и тебе, я думаю, не понять. Мне кажется, Харуна бы поняла.

Я разозлилась. За него тут волнуются, а ему все равно! Как он может так спокойно лежать, когда у него опухоль в позвоночнике?

– А, так ты хочешь поскорее умереть и встретиться с Харуной?

– Не то чтобы. Хотя, если получится, обрадуюсь.

– Ну и дурак. Вот и умирай поскорее.

Яростно закинула на плечо сумку и умчалась из палаты.

Встала на остановке в ожидании автобуса. Нещадно жарило летнее солнце. Я вся вспотела. Злость никак не проходила. И жара эта дурацкая, и еще я страшно злилась на себя.

Зачем я так сказала? На самом деле я же ему совершенно не желала смерти. Оно просто само вырвалось.

Я и Харуне в свое время всякого наговорила. Когда находят эмоции, с языка почему-то постоянно срываются гадости, о которых я даже не думала. Ничуть не выросла за все эти годы.

Гнев сменился печалью. Я села на корточки и закрыла лицо руками.

Точно так же я ждала автобуса и после выпускного из средней школы, когда обидела Харуну. Я все такой же ребенок.

Мне так хотелось извиниться. Сейчас же вернуться к Хаясаке и попросить прощения. Автобус не шел, и я задумалась: может, правда? Но боялась посмотреть Хаясаке в глаза. В сомнениях вытащила из сумки телефон.

«Прости. Перегнула палку».

Но отправить не смогла.

Как раз собиралась удалить черновик, как вдруг пришло сообщение. От Такуи: «Аяка, свободна на неделе? Поехали на море! И фестивали скоро начнутся, и в ночной бассейн можно, и фейерверки… Пошли гулять, короче!»

Я вздохнула и ответила, что пойду, если буду свободна.

Тут наконец и автобус подоспел, и я почти упала на заднее сиденье.

* * *

Прошла неделя, а я так и не извинилась. Даже не писала ему с тех пор ни разу. Зато постоянно приходили сообщения от Такуи.

Этому я обещала сегодня составить компанию на пляже, но пошел дождь, и планы пришлось отменить. День внезапно освободился, и я размышляла, чем его занять.

Решила проведать Хаясаку. Отложила купленный для пляжа купальник в рюшку и переоделась.

До остановки из дома добиралась пешком. Лило сильно, поэтому я сразу пожалела, что меня в такую погоду вообще куда-то понесло.

Интересно, чем он там занят? Тоже постоянно рисует, как Харуна?

Я вышла на остановку раньше больницы и зашла в магазинчик. Хаясака наверняка обрадуется, если я приду к нему с теми самыми цветами.

– Гербера-тян! Давно не виделись. Опять за герберами?

– Добрый день! Пять штучек, пожалуйста.

– Поняла, пять.

Я расплатилась, забрала покупку и собиралась уходить, как вдруг продавщица меня окликнула:

– Ах да! Как поживает Гербера-кун? Не вижу его совсем.

– А, ну он в порядке вроде. Наверное.

– Правда? Передавайте, чтобы заглядывал.

– Хорошо! Кстати, его зовут Акито Хаясака. А я Аяка Миура. Буду рада, если запомните!

– В самом деле? Обязательно запомню, – весело улыбнулась женщина.

Меня не раздражало прозвище, но ведь не дело же, что оно у нас с Хаясакой одно на двоих.

Добралась до больницы, села в лифт и поехала на четвертый этаж.

Я, конечно, молодец, что приехала, но вдруг он вообще уже выписался? Хотя если так, то тоже хорошо. Тут лифт остановился, и я отправилась к палате.

Остановилась перед самой дверью.

Да так и застыла, не решаясь ее открыть.

Может, все-таки домой? Два года назад я тоже надолго зависла перед палатой Харуны. В тот раз я решилась только потому, что Хаясака меня подтолкнул. Но в этот раз некому придать мне толчок.

Прошло несколько минут, а я так и не сдвинулась с места.

Домой. Я развернулась.

– И что ты делаешь?

– Ой…

Из противоположной части коридора вынырнул Хаясака с альбомом. Он непонимающе смотрел на меня.

Несколько секунд мы играли в гляделки, а потом он как ни в чем не бывало зашел к себе. Когда я решилась прошмыгнуть за ним, он уже сидел на койке.

– Так ты мне герберы купила?

– Угу… Сейчас все сделаю.

Я налила воды в вазу, которая стояла на раковине, и поставила букет из пяти цветов на тумбочку.

Сама присела на табуретку. Повисла тишина, которая меня несколько смущала.

Хаясака рассеянно глядел в окно.

– Слушай… Ты, в общем, прости, – пробормотала я.

Он не перевел на меня взгляд. Дождь усилился.

– Да ничего. Я не обиделся.

Он открыл альбом. Легко зашуршали цветные карандаши.

– Спина не болит?

– Чуть-чуть.

– Ага…

За окном сверкнуло. Несколько секунд спустя до нас докатился гром. Кажется, ненастье Хаясаку нимало не трогало.

Я поежилась и заглянула, что же он там такое рисует. Фейерверки. В ночном небе распускались цветные фейерверки, на которые любовалась девочка. Вокруг окна висели гроздья тэру-тэру-бодзу.

– Это Харуна?

Хаясака не ответил и даже не остановился. Прогрохотало еще несколько молний.

– Последняя прям близко, – заметил он.

– Точно, – согласилась я.

– Надеюсь, к следующей неделе распогодится.

– А что там?

– В пятницу будет фестиваль фейерверков, и его видно из окон палаты.

Ах да. Точно, меня же и Такуя на него звал. Я еще не решила, правда, пойду ли.

– Два года назад я обещал Харуне, что посмотрю его с ней отсюда. Но попал в больницу, поэтому вместе не получилось.

– Да? Отсюда и сюжет рисунка?

– Задумался, что она тогда почувствовала. Я позвонил, когда начались салюты, и она плакала.

Никогда прежде не слышала эту историю. Хаясака отложил карандаш.

– За что ты влюбился в Харуну? – Я не знала, что еще сказать. Хотя давно хотела спросить. Обычный человек предпочтет встречаться с девушкой, с которой можно куда-то пойти, а наша общая подруга постоянно сидела в четырех стенах.

– Когда у меня обнаружили опухоль, я махнул на себя рукой. Учиться перестал, уже не искал поддержки у друзей и не надеялся на любовь.

– Потому что знал, что скоро умрешь?

– Ага. Вот ты бы на моем месте как себя вела?

Я задумалась. Наверняка бы тоже опустила руки. Бросила бы работу. Да и из школы бы, наверное, ушла. Сидела бы дома и дрожала от страха.

Хотя, если совсем честно, я слабо себе представляла такой нереальный сценарий. А Харуне с Хаясакой пришлось через это пройти.

Хаясаке тогда исполнилось всего шестнадцать. Я даже подумать не могу, какое отчаяние он пережил.

– Наверное, я бы решила то же самое. Может быть, покончила бы с собой.

– Я тоже каждый день думал о смерти. Но жить все-таки хотелось сильнее, поэтому я не смог. – Он опустил глаза на рисунок. Кажется, разглядывал девочку у окна. – И тут встретил Харуну. Она оказалась в такой же ситуации, что и я. Даже нет, хуже. Но приняла судьбу. В отличие от меня.

– Она была сильная.

– Я тоже сначала так решил. Но на самом деле она была очень хрупкая, одинокая и плакса. Такая же, как остальные девчонки. Под конец она так отчаянно боролась с болезнью, что я сам не заметил, как влюбился.

– Ясно. – Я повесила голову.

Я ей завидовала. Если вдруг окажется, что мне осталось недолго, в меня-то никто не влюбится. Даже Такуя сразу же отлипнет. Я ничем не болею, но меня никто не любит от всего сердца.

– У нас с Харуной была «любовь с обратным отсчетом».

Я озадаченно посмотрела на Хаясаку:

– Это как?

– Вот так. Я знал, что счастье будет недолгим, но влюбился по уши. Как дурак. Хотя так ей и не признался. – Он виновато улыбнулся. Той же светлой улыбкой, что я так часто видела у Харуны.

Больше я не хотела ничего знать. С каждым вопросом только все больше жалела себя.

Я в самом деле не знаю любви. Все, что я пережила до сих пор, в сравнении с этим «обратным отсчетом» казалось грязноватым. Я встречалась с парнями, которых не любила. Свои романы я бы обозвала «любовью с истекающим через месяц сроком годности».

– В прогнозе обещали дожди всю неделю. Надо будет, наверное, тэру-тэру-бодзу намастерить. – Он подошел к окну и поглядел в серое небо. Все еще скучает по Харуне. Ее любят даже после смерти.

– Но ведь она же умерла. Почему ты не найдешь себе кого-нибудь еще? – Голос дрожал, и я боялась, что Хаясака это заметит.

– Еще? Нет, теперь уж точно поздно. Я решил, что Харуна – моя последняя любовь.

– Заладил: Харуна, Харуна, Харуна. Только про нее и болтаешь. Во всем тебе образец! Ты же парень! – выпалила я и тут же пожалела. Ну вот, опять. Вечно я распаляюсь. Надо сейчас же извиниться. Притом перед Харуной тоже.

– Есть такое. Никчемное зрелище! – пробормотал тем не менее Хаясака без тени обиды, все так же тоскливо глядя на небо.

– Еще какое никчемное. Жалкий неудачник!

Куда меня несет?! Похоже, я уже не в состоянии извиняться. От обиды выступили слезы.

– Ну это ты загнула. Харуна ведь и на тебя повлияла… – Тут он обернулся, заметил, что я плачу, и умолк.

– Поеду домой.

Я вскочила и яростно закинула на плечо сумку.

– Снаружи льет как из ведра, подождала бы…

Но я все равно убежала.

Зонт от ливня уже не спасал. Вот и прекрасно. Я пошла пешком, не дожидаясь автобуса.

Наверное, я сама не заметила, как влюбилась в Хаясаку. Поэтому его слова меня так бесили и ранили.

Никогда в жизни не испытывала ничего подобного.

Не знаю, слезы текли по щекам или капли дождя.

Потом я остановилась. Я прошла остановки три, но затем спряталась под козырек и принялась ждать. Зонт сломало ветром, а длинные волосы, которыми я по праву гордилась, вымокли насквозь. Одежда, понятное дело, тоже. Вода и до нижнего белья добралась.

Я испугалась, в порядке ли телефон, и вытащила его из сумки. Вроде да. Показывало шесть вечера. Дождь и не думал прекращаться. Пожалуй, не стоит такой мокрой садиться в автобус.

Но возвращаться домой сквозь ненастье уже тоже охоту отбило. Пока я взвешивала разные варианты, мне позвонили.

– Алло…

– Аяка? Давай поужинаем вместе! Ты где сейчас?

Это Такуя. В любой другой ситуации я бы отказалась, но сегодня вцепилась в него, как в спасительную соломинку.

– Хорошо. Сейчас приеду, – сказал он, когда я обрисовала ситуацию, и отключился. Родители купили ему подержанную машину. Он снимал квартирку неподалеку от университета. Оплачивал ее, понятное дело, тоже из родительских денег.

Через двадцать минут он за мной приехал.

– Ничего себе! На, вытрись.

– Спасибо.

Я взяла протянутое полотенце и села на переднее сиденье рядом с водителем. Там Такуя предусмотрительно расстелил еще одно.

– Куда тебя только понесло в такую погоду?

– В больницу… Друга навещала.

– А. Ну, думаю, в кафе в таком виде не посидишь. Давай ко мне?

– Давай…

Мы завернули в супермаркет за сменой белья, а потом – сразу на квартиру.

К тому времени, как добрались, дождь уже ослаб.

Дом, видимо, недавно построили или просто стены покрасили в белый, но смотрелся он довольно изящно. И машину купили, и квартирку ему в таком хорошеньком доме снимают. Похоже, у него богатые родители.

В первую очередь я отправилась в душ. Хотелось смыть с себя всю грязь. В ванной увидела длинный высветленный волос. Сделала вид, что ничего не заметила.

На то время, пока моя одежда сохла, Такуя одолжил мне футболку и мешковатую толстовку. В магазине мы еще и готовые обеды купили, но у меня кусок в горло не лез, так что больше половины своей порции я оставила.

– Ты какая-то грустная. Все хорошо? – спросил Такуя, потягивая колу, тоже прихваченную в магазине.

– Да ничего такого.

– Я же вижу! Неужели что-то такое, о чем не можешь рассказать?

Какой ласковый голос. Ну точно: опыт общения с девушками – колоссальный. Даже захотелось открыть ему душу. С другой стороны, я для него – одна из многих. Я всего лишь игрушка, чтобы убить время и насытить жажду.

– Такуя-кун, вот что ты обо мне думаешь?

– Ну как – что? Что ты хорошенькая.

– И все?

– И ты мне, конечно, нравишься. Хочу тебя получше узнать.

– Ты же это всем девушкам говоришь!

– Нет, конечно. Только тебе.

Я не верила. Его слова звучали так легко, он совсем над ними не задумывался. Видимо, на роду мне написана судьба быть нелюбимой.

– Значит, я тебе правда нравлюсь?

– Да, очень.

А девушкой своей стать не предлагает. Мне, конечно, и самой не хотелось с ним постоянных отношений, но все-таки так приятно, когда ты кому-то нужна. Приятно, когда тебе признаются в любви, даже если это неправда.

– А вот представь себе, что у меня обнаружили смертельную болезнь и я скоро умру. Все равно нравлюсь?

– Что ты такое говоришь?..

– Просто представь. Все равно нравлюсь?

Такуя задумался. И наконец сказал:

– Аяка, ты что, болеешь?

– Я чисто теоретически.

– Ну да, теоретически… Думаю, что мои чувства не изменятся, но не факт.

– Да? Ясно.

Зато честно. Я бы точно так же ответила. Не уверена, что полюбила бы человека, который скоро умрет.

– С чего вдруг такие вопросы?

Такуя шагнул поближе и обнял, притягивая к себе. Я не сопротивлялась. Наши губы соприкоснулись. Мне уже стало все равно, и я покорно разрешила увлечь себя в постель.

Дождь полил с новыми силами. В тихой комнате только часто дышал Такуя и стучали по стеклу капли.

В ночь, когда бушевал страшный ливень, я оступилась.

А утром, когда открыла глаза и увидела спящего рядом голого Такую, страшно пожалела.

В щель между шторами пробивался свет. Похоже, дождь прекратился.

Я переоделась и тихо ушла.

Совершенно опустошенная, я больше часа шла до дома и первым делом приняла душ. Плакала и смывала запах мужчины, пропитавший волосы.

Всю следующую неделю я выходила из дома только на работу, а остальное время провела в комнате. Такуя звонил и писал сообщения, но я не отвечала.

Наступил день фестиваля фейерверков.

Два дня назад Такуя снова меня туда позвал, а потом сообщения резко прекратились. Видимо, согласилась другая девушка.

Еще вчера обещали дождь, но к вечеру пиктограммка в прогнозе сменилась на «ясное небо».

Наверное, Хаясака намастерил тэру-тэру-бодзу.

Вечером я вышла из дома и поехала в больницу.

Вряд ли он хочет видеть меня в гостях. Подумает: «Опять эта». Всю дорогу, покачиваясь на ходу в автобусе, я крутила в голове эту мысль.

Я смущалась заявляться с пустыми руками, так что опять зашла в цветочный у больницы.

– Ах, Гербера-тян! Как всегда, красавица.

Кажется, продавщица уже забыла, как меня зовут. Да и какая разница.

– Спасибо. Мне, пожалуйста, герберы.

– Вас поняла! В больницу, да?

– Да.

– Вы же там… друга навещаете?

– Да, а что?

Женщина широко улыбнулась и предложила:

– Тогда купите сегодня шесть гербер!

– Ну… хорошо.

Мне-то все равно. Но раз продавщица советует, значит, видимо, какое-то счастливое число.

Я заплатила, забрала цветы и собиралась уходить, как вдруг продавщица снова меня окликнула:

– Ах да!

– Что такое?

– Знаете, у гербер разное значение в зависимости от количества цветов в букете. Шесть означают: «Я от тебя без ума».

– Ого! Интересно.

– Вот! – довольно улыбнулась продавщица.

Я ответила ей тем же и ушла.

– О! Миура-сан, ты?

У больницы встретилась со знакомыми ребятами. С одним мы вместе учились в одиннадцатом классе, Сёта Мураи. А вторая девушка – кажется, Эри Фудзимото из баскетбольной секции.

– Добрый день… Вы от Хаясаки?

– Ага. Ты тоже к Акито?

– Ну… Да.

– Точно, вы же с ним в старшей школе много времени проводили вместе. Спасибо, что не забыла его.

Дальше они собирались отправиться на фестиваль фейерверков. Я помахала им рукой на прощание, а сама пошла к лифту.

Перед палатой Хаясаки застыла.

На прошлой неделе я опять вспылила и наговорила ему гадостей. Наверное, он меня видеть не хочет. Я бы даже обрадовалась, если бы он мне об этом прямо в лицо и сказал.

Через несколько минут я решилась и открыла дверь.

– Ого, Миура-сан! Рад тебя видеть. Спасибо, что пришла.

Он очень по-доброму мне улыбнулся. Этого парня я никогда толком не понимала.

– Ты не сердишься?

– За что?

– В смысле, за что? Я же на тебя постоянно ору и так обидела… – слабым голосом объяснила я. Я боялась взглянуть ему в глаза.

– Если честно, я не обратил внимания, и ты меня не обидела. Мне кажется, ты саму себя больнее задела, даже хотел извиниться.

– Да непра…

Нет, он совершенно прав. Я собственными словами больно себя ранила. Устроила такую истерику, что досталось не только Хаясаке, но и мне самой.

– Ты мне и герберы купила! Спасибо. Еще и шесть штук, – заметил он с усмешкой, и я опустила глаза на букет в руках.

– Ты не подумай. Мне просто продавщица сказала, мол, купите шесть. Вовсе я от тебя не без ума.

– Да я понимаю. Она часто сует нос, куда не просят, – ответил Хаясака и открыл альбом.

– Ты и впрямь любишь рисовать. Каждую свободную минутку что-то черкаешь.

– Ага. А больше мне ничего и не остается.

– Гм…

До фейерверков еще оставалось немного времени. Раз уж Хаясака погрузился в мир искусства, то и я решила красиво накрасить ногти.

Вытащила из сумки набор и принялась за дело.

– О, чувствуется, что человек метит в мастера! Даже в палате тяжелобольного пациента практикуешься, – рассмеялся Хаясака.

Я наставила на него кисточку:

– Тебе, что ли, тоже накрасить?

– Не, воздержусь.

Он вернулся к рисунку, а я – к лаку.

Наверное, мы странно смотрелись со стороны, но сидеть так оказалось уютно.

– Скоро фейерверки начнутся, – пробормотал Хаясака спустя какое-то время, подняв глаза на настенные часы.

– Можно с тобой отсюда полюбоваться?

– Да, пожалуйста.

Мы переместились к подоконнику и уставились во тьму.

Только тут я обратила внимание, что там висело два тэру-тэру-бодзу.

– Когда они там начнут? Пора уже…

– Ты точно посмотрел время?.. Ой!

В тот самый миг, когда я сверилась с собственными часами, взорвался первый салют. Снопы разноцветных искр так красиво раскрывались в ночном небе, что я не могла оторвать от них взгляд.

– Сто лет не смотрела фейерверки. Такая красота!

Огненные цветы в летней темноте совершенно приворожили меня своим светом. Хаясака любовался молча.

Когда я бросила на него взгляд, удивилась: парень лил слезы.

В целом я понимала почему. Красиво плакал. Его слезы прекраснее моих.

– Ох, прости! – Он, видимо, заметил, что я смотрю, и вытер лицо. Я никак не отреагировала, только теперь глядела на Хаясаку больше, чем на фейерверки. – Просто вспомнил позапрошлое лето. Задумался, как Харуна тут смотрела на салюты совсем одна, и слезы накатили.

Отсветы фейерверка падали ему на лицо. По щеке покатилась еще слеза.

– Прости, опять я о Харуне.

– Ничего, я не против.

– Да?

Я вновь перевела глаза на небо. Прекрасные фейерверки цвели на ночном небе, как герберы.

Дальше мы молчали и не спускали глаз с красоты.

А когда все закончилось, я, глядя теперь уже на звезды, спросила:

– Хаясака, ты до сих пор любишь Харуну?

Тот вернулся в койку и ответил слабым голосом:

– Да. Не могу ее забыть.

– А зачем забывать? Я думаю, она там, на небесах, радуется.

– Да?

– Уверена. И наверняка смотрела оттуда на фейерверки.

– Здорово, если так.

Я взглянула на часы и поняла, что гостям пора на выход из больницы.

– Поеду-ка я домой. А то еще Харуна заревнует.

– Ладно. Спасибо за герберы. Осторожнее по дороге.

– Ага! Пока.

И я отправилась домой, мурча себе под нос.

* * *

Через две недели после окончания летних каникул Хаясака позвал меня съездить на могилу к Харуне. Его выписали, но в училище он не вернулся: остался на домашней терапии.

Он предложил отправиться прямо в тот же день где-то после обеда, поэтому я спокойно собралась. Хотя понимала, что мы просто сходим на могилу, сердце почему-то билось чаще.

Я надела любимый костюм и тщательно продумала макияж.

Мы договорились встретиться у цветочного магазина. Разумеется, у того самого, возле больницы.

Хаясака приехал раньше.

– Гербера-кун! Давно не заходили. И вас рада видеть, Гербера-тян.

– Здравствуйте. Мне три герберы, пожалуйста.

– Три герберы. Сейчас! – счастливо улыбнулась продавщица и выбрала красный, желтый и оранжевый цветки.

– А почему три? Не маловато?

– В самый раз.

– Просто три герберы означают… – начала было продавщица, но Хаясака ее перебил:

– Не говорите ей, пожалуйста!

Все это, конечно, странно, но я не стала расспрашивать.

– Гербера-кун, приходите еще!

Он застыл.

– Ну… Если получится, приду, – ответил он, не оборачиваясь к продавщице.

Я кивнула ей на прощание и поспешила за попутчиком.

Мы сели в автобус до кладбища. Хаясака всю дорогу сжимал цветы в руке и не проронил ни слова.

Он заговорил, лишь когда мы добрались до могилы Харуны:

– Мне здесь так спокойно.

– Ага, понимаю.

Это просто камень. Но все же здесь покоилась моя подруга. Она рядом. Вот вроде просто холодная глыба, но все же вокруг как будто роилось тепло ушедшей жизни. Здесь мою душу всегда осенял покой.

Хаясака поставил в вазочку у могилы три герберы, зажег благовония, сложил руки в молитве.

– Я рад, что выбрался сюда напоследок, – пробормотал он себе под нос, когда открыл глаза.

– В смысле напоследок? Осталось чуть больше месяца до ее годовщины, придем еще раз!

– Если получится, придем…

Он глядел куда-то вдаль с невыразимой тоской. Будто вглядывался в глубины могильного камня.

– Ну, пора домой.

Он развернулся и зашагал прочь. Я не отставала и внимательно изучала его сгорбленную спину.

После этого Хаясаку то опять клали в больницу, то снова выписывали. К ноябрю спина у него болела так сильно, что он больше не мог ходить, поэтому в день годовщины могилу я навестила одна.

В последнее время навалилось много дел с учебой и работой, на Хаясаку времени почти не оставалось, но я исправно спрашивала, жив ли он.

Из ниоткуда снова выплыл Такуя. Видимо, расстался с очередной девушкой и от нечего делать написал мне.

– Как ты, живой? – спросила я с порога палаты, когда наконец выбралась навестить друга. На тумбочке уже стояли герберы. Видимо, друзья детства принесли. Со мной и продавщица радостно поделилась, что герберы в последнее время нарасхват.

К тем десяти цветам, что уже стояли в вазе, я добавила своих пять.

– Скриплю помаленьку. Но только помаленьку.

– Раз шутишь – значит, в порядке.

– Не сказал бы! – Он с трудом приподнялся в койке и вытащил из вазы желтую герберу. И вдруг пробормотал, глядя на цветок пустыми глазами: – Наверное, с тобой тоже скоро попрощаемся.

– Ну что ты такое говоришь! Что за настрой?

– Просто чувствую. Что уже скоро. Наверное, Харуна тоже чувствовала.

– Слышать ничего не хочу.

Не припомню, чтобы Хаясака прежде так унывал!

Он поставил герберу на место и продолжил:

– Когда мы в первый раз встретились, ты меня напугала, но о друзьях ты на самом деле заботишься.

– С чего ты вдруг об этом заговорил? Засмущаешь, так что прекрати. И в смысле напугала?

– У тебя же наверняка полно дел, но ты все равно так часто ко мне заглядываешь. Спасибо. Мне это очень важно.

– Да? Ну и хорошо.

Я вспомнила, что во время первой встречи он и правда держался с опаской. Мы и думать не думали, что когда-то поладим. Впрочем, и о его болезни я тогда даже не догадывалась.

– Да что вдруг на тебя нашло? – Я окончательно засмущалась, что он вдруг так разоткровенничался.

– Просто решил говорить все сразу, чтобы не бояться умереть, так и не договорив.

– Да ну брось. Еще ты мне тут умирать собрался…

– Как будто ты сильно расстроишься. Ты же со мной носишься только потому, что Харуна попросила поддержать? А вот умру – наконец станет полегче.

Я глубоко вздохнула. Я вовсе не хотела, чтобы мне стало полегче после смерти Хаясаки.

– Поначалу я правда спрашивала тебя о здоровье только потому, что обещала. Но теперь я за тебя искренне волнуюсь.

– Не скажу, что понял, но, похоже, ты и правда добрая.

Да я и сама не то чтобы хорошо себя понимала. Свои чувства. Но, думаю, смерть Хаясаки расстроит меня не меньше, чем смерть подруги.

– Интересно, увижусь ли с Харуной, когда умру? – задумчиво спросил он, снова укладываясь в койку.

– Понятия не имею. Раз так по ней соскучился…

– «То просто умирай поскорее»? – со смехом продолжил за меня Хаясака. Я вовсе не хотела этого говорить.

– Блин, на работу пора! – воскликнула я, взглянув на часы и вскочив. На самом деле сегодня даже не моя смена. Но я соврала, потому что знала: еще чуть-чуть – и я разревусь.

– А, тебе на работу?.. Спасибо, что уделила время. Удачи!

– Угу… Спасибо.

Я закинула сумку на плечо и собиралась уходить, как вдруг он крикнул мне напоследок:

– Миура-сан, правда спасибо!

– Угу… Я еще приеду.

Он смотрел на меня очень грустно.

С тех пор нам больше не довелось поговорить…

* * *

Несколько дней спустя я заехала к Хаясаке после работы, но он спал. Я просидела с ним с полчаса, но он не просыпался, и я не стала дожидаться.

На следующий день снова завернула к нему.

По дороге решила купить гербер.

– Гербера-тян! Здравствуйте, – все так же с улыбкой поприветствовала меня продавщица.

– Добрый день! Мне, как обычно, пять гербер.

– Хи-хи. Точно не шесть? – озорно уточнила женщина.

– Точно. Пять.

– Ну ладно.

Я расплатилась за цветы и забрала покупку.

– Можно спросить?

– Конечно. Что вас интересует?

– Какое значение у трех гербер?

Продавщица снова хихикнула и ответила:

– Они значат «я тебя люблю». Прелесть, правда?

– Ясно. И правда прелесть.

Так вот что хотел сказать Хаясака Харуне. Я не могла не восхититься.

Хаясака опять спал мертвым сном.

У него впали щеки, на исхудавших руках проступали сосуды.

Вдруг мне в голову пришла идея, и я взяла его за руку. У парня оказались удивительно аккуратные ногти.

Я вытащила из сумки маникюрный набор. Провозилась больше получаса, но в итоге оставила ему на среднем пальце рисунок из красного лака, на безымянном – из желтого, на мизинце – из оранжевого. Хаясака ни разу даже не дернулся, так что получилось ровнее, чем я ожидала.

Что он подумает, когда проснется и увидит ногти? Разозлится? Смутится? Или просто посмеется?

* * *

Через неделю начался декабрь. Хаясака так и не приходил в себя.

Еще несколько дней спустя я приехала в больницу, по дороге ежась от снега. Больной все так же спал с умиротворенным лицом. Лак еще не отшелушился. Может, он так и умрет, ничего не заметив.

Я обновила рисунок.

С этой палатой связано много воспоминаний.

Пока красила ногти, я вновь проживала прошлое веселье.

Здесь я снова встретилась с Харуной, и мы с ней и Хаясакой много болтали. Будь моя воля, те счастливые дни продолжались бы до сих пор.

Мы с Хаясакой то смеялись, то подкалывали друг друга, то ссорились. Хотя как сказать – ссорились. Похоже, из нас двоих обижалась только я.

И все это стало возможно благодаря ему. Потому что он схватил меня за руку и притащил сюда. Если бы не он, мы бы не помирились с Харуной и я бы не прожила столько счастливых и незабываемых мгновений.

Никаких слов не хватило бы, чтобы выразить мою благодарность.

Поначалу я общалась с ним ради подруги. Потому что она попросила его поддержать.

Но теперь все иначе. Я приходила уже по собственной воле. Не ради Харуны, а ради самого Хаясаки.

Пусть я никогда не заменю ту, что нас покинула, но я хотела стать ему опорой.

Глядя в спящее лицо, я думала, что если у них была «любовь с обратным отсчетом», то и у меня тоже, только безответная.

* * *

Еще через два дня Хаясака написал мне.

Во время обеденной перемены я взглянула на экран и обнаружила там сообщение.

Какая-то непонятная ссылка. Я все равно ее открыла, и меня перекинуло в чей-то блог.

А вот и заголовок: «Секретный блог Харуны Сакураи». Я, конечно, удивилась. Пролистала записи и убедилась, что это та самая Харуна.

Я читала один пост за другим, забыв про обед.

– Аяка-тян? Ты в порядке? Что случилось? – озадаченно спросила Мику. Только тут я заметила, что плачу.

– Ничего. Извини.

Открытие, конечно, удивительное, но, получается, Хаясака очнулся. Я решила, что, как только закончатся занятия, пойду и выскажу ему все, что о нем думаю.

Почему раньше не послал? Я собиралась хорошенько на него накричать. А еще среди записей одна оказалась запаролена, я ее не прочла.

В тот день нам назначили практикум у действующих мастеров. Мы поздно закончили, и я едва успела доехать в часы, открытые для посещения пациентов.

Хаясаки в палате не оказалось.

По дороге к сестринскому посту я наткнулась на одну из сотрудниц. Спросила у нее, что с моим приятелем.

Оказалось, он действительно пришел в себя с утра, но к вечеру ему резко стало хуже, и его в состоянии комы увезли в отделение интенсивной терапии.

Туда пускали только родных, я в их число не входила.

«Значит, встретимся завтра», – решила я, глядя на снег, который все валил за окном.

* * *

Мы встретились через три дня.

Лицо Хаясаки накрыли белой тканью.

Когда я увидела тело, разрыдалась.

Пока не приехала после звонка, еще держалась. Но когда увидела его собственными глазами, чувства вырвались наружу.

Ревели все: и родители Хаясаки, и сестра, и друзья детства.

Он прожил три года с тех пор, как врачи ему пообещали, что остался год.

Разумеется, он не сам столько продержался. Ему помогали родители, сестра, друзья и, конечно же, Харуна. Не знаю, есть ли в этом хоть капля моей заслуги, но все же он прожил еще три года.

Так же, как когда-то наша общая подруга, он спал спокойно. Только это меня… то есть нет – всех, кто здесь собрался, – и утешало.

Разумеется, он не хотел умирать. Он прожил каких-то девятнадцать лет! Конечно, обидно так рано расставаться с миром. И все же на его лице читалось, что он прожил пусть и короткую, но счастливую жизнь.

Плача, я взяла его руку в свою. С ногтей все еще не сошли три герберы.

По дороге домой опять пошел снег. Он сверкал в свете фонарей.

Как это ни глупо, но мне подумалось, что через их блеск Хаясака говорит мне последнее спасибо. Я снова расплакалась.

Заметил ли он мое послание? Три герберы на ногтях. Харуна сетовала, что он весьма толстокожий. Мог и не заметить. Ну и ладно.

Так даже лучше.

Когда вернулась домой, еще долго не могла унять слез.

* * *

На похороны Хаясаки собралось довольно много людей.

С ним пришло проститься даже больше друзей, чем с Харуной.

Фотографию поставили, видимо, еще школьных лет. Он на ней улыбался невинной, немного детской улыбкой.

Румяное лицо, и ни тени угрюмости. Оно еще не знало болезни.

– Миура-сан! Здравствуй.

– О, Фудзимото-сан.

Эри Фудзимото, подруга детства Хаясаки. Она явно устала. Второй друг детства, Сёта Мураи, тоже сидел как в воду опущенный.

Отец в глубокой скорби опустил глаза. Казалось, он еле сдерживает рыдания.

Мать с сестрой вымотались.

На похороны пришло несколько ребят из нашей школы. Один из них постоянно поправлял очки – напрочь забыла, как его зовут.

Я проводила Хаясаку, до самого конца удерживая слезы.

* * *

Прошел ровно год с его смерти.

Меня взяли на работу, и уже весной я официально устроилась мастером маникюра.

Сестра Хаясаки и Эри Фудзимото обещали ко мне прийти. В прошлом месяце Такуя признался мне в любви.

«Я гулял с кучей девчонок, но ты лучшая. Давай встречаться!» Разумеется, я ему отказала. Еще до того как он договорил, уже произнесла твердое «нет».

Он еще долго не отставал, даже на работе объявлялся, но я ему влепила от всей души пощечину и заблокировала во всех мессенджерах.

Наверное, слегка перегнула палку, но потом он правда исчез, так что я пожалела, что ограничилась всего одной пощечиной.

Уверена, я еще найду такого парня, с которым наша история получится такой же красивой, как у Харуны с Хаясакой. Именно с этой верой я проживала каждый день.

Если не найду в себе сил подняться над проблемами, то Харуна будет за меня переживать, а Хаясака – смеяться.

Раз я жива, то надо двигаться вперед. Надеяться и жить. Подобно чудесным цветам.

В годовщину смерти Хаясаки я с утра пораньше навестила его могилу. Разумеется, принесла ему шесть гербер. А это значит, что перед визитом я заглянула в цветочный магазин.

– Надо же! Гербера-тян! Спасибо, что так часто к нам заходите.

Она всегда тепло мне улыбалась.

Сначала я взяла три герберы. Но в конце концов передумала и добавила еще столько же. А то еще Харуна разозлится.

Расплатилась и хотела уже уйти, как вдруг продавщица меня окликнула.

– Ах да! Передайте, пожалуйста, Гербере-куну, чтобы заглядывал при случае, – спокойно попросила женщина.

– Конечно… Передам! – ответила я.

За могилой Хаясаки так хорошо ухаживали, что она казалась совсем свежей. Видимо, семья и друзья часто к нему заглядывали, и полированное надгробие блестело в утренних лучах.

Я поставила в вазочки по обе стороны по три герберы и зажгла благовония.

Уверена, что к нему сегодня еще придут. Я поспешно удалилась с кладбища. Не хотела мешать встрече с любимой семьей и друзьями.

* * *

Вернулась домой и впервые за долгое время вновь открыла блог Харуны.

Я перечитывала его буквально десятки раз. И всегда проливала слезы.

Вот и сегодня прочитала все, дошла до запароленной записи и вновь попыталась разгадать код. До сих пор не получилось.

Я пыталась вставлять ее день рождения, свой, любые числа, которые она могла загадать, но ничего не подходило.

Но сегодня мне пришла в голову новая идея, и я решила попробовать.

Угадала. И наконец прочитала то, что до сих пор не знала.

5 ноября. Ясно. Чувствую себя плохо.

Я узнала секрет Акито-куна.

Мне назначили обследование, я спустилась на первый этаж и увидела его там. Он выходил из соседнего кабинета. С ним была моя мама; мрачные, они о чем-то говорили.

Я подробно расспросила маму, и она все рассказала. У Акито-куна больное сердце, и он скоро умрет.

Не верится.

Он скрывал, чтобы я за него не переживала. И тогда, в день фестиваля, он тоже лежал в больнице. Почему же он не рассказал!

Нам обоим пришлось нелегко. Он тоже страдал, но все равно каждый день приходил меня проведать.

Ему осталось так мало времени, но он все его тратит на меня. Он болеет, но притворяется, что здоров, и еще меня подбадривает. Слезы так и текут.

Прости, что из-за меня столько проблем.

Не знаю, как поступить.

И дальше притворяться, что ничего не знаю, и пусть лучше он тоже молчит?.. Он ведь не сказал, потому что не хотел, чтобы я знала.

Я не понимаю, как будет лучше.

Не понимаю, но тоже хочу как-то ему помочь.

Но не хочу видеть, как он умер, поэтому только бы умереть раньше него…

Умру первой и буду приглядывать за ним с небес. Да. Так и надо.

Так я и думала. Харуна знала о болезни. Вот почему она тогда плакала. У меня защемило сердце.

На этом запись не заканчивалась:

Добавлено 18 ноября в 20:58.

Если мне суждено переродиться, хочу стать герберой. Наверное, неважно, какого цвета. Хоть красной, хоть розовой, оранжевой или желтой. Они все красивые. Но лучше всего белой, ведь она символизирует надежду.

Мама говорила, что герберы цветут весной и осенью. Пусть я расцвету весной, меня отвезут в магазин и меня купит Ая-тян, отнесет Акито-куну в больницу, и я буду на него смотреть.

Ни за что не завяну и буду за ним приглядывать все это время.

И пока я стою, мы будем вместе.

Вот бы переродиться герберой.

Я даже улыбнулась: какое милое желание.

Что подумал Хаясака, когда добрался до этой записи? Он оставил два комментария. Я прокрутила до них:

Ну наконец-то добрался! Вот это да, ты поставила на пароль мой день рождения.

Прости, что так и не рассказал о болезни. Я не думал, что ты узнала. Представляю, как ты удивилась. Прости, что расстроил.

Прочитал, что ты добавила к записи потом. Не надо герберой, переродись здоровой девочкой и проживи счастливую жизнь.

Акито

Когда дочитала комментарий, у меня защипало в глазах. Пусть они прожили недолго, но зато узнали настоящее счастье.

Я подняла голову и часто заморгала, чтобы удержать готовые пролиться слезы.

Второй комментарий Хаясака оставил за три дня до смерти. Как раз когда прислал мне ссылку.

Я прокрутила экран до самого конца:

Харуна, скорее всего, я уже скоро к тебе. С одной стороны, страшно, с другой – жду с нетерпением.

Благодаря тебе я прожил не год, как мне обещали, а целых три. Спасибо тебе огромное.

Я кинул ссылку на блог Миуре-сан. Вообще-то никому не собирался, но ей можно, правда же?

Кстати, ты представляешь? Пока я спал, мне на ногтях нарисовали три герберы. Подозреваю, что как раз она.

Я думаю, она не знает, что это значит. Увижусь с ней еще раз – объясню. То-то будет смеху xD

Акито

– Все я знаю, придурок! – вырвалось у меня. И одновременно потекли слезы.

Сколько я их ни стирала, они все лились и лились. Я прижала телефон к груди и тихо плакала.

Ну что за идиот, серьезно! Но это к лучшему. Пусть мои чувства его не достигли, ну и ладно. И я не утешала себя: я искренне так думала.

Я вытерла слезы рукавом и впервые оставила в блоге у Харуны комментарий:

Так ты и не поумнел, Хаясака! Но ты мне здорово помог. Отдыхай теперь и ни о чем не думай.

Харуна, я надеюсь, вы встретились? А то вдруг он не попал на небеса, лол.

Но если уж встретились, то уж, пожалуйста, будьте счастливы.

Обратный таймер больше не тикает, так что любите друг друга сколько влезет.

Интересно, как оно там, на небесах?

Наверное, тоже попаду туда к вам через много-много лет.

Вот тогда опять втроем поболтаем. Только уже не в тесной палате, а на прекрасных просторных лугах, и будем все вместе смеяться.

А до тех пор я проживу жизнь за вас обоих, раз вас больше нет. Жизнь без сожалений.

Харуна, Хаясака, спасибо вам большое. Я никогда вас не забуду.

Спокойной ночи.

Аяка

Я не хотела прощаться, потому и написала: «спокойной ночи».

Конечно, жаль, что сообщение получилось немного сумбурное, но и так сойдет, и я отправила как есть.

Интересно, прочитают ли они?.. Уверена, что да.

Я распахнула шторы и выглянула в окно. Пушистыми хлопьями падал белоснежный снег.

Пока я любовалась, по щеке скатилась слезинка.

Как это ни глупо, но мне подумалось, что ребята желают мне спокойной ночи.

Послесловие

Приятно познакомиться. Меня зовут Ао Морита.

Спасибо большое, что прочитали эту книгу. Это мой писательский дебют.

Я дописал роман в сентябре 2018 года. А до этого никогда такой крупной прозы и не читал, поэтому, можно сказать, начал с нуля.

Просто меня занесло в книжный и в руки попалась книжка, которая тронула мне сердце, и мне захотелось написать такую же.

Как раз тогда на Хоккайдо, где я на тот момент жил, произошло сильное землетрясение, из-за которого по всему острову отрубилось электричество.

Я остался дома без еды, так что сразу бросился в ближайший магазин, но поздно. В итоге купил только чипсы, жвачку и спортивную воду.

Работа на время встала, поэтому днем я читал книги и учился тому, какие они бывают, а по ночам заряжал в машине телефон, жевал чудом раздобытый хлеб и писал. И даже думать не думал, что через два года меня издадут.

Когда закончил роман, мне даже ответили положительным фидбеком. Я воодушевился, подал на премию начинающих авторов, но в итоге провалился.

Сел за исправления, попал в шорт-лист другого конкурса, однако приз не получил и уже думал сдаться, как вдруг меня пригласили издаться…

На этом месте хотелось бы выразить несколько благодарностей.

Дорогие редакторы Суэёси-сама и Судзуки-сама, спасибо огромное за указания и исправления, которые позволили значительно усовершенствовать мое сырое творение.

Амэмура-сама, благодарю вас за чудесную иллюстрацию на обложке. Еще когда я увидел черновой набросок, восхитился, тут же сохранил его себе на телефон и любовался каждый день.

Главный герой моей любимой манги One Piece, Луффи, во время битвы с Арлонгом произнес знаменитую фразу: «Да я уверен, что не проживу без чужой помощи!»

Вот и я считаю так же. Ни такой замечательной обложки не нарисую, ни даже текст не отредактирую.

Мне под силу лишь написать историю. И все.

Книга такого неумехи-писателя появилась на свет только благодаря поддержке и помощи множества людей.

Благодаря этим героям для меня собственный дебютный роман навсегда останется дорогой сердцу книгой.

Надеюсь, что и для вас тоже!

Примечания

1

В Японии учебный год начинается в апреле, так что весенние каникулы обозначают границу между классами.

2

Японская школа делится на девять обязательных классов (начальная и средняя школа) и три дополнительных (старшая школа). Таким образом, всего насчитывается двенадцать классов.

3

Один из видов гадания. В храмах, святилищах или даже просто в автоматах на улице заготавливаются бумажки с предсказаниями, степень удачливости которых ранжируется от «великой неудачи» до «великой удачи». Хорошее предсказание принято забирать с собой, плохое – привязывать в специальных местах рядом с местом гадания, чтобы оградиться от плохой судьбы. Предсказание вытягивается наугад.

4

Имя Харуны содержит иероглиф «хару» – «весна». В свою очередь, первый иероглиф фамилии – «сакура». Этот цветок в японской культуре ассоциируется с мимолетностью жизни, которая увядает так же быстро, как облетают прекрасные весенние цветы.

5

Лето по-японски – нацу.

6

Зима по-японски – фую.

7

В японском языке принята система суффиксов, которые добавляются к именам, чтобы выразить отношение к собеседнику; – сан – вежливый суффикс, использующийся в самых нейтральных ситуациях.

8

Японский просветитель и агроном XIX в. Отличался огромной тягой к знаниям, поэтому его статуи раньше часто служили украшением школьных дворов.

9

Мягкий резиновый ластик, позволяющий корректировать рисунок, не повреждая бумагу и не смазывая нанесенный на нее слой графита.

10

В Японии большинство предметов оценивается по стобалльной шкале.

11

Так обращаются к приятелям равного возраста или младшим товарищам, в том числе на работе.

12

В Японии не считается чем-то дурным подарить четное количество цветов, однако число 4 ассоциируется со смертью.

13

Речь идет о ханакотоба («язык цветов» по-японски), который пользуется широкой популярностью в Японии и получил известность за ее пределами. Ханакотоба был придуман в XIX в. под влиянием популярных течений в западноевропейской культуре, однако в сравнении с западным языком цветов дополнен многими собственно японскими концептами, а некоторые значения досочинены для полноты флористических сборников.

14

В Японии белые цветы часто ассоциируются с похоронами, и их рекомендуется избегать при составлении букетов для больных.

15

Караоке-кафе с отдельными маленькими комнатами – одно из популярнейших развлечений японских школьников, значительно более распространенное, чем в России.

16

Летнее легкое кимоно. Хотя в повседневной жизни современные японцы предпочитают западную одежду, для летних фестивалей нередко выбирают традиционные наряды.

17

Бенгальские огни и другие фейерверки – непременный атрибут летних фестивалей.

18

Уменьшительно-ласкательный суффикс, как правило указывающий на очень нежное отношение к называемому человеку. Может употребляться по отношению к лицам обоих полов, однако к молодым людям реже, чем к девушкам, поскольку может восприниматься как иронический.

19

Переплетая мизинцы, японцы дают особо важные обещания.

20

Маленькие простые куклы-амулеты из белой бумаги или ткани. Название примерно переводится как «монах с блестящей лысой головой». Изготавливается кукла просто: формируется узелок, символизирующий голову куклы, а от него подолом вниз уходит остальное тельце. За веревку, которая фиксирует голову-узелок, куклу подвешивают у окна либо на террасе. Считается, что она приносит хорошую погоду.

21

Во второй понедельник января в Японии отмечается День совершеннолетия. Его празднуют все японцы, которым за прошедший год исполнилось или до апреля текущего года исполняется 20 лет. Именно таким считался возраст совершеннолетия до 2022 года. Несмотря на то что теперь юридический возраст совершеннолетия снизился до 18 лет, возраст участия в празднике остался неизменным.

22

Акито обращает на эти детали внимание, скорее всего, потому, что в большинстве японских школ запрещено использовать так много косметических средств.

23

В отличие от нашего варианта игры, в Японии принято, чтобы водящий давал игрокам столько времени, сколько нужно, и периодически осведомлялся, может ли он уже отправляться на поиски. Когда все игроки спрятались, они приглашают водящего к началу игры выкриком: «Уже можно!»

24

Разновидность амулета, чрезвычайно популярная в Японии. Обычно омамори несет определенную функцию и помогает только в какой-то конкретной сфере, но таких сфер множество: здоровье, учеба, путешествия и т. д.

25

Тип высокоскоростного поезда в Японии.

26

На групповое свидание, также известное в русскоязычном интернете как «гоукон», приглашается (как правило, по принципу «знакомые знакомых») сразу несколько молодых людей и девушек, бо́льшая часть которых друг друга не знают. Собравшись вместе в каком-нибудь кафе, они знакомятся, и из них впоследствии могут составляться пары.

Content

Ао Морита
За год до смерти я встретил тебя

Любовь с обратным отсчетом

Цветы в ночном небе

Отчего льются слезы

Ее чувства

Эпилог

Я полюбила друга, которому оставалось жить всего год

Послесловие

Примечания