Сон Ючжон

Книжный магазин воспоминаний. Что бы вы изменили, если бы могли вернуться в прошлое?

Print Mint. Книги с ароматом счастья

Song Yujeong

THE MEMORY BOOKSHOP

Copyright © 2024 Song Yujeong All Rights Reserved. Published in agreement with Dasan Books Co., Ltd c/o Danny Hong Agency.

Перевод с корейского Е. Б. Дамбаевой

© Дамбаева Е.Б., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Ночь, когда не зашло солнце

В тот день врач спросил у меня: – Что вас беспокоит?

Я уклончиво ответила, смешав удобную правду с привычным враньем:

– Мне тяжело дышать. Мешает какая-то смутная тревожность, но понятия не имею, откуда она берется.

Оглядываясь назад, я совершенно не понимаю, что привело меня именно в ту больницу: не близко к дому, не в центре шумной многолюдной улицы, да и длинным списком восторженных отзывов от пациентов похвастать она не могла. Но если уж пытаться воскресить отсутствующие воспоминания в поисках правдоподобной причины, скорее всего, дело в следующем: был выходной. А мне срочно требовалась помощь человека, или даже не так – мне нужна была помощь таблетки, которую этот человек выпишет.

Поисковый механизм привел меня к старому зданию в закоулке рынка в пятнадцати километрах от дома. Навигатор, как всегда, проложил маршрут не к парковке, а к основному входу, и пришлось еще покружить в поисках парковочной зоны, мысленно выписывая иероглиф, означающий «терпение». Вскоре оказалось, что парковки там не существовало в принципе. Я трижды проехала по одному и тому же переулку, прежде чем сумела приткнуть машину на краю улицы.

Вблизи здание выглядело еще хуже, чем из окна машины. Глянцевая бежевая плитка на стенах потрескалась и откололась в некоторых местах, тусклые вывески скрывались под толстыми слоями пыли. Слева от входа, словно сговорившись, теснились разные лавки, торгующие всякой всячиной. Справа располагались древние магазины с канцелярией двадцатилетней давности, которую продавали, когда я еще училась в начальной школе. Здесь, будто тоже по какому-то сговору, перед каждой дверью были выставлены красные копилки в виде свинок, и на их боках был высечен огромный иероглиф «удача».

Я ступила в зияющую черную пасть здания без единой нормальной двери, и в лицо сразу ударил затхлый запах и холод, как в подвале. Я посмотрела на лестницу, затем перевела взгляд на плотно закрытую дверь лифта и нажала на прозрачную пластиковую кнопку. Под серебристым треугольником, указывающим направление, неровной лужицей растекся оранжевый цвет. Такие кнопки я тоже в последний раз видела в детстве, в далеких девяностых.

После долгого ожидания дверь наконец с грохотом открылась. Я слегка растерялась, поскольку, вместо того чтобы разъехаться в разные стороны, как у обычного лифта, она сдвинулась вбок, как у грузового. На этом странности не закончились. Внутри, там, где, по идее, должно было находиться зеркало или стена, почему-то торчала еще одна дверь. Вспомнив о своей клаустрофобии, я сразу же перевела взгляд на лестницу. Древний лифт, казалось, развалится в любую секунду, он будто нарочно выталкивал меня наружу. Дыхание перехватило, и я быстро убрала руку с кнопки. Лифт, словно лишь того и ждал, с шумом захлопнулся.

Я повернулась к нему спиной и начала подниматься по узким ступенькам. В пустоте, без единого знака или вывески, гулял ветер. «Нет, ну это все-таки здание в самом центре города, что происходит?» – подумала я, потирая замерзшей ладонью затылок, по которому бегали мурашки.

Больница находилась на третьем этаже. Интересно, почему большинство из них именно на третьем этаже? Это как-то определено законом? Со столь бесполезными мыслями я поднималась по ступенькам, пока не уткнулась в дверь из мутного стекла. Было непонятно, оно предполагалось таким изначально или выглядит так от старости. Сквозь дверь не удавалось ничего разглядеть, а на ней красовался зеленый стикер с надписью «Единодушие».

Может, просто уйти?

Нельзя сказать, что у меня не возникло сомнений в тот момент, однако причина, по которой я приложила столько усилий, чтобы попасть сюда, была достаточно веской. Прикасаться к двери руками не хотелось, и я просто слегка поддела ее левым плечом, чтобы войти внутрь. Одновременно послышался неприятный скрип из-за толстой прокладки от ветра, приклеенной к нижней части, и в противоположность ему изящный перелив колокольчика над головой.

От одного взгляда на больницу, куда получилось попасть с таким трудом, я потеряла дар речи. Время здесь словно повернулось вспять. На мгновение меня посетила нелепая мысль, будто я села в машину времени и оказалась в прошлом. Складывалось впечатление, что все тут остановилось, и даже пылинки в воздухе на долю секунды застыли без движения. Ощущение реальности этому месту придавала медсестра средних лет за стойкой регистрации напротив входной двери. Я невольно опустила взгляд на свои руки, спрятанные в длинных рукавах. Разумеется, этого не могло быть, но на мгновение я забеспокоилась, что какое-то странное явление, которому нет научного объяснения, захватило меня и вернуло в девяностые, снова превратив в маленького ребенка. С руками, однако, было все в порядке, а пройдя вперед по крошечному помещению, которое язык не поворачивался назвать «приемной», и остановившись перед стойкой, я своими глазами убедилась, что настольный календарь указывает на 2023 год.

– Вы по записи?

– Нет, я у вас впервые.

– Тогда заполните, пожалуйста, форму, которая лежит перед вами. В очереди несколько человек, присаживайтесь, я вас вызову, – пробубнила медсестра в желтом кардигане, не поднимая головы.

Я подумала, что ее в меру безразличный и монотонный голос очень подходит этому месту. Неловко примостившись на диване, я осмотрелась. Кроме меня тут находились старик, который стоял, тяжело опираясь на палку, и мать с дочерью, сидевшие по разные стороны дивана, нарочито отвернувшись друг от друга. Каждый здесь словно существовал отдельно друг от друга, но пребывал на своем месте. И это в полной тишине, не нарушаемой ни единым звуком музыки в стиле нью-эйдж.

– Госпожа Ким Чживон, прошу в кабинет.

Я поднялась с дивана и на негнущихся ногах направилась к двери. Холодная круглая железная ручка повернулась вправо, и старая дверь открылась с таким громким скрежетом, что стало ясно: она давно проржавела насквозь. Я осторожно ступила в кабинет с выцветшими желтыми стенами.

– Госпожа Ким Чживон, что вас к нам привело? – послышался дребезжащий, как у сломанного робота, голос. Врач, встретивший меня избитой формулировкой, цепким взглядом просматривал бумаги, прикрепленные к пластиковой подставке.

– Я…

– Да, говорите.

– Мне тяжело дышать. Меня беспокоит какая-то смутная тревожность, но понятия не имею, откуда она берется.

– Вы хорошо спите по ночам?

– Нет, я совсем… в последнее время я совсем не могу спать. Даже если засыпаю, то ненадолго, и постоянно вздрагиваю во сне…

– В последнее время с вами случалось что-то необычное? Или что-то, что могло бы вызвать сильный стресс? – спросил врач, вальяжно развалившись в своем кожаном кресле.

На вид ему было хорошо за пятьдесят, и, если бы не белый халат с вышитыми синими буквами «Доктор Со Тэх Ен», его можно было бы легко принять за обычного мужичка с района. Он ни разу не удостоил меня взглядом – не отрывался от бумажной формы. Чувствуя, как к горлу все больше подступает тревога, я сильнее сжала телефон в руке. Я не понимала, с чего начинать говорить и что вообще сказать. Причина, по которой болезни, таившиеся в глубине моего подсознания, снова подняли головы и начали разрушать мою жизнь, была очевидна, как если бы ее вытатуировали на руке. Но произнести это вслух оказалось нелегко.

– …

– …

Мы оба молчали, и тишина, заполнившая кабинет, давила все сильнее. В мыслях мелькнуло слово, при попытке произнести которое у меня сначала всегда появлялись слезы, и я прилагала все силы, чтобы озвучить его и не заплакать. Врач, сидевший напротив, без конца записывал что-то в таблицу непонятным почерком и даже не пытался скрыть скуку на лице, давая понять, что сто раз видел пациентов, как я. С трудом сглотнув, я облизнула пересохшие губы и начала медленно говорить. Слова, которые я вытолкнула из себя, запнулись на дрожащей нити моего голоса и, накренившись, совсем как неровный почерк врача, беспорядочно посыпались на пол.

– Некоторое время назад… умерла моя мама.

– Как давно это случилось?

– Семь лет… примерно семь лет назад.

– Семь лет?

– Да.

Врач наконец поднял голову и удивленно посмотрел на меня. На лице читалось недоверие. Не в силах выдержать взгляд, я поспешно зажмурилась. Он глубоко вздохнул – то ли в знак одобрения, то ли возмущения – и снова заскреб ручкой по бумаге.

– Ваш период скорби немного затянулся.

– Период скорби… затянулся?

– Да, все верно. Когда кто-то умирает, мы грустим о его смерти. Но в вашем случае этот период слишком затянулся. К этому времени пора бы перестать горевать.

– …

– Если продолжите цепляться за это, лучше не станет. Наоборот, будет только хуже.

Период скорби слишком затянулся… Крепко стиснув зубы, я мысленно повторила эти слова. Период скорби слишком затянулся. Период скорби слишком затянулся… Как бы я ни старалась, смысл фразы ускользал от меня. Мои веки медленно задрожали. Так, значит, я чересчур долго храню в сердце печаль из-за смерти мамы. После долгих раздумий я пришла к выводу, что слова врача нужно интерпретировать именно так, и эта фраза схватила меня за горло, перекрыв доступ к кислороду.

– Я выпишу лекарства на неделю для начала. У тех таблеток, которые нужно принимать перед сном, есть снотворный эффект, так что воздержитесь от вождения на время. Посмотрим на состояние через неделю, если эти таблетки не подойдут, обсудим альтернативы, – сказал он.

Не найдя сил ответить, я молча отодвинула неудобный стул и встала. Больница, показавшаяся поначалу волшебным пространством из прошлого, оказалась на поверку лишь гнусной жестокой реальностью.

Осознание пришло, как это обычно бывает, слишком поздно и сопровождалось сожалениями.

Уже несколько дней я не могла спать. Как только пыталась прилечь, чтобы заснуть, кровать отталкивала меня, а пугающая безмолвная тьма давила со всех сторон, не позволяя ни дышать, ни спать. Число бессонных ночей росло, днем сознание оставалось мутным, и я все время находилась в каком-то оцепенении. Не понимая, день сейчас или ночь. На небе всходило солнце, затем луна, а сон все не шел. Дни тянулись, и вскоре голова начала болеть так, будто вот-вот взорвется, а виски сдавливало таким плотным обручем, что казалось, скоро выпадут глазные яблоки. Отражение в зеркале показывало меня с красными, налитыми кровью глазами, с трудом проживающую каждую следующую минуту.

Может, проблема в том, что я слишком стараюсь упрятать эмоции глубоко внутри? С самого детства я не была честна с собой в собственных чувствах. Если задуматься, возможно, у меня всегда был синдром «хорошего ребенка». Хотелось справляться со всем самой и быть опорой для мамы и папы. Похоже, с этого и начались мои проблемы.

Решив использовать свой единственный талант в качестве средства для исповеди, я включила компьютер и осталась один на один с белоснежной пустой страницей. Даже без учета того, что, будучи писателем, вся моя жизнь зависела от слов, набираемых одно за другим на клавиатуре, сейчас мне было жизненно необходимо превратить то, что намертво застыло в груди, в черные буквы и выплеснуть это наружу.

Думай. Думай.

Глядя на мигающий, словно поторапливающий меня курсор, я пыталась выжать хотя бы одно предложение. Бессмысленные слова зависали на кончиках застывших в сомнениях пальцев, чтобы затем раствориться без следа. Я начала это, чтобы найти решение, излечиться, а в итоге ощущала лишь апатию и бессилие. Из груди вырвался раздраженный вздох, однако я продолжила терзать ни в чем не повинную клавиатуру.

Первое слово, первое предложение, первый абзац, первая страница. Когда начинаешь писать, в этом заключается главная проблема. «Начало – половина дела», «Как начнешь, так и закончишь» – все эти старые присказки на самом деле правдивы. Если превозмочь себя и начать, то потом, возможно, станет легче, только я уже больше месяца не могла выдавить ни единого слова.

У тебя есть склонность изводить саму себя, —

внезапно прозвучал чей-то голос в голове, и тело моментально сковало, будто меня оплели тугими веревками. Я понятия не имела, кому он принадлежит, кто и когда говорил мне эти слова. Эту фразу мог запросто сказать любой знакомый со мной человек, поэтому она накрепко врезалась в память.

Хватит безвылазно сидеть дома и пытаться писать, лучше пройдись. Прогулки – лучшее средство, чтобы поднять настроение.

Следующая мысль буквально вытолкнула меня из-за рабочего стола. Мир за широким окном в гостиной был выкрашен сверху донизу серыми красками и медленно умирал. Желтые листья, не в силах противостоять жгучему ветру, падали на землю, а печальные голые ветки бессильно тянулись сухими пальцами в пустоту. Зима выдалась необычайно холодной.

Я не люблю зиму. Ночной воздух, в котором ощущается холодная влага, длинные ночи, утро, приходящее откуда-то издалека. Даже не считая этого, у меня было больше причин ненавидеть зиму, чем любить ее. Настроение бесконечно падало вслед за температурой воздуха, а проклятый холод не давал ни шагу ступить наружу. Поэтому с окончанием осени я пряталась в своей сумрачной пещере, как медведь, впадающий в зимнюю спячку.

Но сегодня захотелось немного пройтись из-за одной истории, которую я недавно прочитала в интернете, о том, что эскимосы, когда злятся, просто идут куда глаза глядят, пока злость не утихнет. Они идут и идут вперед, пока гнев бурлит внутри, и только полностью успокоившись, останавливаются и возвращаются по той же тропе. Поэтому дорогу назад называют «дорогой раскаяния и прощения», – именно эта часть истории и отозвалась в сердце. Я быстро натянула немногочисленную, имевшуюся у меня зимнюю одежду и вышла на улицу. Дверь позади тяжело захлопнулась.

В этот район я переехала недавно. Почти сразу после наступила зима, поэтому я даже не знала, что и где находится, и просто пошла куда глаза глядят. Засунув руки глубоко в карманы толстого пуховика и выдыхая изо рта бледный пар, я брела и брела, не выбирая направления.

Тело непроизвольно съежилось от неприветливого ветра, пронизывающего до костей. По пути я вдруг вспомнила день, когда получила лекарства в больнице и сразу выбросила их в ближайшую урну.

Ваш период скорби немного затянулся. Да, все верно. Когда кто-то умирает, мы грустим о его смерти. Но в вашем случае этот период слишком затянулся. К этому времени пора бы перестать скорбеть.

Слова, сказанные врачом в тот день, растеклись по голове липким вязким месивом. Расплатившись, я записалась на следующий прием и присела на диван, ожидая, пока выдадут таблетки. Время тянулось невыносимо медленно. Будто кто-то нарочно изменил всю концепцию времени. Прямые цифры на экране телефона и не думали двигаться вперед. В пустой приемной стояла мертвая тишина, а мое терпение висело на волоске. В этот момент дверь больницы, которая, казалось, никогда не откроется, распахнулась, и в приемную ворвался мужчина.

Тяжело дыша, он обогнул стойку регистрации, шумно втянул носом воздух и одним пинком открыл дверь в кабинет врача. Внутри никого не было. Последней пациенткой на сегодня была я. Закончив прием, он не стал дожидаться положенного времени и сразу отправился домой.

– Эй! Кто-нибудь! Здесь есть кто-нибудь? – смертельно побледнев, закричал мужчина в сторону кладовой, где медсестра собирала для меня лекарства.

Затем резко остановил свое беспокойное брожение по приемной и уставился на часы на запястье. Тик-так. Тик-так. Глаза его нервно забегали по сторонам, и мне показалось, что тревожное тиканье секундной стрелки явственно звучит даже в моих ушах. Мужчина осторожно погладил часы, словно прикасаясь к чему-то драгоценному. Похоже, эта привычка имелась у него давно, поскольку циферблат часов сверкал как новенький, а ремешок по сравнению с ним выглядел выцветшим и потрепанным.

– Эй, кто-нибудь! Выйдите сюда! Здесь человек умирает!

Здесь человек умирает.

Мужчина снова отчаянно закричал в сторону кладовой. Конечно, он выпалил эту фразу в порыве злости, но сердце в одно мгновение ухнуло вниз. В ушах зазвенело, а ровный гладкий пол приемной вдруг пошел волнами. Я зажмурилась и быстро опустила голову. Это был мой защитный механизм в преддверии панической атаки.

– Кто-нибудь… Пожалуйста…

Минутная стрелка на настенных часах сдвинулась вперед. Увидев, что прошла целая минута, мужчина, вздрогнув, перестал кричать и с силой закусил губу. Мы оба находились в одной комнате, но были разделены невидимой стеной, словно существовали в совершенно разных пространствах. В той приемной, где мужчина яростно сжимал зубы, стояла ужасающая гробовая тишина.

– Госпожа Ким Чживон, ваши лекарства.

Сколько же прошло времени к тому моменту? Измученный мужчина уже без сил опустился на пол перед стойкой регистрации, когда вышла медсестра и позвала меня по имени. Я с опаской обошла сидящего с отсутствующим видом посетителя, забрала лекарства и поспешно выскочила из больницы.

Пакетик с таблетками громко шуршал в руке, пока я спускалась по лестнице. Сама консультация не продлилась и пяти минут, но остальное отняло слишком много времени. Мне никогда не было так жаль потраченных минут, как в тот момент, когда я выходила из больницы.

Я поочередно вспомнила глаза врача, в которых не отражалось абсолютно никаких эмоций, и глаза мужчины, из которых, напротив, чувства лились через край. И, словно подчиняясь внутреннему наитию, выбросила пакет с лекарствами в придорожную урну.

С тех пор прошло три недели. В качестве расплаты за бездумно выброшенное снотворное пришлось мучиться от ужасной бессонницы. И все же те таблетки казались ядом, к которому нельзя прикасаться ни в коем случае. При одном взгляде на плотный бумажный конверт меня охватило дурное предчувствие, будто в нем запечатаны одновременно неприятное ощущение, что оставил врач, и тревога, которую поселил во мне мужчина. Возможно, чтобы избавиться от болезни, нужны не пилюли, изготовленные из разных химикатов, а нечто другое.

В ушах послышалось завывание ветра. Ледяной порыв резко хлестнул по щекам, и я мотнула головой, словно очнувшись ото сна. В довершение что-то упало на плечо, и в следующую секунду сверху посыпались холодные капли. Похоже, небо, которое показалось серым из окна гостиной, было столь хмурым не от зимней тоски, а из-за надвигающихся туч. Ливень, заставший меня врасплох посреди улицы, ощущался совсем не таким уютным, как из окна теплой квартиры. Держа руки над головой, хотя от этого не было никакого толку, я побежала к ближайшей крыше. Промокнув под ледяным зимним дождем, я замерзла так, что зубы начали выстукивать дробь.

«Ну правда… все наперекосяк!» – вдруг подумала я, одиноко топчась под козырьком крыши и дрожа, как мышь. Казалось, несмотря ни на что я неплохо справляюсь, но мир, словно нарочно, постоянно подталкивал меня к краю обрыва. На каждом шагу я спотыкалась, падала, разбивалась, разлеталась на множество кусочков. А теперь еще этот гром среди ясного неба. В буквальном смысле. Капли дождя били по телу, однако складывалось впечатление, что они проделали дыру внутри сердца, и теперь там гулял холодный ветер.

Здесь человек умирает!!!

Интересно, он так же себя чувствовал? Тот мужчина. В голове до сих пор звучали отчаянные крики, – словно утопающий, хватающийся за соломинку. Что же довело его до такого состояния? Струи воды стекали по волосам и одежде, и я отряхнулась, смахивая заодно ненужные мысли. Ливень усиливался.

Тук-тук. Капли дождя стучали по земле, как дробинки. Запоздало подняв голову, я обнаружила, что навес, под которым мне удалось спрятаться, – не обычный пластиковый карниз, а козырек из проржавевшего шифера. Приглядевшись, я заметила, что деревянный настил, на котором я стою, выглядит потертым, тут и там зияют щели. Я растерянно застыла на месте, но вскоре пришла в себя и, снова осмотревшись, поняла: все здание жутко старое. Одноэтажное, что редко теперь встретишь в городе, а непрозрачные окна прикрыты ветхими деревянными решетками. На двери, которая, казалось, вот-вот со скрипом завалится набок, виднелась надпись: «Открыто».

«Что… что это за место?»

Под козырьком, где я стояла, не наблюдалось никакой вывески. Не было даже заурядной наклейки с графиком работы, обычно висевшей на двери любого заведения. Поневоле пришлось вновь ступить под струи дождя. Из-за стены воды, застилающей глаза, ничего не было видно, но удалось разглядеть на стене здания крохотную вывеску.

Книжный магазин «В»

«Что? Какое странное название».

Я вернулась под козырек и принялась стряхивать влагу с волос и одежды. Однако в этот момент теплый ветерок вдруг скользнул по затылку и коснулся закрытой двери магазина. Я, словно завороженная, обернулась. Старая раздвижная дверь была приоткрыта на расстояние одного пальца. Я удивленно моргнула. С другой стороны, ливень, похоже, не собирается заканчиваться, а идти домой после того, как я так долго шла куда глаза глядят, да еще под струями ледяной воды, желания не возникало.

«Если это книжный магазин… может, я найду там что-нибудь полезное?»

Я надеялась, что в этом месте смогу обнаружить хоть крохотную частичку надежды продвинуться дальше со своей книгой. Иногда я неожиданно получала вдохновение, читая хорошие книги других авторов. Времени навалом, можно и посмотреть, что скрывается в магазине. Просунув руку в приоткрытую щель, я сдвинула потертую бурую дверь вбок. Вопреки ожиданиям, она открылась мягко, не издав ни единого скрипа. Я ступила внутрь, прикрыв за собой дверь, и звуки дождя моментально стихли, как по мановению волшебной палочки. В магазине не ощущалось присутствия человека, и я осторожно шагнула вперед.

«…» Как странно.

На улице определенно шел дождь. Бурный колючий ливень как посреди лета. Капли одна за другой собирались в струи, а затем превращались в стену воды. Она ударялась о мое тело и окрашивала серый асфальт в мокро-черный цвет, разбиваясь об него с громким резким стуком. Но стоило закрыть дверь, как шум, сотрясавший небо и землю, исчез без следа. Будто весь мир вдруг поставили на беззвучный режим. Это из-за моего настроения? Или звон в ушах из-за бесконечной бессонницы, преследовавший меня, словно тень, в последние несколько дней, в конце концов вызвал какие-то проблемы со слухом? С тревогой я медленно начала осматривать зрелище, представшее моему взору.

Внутри магазин оказался намного шире и выше, чем казалось снаружи. Это поддавалось разумному объяснению примерно как слон, поместившийся в холодильник. Я сплю? Или у меня нарушилось восприятие пространства? От коридора, где я стояла, вдаль простирались бесконечные стеллажи, до отказа набитые книгами. Но не могли же эти книги, заполнившие собой все пространство, полностью поглотить звуки внешнего мира? От абсурдной мысли сердце вдруг заколотилось быстрее.

«…Да что это такое?»

Нужно немедленно выбираться. Дурное предчувствие никогда не подводит. Надо срочно покинуть это место, пока не началась паническая атака. Я поспешно повернулась и схватилась было за ручку двери, как вдруг перед глазами мелькнул теплый свет. Сквозь старую раздвижную дверь в помещение лился мягкий солнечный свет. Неужели дождь закончился? Нет, не может быть. Такой дождь не может остановиться так легко. И даже если внезапно прекратился, хотя это все равно невероятно, черные тучи, застилающие небо, ни за что не пропустили бы эти яркие лучи солнца, которые, словно насмехаясь, смело струились в окна книжного магазина. Что-то явно не так. Я подставила ладонь прямо под палящий солнечный свет.

«Ох, как… тепло».

От этого по коже пробежали мурашки. Ладонь тут же взмокла от пота и соскользнула с дверной ручки. Оказавшись в непонятных ситуациях, я всегда в первую очередь чувствую страх. Но сейчас, к моему удивлению, нахлынуло какое-то необъяснимое спокойствие и любопытство, затмив чувство опасности. Как если бы свет, струящийся мне под ноги, подействовал как успокоительное.

Я вытерла потную ладонь о брюки и сделала глубокий вдох. «Все в порядке, все хорошо», – несколько раз прошептала я, и бешеный ритм сердца понемногу начал замедляться.

– Извините, здесь кто-нибудь есть?

Чувствуя, как во рту пересохло от волнения, я снова развернулась и встретилась лицом к лицу с магазином. Свет от ламп, падающий на книжные стеллажи, был таким же теплым, как солнечный, а вдалеке, под еще более ярким светом, за мной наблюдало гигантское дерево с толстым стволом, которое я совершенно не заметила раньше.

«Как я могла его не увидеть?» – подумала я, как зачарованная подходя поближе. «А такие деревья вообще могут расти в помещениях?» – невольно задалась я очередным вопросом, глядя на ярко-зеленые листья, щекочущие высокий потолок. Дерево уходило корнями в пол, словно было одним целым с этим зданием, а вокруг него росли неизвестные мне цветы.

Да ну, оно же наверняка искусственное? Не в силах поверить, что в столь маленьком помещении может расти это огромное дерево, я машинально продолжала кружить вокруг него. Внезапно острая ветка скользнула по моей руке, и на коже тут же выступила ярко-красная капелька крови. Дерево явно было живым. Кроме того, слабый, но ароматный запах травы, цветов и мокрой земли давал понять, что передо мной настоящие растения. А значит, жутко невзрачный и до невозможности странный книжный магазин мне не снился.

Я снова вернулась к входной двери и принялась рассматривать стеллажи. Книги, аккуратно расставленные на полках, оказались потрепанными, с потертыми уголками и желтыми, выцветшими от старости страницами. «Такие должно быть стыдно выставлять на продажу. А может, это магазин подержанных книг?» – подумала я, глядя на толстый слой пыли, похоже, скопившийся здесь за долгие годы. Движимая любопытством, я протянула руку к первой попавшейся книге. «Чан Ен Силь». Название и иллюстрация на старой обложке выглядели смутно знакомыми, будто я уже видела их много раз.

«О, это же была моя любимая книга в детстве!»

Легкий ветерок мягко подул на руку, в которой я держала книгу. Открыв твердую обложку и пролистав несколько замусоленных страниц, я вдруг почувствовала, как в нос ударил давно забытый запах. Я поднесла лицо поближе к странице. Это запах места, где я провела детство, места, куда уже никогда не вернуться… запах дома.

Наша семья переезжала не часто. На то, чтобы перебраться из старого дома в пригороде, где родилась я, в современную квартиру в центре большого города, у родителей ушло ровно пять лет со дня женитьбы. За это время с разницей в два года со мной родился младший брат, а папа стал директором строительной компании и купил для нас квартиру площадью в девяносто девять квадратных метров. Я жила в ней до двадцати – без малого пятнадцать лет.

Мама очень любила эту квартиру и дорожила ею. Цепкий взгляд и неутомимые руки под руководством профессионального дизайнера не оставили без внимания ни единого уголка. Создание идеального интерьера для дома, в котором будет жить наша семья, стало маминым способом поздравить себя и папу за достигнутый успех.

Мы очень гордились нашим домом. Даже соседи, чьи квартиры имели такую же площадь и планировку, постоянно твердили, что наша кажется намного просторнее, и неустанно нахваливали мамин вкус. Там мы с братом провели подростковый период и стали взрослыми. Казалось, мы будем жить в ней вечно и впредь, но в тот год, когда мне исполнилось двадцать, ее продали с молотка.

Я застыла на месте, не в силах пошевелить рукой с зажатой в ней книгой. С огромным усилием удалось отвести страницу от лица, но запах родного дома все еще стоял в носу. С трудом придя в себя, я быстро пролистала книгу до последней страницы. На ней зеленой шариковой ручкой были выведены кривые буквы.

Чан Ен Силь[1] смог преодолеть разницу сословий, он удивительный. Я решила, что с этих пор среди великих личностей больше всех уважаю Чан Ен Cиля.

«…Этого не может быть».

При виде до боли знакомого почерка у меня перехватило дыхание. Как при первом посещении той застывшей во времени больницы, сейчас было ощущение, словно я вернулась в далекое прошлое. Передо мной стоял образ семилетней меня.

Я захлопнула отвисшую от удивления челюсть и торопливо потянулась за другой книгой. «История моей жизни»[2] Хелен Келлер[3]. Очередная книга из серии биографий великих людей от того же издательства, что и предыдущая. Страницы внутри выглядели сморщенными, будто на них пролили воду и небрежно высушили. Возможно, это просто случайность и не стоит придавать ей большого значения, подумала я, но решила все-таки проверить догадку.

Я быстро пролистала страницы. По мере того как листов слева становилось больше, сердце начинало стучать быстрее. Не понимая, на что надеюсь и чего опасаюсь, я бездумно пролистывала книгу до конца. Вскоре история жизни великой Хелен Келлер подошла к концу и передо мной возник форзац цвета слоновой кости. На нем синей шариковой ручкой были выведены буквы.

Больше всего на свете я боюсь ослепнуть. Если бы со мной случилось такое, смогла бы я, как Хелен Келлер, довериться своему учителю и полноценно жить, несмотря на болезнь? Честно говоря, не знаю.

Теперь я была уверена: все биографии великих людей, стоящие на этой полке, принадлежали мне. Это подтверждалось множеством деталей: уголками страниц, загнутыми треугольником, поскольку тогда я еще не приобрела привычку пользоваться закладками, пятнами случайно пролитого апельсинового сока, помятым углом твердой обложки – я уронила книгу на пол в пылу ссоры с братом.

Отступив на шаг назад, я принялась разглядывать плотные ряды книг. Пространство от нижней полки до третьей снизу занимала серия биографий великих людей, а выше до отказа было забито романами, которыми я зачитывалась в детстве. «Джейн Эйр», «Колюшка»[4], «Маленький принц» и «Ночной полет», и даже «Лосось»[5].

«Лосось» Ан Дох Ена. Этот роман имел для меня особое значение. Я прочитала его лет в десять и в ту ночь не смогла сомкнуть глаз. Описанный в романе закон природы, согласно которому рождение новой жизни непременно влечет за собой смерть родителя, показался мне ужасно жестоким. Да что там. Даже сейчас, преодолев отметку в тридцать лет, я все еще не могу есть лосося по вине этого романа. В моей памяти до сих пор слишком свежи воспоминания о наивном серебристом лососе и его величественной смерти.

Я изо всех сил сжала кулаки. Этот книжный магазин определенно был странным. И не просто странным, а очень-очень странным. Я сплю? Или мне уже мерещатся вещи из-за долгой бессонницы? Я знала: все эти книги отправились в мусорку вместе с остальными атрибутами нашей жизни, после того как квартиру отняли и продали на аукционе. В крохотной комнатушке, которую в спешке выделила нам тетя, не было места, чтобы разместить все вещи, наполнявшие до этого почти стометровую квартиру.

Но как выброшенные таким образом книги могли оказаться здесь?.. Я застыла в замешательстве. Время тянулось так медленно, что все вокруг казалось нереальным. Я повернулась вполоборота и уткнулась взглядом в другую полку. На ней теснились книги одинаковой высоты, но разной толщины, на корешках вместо названий были выбиты какие-то даты.

Шестое февраля 2023 года

В отличие от книг, что я видела ранее, темно-зеленые корешки этих были блестящими и гладкими, как новенькие. Я как зачарованная протянула руку вперед и вдруг, испугавшись, резко отдернула ее. Странные книги, заполняющие собой странное пространство, пустой магазин, где нет ни души, тишина, пробирающая до мурашек. Зловещее предчувствие холодком пробежало по затылку, намекая, что нужно немедленно убираться отсюда. Я потянулась пальцами к ручке бурой двери. Но в этот момент сзади послышался шорох и стук, и кто-то произнес:

– Если откроете эту дверь…

– …

– Выйти-то вы сможете, а вот вернуться обратно уже не получится.

Я застыла на месте, как заколдованная. Приветливый мягкий голос, нарушивший тяжелую тишину, принадлежал женщине. Охваченная тревогой, я медленно повернулась. Молодая женщина удобно расположилась на раскинувшейся от пола до потолка длинной лестнице и пристально смотрела прямо мне в глаза.

Книжный магазин выглядел настолько древним, что я бы нисколько не удивилась, если бы он на моих глазах рассыпался в прах. Казалось, если топнуть ногой, толстый слой пыли поднимется, как песчаная буря, и заполнит собой все вокруг. В подобных местах по всем правилам перед тобой должен появиться мужчина в летах с лохматыми волосами с проседью или дедушка в темной безрукавке, выглядящий древнее самого магазина. Согласно клише он бы подслеповато взглянул на меня из-под прямоугольных очков и скрипучим голосом осведомился: «Зачем пожаловали?»

Я еще не могла заставить себя сдвинуться с места, а женщина уже проворно спустилась с лестницы, стряхнула пыль с одежды и подошла поближе. Я задержала дыхание. Одним своим существованием она полностью занимала собой все пространство.

– Если вам нужно время подумать, для начала…

– …

– Как насчет чашечки кофе? – спросила женщина, приподняв густые, как темный лес, брови.

Прямо под ними – четко изогнутые веки, расположенные на идеальном расстоянии друг от друга, и темно-синие, словно ночное море, глаза. Даже я, всегда старательно избегавшая зрительного контакта с людьми, не могла отвести от них взгляда. Она просто смотрела на меня, но казалось, что я падаю в глубокую пропасть ее глаз – загадочную и головокружительную.

– Проходите сюда.

Уголки ее губ приподнялись в легкой улыбке. Нос был вздернутым настолько, что от него даже падала тень, а на щеках играли красивые ямочки. Длинные черные волосы были собраны в низкий хвост. На бледной руке, которой она взмахнула, указывая дорогу, ярко проступали голубые вены. На каждом из длинных тонких пальцев было надето по серебряному кольцу, все они мягко сверкали в свете ламп. На ней опрятный черный кардиган, на груди прикреплен прозрачный бейдж с надписью «Менеджер, В». Заметив, что я так и не сдвинулась с места, она молча пошла вперед. Длинные волосы, спускающиеся до самой талии, колыхались в разные стороны в такт походке.

Не откликаясь на призывы разума, тело инстинктивно двинулось вслед за незнакомкой. Словно в доказательство своей необычности, она притягивала меня как магнит. В голове непрерывно звучал сигнал тревоги, но я не могла заставить себя повернуть к выходу. Меня все глубже и глубже затягивало в темный лабиринт загадочного книжного магазина.

Звуки шагов по деревянному полу были размеренными, как если бы подчинялись неизвестному ритму. На первый взгляд рост женщины превышал сто семьдесят сантиметров, на ней были черные прямые брюки и кроссовки в клеточку. На подошвах ни пылинки, будто она только что взяла обувь с полочки. Осторожно ступая следом, я украдкой оглянулась на свои следы. Меня беспокоило, что в отличие от ее идеально чистой обуви мои вымокшие под дождем кроссовки могут оставить грязные лужи.

К моему облегчению, никаких следов не осталось. Лишь бесконечные ряды стеллажей, словно гигантское домино, пугающе замыкались позади меня. Дистанция между мной и широко шагающей впереди женщиной незаметно увеличилась, и я поспешила догнать ее. Коридор, уходящий за огромное дерево, был таким длинным, что казалось, никогда не закончится.

Вскоре на перекрестке из книжных стеллажей мы повернули направо, и передо мной неожиданно возникло пустое пространство. Точнее, не совсем пустое. Просторная гостиная, одна из стен в которой была сделана из стекла. Увидев солнечные лучи, льющиеся сквозь нее, и млеющий под ними гигантский сад, я разинула рот от удивления.

Привыкшая, по всей видимости, к подобной реакции женщина жестом предложила мне сесть, а сама принялась деловито рыться в деревянном комоде. Я опустилась на мягкий диван. Рядом со мной стояла очень древняя на вид масляная лампа с красным огоньком внутри, источающая сильный запах горящего масла.

В гостиной было жарко, мои щеки тут же раскраснелись. Посиневшие после ледяного дождя губы снова вернули цвет. Я уже и забыла, как сильно замерзла. Протянув руку к лампе, я всем телом ощутила исходящий от нее жар. Продрогшее до костей тело наконец оттаяло, и натянутые как канат нервы понемногу расслабились.

– Вы же пьете кофе?

– …

– Если откажетесь, справиться с бессонницей все равно не получится, а вот если выпьете – хуже точно не станет, – заметила она, выставляя на низкий столик ручную кофемолку, кофейные зерна, воронку-дриппер и бумажные фильтры. Умелыми движениями проворно достала с настенной полки белые чашки и поставила их рядом с инструментами для приготовления кофе.

Я молча наблюдала за движениями женщины, не отвечая на вопросы, хотя с трудом удержалась, чтобы не спросить, откуда ей известно о моей бессоннице.

Она молча перемолола зерна, вставила в воронку бумажный фильтр и засыпала туда кофейный порошок. Затем рука потянулась к желтому жестяному чайнику, стоящему рядом с масляной лампой. «Дрип-кофе и жестяной чайник? Странное сочетание. Хотя и не такое странное, как вся эта ситуация в целом», – подумала я.

– Это точно книжный магазин? Я вошла, потому что увидела вывеску на стене дома. «Книжный магазин В».

В ответ женщина лишь слегка улыбнулась и наклонила носик чайника. Послышался булькающий звук, и темный порошок начал равномерно подниматься на поверхность вместе с бурлящей пенкой. В мгновение ока аромат кофе заполнил гостиную, затмив собой царящие до этого запахи дерева и книжных страниц. Жидкость, капающая через тонкий коричневый бумажный фильтр в прозрачный кувшин, была черной как смоль.

– «В» – значит воспоминания.

– Что?

– Это место называется «Книжный магазин воспоминаний».

Женщина слегка повернула запястье, и звук воды, льющейся из носика чайника, понемногу затих. Я пощупала ее слова кончиком языка. Воспоминания. Книжный магазин. От одного слова атмосфера в мгновение ока разительно переменилась. Едва успокоившееся сердце снова резко накрыло волной тревоги.

– Что это за место?

– Как вы думаете? – вместо ответа задала встречный вопрос незнакомка, разливая готовый кофе по чашкам.

Я вспомнила книги, которые видела около входа. Воспоминание явно говорило о том, что этот магазин сильно отличается от обычного книжного.

– Я видела книги, стоящие на полке у входа. Это мои книги, я читала их в детстве. Тогда я еще не умела делать рецензии и просто записывала впечатления от прочитанного на последней странице. И все они сейчас тут. Но этого просто не может быть. Мои книги давно выброшены.

Женщина с невозмутимым видом поднесла чашку к губам и, слегка пригубив, посмотрела на меня. От глубокого серьезного взгляда невозможно было оторваться.

– Именно поэтому это место и называется «Книжным магазином воспоминаний».

– …

– Здесь хранятся все ваши воспоминания, Чживон.

Все… все мои воспоминания?

Разболелась голова. Мысли спутались. Эта женщина с самого начала вела себя так, будто мы давно знакомы. Ей было известно и о бессоннице, из-за которой я провела столько ночей, не сомкнув глаз, и мое имя, которое я ни разу не упоминала при ней. Я опустила глаза на свои руки, лежащие на коленях. Длинная царапина, оставленная веткой дерева, ярко алела на пальце, словно в доказательство того, что все по-настоящему.

– Людские воспоминания хранятся разными способами. Прочитанные книги остаются в том же виде, а воспоминания отпечатываются в новых. Они могут превращаться в слова или картинки. Так как дети не умеют читать, воспоминания из детства обычно становятся рисунками. Хотя и взрослые, конечно же, могут быть записаны подобным образом. В жизни человека временами происходят настолько яркие, впечатляющие моменты, что в языке не хватает слов описать их, ведь они абстрактны, как кроки[6]… Столь четкие воспоминания запечатлеваются в виде иллюстраций.

– И вы хотите, чтобы я поверила?

– А разве вы уже не верите? Полагаю, вы даже надеялись, что произойдет что-то невероятное. Что-то вроде чуда…

– …

– Вот об этом я и говорю.

В ее голосе слышалась странная завораживающая сила. Будучи писательницей, постоянно создавая разные миры, я, конечно, не раз представляла что-то необычное. Например, как по чистой случайности получу шанс вернуться в прошлое с нынешней памятью и прожить жизнь заново, или встречу умершего человека, или отправлюсь в путешествие по раю или аду. Однако книжный магазин, где воспоминания напечатаны в книгах? Каким образом это может мне помочь?

– Как знать. Может, вместо того чтобы с ходу судить об этом месте, стоит начать с причины?

– …Причины?

– Да. Причины, почему этот магазин явился перед вами, – произнесла женщина, будто прочитав мои мысли. Поставив чашку с кофе на стол, она удобно откинулась на спинку дивана и продолжила беседу:

– На улице сильный дождь, верно?

Все еще не избавившись от чувства тревоги, я промолчала и на этот раз. Лучик солнца скользнул по тыльной стороне моей ладони. Тепло, проникающее сквозь стекло, легко танцевало вокруг. Незнакомка посмотрела в окно, где погода совершенно не вязалась с ее словами, и слегка улыбнулась. Желтое полуденное солнце, словно услышав следующий вопрос, тут же перестало обнимать меня теплыми лучами.

– Вы думали о том, что хотите умереть?

– …Что?

– Представляли, как прыгаете под несущуюся на вас машину? Воображали, как прыгаете с высокой крыши или проглотите целую горсть снотворного и больше никогда не…

– Не смейте говорить об этом так легко! Да что вы вообще обо мне знаете?! – резко прервала ее я.

Слушать слова женщины было пыткой. Причудливая коварная маска слетела, и передо мной возникло голое, ничем не прикрытое чувство стыда. Я с трудом сжала дрожащие руки в кулаки и подскочила с дивана. Она всколыхнула во мне все тщательно спрятанные эмоции.

– Вы правы. Вам, Чживон, об этом известно намного лучше, чем мне. Ведь под всеми чувствами у вас прячется одна мысль: «Хочу умереть».

… Нет, неправда. Мне просто грустно. Я просто не могла оправиться от утраты и искала способ прийти в себя. Хотеть умереть – это все равно что предать маму.

– А мне кажется, это самообман.

Проницательный взгляд скользнул по мне сверху вниз, и от него некуда было скрыться. Самообман. Это слово вылило огромный ушат ледяной воды на закипающий внутри гнев, и сердце камнем упало вниз. Оставалось лишь признать. Признать, что она вытащила на свет правду, которую я усердно прятала от всех, включая саму себя.

– Ну и что? Что с того?

Я резко задержала дыхание и попыталась усмирить гнев. Перед ней моя пылающая ярость превращалась в жалкую кучку золы. Хозяйка снова поставила чашку на стол и осведомилась со все той же невозмутимой интонацией:

– А желание жить у вас есть?

– Можете объяснить проще, чтобы я поняла? Да и кто вы такая? Жнец смерти или вроде того?

– Ха-ха. Если бы я была жнецом смерти, не спрашивала бы у вас про желание жить, – весело прищурилась женщина, и на щеках снова заиграли ямочки.

Расслабленная поза и поддразнивающий хитрый взгляд были мне совсем не по душе. С трудом убаюканная волна гнева мгновенно проснулась и вырвалась наружу, словно цунами.

– Тогда что вы хотите сказать? И кто вы вообще, черт возьми?!

– С одной стороны, мы чем-то схожи со жнецом смерти, а с другой – совершенно разные. Жнец смерти указывает дорогу умершим, а я протягиваю руку тем, кто еще жив.

Протягиваю руку тем, кто еще жив.

Я медленно повторила про себя каждое слово. Они были скользкими, хотя и любезными, а еще очень жестокими. Я собрала разбитые на маленькие осколки слова, покрутила их на кончике языка и проглотила. Так вот что все это значит. Я еще жива, но, возможно, скоро умру.

– Фууух…

Взволнованное сердце понемногу успокаивалось. Я приложила ладони к сухим щекам и сделала глубокий вдох. Неважно, реальность это или я сошла с ума и вижу галлюцинации, реагировать чересчур эмоционально смысла нет. От чрезмерности силы расходуются впустую. Если мне все равно нечего терять, может, стоит послушать, что еще она скажет? На этой мысли я неосознанно перевела взгляд на бейдж.

– Менеджер… верно?

– Можете называть меня как вам удобно, – ответила она, скользнув взглядом по своему бейджу и усаживаясь прямо. Я с готовностью продолжила расспросы:

– Так, значит, вы имеете в виду, что я могу скоро умереть?

– Вы так поняли мои слова?

– Но вы ведь сказали, что я «еще жива».

– Хм…

Женщина слегка пожала плечами, словно показывая, что поняла я неправильно. Я поднесла к губам чашку с кофе, к которому до сих пор так и не притронулась. Горячая, хотя прошло столько времени, жидкость наполнила рот.

– Это не мне решать.

– …

– Ведь вы, Чживон, сами думали о желании умереть.

– …

– Поэтому дверь моего магазина и появилась перед вами.

Не найдясь с ответом, я сделала еще глоток. Впервые кто-то заметил, как ослабла моя воля к жизни.

– Могу теперь я задать вам вопрос?

– …

– Думаете, после смерти все закончится? – спросила она, заметив мою растерянность.

Я поставила чашку и встретилась с ее внимательным взглядом, словно видящим меня насквозь. Лицо хозяйки книжного ничего не выражало, но почему-то хотелось выложить все без остатка. Ее нечеловеческая сущность заставляла меня говорить честнее.

– Ну это во всяком случае лучше, чем быть живой.

– Почему вы так думаете?

– Потому что жить больнее.

– И почему жить больнее?

– …Мне кажется, вы знаете ответ.

– И все же хотелось бы услышать его от вас. Я хочу поговорить с вами по душам, Чживон.

Взгляд женщины казался мягким и теплым, как закат. Уголки алых губ слегка приподняты вверх. Эта улыбка проникала в самую глубину сердца. Слова, которые я так долго хоронила внутри и прятала от других за насильно натянутой улыбкой, подступили к самому горлу.

– Из-за чувства вины.

– Чувства вины?

– Несколько лет назад умерла мама. Она болела так долго и тяжело, что я просто… при одной мысли о маме чувствую себя такой виноватой, что не могу дышать.

– Но ведь ваша мама умерла не из-за вас?

– …И все же в ее смерти есть частичка моей вины. Я была слишком равнодушна к ее болезни и оставила ее одну. Наверное, за это я теперь и получаю наказание. Я совсем не помню, как мама выглядела, когда была здорова.

Я никогда не плакала на глазах у других людей. Не плакала, когда умерла мама, не плакала во время похорон, не проронила ни слезинки, даже когда в последний раз провожала маму. В крематорий. Но сейчас почему-то не сумела сдержать слез. Кончик носа защипало, веки набухли, словно тучи перед дождем. Перед глазами все расплывалось. Я изо всех сил зажмурилась, чтобы не расплакаться.

– Вы жалеете о том, как жили до сих пор? – достиг ушей мягкий голос, нежно поглаживающий меня по плечам.

Слова застревали в горле, я умудрилась только слегка кивнуть, низко опустив голову. Женщина молча понаблюдала за мной некоторое время, а потом легко поднялась с дивана. Я не отрывала взгляда от пола, однако чувствовала ее движения. Она подошла к книжной полке на другой стороне гостиной и вернулась с какой-то вещью. Я резко подняла голову, заставив слететь с кончиков ресниц застывшие слезинки. Со стола рядом с кофейной чашкой на меня смотрела прямоугольная длинная коробка.

– Если бы вы могли повернуть время вспять и вернуться в прошлое, в каком моменте вы бы хотели оказаться?

– О чем вы…

– Вот, это ваше время, Чживон.

Хозяйка книжного достала из коробки песочные часы высотой примерно в две пяди. Вот только они без песка. В прозрачной стеклянной бутылочке были заключены море и небо. Узкая часть посередине – горизонт, из-за чего пейзаж внутри казался невероятно красивым, будто смотришь на него с высокого обрыва. В мире внутри не ощущалось времени. Невозможно было понять, ночь там сейчас или день, ясная погода или пасмурная, спокойное море или бушует.

Я молча смотрела на часы, которые женщина осторожно, почти с благоговением опустила на стол. Верхняя и нижняя часть, а также столбики вокруг сверкали золотистым сиянием.

– Я называю их «часами жизни».

– Часы жизни?

– Здесь хранятся все дни, которые вы прожили до сих пор, и те, что предстоит прожить. Сейчас вы смотрите только на прекрасный пейзаж, но мне видна иная картина. В вашем мире, Чживон, на небе сгустились темные тучи, сверкают молнии и жутко гремит гром. Возможно, скоро пойдет дождь. Если прольется сильный ливень, и вода выйдет из берегов, исчезнет линия горизонта, и в таком случае…

– …

– Вы умрете, Чживон.

– …

– Хотя пока ее уровень не так высок.

Ладонь женщины с выступающими голубыми венами поглаживала левую сторону часов. При каждом движении пальцев сквозь тонкую белую кожу четко проступали косточки на фалангах. Так и не сумев понять, что она имеет в виду, я снова выбрала молчание вместо ответа. Не обращая внимания на мою реакцию, женщина спокойно продолжила:

– Если бы вы могли прожить время в прошлом взамен будущего…

– …

– Какой выбор вы бы сделали, Чживон?

В это мгновение в ее глазах, как по волшебству, сверкнула молния над бушующим морем.

Повисла тишина. Лишь теперь я осознала: в этом месте не существовало ни одной вещи, напоминающей о времени. На левом запястье хозяйки висел только серебряный браслет-цепочка – часов же нигде не было видно.

Я безучастно уставилась на стоящую передо мной стеклянную бутылочку. Это единственная вещь здесь, которую можно было назвать «часами». Однако и в ней не ощущалось течения времени. Неужели мощный ураган и пепельные тучи, которые отображались недавно в глазах женщины, – лишь галлюцинация, вызванная отчаянием? Я покачала головой, пытаясь стряхнуть наваждение:

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Именно то, что я сказала. Вы можете поменять будущее время на время в прошлом.

Выражение ее лица вдруг стало чрезвычайно серьезным. Голос подчинял себе, и я невольно затаила дыхание. Слова словно опутывали меня тугой веревкой, не собираясь выпускать на свободу. Без всяких доказательств, на одном лишь основании, что книги на полке у входа напомнили о моем детстве, эта женщина продолжала завлекать меня в свой лабиринт. Но проблема в том, что мне очень хотелось принять их за правду. Хозяйка магазина воспользовалась моей неосторожностью, нашла крохотную брешь в моем сердце и нагло ворвалась внутрь.

– Это сделка на крайне простых условиях. Я могу дать вам три шанса вернуться в прошлое, а вы, Чживон, можете воспользоваться ими и провести там три часа с того момента, в котором захотите оказаться. А в качестве платы заберу время вашей дальнейшей жизни.

– Значит, вы заберете остаток моей жизни за то, что позволите вернуться в прошлое?

– Строго говоря, не весь остаток. Хотя возможно и такое. Чем дальше в прошлое захотите отправиться, тем больше времени из будущего придется забрать.

Возможность вернуться в прошлое взамен на остаток жизни… Попасть в прошлое. Фантазия, которая хотя бы раз в жизни посещала каждого, на моих глазах превращалась в реальность. Я не знала, правду ли она говорит или лжет, но незнакомка точно не пыталась уговорить меня. Будь это обман, ей нужно было бы лучше заманивать меня, обещая золотые горы. Ведь любая сделка, как правило, требует согласия обеих сторон.

Воспользовавшись повисшей тишиной, я стремительно прокрутила в голове всю свою жизнь до этого момента. А затем как можно осторожнее начала подбирать слова. Не обращая внимания на мои бесконечные сомнения, женщина невозмутимо сидела в ожидании ответа.

– …Что может измениться, если я вернусь в прошлое?

– Намного больше, чем думаете.

– Я могу спасти того, кто уже умер?

– Это зависит от выбора, который вы сделаете.

От расплывчатого, но всеобъемлющего ответа у меня пересохло во рту. Если все зависит от моего выбора, значит, спасти умершего человека все-таки возможно. Я поднесла чашку кофе ко рту и смочила пересохшие губы. Все еще теплая жидкость скользнула вниз по пищеводу.

– Это же очень несправедливая сделка? Человек не может увидеть, сколько времени осталось на его часах жизни, и даже если получится вернуться в прошлое, нет способа узнать точную дату и время, куда именно я хочу попасть. Никто ведь не способен помнить все, что пережил с точностью до дня.

– Именно для этого и существует книжный магазин, – ответила она, медленно поднимаясь с дивана и проходя мимо меня. Стук идеально чистых белых кроссовок по деревянному полу явственно донесся до моих ушей. Я повернулась вполоборота, чтобы посмотреть ей вслед. Женщина подошла к огромному книжному шкафу, вынула из середины книгу и подала мне. На сине-зеленом корешке была высечена дата: шестое февраля 2023 года.

Шестое февраля 2023 года. Шестое февраля…

Я неосознанно сжала книгу сильнее. Я уже видела ее на полке у входа в магазин, ровно за мгновение до того, как появилась его хозяйка. Та книга, которая, в отличие от других, выглядела как новенькая. Не решаясь открыть ее, я молча наблюдала за женщиной, стоявшей на другом конце гостиной. Словно прочитав мои мысли, она медленно кивнула.

В последнее время я никак не могу заснуть. Нужно пойти в больницу. Водить машину тяжело, потому что глаза все время закрываются. Я еще ничего не сделала, а на часах уже одиннадцать утра. Ведь нужно успеть в больницу до обеда. Я сама решила, что хочу заниматься именно писательством, но теперь уже ни в чем не уверена.

Пробежав глазами по первому предложению на раскрытой странице, я на мгновение перестала дышать. С каждой размытой буквой, выведенной серыми чернилами, холодок в затылке становился сильнее. Тут были воспоминания того самого дня три недели назад.

Я продолжаю прокручивать в голове слова врача о том, что мой период скорби слишком затянулся, и невольно становится смешно. Будто результат научного исследования, что любовь живет только три года. Да кто ему вообще дал право присваивать срок годности чужим эмоциям? Чувствую себя беспомощной от того, что у меня не хватило сил даже разозлиться на эту реплику.

– Здесь есть все, что вам нужно. В этом магазине хранятся абсолютно все ваши воспоминания, не записанных попросту не существует.

Женщина была права. Даже проверить, истинны ли эти воспоминания, невозможно. Все эти слова существовали только в моих мыслях, в моем сердце. Я захлопнула обложку и обратилась к ней:

– Почему вы забираете остаток жизни человека в качестве платы? Разве вы не говорили, что протягиваете руку живым?

Хозяйка книжного полусидела на письменном столе.

– Это мой способ протягивать руку. Мне приходится иметь дело не с мертвыми, а с живыми людьми. И к тому же, разве вы не решили умереть? Это неплохая сделка для вас, Чживон. Ведь если вы «еще» живы, поскольку не хватает смелости расстаться с жизнью собственными руками, будет удобно, если кто-то другой поможет вам приблизить смерть.

В закрытом помещении откуда-то повеяло холодком. По всему телу пробежали мурашки. Эта женщина с самого начала читала все мои мысли. Я поняла, что проиграла, когда услышала замечание про «не хватает смелости расстаться с жизнью собственными руками». Возможно, она и была самой «смертью», которая наконец нашла меня.

Я не могла заставить себя открыть рот. Казалось, любое слово, которое сорвется сейчас с моего языка, может превратиться в сверкающий острый клинок и вонзиться в мое тело. В конце концов, я стояла на границе между жизнью и смертью.

– Каждый раз, когда уровень воды в ваших часах жизни будет меняться, вы сможете это видеть.

– Что? Как…

– Это значит, если сможете что-то изменить, я верну вам ваше время.

– Вернете время, которое сами же и отняли? Вы издеваетесь? Существо, которое предлагает приблизить смерть тому, кто не решается покончить с жизнью своими руками, вдруг возвращает мне время? Это даже не смешно!

Не в силах сдерживаться, я возмущенно подскочила с дивана. Бешено колотящееся сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Я пробуравила женщину взглядом. На ее лице застыло все то же вежливое безразличие. Она медленно приблизилась ко мне, и я увидела, что в глазах снова бушует ураган. Словно в доказательство того, что раньше мне не померещилось.

– Вы будете мне благодарны.

– …

– Потому что, если что-то изменится, вы обязательно, непременно захотите жить.

Архивы книжного магазина

Я с детства любила книжные. В моих воспоминаниях того далекого периода магазин состоял лишь из плотных рядов сборников задач в твердой обложке, отражающих слепящий белый свет флюоресцентных ламп, и узких проходов, по которым с трудом мог перемещаться один человек, с длинными рядами некрасивых книжных полок по бокам.

И все же я любила его. Воздух в этом огромном пространстве был холодным, а в стенах не было окон, чтобы обложки книг не выцветали от солнечных лучей. Из-за того что помещение плохо проветривалось, в нем всегда стоял затхлый запах пыли и холодной бумаги, от которого чесался нос. Однако я любила каждое мгновение, проведенное в этом месте.

Иногда я думаю, что в моем становлении писательницей немалым было влияние мамы, которая немедленно откладывала все дела и вела меня туда, стоило заикнуться, что хочу купить книгу. Мама покупала любые книги, которые я просила, вне зависимости от содержания, и сама любила читать, поэтому по пути домой в бумажном пакете всегда терлись друг о друга обложки моих и маминых книг.

Так что одного лишь затхлого холодного запаха и плотных рядов книг на огромных полках оказалось достаточно, чтобы этот книжный мог заключить меня в плен. Возможно, женщине было известно об этом, и она нарочно рассчитала время, чтобы появиться передо мной именно сейчас. Почему бы и нет? В конце концов, она способна по своему усмотрению отбирать и раздавать время чужой жизни. Я посмотрела на хозяйку книжного, походка которой даже со спины выглядела прямой и легкой, и тихо вздохнула.

– Если приняли решение, может, перейдем в другую комнату? – Голос эхом прозвучал в моей голове, словно запись на кассете.

Поскольку, даже подскочив с дивана и накричав на нее, я не покинула это место, она, похоже, приняла бездействие за знак согласия. Я молча поплелась следом.

Обернувшись через плечо, я напоследок обвела взглядом гостиную. От кофейной чашки и чайничка с неостывающим напитком уже не шел пар, а старая масляная лампа, недавно согревавшая замерзшие щеки, провожала меня потухшими черными глазами. Но эта странная картина больше не удивляла. В столь загадочном месте, где будущее время можно запросто обменять на прошлое, вещи, которые могут по собственной воле затаить дыхание, казались вполне обыкновенными.

Женщина снова пересекла гостиную поперек. Я последовала за ней, свернув налево по коридору, и вот вдалеке вновь показалось гигантское дерево, застывшее во всем своем величии. Оно находилось на другом конце длинного коридора, но густой зеленый аромат ощущался так близко, словно я стояла к нему вплотную. Я слышала, как шелестят листья на ветках, хотя в закрытом помещении магазина не ощущалось ни малейшего дуновения ветра.

– Присаживайтесь, где вам будет удобно, – не оборачиваясь, бросила женщина.

Место, в котором мы оказались, выглядело как обычный читальный зал в библиотеке с большим прямоугольным столом в центре. С каждой стороны стояло по четыре стула, подобранных специально по высоте стола, а две книжные полки, расположившиеся лицом друг к другу, дополняли идеальную симметрию. Остановившись в дверях, я проследила взглядом за женщиной, направившейся куда-то в глубь помещения. Стена напротив, сначала показавшаяся стеклянной, как в гостиной, на поверку оказалась дверью, открывающейся толчком вперед. Заметив, что я не могу оторвать взгляда от выцветшей бурой двери, хозяйка вежливо поинтересовалась:

– Как вам? Знакомо, правда? Это проигрыватель, который вы любили слушать в детстве.

– Ох… – невольно выдохнула я, повернув голову в ту сторону, куда она указывала. Там стоял черный проигрыватель – на нем папа включал музыку в далеком-далеком детстве, когда мне было четыре или пять лет.

– Тогда ваш граммофон сломался, но этот до сих пор работает отлично.

– …

– А в этом ящике хранятся все пластинки. Звуки остаются в памяти так же долго, как зрительные образы или запахи. Прослушивание знакомой музыки поможет сосредоточиться на воспоминаниях. А здесь правила пользования книжным магазином и закладка, с помощью которой можно повернуть время вспять.

Движения женщины были плавными и легкими. Завороженная ее грацией, я незаметно для себя оказалась на стуле с закладкой и инструкцией в руках – тоненькая маленькая книжечка, похожая на брошюру. Кожаная закладка темного сине-фиолетового цвета, словно ночное море или небо, была длинной и тонкой, как пятнадцатисантиметровая линейка. Следы времени придали коже приятную мягкость, на одном из концов закладки свисала веревочка, чтобы отличать низ от верха. Я подняла взгляд и встретилась им с женщиной, которая стояла, скрестив руки на груди и глядя на меня сверху вниз. Она медленно моргала, дыхание было спокойным и равномерным.

Я долго сидела без движения, прежде чем решилась положить закладку на стол под ровным углом и раскрыть инструкцию. Мне нужно было лишь перевернуть обложку, но это оказалось не так просто. Я была уверена: если открою эту книгу и пробегусь по буквам внутри нее, случится что-то необратимое – будто я собственноручно поставлю подпись на контракте. И все же я открыла. И прочла, что написано внутри. На первой не идеально белой и не идеально выцветшей странице оказалось всего одно предложение: «Способ использования книжного магазина воспоминаний и правила путешествий во времени».

Размер букв был идеальным. Шрифт выглядел аккуратным и изящным. Я поднесла руку, чтобы попробовать их на ощупь. Гладкие, но слегка бугристые буквы повисли на кончиках пальцев. Я медленно отвела руку к уголку страницы и перевернула ее.

Передо мной предстал абсолютно пустой чистый лист.

Я облизнула пересохшие губы и перевернула еще одну страницу. Предложения с идеально подобранным междустрочным и межбуквенным интервалом складывались в ровные строки.

Способ использования книжного магазина воспоминаний

– Книжный магазин воспоминаний хранит все воспоминания путешественника во времени в виде книг.

– Путешественник во времени может найти в архивах свои воспоминания и отправиться в заданную точку.

– Отыскав необходимое в архивах, путешественник оставляет закладку на нужной странице и передает книгу менеджеру.

Правила путешествий во времени

– Путешествия во времени осуществляются в соответствии с принципом обмена будущего времени на прошлое.

– Прошлое и будущее время не соответствуют друг другу полностью, но их длина пропорциональна.

– Число путешествий во времени ограничено тремя попытками.

– Время, которое уже было выбрано, нельзя прожить во второй раз.

– В прошлом можно задержаться только на три часа.

– Путешественник во времени существует в выбранном моменте прошлого с воспоминаниями из настоящего.

– Путешественник во времени не вправе упоминать факты из будущего.

– В случае если в жизни путешественника наступят изменения, он имеет право на возврат будущего времени.

– Путешественник во времени умирает в тот момент, когда исчезнет горизонт на его часах жизни.

Пока я читала инструкцию, время остановилось. Хотя нет, даже не так. Стоило закончить чтение, как книжный магазин тут же ожил и начал дышать. Плотные ряды книг задышали в унисон, свет и тени внутри зала задвигались в такт моему сердцу.

Женщина стояла на другом конце комнаты, невозмутимо перебирая пластинки в шкафу, но я знала. Знала, что это она вернула жизнь этому месту. Время не замерло, оно просто заново начало неумолимое течение с того момента, когда я согласилась следовать правилам магазина.

Я пристально смотрела на его хозяйку, которая, стоя ко мне спиной, доставала пластинку из картонной обложки. Словно почувствовав взгляд, она сдула пыль с пластинки и произнесла:

– Ничего сложного, верно? Если вас что-то интересует, можете смело спрашивать.

Одновременно со звуками ее умиротворяющего голоса в моей голове возникли сразу несколько вопросов.

– Что означает пункт про то, что время, которое уже было выбрано, нельзя прожить во второй раз? – спросила я.

Рука женщины замерла, не донеся пластинку до проигрывателя. Хозяйка книжного повернулась ко мне и серьезно произнесла:

– Вы должны быть очень осторожны при выборе времени. После того как вернетесь в определенную точку в прошлом, в дальнейшем вы сможете путешествовать только в моменты более далекого прошлого. Время ближе к настоящему будет для вас закрыто.

– Почему?

– Потому что время течет иначе. Вы можете повернуть его вспять однажды, но не перемешать. Поэтому советую начать с путешествия в тот момент, который ближе всего к настоящему.

Закончив реплику, женщина снова повернулась спиной, чтобы довершить начатое.

Пластинка плавным движением ложится на вертушку. Черный проигрыватель крутится по часовой стрелке. Игла с затупленным концом, скрипя, опускается на пластинку. Комнату наполняют звуки классической музыки – музыки, названия которой я не знаю, но она живет где-то в недрах памяти, и я погружаюсь в размышления.

В какой момент прошлого вернуться?

Куда я должна отправиться?

Бесчисленное множество сожалений накрывает меня с головой. Вспоминая каждый момент, о котором раскаиваюсь, я не могу сосчитать, сколько раз меня посещала мысль, что было бы, если бы я поступила иначе.

Собираю все силы в кулак и думаю о времени, когда умерла мама. Необычайно холодная зима. Сухой воздух в палате. Чьи-то слова о том, что перед смертью человек в последнюю очередь теряет слух, а значит, в последние секунды нужно шептать уходящим о своей любви.

Но я не помню. Не помню, что тогда говорила, не помню, сказала ли с каждым мгновением все больше отдаляющейся от меня маме, как люблю ее.

Грозное темно-синее небо той ночью, печальные голые ветки деревьев за окном, воспаленные глаза и усталость, которую невозможно описать словами. Все это четко отпечаталось в памяти, а помимо этого ничего не помню.

Только спина брата, беззвучно сотрясающаяся в рыданиях, горький плач теть и безмолвно застывший в одной позе папа. В памяти остались разрозненные осколки воспоминаний, и совершенно ничего о том, что я чувствовала в тот день.

Я положила вещи, которые держала в руках, на стол и встала. Стул со скрипом отъехал назад. Женщина молча наблюдала за мной.

– Книги… как их искать? – спросила я.

Она ответила:

– Нужное воспоминание будет ждать вас там, куда вы пойдете, Чживон.

Коридоры магазина тянулись вширь и вглубь до бесконечности. Иногда казалось, что до конца совсем немного, но, приглядевшись, я понимала: впереди, за непроглядной черной тьмой простирается безграничное пространство. Я брела в окружении бесчисленного множества книг и размышляла, что же мне нужно. Куда я должна вернуться? Куда отправиться?

В оглушительной тишине слышались только мои шаги. Я наудачу остановилась и уставилась на полку прямо перед собой. На корешке книги, оказавшейся на уровне моих глаз, была выбита дата: «Десятое июля 2022 года». Воспоминание примерно семимесячной давности. Я протянула руку к красной обложке. Положив указательный палец на верхний край книги, слегка потянула ее на себя и ощутила, как она без малейшего сопротивления плавно скользнула в руку.

На этот раз буквы были выведены немного четче, чем в воспоминании трехнедельной давности. Я открыла книгу ровно на середине и внимательно всмотрелась в собственные мысли из прошлого.

Скоро дедлайн, мне опять тяжело дышать. Я пишу, а затем начисто стираю ни в чем не повинные буквы. Интересно, куда исчезают стертые мной слова? Если их собрать – с трудом написанные и с легкостью стертые, – наверное, получится объем целой книги. Никто меня не подгоняет, но я все равно куда-то спешу. Хотя нет, на самом деле меня всегда что-то гонит. Ведь я сама выбрала такую работу, с которой могу выжить лишь после того, как напишу текст и получу за него гонорар.

Я помню. В то время я заканчивала последнюю серию романов. Не последнюю серию в качестве писателя, но последнюю книгу, которую была способна написать в нынешнем состоянии. С тех пор у меня не получалось писать. Тогда все и началось. Панические атаки, которые так успешно удавалось подавлять больше десяти лет, снова подняли головы.

Я поставила книгу на место и потянулась за другой, стоявшей на той же полке. Дата на красном корешке гласила: «Двадцать восьмое июля 2022 года». То же лето.

Выпуск серии романов приостановили. Как бы я ни старалась, писать не получается. Из-за симптомов затрудненного дыхания усилилась бессонница, пришлось пройти обследование мозга. Из-за клаустрофобии я не могу находиться в закрытых пространствах, поэтому обследование проводят под наркозом. Эти минуты – мой единственный отдых, побег от реальности.

Я внимательно присмотрелась к слову «отдых», перечеркнутому толстой черной линией. Сами буквы были темно-серого цвета, как и в предыдущей книге. Такой формат я видела впервые, и это вызвало удивление. Значит, память может вот так исправлять сама себя? Я вернула книгу на место и принялась рассматривать другие полки. Стало любопытно, существуют ли другие форматы воспоминаний. Однако найти книгу, к которой рука потянулась бы сама, оказалось не так просто. Я прошла немного дальше и обнаружила полку с обложками другого цвета.

Пятое сентября 2022 года. Воспоминания августа почему-то были пропущены.

Огромное число обследований показало один результат: с моим организмом все в порядке. Сейчас я изо всех сил пытаюсь обмануть саму себя. Занимаюсь глупостями, хотя с самого начала прекрасно знала, в чем проблема… Остается только признать, что существует лишь одно место, где мне могут помочь.

Формат книги ничем не отличался от предыдущих, и я почувствовала разочарование. В содержании тоже не было ничего особенного. Я без сожаления поставила ее обратно. Внезапно в этот момент весь вес странного магазина начал давить на меня со страшной силой: я ощутила это не просто кожей, а каждой клеточкой тела. Я убедила саму себя, что поверила в существование этого места и его загадочной хозяйки, а сейчас внутри словно перерезали ножницами невидимую нить, удерживавшую мои страхи. Книги, которые я брала в руки с недоверием, без всякого порядка и правил, в самом деле были моими настоящими воспоминаниями.

Тяжесть внезапно нахлынувшей истины придавила к земле. Сердце судорожно сжалось, будто магазин вытянул из меня весь воздух. От невозможности дышать я скрючилась пополам, но тут же с трудом распрямилась и поковыляла к полке на противоположной стороне. Я прибавила шаг, боковым зрением замечая, как книги мелькают, точно машины, несущиеся по скоростному шоссе.

Лишь уткнувшись в тупик, я наконец остановила лихорадочный бег. Страх и ужас, преследующие меня по пятам, с разбега натолкнулись на стену. Отбросив в сторону безумные эмоции, стремящиеся поглотить меня целиком, я протянула дрожащую руку и схватила первую попавшуюся книгу. Дата на светло-коричневом корешке гласила: «Тринадцатое июля 2019 года».

Мой первый контракт. Не могу поверить, что рукопись, которую я с таким сомнением отправила в издательство, сразу согласились опубликовать. Прочитав письмо, я тут же села в машину, поехала домой и вдруг подумала. Надо позвонить рассказать маме. Ей ведь понравится эта новость? Она порадуется? Я смущаюсь от несвойственного мне ребяческого поведения. Но тут внезапно приходит осознание. Ох. Мама ведь умерла. Я крепко стискиваю обеими руками руль и впадаю в оцепенение.

Это слово застает меня врасплох, глаза мгновенно наливаются слезами. Я крепко сжимаю зубы, и резкая боль доходит от клыков до самого подбородка. При виде слова «мама», впервые встреченного мной в этом незнакомом месте, горло перехватывает, словно в нем застряла острая игла. Я хочу разрыдаться, ведь все равно никто не увидит. Но у меня по-прежнему не получается быть честной с самой собой. Дикое желание всегда быть надежной образцовой дочерью как обычно перекрывает слезные железы. Я поднимаю голову и смотрю в потолок. Устремив взгляд в бесконечную высоту, медленно закрываю глаза, крепко зажмуриваюсь, и слезы исчезают, как вода, которую промокнули губкой. Вздохнув с облегчением, снова открываю книгу.

Надо позвонить рассказать маме.

Это предложение притягивает как магнит. Сердце болит так, будто его нещадно кромсают ножом. Такое повторялось со мной бессчетное количество раз.

Самая глубокая рана в сердце – это моя мама. Так было всегда. Даже не отсутствие, а само ее существование оставило в моем сердце глубокий шрам, и от одной мысли о ней становится невероятно больно и тяжело. Поэтому сначала я старалась не думать о маме. От этого чувство вины и стыда разрасталось еще сильнее, и я начинала размышлять с точки зрения мамы и ее эмоций, погружая себя в них все глубже и глубже.

Так меня и затянуло в этот замкнутый круг. Теперь же я осознала одну простую вещь: нужно встретиться лицом к лицу с воспоминаниями, которые я либо забыла, либо, наоборот, прокручивала в голове так часто, что они отпечатались на подкорке, как татуировка.

Нужное воспоминание будет ждать вас там, куда вы пойдете, Чживон, —

такими были последние слова хозяйки магазина.

Бреду вперед в поисках воспоминания, с которым должна столкнуться лицом к лицу в первую очередь. Прохожу мимо книг разных цветов и размеров, плотно стоящих на одинаковых полках. Шаги становятся все увереннее, пыль на деревянном полу, всколыхнувшись, точно пух одуванчика, доверчиво следует за мной.

Интересно, в каком виде записаны воспоминания того дня? Тревога и беспокойство поднимаются волной от груди до самого горла. Я иду в глубь магазина, в самое дальнее укромное местечко, а затем поворачиваю назад, в сторону читального зала. Воспоминания о том дне притягивают меня, как магнит.

«…Нашла».

Женщина не обманула. Нужные воспоминания действительно ждали там, куда я пошла.

«Но почему… почему они так выглядят?»

Отыскав наконец нужное, я потянулась было к книге, но вдруг, почувствовав что-то странное, остановилась на полпути.

Двадцать восьмое февраля 2016 года. Обложка книги с воспоминаниями того дня была потрепанной и изорванной, будто кто-то намеренно пытался испортить ее.

На меня нахлынула волна ужаса. Изорванная обложка словно отражала то, что я чувствовала в тот день, и стало страшно. Собрав смелость в кулак, я снова потянулась к книге. От ощущения потертой бумаги под пальцами рука задрожала.

Перевернув когда-то ультрамариновую выцветшую обложку, я открыла книгу. Страницы внутри тоже выглядели потрепанными, с темноватыми пятнами, а сама книга оказалась тяжелее всех, что я брала в руки до этого. Я перевернула тонкую страницу, которая, казалось, вот-вот рассыплется в прах. Вместо ровных аккуратных строк, попадавшихся на глаза раньше, передо мной предстали черные пятна, наспех нацарапанные толстым карандашом.

Двадцать восьмое февраля 2016 года.

В этот день умерла мама.

Я думала, что смогу быть смелой, поскольку знала: ждать оставалось недолго.

– Чживон, слушай внимательно, что папа тебе сейчас скажет. Кхм… дело в том, что мама немного приболела, и ей придется некоторое время полежать в больнице.

– Чем она так заболела, что дело дошло до больницы?

– Я подумал, ты должна знать, потому что ты старшая в семье, вот и сообщаю, но на самом деле ничего серьезного. У мамы рак носоглотки…

– Рак?

– Да, но все будет в порядке, врачи сказали, нужно только пройти лучевую и химиотерапию, и она поправится. Папа обо всем позаботится, не беспокойся.

Это случилось почти сразу после того, как я сдала выпускные экзамены. Я услышала новости, что мама заболела раком, раньше, чем получила результаты экзаменов. Но тогда меня это ничуть не обеспокоило. Когда мне было восемнадцать, папу внезапно начало рвать кровью, и, пока я готовилась к экзаменам, брату пришлось перенести операцию по пересадке печени, чтобы его спасти. Полное неведение уберегло меня от беспокойства. Я была уверена: если папа и брат вернулись ко мне живыми и здоровыми, то и с мамой все будет в порядке, а тревожный ветер, дующий в ее сторону, просто свернет в другое направление. Однако несчастья не собирались так просто оставлять нас в покое.

Осложнения после лучевой терапии… У вашей матери появились симптомы паралича…

Мои беззаботные двадцать лет. Как папа и обещал, мама легко победила болезнь. Поэтому я была уверена, что все вернулось на свои места. Вот только это не так.

Все еще наивные двадцать один. У мамы появилась инвалидность. Моя уверенная в себе, мудрая и активная не по годам мама начала избегать людских взглядов и тихо увядала. Я продолжала врать себе, что все будет в порядке, это лишь ужасный кошмар, который скоро закончится, черная тьма рассеется с приходом зари, и все станет как прежде.

У вашей матери нарушения речи и трудности с глотанием. Впредь она не сможет самостоятельно принимать пищу. В таких случаях мы можем только предложить вставить трубку в желудок, чтобы питательные вещества вводились напрямую.

Ситуация становилась все хуже и хуже, ничего уже не могло наладиться. Мама одержала победу над таким редким заболеванием, как рак носоглотки, но осложнения после лучевой терапии вызвали паралич левой руки и ноги, который со временем распространился на язык и горло. На последней стадии в мамином животе проделали отверстие, и с тех пор она могла получать лишь жидкое питание через зонд. Однако я была рада и этому, ведь мама все еще была рядом с нами. Слабее, чем раньше, чаще плакала и грустила, и все же я была благодарна, что она рядом. Я думала, если отчаянно молиться и заклинать небеса, случится «чудо». Поэтому каждую ночь молилась Богу, в которого никогда не верила.

Помоги. Спаси ее. Умоляю, сделай так, чтобы мама стала здоровой как прежде.

Похоже, произошел рецидив. Точные результаты получим после полного обследования, поэтому лучше, если пока не будете сообщать пациентке. Когда появятся результаты анализов…

Сколько еще молиться, чтобы чудо наконец свершилось? Сколько еще страданий нужно пережить… чтобы моя молитва достигла небес? Я думала, хуже просто не может быть, но, словно в насмешку над моими молитвами, плохие новости приходили с каждым новым днем.

Мне двадцать шесть, темный ночной переулок. Я опустилась на землю на безлюдной улице и, рыдая, стучала кулаками по земле, пока не сбила их в кровь. Ровно семь лет. Семь лет… Почему это должно было случиться именно со мной, именно с моей мамой? Ведь она никогда не делала ничего плохого.

Ведь на этот раз это неправда? Нет, не может быть. Не должно. Пожалуйста, накажи лучше меня. Но мама… умоляю, хватит… останови эту жестокость.

Метастазы распространились по всему телу, теперь она не может двигать руками. Вы должны посовещаться в кругу семьи и принять решение по поводу продолжения поддерживающего жизнь лечения. Если решите прекратить его, поставьте здесь свою подпись.

Бог умер.

Как бы я ни молилась, просьбы не были услышаны. Согласно обещанию, данному маме, когда она еще была здорова, я поставила подпись и имя на соглашении о прекращении лечения. Ким Чживон. Имя, которое дала мне мама, стало именем, подписавшим согласие на ее смерть.

Мне двадцать семь. Смерть не забрала ее внезапно. Однажды она с невозмутимым видом открыла дверь палаты и несколько дней и ночей подряд провела рядом с маминой койкой вместе со мной. От ее присутствия я съеживалась, уменьшаясь в размерах, а смерть, питаясь моим страхом, раздувалась все больше, пока не нависла огромной тенью над маминой кроватью. С девятнадцати до двадцати семи лет. У меня было целых восемь лет, чтобы подготовиться к расставанию, и я думала, что буду в порядке. Я была уверена, что в последние мгновения маминой жизни смогу предстать перед ней твердой, несгибаемой, образцовой дочерью, какой старалась быть всегда… Не вышло. Мой внутренний мир был настолько тверд и несгибаем, что не смог упруго наклониться, чтобы затем снова выпрямиться в полный рост. Вместо этого он разбился вдребезги на тысячи мелких осколков.

Доказательство тому – книга в моих руках.

– Ох…

Я судорожно листала страницу за страницей, но ничего не менялось. Мятые, словно залитые водой и заново высушенные листы были изгвазданы черными размазанными кляксами. Забыв обо всем на свете, я, оглушенная, сидела на полу и машинально переворачивала их. Пока не появится что-то другое. Пока не исчезнут эти сырые, как после дождя, мятые листы.

– Это те самые кроки, о которых я говорила вам ранее.

– Кроки?

– Да, наброски. Они появляются вместо букв, когда у человека не хватает слов, чтобы выразить эмоции, – произнесла неизвестно откуда возникшая женщина, устраиваясь на полу рядом со мной.

В руке она держала свечу, огонек которой подрагивал за тонким прозрачным стеклом. Хозяйка книжного с безмятежным видом прислонилась спиной к книжной полке и вытянула ноги. Я опустила взгляд на раскрытую страницу. На ней была изображена спина брата, беззвучно рыдающего, стоя в одиночестве перед гигантским окном.

– В тот день, когда ваша мама умерла, вы, похоже, наблюдали за братом ее глазами.

– …

– Должно быть, пытались поставить себя на место мамы, беспокоящейся о вашем брате. Поэтому не было слов, чтобы это описать. В вашем словаре.

Эта новость огромным камнем упала на мою грудь. Стало трудно дышать. Перед глазами все расплывалось в дрожащем отблеске свечи, а под веками поднималась горячая волна. Вместо того чтобы согласиться с замечанием, я выдавила вопрос, который комом застрял в горле:

– Почему… почему эта книга в таком ужасном состоянии?

Она поставила свечу справа от себя и, слегка наклонившись влево, осторожно забрала книгу из моих рук.

– Такие потрепанные книги – это воспоминания, к которым вы обращаетесь чаще всего. Ведь чем чаще прикасаетесь к бумаге, тем быстрее она пачкается и мнется, верно? Значит, вы часто и много возвращаетесь именно к этому воспоминанию.

– Тогда что означают темные пятна?

– Со временем воспоминания имеют свойство забываться, портиться или искажаться. Буквы в книгах с забытыми воспоминаниями становятся четче, а те, что еще свежи в памяти, написаны бледными чернилами. Похоже, вы сильно хотели забыть этот день. Но чем сильнее стремились его забыть, тем чаще возвращались к нему. И каждый раз воспоминания понемногу менялись. Чернила растекались, сливались и в конце концов стали выглядеть вот так.

– Воспоминания имеют свойство искажаться со временем. Я… сама изменила свои воспоминания о том дне, – пробормотала я, словно разговаривая сама с собой.

Женщина обеими руками изобразила в воздухе круг.

– Они похожи на комок снега. Вы катите его по земле, и он становится все больше и больше, пока в конце концов вы перестаете с ним справляться.

– …

– То же и с чувством вины.

Хозяйка книжного сложила шар из воздуха и резким движением придвинула его к моей груди. Я ощутила внутри покалывание, словно взаправду проглотила комок снега, и невольно поднесла ладонь к тому месту, куда прикоснулась ее рука. Тело пробило дрожью от непривычного пронизывающего холода.

– Что здесь было изначально?

– …

– И что вы изменили сами?

– …

– А еще, что осталось в итоге?

Я не ответила на вопросы, грудой высыпанные передо мной. Словно заранее зная, что так и будет, она невозмутимо собрала их в ладонь и забрала назад.

– Я люблю тебя.

– …

– Спасибо.

– …

– И…

Предоставив последний ответ мне, женщина вложила книгу в мою ладонь и выжидательно посмотрела на меня. Я перевернула страницу и прочитала последнее предложение, написанное размытыми чернилами.

Прости меня, мамочка.

Полка была до отказа набита сожалениями. Истерзанные чувством вины книги в основном относились к тому периоду, когда мама только начала болеть. В отличие от других эти тяжелые разбухшие книги выглядели угрожающе, будто полка с минуты на минуту рухнет под их весом. Я выбрала самые потрепанные и направилась в читальный зал. Положив их на длинный прямоугольный стол, я села на стул и долго смотрела на них отсутствующим взглядом.

Женщина исчезла, бросив напоследок, что ей нужно сходить за какой-то вещью. Я в одиночестве сидела в пустом читальном зале и думала о температуре воспламенения. Откуда начался этот огонь, целиком поглотивший мою жизнь? Что изменить, чтобы не вспыхнула та первая искра? Я мучилась сомнениями, притворяясь, что не знаю ответа, хотя он был прекрасно известен мне с самого начала. Все это время я жила, будучи растоптанной воспоминаниями, искаженными чувством вины, однако желала лишь одного.

Мама. Мамино здоровье. Настоящее, в котором есть мама. Жизнь вместе с мамой.

Сжимая в руке протянутую женщиной закладку, я погрузилась в глубокие размышления. С первого взгляда могло показаться, будто три попытки – это много. На самом же деле трех попыток до абсурдного мало, чтобы попытаться воплотить в жизнь отчаянное желание, столько лет томившееся в душе. Более того, время нельзя прожить заново. Если ошибешься с выбором в первый раз, остальных попыток все равно что не бывало. Поэтому я должна как можно осмотрительнее выбирать временной отрезок, куда отправлюсь в первую очередь. Я закрыла глаза и сосредоточилась на смутных воспоминаниях.

Сначала думаю о маминой болезни. Предотвратить ее возникновение я не могу, значит, лучше всего обнаружить ее на ранней стадии и пройти лечение. Тогда метастазы распространялись слишком быстро, и маме пришлось получить чересчур большую дозу лучевой терапии. Затем последовали осложнения, и мама, а вместе с ней вся семья, начала медленно умирать, изо дня в день мучаясь от пытки под названием «надежда» и убеждая себя, что все наладится и все закончится.

Я взяла первую книгу из стопки и перевернула обложку. Дата на корешке указывала на тот год, когда мне было девятнадцать: «Двадцать третье ноября 2008 года».

Поздняя ночь. Подвозя меня на машине до общежития, папа говорит, что мама заболела. «Рак». Я повторяю слово, которое до этого момента слышала всего несколько раз в жизни. Никто из знакомых не болеет раком. Поэтому мне кажется, что это просто обычная болезнь, не страшнее гриппа. Папа говорит, что все будет в порядке, значит, так и будет. Я верю ему.

С тех пор все и началось. В моей крепкой незыблемой жизни появилась трещина. Я думала, раз папа сказал, что все будет в порядке, так и случится. Это был мой мир. Вот только папины слова оказались ложью. Я стала совершеннолетней, мне вот-вот должно было исполниться двадцать, но для него я просто ребенок, которого все еще нужно защищать. Правду я узнала спустя несколько лет, когда у мамы появились осложнения.

Тетя говорит: «Если бы твоя мама послушалась меня, когда я говорила пойти в больницу, этого бы не случилось».

Я спрашиваю: «Разве болезнь обнаружили не на ранней стадии?»

Тетя отвечает: «Когда твоего отца стошнило кровью, и они побежали в больницу, мама упала в обморок прямо в приемной. Надо было не оставлять это просто так, а пройти обследование… Эх».

Четырнадцатое марта 2012 года. Разговор с тетей в столовой больницы, куда маму положили с параличом. Я провожу пальцем по бугристым словам, надавливая на них с силой, словно выводя заново, и медленно вспоминаю ту беседу. Мамина болезнь началась, не когда мне было девятнадцать, это случилось раньше, – мне было еще восемнадцать.

Значит, нужно вернуться в период еще раньше. До того лета, когда мне исполнилось восемнадцать.

Закусив губу, я принялась усердно рассчитывать время. Если мама упала в обморок, значит, болезнь начала прогрессировать. Нет смысла возвращаться в прошлое в тот момент, когда симптомы проявились. Тогда куда? Как поступить?

Мамин рак начал быстро распространяться из-за стресса и усталости после папиной болезни. То есть надо вернуться во времени раньше. Весна того года…

На этой мысли ноги сами понесли меня вперед. Наконец пришло понимание, что делать. Я резко очнулась, и до моих ушей донеслась музыка из граммофона. Подгоняемая резвой фортепианной мелодией, я побежала за книгой, совершенно не представляя, где она хранится. Необходимо вернуться в февраль 2007 года, незадолго до начала нового семестра.

Я уже не помню, когда в последний раз бежала так быстро, что дыхание сбивалось. Легкие раздуваются от внезапно распустившейся надежды. Если женщина не обманула, если это не мошенница с таинственным взглядом и привлекательным голосом, пользующаяся чужим отчаянием, если у меня действительно получится вернуться в прошлое, я смогу спасти маму. Смогу снова увидеть ее здоровой.

Глядя только перед собой, как скаковая лошадь, я неслась мимо забитых до отказа высоких книжных полок. И вдруг резко остановилась. Повернув голову влево, я увидела на стене в отдалении картину с пейзажем из весенних цветов. Огромные книжные стеллажи возвышались по бокам, словно защищая меня, и я ступила в темный коридор. Воспоминание, которое я искала, находилось рядом с холстом с ярко-желтыми полевыми цветами. Второе февраля 2007 года.

«Почему именно второе февраля?» – удивилась я, протягивая руку за книгой. Я просто подумала о феврале 2007 года, а воспоминание с точной датой нашло меня само, как по волшебству, подсказывая верный путь. Я поспешно раскрыла книгу. Уже знакомый шрифт мгновенно затянул меня в воспоминания того дня.

Каникулы скоро закончатся. Ужаснее выпускного класса только год перед ним. А, не хочу я идти в школу. Да и на каникулах все равно не расслабиться. Я отдыхаю только по понедельникам, а со вторника по субботу хожу на дополнительные занятия. Так жалко времени, которое на это уходит. А ведь мне надо как можно больше отдыхать и развлекаться, пока не пришла пора готовиться к выпускным экзаменам. Сегодня выходной, а все, что я могу делать – это закрыться в комнате и валяться на кровати, пялясь в потолок.

В этом воспоминании не было ничего особенного. Но почему передо мной появилось именно оно? Я перевернула страницу и пробежала взглядом по уже ставшим яркими буквам давно забытого воспоминания.

За дверью слышится какой-то шум. Мама смотрит в гостиной телевизор и кричит, что забыла о записи в больницу сегодня в три часа. Я смотрю в телефон, который лежит возле подушки. Уже без двадцати восемь вечера. Больница сто лет как закрылась. Я думаю. Ну можно же записаться заново? Чего орать-то? Будто в первый раз что-то забыла. Очередной обычный день, ничего особенного…

…Теперь я поняла, почему передо мной возникло воспоминание именно этого дня.

Зимой 2006 года мама начала жаловаться на звон в ушах. Но, как обычно бывает, постоянно откладывала визит в больницу. Наконец, в начале 2007 года, когда тянуть было некуда, она все-таки записалась к отоларингологу в небольшой клинике рядом с домом. Тогда я не понимала ее. Если больно и неудобно, почему она не идет к врачу? Но на этом все. У меня не возникало мысли взять ее за руку и немедленно повести в больницу. А может, просто не хотелось делать это в свой единственный свободный от учебы выходной. Пока мама не заболела, я не то что не проявляла участия, я в принципе была неразговорчивым, бесчувственным, глупым ребенком, вечно обитающим в комнате за наглухо закрытой дверью.

«Да, вернусь в этот день», – решила я.

Если мама забыла, что записалась в больницу на три часа дня, напомню ей. Вернусь, открою дверь комнаты, возьму маму за руку и отведу к врачу. Я почувствовала облегчение, словно наконец решила задачу, которую не могла разгадать целую вечность. Крепко прижимая к себе книгу, я направилась обратно в читальный зал. Мне казалось, я очень долго бежала в поисках воспоминания, зато дорога назад заняла не больше минуты. С шумом втянув воздух, я положила книгу на стол.

– Похоже, вы нашли первое воспоминание. Хотите пить? Вон там ваша вода, – промолвила женщина, снова чудесным образом оказавшаяся в читальном зале быстрее меня.

На месте, где я сидела, уже ждал стакан воды. Хозяйка книжного, стоя у проигрывателя, умелыми движениями складывала закончившуюся пластинку в картонную обложку.

– В коробке рядом с закладкой лежат наручные часы. Они подскажут, когда придет время возвращаться. Вы ведь тщательно ознакомились с правилами? В прошлом можно провести ровно три часа. Как только отыщете нужное воспоминание… – невозмутимо продолжала она, не отходя от проигрывателя. Тон ее голоса звучал так буднично, как если бы она перечисляла обеденное меню.

Плюхнувшись на стул, я залпом опустошила стакан и завершила фразу вместо нее:

– Оставьте закладку между страниц и передайте книгу менеджеру.

Мой голос прозвучал прерывисто – я еще не успела отдышаться. Хозяйка магазина сняла маску безразличия и, с интересом взглянув на меня, удовлетворенно кивнула. В ее зрачках все еще отражались пепельные грозовые облака.

Первое путешествие

– Чтобы настроить нужное время, просто покрутите заводную головку справа. И обязательно проверьте – до полудня или после. Когда будете готовы, подайте мне сигнал. Как только я открою дверь, и вы переступите через порог, вы попадете в прошлое.

Времени на сомнения не оставалось. Я вложила кожаную закладку между страниц так, чтобы веревочка оставалась снаружи, и открыла коробку с часами. Это были аналоговые часы с круглым серебристым ободком и кожаным ремешком того же цвета, что и закладка. На белом циферблате были по кругу выбиты арабские цифры, а под стрелками имелось крошечное окошечко, в котором английскими буквами обозначались AM и PM. Внезапно я испытала чувство дежавю и принялась вспоминать, где и когда видела похожие часы. И вдруг осознала.

Эй! Кто-нибудь! Здесь есть кто-нибудь?

Тот день. Мужчина в приемной больницы. На его запястье были…

Здесь человек умирает!!! Пожалуйста…

Незнакомец, который, находясь со мной в одной комнате, словно существовал в другом пространстве. Мужчина, который выл, как зверь. В голосе звучало что-то, что невозможно объяснить просто отчаянием. Он как одержимый проверял часы на руке, выглядевшие точь-в-точь как те, что лежали сейчас передо мной.

Неужели и он?..

Я вопросительно уставилась на женщину. Однако та лишь слегка улыбнулась и изогнула бровь, оставив меня без ответа.

С бешено колотящимся сердцем я пристегнула часы к запястью. Ремешок, словно специально сделанный под меня, плотно прильнул к коже, шпилька на застежке плавно скользнула в отверстие. Наручные часы могут казаться неудобными или тяжелыми, но только не сейчас. Я подняла запястье, повертела в разные стороны и даже потрясла рукой. Часы оставались на месте, как влитые. Я завороженно уставилась на циферблат, стрелки которого указывали ровно на полночь. Сзади послышались тихие шаги женщины, и я, резко придя в себя, поднялась со стула. Держа в руке книгу с закладкой, я подошла к двери, где меня уже ждала хозяйка магазина. Она приняла книгу из моих рук и показала, как настраивать часы. Я еще раз проверила дату воспоминания на корешке.

Второе февраля 2007 года.

Я покрутила колесико на часах, чтобы настроить время. Пока AM не сменилось на PM. Пока короткая стрелка не начала указывать на цифру два, а длинная – на шесть. Пока часы не стали указывать на половину третьего дня.

Тик-так.

Я нажала на колесико, чтобы вернуть его на место после настройки, – послышался звук сцепляющихся деталей часов. Я посмотрела на женщину, стоящую перед дверью. Словно приняв мой взгляд за призыв к действию, она повернула длинную дверную ручку вниз и непривычно ласковым голосом осведомилась:

– Вы готовы? Тогда хорошего путешествия.

В тот момент, когда открылась дверь, когда все вокруг замерло, меня затянуло в бесшумную волну. Я закрыла глаза, словно во сне. Когда время перевернулось с ног на голову и поглотило меня целиком, в ушах чудесным образом послышался звук текущей воды. Внезапно охватило ощущение приятного тепла, и напряженное тело расслабилось, точно краска растеклась по воде. Я растворилась в течении времени.

Темно.

Мои веки плотно закрыты, и все, что я вижу перед собой, – кромешная темнота. Прежде чем открыть глаза, пробую слегка пошевелить пальцами. Ага. Двигаются. Я медленно шевелю каждым пальцем по очереди и вдруг чувствую что-то мягкое под ладонью. Сердце начинает стучать быстрее, и я осторожно открываю глаза. Черный как ночь мир светлеет, размытое зрение фокусируется. Ох, наконец-то вижу. Теперь я знаю, где приземлилась. Высокий потолок вдалеке. Пианино, покрытое толстым слоем белой пыли, поскольку к нему давно никто не прикасался. Одиноко возвышающийся книжный шкаф и письменный стол сбоку от него. Деревянный стул цвета дуба. Квадратный проигрыватель, неизменно наполнявший квартиру звуками музыки, и голубой свет. Я оказалась в своей комнате, где, как я думала, мне уже никогда не суждено очутиться.

Перекатившись на бок, я встала с кровати. От резкого движения закружилась голова. Я присела на краешек матраса и еще раз огляделась. Это место, каждый уголок которого я знала наизусть, где даже воздух, щекочущий кончик носа, был знаком до боли, – действительно моя старая комната.

Сердце заколотилось. С трудом встав на ноги, я подошла к грязному зеркалу с отпечатками пальцев и ощутила, как на глаза навернулись слезы. В отражении передо мной стояла ни о чем не подозревающая, счастливо простодушная и бесконечно наивная я. Женщина не обманула. Я вернулась на шестнадцать лет назад, и сейчас в этом месте мне было восемнадцать.

Уголки глаз защипало от слез. Я протерла их тыльной стороной ладони и застыла перед плотно закрытой дверью. Если открою ее, распахну и выйду наружу, моя мама… От мысли, что я смогу увидеть маму, воспоминания о которой на всю жизнь остались для меня огромным чувством вины и угрызений совести, перехватило дыхание. С каждым мгновением моя ладонь леденела, и я с силой сжала ручку двери. Нервы были так натянуты, что я скорее не сжала, а судорожно вцепилась в ручку, чувствуя, как боль током пробежала по пальцам. Дыхание участилось. Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, онемевшие пальцы немного расслабились. Наконец, собравшись с силами, резко потянула дверь на себя.

– Ох.

Я растерянно моргнула и на непослушных ногах сделала несколько шагов за порог, однако видение не исчезало. Все происходило в реальности. Я вернулась в прошлое. Дверь в родительскую спальню прямо перед глазами, просторная гостиная, каждый уголок которой ласкал взор. Кухня, выглядевшая точь-в-точь как я запомнила… все это никуда не исчезало, не рассеивалось, как маленькие песчинки, а оставалось на своих местах.

– Ох… Ма… мам, – неловко произнесла я, словно ребенок, который только учится говорить.

От одного лишь слова, произнесенного вслух, сердце пустилось вскачь. Иногда я говорила о маме с теми, кто ее помнил, но просто упоминать «мама» в разговоре и звать ее вот так, громко и во весь голос, ощущалось совсем иначе. Я еще раз выкрикнула в пустую гостиную:

– Мам! Мама? Мамочка, ты где?

Странно. Я ведь точно пересекла пространство и время. Но в доме не ощущалось присутствия другого человека. Секундная стрелка на часах неумолимо тикала, возвещая, что прошло целых три минуты от трех часов, имевшихся у меня в распоряжении.

Никого нет. Но я ведь попала в правильное место. Тогда почему…

– Мама!!!

Я торопливо пересекла гостиную и распахнула дверь в туалет. Ее не было и там. Развернувшись, я побежала в маленькую комнату, где жил брат. Но и в ней мамы не оказалось. Неужели… А что, если она вышла на улицу? Может, я пропустила какую-то страницу в книге?!

Я стремительно подбежала к двери и резко распахнула ее. Уже не помню с какого момента, но эта дверь всегда открывалась с громким скрипом. В прихожей меня встретили три выстроенные в ряд велосипеда и целая гора всякой всячины, покрытая слоем затхлой пыли. Прошло слишком много времени, и теперь я не могла как прежде догадаться, куда ушла мама, по одной только обуви в прихожей. Я резко опустилась на корточки и схватила себя за волосы. Я ведь знала, нельзя снова встретить человека, которого потеряла однажды. Но тогда зачем я здесь…

– Ким Чживон! Ты что, оглушить меня решила? Хватит кричать.

В этот миг я ощутила за спиной присутствие человека, по которому скучала каждую ночь так, что не могла дышать. Меня позвало по имени само чудо. Ноги подкосились, и я завалилась всем телом вперед. Глаза застлало слезами, когда сзади послышалось веселое:

– Эй, ты что тут делаешь?

Я ощутила такую горечь, что невольно свернулась комочком и уткнулась носом в твердый деревянный пол. Это голос, который я не слышала долгие годы – после того, как мамины голосовые связки пострадали из-за осложнений вследствие лучевой терапии. Со временем язык перестал ее слушаться, и она не могла ни говорить, ни глотать, поэтому приходилось общаться посредством сообщений в телефоне или записок на бумаге. Однако сейчас… мама ясно и четко произносила мое имя. «Ты что тут делаешь?» – поинтересовалась она со смешком в голосе. Я подняла голову и разрыдалась, прежде чем увидела мамино лицо. Слезы падали на деревянный пол, оставляя круглые следы. Но я не могла поднять взгляд. Я помнила, о чем предупреждала хозяйка книжного.

Если будете вести себя не так, как обычно, или совершать поступки, которые были не свойственны вам в ту пору, придется потратить много времени, чтобы объяснить свое поведение другим людям. Вы же помните? У вас ровно три часа. Не забывайте, время не ждет.

Плакать нельзя. Если я, никогда в жизни не показывавшая слез другим людям и тем более родителям, заплачу перед мамой, мне никогда с ней не объясниться. Украдкой вытирая залитое слезами лицо и текущий нос рукавом, я пообещала себе: что бы ни произошло, перед ней я должна выглядеть спокойной.

– Мам… где ты была?

Я подняла голову и осторожно выпрямилась, к лицу прилила кровь. Я как можно медленнее повернулась, прикрывая его ладонями. К счастью, мама разглядывала себя в зеркале на стене прихожей. Я задохнулась на мгновение, увидев ее здоровый и цветущий вид. Вместо сдавленных рыданий из горла вырвался какой-то странный свист. Но мама, похоже, не замечала, что со мной что-то происходит.

– Как где? В туалете в спальне. Уже четвертый день не получается сходить по-большому. Наверное, придется все-таки выпить лекарство.

Она давно не красила голову – в темных волосах, которые мама рукой зачесывала назад, тут и там белели седые пряди. Я вспомнила, как она говорила, что, как и бабушка, рано начала седеть, и жаловалась, что, вместо того чтобы унаследовать что-нибудь хорошее, ей достались одни неприятные вещи. Лишь теперь я почувствовала, как на лице появляется улыбка. Мама столько времени провела в аду, на грани жизни и смерти, а сейчас ее беспокоит четырехдневный запор и несколько седых волосков… С ее губ сорвался не то стон, не то смешок, и меня затопило облегчение.

Не осмеливаясь встречаться с мамой взглядом, я подобралась сзади и обняла за талию. Она была на восемь сантиметров ниже меня, и я уютно устроила подбородок на ее хрупком плече. В ушах явственно отдавалось тиканье секундной стрелки, хотя она двигалась совершенно беззвучно. У меня получится. Я спасу ее. Мы сможем вернуться в настоящее вместе. Выгравировав это обещание на сердце, я сильнее сжала маму в объятиях и прошептала:

– Мам. Пойдем в больницу.

Приемная была полна пациентов, ждущих своей очереди. Большой медицинский центр занимал целое здание, но сегодня все почему-то толпились в отоларингологии. Однако в будущем главный врач именно этой больницы первым обнаружил мамин рак, и он же распознал симптомы рецидива потом.

Я пристально наблюдала, как сменяются имена пациентов на настенном табло, нервно постукивая ногой. Мама похлопала меня по дергающемуся бедру и прошептала:

– Хватит стучать. С ума меня сведешь.

– …

– Кстати, как ты узнала, что я сегодня записана к врачу? Я напрочь об этом забыла.

– Что? А, ну ты же сама говорила, мам. Сказала напомнить, если забудешь.

– Правда? Надо же, все начала забывать. Что же будет, если у меня, как у бабушки, деменция начнется…

– Ну мам! Не говори так!

– Ой, напугала. Зачем так кричать-то? Теперь люди на нас смотрят. Просто я беспокоюсь. Наследственность – страшная штука.

– Словами можно беду накликать, ты что, не знаешь?! Поэтому не говори такое вслух! – резко закричала я, и голос треснул, как разбитое стекло.

Мама ударила меня по спине и огляделась по сторонам. Смутившись от направленных на меня взглядов, я поспешно спрятала лицо в ладонях. Удивленная столь необычным поведением мама продолжала пристально смотреть на меня, но я упорно избегала взгляда.

Сердце, казалось, вот-вот разорвется на части. По пути от дома до больницы, пронзаемая насквозь ледяным ветром, я изо всех сил пыталась хотя бы разок заглянуть маме в лицо и несколько раз пыталась заставить себя вытащить руку из кармана пуховика, чтобы взяться за мамину ладонь. Почему в прошлом я всегда шла поодаль, стесняясь ходить с ней под руку? Почему была холодной и угрюмой дочерью, проводя все время за закрытой дверью комнаты? Как было бы хорошо, если бы раньше я была хоть немного ласковее. Если бы тогда относилась к маме теплее, сейчас не было бы так сложно просто взять ее за руку…

Я начала брать маму под руку, держаться за руки и мыться вместе, раздевшись догола, только когда половину ее тела охватил паралич. Но это было не желание, а необходимость, – маме нужен был человек, на которого она могла бы опереться, как на посох, ведь мыться самостоятельно не получалось.

Я оторвала взгляд от входной двери и, повернувшись к маме, принялась внимательно разглядывать ее профиль. Изящно заправленные за уши короткие волосы очень ей шли, тонкая яйцевидная форма красивого лица, а чувство стиля всегда отличало ее от других. Я медленно скользнула взглядом по отличным от моих глазам, одинаковым со мной носу и губам и задержалась на мгновение на руках, аккуратно сложенных на коленях. Голубые вены, выпирающие из-под белоснежной кожи, тыльная сторона ладони, намного более гладкая, чем когда я видела ее в последний раз, нежные руки, не знающие тяжелого труда, белеющие под ними кроссовки с накрепко завязанными шнурками.

Шнурки…

Меня охватило странное чувство. С тех пор, как ее тело сковало параличом, мама носила обувь без шнурков. У нее был крошечный тридцать пятый размер ноги под стать маленькому росту, непонятный размер – не то детский, не то взрослый. Мама долгое время покупала одну и ту же обувь, которую с трудом нашла в интернете. Поэтому сейчас, облаченная в кроссовки со шнурками и уютный серый пуховик вместо больничной одежды, выглядела одновременно привычно и незнакомо.

Немного поколебавшись, я положила ладонь на ее руку. Я все еще явственно слышала в ушах голос, в шутку утверждавший, что я должна быть благодарна за то, что светлой кожей пошла в нее. Да, верно. Я похожа на маму – моя кожа настолько светлая, что сияла, словно лампочка, даже посреди ночи. А еще мягкая, как у мамы. И, как у мамы, мои руки гладкие, без единого темного волоска.

За короткие несколько секунд в голове пронеслось бесчисленное множество мыслей. На эти короткие несколько секунд наши такие похожие руки слились в одно целое.

– Мам, у меня холодные руки, да? Кажется, тут отопление не работает, я замерзла, – поспешно выпалила я, опасаясь, что она удивится внезапному порыву, и тут же почувствовала себя неловко.

Но вместо того чтобы удивиться, мама нежно накрыла мою ладонь двумя руками и сказала:

– Поэтому я тебе и твержу, хватит есть холодное. Знаешь, как вредно женщинам есть холодную пищу? А ты вечно лед жуешь, вот и результат.

В ее мягком укоре чувствовалась любовь. Нежные руки, поглаживающие мою кожу, были такими теплыми, что я с трудом это выносила. Это же так легко. Мы ведь могли всегда так касаться друг друга. И почему я этого не знала? Почему была столь глупа, что думала, будто мама будет рядом вечно?

Кончик носа снова защипало. Перед глазами все расплылось, и я неловко закашлялась, когда обеспокоенный взгляд скользнул по моему затылку.

– Что с тобой? Все хорошо? – заволновалась мама, и я преувеличенно усердно закивала головой.

– Госпожа Ли Енхи, пройдите в приемную.

К моему облегчению, настало время приема. Как это обычно бывает в больницах, время нашей записи давно прошло, и на часах уже было три часа двадцать пять минут. Услышав мамино имя, я быстро вытерла влажные глаза и поторопила ее.

– Ты что, тоже заходишь? – спросила она, округлив глаза от удивления, когда я поднялась следом, оставив после себя вмятину на диване от долгого сидения.

– Ну да, а что, нельзя?

– Можно, просто с чего вдруг?

Такой реакции следовало ожидать. Прошлая я осталась бы сидеть в приемной, с недовольным видом уткнувшись в телефон с очередной игрой, но сегодня все было иначе.

– Просто… скучно ждать тебя здесь.

– Да? Ну ладно, пойдем вместе.

Проходя за мамой в широко распахнутую дверь, я мысленно шептала отчаянную молитву, которую поклялась себе никогда больше не произносить. Пожалуйста, пусть мой выбор окажется правильным. Пускай сегодня, здесь, обнаружат мамину болезнь.

Жизнь полна противоречий. Ради того, чтобы предотвратить ее смерть, я желаю, чтобы она оказалась больна – что может быть ироничнее? Я облизала пересохшие губы. Сухой зимний воздух вкупе с внутренним напряжением так иссушили их, что казалось, они вот-вот треснут до крови.

– Госпожа Ли Енхи, что вас беспокоит? – спросил доктор, усаживаясь в кресло.

Мама начала подробно перечислять симптомы. С этого момента я больше ничего не слышала. Все тело подчинилось отчаянной молитве и оглушительному стуку сердца, поднимающемуся от груди слева до самых барабанных перепонок.

– В последнее время у меня течет какая-то жидкость из ушей и слышится звон, доктор.

Мама рассказывала, что у нее с детства слабые уши и нос. Я вспомнила, что по этой причине она терпеть не могла находиться в воде. Но, когда в средней школе мы с братом начали заниматься водными лыжами, тоже научилась плавать и проводила много времени с нами в воде. После этого у нее каждый раз текла из ушей и носа желтая жидкость, похожая на гной. Нужно было тогда остановить ее. Зачем мы всей семьей заставляли маму, ненавидевшую воду, плавать и утверждали, будто ей обязательно понравится, когда она научится, что нужно регулярно находиться в воде, чтобы лучше развить навыки…

Наблюдая, как медицинское оборудование мучительно проникает в мамино лицо, я закусила губу. Убеждая себя, что если сейчас, здесь обнаружат болезнь, все еще можно будет вернуть на свои места.

Заложенные, как при посадке самолета, уши внезапно отпустило, и со всех сторон на меня нахлынул шум. Болтовня детишек в приемной, ингалятор в процедурном кабинете напротив, неразборчивые слова врача, только что положившего на стол железные медицинские инструменты, а затем быстрые клики мышкой и печатание на клавиатуре.

Время замедляется. На белом мониторе появляются бесконечные новые слова, но для не имеющей медицинских знаний меня это лишь хаотично разбросанные буквы алфавита. Я слежу за врачом в белом халате безумным взглядом и трясу головой. А что, если он не заметит симптомов, связанных с маминой болезнью? Ведь нам нужно получить направление здесь, чтобы попасть на обследование в крупную клинику. Если врач не выдаст заключения, мама ни за что не согласится пройти более тщательное обследование… Я с тревогой посмотрела на часы. Без пятнадцати четыре. У меня осталось меньше двух часов.

– Госпожа Ли Енхи, – наконец произносит врач. Я мгновенно узнаю эту интонацию. – Думаю, вам стоит пройти более тщательное обследование в крупной клинике.

– Почему? Со мной что-то не так?

– В области носоглотки видно затемнение, которое может быть опухолью, но более точные результаты мы получим только после биопсии. Я выпишу направление, пройдите обследование как можно быстрее.

Голос врача звучал очень заботливо, что сильно отличало его от тех, с кем мне приходилось сталкиваться за все эти годы. Но услышать, что даже после того, как я вернулась сюда шестнадцать лет спустя, мамин рак все еще живет в ее теле, оказалось настоящим шоком. Я вспомнила, как несколько минут назад отчаянно молилась, чтобы врач обнаружил болезнь. Я думала, что с радостью встречу совет маме пройти обследование в крупной клинике… однако я по-прежнему находилась в аду.

Получив направление от доктора, мы направились домой. За всю дорогу никто из нас не произнес ни слова. Прошлая я сыпала бы глупыми вопросами вроде: «Мам, а когда ты пойдешь в больницу?», «А крупная клиника – это значит университетская?», «Что такое биопсия?» Зато тридцатичетырехлетняя я в теле себя восемнадцатилетней уже слишком хорошо знала, что означали слова врача.

– …

– …

На пешеходном мосту мама привычно шла на расстоянии вытянутой руки. Но для меня, после всего, что мы пережили в будущем, было неловко идти отдельно. Привычнее поддерживать маму, немного заваливающуюся на один бок при ходьбе, внимать ее словам не ушами, а глазами, постоянно глядя в лицо, и без конца развлекать ее интересными историями. Сейчас же оставалось лишь беззвучно шевелить губами, как золотая рыбка в аквариуме, наблюдая за безмолвным профилем родного человека.

Интересно, о чем она думает? Если задуматься, я ничего не знала о том, каким образом мама впервые узнала о болезни, какими словами доктор в холодном кабинете больницы сообщил ей диагноз, больше похожий на смертельный приговор. Все, что мне известно – папины слова, что в районной больнице маме выписали направление в крупную клинику, а там уже поставили диагноз. Как я могла быть до такой степени равнодушной? Почему ни о чем не спрашивала, ничего не ставила под сомнение?

Это моя вина. Если бы только я была лучшей дочерью. Если бы больше заботилась о маме. Тогда, возможно…

Мысли цеплялись одна за другую, пока в конце концов не разболелась голова. Я резко помотала ею из стороны в сторону. Пришлось в очередной раз напомнить себе, что я вернулась, именно чтобы не потратить оставшуюся жизнь на сожаления, будучи погребенной под гнетом вины. Я вспомнила слова женщины. Чувство вины похоже на комок снега: катишь его по земле, а он становится все больше и больше, пока не станет таким огромным, что ты перестанешь с ним справляться. Я усилием воли взяла себя в руки и сосредоточилась на том, что могу, нет – на том, что должна сделать.

– Я найду номер телефона больницы в интернете, когда придем домой.

– Ты?

– Ага.

– Ты разве знаешь, что такое крупная клиника?

– Это университетские больницы общего профиля. Конечно, знаю.

– И откуда?

– Да это же показывают в каждом сериале про врачей. И вообще сейчас в интернете можно найти все. Кстати, мам, сегодня холодно. Надо было на машине приехать, да? А что у нас на ужин?

Время не ждет, оно неумолимо течет вперед. На часах уже четыре часа пятнадцать минут. Больница – удивительное место, отнимающее у людей одновременно и время, и энергию. У меня в запасе всего лишь час и пятнадцать минут. Я нарочно стараюсь весело болтать, чтобы мама не успела глубоко задуматься, и поспешно хватаю ее под руку. Я лишь сократила дистанцию между нами, но мне тут же стало горячо от маминого тепла.

А можно просто остаться здесь? Глядя на не замирающую ни на миг секундную стрелку часов, ощущалось бессилие: все, что я успею сделать здесь – один звонок в больницу. Я знала, что могу повлиять только на то, чтобы мамину болезнь обнаружили на ранней стадии, и заставить ее, не откладывая, сходить в больницу. Однако перед глазами темнело, когда я представляла, что, возможно, мама окажется в одиночестве, когда врачи с серьезными лицами скажут ей это страшное слово – рак. Поэтому мысленно добавляю в список дел, которые нужно успеть сделать здесь, «позвонить папе», чтобы он настоял на посещении больницы. Как она сделала это для него.

– Мам.

– Что?

Я смотрю, как на табло лифта, который мы только что упустили, цифра меняется с двойки на тройку. Она притворяется спокойной, хотя я понимаю, что это не так, по шуршанию смятой бумаги, когда она глубоко запускает обе руки в карманы пуховика. Мама – левша, и я встаю слева, чтобы положить руку в ее карман. Моя ладонь прикасается к маминой, плотно сжимающей в кулаке смятое направление от врача. Снова используя в качестве отговорки холод, я крепко сжимаю мамину руку. И говорю:

– Все в порядке. Все будет хорошо. Не переживай, мам. Все будет хорошо.

Я записала ее в больницу на ближайшую дату и снова взяла в руки телефон-раскладушку, от которого давно успела отвыкнуть, как вдруг… засомневалась.

Неужели папа чувствовал себя так же, когда звонил мне той темной осенней ночью, чтобы впервые сообщить о маминой болезни? Рак еще не подтвердили, и мне нужно лишь сообщить ему о подобной вероятности, только нажать на кнопку вызова оказалось невероятно тяжело. С чего начать? Мы поменялись ролями, но какими словами поведать ему о постигшем нас несчастье?

Я бесцельно вожу пальцами по проигрывателю. Мне нравилось, как все кнопочки загорались синим, когда я включала его. Теперь думаю, что, когда папа сообщал мне новости о маминой болезни, сидя в машине, он тоже был наедине с похожим синим светом. Огоньки приборной панели, плавно покачивающиеся, словно преломляясь под струями дождевой воды, и голос папы, изо всех сил старающегося оставаться спокойным. Скорее всего, тогда он точно был не в порядке. Это лишь мои трусливые мысли. Я сама исказила свои воспоминания, а папа на самом деле не вел себя ни безразлично, ни холодно.

Тогда я была слишком юна и, использовав возраст в качестве прикрытия, взвалила всю ношу на его плечи и сбежала. Если ты взрослый – это не значит, что ты можешь оставаться сильным в любой ситуации. Наоборот, теперь я знаю: чем старше становишься, тем больше появляется вещей, которые страшат тебя.

На этот раз моя очередь быть смелой. Я с силой нажимаю на кнопку вызова и, с тревогой слушая гудки, нервно кручу кнопки ни в чем не повинного проигрывателя, пока на том конце провода не раздастся папин голос. Стрелки на часах неуклонно бегут вперед, а гудки становятся все длиннее, будто нарочно растягивая время. Сердце стучит быстрее. Из-за закрытой двери доносится шум – мама начала готовить ужин. А, точно. Я ведь хотела непременно поесть маминой еды, если удастся попасть в прошлое.

Четыре часа сорок три минуты. Я должна покинуть это место до половины шестого, так что мне не суждено снова попробовать еду, приготовленную мамой.

– Алло, пап? Это я. Сегодня мама…

Вместо обычной рисоварки мама использует машину с варкой под давлением. Щелчок закрывающейся крышки проникает сквозь узкую щель двери. В то же мгновение в прижатом к щеке телефоне раздается папин голос. Я прокручиваю в голове заранее подготовленную речь и бегло начинаю говорить, как актриса, читающая сценарий. Он долго молчит. А затем произносит те же слова, что и всегда:

– Папа со всем разберется. Ни о чем не беспокойся, малышка.

– Хорошо. Я тебе верю, пап. Только обязательно сходи в больницу вместе с мамой.

Тридцатичетырехлетняя я привыкла повторять: «Ну пап. Я ведь уже не ребенок. Если что-то случается, ты должен советоваться со мной и с Чжиху». Я никак не могла понять, почему он продолжал обращаться с нами как с детьми. Из-за этого мы столько раз спорили, повышая голос и раня друг друга обидными словами, что уже и не счесть. Однако я все еще была глупым птенчиком, который хотел спрятаться в папиной тени. Его слова о том, что не нужно беспокоиться и он со всем разберется, действовали успокаивающе.

Положив трубку, я вышла из комнаты и остановилась перед семейным портретом, висящим на стене в гостиной. Мы сделали его на острове Чеджу, когда я еще училась в начальной школе. Повзрослев, мы с братом часто сетовали, что фотография слишком старая, что нужно сфотографироваться заново, что обязательно сходим в студию, когда вернется папа, которому из-за работы пришлось уехать далеко. Но я, а точнее мы, не смогли сдержать обещание, и снимок, сделанный в 1997 году, стал нашим последним общим семейным портретом.

– Мам, что делаешь? – спросила я, подойдя сзади и положив подбородок ей на плечо. Не отвлекаясь от своего занятия, мама равнодушно буркнула:

– Что-что, ужин готовлю.

Да уж, холодностью я точно пошла в нее.

– А что? Хочешь поесть что-то особенное?

И внутренней мягкостью, и слабостью тоже.

– Нет. Мне все нравится. Если это ты приготовила.

– Что это с тобой сегодня? На тебя непохоже.

– Мам, знаешь…

– Я-то все знаю, смотря что ты имеешь в виду.

– Наш семейный портрет, ты не думаешь, что он слишком старый?

– Семейный портрет? Зачем он тебе сдался?

– Целых десять лет прошло. Мы с тобой обе сделали операции, и лица теперь совсем по-другому выглядят.

– Да? Ну не знаю. Мне кажется, особой разницы нет.

– Ну все равно, давай сфотографируемся заново.

– Ладно, почему нет. Вы с Чжиху уже в старшей школе, можно и сфотографироваться.

Рисоварка затряслась с громким шумом. От газовой плиты поднимался горячий пар с вкусным запахом. Я обвила руками обернутую фартуком талию мамы. В носу смешались запахи маминой еды и самой мамы. Тот самый, который давно стерся из памяти, не оставив и следа.

Впервые попав в книжный магазин воспоминаний, узнав, что все воспоминания в нем хранятся в виде книг, я подумала, что более идеального способа не существует. Но ошибалась. Книги не могут хранить запах. Книги не могут хранить прикосновения и тепло. Я зарываюсь носом в мамин затылок и глубоко вдыхаю. Даже не глядя на часы, я понимаю. Мне пора.

– Мам.

– Что? Тебе скучно, что ли? Чего ты ко мне прилипла?

Я снова пробую это слово на вкус. Мама. Мама. Мама. И опять вспоминаю предупреждение той женщины.

Если будете вести себя не так, как обычно, или совершать поступки, которые не свойственны вам в ту пору, придется потратить очень много времени, чтобы объяснить свое поведение другим людям. Вы же помните? У вас только три часа. Не забывайте, время не ждет.

Отведенное мне время подошло к концу. Значит, все будет в порядке. Даже если я поступлю не так, как обычно, даже если скажу слова, на объяснение которых придется потратить очень много времени.

Я оставляю оправдания за поведение тридцатичетырехлетней меня на долю восемнадцатилетней Ким Чживон. Ты не запомнишь того, что я одолжила три часа твоей жизни, и все же. Мне нужно сказать кое-что, и когда мама удивленно посмотрит на тебя, попытайся сама придумать оправдание своему странному поведению.

– Мамочка.

– Ох, да что с тобой сегодня такое?

Раздраженная вконец мама выскальзывает из моих объятий и возмущенно смотрит на меня. Я чувствую, как медленно исчезаю, и поспешно выпаливаю:

– Я очень-очень сильно люблю тебя.

Под откос

Обратная дорога заняла совсем мало времени. Я просто моргнула один раз и с легкостью очнулась от иллюзии, как ото сна. И в следующее мгновение обнаружила себя сидящей на стуле в читальном зале в окружении разбросанных книг.

Тепло ускользнуло из-под пальцев, и одновременно пришло осознание реальности. Я оглянулась по сторонам, но ничего не изменилось. Даже присутствия женщины, которая неизменно появлялась в нужные моменты, сейчас не ощущалось. Стояла пробирающая до мурашек тишина, нарушаемая лишь быстрым биением моего сердца. И музыка из проигрывателя, наполнявшая собой воздух в этой комнате, как белый шум, смолкла. Я впала в оцепенение, будто оказалась под действием сильного лекарства. Мамины румяные, как и положено здоровому человеку, щеки, ее голос, по которому я так мучительно скучала, шутливая манера речи, миниатюрное тело и бесконечное тепло – все это слишком явственно отпечаталось в памяти. Только я уже не могла протянуть руку и дотронуться до нее. Тут я совершенно одна.

С чего же начать? Я сидела долго и неподвижно, пока меня не настиг этот вопрос. Я поставила на кон оставшиеся годы жизни, чтобы вернуться в прошлое. И у меня имелась на то весомая причина. Я должна была изменить очень важную вещь. Я резко подскочила, как человек, забывший выключить дома газовую плиту, и начала судорожно рыться в разбросанных по столу книгах. Какое воспоминание нужно найти, чтобы понять, получилось ли? Голова наконец заработала как надо, глаза и руки слаженно задвигались в поисках необходимой книги.

Да. Тот день. Лучшего доказательства не найти. Я схватила книгу, истерзанную до дыр моими сожалениями и чувством вины. Книгу с датой «двадцать восьмое февраля 2016 года» на корешке. До того, как я вернулась в прошлое, этот день был днем маминой смерти.

Несколько минут я просто молча смотрела на закрытую обложку. Книга все еще выглядела ужасно, словно кто-то нарочно потоптался по ней. Однако никто не мог поручиться, что написанное в ней осталось прежним. Ради того, чтобы предотвратить мамину смерть, я вернулась в прошлое и сделала там все возможное, дабы чудо случилось. А значит, все могло измениться. Будущее, настоящее, прошлое – все могло стать другим. Я торопливо перевернула обложку.

– …

Взглянув на раскрытую посередине книгу, я потеряла дар речи. На смятой странице, которую словно облили водой и высушили заново, был нарисован знакомый рисунок. Мой брат… спина Чжиху.

Но как это могло произойти? Ничего не изменилось. Все осталось как прежде. Меня будто ударили под дых. Она же говорила, что я могу все изменить. А все оставалось слишком… таким же.

– Что-то не так… Что-то точно пошло не так. Этого не может быть.

Чувство, нахлынувшее на меня в этот момент, было не разочарованием, а настоящим ужасом. Как заклинание шепча себе, что этого не может быть, что произошла какая-то ошибка, я продолжала неистово листать страницы. Вот только магии не происходило.

Да, точно. Это воспоминание просто не успели изменить. Новые наверняка должны храниться в другом месте. В ослабевшие колени вернулась сила, и я поспешила прочь из читального зала. Я еще не осознавала, что мамины имя, дата рождения и дата смерти до сих пор выбиты татуировкой на моей руке.

Коридоры книжного магазина не были запутанными, как в лабиринте, однако простирались до бесконечности. Я бежала все дальше и дальше в глубь загадочного пространства, преследуя его хозяйку, как мираж. Словно маленький парусник, ведомый ветром и бурными волнами, я неслась вперед, подталкиваемая в спину независимо от моей воли. Вокруг возвышались лишь безгранично широкие стены, бесконечно далекий потолок и бесчисленные ряды книг. Охваченная ужасом, я металась в этом незнакомом пространстве, по несколько раз кружа по одному и тому же месту.

В конце концов магазину, похоже, надоели мои метания, и он вытолкнул меня туда, где находилась хозяйка. Место, куда я попала, скрывалось за ровными рядами книжных полок и выглядело беспорядочным и тесным, как настоящая книжная могила.

– О, вы пришли? Одну минуточку. Я сейчас выйду, – донесся голос из-за огромного завала книг.

Я медленно обвела взглядом высокие стены, арочный потолок и причудливо изгибающиеся ряды книжных полок с хаотично валяющимися на них стопками книг. В этом месте царил такой же бардак, как у меня в душе. И все равно в этом неприбранном помещении, где вещи разбросаны как попало, я, напротив, ощутила спокойствие. Неведомо откуда взявшееся чувство родства вдруг наполнило грудь: не одна я растеряна и глупа, не одна я разбита внутри.

Повсюду возвышались огромные стопки книг разных размеров и толщины. Осторожно обходя завалы, я двинулась туда, откуда слышался голос. В глубине помещения обнаружилась непонятно зачем построенная винтовая лестница. Я остановилась перед ней и, едва сдерживая слезы, принялась ждать, пока хозяйка книжного наконец явит передо мной свой облик.

– Обычно я ничего не трогаю в этой комнате, но сегодня решила прибраться, на случай если вам что-нибудь понадобится. Это занимает столько времени. Видите, сколько книг? Ну, как прошло первое путешествие? Получили, что хотели?

Черный кардиган женщины, показавшейся из-за завалов книг, был покрыт таким толстым слоем пыли, что казался серым. От одного взгляда на ее безмятежное лицо я почувствовала, как сердце тут же пустилось вскачь.

– Что-то… пошло не так.

– Что именно?

– Вот… это. Ничего не изменилось. Ничего… совсем ничего не изменилось, понимаете?

Моя рука безвольно опустилась вниз, и книга, в которой был запечатлен последний образ мамы, с глухим стуком упала на пол.

– Ох, так вот… Это, должно быть, воспоминание, которое еще не успели изменить. То, что я изменила… воспоминания, которые изменила, вернувшись в прошлое, хранятся в другом месте, верно? Да, так и должно быть, это ведь не та дата, в которую я возвращалась… а значит, должна быть другая книга… и то, что я изменила, тоже хранится в другом месте, я права? Где они? Покажите. Найдите измененные мной воспоминания. Я хочу знать, что мне удалось. А если не можете показать, просто скажите, где искать. Я пойду сама. – Слова лихорадочным потоком лились из моего рта.

Я и сама не понимала, что говорю. Но взгляд женщины, которая продолжала смотреть на меня без всякого выражения на лице, вызывал безотчетный страх.

– Ничего другого нет.

– …

– С этим воспоминанием все в порядке. Ваша мать умерла в этот день, Чживон.

Но почему?.. Почему ничего не получилось? Я не понимала. Не могла понять. Нет, я не хотела понимать, о чем она говорит.

– Но вы же сказали, прошлое можно изменить… Что если поменять его, можно спасти умершего человека… Это была ложь? А я… я поверила вам, я правда старалась изо всех сил, как вы и говорили, но ничего… не изменилось? Но… то прошлое, что вы мне показали, оно хотя бы было реальностью или нет? Я ведь хотела лишь одного. Спасти маму. Снова… вернуть ее. Я поверила вам, а взамен… взамен надежды получила вот это?!

Из глаз брызнули слезы. Обида и горечь горячей волной поднялись по пищеводу и застряли в горле. Я задрожала всем телом. Мне так и не удалось полностью довериться хозяйке этого странного неприятного места, однако живая мама в прошлом казалась такой настоящей, что ничего не оставалось, кроме как безоглядно поверить в происходящее. Впервые за долгое время я поверила, что надежда есть. Я надеялась, что произойдет чудо. Но ничего не случилось. Все слова женщины оказались просто пустым звуком. Она лишь дразнила меня, меля правдоподобную чушь с искренним выражением лица. Как телефонные мошенники или сектанты пользуются отчаянием людей, чтобы потом ударить их в спину, так и хозяйка магазина воспользовалась моим отчаянием, дабы разбить вдребезги последнюю крошечную надежду и ожидания, что еще оставались. И я ни за что не прощу ее за это.

– Для начала я бы хотела уточнить несколько вещей…

– …

– Я не говорила, что вы должны изменить прошлое. Я не приказывала и уж тем более не заставляла.

– …

– Я просто предложила вам сделку. А принять ее, потратить столько времени, чтобы вернуться в моменты, полные сожалений, и напрасно стараться изо всех сил что-то изменить – это исключительно ваш собственный выбор, – отчеканила она, небрежно стряхивая с одежды пылинки и подходя ближе.

Растерявшись под тяжелым взглядом, я не нашлась, что сказать. Еще мгновение назад я столько всего хотела высказать, но изо рта вырвался лишь короткий вздох, и слова бесследно растворились в воздухе, как дым. Женщина аккуратно поправила рукава на идеально чистом теперь кардигане и продолжила:

– Если вас это утешит, время вы выбрали идеально. Если бы вернулись еще дальше в прошлое, болезнь бы не обнаружили, и вам бы даже не удалось записать маму в больницу.

– Но тогда почему ничего не изменилось? Я ведь все сделала правильно. Я все сделала как надо… Почему… Ты знала, ты с самого начала знала, что так получится, да? Знала, но ничего мне не сказала!!! – забыв о всякой вежливости, закричала я.

Идеально выбрала время… как же. А сама ведь говорила, что я могу предотвратить смерть мамы. Каждое слово хозяйки магазина острым кинжалом вонзалось в грудь. Израненное сердце страшно жгло, точно его посыпали солью. Я кричала и кричала прямо в ее бессовестное лицо. Однако мои крики лишь искрами разлетались по комнате, полной книг, и, распавшись на мелкие частицы, опускались на пол кучкой золы. Сжимая кулаки от бессильной ярости, я отвернулась от женщины и одним махом снесла высокую стопку книг, громко выкрикивая ругательства. Словно осенние листья, не выдержавшие напора свирепого зимнего ветра, книги с шумом повалились на пол, оцарапав мне лицо и ладони.

Гнев застил глаза. Я полностью поддалась эмоциям, круша все вокруг, будто зверь, сорвавшийся с цепи, а эта женщина и не думала останавливать меня. Нещадно топча горы книг, раскиданных по полу, я приблизилась к ней вплотную. Мне нужно было винить кого-то, иначе я просто не выдержала бы. Она же не повела и бровью, лишь посмотрела мне в глаза и невозмутимо сказала:

– Существует огромное множество вариантов развития событий, когда дело касается поступков человека. Я зову их переменными. Вы, Чживон, выбрали сделку со мной, выбрали именно тот момент времени из тысячи других. А ваша мать просто сделала иной выбор.

В ее глазах сверкнула молния. От мимолетной вспышки мое сознание резко затуманилось. Перед глазами все поплыло, и я тряхнула головой, чтобы прийти в себя. Мир перевернулся вверх тормашками, но в ушах отчетливо, словно раскат грома, продолжал звучать голос:

– Бизнес вашего отца начал рушиться намного раньше, чем вы привыкли думать. Поэтому в то время вашей матери приходилось прикладывать все усилия, чтобы квартиру не продали с аукциона. Брат был многообещающим спортсменом, и она не пропускала ни одного соревнования. И, конечно, были школьные консультации по поводу поступления, ведь вам, Чживон, тогда оставалась всего пара лет до выпуска. Будущее всей семьи зависело от этих вещей, поэтому матери было не до походов в больницу. А результат… не замедлил явить себя.

У меня перехватило дыхание. Я медленно умирала, будто кто-то беспощадно затягивал петлю на горле. Я схватилась руками за шею, безуспешно пытаясь распустить узел несуществующей веревки. Однако пальцы хватали лишь воздух, и я никак не могла освободиться от удушающей петли, созданной собственным воображением.

– А если… а что, если я вернусь на день раньше? Если снова вернусь в прошлое и возьму с мамы обещание обязательно, обязательно сходить в больницу… Тогда она узнает о своей болезни и начнет лечение… Нет. Нет! Если я вернусь в тот день и лично пойду в большую больницу вместе с ней…

Я была в отчаянии. Слезы душили горло, но я упорно выдавливала из себя слова, выплевывая их, будто кровь. Сейчас я была готова пойти на все, сделала бы все на свете, если бы только это спасло маму. Однако женщина лишь равнодушно наблюдала за мной. Когда спустя долгое время она снова открыла рот, в голосе не звучало абсолютно никаких эмоций:

– Хорошо. Допустим, ваша мама узнает о своей болезни раньше, как вы и говорите. Думаете, то, что случится дальше, изменится?

– …То, что случится дальше?

– Бизнес отца и спортивная карьера брата, а также то, что спустя год вы будете в выпускном классе. Вам не под силу изменить все события, которые произойдут за это время.

Я думала, боли и отчаянию пришел конец. Думала, я тоже… тоже наконец смогу стать счастливой. Но в чем я так сильно провинилась? За что…

– И еще. Кажется, вы забыли кое о чем…

Я с трудом сфокусировала зрение. В руках хозяйки магазина, которые мгновение назад были пустыми, откуда ни возьмись появились часы жизни.

– Мы заключили сделку, согласно которой вы получаете время в прошлом в обмен на будущее. Ваше время не бесконечно. Не забывайте: хотя выбор принадлежит вам, путешествия во времени возможны до тех пор, пока вы способны заплатить за них.

На мгновение я потеряла дар речи. В голове что-то замкнуло, сломался механизм. Не сводя глаз с моего растерянного лица, женщина положила руку, в которой только что держала часы, в карман. Часы жизни, не подчиняясь законам гравитации, взмыли вверх и приземлились на высокую книжную полку. Услышав следующие слова, я не выдержала и разрыдалась.

– Выбор вашей матери – это ее выбор. Значит, вам, Чживон, придется найти в прошлом то, что можно изменить по вашему собственному выбору.

Это жестоко. Бесчеловечно. Как скаковая лошадь, я сломя голову неслась к единственной цели, не глядя по сторонам, и это привело меня к такому вот результату. Я впала в оцепенение, как человек, потерявший все, а в голове крутились мысли, как счастлива я была, готовясь к первому путешествию во времени. Глупые наивные надежды, что мой план идеален и все выйдет по-моему. Я сделала выбор ради себя. Твердо веря, что делаю это ради мамы. Прокручивая в голове бесчисленные сцены из прошлого, я была уверена, что смогу вернуть ее, и не сомневалась ни на мгновение. Однако мамин выбор был другим. Мамин выбор, вся мамина жизнь состояли из жертвования собой ради семьи.

Помню один из тех дней, когда приходилось беспомощно наблюдать, как мамина жизнь катится в пропасть, пока папы нет рядом. Мама сказала, что не живет, а просто старается продержаться еще немного. И если человек дышит, это еще не значит, что он живет, и она лишь ждет момента, когда вернется папа, чтобы ей было на кого оставить меня и Чжиху. Тогда она сможет спокойно уйти. Я помню, как мама сказала, что хочет отдохнуть, что в таком состоянии она просто бремя для семьи. Голос звучал равнодушно, и все равно я слышала в нем нотки страха. Понимала: на самом деле она не хочет умирать, не хочет покидать нас, мечтает и дальше наблюдать за тем, как мы взрослеем…

Той ночью, выслушав мамино признание, в котором не было ни грамма правды, я зарылась лицом в одеяло в своей маленькой комнатке с выключенным светом и прорыдала всю ночь. Я не любила плакать и этим тоже походила на маму. Папа часто плакал, когда смотрел сериалы по телевизору, сидя на диване в гостиной. Как и Чжиху. Но для нас с мамой проявление слабости перед другими людьми являлось настоящим ударом по гордости, и, нарыдавшись в одиночку, мы иногда обсуждали, как это неприятно, когда после слез краснеют глаза и чешется кончик носа. Когда я думаю об этом теперь, кажется, именно такие невыплаканные сожаления взрастили в нас большие и маленькие болезни и в итоге поглотили обеих целиком. Однако в этом странном месте слезы лились сами собой. Опустившись на пол, я спрятала голову в колени и долго рыдала в окружении разбросанных книг.

Допустим, ваша мама узнает о своей болезни раньше, как вы и говорите. Думаете, то, что случится дальше, изменится?

Есть вещи, которые не под силу изменить мне одной.

Выбор вашей матери – это ее выбор.

И мамин выбор принадлежит ей одной. А значит, я не могу ничего изменить. Роняя горячие слезы на холодный пол, я по очереди вытаскивала из-под своей кожи каждое слово женщины, вонзившееся в меня как наконечник стрелы.

Вы, Чживон, выбрали сделку со мной, выбрали именно тот момент времени из тысячи других. А ваша мать просто сделала иной выбор.

Она выбрала пожертвовать собой ради семьи.

Вам не под силу изменить все события, которые произойдут за это время.

Я не могу изменить мамин выбор. И поэтому я… не могу спасти ее.

Слова с жужжанием роились вокруг меня, словно бесконечная песня без начала и конца. Я посмотрела на часы жизни, которые стояли так высоко, что мне было до них не дотянуться. Хозяйка книжного сказала, что в них заключено время моей жизни, но я по-прежнему не могла ничего разглядеть. Сейчас, в этот момент, я была самым никчемным и беспомощным существом на всем свете.

– Сложно прийти в себя, когда вокруг такой беспорядок, не правда ли? И сосредоточиться тяжело. Я понимаю. Возможно, вам не стоит принимать важные решения в таком состоянии. Но, с другой стороны, если приглядитесь повнимательнее к тому, что окружает вас, это может помочь больше, чем книги, ровнехонько выстроенные на полках. Потому что книги в этой комнате – это обрывки воспоминаний, – внезапно донесся до меня голос.

Я была слишком поглощена страданиями и невольно вздрогнула, осознав, что находилась в комнате не одна. Я замотала головой в поисках источника звука. Женщина стояла на самом верху винтовой лестницы и смотрела на меня. В это мгновение, словно повинуясь голосу, огромная книжная полка мягко скользнула к лестнице. Хозяйка магазина придирчиво осмотрела несколько книг и, выбрав одну, с интересом пробежала взглядом по страницам.

– Все-таки сразу видно, что вы писательница. Столько интересных мыслей. И идеи хорошие. Но почему вы ничего не пишете на основе этого? Вот, например, история про убийцу с раздвоением личности или про двух друзей с задатками психопатов, а вот еще про писательницу из эпохи, когда женщинам не разрешалось писать.

С безмятежным выражением лица она легко спустилась с лестницы, ступеньки которой выглядели такими крутыми, что казалось, можно в любую секунду оступиться и кубарем скатиться вниз. Я молча наблюдала, как она кладет передо мной стопку тонких книг.

– Проще говоря, здесь хранятся обрывки отброшенных мыслей.

– Обрывки отброшенных мыслей?..

– С каждым ведь такое бывает? Момент, когда ты собирался что-то сделать, но мысль внезапно вылетела из головы, и ты остался стоять на том же месте с растерянным выражением лица. Или, например, момент, когда в голову пришла хорошая идея, но ты тут же отбрасываешь ее, как негодную, и качаешь головой. Что еще… А, вот. Воспоминания, которые выбросили, поскольку было слишком много других вариантов выбора. Именно такие мысли и воспоминания хранятся в этой комнате. А у вас, Чживон, их необычайно много.

С этими словами женщина прошлась по комнате, и разбросанные в беспорядке книги сами собирались в высокие стопки там, где ступала ее нога. Высокая полка, приехавшая на звук ее голоса, вернулась на место, а лестница у выхода слегка повернулась и поменяла направление в левую сторону. Не обращая внимания на двигающиеся вещи, хозяйка молча занималась своими делами. Вдруг, словно вспомнив что-то, она повернулась ко мне и добавила:

– А! Я немного неправильно выразилась. Не то чтобы у вас слишком много отброшенных мыслей. Вы, Чживон, просто в принципе много думаете. Подобные люди иногда встречаются. Поэтому этот книжный и кажется таким бесконечно огромным, ведь он должен вместить все ваши воспоминания.

Женщина быстрой поступью двигалась по комнате. Не понимая, что она имеет в виду, я принялась рассеянно перебирать тонкие книги на полке. Внутри некоторых и в самом деле были небрежно записаны обрывки идей для рассказов, которые приходили мне в голову давным-давно.

– Эти мысли не задерживаются в голове надолго, поэтому не успевают записываться красивым напечатанным шрифтом. И все же хорошо, что у вас не ужасный почерк. Иногда видишь книги, где написанное нужно расшифровывать, как настоящий код.

Несмотря на недавнюю ссору, а точнее, мою одностороннюю вспышку гнева, женщина совсем не злилась. Напротив, будто предвосхищая мои вопросы, спокойно давала объяснения, не обращая внимания на то, что я сцепила зубы так крепко, точно дала обет молчания. Смутившись от ее заботы, я неловко отбросила книгу в сторону и встала.

– Да какой от всего этого смысл? – дерзко заявила я.

Похоже, обрадовавшись моему вопросу после долгого молчания, она обернулась и с улыбкой взглянула на меня:

– Здесь хранятся воспоминания, от которых вы отказались, и не все они плохи. Разумеется, вы выбросили их по собственному выбору, но кто знает? Быть может, здесь спрятаны моменты, в которые вам действительно захочется вернуться. Представьте, что это спрятанный клад.

– …

– Не забывайте, у вас еще две попытки.

Это был не тот ответ, на который я надеялась. Напротив, произнесенные слова больше походили на загадку, и к моему и без того сильному замешательству лишь прибавились новые вопросы. Голова вновь закружилась, и я невольно приложила ладонь ко лбу. Затем моргнула всего на секунду, однако женщина уже исчезла за горами книг.

«Ох… и что мне теперь делать?»

Я тяжело повалилась на пол. Дыхание участилось как всегда, когда я оказывалась в безвыходном положении. Тревога, как страшный зверь, навалилась на меня всем своим огромным весом. Я распласталась на полу между стопок книг и уставилась в высокий потолок.

Выбор вашей матери – это ее выбор. Значит, вам, Чживон, придется найти в прошлом то, что можно изменить по вашему собственному выбору.

Хозяйка книжного сказала, что я должна найти то, что могу изменить своими силами. Но что я могу сделать в данный момент, когда единственным бесспорным фактом является лишь то, что мне не удастся спасти маму?

Грудь снова сдавило, и стало тяжело дышать. Все, чего хотелось сейчас, – просто сдаться. И как все дошло до такого? Я не понимала, зачем магазин появился передо мной, зачем его хозяйка предложила сделку, если я все равно вернулась к исходной точке. Просто хотелось оказаться в том моменте, когда я еще не вошла сюда.

Момент, когда не вошла сюда?.. От этой мысли по всему телу резко пробежала дрожь.

«Я… я должна выбраться отсюда. Еще не поздно отменить сделку. Хватит с меня».

Путешествия во времени осуществляются в соответствии с принципом обмена будущего времени на прошлое. Число путешествий во времени ограничено тремя попытками. В правилах ничего не было про то, что нужно обязательно использовать их все. Я соскребла обессилевшее тело с пола и поковыляла прочь.

«…Да что происходит?»

Я в который раз шла по кругу. Книжные полки возвышались со всех сторон, как рыцари в доспехах, защищающие древнюю крепость, и никак не удавалось найти проход между ними. Как бы долго я ни бродила, конца книжной могиле не было видно, а винтовая лестница, уходящая в бесконечную высь потолка, словно насмехаясь, следовала за мной. Но я точно пришла с той стороны и встретила женщину прямо здесь. Однако чем сильнее старалась выбраться отсюда, тем сложнее было ступать на пол – разбросанных книг становилось все больше с каждой секундой, как если бы кто-то применил к ним заклинание роста. Я со злостью пинала книги впереди себя, чтобы продвинуться на шаг дальше. А их число лишь неуклонно росло, пока море из книг наконец не достигло моих лодыжек.

Я шумно выдохнула. Ярость подкатила к горлу, и зардевшиеся щеки налились жаром, как перегревшиеся батарейки. Окончательно разозлившись на коварные книги, преграждающие мне путь, я изо всех сил принялась трясти ближайшую полку. Если эти дурацкие воспоминания и гнусная хозяйка этого места не выпустят меня немедленно, я прямо сейчас разломаю все и пробью дыру в стене.

– А-а-а-а-а-а! – Изо рта вырвался странный звук – не то возглас возмущения, не то крик боли.

Книжная полка, словно помешанный мстительный человек, резко опрокинула все книги прямо мне на голову. Сокрушенная ударами десятков, а то и сотен твердых обложек, я оступилась и плашмя грохнулась на гору воспоминаний, рассыпанных по полу. Все тело горело.

Как же больно! От невыносимой боли из головы вылетели все мысли. На макушке выросла огромная шишка, из разбитых локтей сочилась кровь. Шею свело, а в ногах не осталось сил, чтобы даже пошевелиться. Распластавшись на жестком полу, я отлепила от лица книгу, приставшую к нему, словно пиявка.

«Мне тяжело, я хочу сдаться», – я не умею произносить такие слова вслух, ведь это для слабаков. Дни идут, а я никак не могу привыкнуть, что если стараюсь изо всех сил и справляюсь хорошо, это принимают как должное, а стоит допустить одну маленькую ошибку – тут же получаю головомойку. Стоя под палящими лучами солнца в центре деревни, я звоню маме. Она отвечает бодро и говорит, что все в порядке, но голос звучит нечетко, и я волнуюсь. Я не могу жаловаться на свою жизнь, когда мама в таком состоянии. Я сама выбрала свой путь. Мы еще немного говорим об обычных вещах, и я уже собираюсь положить трубку, когда мама вдруг останавливает меня со словами: «Чживон, если тебе тяжело, просто возвращайся домой. Сдаться вовремя – это тоже умение».

Тяжелая, как гиря, книга с разорванной потрепанной обложкой насильно впивается своими буквами в мои покрасневшие глаза.

Центр деревни под палящими лучами солнца, мой выбор, если тяжело – просто возвращайся, сдаться вовремя – это тоже умение…

Воспоминания в мгновение ока переносят меня в то лето, когда мне было двадцать три года.

– Прошу прощения, но моя мама очень больна, и я должна вернуться в Сеул.

Еще со средней школы я мечтала стать продюсером на телевидении. В детстве я вообще много о чем мечтала. Но зациклившись на продюсерстве, шла только в направлении этой мечты. Поэтому верила, что все непременно получится.

В двадцать три года я взяла академ в университете и по счастливой случайности устроилась младшим продюсером в телекомпанию. В тот период мама успешно закончила лечение и была здорова уже около года, однако у нее начинали проявляться симптомы другой болезни. Я с головой погрузилась в работу, которой не было конца и края, заглядывая домой всего пару раз в неделю, чтобы переодеться. Сама работа была настолько трудной и утомительной, что не описать словами, хотя меня все устраивало. Я так долго мечтала стать продюсером, что любые трудности лишь радовали меня. Но оказалось, мир телевещания – настоящие джунгли со своей пищевой цепочкой, где мне не было места.

Отказаться от мечты, которой я жила целых десять лет, было непросто. Однажды я отправилась в длительную командировку в деревню и оттуда позвонила маме, которую только положили в больницу с признаками паралича. Это воспоминание того дня.

Я трусливо использовала мамину болезнь в качестве предлога, чтобы вернуться в Сеул. Начальству сказала, что не могу больше работать, поскольку должна ухаживать за мамой в больнице. Старший продюсер, сдвинув брови, пристально смотрел на меня сквозь облачко дыма, вырывавшееся из его сигареты. Проницательный взгляд, казалось, прожигал меня насквозь. И я собственными руками отпустила мечту, за которую крепко держалась столько лет.

Мама ни разу не упрекнула меня, когда я вернулась домой ни с чем. Наоборот, обняла меня, сказав, что я долго продержалась, и утешала, говоря, что видит, как сильно я стараюсь, будучи старшей дочерью. Ведь сама она была поздним ребенком, и родители уже не возлагали на нее таких надежд, как на старших.

– Мамочка… – неловко, как в начале первого путешествия, прошептала я. Но на самом деле в этом слове не было ничего неловкого. Чувствуя, как к глазам подступают слезы, я быстро зажмурилась.

Пешеходный мост, по которому я шла вместе с мамой. Тревожная атмосфера больницы. Нежная маленькая ладонь, за которую я крепко держалась, используя несуществующий холод в качестве оправдания. Папино обещание, которое он не смог сдержать, и аромат риса, наполняющий квартиру. А поверх него запах и тепло мамы. Мягкость затылка. Все это так четко отпечаталось в памяти, что становилось еще грустнее.

Вам придется найти в прошлом то, что можно изменить по вашему собственному выбору. Не забывайте, у вас еще две попытки.

В голове прозвучал голос, который я совершенно не хотела слышать в этот момент. Я похлопала себя ладонями по мокрому лицу и тряхнула головой. Слезы просочились в царапины, оставленные острыми углами книг, и жгучая боль пронзила тыльную сторону руки. Закусив губу, я медленно приподняла ноющее тело и села.

«Две попытки. Изменить то, что зависит от моего выбора…»

Отчаянное желание, опустившееся было на самый низ души, пробудило разум, все время цеплявшийся за глупые решения. С большим опозданием я поняла: первое путешествие во времени, которое, как я думала, не дало мне совершенно ничего, на самом деле подарило нечто очень важное.

Здоровая мама. Разговоры с ней, о которых я мечтала. Каждая деталь, связанная с мамой, по которой я так безумно скучала после ее потери.

У меня еще две попытки, чтобы переписать воспоминания о маме. Я начала рыться в запутанных, словно моток нитей, воспоминаниях. Я не знала, что именно надеюсь отыскать. И лишь в одном была уверена на все сто процентов – отказаться от предоставленного шанса стало бы огромной ошибкой.

Одну за другой я просматривала книги, лежавшие рядом. Даты на них были разными, а сами книги отличались размерами и толщиной, но все объединяло одно – воспоминания принадлежали периоду до 2005 года, до восемнадцатилетия. Мое внимание привлекло воспоминание, выглядевшее особенно отталкивающим.

Ссора с ребятами из соседней школы выходит из-под контроля, и все мы оказываемся в полицейском участке. Я сижу с друзьями на жесткой скамейке, совсем как в кино, но больше, чем наказания, которое может меня постигнуть, я боюсь, какими глазами на меня посмотрит мама. Она разозлится? Или разочаруется? Плотно закрытая дверь распахивается. Мамы друзей подбегают к ним и, рыдая, заключают их в объятия. Моя заходит последней. Встретившись со мной взглядом всего на секунду, она идет прямиком к полицейским. Мама говорит и действует так четко, что вся проблема решается в мгновение ока. Выходя из участка, я зло кричу ей в спину: «Ты вообще обо мне не беспокоишься, да? Ты всегда такая! Лишь бы сначала все разрулить, а на меня тебе плевать!» Мама оборачивается, но я не понимаю, что написано в ее взгляде.

Мне было шестнадцать. Я до сих пор помню этот день. Кислый запах железа в холодном воздухе полицейского участка и крики, то и дело доносящиеся с разных сторон. Стук пальцев по дешевой клавиатуре. Презрительные взгляды грозных полицейских, проходящих мимо лавочки, на которой сидели мы с друзьями.

Я не хотела вмешиваться в драку. И прекрасно понимала, что подруга затеяла все первой. Но стоять и смотреть, как ее избивает девочка, чьего имени я даже не знала, не могла. Не сомневаясь ни секунды, я ринулась вперед и не заметила, как руки оказались в крови незнакомки. Дело происходило в переулке рядом с многоквартирным домом, и кто-то вызвал полицию, жалуясь на шум. Вдалеке послышался вой сирен. Только в этот момент я осознала, что натворила.

Крепко сжимая в руке книгу, я попыталась вспомнить выражение лица мамы в тот день. Теперь я понимала: она не хотела пугать меня еще сильнее своими переживаниями и сражалась изо всех сил, лишь бы защитить меня. В ее глазах не было ни капли безразличия – в них плескался бесконечный страх за меня. А еще понимала, что в тот день нанесла маме такую глубокую рану, что ее уже ничем не стереть.

«Может, вернуться туда?..» – со вздохом подумала я. Если бы я не влезла в ту драку, если бы вообще не проходила мимо того переулка, маме не сообщили бы новости, от которых у нее сжалось сердце…

Хватка в руке стала сильнее. Неприятный стук сердца звучал все громче. На самом деле это не единственное напоминание, наполненное сожалением. Разница в том, что тогда я выбрала местом для ссоры с мамой крыльцо полицейского участка. Я всегда ставила на первое место собственное настроение, свою гордость, и даже после того, как у мамы случился паралич и она стала инвалидом, я не переставала срывать на ней злость и кидаться жестокими словами.

Я усмехнулась. Книжный магазин, словно пытаясь доказать, что готов предоставить мне все, в чем я нуждаюсь, услужливо придвинул ко мне самое ужасное воспоминание.

Январь 2016 года, ровно за месяц до маминой смерти.

Мы с папой кричим друг на друга из-за какого-то пустяка. «Я даже работу бросила ради того, чтобы ухаживать за мамой, а что ты вообще сделал?» – ору я. Услышав эти слова, мама начинает плакать. Она твердо верит, что все плохое с нашей семьей случилось только из-за ее болезни. Папа кричит в ответ: «Как ты смеешь так разговаривать с отцом?!» Я бросаю грязные тарелки в раковину и, опустившись на колени перед плачущей мамой, притягиваю ее к себе. Мамино здоровье ухудшается, и я знаю, что теперь она плохо слышит даже со слуховым аппаратом. Поэтому уступаю эгоизму и шепчу слова, которые больше не могу держать в себе. «Я просто хочу умереть вместе с тобой, мам».

Я не пыталась избегать ссор с папой. Напротив, это не он, а я начинала бросаться жестокими словами, причиняя боль. Если меня попросят назвать день, о котором я сожалею больше всего в жизни, я без сомнений выберу этот. Я не должна была так поступать. Не должна была говорить подобные слова. Не должна была обращать собственную боль против папы…

Но ничего не вернуть. Этот момент упущен, ведь во время первого путешествия я вернулась во времени раньше, чтобы спасти маму. Оставалось только признать, что я не могу ни изменить, ни заставить исчезнуть воспоминание, которое сейчас сжимаю в руках. Я швырнула истерзанную чувством вины, измятую книгу на пол.

«…А это что?»

В глаза бросилась оранжевая книга без корешка – ее страницы были лишь наспех скреплены степлером. Я небрежно перевернула ее пальцем и посмотрела на обложку. Двадцать второе мая 2005 года. Тогда мне было шестнадцать лет.

Блин. Я жутко устала, потому что гуляла с друзьями допоздна, а папа с самого утра в воскресенье врубил свой пылесос. Завтра понедельник, а значит, надо опять идти в школу. Не хочу есть дурацкий завтрак, неужели мне нельзя просто поспать? Вечером ребята позвали в кино, но мне лень вставать даже ради этого. Дверь открывается нараспашку. Папа заходит с пылесосом в мою комнату и ворчит, чтобы я вставала. Я закрываю уши подушкой и прячусь с головой под одеяло. Звук пылесоса удаляется. Папа слишком сильно любит свой пылесос.

Обычное воскресное утро. Единственный день, когда можно поспать подольше, но папа с самого утра включил пылесос, а мама громко гремела посудой, готовя завтрак на кухне. Родители окликнули меня раз десять, прежде чем я с недовольным видом высунула нос из своей комнаты. Заметив меня, Чжиху, сидящий за столом, как всегда, с птичьим гнездом на голове, возмущенно крикнул, чтобы я шевелилась быстрее. Как же мы тогда были счастливы.

Интересно, почему мне попалось именно это воспоминание? В нем нет ничего особенного. Я перевернула страницу и пробежала глазами по оставшемуся тексту.

Стрелки показывают час дня. Папа и Чжиху куда-то ушли. Я лежу на диване перед телевизором, когда мама подходит с грустным видом и спрашивает: «Не хочешь съездить со мной на могилу к бабушке?» От неожиданного вопроса я растерянно моргаю. Бабушкина могила находится на высоком холме рядом с домом, где мама жила в детстве. На машине можно добраться примерно до середины пути, а потом нужно долго подниматься вверх. Представив себе хлюпающую грязью горную тропинку, я тут же отрицательно мотаю головой. Дзинь. Вовремя звенит телефон, и я проверяю сообщение. Подруга говорит, чтобы я решала быстрее насчет похода в кино. Я говорю маме: «Нет, я сегодня встречаюсь с друзьями. Съезди с тетями».

Я поняла, почему выпало именно это воспоминание. Мучившее меня чувство вины брало свои истоки от того, что я не сделала все возможное. Не сделала все возможное, чтобы проводить с мамой больше времени, не сделала все возможное ради мамы, не сделала все возможное, чтобы чаще говорить ей, как сильно люблю ее. Поэтому все воспоминания наполнены лишь сожалениями о том, чего я не сделала, и я застряла в прошлом, не в силах двигаться дальше. Теперь я понимала: лучший способ избавиться от сожалений – это не пытаться напрасно стереть тысячи жестоких слов, которыми я ранила маму, а просто быть с ней рядом в те моменты, когда она больше всего нуждалась. На этот раз я должна сделать выбор не ради себя, а ради мамы.

Я лихорадочно искала дорогу назад. Слишком много времени провела, сидя на полу и мучаясь от мысли, что не могу спасти маму. Я думала, хозяйка книжного без спросу ворвалась в мою никчемную жизнь и насильно вручила надежду, больше напоминающую пытку. А когда я взмыла с этой надеждой в самую высь и достигла пика, она предала меня и отняла все. Я была уверена: она виновата во всем, как обычно с радостью переложив собственную вину на другого человека. Я перешла на бег. У меня оставалось еще две попытки. Я могу снова увидеть маму.

– Я полагаю, вы нашли второе воспоминание. Закладка лежит на месте.

Как только я выбросила в мусорное ведро свое намерение сбежать из этого места и отказаться от сделки, магазин, державший меня в заложниках за огромной железной дверью, легко указал дорогу вперед. Его хозяйка смотрела на меня с легкой улыбкой, будто уже знала обо всем, что произошло со мной в книжной могиле.

– Вы же помните, как ею пользоваться?

Коридор, казавшийся бесконечным, когда я бежала по нему, пылая от ярости, на этот раз был короче как минимум вполовину. Читальный зал выглядел таким же чистым и аккуратным, как я помнила. Посреди него с обычным невозмутимым видом стояла женщина. Не поведя и бровью, она жестом пригласила меня присесть. Я подошла к единственному из восьми стульев, который был выдвинут. Кожаная закладка как ни в чем не бывало лежала на столе под прямым углом.

В зале царила прохлада. Я вложила закладку между нужных страниц. Бесшумно подошедшая сзади женщина спросила, поправляя книги на столе:

– Вы же помните, что воспоминания имеют свойство искажаться со временем?

Я повернулась вполоборота на стуле и пристально уставилась на нее. Почувствовав мой взгляд, женщина перестала складывать книги и взглянула на меня. В ее зрачках бушевали синие волны.

– Искажение памяти справедливо.

– …

– Неважно, печальные ли это воспоминания, запачканные сожалениями, или счастливые моменты, что хочется вечно хранить в сердце, или даже воспоминания, к которым вы возвращаетесь так часто, что они затерты до дыр. Все они искажаются в равной мере. Так что попробуйте на этот раз создать счастливые. Чтобы они разрослись как снежный ком.

Второе путешествие

В кромешной темноте я слышу еле различимый звук. Шум, доносящийся издалека слабой вибрацией, постепенно обретает форму и превращается в смех людей. Но голоса все еще не разобрать. Я не открыла глаза, но, кажется, смутно понимаю, откуда может доноситься этот звук. Смех не настоящий. Он из динамиков. В этот момент я наконец распахиваю веки и щурюсь, как олень в свете фар.

«Я снова…»

Вернулась.

Лежу, вытянув ноги, но на огромном трехместном диване по-прежнему остается куча места. В средней школе мой рост едва достигал ста пятидесяти шести сантиметров, а нога – тридцать шестого размера, поэтому диван в гостиной служил мне в те времена отличным просторным ложем. Как и в первом путешествии, сначала я слегка шевелю пальцами. Тонкие косточки двигаются легко, в доказательство того, что я не сплю.

По телевизору вовсю идет развлекательное шоу, которое я любила в шестнадцать лет. Я сверяю время на часах на запястье и на стене в гостиной. Двенадцать часов пятьдесят шесть минут. Я потратила драгоценную минуту, чтобы прийти в себя, зато время подобрано идеально.

Я в нашей квартире двадцать второго мая 2005 года в двенадцать часов пятьдесят пять минут. А это значит…

Да!

Мама открывает дверь из своей спальни и заходит в кухню. Как и упоминалось в оранжевой книге, она выглядит более усталой, чем обычно. И немного грустной. А точнее, очень грустной. Тогда я ничего не понимала, однако сейчас вижу все чувства, написанные на ее лице.

Мама подходит к фильтру и залпом выпивает стакан воды. Я использую короткую заминку, чтобы быстро выключить телефон и спрятать его между подушками.

– Чживон.

– Да? Что, мам?

Она стоит на кухне, облокотившись одной рукой о стол, а в другой держа стакан. Я отрываюсь от телевизора и смотрю на нее. Удивленная мама встречается со мной взглядом, не произнося ни слова. Судя по тому, что сейчас она не подходит ко мне, как в воспоминании, в прошлом я даже не удостоила ее взглядом.

– Я собираюсь посетить бабушкину могилу, не хочешь поехать со мной?

Не зря говорят, что люди видят лишь то, что хотят видеть. Я чувствую мамину тоску, которая начисто стерлась со временем из памяти. Она не просто устала или грустит без причины, а отчаянно скучает по бабушке. Так же, как я сейчас безумно скучаю по ней.

– Ты занята сегодня? Встречаешься с друзьями?

– Что? Да нет.

– А что тогда так долго не отвечаешь?

Мама ожидает стандартного отказа. Во взгляде, направленном на меня, нет признаков надежды. Она спрашивает просто так, на всякий случай, и голос при этом звучит одиноко и потерянно. Я подскакиваю с дивана.

– Да нет, мам, ни с кем я сегодня не встречаюсь. Поехали. Навестим бабушку.

Мама родилась и выросла в этом месте. Отлучившись ненадолго из родного дома, сразу встретила папу и вышла за него замуж. Поэтому вполне естественно, что традиционный деревенский дом, с которым связаны ее детские воспоминания, и холм, где находилось семейное захоронение, располагались совсем рядом с нашей квартирой. Мама ужасно ориентировалась на местности и всегда водила машину только по навигатору, однако эти места знала как свои пять пальцев. Я внимательно наблюдала за тем, как расслабленно она ведет машину, ни разу не взглянув на карту.

Маму любой назвал бы красавицей. Надбровные дуги остро выпирали вперед, совсем как у иностранки, а под удлиненными глазами без нависших век горделиво выступал довольно высокий, по сравнению с другими людьми, нос. Мамины губы были алыми без всякой губной помады, кожа белой и гладкой, будто и не было на ней в подростковом возрасте кучи прыщей. Лицом я пошла в папу, хотя в детстве мне часто говорили, что я – мамина копия. Тетушки показывали мамины детские фотографии, сидя во дворе бабушкиного дома, и хвастались младшей сестрой: «Ты не представляешь, какой умненькой она была уже тогда!»

Я подумала, что мама, находящаяся сейчас рядом со мной, совсем не изменилась с тех пор. В глазах так же светился ум, и она была самой мудрой и замечательной мамой на свете. Почувствовав мой пристальный взгляд с пассажирского сиденья, она недовольно спросила, почему я так пялюсь. Проигнорировав предупреждение хозяйки книжного о том, что нужно вести себя как обычно, иначе все станет слишком сложно, я ответила:

– Просто. Ты такая красивая, мам.

Она недоверчиво покосилась на меня, но на лице против воли расцвела довольная улыбка.

– Да завтра солнце с другой стороны встанет! Что это с тобой вдруг? – громко расхохоталась она.

Я тщательно зафиксировала в памяти ее счастливое лицо.

Машина легко катилась по привычной дороге, и спустя двадцать минут мы уже остановились у подножия холма. Припарковав автомобиль в единственном пригодном для этого месте под большим деревом, мы зашагали по коричневой, цвета грязи, тропинке. На этот раз я шла рядом с мамой, а не позади нее.

В юности мне настолько хорошо давался спорт, что я подумывала пойти в спортивный колледж, однако после тридцати незаметно для себя отдалилась от любой активности. По идее, после восхождения на такой холм я должна запыхаться и выбиться из сил, но, к собственному удивлению, чувствовала себя очень легко. Осознав, что, не моргнув и глазом, дошла до самой бабушкиной могилы, я в очередной раз пожалела, что не могу остаться в этом времени навсегда.

– Ох. С тех пор, как мы стали проводить поминальные обряды дома у дяди, сюда все перестали приходить. Только посмотри, как травой заросло.

Могильный холмик, возвышающийся над землей как небольшая гора, полностью скрылся под травой. Мама долго не произносила ни слова, сосредоточившись на прополке могилы. Я не стала мешать и тихо перешла на соседнюю могилу дедушки. Он погиб намного раньше бабушки, разбившись на мотоцикле, когда мама была еще маленькой. Поэтому я никогда не видела его вживую – лишь на фотографиях в доме тети. Но даже беглого взгляда на черно-белую фотографию с изображением молодого мужчины было достаточно, чтобы понять: мой дедушка был настоящим красавчиком.

– Мам, а ты плохо помнишь дедушку?

Время текло, как река. Как бы я ни пыталась остановить его поток, войдя в холодную воду и безуспешно преграждая ему путь, оно проскальзывало сквозь пальцы, не оставляя и шанса. Без шести минут два. Незаметно пролетел целый час, и я заволновалась. Осталось всего два, чтобы провести время с мамой.

– У меня очень смутные воспоминания о дедушке. Он ведь умер, когда я была совсем маленькая. Да и отношения с бабушкой у них были не очень – он ждал младшенького сына, а получилась снова дочь. В то время у отцов и дочерей не было таких близких отношений, как сейчас у вас с папой. Но это не значит, что я по нему не скучаю. Хоть и смутно, я все же помню его. Иногда даже думаю, как бы все сложилось, если бы он прожил подольше… – ответила мама, бросая горсть выдернутых сорняков в сторону густого леса. Голос звучал слегка меланхолично, но в нем не было печали. – Мне вчера снились дедушка с бабушкой.

– …

– Это был день моего рождения, и папа, увидев, что родилась дочь, а не сын, был страшно разочарован. Но не мама. Несмотря на то что у нее был только один сын и целых четыре дочери, она крепко прижала меня к себе и радовалась. Я, конечно, не знаю, так ли было на самом деле, после сна я поняла, как сильно скучаю по бабушке. Теперь я стала мамой и понимаю, каково это – обнимать новорожденного малыша. Поэтому захотелось побывать здесь вместе с тобой. Если бы ты отказалась, пришлось бы ехать одной.

На пустынном безлюдном холме стояли только мы. Печаль сгустилась в ее голосе совсем как трава, плотным полотном покрывшая бабушкину могилу. Так же как мама смогла понять бабушку со временем, так и я теперь понимала ее. Чувства дочери с возрастом накладываются на чувства матери.

Мама села на землю рядом с могилой бабушки. Ничуть не заботясь о том, что запачкаю брюки, я тут же пристроилась около нее. Мы ненадолго замолчали, и мир вокруг наполнился щебетанием птиц в лесу, стрекотом насекомых и шепотом листьев на ветру. Я растопырила ноги и, пальцем рисуя фигуры на голой земле, осторожно поинтересовалась:

– Мам, а если бы дедушка не умер так рано, кем бы ты хотела стать?

Ей пришлось наблюдать за бедственным положением семьи в намного более раннем возрасте, чем мне. В детстве она была развитой и смышленой, но должной поддержки получить не смогла. У нее был старший брат и четыре сестры, и бабушке не хватило ни сил, ни возможностей, чтобы заботиться о тяге к знаниям младшенькой.

Старшая сестра мамы, знаменитая учительница математики в Пусане, часто сетовала, как ей жаль, что в маме пропал такой талант и ум. Возможно, поэтому она до сих пор частенько намекала, что папа, в молодости пришедший просить маминой руки без гроша в кармане, был неподходящей для нее парой.

Когда семья собиралась вместе по праздникам, подвыпившая тетя как заведенная повторяла мне одно и то же: «Ты умненькая, вся в маму, поэтому учись хорошо. Ты должна осуществить все то, что мама не смогла». Для маленькой девочки эти слова были одновременно и лучшей похвалой, и тяжким грузом. Всю жизнь я несла на плечах бремя чужих ожиданий и надежд, но ни разу не догадалась спросить у самой мамы. А кем она хотела стать? О чем мечтала?

Неожиданный вопрос застал ее врасплох, и она неловко отмахнулась, заявив, что уже и не помнит. Я зачерпнула в кулак немного земли и, глядя, как тоненькая струйка сыпется вниз, сказала:

– А ты подумай хорошенько. Что ты любила, мам? Чем хотела заниматься?

– …Не знаю я.

– Ты же говорила, что преподавала на курсах по обучению компьютеру. Что бы ты сейчас делала, если бы не забеременела мной? Мне интересно. О чем ты мечтала на самом деле?

Стрелки часов неумолимо шли вперед. Но я не торопила маму, глубоко погрузившуюся в свои мысли. Уже два часа двенадцать минут, а в три часа пятьдесят пять минут придется уходить.

У меня еще есть немного времени, чтобы побыть вместе с мамой.

Родители говорили, что я «медовый ребенок», поскольку была зачата во время их медового месяца. Но на свадебных фотографиях стояла дата – двадцать третье декабря 1989 года. Любой мог запросто догадаться, что, будучи рожденной в июне, я никак не могла быть медовым ребенком.

Сама я узнала об этом в шестом классе. Внимательно присмотревшись к свадебной фотографии, всегда стоявшей на мамином туалетном столике, я вдруг поразилась, какими грустными выглядели лица родителей. Я с детства знала, когда у мамы с папой годовщина свадьбы, но именно в тот день цифры на фото почему-то выглядели необычайно огромными. Шестой класс. Я была сообразительной и уже выучила в школе, что дети не рождаются через шесть месяцев после зачатия.

Этот сообразительный ребенок был развит не по годам, смотря вместе с родителями бесконечные мыльные оперы по телевизору. И он знал значение выражения «брак по залету». После этого ребенок еще долго приставал к родителям, дразня их по этому поводу.

В то время папа был подающим надежды, но пока бедным архитектором и предпринимателем, а мама преподавала на компьютерных курсах в известной академии. О том, что, забеременев мной, она бросила работу и вышла замуж против воли семьи, я узнала спустя несколько лет после того случая.

Я еще понятия не имела, что значило для женщины иметь собственную карьеру в те времена и какую цену маме пришлось заплатить за отказ от нее. У всех моих друзей мамы были домохозяйками, и я считала естественным, что моя тоже. Я была слишком мала, чтобы понять: домохозяйка не обязана жертвовать собственной жизнью и посвящать всю себя семье, а мама, до того как стать мамой, была отдельным человеком со своими мечтами и устремлениями.

Поэтому сейчас я не могла избавиться от мысли, что задаю этот вопрос слишком поздно. Нужно было спросить раньше. Что мама любит, кем хотела стать, да в конце концов, как провела сегодняшний день?

Мама долго сидела молча, обхватив острые колени, но, когда наконец заговорила, ее ответ сильно отличался от моих ожиданий:

– Хм… Никак не припомню, как ни старайся. В детстве я о многом мечтала, но после дедушкиной смерти просто жила по течению. Даже сейчас женщине тяжело растить детей в одиночку, а представляешь, как было тогда? Намного, намного хуже. Бабушка оказалась одна, а передо мной было еще несколько старших сестер. Не помню как, но мне удалось закончить университет и стать учителем. Однако чем действительно хотела заниматься, не помню, хоть убей. Слишком это было давно.

Я пристально посмотрела на маму, которая молча любовалась голубым небом, опершись спиной на бабушкин могильный холмик. Этот взгляд, в котором поселилась бесконечная пустота, был мне давно знаком. Точно такой же я видела в зеркале. Я выдернула пучок травы, торчащий рядом с кучкой насыпанной мной земли, и потрясла рукой. Трава пахла изумрудной зеленью.

– А если бы ты не забеременела мной в двадцать восемь лет?

– Если бы не забеременела тобой?

– То есть если бы вообще не родила меня? Ты об этом не думала? Как бы все сложилось? Тогда тебе не пришлось бы бросать работу.

Мамин взгляд отвлекся от созерцания пустоты, и она уставилась на меня. Взгляд был твердым и решительным, словно она решала головоломку, читая мои мысли. И, громко рассмеявшись, шутливо заявила:

– Ну тогда бы я не вышла замуж за твоего отца и прекрасно жила бы себе одна. Заманил меня домой сладкими речами о том, что сделает счастливой, хотя и беден, а кто же знал, что так получится? Поэтому нужно быть трижды осторожной, когда с кем-то встречаешься. А теперь как посмотришь, во сколько он домой с работы возвращается, одно расстройство… Ой, даже говорить не хочу об этом.

Мама возмущенно покачала головой, но уголки губ все равно приподнимались в слабой улыбке. Я тоже засмеялась вслед за ней и заявила, что она говорит глупости. Мама в шутку попререкалась со мной и, легонько ударив меня по плечу, встала. Укрывшись от палящего солнца в моментально выросшей тени мамы, я смотрела на нее снизу вверх. Мама опустила взгляд на меня и серьезно произнесла:

– Но Чживон.

– Что?

– Несмотря ни на какие если…

– …

– Такого просто не могло бы быть. Ни за что на свете.

– Ты о чем?

– Не могло бы быть такого, что я не родила бы тебя.

– …

– Или не забеременела тобой.

От искренности, прозвучавшей в мамином голосе, я чуть не расплакалась. Ее теплый взгляд, нежные прикосновения… хотелось выпустить всю обиду, скопившуюся внутри, и разрыдаться во весь голос. Закричать, что я не хочу с ней расставаться. Что даже сейчас, в эту самую минуту виню время за его равнодушный бег. Я жалела, что в день маминых похорон не пролила ни слезинки, сдерживая рвущиеся из горла рыдания. Теперь я жестоко расплачивалась за то, что изо всех сил старалась не грустить, потому что слишком поздно от одного лишь слова «мама» глаза наполнялись непролитыми слезами.

Я крепко ухватилась за мамину руку и встала. После сидения на голой земле на брюки налипли комья грязи. Не обращая внимания на свои не менее грязные штаны, мама принялась отряхивать мою попу со словами:

– Не знаю, как сложится твоя дальнейшая жизнь, но одно могу сказать точно. В моей наилучшим выбором было то, что я решила родить тебя.

В голосе звучала непоколебимая уверенность. Плотина, которая едва держалась на последнем запоре, была на грани прорыва. Я до боли закусила губу, пытаясь сдержать печаль, уже поднявшуюся до опасного уровня. Сглотнув комок в горле, я почувствовала, как горячая слюна скользнула вниз, совсем как слезы.

– Ты же сказала, что жалеешь, что вышла за папу. Если бы у тебя был шанс не выходить за него, ты бы все равно сделала такой же выбор?

– Я же всегда повторяю. Твой отец, может, и не лучший муж, зато он лучший папа на свете. Поэтому, что бы ни произошло, я бы ни за что не изменила свой выбор. Неважно, о чем я мечтала раньше, ведь сейчас моя мечта – это ты, Чживон.

В трудные моменты моей жизни, стоя перед сложным выбором, когда отступать было некуда, иногда я мечтала одним глазком заглянуть в будущее. Но в эту секунду знание, что произойдет в далеком будущем, ощущалось как проклятие.

Я уже знала, что выросла, получая огромную любовь, бесконечную и глубокую, как океан. Но до сих пор это были догадки, а не объективный факт. Оно и понятно. Ведь пока мама была жива, мы ни разу не вели с ней таких серьезных бесед. Теперь, когда смутные догадки обрели форму – в словах, голосе, выражении лица и теплых прикосновениях, – я почувствовала невероятный стыд за то, что хотела отказаться от жизни.

– Ну хватит, пойдем уже вниз, я что-то проголодалась, – сказала мама, как ни в чем не бывало отряхивая руки.

Глядя на ее удаляющуюся спину, я вдруг вспомнила свои мысли в тот момент, когда прощалась с ней в последний раз, отправляя тело в горячее пламя.

Моя жизнь драгоценна, ведь мама всегда готова была отдать свою за нее. Давай не будем забывать об этом. Давай жить изо всех сил. Давай жить так, чтобы мама могла гордиться мной.

Кажется, я слишком легко забыла об этом обещании, данном самой себе.

– Что с тобой? С каких это пор ты ешь чжанчи-куксу[7]?

– Я же люблю лапшу, потому что похожа на тебя, мам.

– Это-то понятно, но ты же не любишь горячую еду.

– Ну с возрастом вкусы меняются.

– С возрастом? И не стыдно тебе такое перед взрослыми говорить?

Шутливый укор вместе со смешком растворился в горячем паре вовремя подоспевшей лапши.

Вываренный добела бульон, тонко нарезанные желтые яичные блинчики и тыква, черный порошок из водорослей, накрывающий все это плотной крышкой. Если спуститься на машине вниз от семейного захоронения, то неподалеку, под огромным виадуком, можно заметить уличную палатку, покрытую оранжевой пленкой. Это была лавка всякой всячины для любителей ходить в горы и одновременно мамина любимая лапшичная. Папа был заядлым альпинистом, благодаря чему до моего поступления в среднюю школу каждое воскресенье мы всей семьей ходили в горы, непременно заглядывая на обратном пути в эту лапшичную.

В детстве я страшно ненавидела эти семейные походы. Меня возмущала необходимость вставать ни свет ни заря в единственный выходной, и к тому же угнаться в горах за широкими шагами папы было отнюдь не просто. Брат, обладающий более мягким нравом, весело чирикал, шагая рядом с мамой, а я угрюмо тащилась в одиночку позади всех, внутренне кипя от гнева и бурча под нос, что не подписывалась на подобные страдания каждое воскресенье.

В начальной школе я была очень маленькой и щуплой, поэтому, когда мы добирались до минеральных источников, где отдыхали другие альпинисты, взрослые постоянно сюсюкали со мной, удивляясь, как такая малышка сумела забраться так высоко. Папа синим ковшом щедро зачерпывал для меня минеральную воду и гордо заявлял, что его дети легко взлетают на самую вершину. Подталкиваемая этими словами, я продолжала каждую неделю усердно взбираться в горы.

Память – удивительная штука. Получив душевную болезнь, я стала забывать даже самые недавние события, зато столь далекие до сих пор кажутся ясными, как небо в те воскресные дни. Хотя, возможно, прочие воспоминания не забылись – они просто погребены во тьме. Ради того, чтобы мучить саму себя, я выкопала лопатой кошмарные, от которых не могла избавиться, и погребла под ними все счастливое и хорошее. Как в гигантской могиле, наглухо заросшей сорняком.

Я терзалась чувством вины из-за мамы, думая лишь о том, что сделала не так, и создала в голове огромную вязкую трясину, похоронив под ней все счастливые времена. Как человек, которому не позволяется жить, нельзя быть счастливым. Однако нынешнее путешествие начало понемногу разрушать эту могилу. По крайней мере, мне так казалось.

Я аккуратно отделила друг от друга хрупкие деревянные палочки и положила их на мамину тарелку. Она лишь удивленно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Некоторое время за столом было слышно только, как мы дуем на лапшу и втягиваем ее в рот. Если мама клала палочки на стол и пила горячий бульон прямо из чашки, я подносила свою ко рту; если она брала закуску из желтой редьки, я тоже сразу тянулась палочками за ней.

Временами я неловко откашливалась, насильно глотая горячую еду, и украдкой бросала взгляды на маму, сидящую со мной плечом к плечу. Размышляла, как ее любимая еда проходит сквозь губы, прикасается к кончику языка, проскальзывает в горло и уходит дальше вниз по пищеводу. Меня переполняло радостное волнение при виде того, что мама не просто утоляет голод, а чувствует вкус, смакует его и получает удовольствие.

Конечно, было бы идеально, если бы удалось попробовать еду, приготовленную ею, но даже просто от одного осознания, что мы обедаем вместе, перехватывало дыхание. Я быстро опустила взгляд в свою тарелку. Капельки слез скатились с кончиков ресниц, и по поверхности бульона побежали маленькие круги.

– Как все-таки хорошо, что я приехала сюда с тобой.

– Ты же любишь Чжиху больше, чем меня.

– Чжиху младший и сын. А ты старшая и сильная, со всем отлично справляешься сама, доченька.

– Это-то здесь при чем…

– Ты хоть и резко себя ведешь и не любишь ласкаться, как Чжиху, с возрастом только дочь может понять, что чувствует мама, и посочувствовать ей.

Она отставила тарелку, где остался лишь остывший бульон, и устремила взгляд куда-то вдаль. Интересно, о чем она думает? Я же, наоборот, уставилась в свою чашку.

– Мам, а ты очень скучаешь по бабушке?

Она поставила локти на стол и тяжело вздохнула. Я подумала, что понимаю значение этого вздоха.

– А когда ты чаще всего думаешь о бабушке? Когда тебе радостно? Или когда грустно?

– Даже не знаю… Я всегда о ней думаю. И скучаю всегда. Но если уж выбирать, наверное, когда радостно? Когда грустно, я просто стараюсь перетерпеть в одиночку, а когда радостно – хочется поделиться с ней. Но от того, что это невозможно, скучаю еще сильнее.

Я точно была дочерью своей мамы. Даже спустя столько лет не удалось до конца свыкнуться с тем, что не с кем поделиться радостью. Ведь если ею не делиться, радость не может быть настоящей.

– Мам, мне кое-что очень любопытно.

– И что же?

Она всегда была для меня отличным учителем. До самого выпуска из средней школы не существовало ни одной задачки в учебнике, которую мама не смогла бы решить. Примеры по математике и химии щелкала так, что легко можно было принять ее за настоящую учительницу. Мама всегда говорила, что больше любит математику с ее точными и объективными ответами, чем корейский язык и литературу с расплывчатыми и субъективными. И непременно добавляла: «Не понимаю, в кого ты у нас уродилась гуманитарием!»

Вопрос, который я собиралась задать, принадлежал к разряду нелюбимых мамой. Поэтому я ни разу до сих пор не задавала его, хотя он интересовал меня больше всего на свете. Я снова по привычке пожалела о прошлом. Почему я провела столько времени бессмысленно и ни разу не поговорила с ней о важном? Однако теперь я знала: нельзя отступать из-за сожалений, нужно набраться смелости и шагнуть вперед. Язык опять не слушался, однако после нескольких бесплодных попыток я все-таки сумела произнести эти слова:

– Мам, как ты хочешь, чтобы я жила в будущем? Ты же говоришь, что я – твоя мечта. Каким человеком ты хочешь, чтобы я стала?

Я думала, мама будет долго сомневаться, прежде чем ответить на расплывчатый субъективный вопрос. Я представляла, что она протянет что-то вроде: «Хмм… ну не знаю…», как до этого, когда говорили про бабушку. Но на этот раз все было иначе. Мама превзошла мои ожидания и ответила с необычайной твердостью:

– Тебе не обязательно стараться стать кем-то.

– …

– Просто живи для себя. Живи ради себя.

– …

– Это все, чего я желаю.

На мгновение я потеряла дар речи.

– Меня беспокоит, что ты слишком много думаешь, потому что похожа на меня.

– …

– С одной стороны, эти мысли могут сделать тебя счастливой, но с другой, если их слишком часто пережевывать, они теряют форму, как жвачка. И потом либо превращаются в сожаления и липнут к нёбу, либо застревают в горле, если нечаянно проглотишь. Я бы хотела, чтобы ты не походила на меня в этом. Просто относись ко всему проще. Живи для себя. И ради себя.

Мама все знала. Знала, какие из моих привычек причиняют мне боль и как сложится моя жизнь из-за них. Что тогда, что теперь – я лишь маленькая девочка, которую мама знает как свои пять пальцев.

– Ой, сколько времени уже! Чжиху скоро вернется. Поехали скорее.

Проверив время на телефоне, мама положила на стол купюру в десять тысяч вон и встала из-за стола. Следуя за ней к машине, я украдкой посмотрела на секундную и минутную стрелки на запястье. Три часа пятьдесят минут. Время не ждет. Скоро мне пора. Осталось не больше пяти минут.

Я быстро догнала маму, идущую широкими шагами на фоне синего-синего неба, и схватила ее за рукав. Затем крепко взяла под руку и повисла на ней. Шестнадцать лет. Третий класс средней школы. Еще ведь можно вести себя по-детски? Мама пока выше меня ростом. Поэтому такое поведение… позволительно?

– Мам, я стану самой крутой взрослой.

– Ну конечно. Кто же тебя остановит.

– Я стану замечательной взрослой, которая прекрасно живет ради самой себя.

– Вот и хорошо. Будь любезна, стань.

Шагая со мной рядом, мама то и дело разражалась счастливым смехом. Вскоре мы подошли к знакомой машине, и я, нехотя выпустив ее руку, подумала:

«Я обязательно буду жить именно так, мам. Ведь я – твоя мечта».

Косвенные воспоминания

В нос ударяет знакомый запах бумаги и дерева. Я слышу звуки тихого дыхания нечеловеческого происхождения и затем тишину. Меня это уже не пугает. В отличие от тревоги, которую я ощущала после первого путешествия во времени, сейчас эта тишина успокаивает. Сидя на твердом стуле в читальном зале, я медленно делаю глубокий вдох. Сквозь закрытые веки просачивается чувство спокойствия. Сердце, застывшее в буро-красном тумане, понемногу расслабляется и начинает мерно стучать. Вскоре сквозь прищуренные веки проникает теплый свет, похожий на лучи закатного солнца. Я осторожно протягиваю руку вперед и кладу ее на стол, ощущая прикосновение холодного дерева.

Я снова вернулась в это место. Читальный зал выглядел как прежде. Если что-то и изменилось, то только вещи, лежавшие передо мной, словно призванные передать мне сообщение. Завалы книг с обрывками разных воспоминаний исчезли со стола, и теперь передо мной лежали только кожаная закладка и две книги, о содержании которых я догадывалась без всяких объяснений. Отложив закладку в сторону, я взяла в руки книги разной толщины и внимательно присмотрелась к обложкам.

Второе февраля 2007 года.

Двадцать второе мая 2005 года.

Это были отпечатки моих путешествий во времени. Я осторожно провела по ним пальцем. Текстура, цвета, способ изготовления и название – все оставалось прежним. Но я была уверена: в них что-то изменилось. Книги словно шептали, чтобы я скорее раскрыла их. Я взяла первое воспоминание и медленно перевернула страницу.

За дверью слышится какой-то шум. Мама смотрит в гостиной телевизор и кричит, что забыла о записи в больницу сегодня в три часа. Я смотрю в телефон, который лежит возле подушки. Уже без двадцати восемь вечера. Больница сто лет как закрылась. Я думаю. Ну можно же записаться заново? Чего орать-то? Будто в первый раз что-то забыла. Очередной обычный день, ничего особенного…

Старые воспоминания перечеркнуты черной линией. Перевернув страницу, я увидела, что в книге появились строки, которых раньше не было.

«Ким Чживон! Ты что, оглушить меня решила? Хватит кричать».

Я слышу мамин голос. Оборачиваюсь и вижу маму, которая самостоятельно стоит на ногах, не выглядит болезненно худой и смотрит на меня с улыбкой на лице. Мама улыбается. Я вспоминаю, что она всегда любила шутить и постоянно веселила окружающих смешными фразочками. Я обвиваю руками ее талию, словно это обычное дело, и чувствую тепло. Идти с ней рядом неловко. Поддерживать ее при ходьбе нет нужды, а чтобы просто взять под руку, нужно искать предлог. Я жалею, что была такой бесчувственной и глупой дочерью. Но сейчас нет времени на сожаления, нужно действовать. Наконец сжимаю мамину ладонь и едва сдерживаю слезы. Даже ласковое ворчание радует меня. Я спасу маму. Я не потеряю ее дважды. Теперь я понимаю папу. Я благодарна, что могу хотя бы ненадолго переложить этот тяжкий груз на чужие плечи. Горло сдавливает из-за того, что мне не позволено говорить слова, которые могут показаться необычными. «Мамочка. Я очень люблю тебя». Наконец я произношу это вслух.

Я прочитала всего одну страницу, но неуловимо изменившаяся атмосфера и ощущение от текста уже принесли утешение. В груди стало жарко. Так вот как меняются воспоминания. Было бы ложью сказать, что результат путешествий во времени не причинил мне боль, однако слова женщины все же оказались правдой. Результат любого действия зависит от выбора человека, который его совершает, и изменить это в одиночку мне не под силу.

Я сделала все, что могла, и теперь оставалось лишь принять мамин выбор, понять его и уважать. Я вспомнила, что сказала хозяйка книжного, когда впервые предложила эту сделку.

– …Что может измениться, если я вернусь в прошлое?

– Намного больше, чем вы думаете.

С опозданием я поняла, что не только сами изменения являются результатом. На самом деле, женщина права: случилось намного большее, чем я думала. Например, теперь в моей памяти отпечатался облик здоровой мамы, который я так долго не могла вспомнить, как бы сильно ни старалась. Так что мои попытки совершенно точно нельзя назвать неудачными.

Я открыла второе воспоминание.

Стрелки показывают час дня. Папа и Чжиху куда-то ушли. Я лежу на диване перед телевизором, когда мама подходит ко мне с грустным видом и спрашивает: «Не хочешь съездить со мной на могилу к бабушке?» От неожиданного вопроса я растерянно моргаю. Бабушкина могила находится на высоком холме рядом с домом, где мама жила в детстве. На машине можно добраться примерно до середины пути, а потом нужно долго подниматься пешком. Лишь представив себе хлюпающую грязью горную тропинку, я тут же отрицательно мотаю головой. Дзинь. Вовремя звенит телефон, и я проверяю сообщение. Подруга говорит, чтобы я решала быстрее насчет похода в кино. Я говорю маме: «Нет, я сегодня встречаюсь с друзьями. Съезди с тетями».

Как и в предыдущей книге, старые воспоминания перечеркнуты толстой черной линией. Я снова перевернула страницу и погрузилась в чтение.

Мы подходим к семейному захоронению, и мамин взгляд при виде заросшей сорняками бабушкиной могилы становится влажным, как земля после дождя. Глядя на то, как медленно движется ее рука, вырывающая траву, я думаю, что, возможно, мама сейчас вырывает не сорняки, а тоску из груди. Мама говорит, что очень скучает по бабушке. Теперь я понимаю ее. Я стою рядом и все равно скучаю по маме. Каждой клеточкой тела я чувствую, что буду скучать и тосковать по ней всю жизнь. Я задаю вопросы, которые не озвучивала раньше ни разу, поскольку была слишком бесчувственной. Кем она хотела стать? Что любила? Чем хотела заниматься? О чем мечтала на самом деле? До того, как стать моей мамой, она была отдельным человеком, однако я ни разу не удосужилась спросить, как она провела день. Мое любопытство чересчур запоздало, и мама отделывается ничего не значащим ответом, говоря, что все забыла. А потом добавляет. Что не могло быть такого, что она не родила бы меня. Что я ее мечта. Я смотрю маме в спину и принимаю твердое решение, что проживу прекрасную жизнь, ведь этого хотела она.

Пробежав взглядом по новым строчкам, я вдруг поняла: на этом воспоминание не заканчивается. Прежде чем я вернулась в настоящее, мама точно сказала что-то еще, пока я спала на пассажирском сиденье. Запомнить слова не удалось, но кажется, я видела сквозь полуприкрытые веки, как мама ласкает меня взглядом.

Теперь, в настоящем, в книге, которую я сжимала в руке, не было слов мамы. Но что же она говорила? Что хотела передать мне? Прекрасно сознавая, что это не поможет, я изо всех сил напрягала память, пока виски не сдавило судорогой. Нервно стуча ногой, я закусила губу. Однако воспоминание ускользало – туда, где до него не дотянуться.

Оставив книги на столе, я принялась мерить шагами читальный зал. Бесчисленные обложки с высоких полок, казалось, с любопытством наблюдали за моим брожением. Почувствовав на себе их горячие взгляды, я почесала затылок. А что, если здесь есть отдельная комната, где хранятся другие воспоминания, так же как в комнате с обрывками мыслей? Задавшись этим вопросом, я прибавила шаг и вскоре уже бежала по длинному коридору.

Похоже, я начала слышать голос этого загадочного книжного магазина.

Пространство было столь огромным, что не описать. Наверное, ему даже больше подошло бы слово «бесконечное». Но теперь я не блуждала по нему. Книжный сам указывал дорогу. Я не знала, куда иду, но мне и не нужно было этого знать.

Среди непомерно широких коридоров, будто нарочно сделанных такими, чтобы занять как можно больше пространства, в глаза мне бросился неприметный узкий проход. Словно влекомая чем-то, я медленно ступила в него. Стены в маленьком глухом закоулке располагались так близко друг к другу, что я почти касалась их плечами.

Я не понимала, что это за место. Обычно в коридорах магазина по бокам возвышались длинные полки, плотно заставленные рядами книг, но в этом проулке зияли лишь голые стены.

Я продолжала брести вперед в поисках выхода.

«…Что это за шкаф?»

В конце пути передо мной внезапно предстал металлический стенной шкаф. Высокий, как гардероб, с дверцами, открывающимися в разные стороны, и старомодным замком на железной ручке, он выглядел очень древним. К счастью, на нем не было ржавчины. Краска тоже не выглядела облупленной. И все же казалось, если открыть дверь, послышится звук царапания ногтем по школьной доске. Прикоснувшись рукой к холодной ручке, я на мгновение засомневалась, но тут же убедила себя, что шкаф появился передо мной неспроста. У меня не было выбора. Я потянула ручку на себя и приоткрыла плотно закрытую железную дверь.

От скрипа по коже пробежали мурашки. На ручке висел замок, но шкаф оказался не заперт. Я потянула дверь сильнее на себя и открыла нараспашку. Скрипучий шкаф обнажил нутро и выплюнул на меня целую кипу бумаги.

«Это еще что такое?» – растерялась я от неожиданности, однако в следующее мгновение заметила, что высыпавшаяся на пол бумага – это газетные вырезки мягко-серого цвета, и тут же опустилась на колени. Рассыпанные по коричневому деревянному полу, словно лепестки цветов, листы оказались очередными воспоминаниями. Я подняла с пола заметки, сделанные новым способом, и погрузилась в чтение.

Двадцать четвертое июля 1990 года.

А. Да нет, присмотрись получше. Говорю же, носик совсем как у меня.

Б. Неправда, в целом она больше на меня похожа.

А. У тебя кожа темная, а у нашей малышки вон какая светлая.

Б. Но это только кожа, а глазки мои, и вообще, когда вырастет – точно будет моей копией.

Что это?..

Я впервые видела воспоминания, записанные подобным способом.

Это не рассказ от первого лица, а нечто, напоминающее сценарий. В тексте не было указано, кому принадлежат реплики, но по дате и содержанию разговора я легко догадалась, кто обозначен буквами «А» и «Б». Беседу явно вели родители примерно через месяц после моего рождения.

Но что означают эти записи? Чтобы разобраться, нужно больше информации. Я собрала рассыпанные по полу листы в одну стопку и зажала их с левой стороны, как книгу. А затем начала правой рукой перелистывать беспорядочные страницы. Спустя некоторое время стало ясно, что все листы одинаково заполнены в форме сценария, а даты перемешаны как попало. Я решила поискать ту, которая могла бы что-то сказать, и принялась снова листать страницы.

«О! Нашла!»

С того момента, когда я полностью смирилась с существованием магазина, он, казалось, принял мою сторону. Книжный каждый раз услужливо подавал мне то, в чем я нуждалась. Вот и сейчас. Необходимый лист был запрятан в середине стопки, и найти его было бы нелегко, но именно он бросился мне в глаза.

Двадцать второе мая 2005 года.

Я держала в руках запись того дня, когда совершила второе путешествие во времени. Поспешно положив остальную стопку листов на пол, я вперилась глазами в текст.

А. Чживон, ты спишь? Ну вот, пожалуйста, ребенок заснул в машине. Может, зря я притащила ее сюда такую уставшую… И все же я рада, что приехала сюда вместе с тобой, доченька. Одной мне было бы очень одиноко.

Как и на первом обнаруженном листе, на этом не было имени. И все же я знала. Буквой «А» обозначена мама, говорившая со мной после того, как я уснула. Мама, вместе с которой мы только что спустились с бабушкиной могилы и поели горячей лапши. Эти слова она сказала в тот момент, когда я погрузилась в сон, чтобы перенестись в настоящее. Именно этот голос я слышала в тумане удаляющегося времени.

Он говорил мне:

А. Знаешь, забеременев тобой, я не то чтобы дородовым воспитанием не занималась – из-за работы мне даже поесть толком было некогда. Кимчи-чиге[8] на обед – вот и весь мой рацион на день. Но ты не привередничала, даже получая одну и ту же еду изо дня в день. Поэтому я не знала, что такое токсикоз, и с легкостью растила тебя в животике.

Чживон, доченька. Мама бросила работу не из-за тебя. Это был мой выбор, и я сделала его ради себя, потому что хотела стать для тебя хорошей мамой. Поэтому я уволилась. И ни капельки не жалею. Даже если бы я могла повернуть время вспять, ничегошеньки не изменила бы.

…Не плакать, нельзя плакать. Если заплакать, буквы расплывутся. Я изо всех сил старалась сдержаться, но слезы лились против воли. Я ненавидела проявлять слабость, ненавидела, когда глаза и кончик носа начинало щипать, однако слезы не останавливались. Я упорно вытирала их рукой, чтобы не намочить бумагу, но капельки влаги все равно просочились сквозь сжатый кулак и смочили уголок страницы. Какой бардак.

Я решилась на путешествие во времени, поскольку хотела отплатить маме за ее любовь, но чем дальше, тем больше понимала: вернуть столько же любви, сколько она давала мне, просто невозможно. Как это вообще возможно? Как она… Как она могла так безусловно любить, не прося ничего взамен? Ведь материнская любовь не прилагается к человеку при рождении как руки и ноги. Как она могла так легко, безо всяких условий идти на жертвы только потому, что в животе появился ребенок, только потому, что она родила и вырастила его?

Я хотела знать. Хотела понять маму. Хотела жить с благодарностью к ней вместо чувства вины. Я не хотела больше страдать, вспоминая о маме.

– Ох, какой хаос. А ведь обычно листы здесь упорядочены по годам и месяцам и разложены по папкам. Но иногда некоторые вот так вот убегают с положенных мест. Очень странно. И ведь ничего не порвалось, все нитки на месте. Почему некоторые воспоминания выпадают и наводят беспорядок? Ничего не поделать, придется заново убираться здесь.

В тихом пространстве, где я в одиночку была погружена в свои мысли, образовалась трещина. Обернувшись, я увидела хозяйку книжного, которая стояла, опершись плечом на дверной косяк, и озабоченно качала головой. Уголки губ были слегка приподняты, а в глазах прыгали смешинки.

– Что это за воспоминания? Я пыталась разобраться сама, но ничего не понимаю. Эти воспоминания будто мои, и в то же время нет, – спросила я, вытирая мокрое от слез лицо.

Женщина приблизилась, мерно стуча кроссовками по деревянному полу, и подняла с пола воспоминания, лежавшие рядом со мной.

– Воспоминания, которые хранятся здесь, называются «косвенными».

– Косвенными?

– Верно. Как вы только что сказали? Они будто бы ваши, и в то же время нет. Такие и существуют в вашей памяти, и одновременно нет.

Чем больше она объясняла, тем больше я ощущала растерянность. Я не знала, в чем дело – нарочно ли женщина говорила расплывчатыми фразами или просто я не способна понять с первого раза. Однако ее слова всегда были для меня загадкой, которую нужно разгадать, чтобы понять смысл. Я снова подошла к шкафу и встала перед ним. Увлекшись бумагами, выпавшими на пол, когда я открыла дверь, я не заметила огромную кипу листов, перевязанных черной ниткой, которые остались лежать внутри. Я мысленно повторила слова женщины. Косвенные воспоминания. Если перевести буквально, они возникли в моей голове не напрямую, но я все еще не понимала, откуда они появляются.

– Наш слух работает, даже когда мы спим.

– …

– То же касается и времени, которое ребенок проводит в животе у матери. Думаете, почему люди занимаются дородовым воспитанием? Потому что ребенок внутри все слышит. Но поскольку это не личный опыт, подобные воспоминания не могут быть записаны с вашей точки зрения и хранятся иным способом. Поэтому я и называю их «косвенными».

Теперь понятно. И разговор между мамой и папой в тот год, когда я только родилась, и искреннее признание мамы в машине, пока я спала. Я не помнила этих моментов, однако они хранились в книжном магазине. Получается, я могу увидеть воспоминания, о которых не знала, не могла знать и могла никогда не узнать. Сердце внезапно пустилось вскачь. Я еще не понимала, что искать, но грудь уже наполнилась радостным предвкушением от будущей находки.

– Вы бы не могли положить это обратно в шкаф? Тут так мало места, что мне не протиснуться.

Обернувшись, я увидела, что женщина протягивает мне стопку листов. Забрав у нее выцветшие серые воспоминания, я шагнула обратно к шкафу. Голос, неуловимо похожий на сам магазин, сказал мне вслед:

– Что ж, у вас осталась последняя попытка. Увидимся в читальном зале.

Тринадцатое ноября 1989 года.

А. То, что ты забеременела, еще не значит, что я разрешу тебе выйти за него. Иначе я бы изначально не была против вас двоих.

Хозяйка книжного права. Косвенные воспоминания включали в себя происходившее еще до моего рождения.

Б. Мам, он трудолюбивый. И обязательно добьется успеха. Мы правда будем хорошо жить.

А. У тебя впереди столько замечательных дорог, так зачем идти по той, что усеяна шипами?

Б. Откуда ты знаешь, плохая это дорога или хорошая, если не ходила по ней?

А. А мне не надо ходить, чтобы знать! Если выходишь за него только из-за ребенка, просто избавься от него, и все, Енхи.

Б… Мам, ты сейчас серьезно?

А. Если не избавишься от ребенка сейчас, в будущем настанет момент, когда ты пожалеешь, что отказалась от своей жизни и пожертвовала собой.

Почему именно это воспоминание попалось мне на глаза? По случайности или в силу неизбежности? Или это чья-то жестокая шутка? Диалог был записан на самом верхнем листе в стопке, которую подала мне женщина. Я почти положила их назад в шкаф, но вынула обратно и медленно пробежала взглядом по строчкам. Это разговор между мамой и бабушкой до моего рождения.

Б. Мама… ты же моя мама, как ты можешь такое говорить?

А. Именно поэтому! Потому что я твоя мать, хотя бы я должна сказать жестокую правду, чтобы остановить тебя!

Б. В таком случае, мам, уступи мне на этот раз, просто потому что ты моя мама. Я выйду замуж и рожу этого ребенка.

Узнав о том, что я дитя «брака по залету», я иногда представляла подобные сцены. Мне было известно, что родственники со стороны мамы сильно протестовали против этого брака, поэтому неудивительно, что я воображала нечто подобное. Теперь же сцены, которые в моем воображении обычно заканчивались шутками и смехом, ворвались в реальность, как незваный гость, и смеяться больше не хотелось.

Я ошеломленно смотрела на воспоминание. Время, когда мама еще не была моей мамой. Время, когда она была просто чьей-то дочерью. Время, когда мама была отдельным человеком, а не моей мамой.

А если бы ничего не было, если бы мама послушалась бабушку? Я не могла не задуматься об этом. Как бы все сложилось, если бы мама в двадцать восемь лет избавилась от меня и не вышла замуж за папу? Были времена, когда я не могла выбросить из головы бесчисленные предположения о том, что причиняло боль маме, папе и мне самой. То же самое, когда я только ступила в магазин и согласилась заключить сделку с женщиной. Хотелось вернуться в далекое прошлое и сказать маме, что она все еще может выбрать другую жизнь. Но я не могла. Законы времени и правила магазина не позволяли.

В голове все перепуталось. На душе стало тоскливо и тяжело, я словно держала в руке спутанный комок нитей. Все это время я металась повсюду, пытаясь понять мамины чувства, но в итоге лишь глубже увязла в непроходимом болоте. Опять захотелось плакать. План, шаг за шагом выстраиваемый, как замок из игральных карт, рухнул в одно мгновение, и мысли, расплавленные горячими вздохами, образовали вокруг вязкую трясину. Я бессильно уронила стопку бумаги, которую держала в руке, в глубину шкафа и отдалась узкому темному пространству, пока глаза не потеряли фокус.

«И что… что мне теперь делать?»

Словно человек, потерявший цель в жизни, я устало моргнула невидящими глазами. Затуманенным зрением я смутно видела впереди лишь дверцу шкафа, колеблющуюся, как огонек свечи, но ни одно воспоминание не падало в руки. Я с трудом толкнула правую дверцу шкафа, клацнув ею, словно кандалами. Дверь с грузным скрипом подалась вперед. В этот момент из еще открытой левой дверцы с тихим стуком выпала другая стопка.

Четырнадцатое ноября 1989 года.

На верхнем из листов, горизонтально перевязанных заскорузлой толстой нитью, стояла дата. Действие происходило на следующий день после ссоры мамы и бабушки по поводу свадьбы.

А. Мама велит избавиться от ребенка. Говорит, что не позволит мне выходить замуж по залету.

Из диалога, записанного под датой, слышится мамин голос. Глаза опухли после бессонной ночи, она тяжело вздыхает. Затем поднимает холодные сухие ладони и прячет в них лицо, собираясь заплакать. Человек, сидящий напротив, ласково гладит маму по тяжело опущенным плечам. В отличие от маминых его руки большие и теплые.

Б. Милая, ну она же твоя мать. Она просто беспокоится о тебе так же, как ты беспокоишься о нашем ребенке.

Я слышу папин голос. Голоса родителей намного моложе, чем я помню. Они еще не семья, но уже заботятся и беспокоятся друг о друге.

А. И тебе даже не обидно? Что моя семья так к тебе относится?

Б. Конечно, обидно. Но что поделаешь? Сейчас у меня ничего нет за душой, остается только доказать им, чего я стою, в будущем.

В строках на старых газетных листах не было ничего особенного, но, к своему удивлению, я могла чувствовать через них эмоции собеседников. Это не фильм и не сериал. Передо мной лишь черные буквы. Но я слышала. И видела все как наяву.

Книжный магазин показывал мне двух влюбленных молодых людей еще до того, как они стали моими родителями.

Б. Говорят, чтобы родить ребенка и создать семью, требуется много жертв. С этих пор у нас не будет «твоей» и «моей» жизни, только «наша». А еще важнее «нас» будет наш ребенок.

А. Я знаю. Мама права, многое изменится. Даже не многое, а вообще все. Но я не считаю, что это жертва, потому что это – выбор. Я готова взять ответственность за то, что выбираю защищать любимых людей, и верю, что это смелое решение, оно сделает меня счастливой.

Когда я была в отчаянии после того, что мое первое путешествие во времени закончилось провалом, хозяйка книжного сказала, что это был мамин выбор. Во время первого серьезного разговора с мамой во втором путешествии она сказала, что это ее выбор. А теперь то же говорило воспоминание перед глазами. Это мамин выбор. Этот выбор был не жертвой, а смелым решением, чтобы защитить любимых людей, и сделал ее счастливой.

Я пролистала стопку перевязанных листов. Теперь я точно знала, в какой момент вернусь в последний раз. Я должна увидеть все своими глазами, убедиться, что мамин выбор был правильным. Поэтому снова открыла дверцу шкафа. Наконец в моих руках оказалось воспоминание.

Двадцатое июня 1990 года.

День моего рождения.

А. Ой, посмотрите на нее, только родилась, а уже вся такая гладенькая и хорошенькая. Обычно дети рождаются сморщенными и красными!

Теплая комната полна счастливым смехом.

Б. Такая малышка, даже в руки брать страшно. Сколько, говорите, килограмм?

В. Врачи сказали, два восемьсот.

Б. Ох, хоть и девчонка, а все равно слишком мала, совсем крошечная.

А. Мам. Обними внучку. Она дрыгает ножками, услышала людей.

Даже не видя имен, я знаю, кто находится в комнате: мама, ее сестры и бабушка, жутко переживающая за младшенькую.

Г. Вот, родила дочь, которая как две капли воды на тебя похожа, теперь поймешь мои страдания.

Б. Мам, ну она только родила, что ты такое говоришь.

Г… Ну просто она такая красавица. Вся в маму, вот и заставит ее страдать. Только родилась, а уже не плачет, чересчур кроткая. Главное, расти хорошо. Да чего уж, вон на лице написано, какая ты счастливая.

С этими словами бабушка вернула меня в мамины объятия. Младенец, туго завернутый в мягкую белую пеленку, нахмурился и громко завопил, доказывая всему миру, что жив и здоров.

Я крепко прижала к груди воспоминание от июня 1990 года и припустила бежать.

Это мой выбор для последнего путешествия во времени.

Третье путешествие во времени

– Проходите, я ждала вас.

Дорога назад в этом месте, как всегда, ощущалась быстрее. Читальный зал каждый раз поджидал неподалеку. Женщина полусидела на столе, вытянув вперед длинные ноги. Я повернулась на ее голос. Она смотрела на меня с обычным невозмутимым видом и легкой улыбкой на лице.

Я молча уставилась туда, где ее тонкое запястье опиралось на стол. Куда больше, чем смысл, заключенный в улыбке, в данный момент меня беспокоило появление вещи, о существовании которой я напрочь забыла. На столе стояли «часы жизни» – часы, в которых хранилось все отмеренное мне время.

Если бы вы могли прожить время в прошлом взамен будущего, какой выбор вы бы сделали, Чживон?

Я заключила сделку, обменяв будущее на прошлое. Такова цена за шанс, который дается немногим, и условие моих путешествий. Каждый раз, когда я поворачивала время вспять, моя жизнь становилась короче ровно на этот промежуток. Я не выбросила из головы условия договора. Просто, пытаясь догнать надежду, все время ускользающую прямо из-под носа, ненадолго забыла о существовании часов, в которых своими глазами можно узреть, сколько осталось жить. Я положила стопку листов на стол в стороне от женщины и смело встретила ее взгляд. Она медленно передвинула часы так, чтобы мне было лучше видно. Издалека содержимое выглядело так же, как и в первый раз.

– Даже те, у кого нет сожалений в этой жизни, вернувшись из путешествия во времени, обычно инстинктивно ищут глазами часы жизни, чтобы проверить, сколько им осталось. Но не вы, Чживон. В отличие от людей, которые делают все, исходя из строгого расчета, вы были полностью сосредоточены на путешествиях. Настолько глубоко и надолго вы погрязли в своих сожалениях о прошлом и чувстве вины. Вам не было никакого дела до будущего, если бы вы не смогли изменить прошлое. Поэтому…

– …

– А что сейчас? Вы совершили два путешествия во времени и собираетесь отправиться в третье, вам не любопытно, сколько времени осталось?

В зале внезапно подул ветер. В этом закрытом помещении без единого окна подул свежий прохладный ветер, в котором ощущались запахи травы и земли, бумаги и дерева, а еще воды. Странно, но я откуда-то знала, что этот ветер берет свое начало из похожих на глубокое море синих глаз женщины.

– Любопытно. Я бы хотела узнать, сколько у меня осталось времени. Потому что для последнего путешествия мне нужно отправиться далеко в прошлое.

В итоге ничего не изменилось. Я боролась изо всех сил, чтобы спасти маму и тем самым избавить себя от гнетущего чувства вины. Однако вне зависимости от того, что происходило в процессе и кому принадлежал выбор, достигнуть цели не удалось. Удивительно, но меня это совсем не злило. Когда я впервые оказалась в книжном, внутри меня была лишь пустота. После первого путешествия, узнав, что спасти маму не получится, я винила женщину во всех бедах. А сейчас, к собственному изумлению, оставалась совершенно спокойной.

На душе было тихо. Словно ветерок, скользнувший по лицу, сотворил со мной какую-то поразительную магию.

Женщина все еще полусидела на столе, не сводя с меня внимательного взгляда. На лице не отразилось ни единой эмоции, когда она неспешно подняла руки и скрестила их на груди.

– Странно. Разве вам не захотелось жить? Я была уверена, что вам как минимум больше не хочется умереть.

– Вы правы. Я хочу жить. Я больше не хочу умереть.

– Но цена путешествий во времени – это ваша жизнь. Вы не забыли?

– Я помню. Поэтому интересуюсь. Сколько мне осталось и хватит ли этого на последнее путешествие.

Женщина убрала руки с груди и выпрямилась. Слегка подталкивая пальцем стоящие на столе часы жизни, она медленно приближалась ко мне. Теперь они находились прямо перед носом. Вблизи я наконец смогла разглядеть, что внутри покоился все тот же, ни капли не изменившийся прекрасный мир.

Я встретилась взглядом с женщиной, которая была так близко, что я могла слышать ее дыхание. В зрачках отражалось спокойное тихое море без единой волны. Она медленно перевела глубокий синий взгляд на стопку бумаг, которые я принесла с собой.

– Думаю, вы уже понимаете.

– Что?

– То, что видно глазу – это далеко не все, – ответила она, проверяя дату моего последнего путешествия. В голосе звучал легкий смех.

– Ваша догадка верна – ваше время никуда не исчезло, все осталось как прежде.

– …

– Разумеется, в процессе происходили изменения. После грома и молний прошел сильный ливень, море забурлило, а затем вышло солнце, и линия горизонта опять воцарилась в центре мира, скрыв ненастную погоду. Так все и вернулось на свои места.

– …

– До сих пор вы были уверены, что ничего не изменилось. Но в глубине души сомневались: «А что, если это могло повлечь за собой изменения?» И были правы. Во время первых двух путешествий вы обрели воспоминания о том, какой была ваша мама, когда была здорова, и заново нашли волю к жизни. Именно эти вещи вернули ваше время. И несмотря на это, вы все равно готовы отправиться в последнее путешествие?

На черном кардигане не было ни пылинки. Идеально чистые кроссовки в клеточку мерно стучали по деревянному полу. С тем же невозмутимым видом, что и при первой встрече, она отходила все дальше. Когда женщина остановилась, словно отмерив шаги линейкой, нас разделял огромный стол, а по бокам, как суровые скалы, нависали высокие книжные полки.

Хозяйка магазина опустила листы на стол. Рядом лежала закладка, которую я отложила в сторону, пока разбиралась в старых воспоминаниях.

– Хватит ли мне времени на последнее путешествие? – снова спросила я, проигнорировав последний вопрос.

Женщина смерила меня долгим взглядом:

– Если потеряете то, чего достигли, вы не сможете вернуться назад и бесследно исчезнете там навсегда.

Если бы я услышала эти слова, когда только попала сюда, ни за что бы не поверила. Но теперь знала: она не блефует. И все же не ощущала страха как в самом начале. Предупреждение вполне могло воплотиться в жизнь, и я прекрасно понимала это.

Я медленно сократила дистанцию между нами. С каждым шагом я все больше обретала уверенность. Наконец, достигнув противоположного края стола, я взяла в руки воспоминание, куда хотела вернуться, и кожаную закладку, в которой хранилось это время.

И твердо произнесла:

– Нет. Я обязательно вернусь. Я уже знаю, что получу на этот раз.

Отыскав в стопке воспоминаний от июня 1990 года двадцатое число, я вложила закладку между страниц. Слегка улыбаясь, женщина приняла листы из моих рук. Наконец ее ладонь легла на дверную ручку, и я затаила дыхание в ожидании.

– Ну что ж, хорошего путешествия, – сказала она.

Путешественник во времени существует в выбранном моменте прошлого с воспоминаниями из настоящего.

Двадцатое июня 1990 года, два часа дня. Первые мгновения моей жизни.

Я больше не нуждалась в наручных часах. Прежде чем войти в открытую дверь, я расстегнула коричневый кожаный ремешок на запястье и отдала часы женщине. Она понимающе кивнула и сжала их в руке. В следующее мгновение меня поглотила теплая волна, в последний раз перенесшая меня в прошлое. Вокруг все потемнело, и я ощутила, как тело сжимается. Закрыв глаза, я полностью отдалась течению времени.

Последнее путешествие началось с очень тесного места. Мне всегда было трудно дышать в закрытых пространствах, но здесь я, напротив, встретила лишь спокойствие и уют. Стены сжимались и разжимались, готовясь вытолкнуть меня наружу, но меня это не пугало. Наоборот, я инстинктивно расслабилась, и в ту же секунду слабый свет, просочившийся внутрь, указал направление. Я была готова выйти в этот мир.

Холодный воздух окружил тело как после долгого купания в воде. Вместе с чувством освобождения голову тут же обхватил железным обручем и встряхнул безжалостный шум со всех сторон. Почувствовав головокружение, я попыталась разлепить веки, словно намертво склеенные клеем. После нескольких бесплодных попыток в глаза водопадом полился яркий свет. Зрачки забегали в разные стороны, как рассыпанные бусины, и затуманенным зрением я увидела тени людей вокруг. Мое тело, извлеченное из матки, на мгновение зависло в воздухе, а потом оказалось в чьих-то руках. Я знала: эти теплые мягкие объятия принадлежат маме.

Глаза еще не обрели фокус, и передо мной возник размытый образ. Она рассказывала, что я родилась крошечной, и потому ей было совсем не больно, но сейчас мама выглядела усталой. Растрепанные волосы, взмокший от пота лоб и рассеянный взгляд говорили о том, что до недавнего времени ей было тяжело и больно.

Выбирая этот момент для последнего путешествия, я надеялась на что-то более ясное. Хотелось отчетливо увидеть смеющиеся лица мамы и папы сразу после моего рождения, а оказалось, что я ничего не вижу и не слышу. Но даже с неслышащими ушами и невидящими глазами я до дрожи ясно ощущала, как перетекает в меня искренняя радость мамы и ее любовь.

Я громко заревела. Выплескивая наружу скопившиеся за это время эмоции, я рыдала во всю глотку. Здесь это было совершенно нормально, и я наконец могла выплакаться вдоволь. Барахтаясь крошечным тельцем в маминых руках, я самозабвенно ревела. Вокруг раздался смех, и ко мне вдруг приблизилось мамино лицо. Крепко прижав меня обеими руками, мама нежно приложила губы к моему лбу. На родничок на макушке упала мамина слеза. Она проникла через темечко прямо внутрь головы и прошептала:

Моя драгоценная прекрасная малышка. Ты – вся моя жизнь. Я обязательно сделаю тебя счастливой.

Красного от натуги младенца начисто вымыли и туго запеленали в белую ткань. В тесной пеленке, не дававшей пошевелиться, было тепло и уютно. Меня несколько раз передали из рук в руки, пока я наконец не оказалась за пределами родильной палаты. Как и мама, папа тоже потерял отца в детстве и пережил множество трудностей, благодаря чему характер закалился настолько, что его почти ничего не удивляло в этой жизни. Но сейчас я чувствовала, как искреннее изумление папы, резко подскочившего с неудобного пластикового стула, быстро заполняет собой весь больничный коридор. Лежа на руках у медсестры, я наблюдала за его растерянным лицом. Он обхватил голову руками и издал непонятный стон. И я поняла: с этого момента в папиной жизни не было ничего важнее меня. Слезы сверкнули в глазах, как звезды на ночном небе, и полились фонтаном. Но меня это не удивило – папа всегда был заядлым плаксой, рыдающим даже при просмотре сериалов по телевизору.

Прекрасно осознавая, что ничего не смогу сделать, я все равно вернулась в прошлое к самому началу жизни. Я не знала, как проведу время в последнем путешествии, на которое поставила все будущее. И все же выбор не подвел меня. Теперь я в полной мере осознала, что мамин выбор, который я так долго считала ошибочным, на самом деле был верным. Каждое мгновение своей жизни мама делала лучший выбор для самой себя и нашей семьи.

Тихо лежа в кроватке, я отдала себя течению времени. В последнем путешествии оно шло как никогда медленно. Глядя в пустой потолок безо всяких узоров, я думала о прошлом. В каком отчаянии я была. Как мучилась от тревоги. Как не замечала ничего дальше своего носа. Сколько нерушимых стен из гнева и обиды выстроила в сердце.

Впервые отправляясь в путешествие во времени, я думала, что благодаря ему обрету лишь «смерть». Что это отличная возможность для человека, который не осмеливается собственноручно оборвать свою жизнь. Но я ошиблась. Благодаря этим путешествиям я вспомнила, какой была мама, когда была здорова, и заново обрела волю к жизни. А счастливые лица родителей в день моего рождения станут воспоминанием, которое не стереть, сколько бы времени ни прошло, и причиной, которая позволит жить дальше.

Я многое получила благодаря путешествиям.

Драгоценное дыхание новых жизней наполняет палату. Маленькие личики, торчащие из белых пеленок, смеются, плачут, зевают и хмурят бровки. Среди них и я дышу так, будто заново родилась. В кроватке тепло и уютно, меня начинает клонить в сон. Но не успеваю я заклевать носом, как кто-то подходит и поднимает меня на руки. Оказавшись в умелых объятиях медсестры, я тут же понимаю, что случится в следующее мгновение. Скорее всего, сейчас…

– Госпожа Ли Енхи, пришло время кормить ребенка.

Тот самый момент, который был запечатлен на серой газетной бумаге. Момент, когда любимые люди, с нетерпением ожидавшие моего появления, окружат меня теплым смехом и мягкими голосами, и начнется сцена, которую я уже знаю.

– Ой, посмотрите на нее, только родилась, а уже вся такая гладенькая и хорошенькая. Обычно дети рождаются сморщенными и красными!

– Такая малышка, даже в руки брать страшно. Сколько, говорите, килограмм?

– Врачи сказали, два восемьсот. Говорят, дети редко открывают глаза в ту же секунду, как появятся на свет, так что она у меня особенная. Сначала так внимательно посмотрела на меня круглыми глазенками, а потом как заорет. Будто узнала маму.

– Ох, хоть и девчонка, а все равно слишком мала, совсем крошечная. Не зря говорят, что даже ежи думают, будто у их детей иголки не колются. Вот и люди думают, что их дитя лучше и умнее всех. Посмотри на себя, настоящая мама-ежиха.

– Мам. Обними внучку. Она дрыгает ножками, услышала людей.

Мое крошечное тельце переходит из рук старшей тети к младшей, а затем попадает в объятия бабушки. Мама сидит, откинувшись на подушки, и не сводит с меня взгляд. Бабушка мягко укоряет ее, но я-то все вижу: она смотрит на маму точно таким же взглядом, каким мама наблюдает за мной.

– Расти ее хорошо. Да чего уж, вон на лице написано, какая ты счастливая.

– …Спасибо, мам.

Напоследок я снова оказываюсь на руках у мамы. Слезинка падает из ее глаз и скользит по моей щеке. Эмоции переполняют через край, и я дрыгаюсь так сильно, как только могу. Это мой способ поздороваться и одновременно попрощаться с ней.

Привет, мамочка.

Прощай, мамочка.

Книжный магазин воспоминаний

Вернувшись в реальность после того, как все закончилось, я обнаружила себя сидящей, опершись спиной на огромное дерево. Стоило открыть глаза, как слабый аромат травы, щекочущий кончик носа, и шершавое, но твердое прикосновение ствола дерева сообщили: волшебное приключение подошло к концу – пора возвращаться.

Сидя на влажной земле, я всем телом ощущала жизненную силу этого места. С усилием разлепив веки, как после сладкого послеобеденного сна в воскресенье, я встретилась взглядом с привычными высокими книжными полками, которые приветствовали меня с улыбкой, шепча: «Наконец ты вернулась, мы тебя ждали. Рады видеть тебя снова!»

Сердце переполнялось радостным волнением, но в то же время я ощущала легкую грусть и пустоту на душе, которые долго не давали подняться с места. Я не знала, сколько времени провела здесь, но казалось, что все пролетело в одно мгновение, и теперь в воздухе витали сожаления.

Я медленно моргнула и отрешенно уставилась в пространство. Я не понимала, что чувствую, выбравшись из сковывавшей меня плотной белой пеленки. Было ли это чувство освобождения или потери, но ощущение полной беспомощности вдруг затопило мощной волной. Все закончилось. Даже от осознания, что больше никогда не увижу маму, плакать больше не хотелось.

Облокотившись спиной на огромное дерево, просуществовавшее здесь неизвестно сколько столетий, я неспешно обвела взглядом тесные ряды книг на полках. Выстроенные без всякого плана и порядка, книги выглядели так же, как в тот момент, когда моя нога впервые ступила в этот магазин. И одновременно неуловимо иначе.

С трудом подняв с пола безвольное, словно сдувшийся воздушный шарик, тело, я побрела куда глаза глядят. На длинной книжной полке, кругом обвивающей старое дерево, словно цветочный горшок, сверкали золотыми столбиками часы жизни. Я осторожно протянула руку и прикоснулась пальцами к холодному стеклу.

Интересно, если перевернуть их, перевернется ли мир внутри? Поменяются ли местами земля с небесами и море с облаками? Поддавшись внезапному порыву, я, не задумываясь, встряхнула часы.

Вниз-вверх, вверх-вниз. Я перевернула их вверх ногами, но, к моему удивлению, мир внутри даже не дрогнул, невозмутимо сохраняя первоначальный облик. Все те же загадочные день и ночь. Горизонт, протянувшийся ровно посередине в самой узкой части часов. Ясное небо и прозрачное море. Тот же прекрасный безмолвный пейзаж, словно простирающийся с высокой скалы.

– Когда срок действия договора заканчивается, часы перестают двигаться.

– …

– Это значит, наш договор подошел к концу, – промолвила женщина, бесшумно появившись сзади.

Я поставила часы на место и обернулась на ее голос. Хозяйка книжного стояла в дверях с закатанными на четверть рукавами, на руках тускло поблескивали серебряные браслеты.

– Я вернулась.

Женщина улыбнулась. Я не могла прочитать ее мысли, но чувствовала теплоту в задорно приподнятых уголках губ. Не знаю с каких пор, однако рядом с ней ощущалось спокойствие.

– Я же говорила, что вернусь, – заявила я.

Хозяйка магазина смерила меня удовлетворенным взглядом и неспешно подошла поближе. По мере приближения смутный аромат полевых цветов становился все ярче.

– Не подумайте, что я стараюсь поскорее вас выгнать, но я приготовила для вас подарки. Заберите их с собой, когда будете уходить, – наклонившись, прошептала она мне на ухо.

Проследив за ее взглядом, я обнаружила четыре книги разных размеров и свернутый пополам лист бумаги, мирно спящие на столе. После всех сомнений и подозрений, после бурлящей ярости, в конце концов, эта женщина принесла мне утешение. Я встретилась с ней взглядом и неловко хихикнула. Обдав мой затылок холодным дыханием, она прошла мимо. Теперь передо мной оставались лишь переписанные и заново созданные воспоминания из трех путешествий во времени.

– Мне действительно пора возвращаться, да? – с сожалением в голосе спросила я.

Расставаться с ней почему-то не хотелось. Она вложила мне в руки книги и кивнула головой, добавив:

– Вы вольны остаться здесь, но разве вас не ждет жизнь за пределами этого места?

Банальный момент прощания наполнил сердце сожалением. Я прижала к груди тонкие книги и в последний раз заглянула в ее глаза. Море, отражающееся в зрачках, было гладким и спокойным, на нем не вздымалось ни единой волны.

Повернувшись спиной к гигантскому дереву, я побрела к выходу. За скрипом старого деревянного пола была слышна мягкая поступь позади меня. Дорога назад в этом месте, как всегда, ощущалась короче. Всего несколько медленных шагов, и вот уже рукой подать до выцветшей бурой двери с облупленной в нескольких местах краской. Прежде чем открыть ее, я в последний раз обернулась, чтобы посмотреть на книжный и его хозяйку. Как и в момент самой первой встречи, она не сводила с меня пристального взгляда.

– Чуть было не забыла сказать самое важное, – вдруг спохватилась я.

– Что?

– …Спасибо вам. За все.

Я понимала, что пора уходить, но никак не могла заставить себя, поскольку знала – это прощание станет последним, как при расставании с мамой. Заметив мою нерешительность, женщина молча подошла и положила руку мне на плечо. А затем легонько подтолкнула к двери. Этот жест немного расстроил меня, хотя я понимала: она просто пытается проводить меня с достоинством, и не стала слишком грустить.

Крепко прижимая к груди воспоминания, подаренные хозяйкой книжного магазина, я со всей силы толкнула раздвижную дверь. Ледяной зимний ветер ударил в лицо, возвращая в реальность, в то же мгновение сзади послышался глухой стук закрывающейся двери, и ласковый голос прошептал:

– Прощайте, Чживон.

На улице обжигающий ветер больно бил по ушам. Вокруг царила непроглядная темнота. Я высунула лицо из-под крыши, чтобы проверить, не идет ли до сих пор дождь, и почувствовала, как на лицо падают хлопья снега.

Медленно, будто пробуждаясь от зимней спячки, я отступила от холодного прикосновения снежинок и, засунув книги подмышку, спрятала руки в карманы.

В это мгновение вдруг раздался звук уведомления о сообщении. Вспомнив о напрочь забытом существовании телефона, я торопливо извлекла его из глубины кармана и включила экран.

На нем высветилась дата – двадцать восьмое февраля 2023 года, двенадцать часов десять минут. Я вытащила из-под подмышки подаренные женщиной воспоминания и пробежала взглядом по датам.

Второе февраля 2007 года.

Двадцать второе мая 2005 года.

Двадцатое июня 1990 года.

Двадцать седьмое февраля 2023 года.

Двадцать восьмое февраля 2023 года.

После бесконечных бессонных ночей я совсем запуталась в числах и днях… День, когда я попала в книжный магазин, а затем вернулась в реальность, сегодняшний день… был годовщиной маминой смерти. Я с запозданием осознала, что провела в загадочном книжном столько же времени, сколько наблюдала за маминой смертью. Сильный ветер вихрем закружил снежинки. Заледеневшей на нещадном холоде рукой я неловко открыла книгу со вчерашним воспоминанием.

Появившийся внезапно, как незваный гость, ливень загоняет меня под крышу ближайшего здания, и я вижу перед собой вход в старый книжный магазин. На выцветшей вывеске написано: «Книжный магазин В». Привлеченная словом «книги», открываю дверь. Внутри не ощущается ни следа присутствия человека, и я чувствую, как в сознании становится пусто.

Воспоминания еще свежи в моей памяти, поэтому буквы на бумаге выглядят нечеткими, словно вот-вот исчезнут. Я захлопываю ее и открываю сегодняшнюю. На открытой наугад странице видны еще более бледные строки.

Я говорю ей слова благодарности и чувствую, что хозяйка книжного впервые колеблется. Хотя и старается не подавать вида. Она молча подходит ко мне и подталкивает навстречу миру. И говорит: «Прощайте, Чживон». Эти слова придают мне смелости идти дальше.

Мне не грустно. Сердце вдруг переполнилось непонятными эмоциями, и перед глазами все поплыло. Кап-кап. Упали непрошеные слезы. Там, где они коснулись бумаги, буквы моментально испарились. Я резко развернулась на месте и посмотрела туда, где только что был книжный. Но, как и следовало ожидать, передо мной возвышалась лишь серая бетонная стена. Ни двери, ни покосившейся вывески – все пропало без следа, словно никогда и не существовало.

Я поспешно пролистала книги, которые держала в руках. Все содержимое и даже даты бесследно исчезли. В один миг книги с воспоминаниями превратились в обычные белые листы, вызвав невольную улыбку. Это приключение не излечило меня полностью, зато теперь появилась уверенность, что я смогу жить дальше. Книжный магазин воспоминаний не подарил мне чуда, способного перевернуть всю жизнь, но дал кое-что намного более важное – шанс прожить лучшую жизнь.

Еще недавно я пряталась от заставшего меня врасплох проливного дождя, а теперь смело шагнула в объятия снежной бури.

«Да, все верно. Воспоминания должны оставаться в книжном магазине воспоминаний. Там их место», – подумала я.

От автора

Будучи человеком, сочиняющим истории, а до этого читателем, прочитавшим в своей жизни бесчисленное множество чужих историй, я внезапно обнаружила, что понятия не имею, что писать в послании от автора. Стыдно признать, но я долго размышляла, какие послания оставляют другие писатели и чем сама хочу закончить рассказ. Я лишь смею надеяться, что предложения, которые выходят сейчас из-под моей руки, не станут пустой тратой драгоценного времени для читателя, выбравшего мою книгу.

С некоторых пор я стала человеком, отчаянно мечтающим о «чуде». Каждую ночь я горячо молилась Богу, в которого даже не верила. Но год за годом ожидания оказывались болезненно обманутыми. Чудо. Загадочное событие, не поддающееся здравому смыслу. Непостижимое явление, которое может быть только делом рук кого-то свыше. Я не могла свершить его своими силами. Отлично понимая, что чудеса случаются лишь в сказках и фильмах, что это просто фантазии, я все же не могла отбросить мысли о чуде и жаждала его все сильнее.

Но почему нелепое сердце так отчаянно желало, чтобы произошло чудо? Ответ прост. Из-за «реальности». Я нуждалась в этом непостижимом явлении, чтобы сделать мою реальность хоть чуточку лучше. Я мечтала о том же, что и Чживон в моем романе. Поэтому созданный мной иллюзорный мир намного ближе к реальности, такой горькой, что сводит язык, чем к сладким мечтам и надеждам.

Эта история не лекарство и не утешение. Я не настолько зрелый человек, чтобы претендовать даже на попытку излечить и утешить чужую боль. Однако своей историей я хотела бы выразить искреннее сочувствие утрате, которая может постичь любого из нас, и протянуть руку дружбы, теплую, как температура человеческого тела. Я лишь хочу сказать, что также, как «Книжный магазин воспоминаний» чудом явился однажды к ничего из себя не представляющей мне, так и тебя непременно отыщет твой собственный магазин воспоминаний. И наша встреча на этих страницах тому доказательство. Я искренне благодарна тебе за то, что ты читаешь сейчас эти строки.

Сон Ючжон

Примечания

1

Чан Ен Cиль – корейский ученый-изобретатель, работавший во времена династии Чосон. Родился в сословии крестьян, но сумел занять должность при королевском дворе.

2

Келлер Х. История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев. М.: Эксмо, 2024.

3

Хелен Келлер – американская писательница, лектор и политическая активистка. В возрасте девятнадцати месяцев перенесла заболевание, в результате которого полностью лишилась зрения и слуха.

4

Роман корейского писателя Чжо Чанина.

5

Роман корейского писателя Ан Дох Ена.

6

Кроки – наскоро сделанный набросок, обычно карандашный, передающий наиболее характерные черты живописного, скульптурного или архитектурного произведения.

7

Чжанчи-куксу – корейское блюдо из пшеничной лапши в бульоне из анчоусов.

8

Кимчи-чиге – традиционное корейское блюдо: суп из кимчи и тофу.

Content

Сон Ючжон
Книжный магазин воспоминаний. Что бы вы изменили, если бы могли вернуться в прошлое?

Ночь, когда не зашло солнце

Архивы книжного магазина

Первое путешествие

Под откос

Второе путешествие

Косвенные воспоминания

Третье путешествие во времени

Книжный магазин воспоминаний

От автора

Примечания