Джек Нусан Портер

Евреи-партизаны СССР во время Второй мировой войны

Jewish Partisans of the Soviet Union during World War II

Compiled and edited by Jack Nusan Porter with the assistance of Yehuda Merin

* * *

© Jack Nusan Porter, text, 2021

© Cherry Orchard Books, 2021

© М. А. Крисань, перевод с английского, 2023

© Academic Studies Press, 2023

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2023

* * *

Посвящается памяти Иегуды Мерина (1925–2010) и Биньямина Веста

Нам очень не хватает их обоих, как и всех партизан, их жен и детей (в случае их смерти), которых я хорошо знал. Это Авраам Лерер, Моше (Моррис) Крамер, Абба Клурман, Ашер Флеш, Аврум Пухтик, Дов (Берл) Бронштейн, Аврум Бронштейн, Дов Лорбер, Сендер Ланде, Саша (Чарли) Заруцкий и, конечно, мои родители, Исроэль (Срулик) Пухтик (Портер) и Файгех Мерин Пухтик (Портер-Арензон).

Посвящение к первому изданию

Посвящается моим родителям Ирвингу Портеру (1906–1979)

и Фэй (Мерин) Портер (1909–2009)

Мой отец умер до выхода первого издания этой книги.

Пусть память о нем будет благословенна.

Не суди ближнего своего, пока не побывал на его месте.

Мудрец Гиллель, Пиркей Авот (Изречения отцов)

Я верю

Я верю в солнце, даже когда оно не светит.

Я верю в любовь, даже когда не чувствую ее.

Я верю в Бога, даже когда Он молчит.

Надпись на стенах подвала в Кельне, Германия, где евреи прятались от нацистов

Книга первая

Благодарности

В первую очередь я должен поблагодарить советскую армию за освобождение дома моих родителей и советское партизанское движение за то, что партизаны позволили моим родителям достойно сражаться и отомстить за смерть двух моих сестер и 25 членов моей семьи, которые умерли в одиночестве в темный канун Шаббата в сентябре 1942 года. Несмотря на то что я лично не приемлю то, как советские лидеры и бюрократы обращаются сегодня с евреями в Советском Союзе, в том случае, когда оно того заслуживает, следует отдать им должное, и заслуга советского народа и советской армии во время Второй мировой войны была велика.

Отдельной благодарности заслуживает покойный Биньямин Вест, редактор ивритской версии этой книги «Их было много: еврейские партизаны в Советском Союзе во время Второй мировой войны», опубликованной в 1968 году издательством «Labor Archives Press» издательского кооператива «Hapoel Hatzair» в Тель-Авиве совместно с иерусалимским мемориальным институтом «Яд Вашем». Появление настоящей книги во многом стало возможно благодаря поддержке и одобрению идеи Вестом. Мне жаль, что он не дожил до выхода английской версии книги.

Следует также выразить благодарность моему двоюродному брату Иегуде Мерину из Тель-Авива, который первым показал мне эти мемуары и предложил перевести и издать их. Я особенно благодарен Моррису У. Шаппесу, Эриху Гольдхагену и Джошуа Ротенбергу за прочтение введения и критические замечания. Я также хочу поблагодарить за оказанную мне моральную и интеллектуальную поддержку и советы Лени Яхиля, Шломо Ноубла из Исследовательского института идиша в Нью-Йорке, Владку Мид из Еврейского комитета труда, Эли Зборовски из Американской федерации еврейских борцов, узников лагерей и жертв нацизма, Моше Кагановича из Тель-Авива, Юрия Сула из Нью-Йорка и Эли Визеля из Бостонского университета.

Я также должен упомянуть многих партизан, друзей моих родителей, щедро подбадривавших меня и оказывавших поддержку: Моше Флеша (Монреаль); Авраама Лерера (Кливленд); Джека Меламедика (Монреаль); Морриса (Мойше) Крамера (Филадельфия); Аврума Пухтика (Тель-Авив); а также Чунека Вольпера, Сашу (Чарли) Заруцкого, Ицика Куперберга, Берла Авруха, Иегуду Вольпера, Иосифа Цвейбеля, Вову Вербу, Якова и Берла Бронштейнов, Якова Карша, Аббу Клурмана, Исаака Авруха Иосифа Бланштейна, Сендера Ланду и, наконец, Берла Лорбера, командира партизанского отряда Крука, воевавшего под боевой кличкой Малинка и проживающего в настоящее время в Сиэтле, штат Вашингтон. Остальные по большей части живут в Израиле, некоторые – в Нью-Йорке, несколько человек – в Милуоки, Денвере и Советском Союзе.

Однако многие из тех, кто работал со мной над этой книгой, родились после войны. Я хотел бы поблагодарить Лори Смит и Дэнни Мэтта за помощь в переводе с иврита; Мори Шапиру за совет по поводу грантов; Сеймура Росселя за помощь в изменении порядка статей; и Дорис Голд за предложенное название.

Я также благодарю Мириам Магал и the Magal Translation Institute, Ltd., из Тель-Авива, которые взяли на себя перевод книги с иврита на английский язык. Они, как и я, должно быть, испытывают огромное облегчение, увидев ее в печати. Этой книге потребовалось почти восемь лет, чтобы выйти в свет!

Наконец, никакими словами нельзя по-настоящему выразить благодарность моей семье: моей жене Мириам; нашему сыну Габриэлю Александру; супругам Алмули, моим родственникам; моей сестре Белле и ее мужу Митчеллу Смиту; моему брату Ребу Шлойме и его жене Шуши; и, наконец, моим родителям. Мои родители были неформальными редакторами на протяжении всего времени работы над книгой. Мне только жаль, что мой отец не дожил до момента выхода этой книги, но он был уверен, что когда-нибудь она будет опубликована.

Джек Нусан Портер

Бостон, Массачусетс

1 мая 1981 года

Prof. Jack Nusan Porter

79 Walnut Street, Unit 4

Newtonville, Mass. 02460-1331

Предисловие к объединенному изданию

Потребовалось время (30 лет), но Господь дал мне силы наконец переиздать эти важные тома об антифашистском сопротивлении в Советском Союзе во время Второй мировой войны, или, как ее называли в СССР, Великой Отечественной войны. Эти тома уже давно не выходили.

Спрос на эти книги рос, а экземпляров было мало. На самом деле второй том в твердом переплете настолько востребован, что продается на eBay или Amazon за 208 долларов. И у меня самого остался только один из немногих экземпляров этого тома. По какой-то причине первый том найти проще.

На протяжении многих лет ко мне обращались по поводу этих книг. В конце книги я привожу обновленную библиографию и фильмографию. Некоторые из этих вопросов я рассмотрю более подробно в следующей книге – «Как овцы на заклание? Еврейское сопротивление во время холокоста». В ней будет опубликовано гораздо больше эссе и интервью, которые мне не удалось поместить в этом томе.

Когда я впервые собрал эти истории, в конце 1970-х – начале 1980-х годов, большинство авторов были еще живы. Вышло много рассказов и мемориальных изкорских книг; эта тема переживала свой расцвет. Россия все еще находилась под властью коммунистов, но материал было на удивление легко достать. Я помню, что мне приходилось расплачиваться за микрофильмы, книги или фильмы, такие как «Спутник партизана», посылая в Ленинскую библиотеку аналогичную по цене книгу по естественным наукам или биологии. Не деньги, а книги были нужны Советам!

Сегодня большинство партизан умерло, даже Иегуда Мерин, мой двоюродный брат и главный организатор общины волынских евреев в Израиле, умер два года назад (в 2010-м) в возрасте 85 лет. Это была большая потеря, доказывающая и мою собственную уязвимость. Сейчас мне 68 лет, время идет, и кто сделает эту работу, кроме меня? Были внесены исправления. Я обещал Иегуде их сделать. Прошу прощения, если какие-то недочеты все еще существуют. Я сделал все, что мог.

Я посвящаю эту книгу памяти Иегуды и всех остальных, как в Израиле, так и в Северной Америке, кто помогал мне: Биньямина Веста, Моше Кагановича, Аббы Клурмана, Моше Крамера, Аврума Лерера, Моше Флеша, Аврума Бронштейна и многих других. Мои соболезнования их супругам и детям: Идке, Эсти и Арику Шустерам; Любе Мерин и ее детям Мине и Йоси, их детям и супругам, а также всем остальным женам и детям партизан.

Сегодня старому коммунистическому правлению пришел конец. Советские архивы открыты для общественности; скрывать почти нечего; историкам есть чем заняться на десятилетия вперед. Тем не менее вопросы и сомнения остаются. Некоторые считают, что эти истории – просто коммунистическая пропаганда, и в какой-то степени это так, но пропаганда все равно может быть правдой! Эти истории имели место, даже если они приукрашены.

Кроме того, есть люди, испытывающие шок от того, что партизаны поступали неправильно: они убивали невинных людей (иногда это так, но большинство из убитых были пособниками нацистов или родственниками пособников); или что их деятельность привела к большему ущербу для евреев, к гибели большего числа людей (возможно, но они все равно были обречены умереть – лучше умереть достойно); или что эти рассказы не являются настоящей «наукой» (что правда, но они являются основой для науки; они являются жизненной силой науки); или что эти бойцы видели или понимали только ограниченные аспекты войны (правда, но в таком случае любой солдат видит только это; только генералы видят общую картину); или что «духовное» сопротивление равноценно физическому (это не так; нет ни одной молитвы в мире, с помощью которой можно было бы убить хотя бы одного нациста – это можно сделать лишь с помощью пистолета и пуль, но, возможно, молитвы помогли бойцам выжить; как бы то ни было, вреда от них нет; так что на сегодняшний день это является предметом дебатов).

Политические дебаты и научные конфликты продолжаются.

Я лишь хочу внести ясность в эти истории. Есть старый еврейский анекдот о ссорах. Приходят евреи к раввину и спрашивают:

– Ребе, когда произносится молитва Шма, надо сидеть или стоять?

Раввин им отвечает, что правы и те и другие.

– Ребе, но какова традиция?

Раввин отвечает:

– Традиция – в «борьбе», в споре, который будет продолжаться бесконечно. Это и есть традиция.

Да благословит Господь всех тех, кто погиб, и всех тех, кто выжил… и пусть «борьба» продолжается.

профессор Джек Нусан Портер

2 декабря 2012 года (мой день рождения)

79 Уолнат-стрит

Ньютонвилл, штат Массачусетс, США 02460-1331

Предисловие к первому изданию

Великий историк восточноевропейского еврейства Симон Дубнов, когда его везли на запряженной волами телеге на смертную казнь, крикнул народу: «Yidn, farshraybt!» («Евреи, помните!», «Евреи, записывайте!»). И с тех пор евреи так и поступают. Нацисты пытались истребить целых два народа – евреев и цыган. У цыган не было письменной традиции (хотя у них была очень богатая устная традиция), и, следовательно, можно найти очень мало написанного о цыганах или написанного ими. Евреи, со своей стороны, следуют 11-й заповеди: «Ты должен писать».

Хиросима и Аушвиц. Это два знаковых события для нашего поколения. Невозможно ни об одном из них написать достаточно, и несмотря на это, все еще сохраняется немало невежества, двойственного отношения и черствости. Мир все еще не может сладить с собственным восприятием того, что евреи «позволили» себе пойти на смерть без борьбы. Молодежь, прежде всего молодые афроамериканцы, возмущены в особенности. Они говорят мне, что, «если это когда-нибудь случится здесь», они возьмут оружие и будут бороться. Их бравада свидетельствует о глубоком незнании нацистской эпохи.

В этой книге делается попытка прояснить ситуацию. Хотя она может восприниматься по-разному, ее следует рассматривать прежде всего как документ, исторический документ, собранный русско-еврейской интеллигенцией в 1948 году, на пике антисемитской истерии, но написанный в основном нееврейскими советскими партизанскими командирами, рассказывающими о подвигах еврейских бойцов в своих отрядах. Более того, первоначальный вариант этого сборника был написан на русском языке, а не на идише, несмотря на то что именно идишское издательство выпустило его первым. Почему эта книга была написана?..И почему на русском языке?.. И почему в большинстве случаев не евреями?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо кратко изложить историю. Основная часть этой книги впервые появилась в Москве в 1948 году под русским названием «Партизанская дружба» и была составлена редакторами московского издательства «Дер Эмес» (на идише «истина») и Еврейским антифашистским комитетом (ЕАФК). Этот комитет, состоявший из лучших еврейских писателей, поэтов и интеллектуалов, ставил своей главной задачей добиться всемирной поддержки Советского Союза в первые дни войны, когда Россия практически в одиночку противостояла нацистскому натиску.

С этим комитетом связана интересная история. В 1943 году два его руководителя, поэт Ицик Феффер и знаменитый еврейский актер и режиссер Соломон Михоэлс, отправились с официальной миссией за границу, в еврейские общины США, Канады, Мексики и Великобритании. Решение об этой миссии было принято на самом высоком правительственном уровне в СССР. Сам Сталин не только санкционировал ее, но и придавал ей большое политическое значение. Михоэлс и Феффер пробыли за границей около семи месяцев; они объехали 46 городов Соединенных Штатов и выступили перед аудиториями общей численностью более полумиллиона человек. По общему мнению, это было чрезвычайно успешное турне. Существует апокрифическая история о том, что перед отъездом из Америки Михоэлсу и Фефферу подарили танк, купленный на деньги, пожертвованные еврейской общиной, танк с большой еврейской звездой на нем. Этот танк использовался Советской армией во время Второй мировой войны.

В любом случае доверие евреев к советскому руководству было высоким. Однако после войны Сталин, по пока еще не до конца понятным причинам, больше не нуждался в еврейской поддержке, и в течение последних шести лет его жизни СССР был охвачен политическим террором и серией чисток. Еврейский антифашистский комитет пытался по-своему распространить информацию о той жизненно важной роли, которую евреи сыграли во время Второй мировой войны. Эта задача была нелегкой: евреев выставляли предателями государства и пособниками нацистов. Первоначальные редакторы «Партизанской дружбы» быстро собрали материал, чтобы показать правду о том, что евреи были активными гражданами в сопротивлении и в Красной армии. Вот почему эта книга была адресована нееврейской аудитории.

Еврейских ветеранов войны, некоторые из которых были калеками, высмеивали на улицах: «Откуда у тебя, жида, эти медали? В кости выиграл? Купил на черном рынке?» Именно в это время редакторы издательства «Дер Эмес» и ЕАФК лихорадочно работали над тем, чтобы собрать эти воспоминания и представить их русскоязычной публике. Цель их работы была двоякой: во-первых, конечно, это должна была быть хроника участия евреев в сопротивлении, но имелась и более важная причина – ЕАФК должен был доказать, что евреи во время войны были не предателями и трусами, а храбрыми и верными борцами за родину. Еврейский патриотизм, другими словами, должен был быть подтвержден документально – не самими евреями, а нееврейскими офицерами армии и партизанских отрядов (некоторые из которых были национальными героями). Это придало бы еврейскому делу авторитет – авторитет, который мог бы признать Сталин и который советский народ должен был бы чтить.

ЕАФК был крупным центром документации событий и проблем советских евреев во время войны и в течение нескольких лет после нее. Он также выполнял важную миссию, издавая газету на идише «Эйникайт» («Единство»), которая доносила до еврейского населения много информации о холокосте, особенно об убийствах евреев и уничтожении еврейских общин. «Эйникайт» также печатала достоверные материалы о еврейских солдатах и офицерах, отличившихся в борьбе с нацистами, будь то на передовой Красной армии или в партизанском движении.

Сборник «Партизанская дружба» был подготовлен к печати в Москве 9 октября 1948 года. Видимо, выпустить книгу до того, как все культурные проекты на идише в Советском Союзе были ликвидированы, не хватило времени. Сталин начал чистку еврейских лидеров и интеллигенции: он закрывал еврейские школы и культурные центры, угрожал массовыми погромами против евреев. Многие из наиболее активных членов Еврейского антифашистского комитета, включая Михоэлса и Феффера, были впоследствии убиты. Издательство «Дер Эмес» было закрыто в конце 1948 года, но книга «Партизанская дружба» все же вышла из печати ограниченным тиражом.

По иронии судьбы, несколько экземпляров русского издания сохранились в Ленинке (в настоящее время Российская государственная библиотека) в Москве, а 15 лет спустя израильский журналист Биньямин Вест услышал об этой книге и получил разрешение приобрести копию на микрофильме из архива библиотеки. В 1968 году в Израиле вышел перевод книги на иврит, выполненный Вестом. Мой двоюродный брат Иегуда Мерин из Тель-Авива увидел книгу и обнаружил в ней неизвестную ранее фотографию моего отца вместе с его командиром. И моя мать, и отец были активными участниками партизанского отряда, который воевал в окрестностях Ровно на Волыни, на Западной Украине, с 1942 по 1944 год. В 1974 году я написал в Ленинскую библиотеку и получил экземпляр «Партизанской дружбы». Английский перевод, выполненный Институтом переводов Магаль из Тель-Авива, был сделан с иврита и сверен с русским оригиналом. Дополнительные материалы о партизанской жизни были переведены из других источников тем же институтом. Итак, эта книга отражает как личный, так и профессиональный интерес со стороны ее редактора.

Книга «Еврейские партизаны» – это социологическое обозрение еврейского партизанского движения в Советском Союзе. Она состоит из пяти частей, не считая введения. Первая часть, «Пролог», состоит из вымышленных рассказов Шмуэля Персова, русско-еврейского писателя, но этот вымысел настолько реалистичен, что его трудно отличить от подлинных рассказов, которые следуют далее. Вторая часть, «Инициативы на местах», начинается с двух версий партизанской клятвы и продолжается личными рассказами о посвящении в партизаны. Третья часть, «Партизанское общество», состоит из воспоминаний, написанных нееврейскими русскими командирами, и посвящена социологической структуре партизанской жизни, включая гражданские лагеря, охраняемые этими партизанами. Она также содержит редкие сведения о двух аспектах подполья: роли женщин и роли СМИ (партизанский кинематограф). Четвертая часть, «Партизанская война», состоит непосредственно из рассказов о боевых условиях и задачах в борьбе с немцами. Она также содержит рассказы о партизанской войне в гетто Ковны (Литва) и Одессы (СССР). Книга завершается написанными Л. Зингером краткими высказываниями о евреях, награжденных почетными правительственными медалями, и волнующим заключением выдающегося советского писателя и журналиста Ильи Эренбурга.

Книга содержит карты региона, несколько партизанских документов, организационные схемы партизанского командования и структуры отдельных партизанских групп, а также раздел источников, глоссарий и аннотированную библиографию по еврейскому сопротивлению и смежным темам. Порядок статей в данном томе был пересмотрен.

Этот сборник является одновременно литературным документом и исторической реляцией. Когда эти воспоминания были опубликованы впервые, они использовались для пропаганды, отсюда и несколько «героический» стиль написания. Сегодня эти же мемуары стали историческими документами. Я постарался, как во введении, так и в примечаниях, указать на все ошибки и объяснить все излишества в тексте. Материалы этой книги не являются преувеличением, что подтверждают интервью с выжившими партизанами в Америке, Канаде и Израиле. Напротив, по сути, они затрагивают лишь самую поверхность героизма, имевшего место во время войны среди еврейских партизан. Я старался быть объективным, но не претендую на отстраненность.

Предисловие к четвертому изданию

Я очень рад, что издательство «Academic Studies Press» решило выпустить новое издание моей книги. Я хотел бы поблагодарить редакторов и сотрудников, Алессандру Андзани, Киру Немировскую и Мэтью Чарльтона. Замечательно, что у меня наконец-то появилась прекрасная группа поддержки. Писать – удел одиноких.

К сожалению, большинство героев этой книги уже умерли, но я рад, что успел записать их, так сказать, на пленку. Тем не менее десятки интервью хранятся в Яд Вашем в Иерусалиме, в Мемориальном музее Холокоста в США и в архивах Европы, где еще больше историй ожидают расшифровки и перевода. Многие из этих интервью написаны на идише, иврите или русском. Следовало делать больше визуальных интервью, но технология для этого появилась слишком поздно – большинство мужчин уже умерли. У женщин – партизанок и выживших – было больше шансов на визуальную запись.

В последних исследованиях также начали изучать исполнителей холокоста, тех, кто преследовал евреев, цыган и партизан. Недавний пример – документальный фильм компании Netf ix «Айнзацгруппы»[1], а также другие фильмы о Гитлере и Второй мировой войне. Айнзацгруппы были специальными отрядами убийц, которые последовали за немецкой армией на завоеванную советскую территорию в июне 1941 года в рамках операции

«Барбаросса», после того как Гитлер нарушил пакт Молотова – Риббентропа и вторгся в Польшу и Украину.

В этом документальном фильме такие выдающиеся исследователи холокоста, как Кристофер Браунинг, Мартин Дин, Юрген Маттхаус и Кристиан Ингра, рассказали страшные истории о том, как убийства повлияли на эсэсовцев и их коллаборационистов – украинцев, литовцев, латышей и другие завоеванные группы. Нелегко было расстреливать, глядя в лицо этим еврейским женщинам и детям, среди которых, кстати, были две мои сестры и 25 членов моей семьи.

Поэтому, несмотря на тяжесть этих историй, я призываю вас продолжить чтение и прочувствовать храбрость и мужество этих бойцов, отомстивших фашистскому врагу. Пусть память о них будет благословенна.

Я пишу это в Тиша Б'Ав, девятый день месяца Ав, когда мы, евреи, вспоминаем самый печальный для нас день в году – разрушение Первого и Второго Храмов в Иерусалиме, а также холокост и все другие способы, которыми мир пытался нас уничтожить. И тем не менее, несмотря на все это, мы выжили.

Джек Нусан Портер

Ньютонвилл, штат Массачусетс.

Тиша Б'Ав, 29 июля 2020 года

Предисловие из оригинального русского издания 1948 года

Предлагаемая вниманию читателя книга «Партизанская дружба» принадлежит к числу тех книг, которые рассказывают о героической борьбе советских людей в дни Великой Отечественной войны нашей социалистической Родины с фашистской Германией, – о борьбе в тылу врага, на временно захваченной гитлеровцами советской земле.

По своему характеру «Партизанская дружба» – сборник. В основу его положены материалы о боевых делах партизан-евреев, собранные Еврейским антифашистским комитетом в СССР. Содержание сборника составляют воспоминания бывших командиров и комиссаров партизанских соединений и отрядов, рядовых партизан, а также очерки, написанные советскими писателями и раскрывающие те или иные эпизоды партизанской войны, отдельные образы ее героев. В то же время «Партизанская дружба» – книга единого и цельного замысла. Все помещенные в ней материалы написаны на одну тему.

Тема эта – братская дружба советских народов. Дружба, взлелеянная, выпестованная гениальными вождями Лениным и Сталиным; дружба, которая установилась с первых дней Великой Октябрьской социалистической революции, закалилась в грозные дни Гражданской войны, превратилась в монолитный сплав союза советских народов в годы их героической борьбы за выполнение сталинских пятилеток; дружба, которая нашла свое яркое выражение в Великой Отечественной войне с гитлеровскими захватчиками.

Сталинская дружба народов! Она была одним из решающих условий всемирно-исторической победы Советского Союза над фашистской Германией.

Еще в самом начале Великой Отечественной войны, в дни тяжелейших испытаний для нашей Родины, товарищ Сталин в своем историческом докладе 6 ноября 1941 года на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями города Москвы говорил:

Немцы рассчитывали… на непрочность советского строя, непрочность советского тыла, полагая, что после первого же серьезного удара и первых неудач Красной армии откроются конфликты между рабочими и крестьянами, начнется драчка между народами СССР, пойдут восстания и страна распадется на составные части, что должно облегчить продвижение немецких захватчиков вплоть до Урала. Но немцы… жестоко просчитались. Неудачи Красной армии не только не ослабили, а наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР. Более того, – они превратили семью народов СССР в единый, нерушимый лагерь, самоотверженно поддерживающий свою Красную армию, свой Красный флот.

Братская дружба советских народов с исключительной силой проявилась в партизанской войне с фашистскими захватчиками.

Призыв вождя – разжечь партизанскую войну в захваченных гитлеровскими войсками районах, «создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников» – подхватили все советские патриоты.

В партизанских соединениях и отрядах воевали, как и в рядах Красной армии, советские люди самых различных национальностей. Советские патриоты, которые в силу тех или иных причин остались на территории, временно оккупированной врагом, и были способны носить оружие, шли в партизаны, мужественно и самоотверженно боролись за честь, свободу и независимость своей Отчизны, матери всех населяющих ее народов. В рядах «народных мстителей» вместе с русскими были украинцы, белорусы, грузины, армяне, латыши, узбеки, казахи, евреи и сыны других советских народов. Все они чувствовали себя членами единой боевой семьи партизан.

«Народные мстители», воевавшие с ненавистным врагом в его глубоком тылу, являли замечательные примеры неразрывного братства, нерушимой дружбы, идейной, духовной близости людей, ощущающих себя одинаково родными перед лицом своей социалистической Родины.

Борьба партизан-евреев с фашистскими людоедами показана в книге «Партизанская дружба» как часть общей борьбы всех братских советских народов, единодушно вставших на защиту своей матери-Родины.

Плечом к плечу с партизанами всех других национальностей против немецких оккупантов сражались партизаны-евреи. Они взрывали в тылу врага мосты, жгли воинские эшелоны, уничтожали резервы фашистской армии, косили пулями ее генералов, офицеров и солдат, с ненавистью истребляя гитлеровскую нечисть, озверевших народоубийц.

Сборник «Партизанская дружба» раскрывает всего только несколько страниц героической партизанской борьбы советских народов, в братской семье которых, во главе с великим русским народом, защищали завоевания социалистической революции и советские евреи. Но в этих нескольких страницах, как солнце в капле воды, отражается величие всемирно-исторической победы советских людей, победы государственного и общественного строя великой страны социализма.

От редактора

Важно сделать несколько замечаний относительно стиля и риторики этого введения. Несомненно, советский народ вел героическую борьбу с нацистами. Он храбро сражался и понес большие потери; однако советские народы не всегда были «дружной семьей», какой их здесь изображают; они не всегда представляли собой «образец братства и дружбы, духовного и идеологического единства». Это было особенно заметно на ранних этапах войны, когда некоторые советские народы, например украинцы и латыши, открыто приветствовали нацистов, надеясь, что победа Германии освободит их от советской власти. Однако немецкая оккупация зачастую была настолько жестокой, что толкала эти народы обратно в объятия СССР. Роль евреев в партизанских отрядах и регулярной армии передана точно; евреи занимали четвертое место по количеству участников в этих отрядах, уступая русским, украинцам и белорусам. Несмотря на случаи антисемитизма в партизанских отрядах, евреи сыграли в войне значительную роль. Продемонстрировать этот факт и является истинной целью данной книги, несмотря на всю очевидную риторику.

Рис. 1. Факсимиле русского оригинала книги «Партизанская дружба». Место хранения: РГБ (Ленинка) – Москва. Перепечатано с копии-микрофильма

Рис. 2. Факсимиле русского оригинала оглавления книги «Партизанская дружба»

Предисловие: еврейское сопротивление в СССР

Джек Нусан Портер

Миф о еврейской трусости

Вторая мировая война стоила четыре триллиона долларов и унесла жизни более чем 50 миллионов мужчин, женщин и детей, включая не только шесть миллионов евреев, но также восемь миллионов китайцев и 20 миллионов советских граждан! [Hoyle 1970: 323–324][2]. Ученым зачастую не хватает сло в, чтобы описать такой холокост.

С холокостом до сих пор связано немало мифов, лживых утверждений и полуправд. Одним из наиболее спорных является утверждение, что евреи были «трусами» и что они пассивно шли на смерть, как «овцы на заклание», если использовать популярный и уже приевшийся оборот. Подобные путаные утверждения, обвинения, двойственность в оценках продолжают существовать, в особенности среди молодежи.

Пробное исследование 42 студентов-евреев из нескольких университетов на востоке США, проведенное Уильямом Хелмрайхом, социологом Городского колледжа Нью-Йорка (CCNY), показало, что их глубоко волнует тема холокоста. Их реакция на поведение европейских евреев во время войны была следующей [Helmreich 1975: 104]:

Как евреи позволили отправлять себя в лагеря? Почему они не сопротивлялись? Если бы меня отправили в лагерь, думаю, я бы дал отпор и отказался ехать.

Студент предпоследнего курса CCNY (20 лет)

Евреи как бы смирились с этим и пошли в концлагеря, как овцы.

Первокурсник Йельского университета (18 лет)

Почему они не сражались? Кто-то и боролся, но недостаточно. Ни у кого не хватило мужества дать отпор. Даже среди американских евреев.

Второкурсник Бруклинского колледжа (19 лет)

Европейские евреи совершили ошибку, поверив в свою религию настолько сильно, что ограничили свой кругозор. И поэтому вели себя как кучка…

Старшекурсник Йельского университета (20 лет)

Вопрос о трусости чрезвычайно важен, и на него очень трудно дать ответ. Приведенные выше цитаты четко соотносятся с настроениями молодежи, неспособной сопереживать ситуации, которая оказалась непостижимой даже для тех, кто с ней столкнулся, и для тех даже, кто оказывал сопротивление. Вскоре после суда над Эйхманом в 1961 году (о котором большинство этих студентов может и не помнить) появился ряд книг и статей. Одни авторы обвиняли жертв; другие их защищали. Сегодня, 15 лет спустя, спор по-прежнему не утихает. Жертв до сих пор считают трусами, хотя появляется все больше и больше исследований, делающих эти дебаты бесполезными.

Рауль Хильберг в своей важной книге «T e Destruction of the European Jews» («Уничтожение европейских евреев») отмечает почти полное отсутствие сопротивления со стороны евреев [Hilberg 1961: 662–669][3]. Социальный историк Ханна Арен дт в своей книге «Eichmann in Jerusalem» («Эйхман в Иерусалиме») придерживается теории соучастия, согласно которой евреи помогали нацистам в их собственном уничтожении. Более того, она описывает еврейское сопротивление как дело групп, которые были «удручающе малочисленными, невероятно слабыми и никакого существенного вреда нацистам не нанесли» [Арендт 2008: 183][4]. Психиатр Бруно Беттельгейм также со гласен с «теорией соучастия», и в своей книге «T e Informed Heart» («Информированное сердце») он почти умоляющим тоном задается вопросом: «Неужели никто из тех, кому суждено было умереть, не сопротивлялся? ‹…› Лишь очень немногие» [Bettelheim 1960: 263][5].

Рут Кунцер в очень проницательн ой статье о литературе по холокосту, отвечая Беттельгейму, Арендт и Хильбергу, говорит следующее:

Тезис [Беттельгейма], столь же модный сегодня, как и тезис Арендт, о неспособности тысяч постоянно голодающих, систематически подвергавшихся жестокому обращению и дегуманизации людей восстать без оружия и сотрудничества извне, страдает, по тонкому замечанию Джорджа Штайнера, «от недостатка воображения» [Kunzer 1975: 6; Steiner 1970].

Этот «недостаток вооб ражения» – неспособность понять, что главный вопрос заключается не в том, почему восстаний было так мало, а в том, почему среди всех этих смертей и разрушений проявлений сопротивления было так много. Причина сохранения мифов и заблуждений заключается в том, что фактическая роль евреев скрывалась, в особенности русскими и украинцами. Не только факт участия евреев в сопротивлении и их присутствия в советской армии замалчивался, но зачастую их участие изображалось как сотрудничество с нацистами [Ainsztein 1974: 394, 396; Eliav 1974: 177–179]. Вот поче му эта книга, когда она появилась, была так важна – и почему она также оказалась изъята.

Интересно также отметить, что Арендт, Беттельгейм и Хильберг – немецкие или австрийские евреи. Русские или польские евреи редко были склонны называть себя и своих соотечественников трусами. Еврейский теолог Элиэзер Берковиц объясняет подобные обвинения фактом отчуждения евреев от иудаизма; они таким образом порочат мучеников своего народа, чтобы найти себе более эмоционально комфортное место в распадающемся западном обществе [Berkovits 1973: 36]. Другими словами, когда такие еврейские ученые, как трое вышеупомянутых, говорят о «трусливых жертвах», или о «еврейском инстинкте смерти», или о «еврейском соучастии в собственной смерти», они, по сути, находят гениальный способ избежать столкновения с горькой правдой: Аушвиц открыл последнюю главу в моральном распаде западной цивилизации. Для этих западных интеллектуалов, преданных идеалам западного (и немецкого) рационализма, подобный диссонанс слишком велик, чтобы с ним справиться. Поэтому они находят козла отпущения – еврея, но в действительности навешиваемый ими ярлык имеет обратную направленность, потому что они тоже евреи.

Беттельгейм писал, что сопротивлявшихся было «очень мало», а Арендт назвала еврейское сопротивление «ничтожно малым» и «по существу безвредным». Однако именно эти «очень немногие» удерживали в Варшавском гетто генерала СС Юргена Штропа и его команду из 1000 гренадеров танкового корпуса СС, 1000 человек кавалерии СС, двух подразделений артиллерии, одного подразделения армейских инженеров, а также вооруженные подразделения латышских и литовских СС в течение почти четырех месяцев, с 19 апреля 1943 года по конец августа 1943 года, имея лишь несколько винтовок, горсть гранат и множество самодельных «коктейлей Молотова».

Именно «по существу безвредный» характер еврейского сопротивления заставил даже Геббельса признать: «…теперь мы знаем, что могут сделать евреи, если у них есть оружие» [Suhl 1975: 6][6], а в письме рейхскомиссару Лозе в Ригу комисс ар вермахта Бремер 20 ноября 1941 года подчеркнул, что

…еврейское население составляет авангард пропаганды, сопротивления и саботажа против немцев в Белоруссии. ‹…›

…в городах Белоруссии евреи составляют бо́льшую часть населения и движущую силу движения сопротивления… и везде, где сообщения о саботаже, подстрекательстве населения, сопротивлении и т. д. заставляли нас принимать меры, евреи оказывались инициаторами и зачинщиками, а в большинстве случаев даже исполнителями [Suhl 1975: 239–240].

В другом докладе рейхскомиссару Лозе 31 августа 1942 года генерал-комиссар Вильгельм Любе, гауляйтер (администратор) Белоруссии, сделал аналогичные замечания:

Во всех столкновениях с партизанами в Белоруссии выяснилось, что как на территории генерального комиссариата, ранее входившей в состав Польши, так и на российской территории, евреи – наряду с польским повстанческим движением на западе и силами Красной армии на востоке – были главными лидерами партизанского движения[7].

Таким образом, мы имеем документальное подтверждение того, что немцы были одновременно поражены и встревожены вооруженными евреями. На самом деле в некотором смысле немцы были в восторге, потому что еврейское сопротивление должно было очистить совесть нацистов от сомнений касательно убийства «невинных гражданских лиц» и одновременно дать им повод ускорить свою программу «решения еврейского вопроса».

Между тем существовало множество форм сопротивления, и проходило оно под разными обличиями и при разных обстоятельствах. Оно могло быть вооруженным и невооруженным, организованным и неорганизованным, спланированным и спонтанным, пассивным и активным, наступательным и оборонительным, а также моральным, духовным и психологическим, и каждая форма была связана с риском для жизни.

Пассивное сопротивление, известное как «белое сопротивление», также принимало различные формы: побег из гетто, ведение дневника, занятия по ивриту, молитвы, исполнение еврейских песен, изучение Библии, публичное ношение пейсов и бороды, ведение еврейской культурной и художественной жизни. В условиях свободы эти действия воспринимаются как должное, но жизнь в европейском аду возводила эти же действия в ранг героизма.

Многие люди отказываются признавать те или иные формы сопротивления. Например, существует особый вид сопротивления, основанный на религиозном или моральном принципе (например, вера в ненасилие), когда человек не может и не хочет оказывать вооруженное сопротивление, предпочитая страдать или даже умереть, чем подчиниться требованиям врага. Отец и мать, которые спокойно шли на смерть, рука об руку со своими маленькими детьми, продолжая верить в Бога, в Киддуш ха-Шем (святость мученичества), при этом до конца сохраняя Киддуш ха-ХаИм (освящение жизни) – их семья вместе, их духовная вера непоколебима – это тоже был героический поступок[8].

Однако люди ожесточились от вида слишком большого количества насилия, от просмотра слишком большого количества вестернов и фильмов о войне. Они хотят слышать только о вооруженном сопротивлении, единственном реальном виде сопротивления для них. Вооруженное сопротивление происходило на четырех основных «фронтах».

Восстания в гетто

Вооруженные восстания происходили в крупных еврейских гетто Европы: Варшавы, Вильны, Белостока, Лахвы, Минска, Ченстоховы, Слонима, Клецка, Бедзина, Несвижа, Браслава, Глубокого и некоторых других. Мы знаем об организованных еврейских подпольях в Ковне (Каунас, Литва), Кракове, Риге, Риме, Одессе, Париже и Брюсселе, а также по всей Чехословакии, Венгрии, Италии, Франции, Бельгии, Голландии, Греции и Польше.

Не всем удалось осуществить свои планы: некоторые группы были обнаружены и убиты нацистами до того, как смогли выполнить свои задачи. Городское подполье и вооруженные восстания были, по сути, продолжением общего партизанского движения; в этом случае партизан можно рассматривать как городских, а не сельских. Между ними довольно часто существовала пропасть, и восстание в Варшавском гетто в 1943 году было трагическим примером тому: еврейские повстанцы были изолированы от общего нееврейского сопротивления.

Однако нельзя делать обобщения о враждебности евреев и неевреев внутри партизанского движения. Необходимо исследовать конкретные обстоятельства, связанные с каждым случаем. То, что было справедливо для Варшавы между польскими и еврейскими группами сопротивления, неприменимо, например, для Парижа, где было гораздо больше сотрудничества. В Париже еврейским подпольным группам удалось устроить засаду и убить нескольких высокопоставленных немецких офицеров; а в Кракове (Польша) им удалось взорвать кафе, где были убиты несколько немецких чиновников. Можно было бы более подробно рассказать о восстаниях в еврейских гетто, но на эту тему написано много книг, и я отсылаю читателя к ним (см. библиографию). Но приведу еще один, последний пример «городских партизан».

Еврейское сопротивление существовало даже в самом Берлине. Юрий Суль в своей антологии «They Fought Back: The Story of Jewish Resistance in Nazi Europe» («Они давали отпор: история еврейского сопротивления в нацистской Европе») посвящает целую главу молодежной группе Герберта Баума, состоявшей из 30 немецких евреев (почти всем им было около 22 лет), которые вели подпольную повстанческую деятельность в 1937–1942 годах. В конце концов к ним внедрились, их раскрыли и казнили, и сегодня на кладбище Вайсензее в Восточном Берлине им установлен памятник [Mark 1975].

Восстания в концентрационных лагерях

Второй этап соп ротивления имел место в самих концлагерях. В отличие от партизанского сопротивления в лесах, сопротивление в «лагерях смерти» и в закрытых еврейских гетто было, по словам Эриха Гольдхагена, восстанием под страхом смерти, последней попыткой борьбы перед лицом окончательного уничтожения. Не было никакой надежды на успех в победе над врагом и почти никакой надежды на то, что восстание удастся пережить. Тем не менее организованные восстания происходили в концентрационных лагерях Аушвица, Треблинки, Собибора и Колдычева, в лагере на Яновской улице во Львове (тогда Лемберг, Польша) и в ряде других небольших лагерей.

Можно сказать, что сам факт выживания в этих лагерях вообще был актом сопротивления. Однако, в дополнение к актам пассивного (духовного и психологического) сопротивления, было немало проявлений евреями активного мужества. Собибор – тому пример. Там 14 октября 1943 года произошло восстание, в котором участвовало 350 человек. Десять эсэсовцев были убиты, а 38 украинских охранников либо убиты, либо ранены.

Сбежало от 400 до 600 заключенных; почти половина из них погибла на заминированных полях вокруг лагеря, но остальным удалось выжить и уйти в лес, чтобы присоединиться к уже находившимся там партизанским отрядам.

Среди руководителей аушвицкого подполья, взорвавшего крематорий в последние дни войны, были Юзеф Циранкевич, впоследствии ставший премьер-министром Польши, и молодая еврейка Роза Робота – одна из многих еврейских женщин, сыгравших важную, хотя и ограниченную роль в еврейском сопротивлении [Foxman 1968: 117–119; Suhl 1975: 189–195, 219–225].

Участие евреев в вооруженных силах союзников

Сопротивление в гетто и в концентрационных лагерях было двумя относительно незначительными и малоэффективными формами борьбы. Несомненно, во много раз более эффективной была роль евреев в национальных вооруженных силах и в партизанских отрядах, которые по мере продолжения войны часто вливались в регулярные армейские части. Везде, где евреям разрешалось участвовать в общей борьбе в составе своих национальных вооруженных сил, их присутствие было весьма внушительно.

В регулярных армиях и флотах союзников участвовало около полутора миллионов еврейских солдат и офицеров. Даже крошечная палестинская еврейская община внесла свой вклад в дело союзников в количестве 26 000 солдат. Только из Соединенных Штатов воевало 550 000 евреев; из них более 1000 пали в бою, а еще 10 000 умерли от ран. Великобритания предоставила в британскую армию 62 000 евреев – в дополнение к примерно 25 000 из других частей Британского Содружества, а Канада направила в свою армию 17 000 евреев[9].

Что касается Восточной Европы, то, согласно официальным источникам, в первые дни сентябрьского блицкрига 1939 года в боях пало чуть более 32 000 евреев – около 15 % от общего числа жертв; 61 000 евреев попала в плен – около 14 % от общего числа 420 000 польских солдат, попавших в плен, что, в свою очередь, составляло 52 % от общей численности польских вооруженных сил в 800 000 солдат. В целом около 150 000 евреев находились на действительной службе в польской армии в начале войны.

В Советском Союзе, по приблизительным оценкам, в рядах Красной армии сражались более полумиллиона евреев. Многие из них пали в бою, а более 100 000 были награждены за доблесть и преданность долгу. Более 100 евреев (цифры варьируются от 105 до 147) получили звание Героя Советского Союза, одно из самых высоких званий[10]. Авраам Х. Фоксман в своей главе о еврейском сопротивлении в прекрасном справочнике «The Jewish Catastrophe in Europe» («Еврейская катастрофа в Европе») приводит два примера.

Русско-еврейский лейтенант Моше Беркович был дважды награжден за героизм Орденом Красной Звезды. В рукопашном бою он убил штыком трех немецких солдат, двух задушил голыми руками, а немецкого офицера взял в плен живым. А один из величайших актов мужества совершили трое еврейских солдат (Паперник, Очерет и Римский), Герои Советского Союза, которые обвязали себя ручными гранатами и бросились под наступающие немецкие танки, что было одной из многих отчаянных попыток отбить немцев на ранних стадиях боев на советском фронте [Ainsztein 1966: 14].

Евреи также участвовали в национальных армиях Франции, Греции и других оккупированных стран. Палестина не только направляла офицеров, солдат и врачей в войска союзников, но и вела обширную, хотя и неэффективную подпольную деятельность. Хана Сенеш стала примером халуца (израильского пионера), погибшего от рук нацистов. Палестинские подпольщики также активно участвовали в нелегальной иммиграции в Израиль европейских беженцев во время войны и после ее окончания[11].

Участие евреев в партизанском движении

Именно среди партизан евреи могли действовать наиболее эффективно не только в борьбе с немцами, но и в спасении семей и отдельных людей из гетто. За бегством из гетто и концентрационных лагерей следовало присоединение к силам, действовавшим в лесах, хотя, как будет показано далее, большинство еврейских подпольщиков принимали решение остаться в пределах гетто и не бросать своих собратьев до последней минуты. Участие евреев в партизанских отрядах происходило в каждой стране, где существовало движение сопротивления. Однако в данном предисловии речь пойдет главным образом о сопротивлении в Советском Союзе, у которого во время войны была самая большая партизанская организация и самое большое число еврейских партизан.

Согласно сильно преувеличенным оценкам, в партизанской войне на территории СССР, Польши, Чехословакии, Югославии, Греции, Бельгии, Голландии, Болгарии и Италии участвовало более 100 000 еврейских бойцов[12]. Более правдоподобные оценки – максимум 50 000 человек, из которых 25 000 еврейских партизан в Советском Союзе; 10 000 в Польше; 10 000 во Франции, Голландии и Бельгии; 2000 в Югославии; 2500 в Чехословакии; и более 1000 в Греции, Италии и Болгарии. Эта цифра все еще впечатляет, и, возможно, она может быть несколько выше, учитывая тот факт, что еврейская принадлежность некоторых партизан так и не стала известна их товарищам или командирам. Роль евреев не следует преувеличивать, но и не следует недооценивать или принижать.

Военные действия – это лишь один из аспектов деятельности движений сопротивления; другие действия включают в себя подпольную политическую организацию, сбор разведданных, пропагандистскую и прозелитскую деятельность, а также дипломатические усилия по получению помощи извне. Партизанская борьба во время Второй мировой войны была ориентирована на проведение небольших наземных боевых операций, направленных скорее на преследование противника, чем на его уничтожение. Партизаны могут действовать практически в любых условиях – в глубине тропических джунглей, в урбанизированных центрах, в густых лесах и горах. Наиболее эффективно партизанское движение во время войны действовало в горных районах Югославии, Италии и Греции, а также в густых лесных и заболоченных районах западной России, Украины и Белоруссии.

Партизанская война редко оказывается решающей сама по себе; ее основная цель состоит в том, чтобы запугать и замедлить врага, а также вести контрпропаганду и запугивание до тех пор, пока регулярные армейские части не станут достаточно сильны, чтобы вступить в бой с противником. Обычно партизанскую войну используют общества и группы, слишком слабые, чтобы защищаться в открытом бою, но крупные войска нередко дополняли свои обычные военные столкновения тщательно продуманными партизанскими кампаниями. Это особенно характерно для советских партизан[13].

Партизанские организации, как правило, бывают очень гибкими и децентрализованными, а их тактика обычно сводится к мелким налетам на линии снабжения, полицейские и военные объекты, небольшие заставы, склады топлива, железнодорожные линии и другие слабо защищенные цели. Из-за своего небольшого размера и ограниченных военных целей партизанские отряды часто бывают способны избегать открытых столкновений с регулярными вооруженными силами и, таким образом, могут отвлекать непропорционально большую часть военной мощи противника. В любом исследовании сопротивления наряду с обычным военным анализом необходимо принимать во внимание социальный и политический контекст.

Партизанская война в Советском Союзе

Советское партизанское движение возникло после нападения Германии на СССР 22 июня 1941 года (операция «Барбаросса») и стало как по замыслу, так и по размаху крупнейшим нерегулярным движением сопротивления в военной истории[14]. Оно сочетало в себе все классические элементы движений сопротивления прошлого с современными средствами связи, транспортом и оружием и на пике своего развития включало гораздо большее число людей, чем когда-либо ранее привлекалось в нерегулярные силы. Точную общую численность советского партизанского движения никогда не удастся установить; по самым оптимистичным оценкам, к 1 января 1942 года она достигла 30 000 человек, к лету 1942 года выросла до 150 000, к лету 1943 года – до 200 000, затем к июню 1944 года немного снизилась до 150 000 или 175 000, поскольку партизанская территория была возвращена советскими войсками. Текучка среди партизан в результате потерь, болезней и дезертирства на протяжении трех лет довела общее число участников советского партизанского движения до 400 000 или 500 000 человек. Эти цифры включают только партизан, зачисленных в регулярные, организованные на постоянной основе боевые отряды. Сюда не входят множество агентов, диверсантов, саперных групп, а также врачей, медсестер, поваров и другого дополнительного персонала. Из организованных партизан часть могла действовать самостоятельно, а иногда объединялась с боевыми отрядами[15].

Рубен Айнштейн утверждает, что в советском движении участвовало не менее 20 000, а возможно, и 25 000 евреев. Он отмечает, что это впечатляющая цифра, если соотнести ее с численностью других народов в СССР, и кроме того, если принять во внимание тот факт, что советское партизанское движение стало интегрирующей силой, способной вобрать в себя десятки тысяч бойцов на оккупированных территориях уже после того, как нацисты уничтожили бо́льшую часть евреев Восточной Европы [Ainsztein 1974: 280][16].

Объяснить этот феномен поможет описание этапов развития партизанского движения и изменения в составе его бойцов[17].

Движение постоянно находилось в динамическом состоянии. На первом этапе, почти сразу после нападения немцев на СССР, то есть в июне 1941 года, партизанское движение было создано за немецкой линией фронта, частично благодаря независимой деятельности членов компартии, офицеров Красной армии и советских сержантов. Оно в значительной степени зависело от членов партии, которые в отдельных отрядах составляли до 80 %, хотя не были редкостью и отряды с членством в компартии 25–40 % участников.

Вплоть до конца 1941 года и до весны 1942 года партизанское движение можно было охарактеризовать как добровольческое. Первые группы были довольно небольшими, моральный дух был низким, руководство, часто назначенное властями, оставляло желать лучшего, и, следовательно, на немецкую армию ими оказывалось незначительное влияние. Хотя они и не препятствовали немецким наступательным операциям, они затрудняли бесперебойное функционирование немецкой оккупации, и им удалось, по крайней мере в некоторых районах Белоруссии и Украины, заручиться пассивной поддержкой жителей, заложив основу для зарождения сомнений в целесообразности сотрудничества с нацистами или оказания им поддержки. Число евреев, присоединившихся к партизанам на этом этапе, было небольшим и незначительным.

Второй важный этап наступил весной 1942 года, когда партизаны стали набирать людей. Доля членов компартии быстро сократилась, хотя сами по себе ее члены все еще были довольно важны как инструменты государственного контроля, как замполиты и комиссары.

Значительно возросло количество отставших от частей Красной армии, и вместе с призывом крестьян эти две группы составили около 80 % от общей численности движения. Центральный партизанский штаб был создан 30 мая 1942 года, и советские офицеры были десантированы в немецкий тыл для организации деятельности растущего числа партизан. Этому центральному штабу, подчиненному сталинской Ставке верховного главнокомандования, понадобилось еще около года, чтобы начать координировать и установить централизованную систему контроля и командования на огромной территории, простиравшейся от линии фронта на запад до Польши.

Большинство евреев, ставших партизанами, сделали это в 1942 году и в первой половине 1943 года. Хотя немцы все еще были очень сильны, а партизаны все еще прилагали усилия к тому, чтобы закрепиться, моральный дух был высок. Партизанское движение ожило. Приток офицеров Красной армии и отставших красноармейцев (некоторые из которых сражались небольшими группами с июля и августа 1941 года) в значительной степени повысил профессионализм партизан. Призыв в партизанские отряды набирал обороты и продолжался до 1944 года. Наиболее решительный и заметный сдвиг последовал за большими потерями, которые немцы понесли в ходе первой встречи с печально известной русской зимой в декабре 1941-го и январе

1942 года. Она ослабила легко одетых немцев, и немецкая армия, подобно гигантскому слону, на которого напали шакалы, застряла в ожидании весеннего тепла.

Последний этап партизанского движения совпал с поворотным пунктом войны, который произошел после Курской битвы в июле

1943 года. С этого момента советские войска перешли в наступление, а немцы после двух лет жестоких боев стали отступать. В августе и сентябре 1943 года, после провала попытки вермахта возобновить наступление в ходе неудачной операции «Цитадель», Красная армия начала общее полномасштабное наступление, и одновременно партизаны провели первые крупномасштабные атаки в тылу врага. В целом, по существующим оценкам, роль партизан в этих действиях не была в полной мере эффективной, но фактически она оказалась весьма успешной [Howell 1956: 205]. Более 20 000 подрывных устройств было установлено на железнодорожных путях в тылу немецкой группы армий «Центр», которая приняла на себя основную тяжесть советского наступления. Кроме того, проводились масштабные диверсии на железнодорожных объектах, шоссе, складах боеприпасов и газохранилищах, сигнальных сооружениях, а также интенсивная пропаганда и террор, которые привели к широкомасштабному дезертирству среди немецких вспомогательных войск и полиции.

С конца 1943 года и до конца войны, в результате побед Красной армии и массовых поставок оружия белорусскими и украинскими партизанскими штабами, вступить в ряды партизан стало относительно легко, но к тому времени почти не осталось евреев, которые могли бы воспользоваться изменившимися обстоятельствами [Ainsztein 1974: 394]. Кроме того, изменился состав партизан. В 1943 году возникла новая волна добровольцев. Многие из них вызывали сомнения: военные и политические коллаборационисты, управленцы и специалисты, которые пытались продолжить свою деятельность в условиях немецкой оккупации. Были и такие, которые решились вступить в ряды партизан, потому что жизнь между партизанами и немцами оказалась для них невыносимой. Точное число таких людей назвать невозможно, но вполне вероятно, что оно было довольно велико, особенно в Украине и Литве. В сочетании с крестьянами, которые присоединились ранее, весной 1942 года, эти новые люди в еще большей степени затрудняли сохранение дисциплины. К счастью, к этому времени советская армия перешла в наступление, отбросив немцев. Таким образом, неэффективность партизан на этом этапе не оказала решающего воздействия на исход войны.

Состав советского партизанского движения

Наиболее значительными группами в партизанском движении были крестьяне, отставшие красноармейцы и бежавшие военнопленные, которые составляли большинство; за ними следовали городской контингент, интеллигенция, члены компартии, коллаборационисты и, наконец, женщины [Ziemke 1964: 141–146]. Евреи относились к категориям городского контингента и интеллигенции, меньшее число составляли красноармейцы.

Крестьяне

Крестьяне, вероятнее всего, составляли от 40 до 60 % партизан, многие из них оказались в партизанском движении против своей воли. Поскольку партизаны могли свободно перемещаться по большинству сельских районов, им было относительно легко заходить в деревни, отбирать мужчин и отправлять их к партизанам. Хотя крестьяне стремились оставаться нейтральными, они не видели другого выбора, кроме как присоединиться к партизанам, особенно после того, как власть немцев на оккупированных территориях начала слабеть. Крестьяне были отдельной группой – пассивной, лишенной энтузиазма и не заслуживающей доверия. Это были практичные оппортунисты с одним непреодолимым желанием – отменить колхозы. Поэтому в начале войны они были готовы терпеть немецкий режим, если могли извлечь из него экономическую выгоду. Им не нравилось сдавать свою продукцию немцам, но еще меньше им нравилось сдавать ее и немцам, и партизанам. Они оказались перед выбором между немецкой жестокостью, с одной стороны, и советской коллективизацией, с другой.

Городской контингент

Если среди крестьян было очень мало убежденных коммунистов, то городское рабочее население, напротив, находилось под сильным влиянием коммунистической идеологии. Советская программа индустриализации впечатлила рабочих. Тем не менее были определенные городские классы, такие как бывшие богачи и другие представители déclassé bourgeoise, которые скрыто симпатизировали нацистам.

Невозможно оценить число тех, кто покинул городские районы, чтобы присоединиться к партизанам. Их количество было небольшим по сравнению с крестьянами и бывшими красноармейцами. В целом, однако, городские жители партизанам симпатизировали.

Интеллигенция

Используемый здесь термин относится не столько к верхним слоям интеллигенции (профессора, писатели, редакторы, журналисты), большинство из которых были эвакуированы и которые в любом случае были немногочисленны, сколько к широким низшим слоям (местные врачи, учителя, администраторы и специалисты со средним образованием – клерки, бухгалтеры и пр.). Эти мужчины и женщины, поскольку они рассуждали исходя из своей профессиональной деятельности, скорее всего, считали, что им придется выбирать ту или иную сторону. С точки зрения партизан они были ценным пополнением отрядов. Их навыки были полезны; они были людьми, чье отношение в целом влияло на других; и немцы, в свою очередь, лишались возможности использовать их таланты и навыки. В их ряды вошло много евреев, особенно врачей.

На ранних стадиях партизанского движения интеллигенция составляла значительную группу, в которую входила бо́льшая часть офицерского состава и часть рядового состава. По мере роста партизанского движения численность этой группы уменьшалась, хотя она оставалась важным элементом партизанского движения на протяжении всей войны.

Бойцы Красной армии и советские военнопленные

За первые шесть месяцев войны немецкая армия взяла в плен более трех миллионов солдат; к концу войны эта цифра выросла до пяти миллионов. Из них около двух миллионов умерли в лагерях для военнопленных. Если, как можно предположить, поимки избежал каждый десятый, то общее число оказавшихся на захваченной территории составит более чем 300 000 человек. К этому следует добавить еще тысячи освобожденных немцами – главным образом украинцев и других, которых они считали антикоммунистами. Ужасные условия содержания военнопленных вынудили многие тысячи людей попытаться спасти свою жизнь, совершив побег. К январю 1942 года количество этих бывших советских солдат на свободе на оккупированной территории, вероятно, составляло от 300 000 до 400 000 человек.

Массовый подъем партизанского движения, последовавший за успешным наступлением советских войск зимой 1941–1942 годов, привлек туда тысячи бывших военнослужащих, и к лету 1942 года произошло самое большое пополнение рядов партизан из их числа. В июле 1942 года, в начале второго этапа, по оценкам немцев, они составляли 60 % от общего числа партизан. Эти люди стали костяком партизанского движения. Они имели военную подготовку и опыт; в большинстве своем они не имели ни семейных, ни имущественных связей на оккупированной территории; у них были определенные моральные и правовые обязательства перед Советским Союзом; их предыдущий опыт пребывания в лагерях для военнопленных заставил их предпочесть партизанскую деятельность жизни под немецкой оккупацией.

Партийцы

Как уже упоминалось ранее, на первом этапе борьбы партизаны в подавляющем большинстве состояли из членов компартии. После весны 1942 года, когда начался массовый призыв новобранцев, партийный контингент в относительном отношении резко сократился. Однако партийцы оставались элитной группой в партизанском движении на протяжении всей войны и были наиболее влиятельны. В то же время партийный элемент был важен главным образом как инструмент государственного контроля, особенно в качестве политруков и пропагандистов. Ничто не указывает на то, что партийцы действовали самостоятельно как независимая, спонтанная, творческая, направляющая сила. В силу жесткой партийной дисциплины о таких самостоятельных действиях не могло быть и речи.

Коллаборанты

Клеймо предателей пало на очень многих людей на оккупированных территориях. По определению, любого, кто не вел активной борьбы с немцами, можно было заподозрить как минимум в пассивном коллаборационизме. Поэтому почти для всех участие в партизанском движении было ценным алиби, средством избежать преследования как коллаборанта. Это давало соответствующие возможности, но также способствовало убеждению, что, по крайней мере в последние годы войны, все партизанские отряды представляли собой команду бывших коллаборантов, которые прятались в лесах, чтобы спасти свои шкуры, и оказывали слабое сопротивление.

Наиболее значительную группу коллаборационистов составляли бывшие полицейские, солдаты вспомогательных армейских частей и члены местных воинских формирований, организованных немцами. Эти люди в прошлом действовали как основные антипартизанские силы. По разным оценкам, их численность составляла от 1 800 000 до 2 000 000 человек. Когда стало ясно, что СССР выигрывает войну, положение этих людей стало отчаянным. Партизаны, чтобы окончательно их деморализовать, обещали амнистию всем, кто дезертирует и присоединится к ним. Эти усилия оказались крайне успешными. Бывали случаи массового дезертирства целыми подразделениями коллаборантов. Каждое немецкое поражение, каждое немецкое отступление приводило к усилению дезертирства. И в целом обещанная амнистия соблюдалась. Из коллаборантов получались полезные новобранцы: у них был военный опыт, они хорошо знали местность, у них была важная стратегическая и военная информация. К середине 1943 года, когда коллаборанты были готовы дезертировать в значительном количестве, людские ресурсы перестали быть для партизан проблемой. В последний год войны бывшие коллаборанты составляли от 10 до 20 % партизанского движения.

Партизанки

Вклад женщин был значителен во всех областях противостояния нацистам – в гетто, концентрационных лагерях и лесах, а также в качестве вспомогательного персонала в регулярных армиях. Для немцев, которые сводили свое представление о роли женщины в обществе лозунгом Kirche, Küche, und Kinder (церковь, кухня и дети), призыв женщин на боевую службу выглядел откровенным кощунством (хотя их использовали для сбора разведданных в оккупированных зонах). Однако советское правительство, как и многие другие европейские государства, довольно активно привлекало женщин к службе в различных видах вооруженных сил. Более того, СССР рекламировал участие своих женщин в партизанских действиях как свидетельство высокой самоотверженности и решимости. Кроме того, в условиях потери большого числа мужчин женщины играли решающую роль во многих областях обороны.

Почти в каждом партизанском отряде в Советском Союзе было несколько женщин, хотя обычно они составляли не более 2–3 % от общей численности отряда и редко более 5 %. Они использовались в основном в качестве агентов разведки. Советская разведка, как правило, в значительной степени полагалась на женщин-агентов, особенно на территории, охваченной партизанским движением, где женщины оказывались лучшими агентами, поскольку мужчин призывного возраста могли арестовать на месте.

Некоторые из женщин обучались на радисток и медсестер; среди врачей, направленных в партизанские отряды, также было много женщин. Врачи имели офицерское звание. Иногда женщин направляли на боевые задания вместе с мужчинами, но, судя по всему, помимо разведывательных заданий их чаще всего использовали в качестве медицинского персонала, поваров и прачек.

Сексизм в рядах партизан наблюдался повсеместно. В большинстве случаев женщины служили в качестве обслуги, и не раз бывало, что женщин, которые отправлялись на задания по борьбе с врагом, взрывали мосты, минировали железнодорожные пути или собирали еду и одежду у местных крестьян, после возвращения на базу партизаны просили помыть посуду или заштопать носки! Тогда, как и сейчас, у женщин были «двойные задачи», и в первую очередь на них смотрели именно как на женщин, а не как на солдат.

Призыв затрагивал лишь небольшое число женщин. В основном они были добровольцами, движимыми либо политическими убеждениями (некоторые были верными коммунистками), либо жаждой приключений, либо желанием добиться для себя чего-то в обществе, где удовлетворение личных амбиций вне роли матери и жены было ограничено. Некоторые женщины-«призывницы» обучались шпионажу или радиосвязи на советской стороне фронта, но они, как правило, были комсомолками и поэтому были политически надежны.

Как утверждает Эрл Зимке в своей статье «Composition and Morale of the Partisan Movement» («Состав и моральный дух партизанского движения») в книге под редакцией Джона А. Армстронга «Soviet Partisans in World War II» («Советские партизаны во Второй мировой войне»), основной причиной включения женщин почти в каждый партизанский отряд было то, что «женщина стала одним из обязательных атрибутов каждого высокого по званию партизанского офицера… наряду с наганом и кожаной курткой!» [Ziemke 1964: 147–148]. Нередко офицеры, от командира бригады до командира батальонов, «женились» на партизанках, зачисленных в их отряд. Само собой разумеется, их жены – а у большинства из них были жены, которые сильно переживали за них, – редко знали об этих романах. «Простым» рядовым партизанам приходилось довольствоваться менее удобными решениями.

Это приводило к циничному отношению к женщинам в партизанском отряде. Ревность была обычным явлением. Из-за обладания женщиной часто вспыхивали драки, иногда даже со смертельным исходом. Женщины становились собственностью командиров, что подразумевал их офицерский статус, и поэтому «жена» командира часто властвовала над другими женщинами и мужчинами, более низкими по званию. Это приводило к неприятностям.

Например, если жена командира хотела взять одеяло, принадлежавшее женщине другого мужчины, она могла спровоцировать драку, и если мужчина бросался на защиту своей возлюбленной, это могло привести к нарушению субординации и расстрелу – особенно если командир в это время был сильно пьян.

В заключение следует отметить, что нельзя преуменьшать героические усилия многих женщин во время войны. Немцы, хотя и были в высшей степени сексистами, тем не менее считали удачей захватить партизанку, потому что те часто были исключительно хорошо информированы и обладали ценной военной информацией. Многие женщины выбирали мужественную и мучительную смерть, но не выдавали свои секреты.

Организация партизанского отряда

Привычный образ партизанского отряда – это небольшая изолированная группа, скрывающаяся в лесу или в джунглях. На самом деле партизанское движение имело очень сложную структуру. Во главе ее находился Центральный штаб партизанского движения в Москве с офицером связи при верховном командовании Красной армии. Этот штаб включал подразделения политической безопасности, пропаганды, шифрования, связи, картографии, финансов и транспорта. Он был связан с различными территориальными командными пунктами и далее с оперативными группами в тылу врага.

Эти оперативные группы также состояли из различных подразделений: охраны, связи, медицинского корпуса, отделов пропаганды и финансов. У оперативных групп были и воинские подразделения, о которых я расскажу вкратце, но был у них и политический аналог – районный или партийный центр, в котором коммунистическая партийная работа велась под эгидой наркома. В его ведении находилась партийная «пропагандистская» работа, нелегальная пресса, распространение слухов и различные связи с партизанами. При каждом партийном или районном центре существовал один или несколько районных комитетов, которые, в свою очередь, включали одну или несколько партийных ячеек и блоков. Замполит иногда обладал бо́льшим влиянием, чем начальник военного штаба. Иногда один человек занимал обе должности (см. приложение).

Основной боевой единицей партизан был отряд, состоявший из 50-400 человек (включая собственно бойцов и вспомогательный персонал). Отряд делился на более мелкие подразделения – взводы и роты, в зависимости от численности отряда. Весной 1942 года партизан стало так много, что отряды стали объединяться в бригады, то есть три, четыре или более отрядов составляли одну бригаду, а в каждом отряде могло быть от двух до восьми взводов. Позже по ходу войны, в 1943 году, бригады обычно объединялись в соединения – бригадные группы, близкие по размерам к дивизиям (не равным, но близким к американским дивизиям) [Ainsztein 1974: 280]. Некоторые из этих партизанских отрядов состояли из большого количества гражданских лиц. Это часто становилось предметом разногласий между партизанскими командирами – следует ли заботиться о таких гражданских лицах или нет; еврейские командиры, конечно, считали своим долгом спасти как можно больше жизней, даже если большое число гражданских лиц увеличивало опасность обнаружения. Кроме того, советский Центральный штаб не одобрял существование отдельных еврейских партизанских отрядов и обязывал евреев и их командиров интегрироваться в многонациональную партизанскую структуру. Таким образом, такие известные еврейские группы, как группы Миши (Моше) Гильденмана, братьев Бельских, Иехезкеля Атласа, Иехиэля Грыншпана, Берла Лорбера и Николая Конищука, должны были в конечном итоге слиться с более крупным общепартизанским центральным командованием и потерять свою самобытность как еврейские боевые силы.

Антисемитизм в партизанском движении

Антисемитизм живуч. Его уродливая голова поднималась даже тогда, когда евреи были уже не «овцами на заклание», а доблестными бойцами. Немецкая пропаганда последовала за евреями в леса и горы. Эта пропаганда оказывала значительное влияние; она была направлена на партизанские отряды в целом и на то, что нацисты называли группами еврейских «бандитов, стоящих во главе партизанского руководства, направляющих его действия и оставляющих свой еврейский след во всех его делах»[18]. Немцы, конечно, преувеличивали роль еврейского руководства в движении, но ненамного – евреи стояли во главе примерно 200 партизанских групп и участвовали во всех подпольных русских организациях, хотя не всегда как евреи. Довольно часто они скрывали свое еврейство[19].

Одним из последствий немецкой пропаганды против еврейских партизан было то, что советское центральное партизанское командование приняло решение о скорейшем смешении национальностей, опасаясь, что антисемитски настроенные крестьяне, проживающие вблизи партизанских баз, не согласятся поставлять продовольствие и одежду боевым группам, состоящим полностью из евреев или возглавляемым евреями. Но так бывало не всегда. Население иногда вставало на сторону еврейских партизанских отрядов, но на всякий случай вскоре большинство этих еврейских отрядов по требованию центрального командования прекратило свое существование в качестве отдельных групп.

Хорошим примером является отряд Крука, упоминаемый в этой книге, который сражался на Западной Украине, в районе Волыни, с конца 1942-го по конец 1944 года. Этот отряд состоял из более чем 200 бойцов-евреев, но его возглавлял украинский коммунист Николай Конищук. Ему позволили руководить не только потому, что он был уважаемым командиром и хорошо знал территорию, но и потому, что для «связей с общественностью» было лучше иметь во главе нееврея, хотя все его адъютанты командиров были евреями. (К этой истории есть печальное дополнение: Конищук, действовавший под псевдонимом Крук, после войны был убит украинскими националистами.)

Антисемитизм среди партизан тоже существовал, но его не следует преувеличивать. Филосемитов было гораздо больше, особенно среди левых партизанских групп. Израильский исследователь Исраэль Гутман так высказался по этому поводу:

Партизанское движение не было свободно от антисемитизма. Крайне правые фракции польского подполья рассматривали евреев как «бандитов», рыскающих по лесам. Они разоружали евреев и даже убивали многих из них. Левые группы занимали менее враждебную позицию по отношению к евреям. В Литве, Белоруссии и Украине антисемитизм стал сдержанней после установления постоянного контакта между партизанскими районами и советским верховным командованием [Gutman 1974: 109][20].

Для еврея не существовало безопасного места, но леса были безопаснее, чем гетто и лагеря смерти. Тем не менее покинуть гетто, особенно с семьей или остатками семьи, было непросто. Окружающая среда была враждебной, и евреев часто ловили или доносили на них и выдавали немцам за вознаграждение. Были единицы, кто рисковал своей жизнью, спасая жизни евреев, но такие люди составляли незначительное и храброе меньшинство.

Не все евреи и не все неевреи сразу принимались партизанами. Женщины, дети, пожилые люди, инвалиды и больные часто получали отказ. Принятие в партизанское движение зависело, прежде всего, от физической силы и военного опыта, но если чего-то не хватало, то достаточно было иметь пистолет или винтовку.

Однако и в этом случае евреям было трудно приобрести оружие; им приходилось прибегать к незаконной покупке, грабежу или добыче в бою. Многие неевреи не продавали оружие еврею, а если и продавали, то за непомерно высокую сумму. Ситуация была особенно тяжелой в тех гетто, обитатели которых поднимали восстание и пытались найти оружие.

Одной из самых больших опасностей для партизан, как для евреев, так и для неевреев, были бродячие группы крайне правых украинских националистов. Во главе этих групп стояли безымянные «атаманы», которые воевали против поляков и евреев, а также против партизан. Более политизированной группой были бандеровцы, украинские фашисты, взявшие себе имя лидера украинских националистов Степана Бандеры. Действуя под лозунгом «Самостійна Україна!», они привлекли многих украинцев в свои ряды. Немцы в начале войны пообещали независимость «свободному» украинскому народу, но вскоре, после первых побед над советскими войсками, отказались от этого обещания.

Бандеровцы, отличавшиеся крайне антикоммунистическими и антисемитскими взглядами, убивали своих жертв с чудовищной жестокостью – не с помощью винтовки или пистолета, а топорами и ножами. Их девизом было: «Против поляков! Против евреев! И красных партизан!» Неудивительно, что они вызывали ужас у населения Белоруссии и Украины и порой становились врагом номер один для партизан. На самом деле меньше людей стало жертвами немцев по сравнению с числом жертв украинских националистов. Безоружные семьи были особенно уязвимы для этих банд, и немцы платили за голову каждого убитого еврея большую премию: пуд (русская мера, равная 16 килограммам) соли, литр керосина и 20 коробков спичек. Многие евреи, бежавшие из городских гетто или от деревенских облав, попадали в руки бандеровцев [West 1968: 11–12].

Таким образом, между еврейскими и нееврейскими партизанами и их командирами (а иногда и между двумя нееврейскими лидерами) часто возникали серьезные разногласия по поводу того, стоит ли предлагать помощь (еду, одежду и/или защиту) еврейским семьям. Это одна из печальных и полных иронии страниц войны – даже в разгар борьбы с общим врагом имели место такие разногласия и проявления ненависти среди партизан и к партизанам. От еврейского партизана требовались величайшее терпение, самообладание и выдержка, чтобы успешно выполнить свою миссию.

Препятствия на пути сопротивления

Основные сферы сопротивления, а также социальная структура советского партизанского движения были описаны выше, и теперь мы переходим к вопросу, который до сих пор занимает умы многих читателей: почему не сопротивлялось большее число евреев? Почему они не оказали физического и военного сопротивления?

Читателю необходимо в данный момент отбросить эмоциональное и интеллектуальное высокомерие и задать этот вопрос с почтением как к живым, так и к мертвым. Те, кто не был там, никогда не смогут полностью понять, что произошло, а у тех, кто был, нет ответов. Как красноречиво сказал еврейский писатель Эли Визель: «Те, кто знает, не говорят, а те, кто говорит, не знают».

Каковы были препятствия на пути к сопротивлению? Их было много, и эти препятствия касались как неевреев, так и евреев. В некоторых случаях они касались как целых семей, так и целых народов. Во-первых, очевидно, что сопротивление – это вариант, доступный не каждому. Физическое сопротивление, в силу его природы, оказывает лишь незначительное меньшинство. Другие формы сопротивления открыты для гораздо большей части населения, но, опять же, как быть с очень молодыми, очень старыми, хромыми, больными и теми, кого казнили так быстро, что у них не было времени на сопротивление? Их тоже можно назвать трусами?

Главным препятствием для сопротивления была невероятность и чудовищность преступлений как таковая. Масштабы и дерзость убийств психологически ошеломили весь мир, не говоря уже о самих евреях. Кто бы мог поверить, что культура, породившая Моцарта, Бетховена и Гёте, способна на такие деяния? Первой реакцией было отбросить саму возможность происходящего как жестокую шутку. Большинство союзных армий и их правительств также на первых порах отвергали подобные сообщения как чистой воды пропаганду.

Greuelpropaganda

Бруно Беттельгейм дает описание трех независимых психологических механизмов, которые наиболее часто использовались для борьбы с ужасами геноцида [Bettelheim 1960: 252–254]. Они основаны на убеждении, что якобы цивилизованная нация на якобы цивилизо ванной планете не могла опуститься до таких бесчеловечных действий. Само предположение, что современный человек так плохо контролирует свою жестокость, воспринималось как угроза индивидуальной психике.

Здесь использовались следующие защитные механизмы. Во-первых, отрицалась применимость подобного предположения к человечеству в целом путем утверждения, что столь ужасные действия (если они действительно имели место) были совершены небольшой группой безумцев или извращенцев. Суд над Эйхманом в 1961 году ясно показал прямо противоположное: эти действия были совершены с научной и бюрократической точностью тысячами вполне обычных людей. Социальный психолог Стэнли Милгрэм подтвердил этот феномен в своих исследованиях: большинство людей скорее причинят вред своим собратьям, чем не подчинятся властям [Milgram 1973a; Milgram 1973b].

Во-вторых, правдивость сообщений отрицалась путем приписывания их сознат ельной пропаганде; по сути дела сами немцы, мастера этого искусства, называли его Greuelpropaganda (пропаганда ужаса) и прекрасно понимали, что чем более вопиющим является зверство, тем труднее в него поверить, и чем больше ложь, тем больше вероятность, что в нее поверят. При этом такая ложь должна существовать в сфере возможного и основываться на уже проявившихся мифах и предрассудках.

В-третьих, сообщениям верили, но об этом старались забыть как можно скорее. Помимо психологических механизмов человека, немцы были мастерами в том, как третировать своих жертв, сбивать их с толку и срывать любые планы побега. Уловки, которые они использовали, хорошо известны: они использовали кодовые слова, которые маскировали их истинные намерения: «переселение», «еврейский вопрос», «окончательное решение»; они заставляли людей верить, что лагеря смерти были рабочими лагерями; жертв на вокзале встречал оркестр; им давали бруски «мыла», когда они входили в газовые камеры; и кроме того, нацисты посылали открытки друзьям и родственникам жертв, описывая, как «замечательно» у них обстоят дела и как хорошо они себя чувствуют. Короче говоря, это было время, когда мораль была поставлена с ног на голову: правильное было неправильным, неправильное было правильным, истинное было ложным, а ложное было истинным. Эту же мысль повторил лидер французских партизан Доминик Поншардье:

Это была по определению эпоха ложного: ложного бойца, ложного порядочного человека, ложного патриота, ложного любовника, ложного брата, ложного лжеца. В мире ложных носов я был из тех, у кого нос был настоящим, и мне казалось, как и всем «настоящим», что на самом деле все мы настоящие жулики[21].

Это чувство экзистенциальной нереальности и сомнительной подлинности преследует нас до сих пор.

Коллективное возмездие

Принцип коллективной ответственности сбивал евреев с толку, препятствовал их побегу из гетто и помогал подавлять сопротивление. Например, во многих гетто при поимке бежавшего бойца убивали не только его, но и всю его семью, соседей и даже рабочую группу. Когда мужчина или женщина решались на сопротивление, они знали, что это поставит под угрозу не только их жизнь, но и жизнь родителей, детей, супругов, братьев, сестер, знакомых. Сопротивление, конечно, могло включать и побег – из гетто или концентрационного лагеря. Леон Уэллс в своих воспоминаниях «The Janowska Road» («Яновская дорога») делится следующей историей:

Теперь унтерштурмфюрер (офицер СС) начинает свою речь, обращая ее к нам: «Один из вас сбежал. Из-за него эти люди будут расстреляны. Отныне за каждого, кто попытается сделать то же самое, я расстреляю 20 из вас. Если я узнаю, что вы планируете побег, вы все будете расстреляны». После своей речи он повернулся к выбранным шести и расстрелял одного за другим. ‹…› Когда он закончил, он позвал четверых из нас, чтобы мы подобрали трупы и бросили их в огонь [Wells 1963: 190][22].

Перед евреями в гетто стояла сложная дилемма. Если они покинут гетто, чтобы сражатьс я, они смогут спастись, но оставят свои семьи. Если многие бойцы покинут гетто, они ставят под угрозу жизни оставшегося населения. Но если они не окажут какого-либо сопротивления, они будут лишены привилегии отомстить за себя. Покойный историк холокоста Филипп Фридман вкратце описал эту дилемму в следующем пассаже:

В еврейском подполье Варшавы, Белостока и других гетто шла страстная дискуссия. Что им делать? Остаться в гетто или уйти в лес? Это был прежде всего моральный вопрос:

имели ли они право оставить население гетто, чтобы в одиночку противостоять врагу, или они должны были остаться и возглавить борьбу, когда наступит решающий момент истребления? После продолжительных дебатов возобладало мнение оставаться в гетто как можно дольше, несмотря на все трудности, и покидать его только в последний момент, когда уже не будет возможности бороться или защищать население гетто [Friedman P. 1973: 276].

Немцы прекрасно понимали еврейскую психику и хорошо знали, в чем состоит слабая сторона евреев. Принцип коллективного возмездия был тесно связан с крепкими семейными узами среди евреев, и в этом евреи были уязвимы. По иронии судьбы, то, что раньше было великой силой еврейского народа, теперь превратилось в пагубную ловушку. Сплоченная структура семьи не позволяла одному или двум ее членам оставить остальных, поскольку всей семье было крайне сложно бежать из гетто. Намерение покинуть деревню или бежать из гетто или лагеря в надежде попасть к партизанам подразумевало болезненное решение оставить жену, мать, отца и ребенка.

В беседах автора с отцом эта тема подчеркивается постоянно, и она пронизана чувством вины, даже если отъезд означал возможность осуществить «некумах» (на идише – «месть») за семью:

Разве я чем-то отличаюсь от своих родителей или дочерей, чтобы я жил, а они умерли? Нет, мы были одинаковыми. Почему же тогда я остался жив? Возможно, я не смог бы им помочь, если бы остался, но, по крайней мере, мы были бы вместе до конца.

Надежда на выживание

Как уже говорилось, помимо всех скрытых уловок, полуправды, коварных ухищрений, используемых нацистами для того, чтобы заманить в ловушку евреев (и весь мир), самым эффективным инструментом был масштаб совершаемого ими зла. Это, как было показано, привело к многочисленным способам адаптации к непостижимости времени. Одним из основных стремлений человека является выживание. Надежда умирает последней. У многих евреев было чувство, что их не убьют; что они слишком ценны; что немцам «нужен» их труд, их таланты или даже их деньги. Они не хотели рисковать. Они считали, что если они будут подчиняться закону, то их пощадят. Короче говоря, сопротивление означало самоубийство; отказ от сопротивления означал жизнь, а зачем рисковать ею? Держитесь за жизнь как можно дольше[23].

Ортодоксальные евреи зачастую отказывались принимать участие в военном сопротивлении. Сопротивление для них противоречило Божьему закону; оно было равносильно самоубийству, а самоубийство считалось грехом. Лучше было довериться Богу и Его суду. До самого конца, считали они, нужно исполнять волю Божью, оставаться в живых и не рисковать смертью. Единственными целями человека должны быть Кевод Хашем (на иврите «религиозная честь») и Киддуш Хашем («освящение имени Бога», «религиозное самопожертвование»).

Эта форма ненасильственного сопротивления (в некоторых отношениях почти гандистская) стала очень спорной темой. Некоторые читатели скажут, что такая форма пассивного сопротивления вовсе не является сопротивлением – это трусость и человеческая слабость, и кроме того, она привела к гибели многих евреев, которые могли бы спастись (или погибнуть в ходе активного бунта), если бы не послушали раввинов. Один из партизан, Моше Флеш, у которого автор брал интервью, испытывал подобные чувства:

Из-за Бога и религиозных ортодоксов погибло много евреев, потому что это удерживало народ от борьбы. Раввины имели сильную власть над народом. Из-за этого мне пришлось на время отойти от своей религии и перейти к борьбе.

Ненасильственное сопротивление принимало разные формы: существовали молитвенные группы и классы иврита, которые собирались в гетто и лагерях, несмотря на суровые наказания; были попытки спасти свитки Торы из горящих синагог, хотя многие люди при этом погибли; были истории о хасидах, которые молились и танцевали в религиозном экстазе до последней минуты своей жизни! Являются ли эти поступки проявлением храбрости или трусости?

Отсутствие оружия, отсутствие доверия

Одними из самых серьезных препятствий для сопротивления, после того как были преодолены психологические, теологические и семейные барьеры, были, прежде всего, отсутствие оружия и, впоследствии, отсутствие связи между евреями и внешним миром, а также отсутствие подготовленного руководства. Однако все сводилось к самому главному: в любом восстании лишь незначительное меньшинство способно сопротивляться, и эти немногие должны иметь чем дать отпор, и вот в этом успех не всегда сопутствовал евреям.

Как утверждает Филипп Фридман в своей статье «Jewish Resistance to the Nazis» («Еврейское сопротивление нацистам»):

Постоянное, бесперебойное снабжение оружием – непременное условие для операций сопротивления. Большинство нееврейских подпольных движений получали огромное количество оружия и другие материалы от своих правительств в изгнании и от союзных правительств. Но ни в одной стране с еврейским подпольем не обращались наравне с признанными национальными подпольными организациями [Friedman P. 1973: 277][24].

Все, что должно было получить еврейское подполье, прежде должно было пройти через недружественные национальные каналы, и часто на их запросы отвечали прямым отказом, как в Виленском и Белостокском гетто, или запрашиваемое приходило слишком поздно и в смехотворно малых количествах, как в Варшавском гетто. Во время восстания в Варшавском гетто под руководством Мордехая Анелевича, после длительных и бурных переговоров с польским подпольем, еврейские партизаны в конце концов получили только 50 револьверов, 50 ручных гранат и четыре килограмма взрывчатки. Все это нужно было использовать, чтобы отбиваться от целых артиллерийских полков и воздушных атак – при этом некоторые револьверы оказались неисправны и бесполезны. Одна из основных причин, почему евреи получали так мало помощи от Армии Крайовой, польской подпольной армии, крупнейшего подпольного движения в Польше, заключалась в том, что ее руководство было пронизано антисемитизмом [Suhl 1975: 6].

Каждый пистолет, каждая граната и каждая винтовка были на вес золота – потому что довольно часто каждый экземпляр приходилось покупать за золото на черном рынке у нелегальных торговцев оружием и дезертиров из армии, красть у охранников, солдат и крестьян или изготавливать на маленьких подпольных заводах и в ремонтных мастерских [Friedman P. 1973: 277].

Помимо нехватки оружия, между евреями и окружающими сообществами не хватало доверия и взаимопонимания. Отчасти это было связано с антисемитизмом, а отчасти с откровенным страхом перед немцами, которые могли отомстить за сотрудничество с врагом (евреями, коммунистами и партизанами). По словам Эриха Гольдхагена, евреи жили не только как рыбы во враждебном море, но и как рыбы на враждебной земле. Все это препятствовало эффективной координации между еврейскими и нееврейскими боевыми группами.

Ко всему этому добавлялось отсутствие компетентного еврейского руководства. Опытные и авторитетные лидеры общин были безжалостно депортированы и уничтожены во время первых облав. Еврейские интеллектуалы, профессионалы, политические и профсоюзные лидеры, бывшие еврейские офицеры и солдаты, а также главы религиозных общин одними из первых были отправлены в трудовые лагеря или сразу убиты под различными предлогами.

К счастью, в первые годы войны нацисты не уделяли особого внимания молодежи и женщинам, поэтому руководство и рядовые члены молодежных организаций (например, «Бетар», «Хахалуц», «Дрор», «Ха-шомер Ха-цаир» и сионистские молодежные движения) выжили и стали колыбелью еврейского подполья в гетто, а позднее и в лесах.

Оценка и заключение

После суда над Эйхманом, состоявшегося около 15 лет назад, возник миф о еврее как о трусливой овце. Скоро ли на смену ему придет другой миф: о евреях как о могучих суперменах? Правда, как и сама жизнь, как и сама война, гораздо сложнее.

Как мы должны оценивать самих партизан? Стоит ли преувеличивать их роль во время Второй мировой войны? Это такая романтичная группа! Должны ли мы переоценивать их значение? Должны ли мы прославлять их? Ответы, конечно, зависят от нашей цели и от нашей роли. Религиозные и политические лидеры используют славу прошлого для укрепления своей системы убеждений или поддержания приверженности своему режиму, чтобы научить свой народ урокам прошлого и вдохновить его на будущее. Но роль историка и социолога более сложна и гораздо менее грандиозна: рассказать историю как можно более правдиво. В прошлом роль евреев в сопротивлении умалялась либо по причине невежества, либо из-за откровенных предрассудков. Многие западные историки не владели теми языками (иврит и идиш), на которых рассказывалось о еврейском участии, а многие восточноевропейские историки находились под политическим давлением или были антисемитами. В любом случае истинная история так и не стала достоянием общественности.

Следить за тем, чтобы жизненно важная роль еврейских бойцов не была забыта, оставалось еврейским писателям.

Но как же оценить этих бойцов? С военной точки зрения советское партизанское движение имело определенный успех – такой, какой может иметь любое движение сопротивления, когда ему противостоит первоклассная военная держава, но этот успех был сильно ограничен несколькими факторами, некоторые из которых были описаны выше. Партизаны испытывали трудности от трех основных проблем, связанных с нерегулярностью, неэффективностью и контролем[25].

Проблема контроля была важным фактором. Роту или батальон бойцов зачастую очень трудно контролировать даже с расстояния в несколько сотен метров. Для сравнения, задача эффективного управления 60–80 тысячами партизан в том или ином секторе, разбитых, как они были разбиты, на множество слабо сплоченных отрядов в 100 и более километрах за линией противника и в тысяче километрах от центрального командования, даже при наличии надежной связи, практически невыполнима.

Во-вторых, существовала проблема неэффективности. Партизаны никогда не могли противостоять отборным полкам немецкой армии лицом к лицу, даже в тех районах и в тех обстоятельствах, которые они сами выбрали, и кроме того, они могли «захватить» только ту местность, которая была тактически невыгодна, неважна для немцев в данный период или которую из-за нехватки личного состава немцы не могли или не хотели занимать или зачищать. В тех районах, в которых немцы хотели избежать столкновения с партизанами, они просто обходили их стороной. Несмотря на то что с партизанскими отрядами часто было чрезвычайно трудно бороться, тем не менее немцы, когда видели необходимость зачистить участок тыла и не были слишком заняты на фронте, почти всегда справлялись с этой задачей.

В-третьих, существовала проблема неопытности. Такая неопытность, по словам историка армии США Эдгара Хауэлла, является большой слабостью большинства движений сопротивления, и советское движение не было исключением. Партизаны были «нерегулярными силами» во всех смыслах этого слова. Они никогда не оснащались, не обучались и не управлялись как регулярная армия и не могли приблизиться к регулярной армии по эффективности и силе. Слишком часто бойцы были лишены энтузиазма и недисциплинированны. Руководство часто было слабым. Учитывая эти факторы, неудивительно, что некоторые военные эксперты считали партизан не более чем «третьесортным ополчением» [Howell 1956: 210][26].

Говоря все это, не стоит принижать сильные стороны партизанского движения, особенно в 1943–1944 годах. У него был большой запас людских ресурсов, на которые можно было положиться – людских ресурсов, отличавшихся врожденной силой, неприхотливостью, привычных к трудностям и часто хорошо знакомых с местностью, в которой они действовали. Более того, партизаны наносили удары по врагу, даже если не могли победить его. Каждый обрыв рельсов, каждая поврежденная или уничтоженная единица подвижного состава, каждый убитый, раненый или отвлеченный немецкий солдат, каждая задержка поездов с припасами наносили урон. С геополитической точки зрения партизаны были гораздо более успешны в том, чтобы не позволить немцам когда-либо полностью перейти к оккупации и экономическому управлению завоеванной территорией. Советские партизаны и их государственные комиссары также являлись фактором распространения и поддержания коммунистического контроля над территориями, которые были либо враждебными, либо нейтральными по отношению к СССР. И наконец, партизаны позволяли тем людям, которые к ним присоединялись, с достоинством и честью отомстить немцам.

Так что, несмотря на многочисленные слабости, партизанское движение и евреи в нем сыграли важную роль. Оно позволяло не просто не умереть, а достойно жить[27].

Часть первая

Пролог

Партизанские рассказы Шмуэля Персова

Введение

Несмотря на изобилие литературы о холокосте, серьезные пробелы все еще остаются. Мы располагаем военными хрониками и историческими документами; мемуарами генералов и государственных деятелей; теологическими эссе и дневниками выживших; рассказами из первых рук и из вторых рук; библиографиями и обзорами – и все же, несмотря на огромное количество публикаций, остаются буквально миллионы неевреев, которые не знают, что такое холокост, и тысячи евреев, которые также не знают, что это значит.

Одним из таких пробелов является роль еврейского сопротивления в противостоянии геноциду и, в частности, роль партизанского сопротивления. Многое известно о сопротивлении в гетто (особенно в Варшавском гетто) и концентрационных лагерях (особенно в Треблинке и Аушвице), а также о роли евреев в военных подразделениях союзников. Однако значительный вклад евреев в партизанскую войну становится известен только сейчас. Некоторые книги, такие как «Soviet Partisans in World War II» («Советские партизаны во Второй мировой войне») Джона А. Армстронга, содержат лишь разрозненные упоминания о евреях. И лишь немногим (в большинстве своем журналистам и писателям, а не ученым) удалось собрать и представить масштаб вооруженного сопротивления.

Сделать это попытались четыре еврея: Моше Каганович в своей книге «Войны еврейских партизан в Восточной Европе» (на иврите и на идише); Юрий Суль в книге «They Fought Back: The Story of Jewish Resistance in Nazi Europe» («Они дали отпор: История еврейского сопротивления в нацистской Европе»); Биньямин Вест в книге «Их было много: Еврейские партизаны в Советском Союзе во время Второй мировой войны» (на иврите); и Рубен Айнштейн в своем 1000-страничном опусе «Jewish Resistance in Nazi-Occupied Eastern Europe» («Еврейское сопротивление в оккупированной нацистами Восточной Европе») – самой полной истории еврейского сопротивления, написанной на английском языке.

Тем не менее многое еще предстоит сделать. Например, есть фильмы, романы и пьесы, посвященные холокосту, но в большинстве из них не отражена роль партизан. Однако существует большой массив литературы, основанной на личных воспоминаниях евреев и неевреев, в большинстве своем на русском, польском, идише и иврите, которая ждет перевода и издания на английском языке.

Ниже представлены несколько рассказов русско-еврейского писателя Шмуэля (Самуила) Персова (1890–1952). Персов родился в Почепе Черниговской губернии Белоруссии (сейчас – территория Брянской области. – Прим. ред.). До 13 лет он учился в ешиве, а затем доучивался у писателя и преподавателя А. Н. Генсина. В 1905–1906 годах он активно участвовал в деятельности Бунда, а затем эмигрировал в США. Однако с началом русской революции 1917 года Персов вернулся в СССР. Он был расстрелян по приказу Сталина 12 августа 1952 года вместе с 25 другими еврейскими писателями и художниками из числа крупнейших представителей советской еврейской интеллигенции[28]. Из-за параноидальной фобии Сталина по поводу еврейской угрозы его режиму более 400 ведущих деятелей еврейской культуры погибли в результате казней, пыток или в тюремном заключении.

Персов создал множество рассказов о советской жизни, включая «Kornbroit» («Ржаной хлеб») и «Royter Horn» («Красный рог»). Во время Второй мировой войны он много писал о еврейских партизанах в лесах и гетто. Этой теме он посвятил книгу на идише «Dain Nomen iz – Folk» («Твое имя – народ. Зарисовки о еврейских партизанах»). Она включает 21 фактографический рассказ о еврейском сопротивлении и о партизанах, которые пожертвовали своими жизнями ради спасения еврейского народа.

Многим читателям стиль Персова может показаться наивным, героическим, «пропагандистским» – в какой-то степени так оно и есть. В годы войны более 90 советских писателей были заняты в пропагандистской работе, связанной с войной. Слова этих «трубадуров» национального эпоса отражали политические цели, которым они были призваны служить. Они были ограничены рамками официальной советской идеологии, и для того, чтобы пройти цензуру, утвержденные темы необходимо было развить свежо и оригинально. На еврейских писателей ложилось дополнительное бремя – они считали необходимым доказывать своим нееврейским читателям, что евреи во время войны были не трусами и предателями, а, по сути, верными сынами и дочерьми своей страны в борьбе с фашизмом.

В первом рассказе Персова «Твое имя – народ» под «народом» подразумевается не еврейский, а советский народ. Еврей как боец, как партизан должен был быть представлен как часть целого народа, борющегося за выживание. Отчасти эта перспектива была столь важна потому, что, по крайней мере в начале войны, Сталин рекомендовал прессе и другим средствам массовой информации не делать упор на преследовании нацистами евреев, а подчеркнуть преследования в отношении всех советских народов – украинцев, белорусов, грузин и других. Сталин хотел, чтобы борьба велась во имя любимой страны, земли и дома, а не как оказание помощи евреям. Именно по этой причине в начале нацистского вторжения в СССР многие еврейские общины были застигнуты врасплох.

После войны ситуация ухудшилась. Курс полностью переменился, а подлинная история уничтожения евреев и еврейского сопротивления замалчивалась. Более того, позже, при Хрущеве, евреи были представлены как пособники нацистов в войне против СССР!

Как и все рассказы в этой книге, рассказы Шмуэля Персова следует рассматривать на этом фоне. То же касается воспоминаний партизанских лидеров Орланда и Линькова, которые следуют за Персовым. Советскую литературу военного и послевоенного времени также следует рассматривать в контексте этих огромных ограничений. Мы сможем оценить нашу собственную свободу как писателей и читателей сегодня, когда поймем, какое давление оказывалось на советских писателей, интеллектуалов и простых граждан. Персов погиб, как и многие другие писатели, поэты и мыслители, во время сталинских чисток, но он выполнил свою задачу, изобразив евреев активными борцами и преданными гражданами.

Наше сегодняшнее отношение к Советскому Союзу остается двойственным; хотя СССР продолжает подавлять евреев в культурном и религиозном плане, тысячи восточноевропейских евреев тем не менее были спасены советской армией и флотом благодаря их доблестной победе над нацизмом. За это мы находимся в долгу перед советским народом и его руководителями.

A. «Твое имя – народ»

Батальон отступал.

Немцы неустанно наступали со всех сторон. Оставался лишь один путь – берег реки. Но моста поблизости не было, а наводить военный мост не было времени, поэтому оставалось только броситься в воду и вплавь перебраться на противоположный берег, но партизаны знали, что это бурная и глубокая река.

Два красноармейца, будучи хорошими пловцами, вызвались проверить реку, чтобы найти место, где не так глубоко и дно более твердое, так как кроме пехоты нужно было переправить всю колонну с транспортом. Командиры с нетерпением оглядывались вокруг, наблюдая за тем, что происходит у реки. В любой момент немцы могли предпринять атаку, и в этих неблагоприятных условиях весь батальон мог быть уничтожен. Времени было в обрез.

Один из пловцов доплыл до середины реки и начал погружаться под воду. В этом месте волны были очень высокими.

Другой заходил в воду несколько раз, затем на мгновение исчез. И вдруг всплыл…

На берегу росло напряжение. К командиру привели старика.

– Мы его поймали, он без документов, – сказал часовой.

– Ты кто? – спросил командир.

– Еврей.

– Вижу. Спрошу еще раз: кто ты и откуда?

– Из города Хачкловирта, из еврейской части Найе Лебен, недалеко отсюда. Немцы взяли, – старик разрыдался, как ребенок. – Так вышло, что в тот день меня не было дома, и поэтому я выжил. Но другие… – он сделал отчаянный жест руками. – Убийцы не пощадили даже младенцев.

– И что ты делаешь здесь, на фронте?

– Вы думаете, я знаю, что я делаю?.. Я брожу по окрестностям… Возможно, я мог бы добраться до партизан, где я мог бы найти местных крестьян; они знают меня, и вы… Вы, кажется, тоже русский, как и я. Вы арестовали меня, держите под прицелом… Как будто я…

В этот момент командиру сообщили, что два солдата вернулись со следующей новостью:

– Это не река, это черт знает что. Дно мягкое и полно ям.

– Но оставаться здесь невозможно, – сказал командир.

– Товарищ! – еврей подошел к нему ближе. – Если вы мне позволите…

– Не перебивать, – сердито ответил командир.

Но еврей настаивал:

– Я местный. Я родился здесь. Я знаю эту реку как свои пять пальцев.

И, не дожидаясь ответа, он быстро начал раздеваться. Стоя нагишом, старик был похож на маленького шаловливого мальчика, приклеившего бороду к подбородку, чтобы выглядеть смешным. На спине у него были десятки следов от банок, выглядевшие совсем свежими[29]. Был пасмурный день, и завывал холодный ветер. Не раздумывая он прыгнул в воду, поплыл в сторону противоположного берега, нырнул, а затем всплыл на некотором расстоянии. Тем, кто стоял на берегу и наблюдал за евреем, то ныряющим, то всплывающим, казалось, что он показывает им какие-то фокусы. Вдруг он всплыл на поверхность и радостно воскликнул:

– Вот нужное место.

Солдат подплыл к тому месту, где стоял еврей.

– Да, это то самое место, вода не слишком глубокая, а дно твердое.

Еврей поплыл к противоположному берегу, двигаясь зигзагами, ныряя в определенных местах, затем снова всплывая, и, как опытный инструктор, давал указания солдату, плывущему рядом с ним:

– Сюда! Плыви вправо! Еще немного. Вот так, вот так!

Еврей переправил солдата на противоположный берег реки, а затем поплыл обратно к месту, где его ждал батальон. Когда он вышел из воды, он посинел от холода, а зубы его стучали. Чтобы согреться, он начал прыгать. Командир снял с себя шинель и сказал:

– Вот, возьми это, старик. Надень, чтобы согреться!

Батальон перешел на другой берег со всеми солдатами и машинами. Только командиры и несколько взводов остались позади. Повернувшись к еврею, командир сказал:

– Ты согрелся? Нам пора переходить на другой берег.

– Ты возьмешь меня с собой? – спросил еврей.

Командир сердито ответил:

– Что за вопрос! Давай, старик, поторопись!

Еврей не успел встать. Вокруг него начали рваться один за другим снаряды. Раздавались стоны раненых. Когда командир оглянулся на еврея, тот был уже мертв.

Те, кто уже перебрался на противоположный берег, открыли по немцам ответный огонь. Командиры стали переплывать реку так быстро, как только могли, унося с собой раненых и мертвого еврея. Когда весь батальон был вне опасности, один из солдат похоронил еврея в военной шинели командира, которая теперь была пропитана кровью.

У открытой могилы комиссар произнес речь:

– Это его кровь. Он пролил ее за нас и за весь народ; и вот что мы скажем ему в час расставания: да будет благословенна память о тебе, старик…

После паузы комиссар спросил:

– Как его звали?

Никто не знал. Все стояли молча, смущенные. Вдруг командир повысил голос и сказал:

– Я знаю твое имя, убитый брат. Твое имя – народ!

Батальон вскинул ружья, сделал три залпа, а затем двинулся дальше.

Б. Печник Гершель

В партизанский отряд вступили шесть человек. Все они были евреями. Вместе с ними пришел Гершель Розен, печник из белорусского городка на реке Сож.

Никто не назначал его командиром группы, но поскольку только у него была винтовка, его автоматически признали главой всех шестерых. Винтовку он нашел в лесу, по которому бродил несколько недель подряд, скрываясь от немцев. Остальных пятерых евреев он случайно встретил там же. Со всеми ними приключилась одна и та же беда. Их изгнали из их родных мест. Куда бы ни приходили немцы, они убивали евреев. Только эти шестеро выжили. Им удалось бежать, и они скитались по лесам и дорогам, пока не добрались до партизанского лагеря.

Уже в первые дни их пребывания в партизанском батальоне командир – он был главой города – поручил Гершелю Розену очень трудное задание: сорвать работу на фабрике, производившей валенки в его городке. Эта фабрика была широко известна, а маленький городок гордился своими высококачественными изделиями. Неужели эти валенки будут греть ноги немцам?.. Никогда! Гершель хорошо знал фабрику. Его частенько вызывали туда класть печи.

– Хорошо! – ответил он командиру. – Только проследи, чтобы все шестеро получили оружие.

Но оружия у отряда почти не было. К тому же партизаны в тот же день должны были выйти на боевое задание, так что в итоге Розену дали только еще одну винтовку.

Вооружившись двумя винтовками, тремя бутылками с керосином, пакетами с мякиной и несколькими коробками спичек, пятеро евреев во главе с Гершелем отправились на свое первое задание. Гершель, отличный мастер, работал не только в своем городке, но и выполнял кое-какую работу в соседних деревнях. Он знал все дороги и тропинки в округе.

Он повел группу под покровом темноты окольными путями через болота. Холодный и сильный осенний ветер пробирал их до костей. Каждый шорох листвы пугал. Постепенно их глаза привыкли к темноте. Вскоре они пересекли болота и увидели раскинувшийся вдали, на вершине горы, маленький городок. Там, наверху, находилась фабрика. Гершель знал, что фабрику окружал дощатый забор. Он даже помнил, где в нем была дыра. Когда он строил там печи, ему приходилось привозить на фабрику красный песчаный суглинок из близлежащих ям. Вот здесь были ямы. Только теперь они были засыпаны.

Гершелю хотелось упасть на землю и поцеловать их. В этих ямах с красным песком были похоронены замученные до смерти евреи, евреи из городка, где он родился. Рыдать? Нет! Для этого сейчас не было времени. Пришло время отомстить немцам. Гершель начал ползти вперед, за ним последовали остальные пятеро. Вот деревянный забор, а вот место с двумя недостающими досками. Теперь мужчины находились на заднем дворе фабрики. Они пытались спрятаться в тени, отбрасываемой от склада. Здесь был вход на фабрику. Вооруженный немецкий солдат стоял на страже и насвистывал про себя меланхоличную мелодию. Вдруг свист прекратился. Ему набивают рот мякиной, и он падает на землю. Через мгновение он был уже мертв. Других охранников на заднем дворе не было.

Об этом Розен знал еще до того, как он сбежал из своего городка. Каждому из мужчин он поручил отдельную часть работы. Двое были отправлены на склад, где было полно валенок. Остальные трое должны были поджечь всю фабрику. Сам он должен был заняться чердаком. Согласно плану, все здания нужно было поджечь в одно и то же время. Вот он, Гершель, на вершине чердака. Он чувствует запах горелых кирпичей. Он проводит руками по дымоходу, который сам построил еще до войны, льет на них керосин и зажигает спичку. Огонь вспыхивает сразу же. Ветер оказался большим подспорьем для партизан. Искры переносятся на соседние здания, и небо становится красным. Немцы начинают тушить первое, но ветер отбрасывает их назад. Партизаны, воспользовавшись столпотворением, выходят на задний двор через то же отверстие, бегут через болота и возвращаются в лес. Всю ночь немцы вели огонь по убегающим партизанам. Некоторые из них дошли даже до болот, но дальше продвинуться не решились. Кое-кто забрел в болота и погиб там. Спастись из болот могли только те, кто знал все тропинки в округе.

Шесть партизан с Гершелем во главе, вооруженные теперь двумя винтовками и одним автоматом, медленно вышли из болот в лес, который становился все гуще и гуще, по мере того как они удалялись от фабрики. Небо над головой теперь было красным от пламени. Раньше эта фабрика производила около 600 пар валенок в неделю. После этой операции немцам не удалось запустить ее ни на один день. Она была сожжена дотла вместе со всеми цехами и зданиями.

За два года Гершель Розен, живой и сердечный человек, превратился в безжалостного партизана. Его товарищи иногда напоминали ему о его работе на фабрике.

– Моя работа – строить печи для людей, чтобы им было тепло, но гитлеровцам я поддаю жару, – отвечал он с грустной улыбкой.

Он всегда был очень грустным. Целых два года он не мог свободно ходить по городку, в котором родился. Все 50 лет своей жизни этот печник провел только в одном месте, в своем городке. Там он видел много радостных и печальных дней. Когда немцы напали на его страну, его волосы поседели, а глаза потускнели. Но его руки были сильными, они умели держать автомат и миномет. Его душа стремилась в городок, где он родился, чтобы увидеть свой дом, уголок, где он провел всю свою жизнь. Но немцы превратили городок в опорный пункт. Туда невозможно было добраться. Городок стоял на вершине горы, с которой открывался вид на окрестности. Немцы держали его под надежным наблюдением.

Пришло время, и Красная армия отвоевала городок. Он снова оказался в советских руках. Одним из первых в него вошел Гершель Розен, бывший печник, теперь ставший партизаном. Невозможно было узнать улицы и переулки. Все было разрушено. Здесь стоял его дом, красивый и ухоженный. Теперь от него осталась лишь груда обгоревших деревьев и кирпичей.

Немцы перед уходом опустошили дом. Куча все еще тлела. Если бы не уцелевший от пламени фундамент, он бы не узнал свой дом. У него был свой метод закладки фундамента для печей. Он часто хвастался:

– Свою работу я узнаю даже с закрытыми глазами.

Увидев разрушения в своем городке, Гершель обратился к главе города и сказал:

– Отправьте меня в ряды Красной армии.

Глава ответил:

– Ты прав, Гершель, я отправлю тебя в армию. Ты снова будешь строить фабрику.

Гершель был удивлен и сказал:

– Подходящее время нашли вы для шуток…

Но глава ответил серьезно:

– Нет, мы должны восстановить фабрику немедленно. Зима близко, а каждая пара валенок стоит хорошего автомата.

И каменщик Гершель «пошел на войну», чтобы построить печи сгоревшей фабрики и обеспечить солдат Красной армии новыми валенками.

В. Сорок два

Атака была предпринята поздно ночью. Партизаны окружили деревню со всех сторон. Вскоре они разотрут немецкий батальон, как червяка. Грохот пуль был оглушительным. В темноте выстрелы вспыхивали, как молнии. Из дверей хлева навстречу партизанам вышла группа людей. Они были безоружны и приближались с поднятыми над головой руками. Один из них держал белый носовой платок. Комиссар партизан дал команду отвести их за хлев и выделить людей для охраны. На рассвете, после того как партизаны покончили с немцами, комиссар пришел в хлев. Трудно описать, что увидели его глаза при свете дня. Даже на такого человека, как он, много повидавшего на своем веку, эта сцена произвела страшное впечатление.

Один из них, плохо говоривший по-русски, пробормотал:

– Мы – евреи…

Поскольку они не говорили по-русски, их нельзя было понять. Комиссару нужен был переводчик. Он послал за жестянщиком Абрамелем, и тот заговорил с ними на идише.

– Кто вы такие? Говорите!

– Врачи, юристы, инженеры, художники, ученые, из Вены и Будапешта. Фашисты создали из нас специальную роту и отправили на Восточный фронт на принудительные работы, прокладывать дороги, корчевать лес, добывать камень, носить землю. Нас было несколько сот человек, но страшный голод и жуткий холод, нечеловеческое обращение и тяжелый, непосильный труд, болезни и эпидемии – все это тяжело сказалось на наших людях. Мы, оставшиеся в живых, все еще держимся.

Комиссар хотел знать, где они живут. Один из ученых людей из Будапешта криво улыбнулся и сказал:

– Здесь, в пустом хлеву. Немцы запретили нам носить теплые пальто и переписываться с семьями.

– Им было разрешено лишь умереть, – сказал переводчик Абрамель.

– Что они собираются делать? – спросил комиссар у Абрамеля-переводчика.

На это Абрамель ответил:

– Ну, они вышли к нам навстречу с белым флагом…

Комиссар записал их имена и забрал с собой в лес.

Так в нашей роте оказалось 42 потенциальных партизана.

Эти 42 человека с волнением наблюдали за действиями партизан. Павшего в последнем бою партизана везли хоронить. У открытой могилы все они поклялись отомстить за кровь своего товарища. Они подняли партизанский флаг и взяли на караул. Утром, во время переклички, дежурный зачитал имена новичков. Партизан Абрамель научил их, что нужно говорить, когда будут называть их имена.

– Отвечайте как все: «Здесь».

Затем было названо имя товарища, павшего в предыдущий день. Партизан, стоявший справа, ответил:

– Он погиб в бою с врагом.

Новички попросили Абрамеля объяснить, почему называлось имя павшего товарища.

– Вы ошибаетесь, – ответил он. – Такой человек никогда не умирает…

Когда новичков отправили в баню, они попросили разрешения помыться отдельно, но выполнить их просьбу было сложно. Поскольку вариантов не было, они разделись на глазах у всех партизан. Теперь те увидели на их телах раны, нанесенные немцами.

Венский врач негромко сказал:

– За малейшую провинность они били нас палками, как собак.

Что мог сказать им жестянщик Абрамель? У него не было слов.

Он мог только сжимать кулаки и зубы и выражать свою ярость, чтобы бороться. Его жена и дети лежали там, в общей яме, вместе с тысячами других убитых евреев.

Он никогда не видел людей, омывающих себя с таким экстазом. Больше года их тела не видели ни капли горячей воды. Им было запрещено мыться в немецкой бане. У них отобрали даже зубные щетки. После бани они снова стали похожи на людей.

– Вы хотите быть вместе или разделиться по отрядам? – спросил комиссар.

Партизан Абрамель ответил:

– Почему вы должны их об этом спрашивать?

* * *

Среди партизан, действовавших в брянских лесах, появилась еврейская группа, состоявшая из 42 человек. Комиссар обратился к переводчику Абрамелю:

– Они должны принять присягу; переведи им присягу на идиш.

Для Абрамеля это была нелегкая задача. Присяга начиналась со слов: «Я, советский гражданин, добровольно…» Но они не были советскими гражданами. Абрамелю пришлось хорошенько подумать, чтобы облечь присягу в правильную форму. Он повернулся к комиссару и сказал:

– Что вы думаете о присяге в таком варианте: «Я, свободный сын своего истерзанного народа, иду добровольцем»?

– Отлично, просто отлично, – ответил комиссар.

Весь батальон со всеми взводами стоял по стойке смирно, пока каждый из 42 человек приносил присягу на идише. Новые партизаны шли как во сне. Только вчера они были словно человеческий мусор, всегда на виду, над ними смеялись и издевались, а сегодня они были равными среди равных с партизанами-ветеранами, участвовали в их подготовке, вместе слушали обзоры политической ситуации, одевались как они, ели и пили со всеми за одним столом. Командиром еврейской группы был молодой русский. Именно он научил их пользоваться огнестрельным и другим оружием. Он научил их партизанской тактике, особенно ночным боям.

– Ночь – наш верный союзник, – говорил он им при любом случае.

Однако по ночам некоторым из них было трудно передвигаться или точно целиться. Часто они падали на землю. Комиссар присутствовал на их подготовке. Лица у некоторых выглядели изможденными. Он отдал приказ освободить их от участия в боевых действиях. Они были оскорблены. Проклятые фашисты отняли у них очки и растоптали их своими тяжелыми каблуками, но лишить их права бить немцев – неужели они с этим смирятся?

– Посмотрим; продолжайте обучение, – ответил комиссар.

Через несколько дней группа разведчиков отправилась на задание. Когда они вернулись, то прихватили с собой несколько пар очков. Комиссар раздал их тем из еврейской группы, кому они были нужны больше остальных.

– Они сняли их с мертвых немцев. Примерьте их, пожалуйста.

Знаменитый ученый из Вены отвернулся и вытер слезу. Жестянщик Абрамель увидел это и сказал:

– Обычно, товарищ профессор, партизаны не проливают слез, но эта капля имеет особую цену…

Их не посылали на боевые задания. В их обязанности входило помогать роте в лагере. В русских валенках, немецких военных шинелях и зимних шапках-ушанках врачей и художников, приехавших из Вены и Будапешта, невозможно было отличить от жестянщика Абрамеля или крестьян и лесорубов брянских лесов. Равные среди равных, все вместе они вели уникальную жизнь партизан. Они участвовали в красноармейском празднике, а когда собирались в землянке, носившей претенциозное название «Центральный партизанский клуб», приехавшие из Вены и Будапешта пели свои местные песни. Партизаны аплодировали им с большим энтузиазмом и просили повторить еще и еще!

На следующий день после праздника был отдан приказ уничтожить немецкий батальон. Партизанский отряд был поднят по тревоге.

– Есть ли у вас силы, чтобы пойти в атаку? – спросил комиссар.

Еврейский отряд в составе 42 человек отправился на свое первое боевое задание. Соединение, состоявшее из 150 партизан, получило задание уничтожить два немецких батальона. Еврейский отряд, возглавляемый русским командиром, атаковал справа. В начале боя один из новых партизан был ранен, но он перевязал рану и продолжал сражаться. Группа рассеялась и стала ползти по снегу. Вдруг один из партизан услышал тихий шепот на немецком. Венские ученые ответили на родном языке шептавшего. Немцы решили, что это их люди, и все поднялись на ноги. Еврейские партизаны выпустили по ним град пуль. Некоторые из гитлеровцев упали на землю, шестеро подняли руки, а один сделал вид, будто собирается сдаться, но тут же открыл огонь из автомата. Три еврейских партизана были убиты на месте. Командир бросился вперед, крича:

– За кровь наших товарищей… за наших матерей и жен – огонь!

Отряд бросился на врага с примкнутыми штыками. Врачи, юристы, ученые, артисты кололи, стреляли, бросали ручные гранаты, как будто всю жизнь только и делали, что воевали.

После успешного выполнения задания бойцы отряда вернулись на место боя и привезли трех погибших товарищей. Они похоронили их, как это было принято у партизан, с воинскими почестями, поклявшись у открытой могилы отомстить врагу за кровь своих товарищей. Вечером на перекличке дежурные партизаны зачитывали имена убитых. Жестянщик Абрамель, стоявший справа, мрачно отвечал, когда называли имя каждого:

– Пал в бою против захватчиков.

Теперь еврейские партизаны понимали, что убитые тоже живы – живы в памяти своих товарищей и живы в списках партизанских мстителей. Возможно, кто-то из них падет в бою, но тем не менее в группе всегда будет 42 человека. Ибо все сорок два честно выполнили клятву: «Я, свободный сын своего истерзанного народа, иду добровольцем».

Г. Рейзел и Ганна

Еще будучи совсем маленькими, Рейзел и Ганна были близкими подругами. Они вместе ходили в одну школу и вместе получили свои первые паспорта. Когда началась война, они обе пошли в школу медсестер, чтобы вместе отправиться на фронт.

Но когда пришли немцы, подруги были вынуждены расстаться. Еврейке Рейзел было запрещено брать воду из того же колодца, из которого брала воду Ганна. Ганне было категорически запрещено даже смотреть в сторону Рейзел. Еврейская девочка должна была носить желтый знак на рукаве. Но это было еще не все. Немцы согнали всех евреев в гетто – в несколько полуразрушенных домов у реки. Покинуть это место означало расстрел. Если еврея видели на рынке покупающим продукты, это означало смерть на месте. Если нееврей из Белоруссии приносил в гетто несколько картофелин или буханку хлеба, казнили и еврея, и белоруса.

Однажды, когда евреев вывели на работу, Рейзел удалось бежать и, пробираясь по обочинам и тропинкам, добраться до своей подруги. Ганна была потрясена, увидев, как сильно изменилась высокая, цветущая семнадцатилетняя девушка.

– Ганна, – крикнула Райзел, – мир для меня рухнул! Я собираюсь повеситься…

В голове Ганны мелькнула мысль.

– Рейзел, мы должны добраться до своих в тылу врага. Мы убежим вместе.

Рейзел была взволнована. Она была готова. Но тут же ей стало грустно. Ее еврейские глаза и вьющиеся волосы могли выдать ее. Ганна успокоила ее:

– Рейзел, я одолжу тебе свой паспорт.

– А ты? Ты-то как справишься? – спросила Рейзел.

– Я, с моим лицом…

Ганна хотела шуткой снять тяжесть с сердца Рейзел. Ведь у Ганны были светлые волосы, серо-голубые глаза и типичное лицо белоруски.

– Но…

– Никаких «но», – сказала Ганна.

Она убрала фотографию Рейзел из паспорта и приклеила на ее место свою.

Затем обе подруги отправились к партизанам. Они старались держаться подальше от деревень, чтобы не встречаться с людьми. На третий день им нужно было раздобыть еды. Для этого они зашли в деревню. Зде сь их поймали полицаи. Староста сразу же отпустил Рейзел. У нее были настоящие белорусские документы. Она была свободна; но Ганну он задержал. Ганна сделала знак Рейзел: «Не оставайся здесь!..» Но Рейзел не двигалась с места. Как она могла оставить свою подругу?

Староста повел Ганну на допрос, и, как выяснилось позже, это был тяжелый допрос.

– Почему, – кричал староста, – ты ходишь без паспорта? Должно быть, ты еврейка!..

Ганна обратила внимание на свою внешность и типичный белорусский выговор. Но староста и слышать об этом не хотел.

– Вот, посмотри на нее, – он указал на Рейзел. – Она выглядит как настоящая еврейка, но когда ты видишь ее паспорт, ты сразу понимаешь, кто она. А ты?.. Сколько тебе лет?

– Семнадцать, – ответила Ганна.

Немцы оповестили всех своих командиров и полицейские участки, что из городка Н. (здесь они указали название городка), из гетто, за день до того, как там были убиты все евреи, сбежала семнадцатилетняя девушка…

Рейзел шагнула вперед. Ганна подмигнула ей, чтобы она молчала. У Рейзел подогнулись колени. Толкнув ее в грудь, староста вытолкал Рейзел из кабинета, а Ганне сказал:

– Вот мы и нашли тебя, моя птичка. Ты та еврейка, которую мы ищем.

Рейзел до вечера ждала свою подругу за деревней, но Ганна так и не пришла. С наступлением темноты из соседнего леса вышла группа детей. Рейзел спряталась возле поваленного дерева. Когда вокруг стало тихо, девушка побежала куда глаза глядят. На следующий день ее снова арестовали, на этот раз двое мужчин в лесу. Они попросили у нее паспорт. Они внимательно изучили ее лицо и удостоверение.

– Это очень подозрительно, – сказал один из них. – Ты выглядишь как еврейка, а имя у тебя белорусское! Пойдем с нами!

По тайным лесным тропам он привел ее к месту, где передал ее другому караульному. Так она переходила от одного караульного к другому, пока не попала к командиру лесного лагеря. Рейзел рассказала ему, что с ней произошло, добавив сквозь слезы:

– Я должна была сказать им, что это я сбежала и что паспорт принадлежит Ганне, а потом…

– Тогда бы они убили вас обеих, – перебил командир. – Теперь слушай! Ты больше не можешь спасти ни свою подругу, ни свою семью, которую убили. Тебе лучше остаться с нами здесь!

Так Рейзел осталась в партизанском лагере. Ей дали винтовку и научили обращаться с ней. Каждый выстрел вызывал дрожь в ее сердце. В конце концов она попросила, чтобы ее перевели в роту полевых медсестер, ведь они с Ганной учились на медсестер.

– Конечно, конечно, – согласился командир.

Однако начальник караула без ее ведома решил поставить ее на дежурство.

Лес был густым и труднопроходимым. На одно из деревьев прыгнула белка, и ветка слегка покачнулась. С дерева посыпался свежий снег. Рейзел испугалась. Она крепко сжала винтовку в руках, но сразу же обнаружила «виновницу» и успокоилась. Затем она снова услышала шорох среди деревьев и решительно крикнула: «Хальт!» Ответа не последовало.

Через несколько минут она услышала шорох ближе и отчетливее. Рейзел крикнула:

– Кто идет?

Не получив ответа, она выстрелила. Стоявший рядом караульный не стрелял. Она сжала винтовку с большей силой. Она была во всеоружии. Вокруг было абсолютно тихо. Оказалось, что командир проверял девушку. Он приказал всем караульным вокруг не стрелять, услышав ее выстрелы. Сам он проскользнул в отведенное ей для охраны место, словно вражеский лазутчик. «Хорошо, – улыбнулся он про себя. – У девушки острый слух, и она знает, как пользоваться винтовкой».

– Ну что, товарищ боец, – спросил он девушку, когда та вернулась с дежурства. – Что-нибудь произошло за время дежурства?

– Да, кое-что случилось. Мне даже пришлось стрелять, но следов врага я не видела.

Рейзел продолжала учиться нелегкому делу боевого партизана. Вскоре она закончила обучение. Вместе с батальоном она вышла на боевое задание. По дороге батальон разбил лагерь, чтобы подготовиться к бою. Рейзел огляделась и увидела поваленное дерево. Это было то самое дерево, возле которого она пряталась две недели назад. Рядом находилась деревня… Она подошла к командиру и попросила его отправить ее с несколькими бойцами на разведку. Возможно, она сможет узнать, куда делась Ганна. На рассвете командир поручил группе партизан-ветеранов «прощупать пульс» немецкого батальона, расквартированного в деревне. Один из них быстро вернулся с важной новостью: две недели назад партизанский отряд прошел через деревню и убил старосту.

– А что с девушкой Ганной? – взволнованно спросила Рейзел.

– Мне ничего не известно, – ответил партизан.

Немцы обнаружили партизанский батальон и поручили хорошо оснащенной роте уничтожить его. Партизанский командир встал и заявил:

– Не немцы нас уничтожат, а мы их.

Все взводы и роты были подняты по тревоге. Небольшой партизанский отряд выдвинулся вперед к маленькому дальнему мосту. Рейзел понимала, что сможет сделать горстка людей. Она была немного растеряна, и все происходящее казалось ей сном. Всего две недели назад она ждала возвращения Ганны. Смерть преследовала ее повсюду, куда бы она ни пошла. Теперь она стояла здесь, вооруженная автоматом и ручными гранатами, готовая встретить подлых немцев как партизанка. Было обнаружено, что по снегу приближается десять немецких танков. Они были все ближе и ближе. Но почему батальон не кричит: «Смерть захватчикам!»? Почему партизаны не рвутся вперед и не обстреливают их? Танки приблизились к небольшому мосту. Через мгновение они будут на мосту. И вдруг она услышала несколько взрывов. Танки остановились на месте. Немцы выскочили из танков, стреляя во все стороны. Партизаны, которые заминировали мост, выскочили из своих укрытий, открыли огонь по немцам и перебили их. Для Рейзел это был первый и решающий урок партизанского метода ведения войны. Вдруг из связного конвоя пришел товарищ с новостью, что на другом фронте немцам удалось разбить партизанский батальон на несколько рот, так что теперь каждой роте придется сражаться с немцами в одиночку. Помощи было ждать неоткуда. Командир приказал своим бойцам лечь на снег. Когда появились немцы, он скомандовал: «Огонь!»

Рейзел произвела тридцать два выстрела из своей автоматической винтовки, заменила обойму и снова стала стрелять в сторону врага. Но и немцы не жалели боеприпасов. Их пули били совсем рядом с девушкой. Пули свистели над ее головой, как мухи. Там, куда они попадали, поднимались хлопья снега. Вражеские войска начали обстреливать партизан. Рейзел казалось, что скоро пуля попадет в нее, и тогда…

– Куда ты целишься? – прервал ее мысли товарищ.

Девушка навела винтовку на место, откуда с безумным упорством приближались немцы. Они не ползли, а шли напролом. Она видела, что ряды атакующих редели. Поле боя было усеяно убитыми и ранеными немцами. К вечеру бои стали стихать.

Немцы не любили вступать в ночные бои. Но ночь была лучшим другом партизан. Роты батальона воссоединились, и командир подготовил его к ночной атаке. Немцы знали, что партизаны будут атаковать их ночью. Им прислали подкрепление в виде двух батальонов и около сотни полицаев. Они заняли все кирпичные дома в деревне и въезд в деревню. Партизаны забросали их множеством ручных гранат. Рейзел метала ручные гранаты с большим мастерством. Над полем боя взошел месяц. Стало легко определить точки, откуда немцы вели огонь. Но месяц пришел на помощь и немцам. Они пробили бойницы во въездной стене. Они вели непрерывный огонь по всей деревне. Особенно отличался пулемет, установленный слева от места боя, поэтому был отдан приказ заставить его замолчать. Партизаны продолжали стрелять, но и немцы не прекращали огня. Вдруг Рейзел поползла вперед в сторону въезда. Немцы, бросавшие множество ручных гранат, едва не попали в девушку. Пригнувшись, она подбежала к въездному ограждению, проскочила вдоль него и оказалась рядом с немецкой огневой позицией. Партизаны прекратили огонь. Ни одна партизанская пуля не должна была попасть в товарища. Рейзел собрала все свои силы и ударила рукояткой автомата по торчащему стволу немецкого снайпера. Ствол вывернулся, и пулемет замолчал.

Девушка двинулась обратно. Она была от партизан в 10–15 шагах. Внезапно она упала, не проронив ни слова. Автомат выпал из ее рук. Она почувствовала ужасную боль выше колена; ее пальцы коснулись мокрого и болезненного места, а затем стали нащупывать автомат. Но силы покинули ее, и она не могла подняться на ноги. Она почувствовала, что кто-то пытается ее поднять, и узнала двух товарищей по роте. Пули и осколки снарядов свистели вокруг, оглушая их. Одного из товарищей ранило, его место занял другой. Девушка начала терять оставшиеся силы и слабо прошептала:

– Хватит, оставьте меня здесь.

Партизаны не уступили ее просьбе и осторожно вынесли ее из района боевых действий со словами:

– Ты имеешь право платить за наши жизни своей, а мы нет?

– Раньше это сделала Ганна, а теперь вы. Хватит! – умоляла она их, теряя сознание.

Она пришла в себя на следующий день. Командир склонился над ее кроватью и сказал, словно обращаясь к собственной любимой маленькой дочери:

– Дитя мое, с минуты на минуту должен прибыть врач из другой роты. Мы рассчитались с немцами… Две трети из них вчера были уничтожены. Правда, мы тоже понесли большие потери.

Он вздохнул. Рейзел снова начала терять сознание, у нее поднялась температура. Она была тяжело ранена. Она слышала голоса вокруг себя. Она чувствовала, что ею занимаются. Ей показалось, что она увидела Ганну, но ее веки были тяжелыми, как свинец, и она не могла их поднять. Затем она почувствовала, как кто-то нежно поцеловал ее. Ей показалось, что она чувствует дыхание Ганны на своих пылающих губах.

– Ах, какой сон… – она открыла глаза. – Ганна, это ты?

– Да, – был ответ.

Ганна склонилась над своей больной и израненной подругой. Вкратце она рассказала ей следующее: утром она попала в руки старосты, а вечером немцы позвонили ему и приказали перевести еврейку в маленький городок N, так как обычно убитых евреев хоронили в одной могиле. Староста выбрал двух полицаев, которые должны были отвезти ее туда, но вечером в деревню пробрался партизанский отряд, проезжавший мимо. Они убили старосту и полицаев, но она, Ганна, выжила. В партизанском отряде она исполняла обязанности медсестры. Врач брал ее с собой на все сложные операции. Рейзел от радости не могла произнести ни слова. Ганна гладила ее, говоря:

– Через месяц ты снова будешь здорова.

– Возьми назад свой паспорт, – вспомнила Рейзел. – Он мне больше не нужен. Мы теперь среди своих, вместе выполняем одно общее дело. Мы – партизанки.

Обе девушки знали это, и они собирались и дальше выполнять свою задачу – спасать жизни партизан.

Помни!

Х. Орланд

В середине зимы он находился на лечении в этом санатории, расположенном в густом лесу на Волге. Сквозь деревья виднелась голая гора, с которой стекала вода из известного на всю страну курорта. Обычно санаторий носил имя курорта, но теперь люди называют это место «Партизан». Санаторий принимает людей из тыла врага. Их подвиги записываются в книги, до сих пор хранящиеся под замком. Личные анкеты лежат там в стопках. Выздоравливающие покидают санаторий, чтобы возобновить свою деятельность в лесах, деревнях, осажденных городах, где их жизнь висит на волоске. Они сражаются, мстя за страдания народа.

Рана в его легких уже зажила. К нему вернулся аппетит. После молчания, продолжавшегося два месяца, он теперь может немного говорить с людьми и иногда улыбается мальчику с ампутированной ногой – партизанскому разведчику из Полесья в Белоруссии, лежащему рядом с ним. Только вчера он ходил в лес на долгую прогулку с Хорфиной, старушкой из окрестностей Брянска. Он вел ее за руку. Во время одной из бомбардировок леса старушка ослепла.

Сегодня рано утром партизан долго пробыл в палате с украинцами. Он оживленно беседовал с ними и замолчал, когда в палату вошла медсестра. Затем он зашел в кабинет и попросил, чтобы его отпустили, заявив, что он достаточно поправился, чтобы покинуть санаторий. Для того чтобы подготовить его документы, необходимо было получить разрешение лечащего врача. Он взял бумаги и подошел к белой загородке заведующего. Заведующий больницей, профессор с мировым именем, послушал его сердце. Он предложил ему ароматную сигарету, и оба сидели и молча курили. Наконец профессор сказал:

– По моему мнению, ваш отъезд следует отложить.

Партизан втянул дым поглубже в легкие, закашлялся и ничего не ответил.

– Ваше сердце ослабло, и вам необходим полный покой, – сказал профессор, не получив ответа. Партизан смотрел на свои тонкие, покрытые дымом пальцы, погрузился в свои мысли и не слышал профессора, который добавил:

– Первая же нагрузка на сердце может вызвать осложнения.

Партизан продолжал молчать.

– Пройдет много времени, прежде чем вы сможете быть полезны, – серьезно сказал профессор.

Услышав это, партизан поднял свои печальные глаза и посмотрел на профессора. В них горел упрямый огонь. Он провел тонкими длинными пальцами по своей седой бороде. На его устах застыло грубое слово, но он сдержался и ничего не сказал.

– Я вынужден пока запретить вам покидать это место, – сказал профессор.

В этот момент партизан встал и тихо сказал:

– Завтра я уезжаю отсюда на двухчасовом автобусе, который идет на железнодорожный вокзал. Доктор, дайте мне, пожалуйста, еще одну сигарету.

Он прикурил сигарету от спички, которую ему предложил профессор, заговорил. Он старался подобрать правильные, простые слова, как это делают, когда объясняют что-то молодежи.

– Я хотел бы говорить на идише. Так мне будет намного легче.

Профессор одобрительно кивнул.

– Как видите, я еврей, – улыбнулся партизан, сморщившись.

Он встал и начал нервно шагать. Ему стоило больших усилий стоять на месте; профессор сидел в своем кресле и ни на секунду не сводил с него своих острых темных глаз.

– Я не отвергаю всю идею, и я ничего не отрицаю. Теперь мне ясно, что они охотятся за слабыми, за теми, кто сдается, даже за теми, у кого нет ни рогов, ни когтей, чтобы дать отпор и оказать сопротивление…

Он закрыл глаза и снова открыл их из-за потока мыслей, захлестнувших его разум.

– Как вы это называете, доктор? Вы называете это мученичеством? Почему вы молчите, доктор? Целые еврейские общины шли, словно овцы на бойню, видя перед собой десять Харугей Малхут[30]? Голова рабби Акивы обошлась нам очень дорого… Евреи учились у него и следовали его примеру.

Его лицо стало пепельным. Он заговорил шепотом.

– Я ни от чего не отказываюсь; напротив, я взял на себя нечто, что выше моих сил. Убийцы связали меня и заставили стать свидетелем расправы над всей общиной Константина. Горе глазам, видевшим такую резню! Потом у открытой могилы мне дали лопату, а после погребения оставили меня одного в поле и насмешливо велели идти. Пусть раввин, похоронивший нашу общину, продолжает идти дальше и дальше! Я – раввин, я – учитель, который видел древний Константин.

– Неужели народ будет помнить только «Возлюби ближнего своего»? – с трудом произнес он. – Хорошо, но где же «Помни» – «Помни, что сделал тебе Амалек»?! На Украине я встречал много евреев, которые все еще помнят.

В этот момент в его глазах вспыхнул огонь, и вдруг ему показалось, что он стоит посреди синагоги и со сжатыми кулаками предупреждает и предостерегает:

– Если хоть один еврей забудет до судного дня, что Гитлер сделал с евреями, пусть его имя будет стерто с лица земли!

Вскочив на ноги, он положил руки на плечи профессора и произнес властным голосом:

– Доктор, подпишите эти бумаги! Они ждут меня там, на Буге!

Мина Авраама Гиршельда

Григорий Линьков

Наши неснимаемые мины причиняли гитлеровцам много хлопот. Взрывать эти мины с расстояния было невыгодно, так как производимое взрывом разрушение полотна требовало потом большой восстановительной работы и задерживало движение на несколько часов. Поэтому жандармы и администрация железных дорог искали способов извлечения этих мин без взрыва. Требовались не только специалисты, но и охотники для опасных экспериментов, а их, видимо, не находилось.

И вот однажды в районе станции Микашевичи на глазах у наших подрывников одна наша «неснимаемая» мина была снята. Впоследствии нам удалось установить интересные подробности этой фашистской операции.

* * *

В Ленинском районе Пинской области гитлеровцы арестовали все нетрудоспособное еврейское население, вывезли в один из лагерей смерти и поголовно уничтожили. Трудоспособных мужчин евреев они собрали в спецлагерь в Слониме и заставили работать в мастерских по специальности. Работавшим в мастерских было заявлено, что их семьи отосланы в Познань, где они будут находиться до конца войны. Среди многих других в слонимском еврейском лагере работал часовщик Гиршельд Авраам. Ему не было работы по его специальности, его гоняли на земляные работы по ремонту железной дороги и шоссе.

Как-то утром Гиршельда не послали на работу, а позвали в комендатуру и на завтрак подали кусок настоящего белого хлеба и кофе с молоком. Авраам насторожился. «Что-то гитлеровцы задумали сделать со мной неладное, раз начали кормить по-человечески», – подумал он и не ошибся. После завтрака пришли фашистский фельдфебель с железнодорожным жандармом и начали с ним разговаривать по-хорошему, расспрашивая о том, насколько он компетентен в электротехнике. Гиршельд заявил, что он может разбираться в электротехнических схемах, и если ему и его семье будут созданы нормальные условия жизни, то он готов оказать услуги в этой области.

Гитлеровцы обещали учесть просьбу Гиршельда и попросили его последовать за ними. Выйдя из комендатуры, они повели его вдоль полотна железной дороги. Впереди шел жандарм, сбоку фельдфебель. Неподалеку показался часовой с красным флажком в руках. Жандарм остановился и о чем-то спросил часового. Тот указал рукой на рельс.

– Ну вот что, гражданин Гиршельд, – обратился жандарм к еврею, – у нас к вам такое поручение: здесь под рельсом стоит неснимаемая мина. Она построена на электротехническом принципе. Вы должны попытаться ее снять. Если вам это удастся, то мы в ближайшее время возвратим вашу семью, и вы будете свободно жить с ней, как и раньше, в своем местечке. Ну, а если не снимете, то ваша семья вам будет не нужна. Надеюсь, вы меня поняли?

– Да, я вас вполне понимаю, – ответил Гиршельд жандарму, покрываясь холодным потом.

– В таком случае можете приступать к делу, только дайте нам предварительно отойти в сторону. Вон, видите – выступает песчаный бугорок под рельсом между шпалами? – жандарм указал рукой.

Гиршельд молча кивнул головой.

– Это и есть замаскированная мина, о которой идет речь.

Три гитлеровца зашагали дальше по шпалам. Гиршельд остался на месте. Он стоял над миной и размышлял: «Кто же мог поставить эту мину, если не партизаны? А поставили они ее не за тем, чтобы снял Гиршельд», – мелькнуло у него в голове.

– Ну, что же делать? Подойти, дернуть за проводки и взлететь на воздух? Но тогда уж наверно немцы расстреляют Эдика, Эму и жену, а снять – это значит совершить предательство, – шептал про себя Гиршельд, продолжая стоять в нерешительности.

Гитлеровцы уже отошли на 50–60 метров и наблюдали, что собирался делать и как вел себя обреченный.

– Нет, я думаю, ничего не выйдет, – сказал фельдфебель, – он попросту трусит. Напрасно вы назвали мину неснимаемой… – После небольшой паузы он добавил: – Вы очень многое ему пообещали, ведь его семья уже расстреляна.

– Не все ли равно, расстреляна или нет? А почему не пообещать человеку в сто раз больше того, чем мы располагаем, если он уже выкупил билет на тот свет?

– Вы думаете, что он взорвется при снятии мины?

– Почти уверен. Мы потеряли уже 12 человек самых опытных саперов на снятии таких мин.

– Однако пора. Он что-то очень долго медлит.

– Господин Гиршельд, приступайте к работе! Мы вас ждем.

Авраам все же решил попробовать снять мину. За такое решение говорило два довода. Первый состоял в том, что мина уже противником обнаружена и, следовательно, крушения поезда на ней не произойдет. В крайнем случае они могли ее просто подорвать, засыпать землей воронку, поставить новый рельс. Вот и все. Это уж не такой большой труд.

Второй довод говорил, что, если бы мину удалось снять, ее нельзя уже было назвать неснимаемой. Это доказало бы, что в конструкции мины имелись дефекты, которые партизаны должны устранить. В противном случае рано или поздно гитлеровцы и без Гиршельда освоили бы технику снятия такой мины, и это было бы выгодно для них и невыгодно для партизан.

Гиршельд решительно подошел к мине и начал ее осматривать. Но осматривать было нечего. Видны были только скрученные проводки, перекинутые через рельс. Все остальное было скрыто под песком. Гиршельд начал с большой осторожностью оголять мину.

Два часа возился Авраам около мины. Два часа сидели три гитлеровца в ожидании взрыва, но взрыва не последовало. Мину Гиршельд снял. Он отделил электродетонатор от тола и отложил его в сторону. Спрессованные брусочки взрывчатки были теперь совершенно безопасны.

– Господин фельдфебель и господин жандарм могут подойти теперь сюда! Мина обезврежена, – крикнул Авраам гитлеровцам.

Оккупанты осторожно подошли к Гиршельду. Жандарм сказал:

– Гут, Гиршельд, гут. Вы будете инструктор наш сапер.

Гиршельд промолчал.

На этот вечер Гиршельду был дан обед, положенный фашистскому солдату. Авраам впервые за последние два месяца пообедал по-человечески.

«Инструктор наш сапер», – звучали у него в голове слова жандарма. «Что же делать? Как дальше быть? – думал Гиршельд. – Мина оказалась вполне снимаемой. Нужно только, не трогая ее с места, перерезать один из проводков, соединяющих детонатор с батарейкой. Правда, пока до этого доберешься, можно взлететь на воздух. А для того, чтобы сделать мину действительно неснимаемой, нужно добавить еще одну батарейку и сделать проводки двойными – так, чтобы при малейшем натяжении любого из проводков происходил взрыв».

Прошло три дня. Гиршельда кормили пайком, положенным для рядовых гитлеровцев. Но семьи, как было обещано ему, не вернули.

Вечером на третий день Гиршельд стоял на улице около своей квартиры. Мимо проводили евреев, выгоняемых на земляные работы. Гиршельд заметил, как один его старый знакомый отвернулся, не ответив на приветствие.

«Значит, товарищи знают все. Они считают этот поступок предательским, и по-своему они правы», – с горечью подумал «инструктор».

Но вот у одного из проходивших евреев выпал из руки какой-то грязный катышек. Авраам чуть не крикнул, но вовремя спохватился. А когда прошли невольники и конвоиры, Гиршельд оглянулся по сторонам. Сердце болезненно забилось. В руке у него оказалась скомканная записка.

Гиршельд быстро вбежал в комнату и дрожащими пальцами стал развертывать грязный комочек. Записка была написана простым карандашом на куске оберточной бумаги.

Дорогой Авраам!.. Ты, кажется, поступил на службу к гитлеровцам, и тебя за это начали кормить по-человечески? Но мы тебе не завидуем. Твой поступок мы расцениваем как прямое предательство… Кстати, знаешь ли ты, что все наши семьи расстреляны?..

Давид

Гиршельд выронил из рук записку. В сердце образовалась пустота. В сознании появилось безразличие ко всему окружающему, в том числе к собственной жизни. Потом он вынул из кармана заготовленное ранее письмо, сделал на полях приписку карандашом и вышел на улицу…

На другой день Гиршельда опять увидели на линии железной дороги вместе с гитлеровцами. Он шел впереди и оживленно разговаривал с лейтенантом технических войск. За ними шагали уже знакомые нашим подрывникам жандарм и фельдфебель, а позади них два сапера.

Около заложенной под рельсы мины Гиршельд остановился и приступил к работе. Лейтенант и два сапера оказались людьми очень смелыми. Они нагнулись над миной и внимательно рассматривали каждую деталь, освобождаемую Гиршельдом из-под песка. Когда мина была уже полностью отрыта, то, по приглашению Гиршельда, к саперам подошел и жандарм.

И в тот же момент раздался сильный взрыв. Из шести человек уцелел один только фельдфебель, который наблюдал за обезвреживанием мины с почтительного расстояния.

* * *

Мне хорошо был известен случай снятия мины без взрыва и случай, когда при снятии мины вместе с евреем-инструктором погибли четыре гитлеровца.

Неясны были подробности.

Прошло с неделю после этого второго случая. Мне передали пакет от неизвестного человека. Я распечатал. Это было большое письмо Гиршельда с изложением трагических обстоятельств своей жизни при гитлеровцах и того, почему и как он обезвредил неснимаемую мину в районе станции Микашевичи. Тут же в письме была набросана схема, показывавшая, что нужно сделать, чтобы наша мина стала действительно неснимаемой. В приписке, сделанной карандашом, стояло: «Клянусь прахом моей семьи, что убийцам больше не удастся заставить меня снимать ваши мины».

…Мы проверили схему Авраама Гиршельда. Она оказалась правильной.

Часть вторая

Инициатива на местах

Ниже приводятся личные рассказы о партийной инициативе на местах

Клятва партизана

Я, гражданин Советского Союза, вступая в ряды красных партизан[31], народных мстителей, что бы отомстить за кровь родителей, братьев, сестер и детей, зверски замученных фашистами, и бороться за свою Родину и родную страну против пса Гитлера и его приспешников, кровожадных захватчиков, клянусь:

Быть мужественным бойцом, строго соблюдать воинскую дисциплину и всегда быть наготове.

Тщательно хранить военную тайну, государственные секреты и армейское имущество.

Беспрекословно выполнять до конца, без колебаний, приказы моих командиров и всех тех, кто стоит на переднем крае руководства.

Не жалеть никаких сил, даже жизни, и до последней капли крови посвятить себя борьбе за свою страну.

И если я нарушу эту клятву, пусть я паду от руки моих товарищей.

Клятва партизана

(Вторая версия)

Я, гражданин великого Советского Союза, верный сын героического русского народа[32], клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на земле не будет уничтожен.

Я обязуюсь беспрекословно выполнять приказы всех своих командиров и начальников, строго соблюдать воинскую дисциплину. За сожженные города и села, за смерть детей наших, за пытки, насилие и издевательства над моим народом я клянусь мстить жестоко, беспощадно и неустанно. КРОВЬ ЗА КРОВЬ! СМЕРТЬ ЗА СМЕРТЬ!

Я клянусь всеми средствами помогать Красной армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя своей крови и жизни.

Я клянусь, что скорее умру в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому фашизму.

Если же по своей слабости, трусости или по злой воле нарушу свою присягу и предам интересы народа, пусть паду я позорной смертью от руки своих товарищей.

Дружба

Д. Стонов

Это было вскоре после исторического выступления товарища Сталина 3 июля 1941 года. Кто первый заговорил о том, что они – бывшие участники гражданской войны – должны немедленно включиться в партизанское движение?[33] Один из братьев Салай, Heгреев, Александр Каменский или П. С. Коротченко? Скорее всего, как это часто бывает у старых друзей, они подумали об этом одновременно, поняв, что иначе и быть не может.

– Только давайте вот что: вместе мы приняли решение, вместе, всей компанией, мы его и осуществим, если, конечно, среди нас нет человека, который почему-либо откажется от этого дела…

От «этого дела» никто не отказался, но неожиданно заболел Коротченко, которого пришлось отвезти в больницу. Когда друзья пришли его навестить, он напомнил им:

– Раз вместе, значит вместе. Я поправлюсь быстро. Вы должны ждать моего выздоровления.

Осуществление принятого решения пришлось, таким образом, временно отложить. Пока Коротченко лежал в больнице, друзья успели побывать в главном партизанском штабе, обо всем договориться, все уточнить, и только он поправился, как был намечен день, вернее, ночь отлета.

На квартире Александра Каменского будущие партизаны собрались все вместе со своими семьями. Вечером к дому подъехал автомобиль и умчал друзей на аэродром. В полночь они сели в самолет, который, перелетев линию фронта, приземлил их в Еленском лесу на Черниговщине.

Вначале прибывшие из Москвы товарищи партизанили в соединении Николая Никитича Попудренко. В этом соединении они, бывшие партизаны гражданской войны, приобретали навыки партизанской борьбы в новых условиях. Но так как все они были людьми с большим организационным опытом и так как соединение Попудренко расширялось и росло, то в скором времени каждый из них возглавил самостоятельный отряд.

Александр Каменский стал командиром партизанского отряда имени Сталина. За время с весны сорок третьего и до лета сорок четвертого года его отряд уничтожил 2035 немецких солдат и офицеров, разбил и сжег 13 танков, много танкеток, 49 автомашин, пустил под откос 14 паровозов, 120 вагонов.

* * *

Из-под дула немецкого автомата, полураздетый, бежал в лес Михаил Цукерман. Он знал: где-то здесь, в этом лесу, он найдет советских людей, партизан, народных мстителей. Изнемогая, падая, проваливаясь в снежные сугробы, кружил Цукерман по лесу. С каждым днем сил у него становилось все меньше, но чутье жизни не покидало его. Когда он видел черную ботву на кочковатом поле, то понимал, что в этой земле можно обнаружить картофель и набить им желудок, набить не очень туго, ибо каждая лишняя сырая картофелина вызывала страшные боли и рвоту. Только это чутье и держало его на ногах, держало до тех пор, пока как-то на рассвете он не увидел обросшего густой бородой человека в полушубке, с ружьем в руках и не услышал его окрик: «Стой! Кто такой будешь?» Тут силы оставили Цукермана и он свалился к ногам бородача.

Бородач этот – сорокапятилетний Александр Маско из Корюковки Черниговской области – партизанил в отряде имени Сталина. Часы дозора кончились, пришел другой часовой. Маско взвалил на плечи обессиленного Цукермана и понес его в лес, в землянку.

Так началась дружба между Александром Маско и Михаилом Цукерманом. Маско в свое время сам бежал от немцев с обрывком веревки на шее[34]. Так же как Цукерман, он видел смерть перед глазами и, может быть, поэтому так верна, стойка и неизменна была их взаимная привязанность друг к другу. В тяжелых условиях партизанской жизни Маско нашел и время, и возможность, и потребность выходить больного своего товарища. Врач врачом, а больной нуждался в неутомимом уходе, в присмотре, в добром глазе и заботливых руках. И у суровых партизан сжималось горло, когда они видели, как Маско сбивает с деревьев замерзшую рябину, чтобы угостить своего слабого дружка, как во время длительных переходов он шагает рядом с санями, на которых лежит больной, укрывает его, сняв с себя полушубок, взбивает солому под его головой, переносит его на руках к костру и своей спиной заслоняет от стужи.

Людей часто роднит не только общность цели, судьбы, но и общность профессии. Друзья жили в одной землянке. И как-то, очнувшись, Цукерман услыхал стук. Он поднял голову и увидал: Маско сапожничает, рот его набит гвоздями, с ловкостью опытного мастера он по одной штучке выталкивает их изо рта и вбивает в каблук.

– Погоди, – взволнованно сказал Цукерман, – ты ж кто?

Думая, что товарищ его бредит, Маско ответил:

– Ну, обыкновенно – партизан, Александр Маско из отряда имени товарища Сталина.

– А раньше кем был?

– А раньше я селянствовал и сапожничал. В колгоспе был и трошки сапоги тачал.

– А я заготовщик.

– Н-ну?

Работал Маско в очках. Удивленный, он тряхнул головой, и очки сползли с его носа. Он забыл их поднять. Вытянув шею по направлению к больному, Маско долго смотрел на него:

– Побожись.

– Честное слово.

– Н-ну? – с тем же удивлением повторил Маско, потом подошел к товарищу, стал его тормошить и смеяться.

– И то, гляжу я: людина ты дюже гарный, а догадаться никак не мог! А раз гарный людина, значит, нашего сапожного цеха, вот тебе вся догадка! Чего ж ты молчал? Теперь мы с тобой таких делов понаделаем… все отряды позавидуют. Знаешь ты, сколько мы тюков хрома и подошвы у немцев отбили? Зря товар в обозе валяется!..

И когда Цукерман окончательно поправился, друзья в свободное от боев и переходов время взялись за работу и, действительно, таких «делов понаделали», что слава о них пошла гулять по многим отрядам Украины. И если, скажем, партизаны другого соединения встречали в лесу бойца Александра Каменского, то уж не допытывались, из какого он отряда: молодец был в хромовых сапожках!

Одно огорчало Цукермана. Во время боев он должен был разлучаться со своим другом. Цукерман был стрелком, Маско – пулеметчиком, у которого напарником был донской парень. Чувствовал это огорчение и Маско. Как-то, случилось, заговорили они об этом между собой, посоветовались и вместе отправились к своему командиру Александру Каменскому.

Принимая бойцов, Каменский сел поудобнее, снял фуражку, растопыренными пальцами причесал свою львиную гриву и сказал, чтобы и товарищи сели. Маско и Цукерман поняли, что сейчас будет разговор по душам. Действительно, Каменский назвал друзей «Кожтрестом», спросил, как идут «дела-делишки», поинтересовался, все ли обеспечены обувью, и выразился насчет сапожников так замысловато, но в общем одобрительно, что Маско решил, что и командир считает сапожных дел мастеров самыми распрекрасными людьми на свете: «Раз гарный людина, значит, он нашего, сапожного цеха».

– Одного я не понимаю, – обращаясь к Маско, сказал командир, – почему ты хочешь расстаться со своим вторым номером? Парень он как будто подходящий, никогда ты на него не жаловался.

– Я и не жалуюсь, – ответил Маско. – Только у меня с Михаилом дюже крепкая дружба, и воевать нам порознь вроде как скучно…

– У нас крепкая дружба, – вторил товарищу Цукерман.

Александр Каменский задумался. Дружба! Она бытовала в его многонациональном отряде: казах дружил с украинцем, татарин с грузином, еврей с русским, белорус с таджиком…

Эта нерушимая дружба возникла не вчера. Корни ее уходят в исторические дни борьбы за победу и укрепление власти Советов, в героические дни гражданской войны, в дни самоотверженного труда и борьбы за победу сталинских пятилеток, давших братской семье советских народов вкусить первые плоды социализма. В огне Великой Отечественной войны дружба эта закалилась, стала непреодолимой силой, спаявшей людей различных национальностей единым чувством животворного советского патриотизма. Незримыми нитями тянулась эта дружба сейчас в партизанских лесах от одного отряда к другому, и стоило ему, еврею Каменскому, попасть в трудное положение, как на помощь спешили другие командиры отрядов – украинец Салай, русский Негреев…[35] «Дюже крепкая дружба», – прошептал Каменский и вслух сказал:

– Ладно, пусть будет по-вашему!

На следующий день друзья начали воевать вместе – двумя номерами одного пулемета, – и скоро в отряде заговорили не только о хороших мастерах сапожного дела, но и о замечательных пулеметчиках. Многим испытаниям подверглась их дружба, наконец пришло последнее: испытание кровью.

После длительных боев отряд вынужден был занять исключающий возможность маневрирования Кусеевский лес. Партизаны падали от усталости, лошади дымились от пара: первые дни мая были холодными. В обозе стонали раненые. Однако ни отдохнуть, ни погреться у костров, ни поесть не пришлось. Наступила темнота, и разведчики сообщили: немцы накапливают крупные силы, подтянули артиллерию, танки и бронемашины, оседлали все дороги, ведущие в лес, вызвали авиацию.

Кусеевский лес имел дурную славу: здесь, знали партизаны, был уничтожен местный отряд, которым руководил секретарь Добрянского райкома партии. Надо было выбраться из ловушки, и Александр Каменский поднял людей. Следопыты отряда нашли тропу, позволявшую миновать все заставы немцев на дорогах, и по этой тропе в полнейшей тишине партизаны начали выходить из Кусеевского леса.

Как о спокойной хате с жарко натопленной печью, как о хате, где пахнет добрыми щами и из окон которой видна тихая улица, люди мечтали о Тупичевском лесе. Добраться бы до Тупичевского леса, а там – привычное дело! – можно и немцев бить, и поснедать, и отдохнуть.

Но тропа шла мимо села Владимировки, во Владимировке же были и немецкий гарнизон, и полицаи. Схватиться с ними всему отряду значило задержаться, проиграть время, дать возможность подоспеть крупным немецким силам с артиллерией, танками. Нет, гарнизон и полицаев Владимировки надо было отвлечь до того момента, пока отряд минует село.

И вот, незадолго до рассвета, за это трудное и опасное дело взялись два друга – Михаил Цукерман и Александр Маско. С трех сторон село было окружено болотом, и, разумеется, незаметней всего во Владимировку можно было попасть именно через эти гиблые места. Взвалив на плечи пулемет, по пояс в ледяной воде, друзья прошли болото, пробрались во Владимировку, достигли сельской колокольни, бесшумно уничтожили немецкого часового. Забравшись на колокольню, они ударили из пулемета. В селе началась паника: партизаны захватили церковь! К церкви, стреляя из винтовок, пулеметов и минометов, поспешили гитлеровские солдаты и полицаи. Кольцом охватили они смельчаков. Но с вышки косил партизанский пулемет, с четким бесстрашием он выбирал мишени для своего огня, и уже после получасового боя вокруг церкви валялось немало убитых фашистов.

Колокольня сотрясалась от гула, выли и всё ближе и ближе рвались мины, пули дырявили каменную кладку, и от кирпичной пыли воздух казался рыжим; но и сквозь рыжую завесу друзья в бинокль могли разглядеть, как вдали движется, проходит мимо Владимировки их отряд, и это подбадривало и прибавляло силы.

Прошел еще час неравной борьбы. Немцам удалось зажечь церковь рядом с колокольней, она жарко пылала, от пламени и дыма партизаны задыхались. Теперь можно было подумать и об отступлении: отряд благополучно миновал Владимировку.

– Прорвемся? – спросил Михаил Цукерман.

Грохот стоял страшный, и вначале Цукерман не удивился, что друг его клонится к нему, чтобы ответить. Но Маско клонился все больше и больше, и тут Цукерман увидел, что изо рта друга хлынула кровь.

– Александр! – крикнул Михаил.

Немцы усилили натиск, и Цукерману не сразу удалось перевязать потерявшего сознание друга. Потом наступило недолгое затишье. Маско открыл глаза, оглянулся.

– Дотачали, – выговорил он с трудом.

– Что ты сказал?

– Дотачали меня, говорю… Вот что, Михаил… беги, пробивайся, может, выберешься… Товарищу Каменскому скажи… Иди, иди, пока цел…

Друзья всегда говорили тихо, называли друг друга по имени и при этом улыбались. Но тут Цукерман гневно нахмурился, закричал, замахал руками:

– Ты что, Маско, одурел?! Помешался? А ну, молчи!

Взвалив товарища на плечи, Цукерман, насколько позволяли силы, быстро стал спускаться вниз. Воспользовавшись тишиной, полагая, что партизаны выбились из сил, пять немцев – всё, что осталось от гарнизона, – подползли к колокольне. Казалось, Цукерман только и ждал этого. Одну за другой он метнул две гранаты. При нем был еще и автомат. Оружие, однако, уже не понадобилось. В густом перелеске друзей ждала тачанка, и через несколько часов они были в Тупичевском лесу.

Отныне первым номером у пулемета стал Цукерман, вторым – донской парень. События как бы повторялись вновь, но повторялись в обратном порядке. Теперь Цукерман ухаживал за раненым своим другом Маско, теперь Цукерман шел рядом с телегой, на которой лежал больной. И вновь мечтали они о том дне, когда никогда больше – ни в бою, ни во время работы и отдыха – не разлучатся…

* * *

Мы рассказали о дружбе двух рядовых партизан из отряда имени Сталина. Но ведь не случайно говорят, что по одной капле можно определить состав воды в колодце, в реке. Великая дружба людей разных национальностей господствовала в отряде. Вся жизнь и трудная борьба в глубоком немецком тылу была пронизана этой дружбой, дружба цементировала силу отряда, она шла снизу доверху, а наверху завершалась дружескими отношениями командира отряда, уже знакомого нам Александра Каменского с его начальником штаба – Константином Косенко.

Свой путь в отряде Константин Косенко начал рядовым бойцом. Он был молод, горяч, по-настоящему бесстрашен, и верный глаз Александра Каменского с первых же дней приметил его. Приглядываясь к молодому Косенко, командир отряда давал ему все более и более ответственные задания, бросал его в самые опасные места, твердо зная, что огонь лишь закалит этого незаурядного парня. Тем временем шли бои, отряд из Черниговщины перешел в Брянскую область, из Брянска – на Киевщину, из Киевщины – на Полтавщину; тем временем росла дружба между Александром Каменским и Константином Косенко.

Незаметно командир отряда стал называть юного партизана «сынком», тот его «батькой», незаметно Каменский стал обращаться к Косенко на «ты» и требовать, чтобы и Константин также говорил ему «ты». Все чаще официальный разговор кончался длинной беседой, – Каменский не только передавал ему свой опыт, но и советовался с ним.

Рассказывая о Каменском и Косенко, мы мысленно перебираем их дела и дни, и вот они оба возникают перед нашими глазами.

Мы видим большого Каменского, его скуластое лицо, его уже успевшую поседеть голову, его внимательно прищуренные глаза. Он сидит на стволе орудия. Рядом с ним стоит юноша с румянцем во всю щеку. С воинственной молодцеватостью Константин Косенко докладывает командиру о проведенной операции. Он говорит чуть запинаясь, ибо ему легче воевать с утра до вечера и с ночи до рассвета, чем хоть на одно мгновение допустить, что Каменский не одобрит его действий. Но нет, Каменский доволен, он хлопает своего друга по плечу, обнимает его и говорит:

– Вот что, Константин Константинович! Я давно хотел назначить тебя начальником моего штаба.

Начальник штаба – мозг соединения! Не забудем, однако, что речь идет не о регулярной армии, а о партизанском отряде, где часто сам командир с автоматом лежит в цепи. От штабной работы Косенко то и дело приходилось отрываться. Пришлось ему оторваться от штабной работы и в Ново-Басанском лесу, на Полтавщине…

Был момент, когда, взяв Ново-Басанский лес в железное кольцо, враг начал прочесывать его. Немцы прорезывали лес танками и бронемашинами, поливали его огнем из самолетов. Три часа длился неравный бой, ибо силы фашистов превосходили и по численности, и по технике. Три часа, сужая кольцо, немцы ходили в атаку. Надо было, учитывая условия, рассредоточить силы и в разных местах неожиданно прорвать железный обруч. Александр Каменский приказал разделить отряд на две части и в этот смертельный момент каждой части действовать самостоятельно.

– Одним отрядом буду командовать я, другим ты, – сказал своему начальнику штаба Каменский. – Встретимся и объединимся в Кобещанском лесу. Прощай!

Это была самая памятная, по напряженным сражениям, ночь. Лил дождь, и темень должна была быть непроницаемой, как сажа, но в лесу было светло, лес пылал, с треском валились деревья, то здесь, то там фонтаном поднималась земля. И сквозь этот ад прорывались отважные партизаны. Не стало обоза: подводы и запасы были брошены. Не стадо обозников: все, даже женщины, даже больные и раненые, вооружились.

Маневрируя, прощупывая кольцо противника, отряд Александра Каменского нашел, наконец, уязвимое место и обрушил на него всю свою силу. Несколько раз обе стороны бросались в рукопашную. Был убит один из минометчиков отряда, и – одновременно – отказал миномет. Под ливнем немецких пуль Александр Каменский бросился к миномету, исправил его и начал обстреливать фашистов. И бой был выигран, кольцо сломано! Ночь вновь стала ночью, и в темноте можно было держать путь на Кобещанский лес.

Но тут Александр Каменский натолкнулся на раненого. Это был партизан из отряда Константина Косенко, раненый спасся чудом, в нем едва теплилась жизнь. С трудом рассказал он, что начальник штаба терпит поражение, отряд его попал не в обычное, а в двойное, в тройное окружение!

И вот из только что завершенного боя Александр Каменский вновь бросился в огонь – на выручку своего друга Косенко. И вновь запылал лес, вновь стало светло, как днем… «Батько», к тому времени раненый, бился за своего «сынка», и «сынок» почуял это и из последних своих сил бросился в последнее за эту ночь сражение. Опять отряд стал единым, – с двух сторон партизаны били по одному месту…

Чтобы дать представление об этом «месте», скажем, что тут были сосредоточены и танки, и танкетки, и минометы, и пулеметы. Но дружба советских людей была сильнее смерти, – и в объятых пламенем танках гибли и задыхались гитлеровцы, подбитые танкетки умолкали, выбывали из строя минометы и пулеметы.

…Был конец ночи, ливень не прекращался. По дороге шел отряд имени Сталина. Дорога вела в Кобещанский лес. На трофейных, только что отбитых у немцев лошадях сидели два друга: Александр Каменский и Константин Косенко. Молодой начальник штаба поддерживал раненого командира. Кругом было множество друзей, все они являлись членами одной семьи, многонациональной, крепкой и единой. Уверенно и твердо они шли в ночь, к новым боям, к победе, которая, как заря, должна была подняться над теменью, над залитыми братской кровью равнинами и лесами, над этой раскисшей и трудной дорогой…

Без огня…

Ширка Гаман

В одном местечке немцы не оставили в живых ни одного еврея, за исключением нескольких ремесленников и инвалидов. Они вывели слепого Озера, обложили его камнями и деревянными колодами и выкрикнули команду: «Jude, rechts! Jude, links!»[36] Озер споткнулся и упал, поднялся на ноги, снова упал и произнес: «Shma Yisrael»[37].

Немцы вошли в дом жестянщика Земаха и стащили его жену Рахиль с кровати, где она лежала уже много лет, парализованная на обе ноги. Двое из них схватили ее под мышки, а остальные кричали:

– Вперед! Ты, жена свиньи!

Однажды Земах нашел ее лежащей на полу израненной. Когда он поднял ее и положил на кровать, она тихо сказала ему:

– Земах, пожалуйста, пожалей меня, дай мне яд.

Земах как-то раздобыл для нее порошок, завернутый в кусок ткани, но каждый раз, когда он кормил Рахиль с ложки, он забывал положить яд в блюдо… Он стоял у входа в свою кузницу, рука в кармане, пальцы держат порошок. Он хотел достать свой курительный табак, но в последнее время его рука почему-то тянулась к ядовитому порошку.

Сегодня должен был наступить конец. Он избавит ее, свою Рахиль, «и они больше не будут ее мучить», – решил он.

Внезапно он услышал снаружи звук колес. Пьяный немец въехал в кузницу на мотоцикле. Земах сразу понял, что коляска не подлежит ремонту.

– Чем я могу вам помочь?

– Коляска должна быть отремонтирована к вечеру.

– Хорошо, – сказал Земах и пошел к мешку с углем.

– Нет, нет, ты не должен использовать огонь. Еврейский жестянщик должен уметь гнуть железо без огня, – сказал немец, садясь на мешок с углем. Он вынул пистолет и спросил: – Ты понял?

– Я все прекрасно понял, – сказал Земах.

– Заткнись, сука, – крикнул немец.

Земах сделал вид, что не расслышал; он оглядел кузницу, как будто что-то искал, подошел к стене, снял широкий кусок листового железа, пощупал его и наклонился, как будто хотел что-то поднять.

– Сядь, еврей, – крикнул немец. – Долго ты еще собираешься бездельничать?

Он наклонился, чтобы взять кусок листового железа из рук Земаха.

Земах быстро поднял руки и, выдохнув так, будто бил тяжелым молотом по наковальне кузницы, накинул кусок листового железа на голову солдата и со всей силы затянул его, как будто наматывал веревку на шею.

Немецкий солдат тяжело застонал. Земах продолжал крутить кусок листового железа, которое держал в руках, прижимая голову немца к полу, затем оттащил его к стене, бросил на него мешок с углем и вышел из кузницы, не закрыв за собой дверь.

– Доброе утро, Земах, – поздоровался Гирш-строитель, случайно проходивший мимо.

– Откуда ты идешь, Гирш?

– Из леса Ягилы.

– Как там чувствуют себя партизаны?

– Пока что очень хорошо. Они целы и невредимы.

– Проходи, пожалуйста, в дом, я хотел бы тебе кое-что показать, – сказал Земах.

Он стащил мешок с углем с мертвого немца.

– Ты видишь, Гирш?

– Вижу. Да благословит Бог руки, которые это сделали! Ты должен немедленно бежать в лес, к партизанам, к своим «сыновьям». Ты слышишь меня?

– Да, я слышу. Сегодня всему этому придет конец. Сегодня… Одну минутку, пожалуйста.

Гирш посмотрел на него в изумлении.

– Пойдем, Гирш.

Он уже готов был вернуться к жене, когда они увидели темный дым, поднимающийся густым столбом, а в воздухе запахло смолой.

– Они снова подожгли город! – сказал Гирш. – Кажется, твой дом тоже горит, Земах!

Дойдя до места пожара, они обнаружили, что от его дома и его парализованной жены Рахили осталась лишь куча пепла. С минуту они стояли молча. Затем Земах повернулся в сторону леса и пошел приветствовать своих «сыновей», партизан.

Партизанская дружба

А. Ф. Федоров, дважды Герой Советского Союза, генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

В моем соединении сражались люди всех профессий, всех возрастов, мужчины и женщины. Среди наших бойцов были русские, украинцы, белорусы, узбеки, евреи, татары, киргизы. В партизанских отрядах, в семье партизан сталинская дружба народов нашла свое ярчайшее выражение. Люди различных национальностей, которые под живительным солнцем Сталинской Конституции породнились навеки, и в минуту смертельной опасности для нашей Родины оставались братьями…

Самуил Готсбан

Самуил Готсбан был студентом Ленинградского института физкультуры. Во время войны с белофиннами он вступил добровольцем в Красную армию и стал танкистом.

В августе 1941 года немцы окружили танк Готсбана. Тяжелораненый танкист попал в плен. В лагере военнопленных, – там было 20 тысяч человек, немцы пытали и расстреливали наших людей, мучили их голодом и жаждой. Но Готсбану удалось бежать из лагеря.

Бежал он также из Киева, куда на свою беду пришел в дни еврейского погрома, который устроили немцы. В пути, однако, его арестовали и посадили в набитую людьми теплушку. Люк теплушки был завинчен, люди задыхались без воздуха. Ночью, когда поезд тронулся, Готсбан отвинтил люк и вместе с несколькими смельчаками выпрыгнул из теплушки. Женщина, случайно проходившая мимо, указала им дорогу к партизанам.

Так попал к нам Готсбан.

…Шел бой на подступах к Ковелю. В первых рядах одного из партизанских отрядов соединения дрался Самуил Маркович Готсбан. В этом сражении он уничтожил 12 немецких солдат и офицеров. В другом бою на железной дороге Ковель – Сарны, когда группа немцев пыталась обойти нас с тыла, Готсбан первый заметил врагов и обстрелял их из автомата. Шесть немцев под меткими выстрелами Готсбана мертвыми упали на землю.

Готсбан был не только смелым и метким стрелком, но прекрасным диверсантом-подрывником! Он участвовал в подрыве шести немецких эшелонов и вместе с другими партизанами уничтожил шесть паровозов и 72 вагона с военными грузами.

Большую работу провел Готсбан по организации подпольных групп. На Волыни при его участии было создано двенадцать подпольных комсомольских организаций и три районных комитета. Готсбан пользовался большим авторитетом не только в своем отряде, но и во всем соединении. За боевые заслуги в партизанской борьбе он награжден орденом Красного Знамени.

Александр Маргулис

В том же отряде, в рядах которого воевал Готсбан, командиром взвода был Александр Маркович Маргулис. Партизаны относились к нему с горячей любовью и уважением. И было за что. Он принимал активное участие во всех боях отряда, лично уничтожил 12 немецких солдат и офицеров. Особенно отличился он при взятии города Брагин в 1943 году. Взвод Маргулиса зашел в тыл немецкой группе, спешившей на помощь гарнизону города, и атаковал ее. Потеряв 30 человек, немцы бежали. Взвод захватил пушку, два миномета и два пулемета.

В бою под Ковелем Маргулис, как всегда, был впереди своего взвода. Его бойцы уничтожили более 70 немцев и взяли в плен 18 солдат и офицеров.

Но сам Маргулис в этом бою пал смертью храбрых. Все мы сохранили светлую память о нем – отважном командире, воспитавшем своих бойцов в духе горячей любви и преданности Родине.

Дуся Баскина

Добрым словом мне хочется вспомнить одну из наших медицинских сестер Дусю Баскину. Ни один бой не проходил без ее участия. Под градом пуль она перевязывала раненых, выносила их с поля боя. Сорок девять раненых бойцов и командиров спасла она под огнем противника. На отдыхе, в пути она не отходила от тех, кто нуждался в медицинской помощи, в ласковом слове.

Дуся Баскина была не только медсестрой, но и смелым и опытным подрывником. Она участвовала в подрыве 16 вражеских эшелонов.

Незадолго до войны Баскина окончила акушерские курсы. У нас ей доводилось работать и по этой своей специальности. В деревнях, куда мы заходили, она в любое время дня и ночи отправлялась на помощь роженицам. Случалось ей принимать младенцев и в местах, захваченных немцами. Прислонив автомат к стене, прислушиваясь к каждому шороху, она работала быстро, спокойно, тщательно, как работала в мирное время в больнице. За свою смелость и мужество она по заслугам была удостоена двух правительственных наград.

Борис Баскин

…Огромной выдержки и храбрости требует специальность разведчика. На каждом шагу его подстерегает опасность, ежеминутно он рискует жизнью. Одним из лучших разведчиков был брат Дуси – Борис Баскин.

Как-то на подступах к Ковелю Баскин наткнулся на вражескую засаду. Началась перестрелка. Разведчик был один. В жестокой схватке он уничтожил четырех врагов и, раненый, продолжал отстреливаться, пока на помощь ему не подоспели другие партизаны.

Евсей Григорьевич Баскин

Мужественным бойцом проявил себя однофамилец Баскиных Евсей Григорьевич. Он был и радистом, и работал в нашей походной типографии. Он принимал радиограммы, печатал и распространял известия с «Большой земли». Эти известия были для партизан дороже хлеба.

Ефим Литвиновский

Яростно дрался с немцами Ефим Владимирович Литвиновский. Он не шутя называл себя «выходцем с того света». И действительно: Литвиновский пришел к нам, вырвавшись, что называется, из объятий смерти.

Когда началась война, Литвиновскому было двадцать лет. Он жил в Куйбышеве, был студентом, учился пению. В Красную армию ушел добровольцем. В одном из боев он был ранен и, раненый, попал в плен. Его перебрасывали из лагеря в лагерь и, наконец, отправили в Собибор. Теперь уже все знают, как немцы убивали людей в таких лагерях, как Освенцим, Майданек, Собибур. Но когда в 1943 году Литвиновский рассказывал нам о чудовищных зверствах немцев, о кострах из трупов, о «банях», в которых уничтожали заключенных, о том, как фашистские людоеды истребляли тысячи детей, – мороз продирал по коже.

Литвиновскому «повезло»: в числе других немцы приказали ему сжигать трупы убитых. Это дало возможность Литвиновскому и его товарищам принять активное участие в восстании[38]. Выждав день, когда немецкая стража ушла на стрельбище, узники Собибура подняли восстание. Они захватили склад оружия, убили оставшихся в лагере немцев. Но прорваться им сразу не удалось: ворота охраняли немецкие пулеметчики. Восставшие топорами проделали проходы в колючей проволоке, подорвались на немецких минах, открыв безопасный проход остальным. Долго отстреливались бежавшие, долго бродили по лесам. Вместе со своим товарищем по лагерю Цодиком-Хаимом Левиным, каменщиком из Каунаса, потерявшим всю свою семью, Литвиновский после мучительных странствий пришел в наше соединение. Литвиновскому и Левину было за что мстить немцам.

…Если разведка – опасное и трудное дело, то и связь в наших условиях была не менее трудна и опасна. Одни связные находились в отрядах, другие – в населенных пунктах. И те и другие должны были соблюдать величайшую осторожность. И те и другие постоянно рисковали жизнью.

Была у нас группа связных-подростков. Во главе стоял четырнадцатилетний Арон, сын партизанки, которую все звали «Дуся-белошвейка» в отличие от Дуси Баскиной. Арон был отважным и дисциплинированным связным. Вожак подростков, он приберегал самые ответственные задания для себя. Никакая опасность не страшила мальчиков, любую работу молодые патриоты выполняли добросовестно и в срок…

Среди командиров-евреев надо отметить начальника штаба одного из наших отрядов – Левина, который быстро ориентировался в обстановке и прекрасно разрабатывал планы уничтожения немецких групп и гарнизонов.

Много и плодотворно работал в нашем соединении кинооператор Михаил Моисеевич Глидер. Его кадры вошли в картину «Народные мстители», за которую он удостоен Сталинской премии[39]. Двенадцать раз Глидер выходил на диверсии. При его участии было подорвано десять эшелонов врага. Часто он шел в бой не только со своим аппаратом, но и с винтовкой.

Хорошо потрудился в нашем соединении и фотокорреспондент Яков Давидзон.

Было в нашем соединении немало людей, не принимавших непосредственного участия в боевых операциях, но помогавших соединению работой по своей специальности.

Я уже упомянул о «Дусе-белошвейке», обшивавшей наших партизан. Нигде одежда не изнашивается так быстро, как во время постоянных походов в лесу. Работа портных приобретала для нас поэтому особое значение.

Не покладая рук шил обмундирование портной Щегловский. В наших условиях он умудрялся делать обмундирование удобным, прочным, теплым.

Старательно трудился шапочник Сорин. Он был большим мастером своего дела и умел сочетать удобство и тепло головного убора с личными, порой прихотливыми вкусами отдельных партизан.

С большой благодарностью вспоминают наши партизаны кожушника Годеса. В его кожухах можно было не бояться метели и вьюги, часами лежать без движения на снегу, выслеживая врага.

К сожалению, я не запомнил фамилии партизана, изготовлявшего нам колбасу. Помню только, что звали его Исааком. Колбасы он делал чудесно. Не во всяком гастрономическом магазине можно получить такие разнообразные и вкусные колбасные изделия, какими он кормил бойцов.

Не забыть нам и нашего фармацевта Зяму Ароновича Носелевича. Ему было под шестьдесят. Вся его «аптека» помещалась на возу. Носелевич содержал ее в идеальном порядке. На каждой остановке он раздавал лекарства больным. Медикаментами «аптеку» пополняли разведчики.

…Большинство наших бойцов составляла молодежь. Она часто вспоминала мирные дни, когда можно было свободно погулять, повеселиться, послушать музыку, потанцевать, устроить вечер самодеятельности. И не только вспоминала: в свободные минуты, в дни затишья, мы умели и отдыхать, и веселиться. И, надо сказать, были у нас неплохие музыканты. Скрипачи Гурарий и Шварц как будто угадывали, где их ждут. На память, на слух играли они нам любимые мелодии, песни, танцы. Исполняли они и произведения Чайковского, Глинки, Шопена, Штрауса.

…Многие евреи приходили к нам целыми семьями. Мужчины воевали, а старики, женщины и подростки работали в нашем «тылу». Помню несколько таких семей – Якубовичи, Карасики, Давидовичи, Сировские, Непомнящие.

Наш партизанский долг заключался не только в том, чтобы воевать с захватчиками и палачами народа. Воюя с врагом, мы в то же время старались помочь населению бодрым словом и делом и – главное – спасали людей, вырывали их из рук фашистских убийц.

Как-то встретили мы в лесу группу оборванных, изголодавшихся стариков, женщин и детей. Была зима, им грозила гибель. Посоветовавшись, мы решили взять их с собой. Так образовался у нас первый гражданский лагерь. Потом появились еще два таких лагеря. Больных и немощных мы устраивали в надежных местах. Поправившись, многие из них затем переходили в соединение и становились бойцами.

Жители наших гражданских лагерей помогали нам, чем только могли. Каждый лагерь был прикреплен к одному из наших батальонов. Когда мы пускались в путь, население лагеря шло за нами вместе с нашим обозом, под специальной охраной. В целом через наши лагеря прошло более пяти тысяч евреев. Пробыли они с нами около десяти месяцев и почти все затем были переправлены на «Большую землю».

Занимая населенные пункты, соединение первым долгом освобождало заключенных. Так, при взятии Корюковки Черниговской области мы освободили 25 евреев, в Софиевке Новозыбковского района – 18, в Брагине – 14, в Любешове – восемь, и по нескольку человек в других местах.

* * *

…Хочется мне упомянуть еще об одном товарище, который не принадлежал ни к партизанам, ни к гражданскому населению, но встреча с которым была огромной радостью для нас. В январе 1944 года наши разведчики впервые встретились с красноармейской разведкой, посланной в глубокий тыл врага. Командиром красноармейцев оказался Леонид Леонтьевич Левитас, уроженец Урала…

Мстители Минского гетто

О. Черный

Зима сорок первого года была суровой и началась рано: уже 10 октября выпал первый снег, и тем, кто попал в район немецкого наступления и потерял связь с Советской Армией, пришлось и трудно, и горько.

Тяжело было и Израилю Лапидусу, попавшему в окружение в районе Вязьмы. Не одну неделю, скрываясь, бродил он по лесам. Отыскать партизан ему не удалось, и он повернул в сторону Минска. Оттуда в первые дни войны Лапидус ушел в армию. В этом городе он вырос, жил в нем, был общественным деятелем, партийным работником.

В крестьянском кожухе, обросший густой русой бородой, пришел Израиль Лапидус в оккупированный немцами Минск.

Колючая проволока опоясывала древние узкие улицы старого города. Смерть начиналась за оградой гетто, в котором томилось 70 тысяч евреев, и тем не менее Израиль Лапидус стал искать вход за эту ограду.

После пяти часов дня Минск замирал. Только отдельные выстрелы да глухие шаги немецких патрулей нарушали тишину.

Долго искал Лапидус, откуда можно было бы пробраться в гетто. Возле войлочной фабрики на Колхозной улице он увидел пустырь и ямы на месте сожженных немцами домов. Он прополз несколько десятков метров, пересек рубеж и оказался внутри гетто. Уцелел ли тут хоть один близкий? Сколько жителей этого некогда живого и шумного района Минска знал Лапидус! Он добрался к дому своих родственников. Какое счастье! Они были живы. От них Лапидус услышал рассказ о первом еврейском погроме, учиненном немцами 7 ноября; о том, что среди многих других погибли и его родители, погиб его сын. Он кинулся разыскивать жену, нашел ее и оставшегося в живых старшего сына.

Горящий жаждой мести врагу, Лапидус решил начать действовать: сколотить партизанский отряд, вывести из гетто и как можно скорее включить во всенародную борьбу с фашистскими варварами.

Лапидус разыскал своих старых товарищей: Давидсона, Лосика, Гантмана, Кравчинского, и вместе с ними приступил к созданию партизанского отряда. Нелегко было работать в гетто. Но Лапидус понимал, что дух узников гетто не сломлен и воля их не раздавлена. И он стал присматриваться к каждому, стараясь представить себе, как будет вести себя этот человек в лесу, в суровых условиях партизанской жизни.

Многие бывшие товарищи Лапидуса – рабочие Минска – были в армии. Многие эвакуировались. Большинство жителей гетто никогда не держало в руках оружия, но у каждого из них было свое горе, и каждый мечтал об этом оружии: огонь ненависти опалил сердца людей. Однако Лапидус отбирал не просто тех, в ком бурлило желание мести: он искал людей с выдержкой и умением управлять собой. Он хорошо представлял себе бесчисленные испытания, которые ожидали будущих партизан.

С большой предусмотрительностью и осторожностью вербовались участники отряда. В гетто были немецкие шпионы, и необходимо было держать в строжайшей тайне все приготовления.

Лапидус поручил наборщикам Оппенгейму и Рапопорту достать оборудование для типографии. Наборщикам удалось связаться со своими старыми товарищами, жившими вне гетто, и те помогли им найти шрифты. Выносить шрифты приходилось по частям: в карманах, под одеждой, маленькими горсточками. Это было делом трудным и опасным, однако к концу зимы в гетто оказалась своя типография с небольшим запасом бумаги, с печатной краской и двумя пудами типографского шрифта.

Первая листовка, которую выпустили народные мстители, была обращена к жителям гетто. Она заключала в себе призыв к сопротивлению, она вселяла надежду на то, что придет день, когда Минск снова станет свободным советским городом. Для каждого, кто прочитал эту листовку, она была словно глоток воды, доставшийся человеку, измученному жаждой.

* * *

Зима прошла в напряженной подготовке. Трудней всего было достать и пронести в гетто оружие, после долгих усилий удалось раздобыть 12 гранат, три нагана и три винтовки с 500 патронами. Это было все, чем располагала вначале эта группа мстителей гетто, и она берегла оружие, как величайшую драгоценность.

Еще было холодно, и листья на деревьях не распустились, но зима уже ушла. К этому времени с помощью подпольной большевистской организации гетто Израиль Лапидус окончательно отобрал 48 человек. И вот наступил решающий день! 10 апреля 1942 года в обычный утренний час, когда рабочие команды, построившись, выходили за пределы гетто, 48 человек собрались в условленном месте на Раковской улице. Они ничем не отличались от других таких же невольников: те же желтые знаки[40] на груди и на спине у каждого, те же мешки с рабочим инструментом за плечами, но среди инструмента – винтовки, а в карманах гранаты.

Благополучно, командой прошли они по Шпалерной улице, по Республиканской и Шорной, вышли на Ново-Московскую, а оттуда на Слуцкое шоссе. Сорок восемь человек покинули город. Лишь только они вышли за его границы, как сорвали друг с друга желтые заплаты – клеймо рабства.

На Слуцком шоссе отряд разбился на группы в два-три человека, которые пошли на порядочном расстоянии друг от друга. Впереди был Израиль Лапидус с женой и старшим сыном.

Пройдя более 40 километров вдоль шоссе, люди отряда собрались снова вместе, и тут выяснилось, что не все дошли, что уже оказались первые жертвы отважного предприятия.

Повернув в сторону деревень Рудково и Колодино, отряд остановился в лесу. Крестьян этих деревень хорошо знал Лапидус. С первого же часа он отчетливо сознавал, что воевать отряд его сможет лишь при условии, если прочно свяжется с местным населением.

От крестьянки Маруси в деревне Рудково Лапидус узнал все, что было нужно на первых порах; это помогло ему ориентироваться в лесу. У Маруси была своя дума в тот час, когда она принимала людей из гетто; спустя несколько недель, когда партизаны начали действовать, она пришла к Лапидусу и стала проситься в его отряд.

Остановившись в лесу, отряд начал строить шалаши, пока еще не пришло время думать о прочном устройстве.

В гетто оставалось немало людей, ждавших выхода. Вскоре к ним Лапидус послал трех партизанок – Патент, Дукер и Борзин. Крестьянки переодели их в деревенскую одежду, дали им две подводы с картофелем: на одной ехала Борзин, на другой – Патент и Дукер. Женщины благополучно добрались до Минска и снова проникли в гетто. Никогда до сих пор не знавшие, что такое разведка, они сумели безупречно выполнить задание. Снова по списку, данному Лапидусом, стали составлять группу, и группа эта, так же обманув бдительность немцев, сумела вырваться из их лап. Женщины повели ее уже знакомым путем и благополучно привели в лес под деревней Рудково.

Отряд увеличился. Следовало присвоить ему название. Все сознавали, что имя отряда должно быть понятным и близким сердцу каждого. Кто-то предложил:

– Назовем отряд именем великого полководца Кутузова.

Предложение было принято всеми.

Прошло несколько дней, и снова две партизанки отряда имени Кутузова, Патент и Дукер, отправились в Минск. Они ехали, как и в первый раз, переодетые крестьянками с чужими документами. Но возле Шацка их задержали, привели в гестапо и несколько дней безуспешно допрашивали. Женщины никого не выдали. Их стали пытать. Они продолжали молчать. Ничего не добившись от мужественных женщин, немцы их расстреляли.

Лапидус послал в гетто Асю Биндер: надо было вывести новую группу. Биндер отважно двинулась по дороге, на которой уже нашли свою гибель две ее подруги. Она добралась до Минска и сумела в точности выполнить боевое задание.

Не раз еще женщины отряда имени Кутузова отправлялись выполнять важнейшие и опасные поручения. Партизанки отважно шли на самые тяжелые дела. В качестве примера самоотверженности женщин-партизанок расскажем о Лее Борзин. Она успела за короткое время стать профессиональной разведчицей. Однажды, когда партизаны должны были напасть на местечко Узляны, Лея Борзин проникла в немецкую комендатуру местечка. Она получила все сведения, в которых нуждались партизаны. Однако, когда она уже выбралась из местечка, ее задержали. Ее доставили на станцию Руденск и долгое время жестоко мучили, но она ничего не открыла врагу, никого не выдала. Ей зверски выкололи глаза. В Руденске, на площади, ее, избитую, ослепшую, повесили…

В результате живой связи, налаженной с помощью проверенных товарищей, отряд имени Кутузова с каждым днем пополнялся людьми, которым удалось вырваться из гетто или бежать из окрестных сел, стонавших под фашистским игом. Когда отряд вырос до ста человек, Лапидус начал боевые действия.

Первое нападение отряд совершил на деревню Хотляны. В этом селе было 12 полицаев, которые, как пауки, присосались к крестьянам. Партизаны напали на село ночью, разгромили волостное правление, порвали телефонные провода, уничтожили предателей-полицаев. Захватив немецкий магазин, партизаны раздали все, что в нем было – серпы, косы, обувь, точильные камни, – крестьянам.

Операция была проведена хорошо, без потерь, и воодушевила всех. Партизаны стали проситься на новые боевые операции. В деревне Дощенко они, таким же образом напав внезапно, сожгли всю документацию, которая касалась задолженности крестьян. В имении Самойлово, бывшем совхозе, они расстреляли немца-управляющего, уничтожили полицейских, захватили оружие, увели 26 лошадей, 30 коров, захватили десять тонн зерна. Скот и хлеб партизаны раздали крестьянам.

* * *

Так все крепче и крепче становились связи партизан с крестьянами. Все чаще из сел стали приходить к Лапидусу люди с просьбой принять их в отряд, который с самого начала стал интернациональным, одним из многих отрядов, какие были разбросаны по всем лесам Белоруссии.

Отряд жил дружной жизнью: в глухие темные ночи люди уходили на операции. Они пробирались и по топким болотам, и по снегу. Они шли след в след, укрытые маскировочными халатами и похожие друг на друга. Они собирались в землянках, где крепыш-сибиряк Данила Столбов слушал рассказы старого минского сапожника Вульфа Лосика, а украинка Галина Крайко с увлечением следила за тем, как показывал разные театральные сцены сын Лапидуса, Миша, ставший отважным партизаном. Их и закалила общая ненависть к врагу.

Люди отряда с великим упорством изучали оружие: нужно было овладеть не только русской винтовкой, но и трофейным оружием. Минский слесарь Токарский наладил в лесу мастерскую, в которой приводили в порядок и боевое состояние добытое партизанами оружие. Нужно было достать взрывчатку, и партизаны стали извлекать ее из брошенных по лесам снарядов.

Отряд устраивал засады и диверсии на железных дорогах, нападал на комендатуры, волостные и разные другие «управления», которые пытался создать враг.

В течение первых 15 месяцев отряд имени Кутузова совершил 21 диверсию, пустил под откос 21 поезд с живой силой противника, провел 14 засад, уничтожил много сотен немцев. Из месяца в месяц он наносил тяжелый урон врагу, громил его базы, разрушал мосты, выводил из строя магистраль Осиповичи – Минск.

Много трудных боев выдержали партизаны. Люди, вышедшие из гетто, закалились в этих боях. Школьник Миша Лапидус бесстрашно кидался к немецким машинам, забирался наверх и в упор расстреливал немцев. Подросток Абрам Жительзей отлично кидал гранаты. На счету Лазаря Ласина, шестнадцатилетнего юноши, оказался с десяток пущенных под откос поездов.

На счету Фимы Шнейдера – не один и не два умело проведенных взрыва. Так дрались недавние школьники, выходцы из гетто. От них не отставали и старики – шестидесятилетний Лейба Стругач, старый сапожник Воробейчик.

Тончайшие, но крепкие нити протянулись из леса под Руденском во многие села Белоруссии: партизаны распространяли среди крестьян сводки Совинформбюро, проводили политбеседы.

Не оборвалась связь отряда и с Минским гетто. То и дело смельчаки совершали побеги оттуда, чтобы присоединиться к отряду. Так, однажды в отряд пришли трое братьев Голуб, самостоятельно бежавших из гетто. И в первых же боях они показали себя отважными воинами. Один из них вскоре погиб, двое других продолжали драться вплоть до дня полной победы над фашистской Германией.

Сила надежды, шедшая из леса под Руденском, была так притягательна, что даже дети совершили побег из гетто и пустились разыскивать партизанский отряд. Они все пережили погром, их родителей немцы уничтожили у них на глазах. Отчаяние сделало их бесстрашными, и 16 ребят от 7 до 14 лет сумели уйти из гетто. Раздетые и голодные, они долго скитались в лесах. Крестьяне подобрали их, накормили и довели до лагеря партизан.

Так, спасая от гибели всех, кого можно было спасти, вооружая способных сражаться, отряд имени Кутузова все рос и расширялся.

Отряд потерял в боях многих. Но и многим партизанам, выходцам из Минского гетто, довелось снова увидеть родной свой город. Минск лежал перед ними сожженный, истерзанный, весь в развалинах. Нужно было всё начинать снова. Бывшие партизаны вернулись к своей работе на фабрики, заводы, в артели, на учебу. Засучив рукава, они принялись восстанавливать быт, хозяйство и культуру своей столицы. В сегодняшнем Минске вы встретите и старика Лейбу Стругача, и инвалида-сапожника Шепселя Воробейчика, и Лосиковых, отца и сына, и самого Израиля Лапидуса, вернувшегося к партийной работе. Бывшие партизаны часто вспоминают и вьюжные ночи, и долгие переходы, и бои, и разведку. И, наверно, Мише Лапидусу, ставшему актером белорусского театра, воспоминания помогают воссоздавать на сцене правдивые образы героев Великой Отечественной войны.

Часть третья

Партизанское общество

В брянских лесах

В. А. Андреев, Генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

Секретарь райкома

Партизанский отряд имени Щорса, начальником штаба которого я был, организовался из партийных и советских работников Выгонического района Брянской области, бойцов Красной армии, попавших в окружение, людей, бежа вших из гетто. Отряд наш составился из двух групп: подпольной группы, находившейся в районе села Колодное, которую возглавлял секретарь райкома партии Фильковский, и группы под командованием Василия Рысакова, начавшей свою деятельность в районе села Уручье.

Долгое время я знал Фильковского только понаслышке. Встретиться с ним и другими подпольщиками не позволяли расстояние и условия конспирации. Такое положение продолжалось бы долго, но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

…Немцы направили против партизан крупную карательную экспедицию. Этой экспедиции удалось нащупать следы райкома партии. Группа под командованием Фильковского приняла бой. Двадцать пять человек оборонялись против батальона немцев. Оборона была организована в лесу, и это помогло подпольщикам: продержавшись до наступления темноты, они оторвались от врага и пробились к нам в лагерь.

Это была первая боевая операция группы Фильковского. Уже в ней Фильковский, человек не военный, проявил себя не только смелым, но и очень находчивым командиром. Он правильно использовал то оружие, которым располагал, – два пулемета, два автомата, несколько винтовок и миномет, – создав впечатление, будто немцам сопротивляется большой отряд.

В своей первой встрече с врагом группа Фильковского лишилась одного из лучших коммунистов и боевых товарищей – уполномоченного районного отдела НКВД Емельянова. Но зато и немцам экспедиция обошлась дорого. Они потеряли до 40 убитых и много раненых. Убит был и командир их батальона.

Впервые я увидел Фильковского в нашей тесной землянке, рассчитанной на 30 человек, а вмещавшей уже больше ста. Это был человек лет тридцати пяти, выше среднего роста и плотного телосложения, с правильными чертами умного лица, с зачесанными назад густыми каштановыми волосами. Глаза у него были карие, ясные, с мужественным и настойчивым взглядом.

Одет Фильковский был в суконную черную гимнастерку, затянутую военным ремнем, на котором держался пистолет «ТТ». Его черные, тоже суконные шаровары были заправлены в добротные крестьянские валенки.

Впоследствии я узнал, что за короткий промежуток времени пребывания в тылу врага выгоническая партийная организация под руководством Фильковского выдержала ряд труднейших испытаний. Еще в октябре немцы разгромили базу подпольщиков и распространили слух, что Фильковский и все районные партийные и советские руководители пойманы и казнены. Этим немцы хотели деморализовать народ. Райком партии обратился к населению района с воззванием, в котором говорилось, что советские руководители и партийная организация находятся здесь, на оккупированной территории, в своем районе, и продолжают вести борьбу с гитлеровцами и их пособниками. Райком призывал население района присоединиться к этой борьбе. Листовку подписал Фильковский.

В нашем отряде к Фильковскому, который стал его комиссаром, относились с большим уважением. По возрасту он был одних лет со мной. В прошлом рабочий пошивочной фабрики в Брянске, он провел на партийной работе в общей сложности около десяти лет. По словам товарищей, в мирной обстановке он работал превосходно. Горячо он брался за работу и в тылу врага. Иногда, однако, он казался мне очень замкнутым, а порой раздражительным и вспыльчивым. И этих странностей его характера я первое время не мог понять.

– Что с ним? – спросил я однажды председателя райисполкома Мажукина.

Мажукин рассказал мне о трагедии Фильковского.

Еще в начале войны Фильковский эвакуировал свою семью: жену, троих детей и родственницу. Они отъехали на восток всего на 200 километров. Жить в чужом месте было нелегко: не было квартиры, стали болеть дети. В это время Красная армия задержала продвижение немцев на реке Судости. В Выгоничах решили, что немцы дальше не пройдут, и многие стали возвращать свои семьи. Вернулась и семья Фильковского. Пятого октября приехала его жена, дети и родственница, а шестого район был оккупирован гитлеровцами. За Фильковским и его семьей стали охотиться немцы. Фильковский был занят организацией подполья, и его семью прятали товарищи в деревнях, – то в одной, то в другой. Начались холода. Семья Фильковского временно остановилась в деревушке Павловка. Там немцы и настигли его родных и зверски их убили…

Фильковский считал себя виновным в гибели семьи и не находил себе места. Я делал все, чтобы помочь ему преодолеть это горе, с помощью товарищей отвлечь его от личного несчастья.

Как начальник штаба отряда, я постоянно вовлекал Фильковского в разработку всех боевых операций отряда. Он с увлечением принимался за дело, тщательно готовил бойцов, инструктировал пропагандистов и агитаторов, писал листовки. В такие дни он забывал о личном своем горе, преображался до неузнаваемости.

Наряду с боевыми налетами на вражеские гарнизоны мы занимались и диверсиями на железной дороге. В начале января 1942 года Фильковский дал задание двум партизанам – Тишину и Глебкину – совершить на железной дороге диверсию. Взрыв был подготовлен самым примитивным способом. Из досок сбили ящик, начинили его минами и поставили на рельсы. Крушение удалось на славу. Немецкий поезд – эшелон с солдатами, спешивший на фронт, – шел с большой скоростью. Вагонов десять было совершенно уничтожено взрывом.

Эта операция окрылила отряд. Фильковский предложил организовать курсы для обучения диверсантов-подрывников. В это время к нам примкнул выходивший из окружения сапер Воробьев. Он и приступил к обучению партизан подрывному делу. Товарищи ликовали по этому случаю, но Фальковский сдерживал их радость.

– Пока что вы только грамоту приобрели. Вот толу у нас нет. Чем рвать будете?

Действительно, отсутствие взрывчатки ставило нас в затруднительное положение. Но Воробьев предложил попробовать разбирать рельсы. На операцию вышла значительная часть отряда во главе с командиром и комиссаром, и диверсия, без наличия взрывчатки, была совершена.

– Теперь нам есть о чем сообщить на «Большую землю», – говорил торжествующий Фильковский.

В ту же ночь он составил радиограмму и передал ее через нашу рацию штабу фронта. А через два дня мы слушали сводку Советского Информбюро, в которой сообщалось, что «партизанский отряд под командованием товарища Р. и секретаря райкома партии товарища Ф., действующий в брянских лесах, пустил под откос эшелон противника, следовавший на фронт с живой силой и техникой…»

Больше всего Фильковский заботился о населении, стонущем под тяжелым гнетом захватчиков. Он постоянно обращался к народу с теплыми ободряющими листовками. Эти листовки он писал вместе со своими пропагандистами. А когда мы освобождали от немцев то или иное село, Фильковский непременно проводил там собрание граждан. После докладов и бесед эти собрания часто заканчивались вечеринками.

– Нам ли вешать головы, товарищи! Споем? – обращался Фильковский к собравшимся. – Заводи гармошку, – говорил он автоматчику нашего отряда, пропагандисту и гармонисту Гуторову.

И Гуторов «заводил». Начинал он с «Касьяна», потом играл «Ермака». Фильковский запевал. Разноголосый хор подхватывал песню. Под конец Гуторов играл «Страданье».

– А ну-ка тряхнем стариной, – снимая полушубок, говорил Фильковский и пускался в пляс.

Плясуном, видать, он был когда-то первоклассным. Лихо отбивая чечётку, Фильковский вызывал на круг одного парня за другим, а потом уступал место девушкам-певуньям. Под аккомпанемент гармоники одна из них начинала:

Немцы к нам в село пришли,

И заглохли песенки.

Батьку взяли, дом сожгли

Милого повесили…

Другая подхватывала и, видно, сочиняя частушку на ходу, продолжала:

Эти дни у немца в лапах

Как в тюрьме мы прожили.

Партизаны к нам пришли,

Наши души ожили…

После таких вечеринок исстрадавшиеся люди испытывали необычайный душевный подъем…

С каждым месяцем росло партизанское движение в нашем районе. К маю 1942 года мы имели уже пять партизанских отрядов, а в них – до двух тысяч партизан. Я стал начальником штаба соединения и командиром отряда имени Баумана.

Славные дела совершали наши отряды. Достойным партийным руководителем этих отрядов был Фильковский. Уже летом 1942 года он был награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды.

* * *

Все растущая активность брянских партизан не на шутку встревожила немцев. Они начали стягивать в наш район карательные отряды, усиливать деятельность своей контрразведки, которая попыталась засылать к нам агентов, опутывать нас сетями всевозможных провокаций. Об одной такой фашистской провокации я расскажу подробно.

Это было в те дни, когда группа Фильковского еще не соединилась с нами. Однажды к нам в лес пришла молодая девушка. Она рассказала, что зовут ее Ириной; что она – еврейка; что родилась в Бердичеве, откуда не успела эвакуироваться и где вместе со стариками родителями была загнана в гетто; что ей удалось бежать в Выгоничи, где ее застала регистрация, уклониться от которой было невозможно; что немцы, так как она хорошо знала немецкий язык, предложили ей работать в военной комендатуре и гестапо переводчицей.

Нужно сказать, что с Ириной мы познакомились заочно еще задолго до того, как она явилась к нам в отряд.

В декабре 1941 года один из наших связных, житель деревни Колодное, с величайшей предосторожностью, настойчиво подчеркивая, что это тайна, передал командиру группы Рысакову записку, в которой говорилось:

«Дорогой товарищ! Пишет вам друг. Обстоятельства вынудили меня работать у немцев. Но знайте, что я служила, служу и буду служить только нашей Родине. Все что в моих силах, готова сделать во вред немцам. Дайте мне любое задание, и я докажу вам свою преданность».

– Как ты думаешь, – спросил командир, показывая мне записку, – это не провокация?

– Такая возможность не исключена, – ответил я и в свою очередь спросил командира: – А как она нашла нашего связного? И кто он такой? Надежный парень?

– Безусловно надежный, наш парень, – уверенно ответил командир.

Выяснилось, что связной выполнял наше задание в Выгоничах. Бушевала сильная метель, и он задержался в селе на три дня. Как-то в сумерки, когда связной переходил через железную дорогу, за переездом его встретила неизвестная девушка и спросила:

– Вы откуда?

– А что такое? – уклонился от ответа связной.

– Я вас спрашиваю, откуда вы? – настойчиво повторила девушка. – Я работаю в комендатуре, вот удостоверение. У вас документы есть? Предъявите.

Связной смутился, предъявил паспорт и сказал, что он из Колодного.

– Партизаны у вас есть? – понизив голос и посмотрев по сторонам, спросила девушка.

– Нет…

– Есть, – настаивала девушка, – я знаю. Не прикидывайтесь. Вы – партизанский разведчик.

Связной от неожиданности растерялся, а девушка сунула ему в руку конверт и строго сказала:

– Передайте партизанам. Не передадите, я вас найду, и тогда вам будет худо. Фамилию вашу я запомнила, деревню знаю, найду, куда бы вы ни спрятались. Ясно? Ну, а если вздумаете с этой запиской пойти к немецкому коменданту, скажу, что вы… Я знаю, что сказать, и вас…

Девушка весьма выразительно чиркнула себя по шее и показала на небо.

Но затем девушка сказала связному, что она еврейка и что ее не следует бояться.

– Давай испытаем, – предложил я командиру. – Пусть ухлопает военного коменданта.

Посоветовавшись, мы решили, однако, проверить девушку сначала на более легком поручении. Через того же связного мы предложили ей наладить связь с выгонической больницей, организовать передачу нам медикаментов, инструментария, а затем и переправить врачей. Врачи в выгонической больнице работали наши, бывшие военнослужащие, попавшие в плен. О том, что с врачами мы уже связаны и они ждут лишь удобного случая, чтобы перебраться к нам, незнакомке мы, конечно, не сообщили.

Через самый непродолжительный срок, после того как мы передали это задание, военнопленные врачи – Лидия Унковская, Любовь Тодорцева, а вскоре и Стэра Моисеевна Темкина – благополучно перешли к нам со всем богатым больничным инвентарем. Вместе с врачами пришли две санитарки. Организовано всё было блестяще. Пользуясь доверием коменданта, объясняли нам врачи, девушка организовала даже транспорт для перевозки больничного имущества.

Мы были восхищены предприимчивостью, смелостью и энергией незнакомки. Теперь мы решили поручить ей уничтожить военного коменданта. Она охотно взялась и за это дело. Без особого труда она достала пистолет. Улучив подходящий момент, она выстрелила коменданту в затылок и уложила его наповал.

Дальше девушке оставаться в Выгоничах было опасно, и мы помогли ей перебраться к нам. Теперь мы могли с ней как следует познакомиться. Но, к нашему сожалению и к великому огорчению Ирины, через несколько дней выяснилось, что комендант жив и здоров и что убила она другого гитлеровца. Она стреляла ночью и обозналась. Тот, кого она убила, был точно такого же роста и так же одет, как комендант.

– Ну и пес с ним, с комендантом. Все равно прислали бы другого. Одним фашистом во всяком случае меньше, – утешал ее Рысаков. – Хорошо, что сама ускользнула, молодец!

В отряде Ирина вела себя превосходно. В тесной и душной землянке она чистила и разглаживала белье мужчинам, штопала, латала, стирала. Усердно изучала она все виды партизанского оружия и не пропускала ни одной возможности участвовать в операциях отряда. Пользуясь связями в Выгоничах, Ирина добыла даже для отряда до десятка винтовок, несколько пистолетов и ракетниц с множеством разноцветных зарядов. Одну лишь оплошность допустила Ирина. Однажды ночью у костра, балуясь ракетницей, она нечаянно произвела выстрел, пустив над лагерем зеленую ракету как раз в то время, когда над лесом шел неизвестно чей самолет.

Чрезвычайную ценность для отряда представляла Ирина и как переводчица. Она отлично знала немецкий и румынский языки, и мы при ее помощи легко справлялись с переводом немецких документов.

Девушка вела в отряде дружбу со всеми хлопцами, но ближе всех она была с Цибульским, молодым человеком, отличавшимся особой храбростью в боях и веселостью в быту. Он играл на скрипке, Ирина пела, и нам казалось, что именно на этой почве они крепко подружились. В отряде он так же, как и его подруга, был очень активен, интересовался всем.

Но вскоре, на наше счастье, нам удалось выяснить, что Цибульский – матерый немецкий шпион, подосланный в наш отряд брянским гестапо и начальником следственного отдела полиции Цибульским, братом этого подлеца. За время пребывания в отряде этот гнусный шпион уже порядочно нам напакостил, провалил ряд наших разведчиков и связных. При допросе Цибульский подтвердил все, что нам уже было известно.

После разоблачения и расстрела Цибульского мы, естественно, установили наблюдение и за Ириной. Ни на один шаг ее не выпускали из поля зрения наши хлопцы. Она заметила это и потребовала от командира, чтобы он расстрелял ее, если не доверяет ей.

– Так жить я не могу, – заявила она решительно.

Через некоторое время после разоблачения Цибульского к нам в лагерь прибыли с навлинским связным два товарища. Один из них, человек лет тридцати пяти, говоривший скороговоркой дребезжащим баском и непрерывно куривший трубку, был Дмитрий Емлютин, представитель областного отдела НКВД, оставшийся для работы в тылу врага. Второй, не менее подвижный, чем Емлютин, но, в отличие от него, куривший не трубку, а «косушку», был Исаак Бенционов. Они сообщили мне и Рысакову:

– У вас в отряде есть шпионка. Она выдает себя за еврейку, чтобы легче было маскироваться, а на самом деле является немкой-колонисткой. Родом она из Бессарабии, отлично владеет русским языком, окончила школу шпионажа и вот пожаловала к нам на первый случай.

Мы сразу поняли:

– Ирина!..

Вызванная на допрос и убедившаяся в том, что ее песенка спета, шпионка, которую мы долгое время считали другом, не стала запираться и рассказала все.

Связной из Колодного, через которого Ирина установила с нами связь, также был крупным шпионом. Он заблаговременно устроился в Колодном под видом красноармейца, выходившего из окружения, и сумел втереться к Рысакову в доверие. История его встречи с Ириной и передачи записки за переездом – была вымыслом. Операция с переводом к нам в лагерь врачей и больничного инвентаря была санкционирована немцами. Гестаповцы знали, что врачи Унковская и Темкина еврейки, знали, что они готовятся перейти к нам, но решили пока не убивать их и не мешать переходу. Оставляя врачей в живых, немцы преследовали простую цель: создать авторитет своему агенту. Убийство, которое совершила Ирина, также было подстроено гестаповцами. Она действительно убила немца, но это был человек, неугодный коменданту, которого нужно было устранить.

Помимо ряда поручений, вроде сигнализации самолету, чтобы летчик мог засечь местоположение лагеря, Ирина имела задание: разыскать и убить секретаря райкома партии Фильковского и членов бюро райкома.

– Почему именно Фильковского? – спросил Рысаков шпионку.

– Вы наивны, молодой человек. Наша задача – срезать голову, а без головы и дух из вас вон, – нагло ответила эта подлая тварь.

Спустя некоторое время, когда я встретил Фильковского и рассказал ему историю с Ириной, он сказал:

– А что другое можно ожидать от врага? Немцы способны на любую гнусность и провокацию. Вывод из всей этой истории один: нужно усилить нашу бдительность…

Надо сказать, что засылка немцами в отряд шпионов и разоблачение их сильно подействовало на настроение некоторых наших партизан. «Кому верить?» – говорили они.

У самого нашего командира, человека молодого и горячего, все эти истории со шпионами вызвали болезненную подозрительность, и он решил, во избежание неприятностей… не принимать в отряд новых людей. Во время операции, когда люди освобожденного села изъявили желание вступить к нам в отряд, Рысаков отказался с ними разговаривать. В другой раз на основании непроверенных данных он не только не принял женщину в отряд, но и нанес ей тяжелое оскорбление. Поведение Рысакова взволновало Фильковского: такими поступками можно было подорвать авторитет партизан в глазах населения.

Секретарь райкома созвал партийный актив отряда.

– Можем ли мы, партизаны, огульно брать под подозрение советских людей? – начал он свою речь.

Он был очень возмущен, но не повышал голоса. Спокойно, здраво анализируя явления, он излагал свою мысль, и выводы его будили в партизанах чувство возмущения против всего, что порочит отряд, против всего, что могло бы ослабить кровную связь партизан с населением.

– Тебя партия оставила здесь для того, – говорил Фильковский, обращаясь к Рысакову, – чтобы поддержать в народе силу духа в столь тяжелое для него время, поддержать в нем веру в наше правое дело и поднять на борьбу с фашизмом, а что делаешь ты? Ты заносишь руку на самое дорогое в нашей стране – на советского человека. Враг, пользуясь нашей беспечностью, забросил к тебе пару шпионов, и ты уже струсил, перепугался и все перепутал. Но враг только этого и добивался. Он оказался хитрее тебя, хотя совсем уж не так хитер, как это тебе кажется. Партия никому не позволит порочить партизанское движение, и тем более губить его. От кого ты хотел отгородиться? От своего советского народа!

Рысаков сидел на передней лавке. Худое лицо его покрылось краской стыда, он внимательно слушал эти жестокие, но правильные упреки. В своем слове Рысаков искренно признал свою ошибку. Фильковский заявил:

– Я верю, что смелый и мужественный командир Рысаков приобретет недостающие ему сейчас качества подлинного партизана-большевика, опирающегося на народ, живущего едиными мыслями и чувствами с народом…

Так личным примером в боях и большевистским словом воспитывал людей наш комиссар Фильковский.

Партизанские врачи

В феврале 1942 года, в дни, когда наш отряд начал создаваться, все мы жили в одной землянке. Рассчитана она была, как я об этом уже говорил, всего на 30 человек, но располагалось в ней более ста. Ночью в землянке была такая духота, что керосиновые коптилки и каганцы тухли. В результате этой тесноты появилась вшивость и, как следствие ее, – сыпной тиф.

Эпидемия валила с ног одного партизана за другим, и это для нас было страшнее, чем окружение немцев и их многочисленные карательные экспедиции.

Когда к нам перешли врачи, «переправленные» Ириной, мы немедленно организовали санитарную службу. Бывшие военнослужащие, работавшие с первых дней войны в полевых госпиталях, все три женщины-врача – Унковская, Тодорцева, Темкина – привыкли к различным тяготам военной жизни, и обстановка, которая создалась в отряде, их не смутила. Наоборот, мне иногда казалось, что тяжелые бытовые условия, отсутствие элементарного санитарного режима только подстегивали их, побуждали к более энергичным действиям.

Врачам помогали две медицинские сестры и несколько санитарок. Возглавляла санитарную службу в отряде Лидия Унковская. Однако, несмотря на все усилия коллектива медицинских работников, пресечь эпидемию не удавалось. Лидию Унковскую, а вслед за ней и одну медицинскую сестру свалил тиф. Вся тяжесть работы пала на плечи Любы Тодорцевой и Стэры Темкиной. Было ясно, что пока мы не улучшим бытовые условия и не ликвидируем скученность, победить сыпняк не удастся.

– Взяться за строительство нового жилья и изолятора для больных, разгрузить общую землянку – это единственная возможность погасить вспышку эпидемии, – говорили Тодорцева и Темкина. К такому выводу пришел и райком партии.

Мы понимали, что рытье новых котлованов, даже при наличии тола, задача нелегкая. На это пришлось бы потратить не меньше недели, а сколько новых жертв возьмет сыпняк за неделю? И мы решили перевезти в лес несколько готовых домов из ближайшей деревни.

Но как взять дома? Во всех соседних деревнях были гарнизоны немцев, полицаи. Выход был один: отбить у немцев деревню Уручье и вывезти дома в лес.

Фильковский созвал совещание, штаб представил план операции. Обсудили, подсчитали наши силы и решили действовать. В тот же день с наступлением темноты мы подняли всех здоровых людей – всего около 40 человек – и выступили из лагеря. С нами шли и врачи.

Удачный обход села с трех сторон и одновременный огонь по сигналу белой ракеты произвел на противника ошеломляющее впечатление. Немцы боя не приняли и поспешно бежали по дороге на Сосновое Болото – единственный выход из села, который у нас не хватило сил закрыть. Сопротивление оказали только отдельные немецкие заставы. В пять часов утра Уручье было очищено от врага, наши люди захватили в селе обоз, тысяч девять патронов, десятка полтора винтовок и пулемет.

Вывезти дома мы решили в тот же день. К вывозу мы наметили большой дом предателя-старосты, контору правления колхоза, колхозный сарай, из которого можно было построить казарму, и две пустовавших избы.

Бывший председатель сельсовета Уручья – наш партизан Жевлаков – и бывший секретарь сельсовета партизан Бирюков немедленно приступили к исполнению своих прежних обязанностей. Они обратились с просьбой о помощи к колхозникам, извещать которых о собрании не пришлось, все население деревни высыпало на улицу, как только умолкли выстрелы.

В темноте раннего утра крестьяне выделили специалистов-строителей, которые разметили при свете факелов бревна домов, назначенных к перевозке, чтобы удобнее было потом их собрать, и на 50 подводах перевезли в лес.

К строительству нового лагеря мы приступили на второй день. А еще через пару дней в лесу выросло и партизанское село с центральной улицей, названной «Проспект первой землянки», с «Госпитальным переулком», площадью «Казармы Тараса Бульбы», которая была построена по проекту партизана с такой кличкой, и «Банным тупиком».

Колхозники села Уручья снабдили нас бельем и народными «медикаментами» – разными травами для больных. Для выздоравливающих дали масло, яйца, молоко.

Эпидемия пошла на убыль. Благодаря усилиям наших врачей и помощи, оказанной народом, из 40 с лишним случаев заболевания сыпняком только один окончился смертельным исходом.

В ночь на 21 мая 1942 года мы организовали большой налет на железнодорожное полотно и районе станции Хмелево. Вместе с нами вышли на операцию и крестьяне ближайших деревень. Вооруженные вилами, ломами, топорами и лопатами, они буквально вспахали весь участок железной дороги. Участники налета растаскали рельсы, разрушили телеграфную связь, спилили столбы.

В этой операции принимали участие и наши врачи. Приказом было точно определено место всех подразделений, в том числе и санчасти. Врачи организовали медпункт в одной из крестьянских изб, куда сами же вносили раненых. Здесь же был оборудован операционный стол.

Наши врачи не только оперировали, перевязывали, лечили. Они сами, ввиду нехватки медикаментов, собирали лечебные травы, делали из них микстуры, настойки и мази. Часто приходили к нам лечиться местные жители. Но еще чаще наши врачи сами выезжали в села лечить больных. Надо сказать, что от вражеских пуль пострадало немало крестьян. Пострадавших наши врачи забирали в свой госпиталь.

Одно время госпиталь находился в селе Гавань. Впоследствии, когда немцы подходили к селу, госпиталь вновь перенесли в лес.

* * *

В штабе действовавших в Брянской области партизанских бригад, объединявших более 25 тысяч человек, работал Аркадий Эйдлин, врач-хирург.

В штабе Эйдлин заведовал санчастью. Он развил энергичную деятельность, разъезжал по отрядам, инспектировал их, оказывал помощь молодым врачам.

Под селом Смелиж, в густом лесу, Эйдлин организовал «подземный госпиталь». По его указанию партизаны вырыли котлован и построили большую землянку, метров на пятьдесят. В землянке поставили самодельные железные печи. В потолке сделали окна; ночью горели жировые коптилки. Стены и потолок госпиталя Эйдлин обтянул парашютным шелком – трофейным, разумеется. В госпитале было тепло, уютно, чисто. Здесь скапливалось большое количество тяжелораненых. Отсюда их отправляли на «Большую землю».

Спецкор «Партизанской правды»

Аронов был членом редколлегии «Партизанской правды». В газете печатался ряд его статей и заметок. Партизанить Аронов начал рядовым бойцом отряда имени Ворошилова. Однажды отряд раздобыл типографский шрифт и печатную машину «американку». Вместе с комиссаром отряда Зайцевым Аронов стал издавать маленькую газету «Ворошиловец». Это была очень хорошая, боевая газета, печатавшаяся на одной четверти листа. «Ворошиловец» пользовался большой любовью у партизан и населения. Бумагу для печатания газеты добывали у противника.

Когда встал вопрос об организации центральной газеты соединения и была создана редакционная коллегия, в которую вошли Бондаренко, Коротков, Андреев и Алешинский, в нее был введен и Аронов.

В боевой обстановке члены редколлегии писали свои статьи и заметки, сами набирали и печатали газету. Аронов, как правило, принимал непосредственное участие в тех боевых операциях, которые описывал. Во время одного из немецких наступлений редакция оказалась в самом опасном месте. Редколлегии пришлось, отстреливаясь, уходить. Но, несмотря на это, газету она выпустила в тот же день.

Осенью 1942 года мой помощник товарищ Сидоренко, который потом героически погиб, организовал прекрасную базу для редакции. Здесь «Партизанская правда» в полной безопасности работала около года.

Перед наступлением на орловско-курском направлении немцы решили обезопасить свой тыл. Силами нескольких танковых дивизий, при поддержке авиации, они возобновили атаки на партизанский край. Брянским партизанам пришлось выдержать тяжелые неравные бои. Бились буквально за каждый куст, истребляя живую силу и технику врага.

Одним из пунктов нашего упорного сопротивления явилась и база «Партизанской правды». Место здесь было заболоченное, удобное для обороны. И вот на подступах к «Партизанской правде» разыгрались сильные бои. На защиту базы была брошена бригада «За власть Советов». Сражение длилось несколько дней. В нем приняли участие и все работники редакции. Но базу всё же пришлось нам оставить. «Партизанская правда», редакция которой эвакуировала все шрифты, не прекратила своего существования. По-прежнему по отрядам разъезжал спецкор газеты Аронов. По-прежнему он дрался с немцами и писал статьи и очерки.

Лазарь Бляхман

С Лазарем Бляхманом я впервые встретился в марте-апреле 1942 года в деревне Белый Харпач Навлинского района, куда я приехал для связи и получения информации.

Он был командиром отряда, организованного им же и действовавшего под руководством Навлинского райкома партии.

Встреча была короткой. В то время Бляхман держал в своих руках ответственный участок железной дороги. Немцы вели бои за этот участок, применяя артиллерию и танки, но партизаны Навлинского района мужественно отражали натиск врага.

Вскоре Бляхмана назначили командиром отряда имени Фурманова. Приняв на себя командование новым отрядом, он прежде всего приступил к подготовке диверсантов. В начале июля фурмановцы пустили под откос первый эшелон немцев. На диверсию Бляхман повел их сам.

Сильным оказался отряд Бляхмана и в обороне. В конце июня и в начале июля немцы пытались вытеснить партизан из Рамасухских лесов и из степной части побережья Десны. Первые удары врага обрушились на фурмановцев. В то время в Рамасухских лесах находились еще два отряда. Бляхман установил с ними тесную связь и организовал взаимодействие отрядов. Партизаны выдержали все атаки врага. Я тогда вместе с начальником штаба соединения капитаном Гоголюком находился в отряде и помог организовать оборону. Бой завязался при мне на подступах к лесу. Отряд имени Фурманова действовал как крепкая, сплоченная часть.

Долгое время отряд Бляхмана вел в этих лесах бои с немцами. Когда ему было приказано отступить, он совершил мастерский маневр: незаметно от врага оторвался от него и, смело уничтожая на своем пути полицейские гарнизоны, прошел по степной части Трубчевска к району Погара. Бляхман провел также ряд интересных и крупных операций на Десне.

За свои боевые заслуги Бляхман был награжден орденом Ленина. Орден вручил ему Александр Павлович Матвеев, начальник штаба партизанского движения, Герой Советского Союза.

Венгерские евреи

Зимой, в конце 1942 года, отряду имени Феликса Дзержинского приказано было разгромить гарнизон противника в районе деревни Шилинка Брянской области. Во главе гарнизона, состоявшего из немцев и мадьяр[41], стоял венгерский фашист майор Параг.

Этот гарнизон, как нам стало известно, готовился к наступлению на брянские леса с юго-востока. Было также известно, что майор Параг возводит рубежи для отхода немецкой армии. На этих работах была занята большая группа пригнанных сюда венгерских евреев.

В партизанском отряде был венгерец Пауль Фельдеш – переводчик, разведчик и боец. С помощью Фельдеша удалось связаться с венгерскими узниками. И когда отряд имени Дзержинского напал на вражеский гарнизон и убил майора Парага, венгерские евреи – 41 человек – присоединились к партизанам и заявили о своем желании драться с оккупантами.

Так в отряде имени Феликса Дзержинского была создана особая еврейская группа.

Замечательный врач Ковш Реже не только лечил раненых партизан, но и с оружием в руках бил немцев. В одном бою он был ранен, и раненый попал в руки врага. Вскоре ему удалось бежать. После долгих мытарств он пробрался к белорусским партизанам и в их рядах вновь сражался с общим нашим противником.

Следует упомянуть и Невая Ласцло, жителя Будапешта, доктора юридических наук. Партизан Ласцло занимался у нас и пропагандистской работой. Его листовки на мадьярском языке, распространявшиеся среди вражеских солдат, призывали их уничтожать своих командиров и с оружием в руках сдаваться партизанам.

Группа венгерских евреев отважно дралась с оккупантами, участвовала во многих сражениях. Вчерашние узники гетто, они стали настоящими народными мстителями и вели борьбу с противником до конца войны. Многие из них овладели русским языком и были неплохими переводчиками при допросах пленных.

Партизаны Молдавии

В марте 1943 года, когда партизаны брянских лесов соединились с частями Красной армии, Центральный штаб партизанского движения вызвал меня в Москву и предложил оказать помощь молдавским партизанам. Вместе с группой работников ЦК КП(б) Молдавии я вылетел в глубокий тыл врага.

В то время на территории Молдавии действовали лишь мелкие подпольные группы. Высадившись в Белоруссии, я, мой начальник штаба, Макар Кожухарь, и группа молдавских товарищей должны были вывести организованные партизанские отряды из Белоруссии в Молдавию. Эти отряды и явились костяком молдавского соединения. Соединение росло в пути, росло в боях. Впоследствии наше соединение насчитывало до трех тысяч бойцов. Оно состояло из трех бригад и одного кавалерийского эскадрона.

В молдавском соединении наряду с бойцами других национальностей было много евреев. О некоторых из них я и хочу рассказать.

Во время Отечественной войны житель Молдавии Марк Широков добровольно пошел в Красную армию. В армии Широков стал младшим лейтенантом, принимал участие в боях, был тяжело ранен. Узнав о формировании молдавского соединения, Марк, тогда только выписавшийся из госпиталя, изъявил желание стать партизаном.

Вначале Марк Широков был в нашем соединении командиром роты. Еще на территории Полесья во время крупной стычки с оккупантами рота Широкова оказала упорное сопротивление немцам. Больше двух часов длился бой. Широков показал себя опытным и бесстрашным командиром.

В Молдавии Широков возглавил диверсионную группу. Таких групп в нашем соединении было свыше ста. Чтобы иметь представление о работе этих групп, достаточно сказать, что за пять-шесть месяцев они пустили под откос 200 вражеских эшелонов. В этих операциях группа Широкова приняла деятельное участие, лично Марк взорвал пять воинских эшелонов. Наряду с диверсионной работой Широков также успешно занимался разведкой.

Не могу не вспомнить сорокапятилетнего Михеля Чобана. Начал он у нас разведчиком и сразу же проявил себя человеком смелым и мужественным. Осенью 1943 года Чобан был назначен моим заместителем по материально-технической части. Михель бесперебойно снабжал соединение боеприпасами и продовольствием.

Как и Широков, Михель Чобан награжден двумя орденами: Красного Знамени и Красной Звезды.

В заключение хочу сказать несколько слов о партизане Борисе Рохлине. Минировать участки немецкой дороги, пускать под откос вражеские эшелоны было его любимым делом. Он часто говорил: «На то мы и партизаны, чтобы взрывать немецкие поезда». Эти слова явились как бы программой его боевой деятельности: Рохлин пустил под откос десять вражеских эшелонов.

Эпизоды и встречи

А. П. Бринский («Дядя Петя»), Герой Советского Союза, полковник, бывший командир партизанского соединения

В Белоруссии

Наш партизанский отряд был организован на Витебщине, в районе Лукольмского озера. Командовал им товарищ Нелюбо. Состоял отряд большей частью из крестьян села Огурец.

В сентябре 1941 года нам удалось связаться с евреями – рабочими близлежащих местечек. Через месяц мы созвали совещание, на котором присутствовали представители этих местечек, и решили организовать диверсионные группы. Группы эти вскоре приступили к работе.

Особенно активно проявила себя Лукольмская группа. Во главе ее стоял сапожник Исаак – фамилии его я, к сожалению, не помню. Под его руководством группа в первые же дни уничтожила двух гитлеровских офицеров: майора и капитана. Она регулярно доставляла нам сведения разведывательного характера, снабжала нас медикаментами, перевязочными материалами.

Но вскоре наша связь с этими группами прервалась, так как отряду пришлось переброситься в другие районы. К этому времени у нас было уже много бойцов-евреев, пришедших в наш отряд из Лепеля, Бегомля, Мстиславля. Еще тогда из местечек в леса стала уходить не только боеспособная молодежь, но и старики, женщины и дети, и нам пришлось создать небольшой гражданский лагерь.

Уйти из местечка было делом очень трудным. Немцы сгоняли евреев в гетто, оцепляли эти гетто колючей проволокой. Повсюду стояла охрана, которая пропускала только людей, идущих группами на работу и сопровождаемых конвоями полицейских или эсэсовцев. Все чаще стали поступать к нам сведения о происходящих и готовящихся расстрелах еврейского населения. Мы всячески старались вырвать людей из гетто.

В этот период нам пришлось выдержать серьезный бой в деревне Нешково. В бою пало 12 партизан, евреев из нашего отряда. Тела их попали в руки немцев и были повешены для устрашения населения.

Когда мы перешли в Барановичскую область, я встретил под Свеницей группу партизан-евреев в 30–40 человек. Группа поддерживала связь с Барановичским гетто. Мы снабдили ее оружием и предложили вывести из Барановичей как можно больше людей. Это удалось. В отряд вступила освобожденная из гетто молодежь, он сразу же разросся и провел несколько боевых операций. С нашей помощью он организовал крушение двух вражеских эшелонов, сжег хлебозавод.

В Барановичской же области несколько позже, в августе 1942 года, я встретился еще с одной группой евреев-партизан. Я проводил совещание с отрядами, оперировавшими в районе нашей деятельности. Самым крупным среди них оказался отряд имени Щорса; командовал им товарищ Пронягин. В составе этого отряда было подразделение, целиком состоявшее из евреев. Это подразделение выросло впоследствии в самостоятельный отряд и вошло в соединение, которым командовал товарищ Комаров.

Не могу не вспомнить здесь об одном замечательном партизанском командире-еврее, который пал в бою с гитлеровскими захватчиками под Барановичами. Его фамилия была Седельников. До войны он был газетным работником. Отряд, которым командовал Седельников, участвовал во многих крупных боевых операциях, спустил под откос не один десяток немецких эшелонов, разгромил немецкие гарнизоны на станциях Идрица, Белая и других. Среди окрестного населения отряд Седельникова пользовался большой славой: люди шли к нему со всех сторон, и вскоре отряд вырос в бригаду. Во время одной из операций

Седельникову удалось вызволить из рук врага 250 пленных красноармейцев. Как я уже сказал, в ожесточенном бою под Барановичами этот славный партизанский командир пал смертью храбрых.

На Украине

В сентябре 1942 года мы перешли в западные области Украины. К тому времени в этих местах большинство еврейского населении было уже зверски уничтожено немцами. Лишь кое-где сохранились небольшие гетто. Те немногие, кому удалось бежать из-под расстрела, блуждали по лесам, скрываясь от полицаев и немецко-украинских бандитов. Надвинулась осень, люди были раздеты, оборваны, голодны, питались сырой картошкой, боялись показаться на дорогах, боялись развести костер.

Пришлось сразу приняться за организацию гражданских лагерей. Первые такие лагери были созданы в районе деревень Озеры и Сварицевичи Высоцкого района. Здесь оперировала партизанская группа Мисюры. Заместителем у Мисюры был еврей Бокальчук, боевой парень, а адъютантом – Моисей Бромберг. Всего евреев в этой группе было человек 70. Под охраной партизанского отряда Мисюры по моему приказанию и был создан лагерь, куда постепенно стекались те, кто в одиночку или небольшими группами бродил по окрестным лесам. Всех боеспособных мы снабдили оружием.

Там же поблизости был вскоре создан и второй лагерь. Задание организовать этот лагерь было дано мною другой оперировавшей здесь группе – Курочкина и Обухова. В лагере, устроенном Курочкиным, мы разместили до двухсот человек.

Из этого лагеря была выделена боевая группа, которая вначале подчинялась командиру отряда Корчеву, а впоследствии превратилась в самостоятельный партизанский отряд. Постепенно отряд этот вырос в бригаду, которая насчитывала около семисот человек, в большинстве евреев. Бригада систематически разрушала телеграфную связь немцев, совершала налеты на их продовольственные склады, разоружила три полицейских участка, взорвала десять вражеских эшелонов с живой силой и боеприпасами.

Начав свою боевую деятельность почти без оружия, партизаны Корчева, Мисюры и Бокальчука впоследствии неоднократно снабжали оружием соседние отряды – всё за счет трофейного вооружения, захваченного в боях с врагом.

В январе-феврале 1943 года оперировавшими в этом районе отрядами было проведено несколько смелых нападений на полицейские участки, немецкие управления, имения. Захваченные здесь лошади, коровы и продовольствие были розданы населению. Этими операциями руководили Нахман Зильберфарб, Бокальчук и Бромберг.

Во главе одного из отрядов стоял отважный командир Борис Яковлевич Базыкин. Он совершил много дерзких налетов на немецкие гарнизоны. Особенно отличился отряд Базыкина во время налета на станцию Страшево, где стоял вражеский бронепоезд. Бойцы Базыкина сняли охрану, взорвали бронепоезд и на 400 метров разобрали линию. Кроме того, на счету отряда значилось восемь взорванных вражеских эшелонов, три шоссейных моста. Ими же было уничтожено несколько сельских управ. Базыкин пал в бою в 1943 году в районе Владимира-Волынского.

В отряде Крука

На Волыни оперировал отряд Крука.

Крук по национальности украинец. Его настоящее имя – Николай Конищук. Когда гитлеровские оккупанты захватили Волынь и начались кровавые преследования евреев, Крук приступил к организации партизанского отряда.

В Гриве, где до войны Крук был председателем сельсовета, проживало шесть еврейских семейств. К ним и обратился Крук. Первой на его призыв откликнулась семья Цвибель: семидесятипятилетний старик, его четыре сына и брат. Из соседнего села Лещиновки в отряд вступило восемь человек во главе с братьями Хононом и Шимоном Коваль. Вступило в отряд и несколько человек местечка Маневичи[42]. Всего на первых порах собралось 17 человек. Вооружения было только на восемь человек, но это не остановило Крука и его людей. Они ушли в лес и принялись собирать людей, укрывавшихся там от гитлеровских убийц. Крук неоднократно сам пробирался в гетто окрестных местечек, помогал заключенным уходить в лес, к партизанам. Вскоре отряд вырос до 120 человек; впоследствии в нем числилось 700 бойцов.

Вооружался отряд Крука тем же способом, что и другие партизанские отряды: за счет врага. Начав с налетов на небольшие группы немцев, круковцы, по мере роста отряда, расширяли и территорию своей боевой деятельности, они оперировали в Волынской и частично в Ровенской и Брестской областях. Специальностью отряда были диверсионные операции. Эту работу круковцы проводили блестяще. На боевом счету отряда свыше 100 взорванных воинских эшелонов, два подожженных лесопильных завода, десятки километров разрушенной телеграфной и телефонной связи.

Многие из партизан этого отряда отдали свою жизнь в борьбе за Родину.

Гражданские лагери

Много хлопот доставляли нам гражданские лагери, но и много пользы они приносили нам.

В нашем соединении было четыре лагеря, вместивших свыше тысячи евреев. Были у нас и украинские лагери, куда мы выводили семьи, которым угрожал расстрел, и лагерь, где собралось польское население, бежавшее от террора немецко-украинских фашистов.

Лагери мы старались разместить в лесных чащах, в глухих недоступных местах, на островках, среди болот. Если мы переходили на другое место, то и лагери переправлялись вместе с нами.

Надвигалась карательная экспедиция, и мы перебрасывали лагери куда-нибудь подальше, в безопасное место.

Первое время мы направляли в гражданские лагери всех, кого только удавалось вырвать из рук врага. Были там мужчины, женщины, дети, старики. Постепенно, по мере обеспечения наших отрядов оружием, вся молодежь, да и мужчины и женщины среднего возраста, перешли в боевые отряды. В лагерях оставались только старики и дети. Но и они не теряли времени зря. Старухи чинили одежду партизан, стирали белье, вязали носки, перчатки. Старики занимались сапожным, портняжным и скорняжным ремеслами. Ребята пасли скот, собирали ягоды, в которых мы особенно нуждались для борьбы с цингой.

Неоценимые услуги оказывал нам еврейский лагерь круковского отряда. Здесь было большое хозяйство. Люди косили сено, сеяли и собирали рожь и пшеницу. На территории круковского лагеря работали мельница и пекарня, снабжавшие хлебом боевые отряды. Было в лагере немало коров, овец, лошадей. Здесь же находился госпиталь для больных и раненых партизан. Но самое ценное, что было в этом лагере для нас, – это мастерская боеприпасов. Из невзорвавшихся немецких снарядов люди добывали тол, из которого готовили бомбы и мины.

Мастерская находилась в лесу, у Вольской Воли. Свыше 15 тонн взрывчатки дал нам лагерь. Работа была очень тяжелая и опасная. Занимались ею и мужчины и женщины. Особенно отличились: Велвл Рабинович, Абрам Голдес, Гершон Гринберг, Исроэль-Гирш Флас, Арка Киршенбаум, Фридл Меламед. При изготовлении боеприпасов погибли шестнадцатилетний Пейся Райтер и тринадцатилетний Шлёма Бидерман из местечка Маневичи.

Возглавлял этот лагерь Шая Цвибель, очень дельный человек, умело руководивший всей многообразной и сложной жизнью лагеря.

В этом же круковском лагере жили два брата Лисовских – Лейзер и Абрам. Абрам исполнял обязанности главного механика отряда. Золотые руки были у этого человека! Он не только чинил винтовки и пистолеты, – он сам сконструировал пулемет и сделал несколько автоматов.

Борис Гиндин и другие

Много было у нас хороших, отважных бойцов и командиров, беззаветно сражавшихся с врагами нашей Родины. Обо всех, конечно, трудно рассказать, но есть люди, которых нельзя забыть.

Борис Гиндин начал войну в звании младшего лейтенанта – спустя несколько дней после окончания им военного училища. Было ему тогда 19 лет. Он командовал взводом пехоты при обороне Гродно, дрался на улицах Минска. Попав в окружение, он вскоре организовал партизанский отряд.

У нас он был первое время командиром взвода, состоявшего из евреев. С этим взводом Гиндин взорвал 11 вражеских эшелонов, сжег пять мостов. Один из бойцов его взвода – Володя Цвибель – со связкой гранат в руках бросился под немецкий эшелон и, героически отдав свою жизнь, взорвал его.

Когда мы переходили на Украину, взвод Гиндина шел передовым. Было в нем тогда 37 человек. Путь лежал тяжелый – через леса и болота. Каждый боец, помимо вооружения, тащил на себе по 20 килограммов взрывчатки. Двадцать суток продолжался этот переход, но приказ был выполнен точно. Через Ковель, Шепетовку, Сарны, Луцк, Владимир-Волынский люди прибыли в указанное им место.

Вскоре после этого Гиндин стал заместителем Крука, а потом его назначили начальником штаба в отряд Логинова.

За 11 месяцев – с апреля 1943 года по 15 марта 1944 года – отряд Логинова взорвал 150 немецких эшелонов со 155 паровозами, при этом было убито около 2200 и ранено свыше 4000 немецких солдат и офицеров, уничтожено большое количество вражеских танков, автомашин, горючего и продовольствия.

Много евреев-партизан сражалось и в отряде Макса. Особенно запомнился мне Маломедик из местечка Маневичи. Он взорвал три вражеских эшелона. Погиб он во время налета на полицейский участок.

Минич был до войны бухгалтером в Рафаловке. Храбрый партизан, он пользовался большим уважением в отряде. Он участвовал во взрыве девяти вражеских эшелонов и двух мостов. Минич также погиб в бою, погиб под его родной Рафаловкой.

Командир еврейского взвода Бронштейн взорвал 11 немецких эшелонов, три автомашины, большой мост, поджег лесопильный завод.

Шая Сигал из местечка Маневичи был нашим проводником. Отважный партизан, он знал каждую тропинку в лесу. Был он и хорошим подрывником: на его боевом счету семь вражеских эшелонов.

Хочется мне рассказать еще об одном замечательном нашем партизане – лунинецком раввине Липе Тодресовиче Иоселевиче. Партизаны звали его просто Липе. Один из товарищей метко сказал о нем: «Это еврейский „бог мести“».

Среднего роста, широкоплечий, с лицом, обросшим темной бородой, в овчинном тулупе, в бараньей шапке, с автоматом на груди и гранатами на поясе, он, понятно, очень мало походил на раввина. Он хорошо владел русским, польским, немецким языками. К началу войны ему было лет 35.

В Лунинецком гетто Липе Иоселевич призывал евреев к сопротивлению. Ни связей с внешним миром, ни оружия у лунинецких евреев не было. Раввину удалось вырваться из гетто. После долгих скитаний он связался с партизанами и с их помощью освободил много заключенных. Свою семью он не успел вывести из гетто, так как в первую очередь спасал других; его жену и детей уничтожили немцы.

В отряде Липе Иоселевич скоро приобрел авторитет своим мужеством, умом, благородством. Я назначил его командиром взвода, и партизаны были этим очень довольны. «Наш Липе не подведет», – говорили они. Действительно, идя на операцию, он тщательно обдумывал ее, а в бою показывал пример мужества и выдержки.

Однажды два немецких батальона навязали бой отряду, в котором сражался Липе. Силы были неравные, бой – жестокий. Все же партизаны в конце концов заставили немцев отступить и начали их преследовать. Дело было глубокой осенью. Чтобы легче было гнаться за немцами, Липе сбросил сапоги. Бойцы последовали его примеру и босиком продолжали преследовать немцев. Врагу были нанесены тяжелые потери. Но во время преследования Липе был тяжело ранен. Партизаны вынесли его из боя. С ближайшим самолетом мы отправили его в Москву, в госпиталь.

Девушки-партизанки

Среди евреев-партизан нашего соединения было много женщин, особенно девушек. С винтовкой и гранатой они сражались наравне с мужчинами и всегда были среди первых.

Еще когда мы действовали в Белоруссии, была у нас замечательная партизанка – Лиза Ляндерс из Минска. Живая, способная, смелая, она участвовала во всех боевых операциях, горя одним желанием – мстить врагу.

В местечке Визно Слуцкого района немцы устроили крупный продовольственный склад. Мы решили его уничтожить. Задача эта была возложена на Лизу Ляндерс и одного молодого партизана, украинца Кравченко. Мы нарядили их женихом и невестой и повезли «венчать» в Визно. Немцы не успели оглянуться, как уже была снята охрана и запылал огнем склад. Восемь километров потом немцы гнались за «новобрачными», но молодая чета со всеми сопровождавшими ее партизанами благополучно скрылись.

Лиза не только участвовала в боях, но своей рукой застрелила двух предателей. Она не гнушалась никакой работы: стирала, готовила на кухне.

Хорошо сражались и Рена Гуз, и Муся Бернштейн, и сестры Рая и Ида Брат из Маневичей, старшей из которых было 19, а младшей 16 лет.

Отважной партизанкой была Дора Зильберт. Первое время она работала на кухне, потом машинисткой в штабе. Но Дору это не удовлетворяло. Она участвовала в подрыве четырех воинских эшелонов, в многочисленных стычках с врагом. Отдала она свою жизнь в бою под Владимиром-Волынским.

В бою погибла и Рая из Павурина, – не помню ее фамилии. Это была отважная девушка, участница ряда подрывных операций и налетов на полицейские участки.

Нелегко жилось нам всем, но особенно трудно приходилось, конечно, девушкам: они не только участвовали в боях, но и ухаживали за ранеными и больными, готовили, стирали. Нередко приходилось нам туго с питанием. А об одежде и говорить не приходится. Ходили мы в лаптях, одевались во что попало. Девушки никогда ни на что не роптали, все лишения переносили стойко. Они не хотели мириться с положением только в том случае, когда им не доставалось оружия.

Вот заявление, которое я получил от Рены Гуз:

«Дядя Петя! На моем боевом счету четыре эшелона. Вы знаете, что я имею боевые заслуги и заслужила такое же право на оружие, как и другие… Дайте мне автомат. Прошу вас, дорогой дядя Петя!..»

Общей нашей любимицей была четырнадцатилетняя Люба Меламедик. Работала она поваром и в то же время успевала ухаживать за больными и ранеными. Увидит Люба на ком-либо грязную рубашку и уж обязательно заставит снять ее и выстирает[43].

Врачи-партизаны

Не могу не сказать несколько слов о наших врачах. Они были прекрасными партизанами.

Обычно наши госпитали размещались в самых глухих местах и никогда не оставались без охраны. Передвигаясь с места на место, мы, в зависимости от тех или иных обстоятельств, брали с собой больных и раненых или оставляли их в лесу. Как ни трудно нам бывало, мы всегда старались обеспечить госпитали лучшим питанием. Медикаменты и перевязочные материалы, как и оружие, мы добывали у врага. Во многих местах у нас были связи с врачами, фармацевтами, сестрами, работавшими в немецких госпиталях и аптеках, и они снабжали нас всем необходимым. В местечке Рожица Волынской области, скрываясь под видом чеха, работал один врач-еврей. Он много сделал для нас, доставал инструменты и медикаменты.

Доктор Мельхиор бежал из гетто. Вся его семья погибла. Это был опытный, знающий врач, хороший организатор. Был он у нас старшим врачом одной из бригад. Люди болели тифом, дизентерией, бывали и тяжелораненые, а у Мельхиора в бригаде не было ни одного смертного случая. Он сам доставал медикаменты, материалы и обслуживал не только партизан, но и местное население, выезжая с охраной к больным в деревни, что, к слову сказать, сильно поднимало авторитет партизан.

Большим уважением и любовью пользовался у нас молодой врач Винер из Львова. Он работал в отряде Логинова. У него тоже погибла вся семья. Винер не ограничивался врачебным делом и, несмотря на наши уговоры, настоял на том, чтобы его привлекали к боевым операциям. Это был подлинный народный мститель. На его счету десятки спасенных жизней партизан и десятки истребленных им немцев.

Старшим врачом второй бригады работал доктор Роттер из Столина Пинской области. Жена его была у нас зубным врачом. В отрядах Магомета и Дорошенко работали опытные врачи Курц с женой.

Несмотря на все трудности, наши врачи производили иногда сложные операции. Так, молодой врач Мирмельштейн буквально на ходу – в походе – сделал партизану Николаю Зайцу серьезную операцию и спас его от гибели.

О наших медсестрах можно многое рассказать. Упомяну только одну из них – Рубинштейн. Это была пожилая женщина. Она обслуживала не только партизан, но и местное население. Несмотря на свой преклонный возраст, Рубинштейн была неутомима в работе. Сколько людей благодаря ее усилиям встало на ноги!

* * *

Я рассказал далеко не все, что можно было рассказать о наших людях. Мы все – от рядового партизана-бойца до командира соединения – выполняли свой долг перед Родиной. Нигде, может быть, настоящая Дружба не чувствуется так крепко, как в партизанском отряде. Особую теплоту и заботу мы проявляли о советских людях, пострадавших от фашистского разбоя. В числе их было много евреев, спасшихся чудом из звериных лап гитлеровцев и сильно нуждавшихся в нашей поддержке. Многие из бывших узников фашистских застенков, вливаясь в семью партизан, вскоре становились отважными бойцами и командирами. В боевых партизанских отрядах они с честью сражались за свою любимую Родину.

Гражданский лагерь в лесу

Петро (Петр) Вершигора

Введение

Петр Вершигора родился в Молдавии в 1905 году. Он был актером и кинорежиссером. Во время Второй мировой войны был командиром одного из партизанских соединений под командованием Сидора Ковпака, командующего всем советским партизанским движением. За выдающиеся заслуги в качестве партизанского командира он был удостоен звания Героя Советского Союза.

В 1946 году Вершигора опубликовал книгу под названием «Люди с чистой совестью», в которую вошли исторические рассказы о подвигах и боях партизанского соединения против немецко-фашистских захватчиков, а также личные рассказы о талантливых и способных командирах партизанских отрядов [West 1968].

Вот отрывок из его произведений:

«Но Скалат [город недалеко от Тернополя] остался в нашей памяти благодаря еще одной случайности. Каким-то чудом к лету сорок третьего года там уцелело еврейское гетто. Вернее говоря, остатки его. За колючей проволокой жили евреи-ремесленники: портные, сапожники, шорники. Немцы отсрочили им смерть. Они держали этих людей на голодном пайке, они заставляли их с утра до ночи работать на себя. Свыше 300 человек, в том числе женщин, детей, стариков, выпустили из гетто на свободу бойцы Карпенко.

Следом за третьей ротой приплелась к нам в лес большая толпа оборванных, изможденных людей. Появление их в лагере поставило нас в тупик. Мы прекрасно понимали, что если они останутся в городе, то на следующий же день фашисты перебьют их всех. Но брать этих несчастных с собой тоже не было возможности. Мы ведь были военной единицей, совершающей сложный рейд. Сможет ли выдержать трудности похода толпа слабосильных стариков, истощенных женщин? Марш – это ведь еще самое малое испытание. Но другого выхода не было. Ковпак приказал Павловскому выделить из обоза несколько телег для слабосильных, а здоровым маршировать за колонной».

Среди бойцов следует отметить евреев, таких как Миша Тартаковский, Володя Лапопин и других. Тартаковский служил переводчиком на допросах немецких военнопленных.

В самом начале разношерстного похода Ковпак собрал в одну шеренгу всех евреев (мужчин и женщин), пришедших из гетто Скалата, и сказал им:

«Теперь вот какой у меня будет серьезный разговор. Мы люди военные. Идем на важные дела. Хоть жалко мне вас, а всех принять в отряд не могу. Каждый сам по себе пусть взвесит свои силы, примерится к этой военной жизни: по плечу она ему или нет. Решайте сами. Вот вам так прямо, по-честному, и ставлю вопрос. Кто хочет и может носить оружие – оставайся. Кто фашистов ненавидит – оставайся! Кто смерти не боится и жизнь свою за Отечество положить готов – оставайся! А кому не по силам или не по нутру это дело – не ходи с нами: так прямо и говорю – не ходи! Сейчас мы поможем всем оставшимся – разошлем по селам, у народа вас приютим. Харчей оставим. Но если в отряд поступишь, присягу примешь, и тогда не выдержишь – на нас чтобы не был в обиде. У нас суд один для всех, кто бы ты ни был – русский или украинец, татарин чи еврей. Вот такой уговор! До вечера думайте. Посоветуйтесь со стариками. Перед вечером я к вам командиров пришлю. А теперь – р-ра-зойдись!»[44]

Партизан Александр Абугов

Свидетельство

Александр Абугов был партизаном в Белоруссии и Украине в 1942–1944 годах. Он командовал разведывательным соединением и совершил немало подвигов как боец-еврей[45].

До войны он был инструктором по физподготовке в Одессе. В начале войны между СССР и Германией в июне 1941 года он был призван в Красную армию, попал в плен и провел четыре месяца в лагерях для военнопленных – сначала в глубоком овраге возле города Умань (УССР), а затем в лагерях для военнопленных в Виннице (УССР), Шепетовке (УССР), Брест-Литовске (БССР), Кобрине (БССР) и Ковеле (УССР). За это время многие военнопленные-евреи были убиты. Абугова не убили, так как ему удалось скрыть, что он еврей. После многочисленных попыток он бежал из лагеря в Ковеле в соседние леса. Его скитания по лесу завершились успехом – он добрался до партизанского отряда недалеко от Пинска, возглавляемого командиром Дмитрием Поповым.

Приводим выдержки из его свидетельств, хранящиеся в Мемориальном комплексе Яд Вашем в Израиле[46]:

Дойдя до деревни Сварицевичи (недалеко от Ровно), мы решили расположиться на ночлег в лесу. Наши разведчики отправились изучать местность, с которой мы не были знакомы. Я хорошо помню, что было пасмурно, шел дождь со снегом, было сыро и холодно. Не у всех партизан была зимняя одежда.

Конец ноября 1942 года. На рассвете наш часовой услышал звук топора и решил пойти на звук. Подойдя к месту, он увидел двух заросших мужиков в рваной одежде. Они рубили сухую сосну. Часовой, который был сибиряком, не мог понять, кто эти двое. Увидев его, они стали убегать. Он был одет в немецкую куртку, и они приняли его за немецкого полицейского. Он побежал за ними, крича по-русски, что ничего им не сделает, если только они скажут, кто они такие. Наконец он настиг одного из них и начал трясти. Тот от страха не произнес ни слова. В этот момент часовой увидел вдали несколько шалашей, из которых поднимался густой дым. Тем временем убегавший заметил красную ленту на шапке партизана, который сказал ему: «Не бойся меня. Я советский партизан». Услышав это, человек сказал партизану, что он еврей.

Оба пошли в хижины, где партизан-часовой обнаружил много евреев. Сначала они боялись подойти к нему, но после того, как он заверил их, что не сделает им ничего плохого, они медленно подошли к нему и начали говорить. Он узнал, что это были евреи, пришедшие из разных деревень: из Серников, Дубровицы, Сварицевичей, Вичевки, Городной и других.

Часовой рассказал нам о своем открытии, когда вернулся в лагерь. Услышав, что в лесу есть евреи, я пошел повидаться с ними. Пользуясь случаем, хочу отметить, что никто в соединении ничего не знал о моей национальности. Они думали, что я русский. Когда я увидел шалаши, в которых жили эти евреи, меня переполнили глубокие чувства. Я вспомнил свои страдания как военнопленного в немецких лагерях и то, как уничтожали евреев. Я подумал про себя, что есть шанс, что эти евреи, рассеянные в лесу, неорганизованные, выйдут живыми из этой тяжелой войны, но что они не смогут защитить себя в таких трудных условиях в этой рваной одежде, находясь в лагере из 400 человек. Они подходили и задавали сотни вопросов. У меня не было ответов на все. Только тогда я испытал чувство, которое приблизило меня к моему народу. Во мне возродилась «еврейская отметина». До того момента, как я попал в плен, и во время жизни в лесу у меня не было такого чувства, потому что все это время я жил среди русских, учился с русскими, имел русских друзей, и по этой причине мне было нетрудно скрывать свою национальность как в немецких лагерях, так и в партизанских отрядах.

Среди евреев, которых мы нашли в лесу, я увидел много молодых людей с пейсами. Я достал бритву и побрил их на месте, так как бритва всегда была при мне[47].

По возвращении в лагерь у меня в голове мелькнула мысль организовать этих людей. Для этого я должен был либо остаться с ними, либо убедить командира не продолжать наше продвижение на восток. О последнем не могло быть и речи по двум причинам: во-первых, все соединение попало бы в руки немцев, которые готовились к обширной проческе леса, главным образом из-за тех евреев, которые прятались в лесу; во-вторых, соединение двигалось на восток, чтобы присоединиться к Красной армии, и поэтому нельзя было задерживаться в лесу. Таким образом, был отдан приказ готовиться к выходу на следующий день. Один из наших проводников должен был переправить нас через реку Горынь, но я решил уйти из соединения, чтобы организовать новое партизанское соединение из евреев в лесу – из тех, кто мог носить оружие и сражаться. В моем соединении были друзья, которые согласились остаться со мной, чтобы продолжать борьбу в тылу врага. Это были Анатолий Корочкин, Сергей Корчев, Женя Водовозов и Федор Никоноров.

Соединение выдвинулось ночью, и мы вместе дошли до деревни Сварицевичи, где уничтожили немецкую полицейскую команду. Затем соединение продолжило продвижение до деревни Озерск, которая находится на дороге к реке Горынь, а затем до деревни Хилин, где мы ее по-тихому покинули и вернулись в еврейский лагерь в лесу. Нас было пятеро евреев.

На следующий день мы начали создавать новое соединение бойцов. Мы собрали более 20 еврейских юношей. Это были: Й. Борис, Ашер Маньковицкий, Шмуэль Пурим, Нахум Зильберфарб, Цви Либхерц, братья Моше, Эфраим и Аншель Ландау, Лейбель Флейшман, который был известен как Замороченский, и другие. (Все они сейчас находятся в Израиле.)

* * *

Зимой мы жили в землянках, а летом – в шалашах. Их мы устраивали в лесу и маскировали как могли, – жили по двое в каждом жилище. Они были покрыты снегом или мхом, так что даже при дневном свете нельзя было сказать, что там живут партизаны, поскольку они были похожи на небольшие холмики.

Сергей Корчев был назначен командиром нового соединения, которое увеличилось за счет новых людей, как из числа евреев, так и из числа местного населения. Одним из них был крестьянин по имени Мисюра. Это был смелый боец, принесший с собой пистолет. Чтобы укрепить нашу роту, чтобы она могла начать военные действия, мы принимали в свои ряды всех, кто мог носить оружие: украинцев, евреев, беглых военнопленных и других.

Среди них был и еврейский юноша по фамилии Бакальчук.

Две недели спустя ко мне пришла еврейка и сказала, что полчаса тому назад в их сарай из Озерска пришли два еврейских мальчика, избитые и страшно израненные. Одного из них звали Ашер Туркенич, имя другого я забыл. Вены у обоих были изрезаны, и на телах было много ран. Один из них был в критическом состоянии. У Ашера было меньше ран.

Эти два мальчика, которым было примерно 12 или 13 лет, спрятались в сарае недалеко от села Озерск. Там их обнаружили два украинца. Ночью в декабре 1942 года, когда двое мальчиков разожгли небольшой костер, один украинец ворвался в сарай, поймал одного из мальчиков и стал наносить ему жестокие удары. Когда он решил, что мальчик мертв, он отбросил его и накинулся на другого, Ашера. Но Ашер сумел освободиться от убийцы, прежде чем тот успел нанести ему тяжелые раны, и убежал. Украинец снял сапоги с ног полумертвого мальчика и вернулся в Озерск. Когда через два часа Ашер вернулся к сараю, то обнаружил, что от сарая ничего не осталось, а его друг лежит в канаве, засыпанной снегом. Он вытащил его из канавы и с большим трудом добрался вместе с ним до еврейского лагеря в лесу.

Партизаны перевязали раны двух мальчиков, но в лагере не было ни врача, ни лекарств. Тяжелораненый мальчик получил заражение крови и, пролежав всю ночь без сознания, утром умер. Ашер Туркенич выздоровел, дожил до дня победы и сегодня находится в Израиле.

Я решил отомстить убийце. Лейбель Флейшман и Моше Ландау сказали, что знают этого человека и готовы вместе со мной пойти в деревню и показать, где тот живет.

На следующий день, в воскресенье, мы отправились в направлении Озерска, что был в шести километрах от нашего лагеря. Мы подошли к деревне со стороны кладбища, нас никто не заметил. В предпоследнем доме жил украинец. Вокруг было тихо и пусто, потому что это было воскресенье, и жители ушли в центр деревни, где проходили воскресные гуляния.

Я оставил Флейшмана и Ландау у входа в дом убийцы и тихо проскользнул внутрь. Я застал там его старую мать и сестру. Они очень испугались, увидев стоящего перед ними партизана, вооруженного винтовкой и патронташем. Я предупредил их, чтобы они не кричали и не пытались убежать, и попросил отвечать на мои вопросы тихим голосом, иначе я буду стрелять. Я спросил, где сын. Старуха ответила, что он на празднике в деревне. Я хотел продолжить допрос, но в этот момент сестра открыла окно, выпрыгнула и побежала в сторону центра деревни. Я приказал ей остановиться, но она продолжала бежать. Я понял, что вся операция провалится, если я позволю ей предупредить жителей деревни, так как они придут за мной и, поймав меня, повесят за ногу, как они поступили с военнопленным, попавшим в их руки, о чем много говорили в лесу. Я не мог терять ни мгновения и выстрелил ей в спину. Она упала на землю. Но выстрел был слышен по всей деревне, и до моих ушей донесся шум приближающейся толпы. Тогда я решил поджечь дом.

Старуха выскочила на улицу и закричала. Вдалеке я увидел бегущих людей с ведрами.

Я выстрелил в воздух. Когда дом был в огне, мы побежали в сторону кладбища, которое находится в полукилометре от Озерска. По дороге мы миновали одинокий хутор, принадлежащий крестьянину, отцу десяти детей. Я приказал ему бежать к пылающему дому и, если там появится сын старухи, подать мне знак, обнажив голову. Он отказался. Я пригрозил, что убью его вместе с членами его семьи, если он не подчинится моему приказу. Он согласился сделать то, что я ему сказал, при условии, что жители деревни не узнают об этом.

С кладбища мы видели все, что происходило в горящем доме. Там собралось много людей, которые пытались потушить огонь. Не прошло и пяти минут, как я увидел, что хозяин хутора снял с головы шапку.

Знак был подан. Я встал и побежал к огню. Мальчики и девочки, которых крестьяне поставили вокруг дома наблюдать и сообщить им, если увидят партизан, выходящих из леса, начали кричать: «Партизаны!» Толпа сразу же рассеялась. Я побежал к хозяину хутора и спросил его, где убийца. Он указал на молодого человека. Я пошел за ним, но крестьяне встали на его защиту и загородили его. Я сделал несколько выстрелов. Крестьяне разбежались. Он побежал на задний двор и спрятался в сарае, заваленном мякиной, закрыв за собой дверь. Видимо, он думал, что я его не вижу. Я подбежал к сараю и распахнул дверь. Молодой человек стоял у стены и хотел броситься на меня, но я схватил его за грудь, держа в правой руке заряженную винтовку. Он стал умолять меня, просить пощады и уверять, что он невиновен. В этот момент появился Флейшман, и я спросил его, тот ли это убийца, который зарезал двух мальчиков. «Да», – ответил он. Сначала я хотел связать убийцу и отвести его в лес, чтобы евреи могли его убить. Но веревки рядом не было. Тем временем на улице собралось много людей. Я боялся, что если останусь там еще немного, то не смогу уйти живым. Я выстрелил прямо ему в живот. Он упал на землю, пробормотав: «Ты уже убил меня».

Но я ответил: «Нет, теперь я убью тебя, чтобы ты перестал убивать и грабить других людей». Я перезарядил винтовку, приблизил дуло к его шее и, пока он лежал, прислонившись к стене, выстрелил еще раз, и пуля убила его.

Выходя из сарая, я увидел толпу крестьян. Я выстрелил поверх их голов, и они разбежались. Мы все трое побежали обратно в лес. Хозяин хутора догнал меня и подарил бутылку самогона в знак благодарности за то, что я убил этого негодяя. Через какое-то время этот крестьянин стал нашим связным.

На следующий день мы приказали старосте созвать всех жителей, чтобы выслушать обращение партизанских командиров. Я выступал первым. В своей речи я предупредил жителей деревни, что если произойдет еще одно убийство, независимо от того, будет ли убитый евреем, татарином, грузином или человеком любой другой национальности, то мы подпалим всю деревню и расстреляем всех ее жителей, независимо от того, виновны они или невиновны. Я приказал им оказывать помощь всем военнопленным и всем евреям, которые случайно попадут в деревню. Таким образом я подчеркивал национальный аспект евреев.

Вскоре многие евреи добрались до Озерска, и крестьяне приняли их с особым радушием. Они кормили их и прятали в своих домах во время поисковых рейдов немецкой полиции. Евреи, спрятавшиеся в этой деревне, дожили до дня победы.

Наш отряд к этому времени вырос до 80 бойцов, в основном еврейских юношей. На небольшом расстоянии от отряда был разбит лагерь для еврейских семей, в котором были собраны все те евреи, которые не могли носить оружие. Для них были вырыты землянки. За необходимым инструментом я с несколькими бойцами отправился в деревню Городная, где мы конфисковали у крестьян награбленное ими еврейское имущество, погрузили его на три телеги и привезли в семейный лагерь. Мы также взяли с собой двух коров – одну для партизан, другую для невоюющих.

Постепенно наша рота приступила к боевым действиям. Мы уничтожали полицейские участки и убивали местных жителей, сотрудничавших с немцами.

* * *

…В начале марта 1943 года мы получили информацию о том, что в наш район вот-вот выйдет крупный партизанский отряд под командованием Федорова-Рубенского. Наши разведчики встретились с их разведчиками. Через какое-то время мы получили письмо от Федорова, в котором он приглашал командиров нашего отряда приехать к ним в лагерь для переговоров. Письмо было составлено почти как приказ. Трое наших командиров, включая меня, отправились в его штаб в Золову. Федоров предложил нам присоединиться к его подразделению, так как согласно приказу, присланному из Москвы, все мелкие отряды должны были быть объединены в одно большое подразделение. Это объединение имело свои преимущества. Мы были официально признаны партизанами, поддерживали связь с Москвой и получали от нее оружие и боеприпасы. Однако было решено, что мы остаемся на своем месте. Отныне наш отряд должен был называться «Отряд имени Ворошилова соединения Федорова-Рубенского».

В результате объединения произошли некоторые изменения в командовании отрядом. Командир отряда Корчев был переведен в штаб части, а вместо него командиром отряда был назначен лейтенант Мисюра.

Мисюра был местным крестьянином. Он хорошо знал местность, к тому же был смелым и энергичным партизаном.

Я могу отметить, что он не делал различий между своими людьми по национальному признаку и помогал большому числу евреев.

Как начальник штаба отряда, я был назначен командиром разведчиков. Корчев, который, как уже говорилось, был назначен в штаб части, пытался уговорить меня переехать к нему, чтобы мы могли работать вместе. В это время я женился на партизанке Хае Ландор, и этот брак не понравился Корчеву, так как он не хотел, чтобы я был привязан к семье. Был даже издан ряд приказов в связи с моим переводом в штаб части, при условии что я оставлю жену в отряде. Со своей стороны, я не только не соглашался на разлуку с женой, но и не хотел покидать еврейский семейный лагерь, о котором я так долго заботился. Если бы я согласился на перевод в штаб части, я был бы вынужден уехать навсегда. С евреями лагеря у меня сложились крепкие отношения. Я приложил много усилий, чтобы остаться при своем первоначальном решении, и я рад отметить, что подавляющее большинство этих евреев выжили и сегодня живут в Израиле, США и Канаде.

Ближе к середине марта соединение возобновило боевые действия, теперь уже под командованием Мисюры. Мы устроили засаду для немцев на дороге, проходящей через Городную – Бутово – Вичевку – Серники, где они часто передвигались. Мы расположились недалеко от въезда. На рассвете мы увидели большое количество немецких солдат, обошедших нас с флангов справа и слева. Было ясно, что их кто-то предупредил. Один из моих разведчиков, Барух Меньковский, который находился на вершине пожарной вышки в деревне, заметил, что немцы наступают прямо на деревню. Когда он сообщил мне об этом, я немедленно доложил новость Мисюре в Вичевку. Он почувствовал себя в этом месте неспокойно и решил вступить с немцами в бой. Это было бессмысленно. У немцев было в 20 раз больше солдат, чем у нас. Они были вооружены автоматами и минометами и находились вокруг нас. По своему горькому опыту я знал, что они планировали окружить нас. Я пытался убедить Мисюру, что все, что нам нужно было сделать в тот момент, это занять позицию у моста, через который мы могли бы в любой момент уйти в лес. Но он не хотел об этом слышать и приказал мне оставаться на месте вместе с моим отрядом, в котором было всего 25 человек. Я отказался подчиниться приказу и перешел на место, расположенное недалеко от моста. Командир соединения Мисюра разозлился на меня, но у него не было другого выбора, кроме как пойти за мной.

Мы окопались в удобном месте. Справа и слева от нас были болота, и немцы не могли атаковать нас с тыла. Вскоре между нами завязался бой, который продолжался весь день. Под покровом темноты нам удалось отступить по дороге, проходившей между Вичевкой и Бутово. Отступая, мы увидели со стороны Бутово ракеты, которые освещали путь немцам, посланным на подкрепление к тем, с кем мы вели бой под Вичевкой. Немедля мы устроили немцам засаду. Мы залегли в кюветах по обе стороны дороги. Когда немецкие повозки достигли места, где мы прятались, мы открыли по ним огонь с расстояния десяти метров. Под наш перекрестный огонь попало немало немцев и лошадей. Мы не могли продолжать бой, так как устали и нас было намного меньше, поэтому вернулись в лес, где переночевали. Утром мы отправились к месту засады и нашли там только мертвых лошадей, несколько винтовок и пистолет. От вернувшихся с боя владельцев подвод мы узнали, что они подобрали 12 убитых и 22 раненых солдата.

На базу мы вернулись без потерь, только для того, чтобы наш связной в Бутове сообщил, что немцы вернулись в деревню, собрали крестьян и их детей в круг, облили их керосином и подожгли. Мы тут же оседлали лошадей и поскакали в деревню. Но мы опоздали. Немцев в деревне уже не было, а крестьяне превратились в пепел. Я видел только остатки тел. Там лежала одна женщина с ребенком на руках, оба сгорели вместе. Таким образом было сожжено заживо около 35 человек.

В апреле 1943 года немцы предприняли массированный удар по селу Сварицевичи, предварительно разбомбив его с воздуха. Мы вовремя предупредили жителей о грозящей им опасности, и им удалось укрыться в лесу. Немцы полностью сожгли их деревню.

Антисемитские тенденции в отряде

После того как Федоров назначил в наше соединение нового начальника штаба и нового комиссара, в его рядах задули антисемитские ветры. В состав соединения входили в том числе еврейские девушки и жены еврейских партизан. Они были одними из первых партизан, вступивших в соединение до его объединения с отрядом Федорова. Женщины в основном занимались приготовлением пищи, стиркой и уходом за ранеными.

Однажды от начальника штаба и комиссара поступил приказ выгнать из соединения в 24 часа всех еврейских женщин и девушек. Я отправился к штабному командованию и попытался доказать им, что приказ необоснован, что труд еврейских женщин приносит большую пользу соединению, что они ухаживают за ранеными, и, следовательно, никто не имеет права исключать их из партизанского соединения и тем самым подвергать их смертельной опасности. К своему сожалению, я понял, что мои доводы не произвели никакого впечатления. Поэтому я сообщил им, что тоже ухожу из соединения. Слух об этом сразу же распространился среди партизан. Ко мне присоединились мои разведчики и несколько партизан. Всего вокруг меня собралось 27 человек, включая женщин и девушек.

Когда наступила ночь, мы покинули соединение, вооруженные только винтовками. Мы углубились в лес. Утром командование соединения узнало, что мы ушли, и сразу же доложило в штаб Федорова, что я дезертировал вместе с группой партизан и даже взял с собой винтовки, хотя прекрасно знало, что винтовки – наша собственность. Штаб приговорил меня к смерти и издал приказ, согласно которому любой партизан мог убить меня на месте. Поскольку они знали, где меня найти, они изо дня в день посылали гонца, задачей которого было убедить меня вернуться в соединение. Я сказал им, что вернусь при условии, что уберут двух антисемитов, желавших навредить мне. Оставаться в этом месте было, конечно, опасно, и поэтому мы ушли из леса туда, где стояло соединение «Дяди Пети».

Соединение «Дяди Пети»

«Дядя Петя» был русским полковником по имени А. П. Бринский, он вместе с 12 бойцами был заброшен в тыл врага в конце 1942 года. Он организовал партизанское соединение из беглых военнопленных, которые скрывались в Маневичском лесу в зоне Рафаловки – Маневичей (Западная Украина). Вся рота занималась диверсиями и подрывами.

Дойдя до соединения дяди Пети, наслышанного обо мне и моих разведчиках, мы были приняты в его соединение без промедления. Он распределил нас по разным группам в соединении. Меня определили в группу Моше Бромберга из Сварицевичей, которая специализировалась на подрывных работах. Группа состояла из 12 человек. В течение двух недель нам удалось взорвать три эшелона с немецкими войсками и боеприпасами на железнодорожных путях между Рафаловкой и Маневичами.

В мае дядю Петю вызвали в Москву для вручения наград за партизанскую деятельность. Но перед отъездом он заполнил опросник о моих боевых действиях, а по возвращении привез копию приказа о награждении меня медалью «За боевые заслуги», которая была вручена мне в Москве в конце войны.

В том же месяце мы выполнили трудную задачу. Нам поручили взорвать мост недалеко от Маневичей. Мы разделили наших бойцов на две небольшие группы по шесть бойцов в каждой. Одной из них было приказано обойти мост слева, а другой – справа. Проход слева был закрыт кустарником. Когда группа оказалась в 30 метрах от моста, ее встретил град пуль. Немцы обнаружили ее. Группа, расположившаяся справа, услышала стрельбу и поспешила к мосту, чтобы поддержать другую группу. Последовал ожесточенный бой. Немцы заподозрили окружение и немедленно отступили.

К их счастью, ночь была темной, и мы не увидели направление их отступления. В этом бою Моше Бромберг был смертельно ранен осколком ручной гранаты. Когда мы посадили Моше на телегу, он был еще жив, но не выдержал тяжести переезда. Он был награжден орденом Ленина посмертно.

Таким образом, первая операция по подрыву моста закончилась неудачей. Однако через несколько ночей мы повторили операцию и на этот раз добились успеха. Мы даже успели разобрать железнодорожные пути.

Через некоторое время я получил новое задание. Дядя Петя назначил меня начальником караула в деревне Галузия, которая находилась всего в километре от станции Маневичи. В обязанности караульных входило охранять все подъездные пути, ведущие к командованию соединения. В июне 1943 года мне было велено явиться к командованию. Во дворе я встретил многих разведчиков, которых я знал по соединению Федорова. Я слез с лошади и пешком пошел в сторону деревни. Здесь я встретил генерал-майора Бегму, который прибыл в апреле самолетом из Москвы на партизанский аэродром в Ламачичах и привез с собой множество наград и орденов за партизанскую деятельность на Украине и в Белоруссии. Он был назначен начальником штаба всех партизанских соединений в этих районах.

В здании штаба я заметил и Корчева, который стоял возле дяди Пети. Я весь задрожал, но тут же взял себя в руки, отдал честь и доложил генералу о своем прибытии. Как я узнал позже, Корчев не мог примириться с тем, что я дезертировал из соединения, за что меня приговорили к расстрелу. Однако он уговорил генерала приехать сюда, чтобы вернуть меня к себе. Отвечая на вопросы генерала, я пересказал ему все происшедшее, указав, что изгнание еврейских женщин и девушек из соединения было вызвано тем, что они не согласились быть любовницами командира.

Я добавил, что и комиссар, и командир часто посылали братьев и мужей этих женщин на очень опасные задания. Таким образом они пытались сломить их дух и заставить женщин отдаться им. Генерал Бегма укорял меня за то, что я не доложил ему об этом инциденте напрямую. По сей день я помню его слова: «Я отменяю смертный приговор и приказываю вам вернуться в соединение Федорова». После разговора с дядей Петей я вернулся в соединение на лошади вместе с женой. Приняли меня с большой радостью.

Ванька Моряк

На следующее утро меня вызвали на доклад к командиру в генеральный штаб. За столом сидели Бегма, Корчев, Федоров и комиссар части Кыся. Они спросили меня, какое назначение я предпочитаю. Я ответил: боец. На следующий день мне была дана команда выйти из строя, и на глазах у всех бойцов меня назначили командиром разведчиков всего подразделения.

Я реорганизовал подразделение. Часть разведчиков я перевел в несколько формирований, а многих бойцов из этих формирований взял в свое подразделение. Я особенно старался, чтобы перевести в свое подразделение как можно больше евреев. После завершения реорганизации моего подразделения я получил новое задание: отправиться с диверсионной группой из 300 человек под командованием Корчева в окрестности Пинска. В этом районе я чувствовал себя как дома, поскольку в прежние годы действовал там как партизан.

Прибыв на место, мы обнаружили вооруженный лагерь, состоящий из 800 человек. Им командовал русский по прозвищу Ванька Моряк. Мы не знали, чем именно они занимались. Землянки, в которых они жили, были расположены широкими квадратами – с мебелью и коврами. Среди людей Моряка были врач-еврей и две девушки-еврейки, любовницы их командиров. Мы пришли к ним, чтобы использовать их лагерь в качестве базы для наших операций. Но вскоре Моряк сообщил нам, что ему не нравится идея, чтобы в окрестностях лагеря партизаны начали взрывать поезда, поскольку немцы скоро возьмут его в осаду. Мы ответили, что нас послало сюда крупное партизанское соединение и что единственное, что мы могли сделать в сложившихся обстоятельствах, это отойти от его лагеря.

Мы пошли в направлении деревни Гневчицы. Там мне были знакомы все тропы, и поэтому я мог провести нашу группу прямо через лес. Пройдя около километра от лагеря Моряка, мы увидели на обочине дороги разрушенную землянку с множеством барахла, рассыпанной повсюду крупой и столовой ложкой. Было понятно, что здесь не жили партизаны. Можно было предположить, что в этом месте жили евреи и с ними что-то случилось.

После возвращения с задания я подошел к врачу-еврею, чтобы узнать у него подробности о брошенной землянке. Сначала он ничего не сказал, но когда я открыл ему, что я тоже еврей, он рассказал мне, что люди Моряка убили всех евреев, живших в этом заброшенном месте, пощадив только его и двух еврейских девушек. Он говорил шепотом, так как боялся людей Моряка, и добавил, что недалеко от Гневчиц еще живут евреи, которые прячутся и от немцев, и от «моряков». В тот же день я пошел к землянке и нашел рядом с ней разбросанные повсюду тела мужчин и женщин. Они были покрыты мхом и свежим снегом. На следующий день, направляясь на очередную операцию, мы увидели еще одну землянку примерно в пяти километрах от лагеря Моряка. На расстоянии от нее стоял часовой, который, увидев нас, побежал. Со мной было четыре еврея, и они крикнули ему на идише, чтобы он не убегал. Он остановился и направил нас к землянке, где мы нашли несколько мужчин и женщин и раненого, лежащего на полу. Вот что рассказал нам раненый: «В той землянке, что находилась недалеко от лагеря „моряков“, жили 13 евреев – десять мужчин и три молодые женщины. Все они были жителями Иваново. Чтобы добыть пропитание, они ходили в соседние деревни. Однажды в землянки пришли трое „моряков“, в том числе Мустафа, известный бандит. Они оттащили одного еврея из землянки, повалили его на землю и закололи штыками. Так они перебили всех евреев, находившихся в землянке, – одного за другим». Даже его, раненого, они хотели заколоть до смерти.

Но штык, направленный в сердце, ранил его только в плечо, не задев сердца. Когда он пришел в себя, было уже темно. Он полз, пока не добрался до этой землянки, расположенной на расстоянии около пяти километров от места убийства. В этом месте жила семья Лейбовицев, которые взяли его к себе в землянку, ухаживали за ним, перевязывали раны. Через какое-то время, когда Федоров направил в это место одно из своих подразделений под командованием Михаила Надалина, раненый был принят в его ряды для выполнения различных поручений, возложенных на него подразделением. Он несколько раз встречался с Мустафой, но не мстил ему.

Как я узнал после войны, врач подал в суд и на Моряка, и на Мустафу. Но они, защищаясь, утверждали, что евреи мешали им при выполнении боевых заданий. Моряк позже работал в НКВД. (Женщина из семьи Лейбовиц, которая лечила раненого и тем самым спасла ему жизнь, сейчас живет в Израиле.)

В районе Пинска мы несколько раз взрывали железнодорожные пути между Пинском и Брестом, нападали на полицейские участки, устраивали засады на дорогах. За эти операции я получил благодарность от генерального штаба.

Борьба за посадочную полосу

В то время военные действия сосредоточились на посадочной полосе, недалеко от деревни Лунинец. Здесь приземлялись самолеты, которые доставляли партизанам оружие, боеприпасы и другие грузы, а также забирали с собой раненых. Немцы знали об этой посадочной полосе и атаковали ее, но мы после каждой бомбардировки возобновляли ее, поскольку она была крайне важна для нас.

После того как мы вернулись из окрестностей Пинска, меня вместе с подразделением разведчиков отправили на посадочную полосу для охраны самолетов, на которых должно было прилететь большое количество военной техники, включая 76-миллиметровые полевые пушки. Сразу после взлета самолетов с ранеными немцы начали совместную операцию против посадочной полосы – воздушную и наземную с помощью танков. Бомбардировка продолжалась в течение 24 часов. Затем немцы вошли в деревню, но нашли ее уничтоженной. Все жители ушли в лес.

В отместку Федоров решил нанести удар по немецкому гарнизону в Ракитно, который, по моим сведениям, насчитывал 300 человек. Мы обстреливали их всю ночь, но их позиции были хорошо укреплены. На рассвете нас серьезно атаковали немецкие самолеты. Мы были вынуждены отступить. Под шквальным огнем мы переправились через реку Горынь в направлении деревни Хилин, но и здесь мы не смогли отдохнуть. Мои разведчики обнаружили в этом районе немцев, которые только что прибыли на четырех военных грузовиках. Мы немедленно атаковали их и уничтожили, взяв только трех пленных. После допроса через нашего переводчика Мейлеха Бакальчука все трое были переданы мне для расстрела. Один из них просил меня не убивать его, потому что у него были дети. Я спросил его: «Тогда почему вы бросаете еврейских детей в колодец живыми?» Я убил их всех на месте.

После этого боя мы направились в Золотое, где расправились с группой бандеровцев[48]. Подразделение Мисюры также сражалось с ними. Однажды, когда мое подразделение стояло лагерем в деревне Вичевка, на нее напали бандеровцы, которые хотели освободить двух немецких военнопленных. Партизаны, которых застали врасплох во сне, убежали, спасая свои жизни. Бандеровцы провели обыск в домах и нашли еврейскую санитарку по имени Матильда, которая не успела спрятаться. Они отрезали ей грудь, выгравировали ножом на груди звезду Давида и повесили на валявшемся на земле дереве. В этом бою было убито 13 партизан. Бандеровцы забрали двух пленных немцев, несколько повозок и лошадей, боеприпасы и продовольствие.

Партизаны, со своей стороны, отомстили бандеровцам, когда те спали в лесу в пяти километрах от Городни. Произошло то же самое, только на этот раз перевес был на стороне партизан.

В это время мы атаковали бронепоезд на железной дороге между Ковелем и Брестом. Наша 45-миллиметровая пушка со второго выстрела подожгла состав, и это заставило немцев, около 30 солдат, спрыгнуть с него. Будучи на лошадях, мы атаковали их с разведчиками и добили.

В результате всех этих боев все немецкие гарнизоны на пути к Ровно были уничтожены.

Когда война закончилась, генерал Бегма предложил мне остаться в Ровно и работать председателем городского комитета по физкультуре. Я поехал в Киев, где получил необходимую справку, и приступил к работе. Примерно через два месяца меня пригласили к Корчеву, заместителю председателя райкома. Он сообщил мне, что скоро всех евреев снимут с важных должностей. Он был приятно удивлен, когда я показал ему свое удостоверение личности, в котором была записана фамилия Абугов Александр Леонтьевич, русский. По рекомендации Корчева меня вскоре должны были перевести в районный комитет по физкультуре. В те времена это имело реальное преимущество – председатель райкома освобождался от службы в армии.

Условия жизни евреев становились все хуже и хуже. Евреев увольняли с должностей руководителей заводов и других предприятий. Семья моей жены и все мои зятья, которые были со мной в партизанском отряде, стали уговаривать меня покинуть Советский Союз, особенно когда появилась возможность выехать в Польшу в качестве репатриантов. Вначале я был против этой идеи, но потом решил попытать счастья и уехать из России, во имя которой я столько сделал и столько воевал.

После долгих скитаний по Польше, Чехословакии, Австрии и Италии мы, наконец, прибыли в Израиль в 1949 году.

Кинооператор и партизан

О. Савич

Целый год Михаил Глидер сражался в партизанских лагерях под командованием генерал-майора Алексея Федорова, а также в лагере Сидора Ковпака.

Описывая жизнь этого смелого бойца, Федоров писал:

Товарищ Глидер, сражаясь плечом к плечу с другими бойцами в тылу врага, с большим успехом выполнял задания, атаковал подразделения противника как боец и одновременно выполнял свой долг фотографа. Принимая активное участие в подрыве железнодорожных путей, по которым шел немецкий транспорт, он подходил иногда шагов на 50 к путям и устанавливал там заряд для немецкого поезда со всеми находившимися в нем солдатами и боеприпасами, чтобы увидеть собственными глазами его приближение и взрыв и сфотографировать все событие сразу.

Ковпак описывает Глидера и как фотографа, и как бойца:

Необычайный героизм в лагере проявил Михаил Глидер. Он также проделал очень важную работу, направляя свою камеру на съемку боевых действий лагеря, а также на проявления жестокости немцев по отношению к мирному населению. К его работе в качестве фотографа боевых действий прилагаются документальные свидетельства. Он также мужественно сражался с немецкими врагами. 12 мая 1943 года, во время одного из тяжелейших боев, он все время находился на передовой, организовал переправу лагеря через реку Припять и подал пример другим товарищам. В то же время боец Глидер снимал своей кинокамерой выполнение этой трудной и опасной задачи[49].

* * *

Первые полтора года войны кинооператор Михаил Глидер провел в Краснознаменной Амурской флотилии. В марте 1943 года его вызвали в Москву. Для съемок документального фильма о партизанском движении нужен был оператор, хорошо знающий Украину. Не задумываясь, Глидер согласился спрыгнуть на парашюте в район боевых действий партизанского отряда, оперирующего в тылу врага. Он скрыл, что никогда раньше не прыгал с парашютом и видел его только в руках других. Так Михаил Глидер оказался в прославленном соединении С. А. Ковпака.

Соединение переживало трудные дни. Немцы окружили его и старались загнать в «треугольник» между Припятью и Днепром. Партизаны попытались прорваться через линию железной дороги. Это был первый партизанский бой, в котором участвовал Глидер: снимать ночью он не мог и дрался, как рядовой боец.

Прорыв не удался, силы немцев были слишком велики. Ковпак решил переправиться через Припять. Переправа строилась всю ночь. Ширина реки здесь достигала 240 метров, а течение было так сильно, что обыкновенный понтонный мост сносило. Между тем надо было переправить и артиллерию, и обоз.

Все полезли в холодную воду. На три четверти мост был уже готов, когда трос все же лопнул. Глидер вспомнил, как строились такие мосты на Амуре, и предложил вбивать в дно колья и скреплять их проволокой, чтобы каждое бревно утыкалось в «индивидуальное» препятствие. Так и сделали. К утру переправа была готова, грузы и пушки перетащили на руках, лошадей вели под уздцы.

Немцы спохватились поздно – партизаны были уже далеко.

Через несколько дней Глидер снимал историческое совещание командиров и комиссаров пяти крупнейших партизанских соединений Украины, на котором присутствовали также секретарь ЦК КП(б) Украины Д. С. Коротченко и начальник штаба партизанского движения Украины генерал-майор Строкач. Затем Глидер получил приказ перейти в соединение А. Ф. Федорова.

Соединение Федорова двигалось ускоренными маршами. Люди проводили по 16 часов в движении. По дороге встречались сожженные немцами деревни. Не население кормило здесь партизан, а партизаны отдавали населению свои запасы. Разгромив немецкий гарнизон в бою, в котором Глидер и снимал и дрался, соединение отправилось дальше и пришло в район железной дороги Ковель – Сарны. Надо было «закрыть» все магистрали этого района – по ним немцы отправляли на фронт живую силу и технику. Едва обосновавшись в лесу, партизаны, группа за группой, отправлялись на диверсии.

Глидер хотел во что бы то ни стало заснять взрыв на железной дороге. Двенадцать раз он выходил на диверсии, во время которых было подорвано десять немецких поездов. Но съемка удалась лишь раз. Зато под руководством такого мастера, как Павлов (ныне Герой Советского Союза), кинооператор стал опытным подрывником. Кадры взрыва, заснятые Глидером в 60 метрах от насыпи, остаются уникальными в истории кино[50].

Федоровцы выполнили задание: нарушили все движение, и немцам приходилось отправлять подкрепления через Румынию. Не проходило ночи без взрыва. Федоров прозвал подрывников «лесными диспетчерами». Крестьяне говорили, что немецкие поезда «ходят только вверх колесами».

В промежутках между диверсиями Глидер снимал быт соединения. Не считая тысяч метров кинопленки, только «лейкой» он сделал в тылу врага четыре тысячи снимков.

С наступлением зимы партизаны начали рыть землянки для лагеря, но немцы окружили лагерь. Пришлось уходить, переправиться через Стырь, драться. Немцы бомбили окрестные леса, разыскивая федоровцев. С соединением двигался и «цивильный лагерь» – несколько сот спасенных партизанами евреев, украинцев и поляков, которым угрожала смерть.

Глидер научился ставить мины, распознавать следы, научился всему: и партизанской тактике, и разведке, и строительству землянок без гвоздей, и искусству допроса пленных.

Редкий участник длительных событий запоминает те детали, которые впоследствии могут раскрыть перед другими живую картину происходившего. «Киноглаз», привычка к наблюдательности, блестящая память и, наконец, дневник помогли Глидеру после войны написать замечательную книгу о федоровском соединении [Глидер 1947]. В ней он подробно рассказал о том, как партизаны слушали доклад товарища Сталина 6 ноября 1943 года, как они праздновал и дни 7 ноября, 1 Мая, день Красной армии, как они встречали новый, 1944 год. Он описал митинги, парады, вечера самодеятельности. Повествуя о боях и диверсиях, Глидер не забыл отдельных участников их. Он показал целую галерею ярких портретов партизан, их командиров и комиссаров: Ковпака, Федорова, Руднева, Дружинина и других.

В пути, на диверсиях, при занятии населенных пунктов партизаны встречались с огромным количеством гражданских людей, крестьян и горожан, взрослых и детей, мужчин и женщин. Неслыханные страдания народа под игом немецкой оккупации не сломили воли советских людей к сопротивлению, не разрушили веры в победу. Повсюду молодежь и люди старших возрастов присоединялись к партизанам, женщины готовы были отдать последнее, чтобы накормить бойцов, дети помогали им, чем только могли.

Когда Советская Армия приблизилась к району, в котором оперировало федоровское соединение, было решено переправить через линию фронта раненых, больных и «цивильный лагерь». И тут оказалось, что раненые и больные не хотели покидать своих отрядов: они сроднились с товарищами, они мечтали воевать до победы. Была омрачена разлукой и часть «цивильных»: они оставляли своих спасителей в тылу врага.

Все эти моменты Глидер запечатлел на кинопленке.

Довелось Глидеру снять другую замечательную сцену: в январе 1944 года красноармейская разведка впервые проникла в район действий федоровского соединения и встретилась с партизанами. И красноармейцы, и партизаны, естественно, опасаясь возможной ошибки, с большой осторожностью приблизились друг к другу. Но когда партизаны различили звезды на головных уборах, увидали русские лица и советские автоматы, они бросились к красноармейцам с криками: «Родные! Товарищи!» Через минуту красноармейцы обнимали партизан, партизаны – красноармейцев. Многие плакали. И Глидеру слезы мешали снимать…

Красноармейцы провели ночь в штабе соединения. Их накормили. Партизанские девушки выстирали им белье. Вечером для них был дан концерт.

С Советской Армией федоровцы соединились, однако, еще не скоро. Снова наступили партизанские будни: взрывы на железной дороге, засады на шоссе, мелкие стычки. Шли дожди, неожиданные в это время года. Размокли землянки, дороги стали непроезжими.

Последняя крупная операция, в которой участвовал Глидер, состоялась в день 26-й годовщины Советской Армии, в 1944 году. Ночью, бесшумно сняв немецкие передовые посты, федоровцы вошли в село Несухоезжее, где находились крупные вражеские силы. Бой был трудным и длительным: немцев оказалось больше, чем это определила разведка, и часть их успела засесть в каменных зданиях и в дотах. Но все же спастись удалось лишь нескольким десяткам гитлеровцев, остальных – около тысячи немецких солдат и офицеров – партизаны уничтожили или захватили в плен. Федоровцам достались также крупные склады с боеприпасами.

После боя партизаны 12 суток пробирались к своему лагерю. Шли ночами, проходили 40 километров за ночь. Немцы пытались преследовать их, вражеская авиация бомбила все дороги и леса. Но партизаны благополучно вернулись в лагерь и привезли с собой всех своих раненых.

В марте 1944 года вместе с Федоровым и комиссаром соединения Дружининым, которых вызвали в Киев, Глидер, перейдя линию фронта, вернулся в Москву. Кадры, снятые им, вошли в десятки киножурналов, в фильм режиссера Довженко об Украине, в фильмы режиссера Беляева о партизанах[51]. Но в Москве

Глидера ждало большое горе: его единственный сын, его брат, а также муж его дочери погибли на фронте.

Вскоре после возвращения в Москву Глидер получил предложение отправиться в Чехословацкий корпус: режиссер Копалин готовил документальный фильм о Чехословакии. Так Глидер стал кинооператором второй чехословацкой воздушно-десантной бригады. Он снимал учения своей бригады, а затем и первый ее бой под польской деревней Пельня. В этом бою Глидер вывез из-под обстрела 18 раненых, одно орудие и четыре машины.

В это время в словацкой армии, сформированной немцами и правительством предателей, вспыхнуло восстание. Образовался «освобожденный район» вокруг городов Банска Быстрица и Зволен. Командование фронта направило вторую воздушно-десантную бригаду на поддержку этого восстания.

Группа, с которой летел Глидер, одной из первых благополучно приземлилась на освобожденной территории. Из-за дурной погоды, однако, прибытие всей бригады затянулось. Между тем положение восставших было очень шатким. Их район был невелик, бойцы не обстреляны, командиры неопытны.

Наступление немцев не заставило себя долго ждать. Бригада была брошена в бой по частям и тем самым распылена. Первые столкновения окончились успешно для восставших. Но вслед за этим немцы двинули в наступление крупные силы, поддерживая их авиацией. Среди населения освобожденного района началась паника. На фронте то и дело открывались бреши. Части второй бригады и партизаны хотя и дрались отважно, но выдержать натиск врага не могли. Немцы захватили Банску Штявницу. Пришлось оставить и Банску Быстрицу, и Зволен.

Все дороги были забиты солдатами и беженцами, уходившими от немцев. Путь был труден, он проходил по горам. Немцы жестоко бомбили дороги. Связь была потеряна. Неожиданно пришел приказ по армии освобожденного района. Этим приказом она объявлялась самораспущенной. Командование бригады, сформированной в СССР, не приняло такой приказ. Не говоря уже о том, что народ требовал продолжения борьбы, штаб армии освобожденного района не имел права распускать часть, сформированную не им. Командир бригады полковник Прикрыл вызвал Глидера и сказал ему:

– Я старый солдат. Воевал в своей жизни немало, но методов партизанской борьбы не знаю. Регулярной войны сейчас не будет, и она для нас невозможна. Ты у нас единственный партизан с опытом. Придется тебе принять участие в оперативных вопросах и вообще в командовании.

В бригаде оказалось в наличии всего 120 человек. Их надо было немедленно уводить дальше: немцы шли по пятам. Глидер закопал свой аппарат. Начался тяжелый путь в горы.

Шел спасительный дождь, немцы не могли бомбить отступающих. Но идти крутыми тропами, таща на себе вооружение и продовольствие, было очень трудно. Лошади падали. По дороге встречали солдат других соединений. Они присоединялись к колонне.

Наконец, высоко в горах, в землянке командира партизанского отряда, командование бригады встретилось с главным штабом партизанского движения Словакии, в который входили депутаты чехословацкого парламента. На совещании было решено, что бригада сохраняется как боевая единица. Командиру бригады было предложено включить в нее солдат других соединений и добровольцев из гражданского населения и перейти к партизанским методам борьбы. На пост комиссара бригады назначили Глидера.

Рассуждать было не время. Глидер ответил: «Благодарю за честь и доверие» – и тут же приступил к работе.

В бригаде насчитывалось уже 566 бойцов и 32 офицера. Глидер обратился к ним с короткой речью. Он не скрыл трудностей предстоящей борьбы и предложил всем, кто боится этих трудностей, выйти из рядов. Не вышел ни один.

Снова двинулись в горы. Проходили полосой вечных туманов, шли по гребням гор, обдуваемым ледяным ветром. Скользили, падали. Ночевали в лесу, обогреваясь у костров. Немцы, отрезывая бригаде выход, блокировали все деревни в долинах. Первый батальон был отправлен в другую сторону. Пришлось прикончить последних лошадей. Хлеба не было. Выдавали по 100 граммов муки на человека.

Единственный путь лежал через высокую гору Хабенец с ее вечными снегами. Поднимались на нее под обстрелом. Валил снег. Ветер сносил людей с ног. Одежда обледенела. С гребня, однако, не сходили, чтобы дать ветру замести следы.

Наконец начался спуск в долину. Люди скользили, падали, катились вниз. Глидер почувствовал, что не может сделать ни шагу больше. Его спас ординарец Сидор: он всунул в руки комиссара палку и потащил его на буксире. Прошли через несколько горных потоков. В темноте люди срывались и падали в ледяную воду. Депутат парламента Шверма, обессилев, скончался в долине.

Основная колонна отделалась сравнительно небольшими потерями, но из другой группы в 103 человека в долину добрались всего 20, остальные замерзли по пути. Все спасшиеся сберегли оружие.

Остановились на руднике Лом. Внизу лежали села Дольняя и Горная Легота. Командир послал в эти села группу партизан за провиантом. Население щедро снабдило бригаду продуктами.

На следующий день после остановки другая группа партизан взорвала две цистерны на станции Лопей, а в селе Лопей захватила немецкий склад с зерном и раздала зерно населению.

К штабу бригады присоединялись все новые группы солдат, а также добровольцы из деревень.

Глидер связался с представителями муниципалитетов. Все они были на стороне народа. В деревнях возникали вооруженные дружины. Население снабжало бригаду продовольствием и передавало командованию ценные сведения.

Немцы несколько раз объявляли, что бригада разбита, уничтожена, разбежалась, но в то же время за головы Прикрыла и Глидера предлагали премии в полмиллиона крон. Воспользовавшись тем, что все батальоны разошлись в разных направлениях и штаб бригады остался с малым прикрытием, немцы неожиданно напали на него. Когда возникла перестрелка, оказалось, что враги находятся в 20 метрах от землянки Глидера.

Пришлось уходить в лес. К счастью, все спаслись.

Через день штабу удалось соединиться с одним из батальонов. Радость, однако, была недолгой. Немцы повторили нападение. Снова пришлось уходить. Некоторые офицеры пытались уговорить командира и комиссара, что борьбу надо прекратить. Они получили решительный отпор.

Превратить регулярную воинскую часть в партизанскую – дело весьма нелегкое. Особенно трудно освоить партизанские методы офицерам, воспитанным на правилах старой тактики и стратегии. Командованию бригады предстояло сделать то, что обычно делается в тылу: из разрозненных подразделений далеко не полного состава сколотить боеспособную часть, которая должна была возглавить борьбу народа в своем районе.

Штаб бригады расположился на новом месте, высоко в горах, в одинокой избушке. Постепенно была установлена связь со всеми группами, ротами, батальонами. Удалось наладить снабжение: население во всем шло навстречу. Удалось связаться с патриотами в городах, в том числе в Братиславе. Связные стали незаметными, но ежедневными героями: снег и буран были порою не менее страшны, чем враг. К рождеству было получено много подарков от населения. В одном селе эти подарки собирались открыто, якобы для германской армии, а после передачи их бригаде было заявлено немцам, что партизаны напали на обоз.

С помощью бригады подпольное сопротивление немцам организовывалось повсюду. Штаб был связан с 21 «народным выбором» и с десятью подпольными вооруженными организациями. К 1 января 1945 года бригада насчитывала три батальона полного состава. Оружия хватало на всех бойцов.

Серьезным вопросом было лечение раненых. Бригадный врач Регак порою целыми днями ходил по горам, стараясь побывать в землянках всех подразделений. Серьезных раненых и больных отправляли в Подберезово, в госпиталь. Врач госпиталя Роберт Кристик, горячий патриот, укрывал их у себя под видом гражданских людей и лечил.

Глидер как представитель бригады участвовал на конференции общественных деятелей округа Брезно, на которой обсуждались доклады вооруженных дружин, вопросы активизации сопротивления и взаимодействия всех патриотов с бригадой. Конференция проходила в лесу, в двух километрах от немецкой заставы. Среди делегатов был священник Бортел, который впоследствии дрался с немцами с оружием в руках в рядах одного из батальонов бригады. В день конференции подрывники бригады пустили под откос немецкий поезд, а железнодорожники испортили буксы целого состава и тем самым остановили на сутки движение поездов на станции Любетовой.

Между тем Советская Армия приближалась к району действий бригады. В тихие ночи в горах уже слышна была далекая канонада. Немцы подготовляли эвакуацию.

Наконец, в начале февраля 1945 года бригада оказалась в районе боевых операций. Нужда в связных и разведчиках была так велика, что даже доктор Регак выполнял обязанности связного. Этот же доктор записывал сводки Совинформбюро и размножал их. 1 февраля 1945 года первый батальон бригады вступил в бой с крупным немецким отрядом и уничтожил его. Это было уже настоящим сражением.

Немцы опасались, что бригада ударит им в тыл, и несколько раз пытались разгромить ее перед тем, как отступить из этого района. Это не удавалось врагу, и ему пришлось выставлять все время сильное охранение против «горцев», снимая для этого солдат с фронта[52].

Когда Советская Армия приблизилась настолько, что стали возможными объединенные операции, батальон за батальоном вступили в бой.

Затем был получен приказ командира Чехословацкого корпуса перейти линию фронта. Приказ был выполнен без каких-либо затруднений. Командования Советской Армии и Чехословацкого корпуса, не имевшие точных сведений о бригаде, не надеявшиеся на ее сохранность, неожиданно для себя увидали боеспособное закаленное соединение. Генерал Свобода обнял

Прикрыла и Глидера и сказал им только: «Благодарю, благодарю и поздравляю». Когда же Глидер, волнуясь, заявил, что командование бригады повышало и понижало в звании офицеров, быть может, не имея на то права, генерал ответил: «Я утверждаю все ваши приказы».

* * *

Миссия Глидера закончилась. Горные походы подорвали его здоровье. Он долго лежал больной. Выздоровев, он откопал свой аппарат. Сохранилась и пленка, которую он успел заснять до того, как снова стал партизаном.

Снятые им во время войны кадры вошли в фильмы: «День войны», «Наша Москва», «Народные мстители», «Украина в борьбе», «Чехословакия». Вместе с режиссером Беляевым Глидер удостоен Сталинской премии за картину «Народные мстители». На долю его выпала огромная честь: он снимал парад Победы на Красной площади.

Михаил Глидер, талантливый кинооператор, отважный и мужественный партизан, по праву носит на своей груди несколько рядов планок боевых орденов и медалей – советских и чехословацких.

«Шпионки»

Григорий Линьков («Батя»), Герой Советского Союза, полковник, советский командир-партизан

Возвратившись с боевого задания, командир рейдовой группы Анатолий Цыганов привел с собой на одну из запасных точек в район центральной базы семь новичков и в их числе двух женщин. Одну из них, молодую и красивую девицу, все называли «невестой».

Цыганов мне доложил, что приведенные им люди помогли его группе разгромить два имения и крупный спиртозавод с большим запасом готовой продукции для гитлеровской армии.

Я любил Цыганова Анатолия и вполне доверял ему. Мне он стал дорог еще тогда, когда мы в декабре 1941 года, преследуемые карателями, голодные, в течение нескольких суток петляли по березинским болотам, не смея заглянуть в запасную землянку только потому, что в ней, неспособный двигаться, с распухшей ногой, лежал Анатолий.

На этот раз группа Цыганова успешно выполнила поставленное ей боевое задание: на перегоне Столбцы – Негорелое, между Барановичами и Минском, ею в течение недели было сброшено под откос шесть вражеских эшелонов, а на обратном пути сожжено более 200 тонн необмолоченного хлеба и большой спиртозавод в районе местечка Тимковичи. Цыганов рассказал интересные подробности этого дела. Посланные им двое мужчин и одна женщина из числа приведенных им новичков под видом новобрачных въехали с гармошкой среди белого дня в имение, в котором была церковь, на глазах у полиции и гитлеровцев подвалили огромные скирды необмолоченного хлеба и ускакали, отстреливаясь от преследователей. Разбушевавшееся пламя пожара уничтожило не только скирды хлеба, но и стоявший поблизости спиртозавод. Гитлеровцам был нанесен огромный урон. Девушка-«невеста» вела себя при выполнении этого задания очень хорошо.

Вторая женщина принимала участие в разоружении бельгийцев, охранявших имение в районе Несвижа. И тоже показала себя неплохо.

Однако доводы Цыганова показались мне недостаточно убедительными. Гитлеровцы в это время старались открыть местонахождение базы подрывников и вербовали для этой цели главным образом женщин. А шпионки могли к нам попасть только вместе с какой-либо партизанской группой, в которой они уже зарекомендовали себя и замели все следы своих связей с гестапо. Участие женщин в уничтожении имений и спиртозавода, принадлежавших фашистским захватчикам, еще ничего не доказывало. Для того чтобы заслужить доверие партизан, шпион должен был сделать что-то реальное против оккупантов.

Я приказал представить мне для ознакомления документы, если таковые окажутся у этих женщин, и выяснить некоторые детали их биографии. К вечеру мне доставили два паспорта: один на имя Елизаветы Васильевны Алексеевой, другой – на имя Шаманской Веры. Оба паспорта были выданы в городе Минске в начале 1942 года, то есть около семи месяцев тому назад. Алексеева значилась по национальности русской, Шаманская – полькой. Дополнительно к этому мне было известно, что обе женщины могут говорить неплохо по-немецки. Алексеева якобы была даже некоторое время у гитлеровцев переводчицей.

Почти всю ночь я не спал, обеспокоенный появлением на базе «партизанок», и чем больше размышлял, тем больше мне начинало казаться, что к нам проникли шпионки.

Утром наступившего дня у меня в этом уже не оставалось больше никаких сомнений. Меня успокаивало только одно: им потребуется прожить месяцы на вспомогательной точке, чтобы получить сколько-нибудь ясное представление о центральной базе, о других вспомогательных пунктах, о периферийных отрядах и способах управления ими. Но появление поблизости врага не давало мне покоя, и рано утром с группой ребят я направился на вспомогательную точку Александрова, где находились все «новички». Я понимал, что от людей, подосланных врагом, нелегко добиться признания. Однако я должен был с ними побеседовать и тщательно их допросить, прежде чем отдать приказ о расстреле.

Ко мне в отдельную землянку вызвали сначала Алексееву.

Попросив ее рассказать мне, кто она и как попала к партизанам, я внимательно слушал и пристально следил за ее поведением. Алексеева вела себя совершенно спокойно. Излагая свою биографию, она обстоятельно рассказывала о том, как работала у фашистского коменданта в Минске переводчицей и как потом, поссорившись с ним, приняла решение уйти в лес к партизанам, что и сделала при первой возможности.

Все это было похоже на вымысел и не внушало ни малейшего доверия. Я терялся в догадках.

«Что за черт, – думал я, – неужели эта девица не понимает, чем она рискует, давая такие показания? Или все это – ловкий ход хорошо подготовленной к шпионской работе особы, сознательно бравирующей полным безразличием к смерти?»

Слушая Алексееву, я не перебивал и не задавал вопросов, стараясь создать у нее впечатление полного удовлетворения тем, что она рассказывала о себе.

– Хорошо, вы можете быть свободной и заняться своим делом, – сказал я, отпуская ее.

Алексеева вышла. Я приказал пригласить Шаманскую и, как только она войдет ко мне, взять Алексееву под стражу.

Эта так же спокойно уселась против меня, как и первая.

– Расскажите, кто вы и как к нам попали? – задал я тот же вопрос, внимательно смотря в глаза женщине.

На лице ее появилась тревога. Чувствовалось, что она решает вопрос: что нужно сказать и о чем умолчать. Я спокойно ждал.

– Я – Шаманская Вера Михайловна, полька, – медленно заговорила она. – До войны и во время войны жила в Минске. А когда пришли гитлеровцы, деваться было некуда. Многие из немцев знали польский язык, а я немного знакома с немецким, и мне не представляло труда поступить к ним на службу в качестве официантки столовой.

Я молча слушал, не сводя глаз с собеседницы.

– Однажды на работе я поссорилась с администратором-немцем. Меня за это уволили, и я той же ночью убежала в лес к партизанам.

– Сколько вы пробыли в лесу вместе с Алексеевой?

Женщина бросила на меня испуганный взгляд.

– Мы… мы пробыли вместе около шести месяцев…

– А не расскажете ли вы мне, кто она такая?

Женщина беспокойно заерзала на сиденье. Врать дальше было опасно. Ведь та могла рассказать о себе больше, чем они когда-то условились. Попав в затруднительное положение, Шаманская начала еще больше волноваться и краснеть.

– Ту девушку я совершенно не знаю и сообщить о ней ничего не могу, – проговорила Шаманская, преодолев волнение.

– Ну, хорошо, мне все ясно. Я принял решение вас обеих расстрелять как шпионок, – сказал я спокойно.

Шаманская порывисто встала. Ординарец, стоявший у выхода из землянки, в упор наставил на нее автомат. Потрясенная таким неожиданным оборотом дела, она побелела как бумага и в изнеможении привалилась к стене. Я уже собирался уходить.

– Разрешите, товарищ командир, добавить еще несколько слов к тому, что я вам рассказывала? – собравшись с духом, тихо проговорила Шаманская.

– Говорите, – я остановился, ожидая саморазоблачения от этой окончательно запутавшейся в своих показаниях шпионки.

– Вы извините, товарищ командир, но все, что я вам здесь говорила, является ложью от начала до конца, – призналась она и заплакала. – Я… мы… я думала, все это так же сойдет, как сходило до сих пор… А теперь вижу, что этого делать было нельзя. Мы обе с этой девушкой еврейки.

Ординарец переступил с ноги на ногу и незаметно для себя опустил автомат.

– Она мне доводится дальней родственницей, и я вам могу рассказать о ней все, что вас интересует, – продолжала Шаманская. – А говорили мы вам все это потому, что паспорта у нас подложные.

Это заявление меня страшно обозлило. Хотелось выругаться. Но я сдержался…

– А чем вы докажете, что вы еврейка?

– У вас здесь есть три еврея, и, если вы разрешите мне с ними побеседовать, они поручатся за нашу национальность.

– Откуда вам известно, что здесь есть три товарища еврейской национальности?

– Да разве не видно, что они евреи?

На точке Александрова были действительно три бойца еврея, но двое из них были совсем не похожи на евреев, и о том, что они евреи, никто, кроме меня, не знал.

– Хорошо. Такую возможность я вам предоставлю.

Соответствующее распоряжение было передано Шлыкову.

Через несколько минут мне все трое подтвердили, что обе женщины действительно еврейки, сбежавшие в лес из минского гетто. Разумеется, это не снимало полностью моих подозрений. Пришлось заняться выяснением их личностей окольными путями через гетто и попутно проверять на боевой работе. Последующее подтвердило, что мы могли быть за них спокойны.

Часть четвертая

Партизанская война

Давид Кеймах

Г. М. Линьков («Батя»), Герой Советского Союза, полковник, бывший командир партизанского соединения

Я назначен командиром отряда парашютистов. Отряд уже сформирован и проходит специальную подготовку, но тысячи забот волнуют меня, – и среди них одна главная: в отряде нет комиссара.

Сентябрь сорок первого года. Вечер. Я еду по затемненной Москве в трамвае и, думая о комиссаре, мысленно перебираю своих знакомых коммунистов. В памяти проходят многие, но ведь на пост комиссара, трудный, ответственный, нужен человек особого склада, особых качеств.

Внезапно откуда-то сзади я ощущаю на себе взгляд и, не успев еще оглянуться, слышу голос:

– Григорий Матвеевич! Что же ты не показываешься? Куда ты пропал?

Высокий человек с темными волосами и черными глазами на открытом моложавом лице крепко жмет мне руку.

– Давид! Вот хорошо, что мы встретились! Ну как там у нас, в лаборатории?..

Давид Кеймах и я – оба инженеры. До последнего времени мы вместе работали в научно-исследовательской лаборатории. Оба вели активную партийную работу: я был парторгом, Давид – членом бюро.

– Что говорить о лаборатории, – досадливо отмахивается Давид, – стоит на том же месте: все у нас как прежде. Даже фугаски нас милуют…

– А тебе что, фугасок захотелось?

– Да нет, не в этом, конечно, дело. Не сидится мне дома вот что… Мне кажется: мое место на фронте… Не могу я в такие дни спокойно заниматься в лаборатории…

Я посмотрел на Давида Кеймаха с возросшим интересом. С первых дней войны я испытывал те же чувства.

– А правда, Григорий Матвеевич, что ты назначен командиром отряда парашютистов? – шепотом спросил меня Кеймах.

– Правда!

Давид смотрит на меня во все глаза:

– Какой молодец! Какой счастливец!..

И вдруг у меня мелькнула мысль: «Комиссар! Вот он, комиссар!»

– Давид! Ты пойдешь в мой отряд комиссаром?

– Я?.. – он секунду молчит. – Ты это серьезно?

– Какие тут могут быть шутки?

– Ну, коли серьезно, – так я с радостью! Надо что – заявление подать?

– Такие вопросы нельзя решать на ходу в трамвае, – возразил я. – Вот тебе мой телефон. Если не раздумаешь, через три дня позвони.

На третий день Давид позвонил мне по телефону и снова подтвердил свое согласие.

Я доложил по инстанции. Охарактеризовал Давида и просил назначить его комиссаром в мой отряд. Через несколько дней Давид уже был в отряде. Он весь сиял радостью и был горд оказанным ему доверием. В тяжелый путь я отправлялся с надежным другом. Давида я знал давно. Сын портного из Одессы, он в 16 лет стал комсомольцем, активным профработником, затем депутатом Одесского горсовета. В 1929 году Кеймаха, студента Московского электромашиностроительного института, члена Краснопресненского райкома комсомола, приняли в ряды партии. Получив диплом инженера, он остался аспирантом, а потом ассистентом одного из факультетов института.

Я знал эту биографию, как свою. Хорошо знал я и жизнь Давида Кеймаха – прекрасного работника, замечательного и чуткого товарища, примерного семьянина. На партийной работе и в лаборатории мы хорошо дополняли один другого. Сейчас нам предстояло снова работать вместе, дополнять друг друга в сложной боевой обстановке вражеского тыла. Лучшего комиссара я и желать не мог.

* * *

В ночь на 17 сентября сорок первого года на семи тяжелых транспортных самолетах отряд наш поднялся в воздух для перелета через линию фронта.

Но нам не повезло. Сильный дождь и встречный ветер помешали нашим самолетам. Десант был выброшен неудачно. Люди оказались разбросанными небольшими группами на десятки километров одна от другой. Многие из них сразу же попали в окружение карателей и погибли смертью храбрых в первой схватке с врагом. Давид Кеймах и я также были выброшены далеко друг от друга.

Двадцать девять дней я ходил один по лесам и населенным пунктам в поисках своих людей и комиссара. Столько же дней с небольшой группой десантников разыскивал меня и Давид Кеймах.

Надвигалась осень, обнажались деревья, сохла и исчезала в поле растительность, шли унылые затяжные дожди. По нашим следам неотступно двигались каратели.

Напрягая неимоверные усилия, мы продолжали поиски. Упорство и настойчивость, выносливость и большевистская вера в общее дело победили. Как-то вечером я сидел в белорусской хате. Вдруг распахнулась дверь, и на пороге показался Кеймах. В грязной потертой стеганке, обросший, утомленный, но весь засиявший от радости, он бросился ко мне. Из-за его плеча выглядывал молодой паренек, московский физкультурник Захаров.

Мы горячо обнялись и оба, расчувствовавшись, прослезились.

С этого момента мы снова были вместе в тылу врага. У нас не было связи с Москвой. Почти не осталось боеприпасов, но крепка была наша воля к борьбе, наша ненависть к врагу, и мы начали заново создавать отряд.

В лесу, куда привел меня Кеймах, оказались десяток москвичей и человек 30 из окруженцев и местного населения, которых сумел сорганизовать комиссар за время своих блужданий.

Много было желающих вступить в отряд из окруженцев и местных жителей. Но вокруг нас были уже и растленные врагом люди, изменившие родине, продавшиеся фашистским извергам, ставшие агентами гестапо. Нелегко заглянуть в душу человека, распознать, кто он такой. А надо было знать, с кем ты имеешь дело. И вот тут-то, в этот сложный организационный период, Кеймах был незаменим. Он отличался удивительной способностью определять людей, разбираться в том, чем каждый дышит, что думает, чем живет. Он легко угадывал и разоблачал подосланных немцами провокаторов и шпионов. Ни разу не ошибался он, говоря о ком-нибудь из вновь вступивших в отряд: «Это парень свой, ему можно доверять».

Давид Кеймах горячо любил молодежь. В лагере, на отдыхе он всегда был окружен ребятами, которые так же горячо любили его, поверяли ему самые задушевные тайны. Он умел вовремя поговорить с человеком, вовремя поддержать. Среди юношей он и сам казался молодым человеком, смеялся заразительно громко и охотно, глаза у него блестели и румянец пробивался на щеках…

Осенью и зимой 1941 года немцы, хотя и не чувствовали себя хозяевами захваченной ими советской земли, но всячески делали вид, что устраиваются прочно и надолго.

Однажды наши разведчики, вернувшись из деревни, с волнением сообщили, что немцы строят в селе школу.

– Школу? Не может быть! – решил Давид. – Кто это вам сказал, что они строят школу?

– Все об этом говорят, все деревенские, – красный от волнения, докладывал боец. – Немцы, товарищ комиссар, знаете, объявили, что в селе будет школа и что наших советских детей будут учить по-немецки! Через бургомистра объявили, официально. И в других деревнях тоже строят школы! А в Рудне уже фундамент готов, правда! Выходит, насовсем здесь устраиваются гады!

– Нет, тут что-то не то, – сказал Кеймах. – Немцам сейчас не до школ, наступление им нелегко дается.

И он попросил у меня разрешения самому сходить в деревню. Он забрал с собой тех же разведчиков и ночью отправился в Рудню. Вернулся веселый и довольный:

– Ну, так я и знал! Какие там школы! Опорные точки, укрепления – вот что строят немцы! А местами – кирпичные фундаменты для тяжелых орудий. Значит, надеются удержаться, к обороне готовятся.

И тут же, не отдыхая, Кеймах присел на пенек, составил листовку об этом, а ребята размножили по деревням…

Шли дни. Мы уже сколотили боеспособный отряд человек в 120 и, кочуя с одной лесной базы на другую, появляясь то тут, то там, тревожили немцев дерзкими налетами. Пока это были еще небольшие дела: в одном месте подпилили сваи у моста, и мост проваливался под тяжестью немецкого танка, в другом – ликвидировали какого-нибудь фашистского наймита бургомистра или полицейского; то оборвали телеграфные провода, то устроили засаду на дороге.

Взрыв большого моста через реку Эссу, соединявшего шоссе Лепель – Борисов [Витебская и Минская области БССР], обратил на нас особое внимание карателей. Против нас был выслан полк полевых войск, вооруженный орудиями и минометами, и нам пришлось, бросив свои базы, отступить в глубину болот. Несколько часов мы шли по пояс в холодной воде, покрытой тонким льдом, высоко поднимая оружие, ведя под руки и неся на плечах раненых и больных. Насквозь промокшие, промерзшие, мы выбрались на сухой островок, где без риска могли развести костры, чтобы обогреться и обсушиться.

Втроем – с Давидом и начальником штаба – собрались мы на «военный совет» и решили разделить отряд на две части: одну я выведу на место нашей старой базы в Ковалевическом бору, а другую Давид поведет на нашу запасную точку в труднопроходимую местность к озеру Палик.

Приняв решение, мы обнялись, – кто знает, доведется ли еще раз увидеться? Я скомандовал своей части отряда подъем, и мы снова погрузились по пояс в болото. Вечерело. Давид стоял, освещенный костром, и напряженно всматривался в нашу сторону. Заметив, что я обернулся к нему, он снял шапку и замахал ею над головой. И я еще раз подумал о высоком чувстве патриотизма этого человека, оставившего свою спокойную должность, любимую жену, ребенка для того, чтобы идти в эти промерзшие болота на жестокую борьбу, а может быть, и на смерть.

В первой же деревне, к которой подошел наш отряд, выбравшись из болота, мы узнали, что весь район полон немецкими войсками. Две дивизии, пришедшие сюда на отдых с фронта, наводнили селения. Борьба с ними была нам не под силу. Немцы отрезали нас от верных людей, через которых мы получали все интересующие нас сведения, оружие, боеприпасы, продукты питания. Мы были в кольце фашистских войск, пытавшихся во что бы то ни стало с нами покончить.

Обосновавшись в намеченном лесном массиве, я начал высылать связных на базу к Кеймаху. Две пятерки не пришли, погибли в пути. Позже, проходя со своим отрядом, я увидел на берегу труп всеобщего любимца десантника Захарова, до последней минуты защищавшего свою жизнь, и его неразлучного друга «Чапая», неподвижно лежащего рядом с ним.

Третья пятерка вернулась и сообщила, что база у озера Палик разгромлена, а кругом на снегу валяются трупы партизан. Люди в деревнях говорят о Кеймахе всякое: кто, что он погиб в перестрелке с карателями, кто, что он с несколькими бойцами выбился из кольца облавы и ушел от немцев через фронт.

Трудно описать все тяжести первой партизанской зимы. Не раз и мне приходила в голову мысль о том, что разумнее было бы перейти фронт и потом опять выброситься с самолетов с новым отрядом, рацией, боеприпасами. Но я отгонял эту мысль. После каждого удара, вырывавшего из наших рядов лучших наших людей, мы снова и снова выходили на дороги, рвали мосты, подстреливали фрицев, резали провода.

Нашу базу в Ковалевическом лесу ребята прозвали «военкоматом», – так много проходило через нее желающих вступить в отряд для борьбы с ненавистными оккупантами.

Несмотря на жестокий террор немцев, пытавшихся запугать население, глубокие, почти непроходимые снега и засады на дорогах, мы, благодаря тесным связям с нашими людьми в деревнях, сложившимся еще при комиссаре, продолжали действовать, нанося врагу чувствительные удары.

Но кончались наши боеприпасы, не стало взрывчатки, нечем было заминировать подходы к базам. Мы были вынуждены свертывать нашу боевую работу.

Наступила последняя декада марта 1942 года. Мои бойцы, возвратившиеся с разведки, доложили мне, что в деревне Станчевка появилась какая-то группа хорошо одетых и вооруженных автоматами людей, выдающих себя за десантников и добивающихся связи с нашим отрядом. Я решил, что это очередная провокация гестапо.

Через несколько дней я узнал, что вызывавшие подозрение люди разыскали председателя местного колхоза Озоронка, который работал в нашу пользу, пришли к нему с автоматами, объявили, что они, мол, десантники из Москвы, которые ищут отряд Бати, и потребовали показать им дорогу на нашу базу. Но Озоронок заявил, никакого Бати знать не знает, так же, как я, решив, что это гестаповцы. Он поспешил к бургомистру и рассказал ему о парашютистах с тем, чтобы немцы сами стали ловить своих шпионов.

Однако и бургомистр, видно, «раскусил», в чем дело: «Ловите парашютистов своими силами, – заявил он Озоронку, – вас послушай, так под каждым кустом парашютист сидит!»

Но каковы же были мое изумление и восторг, когда спустя несколько дней я разоблачил собственную ошибку и установил, что к нам действительно прибыла группа десантников из Москвы во главе с… комиссаром Кеймахом.

Все получилось как в волшебной сказке. 27 марта 1942 года я встретился вновь с моим другом и комиссаром. Нужно ли говорить, что мы провели за беседой всю ночь.

– Как ты решился, после сурового опыта этой осени, прилететь сюда еще раз? – спросил я Давида. – Ведь ты, очевидно, слышал разговоры о том, что мы разгромлены, и о том, что я погиб?

– Что ты погиб, об этом я слышал, – ответил Давид. – Только, как бы это тебе сказать… я знал, что ты жив. Заметь, я не говорю верил. Верил – этого мало. Знал.

– Ну хорошо, положим, что это так, но какие были у тебя шансы найти меня здесь, в районе, переполненном карательными отрядами?

– Вот нашел же, и при всех обстоятельствах нашел бы. Первый раз мне народ помог, и теперь тоже. Я же не в пустыню шел, а к народу. Вот, говорят, комиссар – душа отряда. Ну а как же душе без тела существовать? – пошутил он. – Душе без тела неудобно, неуютно, потому-то я и стремился с самолета прыгнуть к вам с небес на землю…

Мы возобновили активные действия. И снова Давид был впереди.

Торопясь покончить с партизанами до наступления весны, немцы свирепствовали по деревням, хватая и расстреливая всякого мало-мальски подозрительного человека.

Народ хлынул в наш «военкомат». Давид неустанно отбирал людей. Тем временем на центральной базе мы организовали лесные курсы подрывников, на которых обучали партизан новому увлекательному делу: подрыву немецких поездов и железнодорожных путей. Мы решили выходить к железнодорожным магистралям, как только стает глубокий снег. Первый отряд, который в составе 40 человек вышел на линию Вилейка – Полоцк, возглавили начальник штаба Щербина и Кеймах. Жаль мне было отпускать от себя ближайших соратников, но делать было нечего: на новый важнейший вид работы надо было послать лучших людей.

К первому мая отряд Щербины-Кеймаха рапортовал о подрыве трех немецких поездов, шедших на восток с живой силой. При каждом крушении погибло не менее 200–300 немцев.

Последнюю из этих трех диверсий осуществлял Кеймах с пятеркой партизан. Заминировав пути, Давид и его люди спокойно отошли в лес. Он не знал, что уже после второго крушения немцы насторожились и теперь полк карателей прочесывал все прилегающие к месту взрыва леса.

Настроение у Давида и его ребят было приподнятое. Выбрав удобное местечко на холмике, поросшем частым, уже опушенным первой зеленью кустарником, они видели, как мчащийся поезд наскочил на мины и как полетели в воздух расщепленные части вагонов. Они слышали крики и стоны немцев, видели пламя и широкие клубы черного дыма, валившего из разбитой и загоревшейся нефтяной цистерны.

Полюбовавшись своей работой, Кеймах приказал отходить. С холмика ребята отползли, в лесу пошли в рост, но почти бегом, а отойдя километра за три, спокойно расположились на отдых. Зажгли костер, разулись, развесили портянки на просушку. Вода закипала в походном котелке, когда в лесу послышался треск веток… Немцы окружили поляну, на которой мирно расположилась пятерка бойцов-подрывников под предводительством отважного комиссара.

Кеймах приказал всем приготовить гранаты, отойти на другой край поляны, но костер велел не гасить. Когда зашевелились ветви ближайших кустов, Кеймах подал команду: «Гранатами, огонь!» Шесть гранат упали в кусты. Грохот взрывов и визг осколков ошеломили фрицев и заставили их залечь на землю. Открыв огонь из автоматов, группа вырвалась через кольцо врагов, замкнутое у самой поляны, от которой подымался дым костра к вершинам деревьев.

В первый момент фрицы растерялись и не открыли огня по подрывникам. К тому же немцам нельзя было стрелять, чтобы не поразить своих, а когда каратели перестроились, комиссар со своей группой был уже далеко.

Только потом поняли бойцы, почему комиссар не велел гасить костер, когда к поляне начали приближаться немцы, а только перебежал с людьми на противоположный край полянки. Всё внимание немцев было сосредоточено на костре. Возле него они рассчитывали захватить врасплох группу подрывников и уничтожить. Рассчитывали, да просчитались.

Через несколько часов Кеймах с группой, в которой лишь один боец был слегка поцарапан немецкой пулей, благополучно прибыл на свою базу.

Позже, перейдя со своим отрядом в другой район, я выделил группу Кеймаха – Щербины в самостоятельную боевую часть. Кеймах пожелал остаться со Щербиной. Разрастаясь, эта часть отряда охватила своими действиями местность радиусом в сотни километров. А когда Василий Васильевич Щербина погиб на боевом посту, Давид возглавил отряд как единоначальник, и имя его, как командира сильной и неуловимой партизанской части, стало знаменем борьбы для населения и грозой для немцев и их наймитов. Родина отметила боевую работу Давида Кеймаха орденом Ленина и орденом Отечественной войны I степени.

Давид Кеймах не дожил до счастливого дня победы над фашистской Германией. Он погиб на боевом посту в сентябре сорок третьего года, когда при перелете линии фронта его самолет был сбит немцами в районе Великих Лук.

Я потерял лучшего своего друга, страна – верного сына и доблестного защитника, память о котором будет жить в сердцах всех, кто хотя бы однажды встречал его.

Партизаны Каунасского гетто

М. Елин и Д. Гельперн

Подпольщики

Осень 1941 года. В глубоком немецком тылу вся Литва стонет под ярмом фашистских оккупантов. Тридцать тысяч евреев города Каунас загнаны за колючую проволоку – в гетто. Погромы, аресты, непрекращающиеся зверские расправы уже вырвали тысячи людей. Но немецкие изверги требуют ежедневно все новых и новых жертв. Безнадежным кажется положение оставшихся…

Только неполный год существовала в Литве советская власть в мирных условиях, но даже за этот короткий срок люди, познавшие радость свободной жизни, научились крепко любить и стойко защищать свою новую социалистическую Родину.

Советские люди, очутившиеся в жутком фашистском концлагере, не предались отчаянию. Под руководством большевиков в гетто возникли одна независимо от другой несколько подпольных групп, поставивших своей целью развернуть партизанскую борьбу.

Руководителем одной из таких групп был молодой еврейский писатель, коммунист Хаим Елин.

Несмотря на очень строгую конспирацию, отдельные группы связались друг с другом и слились под руководством Хаима Елина в единую боевую антифашистскую организацию Каунасского гетто. Во главе организации встал комитет из пяти, позже семи членов – коммунистов и непартийных большевиков.

Боевая организация развила кипучую подпольную деятельность в гетто и в городе. Число ее членов быстро росло, и так же быстро росло ее влияние на широкие массы в гетто. Организация оборудовала в хорошо замаскированном убежище мощный радиоприемник. Ежедневно принимались сводки Совинформбюро и последние известия, которые переписывались в большом количестве экземпляров и распространялись в гетто в виде бюллетеней. Каждую победу Советской Армии на фронте, каждое значительное событие в оккупированной Литве и в частности в гетто, каждый советский праздник организация отмечала статьями, воззваниями, листовками.

Подпольщики развернули диверсионную работу на немецком транспорте, складах, фабриках, стройках, куда под конвоем пригоняли евреев из гетто на принудительные работы. На такие рабочие места организация посылала своих членов, которым удалось провести ряд поджогов, взрывов и которые изо дня в день вели мелкую, но сильно досаждавшую немцам подрывную работу: меняли накладные на железнодорожных вагонах и адреса на грузах, портили моторы и машины, вывинчивали их части, перерезали телеграфные и телефонные провода, прокалывали автомобильные шины.

Основная задача организации была – установить связь с КП(б) Литвы и направить боеспособных людей из гетто в партизанские отряды.

Чтобы осуществить эту задачу, десятки членов организации покидали гетто и, ежеминутно рискуя жизнью, шли на разведку, на связь, за оружием. Коммунисты Шмуйлов, Мильштейн, Иоффе, комсомольцы Славянский, Тейтель, Бородавка, Штерн, Липкович, Рахиль Кац – первые в длинном ряду погибших на этой опасной работе. Долгие и упорные попытки увенчались, наконец, успехом: организации удалось установить связь с Глезирите – подпольная кличка «Альбина», – посланной партией на подпольную работу в тылу врага. Альбина вызвала к себе в Вильнюс Хаима Елина и связала его с партизанами Рудницкой пущи. Командир партизанской бригады Рудницкой пущи, секретарь южного областного комитета КП(б) Литвы Генрих Зиман – подпольная кличка «Юригис» – дал указание направлять людей из Каунасского гетто в создаваемый партизанский отряд «Смерть оккупантам».

Отправляющимся к партизанам необходимо было оружие. Подпольщики ночью проникли в немецкий склад, находившийся в центре города, напротив здания гестапо, и в мешках вынесли оттуда винтовки и боеприпасы, которые погрузили на поджидающий грузовик и увезли в потайное место. Таким же путем удалось добыть значительное количество оружия в складе немецкой противовоздушной обороны и в других местах. Иногда приходилось прибегать и к открытым нападениям. Одна из таких операций, давшая значительные трофеи, была проведена в Кайшядорском лесничестве.

Путь на партизанскую базу был далек и опасен. Сорок три человека из первых ста, вышедших из гетто в лес, погибли, не достигнув цели. Одиннадцать человек были арестованы гестапо и отправлены на IX форт – место массового уничтожения населения Литвы и привезенных сюда граждан других стран. Вместе с другими заключенными их заставили выкапывать и сжигать трупы убитых здесь 70 тысяч человек. Одиннадцать попавших сюда членов подпольной организации гетто стали зачинщиками отважного побега заключенных с IX форта в ночь на 25 декабря 1943 года.

Чтобы предотвратить гибель людей по дороге в партизанский отряд, организация начала отправлять своих бойцов на грузовиках. Обыкновенно член организации, переодетый в немецкую форму, подъезжал на грузовике к воротам гетто и получал по подложным документам людей «на работу в ночную смену». Автомашина отвозила людей за 120 километров от Каунаса, откуда проводники провожали отряд к партизанской базе. Среди этих проводников особенно выделялся отважный Нехемье Эндлин, исполнявший одновременно роль связного подпольного Каунасского комитета КП(б) Литвы с обкомом. Такими или иными способами в течение пяти месяцев удавалось отправлять в лес отряды бойцов, но под конец гестапо обнаружило обман и подстерегло недалеко от гетто очередную машину. Завязалась ожесточенная перестрелка. Лишь части этой группы удалось прорваться, остальные погибли с оружием в руках.

Во время подготовки одного из транспортов погиб член подпольного Каунасского комитета партии и руководитель организации в гетто бесстрашный Хаим Елин, лично возглавлявший всю работу по отправке партизанских отрядов и сопровождавший многие из них из гетто в лес.

В лесу

В первых числах ноября 1943 года Константин Родионов по поручению обкома партии начал создавать партизанский отряд «Смерть оккупантам», который должен был принять в свои ряды бойцов из Каунаса. Отряд был расположен в Рудницкой пуще и принадлежал к числу тех, которыми руководил секретарь подпольного южного областного комитета КП(б) Литвы Генрих Зиман. Товарищ Зиман («Юригис») снискал уважение и любовь партизан и населения, активно помогавшего народным мстителям.

Вначале отряд «Смерть оккупантам» испытывал большой недостаток оружия и снаряжения. Число бойцов было еще невелико. Скоро, однако, отряд начал пополняться партизанами из Каунасского гетто. Они приносили с собой оружие, боеприпасы, медикаменты, перевязочный материал, одежду, которыми их снабжала подпольная организация в гетто. К общей радости на партизанскую базу был из Каунаса доставлен мощный радиоприемник. В лесной чаще зазвучала родная московская станция. Раздался голос руководителя литовских большевиков и партизан товарища Антанаса Снечкуса. Его боевые призывы придавали народным мстителям еще больше бодрости и стойкости.

Отряд, пополненный вооруженными бойцами из Каунасского гетто, мог теперь выполнять новые, более сложные боевые задания. Отныне отряд стал участвовать в крупных операциях, предпринимавшихся совместно с другими отрядами Рудницких лесов.

В деревне Конюхи, в 30 километрах от партизанской базы, закрепились гитлеровцы. Они устраивали засады, из укрытий обстреливали партизан. Отряду «Смерть оккупантам» было поручено ликвидировать бандитское гнездо.

Группа партизан пересекла леса и болота и на рассвете подошла к деревне. Взвилась красная ракета, и 20 бойцов отряда «Смерть оккупантам» вслед за своим командиром Михаилом Трушиным ворвались в село. Гитлеровцы забаррикадировались в домах и открыли частый огонь из пулеметов и автоматов. Драться пришлось за каждый дом. Чтобы выкурить фашистов, были пущены в ход ручные гранаты и горящие факелы.

Партизаны из Каунасского гетто Тепер, Ратнер, Вольбе, Цодиков под градом пуль первыми бросились на фашистов. Лев Заяц, парень-силач, после того как расстрелял все свои патроны, ворвался в один из домов, выхватил у гитлеровца винтовку и начал ею крошить врагов. Бандиты были уничтожены, фашистское гнездо было ликвидировано.

Выполняя боевые задания, партизанам отряда «Смерть оккупантам» часто приходилось пересекать село Стрельцай. Немцы выставили здесь сторожевые посты и вооружили население. Отряд выслал к крестьянам группу партизан. Они обошли всех жителей села, прося их сдать оружие. Крестьяне охотно выполнили просьбу партизан. Немецкое оружие было обращено против самих немцев.

Разведка отряда «Смерть оккупантам» донесла о том, что в ближнем селе Жагарине наблюдается оживленное движение немцев. Конные разведчики добыли более точные сведения. Они узнали, что немцы размещают в Жагарине усиленный гарнизон. Отряд «Смерть оккупантам» в полном боевом составе предпринял наступление. Немцы в панике бросились бежать из деревни. Партизаны подожгли казарму, взорвали водонапорную башню, железнодорожную станцию узкоколейки, сожгли депо, вывели из строя два паровоза и большое количество груженых и порожних вагонов, разобрали на значительном расстоянии железнодорожный путь и затопили рельсы в трясине, взорвали два деревянных моста. Обратный путь немцам был отрезан.

В другой раз разведка донесла, что у немецко-литовских националистов в деревне Гудакиемис Онушкисской волости хранится значительное количество оружия. Предстояло выполнить двойное задание: разгромить банду и захватить оружие.

Лев Заяц, Лейзер Зильбер, Израиль Иоэльс, Соломон Абрамович, Абе Дискант имели достаточно оснований, чтобы мстить гитлеровским выродкам. Неудивительно, что весь путь – 60 километров – они проделали в приподнятом настроении. Столкновения с врагом на пути обошлись без жертв со стороны партизан. Дойдя до цели, бойцы окружили дом вожака банды, который в этот момент пировал со своими приспешниками. У партизан было с собой лишь несколько винтовок и револьверов. Однако Лев Заяц скомандовал: «Выставить пулеметы! Автоматчики, за мной!» Вожак банды и его приспешники в панике забрались в погреб, думая, что их окружил большой отряд. Несколько гранат, брошенных в погреб, сделали свое дело. Четырнадцать винтовок, около четырех тысяч патронов, пулемет, радиоприемник, ракетницы и другие боевые припасы партизаны на телегах увезли в качестве трофеев.

Рельсовая война

Взрывы вражеских эшелонов – повседневная работа партизан. Коммунист Лейзер Цодиков – первый партизан из Каунасского гетто, который начал проводить диверсии на железной дороге. Около Вевиса, примерно в 80 километрах от базы, он пустил под откос эшелон с живой силой и техникой врага, шедший на фронт. В том же районе он взорвал еще два эшелона.

Комсомолец Мееров, один из первых основателей отряда, произвел пять взрывов вражеских эшелонов. Во время шестого взрыва он героически погиб.

Борис Лопянский четыре раза взрывал линию Вильнюс – Вевис. На счету у Семена Блоха тоже четыре взрыва, два из них были произведены на расстоянии свыше 100 километров от базы – около Правенишкис на линии Каунас – Кайшядорис и около Гайжунай на линии Каунас – Ионава. Постоянным его помощником при выполнении боевых заданий был Моисей Пучекарник. Коммунистка Хая Шмуйлова, комсомольцы Зильбер, Эйдельман, Файтельсон, Виленчук, так же как и Эйда Пиловник, Биргер и многие другие, пускали под откос немецкие эшелоны и успешно вели рельсовую войну.

Вместе с тремя товарищами Яков Ратнер в честь дня Красной армии пустил под откос вражеский эшелон, который тащили два паровоза. За Ратнером и его товарищами была организована погоня. Смельчаки пробежали пять километров по местности, кишевшей гитлеровцами. По пути у партизан произошло столкновение с большой группой жандармов. Осколком гранаты Яков Ратнер был ранен в ногу и левую руку. Он упал. Было уже темно. При помощи прожекторов немцы нашли раненого партизана и направились к нему. Ратнер подпустил их на близкое расстояние. Потом, напрягая все силы, бросил в немцев две ручные гранаты и открыл огонь из автомата. У немцев произошло смятение, и они разбежались. Из последних сил Ратнер добрался до крестьянской хаты. Перешагнув порог, он свалился без чувств. Крестьяне оказали ему первую п омощь, перевязали раны. На следующий день проходившие мимо партизаны забрали Ратнера на базу.

Тысячи метров развороченных или разобранных рельсов, десятки взорванных эшелонов с живой силой и боеприпасами, горючим и военной техникой, километры сорванных телефонных и телеграфных проводов – таковы результаты ударов, которые партизаны наносили врагу по самому чувствительному месту – по связи его фронта с тылом.

Дружная семья

Все новые и новые бойцы прибывали в отряд из Каунасского гетто. Отряд «Смерть оккупантам» разросся. Под общим руководством Константина Родионова (Смирнова) были созданы два новых каунасских отряда: 11 января 1944 года – отряд «Владас Баронас» (командир Карп Иванов (Семенов), комиссар Михаил Белкин) и 13 марта 1944 года – отряд «Вперед» (командир капитан Цейко, комиссар Хаим-Давид Ратнер). Базы всех трех отрядов были расположены недалеко одна от другой и имели общий штаб. Много поработали строители во главе с Моисеем Шерманом. Одна за другой выросли новые благоустроенные землянки, собственная пекарня, баня.

Партизанское оружие всегда должно быть в порядке. Лев Шер устроил на базе мастерскую. Здесь он производил осмотр и починку оружия.

Среди партизан, прибывших из Каунасского гетто, оказалось немало и других опытных мастеров разных специальностей. В свободное время портные шили, латали и перелицовывали одежду, сапожники чинили обувь, нашлись и хорошие жестянщики. Два диплома высших учебных заведений, полученных в свое время Хоне Каганом, не помешали ему показать свое мастерство в плотничьем деле и на других строительных работах.

Печатник Израиль Гитлин оборудовал в отряде «Свободная Литва» типографию, которая выпускала агитационную литературу для населения.

Подпольная организация Каунасского гетто прислала в Рудницкие леса опытных медицинских сестер. Зоя Тинт, Рива Эпштейн остались на службе в каунасских отрядах. Другие сестры были приняты в отряд «За Родину» и «Свободная Литва». Организация гетто пересылала партизанам медикаменты, перевязочный материал, хирургические инструменты.

Партизаны постоянно чувствовали близость и связь с «Большой землей», отеческую заботу партии и правительства. Над базой часто появлялись советские самолеты и сбрасывали оружие, амуницию, литературу, продовольствие, медикаменты.

Партийные организации каунасских отрядов активно помогали командованию при выполнении боевых заданий. Коммунисты и комсомольцы всегда шли в авангарде, показывали примеры доблести и дисциплины, воспитывали бойцов в духе преданности Родине.

На базе господствовала атмосфера подлинной дружбы народов. Литовцы, русские, евреи, поляки горячо поддерживали друг друга. Каждый из них готов был пожертвовать своей жизнью ради спасения товарища.

Партизан Иван Душиц добровольно отправился в опасную операцию, чтобы выручить группу партизан-евреев.

Хаим Вольбе спас командира группы Горячева от верной гибели. В момент, когда немец уже целился в командира, Вольбе выскочил из укрытия, бросился на немца и уложил его на месте. В другой раз командир Горячев под градом вражеских пуль вынес с поля боя раненого Вольбе.

Готовность помочь товарищу, преданность, решительность и храбрость – таковы характерные черты партизан. Эти черты прививали им партийные организации и командование отрядов.

Моисей Мильнер и Софроний Орлов, выполняя задание по разведке, попали в окружение. Чтобы дать своему товарищу возможность ускользнуть и передать добытые сведения, Мильнер вступил в бой с немцами. Патроны у Мильнера были на исходе. В револьвере, подаренном ему организацией гетто перед уходом в лес, оставалось только четыре патрона. Три из них Мильнер выпустил по врагу, последний – в себя…

В декабре 1943 года, возвращаясь после успешно проведенной операции, группа партизан возле села Калетанцай наткнулась на вражескую засаду. Чтобы избегнуть ее, партизаны двинулись через недавно замерзшую реку. Командир группы Трушин руководил переправой. Кругом свистели вражеские пули. Настигнутый ими, пал Пейсах Гордон-Штейн. Остальным удалось перебраться на противоположный берег реки и укрыться в роще. Меткий пулеметчик Арон Гафанович все время прикрывал переправу. Последним двинулся командир. Под ним подломился лед, и он очутился по шею в воде. Партизан Борис Лопянский, бывший уже в безопасности, бросился на помощь командиру. Под ногами трещал лед, над головой проносились пули. Лопянский успел схватить тонущего командира за волосы, вытащил его на поверхность и благополучно вынес из огня.

Храбрость и отвага

В десяти километрах от базы, в Вечоришках, находился центр немецких лесозаготовок. Здесь проходили линия узкоколейной железной дороги, шоссе Вильнюс – Гродно, здесь же было расположено лесное управление. В местечке стоял усиленный немецкий гарнизон.

Три каунасских отряда – «Смерть оккупантам», «Вперед» и «Владас Баронас» – решили атаковать этот укрепленный пункт.

Разделившись на группы, бойцы устроили засады на дорогах и приблизились к гарнизону. Меткая пуля командира взвода

Трушина свалила караульного немца и была сигналом к началу нападения. С криками «ура» партизаны сквозь проволочные заграждения ворвались в район казарм. Гитлеровцы попали под перекрестный огонь. Кракиновский бил по немецкому штабу из противотанкового ружья. Гафанович, Немзер, Пастернак обстреливали немцев из пулеметов. Ошеломленные фашисты выскакивали в одном белье, иные растерянно метались с чемоданами в руках, не в силах, очевидно, даже в последнюю минуту расстаться с награбленным добром. На земле валялись трупы убитых бандитов, среди них пять офицеров и капитан немецкой разведки. Немцы, пытавшиеся оказать сопротивление, были уничтожены.

Неожиданно из казарм открыли огонь. Гирш Смоляков первый швырнул ручную гранату в немецкий пулемет и во главе своей группы пошел в атаку. К казармам бросились со своими группами Падисон, Цодиков и Блох. Бойцы Штрома и Эйдельмана окружили здание штаба. Лопянский ворвался в него через окно и прикладом винтовки убил пулеметчика.

Одно за другим были взяты помещения гарнизона. Одновременно группа партизан преследовала немцев, удиравших в направлении на Рудники. Используя хорошее прикрытие, партизаны косили гитлеровцев. Вдруг показались грузовики с вооруженными фашистами, присланными из Вильнюса на помощь. Горсточке партизан пришлось теперь бороться против крупного отряда вражеских войск. Тем не менее храбрые народные мстители приняли неравный бой, чтобы дать возможность основным партизанским силам благополучно достигнуть базы вместе со всеми трофеями и взятыми в плен немцами. До последнего патрона отстреливался арьергард партизан. Окруженные со всех сторон немцами, они гибли один за другим… Последняя оставшаяся в живых, раненая Тайбл Винишская, подняв руки, пошла навстречу немцам. Фашисты уже злорадствовали – живая партизанка попала в их руки, но приблизившись, она оттянула взрыватель зажатой в руке гранаты и взорвала себя вместе с шестью окружавшими ее гитлеровцами.

Из 16 партизан, героически павших в бою под Вечоришками, 13 человек были членами партийной организации Каунасского гетто.

Партизаны дали клятву отомстить за своих товарищей. Уже на следующий день после боя под Вечоришками группа бойцов выследила по дороге из местечка в Вильнюс немецкую автомашину, в которой везли семерых раненных во вчерашнем бою офицеров, и взорвала ее. Следовали удар за ударом, после которых немцы больше не осмеливались держать гарнизон в Вечоришках.

При выполнении одного из боевых заданий партизаны отряда «Смерть оккупантам» захватили в плен коменданта концлагеря Николаюнаса, палача, убившего многих советских военнопленных. Преступник был расстрелян.

На пути к станции Кайшядорис продвигались шестеро партизан из отряда «Смерть оккупантам». В селе Жалион они устроили дневку. Заметивший их местный кулак донес об этом немцам. Под прикрытием танкетки в село пришла автомашина с вооруженными гитлеровцами. Партизаны яростно защищались. Ручной гранатой была подбита танкетка. Но окруженные со всех сторон значительно превосходящим врагом партизаны геройски погибли. К вечеру немцы начали воздвигать виселицу в местечке Онушкис. На следующее утро жители местечка увидели на виселице шесть обнаженных расстрелянных трупов… Это были партизаны, павшие во вчерашнем бою.

Гибель этих шести отважных бойцов была большой потерей для отряда. Когда об этом стало известно на базе, командир отряда «Смерть оккупантам» издал приказ № 39, в котором было сказано:

1. Выполняя боевое задание, группа из шести человек под командованием тов. Лопянского была окружена гитлеровскими бандитами в одном из домов села Жалиои. После ожесточенного боя группа погибла.

2. Тов. Лопянский, 1921 г. рождения, был образцовым партизаном и за многочисленные боевые заслуги представлен к правительственной награде.

3. Партизаны Самуил Мартковский, 1922 г. рождения, Лейзер Цодиков, 1916 г. рождения, Матес Гольдберг, 1922 г. рождения, Соломон Абрамович, 1914 г. рождения, Ицик Миклишанский, 1923 г. рождения, также были отважными партизанами, преданными своей Родине.

Вечная слава павшим героям!

Командир отряда Смирнов

В ознаменование дня 1 Мая партизанами каунасских отрядов было предпринято крупное наступление на железнодорожный узел Рудники.

Перец Клячко, Фрида Рутштейн, Рахиль Лифшиц пробрались на рассвете к мосту через Меречанку и взорвали его вместе с караулом. Это послужило сигналом к началу операции. По гарнизону был открыт огонь. Михаил Пастернак, отличный пулеметчик, выпустил по врагу 17 дисков. Сарра и Моисей Рубинсон, Арон Виленчук свыше трех часов подряд обстреливали с близкого расстояния выходы из казарм, где находились фашисты. В то же время была взорвана железнодорожная станция. Борис Штерн, Соломон Бройер и Василий Запорожец разрушили телефонную станцию. Другие партизаны заминировали дороги, по которым могла подоспеть помощь фашистам. Антон Бондарь, Хоне Падисон и Касриель Кобленц превратили в развалины городскую фабрику толя. Отряды вернулись на базу без потерь.

Празднование дня 1 Мая на этот раз было особенно радостным. Заслуженные партизаны были представлены к правительственным наградам, им объявили благодарность командования. В числе отличившихся были 49 партизан из Каунасского гетто.

Плечом к плечу с белорусскими партизанами

Отряд «Владас Баронас» получил приказ перейти в Августовские леса и продолжать там свою деятельность. По пути отряду не раз пришлось наталкиваться на сильные вражеские засады. Крупное столкновение произошло возле местечка Валкенинкай. Опытный, испытанный в боях отряд разбил гитлеровские засады, не понеся при этом потерь. Только один Арон Гафанович убил трех гитлеровцев, забрал их оружие и добавил к уже взятым в плен еще шесть фашистов.

На месте назначения отряд провел ряд боевых операций. Был взорван мост через реку Мариху возле Капчяместиса, а также мост на шоссе Капчяместис – Гродно. Оба взрыва были произведены партизанами Клячко, Иоэльс, Дайч, Лифшиц и Шилиным во время стремительного отступления немцев.

На выполнение заданий в центральной Литве была отправлена группа партизан отряда «Смерть оккупантам» во главе со Степаном Куликовым, которого партизаны любили и знали под именем «Летчик», и опытными партизанами Тепером и Гольдблатом. Группа оперировала в округе Укмерге. Возле Пагеляжей она подбила гусеничный тягач с грузом оружия. При этом сгорело восемь немцев. Из соседнего лагеря для советских военнопленных на помощь немцам поспешили караульные. Партизаны, воспользовавшись этим, напали на оставшихся караульных и освободили военнопленных, которые присоединились к партизанам. В Сесикай партизаны подожгли большие амбары с хлебом, разрушили во многих местах узкоколейку Ионава – Укмерге, подпилили телефонные и телеграфные столбы, отобрали у немцев много голов скота. Начальник гитлеровской полиции Укмергского округа Кетурака был расстрелян.

Партизаны распространяли среди населения советские издания на литовском языке, а также газеты «Тиеса» («Правда») и «Уж Тарибу Летува» («За Советскую Литву»).

Во время бегства немцев из Литвы партизаны взорвали мост на дороге Тауенай – Укмерге, подбили танкетку и быстроходный танк, обстреляли обоз и убили большое число немцев, устраивали засады и всячески мешали немцам выбраться живыми из Литвы.

Когда Советская Армия начала победоносное наступление, в ходе которого были освобождены Белоруссия и большая часть Литвы, к юго-западным лесам, тянущимся от Казлу-Руда до бывшей германской границы, вышел отряд «Вперед» (командир капитан Цейко) вместе с руководителем каунасских партизан Львом Соломиным (Петрович), секретарем подпольного каунасского комитета КП(б) Литвы, старым большевиком и опытным подпольщиком. По выработанному им маршруту партизану Нехемье Эндлину, прошедшему за последнее время не одну сотню километров по территории Литвы и прекрасно ориентировавшемуся в любой местности, поручили быть проводником в этом трудном пути.

Сразу же по выходе из Рудницких лесов партизанам пришлось столкнуться с большими трудностями. Железная дорога Вильнюс – Гродно охранялась немцами на каждом шагу. Окопы и минные поля тянулись вдоль всей линии.

Эндлин вышел в разведку. Возле Рудишкис он намеренно провел отряд по дороге, усиленно охраняемой немцами, которым и в голову не могло прийти, чтобы партизаны отважились здесь показаться. Когда немцы спохватились, было уже поздно: отряд вступил в лес.

Надо было переправиться через Неман. Подходящих мест для переправы было несколько, но Эндлин считал, что надо избрать ту дорогу, по которой партизаны уже однажды ходили. Правда, здесь немцев было больше, чем в других местах, но в таких случаях важнее помощь населения, уже встречавшегося с партизанами и знающего, как и чем содействовать народным мстителям. Командование приняло предложение Эндлина. Окрестные крестьяне доставили все наличные лодки. Даже большие корыта и бревна были пущены в ход. Луна освещала необычную флотилию, двигавшуюся по реке.

Июньские ночи коротки. Чтобы поспеть вовремя на пункт назначения, пришлось передвигаться и в сумерках, и на рассвете. К вечеру, недалеко от Мариямполе, надо было некоторое расстояние пройти большаком. Неожиданно партизан начали обстреливать из засады. В мгновение партизаны залегли и открыли ответный огонь из автоматов, пулеметов и противотанковых ружей. Пули прочесали придорожные кусты и заставили врага умолкнуть.

Партизаны потянулись к расположенному по другую сторону дороги лесу. К всеобщему изумлению, Нехемье Эндлин приказал:

– Назад! Все за мной!

Партизаны побежали вдоль дороги. Острое, развитое в условиях партизанской борьбы чутье не обмануло Эндлина. Он понял, что в лесу находится засада. Скоро партизаны убедились в этом: из леса выбежали несколько сот немцев. Следом показались поспешно уходившие немецкие автомашины.

Теперь можно было ожидать встречи с врагом возле железной дороги Каунас – Мариямполе, которую партизанам предстояло пересечь. От окрестных крестьян также поступили сведения

0 том, что немцы держат под особым контролем эту важную для них артерию. В восемь часов утра они снимают засады и ставят своих караульных через каждые 200 метров. Поэтому партизаны решили перейти дорогу днем. В десять часов утра отряд пересек железнодорожный путь. Это вызвало изумление и восторг крестьян, работавших на придорожных полях. Проделав с боями 230 километров, отряд вступил в лес и занял новую базу[53].

Незадолго до того несколько групп партизан было послано для установления связи с партизанами Белоруссии. С боями добрались они до мест назначения. Началось июньское наступление Советской Армии, и каунасские партизаны остались в Белоруссии бороться плечом к плечу со своими белорусскими братьями. В отряде майора Шостаковича отличился Алтер Файтельсон. Во время операции у Молодечно (21 июня 1944 года) он огнем своего миномета разрушил вражеские дзоты, и партизаны получили возможность без потерь занять местность. Яков Каве находился среди белорусских товарищей, которые в одну ночь разрушили железнодорожную линию на протяжении 45 километров.

В дни освобождения советской Литвы

Советская Армия быстро приближалась к Вильнюсу. Немцы старались любой ценой обеспечить себе спокойный тыл. Крупные силы были ими брошены в леса: артиллерия, минометы, авиация. Искусно маневрируя, партизаны избегали столкновения с врагом и заново группировали свои силы для предстоящих боевых операций. Отряд «Смерть оккупантам» получил приказ: одновременно с наступлением Советской Армии на Вильнюс освободить местечко Рудники и окрестные села. Вооруженные банды белополяков помогали немцам. Они подстерегали партизан на дорогах, ведущих к Рудникам, и нападали на них. В одном из ожесточенных боев партизаны разбили белополяков. Местечко Рудники было освобождено. Над домами развевались красные флаги. Освобожденные и освободители собрались на массовый митинг.

Новые задания ожидали партизан. Стальным кольцом окружила Вильнюс Советская Армия. Рука об руку с ней воевали партизаны. Отряд «Смерть оккупантам» вместе с другими отрядами форсировал речку Балтойи-Воке и ворвался в юго-восточный пригород Вильнюса. Возле Аушрос Вартай партизаны приняли ожесточенный бой с засевшими в домах фашистами, очищая дом за домом, улицу за улицей. 13 июля 1944 года город Вильнюс был освобожден от немецких захватчиков.

Партизаны помогали тушить пожары и наводить порядок в городе. Они несли караул на улицах и дорогах, ведущих к древней литовской столице. На долю каунасской партизанки Бейли Ганелиной выпала честь пропустить через свой контрольный пункт в Вильнюс членов литовского правительства во главе с Председателем Президиума Верховного Совета Литовской ССР Юстасом Палецкисом.

В то время как Вильнюс был уже освобожден, каунасскому отряду «Вперед» пришлось воевать в лесах возле Казлу-Руда. Партизаны держали под наблюдением железнодорожную линию Каунас – Мариямполе. Несколько вражеских эшелонов, торопившихся на фронт, были пущены под откос. Семен Блох со своей группой вел обстрел переправы немцев у Середжуса. Партизаны уничтожили вражеские автомашины, подбили танк и взяли в плен в числе прочих четырех переодетых в штатское гестаповцев, бежавших из Вильнюса.

Шие Вершвовский, Борис Штерн, Пейсах Садовский минировали дороги, расставляли «мышеловки». Они наблюдали, как в одну из таких «мышеловок» попал немецкий танк.

Во время операций отряда «Вперед» пали смертью храбрых Хаим-Давид Ратнер и Яков Леви – верные сыны коммунистической партии, отважные борцы. Хаим-Давид Ратнер был деятельным работником подпольной организации в гетто со дня ее основания. Он быстро отличился и был назначен командиром взвода. До ухода с ответственным поручением в Белоруссию Ратнер был комиссаром отряда «Вперед».

Яков Леви, вначале рядовой боец, отличился на подпольной работе и стал одним из лучших связных организации в гетто. Леви был одним из ближайших соратников Хаима Елина.

Отряд «Вперед» встретился в лесах Казлу-Руда с советскими десантниками. Вместе разведывали они расположения немецких батарей и добытые сведения передавали командованию Советской Армии. Партизаны с радостью отмечали, что советские самолеты точно попадали в указанные ими места…

Бои у Каунаса приближались к концу. Отряд «Вперед» продвигался к родному городу. Командир сказал Эндлину:

– Ты вел отряд до сих пор, указывай ему дорогу и дальше. Доведи его до Каунаса!

Эндлин шел во главе 137 бойцов. Достигнув Немана, партизаны увидели фабричные трубы и башни Каунаса.

Освобожденный родной советский город был перед ними…

Слово о друзьях

Ю. Збанацкий, Герой Советского Союза, бывший командир партизанского соединения

До войны я был учителем средней школы в живописном городке Остер на Десне. Осенью 1941 года в тылу врага я организовал партизанский отряд. Отряд этот, действовавший вблизи Киева, впоследствии вырос в крупное партизанское соединение. О боевых делах и жизни некоторых бойцов партизанского отряда имени Николая Щорса я и хочу рассказать.

* * *

Падал первый снег. Всю ночь валил он крупными хлопьями. Утром все вокруг побелело.

Ночь напролет я шел еще с двумя партизанами в село для встречи с группой товарищей бойцов Красной армии, бежавших из немецкого госпиталя для военнопленных в Остре. Встретились мы с ними на рассвете. Я и мои два спутника выбились из сил, замерзли. До следующей ночи нам надо было остаться в селе, чтобы не привлечь внимания немцев.

Мы остановились в избушке на окраине деревни. Новые наши товарищи были хорошими ребятами и впоследствии все стали командирами партизанских отрядов.

Один из них привлек мое особое внимание.

– Вы еврей? – спросил я его.

– Да.

– Были в госпитале?

– Да.

Я заинтересовался судьбой этого юноши.

Борис Пинхусович жил в Киеве. С первых дней войны он был в армии. С боями его часть отходила к Киеву. В районе Остра часть держала несколько дней оборону, прикрывая эвакуацию Киева. В этом бою Борис был тяжело ранен. Истекая кровью, он несколько дней пролежал в окопе. Его отыскали деревенские ребятишки. Ночью пожилая колхозница перевезла его к себе и начала выхаживать как родного. Много раненых бойцов подобрали тогда так крестьяне.

Немцы издали приказ – всех раненых красноармейцев свезти в Остер, «где для них будет открыт лазарет». В госпитале Борису, как еврею, угрожала гибель, если бы немцы узнали, кто он. Но врачи скрыли национальность Пинхусовича. Когда Борис начал ходить, главный врач госпиталя отправил его за город пасти больничных коров.

В первый же день встречи с нами новым партизанам пришлось принять боевое крещение. Полицейские, которые пошли по следу беглецов, окружили нашу избушку. Положение было тяжелое: людей много, а оружия у нас всего три винтовки, три пистолета и несколько гранат. Но все же мы открыли огонь. В перестрелке с нами был ранен главарь полицейского отряда, и полицаи разбежались. Мы захватили брошенное ими оружие и счастливо добрались до отряда.

В этой стычке с врагами Борис Пинхусович показал себя хладнокровным и смелым солдатом. Я сразу почувствовал, что из него выйдет настоящий партизан и что он будет нам очень полезен. И не ошибся. Борис оказался не только мужественным и храбрым бойцом, но и отличным коммунистом, политически хорошо развитым.

Борис Пинхусович обладал совершенно исключительной памятью. Освоившись в отряде, он начал читать нам лекции по политическим вопросам, по истории партии. На этих лекциях он по памяти почти дословно цитировал Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Можно себе представить, какой огромный интерес вызывали его лекции у нас, не имевших в те дни не только ни одной советской книги, но месяцами не видавших ни одной советской газеты.

Прекрасно проявил себя Борис Пинхусович и в боевых делах. Как-то немцы сформировали батальон из советских военнопленных и послали его на борьбу с партизанами. Прибыв на станцию Янов и узнав, в какой местности находятся партизаны, советские военнопленные перебили немцев, забрали оружие, лошадей, боеприпасы и двинулись к нам. Прибыли они в село Сорокошичи на Днепре.

Группа наших бойцов, в числе которых был и Борис Пинхусович, находилась в это время в Сорокошичах. Не имея представления о новоприбывших, наши партизаны, которых насчитывалось всего 20 человек, отошли за село. Прибывшие выслали свою делегацию. Встретились на опушке леса. Комиссар отряда Молченко принял парламентеров, долго с ними говорил, но, конечно, поверить всему до конца не мог, и предложил новоприбывшим сложить оружие. Но это предложение в свою очередь вызвало тревогу и сомнение у парламентеров. Тогда Борис Пинхусович вместе со своим другом Георгием Хачатуряном вызвался пойти к новоприбывшим и на месте убедиться, что они собою представляют. Несмотря на опасность возможной провокации, Борис с Георгием смело отправились с одним из парламентеров в прибывшую часть.

Вскоре Пинхусович был назначен политруком одной из рот вновь созданного батальона, в состав которого вошли и перешедшие на нашу сторону люди. Батальон стоял в Карпиловском лесоучастке. Это был небольшой лесной городок. Неожиданно к лесоучастку с двух сторон подошла довольно крупная немецкая часть. В первый момент среди новых бойцов началась паника. Но старые партизаны повели новичков в атаку. Борис был впереди всех. Свалился немецкий майор, командовавший вражеским отрядом. Немцы пришли в замешательство. Поле боя осталось за нами.

Вспоминаю другой бой батальона с немецким гарнизоном в городке Ревнов Круг под Черниговом, где немцы строили предприятия лесной промышленности. Партизаны захватили городок и вывели все немецкие предприятия из строя. Вражеский гарнизон, насчитывавший около 500 человек, был разбит. Около 200 вражеских трупов остались на поле боя. Борис со своей ротой отлично дрался в этом бою.

Прошло некоторое время, и Борис Пинхусович был назначен комиссаром нового отряда имени Ворошилова. Борис сумел организовать боевой коллектив, оправдавший себя в больших операциях.

Советская Армия подходила к Десне и Днепру. Совинформбюро сообщило об освобождении Конотопа и Бахмана. Мы поставили перед собой задачу: помочь нашим войскам форсировать эти реки.

Решая эту задачу, отряд имени Ворошилова закрепился на южной окраине села Максим на Десне – между Черниговом и Остром. Крупная часть немцев, подкрепленная несколькими тяжелыми и средними танками, двинулась по побережью Десны. Отряд имени Ворошилова первый принял удар врага.

Силы были неравны, но ворошиловцам было приказано продержаться во что бы то ни стало до подхода других отрядов. Борис руководил боем в центре села и так организовал оборону, что немцы не прорвались. Его воспитанник и личный друг Михаил Лукьянович Деревянко, замечательный пулеметчик, короткими очередями разил врага. Поле боя покрылось немецкими трупами. Гитлеровцы залегли и пустили вперед танки. Деревянко вставил в пулемет диск с бронебойно-зажигательными патронами и вступил в единоборство с немецкими танками. В эту минуту над головами ворошиловцев прошумел снаряд, заговорила партизанская противотанковая пушка, а с правой стороны от леса, рассыпавшись в поле, пошла партизанская цепь. Это Гавриил Адаменко вел отряд имени Щорса на выручку ворошиловцам. Борис поднял бойцов в атаку. Немцы сначала отстреливались, а потом кинулись к автомашинам. Враг был отброшен к селу Соколовка. Много немцев погибло в Десне при попытке перебраться на другой берег.

Через несколько дней партизаны встретили воинов наступающей Советской Армии. В селах Максим, Гнилуша, Смолин, Моровск началась переправа советских войск средствами, приготовленными партизанами и населением этих сел.

Отряд имени Ворошилова поспешил к Днепру. В районе сел Сывки, Верхние и Нижние Жары, Навозы мы начали подготавливать средства переправы для частей Советской Армии. Борис Пинхусович провел здесь большую работу. Правый берег охранялся на случай внезапного нападения немцев. Советская Армия, пройдя партизанское междуречье, с хода форсировала Днепр. В боях, завязавшихся на правом берегу реки, приняли участие и партизаны.

Борис Пинхусович в своем отряде пользовался большим авторитетом, доверием и любовью всех бойцов. Особенно дружил он с Георгием Хачатуряном и пулеметчиком Михаилом Деревянко. Славный партизанский пулеметчик был убит в бою под селом Максим. Смерть друга Борис переживал очень глубоко. Отряд похоронил Михаила в его родном селе.

Товарищ Пинхусович имеет три правительственные награды, в том числе орден Красного Знамени.

* * *

Одна наша партизанская группа возвращалась после боевой операции. Была метель. Передние сани остановились: что-то разладилось в упряжке. Сквозь сумерки и пургу люди заметили силуэт. Он двигался в полутьме, то появляясь, то исчезая. Это была женщина. Она бежала, догоняя нас, падала на снег, поднималась и снова бежала.

– Спасите, спасите, люди добрые!

– Ты куда в такую погоду?

Женщина сказала:

– Я спаслась от смерти. Я еврейка. Я ищу вас, партизан…

Партизаны усадили ее в сани, укрыли одеждой, накормили.

Женщина дрожала от холода и волнения. Потом уже, придя в себя, она рассказала, как долго искала партизан.

Женщину звали Раисой. Фамилия ее по мужу-украинцу, механику МТС, который воевал в рядах Советской Армии, – была Третьяк. Когда немцы начали расстреливать евреев, она бежала в деревню. Маленькую дочурку оставила у свекрови. В деревне Раису скрыли колхозники. Затосковав по ребенку, она через некоторое время решила наведаться домой. Свекровь встретила ее рыданиями. Немцы взяли девочку в одной рубашонке, бросили в повозку и свезли на кладбище…

Горе потрясло Раису. Она сперва решила умереть. Потом пришла мысль о мести. И вот эта мысль сбылась. Она никогда не держала в руках винтовки, но когда ей предложили идти в хозчасть, решительно отказалась.

– Дайте мне винтовку, научите меня стрелять. Я хочу убить хоть одного фашиста. Мстить врагу – в этом теперь смысл моей жизни.

Раису зачислили в боевой взвод, и она стала партизанкой. Честно и бдительно несла она караульную службу, долгие часы проводила в засадах, в секретах, которые мы выставляли на дорогах далеко за пределами лагеря.

Стойко выносила она все невзгоды партизанской жизни.

Во многих боях с немецкими захватчиками Раиса Третьяк проявила себя смелым и отважным бойцом.

* * *

С добрым чувством я вспоминаю милую старуху с бледными впалыми щеками, строго сжатым ртом и черными глазами. Она не была ни пулеметчицей, ни разведчицей, ни даже стрелком. Она была всего только кухаркой в партизанской роте. Бойцы называли ее просто: мать, тетя Поля, или Полина Абрамовна.

Как сейчас помню картину, когда на кухню к Полине Абрамовне приходили на обед утомленные бойцы. С материнской заботой и лаской встречала она их. Каждую минуту беспокоилась неугомонная повариха: вкусно ли, не дать ли добавки, не подсолить ли? Когда она замечала, что боец плохо ест, задумался, закручинился, Полина Абрамовна, как участливая мать, бывало, расспросит, поговорит и так повернет дело, что боец и поест, и добавки попросит, и уйдет веселый.

Судьба Полины Абрамовны во многом напоминает судьбу Раисы Третьяк. Она тоже потеряла близких. Советские люди помогли ей найти партизан. Здесь Полина Абрамовна обрела новую семью, всеобщую любовь и уважение.

Их было много

Н. Т. Конищук (Крук), бывший командир партизанского отряда

До войны я был председателем Гривненского сельского совета Камень-Каширского района Волынской области. 28 июля 1941 года я приступил к организации партизанского отряда. Вскоре я установил связь с евреями Гривны и местечка Маневичи. Нашим партизанам удалось вывести из местечка и окружающих селений около 200 евреев – мужчин и женщин, которые затем включились в мой отряд.

Расскажу о некоторых из них, наиболее отличившихся.

Разведчик Абрам Блайштейн наткнулся на группу немцев в 20 человек. Блайштейн сражался с врагами до тех пор, пока не свалился от тяжелого ранения. Немцы захватили его, привели истекающего кровью в Камень-Каширское гестапо. Здесь Абрама подвергли мучительным пыткам: его полосовали, сдирали с него кожу, переламывали ему ребра…

Немцы требовали, чтобы Блайштейн указал местонахождение «еврейского отряда» – так фашисты прозвали мой отряд. Абрам перенес все пытки и мучения и не выдал никого. Он умер как истый партизан, как верный и преданный сын своей советской Родины.

Брат Абрама Блайштейна, Гершель, тоже пал в бою при стычке с немцами.

Среди других партизан были Ашер Флеш из Маневичей, который служил охранником в партизанском лагере, а также Сендер Ланде, который также был караульным в соседнем гражданском лагере, охранявшемся партизанами. Сусел Шепа, также из Маневичей, ходил на многочисленные задания и взрывал железнодорожные пути и мосты.

Пиник Берман, воевавший под командованием Антона Бринского («Дяди Пети») в других отрядах, а также в моем, получил за свои подвиги несколько медалей. Племянник Ашера Флеша Моше Флеш был храбрым бойцом и также выполнял множество заданий во время своей службы в партизанах[54].

Замечательным партизаном-подрывником был Володя Цвибель. Он геройски погиб в 1943 году при исполнении возложенных на него заданий.

Геройски погиб и Дисак – еврей из Ровенской области.

Дорого обошлась немцам жизнь Дисака: в своем последнем бою он успел убить шесть фашистов.

Абе Клорман со своей группой взорвал восемь немецких эшелонов, уничтожив 200 немцев, направлявшихся на фронт. Кроме того, он взорвал 12 танков и немало автомашин. Он был ловким разведчиком и замечательным командиром взвода.

Брат погибших Абрама и Гершеля Блайштейнов, Иосиф, взорвал 11 немецких поездов, уничтожил восемь автомашин и несколько танков.

Ице Купергал взорвал со своим взводом семь немецких поездов с военным снаряжением, прикончил около 80 фрицев.

Берл Лорбер [по прозвищу Малинка] был командиром взвода, состоявшего исключительно из партизан-евреев. Этот взвод уничтожил 24 немецких эшелона, 18 паровозов, 40 вагонов, четыре больших моста, 300 немцев. Кроме того, Лорбер со своими бойцами разрушил вражескую телеграфную и телефонную линию на расстоянии 28 километров.

Мириам Блайштейн партизанила с 1942 года. Она принимала участие во многих диверсионных операциях, в результате которых было взорвано несколько немецких эшелонов, направлявшихся к фронту. Мириам Блайштейн была также отважной разведчицей.

Ицик Шафран родился в 1928 году. Юный партизан участвовал наравне со всеми в нападениях на гарнизоны и эшелоны оккупантов. Он выполнял любые самые трудные и рискованные задания, которые на него возлагались.

На самых опасных участках боя мы видели всегда Шаю Зарецкого. Когда нужно было выполнить исключительно важное задание, связанное с риском и требовавшее от человека напряжения всех сил, – одним из первых откликался Зарецкий. Он не раз ходил в дальние разведки километров за 300, чтобы прощупать места, где можно добыть оружие и боеприпасы.

Как и все перечисленные мной бойцы, Айзик Аврух принадлежал к самым преданным и верным партизанам, для которых любое сложное «предприятие» было приемлемо, было «по плечу». Он участвовал во множестве диверсий против немецких захватчиков.

Вова Аврух был нашим техником: он опорожнял невзорвавшиеся немецкие авиабомбы, чтобы обеспечить отряд взрывчаткой. Свыше десяти тонн взрывчатого вещества извлек Вова Аврух из немецких авиабомб.

С собственным оружием явился в отряд Израиль Пухтик [по прозвищу Залонка][55], который своими руками убил несколько немцев и отобрал у них винтовки. У нас он стал командиром взвода и со своим подразделением взорвал восемь немецких эшелонов. Много раз он ходил в разведку, нападал на немецкие комендатуры, взрывал мосты.

Гирш Гринберг, как и Вова Аврух, занимался отвинчиванием капсюлей от невзорвавшихся авиабомб. Таким образом мы получали взрывчатку, в которой сильно нуждались. Гринберг изобрел оригинальный ключ-отмычку, при помощи которого была облегчена и ускорена эта работа. Немалое количество немецких авиабомб обезвредил Гринберг и превратил в источник смерти для самих немцев.

Лена Блайштейн также работала на нашем «минном заводе», где она самыми примитивными средствами заготовила для нас около тысячи мин. Отважная девушка с оружием в руках ходила в разведку и на диверсии. Погибла Блайштейн при воздушном налете на наш отряд.

Лейба Флям был нашим радистом. Он держал связь с другими партизанскими отрядами и с Москвой. Энергично работал он и в нашем «минном производстве» и принимал участие во многих боевых операциях.

Иосиф Цвибель был командиром взвода. Вместе с другими партизанами он не раз пускал под откос немецкие эшелоны, взрывал мосты.

Янкель Цвибель был также командиром взвода. Он и его люди взорвали около десяти немецких эшелонов.

Шимен Валфер – один из организаторов нашего отряда. Однажды я дал ему задание – отправиться в Маневичи, чтобы спасти из гетто оставшихся там евреев. Валфер вернулся оттуда с 32 мужчинами и тремя женщинами. Все они стали активными борцами против фашистов.

Я назвал немного фамилий партизан-евреев – бойцов и командиров моего отряда. Этот краткий список можно было бы расширить в десятки раз; их было много, таких народных мстителей. Целыми семьями, большими группами евреи вырывались из вражеских лап, уходили в лес и насмерть дрались с оккупантами[56].

В одесских катакомбах

С. Персов

Одесса была захвачена немецко-румынскими оккупантами 16 октября 1941 года. В первые же дни оккупации все оставшееся в городе еврейское население было под предлогом регистраций загнано во двор городской тюрьмы. От холода, голода, грязи и болезней в этом тюремном дворе ежедневно умирали сотни людей. Многие заключенные пали жертвой «забав» охраны, время от времени развлекавшейся стрельбой по людям, переполнившим двор.

26 октября 1941 года из тюремного двора было выведено около 20 тысяч заключенных. Они были заперты в помещении артиллерийских складов и там заживо сожжены. В тот момент, когда жандармы выгоняли толпу обреченных из ворот, небольшой группе людей удалось ускользнуть из кольца охраны и скрыться. В числе их был и Гирш Фурман с семьей. Уроженец Куяльника, Фурман направился туда, к своему соседу и другу детства Василию Иванову.

Иванов был связан с подпольной партийной организацией. Дав Фурману несколько отдохнуть и прийти в себя, он предложил ему:

– Собери кого можешь и приведи ко мне.

Фурману удалось собрать 25 человек таких же, как и он, беглецов, спасшихся от рук немецко-румынских бандитов.

Как и большинство жителей Куяльника, Василий Иванов был каменотесом, рубил в катакомбах ракушник, являющийся основным строительным материалом в Одессе.

Тут же во дворе у Иванова был и спуск в катакомбы, в «скалу». Этим спуском и воспользовался он, чтобы скрыть в катакомбах беглецов из гетто.

Еще до появления здесь Фурмана и его друзей Иванов спрятал в одной из ниш катакомбы несколько винтовок и револьверов. Наличие оружия подняло настроение у людей, укрепило в них мысль о партизанской борьбе. Было решено организовать отряд. Командиром был выделен Гирш Фурман, старый солдат, участник Первой мировой войны. Его помощниками были назначены братья Давид и Григорий Бобровские. Бывший ефрейтор царской армии Могилевский взялся обучать будущих партизан. Он же был назначен начальником охраны.

Через некоторое время партизаны Фурмана соединились с отрядом Бадаева. Помощником Бадаева был Яков Васин. Этот отряд также находился в одесских катакомбах.

Отдельную маленькую нишу в катакомбах занимал штаб объединенного отряда. Там стоял несгораемый ящик для хранения документов. И тут же вблизи ящика бочка с горючим. Ее берегли как зеницу ока. В вечном мраке самый опытный человек, оказавшись без света в бесконечных лабиринтах катакомб, был обречен на гибель.

Уже в первую ночь после соединения отрядов группа партизан под командованием Васина вышла на поверхность и совершила налет на немецко-румынскую охрану, расположенную возле катакомб[57]. Партизан было гораздо меньше, чем врагов. Но удар был так стремителен, что неприятель в первый момент вынужден был отступить. Вскоре, однако, румыны подтянули подкрепление, и партизанам самим пришлось отойти. Уже у самого спуска в катакомбы Васин обнаружил, что с группой не вернулся один из вышедших с ними из катакомб партизан – Давид Красноштейн. Под огнем неприятеля Васин пополз разыскивать товарища, нашел его раненым и втащил в катакомбы.

Давид Красноштейн сражался в бадаевском отряде еще до прибытия людей из гетто. Кроме него среди бойцов отряда были: Элик Засовский, Харитон Либензон, Даня Семберг, Шая Фельдман, Фрида Хаит и другие одесские юноши и девушки. Все они уже успели стать опытными партизанскими бойцами, неоднократно отличившимися своей храбростью и бесстрашием. Одесский комсомолец Харитон Либензон участвовал в первом же партизанском налете на румын 16 октября 1941 года. Даня Семберг был одним из лучших разведчиков отряда. Однажды четверку разведчиков, в числе которых был и Семберг, окружила группа румын. В ожесточенном бою оккупанты потеряли шесть человек, а четверка партизан благополучно вернулась в отряд.

* * *

Боеспособная часть группы, вырвавшейся из гетто, также стала активно участвовать в боевых операциях соединенного отряда. Смелыми бойцами проявили себя братья Бобровские, члены семьи Фурмана и другие.

Одиннадцатилетняя Рита Фурман, живая, смышленая девочка, успевшая научиться говорить немного по-румынски, выполняла обязанности связного. Ей неоднократно давались поручения, сопряженные с большим риском, и она успешно их выполняла.

Из катакомб Рита обычно уходила рано утром. Дежурный партизан провожал ее до выхода. Здесь он передавал ей пароль. Возвращаться приходилось поздно вечером, в темноте. На условленном месте Риту поджидал кто-либо из отряда…

Первое время немецко-румынские оккупанты пытались убедить население, что все разговоры о партизанах, скрывающихся в одесских катакомбах, – выдумка, что на самом деле никаких партизан там нет. Потом, когда враги стали недосчитываться многих своих солдат и офицеров, сраженных партизанскими пулями, они утверждали в специально выпущенных листовках, что партизаны, оставшиеся в катакомбах без воды, без света и воздуха, все равно погибнут.

Для устрашения населения немецко-румынские бандиты расстреляли в селе Нерубайском под Одессой 42 человека – 40 мужчин и двух женщин, – объявив, что это и есть выловленные из катакомб партизаны. Тела расстрелянных, выложенные в ряд на деревенской улице, запрещено было хоронить. Жителям деревни удалось, однако, тайком похоронить казненных, и теперь над их братской могилой высится памятник.

Удары партизан по врагу становились день ото дня все чувствительнее. Меры, предпринятые оккупантами, не дали никаких результатов. Доведенные до ярости, они подкатили однажды пушку к одному из входов в катакомбы и начали его обстреливать. В ответ партизаны совершили налет на ближайшие вражеские казармы и почти целиком истребили всех находившихся там солдат.

Оккупанты решили выкурить партизан из катакомб газами. Узнав об этом намерении гитлеровских людоедов, обитатели катакомб быстро поднялись на борьбу с угрозой отравления: все от мала до велика таскали камни, песок. И в течение нескольких часов была возведена непроницаемая стена, преградившая газам доступ в катакомбы.

Оккупанты отравили все колодцы, из которых скрывавшиеся под землей брали воду. Но и это не сломило боевого духа партизан. На глубине 30 метров в катакомбах были вырыты два колодца. Правда, это стоило огромных усилий: пришлось пробивать сплошной камень. Но ничто не могло заставить советских патриотов сдаться захватчикам.

С поверхностью земли катакомбы соединены вертикальными шахтами глубиной в 30–40 метров. Через эти шахты в свое время из катакомб извлекался камень. Для партизан эти шахты были единственным источником свежего воздуха. Оккупанты замуровали вертикальные шахты. Народным мстителям угрожала гибель. Но они снова прорыли шахты. Гитлеровцы пошли тогда на самое решительное, по их мнению, средство: все обнаруженные ими отверстия, ведущие в катакомбы, были не только замурованы, но и залиты цементом. По приблизительным подсчетам, оккупанты закупорили до 400 входов в катакомбы.

Десятки километров было исхожено партизанами по подземным ходам и лабиринтам в поисках новых выходов из катакомб. Упорные поиски увенчались, наконец, успехом. Были найдены новые выходы, нередко на расстоянии многих километров от основной базы. И как только эти новые выходы были найдены, возобновилась боевая деятельность партизан.

Странствуя с фонарем «Летучая мышь» в руках по бесконечным лабиринтам катакомб, партизаны делали на стенах условные знаки: чертили кружочки, черточки, буквы, значение которых было понятно только посвященным. Эти иероглифы служили указателями направления, которого следует придерживаться для того, чтобы добраться до нужного места.

* * *

Однажды бадаевцы обнаружили на стенах неизвестные им знаки. Ясно: в катакомбах жили еще какие-то люди.

Бадаевцы решили встретиться с незнакомцами. Встреча была назначена на 14 марта 1942 года в 12 часов по московскому времени. Вызов был сделан надписью на камне у одного из входов.

Вместе с тем решено было принять некоторые меры предосторожности. Подступы к базе отряда были забаррикадированы специально для этой цели воздвигнутой стеной с амбразурами для винтовок и пулемета и «глазками» для наблюдения.

Со штабом – на расстоянии примерно двух километров – баррикада была связана телефоном.

Для переговоров с незнакомцами были выделены заместитель командира отряда Яков Васин и партизан Павел Пустомельников. За ними следовала охрана в девять человек. Остальные бойцы должны были остаться за баррикадой.

Двое суток просидели бадаевцы в назначенном месте, поджидая «гостей». Наконец 16 марта из тьмы катакомб блеснул огонек. Кто-то приближался. Через несколько минут прибывшие остановились в некотором отдалении от баррикады.

«Парламентеры»-бадаевцы выступили вперед. Навстречу им с другой стороны также вышли трое.

– Сколько вас? – спросил Васин.

– Столько, сколько надо, – ответили ему.

– А кто вы такие?

– Такие же, как и вы…

– Давно в катакомбах?

– Не меньше вас…

Этот дипломатический разговор продолжался бы, вероятно, в таком же духе, если бы Павел Пустомельников не рванулся вдруг вперед с радостным криком:

– Лазарев! Семен! Ты?..

Начались рукопожатия, поцелуи.

Перед Пустомельниковым был Семен Лазарев, а с ним Николай Крылевский и Леонид Горбель, секретари подпольного райкома партии. Лазарев был первым секретарем райкома и комиссаром партизанского отряда. Николай Крылевский – командиром. Отряд их к тому времени насчитывал около 70 человек.

После этой встречи бадаевский отряд слился с отрядом Лазарева.

Как-то разведка сообщила, что у выхода из катакомб румыны расставили мины. Пришлось потратить много времени на то, чтобы найти их и переставить поближе к расположению румынской охраны. И когда разгорелась ночная схватка, немало румын взорвалось на собственных минах. Неприятель, однако, вскоре получил подкрепление, бой затянулся до рассвета. Враг потерпел большой урон. Но все же перевес был на его стороне. Пришлось отойти в «скалу». Некоторые партизаны не успели отступить, но они скрылись у местных крестьян. В тот же день румыны замуровали вход в катакомбы, у которого шел бой. На вторую ночь оставшиеся на поверхности бойцы снова открыли ход и уже к утру были в катакомбах среди товарищей.

Оккупанты пытались взять партизан уговорами. Партизанам предлагалось добровольно выйти из катакомб и сдаться на милость немецко-румынских властей. Партизаны ответили на это предложение рядом новых налетов. В течение одного лишь мая 1942 года было истреблено 45 и ранено до 60 вражеских солдат и офицеров.

С каждым днем ухудшалось продовольственное положение в катакомбах. Наконец иссякли последние запасы. Обсудив создавшееся положение, подпольный райком партии пришел к выводу, что в таких условиях держать людей в катакомбах невозможно. Было решено часть бадаевцев перебросить к партизанам, оперировавшим в Савранских лесах, а часть перевести на подпольную работу в город. В катакомбах остался только райком.

Осенью группа подпольных работников Одессы попала в руки немецких палачей. 9 сентября 1942 года перед фашистским судом предстало 23 человека. Шестнадцать из них были присуждены к смертной казни. Среди казненных были: Давид Красноштейн, Иван Петренко, Даня Семберг, Эля Засовский, Екатерина Васина, Шая Фельдман, Харитон Либензон, Фрида Хаит и Женя Фурман.

Девятьсот семь дней хозяйничали немецко-румынские фашисты в Одессе. Столько же дней провел в катакомбах Семен Лазарев вместе со всем составом районного комитета партии.

Партизаны одесских катакомб своими подвигами вписали героическую страницу в историю борьбы советских патриотов в тылу врага.

Соня Гутина

С. Беркин

В партизанский лагерь отряда Шемякина, оперировавшего в районе города Ветка в Белоруссии, темной сентябрьской ночью 1943 года прибежал связной. Его провели в землянку к командиру, после чего тотчас было созвано совещание командиров групп.

Не прошло и часа, как отряд был поднят. Партизанам прочли приказ и разъяснили боевую задачу. Предстояло скрытно подобраться к одной из деревень, куда направлялись гитлеровцы и полицаи для истребления скрывшихся в этой деревне евреев и семей партизан.

Партизаны, устроив засаду, расправились с карателями. Одна из спасенных, молодая девушка Соня Гутина, изъявила желание вступить в ряды партизан. За нею последовали и другие. Так Соня Гутина, бывшая студентка учительского института, стала партизанкой. Вскоре она подала командиру рапорт, в котором просила послать ее на выполнение боевого задания.

Боевое крещение оказалось трудным и суровым. Группа партизан, среди которых была Соня Гутина, пошла в разведку. Однако гитлеровцы напали на след партизан и окружили их. Шесть партизан приняли неравный бой с 30 немцами. Свыше трех часов длилась их схватка. Соня метко стреляла из винтовки. Потом она взяла автомат у убитого товарища. Когда немцы в последний раз поднялись в атаку, Соня швырнула в них связку гранат.

Немцы отошли, потеряв ранеными и убитыми 13 человек. Из шести партизан трое были убиты, один ранен.

Через несколько дней Соня Гутина снова пошла на выполнение боевого задания. На этот раз нужно было подорвать шедший на фронт эшелон с немецкими солдатами.

Заминировав путь, партизаны принялись маскировать свои следы. Это было очень трудное дело. Немцы умышленно разравнивали насыпь так, чтобы малейший след сразу был заметен. Немецкие патрули каждые десять минут проходили мимо насыпи. Соня сказала командиру: «Я замаскирую, вы идите». Едва Соня успела закончить работу, как послышался гул приближающегося поезда.

Раздался взрыв, пламя осветило все вокруг. Партизаны поспешно уходили. Свыше 300 немецких солдат и офицеров были убиты и ранены.

Немцы бросили две дивизии эсэсовцев в район деятельности партизан. Три месяца партизаны отряда Шемякина держали оборону. Не хватало боеприпасов, медикаментов, продовольствия.

Кольцо блокады сжималось. Шемякин решил прорваться со своим отрядом. Прорыв начался на рассвете. Соня шла впереди штурмовой группы автоматчиков. Благодаря внезапности удара первую линию прорвали сравнительно легко. Но затем отовсюду стали бить пулеметы. Огнем автоматов партизаны подбили вражеские пулеметы, и отряд благополучно вырвался из кольца.

Соня и два бойца отправились в разведку. В пути они нарвались на засаду. Товарищи были убиты сразу. Соня залегла, укрывшись за толстую сосну, и стреляла, пока не иссякли патроны. Потом она стала швырять гранаты. Но очередью из автомата она была ранена и потеряла сознание.

Очнулась она в немецком плену.

Немцы долго допрашивали Соню. Она молчала. Начались пытки. Фашистские изверги избивали девушку, раздробили ей руки. Соня стонала, но по-прежнему не отвечала на вопросы. Свыше трех суток длились пытки. Затем немцы повели ее на казнь. По дороге конвоиры остановились около одного дома, чтобы напиться. Плача, хозяйка дома подала и Соне кружку воды.

– Не плачь, мать, – сказала ей девушка, – не надо плакать. Меня убьют, но народ наш победит.

Это были последние слова Сони Гутиной.

Семья Давидовичей

Мира Айзенштадт

Когда немцы дошли до окраины Новозыбкова, вспоминает партизан Яков Д., еврейское население стало спешно покидать это место. Не двинулся только возница Зяма Давидович. Его жена Ханна была прикована к постели параличом.

– Иди, Зяма, – умоляла мужа жена-инвалид. – Иди и забери детей, Двору и Мишу. Спаси их жизни, Зяма!

Но Зяма ответил:

– Я не хочу об этом слышать. Прекрати!

Все соседи ушли. Улицы опустели. Вокруг царили печаль и скука. Одна соседка, нееврейка Мария Степановна, предложила взять больную Ханну к себе в дом и спрятать.

Однажды ночью, когда по всему городу гремели немецкие орудия, Зяма запряг лошадь в телегу, посадил на нее дочь Двору и сына Мишу и уехал из Новозыбкова.

Куда? Конечно же, в ближайший лес. Там Зяма Давидович встретил партизанское подразделение и вступил в его ряды. В партизанских палатках он нашел уголок для себя и двух своих детей и так остался с ними под командованием П. Партизан Зяма из Новозыбкова вскоре поменял свой кнут на автомат и научился неплохо им пользоваться. Но лучше всего у него получалось работать топором. В боях он размахивал топором направо и налево, сопровождая свои движения проклятиями на идише, и никто не мог его остановить.

Его дочь Двору, шестнадцатилетнюю девушку, партизаны называли медсестрой. В дни затишья она готовила и стирала для всего партизанского соединения. Но в дни боев она служила медсестрой. Ползком по земле она добиралась до места, где шли самые ожесточенные бои, и тащила раненых партизан, которых потом выхаживала долгими ночами.

Тринадцатилетнему Мише тоже было чем заняться. Он был умелым, ловким, находчивым мальчиком, которому вскоре предстояло стать связным партизанской роты. С удивительной смелостью он отправлялся на опасные задания и всегда приносил необходимые сведения о передовых позициях противника. Партизаны любили его за быстроту и готовность в любое время бежать на горячий участок фронта. В перерывах между боями он был кем-то вроде массовика-затейника. Он сочинял песни о немцах, о Гитлере и Геббельсе, сочинял и пел, аккомпанируя себе на гармошке, и все партизаны, даже тяжелораненые, смеялись и веселились. Достаточно было одному из них сказать: «Тихо! Миша выступает!», и настроение партизан сразу улучшалось.

В подразделении давно знали, что город Новозыбков перешел в руки немцев, но еще не слышали об их зверствах. Партизаны узнали об этом позже благодаря связям с жителями близлежащих домов, которые приходили и много и долго рассказывали о чудовищных преступлениях немцев.

Однажды к партизанам пришел человек из Новозыбкова с сообщением, что немцы задушили жену Зямы Давидовича в постели в доме ее соседки Марии Степановны. Даже Марию они не пощадили. Они повесили ее, привязав к груди небольшую доску со словами: «Я спрятала в своем доме еврейку, я – враг Германии».

Невозможно описать, как восприняли эту новость Зяма, Двора и Миша. Они сидели в оцепенении, не произнося ни слова. Вдруг Двора спросила:

– Где они похоронили мою маму? Вместе с остальными?

– Думаю, да, – ответил мужчина из Новозыбкова. Как он мог сказать девушке, что они сожгли тело ее матери вместе с остальными, а кости выбросили на свалку?! Достаточно было рассказать это Зяме Давидовичу.

Вечером, сидя у костра возле палатки, семья Давидовичей – отец и двое детей – поклялись перед командиром П.:

– Пока я жив, пока моя рука может держать оружие и кровь течет в моих жилах, я не перестану мстить фашистам за нашу мать, за всех убитых евреев и за всех людей, убитых в нашей стране. Я клянусь, что только кровь немецких палачей принесет утешение моему сердцу.

Семья Давидовичей вышла на тропу войны. Двора оставила работу медсестры и вместе с отцом и братом взяла в руки винтовку. Она поклялась никогда не возвращаться к прежней работе, пока не убьет своими руками десять немцев. Страшен и зловещ был Зяма Давидович, который работал топором на пределе своих возможностей. С тех пор он перестал считать количество немцев, попавших под его топор.

Тяжелые времена наступили для партизан. Тысячи фашистов-мадьяр окружили роту. Партизаны вели ожесточенные бои с врагом, пока наконец им не удалось уйти по узкой тропе, а мадьяры продолжали обстреливать их со всех сторон. «Тропа смерти» – так назвали эту тропу выжившие партизаны.

Двора и Зяма Давидович вышли невредимыми из этих боев, а Миша, этот умный и обаятельный мальчик с горящими темными глазами, умер в страшных муках. Снаряд попал ему в живот, тяжело ранив. Спасти его жизнь не было никакой возможности, так как не удалось найти хирурга. Лошади партизан неслись галопом вперед сквозь бурю, чтобы отдалиться от этого ужасного фронта. «Пристрелите меня», – умолял тяжелораненый мальчик. Он повторял эти слова каждому товарищу, который стрелял мимо него. Из большой любви к мальчику они не могли поднять руку, чтобы добить его. Тем не менее кто-то тихо положил пистолет рядом с умирающим. Тринадцатилетний мальчик покончил с собой собственной рукой, оставив после себя убитых горем отца и сестру.

На их лицах никогда не появлялась улыбка, и лишь изредка они могли произнести хоть слово. Даже между собой они использовали больше язык жестов, чем слов. Партизаны известны своей способностью замечать, как один из их товарищей перестает различать жизнь и смерть. Именно это произошло с отцом и дочерью после смерти тринадцатилетнего Миши.

Через два года партизанское подразделение вступило в ряды Красной армии. В тот же день Зяма и его дочь написали заявление с просьбой принять их в боевое подразделение в качестве бойцов. Когда им предложили передохнуть, они ответили:

– Мы еще не расквитались с фашистами…

Часть пятая

Эпилог

Советские евреи во время и после Великой Отечественной войны

Л. Зингер

О советских евреях можно сказать, что они сыграли значительную роль в защите СССР. Фактом остается то, что 123 822 еврейских солдата и офицера были награждены военными медалями и званиями, а 105 евреям была присвоена высшая степень отличия – звание Героя Советского Союза – за их мужество и героизм в борьбе с немецкими захватчиками. Если исходить из числа воинов, получивших награды, то евреи занимают четвертое или пятое место после русских, украинцев и белорусов, участвовавших в войне.

Среди героев еврейского народа, отличившихся в боях, был Давид Драгунский, сын портного, дважды удостоенный звания Героя Советского Союза. Будучи полковником в начале войны, он стал генерал-полковником к ее окончанию. В том же звании был Яков Крейзер, также Герой Советского Союза и член Еврейского антифашистского комитета; среди прочих следует отметить танкового командира Давида Каца, бесстрашного летчика Михаила Плоткина, моряка-подводника Израиля Фисановича и морпеха Цезаря Куникова, артиллериста Израиля Баскина, молодого красноармейца Хаима Дискина, летчицу Полину Гельман, Александра Матросова, работника вагоностроительного предприятия в Биробиджане Иосифа Бумагина[58].

Наряду с другими советскими патриотами большое число евреев сражалось в рядах партизан. Многие из них являли собой пример бесстрашия и самопожертвования. С глубоким уважением и признательностью дважды Герой Советского Союза генерал-майор Сидор Ковпак, командир крупнейшего партизанского соединения на западе СССР, пишет в своих воспоминаниях о своем весьма достойном танковом командире Аврааме Фридмане. С большой любовью дважды Герой Советского Союза генерал-майор Алексей Федоров, командир партизанского соединения, пишет о Шмуэле Готтесбане, который своими руками уничтожил двенадцать немецких солдат и офицеров на ковельском направлении украинского фронта. Подполковник А. П. Бринский, еще один Герой Советского Союза (воевавший под именем «Дядя Петя»), рассказывает о подвиге еврея Седельникова, командира партизанского отряда. Седельников был известен среди местного населения и привлек в отряд столько людей, что за короткое время он превратился в полноценное соединение.

Кроме того, командиром партизанского отряда «Боевой», действовавшего в районе Ленинграда, был еврей Новаковский, сын рабочего из маленького городка. Соединение Николая Конищука (по кличке Крук), воевавшее на Западной Украине в районе Ровно, почти полностью состояло из евреев из окрестных деревень. Многие были приняты вместе со своими семьями.

В особых отдельных отрядах, а также в смешанных боевых единицах советские евреи сражались в лесах Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии и Молдавии. Среди них были выдающиеся бойцы, командиры, политкомиссары, разведчики, связные, медсестры, врачи, радисты. Список евреев, отличившихся в боях за Советскую Родину, длинен. Их смелые подвиги могут послужить материалом для многих книг.

Наше место

Илья Эренбург

Евреи не были истреблены ни фараонами, ни Римом, ни фанатиками инквизиции. Истребить евреев не в силах и Гитлер, хоть такого покушения на жизнь целого народа еще не знала история. Может ли теперь спокойно спать еврей на другом конце земного шара, в Австралии или в Чили?

Гитлер пригнал в Польшу и Белоруссию евреев из Парижа, из Амстердама, из Праги: профессоров, ювелиров, музыкантов, старух, грудных детей. Их там умерщвляют каждую субботу, их душат газами, пробуя последние достижения немецкой химии. Их убивают по ритуалу, под музыку оркестров, которые играют мелодии «Колнидре».

До конца опустошены области, временно занятые немцами в Советской России. Из евреев, которые не успели эвакуироваться оттуда и не ушли в партизаны, там больше никого не осталось: все они истреблены. Истреблены в Киеве, в Минске, в Гомеле, в Харькове, в Крыму и Прибалтийских республиках. Два года немецкая армия вела войну с безоружными женщинами, стариками и детьми. Теперь гитлеровцы похваляются тем, что они умертвили всех евреев до одного.

Но жив еврейский народ. Кровавому палачу Гитлеру невдомек, что народ убить невозможно.

Да, евреев стало меньше, чем их было, но каждый еврей – это теперь больше, чем был он ранее. Не рыданиями у Стены Плача ответили евреи за кровавую резню – оружием каждый еврей поклялся перед собой, перед своей совестью, перед тенями погибших: мы умрем, но мы уничтожим ненавистных палачей.

Евреи не из тех, кто готов очертя голову лезть в драку, они никогда не выставляют напоказ свои мускулы. Среди взрывов мрачных дьявольских сил они не перестали верить в победу человеческого разума. Они изощрялись в доводах, они оттачивали острие иронии, они освещали мрак своей мыслью. Они – народ книги. Но когда настали грозные дни, эти люди мысли и труда, люди, которых столетиями пытали в застенках гетто, оказались стойкими солдатами. Евреи не плачут, евреи не бравируют, евреи воюют.

Я не стану перечислять героев. Кровь не взвешивают, о подвигах не составляют статистических отчетов. Я лишь скажу, что евреи в рядах Красной армии и Красного флота делают то, что гражданин, боец, патриот обязан делать: они убивают насильников.

Евреи плавают на подводных лодках. В зимние метели евреи мчатся на лыжах. Евреи сражаются в танках, так, как если бы танк был их родным домом. Евреи, которые славились как искусные часовщики, оказались мастерами штыкового боя.

Кто теперь хнычет и визжит? Нахальные, трижды презренные немцы.

Разговаривая с пленными фрицами, я люблю им говорить: «Я еврей». Я люблю видеть при этом выражение звериного страха на тупом обличье «сверхчеловека».

Сталинград, Касторное, Дон, Тунис – все это начало. Война пойдет туда, откуда она появилась. Мы, евреи, помним наше право: быть среди судей, судить палачей стариков и детей. На камнях «Аллеи победителей» в Берлине мы высечем названия – Киев, Витебск, Керчь – названия городов, где немцы заживо похоронили тысячи и тысячи детей: пусть эти имена вопиют о мщении. Чтобы сон никогда не пришел к палачам и к детям палачей, чтобы они не знали спокойствия, чтобы они не нашли себе места на земле.

Евреи, где бы вы ни были, вставайте! Спешите! Мы сражаемся за честь, за право дышать. Мы сражаемся за большее: за тех, кто уже не может говорить, за честь мертвых, за евреев, убитых во Франции и в Польше, в Советском Союзе и во всем мире.

Придите – мы судьи справедливого народа. Мы можем уступить другим наше место на праздничном торжестве. Одно место мы не уступим: место среди обвинителей. Мы настоим, чтобы никто не отнял у нас права сказать: встаньте, палачи детей! Встаньте и выслушайте приговор! Его диктует наша совесть, его пишут пули наших солдат.

11 августа 1943 г.

Книга вторая

Евреи-партизаны СССР во время Второй мировой войны

Посвящается двум моим старшим сестрам

Мне так и не довелось с ними встретиться.

Они, должно быть, представляли страшную угрозу для нацистской машины.

Хая Удель Пухтик

(убита 23 сентября 1942 года в возрасте четырех лет)

Пешель Пухтик

(убита 23 сентября 1942 года в возрасте двух лет)

Предисловие

Нация, особенно ее молодежь, нуждается в героях. Ни один ребенок не хочет верить в то, что его родители были трусами или что они шли, выражаясь затертым и вульгарным языком, как овцы на заклание. Вскоре после суда над Эйхманом, полтора десятилетия назад, книг и статей о холокосте стало так много, что нас ими буквально завалили. Кто-то обвинял жертв. Кто-то защищал. Сегодня эти дебаты в высшей степени бесполезны. Пришло время спросить: что движет писателем, а не мучеником?

Для евреев Вторая мировая война была грандиозной по числу принесенных ею смертей и по размерам задействованных сил, не укладывающейся в голове в своем общем соотношении добра и зла, великой и волнующей своей многоуровневой простотой. В ее рамках можно найти все… если только захотеть. Если кто-то хочет найти трусов, он найдет трусов; если кто-то хочет найти коллаборационистов, он может найти коллаборационистов. Если кто-то хочет найти проявление слабости и деградации, он может найти и это. Однако, если кто-то хочет найти проявления героизма, он может найти тому значительное число примеров. Если кто-то хочет найти проявления бунта, он может найти бунт; и если кто-то хочет найти проявления силы и благородства, он может найти и это.

Мне хочется заниматься поиском тех, кто был непокорным и проявлял героизм. Мне хочется искать примеры сопротивления любого рода: пассивного, активного, духовного, морального, военного и политического. Занявшись поиском, я нашел то, что искал. Документы в этой части служат тому свидетельством. У меня к ним глубокое личное чувство: оба моих родителя были активными участниками подпольного движения на Волыни, в Западной Украине, в соединении Крука, о котором говорится в этих материалах, с 1942 по 1944 год.

Когда беседуешь с партизанами-евреями, мало кто из них склонен хвастаться своими успехами. Большинство расскажут вам свои вызывающие восхищение истории, а потом замолчат. Они засыплют вас перечислением того, как мстили, а потом заплачут. Они попросят вас передать их истории будущим поколениям.

Первая половина этой книги первоначально вышла в Москве в 1948 году. На русском языке она называлась «Партизанская дружба» и была составлена Еврейским антифашистским комитетом и московским издательством «Дер Эмес». Этот комитет, состоявший из лучших еврейских писателей, поэтов и интеллектуалов, ставил своей главной задачей добиться поддержки Советского Союза во всем мире в те дни, когда Россия практически в одиночку противостояла нацистскому натиску. После войны их задача расширилась и стала включать сбор материалов о той жизненно важной роли, которую сыграли евреи в ходе войны.

В послевоенный период, в 1945–1953 годах, под влиянием мании величия и паранойи Сталина набирал обороты антисемитизм. Евреи – ветераны войны, часть которых были калеками, подвергались насмешкам на улицах: «Откуда у тебя медали, жид? Сжульничал? На черном рынке купил?» Именно во время проведения чистки среди еврейских лидеров и интеллигенции, закрытия еврейских школ и культурных центров, печально известного «Дела врачей» и угрозы массовых погромов редакция «Партизанской дружбы» лихорадочно работала над публикацией этих документов. Они успели с выпуском книги, потому что вскоре после публикации в 1948 году многие из них были убиты или посажены в тюрьму. Государственное издательство «Дер Эмес» было закрыто, а практически весь тираж книги уничтожен.

Чудом сохранилось несколько экземпляров, и 15 лет спустя Биньямин Вест получил возможность ознакомиться с микрофильмом, хранившимся в архиве Государственной библиотеки имени Ленина. С этой копии сделал свой перевод Вест, а Магаль с этой же копии выполнил перевод на английский язык.

Итак, нужно поблагодарить Государственную библиотеку имени Ленина, а также поблагодарить советский народ, советскую армию и советских партизанских командиров за их преданность и доблесть в деле спасения жизней многих евреев в Восточной Европе. Я понимаю, что некоторые читатели не воспримут это мое заявление спокойно. Советский Союз сегодня воспринимается как абсолютное зло, но надо учитывать то, что я говорю о советском народе и советских солдатах, а не о советском руководстве. Нужно всегда проводить это различие.

Эти авторы не являются учеными. Они говорят так, как им это удается, по двум причинам: во-первых, это война и это военная пропаганда, а во-вторых, они хотят доказать как евреям, так и неевреям, что евреи были не «трусами» и не «предателями», а лояльными гражданами и преданными патриотами.

Выборка сделана на основе 44 свидетельств, собранных израильским журналистом Биньямином Вестом в книге, посвященной евреям-партизанам в СССР во время Второй мировой войны [West 1968].

Материалы для второй части этой книги были собраны совсем недавно, за последние неполные пять лет. Они касаются моей собственной семьи и друзей, а также привязаны к конкретному региону – Волыни на Украине, партизанам и семейному лагерю в районе населенных пунктов Городок, Маневичи, Лишневка, Камень-Каширский, Рафаловка, Грива и Поворск. Этот раздел редактировался и составлялся совместно с моим двоюродным братом Иегудой Мерином из Рамат-Гана в Израиле. Данный материал хорошо перекликается с первой частью.

В этой второй части интригует то, что она напоминает фильм «Расёмон». Немецко-украинская «акция» (массовые убийства евреев) показана с разных точек зрения, а затем показываются ответные действия – попытки спрятаться, уход в леса и медленная организация в боевые отряды. Именно 22 и 23 сентября 1942 года под Маневичами произошла акция, в результате которой были убиты 25 членов моей семьи, включая моих маленьких сестер, четырехлетнюю Хаю Удель и двухлетнюю Пешель. Моя мать спряталась и спаслась; позже она встретила моего отца в лесах, и они действовали в «семейном лагере» и в боевых отрядах Крука, Макса и других. Еврейский «семейный лагерь» – это уникальный аспект истории холокоста, и я рад представить различные точки зрения на него в части второй. Я, кстати, родился позже, 2 декабря 1944 года, после того как район был освобожден советскими солдатами.

* * *

Эту книгу следует рассматривать как продолжение первой; обе они дополняют друг друга. Сейчас, когда некоторые заблуждающиеся ученые утверждают, что холокоста не было или все происходило совершенно иначе, совсем не так, как нас заставляют верить, эти голоса звучат живительно. Люди действительно участвовали в этом. В каком-то смысле они – живые легенды. В следующем поколении их голоса замолкнут, и их больше никогда не услышат. Недавнее всемирное собрание людей, переживших холокост, убедительно показало, что время на исходе. От нас, и особенно от тех из нас, кто является сыновьями и дочерьми переживших холокост, зависит, чтобы мы не останавливались, чтобы мы продолжали легенду, потому что скоро, очень скоро, останутся лишь эти истории, эти живые легенды, на которые мы можем опираться.

* * *

Эти две книги многим обязаны большому числу людей. Некоторых из них я уже упоминал в предисловии к первой книге.

Теперь я хотел бы добавить имена не только тех, кто помогал «создать» эту книгу, но и тех, кто оказал финансовую помощь, чтобы эти два тома были опубликованы. Если я кого-то забыл, пожалуйста, простите меня. Список очень длинный.

Я выражаю благодарность Иегуде Мерину за подборку многих интервью во второй части.

Выражаю глубокую благодарность своему редактору и корректору Эбби Соломон, которая работает почти над всем, что я пишу, и всегда находит способ сделать написанное лучше.

Я благодарен переводчикам этого тома на английский язык: институту the Magal Translation Institute, Ltd., of Israel за первую часть; Энн Абрамс, Эстер Ритчес и Эстер Клюгер за перевод на английский язык с иврита и некоторых текстов с идиша. Энн Абрамс, однако, несет ответственность за бо́льшую часть второй книги. Я искренне благодарен ей.

Выражаю благодарность Марте Брайтерман за хорошо выполненную сложную работу по картам. Она не только начертила карты, но и перевела их с иврита.

Благодарю всех своих друзей из «Communication Graphics» в Бруклине, штат Массачусетс, за их усилия и мастерство, за всю работу, которую они сделали для меня. Это группа усердных людей, и я хочу, чтобы их имена стали известны всем: Джеррин Ларсен, Дадли Гловер, Норма Ларсен, Патриция Гулд, Сьюзен Гулд и Дженис Талин.

Я выражаю признательность всем тем людям, кто согласился на интервью, и их семьям.

Я благодарен ВААП – Всесоюзному агентству по авторским правам, за разрешение на публикацию первой части этой книги и всей первой книги.

Джеку Элбирту и Федерации волынских евреев США за разрешение опубликовать отдельные материалы во второй части.

Следующим спонсорам:

Селии и Авруму Шцунделям

Якубу Средни и его семье

Доктору Самуэлю Портеру и его семье (в память о Борисе Портере и Хане Зельцер Левенсон)

Хинде Портер

Леонарду Либерману и его семье

Беньямину Ланде и его семье

Якову Каршу и его семье

Софи и Лу Каплан и их семье

Семье Шенфельдов

Молодой Иудее Новой Англии

Барни Портеру

Саре Зингер

Мари Каргман

Дове (Берлу) Лорберу

Шуламиту Гольдману

Семье Сноу (Мине Сноу)

Аббе Клурман

Чарли (Саше) Заруцки

Моррису и Софи Крамер

Гарри Штейнбауму (в память о Мишеле и Белле и их двух детях, Песси и Авроме; о Мордехае Штейнбауме из города Вышгорода (Украина); с любовью вспоминает их сын и брат, Якуб)

Рубину Кирцнеру (Сливка) и его семье

Аврааму и Берл Финкелям

Я благодарен всем тем, кто приобрел экземпляры этой книги для себя и своих друзей. И наконец, я выражаю признательность моей жене Мириам, моему сыну Габриэлю, моей матери Фэй Портер, моим брату и сестре Шломо и Белле Портер, моим зятьям Иосифу, Рели и Леа Альмули и всем моим друзьям. Спасибо. И спасибо тебе, дорогой читатель.

Джек Нусан Портер

Бруклин, Массачусетс

2 марта 1981 года

Десять заповедей холокоста

Джек Нусан Портер

1. Помни все и не понимай ничего.

2. Записывай все – мемуары, дневники, документы и поэзию.

3. Учи усердно этому своих детей, ибо, как сказал раввин Эмиль Факенхайм, выживание Израиля – это теперь священный долг.

4. Учи этому неевреев и их детей, потому что ты часто оказываешься в их власти.

5. Не обижай детей нечестивых. Хотя нечестивые должны быть наказаны, их дети должны быть прощены.

6. Не суди жертв.

7. Не ставь одних идолов (героических) выше других (трусливых). Они должны быть одинаково судимы перед Господом. Как сказал Реб Эли Визель из Сигету: есть время молчать, поэтому знай, когда молчать.

8. Не теряй веры. Среди всего твоего сомнения и смятения Я, Господь, Бог твой, здесь, среди вас.

9. Не сосредоточивайся на печали прошлого. Радуйся, ибо ты выжил, а враги твои погибли.

10. Не отворачивайся от братьев и сестер твоих; вместо этого протяни руку помощи и создай рай на земле, чтобы жизнь и любовь могли восторжествовать.

Часть первая

Партизаны-евреи в Советском Союзе

1941-1944

Ковпаковцы

П. Е. Брайко, Герой Советского Союза, майор, бывший командир партизанског о полка

Сидор Ковпак был одним из главных организаторов и командиров партизанского движения во Второй мировой войне. Ему дважды было присвоено высшее звание – Герой Советского Союза.

Он родился в бедной крестьянской семье в селе Котельва (ныне Полтавской области) в 1887 году. В 1941–1944 годах вместе с комиссаром С. Рудневым воевал в партизанских отрядах в тылу вражеских оккупационных войск – сначала в лесах Брянщины, затем на правом берегу Днепра, в Полесье; во главе своих бойцов переправился через реки Десну, Сож и Припять. Летом 1943 года его батальон был направлен на задание в Карпаты и по пути уничтожил большой запас нефти, предназначенный для фашистских войск на Украинском фронте.

В 1944 году Ковпак был ранен и вынужден был вернуться в СССР. Его обязанности взял на себя подполковник Петр Вершигора в соединении под названием «1-я Украинская дивизия имени С. А. Ковпака»[59].

Осенью 1942 года партизанское соединение Ковпака, уже успешно проведшее ряд операций на Украине и в Брянских лесах, получило задание товарища Сталина направиться на правобережье Украины и в Белоруссию. Мы начали свой первый Сталинский рейд.

К тому времени слава Сидора Артемьевича Ковпака уже гремела в народе, проникая во все уголки истерзанной немцами земли. К нам стекались русские, украинцы, белорусы, евреи и люди других национальностей.

Каждый у нас начинал с положения рядового бойца и лишь затем, в меру своих способностей, опытности и воинского умения, выдвигался на ответственные посты.

Григорий Лубенский

Пришел к нам в отряд Григорий Лубенский. Мы не знали о нем ничего – человек как человек. Был он высокого роста и довольно крепкого телосложения, черноволосый, с черными глазами и, кажется, близорукий: носил очки, хотя часто не пользовался ими. У него, видимо, побаливали глаза. Человек он был образованный: закончил не то исторический, не то литературный факультет. Мы предложили ему остаться в обозе. Он наотрез отказался, и тогда мы поставили его бойцом в один из взводов.

Наступила зима. Соединение наше дошло до Иванковского района и двигалось на юго-запад, проводя мелкие операции, которым сопутствовали частые стычки с врагом. Нам приходилось то выбираться на коммуникации немцев, то опять уходить глубоко в леса. Стычки случались почти каждый день: наши заставы и разведка то и дело сталкивались с немцами. В таких столкновениях люди проходили школу партизанской борьбы. Опыт наш мы дополняли и углубляли каждодневным анализом боевых операций.

Во время одного такого разбора, – я тогда был начальником штаба Кролевецкого отряда, – выяснилось, что командир одного из отделений в трудную минуту боя сплоховал и что положение, когда оно стало критическим, спас Лубенский.

Бывают минуты, когда командиров не назначают. Сама действительность, обстановка выдвигает новых начальников. Для всех участников того боя стало ясно, что партизан Григорий

Лубенский но праву взял на себя обязанности командира, что этот человек обладает сильной волей и быстро ориентируется в обстановке.

Я слушал рассказ партизан о Лубенском и думал: «Этому человеку можно доверить бойцов. Люди, участвовавшие с ним в бою, поверили в него».

Не раз потом видел я Гришу Лубенского в критические минуты: с поразительной быстротой он схватывал самое основное в происходящем. Вскоре я назначил его командиром отделения, а затем – командиром взвода.

Мы возвращались из Белоруссии, прошли Полесский район, Житомирскую и Киевскую области; мы шли от Князь-озера под Киев. Остановившись в селе Блитча Иванковского района, мы взорвали несколько мостов на реке Ирпень. Немцы бросили навстречу нам из Киева крупный отряд молодых гитлеровцев, которых Сидор Артемьевич Ковпак презрительно называл «сопляками». Этот отряд в составе около 600 человек повел наступление со стороны Иванков по лесу вдоль правого берега реки Тетерев. Мы заняли оборону в двух километрах от села. Немцы пустили вперед две бронемашины, которые внезапно подошли к нашим позициям на участке третьего батальона и открыли огонь. Вслед за бронемашинами «сопляки» с криком бросились в атаку.

Правей третьего батальона оборонялся четвертый. Когда немцы начали теснить третий батальон, решено было заходом справа двумя ротами нанести удар в тыл наступающему противнику, прижать его к реке и уничтожить. Для этой цели были выделены вторая и третья роты. Третья рота, в которую входил взвод Лубенского, умело обошла немцев и, подобравшись к ним вплотную, внезапно ударила в тыл. «Сопляки» растерялись. У них оставался один путь – к реке.

Лед на Тетереве был уже непрочен. У немцев не было времени думать о том, где и как спастись, – бойцы Лубенского неудержимо преследовали их, – и гитлеровцы стали прыгать на лед. Лед подламывался под ними, и немцы проваливались в реку…

Лубенский привлекал нас не только храбростью, но и своей высокой культурой. У нас почти не было книг, мы не имели газет.

Устное живое слово было всем очень дорого и ценилось высоко. Лубенский умел хорошо рассказывать. О сложном он говорил так, что оно становилось доступным для всех. Его любили слушать…

Немцы стянули крупные силы и начали нас преследовать. Мы уже форсировали Тетерев и после нескольких переходов остановились в селе Новая Красница вблизи железной дороги Чернигов – Овруч. Все шло хорошо вплоть до второй половины следующего дня. В середине дня разведка донесла, что немцы стянули в соседнее село крупные силы пехоты. Мы могли бы быстро сняться и уйти, но в тот день мы ждали прибытия самолетов с «Большой земли»: они должны были доставить нам боеприпасы и забрать раненых. Поэтому уходить было нельзя. Немцы появились сразу вслед за тем, как мы получили о них сведения. Мы вынуждены были принять бой, даже не успев окопаться. Бой проходил в крайне невыгодных и тяжелых для нас условиях. Кроме крупных сил, немцы располагали шестиствольными минометами.

Главный удар приняла третья рота, в которую входил взвод Лубенского: на нее двинулись основные силы немцев. Вскоре рота оказалась смятой, остался лишь взвод Лубенского, в составе двух десятков человек. Против этого взвода наступал целый батальон немцев.

Я в это время находился в другом конце села, руководя боем. Когда связной прибежал и доложил, что третья рота смята, я выделил резервную роту и бросил ее на помощь Лубенскому. Положение его несколько улучшилось, но продолжало оставаться очень тяжелым. Немцы то и дело возобновляли атаки, и окопаться не было никакой возможности.

Бой длился уже около трех часов, день был на исходе – ясный, солнечный мартовский день. В состоянии крайнего напряжения мы ждали появления самолетов.

Люди истекали кровью, но продолжали драться. Лубенский держался с поразительной стойкостью.

Вот, наконец-то, послышалось в воздухе гудение моторов. Бой, который мы вели в таких невыгодных условиях, получал свое логическое оправдание. В эту радостную для нас минуту мне доложили, что Лубенский ранен. Я тут же послал повозку, приказав доставить его к самолету.

Осколок вражеской мины пробил Григорию грудь. Наша медсестра Дуся Усаченко, одна из самых отважных в отряде, под огнем противника сделала ему перевязку. Но рана оказалась смертельной: когда повозка вернулась, Лубенский был уже мертв. Мы потеряли одного из лучших товарищей, отважного, замечательного командира…

Миша Рубинов

Не могу не вспомнить и не рассказать о другом партизане – Мише Рубинове, который, как и Лубенский, остался для меня олицетворением всего самого благородного, что в каждом народе выражают его лучшие сыны.

Михаил Эльхонович Рубинов был совсем молод: он родился в 1921 году. К нам он попал где-то в Сумской области в марте 1942 года. Жизнь его была еще не богата событиями. Родился он в маленьком местечке Тимковичи Минской области, окончил девять классов и затем пошел в армию. Война застала его сержантом. Он попал в окружение на Украине и, как многие, нашел нас. Явившись к нам, он попросил оставить его в разведвзводе.

Разведчиков отбирал я сам и предъявлял к ним строгие требования. Живой низкорослый юноша показался мне подходящим для такой деятельности: в его движениях, быстрых и четких, ощущалась какая-то неизбывная энергия, душевная неугомонность. Миша Рубинов любил, показалось мне, военное дело, не чурался опасности.

Со своими разведчиками я работал упорно, воспитывая их изо дня в день. Миша Рубинов понравился мне с первых же дней, и я убедился, что не ошибся в своем первом впечатлении. Он и другим разведчикам понравился. Вскоре, правда, случилось так, что они заподозрили его в желании «выслужиться». Несколько человек пошли в разведку, задания моего не выполнили, а докладывая, соврали. Рубинов, бывший с ними, пришел и честно мне все рассказал. Вот это и не понравилось его спутникам, зато очень понравилось мне: я использовал этот случай, чтобы преподать серьезный урок всем разведчикам. Я горячо говорил, что свято дело разведчика на войне, особенно в партизанской, что оно не терпит лжи. Разведчики меня поняли. Перестали они сердиться и на Мишу, убедившись в том, что такого храброго и сообразительного воина, как он, нельзя было подозревать в желании «выслужиться», что слово это никак не шло к человеку, не боявшемуся опасности, всегда готовому идти ей навстречу, всегда выбиравшему для себя самое рискованное задание.

Я требовал, чтобы люди никогда не уклонялись от встречи с врагом, даже если на его стороне численный перевес. Миша Рубинов не раз подавал примеры того, что я называл воинской дерзостью. Я не помню случая, когда бы он пробовал уклониться от задания, – наоборот, всегда он стремился выполнять самые смелые и серьезные поручения.

Я решил взять Мишу к себе связным: мне нужен был храбрый, решительный, инициативный разведчик. Миша Рубинов прошел со мной до конца всю партизанскую войну. Он не знал, что такое усталость. Бывало, разбудишь его среди ночи, скажешь: «Миша, надо ехать!» – и он без промедления ответит: «Есть!» Это состояние постоянной боевой готовности было одной из его особенностей. Не бывало случая, чтобы он попросил: «Дайте мне еще кого-либо в помощь». Получит задание, сядет на лошадь и отправится. Он был вооружен автоматом, наганом и всегда имел много патронов; пробирался в такие места, куда, казалось, только мышь могла пробраться.

Во время боя в селе Новая Красница, когда взвод Лубенского оказался почти отрезанным, я, прежде чем послать туда подкрепление, должен был выяснить обстановку. Сделать это мог смельчак, и я обвел глазами людей, стоявших вокруг: кого послать? «Я пойду», – сказал Рубинов. И через одно мгновение буквально исчез. Он добежал до другого края села, под ураганным огнем пулеметов и шестиствольных минометов прополз к Лубенскому, узнал все, что было необходимо, и вернулся назад. Все это он проделал быстро: его точно ветром несло.

Чем ближе я узнавал Мишу Рубинова, тем все больше стал полагаться на его смекалку и точность. Посылая его в штаб соединения, я не инструктировал Мишу и не перечислял по пунктам то, что нужно доложить, а просто говорил ему: «Доложи, что следует». И Рубинов докладывал именно самое важное, существенное.

В мае 1943 года мы должны были пересечь железную дорогу Гомель – Калинковичи. Немцы бросили против нас крупные силы. Завязался бой до утра, и захватить дорогу нам не удалось. Мы оказались почти в кольце. Часть рот осталась за железной дорогой и была отрезана от основных сил. Две роты четвертого батальона вели бой с противником, и их также обходили немцы. Видя, что пересечь железную дорогу не удастся, командование соединения решило отойти, чтобы не нести излишние потери. Из штаба соединения прибежал Рубинов с приказанием сниматься. Хорошо сказать сниматься, если нет связи с двумя ротами, если они отрезаны противником…

– Я пройду к ним и сниму… Разрешите…

– Куда ты пойдешь? Роты отрезаны.

– Ничего. Я пройду и сниму…

Рубинову нужно было вернуться в штаб соединения, но он начал меня просить, чтобы я послал его к окруженным ротам. Он стал меня уверять, что до штаба добежит любой, а тут только ему, мол, справиться. И я согласился с ним. Он побежал в сторону немцев.

Стрельба доносилась отчаянная: ружейная и пулеметная. Я хорошо сознавал, что дал Мише сложное и опасное поручение. Вслушиваясь в стрельбу, я с тревогой ожидал его возвращения. «Скорее всего, он не вернется», – думал я. Но какое-то чутье подсказывало мне, что Рубинов не может не вернуться: не из такого теста сделан. На войне личная удача почти всегда связана с храбростью и уверенностью в собственных силах.

Прошло 40 томительных минут напряженного боя и мучительного ожидания. И вот, наконец, показался Рубинов, а за ним вторая и третья роты. Он, оказывается, нашел трещину в немецком кольце и сумел не только пройти к отрезанным ротам, но и вывести их без боя…

* * *

Едва только успело немецкое командование прокричать о ликвидации «Ковпаковской банды», о казни Ковпака и Руднева; едва только собрался фюрер выдать генералам и офицерам кресты за успешную операцию, как снова ковпаковцы появились в тылу врага, на юге Украины.

Появление наше здесь, где немцы нас совсем не ожидали, мы ознаменовали взрывом моста на железной дороге Тернополь – Волочиск, – на той самой дороге, которая до сих пор была вне воздействий партизан и являлась главной артерией, питавшей вражеский фронт, действовавший на Орловско-Курском направлении.

Немецкое командование приняло все меры, чтобы не допустить партизан дальше в Карпаты. На борьбу с нами враг бросил восемь горнострелковых полков, в том числе два норвежских, дивизию СС «Галичина» и несколько других батальонов эсэсовцев.

Начались неравные жестокие бои. Второго августа соединение, окруженное фашистскими войсками, вело бои в районе горы «Синичка». Немцы непрерывно бомбили и атаковали высоту 1183, пытаясь во что бы то ни стало захватить ее, чтобы потом одним ударом прорваться прямо к нашему штабу и обозу.

Миша Рубинов и в этих жестоких боях проявил себя замечательным воином.

Под бомбежкой, артиллерийским и минометным огнем прибежал он из штаба соединения ко мне в момент одной из очередных атак немцев на высоту.

– Что нового в штабе? – спрашиваю его.

– Комиссар передал: высоту держать любой ценой! – и добавил: – Выслали во всех направлениях разведку, ночью будем выходить из окружения.

Через несколько минут ко мне подошел связной второй роты и дрожащим голосом доложил:

– Товарищ капитан, вторая и третья роты оставили высоту и отходят, командир роты просит подкрепления… к немцам подошли новые силы, ползут как черви…

Дать подкрепление я не мог и решил сам отправиться в роту, чтобы остановить отход.

– Товарищ капитан, разрешите и мне с вами! – обратился ко мне Рубинов.

– Тебе надо обратно в штаб бежать…

– Нет, сейчас я там не нужен, – настаивал Миша, – разрешите?

И, не дожидаясь ответа, пошел вслед за мной.

К моему приходу вторая и третья роты, располагавшиеся в центре обороны, действительно оставили высоту и находились на ее обратных скатах. Но первая и четвертая роты прочно удерживали свой рубеж. Вершина высоты пока была ничья: немцы не успели ее еще занять. Готовясь к очередной атаке, они обрабатывали высоту усиленным артиллерийским и минометным огнем.

Раздумывать было некогда. Командиру второй роты приказал снова немедленно занять вершину, потом вызвал командиров остальных рот и поставил задачу: контратакой сбросить немцев с высоты.

Прекратив бомбежку, противник, под прикрытием минометного огня, силами до двух батальонов перешел в наступление. Ливень пулеметного огня обрушился на вершину. Молчание, царившее там, видимо, окрылило врага. Подойдя к высоте на несколько десятков метров, он бросился в атаку.

Вторая рота открыла по противнику огонь. Немцы не выдержали и залегли. По моему сигналу первая и четвертая роты атаковали немцев с флангов. В рядах противника началось замешательство, и он стал отходить. Тогда громовым «ура» бросились в атаку вторая и третья роты.

Миша Рубинов был со мной на вершине, а когда вторая рота пошла в атаку, он молча, с кошачьей ловкостью прыгнул со скалы и присоединился к роте. Через минуту он был впереди ее, на бегу расстреливая из автомата отступающих немцев.

Противник открыл беглый минометный огонь, но остановить нас уже нельзя было. За несколько минут гитлеровцы были сброшены с высоты, оставив на ее скатах кучи трупов. Так как преследовать отступающего противника мы долго не могли, я остановил роты. Бой в основном прекратился. Только изредка постреливали немецкие минометы.

Рубинов поспешил снова ко мне, не обращая внимания на разрывы вражеских мин. Вдруг в нескольких шагах от него разорвалась мина. Миша упал, потом поднялся, сделал несколько шагов вперед и снова упал.

Когда я подбежал к нему, медсестра уже заканчивала перевязку. Рядом стояло несколько бойцов. Рубинов тяжело дышал и хрипел. Из его рта и носа небольшими пузырями булькала кровь, стекая тонкими струйками по подбородку.

– Серьезное? – спросил я с тревогой.

Медсестра утвердительно опустила длинные ресницы, потом тихо сказала:

– Сквозное осколочное ранение… задето легкое.

Я взглянул на Мишу и встретился с его помутневшими глазами, выражающими тревогу, и сразу понял: этот умный и проницательный человек боялся, что его могут оставить в горах.

– Ничего, ничего, Миша! Все будет хорошо, до свадьбы заживет… Мы еще потанцуем с тобой… – успокоил я его.

Взглянув на пожелтевшее, осунувшееся лицо Миши, в его безжизненные и влажные глаза, я подумал: «Как изменился человек». И приказал:

– Отнесите его в санчасть, пусть посмотрит врач: может быть, нужна немедленная операция.

Ночью, обнаружив брешь в обороне противника, соединение вырвалось из вражеского кольца окружения. Раненых мы несли на сделанных наскоро из плащ-палаток носилках.

Рубинову утром стало легче. Он начал разговаривать и даже улыбаться. Через несколько часов Миша заявил:

– Зачем около меня будут мучиться четыре человека, когда я могу идти при помощи одного-двух товарищей?

– Ты что, в своем уме? – рассердилась медсестра. – Лежи спокойно и молчи!

Но Рубинов не слушал ее, он поднялся, оперся на одного из бойцов, с минуту постоял и… пошел, поддерживаемый двумя товарищами.

Тяжелораненый, Миша креп на наших глазах и выздоровел на марше. Вспоминая это «чудо», вспоминая других наших раненых, я с восхищением думаю о том, как велика была сила жизни у советских воинов.

К концу рейда Рубинов стал снова таким же неутомимым, жизнерадостным и бессменным партизанским офицером связи, каким был раньше. Он участвовал во всех последующих рейдах ковпаковского соединения. За проявленную храбрость в боях с немецкими оккупантами Михаил Рубинов награжден орденом Красной Звезды, орденом Славы III степени, медалью «Партизану Отечественной войны» III степени.

Мои соратники

М. Г. Салай, бывший командир партизанского соединения

Партизанская группа, которая под моим командованием была в конце 1942 года переброшена через линию фронта в Еленские леса, недалеко от Чернигова, состояла всего из 13 человек. Как только наша группа появилась в тылу врага, она стала расти с каждым днем. В марте 1943 года мой отряд насчитывал уже около 300 человек, а прошло еще два месяца, и я стал командиром крупного соединения.

В соединении было четыре отряда, большое военное хозяйство, достаточное количество вооружения, вплоть до артиллерии. Вооружались мы, как другие партизаны, за счет немцев, в боях с ними. По тылам врага мы прошли 2500 километров, оперировали в Черниговской, Орловской, Киевской, Житомирской, Полтавской и Полесской областях. Пустили под откос 76 эшелонов с живой силой, вооружением и боеприпасами противника, уничтожили 38 танков, 173 автомашины, 31 пушку. В результате наших боевых действий перестали существовать 17 вражеских гарнизонов и 31 полицейский стан. В боях с нашим соединением немцы потеряли до девяти тысяч человек – почти целую дивизию!

Наше соединение можно было назвать интернациональным с первого дня его существования. В числе 13 его организаторов были и русские, и украинцы, и белорусы, и евреи.

Илья Шкловский

Одним из смелых, храбрых и инициативных людей моего соединения был Илья Шкловский. Человек уже немолодой, но по-настоящему бесстрашный, он скоро был назначен комиссаром отряда имени Щорса.

Помню, когда мы находились в Тупичевском лесу, на Черниговщине, подходит ко мне Шкловский и говорит:

– Разреши мне, Михаил Гордеевич, совершить налет на село Глебово. По данным моей разведки, туда пригнали военнопленных, их надо освободить… Заодно возьму у немцев лошадей, коров, захвачу продовольствие, – награбленного добра в Глебове немало.

Я посмотрел на Шкловского с недоумением. В Глебове находилось немецкое помещичье хозяйство, там было много вооруженных гитлеровцев. Чтобы попасть туда, надо было пересечь шоссейную дорогу Чернигов – Гомель, эту важнейшую магистраль немцы усиленно охраняли.

– Ты что, Илья, с ума сошел? – спросил я.

Не смущаясь, Шкловский стал развивать план похода на Глебово. Он обо всем успел подумать и, прежде чем беседовать со мной, вместе со своим начальником штаба Алексеевым разработал подробный и точный план налета.

– Шоссейную дорогу я с отрядом в 60 человек, – докладывал Шкловский, – перейду ночью, тогда немец черта с два нас увидит. Что же касается обратного пути, то оттуда мы прилетим скоро, оглянуться не успеешь: ведь мы у немцев лошадей возьмем…

Операцию Шкловский продумал во всех деталях, и мне лишь оставалось согласиться.

– Хорошо, действуй! – сказал я, хотя, откровенно говоря, сильно за него беспокоился.

Вечером группа партизан под командованием Шкловского выступила в поход. Прошла ночь, наступило утро. Тревога моя усилилась. Со Шкловским я условился, что как только операция будет закончена, он пришлет мне донесение. Донесения не было. Волнуясь, я выслал разведку. Но она, дойдя до шоссейной дороги, ничего не узнала и вернулась в лес. Наконец-то к вечеру пришло донесение от Шкловского: «Все в порядке».

Вскоре вернулся и сам Илья Шкловский со своим отрядом. Его бойцы сидели на конях: они пригнали 100 лошадей. За отрядом тянулся большой обоз с продовольствием, за обозом – стадо коров.

Илья продрог, я угостил его чаркой водки. Отдохнув, Шкловский подробно рассказал мне, как протекала операция.

Для того чтобы добраться до шоссе, надо было пройти село Большой Листвень, в полутора километрах от районного центра Тупичева, в котором находился немецкий гарнизон численностью в 250 человек. В селе Большой Листвень был полицейский гарнизон в 30–40 человек. Шкловский со своим отрядом разгромил этот гарнизон, перервал телефонно-телеграфную связь с Тупичевым и заодно уничтожил в селе продовольственный склад. Затем отряд быстро переправился через шоссе и в полночь ворвался в Глебово, бесшумно сняв всю вооруженную охрану.

В Глебове Шкловский захватил дом, где жили начальник полиции и директор немецкого хозяйства по фамилии Костюк. Начальник полиции был убит, со связанным Костюком легко было «договориться»: он указал, в каких домах стояли немецкие солдаты. Первым делом были освобождены советские военнопленные, которые приняли деятельное участие в операции.

Захватив обоз, продовольствие и скот, отряд покинул Глебово на рассвете.

– Как я сказал, так и получилось, – закончил свой рассказ Илья. – Прилетели мы быстро на немецких лошадях, ведь ты правда не успел оглянуться?

Я промолчал.

Вместе со Шкловским я стал осматривать трофеи. Телег было много, как на хорошем украинском базаре. На одной из телег сидели две женщины с детьми.

– А это что такое? – спросил я. – Ведь ты знаешь, что женщин с детьми мы не берем в отряд.

– Иначе нельзя было поступить, Михаил Гордеевич, – ответил Шкловский. – Их пришлось взять.

Действительно пришлось. Одна женщина была женой командира Красной армии, другая – инженер-химик Мариян Гордон. У той и другой были дети. О том, что Гордон еврейка, в Глебове не знали. Интересно, как Шкловский узнал об этом. Перед уходом отряда из села Шкловский приказал расстрелять Костюка, директора немецкого хозяйства. Вдруг к нему подбежали две женщины, одна из них заявила, что она еврейка, что Костюк знал об этом и скрывал ее. По ее словам, Костюк хорошо относился к советским военнопленным.

Шкловский проверил заявление Гордон, он опросил военнопленных и рабочих и после этого не только отменил приказание о расстреле Костюка, но дал ему поручение уничтожить в соседнем селе отделение немецкого хозяйства, освободить военнопленных и с ними прийти в партизанский отряд имени Щорса. Костюк поручение выполнил.

Однажды Шкловский узнал, что по Днепру, из Киева в Чернобыль, должен пройти немецкий пароход, и, как всегда, явился ко мне с готовым и хорошо продуманным планом нападения на этот пароход.

– Первый пароход, понимаешь? – сказал он. – Все время немцы боялись плыть по Днепру, а теперь рискнули. Так вот, я хочу им доказать, что риск в их положении совсем не благородное дело. Разреши мне это сделать, Михаил Гордеевич, будь другом. Не успеешь оглянуться, как я вернусь…

Опять – «не успеешь оглянуться»… Я шутя спросил:

– Вернешься на пароходе?..

– Зачем, – серьезно ответил Илья. – Пароход я раздолбаю!

«Раздолбать» пароход Шкловскому, однако, не пришлось: пароход оказался бронированным. По своему обыкновению, Илья взял с собой небольшой отряд: 60 партизан. Ночью отряд подошел к Днепру и скрытно окопался. Утром показался пароход. Когда он поравнялся с отрядом, Шкловский скомандовал: «Огонь!» Партизаны стали стрелять из противотанкового ружья, пулеметов и автоматов. Не ожидавшие нападения немцы мирно завтракали на палубе. Можно себе представить, какая поднялась среди них паника, когда заработали пулеметы и автоматы Шкловского. Много десятков немцев было убито, пароход быстро повернул обратно и через некоторое время пришвартовался к противоположному берегу. К сожалению, поврежденному пароходу все же удалось улизнуть. Но на правом берегу Днепра оказалась немецкая охрана, сторожившая склад. Охрана была уничтожена партизанами, склад сожжен.

Смелость и дерзость были присущи всем боевым действиям Шкловского как руководителя отряда. Особенно сказывались они в тяжелые для отряда моменты. Приведу в пример следующий факт. В боях с немцами на реке Тетерев в Киевской области отряд Шкловского был отрезан от соединения и окружен немцами. Несмотря на огромное численное превосходство врага, Шкловский смело атаковал окружившего его отряд противника и с боем пробил себе путь. Особенное искусство приобрел Шкловский бить немцев там, где они этого не ожидали, – методом скрытых засад. На Черниговщине и Житомирщине, устраивая такие засады, он уничтожил несколько автоколонн немцев. Особенно удачные налеты произвел он на шоссейных дорогах Киев – Чернобыль и Довляты – Овруч, на которых истребил сотни немецких автомашин.

Я рассказал о некоторых операциях отряда, комиссаром которого являлся Илья Шкловский. Было же их множество, и во всех этих операциях он показал себя бесстрашным и мужественным человеком.

Исаак Сосновский

Жил в Коропе Черниговской области многосемейный еврей, сапожник. В соседнем селе пятнадцатилетний его сын пас колхозное стадо. Несмотря на тревожное время, несмотря на то, что к Коропу приближались немцы, мальчик ежедневно на рассвете уходил в лес с колхозным стадом. Однажды вечером, по дороге домой, мальчик встретил старуху.

– Не ходи в Короп, скорее удирай, – сказала она ему, – немцы убили всю твою семью, они и тебя, сироту, убьют…

Мальчик ушел в лес. Дома ждала его смерть. Он хотел жить. Жить же можно было, только сражаясь с убийцами, найдя свое место среди «лесных людей», о которых мальчик не раз слышал. В поисках этих людей он долго бродил по лесу, прячась днем в густых зарослях. Зверей он перестал бояться: двуногие в серо-голубых шинелях были куда страшнее…

Немало ночей ушло на поиски «лесных людей», но наконец мальчика обнаружила наша разведка.

Этот мальчик был Исаак Сосновский.

Он был изнурен, казался немощным, слабым. Мы решили послать его в обоз, но он и слышать не хотел:

– Я не спасаться к вам пришел, – заявил он, – хочу бить немцев.

Пришлось выдать Исааку автомат.

В апреле 1943 года наш отряд находился в Еленских лесах. Ему предстояло форсировать реку Снов. Немцы усиленно готовились к тому, чтобы нас окружить, и подтягивали в этот район большие силы. Чтобы преградить путь немцам по тракту Турья – Тихоновичи, мы выставили в селе Ивановке гарнизон в 30 человек. В числе этой тридцатки был назначен и Исаак Сосновский.

12 апреля начальник штаба партизанского отряда имени Щорса – мой брат Иван Гордеевич Кругленко-Салай – выехал в село Ивановку проверить расположение гарнизона. В это время около 500 немцев пошли в наступление на село. Под командованием Кругленко-Салая 30 партизан вступили в неравный бой с врагом. Немцы открыли ураганный огонь из минометов и пулеметов. Деревня запылала огнем пожара. Для Исаака Сосновского этот бой был первым. Проявил он себя в нем как герой. У подступа к центральной обороне нашего гарнизона был расположен мост. Начальник штаба поручил партизанам Сосновскому и Селехову взорвать мост. Партизаны самоотверженно выполнили этот приказ и задержали продвижение противника.

Бой продолжался. Исаак перешел на защиту командного пункта. Немецкая мина угодила в командный пункт, насмерть сразила двух партизан и тяжело ранила Кругленко-Салая. Сосновский вынес раненого начальника штаба с поля боя и, вернувшись обратно, продолжал сражаться до тех пор, пока его группа партизан не отбила врага и на этом участке боя. В сражении за село Ивановку немцы потеряли убитыми 80 человек и 60 ранеными и вынуждены были отступить. Ожесточившись этой неудачей, они бросили против нас новые силы, стремясь окружить уже весь наш отряд сразу и прижать к реке Снов. Нам пришлось покинуть лагерь.

Мы шли по болотистым тропам, проваливались в трясины. Немцы догадывались, что наш путь лежит к реке. На берегу они выставили артиллерию и танки, и только мы приблизились, как они открыли огонь.

Чтобы отвлечь внимание немцев, мы построили бутафорский мост у хутора Шевченко, а сами ночью стали переправляться у села Кирилловки. Восемь километров мы шли вброд.

Застряла пушка. Светало. Я велел основным силам отходить в лес, а сам с небольшой группой начал вытаскивать пушку. Это отняло немало времени. С большим трудом пушку удалось спасти. Но куда отошли и где сосредоточены наши основные силы, я не знал. Лес был большой, кругом рыскали немцы и полицаи. Вдруг я вижу – во весь опор мчится всадник. Исаак Сосновский! Обеспокоенный длительным нашим отсутствием, комиссар отряда Нагреев послал его искать нас.

Мы пошли за Сосновским и скоро присоединились к отряду.

Узнав, что мы вырвались из окружения, немцы бросились за нами. Поздно! После длительного ночного перехода мы очутились в Злынских лесах Брянской области.

С тех пор Исаак Сосновский стал разведчиком, и каким! В небольшом Кусеевском лесу немцы вновь нас окружили. Два дня мы вели беспрерывные бои, но вырваться из окружения нам не удалось. Надо было произвести разведку, и мы послали Исаака Сосновского и его товарищей Кошелева и Чернышева в деревню Кусей, где, по нашим предположениям, находились основные силы врага. Смелые разведчики проникли в логово противника, раздобыли нужные сведения и благополучно вернулись к нам.

В селе Александровичи четыре наших разведчика встретились с немецким отрядом и двумя бронемашинами. Разведчики залегли и открыли огонь. Больше часа длилась перестрелка. Два разведчика – Исаак Сосновский и Высоцкий – подползли к бронемашинам и забросали их гранатами. Одна машина взорвалась. Высоцкий был тяжело ранен. Исаак взвалил его на спину и стал отползать. Четыреста метров полз он так, вынося из-под огня противника раненого товарища…

Однажды, возвращаясь из разведки, три партизана – Сосновский, Кошелев и Дедус – зашли в село Голубичи. В это время в Голубичи за скотом приехал отряд мадьяр. Наши разведчики были одеты в полицейскую форму. Мадьяры, не подозревая, что это партизаны, стали кричать им: «Пан, пан, иди сюда!» Сосновский и его товарищи подошли к врагам и в упор начали их расстреливать из автоматов. Шесть мадьяр свалились замертво, остальные бросились удирать.

Глядя на Исаака Сосновского, слушая его донесения, я всегда вспоминал изнуренного мальчика, который пришел к нам бить немцев. Признаться, я тогда и не думал, что Исаак станет настоящим партизаном, великолепным разведчиком. В соединении Сосновский возмужал, окреп, очень изменился. И уже тремя орденами был награжден не хилый мальчуган, а рослый, здоровенный молодец, талантливый разведчик, смелый народный мститель.

«Майор»

Шутя кто-то прозвал Исаака Мейтина майором интендантской службы. Так и стали все называть Мейтина майором. «Майор» и «майор», даже фамилию его начали забывать. Что же касается партизан, которые позднее попали в наше соединение, то они ее просто и не знали.

«Майор» был моим помощником по материально-техническому снабжению. Партизаном он стал на 52-м году своей жизни. Стал вторично. В годы гражданской войны он также был участником партизанской войны на Украине. Узнав, что я организую партизанскую группу, он пришел ко мне.

– Сделай меня подрывником, – попросил он.

– Но ведь ты был на ответственной работе, – заметил я.

– Был, а партизаном я хочу быть рядовым.

Я подумал и назначил его… начальником снабжения. Майор поначалу обиделся. Но скоро понял, что снабженец-партизан совсем не похож на обычного снабженца…

В Еленских лесах мы начали испытывать продовольственные затруднения. Окрестные деревни считались партизанскими, брать продукты у своих мы не хотели. Майор предложил отправиться за продуктами в отдаленные деревни.

– Кормить нас должны полицаи и предатели, – сказал он, – в районе Коропа их немало. Разреши, Михаил Гордеевич, я схожу туда за продуктами.

Откровенно говоря, я опасался отпустить майора в такой поход. Это было уже слишком рискованно. Но уступая его доводам, дал свое согласие, взяв твердое обещание, что он будет осторожен. С 20 партизанами, вооруженными винтовками и автоматами, майор отправился в дальний путь.

Теперь представьте себе мое волнение, когда на следующий день разведка донесла о том, что под Коропом уничтожена группа партизан… Яснее ясного – пропал майор! Я ждал, томился, нервничал, упрекая себя за то, что разрешил эту операцию, и во все стороны посылал разведчиков. Час шел за часом, день за днем. Наступило пятое утро. И вот я вижу: едет мой майор на тарантасе, запряженном тройкой лошадей, а за ним обоз. Ржут кони, мычат коровы, хрюкают свиньи. Плетутся пленные. Докладывает: «Привез восемь подвод продовольствия, привел лошадей, трех коров, двух кабанов… Малость задержались, – пекли хлеб. Прикинул я, что хлеба у нас в обрез, пока пекарню наладим, вот я и распорядился…»

На радостях я налил ему большую чарку водки, но майор от чарки отказался:

– Где мне, старику, пить водку…

Вечером майор подробно рассказал о рейде. В деревне Тихоновичи его «продовольственный отряд» связался с двумя крестьянами: местные старожилы, они хорошо знали все пути-дороги на Короп. Ночью прибыли в село, разоружили и уничтожили полицию, взяли продовольствие, лошадей, коров, кабанов, испекли хлеб.

Из села по другой дороге, чтобы замести следы, выехали утром. Вдали показался небольшой мадьярский разъезд. Майор успел спрятать подводы, оставил у обоза караульных, а сам с остальными партизанами залег в укрытие. Мадьяры приблизились, отряд майора открыл сильный огонь. Четыре вражеских солдата полетели с лошадей, остальные быстро повернули обратно.

Вторая стычка – с полицаями – произошла недалеко от деревни Тихое. Полицаи были частью уничтожены, частью разогнаны.

И еще была стычка – третья. В селе Антиповка майор неожиданно наткнулся на немецкий гарнизон. Ни повернуть обратно, ни выжидать было нельзя. Тогда решено было идти через Антиповку боем. Бой длился полтора часа. Немецкий гарнизон был разгромлен, 12 человек майор взял в плен. Это, кстати, были первые наши пленные.

В соединении майор подружился с партизаном Карамзиным. Эта дружба возникла на «производственной базе»: Карамзин был колбасником, а майор любил кормить людей на славу. Очень часто за продовольствием друзья отправлялись вдвоем на резвой тройке майора.

Отправились они вдвоем за продовольствием в районе Нежинских лесов. Тяжелое это было время! Мы только что вышли из окружения, людей кормить было нечем: наши скудные запасы продовольствия пришлось бросить по пути.

Едва майор и Карамзин въехали в деревню, как начали ее обстреливать из бронепоезда. Что делать? Партизаны были голодны, примириться с этим майор не мог, и, не обращая внимания на снаряды, друзья начали заготовлять продовольствие. Они находились в хате, когда кто-то крикнул им через окно:

– Спасайтесь, немцы в огороде!

Друзья выбежали из хаты, вскочили в свой тарантас, уже нагруженный продуктами, и, отстреливаясь, помчались.

Таков был наш «майор интендантской службы».

Наумов

Нашу диверсионную группу возглавлял Наумов, житель Корюковки, бывший геодезист. Вся его большая семья – жена, двое детей, две сестры, отец, бабушка – была расстреляна немцами. Расстреляли немцы, собственно говоря, и его, но расстреляли, к счастью, неудачно. Когда раздался залп немецких палачей, пули случайно пощадили Наумова. Сраженные замертво люди увлекли его за собой на землю. Наумов упал и в течение нескольких часов лежал под трупами своих родных. Потом он выбрался из этого страшного укрытия и после долгих поисков пришел к нам.

Вместе с Наумовым в диверсионной группе были Левин, Мороз и Маруся по прозвищу «певучая», данному ей за то, что говорила она нараспев.

С заданием взорвать вражеский эшелон отправились как-то наши диверсанты на железную дорогу Бахмач – Киев. Им не повезло: поставили они ночью мины, а днем немцы разминировали дорогу. Диверсионная группа еще раз поставила мины, а немцы вновь разминировали дорогу. И так – несколько раз.

Что делать? Наши диверсанты устроили совещание. Голоса разделились. Наумов предложил вернуться в лагерь. К его мнению присоединилась и Маруся. Но Левин и Мороз стали горячо возражать: вернуться в лагерь ни с чем – это значит признать свое бессилие.

Наумов продолжал настаивать:

– Не удалось на этот раз, удастся в другой. Не должны же мы вечно сидеть на этом злосчастном месте!

– Не вечно, а до уничтожения немецкого эшелона! – твердил Левин. – В лагере нас засмеют: «Вот, скажут, горе-диверсанты!..»

Этот довод убедил Наумова. Партизаны заминировали два пути, отползли за бугор и застыли в ожидании. Как торжественная музыка в их ушах прозвучал шум приближающегося поезда. Диверсанты перестали дышать. И вдруг раздался долгожданный оглушительный грохот! В это время пронесся и встречный эшелон. Он также наскочил на мину. За первым взрывом последовал второй. Сразу были уничтожены два эшелона.

Легко представить себе, в каком отличном настроении диверсионная группа вернулась в лагерь…

Александр Каменский

Юношей Александр Каменский принимал участие в гражданской войне. Часто встречаясь с Каменским, который за годы, отделявшие нас от боевых дней гражданской войны, стал крупным хозяйственником, мне казалось, что Александр и сам забыл о былых стычках с белыми и зеленымиz[60] на Украине. Но вот началась Отечественная война, и ко мне на квартиру пришел мой старый приятель, седогривый и полный, и с первых же слов заговорил о том, что необходимо нам вместе начать партизанить в тылу врага.

– А твой завод? – спросил я Каменского. – Ты ж директор!

– На заводе обойдутся без меня, – ответил Александр. – Ты пойми, Михаил Гордеевич, кому как не нам – участникам гражданской войны – идти первыми в партизаны.

Хорошо помню, как начал свой партизанский путь Александр Каменский. В селе Бреч стоял мадьярский гарнизон. По нашим сведениям, в нем было более 100 человек. Этот гарнизон мешал нам переправиться через реку Снов. Его надо было разбить.

С отрядом в 30 человек Александр Каменский ночью пошел в Бреч. В село он решил ворваться, обойдя его со стороны реки по льду. Был конец марта, лед у берегов растаял. Достали доску, одним концом ее положили на берег, другим на лед. Но только прошли несколько шагов, как лед обрушился. Каменский, а за ним и его бойцы погрузились в холодную воду. Вброд обойдя село, они, мокрые и продрогшие, снова выбрались на берег. Мадьяры спали в школе. Окружив ее, отряд Александра Каменского открыл огонь. Мадьяры в панике начали разбегаться, многие из них выскочили в одном белье. Восемнадцать мадьяр было убито, 12 – захвачено в плен. Партизаны сожгли вражеский штаб, взяли много оружия. Увеличился и отряд Каменского: к нему присоединились 20 крестьян.

Каменский был скромен, прямолинеен, малейший намек на позу был ему глубоко чужд. Он был спокоен и в то же время смел. Под Злынкой он разгромил семь полицейских станов и лишь после этого попросил меня назначить его командиром отряда.

– Я буду неплохим командиром, – сказал он со свойственной ему простотой.

Александр Каменский командовал отрядом имени Сталина. Командовал превосходно. Отряд с достоинством носил имя вождя.

Как-то получил я приказ срочно переправиться на правый берег Десны. Приказ 6ыл получен 9 сентября поздно вечером. Мешкать не приходилось, и мы решили выступить утром. 10 сентября мы начали форсировать Десну.

Первым переправился Александр Каменский со своим отрядом и предусмотрительно занял оборону. Внезапно, точно немцы следили за каждым нашим шагом, из перелеска показалась вражеская кавалерия. Мы все, то есть остальные отряды, находились еще на левом берегу Десны и ничем решительно не могли помочь Каменскому. Единственное, что нам оставалось, это молча, стиснув зубы, наблюдать за боем.

Эго было страшное зрелище! На отряд Каменского галопом неслись немецкие кавалеристы. Отряд притаился. Мы слышали, как застрочили фашистские автоматы, затрещали их ручные пулеметы. Сама смерть, чудилось, безостановочно шла на Каменского. И вот он остановил ее твердой рукой опытного командира, остановил у последней черты. Подпустив немцев на самое близкое расстояние, отряд Каменского открыл ответный огонь. Несколько долгих мгновений мы не могли определить исход боя, и вдруг увидели: немецкая кавалерия повернула обратно.

Переправа соединения через Десну закончилась отлично, без всяких потерь с нашей стороны.

Александр Каменский всегда умел находить нужных людей. Так он нашел какого-то Артема, который очень помог соединению во время переправы через Десну. Нашел он одного дядьку – фамилия его была Михеенко – и у Днепра. Широк и многоводен был Днепр, простым глазом я едва мог разглядеть противоположный берег. Удрученный стоял я у воды. Подошел Александр со своим Михеенко. Познакомились. Видит Михеенко, что я расстроен, и спрашивает:

– О чем тужишь, командир?

– Да как же, – отвечаю, – уж очень широк Днепр. «Птица и та не перелетит его».

Но, видно, Михеенко не читал Гоголя… Он почесал затылок и хитро прищурился:

– Не сомневайся, командир, к утру всех переправим.

Рядом оказался наш «майор» – Исаак Мейтин. Его, конечно, больше всего тревожил вопрос, как переправить наши продовольственные запасы и скот. Он подошел к Михеенко и, волнуясь, заговорил о своем грузе, стал перечислять количество лошадей, повозок, коров, быков.

– Пропадут мои коровы, – уныло говорил он. – Не пройдут они через Днепр…

Но и ему, щурясь, ответил Михеенко:

– Не сомневайся, к утру переправим!

Ошибся наш проводник лишь в сроке. На рассвете появились немецкие самолеты и весь день нас бомбили. Майор со своим многочисленным добром не успел переправиться. Пришлось ему дневать в перелеске. Михеенко остался с ним и ночью благополучно переправил и его со всем обозом.

Хорошо жили между собой партизаны Александра Каменского. Атмосфера дружбы господствовала во всем нашем соединении, и если я считаю нужным специально отметить дружбу в отряде имени Сталина, то только потому, что там она отличалась особой сердечностью и теплотой.

Примером для всех партизан этого отряда служили поистине братские отношения между Александром Каменским и начальником его штаба Константином Косенко. Я знаю случаи, когда, рискуя жизнью, они спасали друг друга от смерти.

Друзья они были большие, но все же однажды сильно поспорили. Заметили они разведывательную машину с рацией. Кому стрелять из ПТР? И тот и другой великолепно стреляли из противотанкового ружья. Каменский говорит: «Я увидел машину первый. Это моя добыча, я ее прикончу». Косенко стал спорить, что машину он увидел раньше. «Не уступлю, – говорит, – стрелять буду я». Спорили, спорили и выстрелили одновременно.

Вражеская машина была разбита. Однако спор друзей продолжался и впоследствии.

– Я разбил машину, – говорил Александр.

– Ошибаешься, командир, в машину я угодил, – говорил начальник штаба.

Они даже свои рассказы потом начинали исходя из этого случая.

– Это было тогда, когда я подбил немецкую бронемашину, – начинал Константин Косенко.

– Подожди, Костя, – обрывал его Каменский, – о какой машине ты говоришь? Это было тогда, когда я разбил гитлеровскую бронемашину, ту, на которой была рация…

Спорили они, разумеется, по-дружески, хлопая друг друга по плечу, задорно подмигивая. И по-дружески я их «помирил», сказав, что бронемашину подбили оба. Эту мою поправку им пришлось принять. Рассказы о своих боевых делах они отныне начинали так:

– Это было через три дня после того как мы, я и командир, подбили разведывательную бронемашину с рацией…

– Это случилось через несколько дней, после того как мы, я и Костя, мой начальник штаба, из ПТР подожгли немецкую бронемашину с рацией…

В борьбе за Советскую Латвию

Отомар Ошкалн, Герой Советского Союза, бывший комиссар Латвийской партизанской бригады

Наш партизанский отряд назывался «За Советскую Латвию». Сформировался он в Белоруссии и на первых порах был невелик. Но после перехода на свою родную латвийскую территорию он начал быстро разрастаться и превратился в латвийскую партизанскую бригаду. Командиром бригады был Вильгельм Лайвин, комиссаром бригады – я.

В Латвийской партизанской бригаде было много евреев бойцов и командиров, которые вместе с нами героически и мужественно сражались за освобождение от фашистского ига. О некоторых из них я и хочу рассказать в этих моих заметках.

Рафаил Блюм

Рафаил Блюм был комиссаром второго отряда, а позднее – комиссаром вновь организованной второй партизанской бригады. Товарищ Блюм, «политрук в очках», как называли его партизаны, играл ведущую роль в нашей жизни и борьбе. Это был молодой человек с техническим образованием, а также способный журналист и певец. Когда началась война, он добровольно ушел в Красную армию. Затем ЦК комсомола Латвии направил его на политработу в нашу бригаду.

Придя к партизанам, Блюм сразу же взял в руки винтовку, чтобы своим личным примером вдохновлять людей на борьбу. Во время самых опасных операций можно было видеть его высокую фигуру, которая выделялась даже среди нас, латышей, отличающихся, как известно, своим ростом. Он постоянно был в первых рядах, пулям никогда не кланялся, и это снискало ему особую популярность и любовь партизан.

– Я так привык к пулям, – говаривал он с детской улыбкой, также привлекавшей к нему немало симпатий, – что постоянно ношу пулю в плече. Так сказать, на вечную память. Даже хирургический нож никак не разлучит меня с ней.

Этот «сувенир» Блюм получил при переходе с десятью партизанами латвийской границы в направлении Любанских лесов. Одиннадцать суток шли они тогда, передвигаясь только по ночам. Во время этого путешествия они несколько раз встречались с немцами и латышскими фашистами – айзсаргами[61]. Группе удалось прорваться. Она установила тесные связи с крестьянами Любанского уезда и превратила их в друзей партизан.

Блюм был частым гостем на деревенских гулянках – «толоках», где его благодаря прекрасному голосу и постоянной веселости принимали особенно охотно. Таким образом ему удалось установить наилучшие отношения с деревенской молодежью. Эта дружба была очень полезна для получения необходимых нам сведений. Молодежь была готова пойти за него в огонь и в воду.

Во время боя Блюм перебегал от одного бойца к другому. Кого шуткой приободрит, кому тут же покажет, как надо метко стрелять.

– Ты должен знать, – говорил он, – что каждая партизанская пуля – это цифра в нашем счете с фашистами. Пуля должна сидеть на своем месте, как точная цифра, написанная хорошим бухгалтером. А чем больше точных цифр, тем вернее итог.

Работу Блюма высоко оценивали и руководители бригады, и его товарищи. Но сам он был очень скромен. И каждый раз, когда заходил разговор о каком-нибудь новом его подвиге, он сразу же прекращал этот разговор спокойной фразой:

– По правде говоря, я думал, что это будет труднее. Но все оказалось так просто…

– Мне часто кажется, – говорил Блюм, – что я только для того и родился, чтобы быть партизаном и рассчитаться с фашистами…

Мстить фашистам Блюму было за что. Однажды, помню, когда мы сидели в землянке и беседовали, он взял в руки карандаш и подвел итог тем несчастьям, которые принесли ему гитлеровские изверги.

– Отец… Мачеха, но лучшая в мире мачеха… Сестра… Брат… Дядя… Две кузины… Затем дальние родственники… Жили мы все в большой дружбе… И такую семью они уничтожили…

Для товарищеских чувств Блюма характерен такой факт. Когда партизанам делали противотифозные прививки и не хватило вакцины, он отказался от впрыскивания в пользу других.

– Ничего со мной не случится! – сказал он. – Вот если бы нам прививали еще дополнительную вакцину ненависти к фашистам, то я бы уж своей дозы не уступил…

Вскоре Блюм заболел сыпным тифом. Он был при смерти, но необычайная воля к жизни вынесла его из опасности, и он снова был в наших рядах – энергичный, бодрый, неутомимый.

Когда мы, в конце июля 1944 года, услышали долгожданную канонаду артиллерии Красной армии, Блюм с группой бойцов выгнал немцев и айзсаргов из Берзпильского района и повсюду вывесил красные флаги. Вступившие через несколько дней в этот район части Красной армии нашли его уже полностью очищенным от врагов.

Такова в кратких чертах героическая биография Рафаила Блюма. Наблюдая его в бою, можно было подумать, что это прирожденный вояка, закаленный солдат, который всю свою жизнь провел в кровавых стычках. Но таким он был только в бою. В часы отдыха это был веселый, добродушный парень, остроумный, склонный к романтике.

За свои заслуги Блюм награжден орденом Отечественной войны I степени, партизанской медалью I степени и медалью «За победу над Германией».

В условиях мирной жизни он снова принялся за прежнюю работу, сменил пулемет и винтовку на перо и стал редактором рижской латышской газеты «Советская молодежь». На редакционной работе он так же энергичен и неутомим, как и в партизанские годы, о которых он постоянно говорит как о наиболее яркой поре своей жизни.

Лев Касель

Хочется рассказать и о другом замечательном партизане нашей бригады, начальнике штаба третьего отряда Льве Каселе – «хозяине Жигури», как называли его.

Касель с честью заслужил это свое прозвище; он действительно в течение всей войны держал в своих молодых, но крепких партизанских руках район Жигури – крупный стратегически важный район в Латвии. «Жигури» стало для фашистов страшным словом. Оно означало пущенные под откос поезда, взорванные мосты, постоянные нападения из засад.

До войны комсомолец Лев Касель работал мастером на текстильной фабрике. При захвате немцами Риги он одним из последних ушел из города и вместе с группой молодых рабочих с боями прошел всю Латвию и Эстонию до Ленинграда. Когда сформировалась латышская дивизия, Касель вступил в нее добровольцем, участвовал по всех боях, два раза был ранен. После второго ранения он перешел в латвийский партизанский отряд.

Семь раз самолет с Каселем и еще шестью партизанами вылетал к назначенному месту – в Абренский округ в Латгалии, – но спрыгнуть им не удавалось: немцы перехватывали сигналы. Лишь на восьмой раз им, наконец, удалось приземлиться. К несчастью, партизанская группа, в которую предстояло включиться Каселю, незадолго до того была разбита, и он вместе с пятью своими товарищами оказался в незнакомой местности, среди незнакомого населения. Но партизаны не теряются. Прибывшие рассеялись по округу и своими силами начали проводить работу, на которую были посланы.

Лев Касель попал в район станции Жигури и там начал развивать кипучую деятельность. Работа была очень разнообразной: нужно было подготовить население к ожидаемому приходу Красной армии, активизировать крестьян в борьбе с немецкими оккупантами, втянуть население в сотрудничество с партизанами, организовать контрразведку.

– Я вспоминаю то время с радостью, – как-то при встрече сказал мне Касель. – Это были замечательные дни. Они научили меня по-настоящему ненавидеть врагов, горячо любить и ценить друзей. Они обогатили меня знанием жизни, природы. Всю свою жизнь я провел в городе и не умел отличить сосну от березы. Став партизаном, я научился, словно зверь, различать следы на болоте, на траве, разбираться в едва слышимых отдаленных звуках, ползать, как змея, бегать, как олень.

Касель неохотно рассказывает о себе. Он скромный человек. Но орден Красного Знамени, партизанская медаль и медаль «За победу над Германией», украшающие его грудь, говорят о героических боевых эпизодах, из которых особенно заслуживает быть упомянутой операция у Качаново.

Это было в ночь на 1 мая 1944 года. Касель с группой бойцов своего отряда пришел в гости в село Качаново, административный центр района, и все село украсил красными флагами. Немцы были вне себя от ярости и бросили целую дивизию на ликвидацию отряда: 12 тысяч войск против… 100 партизан! Каселя это не испугало. Зная леса этого района как свои пять пальцев, он расставил бойцов на протяжении километра за деревьями и приказал им одному за другим открывать огонь. В то время как немцы, которым казалось, что весь лес наводнен партизанами, дрожа продвигались вперед, то и дело падая под меткими пулями бойцов Каселя, его отряд постепенно отошел в сторону, описал полукруг и зашел в тыл врагу. Уложив огромное количество немцев и не потеряв при этом ни одного человека, партизаны обратили превосходящие силы врага в позорное бегство. Операция была проведена мастерски и несомненно войдет в историю нашей партизанской борьбы как образец исключительной смелости и тактического маневра.

Оперируя в лесах, Касель с летучей группой время от времени наносил визиты селам, в которых свирепствовали немцы и их друзья – айзсарги. Во время таких «гастролей» партизаны нападали на полицейские участки, на волостные управления, освобождали людей, которых немцы собирались угнать на каторгу, и устраивали суды над предателями народа. Однажды, когда Касель с группой партизан проводил такой суд над предателем-кулаком, к селу неожиданно подошло крупное подразделение немецких жандармов. Однако партизаны не потеряли присутствия духа, и в то время, как их посты на околице села дрались с немцами, суд продолжался по всем партизанским правилам. Лишь когда партизаны сообщили, что держаться больше нельзя, Касель приказал расстрелять предателя и покинуть село.

Как я уже говорил, Касель сумел блестяще поставить службу разведки. Крестьянские девушки оставляли для него в условленных местах сыр, масло и яйца с вложенными внутрь записками; крестьяне приносили картошку с запрятанными в мешках планами местности; пастухи доставляли пакеты с печатными материалами немцев и айзсаргов и получали от Каселя листовки для распространения среди населения. Благодаря хорошо поставленной информации Касель знал обо всем, что творится в округе. Он регулярно, трижды в день, передавал в Москву, в Центральный штаб, и часто после его донесений спустя три-четыре часа прибывали самолеты бомбить указанные объекты.

Касель несколько раз побывал в глубоком вражеском тылу. Однажды он в форме немецкого офицера добрался было до Риги, где собирался установить связь с обитателями гетто, среди которых находился также и его отец. Когда Касель был уже у городской заставы, его узнал патрулировавший солдат. Однако, прежде чем солдат успел что-либо предпринять, Касель выхватил револьвер и пристрелил фашиста, вскочил в проходившую мимо немецкую машину и, держа револьвер у виска шофера, молниеносно выбрался из опасной зоны…

Саша Гурарий

«Найденышем» называли в нашей бригаде еврейского юношу Сашу Гурария. История его чрезвычайно красочна.

В начале войны пароход, на котором Гурарий эвакуировался из Ленинграда, наскочил на немецкую мину и затонул. Бросившегося в море Сашу Гурария прибило к берегам острова Даго в Рижском заливе. Немцы его поймали и перевезли в Ригу, в лагерь для военнопленных. Здесь Саша, уроженец Украины, выдал себя за украинского парня, и тем спасся от немедленной расправы. Два года мытарился он в лагере и, наконец, в августе 1943 года бежал из него.

Однажды в холодную ночь разведчики нашего второго отряда нашли Сашу Гурария спящим в стогу на поле.

Прошло немного времени, и этот невысокого роста юноша с благородным, мечтательным лицом стал одним из самых отважных бойцов в отряде. Дрался он как лев.

Как-то Саша Гурарий вместе с командиром его группы и еще несколькими партизанами отправился на ликвидацию банды айзсаргов. Задание было выполнено блестяще. Но обошлось это нам очень дорого: от всего отряда остались в живых только командир Пашко и Гурарий, к тому же оба раненые. Получивший более легкое ранение Гурарий взвалил на плечи командира и перенес его на какой-то чердак. Там он сделал перевязку ему и себе, и в тяжелом забытьи оба они пролежали на чердаке всю ночь. На следующее утро их нашли наши разведчики и полумертвых переправили в партизанский лагерь.

Вспоминаю еще случай, характеризующий товарищеские чувства Гурария. В одном из боев с сильной группой айзсаргов был ранен партизан Истомин, с которым очень дружил Гурарий. Во время боя Гурарий, как всегда, дрался с большой отвагой и ожесточением. Когда бой кончился и айзсаргов прогнали, мы обнаружили, что Гурария нет. Мы забеспокоились, думали, что он погиб, и стали искать его тело. И вдруг мы услышали раздающиеся вдалеке выстрелы, а через несколько минут увидели Гурария, прибежавшего из чащи леса; в правой руке он держал винтовку, еще дымящуюся от стрельбы, а в левой – полную фуражку земляники.

– Еле отвоевал у этих собак мою землянику! – сказал он, задыхаясь, и стал искать глазами Истомина.

Подойдя к раненому товарищу, он начал кормить его из рук ягодами. Тот с благодарностью смотрел на Гурария и, очевидно, почувствовал себя лучше. Радости Саши не было границ: он даже приплясывал от возбуждения.

– Я так и знал, что тебе земляника нужна!..

Саша Гурарий был одной из колоритнейших фигур в своем отряде. Он любил франтить, сапоги его были всегда начищены до блеска, умывался он душистым мылом, которое умел добывать, что называется, из-под земли. Был он большим любителем песен, особенно украинских народных мелодий. Любил также всякие спортивные упражнения и особенно борьбу. Знание приемов борьбы очень помогало ему в рукопашных боях с врагами: фашистов он брал мертвой хваткой. Совершенно неожиданно, словно пантера, бросался он на свою жертву, которая из его рук живой уже не уходила. Так, в одном бою с немецкой карательной экспедицией Саша Гурарий собственноручно уничтожил 11 вражеских солдат и вывел свой отряд (он был тогда уже командиром) из окружения.

В партизанских походах Гурарий трижды был ранен, но строя не покинул ни разу. За свои боевые заслуги Гурарий награжден орденом Отечественной войны II степени.

Зина

Всеобщей любовью наших партизан пользовалась Густа Якобсон, известная в отряде как «сестра Зина». Она была медицинской сестрой, но когда нужно было, брала в руки автомат и дралась плечом к плечу со всеми товарищами.

Эта молоденькая и хрупкая на вид девушка с потрясающим упорством приспосабливалась к суровым условиям партизанской жизни и борьбы. Мне часто приходилось видеть ее в бою – это была смелая, хладнокровная, упрямая девушка. Она выносила раненых из огня, и очень многие партизаны обязаны ей своей жизнью.

Я вспоминаю такой случай: в самый разгар боя замолчал наш пулемет, на который мы возлагали надежды. Зина вызвалась узнать, в чем дело. С большим трудом добралась она до пулемета. Оказалось, что пулеметчик тяжело ранен. Перевязав раненого, Густа сама легла за пулемет и вела огонь до тех пор, пока подоспела смена. Такова была «сестра Зина» в бою.

В часы отдыха Густа являлась главной затейницей всех развлечений в отряде. До войны она была пионервожатой и знала бесконечное число игр, песен, сказок.

В ЦК комсомола в Риге, где она сейчас работает, можно часто видеть пожилых, бородатых людей, часами просиживающих у нее в кабинете. Посетители эти обычно вызывают удивление, так как уж очень они не похожи на комсомольцев, но «сестра Зина», которая теперь зовется снова Густой Якобсон, объясняет всем:

– Это мои товарищи партизаны, люди самые дорогие моему сердцу…

Григорий Герчик

Перебирая в памяти евреев-партизан из нашей бригады, нельзя пройти мимо заслуженного и храброго руководителя отряда Григория Герчика, «черного бандита с золотыми зубами», как называли его немцы.

Герчик пользовался такой популярностью в народе, что немцы назначили за поимку его… 40 литров водки! По тем временам это была необычайно высокая мзда.

Несмотря, однако, на обещанную награду, охотников ловить Герчика не нашлось. Хотя бы по одному тому, что это было невозможно. Герчик был мастером молниеносных нападений. Он появлялся и исчезал всегда неожиданно. Он отличался необыкновенной находчивостью и был специалистом по перевоплощению.

Раз как-то в нашем лагере неожиданно появился немецкий офицер. Партизаны не понимали, откуда он взялся. Вскоре, к всеобщему удовольствию, оказалось, что это Герчик. Благодаря этой способности перевоплощаться ему частенько удавалось проникать в тыл врага.

Однажды Герчик со своим помощником Станиславом, переодетые айзсаргами, шли по проселочной дороге и увидели остановившийся неподалеку лимузин, из которого вышли два немецких офицера в охотничьих костюмах. Герчик со Станиславом подошли к ним, разговорились и, улучив минуту, приставили дула винтовок к груди своих случайных «знакомых» и застрелили их. Оказалось, что это был немецкий генерал со своим адъютантом.

Я знаю такой случай. Герчик с отрядом находился в лесу, когда прибыл разведчик и сообщил, что в соседнее село приехали 350 немцев с двумя бронеавтомобилями и 32 грузовиками для вывоза хлеба и скота. Отряд Герчика состоял из 50 человек, так что на открытый бой он решиться не мог. Герчик вышел со своими бойцами на опушку леса, спрятался за дорогой, и когда немцы, очистив амбары, забрав множество коров, возвращались с награбленным добром, открыл по ним ураганный огонь. Немцы от неожиданности переполошились, бросились наутек, попрыгали в реку, оставляя награбленное на дороге. Герчик вернул крестьянам их коров и хлеб, и это возымело такое действие, что в течение короткого времени в наши отряды вступило новых 600 человек.

Другой случай. Герчик со своим отрядом прибыл однажды ночью в деревню, где партизаны решили отдохнуть после длительного и трудного перехода. Среди ночи его разбудили и сказали, что приближаются немцы. Уходить было, однако, поздно. Когда немцы вошли в деревню, партизаны неожиданно их окружили и открыли огонь. В бою Герчик со своим отрядом перебил бо́льшую часть фашистов, а 17 «языков» привел в штаб.

Герчик был опытным воином. Он принимал участие в войне с белофиннами, был командиром батальона лыжников. В начале Отечественной войны он находился в Красной армии на действительной службе, затем попал в плен и, бежав оттуда, пришел в партизанский отряд. В наших рядах он воевал всего десять месяцев, но за это время он собственноручно уложил 60 немцев, взорвал десятка два танков и 400 автомобилей, привел 200 пленных.

Герчик награжден орденом Красного Знамени. Второй такой же орден он получил за финскую кампанию…

* * *

Был у нас в бригаде молодой человек по фамилии Кан. Забыл только его имя. Помню, что он был родом из Елгавы и по профессии водолаз. Он отличался своей веселостью и остроумием. Партизаны называли его «остряк Кан».

Отряду, в котором состоял Кан, предстояло совершить трудный переход в 30 километров. Люди устали от предыдущих боев, а впереди предстояли новые. Настроение было неважное. Но Кан решил приободрить уставших партизан. Все эти 30 километров пути он рассказывал анекдоты. Партизаны говорили, что они и не заметили, как прошли весь путь.

Кан был не только весельчаком, но и замечательным бойцом, смелым и мужественным. В том бою, который пришлось дать партизанам сейчас же после тяжелого перехода, Кан своими руками убил четырех немцев – уже без всяких шуток. К сожалению, он и сам тогда же погиб…

* * *

Шестью нарисованными мною портретами партизан далеко не исчерпывается перечень еврейских товарищей, воевавших в нашей бригаде и проявивших образцы мужества, героизма. Вечно будут живы в нашей памяти имена Арона Хаита, Александра Эйдуса, которые сами взорвали себя минами, чтобы живыми не сдаться врагу; имена Симы Фридланд, Александра Гальперина, Гельфанда, Брохи Крецер и многих, многих других, павших смертью храбрых в боях за нашу советскую Родину. Везде и всегда евреи-партизаны показывали себя сознательными советскими людьми, прекрасными товарищами, храбрыми бойцами. Борьбе с фашистским зверем они отдавали все свои силы, весь пламень своей ненависти к врагу.

В заключение хочу еще добавить: Советское правительство присвоило мне высокое звание Героя Советского Союза. С гордостью ношу я знак этого звания – 3олотую Звезду. И не только с гордостью, но и со священным трепетом, зная, что золото этой звезды омыто кровью партизан-героев. Среди этих героев почетное место занимают и партизаны-евреи.

В Белоруссии

Ф. Ф. Капуста, генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

В июле 1941 года, выводя свой полк из вражеского окружения, я был тяжело ранен в ногу. Лишенный возможности двигаться, я вынужден был остаться в тылу у немцев.

Два дня меня прятали у себя крестьяне деревни Старые Фаличи, а затем отвезли на подводе в местечко Старые Дороги, где врач сделал мне перевязку. Оттуда меня повезли в больницу в город Слуцк.

Мы доехали до городской больницы, и не успел я подняться с подводы, как меня задержали немцы. Таким образом я попал в плен.

За несколько дней до моего пленения я слышал по радио выступление товарища Сталина. Оно заключало в себе ясный план борьбы советских людей в тылу врага и давало точные директивы. Я решил, не делая больше попыток выбраться к своим, остаться в тылу немцев для выполнения задач, поставленных великим вождем.

Находясь в лагере для военнопленных, я осторожно и настойчиво начал сколачивать группу людей, думавших так же, как и я. Перед нами стояла задача: выбраться из лагеря, скрыться в лесах и там создать партизанский отряд.

Весной 1942 года небольшая группа была организована. Мы бежали из немецкого лагеря под обстрелом пулемета и скрылись в лесу. Стояла распутица, двигаться было трудно. Мы взяли направление на Старицкие леса. Было нас всего 14 человек, в том числе еврей по фамилии Зубарев. В Старицком лесу к нам одним из первых присоединился Лева Гильчик, родом из Копыльского района, по которому мы в те дни пробирались. Когда немцы захватили этот район, Гильчик ушел в леса в поисках партизан. Жена его – русская женщина – и дети остались в Копыле. Немцы, узнав о том, что Гильчик ушел в леса, расстреляли его жену и детей.

Прежде всего нужно было вооружить людей. 3убарев и Гильчик очень помогли мне в этом деле; первый оказался первоклассным разведчиком, второй – отличным командиром. Оба они хорошо знали район, в котором начали действовать. Карт у нас не было, но Зубарев и Гильчик заменяли мне карту: они знали буквально все тропинки и в местах сравнительно открытых, и в лесах. Впоследствии Зубарев поставил у меня разведку так, что я получал донесения в радиусе 60 километров. Я не помню случая, когда бы он заблудился, сбился с пути, запоздал со сведениями или дал неточные сведения. Это был совсем еще молодой человек: ему было 20 лет. Его отличали необыкновенная исполнительность и честность. Он сумел завоевать себе большой авторитет и среди партизан, и среди местного населения. Он получал от жителей ценнейшие сведения. На первых порах, когда важнее всего было для нас добыть оружие, жители указали Зубареву несколько мест, где оружие было спрятано.

Лев Гильчик был старше Зубарева. Он родился в 1907 году, но отличался, как и тот, живостью характера, общительностью и приветливостью. Я поручил Гильчику установить связь с узниками гетто в местечке Копыль. С помощью старшины гетто Когана Гильчик сумел организовать молодежь. Мало этого: он проник в гетто городов Несвижа и Клецка и оттуда, после тщательной подготовки, вырвал 30 человек.

Вначале я предполагал распределить вышедших из гетто людей по отрядам, но, изменив это намерение, поручил Гильчику, облик которого был уже для меня ясен, сформировать из них новый, самостоятельный отряд. Для первоначального вооружения этого отряда мы выделили несколько винтовок, а дальнейшее предоставили самим новичкам. Комиссаром в отряд я назначил старшего лейтенанта авиации Разуваева. И вот за короткое время эта новая партизанская единица выросла до 140 человек – сплошь евреев. Люди этого отряда показали, как нужно вооружаться и как нужно воевать.

Уже вскоре, после того как мы небольшим отрядом в 14 человек вырвались из немецкого плена и ушли в леса, на нас напала значительная группа жандармов и полицейских, которые были, разумеется, вооружены до зубов. Попытка их выбить нас из леса ни к чему не привела, и, понеся большие потери, они вынуждены были отступить. После этого по всему Слуцкому району среди населения распространился слух о том, что в Старицком лесу действует крупное партизанское соединение. К нам начали стекаться люди. В течение сравнительно короткого времени мой отряд и в самом деле вырос до размеров крупного соединения. В мае 1942 года я уже командовал бригадой имени Ворошилова.

Мы приняли все меры к тому, чтобы связаться с другими, действовавшими по соседству, партизанскими группами. С помощью Василия Ивановича Козлова, ныне Председателя Президиума Верховного Совета Белорусской ССР, а в те дни командира партизанского отряда, удалось установить связь с Москвой и со штабом партизанского движения Белоруссии. С его же помощью нам удалось наладить выпуск листовок для населения и организовать подпольные комсомольские группы.

Для того чтобы придать своему соединению большую маневренность, я разбил его на отдельные отряды, поставив во главе каждого отряда командира, подчиненного мне. Затем мы разработали план наступления на город Копыль. Нам не удалось осуществить эту операцию целиком, так как немцы бросили против нас крупные силы. Но во встречном бою, который завязали партизаны отряда имени Буденного, фашистам были нанесены тяжелые потери.

Немцы, встревоженные нашими действиями, вынуждены были выставить против нас еще более крупные силы. Моя разведка сообщила, что в Слуцк и Копыль переброшены отряды эсэсовцев для борьбы с нами.

В 7 часов утра 1 мая 1942 года эсэсовцы начали наступление против нашего соединения. Мои отряды были разбросаны по всему Слуцкому району. Вся тяжесть борьбы в этом бою легла на два отряда, во главе которых стояли Гильчик и Дунаев. Три раза ходили партизаны в рукопашный бой. Силы были явно неравные. В тяжелом бою погиб Николай Васильевич Дунаев. Но немцы понесли потери, во много раз превышавшие наши. Было уничтожено: 743 гитлеровца и 14 автомашин.

В этом сражении отряд Гильчика показал свои настоящие боевые качества. Задача, поставленная перед отрядом, – не пустить врага в лес, – была выполнена.

Разведка донесла мне, что в Слуцк прибыли немецкие подкрепления. Так как у меня не хватало боеприпасов и нанести лобовой удар было невозможно, я решил отойти на новый, более выгодный рубеж. Мы перешли в Лешенский лес и расположились в районе местечка Песочное. Новая попытка фашистов выбить нас ни к чему не привела и на этот раз: потеряв свыше 700 человек, они вынуждены были на несколько месяцев отказаться от активных действий против нас. Мы продолжали вести борьбу отдельными отрядами, уничтожая немецкие гарнизоны, пуская под откос эшелоны, взрывая железнодорожные и шоссейные мосты, громя полицейские участки, помещичьи хозяйства и заводы, работавшие на гитлеровскую армию.

В начале зимы 1942 года, по приказу наместника Гитлера в Белоруссии палача Кубе, была собрана вся полицейская охрана городов Белоруссии для того, чтобы разбить и уничтожить «банду Капусты», как было сказано в приказе Кубе.

И на этот раз начальник моей разведки Зубарев сумел получить нужные сведения: 8 декабря 1942 года в четыре часа немцы должны были напасть на нас. Я выдвинул на два километра вперед боевое охранение и поставил перед ним задачу: вынудить противника раньше времени развернуть свои силы и еще до того, как он подойдет к переднему краю нашей обороны, измотать его.

В боевом охранении были люди Гильчика. Перед ними оказался 64-й полк эсэсовцев и два батальона полицаев. Долго длился этот бой. Партизаны дрались самозабвенно, поклявшись не отступать. Они погибли все до одного, но задачу, поставленную перед ними, выполнили с честью. Пленные немцы показали, что гитлеровцы, уничтожив эту группу, не нашли ни одного патрона, ни одной винтовки. Это значило, что партизаны дрались до последнего патрона. Позднее выяснилось, что последние двое уцелевших партизан зарыли в снег винтовки и пулеметы и застрелились сами.

Так воевали настоящие советские патриоты.

В дальнейшем, распределяя свои отряды по районам, я выделил для отряда Гильчика Клецкий район. Отряду предстояло сделать переход в 80–90 километров, чтобы достигнуть назначенного места и пересечь шоссейную дорогу Брест – Москва, усиленно охранявшуюся немцами. Переход этот представлялся мне трудным и рискованным, и я решил сам сопровождать отряд.

Ночью мы подошли к магистрали, но лишь только сделали попытку ее пересечь, как наткнулись на засаду врага. Я с Гильчиком ехал впереди. Тотчас же отряд занял оборону. Огонь, который мы открыли по немцам, был поистине ураганный, и засада была сметена. Подобрав трофеи – пулемет, гранаты, винтовки, ящики с патронами, плащ-палатки, – мы снова углубились в леса.

* * *

Тут мои воспоминания о Зубареве, Гильчике и людях этого отряда обрываются: в мае 1943 года я получил задание совершить переход с небольшой группой в Белостокскую область для того, чтобы там, в глубоком тылу, разжечь огонь партизанской борьбы.

Пришлось по тылам врага пройти около тысячи километров. Мы пересекли пять железных дорог и 12 шоссейных, выдержав восемь боев с немцами. На дороге Барановичи – Лунинец мы уничтожили железнодорожное полотно на протяжении 18 километров, взорвали несколько дзотов противника, разгромили полицейские участки.

Прибыв в Лепешанскую пущу, я разделил свой отряд на три, поставив перед каждым определенную задачу.

К тому времени, когда мы проникли в Белостокскую область, еврейское население ее было почти целиком истреблено гитлеровцами.

В Белостокской области мы приступили к организации подпольных комсомольских групп. За короткое время нам удалось создать свыше 90 таких групп. В их составе были и те немногие евреи, которым удалось спастись и скрыться с помощью местного населения. Часть из них выходила из лесов. Некоторые начали работать по нашим заданиям в городах, давая нам ценные сведения, которые мы старались переправить в Москву.

Население области было терроризировано двумя годами немецкого владычества. Нередки были случаи, когда немцы засылали к жителям шпионов и предателей, выдававших себя за партизан, поэтому жителям приходилось действовать крайне осмотрительно. И все же не было ни одного города, ни одного села или местечка, где бы мы не имели своих верных людей – связных, выполнявших все наши задачи.

Об одной такой связной мне и хочется в заключение рассказать. Это была девушка небольшого роста, скромная, но очень развитая, хорошо владевшая немецким языком. Жительница Белостока, она жила по чужому паспорту и называлась Марией Ивановной Розовской. Настоящая ее фамилия, как я потом установил, была Чапник – Лиза Чапник. Всего за два года до немецкого нашествия, в 1939 году, она узнала советскую власть и, поняв великую правду коммунистических идей, целиком посвятила себя борьбе с фашизмом. Для того чтобы помогать нам, она пошла работать в немецкую комендатуру.

Командир одной из бригад, входивших в мое соединение, Николай Войцеховский, получил от меня приказ дислоцироваться вблизи Белостока. Проникнув с небольшой группой в Белостокский лес, он стал знакомиться с обстановкой. Действуя крайне осторожно, проверяя сведения, он узнал, что в городе имеется надежный человек, девушка, крепко связанная с местными подпольщиками. Это была Лиза Чапник. Войцеховский поставил перед Лизой задачу: добыть нужные сведения и завербовать людей среди работников немецкого оккупационного аппарата, способных и согласных действовать по нашим указаниям. Эту чрезвычайно трудную задачу Чапник выполнила отлично.

Советская Армия уже приближалась к Белостоку, немцы были деморализованы. С помощью Чапник нам удалось установить все, что ими делалось накануне оставления города, – что и где было ими заминировано. Этот план, добытый Чапник, мы получили своевременно и переслали его командующему армией, приближающейся к Белостоку. При вступлении в город благодаря этим же сведениям удалось захватить боеприпасы и склады противника.

Трое из моего соединения

Я. И. Мельник, полковник, бывший командир партизанского соединения

Мое соединение сформировалось в дни, когда С. А. Ковпак со своими партизанами, воевавший на Сумщине, перебрался в Брянские леса. Мне было предложено продолжать начатую Ковпаком партизанскую борьбу в Сумской области, создавать здесь новые партизанские группы, наносить удары по коммуникациям противника.

В формировании моего соединения товарищ Ковпак оказал очень большую помощь. Он передал мне группу партизан-ковпаковцев, великолепно знавших местные условия борьбы. При активном содействии этой группы народных мстителей были образованы мои первые боевые единицы: отряды «За Родину», «Червонный партизанский», «Смерть фашизму», в которых в общей сложности насчитывалось 340 бойцов. С этими партизанами я и обосновался в Хинельском лесу. Село Ломенко Ямпольского района стало как бы нашей штаб-квартирой. Отсюда мы начали нашу партизанскую борьбу с немецкими захватчиками.

Борьба эта выражалась не только в непосредственно боевых операциях. Немцы угоняли трудоспособную молодежь в Германию. Мы всячески мешали им проводить подобного рода мобилизации: нападали на немецких конвоиров, отбивали молодежь, которая тут же вступала в наши отряды. Беспощадно уничтожая немцев, мы постоянно заботились о коренном населении тех областей, по которым мы проходили рейдами. Так, например, нами было роздано населению свыше десяти тысяч тонн хлеба, 141 тонна сахару, 2740 голов крупного рогатого скота, 1800 овец и свиней, много соли, в которой крестьяне особенно нуждались.

Начав действовать небольшими группами, мы вскоре выросли в крупное соединение.

За время с 25 октября 1942 года по 26 марта 1944 года наше соединение прошло более 6500 километров. Мы сражались с оккупантами на территории восьми областей, форсировали 38 рек, в том числе Десну, Днепр, Южный Буг, 48 раз пересекли железнодорожные пути. В 114 боях соединение уничтожило свыше 12 тысяч вражеских солдат и офицеров, организовало 82 крушения неприятельских поездов и бронепоездов, сбило пять самолетов.

Уже по одним этим цифрам можно судить о самоотверженности, мужестве и смелости людей моего соединения. О них, своих бойцах и командирах, я мог бы рассказать много и обстоятельно. Но в этих заметках я опишу подвиги только троих наших партизан: радиста, врача и разведчика.

Радист Иосиф Мали

С Иосифом Исааковичем Мали я встретился в Сталинграде. Этот маленький худенький человек служил в то время радистом в одной из воинских частей. Я слышал о нем не однажды, как о хорошем специалисте. Когда был решен вопрос о моем вылете с группой товарищей в немецкий тыл, я сразу подумал о Мали и спросил его прямо:

– Вы согласны выброситься со мной на парашюте в тыл противника?

Он так же прямо и коротко ответил:

– Согласен!

Перебравшись в немецкий тыл, моя группа сосредоточилась в Хинельских лесах. Мали быстро установил двухстороннюю связь с «Большой землей». Работал он хладнокровно, неутомимо, точно; никогда не терял бодрости, спокойствия и рук не опускал.

Соединение наше росло. Надо было обеспечить все отряды радиостанциями. Товарищ Мали взялся подготовить радистов из партизан. В 1942 году в трудной боевой обстановке Иосиф Исаакович организовал в лесу курсы радистов. И в течение трех месяцев – ноября, декабря и января – он хорошо подготовил пять радисток. Впоследствии эти радистки были приданы отрядам под командой Наумова и прекрасно работали во время рейдов по Сумской, Полтавской, Кировоградской, Одесской, Винницкой и Житомирской областям.

В феврале 1943 года мне было приказано выйти на правобережье Украины. Вместе со мной отправился и Мали. На второй день нашего пребывания, в девяти километрах от районного центра Холмы на Черниговщине, моя разведка установила, что в городе сосредоточена дивизия мадьяр. В окружающих селах находились гарнизоны полицейских.

Я дал задание Мали связаться с Москвой и передать Украинскому штабу нашу просьбу прислать боеприпасы. Это было трудное задание. Сообщение по радио надо было передавать так, чтобы немцы не могли его запеленговать и таким образом узнать место расположения оборудованной нами площадки, на которую мы могли бы принять сбрасываемый с самолета груз. Двое суток без отдыха, без сна ловил Мали возможность добиться такой передачи. Наконец связь была установлена. Вскоре появились самолеты, на парашютах нам спустили боеприпасы.

Во время второго рейда, в районе Шепетовки, нас окружили крупные силы противника. Пришлось вырваться в открытую степную местность. Здесь немцы навязали нам жестокие бои. Но и в этих условиях Мали работал с неизменной точностью. У нас было несколько раций. Мали руководил работой радистов, распределяя материал передачи на «Большую землю». В этом самом тяжелом для нас рейде мы потеряли три рации. Свою рацию Мали сохранил. Связь с «Большой землей» не прерывалась.

И в третьем рейде, в октябре 1943 года, мы были обязаны ему непрерывностью радиосвязи.

В боях и походах радиостанция часто портилась. Мали быстро исправлял ее. Однажды в моторчике рации сломалась шестеренка. Связь была потеряна. С помощью радиста соседнего отряда Мали сделал новую шестеренку. Работа станции была возобновлена.

Одно время у нас исчезла возможность получать батареи с «Большой земли», Мали заменил их аккумулятором из разбитой автомашины. Чтобы постоянно поддерживать питание рации, Мали просил меня дать задание бойцам подбивать неприятельские машины без порчи моторов.

Иосиф Исаакович Мали был с нами почти два года. Вместе с соединением он прошел весь наш боевой путь. Его наградили орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды, а также партизанской медалью I степени. После выхода из партизанского рейда Мали остался служить в одной из воинских частей. И я уверен, что работал он столь же самоотверженно и честно. Человеком долга и нерушимой честности встает он всегда в моей памяти.

Доктор Яков Булах

В августе 1943 года во время похода к нам присоединились два врача. Фамилию одного из них я теперь забыл. Второго звали Яковом Эммануиловичем Булахом. Ему было 55 лет.

С большим трудом этим врачам удалось бежать из города Корец, где немцы уже расстреляли больше половины еврейского населения. Булах оказался чрезвычайно полезен нам. Он хорошо сделал несколько операций, оказал помощь многим больным. Удачно боролся Булах с сыпняком. Мы срочно построили примитивную баню на реке Убарть. Вырыли в земле котлован, обложили и перекрыли бревнами, внутри замуровали железную бочку от бензина. В бане можно было и дезинфицировать одежду. Булах бессменно сидел в раздевалке. Пока партизаны мылись, он проверял их одежду. И ни одного случая заболевания сыпняком у нас не было. Не только бойцам, но и окрестному населению оказывал наш доктор всемерную медицинскую помощь. Нередко Булах принимал роды в деревнях, лишенных немцами медицинского обслуживания.

«Большая земля» не могла снабжать нас медикаментами в достаточном количестве. Мы добывали их в немецких госпиталях и аптеках. Но все же медикаментов нам часто не хватало, особенно перевязочных средств. Для перевязок раненых приходилось пользоваться материалом из парашютов. Благодарные пациентки

Булаха из окрестных сел стали доставлять нам различный перевязочный материал, иногда прекрасный крестьянский льняной холст. Характер у Якова Эммануиловича был веселый, живой. Вечерами он являлся к нам в штаб, к костру, где собирались бойцы и командиры. С его приходом сразу возникало веселье. Я сам не раз плясал со стариком гопак, чтобы развеселить молодежь. Ни перенесенные им страдания, ни трудности партизанских переходов не угасили в нем прекрасной жизнерадостности и любви к людям.

Разведчик Евгений Волянский

В начале 1943 года, когда наше соединение находилось в районе Хинельского леса, большую помощь оказал нам лейтенант Красной армии Евгений Волянский. Родом он был из Жмеринки. С осени 1941 года Волянский находился в партизанских отрядах, организованных из военных, попавших в неприятельское окружение. В нашем соединении мы включили его в отряд разведчиков и назначили помощником командира этого отряда.

В районе Десны немцы внезапно преградили нам путь к реке, которую мы хотели форсировать, и окружили нас. Надо было найти выход из кольца врага. Разведку возглавлял Волянский. Четыре раза неприятель успевал преграждать нам путь, и только благодаря Волянскому мы незамеченными и без потерь вышли из окружения.

Большое значение имели для немцев спиртовые заводы. Враги пользовались спиртом как горючим для танков и автомашин. Партизаны, естественно, стремились уничтожать эти заводы. Как-то стояли мы возле одного районного центра в Черниговской области. Я послал отряд «Червоный» для выполнения боевой задачи в село Криски. С отрядом отправился и Волянский. В этом селе был спиртовой завод. Отважный разведчик не только узнал, где находится этот завод, – он дал отряду точные данные, как подойти к нему, как разгромить охранявший его гарнизон. Сам Волянский, взяв двух товарищей на помощь, проник в здание завода, заложил тол и взорвал баки со спиртом.

Во время стоянки у Припяти Волянский с группой подрывников отправился на линию железной дороги Гомель – Калинковичи. Эта дорога являлась главной магистралью, питавшей вражескую армию на Брянском фронте. Разумеется, немцы крепко ее охраняли.

После тщательной разведки Волянский вместе с подрывниками подполз к железной дороге в четырех километрах восточнее разъезда Голеница. Прошел пассажирский поезд. Вслед за ним на пути появилось восемь человек немецкой охраны. Выждав, когда патруль отошел подальше, Волянский со своей группой выполз на полотно железной дороги. На путях, по которым поезда шли на восток, подрывники быстро заложили два заряда на расстоянии в двадцать метров один от другого. Вдали показался бронепоезд. Подрывники отползли от железнодорожной насыпи и залегли в ближайшем лесу. Они слышали, как раздались два сильных взрыва. Четыре бронеплощадки были разбиты. На пять дней дорога выбыла из строя.

Случалось, Волянский со своими разведчиками с ходу врывался в село, занятое немцами, и, установив наличие сил противника, возвращался обратно.

Евгений Волянский награжден орденом Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, партизанской медалью I степени.

В Киеве, после выхода наших отрядов из рейда по тылам противника, Волянский изъявил желание полететь в Карпаты и там продолжать партизанскую войну против немцев. Его просьба была удовлетворена. За его боевые действия в Чехословакии он награжден чехословацким орденом.

Виктор Шпотман

И. Кожар, Герой Советского Союза, генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

Весной 1943 года в моем соединении был создан партизанский отряд особого назначения. Командиром этого отряда назначили молодого по возрасту, но хорошо проявившего себя в боевых делах Виктора Шпотмана. Боевая деятельность Шпотмана не случайно отмечена тремя правительственными наградами. Не было сколько-нибудь значительной боевой операции соединения, в которой бы он не участвовал со своими партизанами, проявляя не только мужество и отвагу, но и находчивость и смекалку. Вот один из многих подвигов Шпотмана.

В начале июня 1943 года в Речицу, в 25 километрах от которой располагалось наше соединение, прибыла немецкая моторизованная дивизия СС с танками, бронемашинами, приданными ей двумя полицейскими полками и авиацией.

Накануне появления войск противника в Речице нашим зенитчикам посчастливилось сбить немецкий самолет-разведчик. В нем была обнаружена карта, где почти точно было обозначено размещение отряда и штаба нашего соединения. Можно было не сомневаться, что всей силой своей техники немцы обрушатся на эти известные им координаты.

С помощью боевой и агентурной разведки нам удалось установить и день наступления немцев: 13 июня 1943 года.

В ночь с 12 на 13 июня все партизанское соединение снялось и, проделав быстрый марш, разместилось за чертой, обозначенной на вражеской карте.

Ровно в 6 часов утра немцы начали обработку пустого места своей авиацией и артиллерией. Вскоре на «красной линии» появились немецкие батальоны. Танки с десантниками повели методическое наступление на места, которые мы только ночью оставили.

Расположив довольно сильные засады у дорог на опушке леса, наше соединение направило дозор в деревню Узнож. Как только появились немцы, дозор обстрелял их и отошел к опушке. Немцы начали погоню за дозором, но от опушки леса вынуждены были повернуть обратно, так как наша засада встретила их здесь сильным огнем.

Чтобы подобрать убитых и тяжелораненых, немцы двинули в новое наступление густую цепь пехоты. К этому времени партизанская засада получила сильную поддержку, и уже через полчаса после первого выстрела разгорелся крупный бой. С обеих сторон действовало до трех тысяч автоматчиков, пулеметы, минометы. Скоро заговорила и артиллерия.

Шпотман с ротой автоматчиков занимал центральный сектор опушки леса, к которой немцы особенно упорно рвались. По этому сектору был сосредоточен массированный огонь немецких минометов. Находчивость позволила ему не только удержать свои позиции, но и избежать сколько-нибудь значительных потерь.

После того как первая атака немцев окончилась для них неудачей, Шпотман быстро отвел свою роту от опушки в глубину леса, метров на сто. Не успела рота залечь, как на опушке, которую только что занимали партизаны, завихрились частые разрывы немецких мин. Вскоре разрывы стихли и по команде Шпотмана рота вновь подошла к опушке, буквально перепаханной вражескими минами. Тем временем противник перенес огонь минометов и артиллерии вглубь леса, и горе было бы тем, кто остался бы на старом месте.

Немецкие автоматчики снова пошли в атаку. Они шли густыми цепями и во весь рост, будучи твердо уверенными, что опушка больше «не заговорит». Подпустив их на расстояние пятидесяти метров, рота под командованием Шпотмана дружным огнем пулеметов, автоматов и минометов обратила немцев в стремительное бегство.

Четыре раза ходили немцы в атаку, дважды врывались на опушку леса. Решительные контратаки Шпотмана заставили их бежать. Несмотря на подоспевшие танки и бронемашины, несмотря на то, что основные силы вражеской дивизии были переброшены к месту боя, опушка леса осталась у партизан. Обозленные неудачей, немцы сожгли деревню Узнож, запалили колодцы. Поспешно отступив, они оставили сотни убитых и раненых.

Типичные биографии

И. А. Бельский, Герой Советского Союза, бывший командир партизанского соединения

Участвуя в организации партизанского движения в Белоруссии, я с июля 1941 года находился в тылу врага и побывал в Минской, Полесской, Могилевской и Пинской областях.

Началось это движение с малого: с организации партизанских групп в 10-15-20 человек. Будущие командиры больших соединений сами подбирали людей, сами собирали разведывательные данные, сами искали продовольствие и оружие.

В районе деревни Рок я с помощью председателя колхоза «Цвет Полесья» организовал первый партизанский отряд из 28 человек и назначил командиром его бывшего почтового работника – еврея Бердниковича. Оружия у отряда не было, я дал Бердниковичу один из своих пистолетов, и он во главе 13 отобранных бойцов отправился за оружием для отряда.

К осени организовалось уже несколько десятков таких отрядов. Однако общая обстановка была мне неясна, и я отправил одного из своих помощников, Романа Кацнельсона, в Минск, с тем чтобы он привел оттуда хорошо мне известного по прежней работе Берензона. Встретился я с Берензоном и Кацнельсоном уже зимой в Любаньском районе и послал их в глубокую разведку: выявить наши силы, установить, что можно сделать для более широкой организации партизанского движения. Они побывали в семи районах: Слуцком, Старо-Дорожском, Дзержинском, Заславльском, Пуховичском, Руденском, Минском, а также и в самом Минске. Ходили они полтора месяца, повсюду вели не только разведку, но и пропагандистскую работу. Партизаны рассказывали населению о выступлении товарища Сталина по радио 3 июля 1941 года.

Кацнельсон впоследствии погиб как герой.

Одна из первых наших операций была проведена в октябре 1941 года. Мы собрали из трех отрядов человек 180. Командовал ими Давидович, командир одного из этих отрядов. Мы напали на любаньский гарнизон, убили восемь немцев. Гарнизон мы разгромили, хотя немцы превосходили нас в живой силе.

Проведенные нами бои привлекли к нам много новых людей. Мы создали сеть мастерских по производству и починке оружия. В каждой мастерской работало от 10 до 15 человек. Всего мастеров у нас было 110. Немцы бомбили нас. Много бомб не взрывалось – из них мы извлекали взрывчатку.

Получив в мае 1942 года рацию, мы смогли уже послать донесение о том, что в нашем районе имеется около пяти тысяч партизан.

Примерно в это время случайно в лесу я встретил двух оборванных, босых людей: мужчину и девочку. Мужчина оказался гомельским фотографом Абрамом, фамилию его я не помню, – человеком лет сорока пяти, а девочка – ученицей средней школы пятнадцатилетней Маней Минц из Слуцка. Они бежали в лес от немцев. В лесу они питались картофелем, который варили в немецкой каске. Маня ходила только на пальцах: ступни ее были изранены. Я отвел их в один из наших отрядов.

Абрама мы назначили в хозяйственный взвод. Ему приходилось на телеге возить продукты из деревень в отряд. Это было очень рискованно: немцы могли поймать его. Он часто попадал под обстрел, но не знал страха. Маня работала месяцев восемь или девять на кухне, а потом попросила меня дать ей боевое поручение. Она стала подрывником в отряде имени Гастелло, участвовала во многих боевых операциях.

Своим адъютантом я назначил Алтера Кустановича. Он был оставлен в тылу врага, чтобы организовать партизанское движение. Жену его убили немцы. Вдвоем с другим партизаном он подорвал автомобиль, в котором находилось десять немцев, уничтожил врагов и сжег машину. Не представляю себе лучшего адъютанта. Казалось, он никогда не спал. Он расставлял охрану и часовых. Во время боев вел разведку, ведал связью с соседними отрядами и все делал быстро, точно, бесстрашно.

Врач Наум Швец с первых дней войны ушел в лес. В Глусском районе он связался с партизанской группой под командованием Столярова. Здесь я встретил его в декабре 1941 года и перевел в отряд Давидовича. Он лечил и оперировал раненых и больных партизан и население, принимал младенцев у рожениц. Одновременно он готовил медицинские кадры, в которых мы очень нуждались. Впоследствии Швец стал начальником санитарной службы всего нашего соединения.

Рядовым бойцом был в июле 1941 года Семен Резник, впоследствии ставший комиссаром одного из наших отрядов. Ему было 25 лет. Он участвовал не менее чем в 40 боях, в уничтожении двадцати дзотов под Ломовичами, в подрыве моста через реку Оресса, в разгроме станции Фаличи. В 1944 году он был ранен и на самолете отправлен на «Большую землю».

Командир одной из рот Шульман попал к нам в 1942 году. До этого он скрывался целый год в лесах. Вначале он был у нас рядовым бойцом, но показал такую храбрость и вызвал к себе такое уважение партизан, что мы назначили его ротным командиром. Его специальностью были взрывы на железных дорогах. Впоследствии он организовал роту подрывников и возглавил ее. Рота пустила под откос большое количество немецких поездов на линии Бобруйск – Ясень – Осиповичи.

Вот довольно типичная история одной еврейской семьи. К сожалению, я не могу вспомнить фамилии: мы звали людей тогда по имени, так они и остались у меня в памяти. До войны семья эта жила в Уречье Стародорожского района. Привел к нам эту семью ее глава Абрам, который стал у нас бойцом хозяйственного взвода. Жена его работала у нас на кухне. Сын Григорий был конным разведчиком. Дважды по нашему поручению Григорий сопровождал обозы, уходившие на «Большую землю» через линию фронта. Во второй раз он остался на «Большой земле» и поступил в ряды Советской Армии. Шестнадцатилетняя дочь

Абрама Ида работала у нас в штабе. После соединения с Советской Армией мы отправили ее учиться в школу.

В 1941 году я встретил Хинича. Его жену убили немцы. Уже в 1941 году он участвовал во многих боях и диверсиях как простой боец. Потом он создал новый отряд и стал его комиссаром. На личном счету у него было 18 убитых немцев. Воевал он вплоть до 1944 года.

Много было в моем соединении евреев – бойцов и командиров. Я назвал только некоторых. Но их биографии, их судьба, их участие в партизанском движении типичны для всей массы сынов и дочерей еврейского народа, поднявшегося в тяжелые годы немецкой оккупации на борьбу с врагом вместе со всеми другими народами нашей великой Родины.

Два партизана

В. Клоков, Герой Советского Союза, бывший заместитель командира партизанского отряда

В одном из боев наш стрелок молодой паренек Зелик Кадин был тяжело ранен. Разрывная пуля фашиста раздробила ему руку. Но Кадин не ушел из отряда. Из стрелкового взвода он только перешел в подрывной.

Долго не заживала рана Зелика. Кость не сходилась на два сантиметра, но он по-прежнему участвовал в боевых делах. Набрав гранат, вместе со всеми выходил он на операцию. Действуя одной рукой, Зелик врывался в гущу боя и уничтожал врагов.

Проходили месяцы, кость у Зелика не срасталась, и мы отправили его в советский тыл. Очень грустно было с ним расставаться, часто вспоминали мы своего «Зайку», как любовно называли Кадина в отряде.

* * *

Семен Юдович пришел в партизанский отряд в сентябре

1942 года. Ему удалось бежать из немецкого плена. Особенно хорошо я узнал Юдовича в августе 1943 года, когда я был назначен заместителем командира отряда, а Юдович политруком диверсионного взвода. Энергичный, настойчивый, он быстро освоился со своей новой должностью, завоевав дружеское расположение и авторитет во взводе. Будучи политруком, Юдович продолжал вести тяжелую работу подрывника.

Мне вспоминается один эпизод. Было это в начале ноября

1943 года. Отряд наш израсходовал почти всю взрывчатку. Осталось у нас всего семь килограммов, которых могло хватить только на одну диверсию. На нашем боевом счету значилось

96 эшелонов, и нам очень хотелось к годовщине Октября «закруглиться» на сотне эшелонов. Но как это сделать?

Было решено перейти на мины с килограммовым зарядом. Эти мины ставили «на палочки» в момент приближения эшелона. Прием этот очень опасен для минера. При малейшей оплошности происходит преждевременный взрыв. Такими минами мы подорвали еще три эшелона. Последний, сотый был поручен партизану Соболеву. Но ему не повезло: во время установки мины он задел палочку и мина взорвалась. Соболеву оторвало кисть левой руки и четыре пальца правой.

Оставались считаные дни до годовщины Октябрьской революции. Честь поднять на воздух сотый немецкий эшелон досталась Юдовичу. Ночью он отправился к намеченному месту.

Мы нетерпеливо ждали Юдовича. Наконец мы увидели его. Вот он приближается, глаза горят знакомым огоньком. Удача! Товарищи обступили Семена, поздравляя друг друга со взорванным сотым вражеским эшелоном – подарком от подрывников и всего отряда к годовщине Великого Октября.

За боевые заслуги в партизанском отряде Юдович награжден орденом Отечественной войны I степени и партизанской медалью.

Я закончу рассказ о Семене Юдовиче строками из его «боевой характеристики»:

За период борьбы в партизанском отряде проявил себя как подлинный патриот нашей Родины, участвовал во многих боях с немецко-фашистскими захватчиками, лично истребил 17 немецких извергов. В боях он проявил мужество, смелость и умение руководить подразделением. Как политрук диверсионного взвода, товарищ Юдович неоднократно руководил диверсионными операциями на железной дороге, лично минировал железнодорожное полотно 11 раз, подорвал 11 немецких эшелонов с войсками и техникой. В результате его подрывной работы уничтожено 11 паровозов, 76 вагонов с войсками и грузом, убито и ранено более 320 немецких солдат и офицеров. Кроме того, Юдович участвовал в подрыве и разгроме 14 немецких эшелонов с войсками и техникой железнодорожной магистрали Ковель – Ровно.

Комиссар Наум Фельдман

А. Письменный

Когда Науму Фельдману исполнилось 14 лет, он переехал из своего родного местечка Кормы в город Гомель. Он уже был хорошим закройщиком и быстро устроился на работу у одного из гомельских кустарей.

После Октябрьской революции у Наума Фельдмана началась новая жизнь. Он связал свою судьбу с профсоюзным движением, начал учиться. Вскоре он стал членом большевистской партии.

…Шел 1918 год. Немцы захватили Белоруссию и Украину. Пожарами озарились села и деревни, кровь мирных жителей потекла рекой. С группой гомельчан и пришедших с фронта солдат Наум Фельдман ушел в партизанский отряд.

Есть на Гомельщине деревня Федоровка. Здесь организовался отряд. Здесь был его штаб. Отсюда повелось и его название: Федоровский партизанский отряд. Командовал им гомельский железнодорожник Яковлев.

В те времена техника партизанской борьбы была разработана слабо, но Федоровский отряд, в котором насчитывалось всего 40 человек, нанес немалый урон врагу. В этом отряде Наум Фельдман приобрел опыт, который понадобился ему спустя много лет.

Когда начали формироваться части Красной армии, Наум Фельдман добровольно вступил в ряды Первого Пролетарского Гомельского батальона и принимал участие в боях на Западном фронте. С кавалерийским корпусом он позднее дошел до Варшавы…

Прошло более 20 лет. Наступил 1941 год. Началась Великая Отечественная война. Враг приблизился к воротам Минска. Во дворе дома, где жил Наум Фельдман, собрались соседи, друзья.

Было жарко, в воздухе пахло дымом пожарищ. Доносился гул близкой канонады. Всех волновал вопрос, как быть дальше.

Фельдман сказал:

– Всякий, кто не связан с обороной города, должен уходить из Минска по Московскому шоссе.

…Они шли по широкому асфальтовому шоссе, серые от пыли, изнывающие от жажды, таща на плечах узлы с жалким скарбом. Вражеские самолеты то и дело проносились над ними, и толпа беженцев – женщины, дети, старики – бросались плашмя на раскаленную ленту асфальта.

На рассвете они подошли к Борисову. До города оставалось несколько километров, но в это время немцы выбросили десант, и дальнейший путь отхода был закрыт.

Позднее Фельдману приходилось быть свидетелем более страшных событий, но эта первая встреча с врагом оставила в его памяти неизгладимое впечатление. Отрезав путь беженцам, фашисты открыли беспорядочную стрельбу из автоматов по безоружным людям, а затем пошли на них в атаку. Они убивали стариков, женщин, детей. Уцелевших людей немцы собрали на шоссе и погнали обратно в Минск.

Фельдман спасся от расправы. Когда поднялась стрельба, он прыгнул в канаву, ползком пробрался в придорожные кусты и ушел в лес. Старый партизан, он мечтал о борьбе с врагом, и чтобы собрать людей и организовать их в партизанский отряд, Наум Фельдман вернулся в Минск.

Несколько дней он скрывался у товарища. Показаться на улице Фельдман не мог: многие знали его.

В те дни гитлеровцы издали приказ о том, что все мужчины от 16 до 50 лет должны явиться на регистрацию. Наум Фельдман на регистрацию не пошел. Однажды, когда он украдкой вышел на улицу, чтобы выяснить обстановку, узнать, кто остался в городе, его захватил немецкий патруль и отправил в концентрационный лагерь.

Так началась жизнь Наума Фельдмана в немецкой неволе.

Сперва лагерь находился недалеко от Минска, на заброшенном кладбище. Потом заключенных перебросили в Дрозды, на место бывшей свалки. Из Дроздов – в гетто.

Люди, согнанные в гетто, для немцев были безличны. Но Фельдману известны были многие. И в мире, отгороженном колючей проволокой, он искал людей, готовых к борьбе. Искал и находил.

Подпольный комитет партии в гетто состоял из 16 человек. Секретарем комитета был Наум Фельдман.

С помощью людей, которых немцы выгоняли из гетто для работы в городе, Фельдману и его товарищам удалось связаться с работником городской типографии Вороновым. Воронов свел членов подпольной группы с наборщиком, работавшим в немецкой части. С помощью этого наборщика достали типографский шрифт, бумагу, краску и начали собирать печатную машину. Нужда в правдивой информации была так велика, население гетто так нуждалось в живом слове, что прежде всего подпольная группа решила выпустить воззвание или хотя бы листовку.

Однажды в октябре 1941 года комсомолец Каплан случайно встретился с писателем Смоляром, опытным и мужественным подпольщиком. Каплан организовал встречу Фельдмана со Смоляром. Вскоре подпольная группа в гетто связалась с минским подпольным комитетом партии, полностью подчинившись его руководству.

Еще до установления контакта с группой Фельдмана городской комитет партии наладил двухстороннюю связь с партизанскими отрядами, оперировавшими в лесах Минской области. Эти отряды нуждались в помощи, в поддержке. Им нужны были люди, оружие, одежда, медикаменты. Подпольный комитет предложил группе Фельдмана достать снаряжение для партизанских отрядов в мастерских, где немцы заставляли работать узников гетто. Во многих мастерских у Фельдмана были свои люди, и все они откликнулись на призыв подпольщиков. В кошелках люди выносили из мастерских медикаменты, бинты, куски материи, кожи.

По указанию Смоляра и бывшего инструктора Кагановичского райкома партии Михаила Гебелева тайно из гетто в партизанские отряды переправлялись люди, перевозилось оружие, отчасти собранное у населения, отчасти захваченное у гитлеровцев.

И все же эта работа не удовлетворяла Фельдмана. Вместе с коммунистом Израилем Лапидусом он решил создать новый партизанский отряд.

Прежде всего нужно было организовать в окрестных лесах базу дли будущего отряда. Долгими осенними ночами он обдумывал, как это сделать. Для первой разведки Фельдман отобрал 15 человек. Во главе группы он поставил своего сына Виктора, которому было тогда 16 лет.

Группа благополучно вышла из гетто, но разведка была безуспешной. Около недели Виктор и его товарищи проблуждали в районе Дукор и ни с чем вернулись обратно.

Эта неудача не обескуражила Фельдмана. В гетто проникли сведения, что где-то в Заславльском и Койдановском районах находятся крепкие партизанские группы. «Сперва нужно наладить базу возле них», решил Фельдман. Снова он послал в разведку своего сына. На этот раз он отправил его вдвоем с девушкой – Наташей Лифшиц. Перед войной Наташа училась в девятом классе. Она оказалась очень смелой девушкой и быстро освоилась с трудным и опасным делом разведчицы. Впоследствии ей трижды пришлось ходить в Минск. Один раз она угодила в руки гестаповцев и все же уцелела. Немцы привели Наташу в Минск, чтобы она указала им свою квартиру. Наташа привела их к дому, где, как она знала, имеется проходной двор, и ушла, оставив гестаповцев дежурить у подъезда.

С Виктором Наташа в разведку шла первый раз, и они были еще совсем неопытны. Пять дней юноша с девушкой провели в поисках партизанских групп, но найти никого не сумели и безрезультатно вернулись в гетто.

Получив известия, что за местечком Дукор оперирует отряд Покровского, Фельдман в третий раз послал своих людей в разведку. На этот раз пошли три человека: веселый, всеми любимый комсомолец Ароцкер, Песин и Тумин. Они успели дойти до села Лошицы и здесь, на повороте дороги, столкнулись с отрядом полицейских. Произошел неравный бой. Двое разведчиков погибли, раненый Тумин зарылся в сугроб, а затем благополучно вернулся в гетто.

Неудачные попытки не сломили твердого решения Фельдмана вывести людей из гетто. Теперь подготовку стали вести более тщательно. Десятого апреля отряд, командиром которого был назначен Израиль Лапидус, а комиссаром Наум Фельдман, под видом людей, идущих на работу, выбрался из гетто, обманув блюстителей гитлеровской охраны.

На Слуцком шоссе отряд разделился на группы. По шоссе заранее были расставлены «маяки», которые указывали направление. Так от одного «маяка» до другого, по тропинкам вдоль шоссе, пробирались люди к далекому месту в глухом лесу.

Часть отряда, которую должен был вывести Фельдман, состояла из 20 человек. Они уже собрались вместе, все препятствия были преодолены, считаные шаги остались до встречи со второй частью отряда под командой Лапидуса. Внезапно на тропинку выскочил немецкий разъезд. Завязался бой. У людей Фельдмана было всего три нагана. Потеряв 16 человек, Фельдман с оставшимися товарищами вынужден был отступить и вернуться в гетто.

Какое упорство, какую выдержку, какую силу воли должен был проявить этот человек, чтобы, несмотря на такие тяжелые неудачи, сохранить присутствие духа, не впасть в отчаяние!

С Лапидусом и его группой связь установить не удалось, и Фельдман снова встретился со Смоляром и товарищами из городского подпольного комитета партии.

На этот раз организацию ухода из гетто взял на себя подпольный комитет партии. На девятом километре от Минска людей Фельдмана встретили опытные проводники и указали им путь в Старосельский лес, где заранее было намечено место будущей базы.

Ни шалашей, ни землянок на базе не было. Все нужно было делать самим, все нужно было начинать с самого начала. Одновременно люди обучались военному делу.

До конца мая 1942 года отряд Фельдмана собирал оружие, заготовлял продукты, разведывал местность, устанавливал контакт с населением окрестных деревень. Вокруг действовали другие партизанские отряды. Люди Фельдмана присоединялись иногда к ним и в их рядах проходили боевое крещение.

Связь с гетто и с городским комитетом продолжалась, и всё большее количество людей собиралось в отряде Фельдмана. 22 июня 1942 года, в годовщину начала войны, подпольный комитет направил к Фельдману Семена Григорьевича Ганзенко. Ганзенко был командиром Красной армии. Раненый, он попал в плен к немцам и был выведен Наташей Лифшиц из плена. Ганзенко стал командиром отряда, Фельдман – комиссаром.

В лесу не затихала стрельба: Ганзенко учил людей стрелковому делу.

К первой боевой операции Фельдман, Ганзенко и их товарищи готовились тщательно. К тому времени отряд накопил 60 винтовок, четыре ручных и станковых пулемета, много патронов и гранат.

Перед выступлением Фельдман еще раз обошел лагерь.

– Ну, братцы, ночью выступаем, – говорил он. – Есть пословица: первый блин – комом. Опровергнем ее!

В бывшем совхозе, недалеко от Койданово, немцы организовали крупное помещичье хозяйство. Это хозяйство и решено было для начала разгромить. Там постоянно находился сильный немецкий гарнизон.

Тремя группами на рассвете отряд обложил немецкую берлогу. Револьверным выстрелом Ганзенко подал сигнал, и партизанские цепи пошли в атаку. Вражеский гарнизон был разгромлен.

Спустя некоторое время, после того как немцы заново начали налаживать это хозяйство, Ганзенко и Фельдман повторили нападение.

Дважды партизаны громили и немецкое хозяйство под Раковым. Многократно они спускали под откос немецкие воинские эшелоны, подрывали на дорогах обозы, истребляли гарнизоны в сёлах и маленьких городках. Проверенный в боях отряд носил теперь имя Буденного и входил в партизанскую бригаду имени Сталина.

В середине 1943 года отряд Фельдмана – Ганзенко получил большое количество тола. Диверсионную работу можно было развернуть еще шире.

…Шел 1944 год. По всему огромному фронту Советская Армия гнала врага. Перед наступлением на Минск необходимо было в тылу немцев прервать сообщение на двухпутной железнодорожной магистрали на участке Столбцы – Койданово. Эту задачу командование поручило выполнить партизанской бригаде имени Сталина.

Тремя отрядами вышли партизаны на железнодорожную магистраль.

Отряд Фельдмана – Ганзенко базировался в Ивенецкой пуще, и к тому участку, на котором ему предстояло действовать, нужно было совершить переход в 58 километров. В течение суток партизаны преодолели это расстояние.

К вечеру люди Фельдмана – Ганзенко вышли к назначенному месту. Вдали показался немецкий эшелон. На платформах его партизаны разглядели танки и орудия.

Минировать дорогу было поздно. Следовало действовать немедленно, действовать решительно, уничтожить эшелон, чего бы это ни стоило.

Фельдман подал команду:

– За мной!

С гранатой в руке он бросился к рельсам навстречу поезду. Рядом с ним был Абрам Каплан. Под колеса паровоза полетели противотанковые гранаты. Каплан имел уже на своем счету 14 взорванных эшелонов противника; этот был 15-й.

Тяжелый немецкий паровоз слетел с рельсов, а за ним, набегая друг на друга и валясь с насыпи, полетели груженые вагоны.

Магистраль была подорвана.

До момента полного освобождения белорусской земли продолжал сражаться отряд Фельдмана. Сотни вражеских вагонов, больше 2500 гитлеровцев уничтожил отряд за время своей боевой деятельности.

Отряд имени Лермонтова

С. Давидовский

В сентябре 1942 года, когда немецкие полчища подошли к Сталинграду и вклинились в предгорья Кавказа, партизанский отряд имени Лермонтова произвел героический налет на Каменномостское, большое село в Кабарде. Форсировав реку Малку, партизаны ворвались в Каменномостское и разгромили немецкий гарнизон. Отряд взорвал штаб немецкого танкового соединения, произвел ряд других важных операций. На улицах селения, на берегах реки Малки валялось свыше 400 немецких трупов.

Разгром Каменномостского, крупного прифронтового узла, сильно встревожил немцев. Вслед за отрядом оккупанты послали карательные экспедиции.

Приближалась XXV годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. В ознаменование этой годовщины партизанские отряды, и в их числе отряд имени Лермонтова, произвели налет на населенный пункт Хабас, в 40 километрах от Кисловодска. Здесь находилась прифронтовая перевалочная база немцев. Операции предшествовала глубокая разведка. В налете, кроме Лермонтовского, участвовали партизанские отряды Нагорнозельский и Баксанский. Подход к Хабасу был настолько сложен, что произвести операцию в конном строю оказалось невозможным, и отряду пришлось спешиться.

В ночь на 2 ноября 1942 года партизаны, держа друг друга за руки, спустились по крутым отвесным скалам.

Тремя группами отряд ворвался в Хабас, и завязался бой. Немцы обрушили на партизан минометный и пулеметный огонь. Командир отряда Григорий Давыдов-Колтунов с группой бойцов бросился к немецкому штабу. На окрик часового: «Хальт!» – он выстрелом из пистолета уложил оккупанта. На крыше штабного здания сгрудилась группа немецких офицеров. Десять метко брошенных партизанами противотанковых гранат – и дом, в котором помещался штаб, взлетел на воздух.

Бой продолжался свыше двух часов. Немецкий гарнизон был уничтожен. Партизаны расклеили рукописные листовки, посвященные XXV годовщине Октябрьской революции. Листовки призывали население к борьбе с оккупантами и заканчивались словами: «Били оккупантов, бьем и будем бить их до полного уничтожения».

Вскоре немцы подбросили свежие подкрепления. Это была снайперская группа, и отряду пришлось отойти. В этом бою отличился пулеметчик Ваня Косенко, получивший четыре пулевых ранения. Шестнадцатилетняя партизанка Мотя, до войны работавшая ученицей на молибденовом комбинате, подняла раненого пулеметчика и два километра несла его на себе.

Отличились также бывшие участники партизанского движения в годы гражданской войны – Александр Романенко, Федор Богатков, Прокофий Колесников и другие.

Заминировав дороги отхода, отряд скрылся в одном из ущелий. Целый день немцы кружили по долинам, горам и тропам. Обнаружить партизан им не удалось.

Предпринимая эту операцию, отряд должен был пройти до Хабаса около 200 километров по горам, таким крутым и отвесным, как Кинжал-Гора, Каштан-Гора, Кертмен – в непосредственном прифронтовом тылу у немцев.

Партизаны поднимались на горы, держась за хвосты лошадей. Спускать людей приходилось на руках, на веревках, на поясах…

На одном из участков фронта в предгорьях Кавказа обстановка особенно усложнилась. В районе Баксанского ущелья собралось много эвакуированного населения. Здесь же было сосредоточено около 40 тысяч голов скота, большое количество руды – вольфрама и молибдена. Все это могло попасть в руки оккупантов.

Немцы захватили автопарк, укрепились на склонах Эльбруса, заняли населенные пункты Заюково, Гундолены и тем самым замкнули кольцо вокруг Баксанского ущелья.

Остался единственный выход – преодолеть снежные перевалы Дон-Баши-Хузрук. Надо сказать, что в зимние месяцы эти перевалы считались непроходимыми. Два дня группы партизан невероятными усилиями поддерживали порядок на пике перевала. Затем начался спуск… Необходимо было строжайше соблюдать интервалы при передвижении каждого человека. Срыв одного сбивал и увлекал в пропасть других. Надо было также внимательно следить за движением снежных лавин. В течение пяти суток беспрерывно тянулись вереницей около 20 тысяч человек – партизан и эвакуированного населения.

Отряд прошел ущельями 50 километров и спустился в Сванетию. Пройдя Северную Сванетию, партизаны вошли в Мингрелию через город Зугдиди, с тем чтобы оттуда двигаться на Кизляр – в тыл немцам.

В Кизляре Григорий Давыдов-Колтунов был назначен командиром южной группы партизанских отрядов. Южной группе надлежало разрушить коммуникации врага на Орджоникидзевской железной дороге и грунтовых дорогах.

После ряда совместных боевых операций, проведенных партизанскими отрядами южной группы с гвардейскими казачьими войсками, командующий этими войсками написал о партизанах: «Эти люди дерутся, как львы». А выступать приходилось в самых тяжелых условиях – в песках Кизлярских степей.

Партизанский отряд имени Лермонтова был по своему составу отрядом интернациональным. Рука об руку в нем дрались русские, кабардинцы, армяне, евреи. Среди бойцов отряда было много представителей интеллигенции, из которых особенно отличались в боях инженер кисловодских нарзанных ванн Ошевский и профессор кисловодского курорта Андреев. Несмотря на свой преклонный возраст, профессор Андреев никогда не расставался с винтовкой.

Интересна биография самого командира Лермонтовского отряда Григория Давыдова-Колтунова. В детстве он учился в хедере[62] в городе Стародубе Черниговской губернии. Юношей он окончил театральное училище по драматическому отделению, был одно время актером еврейского театра, длительное время руководил отделом искусств в Ивановской области…

Командир «Боевого»

И. Герасимова

Ленинград – один из тех городов-героев, что вошли в историю Великой Отечественной войны, овеянные бессмертной славой. Поколения будут чтить и стойких жителей великого города, и отстоявших его рубежи доблестных воинов, и бесстрашных краснофлотцев…

Но была еще одна сила, была еще одна доблестная армия, подвиги которой по праву должны быть записаны в книгу славы города Ленина. Эта сила непосредственно и ярко отражала чувства, мысли, стремления народа… Силой этой были партизаны Ленинградской области. Те, кто в тяжелые дни, когда решалась судьба великого города, оттягивал на себя войска противника, сковывал их, неустанно, настойчиво и изобретательно выматывал, морально подавлял и физически уничтожал врага… Достаточно сказать, что на разгром партизанских отрядов Ленинградской области гитлеровцы в решающие дни борьбы за Ленинград, в ущерб своей прямой оперативной задаче, принуждены были бросить сорокатысячное отборное войско. А ведь, казалось бы, почти вся область уже находится в руках «победителей». Казалось бы, на подступах к северной советской столице гитлеровцы должны торжествовать… Ведь об этом торжестве истерически вопили фашистские газеты, листовки, радио… Но зарвавшиеся фашисты то и дело с тревогой спрашивали:

– Что предпринимают партизаны в Боровическом, Хвойнинском, Пестовском районах? Какой следующий район захватят они?

– Где сейчас действует отряд «Боевой»?

– Где отряд «Грозный»?

И среди этих тревожных, сумрачных вопросов и приглушенно взволнованных разговоров о партизанах края чаще упоминалось одно имя: имя командира партизанского отряда «Боевой» – Дмитрия Ивановича Новаковского.

Сейчас, когда на одном из крупных заводов советской страны, в светлом просторном кабинете, за широким письменным столом видишь заместителя директора Новаковского, нелегко представить себе его обросшим густой, русой «партизанской» бородой, в овчинном полушубке, в мохнатой «ушанке» на голове… А между тем это было. И было еще совсем недавно…[63] И позади этого внешне очень спокойного, светлоглазого, тщательно выбритого, мягко улыбающегося человека – годы отчаянных боевых схваток, годы величайших жизненных лишений, голода, холода, бессонницы…

С первых же дней Отечественной войны начал свой боевой путь инженер Новаковский. Историческое выступление товарища Сталина 3 июля 1941 года, в котором вождь с великой прозорливостью подчеркнул значение всенародной партизанской борьбы с захватчиками, утвердило Новаковского в принятом им решении стать участником войны в тылу врага. И вскоре уроженец ласкающей теплом и солнцем Черниговщины, мирный производственник, оказался в болотисто-лесистом, северном, неприветливом крае… Непривычная, необычная, беспощадно-суровая обстановка окружает его… Но то решающее и основное, что определяет характер, поступки, действия настоящего большевика, ведет товарища Новаковского за собой, не дает согнуться его воле или проявить хотя бы минутную слабость…

Вначале партизанский отряд под командованием Новаковского насчитывает людей десятками. Но, неизменно расширяя круг своей боевой деятельности, наглядно, на деле показывая окрестному населению, что он является его верным защитником, отряд растет и пополняется. Сотнями стекаются в отряд люди, ушедшие из поруганных, разоренных врагом деревень, пробравшиеся из плененных городов… Но для того, чтобы завоевать это доверие, чтобы быть для народа знаменем непреклонной борьбы с захватчиками, отряду пришлось еще с малыми силами вступить в неравный, но доблестный бой с врагом…[64]

Вскоре после своей организации отряд «Боевой», в те дни насчитывающий не свыше 80 человек, нападает и громит немецкий карательный отряд в четыреста человек. При таком численном соотношении командиру нужно было взять «не силой, а уменьем», нужно было применить хитрость, ловкость, изобретательность и, конечно, отвагу, ту самоотверженную, самозабвенную отвагу, которой отличались люди отряда «Боевой» во главе со своим командиром… Это была первая боевая схватка малочисленного необстрелянного отряда с вооруженным до зубов противником. Операция была приурочена ко дню 24-й годовщины Красной армии.

С блестящим успехом проведенная в глубокую февральскую ночь зимы 1942 года по плану и под командованием Новаковского, эта первая боевая операция отряда интересна сочетанием трезвого расчета с революционной безудержной отвагой. А это и было характерно для командира Новаковского.

Предварительно отряду было известно, что немецкое командование направляет крупную карательную экспедицию в район деревни Тюриково. Была известна и поставленная перед карателями задача: «Жечь деревни, безжалостно уничтожать все население, в том числе и детей». Известно было и то, что во главе экспедиции стоит опытный палач и истязатель Пшицкий, прославивший себя кровавыми зверствами и в Белоруссии, и на Украине. Перебросили его под Ленинград, учитывая особую важность происходивших в Ленинградской области событий. Партизаны, однако, воздерживались от прямых столкновений с крупным вражеским отрядом. Началось с малого и неожиданного. Но и в этом малом были проявлены большое самообладание и находчивость. Случайно к стогу с сеном, в котором расположилось несколько партизан, в том числе и Новаковский, подошло девять вооруженных немцев с вилами на плечах за фуражом…

Любой выстрел мгновенно привлек бы внимание. Казалось бы, складывается безвыходное положение. Но вот командир едва слышным шепотом отдает приказание – схватить фашистов!

«Не очень приятно было выжидать, когда они подойдут… Но мы не шелохнулись… Когда же они подошли вплотную, мы без единого звука, без единого выстрела схватили их, – улыбаясь, вспоминает Новаковский… Затем плененных немцев заставили дать показания, – и они дали подробные сведения о расположении карательного отряда в деревне Тюриково. Сообщили и то, что отряд через день собирается перейти к боевым действиям. И, наконец, самое главное, что пароль, служащий пропуском в Тюриково: „пан Пшицкий“».

Новаковский решил, что нельзя медлить ни минуты. Надо ударить, пока каратели еще не освоились в районе и, главное, пока они еще не ждут удара. Дождавшись темноты, партизаны, разорвав маскировочный халат, навязали на рукава белые повязки, какие обычно носят немецкие полицаи. Затем на подводах большаком поехали в Тюриково. На окрик часового: «Хальт!» – ответили: «пан Пшицкий» и беспрепятственно были пропущены в деревню. Зная хорошо расположение противника, партизаны безмолвно заняли места. Новаковский стоял у окна школы, где, согласно полученным сведениям, был расположен штаб гарнизона. В этом доме не спали, слышались негромкие голоса. Очевидно, обсуждались предстоящие операции. Новаковский швырнул в окно противотанковую гранату. Согласно плану, это было сигналом для его товарищей. Грохот потряс деревню. Засияли в пламени избы… Отчаянные вопли, крики, проклятия на чужом языке раздавались в дыму и огне пожаров. Тех из карателей, кто пытался спастись из подорванных брошенными в окна гранатами пылающих домов, партизаны приканчивали меткими выстрелами… Добивали прикладами. Но главаря карателей – «пана Пшицкого», того, чье имя сослужило такую службу для отряда, живьем взяли в плен.

В этом первом бою отрядом «Боевой» было уничтожено 200 карателей и 52 взято в плен. Были также захвачены солидные трофеи: пушки, пулеметы, автомашины, радиостанции…

Широко прокатилась по деревням и селам Ленинградской области радостная весть: «Наши бьют немецких гадов». Но это была лишь «первая ласточка». За боем в деревне Тюриково последовал бой в деревне Северы, затем в деревнях Станки, Крутцы, Зуевка, Прудцы, Кряжи…

Часто партизаны приходили на помощь регулярным частям Советской Армии. На советскую воинскую часть, которая находилась в деревне Крутцы, противник вел наступление превосходящими силами. Положение части было тяжелым, но бойцы и командиры героически выдерживали натиск врага. Узнав это, отряд «Боевой» заходит во фланг наступающей немецкой части, и именно тогда, когда немцы, опьяненные близкой победой, забыв о флангах, рвутся вперед, партизаны наносят им внезапный, ошеломляющий удар. Побросав оружие, в панике фашисты удирают.

В постоянных боях с немцами крепнет в отряде партизанская дружба. Окруженные врагами, оторванные от «Большой земли», партизаны самоотверженно спасают и заботятся друг о друге. Своего лучшего друга и ближайшего помощника в боевых делах, Прохорова, Новаковский тяжелораненого несет на руках, затем дает ему свою кровь. Прохоров, его отважный товарищ, в свою очередь не один раз спасает от гибели Новаковского. Необычайная нежная дружба связывала этих двух отважных людей…

Законы войны беспощадны. Борьба с подлым врагом требует больших жертв. При налете отряда на деревню Зуево первым прорывается отделение под командованием Кожурнина. Отделение целеустремленно и отважно стремится выполнить поставленную перед ним задачу – поджечь склад с боеприпасами, разгромить штаб. Пулеметным огнем, гранатами пытаются остановить немцы партизан. И все же боевая задача выполнена: подожжен склад, пылает штаб. Но смертельно раненный падает на поле боя командир отделения, достойный воин отряда «Боевой» товарищ Кожурнин…

Отважные соратники Новаковского шли в бой плечо в плечо со своим командиром. Воедино сумела сплотить их его стойкая, непреклонная воля. Товарищи Прохоров, Кожурнин, Белоозеров, Никитин, Петров, Лаврентьев и многие, многие другие… Их имена будут вечно дороги и близки сердцу колхозников Ленинградской области. Верными защитниками, праведными мстителями шли они в бой за дорогой им родной народ…

Немцы спалили деревню Прудцы «за связь с партизанами». Но вскоре партизаны незаметно пробрались к немецким дзотам, которые фашисты построили среди пепелища сожженной деревни, где, очевидно, чувствовали себя в полной безопасности. Народные мстители зашвыряли противотанковыми гранатами немецкие дзоты. И спаленная немцами деревня стала их же бесславной могилой.

К годовщине Советской Армии уничтожен был немецкий гарнизон в деревне Тюриково, а в честь 1 Мая партизаны разгромили немецкий гарнизон, расположившийся в деревне Кряжи. Чудеса храбрости совершали в день международного праздника трудящихся героические бойцы отряда.

Среди лесов и болот Ленинградской области фашистские «победители» не знали покоя… Только за два месяца и десять дней, считая с 20 февраля по 30 апреля 1942 года, отряд «Боевой» с успехом участвовал в семи боях, громя и уничтожая противника.

За это же время его диверсионные группы взорвали железнодорожную линию между станциями Вязы – МТС и Шивково – Порослав, пустили под откос немецкий воинский эшелон с живой силой между станциями Морино – Полустанка, нарушили телефонную связь на линии Прудцы – Горки, захватили множество трофеев и складов.

Характерны свидетельства о подавленном моральном состоянии фашистов, их животном страхе перед партизанами.

«Однажды после боя с партизанами немецкий офицер вбежал к одному нашему односельчанину в дом и, хватаясь за голову, заплакал. Когда его спросили, что случилось, он показал пальцами; ходило их в бой 300 человек, а вернулось 100… По улице стали провозить убитых и раненых, нас загнали на печку и запретили смотреть в окна», – рассказывали крестьяне деревни Северы, где происходил второй по счету бой отряда Новаковского с немцами.

Или вот строки из письма, найденного в кармане убитого немецкого офицера:

…Мы находимся в самом центре партизанского края. И я должен рассказать, что многие из товарищей, которые со мной выехали, уже мертвые или раненые. Лучше быть на передовой, чем здесь, там бы я знал, что противник находится на таком-то расстоянии. Здесь враг находится всюду, он вокруг нас, из-за каждого прикрытия выслеживает. Несколько выстрелов, и обыкновенно эти выстрелы попадают…

Так немцы, орудовавшие в области, приучились чувствовать над собой партизанскую карающую руку. А окрестные крестьяне привыкли всегда находить у партизан защиту и поддержку. Коммунист Новаковский не пропускал случая, чтобы показать крестьянам, кто является постоянным и верным защитником их интересов. В одной из карикатур рукописной газеты отряда «Боевой» талантливый художник-партизан Никитин изобразил, как у мертвых фрицев из-за пазухи вылетают курицы и утки. Этот рисунок соответствовал действительности. Как-то отряду стало известно, что на одну из деревень партизанского района налетели фашистские грабители и уводят всю скотину, отнимают всю птицу. Отряд под предводительством командира вскоре оказался в деревне; охотники до курятины поплатились жизнью, а все награбленное, до последнего куренка, было возвращено пострадавшим.

Все факты немецких зверств неуклонно расследовались отрядом. Мы ознакомились с целым рядом лаконичных, но точных актов – об истязаниях, убийствах, грабежах, которые скреплялись подписями представителей партизанского отряда и представителей от колхозников.

Вот один из актов о зверствах фашистов, составленный на месте их преступлений:

Акт № 1.

Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт о зверствах немецких фашистов в деревне Карпово. Составили акт начальник особого отдела отряда «Боевой» Молин, начальник штаба Никитин, колхозники колхоза «Красный Крутец» Петров Федор, Григорьев Михаил, Петрова Евдокия. 1) В ночь с 1 на 2 апреля в деревню Карпово ворвалась кучка бандитов карательного отряда «СС», возглавляемая немецкими офицерами.

Застав население спящим, немцы зажгли все жилые и нежилые постройки. Они установили пулеметы и открыли огонь вдоль деревни.

Наряду с варварскими издевательствами немцы расстреляли:

Васильеву Марфу, 65 лет, Гаврилова Михаила, 51 год. Вся деревня – 12 домов – сгорела. Оставшиеся в живых влачат жалкое существование. Все население проживает в трех деревянных банях.

Акт подписали: Начальник особого отдела отряда «Боевой». Начальник штаба. Колхозники.

Злодеяния немецких палачей не проходили безнаказанно. С особенной настойчивостью и изобретательностью партизаны вылавливали предателей. Нередко в этой своеобразной «охоте» они шли на дела, требующие величайшего хладнокровия и выдержки. Дмитрий Иванович вспоминает, как они однажды, переодевшись в форму немецких офицеров, явились в дом к старосте-предателю. Предателя этого необходимо было уничтожить как можно скорее, так как ему было известно приблизительное расположение партизанского отряда. Староста-предатель, увидев перед собой любезно посетившее его немецкое «начальство», вызвался в порыве рабского пресмыкательства сопровождать «господ офицеров» до лесной тропы, ведущей в месторасположение партизан.

Стоит ли говорить, что это было его последнее земное путешествие…

Велико было изумление жены предателя, когда через несколько часов после ухода ее мужа с немецкими «начальниками» вошли настоящие немецкие офицеры, которым староста обещал показать дорогу к партизанам.

Они опоздали… Тот, кто мог бы это сделать, безмолвным трупом лежал на глухой лесной тропинке. Так же поступали партизаны и с другими предателями.

Все это усиливало популярность отряда среди населения. Как магнит притягивал он к себе лучших людей из стонущих под игом немецкой оккупации деревень Ленинградской области. Вскоре отряд разросся до того, что, естественно, стал дробиться на отдельные группы по районам. Когда его операции приобрели широкий размах, возникла мысль о создании в тылу врага партизанского края, района советской власти.

Летом 1942 года партизаны взяли в кольцо и очистили от немцев территорию, на которой было расположено свыше двух тысяч деревень. Немцы принуждены были отойти от заповедного края, оставив впереди только заслоны. И на этой очищенной от фашистской скверны земле неистребимо и уверенно возрождалась обычная советская жизнь. Здесь, в тылу врага, возрождались Советы, колхозы, школы, шла партийно-просветительная работа, проводилась подписка на заем, выходили газеты и листовки, отмечались все советские праздники. И, наконец, при энергичном содействии Новаковского было проведено мероприятие, казалось бы, совершенно немыслимое в условиях немецкой оккупации. Через линию фронта в помощь блокированному Ленинграду было направлено двести подвод, груженных продовольствием. По дороге к ним присоединилась еще тысяча подвод.

«Буквально каждый старался что-нибудь положить, хотя бы последнюю луковицу, яичко, лишь бы переслать ленинградцам», – вспоминает товарищ Новаковский.

Отправлено было колхозниками партизанского края и коллективное приветственное письмо товарищу Сталину. Под этим письмом стояло 3500 собственноручных подписей колхозников Ленинградской области.

Такова была почва, питавшая соками жизни боевые отряды партизан. Таков был командир этих боевых отрядов товарищ Новаковский. Командир, опиравшийся на сочувствие, на уважение, на доверие народа. Эта кровная, нерушимая связь поддерживала Новаковского и тогда, когда однажды, спасаясь от неожиданно нагрянувших немцев, он 12 дней, окоченевший, усталый и голодный, в одной гимнастерке, бродил по лесу в декабрьскую стужу, и тогда, когда тяжелораненый, обливаясь кровью, упал он на поле боя, но не сдался смерти. Эта связь была естественной и закономерной. Скупыми словами, скромно говорит о себе товарищ Новаковский:

– Я происхожу из трудовой еврейской семьи. Отец мой научился грамоте самоучкой, но так и оставался всю жизнь малограмотным. «Черта оседлости» была для него, конечно, непреодолимой. Он прозябал всю свою тяжелую и беспросветную жизнь. Мы же, его дети, работаем творчески, интересно, полноценно. Мои братья – ведущие конструкторы крупных авиационных заводов, сестра – журналистка.

Но я говорю, – продолжает он, – не только о своей личной судьбе или о судьбе моих близких, хотя и в этом отражается все то новое и большое, что отмечает жизнь человека нашей страны. Когда я видел спаленную деревню, истерзанных детей, поруганных женщин, я знал и помнил одно: жизнь свою не жаль отдать за то, чтобы вот всё это никогда и нигде не повторилось, чтобы освобожденное человечество никогда больше не позволяло никаким фашистским последышам и прочим поджигателям войны поднять голову. Вот о чем я думал, когда, бывало, в какой-нибудь лесной чаще сидел с товарищами у костра или где-нибудь таился в непроходимых болотных трясинах. И так же думали мои товарищи партизаны, участники народной войны.

Теперь, работая руководителем завода, я вижу, как рядовые рабочие, техники, инженеры – участники Отечественной войны, бывшие партизаны, вернувшись к мирному труду, работают самоотверженно, не покладая рук, отдают все свои силы в борьбе за досрочное выполнение послевоенной сталинской пятилетки. Их не страшат никакие трудности, они непреклонны в этой борьбе на новом, трудовом фронте.

«В труде – как в бою» – вот что стало их лозунгом, руководит теперь их мыслями, действиями, поступками. Там, на фронтах

Отечественной войны, в глубоком вражеском тылу они сражались за свободу и независимость своей любимой Родины. Теперь все их помыслы направлены к тому, чтобы быстрее залечить раны, нанесенные войной, неустанно крепить могущество великого социалистического государства, которое они грудью отстояли в горячих схватках с врагом. Они знают, что нам нужно не только восстановить все разрушенное войной, но и двинуться вперед гигантскими, семимильными шагами, чтобы еще сильнее и прекраснее стала наша могучая страна, наша любимая Отчизна.

Для каждого советского патриота неизменно существовала и существует большая, ведущая цель – коммунизм. И думается мне, что те жертвы, которые мы понесли, и та борьба, которая нам еще предстоит, достойны этой великой цели всего передового человечества…

…Новаковский распахнул широкое окно своего рабочего кабинета, где мы беседовали. И вместе с запахом цветущих лип, которые пышно украшали бульвар у завода, вместе с ритмичным шумом заводских цехов до нас донесся звонкий детский смех – радостная, счастливая музыка свободной Советской страны.

Часть вторая

Еврейские партизаны на Волыни и в Полесье (Украина)

1941–1944

В семейном лагере под командованием Макса

Пешель Либрант (Бронштейн)

Попытка организовать побег в лес была предпринята еще задолго до первой «акции»[65]. Однажды в доме Ашера Гальперина, в расположенном внизу ресторане, я случайно наткнулась на группу мужчин, среди которых были Ашер Гальперин, Шмерель Поль, Авраам Сливка, мой муж, Зев, и кто-то еще. Они запретили мне присутствовать на встрече. Я попросила мужа объяснить, и он сказал мне, что они планировали взять лишь мальчиков и бежать без женщин. Я сказала ему, что хочу последовать за ним с детьми. К сожалению, этот планируемый побег не состоялся. Большинство было схвачено во время первой акции, а остальные 370 евреев были расстреляны на «конских могилах»[66]. Мой муж чудом избежал плена.

Мои муж, сын и брат работали на лесопилке у леса, и они стали планировать побег.

В последнюю пятницу перед ликвидацией гетто мой муж и сын расстались со мной и тремя другими детьми. Они горько рыдали, вопрошая: «Почему мы? Почему мы должны умереть?» Муж обнял их и сказал: «Пожалуйста, не плачьте, дети. Вы дороги мне, и я вас не брошу». И действительно, он пошел на лесопилку со старшим сыном Яковом и вернулся домой в тот же вечер. Тем временем на нашей улице поднялась суматоха. Евреев искали по всем улицам. Появились представители юденрата и сказали: «Всем нам пришел конец».

Мой муж начал искать укрытия для каждого из детей. Одному надо было залезть на огромное дерево во дворе, другому под лестницу. Я была против и сказала, что прятаться надо вместе, и мы поднялись на чердак. Мы лежали неподвижно и слышали, как на улице силой, с побоями и криками, сгоняли евреев.

На следующий день (в шаббат), на рассвете, я спустилась вниз с сыном Яковом, который не покинул меня, и увидела, как они, крича и угрожая, собирают евреев; постепенно на улице стало тихо. До поздней ночи до нас доносились только пьяные голоса украинских и польских убийц, которые праздновали свою победу, распивая виски. Вдруг мы услышали шепот: «Пешель, Пешель». Это была Файге Пухтик (Мерин)[67], которая пряталась в бочке в хлеву; она поднялась к нам на чердак. Позже мы услышали крик маленькой девочки и крик Итки Розенфельд, которую увела полиция. Они прятались, но их обнаружили. Итка пыталась успокоить свою маленькую дочь. «Это наша судьба», – говорила она.

На следующий день в четыре часа утра, на рассвете, мы спустились с чердака, чтобы покинуть город. Мы переползли через железнодорожные пути и пошли в лес. Весь день мы прятались среди кустов. Вечером, по дороге к дому польского лесника Словика, мы встретили крестьянина из местечка Маневичи, который был очень удивлен, что нам удалось бежать. Он дал нам кусок хлеба, но мы очень боялись, что он передаст нас полиции.

Когда мы пришли к дому Словика, нас облаяли собаки, а Словик вышел нам навстречу. Он не сообщил нам, что у него прятались и другие евреи; лишь позже мы увидели дочь моего брата Шмуэля, Двору Шерман, которой удалось бежать. Еще там были Хава и Хершель Куперберг и их дочь Райзел. Они прятались на чердаке у крестьянина (немцы искали их там, кололи штыками потолок и ранили девочку).

На закате Словик привел нас в укрытие посреди леса, где мы остались на ночь. Утром приехал мой деверь, Дов, и еще кто-то, и они повели нас в лес.

В том месте, куда нас привели, мы встретили семью Михала Брата с четырьмя детьми, семью Шмарьягу Гуза с двумя детьми и двух сестер, Дину и Двору Зильберштейн. Словик велел нам оставаться в этом месте в течение дня. Вечером он отвел нас в другое укрытие. Когда я спросила, зачем он переводит нас из одного места в другое, он ответил: «Поверьте мне, если бы я вас не перевел, вас бы поймали. Полиция провела обыски в ваших укрытиях». Он разрешил нам накопать картошки на его поле и предупредил, чтобы мы не брали ничего с других полей.

Через какое-то время, после множества трудностей и длительных переходов под дождем и снегом, нас привели в лагерь, который находился рядом с боевой частью Макса.

Организация семейного лагеря

Семейный лагерь Макса находился примерно в четырех километрах от боевой части. Сторожевая служба и внутренний порядок в лагере были установлены командованием партизан. Авраам Пухтик был начальником лагеря[68].

Мне запомнился случай, когда я стояла в карауле «под ружьем» с Янкелем Гузом, когда к нашему лагерю на лошадях стала приближаться разведка из боевых отрядов – Картухина, Насекина и Макса. Когда мы услышали, что они приближаются, то попросили их спешиться для опознания. Это произвело на них такое впечатление, что они упоминали о нас в своих донесениях. Стоять в карауле были обязаны все, кто мог пользоваться оружием, – женщины, мужчины и подростки старше 12 лет.

Первый этап нашего обустройства продолжался четыре месяца, и мы жили за счет краж с полей и из погребов польских крестьян. Однажды пришли партизаны из отряда Макса и сказали нам, что нам нужно перебраться в лес у деревни. Какой-то крестьянин должен был укрыть нас на время, пока нас не отведут в лес. Но крестьянин оставил нас в доме лесника (была зима) без еды и замерзшими от холода. Только через десять дней появились Итка и Рахиль Брат с двумя партизанами, принесли нам хлеба и отвели в партизанский лагерь. Мы не знали порядков в лагере и начали «обустраиваться», варить картошку и т. д. И тут появился Макс и начал кричать: «Все беды на мою голову!» Затем он приказал вывести нас из лагеря.

Они поискали для нас подходящее место и «поселили» нас на клочке земли посреди болот и топей. Мы начали рыть землянки, которые стало заливать водой. Мы закрывали стены яловыми шкурами.

Постепенно лагерь превратился в источник продовольствия: у нас было стадо коров и волов, то есть мясо и молоко; мы готовили поросятину и копченые колбасы, которые раздавали по лагерю и партизанам. У нас был хлеб, и мы сушили для них сухари. На мой взгляд, гражданский лагерь тогда не испытывал проблем с продовольствием.

Обитатели семейного лагеря выходили на поля тех крестьян, которые были ликвидированы по списку партизан, собирали урожай и продукты с их полей и огородов. Еврейские бойцы часто приходили в семейный лагерь, принося с собой одежду, продукты и всевозможные необходимые в то время вещи. Отношение молодых партизан к нам, а особенно к детям, было теплым и дружеским. В лагере им помогала домашняя атмосфера, в которой они так нуждались. Здесь они меняли белье, которое мы для них стирали, и мылись в ванне, установленной в землянке. Через некоторое время лагерь был обнаружен немцами с самолетов. Мы покинули это место. Немецкие танки начали атаковать лагерь, бомбить его, но не вошли в него. Вернувшись, мы обнаружили разрушенную землянку, однако, что удивительно, большинство коров уцелели, они разбрелись по лесу и окрестным деревням.

За все время, что я провела в лесу, я никогда не пробовала свинины, хотя и готовила из нее колбасы. Когда я готовила, я завязывала лицо платком и просила кого-то еще попробовать приготовленное. Помню, когда нас перевели из леса в боевой лагерь, всем нарезали сало. Макс узнал, что я не ем свинину. Он пригрозил, что если обнаружит кусок свинины в каком-то блюде, то убьет меня. Дети испугались и прятали куски мяса за спину, когда нас обыскивали.

В канун Песаха 1943 года мы получили от партизан муку. Мы готовили тесто, раскатывали его бутылкой на доске и пекли мацу на костре в сковороде. Мужчины молились, наизусть читая молитвы, в миньяне[69]. В течение всего праздника мы готовили блюда из картофеля и не ели хамец[70].

В канун Йом-Кипура мы делали свечи из воска, используя льняную нить в качестве фитиля, и таким образом чтили память мучеников. В основном все постились. В тот Йом-Кипур я дала своей двенадцатилетней дочери Зисель банку борща и рубленого мяса. Она тогда пасла 300 голов овец. В сумерках она принесла мне всю еду обратно. «Заповедь гласит поститься в Йом-Кипур», – сказала она. Все праздники мы отмечали по-особому, читали молитвы наизусть, насколько это было возможно.

Мне запомнился один сбежавший из Маневичей еврей, который заболел и умер после того, как получил «лекарство» от одного из крестьян. Евреи в лагере устроили ему еврейские похороны и завернули его тело в льняной саван. Любой кусок ткани был тогда редкостью. Умерло еще несколько евреев, в том числе Хершель Куперберг и Кахат Финкель, которого Макс сам убил, а затем спрятал, о его смерти мы долго ничего не знали. Его сын, Авраам Финкель, долго искал его, пока не нашел застреленным.

Мы часто сидели вместе у костра, рассказывая истории о прошлом, и вдруг кто-то начинал шутить или петь на идише, польском, украинском или русском языках. Как правило, это делали молодежь и дети, а взрослые иногда к ним присоединялись. Я помню, как Авраам Городецер пел на идише песни, полные юмора и шуток, но всегда его последняя песня была грустной; после нее становилось тихо, и постепенно все расходились на ночной отдых.

Дети в лагере

(посвящается Аврааму Мерину, будь благословенна его память)

В нашем лагере было больше 20 детей, самому младшему – три года. Среди них были такие, кто потерял и отца, и мать. Эти дети, хотя и «возмужали» и вели себя во всех отношениях как взрослые, нуждались в некоторой «семейной заботе», такой как купание, стрижка и многое другое (Шимон Мирочник, находившийся в боевом подразделении, принес по моей просьбе с «операции» ножницы).

Мы их стригли, стирали им одежду, мыли в душе из установленной сверху бочки, вода для которой грелась в котле. Мы, женщины, помогали друг другу, вязали варежки, носки, шарфы. Особенно в этом преуспела Хава Пухтик. Но, к сожалению, были и те, кто уклонялся от любой работы.

Особенно стоит отметить Зислу Брат, которая пользовалась авторитетом, потому что две ее дочери, Ида и Рахель, находились в боевом лагере. Она заботилась обо всех, особенно о детях-сиротах, и требовала равную долю основных продуктов или одежды, которые партизаны, в основном еврейские, приносили для жителей лагеря. Однажды я слышала, как она сказала своим дочерям-партизанкам: «Позаботьтесь о сиротах. У нас, слава Богу, есть отец, который заботится о нас».

Я также помню первую «горячую еду» (мучной суп), которую она подала нам, когда мы пришли в лес, испуганные и замерзшие.

Я также помню добрые дела Авраама Мерина, сына Иосифа и Миндель. Он был единственным из всей своей семьи, кто выжил, и он добрался до нашей группы после того, как долго брел по окрестным лесам и болотам вместе с Зехарием Винером. (Они оба, солдаты Красной армии, погибли незадолго до победы.)

Однажды вечером, когда мы сидели замерзшие в землянках, он снял свою куртку и накрыл ею моего сына. Когда я спросила его: «Разве тебе не холодно?» – он ответил: «Неважно, это маленькие дети, а я могу потерпеть». Авраам прекрасно умел готовить всевозможные лекарства и мази из растений. Он фактически спас мою полностью распухшую ногу с помощью мази на основе свиного жира и сока сосны. Эта мазь действительно творила чудеса и помогла многим людям, страдавшим от чирьев – гнойных воспалений, возникавших из-за плохих санитарных условий.

Мы покидаем лес и советскую родину и едем домой

Зимой 1943 года в нашем лагере прибыло людей. Семья Словиков во главе с польским дворянином, спасшим сотни евреев, была вынуждена покинуть свой дом и пришла в наш лагерь. Сначала прибыл сын Капцик (Казимеж), а затем и вся семья Словиков. Считалось, что за деятельностью Словика следили уже давно, но в основном он был вынужден переехать из-за бандеровцев, притеснявших польских колонистов[71]. Мы приняли их радостно, с распростертыми объятиями. Он и его семья хорошо ладили с евреями, которые были благодарны и признательны ему. (После войны семья получила от польского правительства сельскохозяйственную ферму и жила рядом с командиром отряда[72] Максом, который дослужился до звания генерала и бургомистра.)

Мы ушли из леса, когда в наши края пришла Красная армия. Наш дом в Маневичах сгорел вместе со всеми остальными еврейскими домами на нашей улице. В начале 1943 года мы увидели пламя пожара из леса и даже обрадовались. Мы отправились в соседний город Рафаловку. Мы поселились в доме Симхи

Брата, который выжил со своей семьей, двумя дочерьми и сыном; там же были Михал и Зисель со своими четырьмя детьми – Иткой, Рахилью, Моше и Леахлой.

Однажды поздно ночью, когда мы все спали, закрывшись на кухне, мы услышали стук в дверь. Мы очень испугались. Было много случаев, когда бандеровцы убивали евреев, вернувшихся из леса. Мы не могли разобрать голос. Был ли это голос моего мужа Вельвеля, которого призвали в армию? Партизан Коля, который был с нами в то время, осторожно, с оружием в руках, приоткрыл дверь. А там, в дверях, стоял высокий солдат на костылях. С трудом я разглядела, что это мой деверь Авраам. Дети сперва очень испугались, но потом обрадовались. Я начала заботиться о нем, чтобы восстановить его физически и поддержать экономически. То, что он стал калекой, позволило ему свободно передвигаться по дорогам и совершать «деловые» поездки.

В конце 1944 года нам удалось законно выехать в Хелм, Польша, так как мы очень хотели уехать в Израиль. Мы поехали все. Симха Брат взял в дорогу провизию – корову и упряжку лошадей. Я взяла с собой два мешка муки.

Мы прибыли в Атлит в ноябре 1945 года[73]. Мы могли вздохнуть с облегчением: мы наконец-то по-настоящему прибыли домой. Мы с семьей переехали в кибуц Рамат Ха-Ховеш. Моя дочь Шошана присоединилась к молодежной группе в кибуце Ягур в Израиле.

Свидетельство партизана

Давид Бланштейн

В пятницу, 22 элула 5712 года, в ночь резни, я решил, несмотря ни на что, уехать из города[74].

Ранее я слышал, что несколько евреев из Маневичей и Гривы уже находятся в Боровенском лесу, рядом с деревнями Лишневка и Грива. Я пересек Луцкое направление, основную трассу, и дорогу на Сосновку – дорогу, проходившую через хозяйство Шломо Вербы.

Мать Зева Вербы, увидев, что я ухожу, попросила, чтобы ее сын Зев пошел со мной. По дороге я встретил Урция Хазона, который служил полицейским. Я договорился с ним, чтобы он проводил нас, как будто мы направлялись на лесопилку. По дороге к нам присоединился мальчик Зев Рабинович. Сначала я пытался прогнать его, так как вид у него был очень жалкий. Но он отказался уходить, и я разрешил ему присоединиться к нам.

Перейдя на восточную сторону города, я увидел Шмарьягу Шафрана и Иегошуа Каноница. Всего нас собралось восемь человек. Мы шли по направлению к лесопилке, а оттуда к дороге на Карасин. Перебравшись через забор лесопилки, мы побежали дальше от города. По дороге к нам присоединились еще несколько человек из Маневичей, и мы пробежали около четырех километров через лес. По своей инициативе я взял на себя командование группой и показал, как собрать все имевшиеся продукты и разделить их поровну. Все меня слушались. Так, я взял себе единственный пистолет с шестью патронами, который принадлежал Иегошуа Каноницу, благословенной памяти.

Я особо попросил, чтобы меня слушались, и они согласились. Поздним вечером мы добрались до хозяйства помещика Сандуцина. Там мы набили животы морковью и взяли с собой провизию на дорогу. Мы продолжили путь в направлении деревни Лишневка. Там я встретил крестьян, которые контактировали с евреями, уже находившимися в лесу с Круком[75]. Наконец я получил несколько сообщений, в одном из которых говорилось, что со мной хотят связаться, поскольку я служил в польской армии в кавалерии и хорошо знал все леса в этом районе, так как вел дела с местными крестьянами.

Когда я прибыл в деревню Лишневка, нас было то ли 16, то ли 18 человек, включая Пинхаса Тину, Ицхака Куперберга, Ашера Флеша, Иосифа Гуза и Чунека Вольпера.

Я попросил крестьянку-связистку Марию передать Круку сообщение, что мы ждем у моста через реку Стоход. В течение дня я занимался конфискацией хлеба у пастухов на полях.

Следующей ночью мы встретились у моста с бригадой из Кашевки. Братья Авраам и Исраэль-Херш Бланштейны и другие сообщили мне, что Крук готовится бросить на произвол судьбы 20 товарищей, поскольку без оружия и, что еще важнее, без знакомства с местностью их ждет горькая участь. Ицхак Куперберг подошел ко мне и поцеловал меня: «Только в тяжелые времена, – сказал он, – можно узнать, кто человек, а это ты, Давид».

Посыльные вернулись, чтобы сообщить Круку о нашем прибытии. Крук прибыл лично и повел всю группу на окраину Набруски, глубоко в лес. Там мы решили, что часть его людей отправится вместе с нашими, чтобы добыть еду для группы, не раскрывая ее местонахождения. У Крука были веские причины так поступить. По его словам, в Трояновке произошел неприятный инцидент из-за еврея, который попал в плен к немцам и выдал им все места, где скрывались евреи из Трояновки.

Мы обустроились в лесу. Через месяц я сказал Круку, что нам нужно перейти в другой лес, потому что крестьяне «учуяли», что здесь живут евреи. Стоит отметить, что из оружия у нас был только пистолет Иегошуа Каноница и несколько обрезов. Крук привел нас в лес вокруг села Серхов. Там мы насчитали более 30 человек, в основном из Маневичей и окрестных деревень. Среди них было также несколько женщин. Я удовлетворил просьбу Ицхака Куперберга вернуть его родителей и сестру, которые были в Оконске у Словика[76], и послал с ним несколько человек. Позже они привезли с собой Хаву, Гершель и Эльку Куперберг.

Группа евреев, находившихся с Круком и Иосифом Цвейбелем, насчитывала несколько десятков человек и состояла в основном из семей Цвейбелей, Розенфельдов и евреев из Лишневки. В Серховском лесу мы старались запасти продукты в преддверии наступающей зимы. Мы копали ямы для хранения картофеля и накрывали их, чтобы крестьяне их не обнаружили. Нами было выкопано больше 22 ям. Мы переносили картофель в новые «хранилища» посреди леса и для маскировки закрывали их дерном и лесной растительностью.

У нас было три неисправных винтовки. Крук дал согласие на то, чтобы я пришел к нему их починить. За ночь я смог добраться до его лагеря, винтовки были отремонтированы и готовы к бою.

По дороге я сделал несколько пробных выстрелов. Винтовки действительно работали. Вернувшись, я узнал, что в лагере побывал крестьянин, якобы искавший волов. Я увидел в этом опасность: на самом деле он не искал сбежавших волов, а узнавал, где скрываются евреи. Как-то ночью, после того как мы вернулись с операции, на страже стоял Чунек Вольпер. Мы все легли спать, как вдруг раздался выстрел. Выстрел Чунека спас нас. Со всех сторон посыпался град пуль. Я отдал приказ бежать и рассредоточиться, и все побежали. С нами был беженец из Тирасполя по имени Ахарлех, нога которого распухла от подхваченной им рожи. Мы тогда дотащили его до лагеря на спине, но сейчас, во время побега, он схватился за мое пальто и бежал рядом со мной. Так сильно было желание выжить!

Мы бежали всю ночь. Примерно в трех километрах от лагеря Крука мы остановились. Я пошел к нему один и рассказал о нападении на нас. Крук решил, что ему тоже нужно срочно переносить свой лагерь, поскольку был уверен, что полиция будет нас преследовать. Он хорошо знал местные леса, и под его руководством мы прошли много километров вглубь леса до нового лагеря.

Мы пошли по деревням, чтобы узнать, кем были нападавшие. Выяснилось, что это были немцы вместе с украинскими полицаями. Без сомнения, это было дело рук искавшего волов крестьянина.

Через три месяца мы (Крук, я и другие, кто был вооружен) решили, что необходимо создать боевое подразделение, а те, кто не может носить оружие – женщины, старики и дети, всего около 100 человек, – организуют семейный лагерь, который будет находиться под нашей защитой. Я отправился в боевое подразделение. Мы собирали еду и одежду для семейного лагеря и приносили им все, что только могли.

Семейный лагерь был расположен недалеко от боевого подразделения, и там начали обустраивать жизнь, что будет описано позже. Мы, еврейские партизаны, уделяли семейному лагерю много внимания и заботы. Каждый раз, возвращаясь с операции, мы заходили в лагерь, куда приносили нужные вещи и еду.

Боевая группа начала свои операции, согласовывая их с другими подразделениями, и мы сосредоточились в основном на подрыве поездов. Я лично принимал участие в подрыве 13 поездов.

Помимо проводимых нами операций, нас также интересовали в Маневичах те, кто принимал участие в убийстве евреев. У нас был список из 56 убийц, которых мы решили ликвидировать, и я сообщаю и признаю, что своими руками ликвидировал 18. Этим я выполнил волю и завещание мучеников – отомстил за их пролитую кровь. Это было нелегко! Как бы то ни было, вначале мы сурово наказывали убийц, согласно нашему собственному решению – решению боевого подразделения. Позже нам пришлось получить разрешение от штаба партизан дяди Пети, к которому относилось наше подразделение, а также подразделения Макса и Картухина[77].

Мы постарались получить разрешение отомстить за кровь евреев Трояновки, убитых крестьянами Градиска.

Я знал жителей села, так как вел с ними раньше дела, и попросился в партизанскую группу под командованием Берла Лорбера (Малинки) и Израиля Пухтика (Залонки) вместе с 30 партизанами. Мы ликвидировали около 20 убийц и оставили в каждом доме надпись на русском, где говорилось, что это возмездие за евреев Трояновки, которые были ими схвачены и убиты.

Однажды, когда мы шли на операцию в районе деревни Стобыхва, мы нашли в доме шесть или семь евреев – мужчин, женщин и детей, от которых остались кожа да кости. Мы сняли с себя одежду, одели их и оставили им еду. Я не знаю, какова была их дальнейшая судьба, потому что они находились далеко от нашей базы.

На всем протяжении нашего пребывания в лесу к нашей семье присоединялись люди, которые прятались в лесу или у крестьян. В итоге наша группа насчитывала более 100 человек, в нее входили женщины и дети, юноши и девушки.

Счастливый конец

С освобождением из леса для меня началась новая глава скитаний: призыв в Красную армию. Многие из моих друзей, призванных в армию, пали в боях по пути на Берлин. Я решил во что бы то ни стало добраться до Эрец-Исраэль – Обетованной земли. В Ровно я связался с группой Аббы Ковнера и с их помощью отправился в Люблин. Там я вызвался на общественную работу в еврейской общине, и мне поручили организовать детский дом.

Я начал собирать детей, которые прятались у польских крестьян; иногда мне приходилось применять вооруженную силу, чтобы отнять у них этих еврейских детей. Были также случаи, когда дети сами не хотели покидать крестьянские дома. В момент создания детского дома в нем было около 30 детей, а через несколько месяцев, когда я уезжал, их было уже 64. Я пытался привить им любовь к Эрец-Исраэль через изучение иврита, использование плакатов и т. д. Но эта идиллия длилась недолго, так как мне угрожала опасность тюремного заключения. Люди из «Побега» решили, что я должен уехать[78]. Я уехал в Румынию, женился и вместе с женой репатриировался в Израиль. Сегодня я «хозяин» в своей стране и на своей земле, и у нас трое детей и трое внуков. Пусть же их прибывает!

Этапы организации партизанской борьбы

Абба Клурман

Организация партизанской борьбы началась, по сути, только осенью 1942 года, когда еврейские юноши ушли в лес и стали ядром для формирования партизанских отрядов. По городу распространился слух, что существует организация, состоящая из бежавших от советской власти, которые остались в тылу, когда Красная армия отступила.

Причина, по которой эти люди остались при отступлении, была неясной. Было очень сомнительно, что они остались на оккупированной территории для того, чтобы организовать советское подполье в немецком военном тылу, как утверждали слухи. Я подозревал, что причиной их пребывания в тылу была быстрая дезинтеграция Красной армии в начале июля 1941 года, после неожиданного нападения Германии. В моей памяти осталась одна история, указывающая на приятельские отношения, царившие между немцами и русскими, особенно в приграничных районах; в связи с этим можно сделать вывод, что русские офицеры понятия не имели о возможном столкновении с немцами. Во всяком случае, они точно не планировали в первую очередь готовить штабных офицеров для борьбы в тылу немцев после собственного отступления.

19 июня 1941 года я участвовал в вечере, организованном советскими офицерами для немецких офицеров, которые приехали к нам для участия в перемещении из занятых Советским Союзом областей в Германию фольксдойче[79]. На той же вечеринке советские офицеры шептали угрозы еврейским девушкам, отказывавшимся танцевать с немецкими офицерами.

Стоит упомянуть, что за ночь до начала войны в городе Бриске (Брест-Литовске) на реке Буг немецкие поезда, заполненные солдатами, пересекли границу, якобы перевозя товары для СССР. Этих вагонов совсем не ждали. Когда началась война, отряды коммандос с улучшенным военным снаряжением выпрыгнули из вагонов и напали на город Бриск. Следует упомянуть и тот факт, что, по крайней мере в районе моего родного города Камень-Каширского, не было никакой подготовленной ячейки, в задачи которой входила бы война в тылу, один из основополагающих принципов в партизанской организации; оставшиеся русские бежали из гетто. Это произошло, по сути, между первой акцией и окончательной ликвидацией (в период между маем и октябрем 1942 года)[80].

План «окончательного решения» в районах, отнятых немцами у русских в 1941 году, в отличие от плана окончательного решения на территориях, захваченных немцами в 1939 году, основывался на двух конкретных операциях по ликвидации, последняя из которых была решающей:

1) Психологическая подготовка к уничтожению путем выборочных убийств.

2) Полное уничтожение в ходе двух акций.

Это также в очередной раз подтверждает тот факт, что у немцев не было проблем с поиском пособников при проведении акций уничтожения. В числе последних были украинцы, соседи евреев на протяжении многих поколений. Немцы нашли в них активных помощников, готовых убивать людей. Окончательный план уничтожения еврейского населения во всех остальных оккупированных районах осуществлялся путем его выселения из родных городов под разными предлогами, например, для сбора в «рабочие лагеря». На Украине и в Белоруссии, напротив, евреев публично уничтожали с помощью местных жителей, которые не утруждали себя подготовкой альтернативных планов на случай неудач или ошибок в операции по уничтожению. Одним из свидетельств, подтверждающих подготовку к массовому уничтожению, является то, что в июле 1941 года, через четыре недели после оккупации, евреев заставляли трудится на земляных работах, копать ямы и т. д. вблизи еврейских кладбищ, где, по сути, проводились убийства.

Евреи: боевой и творческий потенциал

Огромный потенциал евреев состоял в том, что люди разного положения, от образованных до самых низших служащих, объединялись. Благодаря их сильному желанию придать своему существованию смысл этот потенциал удваивался и утраивался, когда они помогали боевым частям. А посреди леса располагалось ядро общественной жизни. Хотя не было ни сельскохозяйственной, ни экономической базы, каждый из обитателей лагеря нес груз знаний и желание творить, помогать и вносить свой вклад. Они также способствовали поддержанию моральных устоев в партизанском боевом отряде и среди окружающего населения.

Поначалу организация партизан основывалась на моральных принципах русских, бежавших из немецкого плена, просоветских украинцев и поляков, не сочувствовавших немцам и вынужденных бежать в леса. Об этом первом этапе можно говорить как о деятельности отдельных или небольших групп, начавших вооруженную борьбу против немцев и их союзников. В своих действиях они отличалось от тех групп, которые уже существовали в этом районе. Это был район, где кишели всевозможные банды, для которых были характерны грабежи, убийства и изнасилования.

На втором этапе в основе действий вооруженных лиц по-прежнему были насилие, убийства и изнасилования мирного населения. Но началось определенное сдерживание, замедление беззакония, и постепенно появилась руководящая сила сверху, которая взяла на себя труд сплотить ряды бойцов и достигла в этом успеха.

Третий этап характеризовался налаживанием сотрудничества, спокойствием и гуманными отношениями в личной и семейной жизни. Способствовал этому как раз «еврейский лагерь», и, как я указывал ранее, он был одним из существенных факторов, приведших к налаживанию отношений между партизанами и местным населением.

Крук: антисемитизм среди партизан

Одной из центральных фигур нашего отряда был, без сомнения, Крук. И неудивительно, что наши мнения о нем разделились. С одной стороны, под его покровительством находились почти все евреи, даже не участвовавшие в боевых действиях; с другой стороны, он убивал евреев, в том числе юношей, за нарушение дисциплины (хотя он убивал по той же причине и украинцев). В общем, это был грубый человек, неграмотный, но проникнутый инстинктивным чувством абсолютной справедливости и прекрасными организаторскими способностями. По моему скромному мнению, в нем не было и намека на антисемитизм. Наоборот, осмелюсь сказать, что он был, как мы его прозвали, одним из «праведников народов мира»[81]. На самом деле не был он и коммунистом. Объединение Крука и евреев произошло потому, что обе стороны искали поддержки.

Антисемитизм среди партизан в основном проистекал из веры русских в некую идею свободы и равенства, в то время как евреев они себе представляли торгашами и эксплуататорами. Возможно, мы испытывали вину оттого, что последовали за неевреем в силу собственной нерешительности и некоторого страха. Мы могли бы обойтись и без них.

Крук убивал под давлением времени. Тогда обычно люди действовали сгоряча, а жизнь или смерть были пустяком, игрой, не более того. Именно Крук приказал бойцам охранять гражданский лагерь, когда мы покинули его и все его обитатели были в смертельной опасности. Это по его настоянию мы также оставили им большие запасы продовольствия.

Тем не менее следует подчеркнуть, что партизанские отряды были организованы не Круком, Максом или Москвой, а молодыми евреями, о которых идет речь в этой книге.

В лесу с дедушкой

Миша Газит

Вот что я хочу сделать – все пережившие холокост, возможно, делают то же самое: я хочу представить яркую картину и оживить все те моменты моей жизни, которые я еще помню из детства и отрочества.

1940-е годы. Европа сражается и истекает кровью. Германия побеждает повсюду, и ощущается, что сбудется «видение» тысячелетнего рейха, настанет правление «чистой арийской расы». Ни одна страна Европы не могла противостоять немцам; ни одна армия не могла устоять перед натиском немецких бронетанковых войск и поступью их сапог. Но для нас это была не просто оккупация. Это был вопрос жизни и смерти. Наша участь отличалась от участи всех других побежденных народов, которым было позволено жить. И чего, черт возьми, мы хотели? Мы всего лишь хотели, чтобы нас оставили в живых.

Я до сих пор живо помню бегство в лес. Избитые и напуганные, мы были подобны тем существам, которые бегут от быстро распространяющегося огня, куда глаза глядят. Перед нами были огромные полесские леса, болота и реки, пересекавшие гигантские пространства. Темной дождливой осенней ночью 1942 года мой дядя Иосиф наказал нам как можно скорее бежать, потому что на следующий день нас всех вывезут и убьют. Мы ушли тихо, под покровом ночи, под бдительным взглядом немецкой и украинской охраны. Мы кружили по лесу, боясь встречи с людьми, потому что ненависть к нам во всех украинских селах была огромной. Всю эту ночь мы шли посреди густого леса к месту встречи, которое мой дядя выбрал заранее.

Ранним утром мы впервые сделали нашу первую остановку, достали из сумок остававшиеся сухари и кусковой сахар. Так мы и лежали целый день в ожидании новых указаний, куда двигаться. Внезапно пришла благая весть – в соседней деревне собралась группа партизан. (Позднее группа была названа отрядом Крука.) Этот Крук хорошо знал моего дядю; в беде они помогали друг другу. И вот партизаны начали организовывать своих людей в лесах.

Эта группа партизан превратилась в отряд, со временем ставший прибежищем для всех уцелевших евреев, бежавших в лес. А в лесах устанавливались связи между самыми разными людьми, прежде чужие становились братьями. Братья, разделившие одну судьбу – стресс, холод, голод, – товарищи по оружию. Это была военная кровная связь. Еврейские партизаны – символ нашей новой гордости, которая со времен Маккавеев была похоронена где-то глубоко в нашем подсознании. Еврейские партизаны – первый признак возрождения народа, знак благой вести о возрождении. Вот о чем я думал и что представлял себе в те суровые дни. Я – еврейский мальчик 12 лет. Но партизаны не понимали, кем они на самом деле были.

Еврейские партизаны сражались с мыслью о мести. В те печальные дни не было энтузиазма, повсюду чувствовалась смерть; она была настолько реальной, что казалось, ее можно было почувствовать на ощупь. Борьба была безнадежной, и никто не думал о выживании – только о мести. Долгими и темными ночами они шли к своим задачам – взрывать поезда и укрепления, нарушать коммуникации, разрушать мосты, наносить удары по врагу в тылу. Они шли длинными цепочками, со старым оружием и в лохмотьях. Они шли молча, и только в их лицах можно было различить упрямую озлобленность и горящие, жаждущие мести глаза.

Мы же, лагерь, в котором жили женщины и дети, провожали их любящим взором, желали успехов и благополучного возвращения домой. Каждое расставание было последним, каждое прикосновение рук было последним. Мы волновались, потому что они были как те некоронованные олимпийские чемпионы, чьи рекорды говорили сами за себя. В партизанских сводках хвалились убитыми немцами, поврежденными поездами и, главное, нарушением столь необходимой для врага подвозной дороги – главного пути на Киев. Каждая задержка этих груженых поездов, направлявшихся на фронт, была великой победой. Количество могил наших дорогих товарищей росло день ото дня. Это была цена победы. Лес стал для нас очень дорог. Среди этих густых зарослей, покрывающих огромные пространства, мы нашли свой дом. Это был тыл нашей страны. Мы проникали в самые потаенные уголки леса, в места, где, казалось, никогда не ступала нога человека. Это была целина, в которую мы вдохнули жизнь.

Жил среди нас в лесу замечательный человек, выдающийся человек. Это был блаженной памяти дедушка Шломо Цвейбель. Его великолепная борода и типично еврейская внешность символизировали для нас еврейскую трагедию этой войны.

Я хорошо помню, как в те дни дедушка просыпался рано утром, когда в лесу было еще темно. Дедушка готовился к личной беседе с Создателем. Он надевал тфилин и талит и, высоко подняв голову, стоял и с благоговением шептал свои молитвы. И тогда в единении с ним просыпался весь лес.

Птицы начинали петь, кружась над верхушками деревьев; на ветках сонные белки роняли капли холодной росы, еще блестевшей на их длинных хвостах. Из-под деревьев раздавались иные, странные звуки, ничуть не менее мелодичные, чем наверху. Можно было услышать такие молитвы, как «Как прекрасны шатры твои, Иаков» и «Ты Бог Авраама, Исаака и Иакова…», «В Иерусалим, твой город возвратись милосердно…» и «Мы согрешили пред Тобой, помилуй нас».

И деревья стояли неподвижно, как огромная и разновозрастная толпа на Йом-Кипур. Когда-то дома на Йом-Кипур толпа была одета в белое, а здесь в коричневое. И здесь, в лесу, дедушка проходил перед Ковчегом Завета, и его уста произносили молитвы и псалмы. Это была молитва, которая никогда прежде не произносилась таким образом и в таком окружении. И я не знаю, будет ли еще когда-нибудь произнесена столь чистая молитва.

Все эти годы пища дедушки состояла только из картошки, потому что кошерной еды не было. Он уединялся в лесу, разжигал свой маленький костер, жарил несколько картофелин и ел медленно, как будто это был деликатес. И он чувствовал себя сытым, более сытым, чем кто-либо вокруг. Как у него это получалось? Только Богу известно.

А когда партизаны уходили из леса на свои операции, они всегда помнили о дедушке Цвейбеле и всегда приносили ему что-то кошерное, украденное ими где-то. Они так поступали, потому что дедушку все любили. Они не только любили его, но и оберегали как самого дорогого человека. Когда приближался Песах, дедушка глубоко задумывался о том, как ему соблюсти все обряды, те обряды, которые он строго соблюдал всю свою жизнь. Партизаны помнили о празднике, принося ему кошерные блюда и удовлетворяя его особые праздничные нужды. В те давние времена в этом для партизан было некое утешение.

Посреди уныния, посреди ежедневного кровопролития геройские поступки как отдельных людей, так и группы в целом были заметны сразу. И именно они зажигали лучик света в окружающей нас тьме.

Самым тяжелым временем для нас была зима, холодная зима украинских лесов. Типичны были ужасные снежные бури, яростно разметывавшие лес и сметавшие всех тех существ, которые населяли его в теплые дни. А потом падал тяжелый снег и скапливался на ветвях и верхушках деревьев, пока под его тяжестью сами деревья не валились, не выдержав этой непосильной ноши.

И мы бродили среди холода и тоски – мы и голодные волки; и те и другие искали пищу, и тех и других гнали, казалось, одни и те же демоны. Волки питали к нам особое чувство. Пока мы были рядом с ними, они нас не трогали, лишь совершали некоторые «шалости» по отношению к нашей еде.

А немцы в те холодные дни заходили в лес специально. Они совершали рейды вглубь леса с целью найти наши укрытия и уничтожить нас. Они думали, что зимой нас будет легче высмотреть и заморозить. И вот наступили дни испытаний. Были дни, когда мы чувствовали себя совершенно потерянными. Мы бежали, куда глаза глядят. Мы пробегали без отдыха тысячи верст, минуя замерзшие болота и горы оледеневшего снега, и время от времени мы стонали, падали, тяжело дыша, снова вставали и упорно двигались вперед и вперед…

Бывали ночи, когда, набегавшись, мы сбивались в одном месте в груду человеческих тел, мокрых и израненных. Никто не произносил ни слова. Мы лежали почти без сознания, и только самые сильные из нас время от времени будили спящих, потому что даже короткий сон на снегу мог закончиться вечным сном. Иногда мы сидели, иногда ложились, и снег служил нам подушкой. Мы смотрели на небо, на далекие мерцающие звезды.

Временами нам хотелось улететь ввысь, в те далекие и благостные миры огромного света, льющегося на божьих ангелов, которые парят в свете и летят близко к Его святому престолу. В полночь выходила ярко светившая луна. Ее лицо было грустнее, чем когда-либо, потому что она потеряла близких. Луна оплакивала тех своих сыновей, которые в прошлом участвовали из месяца в месяц в ее освящении и встречали ее радостно и счастливо. Здесь же, в лесах, приветствовать ее было некому; теперь и она осиротела. И поэтому она будет двигаться дальше и погружаться в далекие дали. И вы почувствуете, захотите что-то сообщить луне, отправить вместе с луной сообщение вашим далеким братьям, если они выжили, если кто-то из них еще жив. Вам захочется послать им благословение: «Будьте тверды и мужественны».

Но были и безлунные ночи, темные ночи со снегом и вьюгой. Мы шли на ощупь в темноте, без компаса и без точного курса, шли сгорбившись, и ужас отражался в наших глазах и сопровождал каждый наш шаг. Издали слышался вой блуждавших волков и эхо ломающихся на ветру деревьев. Снег скрипел под нашими упиравшимися в его белый гладкий наст ногами. Время от времени мы стряхивали снег с плеч и вытирали глаза, полные холодных слез.

Можно было различить несущего бремя своих лет глубоко сгорбленного дедушку с заиндевевшей бородой, замыкавшего нашу цепь. На спине он нес сумку с трепетавшей на ветру бахромой талиса. Ощущал ли он себя тогда тем, кто носил последний талис в Израиле, тем, чей талис больше не защищал его в тот день, тем, кто в тот день не покрыл свои плечи для молитвы? Дедушка время от времени поднимал глаза, как бы отыскивая что-то, как бы ожидая дня, до которого было еще так далеко, – он высматривал завтрашний день, который наступит и спасет его от этого унылого существования, казавшегося таким же бесконечным, как и сам галут (диаспора). Он будет искать своего Бога, который уже давно забыл взглянуть на него с небес и увидеть.

Город в лесу

Авраам Пухтик

В землянках среди волынских и полесских лесов во времена холокоста расцветали еврейские «города». Это были гражданские лагеря, находившиеся под контролем русских и еврейских партизан.

В гражданском лагере в лесу вокруг Кухоцкой Воли проживало около 150 человек, иногда больше, иногда меньше, потому что происходили воссоединения семей или друзей. Туда пришли люди из Ровенского гетто. Были целые семьи, неполные семьи и одинокие. Большинство составляли мужчины, готовые к бою и лишениям, но было несколько стариков и детей, нуждавшихся в помощи и заботе.

Для жилья мы рыли укрытия, которые называли землянками. Наше жилье было замаскировано, и над ним днем и ночью была выставлена охрана из партизанского лагеря, которым руководил «дядя Петя» (Антон Бринский). Партизаны брали к себе как одиноких, так и целые семьи с любым оружием.

Когда мы начали обживаться, количество партизан было небольшим и оружия у них было немного. Со временем у нас появилось больше бойцов, кто-то из них смог сбежать из немецкого плена. Так что к тому оружию, что у нас было, добавилось захваченное у немцев и «бульбовцев» (украинских националистов). Наш партизанский отряд был в контакте с другими отрядами, и в случае необходимости мы сотрудничали друг с другом.

В этих обстоятельствах считалось само собой разумеющимся, что задача партизан состоит в обеспечении оружием, продовольствием, убежищем и средствами передвижения. Операции проводились против немцев и их пособников. До начала войны я жил с семьей в селе Галузия поблизости от местечка Маневичи. Я ездил по ближайшим селам по делам, так как в советское время я был директором мукомольного завода у села Галузия и стал знатоком мельниц. Через несколько месяцев после немецкой оккупации, осенью 1941 года, нас выслали в Маневичское гетто. Мы спрятались у деревенских друзей до того, как началась первая «акция», и не пострадали.

Мы знали, что для того, чтобы выжить, нам нужно бежать в лес. В числе годных для этой опасной миссии была часть моей семьи – моя жена Хава, мой сын Ицхак, моя дочь Итка и я. Мои мать, сестра и две маленькие дочери остались в гетто.

Мы убежали в лес. Мы построили хижину, и я связался со своими деревенскими друзьями. Я получил от них еду, а также винтовку с патронами.

Мы забрели далеко в лес в поисках партизан. В одном из обширных лесов в северной части Волыни нам удалось выйти на русско-еврейскую группу партизан. Благодаря винтовке меня приняли в эту группу. Командир отвечал за снабжение продовольствием гражданского лагеря, который был частью их объединения. Я был одним из самых активных участников. Мой сын, Ицхак, вступил в ряды боевой бригады.

Забота о продовольствии выражалась словом «организовать», что означало отнять у сельских жителей. Для этого группа вооруженных партизан выходила и, демонстрируя силу, доставала продукты, топливо, спички, домашнюю и кухонную утварь и многое другое. В лагере мы должны были поддерживать чистоту, дисциплину, покой и осуществлять взаимопомощь. Женщины занимались домашним хозяйством. Жена в основном заботилась о детях.

В ходе партизанских действий были взяты отдельные села, в том числе и то место, где находилась «моя» мельница времен советского правления. Мельница оказалась полна, и командир отряда приказал мне использовать ее для местных жителей, так как часть муки была зарезервирована для наших людей. За четыре месяца работы мельницы, летом 1942 года, мне удалось запасти достаточно муки для наших людей на зиму.

Однажды бульбовцы «учуяли» мельницу. Мы прекратили работу на ней. После ожесточенного боя противник отступил, и мы снова работали на мельнице, но через десять дней вынуждены были ее покинуть. Она попала в руки бульбовцев, которые ее сожгли.

Во вторую зиму в лесу (1942–1943) у нас было много муки, четыре коровы и картошка, но нас ждала смертельная опасность. Лес кишел немецкой и украинской полицией. Нам пришлось уйти и двигаться дальше, чтобы соединиться с другим партизанским отрядом. Мы оставили коров и нагрузили наши телеги и лошадей стариками, детьми, продовольствием и одеждой. Остальные пошли пешком и вслед за четырьмя вооруженными партизанами двинулись в путь. Мы брели всю эту ночь, зимнюю ночь, но напрасно. Никаких партизан мы не встретили. С наступлением дня мы спрятались среди деревьев и кустов. Тот короткий зимний день был для нас бесконечен. Вблизи от нас сновали сельские жители, занимавшиеся своими делами, но, к счастью, они нас не заметили.

Вечером мы, четверо партизан-евреев, отправились в близлежащее село Зализница за снабжением. Там мы нашли пустой амбар. Наши мужчины зашли внутрь и четыре дня собирали зерно. В этом районе были бульбовцы. Встреченные нами партизаны рассказали, что враг не обнаружил нашего жилья и что коровы все еще там. Мы вернулись «домой», в свои землянки.

В наши ряды влился сильный боец – Двора. Она отправлялась на самые сложные задания. К нашему горю, она пала жертвой измены. Один из бандеровцев внедрился в наши ряды и сдал ее врагу. Также имел место случай убийства из-за сведения личных счетов. Командир польского отряда Макс застрелил партизана-еврея Кахата, потому что ранее человек по имени Кахат убил командира польской полиции.

Партизанскому штабу по какой-то причине потребовались драгоценности, и был издан приказ о выдаче драгоценностей и наличных денег в штаб. Тех, кто нарушал приказ, могла ожидать смертная казнь. Я, рискуя жизнью, участвовал в попытке воспрепятствовать выполнению этого приказа. Я занимался добычей продовольствия для нашего лагеря. Однажды я приехал на мукомольный завод в Карасине. Мельница принадлежала поляку, убитому бандеровцами вместе с семьей. Я, получив на это разрешение, управлял мельницей. Кто-то донес на меня, обвиняя в мошенничестве, и был проведен обыск с допросом свидетелей. Именно тогда я узнал, что это был случай намеренной клеветы и ничего более.

Было начало весны, и Красная армия вошла в район. Из нашего лагеря юношей призвали в Красную армию, некоторые из них пали в боях. Несколько наших людей было после освобождения убито бандеровцами. Мы пережили еще много трудностей, но большая часть жителей «городка» в лесу выжила. И некоторые из них, в том числе и я, добрались до Эрец-Исраэль.

Первые дни в лесу

Зев Авруч

Однажды вечером (19 элула 1942 года) мы решили бежать из Маневичского гетто, несмотря на смертельную опасность, связанную с побегом[82]. Пойманных расстреливали на месте. Нашей целью было добраться до Крука, организатора партизанского отряда в этом районе.

Прощание с родителями было очень печальным. Они дали нам какие-то имевшие ценность и нетяжелые вещи, все, что у них было – в основном нитки, которые можно было обменять на хлеб. Мы вышли и на мгновение задержались. Мы слышали грустные голоса наших близких. Мы побежали. Но голоса преследовали нас и продолжают преследовать меня по сей день.

Моя сестра Файге рискнула и подошла к дому, где, как было известно, скрывался Крук. Ей повезло. Перед этим мы пробирались в темноте ночи через густой лес, моя сестра Файге, мой брат Берл и я. Страх, который овладел нами, был нам уже знаком. Такой же страх мы испытывали каждый раз, когда нас преследовали, а иногда и настигали. Это было похоже на тот первобытный страх, который испытываешь, убегая в темноте ночи в дремучем лесу.

На рассвете мы достигли села Лешневка. Здесь мы встретили братьев Авраама и Гершеля, уроженцев нашего города. В селе был знакомый крестьянин. Он разрешил нам провести день в его амбаре. Вечером мы направились к дому Крука.

Крук был украинским коммунистом, уроженцем села Грива. Во время советского правления в восточной Польше он был старостой Гривы. С отступлением Красной армии Крук отправился в Киев. Там он прошел обучение, получил какое-то вооружение и был сброшен с парашютом недалеко от своей деревни. В его задачу входила организация партизанского отряда из местных жителей. Он прятался в разных местах и радикально менял свой внешний вид. Он ходил по деревням и пытался уговорить украинскую молодежь присоединиться к нему и организовать партизанский отряд – но тщетно. К нему были готовы идти молодые евреи, но Крук отказывался брать кого-либо без оружия. Он откладывал выполнение своих планов и тем временем вел работу в разных отрядах. Ночью, когда он вернулся к себе, ему не понравилось, что мы пришли к нему без оружия, но он согласился взять нас. По внешнему виду он был партизаном до мозга костей, одет в кожанку, вооружен винтовкой, пистолетом и патронами. Также у него был бинокль.

Мы вышли на дорогу. Он рассказал нам, что в лесу была группа молодых евреев, бежавших из деревень еще до того, как евреев отправили в гетто, в том числе в Маневичах.

Его обучение партизанскому делу началось с того, что он научил нас собирать картошку в приготовленные им мешки. Нам это казалось странным – идти на чужое поле и собирать плоды чужого труда. Когда мы собрали картошку, Крук выхватил пистолет и, угрожая убить крестьянина, потребовал овцу. Берл, мой брат, понес овцу на плечах в лес. Крук знал каждое дерево и каждую тропинку в лесу и привел нас в место, окруженное с трех сторон непроходимыми болотами.

На партизанской территории Крука мы встретили еврейские семьи и одиноких евреев. Крук назначил себя командиром; его первым приказом было, чтобы двое добровольцев отправились в Маневичи и убедили евреев бежать в лес. Добровольцами были моя сестра Файге, переодевшаяся украинкой, и парень Ехезкель из села Лишневка, похожий на молодого украинца.

Они вдвоем прибыли в город, но, к нашей великой печали, опоздали на назначенное время встречи. Это было утром в шаббат, 23 элула. В этот день евреи Маневичей были расстреляны и брошены в подготовленные ямы.

Спасшиеся сообщили, что в пятницу вечером они привели евреев к месту расстрела. Евреи плакали, кричали и ждали помощи и спасения, которое так и не пришло. Они кричали и велели тем, кто выживет, отомстить за их кровь. Этот приказ дошел до нас.

И действительно, мы выполнили их святое повеление. Мы сражались в рядах партизан с самым жестоким врагом нашего народа, которого когда-либо знала история.

Образцовые воины

Шмарьягу Шафран

Однажды, когда мы были в селе, работали на гумне, Линда, крестьянка, вернулась из города и рассказала нам, что немцы с помощью украинской полиции вывозят евреев из домов на улицу, заставляя их лечь лицом на землю, и жестоко избивают. Время от времени прибывали грузовики, чтобы отвезти евреев к «конским могилам» на окраине местечка Маневичи. Там они заставляли евреев копать ямы, а потом расстреливали их, когда они стояли на краю ямы; убитые падали прямо в ямы.

Она разрыдалась. «Хотя я тоже не считаю евреев за людей, но это уже слишком», – сказала она, вытирая нос рукой, и заставила нас уйти, опасаясь немцев.

Мы просидели в лесу у села до вечера. Несмотря на строгий комендантский час, нам удалось проскользнуть мимо немецкой охраны, и мы пришли домой, где нас ждала горькая новость: наши отец и зять, как и еще более 360 евреев, были убиты.

Когда я услышал эту ужасную новость, в моем сознании родилась мысль о мести. Я спрятался. Я узнал, что несколько других молодых людей скрывались. Я вышел как-то вечером и поговорил с Иегудой Меламедиком (который потом, став партизаном, геройски погиб) об уходе в лес. Мы вдвоем поговорили с Зевой Вербой, Давидом Флешем и Шимоном Мирошником. У нас был только один пистолет, который починил Иегошуа Канониц, когда нашел его в роще. Нам было ясно, что уйти группой мы не можем, и поэтому мы решили разделиться и уйти по отдельности.

Мы определили близлежащую деревню Галузия как наше центральное место встречи. После многих трудностей нам наконец удалось покинуть город, в чем мне помог Давид Вайнштейн.

Через какое-то время мы все встретились в лесу, каждый рассказал о том, как ему удалось проскользнуть мимо полицейских постов охраны.

Когда я собирался уйти из дома, мои сестры, но не моя мать, были против моего бегства. Моя мать, конечно, боялась, что, не дай Бог, меня убьют в лесу, но быстро перестала плакать и пожелала мне добра: «Иди благополучно, сын мой, и отомсти за пролитую кровь твоего отца, твоей семьи и всех евреев». И нет прощания тяжелее такого, когда ты очень ясно осознаешь, что никогда больше не увидишь свою мать.

Успешные операции

Наше подразделение получило задание о проведении операции в направлении города Сарны; одной из задач было вместе с еще несколькими партизанами, перешедшими границу под Житомиром, заполучить автоматическое оружие, спрятанное командиром Круком. С нами шел один партизан, который был среди прятавших оружие. Путешествие прошло без осложнений. Кое-что из оружия было найдено, но большую его часть, по-видимому, забрали местные крестьяне.

На обратном пути мы (две отделения) взорвали эшелон и деревянный мост через железнодорожные пути, а третье отделение устроило засаду недалеко от деревни в том же районе. Наше общее место встречи было в роще рядом с селом. Операции, как оказалось, прошли успешно сверх наших ожиданий. Мы ушли без единой царапины. Мы нашли тайник и только следующей ночью начали двигаться в сторону базы.

В одном селе находился известный в нашем штабе связной партизан. Мы обошли село, вышли на его окраину и к своей радости узнали, что в селе ночевал начальник полиции Сарн с тремя полицейскими.

У полицмейстера была любовница, жившая недалеко от села, и он время от времени навещал ее. Нам сообщили, в каких домах они расположились на ночь. Мы разделились на несколько небольших групп и одновременно окружили дома, где жили украинские полицейские, верно и усердно служившие нацистскому режиму. Мне посчастливилось быть в группе, окружившей дом, где остановился полицмейстер. После переговоров начальник полиции сдался и вышел с поднятыми руками.

Полицейские сдались задолго до этого. Мы конфисковали у них оружие и тихо, не создавая шума, ушли из села. К сожалению, опьяненные победой, мы позабыли о правилах осторожности, наши люди стали грабить коллаборационистов. Мы запрягли лошадей в две повозки и погрузили в них все, что было под рукой, от еды до одежды. Мы ликвидировали коллаборационистов и вышли из села за два часа до восхода солнца, направляясь в сторону страшовских лесов и болот, где на бывшей польско-советской границе находились польские погранпосты. В этой части было всего два еврея, я («Верный») и еще один молодой еврей («Зайчик»). В нашей группе было несколько украинцев, которые агитировали против евреев и серьезно спорили на еврейскую тему. Мы расположились примерно в километре от деревни, у дороги, ведущей в другую деревню. Продукты мы отдали семье лесничего, чтобы нам приготовили поесть. Караул поставили на дороге, ведущей к дому лесничего, и бойцы легли спать. Я дежурил во вторую смену, на рассвете. Командир части проснулся и попросил меня пройти в дом лесничего, чтобы посмотреть, готова ли еда. Я объяснил ему, что встал, чтобы сменить караульных. Он увидел, что ребята крепко спят, и сказал: «Жалко их будить, они так хорошо поработали, я пойду сам». И он встал и пошел.

Опасные задания

Я остался на месте чуть дольше, у меня в запасе было еще минут пять.

По пути к посту, еще не дойдя до него, я внезапно услышал автоматную очередь, за которой последовал легкий артиллерийский обстрел. Мы сразу упали на землю. Через десять минут все стихло. Я побежал обратно к бойцам, которые были уже в состоянии боевой готовности. Я сказал заместителю командира, что командир пошел к лесничему. Заместитель попросил моего друга, еврея, и еще одного украинца пойти узнать, откуда стреляли. К моему удивлению, еврей Зайчик отказался идти, ссылаясь на боль в животе. Украинец заявил, что раз у жида (это позорное прозвище было законодательно запрещено в СССР) разболелся живот, то и у него болит не меньше. Мне захотелось отстоять честь евреев, и я вызвался пойти. Заместитель командира, русский из Сибири, антисемит до мозга костей, обнял меня и спросил: «Кто еще, кроме Верного, готов вызваться?» Воцарилась тишина. Я ушел. Я пошел к дому лесничего. Дойдя до опушки, я пополз. И что же я увидел?

Командир висел на заборе, половина его тела была с одной стороны, а другая половина с другой, и метрах в двадцати от него лежала на земле его короткая винтовка, направленная в сторону леса, а его пистолет висел на нем в кобуре. Я медленно подполз. Я взял винтовку с собой, но оставил пистолет. Вставать не хотелось, потому что возле дома копошились сотни немцев. Одни обливали чем-то дом (видимо, бензином); другие были заняты тем, что ставили членов семьи лицом к стене; еще одна группа солдат готовилась вести их на расстрел – и, возможно, там были и те, кого допрашивали под пытками. Я вернулся, доложил и сдал винтовку. Заместитель командира приказал мне вернуться и попытаться забрать пистолет. Он послал за мной русского бойца, чтобы посмотреть, действительно ли я попытаюсь забрать пистолет или буду стараться улизнуть.

Я пополз. Когда я добрался до висящего командира, я поднялся и сразу вынул пистолет, оставив при этом ремень и кобуру, и пополз назад. Немцы меня не заметили, так как были заняты семьей лесничего и готовились сжечь дом и все хозяйство.

На опушке леса я встретился с сыном лесничего, пареньком лет двенадцати, которому удалось ускользнуть и уйти в лес. Примерно в 150–200 метрах в лесу я встретил русского, которого послали следить за мной.

Паренек рассказал нам, что через час после того, как мы вышли из дома, немцы окружили весь двор, заняли позиции и ждали в засаде, когда придут партизаны.

Заместитель командира пришел ко мне, ворча, что я не вернул кобуру от пистолета. Он снова приказал мне сделать обход и найти место, откуда мы могли бы обойти засаду. Мне помог сын лесничего, так как он знал каждую тропинку. Мы нашли только один выход – через болота. Я возглавил наш отряд, мы с сыном лесничего шли первыми в цепи. Когда мы оказались в глубине болот, а остальные партизаны были далеко позади нас, немцы почуяли нас и открыли огонь. Выстрелы нас не достигли, так как были направлены в середину и хвост группы. Чудом никто из нас не пострадал. В тот же день мы шли под руководством паренька через болота и леса до четырех часов дня.

Мы остановились на отдых. Когда стемнело, паренек показал нам дорогу, а сам свернул направо в сторону села, к своим родственникам. После двух ночей марша нам предстояло пересечь реку Стырь. И в этот раз меня послали вместе с другим бойцом выполнять задание: я должен был с глушителем ликвидировать двух охранников и взорвать будку, которая была рядом с мостом, вместе с немецкими солдатами внутри. Операция прошла успешно, и мы благополучно вернулись на базу.

Рукопашный бой

Все уже занесло первым снегом. Мороз был до костей. И, что хуже всего, на снегу были видны наши следы, что упрощало поиск фашистскому врагу.

Было очень сложно соблюдать осторожность, идти точно след в след за вожатым, чтобы не дать противнику оценить количество бойцов. Но выбора не было. Мы были обязаны выполнять все, что нам велели.

Начальник штаба дядя Петя приказал увеличить количество операций, на этот раз в тех районах, где мы до сих пор не работали и которые поэтому были нам незнакомы. Целями были железнодорожные пути, мосты и телефонные линии, соединяющие города: Брест-Литовск – Пинск, Ковель – Сарны и Ковель – Ровно. К нам присоединились несколько лучших ребят, в том числе евреи Ицхак Куперберг и Зев Верба из Маневичей и Гершель Бланштейн из Лишневки. Его брат Авраам попал в плен к немцам тяжелораненым во время спецзадания и был замучен ими до смерти.

После нескольких успешных операций с нашей стороны, в том числе одного боя с немцами, где мы их ликвидировали значительное число, командир и несколько его бойцов переоделись в куртки убитых немцев. Опьяненные своими победами, легкомысленно отнесшись к правилам безопасности, мы двинулись в сумерках по Королевской дороге, вместо того чтобы дожидаться полной темноты. Командир в немецкой куртке вошел в крестьянский дом рядом с деревней Головно. Мы пробыли там около получаса, попили молока и немного отдохнули, когда немецкие солдаты окружили дом и открыли автоматный огонь. По приказу командира мы бросили в окна несколько гранат, выскочили на улицу и вступили в рукопашную.

Я мало что помню о том бое: выстрелив в первую встречную фигуру, я получил удар прикладом сзади и потерял сознание. Я очнулся со страшной головной болью, услышав издалека голос Гершеля Бланштейна, который шепотом кричал: «Верный, Верный». Я узнал голос Гершеля («Тупого») и попытался ползти, так как был тяжело ранен, в его сторону.

После боя воцарилась тишина, но Володя Грузин (мне он показался евреем) тянул меня назад и просил помощи. Он был тяжело ранен в левую руку. Он взял на себя роль моего опекуна и всегда помогал мне. Под его руководством я обработал его рану. Мы попытались вспомнить, откуда звал Тупой, так как его слышал и Володя, но не смогли определить. До сих пор его голос звучит у меня в ушах – наверное, это были его последние минуты.

Володя сказал мне, что он выпрыгнул через окно. Когда Володя увидел, что от его первой очереди упал человек, он подошел сзади ко второму невысокому немцу – тому самому, который ударил меня прикладом по голове, – и тот развернул винтовку, чтобы нанести удар по мне своим штыком. Володя тут же выпустил в него заряд патронов и убил. Он еще успел увидеть стрелявшего в него немца. Володя так удивился ране, что даже не проверил, жив ли я. Снег, по всей видимости, пробудил меня от обморока.

Мы продолжили путь, ориентируясь на Полярную звезду, указывавшую нам путь к базе. Мы вошли в лес после двух часов пути пешком и ползком. Так как Володе было очень трудно идти, нам приходилось время от времени ложиться и отдыхать. Володя потерял много крови. Когда мы вошли в лес в поисках места, где можно спрятаться, то наткнулись на троих наших товарищей-партизан. Они пришли в тот же лес раньше нас. Мы были рады их видеть. Той ночью мы неожиданно встретились с другими нашими людьми. Между нами чуть не вспыхнул бой, но мы узнали знакомые голоса, в том числе еврейских юношей.

Однако среди них не было Гершеля. Я переживал за него всем сердцем. От них же мы узнали, что его командир получил смертельное ранение в грудь и прожил еще 11 часов, прежде чем скончался. Эти ребята похоронили его в том же страшном месте, в котором мы прятались весь предыдущий день.

Один из наших парней намекнул мне, что его чуть не застрелил наш еврейский парень, который думал, что он немец. Причиной была немецкая куртка, которую тот носил.

После нескольких ночей пеших переходов мы вернулись на базу, ослабевшие и подавленные от полученного удара: из-за неосторожности командира мы потеряли двух важных людей – Гершеля и самого командира.

Известие о том, что Иегуда Меламедик из Маневичей, из отряда Макса (Юзефа Собесяка), пал в бою, поразило нас, как гром среди ясного дня. Он был одним из лучших юношей, смелым и скромным бойцом. Мы познакомились с ним, когда были в Маневичах и планировали побег в лес для борьбы с немцами и их пособниками. Он был бесстрашен. Время от времени до нас доходили вести о его удаче в боях или подрывах поездов. Я встречался с ним всего несколько раз в лесу, и то случайно, когда его или наша часть возвращалась с боевых действий. Мы обменивались впечатлениями и информацией. Наше судьбоносное сражение состоялось у села Карасин.

Задача состояла в том, чтобы захватить карасинскую полицию, состоявшую из украинских националистов, врагов евреев. Они были для нас как кость в горле. Они просматривали часть контролируемого партизанами района. Меламедик находился в селе в доме с тремя другими бойцами и плохим вооружением, когда был окружен сильным отрядом украинской полиции. Иегуда Меламедик остался один на боевом участке и сражался до последнего патрона. Он погиб от ручной гранаты противника. Мы пошли к убитому партизану с наступлением темноты. Партизаны и его сестры Ривка и Люба стояли у его свежей могилы.

Маленькая Люба была в своем роде уникальна. Она была любима всеми. В 12 лет она помогала раненым и больным, стирала белье, готовила, пекла. Она всегда была готова прийти на помощь.

Смерть Иегуды оставила глубокую рану в наших сердцах, не зажившую по сей день. Он был молодым и смелым бойцом. Когда он погиб, ему было всего 18 лет.

Легендарный образ Раи Флос

Коротко расскажу о юной героине – Рае Флос, дочери аптекаря из Поворска.

Красивая девушка, она была бойцом, прошедшим через семь кругов ада из-за своей красоты. Она попала в немецкую засаду. Немцы нашли ее на рассвете, когда она сидела, прислонившись к стене сарая, с оружием в руках и спала. Они предупредили своего командира, впечатленного ее красотой. Немецкий командир воскликнул: «Какая красотка!» Немцы устроили ей военные похороны и произвели в ее честь выстрелы у могилы. О том, через что она прошла, и о ее жизни с партизанами я узнал от Мойше Эдельштейна, ее друга, с которым я подружился. Свидетельства о ее гибели и подвиге были получены из уст крестьян, которым было запрещено о ней рассказывать. Даже выдающийся советский писатель Илья Эренбург написал о Рае Флос рассказ.

Мойше Эдельштейн

Он пал смертью храбрых в бою с украинскими бандеровцами. После того как мы вышли из леса, его похоронили в Ровно в парке среди Героев Советского Союза, и он посмертно получил звание Героя Советского Союза. Я не раз ходил на его могилу в парк, чтобы в одиночестве почтить его память. Немногие юноши могли бы сравниться с ним как с бойцом, человеком, товарищем по несчастью. Он вел себя скромно и был молчалив. Его единственным желанием было отомстить за своих родителей, свою семью и свою жену, которую он любил и которая любила его. Товарищ по оружию, русский, пытался украсть ее у него. Она предпочла умереть, чем предать своего возлюбленного Либу Мойше.

В 1944 году мне пришлось ехать с Мойше в Черновцы для организации маршрута нелегальной эмиграции из освобожденных районов в Эрец-Исраэль. Он подходил для этой работы больше какого-либо другого молодого человека, но все чаще просился на «зачистки» и карательные операции против бандеровцев. Именно с одной из таких операций он и не вернулся. Из-за его смерти моя поездка в Черновцы была отложена на месяц. Вместо него со мной поехал Яков (Илюша) Цвейбель.

Трагедия Кахата Финкеля

Бойцом, достойным упоминания, был Кахат Финкель из Маневичей. Мы, городские дети, знали его и восхищались его мужеством еще до войны, когда польские боевики нападали на старых евреев и выщипывали им бороды. Кахат, простой возчик с горячим еврейским сердцем, наносил им жестокие удары. Поляки знали, что рука Кахата доберется до них, и поэтому были очень осторожны.

Только после войны стало известно, что его вывел и убил командир отряда Макс; его боевые товарищи – неевреи устроили ему ловушку, потому что он был смелым, честным, а еще потому, что он был евреем.

Героическая смерть двух юных друзей

Зев Рабинович

Я не буду рассказывать о подвигах еврейских партизан. Я не хочу говорить о количестве уничтоженных составов, перечислять один за другим взорванные мосты. На мой взгляд, настоящими героями были те евреи, включая маленьких детей, которые погибли во имя Кидуш Ашем (Освящение Имени Всевышнего). И именно их храбрость привела нас в Государство Израиль. Тот, кто скажет иначе, не знает, о чем говорит; он ничего не знает о душах мучеников.

Я только хотел бы рассказать о том, что случилось с двумя дорогими мне убитыми друзьями, чьи единственные мысли, желания и мечты были связаны с местью. Они хотели отомстить за своих убитых родителей, родственников и друзей; они хотели возродить свои мечты о народе среди народов, живущем на своей земле, в нашем собственном Государстве Израиль. Тогда мы были молоды, и именно для молодежи нашего народа и для молодежи Израиля я хочу поведать свою историю.

Я не помню точных дат, так как все они смешались в моей голове. Это было весной 1943 года. Немецкие самолеты летали над нашими лесами и стреляли по ним.

Отряд разбежался в поисках укрытия, как вдруг появился майор Махмед и крикнул:

– Оставаться на месте!

Зев Авруч («Волович») и я продолжали бежать. «Стоп! – закричал майор. – Или я буду стрелять!» В руке у него был маузер.

Мы остановились и сказали: «Сегодня днем мы собираемся заняться интересным делом. Я научу тебя смотреть смерти прямо в глаза».

«Интересное дело» состояло в том, чтобы после нескольких безуспешных попыток создать мастерскую для извлечения взрывчатых веществ из тяжелых снарядов, оставленных Красной армией при отступлении. Следовало освободить «голову» снаряда, нагреть снаряд в котле с кипящей водой и разлить взрывчатое вещество в формы, каждая из которых весила пять килограммов. Боевой отряд доставил снаряды в свой лагерь.

После того как мы несколько дней добывали взрывчатые вещества, к нам пришел Сёмка Бидерман, двенадцатилетний мальчик из Маневичей, и сказал: «Хватит с меня работы с Шимоном и заботы о лошадях. Я остаюсь с тобой. Я знаю, что нужен еще один человек, и я буду этим человеком, по собственному желанию!» Так и работала наша группа из трех парней. И еще: даже кухарка Нечамка относилась к нам с большим уважением. Сёмка смеялся: «Она кормит нас лучше, потому что видит, что мы на пути в грядущий мир, и хочет, чтобы мы договорились о хорошем месте для нее в райском саду и замолвили за нее слово перед Владыкой Вселенной».

Осталось восемь снарядов, к которым майор запретил прикасаться, так как они, по его оценке, были слишком опасны. Он был специалистом в этом вопросе.

Мы подготовили новый транспорт и вечером сидели с отрядом на отдыхе, когда вернулся майор. Он огляделся и обратился ко мне, назвав, по обыкновению, мою еврейскую фамилию Рабинович. (В лагере считали, что он еврей.)

– Какая прекрасная лунная ночь! Нам нужна взрывчатка. Давай попробуем открыть один из запрещенных снарядов. Иди один, чтобы, если, не дай бог, что-то произойдет, была только одна жертва, ради родителей и ради вашего народа, – он всегда добавлял «ради вашего народа».

Это был канун Пасхи. Примерно через час я вернулся и доложил, что мне действительно удалось высвободить из одного из снарядов «голову». Майор прямо сиял от счастья.

– Иди в отряд, Рабинович. Завтра поработаешь и приготовишь столько, сколько получится.

На следующий день он пришел к нам и осмотрел снаряды.

Один из них, самый ржавый, он приказал нам отложить в сторону и не трогать. «Это приказ!» Это было на второй день Пасхи. Сёмка сказал себе: «Как жалко! Мы холодным способом извлекаем из такого снаряда около восьми килограммов взрывчатого вещества. Можно было бы взорвать им целый поезд, а еще, возможно, и немцев внутри него. Как жалко вот так его оставить». Но приказ был его не трогать.

На следующее утро прибыл майор Махмед с Костиным, штабным командиром партизан. Сёмка напевал песенку, но сразу перестал.

– Доброе утро, мальчики! Сёмка, почему ты перестал петь? – спросил он.

– Живот заболел, – ответил Сёмка.

– Хорошо. Я приведу тебе красивую девушку!

А Костину сказал:

– Глядите, говорят, что евреи трусы. Но посмотрите, какую опасную работу выполняют эти еврейские мальчики! Кто еще мог бы это сделать?

А нам:

– А для вас, ребята, у меня есть новости. В Варшаве вспыхнуло восстание. Мужественные евреи поднялись и нанесли удар по немцам. Они храбро стоят против полчища немцев. Об этом говорят по московскому радио. Слушай, не трогай этот снаряд! Это приказ! – повторил Махмед, предупреждая нас.

Майор и Костин вышли довольные из нашей мастерской. Сёмка снова обошел снаряд, бормоча.

– Восемь килограммов взрывчатого вещества! Разве мы здесь не для того, чтобы отомстить? – сказал он нам, и детская улыбка и серьезное взрослое выражение сошлись на его лице, когда он ушел от нас.

Прошло немного времени, как раздался громкий взрыв. Последовали огонь и дым. Я думал, что немцы атакуют. Но тут мы услышали голос Сёмки:

– Мама! Волович! Ративен! (спасите).

Кругом горела взрывчатка, которую мы достали и разлили по формам. Прибежал майор и закричал:

– Бегите!

Я закричал:

– Какая пустая трата материала!

– Делай что хочешь! – крикнул Махмед.

Волович побежал за помощью. Мы удалили взрывчатку, перевернув котел с водой, который мы использовали для извлечения материала. Мы быстро вынули снаряд из кипящего котла. Только после этого мы потушили огонь.

Сёмка лежал на земле с вывернутыми кишками. Он был полностью разорван на куски, он ослеп.

Он был просто куском мяса без ног и рук. Только его рот все еще умолял: «Спаси меня, застрели меня, отомсти. Шма Исраэль» («Слушай, Израиль»). Это были его последние слова. Майор достал маузер и попросил Костина застрелить Сёмку. Костин отвернулся и выстрелил в него. Воцарилась тишина. Лишь его последние слова еще эхом отдавались в лесу, и до сих пор спустя годы я слышу их: «Немт никомех [„отомсти“], Шма Исраэль!..»

Днем мы привезли Сёмку к месту захоронения. Нас, двух его соратников, не пустили на его похороны. Пришлось продолжать работу. Срочно требовалась взрывчатка.

В этот же день в лагерь прибыла группа евреев из Трояновки. Майор представил нам юношу 16 лет, высокого роста, с сильным характером. Его звали Пайскех. Мы подружились. Всю его семью убили. Его брат погиб в бою с немецкой и украинской полицией. Пайскех присоединился к нам, чтобы отомстить за их кровь.

Майор приказал нам перенести мастерскую подальше от лагеря, чтобы это место не напоминало нам о Сёмке. Тем временем Воловича перевели в отряд Соколова, один из наиболее крепких и выдающихся отрядов.

Мы снова были втроем. Арелех готовил ящики, а мы занимались снарядами. Время шло. Мы действовали более осторожно и никогда не работали вместе. Мы внесли некоторые улучшения в заливку материала. Майор приходил к нам каждое утро. Однажды утром Пайскех что-то напевал. Когда появился майор, он перестал петь.

– Почему ты перестал петь, Пайскех?

– Живот заболел.

– Я приведу тебе красивую девушку! – сказал майор.

После полудня мы с Арелехом освобождали головки снарядов, а Пайскех перевозил материал в повозке, запряженной лошадьми. Внезапно появился Пайскех без телеги и лошадей. Он сказал, что была тревога и лошадей у него забрали. Как раз в этот момент я освобождал головку снаряда.

– Дай мне. Я тоже хочу проверить свои силы. У меня тоже есть свой счет с немцами. Я тоже еврей! Они моих тоже убили. Всех евреев Трояновки и Маневичей.

Слезы подступили к горлу, но он сдержал их. Ни один боец не позволит себе слезу.

Я дал ему снаряд и отошел от него. И вдруг раздался громоподобный взрыв! Без единого звука и стона. Тишина. От Пайскеха не осталось и следа. Я успел услышать из его уст только одно слово: «Месть!»

Сёмку разорвало по ширине, а Пайскеха вдоль[83]. Вместе они составляли длину и ширину. Останки были собраны и доставлены к месту захоронения.

Группа продолжила свою работу. К нам привезли Исроэль-Хирша Флеша, 20 лет, из Маневичей. Меня перевели в отряд Воловича. Помню, перед этим мы попытались достать взрывчатку из немецкого снаряда и чуть не отравились; наши лица стали бледно-зелеными, как лайм, а наши языки стали совершенно синими. С большим трудом мы спаслись от этого отравления.

Флеш продолжил руководить работой в мастерской. Он дожил до победы, а сразу после нее умер от туберкулеза, которым заразился, работая в мастерской.

Я также помню двух замечательных еврейских девушек, Файге Аврух и Хасию Бланштейн, которые погибли после того, как покинули лес, когда поезд, в котором они ехали в Киев, был взорван немцами.

Обе они неустанно трудились в госпитале, устроенном в лагере. Они радостно и тепло встречали нас, когда мы возвращались с боевых действий. Особенно они заботились о тех юношах, которые были одиноки или не имели семьи.

И я помню Давида Бланштейна и пощечину, которую он дал мне, когда я присоединился к нему во время его побега в лес, а я был совсем юнцом. «Иди домой, – кричал он, – к отцу и матери!» И несмотря на это, он брал меня с собой в лес и помогал нам чем мог. Он был предан нам и заботился о нас, как отец.

Деяния ребенка

Зев (Вова) Верба

С отступлением Красной армии настала атмосфера неопределенности. Мы жили в страхе. Мой отец, мои пять братьев и сестер и я бежали и поселились у знакомого украинского крестьянина на хуторе вдалеке от самой отдаленной деревни. Мы думали бежать вслед за отступающей (от немецкого наступления) Красной армией. Но отец был растерян и не мог принять решение. Мы вернулись домой в город.

Те первые дни после отступления русских мы воспринимали как большую трагедию для евреев Маневичей. Даже я, девятилетний мальчик, чувствовал, что происходит что-то страшное, что это только начало грядущей катастрофы. И действительно, так и случилось. Моего отца, моих братьев Шикеля и Мотеля, а также моего шурина забрали вместе с 370 евреями под предлогом, что они нужны для работы. Но они не вернулись (их всех расстреляли). И вот, как единственный оставшийся «мужчина», я стал главой семьи.

Однажды меня поймали без желтой нашивки. Меня отвели в полицейский участок. Там были и другие еврейские дети. Начался допрос, сопровождавшийся избиениями украинских полицаев. От ударов меня спасло то, что один из полицаев узнал меня и отпустил, сказав: «Я знал твоего отца, он был порядочным человеком».

Я вспоминаю случай, когда немцы ходили по домам с обысками. Они обыскали мои карманы в поисках золотых украшений. По моему телу прошла дрожь, которую мне сейчас трудно описать.

Они начали собирать евреев на «другой стороне». Я сказал себе: «Они собираются вывести всех нас и убить!» Я спрятался в коровнике соседа-украинца, Совотника, без ведома его жены. Ночью я выходил в сад и собирал овощи. Через четыре дня я вернулся домой и обнаружил всех своих родственников из деревни.

Тем временем три мои сестры начали работать в городке Польская Гора. Каждый день девушки уходили в город на работу, а вечером возвращались на грузовом поезде, усталые, но довольные. Немец из военно-инженерного эскадрона пообещал девушкам, что предупредит их, когда ситуация станет критической; и действительно, однажды на закате он сообщил моим сестрам, что они должны бежать любой ценой, потому что день ликвидации близок.

Эта информация быстро распространилась, но люди были беспомощны и не имели желания бежать. И куда им было бежать? Я и моя сестра Ривка бежали вместе с Гершелем Трагером и его дочерьми, Полей и Витель. Трагер решил идти пешком до Рожища. Мы шли день и ночь без воды, обходя деревни и питаясь сахарной свеклой с полей. Я решил попытать счастья как ребенок. Я зашел в несколько домов и попросил еды. В большинстве домов мне давали кусок хлеба, сочувственно качая головой. Но в одном доме навстречу мне вышел крестьянин и захотел «намотать меня на свои вилы». Я со всех сил бросился бежать, а он побежал за мной. Мне удалось ускользнуть и благополучно добраться до места, где меня ждали семья Трагер и мои сестры.

Мы добрались до Рожища и обнаружили, что в городе нет евреев. Всех ликвидировали! Мы вернулись в Маневичский лес. Недалеко от города мы наткнулись на ямы с убитыми евреями из Маневичей. Чтобы убедиться (не было ли это дурным сном?), мы вернулись назад и увидели, что в ямах лежат евреи с обрезанными бородами, лишенные жизни. Мы горько заплакали. Наша группа разделилась. Трагер, хорошо знавший местность, отделился от нас и пошел со своими дочерьми, а я остался со своей сестрой Ривкой.

Женщина-ангел Таня

Я возвращаюсь к тому времени, когда мы бродили в окрестностях Маневичей. Моя сестра Ривка и Витель Трагер уходили в одиночку, чтобы попробовать достать арийские документы и узнать о судьбе остальных жителей Маневичей. Ривка узнала, что ее сестра Цвия сбежала и скрывается у польки Тани вместе с нашей сестрой Крайндель и ее дочерью.

Ривку и Витель поймали и привезли в Маневичи, где держали сотни евреев. Это были евреи, которым удалось бежать, но которых поймали крестьяне. Немцы распространили слух, что оставшимся в живых не причинят вреда, и поэтому многих евреев убедили вернуться добровольно, так как условия в лесу были невыносимы. Среди тех, кто вернулся, была и моя тетя из Черевахи.

Однако я и моя сестра со своей двухлетней дочерью остались у полячки Тани. Таня дала нам укрытие в своем доме, на хуторе, который состоял из двух домов. Крестьянин из второго дома был врагом шляхетской семьи Тани (ее мужа и двух сыновей, одному было пятнадцать, а второму двадцать лет). В доме Таня была главной, она устанавливала правила и принимала решения. Они очень боялись, что враждебная польская семья донесет на них, тем более что в их дом не раз приходили украинские полицаи и немцы.

Мы прятались в убежище под полом. Вход в него был из чулана, а замаскированный выход находился на некотором расстоянии в саду. Ночью Таня открывала убежище, и мы выходили подышать воздухом, а потом сразу же возвращались в свое убежище.

Однажды к Тане пришли какие-то люди, а мы были внизу, в убежище. Вдруг маленькая Броня разрыдалась, мы с сестрой всеми силами пытались ее успокоить, дергали себя за волосы от волнения и держались друг за друга, потому что знали, что опасность велика не только для нас, но и для Тани и ее семьи. Тогда Таня решила отвести нас в лес.

Танины сыновья приготовили для нас в лесу убежище, закрыв вход в него трухлявым бревном. Таня постоянно снабжала нас едой. Для нее помощь нам была чем-то вроде священной миссии, которую она желала исполнить всеми силами, вплоть до самопожертвования или принесения в жертву членов своей семьи. Ее привязанность к моей сестре Цвии, которая находилась там до нашего прибытия, была настолько сильна, что она хотела таким образом восполнить ее утрату.

Оглядываясь назад, на то время, когда человек подозревал своего друга или сына, что тот донесет на своего отца, когда убийства и грабежи были обычным явлением, поведение Тани было тогда действительно необычным. По сей день я снова и снова задумываюсь, какие у нее могли быть мотивы, чтобы подвергнуть опасности свою жизнь и жизнь своей семьи ради нашего спасения.

Таня часто навещала нас в лесу и обеспечивала едой и одеждой. Так продолжалось около года. Позже, когда украинцы начали преследовать и убивать поляков, Тане вместе с семьей пришлось бежать в город. Так мы остались одни в лесу и должны были как-то выживать.

По ночам мы ходили искать еду в поле. Мы собирали картофель, свеклу и морковь. Мы должны были запастись едой на зиму. Я разжигал костер, чиркая кусочком металла по камню. Много раз, когда мы искали еду, мы встречались с украинскими убийцами, которые пытались нас схватить и стреляли в нас.

Мы начали привыкать к жизни в лесу. Мне была знакома каждая тропинка в радиусе десятков километров.

Мы ходили с племянницей. В нескольких километрах от нашего убежища через лес проходили железнодорожные пути. Мы слышали шум поездов и очень часто стали слышать взрывы. Мы подозревали, что это работа партизан, и оказались правы. Партизаны были активны, несмотря на то что немцы и украинцы постоянно охраняли железнодорожные пути.

Железная дорога почти естественным образом образовала границу между бандеровцами и советскими партизанами. Это была как бы согласованная граница. Наше убежище, к сожалению, находилось на стороне бандеровцев, и было опасно переходить железнодорожное полотно, чтобы попасть на другую сторону.

Партизаны отказывались принимать нас в свои ряды. (Однажды партизаны пришли к Тане, и она уговаривала их взять нас, потому что нам грозила ликвидация. Они отказались, сказав, что не принимают никого без огнестрельного оружия. Кроме того, им не понравилась идея с маленькой девочкой.)

Так мы и застряли в центре полного опасностей пространства. Тем временем начались волнения против поляков. Украинские националисты убивали самым жестоким образом целые семьи, отрубая им головы топорами, я находил трупы с деревянными кольями, воткнутыми в головы.

Я научил девочку ориентироваться по тропинкам и местности вокруг убежища, чтобы она могла самостоятельно найти дорогу к нему. Девочка быстро адаптировалась и вела себя в лесу с максимальной осторожностью. Услышав подозрительный шум, она пряталась среди веток или кустов, и ее действительно было трудно найти. Моя сестра тоже хорошо освоилась в лесу.

Я, мужчина девяти или десяти лет, тоже время от времени сбивался с пути. Страх овладевал мной, когда даже я терял дорогу к убежищу, возвращаясь из своих частых походов за продуктами с полей, покинутых поляками, или из их домов, куда я иногда ходил искать оставленную ими одежду. Зимой 1943–1944 годов я все чаще встречался с группами украинской молодежи, которые приходили в польские деревни грабить и разбирать дома, но я ускользал от них. Я научился планировать свои визиты так, чтобы не сталкиваться с ними. Моя сестра всегда боялась, когда я уходил в деревни, и часто просилась пойти со мной.

Позднее мы стали время от времени ходить вместе, Броня сидела у меня на спине, держась своими нежными пальчиками за мою шею. Я шел так десятки километров, с племянницей на спине, как с рюкзаком. Мы выходили только на закате, когда было относительно менее опасно.

Однажды, приближаясь к польской деревне, мы почувствовали, что вокруг есть люди. Мы стали возвращаться назад тем же путем, что и пришли. Когда мы пересекли грунтовую дорогу, мы заметили телегу, полную украинцев, которые стали кричать, чтобы мы остановились. Они выскочили из телеги и начали преследовать нас и стрелять. В то время как пули свистели вокруг нас, девочка, пальцы которой, как обычно, держались за мою шею, заикаясь, повторяла: «Боже, помоги нам…» Видимо, ее молитва принесла нам спасение. К счастью, нам удалось добраться до леса, который был густым и непроходимым. Убийцы потеряли наш след. Мы были спасены.

Когда мы были одни в лесу, нам снились сны, которым мы верили. Мы знали, что толковать сны нужно так, будто что-то направляет нас в нашем полете. Не раз нам снилось, что мы должны покинуть это место, потому что нас подстерегала опасность. Мы уходили, а через некоторое время, когда возвращались, обнаруживали, что там действительно побывали незваные гости, которые забрали с собой всю еду, которую мы приготовили к наступлению зимы.

Мы стали прятать еду в разных местах в лесу. Однажды мне приснилось, что я вижу трех змей и должен их убить. На следующий день я нашел двух змей, а на закате того же дня и третью. По сей день я не знаю, как объяснить этот феномен. Неужели заслуги наших предков помогли нам?

Случилось так, что сильный дождь намочил обгоревшую тряпку, служившую нам для розжига костра; только после отчаянных усилий на протяжении целого дня мне удалось наконец разжечь его. Невозможно описать, какую огромную радость я тогда испытал. По ночам мы слышали вой волков, и целые стаи подходили к нашему убежищу. Мы боялись, что они могут проникнуть внутрь, и мне с трудом удавалось отогнать их с помощью огня.

Вспоминаю случай, который запечатлелся в моей памяти. Я знал, где птицы, белки и всевозможные дикие животные строят свои гнезда. Однажды я забрался на высокое дерево и обнаружил в гнезде трех довольно крупных птенцов. Я с трудом вытащил их и приготовил вкусный обед, который особенно понравился девочке, давно не пробовавшей такой царской еды. Родители с криками летали вокруг убежища в поисках своих птенцов. Так продолжалось несколько дней. Мы испытывали сильный трепет – ведь мы согрешили, украв птенцов у родителей. Мы боялись, что, возможно, нас ждет расплата за эту кражу.

Эта трудная жизнь, война за выживание и борьба за нашу жизнь, продолжались в течение года. Каким-то образом в нас утвердилось желание остаться в живых – мы хотели рассказать о том, что с нами произошло. Это желание оставалось с нами на протяжении всего времени, что мы скитались по лесу.

По пути в лес

Весна 1944 года была поздней. Все еще лежал снег. Немцы отступили из нашего района. Мы этого не знали, но чувствовали, что в воздухе что-то поменялось. Мы больше не слышали взрывов у железнодорожного полотна, но боялись выходить из своего укрытия. Только через месяц после отступления немцев нас обнаружил украинский охотник, которого его собаки привели к нашему укрытию. Увидев нас, он испугался и стал убегать. Мы позвали его, и он сказал нам, что немцы отступили, но посоветовал нам оставаться в укрытии, пока все в районе немного не успокоится. Мы решили покинуть это место, опасаясь, что, возможно, украинский охотник решит нас ликвидировать.

Мы пошли в сторону города. Моя сестра Крайндель шла с большим трудом, потому что ее ноги распухли и были обмотаны тряпками. По дороге мы зашли в дом, где крестьянин, который нас принял, накормил нас. Мы согрелись в его доме. Я вспоминаю, как Боня, которой было три с половиной года, словно маленький хищный зверек, оглядывалась по сторонам, когда еду приносили на стол. Все ее существо было напугано, как будто она попала на другую планету.

Мы пришли в город и не узнали его. На всей главной улице осталось лишь несколько домов. Наших домов там не было, ни на главной улице, ни на Театральной возле леса. Там были только развалины, фундаменты, поросшие травой и сорняками. Евреев в Маневичах я не нашел. От украинского крестьянина мы узнали, что только в городе Рафаловка было несколько евреев.

Я не помню, как мы добрались до Рафаловки, на поезде, на лошади или пешком. Там мы зашли в дом, где лежали евреи, мы были для них как чудо. Как получилось, что мы выжили сами и только сейчас, более месяца спустя после отступления немцев, вышли из леса? По правде говоря, прием не был восторженным. Каждый был озабочен собой и своей семьей. В этом доме нам выделили небольшой угол, в котором мы и поселились, а моя сестра стала работать поваром на кухне в Рафаловке. Я слег. Я заболел сыпным тифом, и меня отвезли в ровенский госпиталь. Немцы продолжали обстреливать Ровно каждый вечер. Обстрелы были мне даже на руку. Я шел на кухню и съедал там все, что мог найти. Я выздоравливал. Стойкость, которую я приобрел в тяжелых условиях в лесу, мне очень помогла. Во время болезни евреи ко мне не приходили. Я вернулся в Рафаловку и нашел свою сестру и ее дочь относительно здоровыми.

Я был тогда уже опытным человеком, мне было двенадцать лет, и я стал «торговать» на вокзале всяким товаром с солдатами, идущими на фронт. Однажды из вагона вышла женщина, она заговорила со мной по-польски, обняла меня со слезами на глазах и прошептала: «У меня был младший брат, ты мне брат». Она оставила мне подарок на память и продолжила свой путь. Я помню, как она махала мне рукой, направляясь в сторону фронта.

Мы попали в Эрец-Исраэль через «Молодежную алию» в 1947 году. В шестнадцатилетнем возрасте я записался в Хагану. В столкновениях с арабами и англичанами погибло несколько моих молодых товарищей. После провозглашения Государства Израиль я служил в регулярной Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ) и участвовал в битве за освобождение Галилеи.

Я решил защищать свою жизнь

Ашер Мирочник

В начале немецко-русской войны мы были еще детьми, двенадцати и тринадцати лет. Мы боялись того, что нас ждет, и целыми днями искали совета, что делать, если…

Первые немецкие колонны прибыли в город на мотоциклах. Из любопытства, которое сопровождает страх, мы, дети, собрались группами вокруг немцев, всего пяти или шести солдат. После короткого отдыха они покинули город.

Через день или два началась организация украинской полиции, и воцарилась относительная тишина. Жители города, молодежь, начали организовывать стада скота, чтобы пасти их за городом. (Почти у всех жителей было по паре коров, которых они должны были выводить на выпас.) Обычно мы, четверо юношей, пасли скот рано утром, когда выпадала роса, и отправлялись в поля и леса. В сумерках мы возвращались, нагруженные собранными грибами и ягодами ежевики. Это было в конце лета, ближе к началу осени. Фактически можно сказать, что еда, которую женщины и дети собирали за день, была основным источником пропитания евреев.

В то же время для ремесленников (кузнецов, портных, сапожников, плотников, изготовителей повозок и прочих) еды было предостаточно, поскольку крестьяне платили им продуктами. Однажды, когда я шел со стадом скота, меня сопровождал Зелиг Хижи – учитель иврита и сосед. Вдруг я увидел эсэсовца, который дошел до въезда в город. Украинские и польские крестьяне говорили нам, что в этот день они собираются вырезать всех еврейских мужчин. Услышав это, я попросил учителя Хижи остаться со стадом скота, а сам хотел побежать в город, но он не согласился остаться один, решив, что в город вернется именно он. Я попросил его срочно передать моему отцу, чтобы тот уходил в лес.

Учитель встретился с моим отцом и передал ему то, что я ему сказал. Он предал моему отцу с моих слов, что нечто, неясно что, может произойти. Но то, как он это говорил, и даже его искренность не повлияли на моего отца, который в то время работал в кузнице нашего соседа-кузнеца Гершеля.

Отец не воспринял слова Хижи всерьез, и когда я вернулся домой на закате, мать рассказала мне о трагедии. Отца вывели из кузницы и вместе с 370 другими еврейскими мужчинами повели в поле к «конским могилам». Это была первая акция.

Примерно через два месяца после этого пришел крестьянин и принес письмо, написанное почерком моего отца, в котором тот просил прислать ему зимнюю одежду и теплое белье. Я убеждал маму не верить тому, что было написано в этом письме, поскольку мне было очевидно, что оно было написано по принуждению перед его убийством, но мама хотела верить, что отец жив. Я слышал рассказы о зверствах от юных украинских пастухов (которые слышали об убийствах от своих родителей). Помню, мне рассказывали о Биньямине Эйзенберге, кузнеце-слесаре, которого прозвали Ньома-герой. Он боролся с эсэсовским офицером, и ему отрубили голову, а он, Ньома, тело без головы, продолжал бежать, пока не упал.

После освобождения, когда мы вышли из леса, мы с моим другом Зевом Аврухом пошли к месту убийства, и там мы нашли черепа с волосами, лежащие в поле, и незарытые ямы, в которые сыпалась земля. Примерно в 50 метрах от могилы братьев мы нашли огромный скелет без головы, и мы поняли, что это труп Ньомы. Никто даже не потрудился закопать его в землю, он так и остался в поле непогребенным.

Надо было жить дальше. Я помню, что забота о доме, который принадлежал моей матери и моей сестре Чаяле, стала моей обязанностью, и я начал разыскивать еду.

Несмотря на строгий запрет покидать город и уходить в деревню, я в одиночку ходил по окрестным деревням, к знакомым крестьянам, собирая все, что мог достать. Были крестьяне, которые помнили моего отца, и они время от времени помогали, давали буханку хлеба, немного муки или картошки. Я пробирался обратно в город с мешком на плече. Так мы пережили очень трудную зиму.

Помимо хождения по деревням я занимался «важной» работой для немецкой армии, которая нуждалась в санях. Гершель-Лейб, кузнец, получил квоту на подготовку саней для немецкой армии. Я занял место своего отца, светлая ему память, и помогал кузнецу в его работе в обмен на небольшое количество еды. Я помню квоты, назначенные евреям города, которые должны были собирать шубы, медную посуду, золото и серебро, а также деньги. Еврейские полицейские очень старательно искали эти вещи.

Лесник Словик

С приходом весны до нас дошли вести о партизанских отрядах, совершавших налеты на полицейские участки и убивавших находящихся там людей.

В маневичском полицейском участке начали строить вокруг здания бункеры с двойными толстыми стенами из бревен. На этой работе были заняты крестьяне, а также евреи (те немногие мужчины, которые были еще живы). Для снятия внешнего слоя бревен была организована группа из 14 подростков 12–13 лет. Каждый день мы ходили в лес в сопровождении Сеньки Меламедика, он стал руководителем нашей группы, так как до войны был специалистом по сортировке деревьев.

Мы шли пешком шесть-семь километров до Конинского леса. За эту работу мы получали 250 грамм хлеба, но основная наша прибыль была от грибов, которые мы собирали в лесу.

Когда мы выходили на работу, мы иногда встречали евреев, бежавших из окрестных городов: Колок, Мельниц и других. Они рассказывали страшные истории о тотальной ликвидации и уничтожении евреев этих городов.

Мы начали разрабатывать планы побега, готовили убежища. Чтобы замаскировать нашу работу по подготовке убежищ, один или два человека отделялись от группы и готовили убежище, а мы пытались выполнить их норму. Подготовка продолжалась долгое время. Я сам строил убежище в нашем доме под полом. Я решил для себя, что буду защищать свою жизнь любой ценой.

Я знал, что молодежь от 18 до 20 лет организуется, чтобы уйти в лес, но присоединиться к ним было невозможно. Было известно, что группа взрослых пыталась уйти организованно и потерпела неудачу. Полиция, очевидно, знала об их плане побега и начала стрелять, когда они уходили в лес. Несколько человек из группы были убиты, а остальные вернулись в город.

Петля палача стала все туже затягиваться вокруг евреев города, которые оказались сосредоточены в одном районе. Евреев, живших на другой стороне, привели к нам однажды в пятницу и расселили по еврейским домам.

За день до того, как это произошло, они запретили группе выходить на работу в лес. В пятницу вечером украинский полицейский, знакомый моего отца, светлая ему память, который был благодарен ему за доброту, постучал в нашу дверь и умолял мою мать любым способом покинуть город. Мама чувствовала себя беспомощной, спрашивала, куда ей бежать. В лес? Кто и что ждет их там? Моя сестра Дхайя, 16 лет, смирилась со своей участью и не хотела разлучаться с матерью. Она сказала, что, видимо, ее судьба уже решена и она должна это принять.

Нас охватили безнадежность и отчаяние, и мы провели бессонную ночь. Когда наступило утро, я выглянул в окно и увидел, что из домов на другой стороне улицы начали выводить людей. Улица была наполнена плачем и причитаниями женщин и детей, а также криками полицейских, которые размахивали винтовками и безжалостно наносили удары без разбора, торопя женщин и детей. Я открыл устроенное мной убежище и попросил мать и сестру спуститься в него. Мать выполнила мою просьбу. Она была готова присоединиться ко мне, но моя сестра по какой-то причине, возможно потому, что смирилась со своей участью, была настроена так, что если решено идти, то она пойдет и не будет сопротивляться. Мне было трудно понять эти личные мотивы, которые не позволили ей пойти в бункер. Но, заняв такую позицию, она убедила мою мать остаться с ней и не бросать ее одну на произвол судьбы, в которой она не видела выхода. Я умолял их и всех людей, находившихся в то время в нашем доме, пойти в убежище, но тщетно! Единственной, кто присоединился ко мне, была дочь Симы Гуз, которой было семь лет, но она тут же вылезла оттуда, сказав, что внутри душно. Авраам Городецер спустился в убежище со своими тремя дочерьми. Одна из них, Зельда-Завит, 16 лет, сразу же вышла из бункера, поскольку не могла терпеть гнетущую обстановку внутри.

Увидев, что полиция приближается к нашему дому, я прыгнул в замаскированное убежище и закрыл его над собой. Я слышал, как они выводили мою мать, сестру и всех остальных людей, находившихся в доме. В течение всего дня в доме проводились обыски, и мы, находясь в удушливом бункере, слышали крики и проклятия украинских полицаев, которые очень старались найти спрятавшихся людей.

Тот тяжелый день бойни мы провели в укрытии. В полночь я первым вышел на улицу. Я разыскал немного еды, положил ее в мешок и позвал тех, кто был в укрытии, выйти наружу. Мы побежали в сторону леса. Все дороги и тропинки между домами и дворами были мне знакомы, поэтому я возглавил группу, в которой было 40 человек, включая меня. В мои намерения входило добраться до того самого укрытия в лесу, которое ранее сделали мои молодые друзья.

Когда мы переходили железнодорожные пути, находившиеся рядом с прудами и болотами, мы встретили Цви Куперберга, его жену Шаву, их дочь Эльку и Двору Шерман. По их словам, они направлялись в лес, к леснику Словику. Мы продолжили путь в сторону укрытия.

В два часа ночи в субботу мы – Авраам Городецер, две его дочери и я – добрались до укрытия в лесу. Когда мы вошли в него, я понял, что кто-то из юношей был там до меня.

Воскресный день мы весь провели в бункере. Вход в него был довольно далеко, за канавой, которую мы прорыли, пока работали в лесу. Его длина составляла десять метров.

Вход в канаву находился под стволом очень старого дерева. Само укрытие представляло собой яму, которую мы засыпали чурбанами, ветками и грязью. Поверх него росла трава, поэтому его нельзя было отличить от окружающей среды. Воздух поступал через трубку. В укрытии могли разместиться 14 юношей, работавших в группе.

Внутри была установлена емкость с водой, и мы взяли с собой немного еды, которую собрали, когда бежали из дома. В течение всего первого дня нашего пребывания там мы слышали мычание скота и разговоры пастухов, ходивших по верху бункера.

В ту же ночь мы решили, что на рассвете пойдем искать евреев, которым удалось бежать, и присоединимся к ним. Мы также решили пойти к леснику Словику. Увидев нас, Словик испугался, боясь, что нас видели, когда мы подходили к его дому. Он попросил нас уйти в ближайший лес, пообещав, что придет к нам. В скором времени он пришел. Мы боялись, что он сообщит в полицию. Он успокоил нас, пообещав привести группу евреев, живших в лесу. Предположительно все они проходили мимо дома Словика, и именно он отвел их вглубь леса.

Словик шел впереди, а я, для безопасности, примерно в 100 метрах позади него. Мы сделали это на случай, если возникнут проблемы и нам придется бежать. Мы все еще не избавились от подозрения, что он, возможно, хочет выдать нас немцам.

Утром мы прибыли на вспаханное поле для заготовки продуктов. Местность была открытой. Словик пересек поле и вошел в прилегающий лес, а мы остались на опушке другого леса (два леса разделяло поле длиной около 100 метров). Издалека мы увидели Моше Розенфельда, выходящего навстречу Словику, и наш страх рассеялся.

Мы присоединились к Моше Розенфельду, шестидесятилетнему еврею, которому Словик поручил отвести нас к группе евреев. С сожалением должен отметить, что Моше Розенфельд не решался отвести нас к группе и начал спорить со Словиком. Розенфельд, конечно, в конце концов сдался и не стал мешать нам идти дальше.

Несмотря на сопротивление Моше Розенфельда (которое, возможно, было вызвано голодом, тяжелыми условиями и смертельной опасностью), мы бодро продолжили путь, следуя указаниям Словика, и через два километра нашли группу евреев. Их было около 70 человек, в том числе четыре или пять друзей, с которыми мы работали в лесу. Они рассказали нам, что в канун субботы им удалось бежать из города вместе с Сенькой Меламедиком, которого застрелили, когда он перелезал через забор на ферме Пороцких; также был застрелен сын Эльки и Мордехая из Новой Руды.

Наше прибытие вызвало споры и гнев по поводу того, имеем ли мы право присоединиться к группе. Почувствовав, что у нас с собой есть еда, мужчины забрали ее у нас, расселись и все съели. Это была взятка за то, чтобы мы остались с ними. Группа жила без еды и средств к существованию, не имея никаких контактов с внешним миром, за исключением сына Словика – Казика, который приходил, чтобы перевезти группу из одного места в другое. Иногда он также приносил немного еды, но ничто из этого не доходило до маленьких и слабых членов группы.

После того как мы провели в лесу несколько дней, я организовал пять юношей из группы. Это были сын Сеньки Иегуда Меламедик, Иегуда-лех Лорбер и другие, имена которых я уже не помню. Мы решили пойти в село Волчицк, чтобы попросить еды у крестьян.

Когда мы впятером вышли на грунтовую дорогу, ведущую в село, нас поймал украинский лесник и хотел отвести в полицию. В то время было объявлено, что за каждого пойманного еврея, живого или мертвого, они заплатят солью, которая была ценным товаром.

Сначала было непонятно, куда он нас ведет, но по пути украинец похвастался мне, что получит за нас восемь мешков соли; тогда я понял его намерения. Я успел передать своим друзьям сигналами, что нам нужно при первой же возможности уходить и не позволить сдать себя в полицию.

Когда мы зашли в густую рощу, я подал сигнал, и все мы побежали в разных направлениях. Сопровождавший нас заволновался, потому что не ожидал, что мы, дети, осмелимся убежать. Он сделал два выстрела, и мы бежали, пока в нас еще теплилась жизнь. Я добрался до группы в лесу и рассказал о случившемся.

Прождав день, мы отправились на поиски моих четырех друзей, но безуспешно. Только через два дня все четверо вернулись в группу, каждый по отдельности, с рассказами о своих трудностях после побега.

Мы пробыли там около недели и должны были снова организоваться, чтобы найти хоть какую-то еду. Мы выехали ночью и прибыли в село в полночь. Мы стучали в двери домов и просили еды. Иногда дверь открывалась и крестьянин или женщина жалели нас и давали нам кусок хлеба или немного картошки; в других случаях те, кто видел нас, захлопывали дверь, произнося проклятия и оскорбления.

Несмотря на неудачи, добычи было много. Каждый унес по полмешка драгоценных продуктов. Тем временем начали организовываться семейные лагеря, которые сами заботились о себе.

Однажды ночью большинство людей ушли, и мы с Авраамом Городецером и его дочерьми остались в лесу одни. К этому времени я начал хорошо ориентироваться в окружающей местности. Я прекрасно освоился в лесу, у меня развилось своего рода шестое чувство, и я смог за короткое время найти рассеявшихся евреев и присоединиться к ним. Это происходило много раз. К сожалению, я вынужден рассказать об одном неловком случае. Один из мужчин ударил меня, потому что я осмелился присоединиться к группе, и ситуация стала угрожающей, но потом, со временем, взрослые поняли, что могут извлечь пользу из того, что я так хорошо знаю лес, и стали использовать меня в качестве проводника.

Как-то я отвел Михала и Зиселя Братов и их сына Моше в село Серхов, где они отдали свои ценности знакомым крестьянам. В обмен они получили еду, а затем вернулись в лагерь. Я тоже получал за свои хлопоты чем подкрепиться. Я стал известен как лучший проводник. Я был проводником у Авраама и Хавы Пухтик и у многих других.

Приближалась зима. Мы готовились к ней, копали «зимний дворец». Те, у кого родственники были в боевых частях, стали переезжать со своими семьями в семейный лагерь, который начали организовывать боевые части Макса и Крука. В конце концов я остался один в лесу, рядом с фермой братьев Сурма, которые были польскими кузнецами из Конинска.

Они мне помогали. Они всегда вовремя предупреждали меня о бродящих вокруг крестьянах, о появлении полицейских и о многом другом. Однажды, в тот же период, я встретил в лесу вдову Рахиль и двух ее маленьких дочерей, которым удалось спрятаться и убежать. Я предложил им остаться со мной.

Долгий путь к гражданскому лагерю

После первого снегопада я решил отправиться в город и попросить у поляка, жившего в нашем доме, одежду и ценности, которые мы оставили у него на хранение. Я оделся как деревенский житель, в грубую шерстяную куртку и лапти, и пошел «домой». Вот только за это время он перебрался в другой дом, в один из «избранных» домов. Я нашел его. Он переехал в дом доктора Стокальского, на другом конце города, рядом с украинским полицейским участком, который располагался в доме зубного врача Гелера. Я пришел туда во второй половине дня. Они были поражены, увидев меня, и настоятельно советовали мне немедленно покинуть дом и вернуться ночью. Я пошел в рощу и спрятался там в кустах до ночи.

Ходить ночью по городу, да и за его пределами, было занятием, сопряженным со смертельной опасностью. С наступлением сумерек вступал в силу комендантский час, и тех, кто его нарушал, расстреливали без предупреждения. Главная трудность заключалась в том, чтобы перейти железнодорожные пути, где стояли немцы и украинские полицаи. Наконец мне удалось воспользоваться тем, что часовой отошел, и я перешел через переезд. Дороги и дворы в городе были хорошо освещены, и я благополучно добрался до дома поляка. Они радушно встретили меня, накормили горячей едой. Мне вернули кое-какую одежду, в основном поношенную так, что ее уже вряд ли можно было использовать. «Это все, что у нас осталось», – сказали они. Мне удалось вернуться в свое убежище в лесу и отдать одежду семье Сурма. Они рассказали мне, что немцы издали распоряжение для жителей села, запретив им ходить в лес, где три дня подряд лежал снег. Они не хотели, чтобы те замели следы партизан и евреев, прятавшихся в лесу.

Рахиль пошла в дом семьи Сурма, девочки остались снаружи у костра, а я пошел в наш шалаш. Я был измотан и заснул.

Когда я проснулся, то увидел перед собой четырех вооруженных мужчин, которые направили на меня винтовки. Но они велели не бояться красных партизан-товарищей. Они рассказали, что когда зашли в лес, то издалека увидели женщину, которая, увидев их, побежала в сторону шалаша. Они погнались за женщиной, потому что у них был неудачный опыт с крестьянкой из деревни Череваха, когда они выходили на диверсию на железнодорожных путях. Крестьянка предупредила полицию, и партизаны были вынуждены отступать, пока не пришли в район Конинска.

Я предложил им жареную картошку, имевшуюся в шалаше. Они рассказали, что принадлежат к партизанскому отряду под командованием Насекина и занимаются минированием железнодорожных путей. Тем временем Рахиль с дочерьми вернулись в шалаш. Партизаны предложили мне стать их проводником и привести их к железнодорожным путям. Я с радостью согласился. Мне приказали приготовить ножи из полосок металла, чтобы копать мерзлую землю.

Я попросил у братьев Сурма полоски металла, из которых можно было бы сделать эти ножи, необходимые для копания картофеля. Я знал, что у них есть такие вещи. Сурма дал мне несколько ножей. В ту же ночь я привел партизан к железнодорожным путям, где крестьяне стояли на страже, на расстоянии 250–300 метров друг от друга. Костер обозначал их присутствие. Один из партизан задушил одного охранника, а мы с другим партизаном быстро пошли закладывать мину. Сначала мне приказали установить мину самому, но один из партизан возразил против того, чтобы посылать молодого человека на опасную и незнакомую работу. В любом случае я установил мину так, чтобы к ней был прикреплен длинный шнур для приведения ее в действие.

Я установил мину под руководством партизана и протянул шнур до входа в лес, на расстояние около 200 метров. Когда подошел поезд, нам с трудом удалось добраться до леса. Мы с партизаном остались у входа в лес со шнуром, а остальные трое отступили вглубь леса.

Я дернул за шнур, когда паровоз оказался на мине. Раздался громкий взрыв, паровоз и восемь вагонов с солдатами взлетели в воздух. Я хотел побежать и схватить оружие, но партизан сделал мне замечание и приказал быстро бежать за ним в лес. Это был первый диверсионный акт, совершенный в Маневичском районе. И впоследствии я буду этим гордиться.

Мы вернулись в шалаш, и партизаны пообещали мне, что сообщат в штаб о моем участии в подрыве поезда. Через несколько недель ко мне пришли несколько партизан из отряда Крука с приказом, чтобы я присоединился к партизанскому отряду. До сих пор я не могу вспомнить, забрали ли Рахиль и ее дочерей в семейный лагерь.

В лагере Крука мне рассказали в общих чертах о том, что произошло. В штабе Насекина в адрес Крука были выдвинуты обвинения в том, что его отряд проводит недостаточно диверсионных операций, а какой-то подросток, прятавшийся в шалаше в Конинском лесу, своими руками взорвал поезд. Видимо, именно тогда вспомнили, что я остался один в шалаше, и пришли забрать меня в часть. Весть о первом подрыве быстро распространилась по партизанским отрядам. Мне тогда было 14 лет, и меня забрали в семейный лагерь. В лагере я попал в караульное подразделение.

Однажды, стоя в карауле на дороге, ведущей к семейному лагерю, я издалека увидел, как приближаются два партизана из отряда Насекина. Я видел, как они размахивали руками, как будто спорили. Партизаны увидели меня и стали приближаться. Я узнал одного из них, Острикова, который был со мной во время подрыва поезда. Он тоже узнал меня и стал разговаривать со мной, спрашивал, как я себя чувствую, не покажу ли я ему свою винтовку. Я не растерялся и протянул ему винтовку, как вдруг он серьезно сказал: «Мы немцы, переодетые партизанами. Вы арестованы!» Он ударил меня прикладом винтовки по голове и подвел к охраннику боевой части. Я увидел, что охранник был весь в крови, а оружия у него не было. Они обманом забрали и его винтовку.

Это был Файвель Шафран из Лишневки. Нас заставили встать на колени друг за другом: меня спереди, а Шафрана позади меня. Вдруг, повернув голову, я увидел, что один из партизан заряжает винтовку. Они просто хотели убить нас двоих одним выстрелом. Два выстрела насторожили бы партизан в лагере. Когда я понял, что происходит, я вскочил и быстро побежал в лес, чтобы добраться до лагеря и сообщить еврейским партизанам об этих двух убийцах. Как только я побежал, раздался выстрел, и я понял, что Файвель убит. И действительно, еврейский партизан был убит русскими партизанами. Одним из них был еврей из Одессы по фамилии Базыкин, который скрывал свое еврейство, активно участвуя в убийстве евреев. Позднее он был убит бандеровцами, состоявшими в сношениях с группой партизан. Украинцев они отпустили, а вот он, еврей-обманщик, поплатился жизнью.

Новая жизнь

Жизнь начиналась заново. Бойцы среди нас время от времени выходили на диверсионные операции, и хотя группы менялись, в районе почти всегда находился отряд бойцов.

Было решено создать передовой отряд охраны с патрулями, рядом с сезонкой. Меня назначили в патрульно-охранное подразделение, и я оставался там до второй облавы и до конца 1943 года.

Во время второй облавы я покинул нашу базу. Все призывники присоединились к освободительному походу партизан города Ровно. Когда освободили город Маневичи, я переехал туда, где попал в семью Лорбера («Малинки»). Я жил с ними до тех пор, пока меня не призвали в антибандеровский отряд.

Я покинул город и после больших трудностей добрался до Израиля. В качестве солдата я участвовал в Освободительной войне, Синайской кампании, Шестидневной войне и Освободительной войне Йом-Кипур.

Командир следует тому, что проповедует

Ашер Мирочник

Жизнь в семейном лагере протекала по расписанию, установленному в военном лагере; существовало разделение труда, порядок и дисциплина.

Однажды мы узнали, что немцы, наверняка с помощью украинцев, планируют облаву в нашей части леса. И тогда произошло то, чего я не могу забыть. Янкель Вольпер, которому было 12 или 13 лет, родственник трех братьев Вольперов, спросил, может ли он присоединиться к начавшему отступать боевому подразделению.

В лагере говорили, что каждый спасает свою шкуру сам и это зависит от его собственного знания леса. Если он знал об опасностях леса, то мог выжить.

Янкель подошел к командиру Круку и попросил разрешения присоединиться к партизанам. Я своими ушами слышал, как Крук приказал ему уйти и предупредил, что если он попросит еще раз, то пристрелит его. И действительно, когда Янкель снова подошел к нему, умоляя позволить ему присоединиться к своим родственникам, Крук без колебаний застрелил его из автомата. Янкель остался лежать на снегу, безжизненный, подложив одну руку под голову и подняв одну ногу. Когда мы вернулись на базу после облавы, то нашли труп мальчика в той же позе, припорошенный снегом, только глаза ему выклевали вороны. Этот случай потряс многих из нас до глубины души, и я до сих пор не могу забыть это зрелище.

Голодный мальчик

Ашер Флеш

Ханука 1942 года, начало зимы. Выпал первый снег. Это начало нашей самоорганизации в лесу, с Круком в качестве лидера группы. У молодежи было всего несколько единиц оружия. Еще не было разделения на бойцов и небойцов. Это был просто лагерь беженцев, которые боялись выйти из леса и довольствовались тем малым количеством еды, которое им приносили Крук, назначенный ими командиром, и еврейская молодежь.

С нами также была группа молодых людей и детей, которым удалось ускользнуть из окрестных городов и убежать в лес. Среди них был десятилетний мальчик Идель (Джек) Меламедик, сын Сеньки из Маневичей. О нем некому было позаботиться, он сильно страдал от голода, и у него не было сил терпеть. Вдруг Идель стал исчезать из лагеря. Один раз, два, три раза. Время от времени он возвращался с небольшим количеством еды в своем мешке. Стало ясно, что он ходит в деревню Галузию, где родились его отец и дед, и находит крестьян, которые еще помнят прошлые добрые дела его деда Авраама и его отца Сеньки. Эти люди кормили его и время от времени давали ему немного провизии на дорогу.

Крук узнал об этом. Он пришел в ужас, узнав, что маленький еврейский мальчик в одиночку ходит просить еду, поскольку боялся, что его поймают и он расскажет полиции о местонахождении лагеря или что они пойдут по его следам.

Он вызвал меня, как одного из взрослых в лагере, и сказал, что необходимо напугать мальчика, чтобы он больше не смел выходить из леса; если мальчик не послушается, ему ничего не останется, как застрелить его.

По приказу Крука я взял мальчика и повел его на окраину лагеря. Там я приказал ему с моей помощью вырыть яму. Когда яма была вырыта, я велел ему залезть в нее и лечь. Идель, ничего не подозревая, залез в нее и сказал мне: «Реб Ашер, как я могу лечь, мне холодно…»

Я велел ему выйти и предупредил, что на этот раз я только пугаю его, как приказал Крук, чтобы он перестал ходить в Галузию. Но если он еще раз выскользнет из леса и побежит в деревню, Крук убьет его и зароет в той самой яме.

Этот случай повлиял на Иделя, и он больше не ходил в деревню по собственной инициативе. Идель (Джек Меламедик) выжил и сегодня живет в Монреале, Канада.

Из записной книжки партизана

Дов (Берл) Бронштейн

Мы совещались на протяжении многих часов. Что нам делать? Бежать? Куда? С кем? Ведь у нас не было даже оружия. Одним из препятствий, мешавших раннему и организованному побегу из Маневичей, было то, что это подвергло бы опасности семьи. Немцы и украинцы распространяли предупреждения о том, что за побег одного человека будет отвечать вся семья. Страх начал проникать в наши сердца. Намеки украинцев на ликвидацию евреев участились.

Климчак, старый украинец, и его сын прожили много лет среди евреев в Маневичах. Они вели себя порядочно по отношению к нам, а иногда бывали очень полезны. Евреи приносили на хранение Климчакам какие-то свои вещи. Большая часть имущества оставалась у них, так как большинство евреев было ликвидировано, но не было случая, чтобы евреи, скрывавшиеся в лесах или в деревнях, пришли к ним за возвратом имущества, а они не выполнили просьбу. Мне лично они прислали через крестьянина сообщение, в котором говорилось, что они хотят передать мне все мои вещи.

Перед второй «акцией» ко мне пришел старший Климчак и настоятельно предложил мне бежать в лес и скрываться там несколько месяцев, до конца войны. Потом стало ясно, что не я один получил от него такой совет.

Он посетил большинство своих еврейских знакомых и рекомендовал им то же самое. Климчаки действительно помогали, несмотря на большую опасность для них самих; им даже угрожал их сын Андрюша, который был на службе у немцев, а позже стал офицером у бандеровцев.

В Маневичах сохранялась подавленная атмосфера, люди относились друг к другу настороженно. Мы часто встречались и советовались по вопросу побега в лес. Предложение бежать исходило от руководителя группы «Тудниким», немца, который в 1941–1942 годах жил в доме Ешаягу Цвейбеля. Он проявлял к нам дружеское отношение и оказывал помощь, хотя делал это в замаскированной форме. Немец не был согласен с предстоящим, но его заставили принимать участие в программе немцев и украинцев по уничтожению евреев. Он сразу же передал сообщение об этом Ешаягу Цвейбелю и Пинхасу Тине, благословенной памяти, которые работали рядом с ним в лесу, заготавливая деревья для перевозки. Он, «тудник», не знал достаточно, чтобы назвать точную дату, но предупредил, что событие, скорее всего, произойдет в ближайшие дни. Новость была передана. Первыми бежали семья Цвейбель (Еешаягу, Сара, Эстер и Ида) и семья Зингель (Арье, Малка), а также Пинхас Тина.

Я тогда работал вместе с моим братом Зевом, Хаимом Шерманом и Шмарьягу Гузом на лесопилке в Довжице, делал деревянные опоры и деревянные шпалы для железнодорожных рельсов. А потом моя невестка, Этель Финкель, приехала с ребенком на руках 19 элула 5701 (1942) года и крикнула, что город окружен полицией и гестапо, а некоторые были застрелены при попытке бегства через забор Пороцкого. Мы попытались бежать в направлении старой церкви, через старое кладбище, но нас обстреляли. Мы вернулись назад. Мы снова попытались перейти через Людову улицу, но и здесь нас сильно обстреляли. Мы прошли по всей длине Торговой улицы. Здесь украинский полицай попытался остановить нас, направив к месту работы. Мы с радостью пошли, потому что оттуда мы побежали в лес в сторону Конинска, к дому Ясентия Словика.

Словик был известен как человек религиозный, доброжелательный, хорошо относящийся к евреям. Его дом находился рядом с принадлежавшим ему участком леса. Его сын Казимеж в немецкий период был лесником и вел себя так же, как его отец, подвергая свою жизнь опасности ради спасения евреев. Следовательно, все бежавшие инстинктивно, не говоря друг с другом, чувствовали, что убежище можно найти у Словика. И неудивительно, что в первые дни после бойни в лесу возле его дома собралось около сотни человек, и те, кто добрался до его дома, выжили и позже организовались в семейный лагерь или присоединились к боевому подразделению. Я пробыл у Словика всего один день; он любезно принял нас, накормил и рассказал о нескольких евреях, которые прятались в разных концах леса.

В тот же вечер мы, четверо мужчин, отправились в направлении торговцев конской сбруей в Лесовом. Мы добрались до дома семьи Сурма – семи братьев, самым старшим из которых был Франек. Франек накормил нас досыта и подарил револьвер и 15 патронов, несмотря на то что Шмарьягу Гуз, один из нашей четверки, в прошлом вел себя по отношению к нему не очень хорошо. Шмарьягу снял свое обручальное кольцо и протянул его Франеку. Тот отказался взять кольцо, но Шмарьягу настаивал.

Мы пошли к польскому сапожнику Пухтовскому в Луков. Мы попросили его помочь нам вывезти евреев из Маневичей. Это было в среду, 20 элула. Сапожник согласился и даже сообщил нам, что у него прячутся две еврейские сестры, Двора и Дина Зильберштейн. Они сразу же присоединились к нам, и мы вернулись в лес к Словику. Словик пошел проверить возможность спасения других евреев, и действительно, он привез в телеге, покрытой сеном, Райзел Гуз, жену Шмарьягу, и двух их детей, Итку и Якова. Они прятались у Климчака, и Словик с его помощью забрал их.

Сила оружия

Средством выживания в борьбе с убийцами евреев было оружие; невозможно недооценить важность наличия у евреев оружия в период холокоста. Несчастный еврей был приговорен к смерти, но с оружием в руках он твердо стоял на ногах и сохранял достойное лицо – свое и своего народа.

У моей группы были пистолет и польская винтовка. С этим заряженным оружием мы прибыли в деревню Собещицы, чтобы раздобыть еды. Мы постучали в дверь крестьянина, и перед нами появилось несколько украинцев с топорами в руках. Увидев в наших руках оружие, они опустили топоры, заявив, что приняли нас за евреев. Эти неевреи не могли себе представить евреев с оружием. Мы во всем были похожи на украинцев. «А что бы вы сделали, если бы здесь появились евреи?» – спросили мы. И ответ был таков: то же самое, что сделали с семьей Бриль, с тремя ее членами. «Три украинца сдали их полиции и в обмен получили 30 килограммов соли!» Мы вывели неевреев на улицу, отобрали у них топоры и, используя наше оружие в качестве угрозы, узнали у них адреса тех, кто обменял евреев на соль. Мы приказали им вырыть яму, расстреляли их и бросили в нее. С большими усилиями мы поймали и тех, кто получал соль, и их тоже расстреляли. Мы подожгли дом одного из них, огонь распространился по деревне, зазвонили церковные колокола. Новость быстро распространилась: «Евреи мстят за кровь своих братьев!» И в итоге наши действия отпугнули «охотников за евреями».

У нас были польские друзья, явно настроенные против немцев. К ним присоединились и молодые украинцы. Мы встречались с некоторыми из них и объясняли им, что в настоящее время немцы с помощью славян ликвидируют евреев, но после евреев они поработят и ликвидируют и славян. Мы говорили об общем враге – проклятых немцах и их пособниках.

Убедив их, мы получили польскую винтовку и 30 патронов. Я потренировался с винтовкой и понял, что готов ее использовать. Первая возможность представилась сразу же: около десяти украинских полицаев под командованием немецкого сержанта заняли территорию на перекрестке дорог между городком Польская Гора и Конинском. Мы шли через этот район и вдруг услышали: «Стоять! Не двигаться!» Рота бежала, а я остался с заряженной винтовкой, спрятанной в укрытии. Я выстрелил в полицая, Ваську Зарука, которого давно знал. Он был ранен в колено и закричал: «Спасите!» Полицаи покинули район и взяли лошадь и телегу, чтобы отвезти раненых на лечение.

В снежной яме

Семья беженцев с оккупированной территории Польши, два брата и две сестры, жила у моего дяди Иосифа Мерина в Маневичах. Во время первой акции они схватили старшего брата, Цви, и били его до тех пор, пока он не захлебнулся кровью. К счастью для него, его отпустили. Во время второй акции Цви удалось убежать в лес. Сестра Цви, Ханаке, уже стояла голая в яме, готовая к расстрелу, но в последнюю секунду немец сказал ей бежать. Она схватила платье из кучи и убежала. Она перешла через железнодорожные пути и дошла до Лесового.

Когда она бродила там, в кустах, она заметила тень мужчины. Они играли в прятки, она и тень. Ханаке попеременно то появлялась, то пряталась, пока не решила посмотреть на «тень» вблизи. И вот они встретились. Крики радости потрясли окружающую тишину. Это был ее брат, Цви.

Ночью они нашли приют у поляков. Через несколько дней они встретились с другим евреем из Ковеля по имени Мундек. Поляки каким-то образом прятали их от немцев и их приспешников, пока однажды Макс (партизанский лидер) не встретил их. Тогда они, эти поляки, умоляли его забрать у них евреев, чтобы спасти их от немецких зверств. В те времена у немцев было одно наказание и для еврея, и для тех, кто его прятал: смерть.

У Мундека было оружие. Как и все польские жители, он сотрудничал с партизанами, делая все, что те потребуют. Среди прочего нам были нужны батарейки для фонариков и оборудование для радиосвязи с Москвой. Однажды командир «Шталицы», Наровский из Маневичей, принес нам эти вещи. Он получил их от аптекаря Белинского в обмен на мясо. Мы договорились, что в один из воскресных вечеров придем и получим то, что просили. Наровский пришел с опозданием. Мы ждали его. От нечего делать я ходил по комнатам и вдруг увидел, как одна женщина быстро легла в постель и накрылась. На мой вопрос, кто она, хозяйка дома ответила: «Моя дочь». Мы сели за стол, чтобы поесть, и передо мной оказалась дырявая занавеска, закрывающая дверной проем комнаты, где лежала женщина. Она повернулась на кровати, посмотрела на меня и, казалось, узнала меня. Когда я закончил есть и был уже на улице, вышел Наровский и сказал мне:

– Вас кое-кто хочет видеть.

На секунду меня пронзила дрожь. Может быть, это был кто-то из моей семьи? Я вернулся в дом и вдруг увидел Ханаке Гольдберг.

– Почему ты спряталась в постели? – спросил я.

– Я думала, что вы немецкие полицейские.

– А где те два мальчика, что были с тобой?

– Недалеко отсюда, – сказала она и разрыдалась, умоляя нас забрать их оттуда и спасти от верной гибели.

В этот момент вошел Наровский и добавил:

– Это возможность для них пойти с вами. Мы очень боимся, что нагрянут немцы. Если они появятся, то убьют всех нас.

Я поручил своим друзьям пойти к Франеку Сурме, а сам вместе с Ханаке отправился за двумя мальчиками. После того как мы прошли пешком довольно большое расстояние, я спросил Ханаке:

– Еще дальше?

– Нет, – ответила она и разрыдалась.

– А почему ты плачешь?

– Бог знает, живы ли они еще, – сказала она. – Вот уже две недели, как их уст не касалась еда, с тех пор как выпал первый снег, я не могла навестить их.

– А кто обеспечивал их едой до снега?

– Калиш, – сказала она.

Я был поражен, услышав его имя. Тот самый Калиш фигурировал в нашем черном списке на ликвидацию. Только на прошлой неделе наши люди ликвидировали одного из его сыновей, а потом я услышал, что Калиш сделал для них палатку на вершине ямы и снабдил их пилой и топором – жизненно необходимыми вещами для лесных жителей – в дополнение к посуде.

– Я сама, – рассказала Ханаке, – шью, и две недели назад я ходила шить для поляков в одну деревню и осталась у них.

– Это дальше? – спросил я ее.

– Нет, совсем близко, – ответила она.

В тот вечер я надел длинную шубу. У меня была винтовка и ранец с патронами. Я уже взмок от пота, а места, где должны были находиться мальчики, все не видел. Наконец, мы добрались до леса. Ханаке начала кричать:

– Цви, не бойся. Берл здесь.

Я посмотрел. Укрытия было, пожалуй, размером с небольшой стол, и на нем лежал снег толщиной не менее полуметра. Мальчики пытались выбраться, но у них ничего не получалось. Я решил пойти к дому Калиша, расстояние до которого несколько километров. Я разбудил его.

Он запряг двух лошадей и взял с собой две лопаты. Мы быстро убрали снег с импровизированного укрытия и вытащили двух замерзших мальчиков.

Трудно было сказать, живы они или мертвы. Я усадил их в сани, и мы поехали к семье Сурма. В доме их накрыла волна тепла, в котором они так нуждались. Хозяйка дома поставила на стол большую миску творога со сметаной и буханку хлеба. Все это было съедено в одно мгновение. Я не разрешил им взять добавки, боясь за их здоровье. Когда они достаточно согрелись, я перевез их на санях в более безопасное место, где мы временно остановились. Пища тогда перестала быть скудной. Булки росли на деревьях.

Через десять дней я перевел их в Кухотскую Волю, где мы были более обустроены. У нас были порядочные укрытия, самодельные душевые и еда практически в изобилии – фактически «комфортная жизнь». После нескольких дней отдыха и интенсивного мытья в наших душевых их перевели в гражданский лагерь, где они оставались до конца войны. Вдвоем они эмигрировали в Южную Америку. Ханаке вышла замуж за Шаю Флеша. Они тоже эмигрировали в Южную Америку, а во время своего визита в Израиль навестили и меня.

Операция «Кровная месть»

Вот несколько воспоминаний о первых украинских партизанах, основателях партизанского отряда в нашем районе.

В 1933 году молодежь нескольких деревень собралась в этом районе и попросила у польского правительства разрешения на первомайскую демонстрацию. Разрешение не было получено, но украинцы все равно провели демонстрацию. Была вызвана полиция из Карасина и Маневичей, а из Ковеля прибыл специальный полицейский поезд. Разгорелись страсти, и один из демонстрантов бросил камнем в лицо начальника карасинской полиции. Он был ранен, ему выбили несколько зубов. Он выстрелил и попал в одного из демонстрантов. Беспорядки нарастали. Начались аресты и быстрые судебные процессы. Многие из демонстрантов были приговорены к трем, четырем, пяти и десяти годам лишения свободы.

Через несколько лет, после смены власти в 1939 году, все заключенные вернулись домой. Правительство теперь находилось в советских руках. Земли собственников находились в советских руках. Земли конфисковывали силой в соответствии с местными постановлениями.

Были созданы колхозы и сельскохозяйственные коммуны. Участники первомайских демонстраций прежних лет получили работу в качестве директоров колхозов, продовольственных складов и прочего.

В 1941 году, с началом немецко-русской войны, советская армия отступила, за ней последовали местные директора и просоветские рабочие города Харькова. Там все они получили инструкции вернуться в родные места и организовать партизанское движение.

Однажды четверо жителей местечка Маневичи вернулись домой. Но в ту же ночь они были арестованы своими друзьями, демонстрантами и узниками мая 1933 года, решившими сотрудничать с немцами. Четверо были переведены в тюрьму в Ковеле и там ожидали своей очереди, когда их поведут на расстрел, как это было принято у немцев в то время.

Во время пребывания в тюрьме четверо познакомились с двумя другими молодыми людьми из Ковеля. В тюрьме они также познакомились с Сохаром, который посоветовал им бежать, так как приближался их конец. Он пообещал им, что закроет глаза на их побег. На следующую ночь они перепилили решетку, сплели из своей одежды веревку и один за другим спустились на землю; оттуда они перебрались через ограду и убежали к двум своим друзьям.

В тот же день они получили две полуавтоматические винтовки с боеприпасами, и все шестеро прибыли в наш отряд. Еще четверых снабдили оружием, и все вместе они начали действовать. Вначале они действовали в небольших масштабах, но последовательно. Они ликвидировали доносчиков, украинских полицаев и расхитителей еврейского имущества. На некоторое время к ним присоединились поляк Макс (Собесяк), я и еще несколько евреев. Маленькое, ограниченное подразделение росло. Мы перешли в населенные пункты Кухотская Воля и Сазанка, где уже находились первые подразделения полковника Бринского («Дяди Пети»), впоследствии ставшие центральным командованием, в подчинении которого находилось подразделение Крука.

Давление на дядю Петю со стороны партизан из отряда Макса с целью проведения ответных операций дошло до точки кипения. И вот однажды Макс вернулся от верховного командования с известием о том, что дядя дал согласие на предполагаемый поход. Мы, 13 бойцов, сразу же вышли на дорогу. Из лагеря Крука к нам присоединились еще три еврейских бойца: Давид Бланштейн, Зев Аврух и Иосиф Таненбаум. В ту же ночь мы добрались до местечка Маневичи. Мы прятались там до заката следующего дня, занимая позицию, с которой мы могли видеть, но не быть замеченными. Я отвечал за проведение операции. Но когда наступил час Х, я не знал, с чего начать.

Обдумав все, я пошел в ближайший дом и приказал хозяйке дома пойти и позвать деревенского старосту. Но она вернулась, заявив, что старосты нет дома. Я приказал ей пойти во второй раз и не возвращаться без него. Когда они появились, я послал двух человек охранять дорогу, ведущую в село из Маневичей, на случай если немцы или немецкая полиция придут и застанут нас врасплох. Приказ был такой: стрелять в немцев и отступать. Я послал трех наших бойцов к церкви на перекрестке дорог в центре села. Остальных я разделил на две группы: одна была под командованием Давида Бланштейна, а вторая – под моим командованием.

Я со своими людьми подошел к первому дому и снял дубленку. Тогда Сырков подошел ко мне и сказал:

– Тебе будет холодно. Надень что-нибудь полегче.

Я помню, что мое сердце громко билось. Руки тряслись. Гнетущая мысль не покидала меня: как можно войти в этот дом и убить просто так? Допустим, я знаю этих людей. Но как только перед моими глазами появился известный убийца евреев, даже я превратился в дикаря и застрелил его.

Мы обошли дом спереди, добрались до старосты села, который сотрудничал с немцами, и ликвидировали его. Жена старосты, Марья, успела убежать через окно. Шая Флеш караулил снаружи, он выстрелил в нее, но не попал. В тот же момент прибыла наша группа, которая привела дочь старосты и ее мужа.

Для нас наступил момент колебаний. Мы размышляли. Ее муж был моим соседом по Маневичам. Он упал к моим ногам и умолял сохранить ему жизнь. Я его не трогал его. Тем временем его жена тоже умоляла оставить его в живых. Согласно информации, которую мы получили о ней, она тоже заслуживала смерти. Ее муж впал в истерику. Я пожалел их и предупредил, чтобы они не выходили из дома.

Мы продолжили путь к другому нееврею, известному в качестве настоящего палача евреев. Там были и его друзья. Мы расстреляли их одного за другим. Оттуда мы отправились еще в несколько домов в рамках операции «Кровная месть». В конце кампании мы встретились со второй группой.

В общем, на тот момент мы ликвидировали сорок одного немецкого коллаборациониста и всех, кто был с ними. Остальные скрылись. Следующим этапом этой операции была конфискация их имущества – имущества, украденного у евреев. Мы также забрали волов, коров и лошадей, которые были привязаны к повозкам и которых можно было захватить. Конвой продолжал движение на расстояние трех километров. На следующий день на рассвете мы прибыли в штаб, чтобы отчитаться перед дядей Петей.

В этой операции принимали участие молодые люди, ставшие одними из основателей «Партизанки». Именно эти люди в свое время вели переговоры с командиром украинских полицаев Сливчаком, который своими руками убивал целые семьи партизан.

Надя-кухарка

Мы покинули лес Словика и нашли Крука с его партизанами. Мы расположились недалеко от него и принялись за работу.

Мой дом в городе и дом Якова Бергмана находились недалеко друг от друга. Я знал, что в его доме есть кухарка по имени Надя. Она была родом из России, у нее были связи с украинской полицией, для которой она готовила. Однажды мы поехали к Василю Барону в Маневичи. Мы попросили его жену связать нас с Надей. Мы назначили конкретный день и час для этой встречи.

Мы, пятеро партизан, приехали в условленное место. Двое из нас несли охрану на дороге, возле дома, а я с двумя другими ждал на улице. Встреча в селе Луковка была краткой и по существу. Мы предложили ей, чтобы на следующую встречу она пришла с несколькими немцами, если это возможно.

Восемь наших пришли на следующую встречу в восемь часов вечера. Мы ждали до 22:30. Мы посмотрели в бинокль и увидели, что к нам приближается около 25 немцев. Мы немедленно покинули район.

Мы снова связались с ней, и она стала кричать, что мы не пришли на встречу. Конечно, мы извинились и пропустили это мимо ушей. Мы назначили еще одну встречу рядом с кирпичным заводом, который находился недалеко от Маневичей. На этот раз она пришла с десятью немцами.

Мы договорились о третьей встрече. На этот раз мы посоветовали ей раздобыть немного яда и подсыпать его в пищу украинским полицаям. Она согласилась выполнить это задание с оговоркой, что если в результате этого поступка ей придется бежать и она дойдет до леса и там встретит евреев, то она взорвет их гранатой, даже если погибнет вместе с ними. Я хотел сразу же убить ее, но мои друзья-неевреи не позволили мне. За этот проступок меня перевели на другой участок.

Надя взяла яд с собой, и прошел слух, что на лесопилке в Черевахе она отравила 25 немцев, после чего вместе с двумя казаками бежала в сторону хутора Мощицкие Бугловоки. Там она встретила штабной патруль, и они отвели ее в лес.

Ответственными за кухню в те дни были Осташенко-Мориняк и его сын Коля. Через несколько дней, когда она освоилась и стала немного известна партизанам, ее назначили ответственной за приготовление пищи. И вдруг она была поймана с поличным с тем же ядом в руке, который она намеревалась положить в кастрюлю с молоком. Ее немедленно отвезли в специальное подразделение – базу № 5 под командованием майора Махмеда (Меламеда). Несмотря на приставленную к ней строгую охрану, ей удалось украсть винтовку и сбежать.

В ту же ночь я отправился в путь вместе с Шаей Флешем. Мы ехали на двух телегах с мешками муки из Галузии на базу № 5, когда наши лошади внезапно насторожились. Я выскочил из телеги и увидел перед собой Надю. В ответ на мой вопрос «Куда?» она наставила на меня винтовку.

Я не растерялся. Я схватил ее винтовку одной рукой, а другой потянул ее за волосы. Я сказал своему другу Шае, чтобы он сообщил в штаб о случившемся. Тут же с другой стороны появился Махмед, который без промедления достал пистолет и выстрелил в нее. В этот момент подъехал и командир спецподразделения Василенко. Увидев, что произошло, он изучил окрестности и обнаружил двух казаков, друзей Нади. Он нашел их спящими, вывел на улицу и расстрелял.

Свадебная операция

Во время работ на железной дороге в городе Маневичи был поврежден поезд с солью, в те времена жизненно важным товаром. Это позволило жителям украсть значительное количество соли.

После этой операции мы узнали, что в соседнем селе Вырка в субботу вечером ожидалась свадьба, на которой должен был присутствовать украинский полицай. Я доложил об этом капитану, и он приказал убить полицая. Для этого мы раздобыли двух лошадей, которых вернули через несколько дней. Доносчик, тоже полицай, спрятался в доме своего шурина (Сака), потому что тот отказался сотрудничать с нами, партизанами, а он согласился. Когда евреи ходили по лесам и деревням, стучались в двери к жителям, чтобы получить кусок хлеба, картошку или любую другую еду, чтобы утолить голод, он давал им что-нибудь и даже приказал своему младшему брату вывести евреев из села и отправить их в лес. Когда я появился в их доме, меня приняли тепло, несмотря на то, что когда он меня впервые увидел, то испытал шок. Я успокоил его и заверил, что гуманные поступки вознаграждаются. Члены семьи с большим волнением стали обнимать и целовать меня. Они накрыли королевский стол, учитывая условия тех дней, и в конце концов, с большим трудом, я смог вывести своего друга из дома.

Мы вышли на дорогу в сторону Вырки. На середине пути мы издалека увидели мигающий свет. Мы решили выяснить причину появления света. Когда мы дошли до места, то увидели, что один из наших связных варит самогон. Он предложил нам выпить с ним. И вот мы выпили целый литр самогона. Мои русские друзья приехали в Вырку мертвецки пьяные, и некому было пойти со мной на «свадьбу». Я расположился в доме деревенского старосты. Я уложил своих русских друзей спать. Ицхака Сегала я назначил сторожем. Свою винтовку я оставил в доме, а автомат взял у одного из своих пьяных друзей. Мы с Шаей Флешем вышли к сельской школе, где проходила свадьба. Когда я окликнул, спросив, нет ли среди присутствующих полицая, мне ответили, что такого человека не существует. Но возле одного из столов я заметил какую-то возню.

Я выкрикнул его имя во второй раз и выстрелил в воздух. Я подошел; стало видно, что люди пытаются спрятать полицая под столом. Я приказал ему бросить оружие. Шая Флеш схватил свою винтовку, и полицай выполз наружу. Мы связали ему руки веревкой и оттуда двинулись к дому старосты.

По дороге мы получили от него 11 500 рублей золотом. Я присоединился к своей группе, и перед рассветом мы добрались до

Сазанки, где находился командир Чунек Вольпер. Там мы вывели его из телеги в кусты и расстреляли, согласно приказу дяди Пети.

Восемнадцать тучных коров

Нам сообщили, что в деревне Галузии пасется стадо коров, принадлежащее немцам. Восемь человек пошли и ждали недалеко от церкви в Маневичах, пока пастухи вернутся с обеда. Как только они пришли, мы сразу же окружили стадо. Пастухи быстро разбежались, но нам удалось поймать нескольких из них. Мы выбрали 18 коров. Я жестом подозвал молодого пастуха лет пятнадцати и спросил его:

– Ты меня знаешь? Как меня зовут?

– Да, – ответил он, – тебя зовут Бурку.

– А знаешь ли ты моего друга?

– Да, Сигал, – ответил он.

– А теперь иди и скажи людям, что Ицхак и Бурку конфисковали скот.

Пастухи сообщили немцам о том, что случилось на лугу. Немцы немедленно направили солдат к небольшому деревянному мосту у дороги, ведущей в Галузию, чтобы преградить партизанам путь к отступлению. Мне удалось перехитрить немцев. Вместо того чтобы отправить скот в Галузию, как предполагали немцы, я отправил его в Оптовский лес, а затем с двумя другими товарищами пришел на кладбище деревни Галузии и устроил на немцев засаду. Когда они дошли до небольшого деревянного моста, который давно сгорел и был непроходим для транспорта, мы открыли по ним огонь. На звуки выстрелов, из деревни прибыло подкрепление с мукомольного завода, которым управлял один из наших бойцов, Авраам Пухтик. После этого к нам присоединился передовой отряд с передовой позиции из села Серхов.

Немцы были вынуждены отступить. Восемнадцать тучных коров мы держали довольно долго. Мы устроили королевский пир.

Еврейские партизаны и местное население

Еврейские парни из отряда Крука прекрасно справлялись с задачей насильственного проникновения в дома крестьян и конфискации одежды, продуктов питания и тому подобного, что было для них самым естественным делом. Будучи евреями из этого района, они знали, какие крестьяне и как именно участвовали в грабежах или убийствах евреев. По сути, они возвращали украденное еврейское имущество, чтобы использовать его на благо гражданского лагеря. Но штаб не отнесся к таким действиям благосклонно, и произошли трагические события. Крюку были поданы жалобы на его еврейских бойцов, и он принял против них суровые меры. Однажды Малинка (Дов Лорбер) при построении при всех получил от своего командира и друга Крука пощечину. Малинка был вынужден сдержать себя, так как знал, что сопротивление приведет к тяжелым последствиям, как для него, так и для других.

Как-то еврейский боец из отряда отобрал пару сапог у крестьянина из села Городок. На это обратил внимание Крук. Боец все отрицал, но его вещи обыскали, и сапоги действительно были найдены. Крук, кипя от злости, выхватил пистолет и собирался застрелить еврея.

С большим трудом Иосифу Цвейбелю удалось убедить его не стрелять в бойца. После этого Крук извинился перед ним, заговорил как близкий друг, сказав, что вся эта клевета исходила от его еврейских товарищей, и поэтому у него не было выбора, кроме как отреагировать таким образом.

Однажды крестьянин по имени Дмитрий, который служил связным в нашем подразделении, обратился ко мне с жалобой. У этого крестьянина были теплые отношения с евреями лагеря. Он и его сыновья забирали детей из лагеря к себе домой, давали помыться и кормили их. В те времена таким вещам придавалось большое значение.

Он жаловался на партизана из отряда Крука, который конфисковал у него швейную машинку, пару волов и телегу, указывая, что он не сердится за это и не просит вернуть ему эти вещи, поскольку это может вызвать ответную реакцию и возмездие.

Я знал, что обязан действовать по-тихому, чтобы дело не дошло до штаба и дяди Пети, который внимательно следил за честностью партизан по отношению к сельскому населению. Я посоветовался с Круком, и он приказал, чтобы конфискованные вещи были тихо возвращены их владельцу.

И еще один случай. Мне, как руководителю группы из пятнадцати партизан, было приказано конфисковать все вещи в дальнем доме посреди леса, которые должны были использоваться для проведения там свадьбы.

Мы прибыли после трехчасовой поездки на трех санях. Мы нашли много вещей (сапоги, одежду, шубы) и много еды, приготовленной для свадьбы.

Все было погружено на сани, и мы приготовились к отъезду. Вдруг крестьянин отметил, что если бы только Николай (Крук) знал, они бы так с ним не поступили. И крестьянин рассказал мне о сражении между четырьмя партизанами-десантниками из большой армии и сотней полицаев и немцев. Все они пали, кроме одного раненого, который добрался до дома крестьянина, и он, крестьянин, спрятал его на чердаке и оказал ему медицинскую помощь. Я знал, что он говорит правду, и приказал вернуть конфискованные вещи, но крестьянин попросил разделить их пятьдесят на пятьдесят. Так мы и сделали. Потом он указал место неподалеку, где делают самогон. Мы взяли себе двадцать пять литров, и с большим трудом я не дал партизанам напиться. Мне приходилось угрожать им оружием, чтобы не допустить этого. В прошлом случались трагические инциденты, когда группа напивалась и попадала в руки бандеровцев. Когда я доложил об этом командиру, капитану Анищенко (дядя Саша), он подошел ко мне, чтобы поцеловать в голову: «Ты поступил достойно, как настоящий советский партизан».

Украинский партизан оклеветал крестьянина, потому что тот ухаживал за его дочерью, а она не ответила на его любовь. Разочарованный, он решил отомстить таким подлым способом.

Однажды, находясь в разведке с целью нападения на карасинскую полицию, мы проехали Замостье и вышли на дорогу, ведущую к польскому лесничему Цибульскому. Тот почувствовал наше приближение и, приняв нас за украинских полицаев, выпрыгнул из окна и скрылся. На следующий день около 20 наших людей навестили лесника с приказом конфисковать все его имущество. Его мы не нашли, только женщину, которую мы приняли за его жену. Мы погрузили все вещи, и один из партизан, Иешаягу Шалош, обратился ко мне на идише:

– Берл, ломиргайен…

Услышав это, женщина вздрогнула и закричала:

– Вы евреи? Пожалуйста, не делайте этого поляку, который меня спас. Я еврейка из Луцка.

Мы вернули вещи и впоследствии установили очень дружеские отношения с Цибульским, который служил у нас связным. Он очень преуспел в этой работе.

Как немцы шли по кровавым следам Макса

Когда мы узнали о немецкой облаве в лесу, ожидавшейся после того, как установятся морозы и выпадет снег, мы сразу же связались с Казиком (Казимиром) Словиком, а он связался с бывшим директором школы в Маневичах, который во время немецкого господства был лесным сторожем. Они вдвоем связались со Слипчуком, начальником украинской полиции.

Слипчук согласился встретиться с нами, партизанами. Мы договорились о месте недалеко от города. Со стороны партизан пришло трое молодых украинцев, Макс и я. По дороге нам навстречу вышел молодой человек из села Грива, который служил в украинской полиции. Ему тоже сказали, что он будет участвовать в предстоящей облаве, и он назвал нам ее примерную дату (2 февраля 1943 года).

Полицейский взял из саней шапку с особым знаком и попросил, чтобы во время охоты мы не стреляли в него, и тогда он тоже не будет стрелять в нас. Он также посоветовал нам на время покинуть район, пока все не успокоится. Встреча с начальником полиции проходила в напряженной атмосфере, потому что это был тот самый начальник полиции, который за 30 дней до этого приказал убить семьи партизан и евреев, включая семьи трех партизан, сидевших здесь с нами. Эти трое просили ликвидировать его, но приказ, который Макс получил от дяди Пети, был однозначным: «Не трогать». После долгих уговоров и слов убеждения эти трое ушли. Когда мы вернулись в лес после докладов и выяснений, было решено, что мы выходим из леса и размещаемся в селе Сварицевичи, которое находилось под управлением Федорова-Рывни.

Отступление из леса произошло в субботу вечером, 10 января 1943 года, в полночь, севернее деревни Кухотская Воля. На несколько дней мы разместились в местной школе в селе Сварицевичи. Шая Флеш, Ицхак Сегал и я были посланы охранять дорогу, ведущую к Довровичу. Тем временем в нашем штабе было решено послать патрули в окрестности нашей базы, которую мы покинули всего несколько дней назад.

Это задание было поручено Максу, уже имевшему звание капитана. Он присоединился ко мне и еще двум партизанам, и мы отправились в путь, который, как оказалось, был полон неожиданностей. Сначала, когда мы пересекли по льду реку Стырь, одна из лошадей поскользнулась, и ее разорвало пополам. Ее пристрелили на месте. Я обвязал ноги второй лошади рваными мешками, и таким образом мы переправились через реку. Дальше по дороге мы конфисковали попавшуюся нам по пути крестьянскую лошадь. В ту же ночь при морозе −32 °C мы проехали 120 километров до деревни Бельская Воля. Мы вошли в один из домов, хозяин которого (Юзеф) продавал немцам продукты. Он пожаловался нам, что некоторое время назад партизаны сожгли 3000 тонн зерна. Мы попытались выяснить, чья это была неудачная операция, и пришли к выводу, что это была одна из операций отряда Крука. Мы были голодны и замерзли, устали от тяжелой дороги и отсутствия сна. Юзеф поставил на стол бутылку паленой водки.

Я приказал ему немедленно принести спиртное и закуску. После еды мы продолжили путь к сельской лесопилке, которая принадлежала еврею по фамилии Миколич (сейчас он в Израиле). Рядом с лесопилкой стояли деревянные хижины, в которых жили рабочие. Макс устроил там для нас место для отдыха на целый день. Я указал ему на то, что это неподходящее место для отдыха, но он не прислушался к моему предупреждению. Мы распрягли лошадей и пошли отдыхать. Пошли все. Один из двух партизан убеждал меня тоже пойти отдохнуть, чтобы быть в состоянии продолжить путь, но я не мог заснуть и вышел на улицу. Я чувствовал, что над нами нависла угроза.

Стоя на улице, я услышал громкий шум, доносившийся из центра города. Я спросил первого встречного мужчину, что это за шум, и он ответил: «Честно говоря, я не знаю, немцы это или партизаны».

Я тщательно взвесил эти слова, мне не хотелось терять хорошую репутацию, которую я завоевал за короткое время как боец молодого партизанского движения. Я подумал, что, может быть, это и в самом деле партизаны. Но очень быстро я понял, что других партизан, кроме нас, в это время в этом районе быть не может и что я должен немедленно разбудить своих товарищей. Я следил за передвижением немцев и увидел, что они разделились на две группы. В одной было семь немцев, которые шли в сторону села Серхов, а в другой – пять немцев, которые шли в сторону деревни Вырки. Мне было ясно, что мы окружены. Как раз в этот момент в дом вбежала местная девушка с криком: «Пресвятая Богородица, мы окружены!» Партизаны выскочили из дома, в том числе и Макс, который был босиком, и это в 32-градусный мороз. Он открыл огонь из своего автомата по правому флангу, а мне приказал ударить по левому. Мы вели бой таким образом в течение 20 минут.

И тут я понял, что боеприпасы кончились, патроны в моем ранце израсходованы, и я дал команду отступать в сторону рощи. Совершенно обессиленные, мы добрались до дерева, вырванного с корнем во время бури и преграждавшего дорогу. Ноги Макса сильно кровоточили, и немцы преследовали нас, следуя по кровавому следу. Макс снял рубашку и разорвал ее на части, чтобы перевязать ноги, и мы вышли на поляну в лесу. Там была куча сена. Я достал из своего ранца две гранаты, и мы решили подготовиться к последней битве. Мы издалека наблюдали, как немцы все ближе и ближе подходили к выкорчеванному дереву, но, не найдя кровавых следов, они вернулись обратно.

Мы продолжили путь к одному из домов, где закончили день, а ночью пошли дальше в направлении села Серхов. Мы остановились у поляка по фамилии Дикнеский, и он рассказал нам о немцах, которые во время отступления из леса во время облавы захватили еврея из Хелма по имени Хаим. Поляк также рассказал нам о сражении, которое мы вели накануне в деревне Бельская Воля. Дальше мы поехали на санях, которые конфисковали, и добрались до села Конинск. На следующую ночь мы отправились в штаб, чтобы доложить полковнику Бринскому (дяде Пете). Я получил приказ взять десять лучших молодых людей и попытаться выяснить, кто донес на нас в Бельской Воле. И если расследование будет успешным, мы ликвидируем доносчиков и конфискуем их имущество. Все, что нельзя было забрать, мы сожжем.

Дорога была хорошей. Мы быстро приехали и сразу же начали расследование, но столкнулись с препятствием. Никто ничего не рассказывал. Мы подъехали к дому, где недавно были, но не смогли ничего выяснить. Члены семьи приняли нас приветливо, вернув мне одеяло и шубу. Я просил их рассказать мне все, что они знают, но тщетно.

Мы вернулись на лесопилку и к семьям, где мы были ранее. Мы обыскали дома и все возможные укрытия. Мы нашли несколько вещей, в основном драгоценные полоски кожи, которые действительно были украдены «арендаторами». Я вернулся, чтобы доложить полковнику Бринскому. Он улыбнулся и сказал:

– В следующий раз они убьют тебя, потому что ты не убил их всех.

Пятьдесят шесть убитых немцев

Во время войны обе сражающиеся армии, но особенно немцы, придавали большое значение транспорту. Немцы доставляли большую часть своего снаряжения и живой силы на фронт по железной дороге. Поэтому в партизанском движении особое внимание уделялось нарушению транспортной системы, когда это было возможно.

С этой целью от каждого отряда было выделено по два человека. Мы расположились в лесах около села Галузия, чтобы совершать внезапные нападения, минировать железнодорожные пути и проводить диверсии. Мы выходили на рельсы каждую вторую ночь или когда получали заранее информацию о том, что немецкие солдаты едут на фронт. Эту информацию нам передавали украинские и польские рабочие, связисты, которые работали до 1941 года, во времена польского и советского правления. Таким образом мы получили информацию о поезде с офицерами немецкой армии, направляющемся на фронт. Девять человек отправились на минирование. Три дня подряд мы сидели возле путей. В расчетное время прибытия поезда (в десять вечера) мы вышли на рельсы с большой миной, установленной так, чтобы ее можно было тянуть за веревку. Она весила 70 килограммов. Когда мы закончили устанавливать мину, патрульные подали нам сигнал, что для проверки путей приближается караульное подразделение. Мы не знали, снимать ли мину или оставить ее, так как она могла быть обнаружена. Опасность была велика. Я предложил оставить ее, потому что несколькими неделями ранее партизан из отряда Крука был убит во время подобной операции.

Мы все еще обсуждали этот вопрос, когда подошел поезд. Мы сильно дернули за шнур, и мощный взрыв, эхо которого было слышно в радиусе 40 километров, потряс воздух. Весь поезд перевернулся на бок. Только из последних вагонов доносились выстрелы.

Мы ушли в противоположном направлении, чтобы ввести их в заблуждение и они не смогли отследить наш путь отступления. На следующий день мы узнали, что были сотни жертв и много раненых. Это было 23 марта 1943 года.

Мы вернулись в штаб. Я был болен, все тело было покрыто ранами, и мне запретили выходить из леса. Мне поставили кровать за укрытиями, в кустах, и там меня лечил доктор Мельхиор. Однажды, когда я лежал в полудреме, я услышал, что кто-то идет. Я быстро открыл глаза, передо мной стоял полковник Бринский. Он успокоил меня, спросил, как я себя чувствую, и мы стали разговаривать. Я спрашиваю:

– Что привело вас ко мне, товарищ полковник?

И он сообщил мне не очень хорошие новости.

– Патрули штаба принесли известие, что завтра немцы планируют конфисковать 300 голов скота в селах Карасин и Замостье; я хотел бы помешать им это сделать, – сказал полковник.

– Вы перекладываете это на мои плечи, товарищ полковник?

– Мне неприятно беспокоить тебя, когда ты болеешь, но другого выхода нет. Возьми в штабе мину, возьми у Крука снаряд, а в деревне Галузии подбери себе людей, каких захочешь, и иди смело!

Я сделал все так, как мне было приказано. Я вооружился миной, попросил своего старшего брата Вельвеля припрячь мне хорошую лошадь к телеге, получил у Крука снаряд и сам отправился в Галузию. По дороге я думал о том, как лучше провести операцию. У меня появилась идея. Я подумал, что кто-то из наших товарищей после побега из тюрьмы, но до ухода в партизаны, наверняка мог там жить. И я оказался прав. В одном из домов я встретил восемь человек, они сидели за столом, ели и пили. Я присоединился к ним, и мы начали разрабатывать план действий.

На рассвете, когда мы были готовы отправляться, пошел дождь, и было очень много воды. Но мы продолжили путь. Мина, как и снаряд, намокли. Я послал местного парня на дорогу, ведущую из села Маневичи в Карасин, сказав ему, что, как только он увидит немцев, он должен быстро бежать назад и сообщить нам. Наш гонец встретил крестьянина, который возвращался из Маневичей, и тот рассказал ему, что в селе полно немцев и украинских полицаев и что они направляются в Карасин. Мы поступили в соответствии с этой информацией, открыв огонь из всего оружия, которое у нас было.

В селах началась паника. Немцы бежали обратно в город, а жители Карасина повели скот к центру, так как думали, что это немцы стреляют.

Жители села, одни обрадованные, другие разочарованные, при виде нас стояли с вытаращенными глазами. Староста села, который привел двух своих волов, был застрелен на месте, а его волов мы конфисковали. Мы отобрали 55 коров, а остальных отпустили на свободу. Некоторые жители деревни просили нас убить их коров, чтобы немцы не забрали их и не пустили на мясо. Мы выполнили их просьбу.

Череда событий на Песах

Канун Песаха, 1943 год. К нам пришли два поляка из Гуты Степанской и попросили Макса, нашего командира, помочь в создании польского партизанского движения. Макс согласился. Он выбрал 20 человек и вышел с ними на дорогу на расстоянии около 120 километров. В Гуте Степанской стало ясно, что ситуация не из лучших. Местные жители, поляки, либо не могли, либо не хотели защищаться собственными силами. В городе также проживало много поляков, бежавших из своих городков, польских деревень и поселений, созданных во времена польского владычества. Соседями этих людей были и украинские жители, которые были известны своей ненавистью к полякам не меньше, чем к евреям. Этих украинцев немцы убедили в том, что они прославятся среди поляков, после того как убьют евреев. Украинцы пытали поляков и уничтожали их необычным образом. Они бросали поляков вверх ногами в колодцы с водой и совершали другие жестокие поступки.

Жестокость украинцев посеяла тревогу и страх среди их польских соседей, и поляки бежали в город. Скученность в домах увеличивалась. В каждом доме теснилось около пятидесяти человек: женщины, дети и младенцы. Столпотворение было огромным.

Макс созвал высокопоставленных лиц города и попытался поговорить с ними. Принимая во внимание существующие условия, он пытался вовлечь их в партизанскую сеть. Мы предложили организовать совместную охрану города днем и ночью (предложение, с которым не согласился полковник Бринский). В конце концов было решено послать другой отряд под командованием поручика, который был родом из Гуты Степанской. С ним пошли 20 человек наших. Мы перешли реку и железнодорожные пути, которые тщательно охранялись немцами. После того как мы благополучно перешли железнодорожные пути и прибыли в Галузию, «Шталицы» (нечто вроде молодежного корпуса «Гадна» в Израиле) дошли до командира, который снабдил нас телегами и лошадьми, и мы отправились дальше в Гуту Степанскую. Вместе с командиром польских бойцов мы наметили план действий. Был отдан четкий и строгий приказ не стрелять без необходимости, потому что все жители знали, что открытый огонь – это сигнал к защите и отражению любого нападения, будь то украинцы или немцы.

У поляков с нашим появлением чувство безопасности возросло в десятки раз. Они начали проводить контратаки на украинцев, наводивших страх на местах.

Мы выяснили, что в окрестностях Гуты действовали два украинца, один из которых был ростом более двух метров, что они были вооружены автоматами и им была отведена территория площадью более квадратного километра. Им приписывали довольно много убийств. Мы сразу же изучили их методы охраны. Выяснилось, что они были очень простыми. Они оба регулярно уходили из центра в противоположных направлениях, а затем возвращались в центр. Мы разделились на две группы и устроили на них засаду.

Когда они подходили к краю участка, мы застали их врасплох таким образом, что у них не было времени привести в действие оружие. Мы связали им руки сзади и связанных привели в Гуту, на бывшую почту. Там мы заперли их в одной из комнат и поставили над ними охрану. Мы пошли поесть. Чтобы подстраховаться, мы с Ицхаком Мельницером вернулись и связали им руки и ноги проводами.

Почтовое отделение обслуживало польский штаб, поэтому оно гудело от людей в любое время суток, но в тот день их было еще больше. Поляки хотели наказать двух убийц, «линчевав» их, и когда мы вернулись, они были похожи на трупы. На следующий день мы привезли их в Соленые Болота, где закопали их живьем.

Однажды, когда я вернулся в центр города, возле костела, где проходило собрание местного польского высшего командования под председательством комиссара, я вдруг услышал шесть выстрелов со стороны села Вырка. В этом селе был госпитализирован один из наших бойцов. Я заподозрил, что его ликвидировали. Я ворвался в костел и сообщил о выстрелах поручику. Он послал со мной поляка и пару лошадей, запряженных в телегу, и мы поехали в направлении выстрелов. Я ворвался в дом, где нашел Ваньку и с ним молодую женщину, которая произвела на меня странное впечатление. Я внимательно посмотрел за нее, и у меня не осталось сомнений в ее происхождении.

Когда я спросил ее, кто она такая, она разрыдалась. Я успокоил ее. Я спросил ее, нуждается ли она в чем-либо, но она настаивала: «Мне ничего не нужно, кроме свободы». Она также рассказала мне, что была у ксендза. Я поблагодарил ее за помощь, которую она оказала раненому, и протянул руку в прощальном жесте, когда она снова разрыдалась и стала умолять меня взять ее с собой, прося не оставлять ее там. Я сказал Ваньке:

– Я забираю тебя домой.

Он начал плакать:

– Как же я смогу пройти такой длинный и опасный путь?

Нам надо было пересечь железнодорожные пути и реку Стырь.

Я его успокоил. Я сказал ему, что у меня есть еще один больной, дядя Малышов, а также двое раненых из нашего леса. Я попрощался с теми, кто был в доме, и мы с поляком пошли обратно по дороге. Когда мы пришли в Соленое Болото, я увидел много людей, собравшихся вместе и перегородивших дорогу. Нам пришлось идти в обход, чтобы подойти к ним. Там мы встретили около двадцати молодых поляков, вооруженных автоматами, и несколько сотен граждан, окруживших двух молодых людей, которые, как стало ясно, были партизанами. Когда я спросил их, почему они стреляли, они ответили, что проверяли свое оружие. Я допросил их, кто они и что делали, и выяснилось, что это были партизаны из отряда имени Суворова. Я предложил Ицхаку Сегалу принять против них меры, то есть отобрать у них оружие. Я хотел показать им, на что способны евреи.

В считаные секунды у нас уже были их автоматы, и я заставил их сесть в телегу. Только мы начали движение, как увидели издалека приближающегося командира. Они доложили ему и указали на нас. Их командир спросил меня, что произошло. Я ответил:

– Я вас тоже не знаю. Пойдемте со мной к нашему командиру Ваньке Данильченко.

После коротких разъяснений им вернули оружие, и они, обменявшись теплыми рукопожатиями, оказались на свободе. Они, суворовцы, были впечатлены нашими действиями, особенно когда Ванька сказал им, что Ицхак Сегал и я – евреи. Он также рассказал им, что, когда они были в деревне и жили у крестьян, после роспуска Красной армии они установили связи с евреями, которых всегда с охотой брали в партизаны.

Это было во время Песаха. Мы входили в деревню, когда ко мне подошли два молодых человека и спросили, не хочу ли я посмотреть, как евреи проводят пасхальный седер. Мы пошли на край деревни, Ицхак Сегал и я, и зашли в сарай. Люди были напуганы. Я сразу же успокоил их:

– Не бойтесь. Мы тоже евреи. Продолжайте.

Мне было больно видеть их страх, и мои глаза наполнились слезами. Воцарилась тишина. Старики, мужчины и женщины, провели седер.

Я спросил их, нужна ли им помощь.

– Только Харибоно Шель Олам (Всемогущий Бог) может помочь нам пройти через все это с миром, – сказали они.

Мы пожелали им хорошего праздника и расстались со слезами на глазах.

Через два дня я покинул это место. Я получил приказ перевести больных в штаб, который был, так сказать, домом. Я взял с собой одного из моих украинских боевых друзей, Лазаря Кадека. К нам присоединились еще трое раненых из другого подразделения, среди них молодая женщина, которая была легко ранена. Они отправились вдесятером на операцию и столкнулись с украинскими националистами. Семеро пали в бою с ними. Те, кто остался, попросились в Гуту Степанскую, находившуюся в том направлении, куда мы шли.

Я получил под свое командование двадцать поляков, которые должны были помочь нам перейти через железнодорожные пути. Я разделил поляков на две группы. Первая расположилась на одной стороне путей, а вторая – на другой, напротив входа в укрытие. Мы с Кадеком перешли на другую сторону и заняли позицию напротив укрытия. На помощь нам пришла раненая молодая женщина с автоматом в руке. Телеги с ранеными и больными благополучно пересекли железнодорожное полотно.

Не успели мы покончить с одним препятствием, как нам пришлось столкнуться с другой опасностью. Перед нами раскинулось националистическое село Лозки. Я остановил караван из телег и вместе со своими друзьями пробрался в село, чтобы проверить обстановку. Мы сразу заметили двух жителей села, которые шли с палками в руках. Мы посадили их в свою телегу и связали им руки сзади. От них мы узнали, что их задача идти в церковь и бить в колокола, если в окрестностях села появятся партизаны, а затем те, у кого есть оружие, организуются и откроют по партизанам огонь. К счастью для нас, этот план был сорван. Мы заставили пленных встать на телегах и проехали это место в направлении деревни Бабки. Там, в одном из домов, я раздобыл кувшин молока и буханку хлеба. Я выбросил двух пленных из телеги и продолжил путь в Гуту Степанскую, где оставалась молодая женщина с двумя своими ранеными товарищами.

Из Гуты Степанской мы продолжили путь в Крымно.

Там у нас была передовая позиция с четырьмя бойцами. Из большого количества полученной нами информации стало ясно, что нас преследует немецкое подразделение, вышедшее из города Рафаловка. Очень быстро мы подошли к реке Стырь и поднялись на мост, который был временным и маленьким, и попытались продвинуться к берегу реки. Наши бойцы с передовой позиции под прикрытием спустили больных на берег, в кусты, и мы их замаскировали. Немцы дошли до реки, немного постояли там и вернулись назад по своим следам.

С отступлением немцев я освободил поляков с их телегами и лошадьми. Вместо них я взял две телеги и лошадей из нашей части. Я собрал больных и поехал в штаб, чтобы доложить дяде Пете. Несмотря на поздний час (два часа ночи), он терпеливо выслушал доклад, задал вопросы, посоветовал переночевать в штабе и не ехать «домой». Он даже дал недвусмысленный приказ не будить меня утром. Когда я встал, он пригласил меня позавтракать с ним. Тем временем врач осмотрел больных и тоже доложил об их состоянии. Один из больных был в критическом состоянии (он позже скончался). Ванька был вне опасности и остался жив.

Я отправился «домой», в свое подразделение под командованием Макса. Они устроили для меня хороший прием. Я доложил Максу и о его польских братьях. Он также сопроводил мой доклад множеством бесконечных замечаний, но в целом все воспринял хорошо и сочувственно.

В это время ходили слухи, что есть желающие отравить капитана, то есть Макса. Макс был приглашен на приближавшийся в то время польский праздник, Пасху, погостить у Цибульского в селе Карасине. Макс сообщил мне об этом и добавил, что без меня он не поедет, так как я за него отвечаю и не причиню ему никакого вреда. Мы подъехали к дому Цибульского. Я не мог долго смотреть на изобилие еды, выставленной на столе. В разгар застолья хозяин рассказал нам, что в городе Маневичи было около 20 000 немцев. Было неясно, что они собираются делать: напасть на нас или атаковать украинских националистов в окрестностях Колок.

После еды, несмотря на то что Макс был в Голобах, мы направились в Конинск к нашему другу, поляку по имени Казимир Словик. Мы были уверены, что он уже знает о плане немцев. Словик уже ждал нас с нетерпением. Он был уверен, что в свете сложившейся ситуации кто-то наверняка нагрянет.

Он знал, что немцы идут на Колки. Я почувствовал облегчение. С Максом было невозможно разговаривать, так как он был мертвецки пьян и спал. Я вежливо отложил приглашение позавтракать, сказав:

– Я должен явиться в штаб, а мне предстоит путь в 35 километров.

Без отдыха и сна я добрался до штаба на следующий день в восемь часов утра и доложил дяде Пете о том, что происходит в округе. На этом мои операции во время Песаха закончились.

Еще один случай произошел раньше, когда мы гостили у Словика в лесу. Однажды мы возвращались поздно вечером после серьезной операции, и нам очень хотелось пить. Мы проходили через Лесовое, и я знал, что в кустах есть родник. Я положил автомат, растянулся на земле и зачерпнул ладонями воду из родника. Мои друзья сделали то же самое, что и я. Вдруг в тишине ночи я услышал один за другим стоны. Мой острый слух, развившийся за это время, повел меня в направлении звука. С винтовкой наперевес я продвинулся еще на несколько шагов. Я был поражен. На земле лежали два умирающих человека. Я сразу же узнал их. Это были Иосиф Таненбаум и доктор Мельхиор, два беженца, спасшиеся во время немецкой оккупации Польши и попавшие к нам в 1939 году.

Я уложил их в телегу и привез поближе к центральному месту сбора партизан. Я рассказал им, что мы нашли двух евреев, один из которых был врачом, но они категорически отказались принять их в свои ряды. Причина была такова: когда партизаны организовывались, один из бойцов, Лазовый, был тяжело ранен в живот. Они послали в город гонца с просьбой, чтобы этот врач пришел лечить раненого, но он отказался. Из-за этого они не хотели принимать его сейчас. (Кстати, раненый выздоровел и за то время, пока он еще находился в гетто, подготовил для меня винтовку с патронами.) Я спорил с ними и приводил разные доводы и причины, чтобы принять этих двоих. Я утверждал, что если бы врач действительно покинул город в то время, то, скорее всего, он не успел бы добраться до них и немцы убили бы его по дороге; во-вторых, наша борьба с немцами все еще была нашей главной задачей, и нам все еще был нужен врач. Один из них закричал сердитым голосом:

– Если ты считаешь, что мы должны принять его, тогда иди и притащи обоих!

Я быстро побежал и притащил их.

Позже, когда мы переехали в район Крука, где тоже были русские партизаны, доктор Мельхиор служил врачом бригады и жил с нами, бойцами. Когда я однажды принес ему кусок мыла, он обрадовался. В 1944 году, с приходом Красной армии, доктор Мельхиор покинул лес и переехал в город Ровно. Я вместе с несколькими евреями должен был перебраться через реку Буг, которая находилась под немецким контролем.

И вот мы добрались до Буга, который в то время был линией фронта.

В 1945 году я приехал в Люблин и работал там с «Антеком» Цукерманом в движении «Бриха»[84]. Позже, в конце 1946 года, я находился в Израиле. Однажды в Яффо, на молочном заводе «Тнува», мимо меня как тень прошел человек и исчез.

Я спросил у одной из работниц этого заведения, не врач ли это по имени Мельхиор. Она сразу окликнула его:

– Господин Мельхиор, вас кто-то ищет!

Он подошел ко мне, принес кофе и пирожное и сообщил мне в ответ на мой вопрос, что его брат-врач уже давно ищет меня. Он даже был в кибуце Ягур, искал меня там.

Как-то я встретился с доктором. Он не смог сдержать эмоций и разрыдался. Мы сидели вместе с его женой и братом и долго говорили о тех днях и проблемах того времени. Позже он скончался. Пусть его душа будет связана узами вечной жизни.

Вечер танцев и охота на убийц

В один весенний день 1943 года к нам приехал дядя Петя. Он посоветовал Максу взять на себя командование передовой позицией в селе Серхов. Макс, со своей стороны, назначил меня местным командиром. В мое подчинение он отдал 15 человек, в том числе двух евреев. Жители села Серхов считались одними из худших в районе из-за их давнего враждебного отношения к польской власти. Жители также отличались лютой ненавистью к советской власти и особенно к евреям. Когда мы добрались до места, я выбрал дом поближе к лесу, рядом с одним поляком.

С приездом Анищенко мне стала ясна причина поспешного исчезновения банды убийц-бандеровцев. Используя вес своего положения местного командира, я приказал созвать общее собрание в школе в субботу вечером. Школа была полностью заполнена, но разыскиваемые убийцы не явились. На месте я объявил, что на следующий день, в воскресенье, в том же месте состоится вечер танцев в сопровождении оркестра. Я предупредил их, что тот, кто не придет сегодня и на следующий день, будет наказан.

На следующий день пришли четыре человека из числа бандеровцев. Также пришли музыканты. Я сразу же послал в деревню патрули, чтобы распознать обстановку. Когда приехали Манчи из Поворска, мы пошли в школу. Я приказал музыкантам играть энергично, веселиться и шуметь. Мои указания товарищам были таковы: каждый из них должен был подойти к одному из разыскиваемых и арестовать его. Во время перерыва в музыке я поднялся на сцену и объявил:

– Именем Советского правительства и по приказу партизанского движения бандеровцы арестованы!

Наши люди встали по парам с каждым из разыскиваемых, и был отдан приказ:

– Руки за спину!

Их тут же связали. Большая толпа стала убегать через двери и окна. У входа в дом стояли две телеги, и мы погрузили их по двое на телегу.

Мы привезли их на передовую позицию в Галузию, где командиром был Васька Бутко. Он был одним из тех молодых людей, которых я привел в лес. Там мы поужинали. Васька посоветовал мне немного отдохнуть после захвата. Я отмахнулся от его совета, выразив желание провести ночь в компании убийц. Он очистил дом от жильцов, и там мы «приютили» убийц – убежденных немецких коллаборационистов. Среди них был один по имени Риц Сопол, откровенный садист и убийца многих евреев. Во время первой акции он нанес смертельные удары мужу моей двоюродной сестры. Я взял во дворе увесистую палку и пошел в дом, чтобы свести с ним счеты.

Я начал его бить. Я наносил ему один удар за другим: «Это за Ньому… Это за того еврея, это за другого…» Список был длинный, потому что он собственноручно убил много евреев. После этого я перешел к следующему. Его звали Иоахим, и я продолжил с ним в том же духе.

– Скажи мне, – спросил я его, – сколько русских солдат ты убил?

– Я не считал, – ответил он, – может быть, 50.

Я застрелил его на месте и выбросил его тело на улицу, в кусты.

На следующее утро приехал Макс. Мы погрузили этих троих на повозки и поехали в лес через Серхов. Некоторые жители Серхова были поляками. Макс как поляк хотел показать им свои подвиги – что один из убийц уничтожен, а троих других ждет такой же конец.

После того как мы прибыли в лес, троих отправили на базу, где их привязали к деревьям. Как выяснилось позже, один из этих троих, Риц Сопол, попросил приставленного к нему партизанского охранника немного ослабить веревку. Остальную работу он проделал сам. (Кстати, упомянутый партизан ранее был власовцем и служил в немецкой полиции.) Мы узнали, что сбежавший убийца разгуливает по городу вооруженный. Я был предупрежден об этом. Мы постоянно устраивали засады на него в различных местах, но безрезультатно. Однажды он прислал ко мне своего двоюродного брата с просьбой прекратить его поиски «для блага нас обоих».

Тем временем пришел приказ от дяди Пети. Он хотел, чтобы мы доставили живыми одного из двух сыновей Каплаца, который действовал в числе националистов, и второго, которого звали Шашка. Четверо из нас пошли устраивать засаду рядом с домом Каплаца. Мы просидели в кустах с девяти утра до позднего вечера, но безрезультатно.

На следующий день мои товарищи спросили, можно ли им уйти с этого места, поскольку они голодны. Я убеждал их остаться еще немного, а о еде я позабочусь. Я отошел на несколько сотен метров в кусты и вышел на поляну в лесу, огороженную деревянным забором. Это место хозяин использовал под парник. Издалека мне было видно, как убийца передвигается внутри. Я быстро проследил за ним и сообщил друзьям, что он точно вооружен пистолетом-пулеметом. Я предупредил их, чтобы они не действовали поспешно. Мы должны были подобраться к нему со всех сторон и стрелять так, чтобы не задеть друг друга.

Когда мы подошли к забору, первым внутрь прыгнул Павка Меткалик, семнадцатилетний парень, сын нашего друга Сильвестра. Павел отошел на несколько шагов и крикнул ему: «Руки вверх!», направляя на него пистолет. Убийца вышел из-за кучи зерна, которая была навалена в яслях, и набросился на Павла, схватив его за горло. Увидев это, я выстрелил в него сзади и сделал еще несколько выстрелов в воздух. Убийца упал, катаясь в собственной крови. Услышав выстрелы, прибежали его жена и дочь и стали причитать. Я посоветовал товарищам вернуться и устроить засаду для двух сыновей. Но они в ответ предложили сделать перерыв и немного отдохнуть.

Мы вернулись на свой командный пункт и стали планировать ликвидацию Шашки. Однажды вечером мы пришли к нему домой и сказали его жене, что хотим встретиться с ним, чтобы он присоединился к партизанам и стал «одним из ребят». Его работа с нами заключалась бы в том, чтобы ухаживать за лошадьми, кормить и поить их, одним словом, работа, которая не была бы сложной.

На следующий вечер мы встретились в назначенном месте, в доме отца Ваньки Вавлука, которого я когда-то привез из Гуты, когда Ванька болел. Андрей Шашка обрадовался моему предложению. Мы наполнили соломой два больших мешка, погрузили их на подводу, запрягли двух лошадей и вместе с убийцей выехали в лес. По дороге я перекинулся со своим товарищем Ванькой парой слов о том, кто из нас его ликвидирует. Ванька предложил, чтобы это сделал я, а я, наоборот, предложил это Ваньке. И так продолжая, мы добрались до точки недалеко от нашего командного пункта Сазанки, которым командовал Чунек Вольпер. Это была территория, где отныне стрельба была категорически запрещена. Сидя в телеге рядом с этим убийцей, Шашкой, я просунул ствол своей винтовки ему под мышку и выстрелил. Раненый, он успел выскочить из телеги и удалился на несколько сот метров. Мы погнались за ним и догнали его. Так закончилась жизнь еще одного разыскиваемого убийцы.

Я доложил дяде Пете, что нам не удалось вернуть Каплаца живым, потому что в момент контакта с ним он попытался напасть на нас с топором. По этой причине нам пришлось его застрелить.

– Это тоже хорошо, – ответил полковник. – А что с другим, Шашкой?

– Он тоже мертв, – сказал я ему.

– Ты молодец, – сказал он. – Пойдем выпьем чего-нибудь.

После этого я пошел доложить Максу.

На следующий день, проезжая мимо Сазанки, я увидел, что они похоронили Шашку и над его могилой поставили крест. Я пнул его ногой, и крест разлетелся. Мы узнали, что недалеко от Сазанки, в Лишневке, жил брат Шашки. После прекращения огня этот брат вышел посмотреть, что произошло, и обнаружил труп своего погибшего брата. Он похоронил брата и сообщил об этом его жене. Она, увидев меня в деревне, начала причитать и кричать. Я не смог пройти через деревню и был вынужден закрыть ее в одном из домов. Ночью она сбежала и бросилась в колодец.

В лесу и на командных пунктах в деревне существовал один установленный порядок несения караульной службы. Мы никогда не сидели в доме без караула снаружи. Однажды мы сидели за едой и услышали снаружи голос нашего товарища:

– Стой! Кто идет?

Я поспешил на улицу, чтобы посмотреть, что случилось. Несмотря на темноту, я смог разглядеть несколько всадников. Я крикнул им:

– Кто вы?

– Федоровцы![85]

– А вы кто? – спросил их командир.

– Из отряда дяди Пети, – ответил я.

Командир подошел ко мне, сошел с коня, мы пожали друг другу руки. Мы уточнили некоторые детали, и он вручил мне два письма из штаба, предназначенные для меня, в которых меня просили помочь им получить продовольствие. Это были пять партизанских бойцов, патруль из большого отряда в 4500 бойцов, вооруженные лучшим оружием, какое могло быть у партизан для ведения партизанской войны. Их целью было ознакомиться с тыловой линией немецкой армии и постоянно ее подтачивать. После того как сопротивление на восточном фронте было сломлено и он распался, мы получили приказ военного командования покинуть нашу базу в Брянском лесу. Я взял несколько человек со своего командного пункта, и мы пошли с этими партизанами-федоровцами в деревню. Там мы конфисковали для них несколько мешков картошки и несколько телег. Они нас горячо поблагодарили и ушли.

На следующий день патрули вернулись с двумя сотнями человек и еще двумя письмами из штаба. На этот раз меня просили помочь им в диверсионной операции на железнодорожных путях у моего родного города Маневичи. Я получил от них оседланную лошадь, и мы выехали в Галузию. Там, на командном пункте, было тридцать наших бойцов. Там же работала наша мельница, которой руководил Авраам Пухтик.

До войны он был владельцем мельницы. Там мы обнаружили всех товарищей, которые сидели за столом и завтракали. Кто-то громко поприветствовал меня:

– Доброе утро, Бурко!

Я узнал его. Он был украинцем, начальником полиции города Карасина, и находился в нашем черном списке. Его акции по преследованию евреев были многочисленными и доходили до Троченбродского леса. Случайно он присоединился к партизанам во время одной из их стычек с украинской полицией. Он был схвачен нашими товарищами у кирпичного завода под Маневичами. Я вызвал на улицу командира федоровцев и рассказал ему об украинском полицае. Командир приказал привести его в конюшню. Там мы положили его на землю, и двое партизан били его палками, пока он не испустил дух.

Снаружи мимо проходила молодая женщина по имени Паша из деревни Вырки. Она много лет работала в городе Маневичи. И каждый раз, когда в деревне появлялись партизаны, она докладывала немцам. Эта молодая женщина была сильно избита и ее предупредили, чтобы она больше не болтала.

Мы оставили Галузию и пошли в сторону Конинска, в лес. Там мы поставили шалаши. Несколько дней я спал в одном шалаше с комиссаром. Это место служило временной базой для диверсионных операций на железнодорожных путях. Ночь за ночью я выходил с разными отрядами, каждый из которых насчитывал 30 человек, на диверсионные операции.

Однажды утром в воскресенье Макс обратился ко мне с просьбой принести ему литр водки от Словика. Я позвал с собой одного из федоровцев, и мы отправились по указанному адресу. Хозяин дома принял нас радушно, пригласив на завтрак, ведь было воскресенье. Мы ушли с двумя литрами водки.

Оставив Словика, мы отправились к Франеку Брановскому с той же просьбой. И опять тот же рефрен: «Сегодня воскресенье!» Там мы тоже ели и пили. Мы допили бутылку и пошли дальше. Когда мы вернулись, я был потрясен увиденным. Около сорока бойцов и фельдшеров в телегах с лошадьми готовились выехать на операцию. Я доложил капитану, вручил ему водку, которую он просил. Он поблагодарил меня и добавил совершенно серьезно:

– Пришло время для кровной мести, которой ты так жаждал. Ты сможешь свести счеты с теми, кто ночью, когда ты случайно зашел в их деревню в поисках еды, побежал отбирать у тебя наше оружие и передавать немцам, – и он протянул мне «черный список».

Я думал о том, как лучше добраться до места назначения, Польска-Гура. Было несколько вариантов. Один из них – идти со стороны Маневичей, но была вероятность, что немцы устроят там засаду в районе кладбища. Я выбрал окольный путь. Мы пошли по обозначенному маршруту через участки леса и вышли к деревне с другой стороны. Издалека я увидел среди кустов костер. Мы быстро и осторожно приблизились к этому месту и встретили старого крестьянина, пасущего четырех лошадей. Двух из них я сразу узнал. Это были лошади Хазенкова, имя которого присутствовало в черном списке. Я спросил старика, что происходит в деревне. Он сказал, что если появятся партизаны, то он должен немедленно сообщить об этом в деревню. Мы конфисковали лошадей и взяли старика с собой.

Первым, к кому мы пошли, был Хазенков. Когда мы появились, мужчины стали убегать. Я подал сигнал командиру патруля открыть огонь, и он сразу же попал в Базыкина, предводителя бежавших. Мы вошли в его дом, и я увидел через окно, что он только ранен. Я увидел, что он задыхается и пытается убежать.

– Павел Павлович! – крикнул я. – Вот он!

Тот бросился на улицу, сел на лошадь и погнался за ним, наскочил на него на своей лошади и затоптал. Мы взяли с собой одного из его сыновей и еще двух подозреваемых. Один, который был в нашем списке, но имя которого почему-то не было написано четко, ускользнул от нас. Это был тот самый человек, который замышлял украсть мое ружье, когда я жил в деревне с моим братом Зевом. Повезло ему.

Выйдя на улицу, мы столкнулись со своим знакомым, Шавадором Колевым.

– Вы не остановили главного организатора, самого опасного из убийц – Стаха, – сказал он грустно.

– Но он уже сбежал в Польску-Гуру, к немцам.

Преследовать его пешком или на машине было поздно из-за поросшей травой дороги.

Мы ушли с тремя убийцами. Я оглянулся и увидел, что позади нас идут жены наших пленных. Я остановился на опушке леса.

– Что вам нужно?

– Наши мужья, – ответили они.

– Хорошо, – сказал я, – вы получите их, если принесете нам водки.

Они согласились. Мы ждали их. Мы получили от них водку и сказали им, что освободим их после допроса.

Мы изменили направление и проехали через польскую деревню Оптову. Пока мы ехали в деревню, лил сильный дождь. Солнце село, и пастухи пригнали свои стада домой. Увидев нас, пастухи стали убегать, приняв нас за украинских националистов. Среди убегающих я узнал девочку, отец которой был лесным сторожем. Он спрятал несколько еврейских детей, пока их не забрали мы. Я позвал девочку по имени, чтобы она не убегала. Она повернула голову и закричала:

– Матка-Боска, я тебя не узнала!

Нас было около 50 человек. Мы остановились в сельской школе. Мы сразу же собрали всех жителей села. Меня также спросили, будем ли мы ночевать в селе. Когда мы согласились, они стали приносить нам еду и питье. Позже около 40 мужчин предложили охранять село. Наш комиссар и капитан стали беспокоиться за нас, так как не знали, где мы. Когда мы наконец появились, радость была велика. Мы накрыли столы и приготовились к завтраку. Я лично подал жалобы на неточности и неясности, касающиеся пятого убийцы, который ускользнул от нас. Я передал наших пленных Давыденко из спецподразделения. Он их допросил, а потом убил.

С командиром Костиным

С федоровцами я пробыл два месяца. На моем счету подрыв 12 грузовых поездов с военным снаряжением, которые направлялись на Восточный фронт. Макса перевели в другое место, а на его место взяли лейтенанта по фамилии Костин. Знавшие его по подразделению Картухина говорили, что люди Макса пропадут. Он, Костин, был профессиональным военным и не очень подходил для условий жизни и боевых действий в лесу. Я воспользовался отсутствием Макса и поехал в село Серхов, где жил поляк, который занимался грабежами и разбоем в Маневичах. Два федоровца вызвали его на улицу. Я заставил его сесть в телегу, и мы поехали в лес. Там мы взяли его и завязали веревку на шее. Как сказано: «Кому удушение, а кому побиение камнями»[86].

Новый командир, Костин, послал Шаю Флеша с приказом, чтобы я вернулся в часть. Я стоял и беседовал с комиссаром-федоровцем в тот самый момент, когда Шая передал мне сообщение устно на идише. Комиссар был поражен.

– Мы два месяца спали вместе в одной палатке, а я не знал, что ты еврей. Я тоже еврей, – сказал он. – Отправь свое оружие обратно в свою часть, а сам оставайся здесь с нами.

– Я был одним из основателей подразделения, – сказал я ему, – и поэтому я хотел бы остаться с ним.

Потом я вернулся в отряд и встал перед Костиным.

– Я здесь, как вы приказали! – сказал я.

– Браво, очень хорошо! – он тепло пожал мне руку.

Я знал Костина с 1942 года. Я встретил его на одном из совещаний у Крука, где мы познакомились и вместе изучали маршруты операций в лесу и за его пределами. Среди приглашенных были капитан Картухин, который сидел с Липой (евреем), а также Костин, Макс, я, еще несколько человек из нашего подразделения, полковник Бринский и несколько помощников. Поглощая изрядное количество водки, мы начали беседу. Картухин сказал:

– Я лично не взял бы 20 русских партизан в обмен на одного Липу.

Макс сказал:

– Я бы не взял 20 русских партизан в обмен на одного Барку.

Последним из выступавших был полковник, слова которого были краткими и по существу. Среди прочего он сказал:

– Отныне Берл Лорбер и Берку (Берл Бронштейн) имеют право в любое время приходить вместе с Круком и Максом в главный штаб.

Русские часто жаловались, что евреи трусы. Если евреи попадут в плен к немцам, говорили они, то выдадут информацию о партизанах. В два часа ночи совещание закончилось, и я отвел полковника домой в штаб.

Костин зачитал приказы отряду, чтобы познакомить с ним, несмотря на то что большинство было ему знакомо и раньше. С нами было примерно несколько человек из тридцати красноармейцев, бежавших с ним из тюрьмы. Была также группа евреев, более или менее сплоченная, которые не могли приспособиться к тому, как он руководил подразделением. Делегация посетила его блиндаж и в недвусмысленной форме сообщила ему:

– Если хочешь добиться успеха в работе, оставь евреев в покое, потому что иначе они перейдут к федоровцам, а без них ты ничего не сможешь сделать.

Он освободил меня от всех других обязанностей, и я сопровождал его практически везде. Мы часто ходили в штаб бригады, в штаб федоровцев. Однажды он захотел сделать крюк и посетить гражданский семейный лагерь Крука.

Ешаяху Цвейбель, ответственный за лагерь, встретил нас радушно. Он рассказал Костину об условиях в лагере, о распорядке дня и занятиях людей, о питании и о будущем осиротевших детей, вдов и стариков. Меня окружали друзья прошлых лет, а также евреи, которые просто хотели увидеть меня и услышать из моих уст что-то новое. Костин спросил меня, чего хотят люди в семейном лагере. Я ответил ему, что они не верят, что жители лагеря под нашим командованием живут лучше них. Он посмотрел на меня с каким-то изумлением и сказал:

– Ну что же, тогда давайте, пока мы в этом районе, посетим лагерь наших гражданских!

Мы тут же вышли на дорогу, ведущую к лагерю. Я познакомил его с Зиселем Братом, и они разговорились между собой. Я, как мог, разговаривал со стоявшими вокруг меня и намекал им, что сейчас есть шанс улучшить их положение. Тут же прозвучала просьба к Костину, чтобы он заказал мясо и соль. Костин повернулся и показал на меня:

– Он виноват! Разве в лесу мало телят? Забейте их и съешьте, а он скоро принесет вам соль!

Визит подошел к концу. Мы вернулись в свой лагерь, и я рассказал подробности визита Митьке, заведовавшему продовольствием. Его семья тоже жила в нашем гражданском лагере. Между нами было решено, что после ужина мы привезем в гражданский лагерь два мешка соли. Костин хотел сам убедиться в том, что соль будет доставлена.

Тем временем в лесу события происходили одно за другим. Немцы не смирились со своим поражением на Сталинградском фронте и время от времени пытались преследовать партизан и ликвидировать их. Мы узнали, что немцы выслали с фронта противотанковую дивизию, которая насчитывала около 18 000 солдат, и они готовились осадить наш лес. Я связался с генерал-майором Федоровым, чтобы узнать его мнение по этому вопросу.

Было решено, что мы остаемся на месте и вступаем в бой с немцами. Окруженные заставы в других местах были укреплены и усилены, насколько возможно, и мы ждали прихода кого угодно. На одной из застав произошел бой, несколько плохо вооруженных человек против большего числа людей. Мы были вынуждены отступить, но сначала были отправлены два эскадрона, пытавшиеся отогнать захватчиков, в основном для того, чтобы выиграть время и перевезти больных и раненых в безопасное место. Единственный путь для отступления был в направлении реки Стырь, где на другой стороне было полным-полно ждавших нас немцев и украинских националистов. Когда мы подошли к реке, они открыли по нам огонь. Мы отступили примерно на километр, чтобы оценить ситуацию.

К нам пришел крестьянин. Я сразу же отвел его к командиру. На допросе он сказал, что он местный. Но я знал, откуда он. Командир, Николай Безрук, ударил его плетью по лицу и приказал ликвидировать, так как выяснилось, что он присоединился к отступающим в село Озерцы и сообщил украинским националистам о наших действиях.

Мы подошли к реке Стырь во второй раз, с подкреплением, и навели мост из бревен. Мы прибыли в Сварицевичи, где разбивали лагерь во время первой осады. Теперь наше положение было намного хуже. Немцы разрушили в лесу все блиндажи, жилые помещения, продовольствие, отравляли воду, разжигали костры в лесу, сбрасывали с самолетов бочки с маслом, чтобы усилить пожары.

Несмотря на все это, мы вернулись «домой». Наши укрытия были полностью сожжены. Поэтому мы временно жили в домиках при штабе. Теснота была большая, и я спал в телеге. Ночи были холодные, осенние. Часто шли дождь и снег. Однажды ночью, после напряженной работы, я, как обычно, заснул. Я почувствовал странное тепло, но продолжал спать. В ту же ночь выпал снег и полностью укрыл меня, и если бы случайно проходивший мимо капитан Анищенко не разбудил меня, чтобы сообщить хорошие новости с фронта, я бы так и проспал до утра, а может быть, и не проснулся бы вовсе. На следующий день меня, как и всех остальных, устроили спать в укрытии.

Однажды они разбудили меня в два часа ночи с приказом немедленно явиться в штаб. По дороге туда я увидел шесть лошадей, привязанных странным образом; седла также выглядели не так, как у нас. Так или иначе, я пошел дальше. Я явился к капитану Малину и получил инструкции вернуть шесть патрулей федоровцев, которые сбились с пути, когда собирались позвать на помощь к тем, на кого напали, и теперь не могли найти дорогу обратно на свою базу. Около 3000 украинских националистов напали на партизанский лагерь имени Ванды Василевской в селе Череваха. Я вскочил на одну из хороших лошадей, во главе патруля: «Вперед, за мной!» Расстояние от места, где мы находились, до Федорова было около десяти километров, а ночь была темная, непроглядная.

Я не мог видеть лошадь, на которой скакал, не то что дорогу. После того как мы проехали около шести километров, патрули узнали дорогу; но я добрался до штаба Федорова задолго до них, несмотря на то что меня несколько раз останавливали часовые. В конце концов я предстал перед генерал-майором. После короткого доклада генерал Федоров приказал приготовить чай. Тем временем подъехала шестерка, и он не смог сдержать себя и разразился криком:

– С такими патрулями, как вы, националисты съедят нас живьем! Они дойдут до леса раньше, чем мы успеем двинуться!

А связным, которые постоянно находились рядом со штабом, он сказал:

– Батальоны 5 и 9, идите сражаться с националистами!

Мне он сказал:

– Закончите свое задание, вам разрешается уйти! И сообщите своим офицерам, чтобы они устроили засады на обочинах дорог, чтобы преградить путь нежелательным украинским националистическим элементам.

Несмотря на все наши усилия по предотвращению опасности, националистам удалось проникнуть на наш передовой форпост в селе Лишневка. Наши силы отступили. Вторым пунктом назначения было село Карасин. Там также был прорыв, и наши силы отступили оттуда. Из Карасина они продолжили движение на

Серхов. Этот форпост контролировали федоровцы. Вовремя укрепив и обучив свои войска, они ждали прибытия националистических сил, и тут федоровцы открыли огонь из пулеметов и легкой артиллерии. Нападавшие отступили.

Они не ожидали такой сильной реакции. Из штаба было послано подкрепление в количестве около восьмидесяти человек, целью которого было преградить путь, ведущий в Галузию. Так и произошло. Когда националисты, атаковавшие карасинскую заставу, попали под сильный огонь, они были вынуждены отступить в направлении Галузии. Я знал, что на пути с обеих сторон были непроходимые болота, а посередине – бревенчатый мост. Мы залегли по сторонам дороги, а когда националисты приблизились, мы расстреляли их перекрестным огнем. В плен взяли только шестерых. Они утверждали, что они русские, бывшие солдаты Красной армии, и что они понятия не имеют, кто такие украинские националисты.

Во время одного из боев с немцами в районе Ловошова партизаны взяли в плен женщину-врача и девочку и привели их в штаб в Карасине. С приближением второй осады леса Сашка Воронов, командовавший этим участком, спросил Костина, что с ними делать. Недолго думая, Костин приказал их ликвидировать. Так и сделали. Их вывезли на расстрел рядом с озером, в районе Замостья. Когда бои с немцами и украинскими националистами пошли на убыль, наши и федоровцев операции возобновились, и тут обнаружили два трупа – женщины-врача и ее дочери.

В ходе расследования федоровцы возложили вину на командира Костина, и он был арестован спецподразделением. Во время подготовки к Новому 1944 году я собрал посылку с продуктами и водкой и отправил ее командиру дивизии Ковлову для арестованного Костина, но он вернул ее мне. Я взял посылку во второй раз и пошел к генерал-майору Федорову. Я настоятельно просил его разрешить мне передать посылку Костину. Он поколебался и сказал:

– На этот раз я вам разрешаю, но к нему больше не ходите. Вам разрешено приходить ко мне когда захотите, хоть после полуночи.

Я сидел с генералом, мы немного поговорили, выпили, и все были довольны, но больше всех была довольна возлюбленная Костина, Екатерина Григорьевна. Жизнь Костина была спасена благодаря полковнику Бринскому, который в это время находился в Москве, где ему задали вопрос о его мнении. Костин был освобожден, получил под свое командование сто человек и отправился за реку Буг, чтобы основать партизанское движение в центре Польши.

Партизаны отражают атаки и захватывают пленных

Место Костина занял бывший командир спецподразделения Василенко. В те дни мы должны были получать грузы из Москвы по воздуху. Проблема была в том, как их сбрасывать на парашютах. Это были девственные леса. Было много прудов и болот, а также местное население, но в основном нас беспокоили немцы. Мы отправились на поиски площадки в соответствии с директивами Москвы, но стало ясно, что расстояние большое, и мы боялись, что не сможем прибыть вовремя. Мы связались с Круком, который обосновался в глубине леса, и вместе нашли поляну в лесу недалеко от Сазанки. По согласованным сигналам с земли пилот сбросил «товар». Мы получили боеприпасы, оружие, медикаменты, одежду, а также к нам поступили радиотехники и офицеры. Такие грузы мы получали несколько раз.

Однажды ночью к нам на парашюте был доставлен капитан с новым оборудованием. Когда мы вошли на базу, нас было трое: командир Василенко, капитан, который прилетел на парашюте, и я. Два офицера беседовали обо всем на свете. Я слушал, но не принимал участия в разговоре, так как он меня не касался. Василенко, в частности, сказал капитану-десантнику:

– Видишь, какой выдающийся партизан, и как жаль, что он еврей.

Я не стал молчать и сказал:

– Товарищ командир, не стоит жалеть. Я родился евреем и умру евреем!

– Вот видишь, – сказал Василенко капитану, – еврей и гордится этим.

С развалом фронта на линии Москва – Сталинград немцы без особого успеха пытались представить себя державой, которая еще способна выстоять под натиском Красной армии на фронте и партизан в тылу. На самом деле ситуация была прямо противоположной. В то время как Красная армия наступала на фронте, партизаны успешно пытались занять ключевые точки вдоль важных, почти недоступных железнодорожных путей.

Однажды ночью нам стало известно, что нашей дивизии, насчитывавшей в районе Рафаловки более 30 человек, удалось отбить город у немцев. Услышав эту новость, штабные командиры, в том числе и мой командир Василенко, выехали на место. Среди тех, кто ехал в Рафаловку, был и начальник штаба Провишка, капитан, который до начала войны служил в районе Буга. С ухудшением положения на фронте он попал в плен к немцам, но ему удалось бежать, и он присоединился к партизанам. В Рафаловке он узнал, что часть, в которой он служил, располагается в восьми километрах от него, и что там находится его хороший друг со времен службы в армии. Он решил во что бы то ни стало встретиться с ним. Встреча двух друзей была эмоциональной. Были накрыты столы. После этого капитан регулярной армии отвел нас на склад снабжения и снабдил оружием. В беседе с армейским капитаном он выразил раздражение действиями партизан в районе проживания гражданского населения.

– Слишком много людей пускают в расход, – жаловался он, – и слишком мало обучают.

Мы попросили его быть терпимее и сказали, что время рассудит, кто прав.

Мы поехали в Рафаловку, чтобы посмотреть фильм о жизни Ванды Василевской. Кинозал был заполнен солдатами из подразделения капитана, и, по его просьбе, солдаты уступили свои места партизанам. После полного событиями дня мы хорошо выспались в помещении, где остановились завоеватели Рафаловки.

На следующий день к нам зашел генерал-майор из города Сарны и выступил перед нами. Среди прочего он сказал, что

Сталин приказал оказывать помощь нуждающимся в ней партизанским отрядам и что в победе над фашистами 50 процентов заслуги принадлежит партизанам. Что касается помощи, которую он должен был нам предложить, он попросил у нас мяса, сказав, что заплатит нам табаком, солью и другими «хорошими вещами». Мы подготовили для него скот, и я отвечал за его доставку в указанное место. Со скотом я пошел в деревни, которые были под нашим контролем и под контролем Красной армии.

В одной из деревень я снова встретился с капитаном из «регулярной армии». Разговор снова зашел о враждебном гражданском населении. Теперь он согласился со мной. То, что капитан признал враждебность украинского населения, не было случайностью. Грузовик с солдатами проезжал мимо Владимирца и был обстрелян из засады. Часть солдат была убита, а раненых сожгли вместе с грузовиком.

Через несколько дней я с несколькими бойцами отправился патрулировать район Поворска, чтобы собрать информацию о немцах: находятся ли они еще в городе, в каком они состоянии и т. д. Мы как раз подошли к селу Черск, когда нам все стало ясно. Мы изменили направление и поехали в Маневичи, мой город. Это был мой первый визит за два года. Дом, в котором я жил и который построил своими силами, дом, где я познал счастье, все еще стоял на своем месте, но он был разрушен, двери и окна выбиты. Я не стал заходить внутрь. Мое сердце болело. Я вытащил ручную гранату, которая была со мной, но командир не позволил мне этого сделать. Я посмотрел вокруг на близлежащие дома и увидел, что из трубы одного дома, где раньше жил польский полицейский, поднимается дым. Я подошел к нему, и поляк Стефан, который в свое время немного помог нам, вышел поприветствовать меня. Он попросил, чтобы я разрешил ему жить со мной в доме. Я согласился. Я провел еще несколько встреч, прежде чем мы отправились дальше в Маневичи, а на следующее утро мы вернулись на базу, в лес.

Придя на базу, я увидел необычное движение. Мой командир, Василенко, получил приказ найти 100 человек и отправиться с ними за Буг. Он хотел, чтобы я пошел с ним, но штабс-капитан Анищенко воспротивился этому. Поэтому я временно остался.

С освобождением Рафаловки связь территории с Москвой возобновилась, хотя и в ограниченном масштабе. В любом случае люди прибывали, теперь в основном на поезде. Они перевозили раненых в госпитали в русский тыл, перевозили детей, ехали партизанские командиры. Сталин пригласил командиров для консультаций по поводу продолжения кампании. Пригласили и нашего командира, дядю Петю (Бринского), и я был единственным евреем среди провожающих поезд в Рафаловке. Я расстался с ними по-дружески. Я подозревал, что Бринский – еврей. Он остался со мной, и мы вдвоем вернулись в лес.

В лесу царила суматоха. Движение было как в пчелином улье. Повсюду люди собирали вещи; они торопились и тайно перешептывались. Обитатели семейного лагеря получили инструкции быть готовыми покинуть лес и идти в направлении Рафаловки. Молодые люди, особенно евреи, были освобождены из боевых частей и направлены в семейные лагеря. Некоторые евреи остались охранять лагеря на случай, если придется вернуться. Молодых бойцов разделили и организовали в новые подразделения, приготовили много еды, оружия и боеприпасов для переправы через Буг.

23 марта 1944 года мы отправились к месту назначения. Бойцы были одними из лучших, и у большинства из них были помимо боевых дополнительные обязанности. Было несколько евреев, среди них я и мой племянник Яков Бронштейн. Дорога была трудной, снег, выпавший за последние несколько дней, растаял, и поэтому была грязь. Продвигались медленно. Еще хуже были условия в регулярных частях Красной армии. Орудия замолчали, стояли на углах улиц без снарядов; грузовики завязли в грязи и не могли двигаться. Патроны для винтовок сбрасывали с одномоторных самолетов, которые летали почти над самыми верхушками деревьев. Время от времени эти самолеты, кукурузники, обстреливались немцами. К тому же нас, двигавшихся в колонне длиной около километра, преследовали немецкие самолеты. Через все эти препятствия мы добрались до окрестностей города Ратно. Несмотря на нехватку боеприпасов, средств передвижения и продовольствия, солдатам Красной армии удалось захватить

Ратно, но генерал, командовавший этим участком фронта, приказал эвакуировать этот район, опасаясь немецких налетов. И действительно, только русские успели эвакуироваться из города, как появилась эскадрилья немецких бомбардировщиков, превратившая город в груду развалин.

Нашей целью было пересечь фронт, который, по мнению многих в советском высшем командовании, не был сплошным и чистым от немцев. Еще более тяжелой была ситуация за Бугом, откуда возвращались наши патрули. (Из-за этого мы делали обходы вблизи фронта.) Ночами, на фоне неба, мы отчетливо видели залпы ракет, бомбивших немецкие центры. В ответ немцы обстреливали русских из тяжелых минометов с воздуха. Немцы по всей линии фронта пытались оправиться от поражения и пользовались трудностями снабжения Красной армии.

Мы достигли окрестностей города Ковеля. С нами был полковник Назаров, который был десантирован к нам на парашюте, когда мы еще находились в лесах у Кухотской Воли. В одном из домов этой деревни Назаров встретился с генералом Красной армии. Я и еще один, Ванька Третьяков, пошли за кормом для лошадей. Жители деревень, расположенных вблизи фронта, покинули свои дома, особенно мужчины. Сами деревни были подобны призракам. Мы собирали ячмень, овес и т. д.

В одном из домов дверь открыла маленькая девочка. Я спросил ее:

– Есть здесь есть кто-нибудь из наших мужчин?

– Да, – ответила она, – они сидят там с русскими солдатами, играют в карты.

Мы вернулись и доложили полковнику Назарову. Тут же выехал отряд и привел их в штаб со связанными руками. После того как я изложил капитану содержание нашего разговора, он приказал убить их. В том месте мы пробыли несколько дней.

Не очень хорошие новости доходили до нас о партизанах под руководством Ковпака, которые понесли большие потери в Карпатских горах. Из Москвы пришел приказ о передаче всех партизанских отрядов, находившихся вблизи фронта, в распоряжение армейского командования для усиления и пополнения поредевших колонн. Нас пока оставили в покое, так как считалось, что мы являемся воинским подразделением. Ко мне подошел капитан Бригада и в дружеской манере спросил, не хочу ли я вернуться домой. Я ответил ему:

– Решать вам.

Его ответ был:

– Отправляйся домой!

После обеда секретарь Коля Цицель вызвал его и приказал оформить для нас официальные бумаги. Нас было трое евреев. Мы получили оружие и боеприпасы для самообороны. У каждого была винтовка с патронами. Пройдя несколько километров, мы встретили караул красноармейцев. Нас допросили, прочитали наши документы, после чего отпустили. Тогда мы пошли дальше в Любитов.

На следующее утро мы продолжили путь в направлении Поворска. Нас было только трое, когда вечером мы прибыли в город. Как раз в это время в Маневичи, наш пункт назначения, должен был отправиться поезд. Все вагоны были переполнены, не было куда даже иголку воткнуть. И вдруг я услышал, как кто-то зовет меня:

– Бронштейн! Бронштейн!

И кого я вижу? А это начальник Манеко, который служил с 1939 года в нашем городе, в Маневичах. Он спросил меня, откуда я иду и куда направляюсь.

– Разве ты не видишь оружия? – указал я.

– Ты умный парень, если смог остаться в живых! Ты хочешь домой?

– Да, – ответил я.

Он подошел к ступеньке одного из вагонов, снял оттуда нескольких крестьян и посадил на ступеньку меня и моего племянника Якова.

В Маневичах я зашел в дом Лейба Зингеля. Там я встретил несколько евреев. На следующее утро я пошел посмотреть на свой дом. Мне было трудно войти внутрь, переступить порог, и я повернул к дому Шимона Бланштейна. Наконец я подошел к своему дому.

Однажды утром я вышел на улицу и услышал, что Циганский, сосед моего отца, арестован НКВД. Я предстал перед милицией, предъявил командиру три документа, которые у меня были с собой, и сказал:

– Я местный житель.

Он посмотрел документы. Один был от нашего подразделения, написанный на русском языке, второй – от генерал-майора Федорова, тоже на русском, а третий – на польском, от подразделения «Грюнвальд» под руководством Макса. Начальник милиции, Гриченко, достал 30 рублей и протянул их мне. Очень вежливо я оттолкнул деньги и сказал ему, что не за этим пришел к нему.

– С вашего позволения, – сказал я, – здесь в тюрьме сидит человек, один из праведников города, и мое желание, с нашего согласия, конечно, чтобы вы его освободили, несмотря на «грех», который он совершил, когда его сын бежал с немцами. Этот человек, Цыганский, заслуживает свободы за свои поступки и за ту информацию, которую он передал нам, евреям, во время оккупации.

– Если так, – сказал он мне, – пойдемте со мной в тюрьму, – и Гриченко открыл мне дверь.

Участок Цыганского занимал больше половины города и был окружен высоким деревянным забором, через который почти невозможно было перебраться. У него был огромный фруктовый сад. Под сенью деревьев евреев ждало укрепленное для них укрытие, там же была и буханка хлеба для них, чтобы утолить голод. Во время польского правления он был городским старостой.

– По просьбе твоего доброго друга я тебя освобождаю! – сказал ему староста.

Цыганский крепко обнял меня, и мы вдвоем пошли прямо к нему домой. Он и его семья жили не в своем доме, а у домработницы Ялдовской, недалеко от мукомольного завода. Когда его жена увидела нас издалека, она выбежала нам навстречу, упала мне на шею и разрыдалась.

– Я плачу от радости и горя, – сказала она. – Если бы не вы, кто знает, остался бы он жив или нет. Бог отплатил нам за то, что мы помогали евреям.

Как я отомстил врагу и нелегально иммигрировал в Израиль

Я узнал, что Олек Сохачевский работает телефонистом. Я сразу же сообщил в НКВД, и его арестовали. Позже был арестован один из сыновей Домбровского. Оба они были ярыми пособниками немцев. На третий день пребывания в Маневичах я пригласил нескольких евреев сходить на могилы наших родственников. У первого рва нам открылось ужасающее зрелище мучеников. Мы много плакали и читали кадиш[87]. Когда мы собрались уходить, появились несколько красноармейцев и спросили, что случилось. Я рассказал им. Они поглядели, и их глаза наполнились слезами.

Я получил разрешение использовать лошадей. Мы взяли несколько цементных блоков из дома Фейвела (Олиника) и принесли их на могилы наших родственников, а Фейвел, который был строителем, сделал с нашей помощью два надгробия.

Я получил приказ явиться на призывной пункт. Мне было велено остаться на месте как незаменимому. Но мне было чем заняться – убийцы евреев оставались на свободе. Я связался с НКВД и отправил в тюрьму Симона. Его преступление было очень большим и серьезным, по крайней мере в отношении евреев. Среди прочего, он выдал немцам Итку Фердмана. Меня вызвали в Ровно для дачи показаний против него, и мне удалось одержать над ним верх. Я только вернулся, когда человек из НКВД сообщил мне, что Олеку Сохачевскому удалось бежать и он работает в Ковеле в мастерской по ремонту железнодорожных вагонов и локомотивов. Я в связи с этим обратился с этим к начальнику НКВД, и мы привезли Сохачевского в Маневичи. Когда его мать узнала об этом, она стала искать людей, которые могли бы дать показания, потому что, по ее словам, ее сын Олек никому не делал зла и все это полная и абсолютная ложь. И действительно, нашлась женщина, которая дала показания. Комиссар НКВД сказал мне, что, видимо, она была подкуплена его матерью. Олек был отправлен в тюрьму в Луцк.

За то время, что я работал на железной дороге, у меня возникло горячее желание отомстить. Это было естественно. Я был свидетелем и обвинителем для тех, кто был виновен. Однажды ночью ко мне подошел житель города, один из подписавших петицию за то, чтобы немцы провели первую акцию, в ходе которой погибло 370 человек. Его звали Яков Ялоцкий, и я сразу его узнал. Он задавал мне разные вопросы и пригласил к себе на завтрак. Я молчал, а потом сразу сообщил в НКВД, и по дороге домой он был арестован. Его отпустили из-за его жены, которая работала там поваром на кухне; у нее были хорошие отношения, в постели, с офицерским корпусом. Я не оставлял их без внимания. Я упрекал офицерский корпус в слабости, высмеивал их за то, что они могут продать родину ради женщины. Мои слова, очевидно, повлияли на них, и меня вызвали для дачи показаний. Для начала меня проинструктировал заместитель комиссара НКВД. Затем привели Ялоцкого. При виде меня его лицо стало белым, как мел. Следом за ним вошел комиссар. Он сделал замечание своему заместителю за то, что тот оставил пистолет-пулемет рядом с обвиняемым. Перед допросом Ялоцкий сказал:

– Даже если бы вы повесили автомат мне на нос, я бы не знал, что с ним делать.

– Тихо! – ответил комиссар.

Ялоцкого перевели в Луцкую тюрьму. Через несколько недель меня вызвали для дачи показаний против него на военном суде. Сначала он пытался говорить уклончиво, путался, а потом стал вести себя буйно, пытался отрицать какую-либо связь с произошедшим. Судью это раздражило, и он приговорил Ялоцкого за преступление против человечности к высшей мере – смерти.

Немцы тем временем смирились с поражением. Они пытались еще до агонии Третьего рейха спутать планы на победу Красной армии. Они непрерывно бомбили железнодорожные пути, товарные поезда, батареи зенитной артиллерии и, черт возьми, мирное население. И было много пострадавших. Тогда по-прежнему продолжалась постоянная борьба за жизнь, как во время пребывания в лесу.

Как-то меня вызвали в Ковель к офицеру, отвечавшему за личный состав. После того как я предъявил документы, помощник командира сказал мне:

– Можешь говорить с ним на идише, – и добавил: – Я не могу поверить, и никто не поверит, что еврей сделал все то, что написано о тебе в документах.

В какой-то момент из польских граждан, желавших жить в Польше, был создан комитет под руководством Цыганского – того самого Цыганского, которого мы освободили. Я переговорил с ним, и мы договорились, что если возникнут проблемы с моим освобождением, то он будет действовать соответствующим образом. Мой командир был не против, но меня должны были отпустить в Ковеле, а за кадры там отвечал все тот же еврей. Когда я предстал перед ним во второй раз, он начал кричать на меня. Я успокоил его и сказал:

– Польский комитет был создан советским правительством, которое является вашим правительством.

Я обратился в польский комитет и получил от него письмо. Я принес это письмо офицеру, отвечающему за кадры в Ковеле, и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Он послал за мной своего секретаря, чтобы попросить меня сесть, и на его застывшем лице появилась улыбка. Он извинился передо мной.

– Я знаю, что вы направляетесь не в Польшу, а в Палестину. Я желаю вам успешного путешествия и много счастья в вашей работе и в вашей жизни. Я хотел бы вас попросить, чтобы вы оставили свои документы у меня. Будет очень жаль, если они пропадут.

– Эти документы для меня дороже золота, – ответил я. – Они говорят о том, что я не раз был готов умереть за свободу.

Я пожал руки всем присутствующим в кабинете и отправился в путь. Он провожал меня несколько сот метров. Пожав мне руку, он еще раз пожелал мне всего хорошего. В конце концов на его глаза навернулись слезы.

– Я еврей, – сказал он.

Я вернулся на свое рабочее место, потому что мне нужно было наверстать несколько рабочих дней. Однажды я встретил женщину, которая была одна. Она быстро подошла ко мне и прямо спросила меня:

– Вы еврей?

– Да, а что вам нужно?

– Я партизанка, – сказала она, – и хочу добраться до Польши. Пожалуйста, помогите мне!

Я направил ее в сельсовет, где работал Берл Лорбер (Малинка), и дал ей несколько тысяч рублей. Она пустила слух о моем «еврейском сердце», и ко мне потянулись толпы евреев. Они, те немногие, кто остался после различных лишений и уничтожения, упорно занимались поисками. Были те, кто искал родственника, который еще жив, выжившего из разделенной семьи, кого-то из домашних, дорогу, тропинку, любую трещинку – «лишь бы попасть в Эрец-Исраэль (Землю Израиля)».

Мы послали человека по определенному адресу в Варшаве. Он громко постучал там в дверь. По какой-то причине он решил, что ему не ответят, и в отчаянии ушел, но человек, находившийся внутри, побежал за ним по лестнице, а когда догнал его, спросил, кого он ищет. Неизвестный представился евреем, несмотря на свою арийскую внешность.

– Ты нашел человека, которого искал, – сказал он. – Я Ицхак Цукерман, а мой псевдоним Антек. Возвращайтесь в Люблин и подготовьте людей. Я приеду через неделю!

В назначенный день толпа из нескольких тысяч евреев пришла на собрание, на котором одним из главных вопросов было избрание действующего комитета. Из толпы раздались крики: «Бронштейн! Бронштейн!» Я попытался ускользнуть и выйти через заднюю дверь. Ничто не помогло. Меня избрали в комитет вместе с Берлом Лорбером (Малинкой) и раввином из Пинска.

Нашим первым делом было подготовить список фамилий. Используя пароль, который мы получили от Антека, группа евреев отправилась в Краков, а оттуда через Чехословакию, Венгрию и Румынию в Эрец-Исраэль. В другой раз я получил приказ организовать группу партизан и возглавить ее.

Мы вышли, около 80 человек, и подошли к венгерско-австрийской границе. После короткого отдыха мы подошли к дороге, ведущей в направлении Австрии. Но перед нами был блокпост, а рядом с ним стояли вооруженные русские солдаты.

Мы двинулись в обратном направлении. Вдруг появились два русских офицера и попросили у нас пару наручных часов и пару сапог. Часы дали два еврея из Литвы, а сапоги пожертвовал Шимон Вольпер. Русские охранники сняли блокпост между Альпами и указали дорогу, по которой мы могли проехать. Они ушли, и появились еще трое солдат. Они попросили у нас три пары часов. После некоторого торга они получили то, что просили, и оставили нас в покое. Мы прошли немного, пока не достигли небольшой железнодорожной станции, а оттуда поехали на поезде и добрались до города Гратца; мы устроились в гостинице «Вайцер», где когда-то останавливался Гитлер – да будет вычеркнуто его имя. После короткого отдыха в гостинице мы отправились в лагерь, который находился под британским управлением[88].

Только мы успели немного обустроиться, как начался обыск. Они искали оружие и препятствовали организации иммиграции в Эрец-Исраэль. В этот лагерь прибыл из Польши Антек и перед собранием, насчитывавшим около 2800 человек, представил меня как партизана, борца с нацистами и того, кто достоин возглавить первую группу, иммигрирующую в Эрец-Исраэль под почитаемым именем светлой памяти командира восстания в Варшавском гетто Мордехая Анелевича.

Поток беженцев, покидавших Восточную Европу, увеличивался, и возникла острая необходимость организовать и направить всех этих людей, столь непохожих друг на друга, но объединенных одним желанием покинуть европейскую землю, пропитанную кровью евреев. Значительная часть этих операций – заслуга солдат Еврейской (Палестинской) бригады, эмиссаров ишува[89], а также анонимных лиц, которые неустанно днем и ночью делали свою работу. Многие офицеры бригады рисковали своим положением и, возможно, своей жизнью, разыскивая еврейских сирот и крещеных. Среди них я особенно хочу отметить Мордехая

Соркиса, который проделал на этом поприще большую работу. Он предоставил в наше пользование два крытых грузовика, когда мы были вынуждены покинуть поезд, оказавшись в результате на территории Италии, в Альпах. Мы прибыли в Мастеро, где еврей из Англии работал директором железнодорожной станции, и он организовал два вагона с паровозом, чтобы перевезти нас в Акваченто, в Италии. В этом месте уже было 40 человек. Некоторых из них я знал раньше.

Однажды я встретился с Довом Карпуски, человеком из кибуца Эйн-Харод, который приехал как эмиссар ишува, чтобы организовать людей для нелегальной иммиграции. Его целью было вывести из лагеря, насчитывавшего около 800 человек, только 100 избранных, способных выдержать тяготы путешествия. Отклик превзошел все ожидания. Записалось около 200 человек. Как-то вечером мы отправились на грузовике бригады на пустынное побережье Италии. На небольшом расстоянии от берега на якорь встал корабль, в котором были сделаны девять кают с местами для сна, и мы спали на них. 12 января 1946 года мы покинули это место, направляясь к конечному пункту назначения – Эрец-Исраэль.

Путешествие до острова Крит было терпимым, но позже море разбушевалось, и наш корабль был готов вот-вот погрузиться в пучину. Мы были отданы на милость небес. Еды и питья едва хватало. Нам запретили подниматься на палубу. Тоска становилась невыносимой. Недовольство росло, но в основном люди скрипели зубами и молча терпели. Главное было добраться до места!

Маленький корабль подошел к городу Хайфа. Огни города сверкали. Расстояние теперь составляло всего около 60 километров.

Ночью мы должны были спуститься на берег. И вдруг нас окружили военные корабли британского флота. В течение суток шли переговоры между Еврейским агентством и британским мандатным правительством.

Нас отвезли в лагерь Атлит, где мы три недели находились в заключении за забором из колючей проволоки. После освобождения мы, 40 человек, отправились в кибуц Ягур. Наконец-то мы были дома, на своей земле.

Моя жизнь под украинско-немецкой оккупацией

Дов Лорбер (Малинка)

22 июля 1941 года гитлеровская Германия без объявления войны отдала приказ о вторжении своих войск в Россию, и в тот же день Россия объявила полную мобилизацию своих вооруженных сил.

Я оставил свой пост на арсенале имени Карла Маркса в Черевахе, деревне недалеко от Маневичей, и отправился на мобилизационный пункт в Маневичи, Украина. Почти все молодые люди из Маневичей, а также из окрестных сел собрались там и с нетерпением ждали, когда командование сообщит, куда нас повезут.

Гитлеровские войска легко прошли через российские границы и быстро ворвались вглубь российских территорий, уничтожая значительные силы русских. Кругом царил хаос.

На следующее утро нас погрузили на поезда и отправили к российско-германской границе, которая в то время проходила по реке Буг. Прибыв в Ковель, мы были остановлены. Дальше дороги не было, потому что немецкие войска шли вперед без остановок. Наши руководители решили переправить нас глубже в СССР, и 24 июля 1942 года мы уже были в Сарнах.

Атмосфера в Сарнах была суматошной. Тысячи людей бродили по улицам, не зная, где они находятся. Все спрашивали друг друга, что они делают и что собираются делать. Многие решили идти дальше, другие собирались либо вернуться и встретиться с родными, либо взять свои вещи и бежать вглубь. Я присоединился к группе крестьян из нашего района, которые решили вернуться в свои дома к семьям, и через несколько дней я снова был в Маневичах.

Прибыв в Маневичи, я встретил русских, но они уже были готовы к отъезду. Была большая паника, и еврейское население было очень напугано, не зная, что нас ожидает.

В то время я жил у своей двоюродной сестры Гиттель Пляч, которой я сказал, что планирую покинуть деревню вместе с русскими и уйти вглубь России. Она считала, что независимо от того, насколько плохой станет ситуация в Маневичах, она все равно останется там, она не верила, что Гитлер убьет нас всех ни за что. Она так меня уговаривала, что я передумал и остался в Маневичах.

Через несколько дней русские ушли из деревни. Наступила анархия. Поскольку законной власти не было, поляки и украинцы объявили себя командирами и создали ополчение. Их указ гласил, что теперь город становится свободным для всех и каждый может делать с евреями все, что захочет. Все крестьяне из окрестных деревень хлынули в Маневичи, хватая все, что можно, и сопровождая это избиениями и угрозами.

Три дня продолжалось это безумство изнасилований, грабежей и убийств, а на четвертый день все стихло. Не только многие жители Маневичей лишились последнего, но и жители окрестных городков. Раздавленные и униженные этой «прекрасной» работой, мы сидели и ждали, когда наши спасители-убийцы, гитлеровцы, придут и наведут порядок.

Через несколько недель пришло несколько десятков гитлеровцев. Они одобрили деятельность польско-украинской милиции и дали им инструкции, какие дьявольские указы они могут применять против евреев.

Тогда начались жестокие гонения на нас, евреев Маневичей. С помощью украинско-польских командиров и по указаниям гитлеровских убийц гонения проводились вплоть до уничтожения наших дорогих друзей и близких, убитых за святость имени Бога; наша совесть всегда будет преследовать и ненавидеть этих убийц: украинцев, поляков и немцев.

Написано 28 января 1959 года

Жизнь под оккупацией: во время первой ликвидации в Маневичах

В условиях террора и преследований повседневная жизнь была очень тяжелой. Каждый день появлялись новые дьявольские указы против еврейской общины. Человек жил с надеждой, что, может быть, произойдет чудо и Гитлер будет сокрушен. К сожалению, чудо произошло слишком поздно. Распространялись различные слухи о том, как немцы преследуют евреев в окрестных городах и местечках. Пришло известие, что немцы набирают на работу всех мужчин из окрестных маленьких городков, в число которых попал и город Маневичи.

Прекрасным ранним утром убийцы-немцы напали на нашу деревню и стали хватать всех мужчин, врываясь в каждый дом, обыскивая каждый угол. Им помогали украинские полицаи. Они схватили около 300 человек, погрузили их в грузовики и увезли в соседнюю деревню, Череваху, их отвезли к «конским могилам», полю за деревней, где были подготовлены три рва. Мужчин выгружали из грузовиков, раздевали догола и садистски избивали. У многих из них, пока они были еще живы, даже вырезали куски кожи. Затем их систематически предавали смерти.

Немцы засыпали два рва еще живыми телами – по 20 человек на слой, один слой на другой, стреляя в голову лежащим. Это делалось таким образом, чтобы никто в деревне не слышал стрельбы. Последний ров они засыпали землей, а всю оставшуюся землю увезли с собой на грузовиках.

Думаю, что я был первым, кто узнал подробности этого ужасного убийства, совершенного украинскими полицаями и немцами.

Перед тем как немцы вошли в Маневичи, они, проезжая через деревню Череваха, взяли с собой группу крестьян с лопатами. Они высадили крестьян у деревни и приказали им копать рвы. Эти же крестьяне были свидетелями жестокого зрелища, и они же последними засыпали могилы землей.

Поскольку я хорошо знал этих крестьян, у меня была возможность узнать подробности, несмотря на угрозы немцев подвергнуть их наказанию, если они не будут молчать. Узнав о случившемся, я задрожал.

Вернувшись в Маневичи, я рассказал об этом своим родственникам, но они не поверили. Почему? Они не слышали никакой стрельбы.

Моя тетя, Перл Плиатч, уговорила меня поехать с ней, чтобы посмотреть на рвы и узнать правду. Два ее сына, мои двоюродные братья Шломо и Иегуда, погибли во время этой акции, и я помню, что это был субботний рассвет; мы тогда прокрались и пошли посмотреть, где произошло убийство. Это было ужасно. Земля была вздыблена, и кровь лилась по поверхности ручьем.

Моя тетя потеряла сознание. Я привел ее в чувство. С разбитым сердцем мы вернулись назад, уверенные, что наших сыновей, отцов и родственников уже нет в живых.

Хотя мы не держали трагедию в секрете и всем об этом рассказывали, многие нам не верили и жили надеждой, что их мужья, сыновья и отцы живы.

Немцы посылали еврейских шпионов в Юденрат, группу еврейских лидеров в окрестных городах, с лживыми рассказами о том, что они видели своих родственников работающими на заводах или на железнодорожных путях. Они предлагали всем отправлять посылки с едой и одеждой; многие семьи поверили в это и фактически отправили вещи немцам. Немцы делали это для того, чтобы успокоить общество и не дать людям организовать какое-либо сопротивление. Так оно и произошло. Весь город был убит немцами, и их могилы можно найти за пределами Маневичей. Мы никогда не забудем, как варварски были убиты наши друзья и семьи.

1 февраля 1951 года

Ликвидация евреев в селах вокруг Маневичей и наш побег в лес

Бесчеловечное обращение со стороны украинской полиции сделало жизнь в Маневичах невыносимой.

Я планировал бежать в подполье вместе со старостой деревни Череваха, но я потерял с ним связь, он был убит немцами как советский шпион. В связи с этим я решил перебраться из Маневичей в Лишневку, где жила моя семья.

Там жить было легче, потому что не приходилось ежедневно сталкиваться с полицаями, но ситуация все равно оставалась плохой. Полиция из соседнего села Карасин часто приходила терроризировать еврейские семьи.

Лишневка была небольшим городком, где до Первой мировой войны проживало около 200 евреев. После войны евреи из Лишневки расселились по окрестным городам, однако шесть семей вернулись обратно.

Они зарабатывали на жизнь за счет магазинов, свободного предпринимательства и всего того, чем можно было торговать. Несколько семей зарабатывали прядением шерсти, еще одна семья занималась кузнечным ремеслом. Все они имели детей, которых было около 40. У детей был учитель, с которым они занимались. В шаббос и будние дни всегда был миньян (кворум), а шул (синагога) находился в доме Якова Арье Голда, благочестивого еврея. Он также читал Тору и делал обрезание.

Евреи из окрестных деревень приходили сюда на Высокие Святые дни. До гитлеровской оккупации отношения между ними и крестьянами были дружескими; затем ситуация быстро изменилась к худшему. Крестьяне с нетерпением ждали того дня, когда их соседи-евреи будут уничтожены.

За две недели до Рош ха-Шана 1943 года, в прекрасный летний день, пришло известие, что немцы забирают евреев из Карасина, села по соседству. Зная, что после этого придут к нам, я и другие молодые люди в Лишневке разбежались по окрестным лесам. Нас было 21 человек в возрасте от 15 до 30 лет.

Проведя день в лесу, вечером мы вернулись в село, чтобы узнать, что случилось с остальными нашими семьями. Мы узнали, что немцы в тот день в Лишневку не пришли, а наши родители и маленькие дети ждали своей участи, зная, что завтра она обязательно настанет.

Мы решили вернуться в лес, и пока мы лежали в укрытии, ожидая рассвета, дверь вдруг открылась и меня позвали по имени. Я узнал голос Шимона (Чунека) Вольпера. Я ответил ему, и он сообщил, что ищет меня и хочет открыть мне секрет. Он сказал, что Иосиф Цвейбель из соседнего села Грива пришел к нему с крестьянином и хотел, чтобы мы присоединились к партизанам. Он не знал, что делать, и хотел, чтобы я встретился с ними и принял решение. После встречи с ними выяснилось, что крестьянин – это бывший староста Гривы, который все это время находился в подполье и с которым Цвейбель тайно поддерживал контакт.

Приняв решение уйти с ними в подполье, мы сразу же отправились на поиски остальных и взяли их с собой. Кузнец и его семья не присоединились к нам, потому что он был нужен украинским крестьянам в деревне и они обещали объяснить это немцам.

Иосиф Цвейбель предложил нам, поскольку у нас не было ни еды, ни одежды, остаться до следующего дня, чтобы конфисковать у крестьян все, что получится, и таким образом группа под моим командованием осталась спрятанной в укрытии. Другую группу я отправил в лес, чтобы они захватили все что смогут.

На вторую ночь мы решили встретиться в установленном месте за Лишневкой, но немцы уже были там. Они забрали всех евреев и, видя, что больше половины не хватает, пригрозили убить всех на месте, если остальные не найдутся. В конце концов они забрали всех с собой в Маневичи, оставив кузнеца с семьей и дав ему 24 часа, чтобы он нашел пропавших и привел их в полицию, которая ждала нас в селе.

Крестьянин, работавший возле укрытия, где нас спрятали, заметил, что внутри кто-то есть. Он открыл дверь и крикнул, чтобы мы вылезли из сена. Не имея выбора, мы вышли. Он предупредил нас, чтобы мы не прятались там, и сказал, что мы приговорены к смерти. Я отрицал это, говорил, что немцы просто собирают нас в одном месте в Маневичах, умолял его оставить нас до ночи, когда мы сами пойдем в Маневичи. Он приказал нам покинуть укрытие, и мы побежали через лес и открытые поля. К счастью, немцы и полицаи нас не заметили, и мы прятались в кустах до темноты, когда должны были встретиться с Иосифом Цвейбелем и старостой Гривы Николаем Конищуком по прозвищу Крук.

Когда наступила ночь, мы пошли к назначенному месту встречи и по дороге остановились у одного крестьянина, чтобы узнать, что случилось с нашими семьями. Он сказал нам, что к нему приходил Авраам Мейер, кузнец, и если кто-то из нас появится, то он хотел бы нас видеть. Я послал к нему двух наших людей. Они сразу же вернулись с сыном кузнеца, который предупредил нас, чтобы мы возвращались. Он сказал, что немцы забирают евреев из окрестных деревень в Маневичи, и если мы не вернемся, они убьют наши семьи. Он также сказал, что нас ждет полиция.

Тем временем мы встретились с Круком, который пришел за нами. Началось обсуждение, что нам теперь делать: возвращаться в Маневичи или уходить в лес. Через несколько часов мы разделились на две группы. Одна решила возвращаться, вторая идти в лес. Я, мои братья, вдова Мехамке Глупштейн с двумя сыновьями и двумя дочерьми ушли в лес. Семья кузнеца, семья Шафрана и мой отец решили вернуться в Маневичи. Мы договорились, что, когда ситуация станет очень серьезной и им придется бежать, они вернутся сюда, на то место, где мы попрощались и куда мы будем возвращаться каждую ночь. Группе, которая возвращалась в Маневичи, мы велели передать всем, что мы будем в лесу возле Гривы и Лишневки.

Мы попрощались и разошлись с надеждой, что скоро снова увидим друг друга живыми. Мы все знали заранее, что сбор евреев в одном месте – это просто прелюдия к их убийству.

4 марта 1959 года

Мои впечатления и опыт общения с Круком

Николай Конищук был крестьянином, родился в селе Грива, в Камень-Каширском районе. Он происходил из зажиточной семьи, имел жену и детей, но едва успел окончить несколько классов начальной школы. Он был активным членом подпольной Коммунистической партии Польши.

В 1939 году, когда Россия оккупировала часть Украины, принадлежавшую Польше, он стал председателем или старостой села Грива. В 1941 году, когда Германия оккупировала эту территорию, он бежал вглубь России. В Киеве Крук и все руководители близлежащих районов были мобилизованы Советами. Их научили методам саботажа против немцев и отправили обратно в свои районы для организации партизанских отрядов. Круку пришлось пробираться обратно через немецкие кордоны, часто встречаясь с тяжелыми испытаниями, связанными с войсками СС и поляками.

Почти все эти подпольщики пали в бою, и лишь немногие выжили и смогли вернуться домой.

Крук не мог вернуться в Гриву, потому что люди там ненавидели русских так же сильно, как и немцев, и он укрывался, поддерживая связь только со своей семьей.

Среди немногих хороших друзей Крука был Иосиф Цвейбель, родом из того же села. Крук часто встречался с ним, а в случае если ситуация станет критической, Цвейбель и его семья планировали бежать в лес вместе с Круком.

Так и случилось. Увидев, что ситуация в Маневичах становится серьезной, Цвейбель бежал и встретился с Круком в Гриве. Оба они пришли к нам и предложили пойти с ними в лес.

Крук на редкость хорошо знал местность в окрестных лесах. Он был чувствительным человеком с чувством юмора и улыбкой на лице. Ему нравилось носить военную форму с пистолетом наготове, и хотя он никогда не служил в армии, он научился убивать без особого труда.

В начале нашего сосуществования в лесу он вел себя очень скромно и однажды даже предложил мне взять на себя руководство, но я отказался. Однако ближе к концу партизанщины он стал более самолюбив и агрессивен по отношению к своим помощникам и товарищам. Однажды он даже убил двенадцатилетнего мальчика, которого нашел в гражданском лагере во время осадного положения и который хотел служить в пехоте. Крук также отчитал товарища из Камень-Каширского за то, что тот спрятал хлеб, которым поделился с гражданскими друзьями. Однажды он повздорил со мной из-за картофеля, который, по словам одного из партизан-евреев, я пытался украсть. Крук выстрелил в меня, но я увернулся, и Мириам Бланштейн, жившая с ним в качестве любовницы, смогла его успокоить. Она боялась, что то же самое ждет и ее брата, когда-то работавшего у меня в хозяйстве, потому что его тоже обвинили в этом преступлении вместе со мной.

Был момент, когда командир партизанского отряда Насекин, который был ненавистником евреев и убил много евреев в Белоруссии, пытался повлиять на Крука, чтобы тот убил всех еврейских партизан, но Крук отказался. Однако командир Насекин не оставил этой идеи, и мы постоянно находились под угрозой его нападения. Чудом из главного штаба приехал с инспекцией генерал дядя Петя, и планы Насекина были сорваны. Генерал Петя, узнав об этом плане, снял Насекина и отправил его в советский центральный комитет в Белоруссию. Ходили слухи, что командира судили и приговорили к смертной казни, но это так и не подтвердилось.

Несколько руководителей главного штаба терпеть не могли Крука. Они не считали его квалифицированным военным руководителем, и его практически не замечали на поле боя. Его всегда критиковали за то, что он не следил за дисциплиной своих людей, а также за то, что его люди вели себя неподобающе с жителями окрестных деревень. Больше всего командирам не нравилось то, что у Крука было гражданское подразделение. Его часто называли «еврейским мессией».

Однажды на меня подали жалобу в штаб, заявив, что я не одобряю коммунизм, и это поставило мою жизнь под угрозу. Крук защищал меня, говоря, что это не так и что я верный партизан. Крук сказал мне, что стукачами были Ицхак Сегал, сын Мордехая Герша, и Шая Пляч. До сегодняшнего дня я не знаю, почему они так поступали. У меня не было с ними никаких недоразумений, хотя я знал, что они когда-то служили в еврейской полиции Юденрата; они никогда больше не возвращались к этим обвинениям.

Причина, по которой Крук держался поближе к евреям, была хорошо понятна. С нами он был командиром подразделения, где все его уважали. Без нас он был бы обычным партизаном и не получил бы никаких наград за свою инициативу по организации отряда, у которого была столь оправданная причина бороться против нацистов.

Хотя у Крука в отношениях с евреями в его отряде бывали хорошие и плохие моменты, мы должны быть благодарны ему за его решимость принять любого еврея в отряд, и они уважали его за это.

9 февраля 1959 года

Наступление партизан

Первая группа, которая отправилась в лес, состояла из одиннадцати мужчин и женщин: Крук, Иосиф Цвейбель, Дов Лорбер (Реб Малинка), Давид, Авраам и Йехезкель Бланштейны, Нехамке, Мириам и Бейльке, а также дети Иосиф и Мелех.

Крук повел нас вглубь леса, на маленький заросший остров среди болот. Разочарованные, подавленные, не уверенные в том, что выживем, лежали мы под деревьями. Мы лежали без сил и не разговаривали друг с другом, думая о том, как ничтожны наши надежды выжить здесь, в лесу. Наконец, Крук начал утешать нас и сказал, что мы найдем выход. Он сказал, что нам нужно раздобыть оружие, а он знает многих крестьян, у которых оно есть и которые с радостью обменяют его на любые товары, которые мы сможем украсть. Если это не поможет, мы найдем другие способы вооружиться.

В первую неделю Крук знакомил нас с местностью, показывал все обходные пути, которыми можно было добраться до окрестных деревень. Мы воровали еду с полей и огородов. Мы также устанавливали контакты с доброжелательными крестьянами, наладили тесные связи по крайней мере с одним священником в каждом селе.

Поскольку всем было тяжело выходить каждую ночь, на вторую неделю мы решили разделиться на две группы и каждую ночь чередовались. Круку удалось украсть в деревнях две винтовки, и одну он носил с собой. Остальные ходили с обвязанными веревками палками.

На второй неделе, завершив работу, мы взорвали наши запасы продовольствия, взяв только самое необходимое – соль и сахар, а остальные продукты уничтожили, чтобы никто больше не мог их использовать. Мы чувствовали, что становимся увереннее, и с каждым днем становились все агрессивнее и жаждали отомстить нашим врагам.

Пробыв в лесу еще две недели, мы узнали, что большинство наших семей погибли. Нас охватило уныние, по нашим лицам текли слезы, каждый задавался вопросом, зачем мы еще живем, когда все остальные погибли.

В конце концов мы успокоились, и мы с Иосифом Бланштейном пошли на встречу с нашими друзьями из Лишневки, чтобы узнать, выжил ли кто-нибудь из них. Когда мы пришли, то никого там не встретили. Пройдя дальше в сторону Лишневки, мы встретили за селом группу людей, которые шли в ряд. Поскольку они выглядели подозрительно, мы залегли и приказали им оставаться на месте, стреляя в воздух. Я подумал, что это крестьяне, идущие с работы, и решил пойти дальше в сторону села. Проходя мимо них, я услышал, как один из них назвал мое имя, и понял, что это была первая группа наших товарищей, бежавших из Маневичей. Среди них, кого я помню, были: Ицхак Куперберг, Зев (Вова) Верба, Давид Блауштейн, Ашер Пляч, мой отец, Конониц, Чунек Вольпер и его жена Блюме, а также другие.

Я еще раньше договорился с Круком, что если мы встретим знакомых, то не будем приводить их в наше укрытие, а поселим в другом месте. Это было сделано для того, чтобы в случае нападения немцев мы были не вместе, а рассеяны по разным местам.

Я спрятал этих людей в лесу под Лишневкой и сказал им, что завтра вечером мы с Круком придем и поселим их в безопасном месте. Я взял с собой моего отца и Блюме Вольпера, и на вторую ночь мы с Круком и остальными членами моей группы вернулись и перевели их в другое укрытие между Лишневкой и Набруской. Мы снабдили их едой и сказали, чтобы они никуда не уходили, пока мы не вернемся на следующей неделе.

В ночь перед ликвидацией Маневичского гетто многие сбежали в окрестные леса. Еще кто-то побежал искать нас в окрестностях Лишневки, зная, что мы находимся там. Каждую ночь прибывали новые люди, в том числе семья Иосифа Цвейбеля и большинство других жителей Лишневки. Через несколько дней мы насчитали около восьми человек. Мы поселили их рядом с собой.

С одной стороны, Крук был рад, что людей становится больше, но, с другой стороны, он был обеспокоен тем, что будет трудно поддерживать такое количество безоружных людей. Пришло время, и мы поехали встречать первую группу друзей, которых мы поселили за Набруской. По прибытии мы узнали, что немцы планируют налет. Причиной этого было то, что друзья не послушались нашего приказа и пошли в Набруску, чтобы украсть что-то у крестьян. Крестьяне узнали, что это евреи, и сообщили немцам, где они находятся.

Мы сразу же забрали эту группу и перевели их во второй район рядом с нашей базой, и когда пришли немцы, они никого не нашли. Так мы спасли людей от верной гибели.

12 февраля 1959 года

Организация отряда Крука

После ликвидации Маневичского гетто к нам каждый день приходили новые спасшиеся. Все они знали, где мы находимся, и через несколько недель мы насчитали более 100 человек.

Первая группа, возглавляемая Круком, решила разделить всех и отправить в три разных места. Таким образом, немцы не смогли бы найти нас в одном месте. Это было удобнее и потому, что у нас не было оружия и мы не могли защищаться.

Командиром мы назначили Крука, а я был его представителем. Наше убежище стало главным штабом, где отдавались приказы всем трем группам.

Со временем мы отобрали у крестьян несколько единиц оружия и другое имущество. Мы также мстили тем крестьянам, которые сотрудничали с немцами. Мы убивали их.

Крестьяне в окрестностях боялись, потому что слышали, что рядом находится большая армия партизан. Они рассказали об этом немцам, ища у них защиты, но немцы не двинулись с места, а забаррикадировались, выставив серьезную охрану. Они боялись евреев с оружием.

Мы также перехватывали много товаров, которые крестьяне отдавали немцам за защиту, и те жаловались на это немцам.

Мы также начали собирать еду и материалы на зиму, чтобы, когда начнется снегопад, нам не пришлось выходить на улицу и оставлять следы. Мы захватили несколько лошадей и телег для перевозки грузов.

Пробыв под землей около шести недель, мы вышли, чтобы встретиться с другой группой партизан, которая находилась недалеко от нас и о которой мы ничего не знали.

Эта встреча произошла на обратном пути с задания, где мы убили крестьянина, помогавшего немцам, и конфисковали его имущество. Возвращаясь на нашу базу, я заметил группу, идущую ко мне. Я проскользнул под деревом, готовый стрелять, и заметил, что их проводником был крестьянин, который узнал меня. Он подошел ко мне и объяснил, что группа состоит из партизан, евреев, бежавших от немцев, и они хотят поговорить со мной. Они объяснили, кто они такие, и хотели работать с нами. Я сразу же позвал Крука, и после короткого обсуждения мы пригласили их на нашу базу.

Опасаясь, что они заблудились, Крук показал им на карте, где они находятся, а затем мы с Круком отвели их обратно на их базу.

Их база находилась недалеко от нашей, а фамилия их командира была Насекин. У них также была радиостанция и связь с Москвой. Мы объяснили им нашу ситуацию и рассказали о нехватке оружия. Командир связал нас с Центральным бюро в Белоруссии и сказал, что достанет нам оружие.

Поскольку мы знали местность лучше них, наша группа и их группа из примерно тридцати человек решили работать вместе.

Их главной задачей было уничтожение поездов, которые использовались для доставки оружия, солдат и материалов на фронт. У них была взрывчатка, которую они подкладывали под железнодорожные пути, и когда приходил поезд, он взрывался. Мы также узнали, что вторая группа этих партизан, под командованием Картухина, находилась недалеко от села Поворск, и многие из наших поворских друзей присоединились к этой группе.

Мы договорились с командиром Насекиным, что на следующей неделе наша группа вместе с группой их людей пойдет в Гриву и проведет рейд, чтобы взять вещи, так как у их группы почти ничего не было.

Когда пришло время, вечером в воскресенье группа из нашего отряда вместе с группой из отряда Насекина отправилась в Гриву. Прибыв туда, мы узнали, что там находятся командир и полиция из соседних районов. Они выпивали в одном доме, мы окружили его и ворвались. Я как сегодня помню, что командир Насекин поставил всех к стене и расстрелял – около 30 человек. Остался только маленький ребенок, и командир спросил, кто хочет его убить. Рядом со мной стоял Иосиф Бланштейн, которому было лет 15. Он обратился ко мне с просьбой разрешить ему это сделать, и он убил ребенка. Остаток ночи мы издевались над крестьянами, собрали около 20 телег с вещами и украли три ружья.

14 февраля 1959 года

Выживание в партизанах

Нашему лидеру Круку грозила опасность попасть в отряд Насекина. Их командир хотел, чтобы Крук присоединился к его отряду, потому что считал, что евреи в партизанах не нужны и с ними нужно покончить. Крук не принял его план и отказался уходить. Крук рассказал мне об этом; он опасался, что Насекин нападет на нас. Хотя мы были плохо вооружены, я понимал, что нам некуда бежать и мы должны противостоять этому нападению. Я усилил охрану вокруг базы, и мы стали ждать нападения. К счастью, через несколько дней приехал с инспекцией дядя Петя. Его прислал начальник штаба, и его появление спасло нас от нападения. Генерал Петя узнал об этих планах, и командира Насекина отправили в главный штаб, где его судили и приговорили к смерти.

Дядя Петя оставался с нами четыре месяца. Он помог организовать бойцов, получив указания из Москвы. Он установил военную дисциплину. Из-за плохого снабжения оружием и из-за того, что у нас были люди разного возраста, мы разделили отряд, выделив из него гражданскую часть из числа тех, кто не мог воевать.

У нас также было несколько девушек, которые выполняли домашнюю работу и иногда сопровождали нас. Начальству это не нравилось, но мы доказали их полезность, и они остались с нами.

Я хорошо знал дядю Петю и часто встречался с ним. Он интересовался евреями, и некоторые считали его самого евреем, хотя он никогда в этом не признавался. Его помощники, однако, евреев не любили, часто смеялись над нами и рассказывали о нас всякую ложь. Дядя вызвал меня, чтобы проверить эту ложь, в том числе то, что мы издевались над крестьянами.

Я не понимал, откуда эти слухи, потому что военная полиция часто проверяла крестьян, и никаких жалоб на нас у них не было. Дядя Петя решил, что слухи распускает кто-то из других подразделений, и после этого он стал с большим уважением относиться к моей работе.

С наступлением зимы немцы организовали украинскую полицию для проведения рейда против нас. Мы решили, что все партизаны должны покинуть этот район и вернуться через несколько недель. Мы ушли в Сирниковский лес и остановились в одной из деревень. В это время мы проводили диверсии и в конце концов достали нашу первую мину с приказом взорвать поезд. Мы узнали, где установить мину, и мы с Круком и группой отправились выполнять приказ. Мы выбрали район между Черевахой и Маневичами.

Из-за снега мы должны были установить мину на путях перед самым приходом поезда. Рельсы охранялись немцами и крестьянами с рациями. Крестьяне к тому же разводили костры возле путей, чтобы согреться.

В первую ночь мы не смогли подойти достаточно близко к путям. На вторую ночь мы ждали, и когда услышали приближение поезда, я и один из братьев Цвейбель поставили мину. Поезд был слишком близко, и он, волнуясь из-за этого, подключил провод небрежно, мина взорвалась, и он погиб. Поезд остался стоять, и хотя я был потрясен, я встал и побежал обратно к группе. Пристыженные и опечаленные этим, мы вернулись на базу, и об этом несчастье нам пришлось доложить в главный штаб.

15 февраля 1959 года

Партизанский опыт

Из-за этого события штаб больше не хотел давать нам взрывчатки. Каждый кусок динамита был на вес золота.

Дела шли тяжело. Нам приходилось отправлять людей и оружие в Белоруссию в главный штаб, а дороги были опасны. Часто на это уходило от четырех до шести недель, потому что приходилось все нести на своих плечах.

Однажды мы с группой отправились обстрелять поезд, который вез людей на поле боя под Маневичами. Мы устроили засаду на охранников, которые следили за железнодорожным полотном. Большинство из них убежали, кроме одного, который казался мертвым. Я предложил выстрелить ему в голову, чтобы проверить, действительно ли он мертв. Услышав это, он вскочил и заявил, что он русский и наш друг. Мы все равно застрелили его.

С прибытием в наше подразделение украинцев и русских в нем появились различные новые должности. Были и такие русские, которым не нравилось, что ими командовал еврей, и однажды, возвращаясь с задания, они сказали Круку, что я пытался сорвать его. Крук снял меня с должности командира, и меня сменил его друг из Гривы.

Через несколько недель Крук получил приказ восстановить меня в должности, чтобы наше подразделение было полностью еврейским. Я все еще держал несколько неевреев, чтобы посылать их на те задания, куда евреям нельзя было ходить.

Моими помощниками были Иосиф Бланштейн, политрук Звода, Ицхак Куперберг и Зев (Вова) Верба в качестве представителя.

Мой первый оперативный район располагался между Выдертой и Камень-Каширском. Украинские полицаи и немцы ежедневно ездили туда и обратно. Я установил мины вдоль дороги и однажды подорвал машину с немецким генералом. Его адъютант и еще несколько человек были убиты, а сам он был ранен.

Затем я получил приказ отправиться в Камень-Каширский и разрушить виадук. Это было очень рискованно, и многие пытались отговорить меня, но я чувствовал, что как еврей я несу ответственность за своих братьев в отряде, и хотел пойти.

Приблизившись к деревне, где находился виадук, я послал ординарца, чтобы он сообщил мне, где расположена охрана, насколько она сильна и из кого состоит. На следующий день он вернулся и сказал, что держат охрану полицаи, а немцы осуществляют контроль. Здание охраняли два человека, и каждые два часа они менялись. Он сказал мне не продолжать, но я решил рискнуть. Поздно вечером моя группа вышла на главную дорогу, которая вела из Камень-Каширского в Ковель. До виадука оставалось около километра.

Я оставил там свою группу с взрывчаткой на случай, если им придется защищаться. С собой я взял Ицхака Куперберга и еще двоих, а также взрывчатку.

Мы подошли к входу на виадук и стали искать вход. Мы нашли его в ограде. Мы подошли к двери, но она была заперта, поэтому мы постучали в окно, представившись полицейскими, и попросили ключ у вахтера виадука. Он дал нам его, и мы, оказавшись внутри, заложили взрывчатку под механизмы. Мы быстро убежали, забрав с собой вахтера, и виадук взорвался. Немцы сразу же начали стрелять по нам, но мы благополучно убежали. Так был разрушен виадук между Ковелем и Камень-Каширским.

19 февраля 1959 года

* * *

Покончив с евреями, немцы стали убивать украинцев, имена которых им давали другие украинцы. Их клеймили как коммунистов, забирали из домов и убивали вместе с семьями. Мы, партизаны, делали то же самое с украинскими крестьянами, которые помогали немцам. Мы убили многих в селах Лишневка, Маневичи, Грива и Новая Руда.

Тем временем советская армия гнала немцев обратно, и наша задача по подрыву поездов стала еще важнее.

Со временем в нашу часть прибыл советский капитан Махмед. Он решил нашу проблему нехватки взрывчатки, показав нам, что в лесу есть много использованных взрывчатых веществ, которые можно использовать повторно. Нашему подразделению было поручено собрать их и, перезарядив, использовать снова. Этот процесс был очень рискованным, потому что многие бомбы были очень взрывоопасны, и такие люди, как Вольфич, Аврух и Сяма, были ранены, один из них тяжело.

После нескольких месяцев трудов в районе Камень-Каширского наша работа была закончена, и мы переехали в другое место между Брест-Литовском и Пинском. Здесь проходила основная связь с Белоруссией, и немцы перебрасывали туда людей и боеприпасы. Нам потребовалось две недели, чтобы добраться туда, и мы обнаружили на месте много сочувствующих и русских партизан. Однако спрятаться было трудно, так как лесов не было.

Немцы хорошо охраняли железнодорожные пути; тем не менее наши первые несколько операций прошли успешно. Мы взорвали около 15 поездов с тяжелым вооружением. В результате немцы перестали пользоваться этими путями по ночам и усиленно их охраняли. Мы продолжали подрывать пути, а они продолжали их чинить, и в конце концов их позиции ослабли.

Тем летом немцы начали отступать, и наши диверсионные атаки помогли русским. Мы, партизаны, ждали нашей окончательной победы, хотя ни у кого из нас не осталось семьи. Мы знали, что еврейская жизнь умерла, и понимали, что со свободой приходит боль. Однако мы сражались с гордостью и защищали свою честь, и мы никогда этого не забудем.

25 февраля 1959 года

* * *

В 1943 году мы увидели приближение свободы. Русские гнали немцев с оккупированных территорий. Из Москвы пришел приказ об упразднении отряда Крука и о нашем присоединении к отряду Макса, который действовал в Польше.

Крук был против этого и уговорил дядю Петю оставить ему один отряд. Он отобрал лучших людей, в том числе и меня, но я сбежал в отряд Макса. Макс заверил меня, что никогда не вернет меня Круку.

Через несколько дней отряд Макса получил приказ отправиться в Ровно, чтобы помочь освободить город. Когда Крук узнал об этом, он хотел, чтобы меня доставили как дезертира, но этого не произошло.

В подразделении Макса условия были тяжелые. Нам приходилось воевать с немцами, а также сбивать самолеты.

В 1944 году мы вошли в Ровно и воссоединились с другими партизанами, которые работали вместе с нами. Войдя в Ровно, я отдал приказ освободить пленных, а затем вернулся в Маневичи, чтобы встретиться с теми, кто остался в живых. Я встретился с Лисенко, бывшим секретарем Коммунистической партии. Он предложил мне занять партийную должность, но я отказался. Я вернулся в Ровно, где обнаружил, что подразделение НКВД советской армии арестовало мой наряд. Когда я спросил у своего командира почему, он ничего не смог ответить, но я знал, что антисемиты не хотели видеть евреев в городе.

В конце концов пришел приказ, что все партизаны должны вступить в ряды советской армии. Мне предложили звание лейтенанта и наградили орденами Ленина и Красной Звезды. Посчитав меня своим героем, они заплатили мне и отправили в свой штаб. После всего этого я решил, что воевать мне больше не за что, и уехал на поезде в Сарны.

В Сарнах меня задержали и обыскали. Меня продержали четыре дня, обвинили в шпионаже и передали в милицию. Я как-то доказал им, что я не шпион, и они предложили мне должность. Я обещал посоветоваться об этом с секретарем коммунистической партии. Вместо этого я запрыгнул на товарный поезд и на следующее утро вернулся в Маневичи.

2 марта 1959 года

* * *

(Дов Лорбер в конце концов покинул Россию и приехал в Америку. До своей смерти в декабре 1996 года он жил в Сиэтле со своей женой Ханой и с семьей.)

Своей смертью они дали нам наказ отомстить

Дов Лорбер

Отношения между нееврейскими бойцами и еврейскими бойцами были, так сказать, приличными, но следует подчеркнуть, что такая ситуация сохранялась только из страха перед московским командованием, потому что было много неевреев, готовых убивать евреев – своих товарищей по оружию.

В частности, с их стороны звучали обвинения и нападки за то, что мы организовали гражданский лагерь. Он состоял в основном из стариков, женщин и детей, которые не могли активно участвовать с оружием в руках в нашей борьбе против немцев и их союзников.

Этот вопрос не давал им (нееврейским партизанам) покоя, и они постоянно ворчали по этому поводу. Но еврейские партизаны не уступали нееврейским в своих способностях и инициативе, иногда они даже превосходили их, и тогда партизаны-антисемиты были вынуждены с ними считаться.

Начало борьбы вместе с партизанами было для нас нелегким. С помощью деревянных муляжей винтовок нам нужно было убедить местных крестьян в том, что мы, евреи, являемся сдерживающей боевой силой и нас нельзя игнорировать.

С помощью муляжей винтовок мы заставляли их снабжать нас продовольствием, ружьями и пистолетами. Мы сожгли «кооперативы», созданные немцами для снабжения продовольствием, и забрали продукты, предназначенные для немцев. Также в боях в сельских центрах мы уничтожали транспорты, следовавшие в городские центры. Местное население поначалу жило в страхе перед нами, но через какое-то время они в большинстве своем стали сотрудничать с нами в борьбе против захватчиков.

Наш отряд вместе с отрядом Макса успешно провел кампанию по изгнанию немецких и украинских полицаев из большого села Карасин, находившегося недалеко от Маневичей. Во время операции мы сожгли полицейский участок, представлявший из себя настоящую крепость. В этой операции было убито несколько полицаев.

Всю ночь мы вели бой с полицаями села Обзырь. Полицейский участок был построен из кирпичей, и с тем легким оружием, которое у нас было, нам было сложно взять его под контроль. Мы были вынуждены закончить бой и призвали их сдаться. Они ответили, что не сдадутся евреям. Акцент был сделан на евреях, потому что в том районе большинство партизан были евреями, и они очень боялись попасть в руки евреев, «которые не знают пощады».

Хотя нам не удалось взять полицейский участок, мы провели в селе всю ночь. Мы уничтожили много продовольствия и одежды, забрали медикаменты из единственной аптеки в деревне и уничтожили все, что не смогли взять с собой из немецкого хозяйства, которое когда-то принадлежало польскому помещику.

Мы использовали любую возможность, чтобы свести личные счеты с украинскими убийцами из местных деревень. Десятки крестьян поплатились жизнью за сотрудничество с немцами в убийстве евреев. Первую операцию мы провели на хуторах вокруг села Забара, где жил глава городского совета. Было установлено, что он принимал активное участие в уничтожении местных евреев, особенно в Камень-Каширском.

Мы представляли собой группу из десяти человек, вооруженную двумя винтовками, пистолетами и палками в виде винтовок. До его дома мы добрались еще до наступления вечера. Мы с Круком вошли внутрь и застали за столом старосту, его жену и еще одного крестьянина. Мы приказали им поднять руки, а чиновнику я велел выйти на улицу. Мы связали его и заставили лечь на землю. Мы потребовали, чтобы он отдал свое оружие, но он настаивал, что у него нет никакого оружия. Мы сильно избили его. После нескольких часов пыток мы застрелили его, так и не сумев заставить его сказать, где он прячет оружие. Мы были уверены, что у него много оружия, в котором мы отчаянно нуждались. Я был потрясен этой операцией возмездия, потому что впервые участвовал в убийстве человека; но я знал, что этот «человек» хладнокровно убил моих родителей, братьев и беззащитных детей. Мы забрали еврейские вещи, которые нашли в его доме, и вернулись в свой дом в лесу.

Через некоторое время мы провели еще одну операцию возмездия в селе Грива. Было принято решение ликвидировать не только коллаборациониста, но и его жену и двух детей. На рассвете несколько человек из моей группы отправились к дому, где он проживал. Мы постучали в дверь дома крестьянина. Он открыл дверь. Мы приказали ему встать на кровать, которая стояла у печки. Я приказал Исроэлю Пухтику («Залонке») выстрелить в него, но Исроэль так нервничал, что не смог выстрелить. Тогда кто-то другой вызвался и застрелил крестьянина и его жену. Двое детей, увидев это, бросились бежать. На улице мы пожалели детей, и я приказал, чтобы никто их не трогал. Сомневаюсь, что их отец, который был организатором убийц стольких евреев, повел бы себя так же.

Тем временем мы строили планы по захвату крестьянина в селе Серхов. Крестьяне этого села пользовались дурной славой. Они принимали участие в убийстве евреев из Маневичей и окрестностей. Мы знали, что у одного крестьянина было много оружия. Мы неожиданно ворвались к нему в дом с намерением застать его врасплох. Он был очень удивлен: «Как такое возможно быть? Неужели еще остались евреи? И они даже осмелились ворваться в мой дом! Еврейская наглость!» Мы попытались по-хорошему поговорить с ним и наладить с ним контакт. Нам казалось, что если мы пощадим его, то он снабдит нас оружием, которое было нам жизненно важно. Мы пытались убедить его, что не собираемся причинять ему вред, что мы просим у него только оружие, но он настаивал: «У меня нет оружия». Вдруг он вскочил и прыгнул в окно. Один из бойцов успел ранить его в ногу из пистолета, но он продолжал бежать. Люди, окружавшие дом, поймали его, связали и привели в дом. Мы начали пытать его, а он настаивал: «Вы ничего от меня не добьетесь, так что оставьте все как есть и просто пристрелите меня, ибо вы зря стараетесь…» Еврей, один из его односельчан, застрелил его.

В городе Требуховцы мы убили главного чиновника, который сотрудничал с немцами и был известен как охотник за евреями, избежавшими «акций» и скрывавшимися в деревнях.

В городе Озерцы мы ликвидировали крестьянина, который вызвался привести людей Макса, партизан, переодетых в полицейских, в еврейскую бригаду Крука, и действительно, он «очень охотно» привел их прямо к нам. Ему удалось бежать, но позже он был предан смерти в собственном доме в родном городе.

Эти операции послужили предупреждением крестьянам из окрестных деревень, чтобы они не причиняли вреда скрывающимся евреям.

В деревне Лишневка мы застрелили офицера местной полиции, которого заставили дать нам оружие. Сначала он отказывался, но потом согласился привести нас на склад, где оно было спрятано. Выйдя из дома, он начал убегать. Первая же выпущенная пуля попала в него и свалила наповал.

В селе Новая Руда мы захватили главу города и привезли его на нашу базу для допроса. После нескольких дней допроса мы убили его.

В селе Грива мы схватили восемь человек, сотрудничавших с немцами, в том числе несколько человек, служивших в полиции Камень-Каширского района. Они понесли заслуженное наказание.

Мы провели в этом районе еще несколько операций возмездия. Каждый захваченный нами за сотрудничество с немцами платил за это жизнью. Мы делали все возможное, чтобы помешать немцам свободно передвигаться по району, не давали им приобретать лошадей и скот.

Во время операций мы сжигали мосты вдоль реки Стоход. Мы сожгли конфискованные немцами сельскохозяйственные угодья (фольварки) вместе со скотом и зерном. Эти земли во время польского правления принадлежали польским землевладельцам;

после установления советской власти в 1939 году они были конфискованы и превращены в рабочие хозяйства. Немцы превратили их в важный пункт снабжения немецкой армии.

В районе города Рафаловка и других близлежащих населенных пунктов мы сожгли большие склады с зерном, которое немцы конфисковали у крестьян и готовили к отправке в Германию. Мы также сожгли водочный завод, работавший непрерывно, чтобы снабжать солдат водкой. Мы оборвали все телефонные линии в этом районе, лишив немцев средств связи. Они не смогли отремонтировать телефоны.

Немцы не осмеливались направляться туда, где находились мы. Мы контролировали обширные территории в лесах и деревнях. Партизанская охрана делала обходы и внимательно следила за всем, что происходило в районе. Мы, молодые евреи, были первыми в партизанском отряде Крука. В нем присутствовали бойцы из всех районов Ровно и окрестностей. Наказ наших родственников, односельчан и лесников был всегда с нами: мстить!

Этот наказ мы стали выполнять и в отношении украинских преступников. Мы знали имена и адреса многих убийц, которые открыто сотрудничали с немцами. Мы систематически окружали их дома в темное время суток, допрашивали их, иногда долго, иногда кратко, иногда требовали от них оружие. Мы пытались убедить их сотрудничать с нами и обещали, что им не причинят никакого вреда, если они выполнят наши просьбы. Но большинство из них не выполняло наших просьб. Когда мы убеждались в многочисленности их преступлений, мы их расстреливали. Мы обыскивали их дома и забирали оружие, продукты, одежду и еврейские вещи (украденные ими).

Среди убитых нами были девять крестьян из села Грива, бывший начальник полиции села Липиски, старосты сел Заброды, Рудка Червинская, Новая Руда, а также крестьяне сел Серхов, Озерцы и других. Наши операции вызывали у врагов страх и уважение вместе.

Мы перешли к операциям как против немцев, так и против украинцев. Мы сожгли, как уже говорилось, все мосты на реке

Стоход, зернохранилища, скот и т. п. Мы наносили большой урон, а со временем перешли к ожесточенным рукопашным боям, и нам удавалось брать добычу.

Одновременно с партизанским отрядом был создан гражданский лагерь, «город в лесу». Этот лагерь состоял из стариков, женщин и детей, которым удалось бежать. Они жили в лесу, и мы заботились о них.

Этот еврейский лагерь привел к конфликту между нами, еврейскими бойцами, и нееврейскими бойцами, которые были в основном русскими. Но благодаря нашим героическим операциям нам удалось преодолеть проявления антисемитизма; они по большей части ушли из этого района, не причинив ущерба городу. Нас стали ценить, и в окрестностях распространилась молва, что самые сильные партизаны – евреи, что раз у евреев к убийцам особый счет, то и операции их самые рискованные.

Период использования деревянных муляжей прошел, мы захватили оружие и боеприпасы и теперь могли действовать эффективно.

Однажды мы напали на полицейский участок в селе Карасин. Мы сожгли здание и убили нескольких полицаев. Аналогичную операцию мы провели темной ночью в селе Обзыр. Там мы призвали полицаев сдаться. Они ответили: «Мы не сдадимся евреям». Они спрятались в своем укрепленном кирпичном здании, а у нас не было ничего, чтобы взорвать его. Несмотря на это, мы оставались там всю ночь. Мы взяли в качестве добычи много еды, одежды и медикаментов, а также забрали или уничтожили все, что находилось во дворе полицейского участка.

Я был хорошо знаком с Обзыром. Мой дед Яков вел имущественные дела местного порица (землевладельца). Мы продолжали ликвидировать коллаборационистов повсюду, и десятки из них были убиты. Из штаба мы получили приказ не стрелять без особой команды. Мы уклонялись от выполнения этого приказа, когда были уверены, что имеем дело с убийцами евреев. Я хотел бы упомянуть случай в Трояновке. Летом 1943 года мы напали в этом городе на немецкий полицейский участок. Многие немцы были убиты в результате засады, а остальные бежали. Мой друг

Йосиф Хальпштейн подошел к крестьянину, чтобы поискать еврейские вещи, и крестьянин назвал его «грязным евреем». Йосиф выстрелил и убил его. В штабе я заявил, что Йосиф застрелил крестьянина после того, как тот напал на него с топором.

Во время моего пребывания в партизанском отряде произошло еще много событий, в том числе убийство многих немецких солдат. Я перечислил только часть, но перечисленное дает представление о нашем скромном участии в мести нашим врагам – убийцам нашего народа.

Раскрытие секрета Крука

Дов Лорбер

Впервые я встретил Крука в 1942 году, за две недели до Рош ха-Шана, в полночь, когда он вместе с Иосифом Цвейбелем из села Грива, что недалеко от Камень-Каширского, пришел в деревню Лишневка, чтобы призвать деревенскую молодежь пойти в лес и создать партизанский отряд.

Николай Конищук (Крук) был бедным крестьянином из Гривы, хорошо знавшим местность и окружающие леса. В 1939 году, когда русские взяли под контроль Западную Украину и Белоруссию, Крук был убежденным коммунистом и старостой Гривы, хотя у него не было образования и военной подготовки.

В 1941 году, после вторжения немецких войск в СССР и оккупации наших областей, Крук бежал в Киев, столицу Украины. Там русские организовали всех беженцев-коммунистов из западных областей, обучили их и отправили в родные города, чтобы они могли организовать и создать партизанское движение.

Вернувшись в свое село в оккупированном регионе, Крук столкнулся со многими трудностями при выполнении задания, которое ему дали русские; жители села были настроены антикоммунистически, и он очень боялся, что они выдадут его немцам. Из-за этого он не мог открыто появляться в селе и прятался у родственников. Чтобы поддерживать связь с Иосифом Цвейбелем, Крук встретился с ним и назначил время, когда Цвейбель пойдет с семьей в лес. Как и следовало ожидать, прямо перед Рош ха-Шана 1942 года немцы начали собирать всех евреев из городов и деревень, окружавших Маневичи; тогда евреям Маневичей стало ясно, что петля палача затягивается на их шее. Йосиф Цвейбель немедленно связался с Круком, и они решили, что должны пойти к молодым евреям в Лишневке и призвать их присоединиться к ним, чтобы уйти в лес и организовать партизанский отряд. В тот же вечер они прибыли в Лишневку, встретились с Шимоном Вольпером и изложили ему свой план, но он этот план отверг. В ту же ночь они пришли ко мне в мое убежище в сарае (как я уже говорил, это была моя первая встреча с Круком). Я без колебаний согласился с их замыслом и предложил сразу же отправиться со всеми семьями в лес. Мой план состоял в том, чтобы спасти как можно больше евреев из Маниевичей и окрестностей.

Поначалу поведение Крука было приличным и разумным. Причина этого была очевидна: все его офицеры были евреями. Украинская молодежь не только не любила его, но и представляла угрозу. В связи с этим, а также для того, чтобы все прошло хорошо, он предложил мне стать командиром группы. Я отказался, потому что считал, что он лучше меня подходит для этой должности. У него была военная подготовка, полученная во время партизанской войны в лесу, он знал местные лесные тропы и окрестные деревни, и он был украинцем. Я согласился быть его вторым командиром.

Со временем его дружеское поведение изменилось, и он начал проявлять некоторую неприязнь по отношению к еврейским бойцам, хотя он прекрасно понимал, что без них недолго будет командиром. После нескольких месяцев пребывания в лесу его личное поведение сильно изменилось; он выбрал для себя одну из наших женщин-бойцов в качестве «домашнего секретаря», несмотря на то что был женат и являлся отцом.

Большую часть времени он находился на базе в лесу, благодаря тому что я взял на себя заботу о нуждах двух подразделений: боевого и состоящего из стариков и женщин.

Позже мы встретили бродящего по лесу человека, который прятался от немцев. Во время правления русских он был активным коммунистом в селе Обзыр. Мы решили взять его в свой отряд. Через несколько недель Крук решил сделать его своим вторым командиром, а меня назначил старшим сержантом подразделения. Прошло несколько месяцев. Крук снова оказал честь своему другу, крестьянину из его родного города, и назначил его вместо меня старшим сержантом дивизии, а меня сделал командиром боевой дивизии. Позже, когда боевую дивизию разделили на части и я стал ее командиром, к нашей роте добавились русские солдаты, бежавшие из заключения, и наш отряд приобрел другой характер. Но в нем было несколько евреев, и Крук, несмотря на то что время от времени проявлял нетерпение по отношению к ним, убедился, что евреи – это сила, с которой нужно считаться. Его поведение значительно изменилось с тех времен, когда он только начинал все организовывать.

Он начал вести в лесу вольготную жизнь, жизнь всемогущего правителя. Из Лишневки для него привезли разобранный дом и поставили в лесу. Мать его «жены» была главной кухаркой, и ей с трудом удавалось снабжать его едой по его вкусу.

Однажды его истинное лицо открылось. Он своими руками застрелил в лесу двенадцатилетнего еврейского мальчика, единственным грехом которого было то, что он попросился пойти со своими родственниками, семьей Вольперов, когда им пришлось покинуть базу, потому что немцы и украинцы окружили наш лес. Это событие глубоко потрясло нас. Крук после этого явно не чувствовал себя спокойно. Его единственным объяснением было то, что он был обязан поступить именно так ради дисциплины, что он должен был показать, что реальность в лесу сурова.

После нескольких недель, проведенных в Сырниковском лесу, мы вернулись на наши первоначальные базы. Там мы нашли труп мальчика, все еще лежавший на том же месте, где Крук его застрелил; под давлением обстоятельств он был вынужден сообщить об этом инциденте в штаб. Чтобы оправдать свой поступок, он приказал мне идти с ним и засвидетельствовать его заслуги, если командир штаба дядя Петя объявит его виновным. Но дядя Петя только сделал ему строгий выговор, и на этом дело было закрыто.

Через некоторое время произошел похожий случай: Крук застрелил молодого еврея из Камень-Каширского за то, что тот украл из кухни хлеб, чтобы отдать его в лагерь, где жили старики и женщины. За эту кражу Крук его убил. Он подошел к нему и выпустил в него пулю. Юноша умер мгновенно.

В эти дни между мной и Круком произошла личная стычка. Я вышел во главе своего подразделения, чтобы разминировать грунтовую дорогу, ведущую из Камень-Каширского в большое село Обзыр. По этой дороге ежедневно проходили немецкие колонны и полиция в село и обратно, поскольку там находилось главное здание украинской полиции. Задачей украинцев было конфисковать скот и продовольствие из местных деревень для немецкой армии.

Ясным утром мы добрались до грунтовой дороги, которая находилась на окраине села Верхи, и установили мину. Мы заняли позицию за кустами вдоль дороги, напряженно ожидая появления угнетателей и разрушителей. И действительно, через несколько часов на место установки мины прибыла моторизованная колонна с немцами. Мы дернули за шнур, но, увы, колонна прошла мимо, а мина не взорвалась. Когда мы проверили мину, то обнаружили, что шнур, по сути, был выдернут. Мы не поняли, что именно произошло, и решили во что бы то ни стало извлечь недействующую мину с максимальной осторожностью, чтобы, не дай Бог, она не подвела нас во второй раз.

Ицхаку Купербергу и мне удалось ее убрать. Разочарованные и озлобленные, мы вернулись на базу в темноте с «ее высочеством» миной. Мы хотели осмотреть ее, выяснить, почему она не взорвалась, и извлечь урок на будущее. Из-за этого неловкого инцидента мы не хотели докладывать Круку о нашей неудаче в ту же ночь, и я решил доложить ему утром. Но двое русских из нашей дивизии пошли впереди меня и сразу же доложили Круку о неудаче, потому что это я, так сказать, испортил задание. Крук в ярости выхватил пистолет и побежал к моей землянке. К счастью для меня, его «жена» опередила его. Подвергая свою жизнь опасности, она побежала сказать мне, что Крук собирается застрелить меня вместе с ее братом Иосифом, который был политруком нашего подразделения. Я был готов встретить Крука с оружием в руках, и тут появилась та самая женщина, которая рисковала ради нас своей жизнью. Она выбежала к нему навстречу и стала уговаривать его успокоиться. И действительно, он успокоился, зашел к ним в дом и нагло сказал мне:

– Я знаю, что ты провалил задание. Если бы это был кто-то другой, а не ты, я бы застрелил его на месте. Отныне ты не будешь служить в должности командира отряда.

На мое место он назначил одного из двух русских информаторов.

Крук приказал запрячь лошадей, а сам пошел к штабному командиру, дяде Пете, подать рапорт о неудаче, а также о моем понижении в должности. Штабной командир, выслушав его жалобу и решение, приказал доставить к нему мину. С присущим ему терпением дядя Петя осмотрел мину и обнаружил, что взрывчатое вещество было некачественным, поэтому мина не взорвалась. Он приказал Круку немедленно восстановить меня в должности командира дивизиона, так как подразделение полностью состояло из евреев.

Крук вызвал меня и, смущаясь, сказал, чтобы я составил список из 30 человек на свое усмотрение. Я попросил, чтобы в мое подразделение включили двух украинцев, хорошо знакомых с местностью, исключительно для разведки. Командирами отделений я выбрал своих друзей Ицхака Куперберга и Зева Вербу. Каждый из этих 30 человек добросовестно выполнял свои обязанности; вместе мы совершали великие и удивительные дела, сравнимые с битвой Давида с Голиафом, когда мы наносили удары по нашему врагу. Нашей задачей было сохранить жизнь каждому еврейскому бойцу и каждому человеку из «семейных лагерей».

Помимо убийств двух евреев, упомянутых выше, Крук также стал причиной смерти еврейской семьи из Камень-Каширского, молодого еврея из Варшавы и других. Этими деяниями он позволил отнести себя, по моему скромному мнению, к той же категории, где состоят и его украинские братья – убийцы евреев.

Первая «акция» и характер Махмеда-Меламеда

Исроэль Пухтик

Первый немецкий патруль, 30 человек на мотоциклах, устало въехал в город Маневичи. Украинское население оказало им радушный прием. Немцы оставили свое оружие без охраны у сельской управы, уверенные, что они находятся среди сочувствующего населения – украинцев и поляков.

Украинская полиция быстро собрала и проверила украденные вещи и награбленное добро евреев города.

Прошло шесть недель, и 375 евреев, в основном глав семейств, насильно собрали и повели на смерть, в ямы, заранее приготовленные местными крестьянами в районе «конских могил». У нас не так много свидетельств о том, что происходило в долине смерти. От крестьян, принимавших участие в этой акции, и от других свидетелей мы узнали, что украинские полицаи избивали людей со звериной жестокостью. Всех раздевали догола, тащили за шею, а затем сталкивали в ямы.

Были попытки бегства и борьбы. Рассказывали, что Биньямин Эйзенберг, слесарь, убил двух полицаев, но потом третий выпустил в тело Биньямина целый магазин. Он потом еще шел, пока не упал замертво в яму, захлебываясь собственной кровью.

После этой «акции» евреев призвали организовать юденрат, который бы руководил делами евреев города и строго следил за выполнением указаний немцев.

Я покинул это место и отправился в свой родной Городок. Крестьяне города вступились за меня, так что гебитскомиссар разрешил мне остаться с женой, двумя детьми и матерью. Мой отец был убит во время «акции».

* * *

В начале нашего пребывания в лесу мы провели ряд карательных операций против украинских националистов (лисовцев), украинской полиции и других коллаборационистов. Но нашей мечтой было провести серьезную операцию против самих немцев. Возможность для такой операции вскоре представилась: в наше подразделение привезли мину, присланную из Москвы партизанскому командованию. Прибыл и советский партизан, который научил нас, как приводить мину в действие на железнодорожных путях. Шесть еврейских партизан и один русский отправились проводить операцию на железнодорожных путях в районе Маневичи – Череваха. Мы поставили мину под рельсы, прикрепили длинный провод и спрятались в роще, готовые взорвать мину с помощью провода, когда будет проходить поезд. Вдруг издалека мы заметили немецкие войска, идущие прямо на нас, и молодому, сильному партизану Володе Цвейбелю было приказано быстро обезвредить мину.

Мина взорвалась у Володи в руках, он звал на помощь. Русский офицер преградил нам путь к нему, наставил на нас автомат и приказал быстро отступать в лес. Наша неспособность спасти друга и то, что мы бросили его на железнодорожных путях, повергло нас в шок. Крики Володи еще долго звучали в наших ушах.

На следующий день украинский связной сообщил нам о Володиной судьбе. Мина оторвала ему ногу и изранила все тело, но сознания он не потерял. Немцы жестоко пытали его, но он не предал своих товарищей и не выдал местонахождение партизанской базы.

После этого трагического случая с миной начальник штаба Картучин, антисемит, решил больше не давать еврейскому отряду мины, мотивируя это тем, что евреи трусы. Такое отношение огорчило отряд, тем более что мы знали, что в провале задания и гибели дорогого партизана виноват русский инструктор. В это время в штабе появился капитан по имени Махмед, смуглый, высокий, красивый. Он служил в 1939–1941 годах в местечке Поборески в артиллерийской части в звании капитана-инженера.

При отступлении русских он решил убрать пушечные снаряды, чтобы немцы не смогли ими воспользоваться. С помощью своих солдат он закопал их в ямах в окрестных лесах. Сам он попал в плен, но бежал и скитался по лесам в одиночку, пока не организовал отряд партизан. Однажды, когда они находились недалеко от города Ковеля, на них напали немцы, и они попали под плотный и непрерывный огонь. Капитан Махмед успешно прикрывал своих людей, пока они не освободились от осады. Это была одна из выдающихся операций Махмеда, но даже этот акт героизма не возвысил его в глазах антисемита Картухина. Картухин подозревал его в том, что он еврей, хотя это так и не было доказано за все время его пребывания в лесу.

Махмед был переведен в еврейскую роту, возглавляемую Круком.

Здесь Махмед также не раскрыл свое происхождение, лишь сказал, что он с Кавказа. Несмотря на это, он не переставал убеждать своих друзей-неевреев в талантах еврейских партизан. Махмед организовал вывоз пушечных снарядов и их транспортировку в отряд Крука, и под его личным наблюдением и руководством началось извлечение взрывчатки из пушечных снарядов и подготовка мин.

Эта работа проводилась тщательно, с большим умением и без инструментов еврейскими юношами из гражданского («семейного») лагеря. Процесс переплавки взрывчатого вещества был очень опасным. Необходимо было разобрать переднюю часть, сделанную из меди, и снять еще три металлических кольца, чтобы добраться до металлического взрывчатого вещества, твердого, как литой цемент. Вся эта работа выполнялась только с помощью зубила и молотка, что создавало высокий риск нежелательного взрыва; несчастные случаи действительно бывали. Двух юношей, Сёмку и Пайскеха, разорвало на куски взрывом. Они клали снаряды в бочку с кипящей водой, нагревали их, пока твердый взрывчатый материал не плавился, а затем заливали их в деревянные формы, которые мы обмазывали пастой из муки и воды, чтобы жидкость не прилипала к дереву. Они пекли «диверсионные кирпичи» весом от двух до пяти килограммов и использовали взрывчатые вещества или мины. Девочки из лагеря делали детонаторы из батареек от фонариков, которые они получали от польских железнодорожников в обмен на свинину и другие товары.

Махмед значительно усовершенствовал процесс извлечения взрывчатки и активации мин, благодаря чему отпала необходимость продевать длинный провод, чтобы взорвать мину. Вместо этого использовались часы, и опасность этой операции была значительно снижена. Эти мины с большим успехом приводили в действие Малинка (Дов Лорбер), Вова Верба, Ицхак Куперберг и многие другие из отряда Крука; на счету этих «трусов» взрывы двадцати поездов, мостов, кораблей и многого другого.

В свете этих операций многие партизаны, наши «товарищи по оружию», были вынуждены признать способности еврейского отряда и изменить свое отношение к нам. Еврейские партизаны и «гражданский лагерь» знали, как организовать операцию по плану Махмеда в любой ситуации, а его участие всегда оказывалось полезно.

С победами Красной армии и приближением фронта к нашему району многие партизаны из отряда ушли в армию, среди них Зев Бронштейн, Авраам Мерин, Зехарья Винер, Шмуэль Лупа, Авраам Городецер с двумя дочерьми и многие другие. Все они погибли смертью героев при взятии Кенигсберга, Варшавы и Берлина. (Две дочери Городецера живут в Израиле.)

Махмед тоже присоединился к армии и пошел к переправе через реку Буг, а немцы продолжали удерживать город Ковель, где они находились уже несколько месяцев.

Мы с женой поселились у партизан в поселке Рафаловка. Однажды на вокзале я увидел Махмеда в форме майора Красной армии. В лесу у него было звание капитана, которое он получил еще до войны. Я подбежал к нему и взволнованно закричал:

– Махмед, Махмед! Какой ты героический воин – уже майор!

Офицер посмотрел на меня с изумлением.

– Кто вы? Я вас не знаю.

Я извинился. Я сказал ему о большом сходстве между ним, майором, и Махмедом с Кавказа, капитаном, который был с нами в партизанах.

Офицер не отходил от меня и попросил, чтобы я больше рассказал ему о Махмеде. Я вкратце рассказал ему все, что знал о нем.

– Он мой брат, – взволнованно воскликнул майор, на его глазах выступили слезы. – Его зовут не Махмед, а Меламед. До войны наша семья жила на Кавказе, и он мой брат-близнец. Мы думали, что его уже нет в живых, а оказывается, он жив и носит имя Махмед.

Мы пожали друг другу руки на прощание, сказали «Шалом алейхем» и «Да пребудет с вами Бог». Еврейский офицер Меламед с Кавказа был вынужден скрывать свое еврейство не только от немцев, но и, в особенности, от своих товарищей по оружию – русских партизан.

Интервью с еврейскими партизанами

Джек Нусан Портер

Ирвинг Портер (Исроэль Пухтик)

Это интервью взято у одного из лидеров еврейских партизан, моего отца. Большинство интервью проводилось с людьми мне неизвестными, с которыми довольно легко сохранить объективность. Однако когда приходится брать интервью у собственного отца и говорить об уничтожении собственных сестер (его дочерей) или дядей (его братьев), вся объективность летит в тартарары.

Оно превращается в поток слез, необходимую, но болезненную задачу. Эта публикация представляет собой отредактированную версию интервью, которое длилось почти четыре часа и проходило в гостиной нашего дома в Милуоки, штат Висконсин. Несколько раз мне приходилось останавливать магнитофон, когда мы с отцом разражались рыданиями. И все же запись продолжалась, потому что он понимал, как важно, чтобы люди, особенно молодежь, знали подлинную историю еврейского сопротивления во время Второй мировой войны. Эту историю я должен был знать. Должен я был ее знать и как его сын, как молодой еврей в Америке и как молодой взрослый человек, живущий в эпоху после холокоста.

С холокостом связано множество мифов, неправды и полуправды. Один из самых вопиющих мифов – это ложь о том, что все евреи были трусами и что все они пассивно шли на закланье.

Рауль Х ильберг в своей книге «Уничтожение европейских евреев» пришел к выводу, что «реакция евреев характеризовалась почти полным отсутствием сопротивления». Ханна Арендт в своей книге «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме» описала еврейское сопротивление как дело групп, которые были «удручающе малочисленными, невероятно слабыми и никакого существенного вреда нацистам не нанесли» [Арендт 2008: 183]. Психиатр Бруно Беттельхайм в книге «Просвещенное сердце» умоляюще спрашивает: «Неужели никто из тех, кто был обречен на смерть, не сопротивлялся? Неужели никто из них не предпочел умереть, борясь против СС? Увы, только очень немногие» [Bettelheim 1960: 263].

Мифы продолжают распространяться, но какова правда? Беттельхайм говорит, что сопротивлявшихся было «очень мало»; Арендт называет это сопротивление «удручающе малочисленным» и «не нанесшим вреда нацистам».

Тем не менее именно эти «очень немногие» весной 1943 года в Варшавском гетто более двух месяцев сдерживали генерала Юргена Штроопа и его команду из 1000 танкогренадеров СС, 1000 человек кавалерии СС и двух артиллерийских подразделений, имея при себе лишь несколько пистолетов, ручные гранаты, бутылки с зажигательной смесью и много еврейского мужества.

Именно этот «безвредный» характер еврейского сопротивления заставил даже Геббельса признать: «Теперь мы знаем, на что способны евреи, если у них есть оружие».

Именно эти «удручающе малочисленные» 25 000 еврейских партизан сражались в лесах и горах Польши, России, Венгрии, Чехословакии, Франции, Греции, Бельгии и Италии. Некоторые из них сформировали независимые еврейские национальные отряды, где еврейские партизаны действовали под руководством еврейских командиров. Однако большинство партизанских отрядов представляли собой смешанные группы, в которых евреи сражались вместе с поляками, русскими, украинцами, французами, итальянцами и прочими.

Из 25 000 партизан многие выжили. Мой отец был одним из них. Ирвинг Портер (Исроэль Пухтик), которого в подполье называли Залонка, был командиром в знаменитом отряде Крука, которым руководил украинский командир Николай Конищук

(Крук). Они воевали с середины 1942 года до начала 1945 года в окрестностях Маневичей, на Волыни (УССР).

Это история моего отца. Она вполне могла бы быть и историей его товарищей, проживающих сейчас в Америке, Канаде или Израиле, включая таких партизан, как Дов Лорбер (Сиэтл), Аврум Лерер (Кливленд), Моше Крамер (Филадельфия), Исаак Аврух (Денвер), Моше Флеш (Монреаль), а также Абба Клурман, Ицик (Ицхак) Куперберг, Вова Верба, Иосиф Цвейбель, Чарли Заруцкий, Аврум (Авраам) Пухтик, Давид Блауштейн (Тель-Авив), Аврум и Берл Финкель и многие другие.

Мой отец родился в маленьком городке, который так и назывался – Городок, в 1906 году, в том же году и в таком же штетле, как вымышленная Анатевка из популярного фильма «Скрипач на крыше». После просмотра этого фильма я с ликованием спросил отца: «Классный фильм, да, пап?» Он охладил мой энтузиазм, сказав: «Классный? Так оно и было. Это был не пикник».

Мы живем в эпоху, когда наши достаток и свобода способствуют тому, что мы прославляем и романтизируем европейский штетл, но тем не менее надо помнить, что жизнь в нем была тяжелой и опасной. Мой отец был одним из восьми братьев и сестер; его отец был бедным сапожником. После огромного потрясения, каким стала Первая мировая война, в возрасте 21 года он вступил в ряды польской кавалерии и был одним из немногих евреев в этой армии. После четырех лет службы он устроился текстильщиком и стал откладывать деньги на приданое для своих старших сестер.

В связи с этим ему пришлось отложить собственную свадьбу с возлюбленной его детства Файге (Фей) Мерин. Они наконец поженились в 1937 году, за два года до нацистского блицкрига на территории Польши. Затем он работал в колхозе на русских коммунистов до 1941 года, когда в этот район пришли немцы, и в 1942 году ему пришлось принять мучительное решение оставить семью, уйти в леса и присоединиться к партизанам. Я родился в разбомбленном госпитале в Ровно, небольшом городке недалеко от Маневичей, позже, 2 декабря 1944 года, за несколько месяцев до окончания войны.

* * *

Когда пришли нацисты, я жил в Маневичах, городке с населением 2000, максимум 2500 человек. Сначала они пришли для того, чтобы убить мужчин; потом они пришли в пятницу вечером, чтобы застать нас врасплох, и забрали женщин, детей, стариков и тех немногих мужчин, которые остались.

Мы думали, что их отправят в трудовые лагеря, но позже узнали, что их вывели за город, велели выкопать большую яму, а потом нацисты их убили и закопали.

Когда ты сбежал?

В среду, за два дня до их прихода, я решил бежать. Я выбросил свою куртку с желтым куском ткани, которую должны были носить все евреи, заправил штаны в сапоги, как украинский крестьянин, взял ведро, прошел мимо украинских охранников, как крестьянин, и побежал в лес.

Немцы впервые пришли в 1941 году, чтобы забрать только мужчин. Они убили 375 человек. Позже, летом 1942 года, они пришли снова, в этот раз вытащив на улицу женщин и детей.

Они выгнали их в пятницу вечером. Они знали, что семьи будут вместе и что они застанут их врасплох. Они убивали евреев, потом под звуки оркестра и праздничный гул они забирали еврейское имущество. Закончив в одном месте, они переходили в следующий городок.

В этот момент я решил, что не собираюсь вести себя как животное. Я собираюсь отомстить [он здесь использовал слово некума]. Я сбегу, даже если придется оставить свою семью.

В тот вечер пятницы 1942 года немцы убили двух моих дочерей (твоих сестер), мою мать, моего отца, четырех сестер, моих бабушку и дедушку – 25 членов моей семьи. [Его братья, Моррис, Борис и Леон, уехали из дома в 1920-х и 1930-х годах в Чикаго и в Буэнос-Айрес, Аргентина.]

Что ты чувствовал, покидая свою семью?

По сей день я чувствую себя виноватым. Я не испытываю стыда оттого, что убивал нацистов или мстил украинцам (которые сотрудничали), но мне стыдно за то, что я оставил свою семью. Разве оттого, что мои родители и дочери умерли, а я остался жить, я чем-то отличаюсь? Нет, мы одинаковые.

Возможно, я не помог бы им, если бы остался, но, по крайней мере, мы были бы вместе.

Что произошло после твоего побега? Сразу ли ты нашел партизан?

После побега в лес я прятался несколько недель у друга-нееврея – украинца, который жил в другом городе. Он дал мне ружье и 150 патронов. Оружие было на вес золота, за ружье можно было бы дать миллион долларов, и то было бы мало!

Я сказал ему, что не ручаюсь за себя, я хотел отомстить. Моя жизнь ничего не стоила. Я бы сжег его дом и убил его, если бы он не дал мне ружье. Он испугался и отдал ружье.

Вскоре я нашел группу из примерно 50 человек, у которых было всего два ружья. В течение трех месяцев эта группа росла, пока в нее не вошли 200 бойцов (около 180 евреев и 20 русских или поляков), 200 человек, которые охраняли остальных, и 500–600 женщин и детей. У нас была большая работа – находить еду почти для 1000 человек и бороться с нацистами.

Как удалось бежать маме?

Я нашел ее через два месяца после побега. Когда я был с партизанами, я спрашивал всех крестьян в округе о своей семье: жив ли кто-нибудь? Один сказал, что неподалеку прячется муж моей сестры. Я пошел туда, ожидая увидеть высокого мужчину, моего зятя, но это оказался «маленький человек», который весил всего 27 кг.

Этим «маленьким человеком» оказалась моя жена. Она была очень маленькой. Она сбежала, спрятавшись в стойле в соседнем сарае. Нацисты не нашли ее. Чудом она осталась жива. В партизанском лагере она стала главным поваром. Чудо! Вся ее семья была убита. Вся. Она одна выжила. Я взял ее на руки. Она была такая легкая.

Почему лидером был нееврей, притом что бо́льшая часть группы состояла из евреев?

Хорошо, что командиром был нееврей, потому что евреи жили в маленьких или больших городах. Они были портными, мясниками, дельцами; они не знали леса. Наш командир, как и другие неевреи, умел охотиться и сражаться. Он знал лес. Позже он нам не понадобился бы, но вначале он был нужен.

Чем вы занимались как партизаны?

Вначале мы мало чем занимались. Но однажды к нам пришел капитан из русского партизанского отряда, располагавшегося примерно в 20 милях от нас. Он сделал что-то не так, и его «наказали» тем, что отправили к евреям.

Этот капитан (Махмед-Меламед), который, как выяснилось позже, скрывал свое еврейство, рассказал нам, что, когда немцы вторглись в 1941 году, они оставили после себя груды огромных артиллерийских снарядов, которые капитан нашел и закопал. Каждый снаряд весил больше 100 фунтов и был наполнен порохом. С помощью этого пороха мы могли делать мины.

Меня и еще 20 человек назначили ответственными за эту задачу. Мы аккуратно разбирали снаряды, чтобы они не представляли опасности, складывали их в высокие бочки, разжигали под бочками костры и нагревали порох до жидкого состояния. Из этой жидкости мы делали мины.

Я выходил с небольшой группой людей, и мы устанавливали эти мины под железнодорожными путями, водозаборами, топливными базами, мостами и взрывали их. Весь день мы тихо сидели в лесу, а ночью выходили ставить мины. С немцами у нас почти не было непосредственных встреч, мы могли только замедлить их передвижение, взрывая поезда, идущие на русский фронт.

Еду мы получали от крестьян-неевреев, которым мы угрожали расстрелом, если они по доброй воле не дадут нам картошки, муки или соли. На войне надо быть осторожным. Человек озлоблен и немного безумен. Ради выживания приходится делать много всего неправильного.

Во времена подполья закона нет. Это похоже на американский Дикий Запад. Мы должны были брать продукты или оружие у крестьян. Приходилось использовать оружие, чтобы забрать еду, забрать сапоги.

У крестьян было достаточно еды и по три пары сапог, которые они, вероятно, сами украли у евреев. Поэтому нам приходилось применять силу, даже убивать некоторых, если они не отдавали, или сжигать их амбары. Большинство из них отдавали. Они очень удивлялись, когда видели евреев с оружием. Они боялись нас. Они отдавали.

Вот что мы делали более двух с половиной лет. Мы выживали.

Что произошло после того, как немцы отступили из вашего района (в конце 1944 – начале 1945 года)?

После войны я некоторое время работал на русских, но я хотел покинуть Россию и уехать в Израиль. Я любил русский народ, он спас много еврейских жизней во время войны. Они даже наградили меня медалью за героизм.

Я получил поддельные паспорта от «Бриха», израильского подполья, и начал свой путь в Палестину. Я никогда не забуду свой отъезд. Я сказал русскому офицеру, – возможно, он даже был евреем, – что я сражался за Россию, а теперь пришло время сражаться за свою собственную страну, за евреев.

Он пожал мне руку и пожелал всего хорошего, а потом сказал:

– Пухтик, иди с миром, но помни, что русский сапог – большой. Каблук России здесь, в Москве, но через 20 лет мысок может оказаться в Палестине.

Я этого никогда не забуду.

Мы с женой и ребенком поехали на поезде из Польши в Австрию.

Путешествие заняло больше месяца и само по себе заслуживает отдельного рассказа. Мы ехали как граждане Греции, и это была долгая и опасная поездка. [Как я понимаю, современный исход из России идет по аналогичному маршруту, по железной дороге на поезде «Шопен экспресс» из Варшавы в Вену, но он занимает по времени гораздо меньше месяца в пути.]

Из Вены мы отправились в американский лагерь для перемещенных лиц под Линцем. Там мы ждали возможности уехать в Израиль, но ждать пришлось долго, потому что действовала британская блокада и начиналась нелегальная алия. Моя жена была больна, и у меня был грудной ребенок, поэтому в «Хагане» нам сказали, что поездка будет для нас слишком опасна. Они брали только одиноких людей или бездетные семейные пары.

Тем временем мы познакомились с американским капитаном, который хорошо говорил по-русски. Он спросил меня, есть ли у меня родственники в Америке. Я сказал ему, что в Чикаго у меня есть брат, Моррис Портер. Американец попросил кого-то, кто собирался в Нью-Йорк, поместить мою фотографию в газете на идише «Дейли форвард».

Мой брат, увидев фотографию, связался с еврейскими властями и выслал мне деньги и билет на пароход. Я приехал в Америку в 1946 году: сначала в Чикаго, потом переехал в Милуоки. С тех пор я живу здесь.

Я все еще хочу жить в Израиле, но мои дети не женаты. Когда они женятся, я перееду в Израиль.

Как ты можешь после всего, что случилось с твоей семьей, все еще верить в Бога?

Я могу понять, если молодые люди больше не верят в Бога, но у меня есть причины не отказываться от своей веры. На самом деле я, в отличие от некоторых, сейчас верю в Бога даже больше, чем когда был моложе. Я видел, как происходят чудеса. Девяносто девять процентов времени моя жизнь висела на волоске! Вокруг меня летали пули, но ни одна не пронзила мое тело. Теперь я строгий ортодоксальный еврей. Я не работаю ни в шаббос, ни в еврейские праздники.

Теперь позволь мне задать тебе несколько вопросов о сегодняшнем поколении евреев. Во-первых, что ты думаешь о Лиге защиты евреев (ЛЗЕ)?

Они совершают ошибки, но они делают много того, что мне нравится. Они должны искать и защищать евреев. Если грабят старушку, покажите грабителям кулак, и они больше к вам не пристанут. Но они не должны вмешиваться в политику Израиля. Они там не нужны. Они нужны нам здесь, в Америке, чтобы заниматься врагами евреев.

Америка нуждается в [раввине Меире] Кахане больше, чем Израиль. Нам нужна защита, группы самообороны в парках и школах. Люди боятся ходить по улицам города. Для ЛЗЕ полным-полно работы здесь, в Америке, но не в Израиле. В Израиле есть своя полиция и армия; они не нуждаются в защите ЛЗЕ. Если ударить грабителя кулаком в лицо, в следующий раз он подумает дважды, прежде чем совершит злодеяние.

Какие уроки могут извлечь молодые евреи из холокоста и еврейского Сопротивления?

Во-первых, наш самый горький урок заключается в том, что еврея никто не может заменить. Когда доходит до дела, никого, кроме еврея, не волнуют еврейские проблемы.

Во-вторых, холокост – это наша история. Молодые евреи должны знать свою историю. Они должны знать свою собственную историю, прежде чем изучать чужую.

В-третьих, они должны гордиться тем, что они евреи. Мы должны уважать каждого человека, но прежде всего мы должны уважать себя! Наше собственное достоинство и самоуважение должны быть на первом месте!

Перепечатано из журнала «Давка», зима-весна 1973 года

Моше Флеш и Джек Меламедик

Моше Флеш и Джек Меламедик в настоящее время живут в Монреале. Флеш (прозванный Иваном) сражался с нацистами с сентября 1942 года по февраль 1944 года и был награжден медалью «Золотая звезда». (См. раздел «Фотографии» с изображением Флеша с медалью.) Меламедик во время войны был подростком. Он потерял обоих родителей и бо́льшую часть своей семьи. Он воевал под командованием капитана Янчикова, заместителя полковника Антона Бринского (которого во время войны звали дядей Петей). Дядя Петя был русским командиром, под его контролем находились группы партизан Макса, Крука, Картухина и прочих. Приводим выдержки из интервью, данного в Монреале 28 августа 1974 года:

Каково это было – вступить в ряды партизан?

Флеш: Вступить в ряды партизан – это как лотерея: никогда не знаешь, что тебе подкинет жизнь. Главное – это помогать своим товарищам. Мы должны были отомстить за все убийства. Но мы ничего не знали о войне. До войны я был пекарем. Это Крук [Николай Конищук, украинский партизанский лидер] научил нас воевать. Он был там главой города, он знал людей, знал леса, он был нам нужен вначале, но не потом. Он тоже не был идеален. Однажды он застрелил еврея.

Меламедик: Мы [еврейские бойцы] сделали Крука тем, кем он был.

После всех убийств и всего того, что вы видели, вы все еще верите в Бога?

Флеш: Я не верю в Готта [Бога].

Меламедик: Я верю во что-то или кого-то, кто направляет нас. Я все еще верю, потому что я выжил. Это было как чудо.

Флеш: Невозможно верить в Бога, после того как видел, как маленьким детям стреляют в рот. Я говорю, что верю в иудаизм, в еврейский народ и в Израиль, но не в Бога. Из-за Бога погибло много евреев. Религиозно ортодоксальные евреи удерживали народ от борьбы. Они говорили нам, что мы провинились, поэтому нас наказывают. Они говорили евреям не сражаться. Религиозные лидеры крепко держали народ. Сегодня я уважаю их, но я не уважаю религию. Я хожу в шул [синагогу] ради семьи, на йахрцайт [поминальные службы по умершим]… не для того, чтобы молиться Богу, а ради памяти моей семьи. Партизан был хефкер менш [термин на идише]: его ничто не волновало. Евреи становились партизанами, чтобы мстить и спасать жизни – никакой политики, никакой идеологии, ничего. Бог был в отпуске, но у меня тогда не было времени на отпуск. Молодой еврей должен научиться давать отлуп [на идише – удар] тем, кто хочет нам навредить. В этом я восхищаюсь [раввином Меиром] Кахане из ЛЗЕ. Но я не знаю. Твой отец [имеется в виду отец Джека Нусана Портера] был из религиозной семьи и сидел за идиш тиш [еврейский стол], но я был сиротой и не получил хорошего еврейского образования. Может быть, если бы у меня было такое образование, я бы сегодня верил в Бога, как твой отец. [См. предыдущее интервью с моим отцом.]

Моррис (Моше) Крамер

Моррис Крамер воевал в отряде Крука вместе с моим отцом. Они были очень близкими друзьями и во время войны, и после нее, когда мои отец и мать жили в Милуоки, а Моше Крамер – в Филадельфии, где он до сих пор живет со своей второй женой Софи и двумя детьми. Первая жена Крамера тоже была в лесах, активно участвовала в «семейном лагере», и у нее был ребенок, который погиб в лесу. Его первая жена погибла в страшной аварии в Филадельфии. Интервью с ним было проведено в его доме в Филадельфии 15–16 октября 1981 года, но оно будет опубликовано позднее – к сожалению, похоже, что запись интервью мной утеряна.

Фейге Марин Пухтик (Фей Портер)

Как можно предположить, брать интервью у собственной матери очень сложно, особенно в связи со смертью двух ее дочерей (моих сестер), но вот это интервью. Моего отца в нем называют несколькими именами: Татех («папа» на идише), Срулик или Исроэль Пухтик. Этот рассказ можно сопоставить с другими, приводимыми в данной книге. Интервью состоялось в ноябре 1981 года в Бостоне.

Не могла бы ты описать социальное положение нашей семьи до войны?

Мои отец и мать, все мои братья и сестры были религиозными людьми. У меня было четыре сестры и четыре брата; у родителей было 16 внуков и даже один правнук. До 1939 года я росла в Городке, небольшом городе недалеко от Маневичей (Украина). Мы принадлежали к среднему классу. Мой отец Нусан Мерин до Первой мировой войны был учителем, после войны у него была мастерская по обработке льна и шерсти, а позже вместе с моими братьями мы открыли предприятие по производству растительного масла. Мы не были бедными, но и богатыми не были. Моя мать Бейла Мерин (урожденная Зингерман) была домохозяйкой.

Ты выросла в штетле?

Да, это был маленький штетл, местечко Городок, около 500 человек, украинцев и евреев. До 1939 года. В сентябре 1939 года, на Йом-Кипур, пришла советская армия и хотела окружить польскую армию, которая базировалась в Городке. Но сначала они послали самолеты, чтобы сбросить листовки с требованием сдаться. Польская армия отказалась, поэтому позже прилетели 25 самолетов и разбомбили лагерь польской армии, все дома, убили много людей. Мы сбежали через окно и скрылись в лесах. На следующий день мы вернулись. Все было обращено в пепел. Единственные, кто был жив, это коровы, они ждали нас в поле. Так что у нас было молоко. Мы продали коров за одежду и деньги и уехали в Маневичи. Я тогда жила со своим мужем, Исроэлем [Сруликом] Пухтиком, и моими родителями.

Когда вы поженились?

Мы поженились в 1937 году. У нас было двое детей, одной дочери, Хае Удель, было два года, а Пешель родилась позже в Маневичах.

Не могла бы ты их описать? Они были похожи на [моего сына] Габриэля?

Нет. Старшая была похожа на тебя, вторая – на Шломо [моего брата]. Они обе были темноволосые, смуглые, но со светлой кожей. Старшая была темнее, младшая – светлее, но с темными волосами и темными глазами.

Они были хорошенькие?

Не спрашивай меня об этом, пожалуйста.

Сталкивалась ли вы с антисемитизмом до Второй мировой войны?

О да, со стороны украинцев. Они были антисемитами. У нас был пекарь, живший по соседству с нами. Он пек белый хлеб и халы. Однажды один украинец сказал мне: «Если бы я мог убить этого еврея, я бы его убил». Без всякой причины. Просто так.

Был ли еще какой-нибудь подобный опыт у тебя или у Татеха?

В целом нет. У Татеха были хорошие отношения со всеми украинцами. Он им нравился. Он был с ними дружелюбен. Например, когда им нужна была пачка махорки, он доставал ее для них. Может быть, мы были исключением, но у нас были с украинцами хорошие отношения.

Давай перейдем к другому вопросу. Когда война стала неизбежна, какие варианты были возможны для тебя и нашей семьи? Что ты сделала перед лицом надвигающейся войны?

Я понимаю вопрос. Когда началась война, советские войска были оттеснены немцами, и когда немцы начали бомбить железную дорогу вблизи нашего города, я сказала мужу: «Срулик, давай возьмем внаймы лошадь и телегу и поедем за отступающими русскими. Давай уедем отсюда». И я пошла к Берлу Бронштейну [см. его воспоминания в этой книге] и сказала: «Берл, у тебя есть лошади и повозка, давай уедем». Но он сказал, что нам не следует уезжать.

Русские сразу же начали мобилизацию людей для военных действий, и они пришли за моим мужем, потому что он когда-то служил в польской армии как кавалерист и разбирался в лошадях. Поэтому они хотели посадить его на поезд, перевозивший лошадей.

Это была сложная, безумная ситуация. Мы не знали, что делать. Мои теща и тесть [родители Срулика] сказали Срулику: «Ты уезжаешь и оставляешь нас одних? И жену с детьми тоже?» И он, чувствуя себя очень виноватым, оставил лошадей, и поезд ушел без него. Позже этот поезд разбомбили немцы, и много людей и лошадей погибло. Так что мой муж остался с нами. Думаю, в каком-то смысле ему повезло, что он не поехал в том поезде.

Сколько вам было лет, когда началась война?

Мне было 28.

Как до вас дошли новости о войне?

По радио и из газет.

Польских газет?

Нет, у нас была еврейская газета [на идише]. Она называлась, кажется, «Тог-Морген». Из нее мы узнавали, что происходит.

Что сразу изменилось в твоей работе, в твоей домашней или общественной жизни в связи с войной?

Когда пришли немцы, самым важным изменением было то, что они больше не разрешали нам забивать скот. Они сказали, что мы, евреи, «наказываем» скот, «причиняем ему боль». Ни одному шохету [соблюдающему ритуал мяснику] не разрешалось убить даже одну курицу.

А как же твоя школа или работа?

У меня не было работы, и я не ходила в школу. Я все время была матерью и домохозяйкой.

Была ли нарушена ваша религиозная жизнь?

С 1939 года до сентября 1942 года у нас была своя шула [синагога] и полноценная религиозная жизнь – раввины, службы. Только в сентябре 1942 года она была прервана.

А ваша общественная жизнь?

О, какая общественная жизнь? В чем вопрос?

Чем вы занимались изо дня в день?

Это была печальная жизнь. Мы просто сидели дома. Мы не могли выйти на улицу. Мы должны были носить желтые нашивки на одежде [чтобы обозначить себя как евреев]. С самого начала у нас был белый ремешок с маген давид [звездой Давида] на нем. Потом нас заставили снять белые ремни, и мы надели желтые нашивки из ткани – 18 дюймов спереди и 18 дюймов сзади… и пятнадцатидюймовый желтый знак на каждом еврейском доме. Это было в Маневичах.

Когда появились нашивки?

С самого начала немецкой оккупации, с сентября 1939 года.

А что было с вашим имуществом?

Они дали разрешение украинцам три дня грабить евреев. Три дня. Как на базаре. Подушки, простыни, все. Они пришли и забрали все.

И что вы могли сделать?

Ничего. Вообще ничего. Они положили нас на пол, вошли и забрали все, что хотели. А у нас не было оружия, чтобы отбиться от них.

Думали ли вы, что это конец света, конец вашей жизни? Что вы думали делать?

[Печально, с опущенной головой]. Мы не знали, что делать.

Было ли у вас ощущение, что грядет холокост, убийства?

У нас было предчувствие, что ситуация будет ухудшаться, но мы не думали, что это будет такой холокост. Мы не верили в это, потому что знали о немцах во время Первой мировой войны, что может случиться плохое, но тогда они нас не убивали. Мы не думали, что сейчас они убьют нас всех.

А как насчет Маневичского гетто? Кто им руководил?

У нас был юденрат [руководство гетто], созданный летом 1940 года. Это были люди высокого положения, многие приехали из Польши, учителя, образованные люди.

Нацисты первым делом попросили юденрат собирать шубы, золото, серебро, драгоценности в качестве «пожертвований» для Третьего рейха. К тому времени в Маневичах было около 2000 человек.

Вас окружали солдаты?

Нет.

Значит, легко было бежать?

Да, но нужно было носить желтую повязку. Если тебя поймали без повязки… Однажды моего брата Зисю поймали без повязки. Его отвели в полицейский участок и избили до полусмерти. Я не знаю, как он выжил.

Как вы добывали еду?

Нельзя было выходить за пределы города, нельзя было открыто покупать еду у неевреев. Но некоторые люди прятали одежду и драгоценности и обменивали их на еду. Было много контрабанды.

И что же сделал Татех?

Когда он узнал, что нацисты будут забирать мужчин «на работу» [то есть убивать их], он убежал в Городок, маленький город в восьми километрах, а я осталась в Маневичах с семьей. Он убежал за восемь дней до того, как они отвели всех мужчин в место под названием Фердише Могилес [конские могилы], поле за городом, и убили всех мужчин. Это было в конце лета 1941 года, третьего элула 1941 года. Это была первая «акция», убийство мужчин.

А вторая акция? [Во время второй акции они убивали оставшихся в живых женщин, детей и всех мужчин. Две мои маленькие сестры были убиты во время этой акции].

Вторая «акция» произошла 23 сентября 1942 года, примерно через год. Некоторые мужчины, как мой отец, все еще скрывались. Немцы, эсэсовцы, искали мужчин, включая Татеха, но не нашли их. Татех услышал об акции в ту же ночь и спрятался в Городке. Они убили всех этих людей – руководителей юденрата, раввинов, всех, кого смогли найти.

Как они их убивали?

Они обманывали их, говорили, что те пойдут на работы. Сначала они собирали их в каком-то общежитии или аудитории. Я видела, как они выводили мужчин из домов и собирали их в этом общежитии.

Это все, что я видела. Затем они посадили их на грузовики и вывезли за город на поле, где уже были вырыты ямы. Они заставили украинских крестьян копать ямы. Они забрали отца Татеха [Янкеля Пухтика], моих братьев Зисю и Янкеля, отца Иегуды Мерина и многих, многих других.

И вот они вывели их в Фердише Могилес, выстроили в ряд и расстреляли?

Да.

Знали ли эти люди, что с ними будет?

Нет.

Пришлось ли им самим копать себе могилы?

Некоторые крестьяне рассказывали нам позже, что в отдельных случаях им приходилось самим копать могилы, но ямы уже были вырыты украинцами.

Значит, они выстраивали их в ряд, убивали, засыпали землей и известью, а потом шли в следующий город?

Да.

Было ли какое-нибудь сопротивление?

Нет. Да, шурин Иегуды Мерина сопротивлялся, прежде чем они его застрелили. Возможно, были и другие, но я не знаю.

А что случилось с Татехом?

В Городке его любили. Он был хорошим сапожником. Даже главе Городка он понравился, и тот подготовил специальные бумаги, чтобы он остался, сказал, что он нужен в Городке. Глава города даже получил разрешение на то, чтобы мы уехали из Маневичей и воссоединились с Татехом в Городке. Там мы воссоединились. Семья Ланиз была там, и семья Несанель тоже. [Затем мама рассказала мне историю о том, как два юных Несанеля, 18 и 20 лет, были убиты людьми во главе с украинским полицаем. Мальчиков вывели в поле, велели вырыть себе могилы и расстреляли за нарушение комендантского часа для евреев. Они гуляли слишком поздно ночью. Перед тем как расстрелять их, полицейский спросил: «Значит, вы пытались убежать и присоединиться к партизанам, да?»]

Вы знали имя полицейского, или крестьян, или кого-то, кто это сделал?

Нет. Крестьяне в целом были хорошими людьми, но их сыновья стали нацистами. Необразованные, глупые мальчишки. Нацисты говорили стрелять в людей, они стреляли в людей. Просто выполняли приказы. Большинство из них были украинскими националистами, бандеровцами.

Пытался ли кто-нибудь из украинцев остановить эти действия или хотя бы поставить их под сомнение?

Я не думаю. Может быть, некоторые, но все произошло так быстро. Я думаю, что нам надо было попросить их о помощи, но мы этого не сделали. Они могли бы спасти несколько еврейских мужчин, если бы мы попросили, но мы не попросили. Это было глупо с нашей стороны [как евреев], мы не попросили. Мы могли бы что-то сделать…

Что было потом?

Какое-то время мы работали в Городке. Потом однажды пришли украинский комендант и полиция [не нацисты], и он сказал, чтобы мы забрали все вещи, что мы возвращаемся в Маневичи, все три семьи – Пухтики, Ланизы и Несанели. Мы тогда поняли, что это конец. Мы шли на смерть.

Из Городка нас везли на грузовиках. Мы хотели выпрыгнуть из грузовика, но мать нашего отца, Ента, запретила. Поэтому сначала нас отвезли в тюрьму, все три семьи в маленькой камере, и мы остались там на ночь. Юденрат узнал, что мы в тюрьме, и вытащил нас оттуда. Они взяли Татеха на работу по укладке сена, очень тяжелый труд. Твой отец спросил нацистов: «Что с нами будет?», а немец сказал: «Der beste Jude vil zein der letzte» («Лучший еврей пойдет последним»). Две недели он работал на сенокосе.

В среду, 20 сентября 1942 года, полиция окружила весь город, сказала, что создает гетто, и стала загонять людей на одну улицу. Татех сказал: «Нет, я не останусь. Хватит уже. Я попытаюсь сбежать». Он снял свою желтую повязку, фактически всю куртку, и сказал: «Фей, мне идти?» А я сказала: «Срулик, делай что хочешь. Решай сам».

Он прошел через полицейские кордоны, переодетый в украинского крестьянина, и скрылся за костелом. Польский священник увидел его и сказал: «Ты бежишь от дьявола? Дьявол тебя поймает!» Он понял, что Срулик – еврей, потому что тот выглядел испуганным, но, к счастью, больше никто его не узнал. Он пошел в лес, к дому Словика, и Словик, хороший человек, спрятал его. Я тоже пошла и отвела обоих детей к соседке-полячке. Я умоляла ее помочь мне, но она сказала, что это слишком опасно. «Иди в сарай и прячься там». Я решила вернуться в дом родителей.

После того как Словик спрятал его, Срулик вернулся в Городок и скрылся. Украинцы, даже глава города, больше не могли ему помочь. Это было слишком опасно, поэтому он спрятался на еврейском кладбище, спал там, а ночью просил еду.

В субботу вечером, 23 сентября 1942 года, его украинские друзья пришли на кладбище и сказали ему: «В Маниевичах никого не осталось в живых. Все погибли». Татех начал плакать. Он пошел к своему другу Ивану, сочувствующему украинцу, и сказал Ивану: «Дай мне оружие. Я знаю, что у тебя есть оружие. Позволь мне пойти и отомстить». Иван дал ему ружье, 150 патронов и две гранаты. Он пожелал ему всего хорошего, и мой отец ушел; он ушел в леса к партизанам.

Иван так доверял Татеху, что дал ему боеприпасы. Иван также сказал ему, что еще один еврей, Авраам Лерер, тоже прячется где-то в заброшенном доме в лесу. Татех отправился на поиски своего друга Лерера. Они обнялись и заплакали. «Теперь мы должны найти остальных и боевой отряд. Мы не можем больше оставаться здесь». Некоторые украинские друзья помогли им найти Крука [Николай Конищук, лидер боевой группы Крука] и других из городов Грива и Лишневка.

Кто был в этой группе из тех, кто еще жив или кого я знаю?

В этой группе были Аврухи, Цвейбели, Вова [Цви] Верба, Вольперы, Бланштейны, Абба Клурман, Саша [Чарли] Заруцкий, Зайчики и другие.

Значит, большинство людей, которые сбежали и присоединились к партизанам, выжили? Разве в этом нет урока?

Да, если бы бежать пытались больше людей, они были бы живы сегодня. Было гораздо больше шансов выжить, сражаясь вместе с партизанами. Но люди боялись; некоторые не хотели уходить в леса [это была тяжелая жизнь]; многие не хотели оставлять свои семьи. Лучше было остаться вместе в гетто.

А как насчет раввинов? Какова была их роль?

Боюсь, что раввины не очень-то помогали. Некоторые говорили, что такова воля Божья, большинство качали головой и ничего не делали, но некоторые предупреждали нас, чтобы мы уходили и боролись. Один из них, ребе Татеха, сказал: «Идн, бегите в Россию», но мало кто из нас послушался.

Есть ли еще что-то, что ты мне не рассказала?

Да, есть из того, что я хорошо помню. В среду, когда немцы окружили штетл, Сенька Меламедик, отец Джека Меламедика, пытался перемахнуть через забор и убежать. В эту минуту украинский полицай застрелил его на месте. Сеньке было 35 лет, а Джеку – всего десять. Чунек Вольпер видел это.

У моей сестры Эльки, 36 лет, был сын, хороший мальчик по имени Чуна. Он шел на работу на паркетную фабрику. Он увидел украинского полицая, испугался и побежал, а полицай его застрелил. Ему было всего 17 лет. Это было в среду, 20 сентября 1942 года, за несколько дней до второй акции.

Муж Эльки, Мордехай Вул, это еще один пример. Они жили в украинском селе Новая Руда. Однажды пришли полицейские и сказали ему: «Ты коммунист, мы должны тебя забрать». Они привязали его к телеге и протащили по земле полмили. Он умер. Элька и ее четверо детей убежали в лес. У ее маленького сына Шломо Вула от шока заболел живот, и врачам пришлось приехать и поставить ему пиявки.

Голова Новой Руды, хороший человек, украинец, по нашей просьбе привез ее и ее детей в Маневичи. Это была большая ошибка. Она должна была остаться в лесу и прятаться. Возможно, сегодня она была бы жива.

Теперь, мама, перейдем к твоей истории…

В среду, 20 сентября 1942 года, немцы сделали строгое гетто, а в пятницу днем они ходили из дома в дом, кричали, чтобы мы выходили и шли к дороге, нас было около 300–400 человек, и мы видели, что это конец. Все начали плакать и молиться «Шма Исраэль» (молитва на иврите: «Услышь, Израиль»).

Они перевели нас через железную дорогу, загнали на улицу и распихали по домам на этой улице. Мы не знали, что делать. Со мной были мои сестры Элька и Ривке и две мои маленькие дочери, Хая Удель и Пешель.

Я заметила, что у одной женщины в толпе было снотворное, и я видела, как она дала его своему ребенку, чтобы убежать (чтобы ребенок не плакал). Был вечер, и побег был еще возможен. Но мне она таблетку не дала. Это не помогло. Ребенок все равно проснулся.

Я сказала людям: давайте разведем костер, сожжем гетто и убежим, но они меня не слушали. Мы встали на колени.

Я сказала людям: давайте разведем костер, сожжем гетто и убежим; но они меня не послушали. Мы знали, что нас убьют на следующий день, в субботу. И все равно они мне не поверили.

Тогда я сказала своей сестре Ривке, что иду к Вельвелю Бронштейну и Пешель Либрант-Бронштейн, к ним домой. [См. воспоминания Пешель в этой книге.] Я вышла на улицу, но мне было страшно. Я не стала возвращаться в дом. Вместо этого я вспомнила, что сказала мне полька, и пошла в сарай. Всю ночь в пятницу и весь день в субботу я просидела в углу, в сарае, возле сена. Я даже не накрылась, просто сидела в углу одна.

И с какой целью ты это делала?

Я не знаю. Я не знала, что делать. Но рано утром в воскресенье я увидела, что Пешель тоже прячется, и сказала: «Это Файге. Покажите мне, где вы находитесь». И они показали мне, и я забралась на чердак в доме возле сарая, а там были Пешель, Вельвель и четверо их детей. Светало, и украинская полиция искала нас. Я их видела, но они меня не видели. Я сказала, что нам лучше бежать, иначе они вернутся и найдут нас. Так что все мы проползли на четвереньках, наверное, два квартала, перешли железнодорожное полотно и попали в лес. Мы сидели и отдыхали, а потом пошли к леснику Словику. Словик помог нам спрятаться так же, как он помог Татеху. Шел дождь. У нас не было ни еды, ни хорошего укрытия, и повсюду были вши. Это было ужасно.

Через пару дней пришли три мальчика [Вова Верба и еще двое] из группы Крука и сказали, что мой муж еще жив. Я умоляла их отвести меня к нему. Но это было нелегко. По дороге полицаи начали стрелять в нас, но в конце концов мы наткнулись на группу из 25 молодых людей, вооруженных только одной короткой винтовкой. Они приютили нас. У них даже была еда. Я весила, наверное, 75–80 фунтов. У группы не было названия. Это было за городом Лишневка.

Через несколько дней пришел Татех с Круком, Давидом Блауштейном и еще несколькими людьми. И он нашел меня. Чувство было ошеломляющим. Мы обнялись и заплакали. Но я чувствовала себя так, словно упала в могилу. Мне было так стыдно, что я жива.

Ты чувствовала себя виноватой за то, что оставила двух своих дочерей?

Да, очень виноватой. Даже Татех чувствовал себя виноватым, что оставил меня, своих детей, мать и отца; и я чувствовала вину за то, что оставила свою семью.

Но почему ты оставила своих дочерей и спряталась в сарае?

О, я вышла только для того, чтобы увидеть Вельвеля Бронштейна и Пешель Либрант. Я хотела вернуться домой, но везде была полиция. Я не могла вернуться… [Долгая пауза.] Вот что Бог запланировал для меня…

В итоге я вступила в партизанскую группу Крука. Однако всего через два дня нацисты и украинцы пришли в лес и нашли нас. Но Чунек Вольпер увидел их и открыл по ним огонь. Они открыли огонь по нам. Когда мы услышали первый выстрел, мы разбежались во все стороны. Позже мы перегруппировались и продолжили тяжелую партизанскую жизнь.

А две мои маленькие сестры?

Ты знаешь, Янкель, что произошло. Почему ты спрашиваешь? Их вывели в шаббос [субботу], вывезли за город, одной – всего четыре года, второй – два, и… Я больше не могу говорить.

Приложение

Источники

Наиболее ценным источником общей справочн ой информации для англоязычных студентов и исследователей является работа о советских партизанах под редакцией Дж. Армстронга [Armstrong 1964]. Во введении мной использовались разделы этого сборника, посвященные составу партизан и их социальной структуре. Указатель и прекрасная аннотированная библиография книг о партизанской войне на русском языке делают это издание по-настоящему бесценным. Следует отметить, что Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина[90] в Москве обладает, безусловно, самой большой коллекцией материалов по этой теме.

Привожу далее перечень мемуаров советских партизанских командиров и краткие аннотации (по материалам издания под редакцией Армстронга):

Андреев 1952: А. В. Андреев был преподавателем военной истории, позже стал видным комиссаром и партизанским командиром, в конечном счете дослужился до звания генерал-майора в Брянском лесу в Белоруссии.

Линьков 1951, Линьков 1959: Г. Линьков до войны был инженером и важным партийным деятелем. Он организовал и возглавил один из отрядов парашютистов, сыгравших важную роль в возрождении партизанского движения в Белоруссии в 1941–1942 годах.

Федоров 1947: воспоминания А. Ф. Федорова публиковались начиная с 1947 года. Существует также несколько других изданий, в том числе одно на английском языке, 1952 года, под названием «The Underground Committee Carries On». Федоров был не только крупным партизанским лидером, но и крупным функционером компартии Украины.

Бринский 1958: воспоминания Антона Петровича Бринского (известного под псевдонимом дядя Петя) – это важное свидетельство одного из руководителей организационных групп, направленных в Западную Белоруссию, а затем в Западную Украину для возрождения партизанского движения в этих областях.

Николай Конищук (Крук), командир почти полностью еврейского партизанского отряда численностью около 300 бойцов и вспомогательных войск в Волынской области Западной Украины, упоминается в нескольких работах, среди которых книги Авраама Фоксмана [Foxman 1968:87–142] и Моше Когановича [Kahanovitch 1956, 1:217, 341, 343; 2:283, 358]. Крук был сельским старостой, а также партизанским командиром. Он был уничтожен украинскими националистами после войны в отместку за убитого Круком во время войны.

Глидер 1947: Михаил Моисеевич Глидер, «подпольный» кинооператор и фотограф, написал книгу, в интересном свете показывающую партизанскую пропаганду на Украине.

Следует также упомянуть еще несколько работ:

Воспоминания Василия Бегмы и Луки Кызи на украинском языке [Бегма, Кызя 1962].

Воспоминания Сидора Артемьевича Ковпа ка [Ковпак 1945] существуют в нескольких изданиях, в том чис ле на английском языке (1947) – «Our Partisan Course». Ковпак был одним из самых известных партизанских лидеров, и его рассказ довольно точен.

Тимофей Строкач, о котором говорится в приложении к данной книге, был видным сотрудником НКВД и начальником Украинского штаба партизанского движения, чрезвычайно важной фигурой [Строкач 1943].

Сборник статей по истории партизанского дв ижения 1961 года во время ВОВ, по мнению советолога Джона Армстронга, является самым ценным изданием о партизанском движении; в него вошло 16 очень содержательных статей по многим аспектам партизанства [Советские партизаны].

«Спутник партизана» – это полуофици альный советский справочник для использования партизанами и для подготовки партизан. Он был опубликован издательством Коммунистического союза молодежи (комсомола) в начале войны [Спутник партизана].

По главам

Первый вариант клятвы партизана взят из публикации издательства «Дер Эмес» 1944 года; второй вариант клятвы взят из книги под редакцией Армстронга [Armstrong 1964: 662], который, в свою очередь, нашел копию этого текста в Отделе немецких военных документов (GMDS) Федерального центра документации Отдела ведомственных документов в Александрии, штат Вирджиния.

Рассказы Самуила (Шмуэля) Персова взяты из московского издания 1944 года, опубликованного на иврите [Персов 1944], за исключением последнего, который был найден в газете «Einekeit» от 1 марта 1943 года. Подробнее о Персове можно прочесть в работе Александра Померанца [Pomerantz 1962].

«Мина Авраама Гиршельда» и «Шпионки» взяты из книги Г. Линькова [Линьков 1951, Линьков 1959].

«Семья Давидовичей» – из «Ei nekeit» от 21 октября 1943 года.

«Помни!», автор Х. Орланд, из публикации [Цум Зиг 1944: 28–30].

«Гражданский лагерь в лесу» – из книг и П. П. Вершигоры [Вершигора 1953] (одно из нескольких изданий). Вершигора, киев ский кинооператор до войны, был заместителем командира по разведке партизанского соединения Ковпака, а позже сам командовал партизанским соединением в Карпатских горах. См. также другую его книгу, в которой рассказывается о его самостоятельных операциях на Волыни и в Польше и особенно ярко показано отношение советской власти к коммунизму в Польше [Вершигора 1960].

Очерк Ширки Гамана «Без огня» взят из книги «К Победе» [Цум Зиг 1944].

Очерк Л. Зингера «Советские евреи во время и после Отечественной войны» приводится по книге «Возрожденный народ» [Зингер 1948].

«Наше место» Ильи Эренбурга приводится из газет ы «Einekeit» от 25 июня 1943 года. Произведения Эренбурга хорошо известны, а его талант писателя и журналиста был оценен по заслугам. Он был официальным корреспондентом Советской армии и прошел вместе с ней вплоть до Берлина. См. биографию этого человека, написанную на идише: [Shneiderman 1968].

Источники фотографий

Несколько фотографи й взято из оригинального русского издания «Партизанская дружба» [Партизанская дружба 1948] и из переводного издания этой книги на иврит Биньямина Веста, а также из других источников в его книге 1968 года [West 1968]. Приносим свои извинения за некачестве нную печать некоторых фотографий; они были сделаны в сложнейших условиях, и некоторые из них были воспроизведены в далеко не лучшем виде.

Другим источником послужили две советские книги: [Deborin 1971: 144, 256; Советская Украина 1970: 148–150, 153].

Две фотографии взяты из издания под редакцией Ю. Пильха [Pilch 1968: 105, 111]. Перепечатано с разрешения Американской ассоциации еврейского образования.

Тем не менее бо́льшая часть фотографий была предоставлена различными партизанами, с которыми беседовал редактор, включая Моше Флеша, Берла Лорбера и Ирвинга Портера (Пухтика).

Источники карт и схем

Карты Восточной Европы взяты из книги под редакцией Эдгара М. Хауэлла [Howell 1956]. Схемы, показывающие организацию партизанского движения и партизанского отряда, взяты из этой же книги [Howell 1956: 138–139]. Схемы других партизанских структур (штаб украинского партизанского движения, оперативная группа) взяты из работы под редакцией Дж. Армстронга [Armstrong 1964: 99, 112, 119, 343]. Перепечатано с разрешения Р егентов Висконсинского университета, авторское право 1964 года.

Библиография по еврейскому сопротивлению во время холокоста

Эта библиография не претендует на полноту, особенно в отношении работ по истории и социологии советского еврейства или литературы о холокосте в целом, но она содержит все основные книги на английском языке о еврейском сопротивлении. Множество других важных книг, изначально написанных на русском, польском или французском языках, а также на идише и иврите, все еще ждут своего перевода для западных читателей.

Библиография составлена специально для освещения еврейского сопротивления в четырех основных областях: лагеря, гетто, леса и союзные войска. Особое внимание уделяется евреям Восточной Европы (Россия, Польша, Латвия, Украина), в отличие, скажем, от Франции, Нидерландов или Греции. Большинство работ – на английском языке, несколько названий на русском, идише и иврите. Есть также специальный раздел, посвященный вере и ценностям в постнацистскую эпоху, еще один – еврейской «трусости», третий – евреям в СССР.

Книги Моше Кагановича, упомянутые в библиографии, содержат дополнительные списки партизанских мемуаров, написанных на русском, идише и иврите; всеобъемлющая антология под редакцией Джона А. Армстронга [Armstrong 1964] направит читателя к оригинальным русским мемуарам командиров и бойцов, некоторые из которых упоминаются и в этой книге, например: Андреев, Бегма, Бринский, Федоров, Моше (Михаил) Глидер, Ковпак, Линьков, Петров, Сабуров, Строкач и Вершигора.

I. Общие работы по теме холокоста и нацистской эпохе

Apenszlak 1943 – эта «мемориальная книга», содержащая фотографии, карты и источники, является одним из первых отчетов об уничтожении европейского еврейства и нацистской оккупации Польши. В ней опровергается тот факт, что союзники и американское еврейство не знали о бедственном положении евреев.

Bloch 1965 – впечатляющая и прекрасно иллюстрированная книга изкор (воспоминаний), посвященная 20-летию освобождения концентрационного лагеря Берген-Бельзен; это также образец для всех книг изкор. Издана на английском, идише и иврите.

Dawidowicz 1969 – полезный критический обзор исследовательских перспектив и исторических проблем, связанных с холокостом.

Dawidowicz 1975 – одна из самых важных и, несомненно, одна из лучших историй холокоста, но написанная не без предвзятости.

Donat 1965 – исключительно проникновенные мемуары выжившего польского еврея и его жены, посвященные среди прочего Варшавскому гетто, восстанию и концентрационному лагерю Майданек.

Esh 1962 – краткое эссе с попыткой определения холокоста как предмета исследования.

Friedlander 1968 – прекрасная антология литературы о холокосте, иллюстрированная работами Якоба Ландау (перо, тушь).

Friedlander 1972 – небольшая 30-страничная брошюра с превосходной и очень полезной библиографией и обзором по материалам о холокосте как для ученого, так и для неспециалиста.

Glatstein et al. 1968 – одна из лучших существующих антологий с солидным разделом о еврейском сопротивлении.

Hilberg 1961 – фундаментальный труд, основанный в основном на немецких источниках, однако дающий в высшей степени неадекватную картину еврейского сопротивления.

Hilberg 1971 – сборник немецких официальных архивных документов и автобиографических еврейских источников. Даже после всей критики, обрушившейся на Хильберга, сборник по-прежнему не содержит документов о еврейском сопротивлении.

The Holocaust and Resistance 1972 – иллюстрированный 44-страничный буклет, рассказывающий об истории оккупированной нацистами Европы в 1933–1945 годах. Содержит многочисленные фотографии и документы.

Jewish Black Book 1946 – один из самых ранних документов о холокосте, подготовленный Еврейским антифашистским комитетом СССР, Всемирным еврейским конгрессом «Ваад Леуми» и Палестинско-американским комитетом еврейских писателей, художников и ученых. Содержит ценные документы и более 100 иллюстраций.

Katz J. 1975 – серьезное исследование, в котором делается попытка ответить на вопрос: как могли люди быть настолько глупы, чтобы не предвидеть, что их ожидает от Гитлера? В ответ на этот вопрос напрашивается другой вопрос: а что бы они могли сделать, если бы знали?

Katz S. 1964 – приводимые в заголовке цифры (6 000 000 и 5 000 000) относятся к числу евреев, проживавших в США во время холокоста, и к числу евреев, убитых во время холокоста. Во ведении Кац отсылает читателя к статье лидера лейбористских сионистов Хаима Гринберга и ставит вопрос: что могли сделать пять миллионов, чтобы спасти шесть миллионов?

Levin 1968 – хорошо написанная, с хорошей исследовательской основой, живая, сострадательная и трогательная книга. Довольно хороший раздел (с. 317–386) о еврейском сопротивлении в Варшавском гетто и в лесах.

Morse 1967 – шокирующая история об ужасающей апатии и бездушии правительства Соединенных Штатов, особенно Государственного департамента, перед лицом нацистского геноцида.

Pilch 1968 – исключительно хорошо написанная и продуманная книга, особенно полезная для студентов и преподавателей. Прекрасный раздел (с. 87-142) о еврейском сопротивлении, который может послужить полезной моделью для авторов других учебников.

Reitlinger 1953–1961 – важная ранняя работа о нацистском «окончательном решении»; небольшие главы (с. 276–280, 288–292) о сопротивлении по сути написаны довольно слабо, но они не лучше и не хуже большинства исторических работ о нацистской эпохе, за исключением книги Норы Левин.

Robinson 1973 – обширная библиография из 6637 наименований, присутствующая в этом 354-страничном томе, касается не только самого холокоста, но и политической, экономической, исторической и культурной жизни в период до и после него.

Rutherford 1973 – богато иллюстрированная, написанная в деликатной манере книга.

Schoenberner 1969 – иллюстрированная документальная работа о геноциде с множеством никогда ранее не публиковавшихся фотографий. Включает главу о еврейском сопротивлении, в основном отчет генерала Штроопа о Варшавском гетто (с. 209–234). Перевод с немецкого Сьюзен Свит.

Shirer 1959 – монументальная работа, возможно, ключевой труд о нацистской Германии, но содержит очень мало информации о еврейском сопротивлении.

Trunk 1972 – удостоенная Национальной книжной премии 1973 года, это первая научная попытка проанализировать еврейские советы, которые руководили гетто Восточной Европы. Содержит обширные и ценные сноски.

Tsur, Yanai 1970 – на редкость дельная и полезная книга в мягкой обложке с краткими, мощными, решительными высказываниями по различным аспектам холокоста, включая сопротивление (с. 49–71).

Zack, Razshansky 1970 – это превосходная антология прозы, поэзии и драматургии на идише, написанная такими известными писателями, как Ицик Феффер, Хаим Граде, Авраам Рейзен, Шмуэль Халкин, Иосиф Опоташу и Яков Глатштейн.

II. Общие работы о еврейском сопротивлении

Ainsztein 1974 – одна из самых значительных работ о еврейском сопротивлении, появившихся на английском языке. Объемом почти в 1000 страниц, она стоит в одном ряду с работами Моше Кагановича.

Barkai 1962 – солидный сборник эссе о еврейском сопротивлении в гетто Варшавы, Вильно и Кракова. Давно не переиздавалась, теперь доступна в мягкой обложке. Также содержит материалы о сопротивлении в лагерях и лесах. Перевод с иврита, это отредактированная версия книги «Seifer Milchamot Hagetaot», опубликованной в Тель-Авиве Домом борцов гетто и ассоциацией «Киббуц Хамеухад».

Bauer 1973 – краткий (68 страниц) обзор еврейского сопротивления во время холокоста, где речь идет о невооруженном и вооруженном сопротивлении, восстаниях в гетто, лагерях и лесах. Отлично подходит для учебных групп и студентов. Бауэр, заведующий кафедрой изучения холокоста в Еврейском университете в Иерусалиме, также является автором книги [Bauer 1970].

Elkins 1971 – хорошо написанная история еврейского героизма в Европе и упорного поиска нацистских преступников после войны.

European Resistance 1960 – материалы Первой международной конференции по истории движений Сопротивления, состоявшейся в Бельгии 14–17 сентября 1958 года. Содержит много ценной информации, включая статью Филипа Фридмана о роли евреев в советском партизанском движении, озаглавленную «Еврейское сопротивление нацизму».

Extermination and Resistance 1958 – сборник эссе, опубликованных кибуцем, среди членов которого много партизан, включая Ицхака Цукермана и Зивию Любеткин, лидеров восстания в Варшавском гетто.

Foxman 1968 – отличный, хорошо документированный и всеобъемлющий обзор еврейского сопротивления.

Handlin 1962 – историк, лауреат Гарвардской премии, критикует точку зрения Хильберга и Беттельхайма «овцы на заклание», называя ее «опасной», «вводящей в заблуждение», «недоинформированной» и «клеветой на мертвых и их культуру».

Jewish Heroism 1965 – пропагандистская книга, посвященная еврейской смелости как в Европе, так и в Палестине. Содержит статьи Чолавского, Блюменталя и Кармиша, Галили, Иегуды Бауэра и М. Шварца. Написана неровно.

Knout 1947 – это монография № 3 в серии исследований, подготовленных парижским Центром современной документации иудаики. Объем 184 страницы, содержит фотографии и документы.

Latour 1970 – прекрасный рассказ о французском сопротивлении с замечательными фотографиями, документами и картами.

Nirenstein 1959 – несколько рыхлая книга, в которой большое внимание уделено гетто Варшавы, Вильно, Кракова и Белостока. Содержит фотографии. Переведена с польского, идиша и иврита Д. Нейманом и с итальянского М. Савиллио.

Porter 1972 – беспристрастный анализ мифов, окружающих еврейское сопротивление, и описание основных областей сопротивления. Также включает краткую библиографию.

Schwartz 1949 – прекрасный сборник рассказов известного антологизатора о героизме в Варшаве, Белоруссии и Западной Украине, а также рассказы от первого лица выживших, проживающих в Израиле.

Sefer Ha-Partizanim 1958 – массивный, прекрасно изданный сборник о еврейском сопротивлении. Каждый из двух томов насчитывает более 700 страниц и включает карты, документы, памятные вещи и т. д.

Советская Украина 1970 – прекрасно иллюстрированный однотомный компендиум по истории и социологии Советской Украины. Раздел о роли украинцев во время Второй мировой войны содержит раздел (с. 150–154) о партизанской войне.

Suhl 1975 – обширный сборник перепечатанных и специально переведенных произведений, рассказывающих о героизме в гетто, лагерях и лесах. Редактор также является известным писателем («One Foot in America»). Содержит фотографии.

Tartakower 1971 – очень ценные статьи и комментарии специалистов разных стран по литературе о холокосте; это материалы конференции, проведенной в Израиле в апреле 1968 года. Переведено на английский язык, три доклада на французском языке.

Tenenbaum 1952 – тираж распродан.

III. Конкретные области еврейского сопротивления

A. Гетто

Barkai 1962: 9-128 – борьба евреев в стенах гетто Варшавы, Белостока, Гродно и Бродов.

Foxman 1968: 95-114 – автор рассматривает Варшавское и Виленское гетто, дело Глазмана и другие аспекты сопротивления.

Friedman P. 1954 – документы о гетто, с иллюстрациями, 325 страниц.

Goldstein 1949 – перевод с идиша; это важный рассказ лидера Еврейского социалистического бунда о жизни в гетто.

Goldstein 1970 – трогательные воспоминания выжившего в Варшавском гетто и французского партизанского активиста. Перевод с французского.

Kaczerginski 1947.

Katsh 1965 – чрезвычайно убедительный рассказ о гетто от первого лица, написанный ученым и преподавателем иврита, погибшим во время холокоста.

Lazar 1966 – о роли сионистского молодежного движения «Бетар» в гетто. Перевод с иврита. С иллюстрациями.

Reiss 1968–1969 – экскурс в литературу 1943–1968 годов о Варшавском гетто. Работа весьма полезна своей библиографией.

Ringelblum 1958 – пронзительный рассказ очевидца о жизни в гетто, написанный его историком и архивариусом. Отредактировано и переведено Джейкобом Слоуном. Теперь книга также доступна в мягкой обложке в издательстве Schocken Books (Нью-Йорк, 1974).

Suhl 1975: 51–54, 69-127, 136–143, 148–159, 165–171, 231–245 – переведенные с идиша мемуары участников Сопротивления, посвященные гетто Варшавы, Белостока, Вильно, Лахвы и Минска.

The Warsaw Ghetto 1974 – краткая брошюра, включающая эссе, поэзию, песни и фотографии гетто. Полезна для пасхальной службы.

B. Партизаны

Armstrong 1964 – обширный и всеобъемлющий 800-страничный обзор «советской подпольной войны». Хотя в этой книге нет подробного описания участия евреев, она поможет читателю понять общие условия партизанской жизни. Содержит полезную аннотированную библиографию.

Bakalczuk-Felin 1958 – Центральный союз заслуживает высокой оценки за его усердие и энергию в сборе и публикации воспоминаний об участии евреев во Второй мировой войне. Эти мемуары касаются Волыни и Полесья на Западной Украине.

Barkai 1962: 129–189 – аутентичная запись рассказов евреев о партизанской войне, написанных Моше Кагановичем, Аббой Ковнером, Тувией Бельским, Мишей Гильденманом и другими.

Deborin 1971 – переведенная с русского и опубликованная английской редакцией московского издательства, эта книга содержит материалы и редкие фотографии, никогда ранее не встречавшиеся в западных странах. См. особенно главу о советских партизанах (с. 195–214, 234–237 и 274–277). О роли евреев в этой книге не упоминается, а ее язык «героический и пропагандистский»; точность представленных фактов вызывает вопросы.

Foxman 1968: 123–137.

Heilbrunn 1962 – теоретическое обсуждение партизанского сопротивления с полезной библиографией, посвященное межкультурным и сравнительным партизанским операциям. Акцент на еврейском компоненте в партизанском движении отсутствует.

Howell 1956 – работа подготовлена после Второй мировой войны в Управлении начальника отдела военной истории под руководством начальника этого отдела майора Хауэлла. Это полезный, хотя и монотонный отчет о партизанском движении в восточной части СССР. Содержит карты и схемы зон партизанской борьбы и партизанского командования.

Kahanovitch 1948 – Каганович признает, что его версия «Войны еврейских партизан в Восточной Европе» на идише и/или иврите является лучшим и более всеобъемлющим рассказом о еврейском сопротивлении, чем данная статья. Это не особенно хороший источник; он далеко не полный.

Kahanovitch 1956 – это два тома, с иллюстрациями, картами, указателем и библиографией. Написанная на идише книга является одной из ключевых работ о еврейском партизанском сопротивлении. Необходимо перевести ее на английский язык. Испанское название – La Lucha de los Guerrilleros Judios en la Europa Oriental.

Macksey 1975 – объективное, но довольно скучное исследование партизанской деятельности. Автор приходит к несколько шокирующему выводу, что партизаны оказали лишь незначительное влияние на решение основных военных вопросов и на окончательный исход самой войны.

Osanka 1962 – наиболее полный сборник современных статей о партизанском движении, полезный для сравнительных исследований. Содержит разного качества статьи о советских партизанах. Полезная библиография, состоящая из англоязычных книг и статей. Представляет предвзятую точку зрения, как следует из названия.

Porter 1973 – сын берет интервью у своего отца, чтобы узнать его прошлое.

Suhl 1973 – редактор книги «They Fought Back», хроники еврейского сопротивления во время холокоста, написал замечательную детскую книгу (для детей возраста 10–14 лет) о приключениях двенадцатилетнего мальчика, который вступает в еврейскую партизанскую бригаду дяди Миши (Миши Гильденмана), сражавшуюся с нацистами в районе Житомира (УССР).

Suhl 1975: 160–164, 176–181, 226–230, 246–281 – перевод оригинальных рассказов о героизме в лесах. Включает впервые опубликованный на английском языке рассказ о подвигах группы Герберта Баума, немецко-еврейских «городских партизан», которые бросили вызов нацистам в Берлине, а также рассказы о сопротивлении в Париже, Риме и Брюсселе.

West 1968 – перевод книги 1948 года на русском языке «Партизанская дружба», включающей воспоминания и комментарии. Содержит редкие фотографии и дополнительные материалы, отсутствующие в русской версии.

C. Концентрационные лагеря

Adler 1958 – один из немногих социологических анализов, затрагивающих методологические проблемы исследования лагерной жизни. Концентрационный лагерь рассматривается как новейший институт угнетения, в котором заключенные лишены прав.

Barkai 1962: 191–251 – рассказы о еврейском сопротивлении в концентрационных лагерях Треблинка, Собибор, Конин, Понятов, Трабник, Понары и др. Среди авторов: Исайя Трунк, Янкель Вьерник, А. Пецорский, Леон Велицкер и Шломо Гуль.

Foxman 1968: 114–120 – краткие описания восстаний в Аушвице, Собиборе и Треблинке.

Levi 1959; Levi 1961 – два издания под разными заголовками одной и той же книги, живо написанной выжившим итальянским химикомевреем; эта книга – один из лучших рассказов очевидца о лагерях уничтожения.

Steiner 1967 – переведенная с французского Хелен Уивер, эта книга представляет собой впечатляющий рассказ о восстании заключенных лагеря. Однако это не очень достоверный рассказ. Книга, по сути, является вымыслом, хотя и основана на реальных событиях.

Suhl 1975: 7-50, 128–135, 172–175, 182–225 – описания восстания в Аушвице под руководством Юзефа Циранкевича и Розы Роботы, а также описания других лагерных восстаний, таких как восстания в Треблинке, Собиборе и Колдычево.

Wells 1963 – трогательный рассказ молодого еврейского мальчика о геноциде евреев в Восточной Галиции и о лагере на Яновской улице во Львове (Лемберге).

D. Вооруженные силы

Ainsztein 1966: 3-24 – в Советской армии сражалось более 500 000 евреев; 200 000 пали в бою; около 150 000 из них были награждены за доблесть и верность долгу; более 100 евреев были удостоены звания Героя Советского Союза, одной из высших наград Советской армии. Айнштейн описывает масштабы их участия.

Foxman 1968: 120–123 – тысячи евреев служили в вооруженных силах союзных войск; в некотором смысле их тоже следует рассматривать как часть сил сопротивления.

E. Бриха (спасение евреев)

Bauer 1970 – захватывающая история о роли Брихи, движения за спасение евреев во время и после войны; написана социологом-аналитиком Еврейского университета и автором книги «They Chose Life», рассказывающей о еврейском сопротивлении.

Masters 1973 – короткая, но примечательная жизнь еврейского партизана-парашютиста. Содержит фотографии.

Senesh 1973 – трогательная история одной женщины, еврейской партизанки из Палестины. Ее история теперь стала легендарной.

Syrkin 1948 – один из первых рассказов о героизме Ханы Сенеш. Также содержит примеры других актов сопротивления.

IV. Миф о еврейской трусости

Arendt 1963; Арендт 2008 – блестящий и импульсивный очерк о суде над Эйхманом в Иерусалиме и неоднозначный анализ юденратов (еврейских советов) как невольных орудий нацистов. Тем не менее следует относиться к даваемым оценкам и фактам с осторожностью.

Bettelheim 1960 – выдающийся психотерапевт представляет психологическую теорию евреев, утверждая, что они не желали реально оценивать свое затруднительное положение, тем самым становясь в собственном уничтожении пассивными жертвами. Опять же, эту книгу следует читать критически, потому что она также содержит много ошибок как с точки зрения фактов, так и с точки зрения предложенных интерпретаций.

De Pres 1976 – блестящая книга и отличный ответ Беттельхейму; это социология лагерей смерти.

Donat 1964 – эта короткая 32-страничная брошюра по сути является ответом на возникший после суда над Эйхманом миф о том, что все евреи были трусами и «овцами».

Hausner 1968 – исследование холокоста и суда над Эйхманом, проведенное израильским прокурором. Стоит сравнить с книгой Арендт «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме». Объемные и ценные сноски.

Robinson 1970 – опровержение книги Беттельхайма [Bettelheim 1960], а также еще одно хорошо аргументированное опровержение книги Ханны Арендт об Эйхмане.

Shabbetai 1963 – Беспристрастная и красноречивая мольба о понимании здравомыслия и безумия нацистской эпохи и ее жертв. Написана в ответ на работы Арендт, Беттельхайма и Хильберга; с предисловием Гидеона Хаузнера.

Wiesel 1968 – почти все работы Визеля – это защита жертв холокоста, но эта статья среди его работ – одна из самых красноречивых.

V. Вера и отчаяние в эпоху после холокоста

Berkovits 1973 – известный ученый-талмудист, выдающийся раввин и педагог, Берковиц глубоко анализирует теологические аспекты реакции человека на «сокрытие лица» Бога и его утверждение веры, несмотря на Божью тайну.

Cohen A. 1970-28 эссе, посвященных внутреннему конфликту и брожению еврейской религиозной мысли после холокоста.

Cohen E. 1953 – ценное исследование психологических реакций на такие тотальные институты, как лагеря. Перевод с нидерландского.

Frankl 1963 – первоначально книга была опубликована издательством «Beacon Press» в 1959 году. Психиатр, проведший три года в Аушвице, развивает свою теорию логотерапии, в которой внимание фокусируется на поисках человеком высшего смысла жизни. Он предполагает, что любовь может быть эффективным средством преодоления страданий.

Fackenheim 1972 – выдающийся еврейский теолог из университета Торонто исследует роль еврейского народа; он обязан выжить и победить как народ и как моральная сила.

Halpern 1968–1969 – Халперн рассматривает «депрессивный корпус литературы» от Виктора Франкла до Эли Визеля, чтобы ответить на некоторые экзистенциальные вопросы о смерти и надежде.

Judaism 1967 – серия выступлений и комментариев, возникших в ходе симпозиума на эту тему. Среди авторов – Эмиль Факенхайм, Джордж Штайнер, Ричард Попкин и Эли Вайзель. Здесь поднимается больше вопросов, чем дается ответов.

Judaism 1971 – в статьях Чарльза Штекеля, Сеймура Кейна и Майкла Вышограда холокост рассматривается через работы Эмиля Факенхайма и Ричарда Рубенштейна.

Neusner 1973 – Нойснер рассматривает последствия холокоста для еврейской теологии и особенно его влияние на молодежь. См. также статью Эмиля Факенхайма [Fackenheim 1973] в той же антологии.

Reubenstein 1966 – ведущий евре йский раввин сталкивается с дилеммами современной религии в эпоху после холокоста.

Wiesel 1970 – тема веры и отчаяния появляется почти в каждом произведении Визеля: «Ночь», «Врата леса», «Нищий в Иерусалиме», и также в этом эссе, обращенном к молодежи всех религий.

VI. Евреи в Советском Союзе

Cang 1969 – захватывающая история советских евреев со времени революции 1917 года до эпохи Брежнева. Содержит очень полезную библиографию.

Eliav 1967 – получивший премию рассказ о трагедии советских евреев, написанный членом израильского парламента и автором таких книг, как «Eretz Ha-Tzvi» и «The Voyage of the Ulua».

Frumkin et al. 1966; Frumkin et al. 1969 – сборники статей, посвященных историческим, социологическим, политических и образовательных сферам; также содержат две статьи о холокосте и советских евреях. Изданы на деньги Союза советских евреев Нью-Йорка.

Gilboa 1971 – хорошо написанная, ценная книга, посвященная важнейшему периоду в советском еврействе: Еврейскому антифашистскому комитету, сталинским чисткам и «заговору врачей». Написана ведущим израильским журналистом.

Goldhagen 1968 – сборник докладов, прочитанных на симпозиуме, состоявшемся осенью 1965 года в Институте восточноевропейских еврейских исследований Школы ближневосточных и иудаистских исследований Филипа Лоуна при Брандейском университете. Включает библиографию.

Kochan 1970 – отличный сборник научных статей 16 американских и британских специалистов в своих областях по различным аспектам жизни советских евреев.

Korey 1973 – четкий фактологический отчет о русском антисемитизме, написанный ведущим американским специалистом по советским евреям.

Kuznetsov 1967 – вызывающий глубокое сочувствие рассказ о знаменитом массовом убийстве тысяч евреев в овраге Бабий Яр на Украине под Киевом.

Meisel 1959 – общий обзор еврейского театра, литературы и других видов искусства в СССР с 1920-х по 1950-е годы.

Shneiderman 1968 – работа написана на идише вскоре после смерти И. Эренбурга, противоречивого еврейско-коммунистического писателя, постпреда и журналиста. Краткая биография принадлежит авторству известного специалиста в области русско-еврейских отношений.

VII. Разрозненные материалы

Berman et al. 1972 – впечатляющий курс, организованный и проведенный студентами; включает выступления докладчиков и поездки по местам холокоста в Европе. Образец для проведения курса в этой области в колледже или университете.

Breakstone 1974 – названное «данью уважения к шести миллионам», это индивидуальное исследование студента из Бостона, ныне живущего в Израиле, может послужить основой для дальнейших поисков и ценно как пособие для преподавания и групповых дискуссий. Это тяжелое чтение доступно в национальных фондах Гилеля.

Gottlieb, Mlotek 1968 – хорошая коллекция песен гетто на идише с нотами.

Post 1973 – руководство по преподаванию и план уроков для подростков. Хотя оно отредактировано профессионалами, оно несколько поверхностно и во многом уступает конспекту Хэмпширского колледжа, составленному группой исследователей во главе с Берманом, хотя это руководство ориентировано на более ранний возраст.

Roskies 1973 – подзаголовок этого издания – «мидраш о холокосте». Это очень проникновенное чтение и комментарий к почти непостижимому событию. Автор – молодой еврейский активист и идишист из Канады.

Sartre 1948 – классическая картина антисемитизма, написанная великим нееврейским философом и общественным деятелем; перевод с французского Дж. Ж. Беккера.

Часть II

Библиография

A. Публикации на английском языке

Ainsztein 1974 – одна из лучших книг на тему еврейского сопротивления; см., в частности, с. 353–360 и 389–393 с информацией по теме этой книги.

Armstrong 1964 – хотя участие евреев зачастую упускается в нем из виду, это все же наиболее ценный сборник статей о военной и политической роли советских партизан во время войны.

Barkai 1962.

Bartoszewski, Lewin 1970 – истории о поляках, которые рисковали своей жизнью, спасая евреев от смерти во время нацистской оккупации.

Bauer 1973.

Eckman, Lazar 1977.

Foxman 1968 – помимо того, что это одна из первых общих работ о сопротивлении, написанных для студентов, книга является и прекрасным учебным пособием.

Friedman P. 1978 – трогательный рассказ о героях-христианах, которые помогали евреям во время войны. Раздел, относящийся к данной книге, посвященный Украине, Латвии, Эстонии и Белоруссии, см. на с. 130–142.

Guttman 1972; см. также Guttman, Zurof 1979.

Kowalski 1969 (1972, 1978).

Porter 1982b – воспоминания нееврейских офицеров Советской армии, рассказывающих о храбрости их еврейских солдат и партизан. Книга основана на оригинальных русских и польских источниках и является английской версией издания на иврите Биньямина Веста. Два тома.

Prager 1974 – вдохновляющие рассказы о часто недооцениваемой роли ортодоксальных раввинов и евреев во время холокоста.

Samuels 1976 – хорошая детская книга, основанная на подлинных эпизодах из жизни еврейских партизан в СССР и Польше, рассказанных через историю мальчика, присоединившегося к ним в их борьбе.

Shabbetai 1963 – небольшая брошюра, направленная на дискредитацию мифа о еврейской трусости.

Stadler 1974 – еще одна книга на эту тему, предназначенная для молодежи.

Suhl 1975 – обширный сборник о сопротивлении на различных фронтах и в разных странах. Один из лучших.

Tenenbaum 1952 – одна из ранних популяризаторских работ о еврейском сопротивлении в Восточной Европе.

B. Публикации на иврите и идише

Granatstein, Kahanovich 1965 – компиляция из имен и фотографий еврейских партизан и других бойцов в западных областях СССР.

Kahanovich 1948; Kahanovich 1954; Kahanovich 1956 – эти три книги в основном сходны; в некоторых случаях представлены сокращенные версии на идише или иврите рассказов о роли еврейских партизан. Это, вероятно, лучшие и наиболее полные книги об этих боевых силах на иврите и идише, и когда-нибудь они должны быть переведены на английский язык.

Kantarowicz 1967.

K'Oranim Gavahu 1980.

Livneh 1968 – это очень редкий сборник воспоминаний о еврейских партизанах в СССР, написанных нееврейскими командирами Советской армии и партизанских отрядов. См. также издание на английском языке: Porter 1982b.

C. Публикации на русском, украинском и польском языке

Бегма, Кызя 1962 – важный партизанский мемуарист Бегма был командиром одного из крупных партизанских отрядов, а после войны занимал ключевые посты в компартии Украины.

Бринский 1958 – важный рассказ одного из руководителей организационных групп, направленных центральным командованием СССР

для организации и возрождения партизанского движения в Западной Белоруссии, а затем и на Западной Украине. В этой книге его называют «дядя Петя».

Вершигора 1953 – Вершигора был кинооператором в Киеве до войны и помощником командира Ковпака. Позже он сам командовал партизанским отрядом и с пониманием относился к судьбе евреев.

Вершигора 1960 – в книге говорится о его операциях на Волыни и в Польше и об отношении советской власти к коммунизму в Польше.

Глидер 1947 – воспоминания написаны еврейским оператором, работавшим вместе с партизанами; эта книга представляет собой интересный рассказ о партизанской специфике и партизанской пропаганде на Украине. Несколько партизанских фильмов, в том числе и еврейских, были сняты и находятся в российских архивах. Надеемся, что когда-нибудь они станут достоянием англоязычных стран. См. его рассказ в первом томе данного издания.

Киселев 1971.

Ковпак 1945 – английское издание: Our Partisan Course. London: Hutchinson, 1947. Ковпак был одним из самых известных партизанских лидеров, которого уважали и многие евреи, и его рассказ о военных действиях довольно точен, хотя и не дает хорошего представления о политических вопросах.

Линьков 1951 – Линьков был инженером и важным партийным функционером, он организовал и возглавил один из отрядов парашютистов, сыгравших столь важную роль в возрождении партизанского движения в Белоруссии в 1941–1942 годах. Его любили и им восхищались еврейские партизаны, и он хорошо отзывался о них.

Строкач 1943 – Строкач был видным сотрудником НКВД и начальником Украинского штаба партизанского движения.

Паньківський 1965.

Федоров 1947 – имеются также более поздние издания 1950 и 1957 годов. Английский перевод вышел под названием «The Underground Committee Carries On» в 1952 году. Ценные воспоминания, поскольку Федоров был высокопоставленным чиновником компартии Украины, а также крупным партизанским лидером.

Sobiesiak, Jegorow 1963; Sobiesiak, Jegorow 1964a; Sobiesiak, Jegorow 1964b; Sobiesiak, Jegorow 1964c – Собесяк, которого называли Максом, был известным партизанским командиром на Западной Украине, поставившим себе целью спасти как можно больше еврейских жизней.

Человек, пользующийся большим уважением в еврейских партизанских кругах, сегодня он является польским контр-адмиралом. Он тесно сотрудничал с отрядом Крука под командованием Николая Конищука, украинского партизанского лидера, также благожелательно относившегося к евреям.

Torzecki 1972.

D. Публикации на немецком языке

Darashczuk 1941.

Ilnytskyi 1958.

Liebrandt 1942.

E. Статьи

Fein 1971 – трогательный рассказ Ирвинга Портера (Исроэль Пухтик), лидера партизан в отряде Крука на Волыни: его побег, военные подвиги и размышления о борьбе.

Janz 1979a – еще один рассказ, написанный после смерти Ирвинга Портера, о его жизни с украинскими и русскими партизанами. См. также: Janz 1979b.

Kahanovich 1957 – хороший анализ политических и военных факторов, которые привели к роспуску сугубо еврейских групп и их слиянию в общее партизанское движение в СССР.

Konishchuk 1968 – краткое описание евреев, сражавшихся в отряде Крука под командованием автора.

Porter 1972.

Porter 1973 – Джек Портер интервьюирует своего отца Ирвинга Портера (в подполье его звали «Залонка»).

Porter 1978.

Porter 1979 – рассматривается влияние холокоста на выживших и их детей с точки зрения психологической и социальной реакции на травмирующие события.

Shuelevitz 1973 – еще один рассказ о жизни Ирвинга Портера в отряде Крука, включая роль, которую сыграла жена Портера, Фэй Мерин Портер. Также содержит фотографию Портера и его семьи.

F. Другие источники

Гехтар 1937.

Самчук 1941.

Datner 1976.

Der Chef 1941–1942.

Generał Tokarzowski 1940.

* * *

Библиография составлена благодаря следующим изданиям: Canadian 1980 и Armstrong 1964: 770–777.

Составлено Джеком Нусаном Портером и Иегудой Мерином.

Новые книги и источники по теме еврейских партизан и еврейского сопротивления

Появившиеся со времени публикации книги в 1981 году новые материалы, а также материалы, ранее упущенные из виду

В бывшем Советском Союзе, в Германии, в Израиле, в Южной Америке и в арабских странах открылись новые архивы. Тем не менее важнейшими архивами продолжают оставаться Яд Вашем в Иерусалиме, Мемориальный музей Холокоста в США, Венская библиотека и Имперский военный музей в Лондоне, архивы кибуца Лохамей Хагетаот в Западной Галилее, кибуца Яд Мордехай в Негеве в Израиле, архив Яд Волынь в Гиватаиме, архив «Партизаны и солдаты» в Тель-Авиве и Библиотека имени В. И. Ленина в Москве.

Область партизанского сопротивления и сопротивления как такового необходимо переосмыслить в нескольких новых парадигмах, перечисленных ниже: в немецком, нацистском, советском контексте и в контексте истории Катастрофы; в контексте истории Первой и Второй мировых войн; в контексте много этнических отношений; в рамках сравнительных исследований геноцида; в рамках исследований, посвященных женщинам и гендеру; в рамках колониализма и неоколониализма; а также в исследованиях массовой культуры, мобилизации и массовой пропаганды. Обособленный взгляд, будь то украинский, израильский, еврейский или советский, больше не приемлем. Партизанские воспоминания были нужны и ранее, но теперь необходимо просмотреть все документы, во многом необъективные, но тем не менее ценные, и тем самым открыть новые пути осмысления «окончательного решения» и путей сопротивления ему.

Это исследовательское поле одновременно является комплексным и эмоционально окрашенным. Жертва одного человека – враг другого; жертвы становятся виновниками, а виновники – жертвами. Трудно было оставаться незатронутым происходящим. Приходилось сражаться с людьми, которые также тебя ненавидели и не доверяли тебе; не было уверенности в том, кто враг; враги были повсюду, даже среди собственных товарищей. Приводимые ниже работы представляют собой хороший зачин на новом этапе исследований, но в основном это работы на английском языке, тогда как в подобных исследованиях необходимо использовать несколько языков. Масштаб этой области постоянно увеличивается.

Были опубликованы следующие энциклопедии: второе издание «Encyclopedia Judaica» (при этом первое издание 1971 года во многом превосходит второе, когда речь идет о Катастрофе); «Энциклопедия Холокоста» (на русском языке, редактор Илья Альтман); «Encyclopedia of the Holocaust» (1989, на английском языке в Израиле, редактор Исраэль Гутман); «History of the Holocaust: A Handbook and Dictionary» (1994, редакторы Абрахам и Хершель Эдельхайт); «Encyclopedia of Camps and Ghettos» (2012, редактор Мартин Дин); «Encyclopedia of Genocide» (1999, редактор Израиль Чарны); «Encyclopedia of Genocide and Crimes Against Humanity» (2005, редактор Дайна Шелтон); и еще несколько.

Я даже предложил издать энциклопедию сопротивления во время Катастрофы.

Приведенные ниже материалы – это лишь малая часть имеющихся. Более подробную библиографию можно найти в других моих работах или в любой из упомянутых здесь книг. Я благодарен Гершону Вайзенбергу, преподавателю истории Шоа и выдающемуся коллекционеру, который продал мне свою коллекцию редких книг о сопротивлении, в том числе содержащую материалы о холокосте. Спасибо, Джерри.

Немецкий и нацистский контекст

Herzstein et al. 1980.

Kersten 1957 – личный врач Г. Гиммлера позволяет «залезть в голову» относительно неизвестного архитектора «окончательного решения» и показывает откровенные комментарии о гомосексуализме, евреях, войне с Россией и по другим темам.

Mollo 1976.

Rubenstein, Altman 2010.

The New Order 1989.

The SS 1989.

Walther 1978; см. также его книгу: Walther 1977.

Русский, украинский, польский и советский контекст

Berkhof 2004 – упоминает жителей западной Волыни, евреев и неевреев.

Brandon, Lower 2008.

Dobroszycki, Gurock 1993; см. также недавно открытые советские архивы, доступные в Музее Холокоста в США и других местах.

Kamenetsky 1956 – украинская точка зрения.

Kennedy 1956 – см. также другие их отчеты о кампаниях в России на с. III.

Rubenstein 1996.

Shneiderman 1980 – журналист газеты рассказывает историю о том, как Илья Эренбург поднял боевой дух русского народа, чтобы отомстить немцам. См. написанную на идише самим Шнейдерманом биографию Ильи Эренбурга: Shneiderman 1968.

Солженицын 1962 – хорошо сравнивает сталинский ГУЛАГ с гитлеровскими концентрационными лагерями.

Снайдер 2015 – противоречивая книга, в которой Гитлер и Сталин, а также земли между Германией и Россией рассматриваются как территория осуществления геноцида Германией и Россией. Пример нового подхода к теме. См. для сравнения книги Дональда Блоксхольма.

T orpe 1992 – очень полезный набор карточек по данной теме.

Westwood 1973 – легко читаемая история, весьма интересная. О Великой Отечественной войне см. с. 341–350.

Wytwycky 1982 – вновь написанный с украинской точки зрения «краткий отчет о девяти-десяти миллионах человек, погибших вместе с шестью миллионами евреев…», включая русских военнопленных, цыган, поляков и украинских гражданских лиц.

Контекст Второй мировой войны и исход после Второй мировой войны

Bauer 1970 – в этой книге, написанной известным и плодовитым израильским ученым и преподавателем, подробно описывается исход из Европы в Палестину. (Существует множество вариантов передачи слова «бриха», что на иврите означает «бегство».)

Bethell et al. 1977.

Dekel 1972 – написанная бывшим командиром «Хаганы» (1925–1946) книга рассказывает об организованном исходе еврейских беженцев и выживших из Восточной Европы в Палестину и другие страны.

Heroes 1967 – о сопротивлении по всей Европе во время войны.

Hoare 1973.

Miller et al. 1979.

Müller, Ueberschär 2009 – см. с. 232 и 272, где упоминается моя книга о партизанах.

World War II 2005 – история войны в марках. Очень красочная.

Сравнительный анализ геноцида

Chalabian 1994 – пример «сравнительного анализа сопротивления геноциду». См. работы о Муса-Даге ниже.

Fried 2005 – иллюстрированное издание, посвященное важной конференции по геноциду, состоявшейся в Стокгольме в августе 2005 года.

Friedman I. 1990 – рассказы нееврейских жертв геноцида. Обо мне дается упоминание на с. VI.

Giosef 1993 – хотя эта антология не посвящена геноциду, она очень полезна. Мое эссе о гомосексуалах находится на с. 67, а эссе об истории и определении геноцида на с. 143.

Jones 2006 – это лучший из существующих справочников по геноциду. См. с. 16 в первом издании о моих новаторских усилиях и с. 17 во втором издании о моем вкладе в определение геноцида. Объем второго издания 2011 года примерно на 40 процентов больше первого.

Kiernan 2007.

Lemkin 2012 – аннотированный комментарий к двум неопубликованным рукописям, написанным Рафаэлем Лемкиным, польско-еврейским юристом и адвокатом, который в 1944 году ввел в обиход слово «геноцид». См. другие работы Стивена Джекобса (здесь он выступает в роли редактора) о Лемкине. См. другие книги и статьи Лемкина.

Leven 2008 – см. с. IX, где говорится обо мне в связи с основополагающими и «новаторскими» исследованиями (среди прочих) в области изучения геноцида.

Minasian 2007 – история подавления Муса-Дага Голливудом.

Montgomery 2007 – иллюстрированное издание о нескольких случаях геноцида: от Армении до Боснии, Камбоджи, Дарфура, Руанды и холокоста. Очень сильные текст и фотографии.

Moses 2008 – еще один пример исходящего из Европы нового свежего подхода к сравнительному анализу геноцида.

Porter 1982a – книга под моей редакцией переиздана в 2002 году и до сих пор есть в наличии. Это была первая антология такого рода в области изучения геноцида. Содержит крайне полезную библиографию более ранних работ.

Porter 1999b – первое руководство по учебному курсу на эту тему.

Power 2002 – классическая работа о шагах Америки в деле прекращения геноцида в ХХ веке.

Shaw 2007 – отличная, но в то же время несколько противоречивая небольшая книга о геноциде.

Totten et al. 1997 – отличное и довольно полное собрание свидетельств очевидцев. Удивительно, но ни одна из моих книг не упомянута.

Walliman, Dobkowski 1987 – отличная коллекция актуальных эссе о нескольких геноцидах. Упоминания обо мне встречаются в нескольких эссе.

Werfel 2012 – первоначально опубликовано в 1933 году. Знаменитый рассказ о сопротивлении армян в 1915 году, оказавший сильное влияние на еврейских борцов во время Катастрофы. Стал основой для многолетних попыток снять фильм об этом восстании против турок.

White 2012 – с введением Стивена Пинкера. Отвечает на вопрос, действительно ли ХХ век был самым жестоким в истории. Эта странная, но увлекательная книга охватывает 2000 лет войн и геноцида. Книга под моей редакцией [Porter 1982a] упоминается на с. 191 и с. 585.

Шоа/Катастрофа

Alexander et al. 2009 – эссе Александера очень важно, его следует сопоставить с другими эссе в той же книге и с книгой Баумана, о которой пойдет речь ниже.

Bauman 1989 – много пишущий британский социолог объясняет социологическое значение Катастрофы и других зол в постмодернистском мире. Авторитетная книга.

Bloxham 2009 – пример новаторского ревизионистского анализа Катастрофы от выдающегося британского историка.

Cargas 1999 – см. на с. 51 мое эссе о «самоубийцах холокоста». Я вынужден согласиться с Дональдом Блоксхэмом, что эти «проблемы»

(самоубийство, моральные дилеммы, горе) не являются уникальными для Катастрофы, а характерны для любого геноцида.

Friedman P. 1980 – важнейшие эссе историка, который умер слишком молодым. См. главу о еврейском сопротивлении, с. 387–408. Книга была отредактирована его женой Адой после его смерти.

Hilberg 1992 – покойный Хильберг упоминает данную книгу на с. 312, ссылаясь на свидетельство Александра Абугова. Также см. его фундаментальный труд об уничтожении европейских евреев [Hilberg 1961].

Merin 2002 – книга на иврите и английском языке.

Porter 2006 – в этой книге преодолевается разрыв между исследованиями холокоста и геноцида, в ней исследу ется сознание Гитлера, а также социологические и сексуальные основы геноцида.

Spector 1990 – лучшая и наиболее полная книга на эту тему. В ней дается предыстория отряда Макса – Крука и других организаций, действовавших на Волыни (Украина). См. главу «Евреи и партизанская война» (с. 257–341), а также фотографии после с. 288 и следующую главу (с. 342–355). Почти все люди, упомянутые в данной книге, упоминаются и в книге Спектора. См. также его статью [Spector 1983] и его эссе-рецензию о восстании в Каунасском гетто [Spector 1963].

Еврейское сопротивление

Ajzensztadt 1987.

Gill 1994.

Gottlieb 1983 – написана философом.

Gutman 198 8 – есть разделы о «партизанской войне» (с. 215–244) и о союзных армиях (с. 245–261).

Kohn 1971 – материалы ранней и уже ставшей классической конференции, состоявшейся в апреле 1968 года. Очень полезный сборник.

Kowalski 1986 – я был одним из редакторов этих томов, и мои эссе, в том числе из данной книги, содержаться в четырех томах этого издания.

Krakowski 1985.

Langbein 1994.

Rings 1982.

Rohrlich 1998.

Steinberg 1970.

Tec 1997 – я не согласен с Тец по нескольким пунктам.

Партизанское сопротивление

Abrahamsen 1991.

Arad 1979 – книга написана значительным израильским лидером, бригадным генералом и ученым из Яд Вашем.

Armstrong 1964.

Bertelsen 1954 – ранняя работа о сопротивлении в Дании.

Cohen R. 2000 – это не только история Аббы Ковнера и его партизанского отряда в Вильнюсе, но и история об их желании отомстить, убивая нацистов после войны, – стремлении, которое, к счастью, было остановлено.

Duf y 2003.

Koblik 1988.

Kohn, Roiter 1980.

Levi 1985 – знаменитый итальянский романист рассказывает свою историю сопротивления и спасения.

Levine 1998 – см. с. 175 о группе Крука – Макса.

Merin, Porter 1984 – в основе статьи магистерская работа Мерина в Университете Бар-Илан в Израиле, описываются три семейных лагеря отрядов Крука – Макса.

Novitch 1980.

Pesce 1972.

Rautkallio 1987.

Tec 1993 – по этой книге был снят фильм, в котором Дэниел Крейг сыграл роль Тувии Бельского. Мое имя упоминается на с. 222, 225, 242 и 255.

Temchin 1983 – воспоминания врача.

Werner 1992 – повесть о польско-еврейском борце сопротивления.

Женский, гендерный и половой вопросы

Baumel 1998.

Bleuel 1973 – классическая работа.

Burds 2009.

Cohn 2012 – издательством «Polity Press» выпущена одна из самых инновационных серий по этой теме и по смежным областям, связанным с войнами и конфликтами.

Haste 2001.

Jones 2004 – одна из первых антологий по этой теме.

Langer 1972 – редкое исследование на тему разума зла, с размышлениями о сексуальной идентичности Гитлера.

Laska 1983 – одна из первых книг на эту тему.

Leatherman 2011.

Meed 1993 – воспоминания известной партизанки, которая могла сойти за «арийку» благодаря светлым волосам и голубым глазам и которая позже стала важным свидетелем сопротивления в США и Израиле.

Ofer, Weitzman 1998.

Porter 1995.

Porter 2006.

Porter 2011 – дополнительные материалы см. в библиографии.

Schulman 1995 – редкие воспоминания партизанки.

Tec 2003 – важная книга о сексуальных и гендерных вопросах в партизанском движении. Упоминания о моей работе см. на с. 391, 412, 410. Тец, кажется, не согласна со мной по поводу отсутствия «сексизма» у советских партизан. Он проявлялся в меньшей степени, чем считается, и женщины были в большей безопасности среди партизан, чем на фронте, в советской армии, где происходило большое количество изнасилований. Я не столкнулся с упоминанием хотя бы об одном случае изнасилования в группе Крука – Макса. Обширная и очень полезная библиография, а также примечания.

Массовая культура, кино, литература и поэзия

Forche 1993 – один из лучших сборников поэзии очевидцев, говорящих о несправедливости.

Friedlander 1968 – классический сборник.

Kosinski 1965 – спорная книга спорного писателя, но тем не менее мощное литературное свидетельство о Катастрофе.

Porter 1997 – редкая коллекция еврейских стихов и рассказов из лагерей на идише, иврите и польском языке.

Porter 1999a – Портер анализирует череду самоубийств шести или семи писателей и мыслителей, занимавшихся Катастрофой, в конце 1980-х и начале 1990-х годов, а также всю концепцию самоубийств во время и после войны.

Roskis, Diamant 2012 – отличное и очень полезное собрание эссе, рецензий и оформления обложек.

Shrayer 2007.

Teichman, Leder 1994.

Youngblood 2007 – отличный справочник с прекрасной библиографией, особенно русскоязычных источников, с разделом о партизанских фильмах, но в нем, что неожиданно, не упоминается Михаил Глидер (см. ниже).

Глидер 1947 – этот кинематографист и фотограф снял несколько фильмов, которые следует найти, снабдить субтитрами и показать. Копии есть в Российской государственной библиотеке и в других местах в Москве.

Наследие

Alexander 2013 – в этой книге раскрываются «разрушительные импульсы» посттрадиционного общества.

Beck 2012 – мир находится в состоянии беспорядка; геноцид – лишь одно из его проявлений. Все началось с холокоста.

Goldensohn 2004 – написанная еврейским психиатром работа является необыкновенным проникновением в разум и мысли нацистов высшего ранга, которым после войны грозила почти верная смерть через повешение в Нюрнберге (Германия). Их взгляды удивят читателей.

Helmreich 1992 – на с. 240 приводятся фрагменты интервью с моей матерью, интервью целиком публикуется в данном издании.

Lewin 1990 – приводится в краткой форме история моей матери (с. 167–169), но книга содержит множество ошибок, включая место ее рождения – это Городок (Украина), а не Городок (Польша).

Lutz 1995 – перечень мемориальных музеев в Германии, однако по всей Европе их гораздо больше, нужно больше таких путеводителей.

Ramsbotham et al. 2011.

Remembering 1997 – хотя мои родители Фэй и Ирвинг Портер не упоминаются, упоминаются многие из их друзей, например Уолтер Пельтц.

Sandole 2011 – автор исследует теорию и практику построения мира и разрешения конфликтов.

Weil 2002 – в очень мягкой форме представлена идея о том, что мы должны культивировать мир в этом мире.

Wieviorka 2012 – пример роста числа социологических исследований о зле.

Глоссарий

Бриха – на иврите означает «спасение»; попытка израильских и еврейских лидеров спасти евреев в Европе во время и после войны.

Бригада – в бригады входило от трех до четырех отрядов.

Геноцид – систематическое уничтожение целого народа, нации или расы. Слово происходит от двух латинских корней: genus – народ и cide – убивать. Впервые это слово было предложено в 1944 году польско-еврейским правоведом Рафаэлем Лемкиным. Это как юридический, так и социально-политический термин. (См. Холокост.)

Герой Советского Союза – высшая степень отличия, присваиваемая советским гражданам за доблесть в бою. Почти 150 евреев получили такую награду.

Гражданские лагеря – группы гражданских лиц, которые входили в партизанские отряды и находились под их защитой.

Диаспора – в переводе с греческого означает «рассеивание». На иврите эквивалент – галут, понятие, означающее все земли за пределами Израиля, «земли изгнания». Также относится к евреям, живущим в этих землях, и к их душевному состоянию.

Задание – действие, направленное на получение пищи или боеприпасов.

Землянка – подземное укрытие, хижина или яма/пещера, где жили лесные партизаны или гражданские лица.

Колхоз – сельское коллективное хозяйство в СССР.

Комиссар – представитель компартии. Некоторые комиссары были также военными командирами. Бывало, что комиссар был одновременно военным командиром и идеологическим и политическим советником. Его задача заключалась в обучении и проведении в жизнь принципов и политики компартии.

Облава – речь идет об окружении.

Область – единица административного деления в СССР.

Округ – единица административного деления в СССР.

Отряд – подразделение Красной армии численностью до роты или небольшое партизанское соединение.

Погром – организованная резня беззащитных людей и грабеж их имущества, обычно при молчаливой поддержке местных властей; в частности, резня евреев, как это первоначально происходило в России или Польше.

Подполковник – воинское звание.

Политрук – офицер, отвечающий за политические вопросы, прикрепленный к подразделению Советской армии или партизанскому отряду. (См. Комиссар.)

Полковник – российское воинское звание, в некоторой степени эквивалентное американскому званию полковника. Генерал-полковник – в армии США эквивалентно званию генерала.

Соединение – группа численностью с бригаду, примерно равная дивизии по стандартам армии США.

СС – аббревиатура немецкого слова Shutzstaf el, что означает «отряды защиты». Это были военизированные подразделения, отвечавшие за охрану нацистских лидеров, террор против сопротивляющихся нацизму лиц и групп и управление концентрационными лагерями (лагерями смерти) нацистской Германии. Иногда их использовали совместно с другими войсками для подавления сопротивления, в частности, во время восстания евреев в Варшавском гетто в апреле 1943 года.

Фолк-Штимме – на идише означает «Голос народа»; важная коммунистическая газета на идише в Варшаве.

Холокост – буквально означает «уничтожение» или «поглощение пламенем». Это термин, который евреи используют для описания геноцида еврейского народа и уничтожения еврейской общины и культуры (культур) во время Второй мировой войны. На иврите этот термин называется Шоа, а на идише – Чурбан. (См. Геноцид.)

Эйникейт – издательство и газета Еврейского антифашистского комитета Советского Союза. В переводе на русский слово означает «единство». Первый номер вышел 7 июня 1942 года, последний – 20 ноября 1948 года.

Фотографии

Рис. 3. Генерал-майор Василий Андреевич Бегма, русский партизанский командир

Рис. 4. Сидор Артемьевич Ковпак, бывший школьный учитель, был одним из самых известных партизанских командиров. Он возглавлял отряд численностью около 10 000 человек в районе города Путивль (Украина). При отступлении немцев Ковпак со своими людьми пошел впереди них, разрушая коммуникации. Позже действовал в Польше. © 1987, В. Карпов, Г. Дроздов, Е. Рябко

Рис. 5. Полковник Антон Бринский, известный как дядя Петя, пользовавшийся широкой поддержкой командир; он был связным советского коменданта для групп Крука и Макса в районе Маневичей (Украина). См. также рис. 84 с памятником ему в центре современных Маневичей. © 1982, 2002, Джек Нусан Портер

Рис. 6. Капитан Юзеф (Йосиф) Собесяк (Макс), польский командир группы Макса, впоследствии стал адмиралом польского флота и женился на Ирене Гуз. Он жил в Варшаве до своей смерти, последовавшей спустя долгие годы после войны. © Джек Нусан Портер

Рис. 7. Николай (Микола) Конищук, украинский коммунист и сельский староста, известный как Крук; он и Макс возглавляли партизанскую группу, известную как отряд Крука – Макса, в Волынской области на северо-западе Украины. По иронии судьбы после войны он был убит братьями своей жены за то, что бросил ее ради еврейки. © 1982, 2002, Джек Нусан Портер

Рис. 8. Ясентий Словик, «праведный нееврей» из небольшого городка Конинска/Оконска недалеко от Маневичей. Он дал Срулику Пухтику (Залонке) винтовку и 150 патронов и таким образом предоставил ему возможность стать командиром партизанского отряда Крука

Рис. 9. Казимир Словик, сын Ясентия, еще один «праведный нееврей»

Рис. 10. Шимон Мирочник из Маневичей, из группы Макса. Жил в Израиле

Рис. 11. Берл (Дов) Бронштейн из Маневичей, известный как Жук и Барду. Жил в Израиле. См. его поражающие своей силой воспоминания в этой книге

Рис. 12. Зев Верба из Израиля

Рис. 13. Медали, врученные Зеву (Вербе) за участие в партизанской войне (слева) и в боях Израиля (Шестидневная война, война Йом-Кипур) (справа)

Рис. 14. Чунек Вольпер, Маневичи, воевал в группе Крука. Иммигрировал в Израиль. Жил в Тель-Авиве

Рис. 15. Лазин, украинский заместитель Крука

Рис. 16. Давид (Довид) Бланштейн

Рис. 17. Иегошуа Канониц, партизанский юноша, вступивший в отряд Крука с револьвером. Ушел из леса в возрасте 18 лет. Позже был убит в люблинском госпитале польскими националистами-антисемитами

Рис. 18. Ирена Собесяк (Ривка Гуз), младший лейтенант Польской армии. Награждена серебряным крестом военного ордена Virtuti Militari, Крестом доблести, Крестом партизана и советским орденом Отечественной войны I степени. Вышла замуж за Юзефа Собесяка. Умерла в Варшаве уже после войны

Рис. 19. Моше Флеш из Монреаля. См. его партизанские документы

Рис. 20. Берл Аврух и Ицхак Шафран

Рис. 21. Миша Эдельштейн, бежал из Калиша; организовал побег в лес; убит бандеровцами, украинскими националистами

Рис. 22. Александр (Шика) Грушка (Агас), также известный как Сашка, из партизанского отряда Картухина

Рис. 23. Иосиф Цвейбель

Рис. 24. Шмарьягу Шафран (Верный)

Рис. 25. Ицхак Куперберг

Рис. 26. Дов Лорбер (Малинка), основатель и командир волынских партизан, после войны жил в Сиэтле (США). Имел собственную группу из 24 еврейских бойцов

Рис. 27. Лорбер после войны

Рис. 28. Лорбер с другом

Рис. 29. Александр Абугов, командир отряда разведчиков, один из основателей группы волынских партизан

Рис. 30. Зев Аврух, один из самых молодых партизан

Рис. 31. Партизанские лидеры после войны, групповое фото. Справа налево, стоят: Дихтер, Зев Верба, Ицхак Куперберг и Ицхак (Исаак) Аврух; сидят справа налево: Александр Абугов и Дов Лорбер

Рис. 32. Сендер (Сэм) Ланде, фотография сделана возле лагеря Биндермихель (Линц, Австрия), 1946 год. После войны жил в Милуоки, штат Висконсин

Рис. 33. Партизаны отдыхают в лесу возле лагеря Биндермихель (Линц, Австрия), примерно 1945–1946 годы. Ирвинг и Фэй Портер в центре с Джеком Нусаном Портером на коленях у матери. Моше Крамер справа от Фэй и Джека Портер, его жена Шая слева. © 2013, Джек Нусан Портер

Рис. 34. Ашер Флеш. Отвечал за лошадей у Крука. После войны жил в Израиле

Рис. 35. Сусель Шепа из группы Крука. После войны жил в Денвере (США)

Рис. 36. Юрий (Джек) Меламедик из группы Макса. Живет в Монреале (Канада)

Рис. 37. Награжденный многочисленными наградами Пиник Берман, юный польский боец в группе Крука под командованием Крука и полковника Антона Бринского

Рис. 38. Партизан Срулик Пухтик (отец Джека Нусана Портера) и командир Конищук (справа)

Рис. 39. Партизанский повар и «медсестра» Файге (Фей) Мерин Пухтик-Портер (мать Джека Нусана Портера) на фотографии 1997 года, в возрасте 88 лет, в Миннеаполисе, штат Массачусетс

Рис. 40. Подростки в лесу. Справа налево: Йоселех Меламед, вышел из леса в возрасте 14 лет; Берл Финкель, вышел в возрасте 10 лет; и Аврум Финкель, вышел в возрасте 13 лет

Рис. 41. Моше Финкель. Вышел из леса в возрасте 15 лет. Погиб в 1956 году в Израиле, в Галиле, от рук арабских террористов

Рис. 42. Еще совсем юные. Слева направо: Алан Рубин, Джек Меламедик, Берл Финкель

Рис. 43. Слева направо: Йиделе Лорбер (двоюродный брат Дова Лорбера) и Берл Финкель из группы Макса, покинул лес в возрасте 10 лет

Рис. 44. Моше Ланиц из Городка (Украина). Погиб в Войне за независимость Израиля в 1948 году

Рис. 45. Мальчик из группы Крука, Вова (Зев) Аврух, работал со взрывчаткой

Рис. 46. Иосиф Шнайдер (слева) из Трояновки (Украина) с друзьями из Поворска (Украина); справа – Рубин Кирзнер (Сливка) из Бруклина, штат Массачусетс

Рис. 47. Рубин и Белла Кирзнер (Сливка) и их дети с Джеком Портером, Краков (Польша), 1995 год

Рис. 48. Рубин Кирзнер (Сливка)

Рис. 49. Партизанка Ривка (Ирена) Гуз и Ицхак Шер до войны, Поворск, 1937 год

Рис. 50. Ирена Гуз (справа) со Сливкой и его семьей, Варшава (Польша) 1995 год

Рис. 51. Иегуда Меламедик (справа), ушел в лес в возрасте 11 лет

Рис. 52. Аврааму Финкелю и Зиппоре Меламед было 13 лет, когда они покинули лес

Рис. 53. Хадасса (Фельдман) Чернова уехала с группой сирот в Россию в возрасте 12 лет

Рис. 54. Покойному Давиду Ланицу при выходе из леса было 16 лет. Пал в бою на советском фронте

Рис. 55. Мальчик был усыновлен партизанами, получил прозвище Сынок

Рис. 56. Ашеру Мирочнику, юному разведчику из отряда Крука, было 15 лет, когда он вышел из леса

Рис. 57. Миша Газит. Ушел из леса в возрасте 10 лет

Рис. 58. Ицхак Пухтик, сын Аврума и Хавы Пухтик и брат Идки Пухтик (Шустер), вышел из леса в 17 лет. Погиб в бою во время войны за Суэцкий канал в 1956 году

Рис. 59. Идке (Иде) Пухтик (Шустер) было 15 лет, когда она вышла из леса

Рис. 60. Юноши, сражавшиеся вместе с партизанами в волынских лесах (отряды Костюшко). Справа – Яков Шустер, муж Идки Шустер из Тель-Авива

Рис. 61. Партизаны на отдыхе (группа Макса), район Припятских болот, Волынь (Украина). Отряд партизан, специализирующийся на подрыве мин. Моше (Моррис) Крамер из Филадельфии справа, сидит прямо, лицом к камере, с винтовкой и в фуражке

Рис. 62. Партизаны из группы Крука устанавливают мины на железной дороге

Рис. 63. Переправа через реку Стырь, Волынская область (Украина), помощь при переправе женщинам во время отступления немецких войск

Рис. 64. Партизаны на лошадях переправляются через реку Стоход, северо-запад Волыни

Рис. 65. Демонстрация силы партизанами в Галузии, Волынь (Украина)

Рис. 66. Обращение генерала Федорова к командирам партизанских отрядов

Рис. 67. Партизаны в пути через болота

Рис. 68. Партизанский отряд в пути через сосновый лес на Волыни

Рис. 69. Переправа через реку возле Серховского леса, Волынь

Рис. 70. Диверсионный отряд Макса уничтожает рельсы

Рис. 71. Партизаны из отряда Сидора Ковпака

Рис. 72. Идиль Шандлов

Рис. 73. Ефим Литвиновский

Рис. 74. Яков Васин

Рис. 75. Нехемия Эндлин

Рис. 76. Вольф Лосик (справа) и его сын Лазарь

Рис. 77. Группа партизан из Каунасского гетто

Рис. 78. Разрушение железнодорожных путей

Рис. 79. Партизан, вооруженный пистолетом-пулеметом Шмайссера, украденным из немецкой армии, поджигает фитиль бомбы, заложенной на основной железнодорожной ветке

Рис. 80. Результаты подрывной работы. Немецкие солдаты осматривают поезд, взорванный партизанами. Возможно, это был пустой поезд, отправленный по рельсам перед поездом с войсками или боеприпасами. Для устрашения партизан немцы иногда использовали таким образом поезда с русскими пленными

Рис. 81. Партизанская база в лесу. Партизаны редко разжигали костры из-за риска, что немцы увидят дым и выследят их

Рис. 82. Землянки, в которых партизаны ели, работали и спали

Рис. 83. Партизанский опорный пункт, разновидность землянки. Обратите внимание на одежду в казачьем стиле и автоматическое оружие

Рис. 84. Давид Кеймах

Рис. 85. Командир ковенских партизан Лейб Соломон (справа) и командир бригады «Вперед» Цико

Рис. 86. Михаэль (Михаил) Глидер, партизанский кинооператор

Рис. 87. Советский флаг поднят над Рейхстагом, 2 мая 1945 года

Рис. 88. «Все для фронта, все для победы!». Советский плакат

Рис. 89. Советские солдаты глядят на фашистского орла среди обломков и грязи

Рис. 90. Победоносные советские войска возвращаются домой

Рис. 91. Исроэль Портер (Пухтик), сын Джек (Яков Натан / Джек Нусан) и жена Файге, урожденная Мерин, Милуоки, 1950-е годы. © Джек Нусан Портер

Рис. 92. После войны. Моррис Крамер и Ирвинг Портер в центре. Хая Крамер справа; и их дочери слева; в Филадельфии, 1960-е годы. © Джек Нусан Портер

Рис. 93. Фэй и Ирвинг Портер с дочерью Беллой и сыном Солом, Милуоки, 1962 год

Рис. 94. Три выжившие подруги – слева направо: Селия (Циля) Штундель, Фэй Портер, Эмма Эртель, Милуоки, 1997 год

Рис. 95. Ирвинг Портер (справа) поет на свадьбе Джека Портера (слева), Шарон, штат Массачусетс; 18 сентября 1997 года

Рис. 96. Фэй Портер и сын Джек Портер, Сент-Луис Парк, штат Массачусетс, 2006 год

Рис. 97. Фэй Портер, 2006 год

Рис. 98. Аврум Пухтик

Рис. 99. Хава Пухтик (Айзенберг)

Рис. 100. Памятник полковнику Антону Бринскому в центре Маневичей; доктор Джек Портер у его постамента, 2003 год. © 2013, Джек Нусан Портер

Рис. 101. Железнодорожные пути в Маневичах, 2003 год. © 2013, Джек Нусан Портер

Рис. 102. Кэсси Скоронек и Джек Портер у мемориала в Маневичах, на месте массового убийства евреев в Маневичах, 2003 год. © 2013, Джек Нусан Портер

Рис. 103. Город Маневичи, Волынь, Украина. С двумя местными жителями, которые помнят, что здесь произошло. 2003 год. © 2013, Джек Нусан Портер

Рис. 104. Штетл Маневичи, с историком Джо Воссом (на фото сзади), Кэсси Скоронек, переводчиком Оксаной и водителем, 2003 год. © 2013, Джек Нусан Портер

Рис. 105–106. Партизанские документы и медаль, принадлежавшие Моше Флешу из отрядов Крука и Картухина

Рис. 107–108. Партизанские документы и медаль Моше Флеша из отрядов Крука и Картухина. Он воевал в Западной Украине с сентября 1942 года по февраль 1944 года. Медаль «Отечественная война». Без удостоверения медаль была недействительна или, что еще хуже, считалась украденной. Флеш, живший после войны в Монреале, в лесу действовал под прозвищем Иван. © 1982, 2002, Джек Нусан Портер

Рис. 109. Партизанские награды. Советские военные награды. Государственный исторический музей, © 1990

Рис. 110–111. Нацистские офицеры казнят партизан

Рис. 112. Доктор Джек Портер с другом на реконструкции Второй мировой войны, Ланкастер, штат Пенсильвания, 2010 год

Карты

Рис. 113. Операция «Барбаросса», 22 июня 1941 года, нападение на Советский Союз и начало партизанской войны. © 1972, Мартин Гилберт

Рис. 114. Еврейское сопротивление, 1940–1944. © 1969, Мартин Гилберт

Рис. 115. Партизаны Восточной Польши, северо-западной Украины (Волынь и Полесье), Белоруссии и Галиции. © 1985, Мартин Гилберт

Рис. 116. Освобождение Волыни, 1944 год

Рис. 117. Карта основных железнодорожных линий в европейской части СССР, 1941–1944 годы. © 1956, Эдгар М. Хауэлл

Рис. 118. Общая карта Восточной Европы, 1941–1944 годы. © 1956, Эдгар М. Хауэлл

Рис. 119. Карта партизанского движения в Северной Волыни и Полесье, Северо-Западная Украина, 1941–1944 годы

Рис. 120. Английская карта © 1982, 2002, Джек Нусан Портер; на основании книги на иврите [Livneh 1980]

Рис. 121. Волынская область, Украина. По изданию: [Merin 2002]

Рис. 122. Современная карта Маневичей, 2003. Население составляет более 30 000 человек. По изданию: [Merin 2002]

Схемы

Рис. 123. Организация партизанского движения

Рис. 124. Штаб партизанского движения в Украине

Рис. 125. Обобщенная структура партизанской бригады

Список литературы

Андреев 1952 – Андреев В. А. Народная война. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1952.

Арендт 2008 – Арендт Х. Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме / Пер. С. Кастальского, Н. Рудницкой. М.: Европа, 2008.

Бегма, Кызя 1962 – Бегма В., Кызя Л. Шляхи нескорених. К.: Радяньский письменник, 1962.

Бринский 1958 – Бринский А. П. По ту сторону фронта. М.: Воениздат, 1958.

Вершигора 1953 – Вершигора П. П. Люди с чистой совестью. М.: Советский писатель, 1953.

Вершигора 1960 – Вершигора П. П. Рейд на Сан и Вислу. М.: Воениздат, 1960.

Гехтар 1937 – Гехтар Р. Українці та жиди: Кілька заміток про жидівську справу. Львiв, 1937.

Глидер 1947 – Глидер М. М. С киноаппаратом в тылу врага. В партизанских соединениях А. Федорова и С. Ковпака и в Словакии / Лит. обработка О. Савича. М.: Госкиноиздат, 1947.

Зингер 1948 – Зингер Л. Дос Ойфгерихтех фольк / Возрожденный народ. М.: Государственное издательство «Дер Эмес», 1948 [на идише].

Киселев 1971 – Киселев К. Б. Записки советского дипломата. М.: Политиздат, 1971.

Ковпак 1945 – Ковпак С. А. От Путивля до Карпат. М.: Воениздат НКО СССР, 1945.

Линьков 1951 – Линьков Г. Война за линией фронта. М.: Художественная литература, 1951 (1959).

Паньківський 1965 – Паньківський К. Роки німецької окупації. Нью-Йорк; Торонто, 1965.

Партизанская дружба 1948 – Партизанская дружба. Воспоминания о боевых делах партизан-евреев, участников Великой Отечественной войны. М.: Государственное издательство «Дер Эмес», 1948.

Персов 1944 – Персов С. Дайн номен из фолк; Твое имя – народ. Зарисовки о еврейских партизанах. М. – Вильнюс: Тип. Госэнергоиздата. 1944 [на идише].

Самчук 1941 – Самчук У. Занимаем места // Волынь. № 1. Луцк, 1941. С. 2.

Снайдер 2015 – Снайдер Т. Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным / Пер. Л. Зурнаджи. К.: Дуліби, 2015.

Советская Украина 1970 – Советская Украина. К.: Украинская советская энциклопедия, 1970.

Советские партизаны 1961 – Советские партизаны: из истории партизанского движения в годы Великой Отечественной войны. Сб. статей. М.: Госполитиздат, 1961.

Солженицын 1962 – Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича // Новый мир. 1962. № 11. С. 8–71.

Спутник партизана 1942 – Спутник партизана. 3-е доп. изд. М.: Молодая гвардия, 1942.

Строкач 1943 – Строкач Т. А. Партизани України. М.: Укрвидав ЦК КП(б)У, 1943.

Федоров 1947 – Федоров А. Ф. Подпольный обком действует: [в 2 кн.]. М., 1947. Кн. 1. Партизанское движение на Черниговщине и Волыни / Литературная запись Е. Босняцкого. М.: Воениздат, 1947.

Цум Зиг 1944 – Цум Зиг / К Победе! Литературный сборник. М.: Государственное издательство «Дер Эмес», 1944.

Abrahamsen 1991 – Abrahamsen S. Norway's Response to the Holocaust. New York: Holocaust Library, 1991.

Adler 1958 – Adler H. G. Ideas Toward a Sociology of the Concentraion Camp // American Journal of Sociology. 1958 (March). Vol. 63, № 5. Р. 513–522.

Ainsztein 1966 – Ainsztein R. The War Record of Soviet Jewry // The Jewish Social Studies. 1966 (January). Vol. 28, № 1. P. 3–24.

Ainsztein 1974 – Ainsztein R. Jewish Resistance in Nazi-Occupied Eastern Europe // Israel Pocket Library: Holocaust, Jerusalem: Keter Publishing House, 1974.

Ajzensztadt 1987 – Ajzensztadt A. Endurance: Chronicles of Jewish Resistance. New York: Mosaic Press, 1987.

Alexander 2013 – Alexander J. The Dark Side of Modernity. Cambridge, UK: Polity Press, 2013.

Alexander et al. 2009 – Alexander J. C. et al. Remembering the Holocaust: A Debate. New York; Oxford: Oxford University Press, 2009.

Apenszlak 1943 – Apenszlak J. The Black Book of Polish Jewry. New York: American Federation of Polish Jews, 1943.

Arad 1979 – Arad Y. The Partisan: From the Valley of Death to Mount Zion. New York: Holocaust Library, 1979.

Arendt 1963 – Arendt H. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York: Viking Press, 1963.

Armstrong 1964 – Soviet Partisans in World War II / Ed. by J. A. Armstrong. Madison, Wisconsin: University of Wisconsin Press, 1964.

Bakalczuk-Felin 1958 – Bakalczuk-Felin M. Zikhroynes fun a Yidishn Partizan. Buenos Aires: Central Union of Polish Jews in Argentina, 1958.

Bartoszewski, Lewin 1970 – Bartoszewski W., Lewin Z. The Samaritan: Heroes of the Holocaust. New York: Twayne, 1970.

Bauer 1970 – Bauer Y. Flight and Rescue: Brichah. New York, Random House,1970.

Bauer 1973 – Bauer Y. They Chose Life: Jewish Resistance in the Holocaust. New York: American Jewish Committee, 1973.

Bauman 1989 – Bauman Z. Modernity and the Holocaust. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989 (2000).

Baumel 1998 – Baumel J. T. Doubleday Jeopardy: Gender and the Holocaust. London: Vallentine Mitchell, 1998.

Beck 2012 – Beck U. Twenty Observations on a World in Turmoil. Cambridge, UK: Polity Press, 2012.

Berkhof 2004 – Berkhof K. C. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine Under Nazi Rule. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004.

Berkovits 1973 – Berkovits E. Faith af er the Holocaust. New York: KTAV, 1973.

Berman et al. 1972 – T inking About the Unthinkable: An Encounter with the Holocaust / Ed. by A. Berman et al. Amherst, Massachusetts: Hampshire College, Social Science Division, 1972.

Bertelsen 1954 – Bertelsen A. October 43. New York: G. P. Putnam's Sons, 1954.

Bethell et al. 1977 – Russia Besieged / Ed. by N. Bethell et al. Alexandria, VA: Time-Life Books, 1977.

Bettelheim 1960 – Bettelheim B. The Informed Heart: Autonomy in a Mass Age. New York: The Free Press, 1960.

Blake 1965 – Blake E. Resistance: France 1940–1945. Boston: Little Brown, 1965.

Bleuel 1973 – Bleuel H. P. Sex and Society in Nazi Germany. Philadelphia and New York: J. B. Lippincott, 1973.

Bloch 1965 – Holocaust and Rebirth: Bergen-Belsen, 1945–1965 / Ed. by S. E. Bloch. New York and Tel Aviv: Begen-Belsen Memorial Press and World Federation of Bergen-Belsen Associations, 1965.

Bloxham 2009 – Bloxham D. The Final Solution: A Genocide. Oxford, UK and New York: Oxford University Press, 2009.

Brandon, Lower 2008 – The Shoah in Ukraine / Ed. by R. Brandon, W. Lower. Bloomington, IN: Indiana University Press and the US Holocaust Memorial Museum, 2008.

Breakstone 1974 – Breakstone D. God in Search of Himself. Washington, DC: B'nai B'rith Hillel Foundations, 1974.

Burds 2009 – Burds J. Sexual Violence in Europe in World War II // Politics and Society. 2009 (March). Vol. 37, № 1. Р. 35–74.

Canadian 1980 – Canadian Jewish Congress. National Holocaust Remembrance Committee, Holocaust: An Annotated Bibliography. Montreal, Canada, 1980.

Cang 1969 – Cang J. The Silent Millions: A History of the Jews in the Soviet Union. New York: Taplinger Publishing House, 1969.

Cargas 1999 – Problems Unique to the Holocaust / Ed. by H. J. Cargas. Lexington, KY: University Press of Kentucky, 1999.

Chalabian 1994 – Chalabian A. Revolutionary Figures. Self-published by the translator Dr. Arra S. Avakian, Fresno, CA., 1994.

Cohen A. 1970 – Arguments and Doctrines: A Reader of Jewish T inking in the Af ermath of the Holocaust / Ed. by A. Cohen. New York: Harper and Row, 1970.

Cohen E. 1953 – Cohen E. A. Human Behavior in the Concentration Camp. New York: Norton, 1953.

Cohen R. 2000 – Cohen R. The Avengers: A Jewish War Story. New York: Knopf, 2000.

Cohn 2012 – Women and Wars / Ed. by C. Cohn. Cambridge, UK: Polity Press, 2012.

Darashczuk 1941 – Darashczuk D. Die Ukraina und das Reich. Leipzig: Verlag Hans Hirzel, 1941.

Datner 1976 – Datner Sz. Żydowski ruch oporu we Wschodniej Europie w czasie okupacju hitlerowskiej (o pracy R. Ainsztein) // Biuletyn Żydowskiego Instytutu Historycznego w Polsce. Warszawa: styczeń-marzec 1976. № 1 (97) [на польском языке].

Dawidowicz 1969 – Dawidowicz L. S. Toward a History of the Holocaust // Commentary. 1969 (April). Vol. 47, № 4. Р. 51–56.

Dawidowicz 1975 – The War Against the Jews: 1939–1945. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1975.

De Pres 1976 – De Pres T. The Survivor. New York: Oxford University Press, 1976.

Deborin 1971 – Deborin G. Secrets of the Second World War. M.: Progress Publishers, 1971.

Dekel 1972 – Dekel E. B'riha: Flight to the Homeland. New York: Herzl Press, 1972.

Der Chef 1941–1942 – Der Chef der Sicherheitspolizei und des SD // Berlin Ereignissimeldung, UD, SSP, № 100 – Oct. 1, 1941; № 187 – Mozz 30, 1942. Meld (№ 4).

Dobroszycki, Gurock 1993 – The Holocaust in the Soviet Union: Studies and Sources, 1941–1944 / Ed. by L. Dobroszycki, J. S. Gurock. Armonk, NY: E. M. Sharpe, 1993.

Donat 1964 – Donat A. Jewish Resistance. New York: Warsaw Ghetto Resistance Organization, 1964.

Donat 1965 – Donat A. The Holocaust Kingdom. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1965.

Duf y 2003 – Duf y P. The Bielski Brothers. New York: HarperCollins, 2003.

Eckman, Lazar 1977 – Eckman L., Lazar C. The Jewish Resistance: The History of the Jewish Partisans in Lithuania and White Russia under Nazi Occupation, 1940–1945. New York: Shengold, 1977.

Eliav 1967 – Eliav А. Between Hammer and Sickle. Philadelphia: Jewish Publication Society, 1967 (1969).

Eliav 1974 – Eliav B. Soviet Russia and the Holocaust // Israel Pocket Library: Holocaust, Jerusalem: Keter Publishing House, 1974.

Elkins 1971 – Elkins M. Forged in Fury. New York: Ballantine Books, 1971.

Esh 1962 – Esh Sh. The Dignity of the Destroyed: Towards a Def nition of the Period of the Holocaust // Judaism. 1962 (Spring). Vol. 11, № 2. Р. 99–111.

European Resistance 1960 – European Resistance Movements, 1939–1945. Oxford Pergamon Press, 1960.

Extermination and Resistance 1958 – Extermination and Resistance. Israel: Ghetto Fighters House, Kibbutz Lochamei Haghetot, 1958.

Fackenheim 1972 – Fackenheim E. L. God's Presence in History: Jewish Af rmation and Philosophic Ref ections. New York: Harper and Row, 1972.

Fackenheim 1973 – Fackenheim E. The Human Condition af er Auschwitz // Understanding Jewish T eology: Classical Issues and Modern Perspectives / Ed. by J. Neusner. New York: KTAV; ADL, 1973. Р. 165–175.

Fein 1971 – Fein B. Not to Go as an Animal // Wisconsin Jewish Chronicle. 1971. May 5.

Forche 1993 – Forche C. Against Forgetting: Twentieth-Century Poetry of Witness. New York and London: W. W. Norton, 1993.

Foxman 1968 – Foxman A. H. Resistance: The Few Against the Many // The Jewish Catastrophe in Europe // Ed. by J. Pilch. 1968. P. 87–145.

Frankl 1963 – Frankl V. Man's Search for Meaning. New York: Pocket Books (Simon and Schuster), 1963.

Fried 2005 – Beyond the «Never Agains» / Ed. by E. Fried. Stockholm: Swedish Ministry of Foreign Af airs, 2005.

Friedlander 1968 – Out of the Whirlwind: A Reader of Holocaust Literature / Ed. by A. H. Friedlander. Garden City, NY: Doubleday & Company, 1968.

Friedlander 1972 – Friedlander H. On the Holocaust: A Critique of the Treatment of the Holocaust in History Textbooks Accompanied by an Annotated Bibliography. New York: Anti-Defamation League of B'nai B'rith, 1972 (1973).

Friedman I. 1990 – Friedman I. R. The Other Victims: First-Person Stories of Non-Jews Persecuted by the Nazis. Boston, Houghton Mif in, 1990.

Friedman P. 1954 – Friedman P. Martyrs and Fighters: the Epic of the Warsaw Ghetto. New York: Praeger, 1954.

Friedman P. 1973 – Friedman P. Jewish Resistance to Nazism: Its Various Forms and Aspects // Anthology of Holocaust Literature // Ed. by J. Glatstein et al. New York: Atheneum, 1973.

Friedman P. 1978 – Friedman P. T eir Brother's Keepers. New York: Schocken Books, 1978; Crown, 1957.

Friedman P. 1980 – Friedman P. Roads to Extinction: Essays on the Holocaust. Philadelphia, PA: Jewish Publication Society, 1980.

Frumkin et al. 1966 – Russian Jewry, 1860–1917 / Ed. by J. Frumkin et al. Vol. 1. New York: A. S. Barnes and T omas Yoselof, 1966.

Frumkin et al. 1969 – Russian Jewry, 1917–1967 / Ed. by J. Frumkin et al. Vol. 2. New York: A. S. Barnes and T omas Yoselof, 1969.

Generał Tokarzowski 1940 – Generał Tokarzowski do Gen. Sosnkowskiego // Armia Krajowa w dokumentach. 1 września 1940 [на польском языке].

Gilboa 1971 – Gilboa Y. The Black Years of Soviet Jewry, 1939–1953. Boston: Little Brown, 1971. Translated from the Hebrew.

Gill 1994 – Gill A. An Honorable Defeat: A History of German Resistance to Hitler, 1933–1945. New York: Henry Holt, 1994.

Giosef 1993 – On Prejudice: A Global Perspective / Ed. by D. Giosef. New York and London: Doubleday; Anchor Books, 1993.

Glatstein et al. 1968 – Anthology of Holocaust Literature / Ed. by J. Glatstein, I. Knox, S. Margoshes. Philadelphia: Jewish Publication Society, 1968.

Goldensohn 2004 – Goldensohn L. Nuremberg Interviews / Ed. by R. Gellately. New York: Knopf, 2004.

Goldhagen 1968 – Ethnic Minorities in the Soviet Union / Ed. by E. Goldhagen. New York: Praeger, 1968.

Goldstein 1949 – Goldstein B. The Stars Bear Witness. New York: Viking, 1949. (Dolphin paperback edition in 1961 titled «Five Years in the Warsaw Ghetto».)

Goldstein 1970 – Goldstein Ch. The Bunker. New York: Atheneum and Jewish Publication Society, 1970.

Gottlieb 1983 – Gottlieb R. S. The Concept of Resistance: Jewish Resistance during the Holocaust // Social T eory and Social Practice. 1983 (Spring). Vol. 9, № 1. Р. 31–49.

Gottlieb, Mlotek 1968 – Twenty-Five Ghetto Songs with Music and Transliteration / Compilers M. Gottlieb, C. Mlotek. New York: Workmen's Circle, Educational Department, 1968.

Granatstein, Kahanovich 1965 – Granatstein Y., Kahanovich M. Lexicon Hagevurah. Vol. 1, parts 1 and 2. Jerusalem: Yad Vashem, 1965.

Gutman 1974 – Gutman I. Partisans // Israel Pocket Library: Holocaust, Jerusalem: Keter Publishing House, 1974.

Gutman 1988 – Gutman I. Fighters among the Ruins: The Story of Jewish Heroism during World War II. Washington, DC: B'nai B'rith Books, 1988.

Guttman, Zurof 1979 – Rescue Attempts During the Holocaust / Ed. by Y. Guttman, E. Zurof. New York: KTAV 1979.

Halpern 1968–1969 – Halpern I. Meaning and Despair in the Literature of the Survivors // Jewish Book Annual. 1968–1969. Vol. 26. Р. 7–22.

Handlin 1962 – Handlin O. Jewish Resistance to the Nazis // Commentary. 1962 (November). Vol. 34, № 5. Р. 398–407.

Haste 2001 – Haste C. Nazi Women. London: Channel 4 Books; Macmillan, 2001.

Hausner 1968 – Hausner G. Justice in Jerusalem. New York: Schocken Books, 1968.

Heilbrunn 1962 – Heilbrunn O. Partisan Warfare. New York: Praeger, 1962.

Helmreich 1975 – Helmreich W. B. How Jewish Students View the Holocaust: A Preliminary Appraisal // Response: A Contemporary Jewish Review. 1975 (Spring). Vol. 9, № 1 (25).

Helmreich 1992 – Helmreich W. B. Against All Odds: Holocaust Survivors and the Successful Lives They Made in America. New York: Simon and Shuster, 1992.

Heroes 1967 – Heroes of the Resistance. New York: Dodd, Mead, 1967.

Herzstein et al. 1980 – The Nazis / Ed. by R. E. Herzstein et al. New York: Time-Life Books, 1980.

Hilberg 1961 – Hilberg R. The Destruction of the European Jews. New York: Quadrangle Books, 1961 (1971).

Hilberg 1971 – Documents of Destruction: Germany and Jewry, 1933–1945 / Ed. by R. Hilberg. New York: Quadrangle Books, 1971.

Hilberg 1992 – Hilberg R. Perpetrators, Victims, Bystanders: The Jewish Catastrophe, 1933–1945. New York: HarperCollins, 1992.

Hoare 1973 – Hoare R. World War II / Ed. by R. J. Unstead; special advisor Dr. J. M. Roberts. London: Macdonald and Company, 1973.

Howell 1956 – Howell E. M. The Soviet Partisan Movement, 1941–1944. Washington, D. C. Department of the Army (Pamphlet 20-244), August 1956.

Hoyle 1970 – Hoyle M. B. A World in Flames: A History of World War II. New York: Atheneum, 1970.

Ilnytskyi 1958 – Ilnytskyi R. Deutschland und die Ukraine, 1934–1945. München: Osteuropa Institut, 1958.

Janz 1979a – Janz W. Say Shalom to One Who Fought Dearly // Milwaukee Sentinel. 1979. March 21. Р. 5–6.

Janz 1979b – Janz W. One Who Fought Back // Wisconsin Jewish Chronicle. 1979. April 19. Р. 9.

Jewish Black Book 1946 – Jewish Black Book Committee. The Black Book: The Nazi Crime Against the Jewish People. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1946.

Jewish Heroism 1965 – Jewish Heroism in Modern Times. Jerusalem: World Zionist Organization, 1965.

Jones 2004 – Gendercide and Genocide / Ed. by A. Jones. Nashville, TN: Vanderbilt University Press, 2004.

Jones 2006 – Jones A. Genocide: A Comprehensive Introduction. London and New York: Routledge, 2006.

Judaism 1967 – Judaism, special section // Jewish alues in the Post-Holocaust future. 1967 (Summer). 6, 3.

Judaism 1971 – Judaism, special section // Jewish Faith Af er Nazism. 1971 (Summer). Vol. 20, № 3. Р. 263–294.

Livneh 1980 – K'Oranim Gavahu: Partizanim Yehudaim B'Yaarot Volyn / Ed. by N. Livneh. Givatayim, Israel; New York: World Union of Volynian Jews in Israel and in the USA, 1980.

Kaczerginski 1947 – Kaczerginski Sh. Khurban Vilne. New York: The United Vilner Relief Committee, 1947.

Kahanovich 1948 – Kahanovich M. Der Idisher Onteyl in der Partizaner Bavegungfun Soviet Rusland. Rome, 1948 [на идише].

Kahanovich 1954 – Kahanovich M. Milchemet Ha-Partizanim HaYehudim B'Mizrach Europa (The Jewish Fighting Partisans in Eastern Europe). Tel Aviv: Ayanot Publishers, 1954 [на иврите].

Kahanovich 1956 – Kahanovich M. Di Milkhome fun di Yishishe Partizaner in Mizrakh-Eyrope. Two volumes. Buenos Aires, 1956 [на идише].

Kahanovich 1957 – Kahanovich M. Why No Separate Jewish Partisan Movement was Established During World War II // Yad Vashem Studies. Vol. 1. Jerusalem, 1957.

Kahanovitch 1948 – Kahanovitch M. Der Yidisher Unteil in ther Partizaner Bevegung fun Soviet Russland. Rome, 1948.

Kahanovitch 1956 – Kahanovitch M. Di Milchumeh fun di Yidishe Partizaner in Mizrach Europe. Buenos Aires: Central Union of Polish Jews in Argentina, 1956 [на идише].

Kamenetsky 1956 – Kamenetsky I. Hitler's Occupation of Ukraine (1941–1944). Milwaukee, WI: Marquette University Press, 1956.

Kantarowicz 1967 – Kantarowicz N. Di Yidishe Vidershtand-Bavegung in Polin. New York, 1967 [на идише].

Karmish 1957 – Karmish Y., dr. Enemy Sources Tell of Jewish Bravery [English translation of original Hebrew] // Yediot Ya-Va-Shem [Yad Vashem Newsletter]. Teveth 5727, January 1957. № 6–7.

Katsh 1965 – The Warsaw Diary of Chaim A. Kaplan / Еd. and transl. by A. I. Katsh. New York: Macmillan, Collier Books, 1965 (1973).

Katz 1964 – Katz S. 6,000,000 and 5,000,000 // Midstream. 1964 (March). Vol. 10, № 1. Р. 3–14.

Katz 1975 – Katz J. Was the Holocaust Predictable? // Commentary. 1975 (May). Vol. 59, № 5. Р. 41–48.

Kennedy 1956 – Kennedy R. M. The German Campaign in Poland, 1939. Washington, DC: Department of Army, 1956. Department of Army Pamphlet № 20-255.

Kersten 1957 – Kersten F. The Kersten Memoirs, 1940–1945. New York: Macmillan, 1957.

Kiernan 2007 – Kiernan B. Blood and Soil: A World History of Genocide and Extermination from Sparta to Darfur. New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

Knout 1947 – Knout D. Contribution а l'Histoire de la Résistance Juive en France, 1940–1944. Paris: Editions du Centre, 1947.

Koblik 1988 – Koblik S. The Stones Cry Out: Sweden 's Response to the Persecution of the Jews, 1933–1945. New York: Holocaust Library, 1988.

Kochan 1970 – The Jews in Soviet Russia Since 1917 / Ed. by L. Kochan. New York: Oxford University Press, 1970 (1972).

Kohn 1971 – Jewish Resistance during the Holocaust: Proceedings of a Conference / Ed. by M. M. Kohn. Jerusalem: Yad Vashem, 1971.

Kohn, Roiter 1980 – Kohn N., Roiter H. A Voice from the Forest: Memoirs of a Jewish Partisan. New York: Holocaust Library, 1980.

Konishchuk 1968 – Konishchuk N. They Were Many // Heym Hayu Rahim: Partizaner Yehudim B'brit Hamoatzot B'milchemet Haolam Hashiniyah / Ed., transl. by B. West. Tel Aviv: Labor Archives Press, 1968. Р. 143–147.

Korey 1973 – Korey W. The Soviet Cage: Anti-Semitism in Russia. New York: Viking Press, 1973.

Kosinski 1965 – Kosinski J. The Painted Bird. New York: Grove Press, 1965 (1976).

Kowalski 1969 – Kowalski I. A Secret Press in Nazi Europe. New York: Shengold, 1969 (1972, 1978).

Kowalski 1986 – Anthology of Armed Resistance to the Nazis, 1939–1945: 4 vols. / Ed. by I. Kowalski. New York: Jewish Combatants Publishing House, 1986.

Krakowski 1985 – Krakowski S. The War of the Doomed: Jewish Resistance in Poland, 1942–1944. New York: Holmes and Meier, 1985.

Kunzer 1975 – Kunzer R. Teaching Literature of the Holocaust // Davka. 1975 (Summer). Vol. V, № 2.

Kuznetsov 1967 – Kuznetsov A. Babi Yar New York: Dial Press, 1967.

Langbein 1994 – Langbein H. Against All Hope: Resistance in the Nazi Concentration Camps, 1938–1945. New York: Contiuum (Paragon House), 1994.

Langer 1972 – Langer W. C. The Mind of Hitler: The Secret Wartime Report. New York: Basic Books, 1972.

Laska 1983 – Laska V. Women in the Resistance and in the Holocaust. Westport, CT: Greenwood, 1983.

Latour 1970 – Latour A. La Résistance Juive en France. Paris: Stock, 1970.

Lazar 1966 – Lazar C. Muranowska 7: The Warsaw Ghetto Uprising. Tel Aviv: Massada-P. E. C. Press, 1966.

Leatherman 2011 – Leatherman J. L. Sexual Violence and Armed Conflict. Cambridge, UK: Polity Press, 2011.

Lemkin 2012 – Lemkin on Genocide / Ed. by S. L. Jacobs. New York: Lexington Books, 2012.

Leven 2008 – Leven M. Genocide in the Age of the Nation-State: 3 vols. London; New York: I. B. Tauris, 2008.

Levi 1959 – Levi P. If T is Be a Man. New York: Orion Press, 1959.

Levi 1961 – Levi P. Survival in Auschwitz. 1961.

Levi 1985 – Levi P. If Not Now, When? New York: Summit Books, 1985.

Levin 1968 – Levin N. The Holocaust: The Destruction of European Jewry, 1933–1945. New York: Schocken, 1968 (1973).

Levine 1998 – Levine A. Fugitives of the Forest: The Heroic Story of Jewish Resistance. Toronto: Stoddart, 1998.

Lewin 1990 – Lewin R. G. Witness to the Holocaust: An Oral History. Boston: Twayne Publishers, 1990.

Liebrandt 1942 – Liebrandt G. Ukraine. Berlin: Verlag Otto Stolberg, 1942.

Lutz 1995 – Memorial Museums to the Victims of the Nazi Regime / Ed. by T. Lutz. Berlin: The Topography of Terror Foundation, 1995.

Macksey 1975 – Macksey K. The Partisans of Europe in the Second World War. New York: Stein and Day, 1975.

Mark 1975 – Mark B. The Herbert Baum Group: Jewish Resistance in Germany in the Years 1937–1942 // They Fought Back: The Story of the Jewish Resistance in Nazi Europe / Ed. by Y. Suhl. New York: Schocken Books, 1975. P. 55–68.

Masters 1973 – Masters A. The Summer T at Bled: The Biography of Hannah Senesh. New York: St. Martins Press and Washington Square Press, 1973.

Meed 1993 – Meed V. On Both Sides of the Wall: Memoirs from the Warsaw Ghetto. Washington, DC: Holocaust Library, 1993.

Meisel 1959 – Meisel N. Dos Yidishe Shafen un der Yidisher Shrayber in Sovietfarband (Jewish Creativity and the Jewish Writer in the Soviet Union). New York: Yiddish Cultural Union-Farband (YKUF) Farlag, 1959 [на идише].

Merin 2002 – Memorial Book (Yizkor Book) for the Communities of Maniewitch, Horodoc, Lishnivka, Trojanovka, Povursk. Ed. Y. Merin. Tel Aviv: World Voyhnian Society, and Givatayim: Beit Volyn, 2002.

Merin, Porter 1984 – Merin Y., Porter J. N. T ree Jewish Family Camps in the Forests of Volyn, Ukraine, During the Holocaust // Jewish Social Science. 1984. Vol. 156, № 1. P. 83–92.

Meyer 1962 – The Fighting Ghettos / Ed. by B. Meyer. Philadelphia: J. B. Lippincott, 1962.

Milgram 1973a – Milgram S. Obedience to Authority. New York: Harper & Row, 1973.

Milgram 1973b – Milgram S. The Perils of Obedience // Harper's Magazine. 1973 (December). Vol. 247, № 1483. P. 62–66, 75–77.

Miller 1971 – Miller A. Incident at Vichy // The Portable Arthur Miller. New York: Viking Press, 1971.

Miller et al. 1979 – The Resistance / Ed. by A. Miller et al. VA: Time-Life Books, 1979.

Minasian 2007 – Minasian E. Musa Dagh. Nashville, TN: Cold Tree Press, 2007.

Mollo 1976 – Mollo A. A Pictorial History of the SS, 1923–1945 / Introd. by H. Trevor-Roper. New York: Stein and Day, 1976.

Montgomery 2007 – Montgomery L. H. Never Again, Again, Again. New York: Ruder Finn Press, 2007.

Morse 1967 – Morse A. D. While Six Million Died: A Chronicle of American Apathy. New York: Random House, 1967 (1968).

Moses 2008 – Empire, Colony, Genocide: Conquest, Occupation, and Subaltern Resistance in World History / Ed. by D. A. Moses. New York; Oxford, UK: Berghahn Books, 2008.

Müller, Ueberschär 2009 – Muller R.-D., Ueberschar G. R. Hitler's War in the East: A Critical Assessment. 3rd ed. New York and Oxford, UK: Berghahn Books, 2009.

Neusner 1973 – Neusner J. Implications of the Holocaust // Understanding Jewish T eology: Classical Issues and Modern Perspectives / Ed. by J. Neusner. New York: KTAV; ADL, 1973. Р. 177–193.

Nirenstein 1959 – Nirenstein A. A Tower from the Enemy: Contributions to a History of Jewish Resistance in Poland. New York: Orion Press, 1959.

Novitch 1980 – Novitch M. Sobibor: Martyrdom and Revolt. New York: Holocaust Library, 1980.

Ofer, Weitzman 1998 – Women in the Holocaust / Ed. by D. Ofer, L. J. Weitzman. New Have, CT: Yale University Press, 1998.

Osanka 1962 – Modern Guerrilla Warfare / Ed. by F. H. Osanka. New York: The Free Press, 1962.

Osanka 1968 – Osanka F. H. Internal Warfare: Guerrilla Warfare // International Encyclopedia of the Social Sciences, New York: Macmillan Company, 1968. P. 503–507.

Pesce 1972 – Pesce G. And No Quarter: An Italian Partisan in World War II. Ohio University Press, 1972.

Pilch 1968 – The Jewish Catastrophe in Europe / Ed. by J. Pilch. New York: American Association for Jewish Education, 1968.

Pomerantz 1962 – Pomerantz A. Die Sovietish Harugai-Malchut. Buenos Aires: YIVO – Yiddish Scientif c Institute, 1962.

Porter 1972 – Porter J. N. Jewish Resistance During the Holocaust // Wisconsin Jewish Chronicle. 1972. Four-part series (December 1, 15, 22, and 29).

Porter 1973 – Porter J. N. Zalonka: An Interview with a Jewish Partisan Leader // Davka (UCLA Hillel Foundation). 1973 (Winter-Spring). III, 2, 3. Р. 14–20.

Porter 1978 – Porter J. N. Jewish Women in the Resistance // Women's American ORT Reporter. 1978. (November-December). Р. 7–8.

Porter 1979 – Porter J. N. Some Social-Psychological Aspects of the Holocaust // Encountering the Holocaust: An Interdisciplinary Survey / Ed. by B. Sherwin, S. Ament. New York: Hebrew Publishing Company and Chicago: Impact Press, 1979. P. 189–222.

Porter 1982a – Genocide and Human Rights: A Global Anthology / Ed. by J. N. Porter. Lanham, MD: University Press of America, 1982.

Porter 1982b – Jewish Partisans: Jewish Resistance in Eastern Europe During World War II / Ed. by J. N. Porter. Lanham, Maryland: University Press of America, 1982.

Porter 1995 – Porter J. N. Jewish Women in the Resistance // Anthology of Armed Resistance to the Nazis / Ed. by I. Kowalski. Vol. 1. P. 289–295.

Porter 1997 – Porter J. N. Umatara: For the Purpose: Jewish Partisan Poems and Stories from the D. P. Camps of World War II. Newton, MA: The Spencer Press, 1997.

Porter 1999a – Porter J. N. Holocaust Suicides // Problems Unique to the Holocaust / Ed. by H. J. Cargas. Lexington, KY: University Press of Kentucky, 1999. P. 51–66.

Porter 1999b – Porter J. N. The Sociology of Genocide/The Holocaust. Washington, DC: American Sociological association, 1999.

Porter 2006 – Porter J. N. The Genocidal Mind: Sociological and Sexual Perspectives. Lanham, MD: University Press of America, 2006.

Porter 2011 – Porter J. N. Sexual Politics in Nazi Germany: The Persecution of the Homosexuals and Lesbians During the Holocaust. Newton, MA: The Spencer Press, 2011.

Power 2002 – Power S. «A Problem from Hell»: America and the Age of Genocide. New York: Perseus Books/Basic Books, 2002.

Prager 1974 – Prager M. Sparks of Glory. New York: Shengold, 1974.

Ramsbotham 2011 – Ramsbotham O. et al. Contemporary Conf ict Resolution. Cambridge, UK: Polity Press, 2011.

Rautkallio 1987 – Rautkallio H. Finland and the Holocaust: The Rescue of Finland's Jews. New York: Holocaust Library, 1987.

Reiss 1968–1969 – Reiss A. A Quarter Century of Books on the Warsaw Ghetto Battle // Jewish Book Annual. 1968–1969. Vol. 26. Р. 23–33.

Reitlinger 1953–1961 – Reitlinger G. The Final Solution: The Attempt to Exterminate the Jews of Europe, 1939–1945. New York: A. S. Barnes, 1953–1961.

Reubenstein 1966 – Reubenstein R. L. Af er Auschwitz: Radical T eology and Contemporary Judaism. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1966.

Ringelblum 1958 – Ringelblum E. Notes from the Warsaw Ghetto. New York: McGraw-Hill, 1958.

Rings 1982 – Rings W. Life with the Enemy: Collaboration and Resistance in Hitler's Europe, 1939–1945. Garden City, NY: Doubleday and Company, 1982.

Robinson 1965 – Robinson J. And the Crooked Shall Be Made Straight: The Eichmann Trial, the Jewish Catastrophe, and Hannah Arendt's Narrative. Philadelphia: Jewish Publication Society, 1965.

Robinson 1970 – Robinson J. Psychoanalysis in a Vacuum: Bruno Bettelheim and the Holocaust. New York: YIVO Institute of Jewish Research, A Yad Vashem Documentary Project, 1970.

Robinson 1973 – Robinson J. The Holocaust and Af er: Sources and Literature in English. (12th volume in the Yad-Vashem-YIVO Documentary Projects Series). With the assistance of A. Friedman. New York; Jerusalem: Yad Vashem; YIVO Institute for Jewish Research, 1973.

Rohrlich 1998 – Resisting the Holocaust / Ed. by R. Rohrlich. New York: Berg, 1998.

Roskies 1973 – Roskies D. G. Night Words. Washington, DC: B'nai B'rith Hillel Foundation, 1973.

Roskis, Diamant 2012 – Roskis D. G, Diamant N. Holocaust Literature: A History and Guide. Waltham, MA: Brandeis University Press, 2012.

Rubenstein 1996 – Rubenstein J. Tangled Loyalties: The Life and Times of Ilya Ehrenburg. New York: Basic Books, 1996.

Rubenstein 2005 – Rubenstein J. Stalin's Secret Pogrom: The Postwar Inquisition of the Jewish Anti-fascist Committee. New Haven: Yale University Press, 2005.

Rubenstein, Altman 2010 – The Unknown Black Book: The Holocaust in the German-Occupied Soviet Territories / Ed. by J. Rubenstein, I. Altman. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2010.

Rutherford 1973 – Rutherford W. Genocide: The Jews in Europe, 1939–1945. New York: Ballantine Books Illustrated History of the Violent Century, Human Conf ict, № 4, 1973.

Samuels 1976 – Samuels G. Mottele. New York: Signet, 1976.

Sandole 2011 – Sandole D. J. D. Peace Building. Cambridge, UK: Polity Press, 2011.

Sartre 1948 – Sartre J.-P. Anti-Semite and Jew. New York: Schocken, 1948 (1965).

Schappes 1963 – Schappes M. U. The Strange World of Hannah Arendt // Jewish Currents. 1963 (July-August, September and October).

Schoenberner 1969 – Schoenberner G. The Yellow Star: The Persecution of the Jews in Europe, 1933–1945. New York: Bantam Books, 1969 (1973).

Schulman 1995 – Schulman F. A Partisan's Memoir: Woman of the Holocaust. Toronto: Second Story Press, 1995.

Schwartz 1949 – The Root and the Bough: The Epic of an Enduring People / Ed. by L. Schwartz. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1949.

Sefer Ha-Partizanim 1958 – Sefer Ha-Partizanim Ha-Yehudim. Merhaviya, Israel: Sifriat Poalim, Workers Book Guild, and Yad Vashem, 1958 [на иврите].

Senesh 1973 – Senesh H. Her Life and Diary. New York: Schocken Books, 1973.

Shabbetai 1963 – Shabbetai K. As Sheep to the Slaughter? The Myth of Cowardice. New York and Tel Aviv: World Association of the Bergen-Belsen Survivors Associations, 1963.

Shaw 2007 – Shaw M. What is Genocide? Cambridge, UK; Malden, Mass: Polity Press, 2007.

Sherwin, Ament 1979 – Encountering the Holocaust / Ed. by B. Sherwin, S. Ament. New York: Impact Press, distributed by Hebrew Publishing Company, 1979.

Shirer 1959 – Shirer W. L. The Rise and Fall of the T ird Reich: A History of Nazi Germany. New York: Simon and Schuster, 1959.

Shneiderman 1968 – Shneiderman S. K. Ilya Ehrenburg. New York: Yiddisher Kemfer, 1968.

Shneiderman 1980 – Shneiderman S. L. Stalin hut Upgeshtelt dem Roif fun Ehrenburg tzu Nekumeh gegen Deutchen // The Yiddish Forward. 1980. November 25 [на идише].

Shrayer 2007 – Shrayer M. An Anthology of Jewish-Russian Literature: 2 vols. New York: M. E. Sharpe, 2007.

Shuelevitz 1973 – Shuelevitz I. I. Der Yichus fun Dem Futer // Jewish Forward (NYC), Shabbat. 1973. January 13 [на идише].

Sobiesiak, Jegorow 1963 – Sobiesiak J., Jegorow R. Ziemia płonie. Warszawa: MON, 1963 [на польском языке].

Sobiesiak, Jegorow 1964a – Sobiesiak J., Jegorow R. Burzany. Warszawa: MON, 1964 [на польском языке].

Sobiesiak, Jegorow 1964b – Sobiesiak J., Jegorow R… Brygada Grunwald. Warszawa: MON, 1964 [на польском языке].

Sobiesiak, Jegorow 1964c – Sobiesiak J., Jegorow R. Przebraze. Warszawa: MON, 1964 [на польском языке].

Spector 1963 – Spector S. // Yad Vashem Bulletin. 1963 (October). № 13.

Spector 1983 – Spector S. // Yad Vashem Studies. 1983. Vol. 15. Р. 159–186.

Spector 1990 – Spector S. The Holocaust of Volhynian Jews, 1941–1944. Jerusalem: Yad Vashem, 1990.

Stadler 1974 – Stadler B. The Holocaust: A History of Courage and Resistance. New York: ADL; Behrman House, 1974.

Steinberg 1970 – Steinberg L. Not as a Lamb. Farnborough, UK: Heath, 1970.

Steiner 1967 – Steiner J.-Fr. Treblinka. New York: Simon and Shuster, 1967.

Steiner 1970 – Steiner G. Language and Silence. New York: Atheneum, 1970.

Stevens 1997 – Remembering the Holocaust: Voices of the Wisconsin Past / Ed. by M. E. Stevens. Madison, WI: State Historical Society of Wisconsin, 1997.

Suhl 1973 – Suhl Y. Uncle Misha's Partisans. New York: Four Winds Press, 1973.

Suhl 1975 – They Fought Back: The Story of the Jewish Resistance in Nazi Europe / Ed. by Y. Suhl. New York: Schocken Books, 1975.

Syrkin 1947 – Syrkin M. Blessed is the Match. New York: Alfred A. Knopf, 1947.

Syrkin 1948 – Syrkin M. Blessed is the Match: The Story of Jewish Resistance. Philadelphia: Jewish Publication Society, 1948.

Tartakower 1971 – Jewish Resistance During the Holocaust / Ed. by A. Tartakower. Jerusalem: Yad Vashem Memorial, 1971.

Teaching Guide 1973 – Teaching Guide. New York: American Association for Jewish Education, 1973.

Tec 1993 – Tec N. Def ance: The Bielski Partisans. New York: Oxford University Press, 1993.

Tec 1997 – Tec N. Jewish Resistance: Facts, Omissions, and Distortions Occasional Paper. Washington, DC: US Holocaust Memorial Museum, Research Institute, 1997.

Tec 2003 – Tec N. Resilience and Courage: Women, Men, and the Holocaust. New Haven and London: Yale University Press, 2003.

Teichman, Leder 1994 – Teichman M., Leder S. Truth and Lamentation: Stories and Poems on the Holocaust. Urbana and Chicago, Illinois, 1994.

Temchin 1983 – Temchin M. The Witch Doctor: Memoirs of a Partisan. New York, Holocaust Library, 1983.

Tenenbaum 1952 – Tenenbaum J. Underground: The Story of a People. Philosophical Library, 1952.

The Holocaust and Resistance 1972 – The Holocaust and Resistance. Jerusalem: Yad Vashem Remembrance Authority, 1972.

The New Order 1989 – The New Order. Alexandria, VA: Time-Life Books, 1989.

The SS 1989 – The SS. Alexandria, VA: Time-Life Books, 1989.

The Warsaw Ghetto 1974 – The Warsaw Ghetto Uprising. New York: Congress for Jewish Culture, 1974.

T orpe 1992 – T orpe D. The Rise and Fall of the Soviet Union: From Lenin to Trotsky. A set of 36 cards. Forestville, CA: Eclipse Enterprises, 1992.

Torzecki 1972 – Torzecki R. Kwestia ukraińska w polityce III Rzeszy (1933–1945). Warszawa: Książka i Wiedza, 1972 [на польском языке].

Totten et al. 1997 – Totten S., Parsons W. S., Charny I. W. Century of Genocide: Eyewitness Accounts and Critical Views. New York; London: Garland Publishing, 1997.

Trunk 1972 – Trunk I. Judenrat: The Jewish Councils in Eastern Europe Under Nazi Occupation. New York: Macmillan, 1972.

Tsur, Yanai 1970 – The Holocaust / Ed. by M. Tsur, N. Yanai. New York: American Zionist Youth Foundation, 1970.

Walliman, Dobkowski 1987 – Genocide and the Modern Age / Ed. by I. Walliman, M. N. Dobkowski. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1987 (2000).

Walther 1977 – Walther H. Die Waf en-SS: Eine Bilddokumentaion. Echzell-Bisses: L. B. Ahnert, 1977.

Walther 1978 – Der Fuhrer. Secaucus / Ed. by H. Walther. New Jork; London: Chartwell Books; Bison Books, 1978.

Weil 2002 – Weil P. The Art of Living in Peace: Guide to Education for a Culture of Peace. New York: UNESCO Publishing, UN Publications, 2002.

Wells 1963 – Wells L. The Janowska Road. New York: Macmillan, 1963.

Werfel 2012 – Werfel F. The Forty Days of Musa Dagh. Boston: David R. Godine, 2012.

Werner 1992 – Werner H. Fighting Back: A Memoir of Jewish Resistance in World War II. New York: Columbia University Press, 1992.

West 1968 – Heym Hayu Rahim: Partizaner Yehudim B'brit Hamoatzot B'milchemet Haolam Hashiniyah / Ed., transl. by B. West. Tel Aviv: Labor Archives Press, 1968 [на иврите].

Westwood 1973 – Westwood J. N. Endurance and Endeavour: Russian History, 1812–1971. Oxford, UK: Oxford University Press, 1973.

White 2012 – White M. The Great Big Book of Horrible T ings. New York: W. W. Norton, 2012.

Wiesel 1968 – Wiesel E. A Plea for the Dead // Wiesel E. Legends of Our Time. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1968.

Wiesel 1970 – Wiesel E. To a Young Jew of Today // Wiesel E. One Generation Af er. New York: Random House, 1970.

Wieviorka 2012 – Wieviorka M. Evil. Cambridge, UK: Polity Press, 2012.

World War II 2005 – World War II Remembered, 1941–1945. Washington, DC: US Postal Service, 2005.

Wytwycky 1982 – Wytwycky B. The Other Holocaust: Many Circles of Hell. Washington, DC: The Novak Report, 1982.

Youngblood 2007 – Youngblood D. J. Russian War Films: On the Cinema front, 1914–1945. Lawrence, KS: University Press of Kansas, 2007.

Zack, Razshansky 1970 – Churban Anthologia / Ed. by A. Zack, Sh. Razshansky. Buenos Aires: Ateneo Literario en el Instituto Cientif co Judio, 1970.

Ziemke 1964 – Ziemke E. Composition and Morale of the Partisan Movement // Soviet Partisans in World War II / Ed. by J. A. Armstrong. Madison, Wisconsin: University of Wisconsin Press, 1964.

Примечания

1

Einsatzgruppen: T e Nazi Death Squads / Айнзацгруппы: эскадроны смерти. Режиссер Михал Празан, 2009 год.

2

Эти цифры в случае китайцев и евреев отражают количество смертей среди гражданского населения. В случае советских граждан примерно семь миллионов человек из 20 миллионов погибших были гражданскими лицами; остальные 13 миллионов были советскими солдатами.

3

См. также [Suhl 1975: 3–4].

4

См. также [Robinson 1965: 213–223; Schappes 1963].

5

См. также [Robinson 1970].

6

Йозеф Геббельс, гитлеровский министр народного просвещения и пропаганды, оставил эти замечания в своем дневнике, тем самым отдав невольную дань уважения восстанию в Варшавском гетто в апреле 1943 года.

7

Приводится во введении к изданию этой книги на иврите 1968 года [West 1968: 11]. Это письмо также цитируется в работе Ю. Кармиша [Karmish 1957].

8

Подробное обсуждение этой темы см. в [Esh 1962].

9

Данные приводятся по [Foxman 1968: 122–123].

10

Фоксман цитирует Рубена Айнштейна [Ainsztein 1966: 8]. См. также [West 1968: 9]. Некоторые могут усомниться в ценности этих наград, потому что очень многие вручались советским командованием как солдатам, так и партизанам для поднятия боевого духа. Это может быть правдой, но выдающиеся подвиги тем не менее совершались часто, что отражают эти медали, даже несмотря на то, что очень многие из них просто раздавались.

11

Подробнее о Хане Сенеш см. [Syrkin 1947].

12

Это, конечно, очень приблизительные оценки. См. [Foxman 1968: 123; Ainsztein 1974: 393–396; Gutman 1974: 114–116].

13

См. [Osanka 1962], особенно [Osanka 1962: 475–508] (библиография); см. также [Osanka 1968; Howell 1956].

14

Это оценка офицера армии США и историка Эдгара М. Хауэлла [Howell 1956: 203].

15

Эти данные составлены на основании официальных немецких источников. См. [Ziemke 1964: 151].

16

Выделено в оригинале. Детали см. в [Ainsztein 1974: 393–396].

17

Исходная информация об этих трех этапах была получена из трех источников: [Ainsztein 1974: 280–281; Howell 1956: 204–205; Ziemke 1964: 148–150, 194–196].

18

Взято из предисловия Веста к [West 1968: 10].

19

Из интервью с израильским исследователем холокоста, профессором Университета Бар-Илан доктором М. Дибурзки. Maariv (израильская газета). 1964. July 28. Цит. по: [West 1968: 10].

20

Данный материал был впервые опубликован в Encyclopedia Judaica.

21

Поншардье говорит о послевоенном освобождении Франции, но его слова справедливы и по отношению к самим военным годам. Цит. по: [Blake 1965: 272].

22

Более подробное обсуждение коллективной ответственности см. в прекрасной работе Авраама Фоксмана, на которой основано мое изложение: [Foxman 1968: 94–95].

23

Эта дилемма наглядно изображена в пьесе Артура Миллера «Это случилось в Виши» [Miller 1971: 283–342].

24

Об отсутствии оружия и недоверии см. [Foxman 1968: 123–124].

25

Подробнее по теме см. [Howell 1956: 209–213; Macksey 1975].

26

Однако Хауэлл не совсем прав, так как партизанские отряды играют важную роль и вне военного дела. Но, даже отмечая это, следует указать, что отдельные партизанские движения были достаточно эффективны. Наиболее заметными были партизаны генерала Тито в Югославии. В его рядах боролось около 2000 евреев, а первым и ближайшим соратником Тито был еврей Моша Пияде. Кроме того, советское партизанское движение сыграло чрезвычайно важную роль в сдерживании давления на немцев и их союзников, поскольку помогало СССР восстанавливать свои силы для продолжения борьбы.

27

Частично текст о препятствиях на пути к сопротивлению был опубликован в [Porter 1979: 190–195]. Печатается с разрешения редакторов.

28

Первоначально этот текст был написан на основании неполной и недостоверной информации о деле и фактических обстоятельствах суда, которые с тех пор были прояснены благодаря публикации ранее недоступных документов из советских архивов, включая стенограммы судебных заседаний. См. [Rubenstein 2005]. – Прим. ред.

29

Речь идет о медицинских банках. – Прим. ред.

30

Десять еврейских мучеников во времена Рабби Акивы, которые отдали свои жизни и не осквернили Тору. – Прим. ред.

31

По одной версии, те евреи-партизаны, которые не были советскими гражданами, могли начать присягу следующим образом: «Я, свободный сын своего народа и повидавший достаточно страданий, добровольно вступаю в ряды красных (советских) партизан». – Прим. ред.

32

Для партизан – украинцев или белорусов заменялось соответствующее название советского государства. Присяга давалась на русском или украинском языке в зависимости от национальности партизана. Стоит обратить внимание на особый акцент в обеих присягах на верность и дисциплину и на ее крайне пафосный и патриотический тон. – Прим. ред.

33

Вскоре после операции «Барбаросса», нападения Германии на Россию 22 июня 1941 года, Сталин обратился к советскому народу с призывом организовать партизанскую войну. Многие лидеры партизан в прошлом также принимали активное участие в Гражданской войне в России после Октябрьской революции 1917 года. – Прим. ред.

34

Скорее всего, побег от повешения, но это не точно. – Прим. ред.

35

Хотя примеров сотрудничества и дружбы было много, автор не упоминает об антисемитизме и о существовавших между этническими группами трениях. – Прим. ред.

36

«Еврей, направо! Еврей, налево!» – Прим. ред.

37

На иврите «Слушай, Израиль» – еврейская молитва, к которой иногда прибегают в случае неминуемой смерти. – Прим. ред.

38

14 октября 1943 года более 400 узников концлагеря Собибор подняли восстание, убив десять эсэсовцев и 38 украинских охранников; почти половина из них выжила, разделилась на шесть групп и вскоре после этого присоединилась к советским партизанам. – Прим. ред.

39

Другой рассказ о Глидере приводится ниже в этой книге. Упомянутый фильм, вероятно, находится в фондах РГБ. Редактор работает над тем, чтобы получить его копию. – Прим. ред.

40

Желтые заплаты или звезды были знаком того, что они евреи. – Прим. ред.

41

Название венгерских солдат, сражавшихся на стороне немцев. – Прим. ред.

42

Это город, где выросли редактор и его родители. Более подробный рассказ о партизанской группе Крука приводится в одной из последующих глав. – Прим. ред.

43

Ее двоюродный брат, Юрий (Джек) Меламедик, был бойцом в партизанском отряде Макса под общим командованием Антона Бринского («Дяди Пети»).

44

К нашему сожалению, Вершигора не сообщает нам ни о решениях выживших, ни о том, что с ними случилось. – Прим. ред.

45

Этот раздел был добавлен в книгу позже.

46

Международный центр документации холокоста, расположенный в Иерусалиме, Израиль. – Прим. ред.

47

Без сомнения, это были ортодоксальные евреи, чьи пейсы выдали бы их. – Прим. ред.

48

Украинские националисты, часто нацистские коллаборационисты, которые охотились как на советских партизан, так и на евреев. – Прим. ред.

49

Цит. по: Einikeit. 1944. June 15.

50

Его фильмы хранятся в архиве РГБ в Москве. – Прим. ред.

51

Опять же, редактор надеется, что когда-нибудь эти фильмы станут доступны для западной аудитории. – Прим. ред.

52

Кроме того, по всей вероятности, это был один из их последних дней, так как война закончилась через несколько месяцев. – Прим. ред.

53

К этому времени часть партизан была организована Советской Армией, леса или районы в пределах лесов «распределялись» согласно военным нуждам, а не по желанию. – Прим. ред.

54

См. партизанские документы и медаль Моше Флеша в приложении к книге. – Прим. ред.

55

Это отец редактора. Награжден орденом Отечественной войны I степени. – Прим. ред.

56

Конищук прав: к его списку можно было бы добавить очень много других бойцов, мужчин и женщин; все они евреи. Его отряд примечателен тем, что, как уже отмечалось, даже сами немцы называли его «еврейским отрядом»; это было необычно, потому что большинство советских партизанских отрядов были смешанными.

57

Румынская полиция и военные сотрудничали с немцами. – Прим. ред.

58

Вероятно, медали получали даже военнослужащие тыла. – Прим. ред.

59

Этот краткий биографический очерк основан на статье из Большой советской энциклопедии, издание 1953 года.

60

Гражданская война в России после Октябрьской революции 1917 года. «Белые», или «Белая гвардия», были сторонниками царя; «зеленые» были анархистами.

61

Латвийские коллаборационисты.

62

Еврейская дневная школа.

63

Это написано в 1948 году.

64

Опять же, нужно понимать, что «героический стиль» этих воспоминаний порождает некоторые преувеличения.

65

Этот термин использовался немцами для обозначения массовых убийств евреев – обычно в первую очередь мужчин, руководства гетто и тех, кто мог оказать наибольшее сопротивление. Немецкое написание – «Aktion».

66

Это был участок, точнее поле, за Маневичами, где хоронили лошадей. Сейчас это воинское кладбище. Семья редактора книги была убита и захоронена там.

67

Это мать Джека Нусана Портера. Изначально она носила фамилию Пухтик. Сегодня Фэй Портер живет в Милуоки, штат Висконсин. Ее мужем был Ирвинг Портер (Израиль Пухтик, известный как Залонка). Она также является двоюродной сестрой Иегуды Мерина.

68

На момент выхода английской версии книги он был жив и проживал в Тель-Авиве (Израиль). Он приходился родственником обоим редакторам этой книги.

69

Миньян – кворум для совершения публичного богослужения из не менее чем десяти взрослых евреев-мужчин.

70

Хамец – сброженный хлеб или любое другое мучное блюдо, запрещенные на Песах.

71

Бандеровцев (украинские националистические партизанские группы, названные в честь своего лидера Степана Бандеры) боялись евреи, поляки и коммунисты.

72

Как правило, партизанские отряды назывались по имени своего командира.

73

Атлит – небольшой морской порт в Израиле и лагерь для заключенных. История этого места нуждается в более глубоком изучении, поскольку связана с историей нелегальной иммиграции евреев в Палестину, находившуюся в то время под управлением Великобритании.

74

22 элула 5712 года по еврейскому календарю – это 21 сентября 1942 года.

75

Крук – партизанская кличка неоднозначного украинского лидера партизанской боевой группы Николая Конищука, о котором уже говорилось на страницах этой книги.

76

Словики – семья, состоящая из отца Ясента и его сына Казимира, польских лесников и колонистов, спасших несколько еврейских жизней во время «акции», проводимой в Маневичах и окрестностях. Он [отец или сын?] спас жизнь матери редактора этой книги, Джека Нусана Портера.

77

Накал борьбы для этих русских (Дядя Петя – Антон Бринский), польских (Макс – Юзеф Собесяк) и украинских (Картухин и Крук) командиров становился все выше. Было казнено слишком много коллаборационистов, и это превращалось в весьма острый политический вопрос.

78

Бланштейн, вероятно, был слишком явным «сионистом», чтобы власти могли его терпеть. Под «Побегом» имеется в виду организация «Бриха», помогавшая евреям иммигрировать в Эрец-Исраэль.

79

Этнические немцы, проживающие в СССР, включая Украину, Польшу, и другие регионы.

80

Огромное количество евреев было убито в ходе «акций» с мая по октябрь 1942 года.

81

Термин из иврита, обозначающий доброжелательных язычников, неевреев, которые хорошо относились к евреям.

82

19 элула по еврейскому календарю соответствует третьей неделе сентября 1942 года, дате массовых убийств («акций») евреев в этом городе.

83

На иврите в этом месте используется игра со словом «карах». Этот каламбур является примером «черного юмора», характерного для партизан; обычно писали «зех карах», что означает «это случилось», но здесь используемое слово «карах» значит «разорвало» (убило). Благодарю за помощь переводчицу с иврита Энн Абрамс.

84

«Бриха» – организация, созданная для спасения евреев из Европы и отправки их в Израиль.

85

Группа дружных партизан под руководством А. П. Федорова.

86

Из молитвы на Йом-Кипур «кто умрет от удушения…»

87

Поминальная молитва об умерших.

88

Вероятно, это лагерь для перемещенных лиц.

89

Еврейская община в Израиле (Палестине).

90

С 1992 года – Российская государственная библиотека. – Прим. пер.

Content

Джек Нусан Портер
Евреи-партизаны СССР во время Второй мировой войны

Книга первая

Благодарности

Предисловие к объединенному изданию

Предисловие к первому изданию

Предисловие к четвертому изданию

Предисловие из оригинального русского издания 1948 года

От редактора

Предисловие: еврейское сопротивление в СССР Джек Нусан Портер

Часть первая Пролог

Партизанские рассказы Шмуэля Персова

A. «Твое имя – народ»

Б. Печник Гершель

В. Сорок два

Г. Рейзел и Ганна

Помни!

Мина Авраама Гиршельда

Часть вторая Инициатива на местах

Клятва партизана

Клятва партизана (Вторая версия)

Дружба Д. Стонов

Без огня… Ширка Гаман

Партизанская дружба А. Ф. Федоров, дважды Герой Советского Союза, генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

Мстители Минского гетто О. Черный

Часть третья Партизанское общество

В брянских лесах В. А. Андреев, Генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

Эпизоды и встречи А. П. Бринский («Дядя Петя»), Герой Советского Союза, полковник, бывший командир партизанского соединения

Гражданский лагерь в лесу Петро (Петр) Вершигора

Партизан Александр Абугов

Кинооператор и партизан О. Савич

«Шпионки» Григорий Линьков («Батя»), Герой Советского Союза, полковник, советский командир-партизан

Часть четвертая Партизанская война

Давид Кеймах Г. М. Линьков («Батя»), Герой Советского Союза, полковник, бывший командир партизанского соединения

Партизаны Каунасского гетто М. Елин и Д. Гельперн

Слово о друзьях Ю. Збанацкий, Герой Советского Союза, бывший командир партизанского соединения

Их было много Н. Т. Конищук (Крук), бывший командир партизанского отряда

В одесских катакомбах С. Персов

Соня Гутина С. Беркин

Семья Давидовичей Мира Айзенштадт

Часть пятая Эпилог

Советские евреи во время и после Великой Отечественной войны Л. Зингер

Наше место Илья Эренбург

Книга вторая Евреи-партизаны СССР во время Второй мировой войны

Предисловие

Десять заповедей холокоста Джек Нусан Портер

Часть первая Партизаны-евреи в Советском Союзе 1941-1944

Ковпаковцы П. Е. Брайко, Герой Советского Союза, майор, бывший командир партизанског о полка

Мои соратники М. Г. Салай, бывший командир партизанского соединения

В борьбе за Советскую Латвию Отомар Ошкалн, Герой Советского Союза, бывший комиссар Латвийской партизанской бригады

В Белоруссии Ф. Ф. Капуста, генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

Трое из моего соединения Я. И. Мельник, полковник, бывший командир партизанского соединения

Виктор Шпотман И. Кожар, Герой Советского Союза, генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

Типичные биографии И. А. Бельский, Герой Советского Союза, бывший командир партизанского соединения

Два партизана В. Клоков, Герой Советского Союза, бывший заместитель командира партизанского отряда

Комиссар Наум Фельдман А. Письменный

Отряд имени Лермонтова С. Давидовский

Командир «Боевого» И. Герасимова

Часть вторая Еврейские партизаны на Волыни и в Полесье (Украина) 1941–1944

В семейном лагере под командованием Макса Пешель Либрант (Бронштейн)

Свидетельство партизана Давид Бланштейн

Этапы организации партизанской борьбы Абба Клурман

В лесу с дедушкой Миша Газит

Город в лесу Авраам Пухтик

Первые дни в лесу Зев Авруч

Образцовые воины Шмарьягу Шафран

Героическая смерть двух юных друзей Зев Рабинович

Деяния ребенка Зев (Вова) Верба

Я решил защищать свою жизнь Ашер Мирочник

Командир следует тому, что проповедует Ашер Мирочник

Голодный мальчик Ашер Флеш

Из записной книжки партизана Дов (Берл) Бронштейн

Моя жизнь под украинско-немецкой оккупацией Дов Лорбер (Малинка)

Своей смертью они дали нам наказ отомстить Дов Лорбер

Раскрытие секрета Крука Дов Лорбер

Первая «акция» и характер Махмеда-Меламеда Исроэль Пухтик

Интервью с еврейскими партизанами Джек Нусан Портер

Приложение

Источники

Библиография по еврейскому сопротивлению во время холокоста

Часть II Библиография

Новые книги и источники по теме еврейских партизан и еврейского сопротивления

Глоссарий

Фотографии

Карты

Схемы

Список литературы

Примечания