Гридень 3. Экспансия

Глава 1

— Что ты знаешь? — нависал надо мной Степан Кучка.

— Задай, боярин, вопрос точнее! — не менее решительным, чем у боярина, голосом потребовал я.

— Как смеешь ты… — Кучка тяжело задышал, а после замахнулся на меня, но я смог перехватить его руку и даже демонстративно сжать запястье боярина, показывая, что и вовсе могу сломать конечность.

— Смотри, Степан Иванович, ты один раз меня ударишь, более пути назад не будет, — сказал я, откидывая его руку. — Ты не меня бить собрался, ты Братство измыслил унизить.

Было видно, что такое общение обескуражило боярина. С того времени, как мое сознание появилось в этом теле, в этом времени, я не особо-то и внешне изменился, все такой же молодой, пусть и рослый не в меру. Так что, привыкший к покорности от всякого, кто мал годами, кто не князь, да еще и в своем доме, от человека почти без охраны, не считать же два десятка ратников за таковую, Кучка не мог понять, насколько я блефую. Если смею угрожать, а прямых доказательств моего слабоумия нет, то, видимо, считаю для себя возможным отстоять свои слова. Но как?

— А что ты мне сделаешь? — уже другим тоном, полным неподдельного любопытства, после продолжительной паузы, спросил боярин.

— Самое малое, Степан Иванович, я могу убить тебя, — спокойно, даже с насмешкой сказал я.

— А я считал тебя разумным малым, — разочарованно сказал Кучка, но шаг назад сделал.

А я мог убить. Боярин предстал передо мной даже не в кольчуге. Да будь он и в ней, то можно кадык вырвать, вцепиться в глаза и выдавить их. Пусть последний вариант и не убьет Кучку, но неприятностей по жизни доставит. У слепца, думаю, не самая медовая жизнь. А так… убить человека голыми руками можно, знаючи, но, что важнее простого изучения приема, если ранее уже делал такое. Шею свернуть, шейную артерию перекусить… вариантов много. Но это сделает тот, кто уже ранее делал, ибо малейшее сомнение и ничего не выйдет. Я, было дело, шеи скручивал.

— Что ты знаешь? Почему и поныне нет вестей от моего сына? — спрашивал боярин. — И почему ты здесь? Мог раньше прибыть, позже, но ты сейчас пришел, опередив только на день, даже меньше, князя Юрия с его войском.

— Я хочу спасти свое. Никто не может у меня забрать то, что мне принадлежит. Ты перехватил обоз, мой обоз, — сказал я.

— Если бы я отдал тебе твою соль и остальное, ты бы ушел? — спросил боярин.

— Теперь ты можешь с моей помощью спасти свою дочь и младшего сына, за что дашь сильно больше, чем только мой обоз, — сказал я, уже в четвертый раз сделав подобное предложение боярину.

— Ты нагл и слишком горделив. Может потому, что знаешь, больше, чем хочешь говорить. Железом бы тебя спросить… Но, да, ты прав, что я пока не намерен ссориться с Братством. Не потому, что боюсь вас… — боярин ухмыльнулся. — Не хочу прослыть безбожником, который избивает христианских братьев-воинов. Мне нужно признание от князей, а не их отвращение от меня. Но ты не можешь решать, как братству быть. И ты не можешь у меня дома мне угрожать.

Кучка кивнул трем охранникам и один из них начал отводить правую руку назад для замаха. Ну, никакого понимания грамотного кулачного боя. Тут без замаха нужно бить.

Бью, а, скорее, сильно толкаю ногой в живот того, кто замахивается. После без замаха пробиваю в нос еще одному моему охраннику. Третий уже в движении, опрометчиво выставил руки и устремился с ревом на меня. Перехватываю руку воина, чуть пригибаюсь и укладываю противника себе на бедро. Бросок, сам заваливаюсь сверху на воина, добавляя ему локтем в грудь. Пусть противник и в кольчуге, но удар все равно чувствительный, тем более, что я и сам в кольчуге. Вскакиваю на ноги и готовлюсь добивать воина, у которого ручьем течет кровь из носа.

— Все, хватит! — закричал Кучка, стоявший в углу горницы, в которой я показывал свои возможности.

Замерли воины, приходящие в себя, остановился и я. Убивать нельзя, по крайней мере, так открыто, без возможности скрыть свои действия. Вот началась бы операция, и Угрюм, наконец, ударил бы исподтишка, тогда, в шуме и гаме, пора и мне пустить кровь боярскую и людей-кучковцев. А убить сейчас — это путь в никуда, даже, скорее, к моей смерти. Заколют и дело с концом.

— Я понял, что ты сильный воин. Если я одержу победу, я сделаю тебе предложение, которое тебе по нраву придется, — сказал Кучка очень важные слова.

Нет, я не о том, что меня может заинтересовать какое бы то ни было предложение от боярина. Сам боярин сильно низко летает, чтобы я удовлетворился сотрудничеством с ним, находясь в нынешнем своем статусе, уже вровень с Кучкой, а в перспективе, так вровень стану и каким удельным князьям. Важнее другое — сказанное боярином слово «если». Кучка сомневается в том, что победа будет за ним. А еще недавно был полностью уверен в своем гениальном плане. План, действительно, разумный, но мало учитывает противодействие со стороны Братства.

— Не гневайся, боярин, но ты, как сильный и честный воин, должен понимать, что мне, выученному бою, командиру над почти двумя сотнями сильных воинов, тысяцкому, не в чести быть под опекой твоих воинов. И ты прислушайся к моим словам. Улите лучше уйти, как и твоему сыну младшему, — настаивал я.

Боярин вновь ударился в раздумья.

— Если бы мне такое предложил твой воевода Иван Ростиславович, да еще и клятву дал взять в жены Улиту, то я согласился бы. Мне проще думать, что род мой не зачахнет, а Кучково не достанется Юрию. Для того ты просишь к себе еще и Якима, чтобы по правде мои земли достались ему, если я сгину, как и старшие мои сыны-воины? — в очередной раз Кучка показал, что умен и прозорлив.

— Тысяцкому Братства Якиму и его потомкам останутся земли, — отвечал я, не будучи уверенным, что такое случится.

Якиму четыре или пять лет. Никто его сейчас не станет назначать в Братстве тысяцким, хоть бы и простым иноком-воином. Даже княжич Ростислав Иванович и тот пока никто в Братстве. Только совершеннолетние, то есть не младше шестнадцати лет мужчины, могут занимать должности в Братстве, как и быть рядовыми братьями. И пусть в мыслях было сделать своего рода «Суворовское» училище и воспитывать воинов с пяти, а то и с четырех лет, но это планы для того времени, когда Братство будет сильным и богатым, так как подобный проект потребует изрядно ресурсов. А пока еще каждый кусочек железа важен и подучетный.

— Быть боярином, но под рукой воеводы твоего и Братства вашего… — задумчиво проговаривал свои мысли боярин. — Это лучше грядущее для моего сына Якима, чем быть убитым, или остаться без земель и чести.

Я уже было подумал, что удалось, что прямо сейчас Степан Иванович Кучка отдаст приказ на формирование обоза, богатого обоза, я заберу Улиту, Якима, уйду из Куково и стану наблюдать, как городок берут княжеские воины, ну и Геркул с отрядом. После представлю, оставшихся в живых детей Кучки, воеводе, не забыв перенаправить большую часть обоза в свои земли… Так было бы лепо…

— Стража! — закричал боярин и в горницу ввалились пять воинов. — Взять его, можете помять, но не сильно, лишь пусть понимает, что в моем доме только я могу ударить моего же воина.

Боярин резко развернулся и ушел, такие действия были несколько похожи на бегство. Восемь человек, экипированных в броню и с оружием, но при этом слабо понимающих суть рукопашного боя. Если ли шансы? Был бы со мной мой десяток, тот, что Боброка, так положили бы всех без проблем. А так…

Ухожу от удара, бью противника в кадык, он задыхается, в это время успеваю подсечь ногу другому противнику, бью третьего в его наглую рожу своей головой.

— Умх, — реагирую на удар в затылок.

В глазах появляется туман, но я успеваю провести апперкот в челюсть одному из нападавших. Пропускаю еще один удар, еще. Мешая друг другу, обступив меня плотным кольцом, боярские псы, не жалея лупят по мне. Приходится уйти в глухую защиту, периодически нанося удары. Вот одному из вояк бью по ступне, другой пытается взять меня за ворот, но я подбиваю его руку и наношу удар локтем в голову.

— Бам, — глухой звук от попадания кулаком в мой череп предвещает отказ от атакующих действий.

Удары сыплются один за другим, но я уже лег на пол и скрючился, прикрывая жизненно важные органы и лицо.

— Достаточно! — слышу удовлетворенный голос одного из псов. — А то так и забьем до смерти.

— Ишь ты, ушлый какой, — возмущается еще один.

— Все? Закончили танцы? Могу встать? — говорю уже я.

Не так все весело, чтобы шутить, но противнику не стоит знать, что у меня болят ребра, которые, скорее всего, поломаны или с трещинами, часть их, конечно, но даже дышать болезненно. Но такое проходили и не раз, перетерплю.

Встаю и с удовлетворением смотрю, что четыре из восьми боярских прихвостней лежат или сидят, скорчившись от боли. Немного не дожал. Еще бы одного выключил бы из боя, так остальные и посыпались, растерялись точно.

— Заговоренный, ты? — спросил, видимо, старший в этой стае, рассматривая меня.

— А вы что за воины, что десятком на одного отрока полезли? Знайте, кабы нужно было вас убивать, но не жалел, рвал бы, но убил. Выживите в бою, чтобы после умереть от моей руки, — сказал я, злостно рассматривая своих обидчиков.

Один, на вид самый молодой из восьмерки, рванул было вновь попытать счастье в драке со мной, но его остановили.

— Боярин сказал, только чуть помять, — напомнил всем старший воин.

«И когда уже начнет действовать Угрюм?» — подумал я.

Говорят, что мысли материализовываются? Я в это уже почти верю.

— Тревога! Предательство! — начали орать вокруг. — Всем к воротам!

В горнице были окна, если прямоугольные вырезанные внутри стен дырки можно так гордо называть. Но оттуда доносились выкрики и даже какая-то энергетика от паники и растерянности, что начала царить в Кучково. Зря так кричат. Сейчас воины надумают в своих головах черти знает что. Что тут сотни предателей, несмотря на то, что в крепости всего-то меньше четырех сотен защитников осталось… Даже меньше должно быть, старший же сын боярина, взял вроде бы немало воинов.

Мои охранники явно растерялись. Не было бы ноющей боли в боку, так и посмеялся бы с того, как все восемь псов начали метаться в разные стороны: то к двери, то посмотрят на меня и остолбенеют, опять к выходу, назад. И все это с шальными и выпученными глазами. С одной стороны, они же должны бежать на выручку своим со-ратниками, сражаться. А здесь я такой, отвлекаю аж восемь бойцов.

Что это для меня означает? Да то, что и мне нужно действовать.

— К боярину меня ведите! Я знаю, кто предал, мне говорить с ним нужно, — начал настаивать я, еще больше смущая и практически вгоняя в панику воинов.

— Что ты знаешь? — спросил старший среди псов.

— Нынче же сотня восстала из ваших ратных, значит на подходе шесть сотен князя, думаю и больше. Ворота открыты, значит, ворвутся сюда и всех вас… На колы посадят, — попробовал я хитростью избавиться от своих охранников.

— Нет, с тобой тут будем, — сказал старший. — Боярского приказа не ослушаемся. Не смутишь ты нас.

— Ну а горница закрывается? — решил я подойти к решению своей проблемы, используя более опасный способ.

— Да, снаружи есть замок у меня ключ… — механически отвечал воин. — И зачем я тебе это говорю?

В это время я уже рассчитал свои шансы и счел их приемлемыми. Сложно осуществимыми, но не сидеть же мне под охраной, когда действовать нужно. На стене висело копье и рядом топор. Это нормально для хозяина дома, который помешан на войне, когда в каждой горнице висит оружие. Вот с этими копьем и топором и начну истребление своих обидчиков. А ведь могли же еще жить и жить…

Хватаю копье и метаю его в старшего воина, сразу же сдергиваю с крючка топор и, пока остальные в недоумении смотрят на корчащегося командира, который нелепыми движениями с выпученными болезненными глазами, еще больше насаживает свою плоть на копье, рублю ближайшего воина. Топор прорубает череп врага и я успеваю его выдернуть, сразу же метаю в пса, который первым оценил обстановку и отреагировал на опасность.

Это не метательный топор, сложно таким, с большим древком, метнуть правильно, оружие в полете чуть заваливается в сторону, но, даже если камень с силой кинуть в бегущего человека, эффект будет. И здесь он также был. Воина отбросило назад, и он впечатался в стену, ударяясь о бревна головой и оплывая. А все почему? Шлемы носить нужно! Мама не говорила им, что выходить из дома без шапки опасно? Маму слушать нужно, она плохого не посоветует!

— Стой, окаем! — кричал один из воинов, отчего-то не стремясь меня остановить.

А я уже стоял с мечом в правой руке. Оружие мне «любезно одолжил» валяющийся с продырявленной головой пес. Четыре моих охранника стояли в шагах пяти от меня также с обнаженными мечами. Вступать с ними в бой на мечах опрометчиво. Так что же делать?

— Брось меч и ложись на пол! И тогда боярин твою участь решит, — скомандовал один из противников, принявший, видимо, командование после смерти старшего.

— Нет мне пути обратно, — сказал я, прикидывая, что же такое сделать, чтобы увеличить свои шансы на победу, или вовсе их заиметь.

А псы — дурни. Им бы послать одного воина к боярину, ну, или еще к кому, сообщить о происшествии, но нет, они тут все собрались. Хотя я, видимо, выгляжу опасным. Мало того, что чуть в рукопашную не навалял им же, так уже троих прибил. Или нет… тот, в кого кинул топором, шевелится, но явно плох.

— Бросай, ты сам подраненый, не выдюжишь! — продолжал меня упрашивать все тот же воин.

Не получилось скрыть свой дискомфорт от болезненных ощущений в боку, я даже немного согнулся, чтобы унять кольнувшую боль. Все-таки резкие движения не прошли бесследно.

— А ты пробуй взять меня! — сказал я, прикидывая возможность осуществления одной задумки.

Делаю шаг назад, противники стоят на своих местах. Медленно еще раз ступаю спиной вперед. Упираюсь в стол. Да, он массивный, но не такой большой, как в трапезной. Тут столик, скорее для четырех человек, ну пусть потеснившись, шесть персон усядутся, толкая друг друга локтями. И даже такой дубовый предмет мебели поднять сложно, не многим дано. Но я сильнее многих, потому…

Резко захожу за стол, опрокидываю его и поднимаю, но не на вытянутые руки, а, напрягая свои бицепсы, чуть выставляю тяжелый предмет мебели вперед.

— А-а-а! — вырывается из меня крик, так как в боку начинает не просто болеть, а, словно, об меня пытаются затушить факел, настолько часть тела начинает гореть.

Принимаю стол на грудь — так чуть легче — и бегу на своих противников. Они пытались что-то противопоставить такому виду оружия, как стол, но тщетно. Столом я зажимаю в углу горницы сразу четверых противников, один пес успевает отпрыгнуть в сторону.

Но эти мои действия только для ошеломления, для дезориентации противника, может, еще чуть пришибить кого. Конечно, я не рассчитываю на то, чтобы убить столом кого-то. А еще… я зажал часть противников столом в углу. Это препятствие, которое им нужно обойти, ну или откинуть, для чего понадобится слаженная работа, время, которое становится самым важным ресурсом. А пока враги будут приходить в себя и выходить из-за угла, оттаскивая стол, я разберусь с тем псом, который остался вне ловушки.

Делаю два шага в направлении врага и вновь меня начинает скрючивать, отчего я плохо реагирую на первый удар противника, как и вообще, позволяю ему первым бить. Вражеский меч рассекает кольчугу на мне и делает разрез на груди.

Вот же черт, шрам же останется, девки меньше любить будут! Но, видимо, моему противнику плевать на мою будущую сексуальную жизнь, так как он не стал сочувствовать мне, а, напротив, напирал на меня. От следующего удара мечом мне пришлось изворачиваться с еще большим напряжением сил. Вынимаю из сапога нож, беру очередной удар врага на меч и резко, невзирая ни на что, из положения сидя практически выпрыгиваю навстречу настырному псу и всаживаю ему нож через подбородок в голову. Лезвия ножа должно хватить, чтобы и до мозга добраться. Противник хрипит, но мне он уже не интересен.

А вот его меч очень даже нужен. Уже выбираются из ловушки иные участники моего безумного боя. Это я боевые топоры не научился метать, да и они не для того, а вот кинуть меч — вполне. И не убить у меня цель, это просто не получится, так как даже с моей силой так сильно метнуть меч, чтобы он проломил кольчугу — это сложно, если вовсе возможно. Но пошатнуть воина, уронить его, сделать больно — это запросто.

Я метнул меч в противника, который уже выходил из-за стола, до того его чуть, лишь угол, отодвинув. От удара пес падает назад, задевая своего подельника. Не взирая на боль, которую перекрывают массовые впрыски в кровь адреналина, я делаю четыре шага и колю одного пса, потерявшего равновесие, после ударяю ногой все по тому же столу, мебель ударяет оставшихся в живых противников. Колю еще одного, но тут не получается пробить кольчугу. Отбиваю попытку ударить меня, замечаю удобно расположенную рожу врага и с левой руки бью ему в висок. Сразу же колю…

— Стой! Все, хватит! Чего ты хочешь? — заорал последний, оставшийся почти невредимым, пес.

Я согнулся от боли, начал тяжело дышать.

— Добей тех, кто ранен! — потребовал я. — Тогда отпущу, лишь закрою тут, в горнице, на замок.

— Вправду? — схватился за шанс выжить жалкий трус. — Побожись!

Я перекрестился и увидел, как просияло лицо у оставшегося вонючего пса. Он без сантиментов, лишь изредка посматривая на меня, перерезал горло каждому из своих же со-ратников. Даже командиру, который явно был мертвым, так и лежал проткнутый копьем, трусливый крыс не забыл перерезать горло.

— Что дальше? — спросил шакал.

— А ничего! — сказал я и рубанул скота.

— Ты же побожи… — успел сказать трусливая гнида и упал замертво.

Религия для меня — все еще способ и ресурс, чуть меньше вера. Пока я еще могу крестоцелованием пренебречь. Но, что за собой замечаю, так то, что молюсь все более искренне.

А такой гниде, которую я только что убил, не следует поганить землю своим существованием. Его сослуживцы хоть дрались, и никто не просил пощады, а этот… Я быстро восстановил картину только что произошедшего боя и понял, что трусливый предатель постоянно избегал вступать со мной в боевой контакт. Может, этой восьмерке именно не хватило усилий восьмого пса, чтобы дожать меня.

Жаба давила на меня, но в этот раз, она не получила должного внимания. Ну, нельзя начать сейчас трофеить оружие и доспехи побежденных мной людей. Я просто не донесу ничего, да и задачи сейчас стоят иные.

Найдя ключ, как и замок, я, лишь сменив свою кольчугу на целую, снятую у одного из поверженных противников, пошел на выход. Хотя… лишь. Нисколько не «лишь». Было неимоверно больно, пришлось в очередной раз превозмогать себя, кряхтеть и чуть ли не орать, но я сменил доспехи, взял, на мой взгляд, лучший меч в руку, еще одним клинком опоясался, и пошел…

Глава 2

Оставив кровавую гридницу с убитыми мной противниками, я навесил массивный замок на входную дверь и устремился прочь. Почти уверен, что в кутерьме творящегося вряд ли кто-то будет ломиться в эту комнату, которая, тем более, располагалась в углу правого крыла боярского терема да еще и на втором этаже. Не до того сейчас всем кучковцам, чтобы проверять, что там находится. Это только тогда, когда грабить начнут боярина, свои ли или мои союзники, не важно, но к этому времени я должен уже многое сделать. Да и соотнести убитых со мной будет сложно. Кучка мог бы, но он должен умереть.

На втором этаже воины были только в стороне женской половины терема, так что я спустился на первый этаж без проблем.

— Стой! — окликнул меня один из воинов, явно бывший не ниже десятника, если судить по зрелому возрасту, да и по тому, как был тот облачен. — Ты со стражей должен быть.

Я прямо натолкнулся на этого кучковца, чуть не столкнулся с ним лбом.

— Мои стражники отправились во двор, все же кричат о прорыве, — как само собой разумеющееся сказал я.

Десятник, или кто он там, завис, видимо, размышляя.

— Почему ты с мечами? — спросил он. — Разве тебе боярин дозволил брать оружие?

— А ты кто, чтобы сомневаться? Я гость Степана Ивановича, нынче все воины кричат об угрозе. Должен я иметь возможность защититься? А еще, как меня лишить оружия, коли я третий человек в Братстве христианском? Ты заберешь мой меч и рассоришь Братство и боярина?

Я делано возмущался и своим тоном, жестким и требовательным, напирал на воина. Требую? Значит, право такое имею. Сомневаешься? Иди и спроси у боярина, что сейчас вряд ли возможно, так как, я уверен, что Кучка во дворе или в гуже сражения. Хозяин Кучковохотел стать князем, вел себя, как князь, а это значит, что не может отсиживаться за спинами своих воинов. Такие тут понятия, иначе за тобой не пойдут. Время сладких и страстных речей, но скупых действий, еще не настало, таких политиков мир ожидает, но в будущем.

— Корень! — выкрикнул воин и уже через десять секунд перед нами материализовался еще один боец. Этот был молодым, сказал бы, со взором горящим. — Возьми еще кого-нибудь и от этого… гостя боярина не отходи ни на шаг. Понял?

Корень кивнул головой, рванул в рядом находящуюся комнату и очень скоро предстал передо мной с еще одним бойцом.

«Жалко мне вас, ребята, будет… убивать… но переживу такое расстройство», — подумал я, когда рассмотрел двух молодых парней.

Оба воина не так, чтобы и рослые, скорее, напротив. Однако физически развиты. Но не это зацепило мое внимание, а молодость парней, их энтузиазм, жажда проявить себя, показать на поле боя. Вот такие бойцы чаще всего первыми гибнут, у них в головах романтика, жажда побед, стремление показать свою лихость. А еще они, чаще всего, легко обучаемы, с незашаренными умами опытных бойцов, которые уже решили, как будут воевать, забили головы нарративами и установками, которые не пробить никаким обучением.

— Мне не любо с тобой, гость боярина, хаживать без толку… Ты просто должен это знать, — сказал тот, кого называли Корнем.

Я не ответил. Они мне не нужны еще больше, чем я им. Мой путь лежал на выход из терема боярина, и я это сделаю, кого бы ко мне не приставили.

Я шел на выход, но не собирался ни коем образом влезать в бой, что сейчас уже идет у ворот в детинец. Тем более, что эти «предатели», о которых все еще продолжали кричать по всему Кучково, — мои люди. Но посмотреть и оценить обстановку, должен был.

Уже с крыльца терема была видна диспозиция защитников Кучково, но до конца не ясно положение полусотника Угрюма и его людей. Скорее всего, сектанты-фанатики, в моем мировосприятии угрюмовцы точнотаким являлись, заняли главные ворота, обосновались в надвратных бойницах и на стене рядом. При этом они должны были максимально забаррикадировать подходы к себе, чтобы усложнить действия кучковцев.

Самым сложным было держать открытыми сами ворота, но тут подготовленный к приступу участок крепостицы играл против защитников Кучково. Смола уже «томилась на малом огне». При желании выливать ее можно было как на тех, кто напирает с внешней стороны стен, так и на тех, кто эти стены подпирает изнутри. Стрелять из луков и кидать камни так же можно в обе стороны. Пять десятков воинов должны были долго держать оборону, при хорошей выучке, мотивации и наличии боеприпасов, тех же стрел, да камней.

— Стройся! Готовься! Щиты! — раздавалась команда во дворе.

Не менее полторы сотни ратников-кучковцев выстраивались во дворе, напротив ворот, в пять линий, организуя вытянутый прямоугольник. И после команды эта фигура из воинов стала двигаться вперед, к воротам.

На встречу боярскому войску устремились стрелы. Были видны только десять, не больше, стрелков из угрюмовцев. Но стрел летело не менее чем в два раза больше, чем могли бы выпускать десять воинов. Часть моих союзников стреляли из-за укрытий.

По полусотне Угрюма начали стрелять кучковские лучники. Я чуть не чертыхнулся, когда увидел, что первой жертвой в этом обмене стрелами, стал воин-угрюмовец, который защищал ворота. Если бы мои сопровождающие не взирали на происходившее столь внимательно, что и не отвлекались на меня, так могли заметить, за кого я болею. Это как кричать «Гол», когда забил Зенит, а при этом находится в фан-зоне Спартака.

Такие ассоциации выдавили у меня улыбку на лице, но она сразу же сошла на нет, как только я увидел, что еще один мой союзник оказался сраженным стрелой. У боярина отличные лучники, жаль, что они у боярина…

Воины-кучковцы слаженно подходили к воротам и к лестницам, ведущим на стены. Я не заметил, что кто-то из них был ранен, или же убит стрелами, которые непрекращающимся дождем сыпались сверху. Идущие на приступ грамотно прикрывались большими щитами.

Вот они остановились перед лестницами в метрах десяти от них. Теперь нужно размыкать строй, так как таким построением на лестницу никак не взобраться. Защитников ворот не было видно, хотя именно тут должна была быть оборона наиболее насыщенной. Узкий проход можно и нужно защищать.

Кучковцы разомкнули ряды, часть щитов покинула построения и в только сто образовавшиеся бреши, которые не успели закрыть боярские воины, устремились стрелы. Вот теперь эффективность стрельбы угрюмовцеврезко повысилась.

Одному воину стрела впилась в шею, но он продолжал свой забег к вожделенной лестнице, теряя стремительность только уже на самих ступеньках. Такой предсмертный героизм кучковца мог быть похвальным, если бы не то, что он, все же рухнувший у ступенек, становился преградой для своих собратьев, спешащих следом. Вот еще одному воину бронебойная стрела пробивает кольчугу в районе плеча и воина, замешкавшись, так же мешает другим себя обогнать.

И тут… Кипящая смола полилась на головы атакующих.

— Перун Громовержец! — простонал один из воинов, стоящий рядом со мной.

Я промолчал. А внимание охранников стало еще более сконцентрировано на происходящем у ворот.

Идею о том, чтобы начать уговаривать своих соглядатаев отправиться в бой, я отмел. Слишком это будет выглядеть подозрительно. Но почти уверен, что окажись так, что меня рядом с ними не станет, так еще и спасибо скажут, что могут с чистой совестью и с огнем в груди спешить в бой, на встречу со смертью.

Между тем, к атакующим кучковцам все пребывали новые силы, воины бежали с других участков стен, оголяя оборону.

Этот вариант, ударить еще и с другой стороны детинца, также рассматривался, и была вероятность, что Геркул высказал князю Юрию Владимировичу идею о том, что можно было атаковать с двух-трех сторон, отправляя отряды на приступ стен с противоположной стороны от тех ворот, которые до сих пор удерживали угрюмовцы.

Полетела вверх стрела с черной лентой. Этот сигнал предвещал уже скорую атаку основных княжеских сил. Возможно, я этого не видел, но стрела с черной тканью была уже пущена в который раз.

— Вперед! — услышал я крик боярина Кучки и его воины, только что растерявшиеся, взирая на ужасную участь своих со-ратников, облитых смолой, вновь устремились к воротам, лестницам.

Кучковцы переступали, отталкивали обожженных, мечущихся в предсмертном ужасе, своих собратьев, которые не сразу умирали от вылитой на них кипящей смолы, но явно большинство воинов, попавших под воздействие такого ужасного оружия, не жильцы. Бывшее только что стройным построение рассыпалось и образовало, скорее, толпу, но кучковцы настырно шли на приступ ворот и участка стены. Эти воины погибали, получали ранения, но шли вперед. Постоянно работали боярские лучники, которые выцеливали угрюмовцев, но стреляли кучковцы так опасно, вблизи от своих собратьев, что наверняка задевали и союзников.

У ворот начался рукопашный бой. Не менее двух десятков из полусотни Угрюма выдвинулись навстречу кучковцам и заняли пространство в воротах, образовав лишь две линии. Эти воины были с копьями, наиболее эффективным оружием в складывающейся ситуации, когда нужно скорее сдержать, чем победить.

На лестнице закипел бой. Тут так же применялись копья, которыми угрюмовцы старались колоть противника сверху, находясь на ступеньках выше. А еще к баррикадам, выстроенным на участках стен так же подошли воины боярина, и там закипело противостояние.

«Долго не выдержат братья», — подумал я, начиная пятиться в сторону.

Нужно было воспользоваться тем, что мои соглядатаи, как завороженные смотрели на происходящее, лишь периодически поминая то Перуна, то Велеса, чуть реже Христа. Шаг, еще один, еще… Я знал, где должны были находиться мои воины, туда и нужно бежать.

Два десятка ратников, которые, если грамотно подойти к делу, могли бы многое совершить в сложившейся ситуации, например, можно создать еще один очаг сопротивления и оттянуть на себя силы кучковцев, были оттеснены в один из домов-казарм Кучково.

Пройдя незамеченным уже шагов семь, я развернулся и побежал в сторону одной из казарм в Кучково. В городкератники жили в двухэтажных домах, я бы сказал, что в многоквартирных помещениях. А еще добавил бы, что эти помещения были просто катастрофически пожароопасными, так как и на первом этаже, и на втором, были сложены печки из камней, лишь обложенных глиной, но все равно являясь почти что открытым источником огня.

Нужен кирпич и нормальные печи — это очень многое значит для жизни и важность печей становится понятна только лишь тогда, когда их нет. О чем я думаю⁈ Вокруг хаос и смерть с трудом успевает собирать свою обильную жатву, а я о кирпиче.

Поступь конной лавины я не увидел, услышал. Началась атака Кучково и княжескими силами. Где-то там, рядом с князем Юрием Владимировичем, должен находиться и Геркул. Выстраивалась во дворе детинца и боярская конница. Уверен, что Кучка сейчас поведет в бой именно их.

Отвлекшись лишь на те секунды, которые понадобились мне, чтобы осознать творящееся вокруг, я уже не таясь побежал к дому-казарме. Сейчас все вокруг бегали, суетились еще пуще прежнего, так что на меня, мало чем, если только не ростом, отличающегося от других воинов, никто и не обратил внимание.

— Боярин требует всех к себе! — кричал я еще издали. — Князь прорвался. Воины бегут! Кучку убили!

Больше крика, больше невнятной, но сдобренной паникой информации. Да и не было тут много воинов, двери в дом-казарму охраняли всего-то трое ратников. Правда замок тут, на входных дверях, висел, и был он не менее массивный, чем тот, который я вешал в кровавой горнице.

— Ты из Братства? — спросил один из трех воинов-охранников у дверей. — Ты же гость боярина? Нас предупреждали, что можешь прийти.

И звучали слова растерявшегося бойца неуверенно. Страх… он тут ощущается везде. Не был бы я на стороне побеждающих, также мог поддаться панике и сам. Много воинов у Кучки было из пришлых, не все готовы умирать за амбиции боярина. Но клятвы… они враги здравому смыслу, конечно, если к такой форме присяги относится ответственно и боязненно.

— Воин, не погибай понапрасну. Я возьму тебя с собой и после посмотрю на что ты годен, может и войдешь в мою тысячу и станешь братом. Но сейчас отстранись! — сказал я, извлекая и второй меч из ножен.

Не то, что бы я амбидекстр, правая у меня рабочая, а левой рублюсь хуже, но с опорой на правую руку, научился подрабатывать и вторым мечом. Вот только проливать кровь тут, во дворе, — это крайний вариант, даже пробегающие мимо воины обратят внимание на бой у дома. А еще, признаться, не хотелось дразнить Судьбу. И так я уже вышел победителем из такой схватки, что кроме как Удачу и благодарить особо некого и нечего.

— Бран, ты слышишь рубку у ворот? Это уже княжеские войска подошли, не иначе. Мы шли в Братство служить, как повелел князь Пинский, а остались у боярина Кучки служить за серебро. Так за что нынче воюем, за обещанные гривны? — нашелся в тройке воинов трусоватый, но здравомыслящий человек.

Нет, такие мне в со-ратники не нужны, много сомнений… трусости.

— Бран, — обратился я к воину, который, видимо, был за старшего. — Не уйдешь, будете убиты. Просто отступи и я слово даю, что не убью вас, а еще и князя упрошу этого не делать.

Бран думал, а я решил, что в какофонии множества звуков не будет слышно одно воззвание. Может мои браться под дверьми стоят, услышат меня, да и ударят по двери, вышивая ее.

— Эй, Боброк, Фома? Не засиделись вы там? — кричал я.

Стоящие трое охранников озирались, крутили головой, но никто более не реагивал на мой крик, да и вовсе рядом не оказалось больше никого. Все силы, все отряды Кучки были задействованы для отражения атаки.

— Хорошо, мы уходим! — сказал Бран. — Будем недалеко. Помни свое слово, что оставишь в живых.

Мне протянули ключ, я не сразу попал в замочную скважину замка, но с третьей попытки открыл дверь.

— Красавцы! — я даже прихлопнул трижды руками.

Двадцать воинов были связаны и сидели кучками спина к спине с кляпами во ртах.

— И как позволили себя охомутать? — просил я, разрубая толстую веревку и высвобождая Боброка, почти одновременно высовывая кляп изо рта десятника Фомы.

— Не было силы смолчать, тысяцкий, посекли мы четверных кучковцев. Но они так нас принижали, что нельзя было смолчать… — оправдывался Фома.

— Вот заладил: «нельзя смолчать». Понял я. Но говорил же всегда, что можно и нужно стерпеть все унижения, хоть бы и просить о пощаде и уверять врага, что предал своих, но выполни задачу, сделать, что должно! А потом уже шкуру снимай со своего врага, — говорил я, помогая высвобождаться воинам.

Хотя… Воины… Повязали их, еще и половина из братьев с синяками под глазами сидели. Если уже драться начали за обиды свои, так надо было идти до последнего

— Потери есть? Оружие где? — задавал я вопросы.

— Нас не убили, но помяли. А по оружию… знаю я, видел, как сносили его. Все тут, в этом доме, там, наверху. Не беспокойся, тысяцкий, — говорил Фома, а у самого глаза пол дырявили.

— Стыдно? Но не красные девицы, кабы стыдится нынче. Служить нужно. Вот задача вам: быстро облачиться в брони и занять боярский терем. Никого не впускать, никого не выпускать. Кто будет на пути вашем, бить, но не убивать, только связывать. И веревки — вот они, — говорил я. — Главное — то женская половина. Там Улита, там младший сын боярина Яким. Ни волоска с их головы, кабы не упало!

— Все сделаем, тысяцкий, — выкрикнул Боброк, первым побежавший наверх за вооружением и доспехами.

Я поспешил за ним. Нужно было иметь представление, что происходит за стенами дома-казармы. По моим расчетам, я уже опаздываю и могу не успеть взять под свой контроль терем боярина. Бои уже должны были перерасти в избиение кучковцев и сдачи в плен отдельных отрядов-наемников. Но звуки боя доносились только со стороны ворот.

Выбив на втором этаже дома пузырь в оконце, я подставил лавку, так как даже моего роста не хватало, чтобы смотреть в вырубленное отверстие, стал смотреть.

Сражение велось у ворот, прорыва княжеской дружины не случилось. При этом я не видел огромного количество воинов. Складывалось впечатление, что князь прибыл сюда всего может с двумя сотнями воинов, или того меньше. Это создавало некоторый паритет сил, так как две сотни у князя, полсотни, наверняка уже меньше, у Угрюма, а против них было не менее трех сотен воинов боярина.

В кутюрьме сражений среди княжеских стягов, я не увидел Андреевского флага — стяга Братства. Но это не значило, что братьев среди сражающихся не было. Несколько знакомых воинов, узнанных мной скорее по вооружению, я увидел.

Хотелось бы в будущем откреститься от того, что Братство участвовало в сражении. По сути, воевода выразил своим молчанием нейтралитет. Но получится ли скрыть то, что Братство и план разработало по захвату Кучково, и участвовало в операции по выманиванию из крепости части войск боярина? Нет, но вот выступить спасителем бедной и несчастной девушки, как и ребенка, в лице Якима Степановича, вполне можно, христианское же, богоугодное дело. Это и нужно сделать.

Я всматривался в развернувшееся сражение, оно было не просто кровопролитным, обе стороны стремились уничтожить друг друга, нанести, хоть какой-то урон. Я наблюдал, как один из кучковцев, с дротиком в животе, не просто оставался в седле, но и пытался хоть кого-то достать своим мечом, умирая он хотел убивать. Другой боярский ратник, проткнутый мечом, схватился за лезвие поразившего его клинка и пусть ладони почти что мертвеца истекали кровью, но воин не отдавал меч хозяину, и тогда княжеского воина рубанул по голове другой кучковец и ратник упал с коня.

Ожесточенная битва казалась столь яростной, что я уже и не делал ставку, кто именно победил бы, не будь у союзников в запасе еще не менее чем пять сотен воинов. Где они? Не столь важно, нужно свои задачи решать.

Через минут пятнадцать, я входил в комнату, самую дальнюю в тереме. Все никак не могли заткнуть Марфу, пожилую сестру боярина, она кусалась, не давала себя увести. Так тетка стремилась защитить своих племянников.

— По здорову ли, Улита Степановна? — усмехаясь сказал я, увернувшись от неумело брошенного в меня ножа.

И тут скрутило от боли в ребрах. Когда были активные действия, не ощущал особо, так, дискомфорт, а сейчас, когда перед девкой хотелось бы выглядеть молодцем, и скрутило.

— На! — ударила меня древком от копья Улита.

— На! — пришлось ударить в ответ.

— Тысяцкий, там княжеские прорвались на стене и ударили свежими силами у ворот, — вошел в комнату с новостями Боброк.

— Якима нашли? — спросил я.

— В сундуке прятался, — отвечал десятник.

— Сделай то, что нужно!.. — сказал я с нажимом и Боброк, не отвечая, пошел прочь.

У него своя задача… Та, которая повернет историю таким образом, что уже в прежнее русло ей вернуться будет крайне сложно.

Глава 3

Пронзительные, чарующие девичьи глаза злобно, но с потаенным интересом смотрели на меня. Или мне хотелось увидеть этот интерес и я его придумал? Может получилось все же заглянуть в сознание Улиты? Не столь это важно. Важнее не поплыть от такого взгляда девушки. Я взрослый человек в теле молодого мужчины, очень молодого, гормоны тут должны господствовать и сложно их обуздать. Хотелось сделать Улиту кроткой, доминировать над ней, назвать своей. Хотелось, но с желаниями своими я боролся.

Сильные женщины манят, они, как магнит притягивают к себе. Слабые и властные, сильные, мужчины почти в равной степени поддаются чарам роковых женщин. Вот только слабые уходят, не веря в то, что могут быть достойны таких женщин, сильные мужи могут так же уйти, подспудно опасаясь растерять свою силу рядом с такими ведьмами.

Есть в отношениях мужчины и женщины метафизика, то, что объяснению не подлежит, что заставляет сильного, мудрого мужчину делать глупости и вести себя так, что осознание нелепости поведения может прийти сильно позже, порой и через года, изредка и некогда.

— Ты или твои люди, вы убьете нас? — задала вопрос Улита после продолжительной паузы.

Девушка сидела на кровати и обнимала испуганного младшего брата, который уже перестал закатывать истерику, но лишь тихо всхлипывал. Из горницы вывели тетку Марфу, которая задавала тональность истерикисвоим племянникам. Вкупе с тем, что я старался говорить спокойно и доброжелательным тоном, психологическая атмосфера внутри помещения выравнивалась.

Без добровольного согласия Улиты на выход из Кучково такую операцию будет сложно осуществить. Она должна поверить в то, что ее спасают.

— Мы не собираемся тебя убивать, как и твоего младшего брата. Я хочу предложить тебе выехать из Кучково, — сказал я.

— Что с моим отцом и с моими братьями? — спросила Улита, зажимая уши своему брату и готовясь услышать самое страшное, но неотвратимое.

— Думаю, что убиты, или будут казнены в ближайшее время, — ответил я, делая вид, что не в курсе судеб старших братьев и отца Улиты.

Самый старший, Иван, мертв, это почти точно. Средний был в гуще сражения, но я не видел его смерти, как и гибели самого боярина Степана Ивановича Кучки. Вот только есть четкий приказ от меня, отданный лично Угрюму, ну и Боброку только что. Они не должны были допустить, чтобы Кучка остался жив, как и его второй сын.

Боброку еще было задание… Убить, если появится на то возможность, ростовского князя Юрия Владимировича.

И тому была причина, причем связанная с текущим положением дел на Руси. Если Юрий будет жить, то он имеет больше прав на Киев, чем Изяслав, являвшийся всего внуком Владимира Мономаха, а не сыном, как Юрий. Большая усобица при таком положении дел была бы неминуемо. Нельзя допустить, чтобы русские земли вновь погрязли в Смуте, вместо того, чтобы направить свою энергию во вне, расширяя границы и приобретая новые ресурсы.

Время до прихода монголов остается не так, чтобы и много, если прямо сейчас ничего не сделать, а допустить усобицу Долгорукого с племянником Изяславом, осаду Луцка, разорение Мурома и Рязани, продолжение чехардыс княжением в Киеве, еще большее удаление Новгорода от княжеского правления и полный переход к республиканскому… А после, если все пойдет по схожему с иной историей сценарию, состоится грандиозная усобица с битвой при Липе. Там погибнут тысячи ратников, так и не решив междоусобных проблем.

Нет, именно сейчас решается судьба Руси. Нельзя было бы многое исправить, случись так, что я оказался бы во временах перед самым Батыевом нашествием. Нет, я постарался бы, сделал все, что возможно, но не верю, что получилось. А сейчас, за девяносто лет до Батыя можно перестроить Русь.

И Кучково, как и Улита, ее брат — это очередной шажок на пути уже не становления Братства, а начала экспансии на юг, восток, есть вероятность, что и на Запад. Овладеть этими землями, московскими, — это уже создать сильную экономическую опору для Братства, которое могло бы существовать в таком случае и без эффективной поддержки извне. Следовательно, обладать большей независимостью в принятии решений.

— И за кого меня замуж думаешь отдать? Я постельной девкой не стану, так и знай, ратник… — начала возмущаться Улита.

— Тысяцкий — такой у меня чин, боярская дочь. А замуж… — и так распирало сказать, чтобы шла за меня, но… — За князя-воеводу Ивана Ростиславовича сватать стану, как того и хотел твой отец.

— Да? — удивленно спросила Улита.

— Ты ждала, что я позову замуж? — усмехнулся я, взяв себя в руки и отворачивая глаза, чтобы не смотреть на девицу и не поддаваться ее чарам.

— А ты бы позвал? А князь твой, он старый поди? А терем у тебя какой, а у князя?.. Земля добро родит? Много ль рядовичей и холопов? — сыпала вопросами девица, которой, казалось, уже не так и важно, что ее родных убили, но первостепенно важно, как выглядит воевода и богато ли он живет.

Я отвечал односложно и скупо, прислушиваясь к творящемуся за стенами терема. Дом боярина Кучки, или уже не его, казался островком безопасности в бушующем океане.

Нужно дождаться докладов о том, что происходит снаружи, и действовать дальше. Я послал своих людей на крышу терема для сбора информации. Там же должен затаиться и Боброк, который будет искать в несуществующий прицел мощного арбалета Юрия Владимировича, как и Кучку с его сыном.

Но и без точных сведений можно с уверенностью говорить, что процесс сопротивления кучковцев закончился, а начался процесс их избиения. Крики людей, чаще всего с мольбами о милости, топот и ржание коней, снующих хаотично, у терема и пот всему детинцу, приказы княжеских командиров по принципу «руби их всех, в плен не брать» — все это свидетельствовало о том, что был Кучка, на весь вышел.

Бедная старушка с косой, несчастная Смерть… Сразу, на небольшом клочке земли, не менее полтысячи человеческих жизней ей придется употребить. После такой обильной пищи у Смерти может начатьсянесварение.

— А ты… ты хотел бы взять меня женой? — спросила Улита, неожиданно для меня, схватив мою руку.

— Да, — неизменно лаконично отвечал я девушке.

— А-а! Ну, понятно, — многозначительно отвечала Улита, отбрасывая мою ладонь, которой только что дарила тепло своей руки.

И что ей понятно? И зачем эти вопросы? А еще в то время, как во дворе режут людей, и девка это не может не слышать, она спрашивает о моем желании женитьбы? Это либо сумасшествие, либо Улита за таким трепом скрывает свои страхи. Хотя… все равно. Не орет, не исполняет тут капризную царицу, ну и ладно.

— Тысяцкий! Все получилось! — в горницу, практически вынося напрочь двери, ворвался Геркул. — Вот ты, вот я, вот…

Витязь-брат осекся, посмотрев на Улиту. На эмоциях Геркул мог и всю подноготную моего витиеватого плана рассказать, причем рядом с теми ушками, которые о плане не должны были вовсе слышать.

— И я рад тебя видеть, — сказал я, обнял Геркула и шепнул ему. — При ней не говори ничего.

— А мой отец? — вскричала Улита. — Как он?

— Погиб, — сказал Геркул, при этом скорчил такую гримасу скорби и печали, что только в драмкружке школьном играть на вторых ролях.

И тут и деваха, и ее брат выдали акопельно «Плач Ярославны». Мы с Геркулом только переглянулись и пожали плечами. Помер «Максим», ну и хрен с ним, за копали его «мать его…». Так должно было случиться, это и произошло. А меня распирало спросить еще и про Юрия Владимировича, но не стал. Если и это событие случится, так вообще все удалось и можно строить планы на далекое будущее.

— Пошли! — сказал я, не желая находится более в горнице с пока выжившими детьми боярина Кучки, тем более, что те начали слишком громко рыдать.

Пусть поплачут, это еще не понимают, видимо, что их участь окончательно еще не решена. Тут многое зависит от того, как себя поведет князь. Зная вспыльчивый и горделивый характер Юрия Владимировича, он может и на конфронтацию пойти, если встретит с моей стороны, со стороны Братства, препятствие в деле присвоения Кучково, и больших территорий вокруг его.

Мы с Геркулом вышли из горницы Улиты, осмотрелись, кроме нашей стражи чуть дальше, на входе на женскую половину терема, никого не было. Первым вопрос задал я:

— Как настроен ростовский князь?

— Как ты говоришь, рвет и мечет. Он настроился уже на то, то владения Кучки будут его, — отвечал Геркул. — А тут понимает, что дети боярина живы и их убийство — это уже серьезный грех, да еще и при свидетелях: мы с тобой и наши люди и есть свидетели.

Иного я и не ожидал. Вопрос только: насколько далеко в своих желаниях может пойти князь? Не закружится ли у него голова от успехов. Подумает, что разгромил сильный боярский заговор, тут еще и рязанско-муромские князья вступили в переговоры, а половцы и мордва, которых они привели на русские земли, скорее всего, уйдут в своих кочевья, зима все-таки. Так чего с Братством общаться, можно же так же разгромить.

— С князем нужно было решать! — сказал Геркул, посмотрел мне прямо в глаза. — Раз и навсегда.

Я посмотрел на витязя-брата, но промолчал. Разговор с ним о роли ростовского князя был и намеков прозвучало немерено. Переходы, длинной в неделю и больше, дают много времени для разговоров — почти что единственным развлечением в пути. Ожидал я от Геркула такого предложения, что Юрия Владимировича можно под шумок и того… Но я все еще надеялся на то, что проблему с князем решит один лишь выстрел Боброка.

В это время подошел воин, посланный разведать обстановку во дворе усадьбы и в целом по Кучково. Все, как и предполагалось. Уже закончился, или почти закончился, разгром боярского войска. Часть воинов Кучки, судя по всему, закрылась в домах-казармах и хотят вступить в переговоры, ну а тех, кто не успел укрыться, или продолжал сражаться, добивают. Начинался грабеж, в котором мы должны были участвовать не на последних ролях. Но пока в отстающих.

— Тысяцкий, княжьи люди собираются вышибать двери в тереме и идти на приступ, — с нотками паники сообщал прибежавший десятник, должный следить за входом в дом боярина. — Нам как? Бить их? Али как? Прикажешь будем биться!

— Мой выход, — сказал я и, поправив кольчугу, надев шелом, поспешил на двор.

Два десятка воинов присоединились ко мне на выходе из терема. Это все те же ратники Фомы и десяток Боброка, без самого десятника. Главный вход в терем распахнулся и моему взору открылась толпа ратников, которые ощетинились копьями и мечами, направленными на воинов Братства.

— Уберите оружие! — выкрикнул я, добавляя в свои слова максимум властности, насколько только мой нынешний голос способен.

Подействовало лишь частично. Оружие княжьи люди не убрали, но пыл несколько поумерили и оставались на своих местах, молчали, давая возможность говорить без надрыва.

— Мне нужно переговорить с князем, а пока вы оставите меня и моих людей в покое, — говорил я решительным тоном.

— А ты кто таков? — прозвучал вопрос, я даже не заметил кто спрашивал, будто это был озвучен коллективный интерес.

— Я тот, кто право имеет и говорить и требовать. Я тысяцкий Братства Владислав Богоярович, — не без доли пафоса заявил я.

Пошли шепотки. Слухи разносятся в этом времени быстро, даже удивительно как именно. И о том, что в Братстве, почитай, третьим по значимости человеком является некий отрок, явно знали многие. Знали, но я своим лицом особо не торгую, чтобы узнавали, как киноактера какого. Но есть еще нюанс — в существующей реальности просто невозможно приписывать себе чужое имя. Это выходит за рамки понимания и восприятия людей. Может подобное явление и стало, станет, в будущем залогом успеха всякого рода лжедмитриев. Так что если я сказал, что являюсь тысяцким Братства, так оно и есть.

— Что происходит? — послышался голос, который я узнал, несмотря на то, что слышал его лишь раз.

На красивом вороном коне к нам поскакал княжич Андрей Юрьевич. Юноша, но полный величественности и важности, прогарцевал между воинами Братства и княжьими, взирая то на одних, то на других. Заострил он свое внимание и на мне.

— Мне не по душе хитрости всякие, тысяцкий Владислав, и думаю я, что ты решил обмануть и боярина Кучку, ныне почившего и отца моего. Нам нужно говорить, моему отцу нужно с тобой говорить. Следуй за мной, тысяцкий! — сказал княжич и направил своего коня к воротам.

Коня я нашел быстро, просто отобрал у одного воина из сотни Геркула. Андрей Юрьевич не оставил возможности ему возразить, ускакал и нужно было догонять княжича.

Проезжая двор, а после и выезжая из ворот детинца, я видел множество трупов или же корчащихся в предсмертной агонии людей. Даже сотня погибших — это уже ужасающая картина, а тут было не менее трех сотен воинов. Кто-то нашел свою смерть на лестнице, штурмуя ее, кто-то лежал с обезображенным лицом и головой, опаленной до черепа из-за действия кипящего масла.

Вот и потеряла Русь еще три сотни убитыми тут, у ворот, да не менее двух сотен в иных местах в Кучково. Если прибавить к тому, что три сотни загублено было во время ловушки, устроенной старшему сыну бояринаКучки, Ивана, то чуть ли не серьезная часть потенциального общерусского войска погибла. А возьми эти ратники, да пойди на мордву, черемисов, даже булгар или помогать остаткам славян, которых уничтожают германцы… И не надо убивать, не обязательно кровью действовать. Большие и сильные армии могут быстро принуждать к миру, нужному Руси миру и фактом своего присутствия.

А князь… трусоват. Ну а как еще можно расценивать то, что он стоял с частью своих войск в полуверстве от Кучково? Ну или осторожен не в меру, по нынешним-то временам. Он так и не ввел часть своей дружины в бой. Возможно даже опасался того, что Степан Кучка прорвется и нападет на его, на князя.

— Что за игру затеяли вы? — спросил князь Ростовский, как только я лишь обозначил ему поклон. — За кого ты и твое Братство? Вы против меня? Того, кто дал вам приют?

— За Русь и христианство православное стоит и будет стоять Братство, — отвечал я.

— Ты за кого принимаешь меня, отрок? Нечаговорить, как византиец какой, не оплетай меня словесами! — взъярился Юрий Владимирович.

Я выдержал и взгляд княжий, полный гнева, и его напор. Ну не действуют уже на меня такие вот крики да оры.

— Говори! — потребовал князь.

— Ты знаешь, Юрий Владимирович, на чем Кучка обогащался? На что войско нанял такое, что тебе большую часть дружины взять пришлось? — спрашивал я князя, но его ответы мне не нужны были, я продолжал говорить. — На Братстве он нажился. Пусть твои люди полоняных поспрашивают, и те скажут, что многие воины и обозы шли к нам, в христианское Братство, но Кучка людей перекупал. Даже скажу чем заманивал людей — обозами, теми, что князья русские слали нам, снова же Братству.

— И ты хочешь забрать все себе? — рассмеялся князь, а ему вторили иные люди, что так же присутствовали в княжьем шатре на разговоре.

— Все ли? Нет все я забрать по правде и чести не могу. Но забрать свое, при том не обидеть сирот боярских — это мой долг христианский. И кто я такой, чтобы сомневаться в своем долге, или не исполнять его⁈ Между тем, утварь столовая, злато и серебро — они твои. Коней поделим, припасы так же. Только мой отец прислал мне из Галича пятнадцать возов всякого, прежде соль, но и оружие и коней и ткани. Это один из многих обозов.

— И что будет, если я все заберу? — усмехнулся князь. — И коней, оружие, соль твою?

— Прежде я не могу отдавать своего, как не могу отдать и то, что принадлежит Братству. Что скажет митрополит, что скажут князья, которые присылали помощь нам? Твой брат присылал так же. Они присылают нам, а забираешь ты… И ты, княже, сам понимаешь, что Братство не так и беспомощно нынче. У нас больше пяти сотен воинов… БОЛЬШЕ пяти сотен, — сказал я, приготовивший к самому худшему.

Прозвучали, пусть и завуалированно, но угрозы в адрес властителя Ростово-Суздальской земли. Ну а как иначе? В ином случае никто с тобой считаться и не станет, если за тобой нет силы, если ты сам не часть большой силы. Тут не грех и прикрыться митрополитом, намекнуть, что можно и сторону изменить и вместе с рязанско-муромскими князьями обрушиться на Юрия Владимировича, если тот поведет себя по-скотски. Даже припугнуть тем, что политический вес ростовского князя упадет, когда узнают, что он, как тать лесной, перехватывал обозы Братства христианского.

— Ты заберешь часть… Никакого серебра, ни утвари домашней не возьмешь себе. Коней делим тебе треть от всех, — скрепя зубами говорил князь. — Я вижу, что сделано Братством для моей победы, которая и так бы состоялась, но не быстро и большей кровью, чем нынче. Но ты и твои братья на МОЕЙ земле. Это следует помнить. Я жду воеводу к себе на разговор. Все…

— Что с людьми, князь, с кучковскими, и теми воинами, что закрылись в домах? — спросил я.

— Что? Тебе милости моей мало? Каких людей ты забрать собрался? — заорал князь. — Мне Братство поперек горла становится. Дождусь еще, что василевс и патриарх Константинопольский ответит на этот Орден ваш. Не ересь ли это. Пока живите, но я жду ответа. Людей хочешь спасти? И это не по-христиански, а выгоды ради! Забирай! А дале посмотрим еще…

Чего только человек во гневе не выдаст! Оказывается, Юрий написал в Константинополь, чтобы спросить про отношение к Братству у патриарха и василевса-императора? Какой молодец! Не решается обрушиться на нас, так как Братство вроде бы под защитой русской церкви. Но русской то она еще не стала и Климент Смолятич-митрополит, по сути, узурпатор митрополичьего стола, пусть и поддержанный епископами Руси, но нет у него благословления константинопольского патриарха.

В таком ключе, весьма возможна религиозная война на Руси, инициатором, вернее, первопричиной которой станут мои действия. Возьмет, да подымет знамя истинной, греческой, церкви Юрий Владимирович, к нему присоединиться вассал Византии — Галич, там еще найдутся желающие. Те же черниговские и новгород-северские Ольговичи обиженные на Изяслава пойдут за Юрием Ростовским. Опять Смута… Нет, кончать нужно с Долгоруким.

Через два часа большой обоз из почти пяти десятков возов и более чем четырех сотен людей уходил из Кучково. Люди оставляли свои дома для полного разграбления княжескими воинами. Я забирал всех ремесленников, которые только остались в живых и не додумались вступать в ряды боярских дружинников. Забрал я и почти шесть десятков ратников, которые поспешили дать клятву Братству, пусть я и был против такого. Эти воины даже предоставили грамоту от Волынского князя, который и послал их для вступления в Братство. Пусть пока идут со мной, но без серьезных испытаний на верность и прочность, они не станут братьями.

А еще… в крытой повозке, на манер используемых в этом времени половцами, ехали три человека, явно не военных, да и с такими руками, что и в ремесленники их не определишь. Эти руки может только веретено, да иголку держали. Это была тетка Марфа, взять которую слезно попросила Улита, сама дочь убитого боярина ну и наследник Кучково — Яким. Земельное право на Руси сильное. Если наследник есть, а еще есть за ним сила, то можно и обратно усадить представителя рода Кучки в Кучково, даже если тут уже будет Москва.

На выходе из городка, нас не проверяли, хотя при погрузке вещей и ценностей споры возникали. Я демонстративно запрещал брать серебро и золото. Был же уговор об этом с князем. Но вот шкуры, бронзовые предметы, свечи, ткани, одежды, в том числе и сундуки боярина, это оставлять не могли, забирали. А еще много комплектов вооружения, доспехов, стрел и луков.

Князь не удосужился попрощаться, лишь прислал своего наручного, чтобы тот передал небольшой пергамент, на котором было написано, нет… предписано воеводе явиться пред ясные очи князя и объясниться. Это можно было бы счесть и за унижение, так как Иван Ростиславович ни разу не вассал, не боярин Юрия. Но точно пока обострять не нужно.

Забрать всех людей мне не дали. Какого-то оружейника, видимо, прославленного, княжич Андрей Юрьевич сам вытянул из обоза, чуть ли не начиная битву с моими братьями-ратниками. Но и без такого мастера, даже на вскидку, было немало ремесленников, которых еще нужно пристроить к делу, да жилье предоставить. Придется рубить избы прямо зимой.

— Были среди боярских ратников, кто сбежал? — спросил я, поравнявшегося со мной Боброка.

— Были, — отвечал десятник.

— Это хорошо, на них, если что и подумают. Сделай, наконец, что должно! Но только уйти, если что от погони, или подожги свое лицо, чтобы не признали, если провалишься, — сказал я Боброку и оставил его, поспешил высказать свое «самое-самое» удовольствие Улите.

Мы уже в четырех-пяти верстах от Кучково, можно особо и не скрываться в повозке. А так ли эта девушканужна воеводе? А так ли он нужен ей? А мне? Нужна ли?

Глава 4

* * *

Боброк был из людей, которые не могут служить, если не понимают за что и во имя чего это делают. Пытливый ум парня требовал разъяснений, почему именно так нужно поступать, а не иначе. Между тем, о чем сам десятник не особо догадывался, он был внушаем, поддавался уговорам и манипуляциям. Достаточно было затеять с Боброком разговор, с толикой пафоса, выразительности фраз, приправленный аргументами и фактами, и десятник быстро проникался, становился ярым сторонником того, что ему внушают.

Но нельзя сказать, что подобное — это лишь отличительная черта самого десятника, нет, это такое время на дворе, полное суеверий и еще не привитое качественной прививкой от лжи, хитрости, лести и других приемов одурманивания сознания человека. К чести людей средневековья, нужно сказать, что и в далеком будущем, так же далеко не всегда действовала прививка. И там будут секты, зомбированные сознания, уловки и обманы политиков, в которые все равно многие люди верят. Ну а как же иначе? Если не верить всему и каждому, то и сойти с ума можно.

Так что-то, что собирался сделать Боброк — это, как он для себя решил, его собственное дело, его миссия. Ну а как же? Ведь главное — это сильная, неделимая Русь, способная стать большим, чем есть на данный момент. Свары князей не дают возможности русским землям прирастать. Значит, нужно мирить князей, или отправлять на Суд Божий.

А ведь нужно еще избавляться от половцев, которые медленно, порой ускоряясь, подтачивают могущество Русской Земли. Нужно решать, причем срочно, вопрос с Булгарией, которая перекрыла международную торговлю для Руси и сама обогащается на этом, провоцирует и организовывает набеги на русские земли, чтобы ослабить своего конкурента. Просто необходимо хоть что-то сделать с тем, что германцы уничтожают родственные Русской Земле славянские племена, могущие стать плечом к плечу с Русью… стать Русью. Было бы неплохо основать и православное государство где-нибудь в «Палестинах», ну не все же латинянам шастать у Гроба Господня.

За время общения с тысяцким Владиславом все эти нарративы были вбиты в голову Боброка, как вбивают сваи при строительстве причала: мощно, глубоко, чтобы долго продержалась конструкция. И не только десятник проникся стремлениями и речами крайне странного отрока Влада, устами которого говорит старик. Многие теперь понимают точно, за что готовы воевать и умирать. За веру, единую сильную Русь и за будущие своих детей!

И он, Боброк уже свою войну за это самое будущее ведет.

— Пора уже? — спросил напарник Боброка, Елдаш.

Как же он раздражал десятника! Задавал неимоверное число вопросов, быстро уставал, во всеприготовления старался сунуть свой курносый нос. И никакого уважения и хоть доли субординации. И зачем именно этого Елдаша взял с собой Боброк? Наверное, потому что не жалко его потерять?

Елдаш был типичным представителем племени меря. От каждого рода боярин Кучка затребовал по одному-двух самых сильных молодых мужчин, чтобы в последствии сделать их своими воинами. Вот таким и был Елдаш. На тело — большой и грозный, на разум — скупой и ущербный. По крайней мере, именно так считал Боброк, которого сильно раздражал напарник.

— Ждем! — сказал десятник, укутываясь в овчину.

Все же лежать на снегу, даже скорее всего, в снегу, холодно. Особенно, когда ждать, почти что и не шевелясь. Второй день Боброк, таская за собой горе-напарника выслеживал передвижение княжеской дружины, изучал поведение князя, как устроена охрана при переходах. И вот что он уже понял — то, как организовывает переходы воевода Иван Ростиславович более правильно и безопасно. Гордость брала Боброка, что он не только на правильной стороне, но еще и более разумной.

Может быть потому воевода-брат тщательно следит за соблюдением порядка при переходах, что Ивану Ростиславовичу Берладнику постоянно приходилось перемещаться по враждебным землям: печенегов, половцев, торков. Ну а князь Юрий Владимирович на своей земле и после разгрома боярского заговора он не чувствует опасности вовсе. Право же, ну не будет же по собственному дому Юрий ходить в кольчуге и со щитом!

В любом случае, поведение князя было на руку Боброку. Десятник уже понял, как и где можно подловить Юрия Владимировича, высчитал и рассчитал и свои силы, дальность, определил пути отхода. И все равно было боязно. Нет, не за свою жизнь, которую десятник был готов положить на алтарь общего дела, а потому, что могут узнать его, если поймают. Успеет ли он себя убить, да еще так, чтобы не быть опознанным? А сможет ли это сделать? Нельзя, чтобы появились прямые доказательства в отношении Братства, пусть все думают про мстителей-людей погибшего Кучки.

— Дай мне выстрелить! — потребовал Елдаш.

— Ты стреляешь, если я промахнусь, или попаду, но в ногу-руку, — прошипел Боброк.

Они уже больше трех часов ждали на пригорке появления княжеской дружины. Десятник высчитал, что-то время, которое Юрий Владимирович проводит в седле, как раз должно припасть на проезд извилистого поворота в лесу, который окружали заросли и болота, но где была и холмистая местность. Иной путь, ну или дорога, был, потому Боброк мог и безрезультатно прождать проезд князя, после вновь планировать покушение, исследуя дороги до Ростова. Но тут удача все же прикоснулась к десятнику.

— Товсь! — приказал Боброк.

— Чего? — переспросил Елдаш, не знавший, конечно же, звучаний команд, которые уже внедряются в сотне тысяцкого Влада.

Боброк не обращал внимания на свой говорящий и копошащийся раздражитель. Он поправил на голове белую накидку, чтобы не быть замеченным, после стал выцеливать князя. Как правило, если ростовский властитель не отдыхал на оборудованном для него возу, то возглавлял колону своего воинства, гарцуя на поистине великом коне.

Шагов пятьдесят, не больше разделяло расстояние от жертвы и убийцы… карающей длани, строителя будущего Руси. Последняя формулировка больше нравилась десятнику. Он верил в то, что все делает правильно. Удачность места для покушения также определялась двумя факторами: Боброк со своим напарником размещался на возвышенности метров в тридцать над тропой, по которой должны пройти княжеские воины, ну и, соответственно, сам князь. Тут же есть спуск к зарослям леса, к полянам, где можно проскакать уже и на коне. Так что и стрелять удобно, и уходить сподручнее. Пока это княжьи ратники еще взберутся на холм! Пока сообразят куда им бежать! К этому времени Боброк уже рассчитывал во весь опор уходить на отдохнувшей и сытой лошади, да еще и с заводным конем.

— Вон он! — возбужденно чуть ли не выкрикнул Елдаш.

Боброк пшикнул на своего напарника и стал делать частые вдохи-выдохи. Вот князь остановился у заваленного сухого дерева, которое с таким трудом повалили и притащили десятник с бывшим боярским ратником, вот Юорий раскрылся и смотрит на вершину холма…

Глухой звук сорвавшейся с крючка тетивы запустил финальную часть плана покушения на Юрия Владимировича Ростовского. Массивный болт самого мощного арбалета, который только был найдет в оружейных комнатах Кучкова, устремился навстречу с плотью князя. Еще нужно не только попасть, но и пробить шубу, которая неизменно была на Юрии в переходах. А там…

Любое попадание в плоть должно стать смертельным для Юрия Владимировича. Наконечник болта был измазан вонючей субстанцией, взятой у полуразложившейся крысы. Так что заражение неминуемо. А тут такой уровень медицины, что без шансов. Тем более, когда ранение будет получено в двух-трех днях пути до Ростова, а в дружине лекарей не сыщется.

— Есть! — сказал Елдаш, когда увидел, что арбалетный болт, пущенный Боброком попал князю в район груди и ростовской властитель слетел со своего коня.

Парень так увлекся просмотром последствий от выстрела десятника, что не заметил, как Боброк достал нож. Воин-инок Братства накинулся на своего нерадивого, уже бывшего напарника, и ловко перерезал ему горло. После Боброк вложил нож, с острия которого капала кровь убитого Елдаша, ему же в руку, чтобы сложилось впечатление самоубийства, оставил свой разряженный арбалет, перехватил оружие парня и, захватив белые материи, рванул прочь.

Боброк старался идти по тем следам, которые же были оставлены на снеге, чтобы меньше чего указывало на присутствие тут еще кого-то кроме воина боярина Кучки, который «отомстил князю, убив того, но и, чтобы не попасться в руки княжьих людей покончил с собой».

Жалко было оставлять коня Елдаша, но это необходимо, не поверят же в то, что мститель прибыл сюда пешком. Жалко было и потерять хороший, мощный арбалет, но это неотвратимо, чтобы хоть сколько отвести подозрение на участие в акции Братства. Потому бедолагу Елдаша и тащил Боброк с собой на операцию.

Подгоняя себя, десятник бежал прочь. Уже должны были забраться на холм княжьи люди. Еще полминуты-минуту и они могут отправится в погоню, даже если и будут уверены в той версии произошедшего, котораяинсценировалась и предоставлялась для просмотра и принятия на веру.

Кони стояли примерно в полверсты от места акции, так что пришлось поднапрячься. Боброк себя утешал тем, что у него должна быть лучше физическая подготовка, чем у его противников. Тем более, следы были путанные, они с Елдашем ходили в разные стороны, но по одиночке, так что не сразу преследователи и выйдут на нужный след, если только их поведет не сам Господь Бог. Но он же на стороне Боброка?

Через пять часов скачки, на ходу меняя коней, чтобы те не исдохли от усталости, Боброк позволил себе передохнуть. Чуть овса было на одном из коней, так что животные чуточку подкрепятся, да и у самого десятника лежало добротное, подкопченное сало с травами, еще идобрая краюха хлеба. А жизнь-то удалась!

*………….*………….*

Дорога назад казалась мне исходом евреев из Египта. Но тут было иное: исход, или попытка исхода, племени мерь со своих земель. Может я что-то и не так сделал? Смотрю на этих людей, старост, простых крестьян, они чуть ли не боготворили Степана Ивановича Кучку, искренне рыдая, что боярин погиб, а после искренне радуясь, что осталась жива его дочь Улита и младший сын боярина Яким. Любили тут Кучку, и не особо понятно почему. Может то, что свой, из мери?

При этом люди крестились. Да, слышал я и поминание богов, кстати чаще славянского Велеса, но и крестились же. Так что край вполне свой, православный.Некоторые старосты со своими семьями присоединялись к нам по пути, конечно с моего разрешения. Разбавить на своих землях черемисов и беженцев с юга, я посчитал хорошей идеей. Как прожить только, прокормиться? Так уже почти что сто телег ехало, еды в них было немало. Ну а надо, так средств на то, чтобы купить по почти что любой цене провизию, у меня хватало.

— Где я буду жить? — меня нагнала Улита, лихо управляющаяся с конем и то и дело, но достававшая меня расспросами.

— Мой дом должны отстроить. Там две горницы я выделю тебе и брату с теткой Марфой. Пока так, а там решать будем, — сказал я.

— Я за старого князя-воеводу не пойду, так и знай. Сватай меня к кому иному! — чуть ли взвизгнула девица.

— С чего именно я должен тебя сватать? Не проще ли тебя придушить? — говорил я, уже преизряднораздражаясь Улитой.

Раздражение было, но при этом имело место возбуждение от общения и созерцания девицы. Хотелось отослать Улиту куда подальше, одновременно, ее не хотелось покидать. Странное, конечно, мое отношение к девке. Как пелось в одной песне из будущего «я люблю и ненавижу». И пусть о любви говорить не приходится, но влечение было явным. И как жить под одной крышей? Чувствую я так могу наглотаться этого наркотика — общения с Улитой, — что спрыгнуть «с иглы» без ломки не получится.

— Мне мыльня нужна. У тебя мыльня есть? — спрашивала девица, а у меня начали всплывать образы…

— Должна быть. Уходя в Кучково повелел поставить, — отвечал я.

Может и не такая она уже и важная кобыла, чтобы ее не оседлать? Да и к девственности в этом времени не так, чтобы сильно строго относятся. Все еще христианская мораль с множеством запретов не стала доминировать, женщины более-менее свободны, как и нравы. Это после, ко времени Ивана Грозного, женщин должны будут запереть на своей половине дома и чтобы не показывались на глаза, пока муж не призовет для утех своих. А сейчас бабы все еще говорливые, гонорливые, да строптивые, если только не познали голод.

— В баню мужики и бабы могут одновременно ходить. Это не зазорно. Без этого… ну что между мужем и женой происходит… конечно, но вместе мыться можно. Вон и тетка Марфа с отцом моим вместе мылись, а они брат и сестра. И я с братьями мылась. Так что знаю, как там у вас, мужей, все устроено, — Улита засмеялась.

Ведьма, не иначе. Ведь она мастерски играет моими эмоциями, не осознанно, интуитивно, используяприродные таланты. Как тут не поверишь в высшие силы, если уже при рождении такие вот Улиты получают сверхспособности повелевать мужчинами? И понимаю, что не будь я уже познавшим целую жизнь человеком, так уже стал бы покорной игрушкой в цепких пальчиках молодой еще, незамужней, девушки. Мне-то и сейчас нелегко устоять.

— Я вижу, я чую, что люба тебе. Это мой дар, чуять, как ко мне относятся. Но ты… Ты сопротивляешься, почему? — тон Улиты, вдруг, стал очень серьезным.

Такая перемена в тембре голоса, поведении, могла и с толку сбить. Чего там… И сбила. Так что я посчитал за верное взять паузу и несколько помолчать, приходя в себя. Шла атака женскими чарами во всем направлениям.

— А у нас может быть будущее? — предельно серьезно, будто разговариваю не с великовозрастной, но все же девчонкой, а с мудрой женщиной, говорил я. — Мы убьем друг друга, так как я не покорюсь, а ты слишком строптивая. У нас будет безумная близость, мы будем страстно относится друг другу, но это не семья, это… сумасшествие.

— Ты говоришь, как старик, — буркнула Улита и отвернулась. — Если люба тебе, то не отдашь никому!

Вот так. И пойми этих женщин! Две, хоть и три жизни проживи и все равно не сможешь предугадать, что в женских головах, или где у них, в каких частях тела, мысли роятся. То дня два рыдала с перерывами на то, чтобы сказать, что я не достоин ее, хотя я и не набивался в «достойные». После вот… чуть ли не признание в любви.

Прибыли мы домой только через полторы недели после того, как вышли из Кучково, хотя тут идти-то всего ничего. Пришли, а Владово, словно грандиозная сплошная стройка. Нужно будет обязательно выделить Ефрема, который остался на хозяйстве, да сына Крота, который так же развил бурную деятельность.

Что сразу бросается в глаза, наравне со строительством, так большое количество детей. Они сновали туда-сюда, те, что по старше пробовали помогать мужчинам тягать бревна и обтесывать их. Даже женщины и те работали на сложных, мужских работах. Все-таки из тех детей и женщин, которые некогда были нами гонимыми из леса, многие прибились именно во Владово. Местные исподволь, но помогали своим соплеменникам.

Нужно все-таки давать названия поселениям. Владово — это первоначально только селение местных черемисов, но уже три деревни организовано, а еще и детинец с моей усадьбой. Будет так: Земля Владова пусть разделится на селение Кротово, с черемисами, Беглянково, с беженцами, Кузнечное, с ремесленниками и иными.

— Боярскую дочь определите в мои покои, сына Кучки туда же. Пусть Марта накормит их досыта, да выделит две комнаты, — давал я распоряжения Ефрему. — А я к Маске поехал.

Наказав всем обустраиваться и занимать уже построенные три большие дома-общежития, я поехал ккузнецу Маске. Мне было важно узнать, как идут работы, определить именно там, что построено и насколько кузнечный комплекс эффективен. А еще пусть мой главный кузнец-драчун забирает к себе всех кузнецов и бронных дел мастеров, что прибыли со мной. Размещает их, решает вопросы первоначального кормления и все сопутствующие. Он над ними будет главным, а я уже через неделю должен увидеть работающий мой заводик. Чтобы не хуже, чем в Гомие было!

— Биться будем? А то и не с кем размяться, как ты уехал, — встречал меня Маска. — Ефрем твой… Подучи его, может чуть больше продержится.

— У тебя мало работы? Не успеваешь устать, что в драку лезешь? — усмехнулся я, обнимаясь с кузнецом.

— Пошли в дом! Мне тут кабана принесли… Домашнего, с салом и мягким мясом. Будем лакомиться, — сказал главный кузнец моих земель и, так себе, не ласково, подтолкнул.

— Медведь… И пришибить своим гостеприимством можешь, — сказал я, последовав в дом.

Вот и ответ, почему в целом ворохе дел, я выбрал именно поездку к Маске. Приятно у него. Этот мужик из тех, кто к себе близко не подпускает, но если уже ворваться в его ближний круг, то «задружить» может и до смерти. Нравится мне такой подход в людях, пусть я сам несколько иной, вообще стараюсь не пускать к себе в душу людей. Больно расставаться с друзьями… навсегда, лучше видеть в своем окружении не друзей, а попутчиков. Но и мне, как и любому человеку, свойственно доверяться, искать место, где хорошо.

В целом, работа на кузне кипела, а Маска был настроен на реализацию грандиозных планов. И даже то, что ему следует заняться организацией целого кузнечного цеха и стать над семью мастерами главой, не смутило деятельного кузнеца. Я заприметил заготовки на плуги, готовые три косы, серпы, несколько шлемов по моим подсказкам, пики. И не верится, что один человек столько уже смог сделать.

Вернувшись домой через часа четыре, я встретил Марту на входе в свой терем. Уже отстроенный, но сильно уступавший тому, что я видел у боярина Кучки, в раза так три уступавший, все равно новый дом впечатлял. Но ничего, лиха беда начало, еще отгрохаю себе хоромы.

— Бояриня-хозяйка повелела… — начала было раболепным голосом говорить Марта, но я ее перебил.

— Кто? Эта курица уже боярыня в моем доме? — взъярился я.

— Так сказала Улита Степановна, — отвечала Марта.

— Где эта курва? — выкрикнул я.

— Так в бане она, перво-наперво повелела истопить мыльню, — отвечала Марта.

С решением жестко одернуть зарвавшуюся девицу, я, не задумываясь, направился в баню. Хотелось выпороть Улиту, которая… Да не знаю я, которая. Просто выпороть и все… И понимал же разумом, что это иррациональный порыв, слишком эмоциональный, чтобы быть разумным, но пошел прямиком в баню.

Распахнув двери, войдя в предбанник, я даже не обратил особого внимания на то, что женские вещи были разложены на лавке, даже ночная рубаха снята.

— Ты! Да что ты себе, сука, возомнила! — начал было я отповедь, но резко замолчал и встал, как вкопанный.

Стройная, с красивым, как мне нравится, подтянутым телом, белоснежная, вся такая… естественная, желанная. Улита стояла посреди бани обнаженная, лишь ее длинные, густые светлые волосы чуть прикрывали оформившиеся груди.

— Иди ко мне! — потупив взор, прошептала Улита, показавшаяся мне такой невинной, желанной.

Кровь отринула от головы и устремилась ниже, к тем участкам тела, которые были не способны думать, но лишь стремились действовать.

— Я твоя, но я должна оставаться девой. Ты обещаешь мне оставить меня девой? — шептала Улита, а я рваными, судорожными движениями стал снимать с себя одежду, даже порвал рубаху, так торопился.

«Не правильно это, не нужно это!» — говорили мне остатки разума.

Но я не хотел более прислушиваться к разуму. Ну мы же так… поиграемся только, девой оставлю ее, а об остальном, так и не узнает никто, наверное.

От автора: Вражеский дрон оборвал жизнь. Мое сознание перенеслось в 1982 г. Я солдат-срочник взвода вожатых караульных собак. Мой пёс меня не признает, а деды пытаются подмять: https://author.today/work/391279

Глава 5

— Готовой уже выделанной одежи взяли на три сотни человек. Теплой одежи из Кучково не более сотни, — докладывал Звяга.

Содокладчиком выступал Арон. Этих двух людей я и видел своими заместителями по экономическим вопросам, или просто управляющими. Теми, на кого я повешу все проблемы производства и сбыта продукции.

Звяга был из тех старост, которые пришли с земель боярина Кучки. Приближая к себе именно этого человека, я ориентировался на то, что староста Звяга менее остальных был привязан к семье Кучки. После ему был и задан прямой вопрос о том, как Звяга отнесется к тому, что Улита, как и Яким Степанович, будут обижены, мной ли или еще кем, не важно. Ответы мне понравились, а фальши я не заметил.

Это, конечно, не значит, что ее, лжи в словах старосты, нет. Звяга мог хорошо скрывать злые умыслы, ну так и я не передаю ему свою казну. Пока что он только собирает сведения, занимается подсчетом материальных благ. А дальше посмотрим. Будет приносить пользу — пусть остается на руководящем посту, нет… Всякое может случится…

Уговаривать Арона работать на меня не пришлось. Я забирал все его серебро за то, что поеду выручать Рахиль. Так что купец оставался без средств к существованию. И пока он соглашался работать на меня лишь вынуждено, ничего, скоро у меня будут такие товары, что Арон еще в летописи войдет, как богатейший купец Руси.

Я решил лично отправится за Рахиль. Правда, здесьимеет место быть совмещение миссий, так как по весне мы с воеводой едем в Киев на встречу с митрополитом, да еще и со специальным посланником василевса-императора Византии должны встретится. А от Киева до половецкого Шарукани ближе, чем от Ростова до Новгорода. Вот я и думал сперва отправится за Рахиль, а уже позже, с ней остаться в Киеве и дожидаться воеводу.

— Что ты скажешь мне, брат-витязь Геркул? — спросил я.

— Вооружить и снарядить мы уже сейчас можем три сотни ратников. Хорошо вооружить, не хуже и княжьих дружинников, — несколько горделиво говорил Геркул.

— Где только взять ратников? — пробормотал я задумчиво. — Но продовать брони и оружие не будем.

— Если есть меч да кольчуга, то и найдется тот, на кого это можно одеть, — изрек витязь Геркул.

— Набрать можно молодых да сильных в селениях кучковцев, хоть и тысячу. Тем более, что уже готовилось ополчение, а почивший боярин направлял своих ратников, и те обучали людей, больше отроков, им нынче по шестнадцать лет, но в дружину так и не успели войти, — вполне себе не глупый вариант развития выдал Звяга.

— Они из племени меря? — спросил я.

— Христиане православные, — ответил Звяга.

Я усмехнулся. А хорошо он так меня одернул.

— Витязь-брат, — обратился я к Геркулу. — Займись этим делом, или поставь кого из иноков-братьев заниматься. Пешцев набирать станем, три сотни пока.

— А прокормим? — засомневался витязь.

Я не ответил, а лишь выразительно посмотрел на Арона и Звягу. В их обязанности как раз и будет входить развитие поселений и обеспечение населения всем необходимым. Эту зиму проживем без особых проблем с продовольствием, а вот дальше… Но озимые уже посеяны, яровое зерно для посева в наличии и даже перебирается, выделяя большие зерна. Коровы должны отелиться, свиней решили забивать только на Рождество, и то немного. Да все будет хорошо, если не лениться.

А что касается пополнения в своих рядах, то я бы лишь частично набирал молодежь из местных. Уверен, что стоит немного подождать и уже по весне начнут вновь прибывать люди в Братство. Ну или другой вариант — отправить рекрутеров в Новгород, Ярославль, Курск. Будет столько желающих, что еще докупать станем брони и оружие. Уже то, что я мог сам экипировать своих воинов, говорит в пользу того, что многие захотят прийти. Конкурс можно будет проводить.

Но не я буду этим непосредственно заниматься, своей задачей вижу сказать, как надо, а исполнители должны быть другими. К примеру, на Геркула ложилась работа по сортировке и обучению всех воинов, которые становились «послушниками» — так у нас в Братстве называются кандидаты на приношение клятвы. И такими вот послушниками становились уже сто двадцать три воина. Проявят себя, так и станут братьями, ну, а нет… Так и прогоним, или же оставим в прислужниках, пусть воюют в таком статусе.

Все достаточно должно быть устроено просто и по отработанной в иной реальности системе. Тевтонский Орден, как и другие, находящиеся на территории Прибалтики, поступали таким образом, что у них при малом количестве самих рыцарей-братьев, были вполне себе приличные армии. Кроме тяжелой конницы, у крестоносцев была пехота, которую и я хочу развить. Это не братья, а прислужники. И вполне подойдут на роль тяжелых пехотинцев именно местные, безлошадные. А еще немецкие ордена постоянно привлекали к своим военным делам союзные местные племена, используя их, скорее, как пушечное мясо, пусть и пушек пока нет.

Но полного подражания тевтонцам, или же тамплиерам, не будет. Да и не нужно.

— Все, я ушел, дальше сами. Вам троим нужно так сработаться, чтобы понимать друг друга и смотреть в одну сторону, — сказал я и вышмыгнул из комнаты.

Я проводил совещание, а сам чувствовал себя неуютно, будто не там, где надо, нахожусь. И, нет, не в объятьях Улиты я хотел оказаться, а в мастерской, где сегодня должно было начаться производство бумаги. Этоуже не первые опыты по «изобретению» такого универсального писчего материала, а именно что производство.

Что касается Ули, то… Ничего не понятно, а я решил, что и не стоит в этом разбираться. Самокопание, или эмоции с переживанием — это все от Лукавого. И даже, если бы я допустил подобные терзания, что результата не случилось бы. А если нет результата, то и не нужно. А еще сам себя перестал бы уважать. Не может женщина, будь какая занимать мои мысли больше, чем работа. Ну, побаловались мы в баньке уже три раза, но и всего-то.

Правда, Улита бесится, она-то считала, что я уже прирученный зверек, а здесь нет, все еще дикий, да и на других самок заглядываюсь. Марта не осталась без моего внимания, и вот с ней, как раз-таки, мы не балуемся, а мнем шкуру медвежью так, как завещает матушка-природа, за тем лишь исключением, что не стараемся забеременеть.

Уля рвала и метала, когда поняла, что с Мартой у меня такое плодотворное сотрудничество. Мало того, так чухонка в последний раз так стонала и покрикивала, что я пару раз приостанавливался и осматривал женщину, не зажал ли я ей что-нибудь, не сломал ли какую кость. Уж больно орала она выразительно. Ну, это у Марты проснулась стервозность женская. Мол, смотри, девка боярская, как тысяцкий меня мнет, не чета тебе.

Такой вот получается гарем у одного из иерархов христианского Братства. А позже кто-нибудь раскопает информацию обо мне и будут аргументы в пользу того, что все братья, на самом деле, — грешники и прелюбодеи. Но пока мне на это настолько чихать, что буду продолжать спать с Мартой, щепать за наиболее выпуклые места Улиту. Ну а станут при этом бабы права качать… Я не женоненавистник и никогда не одергивал женщин, не стремился сделать из них свою собственность. Так может в этом времени, где подобное нормально, поступать именно так?

Никто из женщин, пусть это и дочь боярина, мне не указ. Улита, кстати, наказана мной за очередное проявление строптивости и за то, что попробовала оттягать за волосы Марту. И теперь ее, Улиту Степановну, я не хочу видеть к обеду, пусть ест у себя в комнате. Ишьты, хозяйка выискалась! На днях приедет воевода Иван Ростиславович, скрепя сердце, но сбагрю девку.

— Ну, Порсай, как тут дела? — спросил я.

Надеюсь, что именно он в будущем станет мастером по изготовлению бумаги, бумажником… или как еще называется тот, кто создает бумагу. Младший сын Крота оказался и смышленым и рукастым. Таким вот с инженерным мышлением, насколько такое понятие можно употреблять в этом времени.

— А ты посмотри, там, под прессом из досок, — усмехнулся сын погибшего Кроти.

Этот молодой мужчина так хотел себя проявить, так стремился оказаться полезным, что очень даже быстро стал понимать, что я от него хочу… Ни много, ни мало, а желаю производить бумагу в товарном количестве. Слишком многого хочу? Потерял связь с реальностью? Нет, отнюдь.

В своей прошлой жизни я дважды видел, как изготавливают бумагу, причем, по средневековым технологиям. Например, в белорусском замке в местечке Мир, был на мастер-классе по производству бумаги. Ну, а еще раньше я участвовал, как турист, в производстве бумаги по старинным технологиям в Каменец-Подольске. Было это еще в «домайданное» время, когда со мной вполне нормально разговаривали на русском языке и доброжелательно объясняли все тонкости производства бумаги.

Такие вещи не вычитать в книгах. Когда руки почувствовали каждый процесс, технология стала более чем понятна. У меня даже возникали мысли пробовать делать свою бумагу, так, баловства ради, но начались тяжелые времена и вместо лотка с жидкостью, из которой получается бумага, я взял в руки автомат.

Ничего сложного в том, чтобы сделать бумагу, я не заметил ни тогда, в будущем, и сейчас не вижу препятствий. Рогоза имеется в округе в большом количестве, речка Нерль вся в камыше, на болотах, лесных озерах, так же все в этих растениях. Местные говорят, что порой только им и спасались от голода, но так и не уничтожили растения. Есть немного льна, есть известняк, чтобы чуть отбелить листы, мука и крахмал.

Создать большой чан-бассейн — не проблема. Измельчить материал, те же льняные ткани, нити, рогозу, причем, как размягченные стебли растения, так и околоцветник с пухом, не составляет никакого труда. Добавить сюда еще немного крахмала и муки, ну и воды. Все это максимально сильно сбить, перемешать. После брать в форму, рамы, у нас они примерно размером А3. Заливать туда полученное вещество, просушить, вынуть и «электрическим утюгом все это выгладить». Ну, а за неимением оного, просто положить бумагу под пресс из досок и камней.

Вот и все, вся технология, за которой стоит много работы, но при этом не нужно семи пядей во лбу или получить большой опыт, чтобы создать, по сути для Руси, уникальный продукт. Продавать бумагу можно и нужно за дорого. Если даже двадцать листов бумаги будут стоить, как один лист пергамента, это будет такая бешенная выгода, что скоро здесь, в Кротово, где и будет бумажное производство, можно дворцы строить, нанимая мастеров из Византии или из Венеции. Да хоть из Китая.

— Ну, дай-ка я сам сделаю! — сказал я.

После взял одну из двадцати рамок, зачерпнул в нее вязкой белесой субстанции, выровнял, оставил чуть подсушиться, после тряпицей протер, и под пресс. Все — лист бумаги готов.

— Порсай, мы с тобой уже говорили о том, что нельзя никому рассказывать, как мы делаем бумагу… да, это называется — бумага. Так вот, я напоминаю тебе… Не подставляй ни себя, ни иных, молчите о том, как вы работаете, — решительно говорил я. — За такие тайны убивают, знай это!

Все равно собираюсь учреждать что-то вроде полиции, нельзя без стражи, без контроля за людьми, да и за воинами тоже. Думаю, что после ряда консультаций со мной, с такой задачей сможет справится Ефрем. Столько планируется производств, что без контроля за носителями технологий, никак нельзя. А еще, уверен, что через год-другой, можно ждать и промышленных шпионов.

Покинув бумажную мастерскую в прекрасном расположении духа, я направился в храм, к Спиридону. Давненько я не общался с нашим братским капелланом. А тут он только что прибыл из Ростова, где должен был стать свидетелем событий, которые последовали после мучительной смерти князя Юрия Владимировича.

С собой в храм я нес три листа бумаги. И пусть она с шероховатостями, бледно-серая, но явно это то, на чем можно и нужно писать. То, что можно и нужно продавать. И вот для этого тоже мне нужен был такой торговец, как Арон.

— Что слышно, друг мой Спиридон? — спрашивал я с порога церкви, осеняя себя крестом.

— Слышно, друг мой тысяцкий, что мне новый храм нужен. Прихожан в десять раз больше, чем вмешает церковь, — с порога начал тут жаловаться Спирка. — Ты обещал, что строительство начнется скоро.

Я остановился, подбоченился и стал пристально рассматривать Спиридона.

— Что? Что не так? — крутился Спирка в поисках несоответствия внешнего вида. — Рясу измазал? Где?

— Ты куда моего друга Спирку дел? А? Признавайся! Мой друг с порога не станет требовать, а обрадуется приходу моему, — шутливо говорил я.

— А я-то думал… Ведешь себя в храме, как нехристь какой, а еще и тысяцкий Братства, — раскусил спектакль Спиридон. — Чего пришел-то, спросить чего? Да я и сам думал наведаться к тебе. Есть то, что и богоугодно рассказать. Ты же за этим пришел, узнать, что да как в Ростове делается?

— И это тоже, — согласился я.

— Ну, а зачем еще? Не наведать же меня, не спросить, как мне тут, в этом храме живется, где и службу добрую не провести… — причитал Спирка.

— Все, хватит уже этих стенаний по новой церкви. Я сказал тебе, что по весне начнем строить новый храм, а через год я думаю и каменную церковь начать ставить, — перебил я Спиридона. — Вот смотри! Что скажешь?

Я протянул три листа бумаги нашему настоятелю храма апостола Андрея Первозванного. Спиридон крутил, мял бумагу, даже на зуб ее попробовал.

— Что это? — спросил после долгих манипуляций Спирка.

— Бумага это. Попробуй на ней что-нибудь написать! — сказал я.

Минут пятнадцать Спиридон искал чернила, а потом еще, высунув язык, минут пять затачивал перо, но в итоге стал выводить буквы на бумаге.

— Пишет! — радостно сказал настоятель храма. — А сколько много у тебя таких листов?

— Может быть, очень много, — сказал я, понимая, что «очень много» — это тысяча, не больше листов.

Для того, чтобы переписать на пергаменте книгу, ту же Библию, нужно забить до тысячи животных. Лучше, конечно бычков, можно даже не рожденных еще. И что это по деньгам выходит? Катастрофа! Такую книгу может позволить себе только что епископ, ну, или Спиридон, которому в подарок досталось Евангелие на греческом языке, присланное митрополитом. Такая книга — это стоимость одной большой деревни, ну или чуть ли не половину от тех земель, что мне дали на пользование. Хотя тут нужно смотреть по степени развитости селений.

— Бумага дешевле, можно много переписать книг. Хочешь, так займись этим. Я дам серебра, привлеки каких дьяков, попроси митрополита, чтобы прислал. Пусть у нас тут переписывают книги, да за одно обучать детей станут. Я даже без оплаты стану поставлять бумагу… Но книги продавать станем, — предложил я бизнес, но такой, социально направленный.

Вполне себе решение вопроса о начальном образовании. Будет здесь десять-пятнадцать дьяков, так три раза в неделю могут обучать детей.

— Уж было дело я подумал о том, что ты в дар сию бумагу дашь церкви нашей, а ты снова о серебре говоришь, — деланно возмутился Спирка.

— А сколько серебра будет стоить строительство каменного храма? Молчишь? Так что не смей более мне указывать о серебре! Давай, рассказывай, что твориться в Ростове! — отмахнулся я от возмущений Спиридона.

— Сперва скажи, когда уйдут те воины, что сидят в лесу? Сил моих нет бегать к ним каждый день, — Спирка запнулся. — Господи, прости меня грешного, но они днями молятся! Даже истязают себя.

Да, с Угрюмом и его людьми нужно было что-то делать, вернее, пора бы их отсылать в бассейн Нижней Оки, к ее притоку Железнице. В будущем в этом месте может появиться город Выкса. Нет, не так, он появится и не в середине восемнадцатого века, а уже скоро. Именно угрюмовцами я решил реализовать этот проект. Пусть они отсваивают земли, а после туда придут кузнецы и их ученики.

В том месте находятся замечательные насыщенные металлами руды. В радиусе пятисот километров лучшего железа не найти. В иной реальности этот район мог бы стать серьёзневшим центром русской металлургии. Однако, нахождение на расстоянии двести верст от Москвы, что обусловило вырубку леса, как и массовая разработка металлов на Урале, сильно притормозили возможности развития металлургии в городе Выкса и его окрестностях.

Эти земли лишь условно принадлежат Муромскому княжеству, но Глеб Ростиславович не претендует на эти территории. Частично Выкса станет платой Братству за посредничество в урегулировании конфликта. Глеб останется, скорее всего, муромским князем, а усобицы не случится.

Сорок опытных опытных, даже фанатичных воинов, пятьдесят строителей с семьями. И, первоначальная помощь Глеба Ростиславовича Муромского — все это, по моим расчетам, позволит крепко стать в том районе.

— С Угрюмом решили. Ты мне все-таки расскажешь, что в Ростове творится? — спросил я у Спирки.

— А не ладно все. Ростислав Юрьевич после смерти князя Юрия Владимировича права свои на Ростов предъявил. По старшинству сынов, так ему и править, — начал просвещать меня Спиридон. — В Новгороде нынчен княжить — это каждый день ждать вечевого колокола и что погонят. Так что Ростислав хочет стать в Ростове, но боярство ростовское того не хочет, а новгородцы прислали во след Ростиславу людей своих, кабы возвращался, а то они другую княжескую ветвь пригласят к себе, видимо, намекая или на Ольговичей, или на Мстиславовичей.

— Ты мне, Спирка, зубы не заговаривай. О спорах Андрея и Ростислава всем известно. Что решили с Кучковскими землями? Ивану воеводе нужно совет давать, что нужно требовать с ростовского князя, коим является Андрей, а на чем стоять в переговорах просто опасно, — сказал я.

— Владыко Ефрем говорил мне, что если воевода станет требовать все земли боярина Кучки себе, то быть войне. Андрей, чтобы утвердиться и показать свою силу, пойдет даже на жестокие меры. Владыко просит отдать Андрею Кучково, — говорил Спиридон, заглядывая мне в глаза, будто прося согласиться.

Москве быть! Пусть Андрей Юревич создает и развивает город. И я не против этого. Все же садиться на торговые потоки не стоит. Вообще, нужно соблюдать баланс, когда Братство может стать такой корпорацией, что все княжества подомнет. Нет, Руси нужен владетель, один князь, а Братство только его инструмент. И не так легко добиться именно подобных раскладов.

С другой стороны, а что мешает братству получить земли рядом с Москвой? Временно, пусть лет на десять-двадцать заключаем ряд с ростовским князем, по которому имеем право пользоваться землей. Часть бывших владений Степана Ивановича Кучки нужно обязательно выбить в виде вотчины сыну боярина Якиму Степановичу. Пусть это будет три-четыре деревни, но полностью сдавать свои позиции перед Андреем Юрьевичем так же нельзя. Кроме того, следует требовать и три деревушки в качестве приданного Улиты Степановны.

В итоге по такому хитроватому плану получится своего рода город «федерального значения Москва», окруженная временными или вотчинными землями Братства. Политически в споре выиграл Андрей Юрьевич, фактически — Братство становится главным выгодоприобретателем от всей этой истории. Здесь еще важно не выпустить от себя Улиту, если ей достанется приданное, и вырастить из Якима Степановича достойного члена христианского братства. Мой подован! А что? Вот и возьму на воспитание.

— Вот ты сейчас рассказал все и кажется мне, что согласится Андрей Юрьевич на такое, — сказал Спиридон. — Он и честь свою сохраняет и укрепленный город имеет, пусть и не кормится с земли. Кажется, это хорошее решение.

— Когда кажется, Спирка, креститься нужно, — сказал я, вызывая недоумение дьячка. — Андрею ничего не останется, он согласиться.

Поговорив еще о всяко-разном, о том, что все черемисы исправно ходят в церковь, вызывая умиление и удовольствие у Спиридона. Спросил друг и о том, именно передать в подарок митрополиту и не помогу ли я с подарком, к примеру сто листов бумаги. Поговорив, я засобирался домой, вернее вначале чуть прогуляться по своим владениям, после узнать, о чем договорились Арон, Звяга и Геркул, ну а после и ужин с молитвой.

— Жду тебя на ужин, отец святой. Месте и помолимся, — сказал я, стараясь, чтобы слова про «отца святого» не звучали, как издевательство.

— Прости, тысяцкий, но не могу я к тебе прийти. Была бы моя воля, не был бы ты моим другом, я сжег бы на костре ведьму Улиту. Она смущает умы мужей. Это как чародейство, волхование, — эмоционально говорил Спиридон.

Он тоже молодой мужчина, причем, еще не перерос пубертатный возраст. Ох и змеюка же эта Улита, нужно и с ней быстрее решать. Не захочет взять ее в жены Иван Ростиславович, может, и сам женюсь. Но тогда… она у меня шелковой станет. Или Спирке ее сосватать? Как, «Матушка-Улита», это звучит? Только в качестве шутки.

— Приходи, Спиридон, не будет ее за столом, наказана за строптивость, — сказал я.

— Ты словно муж ей. Уже и наказываешь? Дева она еще, али в пост греху предался? Не греши, нынче пост Рождественский, а еще ты же тысяцкий в христианском Братстве, — нравоучал Спирка.

— Не буду грешить, — соврал я, созраняя нервы друга. — Приходи вечером, Маска будет. Он хочет принять Христа, вот и поговорите. И не беспокойся, на столе будет только скоромное, я пост нарушать не буду. Когда еще получится поговорить? Дел каждый день много, а скороотправляюсь в Киев, оттуда в Шарукань.

— Буду, — словно нехотя сказал Спиридон. — Улиту только запри.

Я вышел из храма и направился к лесу, сокола отпустил, пусть порезвиться. Если кого и добудем с ним, так завтра, чтобы не нервировать Спиридона мясом на столе в пост, и съем.

Глава 6

Без праздников жизнь человека болезненная и кажется излишне тяжелой, беспросветно сложной. Порой само ожидание будущего празднества делает жизнь чуточку, но светлее, радостнее. Есть же надежда, что вот, неделя-вторая пройдет и будет весело, счастливо, сытно. И тогда эти самые две недели можно работать в двойным энтузиазмом, тем более, если еще и обещаны подарки тем, кто более остальных принес материальных благ в общину.

Да, пока общину. Все мои три деревни, как и усадьба, превращающаяся в детинец, кузница, — это еще не какие-нибудь отдельные структуры, и люди, проживающие тут не индивидуальные предприниматели, так что община. Коммунизм в отдельно взятой земле у Суздаля.

Думаю, что такое ненадолго, не наблюдается существенного имущественного неравенства, несмотря на то, что существует социальная иерархия. У Боброка изба может еще хуже, чем у какого-нибудь крестьянина. Или же старосты живут в домах-общежитиях. Но это же временная ситуация, так как строительство только шириться, даже сейчас, зимой.

Я устроил своего рода «соцсоревнование» между тремя деревнями. Старостам было объявлены критерии, по которым будет оцениваться их работа. Первое, это отсутствие преступлений и правонарушений. Нет драк, воровства, прелюбодеяний и всего того, что запрещает христианское учение — уже десять баллов. Дальше, это смертность и болезни. Если никто в селении не умер за последние два месяца, никто не заболел тяжело, то вновь баллы начисляются. А еще оценивается строительство, рождение детей и их выживаемость, количество сговоренных браков, пусть даже и венчание отложено на весну, ремесленное производство и другие важные явления и дела.

Тут хуже всего пришлось кучковцам, которые только-только обживаются на новых местах и достаточно часто болеют, уж не знаю почему, может из-за того, что не отстроились в достаточной мере. Правда темпы их строительства сильно больше, чем у других.

Победило в соревновании село Беглово. Они сильно отставали по показателю развития ремесла, но тут нашли у себя гончара, умельцев, которые плетут отличные корзины. А еще, уж не знаю каким образом, но ушлые беглецы сговорились с Маской и, так как их селение находится ближе всего к кузнице, приписали кузнеца и всех его подчиненных к деревни Беглово. Я не стал противится, так как этот аспект экономил мои личные средства. Теперь снабжение едой кузнецов полностью ложится на жителей Беглово

Второе место у Кротово, там, благодаря производству бумаги, получилось не сильно отстать от беженцев, идя с ними «ноздря в ноздрю». Третье у кучковцев, но они имеют большой потенциал к развитию, пока лишь осваиваясь. А еще кучковцы посчитали, что те кузнецы, их соплеменники, которые отправились работать на металлургический комплекс, должны приносить баллы им, бывшим рядовичам боярина Кучки.

Все же правы были те, кто придумал всякого рода соревнования между предприятиями. Современные люди так прониклись соревновательным духом, что уже строят планы по тому, как им «выстрелить» в следующие три месяца, чтобы повысить свои показатели. Приходят и ко мне, спрашивают, как лучше, я и советую. Дело то общее, несмотря на то, что каждое селение пытается на себя одеяло потянуть. А еще был устроен что-то вроде семинара, где старосты делятся своими наблюдениями и решениями в той или иной обстановке.

Кроме того, я хочу уговорить Геркула, чтобы и его две деревни стали участвовать в таких соревнованиях. Расширяя географию и привлекая условно «чужих», психологически «наши» не должны проиграть, а будут стремиться «показать Кузькину мать».

Призы за первое, второе места были существенные. Во-первых, это плуги, когда за первое место селение получало два плуга, а за второе — одно. Правда при этом, они отдавали старые свои сохи тем, кто третье место получил. А еще за первое место было положено два коня, годных для сельско-хозяйственных работ, две коровы, десять гривен серебром, два обреза шерстяной ткани. За второе место все это, но вдвое меньше.

Так что было за что бороться. Вот пусть и борются. Если соревнования помогают несколько улучшить производительность труда, мотивировать к развитию, то это снимает с меня немало ответственности. Когда система работает, то быть системным администратором намного легче, чем постоянно латать и чинить разваливающийся механизм.

Ну а после награждения, как и благодарение отдельных людей в размере от 5 кун до гривны, начались празднования. Все руководство, ремесленники были приглашены на пир в мою усадьбу. Готовились столы и в каждом из селений. Посетил нас и воевода.

И вот оно — Рождество! Долгожданное, сытое, дающее надежду.

— Святой отец и ты все это дозволил? — спрашивал воевода Иван Ростиславович.

— И что ты, воевода-брат, увидел неподобающего? — спросил Спиридон у главы христианского Братства.

Я скромненько стоял в сторонке, любовался большой елью, украшенной всякими ленточками, деревянными игрушками, разукрашенными охрой или мелом. Ну а на вершине новогодне-рождественской ели была прикреплена деревянная звезда.

Как смогли, так мне и угодили, ибо остальные недоумевали, зачем все это нужно. Возмущался и отец… вот же называть Спирку «отцом», но ничего не поделаешь, отец и есть. Спиридон сперва и вовсе рвался найти факел, чтобы быстрее спалить это непотребство. Но пришлось найти слова, чтобы оставить елку.

Каждому из нас нужна частичка уюта, того, с чем мы связываем лучшие свои эмоции. Новый год — это моя эмоция, мои триггеры, с которыми стало чуточку теплее, по-свойски, по-домашнему. И нужно лишь поставить елку и украсить ее — и все, настроение рождественско-новогоднее пришло, пусть до Нового года еще больше двух месяцев. Тут-то он в марте приходит, как сельско-хозяйственный сезон.

Спиридон долго и обстоятельно пересказывал воеводе все то, что я ему говорил не так давно. Настоятель храма лишь немного добавил в рассказ выдержек из церковных текстов. Вот так и подводил Спирка к тому, что украшенная ель теперь — самый главный Рождественский атрибут, только чтобы звезда на ней была обязательно, Вифлеемская.

— Что, сын, любо тебе такое? — спросил воевода-князь своего сына Ростислава Ивановича.

— Любо, отец, дозволь мне больше оставаться во Владово! — поспешил воспользоваться случаем Ростислав и попросился побыть у меня.

Еще раньше были такие разговоры и я приглашал княжича погостить. Были мысли о том, что Иван Ростиславович не вечный, всякое может быть. Ну а главой Братства лучше ставить хоть кого, но Рюриковича, иначе могут быть некоторые проблемы в общении с князьями, как и в целом в политике Братства. Некоторые просто не станут, к примеру, со мной говорить, какими бы боярскими званиями меня не обвешали. Самый великий из всех великих бояр все равно ниже по статусу, чем захудалый, но князек. А вот говорить со мной, как с представителем Рюриковича, вполне.

Вон, Степан Кучка, на что уже был силен и богат, но не смог сделаться выше, не пошли за ним другие люди, не смог заручиться честными союзниками из князей.

Так что я видел именно в Ростиславе Ивановиче будущего воеводу. Не нужно нам, чтобы прислали какого «варяга», никого чужого не надо. Ну а для того, чтобы все идеи Братства, как ныне существующие, так и те, которым предстоит родиться на свет в будущем, были приняты, необходимо «воспитывать» своего воеводу уже сейчас. Жаль, что я уезжаю в Киев, можно было бы серьезно промыть мозги княжичу.

— Все! Все! Уймись, верю я, что сие богоугодно! — взмолился воевода.

Да, Спиридон умеет быть дотошным и нудным. Увлекается часто пространными рассуждениями и любит нравоучать. Хорошо, что хоть куцую, но бороду отращивает, а так ребенком казался и не воспринимался всерьез никак.

— Ну, что воевода-брат скажешь? Забираешь Улиту Степановну? — в очередной раз задал я вопрос, от ответа на который Иван Ростиславович постоянно уходил.

Теперь же я так неожиданно спросил, специально выгодал момент, что князь-воевода растерялся и не смог уйти от ответа.

— Да, нет же… Для меня она не столь важна. Три деревни? Что за ней еще? — отвечал князь, явно рассердившись, что я такой вот назойливый. — Да и девица мала годами сильно…

— Еще за ней пять сотен гривен, пятьдесят добрых коней… — начал я перечислять приданное Улиты, понимая, что, действительно, сильно все это мелко для воеводы, численность воинов у которого со всеми последними пополнениями составляет более шести сотен бойцов.

Ивану Ростиславовичу впору венчаться на дочери какого великого князя, пусть и самого Изяслава Мстиславовича Киевского, но не на сироте. Мне ее забирать?

— Воевода-брат, нужно ее пристроить, — сказал я, поняв к чему ведет Иван Ростиславович.

— Ну так женись, девка же ладная, сыны будут здоровыми, — усмехнулся воевода.

И что? Признаться Ивану Ростиславовичу, что девка такая строптивая и склочная, что не хочу ее в жены? С другой стороны… Ну а почему бы и нет. Пусть родит мне, запру ее в тереме, если что, а так… Три деревни, что выторговал воевода в качестве приданного Улите — это немало, пусть и я рассчитываю в скором времени иметь сильно больше. Между тем, это чуть меньше четырех сотен людей, нормальные земли, лес, отличная река…

Вот так говорить о Москва-реке как-то не привычно, но да, тут и стерлядь и в притоках форель водится. А чистота воды какая!.. Людям из будущего не понять.

— Что? Венчаем? — усмехнулся воевода. — Ну а кому? Геркул — женат, Никифор — тоже, Боромир женат. Отдавать Улиту Степановну кому из новоприбывших сотников не следует. Отдавать ее на сторону, нельзя, земел лишимся добрых. Да и девка хороша, может согреть меня сегодня ночью. Я же у тебя останусь, завтра поеду к себе.

Я не сразу ответил. Все же зависит от того, как к ситуации подходить. Если Улита для меня жена, то усмирить ее должно. И никто мне и слова не скажет, если и плетьми отхожу. Надеюсь, этой курве, порка розгами не принесет удовольствия. Что же до предложения князя предоставить Улиту ему для согрева, то я просто промолчал, иному бы и в морду дал.

— Решится это после дел в Киеве, — сказал я, подспудно подумав, что не сильно буду горевать, если Улита к моменту моего возвращения помрет.

Да! Можно же и убить ее, если что. Ну или подставить. Пусть с кем переспит, подстроить это не сложно, даже если опоив, ну и тогда Спиридон даст мне разрешение на повторное венчание с какой-нибудь иной дамой. Ну а земли останутся у меня, а Улита в монастырь отправится. Как по мне, так отличный план. И попользовать девку и взять земли и в итоге остаться завидным женихом.

Пир был богатым и обильным. Несмотря на то, что погода стояла явно не теплая, но как для конца декабря, вполне себе комфортная и по-снежному красивая, пиршество происходило в почти что неотапливаемом помещении. Новая, но пока еще с приставкой «будущая», конюшня согревалась внутри открытыми кострами, большим количеством факелов, ну а больше, наверное, телами людей и горячительными напитками.

Все равно приглашенные сидели в шубах, а во внутрь то и дело, при порывах ветра, засыпало снег. Нельзя же при открытых кострах и чадящих факелах находиться в закрытом помещении — это был бы такой изуверский способ массового суицида.

Но дискомфорт компенсировался весельем. Воевода привез из Ростова скомороха, который на дудке насвистывал, а еще похабные частушки выкрикивал. Правда не долго, пока Спиридон не встал и не засобирался на выход, демонстрируя, как именно он относится к такому виду непотребства. Так что скоморох умерился и стал более скромно шутить, без всяких там…

И всем было так весело, такие счастливые лица были у людей! Казалось, что даже при пустых столах, все равно, радость в этой конюшне, а пока банкетном зале, царила бы абсолютная. Как дети, право слово! Не искушенные в развлечениях, люди принимали любую, даже глупую шутку и от души веселились с кривляний скомороха.

— Так что? Дашь Улиту согреть меня? Поди в твоем тереме не так и тепло? — спрашивал меня воевода.

— Брат-воевода, ты желаешь ревность во мне вызвать? Если сама Улита возжелает с тобой пойти, так идите, но ты ее после ночи отсюда увезешь, а еще и выплатишь за девку мне отступное, — сказал я.

— Распознал, вот же плут, разгадал нашу задумку, — веселился князь-воевода, ударяя в панибратской манере Боромира, сидящего по левую руку от Ивана Ростиславовича. — Я и наказываю тебе жениться. Она самое то для тебя.

— Воевода, я уезжаю в Киев, так нужно, — сменил я тему разговора.

— Знаю, что к половцам пойдешь. Обычно они не бьют послов и тех, кто выкуп везет, но будь осторожен. Я прибуду в Киев еще по снегу, нам все равно нужно будет присутствовать на посевной, так что с началом весны, нужно хоть и по грязи, но ехать обратно. При том все порешать и со всеми встретиться, — будто и не пил, трезвым голосом говорил Иван Ростиславович.

— Сколько людей с собой забираешь? — спросил уже Боромир, так же резко протрезвевший.

— Полторы сотни, — сказал я.

— Зачем так много? Разбойников боишься? Так полсотни за глаза хватит отбиться будь от кого. Не по степи же пойдешь, а на половецкой земле с письмом о выкупе каждый пропустит, — говорил воевода.

— Силу нашего Братства показывать буду. Что увидят киевляне, рассмотрит великий князь? Это будут полторы сотни хорошо вооруженных воинов, с заводными конями и богатым обозом. И такое сопровождение только лишь у тысяцкого? А как тогда передвигается младший воевода? — я улыбнулся Боромиру. — Три сотни воинов имеет? А воевода? Шесть сотен?

— Не испугаются ли такой силы князья, да бояре киевские? Убоятся, перестанут помогать, — размышлял Боромир.

— Не перестанут, — одернул младшего воеводу Иван Ростиславович. — Увидят силу, что Братство существует и оно сильное, так задружиться быстро захотят. Тут только бы не перестараться.

— Воевода, ты смотрел те бумаги, что я послал тебе? — спросил я, вновь меняя тему, но пользуясь тем, что Иван Ростиславович склонен к серьезному разговору.

— Бумаги… — смаковал слово Иван Ростиславович. — Экий ты выдумщик, такой способ письма выдумал! Не спеши все продавать, нужно и нам накопить запас… бумаги. Дозволяю тебе платить мой выход бумагами. Но я смотрел грамотки твои, читал…

Воевода пристально посмотрел прямо мне в глаза.

— Очень многого ты хочешь, — сказал Иван Ростиславович. — В Киеве встретимся, оговорим. Мне самому нужно осмыслить весь план, что можно будет сделать, а чего нельзя. Еще накликаем на себя беду и от Новгорода и от свеев, булгар…

Да, я предоставил воеводе свой план развития и деятельности Братства. Для той организации, которая и существует меньше полугода, на бумаге все должно было выглядеть амбициозно, даже слишком.

Например, нужно выходить на Пермь, или как сейчас называются эти земли. Черемисов-марийцев нужно двигать, для чего совместно с Ростовом ставить городки на границе с этими племенами, даже на их территории, но без отрыва от русских земель. Это в иной реальности было сделано, но позже. Нижний Новгород, Городец, Унжа — эти русские фортпосты сыграли важную роль, но не выполнили в полной мере своего предназначения, в том числе из-за Батыева нашествия.

Нужно выходить на Урал, пусть при существовании Булгарии это сделать несколько сложнее, придется совершать круг. Но северное направление нужно еще и потому, чтобы остановить экспансию новгородцев. Новгород — это проблема единой Руси. Однако, если обрезать им пушнину, да еще и поставить сеть острогов, чтобы нагадить шведам, так же начавшим свою экспансию, то вольнолюбивые новгородцы рано или поздно, но придут в единую Русь.

Были планы и на Балтику, но это уже в кооперации с Полоцким княжеством, на юге нужно прорубить вновь «Путь из варяг в греки». Работы очень много, но я не вижу ничего не решаемого, если только получится создать общего врага и забыть об усобицах. Благо, и создавать особо ничего не нужно, хватает врагов.

— Все, о делах после. Выпьем же доброго меда, — воевода поднял свой серебряный кубок, который возил всегда с собой. — За тысяцкого Владислава Богояровича! Долгие лета!

Здравицу подхватили остальные, и пир словно получил новое дыхание, все стали налегать на еду и подливать себе напитки. Два оленя, три коровы, пять свиней — это далеко не все мясо, которое было приготовлено для пира, а так же гречневая и овсяная каша, пшенная каша, правда из неочищенных ядриц. Много хлеба, пива, меда. Вот только на этом пире будет съедено запасов, которые могли бы прокормить всех моих людей, правда дня два, но всех же.

— Ты не позволил мне быть на пире, — с обидой сказала Улита, когда я не совсем трезвый, после того, как расположили всех гостей, ворвался в ее комнату.

В моих покоях будут спасть воевода с сыном и Боромир с женой и со своим сыном, мальчиком лет девяти. Так что мне либо на конюшне, либо…

— Ты ведьма, Улька, — сказал я, раздеваясь. — Сжечь бы тебя.

— Слышала уже такое от тебя. Что воевода? Он возьмет меня в жены? Почему ты не позволил поднести ему меда? — засыпала меня вопросами девица.

— А ты нахрен, оказывается, никому не нужна. Хочешь пойти за десятника? Среди них найдешь тебе пару. Не на тебе, так на твоем приданном женятся, — говорил я, внимая и штаны-шаровары.

Не без труда. Все чутка я подпил. И не думал, что мед и слабое пиво смогут меня пошатнуть. Но тут же иной организм, не привыкший к алкоголю. Но ясность ума до конца я не потерял, пусть голова и шумела.

— А ты? Ты возьмешь меня? — спросила Улита.

Я увидел скатывающиеся слезинки по щеке девушки.

— Что? Ты умеешь плакать? — деланно удивился я.

— Не оставляй меня! — всхлипывая попросила девушка.

— Я подумаю! — я чуть подтолкнул Улиту. — Двигайся, я спать сегодня здесь буду!

— Да? А как же?.. Ну я не против, но это если возьмешь замуж, — всполошилась девица, вспомнив, что она в одной рубахе, к тому же просвечивающейся.

— Ой, да ложись ты спать уже! — сказал я, отворачиваясь на бок.

Вот уверен, что не уснет стерва. Тут же самолюбие так задевается!.. Это же как же так⁈ Лег рядом, и даже не попробовал добиться ее сокровища — чести девичьей. Да и не смог бы я не попробовать, чего там, совершил бы грехопадение. Но вот только что, перед тем как направиться к Улите спать, грешок совершил с Мартой, чтобы суметь сдержаться с ведьмой. Как там у классика? Чем меньше женщину? Вот и будем воспитывать. Кнутом и пряником, может и выйдет что…

Глава 7

Громко шуршали полозья, скользящие по белому зимнему убранству, похрустывал, снег. Без лишней суеты, размерено, катили сани по заснеженным полям. Погода, как для зимы — шикарная, не перестаю ею восхищаться. Еще того и гляди, так и зиму полюблю. Морозец неизменно легкий, не более семи градусов ниже нуля, ветер, если таковой и случается, так не пронизывающий до костей, не ледяной, а, скорее, холодно-свежий.

Есть с чем сравнивать. Те зимы, в будущем, они бывали более суровыми, а погода в целом капризнее. А еще… Сидеть зимой, особенно в слякоть в окопах — это такое отрицательное «удовольствие», что только что врагу и пожелаешь. Правда и ему, врагу, не сладко, осознание чего порой согревало лучше, чем промелькнувший на небе лучик света. Что поделать, я не хороший человек, надеюсь, что и не плохой, я — человек. И порой и я злорадствую, когда кому-то хуже, чем мне, особенно если этот кто-то мерзнет для того, чтобы меня убить.

Теперь я понимаю хана Батыя, который пошел на Русь зимой. Не самое плохое время для войны, тем более, что реки замерзли, несмотря на более мягкий климат, а по ним передвигаться — само удовольствие, если еще кони подкованы. Сани прямо-таки самостоятельно скользят, скорее подгоняя запряженного коня.

Недавно мы свернули с реки, решив чуть срезать путь, но уже скоро вновь вышли на русло реки. Шли уже по Днепру и ожидали, что скоро появится в поле зрения и сам Киев. Любеч еще позавчера прошли, так что рядышком уже. Начали встречаться и люди. Складывалось ощущение, что реки вдруг превратили в шоссе, благо скорости передвижения были такими незначительными, что ДТП вряд ли возможно, да и вообще нас сторонились.

Мы передвигались почти что по центру Днепра, а все встречные обозы жались к бережкам. Ну так полторы сотни воинов идут! Это не шутка, мало ли… Человек с оружием — он право имеет, он может и мзду какую вытребовать. Иди потом ищи управу на таких рэкетиров! А князь и слушать не станет, если дело не будет касаться хотя бы пятидесяти гривен, недосуг правителям о каждом мелком происшествии знать. Нормальное дело. Так что лучше подальше обходить таких, как мы.

— Что, Ян, не жалеешь, что со мной отправился? — спрашивал я сидящего рядом на санях мастера.

— Я не жалею, при черниговцах сложнее жить стало, оплату в долг обещают, не гоже это. А тебе худа ль не будет, тысяцкий? Артель я всю увел, — высказал свои переживания оружейник.

— А я не только тебя увел с Гомия. А что до Ольговичей… Смотрю я на их семейство и понимаю, что не по пути с ними. Вот зачем они пошли на Гомий и развязывают новую войну с Мстиславовичами? Нынче же Ростислав Смоленский, да с помощью своего брата великого князя киевского Изяслава пойдут на Чернигов, может и на Новгород-Северский. Новая Смута? — решил я высказаться главе артели ремесленников.

Да, пришлось предложить некоторым мастерам отправится со мной. Но и меня принимали в Гомии по меньшей мере, недружелюбно, а, скорее, враждебно. Наместник от черниговского князя не знал, что со мной делать, но все равно расценил, как врага. Мне было дано два дня на отдых в Гомии, а после должно убираться. Даже местные купцы с нами не торговали, запретили им, так что свежей какой еды не получилось приобрести, это не говоря о том, что заказ оружейники не приняли. Теперь большая часть эти оружейников отправилась со мной.

И вот во всей этой круговерти, понимая, что уже по весне за Гомий разразится новая усобица и Ростислав Смоленский пойдет на черниговского, нашлись те мастера, которые, сразу же после пространного намека, согласились отправиться со мной. Нет, ко мне никаких претензий, я не забирал людей из Гомеля. Они сами сбежали и присоединились ко мне уже у деревушки радимичей за десять верст до впадения реки Сож в Днепр.

Кстати, насчет радимичей… Я видел молодых, здоровых парней, не хилых, сытых, но все они были крестьянами. Ни одного воина, при этом, остановившись в одном из их поселений, заметил, как ребята лихо метают копья и на палках дерутся. Княжества пришли на эти земли, но отдельные родо-племенные анклавы даже в это время сохраняются, что ситуацию делает очень похожей на ту, что и в Ростово-Суздальском княжестве с черемисами, меряй, муромой. Разница в том, что там финно-угры, а тут славяне, но иные, не великодержавные.

А я думаю, где это набрать молодых и сильных воинов! Так вот же они, огромное количество. Поговорив со старостами селений, я понял, что молодежь готова идти, пусть и воевать. Но князья не берут, так как все равно нужно обучать и тратить ресурсы на молодежь, а у них и свои отроки имеются, а куда еще, если экипировать бойца стоит бешенных денег? В Гомий родимичам не прорваться, он, как сказали бы в будущем, не резиновый. Ну а для того, чтобы и через десять лет пришел воин обратно, обученный, экипированный — так любой староста, чего там, любой отец сторгует своего сына, не дорого, за полгривны.

Так что нужно знать реалии и тогда развиваться можно скачкообразно, но скакать только вверх. Если бы ресурсы позволяли, то можно сразу же набирать таких вот парней, хоть бы и тысячу, делать из них пехоту, при этомпродолжать набор конных ратников… Так что выходит, что дело стоит в большей степени в ресурсах, а не в людях.

— Я благодарю тебя еще раз, господин тысяцкий, что дозволил нам присоединиться, — Ян привстал и попробовал поклониться, но потерял равновесие и упал в сани.

Я рассмеялся. Но веселился не долго. Нужно было немало аспектов обсудить с предводителем беженцев-ремесленников из Гомия. Во-первых, меня интересовал вопрос веры. Почти все ремесленники — это пригнанные «из ляхов» люди. Там процветает католицизм. Во-вторых, я хотел прямо тут, на бережку, когда у мастеров еще есть страх за свое будущее, договориться об условиях. Мне строптивые ремесленники не нужны.

Так что на несколько часов я был занят переговорами. Что удивило, так это легкость в смене веры. Вернее не так, Ян и сам не понимал про то, в чем существенная разница западного христианства от восточного. Мои объяснения о том, от кого исходит дух святой, как правильно креститься, относится к иконам и другие тонкости про папу Римского и патриарха Константинопольского, не нашли понимания. Яннесколько недоумевал, но на предложение перекреститься, если того пожелает наш глубокоуважаемый братский святой отец, если что я про Спирку говорю, согласился.

В целом, что я понял из того путешествия, что уже почти что совершил — Ивану Ростиславовичу нужно ездить по князьям и «торговать» своим лицом. Тот же смоленский князь меня принял более чем благодушно, поселил даже в своем шикарном, лучшем на данный момент, что я видел, тереме. Была бы его дочь Елена постарше, так и подумал бы даже о родстве. Но… ей пять месяцев отроду.

Ростислав убеждал меня, что при обращении к нему, помощь будет. Я даже составил примерный перечень, что Братство было бы не против получить и в наглую отдал смоленскому князю. В Смоленске строятся ладьи, у нас же нет ни одного достойного кораблика. А это не правильно. После того, как у Братства появляются земли на Москве-реке, или когда мы выйдем прочно на Оку и Волгу, без хоть какого флота не обойтись.

В какой-то момент я даже подумывал отправится еще и в Туров, в Полоцк, в котором, как меня убеждал Ростислав Мстиславович, вполне лояльное к Братству боярство и князья. И понятно, что смоленский князь хотел примазаться к силе, которую уже составляет Братство, но так это нужно же нам использовать. С миру, с каждого княжества, по прочной нитке, так Братству выйдет… виселица… отличная рубаха. Или перефразирую: с мира по колечку, иноку-брату — кольчуга.

— Киев! — закричали впереди и я подобрался.

Нужно въезжать в столицу во всей красе, даже в красных сапогах с зеленой вязью.

А город отстраивался. Того потенциала, что еще оставался в этих местах хватало, чтобы быстро нивелировать потери и отстроить заново те здания, которые были сожжены не так давно. Не без моей помощи, следовало бы указать.

Что первое бросалось в глаза, так это порядок. Он может выбешивать, все эти досмотры, сопроводительные глиняные таблички, за которые приходится платить, за пошлину на въезд в город, собираемую с каждого воза и с каждого коня. Для кого-то такие правила с, казалось, неподкупными стражниками на воротах, могли показаться чрезмерными, а я так и нарадоваться не мог. Порядок, понимание, что есть сильная и деятельная власть в городе, внушали некоторую уверенность, что все может быть хорошо. Анархия –она не мать порядка, она дочь Хаоса и упадка. Общество не может во всех сферах само регулироваться, нужен пастырь, вождь, император, нужен аппарат принуждения и правопорядка. Только так, на том и стоять буду.

Расселялись мы все там же, у купеческой слободы. Цены несколько подросли и я уже было стал вести переговоры со своей внутренней жабой, чтобы та не сильно поедала меня, но прибыл наручный князя, который дал указания с нас денег не брать. Все за счет казны. Причем, не бесплатно, а князь самолично заплатит хозяевам гостиных дворов. Тут же и приглашение для меня и троих старших воинов прибыть в княжеский терем для беседы. Ну а через два часа на подворья прибыл обоз с фуражом и съестными припасами.

Внутри все ликовало. Все больше князь Изяслав Мстиславович рос в моих глазах. Даже если это и игра, заигрывание, такой вот иезуитско-византийский подкуп меня, якобы молодого и неразумного, все равно все в прок, все правильно.

С собой в княжеский терем, нынче обжитый на Брячиславовом дворе, я взял Боброка и Луку — пожилого воина-десятника из пришлых ратников, вроде бы он пинский. Нужно же было, чтобы нашу компанию юнцов разбавил человек, выглядящий мудрым. Впрочем, не только выглядящий, так как назвать Луку глупцом нельзя. Вот только и стратегического мышления, особенно княжескими, геополитическими категориями, он не имел, пусть и службу знал более чем хорошо.

— Великий князь ожидает, — сказал слуга, встретивший нас внизу крыльца великокняжеского терема.

Ждать того, что сам Изяслав выйдет со сбитнем и станет радостно кричать «Гой еси гости дорогие», не приходилось. Но и слуга повел себя учтиво, даже с последней ступеньки спустился и поклон отбил, пусть и не глубокий.

Испив сладкой воды, приправленной перцем, я направился в приемный зал великого князя киевского. Убранство палат было приличным, но у меня из головы все никак не выходили те узоры, что не так давно я рассматривал в тереме боярина Кучки.

Жив умелец, который все это рисовал, его, находящимся при смерти, нашли в одной из деревушек, что я проезжал, когда возвращался из Кучково. Вся спина молодого мужчины была исполосована розгами. Пусть уже раны чуть затянулись, но часть из них гноилась и пришлось даже мне самому заниматься промыванием и чисткой ран. А был наказан парень за то, что посмел нарисовать человека. Вот так! Без дозволения нельзя, по крайней мере, боярин Кучка не велел.

Так что есть у меня художник. И одной из задач будет раздобыть в Киеве красок. Может митрополит даже даст благословление на создание икон. Вот это будет бизнес, так бизнес.

— Великий князь! — зайдя в большую и светлую комнату, где стоял огромный стол, я поклонился.

За столом сидело немало людей. Не трудно было узнать митрополита Климента, а так же типичных греков-византийцев. Причем один из них был одеты в пурпурные одежды. А я то думал, что такие могут носить только члены императорской семьи. Ну не сам же василевсМануил пожаловал? Если бы и так, то не сидел бы он визуально ниже князя, который на большом стуле возвышался над столом.

Был еще за столом великого князя один на вид знатный гость. Одежда похожа на ту, что и русичи носят, но с каким-то западным душком. Чех или лях, скорее всего.

— Вот он, гости мои, тысяцкий, третий человек в Братстве, о котором мы уже так много говорили с вами, — представил меня Изяслав Мстиславович и обратился ко мне. — Садись за стол мой, гость, поешь, послушай, может что и скажешь. И твои люди, пусть присядут.

— Молод больно он, княже, — это высказал свой скепсис византиец.

— Молодость — это недостаток, который с годами проходит, — ответил я.

Наступила тишина, а после князь разразился смехом.

— Эко он тебе ответил, — смеялся князь, а Климент с одобрением посмотрел на меня.

Сразу же несколько стали понятны расклады. Византийца тут терпят, вероятно прибыл что-то просить, а то и требовать. Митрополит нервничает, вероятно, ромеихотят сместить его. Выбивался только из канвы условный лях.

— Ты не смотри, нибилиссим Никофор Тархенид, что выглядит тысяцкий юным, это именно он идею подал о Братстве, многое делает для главенства веры христианской на Руси, — сказал митрополит.

— А что, Русь нынче еще не крещеная? Язычников не перевели? Есть нужда в рыцарском Ордене? Нужно бы прислать к вам больше священников, чтобы исправили такое положение, — вновь высказался византийский посланник.

— Так уже как сто пятьдесят лет ромейскиесвященники распространяют веру. Что измениться сейчас? Не пора ли нам, русским православным, понимая, как и чем живут люди, распространять веру? — продолжал пикироваться с византийцем Климент.

— Панове, вы опять за свое? Дайте же поесть воинам! — встрял лях, получая недовольный взгляд в свою сторону со стороны князя.

— А мне узнать нужно, — уже даже нахально, не обращая внимания на недовольство князя и злобные взгляды ляха, говорил византиец. — Зачем вам, русичам, Братство? И какое это Братство, если не освященное патриархом в Константинополе?

— Скажи, тысяцкий Влад, митрополит говорил, что ты больно разумен, может держать слово! Так ответь гостю моему дорогому, — сказал князь, а византиец скривился.

— Ты прости меня, княже, но митрополит — это тот, кого утвердил патриарх в Константинополе, — перебил ромей князя.

— Нибилиссим, ты хочешь, чтобы я отослал тебя к моему старшему брату с тем письмом, что не хочу тебя видеть? Пусть умного и уважительного посла пришлет? — разъярился князь.

— Прости… Но я не могу допускать слов, которые говорят о митрополите Клименте, как о случившемся факте, — пусть и внешне покорно, но продолжал гнуть свою линию византиец.

Было очевидно, что Никифор ведет себя, как господин, старается даже показаться вровень с князем. На самом деле, титул нибилиссима означал родственника василевса. И я не ошибся, что сказал это в прошедшем времени. Некоторый ликбез по реалиями нынешнего времени я себе провел, используя мой на тот момент главный источник знаний — Спиридона. И вот что понятно, что Комнины сильно уменьшили значимость титула «нибилиссим», раздавая его налево-направо, а то и швыряя назад. Так что может византиец много пыжиться, но он чиновник, не более, если только к титулу добавок больше нет.

— Дозволь, князь великий, мне сказать, зачем Братство! — попросил я, уже привставая со своего места, не дожидаясь разрешения.

— Говори, мне так же будет нужным послушать! — повелел великий князь киевский.

И я сказал. Да так, как, наверное, еще никогда ранее. Настолько хотелось утереть нос этому византийцу и двум его сопровождающим, которые без меры пихали в себя еду и не участвовали в разговоре, что я пробудил в себе оратора.

Сказал и про то, что у Руси много врагов, для того объединение необходимо. Бросил камень в огород Византии, указав, что старший брат никак не помогает, если не вредит.

— Я не слышал о таком, — перебил меня Никифор, когда я рассказал про попытки русских князей прорваться по Днепру в Крым и далее в Византию.

Да, был такой гнилой эпизод, когда сами греки выстраивали препятствия для торговли, не желая русские товары выводить на византийские рынки. Понятно, что тут уши венецианцев торчат, которых в византийских городах больше нужного, да еще и составляют самое активное населения. Но все равно… Обида есть.

— То Венеция, — отмахнулся византиец.

— Так от чего василевс не усмирит своих подданных? — вставил шпильку митрополит.

Тут было нечем крыть, если только не лгать и не рассказывать сказки про то, как все в едином порыве чтут ромейского императора. Венеция числится частью Византийской империей. Но это выгодно именно что островному городу-государству, которое уже забыло о дани василевсу, но вовсю использует Византию, как прикрытие в своей средиземноморской торговле.

— И чем торговать Русь будет? — усмехаясь спрашивал византиец. — Не житом же с овсом?

— Позволь, великий князь, я дары тебе преподнесу! — поспешил сказать я, опережая гневные слова Изяслава.

Так и до драки дело дойти может.

Изяслав Мстиславович махнул рукой и я послал Боброка распорядиться. Уже скоро вынесли меха, соболью шубу, но не это было самым важным из моих даров, хотя и дарил я отменные меха. Бумага — вот чем я хотел удивить.

— Вот великий князь, на сим писать можно. Делаю я на своих землях, — сказал я, протягивая лист.

И крутили его и на зуб пробовали… Что вообще за привычка, чуть что, в рот тянуть на пробу? А в итоге признали годным и князь лично написал свое имя на листе бумаги.

— Лепо. А сколь стоит сие изделие в серебре? — спросил митрополит, оказавшийся наиболее коммерчески заинтересован.

— Дешевле в десять раз, чем лист пергамента, — отвечал я, явно завышая цену. — Но и это еще не все. Вот свечи, что дарую тебе великий князь, но есть еще и в дарах владыки митрополиту, что я передам позже. Я могу уже в следующем году две тысячи таких свечей продавать в империю ромеев. А после еще больше того. Так что, есть товары на Руси?

Изяслав довольно разгладил бороду. Уели ромея. Это было видно по тому, с каким интересом рассматривал бумагу византиец. Может хотел аналоги найти в своей империи? Ну, если до них дошла бумага из Китая, то может и выискать, но вряд ли. Турки-сельджуки надежно закрыли торговые пути в Византию с Востока.

— Князь, так что по моему вопросу? — после долгой пикировки между митрополитом, князем и византийцем, встрял в разговор лях.

— Я буду думать. Чем поможет мне этот брак Евдокии с боярином великого князя Мешко? Как там его зовут? Мстиславом? Годно ли мне, великому князю отдавать дочь за боярина какого? За самого Мешко, я подумал бы, а так… Я вон, — князь усмехнулся и показал на меня. — За тысяцкого ее отдам. Что, возьмешь, Владислав дочку мою красавицу Евдокию?

— Возьму, великий князь. Еще и отплачусь тысячей гривен, — усмехнулся я, но внутренне подобрался.

Что? Отдаст? Да, нет же, конечно нет. Или в будущем?

— Придержи, великий князь, дочку два год, а там и решишь. Может уже и две тысячи и воинов и гривен предложу, — самонадеянно сказал я, а все вокруг, даже лях, рассмеялись.

Я знал, что на польских землях, сейчас разделенных, начинается свара, но не предлагать же какого-то боярина в зятья великому князю! И понятны стремления — хотят ляхи, чтобы дружина Изяслава Мстиславовича пошла воевать за чьи-то интересы в Польшу. Только если за русские интересы туда соваться нужно, надеюсь, это понимает великий князь, пока не разочаровавший меня.

Через час я отправился обратно, на гостиный двор, получив приглашение на общение сразу и от византийца и от митрополита и от князя. Конечно же, перво-наперво к своим пойду, а уже после к греку.

С неба валил снег, заметая улочки средневекового Киева. Я залюбовался погодой, потому, когда ко мне рванул Боброк и выставил свой щит, не сразу среагировал на опасность. Арбалетный болт пробил щит и сильно расцарапал руку моего десятника.

— Взять его, быстро! — прокричал я и десять воинов моего сопровождения рванули в ту сторону, откуда только что прилетел болт.

От автора:

Новинка от Дамирова и Гурова в жанре Назад в СССР! Цикл ЗАВОД! Много лет я отпахал на заводе, пока несчастный случай не забрал мою жизнь. Мое сознание перенеслось в прошлое, теперь я молодой пацан — ученик на советском оборонном заводе. Вышел второй том сегодня, а на первый том скидка: https://author.today/work/386806

Глава 8

— Кто? — сохраняя спокойствие, спросил я.

— Купец Горыня, — отвечал Фома.

Именно этому десятнику я поручил «просить» у стрелка, кто это его надоумил заниматься такой глупостью, как пробовать меня убить. И, ведь, шельмец, могло бы и получиться у него. Инерция арбалетного болта была мощной, щит пробит и даже болт почти полностью преодолел преграду, расцарапал руку Боброку. Именно из-за этого нюанса я и не доверил допрос пострадавшему десятнику. А так, получается, он спас мне жизнь, или, по крайней мере, здоровье.

— Узнали про купца? — спросил я, проявляя некоторое недовольство.

Фоме нужно научиться делать доклады.

— Нет его в городе. Аккурат часа три назад и отбыл. Послать погоню? — спросил десятник.

— С большим обозом ушел? Есть с него что взять? — задумался я.

— Сказывали, что в сани прыгнул, как был, — в шубе -и приказал править, — отвечал Фома.

Если так, то нет особого смысла догонять Горыню. Что с него взять? Месть? Это тоже немало. Но ко мне пришла мысль и не хотела покидать мою голову. Странная такая мысль, почти нереальная — поступить по закону. Да, это, может, и не совсем мне свойственно. Все должно гореть, пылать, реки крови струиться по земле, мясо. Но… Я хочу проверить степень реальной лояльности ко мне и к Братству со стороны великого князя.

Ни одно княжение, будь оно в Киеве, иных городах, разве что только в чуть меньшей степени в Ростове, не может быть успешным без опоры на купечество. Купец в городе — это всегда доход князю, он и выход заплатит, и привлечет ремесленников, у него можно купить необходимое, порой, критически важное. Так что их холят и лелеют. Но здесь налицо явное покушение на жизнь, мою жизнь.

И вот, как поведет себя князь, из этого можно будет составить реальную картину лояльности. Я и сейчас почти уверен в том, что Братству с Изяславом Мстиславовичем по пути, однако… Доверяй, но проверяй!

— Не станет убивец отказываться от своих слов, когда перед князем предстанет? — спросил я, вызвав недоумение на лице Фомы.

Фома неверующий! Привыкли, что я сторонник силового решения вопроса. А здесь такой, считай, что и мирный вариант.

— Так это по Правде только сорок гривен серебром, в лучшем случае, и заплатят, — возмущался Фома.

— И когда это у тебя сорок гривен стали малыми деньгами? — усмехнулся я.

— Так для меня это много, а для тебя мало, — пожав плечами, отвечал десятник.

— Делай, что велено! — сказал я, направляясь в свою опочивальню.

Нужно как следует отдохнуть, пока есть такая возможность. Завтра рассчитываю все разговоры провести, а уже через три дня отправляться в половецкое стойбище, в Шарукань.

Князь прислал ко мне своих людей с самого утра. Это было больше похоже на арест, чем на приглашение к разговору. Десяток княжьей дружины прибыли в полном вооружении, в бронях, вели себя странно, словно глухонемые, не отвечали на вопросы, между собой не переговаривались. Мои братья, было дело, всполошились, но я догадался, в чем причина. Князю доложили о покушении, и он прислал этих миньонов меня охранять.

— Проверьте, от кого великий князь узнал о покушении! — повелел я, отправляясь в княжеский терем.

Разговор должен оказаться не самым легким, я собирался предложить Изяславу Мстиславовичу схему ближайшего политического устройства Руси. Нужно приводить русские земли к порядку и полноценному государственному устройству, пусть и федерального типа, даже с большой долей некоторых субъектов Федерации, но такого безобразия, что творится, допускать нельзя.

Изяслав Мстиславович встречал меня не в княжеских палатах, а во дворе рядом со своим теремом. Было морозное утро, но великий князь оставался только в одной рубахе. От него валил такой пар, что ко мне в голову пришло сравнение с тем, как заливают большой костер. Вот столько же пара!

Отрадно и удивительно видеть великого князя занимающимся физическими упражнениями с утра пораньше, когда и солнце еще не полностью вступило в свои права. Князь раскидывал и разил мечом одного соперника, после встал против двух воинов, которых так же стал одолевать. Делал он это не без труда. И мне было видно, что соперники Изяславу не особо-то и поддавались, в полную силу дрались.

— А, что, тысяцкий, удаль свою покажешь молодецкую? — спрашивал князь, казавшийся сейчас еще большим подростком, чем я.

На «слабо» меня брал великий князь. И, признаться, взял-таки. Мне и самому было интересно, насколько я стал сильнее, ловчее, но, главное — умелее. Тренировки я практически никогда не пропускал. Минимум два раза в день занимался, лишь прерываясь на то, чтобы через недели две или чуть больше, дать организму два дня отдохнуть и поверить, что его не истязают. Да, наш организм — это явление, словно отличное от нас, его часто приходиться обманывать.

Раздевшись даже не до рубахи, а сняв с себя и ее, оставаясь только в одних штанах, я выбрал себе два меча и изготовился. То, что разделся — это так же во мне проснулся подросток. Хотя, если у мужчины в жизни все неплохо, а я своим положением доволен, то он часто ведет себя, как мальчишка. Впрочем, наверное, и женщинам порой интересно повести себя, словно девчонка. Выйдя из детства, мы вновь туда стремимся, стуча в закрытую дверь.

Моя фигура, те мышцы что я нарастил и которым создал рельеф, должны были впечатлять. Мало, что я и без того был большим парнем, так и тренировки не проходили зря. Поднятием тяжестей я не сильно увлекался, хотя два раза в неделю были и такие силовые тренировки. Скорее, то, чем я прокачивался, можно назвать кроссфитом: то что-то перенести, то поработать молотом и топором. Ну и фехтование давало свои результаты.

А это что за милое личико вышло на балкон? Лишь мазнув взглядом, я отметил выразительные, заинтересованные глаза девушки, или даже девочки. Евдокия? Сама дочь великого князя решила посмотреть на своего отца, как тот тренируется, а тут я, полуголый, своими со своим нарциссизмом? Ну пусть девочка потомиться в своих фантазиях. Эх, хорошо быть молодым, да еще и прилично сложенным!

— И что, бугры эти помогают тебе в бою? — усмехнулся князь, а его ближние дружинники залились в хохоте.

— А то не бугры, а сосуды с силушкой витязя, — сказал я, так же смеясь.

Смеяться нужно было обязательно, иначе можно происходящее принять и за обиду, а так… пошутил князь, а я и отшутился, все посмеялись.

— Ты чего взял два меча? Коловрат двурукий? — спросил князь уже не с иронией, а вполне серьезно.

— Развиваю и левую руку, — признался я.

Нет, пока еще не могу сказать, что двумя руками владею одинаково. Но левая рука, левый меч, он у меня, как дага, длинный кинжал, которым пользовались при бое на шпагах.

Мы начали ходить кругами вокруг друг друга. Три раза великий князь дернул рукой с мечом в моем направлении, я реагировал, но не сумбурно, а лишь чуть выставляя правый меч на встречу вероятному удару.

— Удар берешь на правую руку? Вижу, что на нее, — комментировал Изяслав мою технику.

Или же зубы заговаривал, так как одновременно с вопросом последовал и удар. Вопреки замечанию князя, я принял его удар сверху на левый меч, сразу же направив правый в направлении живота князя. Киевский владетель отпрыгнул, разрывая дистанцию, иначе мог и травму получить. Среди общего вздоха, я сумел расслышать и тоненький девичий взвизг.

— Вот так, значит? — с азартом спросил князь.

И началось. На меня сыпались удары один за одним. Я защищался, стараясь вовсе уходить от них, порой беря удары на мечи. Если в первые секунды натиска я чуть даже растерялся, но сейчас вошел в кураж и с азартом рубился с князем, который показался мне действительным мастером клинка. Со своей техникой, познать которую было бы неплохо и мне.

Но я-то еще использую приемы и подленькие… Заметив, что на очередном выпаде Изяслав несколько просел и оперся на вытянутое колено, я ударил правой ногой по княжеской опоре и тот завалился. Новая порция возмущения, кто-то из воинов даже дернулся ко мне, но был остановлен старшими. А еще я снова услышал приятный слуху девичий взвизг.

Князь проворно совершил кувырок, встал на ноги в метрах трех от меня и выставил свой меч, показывая тем самым, что он готов продолжать поединок.

— Быстро думаешь в бою — это любо мне, — осклабился Изяслав и двумя рваными прыжками, сократил дистанцию.

В этот раз князь показывал, что будет бить в голову, но сам резко перенаправил удар в направлении моего бедра. Хитрый удар вышел, но я смог частично левым мечом его парировать, ходя сила, с которой бил Изяслав была неожиданно такой мощной, что я не сдержал его меч и все равно получил по своей ноге болезненный удар.

Вида не подал, не к чему это. А может нужно быть скорчиться от боли и проиграть? Поддаться князю? Но вот не хотелось мне этого и все тут. Кстати, про поддаться — это вероятно нарратив из моего прошлого-будущего. В этом времени можно получить от таких действий не благодарность, а обратный эффект. Мол, не посчитал мастерство соперника достойным.

Вновь стали кружиться. Теперь и я обозначал направления своей атаки, изучая реакцию князя. У него несколько проседала левая сторона защиты. Вот туда я и начал наносить большинство ударов.

— Княже, остановись, снова плечо выбьешь! — выкрикнул пожилой воин, облаченный столь дорого и качественно, что по его пластинчатому доспеху ратника можно принять и за князя.

А я понял, что нащупал слабое место и чередуя свои выпады, я то и дело направлял атаки в сторону, наиболее сложную для отражения, если только у соперника болит плечо.

Удар, князь отводит мой меч и делает шаг назад. Выкидываю правую ногу и делаю глубокий выпад. Почти что в шпагате, достаю правым мечом князя, ударяя владетеля Киева острием в живот. Сам же, не имея возможности сохранить равновесие, перекатываюсь через правое плечо и подымаюсь только с метрах трех от Изяслава.

— Акаем! — закричал старый воин, который и до того возмущался. — Так и князя пришибешь!

Князь скорчился от боли, но не упал. Мечи были тупыми, так что мой удар — это не более чем садануть по пузу палкой. Но это пузо ведь великокняжеское!

— Оставь, Гаврила! — сказал князь, приподняв голову, при этом продолжая быть согнутым в спине. — Я ж не красна девица, кабы помирать от забав. Побаловались и будет. Ты скажи мне только, тысяцкий, отчего бился, как на сече, словно я убью тебя?

— Прости, великий князь, коли что не так сделал. Но есть у меня такое измышление: тяжко в учении, легко в бою. Коли на учениях даже загинут пять-шесть воинов, но сотня будет готова стоять против и трех вражьих сотен, то я считаю такое правильным, — сказал я.

— И князя загубить? — прорычал тот, к кому князь обращался «Гаврила».

— Ах тыж тать такая! Ты пошто батюшку так? Аль не видишь, что он уже в летах? — маленькая, смешная бестия ворвалась в мужской разговор.

Девчонка выбежала из терема и чуть было на меня не накинулась. Остановилась, посмотрела на меня полуголого и зарделась. А так бежала…

— А-ну-ка ягоза, в дом пошла! Наказание тебе дам, смотришь тут на мужей нагих! Замуж выйдешь, вот и…- великий князь осекся, выпрямился, и куда только его боль ушла, осмотрелся.

Была видна его растерянность. Видимо, сказал дочери то, что не приличествует говорить. Ну или присутствующие услышали то, что не следует. Девушка фыркнула, мотнула мощной косой и гордо не пошла, а прошествовала в терем.

— Прости князь, но ты не обозначил степень дозволенного и я бился в полную силу. С таким великим воином, как ты, иначе нельзя. Вот, теперь ты знаешь некоторые мои хитрости, благодаря которым я и смог добраться до тебя. Теперь я убоюсь встать с тобой в круг, — сказал я, добавив чуточку лести в свои слова.

— Я не гневаюсь. Ну а ты должен мне показать свои хитрости боевые. Они подлые, но в лютой сечи нет места для выбора того, как сразить своего врага, — выдал афоризм Изяслав. — Умойся, да оденься, неча смущать девиц!

Завтрак Изяслава был спартанским. Скромная овсяная каша, да вареные яйца с хлебом, завершал прием пищи травяной настой, который с большой натяжкой можно было бы назвать чаем — вот и все разносолы. И этого более чем достаточно для качественного и полезного приема пищи, остальное — это чревоугодие.

— Кто стрелял в тебя? — как только мы доели завтрак, спросил князь.

Я не стал скрывать и все рассказал. На самом деле, мне недосуг решать с обманутым мужем. Нужно ехать к половцам и выручать Рахиль, чтобы успеть прибыть к тому времени, как и воевода Иван Ростиславович приедет в Киев. А это три недели, не больше.

— Купца Горыню запрещаю тебе трогать! Он уважаемый и знатный торговый гость, со Смоленском торговые связи держит и с Новгородом. Я сам взыщу с него и виру и спрошу, что да как. И с чего он на тебя так? — говорил великий князь.

Вкратце я рассказал, при этом уповал на то, что у меня с Рахиль и не было ничего, так… общались с ней, да с ее отцом. Пусть после, если что-то князь узнает и всплывет, я и стану объясняться, но тут есть чем прикрыться, как бы это не звучало не по-мужски, я могу молчать, якобы, защищая девичью честь.

А после… я рассказал великому князю, как я вижу развитие Братства и политическое устройство на Руси. Не так вот взял и выложил все. Просто зашел об этом разговор, точнее я полчаса к тому подводил.

— Пойдет на то Андрей Ростовский, сын Юрьев? — спросил великий князь задумавшись.

— Думаю, что да, — отвечал я. — У него и его потомков дел будет много. Тут и сдерживать свеев и черемисов покорять, с булгарами решать. Но я за то, кабы он признал твое старшинство и отказался от Киева.

— Править Русью вдвоем при моем старшинстве? — задумчиво сказал Изяслав Мстиславович. — И про наследование к сыну… Князья не пойдут на это. Лествичное право сильно. Оно укрепилось Любечским съездом.

— Нужно только Ольговичей прижать, а более и некому иному становится поперек. Ну не дело же, княже, когда на одном месте какой князь сидит год-два и уходит. Кто же землю смотреть будет, коли на ней хозяева меняются? И не лишать же князей земель, нужно собирать Совет княжеств Русских и решать вопросы. Но твое слово — первое и сильнее иных. А для того нужно изменять и подход в создании войска, — вкратце я обрисовывал ситуацию.

На самом деле, я только поверхностно говорил князю о своей задумке. Сейчас готовится мной проект Уложения Русской Земли. Когда есть время, то пишу эту «конституцию». Вот ее и хотел я предложить, но когда прибудет воевода, с поддержкой Ивана Ростиславовича будет чуточку легче.

Поговорив еще с полчаса, князь, отшутившись вновь про мою женитьбу с Евдокией, ушел по делам. Были дела и у меня. Собираться нужно в поход к половцам. Митрополит, как сказал князь, срочно отбыл в Вышгород, где должен был присутствовать на молебне в честь иконы, которой еще суждено было стать, ну или в этой реальности, не суждено, иконой Владимирской Божией Матери.

— Пошли! — сказал я, когда на третий день после общения с князем, мы были готовы отправиться в Степь.

С Горыней пока не решилось, он удрал в Смоленск, с византийцем так же не встретился, тут я несколько его продинамил, так что ничего особого не заставляло меня находиться в стольном русском городе Киеве и дальше.

Шли мы бойко. Степь была заснеженной, лед на Днепре устойчивым, так что ничего особо не мешало передвижению. Сотня воинов и еще пять десятков нанятых обозников, нарушали тишину степного спокойствия. Не встречались ни люди, ни звери, что сильно расслабляло и заставляло быть мене бдительными.

— Тут нужно бы сойти с реки и уйти по степи на юг, — советовал Колым, не понять до конца какого роду племени, наш проводник.

Вроде бы Калым православный, сам Гаврила — воевода великокняжеский его посоветовал, так что больших претензий и подозрений к этому полукровкеКолыму, у меня не было. Ну будет он шпионить для великого князя — так и пусть. Я же не собираюсь делать что-то такое, о чем князю не должно быть известно. Ну а если и соберусь, так и Калым «потеряется». Например, провалится в полынье, которых по мере движения на юг становилось все больше и больше.

— Тысяцкий, нас заметили и пошли по нашему следу, — находясь уже в верстах пятидесяти южнее от Великой Стены, что разделяет Степь и Лес, докладывал мне десятник из дозорного десятка.

— Почему не схоронились, как учили вас? — отчитывал я воина.

— Так появились они неожиданно, их тоже десяток, русичи, стрелы пустили, у меня пораренный в руку есть, — продолжал свой доклад десятник.

Кто в степи из русичей будет шастать зимой, да еще и пускать стрелы в своих соплеменников? Только тот, кто желает скрыть свое присутствие от других. И в какую задницу я влип в очередной раз? Чую, что тут пахнет заговором против какого князя, или же сговор русского владетеля с половцами. Ну не будет такой же отряд, как и мой, нападать на соплеменников, не станет этого делать и тот, кто вышел из русских княжеств посмотреть, что делается в степи. Даже степные отряды, появись они на горизонте, и те спросили бы кто мы такие и зачем пошли в степь.

Вон три дня некогда мы ходили с князем Иваном Ростиславовичем вокруг да около половецкого отряда, пока не спровоцировали их на бой.

— Сколько их? — спросил я.

— Из тех, кого видали, так более полусотни будет, а еще и дозорных два десятка увидели, выходит, что семь десятков воинов, но их обоз не полностью вышел из-за излучины реки. Они так же по Днепру шли, мы как бы позади их, — говорил десятник.

Значит может быть и так, что их сотня, да хоть и три. Устраивать тут бой неизвестно с кем — это идея из разряда «ну его нахрен». У меня есть свои задачи, их нужно выполнить.

— Разворачиваемся и уходим на восток! — скомандовал я.

Мы уходили в боевых порядках, охраняя тщательно свой обоз, который пусть и был скудным, но он был и мог привлечь внимание, пробудить алчность в людях, которых может быть больше нас.

Через три часа такой вот гонки с уходом от реки, стало очевидным, что нужно останавливаться. Кони уставшие, их нужно кормить, люди… Да и Леший с ними, человек такое существо, что выдержит многое, но коней беречь нужно.

— Три сотни воинов. Вооружены добро, как бы не какая княжья дружина. Идут без стягов, не понять чьи, но русичи, точно, — докладывал Фома, которого я направил смотреть за потенциальным противником.

— Придется встречать и принимать бой, — констатировал я.

— Нас меньше, сдюжим ли? — проявил сомнения Фома, за что получил мой уничижительный взгляд, от которого, а может из-за холода, десятник поежился. — Конечно, сдюжим, или поляжем с честью.

— Обозников посадить на коней заводных и дать им копья! — начал раздавать приказы я.

Не было уверенности в нужном исходе боя, ну никакой, но все эти сомнения нужно гнать прочь. Не получилось уйти от непонятного русского отряда, который уже пускал по нам стрелы, значить будем биться.

— Сани выставить гуляй-полем, проверить самострелы и луки! — продолжал давать я распоряжения, наблюдая за тем, как обозники, нехотя, неловко, взбирались на коней.

Да, с такими воинами сложно придется. Ну да пожил я на этом свете красиво, можно красиво и умирать.

Впервые после появления в этом времени и мире я ощущал острое желание избежать боя. Нет, не потому, что боялся, а из-за того, что видел в таком сражении какой-то сюрреализм. Два русских отряда будут стремиться убить друг друга в Степи, на землях, ныне занимаемых половцами. Я так себя настроил на борьбу с этим кочевымнародом, что не мог уместить в голове подобное.

Если распри внутри Руси еще воспринимались, как норма, то биться русским на чужой территории между собой? И пусть в первой жизни я встречал и такое, здесь, в этом мире, у меня несколько исказилось восприятие.

Но, если надо, если не оставляют выбора, значит бегать не станем. Да и куда бежать? Пусть вокруг еще не сплошная белоснежная степь в своих бескрайних просторах, и перед нами периодически вырастают такие близкие сердцу леса, пусть все более куцые и бедные, но и тут особо убегать некуда. Да и кони наши… В лучшем случае их сил хватит на одну полноценную атаку. Так что нужно рассчитывать на себя и думать, как сражаться. Скорее всего, от обороны тогда шансы прибавляются.

У нас двадцать арбалетов и более трех десятков луков. Это немало для того, чтобы думать о дистанционном бое. Ну а если где укрыться и оттуда расстреливать врага, так другой тактики и не нужно.

— Ты собрался идти на встречу? Они обстреливали все наши дозоры, не думая, не пытаясь поговорить. После этого станут говорить? — спрашивал Фома, проявляяскепсис.

— Да, — кратко, но решительно ответил я, не желая вдаваться в подробности.

Я не боялся, даже не опасался, выезжать из гуляй-поля и направляться только лишь в сопровождении одного лучника, к врагу. Во-первых, я смогу лучше рассмотреть противника, оценить его, как вооружение, так и защиту с конями. Во-вторых, со мной не станут разговаривать, если я сам того не пожелаю. Не спешили наши вероятные противники переговариваться, а вот выстраиваться в боевые порядки не стеснялись. Так что я решился на диалог, по крайней мере выехать вперед и чуть подождать.

На удивление, ко мне, когда я гарцевал перед противниками, быстро выехал воин. Один… Он был… большим, нет, огромным. В отличной броне, на мощном коне. Это меня так пугают? Так я не должен быть меньше и слабее даже этого великана, так как я и сам великан.

— Кто таков, что со мной решил говорить? Молод ты, — первым начал разговор мой оппонент.

Этот воин во все глаза рассматривал наши позиции, явно имея те же цели, что и я. Люди, стоящие за его спиной, держали на изготовку луки. Такая малая дистанция — гарантированная смерть. Пусть попасть в меня прицельно не так и легко, метров сто, наверное, до лучников, но если навесом посылать «подарки», то накроют, как минометом, не с первой мины, так с восьмой. Риски я осознавал, но хотел договориться, чтобы почти зря не класть своих людей.

— Представься и ты, а я Владислав Богоярович: тысяцкий братства христианского Андрея Первозванного, — сухо произнес я.

Я обратил внимание, как едва заметно, но мой собеседник вздрогнул. Не из-за страха, а как будто от неожиданности, когда прозвучало мое имя. Он прищурился, и смерил меня взглядом. Только что он будто не замечал меня, смотрел мимо, больше оценивая диспозицию моего отряда. А тут такой интерес… Неужели уже так действует мой чин и вся Русь знает о Братстве и понимает, кто такой тысяцкий.

— Значит, Богояров сын говоришь? — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Так и есть, но не представился ты, — сказал я, не понимая что происходит.

Мужик смотрел на меня, не отрывая взгляда, даже через его пластинчатый доспех было заметно, что воин стал тяжелее дышать.

У него на лице проскользнула улыбка, после он снова стал суровым. Но глаза помутнели, будто он вспомнил что…

— Я Лешко, а это… — переговорщик посмотрел на перекрестье своего меча и потянулся за за клинком.

«И все же бой?» — подумал я, так же устремляя правую руку к ножнам.

Глава 9

Глаза воина мне показались дружелюбными. Казалось, что воинственный на вид, ратник прослезился. Или это снег растаял на его ресницах? И непонять чего себе этакого навыдумывал, стараясь рассмотреть того, чего быть не может.

И вот с таким выражением лица Лешко-Алексей стал медленно, рассматривая, или даже любуясь мечом, извлекать клинок из ножен, богато украшенных золотыми пластинами.

— Это меч твоего деда, великого князя Польши Болеслава Третьего, прозванного Кривоустом. Ты должен знать это, — сказал воин.

Я смотрел на Лешко, пытаясь найти в нем что-то, что могло свидетельствовать о розыгрыше, шутке. Не находил. Да и не принято в этом времени такими словами разбрасываться и шутить.

— Еще раз… — растерянно говорил я. — Кого?

Лешко пересказал. Не верилось от слова «совсем». Мать твою, Владик, да кто ты такой? Ящер тебя побери! В голову почему-то сразу закрались мысли: а не отправиться ли мне прямо сейчас свататься к великому князю киевскому, я же внук или правнук самого польского владетеля? А после горячей воды, формирующей фантазии, полилась ледяная, возвращая к действительности.

Даже лишь только слова, сказанные Лешко, являются очень опасными, между тем мало что решают для меня. Хотя нет… Если это все-таки правда, а не какой-то глупый розыгрыш или же воин, восседавший на коне напротив, не страдает психическими расстройствами в особо извращенной форме?

— Тогда, кто ты? — спросил я после продолжительной паузы.

— Я родич тебе, брат матери твоей. Посмотри на меня, мы с ней очень похожи. И для меня удивительно, что ты не помнишь меня, — сказал Лешко, снимая шлем.

Всплыли образы красивой женщины с правильными чертами лица и вот такими, как у этого мужика, глазами. Почему-то мамины глаза были бесконечно красивыми и глубокими. А внешне полностью идентичные глаза этого мужика казались… лишь глазами, без особой привлекательности. В чертах лица я также замечал что-то «мамино». Может, они и были очень похожи, но я помнил мать реципиента лишь обрывочно, словно смотрел на маму через густой туман.

— Мы с твоей мамой, с моей сестрой Агатой, родились в один день в Кракове, — начал было Лешко рассказывать, но опомнился.

Мой, получается, дядька оглянулся назад, увидел стоящих на изготовке воинов, интересы которых он представлял, лицо родственника стало предельно серьезным и суровым.

— Нам нужно заканчивать эти переговоры. Нельзя так долго говорить, это подозрительно. Не говори никому, кто я, но я найду тебя. Теперь не помешает никакой Богояр моему общению с тобой. А увижу отца твоего, убью, — быстро, словно скороговоркой, говорил Лешко. — Зови меня только Алексеем, если представится такая необходимость. Тебе советую также не говорить о своем происхождении. Это опасно. Даже друг станет врагом, чтобы угодить польским владетелям и выдать тебя. И это несмотря на то, что ни ты, ни я, прав на престол не имеем.

Сказав это, Лешко-Алексей спешно развернул коня. Уже удаляясь он громко сказал:

— Мы уходим. Ты в Шарукань не иди. Могут возникнуть проблемы. Теперь я найду тебя, скоро найду.

Алексей быстро поскакал к стану своего отряда, показывая какой-то знак воинам, после которого те расслабились и опустили, наконец-таки луки.

— И что это было⁈ — возмутился я вслух и направил коня к своим оборонительным позициям.

Полторы сотни метров до нашего гуляй-поля я преодолевал, наверное, так долго, что можно было за это время проскакать и полторы версты. Но из головы никак не выходили слова воина, который представился моим дядькой Лешко-Алексеем. Давно уже архивированные пакеты с информацией не распаковывались в моем сознании. Наверное тот пакет, где были сведения о моем истинном происхождении был словно закодированным. Сейчас архив получил свой код и хлынули воспоминания.

Не сказать, что этих воспоминаний было много. Но я припоминал какого-то дядьку, который держал меня на руках. Эко глубоко я «зарылся»! Вспомнил еще один эпизод с Лешко-Алексеем, когда тот разговаривал с моей мамой, а я, лет двенадцати, стоял в сторонке. И как это не заполнил эту историю. Ведь после того, как мать встречалась с братом, но больше за то, что она взяла на встречу меня, мама была бита Богояром. Я заступился за мать и тоже был побит. Если такие эпизоды в прошлом были, то понятно откуда у меня ненависть к отцу.

— Ну что, тысяцкий брат, о чем сговорились? И кто это такие? — спрашивал Фома.

— До конца не понятно. Стоим, готовимся к битве. Если начнут отходить, то идем аккуратно с тремя дозорами, — сказал я, будто стряхивая с себя ненужные сейчас мысли, отвлекающие от неотложных дел.

И все же я внук, нет, правнук, польского князя? Все! Более об этом не думаю.

— Тысяцкий, а зачем мы усадили обозников на коней? Они же и не доскачут до ворога, а в бою только мешать будут. Наплодим больше крови, да и только. Где после, если одолеем ворога, возничих брать? — возражал Фома.

Между тем, пока я вел переговоры, все приказы были исполнены. Это позволительно спрашивать, такие вопросы — это процесс учебы. Я учу десятника, как и других своих подчиненных, они несколько учат меня. Так что не последовало с моей стороны ни осуждения, ни становления на место забывшего о субординации подчиненного. Главное, что еть врепмя на ответы, а приказы исполнены.

— Ты издали различишь ратника опытного и обозника, который ряженный под ратника? — спросил я.

— Понял тебя. Ты хочешь, чтобы противник подумал, что у нас полторы сотни воинов вместо одной? — сообразил Фома. — Но тогда… Если ты желаешь показать врагу силу, то ты хочешь заключить мир?

— А тебе не терпится сражаться? — усмехнулся я. — Я о том и сговаривался сейчас. Нам не нужны ссоры с русичами на половецких землях. Вот в этом и есть слабость Руси, что князья грызнуться промеж собой. А собери они всю силу свою, да объединись, так и не меньше тех латинян собирали бы войско.

— Это вряд ли. Они и три тьмы собирают, — скептически заметил Фома. — Где ж такую прорву прокормить, а вооружить?

— Русь может выставить и больше тридцати тысяч. Пока не сильно больше, но я тут для чего? Скоро и сорокатысячное войско сможет воевать, — сказал я, всматриваясь в даль, где все еще стояли в боевых порядках потенциальные противники.

— Ты? Ты собрался все это изменить? — с долей скепсиса спрашивал Фома.

— А разве уже не изменяю? Сколько уже в моей тысяче людей? Две с половиной сотни? Уже больше. И набор идет, и не зря я оставил Геркула и Ефрема обучать новых воинов. А по весне еще ратники придут, не сомневайся. Так что только у Братства будет более тысячи ратных, — сказал я с улыбкой и резко посерьезнел. Все, дайте обозникам в руки еще запасные луки.

— Поломают же, тати необученные, — высказался десятник.

— Правило вспомни! — прикрикнул я на Фому. — Сначала выполняешь приказы, а после, если есть возможность, мы их обсуждаем.

— Прости, тысяцкий-брат, сейчас исполню, — поправился десятник.

— Не хочешь ты сотником становится, споришь со мной, — пробурчал я вслед Фоме, рванувшему исполнять мои приказы.

Странное дело получается, что у меня уже две с половиной сотни воинов, да еще кандидатов в воины более сотни, а сотник только один — витязь Геркул. А между тем, и так имеющаяся система подчинения и управления не без изъянов, так еще и с кадрами проблема. Но я считаю, что два сотника у меня на подходе: Боброки Фома. Лис тоже не плох, но пусть походит десятником хотя бы полгода, да и Ефрем также. И без того у многих взлет карьеры, как старт у сверхзвуковой ракеты.

Я наблюдал, как уходит отряд русичей, периодически посматривая по сторонам и наблюдая за своими воинами. Словил себя на мысли, что несколько жалею о том, что бой не состоялся. Это не жажда крови. Это желание проверить собственные силы в полевом сражении. Еще не случалось такого, чтобы я командовал войсками в серьезном противостоянии с равным или даже более сильным противником.

Я не считаю сражение с язычниками-сектантами серьезным. Там было все же избиение слабо подготовленных, по большей части, неумелых воинов. Или, может, уже по прошествии некоторого времени та засада, которую мы устроили сектантам, казалась несложным делом.

Но сейчас бой с хорошо вооруженными воинами мог стать более сложным экзаменом. Между тем, такие экзамены необходимы. Без них стать настоящим воином и командиром невозможно. Никогда, даже самая оснащенная, уставшая от многочисленных учений армия, не может считаться сильной, пока войска не ощутят психологию и напряжение настоящего боя.

— Высылайте дозоры! — приказал я примерно через час после того, как наши несостоявшиеся противники скрылись с поля зрения.

Еще час, и пришли сведения, что встреченные нами русичи, не останавливаясь, движутся в сторону Шарукани.

Конечно, возникали в голове мысли, что я сейчас, возможно, лезу прямо в пасть к тигру. Или, скорее, собрался ворваться прямиком в гущу большой стаи шакалов. Я почти уверен, если скажу своим воинам, что нужно разворачиваться и уходить в Киев, то меня не только не ослушаются, но и поймут. Аргументы я найду. Но, чтобы я ни сказал в ходе реализации такого решения, все это будет выглядеть оправданием. Мало того, что я буду оправдываться перед своими со-ратниками, так придется еще убеждать и себя в том, что это не трусость, а здравый смысл.

Еще там, на берегу Днепра, когда я смотрел вслед удаляющегося половца, который увозил Рахиль, я дал себе слово, что не останусь безучастным и сделаю все возможное, чтобы ее вызволить. Так что, когда купец Арон предложил мне привезти выкуп за его дочь, я цинично воспользовался слабостью отца, который готов был отдать все, лишь бы только его дочь вновь оказалась рядом с ним.

Пока мы собирали всю информацию, медленно и опасливо передвигались в сторону Шарукани, нас настигла ночь и пришлось останавливаться. В этот день мы прошли втрое меньшее расстояние, чем в любой другой переход. Несмотря на то, что сон — это необходимая составляющая любого перехода и он строго нормированный, уснуть долго не получалось.

Словил себя на мысли, что походя, не особо даже стремясь к этому, стал заводить себе гарем. Ладно, Марта. У нас с ней почти деловые коммерческие отношения. Но, как быть с тем, что рядом со мной в скором времени окажется еще и Рахиль? А еще Улита. Однако, я готов от всех нынешних моих женщин отказаться или выбрать одну из них для серьезных отношений, не Марту, конечно. Но, куда пристроить в последнем случае остальных?

— Тревога! — от крика я вынырнул из сна.

Вот помню, что снилось что-то приятное, интересное, а, что именно вспомнить не смог. Между тем, я был зол, что меня разбудили. А потом я еще больше разозлился за то, что разбудили так поздно. Рассветало, а это значит, что часа полтора, как мы уже должны быть в пути. Все-таки январь, дни короткие, но от этого расстояние к пункту назначения короче не становится.

— Тысяцкий, у нас гости. Тебя не будили, хотели разобраться. Ночью слышали звуки, а утром заметили, что рядом с нами находятся половцы, — докладывал Фома.

— Сколько их? — спросил я, уже облачаясь в своибоевые доспехи.

Удивительно хорошо спалось в санях, укутавшись сразу в две шубы. При этом я был в облегченной кольчуге, которую не снимаю при переходах. Но в бой идти я намерен только в своем пластинчатом доспехе.

Тревога не оказалась сложной, но она не была и тревожной. Половецкий разъезд увидел нас и, естественно, заинтересовался. Стоило мне выехать метров на двести вперед, отдаляясь в компании с толмачом от лагеря, как подошли двое половцев. Письмо, небольшой пергамент, в котором указывалось о необходимости выкупа, решило все вопросы. В наилучшем исходе встречи помогли еще пять кун серебром.

До Шарукани оставалось не более тридцати верст.

* * *

Игорь Ольгович бросил презрительный взгляд на укрепления уже ненавистного ему Братства и ударилсвоего коня серебряными шпорами. Животное, привыкшее к такому обращению, не возмутилось, а, напротив, выполнило желание хозяина — со скоростью ветра конь понес новгород-северского князя прочь.

С каким бы удовольствием князь Игорь разбил бы этот отряд Братства, но… Нельзя. Слишком много причин было для того, чтобы не вступать в бой. Были доводы и за то, чтобы драться князь презирал страх перед поражением и не боялся драки. У него отличная дружина, сильные и умелые воины. Вот только, он не глупец, чтобы атаковать в лоб пусть укрепленные позиции обороняющихся, когда защитников не так чтобы и намного меньше атакующих. При всей лихости, Игорь Ольгович понимал такой бой — это преступление. Даже потеря пяти десятков опытных воинов не стоит того, чтобы атаковать тех, кто не знает о том, кто им встретился.

Сотник Алексей, посланный на переговоры, ну и для того, чтобы оценить противника, убедил князя не воевать. А Игорь Ольгович часто прислушивался к советам Алексея, которого считал одаренным воином.

Были и другие причины, почему не стоит драться. Это необходимость всеми силами сохранить тайну подготовки войны. Достаточно только одному воину уйти и все… киевский князь узнает о подготовке войны Ольговичей и Давидовичей и наносит удар по Чернигову. Алексей смог убедить, что русичи не могут знать, рядом с какими большими делами для будущего Руси они оказались.

Ольговичи, как и нынешний черниговский князь Владимир Давыдович, оказались обделенными. После Вячеслава Ольговича Киев должен был занимать он, Игорь, как следующий в родстве брат, но тут появился Изяслав и нарушил все правила. Такое прощать нельзя никак.

Ольговичи и Давыдовичи сразу после восстания в Киеве и занятия стольного града Изяславом стали создавать коалицию всех недовольных таким положением дел. Большая надежда была на Юрия Владимировича, князя Ростовского. Но тот погряз в своих делах, не мог покинуть пределы Ростово-Суздальского княжества из-за непокорности бояр, а также ожидая войны с муромско-рязанскими князьями.

Последние также могли стать союзниками Ольговичей, и уже были такие переговоры, но… Братство. Оно влезло в сложные политические расклады и смогло, может, только временно, но примирить ростовцев и муромцев.

Еще одной причиной того, почему не стоило начинать битву с Братством, было то, что пока Ольговичиусловно поддержали идею создания такой вот организации православных рыцарей. Поддержали, но помогать отказались. Пока… Вот станут они во главе Руси, займут вновь Киев, тогда и можно будет говорить о Братстве и думать, как их сделать полностью управляемыми, чтобы потомки Олега Святославовича заняли главенствующую роль в организации.

— Почему мы их не разбили? Если раньше времени Изяслав или кто иной узнает, что мы пошли договариваться с половцами на их участие в войне, то можем не успеть подготовиться, — сетовал молодой и горячий Святослав Владимирович, когда поравнялся со своим родичем, Игорем Ольговичем.

Молодого княжича доводы Алексея не особо впечатлили. Парень жаждал боя, своего первого, настоящего сражения.

— А зачем твой отец раньше времени пошел на Гомий? Разве тем самым он уже не начал войну? — с пренебрежением говорил Игорь Ольгович.

— Гомий был и будет нашим! — вспылил молодой княжич.

— А Киев мой! Но я не побежал сломя голову биться с Изяславом, напротив, отблагодарил его, что прислал тело брата моего, Вячеслава. Так что мстить нужно не сердцем, мстить нужно головой, осознавая, что и как делать, — поучал княжича Святослава новгород-северский князь. — Твоему отцу я отдал на кормление Чернигов, как было завещано нашими отцами, что Давидовичи — младшая ветвь Ольговичей и быть нам заодно.

— Но этот отряд… — продолжал настаивать Святослав.

Была у княжича такая черта, что он не уступал в споре никогда, даже когда уже понимал, что не прав. Упертость — не самое худшее качество для князя, но все качества должны иметь меру и быть конечными. Нельзя быть всегда милостивым или всегда гневным, так и с упертостью.

— Они не узнали нас. А в Шарукани… — Игорь Ольгович зло ухмыльнулся. — Хочет хан Елтук в этот раз с большим успехом сходить на Русь, так пусть соглашается со мной и в мелочах. Пусть схватит этого юнца-тысяцкого, с какими бы целями тот не шел в Шарукань.

— Скажи, князь новгород-северский, а нельзя нам обойтись без кипчаков? Они же не станут разбирать, что и кого грабить, пострадают и наши люди, уведут их в полон. Кому тогда нужна земля, если на ней некому работать? — продолжал свое обучение Святослав, ища ответы на самые волнительные вопросы.

— Уже нельзя, сын моего друга, без кипчаков никак. В Ростове на стол сел князь Андрей Юрьевич, он не сильно жаловал наши переговоры с его отцом. Так что рассчитывать на то, что Ростов с нами, не приходится. Можно было бы ждать помощи от Новгорода, но он далеко. А так… Есть у меня мысль, что Галичского князя привлечь можно в союз, — задумчиво сказал Игорь Ольгович. — Но и мы не лыком шиты. Чернигов, Брянск, Курск, Новгород-Северский, иные города — мы наберем немало воинов, а половцы помогут. Все правильно, Святослав, у нас нет иного пути. Нро стоит только взять Киев, так и Рязань с Муромом попросятся к нам и иные станут просить о милости.

На самом деле, Игорь Ольгович так не считал. Но не говорить же мальцу, что у них сейчас настолько сложная ситуация, что проигрыш обеспечен, если только помощь от половцев. Не степняки выступают в роли просящих, а новгород-северский князь, как и черниговский. Если Ольговичи с Давыдовичами суммарно, со всех городов, могут набрать тысяч пять ратников, то у половцев войско куда больше, пусть один русич и стоит двух кипчаков. Игорь Ольгович рассчитывал заинтересовать походом пять орд, не меньше. А это… тридцать тысяч степных воинов. Много, очень даже много.

— А вот и Шарукань, — сказал Игорь Ольгович через час с начала разговора со Святославом.

— Это? Разве это город? Где стены? — возмущался княжич, но Игорь Ольгович его уже не слушал.

Глава 10

— Разве это город? — задал вопрос Лис.

Вот по таким вопросам можно определять степень патриотизма у человека. Человек, гордящийся своим, самобытным, достижениями своего роду-племени, он всегда больший патриот, чем тот, кто смотрит на успехи иных народов. Десятник уже на въезде в Шарукань стал сыпать скепсисом, в чем преуспел настолько, что смог превзойти и Фому, так же выказывающийся в духе «они варвары».

Нет, не варвары в том уничижительном понимании слова, как это использовалось в иной реальности, да и в этой так же, но сильно раньше, эти люди другие. И тут, в центральном стойбище половцев была культура и своеобразие.

Чуть иное восприятие бытия и все — записываем в унтерменши. Я видел в своей прошлой жизни разные культуры, огромное количество людей, которые своим мировоззрением отличались от меня. Привык к разнообразию цветов кожи, разрезов глаз и прочей внешней отличительности. Не мог только согласиться с одним культурным явлением — поеданием себе подобных. В Африке были каннибалы, которые считали такое вот правильным.

Так что кипчаков я не воспринимал, как более низких в цивилизационном развитии, но понимал, что вот с этими ребятами, нам не по пути. История России знает примеры общения с инородцами, наверное, как никто более в мире, ну или тут можно было бы соперничать с великими колониальными империями. Но у России получалось выстроить взаимодействие, сделать своими, влить в общество людей даже с иной верой. Чего только стоит история с кассимовскими татарами, или с башкирами. Да, это были не безоблачные отношения с розовыми «понями» и единорожками, но и внутри самих русских распри случались часто.

Так что, не будь кипчаки моими врагами и антагонистами Руси, я мог бы воспринимать их дружелюбно и уважительно. Но уважение к врагу — это такое скользкое понятие, часто граничащее с желанием победителя еще больше унизить своим милосердием побежденного.

Я хочу, чтобы Русь победила. И тогда можно проявить милосердие, разрешить места для кочевий, но влить половцев в русское государство, требуя с них не только выход-дань, но и воинов. А так же строительство церквей, чтобы и грубой и мягкой силой покорять умы иноверцев-иноплеменников.

— Им не нужны стены, детинцы, они воины Степи, сражаться пешими и на стенах не станут. Их сила в ином, — заметил я после очередной порции скепсиса от своих спутников.

Мы мерно, осматриваясь, шли по Шарукани. Делали это, словно зачищали враждебный город, который только что захватили, но еще не все подвалы и высотки проверили на наличие врага. Отовсюду может прилететь. В будущем это может быть граната или пуля, тут же неизменно стрела, реже дротик.

— Смотрите, храм! — выкрикнул Фома, привставая в стременах.

— И вправду! — подхватил его возбужденность Лис.

Оба моих ближних десятника перекрестились. Моя рука механически также осенила меня крестом. Порой даже не задумываешься при выполнении религиозных действий.

Тут было много лиц явной славянской наружности. В городе может даже больше славян, чем самих половцев, из которых только малая часть на зиму прибывает в Шарукань.

То, что нам наперерез устремился отряд кипчаков, я заметил еще за пару минут, до того, как степняки должны были нас настигнуть. Но тут не поле, не степь, чтобы ощетиниваться и каждого степного всадника принимать за врага. Нет, они враги, но в их стойбище не следует учинять бойню и проявлять излишнюю агрессивность, однако не стоит и забывать, что мы гордые русичи. Между тем, весь мой отряд, а сейчас это два десятка, общей численностью в двадцать сем ратников, вот такая тут арифметика, был готов к самым непредвиденным обстоятельствам.

Остальных воинов пришлось оставить на условном въезде в город, в котором-то и ворот не было. Такие правила. И возмущаться тут нет причин, я бы и почти три десятка вооруженных воинов не пустил бы в свой город. Нечего плодить социальную напряженность.

— Стойте, руса! — прокричал кипчак, вырвавшийся вперед своих вооруженных соплеменников. — Туда ход нет!

А приятно, черт побери, что половцы учат русский язык, готовятся с нами договариваться после их поражения? Или изучают язык вероятного противника?

Мы остановились. Невысокий воин, на высокой лошади подскакал ко мне, так как и я вывел своего коня вперед, показывая тем самым, что готов говорить за всех.

— Тама ханский дом, тама нельзя. Трое можно, остальные нельзя, — объяснял мне кипчакский командир.

— Благодарствую, уважаемый, — врагу порой нужно врать, даже уважаемым называть.

Пришлось спешиться, так как на коне, как было сказано, в условный «ханский квартал» въезжать нельзя. Это привилегия, видимо приближенных, или кого-то знатного. И так, насколько я понимаю, мне показывают, что мою знатность не принимают в расчет. Что ж… Не разворачиваться же назад, но к сведению примем и в ближайшем бою с кипчаками, а он, я уверен, не за горами, я придумаю какую хитрость, чтобы со сторицей отплатить за такое вот унижение.

В Ханском квартале стойбища кочевников уже больше походило на город, пусть и не типичный русский, но такой, как я видел в Средней Азии, в том же Самарканде. Однако, сходства двух населенных пунктов было лишь условным, просто никакие примеры более в голову не шли.

В Самарканде здания величественные, аккуратно сложенные, а тут, словно… Это как сравнивать профессиональный портрет с неумелым дружескимшаржем с искривлённой головой и лицом. Тут строения были корявыми, низкими, казалось, что они должны развалиться от дуновения ветра, но держались же как-то. И все же главное, что не шатры стояли в центре Шарукани, не кибитки, а дома. Так что, можно сделать половцами оседлыми?

— Кирдык, хана, балык, шашлык, — именно так мне послышалась речь одного из воина, который загородилмне, переводчику и десятнику Луке путь.

— Дальше только по приглашению хана, но уже здесь вы должны снять оружие, — переводил Калым.

Я отдал свои мечи, нож, даже засапожник и тот потребовали достать. Хан проживал в большом шатре, который, скорее мог называться юртой. Между тем, к этому сооружению примыкали другие, каменные, служащие и словно коридором и отдельными комнатами. Всюду убран снег, чистенько, даже конского кругляша я не заметил.

— Аккуратист хренов, — чуть слышно сказал я, оглядывая огороженное деревянным забором пространство.

— Хан ждет тебя, — на чистом русском языке сказал с виду… русский человек.

Мало того, так еще и крестик у него нательный был, напоказ висел. Хотелось расспросить этого человека, почему он тут и прислуживает князю, да не вышло, быстро дошли, а потенциальный собеседник был угрюмым и нарочито важным.

— Входи! — сказал слуга, а я посмотрел на проход.

Ну что за детский лепет и стремление доминировать над каждым сюда входящим! Вход был таковым, что не прогнувшись, и не войти. Так что получалось, что сейчас я, вне зависимости от своих желаний и намерений, буду кланяться хану. Да уж нет!

Присев на корточки, я, почти что «гусиным шагом» преодолел дверной проем. Можно было бы, как в иной реальности сделал посол Российской империи в Турции, Меньшиков, когда в похожую, узкую дверь входил спиной вперед, показывая османскому султану свое седалище.

Я, признаться, на такое не осмелился. Да и русский посол в нынешней ситуации явно десять раз подумал, чтобы совершать подобные чудачества. Там, в середине девятнадцатого века за послом была великая страна, не знавшая горечи поражений с походов Петра Великого. А тут… Русь пока не такая великая, чтобы прижать вот этих паразитов, которые заняли лучше сельскохозяйственные земли и топчут их копытами своих лошадей, вместо того, чтобы заняться вспашкой.

Зайдя, я огляделся. На стуле сидел богато одетый мужик с чуть раскосыми глазами, но при этом такой натуральный блондин, что некоторым артистам из будущего, кто себя так называл, позавидовать стоило. Или там слово «натуральный» использовалось с иным подтекстом, чтобы показать, что на самом деле «ненатуральный» может быть и натуралом?

Частенько так со мной, когда в сложные и напряженные моменты приходят в голову глупые образы и мысли.

— Приветствую тебя, хан Елтук, — сказал я, кланяясь.

Признаться, я репетировал поклон, искал ту грань, чтобы и не оскорбить правителя и одновременно показать свою независимость и гордость. Видимо, мои расчеты оказались неверными, так как хан поменялся в лице и стал строить еще более суровые рожицы. Для кого-то суровые, а меня, так и повеселить может такая мимика. Так и хочется спросить: как там, скоро туалет освободится, или хан продолжит тужиться?

— Как посмел ты явиться на земли моих кочевий? Ты, тот, кто решил отдать свою жизнь в бессмысленной борьбе с моим народом! — начал вещать хан, а переводчик быстро и почти синхронно переводить. — Еще не дошло до вас мое решение, что представителям братства нет хода на мои земли?

А день перестает быть томным. И кто это наплел хану про Братство? Да так, что Елтук даже знает миссию организации? Не те ли встреченные нами по пути воины-русичи, с которыми мы чуть было не подрались? Наверняка они. Не хотелось бы верить в то, что у половцев такая сильная разведка, что смогла узнать и просчитать цели и задачи, которые ставятся перед Братством. На поверхности, так половцам не так чтобы и сильно нужно волноваться. Это черемисам, мордве, тем, да. Тут уже очевидно, что Братство будет наседать на них и территориально это оправдывается, так как Ростовско-Суздальское княжество расположено на границе чухонских народов. А Братство там и осело.

— Я пришел с миром и по твоему письму, хан. Про запреты не знал, но на будущее учту, — сказал я и протянул пергамент Елтуку.

Переводчик, все тот же русич, взял грамоту, помял ее в руках, понюхал, будто анализировал на наличие ядов, и передал хану.

Бросив лишь короткий брезгливый взгляд на пергамент, Елтук отложил грамоту и что-то сказал своему переводчику, тот отошел в сторону и уже от себя, надменно строгим видом стал приказывать одному из стражников.

— Я чту традиции выкупа заложников и слово свое всегда держу, в отличии от русичей, которые и на кресте могут поклясться, но предадут клятву свою, не страшась ни своего распятого Бога, ни других богов, — говорил хан.

Я не стал вступать в полемику. С такими вот власть имущими типами можно разговаривать только в одном случае, когда горит их стойбище, а их воины уже удобряют землю.

— Ты прибыл за женщиной? И тебя не удивляет, что я веду с тобой разговор, хотя это ниже моего положения? — спрашивал хан.

— Удивляет, хан, что такой занятой и великий человек, как ты… — начал было я говорить, стараясь, на восточный манер приправить слова лестью, но хан только пренебрежительно махнул рукой.

— Ты говоришь фальшиво. Ты не думаешь так, не считаешь меня великим человеком. Не старайся христианин угодить мне. При мне есть люди, которые годами оттачивали правильность своих речей и могут сильно больше, чем ты, величественного сказать обо мне. Когда мне нужно, я позову их. Ты же… Враг моего народа! — сперва я и не понял, чего это такого выкрикивает хан, что даже приподнялся на стуле.

А после толмач перевел и я осознал… Писец подкрался незаметно. Или хан — пустослов, или меня отсюда не выпустят.

— Я пришел лишь выкупить женщину, — сказал я.

— Пришел за одним человеком, но плати за двоих, — сказал хан и рассмеялся. — Она не праздна, брюхатая.

— Сколько? — сжав зубы, сдерживаясь, спросил я.

— Баба твоя за четыре сотни гривен, да чтобы серебряных, полновесных, а не кунами, ну а тот, кого она в себе носит… еще четыре сотни, — сказал хан.

Да какой он хан? Хапуга! Торгаш! Фармазон! Разве может правитель быть внешне, прилюдно, столько мелочным? Нет, для меня восемьсот гривен — это о-го-го сколько много. Но они есть, это главное. Вот только, все равно цены тут у вас… Хотя и не отойдешь же, чтобы походить по базару, прицениться. Тут товар штучный, эксклюзивный.

— Я согласен, — сказал я после продолжительной паузы.

Хан сделал непонятный мне жест рукой и в шатер вошла Ирина-Рахиль. Женщина выглядела потрясающе. Нет, речь тут не об сексуальной красоте, а о той, глубокой, которая может быть только у матери, или у очень близкой женщины, с которой не обязательно спать. Это красота Мадонны. Неужели все беременные женщины начинают распространять вокруг себя такой круг силы, красоты?

— С ним поедешь? — спросил хан.

А тут еще и выбор есть к пленницы? И, кстати, случилась какая-то ломка шаблонов и клише. Рахиль не выглядела голодной, что мерзнет, женщина была ухожена, с уложенными в красивую прическу лоснящимися темными волосами. Платье, что было на женщине, не казалось бедным, пусть это и была одежда с некоторым восточным флером с шароварами и юбками, но все это казалось красочным, даже нарядным. А в этом времени цветовая гамма на одежде — это признак достатка.

— Хан, позволено ли мне будет общаться с этим человеком? — покорно, потупив взгляд, сказала Рахиль.

Вот хоть убей, но не могу себе представить, чтобы такой покорной стала, вдруг, Улита. Или, к примеру, великая княжна Евдокия Изяславовна. Стоп! Я уже и ту девчонку великокняжескую перечисляю на ряду с иными окружающими меня женщинами? Не сильно ли меня растащило? Хотя… Почему и не помечтать, если, как чует мое сердце, меня из Шарукани добровольно не отпустят.

Хан дал добро на общение со мной и первое, что спросила Рахиль это об отце. Я кратко рассказал, что это он меня и послал. Причем дважды этот факт повторил, чтобы дошло и до хана, что не шпионить я сюда прибыл, или еще зачем, а только чтобы вызволить дочь любящего отца.

— Серебро! — потребовал хан.

— Позволь отправить своих людей за ним! Или ты хан, отправь своих слуг, мои люди покажут, где серебро и где дары для тебя, — сказал я, уже осознав, что мне не уйти.

Количество воинов в шатре увеличилось, и поведение их было агрессивным. Меня буравили взглядом, челюсти некоторых степняков сжимались во злобе. Махни хан лишь рукой в мое направление и все, эти церберы вцепятся в меня. Попробовал на всякий случай осмотреться в поиске оружия, или же того, что можно применить для своей обороны, но ничего не нашел. Ну не подушками же с коврами мне отбиваться от вооруженных воинов! А кулаками тут не справлюсь.

— Отправляй своих людей! — повелел мне хан.

Я вышел из шатра, не преминув теперь правильно согнуться и выставить задницу хану. Признаться, я не нарочно, так вышло, но жалеть о содеянном не буду, даже если хан и за это захочет меня наказать.

— Несите дары хану и восемьсот гривен. По третьему пути, — сказал я.

Лицо моего сопровождающего побагровело. Лука, а я взял именно этого пожилого воина, который уже бывал на стойбищах половцев, покачал головой.

— Не гоже, тысяцкий, — сказал он.

— Приказ выполняй! — прикрикнул я.

Третий вариант — это отход. Быстрый и на такое расстояние, чтобы быть подальше от Шарукани. Желательно найти лес и там затаиться, ждать пять дней ответа, ну или моего появления. По сути, сейчас я приказывал своим воинам без боя оставить меня, своего командира, и уходить. Но приказы должны исполняться, на этом держится любая армия.

Почему так, а не стал прорываться боем? А потому что тут не на кого надеяться. Нет княжьей дружины, нет сотен Геркула, который где-то рядом маячит. Нашей сотней, что сейчас прибыла в город кочевников, не выстоять против половцев. Тут только на вскидку тысячи четыре воинов-кипчаков. Положить всех своих не имея возможности вырваться? Даже если и получится прорваться, то не уйти в степи от кочевников, которые отправятся в погоню. Так что так… Есть надежда у меня на вызволение, может и сработает.

— Хан, дозволь и ему отправится со мной. Если серебра мало, то мы пришлем еще, но не губи Владислава! — неожиданно за меня вступилась Рахиль.

— Нет, теперь он мой пленник. Ты знаешь, что с пленниками мы милостивы. Ты не в чем не нуждалась и он не будет. Но за него я хочу тысячу гривен, — хан посмотрел на меня. — Может у тебя, воин, есть тысяча гривен заплатить за себя?

— Нет, — отвечал я.

И даже если бы такая астрономическая сумма у меня и была, то это не решило проблему. Я понял замысел хана. Моим пленением он ставит в сложное положение Братство и показывает всем, что мы, братья Андрея Первозванного, слабы, что у хана в плену томимся. Может еще какой подтекст был у решения князя, но и демонстрации силы, как мотива, вполне достаточно.

— Хан, ты совершаешь ошибку, — пытался я вразумить Елтука. — Я прибыл с выкупом — это священное правило: отпускать за требуемое количество серебра пленника. Кто же в следующий раз отправится с выкупом в твой стан?

Елтук махнул рукой и один из воинов влепил мнепощечину, после натужно, выдавливая из себя эмоцию, засмеялся. Я сдержался, прекрасно понимая, что меня провоцируют. После подошел еще один воин и стал расшнуровывать свои шаровары. Я не знаю, что он хотел сделать, да и знать не желаю. Но есть в жизни такие оскорбления, терпеть которые нельзя ни в коем случае. Если не ответить, то можно выиграть политически, но загубить свою жизнь напрочь, так как сам себе не простишь никогда унижений.

Пыром, с оттяжкой, луплю воина напротив по тому месту, которое он, вероятнее всего, хотел мне продемонстрировать. Такие козлы не должны размножаться, и после моего удара род может и пресечься.

На меня напирают сразу трое. Бью одного в каленную чашечку, второго просто отталкиваю от себя, уворачиваюсь от удара третьего и бью уже его прямым в челюсть. Все, на минуту он в отключке, точно. Уже собираюсь ударить нового, четвертого воина, как что-то тяжелое ударяется о мою голову, не защищенную шлемом.

Прежде чем отключиться, я слышу визг Рахиль и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на своего обидчика.

— Сука ты… Хоть бы крестик снял, предатель, — говорю я теряя сознание, а меня все бьют и бьют, бью…

Глава 11

— Ухм, — издал я нечленораздельные звуки, приходя в себя.

Подташнивало, кружилась голова… Сотрясение мозга точно есть. Вот же гнида, а еще крест православный носит! Это я про того русича, которого не оценил, как опасность, потому и не следил за его действиями, акцентируя внимание на воинах хана. Что-то я впадаю в какое-то идеалистическое восприятие реальности, сильно упрощаю современные социальные явления.

Православный, значит свой? Оказывается, что не всегда. Предательство — это постоянный бич любого общества, особенно, когда в стране не все гладко, да усобицы количество предателей растет. А Русь — она нынче не самая стабильная земля. Нет, я не хочу искать оправданий тому «чудаку» на букву «м». Ударил меня, своего единоверца и соплеменника — все, враг мне и точка.

— Зиндан, — констатировал я свое место пребывания.

Привстав в яме, попробовал присесть, повторить пару упражнений. Нужно размяться, вопреки даже болям в голове. Если не двигаться, не прокачивать кровь, и не держать в тонусе мышцы, то день, два и все, побег окажется невозможным, просто бежать не получится. А несколько недель, так и того хуже будет, с атрофированными мышцами рядом со мной можно будет даже и охрану не выставлять.

Между тем, яма была не сильно глубокой, метра четыре, и вырыта в таком суглинке, что вполне можно опираться на выступающие комки глины и выбираться из ямы. Сверху ямы была положена сплетенная из веток решетка, отодвинуть которую мне казалось несложным делом. А вот что было сложно и опасно, так ноги, которые оказывались по щиколотку в воде из-за растаявшего в яме снега. Так что весьма возможно и обморожение получить.

Чтобы увести воду, я руками в противоположном углу от того места, где я находился, стал капать канавку, перебирая глину и накидывая ее горкой в другом месте, где и собирался обосноваться. Подобное инженерное сооружение очень помогло. По крайней мере, мои ноги уже не были в воде.

Время тянулось мучительно медленно. Пока был занят копанием канавки, так еще ничего. А после… Такие вот зинданы — это не только физическое испытание, это еще и серьезный удар по психике человека. В яме начинаешь ощущать какую-то безысходность, обреченность. Правда, меня такие эмоции полностью не поглотили, все же я видел, что выбраться смогу.

Из ямы — да. А вот, что делать дальше? Я даже не знаю, в какой части Шарукани нахожусь. И вообще в городе ли я. Сколько был без сознания мне никто не скажет, может, час, а, может и намного дольше. Так что могли отнести и за версту-две от ханского жилища. Вряд ли хан Елтук будет возле своего шатра терпеть ямы с пленниками. Он мне показался таким аккуратистом, а еще и стремящимся показаться цивилизованным, что тюрьму станет держать подальше.

То, что наступает ночь, я узнал по резкому похолоданию. Пришло понимание, что, если не совершу попытку вылезти из ямы, то могу и околеть. Не расщедрились половцы дать мне соболью шубу, кинули какие-то бесформенные шерстяные материи, в них и кутаюсь. Если еще часа два назад этого утеплителя хватало, чтобы чувствовать холод, но терпеть его, то еще немного времени и я начну получать обморожение конечностей. Неужели этого не понимают те, кто меня сюда скинул? Можно же было просто добить, когда я был без сознания, а не извращаться.

— Эй, руса, жива? — услышал я голос сверху.

Не думал никогда, что голос половецкого воина будет у меня вызывать столько положительных эмоций.

— Передай своему командиру, что я скоро просто замерзну. Если хотите меня убить, то дайте умереть от оружия, — выкрикнул я.

— На, руса, живи! — сказал кипчак и скинул в яму большой узел.

Я немедленно принялся его развязывать. Внутри была меховая шапка, халат с меховыми вставками и… что-то похожее на унты. Немного еды и даже небольшой кожаный бурдюк, видимо, с водой.

— Эй, ты еще там? — опомнился я, решая попробовать узнать о своей участи. — Долго мне здесь быть?

— Хан велела учить тебя. За бить ханских воинов сидеть тут, — сказал половец, закрывая яму не только решеткой, но и накрывая ее тканью, оставив лишь небольшой просвет, чтобы поступал воздух.

Наступила практически кромешная тьма. Да, психологически неподготовленному человеку в таких условиях пришлось бы очень тяжело. Однако появилась надежда на вызволение. Если меня решили лишь проучить, то должны когда-то, но освободить. Надев на себя все, что было, я стал есть. В узле был кусок еще теплого мяса. Поев, я даже задремал. Получилось согреться и сразу же разморило.

— Влад! — сквозь сон услышал я.

Открыв глаза и не увидев ровным счетом ничего, в первый момент я подумал, что голос, зовущий меня, приснился.

— Влад! — с некоторым раздражением и громче, чем ранее, меня снова позвали.

— Кто ты? — спросил я, вставая и запрокидывая голову вверх.

— Я от Лешко, — отвечал незнакомый мне голос. — Сможешь по веревке вылезть?

До того, как я уснул, я был уверен, что смог бы и без веревки вылезти, но сейчас ноги затекли и уверенности в том, что получилось бы самостоятельно выбраться, не было. А по веревке, конечно, выберусь. Руки у меня сильные, выдюжу. Об этом с уверенностью я и сказал незнакомцу.

Не веревка, а, наверное, целый канат ударил меня по голове, когда его скидывал в яму мой вызволитель. Сразу вспомнилось о том, что голова у меня больная. Подступившие рвотные позывы не без труда удалось сдержать, и через минуту я уже, скинув с себя часть одежды, вылезал из ямы.

— За мной! — строго сказал воин, как только я выбрался.

Возражать я не стал, да и глупо это в такой ситуации меряться статусами. Так что пошел, если можно было те попытки передвижения назвать ходьбой. Ноги подкашивались, щипали, но постепенно кровь разгонялась и становилось легче.

Воин, который меня вызволял, был не один. С ним были трое бойцов. И, как только меня стали уводить, русичи скинули в яму тела трех половцев. Теперь точно пусти назад нет и нужно драться до последнего. Убийства в своем становище хан не простит и казнит в извращенной форме.

— Где Лешко? — спросил я, когда мы, пригибаясь, а, порой, и ползком, удалились от ямы на метров двести.

— Сотник Алексей с ханом пирует, — сообщил мне воин. — Кабы не пир ханский, так и не вышло бы тебя вызволить. Князь Игорь Ольгович выставил бочки с медом и пивом всем половецким десятникам и сотникам. Это и позволит нам уйти. Сотник присоединиться позже, он под рассвет покинет Шарукань.

— Игорь Ольгович заключил договор с кипчаками о помощи? Поведет Степь на Русь? — спросил я.

Воин промолчал, лишь в сумраке я увидел его недоверчивый взгляд. Не хочет сообщать мне информацию, ну и ладно. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, после того, как прозвучало имя новгород-северского князя, зачем и почему он приходил в Шарукань. Коллаборант хренов.

— Что с моими людьми? — задал я очередной вопрос, несмотря на то, что мне человек Лешко всем видом и действиями показывал, что не настроен к разговорам.

— Знаю только, что ушли. И больше ни слова. Расспросы после того, как выйдем, — сказал воин и я послушался.

А для себя решил, что после, когда меня выведут из этого стойбища, будет такая возможность, так вызову этого «командира» на тренировочный бой и накажу. А сейчас я не в том положении, чтобы спорить и требовать к себе большего почтения.

Мы еще проползли и прошли метров пятьдесят, после остановились. Я и сам услышал, что рядом были разговоры на половецком языке.

— Обойти не получится, тут меньше стражи, чем в иных местах, — шептал воин, так и не удосужившийся представится.

Через минуту трое бойцов, с ножами в руках, выдвинулись вперед. Они проползли часть пути до источника шума и скрылись за одним из каменных домов. Спецназ, да и только. А я-то думал, что кроме меня и нет в этом мире тех, кто не пренебрегает и такой вот специфической подготовкой. Зря.

Еще через минут пять смех и разговоры резко прекратились. Русичи сработали.

— Пошли! — скомандовал мой сопровождающий и мы, быстрее, чем до того, устремились вперед.

Почти бежали, даже не пригибаясь. Мы находились в той части Шарукани, которую я не видел, скорее всего, с противоположной стороны относительно той, где я входил в город со своим отрядом.

— Кони за теми кибитками. Мы их днем еще приметили. Придется сражаться. Там пять кипчаков охраняют наших коней, — сообщил воин, протягивая мне меч.

— Своих коней жалко, что оставляем, — посетовал один из воинов, но под гневным взглядом старшего, замолчал и не стал развивать тему.

Получив меч, я ощущал себя более комфортно. Оружие предало уверенности. Ну а пять воинов? Это не соперники. Я оценил уровень подготовки русичей, которые меня вызволили, они профессионалы. Ну и я не лыком шит.

— Стоим! — последовал приказ, когда мы приблизились к кибиткам и рядом стоящему шатру.

Похожий блок-пост встречал меня с отрядом при входе на территорию города. Поэтому можно было сделать вывод, несмотря на ограниченную видимость, что меня вывели на окраину Шарукани.

— Вжух! — полетела первая стрела в кипчака, что-то активно рассказывающего у костра своим сослуживцам.

Следом отправилась еще одна стрела. Оказывается, что у двоих из четырех воинов, что меня сопровождали, были луки. Интересные они бойцы, хотелось бы плотно с такими поработать.

Бой был столь скоротечным, что мне не пришлось в нем участвовать. Двое стражников были убиты стрелами, еще трое зарублены мечами. А уже через две минуты я пожалел, что хорошенько не помородерил, не разжился трофеями в виде теплой одежды.

В степи и ветер был холоднее, а еще стремительная скачка сперва сильно напрягала, мое тело пронизываломорозом. Только через минут пять, когда конь, которого я понукал быстрее скакать прочь от негостеприимного города, стал потеть, я больше прижался к животному и от теплоты коня немного согревался. А через часа полтора мы остановились.

— Ветки цепляем к коням! — приказывал тот самый воин, который бросал мне веревку в яму.

Мы прикрепили к коням с помощью веревок заранее подготовленные ветки. Они должны были помощь скрыть следы. Небольшой снежок сыпал с неба, но его было не достаточно, чтобы быстро скрыть направление нашего движения. После один воин, взяв еще три заводных коня, отправился налево, а остальные воины, как и я, пошли направо, подметая следы от копыт ветками.

Опытные преследователи должны были понять задумку, увидеть хитрость. Но в темноте, да и с падающим снегом, можно было надеяться на то, что погоня, если таковая будет, запутается. Тем более, что в Шарукани сейчас пиршество и многие командиры вкушают русские хмельные напитки.

Еще полчаса мы шли с ветками, после отсоединили их и поскакали более резво, удаляясь на юг. Направлениея определил по Полярной звезде.

— На юг двигаемся потому как это самое глупое решение? — спросил я.

— Да, — отвечал старший воин. — На север, в сторону Руси отравился мой человек. Но мы скоро свернем. Половцы посчитают, что мы не можем уходить вглубь их земель.

Два часа скачки и остановились. Обнаружилась проблема: нам нечем было кормить коней. Лишь разгребая снег, нарвав ранее высохшей, а после и размокшей травы, дали это скромное кушание лошадям и снова в путь.

Погоня была, как сообщил один из воинов, отправившийся на разведку, а после нагнавший нас, но удалось обмануть половцев. А через еще час, когда заалел над степью рассвет, мы остановились на отдых.

— Я надеюсь, что ты стоишь того, что мой воин погиб, — не скрывая своего раздражения и злости, заявил мне воин на бивуаке. — Он увел погоню и должен был сам себя убить, чтобы не выдать.

— А его не узнают? — спросил я, не желая заострять внимание на самопожертвование воинов.

— Нет, — понурив голову отвечал воин. — Мой десяток сотник Алексей не показывал даже князю. Мы отдельно шли в Шурукань. Следили за твоим отрядом. А еще… посмотри на нас — мы свои бороды сбрили, чтобы не быть узнанными. Столько жертв, чтобы тебя вызвалить! Кто ты?

— Тысяцкий Братства, — отвечал я.

— Это я знаю, но какое дело Алексею-Лешко до тебя? Я должник сотника и за ним хоть в Пекло, но мне знать нужно, — говорил десятник.

— Спросишь у Алексея, — ответил я, добавляя в голос металла.

— Спрошу, не сомневайся. Мы сейчас к нему идем, — буркнул старший воин, поднялся с седла, которое подложил, чтобы не садиться в снег, и пошел к своим бойцам.

— Как зовут тебя? — выкрикнул я.

— Стоян, — ответил мне десятник.

— Только бы последнюю букву имени не заменять на «к» в обращении, — буркнул я.

К вечеру мы соединились с Алексеем, с которымбыло только четырнадцать воинов и ни одной телеги. Воины были недовольны и прожигали меня взглядом, определяя главного виновника их бегства. Единственный, кто улыбался был Алексей.

— Я сделал свой выбор, я буду рядом с тобой. Не прогонишь? — усмехался дядя.

— Не прогоню. И скажи своим воинам, чтобы не сомневались. Жизнь у них не должна сильно испортиться. Дом и хлеб с мясом я дам, — сказал я нарочито громко, чтобы услышали все.

Алексей оставил меня, подошел к сопровождающим его воинам.

— Кто хочет уйти, уходите. Я считаю ваши клятвы исполненными. Никто мне более ничего не должен. Подворье мое можете разграбить, мне пути в Новгород-Северский более нет, — сказал Алексей.

Мне показалось, что он сейчас не столько действительно освобождает воинов от клятвы, сколько проверяет степень их лояльности. А еще я не мог не удивиться тому, как легко дядька отказывается от своего имущества.

Остались все воины, хотя я не мог не отметить, что были те, кто начал крутить головой по сторонам, ожидая реакции у своих товарищей. Если бы хотя бы двое высказались за то, чтобы уйти, вероятно, половина воинов покинула Алексея.

— Спаси Христос, други мои, что остались со мной. Здесь самые верные из всей сотни. И не страшитесь будущего, есть у меня серебро, хватит обжиться хоть где, — сказал Алексей со-ратникам, а после повернулся ко мне и как бы оправдывал свой поступок. — Я не буду топтать копытами моих коней русскую земли бок-о-бок с кипчаками. Не по нраву мне сговор Игоря Ольговича со Степью.

— А как клятва, сотник? — задал вопрос Стоян.

— Моя клятва, данная матери Владислава, сестре моей, Агате, сильнее иных обещаний и клятв. Она на крови, она на поминании Рода. Так что я нарушил бы более сильную клятву, если бы оставался с князем Игорем Ольговичем. И еще… — Алексей осмотрел всех воинов. — Вам самим не претит, не отвращает звать кипчаков на Русь? Мы били степняков, потеряли в боях многих своих товарищей, а теперь лобызаться в уста с ними станем? Сколько клятв было произнесено о мести половцам? Сколько мы ходили в степь искать своего врага и бить его?

— Вы можете вступить в Братство, получить свои дома, чтобы перевезти семьи под Суздаль. Если нет семей, то получите возможности их завести, — встрял я в разговор.

Не сказать, что мои слова вызвали, вдруг, ажиотаж. Складывалось впечатление, что я сказал то, что само собой разумеется. Между тем, я понимал, что сейчас перед этими людьми стоит серьезный выбор, что я для них пока еще некий отрицательный персонаж, из-за которого, скорее всего, погиб их товарищ, а они лишаются части своего имущества.

А еще, получается, что большая часть сотни Алексея осталась брошенной, без своего командира и части своих товарищей. Наверняка, среди оставшихся с князем были не совсем лояльные моему родичу воины. Или, что скорее всего, это воины, которые более лояльны к князю Новгрод-Северска.

— Уходить нужно, сотник. Я с тобой, но пусть каждый решает. Что до Братства… Я не имею ничего против, нам нужно будет обживаться. Но прежде, пока князь у половцев, нужно сходить в Новгород-Северский и вывести свои семьи, свой скарб. У меня только два десятка коров. Мне их что, оставить? — высказался Стоян.

На том и порешили, а после стали быстро уходить. Через Алексея я послал одного воина, чтобы тот отвез от меня приказ моей сотне выдвигаться к Переславлю. Соединяться со своими здесь, у Шарукани, я посчитал не самым лучшим вариантом. Мало того, о том, что я в бегах будут знать только мои десятники, для остальных, я остался в Шарукани, но отдал приказ уходить. Ну а так же я хотел бы узнать о Рахиль. Добралась ли она до моих людей? Должна, иначе бизнес степняков-людоловов сильно пострадает, если после выплаты выкупа не будут отдавать заложников.

— А теперь все подробно рассказывай, родич, историю нашей семьи! И давай думать о том, как мне доказать, что я знатного происхождения, — сказал я, когда поравнялся с Алексеем после уже как часового перехода.

— Ты правнук польского князя Болеслава… — начал рассказывать Алексей.

Глава 12

Итак, получается, что я, точнее, моя мама, — плод грехопадения. Дочь князя Польши Агнесса Болеславовна согрешила с сыном киевского князя Святополком Изяславовичем, когда тот договаривался с Болеславом о взаимопомощи и военном союзе. Можно было бы, конечно, и свадебку сыграть. Союз был бы просто замечательным, однако, были некоторые препятствия.

По рассказам моего дяди Лешко, Агнесса на момент встречи с Ярославом Святополчичем — восемнадцатилетняя девушка — собиралась принять постриг в монастыре и стать аббатисой. Лешко не знал, почему бабка стремилась стать невестой Христа, может, потому, что два ее жениха после того, как сговорились о помолвке, умерли? Учитывая бытующие суеверия, этого факта было достаточно, чтобы объявить Агнессу «черной невестой»!.

Ну, а Ярослав, которому было на момент греха под сорок лет, являлся глубоко женатым уже второй раз. И как вообще такой союз, близость Агнессы и русского князя, состоялся, мне не понять. Не изнасиловал же волынский князь дочь польского властителя? За такую обиду и война могла бы начаться и с Волынью, и с Киевом. Болеслав III был очень суровым мужиком.

Но, даже не в этом дело, девушке может понравиться взрослый мужчина, как и мужчине молодая девица, которая, даже по меркам будущего, была совершеннолетней. У меня главным вопросом было, почему вообще допустили так, что Агнесса родила двоих живых детей? Здесь и рождение одного ребенка — лотерея, а двойни, так и вовсе сродни чуда. Лешко и Агата, моя мать, были близнецами. Вытравливать детей тут умеют, пусть и так, что женщина при смерти будет после всяких ядов.

— Почему ты ее не защитил? Маму мою, — спросил я Лешко, после того, как мы больше часа проехали в безмолвии.

— Я дважды дрался с твоим отцом, один раз я ранил его, второй — он меня. Но она венчана была, уже не в моей власти, пусть я и родич ее, но за мной не стояла сила, как за Богояром. Князь Звенигородский Иван Ростиславович всегда был на стороне своего сотника, так что мне пришлось уйти со своим десятком, — говорил Лешко, пряча глаза.

Сам понимает, что лишь оправдывается.

— Ты себя убеждаешь или меня? Но, то дело прошлого, — сказал я.

— Ты спрашивал о доказательствах, что ты правнук Болеслава и в твоих жилах кровь польских Пястов? У меня есть выписка из храмовой книги о крещении меня и Агаты в костеле, — было видно, что, нехотя, признался Лешко.

— В храмах есть книги? На чем же записывают? — удивился я этому факту, как и тому, что, получается, мой дядя — католик.

Хотя, это же был кафедральный собор Кракова. В таком костеле вполне могут потратиться на храмовую книгу, куда станут записывать все венчания, крещения. Своего рода — ЗАГС. В Киеве также должна быть книга, а еще… Такие книги могут, нет, должны быть, в каждом храме, а снабжать ими буду… я.

— У меня в усадьбе под Курском старостой Збигнев. Это уже старик, бывший некогда сотником у князя Болеслава. Он и заботился о нас с Агатой. Воспитал, но не уследил… не отогнал во время Богояра от твоей матери, — вновь, стыдливо пряча глаза, говорил Лешко. — Збигнев может подтвердить.

— А еще это не такая уж и новость. Князь Иван Ростиславович знал о твоем происхождении, твой отец, тоже. Но было принято, чтобы никто ничего не говорил. Мне указывали на то, что происхождение статуса не даст. Но, что это даст тебе?

Я не стал уточнять и говорить, что это мне может дать. Само происхождение, действительно, ничего не дает. А вот, если сюда прибавить еще и богатство, которое я, непременно, раздобуду, да еще и политический вес, так и происхождение «выстрелит».

— Я, надеюсь, ты не станешь предъявлять права на Киевские великие княжества, — усмехаясь спросил Алексей.

— Посмотрим, — поддержал я шутку родственника.

Конечно же, даже с железными доказательствами родства с уже давно умершим Ярополком Волынским, который мог бы претендовать на Киевский стол, не стоит и мечтать о том, что можно прыгнуть выше тысяцкого. А вот породниться с великим князем киевским Изяславом Мстиславовичем уже не кажется мне столь нереальной идеей. Да, и Евдокия Изяславовна… что-то заставляло меня раз за разом вспоминать и думать об этой девчонке.

Что же касается Польши… Даже не смешно. Там сейчас такая смута всех со всеми и отпрысков Болеслава официальных столько много, что только сумасшедший может мечтать чего-то добиться в польских землях. А еще я понял, почему кроме прочего скрывалось происхождение Агаты и Лешко — они были католиками. Но я же православный.

— Ирина брюхатая от тебя? — после очередной паузы в разговоре прервал тишину Алексей.

— Не знаю, — скупо, но правдиво ответил я.

У нас состоялся серьезный разговор с Рахиль. В сущности, я провел с ней, практически не отходя от женщины, два дня до перехода через Великую Стену. Это общение не было какой-то идиллией. Я принял на себя заботу об Ирине, именно этим именем она предпочитала называться, но до сих пор не могу воспринимать ее как вероятную свою единственную спутницу по жизни. Даже сексуальное влечение не испытываю, хотя желать беременную как-то не очень.

Ирина-Рахиль после долгих отпираний, слез и даже истерик, возникавших сразу после того, как я заводил разговор о ее пребывании в плену, все же призналась. Да, ее насиловал в первые дни после пленения, какая-то степная мразота. Был бы он жив, а не казнен ханом, то занял бы свое место в списке моих врагов.

Даже не представляю, какое может быть будущее у Рахиль. Допустим, она не будет нуждаться материально ни в чем, но какое будет место в моей жизни у этой женщины, я не знаю. Рассчитывать на то, что я просто буду с ней спать, приятно проводить время, не стоит. Я, тысяцкий христианского Братства, и пора бы озаботиться своим моральным обликом, разобраться с теми женщинами, что меня окружают. Марту нужно выдать замуж, предложив за нее ценное приданное. Улиту тоже нужно выдать замуж. И тут вопрос: не за меня ли?

— Дядька Алексей, а ты ничего не рассказывал о своей семье, — спросил я.

Родич не сразу ответил. Его глаза увлажнились и стали словно стеклянными.

— Любава была единственной дочерью тысяцкого из града Оскола. Я часто был в походах, ходил в степь, Любавушка в это время переезжала к отцу. Один раз не доехала. Была уже непраздная, ехала в Оскол, чтобы там разродиться дитем… — нехотя, выжимая из себя каждое слово, говорил Алексей.

— Половцы? — спросил я.

— Они, — ответил родич. — Два года минуло с того. Тогда и начались распри с князем Игорем Ольговичем. Он запретил месть, видимо, уже тогда планировал решать свои вопросы с помощью половцев.

— Так в Курске же сын Юрия Владимировича Ростовского княжит Иван Юрьевич. С чего бы решает Игорь? — не понял я политических раскладов.

Оказывается, только ради союза с Ростовом Ольговичи отдали Курское княжество в кормление сыну князя Юрия Владимировича. Однако, при этом Курск, Оскол и другие города Курской Руси, оставались практически под влиянием Ольговичей. А Иван Юрьевич пошел на уговор, что будет присылать свою дружину именно Игорю Новгород-Северскому. Усложняют все русские князья.

Еще больше убеждаюсь, что нужна четкая система с выделением не номинального лидера, который ни на что не влияет, а лишь носит титул великого князя, а важно создать единоначалие. Хотя в этих условиях, дуумвират подходит более всего. Между тем нужна система и правопорядок и как бы это не ударило и по мне.

— Я слышал, что Иван Юрьевич Курский сильно заболел и может и преставиться, — добавил родич.

Нужно будет подробнее разузнать о той ситуации, что сейчас в Курске. Этот регион очень важен в том числе и для обороны от половцев и как плацдарм для экспансии на Степь.

— Киев! — прокричали впереди.

Наконец-то добрались.

Въезжать в столицу мы собирались через Золотые ворота, но нас не пропустили. Причину я узнал только позже. Через них должен был въезжать митрополит Климент. При этом его сопровождали четыре епископа, крестный ход множества православных.

А умеет эпатировать Климент Смолятич! Таким вот мероприятием он показывает всем, что законный пастырь земли Русской, что паства с ним. Византийцы оставались в Киеве и, скорее всего, продолжали наседать на киевского князя, указывая, что без разрешения Константинопольского патриарха нельзя стать митрополитом Киевским.

Так что входили мы через другие ворота, и сразу же меня направили к великому князю.

— В гостиных дворах располагайся. Там за старшего я оставлял своего десятника Боброка. Найди с ним общий язык. Я к великому князю, — сказал я Алексею.

— Каким важным стал! — усмехнулся дядька Лешко, когда я уже удалялся.

В сопровождении двух ратников, которых выделил десятник стражи на воротах, я отправился на Брячиславово Подворье. Мы стремительно шли к резиденции князя, словно ледокол колет льды и раздвигает их, так и мы пробирались через людские потоки. Все-таки в стольном граде происходили нетривиальные события.

На улочках Киева чаще всего можно было встретить людей с крестами в руках. Догадывался я, что Климент не простой человек, но, чтобы настолько… Он же для своего становления будто использует методички из далекого будущего, в которых напечатано, как правильно манипулировать общественным мнением и управлять толпой.

Вопреки спешке, по прибытию во двор великокняжеской резиденции никто меня не встречал. Будучи голодным, уставшим, промокшим, мне пришлось еще более двух часов простоять в уголочке просторного двора резиденции Изяслава Мстиславовича. Я дважды подходил к стражникам у крыльца княжеских хоромов и напоминал о себе. Ответ был таков, что я должен ожидать, уже скоро вызовут.

Что именно я должен был ожидать, стало понятно именно тогда, как я стал терять всякое терпение и намеревался идти требовать тепла, одежды и еды. На Брячеславовом Дворе с сопровождением появился купец Горыня. Я не видел раньше купца, но прекрасно запомнил, как выглядит один из его приказчиков. Поэтому не трудно было догадаться, по какому именно поводу меня вызвали к Изяславу и мурыжили больше двух часов.

После того, как Горыню пропустили внутрь терема, позвали и меня. Сопровождающий воин повел не в великокняжеские палаты, а куда-то в сторону.

— Ты куда меня ведешь? — спросил я у воина, уже зная план здания.

— Князь нынче прихворал и в своей горнице. Но повелел вести туда, — ответил воин.

Войдя в достаточно просторную горницу, скорее, палату, я увидел там двух человек: самого великого князя и того мужика с огромной бородой и с не менее выразительным животом, по этим признакам, и не только по ним я идентифицировал Горыню.

Получилось рассмотреть князя. Он не выглядел болезненным. Казался живее всех живых. Я бы усмехнулся, но серьезная мина на моем лице должна была сохраняться. Если я все правильно понял, то князь абстрагируется от событий в Киеве. Мол, я заболел и, что там творится, вообще не понимаю. Это говорило о том, что происходило что-то действительно важное. Это проявление трусости Изяслава? Или дальновидности политика? Без дополнительной информации и не понять. Но учтем, что Изяслав Мстиславович вполне себе способен и на хитрость.

— По здорову ли, князь великий киевский? — спросил я.

— Тяжко мне, прихворал, — бодрым, почти веселым голосом, отвечал великий князь.

Над артистизмом ему еще работать и работать.

— Но, не о том говорить нужно. Уважаемый купец, вернувшись из Смоленска, говорит, что не собирался ничего худого тебе чинить, — великий князь посмотрел на Горыню. — Скажи сам, Горыня Никитич!

— Спаси Христос, великий князь, за твой справедливый суд, — со слащавой улыбкой сказал купец, а после сменил маску, нацепив суровую мину. — Ты устроил поклеп на меня! Я не знаю человека, который в тебя стрелял, он говорил ложь. Сперва ты обесчестил мою жену, после придумал покушение. Ты лжец!

Я посмотрел на князя, после, состроив брезгливое выражение лица, будто передо мной не купец, а раб, демонстративно с ног до головы осмотрел Горыню.

— Ты, пес, обозвал меня лжецом? Убивец во всем признался, а мой человек пострадал от того выстрела. Меня, внука польского князя Болеслава, смеешь оскорблять? — я сделал паузу, чтобы оценить недоумение в глазах великого князя и немой вопрос у Горыни. — Такое только кровью смывается.

Заметил, что Изяслав проявил удовлетворение после прозвучавшего вызова на поединок. Но сразу же он вернул на свое лицо удивление.

— Ты сказал такие слова, за которые я должен спросить тебя. Почему ты называешься потомком князя Болеслава? — спросил князь.

— Это я недавно выяснил. Ярослав Волынский — мой дед, а Агнесса Болеславовна — моя бабка, о том есть и выписка из храмовой книги. Но я остаюсь тысяцким Братства и, не могу думать об ином. Но как князь, ты позволяешь оскорблять меня? Я должен честь свою отстоять, — говорил я, меняя темы, чтобы не акцентировать внимание на моем происхождении.

Да, понятно все. Изяслав опасается повторения киевского бунта, который был против Вячеслава Ольговича. Вот и заигрывает с киевским купечеством. Но, с другой стороны, меня не арестовал, не заклеймил лжецом. Наверняка, великий князь жаждет решения вопроса, который мне кажется намного менее масштабным, чем на самом деле. Горыня — это лицо киевского купечества? Но я — лицо Братства.

— Мне до конца непонятно, зачем ты сейчас говоришь о своей родословной? — просил князь.

— Потому как молчать о том, кто я есть, не буду. Мне есть чем гордиться, — ответил я.

— Тем, что латинянин? — ухмыльнулся Горыня.

— Великий князь, этот человек жив только из-за моего уважения к тебе, — с металлом в голосе говорил я. — Я православный христианин и не купчишке продажному я это буду доказывать. А что до моего происхождения, то разве это многое меняет? Имею ли я право на что-то? Нет, если только кто породниться со мной не желает, но для того я должен быть очень полезным.

— О Евдокии даже не намекай! — выкрикнул князь.

— Больше не буду намекать, — сказал я, а сам подумал, что, если надо, так прямо скажу.

Я и озвучил о своем происхождении только потому, чтобы чуть больше приоткрыть «Окно Овертона» относительно моей женитьбы. В остальном этот факт только чуточку больше легитимирует мое высокое положение в Братстве.

— Куда тебе до великокняжеской кровинушки? — усммехнулся купец.

— Все! Я наслушался вас обоих! Не сметь при мне лаяться! — жестко стал говорить великий князь, своей энергетикой окончательно, снимая все вопросы о своей болезни. — Ты, Горыня, сам биться будешь, али кого выставишь?

— Выставлю! — отвернув стыдливые глаза, сказал Купец.

Не готов драться, а извергать ложь любит?

— Здесь и сейчас дадите мне клятву, что не станете иным образом чинить друг другу обиды, только Кругу и Божьему Суду доверитесь, — потребовал князь.

Пришлось пообещать. Пусть очень хотелось разобраться с Горыней, но нельзя этого делать. Все подозрения сразу же лягут на меня. И только из-за этого может усложниться не только положение, но и в политике.

— Великий князь, к тебе воевода Братства пожаловал, просит впустить, — в палату зашел воин и сообщил о прибытии Ивана Ростиславовича.

— Впустите! — сказал князь, и вот здесь я увидел уже человека, который мог показаться захворавшим.

Наши споры благотворно влияют на ложь Изяслава Мстиславовича. Ему уже не так нужно прикидывать больным, наверняка мы с купцом вызвали великокняжеские головные боли.

— Великий князь, а что происходит? — решительно говорил воевода, как только вошел в палату и чинно поклонился киевскому властителю. — Отчего твоя дружина окружила гостиные дворы и Путятин Двор, где остановились мои люди? Дай уйти нам, князь, если нет гостеприимства в Киеве!

Эко ситуация закручена! В столице крестные ходы, воинов Братства окружили. Это просто предосторожность Изяслава?

— А ты, прознав, что у меня твой тысяцкий не натворил бы дел в моем городе? Я здесь решаю! — вызверился великий князь.

А день перестает быть томным.

— В Киеве вооруженные отряды могут передвигаться только в сопровождении моих воинов. В стольном граде будет царить порядок и правила, кто бы не пришел сюда, — жестко на своем стоял великий князь.

Голова шла кругом. Сложно все происходящее воспринимать правильно и делать неглупые выводы, когда смертельно устал, а еще голоден. Но, кажется я понял, какой оксюморон получился. Я ратую за порядок и систему, а как только система доставляет дискомфорт, так воспринимаю это болезненно.

Вот она, ловушка. Я стоял и стоять буду за правила и сильное правление. Но тут, получается, что эта сильная рука, княжья воля, выстраивая систему, приводит к порядку и меня и всех тех, кто ранее привык жить вольницей. Правильно ли это? Да, но осадочек остается.

— Я понимаю, князь, и принимаю правила твои. Дай воинам выйти за стены Киева и стать лагерем, все, о чем прошу, — сбавив тон сказал воевода.

— Я отправлю своего человека. И ты не гневайся, воевода. Ты, вместе с отрядом тысяцкого, привели в град почти четыре сотни облаченных в брони и вооруженных воинов, среди них есть два десятка воинов из дружины недруга моего, князя новгород-северского. Так что, воевода, что не так по-твоему я сделал? — говорил Изяслав Мстиславович. — Говорю тебе все это, лишь потому, что другом считаю.

В таком свете, как это описал Изяслав, он не просто прав, великий князь еще проявляет уважение и терпение. Четыреста профессиональных воинов! Да при небольшой поддержке киевлян — это почти гарантированный государственный переворот. Великокняжеская дружина в полном составе в стольном граде не располагается. Из ближних ратников князя в Киеве, в лучшем, случае три сотри. Остальная дружина жила в Вышгороде, Любече и других близлежащих городах Киевского княжества.

— Прости, великий князь, но можем ли мы завершить мой вопрос? — спросил я, нарушая установившуюся наэлектризованную тишину.

Горыня, так и вовсе забился в уголок и не отсвечивает.

— Купец выставит своего бойца. Ты справе выставить своего. Бой на мечах без щитов, — словно отмахнулся, сказал князь.

Его слова прозвучали, будто заранее заученный текст. Решение было принято еще раньше, вероятно, до моего появления. Лучше бы сразу сказали, да я отправился отдыхать.

— Прости, великий князь. Сам ратую за порядок, а, когда приходит время подчиниться тому самому порядку, так и выходит… — говорил воевода Иван Ростиславович, несколько растерявшись.

Он даже не отреагировал на то, что только что были сговорены правила Круга, настолько пребывал воевода в своих мыслях.

— Видеть другом тебя хочу, воевода, — князь посмотрел на меня, на купца Горыню. — И вас, купец Горыня и тысяцкий Владислав, хочу другами своими назвать. После Круга, когда сам Господь укажет, кто из вас прав, а кто виноват, примирения от вас жду. Надеюсь, что никто из вас не погибнет.

И последние слова Изяслав Мстислав произнес, пристально смотря мне в глаза. Намек понятен, буду думать, стоит ли кого вместо себя ставить.

— Знай, великий князь, — после того, как воевода обнялся с Изяславом, говорил Иван Ростиславович. — Братство христианское поддерживает митрополита нашего Климента. Нужно, так и всех недовольных греков из русской церкви отправим обратно в Царьград.

— То дела церковные, я в них пока не влезаю, но Климента в обиду не дам, — отвечал великий князь, подтверждая мои догадки, почему он прикидывается больным.

— Киевское купечество поддержит тебя во всех начинаниях, — поспешил сказать Горыня.

— И я ценю помощь и поддержку от киевлян, — отвечал великий князь.

— А ты, воевода, знал, что у тебя в Братстве потомок последнего единодержавного польского князя? — спросил великий князь, усмехаясь в мою сторону.

— Ходили такие слухи. Но доказательств я не видел, но в моем стане появился человек, который может это доказать, — с некоторым недовольством говорил Иван Ростиславович.

И было не понять, чем он сейчас недоволен, факту ли, что я могу быть потомком польского монарха, или потому, что воевода разочарован появлением Алексея. Они не могли не быть знакомы, так как мой родич некоторое время жил в Звенигороде, где князем был Иван Ростиславович. Общаясь с Алексеем, он избегал темы с оценкой личности бывшего звенигородского князя. Но понятно, что при хорошем отношении князя, Лешко не сбежал бы из Звенигорода.

— Все, ступайте. Все же хворый я, отдых нужен, — сказал князь и мы пошли на выход.

Дав возможность первому выйти из палаты воеводе, меня вынуждено пропустил вперед купчишка. Я я лишь чуть задел его плечом, будто нечаянно, отодвинув Горыню, и с гордо поднятой головой вышел из палаты. На выходе я увидел маленькое чудоковатое, но симпатичное существо, Евдокия, которая, округлив свои выразительные глаза, смотрела в мою сторону, на МЕНЯ.

Глава 13

Если скучно тебе жить, хочется острых ощущений? Так заведи роман с красивой женщиной. Здесь и ревность, причем, не обязательно твоя, часто бывших кавалеров твоей красотки, финансовые карусели, эмоциональные качели. И много-много проблем. И пусть разные исторические периоды имеют свои особенности взаимоотношений мужчин и женщин, но остается всегда что-то общее, базовое.

Может, кто иной и думает по другому, но мое мнение именно такое. Возможно, я несколько и жесток к женщинам, но один раз, попавшись еще в молодости, той, в первой жизни, в «медовые» женские клещи, всю оставшуюся жизнь я общался с женщинами так, словно мстил, часто опасаясь повторения истории. Вот и в новую жизнь я перенес этот психологический флюгер.

Так что я сторонился эмоций во взаимоотношениях с женщинами. А в остальном, мы в ответе за тех, кого спасли. И сейчас, когда Рахиль, словно голодный и холодный щеночек, прижималась ко мне, чуть ли не поскуливая, я не мог оттолкнуть ее. Это не сексуальные отношения, это что-то иное, пробуждение инстинкта защитника и осознание себя человеком относительно великовозрастным, который способен красивую женщину не только хотеть, но и жалеть. Я приютил щеночка, а какая-то сука хочет моего питомца покусать.

Рахиль… Она тряслась и боялась. Оказывается этот Горыня смог донести до нее информацию, что теперь не успокоится, пока не сделает ее жизнь, а также жизнь ее отца и брата, невыносимой. Что она, мол, разрушила его реноме, как сурового и могучего во всех отношениях мужика. Теперь всеми правдами и неправдами купец хочет причинить своей жене боль и страдания.

— Ты не отдашь меня ему? Он может опять прийти, — всхлипывая, спрашивала Рахиль.

— Нет, я отправлю тебя к отцу, на мои земли. Сделаю это уже сегодня вечером. Не бойся, пойдете под серьезной охраной и с обозом. Мне и так нужно отправить обоз в Суздаль, — отвечал я.

На самом деле, это будет тоже преступление, которое может предъявить мне Горыня, что я увез его жену. Купец присылал своего приказчика, чтобы тот забрал Ирину-Рахиль к законному… хозяину, к мужу. И нельзя было воспротивиться. Только тот факт, что за женщину было уплачен половцам выкуп и что сам муж палец о палец не ударил для вызволения своей жены, сделал возможным послать нахрен приказчика.

А еще Горыня не поверил в то, что за его жену было отдано аж восемь сотен гривен серебром. Это астрономическая сумма, которая могла быть потрачена на вызволение, может, какого боярина, но не купеческой женщины. Тут на руку сыграла купеческая рачительность, ну или скупость. Выложил бы купец восемь сотен гривен и все, мне и крыть было бы нечем.

Но это не значит, что со стороны мечущегося мужа больше не будет попыток забрать Ирину-Рахиль. Это вопрос самолюбия, отмщения — а это сильные мотиваторы к совершению глупых поступков.

— Все решит Божий Суд, — сказал я, вырываясь из объятий испуганной женщины.

Я не знаю, насколько преувеличивает Рахиль, когда утверждает, что ее будут в доме Горыни мучительно убивать, но отчего-то верится, что преувеличение в данном случае не такое уж и преувеличенное. И я обещал Арону, что его дочь будет доставлена в целости и сохранности. Уже скоро мне понадобится свой купец, кроме Арона, опереться в этом деле не на кого.

— Охраняй ее, как Гроб Господень охранял бы, — приказал я Лису, выходя из комнаты Рахиль.

Именно он дежурил по гостиному дому, чтобы никто не выкрал женщину, ну и не навредил нам каким-нибудь образом.

— Не богохульствуй, брат-тысяцкий! — крестясь, сказал десятник.

— Ты меня понял, — решительно говорил я. — Готовься с темнотой уходить. Быстро, взяв полусотню с собой.

— Да, я уже, скоро, — спешно, обрадовавшись, говорил Лис.

Как же, командование полусотней! Однако, кроме него я не знаю, кому и довериться. Иные нужны мне здесь, в Киеве.

— Борброк где? — не обращая внимания на суетливость Лиса, спросил я.

— Во дворе, тренируется, — отвечал десятник.

Передо мной остро стоял вопрос о том, кто будет биться вместо меня за мои же интересы, ну или за интересы женщины, которую я обещал защищать. Мало того, что сам великий князь намекнул на то, чтобы я не участвовал в Круге, так после еще прислал своего человека, который открыто объявил на это волю Изяслава. После подобное потребовал и воевода Иван Ростиславович. Ни за чьими спинами я никогда не прятался, но, что такое приказ также знаю, а еще понимаю и целесообразность, как это видится со стороны воеводы, или великого князя. Тысяцкому погибнуть из-за какой-то крайне мутной истории с женщиной? Ну глупо же!

Теперь нужно было понять, кого можно выставить вместо себя на поединок. Если не буду уверен, что шансы на победу у этого человека будут велики, то, скорее всего, даже пойду против воли великого князя, тем более, что это не приказ от него, а пожелание. Ну, а воеводу придется уговаривать. Иван Ростиславович именно приказ отдал.

Выйдя во двор, я взял меч и встал с Боброком в круг. Не мешало бы и мне размяться.

— Что получилось узнать? — спрашивал я между своими сериями атак.

— Скорее всего, Горыня выставит против тебя бродника по имени Лют. Это, скорее, не имя, а прозвище. Лютый он в сече, так сказывают, — сказал Боброк и пошел в атаку, стараясь достать меня тупым тренировочным мечом.

Отбив атаку десятника, я быстро провел свою, задев левую ногу соперника.

— Лихо ты, брат-тысяцкий, — оценил мои действия Боброк.

— Что этот Лют и кто такие бродники? Это из тех, кто на Дону да на Днепре проживают и грабежами промышляют? Или те, что на Бугу и Дунае? — спрашивал я.

На самом деле бродниками называли многих, даже город Берладу то и дело причисляли к этому явлению. Но я так и не понял, кто они. Больше разбойники или же формирующийся этнос, не нашедшие себя в системе княжеств люди? Напрашивается сравнение бродников с казаками и это имеет смысл.

— Из половецких бродников, — ответил Боброк. — Из тех, кто на порогах промышляет.

Значит, это враги Руси, вопреки тому, что и православные. Один из факторов, почему русские земли лишились полноценной торговли с Византией не только половцы, не столько венецианцы и понукаемые ими греки, но и всякого рода разбойники на реках. Тут главенство у бродников.

Что-то у меня негативное отношение к этим людям выстраивается, а еще ни с каким бродником не общался. Может быть потому, что они предали русичей во время битвы на реке Калке? В той, иной, реальности бродники при первой серьезной опасности для себя нарушили все договоренности с русскими князьями, выманили Мстислава Киевского и способствовали полнейшему разгрому монголами русского войска. Нет доверия к ним, хотя идея продвигать и собственную экспансию посредством уже проторенных бродниками троп весьма привлекательна.

— Получилось узнать о нем что-нибудь, о Люте? Какова техника боя, есть ли травмы? — спросил я.

— Нет, но… — замялся Боброк.

— Говори! — повелел я.

— Если не будет Люта, то у Горыни особого выбора не станет, кому доверить свою правду. В городе нет нынче половцев, нет пришлых, только представители от князей, но всем им не в чести наниматься к купцу, — видя, что я не останавливаю его, Боброк говорил все более смело, мы даже перестали упражняться. — Если Лют пропадет или захворает, так и…

— Я понял тебя. Но, а вдруг прознает кто о таком? Сколь отмываться придется от грязи? — я пристально посмотрел на десятника. — Прознают? Или уверен, что получится сладить дело?

Я спрашивал с нажимом, так как на самом деле идея выглядела весьма привлекательной, чтобы ее отвергать. Нейтрализовать того, кто уже согласился стоять за правду купца — это избежать всяких иных рисков. Найти сильного бойца не так и легко, тем более, когда великий князь явно не одобрит участие своих гридней в столь мутном деле. И не так, чтобы и много было свободных воинов в Киеве. Всяких там авантюристов выдворили из столицы, чтобы еще больше минимизировать вероятность бунтов.

— Есть у меня подход к людям Горыни. Не любят его многие. Но тут нужно будет людей после переправить под Суздаль. Подмешают Люту какой отравы, что не убьет его, но сделает слабым, немощным и больным. На дня три точно сляжет бродник, — предложил Боброк.

Сложно это все, потому я и колебался давать разрешение на операцию. Нужно стараться искать более простые пути. А простым является выйти и победить ставленника купца. Простым, да более рискованным, так как можно потерять близкого человека. Ну и тот факт, что нужно же на чем-то набивать руку и в таких тайных делах, побудил меня согласиться.

— Действуй, а у меня встреча. Сопровождать будет десяток Фомы, — сказал я и пошел переодеваться.

Хотелось перед византийцами предстать не в кольчуге, а в таких одеждах, что и ромеи оценят. Были у меня отрезы красного шелка, которые удалось перехватить в Кучково, вот из них и сшили рубаху, а так же из качественной шерстяной ткани, так же красной, был сшит что-то вроде кафтана. Ну, и соболья шуба. Уже неизменный красные сапоги с зеленой вязью.

Нибилиссим Никифор Тархенит, наверняка, оскорбленный и ошеломленный тем, что происходит и происходило в Киеве, собирается уезжать в империю. И даже не я в этот раз был приглашен византийцем на разговор, а к нему направляется Иван Ростиславович. Я иду вместе с воеводой.

Византиец расположился на Глебовом дворе, как будто подальше от главных киевских храмов, как и от Митрополичьего Двора. Нас встречал десяток ромейских воинов. Рослых, суровых, темноволосых носатых. Встреча не так, чтобы была дружественной, но деловой, без сантиментов и подношения на крыльце напитка с дороги, нас проводили к нибилиссиму.

Это титул очень и очень высокий, в сущности, соответствует европейскому герцогу. Так же относится к родственникам правящей династии. Правда Комнины, нынешняя династия василевсов, сильно обесценили титул нибилиссимов, давая их многим не по заслугам, или происхождению, а даже за деньги.

— Я так и не понял, что из себя представляет ваше Братство, — сходу, как только прозвучали приветствия, начал говорить Никифор.

Воевода посмотрел в мою сторону, давая понять, что объяснения о сути Братства поручаются мне. Минут пятнадцать я пространно объяснял и рассказывал византийцу о целях, задачах и важности нашей организации, ловя себя на мысли о том, что стремлюсь приукрасить и преувеличить современное значение православного Братства.

— И что, у вас уже более полторы тысячи ратников? — спросил византиец.

Вопросительный взгляд воеводы выражал еще большее недоумение, чем у ромея. Ну, приукрасил я немного, а потом еще больше приукрасил, когда выразил уверенность, что в Братстве будет уже не менее двух с половиной тысяч ратников. Хотя, на самом деле, в моих планах было еще большее количество воинов.

Данное преувеличение численности и возможности Братства было направлено на то, чтобы византиец просто не отмахнулся от организации, как от незначительной и ничего не значащей вещи.

— А почему у вас нет цели участвовать в освобождении Гроба Господня? Нынче защите? — спросил Никифор. — Как каждый христианин о том мечтать должны.

— А мало вокруг нас, Руси, язычников? И разных иноверцев? — вопросом на вопрос отвечал воевода. — Отчего в империи вы не создадите православный орден?

Я тоже хотел задать подобный вопрос. Неужели Византийской империи некуда было бы применить силу, подобную европейским рыцарским орденам? Тут же не обязательно прямое государственное финансирование, такие во организации могут быть и на самоокупаемости.

— Это угроза императорской власти. Лишь на раздробленных землях, таких, как Русь или европейские державы, возможно существование орденов. Там, где сильная власть монарха, нет места для вольницы, — объяснил прописные истины византиец. — Когда монархи в Европе станут более сильными, они объявят войну рыцарским орденам.

Хотя везде есть свои особенности, нюансы. Между тем, разве в империи мало всякого рода не пристроенных в жизни людей? Уверен, что бывших военных, как и просто разбойников, можно было бы соблазнить идеей православного Ордена, поставив организацию под плотный контроль государства, лишь несколько допустив финансирование частным лицам. Впрочем, да, рисков для империи предостаточно.

— Отчего бы вам, а также порфирородному василевсу Монуилу не оказать помощь нашему Братству? Уж если Орден на ваших землях расйенивается, как угроза? Православие может становиться сильнее, — сказал воевода.

Нибилиссим встал со скамьи и начал нервно расхаживать.

— Православие? Здесь в Киеве попрали истинную веру. Как можно самостоятельно объявлять себя митрополитом без согласия константинопольского патриарха? Для того, чтобы выделить автокефальную церковь, нужен томос от патриарха. Все иное — ересь! — с надрывом почти кричал византиец.

В решении показать самостоятельность русского православия я был солидарен с митрополитом Климентом. В конце концов, ни один епископ на Руси активно не стал противиться подобному обстоятельству. Можно было возразить ромею, что константинопольский патриархат сознательно тормозит развитие русской церкви. На Руси так и не стало развиваться иконописание, сильно тормозиться строительство каменных храмов. С другой стороны никто не говорит о том, чтобы Русская Церковь стала полностью самостоятельной. Назначение митрополитами из числа местных священников — важная составляющая и для образования, и для объединительных процессов.

— Если последует помощь Братству от василевса, то как вы за это отплатите? — после продолжительной тирады, в ходе которой византиец в красках, переходя на греческий язык, высказывался о русском православии, возобновился деловой разговор.

— Что может и хочет ожидать от нас василевс? — спросил воевода.

Было видно, как ухмылка проскользнула на лице византийца.

— Мой василевс хотел бы видеть русских православных воинов, например… — Никифор сделал вид, будто задумался. — в Египте. Вы знаете, где это находится?

— Василевс Мануил хочет русскими руками захватить житницу для всего арабского мира? А еще захват Египта и контроль поставок зерна сделает державы крестоносцев более сговорчивыми перед волей императора ромеев? Но, разве тысяча или две тысячи воинов способны покорить Александрию и Каир? — сказал я, вызывая удивление и у византийца, и у Ивана Ростиславовича.

— Откуда ты, брат тысяцкий, столь много знаешь о делах в Палестинах? — спросил меня воевода.

— Было у кого спрашивать в Берладе. Там живут даже бывшие крестоносцы, — соврал я. — Но предполагаю я еще иное. Скоро начнется новый Крестовый поход. Полчища воинов с крестами обрушатся на деревни и города империи Комнинов, будут бои, Константинополь будет под угрозой. А придет время и если у Мануила не будет сына, так крестоносцы, ведомые Венецией, захватят Вечный город на Востоке.

— Это… прорицание? Или ты пугаешь меня? — ошарашено спросил византиец.

— Предупреждение… — сказал я.

Нужно было посеять зерно, чтобы когда европейцы пойдут в новый поход, Мануил, а я надеюсь он узнает о моих словах, воспринимал происходящее, как пророчество от какого-то русича. О готовящемся Крестовом походе не может не знать Византия, так что сказано было в пору и зернышко проросло.

Никифор молчал, было видно, что он решается что-то рассказать, но сомневается. Мои слова ошарашили и Никифора и воеводу. Так что разговор продолжил я, несколько уйдя от темы пророчества.

— Если русское Братство приняло бы участие, то где набрало бы еще воинов? — спросил я.

— Империя выделит — ответил византиец нехотя.

И тут меня осенило, чего именно хочет добиться император.

— Под именем русского православного Братства василевс хочет совершить свой Крестовый поход? А если пойдет что-то не так, и начнутся ссоры с крестоносцами, то виновата не империя, а русичи? — высказал я свои догадки.

Как после этого не уверял византиец, что на самом деле все не совсем так, было понятно, что Мануилу было бы выгодно иметь в своем распоряжении тех, на кого можно было бы сослаться, объявить безумцами и «умыть» руки, якобы не при делах. А что получила взамен Русь, кроме враждебности со стороны Западной Европы?

— А не хочет империя помочь Руси решить проблему с половцами, хоть бы и для того, чтобы восстановить торговлю по Днепру? — спросил я.

— Ну, не настолько же вы будете важны василевсу! — чуть ли не рассмеялся византиец.

Подобная реакция Никифора не понравилась воеводе, да и я в восторг от насмешек ромея не пришел.

— Когда прибудет помощь от василевса, тогда и мы будем смотреть, как и где участвовать в делах империи и нужно ли нам это! — решительно, вставая со своего места, сказал воевода. — На том мы расстанемся. И я не забыл, что ромеи Владимирко Галицкому помогали, недругу моему.

Сказав это, Иван Ростиславович вышел из горницы и спешно пошел прочь из дома.

— Мы ждем помощи от империи, — сказал я и отправился следом за воеводой.

От автора:

Захватывающая история об отважных лётчиках в небе Афганистана. Главный герой в самом пекле войны с духами. Действует скидка https://author.today/work/371727

Глава 14

Два дня до назначенного Божьего Суда пролетели в сплошных тренировках и отработках приемов и связок. Мои люди подсматривали, как на подворье купца Горыни тренируется тот самый наемник Лют, и после я корректировал собственные тренировки, поняв стиль бродника. Тренировался я сам, тренировал… Алексея. Среди всех присутствующих рядом со мной лучшего мечника не сыскалось. Мало того, в тренировочныхпоединках я проигрывал родичу больше, чем он мне. Лишь подлыми приемами я не проигрывал в сухую.

Все-таки нужно иметь как можно больше спарринг-партнеров, так как техники владения мечом, оказывается, бывают разными. Порой можно нарваться на мастера и вовремя не успеть подстроиться под противника, проиграть.

— Получилось? — спросил я у Боброка перед днем, когда должен был состояться поединок.

— Да, — отвечал десятник-ассасин.

А что? Это же сейчас расцвет Ордена ассасинов? Или чуть позже должен быть, не важно, не мы первые подло поступаем, не мы последние. Если еще учитывать, что Русь — наследница Византии, так и сам Бог велел хитрить, как наставники, ромеи.

— Дерись, скот! — кричал Горыня, привлекая к себе взгляды великого князя, который уже больше смотрел на купца, чем на поединок, ну, или избиение в Круге.

Изяслав Мстиславович также почтил своим вниманием такое развлечение, как Божий Суд. Князь располагался на противоположном от купца краю поляны, но я заметил, что он послал своего человека, дабы тот урезонил купца. Все же в своих оскорблениях, криках и в целом поведении, Горыня перешел все рамки даже современного, более, чем вольного порядка в поведении.

— Не убивай его! — выкрикнул я, используя то, что все уже смотрели осуждающе на купца.

Я, получается, так же стремлюсь повлиять на ход Круга, а в Божий Суд, после его начала, соваться нельзя. Вот потому крики, а еще и оскорбления купца выглядят на грани богохульства.

Великий князь сидит не только рядом со своим воеводой, не не только с воеводой Братства, но и с тремя лицами, о которых в Киеве знают все. В сущности, вместе с Горыней, эти люди и есть представители купеческой элиты. И теперь купчины что-то говорят Изяславу, скорее всего высказывая великому князю нечто оправдательное относительно своего товарища Горыни.

Все же во многом киевский князь ведет себя вполне мудро. Он показывает всем свою непредвзятость и справедливость. И что бы делали князья, если бы не было такого замечательного инструмента, как Божий Суд? Это как удобно, просто взять и переложить сложное решение на некие силы, на Господа Бога! Он же мудрейший и против Его воли не попрешь.

А в круге происходили интересные вещи. Лют вопреки явному дурману в голове и плохому самочувствию, сражался. Мужик мало чем отличный от других, если только не большим шрамом на левой щеке, между прочим, как я успел заметить до конца там у него и не зажило. Ростом бродник обладал, по местным меркам, средним, телосложение, скорее так же среднее, а под кольчугой и одеждой и не разобрать уровень спортивности воина.

Но вот, что у него не среднее, так сила воли. Получив все же еще вчера малую дозу яда, которая, по словам Боброка не убьет бойца, но сделает его вовсе вялым, может и таковым, что не выйдет на ристалище, Лют не только вышел, но и показывал очень неплохое мастерство владения мечом. Пусть постепенно он и проигрывал.

Был виден опыт бродника, который не только тренируется, может и не столько, но сражается часто. Нельзя не заметить того, что Лют дерется не наработками, комбинациями, он вышел просто убить своего противника. Движения бойца были более чем скупыми, я даже этому удивился. Настолько он демонстрировал минимум движений, выжимая из них максимум эффективности, что я понял — такой боец мне нужен.

Можно много «танцевать», делать ложных движений и выпадов, что сейчас не без успеха демонстрировал мой боец, Алексей, но это в поединках хорошо. А вот тактика и мастерство Люта — это боевое, когда приходится в сече рубиться полчаса, час. При достойной выносливости, вот такая техника всегда выйдет победителем в схватке с мастером-виртуозом. Минимум движений — больше сохраненных сил, что в долгую позволяет быть относительно свежим бойцом и через продолжительное время сражения показывать класс.

Алексей делает три рваных шага в стороны, раскачивая Люта, но тот стоит в стойке и провожает не всего своего противника, но лишь глаза моего родича. По глазам противника можно узнать и понять, где будет наноситься удар, ну и объемное зрение, основанное на опыте, не позволят врагу обмануть. Алексей наносит удар, Лют отводит атаку, заставляя моего родича несколько оступиться. Но броднику не хватает скорости, чтобы нанести выверенный удар, который мог бы моего дядю свалить.

Все же есть вялость в движениях Люта и это становится все больше очевидным. Если бы я не знал о том, что в питье наемника была добавлена ядовитая настойка, то мог бы подумать, как и большинство зрителей, что Люту не хватает выносливости.

— Не убивай! — вновь выкрикнул я, когда увидел, что бродник поплыл окончательно и пропустил уже удар мечом по шлему.

Алексей услышал меня и стал больше бить по ногам своего противника, стараясь не покалечить, но уложить его на землю. В таком случае можно было признавать победу за моим бойцом, а пока Лют на ногах, бой продолжается в любом случае. Мало ли, может это тактика такая: показать свою слабость, чтобы сбить с толку противника.

— Ну это уже как-то слишком, — посетовал я, увидев, как закончил поединок мой родич.

Алексей взял за острие свой меч, благо был в кольчужных перчатках, и начал лупить бродника перекрестием по голове, и в челюсть. И даже в таком случае, когда Лют отпустил руки и только принимал судьбу, он выдержал аж четыре мощнейших удара, прежде чем упасть. Мощный мужик, сильный. Тот случай, когда сила не напоказ, но внутри.

— Червь, дрянь, гнус! — сыпал оскорблениями Горыня.

К купцу уже подошли его коллеги и что-то выговаривают. Как бы то ни было, но купеческая честь не эфимерное понятие, она присутствует, особенно в этом времени, когда не договора подписываются, а «по рукам ударяют». Так что поведение Горыни — это еще и стыд у всего купеческого сообщества, частью которого является бывший муж Рахиль.

Пусть такого понятия, как развод и не существует. Нельзя же отменить обряд венчания. Но вот провести этот обряд вторично вполне возможно, если только имеются веские причины. И у главная причина — это то, что такому гаду, как Горыня не следует доверять будь какую женщину. Хотя… И Рахиль повела себя, как… «Простигосподи», со мной вот закрутила.

— Суд состоялся! — прокричал великий князь, после того, как стало понятно, что Люту не подняться.

— Думаешь, что победил, что все закончило… — начал было Горыня свои угрозы озвучивать.

— Ты думай, купец, что извергаешь изо рта своего! — перебил я купца. — Виру давай, правда моя!.

Сто гривен были мне положены от купца. Это много, даже за убитого знатного воина давали по Русской Правде только восемьдесят. Однако, именно столько назначил великий князь. Ну и, наверное, купец проявил жадность, пожелал отбить свои траты. Услуги Люта обошлись Горыни в сорок гривен, это мне так же стало известно от людей в доме купца.

Так, для сравнения… Шесть-семь гривен — это очень приличный меч, кольчуга чуть дешевле обойдется. Конь, неплохой, опять же стоит так же. Так что еще немного добавить к сорока гривнам и Лют мог бы прикупить деревушку на пять-шесть домов.

— Не знаю, что и лучше было бы, — говорил воевода Иван Ростиславович, когда подошел ко мне. — Кабы Лешко победил, или проиграл… Ты его хочешь забрать с собой? На то воля моя должна быть.

Мы разговаривали, а рядом стояли иные воины Братства. Был и Алексей. Ну а воевода-брат не стремился говорить так, чтобы его не было слышно. Напротив, вроде бы и мне говорил, но так, что разговаривал с Лешко.

— Прости меня, князь, что оставил тебя. Я верну со сторицей, что уворовал у тебя, — встрял в разговор Алексей.

— Мой дядя самых честных правил, у князя своровал добро, свалил, — бурчал я себе под нос.

— Долг твой в три раза возрастает, но веры все равно нет у меня. Оставайся пока. Ты прав оказался в отношении Богояра, когда предупреждал о его возможном предательстве, потому и не гоню тебя, но лишь совершишь малый проступок и прикажу убить, — говорил воевода, после посмотрел на меня. — Ты принимаешь такое? Тогда забирай Лешко к себе, но на глаза мне не показывай его.

— Принимаю, брат-воевода, — отвечал я.

Воевода ушел, у него свои встречи, еще и пир у князя, на который меня, почему-то не пригласили. Но я не расстроился, если только не надеяться увидеть маленькую чертовочку Евдокию. Кстати, есть догадки, что поэтому и не пригласили, что девчонка заглядывалась на меня, ну а я на нее. Может у барышни не выходит из головы образ полуобнаженного бойца, который в тренировочном поединке одолел ее отца? Тут столько психологических моментов может быть…

Ну да, ничего, наконец, я занялся и хозяйственными делами.

Говорил о том, что жизнь тут протекает необычайно медленно? Может для кого-то это именно так, ну и во время переходов складывается такое ощущение. Но в большую часть жизни, суеты и работы, не меньше, как бы не больше, чем в иной реальности. Все спешу, стараюсь сделать за полгода то, что иные и не запланировали на год.

Сейчас у нас началось то, что я бы назвал «забиванием гвоздей микроскопом». Дорогим таким, цифровым, микроскопом. С моей подачи мы скупали в Киеве железо, даже уже готовые изделия частью торговали, чтобы после их перековывать.

На моих землях есть железо, болотная руда. Однако, за ней нужно далеко ходить, но и это решаемо. А вот то, что кузнечное дело я хочу ставить очень прочно и массово, факт. Скоро еще и начало сельскохозяйственного сезона, а у меня только два плуга, да пять кос. И, к примеру, из трех серпов выходит, и достаточно быстро, одна коса.

Понимаю, что нерачительно это, не правильно, но, а чем мне загружать уже как девять мастеров-кузнецов? При этом во Владово за руду плачу исправно, ее приносят, правда еще объясняй, какую именно нужно выбирать. Кузнец Маска часто отсылает к плохим богам за плохую руду.

Однако, для того, чтобы загрузить все предполагаемые мощности, нужно чуть ли не половину населения направить только на поиск и доставку руды. Между тем, доставка лимонита становится все более сложным, порой и опасным, мероприятием. Ближайшее выбрали, приходится углубляться в болотистую местность.

А еще уже скоро станет проблемой уголь. Нет, леса много, в трех-пяти верстах от каждой деревни начинаются заросли. Вот только этот ресурс нужен для строительства, для отопления домов. Если брать в расчет только одну мастерскую, ну две, то и ладно. Но я собираюсь наладить производство доспехов и оружия, чтобы вооружать в месяц не менее пятидесяти ратников.

Так что поломанные железные вещи, что-то, что не сильно дорого стоит, кусковое железо — все это покупалось аж на двести гривен. Для почти что лома — это очень много. Кроме того, мы покупали так же и готовые кольчуги, мечи и копья, пусть и мало.

Тут, в Киеве, заниматься такими закупками неправильное решение. Было понятным, что Южная Русь готовится к походу на половцев, потому оружие растет в цене. Вот где-нибудь в Новгороде, даже в Ростове, там все это дешевле. Поэтому готовых изделий военного назначения куплено мало. Но все арбалеты рычажного и ножного взвода я скупил, потратив если не все деньги, то почти все. У меня и оставалось-то пять сотен с лишним гривен серебром.

А еще я закупил большое количество гусиных перьев. Они обошлись дешево. Мало того, когда прошел слух, что какой-то чудак покупает гусиные перья, так в продаже на торге появилось большое количество ощипанных забитых гусей. Ну не востребованы в этом времени гусиные перья. Пишут… больше скребут, заостренными палочками, а перина состоит больше из куриных перьев.

Для чего они мне? Так буду создавать у себя крылатую гусарию. К сожалению, какого-то серьезного бонуса перья за спиной воину не дают. Ну пусть несколько сдержат удар саблей, но не значительно, не гарантировано. Шум? Чтобы пугать противников? Сомнительно. Думаю, что топот копыт более громкий, чем свист от перьев.

Тут я вижу только два важнейших момента. Первый — это психологический. Все-таки, якобы, ангелы, как будто на правильной стороне стоят. С бытующими нынче суевериями это немаловажный фактор. Второе, это узнаваемость. У крестоносцев — кресты, а мы ангелы. Всесокрушающие. Ах, да, еще одно — эстетика, красота, которая так же будет привлекать в наши ряды новых рекрутов.

Крылатый инок-воин — это целая система. Сотня таких вот «ангелов» — это отдельный отряд. Во-первых, я предполагаю, что к сотне тяжелой латной конницы будет прибавляться полусотня легкой кавалерии с луками. Своего рода — застрельщики. Во-вторых, еще прибавляем к отряду полторы сотни пикенеров, должных стать в каре и не пущать. В-третьих, пять десятков арбалетчиков.

В итоге получается, что полк будет численностью в триста пятьдесят воинов, это пока что. Если созреет селитра, а я надеюсь что-то собрать уже к осени, то будем дополнять полк еще и артиллерией. И это не так невозможно, как кажется.

Мало того, что я планирую чугун добывать уже в этом году, так можно же даже использовать первоначально и кожаные тюфяки. Это чтобы идти проторенной тропой эволюции огнестрельного оружия. А мы можем и перепрыгнуть через нее. В Киеве есть венецианские купцы, с которыми я поговорил насчет серы. Ее в порохе и нужно то всего чуть, но нужно же. Привезут они серу, да и все, что необходимо, тут вопрос не о том, что Сицилия враждебна, а на ней главные залежи серы, только лишь разговор об оплате. Деньги у этих людей решают все. Венецианские ухари и селитру бы нашли, пусть она только и в Индии. Но открывать состав пороха я не собираюсь.

В принципе, не за горами и то время, когда в Европе должны будут открыть состав пороха. Но пусть бы, как и в иной реальности, это произойдет позже. А так, используя порох, даже взрывами можно несколько важных сражений решить в свою пользу.

* * *

(Интерлюдия)

Лис стоял на небольшой возвышенности и баюкал раненную руку. Проникающего ранения не было, сдержала удар кольчуга, но перелом или трещину десятник, нынче ставший временно полусотником, точно получил.

Одиннадцать человек он потерял безвозвратно. Пусть еще среди тех, кого уже списал и мысленно похоронил Лис, были тяжелораненые, но дни их сочтены и сейчас молодой командир решал, стоит ли прервать мучения воинов, которым ну никак не выжить, а лишь продолжить болезненную агонию.

И как в этом случае поступать? Радоваться ли, или же огорчаться. Можно считать победой, когда враг повержен, но потери собственных воинов большие? Наверное, можно, но если уже есть сомнения, то и победа не абсолютная.

На пятидесятой версте от Киева, когда, Лис приказал остановиться и накормить коней, внезапно на обоз напали. Это были разбойники, по всем приметам, кроме только что одной — дрались они умело. Не менее пяти десятков воинов, большей частью пешцев, навалились на отряд Братства неожиданно. Пусть Лис и отправлял дозор, все делал по правилам делал, но атаку проспали.

Первым же ударом были убиты семь ратников. А потом… Благо, что во время стоянки Лис приказал опробовать новые арбалеты, приобретенные в Киеве. Вот и вышло так, что вместо деревьев, мишенями стали разбойники. После первых потерь нападающие несколько опешили, видимо не ожидали, что вовсе жертва станет кусачей.

Эта заминка позволила условной жертве стать безусловным хищником. Удар конного строя поверг разбойников в уныние и те побежали. Не у всех получилось сбежать, даже почти ни у кого.

— Брат-десятник, мы допросили раненых врагов, — прервал размышления Лиса воин.

— Кто такие? — спросил десятник.

— Банда Колуна, говорят, что они тут известные, — отвечал боец.

— Возле Киева банда? Еще при Вячеславе Ольговиче такое могло быть. Но как допустил Изяслав? Не вяжется тут что-то, — сказал Лис и сам пошел поговорить с плененными.

— Вжух, — просвистел меч десятника и обрушился на голову одного их плененных.

— А-а-а! — закричал еще один из связанных разбойников.

Этому Лис отрубил руку.

— Мне продолжать, или найдется тот, кто скажет, почему вы тут и нас выслеживали? — спросил десятник, приставив меч к горлу еще одного из нападавших.

— Ты и так, мил человек, убьешь нас. Ишь, как размахался мечом. Не молод ли столько грехов брать на себя? — спокойным нравоучительным тоном сказал один из плененных.

— Ты тот самый Колун? — спросил Лис.

— Ты молод, но догадлив. Да, ты разгромил моих людей. А теперь режешь побратимов, как свиней. Оставь нас, мы уйдем, и более не станем нападать на ваше Братство, — сказал Колун.

Лис задумался. На самом деле, он настроился убивать и пытать, но этого настроя вряд ли хватило бы надолго. Ни разу не был кровожадным десятник, пусть и крови уже не боялся.

— Все имеет свою плату, тать, — сказал Лис.

Он не хотел больше убивать, но и отпускать было нельзя. А так, как бы за выкуп, то вполне и возможно.

— Пятьдесят две гривны за всех дам, — не сдерживая ухмылки, предложил цену Колун.

— Все рассказываешь, почему здесь, все ваше забираю трофеями, ну и сто гривен, — назвал цену Лис.

— Нет, — решительно сказал Колун.

— Убейте их всех! — приказал Лис, но не спешил уходить, он надеялся…

— Да! Я согласен! — закричал главный разбойник, увидев, что воины, в отличии от командира, настроены решительно.

Лис выдохнул, что не взял лишние грехи на душу. А после полилась песня. Главным певцом-рассказчиком был главарь разбойников.

Банда Колуна была своего рода инструментом в руках некоторых купчин из Киева. При помощи такой ватаги можно было решать немало проблем, или даже предупреждать неприятности в коммерции. К примеру, хочет кто-то поторговать в стольном граде, да не по правилам, которые нашепчут купцы городские. Ну так, получи разбойничий набег.

— Горыня? Приказал забрать девку? — догадался Лис.

— Он, — признался разбойник.

Теперь была очень серьезная дилемма. С одной стороны, десятник хотел сдержать сказанное слово, отпустить за выкуп остатки разбойников. С иной же стороны, можно нажать, надавить, узнать, где у них схрон, ну и забрать все, естественно, убив разбойников.

— Давай выкуп и уходите! — сказал Лис, посмотрев на оставшихся шестерых разбойников.

Через два часа десяток воинов, отправленный вместе с разбойниками за выкупом, вернулся и, действительно, все, что обещал за себя и своих людей, Колун отдал.

— Это слабость, или милость? — несколько дней после произошедшего задавал себе вопрос Лис, но не находил правильного ответа. — Или проведение и так должно было случится, вопреки всему?

— Это милость, — сказала Ирина-Рахиль, которая услышала самокопания парня.

— Куда тебе о том знать? — сказал парень, усердно отворачивая глаза.

Он не мог смотреть на женщину, так Лис становился слабым, даже рука, которая не была сломаной, дрожала.

Глава 15

Возвращение домой было будничным, привычным. Природа уже так не радовала, как раньше. Пейзажи становились обыденными, приевшимися: снег, лес, пригорки… Когда сидишь в каменном многоэтажном доме в отапливаемой квартире у телевизора, тогда да — все это красоты неописуемые. Либо, когда окажешься на чужбине и начнет сердце русское щемить после водочки басурманской, да в тоске по березкам… Также хочется очутиться в заснеженном отеческом лесу. Но он, лес, везде. Снега, снега, нет даже заправки, чтобы зайти погреться. Да, чего уж там — нет климат-контроля. Но унынию бой! Оно от безделия.

На самом деле, в переходах ничем толком и не занимались, если не считать того, что мы вновь шли через бывшие земли радимичей, призывая-таки молодых парней оттуда вступить в наше братство.

Конечно, выше, чем статус послушника-воина никто таким воинам не даст, но я уверил, что возвышение кого бы то ни было зависит только от качеств самого человека.

Пусть, я и лукавил в тот момент, так как даже в Братстве сословность имела место быть, но если говорить за себя, то в своем отряде, своей формируемой тысяче, я готов ставить десятниками тех людей, которые смогут потянуть такую службу. Я бы и сотниками ставил, но в последнем случае в Уставе записано, что такие назначения могут осуществляться только с согласия воеводы.

На троих человек такое согласие было добыто во время переходов домой. Получалось, что у меня теперь четыре сотника и, да, четыре сотни воинов точно будет, это я про конных, с пехотой еще не знал, что получится. Геркула я бы и вовсе поставил кем-то вроде «младшего тысяцкого», так как он по статусу и опыту уж точно более могуч, нежели Боброк, Фома, ставшие сотниками.

Отдельной фигурой был Алексей, который из Киева рванул в Новгород-Северский, чтобы вывезти оттуда хоть что-то из нажитого имущества. Обещал и людей привезти. Родич несколько избавляет меня от обязанности его излишне опекать. К примеру, он обещал, что сотня воинов у него будет точно. Кроме тех людей, которых дядька привел с собой первоначально, он планировал еще привезти других, которые, по его словам, будут верны сотнику Алексею. Витязю-брату ли, даст ли воевода такой высокий статус Алексею? Вот этот вопрос пока еще не решен окончательно.

Я рисковал, очень. Направляя в свои земли людей, причем, делая это по зиме, я создавал напряженную ситуацию, когда, может быть, просто не чем будет питаться. Мы себя обезопасили на зиму всеми продуктами с расчетом, что кормить придется не более шести сотен человек вместе с селянами.

А сейчас во Владово ехало дополнительно уже около сотни человек без военного пополнения. Это и мастера-кузнецы из Гомия, несколько мастеров из Киева, стекольщики. Вез я и артель строителей, которые, правда, пришлось верить только на слово, умеют работать с камнем. Вроде бы как они работали под началомвизантийских храмостроителей, что такое плинфа и как ее класть знают. Но, если что, то будем учиться вместе, в том числе и методом проб и ошибок.

А в Москве благодаря задержке поезда в Смоленске нас нагнал Алексей. Не Кучково, в Москве, так как отстраивался город семимильными шагами. Еще две сотни, даже больше, людей было с моим родичем. И пусть они были груженными припасами, всяким добром и вполне себе одеты в теплые одежды, — это была новая проблема, новый вызов. Что ж, для русского человека привычна штурмовщина, когда пятилетку за три года или отстроить город за три дня.

Будем штурмовать и всех воинов на несколько дней отправим за заготовки строительного леса. Не зимой это нужно делать, но как уж есть. Нам нужно было быстро построить более двадцати общежитий и еще более сотни домов для ремесленников и новых десятников.

Казалось, что именно эти вопросы и должны определять вектор разговора между мной и нагнавшего мой поезд родича. Но, нет, волновала иная проблема.

— Ну, и зачем она мне? — не унимался и все спрашивал Алексей.

— Ты еще не стар, выглядишь так и вовсе молодым, — приводил я новые доводы.

— Ты не заговаривай меня. И какая девке разница, как суженый выглядеть будет. Это ее девичьи грезы, ничего не имеющие общего с реальностью. Коли у тебя над ней власть, то скажешь и пойдет за того, на кого укажешь, но мне это зачем? — продолжал упираться родич.

— Мне еще раз нужно повторять тебе, что девица с приданным, отказаться от которого я не могу, все Братство не может просто взять и отдать земли Улиты. Она хороша собой, даже слишком. Что тебе нужно? В любом же случае семью заводить, — говорил я.

— Слишком великий напор на меня. Ты так будто хочешь избавиться от девицы, сам не будучи женатым, оттаешь мне. Для чего спешишь ее подсунуть иному? — сказал Алексей и не сказать, что не был правым.

Да, я сватал Улиту своему дядьке. Лешко-Алексей сопротивлялся отчаянно. Он вовсе ранее высказывался против женитьбы, мол, еще раз такое переживать и беспокоится о семье, ему не в досуг. Весной в поход, так какая жена? Помрет Алексей в бою и дело с концом.

Может, его несколько отпугивала и та настойчивость, с которой я предлагал ему Улиту. Но вот понимаю же я, что нагрешу. Рядом с ней постоянно нужен самоконтроль и колоссальная выдержка, чтобы просто не разорвать стерву. Это я такие вот фантазии включаю, извращенные. И от этого буйства эмоций нужно избавляться.

Дал я волю себе в бане и еще потом, вот теперь и не могу прогнать сексуальное наваждение. Только и спасался близостью с Мартой, но ее я хотел бы отдать замуж за Мешко, сына ремесленника Яна. Ян — главный над ремесленниками из Гомия, он уже показал себя, как мудрый человек, причем, не бедный. Таких мастеров нужно приковывать к месту, чтобы дальше не побежали. Сам Ян женат, но у него сын даже чуть старше меня. Так что нужно продумать приданное за Мартой и выдавать ее замуж.

Ну, и с кем я останусь? С Рахиль? Так что-то перекрутилось во мне и в отношении нее. Может, это так беременность женщины на меня действует, но полтора-два месяца и она разродится. Или от, действительно, красивой женщины меня отталкивает понимание, что она была в плену и там… Не то, что насиловали Рахиль меня отваживает от этой женщины.

Ну, так я человек с сознанием будущего, в котором девственницей выходит замуж одна из тысячи. И вообще такое событие можно было бы и в новостях освещать. В этом времени не такие жесткие правила, как, к примеру, должны быть через пару веков. Хотя девственность все жевстречается. Но деньги… статус… жилье и защита — и Марта будет пристроена, надо так и Рахиль замуж выйдет.

А я… Я признался себе, что хотел бы взять в женыЕвдокию. Причем, я так сформулировал свои «хотелки», что не тему родства с великим князем ставлю на первое место, а именно женитьбу на Евдокии, пусть и без приданного. Но с приданным-то лучше.

Возникали мысли о том, чтобы как-то подстроить «несчастный случай» Изяславу, но, слава Богу, дурь эта не прижилась в голове. Ну, не жертвовать же складывающейся системой государственного управления на Руси, чтобы только потешить свое либидо? И так, может, из-за молодого тела я стал слишком много внимания уделять таким вопросам.

— А что за ней даешь? Ты же определяешь приданное Улиты Степановны? — спросил Алексей после долгой паузы.

— А почитай, что и ничего. Деревни, которые за ней, они останутся в Братстве, но ты будешь там распоряжаться. А так… она знатная девица и за ее отцом были люди, пусть и предавшие его в самое сложное время, — отвечал я.

Алексей рассмеялся.

— Ничего не даю, но ты забирай! — смеясь, говорил дядька.

— Отплати услугой за то, что оставил меня и маму, — жестко, без намека на веселье, сказал я.

Родич резко замолчал, посмотрел на меня осуждающе и резво поскакал к середине растянувшегося на триверсты поезда. Это еще воевода Иван Ростиславович ушел другой дорогой, в сторону Мурома, а так длинна обозов была бы и все четыре версты, может, и больше,

— Никуда ты не денешься, — сказал я вслед дядьке.

Мне крайне важно было сохранить и земли, которые за Улитой, и некоторое благосклонное отношение боярства ростово-суздальского. Этот фактор всплыл чуть позже событий в Кучково, но он есть. Как страусы при опасности зарывают свои головы в песок, так и боярство поутихло. Но по прибытии на свои земли я узнал, что боярин Жировит приезжал.

Жировит был богатым боярином, который имел земли у ныне отстраиваемого города Владимира, куда собирался переносить свою резиденцию ростово-суздальский, ну, или уже владимирский, князь Андрей Юрьевич. И Жировит, оказывается, крестный отец Улиты.

— Хотел забрать? –спешиваясь, спросил я у десятника Ефрема, как только добрался до своих мест.

Оставленный мной на хозяйстве десятник, встречал со своими ратниками меня лично еще за десять верст до Владово. Показывал, видимо, что служба идет и вражина незамеченной не пройдет, дозоры работают.

— Хотел боярин Жировит забрать девку, но я не отдал. Он малохольный какой-то, не чета Кучке. Но обещал прибыть к тебе на разговор, — сообщал Ефрем.

Новости важные и, вероятно, полезные. Задружитьсяс владимирским боярством было бы очень даже в тему. При реформе вооружения и в целом своего войска, мне экономические связи очень нужны. По крайней мере, нужно же где-то удачно продавать свой урожай, который я рассчитывал в этом году взять большой.

— Приехал? — выскочила Улита из терема, к моему удовлетворению, уже отстроенному до конца.

Девушка бросилась ко мне на шею обниматься. Тяжело, гормоны бурлили, но все же я больше себя накручивал, чем есть на самом деле. Не моя она женщина, не имеет надо мной власти своей ведьминской. Все! Точка! Не моя!

— Это лишнее, — сказал я, не без усилий разжимая объятья Улиты.

Она опешила. Смотрела на меня, почти не моргая, а глаза увлажнялись. Точка, — это еще и удушение всяческих реакций на слезы девичьи. Так что я выдержал взгляд, начавшийся плачь, а после и представил своего дядю.

— За него и хочу тебя отдать замуж, Улита, — девушка уже хотела закатывать истерику, но я поспешил рассказать о том, что, по моему мнению, должно было подсластить горькую пилюлю.

Не убежала, слушала. После слов, что перед ней внук польского князя, стала пристально изучать Алексея. Он статный, высокий, как, видимо, и многие в нашем роду. При этом лицом не безобразен, ну, и не таким уж и старым выглядел. Ему сейчас на вид не дашь больше тридцати лет. Очень даже возраст для женитьбы.

— Прости, боярин или… Кто ты. Но я хочу за Владислава пойти, — высказалась Улита.

— А пойдешь за Алексея, или воля вольная — все четыре стороны твои: хочешь к чухонцам ступай наложницей, хочешь — к булгарам рабыней постельной, — жестко сказал я.

— Это все из-за той чернявой, что с брюхом приехала? Ее, безродную, взять себе в жены вздумал? — выкрикнула Улита.

— И когда это стало так, что девица сама решает за кого пойти? — строго спросил Алексей. — Опеку над тобой взял мой племянник, вот пусть и решает. Девка знатная, беру!

— Девка? — спросила Улита и убежала прочь, всхлипывая и причитая о своей судьбе горькой, сиротской.

— Берешь? — спросил я, несколько удивившись.

— Лепая девица, все при ней. Кабы мне в блуд не ударяться, так и возьму. Тебе же это нужно? То мои долги вертаю обратно, — отвечал Алексей.

— Я тебе красивую девицу, земли, в распоряжение, а ты еще и меня должником выставлять вздумал? — усмехнулся я.

И как будто камень с меня свалился. Стало так спокойно и легко. Такие эмоции ощущают те мужчины, которые после сложного и нерадостного брака разводятся? Ну, а что до Улиты, то да, ее мнение учтем, но оно вступает в противоречие с моими решениями. Следовательно, быть ей моей родственницей, но не греть нашу общую постель.

— Мыльню тут истопят или самому заняться подготовкой к помывке? — спросил Алексей.

— Вон, уже дым выпускают. У меня добрая ключница, знает, что и как нужно сделать, — сказал я и направился к дому.

Нужно наслаждаться уютом и комфортом, которые могут подарить только дома. К сожалению, а может, и к счастью, но великий князь дал нам времени только до начала лета, а после, приблизительно в июле, начнется самое масштабное со времен Владимира Мономаха наступление на Степь.

Я часто думаю, а смог ли Владимир, прозванный Мономахом, одолеть монголов, приди они на сто лет раньше? Нет, не смог бы, но сеча была бы такая лютая, жесткая и бескомпромиссная, что монголы здесь бы остановились, не пошли бы в Европу дальше. А еще их власть не была бы такой крепкой и от покорности Орде можно было бы уйти раньше.

Мономах держал все княжества в своем повиновении. Не получилось бы монголам бить русских князей по частям. Да и выставить воинов Владимир Второй мог сильно больше, чем его потомки, которые покорялись азиатам. Усобицы сильно подкосили мощь Руси к тому времени.

Для меня поход, который собирается для покорения половцев, — это настолько важная веха в истории Руси, что, думаю, даже записать сам заметку об этом событии. В красках, да так, чтобы историки будущего имели однозначную позицию и знали, что Братство сыграло главную роль и в подготовке похода, и в сражениях. Писать буду после случившегося, так что фактов подкину.

Кстати, а что мешает мне писать летопись? Ну, ладно, не мне, а Спиридону. Может же он взять на это благословление у епископа? Епископ Ростово-Суздальский столь слаб нынче, что стоило бы поспешить взять с него и на летописание благословления, и еще на что-то… Затвор и монастырь. Монастырский Затвор было бы важным создать.

Из истории учебных русских заведений я знал, что вот-вот, где-то меньше, чем через полвека, должен быть основан первый русский университет. Я подумал — университет? Еретическая моя душа, да греховные мысли. Нельзя Руси такого университета, которые начнут по всей Европе возникать. Да и само слово нам не нужно. У нас есть свое, русское — Затвор. На крайний случай, академией назовемся.

История иной реальности знает, что был в Ростове создан Затвор, призванный научать священников, и не только их. Своего рода семинария, но нам, нынешним русским иного и не нужно. И я бы многое отдал, лишь бы такое учреждение появилось как можно раньше, пусть и здесь, на Северо-Востоке Руси.

Можно было бы спросить: зачем такое? На самом же деле, образованных людей на Руси, в том смысле, что читать-писать умеют, много. Если не каждый первый, то среди горожан каждый второй и даже вторая грамотные. И что это дает Русской Земле? На самом деле, многое, как минимум, в направлении коммуникации. Но не так, как могло бы дать высшее образование, научные центры.

Это сейчас не видятся блага науки, так как она не приносит пользы в понимании многих обывателей, но я же знаю, почему европейцы, первоначально должные прозябать на затворках великих азиатских цивилизации, стали сами диктовать основы цивилизационных кодов миру.

Наука — вот залог побед европейцев. Создали систему парусов, особый руль-штурвал, компас у китайцев сперли — в Индию и Америку доплыли. В Индии должны были португальцы нарваться на большую грубость, но европейский огнестрел сыграл свою роль и великая империя Моголов стала затухать, хотя могла бы схарчитьвсю Германию и отрыгнуться Испанией, будь она географически рядом с ними. Так что наука, пусть с большой долей теософии, но это по нынешним временам нам не менее нужно, чем война.

— Господин, в твоем доме нынче уже две женщины, какова судьба будет у меня? — спросила Марта, улучив момент, когда мы с Алексеем поели и засобирались в баню идти.

Рахиль и Улита не сидели за нашим столом. У них была своя половина терема, и я хотел лишь спокойно поесть, а не решать матримониальные вопросы.

— Я замуж тебя выдам, есть жених, а приданное положу такое, в сто гривен, что возьмет и не задумается. Тем более такую красу, — сказал я, потрепав за лоснящиеся волосы женщину.

— А ты? — потупив взор, спросила Марта.

— А нам пора заканчивать грехопадение, — решительно сказал я вопреки своим желаниям.

— Могу я быть с тобой сейчас в бане? — не поднимая глаз, спросила ключница.

— Нет, — ответил я и пошел мыться.

Спать ложился, запираясь на засов. Но, никто не пришел, жаль… Эту ломку я переживу, изживу свою «жаль».

Начались будни. Я поступал так, что мои приключения у половцев уже казались веселыми выходными. Изматывал себя, требовал изнурительной работы и тренировок от других. Применяя методики системной подготовки бойцов, я не давал времени ратникам ни на что иное. Это была армия, а не сброд собирающийся время от времени.

Не все выдерживали. Пришлось начинать делать отсев. Двенадцать кучковцев, из тех, что я брал с собой после сожжения Кучково, были отосланы прочь. Ну, как прочь? В Выксу.

Там Угрюм должен строить острог и готовиться к посевной, вот пусть и будут на дежурстве у него еще бойцы. Даже такими воинами, как извергнутые из моего войска, нельзя разбрасываться. Они все равно сильнее и умелее в драке, чем многие. Либо же нормальная такая рабочая сила появится у Угрюма.

Работал я лично и с пехотой. Нужно же было показать систему тренировок, которую я хотел развивать здесь для подготовки сильных и умелых пикенеров? Пришлось бороться не только с ленью и незнанием «лево» «право», но и с насмешками со стороны тех воинов, которые гарцевали на конях и обзывали мою будущую «царицу полей» оскорбительным словом «пешцы».

Уже первый учебный очень условный бой между копейщиками и конницей, показал, что имеет смысл обладать пехотой. Кони просто отказывались идти на видимые преграды в виде выставленных копий, пусть они и представляли сейчас из себя простые палки.

Через две недели несколько вдохновленный тем, что с пиками мои пехотинцы более-менее справляются, что строй держат, я попробовал маневры для отработкивзаимодействия родов войск. Именно на этой выучке строятся все, ну, или большинство победных тактик с использованием связки арбалетчик-пикенер-конный.

Что сказать? Да, ничего. Был бы плаксивым, так залился слезами, а так, обматерил всех и по делу, и просто так, на будущее. Не вышло ровным счетом ничего, кроме того, что оказались травмированы четыре бойца. Как в стихотворении: смешались кони люди.

Арбалетчики, они же частично и копейшики, радовали больше. Многие, кто взял в руки арбалет, были охотниками в прошлом, потому глазомер развит, есть понимание стрельбы из примитивных луков. Так что эти бойцы и скоро заряжать научились, и стрелять, даже команды уже слушали. Недаром папа Римский запрещал арбалетчиков, как превеликое зло и тех, кто не сражается честно. Натворили делов в Европе бывшие ремесленники и иные горожане, когда очень быстро смогли освоить арбалеты и пики. Постараемся навести шороху и мы.

Я убегал из дома до рассвета и приходил достаточнопоздно. Такую нагрузку себе и другим я не давал в этой жизни еще никогда, хотя сколько я здесь? Год? Меньше? Тут уже не до любовных переживаний.

С Рахиль я не разговаривал. Арон окружил свою дочь излишней заботой и вниманием, добился того, что ему построили вне очереди большой дом, рядом с моей усадьбой, которую впору превращать в детинец и выстраивать полноценный город вокруг. Так что купец избавил меня от необходимости каждый день видеть Рахиль.

Улита? Она избегала меня сама. Алексей же, пусть и строил из себя женоненавистника, но какие-то драгоценности подарил девчонке.

А в конце зимы, когда я инспектировал подготовку сельскохозяйственного инвентаря к посевной, да баюкал руку после очередной драки с Маской, прибыл Жировит.

Друзья, жмякайте на сердечко, поддержите авторов, если вам нравится книга!

Глава 16

Полноватый мужчина сидел за моим столом и с завидным аппетитом уминал копчено-вареного гуся. Вырванный кусок из когда-то гогочущей птицы, Жировитдержал в левой руке, а ложку в правой. Он жадно кусал мясо и сразу же забивал немалое пространство во рту гречневой, пересоленной и переперченной, а, значит, богатой, каши. Жир стекал по рубахе боярина, но он не замечал этого. Хотя, нет, периодически он облизывал ладонь, закатывая глаза от удовольствия. Гусь был хорош, не спорю, но стоит ли так жадно есть, словно крестьянин какой. И это русское боярство? Где манеры?

Впрочем, мне было плевать на эстетику, но не все равно, как сложатся отношения с этим человеком. В отсутствии агрессивного мечтателя, возжелавшего власти больше, чем смог бы унести, это я про Степана Кучку, именно Жировит занял его место лидера. И нынче нет на Руси более покорного боярства, чем у князя Андрея Ростовского. Все-таки, жаль, но есть такая нужда у власти — пускать кровь бегущим по лестнице в небо боярам. Хотя и бояре частенько пускают кровь князьям, да царям с королями.

— Ну так что с моей дочкой? — спросил боярин.

За полчаса ни слова, только хруст косточек гуся, стук деревянной ложки по миске с кашей… Казалось все, должен наесться, но боярин запил все съеденное очень даже сытным сбитнем, а после еще и не отказался от киселя, который в этом времени, как желе. Такого проще убить, чем прокормить. Надеюсь гостю уже надоели хозяева и он скоро уедет.

— Боярин, а почему ты не пришел на помощь своей, как ты Улиту называешь, дочке, когда она в этом нуждалась? Ты знаешь, как я рисковал, когда спасал дочь Степана Кучки и его младшего сына? — сразу начал я наседать на боярина.

— А ты меня, тысяцкий, не стращай. Я супротив князя не собирался идти, — явно слукавил Жировит. — Говорил я Степану, кабы не лез во все это.

— Так и я не собирался, но взял на себя груз по заботе над Улитой и Якимом. Ты ее крестный отец? Такучаствуй в судьбе! Приданное ей предложи! — говорил я.

— А мало три больших деревни в добром месте? — выкрикнул Жировит.

— Так моими же стараниями князь ростовский согласился оставить за сиротами часть земель. Или ты разговаривал об этом с Андреем Юрьевичем? — напирал я и делал это потому, что чувствовал — слабоват Жировит.

Наконец-то определились истинные планы и мотивы боярина. Забрать Улиту и начав распоряжаться ее судьбой, это прирасти землями с богатой рекой, озерами и лесом. Если тут еще и переподчинить себе Якима Степановича, так и вовсе выйдет пять больших деревень. В этом времени деревня в двадцать и больше домов — это большие поселения. Насколько я знаю, что те деревни, что остались за наследниками Степана Кучки, более чем в сорок домов в каждой. Если учитывать, что у селян есть еще в достатке инвентаря, по местным меркам, конечно, то и вовсе куш превеликий вырисовывается. Хоть город ставь свой, а то Москва княжеская перебьет на себя крестьян, что станут закупаться в новом граде.

— Да какое право ты имеешь на них? — выкрикнул боярин.

— Ты ссориться пришел, боярин? — строго, так же повышая голос, спросил я.

Кричать в моем доме позволять нельзя. Тут моя территория, мои правила, а Жировит не имеет подавляющий статус относительно моего. Еще разобраться у кого нынче знатности больше. Силы, так почти уверен, что более у меня.

— Мне говорить с Улитой и Якимом нужно, — чуть успокоившись, сказал боярин. — Пусть скажут, как им тут и не хотят ли со мной уехать.

— Это с каких пор девку спрашивать стали, али мальца пяти годов отроду? — усмехнулся я.

— Ты ведешь себя, как… — Жировит, видимо, хотел оскорбить меня, но я сделал стойку, словно гончая перед командой.

— Боярин, — на выдохе, стараясь говорить участливым и доброжелательным голосом, сказал я. — Ну не Улита тебе нужна, а то, что за ней стоит — земли. От дружбы со мной много больше достанется. Давай сотрудничать и ты получишь выгоды от меня больше, чем от ссоры. У меня малая тысяча воинов, за тобой может и князь, но станет ли он ссориться с Братством? Давай обсудим, чем полезны будем друг другу. У меня есть, что тебе предложить.

Жировит буравил меня взглядом и тяжело дышал. Он трусоват, уже показал это в событиях с Кучкой, когда просто не пришел на помощь своему куму, нарушая договоренности. Но это когда опасность рядом. А так, обычно, такие люди стараются компенсировать свои страхи напором и агрессивностью в отношении того, кто заведомо слаб.

Я слабым не был и это боярину было показано более чем в красках. Просто я пригласил Жировита составить мне компанию на учениях. Более шести сотен воинов, это вместе с бойцами Геркула, Алексея, новобранцев, участвовали в имитации боя.

Я решил пойти немного иным путем в формировании понятий и системы взаимодействия между родами войск. Теперь одни изображают свои действия, давая время другим сообразить какие именно контрмерыиспользовать, как выстроиться, получить затрещину или плеткой за то, что не туда воин встал, или же не то сделал. Такая грубость пока допускается в отношении новичков, чаще всего пехоты. Для благородного всадника иные меры. Да и все знают, что их и выгнать могут, так что порядок имеется.

Что именно происходило на поле даже я с трудом разбирал, а Жировит и подавно. Но была видна массовость, масштаб творящегося. Где шестьсот двадцать три воина, там кажется, что бойцов более тысячи. Имеет ли подобные силы боярин? Явно, что нет.

Так что Жировит стал более сговорчивым, пусть из него все равно прет обида и злоба, что не вышло заполучить что-то в наследство от кума Степана Кучки. Пусть князю выскажет свои желания, все же большая часть земель погибшего боярина была забрана в княжескую казну.

Ну а показав условный «кнут», в виде демонстрации войска, я решил продемонстрировать и «пряник» — заинтересовать боярина некоторыми изделиями, которые на Руси пока и не знают вовсе.

— Вот, смотри, боярин Жировит, — сказал я, когда привел своего гостя в сарай.

Тут располагались изделия сельскохозяйственной направленности. Три двуручных пилы, пять ножовок, вполне длинных, чтобы отпилить и большую ветку и малое дерево. Хозяйственные топоры и колуны, но главное — два плуга и косы.

— Сохой ты земельку, словно причесываешь, а плуги вспашку делают глубокую, после, — я указал на цельнометаллическую борону. — Вот этим подравнять, и все — сеем-сеем посеваем урожай большой желаем.

Я улыбнулся. Два плуга, которые оказывались у меня на хранении были колесными, массивными и уже напоминали те изделия, что я видел и в будущем, с отвалом, под углом. Это изделие должно стоить дорого, очень дорого, но купить подобное сможет лишь тот, кто понимает ценность предмета, я бы сказал, что’магического' артефакта.

Ну а железная борона — это казалось вообще расточительством, чтобы столько железа тратить в пустую. Однако, даже Жировит не мог не понять, что тяжелое железо — это не только прочный материал, но и тяжелый. Борона под тяжестью будет ложиться на землю, обеспечивая более качественное возделывание земли, взрыхляя почву.

— А вот это, боярин… — я улыбнулся, взял косу, и показал Жировиту, как работает этот инструмент. — Только, как другу продать смогу три штуки. Косит траву и жито в десять раз быстрее, чем серпами собирать. Так можно и урожай собрать, и сена заготовить на много коров.

— Что ты мне, как детю неразумному рассказываешь. Я сам за соху порой берусь и не считаю сие зазорным, — сказал боярин, рассматривая инструменты. — Вот это истинное богатство. А то все воюете. Я бы перековал мечи на рало, ну или плуги, да тогда меня первого схарчат. Вот и приходится держать свою сотню. Места тут лихие… были, пока вот язычников ваше Братство не побило.

Нужно было сразу заходить с козырей. Говорили мне, что Жировит самый рачительный и успешный хозяин в округе. Пусть он уступает в политическом весе, да и не содержит больше сотни бойцов, но вот поля у него по местным меркам — идеальные. Так мне, по крайней мере, расписывали.

— Давай, боярин, девку не станем делить. Пусть будет все, как есть, а ты еще спляшешь на свадьбе крестницы, — предложил я мировую.

— А, что и скоморохов найдешь? Тут, во Владимире и Ростове это скоморошье племя не привечают, — уже иным тоном, более угодливым, говорил боярин.

Хорошо иметь дело с людьми адекватными, которые не прут напролом вопреки всему. Увидел Жировит, что у меня сила, не чета его, понял, что и хозяйственные инструменты, может лучше и всех тех, что он видел, так и не против задружиться.

— Пошли, боярин, во двор. Там воз ждет нас, крытый деревом, отвезет еще на кузню, да бумагу тебе покажу, медом угощу. А станем друзьями, так и расскажу, как мед добывать в десять раз более того, как борти твои люди разрушают. Поставим с тобой на двоих свечную мастерскую, так озолотимся еще. Чай, через Улиты, почти что и родственники, — продолжал я «добивать» боярина.

Показывать технологию производства бумаги я не собираюсь, по крайне мере, сейчас, пока я еще не обогатился на ней. Не хотел я и рассказывать про ульи и медоноски. Между тем, распространить эти, как и другие технологии на Руси я собирался. Такие прорывы в техническом и товарном деле, что могут принести эксклюзивные товары, нужно использовать по полной. Если не дают Руси торговать, то мы создадим такие товары, что придется с нами иметь дело, пусть для нас и менее выгодное, чем самостоятельно торг вести.

А еще зеркала, как же я хочу их производить! Но пока… Не дотягивают те два стекольных мастера до того, чтобы делать такие изделия. Был бы я сам стекольщиком, так оно и ладно, взял бы подмастерий, оставил бы на недельку другую вопросы подготовки войска на сотников, а сам не вылезал бы из мастерских. Но у меня только общее понимание, как это может быть изготовлено, но все же и в стекольном ремесле продвинулись.

Трубку для выдувания стекла «изобрели», кукушку, то есть отделочную печь, уже ставим, ну и инструмент от Маски подоспел: ножницы трех видов и размеров по моим рисункам, щипцы, железные прутья-проколы. А дальше, пусть мастера пробуют выдувать изделия, если и без зеркал, но со стекольной продукцией, так же можно озолотиться.

И вот что интересно, как сказали мне сами мастера, если бы я не был настойчивым, то они бросили бы это гиблое и нудное дело, так как ну никак не получалось то стекло плавить, то его выдувать. Они считали это все моей блажью, но когда появилось корявое, что-то вроде кривого горшка, изделие, так сразу же загорелись. И два мастера, и их сыновья, а у одного, так и дочь, теперь соревнуются, у кого получится лучше. Все что-то дуют в трубку, но мне сказали, что покажут что-либо тогда, как получится «что-либо», а не кривые, да еще и дырявые стеклянные горшки. Ждем.

А еще я помню про оксид свинца и получаемый благодаря ему хрусталь. Дай Бог мне прожить пару лет, да этим бездарным мастерам научиться методом проб и ошибок выдувать стекло, так и с хрусталем попробуем. Правда, нужен мне химик, очень нужен. Поташ нужно делать, сода для стекла обошлась в Смоленске в стоимость полной экипировки одного воина. Свое нужно производить, не вижу в этом особых препятствий.

— Что ты от меня хочешь получить, чтобы дать мне все это? — Жировит обвел руками стеллажи с инструментом.

— Еда. Руда. Продавать или обменивать лен и коноплю, свиней, коров, строительную артель, лучше тех, кто умеет работать с камнем, — перечислял я.

А что не еще нужно от Жировита, кроме как еда, да строители? Всего остального у него либо нет, либо это есть у меня. Корабли нужны, так нет у Жировитакорабелов. И вовсе ладьи производят либо в Смоленске, либо в Новгороде. Это из близлежащих центров.

Но еда — это очень немало. При большем количестве провианта, да строителей, я смогу еще больше увеличить поток ко мне людей. Все упирается же только в питание, одежду, да крышу над головой. Получится с чьей помощью эти вопросы закрывать, так готов на почти любое сотрудничество.

— Свадьба когда? — задумчиво спросил боярин.

— Так через две седмицы и справим, — отвечал я.

— Туда-сюда ездить… Наведаюсь я еще к иным тысяцким, да к самому воеводе. Так и время пройдет, а еще… Остается у меня зерно, вот и продам воеводе твоему, — видимо, увидев, что я хочу возразить решению продавать зерно воеводе, Жировит поспешил добавить. — Да и тебе продам, хотя и знаю, что большую часть припасов от Кучки ты забрал себе.

Я не стал признаваться, что так и было, просто промолчал. Если бы не припасы Степана Ивановича, пусть ему икается в аду, так проблема недоедания или вовсе голода встала бы в полный рост. Я не разделяю радости тех местных, да и части пришлых на мои земли, кто уже ходит счастливым по поводу пережитой зиме.

Так-то начало марта на дворе. Уже и Новый год отметили, который первого марта, правда скудненько, потому как слишком много в этих обрядах и правилах празднования языческих традиций. А мы все же христианское братство, должны соответствовать. Но если уже сильно хочется, то завязывать ленточки на деревьях так, чтобы никто не видел.

Но, в любом случае, весна вступает в свои права и люди радуются лишь тому, что скоро появится трава и все — голода точно не будет, так как траву будут есть. Крапива, лебеда, щавель — далеко не весь список съедобного. А еще береза сок даст. Но не для того, чтобы пить березовик ждут начало сокогона. Просто кора березы тогда чудо, как вкусна. В кашицу ее перемолоть и такая смакота! Тьфу! Насколько же люди оголодали и живут в парадигме ожидания голодной смерти, что радуются лишь коре с деревьев, чуточку подслащенной.

А после, чтобы закрепить, так сказать, сотрудничество, я повез боярина на поля. Работы еще не начались, но кое-что увидеть можно и сейчас.

— Что это? А как это? — причитал Жировит.

Мы сейчас располагались на поле с озимыми. Они взошли еще до наступления холодов, даже настолько подросли, что я боялся, как бы и снега хватило, чтобы покрыть ростки. Ну а теперь, когда, почитай зима прошла, так вновь в рост пошли. Снега было много, даже Нерль так разлилась, что затопила часть земли, которую планировалось возделывать. Ну, ничего, пусть река удобрит своим илом земельку.

— Нынче растение наберется влагой, даст крепкое и большое зерно. Я рассчитываю на урожай в сам двенадцать, — соврал я, так как надеялся на сам пятнадцать-шестнадцать.

А почему нет? Земля отличная, а еще и была удобрена как пеплом, так и навозом с соломой. Погода отличная. И что мешает получить и все сам двадцать, то есть вкинув в землю зернышко, собрать двадцать? Может селекция помешает, вернее то, что она почти что отсутствует. Но было бы хорошее зерно, так можно было бы говорить об урожаях вдвое больших, чем я жду. А так, двадцать центнеров с гектара, это если говорить привычными цифрами, а не четями, да сохами, очень даже может быть. Да и примитивный, но отбор зерна, производился нами.

— Коли такой выход выйдет, то… — боярин осекся, наверное, не зная, что мне предложить, или же не хотел вступать в спор.

— Выйдет, боярин Жировит, обязательно выйдет. Ну а коли так, так выгодно тебе со мной знаться и не ссориться? Подскажу и помогу, чтобы и у тебя все получилось, — говорил я.

— Выгодно, — буркнул боярин, а после громче добавил. — Но это еще посмотрим, какой урожай выйдет.

— А недолго ждать осталось. Думаю, что по таким погодам, я уже в конце травня-мая соберу урожай, а на месте собранного еще и репу успею посадить, — усмехался я.

— Баюн ты, — рассмеялся Жировит. — Как есть сказки баешь.

— Поспорим? — спросил я.

— Не богоугодно это, спорить, но я готов. На что? — проявил свою азартность боярин.

— А на десятую часть урожая, — предложил я, но несколько и сам был не уверен, что стоит так спорить.

Думал и Жировит. Наверняка куш стоит на кону очень серьезный, а мой гость проявляется, как азартный человек. Но…

— Много. Давай двадцатую часть, — сдал чуточку назад мой оппонент.

На том и сговорились.

Глава 17

И я там был, мед, пиво пил, по усам ничего не текло, так как старался быть аккуратным. Свадьбы… Это замечательно. Сразу две семьи сегодня создавали. Так сказать, устойчивые социальные ячейки скрепляли. Ибо сказано: плодитесь и размножайтесь. Эх, и я бы с ими, в смысле не с ними, а так же, как и они. Хотя… Нет, это уже извращение.

С одной стороны, Спиридон со своим помощником, Даниилом, повенчали раба Божьего Боброка-Михаила и Елену, ну которая Аленка, дочь старосты. С другой стороны, были Улита и Алексей.

Как же противилась Уля замуж выходить! Истерики закатывала, умоляла, требовала и снова умоляла. Можно подумать о ее неземной любви ко мне. Признаться, так мне было бы приятно так думать, пусть подобное и принесло бы дополнительные проблемы. Но, нет, причина не в том, что она не хотела становиться женой Алексея-Лешко, или была влюблена в кого-то нет, она не хотела разделять веселье с «каким-то там сотником» Боброком.

Все же стерва Улита. Даже я, мужик, сознанием в годах, переживал, как там девичья психика сработает. А тут вот оно — не хочешь меня, так пойду за другого. Гибкие в своих эмоциях люди нынешнего века, иными нарративами думают. Сытно и тепло? Так и не важно, какой муж. Ну или я чуточку утрирую.

Можно было бы и пойти навстречу Улите. Людям, среди суровых трудовых будней, нужны праздники и я не против дважды повеселиться. Вот только после зимы припасов не так было и много, чтобы организовать две полноценные свадьбы. Все равно же нужно накрывать столы, забивать животных и все такое. А еще и людей от работы, да службы отрывать.

Кроме того, весьма удачно получилось, что не оказалось на месте воеводы Ивана Ростиславовича, который отбыл сговариваться с рязанским князем Ростиславом Ярославовичем Рязанским и с его сыном. Так что неловкостей не случилось.

Все равно, пробежавшая кошка между моим дядей и воеводой так и посматривает на этих двух упертых «обиженок». Ну не видит же Иван Ростиславович в Лешко конкурента себе, право слов. Наше с дядей происхождение — это как… Трусы от модного кутюрье.

Вот они есть, дорогие, качественные, с буквочкамивсякими. Но кто это видит, если сверху одет замасленный ватник? И не ходить же в трусах? Если вдруг и захочется засветить нижнее белье, то ведь заберут правоохранительные органы и пожурят. Как-то так. Мое титулованное происхождение — трусы от кутюрье.

Прибыл на свадьбу и Никифор. Я давно его не видел и только слухи доходили, что и этот тысяцкий не сильно от меня отстает. Нет, не в сельскохозяйственных амбиций, тут у него буднично и «как у всех, по дедовским обычаям», а в деле формирования войска. Многие из тех, что прибывали в регион, дабы влиться в войско Братства, оставались именно у тысяцкого Никифора.

Вкратце я знал, что бывшая сотня Никифора разрослась до трех с половиной сотен ратников. И это очень много, учитывая, что тысяцкий специально не искал для себя рекрутов, как это делал я, может только пять десятков из местных привлек, скорее, как обозников, или оруженосцев. Просто между молодым, даже сильно молодым, тысяцким и опытным, умудренным сединами, воином, иноки, стягивающиеся со всех уголков Русской Земли, выбирали Никифора. Да и я чаще был в отъезде.

Веселье удалось. Арон, побывав в Новгороде с презентацией бумаги и продав две тысячи листов, привез оттуда бригаду скоморохов из трех потешных лицедеев-акробатов, жаль без медведя, но они и на дудке играли и похабные шуточки отвешивали. Правда, в последнем случае был уговор не переходить некоторые линии, чтобы шутникам не прочертили линии по шее.

— Ты этого хотел? — уличила момент и спросила меня Улита. — А могли быть вместе. Но все я суженому отдана и буду век ему верна.

Девчонка крутанула своими юбками, которых, наверно, навешала с десяток, и ушла прочь.

— Отомстила, так отомстила, — усмехнулся я, но как-то вымученной улыбкой.

А ведь мог бы спать с ней, греться о ее тельце. Но не нужно начинать то, что не приведет к позитивному результату.

Было понятно, зачем Улита подходила ко мне. Мол, посмотри, какой цветок будет теперь радовать другого, кусай локти, гад такой! Нет, не буду, так как сейчас еще больше убеждаюсь, что все сделал правильно. Во-первых, мой дядюшка такой, что сможет усмирить девчонку. Улита и плетью отхватит, если что. Я в этом плане, пусть и грубый, но женщину не ударю, да и оскорблять не стану.Ну а во-вторых, Алексей выглядел довольным, значит он-то точно счастлив.

Если получится так, что Алексей станет полностью моим человеком, как и его люди, часть из которых действительные профессионалы, то я только прирасту силой.

— Чего не пьешь, Арон? — спросил я у купца. — Али с дороги так и не отдохнул?

Купец прибыл с корабля на бал, вернее, с обоза на пир, попал. Лишь только дома перекрутился пару часов. И рядом не было Рахиль, которой и передвигаться стало тяжко, потому чаще лежит на перине, готовится стать матерью. А я рассчитываю, что не стану отцом.

Пусть дети — цветы жизни и я буду заботиться о ребенке, если увижу в рожденном хотя бы русское лицо, но не хотел я пока обременять себя бастардами, когда и законнорожденного наследника не имею. Это несправедливо, так думать, но мысли — это одно, а вот поступки — иное. Не оставлю без внимания даже того ребенка, если родит Рахиль и явно от половца.

— Горько! — прокричал я, несколько захмелев с непривычки даже к слабоалкогольным напиткам.

— Чего? — спросили сразу несколько человек.

— Ну, когда кричат гости «Горько», так молодым целоваться нужно, чтобы подсластить горечь, — объяснял я.

— Да как же? За столом? Не по чину и сие не дело глазеть, как милуются молодые, — удивлялись мои собеседники.

— Скучные вы, уйду я от вас, — сказал я и пошел «до ветру», к ямке, вырытой в земле для нужд.

В хлеву заниматься сексом — нормально, чтобы живность плодилась, на поле уже кто только не отметился, бегая туда, «оплодотворять» землю для пущего урожая. А вот поцеловаться прилюдно — это нельзя. Странная мораль, когда в бане мыться вместе можно, а увидеть девицу с распущенной косой — это табу.

Хотя, а что вообще можно молодоженам? Сидят за столом молчат, ничего не едят, ибо нельзя. Встают только изредка, когда в их честь здравицы звучат. Руки у жениха и невесты связаны ручником, а рты, будто заклеены клеем.

Я не занимался подготовкой свадеб. Мало того, что ни я, ни реципиент, в свадебных традициях ничего не понимают, так еще не досуг было. Вышедшие из строя два сотника-жениха, которые, по понятным причинам, две недели не участвовали в обучении личного состава, вынудили меня заниматься их работой. С другой стороны, я периодически ставил на командование некоторых ратников, проверяя их личные и профессиональные качества. Некоторая кадровая резервная база формируется уже сейчас.

Скоро молодые, под более чем похабные шуточки от скоморохов про «пестики» и «тычинки», удалились к себе, в выделенные в моем же тереме горницы. Там у них будет курица, мед, который пить, плетка и серебряная монета. Муж будет бить жену, а жена снимать с мужа сапоги. Надеюсь, что это будет символично, я так-то против БДСМ.

— Калина красная! — закричали все, когда, через часа три, дверь в горницу, где оставались Улита и Алексей, приоткрылась и оттуда выкинули простынь с красным пятном.

Ну вот, а ведь это мог быть я! Все ли правильно делаю? Впрочем, я молод, еще успею, вдруг если не срастётся с Евдокией, то найду от кого расплодиться. Надеюсь, что не только вопрос наследников буду решать, но и чувства какие-нибудь, да появятся.

Через два дня, после того, как отгремели свадьбы и Алексей отбыл инспектировать те земли, которые ему достались, не один, а с женой и с приставленным мной человеком, который будет налаживать сельское хозяйство, начала поступать важная информация.

Прежде всего, что было отрадно слышать, к Братству присоединяется Глеб Ростиславович Муромский. Именно так, он к нам присоединяется, а не мы к нему. Воевода Иван Ростиславович отлично сработал, как посредник в переговорах между рязанско-муромскими князьями и Андреем Юрьевичем Владимирским.

По договору между Ростиславом Ярославовичем Муромским и Андреем Юрьевичем Владимирским был заключен ряд, о котором просил и сам великий князь киевский. По договору Муром, Рязань, Пронск платят выход Владимирскому князю. Это небольшая дань, скорее даже символическая, но подобное явление — ужепризнание подчиненности. А еще рязанско-муромские князья получают защиту от Владимирского князя, с другой стороны они обязаны присылать своих воинов для поддержки Андрея Юрьевича.

Вот только рязанско-муромские князья сразу же определяют степень своей свободы и присоединяют свои дружины не к Андрею Юрьевичу, который с частью своих воинов отправляется на строительство Нижнего Новгорода, а к Братству. Между тем, Владимирский князь выделяет четыре сотни собственных ратников для общего русского дела, на поход против половцев. И вновь же, пусть с этими четырьмя сотнями идет владимирский воевода, но он подчиняется Ивану Ростиславовичу.

Уже все знают, что не только с половцами придется биться, что Русь раскололась как минимум на две части и Чернигов, Новгород-Северский с Курском и Брянском выступают вместе со степняками. А еще… Эта новость была пока только доступна мне — Галич выступает союзницей Ольговичей и Давидовичей. Странно с Курском дела обстоят, так как там стол мог бы занять кто-то из ростовских Юрьевичей, но, видимо, Игорь Ольговичуже понял, что потерял союзника в виде владимирского князя. Теперь в Курск направлен посадник от Игоря Ольговича.

С другой стороны этому союзу противостоим мы, а так же великий князь киевский, Переславль, Смоленское княжество, Турово-Пинское, Полоцкое, Минское, Лукомльское, Витебское. Казалось, что много союзников, но на деле, большинство из перечисленных княжеств мелкие. Например, в Лукомльском, всех жителей не более пятидесяти тысяч, а воинов три сотни. Так что главными игроками выступают Мстиславовичи: Изяслав и Ростислав Смоленский. Ну и мы. Братство выставляет суммарно много воинов, я до конца и не подсчитал, сколько именно, это будет известно уже на смотре, но под две тысячи бойцов, или больше.

При том, что Волынское княжество колеблется и ни к кому не присоединяется, выходит, может быть, что противоборствующие стороны равные по силе. Просто не понять, сколько половцы выставят. Минимум пять Орд присоединяются к походу. Так называемая кипчатскаяорда Аюховичей, так, напротив, колеблется и есть предпосылки, что может выступить и на стороне Руси. Темными лошадками являются еще и торки с берендеями. Я знал, что Изяслав послал к ним посольство, хотя Торческ официально и вассал Киева.

Закрутили русские владетели политические узоры, которые, к сожалению, не распутать, но лишь разрубить, как пресловутый Гордиев узел. Ну а перспективы победы колоссальные для всей Руси. Пусть временно и установится не полное единовластие, а своего рода дуумвират и Андрея Юрьевича так просто не выпилить, но он сам принимает подчиненный великому киевскому князю статус и признает за Изяславом право быть первым. Да и направления их деятельности разные, так что в этом поколении все должно сложиться, а дальше… Я же еще живу, так что смогу повлиять, пусть и грубыми методами.

И еще одной новостью стало то, что воевода затребовал всех воинов Братства прибыть к нему на смотр и, наверное, для боевого слаживания. Так что придется еще доказывать состоятельность моих двух полков, уже, по сути, сформированных.

Получилось не совсем то, что я первоначально хотел. Во-первых, легкой конницы я набрал только три десятка на два полка. Так уж вышло, что вооружения у нас оказалось много, как и броней. Затрофеили большое количество кольчуг, мечей и коней. Вот и оказалось, что тяжелая конница превалирует. Ну, а где есть тяжелый конный, делать из него легкого я посчитал неправильным. Да и не поняли бы меня.

Однако, вышло так, что арбалетчиков больше. Получится по семьдесят таких воинов в каждом полку. Больше получилось и копейщиков-пикенеров. Не сто пятьдесят в полку, а довели цифру до двухсот. Теперь каре уже хоть как-то выглядит грозным, хотя как самостоятельная сила еще не «пляшет». Сдержать равноценный по численности отряд они должны, ну, а чтобы не погибнуть от еще большего отряда, нужна помощь. Так арбалетчики на что!

Смотр состоится в конце апреля, а пока тренировки, учения, но для меня еще более важным стало развитие сельского хозяйства и ремесла. Сотники и полусотники поняли, куда нужно двигаться и что тренировать, добиваясь автоматизма, так что я лишь часа по два в день занимался подготовкой к войне. Ну, а часов десять, иногдаи больше, стал уделять ремеслу.

Я вникал во все процессы, лез ко всем ремесленникам, одергивал их, порой, сам начинал работать, чтобы прочувствовать технологический процесс. Понимал, что иногда даже мешаю. Но я был человеком из будущего, который часто, если не в командировке, любил просматривать, так, фоном, передачи по принципу «как это сделано» и «история изобретения». Не сказать, что это прям-таки помогло, но в купе с советским образованием, пониманием некоторых процессов, да просто достаточно широкий кругозор со знанием физических принципов многих процессов способствовали быстрому погружению в тему.

Вот, к примеру, для меня доменная печь, которую после столетий проб и ошибок создали в Англии в семнадцатом веке, более чем понятна. Не такое уж и грандиозное сооружение, но чтобы к нему прийти, нужно было науку подтянуть, а так же иметь большую потребность в железе. Ну и научиться использовать каменный уголь. В целом, здесь бы только кирпич огнеупорный создать, так и сам построю. Дом некогда маме сложил, да и на стройке поработать пришлось, так что сделал бы. Но… кирпича нет. Пока… но я надеюсь, что по весне найдется время и для решения этой проблемы.

Со стеклом были бы большие пробуксовки, но очень помог Арон. Он связался со своими торговыми партнерами в Смоленске и выписал оттуда соду. Оказывается, что именно в этом русском городе промышляют немцы, которые выделывают соду. Для меня подобное было открытием, но факт — немцы в русском городе промышляют!

У стеклодувов что-то начало получаться. Опять же, это не те изделия, которыми могли бы восхищаться императоры и короли, но какому боярину сторговать уже можно. И винить в браке стекольщиков, которые стараются что-то удобоваримое изготовить, нельзя. К примеру, у меня не получается сделать из стекла даже то, с чего начиналось освоение новой технологии. Так что в этом направлении, работаем и все еще ждем результата, никак не дождемся.

Металлургия же радовала. Все-таки создать своего рода научно-исследовательский центр с практической апробацией новых технологий — это лучшее решение. На данный момент пять кузнецов-мастеров, да еще и восемь подмастерий — это завод по местным меркам. Еще двух кузнецов я отправил в Выксу и, надеюсь, что на той руде они также начнут клепать и оружие, но важнее — сельскохозяйственный инвентарь.

Мы освоили новый вид доспеха — панцирь. Я так и обозвал эту броню. По сути, это кольчуга почти в пол, то есть прикрывала большую часть ног. Но разница с кольчугой в том виде, какой имелся на Руси, есть и существенная.

Так, главным отличием было то, что панцирное плетение отличалось от кольчужного плоскими кольцами более мелкого диаметра. Это обеспечивало большую по сравнению с кольчужными круглыми кольцами площадь прикрытия. При этом вес не менялся или менялся незначительно. А еще скреплялись такие плоские кольца шипом, что ускоряло процессы плетения. И дополнением к панцирю шли металлические пластины, которые еще больше увеличивали степень защиты в наиболее уязвимых местах.

Сотники, которых я еще месяц назад пригласил на презентацию такой брони, пришли не просто в восторг. Они посчитали, что с такими панцирями теперь вовсе неуязвимы. Лишь отчасти, но они правы. Подобныйдоспех использовался в иной истории очень долго, по сути, до окончания эры доспехов после перехода к массовому использованию огнестрельного оружия. Так что продолжаем в этом направлении работать.

В особое производство вылилось изготовление пик. Я знал, что гусарские пики тех, литовско-польских летучих гусар из иной реальности, были чуть ли не под пять метров длиной. Не знаю, как они управлялись таким оружием, но нам, даже сделав пики полыми, все равно не удалось столь их облегчить, чтобы можно было говорить о полноценном боевом применении. При этом менялась конфигурация седла, чтобы можно было не только приторочить штыри с перьями, но и ток — приспособление для удержания на весу пики, сильно облегчающее работу всадника.

Такой вот братский всадник должен быть вооруженным мощно, чтобы оружие соответствовало и эстетики с перьями, и броне и в целом заявке на звание сильнейших русских воинов.

Это, само собой разумеется, пика, сабля, а-ля «баторка» конца XVI века. Кроме того, я хотел наделить братьев и арбалетами. Малыми, даже миниатюрными, но могущими с пятнадцати метров, если не пробить доспех вражеского воина, то выбить его из седла. Ну, или напрашивается вариант стрелять из такого арбалета во вражеского коня. Крупный арбалет будет сильно мешать всаднику, а приторочить к седлу два небольших самострела, так и не самая сложная задача.

Жаль, но пока вот таких воинов мало — «ты, да я, да мы с тобой». Шесть полностью укомплектованных. Конечно, это я и мои сотники. Еще около пятидесяти комплектов на разных стадиях производства, которое на этом превратилось практически в мануфактуру с разделением труда. Однако, даже при самых смелых подсчетах больше ста пятидесяти человек полноценно снарядить не выйдет, прежде всего, проблема в арбалетах, да и Бог с ними, но сложности в производстве-переделке седел. А так же руды вновь не хватает.

Когда я и сколько спал, даже, порой, и не помнил. Потому что кроме мастерских я еще и ездил на поля, лично контролируя посевную. Инспектировали инвентарь и, когда один плуг поломался, отлетело крыло, был серьезный разговор с Маской. До обидного серьезный разговор, для него обидного. На вид — мужик, да такой, что всех за пояс заткнет, а гляди ты, какая цаца, обиделся он. Мол, за такую работу, что он делает, озолотился бы уже в Ростове.

Есть проблема, нельзя ее игнорировать. В отстраивающемся новом городе, Владимире, сейчас намечается нехватка ремесленников. Также нужны и кузнецы, как и остальные мастера в Нижний Новгород. Так что нужно лавировать между интересами ремесленного люда и увеличивать снабжение ремесленников, чтобы не сбежали. Мало того, если тот же Маска, ставший Михаилом в крещении, сбежит со всеми знаниями, которые он имеет, то придется радикально решать проблему. Убивать товарища — это последнее дело. Но сбежавший друг — не друг вовсе.

Глава 18

Интерлюдия

Василевс Мануил пребывал в отличном расположении духа. И это несмотря на то, что яхту, на которой отдыхал император, изрядно качало. Все же погода была не для того, чтобы совершать прогулки, пусть это даже плавание всего-то в заливе Золотой Рог, где волна куда меньше, чем даже на Босфоре.

Официальной причиной убытия василевса из дворца считалось то, что император самолично решил провести инспекцию всем укреплениям Константинополя, чтобы утвердить, или же переработать план реконструкции ряда оборонительных сооружений. И для такого пристального внимания к укреплениям Константинополя было оправдание. Сицилийский король, а в понимании Мануила, так и простой пират, Роджер II Сицилийский, во всеуслышание заявил, что готовит флот для того, чтобы взять Константинополь.

На самом же деле, Мануил хотел в более спокойной обстановке выпить, плотно поесть и послушать игру на лютне. Он не верил, что вообще кто-то, когда-то сможет взять столицу Византийской империи. Скорее Дунай потечет вспять и небо упадет на землю, чем сдастся Константинополь. Хотя, проблем в социальной сфере, да и в военной, в империи хватало и не стоило бы раскидываться такими громкими словами про нерушимость могущества Константинополя.

Василевс любил море, правда такой, своей, странной любовью. К примеру, император уже начинал переживать, когда его яхта входила в Мраморное море, еще больше он волновался, когда яхта проходила узкий пролив Дарданеллы. Ну а выход в Эгейское море, пусть и полное островов, вызывало у василевса панику, без того, чтобы видеть берега, он ходить в море не мог.

Скорее всего, не море любил Мануил, а то ощущение умеренной уединенности, которое дает нахождение на яхте. Здесь всего-то с десяток человек, ну если не считать гребцов, личных телохранителей и кормчих. Ну и не приходится постоянно отыгрывать роль величественного императора, можно, в конце концов, позволить себе отрыжку после вина.

Но и в такие моменты приходилось работать императору. Быть монархом — это круглосуточно служить. Даже постельные утехи — это державное дело, питие и еда, так же дело империи.

— Как они мне надоели! — вдруг воскликнул долго молчавший василевс.

— Прости порфирородный, но ты о ком? — спросил своего императора нобилиссим Никифор Тархенид.

Никифор был единственным, кого пожелал взять в компанию василевс. Уже как две недели назад прибыл посланник империи ромеев на Руси в Константинополе, а Мануил так и не смог принять Тархенида. Не мог император нормально решать вопросы своего государства во дворце, так как повсюду за ним ходили послы короля Германии Конрада. Сам василевс опрометчиво позволил этим варварам такое панибратское общение, о чем Мануил уже давно пожалел. Ну а Русь, как виделось императору, могла бы стать своего рода козырем в политических раскладах Византии. И не нужно об этом знать германцам.

Вот и решил император совместить отдых с рассказами о Руси. Ему это казалось интересным времяпрепровождением. Так уж вышло, что европейские дела, ближневосточные, император знал хорошо, а Русь так и упускал из раскладов.

— Ты спросил меня о ком я думаю? — сказал император.

— Прости, василевс, я не достоин знать твоих мыслей, — спохватился Никифор, когда император не спешил рассказывать своему вельможе, кто это так надоелмонарху.

— Да тут секрета великого нет. Я и в глаза говорю тем прохиндеям, которые настаивают на моем браке с Бертой Зульцбахской. Вот что за нее дают? Приданного, считай, что и нет. Ну свояченица она королю Германии Конраду, так что? — причитал император, то и дело прикладываясь к вину и вкушая сладкие финики. — Говори открыто! Я хочу не льстивых речей, а услышать мнение.

— Ты, васелевс, забыл, что нужно что-то решать в Сицилии? Без помощи Конрада, привести к покорности этот остров будет сложно. Тем более, что нам нужно сконцентрировать все свои войска у столицы и крупных городах. Скоро новый Крестовый поход пойдет через наши земли, а как ведут себя еретики католические, знают все. Просто некого посылать в Сицилию, — убеждал василевска Никифор, несмотря на то, что сам посланник считал иначе.

Но тут имела место хитрость. Мануил был из тех правителей, которые ревностно относятся к своей точке зрения. Пусть он и выслушивает иные, но неизменно противится мнению людей со стороны. Так что нужно все хитро подвести, чтобы в какой-то момент передумать и предложить, якобы спонтанный вариант. А лучше вывести на нужное решение самого василевса.

— Ни в этом году, ни в следующем, мне помощи от Конрада не приходится ожидать. Варвары-схизматики вновь собираются в поход на святую землю. Так что с Сицилией придется обождать, — василевс сделал большой глоток вина, чуть не поперхнулся, но прокашлявшись и всполошив свою охрану, продолжил разговор. — В таком ключе я не знаю, зачем мне Берта. Я уже и отказался бы от идеи жениться на ней, но ссоры с Германией не хочу.

— А что, мой император, если жениться на другой родственнице короля Конрада? — лукаво спросил Никифор.

— Это на ком еще? Все его дочери пристроены, ну не на сыновьях же короля? — император рассмеялся.

Вторя своему монарху, умеренно смеялся и Никифор.

— Евдокия, дочь Изяслава Киевского, — словно сомневаясь, как будто эта мысль только что пришла в голову посланника, сказал Никифор.

— Вот как? Интересно, но зачем мне родство с одним из князей, когда Киев переходит из рук в руки чуть ли не через год? — резонно и ожидаемо спрашивал василевс.

Не спеша, делая вид, что прямо сейчас выискивает аргументы, Никифор начал обосновывать свое предложение. Порой он наводил на мысль императора, делая вид, что это Мануил сам додумался о том, или ином.

— Получается, что эта Евдокия — внучка Конрада и король Германии ее любит, да и вообще помнит о ней. Это хорошо. Вторая причина — это то, что Изяслав, мой вероятный тесть, становится, ну или может стать, единым правителем Руси. Но мы же делали ставку на Ростовского князя, — говорил император.

— Юрий погиб, был убит при загадочных обстоятельствах, может даже людьми Изяслава, или еще кого. Не верю я в одиноких воинов-мстителей. Андрей Юрьевич не самый старший сын, но хочет утвердиться на престоле в Ростове и начал строить новый город Владимир. Потому он охотно пошел под руку Изяславу уже потому, что киевский князь оставляет много свободы Андрею, — разъяснял ситуацию Никифор.

— Нам нужно подождать, чем закончится междоусобица и поход половцев на Русь, уже после решать и о женитьбе. Ты же сам говорил, что есть сильные князья, которые хотят скинуть Изяслава и взять власть. А пока необходимо договориться с германским королем, узнать его реакцию на то, что откажу Берте, но захочу Евдокию. Киевская принцесса, как минимум выигрывает тем, что православная. А считать королясвоим врагом я не могу. Мало ли, внучку все же не любит. Хотя… Эти браки — всего лишь повод, — размышлял вслух император.

— Чем бы не закончилась свара внутри Руси, ты выигрываешь, василевс. Галицкий князь Владимирко, твой вассал, сговорился с бунтовщиками и половцами и пойдет против киевского князя. Мало того, так и Игорь Ольгович, главный смутьян, прислал тебе покорное письмо. Ну а победит Изяслав, так с Ростовом у нас союз, да и зберешь себе Евдокию. Так все вопросы решаются, — Никифор улыбнулся, а внутренне возрадовался.

Удалось донести до императора свою точку зрения на происходящее. Многое увидел на Руси Никифор, который умел смотреть, привечать, а еще был отличным актером. Он так сыграл обиженного византийца, что сам себе позавидовал. На самом деле, вопрос о митрополите не так уж остро и стоял. Хотят своего поставить во главе русских епархий, пусть ставят. Согласование же все равно берут у Константинопольского патриарха.

Под такие вот выверты русского священства патриарх уже назначил выход для русской церкви. Пусть платят за разрешение. Был риск взрастить еще одного Папу Римского, дать возможность Руси самой определять путь своей религии, но Никифор не верил в то, что без системы образования, вообще возможно серьезного говорить про русскую церковь. Такие умники, как образованный русичКлимент — исключение из правил, но не более.

— Климент должен прибыть в Константинополь и поклониться патриарху, ну и выход с Руси тогда положить нужно, пусть признают за собой первенство империи, тем самым я посчитаю вопрос о вере решенным. Но не спешить деньги с них брать, или чем там расплачиваться за временную автокефалию станут. Может еще найдется чем русичам расплатиться, — принял решение Мануил. — Что же до междоусобицы на Руси, то мы остаемся в стороне, но я ратовал бы все же за того, кто согласитсямне оказать помощь в делах моих. По окончанию русской смуты, если Братство будет живо, то пошлю помощь им. Все… исполняй!

Никифор поклонился, но не поспешил покидать яхту, несмотря на то, что лодка уже как час ждала его.

— Василевс, я принес тебе еще кое-что показать, — сказал Никифор и подошел к телохранителю императора.

У этого могучего варанга, свея, в руках были листы бумаги, которые охрана проверяла на наличие ядов.

— Это бумага, — сказал посланник, передавая листы василевсу.

— Я знаю, что это такое. В библиотете есть документы, написанные на таком материале. Он приходил из далекого Китая, пока не появились турки-сельджуки и не перекрыли торговые пути, — говорил император, щупая бумагу. — Она неплохого качества.

— Это русская бумага. Ее мне получилось взять у великого князя. А изготовляется такое в Братстве, — разъяснил Никифор.

— Показывал венецианцам? — спросил император.

— Как я мог, василевс, перво-наперво тебе принес, — развел руками Никифор.

— Венеция уцепится за такой товар, если бумага будет дешевле пергамента. А нам было бы неплохо самимее производить, — император задумался. — Пока скупи все, что сможешь, венецианцам нужно показать объемы, заинтересовать. Тогда они станут чуть сговорчивее и дадут свой флот, чтобы покарать Роджера Сицилийского и выгнать его из Корфу. Эти торгаши, будто ведомые дьяволом, чуют где могут заработать денег. Если отреагируют на бумагу, то пойдут нам на встречу.

— Будет сделано, василевс, — пообещал Никифор, прикидывая уже в уме, кого именно он мог бы в ближайшее время послать на Русь, чтобы подробнее разузнать о производстве бумаги.

Да и вообще, что-то происходит в русских землях. Этот ранее непрогнозируемый союз между Изяславом и Андреем Ростовским, смута Ольговичей, которые уже проиграли, так как ведут Степь. Не стоит ли внимательнее посмотреть на Русь? Стоит, но после того, как русичиразрешат усобицу.

* * *

Я стоял на холме и пристально, не без волнений, наблюдал, как конная лавина устремляется в сторону шестирядного строя пекинеров. Стоят богатыри, пока стоят. Неподготовленного морально-психологически человека топот копыт уже мог бы ввергнуть в панику, пробуждая животный инстинкт самосохранения.

Громко, грозно, неотвратимо шла «обкатка танками» пехоты. Это одна из целей, почему такое опасное мероприятие сейчас происходило. Я не видел непреодолимой сложности в том, чтобы выучить воинов держать строй, колоть и разить своими пиками противника, отступать и атаковать, перегруппировываться и взаимодействовать с иными родами войск. Этому можно научить. Сложнее, по моему мнению, воспитать психологически устойчивого воина, особенно из вчерашнего охотника, а то и крестьянина. Вот где настоящая работа — ковать из дрянного металла стальное копье.

Особенностью пехотных построений является то, что тут нельзя создавать бреши, в которое могут легко проникнуть всадники. Сплоченный строй из шести рядов пикенеров может и должен останавливать атаку конницы, но при одном важнейшем условии — каждый пехотинец должен оставаться в строю. Побежит один, побегут пятеро, а после этого остановить рост числа дезертиров будет очень сложно, а враг не даст времени для того, чтобы разобраться с дисциплиной.

— Стоять! — выкрикнул я, когда увидел в строю пехотинцев шевеление.

Конница была уже близко, ратники воеводы, его личные две сотни, как считается лучших воинов, выставили древки от копий, на конце которых был примотан мешочек с песком. Эти тряпицы с песком, пожалуй, единственное, что и отличало учебную конную атаку от боевой. Хотя, несколько вяло и расхлябано наступали гридни.

Будут жертвы. Сегодня среди моих воинов окажутся те, кто погибнет еще до боев. Но сантименты в сторону. Как говорил Суворов, ну или еще скажет, что можно загубить десяток солдат на учениях, чтобы сохранить жизни тысячи в бою. Арифметика, где считаются человеческие жизни — страшная вещь, но от этого никуда не уйти.

— Гнида, сам прибью! — прошипел я, когда увидел, как один из моих пешцев бросил пику и побежал прочь.

Между тем массового бегства не случилось. Еще во Владово, мои сотники, из которых был только один витязь, Геркул, и это не порядок, но не о том пока речь. Так вот, сотники объяснили пехоте, что бегство — наиболее верный способ умереть. Пока пехота стоит в строю, у нее есть шансы. Как минимум союзные войска могут ударить по неприятелю. Но бегство? Конница быстрее, а рубить бегущего такая забава, которую уважающий воин не пропустит.

Ну и еще один фактор, почему мою пехоту не оставят в покое, а будут продолжать преследовать — вооружение и броня. Будь пехотинец голый, так и не нужен он никому, чтобы его убивали. А так… Кольчуга, боевой топор, шлем, наколенники — это все дорого и нужно каждому, кто имеет отношение к войне.

Так что без шанса у пехоты. Только один вариант — стоять насмерть, побеждать, или умирая надеяться на помощь союзников. Вот только все равно не у всех стальные нервы, или же понимание того, что бегство — смерть, выше бессознательного страха.

Треск ломающихся копий и пик, ржание коней и крики людей еще больше оглушал, чем топот копыт ранее. И вот первую линию пехоты сминают конные, частью встречая в грудь древко, имитирующее пику, вторую линию построения проходят уже немногие, а на третьей линии вязнут и остальные.

— Вот сейчас, воевода, если еще будут бить самострелы, то все конные полягут, или убегут, — веселея, но не отрывая взгляда от происходящего, комментировал я.

— Мои гридни пощадили твоих пешцев, — сказал воевода-брат Иван Ростиславович. — А еще перед приступом, гридни обстреляли бы из луков эту… пехоту.

Эти слова могли бы показаться бахвальством, уничижением такого рода войск, как пехота, но, нет, воевода был прав, почти что. Его гридни не столько пощадили моих пикенеров, сколько проявили халатность на учениях. Тут такие вот учебные атаки не практиковались, отношение к подобной забаве было безразлично-холодным. Гридни не выровнялись в нормальный двурядный строй для атаки, они пожалели коней и не пусти животных в карьер, самый быстрый аллюр. А я знаю, что кони гридней столь умелые и сильные, что могут продавливать противника карьером.

Но сделай гридни настоящую атаку, так возможно и проломили оборону пехоты. Но тут есть нюансы. Первое, это таких воинов, как гридни воеводы, и на Руси немного и у потенциальных противников их крайне мало. Те же половцы слабее, но они бы больше луки использовали. Между тем от стрел пехота по большей частью прикрытакольчугами и шлемами, предполагается использовать сбитые большие щиты, которые можно по необходимости подымать веревками и ставить на подпорки, да и не беззуба пехоты, учитывая арбалетчиков.

Второе, это жестокая, но понятная и для этого времени и для последующих периодов, арифметика. Чтобы экипировать и обучить таких вот гридней воеводы, нужно потратить огромное количество денег, времени, сил, других ресурсов, таких как обильное питание для ратников и корм для коней, добротное жилье и ряд сопутствующих трат. Да и найти мужчин, которые могли бы стать ратниками-профессионалами не так легко. С другой же стороны, сейчас им противостояли вчерашние охотники и даже крестьяне, получившие трехмесячное, пусть даже интенсивное, обучение. Следовательно, гибель даже трех таких пехотинцев против одного гридня — это поражение именно что для конных. В долгую, но поражение.

— Трое погибли, одиннадцать ранены, — докладывал Геркул, который прискакал сразу после завершения учебного боя и подсчета ущерба.

Были раненными, как и один убитый, среди гридней.

— Я опечален случившемся, — сказал Иван Ростиславович, смотря мне в глаза.

Претензия? Несомненно. Однако, теперь, если все правильно осмыслить, то должно появиться понимание где и как использовать пехоту. Такие вот сшибки не могут не заканчиваться без травм и даже смертей.

— Впереди построения нужно еще выставить редкие рогатки, выкопать ямы, тогда приступ и вдвое большего количества конных ратников пешцы сдержат, — не обращая внимание на недовольство воеводы, приводил я дополнительные доводы.

— А как успеть выкопать ямы и вкопать колья, когда бой может быть на следующий день после прихода? — спросил Никифор, который, пусть и менее эмоционально, но не без ревности смотрел на происходящее на поле.

— А у тысяцкого Владислава Богояровича даже лопаты железные есть, — встрял в разговор Боромир.

Все удивились. Ладно еще надевать на деревянную лопату насадку из железа, но цельнометаллические?.. Да и было-то в моем войске таких лопат двенадцать штук, хотя и это большое подспорье. А вообще тут как-то мало используют хитрости военные. Знают о них, но не то, чтобы рассчитывают в планировании.

К примеру, если полностью перекрыть противникуодно направление для атак, так можно же сконцентрировать большее количество лучников на другом участке, или же выманить врага на заведомо худшие для него условия для боя. Как это сделать? И не сложно вовсе — чеснок разбросать, да ямок побольше сделать. Можно еще больше заморочиться и на отдельном участке налить много воды, чтобы получилась топкая грязь. Все, конница врага из хищника превращается в дичь.

Вот я, через два часа, на пиру, и развлекал так братьев, припоминая, как действовали те, или иные полководцы. Тут же даже не знают об опыте прошедших боев. Ни о битве при Каннах карфагенян с римлянами, ни Гавгамел, где Александр Македонский разбил Ахеменидов, не имеют понятий. Так что я, закрываясь якобы прочитанными греческими книгами, многое рассказал.

Часто привирал. Например, события, которые еще могут произойти, противостояние Чингисхана и харезмийца Джелал-ад-Дина, описывал, как случившееся.Тогда монголы использовали чучела, усаженные на коней, чтобы их войско казалось большим и пугало противника.Рассказывал я и о Столетней войне, в который раз оперируя тем, как решили англичане проблему своей военной слабости относительно многочисленных латных рыцарей Франции. Эта война у меня приобрела несколько иной период: англичан я заменил на франков, ну а французами у меня стали арабы, которые в восьмом веке рвались из Испании покорять остальную Европу.

— У меня есть сотня селян, которых тренирую стрельбе из можжевеловых луков. Так… Для самообороны, — признался Никифор.

Тысяцкий-брат чуть увел в смущении взгляд, из-за чего я подумал, что он, используя мои рассказы о Столетней войне, как бывшие крестьяне смогли сыграть определяющую роль в ряде сражениях и расстреливать рыцарей, решил поэкспериментировать.

— Отчего не привел? — спросил Иван Ростиславович.

— Так селяне же, — пожал плечами Никифор.

— Готовь их, да приводи в поход. Если такие однодревные луки смогут убить хоть сколько врага, то оно того стоит, — сказал Боромир. — Дешево, ну а что до селян… Так найдем тебе зелепашцев еще.

Две недели длился смотр войск. И это было очень полезным. Хотя бы посчитались, поняли примерно свои силы и возможности — это уже большое дело.

Тысяча триста пятнадцать воинов, это с моими пехотинцами. Да собери Иван Ростиславович еще и ополчения тысячи две, что вполне возможно, если агитировать крестьян с других земель, так можно хоть под Владимир отправляться воевать. С современными понятиями, что нужно обязательно выходить «в чисто поле», а не прятаться князю за стенами города, не факт, что Андрей Юрьевич устоял бы перед нами. А воевода — Рюрикович и вполне мог бы… Нет, такой сценарий не жизнеспособный.

Ну а после я отправился и, скинув «работу над ошибками» на сотников, углубился с неизменно задумчивым видом, в дела хозяйственные. Родила Рахиль… Родила царица в ночь, не то сына, не то дочь… Сына, но такого крепыша с явно, даже с тем, что у малых детей у всех узкие глазки, раскосыми глазами. Но, блондина. Не мой сын, это определил разочарованный Арон, приняла такое, как данность и рыдающая Рахиль.

Но ребенок этот у меня не вызвал ни отвращения, ни неприязни. Я, вдруг, понял, что разочаровался. Подспудно, но я, оказывается, хотел себе сына. И я… Да, точно, непременно, обязательно, приму участие в жизни этого малыша, которого назвали Иваном, не без моей подачи. С отчеством вот загвоздка, ну да пусть станет важным человеком, чтобы к нему по имени-отчеству обращались.

Глава 19

Как же время летит быстро, если ты занят делом! Сельское хозяйство вымотало. Но это, как после секса, приятная усталость. Сам восемнадцать! Кому рассказать, так и не поверят. Была бы возможность похвалиться в будущем таким урожаем, так рассмешил бы людей. А здесь начни говорить о сам восемнадцать, так сочтут вруном. Так что, кому надо не сказал, а показал, например, Жировиту, а остальным нечего в уши лить сказочную правду. Жаль, конечно, что с яровыми так не выйдет, все же погода под озимые была идеальной, как и много влаги. Но на сам двенадцать я рассчитываю.

И вот уже в дорогу. Июнь подкрался незаметно и огромная масса воинственно настроенных мужиков выдвинулась в сторону Киева. Семь тысяч человек. Это такая силища! Выглядит наш поезд, как Великое переселение народов. Вот даже не хватает у меняфантазии представить, какая это масса людей и насколько растянется поезд, если армия, к примеру, в сорок тысяч воинов будет. А, ведь, и нынче такие армии хаживают!

Теперь для меня еще более отчётливо становится понятным, какое это стихийное бедствие, когда крестоносцы вновь прутся на Ближний Восток. Это для своих земель проблема, когда не получается в достаточной мере управлять массой вооруженных людей. А что касается чужой территории!.. Ну, как тут не пограбить?

Вот тех же византийцев сам папа римский велел пощипать. По крайней мере, не осудит за это. Чего это они так неплохо живут? Каменные здания, ипподромы и театры? Женщины такие чистые, даже и противно, что ни одной вши на ней, да и пахнет чистым телом… Это я так, со своей дилетантской точки зрения на нормы морали, мировоззрение, привычки средневекового европейца, рассуждаю. Может, я и не совсем прав, но это дело погрешности, а не сути.

Так что масса воинов страшна для любой земли, даже если они так же крестятся, как и местные жители, через чьи деревни и города проходит войско. Но это я говорю про массу воинов, а не армию. Армия, в моем понимании, — структура дисциплинированная, обеспеченная всем необходимым, чтобы не грабить, по крайней мере, своих соплеменников.

Добиться такого я мог бы в той части грозного воинства, что составляли мои воины. Здесь можно и меры какие-то предпринять, и хвосты командирам накрутить, чтобы следили за рядовыми воинами. Но, как заставить половцев не грабить?

Да, именно половцев из нашего войска! Я достаточно гибкий человек в вопросе выбора союзников. Если нужно добиться цели, то хоть с гномами дружи против эльфов, хоть с орками против троллей — все едино. Нет постоянных союзников, есть постоянные национальные интересы. Но… Мы идем бить половцев, вместе с половцами! И, ладно бы только это, в конце-концов, мы, русичи, идем бить русичей. Но союзные кипчаки воруют и грабят, ступая по русской земле, так, будто воюют с нами.

Были стычки, которые чуть не переросли в полноценное сражение, но воевода Иван Ростиславович, назначенный головой над этим разношерстным войском, договорился с Аепой, горячим сыном хана Ясеня. Орда Ясеня привела четыре тысячи воинов и присоединилась к нашему войску уже гораздо южнее Москвы, восточнее Брянска, на границе земель Черниговского княжества.

Заместителем князя-воеводы был Муромский князь Глеб Ростиславович, который взял, может быть, и всю свою дружину — четыре сотни вполне себе хорошо вооруженных воинов. Был воевода от Андрея Юрьевича, который привел пять сотен воинов конных и еще три сотни пешцев-копейщиков. Может, подсмотрел, что в Братстве таких готовят, вот и решил Ян Щепак, тот самый воевода, так же набрать охотников, да из крестьян крепких парней. А, может, Ян захотел массовости придать своему воинству, дабы статус чуть более весомый иметь и принимать участие в принятии решений?

Но все равно, основная сила была у Братства, пусть и количественно союзных кипчаков больше. Поэтому и главенство у Ивана Ростиславовича.

После всех пертурбаций я веду восемьсот тринадцать воинов. Жировит даже прислал три десятка, скорее, не для того, чтобы деятельно участвовать в походе, а, чтобы числиться в нем. Всяко уже имеет право сказать, что внес свой посильный вклад в общее дело. Хотя, если бы все бояре Ростова, Суздаля и Владимира решили дать по два десятка воинов в поход, так вышло бы немало, бояр во Владимирском княжестве явно больше двадцати.

Для меня сперва было не совсем понятно, почему мы не идем на Чернигов, практически обходим Брянск. Но после смог для себя найти объяснения. По сути, здесь не развита тактика взятия крепостей. К примеру, Киев меняет хозяев, когда претенденты на великое княжения выходят под стены города, меряются своими… дружинами, у кого длиннее и толще, в смысле более опытная и сильна дружина того и девка… Киев. Что-то у меня такие образы не совсем правильные лезут. Это все от недостатка женского внимания.

Так что Изяслав хочет выбить половцев, а уже после, может, и в течение ни одного года, брать крепость за крепостью. Или такой расчет, что князья погибнут в сражении, попадут в плен, тогда можно города брать и без войны. Не может же в городе не быть князя! Даже в Новгороде, и там князь есть.

В Киев мы также не заходили. А вот в Переславль да, заглянули. Сбор войска был у этого многострадального города. Страдал Переславль Южный от набегов врагов, теперь страдает от присутствия друзей.

Стали приходить сведения о противнике. Если мы собирались у Переславля, то Ольговичи со своими союзниками стекались в район севернее Шарукани. Что-то странное было в этих сведениях. Такие точные, постоянные, как будто кто-то сливает информацию, ну или подсовывает ее. И было по этим данным противников никак не меньше, если не больше, чем нас.

Я уже, было дело, размышлял о том, смогла бы Русь выстоять против монголов в период их подъема при Чингисхане и первом-втором поколении наследников? Теперь понимаю, что смогла бы, причем, и отбиться и после перейти в контрнаступление. Но только в едином порыве, с единоначалием.

В нашем войске собралось до двадцати тысяч воинов, у противников и того больше. Только кыпчакский хан Баршкорд, чья орда самая большая из всех известных Руси половецких орд, приведет в стан врагов двенадцать тысяч воинов. А еще шесть орд пошли на авантюру вновь попытать свои силы и все-таки пограбить русские земли основательно.

Меня не страшили цифры. Не раз уже было такое, что малым количеством более хитрые и опытные воины, но главное, стоящие на более высокой технологической основе, били многотысячных противников. Вспомнить конкистадора Кортеса, который смог не только выйти живым из многотысячного города ацтеков Теночитлана, но и собрать золота столько, что все его воины чуть унесли.

Стоим ли мы, я, прежде всего, имею в виду Братство, на новой технологической основе? Вот здесь затрудняюсь ответить. Учения-учениями, но нужно получить боевой опыт, чтобы понять, что работает из придумок, а что не очень. Ну, и оружие массового поражения имеется. Хотя, нет, я сильно преувеличиваю

Найти нефть не составило большого труда. Когда все вокруг купцы еще по осени узнали, что это черное масло мне нужно и я готов за него нормально платить, то и масло быстро нашлось. Гляди-ка, для торговли, если ее хорошенько мотивировать, так и преграды не такие уж непреодолимые, и враги не так уж и враждебны! Из Булгарии быстро доставили черное масло.

Разбавляя и замешивая смолу с нефтью и несколько разжижая получившееся сверхдорогим оливковым маслом, которое получилось привезти только из Киева, я и не знаю, что именно, но нечто я создал. Явно эта смесь — не коктейль Молотова, но горит знатно, а, значит, свои функции будет выполнять. Не в коем случае я не рассчитываю на то, что кувшины с узким, забитым воском горлышком, решат любую проблему. Но вот локально панику навести, пусть и на время, на врага можно.

Две недели мы простояли под Переславлем. Ждали торков, которые все-таки выбрали сторону и, как того и требуют заключенные договоренности между киевским князем и черными клобуками, а это и есть торки, берендеи, часть мадьяр, печенегов. Прибыли и дополнительные отряды от полочан, даже псковичи прислали отряд из сотни своих воинов, видимо, посчитав, что таким жестом получат в дальнейшем помощь в освобождении от власти Новгорода.

После всех этих пополнений, получается, что уже в середине лета, выдвинулись. Жара стояла невыносимая, если приходилось облачаться в брони, то уже через пять минут прикосновение к железу могло оставить ощутимый ожог. Но нельзя было и бездоспешными ходить по враждебной земле. Благо, что всегда старались идти, придерживаясь в пути водоемов, охлаждаясь и пополняя все емкости с водой. Это было необходимым, но одновременно и очень опасным решением. На водоемах зарослей хватает, там засады делать самое то.

— Что за звуки? — спросил я у Ефрема, которого в этот раз не стал оставлять на хозяйстве.

Это я Лиса не взял с собой. И думаю, правильно ли, так как могу окончательно лишиться еще одной потенциальной своей женщины. Он так сохнет по Рахиль, несмотря ни на ребенка, ни на то, что она его игнорирует, что дам парню шанс. Если не выйдет у них пока я в отъезде, так и не выйдет никогда. А в имении все равно нужно было кого-то оставлять из своих людей и обязательно военных.

— Не знаю, что там происходи! — пожал плечами громила, впрочем, почти такой же, как и я, даже чуть меньший в своих габаритах.

— Так узнай! — жестко потребовал я. — Ты слишком много времени уделял хозяйству и отучился служить.

На самом деле, я несколько не прав по отношению к Ефрему. Он старается соответствовать и быть мне хорошим помощником, своего рода адьютантом. Через Ефрема теперь я осуществляю оперативное командование. У него в подчинении двенадцать человек, все являются одновременно и моими телохранителями, и вестовыми. Также они знают, какие сигналы вывешивать и делают это оперативно.

Связь и управляемость войском — это так же, а, может, еще и более важное, чем тайное оружие. И тут мне нужно будет решать в каждой ситуации индивидуально, как поступать: руководить боем или же быть в гуще боя. Первый вариант нужнее по одним причинам, второй — важнее по другим причинам. Жаль, но в этом времени не поймут такого командира, который будет стоять на холме и руками махать. Между тем, управляемость войском заканчивается сразу же, как только начинается битва, в которой участвует полководец, отсюда и поражения.

Уже через двадцать минут прибыл вестовой, отправленный Ефремом.

— Кипчаки устроили засаду на подходе к воде. Волынская дружина вступила с ними в бой. Не менее трех десятков погибших, больше от половецких стрел, — докладывал вестовой.

Звуки боя разносились на несколько верст, отчего я и заинтересовался обстановкой, но рог не гремел, не призывал к сражению. Этот-то и сбивало с толку.

А потом началось…

— Ночью вновь нападения были? — спрашивал я каждое утро.

И постоянно мне рассказывали, что кипчаки вновь напакостили. То подожгут пролесок, то траву. Порой, они нападают и на лагерь, который находится… везде и нигде. Четкой симметрии не было, ее не стало и после того, как половцы, а, иногда, и северцы, начали щипать наше войско. У каждого воинского подразделения свой лагерь Вот и выходило, что Братство держалось в сторонке, ну, а внутри еще и моя часть войска отдельно устраивала дозоры и караулы.

— К тебе прибыли, брат-тысяцкий, — сообщил Ефрем и, как только я захотел отчитать его за то, то не говорит, кто именно прибыл, десятник добавил. — Это Лют.

— Как ты пробрался ко мне? — спросил я Люта, когда он предстал передо мной.

— Надежные заставы расставлены только у великого князя и Братства. На входе в ваш лагерь меня остановили, отобрали оружие и отправили за твоими людьми, — сказал Лют.

Я даже позволил себе улыбку. Приятно, когда именно твоя организация проявляет профессионализм и не позволяет шляться рядом с лагерем абы кому. А то, как выглядел Лют, так точно — абы кто. Весь в засохшей грязи, в порванной одежде, которая была выкроена из добротной ткани, но поизносилась.

— Ты много бродил, — сказал я, указывая на одежду Люта.

— На то я и бродник, — усмехнулся воин. — Слово, данное тебе, я выполнил. Я говорил с тремя вождями бродников. Но все отвечают лишь одно: победите половцев, прогоните их, как и сорок пять лет назад за Днепр и Дон, и бродники присягнут Братству, если Братство будет сильнее бродников.

— Ты понимаешь, Лют, насколько это трусливо? Не сделать ничего, а после присоединиться к сильнейшему? — со злобой сказал я.

Люта после его поединка с Алексеем я забрал к себе. Лечил бродника, кормил, был момент, когда думал, что он умрет от сепсиса, но обошлось. После я немного с ним тренировался, перенимал манеру боя, думал, как это мастерство соединить с тем, чему я учился ранее.

А после я, взяв клятву с Люта, отправил его к бродникам. Я надеялся на то, что этот народ, либо жепросто беглая разноплеменная масса воинствующих людей, присоединится к Братству. Не обязательно принимать их в наш Орден. Однако, всегда же можно придумать форму подчинения, например, бродники станут вассалами Братства.

Это, мало того, что усилило бы организацию, так как при всем скепсисе и на грани трусости поведения бродников, они хорошие воины и готовы биться, если только есть перспектива. Бродники — это экспансия и новые возможности. Братство с опорой на этих людей может брать под контроль не только сами реки Днепр и Дон, но и междуречье. Стоит ли говорить, что это отличные земли, великолепные рыбные угодия, ну и торговые отношения? Сделать засечную черту и жить себе относительно спокойно, накапливая силы для будущих свершений.

Но… тут не получилось. Все так складно вырисовывалось, вот только, видимо, больше в моей голове.

— Вы попрятались в речных заводях и на островах, носа своего не показываете, страдаете от недостатка еды и оружия, между тем, рядом много отличной земли, — чуть ли не кричал я.

Понимаю, что на Люте не стоит срываться. Он-то как раз из тех, кто пытается искать для бродников какие-нибудь пути не к существованию, а к развитию.

— Тысяцкий, а ты всерьез думал, что бродники решат участвовать в такой смуте? Ты можешь потерять своих воинов, но тебе есть, куда возвращаться. А выступят мои соратники на стороне великого князя, а он проиграет, так все наши селения выжгут. Мы никому не были нужны, чтобы помочь, нас били, мы прятались. Да, среди нас христиан больше, чем тех, кто чтит старую веру, но мы в кого хотим, в того и верим. Свои порядки, так заведено… — распинался Лют, которого явно задел и мой тон, и то, что я с пренебрежением говорил о таких, как он.

— Все! — сказал я и поднял правую руку. — Может, старшие твои и правы. Мы победим и без них, но после вопрос станет не о договоре равных, а о подчинении. А еще, Лют, ты можешь собрать тех воинов, которые готовы служить Братству. Порядок и правила наши ты знаешь. Спаси Христос, что принес мне ответ.

— Еще… — замялся Лют.

— Говори! — сказал я.

— То, что я могу сказать, стоит уже больше, чем ты за меня заплатил, — Лют встрепенулся. — Нет, тебе, Владислав Богоярович, я бы рассказал, но это для всего вашего воинства. Так что…

— Сколько тебе заплатить? — с раздражением спросил я, когда понял, к чему клонит Лют.

Не люблю товарно-денежные отношения среди тех, с кем сидел за одним столом и кому, может, не полностью, но доверился. Но, раз просит.

— Деньги не нужны… Нет, я и от серебра не отказался бы, но хочу просить у тебя… — все не решался сказать Лют.

— Да когда ты стал таким нерешительным? — спросил я.

— Когда задумал дело для себя великое. Скажу тебе, знаю, что если в силах ты будешь помочь мне, так сделаешь это. Задумал я Протолчу под себя взять, — сказал, как в воду плюхнулся, Лют [Протолча — древнерусское название поселения бродников на острове Хортица].

— Э-ка замахнулся ты! — я покачал головой. — На порогах стать, да так, что будут купцы ходить, никто мимо не прошмыгнет, всем нужны будут волоки, чтобы пороги обойти.

— То-то и оно. Есть у меня свая ватага таких хлопцев, что и в огонь, и в воду за мной. Знаю, что гневаться будешь, что не привел соратников своих. Но дай взять Протолчу и прикрыться именем Братства. Я рискую. Если вы не одержите победу, так и меня убьют.

— Но без риска нет золотого прииска, — задумчиво сказал я. — Продолжай!

— Многие ушли дальше от свары, что вы затеяли. Много бродников нынче на Дону и за Доном. У меня хватит сил взять Протолчу, а когда все закончится, да придут туда и бродники иные, и княжеские люди, то нужно мне прикрыться чем-то, — объяснялся Лют.

— Братством? — проявил я недюжинную смекалку.

На самом деле, Лют плохо понял мой характер и цели. Может, потому, что мало был рядом со мной, или что я не так, чтобы и откровенным был с ним. Экспансия… Да я только к ней и стремлюсь и думаю о том, как быстро брать ряд территорий под свой, Братства, контроль.

Можно было бы такие мысли отложить и на потом, мол, победить вначале нужно. Вот только без победы и думать больше не о чем. Если случится поражение в этой смуте, мне останется только просить неведомые силы, чтобы вернули меня назад, в будущее, так как стыдно и больно будет расписываться в своем бессилье, что не изменил Русь, не сделал сильной. Вот поэтому и планирую дальнейшие шаги уже в «послесмутное» время.

— Не все решаю я, но для себя не вижу ничего того, что помешало бы поддержать твои начинания. Войдешь сам в Братство, станешь небольшой, но выход платить. И живи себе на острове запорожном. Давай говори то, за что такую плату хотел стребовать! — сказал я, а Лют рассказал такое…

Нельзя недооценивать местных людей. Может, они и заскорузлые в военных тактиках, но, как видно из рассказанного Лютом, стратегически мыслить умеют. Все наше воинство оказывается в ловушке. Может быть, мы меряем половцев по своим моделям поведения, все никак не прочувствуем, что такое кочевой народ. Вот и не осознали, как это воевать с ними правильно, ориентируемся на какое-то место, а Степь — она большая, она сплошное место, иди сыщи.

Шарукань полностью свободен. Там нет ничего, может, только камни остались, из которых часть жилищ была сложена. Мало того, на два дня пути вокруг города выжженная земля. Нет ни травы, ни деревца, даже колодцы отправлены, а в Днепр поскидывали на грузилах тухлое мясо. Хитро так сделали, тухлятину поместили в корзины, чтобы рыбы быстро не съели отраву, а течение не снесло грязную воду дальше, в море. Так что с водой будут проблемы, с кормом коней, также. Овес нужно разбавлять с травой, нет столько с собой фуража.

— Скифская тактика, — констатировал я, пытаясь осознать степень катастрофы.

Но не только это было важным.

— Они обошли вас, нынче уже на севере от вашего войска. Враги твои пойдут на Великую стену и на Переславль. А здесь осталась малая Орда, что загонять вас станет на Шарукань. Так вы начнете испытывать голод, жажду, кони станут слабыми, — объяснял Лют, но мне эти объяснения не нужны были, все и так понятно.

Нас обыграли и сделали это изящно. За кем гоняться по степи? Кочевья ушли, а здесь оставили достаточные силы, которые могут имитировать присутствие большого войска. Мы за ними будем гоняться, они спускаться южнее, отводить нас все дальше, а в это время, оставленные почти без воинов крепости будут штурмоваться. Половцы брать приступами укрепления не умеют, но вот войска Ольговичей-Давидовичей, могут.

— Откуда все это знаешь? — спросил я, уже намереваясь лично отправиться к Ивану Ростиславовичу с информацией.

— Часть бродников, тех, кто ряд заключил с Ордами Елтука и Башкорда сейчас в их войсках, но не хотят воевать за поганцев. И я был в стане твоих врагов, — отвечал Лют. — Там все от бездоспешного юнца до ханов и князей смеются, что удалось так обмануть великого князя Изяслава.

— Со мной пойдешь к воеводе. Там я просить за тебя стану. Думаю, что у бродников может свой атаман появиться, — сказал я, направляясь в свой шатер, чтобы одеть панцирную броню.

Глава 20

Военный Совет проходил в крайне нервозной обстановке. Шатер великого князя Изяслава Мстиславовича, казалось, может воспламениться от накала страстей, которые бушевали, правда, в основном внутри каждого из собравшихся. Во многом сдержанные командиры, не могли совладать со своими эмоциями, и то и дело, но у них вырывалось то красное словцо, то жест, неприличествующий знатному человеку. Как же! Если все то, что я рассказал, правда — это еще до сражений войско великого князя Изяслава Киевского уже испытывает урон чести.

— Тысяцкий ты уверен в том человеке, который принес тебе такие вести? — уже в пятый раз спрашивал одно и тоже Изяслав Мстиславович.

— Я могу быть уверенным только в себе, — сказал я и, поняв, что такое заявление несколько эгоистичное, да и опасное, добавил. — В тебе, великий князь так же уверен, как и в братьях своих по Братству.

Есть вероятность того, что Лют, принесший информацию о ловушке для большого войска союза князей? Что он играет за другую команду? Безусловно, пусть подобное и выглядит менее логично, чем-то, что бродник сказал правду. Я отправил его после того, как состоялся разговор с Иваном Ростиславовичем. Воевода так же, как и я, склонялся к тому, что Лют говорил правду.

Уже появлялись и косвенные признаки к этому. Воины не встречали следов нахождения большого, истинного большого, количества войск. Как бы не топтали землю две тысячи воинов, тридцать тысяч сделают это более качественно. Но не было тех самых тридцати, а вот две тысячи неподалеку располагались, именно они и трепали мелкими нападениями наше воинство.

— Что у нас по крепостям и сколько осталось воинов в Переславле и Киеве? — спрашивал великий князь, вновь не удовлетворившись моим ответом.

А что мне отвечать? Что враги нас переиграли и поклясться на крестев том что это правда? Этого от меня ждут? Мое дело доставить информацию, если будет такая возможность, так высказать свое мнение, но решения принимать за все воинство — это прерогатива Изяслава Мстиславовича. Я бы искал генерального сражения, а только после ходил бы и топтал степь, выискивая кочующие орды.

— Великий князь, все в этом деле плохо, мало у нас воинов осталось, злой приступ не сдержат даже в Киеве, если только городской люд не станет на стены. Мы даже киевское ополчение частью с собой взяли. В Вышгороде более тысячи ратников есть, там они собираются, чтобы идти на помощь к нам. Это те, кто опоздал ко времени сбора, — докладывал великокняжеский воевода.

— Мы не можем знать точно, так ли оно на самом деле, обманули ли нас. Нужно провести разведку, — высказался воевода владимирского князя Ян Щепник.

— Дозволь мне сделать это, князь киевский! — это подал свой голос союзный кипчак Аепа.

Те половцы, что пришли с нами, несколько пополнились и другими степняками, из соплеменников. Не все ладно в половецком сообществе. Есть недовольные степняки, которые готовы воевать и против своих же. Кто-то зашел на чужие кочевья, у кого-то украли дочь или сестру, иные украли лошадей у соседей. Мало ли обид может возникнуть когда нет единоначалия, и каждый хан сам себе господин и повелитель.

В этом они очень похожи на русичей. А встречаются и иные факторы, которые могут объединить русских, православных людей, со степняками. Львиная доля присоединившихся, уже после выхода нашего воинства в степь, половцев — христиане. Сам Аепа православный, пусть и такой странный, что скорее язычник. Впрочем, немало есть людей и среди русских, кто не забывает веру предков, крестясь при этом и посещая церковь.

Но православие могло бы стать той скрепой, которая позволила бы подчинить себе некоторую часть половцев. Были же прецеденты в иной реальности! Те же башкиры, калмыки, они, с рядом условностей, но были подданными русского государя, даже исповедуя свои религии, буддизм и ислам. А кассимовские татары? Их элита приняла православие и вполне себе со временем влилась в русское общество. Мягкая сила, религия, в условиях наличия безусловной грубой силы, способно на многое.

— Ты быстр, славный воин Аепа, твои воины сильны и храбры. Но кто будет так умело отбивать приступы иных кипчаков, которые терзают наше войско? Нам удалось уменьшить потери от набегов врага только лишь благодаря тебе и твоим воинам, — сказал Изяслав Мстиславович.

Ай да плут, великий князь! Так отшить предложение половца, что и я на какой-то момент подумал, что Аепаглавный защитник русских воинов. Нет, без сомнения, летучие отряды союзных кипчаков сильно затруднили для противника организацию засад, быстрых укусов и отскоков. Но не начни Изяслав все же наводить хоть какой порядок в войске, так и союзные степняки мало чем помогли. Теперь русичи устраивают сами засады, больше дозоров высылают. Пусть пока это не так и профессионально исполняют, недаром Лют смог пройти такие преграды, но это единичный воин, который «включил дурочка» и, словно свой в доску, без тени сомнения, шел себе через все заслоны, будто лишь по нужде в Степь бегал.

Между тем, не доверяет великий князь степнякам, которые уже и кровь пролили за общее дело. Не доверяет? И правильно делает. Я бы на его месте не доверял бы даже и Братству. Жаль, что я не на его месте, иначе сделал бы намного больше, имея в ресурсе Киев. И сейчас я отправил бы большой отряд на север, чтобы не только все разузнать, но и показать противнику, что его хитроумный план раскрыт.

— Кто принес новости? Тысяцкий Владислав? — спросил великий князь Изяслав, глядя на воеводу Братства, зная при этом ответ, так как я и докладывал на Военном Совете. — Шустер, воевода, твой тысяцкий. Так вышло, что с иным тысяцким Братства, так шапочно и знаком, а этот пострел везде преуспел.

Такая незамысловатая юмореска несколько разрядила обстановку и многие искренне засмеялись, выплескивая напряжение.

— Вот кто новости принес, тому и следует доказать нам, что все это не выдумка, и наши враги уже у Переславля. Почему тогда нет никаких сведений оттуда? — говорил Изяслав Мстиславович.

— Большим степным войском можно отлавливать всех вестовых, — сказал я, понимая, к чему клонит князь.

— Возьми свой отряд, иди на север, к Великой Стене. Я дам тебе еще своих людей, кабы и они все узрели и поняли, попали ли мы в ловушку, али нет, — поступил приказ от великого князя.

А имеет ли он право мне приказывать? Имеет. Тут же речь даже не о том, какой статус у Братства, подчиняется ли наша организация великому князю. В данном случае общее командование у великого князя Киевского, так что нужно исполнять приказы, но есть некоторое «но»…

— Я исполню твой приказ, князь. Но дозволь это сделать всеми воинами, кои есть в моем подчинении? — сказал я.

— Мне нужен быстрый ответ о планах врага, потому пешцы твои только замедлять станут, — показал свою осведомленность Изяслав.

Знает, кого я привел, наверняка, нашел у кого уточнить, зачем это какие-то пехотинцы, тем более, что немало воинов конных.

Я чуть задумался, делая нехитрые расчеты в голове. Конечно, князь прав и с пехотой я становлюсь менее мобильным, что для разведки преступно и опасно. Но можно же посадить всю пехоту на возы. Так и доставить воинов можно в нужное место и они не будут усталыми. Вот я и подсчитывал, сколько могу отрядить для разведкисобственных возов, получалось, что не хватало мне гужевого транспорта.

— Мне нужно сто телег с конями, — сказал я после некоторой паузы, что понадобилась на расчеты.

— А, может мне тогда проще кому иному приказать такое дело? — с нескрываемым раздражением спросил Изяслав.

Никому не нравится, когда подчиненный начинает выдвигать условия для выполнения того, что должен сделать без каких-либо дополнительных условий.

— Великий князь, я думаю, что нужно провести разведку-боем. Замедлить врага, показать ему, что план раскрыт. Для этого мне нужно больше воинов, чем тех, что сейчас есть в подчинении. Ну и передвигаться быстрее. Тогда Ольговичи и кипчаки заволнуются, осознают, что их задумка раскрыта, будут думать, что делать дальше. Мы ударим их же хитростью — покажем, что все наше воинство пришло, — говорил я. — Но для этого мне нужно еще три сотни славных степных воинов, а так же, если брат-тысяцкий Никифор отдаст своих лучников, так и их заберу.

— Ну ты и измыслил! — задумчиво говорил Изяслав Мстиславович, не обращая внимание на те недоверчивые взглядами, которыми меня «награждали» присутствующие. — Но как только что-то станет известно, ты сразу же шлешь вести и мы выдвигаемся на север.

Я поклонился Изяславу и чинно, с чувством собственного достоинства обратно сел на лавку.

— А ты, Аепа, — обратился Изяслав Мстиславович к предводителю союзных половцев. — Дашь воинов тысяцкому. Коли сам возжелаешь участвовать в этом деле, то подчинись Владиславу Богояровичу.

Великий князь посмотрел на воеводу Братства

— С моими людьми отправляйся в сторону Шарукани. Нам и остается до этого града два дня перехода. А тут не вся трава спалена. Если и у города будет трава, значит соврал нам человек твоего тысяцкого.До тех пор, пока мы не узнаем, что случилось, остальные стоим тут, — раздал приказы Изяслав Мстиславович.

Телеги дали. Жаль, конечно, что не все из них были качественными и мы потратили еще целый день для того, чтобы сформировать поезд, договориться о действиях, кто в авангарде идет и как поступает, если видит врага. Тоже самое определили и для арьергарда. Согласовали цвета стягов, которые должны будут вывешиваться для координации действий, как во время боя, так и преддверии оного. В центре всего этого построения ехала пехота. Для некоторого облегчения обоза, пришлось взять еды только на семь дней, как и фуража для коней. А вот запас стрел и арбалетных болтов, бутылок со смесью, забирали весь.

— Как так выходит у тебя, тысяцкий-брат? Что не месяц, так все больше прирастаешь воинами? Уже почти что и две тысячи под тобой? — спрашивал Геркул, который уже в первый переход ехал рядом со мной.

— Так и выходит. Ты же знаешь, что Аепа влился в наш отряд только пятью сотнями воинами, сотню прислал и воевода, да великокняжеские люди, — перечислял я новый состав своего небольшого, но уже войска.

Мы второй день шли на север, не встречая серьезного сопротивления. Союзным половцам, а это были, по словам ханского сына Аепы, лучшие из лучших, удалось нагнать и разбить два разведывательных отряда врага Так что кое-кто и трофеями оброс. Правда отряды эти были по два десятка каждый, но, по словам ханского сына, горячего сына Степи, никто не ушел. Если так, то о нашем приближении не должны знать.

Скорее всего, не знают, так как мы уже должны быть близко к Великой стене, но препятствий для продвиженияпока не видно. Тут два возможных варианта: либо враги ушли далеко и уже штурмуют Киев, либо они поздно узнали о нашем приближении и, если и выдвинули свои силы к нам навстречу, то недавно.

— Стой! — скомандовал я, когда увидел спешно скачущего одинокого воина.

Он держал в руках развивающийся стяг. Это сигнал о приближающейся опасности.

— Оборудуем позиции! Занимаем холмы, ставим гуляй-поле! — кричал я на разрыв голосовых связок.

Мои приказы повторялись сотниками и десятниками, и уже быстро весь поезд стал, как растревоженный муравейник. Мы десятки раз, если не сотню, отрабатывали быстрый переход от походной колоны к боевым порядкам. На учениях подобные мероприятия были отработаны до автоматизма, каждый уже знал, что именно ему делать, свое место, свою телегу, которую он должен перевернуть и скрепить с соседней, свои колья, которые нужно в срочном порядке вкопать на расстоянии в шестьдесят-семьдесят метров от укреплений.

— Говори! — потребовал я от половца, который прибыл с вестями.

— Верста шестя, больша пять тысяча кипчака и еще отряд руся, — докладывал вестовой. — Хан приняла бой, но будя отходить, скора будя здеся.

— Благодарю тебя, славный воин Степи, — сказал я и протянул вестовому гривну серебром.

Решил таким образом чуть больше снискать уважения к себе от тех, кого мне вести в бой. Такой народ они, как сороки, падкие на блестяшки и кто платит, тот добрый господин, тому можно сослужить службу, должно и с прилежанием.

— Готовимся принимать гостей, — сказал я, перестраиваясь в боевой режим.

Через пять минут прибыл ко мне и Ефрем, а с ним десяток телохранителей. Пусть такой профессии тут нет, а слово «рында» имеет чуть более широкое значение, чем «телохранитель», но подобное подразделение я себе завел. Мы вместе тренируемся, у каждого своя специализация, большинство воинов отобраны и вовсе по принципу гигантизма. Ну как коротышка будет прикрывать меня своим телом, если больше половины этого самого тела будет торчать и являться отличной мишенью для лучника? То-то.

И пусть кто-то мог бы и осудить такой подход. Как же это так? Прикрываться соратниками? Идите к Ящеру! По полезности соратник соратнику рознь. По потери кого-томожно смахнуть скупую мужскую слезу, да и продолжить заниматься делом, ну а чья-то смерть может застопорить, запороть дело.

Через пятнадцать минут, ну или около того, я уже видел очертания контура двух больших вагенбургов. Они стояли рядом друг с другом на расстоянии в двести метров, примерно, чтобы можно было осуществлять перекрестный огонь по отрядам, которые станут, вероятно, просачиваться между построениями. Впереди каждого из укрепленного временного лагеря устанавливались рогатки, ходили две команды, которые просто и незатейливо копали там-сям ямки. Коням хватит, если что, чтобы покалечится. Степной воин без коня — это явно не полноценный воин. Впрочем, на Руси подобный подход, а я вызвался разрушать эти стереотипы.

— Пять тысяч? — причитал Ефрем. — Отобьемся ли?

— Если сомневаться, так лучше вовсе в хлебопашцы тебе идти и хлеб растить. Не смей допускать сомнения в голову, это первый враг мужественности! — отчитал я Ефрема.

— Так я ж… — замялся воин. — Я не убоюсь. Это так…

Хотелось посоветовать Ефрему книги почитать, чтобы расшить свой вокабулярий, да научиться строить фразы, но вспомнил, сколько стоят книги и не стал этого делать. Книги… меня, как это часто бывает перед боем, начинают посещать завиральные идеи. Может чаще сражаться, чтобы ускорить процесс прогрессорства?

Так вот, мне нужен печатный станок. Ведь этот устройство не так и сложно в своем исполнении. Можно литеры сделать деревянными. А потом выкладывать их в нужном порядке и делать оттиск. Сложно? Нет, абсолютно легко. Правда дьявол кроется в деталях. Так, к примеру, если сперва, чтобы поднатореть использовать дерево, то оно впитывает в себя слишком много чернил, что несколько удорожает конечное изделие. А еще деревянная типографика недолговечна.

Свинец использовать? Дело. Я когда-то, в детстве, выискивал свинец на стройках и мусорках, а потом плавил и заливал в формочки, мной же изготовленные, порой и просто в песок. В детстве делал, сейчас не сделаю?

Ну и пресс нужен, а он может быть и таким, как мы уже применяем при производстве бумаги. Проблема в чернилах, и тут мне нужно будет самому разобраться, как их улучшить, для чего понять, как производятся те, что уже есть на Руси.

— Скачут! — выкрикнул один из воинов и ему вторили иные соратники.

— Это Аепа! — вглядевшись вдаль, констатировал Ефрем.

Он остался рядом со мной. Геркул отправился командовать одним вагенбургом, здесь же, во втором, где и я находился, командиром выступал дядька Алексей. За мной общее командование, и я надеюсь, что системы флагов и их цветов окажется достаточным, чтобы осуществлять управление войском.

— Вестовой! — выкрикнул я и передо мной материализовался один из телохранителей. — Сообщи мой приказ, чтобы конные Боброка и Буяна-Никодима спрятались за гуляй-поле, их будет видно врагу.

Два сводных ударных кулака по триста тяжелых конных воинов в каждом должны были сыграть свою важную роль в предстоящем сражении. Но это своего рода «Засадные полки», которые должны возникнуть будто ниоткуда и нанести наиболее болезненный удар, причем и психологический.

Было несколько опрометчиво ставить все еще юного Боброка на такое ответственное дело. Но я подтягивал условно своих людей, создавал команду, ковал кадры будущих командиров на отдаленных русско-братских форт-постах. Ну а второй командир — это великокняжеский гридень, по отзывам, так опытнейший командир, который за что-то несколько попал в опалу к великому князю, драка какая-то была… Не важно, появились мысли его к себе переманить.

Там же и сотня крылатых гридней, которая уже произвела фурор на все войско. Все таращились на проезжающего рыцаря с перьями на седле, как могли бы мальчишки рассматривать Феррари где-нибудь в небогатой деревне будущего. Красивые, статные, отличные, явно очень дорогие, доспехи и пика под пять метров длинной — все это восхищало древнерусских воинов, смотрящих не без зависти на таких воинов, порой даже больше внимания уделяя их коням. Самые лучшие лошади пошли во служение к крылатым гридням. К слову, мой доспех похож именно на тот панцирь, что имелся у сотни «крылатых». Хотел я заполучить две сотни к началу боевых действий, но наши «хотелки» не всегда получаются. И так… Все слава Богу.

Тьма… какое же емкое и четкое определение дали наши предки большому количеству войск противника. На нас надвигалась именно что тьма. В полуверсте от улепетывающих на всех порах союзных половцев мчались враги, большей частью их же соплеменники. Не было еще понятно, кто именно, это лишь логическое предположение, что черные точки, вдруг, заполонившие пространство — это половцы. Вполне возможно, что среди них были и русичи.

— Нарвутся на наши же ловушки! — пришло ко мне понимание, что еще две версты до нас и после союзники станут страдать от расставленных препятствий: ям, чеснока, вкопанных кольев.

— Ефрем! Бери двух конных и выступай навстречу союзникам. Уведи их в оставленный проход, чтобы не поубивались раньше времени, — приказал я.

На самом деле мне не было особо жаль половцев Аепы, как и его самого. Но противники, если союзники начнут, вдруг, падать, увидят, что впереди ловушки, начнут их обходить без особого урона для себя. Хотя, с практической точки зрения, так терять союзников не особо хотелось. Будь они хоть воинами Апокалипсиса, но направленными против наших врагов, они временно свои.

— Поднимите стяг «быть готовым и бить всеми способами врага», — приказал я, и на быстро сделанном флагштоке стал развиваться красный стяг с белой полосой поперек.

Это было важно, напомнить всем воинам, что в самый первый штурм неприятеля можно бить всеми средствами, не экономить, не заманивать, не показывать свою слабость, чтобы побуждать к новым действиям, а бить со всей пролетарско-дружинной ненавистью.

Я был почти уверен, что когда противник обломит свои первые зубы о наши построения, он отойдет, сменит тактику. Максимум, что могло бы еще случиться, так это повтор штурма, но лишь один раз, и то при условии, что у противника глупые командиры, на что надеяться — последнее дело.

Так что отпор должен стать столь ошеломляющим, чтобы два ударных кулака, а также перегруппировавшиеся воины Аепы, смогли опрокинуть вспять противника. Если не сделать этого, то не то, что наше наступление застопориться, мы окажемся в западне, где нельзя двигаться дальше, а стоять в вагенбургахбольше нельзя. Три дня — и у нас наступит голод. Да, коней можно пустить под нож и я надеюсь, что, победив врага, у нас появится вдоволь еды, благо целый воз соли я с собой взял, можно хоть быстро солить мясо. Вот только, если резать не чужих, а своих коней, то это как высадиться на остров и потопить все корабли.

Я наблюдал, как Ефрем отводил в сторону союзников, которые ранее были предупреждены о том, что могут быть ловушки на поле боя, но все равно перли на них. Все пока правильно. Мы готовы к бою, значит уже наполовину победили, а для противника такая готовность будет сюрпризом, следовательно они наполовину проиграли. Осталось только еще чуточку приложить усилий, чтобы забрать себе «контрольный пакет» акций «на победу». Жаркий выдается денек, во всех смыслах.

Глава 21

Все-таки опыт — это важная составляющая любой деятельности. У меня не было опыта большого средневекового сражения, когда пять тысяч конных скачут вперед, с переполняющим их желанием убить меня. Я все более отчётливо вижу всадников и их решимость, отчего появляются сомнения. Только что я отчитывал Ефрема, а теперь сам допустил мысль, что может что-то пойти не так. Сложно оставаться безразличным. Впрочем, сомнения к Ящеру, включаем боевой режим.

— Приготовься! — услышал я зычный голос Алексея. — Лучники, навесом!

Неприятель был уже в метрах двухстах и можно было рассчитывать, что часть стрел точно достигнут передовые части врага.

Я пока не вмешивался в бой, хотя и посчитал преждевременно пускать стрелы. Нужно подпустить метров на сто-восемьдесят, тогда не только лучники, но иарбалетчики смогут качественно отработать по врагу. Кроме того, подпуская неприятеля ближе, мы лишаем его возможности отступить без серьезных потерь. Но победа — это только когда враг побежит и в дальнейшем даст и нам уйти, не решаясь вступать в новое сражение. А тактикой наскоков нас можно и того… Победить.

Топот копыт сотрясал землю, вибрации подкашивали и до того волнующихся воинов. Но паники я не наблюдал. Даже те бойцы, чьи коленки дрожали так, что это было заметно со стороны, более ничем внешне не проявляли волнения. Ты можешь бояться, обделаться, дрожать, но выполни задачу. Нет людей, которые не переживают перед боем, если только это не адреналиновые наркоманы, но эти переживают по-своему, предвкушая.

И тут началось… Несущийся впереди всадник, видимо почувствовал что-то, или яму должным образом не замаскировали, но половец резко натянул уздцы, вероятно, пережимая челюсти коня. Животному это не понравилось и конь стал на дыбы. И все бы сложилось для конного воина благополучно, если бы он был в гордом одиночестве. Но ведь притащил за собой толпу, так что нашелся один всадник, следующий следом, который не успел отвести коня и протаранил своего соплеменника. Оба неприятельских воинов упали, образовывая небольшой, но затор.

Дальше больше — и то один конь, несущий на себе вражеского кипчака, проткнет копыто острым чесноком, от чего животное дергается или вовсе припадает на ногу. На большой скорости, когда часть конных пустили своих лошадей в карьер, любая потеря конем координации движения — это проблема, с которой может не справиться даже очень опытный всадник.

А сзади напирают соплеменники, стремящиеся стать первыми, кто ворвется за периметр русских укреплений. Вот эти воины и становились жертвами заторов, случающихся все чаще, так как уже несколько десятков коней покалечились, попадаясь в ямы.

— Товсь! Бей! Товсь! Бей! — кричал Алексей, лично командующий лучниками.

Почти три сотни лучников, сведенные в единый отряд, причем, десятая часть от их состава — спешившиеся ратники со сложносоставными луками, стреляли строго по команде. Алексей направлял лучников и те били туда, где была наибольшая опасность прорыва половцев. Били и арбалетчики.

Ржание коней, крики воинов… Еще часа два назад я наслаждался тишиной, а сейчас не могу себе представить, что можно жить без всего вот этого: без адреналина, учащенного сердцебиения, нервов.

Сложно усидеть на месте, лишь наблюдая за сражением. Да и нужно показать полезность тех войск, которые до сих пор высмеивают. Вон, даже арбалетчики мои работают отдельно, по собственному разумению.Буллинг пехоты нужно пресекать героическими сражениями. Создавать социальный лифт и тогда у меня в копейщики еще конкурс на места будет.

— Хоругви! Готовсь! — выкрикнул я.

Хоругвями я назвал тот тип построений, которому больше подошло бы наименование «фаланга» или «терция». Но слово «хоругвь» мне больше понравилось. И пусть в иной реальности лет так через сто-двести так начнут называть отряды в сто человек, здесь я законодатель моды на названия.

— Дозволь быть с тобой! — попросился Ефрем.

— Будь, — усмехнулся я.

Возглавлять построение я не собирался, но выйти из-за стен гуляй-поля вместе с хоругвей, нужно было. Я должен видеть работу воинов, они будут видеть, что не брошены и сам командующий с ними рядом. Это что касается психологической составляющей.

Но была и практическая значимость того, что я собирался выводить пехоту за стены вагенбурга. Так я хотел сдерживать вражескую конницу как можно дольше в местах, полных ловушек и на расстоянии, на котором стрелы наших лучников могут добивать до врага, перелетая над нашими головами. А еще я хотел опробовать новое оружие, захватить которое приказал Ефрему.

— Раздвигай телеги! — приказал я, когда копейщики были построены в колону по десять человек.

Раздвинули три телеги, убрали щиты на них, и, после моей команды, пехота стала организованно выходить за стены вагенбурга, чтобы принять свой первый бой, самый важный уже потому, что первый. Сейчас эти пехотинцы, бывшие еще вчера охотниками, или крестьянами, сдавали комбинированный экзамен.

Во-первых, они должны заслужить статус, по которому окончательно перестанут быть крестьянами, охотниками, бортниками, а станут защитниками Русской Земли. Во-вторых, начинается суровый экзамен передсобой же. Сможет ли воин совладать со страхами, с волнениями, останется ли на позиции и выполнит ли то, что требует командир? Это нужно сделать сегодня, в своем первом бою, иначе тень трусости никогда не покинет воина. Было и в-третьих. Пехота выходит доказывать, что она имеет право быть важной составляющей меняющейся русской военной системы.

Пусть системы Братства, так как изменения пока касаются лишь моих воинов, но уже части русской системы. Все мы братья — все русичи, даже если в составе будут иноплеменники, они будут по духу и вере русскими людьми. Сейчас победим, докажем состоятельность, так и дальше можно будет формировать такие вот отряды. Мало того, многие воины, ну, или люди с бойцовскими характерами, которые не имеют прямо сейчас возможности стать воинами или по сословным причинам, или из-за того, что не могут купить себе даже боевой топор, хлынут в Братство. Мы сможем, если еды только хватит, целую тьму таких вот воинов собрать.

— Держитесь там, люди христианские! — сказал кто-то из ратников, которые оставались в вагенбурге.

— Спаси Христос, — отвечали в пехотной колоне.

Впору прикрикнуть про лишние разговоры, но этот порыв практически братания нельзя пресекать. Опытные ратники, иноки-братья, которые не так давно смеялись с пешцев, сочувствуют им, уходящим, как многие считают, на смерть.

Пехота выходила из созданной бреши вагенбурга, сразу же растекалась в разные стороны, быстро создавая плотное, шестирядное построение. Десяток уходил налево, следующий десяток — направо. Пехота шла на подкашивающих ногах, перебаривая свой страх. И была некоторая обреченность в лицах воинов.

— А ну, не робеть! Стоять и победить! Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Так лучше в бою сгинуть за землю родную и во имя Христа, и я выплачу семьям вашим серебро, чем немощным помирать на сырой земле, — кричал я, гарцуя на коне вдоль колоны, большая часть которой уже ушла за пределы вагенбурга.

А в это время все стрелы, все арбалетные болты — все летело в половцев, которые рвались отчего-то именно к тому укрытию, где находился я. Лучники показывали отличные результаты. Нет, не в меткости, а, скорее, в скорострельности. Ну, а что до точности стрельбы, то ее, по сути, не было никакой. Между тем, град стрел служил некоторой преградой для вражеской конницы, которая застопорилась в многочисленных завалах из людей и коней, но приходила в себя, начиная прямо под летящими нашими стрелами перегруппировываться. Чуть более результативно стреляли арбалетчики, но скорость их перезаряжания была низкой.

— Копья вперед! — командовал я, оставаясь в сопровождении Ефрема и еще двух десятков воинов позади построения.

— Тзын, — черкнула стрела по моему панцирю.

— Хорошие лучники у супостата! — ухмыльнулся я.

Тут бы не схватить чувство вседозволенности и самому не лезть под стрелы. Держит доспех стрелы, добрая бронь вышла, но это не повод, быть мишенью.

— Встать перед тысяцким! — закричал Ефрем, искоса посматривая на меня, чтобы изучить реакцию.

Не время заниматься поучениями, после обсудим правильно ли действовал Ефрем. У нас теперь так заведено, что все учения, все бои, всегда нужно анализировать, но после. Телохранители хотят закрыть охраняемое тело? Так что мешать этому? Главное, чтобы видеть творящееся на поле.

— Шаг! — скомандовал я, и шесть сотен копейщиков, при поддержке на флангах арбалетчиков, почти дружно шагнули вперед. — Шаг! Шаг!

Пехотинцы приближались к месту, впереди которого были рогатки. Всего шестьдесят шагов и нужно стать насмерть. В нас летели стрелы, которые, впрочем, почти не приносили ущерба, пусть раненые уже были, но легко. Между тем, находиться под обстрелом психологически крайне сложно.

Уже появились несколько человек, которые, бросив пики, побежали прочь, некоторых, которые дернулись сделать тоже самое, смогли остановить и вразумить десятники. Командирами десятков в пехоте назначались, скорее, по главному принципу — психологическая устойчивость и просто адекватность мышления. Вот и выходит так, что им приходится больше смотреть, дабы не разбежались бывшие крестьяне, прямо сейчас становящиеся воинами.

— Стройся! Быстрее! — кричали у меня за спиной.

— Ефрем? — позвал я десятника. — Узнай почему без приказа лучники выходят из гуляй-поля.

Ефрем уже самостоятельно хотел исполнять приказ, но я остановил его.

— Стой! Пусть действуют. Это может быть правильным, — сказал я, наблюдая, как лучники, не все, что имелись, а сотня, приблизились к построению пехоты и стали за рядами в метрах двадцати.

Да, сейчас вполне могут пригодиться дополнительные лучники. Вот только они плохо защищены, кто-то в кольчугах, но иные вовсе в кожаных доспехах с железными пластинами, прикрепленнымилишь в некоторых местах.

— Товсь! Бей! — командовал десятник сотней лучников.

Алексей остался командовать в вагенбурге. Вот его выход был бы точно ошибкой.

Вот такое несоответствие, когда сотней командует десятник, но, как в пехоту, так и в лучники, ратники идут крайне неохотно, даже на командирские места, да и нет у меня в достаточной мере командиров, с пониманием стрелковой подготовки.

Некоторое затишье позволило мне посмотреть, что происходило на соседнем вагенбурге. Там половцам получилось приблизиться к повозкам и уже шел бой у наших укреплений. У меня сложилось впечатление, что половцы решили не ломиться на меня, и странное построение пехотинцев, которых стрелами достать сложно, а конницей пока не получается. Они ждали развязки событий на втором вагенбурге.

Тут бы развернуться и пойти на выручку соратникам, но так пехота станет уязвимой, можно перестроиться в каре, это мы отрабатывали. Но я заметил, что из числа воинов, пришедших нас убивать, выделилась группа конных, которые собирались в два ряда, изготавливаясь для атаки.

— Русичи, тяжелые, на приступ идут! — прокричали в первом ряду нашего построения.

— Воткнуть копья в землю! Арбалетчикам приготовиться, всем перезарядиться, — я развернулся к лучникам и прокричал им. — Подойти ближе и стрелять, когда враг приблизится на шестьдесят шагов.

Пики были воткнуты в землю, копейщики-пикенеры припали на одно колено, но голову пока не отпускали, как это должно быть при отражении атаки. Возле шестого ряда стали лучники, так же изготовившиеся к атаке. Что-то похожее было, ну или будет в битвах при Кресси и при Азенкуре. Правда там лучников было сильно больше, чем у нас.

— Ефрем, вестового! — потребовал я, когда увидел, что построение русских воинов, ставших нам врагами, готово, и они собираются начать разгон.

— Передать Боброку! Пусть ударят конными сразу же после того, как мы отобьем приступ, — приказал я.

Решение это было не из легких. Уже шел бой внутри второго вагенбурга, уже туда перешли две сотни из другого нашего укрепления, чтобы поддержать соратников. И это правильное решение Алексея. И я теперь решал, что именно сделать: идти на выручку Геркулу и иным или же принимать здесь свой бой и громить русский ударный кулак. Как же коробит сама формулировка «громить русских» нужно сделать все возможное, но только больше не должно случаться усобиц. Пусть даже государство станет деспотичным, но без смуты.

— Стоять! Всем стоять! Головы в землю уприте! — кричали десятники, вторя сотникам, кричал и я.

Вот для чего еще нужно опускать голову, — чтобы не видеть, как на тебя прет чуть ли не полностью одоспешенный воин. Не замечать грозного коня, копья, которое направлено на тебя. Подставил голову в шлеме и появилось больше шансов выжить.

Топот копыт заглушал звуки боя, происходящего чуть меньше, чем в версте, на втором вагенбурге. Половцы, остающиеся еще в строю, отступили, давая возможность своим союзникам-русичам показать, как правильно бить соплеменников. И ведь красиво идут. Тысяча, не меньше, ратников нацелились на нас.

И эти воины также попадались в ловушки, но для них, для тех, кто атаковал линиями, такие ловушки были менее опасны, так как при попадании в них, не случалось заторов и строй в целом не распадался. Ну, а пара десятков воинов, нейтрализованных еще до начала столкновения, — это капля в море.

— Готовь греческий огонь! — приказал я Ефрему.

Его десяток был обучен управляться с таким оружием. Прокалывалось забитое воском горлышко, в которое просовывалась вымоченная в масле тряпица. После готовый боеприпас вкладывался в пращу. Оставалось только поджечь, для чего уже приготовлен факел, ну и запустить это дело в наступающего врага.

— Рысь, — скорее для себя, констатировал я переход неприятеля на ускоренный конный ход.

Значит, еще чуть и в галоп пустят коней.

— Сто пятьдесят шагов! — прокричал один из десятников из первой линии.

В каждой сотне есть человек, который отвечает за определение расстояния. Это не такое уж тривиальное умение — определить где сто пятьдесят шагов, а где на тридцать шагов меньше. И ошибка на десять шагов — уже многое. Так, натренированному лучнику, нужно лук натянуть таким образом, чтобы стрела прилетела именно на сто метров, а не меньше-больше.

— Сто шагов! — прокричали сильно быстро после того, как была озвучена первая отметка.

— Стоять! Лучники, самострельщики, товсь! -кричал я на разрыв связок. — Ефрем, товсь!

Думал, что время будет тягучим, как в кино показывали, как со мной иногда случалось в прошлой жизни в ожидании штурмовых действий, но, нет, все происходило быстро. Это для ждущего пикенера время может быть вязким.

— Бе-е-ей! — заорал я и понял, что связки сорвал.

Во врага полетели и стрелы и арбалетные болты, это не решало проблему, пусть мы одномоментно выбили из строя до сотни тяжелых всадников.

— Товсь! Бей! — лучники успели еще один залп произвести.

Стрелы полетели одновременно с брошенными из пращей бутылками с зажигательной смесью. Целиться конкретно во врага особой необходимости не было. Нужно было лишь сделать огненный заслон перед вражескими конями, чтобы испугались животные.

— Твою мать! — выругался я, когда увидел, как один из снарядов не долетел до врага, а разбился у первой линии и на пятерых союзных ратников появилось пламя огня.

Недоработка. На учениях таких казусов не происходило. Может, волнение сказалось.

Кони противника, перед которыми возникло пламя огня, вздыбились. Частью лошади спотыкались и заваливались вместе со всадниками, иные, сбросив с себя наездника, устремлялись прочь. Упавшие русичи-враги уже не представляли никакого интереса. Падения ни для кого не проходили бесследно, учитывая еще и тяжесть доспехов.

Если напротив меня тяжелая вражеская конница была остановлена огнем, то на других участках начался сущий кошмар. Хруст ломаемых пик, ржание коней, истошные крики людей — все смешалось в единую кровавую симфонию войны.

Первый ряд пикинеров был сметен вражеской конницей, второй ряд постигла почти такая же участь, лишь несколько участков нашего построения смогли остановить врага уже на втором ряду. Третий ряд, четвертый… До пятого ряда достигали уже не ратники на конях, а единичные лошади, которые, лишившись своих наездников, начинали метаться внутри нашего построения, что доставляло немало хлопот пехотинцев, сшибленных поймавших сумасшествие коней, но они быстро вновь занимали свои позиции.

— Стоять! — кричал я, перемещаясь вдоль построения.

— Иго… фрфр., — издал не свойственные для здорового животного звуки мой конь и завалился на бок.

Падая, я успел рассмотреть сразу четыре стрелы в боку такого отличного коня. Мой Самсон, мощнейший конь, названный в честь библейского силача, оказался приоритетной целью для врага. В меня также попадали, но доспех достойно держал стрелу. Наверное, весь правый бок будет в синяках от стрел.

Не успев спрыгнуть с заваливающегося коня, запутавшись в стременах, я плюхнулся на спину, приложившись спиной. Лежал и хотел бы сказать, что любовался небом, однако, на глаза завалилась конструкция из перьев. Сражение кипело, я слышал крики и стоны людей, лязгающие звуки звона тали, свист пролетающих стрел, но улыбался. Поймал себя на мысли, что наибольший дискомфорт мне составляет не то, что рядом сражаются союзники, а я ничем помочь не могу, не то, что не слабо приложился спиной, заваливаясь на коне. Даже жалость от потери Самсона отступал на второй план. Больше всего меня беспокоила щекотка. Легкий ветерок шевелил перья, а те щекотали нос, уши, а еще они оказались во рту.

— Тысяцкого убили! — прокричал один из моих телохранителей, которому я мысленно пообещал дать в морду, как только закончится это сражение.

Сейчас могла бы начаться паника из-за смерти командира, нечего, не разобравшись смущать людей. Поэтому я поспешил как-то обозначит свою живучесть.

— Тьфу! — выплевывал я набившиеся в рот перья, а после начал кричать. — Жив я! Жив!

Кричать? Я сипел, шипел, хрипел, но точно не кричал. Голос свой я потерял на сегодня так точно. Нужно будет взять на заметку, что с этим у меня некоторые проблемы и кричать пореже.

Скоро меня стали вытягивать из-под коня и я, как только были освобождены ноги, попытался лихо вскочить, но сразу же завалился вновь на сырую землю. Надеюсь, что левая нога не сломана, а лишь ушиблена, но встать полноценно на две ноги у меня не получилось.

— Коня! — закричал я.

И в это время послышался новый топот, разбавляемый улюлюканием и боевым кличем половцев «Улла!». Нужно обязательно распространять русское «Ура!», а то не порядок, что у русичей нет своего боевого клича.

Опираясь на плечо Ефрема и правую здоровую ногу, я осмотрел поле боя.

— Мы выстояли, — прошипел, просвистел, я.

Еще были локальные схватки, в которых добивали завязших в бою русских мятежных тяжелых всадников. Не меньше четырех сотен вражеских русичей отступило. Вперед выдвинулись половецкие лучники. Именно они расстреливали сейчас и союзных ратников, не успевших удрать, и моих пехотинцев с арбалетчиками.

Бывшие крестьяне и охотники сегодня стали воинами. Было очевидным, что потери в пехоте оказались немалыми. Я видел втоптанные в землю тела, отрубленные руки. Некоторые воины стояли на коленях и держались за голову, а из-под шлема текла кровь. От сильного удара по голове не всегда спасает даже хороший шлем. Но, не будь его, этот воин, который сейчас стоял на коленях, охватив голову и кричал проклятия, был бы уже мертв. А так, попробуем залечить, подлатать. А пройдет у воина шок, так и стыдно будет, когда вспомнит, что в критический для себя момент он не Христа вспоминает, а языческих богов. Вот такое у нас православное Братство!

— Тысяцкий-брат, Алексей-витязь спрашивает, можно ли ему оставшимися силами помочь Геркулу, уж больно там жарко, — сообщил один из вестовых.

— Да! — скорее не сказал, а кивнул я, просипев слово.

Вот так! Да! именно то, что я хотел добиться! Боброк, словно вынырнул из-за вагенбурга, и нацелился, получается, что во фланг вражеской конницы. Он вел не менее шести сотен тяжеловооруженных ратников, впереди «летели ангелы» Братства. Да, свист есть от перьев, но не видно, чтобы кони его пугались, а вот для людей такой непривычный в бою звук имел эффект. Мало того, я успел заметить, как один из отрядов половцев, что были ближе всего к разгоняющимся для атаки «ангелам», замер, возможно, любуясь той красотой, что являли собой перья, да еще и на каждой пике красные тряпицы. Да не простые, а с ликами Христа, которые нарисовал тот самый художник, что расписывал стены в тереме Степана Кучки.

«Что ты делаешь?» — подумал я, когда увидел, что Боброк выхватил меч в левую руку, а правой, которая приспустил пику, охватывая ее подмышкой, освободившейся кистью взял уздцы, но, скорее, управлял конем, сжимая бока животного.

Положение у сотника было крайне неустойчивое, того и гляди, что мог потерять пику. Но было понятно, почему он это сделал — не хочет, паразит, свою пику сломать об первого врага. Будет и с ним разговор. Сотник, а ведет себя, как мальчишка. Нечего пики жалеть, ими колоть врага нужно!

Между тем, зазевавшийся половец, об которого не захотел ломать пику Боброк, получил свой удар мечом и свалился с коня. А дальше началось избиение половцев, которые находились на векторе атаки наших союзников.

Аепа со своими кипчаками устремился, совершая своим отрядом небольшую дугу, на тех русичей, что отошли и перегруппировывались для, возможно, новой атаки моей пехоты.

— Зря он, — прокомментировал действия союзного кипчака Ефрем.

— Добрые брони хочет добыть с русичей, — разъяснил я, правда не факт, что был понят, голосок мой был еще тем… точнее, его вовсе не было, но я все равно подавал команды. — Каре! Ка-ре!

Я призывал делать каре. Нельзя только зализывать раны, когда сражение еще в самом разгаре. Я видел, что половцев выбили из вагенбурга Геркула и даже прогнали метров на сто прочь, начиная уже обстреливать из луков. Наши враги увидели опасность во стороны Боброка и ведомых им тяжелых воинов и растерялись.

Теперь моей задачей должно стать отвлечение хоть какого количества врага, дабы динамика удара союзной конницы продлилась дольше. Поэтому выстраивалось каре, двигаться в котором было очень сложно, но у нас получалось.

Вот теперь я увидел и осознал, что легкой прогулки у нас не получилось. Каре визуально было чуть ли не в два раза меньше, чем-то, что получалось создать на учениях. Раненными и убитыми мы уже потеряли более двух с половиной сотен воинов. Очень надеюсь на то, что часть тех, которые сейчас не могут стать в строй окажутся лишь ушибленными без серьезных ран. В каре нельзя остановиться тем, кто хромает, поэтому здесь только здоровые и их чуть больше половины.

Уже восседая на коне и с трудом им управляя внутри каре, я наблюдал за тем, что происходило на поле боя. Зря Аепа решил разжиться хорошими трофеями с русичей. Те, кто обломал зубы об моих пехотинцев, отнюдь не были разбиты. И, пусть союзные половцы были сплошь опытными воинами, межу ними и мятежными русичами начался непримиримый бой, я бы сказал, что на взаимное уничтожение.

В это время Боброк, удачно ударивший во фланг вражеского войска, уже отводил ратников для перегруппировки. Вполне грамотно поступал. Как только конная атака теряет динамику, нужно избежать свалки и, если здоровье коней позволяет, уйти на перегруппировку. После нанести новый удар.

— Видать, одолеваем супостата, — сказал Ефрем.

Я поманил к себе Ефрема и не без труда нагнул его и нагнулся сам, чтобы сказать десятнику прямо в ухо.

— Прикажи вестовым поднять стяг общего наступления, — прошептал я.

Каре двигалось, почти не встречая сопротивления. Еще пролетали стрелы, которые ранили воинов, но было очевидным, что простым расстрелом со стороны уничтожить наше построение невозможно. Арбалетчики и лучники, находящие внутри каре, отрабатывали, не давая спуску врагам. Арбалетчикам было сложнее из-за специфики оружия, но они старались, обливаясь потом.

Почти одновременно получилось, будто атака была согласована, начать общее наступление. Перегруппировался и пошел на очередной заход Боброк, направляя в этот раз конницу в сторону мятежных русичей. Из вагенбургов посыпались оставшиеся ратники, которые с криком устремились в сторону врага. И последнее казалось наиболее бессмысленным, если бы не поддержка резервного отряда конницы, ядром которого стали гридни воеводы Ивана Ростиславовича. Жестами ишипением получилось и мне объяснить свой приказ перестроиться в линии и начать максимально быстрое наступление.

Выходило так, что на деморализованных неудачами половцев и русичей сейчас устремлялись относительно свежие силы, а с пехотой они так и не придумали, что сделать. Если мы уже уверились в победе, наверняка враг уверился в поражении.

Боброк практически спас Аепу. Я увидел, как доблестный сын половецкого хана «мужественно» удирает… Нет, конечно же, совершает тактическое отступление, милостиво позволяя воинам Братства завершить разгром мятежников.

Это сражение должно лечь позорным пятном на наших врагах. Мы одерживали победу, остатки врага бежали, но этих остатков численно было все еще больше, чем нас. Удирали воины, которых оставалось больше догоняющих! Мы отправлялись в погоню, но я уже скоро отдал приказ возвращаться, опасаясь тактики заманивания.

Оказалось, что вся эта масса вражеских воинов держалась на стойкости мятежный русичей. Как же жаль, что мы воюем! Ни один русич не побежал, находя смерть на этой недружественной земле. Пока недружественной.Лишь небольшая горстка сдавалась на милость победителям.

Еще предстоит подсчитать свои потери, трофеи, выбрать место, где дожидаться основного союзного войска. Но здесь и сейчас три тысячи врагов, из которых тысяча элитных русских воинов, нашли смерть или плен.Или смерть в плену, что я так же не исключаю.

Я видел, выводят с поля боя богато снаряженного воина с отличительным шлемом с забралом. Какой-то ценный персонаж. Может, какого князя получилось взять в полон? А половцы убегали, оставляя на поле боя своих раненых и убитых сородичей. Убегали таким количеством, что их было явно больше нас, показавших свое право именоваться воинами.

Мы победили, но все только начинается…

Читайте следующий том «Гридень-4. Взлет» прямо сейчас: https://author.today/work/395478

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гридень 3. Экспансия

Content

Гридень 3. Экспансия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene