Исправитель. Книга 1. Первомай

1. Жаров Александр

Это реальная история. Она началась в СССР в 1980 году и продолжается до сегодняшнего дня. По требованию выживших, все имена и названия изменены. Из уважения к павшим, все события описаны так, как и происходили в действительности. Все совпадения непреднамеренны. Все негодяи понесут ответственность. Прошлое не предопределено

— Сергей Михайлович! — крикнул я, выходя из лифта. — Вы где там пропали? Долго ещё ждать?

Как чувствовал, не надо было соглашаться на эту дурацкую затею. «Пятнадцать минут» уже вылились в полтора часа. И это ещё далеко не конец. Отснято, в лучшем случае, процентов сорок.

— Сергей!

Словно реагируя на мой голос, софиты погасли и лестничный пролёт, ведущий на крышу, погрузился в полумрак.

— Эй, народ! Вы закончили⁈

Ответом стала тишина. Ох, уж эти Феллини и Михалковы. Можно подумать не сюжет телевизионной передачи снимают, а фестивальный полный метр. Припадая на левую ногу, я начал подниматься по лестнице. Вообще-то, я на съёмки никогда не выезжаю, но сегодня у Михалыча не явился актёр, изображающий матёрого урку, и он попросил выручить.

— Ага-ага, из меня бандит, как из скрипача тракторист — усмехнулся я.

— Ерунда, у тебя типаж бандитский! — возразил наш линейный продюсер.

Нет, во даёт! Типаж!

— Здрасьте, ты фото преступника видел вообще-то? — хмыкнул я и покачал головой.

Для написания сценариев мне приходилось перелопачивать материалы следствия, разыскивая данные всех участников событий. Так что я, честно говоря, был не особо творческой единицей. Меня правильнее сравнивать со следаком, а не с творцом телевизионных иллюзий.

— Саш, а ты в зеркало на себя смотрел? — изобразил кривую улыбку Михалыч. — Вы с ним похожи, как две капли.

Для убедительности он постучал перед моим лицом хлопушкой с надписью «Знатоки следствия. Погибшая заложница». При советах был многосерийный телефильм с тремя главными персонажами, сыщиками из уголовного розыска, их троицу называли знатоками. Вот и игра слов.

Сериал был популярным и широко-известным. Знатоки самые запутанные и заковыристые преступления, щёлкали как орешки. А «Знатоки следствия» — телевизионная программа о преступлениях, раскрытых во времена СССР, как бы с намёком именно на тот самый сериал, потому что ведущим и, типа, автором выступал один из актёров того фильма, Раневский.

— В каком месте похож? — буркнул я.

— В лицевом, в каком же ещё, — засмеялся Сергей Михалыч, нарисовав пальцем воображаемый круг вокруг моего лица. — Ладно, неважно. Ты в кадре-то на две секунды мелькнёшь и всё. Со спины снимем. Подойдёшь сзади, финку воткнёшь, заберёшь портфель, прыгнешь в машину и уедешь. Всего делов-то. Ты же сам расписал, знаешь ведь. Пятнадцать минут, старик, на всё про всё. Обещаю. И гонорар твой. Тебе тридцать штук лишние что ли за несколько минут работы?

Тридцать штук, естественно, на дороге не валяются, чего уж там говорить…

— Выручи, старичок, — продолжил уговоры продюсер. — А то Раневский раскапризничается, а мне отдуваться. Сам понимаешь, если не снимем по графику, будет жуткий скандал. Ты же не хочешь, чтобы меня выперли?

Нет, конечно, да только теперь здесь ещё часа два минимум торчать придётся. Ладно, нечего ворчать, как дед. Как говорится, взялся за гуж — иди в душ.

В общем, поднявшись на площадку перед чердачной дверью, я осмотрелся. Софиты не светили, людей не было. Видать, пока я поднимался на лифте, они спустились пешком. Саквояж только с собой прихватить забыли. Блин. Я глянул на часы, тряхнул головой и взял небольшой портфель, набитый советскими деньгами. Пятьсот тысяч. Деньги по тем временам сумасшедшие.

Вздохнул и поковылял вниз. Подошёл к лифту и нажал большую, прижжённую окурками пластиковую кнопку. Лампочка внутри кнопки загорелась и, мигнув, тут же погасла. Двери открылись, и я вернулся в тесную, исцарапанную похабностями кабину. Нажал кнопку и поехал вниз.

Правда, ехал я недолго. Свет вдруг моргнул — один раз, другой, третий — и лифт, задрожав, остановился. Зашибись. Я ткнул в кнопку первого этажа. Ноль реакции. Вот невезуха! Нервно потыкал ещё несколько раз, прислушался. Нет, никаких признаков жизни. Ну, бляха-муха! Ресурс никакой уже, всё выработано…

В сердцах я долбанул кулаком по кнопкам, не разбираясь, и… свет окончательно погас, а двери с грохотом разъехались в стороны. Сим-сим, откройся, блин. Я выглянул на площадку седьмого этажа и, ругнувшись про себя, решил уже было двигать пешком.

Спускаться на протезе некайфово, прямо скажем, но полдня ждать, заработает ли чудесным образом лифт, смысла, естественно не было никакого. Чудес не бывает, так что я приготовился преодолеть семь этажей. Всего-то.

— У тебя и походка подходящая, — вспомнил я уговоры Михалыча.

Ага, точняк. Треть ноги осталась в Афгане в незапамятные времена, примерно сорок лет назад. С тех пор вот…

В общем, я собрался ковылять по лестнице, но свет в кабине вдруг снова зажегся. Я сделал шаг назад, машинально ткнул в кнопку первого этажа и двери, тут же среагировав, закрылись. Загудел электродвигатель, и кабина поплыла вниз.

Погодите… Мне казалось, что здесь было больше надписей… и вообще… хм… лифт после ремонта, похоже. Странно, что я сразу не обратил внимания…

Выйдя из подъезда, я снова удивился. Ни машин с техникой, ни палатки с кейтерингом, ни, собственно, съёмочной группы. Вообще ничего. Но работа сделана отлично. Прямо чувство такое, что тут реально восьмидесятые, у меня даже что-то такое, ностальгическое промелькнуло, коротко, на одну секундочку. Сердце ёкнуло. Статисты вдалеке выглядели натурально, да и молодая мама с коляской. Всё по сценарию.

Катерина, художник по костюмам, прям в самую точку попала. И коляска такая, как надо, настоящая и не старая. Да и светлокудрая мамаша в чёрной шляпке-таблетке и в сером слегка расклешённом к низу пальто с замысловатыми защипами на плечах выглядела, как сейчас модно говорить, аутентично.

— Мать, — обратился я к статистке. — А где вся группа?

— Чего? — вздёрнула она бровки. — Какая группа?

Я на юных девиц давно не смотрю, но тут отметил про себя, что она миленькая.

— Ну, не детсадовская же, съёмочная. Где еда, где народ? Где Сергей Михайлович?

— Съёмочную группу на «Мосфильме» поищи, — хмыкнула она и легонько мотнула головой, а потом с сарказмом добавила, — отец.

Хм… При чём здесь «Мосфильм»?

— Я не понял, отменили съёмки или что?

Но девица только закатила глаза и, покачивая бёдрами, медленно покатила коляску прочь. На просевшем подтаявшем снегу за колёсами потянулись наполняющиеся водой следы.

Ненавижу такие приколы. Я сунул руку в карман, чтобы вытащить телефон и позвонить. Тьфу… На мне же пальто из реквизита, а телефон остался в куртке. Только вот где теперь куртка? В трейлере. А трейлер? Нет, ну, ё-моё! Как чуял, не хотел соглашаться. Съёмки — это всегда полная хрень.

Уехать не должны были, там на чердаке свет остался. Значит, они были где-то поблизости. Я внимательно осмотрел длинный двор, ограниченный с двух сторон бесконечными серыми монолитами девятиэтажек, а с третьей — пристройкой некогда знаменитого универсама «Ленинградский».

Никаких телевизионных машин не было видно. Трансформаторная будка, «Газик» защитного цвета, красный «Москвич», бежевая «Победа», очень натурально занесённая обтаявшим и почерневшим снегом, жига и ЛуАЗ. Где его откапали, вообще! Выглядел он, как новенький.

— Алё, тётя-мотя, сказать что ли не можешь⁈ — крикнул я в спину дерзкой девчонке, но она только плечами повела. Змея малолетняя.

Двор был огромным, с потемневшим тающим снегом и куцыми ёлками. Пахло весной… По идее, места здесь на всё хватило бы, но, наверное, решили технику за дом выгнать, чтобы не портить картинку. Ладно…

Я повернулся и быстро пошёл вдоль дома по направлению к пристройке магазина. Сейчас в ней располагались «Азбука вкуса», «Перекрёсток» и ещё куча всего. А раньше был гастроном, дочь директора которого и была похищена в далёком восьмидесятом.

Шагая по мокрому асфальту, я по инерции ещё несколько раз прокрутил мысль об исчезнувшей съёмочной группе и вдруг… Я вдруг понял, что у меня с горлом что-то. Когда разговаривал с молодой «мамашей» показалось, будто что-то не так, но мысли другим были заняты, а сейчас вдруг вспомнил… Простудился что ли? Я поёжился. Пальтишко было не ахти…

Проскочив через квадратную арку в доме, образующую проезд, я оказался с другой стороны жилого дома. С задней стороны магазина стояли два крытых грузовика на разгрузке. Газон и зилок с надписями «Хлеб» и «Рыба». Излишество какое… Для чего это?

У стены магазина были составлены пустые деревянные ящики. Хм… и металлические, «проволочные» для молочных бутылок. Натурально, да. Зачем только? Можно было бы архивные записи найти. Для чего так подробно создавать декорации, если с этой стороны даже и действий никаких не будет? Максимум камера проезд сделает…

В любом случае, съёмочной группы и здесь не было. Я заспешил дальше. Обогнул угол магазина, выходя на Ленинградское шоссе и… охренеть! Охренеть!!! Ну, Сергей Михалыч, ну, продюсер, ну, жук! Денег мало, да? Рейтинги падают и бюджет режут? Ага, я вижу, как режут. От зарплаты жалкие двадцать тысяч отрывают, а тут…

От «Азбуки вкуса» не осталось и следа. Всё переделали. Вчистую! Причём, сделали идеально, до малейших нюансов — и вывеску, и витрины во весь невообразимо-длинный фасад, и неработающие зимой автоматы с газировкой… Блин, такое ощущение, что они даже перестроили всё. Это сколько же бабок в декорации влупили! И, главное, зачем? Это вообще неясно! По сценарию в гастрономе съёмок нет. Зачем это всё нужно было?

Вообще-то, ясно зачем. Чтобы бабло освоить да на карман положить, а тут… Я повернулся и… Телевизионных машин здесь точно не было, зато исторических автомобилей хоть пруд пруди. Парковка перед магазом была забита «Волгами» «Москвичами» и «Жигулями», а также всяческой экзотикой. А по шоссе машины шли настоящим потоком. Что я пропустил? Мы получили бюджет на съёмки блокбастера?

Я прикинул, какие это… деньги… Капец, просто… И вот все эти прохожие, блин, они будто из прошлого сюда попали. И лозунги на домах… Охренеть! Неужто это Михалыч так развернулся? Фигня, нет, конечно. Он бы так не смог. А кто? Пф… Не знаю. Выглядело это всё как настоящее…

Настолько, что у меня снова сердце ёкнуло. На мгновенье даже почудилось, будто я снова в Союзе, а всё что было последние четыре десятка лет — это только наваждение. Как если бы все эти годы жизни мне просто привиделись. Чума, в общем.

Может, у меня случились бред и галлюцинации? Я постоял немного с открытым ртом и побежал обратно. Меня посетила догадка, которую нужно было проверить. Они поставили машины за трансформаторной будкой! Точно! Как я сразу-то недопёр!

Вернувшись во двор, я снова увидел девушку с коляской и… меня будто по голове ударило. Мои ноги! Вернее, одна из них. Я сейчас бежал и не чувствовал боли или неудобств. Я резко присел и задрал левую штанину. Охренеть! Тут же выпрямился и посмотрел по сторонам.

Кто-то мне подсыпал какой-то пакости в кофе. Точно, вкус был кислее, чем обычно. Иначе это и объяснить невозможно. Шутники, блин. Шутники, твою мать! Нога оказалась живой и настоящей. Никакого протеза. Просто нога…

— Девушка! — заорал я и тут же осёкся, потому что вспомнил материалы дела, на основании, которого писался сценарий для сегодняшних съёмок.

Этот кусок в сценарий не вошёл, но я его хорошо помнил. В деле это было. По словам свидетельницы, гуляющей с ребёнком, парень двадцати пяти лет отроду, оказавшийся, как выяснилось в последствии, молодым специалистом, приехавшим в Москву в командировку, вышел из подъезда с кожаным портфелем в руке.

«Где съёмочная группа?» — спросил он. Она ответила, что не знает. Он задал ещё несколько подобных нелепых вопросов, выглядел растерянно и обескураженно. Вскоре во двор въехала белая «Волга» ГАЗ-24.

Из подъезда появился хромой мужчина чуть старше среднего возраста. Как стало известно позже, это был ранее несудимый Толоконников Эдуард Эдуардович. Он выхватил нож, нанёс парню несколько ударов, вырвал из руки портфель и впрыгнул в автомобиль.

Капец… Нет, я понимал, что я не молодой специалист и вообще не молодой. И я чётко осознавал, что всё это полное безумие, особенно живая нога вместо искусственной, и что мне определённо что-то подмешали в кофе. Понимал, но, как говорится, ощущал себя на измене. Или как там… Короче удары ножом мне получать не хотелось…

Я осознавал, что, скорее всего, всё это было полной дичью, глупостью и бредом, не имеющим ничего общего с действительностью, но чувство, будто всё происходит взаправду не оставляло меня, а, напротив, усиливалось. Тем более, что в дальней части двора в этот момент как раз появилась белая «Волга».

ГАЗ, между прочим, двадцать четыре… Как в моём сценарии. Не дожидаясь, когда моя паранойя превратится во что-то ещё более ужасное и, тем более, не дожидаясь, когда мужчина возраста выше среднего начнёт размахивать ножом с целью нанести мне раны, несовместимые с жизнью, я развернулся и забежал в подъезд, бросил портфель в тёмном тамбуре между подъездными дверьми и поднялся по трём ступенькам к лифту.

В этот момент из него выскочил именно тот человек, фото которого я видел в архивном деле. Сам, собственной персоной, тот самый персонаж, которого сегодня должен был изображать я. Японский городовой!

Мне хватило одного мгновения, чтобы узнать глубоко посаженные, горящие ледяным пламенем глаза, крючковатый нос и иссиня-чёрную шевелюру. Сердце оборвалось и тут же начало молотить, как сумасшедшее. Мне резко стало безразлично, видение это, бред или галлюцинация.

Он окинул меня цепким взглядом и, быстро ковыляя мимо, засунул руку в карман короткой импортной куртки. Там, вероятно, лежал выкидной нож. Моего героя… ну, то есть того парня, которого он замочил, этот пират не знал, и интересовал его только портфель…

Да похеру! Сразу, как только он проскочил мимо, я с разворота, со всей молодецкой дури, от всей, практически, души долбанул ему по затылку. Размахнулся, как в замедленной съёмке, отвёл руку до предела назад, и, вложив в удар весь свой вес… хрясь! В затылок!

Мне казалось, что действую я непростительно медленно и бью до ужаса слабо, но бандит молча, не проронив ни звука, рухнул вниз. Он спланировал со ступенек и жёстко приземлился на бетонный пол подъезда. С грохотом. Как кит. Как мешок с картошкой. Двери лифта тут же с шумом закрылись, будто театральный занавес. Антракт…

Времени на размышления не оставалось. Мимоходом я отметил, что Михалыч был неправ, когда говорил, будто я похож на этого урода, и бросился к двери. Я выскочил в тамбур, подобрал портфель, запихнул под левый борт расстёгнутого пальто и выскользнул во двор. «Волга» стояла напротив. Чиркнув взглядом по машине, я с независимым видом двинул вдоль дома к арке, прижимая портфель локтем и придерживая снизу через карман.

Кое-как сдерживая себя, чтобы не побежать, я дошёл до проезда, свернул в проём и… и рванул со всей прыти. Помчался, как говорится, так, что пятки засверкали.

То, что боли в ноге не было, весьма убедительно говорило о воздействии на меня каких-то веществ. Либо… либо ещё кое о чём. Говорило о том, о чём и подумать было дико и странно.

Миновав задний двор гастронома и обогнув его торец, я выскочил на улицу и рванул к автобусной остановке со стоящим на ней тёмно-жёлтым «Икарусом». Нужно было поднажать. От напряжения по бёдрам разлилось жжение, дышать стало тяжело, но опасность, придала сил.

В самый последний момент я вскочил на подножку автобуса, успел схватиться за торчащую посередине трубу поручня, залитого кремовым пластиком, и тут же получил по лопаткам. Задыхаясь и, ртом глотая воздух, я обернулся, глядя в вытянутые эллиптические окошки, ударивших меня дверей, и увидел человека, бегущего к автобусу.

Это был человек, фотографий которого в деле не имелось. Совершенно точно. Но, так же точно было и то, что он принадлежал к банде, похитившей дочь директора гастронома. Вот этого, кстати такого натурального, совершенно советского и даже легендарного гастронома, витрины которого прямо сейчас мелькали за окнами автобуса.

Этого человека минуту назад я видел в той самой «Волге». Поняв, что «Икарус» догнать не удастся, он резко остановился. Высокий, светловолосый, лет сорока… Я успел разглядеть квадратную челюсть и кроссовки.

Постояв мгновенье, он повернулся на сто восемьдесят градусов и рванул обратно. А это могло значить только одно. Сейчас он впрыгнет в машину и помчит за автобусом. И чем это будет чревато лично для меня? Ударами финкой в область печени? Не исключено и даже вполне вероятно.

Я прошёл к заднему окну и, поймав пристальный взгляд старушки в старенькой норковой шапке, уверенно соврал:

— Проездной.

Пассажиров было мало и, кроме неё, внимания на меня никто не обратил. Взявшись за поручни, я уставился в окно. Белой «Волги» на горизонте пока не было. Проехав остановку и, понимая, что чем дальше я уеду, тем меньше шансов остаться незамеченным, когда открылись двери я немедленно выскочил наружу.

На противоположной стороне широкого Ленинградского шоссе виднелся пустырь и недостроенные здания. Быстро добежать до них шансов не было, поэтому я метнулся к двум, стоящим поблизости свечкам семнадцатиэтажек. Добежав, чуть притормозил, осматривая дорогу и увидел её.

«Волга» неслась на всех парах. Я подумал, что возможно, её пассажиры, а их по показаниям девушки с коляской было, кажется, двое, захотят проверить, не вышел ли я на этой остановке. Поэтому, не дожидаясь подтверждения своей догадки, я бросился за угол, потом за другой и понёсся к длиннющему дому, стоящему под углом к шоссе.

Я летел, делая семимильные шаги и надеясь, что мои преследователи не успеют подъехать к выходу из перехода раньше, чем я добегу. Я оказался проворнее. Подбежав к косому дому, я пошёл вдоль здания. Когда сзади послышался звук двигателя, я был у третьего подъезда. Недолго думая, я открыл дверь и нырнул внутрь.

Поднялся на два пролёта и встав так, чтобы не быть увиденным снаружи, посмотрел в окно. Белая волжанка медленно ехала вдоль дома. Бляха-муха, если это был сон или галлюцинация, то, надо сказать, можно было легко обмануться, поскольку видение и реальность ничем не отличались.

Я ущипнул себя за руку, за мягкое место между большим и указательным пальцем и едва не заорал от боли. Почему же тогда нет боли от протеза. Я так бежал, что… Блин… Снова присев и закатав штанину, внимательно изучил свою ногу. Именно, что ногу, а не её металлический заменитель.

Сняв ботинок, я стянул и носок, для верности. Нога выглядела абсолютно живой. Хм… Для чистоты эксперимента я её тоже ущипнул и снова почувствовал боль. Ёлки! Нога была настоящей. Я снова обулся и похлопал себя по карманам.

В правом кармане брюк нашёлся плоский, подвешенный на колечко, ключ от английского замка. На том же колечке болтался дюралевый номерок с выбитым числом сто двадцать восемь. Хм… Сто двадцать восемь.

Во внутреннем кармане пальто оказался паспорт и командировочное удостоверение. Капец! Как так? Я же этого парнишку в сценарий не вводил! Хронометраж не позволил, да и его появление ничего ровным счётом не меняло. Случайный персонаж… Упомянул и только…

Я развернул командировочное. А. П. Жаров, специалист отдела снабжения швейной фабрики «Комсомолка», г. Верхотомск. Да, всё верно, командирован в Москву на шёлковый комбинат имени Розы Люксембург.

Билет на самолёт Москва-Верхотомск на девятое марта. Дата в билете вписана ручкой, год не указан… Я открыл паспорт. СССР, не тяп-ляп… Ага… Опять Жаров, Александр Петрович, первого мая тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения. Постарше меня будет чувачок. Так, прописка… Общага. Улица Мичурина, Верхотомск…

Нет, я всё это уже знал из материалов дела. Вернее, не то, чтобы знал, но читал. Прочитал да забыл. Мозг, разумеется, ничего не забывает и всё хранит внутри себя, так что под воздействием психотропных препаратов может выдавать все детали, тонкости и нюансы, да вот только выглядело это всё максимально правдоподобно. И автобус, и пассажиры, и улица, и транспарант, призывающий выполнить решения съезда…

Будто я действительно оказался там, в далёком восьмидесятом. Даже запах тот же… Весна, бензин и что-то неуловимое, но такое, что ни с чем не спутаешь. Или просто я стал острее чувствовать…

Нужно было поехать домой, лечь в постель и уснуть. А утром всё встало бы на свои места. Тут и к бабке не ходи. А Сергею Михайловичу я просто дам по чайнику, чтоб больше таких приколов не устраивал. Кстати, у этого Жарова бабка жила в том самом доме, вот он и попал под раздачу. Пришёл к бабушке и кранты… Нож в бок…

Я открыл портфель. Там были всё те же пачки денег, что и до начала съёмок. Вынул упаковку десяток, перемотанных бумажной лентой, и провёл большим пальцем по срезу. Сколько здесь всего? Огромные деньжищи. Огромные, да, но они не уберегли дочь директора гастронома от Толоконникова.

Интересно, а если тут кругом всё такое советское, можно расплатиться советскими деньгами? Поразмыслив, я вытянул из пачки красненькую бумажку, поднял к глазам, полюбовался россыпью звёзд, видимых на просвет, и сунул её в карман. Ну, ладно, значит надо ехать домой. А именно — в Химки, то есть нужно было двигать на ту же остановку…

Только, раз уж такое дело, стоило кое-что проверить. Дочь директора гастронома… Блин… если здесь всё такое… настоящее и совпадает с событиями того дня… значит, наверное, в этой реальности должна была существовать и дочь директора гастронома? Наверное, да…

В материалах дела говорилось, что её похититель, тот самый бандос, который замочил случайно нашедшего портфель Жарова, замочил и её. Замочил и исчез с деньгами. Его поймали только через пять лет, когда он пробовал провернуть подобную схему похищения в Ленинграде.

На вопросы следствия он не ответил и подельники его, те, что были в машине, остались неизвестными. Толоконникова расстреляли и на этом всё…

Ладно. Надо было действовать. Я закрыл портфель, выглянул в окно, удостоверился, что во дворе чисто, поправил цигейковую шапку и, спустившись вниз, вышел из подъезда. И первое, что увидел, была белая «Волга», возвращающаяся во двор.

2. Волга-Волга

Эпическая сила! Откуда она взялась, «Волга» эта⁈ Круги они решили наматывать? Раздумывать было некогда. Нужно было выскочить на людное место, а машина резко ускорилась. Ясно, что они увидели меня. Во дворе, как на зло, не было ни одного человека.

Я почти добежал до угла дома, когда преследователи поравнялись со мной и резко затормозили. Хлопнули дверки.

— Эй, парень! — закричали сзади, но я нёсся вперёд, не оглядываясь.

Хрен с ними, с деньгами, надо было бросать портфель и стараться уйти. Ясно же, что им был нужен не я, а бабки, хотя, за удар по затылку Толоконников наверняка хотел рассчитаться. Правда, пока они не получили деньги, заложница, по идее, оставалась бы живой, а вот заграбастав свой выкуп, могли сразу её ликвидировать, что они в действительности и сделали, судя по материалам следствия.

Но можно было бы позвонить её отцу и в милицию, чтобы быстро освободить девушку. Я вполне мог успеть, вот только адреса того места, где её держат, не знал. Знал только, что она в частном доме в Путилково. В деревне Путилково. Адрес в деле, разумеется, был, но я его не помнил. Зато, как выглядел дом, помнил довольно хорошо. Фотография заброшенной деревянной избы в деле имелась. И не одна даже. Фотографий было много, в том числе совершенно жутких…

Оставалась буквально пара шагов до угла здания и там уже… О-па! Завернув за угол, я буквально налетел на жёлтый милицейский уазик. Место, хоть и было проходным, казалось безлюдным и даже укромным, так что встретить здесь милицию оказалось настоящим чудом.

Старлей и сержант, нависшие над человеком, прижавшимся к борту машины и выглядевшим нетрезвым и несвежим, резко обернулись в мою сторону.

— Товарищ старший лейтенант! — тут же закричал я.

Топот шагов за моей спиной немедленно стих.

— Вот они! Те самые!

Старлей нахмурился. Бросил короткий взгляд на подвыпившего дядьку и внимательно посмотрел на меня.

— Парень, тебе чего?

Я, переводя дух, обернулся назад и показал рукой на преследователей.

— Это преступники! Они человека похитили!

Здесь, на краю Москвы, где и снег ещё не растаял, и где между огромными домами раскинулись не менее огромные просторы, подобные восклицания казались неправдоподобными и нелепыми. Где СССР и где похищения! Книжек видать юнец начитался.

Я понимал, что патрульных к делу притянуть проблематично, но нужно было что-то делать. Двери белой «Волги» снова захлопали. Взревел мотор, и машина быстро покатила в сторону соседнего дома, такого же длинного и тоже стоящего под углом к Ленинградскому шоссе.

— Ты тоже пьяный или как? — сердито и одновременно равнодушно спросил старший лейтенант.

Сержант, не глядя в мою сторону, продолжал хлопать по карманам мужика, похожего на бомжа.

— Я в подъезде их разговор подслушал, — импровизировал я, поскольку на объяснения того, откуда я в действительности знаю подробности преступления, времени не было. — Случайно. Они выкуп получили за похищение дочери директора гастронома. Поэтому и погнались за мной.

— Зачем за тобой-то? — хмыкнул старлей. — Чтобы убить? Документики покажи.

— Наверное…

Он криво усмехнулся и взяв паспорт, внимательно его изучил. Смерив меня с головы до ног недоверчивым взглядом, уточнил:

— Что в Москве делаешь?

— Бабушку навещаю.

Он снова хмыкнул, глянув на портфель в моей руке.

— Сколько у них денег? — спросил он, возвращая паспорт.

— Сумму не знаю, но они говорили про «дипломат». Типа, «дипломат» с деньгами.

Старлей с сержантом переглянулись.

— Поехали, проверим, — кивнул сержант.

Голос у него был низкий, скрипучий, как железом по железу.

— Этого брать? — показал он на пьяницу.

Старлей только рукой махнул.

— А этого? — спросил сержант, показывая на меня.

— Нет! Я данные запомнил, если что. Давай за руль! Сами разберёмся.

Стартёр несколько секунд потарахтел, прежде чем схватился двигатель, и тут же взвыла сирена. «Козёл» сорвался с места и полетел вслед успевшей умчать довольно далеко «Волге». Да, судя по тому, что менты оказались похожими на джентльменов удачи из каких-нибудь девяностых, версию с бредом и галлюцинациями отметать было рановато.

Тем не менее, бред это был или не бред, но я видел фотографии того, что Толоконников сделал с девушкой. А значит… надо было идти в уголовный розыск, но время было не на стороне жертвы. Боюсь, объяснения могли бы затянуться. Стало быть, нужно было мчаться в другое место. Тем более, оно было недалеко.

Со всей дури я побежал обратно к универсаму. Выбежал на улицу и понёсся по тротуару, наслаждаясь давно забытым чувством лёгкости. Ноги и дыхалка работали, как у молодого. Будто не было миллионов выкуренных сигарет и цистерн выпитой за эти годы беленькой.

Удивительное дело, ритм столицы, спешащие по мокрому асфальту прохожие, летящие автомобили и свежий, несущий аромат наступающей весны ветер, вплетались в ритм моего бега и придавали мне сил и бодрости. Давно я не чувствовал себя таким энергичным и решительным.

Через несколько минут я подбежал к «Ленинградскому». Влетел внутрь, чуть не сбив пожилую даму, которую и бабулькой-то назвать язык не повернётся. Профессорша, не иначе.

— Молодой человек! — укоризненно подняла она брови.

— Простите, — улыбнулся я, останавливаясь и оглядывая грандиозный универсам. Надо было сообразить, куда двигаться дальше. Вероятно, нужно было двигать в тот или другой конец. Я пошёл быстрым шагом мимо стендов с продуктами в сторону большой таблички с надписью «Мясные консервы», колышущейся под потолком чуть дальше точно такой же вывески с рыбными консервами. Проталкиваясь сквозь очередь за колбасой, я дошёл до конца.

— Эй! — окликнула меня строгая пышнотелая продавщица в белом халате и чепце, когда я подошел к двери обозначенной, как служебное помещение — Куда⁈

— К Кофману! — не задумываясь, выпалил я.

— Якова Михайловича нет! — сердито ответила она. — И сегодня не будет.

— Его нет или он не принимает? Это очень важно! Я по семейному вопросу!

— Нет его! — повторила она, будто отгоняя назойливую муху.

— Я всё-таки гляну, — кивнул я и нажал на дверную ручку.

— Да что это такое! Вова! Иди скорее!

Не дожидаясь появления Вовы, я заскочил в тёмный коридор и побежал, выискивая табличку с именем заведующего. Ага, вот и она, нашёл быстро. Я без стука толкнул дверь и ворвался в кабинет. Но Кофмана там не оказалось, кабинет был пуст. Правда, очень недолго. Тут же нарисовался крепкий дядечка, а за ним появились два пропитых грузчика в синих халатах.

— Ты кто такой? — с угрозой в голосе спросил, по всей видимости, тот самый Вова.

— Вова, где шеф? — уверенно перевёл я разговор в нужное мне русло. — Знаешь его домашний номер? Звони!

На шум подбежали тётушки с циничными лицами товароведов и бухгалтеров.

— Где Яков Михайлович⁈ — повысил я голос. — У меня важная и срочная информация!

Сначала повисла короткая пауза, заполненная недоумёнными переглядываниями, а потом трудовой коллектив пришёл к единогласному решению, о выдворении меня из служебных помещений. Почти к единогласному. Одна из участниц этого импровизированного собрания всё же решила сделать звонок шефу, но не дозвонилась.

А дальше всё пошло почти по Ильфу и Петрову. После непродолжительной гражданской панихиды тело было предано земле. Впрочем, меня, как Паниковского не бросали, а просто вывели из закромов родины.

Оказавшись на широком тротуаре, я бросился в сторону проезжей части. Мимо припаркованных авто и мимо прохожих, спешащих в универсам и из универсама. Обогнув засыпанный подтаявшим снегом газон, я оказался на краю и поднял руку.

Москвичата и жигулята, волжанки и МАЗы, «Кубани» и рафики, ЛиАЗы и ЛАЗы. Машин было много! Железный поток! Конечно, не так много, как пару часов назад, когда я ехал на съёмки, маринуясь в пробках, но и не мало. И, главное, все эти «средства передвижения», за редким исключением, были созданы во второй экономике мира. То есть тут, у нас, в Союзе.

Я поднял руку, но желающих остановиться не нашлось. Машины неслись на приличной скорости. Поток уходил в сторону Химок, и я с трудом подавил соблазн отправиться-таки домой и выбросить весь этот бред из головы. Такси не попадалось и частников, желающих срубить троячок тоже. Я простоял несколько минут, разглядывая кучи песка и подъёмные краны на противоположной стороне шоссе и решил перебраться туда.

Проскочил по подземному переходу, поднял руку и сразу поймал санитарную «буханку». За пятнадцать минут и три рубля домчался до Грузинского вала. В доме прямо напротив Белорусского вокзала проживал Кофман. Дом двадцать восемь дробь сорок пять, квартира двадцать восемь. Эта инфа отчётливо врезалась в память. Да только дома Кофмана тоже не оказалось. Ни его самого, ни его жены.

Твою мать! Куда ты делся-то, дядя Яша? В деле об этом ничего не сказано, а вот в сценарии, взволнованный родитель вышагивал по квартире. Постояв и потрезвонив, я вынужден был распрощаться с идей сообщить отцу похищенной девушки место её нахождения…

Я сунул в карман ещё несколько купюр и метнулся на вокзал. Затолкал в ячейку камеры хранения портфель. Предварительно, чтобы раздобыть пятнашку, пришлось купить пирожок с мясом. Пока я валандался с поисками отца похищенной, прошёл почти час, и это было совсем нехорошо. Надо было позвонить в справочную, узнать телефон и тогда не пришлось бы терять время на эту поездку…

Так что, глотая на ходу куски теста, я стремглав бросился на площадь и впрыгнул в салатовую «Волгу» с зелёным огоньком.

— Деревня Путилково, — выпалил я.

— Червонец, — невозмутимо объявил цену водила в берете, отдалённо похожий на Папанова.

— Нужно будет подождать и привезти обратно, — дополнил я информацию о маршруте.

— Четвертной.

— Не слишком ли круто? — удивился я. — Туда пятёрка от силы, если по счётчику.

Ну, сколько там, километров двадцать от силы, даже если по двадцать копеек… Но водитель не удостоил меня ответом. Вместо этого он вытащил из бардачка «Советский спорт», развернул и сделал вид, что углубился в чтение. Какого хрена! Деньги же, всё равно, не мои, так зачем торговаться, когда и так кучу времени потерял.

— Ладно, поехали, вот червонец, — сказал я, протягивая красненькую. — Остальные на обратном пути.

Водитель неохотно свернул газету, взял купюру и убрал в карман. Он повернулся ко мне и внимательно, с интересом меня рассмотрел.

— Адрес есть какой-то?

— Я покажу, поехали, — кивнул я и добавил, — шеф.

Он хмыкнул, повернул ключ в замке и взял переговорное устройство на спиральном, как у телефона проводе.

— Диспетчер! Диспетчер!

— Слушаю! — раздался искажённый радиосвязью женский голос, деловой и задорный.

— Сто семнадцатый борт. Еду в деревню Путилково от Белорусского вокзала.

— Поняла, Антон Семёныч.

Он прицепил свою говорилку на панель и нажал на газ.

— Газета свежая? — поинтересовался я.

— Вчерашняя.

— Можно?

Он пожал плечами.

Я взял её и развернул. «Советский спорт». Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Орган комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР и ВЦСПС. Шестое марта тысяча девятьсот восьмидесятого года. Четверг. Цена две копейки.

Ну что же, всё верно. Преступление совершено в пятницу седьмого марта. Я вздохнул. Наваждение не заканчивалось, а, наоборот, становилось всё более правдоподобным и явственным, приобретало всё больше подтверждений тому, что вокруг меня не иллюзия, а реальная жизнь.

Я пробежал глазами заголовки на первой полосе. «Контуры роста», «Не та игра», «Кубок СССР»… «Шахтёр» в одной восьмой финала… М-да… Нет, я конечно понимаю, что такое невозможно, но всё-таки… Я сложил газету и уставился в окно на кипучую и бодрую жизнь советских жителей, москвичей и гостей столицы…

Сколько раз я говорил себе, что, если бы вернулся в прошлое, такого бы наделал! О-го-го, в общем… Ну, вот, тебе и карты в руки. Делай, бляха-муха! Только я — не я, а Александр Жаров, молодой специалист, случайно, можно сказать, оставшийся в живых.

— Можете, пожалуйста, радио включить?

Водитель, молча и не глядя на меня, повернул ручку приёмника.

Остановите музыку остановите музыку

Прошу вас я, прошу вас я.

С другим танцует девушка моя…

Тынис Мяги… Я вздохнул. Водитель глянул с интересом, но промолчал.

— Ну, куда теперь? — спросил таксист, сворачивая на указатель.

« Напряжённую производственную программу разработал штаб по проведению коммунистического субботника на Ереванском камвольном комбинате…» — бубнило радио.

— Сейчас посмотрим, — хмуро кивнул я. — У нас оплачено кругосветное путешествие, насколько я понимаю. Так что проедем по улицам и посмотрим. Я чисто визуально дом помню, а где именно стоит — нет.

— Ты что, не знаешь, куда ехать? — недовольно воскликнул он. — Я тут крутиться не буду. Вон там вообще дорогу развезло. Разворачиваюсь назад.

— Но тогда остаток суммы останется у меня. Задача-то не выполнена.

Я сказал это уверенно, как что-то само собой разумеющеюся, и водила проглотил, ничего не ответил, хотя явно хотел.

— Вон туда, правее, где дома подряд стоят.

— По Путилковскому шоссе?

— Да-да, по шоссе. По Путилковскому. Не гоните, потихоньку езжайте.

Я ни разу в жизни здесь не был и теперь крутил головой вправо и влево, разглядывая дома и заваленные подтаявшим снегом палисадники.

« Светлым весенним праздником называют восьмое марта — Международный женский день. Особую торжественность ему придаёт сегодня то, что он отмечается в канун сто десятой годовщины со дня рождения Владимира Ильича Ленина…»

Да, завтра восьмое. Мне поздравлять некого, да и в моём мире ещё только двадцать третье февраля отметили, а вот у Сани Жарова бабушка в Москве. Да и сам он, судя по отметке в паспорте совсем недавно ещё проживал вместе с ней на одной, так сказать, жилплощади.

— Помедленнее, пожалуйста.

— Слышь, паренёк, думаешь я до утра буду с тобой кататься? — нахмурился таксист, вырубая счётчик на четырёх рублях пятидесяти копейках.

Двадцатка на карман, нормально так.

«Продолжительными аплодисментами встретили собравшиеся товарищей Гришина, Тихонова, Устинова, Черненко…»

Водила повернул налево, двигая по главной.

— Погодите, вон там ещё кусочек.

— Ты посмотри, какая там дорога. Я там не проеду вообще.

— Туда-туда! Придётся же возвращаться, если сейчас не проверим.

Он неохотно остановился, сдал назад, выкрутил баранку и повернул на отшиб с тремя, стоящими далеко друг от друга домами.

— Да там вообще хибары какие-то. В них и не живёт никто. Заброшенные они.

— Вот и посмотрим.

— Короче так, сынок, — резко сказал он и по голосу стало ясно, что терпение подошло к пределу. — Ещё десять минут катаемся, и я возвращаюсь. Мне твои поиски не упёрлись никуда. Вникаешь?

— Поезжайте! — показал я вперёд.

Дом, где держали девчонку, был действительно заброшенным, и в нём никто не жил. Так что, вполне могло быть, что он примостился именно в этом медвежьем углу…

— Там рухлядь вообще, не видишь что ли?

— Поехали, товарищ начальник, поехали. Я ещё пятёрочку сверху накину.

Таксист смачно выматерился, но направил тачку в широкую чёрную лужу. В этой части улицы обочины заросли кустарником, и дома было плохо видно даже сейчас, когда листьев на ветках, естественно, не было.

Машина кралась медленно, объезжая ямы и переваливаясь через кочки. Мы проехали мимо первого, дома, потом — мимо второго и направились к третьему. Всё было не так, как надо и… вдруг…

— Стоп! Это он!

Тот самый дом. Сомнений не было. В мозгу всплыло изображение с фотокарточки. Всплыло, и совпало с тем, что я видел в настоящий момент. Стопроцентное попадание. Две картинки наложились одна на другую и соединились.

— Точно? — удивился таксист.

— Абсолютно. Глушить мотор и отдать концы. Ждите здесь, я скоро вернусь, причём вернусь не с пустыми руками, а с премией!

Если девчонка ещё здесь и с ней ничего не случилось, конечно же.

Я выскочил из машины и подбежал к ветхому покосившемуся забору, заросшему клёнами с перезимовавшими вертолётиками семян. Калитка была закрыта на замок. Снег был вытоптан, а рядом виднелось много следов. Уже оплывших и протаявших, но тем не менее, благодаря им мои собственные не так бросались в глаза.

Аккуратно ступая в снег, я пошёл вдоль ограды и уткнулся в место, где можно было пролезть внутрь. Одна секция забора завалилась, открывая проход. Я потянул на себя завалившуюся часть ограждения и, практически уронив её в снег, забрался на поваленный штакетник и оказался во дворе накренившейся и почерневшей избушки.

В два шага подскочил к крылечку и толкнул дверь. Она зашевелилась, но не поддалась. Тогда мне пришлось поднажать плечом, а потом и просто ударить этим же самым инструментом. Дверь застонала и, не выдержав моего натиска, жалобно скрипнув, распахнулась.

Я оказался сразу в просторной, холодной комнате. Пройдя на середину, я позвал:

— Элла…

Никто не ответил. Ошибки быть не могло, дом был тем же самым. Я хорошо помнил фотографии, приобщённые к делу.

— Элла, не бойся! — воскликнул я громче. — Всё закончилось, сейчас домой поедем!

Переминаясь посреди комнаты, я высматривал люк, ведущий в подпол. Да где же он… Я покрутился, разглядывая пол и, присев на корточки, потянул за край рогожи, брошенной недалеко от окна. Точно, люк оказался под ней. Отбросив рогожу в сторону, я потянулся к люку.

Мимоходом глянул в грязное закопчённое оконце. Такси стояло на месте, отсвечивая зелёным огоньком. Лишь бы не появилась белая «Волга», иначе ситуация грозила мгновенно выйти из-под контроля.

Я отодвинул задвижку, потянул за кольцо и приподнял тяжёлую крышку.

— Элла, ты здесь? Эй! Сейчас я тебя освобожу. Элла, отзовись!

Но в ответ не раздавалось ни звука. У меня даже фонарика не было. Я наклонился над ямой и попытался рассмотреть, что было там внизу. Через минуту глаза начали различать некоторые детали, и я увидел тело, распростёртое на земляном полу погреба.

— Элла! — закричал я, и в голове промелькнула мысль, от которой меня даже в жар бросило.

Не успел!!! Толоконников меня опередил! Твою мать! Но нет, мне показалось, что я увидел небольшое шевеленье. И в этот момент за окнами раздался звук подъезжающего автомобиля…

3. Домой, товарищ!

3. Домой, товарищ!

Не надо было тратить время на поиски Кофмана! Лучше бы сразу сюда поехал!

— Элла! — заорал я. — Давай скорее! Приходи в себя! Нужно торопиться! Ты там живая⁈ Очнись, твою мать! Очнись!

Из «Волги» вышли два человека и подошли к такси. В окно было хорошо всё видно. Я отошёл, опустился на колени и наклонился над люком. Снизу на меня смотрела испуганная девчонка. Теперь она стояла и мне было неплохо её видно.

— Ты кто такой? — хрипло произнесла она.

— Ангел хранитель! Давай скорее руку!

— Какой ещё хранитель! — сердито воскликнула заложница. — Мой отец деньги заплатит, и меня выпустят отсюда.

Дура малолетняя! Я вскочил и метнувшись к стене, подхватил стул, бросился к двери, закрыл её поплотнее и подпёр стулом, уперев его под ручкой. Надолго его не хватит, но хотя бы чуточку времени выиграть.

— Элла, давай руку! Они тебя убьют. Им не нужны свидетели. Получат бабки, а тебя… Давай скорее!

С улицы донеслись голоса. Я поднялся и глянул в окно. Разговор шёл на повышенных тонах. Толоконников лез в открытую дверью такси и, кажется, пытался вытащить водителя наружу. Блин! Подставил я водилу.

— Да вылезешь ты или нет⁈ — взорвался я. — Из-за тебя ни в чём не повинного человека сейчас ухлопают! Давай!

Я снова посмотрел в окно. Калитка отворилась. В ней показался светловолосый чувак в кроссовках, тот самый что бежал за мной к остановке. Он бросил взгляд на дом, но не пошёл дальше, а, наоборот, вернулся на улицу.

— Быстро, твою мать! — гаркнул я, склоняясь над дырой в полу.

Девчонка прикусила нижнюю губу и протянула руку вверх. Лестницы поблизости не было поэтому я лёг на пол и обхватил её запястье.

— Держись за руку! Крепче! Сейчас я тебя дёрну, а ты хватайся второй рукой за край! Помогай мне!

— Разве ж так руку предлагают?

— Что? — опешил я.

— А сердце?

— Потом скажешь, ладно? Готова?

— Стоит быть похищенной, чтобы получить предложение руки и сердца?

Бестолочь! Я потянул её наверх. Она оказалась худенькой и лёгкой, как пушинка. Тем не менее пришлось немного повозиться, прежде чем я смог вытащить её наружу. Чумазая, бледная, перепуганная, замёрзшая — смотреть было страшно. А глаза… не глаза, а глазищи, огромные чёрные, зарёванные. И ещё ресницы, длинные и пушистые. Больше ничего и не запомнил поначалу.

Из-за окна доносились крики. Сквозь редкий штакетник забора я увидел Толоконникова. Он стоял на коленях в грязи и держался за перебитую руку, а таксист отчаянно размахивал монтировкой. Блондин в кроссовках и ещё один бандос кавказского вида с ножом в руке наседали на него с двух сторон.

Я подбежал к противоположной стене комнаты и открыл окно.

— Вылезай, быстро! Беги туда, перелезь через забор и лети на всех парах. Держись в стороне от дороги. Как только увидишь телефон-автомат, вызывай полицию! То есть милицию! Поняла?

Она молча покрутила головой.

— Что непонятно? — нетерпеливо воскликнул я.

— Зачем мне бежать, если отец заплатит выкуп?

— Затем, что вот они сейчас пытаются убрать свидетеля, посмотри в окно. Думаешь, они оставят в живых тебя? Сейчас некогда разговаривать, я потом всё объясню. Давай милая, поторапливайся. Под лежачий камень мы всегда успеем, да? Скоро всё кончится. Беги, как заяц!

Она выбралась в окно, а я поднял, лежащую на полу у печки ржавую кочергу и убрал стул от двери. Надо было идти на выручку таксисту, принявшему удар на себя. Я вылетел из дома, как метеор.. Спасибо за открытую калитку.

Меня распирали гнев и злоба. В такие мгновенья я за себя не отвечал. Вкус этого дела мне был знаком. Бандосы и ойкнуть не успели, как кочерга прилетела по хребтине армянину, или кто он там был.

Пока блондинчик только поворачивался в мою сторону, херак, я вытянул по спине чувака с ножом. Он охнул, резко обернулся и тут же получил по руке с зажатой в кулаке финкой.

— Хватай пацана! — зарычал Толоконников. — Это же он! Тот самый!

Сам он попытался подняться на ноги, но тут же получил ногой в ухо от водилы и рухнул в снежное крошево. Армянин тихо выл, придерживая повисшую плетью руку. Оставался блондин. Рожа у него была хищная, острый нос и широкие, туго обтянутые кожей скулы.

Он сплюнул сквозь зубы, блеснув золотой фиксой, и, переводя взгляд с меня на водителя, вынул из кармана перо. Щёлк — вылетело быстрое, как ртуть лезвие. Таксист в беретке и с монтировкой был сейчас вылитым Папановым из «Бриллиантовой руки» из сцены на автомойке.

У вас ус отклеился…

Мы надвигались с двух сторон, и блондин отступил, держа руку с пером впереди себя и переводя её слева направо, направляя то на таксиста, то на меня. Шаг за шагом он пятился к своей машине.

— Обходи с фланга! — скомандовал я, поскольку водительская дверь, куда сдвигался противник, была со стороны моего напарника.

Но напарник не торопился исполнять команду и ввязываться в новое сражение.

— Обходи! Уйдёт гад!

Водитель не ответил, и блондин неожиданно прытко отскочил назад. Я рванул к нему, но он, собака, поднажал и успел заскочить в машину и захлопнуть дверь. На неё тут же обрушилась моя кочерга, превращая стекло в алмазную россыпь, блеснувшую в лучах вечернего солнца.

Взревел мотор, машина дёрнулась и рванула назад, а кочерга саданула по толстому, не то, что нынче, металлу капота. Собственно, и всё. Блондин ракетой попёр назад, резко тормознул, эффектно разворачиваясь, как на ралли и, ударив по газам помчал по Путилковскому шоссе.

— Семён Семёныч! — в сердцах высказал я. — Упустили собаку!

— Ну, ты меня и втравил, пацанчик, — замотал головой таксист. — Только я не Семён, а Антон Семёныч.

— Да, слышал, как диспетчер вас величал, — кивнул я. — Спасибо за содействие.

— Спасибо? Да ты со мной не расплатишься теперь. Из-за чего, вообще-то, сыр-бор?

— Бандиты это. Надо их в милицию везти.

Армянин, тем временем, пришёл в себя от первого шока и, придерживая руку, семенил в сторону леса. Да и Толоконников начал оживать. Я кинулся вдогонку и с налёта, пнув по ноге, подсёк беглеца, заставив упасть на руку.

— А-а-а!!! — завыл он.

— Верёвка есть? — крикнул я.

— В Греции всё есть. Точно в ментовку их надо?

— Ну, а куда ещё? Они с ножом на вас напали? Напали. Значит…

— Не надо в милицию! — раздался вдруг робкий девичий голос от калитки.

Мы с «Папановым» резко обернулись. У забора стояла Элла Кофман, похищенная дочка директора универсама.

— Ты почему не убежала⁈ — напустился на неё я.

— Надо их к папе отвезти. Он сам разберётся.

— А это кто? — выкатил глаза водила.

— Та, которую мы тут с вами спасали от бандитов. Ты почему не послушалась?

— Так вы же победили…

Победили, твою мать…

Верёвка у таксиста действительно нашлась. И отмудоханные похитители были размещены в багажнике и на заднем сиденьи. Толоконников пошёл в багажник, а армянин — в салон. Девушка села вперёд, а я уселся рядом с задержанным. Кочерга осталась со мной.

Таксист, вникнув в ситуацию, сначала категорически не желал везти бандосов никуда, кроме милиции, но Элла настаивала. Я, честно говоря, тоже полагал, что нужно отдать покалеченных похитителей в руки властей, но, когда заложница озвучила сумму вознаграждения, Антон Семёныч резко изменил точку зрения, и я остался в меньшинстве.

После некоторых размышлений я подумал, что, возможно, так действительно будет лучше. Судя по количеству денег в портфеле, дела у Якова Кофмана шли неплохо и не исключено, что он имел собственную гвардию, способную проводить силовые действия. Сочувствия к Толоконникову и его подельникам я не испытывал, хорошо помня дело похищенной девушки и того, что он с ней сделал, прежде чем лишить жизни.

Таким, как он, на мой сугубо непрофессиональный взгляд, не стоило коптить небо. А в суде все его злодеяния ещё и доказать надо. С другой стороны, если Яков Кофман не располагает возможностями для осуществления возмездия, тогда точно нужно обращаться в полицию. Ну, то есть, куда следует.

Но в этом случае пришлось бы набуробить горы вранья о том, как я подслушал разговоры преступников, нашёл портфель и решил освободить заложницу. При этом могло возникнуть множество неувязок, как, например, вопрос о том, почему я сразу не помчался в милицию и тому подобное. Кофману, конечно, тоже пришлось бы врать, но это было проще.

В общем, мы поехали к папе девочки.

— Только ещё час назад его дома не было, — с сомнением сказал я. — И на работе тоже. Я и там, и там был.

— Не было дома? — насторожилась девушка, поворачиваясь ко мне. — А как вы узнали адрес?

А она красотка. Если отмыть да дать отдохнуть, стала бы настоящей звездой. Глазищи — это что-то с чем-то. Вспомнился «Айвенго».

— В справочном бюро узнал.

— А-а-а, — протянула она. — Грузинский вал дали?

— Ну, да…

— Нет, мы на Патриарших живём. Надо туда ехать.

— Надо сначала позвонить твоему папе, — ответил я, — и предупредить, что у нас тут живые трофеи имеются.

Мы остановились у таксофона. Двушки не было ни у меня, ни у Эллы.

— Держите, — недовольно протянул две копейки таксист. — С вами расход один.

Я хмыкнул. Девушка зашла в кабину, сняла тяжёлую карболитовую трубку и опустила монетку в узкую прорезь автомата. Набрала номер. Ответили сразу.

— Пап, это я…

На том конце раздался возбуждённый голос. Мне даже на расстоянии слышно было.

— Нет, меня освободили. Тут парень какой-то и таксист… Да, цела… Не знаю… Нет, не похоже. Да нет же, они отделали тех, кто… ну, тех, кто похитил. Связали и засунули в машину. Они спрашивают, куда везти бандитов… Не знаю… Про деньги не знаю…

— Деньги в камере хранения на вокзале, — сказал я.

Она повторила.

— Куда-куда? — нахмурилась Элла. — Да, припоминаю, но скажи адрес. Хорошо… Да, я всё поняла.

Минут через двадцать мы заехали на территорию овощной базы. Внутри просторной, огороженной железобетонными плитами площадки стояло две «Волги» и одна «буханка». К нам направился нестарый подтянутый человек. Совершенно лысый, с тёмными кругами под глазами, глубокими морщинами и иссиня-чёрным подбородком. Тише, Маша, я Котовский.

Он шёл быстро и энергично. Элла выскочила из машины и бросилась к нему. Они обнялись, и она заплакала. Вообще, держалась она молодцом, я и не ожидал даже. Советская закалка, не иначе. Я тоже вышел из машины.

— Вот, — всхлипнула героиня сегодняшней телепрограммы, — это он, который меня освободил.

Кофман смерил меня взглядом.

— Деньги у тебя? — спросил он.

— На Белорусском вокзале, в камере хранения.

— Хорошо, сейчас поедешь с моим человеком и привезёшь.

— Не вопрос, отдам ему там и всё.

— Нет, не всё, — заявил он тоном человека, привыкшего командовать.

Я хмыкнул. Только мне его привычки по барабану.

— Там вся сумма?

— Почти, — пожал я плечами. — Пятьсот рублей обещано Антону Семёновичу, таксисту. Он случайно в это дело попал, но не растерялся и обезвредил главного негодяя. Он в багажнике, кстати. И так, по мелочи, разменять надо было на камеру хранения, на попутке проехать. Накладные расходы, одним словом.

Завмаг кивнул своим людям, четверым крепким молодчикам, стоявшим за ним, и те подошли к такси сзади. Из машины вышел таксист и открыл багажник ключом. И в тот же миг Толоконников, как освобождённая пружина, как бешеный зверь, почуявший неминуемую гибель, рванул вперёд, но тут же получил боковой в челюсть от одного из парней. И рухнул в чёрную разъезженную жижу.

— Берите этого и второго, — нахмурился босс. — В уазик обоих.

— Ещё третий был, — сказал я, — но ему удалось скрыться.

— Давайте, рассказывайте всё по порядку.

Ну, я и рассказал свою легенду. Случайно услышал разговор двух бандитов в подъезде, когда шёл к бабушке. Поднялся, взял портфель, спустился вниз, вырубил одного, второй, видать сверху пешком шёл. Ну, а дальше примерно, всё, как было на самом деле, включая погоню, патрульных ментов, поиски самого Кофмана и поездку в Путилково.

Таксист пристально на меня смотрел, но не перебивал. Ему явно хотелось поскорее отсюда отчалить, так что небольшие несоответствия в моём рассказе тому, как мы в действительности искали дом, он не прокомментировал.

— А зачем портфель взял? — нахмурился Кофман. — Поживиться хотел? Это же мою дочь под удар ставило.

— Наоборот, — пожал я плечами. — Когда деньги оказались бы у них, им уже незачем было сохранять Элле жизнь. А так, пока денег не было, они держали бы её живой. Они же не знали, кто именно взял деньги и были ли они на самом деле. А почему, кстати, ваших людей там не было?

Он глянул на своих парней, но не ответил.

— Ладно, — кивнул он, помолчав немного. — Женя и Артём, поезжайте с… как тебя, кстати?

— Э-э-э… Александр.

— Вот, поезжайте с Александром на вокзал, возьмите портфель из камеры хранения и привезите его ко мне. И портфель и Александра.

— Сюда?

— Нет, домой, — ответила Элла за своего отца. — Домой к нам привезите.

— Элла!

— Нет, папа, мы должны его принять дома, он меня спас. Жизнью рисковал.

Кофман посмотрел на дочь, потом на меня.

— Вы раньше были знакомы?

— Нет, — мотнул я головой. — Я не настаиваю на приглашении. Отдам портфель и на этом распрощаемся. Ваш человек проверит, что деньги на месте и…

— Нет, — притопнула ножкой бывшая заложница. — Вы должны обязательно быть у нас сегодня же.

— Ну, ладно, — усмехнулся я. — Раз должен, почему бы и нет.

— Решено, — кивнул Кофман и повернулся к таксисту. — Большое спасибо, Антон Семёнович, за помощь. Я искренне вам признателен.

Он вытащил из кармана тонкого импортного пальто с коротким ворсом пухлый портмоне и, раскрыв, отсчитал пятнадцать сотенных бумажек.

— Пожалуйста, пусть сегодняшнее происшествие останется между нами.

— Так мне же диспетчеру… — обескураженно начал «Папанов».

— Ну, вы уж придумайте что-нибудь. Только наши тайны не выдавайте, хорошо? Мы этот вопрос решим по-своему, по-семейному. Вы поймите, зачем нам огласка, бессмысленная трата времени, слухи… Да? Мы понимаем друг друга?

Судя по тому, что водила не сводил глаз с пятнадцати сотенных, они друг друга понимали.

— Ну…

— Вот и отлично, — резюмировал Кофман, протягивая деньги.

— Ладно, вопросов нет, — крякнул таксист. — Были, да кончились.

Я сел в машину с двумя громилами и поехал на вокзал. Забрал портфель и передал своим сопровождающим, а потом вместе с ними отправился на Патрики. Честно говоря, вопросы о том, где я и кто я в этой суматохе отступили на задний план и даже не возникали. А теперь вот снова встали, в полный рост, так сказать.

То, что со мной происходило сегодня никаким сном, никаким дурманом не объяснялось. Это вообще никак не объяснялось. Материя, как говорится, есть объективная реальность, данная нам в ощущении… М-да… А если это всё надолго? Или, например, навсегда? Я даже и не знал, что думать…

Квартира Кофманов была обставлена роскошно. И сама квартира роскошная, и обстановка. Антикварная мебель, картины, паркет, богатые портьеры. Вычурность не в моём вкусе, но стоимость всего прямо бросалась в глаза.

— Проходите, молодые люди, — приветливо улыбнулась яркая черноволосая дама, открывая дверь. — Я Эллочкина мама, Ада Григорьевна.

— Очень приятно, — кивнул я. — Я Александр… э-э-э… Жаров… С наступающим вас.

Ну вот, я и назвался чужим именем. В прихожую вышел и отец Эллочки.

— Порядок? — настороженно спросил он у парней.

— Да, вроде, — ответил один из них и протянул портфель.

— Ада, проводи гостя в гостиную, а вы подождите в машине пока.

Парни тут же вышли, а я двинулся за Адой Григорьевной.

— Как Элла себя чувствует? — спросил я. — С ней всё в порядке?

— Да-да, к счастью, всё в порядке. Только что доктор ушёл. Он её осматривал. Она так вымотана и потрясена, что уже уснула. Это такой ужас и кошмар, что просто не укладывается в голове. Я до сих пор осознать произошедшее не могу. Вы даже не представляете, через что мы все прошли. Врач посоветовал ей несколько дней оставаться в полном покое.

— Думаю, вам этот совет тоже не помешает, — понимающе улыбнулся я. — Я не планировал вас беспокоить, но ваш супруг настоял.

— Что вы, Александр, какое же это беспокойство.

— Это я настояла, — раздался дерзкий и немного хриплый голос от двери.

— Эллочка, ты зачем поднялась? Тебе же доктор…

— Да всё нормально, мама. Подростковая психика очень гибкая, врач же сказал.

Я хмыкнул. Подростковая. Ей восемнадцать, вообще-то. Студентка меда. Уже не лялька. Хотя, на вид ещё дитя. Она стояла в коротком шёлковом халате, выставив напоказ загорелые стройные ноги, и выглядела очень даже ничего. Привлекательно выглядела. Я вдруг почувствовал интерес. Давненько, как говорится не брал я в руки шашки.

Я оглядел её с головы до ног и подмигнул. Она только плечиком повела, смотрите какая. Вошёл глава семейства, успокоенный после пересчёта билетов государственного банка СССР.

— Ну, что же, Александр, присаживайся, — показал он на стул за столом. — Ада, давай будем ужинать. Элла, я так понимаю пришла в себя, достаточно, чтобы присоединиться. Переоденься пойди.

Девушка вспыхнула, покраснела, но перечить не стала, молча повернулась и вышла, причём, плавные покачивания бёдрами я принял исключительно на свой счёт. Вскоре она появилась в ещё более короткой джинсовой юбке и футболке, надетой на голое тело.

Кофман крякнул, но ничего не сказал, а она победно улыбнулась. Действительно гибкая психика, почти такая же, как девичий стан. Хоть она и просидела в холодном подземелье всего один день, меньше суток, тем не менее, реакция была весьма странной. Впрочем, она, как мне показалось, не верила, что с ней могло случиться что-то плохое.

Отец Эллы подробно расспросил кто я такой и что делаю в Москве. Узнав, что я москвич, но по распределению работаю на швейной фабрике в Сибири, а здесь сейчас нахожусь в командировке, успокоился, решив, что с моей стороны его дочери ничего не угрожает. В смысле, никаких амурных глупостей, на фоне внезапной любви к рыцарю-освободителю не предвидится. Банально, в силу нешуточного расстояния.

Ещё его крайне интересовал вопрос, не связан ли я с милицией или прокуратурой. Но узнав, что я занимаюсь вопросами снабжения, кажется, успокоился. И уже ничто не мешало нам сосредоточиться на еде.

Кормили в этом доме отменно. Увидев обильный стол, я понял, насколько голоден. Пирожок, проглоченный на вокзале, давно уже превратился в смутное воспоминание. Ели курицу и рыбу фиш, баклажаны и что-то ещё вроде хумуса. Ну и, разумеется, заморские деликатесы на столе тоже присутствовали. Ветчина, финский сервелат, и даже наш отечественный торт «Птичье молоко».

— Яше сегодня из «Праги» прислали.

Ну, ещё бы. Яша — величина.

В конце вечера завмаг завёл меня к себе в кабинет и прикрыл дверь.

— Александр, я хочу сказать тебе пару слов. Это, естественно, слова благодарности.

— Да, вы уже сказали, — кивнул я.

Удивительно, этот дядя был младше меня, но сейчас я чувствовал себя очень молодым человеком.

— Сказал, да. Но не всё, что хотел. Ты показал себя честным и бескорыстным человеком. И благородным. Не позарился на деньги, а деньги были немалые. Это характеризует тебя вполне определённо. Поэтому я хочу выдать тебе небольшую премию.

— Да вы что, мне не надо, — покачал я головой. — Я ведь не из-за денег.

Просто я знал, чем дело кончится и не мог не попытаться помешать.

— Не из-за денег, но деньги никому ещё не повредили в этой жизни. Держи. И вот ещё что, если что-то понадобится, обязательно дай мне знать, чем смогу всегда помогу.

Он протянул мне две пачки сотенных.

— Держи, не робей. Бери-бери, я от чистого сердца.

Мне было и неловко, и не особенно приятно, но он буквально запихнул мне деньги в карман пиджака.

— Ещё хочу попросить… Элла девочка горячая, с фантазией, может нафантазировать неизвестно чего, а ты парень уже зрелый, с пониманием…

Я хмыкнул и кивнул.

— С пониманием, не без этого.

— Ты хороший человек, но ей пока учиться надо, а не…

— Слушайте, Яков Михайлович, вы не беспокойтесь. Я и без денег понять могу.

Я полез в карман, чтобы вытащить его награду.

— Не обижай, — серьёзно помотал он головой. — Это не отступные. Это просто премия.

В итоге бабки остались у меня.

— Я могу рассчитывать, что всё произошедшее останется в тайне?

— Естественно, — подтвердил я. — Я не болтливый и не слишком любопытный.

— Это хорошие качества. Мужские.

Мы вышли в прихожую.

— Сашенька, — улыбнулась мама Эллы. — Большое вам спасибо. Вот возьмите, это торт и шампанское. И вот, мимозу ещё. Бабушку с праздником поздравите, а то вы ведь сегодня не успели ничего купить.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Действительно, вечер уже.

Блин, встречу с бабушкой я не планировал. Подобная перспектива меня не радовала. Собственно, я пока вообще ничего не планировал, хотя и стоило бы. Ещё как стоило. Впрочем, чего там планировать, нужно было попытаться вернуться обратно в своё время, пока весь этот пипец не зашёл чересчур далеко.

— Забегай, когда в Москве будешь, — пожала плечами Элла и подмигнула, возвращая моё собственное подмигивание.

Она сложила руки на груди, отчего тонкая ткань футболки натянулась, чётко обрисовывая острые шишечки на её выпуклостях. Я усмехнулся. Хороша злодейка.

— Ладно, забегу. Ты смотри, больше не попадайся в лапы к бандитам.

— Теперь с ней всегда мой человек будет ходить, — хмуро заметил её отец.

— Ну, папа! — возмущённо воскликнула она, резко поворачиваясь к отцу.

Я едва заметно усмехнулся. Про судьбу Толоконникова и его подельника я не спрашивал. Тут мне было всё более-менее понятно.

Ребята Кофмана довезли меня до Ленинградского шоссе. До того места, где, собственно, всё и началось, до сто двенадцатого дома дробь один, корпус один. На лавочке у подъезда сидел понурый человек. Я остановился и присмотрелся, потому что он показался мне смутно знакомым.

Надо же, это был тот самый бомж, которого не так далеко отсюда прессовали патрульные. Усталый, пыльный и несвежий.

— Здорово, отец, — кивнул я, присаживаясь рядом с ним. — Ты чего здесь мёрзнешь сидишь? Ты кто?

— Я? — осклабился он. — Бывший интеллигентный человек. БИЧ.

— И чего тут делаешь? Бичуешь?

— Бичую. Чего мне ещё делать. А ты кто?

Я поставил коробку с тортом рядом с собой, положил букет, откинулся на спинку и втянул свежий, слегка морозный московский воздух. Советский. Советский воздух. Бодрящий, наполняющий энергией и оптимизмом. А оптимизма в моей жизни давно уже не хватало…

— Хороший вопрос, — покивал я. — Только отвечать больно долго.

И не известно что.

— Пока сам себе не ответишь, кто ты есть, будешь болтаться, как говно в проруби.

— Или я хороший человек, или оно все-таки тонет, — усмехнулся я.

— Юморист, — прохрипел растянулся в улыбке бич.

— Ну, типа, — согласился я. — Я много кто так-то. Например, десантник, которому в восемьдесят седьмом полноги оторвало. Подойдёт такой ответ?

Он поморщился.

— Мне всё подойдёт. И что ты без ноги делал в своём восемьдесят седьмом?

— Бухал, батя. Крепко бухал.

— А потом?

— А потом перестал, — вздохнул я. — В школу пошёл работать. Друзья пристроили, труды вести. Потом универ закончил, стал дерзким салабонам литературу преподавать. Хотел в бизнес, да не получилось у меня. Деньги занял, да не отбил. Снова бухал.

— Хех, — усмехнулся бомж, — эк завернул. В бизнес.

— Точно.

— Так щас учитель, что ли?

— Нет, пристроили в телевизор. Когда из школы попёрли. Не сразу, правда, ещё всякое другое было.

— Всякое — это да…

— Точно… Сначала редактору помогал, потом стал сценарии писать. В группе товарищей. А теперь вот вообще самостоятельно.

— И чего, не нравится что ли?

— Да как сказать… Грех жаловаться. Зарплата нормальная…

Надо было зайти в подъезд и подняться туда, где стоят софиты. Если это был «портал», я мог вернуться обратно в своё время. А что, сгонял типа в командировку, спас барышню, можно и назад идти. В одиночество и… как вот этот бич, практически…

— А жена, дети? — спросил тот, обдавая меня запахом «керосина».

Я ничего не ответил.

— Бросай ты свой телевизор, — махнул он рукой. — Лучше нормальным делом займись. Чтоб по-настоящему, а не эта… иллюзия.

— Как ты?

— Ну, хотя бы.

— Послушай, философ, тебе сколько денег для нормальной жизни надо?

— Червонец, — не задумываясь ответил он.

— А если хорошо подумать? Дай простор фантазии. Чтобы паспорт справить, не забухать, а новую жизнь начать. Работу найти. Не размышлял ты над этим?

— Сто рублей, — так же быстро ответил он.

Я запустил руку в карман и, не считая, вытянул несколько сотенных.

— Держи. Только не пропей. На дело потрать.

Он взял, хмыкнул и, не глядя, засунул деньги в карман.

— И ментам не попадайся. Отберут.

Бич кивнул.

— А ты, — прохрипел он, — определись, чего хочешь. Откуда ты и куда идти думаешь. Определись, сынок. Где свои, где чужие. Без этого никак. Пропадёшь без этого. Хотя, всегда ведь в бичи можно податься, да?

Он криво улыбнулся и встал с лавочки.

— Сейчас, кстати, какой год на дворе?

— Две тысячи двадцать четвёртый, — ответил я.

— О! — удивлённо покрутил он головой. — Новый век наступил, а я и не заметил. Благодарствуй, добрый человек, за презренный металл и за щедрость. Если чего надо, обращайся, я всегда поблизости ошиваюсь.

Повернувшись, бич поднял воротник и поплёлся в сторону арки, а я вошёл в подъезд, поднялся по трём ступенькам и нажал кнопку. Новенький, незагаженный лифт довёз меня до верхнего этажа. Я вышел и подошёл к последнему пролёту, ведущему на площадку, туда, где был выход на крышу. И туда, где наши телевизионщики оставили свет и портфель с деньгами.

— Определись, сынок, — повторил я слова бича.

Это можно. Я кивнул. Это мы махом…

Собственно, и так всё было понятно. Я снова кивнул, прочистил горло и ступил здоровой ногой на ступеньку. Раздался лёгкий электрический гул…

4. Ну, теперь-то точно…

Как только нога коснулась ступени, софиты вспыхнули и замерцали. Египетское царство! Похоже, действительно это дело работало. Не знаю, как именно, но, наверное, если бы я оказался снова на площадке, то время перещёлкнулось бы обратно.

Хотя нет, «переход», возможно, произошёл в лифте… Блин, я уже не сомневался, что действительно оказался в прошлом. Да, и как было сомневаться… Сделал несколько шагов по лестнице и осветительные приборы, набрав яркость, стали светить уверенно и практически не мерцая.

Я поднялся до самого верха и остановился на последней ступени. Почувствовал запах озона, шевельнул ногой. Она всё ещё была настоящей. Ёлки… а может… А может не торопиться и поболтаться какое-то время здесь? А что? Снова стать одиноким и не слишком молодым человеком, с утра до ночи роющимся в архивных делах, я всегда успел бы.

Что меня там ждало? Да всё то же. Работа и… Блин, блин, блин! Оставаться в чужом теле и под чужим именем, вроде как было не слишком… не знаю, порядочно, что ли… Куда этот парнишка-то делся? Но, с другой стороны, Саня Жаров сегодня должен был умереть, так что… я его вроде как спас… но, при этом, занял освободившуюся оболочку… От всей этой околесицы голова шла кругом.

И всё-таки, если бы я сейчас вошёл на освещённую площадку, что случилось бы с этим вот телом? Обмякло бы и упало, оставшись лежать на бетонном полу? Можно было, конечно, проверить, но… Было одно «но»…

В моей голове за годы работы скопилось большое количество информации о совершённых преступлениях. То есть, в моём времени совершённых, а здесь, в восьмидесятом, они ещё не произошли. И, стало быть, их можно было предотвратить!

— Сашенька, ты что там делаешь? — раздалось снизу. — Я тебя уже потеряла.

Я дёрнулся и резко обернулся. Пожилая, но не старая дама с аккуратно уложенными волнистыми волосами, удивлённо смотрела на меня снизу. И… в общем, ну не испаряться же было у неё на глазах.

— Да вот, свет горит, поднялся посмотреть, что тут такое.

— Там вроде ремонт собрались делать. Наверное, без подсветки никак. Ты где пропал? Сказал, через час вернёшься, а сам убежал и с концами.

— Да-а-а… — неопределённо протянул я.

— Что «да»? — пожала она плечами. — Мог позвонить, хотя бы. Спускайся уже.

Блин… В принципе, нужно было что-то делать с моими знаниями. Нельзя же просто так взять и уйти. Но что делать? Завалиться в милицию и всё рассказать? Нет… идея так себе. Нужно было записать, всё что я помнил на бумаге, и разослать по различным инстанциям. В КГБ, в МВД, в ЦК… Точно! По трём адресам. Если в одном месте меня сочли бы сумасшедшим, то в другом могли заинтересоваться. А когда предсказания начали бы исполняться…

— Саша!

— Спускаюсь-спускаюсь…

Я быстро оглядел горящие прожектора и, развернувшись, сбежал по лестнице. Успею, решил я и широко улыбнулся бабушке. Успею.

— А это что? Ты что, по очередям весь день мотался?

Она всплеснула руками и тоже разулыбалась.

— Саша, ну, честное слово, зачем?

Я даже и не сообразил сначала, что она имеет в виду. Она кивнула на цветы и торт.

— Ах, это… Так праздник же… ба…

— Что ещё за «ба»? — вытаращила она глаза. — Нахватался!

— Бабуль, с наступающим, — тут же исправился я.

— Ой, Саша-Саша, — покачала она головой. — Заходи давай.

Мы вошли в открытую дверь и оказались в тесной прихожей. Я с интересом посмотрел по сторонам, пытаясь сориентироваться в своём новом доме, а бабушка внимательно на меня посмотрела. Тоже с интересом и с некоторым недоумением.

— С праздником, — сказал я, поймав её взгляд и протянул ей свою добычу. — С международным женским днём. Это «Птичье молоко», между прочим, из «Праги».

— Представляю, какая там была битва сегодня.

— Точно. Битва железных канцлеров, практически. Одни альфачи.

— Кто? — удивилась она.

— Самоутверждающиеся альфа-самцы.

Бабушка рассмеялась.

— Надо было тебе в биологи идти, а не в эту свою дурь. Политэкономия ещё никого до добра не довела. Ну, давай, мой скорее руки и к столу. Торт назавтра оставим. Ты не забыл, что Женя придёт?

— Забыл, — практически не соврал я.

— Ветер в голове, — констатировала бабушка и, развернувшись, двинулась по коридору. — Как ты только с фабрикой своей справляешься?

Кухня там, сам себе кивнул я. А вот тут… санузел. Я открыл дверь. Раздельный. Там всё было тоже тесно, но чистенько и аккуратно. Бежево-жёлтая метлахская плитка на полу, чугунная ванна, наезжающий на неё умывальник, белая квадратная плитка на стенах, трубы, зеркало с закруглёнными углами…

Я замер. Немного прищурился и внимательно посмотрел на отражение. В жизни Саня Жаров был поинтереснее, чем на фотках. Это было видно даже при тусклом свете лампы. Поинтереснее… Словечко из детства. Интересный мужчина… Я вздохнул.

Саня был интереснее, чем на фотках и моложе. Лет двадцать от силы, а на самом деле двадцать пять… Широкие скулы, волевой подбородок, взъерошенная тёмно-русая шевелюра и детский румянец на щеках. Да уж, угораздило так угораздило.

— Саша! — раздалось снаружи. — Ты чего застрял? Голубцы остыли уже.

Молодой, румяный, с крепкими руками и развитыми плечами и бицепсами. Спортсмен, наверное.

— Саша!

— Иду-иду! — крикнул я в ответ, не отрывая взгляда от своего нового отражения. — Сейчас!

Я протянул руку и взял из мыльницы ярко-розовый кусочек мыла. Поднёс к носу. Сомнений не было, «Земляничное». Как в детдоме. Ну, что же… Это было, как… экскурсия, что ли. Ролевая игра, квест. Учитывая мой телевизионный опыт, ситуация более-менее похожая. Значит, побуду ещё какое-то время Жаровым, за ночь напишу сообщение, а утром отправлюсь обратно. Или днём. Посмотрим, как успею.

Я вытер руки белым вафельным полотенцем и вышел из ванной. Ещё раз покрутил головой, осматриваясь, и шагнул в сторону кухни. Там было пусто. Я окинул взглядом небольшое помещение. «ЗиЛ Москва» с округлыми краями гудел в углу. Уже не новый, но лет десять, минимум, ещё протянет. Газовая плита, столик с двумя табуретками.

— Нет, он меня с ума сведёт! — воскликнула бабушка, появляясь на кухне. — Ты чего здесь стоишь? Иди в гостиную!

— Думал, может, помочь надо? — улыбнулся я.

Она покачала она головой и тоже разулыбалась:

— Пошли, пошли! Что они там с тобой сделали в Верхотомске твоём? Заморозили совсем? А я ведь предупреждала.

Она повернулась и пошла, так что мне оставалось просто двигать за ней, без риска забуриться куда-нибудь не туда. Впрочем, в такой квартирке особо блуждать негде. Дощечки паркета, уложенного ёлочкой скрипнули под ногами.

— Вообще-то, я не голодный, — заметил я.

— Здравствуйте, не голодный. Это кто же тебя накормил? На рестораны ты вроде не заработал пока. Все командировочные, небось, на торт спустил.

— Не все, — хмыкнул я.

— Богач! Садись давай. Или ты с Женькой встречался?

— Нет, — покачал я головой. — С Женькой не встречался. Он же завтра придёт, вроде?

Бабушка Саши Жарова чуть нахмурила брови и странно на меня глянула, но ничего не сказала. Я уселся за стол. Удивительное дело, я не чувствовал никакой неловкости, будто пришёл в гости. В гости к своей бабушке.

Правда, свою бабушку я никогда не видел. Ни одну, ни другую. И родителей тоже. В детстве представлял, как приду к ней, она блинов напечёт, пирогов, голубцов наделает. В детдоме не до деликатесов было. Так что, на пути к осуществлению детской мечты я мгновенно забыл и про рыбу фиш и про остальные яства семейства Кофманов.

— Какой-то ты странный сегодня, — пожала плечами бабушка и сняла крышку красивой фарфоровой супницы.

Там были ровно уложены маленькие, как калиброванные, голубчики, залитые густым сметанно-грибным соусом.

— Ого, какой аромат, — восхитился я.

— Ну, то-то же, — кивнула бабушка. — Сколько? Четыре?

— Нет, всё-таки два для начала.

— Не морочь.

Она положила четыре голубца и горку картофельного пюре.

— Огурчики бери солёные.

Я посмотрел ей в глаза. От них разбегались добрые лучики морщинок. Глянул на мелкие кудри, подколотые чёрными невидимками, на шёлковую блузу, на натруженные руки, оглядел эту немолодую женщину и буквально физически почувствовал волну любви, исходящую от неё.

И стыд. Стыд я тоже почувствовал. Забрался, понимаешь, в чужое тело, сидел здесь, принимал эту любовь, предназначавшуюся совсем другому человеку, и даже собирался сожрать голубцы, заботливо приготовленные для него.

Ладно, Жаров, скоро уйду. Имею же я право хоть денёк прошлым насладиться за две спасённые души?

— Ну, ты чего, Саня? — уже совсем другим, тёплым и проникновенным голосом спросила бабушка. — С Женькой поцапался?

— Нет, всё нормально. Правда.

— Ну, ешь тогда, ешь. Для тебя старалась.

Я кивнул и отпилил кусочек голубца. Молодой сильный организм был способен и на второй ужин.

Еда была восхитительной. И появившаяся на столе вишнёвая наливочка тоже была отменной. Бабушка рассказывала о своих приятельницах и о наших родственниках в Ленинграде и Коврове. О соседе по даче, о том, что сегодня выбрасывали в универсаме, о пьяном слесаре и о письме от фронтовой подруги, похоронившей мужа.

Я сидел, ел, пил, слушал, кивал, и мне было хорошо. Я тайком осматривал комнату, невысокий сервант с полированными дверками и хрустальными фужерами, книжные полки над раскладным диваном, старый телевизор на тоненьких ножках, спицы и пряжу на журнальном столике и фотографии на стене.

Мужчина и женщина. А ещё мальчик. В мальчике я узнал Жарова, а это, судя по всему, были его родители. Поймав мой взгляд, бабушка вдруг замолчала и тоже посмотрела на портреты, а потом неожиданно… всхлипнула.

— Бабуль, — нахмурился я.

Значит, Саня без родителей рос… С бабушкой, наверное…

— Ничего, — кивнула она и смахнула слезу. — Ничего, Саня, ничего.

Она встала, подошла к стене, поправила чуть покосившийся женский портрет, вернулась к столу зашла ко мне за спину, наклонилась и обняла.

— Долго ты там ещё в своём Верхотомске околачиваться будешь? — тихонько спросила она. — Сколько ещё тебе осталось по распределению этому дурацкому? Всё вредность твоя.

— Недолго, — выдавил я, проглатывая комок, ставший в горле. — Чуть-чуть ещё.

— Смотри, досидишься там, самой уж чуть-чуть осталось. Умру, а ты не прописан. Уйдёт квартира, будешь по чужим углам мыкаться.

— Что значит «умру»? Ещё лет тридцать придётся подождать!

— Оптимист!

Она вздохнула, выпустила меня из объятий и начала собирать посуду.

— Плохо поел. Отвратительно.

Я тоже поднялся, начал помогать.

— Сиди! — скомандовала бабушка. — Командированный. Ты нынче в гостях. Так что сиди. Сейчас пирог принесу, как ты любишь. С яблоками.

— Ой, давай пирог на праздник оставим. Я уже не смогу.

— Ну чай-то будешь пить? С твоими травами таёжными.

— Чай буду. Чай — это хорошо.

Пока бабушка звякала посудой на кухне, я поднялся и заглянул в комнату, в которую вела дверь из гостиной. Это была её спальня. Понятно. Кровать, шифоньер, всё просто, ничего особенного. Кроме одной вещи. На столе стояла печатная машинка в аккуратном чемоданчике. Отлично! С машинкой я гораздо быстрее управлюсь.

Вернувшись в гостиную, я взял со стола супницу и отнёс на кухню.

— Ставь на стол, — скомандовала бабушка. — На вот, чашки возьми, раз пришёл.

Я взял, но, прежде чем нести на стол, зашёл в комнату Сани. Она была совсем небольшой. У стены с тёмно-изумрудным ковром стоял угловатый диван, гэдээровский вроде, раздвижной. У окна — небольшой письменный стол. А ещё шкафчик с ключом, две полки с книгами и уголок со спортивными наградами. Кубки, медали, грамоты.

Второе место на чемпионате Москвы по вольной борьбе. Неслабо. Пусть среди школьников, но неслабо. Молодец, Саня, молодец. А ещё на полочке лежал голубой берет. Отслужил, стало быть, товарищ Жаров в десантуре. Я хмыкнул. А у нас с ним было гораздо больше общего, чем можно было ожидать…

После ужина я порылся в шкафчике, выбирая бельё. Ну, извини, брат, твоё тело, и бельё тоже твоё. Принял душ, намылившись «Земляничным», и пошёл работать. Бабушка удивилась, но машинку дала.

— Мне отчёт нужно о командировке составить, — сказал я. — Там некогда будет, так что я сейчас, если ты не против.

— Ты же вчера сидел над отчётом. Строчил весь вечер.

Блин…

— Это наброски были, черновик. А теперь красиво напечатаю.

— И давно ты печатать научился? — хмыкнула она.

— На работе.

— Глядите на него! Первопечатник Иван Фёдоров. Давай, уж лучше я по старой памяти. Ты диктуй, а я махом. Пальцы не те уже, но всяко быстрее тебя справлюсь.

— Не надо, — помотал я головой. — Спасибо, но нет. Во-первых, пальцы твои мы побережём, а, во-вторых, мне там ещё переделать кое-что надо по тексту. Ты не дашь мне копирку и бумагу?

— Прямо не швейная фабрика, а литературный институт. И царство бюрократии, заодно. Возьми в шкафу, знаешь же, где бумага лежит. Там и копирка есть, и синяя, и чёрная.

Я, разумеется, не знал, но нашёл довольно быстро. Там же оказались и конверты.

— Ба, ты дверь закрой к себе, когда спать ляжешь, а то я могу допоздна засидеться.

Я заперся в комнате и приступил к работе. Машинка оказалась практически старинной. Это была «Москва». Слышать о такой я слышал, но печатать не доводилось. Размер у неё был довольно небольшой, но усилия, по сравнению с клавиатурой ноутбука, пришлось прикладывать значительно бо́льшие.

Всё это дело грохотало, клацало и звякало, хотя механизм работал идеально. Потыкавшись и помыкавшись, я минут через двадцать более-менее освоился и с ходом каретки, и с заправкой бумаги, и даже с раскладкой. Цифр «3» и «0» не было, нужно было печатать вместо них буквы. Зато «ё» имело отдельную кнопку, хоть и не там, где я привык её искать.

В общем, я приспособился и начал печатать. Глаза слипались, но я мужественно боролся со сном. Без энергетиков, без спиртного, только с помощью молодости и слова «надо». А в своей работе в будущем я давно уже без допинга не обходился…

Под утро я закончил составлять короткий список известных мне преступлений с датами, географическими названиями, именами потерпевших и именами преступников. Коротко я сообщал сведения и о том, как преступления были раскрыты. Но, правда, очень коротко. Времени было мало.

Работал я, как робот. Молотил по клавишам с одержимостью и самозабвением. Если бы я в своей жизни так работал, то минимум «Тэффи» была у меня в кармане. Под утро, запечатав три конверта, я поднялся со стула. С трудом разогнул затёкшую спину и прилёг на диван. Отрубился я моментально и спал беспробудным сном безо всяких сновидений.

— Саш, ты чего, в спячку впал? — разбудила меня бабушка. — Не заболел часом?

Я еле разодрал веки. Чувствовал себя так, будто месяц не спал. Тёплые и липкие объятия сна никак меня не отпускали. Я сел на диване и потряс головой.

— Ты почему бельё не постелил?

— А? — я покрутил головой, соображая, где нахожусь и что это за симпатичная старушка передо мной.

Диван действительно был не застелен. Я сразу всё вспомнил и… немного напрягся. Честно говоря, думал, что проснусь у себя в квартире…

— Да… засиделся с отчётом, а потом прилёг передохнуть и неожиданно отрубился…

— Отрубился?

— Да, как в яму провалился. Ничего не чувствовал и не видел.

— Нельзя по ночам не спать, тем более, у тебя акклиматизация, — покачала головой бабушка. — Ты смотри, одевайся теплее, а то после сибирских морозов тебе кажется, что в лето приехал. Можно легко простудиться. Во время акклиматизации очень сильно понижается иммунитет. В программе «Здоровье» рассказывали.

— В программе «Здоровье»? — машинально спросил я.

— Да, в ней. Всю ночь тарабанил, разве так можно? Иди умывайся. Я сейчас кофе сварю. Завтракать пора давно.

— Погоди…

— Что такое?

— Так ведь восьмое же. Стало быть, завтрак я должен готовить.

— Ой, — махнула рукой бабушка, — тоже мне, готовщик. Не наготовился ещё в своём Верхотомске? Вот вернёшься к себе и опять начнёшь готовить в своей общаге, а здесь я уж сама как-нибудь. Да и что за праздник, честное слово? Празднуют, что женщина может наравне с мужиком пахать? Так я и безо всяких праздников пахала всю жизнь.

— Давай хоть уборку сделаю тогда. С праздником, ба… бушка…

— Всё уж сделано давно. На стол накроешь перед Женькиным приходом и хватит с тебя. Иди, я сырников напекла.

— Так у нас же пирог яблочный.

— И пирог, да. Всё успеем.

Ну что же, успеем, значит успеем. Сейчас позавтракаю, скажу, что надо сходить куда-нибудь, отправлю письма и поднимусь туда, где софиты. Поднимусь и… вперёд. На сорок четыре года. Хорошего помаленьку, в общем. Кстати, если мои письма дойдут, рискую остаться без работы. Я усмехнулся. Не велика потеря, честное слово.

Завтракали мы на кухне. И было это просто чудесно. Даже не знаю, как в меня всё это входило, но и сырники, и пирог я с удовольствием уплетал за обе щеки.

— Сметана фермерская? — удивлённо спросил я.

— Какая-какая?

— Ну, колхозная? С рынка?

— Нет, обычная, в нашем гастрономе брала, — пожала плечами бабушка. — Чем ты там питаешься в своей тьмутаракани, что обычная сметана тебе в диковинку.

Дошираком, бабуля, шаурмой и прочими неземными яствами, богатыми усилителями вкуса и химическими добавками. Сметана была прямо как в детстве. Густая и невероятно вкусная. Неужели действительно так изменился вкус продуктов за последние годы? А может, это молодое восприятие и ещё не отравленные разными гадостями рецепторы?

— Ты не забыл, обещал мне крючки прибить в прихожей?

— Забыл.

— Вот, как всегда. Давай, в честь восьмого марта прибей сегодня.

— Ты же не признаёшь праздник, — улыбнулся я.

— Зато признаю трудовые подвиги.

— Это я всегда рад. Сейчас только схожу по делам, а потом сразу всё прибью и прикручу.

— Куда это схожу? — всплеснула бабушка руками.

— Да-а-а… — постарался я обойти этот вопрос.

— Чего «да»? Куда ты собрался-то? Скоро ж Женька придёт.

— Да я ненадолго.

— Так скажи, куда!

— Мне по работе.

— По работе? Вся страна отдыхает, по какой ещё работе?

— Ну, — пожал я плечами. — Страна отдыхает, а я…

Договорить я не успел, потому что в прихожей раздался звонок и бабушка тут же пошла открывать дверь.

— Неужто Женя? — пробормотала она. — Вот будет номер. У меня же ещё не готово ничего.

Что там за Женя ещё, что бабушка так его ждёт? Родственник что ли какой-то? Судя по мужскому голосу, донёсшемуся из прихожей, это действительно был он. Блин, не успел смыться до его прихода. Входить в близкие контакты ещё и с другими родственниками Сани Жарова я не собирался. Пора было освобождать его тело и возвращаться в собственное. Всё-таки, как ни соблазнительно было остаться здесь, нужно было и честь знать.

— Саша, иди сюда! — позвала бабушка. — Это к тебе.

Вот незадача… Я нехотя поднялся из-за стола и пошёл в прихожую. Ёлочки паркета проскрипели что-то насмешливое. Бабушка отошла в сторонку, и я увидел, стоящего в дверях, старшего лейтенанта милиции. Блин! Это же был тот самый пират, что вчера пытался догнать бандитов и спас меня от преследователей. Тот, что обыскивал бича.

— Вот, Саша, это старший лейтенант Зубатый. Хочет с тобой поговорить.

Японский городовой! Как он меня нашёл? Блин, я же паспорт ему давал, и он, вероятно, запомнил адрес. Тот, что предшествовал моему теперешнему, Верхотомскому.

Бляха-муха! Встреча с ним совершенно не входила в мои планы. Да и ничего хорошего от этой встречи ждать не приходилось. Зачем бы ему приходить? Только за подробностями преступления, о котором я сообщал. Или за информации о выкупе.

— Здрасьте, — кивнул я, подходя ближе.

Старлей в глубоко надвинутой фуражке уставился на меня цепким холодным взглядом. На его широком лице застыло привычное дежурное выражение безо всякого намёка на эмоции.

— Нужно поговорить насчёт вчерашних событий, — равнодушно сказал он.

— Проходите, — взволнованно произнесла бабушка. — Только скажите, всё же, в чём дело? Саша куда-то вляпался? Что там за события такие?

— Да нет вроде, — пожал плечами милиционер. — Наоборот, содействие органам оказал.

— Какое содействие?

— Он вам потом расскажет. Я сейчас пару вопросов задам и всё.

— Проходите тогда… — растерянно ответила она.

— Нет, зачем я вас в праздничный день отвлекать буду? Мы на улице поговорим и всё. Пять минут. Пойдём, Александр.

— Куда вы его забираете? На каких основаниях?

— Да что вы, не беспокойтесь. Никуда я его не заберу. Пять минут поговорим и разойдёмся.

Судя по тому, что старлей был не из уголовного розыска, подробности его интересовали вполне определённые. Те, что были связаны с деньгами. Поэтому я хотел сказать, мол, сейчас не пойду, занят, вызывайте повесткой и все дела. Но бабушка уже протянула мне пальто и буквально вытолкнула на площадку.

— Что конкретно вас интересует? — спросил я, очутившись на лестничной площадке. — Всё это вот здесь произошло. Я вышел из квартиры и вызвал лифт, а эти двое были наверху. Я дверь тихонько прикрыл, так что они, вероятно, не обратили внимания.

Милиционер Зубатый недоверчиво хмыкнул, а я показал на лестницу, ведущую наверх. В голове тут же возник план.

— Что именно они сказали, можешь повторить?

— Они сказали, мол, целый дипломат — это отличный выкуп за похищенную девчонку.

— Целый дипломат? — прищурился мент.

— Да, — пожал я плечами и сделал несколько шагов вверх по лестнице, ощущая немного нервирующий электрический гул от софитов.

Старлей прикусил губу, внимательно глядя на меня.

— То есть, — сказал он и поднял вверх указательный палец, — они ничего не говорили о том, что было в дипломате?

— Ну, а что там, по-вашему, могло быть? — удивился я и сделал ещё несколько шагов. — Не золото же. Я видел этот дипломат в руках у одного из них. Слишком тяжёлым он не выглядел.

— Так они упомянули деньги или нет? — уточнил сотрудник и тоже начал подниматься по лестнице.

— Они сказали, что теперь, когда выкуп у них, заложницу можно спокойно убирать.

— Но что именно находится в дипломате они не говорили.

— Не знаю, — как бы задумался я и встал на последнюю ступеньку. — Вроде нет…

— А что же ты мне заливал про деньги?

Старлей чуть приподнял левую бровь.

— Я думаю, там были деньги, — кивнул я.

— Думаешь. Хм… А кого они похитили, ты знаешь?

Знаю, конечно. Как не знать. Только тебе не скажу.

— Нет, — помотал я головой и, на мгновенье замешкавшись, поднял ногу, чтобы сделать шаг вперёд, на площадку, освещённую софитами. — Понятия не имею.

Под ложечкой засосало, а софиты загудели громче и, пару раз вспыхнув, как стробоскоп, зажглись на полную мощь.

Ну, теперь-то точно…

5. Товарищ Женька

Порыв был во многом спонтанным и необдуманным. Хотя я, в любом случае, собирался сделать этот шаг и вернуться в будущее, я не доделал начатое. В кармане лежали письма, которые обязательно надо было бы отправить до возвращения.

Что бы случилось с Саней Жаровым в этом случае, я не знал. В смысле, после моего возвращения. Он ведь вполне мог вообще не вернуться или, например, оказалось бы, что уже два дня как умер. Такое я вполне допускал.

С другой стороны, получалось, что сейчас я мог его основательно подставить. Если бы, конечно, он вернулся на своё место после моего исчезновения. Вернулся бы и оказался лицом к лицу со старшим лейтенантом Зубатым и его вопросами…

Бр-р… Картинка вырисовывалась так себе. Поэтому, задержав ногу и постояв так пару секунд, я вернул её на ступеньку, уже второй раз не решившись сделать шаг в будущее. Гул стих и сзади ко мне подошёл старлей.

Существовал вариант, что портал здесь был или будет постоянно или какое-то длительное время. Это бы могло дать дополнительные возможности, но проверять, не доделав начатое, разумеется, не стоило.

— Вот здесь они и вели свой разговор, — кивнул я на площадку, обернувшись к старлею.

— Погоди, ты же заявлял, что похищена дочь директора гастронома, а теперь утверждаешь, что не знаешь.

— Ну, да… Они что-то такое говорили. Я помню, что сказал вам про гастроном, но потом, проигрывая в голове всю эту ситуацию, пришёл к выводу, что неправильно понял. Они говорили про начальника и про дефицитные товары. Вот я и подумал, что речь идёт о гастрономе. Но, скорее всего, они имели в виду какую-то базу или распределитель. Ну откуда у директора обычного магазина чемодан денег? Сами посудите. Тут птичка посерьёзнее.

Мне бы очень не хотелось, чтобы Зубатый сел на хвост Кофману. Разумеется, сам он против такого волка, как директор, не боец, но жизнь попортить в состоянии, да и кто знает, кто за ним может стоять наверху милицейской пирамиды…

— А почему ты не заявил об этом всём в милицию? — внимательно глядя на меня, поинтересовался он.

— Как это не заявил? А вам я разве не сообщил? Вы же сами меня заверили, что разберётесь. И вот, разбираетесь, как я вижу.

— Что это за прожектора?

— Точно не знаю, — пожал я плечами. — Бабушка сказала, вроде ремонт собираются делать. Наверное, для маляров поставили.

— Для маляров, — повторил Зубатый, щурясь от яркого света. — Не похоже… А что было дальше? Ты вышел, тихонько притворил дверь, вызвал лифт и подслушал похитителей. А что потом?

— Как что? Лифт пришёл, они поняли, что здесь кто-то есть и бросились вниз. Я помчался пешком, чтобы быстрее них выскочить. Рванул на остановку, залетел в автобус, а на следующей выбежал. Кинулся к свечкам, где вы службу несли. Ну, и вот… Остальное вы знаете.

— Больше их не видел?

Старлей смотрел на меня так, будто не верил ни единому слову.

— Нет, — помотал я головой.

— Они знают, где ты живёшь. Значит, могут появиться.

— И что мне делать, если появятся? Звонить в милицию?

— Первым делом уносить ноги. А потом звонить не просто в милицию, а именно мне.

— А вдруг вы на дежурстве?

— Вот номер, — он протянул аккуратно оторванный кусочек бумаги в клеточку. — Скажешь, срочная информация для старшего лейтенанта Зубатого, назовёшь свою фамилию и сообщишь, где находишься. Ясно?

— Ну… да… Ясно.

Он ещё раз осмотрел ярко освещённую площадку и пошёл вниз по лестнице. Не прощаясь и ничего больше не говоря, Зубатый зашёл в кабину лифта и скрылся из виду.

Ну что же, скрылся и скрылся. Ощущение недоведённого до конца дела сохранилось, но Сане Жарову ничего больше не угрожало. Толоконников, скорее всего, к этому моменту не представлял опасности и, скорее всего, уже не был жив, а сбежавший блондин с фиксой вряд ли его когда-нибудь найдёт.

Нужно было только отправить письма. Они были у меня с собой. Три пухлых конверта похрустывали в кармане. Ну что же… Я спустился вниз, вышел из подъезда и обошёл здание. Со стороны дороги на углу висел синий ящик. Под круглой выемкой, из которой кто-то выковырял герб СССР красовались выпуклые буквы.

«Почта», — прочитал я и достал из кармана конверты. Покрутив по сторонам головой, засунул их в щель, приподняв закруглённый защитный клапан. Дело было сделано. Если моя миссия заключалась именно в этом, я её выполнил. Можно было уходить.

Постояв немного и полюбовавшись напоследок картинами прошлого, я повернулся и побрёл обратно. Возвращаться не хотелось. Всё, что я видел сейчас и как чувствовал себя, вызывало гораздо больше оптимизма, удовольствия и радости, чем-то, что ждало меня после возвращения в своё время. Но нужно было возвращаться.

Я поднялся пешком по лестнице, наслаждаясь безупречной работой организма, и подошёл к площадке. Софиты снова мигнули и загудели, как если бы запитывались энергией от моего тела. Я оглянулся, прощаясь с бабушкиной квартирой и ощущением надёжной уверенности прошлого, вздохнул и сделал шаг вперёд.

Я шагнул на площадку к гудящим софитам, собираясь вернуться в своё унылое будущее. Свет погас, но ничего другого не произошло. Пространство не искривилось и в ушах не засвистело. Ничего такого. Собственно, вообще ничего не произошло. И ничего не изменилось.

Хм… Интересно. Я покрутился, пытаясь рассмотреть изменения в окружающем пространстве, но ничего не заметил и… бляха-муха, нога была по прежнему здоровой. Я вытянул вперёд руки, разглядывая пальцы, и они всё ещё были молодыми. Не понял… Не сработало что ли?

Я ведь был уверен, что всё получится, а оно вон как. Или я в виде Жарова перелетел к себе? Вот дело будет! Блин! Я подскочил к двери и нажал на кнопку звонка.

— Ты что, как пожарная команда⁈ — испуганно спросила бабушка, открывая дверь. — Что всё-таки случилось?

— Случилось? — переспросил я, хмуро её разглядывая. — Так вот же, ничего как раз и не случилось.

— Объясни толком!

— Преступление предотвратили, — ответил я, взмахнув рукой и взбежал по лестнице на верхнюю площадку.

— Саша! Что происходит⁈

Я метался между софитов, но ровным счётом ничего не происходило.

— Ничего, ба… Ничего, как видишь, не происходит.

— Тогда что ты там делаешь? И что надо было этому милиционеру?

— Ничего, ба, ничего…

Покрутившись минут десять и окончательно сведя с ума бабушку, я вернулся в квартиру.

— Ничего не произошло, — разведя руки в стороны, заявил я. — Ничегошеньки.

— У меня голова кругом! Немедленно рассказывай!

Мне совершенно не улыбалось посвящать бабушку в эту суету, но она наседала и была так взволнованна, что мне пришлось рассказать ей ту же легенду.

— Так они сбежали выходит? — в ужасе спросила она.

— Поймали сердечных, — успокоил её я.

— А чего ж тогда этот Зубатый приходил?

— Уточнить хотел кое-какие детали.

— А чего ж ты тогда сам не свой? Чего ты там метался-то?

— Думал, вдруг, улика какая осталась.

— Сыщик! Пинкертон. Что за способность у тебя такая влипать в ситуации? Вечно что-то да приключится. Почему ты мне сразу ничего не рассказал?

— Чтоб не волновать лишний раз.

— Надо было домой заскочить и вызвать милицию.

— Тогда бы преступники успели убежать и никто их уже не поймал бы.

— Ну, и дела! — поцокала языком бабушка. — Ну, и дела!

Ну, и дела, это точно. Я зашёл в «свою» комнату и уселся за стол. Ё-п-р-с-т! Почему эта штука не сработала? Ладно, надо было спокойно обдумать ситуацию. Не получилось. Значит, надо было пробовать ещё. Возможно, портал открывался в определённое время. Например… Или ещё что-нибудь…

Ничего, один раз вышло, значит, и во второй раз получится. Блин, софиты же зажглись при моём появлении.

— Бабушка, надо купить что-нибудь? — спросил я, выходя в прихожую.

— Чего купить? Сегодня все магазины закрыты. Праздник! Забыл?

— А, точно, — кивнул я натягивая пальто.

— Куда ты?

— Пройдусь немного, воздухом подышу. Недолго, приду через полчасика.

— Не вздумай исчезнуть! — погрозила она пальцем. — Ты понял⁈

— Куда же я исчезну? — делано удивился я, поскольку именно это и собирался сделать.

Исчезнуть, нахрен, и точка.

— Знаю я, куда! В Верхотомск, например.

— А что, это идея, — как бы в шутку согласился я и выскочил за дверь.

Я спустился на пару этажей вниз, а потом, стараясь не шагать слишком громко, поднялся обратно. Глянул на дверь своей квартиры и, проскочив мимо, взлетел по лесенке на самый верх, туда, где стояли софиты.

Стояли, бляха, когда-то! Только теперь их там не было!

— Да твою же мать! — в сердцах выругался я.

Не было и точка. Площадка была совершенно пустой. Ни одного постороннего предмета не наблюдалось. Охренеть!

Я метался, как волк в клетке, да только смысла в этих моих метаниях было ноль. Нужно было сразу возвращаться, в первый же день, чтобы не пришлось вот так локти кусать. Возвращение явно откладывалось и, оказавшись застигнутым врасплох, я пока не имел нового плана.

Наконец, я вернулся домой. То есть домой к Жарову. И, судя по всему, для меня эта квартира тоже становилась домом. На неопределённый срок…

Когда снова раздался звонок, я лежал на диване, заложив руки за голову и буравил взглядом потолок.

— Саня, не слышишь? — крикнула бабушка с кухни. — Открывай скорей! Это Женя!

Мой квест становился всё более выматывающим и запутанным. Сейчас нужно будет вести дружескую беседу, стараться не попасть в просак и…

— Саня!

Я вышел в прихожую. Нет, ну что за хрень! Что за хрень!

Звонок прозвенел снова, и я, не глядя в глазок, распахнул дверь. Распахнул и подвис на пару секунд. На пороге стояла высокая рыжеволосая красавица с зелёными глазами. Всё, как в сказках, ёлки-палки. Фея или, как там её, эльфийская принцесса.

— А Женя где? — хмуро спросил я, оглядывая её с ног до головы, а она недоумённо похлопала глазами.

— Женечка, проходи! — воскликнула бабушка, выбегая в прихожую. — Саша, не стой, приглашай гостью.

Блин, это и была Женечка. Ну, хотя бы что-то положительное, милая и даже красивая девушка — это намного лучше, чем какой-нибудь мент Зубатый или блондинчик с поблескивающей фиксой… Только вот, кто она, я не знал. Родственница или возлюбленная?

Я изобразил улыбку и отступил, давая гостье пройти.

— С праздником, — кивнул я.

— Спасибо, — улыбнулась она и потянулась ко мне. — Привет, Сань.

Ух-ты! Мы обнялись, и я даже чмокнул её в щёчку, почувствовав тонкий волнующий аромат духов.

— Привет, Жень.

Она расстегнула пальто и скинула мне на руки.

— Иди, я тебя поцелую, красавица наша! — разулыбалась бабушка и протянула руки. — Проходи, у меня всё готово.

— Я сейчас помогу, Клавдия Матвеевна, — серебряным колокольчиком прозвенела Женя и наклонилась, чтобы расстегнуть молнии на сапожках.

Её волосы огненным водопадом устремились вниз. Надо же какая красотка… Она выпрямилась, освободив тонкие лодыжки и узкие стопы, и чуть всплеснула руками, мол, ну вот, я всё, что дальше… Я невольно залюбовался. Девушка действительно была очень красивой.

— Ну, чего ты смотришь! — покачала головой бабушка. — Веди Женю в гостиную.

— Я на кухню, — запротестовала та.

— Нет-нет, на кухне сегодня только я! Посидите спокойно, поговорите, хоть. Саш, давай! Ты не забыл?

Блин… Забыл, наверное. Да так забыл, что вспомнить не мог.

Мы вошли в комнату.

— Ну, как ты? — улыбнулась Женя ласковой, но немного отчуждённой улыбкой.

Ух-ты, на щеках у неё появились ямочки. Она смотрела на меня серо-зелёными глазами, вроде как чего-то ждала… Длинные волосы спадали на плечи и будто наполняли сиянием всю комнату.

— Нормально, — пожал я плечами, стараясь вести себя нейтрально. — А ты?

Она хмыкнула, ничего не ответив, и чуть отвернулась.

— Когда уезжаешь?

— Завтра… вроде, — вспомнил я об авиабилете.

Пожалуй, уехать сейчас было бы самым правильным решением. Если не удастся вернуться назад… то есть, вперёд, в будущее.

— Вроде, — снова хмыкнула она и отошла в сторонку, взяла в руки несколько грампластинок, лежавших на тумбе и покрутила в руках. — Купил что-то новое?

Я, не отрываясь следил за ней, рассматривал тонкую талию, струящееся серое платье, перехваченное поясом, рассматривал стройные ноги, красивые руки, тонкую шею и высокую грудь.

— Ты сегодня сам не свой, — неожиданно повернулась она и заметила, что я в этот момент совершенно бесстыдно пялился на неё.

Она вспыхнула, покраснела, снова отвернулась, и тут же, обернулась опять.

— Что?

— Женя, Женя, Женя, — какая же ты красавица, честное слово, — покачал я головой, совершенно не представляя, что ещё можно было сказать в такой ситуации. — Причём, молчаливая красавица.

Она быстро справилась со смущением и теперь смотрела на меня прямо и открыто. Можно сказать, в упор.

— Молчаливая? — удивилась она.

— Конечно, — подтвердил я. — Молчишь, ничего не рассказываешь. Настоящая загадка. Как ты поживала всё это время?

— Что?

— Чем занималась, с кем тусовалась? Рассказывай, мне всё про тебя интересно.

Правило, усвоенное мной многие годы назад, гласит, что, если не знаешь, что отвечать на вопрос собеседника, задавай вопросы сам.

— Что слушала нового, куда ходила? Расскажи, Жень.

— Серьёзно? — удивилась она. — Хочешь узнать, куда я ходила? И с кем, может быть?

Я пожал плечами, не отводя от неё взгляда.

— Интересно… И кто тебе постоянно капает на меня?

— Капает? — нахмурился я. — Ты о чём?

— Да вот, об этих твоих вопросах… Можно подумать, ты не знаешь, что я не вылезаю из лаборатории и из библиотеки. У меня, вообще-то защита скоро.

— А вот и я! — очень вовремя появилась бабушка с огромным блюдом с пирожками.

— Какая красота, — восхитилась Женя, расплываясь в улыбке. — Клавдия Матвеевна, когда вы всё это успеваете! Я вами восхищаюсь.

— А мы тобой, Женечка. Пироги — дело нехитрое, любой дурак научится. А вот диссертация по химии — это настоящий подвиг. Одна, сама, ещё и работать успеваешь. Золото ты моё, чистое золото! Саня, а ты чего стоишь-то? Неси давай, что ты там приготовил.

— А что я там приготовил? — поднял я брови.

— Ох, дошутишься ты у меня. Неси свой подарок скорее!

Ах, вот в чём дело! Подарок! Это что торт «Птичье молоко», интересно, или мимозы, которые я бабуле подарил? Мне вдруг очень сильно захотелось оказаться в своей однушке в Химках. Сесть за ноутбук, открыть материалы очередного дела и забыть нахрен обо всех этих приключениях. Но, похоже, пока это было невыполнимо.

Я зашёл в свою комнату. Подарок, блин, где подарок… И что же это может быть… Так… Кубки, грамоты, медали… Может, книга? Точно, книга — лучший подарок. А если эта Женя моя девушка? Ну… то есть девушка Сани Жарова? Книга, пожалуй, отпадает… Если это не «Декамерон» или не «Камасутра»… М-да…

Я пробежал взглядом по корешкам на книжной полке и… бинго, как говорится! Коробочка «Нина Ричи». Сто процентов она припасена именно для Жени. Хо-хо! Какой я красавчик. Я подошёл, отодвинул стекло и вытащил коробку с духами. Нераспечатанные. Значит точно для неё. Кто молодец? Я молодец!

Вернувшись, я с победным видом подошёл к красотке Жене и, вытащив руку из-за спины, подал ей коробку.

— Жень, поздравляю тебя с Восьмым марта.

— Ой… прелесть какая, — растаяла моя милая. — Саня, это же так дорого… Спасибо!!!

Она сделала шаг ко мне, поднялась на цыпочки и приблизила лицо. Я восхищённо смотрел на её нежную кожу, длинные ресницы и тонкие брови, прямой носик и румяные щёчки. И на её полные губки, вытянувшиеся, чтобы чмокнуть меня в щёку. Но пропустить такие губки я никак не мог, поэтому быстро повернулся, подставляя свои собственные грубые и жёсткие губы под поцелуй этой красавицы.

А не так уж здесь и плохо, ёлки-палки!

Женя коснулась моих губ губами и мгновенно залилась краской.

— Ну, Сашка, ну, озорник! — одобрительно и с облегчением рассмеялась бабушка. — Женечка, вот эти мимозы он ведь тоже для тебя принёс, я просто в воду поставила, чтобы они не завяли. Потом пойдёшь, не забудь взять с собой.

Мы уселись за стол и дальше всё пошло гораздо проще и легче. Бабушка умело модерировала разговор, задавая нашей гостье нужные вопросы. При этом успевала бегать на кухню и приносить блюдо за блюдом.

Это «Столичный», как ты любишь, без майонеза. Это холодец. Вот, хреновинку возьми, со свёклой. А это голубчики. Да ты посмотри, какие они крошечные! Ешь, не оговаривай! Ты сможешь! Давай, попробуй котлетку из лосося. Да, в яичке обвалянная. Пирожки, пирожки не забывай. Вот эти с капустой, а эти вот с печёнкой. Ещё ватрушки сейчас принесу.

Я подливал Советское шампанское Жене, а бабушке её собственную наливочку. Чёрно-белый телевизор изо всех сил поднимал нам настроение цирковой программой. Юрий Никулин носил бревно, а бабушка, разгорячившись, шутила, вспоминая забавные случаи из жизни, и отжигала не на шутку. Так что атмосфера установилась простая, дружеская и, как говорится, непринуждённая. И я, в конце концов, смог расслабиться. Но как только я расслабился, Женя начала собираться.

— Как⁈ — разволновалась бабушка. — А чай? Саша ведь «Птичье молоко» добыл.

— Ох, уж этот Саша, — усмехнулась Женя. — Мало того, что духи добыл французские, так ещё и птичье молоко нашёл. Если так пойдёт, он ещё и то, не знаю, что принесёт оттуда, не знаю откуда.

— Он такой, — с усмешкой подтвердил я.

— Не сердитесь, Клавдия Матвеевна, но торт я уже не осилю. Вы так меня накормили, что я едва дышу. Всё такое вкусное, просто невероятно! «Птичье молоко» уже не имеет никаких шансов.

— Значит, с собой возьмёшь! — не терпящим возражения тоном, заявила бабушка. — Я тебе сейчас соберу передачку. Поужинаешь дома.

— Да я неделю теперь есть не буду.

— Ой-й! — отмахнулась бабушка. — Может посидишь ещё? Неужели даже в праздник будешь работать?

— Да, хочу немного поработать, прежде чем усну.

— Ох, бедная ты, бедная. Ну, Саш, иди, одевайся, проводи, Женечку.

— Ба, ну разумеется, я провожу Женечку. Зачем ты мне напоминаешь?

— Ну, хорошо-хорошо, давай только вот это «ба» убери подальше из лексикона. Надо же, сроду ведь так не говорил.

Женя разморённо улыбалась. Она разомлела, раскраснелась и выглядела так, будто уснёт прямо сейчас. Но, когда мы вышли в мартовскую сырую прохладу, вмиг собралась, посерьёзнела, взяла меня под руку и какое-то время шла молча, выстукивая каблучками по мокрому асфальту. Я тоже молчал. Уже стемнело и после жаркой квартиры было знобко.

— Александр, — нарушила она тишину, останавливаясь и высвобождая руку.

— Чего так торжественно?

— Знаешь… Хочу сказать тебе важную вещь…

— Может, лучше не надо? — попробовал улыбнуться я, но она осталась серьёзной.

— Конечно же, надо, — кивнула Женя и прикусила губу.

Она сунула руки в карманы, повернулась и медленно пошла дальше.

— Понимаешь, какое дело, Саш… я не знаю, как тебе это объяснить-то… Но ты же и сам всё видишь и понимаешь. Эти подколки твои вечные… В общем, как в песне. Ты мне не снишься, я тебе тоже…

Мы вошли в прямоугольную арку проезда. Звуки здесь отзывались немного вибрирующим эхом.

— Погоди, Жень, какие подколки? — нахмурился я, печатая ставшие звонкими шаги. — Я ведь без задней мысли спросил.

Портить личную жизнь Саше Жарову в мои планы не входило. Да, честно говоря, в мои планы, кроме как срубить тридцатку за съёмку, вообще ничего не входило, а тут…

— Эта твоя постоянная ревность…

— Ревность?

— Ну, подозрительность, называй как хочешь. Зачем к словам цепляться, ты же понимаешь, о чём я говорю. Да, и признайся, ты ведь сам уже остыл. Зарылся в свои обиды и… Даже ни одного раза не позвонил мне. Возможности не было, да?

Ах, вот в чём дело…

— Да и вообще… Вся эта история с твоим распределением… Если бы ты хотел остаться рядом со мной…

В этот момент раздался громкий окрик:

— Жаров!

Мы как раз вышли из арки и оказались на «подворье» универсама «Ленинградский». Я обернулся на голос и увидел Зубатого. Это он кричал.

— Ты мне и нужен! Ну-ка, иди сюда!

Ну, блин! Рядом стоял ментовский бобик, и персонажи, высвеченные желтоватым уличным фонарём, были всё те же.

— Не могу сейчас, товарищ старший лейтенант, — бросил я. — Занят.

Нет, правда, не до него сейчас было. Сержант опять обыскивал того самого бича, что разговаривал со мной на лавочке у подъезда.

— Ничего, — зло ответил старлей, — я тебя ненадолго отвлеку.

Он сделал пару шагов нам навстречу и, приблизившись, помахал передо мной сотенными купюрами.

— Дипломат, говоришь? А может, кожаный портфель коричневого цвета?

Японский городовой! Какого хрена!

— Эй, — окликнул он бича. — Этот тебе деньги подарил?

— Этот, — мгновенно подтвердил бич. — Я же никогда не вру, все знают…

Вот и делай людям добро…

— Игнатюк, — кивнул старлей сержанту. — Давай-ка их всех в машину. И бабу тоже!

6. Эмигрант

— Что вы себе позволяете⁈ — возмущённо воскликнула Женя, подлетевшему к ней сержанту.

— Давай-давай, жертва похищения, — проскрежетал тот, хватая её за руки.

— Старлей, ты сейчас нарываешься, — пытаясь сохранять спокойствие, отчеканил я. — Очень сильно нарываешься!

— Что⁈ — мгновенно вскипел старший лейтенант Зубатый, и глаза его блеснули злобой. — Ты, щенок! Я тебя засажу к херам!

— На служебное расследование!

— Что⁈

— Нарываешься на служебное расследование, старлей. Бабки преступные хочешь прикарманить. Это разве твоё дело похищения расследовать? Напомни, твоя задача какая?

— Кого ты слушаешь, Боря! — недовольно проговорил сержант. — Увезём их к Антохе, и там разберёмся.

— Или с вами разберутся, — усмехнулся я. — А вдруг деньги меченые?

Усмехнулся, но далось мне это непросто. Сердце так стучало, что на всю округу, наверное, слышно было. Главное было не сесть к ним в машину! Особенно с Женей.

— Рапорт уже на столе у Богданова.

— У кого?

— У замначальника главного управления кадров. Не слыхал про такого? Услышишь ещё. Так что усугублять не советую.

Про Богданова я знал благодаря работе над сценарием по другому делу, а он, как раз, там участвовал.

Менты переглянулись.

— Боря, да он тебе мозги пудрит! — прорычал сержант.

— Или зад спасает, — пожал я плечами. — Хоть и не бескорыстно. Лучше не усугубляй положение.

— А ты кто такой есть? — озадаченно спросил Зубатый и прищурился, пытаясь просветить меня насквозь.

Я глянул на испуганную и совершенно обалдевшую Женю, и мне очень захотелось свернуть этому говнюку нос, но нападение на представителя власти при исполнении… М-да… Поэтому я сказал с видимой неприязнью:

— Не положено тебе знать, Зубатый.

Видать, действительно, было во мне что-то такое, актёрское, раз продюсер позвал на съёмки. Я хмыкнул. Вероятно, то, как я себя повёл, было настолько нетипично, что старлей стушевался и даже безбашенный сержант чуть притормозил. Не дожидаясь, пока они опомнятся, я взял Женю под руку и потянул в сторону улицы.

— Эй! — окликнул меня старлей.

— В понедельник позвоню, — не оборачиваясь, бросил я. — Всё ещё можно поправить, хоть получится и недёшево.

В груди горел огонь, сердце металось, как сумасшедшее, а в ушах по наковальне били молотки. Адреналин, твою мать, адреналин! Зрачки у меня были, наверное, как у кошки, потому что Женя, взглянув мне в лицо, слегка отшатнулась.

— Что это значит, Саш? — растерянно и испуганно прошептала она.

— Тихо! — немного резко скомандовал я. — Потом расскажу.

Она умолкла и шла, часто перебирая ногами, чтобы успевать за моими уверенными широкими шагами. Сзади на нас смотрели раздражённые и злые менты. Я это практически физически чувствовал, но, представив, как мы выглядим со стороны, тихонько засмеялся.

— Ты чего? — испуганно спросила Женя. — Ты чего?

— Да… анекдот вспомнил.

— Анекдот?

— Да. Борман ехал по улицам Берлина. Позади машины бежал Штирлиц и делал вид, что прогуливается.

— Что?

— Это как ты сейчас.

— О чём ты⁈

Мы завернули за угол, выйдя из поля зрения озадаченных служителей закона.

— Я не поняла, — покачала головой она, но я потянул её сильнее, переходя на бег, и ей сразу стало не до Штирлица.

Обогнув здание, мы выбежали к проезжей части, и я тут же увидел приближающийся зелёный огонёк.

— Удача, Жень!

— А?..

Я поднял руку и практически бросился под колёса машины, так что таксисту ничего другого не оставалось, как резко ударить по тормозам. Я запихнул Женю на заднее сиденье, а сам обежал машину, запрыгнул и сел рядом с ней.

— Эй! — недовольно воскликнул водитель. — Куда⁈

— Жень, говори, куда!

Она удивлённо раскрыла глаза, глядя на меня и назвала адрес.

— Комсомольский проспект, дом девятнадцать.

Неплохо.

— Саша…

— Чего? — бросил я и повернулся назад, вглядываясь в темноту.

Проблесковых маячков не наблюдалось.

— Саша… я ничего не понимаю… Ты что… сотрудник?

— Да, сотрудник швейной фабрики.

— Нет-нет… это мы так думали… А на самом деле?

— И на самом деле, Жень. Нужно же было что-то говорить. Или ты хотела прокатиться со светомузыкальными эффектами?

— Но за что? — подняла она руки и потрясла ими.

Практически, воздела к небу.

— Потом расскажу, — кивнул я на таксиста, и она замолкла, прикусив язык.

Замолкла, но во все глаза смотрела на меня.

— Так может быть… — не выдержала она. — Ты не мог мне звонить из-за того, что нельзя было?

— Не звонил? — нахмурился я.

Дурак ты, Саня. Такая девушка, а ты не звонил.

— Из-за… службы?

— Женя! — криво улыбнулся я. — Какая, нафиг, служба! Я просто отбоярился, понимаешь? Наврал с три короба, чтобы нас отпустили…

— Наврал?

— Да. Так что можешь успокоиться и выкинуть это маленькое происшествие из головы. Я не гэбист.

— То есть… Нет… Нет-нет… Ты что, с такой лёгкостью врёшь? То есть, получается, что ты отлично врёшь, а, с другой стороны… значит ты что-то натворил?

— Давай немного помолчим.

На этот раз она замолчала и до самого конца дороги не произнесла ни слова. Из радиоприёмника лились песни и немного праздничного настроения, заметного в голосах дикторов.

Люди встречаются, люди влюбляются, женятся

Мне не везет в этом так, что просто беда

Вот наконец вчера вечером встретил я девушку

Там, где тревожно стучат, гудят поезда…

Я расплатился с таксистом и пошёл за Женей, медленно бредущей к подъезду.

— Жень!

— Знаешь, — задумчиво начала она, останавливаясь и встряхивая волосами. — Я думаю, что если ты не звонил мне не потому, что не мог…

— Я, правда, не мог, Жень. Я ведь был в таких местах всё время, где и связи-то нет.

— А что ты там делал? Ты же в снабжении работаешь.

— Ну… мелкие предприятия, кустарные, практически… Там свет-то не везде есть…

— Сейчас у тебя значительно хуже получается, — грустно усмехнулась она.

— Что получается?

— Врать, Саш. Сейчас ты это делаешь очень неумело.

— Ну, вот, а ты сказала, что я врун прирождённый.

— Нет, такого я не говорила. Но милиционерам ты мастерски головы запудрил. Я тоже поверила, что ты прям агент какой-то.

— Джеймс Бонд, — кивнул я.

— Вот-вот… Я думаю, нам обоим нужно время, чтобы собраться с мыслями.

— Что это значит? Хочешь поставить всё на паузу?

— Как-как? — удивилась она. — Поставить на паузу? Пожалуй… Но только дело в том, что ты сам поставил всё на паузу. Не я, а ты, Саш. Ну, если тебе надо ещё подумать, чтобы что-то там понять или переоценить, я не против. Я подожду. Но только не очень долго, хорошо? Потому что мне в таком подвешенном состоянии находиться не очень приятно. Я понимаю, ты уехал, хотя мог бы остаться, но был не готов принять решение. Мне не нравится, но ладно. Только то, что ты просто исчез с горизонта, мне немного непонятно. Это неправильно, на мой взгляд. Я ясность люблю, ты же знаешь. Так что скажи сам, когда будешь готов хоть что-то сказать.

Я закашлялся. Неожиданно, блин. Так это значит я её динамил… ну то есть… Саня Жаров. А я-то сразу и не понял. Ну и дурак ты, Саня.

— Жень, ты не сердись, — попробовал я спасти ситуацию. — Я ничего на паузу ставить не хотел и не ставил. Я думал, что это ты сама… Как сказать-то…

Ну что же, Александр, раз мне пришлось стать тобой, придётся исправлять твои косяки. А что, если я должен был остаться здесь надолго или даже навсегда? Что тогда? Надо же как-то приспосабливаться, что-то делать, как-то жить, причём своей собственной жизнью, чтобы не быть вечной тенью другого человека.

— Что⁈ — распахнула глаза Женя. — Я⁈ Ты думал, что это я виновата⁈ Ну, знаешь! Твоя ревность была совершенно беспочвенной и необоснованной. И если ты решил таким образом меня наказать за то, чего я никогда не делала, то нам говорить не о чем. В общем, определяйся. Я всё та же. И жду твоего решения.

Она резко повернулась и, зашагала к подъезду. Я пошёл за ней, довёл до квартиры, но она нарочито меня не замечала. Тогда я вышел из дома, перебежал проспект и пошёл к метро. Постоял, глядя на мозаичное панно над входом на «Фрунзенскую» и поехал домой.

Теперь, когда я никуда не бежал, не решал проблемы, а просто ехал среди радостных москвичей и гостей столицы, мне было хорошо. Сердце пело. Пятачок, старый турникет с круглым зелёным окошком, подёргивающийся эскалатор, запах метрополитена, толстые пружинящие сиденья в голубых вагонах и стремительный бег этих вагонов, сопровождаемый грохотом и ветром из форточек — всё вызывало острое чувство счастья. Будто я в собственной юности оказался.

Я вышел на «Охотном ряду», вернее, на «Проспекте Маркса» и пошёл вверх по Тверской, которая снова оказалась улицей Горького. Я шёл мимо ожившего кафе «Космос», мимо главпочтамта, мимо Пушкинской площади.

Всё было, как тогда, после присяги, на первом курсе училища, когда передо мной лежала большая жизнь. Прошлого не было. Да, тогда у меня не было прошлого, о котором хотелось бы вспоминать, но зато были ожидания прекрасного будущего. И, какая ирония, сейчас, по большому счёту, прошлого у меня снова не оказалось, оно было чужим, Жаровским, зато восторженные ожидания снова могли наполнить сердце. Я это чувствовал.

Когда я добрался до дома, Зубатого и сержанта поблизости видно не было. Бывшего интеллигентного человека тоже. Я зашёл в подъезд и доехал на лифте до верхнего этажа. Поднялся по лестнице и встал в центр площадки.

Естественно, ничего не произошло. Софиты не появились, дверь на крышу была закрыта. На самом-то деле, если бы меня кто-то спросил, чего я хочу больше, остаться или вернуться в своё время, я бы ответил, что хочу… остаться.

Молодость и сила, энергия и драйв… я давно не ощущал ничего подобного. Ни вкуса, ни аромата — ничего не чувствовал. И такой свободы, которую, оказывается даёт юность. Ну, и здесь я бы мог, например, принести пользу обществу. Я много чего помнил.

Молодые мозги позволяли вспомнить все подробности и детали. Это было круто. Чувство было такое, будто я мог всё. Абсолютно всё. Нет, если бы появилась возможность, я бы, конечно, вернулся. Ушёл бы, скрепя сердце, чтобы не занимать чужое место. Но возможности-то не было.

А раз не было возможности вернуться, нужно было подумать, как жить в новой реальности. Я бы, например, с удовольствием остался в Москве с бабушкой. С Женей бы наладил отношения, осмотрелся бы и потихоньку занялся делом. Сообщил бы в милицию больше подробностей. Написал бы не наскоро, как сегодня ночью, а с деталями каждого предстоящего преступления.

Глядишь, и жизнь в стране стала бы лучше и безопасней. А там, и политические предсказания можно было бы начать делать. И Горби, и Ельцина не допустить до власти. Нужно было многое продумать, поразмыслить над конспирацией, над подходами, над методами и над тем, что именно стоило говорить, а что нет.

В общем… я бы с удовольствием остался в Москве, но нужно было ехать в Верхотомск. Уволиться, вероятно, было нельзя, поскольку меня послали по распределению. Интересно, что я закончил, нужно было бы посмотреть фотографии и поболтать с бабушкой.

И, хотя денег у меня было много, не работать тоже было нельзя, с тунеядцами, как я помнил, велась жестокая борьба. Возможно, мне бы удалось со временем найти способ устроиться куда-нибудь фиктивно. Но деньги нужно было зарабатывать. На первое время премии, полученной от Кофмана, мне бы хватило, но всю жизнь на эти деньги прожить было невозможно.

Словом, как ни крути, нужно было двигать в Сибирь. Ну, а что, где наша не пропадала, как говорится.

— Ну что, помирились? — спросила бабушка, как только я переступил порог.

— Так мы и не ссорились, — пожал я плечами.

— Тьфу! — она в сердцах махнула рукой и пошла на кухню. — Бестолочь ты, Саня. Такая девка. Чего тебе ещё надо-то?

Ну… мне бы осмотреться. А так да, девка замечательная. Правда, я её совсем не знаю, да и она меня тоже. А это для человека с жизненным опытом дело далеко не последнее.

— Ба, давай фотографии посмотрим.

— Вот я тебе дам сейчас «ба»! — выглянула она из кухни. — Протяну скалкой по хребту. И вмиг отучу.

Я улыбнулся.

— Доставай, да смотри, — проворчала она, качая головой.

— Давай вместе?

Она ещё что-то пробурчала себе под нос и снова скрылась. А я прошёл в гостиную и уселся на диван перед работающим телевизором. Передавали праздничный концерт. Вечер в студии Останкино.

Прошу тебя, в час розовый

Напой тихонько мне,

Как дорог край березовый

В малиновой заре.

— Ну, чего, где альбом-то? — спросила бабушка, заходя в комнату. — Ты чего делаешь?

— Ностальгирую, — признался я. — Малиновку заслушался.

— Ностальгирует он. Тоже мне, эмигрант нашёлся.

Она подошла к шкафу, открыла дверку и вытянула пухлый альбом с грязно-жёлтой бархатной обложкой. Держи. Давненько мы с тобой не смотрели фотокарточки. С детства твоего. А бывало, приведут родители тебя, сами побегут в театр или в гости, а мы с тобой перелистываем страницы. Помнишь хоть?

— Конечно, — кивнул я.

— То-то…

Она уселась рядом со мной и открыла альбом. На меня глянули удивлённые лица родственников. Старые чёрно-белые, немного коричневатые фотографии. Мужчины, женщины, старики, дети…

— О, смотри, примадонна какая! Узнаёшь меня?

— А как же. Ты почти не изменилась.

— Почти. Видишь какая была? Артистка. А вот мамочка моя, какая красивая. Да-а…

— А это кто?

— Это же тётя Шура. Её сестра двоюродная. Та, которая за лётчика вышла. Тоже сидела с тобой, когда я не могла. Вот видишь? Себя-то узнаёшь? А вот тут я папкой твоим беременна была.

Она тяжело вздохнула.

— А это дедуля твой… Видишь какой? Подполковник уже. Месяц до победы не дожил… Э-хе-хе… А это Петенька, родился только. А голод такой был, мне Шура вот столечко молочка доставала. Лётчик её договаривался. И тётя Таня тоже помогала. А так бы и не знаю, как выкормила. Видишь какой Петенька довольный… А тут он только с мамочкой твоей познакомился… Вон, как смотрит на него…

На экране телевизора грустно кружилась Пугачёва:

Придумано не мной, что мчится день за днем,

То радость, то печаль кому-то неся.

А мир устроен так, что все возможно в нем,

Но после ничего исправить нельзя…

Иногда можно, Алла Борисовна. Иногда исправить можно. Я попытаюсь…

Перед глазами мелькали лица родственников. У меня в той жизни такого никогда не было, поэтому сердце жадно впитывало улыбки и взгляды, желая стать частью этой истории. Родители погибли в автокатастрофе на Кавказе, когда Саше Жарову было девять. С тех пор он жил с бабушкой. Он жил с ней, а она, судя по всему, жила им. Спасибо, бабуля…

— Саня, ты мне до отъезда кран на кухне поправь, а то уедешь завтра, и я останусь с носом.

— Поправлю, бабуль. Поправлю… И… знаешь что. Я в шкафчике на кухне деньги оставил…

— Что за деньги?

— Премию хорошую дали. Мне там деньги особо не нужны, а тебе пригодятся. Ты их только трать, не экономь…

Вечером в воскресенье шасси ТУ-154 ударили по бетонной полосе аэродрома. За иллюминаторами можно было рассмотреть только тёмную туманную мглу.

— Уважаемые пассажиры. Наш самолёт произвёл посадку в Верхотомске. Местное время двадцать один час, пятьдесят минут. Температура воздуха минус десять градусов…

Не жарко. Когда самолёт остановился, я встал со своего места, снял с багажной полки свой командировочный портфель и пальто с шапкой. Оделся. Выйдя на трап, вдохнул морозный воздух, поёжился и поднял воротник. Бр-р-р… Остановился на мгновенье, всматриваясь в расплывшиеся в тумане огни аэровокзала, и начал спускаться. Точно бабушка сказала, эмигрант. Эмигрант и есть…

Подошёл вместе со всеми к жёлтому «Икарусу»-гармошке и протиснулся внутрь. В салоне было холодно и сильно пахло отработанной солярой. Пассажиры, недовольные и помятые, уставшие после четырёх-часового перелёта, хмуро поглядывали друг на друга.

Я прикрыл глаза, вспоминая полёт. Так бы летел и летел, никогда не приземляясь, кружил бы над землёй, слушал хрустальные голоса стюардесс, грыз взлётные конфеты и ел синюю куриную ножку с рисом из прямоугольной тарелочки со скруглёнными углами. Кстати, ножка была вкусной. И рис был вкусным. Фирменный, «Аэрофлотовский» рис. А ещё пил бы крепкий чай из коричневой плоской чашечки.

В полёте было хорошо, приятно. А сейчас реальность снова вставала передо мной во всей красе. Новая реальность. Нужно было придумать какую-то болезнь, чтобы свалить на неё провалы в памяти и временное отупение. Я был уверен, что быстро разберусь и справлюсь со служебными обязанностями, но начальный период мог оказаться непростым.

Я чуть было даже не отказался от полёта, но в последний момент заставил себя шагнуть к трапу. В самолёте же мне стало хорошо, и я решил смотреть на будущее с фатализмом человека, отброшенного назад более, чем на сорок лет. И ставшего, кстати, совсем другим.

— Зато молодой и полный сил, — сказал я вслух.

Заспанный и хмурый пассажир, похожий на большого начальника, внимательно и строго посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— И с двумя ногами, — добавил я и подмигнул.

Он недовольно отвернулся. Двери закрылись и автобус, испустив натужный стон, повёз меня в новую жизнь.

Сев в такси, я назвал адрес, указанный в паспорте.

— Это в центре? — уточнил я.

— Не совсем, — откликнулся водитель. — Приезжий что ли?

— Вроде того.

— Командировочный?

— Да.

— Понятно. На швейную фабрику, значит? Это ведь их общага.

— Точно.

— Я там частенько бываю, — хохотнул он и достал из пачки сигарету. — Так-то туда много, кто проникнуть пытается.

— Это почему? — удивился я.

— Ну, как же, там ведь, практически, одни девки проживают. На швейной фабрике мужиков раз-два и обчёлся. Будешь там, как султан в гареме. Надолго к нам?

— Как получится, — уклончиво ответил я.

Таксист приоткрыл окно, а потом протянул руку и вдавил прикуриватель. Когда тот отщёлкнулся, он закурил. По салону распространился табачный дым. Капец. Сейчас бы на него столько жалоб накидали… Ну, то есть не сейчас, а в будущем…

— Центр там, — махнул водила, показывая рукой вперёд. — Это Тухачевского, а за ним проспект Ленина. Но мы вот тут повернём на Сибиряков-Гвардейцев. Так короче будет. Деньги-то не лишние, правильно?

Он засмеялся и, резко свернув налево, погнал вдоль трамвайных путей и покосившихся частных домов. Из труб шёл дым, в окнах горел свет. В свете тусклых фонарей кучи снега у ворот казались чёрными и некрасивыми. Сумрак сгущался.

— Почему снег такой чёрный? — спросил я.

— Из-за угля. Углём топят, вот копоть да пыль и летят, — охотно пояснил таксист и засмеялся. — Не видел чёрного снега раньше?

— Не настолько.

— Ну, вот, у нас так. Угля много, пыли ещё больше.

Выглядело это дело довольно угрюмо а я, честно говоря, помнил, что в целом, город был очень даже ничего, не такой, как эта улица. Я ведь здесь уже бывал, по резонансному убийству, копался в архивах МВД, добывал информацию для сценария. Впрочем, где я только не бывал…

Минут через пятнадцать, потянулись хрущовки и более современные девятиэтажки. Таксист свернул с дороги, заехал во двор, остановился у кирпичной пятиэтажки и махнул рукой в сторону здания.

— Ну вот, командировочный, — сказал он. — Приехали. Поднимайся на то крылечко.

— Спасибо, — поблагодарил я и протянул трояк.

— Ага. Будь здоров.

Постараюсь. Я вышел из машины и осмотрелся. Двор был тёмный, неприветливый, в окнах общаги горел свет. Неподалёку от входа стояли трое лбов, курили, громко матерились и смеялись. Похоже, бухие. Машина развернулась и уехала.

Я сунул руку в карман и вытащил ключ. Взвесил его на руке. Ещё раз посмотрел на номер. На металлическом брелоке было выбито число 128. Ну, ладно. Нужно было идти. Тем временем, из двери общаги выскочила девушка в искусственной шубке и быстрыми торопливыми шагами направилась в мою сторону.

Она смотрела под ноги и постаралась проскочить мимо пьяных парней побыстрее и на максимально возможном расстоянии. Постараться-то она постаралась, да вот только ничего у неё не вышло.

— А это у нас кто? — развязно засмеялся один из балагуров и, отделившись от приятелей, загородил ей дорогу.

Он выставил руки в стороны и заржал. Почти, как конь. Девушка попыталась проскользнуть, но ей не удалось. Он схватил её и прижал к себе.

— Куда торопишься, родная?

— Пусти! — пискнула она.

— Ой-ой-ой! Целку только из себя строить не надо! Я ж тебя знаю, Жанка!

— О, Жанка-защеканка? — оживились второй и третий хулиганы.

Они подскочили к девушке сзади и начали лапать.

— Отпустите! Я кричать буду!

Зачем же предупреждать? Кричи, дурочка. Кричи, что есть мочи.

— Да хоть заорись, — заржал первый кент. — Даже по кайфу будет.

— Ага! — подхватили его дружки и тоже заржали.

— Давайте её за будку, пацаны. Чё ты кобенишься, дура⁈ За щеку возьмёшь по-быстрому и вали, куда хочешь!

В голове щёлкнуло. У меня с гневом были проблемы в своё время. Серьёзные проблемы. Чуть не сел однажды. Но я над собой работал и даже научился побеждать свою вспыльчивость. Только вот сейчас мои методы нихрена не действовали. Юность и новое горячее сердце не оставили от тех моих побед и следа.

Меня накрыло густой чёрной волной. Стало нечем дышать, в груди разлился огонь, кулаки сжались.

— Эй, козлята, — едва сдерживаясь прохрипел я. — А ну-ка, сдристнули отсюда.

— Чё? — обалдело уставились они на меня. — Ты чё сказал, чмо?

— Лапы, говорю убери, дебил!

— А ну, Гиря, держи эту сучку, а мы с Вованом…

Он не договорил и бросился на меня.

7. Тут помню, тут не помню

7. Тут помню, тут не помню.

Саня Жаров крепкий парень. Борец! Тело сильное, непобедимое, можно сказать. Да вот только душа у него поменялась и мозги. А мои мозги с вольной борьбой практически не знакомы. Зато знакомы со службой в ВДВ. Когда-то были. Давненько, согласен. Но зато, когда пить бросил, я стал ходить на боевые искусства для инвалидов. Злость выпускать.

Сначала на адаптивное каратэ пошёл, только выяснилось, что это хрень, сплошной балет, но потом попался нормальный тренер, он меня взял типа на самооборону. Там чуваки разные были, кто без руки, кто без ноги, а некоторые вообще колясочники. В общем публика разнородная собиралась. Но сам тренер тоже безногим оказался, так что у нас спарринг прямо с ним был.

Вот и сейчас я по привычке заскакал на левой ноге, как злобный фламинго или голодный птеродактиль. Прыг-скок, прыг-скок.

Верзила, бросившийся на меня, опешил от такого танца.

— Вован, зырь! Циркач, в натуре! Каратист что ли?

Он пьяно загоготал и тут же получил ногой в рожу. Громко клацнула челюсть, послышался хруст, голова откинулась назад, красные слюни, как в фильмах младшего Бондарчука, медленно вылетели изо рта и разлетелись ледяным ожерельем, подчёркивая торжественную неповторимость момента. А сам громила со всего своего немаленького роста ухнулся навзничь.

А я, не дожидаясь реакции Вована, от души врубил ему между ног носком ботинка. Да только сам не удержался, выписывая пируэт и, поскользнувшись на корочке льда, тоже грохнулся на спину. Этим не преминул воспользоваться Гиря. Он тут же бросил девчонку и навалился на меня сверху, пытаясь садануть немаленьким кулаком по лицу.

Но подобную ситуацию я отрабатывал тысячи раз и врубил ему левой по печени так, что он отлетел от меня, как кошка от огурца. В этот самый момент хлопнула дверь и раздался заливистый звук милицейского свистка. Послышался топот и крики. Я сел на льду, но на меня тут же навалились три человека.

— Это не он! — закричала девчонка. — Вон те! Алкаши!

Поднялась суматоха, бессмысленные метания и крики, короткая погоня. Но уже через минуту всё встало на свои места. Дружинники задержали пытавшихся сопротивляться сексуальных агрессоров, а меня похвалили. Подъехал милицейский уазик. Оперативно. Младший лейтенант, зелёный и простоватый, но пытающийся выглядеть авторитетно, составлял протокол:

— А вы, значить, напали, чтобы защитить девушку, правильно я понимаю?

— Нет, не совсем так. Я не нападал, а лишь обратился к этим гражданам с требованием оставить её в покое. А вот они на меня напали. И мне пришлось отбиваться.

— Да-да, — часто кивала совершенно оправившаяся девчонка.

На вид ей было едва ли восемнадцать.

— Всё так и было. Это же Александр Петрович, из снабжения. Он крикнул, чтобы эти… изверги отстали от меня, а вон тот попёр на него и сбил с ног, а вот этот навалился сверху.

— Да он сам мне зубы вышиб! — пьяно хрипел заводила хулиганов. — Я же шутил! Девушку веселил! А он напал! Один на троих! Я потомственный рабочий! А эта гнида интеллигентская на рабочий класс катит! Увольнять таких надо! Сажать!

— Покушение на групповое изнасилование, между прочим, — кивнул я лейтёхе.

— Ой… — засмущалась барышня.

— Значить… — озадаченно потёр лоб милиционер. — Это с чего бы…

— Намерения злоумышленники проявляли открыто. Понимаете? На половую неприкосновенность покушались.

В общем, в конце концов, хулиганов запихали в жёлтую карету и повезли в отделение.

— Ой спасибо вам, Александр Петрович, — затараторила девушка, когда машина уехала, а толпа любопытных, вывалившая из общаги, начала редеть.

Девица была румяная, боевая, с носом-пуговкой, густыми пшеничными бровями и длиннющими ресницами. Из-под платка выбилась тугая коса.

— Так ты, значит, не Жанна?

— Вы что, я же Настя! Мы с вами в профкоме вместе… ну, состоим.

Вот и первый прокольчик.

— Да-да, Настя, конечно, — кивнул я и схватился за затылок.

— Что? Больно?

— Немного… Я когда падал, хорошо головой приложился.

Вообще-то нет. Я упал, успев сгруппироваться и головой вообще льда не коснулся. Просто подумал, что это падение — отличный повод, чтобы объяснять провалы в памяти. А что, шёл, упал, поскользнулся. Очнулся — гипс. Тут помню, тут не помню.

— Надо скорую вызвать!

— Да ну, какую скорую! — браво возразил я и чуть поморщился. — Ладно, я пойду к себе.

Актёр, как есть актёр. Ещё и пошёл, чуть пошатываясь.

— Александр Петрович! Вас же качает!

— Да нормально всё! — махнул я рукой. — Было б из-за чего скорую вызывать.

— Ты это, не недооценивай, — весомо, и не скрывая тревоги, заявил непонятно откуда взявшийся мужичонка лет пятидесяти.

Он был без верхней одежды, в толстом свитере домашней вязки. Зубы редкие, волосы тоже, в глазах тревога.

— Пошли, — кивнул он на вход. — Сейчас всё организуем. Настасья, ты давай, проводи защитника своего до комнаты, чтоб он тут не усугубил, чего доброго. А то шваркнется оземь, вообще без головы останется.

— Александр Петрович, вы за меня держитесь, не стесняйтесь, — тут же прижалась ко мне девушка.

— Да зачем же мне держаться! — нахмурился я. — Я же…

— Ничего-ничего, — ловко обхватила она меня за пояс. — Кладите руку мне на плечо. Кладите-кладите. Вот так. Дядя Витя, вызывайте, не слушайте его. Он один троих хулиганов отделал. Так что же, мы его в беде бросим?

Молодец Настя, хорошая девочка. Мы в обнимочку поднялись по ступеням, дядя Витя взял мой портфель, придержал дверь, пропуская нас вперёд, и сам шагнул за нами.

— А ну, барышни, расходимся, расходимся, — привычно строгим голосом проговорил он. — Представление закончено.

— Бой Ивана царевича с трёхглавым чудищем закончился победой Ивана и скорой женитьбой на принцессе, — бросил кто-то из девушек, скопившихся на проходной.

Они были разного возраста — и совсем юные, как вот эта Настя, и постарше. Работницы фабрики, надо полагать.

— Ха-ха-ха, как смешно, — покачала головой спасённая «принцесса». — Человек жизнью рисковал, а вы…

— А ты чем рисковала? — крикнули в толпе. — Удовольствиями?

Девки захохотали. А жизнь здесь интересная, ёлки-палки. Не удивлюсь, что причину разлада с Женей где-то тут и нужно искать. Вон их сколько, необустроенных, истосковавшихся и желающих простого, так-сказать, бабьего счастья.

— Так, девчата, расходитесь, а то придётся меры применять, — прикрикнул дядя Витя. — Не обрадуетесь!

Девушки попритихли и начали расходиться.

Настя довела меня до комнаты с номером сто двадцать восемь, оказавшейся расположенной на первом этаже. Я так понял, тут было небольшое мужское гетто в обширном женском царстве.

Я убрал руку с её плеча и стал шарить в кармане.

— Ключ…

— Да зачем! — бросила девчонка и уверенно забарабанила по двери. — Сосед-то для чего нужен?

— Сосед? — удивился я.

— Ну, Давид!

Бляха-муха! Ещё и сосед! Давид какой-то. Личного пространства не будет, походу…

Дверь распахнулась и на пороге появился чернявый коренастый парень в тренировочных штанах и майке-алкоголичке. Он был похож на бычка. Плечи и шея такие — хоть сейчас на родео выпускай.

— Ва-а-ай! — протянул он, расплываясь в улыбке. — Саша приехал! Жену из Москвы привёз?

— Гамарджоба, Давид-батоно, — усмехнулся я.

— Давид! — с укором воскликнула Настя! — Вечно шуточки твои дурацкие! На меня трое хулиганов напали, а Александр Петрович им всем дал дрозда!

— Чего-чего дал? Дрозда? Ах, какой молодец! Зачем меня не позвал? Я б им чего другого дал!

— А у тебя есть что ли? — хихикнула моя сопровождающая.

— Ох, Настя! Для чего так говоришь, а? Хочешь узнать, что у меня есть, а что у тебя?

У него был небольшой, но довольно сочный акцент.

— Дурак, — засмеялась она. — Ты давай прекращай. У Александра Петровича травма головы. Он поскользнулся и об лёд ударился. Сотрясение, наверное. Дядя Витя побежал скорую вызывать. Давай его положим. Пальто помоги снять.

— Хорош, ребят, — нахмурился я. — Всё со мной нормально. Я сам. Ну-ка!

Я снял пальто и повесил на свободный крючок, рядом с которым на плечиках висела дублёнка, должно быть, принадлежащая Давиду. Сбросил ботинки и прямой наводкой подошёл по дощатому, крашенному полу к аккуратно застеленной и накрытой покрывалом железной кровати. В комнате была ещё одна кровать, но, судя по тому, что она была изрядно помята, я решил, что принадлежала она Давиду.

На мгновенье я задумался, сесть или лечь и тут же улёгся.

— А что не на свою? — спокойно поинтересовался Давид. — Думаешь, моя койка мягче?

Сетка подо мной скрипнула, будто возмущаясь беспардонностью чужака, я повернулся на бок и огляделся. Комната была, естественно, небольшой. Крашеная миллион раз дверь, несколько крючков у входа и небольшое зеркало. Дешёвые обои с колосками, видавший виды платяной шкаф, стол, накрытый клеёнкой с морским рисунком, и два стула. На столе стояла электроплитка и чайник. Ну, и две кровати. Под потолком болталась дурацкая дешёвая люстра и давала скудный свет.

— Сорян, брат, — крякнул я и уселся. — Перепутал малость. Я, как Доцент, похоже. Тут помню, тут не помню. Как-то мутно в голове. Вроде кто-то мне туда туману напустил.

— Кто-то? Так вот, Настя тебе и напустила. Никаких хулиганов и в помине не было. Она всё наколдовала.

— Очень остроумно, — хмыкнула Настя и покрутила пальцем у виска. — Балбес ты, Давид.

Она сбросила шубу и сдвинула на плечи платок. Красный свитер, плотно обтягивал внушительную тугую грудь. А юбка — такие же упругие и крепкие бёдра, показавшиеся мне довольно широкими. Огонь девка. Некрасовская буквально — и в избу, и коня… Кровь с молоком, короче. Настоящее сокровище, каких раньше немало можно было отыскать в деревнях и сёлах.

Заметив, что я её разглядываю, она не смутилась, а, наоборот, расправила плечи, стараясь предстать в наиболее выгодном свете. Я спрятал усмешку и поднялся с чужой постели.

— Лежи, — подскочил ко мне сосед по комнате. — Зачем встаёшь? Нормально всё, я не в обиде.

— Да чего лежать, я же не инвалид.

Пока мы препирались появилась скорая. В комнату без стука ворвался дядя Витя, а за ним вошла немолодая сосредоточенная врачиха и крепкий санитар.

— Так, у кого сотрясение? — строго спросила докторша, переводя взгляд с меня на Давида и снова на меня.

— У него, — ткнул в меня пальцем он.

— Да нет у меня никакого сотрясения!

— Присядьте на край кровати. Так. Ногу на ногу. Хорошо…

Она постучала молоточком по коленям, поводила им перед глазами, заставила подняться, дотянуться до кончика носа и всё вот это.

— Потеря сознания при ударе была?

— Ну… если только на долю секунды. Я ведь в шапке был, удар поэтому несильный получился. На мгновение в голове потемнело, и вспышка короткая произошла, как молния, знаете. Словно разряд по телу пробежал.

— Потемнело в глазах, — повторила докторица, старательно записывая за мной.

— Доктор, у него, кажется, провалы в памяти, — сообщила Настя. — Он кровать свою не вспомнил. И вообще, неуверенно себя чувствует. Не помнит ничего.

Вот, шустрая какая. Всё-то она знает. Впрочем, сейчас мне это было на руку.

— Тошнота есть?

— Да всё я помню! — отмахнулся я.

— Меня забыли, как зовут.

— Вас таких, знаешь сколько! — вступился за меня дядя Витя. — Всех разве упомнишь⁈

— Нет, тошноты нет. Головокружение небольшое.

— Так. Сегодня постельный режим, а завтра с самого утра идите в поликлинику, прямой наводкой к невропатологу. Там вами займутся и больничный оформят. Я сейчас напишу справку. Ивашкин, димедрол подготовь.

— Внутримышечно?

— Да.

— Да какой больничный! — возмутился я. — Мне же в отдел надо!

— Успеете, поработаете ещё.

— Работа не волк, — покивала головой Настя.

— Работа не волк, а произведение силы на расстояние, — качнул я головой.

— Шутите? — уставилась на меня докторица. — Это хорошо. Но только не перетруждайте мозг, пожалуйста. Время позднее, ложитесь спать, а утром — в поликлинику. Так, снимайте штаны.

— Ой… — обронила Настя, но выходить из комнаты не стала.

Я чуть приспустил штаны и получил шлепок по заднице. После этого врачиха с санитаром ретировались, а Настю выгнал дядя Витя.

— Всё, поправляйся, — бросил он перед уходом. — А электроплитку если ещё раз увижу, коменданту скажу. Чтоб завтра же убрали, ясно?

Вопрос не требовал ответа, поэтому он вышел, хорошенько саданув дверью, и я остался один. Ну, то есть с соседом.

— Ну, ты и герой, — кивнул с улыбкой Давид. — Ты чего за эту дурочку впрягся?

— А как? Её бы оприходовали в два счёта. Трое уродов.

— Да хрен её оприходуешь, она сама кого хочешь оприходует. Теперь не отобьёшься, будет бегать за тобой. Ладно, хозяин — барин.

— Слушай, ты бы и сам вступился за девчонку, — пожал я плечами. — Какая разница, за кого именно. Просто такая ситуация требует вмешательства.

Давид не ответил и только пожал плечами.

— Ладно, надо, пожалуй, спать ложиться, — заявил я, ставя точку в дискуссии. — Завтра вставать рано.

— Про Москву-то не рассказал, — бросил он.

— Да, чего рассказывать, Москва, как Москва. Съездишь как-нибудь, сам посмотришь. Я сейчас. Выйду на минуточку.

Я вышел из комнаты и прошёлся по коридору. Нужно было осмотреться. Где туалет, где кухня, где душ. Всё нашлось и в принципе было в приличном состоянии. Видно, что общага не студенческая. И даже на кухне, когда зажёгся свет, не было тараканов, разбегающихся врассыпную.

На кухне была газовая плита и два холодильника. Нужно было выяснить, в котором из них лежат мои продукты. Во время экскурсии я никого не встретил и вернулся к себе, примерно понимая уже, что здесь и как.

— Дато, слушай, — обратился я к своему соседу. — Мне там бабушка собрала кое-что. Ты бы не мог в холодильник отнести, а то голова закружилась.

— В холодильник? — удивился он. — Крепко ты долбанулся, да? Зачем носить? Просто за дверь поставь, тот же эффэкт будет.

— То есть чайки растащат?

— Лучше меня угости! — помахал он ладонью перед моим лицом. — Будто не знаешь, что на кухне всё исчезает в один момент.

Ну вот, всё-таки на студенческую общагу тоже похоже…

— Конечно, угощайся, генацвале, здесь копчёная колбаса, конфеты и бабушкины пирожки. Сейчас вытащу из портфеля.

— А я-то думаю, — разулыбался Давид, — что это от тебя так пахнет вкусно. А это бабушкины пирожки! Не хачапури, конечно, но тоже сойдут, да? Надо твою Настю научить хачапури готовить. Пусть отрабатывает спасение.

— Все за раз не съешь, — усмехнулся я и протянул ему пакет с едой. — А я спать.

Я завалился в постель и практически сразу уснул. И даже никакая разница во времени, а в Москве сейчас было на четыре часа меньше, не смогла противостоять нервному напряжению и димедролу. Я уснул с лёгким сердцем и мысли о неопределённом будущем меня не мучили. И вообще на душе было удивительно спокойно.

«Ну, за новую жизнь!» — мысленно сказал я и, закрыв глаза, провалился в сон, полный цветных, жизнерадостных картинок.

Утром зазвенел будильник, и я резко сел на кровати. Будильник звенел и звенел. Он стоял на стуле рядом с Давидом. Я глянул в окно. Светало. Было бы здорово сейчас пробежаться, чтобы снова ощутить огонь юности, как тогда, на Ленинградском шоссе. Но нужно было придерживаться легенды и продолжать изображать травму и амнезию.

— Давид! — крикнул я, поднимаясь с постели. — Проснись! Пора шить сарафаны из ситца.

— Э-э-э… — простонал он, не открывая глаз. — Думаешь, это будут носить?

Я усмехнулся. Культурный код у представителей одного поколения зачастую совпадает.

— Будут, ещё как будут, — без тени сомнения подтвердил я. — Если узнают, что их Давид сшил.

Перед туалетом уже была очередь. Надо раньше вставать, чтобы не терять здесь время.

— Как в поезде, бл*дь! — недовольно рявкнул немолодой мужик, выходя из туалета. — Налили, сука, хоть в сапогах болотных заходи.

— О, Артёмыч с бодуна, сегодня, полундра, братва!

— Явился? — остановился он напротив меня.

— Ну, вроде, — хмыкнул я.

— Вроде Володи, — махнул он рукой. — Натравлю на тебя баб, если нити, бл*дь, не будет, попляшешь тогда.

— Артёмыч, на меня натрави! — засмеялся кто-то из парней, но тот, чуть повернув голову в сторону весельчака, мрачно отчеканил:

— Спроси себя, а на*уя?

— О! Новый афоризм!

Все захохотали, а он, тяжело шагая, ушёл по коридору.

— Саня, ты, говорят, банду вчера обезвредил, ценой собственной памяти, — подошёл ко мне улыбчивый парень в футболке и трико. — И ничё теперь вспомнить не можешь.

— Кто говорит? — нахмурился я.

— Армянское радио. Так чё, было или нет?

— Не помню, — подмигнул я.

Все заржали.

— Ты смотри, не забудь, что червонец мне должен!

— И мне четвертной!

— И мне!

— А мне полтинник!

— Долги отдают только трусы, — сказал я. — Шустрые вы, смотрю, как электровеники.

Парни снова засмеялись. Ну, ничего так, нормальная атмосфера. Разговоры о потере памяти пошли уже.

Когда я вернулся в комнату, Давид варил кофе в турке на электроплитке.

— Давай пирожки, брат, — кивнул он. — Сегодня по-королевски позавтракаем.

Я снова положил на стол пакет с бабушкиными гостинцами, уже заметно облегчённый. В дверь постучали.

— Войдите! — гаркнул мой сосед.

На пороге тут же появилась Настя.

— Ну, что я говорил? — сверкнул глазами Давид. — Новая поклонница, да?

— Вы что? — не обращая внимания на эти слова спросила Настя. — Александр Петрович, нам же в поликлинику нужно!

— Нам! — многозначительно повторил он и поднял палец вверх.

— Да, я же вчера ещё сказала, что провожу Александра Петровича. Мне во вторую смену сегодня. Я с подружкой поменялась.

— Ну, иди, угощайся тогда, — кивнул я. — Пирожками.

— Сестра милосердия, кофе хочешь?

— А вы что, кофе пьёте?

— Пьём.

— Ну… налейте, если не жалко. Молока нет?

— Молока нет. Бери кружку. И сахар подай. Вон он в шкафчике. Пациент твой послаще любит.

— Не, мне не надо, я решил без сахара пить, — отказался я, учитывая, что кофе я всегда пил только чёрный и только натуральный.

— О, мужчина! — кивнул Давид. — Уважаю, брат. Не зря головой бился.

— Ну что ты такое несёшь! — засмеялась Настя. — Как только не стыдно! Не слушайте его!

Допив кофе, я встал из-за стола.

— Ну, пойдём, Алёнушка.

— Я ж Настя… — испуганно заморгала она.

— Помню. Внешность архетипичная, как у русской красавицы. Поэтому так и сказал.

— Не такая уж и красавица, — зарделась Настя, но глаза засияли.

Бестолочь. Я усмехнулся.

— Пошли лечиться.

Я оделся и вышел вслед за своей добровольной сопровождающей. Где находилась поликлиника, я, естественно, ни сном, ни духом, как говорится.

— В какую пойдём? — спросил я, выходя из общаги.

— В поликлинику? — удивилась Настя. — Так в нашу, в фабричную. Там же нервопатолог хороший.

— Ну, ладно, — засмеялся я. — Раз патолог имеется, хоть и нервный, пойдём в фабричную. Не в областную же ехать, правда?

— А так и не скажешь, что вы больной, — заулыбалась она.

— А кто сказал, что больной?Просто память отшибло.

— Но вы на всякий случай держитесь за меня, не стесняйтесь. Я сильная, удержу, если что.

— Не сомневаюсь, но я лучше так.

Мы спустились по лестнице. Уже рассвело, и утренняя морозная свежесть как бы подзадоривала и подбрасывала оптимизма. Я шёл, не зная куда, практически, в полную неизвестность. Но, на сердце не было ни тревоги, ни неуверенности. Было такое чувство, будто всё обязательно сложится хорошо и именно так, как нужно.

Интересно. Жить интересно. Давно я такого не чувствовал. Я будто освободился от своего прошлого и теперь строил жизнь заново. Хорошую жизнь, полезную, нужную другим людям.

Когда мы проходили мимо припаркованной чуть в стороне от входа «копейки» горчичного цвета, дверь распахнулась и с пассажирского места выскочил худощавый мужик, преграждая мне путь. Выпрыгнул буквально.

— Эй, слышь-слышь, — кивнул он мне. — Ты что ли Жаров?

— Смотря кто спрашивает. — нахмурился я. — Из газеты что ли?

Мужик выглядел лет на сорок. Широкая драповая кепка, сползла на затылок. Лицо было землистым, под черными глазами тёмные круги, впалые щёки избороздили глубокие морщины. И откуда он, было ясно с первого взгляда.

— Из цирка-на, — процедил он и осклабился. — Сапфир тебя спрашивает. Слыхал про такого?

Голос у чувака был колючий, неприятный. В уголках рта скопился белый налёт.

— Нет, — пожал я плечами. — Не знаком и не слыхал.

— Ну, щас познакомишься. Это из-за этой марухи весь сыр-бор?

Комплекция у него была не особо внушительная. Тощий, в расстёгнутом бушлатике, подбитом цигейкой… Но в глазах горел злой огонь, от них исходила опасность.

— Не получится, — мотнул я головой. — Занят.

— Ну, — ухмыльнулся он, — ты уж найди времечко.

Он вынул из кармана бушлата руку и ловко покрутил в ней выкидной нож, явно сделанный в местах не столь отдалённых. Щёлк, и лезвие ножа выскочило, блеснув в утреннем свете.

— Давай в тачку, бакланчик, — ощерился он, продолжая играть с ножом. — А ты, сучка, гуляй пока. Тобой позже займёмся.

8. Василисы прекрасные

Ну вот, и первые плоды быстрой социализации. Естественно, появление этого персонажа было связано со вчерашними событиями. Ни к Толоконникову, ни к Зубатому он отношение не имел. Хотя старлей и знал мой Верхотомский адрес, руки у него были коротки. Так что сомнений никаких не было. Видать вчерашние упыри оказались далеко не работягами. И теперь меня приглашал местный паханчик.

Надо сказать, я слукавил, говоря, что никакого Сапфира знать не знаю. На самом деле, я о нём знал. Он слыл местным авторитетом, не самым важным, но довольно дерзким. Как раз о его преступлениях мы снимали фильм, ради которого я несколько лет назад приезжал в Верхотомск. Более того, его дело фигурировало и в том списке, который я подготовил для отправки в органы. Правда, до него ещё оставалась пара лет. Не горящее, в общем, дело.

— Послушай, дядя, — подмигнул я. — Иди ты лесом, а то поедешь сейчас за своими другальками. И с девушками, к твоему сведению, нужно говорить уважительно, а не так, как ты, по-хамски.

Он замер от неожиданности и постучал по крыше машины.

— Сикора, ну-ка, поди сюда.

Машина заколыхалась, будто в ней пробудилось сказочное чудище, водительская дверь открылась и из неё с появился человек-гора. Здоровый, заплывший жиром мордоворот, похожий на отрицательного героя азиатского эпоса. Глаза у него были раскосые и налитые кровью. Он с большим трудом выбрался из тесного автомобиля. Как он вообще за рулём помещался — загадка.

— Засунь-ка этого мальчонку в тачку.

— Мотя, а девку? — удивительно тоненьким для такой туши голосом спросил богатырь Сикора.

— Только баклана!

— Да ну вас, тётя-Мотя, — усмехнулся я и, обойдя его, как ни в чём не бывало пошёл дальше. — Настя, пошли.

Просто обошёл и всё. Тот даже и не попытался меня задержать. Зачем, если есть страшная сила чудовища? Настя себя ждать не заставила и быстро догнала. Но не только она. Нет, земля, конечно, позади меня не затряслась, но шаги я услышал. Шаги и отчаянное пыхтение.

— Ну-ка, — отстранил я свою сестру милосердия и обернулся.

На нас нёсся Сикора. Как неведомый зверь. Он бежал, расставив руки в стороны и наклонив вперёд голову. Я отодвинул Настю подальше и, дождавшись, когда эта Годзилла подлетит ближе, отскочил в сторону. И, пока тот тормозил на льду, сопел и оборачивался, я наклонился и поднял небольшую ледышку. Тут же, не давая время на размышление, резко размахнулся и кинул свой снаряд ему в голову.

— А-а-а! — громко и тонко заорал он и остановился, схватившись за лицо.

Сикора тут же забыл обо мне, о Моте и вообще обо всём, кроме глаза.

— Слышала про Давида и Голиафа? — спросил я у Насти.

— Нет, — ответила она, удивлённо рассматривая остановленного врага.

— Ну ладно, считай, я продемонстрировал, как древний человек охотился на мамонта.

Настя засмеялась. Стоящий у машины Мотя, выругался.

— Ты баклан, кабздец тебе! — недовольно бросил он. — Вилы, в натуре! Сикора, чё стоишь⁈ Урой его!

Я даже не оглянулся. Зато Настя оглянулась.

— Ты поори там ещё! — гаркнула она. — Александр Петрович тебе глаз на жопу натянет! И моргать заставит!

Да здравствует наивная детская вера в героев!

Молодая докторша около тридцати внимательно выслушала мой рассказ и нахмурилась, а я с удовольствием её разглядывал. Надо же, я будто в сказку попал. Здесь что ни Василиса, то прекрасная. Она записывала в карточку мои, так сказать, показания, заглядывая в справку, оставленную докторшей со скорой помощи.

— Да, — наконец, кивнула она и посмотрела на меня. — Странная история. Частичная потеря памяти.

— Ну, вас-то я точно теперь не забуду.

— Почему это? — сурово глянула она, отрезая все потенциальные возможности подкатов.

Я улыбнулся и не ответил. Кабинет был просторным и пустым. Белые стены, стол, металлический шкаф-витрина со стеклянными дверцами и блестящими металлическими коробочками внутри. Там шприцы хранили. Зачем они невропатологу? Это же не процедурный кабинет.

— И что же с вами делать, Александр Жаров?

— Лечить?

— Да как лечить-то, если вы здоровы? Что, на больничный захотелось?

— Нет, — ответил я. — Больничного мне, как раз не надо. Мне бы память восстановить.

Она прищурилась, вглядываясь мне в лицо.

— Ну-с, посмотрим. Раздевайтесь.

— Странно, — пожал я плечами. — Какая связь, казалось бы. Но если вам так хочется…

— Так, или раздевайтесь, или идите на работу.

— Как раздеваться, скажите хотя бы.

— До трусов, как ещё. Кладите на стул свою одежду и проходите к кушетке.

Она кивнула на тёмно-коричневую кушетку, накрытую до половы коричневой-оранжевой клеёнкой. Ну, ладно. Надо — значит надо. Я быстро разделся. И поёжился. В кабинете было прохладно. Пахло чем-то исключительно медицинским.

— Носки тоже снимайте.

Докторица вышла из-за стола и, сложив руки на груди внимательно меня рассматривала. Я, конечно, тоже её рассматривал, но положение явно казалось неравным. Девушка была симпатичной и значительно более одетой, чем я. Туфельки на каблучке, стройные ножки, белый халат, тонкая талия, буквы «В. И.», вышитые разовыми нитками на кармане. Может, правда, Василиса… Симпатичное личико, каштановые кудри.

— А «В. И.» что значит? — улыбаясь, спросил я.

— Идёте к врачу и не знаете, как его зовут.

— Я забыл, доктор, — усмехнулся я. — Я всё забываю. Ретроградная амнезия.

— А-а-а, — протянула она, — так вы диагноз сами будете ставить?

— Нет, конечно. Вручаю свою судьбу в ваши руки.

Она качнула головой и поджала губы. Серьёзная какая.

— Повернитесь.

Трусы у меня были не фонтан, честно говоря. Хотя я самые красивые выбрал, в цветочек и не до колена, а так, покомпактнее. Но в целом, положа руку на сердце, видок у меня был колхозный. Брюки, свитер, трусы вот…

— Садитесь на кушетку.

Я сел.

— Положите ногу на ногу.

Она взяла молоточек, подошла ближе и наклонилась, подставив моему взору вырез халата. Спасибо, дорогая В. И. Давно я такой красоты вблизи не видел. Даже засмотрелся. Бесстыдно засмотрелся и нагло. Ключицы, впадинка у основания шеи и округлые выпуклости, стянутые кремовыми кружевами. Прелесть. Свежая, благоухающая красота.

Докторша неожиданно выпрямилась и, перехватив мой взгляд густо покраснела. Упс… Редкие конопушки на скулах побелели на фоне этого румянца. Надо же

— Выглядите вы совершенно здоровым, — сердито сказала она.

— Я и чувствую себя совершенно здоровым, — кивнул я. — Простите.

Она покраснела ещё сильнее и отвернувшись, отошла к столу и села на своё место.

— Мне бы таблетки для памяти.

— Поднимайтесь. Руки вперёд. Закройте глаза. Коснитесь пальцами правой руки кончика носа.

Ну и всё такое. Давление, рост, вес, физические упражнения.

— Холодно, доктор! Что за мелкая месть?

— Я вас не понимаю. Впрочем, одевайтесь. Так и быть, выпишу вам больничный. Будем наблюдать. Несколько деньков побудете на постельном режиме, и чтобы никакого алкоголя. Пива тоже. Вы курите?

— Нет.

— Это правильно. Выпишу вам седативные. Через неделю придёте снова. Больничный оформите в регистратуре.

— Да, может без больничного?

Честно говоря, болтаться неделю в общаге мне не хотелось. Осмотреться — это, конечно, да, но раз такое дело, нужно было знакомиться и с другими сторонами жизни Александра Жарова. Ну, и план действий выработать. Письма, составленные мной, уже не были в приоритете. Раз уж я остался здесь, пока, по крайней мере, мне стоило более детально сконцентрироваться на каждом деле, описывая преступления, по возможности, подробнее, указывая все известные мне детали.

Идти в милицию было рискованно. Оттуда легко можно было переехать прямиком в дурдом или даже на нары. Откуда мне известны подробности? А не подельник ли я, не соучастник ли и не мозговой ли центр и преступный мозг? Так что сначала нужно было завоевать доверие в органах, а потом уж и сдаваться. Хотя, если дело бы пошло, то моего личного присутствия и не потребовалось бы.

А раз всё обстояло таким образом, нужно было раздобыть инструмент. В моём случае, пишущую машинку. Причём, машинка должна быть такой, что даже в случае обнаружения, не приведёт ко мне. Значит, должна она находиться в месте, где бывает много людей и где к ней…

— Жаров, вы меня слышите? Вы что, вспомнили что-то?

— Нет, не вспомнил пока, — немного рассеянно сказал я, выныривая из потока мыслей.

Докторша протягивала мне рецепт. Я взял желтоватый лист бумаги исписанный совершенно нечитаемым почерком. Врачей ещё в начальной школе, наверное, отбирают. На основе графологического анализа. Впрочем, меня интересовало не назначение, никакие порошки я принимать не собирался. Меня интересовало имя моего врача.

Рядом с треугольным штампом с номером поликлиники стояла чётко оттиснутая круглая печать врача. «Врач Пантелеева Варвара Игоревна».

— Варя, значит, — кивнул я.

— Что⁈ — вздёрнула она бровки.

— Очень приятно, Варвара Игоревна.

— Не уверена, что мне так же приятно, как и вам. Впрочем, сделаем скидку на недуг. Всего вам доброго, Жаров. Увидимся через неделю. Купите лекарство и принимайте три раза в день после еды.

— А что вы мне выписали?

— Вы, всё равно, забудете, так что даже и в голову не берите, — усмехнулась она.

Смотри какая.

— А всё-таки? Вдруг в аптеке тоже не смогут понять?

— Бром, — серьёзно сказала Варя.

Заметив моё удивление, она едва заметно усмехнулась, и в её глазах мелькнул озорной огонёк.

Поняв, что она меня троллит, я рассмеялся.

— А диагноз? Что со мной, Варвара Игоревна?

— Посмотрим. Будем за вами наблюдать. Верхотомский вы наш, феномен. Под подозрением острая форма симуляции. Ступайте. И не забывайте, у вас постельный режим.

Я попрощался и вышел из кабинета. Ну что, товарищ Вильгельм Райх и ваша «Сексуальная революция», куда вот здоровому, хоть и забывчивому парню пригласить девушку после свидания? В общагу? В гостиницу не поселят. Придётся хату снимать.

— Ну как? — подскочила ко мне Настя, о существовании которой я уже позабыл.

Зря, кстати. Её помощь мне ещё понадобится.

— Жить буду, — подмигнул я. — А вот про воспоминания ничего не ясно.

— Ничего не вспомнили? — расстроенно всплеснула она руками.

— Вспомним ещё, какие наши годы. А сейчас нужно в регистратуру опять. Больничный оформить.

Фабрика располагалась, как я понял, недалеко от центра города. От общаги — минут пятнадцать и от поликлиники примерно столько же. Рядом с ней находился небольшой рыночек, где стояли замотанные в пуховые шали бабуси и торговали натурпродуктом.

Посмотреть было интересно, да и попробовать тоже, но пока времени на это не было. Нужно было осмотреться на работе и попробовать найти подходящую печатную машинку. В отделе может быть, хотя, скорее всего, все документы носят в какое-нибудь машбюро…

— Чувствуете, Александр Петрович? — взяла меня под руку Настя.

— Ещё бы, — кивнул я.

— Нет, я не про это, — засмеялась она. — Чувствуете, воздух какой? Сегодня же потепление обещали до плюс семи. Скоро уже весна наступит.

— Точно, — кивнул я, — внимательно рассматривая округу.

— Надоела уже зима эта, правда же?

— Угу…

— Шубы эти, свитера, шали. Скорей бы всё это сбросить.

— Человек должен быть голым и свободным, — машинально произнёс я, не особо вслушиваясь в её болтовню.

— Что-что? — прыснула она.

— Да-да, и мужчина, и женщина, — подтвердил я. — Ты что, «Хождение по мукам не смотрела»?

Спросил и задумался, а он вышел уже? Вроде, да.

— С Соломиным, — добавил я на всякий случай.

— Соломин мне нравится, — кивнула Настя. — Такой видный мужчина. Очень интересный.

— Точно, интересный. Фильм тоже.

— Нет, я про голых мужчин кино не смотрю.

Я с интересом глянул на неё, нет, всё-таки шутила, а то я уж испугался.

Пропуск на фабрику лежал у меня в кармане, а в большой, практически министерской, кожаной папке находился отчёт о командировке, предусмотрительно составленный ещё до моего появления в этом мире. Я его внимательно изучил.

Наш поставщик, московский шёлковый комбинат, столкнувшись якобы с трудностями или, как я думаю, с требованиями министерского начальства, а может и из корыстных соображений, передал наши объёмы в Казахстан. Но обещал в ближайшие пару дней восполнить задержанные отгрузки.

А вот с обычными белыми нитками были проблемы. Наша заявка, как я понял, была составлена с нарушениями, и Жарову пришлось обивать пороги в Главснабе. Но там кивали на министерство. Обещали помочь, но, поскольку в большие кабинеты его никто не пускал, вопрос остался подвешенным.

Настя довела меня до дверей отдела снабжения и на этом свою утреннюю миссию завершила.

— Ну ладно, я пойду в профком забегу. Не перетрудитесь, смотрите. Вам ведь постельный режим прописали.

— Настя, спасибо тебе за помощь. Не перетружусь, не беспокойся обо мне.

И она, и я предпочли бы, чтобы миссия эта продолжалась и дальше, поскольку для меня она стала буквально поводырём, а я для неё, судя по всему, приятной компанией. Но на одной Насте не выедешь, разумеется, так что приходилось учиться плавать на ходу, буквально бросаясь в кипучие воды действительности.

— Напомни, кстати, где профком находится.

— Это на втором этаже, направо по коридору от кабинета директора.

— Ах, точно, — усмехнулся я. — Ты молодец.

— Физкульт-привет, товарищи! — поздоровался я, заходя в кабинет.

Кабинет оказался довольно большим. Остановившись на пороге, я осмотрелся. Шесть рабочих столов, куча народа, и все напряжённо трудились на благо родного предприятия и, если судить по сосредоточенным и озабоченным лицам, всего социалистического общества в целом. Сердитая дама в возрасте с халой на голове громко кричал в телефон:

— Вы там с ума посходили, или что⁈ Как можно было отправить в Братск вместо Верхотомска? Мне что самой на закройку лечь? Да мы на вас в арбитраж! Неустойку! Вы нам план обрушили! Из партии таких гнать! Срочно посылайте вагон!

Кажется, проблемы в снабжении были чем-то постоянным…

Были здесь и мужчины, и представительницы нежного пола. Стоял гам, потому что помимо нескольких одновременных телефонных разговоров люди ещё и друг с другом умудрялись говорить.

— О, Жаров, а мы уж думали ты в Москве решил остаться, — поприветствовал меня усатый дядька с постным лицом, очень похожий на пана Вотрубу из «кабачка». — Тебя Зинаида Михайловна несколько раз спрашивала уже. Велела зайти.

— Зайду, — кивнул я Вотрубе.

— Угу, — отреагировал он, уже забыв обо мне и заполняя не то квитанцию, не то накладную.

В этот момент дверь резко распахнулась и на пороге появился тот самый мужик, что возмущался в общаге сегодня утром. Артёмыч.

— Жаров, я по твою душу! — грозно прохрипел он и подступил на максимально близкое расстояние. — Меня технорук послал! Если, говорит, нити не будет через три дня, цех встанет. Ты привёз?

— Артёмыч, — спокойно ответил я. — Что за дебош? Можно подумать, вы одни там работаете, а все в носу ковыряют. Всё у вас будет. Не сегодня, но будет.

— Когда⁈ — тоном майора на плацу захрипел он.

— Точно не знаю. Вообще, вопрос не мой, я что ли…

— А кто, сука, заявку составлял⁈

— Коммерческий директор.

— Кто⁈ — выпучил он глаза. — Это что за директор такой? Ты что ли?

— Технорук твой пусть через головы не скачет, а обращается к вышестоящему руководителю. А то если каждый с каждым выяснять начнёт, что да почему базар будет, а не работа.

— Артёмыч, — кивнул наблюдающий за нами Вотруба, — подкинь мудрую мысль.

— Ставь, бл*дь, конкретные сроки!

— Молодец, — похвалил мой усатый коллега и снова уткнулся в бумаги.

Кажется, прохлаждаться на этой работёнке не придётся. Надо было бы что-то придумать, чтобы высвободить побольше времени для главного своего дела. Для того, что, вполне возможно, было моим предназначеньем.

— Жаров здесь? — крикнула крупная дородная блондинка без возраста, прижимая плечом телефонную трубку.

Она заметила меня и сказала в телефонную трубку:

— Да, Зинаида Михайловна, сейчас скажу. Жаров! Срочно к начальнику отдела!

— Жаров! К телефону!

Это уже закричал чернявый сердитый парень, немного старше меня.

— Не могу, я к Зинаиде Михайловне иду.

— Москва, срочно! Ответь, лучше, а то получишь по башке от Зинаиды.

— Он и так получит, — бросил кто-то.

Так… нужно было собраться. Разговаривать с Москвой сейчас не следовало, но мне уже вложили в руку телефонную трубку.

— Да… — осторожно ответил я.

— Здравствуйте, — услышал я на том конце тихий женский голос. — Мне нужно с Александром Жаровым поговорить.

— Я вас слушаю.

— О! — оживилась девушка. — Саш, это ты?

— Да.

— Привет… Ты только не удивляйся… Это Элла…

— Элла? — всё-таки удивился я.

— Да, Элла Кофман. Ты… забыл что ли?

— Привет, Элла. Нет, не забыл. Что случилось?

9. Ароматы Франции

Неужели этот гад Блондинчик проявился? Тот, который сбежал в деревне Путилково. Хотя… в таком случае, как бы она до меня дозвонилась…

— Где ты находишься?

— Я дома, ничего не случилось, — прошептала она. — Всё нормально.

— А почему шёпотом?

— Чтобы родители не услышали. У нас ещё раннее утро.

Я посмотрел на часы. Точно, в Москве было только шесть утра.

— Понятно… Как ты меня нашла?

— Дело нехитрое…

Ещё бы, в интернете, посмотрела, да?

— Ты же говорил, где работаешь. Я посмотрела номер дирекции, у папы в справочнике, а там мне уже дали телефон отдела.

— И? Почему звонишь?

— Ну… — она помолчала. — Просто хотела… с тобой поболтать…

Здрасьте-Насте.

— Где Жаров⁈ — раздался вдруг резкий и громкий возглас.

Я обернулся и увидел в дверях крупную даму с короткой стрижкой. Модная роговая оправа, немного массивная, придавала её взгляду тяжесть.

— Жаров! — заметила меня она. — Быстро в кабинет!

— Извини, Элла, — сказал я в трубку. — Кажется, меня сейчас будут повышать в должности. Созвонимся позже.

Все притихли, и в тот момент, когда я это сказал, как по сигналу, наступила тишина, так что моя фраза прозвучала ясно и отчётливо. На лице дамы промелькнуло недовольство, но она ничего больше не сказала и вышла. В тот же миг привычные звуки вернулись, и комната снова наполнилась голосами.

— Александр, — подмигнул Вотруба и глумливо усмехнулся. — Поздравляю с повышением.

Я выскочил в коридор, заметил удаляющуюся начальницу и последовал за ней. В том, что это была начальница, я не сомневался. Дама была крупной, но не толстой, а, как говорится, в соку. Высокая атлетическая фигура, крупная кость, большой размер обуви… В общем, для любителей монументальной живописи и выразительных форм.

Она вошла в свой кабинет и, придержав дверь, дождалась, когда я подойду. Проходя мимо, и едва не прижавшись к её выдающейся груди, я отметил, что мы одного роста.

Оказавшись в помещении, я остановился напротив письменного стола, заваленного бумагами. На нём стояли два одинаковых телефона, вишнёвый и бежевый, из тёмно-коричневого карболитового стакана торчали ручки и карандаши.

На стене над большим, покрашенным масляной краской сейфом, расположенном в углу комнаты висел репродуктор радиоточки и выдавал фоном легкомысленную, совсем не вяжущуюся с ситуацией песенку:

Когда-то россияне

Ванюши, Тани, Мани,

Танцуя на гулянье,

Открыли новый стиль.

Штиблеты и сапожки

Под русские гармошки,

Под бересту и ложки

Прославили кадриль…

— Ну? — мрачно произнесла начальница. — Где?

— Вот, Зинаида Михайловна, — кивнул я и начал расстёгивать папку.

Там у меня лежал больничный и отчёт о командировке, составленный ещё настоящим Жаровым.

— Не знаю даже с чего начать. Если в двух словах, то ткань будет, а вот с нитью…

— Я знаю, — перебила она и не глядя выдернула отчёт из моей руки. — Получила я твой телетайп из Главснаба. Привёз, я тебя спрашиваю?

— Э-э-э… Видите ли…

Ну, вот. Началось… Что я должен был привезти. Нить? У меня уже и Артёмыч спрашивал, привёз ли я нить…

— С нитью же у нас проблема обнаружилась, — нахмурился я.

— С какой нитью! — раздражённо рубанула она и грозно сдвинула брови.

— Вообще-то, это не единственное затруднение. У меня тут ещё одна проблемка нарисовалась. В плане здоровья.

— Саша, ты чего придуриваешься? Я тебя русским языком спрашиваю, ты духи мне привёз?

— Духи? — уставился на неё я.

— Да, духи! Тебе что, память отшибло?

— Э-э-э… Да.

— Молодец! Так привёз или нет?

Эпическая сила! Я невольно усмехнулся.

— Да.

Ну, а что было говорить, что я их Жене подарил? Типа ей нужнее было? Мне вдруг стало абсолютно ясно, что коробочка «Нина Ричи», найденная на книжной полки Сани Жарова, была предназначена вот для этой крепкой, требовательной и по виду ненасытной богини.

— Разумеется, — добавил я.

— И где они?

— В общаге, судя по всему.

— То есть ты не уверен? Издеваешься?

— Я как раз и пытаюсь объяснить, — пожал я плечами и протянул синий листок больничного. — Я вчера шёл поскользнулся и упал…

— Очнулся — гипс, закрытый перелом? — перебила начальница.

— Нет, перелома нет, золота с бриллиантами тоже нет, а вот частичная амнезия есть. Ударился головой.

— Это что ещё за дребедень?

— Провалы в памяти.

— Шутишь?

— Да какие шутки, Зинаида Михайловна. Вот, из поликлиники иду, видите, ещё и пальто снять не успел. У невропатолога был на приёме. Вчера скорую вызывали. Ещё и сотряс под подозрением.

Она прикусила крупную, красиво очерченную и, наверное, твёрдую нижнюю губу и посмотрела на меня очень внимательно.

— Ну-ка, повернись.

— Зачем?

— Шрамы проверю.

— Шрамов нет. Это внутренняя проблема, она в голове, не снаружи.

— Ну, а если шрамов нет, беги скорее за духами! Они мне сегодня вечером нужны будут. Я же говорила, что мне Овчинникову поздравлять!

Твою мать!

— Саш, если что-то не так, я тебе всю жизнь испорчу, ты понял?

Что за проблема, честное слово? Нужно было отправлять меня в Москву специально из-за духов?

— Если бы знала, что ты меня подведёшь, я бы лучше здесь достала.

В этот момент зазвонил телефон. Зинаида наклонилась к столу и потянулась за трубкой, предоставляя единственному присутствующему здесь ценителю рубенсовских форм возможность полюбоваться видом её кормы.

— Ткачук! — с вызовом представилась она.

Гляди-ка, фамилия вполне подходящая для швейной фабрики.

— Да, Михаил Алексеевич. Решаем. Я говорю, решаем! Нет! На этой неделе точно не будет!

Она обернулась ко мне и кивнула на дверь:

— Бегом, одна нога здесь, другая там! Это я не вам. Ну а я что могу сделать? Уже с ног сбились. Весь отдел на ушах!

Я вышел из кабинета начальницы и двинул на выход. Интересно, а что можно сделать с молодым специалистом, работающим по распределению? Уволить по статье? Или выговор впаять? Надо уточнить этот вопрос, поскольку, чувствую, с начальницей жить душа в душу вряд ли получится.

Нужно было решить, что делать с духами. Можно было плюнуть и забить на это дело. А можно было попытаться решить вопрос. Блин, а что же я тогда хотел подарить Жене? Неужели ничего?

Я вышел из управления и побрёл мимо рыночка. Соленья, кедровые орехи, сухофрукты… Подойдя к перекрёстку, я остановился и осмотрелся. Выглянуло солнце и в его лучах стало тепло и приятно.

— Простите, вы не подскажете, — обратился я к бабульке с бидончиком, проходящей мимо, — как мне до Универмага добраться?

Универмаг в Верхотомске имелся. Это я точно знал. Бабулька посмотрела на меня с интересом и махнула рукой:

— Вон с той остановки можешь на любом трамвае ехать. Хоть на «тройке», хоть на «пятёрке», хоть на «единице». Выйдешь через одну. Следующая — Красноармейская, а за ней Стадион. Вот на стадионе и сойдёшь. А можешь пешком пройти, всё время прямо и прямо. Пятнадцать минут ходу.

Я уж думал пройтись, полюбоваться капелью и послушать чириканье птиц, но, пока переходил дорогу, появился трамвай, и вопрос решился сам собой. Красный, похожий на броневик, с рифлёными боками, быковатой, обрубленной мордой, он подпрыгивал на извилистых рельсах, как нарисованная лодка в детском спектакле, преодолевающая бурю.

Это вам не кругленькие и уютные чехословацкие трамвайчики, бегающие по Москве. Здесь была только голая механика. В линиях абриса виделось бескомпромиссное мужское начало, с которым ассоциируется мощь уральских заводов. Им что танки, что трамваи — всё по плечу.

Трамвай, громыхая, остановился и сдвинул широкие амбарные двери впуская и выпуская пассажиров. Я поднялся по ступеням. Народу было немного. Все на работе и только пенсионеры да симулянты вроде меня разъезжали по городу.

Подошёл к кассе. Масляной краской поверх непрозрачной металлической крышки было выведено: «3 коп». Порылся в кармане и достал троячок. Бросил в прорезь, отмотал билетик, оторвал и проверил шесть цифр. Нет, не счастливый.

После этого уселся на жёсткое, холодное и скользкое сиденье у окна и всю оставшуюся дорогу всматривался в дома и улицы, пробегающие мимо. Выйдя на нужной остановке, я минут пять покрутился рядом с центральным универмагом, а потом зашёл в этот дворец коммерции.

Когда я бывал в этом здании во времена своих телевизионных командировок, в нём уже чётко читались знаки увядания, но сейчас универмаг производил очень приятное впечатление. Красиво оформленные витрины, мраморные лестницы, яркое освещение, продавцы в униформе.

Я побродил по первому этажу, заглянул в отдел грампластинок, прошёл мимо отдела с техникой. На витрине красовались проигрыватели «Вега» и две «Электроники», соответственно — за сто шестьдесят, четыреста и семьсот пятьдесят. Немало, кстати, особенно последний, совсем немало, я таких вещей не помнил, но сейчас удивился.

Заглянул в обувной, посудный, хозяйственный отделы и поднялся на второй этаж по белым мраморным ступеням. Парфюмерный отдельчик оказался совсем небольшим, буквально закутком — две витрины и немолодая высохшая комиссарша в одежде продавца. Как только я появился, она зафиксировала на мне перекрестье воображаемого прицела и продолжала следить как будто стояла на вышке.

Ну, я на своём веку и не таких видал. Так что смутиться я не смутился, но загрустил. С этой мамзель варить кашу было бы нелегко. Впрочем, попробовать стоило.

— Девушка, — улыбнулся я.

Это из серии «молодая была не молода». Но что поделать, не разрушать же сложившуюся и устоявшуюся формулу.

— Девушка, вы не могли бы мне помочь? Я ищу подарок для дамы. Хотелось бы подарить что-то весомое и… дорогое. Да, дорогое.

Было ощущение, что я разговариваю с манекеном. На лице продавщицы не шевельнулся ни один мускул, и глаза не дрогнули. Она продолжала молча буравить меня взглядом.

— Помогите выбрать что-то хорошее. А то я приезжий, не знаю, где тут у вас что.

— Импортных духов нет, — холодно обронила она. — Остальное всё перед вами.

— Очень жаль, — вздохнул я. — Искренне надеялся, что смогу купить что-то подходящее. Импортное.

— Это вам не Монмартр, — так же холодно пояснила она отсутствие французской парфюмерии. — Отечественная продукция ничуть не хуже. Возьмите «Дзинтарс»

— А может, у вас есть какой-нибудь знакомый, который мог бы мне помочь? Ну-у… вы понимаете?

— Знакомые у нас у всех есть, — кивнула «девушка» и, вытянув шею из-за прилавка проверила, не стоит ли кто-нибудь в проходе. — Только не похоже, что вы интересуетесь серьёзно, товарищ капитан.

Я усмехнулся. Как ни странно, в только что пустом проходе оказался беспокойный джентльмен подозрительного вида с бегающими глазами. Смотри-ка, чётко у них тут всё налажено. Значит, спрос имеется.

— Так что ничем помочь не могу, — резюмировала она.

— Спасибо, товарищ майор, — кивнул я и вышел из отдела.

«Девушка» сделала резкий вдох, но сказать ничего не успела. Мутный спекулянт едва заметно кивнул в сторону выхода и, не дожидаясь меня, пошёл быстрым шагом. Ладно, посмотрим, что там и как. Я последовал за ним.

Он вышел из универмага и уверенно пошёл в сторону. Я даже на мгновенье подумал, что ошибся и принял обычного посетителя за барыгу. Но когда он дошёл до угла здания, то остановился и, оглянувшись, украдкой посмотрел на меня. Я подошёл.

— Духи? — спросил он.

Я утвердительно кивнул.

— Зайдём во двор.

— Зачем во двор? — нахмурился я.

— Хочешь, чтобы я здесь торговлю завёл? Или иди за мной, или иди мимо.

Ну, ладно. Окей. В конце концов, буду настороже.

— У меня там машина.

Мы зашли во двор.

— Вон она, — кивнул фарцовщик на старенький потускневший москвичонок, бывший когда-то красным.

— Зачётное тачило, — хмыкнул я. — Ладно, чем торгуешь?

— «Пани Валевска» пятьдесят, «Клима» сто двадцать.

Не слабо ломят барыги.

— А «Нина Ричи»?

— Нет, — помотал он головой. — Может, на следующей неделе будет. А может, и не будет.

Блин, интересно, я уже сообщил Зинаиде название духов?

— Восемьдесят, — пожал я плечами. — Красная цена.

— Да я и за сто пятьдесят спокойно продам, — окрысился он. — Гуляй, Вася, как говорится.

— Гуляй, не гуляй, — пожал я плечами, — а тебе тоже продавать кому-то надо, правда? Так что отдавай за восемьдесят пять. Это очень и очень хорошая цена.

В принципе, торговался я сейчас не потому, что был экономным и практичным. Денег у меня было много, и пока ещё их цену в новом мире я не ощутил, не испытал всю эту экономию на своей шкуре. Просто не хотел показаться богатеньким Буратино, которого легко облапошить. На самом деле я ждал подвоха. Вполне могло оказаться, что это какая-то разводка. Или даже попытка банального гоп-стопа.

Двор был пустым, мы оказались за кустами позади универмага. Никто нас не видел и делать тут можно было всё, что угодно. Хорошее место. Укромное.

Поторговавшись ещё немного, мы сошлись на сотке, при том, что в магазине такие духи стоили, если мне память не изменяет рублей пятьдесят. Тоже немало, надо отметить. Совсем немало.

— Если окажутся палёными, беда придёт в твой дом, дядя, — весомо предупредил я.

— Какие ещё палёные! — оскорбился продавец. — Весь товар из универмага. Всё чистое.

— Я просто предупредил, чтобы все понимали ситуацию ещё на берегу, да?

— Да мне похеру твои предупреждения, — рыкнул он. — Давай сотню.

Мужик открыл багажник и достал из холщового мешка синюю коробочку. Протянул мне и я, взяв её, внимательно осмотрел. Хрен его знает, конечно, но вроде норм.

Барыга взял деньги и открыл дверь, чтобы сесть за руль, как вдруг…

— А что это у нас здесь происходит? Спекулируем?

О-паньки. К нам шустро и уверенно подскочили два крепких молодца, двое из ларца. А если быть точным, практически из кустов.

— ОБХСС, — уверенно заявил один из них и махнул в воздухе красными корочками.

— Ну, граждане, вы влипли, — прищурился второй. — Документики предъявляем. Быстро, быстро. Паспорта сюда. Это что у вас, духи импортные?

— У… у… м… меня в машине… — испуганно замычал торговец и полез в салон.

Я, в отличие от него, за паспортом тянуться не спешил. Обэхээсники эти выглядели довольно подозрительно. Уж больно они сами был похожи на того же спекулянта. Точно ведь не менты, сто процентов. Разводка. Сейчас изымут все товары и все деньги с документами, а потом… потом возможно несколько вариантов и…

— Мужчина, вытаскиваем всё из карманов! Документы, деньги, всё что есть. Полностью! Что вы замерли⁈ Выполняйте. Протокол будем составлять. О задержании.

Торговец трясущимися руками протянул свой паспорт. Молодец, не удивлюсь, если в местном драмтеатре служит. Талантище.

— Ну, а вы? Бегом, я сказал!

— Вы сами документы не предъявили и не представились, — прищурился я. — Покажите своё удостоверение.

— Ты чё, малец! — покраснел от возмущения «мент». — Ты зря в бутылку лезешь, только хуже ведь делаешь. Мы тебя так раскатаем, что загремишь ты на всю катушку!

— Ты дохера о себе возомнил, я смотрю! — добавил второй. — Права качать вздумал? Я тебе сейчас покачаю. Хитрожопый больно? На каждую хитрую жопу есть хер с отвёрткой, ты понял? Понял? Я спрашиваю тебя. Чё ты зенками хлопаешь своими? Спекулянт, нахер! Я таких тварей, как ты…

— Удостоверение покажите, — спокойно повторил я и поставил коробочку с духами на крышку багажника.

— Покажите ему, товарищ капитан, — сказал кент, стоявший ближе ко мне и сделал шаг назад, заходя, как бы невзначай, мне за спину.

Горластый примолк, бросил взгляд на своего напарника, а потом на спекулянта. Они переглянулись, беззвучно договариваясь о дальнейшем. Ах, вы суки! Решили поживиться? Кровушки моей попить? Ну я вам сейчас дам кровушки.

Гнев разжигал огонь в груди, а бешеные кузнецы в моей голове, упившись адреналином, похватали молоты и начали бить по наковальням. Звонко, громко и отчаянно.

— Ну ладно, если хочешь, чтобы по букве закона, будь по-твоему. Только никаких смягчений уже не жди. Просто так не откупишься.

Он полез во внутренний карман за корочками, а я скорее почувствовал, чем услышал движение за своей спиной. Ну, теперь не теряйся, Саня Жаров!

Я резко сделал шаг вперёд. Почти, как фехтовальщик. Выпад и… Херак! Прямо фальшивому капитану по кадыку. Отдыхай! И одновременно с этим по мне прилетел удар сзади. Но я был уже не там, куда метил второй чувак.

Его удар не достиг цели, а я резко развернулся и, перенося центр тяжести налево и, закручиваясь, как спираль, выкинул ногу с такой силой, что сбил нападавшего с ног. Торговец тем временем снова кинулся к машине, так что мне пришлось сделать несколько шагов, чтобы догнать его, схватить за шкирятник и долбануть рожей о крышу тачки.

Поднявшийся на ноги третий аферист кинулся на меня. Парень он был крепкий, но не испытывал чувства полёта, от того что у него молодое и здоровое тело. А вот я буквально парил над землёй. Поэтому исход схватки был предрешён. На моей стороне была внезапность и тренированное тело московского чемпиона по вольной борьбе.

Через пару минут я вышел из двора и зашагал по улице. В руке у меня был пакет с тремя коробками французских духов. Дойдя до книжного магазина, я обернулся и прочитал название улицы. Пр. Советский. Ну, что же. Хорошо.

Я поднял руку и передо мной остановился крытый брезентом газик защитного цвета. Ну, а почему бы и нет, как говорится.

— Здравствуйте. До кафе «Встреча» подкинете?

Водитель, глянул исподлобья и молча кивнул. Я уселся на переднее сиденье и всю дорогу рассматривал город. Дорога заняла двадцать минут. Расплатившись с водителем, я вышел и сразу направился к кафе.

Зашёл, остановился и покрутил головой. Заметил стол с людьми определённого вида. Он стоял в конце зала. Я кивнул и отправился прямиком туда. Тут же передо мной вырос худосочный хлыщ, буквально распираемый чувством собственной важности.

— Куда⁈ — одёрнул меня он.

— К Сапфиру. Скажи, Жаров пришёл.

10. Специалист широкого профиля

— Чё ещё за Жаров? — осклабился урка.

— Майор КГБ, — серьёзно сказал я и продемонстрировал красные корочки с надписью «Пропуск».

Парняга осёкся, не понимая, как реагировать, а я, похоже поймал кураж.

— Посторонись-ка, — бросил я, отодвигая его с пути и, шагая дальше, приветливо улыбнулся Сапфиру. — Здорово, Олег Николаевич.

Кафе «Встреча» Сапфир облюбовал давно. Его тут прямо и брали, причём, неоднократно, включая первый раз и последний. Все знали, где его искать и где его штаб-квартира. Он занимал обычно один и тот же стол, где проводил встречи с «партнёрами», полностью оправдывая название заведения.

То, что он делал в былые времена, то есть вот прямо сейчас, не называлось бизнесом, да и по сути бизнесом не являлось. Он просто жил. Жизнью, полной бездумного, дерзкого азарта. Формула «украл — выпил — в тюрьму», конечно, не описывала его земной путь, но и была не особо далека от истины. Сапфир любил красивую жизнь, дорогие шмотки, ярких девочек, разгульную компанию и удаль молодецкую.

Он тряс цеховиков и держал в страхе фарцовщиков, подламывал сельские магазины, облапошивал лохов в карты и всё в этом духе. Он даже проворачивал какие-то аферы. Поднимал большие деньги и тут же их просаживал, устраивал застолья и быстро спускал всё нажитое непосильным трудом. Был он фат и мот или, другими словами, весёлый и расточительный вор.

И, в то же время, человек он был грозный и безбашенный. Мог выйти с голыми руками на медведя и на начальника областного УВД. За дикий норов он пользовался авторитетом, как среди блатных, так и среди мирных жителей, которых обласкивал и карал по настроению.

Поэтому в кафе вокруг его стола всегда существовала «санитарная зона», куда далеко не каждый посетитель осмеливался заходить. Да, честно говоря, простых людей здесь и не наблюдалось. Всё-таки трудно представить школьниц или студенток, рискнувших заскочить во «Встречу» без серьёзного обеспечения безопасности.

Люди здесь кружились явно из числа посвящённых в тайны мироздания и видавших изнанку жизни. Всю эту информацию я почерпнул из многочисленных протоколов допросов, ставших своеобразным памятником и жизнеописанием Олега Николаевича Сафина, известного под именем Сапфир.

— Ты кто такой? — спросил он, удивлённо поднимая брови.

— Саня Жаров, — ответил я и, не дожидаясь приглашения, уселся за стол. — Ты сегодня ко мне Мотю присылал с Тугарин-змеем.

— Чё⁈ — выпучил он глаза. — Так это ты из Сикоры циклопа сделал?

— Сапфир, мусор он, — сообщил подошедший хлыщ. — У него корки красные. Светил ими сейчас.

— А, это что ли? — усмехнулся я и выложил красный пропуск перед Сапфиром. — Не настоящие.

Тот взял корочки и раскрыл. Внимательно изучил и поднял на меня глаза.

— Это же ксива Голована, — мрачно сказал он. — Откуда?

Сапфир выглядел, как артист цирка. Вальяжный, в белой рубахе и плотном вязаном кардигане, он восседал на стуле, глядя на окружающих с видом дрессировщика. Крупные черты лица, большой нос, глубокие залысины и слегка вьющиеся волосы до плеч, делали его похожим на странствующего рыцаря или гастролирующего циркача.

— Забрал у одного кента, — пожал я плечами. — Но я не поэтому пришёл. Сказать кое-что хочу.

— Где Мотя? — заорал вдруг Сафир, и все вокруг забегали и засуетились.

— Говори пока, — кивнул он, а сам продолжал наблюдать за своими подопечными.

— Вова Голод, — произнёс я и замолчал.

Сапфир сразу позабыл о своих дружках и уставился на меня.

— Ну? Вова Голод. А дальше?

— Синица…

— Чё за синица?

Блин… или Скворец? Нет, Синица.

— Есть у тебя такой человечек.

Я обернулся, проверяя, не слышал ли кто того, что я сказал.

— Пойдём, — кивнул мне Сапфир.

Он встал и быстро пошёл в сторону выхода. Я последовал за ним. Навстречу боссу бросился хлыщ, встречавший меня. Сапфир нетерпеливо отмахнулся и походкой Петра Великого выскочил из кафешки.

Когда мы выходили из дверей, ко входу приближался Мотя.

— Сапфир, Сапфир! Это ж этот, как его, который пацанов-то.

— Иди там подожди, — бросил на ходу шеф и, не сбавляя темпа прошагал дальше.

Он приблизился к тёмно-зелёному мерину и открыл дверь.

— Садись, — мотнул он головой в сторону пассажирского сиденья, а сам забрался за руль.

Думаю, это была единственная иномарка во всём Верхотомске. И кому же ей было принадлежать, как не этому любителю красивой жизни. Он повернул ключ в замке и мотор послушно заработал.

— Сейчас тепло станет, — кивнул он, двигая ручки печки.

— Крутая тачка, — похвалил я. — В-120, что ли?

— В-123, — с превосходством, гордостью и пренебрежением ответил он. — Рубишь что ли?

— Нет, не особенно.

— Ладно, давай, баклань. Сказал «А», рисуй и «Б». Только хорошо подумай, прежде чем продолжить.

— Вообще-то думать уже поздно, — усмехнулся я. — Синица тебе принёс ствол, так?

— Ты не спрашивай, а излагай. Греми погремушкой.

— Красивый ствол. Американский. С гравировкой. Любому понравится.

Сапфир повернулся ко мне всем корпусом, положив локоть на баранку. Он прищурился и подался вперёд.

— Мне ты не нравишься, — прошептал он.

— Сказал, что ствол чистый, что привёз его генерал из Вьетнама, да?

Глаза Сапфира превратились в узкие-преузкие щёлочки. Он отстранился, приваливаясь к спинке и не сводил с меня глаз.

— Но только это полная хрень. Враньё.

Сапфир продолжал молчать.

— И на этом стволе три мента и ещё куча всего. Ты человек кручёный, но если на этой неделе тебя возьмут с этой пушкой, хрен ты соскочишь, раскрутишься на полную катушку и поедешь за чужую мокруху лямку тянуть. В лучшем случае.

На скулах у Сапфира заиграли желваки. Заволновался сердечный. Ну, ещё бы. Он протянул руку и щёлкнул кнопкой радиоприёмника. Тот мгновенно отозвался, словно ждал, когда ему предоставят слово:

Ленточка моя финишная!

Всё пройдет, и ты примешь меня,

Примешь ты меня нынешнего…

Нам не жить друг без друга!

— Сука, — едва слышно прошептал вор и снова щёлкнул переключателем, запуская кассету.

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа Черной Планетой

Сойдёшь поневоле с ума

Отсюда возврата уж нету…

Вещая магнитола, блин. Я чуть не заржал, но вовремя сдержался. А вот Сапфир не сдержался и вырубил аппарат, шарахнув кулаком по кнопкам.

Я, конечно, сгущал краски, рисуя эти ужасные картины, но в принципе говорил почти всю правду. История действительно была практически такой. Итог, правда, в реальности получился немного другим. От пистолета Сапфир отбоярился, потому что он был не у него в момент облавы. Но, схватив за горло, его уже не хотели выпускать и нарисовали два года за какую-то хрень.

Ну, а когда он вышел, естественно захотел рассчитаться со своим конкурентом Вовой Голодом, с которым водил шашни тот самый Синица, который пытался реализовать подставу со стволом. Там речь шла о контроле за фарцой на городской толкучке.

— Сука! — зарычал Сапфир. — Чё за гнилой базар! Я тебя на перо поставлю за эту шнягу!

— А последнего мента из этой игрушки подстрелили на прошлой неделе в Абакане. Как раз, когда ты там был. Вернее, ты-то уже уехал, когда его грохнули. Да только сам понимаешь…

— Сука! — заскрежетал он зубами. — Ты, откуда знаешь? Ты легаш, в натуре. Чё ты хочешь?

— Я не мент. Но знаю одного мента, который в теме. Готовит эту операцию. В Москве, между прочим. В бане с ним парился вчера, вот он мне и рассказал кое-что по дружбе.

— С какого хера ему рассказывать такое?

— Ну, у меня с ним свои дела, так что, как говорится, я тебе сказал, а ты уж сам решай, что делать с информацией.

— А мне ты зачем это выложил? Тебя волнует что ли, куда и за что я поеду?

Меня — да. Меня это волновало. Во-первых, Сафир был лишь частью сюжета с наградным «Кольтом». И если бы можно было вывести оружие из игры, то остались бы в живых добропорядочные и случайно пострадавшие люди.

Пистолет был действительно кровавым и его путь на этой истории не заканчивался. После отсидки он снова попал к Олегу Николаевичу и тот устроил настоящее побоище, в котором сгинули помимо Голода и Синицы невинные посетители кафе «Встреча».

Я написал об этой мутной истории в МВД, но опасался, что предотвратить её доступными методами милиция вряд ли сможет. Это одна сторона. С другой стороны, мне были нужны контакты в преступном мире.

В газетах о преступлениях не сообщали, значит, надо было искать каналы информации. Да и для передачи сигналов в другую сторону, такие каналы были очень даже желательны. Полагаю через них можно было бы дёргать за ниточки.

Так что, раз уж я решил ввязаться в борьбу, нужен был серьёзный подход. Поэтому, собрав все кусочки пазла, я решил выложить карты перед Сапфиром. Тем более, у меня с ним возникли некоторые разногласия в связи со вчерашними событиями.

— Я привык помогать людям, если это в моих силах, — пожал я плечами. — Я им помогаю, они мне. Я их ни о чём не спрашиваю, они меня. Так и живём.

— Не верю я, что тебе мент всё рассказал. Тебя Голод послал, стопудово! Не пойму только, что он мутит?

— Верю, не верю. Какая разница? Исчезни на пару дней, чтобы никто не знал, и посмотришь, что будет. Или иначе как-нибудь проверь.

— Я, пожалуй, тебе кишки выпущу для верности, а там и посмотрим, что к чему.

— Ага, — я усмехнулся, хотя от его слов повеяло холодком. — Ты не мокрушник. Да и понимаешь, что я, скорее всего, прав. Как я узнал про ствол? Радиостанция «Юность» об этом не рассказывала. Даже если Голод послал, он-то откуда знает, если не снюхался с Синицей? Или об этом все знают?

— Сука, — покачал головой Сапфир. — Не нравишься ты мне.

— Молодец. Я твой зад спасаю и не нравлюсь. Ладно, пошёл я. Мотю больше не присылай и Тугарина тоже.

— Куда ты пошёл-на? Не закончили ещё.

— Я всё сказал, Сапфир. Добавить нечего. Ты чел авторитетный, я к тебе претензий не имею, уважение вот оказываю. Но только Мотю не присылай больше. И этих, обэхээсников липовых попридержи. А то им с коллегами познакомиться придётся.

— Ну, ты мент, в натуре. Стопудово, мент.

— Тебе какая разница? Мент, не мент. Тебе что с того? Я на швейке работаю. Все знают. Опять же, я тебя предупредил об операции? Предупредил. Дальше сам соображай.

— Зачем?

— У меня свои дела, у тебя свои. Ты мне зла не делал. По умыслу, по крайней мере. Так что живи и другим давай.

— Сука! Сука! Сука! Швей, бляха, моторист.

Никак не складывалась у него в голове картинка. Мыслительный процесс шёл тяжело. Мучительно.

— Мусор-на… Легаш… Ментяра… Иначе, почему такой борзый? Инженер, бля! Хер ты, а не инженер! И приёмчики знаешь…

— Не благодари, короче, — я потянул ручку двери.

— Стой-нах! Ты нахера пацанов моих ментам сдал?

— Ты вроде беспредельщиком не был никогда. Давно со взломщиками мохнатых сейфов закорешился?

— Чё-ё? — недоверчиво протянул он.

— Девушку они хотели оттарабанить. Подружку мою, кстати. С такими воры что делают? Не знаю, если это дружки твои…

— Нашёл дружков! — рыкнул он. — Шныри они!

Ну всё, начал оправдываться. Теперь он был мой и можно было сказать, что вербовка прошла нормально.

— Ну, а зачем тебе за шнырей впрягаться? — пожал я плечами.

— С другой стороны… — как бы размышлял он вслух. — Молодой ты что-то, чтобы такими делами в ментовке ворочать.

Я усмехнулся и открыл дверь.

— Ладно, Жаров, — мотнул Сапфир головой. — Посмотрим, чем дело кончится. Если что, я тебя на ремни порежу. Имей в виду.

— Бывай, Олег Николаевич.

— Слышь, имя моё вообще никто не знает, так что ты не базарь лишнего, мильтон.

Я вышел, аккуратно захлопнул дверку и пошёл в сторону остановки, а Сапфир остался сидеть в машине. Я продефилировал мимо Моти и ещё нескольких человек с удивлением глядящих в мою сторону. Там же стояли и помятые обэхээсники. Проходя, я подмигнул им и показал пакет с изъятыми духами.

Дойдя до перекрёстка, повернул направо и скрылся из видимости джентльменов удачи. В ближайшее время меня беспокоить не будут. Только что я навредил своей репутации предсказателя преступлений. Но зато и предотвратил массовый расстрел, вошедший в учебники криминалистики, как Верхотомская резня. Надеюсь…

Наши люди не то, что в булочную, наши люди на такси на работу ездят. Впрочем, я попросил водителя остановиться на некотором расстоянии от проходной и, расплатившись, зашагал к проходной.

На сердце было легко. Радостно было. Всё-таки, молодость — это не только отсутствие болячек и нормальное давление, это ещё и музыка в груди. Блин. Мысли были странные, совсем для меня нехарактерные. Я сам себе удивился и отметил, что мрачность, сопровождавшая меня последние сто лет, незаметно испарилась уступив место совсем другим мыслям и чувствам.

— Тебе Кофман из Москвы три раза звонила, — подмигнул Вотруба, когда я зашёл в кабинет. — Вон на столе записка с номером телефона.

Он кивнул на мой стол, и я благодарно улыбнулся. Спасибо, добрый человек за подсказку. Я подошёл снял пальто и…

— Жаров! Пожалуйста, сто раз просила, вешай пальто в шкаф.

Я обернулся и посмотрел на девицу, показывающую рукой на шкаф. И тебе, девица, спасибо. Я едва не рассмеялся. Как всё славно складывалось.

— А ещё, — кивнул Вотруба, — Ткачиха тобой интересовалась. Ты сегодня нарасхват у слабого пола. Но за отсутствие на рабочем месте можно и схлопотать.

— Вообще-то я на больничном.

— Он Ткачихин любимчик, — фыркнула молодая и пышная, как сдобная булка барышня. — Ему ничего не будет.

— Но придётся иначе отрабатывать, — засмеялись за моей спиной.

— Что за буллинг, товарищи? — улыбнулся я, повернувшись на голос. — Такое социальное явление, как травля, присуща капиталистическому миру, а в коллективах советских трудящихся это уродливое явление сигнализирует о нездоровых и болезненных тенденциях и требует немедленного вмешательства широких общественных масс.

— Ну, ты и загнул, демагог, — восхищённо покачал головой Вотруба.

— Да, эти профкомовские все такие! — недовольно заявила дама, указавшая мне на шкаф. — Если тебе что-то надо, хрен, что получишь, но они тебя так заболтают, будешь рад, если живым уйдёшь.

Я повесил пальто и вернулся к столу. У Вотрубы зазвонил телефон.

— Внутренний, — пробормотал он. — Опять Ткачиха… Слушаю, Кошкин у телефона… Да, Зинаида Михайловна. Жаров? Явился… Явился, да. Сейчас отправлю.

Он повесил трубку и молча кивнул на дверь.

— К Ткачук?

— Иди. Очередное повышение.

Я молча вышел.

Зинаида Михайловна метала громы и молнии.

— Жаров! Ты не много ли себе позволяешь? Ушёл и весь день неизвестно где пропадаешь! Это как понимать⁈ Тебе что, всё можно? Или что? Если с начальником сложились хорошие отношения, значит можно на шею садиться? Сел, понимаешь, и ножки свесил! А я, хрупкая женщина, мало того, что всю работу целого отдела на своих плечах несу, ещё и этого лоботряса должна на руках носить. Тебе жирно не будет?

— Зинаида Михайловна, — умиротворяющим голосом парировал я, — у меня же постельный режим. Мне доктор строго настрого запретил перетруждаться.

— Перетрудился он! Посмотрите на него! А как тебя во «Встречу» занесло? Это надо же, главный инженер сообщает, мол ваш сотрудник там прохлаждается!

— А сам-то он что там делал? — развёл я руками.

— С ним-то всё понятно, а вот с тобой не очень. Давай, будь столь любезен, объясни. Хотя, не надо, всё равно ничего толкового не скажешь!

Она обречённо махнула рукой.

— Давай духи!

Я кивнул и, как фокусник, вытаскивающий кролика из шляпы, и извлёк из бумажного пакета, куда предварительно её поместил, синюю коробочку с духами.

— Ты издеваешься⁈ — возмущённо воскликнула начальница. — Почему «Клима»? Ты же обещал «Нину Ричи»!

— Не помню, — пожал я плечами.

— Ты дуру-то из меня не делай! Почему «Климá»?

— Так французские же, Зинаида Михайловна. Сами просили.

— Просила? Да только не эти! Я ведь их уже дарила! Я же тебе сразу сказала, их не брать!

В небольших окошках очков глаза её казались не столько злыми, сколько обескураженными и даже обиженными.

— Вы меня простите, но я этого совершенно не помню, — чистосердечно признался я. — У меня и справка есть.

— Справка⁈ — с трагическим надрывом повторила она. — Я тебе сейчас устрою справку! Такую, что ты месяц пошевелиться не сможешь!

— Других не было, — пожал я плечами. — Только «Климá». Отличные духи, между прочим. Вся Москва ими пахнет.

— Жаров! — замотала головой Ткачиха и поджала губы.

Она встала из-за стола и двинулась в мою сторону. Я мужественно выстоял перед искушением тут же выскочить в коридор и не сдвинулся с места.

— Сейчас я тебе устрою! Москва у него пахнет! Ты сам сейчас так запахнешь!

— Зинаида Михайловна… — сказал я чуть севшим голосом. — Зинаида…

Я не договорил, поскольку мысли вдруг приняли совершенно иное направление, потому что в этот момент Ткачиха вжала меня в дверь, придавив тяжёлыми налитыми грудями.

11. Девушки в моей судьбе

Поверить в то, что Саня Жаров променял златогривую ахалтекинку Женю на горячую буйволицу Зину было довольно трудно. Сердцу, конечно, не прикажешь, но кто видел Женю, тот бы меня понял. Впрочем, надежды на скорое появление Жарова было мало, а сам я уже довольно активно обустраивался во временах, своей юности.

И если бы меня ещё на некоторое время оставили здесь, то я бы уже не так охотно поднялся на площадку на последнем этаже бабушкиного дома, чтобы сделать шаг в будущее. Это раз. Было ещё одно соображение. Несмотря на некоторую бытовую необустроенность и суету новой жизни, так не походившую на ритм последних десятков лет моей жизни, мне здесь нравилось. Это два. Ну, и, наконец. Я — это я, а не тот Саня, которого лишил жизни бандит Толоконников. Это три.

А, раз так, я мог бы не без гордости и некоторой доли цинизма заметить, что неплохо знал, как вести себя с такими Зинами. Поэтому я поднял руки, положил ей на талию и чуть потянул на себя. Где мои семнадцать лет, так сказать. Глаза её вмиг стали огромными и удивлённо-взволнованными.

— Зинаида, это харрасмент — тихо, но твёрдо произнёс я, ибо, как хорошо известно, взялся за грудь, говори что-нибудь.

Я, конечно, взялся не за грудь, но она была максимально близка. Ближе, чем можно было бы представить мгновенье назад.

— Жаров! — воскликнула Зина так, будто это было коммунистическое приветствие и, уперев руки в дверь, начала пытаться отстраниться.

Я никогда не был сторонником служебных интрижек, но отвергать страстные объятия женщины считал верхом неуважения, поэтому не спешил выпустить из рук свою начальницу. Она же пошла на попятную. Поддалась было сладким фантазиям, но тут же сдрейфила.

— Немедленно прекрати! Это неприлично! Убери грабли! Я замужем, в конце концов!

Ну, что же, последний аргумент оказался этически наиболее весомым и мне ничего не оставалось, как снять ладони с твёрдой, как мрамор, талии Ткачихи.

— Зинаида Михайловна, — скромно улыбнулся я. — Я, должно быть, не до конца вас понял, поэтому расценил вашу экспрессию, как приглашение. Я думал, вы меня приглашаете.

— Я?!!! — возмутилась она, не торопясь отлепиться от меня. — Куда приглашаю?

— В свой богатый внутренний мир.

— Так, Александр, — быстро восстановила она статус-кво. — Не занимайся ерундой!

Глаза её заинтересованно блестели, словно она увидела во мне что-то чрезвычайно любопытное и интересное.

— Чтобы больше ничего такого! — наставительно и одновременно примирительно заявила она, и я догадался, что продолжение обязательно будет.

— Хорошо. Я вас прекрасно понял. Можете на меня положиться. Буквально.

Ткачиха наконец от меня отклеилась и, вернувшись за стол, кивнула:

— Ладно, эти духи подарю. В конце концов, ей несут и несут со всего города, не сомневаюсь, что она уже не помнит, что я дарила год назад. Иди, работай.

— Пользуясь случаем, — спокойно заметил я, — хотел бы напомнить, что нахожусь на больничном и мне прописан строгий постельный режим.

Услышав про постельный режим, начальница против воли оживилась.

— Поэтому, с вашего позволения, я бы пошёл к себе в общежитие.

Зато слова об общежитии сразу притормозили полёт разгулявшейся фантазии.

— Надо тебе семейку пробить, — нахмурилась она, чтобы своя комната, без соседей, без этого всего. Ты ведь всё-таки ценный специалист.

Несомненно.

— Да, было бы здорово, — подтвердил я чуть приподняв брови. — Приглашаю на новоселье.

— Посмотрим… посмотрим… — задумалась Зинаида Михайловна, и я ретировался, оставив её наедине с мыслями.

Когда я вернулся в отдел, Вотруба сразу замахал мне рукой.

— А вот Жаров как раз пришёл, — сказал он и протянул мне трубку.

— Слушаю, Жаров.

— Ну, наконец-то. Я уж думала, ты от меня бегаешь.

— Элла, друг мой, ты почему не на занятиях?

— Ты прям, как мой папаня. Одни занятия на уме. Ты чем там занимаешься, что тебя не найти целый день?

— Работа напряжённая, — усмехнулся я. — Снабжаю родное предприятие, дел много.

— Понятно… Чем снабжаешь?

— Да, разным. А ты меня интригуешь. Целый день мне звонишь, чтобы узнать в чём заключается суть моей работы?

— Почему целый день? — немного обиженно возразила она. — Третий раз всего…

— Нет, мне приятно, конечно, но хотелось бы знать, есть ли какая-то причина. Может быть, что-то случилось?

Она фыркнула и голос её зазвучал немного сердито:

— Какая причина? Нет никакой причины. Просто так позвонила.

— Ну… здорово. Мне очень приятно тебя слышать.

Я подумал, что мои романтические интересы простёрлись невероятно широко. Причём, за очень короткий промежуток времени они распространились от юных студенток-медичек до матёрых начальниц отделов, включая, молодых рабочих и аспиранток. А при некоторой удачливости — ещё и дипломированных врачих.

Впрочем, шутки шутками, а нужно было заниматься делом. Можно подумать, чья-то всесильная рука перенесла меня сюда только для того, чтобы я наслаждался молодостью и крутил амуры.

— Когда ты снова в Москву приедешь? — спросила Элла, нарушая повисшую паузу.

— Ох, даже и не знаю. Когда начальство снова решит бросить меня в бой.

— И когда это будет? Ну… примерно, хотя бы…

— Никогда! — раздался вдруг в трубке злой и будто бы простуженный мужской голос. — Что за ахинея⁈ Ты почему не в институте⁈

— Папа! Ну, что ты делаешь⁈ Повесь трубку!

Упс! Отец, блюдущий нравственный облик своей дочери, вклинился в разговор, сняв, судя по всему, трубку параллельного телефона.

— Мне по делам звонить надо, а она тут чирикает целый день! Дурака валяет! Ну когда же ты приедешь, ну когда же? Тьфу! Александр, что за дела⁈ Ты же взрослый парень, а ведёшь себя, как… я не знаю!

— Яков Михайлович, как поживаете? Рад вас слышать. Вы простудились что ли?

— Так, всё, заканчиваем шуры-муры! Мне по работе звонить надо!

— Было приятно поболтать. Всех благ. Выздоравливайте. Элла, слушайся папу.

Я пожал плечами и вернул трубку Вотрубе.

— За личные разговоры можно и по ушам схлопотать, — кисло улыбнулся он. — От начальства.

— Так, мне отчёт надо напечатать, — проигнорировал я его замечание. — Где, как думаешь?

— Отнеси в машбюро.

— Нет, это долго. Какие ещё варианты?

— Никаких, если ты, конечно, сам не умеешь печатать. Тогда можешь в комитете комсомола или в профкоме, ты же там состоишь…

— Сам не умею, — помотал я головой. — Ну, то есть одним пальцем натыкаю, конечно. Только это мне на неделю работы.

— Лариску Журкову попроси. Она вроде умеет. Но только просто так не станет.

— Это что за Лариска?

— Ты чё⁈ — воскликнул он таким тоном, типа, кто не знает Любочку, Любу знают все. — Из комсомола! Вы же на дискотеке отрывались, забыл?

— Ах, ну да, ну да.

Я сел за свой стол и призадумался. Интересно как. Вот ещё и Лариска. Надо к ней наведаться и проверить машинку. Но лучше найти такую, чтобы связь со мной было вообще невозможно установить. А если я отжигал с девицей на дискаче, то связь вполне очевидна, хотя и не в том смысле…

На моём столе была навалена целая куча папок. Подшипники, волокно, электродвигатели, резинотехнические, спецодежда, солидол. Да, разбираться тут и разбираться… Лучше бы по линии профкома двигаться… понятнее было бы… Зато здесь возможности командировок. Узбекистан, Белорусия, Воронеж, Ростов и ещё множество других городов. И в каждом из них были интересующие меня события.

Честно протупив не меньше часа над бумагами, я поднялся и начал собираться домой.

— Ты куда это? — заинтересовалась дама с химией за столом напротив.

— Больничный у меня, постельный режим.

Все коллеги повернулись ко мне.

— Товарищи, вчера я ударился головой и теперь не могу вспомнить некоторые вещи. Так что если столкнётесь с тем, что я плаваю во вполне понятных и простых вещах, не удивляйтесь, пожалуйста. Это не заразно и, как надеется врач, скоро пройдёт. Всех вам благ. Постараюсь завтра прийти снова.

— Я бы тоже хотел всё забыть, — сказал немолодой дядька, оторвавшись от бумаг и тут же снова опустил голову.

Но не успел я выйти из помещения, как в отдел заглянула немолодая дама, нескладная и немного неопрятная.

— Жаров, собрал? — прямой наводкой направилась она ко мне.

— Чего?

— Издеваешься? — неприятно удивилась она. — Я тебе ещё неделю назад велела собрать! Вчера последний день был. Ты собрал или нет?

— У него память отшибло, — радостно сообщили коллеги.

— Какую память, товарищи! Вы издеваетесь что ли? У нас в фонд мира сбор. Жаров, опроси товарищей, пусть сообщат, кто и сколько заплатил, если ты своей головой не помнишь. Товарищи, давайте, подходите, диктуйте ему.

— А деньги-то где? — поинтересовался я.

— А вот и причина потери памяти! — мгновенно установила истину моя соседка с химией.

— Естественно! Где наши кровные никто и не вспомнит теперь.

— Да как вам не стыдно, вы же не сдавали!

— Это я не сдавала? Я за себя пятнадцать копеек, и за Рябушкину сдавала!

— За какую Рябушкину, она не из нашего отдела! Это за газету было!

— Жаров! Завтра профком! Чтобы деньги были, ты понял меня? С каждого, ясно тебе? По рублю! И от вас на ДНД два человека на этой неделе!

Профсоюзная дама ретировалась, и я начал натягивать пальто.

— Я дружинить не пойду, — замотал головой Вотруба. — У меня после прошлого раза фингал только-только сошёл.

— Кошкин, — обратилась к нем моя соседка с химией. — Герой ты наш! Про трёшку не забудь! Завтра отдать обещал.

— Не забуду, — недовольно ответил тот. — Вот, Надежда, ты всегда такая! В самый неподходящий момент!

— Кошкин, — окликнул его и я. — Столовая наша когда закрывается? А то у меня кишка кишке бьёт по башке. Не ел ещё сегодня.

Он не ответил и только рукой махнул.

— Видать, действительно сильно тебе вчера звезданули, — потрясла мелкими кудряшками моя соседка. — Закрыто уж давно. Так что иди в магазин и покупай себе еду там!

— Сейчас там только завтрак туриста купить можно, — донеслось из дальнего угла.

— Ладно, пошёл, — кивнул я и толкнул дверь. — До свидания

Проходя мимо комитета комсомола, я решил зайти и глянуть на машинку, чтобы оценить ситуацию. Пришлось бы вступить в разговоры с этой Ларисой Журовой, но что делать, машинка-то была нужна.

По счастью, никакой Ларисы там не оказалось, а был только парняга с сытой рожей. Он сообщил, что Журкову вызвали в райком и будет она теперь только завтра. Дела этой Журковой меня не интересовали поэтому я покрутил головой и ушёл, не обнаружив никакой пишущей машинки.

Выйдя из управления и бросив взгляд на кумачовый плакат, закреплённый на козырьке здания, я зашагал по направлению к общаге. Выше знамя коммунистического труда! Это можно, это хорошо. Я зашёл в гастроном на углу, рядом с остановкой, откуда ездил в универмаг и обнаружил, что кроме «Завтрака туриста» тут было ещё кое-что.

Его я, конечно, тоже взял, но ещё прихватил мокрую пирамидку молока, две пачки сырковой массы с изюмом, килограмм молочных сосисок и полкило неровной «Чайной» колбасы с кусочками сала. За колбасой и сосисками выстроилась очередь, но зашёл я удачно, судя по всему.

Немного запутался, вспоминая, как устроена система, но разобрался быстро. Сначала нужно было отстоять очередь, чтобы сделать заказ. Недобрая продавщица молча и практически не глядя отрезала шмат колбасы, положила на весы лист серой бумаги потом бросила на весы и нацарапала на кусочке кассовой ленты несколько закорючек. То же произошло и с сосисками.

С этой запиской я пошёл в кассу, снова отстоял очередь, отдал почти четыре рубля и вернулся, чтобы отстоять третью очередь, и получить, наконец, свои покупки, завёрнутые в бумагу. Заодно уж я купил полкило конфет батончиков, бывших особо популярными в моём детдомовском детстве.

Выйдя из гастронома и в очередной раз перейдя перекрёсток, я зашёл в булочную. Постояв некоторое время и вдыхая аромат хлеба, купил белую плетёную булку, а в кондитерском отделе эклер, называемый «Заварным» пирожным.

Со всеми этими богатствами я двинул в общагу, но по пути натолкнулся на «Молочную кухню», и в небольшом помещении с низким потолком набросился на «ленивые» вареники, обильно политые сметаной. Они были похожи на разваренные клёцки с редкими вкраплениями творога, но вкус имели просто восхитительный.

Алюминиевая вилка у меня в руке двигалась, не останавливаясь и накалывала кубик за кубиком, а потом отправляла их в мой рот. Тёплая сладкая жидкость цвета маренго несмотря на то, что не являлась кофе, казалась довольно вкусной. «Кофе» был ячменным, сваренным на молоке и на треть состоял из густого осадка.

Насытившись и повеселев, я двинулся к общаге. Нужно было найти машинку. Это была задача номер один. Печатная машинка…

Давида в комнате не оказалось и я, не раздеваясь, завалился на постель. Через два дня должно было состояться крупное ограбление инкассаторов в Волгограде. Я, естественно, сообщил об этом в органы. Написал не слишком подробно, но достаточно для того, чтобы предотвратить или, хотя бы по горячим следам раскрыть. Теперь нужно было придумать, как выяснить, предотвратили или нет, раскрыли или нет…

Сапфир, конечно, у меня был в кармане, но он мог не знать, что происходит в Волгограде… Да и, по моим соображениям, в ближайшее время он должен был залечь на дно, в самый ил. Поэтому нужен был человек в милиции. Хороший доверенный человек. Размышляя, я незаметно отрубился и проснулся от стука в дверь.

— Не заперто, — крикнул я, открывая глаза. — Заходи не стой.

Зашла Настя. Она сразу подбежала ко мне и внимательно осмотрела.

— Всё нормально, — усмехнулся я и начал вставать.

— Лежи-лежи! — с заботой в голосе воскликнула она. — Я тут кое-какие продукты прихватила, чтобы ужин сварганить. А то ты не ел, наверное, целый день.

— Ел я, ел, не переживай. Вон угостись колбасой.

Настя быстро развела хозяйственную деятельность и, пока я возлежал на ложе, она начистила в миске картошки и поставила её вариться на электрическую плитку. Засекла время и за пару минут до выключения бросила в кипящую воду сосиски.

Пока она суетилась, всё было легко и непринуждённо, но, когда мы сели к столу, темы для разговоров вдруг внезапно исчезли и повисла пауза. Моё здоровье, выполнение плана и успехи отечественного кинематографа мы обсудили ещё в процессе готовки, а теперь вот и поговорить не о чем оказалось. Я, к тому же, не ел, не успев проголодаться после «Молочной кухни».

Впрочем, вскоре появился Давид и разрядил обстановку. Он с удовольствием набросился на еду, но прежде достал бутылку с чачей и заставил нас пропустить по рюмочке. Вернее, никаких рюмок у нас в хозяйстве не нашлось, поэтому разливал он в эмалированную кружку, и пили мы из неё по очереди. Почти, как в армии, хотя там кружка была у каждого своя.

— Александру Петровичу нельзя! — начала было протестовать она, но мы с Давидом быстро объяснили, что чача благотворно влияет на всасываемость препаратов.

В общем, спать я лёг так ничего и не решив. Денёк был напряжённый и меня сморило, несмотря на то что разница во времени была на моей стороне. Утром, поскольку на работу можно было не ходить, я занялся зарядкой и принял контрастный душ. И только потом, безо всякой спешки вышел из общаги и направился в сторону фабрики.

Идти было недалеко, и я шагал по морозному утру, глядя на чистое синее небо, залитое солнечным светом. Скоро весна, скоро тепло. В воздухе ощущалось это ожидание, чирикали воробьи, прохожие улыбались. То, что за мной кто-то идёт, я почувствовал не сразу. Шёл не оглядываясь и не ожидая никаких неприятных сюрпризов.

Но потом явственно ощутил на затылке тяжёлый и внимательный взгляд. Я остановился, подойдя к киоску «Союзпечати». Сделал вид, что разглядываю газеты и журналы, но на самом деле пытался увидеть в отражении, следит ли за мной кто-нибудь. Точно сказать было трудно…

«Работница», «Крестьянка», «Крокодил» и другие обложки, знакомые с детства… Купив «Комсомольскую правду», я резко обернулся и увидел непонятное движение, будто кто-то резко отвернулся или кинулся в сторону. Но в том то было и дело, что «будто». Уверенности не было. Тогда я ускорил шаг и решил сократить маршрут.

Я свернул во двор и быстро пошёл по утоптанной снежной тропинке, ведущей наискосок. Она вела мимо высаженных во дворе голубых елей, создающих небольшой скверик и заворачивала за трансформаторную будку. Скользкая и почерневшая, тропинка была неудобной для пешеходов, но вполне подходила для моих целей. Я посмотрел на часы и прибавил шагу, типа сообразил, что опаздываю.

Но вместо того, чтобы пройти мимо ёлок и двигать дальше, я свернул и спрятался за деревьями. Затаился и прислушался. Приближались шаги. Ну что же, может, это случайное совпадение, а у меня просто разыгрались нервишки. А может…

Я резко выскочил из-за ели и оказался прямо перед человеком, спешащим по тропинке. От неожиданности он поскользнулся, но сохранил равновесие, а у меня не осталось никаких сомнений, этот хрен шёл именно за мной. И я его знал.

12. Откровенный разговор

Я пристально посмотрел на своего преследователя, засунул руки в карманы и, подражая Глебу Жеглову, прохрипел:

— А теперь — Зубатый! Зубатый! Я сказал!

Он восстановил равновесие и холодно улыбнулся:

— Здорово, Жаров. Стало быть, не забыл меня?

Улыбочка была даже не холодной, а, скорее, равнодушной и вызывала крайне неприятное ощущение. Он будто делал рутинную работу, не особо интересную, но необходимую.

— Бывают же совпадения, — кивнул я. — Какими судьбами в наших краях?

Я его не боялся. Думаю, я бы смог его вырубить. Или, по крайней мере, не дал бы вырубить себя. Сейчас он был явно не при исполнении. В штатском, в дали от места несения службы.

— С хера ли в ваших-то? — хмыкнул он. — Края это наши, исконные. Это ты здесь чужак, а я тут родился и вырос. Меня в городе каждая собака знает. Приехал вот мать-старушку проведать, гляжу, Жаров что ли? Пригляделся и точно Жаров. Дай, думаю, догоню. Поболтаем о том, о сём, повспоминаем. Как в песне, вспомним наши встречи.

Вот сучёнок. Его я точно не ожидал увидеть в ближайшее время.

— Чёт я такую песню не припоминаю, пожал я плечами.

— Не ссы, я тебе спою, — усмехнулся он немного высокомерно, и мне это не понравилось.

— Споёшь когда-нибудь. Когда скучно станет, скажу. Ладно, некогда, нужно на работу идти.

— От работы кони дохнут. Ты ж на больничном, так что отдыхай спокойно. Никто и слова не скажет. Тем более, ты поступок совершил, подвиг, практически. Девушку спас от хулиганов.

Пока продолжался этот короткий разговор, картина как-то резко поменялась. Сзади меня появилось трое кентов и за спиной Зубатого тоже выросли два не очень здоровых, но решительных бойца.

Их отличало то, как они смотрели. Холодные глаза, успели повидать разное, судя по всему. Так что моральные установки этих ребят были весьма расплывчатыми и гибкими. Как говорится, Гог и Магог.

Ситуация складывалась, мягко говоря, не в мою пользу и усугублялась наличием холодного оружия минимально у троих из этой ватаги.

— Давай только спокойно всё решим, — подмигнул Зубатый. — Полюбовно, да?

— А мне решать с тобой нечего, — с усмешкой ответил я.

Ответил, но на сердце стало тревожно. Будто кошки заскребли, и холодком повеяло. Нехорошим холодком, я такой знаю. В тот раз, в Афгане то же самое было, будто замёрзло всё изнутри, а потом… бах! И красные бабочки полетели…

— Знаю, знаю, — кивнул мент. — Просто есть пара вопросиков. Ответишь и всё, пойдёшь, куда захочешь.

— Ты уже и так всё знаешь.

— Да, — подтвердил он. — Уточнить только кое-что и всё.

Я сделал шаг вбок с тропинки, чтобы попытаться встать спиной к трансформаторной будке, но мой манёвр не остался незамеченным и один из тех, кто блокировал меня сзади, моментально вырос за спиной.

— Пошли, не дури, — притворно приветливым голосом почти что пропел Зубатый и просвистел мелодию песни.

Об огнях-пожарищах,

О друзьях-товарищах

Где-нибудь, когда-нибудь мы будем говорить.

— Давай, сколько ещё! — грубо прервал его чувак, стоящий рядом и чуть задел локтем.

В его безразличных медвежьих глазах ничего не отразилось. Бандосы окружили меня кольцом и по их позам и взглядам я понял, что они довольно опытные бойцы.

— Бегом в машину, — рыкнул один из них.

За ёлками стояла серая «буханка» с красной полосой. При утечке газа звонить 04, было написано на борту. Меня подхватили под руки и потащили к машине. Забираться внутрь не улыбалось. Если засунут в тачку, вырваться будет сложнее.

Боковая дверь открылась, и я напрягся, выбирая, кого уложу первым, посею сумятицу, потом садану вон тому и…

— Не стоит, — помотал головой урка, выглянувший из салона и отодвинув полу короткой меховой куртки показал торчащую из-за пояса рукоятку ТТ. — Заползай.

Ехали молча. Урки сидели с каменными лицами, демонстрируя, так сказать, наяву повседневность зла. Глаза мне никто, естественно, не завязывал, так что я смотрел в окно, пытаясь запомнить дорогу. Местность была незнакомой. Мы ехали по пригороду мимо унылых частных домов с дымом из печных труб и покошенными заборами и углярками.

Ехали-ехали и приехали. Остановились перед деревянными воротами. Один из моих конвоиров вышел из машины, открыл калитку, зашёл внутрь и развёл створки. Медленно, неторопливо. На душе стало хреново. Что толку было улетать в прошлое, если сделать толком и не успел ничего.

Какие мне будут задавать вопросы, я примерно понимал, так же, как и то, что просто разложить всё по полочкам и убедить силой красноречия собеседников вряд ли удастся…

Уазик заехал во двор и ворота позади нас закрылись, проскрипев на всю округу, жалобно и тоскливо.

— Выходи, — кивнул мне Зубатый.

Мы все вышли из машины на утоптанный и, будто даже и не собирающийся таять, снег. Во дворе стоял довольно большой дом из красного кирпича в цыганском стиле, за ним виднелись хозяйственные постройки, тоже кирпичные.

Дом был наполовину белым из-за выступившей соли. Выглядело всё некрасиво, безвкусно и от этого казалось ещё более угрожающим. Было ясно, здесь простирается безжалостный мир, в котором нет места прекрасному.

Рядом заговорили. Заговорили обо мне, причём так, будто я уже был неодушевлённым предметом.

— Куда? В дом что ли?

— В гараж!

— Точно?

— Да, чё тебе не ясно? Веди в гараж, сказано же.

— Давай, бакланчик, двигай!

Гараж был построен основательно. Тоже кирпичный, с толстыми железными воротами, смотровой ямой и стеллажами, заваленными крупными железяками. В яму меня загонять не стали, а усадили на стул, обитый старым растрескавшимся дерматином. Связывать тоже не захотели.

Было холодно и сыро. Я поёжился, передёргивая плечами. Все вышли, и я остался один. Подождав минутку, я поднялся и подошёл к стеллажу. Ничего подходящего тут не было. Колёсные диски для грузовика, аккумуляторы, здоровенный вал, крюк от подъёмного крана. Таким особо не помашешь. Стоп… Взгляд чиркнул по ржавой оси. Она была длинной сантиметров семьдесят и сантиметра два в диаметре. У центра. Края были тоньше. Уже кое-что.

Я обернулся к прикрытым воротам. Там никого не было. Положить бы эту ось к стулу, да только там бы она сразу попала на глаза любому, кто зайдёт. Я взял её в руку. Тяжелая, можно двинуть так, что мало не покажется. Голову проломить нахрен.

Ещё раз бросил взгляд на ворота. Никого не было. Я пристроил ось на краю полки так, чтобы удобно было её схватить. Отошёл к стулу, услышал нарастающий звук и резко обернулся. Блин! Ось с шумом катилась к краю полки. Я дёрнулся вперёд и в самый последний момент успел её подхватить, практически у самого пола. Сейчас бы грохнула по бетону, бляха.

Глаз скользнул по полу и… класс! Похоже, рука, направившая меня сюда, посылала мне помощь. За железной ножкой стеллажа лежала старая ржавая отвёртка. Она покрылась грязью и пылью и была практически незаметна на полу. Я снова уложил ось на полке, на этот раз так, чтобы она никуда больше не делась, и, присев, поднял отвёртку.

Плоская, сделанная из одной полосы металла, она хорошо легла в руку. Отлично. Я засунул её в рукав, подсунув под ремешок часов.

— Нет, а чё опять-то у меня в доме? — раздался недовольный приближающийся голос.

— Не в доме, а в гараже, — тут же последовал резкий ответ. — Не маши помелом. Давай, мусор, показывай.

Створка ворот скрипнула, отъехала в сторону и в гараж вошли четыре типа, одним из которых был Зубатый.

Я встал у стула и хмуро посмотрел на этот консилиум.

— Особая комиссия что ли? — недовольно спросил я, хотя они скорее напоминали персонажей куплетов про четырёх дедов, страхующих себя от холода.

Вперёд вышел немолодой кент, похожий на рыбака. В грубом свитере, в грубых штанах и расстёгнутом коротком тулупе. Я хмыкнул. На макушке у него красовалась спортивная шапочка с маленьким помпончиком. Глаза слезились.

— Голод, давай его в Старые Черви увезём, — обратился к нему урка с грустным оплывшим лицом.

У него были отвисшие как у бульдога брыли и огромные мешки под глазами.

— Заткни пасть, — тихо, по-тигриному рыкнул Голод и кивнул третьему кенту. — Керн, иди обшмонай клиента.

Керн, высокий и несуразный, с красными и огромными, как кувалды руками приплясывающей походкой направился ко мне. Я поднял руки и дал себя проверить. Сердце ёкнуло, когда он хлопал меня по рукавам пальто, но делал он это небрежно и неохотно, так что отвёрточка осталась прижатой к запястью.

Феликс Эдмундович, вы вчеа были на Путиовском заводе?

Нет, Владимир Ильич.

Зья-зья, батенька. Я там такую отвёуточку скоммуниздил…

Вслед за Керном ко мне подошёл Зубатый.

— Сядь, — мотнул он головой и злобно зыркнул.

— Неудобно, уважаемые люди стоят, а я рассядусь тут.

Керн молча надавил мне на плечи, и я плюхнулся на стул. Здоровый бык…

— Тут вот какое дело, — прищурился старший лейтенант Зубатый. — Деньги нужно вернуть.

— Какие? — поднял я брови. — Ты дурак что ли, старлей? Какие деньги?

Он дёрнулся от моих слов, но тут же погасил бешенство и отвернулся. Чтобы я не видел ад в его глазах, не иначе.

— По всему выходит, что деньги у тебя, — кивнул он. — Поэтому, давай, не тяни кота за хвост. Говори, что и как, и закончим на этом.

Голод, тот самый, кстати, о котором я вчера разговаривал с Сапфиром, чуть поморщился. А чувак с бульдожьей рожей глубоко и грустно вздохнул.

— Нет, перепутал ты всё. Откуда у меня деньги?

— Я тебе сейчас расскажу откуда, — довольно спокойно ответил старлей. — Седьмого марта ты подслушал разговор. Какие-то ухари подняли бабки якобы за похищенную девку. Так?

— Ну, это тебе известно, — пожал я плечами. — Да, так.

— Деньги лежали в портфеле. Не в дипломате, а в кожаном портфеле. Сколько, кстати?

— Понятия не имею.

Я действительно не знал, не пересчитывал. Полмиллиона, как минимум.

— Именно в том портфеле, который я видел у тебя в руках. Так?

— Нет не так. С хера ли? В моём портфеле лежали бумаги по командировке.

— Ты увёл этот портфель у тех ухарей. У Толоконникова, Прудко и у ещё одного, с русыми волосами. Так?

— Полная хрень! — помотал я головой.

— Но не рассчитал и спалился. Они тебя заметили и отправились в погоню. И уже почти догнали, но тут ты увидел меня. Подскочил и наболтал всякой пурги. Я погнался за ними, но они ушли.

— Это характеризует тебя достаточно однозначно, — усмехнулся я.

— После этого, — продолжал Зубатый, проигнорировав мою реплику, — ты обрадовался, что всё прокатило и на радостях стал швырять деньгами. Три сотенных подарил бичу. Да?

— Кто сказал?

— Ты сам.

— Ерунда, я не говорил. Да и бичу твоему… Что я ему дал-то?

— Действительно, — осклабился старлей. — Подумаешь, три сотни. Чё бы бичу не подкинуть? Дело-то житейское.

— И что, все выводы на показаниях бича строятся? Да он тебя от крокодила Гены не отличит.

— Ну, а если ты не давал ему денег, зачем плёл про Богданова и про служебное расследование? Не объяснишь?

— Просто прикололся, какая проблема? Или просто хотел от тебя отделаться. Тут и предъявить-то нечего. Ты мент, над тобой поржать достойное дело. И что дальше?

— Дальше? — спокойно спросил Зубатый и размял шею, покрутив головой.

Раздался негромкий хруст.

— А дальше, — усмехнулся он, — то, что позавчера были найдены тела Толоконникова и Прудко со следами насильственной смерти. И не просто насильственной, а очень насильственной. Мучительной даже.

— Уверен, таких мудаков очень многие хотели бы на тот свет отправить.

— Пытали их. То есть ты их кинул, подрезал бабки, а их за это жизни лишили. Так что сам видишь, жопой крутить смысла нет. Всё и так ясно и понятно. Говори, где деньги.

— Это всё твои измышления, старлей, — пожал я плечами. — Причём, не очень умные. Причинно-следственные связи у тебя бракованные.

— Говорят, тебе Сапфировские по башке настучали и память отшибли. Может, ты и про деньги забыл?

— Чего только люди не наговорят, — кивнул я, не глядя на него. — Будешь всем верить, дураком станешь.

— А может, тебе помочь освежить память? — ласково улыбнулся Зубатый, представляя, должно быть, как Керн работает над этим самым освежением.

— Керн, — резко вскрикнул Голод, подтверждая мою догадку. — Поработай здесь.

— Голод! — опять завёл старую пластинку бульдог. — Ну, почему у меня-то?

— Мусорок, выходи, — бросил авторитет Зубатому. — Не надо тебе смотреть.

Старлей широко мне улыбнулся и пошёл на выход. Голод с бульдогом уже выходили из гаража.

— Я, наверное, тоже пойду, — поднялся я, но тут же сел обратно.

Не сел, а рухнул, пропустив короткий, но мощный удар в дыхалку. Бах! Живот обожгло огнём и стало нечем дышать. Я, как рыба, хватал ртом воздух, задыхался и лил слёзы из глаз. Ах ты ж козлина!

Он не обращал на меня никакого внимания и молча возился с рыболовной брезентовой сумкой, смотанной в рулон. Никаких вопросов, никакого внимания, просто делал свою работу.

Когда я заметил крючки, лезвия и пилы, распиханные по простроченным узким кармашкам, по спине пробежал холодок. Я такое только в кино видел и то, только тогда, когда ещё посматривал ужасники.

В общем, способность дышать начала возвращаться, а холод, бегущий по спине, никуда не делся. Я не спешил показать, что оклемался и всё ещё походил на вытащенную на сушу рыбу.

А Керн, разложив на бетонном полу свои аксессуары, принялся за меня. Он опустился передо мной на корточки и начал закатывать штанину на левой брючине. Закатал, дёрнул за шнурки и взяв за задник, начал стаскивать ботинок. Что он собирался делать, я не представлял. Наверное, что-то пилить или резать.

От подобной мысли я поморщился и вышло это вполне уместно. Впрочем, на меня мой палач по-прежнему не обращал ровно никакого внимания. А я, пользуясь таким подарком, продолжал обнимать себя за живот, вытягивая из-под часового ремешка отвёртку. И, когда Керн, освободив от одежды и обуви мою левую ногу, взялся ещё и за правую, я уже полностью пришёл в себя.

Шанс был единственным и им нужно было срочно воспользоваться. Другой возможности могло не представиться. Да и не известно, оставит ли этот хрен мне хоть какие-то силы для того, чтобы…

Я зажал плоскую рукоятку в руке, чуть подался вперёд, замер и приготовился бить при первом же удобном случае. Такую гору мышц пробить было очень трудно. Тем более, плохенькой старой отвёрткой. Поэтому, улучив возможность, когда Керн стаскивал с меня левый ботинок и наклонился в сторону, сосредоточившись на моих конечностях, я резко взмахнул рукой и с силой опустили её на шею Керну.

Я вложил в удар всю силу. Палача мне было не жаль. Он был уркой, а урок я не жаловал. Я их ненавидел. И сейчас в этот удар вкладывал всю ненависть, злость и гнев. Я мстил ему и всем его дружкам и подельничкам за своё украденное счастье, за детдом, за жестокость и за смерть родителей.

Я вогнал старый ржавый кусок железа прямиком в основание шеи, прямёхонько под ключицу. Керн дёрнулся и зарычал, а потом не выдержал и заорал во всю глотку.

Кричи, дорогой, кричи! За воротами гаража должно быть думали, что это ору я.

Керн дёрнулся, заорал и вскочил, нависая надо мной. Глаза его были бешенными и дикими, а огромные кулаки чертили немыслимые геометрические фигуры. Немного совладав с собой, он протянул руку, схватил за ручку отвёртки и потянул её наружу, оглашая окрестности первобытными воплями.

У меня на всё про всё остались лишь доли секунды. Я отшатнулся назад, роняя стул, сгруппировался и упал на спину, как гимнаст из цирка. Перекувыркнулся, вскочил на ноги и подхватил подготовленную и положенную на стеллаж ось.

Ещё мгновенье и эта железная палка обрушилась на ту же шею, только с другой стороны. Керн захрипел и завыл от боли. А ось, снова взметнувшись, как орудие правосудия, опустилась на ключицу, безжалостно ломая и кроша кость даже такого закалённого и могучего гиганта.

Я взмахнул своей железной волшебной палочкой и в третий раз обрушил её на врага. В этот раз я заехал ему прямо по жбану. Голова его запрокинулась, и он поплыл, словно попав в поток невесомости. Мне оставалось только легко его подтолкнуть и он, получив этот невесомый толчок, рухнул в смотровую яму с жутким стуком и уханьем. Рухнул и больше не дёрнулся.

А я, наскоро обувшись на босу ногу, подхватил свой инструмент и бросился к выходу. Подтолкнул плечом тугую скрипучую створку гаражных ворот и осторожно выглянул наружу. И тут же напоролся на взгляд чёрных настороженных глаз.

13. Ход конем

— Ты кто? — тихонько спросил я и нахмурился.

Перед воротами стоял парнишка лет шестнадцати. В спортивной куртке, в джинсах и кроссовках. Волосы у него были длинными, растрёпанными, лицо почти детским и немного наивным. В нём не было ничего такого, что встречается в его сверстниках, с молодых ногтей узнавших законы джунглей. Не был он похож на хулигана, тусующегося с крутыми бандосами.

Именно поэтому он казался здесь чем-то чужеродным и неестественным, как инопланетянин.

— Саня, — пожал он плечами. — А ты кто?

— Тоже Саня, — кивнул я и покрутил головой, озираясь по сторонам. — Ты местный?

Во дворе никого не было. Но идти по открытому и хорошо просматриваемому двору к калитке не стоило, разумеется.

— Местный, — подтвердил он. — А ты откуда?

— Я? — переспросил я, размышляя, как мне делать ноги и не заорёт ли сейчас этот ландыш, произросший на большой куче навоза. — Из Москвы.

— Это тебя тут морщить собирались?

Я нахмурился.

— Так ты бандит что ли, Саня? — подмигнул я и крепче сжал ось.

Я стоял в гараже и выглядывал наружу, так что этот мой тёзка её видеть не мог.

— Нет, — тускло сказал он и качнул головой, раскидывая неопрятные подростковые космы. — Просто живу здесь. Пока что…

В этих простых словах мне послышалась тоска и безнадёга, так что помимо воли я проникся к нему, если не доверием, то… Не знаю, в общем… Показалось, что он не врёт. И мне совершенно не улыбалось гасить его и бросать в яму к лежащему там орку. Хотя, здравый смысл пока никто не отменял.

— Ладно, — кивнул я. — Приятно было познакомиться, но мне пора уже. Ты бы не мог зайти в гараж?

— Зачем? — удивился он.

— Ну, а чего снаружи-то толкаться? — улыбнулся я.

— А-а-а… — понимающе протянул он после небольшой паузы. — Понятно. Тебе сбежать надо. И чтобы я не поднял панику, ты хочешь меня запереть в гараже. Или вырубить. Или даже…

— А зачем тебе поднимать панику? — прервал я цепь его рассуждений и снова осмотрел двор.

— Да, я не буду, не бойся. Наоборот, если хочешь, могу тебя вывести.

— Почему? — прищурился я. — Да зайди ты сюда уже.

Со стороны дома донеслись звуки хлопающей двери. Я отступил, и парнишка скользнул внутрь. Он с интересом огляделся.

— А где это… чудище лесное?

— Отдыхает, — кивнул я в сторону ямы.

— Батя сейчас занят, так что пока не придёт. Час у тебя точно есть.

— Да? — внимательно посмотрел на него я. — Как мне сбежать-то от вас? Час здесь я не хочу торчать.

— За гаражом можно вылезти и пройти между заборами на остановку. Узко и снега дофига, но пробраться можно. А там на пятьдесят пятом до города доехать. Тебе куда надо?

— На остановке торчать идея не очень. А частника у вас тут хрен поймаешь, наверное…

— Пошли, — кивнул он на ворота. — Разберёмся.

— А тебе это зачем, вообще?

Он пожал плечами и осторожно подошёл к краю смотровой ямы. Заглянул. Оттуда донёсся слабый стон.

— Крышкой надо закрыть, — сказал он, показывая на щит из толстых досок, приваленный к стене. — Выползет. Он живучий.

Парнишка стоял ко мне спиной и рука, сжимающая железную ось, напряглась. Разум цинично и расчётливо требовал отправить его в нокаут, но сердце не соглашалось и я, как идеалист-новобранец пошёл на поводу у сердца. Хрен знает что, конечно. Может, мне просто не хотелось раньше времени превращать новую жизнь в беспробудно старую. Не знаю, но…

— Помогай тогда, — зло сказал я, шагнул в сторону щита и прислонил к стене своё оружие.

Вдвоём мы положили тяжеленную крышку на смотровую яму и придавили её железяками со стеллажа.

— Идти надо, — кивнул я.

— Пошли, — пожал он плечами и, приоткрыв створку гаражных ворот, выглянул наружу. — Нет никого. Давай, за мной.

Он выскользнул и пошёл налево к углу. Я оставался на месте и посматривал на двор и дом. Окна выходили прямо сюда и можно было легко спалиться… Пацан остановился и выжидательно посмотрел. Я кивнул, бросил взгляд внутрь гаража на инструменты Керна, на стул и на два своих носка, качнул головой, подхватил, обагрённую кровью ось, и вышел.

Преодолел расстояние в два больших шага и завернул за угол. Остановился, выглянул, проверяя, не заметил ли кто наши манёвры. Но нет. Всё было тихо. Мы прошли за гараж, протискиваясь между дощатым полотном забора и кирпичной стеной. Снег тут, можно сказать, и не начинал таять. Хрупкий острый наст проламывался, и тяжёлая снежная каша забивалась в ботинки, обжигая холодом голые ноги.

Пацан остановился и потянул кусок шифера, приваленный к забору. Прижатый плотным снегом, тот не поддался. Тогда Саня потянул его вверх и влево, практически, как дверь крутой спортивной тачки. Провозившись с минуту, он открыл заветную дверцу, ведущую на свободу.

— Можно, — бросил он, показал на открывшуюся дыру и сплюнул. — Давай. Я за тобой.

Я выскочил в лаз и оказался в узком проходе между двумя дощатыми заборами. Мой проводник вылез следом за мной и вернул кусок шифера на место. Это, конечно, было хорошо, да только следы на снегу обозначали наш маршрут уверенным пунктиром.

— Туда, — мотнул головой Саня и, протиснувшись мимо меня, пошёл вперёд.

Я направился вслед за ним, зачерпывая снег и постоянно оглядываясь назад. Всё было тихо, но успокаиваться не стоило. Рано было успокаиваться.

— Вот эта будка, — через пару минут сказал мой проводник и показал на металлическую, покрашенную серебрянкой стену, — остановка.

Наш проход практически в неё упирался.

— Не вариант.

— Понимаю, — кивнул он. — Нужно будет сто метров пройти. Постой пока, я выйду, гляну, нет ли там кого не того…

Он протиснулся в щель между забором и будкой и исчез. Зашибись. Надо было долбануть его по чайнику и рвать когти одному. Я бы в любом случае пошёл бы за гараж. Шифер, может быть и не додумался бы отодвинуть, но перелезть через забор смог бы. Высота там, конечно, приличная, но ничего, подтянуться можно было без проблем.

— Пошли, — шепнул Саня, вернувшись. — Спокойно всё.

— Ты знаешь, куда?

— Да, только подождать нужно будет немножко. Но я с тобой посижу.

— Объясни.

— У меня знакомый тут через два дома. Батя не знает. Посидим у него, а когда он приедет, отвезёт тебя, куда надо.

Ну, ладно… Лучшего варианта пока не просматривалось. Можно было, конечно, закоулками двинуть в сторону от города и там пытаться ловить машину, но идея так себе, положа руку на сердце. Так что я выполз из щели, как таракан на белый свет. Чувствовал я себя неуютно, будто голый на сцене, но пошёл за парнишкой.

Быстро проскочив два дома, мы свернули в проулок и подбежали к третьему от угла двору. Саня достал из кармана ключ и отпер калитку. Было это немного странно, но выбирать не приходилось.

— Давай, — кивнул он, пропуская меня вперёд.

Надеюсь, он не извращенец и не заманил меня в логово людоедов или чего похуже. Во дворе не было ничего необычного. Мы подошли к дому, поднялись на крылечко и вошли внутрь. У Сани оказались ключи.

Вошли в тёмные сени, пропахшие углём, а оттуда попали в дом. Там было прохладно, пахло копотью, опять же углем и сушёными травами. Я осмотрелся. Белёные стены и печка, покошенный диван, кресло, стол. Всё очень просто. На стене маленькая фотография Сталина, вырезанная из журнала фотография Высоцкого и чуть поодаль большая чёрно-белая фотка обнажённой дивы, снятой со спины. Обернувшись, она смотрела на меня через плечо и маняще улыбалась.

— Сколько лет дружбану твоему? — поинтересовался я.

— Дофига уже, — пожал он плечами.

— Дофига? А вы не гомики, случайно?

— Это чё значит? — спросил он так, что мне стало стыдно.

Парень не знал, что это такое. Я не ответил.

— Примерно, как тебе.

— Что как мне?

— Лет ему столько же примерно. Он на химкомбинате работает.

Я хмыкнул. Не знал, что мне лет дофига уже. Саня подошёл к печке и по-хозяйски заглянул, потом зачерпнул совком уголь из ведра и закинул в топку.

— Мы музыку слушаем, ну и так… ерунда всякая, курим там… Он один живёт. Балдеем тут иногда.

— Крутые перцы со своей хатой что ли?

— Как-как? — ухмыльнулся он. — Крутые перцы? Точняк. Хочешь Высоцкого послушать?

— Можно, — кивнул я. — Когда дружбан твой вернётся?

— Да скоро уже. Он в ночь был, просто днём ещё дела кое-какие. Так что, наверное, скоро будет.

Саня подошёл к полированному комоду, взял плоскую картонную коробочку, достал из неё пластиковую катушку и установил на стоявший тут же магнитофон, «Комету» или «Ноту».

— Что за аппарат? — спросил я.

— «Комета» двести девятая. Классная.

Он заправил ленту, протянул её и намотал ярко-розовый кончик на пустую катушку. Провернул её пальцем и нажал кнопку. Раздалось шипение, а потом зазвучала известная всей стране гитара.

Я кричал: 'Вы что там, обалдели?

Что ж вы уронили шахматный престиж!

А мне сказали в нашем спортотделе

Ага, прекрасно — ты и защитишь!

Но учти, что Фишер очень ярок,

Он даже спит с доскою — сила в ём,

Он играет чисто, без помарок…

Ну и ничего, я тоже не подарок,

И у меня в запасе — ход конём…

— Слышал такую? — спросил Саня, довольно улыбаясь.

— Я все слышал, — кивнул я и опустился на диван. — Так кто твой батя? Голод что ли?

— Голод? — удивился он. — Нет. Храп.

— Не знаю такого, — пожал я плечами.

— Ну как… такой… — он нарисовал указательными пальцами два полукруга под глазами. — На бульдога похожий. Храпов фамилия. Вот и Храп.

— Понял… Он не хотел, кстати, чтоб у него в гараже Керн меня допрашивал.

— А-а-а, — протянул он. — На него похоже. На батю моего.

— Уборку делать не любит? Или не хотел, чтобы ты видел?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Наверно уборку….

— А ты?

— Чего?

— Ты так и не сказал, почему решил мне помочь.

— А чё говорить-то? Ты вроде нормальный дядька.

Дядька, значит…

— Я вообще, — продолжил он, — не хочу со всем этим дел иметь. Не хочу, чтоб у меня дома постоянно кто-то орал от боли. Так что, восемнадцать исполнится, пойду в армию, оттуда в училище военное и всё, ищи ветра в поле. Служу Советскому Союзу. Мне эта жизнь бандитская вот уже где.

Он провёл ребром ладони по шее.

— Не хочешь, значит, трудовую династию строить? — хмыкнул я.

— А она не трудовая. Вон, мать из-за этого всего раньше времени…

Саня замолчал и махнул рукой.

— Ты в каком классе учишься?

— В девятом.

Мы помолчали.

— А если батя узнает, что это ты мне помог?

— Да похер. Он и так поймёт. А вот если Голод догадается… вот тогда херово будет. Он нам всё перевернёт. С ног на голову поставит.

— Головорезов своих натравит?

— У него только Керн головорез. И то, если выживет. Да ещё батя мой. Ну, и шваль всякая.

— Да ладно. Сегодня я сам видел пятерых крепких парней.

— Эти да, но они редко появляются. Приезжие какие-то. Неместные они. Три дня по дому ошивались, но как приехали, так и уедут. Затевают что-то, вот и припёрлись. Типа сходки у них было. Но они сегодня свалят, так что мне они вообще до фени.

— А мент?

— Милиции не было. Мента я бы запомнил.

М-да… мент был, ещё как был. Аж из самой Москвы приехал. И в покое он меня не оставит. Бабки Кофмановские житья ему не дадут. Это точно. Голод тоже просто так это не забудет. И людишки ради такого дела у него найдутся. Так что сегодня я ушёл, а завтра опять могу у них оказаться. Значит, проблему надо решить, причём окончательно и бесповоротно. Нужен был ход конём, одним словом.

Мы ещё некоторое время поговорили, а потом пришёл дружбан. Алик. Усатый чувак, недавно вернувшийся из армии и работающий на заводе аппаратчиком. Как я понял, дальний родственник Саниной матери. Предки спились, и он остался один на один с этой жизнью.

Был он некрасивым и замкнутым, так что подругой пока не обзавёлся. Разве что другом. Зато у него был запорожец, старый, но на ходу. Он на этом запорожце и приехал. В этом запорожце меня и повезли в общагу. Засунули на заднее сиденье, накрыли какой-то дерюгой и повезли. Вернее, повёз этот Алик, а Саня пошёл домой.

В общаге меня встретил Давид.

— Ну что, видел друга? — заулыбался он.

— Видел и не одного, а целую толпу друзей, — подтвердил я.

— Это как? — удивился он. — Откуда у тебя столько? Здесь, в смысле.

— Дело нехитрое. Он заходил что ли?

Вот же Зубатый. Впился в меня, сучонок. Высоко ставки задрал.

— Да, — подтвердил мой сосед. — Было дело. Расспрашивал о тебе. Давно не виделись, говорит. Он случайно в Верхотомске оказался, вот и решил тебя найти.

— А ты, — скептически поднял я бровь, — всё рассказал?

— А чё секрет что ли? — насторожился Давид.

— Болтун — находка для шпиона.

— Чё ты сразу начинаешь-то? Я ведь ничо такого не сказал, вообще.

— Не сказал, конечно, они сами обо всём догадались — и о больничном, и о потасовке.

— Ну, а чё такого? Это ж все и так знают.

— Давай так, если ещё кто-нибудь будет вопросы обо мне задавать, ничего не рассказывай, лады? Посылай подальше и всё.

— Как хочешь, — недовольно пожал плечами он. — Как хочешь. Друг всё-таки…

В этот момент в дверь постучали. Я напрягся. По идее, так быстро бандюки не должны были появиться. Да и какой смысл приходить в общагу?

Дверь распахнулась и на пороге появилась Настя.

— Привет честной компании! — воскликнула она. — Чего не открываете?

— Не заперто, — хмуро ответил Давид.

Влетев в комнату, Настя сразу бросилась ко мне.

— Александр Петрович, как вы себя чувствуете? — затараторила она. — Не хуже? А то на работу не пошли сегодня, и я заволновалась.

Ну, надо же, все знают, что со мной, где я и чем занят…

— Вы ложитесь, ложитесь, вам же нельзя на ногах! — не умолкала она. — Я продуктов принесла, сейчас картошку с тушёнкой приготовлю. Вам же нельзя голодом, нужно организм восстанавливать, питаться надо в одно и то же время, иначе могут разные беды со здоровьем возникнуть. Нужно и поливитамины принимать, знаете, и фруктов побольше. Я на рынок завтра сбегаю, груши вам куплю или что уж будет.

— Настя, — попытался остановить её я, — не нужно на рынок.

Но она будто меня не слышала. Она продолжала суетиться, окутывать меня заботой и колдовать над электроплиткой.

— Ваши сказали, что Ткачиха сегодня злая, как пантера, потому что вас не было, а у неё вопрос какой-то срочный. Послала к вам кого-то там, а вас нет в постели при вашем-то постельном режиме. Ох, уж эти начальники, да?

В конце концов я перестал вникать в слова, произносимые Настей и переключился на обдумывание ближайших задач. Давид сначала посмеивался да подмигивал, но потом сдался и он. Преодолеть её поток красноречия оказалось совсем не просто.

Наконец, мы сели к столу. Достали остатки бабушкиных гостинцев, и я едва сдержался, чтобы не накинуться на еду. Оказывается, я страшно проголодался, и теперь мёл всё, что оказывалось в поле зрения.

— Эх, нам только вина не хватает, — причмокивал губами Давид. — Настя, скажи, а ты теперь каждый день здесь готовить будешь? Ты над нами шефство взяла?

— Могу и каждый, — серьёзно ответила она. — Только знаете, у меня же смены, так что каждый, наверное, не получится. Хотя… Думаю, и это можно решить. Я могу готовить несколько порций и тогда…

Что тогда, она не договорила, потому что в дверь уверенно постучали. Мы переглянулись.

— Я посмотрю! — воскликнула Настя и выскочила из-за стола, но дверь открылась и без неё.

Не то, чтобы она прямо отлетела, но распахнулась довольно резко. На пороге выросла внушительная фигура. Это был невысокий, но уверенный в себе мужчина в дорогом пальто. На нём были чёрные сияющие туфли, из-под шарфа виднелась белая рубашка с галстуком.

— Кто тут из вас Жаров? — недовольно спросил он, поглядывая на Настю, разгорячённую хозяйственными делами.

— А в чём, собственно, дело, товарищ? — сочно произнёс Давид, и посетителю стало вполне очевидно, что Жаровым в этой комнате могу быть только я.

Он обвёл наше пристанище взглядом, в котором мелькнуло явное неодобрение и разочарование, провёл по слегка волнистым волосам ладонью и, уставившись на меня, твёрдо, начальственным голосом изрёк:

— Собирайтесь, Жаров. Пойдёте со мной.

14. Штирлиц

Посетитель смотрел недовольно и требовательно, как частенько смотрят большие начальники, привыкшие распекать.

— Далеко ли пойдём, папаша? — довольно развязно спросил я и усмехнулся.

Этот дядя мне совсем не понравился, так что играть по его правилам я не собирался и намеренно его злил, чтобы вывести из равновесия. Это было не столько ребячество, сколько желание выбить из привычного и комфортного положения и перевести в позицию реагирующего, а не задающего направление.

— Что⁈ — возмутился он. — Во-первых, я вам никакой не папаша! Что за фамильярность! А, во-вторых, немедленно поднимайтесь и марш за мной.

— Ой, да что же вы, товарищ, сердитесь сразу, — подскочила к нему Настя и буквально прикрыла меня своей грудью.

На Настины кровь с молоком пришелец, кстати, среагировал и на мгновенье утратил нить разговора. Впрочем, тут же оправился и снова обрёл целеустремлённую уверенность.

— Вставай, говорят тебе! — немного возвысил он голос.

— Некультурно ведёте себя, — помотал я головой. — В советском обществе так не принято. По передовому советскому этикету незнакомец, ввалившийся в чужой дом, должен представиться и сказать, чего хочет. А уж потом только переходить на начальственный тон и начинать прикрикивать.

От такой наглости начальствующая особа побагровела и даже задохнулась.

— А вы что, Андрей Петрович, не знаете товарища? — наивно и удивлённо спросила Настя.

Я чуть не рассмеялся.

— Выглядит знакомо… — нахмурился я, пряча усмешку и рассматривая визитёра, как картину в галерее.

— А вы кто? — обратилась к нему Настя.

Давид крутил головой и хлопал глазами.

— Я знаю! — воскликнул я, ударяя тыльной стороной руки по ладони. — Это же Брежнев! Леонид Ильич!

— Как⁈ — ахнула Настя и глаза её округлились до невозможности.

— А ну-ка, прекратите! — рявкнул начальник. — Я от Кофмана! И нам нужно поговорить! Конфиденциально!

— Да вы присаживайтесь к столу, — примирительным тоном предложила Настя. — Покушайте с нами.

— Одевайся и выходи!

— Вы меня извините, — вздохнул я, — у меня постельный режим. Я тут недавно один с тремя хулиганами дрался.

— Да, — подтвердила Настя. — Меня спасал!

— Теперь прикован к постели. Далеко ходить не могу. На машине тоже ездить не могу. Сразу тошнить начинает и рвать, простите за подробности. Так что, если хотите поговорить, говорите здесь.

Я от этого разговора ничего хорошего не ждал и обсуждать выдуманные отношения с дочерью директора гастронома мне не улыбалось. Тем более, обсуждать вот с этим дядей начальственного вида. Даже несмотря на то, что никаких отношений не было и не планировалось. Посланец Кофмана надул щёки и долго не отвечал, пронзая меня жалами своих глаз.

— Давайте выйдем! — наконец заявил он. — Не здесь же, в конце концов!

— Ну, хотите, пойдём в курилку. Иного места для переговоров я предложить не могу. Кафетерия у нас нет.

— Жду в коридоре, — недовольно выдохнул он и, резко развернувшись, вышел в коридор и громко затворил за собой дверь.

— Поесть не дают, — покачал головой Давид.

— А кто это Кофман? — простодушно спросила Настя.

— Оу! — многозначительно протянул я и поднял палец вверх. — Большой человек из Москвы.

— А чего ему от тебя надо?

— Хочет мне условия продиктовать. Ладно, пойду послушаю.

Я вышел в коридор, как был, в тапочках. Посланец Кофмана сразу это заметил и недоумённо на меня посмотрел.

— Пойдёмте туда, — махнул я рукой. — Курите?

Он промолчал и, грозно посапывая, двинул вслед за мной. Крепко пахнуло одеколоном.

— О, инвалид головного мозга пришёл, — обрадовались нам мужики.

Было их трое, но надымили они, хоть топор вешай. Появление благоухающего Шипром начальника они не прокомментировали.

— Жаров, ты куришь что ли? — изучающе глянул на меня Артёмыч, пребывая, кажется, в расслабленно-приподнятом состоянии духа.

Курилка располагалась на лестничной клетке на полуподвальном уровне. Окна были открыты, но я уже пожалел, что пошёл сюда.

— Нет, Артёмыч, — ответил я. — И другим не советую.

— Праильно, — излишне глубоко кивнул он. — А мужчина?

— Курит, — нехотя проронил посланец.

— Ну, пусть тогда угостит рабочий класс. Прослойка, мля, интеллигентская.

Двое других мужиков тихонько засмеялись. Начальник бросил на меня звериный взгляд и достал пачку Мальборо.

— О!!! — округлили глаза представители пролетариата, разбирая сигареты.

Прослойка недовольно крякнула.

— Не, я понимаю Жаров, — сказал один из работяг. — Посмотришь, сразу видно, прослойка. Тощий, жрёт мало, работает много и всё головой!

— От того и не помнит нихера!

— А этот-то, посмотри! Не прослойка, а слой! Класс целый вырастили, твою мать! Ну-ка, Артёмыч, давай, скажи умную мысль!

— Кончай б*ть курить! — не задумываясь выдал тот и ни на кого не глядя нетвёрдо пошёл вверх по лестнице.

Мужики привычно заржали, а начальник сделал глубокую затяжку. Через пару минут мы с ним остались одни.

— Х**ня, а не сигареты, — на прощанье сказал один из работяг, бросая бычок в ведро с песком и добавил ещё несколько нелицеприятных слов в адрес тех, кто их выпускает и тех, кто их курит.

— Итак, — глянул я в лицо начальника. — Чем я могу вам помочь?

— Значит так, — начал он деловым тоном. — Зовут меня Вадим Андреевич и я хороший знакомый Якова Михайловича Кофмана. Так вот, он попросил меня найти вас и поговорить. Сказал, мол, интеллигентный молодой человек. А вы…

Он остановился и оттянул воротничок рубашки, как если бы она пережала ему шею и ему стало трудно дышать.

— Ну, Вадим Андреевич, — пожал я плечами. — Надо отметить, вы сами не слишком интеллигентно начали. Пришли с частным визитом, а вели себя, как с подчинёнными.

— Но уважение к возрасту должно быть! — снова повысил он голос.

— Несомненно, — кивнул я. — Но я признаю только взаимное уважение. Так что вашу претензию вам же и возвращаю.

Он крякнул.

— Знаете, я человек немаленький и не привык, чтоб меня работяги матом поливали. У нас в райпродторге вас за такое поведение…

— У нас же вроде частный разговор, — пожал я плечами. — Впрочем, не преувеличивайте. Лично вас работяги матом не крыли. А я уж и подавно. Так что, какой во мне интерес у райпродторга? Хотите икры севрюжьей предложить?

— Яков Михайлович просит вас… Нет, он требует, чтобы вы соблюдали данное ему слово и не совращали его дочь! Она ещё совсем ребёнок, а вы уже зрелый мужчина. К тому же, как я увидел, у вас тут и других девиц хватает! И это не шутка! Человек он уважаемый и влиятельный, знаете ли. Поэтому я не советую вам играть и дальше в эту недостойную игру. Более того, хочу сказать, что влияние и у меня есть. И связи. И я очень легко могу хорошенько испортить вам жизнь. Поймите, это не угроза, а дружеское предупреждение. Только и всего.

— Дружеское? — уточнил я.

— Совершенно верно.

— И связи, говорите большие?

— Разумеется. Спросите у кого хотите про Вадима Андреевича Родькина.

— Вадим Андреевич, а вы можете мне помочь найти квартиру? Я снять хочу. С вашими-то связями наверняка это нетрудно будет.

— Что⁈ — выкатил он глаза.

— Можно однушку, но лучше двухкомнатную. В центре.

— Ну, знаете! — покачал головой Родькин. — С вами совершенно невозможно! Я обязательно сообщу об этом Кофману!

Он развернулся, каждым своим движением демонстрируя праведный гнев и оскорблённую невинность, и тяжело затопал вверх по лестнице.

Утром я пошёл на работу. Шагал вместе с рабочими и служащими, проживающими в нашей общаге. Двигались мы практически колонной, как на демонстрации. Или, как показывали в старых советских фильмах, живой людской массой, идущей на завод и с завода по гудку.

Я поглядывал по сторонам, но при таком варианте движения заметить бандюков, желающих выследить меня и отыграться за вчерашний побег, было непросто. Да, и не факт, что они уже кружили вокруг. Возможно, ещё решали, как снова меня захватить, отплатить за непокорность и выбить информацию о деньгах. Как там себя чувствовал Керн и был ли способен работать было неясно. Но то, что попадать к нему повторно было бы крайне опасным, это не вызывало сомнения.

Ткачиха встретила меня буквально на пороге.

— Так, Жаров, ну-ка зайди ко мне!

— Хорошо, Зинаида Михайловна, — кивнул я. — Сейчас пальто сниму…

— Немедленно! — коротко отрезала она, и я сразу отправился к ней, не заходя в отдел.

— Александр Петрович, — хмуро и официально начала она. — А вы что, на особое положение перешли?

— В некотором смысле, можно так сказать. Я же на больничном.

— И что у вас за болезнь? Память утратили?

— Частично утратил, — подтвердил я. — Вы же знаете. И то, что вы снова спрашиваете меня об этом, показывает, что проблемы с памятью не только у меня. Но моя потеря подтверждена медицинским обследованием. И это на фоне сотрясения головного мозга. Всё оформлено в соответствии с КЗоТом.

— Потеря памяти — это не болезнь, а небольшое ограничение. Настолько небольшое, что и говорить не о чем. Ты понимаешь, куда я клоню?

— Хотите, чтобы я нарушил предписания доктора и вышел на работу вопреки строжайшим инструкциям?

— Выходи, — кивнула она. — Сегодня же ты ради какой-то блажи припёрся? Значит не так всё плохо и печально в твоей головке, правильно?

— Голове, — машинально поправил я.

— Тем более. Мы здесь не шарашкина контора, — не обращая внимания продолжала она. — Если ты вдруг не знал, по какой-то причине, я тебе это напоминаю. А будешь ерепениться и проявлять непослушание, отправлю тебя в ДНД. Там память не требуется, ходи да дуй в свисток. Вот и все дела.

— При всём уважении, — кивнул я. — В дружинники направляют не начальники отделов, а профком.

Она неожиданно засмеялась.

— Это ты, как его член сообщаешь? — поиграла она бровями и тут же посуровела. — Без моего согласия ни один в дружину не пойдёт. Ясно?

— Так точно, — хмыкнул я. — Это ясно. Не ясно, чего в рамках повышения трудовой дисциплины вы от меня требуете. Ходить или не ходить на работу?

— Так, всё! Считай, что уже дружинишь. И ты, и твой любитель Голоса Америки.

— Кто-кто?

— Кошкин! Кто же ещё!

— Я этого не помню, но самого Кошкина помню. Он на Вотрубу похож.

— Удобно устроился, как я посмотрю. Тут помню, тут не помню. И вот ещё. Зайди-ка завтра вечерком ко мне домой. Мне нужно поменять замок в двери.

— А муж возражать не будет? — усмехнулся я.

— Иди давай, работай. Муж возражать не будет.

Судя по этому разговору, моя начальница, привыкшая доминировать над подчинёнными, предпочитала подобные взаимоотношения и в других сферах жизни.

Зайдя в отдел, я сразу направился к Вотрубе.

— Слушай, Кошкин, ты правда голоса слушаешь?

— Чего? — вскинулся он и начал озираться по сторонам, проверяя, кто нас слышит, а кто нет. — Ты больной что ли, Жаров?

— Неважно. Все же знают, что слушаешь. Какая проблема? Скажи мне, пожалуйста, не передавали там вчера-позавчера какие-нибудь данные по криминальным событиям? Ограбление, кража или что-нибудь ещё?

— Не передавали, — с трудом скрывая досаду, ответил он и отвернулся.

Не передавали… На самом деле, это ничего ещё не значило. Во-первых, Вотруба мог не услышать, пропустить или не запомнить информацию. Во-вторых, редакцию могло не заинтересовать событие. В-третьих, э-э-э… Никакого «в-третьих» я придумать не смог.

Так же, как пока не смог придумать, как мне контролировать происходящие события. Особенность момента состояла в том, что найти упоминания о преступлениях было в принципе можно только… хрен знает где. Никаких публикаций на это т сёт в прессе не было.

Журнал «Советская Милиция» печатал фрагменты детективных романов, призывы выполнять решения очередного съезда, очерки о сельских милиционерах и всё такое. А мне нужно было понять, возымели ли мои письма действие и были ли преступления предотвращены.

Ограбление инкассаторов, информацию о котором я ждал сейчас, было весьма громким. Идеологические соперники должны были бы раструбить об этом по всем каналам. Но, если верить Вотрубе, не трубили и молчали в тряпочку.

И это было очень здорово. Стало быть, преступления, скорее всего, не было. Значит, его предотвратили и надо писать ещё. Писать, вспоминать и посылать в МВД подробные отчёты. Или, может, в КГБ.

Настроение резко поднялось. И, хотя я понимал, что молчание голосов могло и не означать предотвращение ограбления московских инкассаторов, тем не менее, надежда на то, что дела обстоят именно таким образом, появилась и окрепла.

Нужна была машинка. Критически. Незарегистрированная, неизвестная властям и не связанная со мной. Потому что искать меня, разумеется, будут. Я не сомневался… И давать зацепки не собирался.

До обеда я возился со своими бумагами, взяв в оборот Вотрубу и заставляя всё рассказывать, объяснять и звонить по цехам и службам. Он не успевал сделать собственную работу и злился. Поэтому, когда меня пригласили к телефону, выдохнул с облегчением.

— Жаров, — сказал я, поднося трубку.

— Саш, привет.

— О, Элла. Продолжаешь дразнить отца?

— Нет, сегодня он не слышит. Можем спокойно поговорить, я из автомата звоню на главпочтамте.

— Понятно. Ну, рассказывай тогда.

— Что?

— О себе рассказывай. Что делаешь, что читаешь, куда ходишь, что любишь.

— Ого, — засмеялась она. — Это интервью? Бывают романы в письмах, а это, кажется, роман в телефонных звонках. Ну… не знаю… я крем-брюле люблю. Мороженое. И слепой дождь… А ты что любишь?

— Что люблю я? Хм… Даже и не знаю. Я жизнь люблю.

— Какой ты молодец…

— Жаров! — раздалось в этот момент от дверей. — К Зинаиде!

После работы я вышел из проходной, но пошёл не в общагу. Я прошёл на остановку трамвая. Заскочил в подошедший трамвай и выскочил перед тем, как двери начали закрываться. Мне показалось, что за мной кто-то рванул, дёрнулся, но выйти никто не вышел. Уверенности не было, но чувство, что хвост всё-таки был, возникло. Чувство, надо сказать, малоприятное.

Я перешёл улицу и некоторое время постоял, осматриваясь по сторонам. Если бы кто-то обратил на меня внимание, подумал бы, что я насмотрелся шпионских фильмов. Так или иначе, хвоста я не обнаружил. Если он и был, то ехал сейчас на трамвае в сторону центра.

Увидев такси, я махнул рукой, но оно не остановилось и пронеслось мимо. Зато притормозил синий «Москвич».

— Куда тебе? — спросил курчавый, спортивного вида парняга, наклонившись к пассажирскому окну.

— Нет, никуда, спасибо, — перестраховался я, потому что он показался мне подозрительным.

Выглядел не очень, сам остановился. И, к тому же, в каждом шпионском фильме меня предупреждали, что никогда не нужно садиться в первую машину. Я прошёл чуть дальше и снова поднял руку. На этот раз остановилась жёлтая жига. Услышав, что мне до первого универсама, водитель отказался. Теперь ему показалось странным, что кто-то хочет ехать на такое короткое расстояние.

— На свидание опаздываю, — пояснил я. — Готов два рубля отдать.

Он неохотно согласился, и я забрался в машину. Выйдя через пять минут, я осмотрелся и увидел кафе «Холодок». Зашёл, сделал у прилавка заказ, получил мороженое в металлической вазочке и сел за столик так, чтобы видеть весь не очень большой зал.

Я посмотрел на часы и почувствовал себя Штирлицем. Здесь у меня была назначена встреча с Саней Храповым. Он должен был прийти пять минут назад. Но пока видно его не было. Я зачерпнул ложечку мороженого с сиропом и отправил в рот. Вкус был, как в детстве, невероятно сливочный и нежный. Я даже глаза прикрыл. Кайф, настоящий кайф. Подождав немного, я снова посмотрел на часы. Время шло, а Саня не появлялся.

Когда прошло семнадцать минут от назначенного времени, дверь в кафе открылась, и в неё вошёл не Саня, а его друг, который отвозил меня вчера. Он потерянно покрутил головой, пытаясь сориентироваться. В груди неприятно заныло и засосало под ложечкой. Я сделал ему знак рукой, посмотрел в окно, надеясь, что Саня сейчас зайдёт, но тот не зашёл, рядом с кафе его не было. Его друг увидел меня и неуклюже зашагал в мою сторону.

— Где Саня? — с тревогой спросил я.

— Саня не придёт, — мрачно ответил он и лицо его исказилось гневом.

15. Кругом неприятности

— Сядь, — коротко сказал я, но парень явно был вне себя от ярости.

Он замотал головой, сжал зубы, кулаки, задышал тяжело и сипло.

— Сядь, Алик, — повторил я с напором и пнул под столом стул так, что он гостеприимно выехал и чуть развернулся к новому посетителю.

Тот недовольно глянул на стул, на меня и на мороженое стоявшее передо мной. Я уж приготовился перехватить его руку, если он вдруг шарахнет по вазочке, но он кивнул и опустился на стул.

— Говори, — кивнул я. — Только тихо. Не ори.

Он сглотнул и оглядел зал.

— Ты скажешь или нет? Где Саня?

— В больнице, — тяжело сглотнув, выдавил он.

— Теперь давай тихонько и по порядку. Не привлекая внимания.

Я подвинул ему стакан мандаринового сока.

— Пей, я не пил из него.

Он хмуро глянул на стакан, порывисто подхватил, пролив немного на стол, и выпил сразу половину.

— Саню батя отметелил.

— Избил отец? — уточнил я.

— Саня сегодня пришёл, чуть живой. За живот держался. Сказал, что батя не поверил, что ты сам сбежал, следы за гаражом нашёл. И когда Голод уехал, Саню уделал. Тот чуть кони не двинул. Батя ему даже скорую не вызвал. Саня сам ко мне приполз сегодня, но ни сидеть, ни лежать не мог. Я считай, силой его в травму увёз. Его там приняли сразу и в областную увезли.

— Поехали.

— Куда-на? К нему не пустят.

— Вставай, поехали в областную.

Я поднялся из-за стола и двинул в сторону выхода.

— Где твоя лайба? — спросил я, когда мы вышли из «Холодка».

— Вон стоит, — мотнул он головой в сторону ушастого, понуро стоявшего у обочины. — Только, я тебе говорю, к Сане, всё равно, не пустят. Я пробовал.

— Ещё попробуем, — подмигнул я и открыл дверку.

Дорога заняла минут пятнадцать. Алик вёл нервно, дёргал руль, резко тормозил и вваливал слишком много газа на старте. Машина дрожала, и кидалась из стороны в сторону, как неприрученная кобылица.

— Давай, в ворота, — показал я на распахнутые ажурные створки.

— Туда нельзя, — засомневался он, затормозив посреди дороги.

— Да, давай уже, жми! Открыто, поехали!

Он засомневался, закрутил головой и, вдруг решившись, дал газу, кинув машину практически под несущийся навстречу МАЗ. Тот возмущённо затрубил, зашипел, заскрежетал тормозами, а мы проскочили, буквально выпорхнув из-под колёс грузовика.

— А ты крутой, — только и сказал я, скептически глянув на Алика. — Сейчас не тормози только.

Наш запорик влетел на территорию больницы, оставив позади обалдевшего привратника.

— Молодец, давай. Где отделение, помнишь?

— Да, — процедил он сквозь сжатые зубы и свернул в боковую аллею.

В санпропускнике нас, естественно, послали, куда подальше и не пустили. Сказали, что посещения закончены.

— Иди, подожди в тачке, — скомандовал я Алику, выходя вместе с ним.

Он послушно пошёл в машину, а я пошёл вдоль здания. Свернул за угол и оказался у небольшого крылечка. На нём стоял мужичок лет пятидесяти. С усталым взглядом, в тапочках и блёклом коричневом байковом халате. Он курил, держа сигарету без фильтра так, что огонёк был спрятан внутри ладони. Военная привычка.

— Батя, — обратился я к нему. — Травматология здесь?

— Здесь, — кивнул он.

— Не знаешь, смогу пройти?

— Не пустят, — мотнул он головой. — Халат нужен, хотя бы.

— А ты не одолжишь?

— Не, не такой, белый.

— А такой-то надёжнее.

Он пару секунд переваривал услышанное, а потом хмыкнул и кивнул.

— Ну, бери. Ухарь. К невесте что ли?

— Не, к дружбану. Сегодня поступил. Саня Храпов.

— Не знаю.

— А можешь узнать, в какой он палате? Отмудохали его, хочу поддержать малёха.

— Пошли, — согласился он и щелчком отбросил окурок в сторону.

Мы вошли внутрь и поднялись по лестнице на третий этаж.

— Погодь здесь, — бросил мой новый союзник и толкнув дверь, вошёл в отделение. — Щас приду.

Я отошёл в сторонку, чтобы не маячить прямо перед входом. Здесь проходили сёстры, врачи и больные. На меня никто внимания не обращал. Минут через десять появился мужичок.

— Держи, — усмехнулся он и скинул халат.

Под халатом у него оказался другой халат.

— Видал фокус? Одевай. Девятая палата. Отсюда, налево. Повезло, что пост сестринский в другой стороне. Как зайдёшь, морду тяпкой сделай и шуруй. Третья дверь по правой стороне. Запомнил? Ты пальтухан свой сними, как халат-то напялишь? И шапку, ёпта… Давай сюда… Или вон, на подоконник положь, никто не возьмёт, поди. Надо было тапочки тебе притортать ещё. Ладно, сойдёт. Я посторожу маленько, только ты давай, недолго.

— Батя, с меня подгон, — улыбнулся я. — Спасибо.

— Да ладно, чё. Мафия бессмертна. На сестру только не смотри, как на вия, в натуре. Спалишься.

Я быстро переоделся и, войдя в коридор, пошёл шаткой походкой налево от входа. Сразу пахнуло дезинфекцией и казённой едой. Кашей, капустой… Я осторожно осмотрелся. В противоположной части коридора было многолюдно, а здесь пусто.

Первая, вторая, третья… Отлично. Толкнул дверь с белым ромбиком, внутри которого красовалась чёрная девятка, и зашёл в палату. Палата была четырёхместной, но занята была только одна койка. Най ней лежал Саня Храпов. Он спал.

— Сань, — тихонько позвал я и легонько потряс его за плечо. — Саня…

Он приоткрыл глаза. Мутные. Что-то ему вкололи.

— Санёк, ты как?

Судя по виду, ему было не очень. Под глазом фингал на пол-лица, губы разбиты, рука в гипсе.

— Нормально, — с трудом проговорил он. — Жить буду…

Я пожал ему здоровую руку.

— Будешь, Саня. Хорошо жить будешь. Я должник твой.

— Да ладно, чё… Он бы, всё равно, рано или поздно…

— Что врачи сказали?

— Сказали, что родителей вызвали, — усмехнулся он.

— А менты были? Они же за это закроют его.

— Не закроют, — с трудом усмехнулся Саня. — Я сказал, хулиганы напали, хотели деньги зашибить, вот и избили.

— Ты что, не сдашь его?

— Ты чё, серьёзно?

Он прикрыл глаза.

— Саня!

— Нет, — твёрдо ответил он.

— Ладно, понял. Ещё что сказали? Врачи.

— Сказали решают, будут делать операцию или нет… — произнёс он и замолчал.

— Какую?

— Зашивать там чё-то, — пояснил он после паузы. — Х*й знает… Они меня накачали, не соображаю нихера. Ты это… уходи, скоро припрётся… родитель мой.

— Пойду-пойду, не переживай. Ты знаешь, что мне скажи, долго тебя тут продержат?

— Если без операции… тогда завтра домой отправят. Но это ничего, он уже ничего не сделает. Жалеет уже, что отхерачил. Я его знаю.

— Зашибись, жалеет он.

— Его Голод вчера чуть на куски не порвал. Сердце вырвать грозил. Это пи**ец угроза. Последняя. А тебе заныкаться надо. Батя если тебя не приведёт, ему… не позавидуешь, короче… А значит он будет жопу рвать, чтоб тебя взять. Ты сейчас и днём, и ночью под угрозой. Лучше уезжай отсюда.

— Какой он, нахрен, батя, после этого!

— Ничё, мне два года осталось, а потом он меня не увидит. А если его посадят, меня могут в интернат законопатить. Нахер надо, короче…

— Послушай. Можешь мне сказать кое-что? Я тут одно дельце хочу провернуть.

— Какое дельце?

Я взял стул, придвинул к кровати и начал объяснять суть вопроса. Но нормально поговорить мы не успели. Дверь открылась и тут же раздался резкий женский голос.

— Это ещё что за новости⁈

Я обернулся. На пороге стояла молодая, строгая и очень сердитая медсестра.

— Из какой палаты?

— Из третьей, — улыбнулся я. — Уже ухожу.

— Третья женская! А это что⁈

Увидев на мне брюки и ботинки, сестра разъярилась.

— А ну-ка, идём к завотделением! Как ты сюда пробрался⁈

— Ухожу-ухожу уже.

— Безобразие какое!

— Не должны такие красивые девушки быть такими сердитыми, — подмигнул я.

— Я сейчас милицию вызову!

— Ладно, Саня, выздоравливай скорее. Пошёл я.

Я вышел из палаты и пошёл на выход из отделения. За застеклённой дверью меня поджидал мужичок.

— Спалился? — усмехнулся он.

— Ага.

— Даже здесь слышно было.

Я снял халат, отдал хозяину и повернулся к двери. По коридору в сторону девятой палаты шёл врач и… Храп, похожий на бульдога чувак с огромными мешками под глазами и обвисшими брылями. Он шёл мимо стеклянной двери, за которой в этот момент стоял я. Почувствовав, что за ним наблюдают, он начал медленно оборачиваться на ходу. Мне очень хотелось, чтобы он меня увидел, хотелось сделать что-то, чтобы у него от злости башка взорвалась, например сложить руку, как пистолет и выстрелить в него или показать неприличный жест. Но, подумав, что это может плохо сказаться на Сане, я передумал и просто отвернулся.

— Тебе привет, — сказал я, забравшись в запорожец.

— Чё, прошёл что ли? — с недоверием спросил Алик.

— Прошёл-прошёл. Девятая палата, если что. Но я надеюсь, завтра его выпишут. Поглядим, в общем. Сможешь мне маякнуть, когда он дома появится?

— Чё сделать?

— Позвонить.

— Ну, ладно, попробую. Автомат есть.

— Хорошо. Отвези меня во «Встречу», пожалуйста.

— Сейчас что ли?

— Да.

— Ну, давай, заводи свой бэтмобиль.

Во «Встрече» меня встретили гостеприимно. Сапфир сразу разогнал всех подручных, что-то с ним обсуждавших, и сделал мне знак подойти.

— Жар, проходи, не стой! — сделал он широкий жест. — Садись ко мне за стол. Катя, принеси пива!

— Я не буду.

— Почему? — удивился он. — Зря. Хорошее пиво.

— Спасибо.

— Да ладно, чего там, тебе спасибо.

— Уже что ли? — нахмурился я.

— Да, вчера прямо.

Хм… мне казалось, брать Сапфира должны были позже, в конце марта. Ну, так даже лучше было.

— Я волыну-то велел Синице подбросить незаметно. Когда облава-то пришла, чик-чирик, мы у него в бане были. Там всё обшмонали и такие прихерели. Волына лежит в целлофан замотанная, прямо в бане. А на ней пальчики, пальчики, пальчики, и все не мои, а Синицины. Он дурачок меня обучал, как заряжать, передёргивать, досылать патрон. А я-то замотал и обратно ему. Его, когда брали он фраер шерстяной орал, мол, не моё это, Сапфир, типа, подкинул. Со страху-то лепил всё подряд, не стыдясь. В глаза мне смотрел и пургу гнал. Знал, что я знаю, шкуру спасал. Мусорята записали всё и меня взяли, и его. А потом пальчики проверили и привет. Сам себя приговорил дурень. Я его рожу век не забуду. Крыса конченая.

— Поздравляю, — усмехнулся я, — только…

— Что «только»? — тут же нахмурился он.

— Да, ничего, — махнул я рукой.

— Выкладывай в натуре!

— Нечего выкладывать. Просто хотел сказать, что Синица-то за предательство поплатился, а вот тому, кто всё это затеял похеру мороз. Ты лишился человека, которого он совратил с пути истинного, а сам остался в тени. Кукловоду от всей этой возни ни холодно, ни жарко. Выгодная у него позиция. Пусть он своего не добился, но и не потерял ничего. При своих остался.

— Это да, — помрачнел Сапфир.

— Голод, сука, выскользнул, падла. Припереть нечем, открутится, даже если сход устроить.

— Значит надо его самого припечатать так, чтобы больше уже не смог выскользнуть, правда? Подвести под ментов.

— Надо, — хмыкнул он. — Только… тебе что за дело до моих заморочек? Ты-то что с этого имеешь? Чужими руками хочешь Голода сковырнуть?

— Почему же чужими? — пожал я плечами. — Я и сам в этом деле готов поучаствовать. Но и без тебя Олег Николаевич, не обойдусь.

— Смотри какой кручёный мент мне попался. Ментам верить нельзя, вы суки продажные.

— Мне можно, я не мент.

— Не мент он. Давай, не мент, рассказывай.

— Детали пока прорабатываю, сообщу в ближайшее время, но есть ещё вопрос. Нет ли у тебя мента прикормленного?

До общаги я добрался на такси безо всяких приключений. Никто меня не поджидал и не бросался из-за угла. Храпу сейчас было чем заняться и без меня.

— О, пришёл! — разулыбался Давид. — Заходи, дорогой.

— Ты чего, — удивился я. — У тебя день рождения?

— Нет, — засмеялся он.

— У меня день рождения?

— Тоже нет, но дело у меня к тебе есть.

— Ну, давай своё дело, — кивнул я.

— Покушай сначала.

— Нет, не буду, я поел уже. Покушамши, так сказать.

Сапфир меня накормил, так что добывать сегодняшним вечером пищу было не надо.

— Ладно, я сам тогда.

— Говори, чего хотел-то.

— Короче… — замялся он, — знаю, как сказать. Ты Нину помнишь?

— Ну…

— Такая блондинка. Высокая, всё при ней…

— И что с этой Ниной? Жениться хочешь?

— Ой, да перестань, — нахмурился он. — Скажешь тоже. У нас свидание через на неделе, в ресторан пойдём. А после ресторана идти некуда, сам понимаешь. А мне, как на зло, подработку перенесли на этот день.

— Подработку? — удивился я.

— Ну, как её назвать-то? Сторожем по ночам в детском садике, забыл что ли?

— Слушай, Давид, я вот не понял, зачем тебе подработка? Тебе с основной работы денег не хватает?

— Эй-й-й! Зачем так говоришь! Работа такая, что грех отказываться. Пришёл, поспал спокойненько и всё. Семьдесят рэ на кармане в конце месяца.

— Так вот, сможешь выйти за меня? Я если не выйду, меня уволят, там разговор короткий. А желающих на это место дофига и больше. Ну что? Выручишь? Ты там придёшь на диванчике устроишься, выспишься хоть по-человечьи.

— Эх, Давид, Давид…

Я не успел сказать, мол, так и быть приду, потому что дверь распахнулась и в комнату ворвался Зубатый.

— Так! — чётко и безапелляционно отчеканил он. — Милиция! Жаров, сидеть на месте! Остальные на выход!

— Не торопись, Давид, — усмехнулся я. — Мент ненастоящий. Липовый, можно сказать.

Зубатый сделал несколько крупных шагов и, подойдя к Давиду, сунул ему под нос раскрытые корочки. Давид с тревогой посмотрел на удостоверение, бросил быстрый взгляд на меня, а потом молча встал и вышел из комнаты.

— Вот что, Жаров, — усмехнулся мент, глядя мне прямо в глаза. — Ситуация такая, что тебе не позавидуешь. Если тебя схватят люди Храпа, сам же понимаешь, какой для тебя вырисовывается итог. Будут выбивать информацию всеми методами, пока ты всё не расскажешь. А потом воткнут финку в бок, и поминай, как звали.

— И какой вариант? — спросил я, ясно понимая, куда он клонит. — Отдать всё тебе?

— Да, нужно всё отдать и точка. Ты уже должен был понять, что с такими деньжищами тебе не выжить. А так, отдашь, облегчишь совесть и никто тебя не будет дёргать.

— Нет денег, Зубатый. Ты придумал какую-то хрень, навёл на меня бандюков, и хочешь всё, типа, изменить. И не было у меня таких сумм. Так что попытка твоя разрубить этот узел, нелепа, если не сказать смешна.

Он прожёг меня взглядом. Пылающим от гнева, или от чего он там пылал.

— Зря, — усмехнулся старлей. — Очень даже зря. Потому что сейчас ты сам себе приговор подписал…

— Александ Петрович! — раздался из коридора звонкий голос Насти.

Она влетела в комнату и чуть не наткнулась на Зубатого.

— Ой… Здрасьте…

— В общем, если чего надумаешь, звони, — подвёл он итог. — Здрасьте.

На Настю он едва взглянул, хотя была она хорошо приготовлена ко встрече со мной. Все нужные акценты были сделаны, и её облик можно было назвать выверенным и совершенным — где было нужно, всё торчало, где было не нужно — ничего не топорщилось. Коса была туго сплетена и взывала к тому, чтобы её схватили сильной мужской рукой, а кофточка едва не лопалась под натиском юной не знающей покоя плоти.

Зубатый ещё раз сверкнул глазами, злясь, должно быть, ещё и на себя, потому что выступил неубедительно и тускло.

— Петля сжимается, — добавил он и вышел из комнаты.

Разумней всего было бы пожить несколько дней в другом месте. Не светиться здесь и затаиться. Но я, к собственному стыду, ещё не завёл секретного пристанища с какой-нибудь очаровательной хранительницей. Поэтому приходилось крутиться на глазах у хищников, пытающихся меня сожрать.

— Александр Петрович, завтра суббота, — улыбнулась Настя. — Вы что будете делать?

— Буду продолжать терапию, — ответил я. — Лежать и вспоминать. Как старый дед.

— То есть у вас планов нет?

— Нет, — подтвердил я.

— А поехали с нами на турбазу? — предложила она.

— Что за турбаза?

— Да наша, фабричная, не помните? В Елыкаево.

— Хм… — призадумался я.

— Поехали. Надо было раньше вам предложить, но я стеснялась… Мы едем с нашим цехом, профком путёвки выделял, помните? Несколько человек не смогли поехать, а проживание и питание уже оплачено.

— А напомни мне, пожалуйста, далеко ли она от города, турбаза эта?

— Полчаса на автобусе. Там есть остановка и ходит рейсовый каждые тридцать минут. Но туда мы на служебных поедем. Через час отправляемся от заводоуправления. Вот я балда, надо было сказать. Может, вы бы ещё кому-нибудь предложили…

— А знаешь, Настя, поехали, — поразмыслив, сказал я. — Свежий воздух может благотворно повлиять на мою память, правда же?

Пока суд да дело, пару дней побуду подальше отсюда. Подальше…

— Правда! — по-детски восторженно воскликнула Настя. — Как здорово! Вы из мужчин один будете, у нас одни девчата. Но зато у вас комната отдельная будет, девушку же к вам не подселят, понимаете? Я так рада! Там же лес хвойный замечательный, погуляете, сил наберётесь. Ну, тогда даю вам двадцать минут на сборы. Надо пораньше прийти.

Через двадцать минут мы вышли из общаги и пошли в сторону фабрики. Я несколько раз посмотрел по сторонам, выявляя опасность, но ничего подозрительного не заметил.

— Давайте тут срежем, — предложила Настя. — Мне надо тортик купить, девчонки поручили, а здесь дорога короче.

Я кивнул и сошёл на тропинку, туда, как раз, где на меня устраивали засаду. Сейчас дорога была свободна. Уже вечерело, опускались сумерки, что для конспирации было очень даже неплохо. Мы спокойно прошли по тропинке мимо ёлочек, завернули за трансформаторную будку и готовились, проскочив мимо голых прутьев кустов, оказаться на небольшом пустыре с обратной стороны булочной, когда я услышал торопливые шаги и приглушённые голоса.

Навстречу нам выскочили два человека.

— Жар, ты куда собрался? — глумливо спросил один.

Они стояли в тени, и я не мог их как следует рассмотреть.

— Да у него в сумке бабки. И у девки тоже.

— Девку не упустите, — раздалось сзади.

Их было трое. Я один.

— По крайней мере, не пятеро, да Насть? — как можно более беззаботно подмигнул ей я.

16. Тревожные моменты

Это были те же самые ухари, что приставали к Насте в день моего приезда.

— Какие ещё бабки? — спросил один из них у другого.

Голос был знакомым.

— Чё, не слышал ещё? Он же общак ломанул у Голода. Весь город на ушах уже.

— Чё ты гонишь!

Ого, я, похоже, становился популярным. Общак вот ломанул. Слава бежит впереди меня.

— Какой общак-на! Какой Голод! Его Артурчик держит!

— Вован, Гиря, — хорош бакланить, раздался резкий окрик сзади.

Я чуть отстранил Настю в сторону и дал ей свою сумку. Хотел бросить на снег, но он таял, покрываясь тёмными пятнами ископаемых собачьих экскрементов.

— Гегеля проходила? — усмехнулся я.

— А? — испуганно заморгала длинными ресницами Настя, то ли волнуясь из-за ситуации в целом, то ли поймав мой взгляд.

А взгляд у меня был явно нехороший. Не надо идти на поводу у своего гнева, ох, не надо…

— История повторяется дважды, — зловеще ответил я и развёл руками. — Один раз, как трагедия, а второй, как фарс.

— Историк, в натуре, — процедил заводила бандформирования и бросился ко мне.

Я стоял, не поворачиваясь и изображал «Слепую ярость». Нет, я, конечно, не персонаж Рутгера Хауэра, потерявший зрение, но на тренировках мы ради хохмы забавлялись тем, что сражались с закрытыми глазами, ориентируясь только по звуку и вибрациям пола.

Раз, два… три… Я резко обернулся, встречая приблизившегося противника ударом с разворота. Бац! Как дубиной. Он резко встал, как в мультике и мне на мгновенье показалось, что я увидел звёздочки, вылетевшие из его глаз. Получилось не очень точно, но эффектно. Не давая опомниться, я закрепил успех, долбанув основанием ладони ему по носу.

Злость не проходила. Не убить бы, нахрен, этого дебила. От удара он потерял равновесие и рухнул на спину, а я пропустил удар по печени. Сука!!!

Двое других успели подлететь и наброситься. Им бы в рассыпную, а они в самое пекло! Не размышляя, я врубил лбом одному из них. Не глядя, не целясь, не думая! Хрясь в скулу. И тут же — в дыхалку другому. Удар слабый получился, размаха почти не было, да и толстая куртка помешала как следует пробить. Но, чувак отступил и, чуть поскользнувшись, замахал руками, пытаясь сохранить равновесие.

Мне осталось только хорошенько пнуть его по ноге. Он завыл и рухнул на мокрый лёд прямо в оттаявшие нечистоты. Но третий кент, получив от меня лбом в скулу, отскочил назад и выхватил финку.

— Сука! — прохрипел он. — Надо было тебя в тот раз вскрыть, падла!

Ах, ты козья морда! Я тебя сейчас сам вскрою! Голыми руками разорву!

— Как вас только с кичи выпустили, папуасы? — зло усмехнулся я, примеряясь, как получше блокировать руку с ножом, а лучше вообще её нахрен вырвать. С корнем.

— Я тебе щас рожу распишу, фраер пантовый, — ощерился он и начал медленно перемещаться вбок, выставив финку вперёд.

Я уже приготовился к рывку, как вдруг меня резко дёрнули за ногу. Это первый урод, очухавшись схватил меня и рванул на себя. Твою мать! От неожиданности я чуть не упал и затанцевал как фламинго на закате.

Впрочем, не так, конечно, элегантно и красиво. Нужно было контролировать козла с кинжалом, не упасть и сохранить равновесие. Я перенёс центр тяжести на вторую ногу и попытался стряхнуть с себя этого упыря, но он, тварь, вцепился, как питон!

Тогда я резко присел и долбанул кулаком ему по темени. Раз, два, три! Как кувалдой. С размаха. И тут же подскочил, отклоняясь в сторону, чтобы не словить стальное жало. При этом я тряс ногой, стряхивая руки обмякшего разбойника. Со стороны, наверное, было похоже на пляску святого Витта.

Тем временем второй и третий ушкуйники сгруппировались и пытались взять меня в клещи. Тот, что с ножом — слева, тот, что без ножа — справа.

— Дебилы, а Сапфир знает о ваших художествах?

— А нам похеру твой Сап… — начал говорить тот, что справа и тут же получил ногой в челюсть.

Бац! Гулко и звонко, как в китайском боевике! Он сразу остановился, зашатался и… Твою мать! Я, как тугая пружина отскочил в сторону. Тот что с ножом сделал внезапный выпад в мою сторону и… херов д’Артаньян… и в тот же самый миг послышался невероятный треск и чавкающий всхлип.

Он рухнул, как сбитый бомбардировщик, покатился по накатанной и мокрой дорожке и врубился головой в осевший и изрядно подтаявший сугроб. Сзади за ним возвышалась фигура, многократно растиражированная советскими ваятелями и получившая обобщённое название «Девушка с веслом».

Это была Настя! Богиня, ни больше, ни меньше. В руках она держала ярко-зелёный брус, выломанный из уличной скамейки. Цвет был различим даже в сумерках. Выражение торжества на Настином лице — тоже.

Я невольно засмотрелся. Когда и где такое увидишь, как не на Руси-матушке.

— Молодца! — уважительно хмыкнул я и, опустившись, прижал коленом поясницу главаря непокорных повстанцев, он, как раз начал шевелиться.

Я резко завернул его руку за спину и выкрутил так, что та захрустела. Впрочем, гнев уже изрядно растаял, уступив, благодаря Насте, место благодушной иронии. Поверженный предводитель заревел, как бык, и я ослабил хватку.

— Послушай, любезный, — вполне миролюбиво сказал я. — Если я ещё когда-нибудь увижу тебя или твоих другальков, это будет самым страшным днём в твоей жизни. Не нужно больше искушать судьбу, ну, честное слово. Ты меня понял?

Он прохрипел что-то невразумительное.

— Не понял? — подкрутил я руку

— Поэл, поэл… — засипел он. — Отпусти…

— Ты с Сапфиром говорил, когда вас отпустили?

— Нет. Я чё с ним тереть буду? Без дела что ли?

— Пойди и поговори.

— А-а-а…

— А как так вышло, что вас выпустили? — поинтересовался я.

— Не знаю… Отпусти, а-а-а! В вытрезвитель бросили и все дела…

— Эх, кругом безответственность. Злодеев и рецидивистов в вытрезвитель бросают. Безобразие.

— Так может, милицию вызвать? — предложила Настя. — Повторно их точно упекут. Времени только маловато, нам же ехать…

— Не надо милицию. Они больше не будут. Не будете?

— Не-е-е… — заблеял главарь.

— Ну, смотри у меня, — назидательно сказал я и отпустил его руку.

По поводу милиции у меня были сомнения. Отбрехиваться от превышения самообороны мне не хотелось. Поэтому я встал, поднял сумки, лежащие на снегу, и попросил Настю убрать своё грозное оружие подальше.

— А ты молодец, — снова похвалил её я, когда мы шли к фабрике. — Не растерялась. Я с тобой в разведку пошел бы.

— Бы? — переспросила она.

— Ага, если б ты не притягивала столько мужских взглядов.

— А? — нахмурилась она, а потом засмеялась, поняв, что это типа комплимент.

Весь коллектив был уже в сборе и ждали все только нас двоих.

— Ну, где тебя носит, Изотова⁈ — накинулись юные девицы и возрастные девы.

— Так, девушки, отставить бузить! — звонко и весело, как из оптимистического советского кинофильма воскликнула Настя. — Кто не знает, это Жаров Александр Петрович. Он инженер по снабжению и член профкома. Поедет вместе с нами в рамках общественно-политической работы.

— С членом мы завсегда рады! — засмеялись оживившиеся барышни. — Особенно профкома.

— А чего один только? — со смехом возмутились другие. — Профком должен нам минимально одного мужика на двух баб предоставлять!

— Не жирно будет? — хохотали третьи.

— Так, девушки, проходим в автобус! — пресёк я болтовню. — Анастасия, давайте команду водителю. Будем отправляться!

В автобусе девушки немного погалдели, а потом начали петь. Пели разное, но известное. И из Толкуновой, и из Герман, и из других. Пели хорошо, слаженно, и ясно было, что не впервой.

Ромашки спрятались, поникли лютики.

Когда застыла я от горьких слов.

Зачем вы, девочки, красивых любите,

Непостоянная у них любовь…

Настя сидела напротив меня и смотрела мне в глаза, пропевая каждое слово для меня одного. Причём, делала она это с артистизмом, постоянно меняя выражение лица.

— Зачем вы, девочки, красивых любите, — тянула она и с горечью добавляла , — непостоянная у них любовь…

Дорога до турбазы заняла, как и предсказывала Настя, около получаса. С трассы мы свернули на узкую укатанную дорожку и оказались в сосняке. Проехав минут пять по лесу, автобус остановился у трёхэтажного кирпичного здания. Мы вышли наружу, и я сразу ощутил, что город остался далеко. Воздух был чистым и ароматным, немного морозным, с запахом оттаявшей хвои.

Нас расселили по номерам. Комнаты были двухместными, но я оказался в одиночестве, поскольку других мужчин на горизонте не наблюдалось. Побыть одному было приятно. Две деревянные кровати у стен, шкаф, стол, два стула и умывальник в углу. Душ и туалет в коридоре. И никаких Давидов на горизонте.

Поскольку сейчас был не сезон, жильцов на турбазе было мало. Поэтому, собственно, профком и проявлял щедрость, отправляя сотрудников на отдых. Бросив вещи, мы отправились на ужин в столовую, расположенную здесь же, на первом этаже главного корпуса.

Сегодня подавали винегрет и шницель, представляющий довольно толстую котлету, обваленную в сухарях. На гарнир прилагалась горка картофельного пюре с маленьким кратером, заполненным растопленным маслом, и ломтик солёного огурца.

— Зачем обваливали в сухарях, если внутри тоже хлеб? — сетовала худосочная немолодая тётечка, раньше всех закончившая трапезу и пившая компот из изюма с кусочком белого хлеба.

— Ой, Люда, тебе не угодишь, — возражали ей. — Нормальный шницель, вкусный.

— Так, девочки, сейчас все на прогулку, а потом собираемся в рекреации и будем играть! — сделала объявление Настя. — Александр Петрович, вы, пожалуйста, тоже присоединяйтесь.

— Играть в бутылочку будем! — засмеялся кто-то в дальней стороне.

— Нет, в фанты!

— В подкидного!

— В шахматы!

— А завтра у нас будет насыщенный день! — продолжала Настя. — Утром идём кататься на лыжах.

— Так всё растаяло!

— Лыжня отличная, я узнавала. Потом свободное время. Перед ужином баня, заказана уже. Веники, квас, чай, мёд — кому что нравится. А после ужина конкурсы.

— Да нахер нам конкурсы! Лучше позови парней с железнодорожного профилактория!

— А что Александр Петрович будет делать?

— А вот пусть он в бане всех нас и парит!

— Лучше мы сами его хорошенько попарим!

— Да вы запарили уже, девки!

Всё это с хохотом и с воодушевлением. Я и сам посмеялся с ними вместе.

Прогуливаться долго никто не захотел.

— Александр Петрович, айда с нами. У Кирилловны самогоночка домашняя, вырви глаз! И сало отличное!

Предложение было соблазнительным, конечно, но я потихонечку слился и пошёл к себе.

— Настя, мне нужно завтра сутра пораньше в город уехать, дела кое-какие сделать, так что я сегодня спать пойду. А завтра уже с коллективом отожгу, ладно?

— Так рано спать? — разочарованно спросила она. — Ещё же время детское…

— У меня режим какой?

— Постельный, — вздохнула она.

— А нам с тобой пришлось сегодня что?

— Махаться…

— Вот именно. Так что всё, спокойной ночи, малыши.

Я действительно решил выспаться. Лёг в постель и моментально отрубился. А утром позавтракал с помятыми после вчерашнего девчатами и отправился в город. Погодка была бодрящей, и я прибавил ходу, чтобы согреться. От корпуса до шоссе было примерно десять минут ходу.

В железобетонной коробке остановки никого не было и, прождав с полчаса, я уже начал волноваться, но автобус всё-таки пришёл. Доехав до драмтеатра, я вышел, прошёл остановку до главпочтамта, спросил, где находится рынок и двинул туда. Хоть Настя мне и рассказала, как его найти, пришлось немного уточнить на месте.

Купив хурмы, я вернулся на остановку, дождался троллейбуса и покатил в областную больницу. Там я уже знал, куда идти. Обошёл здание, поднялся к отделению травматологии и зашёл. На этот раз я двинул прямо к столу медсестры.

— Здравствуйте, — улыбнулся я.

— Это ещё что за новости? — удивилась она, к счастью не та, что кричала на меня в прошлый раз.

— Я к Александру Храпову. Брат.

— Во-первых, все посещения у нас через санпропускник оформляются, а, во-вторых, его выписали.

— Когда? — удивился я.

— Час назад примерно. За ним отец приехал. Дежурный врач выписал, и они ушли.

— Понятно, — протянул я.

— Так что можете навестить Храпова дома. А сюда в верхней одежде заходить нельзя. В общем, молодой человек, ступайте. Всего хорошего. Не болейте.

Постараюсь. Я вышел на лестничную площадку и встретил того самого мужичка, который помог мне в прошлый раз.

— Здорово, батя, — кивнул я.

— А, аферист пожаловал, — усмехнулся он. — Что, опять халат тащить?

— Не надо, выписали пациента.

— А ты не знал что ли?

— Нет, — покачал я головой. — Час назад только. Так что попробую догнать теперь. Вот, держи.

Я протянул ему три тёмно-синих пачки «Космоса». Купил в киоске на остановке.

— Да я ж такие не курю, — покачал он головой.

— Без фильтра не советую — усмехнулся я.

— Ладно… Давай…

Выйдя на остановку, я стал ловить тачку. Но везти на «Северную» меня никто не хотел, а пилить на автобусе на другой конец города было не с руки. Наконец, после долгих попыток уехать, водитель синего рафика согласился докинуть аж за пятёрку.

Я сел в салон и мысленно похвалил водилу за любовь к уюту и кастомизации. На окнах болтались пыльные зановесочки из дурацкой бордовой ткани и для конспирации подходили как нельзя лучше. По крайней мере, случайно спалиться теперь было труднее.

Мы заехали в проулок к самому дому Алика. Я вышел, приблизился к калитке и постучал. Пришлось понервничать и стучать ещё и ещё, прежде чем хозяин дома вышел во двор и пустил меня внутрь.

— О, здорово, — удивился он.

— Здорово, коли не шутишь. Саню-то выписали уже.

— Да, я знаю. Только что с ним трепался.

— Как это? — не понял я. — Он приходил что ли? Или ты к нему?

— Не, у нас связь проложена. Провод протянут. Армейские телефоны знаешь? Только я ему не звоню, чтоб его батя звонок не услышал. Саня сам звонит.

— Ну, зашибись, вы ребята продвинутые. Додумались же. Ну, и чего он сказал?

— Да вроде ему лучше уже. Врач разрешил переезжать домой, но велел лежать в постели.

— Ещё что сказал?

— Ещё… Сказал, что батя его вчера срисовал тебя в больнице и теперь Саню заставляет назначить тебе встречу и заманить в ловушку.

— Ого… Срисовал-таки? Вот, бляха… А где он хочет со мной встретиться?

— Не знаю, Алик не сказал пока. Может, и сам ещё толком не знает…

— Наверное, — покивал я. — Наверное. Давай ему позвоним.

— Ты чё, не!

— Давай, крути ручку.

— Не, спалимся! Не могу.

— А ты потихонечку. Звяк и готово.

Он долго и мужественно отказывался, но я настоял, и Алик позвонил.

— Алло, — тут же ответил Саня.

— Не спишь?

— Нет… Саня, ты?

— Точно, — ответил я, щёлкая тангентой на трубке. — Ты как там, живой?

— Терпимо, — усмехнулся он. — Почти нормально уже. Ладно, короче, меня отец запер, но мне нужно сваливать. Он сейчас уехал, но скоро вернётся, так что сейчас рискованно. Я хочу ночью уйти, спрятаться у Алика, а потом уезжать. Он хочет, чтобы я позвонил тебе на работу и предложил встретиться.

— Ну, и отлично, давай встречаться. Ненужно тебе никуда сваливать.

— Как, ты чего! Он же тебя накроет. Это специально, чтобы тебя заманить и…

Он замолчал.

— Ну, и хорошо. Пусть заманит, только мы-то к этому приготовимся и ответим.

— Когда ты будешь один, а их целая куча, — с сомнением в голосе заметил он, — уже толком не ответишь, это я знаю.

— Послушай, Саня. Это важно и серьёзно. Ты можешь начать новую жизнь уже на этой неделе, а не через два года. Мы подставим Голода и батю твоего. Чтобы они хорошенько загремели, как тебе идея?

— Да как мы их подставим-то⁈

— Нужно будет постараться. Ты сможешь раздобыть что-нибудь запрещённое?

— В смысле? — удивился он.

— Ну, оружие, какие-то краденые вещи, я не знаю. В таком ключе… Желательно с отпечатками отца.

— Может, что-то и смогу, да только он же ничего такого дома не держит… Искать надо…

— Подумай, пошарь, поищи. Если найдёшь что, отдашь Алику, а мы тут тоже подумаем, как это лучше использовать. Обыграть, так сказать. Сечёшь?

— Погоди-ка, — насторожился он и замолчал.

Щёлкнула тангента.

— Всё, приехал, — взволнованно сказал Саня. — Я в окно вижу. Ладно, я тебя понял, постараюсь что-нибудь найти подходящее. Ладно, пока…

Подождав с часок, не позвонит ли он опять, я попросил Алика отвезти меня в город. Хурму оставил ему, если вдруг они увидятся, и мы поехали. По пути я давал кое-какие инструкци. План, в общем и целом, вырисовывался в моей голове, но его нужно было основательно додумать.

Мы приехали к главпочтамту, и я пошёл в переговорный пункт. Разменял в окошке у оператора рубль на пятнашки, зашёл в кабинку таксофона и набрал телефон Кофмана. Его дома не оказалось. Жена сказала, что он на даче и вернётся только вечером, когда у нас уже во всю будет ночь.

Сапфира во «Встрече» тоже не было, и никто не знал когда он появится. Две неудачи подряд меня раздражили. Но я старался успокоиться. Я отпустил Алика и проторчал часа два в кафе. Пообедал, три раза попил кофе, накачавшись кофеином, но Сапфир всё не появлялся. Махнув рукой и поняв, что сегодня уже ничего не добьюсь, я решил вернуться на турбазу.

Был я взвинчен и изрядно нервничал. Приходилось ждать, когда, каждая минута была на счету. Нужно было всё организовать так, чтобы действовать наверняка и уменьшить риски для жизни, а у меня в цепи не хватало самых важных звеньев, и уверенности в том, что завтра они появятся тоже не было.

Поймав машину, я добрался до драмтеатра, откуда ходил автобус в Журавли. Я прождал его около часа, основательно продрог, изматерился и только потом смог вернуться к своим швеям.

У барышень во всю шла подготовка к бане. При моём появлении все оживились и в эфир снова полетели шуточки о том, кто кого будет парить. Но несмотря на эти вольности и далеко идущие планы, оказалось, что администратор следит за нравственностью, разводя мужские и женские потоки.

Вернее, поскольку отдыхающих мужиков было совсем мало, отделял он женский поток от мужского ручейка. Нас оказалось четверо и попарились мы от души. Жар был отменный. Венечки припечатывались как надо, хотя хлопал каждый себя сам. Но зато на столе появилась трёхлитровая банка пива.

В общем, я изо всех сил прочищал мозги, стараясь отвлечься, чтобы завтра можно было закончить планирование операции, и не думать о ней каждую минуту. Нужно было немного расслабиться. Попарившись, мы разошлись. Мужики пошли квасить, а я вернулся к себе. В бане наступило время женщин.

Мы встретились за ужином. Они заявились румяные, с гладкими распаренными лицами, вьющимися волосами и блеском в глазах. Весёлые, посвежевшие, будто заново родившиеся.

— Ушёл Александр Петрович от ответственности, — шутили они.

— Ничего, от нас не уйдёт. Мы его настигнем.

После ужина те, кто постарше пошли отдыхать, а девчата помоложе снова навострились к Кирилловне на самогон и сало.

— Нет, Петрович, сегодня ты с нами. Нахрена приезжал вообще, если от коллектива отрываешься? Профком, твою мать! Пей, давай.

От них шла такая тёплая живая волна, что я дал себя уговорить. Практически и не сопротивлялся. Решил накатить для расслабона немного самогончика, побалагурить с красотками и идти спать.

В общем-то, так и получилось. Народу в комнату набилось изрядно. Холодный, хранившийся за окном самогон, обжёг и взбудоражил. Вмиг голова пошла кругом, а в груди забродило и вспенилось приятное возбуждение и ожидание. Казалось, что сейчас произойдёт что-то очень приятное и важное.

Ничего важного, разумеется, не происходило. Но с каждым небольшим глоточком мир становился всё более прекрасным, а девушки красивыми и привлекательными. Настя вилась поблизости и улыбалась. Глаза её горели озорством и в них мелькали отблески смелых мечтаний и фантазий.

Свет притушили, включив настенную бра, добавившую тепла и душевности. Пробовали петь, но побоялись, что соседи начнут возмущаться. Поэтому просто болтали, впадая постепенно в расслабленное оцепенение. Почувствовав, что начинаю засыпать, я сказал, что скоро вернусь и пошёл к себе. Разделся, умылся и уже собирался нырять в мир снов, как в дверь постучали.

Кого там ещё принесло. Я шагнул к двери и распахнул.

— Ой… — улыбнулась Настя, стоящая на пороге.

Взгляд её заметался по моему телу, и она едва заметно покраснела. Глаза затуманились и, перешагнув порог, она закрыла дверь.

— Я вот что хотела… — произнесла она охрипшим, ставшим низким голосом, и руки её потянулись к воротнику блузки. — Сказать… Сказать хотела…

Грудь взволнованно вздымалась.

— Вы видите… — прошептала она. — Александр Петрович, я просто спросить хотела… У вас…

17. Говорила мама мне, не водись с ворами

Отговаривать её, судя по всему, было бессмысленно. Да и не хотелось. Где-то там, в голове, на заднем плане, как фоновое бормотание «Маяка» или «Юности» проносились обрывки нравоучительных речей о высочайшем уровне советской морали и короткие реплики слабаков, пострадавших от слишком близких отношений с коллегами и соседями.

Впрочем, эти мыслишки казались неясным и сбивчивым шумом, сливавшимся с шумом от крепкой мутной жидкости, разливавшейся у хлебосольной Кирилловны, и которую я сдуру хлебнул.

Настя тоже хлебнула и не так уж мало. И теперь суровый и пасконный сибирский Бахус разогнал её сомнения и молодую кровь, быстро переводя мысли из категории несбыточных фантазий в категорию первоочередных планов.

— Настя… — на всякий случай попытался образумить я решившуюся на подвиг поклонницу.

— Я знаю… — порывисто кивнула она. — Я всё знаю… Александр Петрович… Молчите…

— Ты понимаешь…

— Нет, если вам, конечно, противно… — распахнула она глаза и полоснула меня острым взглядом. По диагонали, сверху вниз. И тут же заметила мои нелепо топорщащиеся цветастые «боксеры».

Губы её тронула лёгкая улыбка, поскольку увиденное, сразу развеяло все сомнения. Юная плоть, горячая кровь… В общем, дело молодое.

Я отступил и щёлкнул, включая настольную лампу, а она, пошарив рукой по стене, выключила верхний свет. Картина тут же преобразилась, и всё что мгновение назад было открыто и, как агитационный плакат, выставлено на обозрение, скрылось в сумраке мягкого волнующего света.

Настя дёрнула себя за ворот, расстёгивая пуговицу, одну, другую, третью… Её жаркое, разгорячённое паром и самогоном тело пыталось освободиться. Крепкие торчащие груди рвались наружу. Они жаждали быть смятыми, стиснутыми, сжатыми. Сердце стучало и гнало кровь, глаза горели безумным огнём, а влажные губы искали поцелуев…

Я сделал пару шагов к ней и встал очень близко. Она замерла на мгновенье, а потом будто испугавшись, что я передумаю, начала стягивать блузу. Я привлёк её к себе, нашарил замок на юбке и потянул собачку. Тяжёлая ткань с шелестом упала к её ногам. Настя стояла передо мной совершенно голая.

Она подняла руку к затылку, мотнула головой и её волосы, заплетённые до этого в косу, а теперь забранные в хвост, рассыпались пшеничным дождём. Она прижалась ко мне всем телом, обожгла и начала жадно целовать, сразу превратившись в Лелю, вештицу и неодолимую ламию, напрочь позабыв, что главная добродетель девушки — это её целомудрие.

Я чуть отстранился, и она застонала, будто не могла больше ждать. Она и не могла. Я взял её за руку и подвёл к кровати. Не дожидаясь команды, она опустилась на постель и протянула руки, избавляя меня от сковывающей ткани, а потом притянула к себе.

— Неважно, что будет потом, — прошептала она. — Сегодня вы только мой.

Утром я проснулся с идеально прочищенной, но раскалывающейся головой. И выспаться как следует не получилось. Я аккуратно поднялся с тесной постели и посмотрел на кажущееся выточенным из мрамора, тело Насти. В предутреннем свете она напоминала поверженную греческую статую. Я прикрыл её одеялом и пошёл в душ.

Вода была чуть тёплой, так что я моментально взбодрился. Умывшись и приведя себя в порядок, я, не дожидаясь завтрака поехал в город. Машин на трассе почти не было, и автобус пришлось ждать очень долго.

Когда я позвонил Кофману, в Москве была половина шестого. Пятнашка провалилась, раздался щелчок, и, практически безо всякой паузы прозвучал девичий голосок.

— Алло-о-о…

— Элла, привет, это Александр Жаров. Ты что, моего звонка ждёшь?

— Ой, — радостно выдохнула она. — Ты думаешь, я каждый день так рано встаю? Знаешь сколько у нас времени?

— М-м-м… да, знаю.

— Ладно, ничего страшного. Прощаю. Я, всё равно ещё не спала.

— А что делала? — усмехнулся я, вспомнив, чем сам занимался совсем недавно.

— К зачёту готовилась.

— Это похвально. Слушай, отец твой спит?

— Спит, не бойся, можем нормально поговорить. Я так рада, правда. Думала, ты сам не позвонишь.

Кхе-кхе… я и не собирался, честно говоря…

— Так, Жаров! — ворвался в разговор недовольный хриплый бас. — Ты русского языка не понимаешь, я вижу! Похоже, придётся принять уже серьёзные меры!

— А, Яков Михайлович, здравствуйте, — отреагировал я. — Мне бы с вами поговорить. Извините, что так рано, просто вопрос срочный очень.

— Чего ты от меня хочешь? Тебе что-то не ясно? Или понял, что мало попросил?

— Так, — довольно резко произнёс я и бросил ещё одну монетку в прорезь автомата. — Я ничего не просил. И сейчас я звоню, потому что вопрос касается непосредственно вас.

— Какой ещё вопрос⁈ — рявкнул он.

— Элла, повесь, пожалуйста, трубку, мне нужно Якову Михайловичу сообщить кое-что.

Она обиженно хмыкнула, помолчала и отключилась.

— Что тебе надо? — сердито спросил её родитель.

— Вот какое дело. Это связано с тем инцидентом. Помните, я рассказывал про милиционера?

— Ну…

— Так вот. Он считает, что портфель э-э-э… ну, тот самый портфель вместе со всем его содержимым, находится у меня.

— И что из этого?

— Тот милиционер сейчас приехал в Верхотомск. Причём, он связался с группировкой одного криминального авторитета, и теперь они меня прессуют. Хотят получить портфель и всё, что в нём.

— А мне что за дело?

— Ну, просто я думал, что вам не захочется, чтобы кто-то знал, у кого на самом деле находится э-э-э… содержимое и кто так легко может собрать… такую… ну, вы понимаете.

Он не ответил. Я бросил ещё одну монетку.

— Если вам всё равно, и я всё неправильно понял, то я просто расскажу этим людям, как всё было на самом деле. Если же я понял правильно, и вы не желаете, чтобы какие-то урки располагали подобной информацией, мне надо помочь.

— Чем помочь? — спросил он и голос зазвучал казённо и пасмурно.

— Лично мне ничего не нужно, вы неверно представили ситуацию. Мне нужна исключительно помощь действием, со стороны силовых ведомств.

— Это каких?

— Со стороны УВД или другой организации, в зависимости, где у вас контакты. Я хочу снять угрозу, переведя решение в правовое поле, но с другим, не касающимся вас наполнением.

Он озадаченно замолчал, переваривая, сказанное мной.

— Блин. Яков Михайлович, я хочу посадить тех, кто мне угрожает и, опосредованно, вам тоже. Поверьте, их есть за что сажать. Есть у вас человек, который может помочь?

— То есть… ситуация, по-твоему, довольно серьёзная, я правильно понимаю?

— Для меня она очень серьёзна.

— Хм… И это никакие не бредни, и не ухищрения, чтобы приударить за моей дочерью?

— Вы… смеётесь что ли? Нет, ваша дочь здесь совершенно ни при чём. Успокойтесь, я не собираюсь за ней приударять. Элла меня не интересует.

— Что-о-о?!!! — раздался в трубке разъярённый девичий голосок. — Ну, ты и козёл!

— Элла! — загремел Кофман. — Повесь немедленно трубку!

— Яша, что случилось? — донёсся издалека испуганный голос его жены, а за этим последовал грохот бросаемой трубки.

— Дурдом! — воскликнул Яков Михайлович, а я опустил ещё одну монетку в автомат.

— Так что?

— Вот как мы сделаем… Сейчас я дам тебе телефон Вадима, он к тебе приходил. Я ему позвоню и попрошу помочь. Ты с ним созвонишься и обо всём договоришься. Послушай… в общем… В общем, я ценю то, как ты подошёл к решению вопроса. И вот ещё что… Держи меня в курсе. Вадиму я подробностей сообщать не буду. Ты тоже не будешь. Ясно?

— Я и не собирался.

— Хорошо.

Повесив трубку, я вышел из переговорного пункта и снова пошёл ловить тачку. Наверное, нужно было купить свою собственную, а то уже заколебался тормозить попутки. Я встал у края тротуара и принялся голосовать.

Солнце припекало уже совсем по-весеннему. Дорога была сухой, но на тротуарах ещё лежали почерневшие и основательно вытаявшие языки чёрного слежавшегося снега. Они медленно плавились, уменьшаясь днём за днём и делая асфальт мокрым.

Остановилась двадцать первая волжанка с оленем на капоте. За рулём сидел довольно угрюмый дядька. Я уселся на переднее сиденье. Широкий упругий диван, молочный «костяной» руль, бирюзовый прозрачный купол спидометра — всё было, как в детстве.

Я эту модель любил. Когда приехали на место, даже выходить не хотел, что в принципе не удивляло. В машине было уютно, тепло, пел Магомаев, а там, снаружи сплетались дурацкие клубки проблем.

Расчувствовавшись, я накинул водиле рубль, на что он никак не отреагировал. Молча загрёб бабки и не попрощавшись, поехал дальше. Мне это не понравилось, и настроение резко понизилось. Дурной был знак. И точно, этого мудака Сапфира снова не было на месте. Время убегало, а другого варианта связи с ним не существовало. Выматерившись, злее самого злого сапожника, я пошёл к телефонной будке.

Многократно окрашенные металлические части шелушились, внутри было грязно, от трубки пахло паровозом. Я покопался в кармане, в поисках двух копеек. Придётся, наверное, сделать, как в детстве — завести неразменную двушку. Просверлить дырочку, привязать леску и выдёргивать монетку после каждого разговора.

— Алло…

Голос в трубке прозвучал глухо и настороженно.

— Вадим Андреевич, добрый день, это Жаров.

— Да… — с выжидательной интонацией ответил он.

— Вам звонил Кофман?

— Звонил.

Блин, он под прицелом автомата там что ли?

— Так что? — начал раздражаться я. — Поможете?

— Ты где сейчас?

— Рядом с кафе «Встреча».

— М-м-м… — призадумался он. — Давай так… Приезжай сейчас ко мне на Красную. Угол Набережной и Красной. Стой там, прямо на углу. Я увижу тебя в окно и выйду.

— Мы гулять с вами будем? — немного резко спросил я.

— Нет, поедем к одному человеку. Он должен помочь…

— Хорошо. Я буду минут через пятнадцать. Такси поймаю и приеду.

Приехал я через двадцать пять. Приехал и встал, как дурак на углу. Как на панели. Радько появился минут через десять, когда я готов был уже задушить его собственными руками.

— Здравствуй, Александр, ждёшь? — благодушно и даже по-барски улыбнулся он, на что получил злой волчий взгляд.

Он тут же посерьёзнел и заговорил более-менее по делу.

— У меня машина в гараже, тут рядом. Сейчас поедем, я тебя познакомлю с майором милиции, из уголовного розыска. Думаю, это то, что тебе нужно. Хотя, мне точно-то неизвестно, что именно тебе надо.

Рукой в перчатке он поправил большие солнечные очки в роговой оправе, как у итальянского мафиози, запахнул тонкую дублёнку и показал куда идти. Мы завернули за угол и зашли в высокую арку, прошли во двор и зашагали к ряду капитальных кирпичных гаражей.

Вадим Дмитриевич, не снимая перчаток достал из небольшой кожаной сумки-барсетки два длинных ключа и начал возиться, отиирая гаражные ворота. Чем-то он напоминал Жоржа Милославского. Справившись с замком, он раскрыл чуть поскрипывающие створки и зашёл внутрь. Я не помогал и раздражённо смотрел на его манипуляции. Не нравился он мне.

Через минуту из гаража выехала роскошная дымчато-опаловая «Волга». Радько вышел, потоптался перед воротами, закрыл и убирал ключи обратно в сумку. Он чуть сдвинул на затылок ондатровую шапку и широким жестом предложил мне усаживаться. Туз бубей, бляха-муха.

Он так и вёл, не снимая перчаток, пижон. Ехали недолго, всего несколько минут. Я узнал универмаг и стадион. Радько остановил машину с противоположной стороны дороги у довольно большого здания с надписью «Ресторан Солнечный».

— Заодно и закусим, — подмигнул он.

Я не ответил, лишь многозначительно посмотрел на часы. Мы вышли из машины, поднялись по длинным ступеням этого гастрономического дворца и открыли высокие деревянные двери.

Швейцар, подобострастно улыбаясь, рванул нам навстречу.

— Вадим Андреевич, рад вас видеть, — зачастил он, перехватывая дверь. — Давненько у нас не были.

Мы разделись и прошли в большой зал с высоченным потолком. Большие люстры, как в филармонии, сцена, огромные окна. Прямо дворец съездов, а не точка общепита. Время было обеденное, день воскресный, так что посетителей оказалось довольно много.

Администратор, сгибаясь перед Радько в три погибели, провёл нас к столику, стоящему в сторонке. Тут же подбежал проворный официант с наглой рожей проныры.

— Какая приятная встреча, Вадим Андреевич. Сегодня у нас чудесная уха из судака. Очень рекомендую. Не пожалеете. Люля нежнейший, из телятины и…

— Мы обождём, — оборвал его Радько. — Принеси нам пока «Боржом» и… не знаю, поставь что-нибудь… балык, бастурму… Сообрази в общем.

— Будут ещё гости?

— Один, — кивнул Радько и официант, поклонившись, мгновенно исчез.

Гость пришёл прежде, чем вернулся официант. Радько расплылся в улыбке, вскочил со стула, рассыпался в приветствиях, и истёк патокой. Гость на это реагировал холодно и отстранённо. Вернее, не гость, а гостья. Молодая женщина, чуть за тридцать. Подтянутая, стройная шатенка, стриженная под мальчика, с тонкими чертами лица, восточными скулами и цепким взглядом. Красивые губы были плотно сжаты. Мне показалось, что она посматривала на Радько, с плохо скрываемой брезгливостью, как на навязчивую муху. И, кажется, влиять на неё было не в его силах.

На ней был строгий деловой костюм, безусловно импортный и дорогой. Тёмно-серый жакет и такая же юбка. Узкая, до колена. Дама села на стул, откинулась на спинку и сложила руки на сдвинутых коленях. Настоящая принцесса. Она как бы давала понять, что все эти нэпманские штучки с ананасами, щуками, дичью и икрой, в её глазах не имеют ровно никакой цены.

— Ирина Артуровна, сегодня ушица из судака отличная и…

— Вадим Андреевич, вы хотели, чтобы я поговорила с молодым человеком, так?

— Так… — осёкся Радько.

— У меня нет лишнего времени, поэтому я бы хотела закончить побыстрее. Вы, как я поняла, не в курсе того, что он хочет сказать, так?

— Так…

— Ну, тогда идите и дайте мне его выслушать, — практически приказала она.

— Понял, — кивнул глава райпродторга.

На лице его отразилось разочарование.

— А может, мне подождать и потом подвезти вас… э-э-э… куда нужно? Я ведь на машине.

— Благодарю. Везти меня никуда не надо. Можете заняться своими собственными делами.

Она чуть повернулась в его сторону и приподняла брови, ожидая, когда он свалит. Я хмыкнул.

— Так, теперь с тобой, — обратилась она ко мне, когда Радько исчез с горизонта. — То, что я пришла, ровным счётом ничего не значит. Если информация будет малоинтересной, я встаю и ухожу. Ясно?

— Да, — пожал я плечами.

— И то, что ты красавчик, меня совершенно не трогает. Мне на тебя плевать. Понятно?

Я хмыкнул.

— Хорошо, — кивнула она.

В этот момент подошёл официант.

— Что там у вас, уха? — спросила у него Ирина Артуровна.

— Уха из судака, есть щучьи котлеты, шашлык, люля из…

— Неси уху, а потом котлеты.

— А вам молодой человек? — повернулся он ко мне.

— То же самое, — коротко кивнул я.

— И «Посольской» двести, — добавила она.

— Будет сделано!

— И грузди.

Официант исчез.

— Давай, рассказывай, — кивнула она мне и демонстративно глянула на крупные мужские часы на тонком изящном запястье.

Голос у неё был шершавый. Не лился, не журчал, как ручеёк, а цеплял и задевал, удерживал, привлекал внимание, заставлял рассматривать свою обладательницу, как редкий образец, как диковинную жар-птицу.

— Есть такой вор, Голод, — сказал я. — Хочу вам его подарить. Возьмёте с поличным.

— Голод, — поморщилась Ирина Артуровна и кивнула на появившийся на столе графинчик с водкой.

Я вытащил хорошо притёртую стеклянную пробку и налил ей в рюмку.

— Себе, — коротко скомандовала она.

Я плеснул немного и себе.

— Голод меня не интересует, — мотнула она головой, выпила водки и нанизала на вилку кусочек груздя. — Мы по нему и так хорошо работаем. Мне Шеля нужен или даже Сапфир. По ним есть наработки?

— У меня нет наработок. Я не УВД и не КГБ. У меня есть информация о Голоде и Храпе с подельниками. О планируемом преступлении.

— И что за преступление?

— Похищение человека. Пытки. Покушение на убийство.

Она нахмурилась.

— Рассказывай.

— Вас это интересует?

— Говори, пока, а там видно будет.

Она едва заметно прищурилась. Я снова хмыкнул.

— Хмыкать в другом месте будешь. Рассказывай, это твой гражданский долг. Обязанность.

— Трепаться о преступлениях со всеми красивыми девушками? — нахмурился я.

— Что⁈ — грозно сдвинула она брови. — Ты забылся, сопляк? Может, документы мои проверить хочешь?

— Преступление серьёзное, так что, у меня времени тоже не так, чтобы очень много и впустую байки травить возможности нет. Если Голод вас не интересует, я время терять не буду. Поищу кого-то другого.

Глаза её вспыхнули гневом, но она не знала, что обратиться мне больше не к кому и мгновенно взяла себя в руки. Кажется, наживка была проглочена, но…

— Ну, и пошёл вон тогда, — холодно бросила она и занялась груздями, больше не обращая на меня внимания.

Ах, ты, сучка. Ну ладно!

— Угощайтесь, — кивнул я и поднялся из-за стола. — Всё оплачено.

Я повернулся и сделал знак официанту.

— Сядь, — в тот же момент раздалось позади меня.

Я посмотрел на неё через плечо.

— Сядь, я сказала!

Я спрятал усмешку и сел на своё место. Тут же перед нами появилась уха, и я налил ещё водки в рюмки, но пить не собирался. Было жалко травить организм. Тем более, со мной такое уже случалось и повторять тот путь я точно не собирался.

— Хорошо, — кивнул я. — В общих чертах.

— Кого похитили? — прищурилась она.

— Похитят. В ближайшие день-два. Я буду знать заранее.

— Кого?

— Меня.

Снова не застав Сапфира в его штаб-квартире, я решил вернуться на турбазу. Операцию приходилось откладывать. Можно было сработать и без него, но, он точно хотел утопить Голода поглубже, а, стало быть, мог помочь.

Ладно, значит нужно было ещё денёк перекантоваться в лесу, не появляясь в общаге. Саня Храпов будет звонить мне на работу. Мы так договорились, да больше мне позвонить и некуда. И если на работе меня завтра не окажется, они решат подождать, поскольку, где я неизвестно, а тут такой хороший вариант.

У меня больничный, так что на фабрику спокойно могу не ходить. Зина перетерпит. Да, и Голод подождёт ещё денёк, зная, что я сам приду в его ловушку. Ждать не хотелось, ждать было неприятно, но ничего другого не оставалось. Нужно было насадить Голода с Храпом на крюк так, чтобы они не сорвались и не выкрутились.

Я вышел на край тротуара и снова начал голосовать. Никто не останавливался. Не ожидая результата, я поднял руку перед синемордым сто тридцатым зилком. На удивление, он затормозил, прижимаясь к обочине. Бортовой, с серым вылинявшим тентом.

Он проехал чуть вперёд и мне пришлось пройти немного за ним. Водитель перегнулся, через пассажирское сиденье и открыл дверь.

— К драмтеатру, — сказал я, планируя добраться до автобусной остановки.

Мне нужно было на турбазу. От драмы ходил автобус и там частенько стояли свободные такси, так что можно было мотануть и на моторе. Да, так было даже лучше.

— Нет, туда не поеду, — мотнул головой водила. — Мне на Кузнецкий, а потом на тот берег.

— А куда на тот берег? — поинтересовался я, начав в последнее время уже немного ориентироваться в местной географии.

— В Журавли.

— О! И мне туда же.

— В деревню?

— Нет, на турбазу швейфабрики.

— А-а-а, — протянул он. — Ну давай тогда, запрыгивай. Троячок с тебя. Сгодится?

— Нормально, — кивнул я и поставил ногу на подножку.

На тачке было бы дороже.

В машине пахло бензином. Радиоприёмник в металлической приборной доске предусмотрен не был, зато на сиденьи лежал новенький аппарат. «Скиф», — прочитал я. Это был чёрный кассетник с колёсиками регулировок.

Помню, помню, помню я, как меня мать любила

И не раз, да и не два, она мне говорила…

Голос исполнителя был надломлен горестными воспоминаниями. К магнитофону шли проводки от железной штуковины вроде консервной банки. Вообще проводов было много. Из пола торчала длинный тощий стержень переключения передач. Машина при переключениях навзрыд вздыхала, сочувствуя судьбе эмигрантского исполнителя.

— Редкая запись, — кивнул я.

— Да, Алёша Димитриевич, — подтвердил водила. — Красивая песня, душевная.

Говорила мама мне, не водись с ворами

Тебя в каторгу сошлют, скуют кандалами…

— И поучительная, — согласился я.

Доехали мы быстро. Машина свернула на поворот к турбазе и вдруг, ещё раз свернула на узкую дорожку налево.

— Куда это? — напрягся я.

— Так это… — повернулся ко мне водитель. — Ты ж на турбазу вроде сказал.

— Да, но надо было ехать прямо.

— Бля! Ну здесь я уже не развернусь. Ладно, тут метров пятьсот. Сейчас доеду и крутанусь на площадке. А здесь что тогда?

— Тут вроде профилакторий железнодорожников.

— Тьфу! Не могут вывеску сделать.

Он вёл себя натурально и естественно, но непричтное чувство царапнуло по сердцу. У профилактория машина начала разворачиваться.

— Ладно, я тут выйду, — кивнул я.

— Да чё, сейчас довезу.

— Не надо, пройдусь немножко, — кивнул я и протянул деньги.

— Ну смотри, я тогда здесь поеду. Тут в деревню можно проехать напрямки. Правда, дорога в ямах вся.

— Счастливого пути, значит.

— И тебе.

Мы попрощались и я, спрыгнув с подножки, зашагал по тропинке. В лесу было хорошо, тепло, птички чирикали. Я шёл по сосняку, размышляя о том, как мне выцепить этого Сапфира. Он будто специально прятался, чтобы не участвовать в моём плане. Тропинка петляла в снегу. Девчата говорили о том, что к железнодорожникам протоптана настоящая дорога, идущая через большую дыру в решетчатом заборе. Заодно и проверим.

Через пять минут показался забор. Его было видно в прогалах между кустарниками и молодыми сосёнками. Обещанная дыра тоже имелась. Я пролез и оказался перед густыми зарослями, отделявшими забор от дороги, ведущей от трассы к турбазе.

Я направился туда, впервые вспомнив о Насте и невольно напрягся, ожидая некоторую неловкость от предстоящей встречи. Впрочем, можно было бы повторить кое-что из ночной программы. Например… Я не додумал. Не успел. Моё внимание переключилось на человека, внезапно появившегося передо мной. В стороне послышался звук мотора и в тот же момент он вышел из-за куста.

Но вышел необычно. Он пятился назад, спиной ко мне и при этом смотрел на дорогу. Будто хотел остаться незамеченным для тех, кто там ехал. Что-то почувствовав, он резко обернулся мне, и мы оказались один на один друг перед другом. Глаза в глаза.

По спине пробежали мурашки и волосы на затылке встали дыбом. Как у волка, почувствовавшего опасность. Это был один из тех бандитов со звериным взглядом, что подкараулили меня у общаги.

Нет, не из тех дурачков, что нападали на Настю. Это был человек Голода. И, скорее всего он был тут не один. Реакция у него была отменная, он даже виду не подал, что удивлён, моментально напрягся, и в тот же миг я услышал металлический щелчок.

— Афон, — негромко позвал он. — Гляди, какой сюрприз.

— Чего?

Из-за соседнего куста появилась ещё одна гиена.

— О-па… — обронил он.

Нарвался блин. Засада, твою мать…

18. Эх, дубинушка, ухнем

Пронюхали, твари, что я на турбазе был. Обложили, устроили засаду. Мой прокол, впредь умнее буду. Если доведётся, конечно. Расслабился, легкомысленно подошёл к проблеме. Узнать, где я нахожусь было не так уж и трудно. Подкатили к какой-нибудь барышне, поболтали о том, о сём. Пусть, не любая жительница общаги знала, где меня искать, но кто-то видел, кто-то слышал от того, кто видел, Давид, в конце концов, мог сказать, он всё говорит и всем. Секретов не держит. Да и вообще, все парни на виду.

— Ты раньше времени его не вскрывай, — тихонько бросил Афон первому бандосу. — Голод хочет сам ему сердце вырвать.

Голод уже не молод, не вырвет, а вот эти псы вполне справятся. И выбывшего Керна легко заменят в заплечных делах. Не уехали, значит… Ну, да, куда тут ехать, если нужно беглеца ловить. Ловить и колоть. Колоть и валить. Душегубцы. Доберусь я до вас, до всех доберусь.

Что-то в последнее время много бандитов вилось вокруг меня. Каждый день кто-нибудь, да поджидал. Вчера те дурачки подкатили, которые вроде как с Сапфиром, но пришли мстить за личные обиды. Ещё немного и путаться начну. Это были те самые, что возили меня к Голоду, в смысле, в гараж к Храпу.

— Давай, вяжи ему грабли, — сказал первый второму и добавил, глядя на меня. — Повернись, чухан. Руки назад тяни.

Для убедительности он поиграл финкой, покрутив её в руке. Пижон. Я с ними ещё не дрался, в прошлый раз всё прошло спокойно, меня окружили и засунули в тачку. Но теперь ситуация была в корне иной. Теперь я слишком хорошо понимал, о чём идёт речь. Ставка — жизнь. А вот они, понимали ситуацию чуть хуже.

Поэтому, не давая закрепиться, собраться с мыслями или вызвать подмогу, я резко, без замаха, без демонстрации подготовки толкнул стоящего передо мной жонглёра. Просто в грудь. Толкнул левой рукой, с силой, но без разрушительных последствий, естественно. И одновременно, ударил того, кто был чуть правее, Афона.

Первый не ожидал удара и отлетел назад, выронив из руки нож. Вернее, он его схватил, но неловко, порезался и тут же разжал пальцы. А вот Афон успел среагировать. Я метил ребром в кадык, но он успел выставить блок и уйти в сторону. Бывалый, урод.

— Борзый кент, — бросил Афон.

Первый же не проронил ни звука. Он чуть присел, согнув ноги в коленях и расставил руки. Кровь стекала на снег, делая его вид более зловещим, как если бы он был демоном. Второй, тот который Афон, чуть отклонился, готовясь нанести удар и, размахнувшись его нанёс.

Он ударил ногой, но я был готов. Уделить ему столько времени, сколько было нужно, я не мог, потому что первый урод тут же бросился бы на меня, но ногу его отбил и даже чуть провернул его, так что он закрутился по инерции.

Пропустить такой момент я, конечно, не мог, тут же рванул вбок и обрушил локоть ему на затылок. Но и первый кент тоже не мог этого пропустить. Он, сука, в одно мгновенье просчитал, что я буду делать и бросился на меня. В итоге мы втроём полетели в голый, без листвы, но с ягодками и колючками, куст шиповника.

Раздался громкий треск. Афону было не позавидовать, он летел мордой вперёд, в самую гущу шипов. Но и у меня позиция была не ахти. В полёте я умудрился долбануть того, кто был надо мной кулаком в висок. Получилось отлично и, когда мы завалились, я саданул ещё раз. Но и сам я хорошенько приложился затылком.

Лучше всего было то, что, падая, я согнул в колене ногу, подставляя под окровавленного бандоса и теперь откинул его, с силой её выпрямив. Я поднялся на ноги. Было это не очень элегантно, поскольку упал на спину, а со всех сторон меня тянули и цепляли колючие ветки. Но встал я раньше первого упыря.

Встал и с размаха прописал ему носком ботинка в чайник. Послышался хруст, и чувак полетел в кусты. А я вырвал из-под снега здоровенный кусок ветви, похожий на палицу. Она была тяжёлая и я уж было пожалел, что взялся за неё, потому пропустил, как из куста вылез Афон.

Вся рожа у него была покрыта царапинами и мелкими порезами и, соответственно, каплями и струйками крови. Он зарычал, как раненый оборотень и пошёл на меня. И тут уж мне ничего не оставалось, как воспользоваться палицей.

Эй, дубинушка, ухнем!

Эй, зелёная, сама пойдёт!

Подёрнем, подёрнем,

Да ухнем!

Я рванул её вверх, вздымая над головой, и обрушил на врага. Она, гадина, была тяжёлая и враг успел увернуться. Он отклонил голову и подставил руку, но вес орудия снёс эту защиту, и толстенная дубина угодила ему по ключице, разрывая и размалывая человеческую плоть.

Он, застонал, повалился вбок и, не долетев до матери сырой земли, повис на прогнувшихся ветвях кустарника, оставаясь дальше неподвижным и безмолвным. За спиной послышался треск и я, не оглядываясь, развернулся всем корпусом, прочерчивая дубиной смертельную окружность. Как метатель молота.

И это я сделал хорошо. Моё богатырское оружие нашло врага. Удар пришёлся по голове. Не такой уж и сильный был этот удар, но моему измотанному противнику хватило. Он рухнул, как подкошенный и уткнулся лицом в снег.

Я тоже был измотан. Времени вся эта возня заняла не слишком много, но силы забрала все, что были. А они мне могли ещё пригодиться. Если на подступах к турбазе были вот эти двое, то и у корпуса, естественно, меня тоже поджидали неприятности.

Снова раздался шум двигателя. На этот раз ехал автобус. Я выглянул из-за кустов и увидел уже его хвост. Автобус был тот самый, что привозил нас в пятницу вечером. Блин. Если бы вышел на дорогу чуть раньше, они бы меня подобрали и вместе бы мы сейчас мчались по направлению к городу.

Правда, в случае возможных разбирательств с властями все бы подтвердили, что подобрали меня именно здесь, где лежали два неподвижных тела. Какое совпадение. Впрочем, я надеялся, что тела всё ещё живы, хоть и не особо подвижны. Мне эти парни не нравились, но и лишать их жизни по своему произволению мне не улыбалось.

Осмотревшись по сторонам, я решил двигать в обратную сторону. Прошёл снова через дыру в заборе и дальше — в сторону железнодорожного профилактория. Но теперь я не шёл, а бежал. Когда этих вурдалаков найдут, за мной сразу снарядят погоню. Тут всё ясно. И деться особо некуда. Тропинок да дорожек — раз два, да обчёлся. А ещё и просматривается всё очень неплохо. Кустарники и молодая поросль, конечно, дают кое-какую защиту, но влететь очень легко.

Не попадаясь никому на глаза, я проскочил мимо профилактория и повернул в сторону деревни. Голосовать на остановке было невозможно, потому что вероятность тормознуть своих преследователей была довольно высокой. Поэтому я решил в направлении уехавшего грузовика. Вариант был не идеальным, но всё лучше, чем стоять на трассе.

Дорожка, как и сказал водитель, была разбитой, с большими лужами и ледяными накатанными участками. Воздух пах сладостью и свежестью, но мне было не до романтики. Я шагал по краю дороги, то по льду, то по раскисшей грязи, и постоянно прислушивался, чтобы в случае приближающегося шума мотора успеть сигануть в сторону и залечь за бровкой, в канаве или под кустом. Никто, к счастью, не ехал ни в том, ни в другом направлении и минут через тридцать я оказался в деревне. Здесь была остановка и там стояло несколько человек, ожидая автобус в город.

Я прошёл мимо. Во-первых, меня могли искать и здесь, а, во-вторых, видок у меня был тот ещё. Помятый, поцарапанный, с надорванным рукавом и по колено в грязи. Рукав, похоже, во время падения в шиповник пострадал. На попутку в таком виде рассчитывать было самонадеянно. Я прошёл по центральной улице, ведущей от реки и свернул в небольшой проулок.

Снял пальто, встряхнул, убрал веточки и прилипшие листья. Почистил ботинки, обтирая их об мокрый тяжёлый снег. Брюки тоже потёр снегом, набирая его в ладонь. В общем, насколько мог, привёл себя в порядок. Тем не менее, идти на остановку я не рискнул, потому что оттуда, в случае чего, бежать было некуда. А то, что мои преследователи заглянут и в деревню, было вполне возможно.

Чёткого плана не было, и я пошёл по боковым улицам, в надежде найти кого-нибудь, кто собирается ехать в город и попроситься в попутчики. Что-то же надо было делать. Вот я и пошёл. Шёл, шёл, никого не встретил, но увидел грузовик. Тот самый зилок, на котором приехал на турбазу. Не знаю, можно ли это было назвать удачей. Он стоял у маленького покошенного магазина и, возможно, вскоре должен был ехать обратно.

Я хотел войти, но остановился. Если те две гиены, что напали на меня всё же окочурятс,я и это получит огласку, водитель обязательно меня вспомнит. И то, что довёз практически до места преступления и, несомненно, вспомнит, что вёз обратно, но уже из деревни и вид у меня был такой, будто я побывал в переделке.

Поэтому, постояв у машины, я повернулся, чтобы идти дальше, но в этот момент водитель вышел из двери и сразу меня узнал.

— О! — удивился он. — А ты чё здесь⁈

— Увидел машину, думал, вдруг обратно поедешь?

— Поеду… — нахмурился он. — Какой-то ты помятый…

— С бабой поцапался, — махнул я рукой. — Сука, хахаля себе завела.

— Здесь что ли?

Я снова махнул рукой.

— Местный? Кто?

— Из дачников.

— Так ты с бабой или с хахалем ейным поцапался? — засмеялся он.

— Ты когда едешь-то?

— Да вот, уже еду. Забирайся, подкину.

То, что Сапфир, наконец, появился, я понял сразу, даже не входя в кафе. Мерс стоял на своём месте. Сука, где его носило! Подпортил мне хорошенько игру.

— Пришёл-пришёл, — ощерился Мотя, которого я уже несколько раз здесь видел.

Я молча кивнул и направился в сторону главного столика.

— Здорово, Олег Николаевич, — хмуро кивнул я.

— Чего такой? — подмигнул он. — Невесёлый. Говорят, приходил уже?

— Дело есть.

— Ну, падай. Хавать будешь?

— Нет пока. Потолковать надо.

— Ну, толкуй, — разрешил Сапфир.

— Два вопроса. Сначала неприятный. Чё за херня? Твои быканы второй раз ко мне подвалили. Мне их на тот свет что ли отправить надо?

— А, так это ты их отоварил? — удивился он. — А они в отказ пошли, типа на гастролёров налетели и точка. Так это ты их?

— Ты их образумь, Олег Николаевич, я им отец что ли родной, чтобы воспитывать? Если с двух раз не понимают я же не виноват.

— Ну, ты ничё так, кент. Молодой да ранний. Надо будет с тобой помахаться хохмы ради. Так, чисто побалдеть. Заодно посмотреть, что ты там представляешь из себя.

— Отзови их от греха, по-хорошему прошу.

— Ладно-ладно, не кипишуй, — заржал он. — Велю сказать, чтоб к тебе не совались. Так что ли?

— Так.

— Ну, всё, вопрос закрыт. Так ты из-за этого приходил сто раз?

— Из-за другого. Из-за Голода.

Сапфир сразу сделался серьёзным.

— А чё с ним?

Я обернулся, покрутил головой и нагнулся к нему через столик.

— Пошли в тачку поговорим.

— Давай, — согласился он, и мы вышли из кафе и уселись в машину.

— Хочу его засадить.

— Ну, — засмеялся он, — я же говорил, что ты мент!

— Ты в деле?

— Не, гражданин начальник. Я в ваши игры ментовские не играю. Давай, без меня.

Тьфу! Баран тупой!

— Серьёзно? — зло уставился я на него. — Не играешь⁈ Да ты чё⁈ А зачем ты тогда меня послушал и Синицу на кукан насадил?

— Чего?

— Образно говоря. Зачем ты ему по моей наводке дуру свою перламутровую подкинул? Ты же никуя в ментовские игры не играешь! Ты же белый и пушистый, в натуре! Или чё? Голод тебя подставить хотел, под ментов кстати. А ты стрелочника наказал и сидишь довольный, ждёшь, когда он тебя уделает всё-таки? А если его не свалить, он уделает. Он крыса, заразная и опасная. И, в отличие от тебя, бьёт каждый раз, когда имеет возможность. Поэтому он и на коне. А ты… Ты, Олег Николаевич, не потому отказываешься, что тебе впадлу в ментовские игры играть, а потому что либо ссыкотно, либо тупо лень. Думаешь, ты над схваткой останешься? Тебя либо он нагнёт, либо менты!

— Ты чё разорался-то, фраер?

— Да то, что я тебе свободу предлагаю, а ты меня типа и не знаешь вообще. Я, блин, твою голову спас, а ты не можешь своим гориллам тупым пи**юлей прописать, за то что на меня наезжают. Это похер, на самом деле. Я и сам им бошки поотрываю, без твоей помощи. Просто к слову пришлось. И Голода сам посажу. Если бы ты помог, я бы его конкретно упаковал, по самые нидерланды, но и без тебя справлюсь. Похер, Олег Николаевич. Но когда он выйдет, тебе первому глотку перегрызёт.

— Почему?

— Потому что голодный будет. Имя у него такое. Жрать будет хотеть, вот и сожрёт. А те, кто типа никуда не лезут и в ментовские игры не играют, первыми на дно идут. С выгрызенными кадыками. Потому что над всеми как раз менты и стоят, и кто это в свои годы не прочухал, тот на плаву удержаться не сможет. Ладно, бывай здоров.

Я открыл дверь и вышел. Я действительно был зол на этого придурка, ну, и осознанно ещё мути напустил. Многозначительная недосказанность нередко производит впечатление глубокой мудрости. Пусть считает меня мудрецом, козья морда. Весь план мне сломал. Ну, не сломал, естественно, но сделал более слабым. Ладно, сейчас всё равно остановит.

— Погоди, не кипешуй! — окликнул меня Сапфир.

Я остановился. Предполагал, что остановит и он остановил. Так что теперь моя переговорная позиция значительно улучшилась.

— Чё нервный такой? Сядь, так дела не делают. Это у вас ментов, может, всё типа на истерике строится, а у нормальных людей по-другому жизнь устроена. Давай, излагай. Чего тебе надо?

— Вещдоки.

Я снова сел на сиденье и захлопнул дверь.

— Че-е-го? — протянул он. — Какие вещдоки?

— То, что утянет Голода с Храпом на дно. Типа твоего кольта. Нужны стволы с плохой историей, цацки с кровью, всё вот такое, самое поганое.

— И где я это возьму? — заржал он. — Зря тебя остановил. Шёл бы себе и шёл. Ладно, шучу. Но где взять не знаю.

— У фармазонов наверняка есть неликвид такой.

— Неликвид, — усмехнулся Сапфир. — У фармазонов… Да-а-а… Если я что-то возьму у скупщиков, а потом оно всплывёт у Голода, интересно, догадается ли кто-нибудь, что это я подкинул всю эту шнягу?

— Если бы было так легко, стал бы я с тобой говорить об этом?

Он покачал головой.

— Ладно, я поищу что-нибудь. Когда надо?

— Скорее всего, завтра.

— А чё не сегодня?

— Я тебя три дня не мог найти вообще-то.

— Один день меня не было.

— Ну… могу на один день отодвинуть. Не больше… И мне нужен контакт, как с тобой связываться.

Податься мне было некуда. Ну, в смысле, нужно было пока затаиться и не отсвечивать, а если бы я пришёл в общагу, об этом сразу стало бы известно тем, кому этого не стоило знать вообще. Голоду, например. Меня бы снова попытались взять и план со звонком Сани Храпова накрылся бы медным тазом. Ну, а поскольку ещё далеко не всё было готово в рамках этого самого плана, нужно было ждать.

Неплохо было бы поговорить с Настей, но это пока было совершенно нереально. Поэтому выйдя из «Встречи», я зашёл в телефонную будку и позвонил Радько. Вечерний звонок его растревожил, и он никак не мог сообразить, что делать. Впрочем, задача была действительно непростой.

— Вадим Андреевич, так что? — сказал я в трубку. — Собственно, пристанище мне нужно всего на пару дней.

Я звонил из автомата рядом с кафе и, если бы не выгорело с Радько, пришлось бы просить помощи у Сапфира, а это было бы плохо. По разным причинам.

— Ладно, сейчас будет временное решение, а завтра подумаем вместе, — наконец, выдал он некую мысль. — Давай, подъезжай на тот же угол к моему дому. Я что-нибудь придумаю.

Я подъехал и опять стоял минут десять, прежде чем он вышел, заметив меня из окна своей квартиры.

— Пойдём, это здесь же, где гараж. Вот, прямо в этом доме.

Мы снова прошли через арку, вошли в подъезд и поднялись на третий этаж. Лифта в подъезде не было, хотя его установка явно предусматривалась проектом, но место для него пустовало.

Дверь в квартиру оказалась высокой и двустворчатой, почти как гаражные ворота.

— Дом немецкие военнопленные строили, — пояснил Радько. — Здесь вся улица с тех времён. Проходи.

Он включил свет в прихожей и прикрыл дверь. Обстановка была старой, годов пятидесятых. Большое зеркало в деревянной раме, длинная тумба, светильник, как в метро. Мы прошли в гостиную. Стены были побелены, дощатый пол, крашенный коричневой краской, поскрипывал, всё выглядело довольно просто, а мебель казалась безвозвратно устаревшей, но мне здесь понравилось.

Понравился массивный книжный шкаф, высоченные потолки, большие двери, толстые стены, большие окна — всё давало ощущение основательности и весомости. На стене вместо ковра висели картины, в основном пейзажи. Завешана была вся стена. И в длинном коридоре стена тоже была отдана живописи и, судя по подписи, работам одного автора.

— Тесть художником был, — пояснил Радько. — Это его квартира. У меня сын здесь прописан, но он учится сейчас, не живёт тут пока.

— В Москве учится?

— Чуть дальше, — скромно улыбнулся он, и я не стал выпытывать.

Мы посмотрели спальню и кухню.

— Санузел раздельный, — заметил хозяин, завершая экскурсию. — Вся сантехника новая, унитаз финский, кстати. А это третья комната, но она закрыта, там личные вещи складированы.

— А вы квартиру сдавать планируете?

— Что ты, что ты, — замахал он руками, и тут же добавил. — Простаивает площадь, но сдавать нельзя, незаконно.

— Если решитесь, я с удовольствием сниму, — кивнул я. — Со мной проблем не будет.

Он ничего не ответил, только неопределённо крякнул. Показал мне, где чай, где спички, где постельное бельё и полотенца.

— Вадим Андреевич.

— Да, — кивнул он.

— Я очень рад, что у Якова Михайловича есть такой друг, как вы. И я вам благодарен за помощь. Спасибо.

Я протянул руку, и он вяло её пожал.

— Ну, ладно, я пойду, а ты располагайся. Ты на пару дней, да?

— Да, я на пару дней. Обстоятельства.

— Ну, хорошо-хорошо. Потом поговорим ещё. Счастливо оставаться.

Он ушёл, а я заглянул в шкаф в спальне и достал постельное бельё. Там висели рубашки и костюмы, и явно не тестя. Вероятно, они принадлежали сыну. Там же я нашёл и новые нераспечатанные пакеты с трусами и носками. С Чехословацкими и Югославскими. Уже и стран таких нет… ну, то есть, в будущем, конечно…

Я почистил и постирал одежду, зашил рукав, благо нитки попались на глаза. Потом принял душ и заварил индийский чай из пачки со слоном. У директора торга его не могло не быть. А потом завалился спать. Спал я хорошо и крепко, утром встал поздно, умылся и вышел на улицу.

Спросил у прохожего, где находится ближайший гастроном, дошёл до площади Пушкина и затарился. Купил хлеба, пошехонского сыра, пару плавленных сырков, двести граммов масла и полкило овсяного печенья. Ещё две двухсотграммовые баночки сметаны с крышечками из фольги в жёлтую полоску и три десятка яиц. Пришлось брать целую упаковку.

На глаза попалась синяя пачка замороженных пельменей, взял и её. Был голодным, вот и грёб всё, что на глаза попадалось. Всё, как в детстве, хотя и с местной спецификой. Надо отметить, что снабжение, как тут говорили, в Верхотомске было неплохим. Мне повезло, сегодня завезли буженину, и я купил с разбегу половину килограмма.

В общем, набрал целую кучу еды, которую за два дня было не съесть и потратил на всё про всё около семи рублей. После этого я вернулся домой и устроил пир горой, залакировав всё эклером и найденным в шкафу растворимым кофе из плоской бордово-коричневой баночки с пышнобёдрыми индианками.

Эклер обошёлся в двадцать две копейки и назывался «пирожное заварное». После завтрака я лениво пробежал взглядом по полкам, взял из шкафа Шерлока Холмса и завалился на диван. На работу я не пошёл, чтобы дать лишний день Сапфиру и не разговаривать с Саней Храповым сегодня.

Он, естественно, уже звонил и будет звонить снова. Но ничего, позвонит и завтра. На него, конечно, давит отец, а на того давит Голод, но так уж карта легла. Завтра буду на рабочем месте и всё получится.

Конан Дойл был нужен, чтобы не крутить в голове одни и те же мысли, нервно посматривая на громко тикающие настенные часы. И он своё дело сделал, вместе с часами. Они ввели меня в транс, и я проспал до обеда. День был чистым кайфом. Чисто курорт. Никуда не надо было идти, звонить и что-то решать. Ешь да спи.

Хорошее всегда заканчивается слишком быстро, поэтому утром во вторник я подъехал к проходной на тачке. Показал пропуск на входе и направился к себе, но меня окликнули.

— Александр Петрович!

Я обернулся на знакомый голос и улыбнулся. Через толпу ко мне пробиралась Настя.

— Я уже думала что-то случилось.

Она робко смотрела снизу вверх, будто не зная, чего ждать, но в голосе звучала радость.

— Настя, привет! — я улыбнулся. — Слушай, неудобно получилось. Дела возникли. Неотложные и очень важные. У меня даже возможности предупредить не было.

— Это ничего, — тоже улыбнулась она и кивнула. — Главное, что всё благополучно.

По щекам её разлился румянец.

— Да-а-а, Настя… Умеешь ты удивлять.

— Вы меня простите, я… я же не такая совсем… — засмущалась она.

— Да нет, — усмехнулся я. — Такая. Именно такая. Теперь-то я знаю, какая.

— Ой, ну, перестаньте, — замахала она руками, маскируя неловкость. — Это всё из-за Кирилловны. Я ей выговор сделаю.

— Из-за Кирилловны, ага, — засмеялся я.

— Я все ваши вещи собрала, — неловко сменила она тему, — и в вашу комнату в общежитии занесла, так что не беспокойтесь. Я ведь подумала, вы в командировку опять уехали, но в отделе мне сказали, что вы на больничном ещё. Зинаида ваша Фёдоровна тоже волновалась. Но это ничего, не беспокойтесь, главное, всё хорошо. Благополучно… Ну, ладно… Я пошла тогда. Если что…

Она кокетливо улыбнулась и пожала плечами.

— Так-то я всегда рада… Ну…

— Насть, — улыбнулся я. — Я, если что, тоже всегда рад. Здорово было. Ты огонь просто.

Она расплылась в улыбке и довольно кивнула:

— Ну… всё тогда… Кирилловна прощена…

— Можно ей и премию дать…

— Жаров! — рявкнули мне в ухо. — Это что такое! Немедленно ко мне в кабинет!

Прямо за мной стояла Ткачиха. Она метала громы и молнии, похлеще Зевса.

— И вам, — кивнул я, — Зинаида Михайловна. Доброе утро.

— У тебя это утро будет гадким! Быстро, в кабинет!

— Это как понимать⁈ — зло прорычала Ткачиха, когда мы вошли в её палаты каменные.

А ткачиха с поварихой, с сватьей бабой Бабарихой…

— Не кричите, пожалуйста, а то я начну гадить, где попало, — смиренно сказал я. — У меня ведь травма головы, и я всё ещё нахожусь на больничном.

Зинаида Михайловна взорвалась.

— А чё с рожей? — кричала она. — Кто тебе расцарапал? Больной нашёлся! По турбазам тереться он здоровый, а как работать, больной!

— Мне доктор рекомендовал больше на свежем воздухе находиться. А в городе смог, копоть, загазованность, сами знаете. Вот родной профком обо мне и позаботился. А непосредственный начальник, наоборот, хочет лишить здоровья. Нужно обсудить это на ближайшем заседании профсоюзного комитета.

— Доктор рекомендовал⁈ На бл*дки⁈ С двадцатью бабами⁈ Думаешь, я не знаю, как ты там самогон жрал да по баням шастал⁈

— Это оскорбительно, Зинаида Михайловна. А распространение гнусных слухов вас не красит!

— Сопляк! Я тебе велела прийти ко мне в субботу⁈ А ты куда попёрся⁈ Сладкого захотелось⁈ Симулянт! Я тебе такую характеристику дам! Я тебе таких выговоров насую! Ты всю жизнь эту баню поминать будешь!

— Зинаида Михайловна, перестаньте, — сказал я спокойно. — Я же в суд подам и выиграю. У меня все документы и консилиум врачей, а у вас домыслы, сплетни и явный харрасмент.

— Кто?

— Харрасмент. Термин такой юридический. И потом, разве я вам слесарь, чтобы замки менять? Пригласили бы по-человечески, всё бы иначе было. Вот вы на меня накричали, и у меня голова разболелась. Чувствую, не выпишут завтра.

— Да я тебе эту голову, — чуть сбавила она обороты, — вообще откручу! И скажу, так и было! Ясно? Всё, скройся с глаз! С самого утра день испортил! Иди, работай.

Я молча вышел и направился к себе.

— О! — замотала головой кучерявая соседка. — Вот это было выступление! Задал ты жару, Жаров!

— Это Жарову задали жара, — захихикал Вотруба.

Весь коллектив смотрел на меня с нескрываемым интересом.

— Ну, даёт студент!

Раздался телефонный звонок и все, как по сигналу вернулись к своим делам. Вотруба привычно снял трубку:

— Отдел снабжения. Да. Жаров? А, понятно. Да, Жаров здесь. Передаю.

Я взял протянутую трубку.

— Весь день тебе звонил вчера, — сказал коллега.

— Жаров, — представился я, хотя не сомневался, что это Саня Храпов.

— Привет, это я, Храпов.

— А-а-а… — протянул я удивлённо. — Привет… Я уж думал, ты не позвонишь.

Я не сомневался, что наш разговор прослушивают, поэтому действовал по обговорённой заранее схеме.

— Ну, почему… Я же обещал… Я вообще-то вчера весь день тебе звонил.

— Да, как-то ты неуверенно говорил в прошлый раз. Думал просто, чтобы я отстал. Кстати, как самочувствие-то?

Я взял аппарат со стола Вотрубы и перетащил к себе. Шнур позволял, и так делали многие.

— Да, нормально, — торопливо ответил он. — Хорошо. Ничего страшного. Меня выписали уже. Два дня как.

— А-а-а… Отлично… Батя больше не зверел?

— Нет… — ответил он после паузы. — Нормально. Только… Слушай, я сейчас не могу долго говорить, ну… понимаешь, он следит за мной почти всё время… Не доверяет… Но то, что ты просил, я смогу устроить через доверенного человека.

— Правда? Красавчик! Ну, вот, а говорил, что не сможешь. Нашёл человечка?

— Давай, слушай, не по телефону… При встрече.

— Ну, хорошо, не вопрос. Но он там будет или нет?

— Будет-будет… Только смотри, я поеду на процедуры и потом смогу отлучиться. Времени немного, понимаешь?

— Да…

— Сможешь подъехать?

— Сегодня? Ну, да, постараюсь. Во сколько? Это ж мне надо заехать ещё будет, забрать…

— Да, да… После трёх сможешь?

— Смогу, — ответил я чуть помолчав, типа думал.

— Тогда смотри, за облбольницей, чуть подальше по Октябрьскому находится издательство областное.

— Так.

— Вот, сразу за ним если повернуть налево, если от центра идти, и пройти минут десять ещё, в частном секторе увидишь шашлычную. Там меня знают, в общем… найдём уголок укромный. Короче, приходи, у меня полчасика будет.

— Понял. Значит в три?

Последовала небольшая пауза, а потом он подтвердил:

— Давай, в три десять.

— Договорились, Сань, буду. Шашлык-то там съедобный?

— Нормальный.

— Ну, значит, и пообедаем заодно, да?

— Угу.

— Ну, всё тогда. До встречи. И, слушай… Твоя доля… я тебе говорил уже, не в накладе будешь.

— Ладно-ладно, — сказал он и голос его прозвучал напряжённо, и, практически мгновенно раздались гудки.

Я нажал на рычаг и покрутил диск, набирая номер, прижал трубку к уху.

— Майор Закирова, — раздался недовольный голос.

— Ирина Артуровна, это Жаров.

— Слушаю.

Я назвал время и место.

— Ясно, — сказала она и замолчала.

— У вас там всё в силе?

— В силе, в силе, не дрейфь.

— Учтите, пожалуйста, такой вариант, что меня могут перевезти в другое место.

— Зачем?

— Зачем? Ну, чтобы подстраховаться на случай, если я вам сообщу адрес, например. Так что нужно иметь возможность проследить.

— Понятно. Ещё есть, что сказать?

— Это всё.

— Хорошо.Увидимся в половине четвёртого. Примерно.

— В половине четвёртого, хорошо. Это шашлычная.

— Да, — недовольно ответила она. — Я поняла.

От этого разговора у меня осталось лёгкое чувство неудовлетворённости. Мягко говоря. Но менять план было поздно. Я позвонил по номеру, оставленному Сапфиром и договрился, куда зайду за «артефактами».

Вроде всё складывалось, но было неприятное чувство. Оно сосало под ложечкой, скребло в груди и комариком звенело в ушах. Всё это мне не нравилось, но делать-то было нечего. Обратная дорога не просматривалась. Нужно было либо разрубить узел, либо… Либо пропасть, сгинуть в пучине истории, так сказать…

Уйдя вместе с коллегами на обеденный перерыв, я в отдел не вернулся. Покрутился поторчал немного на улице, проверяя, нет ли хвоста. По идее следить за мной были не должны, чтобы не спугнуть. И так всё было на мази, как говорится. Я сам, вприпрыжку и со счастливой улыбкой мчался в пасть к волку, зачем же было всё портить.

Я побродил немного, по городу, стараясь унять тревогу, пообедал в молочной кухне, забрал сумку по указанному адресу и к назначенному времени прибыл к месту встречи. Сердце, конечно, стучало сильнее обычного, но чрезмерного волнения не было.

Я прошёл довольно далеко от дороги по пустырю. Так что место было хорошее, подходящее для тёмных делишек. Думаю, контингент здесь собирался соответственный. Шашлычная представляла собой покосившийся павильон с зарешеченными окнами. То есть прыгнуть в окно, в случае чего, не получилось бы.

Вокруг здания был довольно обширный пустырь, поросший по периметру густым кустарником, за которым виднелись крыши частных домиков. Ну… вот так, значит. У входа стоял каблучок морковного цвета, а чуть подальше — защитная буханки. Машины горгаза поблизости не было. Может, стояла с задней стороны здания. Я туда не пошёл.

Я потянул обшарпанную дверь с тугой пружиной и она громко заскрипела. Внутри оказался стеклянный прилавок, как в гастрономе, но совершенно пустой. Сверху была установлена касса, а рядом с ней стояла баба с растрёпанной ярко-каштановой халой. Лицо было несвежим и кричащие бирюзовые тени, густо наложенные вокруг глаз, не могли спрятать чёрный фингал. Халат был тоже чёрным, а взгляд безразличными.

Она молча смотрела на меня и ничего не говорила. Я остановился посреди зала и осмотрелся. С краю у входа сидели трое чуваков и жевали шашлык. Тот жевался хреново и было хорошо видно работу желваков на их челюстях. С другой стороны зала сидели ещё двое точно таких же парняги и пили бутылочное пиво.

— Мне Саня нужен, — кивнул я «барменше».

Она ничего не ответила и тоже кивнула, показав дверь в дальнем углу зала.

— Он там что ли? — уточнил я.

— Там, — сипло ответила она и отвернулась.

Я прошёл к двери. Пол нещадно заскрипел, и все посетители обернулись в мою сторону. Чувство было такое, будто я оказался в доме у людоедов, и они примерялись, как лучше меня приготовить — на гриле или в жаровне…

Я толкнул дверь и вошёл в небольшое помещение. В нём были высокие столики, составленные у стены, а по центру стояло несколько дешёвых облезлых стульев с фанерными седушками и спинками. У стены, ближе ко входу, стоял квадратный столик, как в кафе. На одном из стульев сидел Саня Храпов. Он угрюмо смотрел в пол.

Когда я вошёл, он поднял голову и кивнул:

— Привет.

— Здорово, Саня, — чуть перебарщивая с бодрой радостью, воскликнул я. — Как делишки? Ты чё грустный?

Сзади раздались неторопливые шаги и мне ответил немолодой голос:

— А чему радоваться, Жар?

Я резко обернулся и увидел Голода. Тут же вбежали посетители заведения, взяли меня под руки, усадили на стул и привязали.

— Чему радоваться, — повторил Голод, — если людям верить нельзя? Как жить в этом мире.

Саня Храпов молча поднялся и вышел. Он шёл с понуро опущенными плечами и даже не оглянулся в мою сторону. Он вышел, а вместо него вошёл его родитель, похожий на бульдога Храп.

Голод кивнул и один из чуваков взял мою сумку и высыпал на стол.

— Это что? — спросил у меня Голод.

Я не ответил и плотно сжал челюсти.

— Хвост, давай-ка за пацанов наших щёлкни его по носу.

Ко мне подошёл крепкий коренастый пацанчик и с разворота зарядил по зубам. Из глаз брызнули искры, я упал вместе со стулом и больно ударился об пол затылком.

Меня подняли и посадили на место. Рот наполнился кровью, но зубы, кажется, все были на месте. Я сплюнул на пол.

— Ну что, мальчонка, вляпался ты, — сочувственно сказал Голод. — Больше тебе уже никто не поможет. Так что придётся тебе всё рассказать. И про московские башли и про местные шашни. Храп, пацанчик-то непростой, да?

Он подошёл к столу и взял в руки брошь.

— Видал? Цацки-то непростые, а? И ствол тут. Ментовский. Ментовский ствол?

В комнату вошёл Зубатый.

— Зуб, гляди, ваше добро?

— Так это ты милиционера грохнул? — подмигнул мне Зуб. — Да, попал ты парнишка.

— Какой тебе парнишка! — ощерился Храп. — Ты кто такой, фраер?

— Московский ухарь.

— Ладно, — нахмурился Голод. — Щепа, собери эту мишуру. С ней потом разберёмся. И давайте, постойте снаружи ребята, мы тут сами потолкуем.

Все, кроме Голода, Храпа и Зубатого вышли. Ирина Артуровна не появлялась. Не гремели лопасти вертолётов, не спускались по верёвкам спецназовцы и не забрасывали помещение дымовыми шашками.

— Давай, Зуб, — кивнул атаман. — Покажи, на что способен. Храп, ты слыхал, что он мясником на рынке работал? Сейчас вырезку для Ксюхи напластает. Шашлычок будет, язык проглотишь.

Он засмеялся, а Зубатый снял куртку и начал закатывать рукава свитера.

— Ну что, фраерок, если не хочешь стать шашлыком, давай, колись. Рассказывай, где бабки. А то я лично твоё сердце сожру. Без соли и перца.

Зубатый наклонился надо мной и с силой рванул за ворот пальто. Послышался треск и полетели пуговицы. Твою мать! Придётся новое покупать…

— Эх день-день-деньжата, деньги, денежки, — пропел Голод . — Слаще пряничка, милее девушки…

Зуб достал узкий изогнутый нож и вставил мне между шеей и воротом, а потом надавил, рванул и легко прорезал ткань.

— Нихера какой острый, — удивился Храп.

— Так что, поговорим? — спросил Голод.

Ну, Ирина, сука, Артуровна! Ты где там валандаешься⁈ Я сидел на стуле, связанный, с разбитой рожей, в разрезанной до пупа рубахе, а эта манда никуда не торопилась!

— Надо сначала что-нибудь отрезать, — усмехнулся мент, — тогда и разговор лучше пойдёт.

И я уже не был уверен, приедет ли она вообще! Вдруг… показалось или нет? Вроде хлопнула дверь машины. Да, точно! Я услышал звук мотора и в тот же миг из зала раздался шум. Захлопала дверь, затопали ноги и зычно заревела женщина. Ай, да Ирина, ай, да Артуровна!

— Это что там? — нахмурился Голод. — Чё за кипишь, Храп?

Храп не ответил, дверь распахнулась и на пороге появилась женщина. Её толкнули и она с разворота залепила обидчику по роже.

— Жаров! — закричала она. — Ты почему не на работе⁈

Она вдруг осеклась и замолчала.

— Да… дела были. Скоро вернусь, Зинаида Михайловна…

Ирины на горизонте не было и, похоже, выбираться нужно было самостоятельно…

19. ЮДМ

— Это ещё кто? — удивлённо спросил Голод, глядя на Ткачиху. — Мамаша, тебе чего?

— Она за Жаром припёрлась, — ответил один из бандосов. — Знала, что он здесь.

— Да ты чё? Мамка, ты кто такая?

Поняв, что всё здесь слишком уж не похоже на водевиль и оперетку, Зинаида вдруг испугалась. Она начала пятиться и ошеломлённо крутить головой, пытаясь сориентироваться и нащупать пути к отступлению.

— Чё молчишь? — прикрикнул на неё Храп.

Она остановилась и вытянулась в струнку.

— Отвечай, когда серьёзные люди спрашивают.

— Я его начальница… — пролепетала она.

— Не понял, — насупился Голод и несколько раз перевёл пытливый взгляд с меня на Ткачиху. — А как ты здесь-то оказалась, начальница? Как узнала, где его искать?

— Начальник, — загомонили сзади, — ты чё, в натуре, мокруху шьёшь!

— А ну, замолкли! — прикрикнул Голод.

— Мне Андрей Кошкин сказал… — пролепетала Зинаида.

— А это что за кент такой, Андрей твой Кошкин?

— Сотрудник…

При слове «сотрудник» урки замолчали и переглянулись.

— Какой сотрудник? — прищурился Голод.

— Наш, из отдела…

— Ментовская сука! — донеслось сзади.

— Мой подчинённый, — растеряно пояснила Ткачиха. — На фабрике… Он услышал, как Александр Петрович по телефону объяснял, как добраться…

— Сука, я тебе щас башку откушу, — взорвался пахан. — Кто такой Александр Петрович?

Зина побелела и показала на меня пальцем:

— Так вот… он…

— Тьфу!

Если бы в главной роли был не я, можно было бы даже посмеяться, настолько ситуация казалась нелепой.

— Петрович, сска, ты кому адресок сообщил? — уставился на меня Голод. — Ну-ка, Зуб, отрежь ему чё-нибудь.

— Так я же с Саней разговаривал! — с выражением праведного гнева воскликнул я. — Он мне на работу звонил. В общаге-то телефона нет.

— А ты в общаге и не ночевал вчера, — подмигнул Зуб. — И на турбазе не ночевал. Где пропадал?

— У бабы… — пожал я плечами, а Ткачиха сжала зубы.

— На больничном он, бл*дь! — процедила она. — Скотина!

Урки заржали.

— Ох, мать, — усмехнулся Голод. — Обманулась ты в пацанчике. Поверила ему, да? А он тот ещё аферюга. Всем головы запудрил, мозги заплёл. Но ничего, мы всю правду-то у него вытянем. Отомстим за честь твою девичью.

Все снова загоготали. Только Храп оставался серьёзным.

— Фуфло, — уверенно сказал он, когда смех стих. — Я разговор слушал. Он за мальцом моим не повторял.

— Не повторял, — среагировал я. — Но Кошкин, сука мусорская, параллельный телефон слушал.

— Какой ещё параллельный телефон? — чистосердечно удивилась Зина.

Ой, дура… Я вздохнул.

— Красный такой, производства фирмы ВЭФ.

— Давай-ка, Жар, поподробнее. Кому ты наплёл, что сюда едешь? Объясняй, а то Зуб тебе звёздочки по всей роже нарисует. Так что ты уж шепни мне, как там было у тебя.

— Валить надо, — сказал Зуб. — По-любому, даже если Жаров не стукнул ментам, Кошкин знает, куда эта лярва поехала. А если он ещё кому трепанул…

Мне при таком раскладе лучше было, чтобы мы поехали в другое место. В суете можно было попробовать прорваться. Но, блин, прорываться с Зиной, которая вообще не ориентируется, что к чему, было бесперспективно. Мягко говоря. И бросить нельзя было.

Подстава, короче… Я едва заметно подвигал задом. Стул подо мной зашатался. Тонкие металлические трубки были изначально хлипкими, а тут ещё и бессчётное количество задниц, сидевших на этом стуле до меня, расшатали его конструкцию весьма основательно.

— Так чё там, фраерок? — не отцеплялся от меня Храп. — С кем ты тёр, кому нашептывал, куда пойдёшь? Ты легаш, в натуре!

— С сынком твоим говорил, больше ни с кем. Подставил он меня конкретно. Походу яблочко от яблоньки не далеко падает. Чё ж вы своих-то пацанов кидаете? Как мусора, мля, последние! Храп, говорили, человек, а ты походу… дерьма кусок.

Последние два слова я намеренно произнёс очень тихо и практически не шевеля губами, так что разобрать, что я там брякнул, было невозможно, тем более что галдели все. Обсуждали белую от ужаса Зину, глумились, зная, что ничего хорошего её не ждёт.

— Чё ты там прошлёпал, фраерок? — презрительно скорчился Храп и наклонился ко мне, подставляя ухо. — Ну-ка, повтори…

Ну, я и повторил. Всёк ему от всей души. Размахнулся и как звезданул лбом в висок. Не знаю у кого там что затрещало, но, как говорится, если бы были мозги, случился бы сотряс. Храп отлетел, как кегля в боулинге и внёс сумятицу в ряды других кегель, толпящихся сзади.

Зина истошно закричала, а я наклонился вперёд, сместил центр тяжести и, вскочив на ноги, резко крутанул корпус, орудуя привязанным стулом, как тараном. Херак! Я шарахнул по не успевшему толком среагировать Зубатому и сбил его с ног. Но и сам не удержался и грохнулся на спину, снова усаживаясь на стул. Бляха-муха!

Но зато стул подо мной едва выстоял, заходив ходуном, и чуть не сложился, как карточный домик. И значит сейчас я с ним разделаюсь. Осталось ещё только один разик долбануть! Но в этот момент надо мной навис Зубатый и… неожиданно началась заваруха. И теперь уже настоящая заваруха. Снова раздался топот, но в этот раз он поддерживался воем сирен и криками ментов.

Быстро, чётко, технично. Наконец-то. Они влетели в помещение и всё увидели в наилучшем виде. На окнах — решётки, я привязан к стулу, рубаха располосована, рожа в крови. Похищение и истязание. Тут же и награбленное — ценности и оружие. Немая сцена, сила искусства! В натуре, как говорится. Николай Васильевич Гоголь мной бы гордился. Да и Илья Ефимович Репин со своей никогда не существовавшей, но широко известной картиной «Приплыли».

Никакого СОБРа, никакого ОМОНа. Обычные милиционеры в серых кителях и фуражечках. Но с калашами. По-домашнему, без излишних сценических эффектов. Эффектов и без них было достаточно.

Среди прочих, вошла и Ирина Артуровна. Как Шемахинская царица, в ладном мундире, с непокрытой головой, на шпильках, твою мать. Точёная. И кручёная. Плотоядно улыбнулась, рассмотрев меня во всей красоте. Кровь, страдания, геройство. Кажется, она была удовлетворена увиденным.

— Вещественные доказательства аккуратно собираем! Евсеев! Освободи заложника! Павел Трофимыч! Где Трофимыч?

— Здесь-здесь, иду!

— Осмотрите заложника, пожалуйста.

— Да-да, сию минуту.

— А это у нас кто?

— Ткачук Зинаида Михайловна, — усмехнулся я. — Добровольный помощник следствия. Примчалась исключительно по зову сердца. Да, Зинаида Михайловна?

— Так, Калинин, займись-ка этой гражданочкой. Жаров, ну, я смотрю задал ты здесь жару, да?

— Зачётный каламбурчик, Ирина…

Она удивлённо подняла брови, уставившись на меня, и я добавил:

— Артуровна.

Она хмыкнула и повернулась к уркам.

— Ну, что, Голод, я предупреждала, что возьму тебя за яйца? Чё молчишь? Взяла.

Он, отвернулся и смотрел в сторону окна.

— Взяла, и теперь ты в моей власти. Захочу, сожму кулак и сделаю из них гоголь-моголь. Захочу, оборву, нахер. А захочу, в тисках зажму. Как тебе такая перспектива? Я обещала, что посажу тебя так, что уже не выйдешь? Я свои обещания исполняю обычно.

— Товарищ майор, — подскочил к Ирине зелёный лейтёха. — За павильоном было, в машине Храпова.

Он протянул увесистый бумажный пакет. Она заглянула, хмыкнула и повернулась к человеку-бульдогу.

— Ну что, Храп, арсенал с собой возишь? Пистолет, холодное оружие, ты будто явку хотел оформить, да?

Храп молчал, сказать было нечего. Это добро из его дома отца в машину полложил Саня. Неоднозначный, конечно, поступок, ну а чего ты хотел? Если ты был не отцом, а мудаком, то стоит ли удивляться, когда ловишь ответку?

Впрочем, Храп и не выглядел удивленным. Скорее, отстранённым.

— Надо же, — удивилась Ирина, когда мы с Ткачихой уезжали из городского управления, — поехать хрен знает куда, чтобы вернуть сотрудника на рабочее место. Я с таким ещё не сталкивалась.

Нас допросили по нескольку раз, попросили ткнуть пальцем в каждого из злодеев и подписать кучу протоколов. По согласованной легенде, Голод с подельниками захватил меня в заложники, чтобы заставить использовать связи в бухгалтерии и организовать ограбление заводской кассы в ночь перед выплатой зарплаты.

Довольно нелепо, но, поскольку целью было не раскрытие преступления, а выполнение показателей по борьбе с преступностью и реальное устранение группы Голода, то решено было в этом не копаться. Была написана не слишком правдоподобная история, которая всех устроила — начальство, оперативников, прокуратуру. А Голода с подельниками не спрашивали.

Я свои задачи тоже решил. Теперь меня никто не должен был дёргать по поводу Кофмановских денег. Или почти никто. В общем, всем было хорошо и каждый получил свои ништяки, но был в этой истории один довольно странный момент.

Когда всех задержали, посчитали и идентифицировали, Зубатого на месте злодеяния не оказалось. Его нигде не оказалось, будто и не было никакого Зубатого. Разумеется, исчезнуть он не мог и запрос пошёл в Москву, по месту предполагаемой службы. Но как он мог выбраться из этого замеса, для меня осталось полной загадкой.

Ну и, помимо чисто познавательного аспекта, существовали ещё соображения банальной безопасности. Вся эта чехарда с урками началась исключительно из-за него и его тяги к чужим деньгам. А это значило, что если он такой настойчивый и упорный, то будет искать возможности снова выйти на след денег.

— Так наша задача не просто руководить, — с достоинством ответила Ирине Зинаида, — но и воспитывать молодёжь, быть, если так можно выразиться, путеводной звездой.

Эпическая сила! Не надо нам таких звёзд!

— Ты помнишь, плыли в вышине и вдруг погасли две звезды? — с издёвкой спросила майорша. — Вы, гражданка Ткачук, теперь поняли, какой ценный сотрудник оказался под вашим началом? Это ведь и наш сотрудник, имейте в виду и никогда не забывайте об этом. И тогда всё у вас будет хорошо.

Это была чушь, сказанная для поддержания моего авторитета. Ирина бросила на меня быстрый взгляд и совершенно неожиданно я заметил в нём смешинки. Интересная она мадам…

— Да, да, — согласилась Ткачиха. — Мы сегодня же все условия создадим. И курорты, и профилактории. Всё для героев.

— Только смотрите, не переусердствуйте, не создайте трутня в своём коллективе, — съехидничала майорша.

— Нет, конечно, — замотала головой Зина. — Мы ведь его в ДНД определили. Всё, как вы и… сказали. Польза будет бесспорной. И используем по назначению, опять же…

— ДНД — это отлично, — согласилась Ирина.

— ДНД — это зашибись, — скептически подтвердил и я.

Милицейский бобик повёз нас с Зинаидой по домам.

— А что это за адрес? — напряжённо уточнила моя начальница, когда я назвал улицу, где находилась квартира с картинами.

— Да, знакомые попросили присмотреть за квартирой, пока находятся в отъезде. Так что я сейчас наслаждаюсь собственной ванной и туалетом.

— Понятно, — с недоверием ответила она. — В любом случае, хочу поблагодарить тебя за то, как самоотверженно ты меня защищал. Я-то чуть весь план тебе не сорвала со своей трудовой дисциплиной. Но мне очень приятно… да что там приятно, просто свербит всё внутри от того, как ты бросился на моё спасение, когда эти мерзавцы пытались меня изнасиловать.

Жаль, не додумались им ещё и это впаять. Я усмехнулся.

— Но замок в двери ждёт, когда ты придёшь. Естественно, когда закроешь больничный.

— А муж что? — пожал я плечами. — Не в состоянии?

— Какой муж? — нахмурилась она.

— Ну, ваш. Супруг законный.

— Да, Жаров, действительно у тебя с головой что-то случилось. У меня никакого мужа отродясь не было.

Капец, что только в голове у людей бывает.

Несколько последующих дней я занимался тем, что почивал на лаврах. Докторша Варя продлила мне больничный, придя в ужас от новых травм на моей голове, теперь уже доподлинных, а не вымышленных.

На работу я не ходил и оставался в чудесной сталинке, принадлежавшей когда-то тестю Вадима Андреевича Радько. Он обещал переговорить с супругой насчёт того, чтобы оставить меня здесь на длительный срок. Сейчас она навещала студента сына, пристроенного, судя по всему, на учёбу куда-то за бугор. Так что до её возвращения я мог оставаться в квартире бесплатно.

В мою пользу сыграло то, что со стороны Ирины и со стороны Кофмана, проинформированного мной, Радько слышал обо мне довольно много хороших слов. В общем я оставался жить там.

Всё выглядело очень неплохо, но было, впрочем, одно дело, которое меня беспокоило. Это Настя. Неопределённость наших отношений и немного странный разговор, произошедший через день после таёжных шалостей, поставил многозначительное многоточие. Мне казалось, она была увлечена мной после того памятного спасения. Я же не питал к ней глубоких чувств, но мне она нравилась и непосредственностью, и открытой чистосердечностью. А ещё фигурой и темпераментом.

Тем не менее, мне вполне хватило бы эпизодических встреч. Время, проведённое с ней наедине, оставило очень приятные и на удивление яркие воспоминания. Но делать отношения более глубокими было… преждевременно, что ли. Но, с другой стороны, она не казалась мне девушкой, которая бы довольствовалась редкими встречами вполне определённой направленности. Стало быть, эту ситуацию следовало как-то разрешить.

Поэтому, когда, заглянув на фабрику, я узнал в профкоме, что Настя была записана на ближайшее добровольное дежурство, а какой-то хитрый гусь внезапно заболел, предложил свою кандидатуру. Патрулировать надо было втроём, и с нами был записан некто Виктор Иваньков, наладчик из пошивочного. Я подумал, что после дежурства приглашу Настю в ресторан, или уведу к себе на хату, а там мы заодно и поговорили бы.

Наладчик оказался тощим и сутулым сорокалетним дядькой. Собеседником он был посредственным, всё больше молчал и крякал, посматривая по сторонам. Исподтишка поглядывал на Настю и тогда начинал крякать ещё громче. В случае схватки с нарушителями общественного порядка он тоже не выглядел многообещающим бойцом. Я бы не удивился, если бы он оказался самым слабым в своём коллективе, отправившем его на эту миссию.

Настя весело щебетала и радовалась надвигающейся весне и моей компании. На наших рукавах красовались красные повязки Добровольной народной дружины с белыми не очень ровными буквами ДНД. Мы слонялись по улицам и никакого ужаса в хулиганов, естественно, не вселяли.

Впрочем, и самих хулиганов тоже нигде не было видно. Повздорили два алкаша, школьники распивали пиво, местный алконавт и сквернослов пан Зюзя некрасиво выступал у овощного магазина. Мелкие инциденты решались на месте и не требовали вызова милиционера. Достаточно было сделать внушение и нарушители практически растворялись в воздухе.

Мы ходили от фабрики до общаги и занимало это неспешным шагом минут пятнадцать в одну сторону.

И вот, во время очередного прохода в сторону общежития, мы услышали женский крик. Громкий, протяжный и отчаянный. Это было уже ближе к одиннадцати, когда наше дежурство подходило к концу.

Мы, как настоящие супергерои сразу рванули туда, где требовалась помощь. Впрочем, нам и делать ничего не пришлось. Потерпевшая сама, всё устроила. Юный хулиган вырвал у неё из рук сумку и дал дёру. Она закричала и рванула за ним, поскольку там были все её деньги до конца месяца и документы.

Начала отставать, но он поскользнулся и упал в лужу, и тут уж она свой шанс не упустила. Подлетела, уселась верхом, вырвала сумку и давай молотить злодея этой самой сумкой. Тут подбежали мы, выслушали эту историю и вызвали милицию. Иванькова послали звонить в телефон-автомат, а сами остались на месте.

Подъехал бобик, весёлые менты выяснили, что случилось и упаковали неудачливого грабителя в задний отсек. Потерпевшую, Настю и меня посадили на заднее сиденье, а наладчика отправили домой, поскольку был уже конец дежурства. Нужно было отметиться в опорном пункте, и менты пообещали нас туда подбросить, но получили сообщение и поехали сначала в городской отдел.

Там они сбросили хулигана и потерпевшую. Старший наряда, или кто он у них, куда-то забурился с дежурным, а водила болтал и покуривал на крылечке.

— Сейчас поедем, — кивал он. — Лейтенант придёт и поедем.

Мы с Настей потусовались на улице, начали замерзать, зашли внутрь, уселись на стулья и ждали.

— Может, пешком дойдём? — предложил я. — А то ребят не дождёмся, похоже.

— Не, я так находилась, не хочу уже, — ответила Настя. — Потом ещё до общаги пилить. Давай подождём ещё чуток.

— Ну, ладно, давай подождём, — кивнул я. — Но если через десять минут ничего не сдвинется, пойдём своим ходом. За это время отдохнём, как раз.

Так и договорились. Но пока шли эти десять минут, на пороге появилась Ирина Артуровна. Она окинула внимательным взглядом Настю, и кивнула мне:

— Жаров, ты чего это здесь ночью делаешь?

Я объяснил.

— Ты прям настоящий ЮДМ. Пока вы тут ждёте, пойдём-ка ко мне на минуточку. Я у тебя спрошу кое-что по нашему делу.

Мы поднялись к ней в кабинет.

— Присядь-ка. По Зубатому у меня вопросик. Присядь. Сейчас, я на минутку только отойду…

— Ирина Артуровна, может завтра? Мне ехать надо.

— Да поедешь-поедешь сейчас, не переживай. Вечно переживаешь из-за мелочей. Сейчас.

Её звонкие каблучки застучали, удаляясь, а я остался в кабинете. Через минуту она не пришла, и через две тоже. Ну, собственно, и хрен с ней. Ждать её тут всю ночь я не собирался. Меня самого ждала Настя, и у меня были планы. Рестораны уже были не актуальны, поскольку было поздно, а вот моя квартира оставалась вполне себе привлекательной и доступной.

Я поднялся со стула, но не вышел из кабинета, а задержался. Мой взгляд упал на бумаги, лежащие на столе у Ирины. Сверху находилась сводка преступлений по РСФСР за последний месяц.

Я взял в руку несколько листов, схваченных канцелярской скрепкой, и начал искать нужную дату. Меня интересовало ограбление инкассаторов, о котором я предупреждал органы. Ещё в том первом письме.

— Так, ты здесь ещё? — бросила Ирина, вернувшись в кабинет. — Эй, ты чего это там взял? Ну-ка положи на место!

Но я не обращал внимания. Палец скользил по списку. Восьмое марта, девятое, десятое, одиннадцатое… А вот и двенадцатое… Двенадцатого марта было совершено несколько тяжких преступлений…

Я перевернул страницу.

— Ты меня слышишь, Жаров? Верни документ на стол!

20. Человек, которого нет

На следующей странице тоже не было двенадцатого числа, но это из-за того, что там вообще был февраль ещё. Странная разбивка по месяцам, если честно. Что за… Я перевернул целую подшивку и… двенадцатое марта нашлось с обратной стороны.

— Разбойное нападение на машину инкассаторов, г. Москва, — прочитал я вслух. — Похищено три миллиона рублей, убито три человека.

Твою мать! Эпическая сила! Какого хрена! Даже ради минимального шанса спасти троих безвинно убитых людей не стоило отмахиваться от моей информации! Ну, как же так, друзья-товарищи? Как же так⁈

— Ты чего творишь? — прищурилась Ирина Артуровна и потянула бумаги у меня из рук. — Наглый ты, Жаров. Не по годам.

На каблуках она была высокой, но, всё равно, смотрела на меня снизу. Тонкая, изящная, дерзкая, опасная, как бритва. Глаза она прищурила, словно всматривалась в глубину моих мыслей. Голос её звучал хрипло и низко. Думаю, в сексе она любила быть главной…

— Не о том ты сейчас подумал, — криво и самодовольно улыбнулась она.

— Посмотрел вот, какие преступления сейчас в моде, — кивнул я.

— Да? — подмигнула она. — А чего тогда с лица спал, будто диагноз прочитал?

— Показалось вам. Устал просто ментовскую службу тянуть. То наживка, то дружинник.

— Запрягся в ярмо, тяни лямку, — кивнула Ирина. — Жизнь несправедлива. Ты должен был знать в свои-то шестнадцать.

Уж что-что, а это я знал очень даже неплохо, собрал богатую коллекцию фактов, проверенных личным опытом. Вот я, например, пахал, ночь не спал, описывал различные преступления и полагал, что это поможет их предотвратить. А тут раз — и ничего. Никого мои данные не спасли и ничего не остановили. Бляха-муха… Хреново, товарищ майор, очень хреново.

— Чего? Загрустил?

— Загрустил, Ириш, загрустил…

Она присвистнула. Подняла удивлённо брови, сложила трубочкой губы и засвистела, да громко так, как Соловей-разбойник.

— Э-э-э…

— Артуровна, — подсказала она.

— Точно, подтвердил я. А то Робертовна крутится в голове, хоть ты тресни.

— Да, молодой наглец, — покивала Ирина.

А я за собой действительно заметил некоторую странность. Когда вспоминал криминальные хроники, по которым писал сценарии, всё было чётко — помнил каждую мелочь, всю последовательность с точностью до секунды. А вот элементарные простые вещи, повторяемые на дню по нескольку раз, вылетали из головы и никак не желали в неё возвращаться.

— Вот что, Жаров Александр. Интересная тут информация пришла на старшего лейтенанта милиции Зубатого Бориса Борисовича. Из самой Москвы пришла, между прочим.

Она насмешливо хмыкнула и подняла палец вверх, подтверждая вышепоставленное положение столицы над всеми нами.

— И что там пришло из Москвы?

— А то, говорят нам наши уважаемые коллеги и товарищи по щиту и мечу, что Зубатый этот не мог тебе ножичком угрожать, одежду твою кромсать и всё прочее тоже.

— И почему же не мог?

— А потому, что находился весь последний месяц на службе. Не-о-трыв-но. Добросовестно выполнял свои должностные инструкции и ни по каким Верхотомскам не ездил.

— И что же это может означать? — нахмурился я.

— Мне вот тоже интересно, — покивала головой Ирина и опершись руками о крышку стола, чуть подтянулась и уместила туда свой упругий зад.

Уселась на стол и ногами поболтала.

— Что смотришь, нравятся?

— Неплохие, — усмехнулся я, имея в виду её ноги.

— Красивые, да.

— Соглашусь.

— Французские, между прочим.

— Серьёзно?

— Привезены из сасмого Парижа.

— Не может быть! — засмеялся я. — Ножки?

— Туфельки, балбес, — хохотнула и она. — Видишь, какая работа тонкая? Ладно, вот тебе мои версии. Первая. У Зубатого есть альтер эго, злой и свирепый брат-близнец, действующий по своему собственному плану. Вторая. Кто-то его очень хорошо прикрывает в Москве. Настолько хорошо, что на официальный запрос присылает информацию, не соответствующую реальному положению вещей. Третья. Не было здесь никакого Зубатого, потому что ты его оговорил и всё выдумал.

— Во как, — удивился я. — Так урки же подтвердили, что был Зуб, а потом исчез.

— А куда исчез? — развела она руками.

— Ну… он же местный, много кого знает. Мог быть знаком с кем-то из ваших людей. Почему нет? Его отпустили ваши люди, вот он и исчез.

— Хм… Ну, даже если и так? Исчез какой-то Зуб. Но не Зубатый.

— Так задержанные же его по фото опознали.

— Опознали, а потом отказались. И что теперь делать? Противогазы на них надевать?

— Ну… Что теперь делать в процессуальном смысле мне, конечно, неизвестно, но зато мы оба точно знаем, что Зубатый был здесь. И урки подтверждали. То есть доказать не можем, но знать-то знаем. Значит, надо копать.

— Нет, — усмехнулась она. — Это значит кое-что другое. Совершенно обратное. Это значит, что копать никто не будет. И твои показания о некоем старшем лейтенанте Зубатом будут игнорироваться. Мало ли что испуганный человек наболтать может? Да и возомнить тоже может, согласен?

— Нет, конечно.

— Ну, не согласен, так не согласен, — пожала она плечами. — Какая разница? Следствие над этой хернёй голову ломать не будет. Нам это вообще не нужно. Плевать нам на этого Зубатого. Но, что, собственно, я хотела тебе сказать? Лично я думаю, что Зубатый действительно был.

— Ну, разумеется, был, — нахмурился я.

— И был он здесь потому, что чего-то хотел от тебя. И совсем не кассу швейной фабрики. И ещё я думаю, он Голода-то подтянул, чтобы тебя придавить. Причём, неофициально, без помощи коллег. А значит, что-то там у вас не особо законное. Но ладно, ты мне помог схватить грозного рецидивиста, так что я в эти дела не полезу. Но тебе следует иметь в виду, Зубатый твой снова придёт. Теперь уже без Голода. Возможно, с кем-то другим. А может, и один. Или даже со мной, понимаешь? Это я к тому, что дальше произойти может всё, что угодно.

Я прикусил губу.

— Ну, а как ты хотел, мой миленький? Взрослая жизнь она такая. Несправедливая.

— Жизнь — боль, — подтвердил я.

— Вот! — кивнула она. — Соображаешь, дружинник. Так что, мы неофициально прекращаем всяческие действия по твоему Зубатому. Вот это я и хотела тебе сообщить. По-дружески предупредить. Он свободен, ему ничего не угрожает, и он это прекрасно понимает. Вот такая диспозиция, милый друг. Теперь можешь идти, ибо твоя сельская труженица уже заждалась.

— Не сельская, а фабричная она, — сказал я, размышляя о Зубатом.

— Ну, извини, красавчик, я в этих рабоче-крестьянских взаимосвязях не сильна. Тут с криминалом бы разобраться. В общем, рада была с тобой сотрудничать. Если бы все граждане были такими же ответственными и бдительными, как ты, в нашей великой и могучей стране не осталось бы ни одного бандита.

— Даже не представляете, насколько вы правы, Ирина Артуровна.

— Ну, бывай. Соскучишься, зови в ресторацию. Тряхнём стариной. Телефончик у тебя мой имеется.

— И у вас мой тоже.

Она улыбнулась, но ничего не сказала. Я пошёл, а она так и оставалась сидеть на своём рабочем столе. Сидела и смотрела мне вслед.

Бобик уехал, а труженица Настя спала, сидя на стуле и слегка приоткрыв рот. Я посидел рядом с ней, полюбовался юной свежей красотой, а потом осторожно потряс за плечо.

— Насть…

— А? — ответила она, не открывая глаз.

— Пошли.

— Закончили?

— Точно.

— Поехали?

— Ага.

Она открыла глаза и потрясла головой:

— Б-р-р…

— Да, можете у нас оставаться, — засмеялся дежурный старлей. — Хмельнов, иди отведи дружинников в камеру.

— Нет, спите сами в своих камерах, — ответила Настя и окончательно проснулась.

— Карета наша уехала на выезд, — сообщил я.

— Эх, как же они так, — покачала головой моя подруга. — Ну, что тут поделать. Пошлите скорее в опорный пункт, а то там ждать не будут, смоются, а потом прогул влупят, будем в штабе доказывать, что мы не верблюды.

Мы попрощались с ментами, весьма недвусмысленно поглядывавшими на Настю. Попутки не ловились, да тут, в принципе и недалеко было. Но, хотя недалеко, никто нас не дождался. Так что отметиться мы не успели.

— Ну всё, Александр Петрович, пропали мы с вами, — вздохнула Настя. — Придётся выкручиваться завтра, а то снова нас на дежурство поставят, да ещё и в стенгазете продёрнут.

— Выкрутимся, Насть, отобьёмся.

— Попробуем… — кивнула она.

Что мне в ней действительно нравилось, так это простота, с которой она вела себя. Никаких намёков на ту нашу ночь любви, никакого жеманства, таинственных недомолвок и загадочных взглядов. То есть она совершенно не собиралась ни во что конвертировать происшедшее событие, выкручивать мне руки, женить на себе и все вот эти штучки, подробно и неоднократно описанные в любовных романах.

— Ну, ладно, вы же теперь центровой, на набережной живёте, — улыбнулась Настя. — Так что нам с вами не по пути. Я пошла. До свидания, Александр Петрович.

— Я тебя приглашаю на ужин, — улыбнулся я. — В царство общепита нас уже сегодня не примут, конечно, поскольку оно светлое, а сейчас уже вон тьма какая. Но дома у меня вполне можно отужинать ничуть не хуже. Более того, скажу тебе, что я уже кое-что приготовил. В смысле, не сварил или пожарил, а припас продукты, которые можно есть прямо из холодильника.

— Серьёзно? — открыла от удивления рот Настя. — Вы правда меня приглашаете? И специально что-то купили?

— Ну… ничего особенного, честно говоря…

Блин, ничего особенно действительно не было. Была чайная колбаса, сыр, копчёная сёмга и мороженые ломтики ананаса. Деньги-то у меня были и деньги немалые, но я за деликатесами не гонялся, да и некогда было со всеми этими делами криминальными.

Впрочем, криминальных дел будет ещё много, судя по тому, что к моей информации в органах отнеслись недостаточно внимательно и не предотвратили того, что случилось двенадцатого числа.

Впрочем, теперь, когда эта драма разыгралась, и стало совершенно очевидно, что мои предсказания, или, лучше сказать, свидетельства вполне заслуживают доверия, к последующим эпизодам отношение будет уже совсем другим.

— Ну, Александр Петрович, — расплылась в улыбке Настя, — вы меня очень сильно удивили. Очень приятно мне сделали. Но нет, конечно же. Завтра на работу рано вставать, да и… вы устали на дежурстве, какие уж тут гости? Здравствуйте, припёрлась такая, развлекайте меня!

Она запнулась…

— Нет, я так не могу. Это что же на шею сесть и ноги свесить что ли?

— Ну, ладно, какие тебе «ноги свесить»! Пойдём. Нам после дружины отгул положен.

— Ха, — кивнула она. — Вы сначала докажите, что были на этой самой дружине. Почему тогда после дежурства в опорный пункт не явились? Да и, отгулы же не так берутся, что сходил на дежурство и можешь теперь на работу не ходить. Это же заранее день надо выбирать, чтобы начальство согласилось. Заявление, подпись, всё по форме. Прошу предоставить один день отгулов с зачётом добровольной народной дружины и всё вот в таком духе.Так что вы идите себе спокойно, покушайте и спать ложитесь, а я в общагу пойду. Да вы не беспокойтесь, я сама добегу. Тут идти-то всего ничего.

Было видно, что она побаивается, но виду старается не подавать.

— Отказываешься, значит, разделить мой скромный ужин?

— На ночь ужинать вредно, — засмеялась она. — Побегу я.

— Точно?

— Да говорю же, не беспокойтесь, я добегу. Тут идти-то не больше пятнадцати минуток. Добегу, не думайте…

— Нет, я спрашиваю, точно ты не хочешь ко мне пойти?

— Потом, в другой раз, — замотала она головой. — У Бога дней много. Не хочу вас обременять. Опять же Ленка, соседка моя волноваться будет, куда я делась.

— Ну, ладно, пошли тогда, — покачал я головой, — в общагу.

— Зачем? Вы из-за меня что ли? Не надо!

— Не морочь голову, Настя. На тебя уже нападали. Ещё хочешь?

В общем я пошёл её провожать, отпускать одну точно не собирался. Ну, а когда, мы дошли до общаги, мне уже было лениво шпарить на Набержную, так что я решил остаться.

— Ну вот, — кивнула она и разулыбалась. — Спокойной ночи, Александр Петрович. Спасибо за компанию. Если честно, хорошо что вы проводили, а то бы я побаивалась. Благодарю вас, в общем. А в гости я к вам приду, конечно.

Она кивнула и мне показалось, что по щекам её пробежал румянец. Впрочем, утверждать бы не стал. Девушка она была необычная. Прямая и не особо стеснительная, как мне казалось. В общем, мы простились, даже не чмокнув друг друга в щёчку и, если честно, я ситуация вместо того, чтобы каким-то образом разрешиться, стала ещё более запутанной.

Ключ от комнаты лежал в кармане, и я пошёл к себе в комнату. Вставил в скважину, повернул толкнул дверь, сделал шаг внутрь и тут же остановился. Я сразу почувствовал, что что-то не так. Никакого топота не было, но кто-то точно сделал несколько быстрых шагов, будто Зубатый метнулся и спрятался за шкафом, например или… что-то в этом духе…

В общем, я сразу почувствовал напряжение. В воздухе явно веяло тревогой и угрозой. Я готов был поклясться, что из-под двери только что пробивался лучик света, но, когда я вошёл, в комнате уже было темно. Я прислушался. Здесь явно что-то происходило. Я не слышал, а буквально ощущал кожей какое-то движение.

Стоять в дверях было очень плохой идеей, поэтому я неслышно сделал шаг в сторону и в этот же миг что-то грохнуло об пол в нескольких метрах от меня. Нихрена не было видно, и глаза никак не привыкали к темноте. Послышался шорох, довольно громкий, настоящая возня. Нужно было понять, что происходит, быстро сориентироваться. Может тут уже душат Давида.

Я решил сделать крутой финт. Быстро отступив назад, прижался к стене, нащупал выключатель, резко включил свет, буквально на долю секунды, и тут же выключил, а сам отскочил в сторону, чтобы не превратиться в мишень.

Бац! Буквально одна секунда на всё, про всё, даже меньше. Щёлк, щёлк и прыжок в сторону. Как разряд молнии, как, бляха-муха, человек-паук или Иван-дурак. В принципе, последнее было ближе всего к истине.

Мой внезапный манёвр, световой удар, и рукотворная вспышка молнии вызвали громкий вскрик, полный… обиды и досады. Свет зажёгся лишь на долю секунды, но мне хватило этого, чтобы оценить всю картину. И вместо того, чтобы броситься на врага, воспользовавшись его растерянностью, я замер и… засмеялся. Сначала засмеялся, а потом заржал, как сумасшедший.

— Дурак ты боцман, и шутки у тебя дурацкие! — с сочным акцентом выдал Давид, а я ржал и ржал.

Совсем я со своими специфическими приключениями подвинулся на бандитах и засадах. Ну и глупость же в голову лезет, а простые житейские объяснения даже и не приходят на ум. Зубатого здесь не было… Но зато за долю секунды, пока горела лампа, я увидел девушку в трусах и криво натянутом свитере, судорожно пытающуюся попасть ногой в юбку. Глаза у неё были огромными и полными ужаса. Наверное, как и у меня самого.

А Давид замер в полуприседе, с расставленными в стороны руками. Охотник, блин! Ку, твою мать! Чатлане, бляха! Да, давненько я так не ржал. Уже и девушка давно убежала и свет горел, освещая нашу аскетичную обитель, а я всё не мог успокоиться.

— Нет, кто так делает, брат! — сокрушённо качал головой Давид. — Знаешь, сколько я её уламывал? А ты пришёл, зелёный берет, блин, шпион мировой буржуазии! Что за шутки, Саня? Всё-таки, голову беречь надо. Нормальный же мужик был, пока головой не *бнулся. Ты же здесь не живёшь больше. Зачем без стука врываешься?

— Как это не живу? — вытирая слёзы воскликнул я. — Я здесь прописан!

— Прописан он! — продолжал сердиться мой сосед. — Почему не ночуешь, раз прописан? Ты заешь, что это нарушение? За это вообще из общаги выкинуть могут. Ты знаешь правила?

— Ну, ладно, Давид, прости, надо было постучать, конечно. Больше не буду так делать.

— «Не буду!» — передразнил меня он. — А если бы я с девушкой тут был?

— Так это ещё и не девушка была?

— Ну тебя, Саша. Не ожидал, честное слово! Пойдёшь за это завтра детский сад охранять, понял?

— Давид. Надо же закрываться, а не ждать, пока каждый встречный-поперечный к тебе вломится.

— Всё, лучше не говори ничего больше…

Слово я привык держать, ну, и, опять же, всё что ни делается — к лучшему. Поэтому следующим вечером Давид повёл меня в детскй сад. Отдал мне связку ключей, показал топчан, служащий кроватью и провёл по территории, знакомя с маршрутом обхода, который нужно осуществлять каждые полчаса.

— Можешь не ходить, никто не проверит. Ну, всё, будь здоров и не кашляй. И смотри, раньше времени не приходи, не впущу.

Спать ещё не хотелось, времени было немного, поэтому, когда Давид ушёл, я решил получше познакомиться с тем, что охраняю — изучить расположение помещений, где что находится, где какие входы и выходы. Собственно, всё и так было более-менее ясно, но я подошёл к делу ответственно и проконтролировал все закоулки, совершенно не предполагая, что за находка меня ждёт и даже не догадываясь, сколько ночей я проведу в этом дошкольном образовательном учреждении.

Последним в моём маршрутном листе был кабинет заведующей. Я открыл дверь и понял, здесь всё было устроено специально для меня. В кабинете было всё, что могло бы мне пригодиться. Здесь стояла большая электрическая машинка. Пишущая. Накрытая чехлом. Руки зачесались, и я подошёл к столу. Нужно было срочно её проверить.

21. Дела и делишки

Хо-хо! Машинка задрожала, загудела и… бабах! Бах, трах, тарарах! В тишине звук получался впечатляющим. Огонь, батарея! Пали! Но это только поначалу. Потом станет лучше, перестану замечать, погрузившись в что-то похожее на транс.

Я заправил бумагу. Светомаскировочных штор, как у Штирлица у меня не было, но, в конце концов, я ведь здесь был практически официально. Да и свет от настольной лампы не такой уж яркий, чтобы привлекать внимание редких ночных прохожих, рискнувших бродить по тёмным проулкам между детскими садами, затерянными в джунглях Верхотомских дворов.

В этот раз я вложил только два листа с чёрной копиркой. Нужно купить и приносить её с собой, чтобы ненароком не спалиться. А то кто-нибудь вдруг решит прочитать, что там печатают у товарища директора, вернее, у товарища заведующей.

Пальцы привычно побежали по клавишам. Ну… не то, чтобы прямо побежали, но, учитывая, сколько в последние годы мне приходилось стучать по клавиатуре, привычка, разумеется выработалась.

Здесь, конечно, усилий нужно было прилагать побольше, но так как у бабушки я уже совершил инициацию и погрузился в мир механической машинописи, дело продвигалось неплохо. С компом, ясно дело не сравнить, но и так пошло понемногу. Чтобы печатать на машинке, скажем так, ума побольше надо. В пару кликов фразу не поправишь и ошибки никто красной волнистой линией тебе не подчеркнёт.

В общем, дело сдвинулось и пошло. Шло-шло и вдруг остановилось. Сейчас я описывал одно из серии преступлений. Первое уже совершено и расследуется, тут уже ничего не поделать. В Ленинграде убита пенсионерка. Убийцу найдут, но до того, как найдут, он убьёт и покалечит ещё несколько человек. Тут всё просто.

Я знал имя и адрес, где злодей проживал и прятал похищенные вещи и другие улики. Поэтому письмо собирался направить непосредственно следователю прокуратуры, ведущему следствие. Не сможет же он не среагировать. У меня в памяти всё было чётко разложено по полочкам, и в тексте я тоже старался описать всё основательно.

Ранее судимый молодой человек с артистическими наклонностями, игравший в театральном кружке на зоне, вернулся в Питер и смог поступить в театр. Талант, бляха, самородок. Но на красивую жизнь деньжат не хватало, и он решил грабить частные дома. И вот, вломился, а там старуха.

Ну, он её и долбанул молотком несколько раз. Молоток принёс с собой, кстати. То есть, пока он успел убить только одну старушку. Практически Раскольников, сука. Молотком по голове. Переоделся в женщину вошёл и убил. Забрал деньжата, золотые украшения и две бутылки алкоголя.

При этом у него был ствол в кармане и садистские наклонности в голове. Если не остановить его сейчас, он будет пытать молодую женщину, выбивая информацию о том, где спрятаны деньги. Загонит ей швейные иглы под ногти. Она отключится, но останется живой. Спасут.

Но это же не всё. Он ведь и дальше продолжит свой путь. От этих воспоминаний на душе делалось гадко. Холодно и пусто. Одно дело, когда ты смотришь в прошлое, на дела давно свершившиеся, а другое, когда все эти вопиющие к отмщению злодеяния творятся прямо сейчас.

В общем, пока он совершил только одно убийство. Остальные ещё в будущем, и я этого не допущу. В этот раз никакого ЦК, надо писать непосредственному исполнителю, ведущему дело. Следаку. И комитетчикам. Для контроля.

С этим всё ясно, а вот что делать с разными Михасевичами, Чикатилами и Ткачами я пока не слишком-то понимал. Во-первых, подробности их дел были мне известны лишь в общих чертах, я ими не занимался. Так, читал что-то когда-то, но где во сколько и когда они нападут снова не имел понятия. Ткач, например, вообще только в этом году первое убийство совершит.

Чикатило уже убивал, но вроде до восемьдесят первого года будет сидеть тише воды, ниже травы. И что с ними делать? Милиция не станет хватать тех, кто ничего ещё не совершил, даже если уверует в мои прорицания, как в откровение свыше. Тут нужно было принять какое-то решение, причём в ближайшее время.

Отправлять письмо из Верхотомска я не хотел по соображениям конспирации. Сужать радиус поиска точно не стоило, даже если бы меня и не искали сейчас, то могли бы заняться позднее. Так что нужно было проявлять осторожность. Поэтому, когда на следующее утро Зинаида подошла к столу Вотрубы и сказала, что тому нужно собираться в Иваново, я внимательно следил за разговором.

— Зинаида Михайловна, но вы же обещали до конца месяца меня не посылать… Но всё-таки посылаете…

Уж послала, так послала…

— Кошкин! — загремела Ткачиха. — Ты инженер отдела материально-технического снабжения! Тебя государство поставило на эту должность. Оно тебя воспитывало, кормило, обеспечивало счастливое детство и обучало наукам. Теперь пришёл черёд возвращать государству долги. Что значит, я обещала? Я сказала, по возможности не пошлю. По возможности, понимаешь? И ты сидел здесь, пока твои товарищи мотались по стране. Язык на плечо и летели, куда родная фабрика пошлёт. А ты чем лучше⁈ Жена беременна? Так что теперь? Раньше думать надо было, когда заделывал ей ляльку. Поедешь! Некого послать больше!

— Зинаида Михайловна! — плаксиво заголосил он. — Вы войдите в положение! У меня же ситуация! Мне старшую надо в садик водить. Жена в больнице. Я не могу. Пусть Жаров едет! У него ни жены, ни детей нет!

— Это что за разговоры! Дети у него! У всех дети! У всех ситуация!

— Но не у Жарова!

Мудак он, конечно, Кошкин этот, но дети его не виноваты.

— У Жарова своих дел выше крыши! — встала на мою защиту Ткачиха. — Он что, должен и за тебя ещё работать⁈ И вообще, Кошкин, это что за саботаж⁈ Не справляешься с работой, уходи, ищи другое место!

— Я могу поехать, Зинаида Михайловна, — сказал я.

Все обернулись ко мне.

— Иваново — город невест, — засмеялась курчавая соседка из-за соседнего стола. — Жаров неженатый. Привезёт себе деваху оттуда.

Не надо было ей влезать. Зина нахмурилась.

— И станет, как Кошкин, с женой, садиками и вечными проблемами! — крикнули сзади и все засмеялись.

— Так у нас у самих тут фабрика невест!

— Незачем ему туда ехать!— рявкнула Ткачиха. — Кошкин поедет! Развели демократию! Поеду, не поеду! Я сказала, Кошкин!

На самом деле, нужно было ехать мне. Оттуда можно было бы мотануть в Москву и в Питер. Собственно, ехать, в любом случае, через столицу. Так что должен был ехать я, а Вотруба пусть бы сидел здесь. Но Ткачиха, похоже, закусила, так что пока давить на неё не следовало.

Размышляя, о том, как переубедить Ткачиху, я пошёл в столовую.

— Александр! — окликнули меня, когда я стоял в очереди с подносом.

Я обернулся и увидел Кошкина.

— Александр! — с нажимом и даже надрывом повторил он. — Ты должен убедить Зинаиду Михайловну.

— Ладно, — кивнул я и отвернулся.

Я протянул руки и взял тарелку. Бефстроганов выглядел очень аппетитно и в этот момент был мне гораздо интереснее, чем Кошкин.

— Я встану перед тобой? — не отставал тот. — Товарищи, мы вместе. Он на меня занимал.

Женщины негромко загудели, но возражать не стали.

— Первое почему не берём? — кивнула мне крупная и властная повариха. — Рассольник отличный сегодня. Первое кушать обязательно нужно!

Она протянула мне тарелку и я, чуть подумав взял и её.

— Александр, спасибо что вошёл в положение, — бубнил Кошкин, повернувшись ко мне. — Но нужно довести до конца. У тебя же влияние! Пожалуйста, договорись с ней.

— Кисель или компот? — спросила повариха.

— Компот, пожалуйста.

— А кисель какой сегодня? — уточнил Вотруба.

— Красный! — недовольно ответила грузная стряпуха с белым фантазийным коконом, намотанным на голову.

— Да, мне кисель, — кивнул он.

Он расплатился на кассе и, стоя с подносом в руках, дожидался меня. Дружок, блин, закадычный.

— Кошкин! — подошёл к нему Артёмыч. — Ты почему нас не обеспечил ещё⁈

Воспользовавшись, тем что Вотруба отвлёкся я ушёл к дальнему столику, где уже сидели три швеи и сел с ними.

— Здравствуйте, девушки.

Они засмеялись, закивали головой.

— Работай, сука, усердно! — выдал очередную многозначительную сентенцию Артёмыч, отпуская Кошкина восвояси.

— Александр! — обиженно воскликнул тот, подходя к моему столу.

Я только плечами пожал, мол, извиняй, старичок, я с девушками. Он ушёл, а я принялся за еду. Рассольник действительно был очень даже ничего. С перловкой и мелкими кубиками солёного огурца. И бефстроганов тоже был хорош. Длинные полосочки мяса, щедро наваленные на большой шлепок взбитого картофельного пюре, залитые сливочным соусом, были нежнейшими и просто таяли во рту.

Девушки уже заканчивали и поэтому быстро ушли, оставив меня одного. Я тоже не задержался и выпив стакан янтарного и необыкновенно наваристого компота, выбежал из зала, спустился по лестнице и увидел в фойе Настю. Она стояла спиной ко мне и разговаривала с двумя парнями.

Они балагурили, шутили, а она заливисто смеялась, запрокидывая голову. Мне это не то, чтобы не понравилось. Как бы, казалось, должно быть наоборот, никакого напряга, она не комплексует, всё хорошо, никаких проблем. Да, но в сердце неприятно кольнуло, и я не остановился, проходя мимо. Только бросил:

— Привет, Настя!

— Здравствуйте, Александр Петрович! — радостно откликнулась она.

Здравствуйте-здравствуйте. Странная она, Настя эта. Я даже головой покачал, как бы показывая, что не могу её понять. То приходит, как ночная нимфа, влекомая страстью, то вдруг ведёт себя, будто ничего и не было.

Ну, то есть, да, мол, было, но продолжение вроде и не требуется. При этом она явно не из тех, кто прыгает из постели в постель. М-да… Что сказать? Будь ты хоть тысячелетним мудрецом, прожившим жизнь даже и сто раз, а душа женщины — потёмки. Впрочем, так оно даже лучше. Мне сейчас точно не до разборок с девушками.

— Жаров, — окликнула меня Ткачиха, когда я входил в заводоуправление. — Зайди-ка ко мне.

Мы прошагали вместе и вошли в её кабинет.

— Вот что я подумала, — сказала она, складывая руки на груди. — Помнишь, ты про Большой театр говорил как-то?

— Э-э-э… — нахмурился я. — Напомните, пожалуйста…

— Так, только не надо сейчас вот этих игр в беспамятство, ладно?

— Ладно, — согласился я. — И что всё-таки я говорил про Большой?

— Ты говорил, что у бабушки твоей там хорошая знакомая работает и может достать билеты на любой спектакль.

— Допустим, — кивнул я, пытаясь понять, куда она клонит.

— Допустим, лестницу спустим. Ты мне не увиливай. Я вот подумала, мне нужно ехать в министерство. Там совещание по отрасли будет, директор меня посылает. Понимаешь?

— Понимаю. Высокое доверие.

— Чего? — махнула она рукой. — Не болтай глупости. Сам не хочет и зам тоже. А кого-то послать надо. Вот, я и подумала, что если допустить, что в Иваново поедешь ты, а не Кошкин, то, скорее всего, быстро выполнишь задачу и к выходным вернёшься в Москву. Вопрос-то довольно срочный, так что, в любом случае, придётся лететь, а не на поезде телепаться и, естественно, через Москву. Так вот, к выходным вернёшься в столицу и организуешь нам поход в Большой театр.

Нам⁈ Отлично.

— А если я не успею выполнить задачу к выходным? — уточнил я.

— Плохо значит. Недоработка. Должен успеть, иначе премии не будет. И ладно бы только у тебя, но не будет её у всего отдела. Значит, задача должна быть выполнена. Понимаешь?

— Угу, — промычал я. — Типа того.

— Ну, вот, сходим в театр, а в воскресенье вечером ты полетишь в Верхотомск, а мне нужно будет ещё задержаться на день-два в Москве. Ну как?

Крепко она за меня взялась…

— Отличная идея, Зинаида Михайловна. А вы что хотите посмотреть? «Щелкунчика»?

— Да, мне всё равно, я не слишком разбираюсь. На что получится, на то и пойдём. Выбирать не приходится, как я понимаю. Да?

— Ну, да… — сказал я задумчиво. — Ну, да…

Шаловливая какая Ткачиха. Хотя бы с замком своим отстала от меня.

— И я всё ещё жду, кстати, когда ты мне замок поправишь.

Ну надо же!

— Я же записался на курсы в наш ДК! — усмехнулся я. — Теперь после них уже.

— Какие курсы? — удивилась Зинаида.

— По монтажу замков. Замочное дело называется.

— Жаров, ты меру-то знай! — разозлилась она. — А то я тебе устрою дело. И замочное, и любое другое. Ты понял?

— Понял, Зинаида Михайловна. Буду знать на будущее. Кстати, вы как-то мужа своего упоминали, так вот, я…

— Муж объелся груш. Иди давай, делом займись.

Приехав в Иваново, я сразу, не заезжая ни в какую гостиницу, отправился на камвольный комбинат, прямиком в отдел сбыта.

— Нет Зинчука, — ответили мне. — Когда будет, не знаем.

— Кто за него?

Заместитель Зинчука, флегматичный полный дед с красными прожилками на лице только и делал, что пожимал плечами:

— Нет такого артикула.

— Как нет? — наседал я. — Вот же нам выделено, видите чёрным по белому написано! Тем более, вы уже поставляли, даже в этом году!

— Ну, и что? Поставляли, да только сейчас нечего поставить. Другим тоже надо. Всем надо, а мы разорваться не можем.

— Ну, Максим Александрович, разрываться не нужно. Просто отгрузите, что должны по плану и всё.

— Отгрузил бы, да нет этой шерсти. Нет и точка. Она красивая, вот все и рвут с руками.

— А кто может принять решение о немедленной отгрузке в наш адрес?

— Никто не может. Нет физически такого количества. Иди к замдиректора, пусть она личным распоряжением выделяет объём для вашего Верхотомска. Иначе вообще даже и говорить никто не будет.

Я пошёл к замдиректора по сбыту и оказался в набитой людьми приёмной. Секретарша на новых посетителей внимания не обращала, а едва успевала отвечать на телефонные звонки.

— Нет, её нет. Она в горисполкоме. Когда будет неизвестно.

— Нет, Аллы Сергеевны нет… Не знаю…

— Нет, она в горисполкоме…

В общем, с шерстью я конкретно завис. Во всём сбыте не осталось ни одного человека, с кем бы я ещё ни переговорил, кроме Аллы Сергеевны, которая и была заместителем директора. Но проблемы были не только у меня. Аллы Сергеевны домогались совершенно разные люди. И их было много. И попасть к ней в порядке очереди было совершенно невозможно.

Поняв, что такими темпами я не только до выходных, но и до майских праздников не попаду на аудиенцию, я решил двигать другим путём.

— Что вам нужно? — спросил я у начальника отдела снабжения. — В чём испытываете потребности и не можете их закрыть?

— Во всём! — резко рубанул он.

Оказалось, что в последний месяц очень плохо обстоят дела с продуктами питания и с промтоварами. При комбинате существовал дом быта и для насыщения его потребностей необходима была широкая номенклатура товаров, особенно продовольственных. В городе в магазинах было шаром покати, так что дом быта давал хорошую поддержку. Да только там тоже начались перебои.

— Устройте мне встречу с Аллой Сергеевной. Я для вас найду продукты.

— Это можно, — согласился кучерявый начальник снабжения. — Во вторник на совещании доложу. Думаю, тогда же и выслушает тебя. Тянуть не будет, она у нас всё оперативно решает. Баба молодая, горячая.

— Во вторник? И это у вас называется «оперативно»? Серьёзно? Сегодня четверг!

— Тебе какая разница? — хмыкнул он. — Сразу видно, неопытный юнец. Запомни, солдат спит, служба идёт. Гостиница оплачена, командировочные капают, живи да радуйся. Вон девок кругом сколько.

— Девок у меня и дома не меньше, на швейной-то фабрике. Та ещё радость. Но мне надо сегодня. У меня план горит!

— План! — хмыкнул он. — Вот я и говорю, что ты молодой да зелёный. План… он ведь всегда горит. И позавчера горел, и вчера горел, и завтра будет. Не получится сегодня, она в министерство уехала на совещание по вопросам отрасли. Так что, если надо скорее, лети на вокзал. Только билетов уже нет, я уверен.

— Она что, на поезде едет? На машине же, наверное?

— Она на машине, а ты на поезде поедешь.

Билетов действительно не было.

— Девушка! Хорошая вы моя! Мне ведь срочно! У меня такая ситуация, вы просто не представляете.

— У всех ситуация, — пожала плечами немолодая усталая кассирша. — И у каждого своя.

— А вы посмотрите, — протянул я ей паспорт с лежащей внутри красненькой, — документы мои.

— Даже смотреть не буду. Не видела я там чего-то, в паспортах ваших. На сегодня на Москву всё продано.

Тьфу!

Можно было попробовать на автовокзал, но дело уже шло к вечеру и, скорее всего, сегодня уже не было рейсов. И поезд-то оставался последний, тот, что останавливается у каждого столба. По крайней мере, можно было бы поспать, а в пять утра приехать в Москву.

До отхода оставалось три часа, поэтому я позвонил в справочную, а потом на автовокзал и выяснил, что последний автобус только что ушёл.

Тогда тут же, на вокзале, я нашёл переговорный пункт и позвонил Кофману.

— Яков Михайлович, это Жаров.

— О, привет, — настороженно ответил он. — Как дела?

— Совет нужен.

— Спрашивай, чем смогу — помогу…

— Хочу встретиться с вами, поговорить нужно об одном деле.

— Что за дело? То же самое?

— Нет-нет, совершенно другого характера. По поводу… сотрудничества…

— Понятно… — ответил он и задумался. — Ну, подъезжай, поговорим. Ты где сейчас?

— В Иваново.

— Ну, это не так уж и далеко. Подъезжай завтра.

— Отлично. Спасибо.

— Давай только… не дома. Сможешь ко мне на работу зайти? Я до двенадцати там буду. Если не успеешь до этого времени, тогда позвони вечером и договоримся иначе.

— Понял, постараюсь успеть. Если сяду на поезд, в Москве буду рано утром. Если не сяду приеду ближе к обеду и тогда буду звонить.

— Хорошо, я тебя понял.

Я съел довольно приличную солянку в вокзальном ресторане, поев первый раз за день, и вышел на перрон. Поезд уже стоял и проводники запускали пассажиров. Билеты на входе не проверяли. Я походил вдоль состава, присмотрелся к бригаде. Выбрал немолодую, не скандального вида проводницу и, когда пассажиров поблизости не было обратился к ней напрямую.

— Здравствуйте, билет сейчас показывать?

— Здравствуйте.

Она быстро окинула меня внимательным взглядом.

— Проходи в вагон. Я потом пройду соберу билеты. До Москвы?

— Хотелось бы до Москвы.

— Хотелось бы? — прищурилась она.

— Да, просто у меня билет немного не такой, как у остальных?

— Какой это нетакой?

— Казначейский.

— В сторонке постой пока, — с пониманием кивнула она. — Придумаем что-нибудь с твоим билетом. Если он четвертной, конечно.

Неслабо, честно говоря. Четвертной целый. Но торговаться, естественно, я не стал. Постоял немного поодаль, а когда по динамикам пронеслось размноженное эхом объявление, подошёл к вагону.

«Внимание! Поезд Иваново-Москва отправляется с первого пути. Провожающих просим покинуть вагоны. При отправлении поезда будьте внимательны и осторожны!»

Я вскочил на подножку, когда состав плавно тронулся и медленно поплыл.

— Постоишь в тамбуре пока, — сказала мне проводница и ушла внутрь.

Примерно через полчаса она вернулась, взяла двадцать пять рябчиков и отвела меня в последнее купе. Оно было совершенно свободным.

— Если что, я предупрежу, многозначительно сказала она и ушла.

Но ничего такого не произошло и я благополучно доехал. Один в целом купе. Я заказал чай и оплатил постельное бельё. Еды не было, но я совсем недавно поужинал, так что хотел только чай. Проводница принесла гранёный стакан в подстаканнике, с крепким, как говорила молва, благодаря добавлению соды, чаем и два кусочка сахара в бумажной упаковке.

Я взял сахар в руку, повертел. Синяя упаковка, эмблема МПС и красивый локомотив. Всё, как тогда. Пора было бы уже и привыкнуть, наверное. Я выпил чай и забрался на верхнюю полку, а в пять утра был уже на Ярославском вокзале.

После тёплого, хорошо натопленного вагона снаружи было сыро и зябко. Накрапывал мелкий дождик. Я взял такси и поехал к бабушке. Предупредить не успел, так что ожидал переполох и нечаянную радость. Удивительно, но я соскучился и ждал этой встречи.

Машина летела по улицам столицы, а жизнь летела по своему собственному извилистому маршруту, проигрывая последние годы заново. Москва просыпалась, становилось больше машин и пешеходов, брезжил рассвет. Я смотрел в чуть запотевшее окно и ни о чём не думал, пребывая в приятном оцепенении.

Во двор таксист не заехал, сказав, что торопится, и от гастронома я двинул пешком. Завернул за угол, кутаясь в плащ, поднял воротник. Возвращался на стартовую позицию, туда, откуда всё началось. Шёл и не знал, окажусь ли когда-нибудь снова в своём будущем. Честно говоря, с каждым днём мне всё больше не хотелось возвращаться.

Могло быть и так, что известного мне будущего не существуовало и время просто перемоталось. А может, я просто потерялся в множественных вселенных квантовой неопределённости. Интересно, а вот если…

Мои мысли прервал острый и резкий звук. Очень короткий, но достаточно громкий, похожий на вскрик. И тут же утренняя мгла наполнилась красивыми синими вспышками, став фантастической и нереальной.

— А вот и патруль времени, — тихонько сказал я и хмыкнул.

Рядом остановился уазик. За рулём сидел знакомый мне сержант и криво улыбался через открытое окно.

— Документики показываем, гражданин…

22. Жених

И как вы тут оказались, сердечные? Именно в это время и в этом месте? Может, жучка мне в голову запихали и отслеживаете?

— В чём проблема, командир? — нахмурился я.

Быть посаженным в бобик и увезённым куда там он предлагал отвезти нас с Женей в прошлый раз? А сейчас Зубатый, похоже, закусил удила и пойдёт ва-банк. И, опять же, если он меня выследил и подкараулил, план у него уже есть.

— Почему грубим? — раздалось из глубины салона, и второй член экипажа бобика чуть подался вперёд, выглянув из-за сержанта.

Ха! Это был не Зубатый.

— А где Зуб? — удивлённо спросил я.

— Какой ещё зуб? — недовольно воскликнул новый командир бобика.

— Старший лейтенант Зубатый, — пояснил сержант.

— Старый знакомый что ли? — пристально меня разглядывая, поинтересовался зелёный и от того показательно строгий лейтенант.

— Подозрительный типок, — процедил сержант. — Мы его несколько раз прихватывали. Трётся здесь постоянно. Надо бы портфель проверить. Я гляну?

— Зачем?

— Да, говорю же, подозрительный тип. Лучше перестраховаться, а то мало ли что… Выдавал себя за сотрудника, деньгами сорил…

— Товарищ лейтенант, подчинённый ваш произвол чинит, чувствуете? Зубатый за эти дела получил уже по жбану. Знаете, какие им органы занимаются?

— Чего? — строго и сурово протянул лейтёха и кивнул сержанту. — Ну-ка, Игнатюк, давай, проверь этого ухаря. Я смотрю, он и вправду шустрый, как электровеник!

Игнатюк выпрыгнул из машины, как демон, с мефистофельской улыбкой и инфернальным огнём в глазах. Встал передо мной, как лист перед травой и дёрнул из руки портфель.

— Товарищ лейтенант, представьтесь, пожалуйста, — кивнул я.

— Чего? — снова протянул он и сощурился.

— Жалобу на вас писать буду вышестоящему начальству.

— За**шься писать, — отозвался Игнатюк и пихнул меня локтём. — На Зубатого походу написал уже.

— Точно, — разулыбался лейтенант. — Зубатый твой в розыск работать перешёл. Ладно, на нас тоже можешь написать.

— В розыск? — поднял я брови. — В уголовный что ли?

— Что ли, — хмыкнул лейтенант. — Что ли.

— Куда бегут лучшие кадры патрульно-постовой службы. Это что же делается, люди добрые.

Деньги у меня были, но, разумеется, не вся сумма. Взял я с собой в дорогу только триста рублей на расходы и всё. Тоже немало, но Игнатюк, конечно, надеялся найти что-то другое.

Но что-то другое было спрятано под половицей в квартире. А до этого было спрятано в общаге. В общем, инцидент был, хоть и неприятный, но, по сути, безвредный.

— Игнатюк, — сказал я на прощанье, глядя в его мутные, совершенно бандитские глаза, — боком тебе всё это непотребство выйдет. Обещаю.

Я подмигнул и, развернувшись, пошёл к арке, ведущей к бабушкиному подъезду. Слышал, как машина развернулась и поехала в другую сторону, но не оборачивался. Бабушка знала, что я приеду из Иваново, но не знала когда. Естественно, всполошилась, захлопотала, сразу бросилась на кухню.

— Саня, ну ты почему не позвонил⁈ Под монастырь бабку подвести хочет.

— Так билетов не было, ба, скакал, не знал до последней минуты, уеду или нет.

— Опять «ба»! Ну, Сашка, попадёт тебе!

— Бабуль, а у тебя есть кто-то в Большом? Мне надо начальницу свою в театр сводить.

— Саш, ты чего дуришь? Есть, конечно. Дядя Эдик. Ты можешь сам ему позвонить и попросить, чего хочешь. Он никогда нам не отказывал. А что за начальница-то? Ты смотри, на работе-то шуры-муры не води, а то наплачешься потом.

— С этой точно никаких шур и мур.

— А с какой тогда? Женьку побоку решил пустить? Смотри, она девушка видная, долго ждать не будет.

— Если она вообще ждёт ещё.

— Ой, да сколько можно! Прицепился к этому однокурснику. Его после первого курса отчислили, и она его считай пять лет не видела. Даже больше вон. А ты, как клещ, честное слово. У них и не было ничего с ним. В кафе разок сходили.

— Да-да, — усмехнулся я, — разок.

— Да перестань, он же алкаш. Ей такой даром не нужен.

— Откуда информация?

— Так она сама мне рассказывала. Совсем, говорит, спился.

— А откуда она знает, если давно его не видела?

— Всё, Саня, прекрати.

— То есть, если я тоже стану алкашом, она и меня бросит?

— Ой-й! Тьфу! Типун тебе на язык, бестолочь!

Так там действительно было что-то такое, не особо приятное… Хм… однокурсник… разок один, всего и делов-то…

— Ну тебя, Санька! Нужно уметь отпускать ситуацию. Отпусти и забудь.

Пока принимал душ, она успела напечь сырников, и я слопал не меньше десяти штук со свежей сметаной и клубничным вареньем. С походом к Кофману решил не тянуть и вышел сразу после завтрака.

Прежде чем спуститься вниз, я поднялся на площадку, с которой начались все эти приключения. Потоптался на краю. Ничего не происходило. Тогда я поднял ногу и поставил на бетон. Нет… Ни гудения, ни звона, ни растворяющейся во временнóм портале плоти.

Осмелев, я сделал шаг. А потом и ещё один. Покрутился, прошёлся и зашагал вниз по лестнице. Видишь, Александр Петрович Жаров, я пытался. Хоть и неохотно. На самом деле сейчас ни о каком возвращении речи быть не могло. Нужно сначала разобраться с бандитами и маньяками, а уж потом можно уступать дорогу молодым.

В молочном отделе была очередь. Брали свежую развесную сметану, сливки в бутылках и глазированные творожные сырки. А в мясном бойко расхватывали молочные сосиски. Гастроном был огромным и еды в нём хватало. По крайней мере, пустых полок точно не было. Колбаса варёная была, консервы разные, тушёнка, крупы, макароны, сыр. Да много чего.

— Куда⁈ — нахмурилась та же продавщица, что не хотела меня пускать в прошлый раз.

— К Кофману. У себя?

— Занят. Не велено пускать.

— Скажите ему, Жаров пришёл.

Она прищурилась, смерила меня с ног до головы.

— Проходи, — добавила она неприветливо.

Я прошёл по коридору, толкнул дверь и оказался в кабинет завмага.

— Жаров!

— Да, — я улыбнулся. — Есть такое дело, Яков Михайлович. Утро доброе.

— Доброе, — с усмешкой кивнул он. — Проходи, присаживайся, располагайся. Ты завтракал сегодня?

Он встал и протянул мне руку. Я подошёл, и мы обменялись крепким рукопожатием.

— Завтракал, да. Бабушка накормила.

— Ну кофе такого не пил, это уж точно. Садись на стул.

— От кофе не откажусь, — улыбнулся я. — Спасибо.

Кофеман Кофман набрал короткий номер на служебном. Игорь, попроси Наталью два кофе сделать. Да, молодец, правильно.

В прошлый раз я осмотреться не успел, поэтому сейчас покрутил головой, разглядывая кабинет. Походил он на склад с письменным столом, а не на чертоги могучего повелителя продовольствия. Сейф, стеллажи, письменный стол. Стол хороший, богатый, но больше ничего и нет.

— Как там обстановка? Вадим мне рассказал кое-что, разузнал некоторые детали.

— Ну, собственно дело такое было. Зубатый, я говорил, мент, приехал в Верхотомск. Он знал, где я работаю, вот и разыскал. Подтянул местных блатных, наплёл им с три короба, что я типа лям у Толоконникова увёл.

Глаза Кофмана сузились.

— Миллион то есть, — пояснил я, но он продолжал смотреть с подозрением.

— А откуда ты фамилию Толоконникова знаешь?

Ну, в моё время это было историческим фактом.

— Зубатый фамилию называл. Говорил, что я деньги у Толоконникова увёл. Тела ведь нашли, идентифицировали. Он считает, что я их подставил, а деньги прикарманил.

— Ну, допустим… Надеюсь, ты понимаешь, что я к их кончине не имею отношения.

— Разумеется. Впрочем, тот кто это организовал большую услугу миру оказал.

— Хорошо. А ты как там всё закруглил?

Я рассказал подробности операции, и он покачал головой.

— Неплохо, Александр, очень неплохо, но и очень рискованно. Я бы подобный план никогда не одобрил. Нужно быть более осторожным, понимаешь? Таких Зубатых ещё много будет на пути, а жизнь одна. И прожить её надо, сам знаешь, чтобы не было мучительно больно.

Я улыбнулся, знаю, мол.

— В этой истории есть интересный момент. Зубатый во время захвата ушёл. Как, не знаю. Будто сквозь землю провалился.

— Знал кого-то из ментов, — нахмурился Кофман. — Или заранее предусмотрел, как отходить будет, в случае чего. Кручёный…

— А тут пару дней назад, майорша эта сообщила мне, что Зубатый был в момент операции в Москве и исполнял служебные обязанности. Она запрос делала.

— С одной стороны, хорошо, что его не взяли. Он не урка, в отказ бы не пошёл и подчистую слил бы всё и тогда к тебе бы менты пошли про денежки узнавать. А вообще, скажу тебе так. Получил деньги, не сори, сиди тихо, внимание не привлекай. Ну, это ты, надеюсь, и сам усвоил. Парень неглупый, вроде.

— Усвоил, — кивнул я.

— Ну и молодец. Кто к деньгам неуважительно относится, к тем они и не приходят больше.

— Ещё момент. Утром я встретил напарника Зубатого, сержанта, с которым он тут патрулирование вёл. Так вот, тот сказал, что старлей перешёл в уголовный розыск.

— Надеюсь, тебе с ним больше встречаться не придётся.

Открылась дверь, и неулыбчивая продавщица в чепце внесла поднос с двумя чашками кофе и хрустальной вазочкой с шоколадными конфетами.

— Угощайся, — кивнул Кофман.

Мы принялись за кофе.

— Ну, и какое у тебя дело?

— В Москве я в командировке, — ответил я, разворачивая «Белочку».

— Ну, да, в снабжении одни поездки, — с пониманием кивнул он.

— А к вам меня привели, не поверите, производственные проблемы. Я понимаю, что не вполне по адресу обращаюсь, но, может быть, вы мне подскажете, кто мог бы помочь.

— Подскажу, возможно…

Я покрутил головой.

— У вас тут чисто, кстати? Жучков нет?

— Ты с ума сошёл? — выкатил глаза завмаг. — Какие жучки⁈

— Надо проверить. Это всегда проверять надо. Дело ведь нехитрое.

— Ты знаешь что-то? — с подозрением спросил он.

— Нет, но осторожность никогда не бывает лишней.

Кофман смотрел на меня в упор.

— Мне нужно поставить на комбинат в Иваново продуктов дефицитных. Для работников. Просто еду для дома быта. Масло, сыр, майонез, колбасные изделия, мясные и качественные рыбные консервы, горошек, лечо. Можно чехословацкое пиво. Грузовичок-другой. Как думаете, можно такую штуку провернуть?

Кофман смотрел оценивающе, будто решал, стоит ли продолжать со мной разговор.

— А тебе зачем? — наконец, спросил он.

Я пояснил.

— В принципе, такое возможно, — помолчав, сказал он. — Но есть нюансы.

Теперь молчал я, ожидая, что именно он скажет.

— Знаешь, а ты ведь прав, насчёт проверки помещения. Пойдём-ка, выйдем в торговый зал. Там шум, никто наш разговор не подслушает.

Он встал из-за стола и в этот момент из коридора послышался гомон и дверь резко распахнулась.

— Мужчина, я вам русским языком говорю! Вова! Иди сюда, Вова!

В кабинет вошёл джентльмен лет сорока, скромно, даже невзрачно одетый, с незапоминающейся внешностью, с жидкими волосами.

— Всё в порядке, — с раздражением кивнул Кофман. — Пусть останется.

Посетитель скромно улыбнулся и развёл руками:

— Я же говорил, Яков Михайлович не пропустит возможности со мной поболтать.

— Иди, Нина, — снова кивнул хозяин кабинета. — Саша, ты тоже подожди пока. Побудь снаружи.

— А что это у нас за Саша? — поднял брови вновь прибывший товарищ.

Брови и волосы у него были пшеничными. Близко посаженные водянистые глаза, скошенный подбородок и длинный немного загнутый нос делали его лицо неприятным, похожим на зловредного героя мультфильма.

— Да-да, Яков Михайлович, я подожду, — кивнул я и встал.

— А что это у нас за Саша? — снова повторил неприятный гражданин. — Меня не стоит игнорировать, молодой человек. Я, конечно, не злопамятный, но случай представится — отомщу. А Яков Михайлович кого попало кофеями с конфетами угощать не будет. Это явно какой-то заговор.

Он подмигнул и затрясся мелким смехом.

— Так кто вы такой, Саша, и что здесь делаете? Взятку принесли? Или, наоборот, сбываете что-то? Неучтённые колбасные изделия, например? Вы не на подпольном производстве работаете?

— Это… — раздосадовано и резко воскликнул Кофман, — жених моей дочери.

— Серьёзно? — расплылся в умильной улыбке незнакомец и уставился на меня.

Взгляд его стал пытливым и мне стоило довольно больших усилий сохранить лицо и не проявить удивления.

В этот момент дверь снова распахнулась.

— Папа! Ну, ты же обещал…

В кабинет влетела Элла, тоже раздосадованная и возбуждённая. Но увидев всю мизансцену, оборвала фразу на полуслове и замерла.

— А вот и невеста, — расцвёл бесцеремонный посетитель.

— Что⁈ — изумлённо, но одновременно и высокомерно произнесла моя невеста и подняла одну бровь.

— Твой папа согласился, — улыбнулся я. — Всё хорошо. Пойдём, подождём снаружи, у него важный посетитель.

— Согласился⁈ — вытаращила она глаза. — А меня спросить вы не забыли⁈

— Элла, пожалуйста, мы же обо всём договорились, пойдём. Здесь посторонние.

— Я не… — начала возмущённо она, но я схватил её под локоть и, не дав опомниться, быстро вывел за дверь.

— Да отпусти ты меня! — шипела она, вырываясь. — Это что всё значит⁈

— Тише, прошу. Это мент какой-то к папе твоему пришёл или гэбэшник. Видала, какая рожа. Вот отец и ляпнул, что я его будущий зять, чтобы лишних вопросов избежать.

Она вырвалась и встала напротив меня.

— Ляпнул? — прищурившись спросила Элла.

На ней была яркая болоньевая куртка, вокруг шеи намотан шарф, на голове тщательно продуманный беспорядок. Джинсы, сапожки… Конфетка просто. Но с перцем, правда. Её чёрные глаза метали молнии, щёки пылали и была она до ужаса хорошенькой.

— Ляпнул, значит. Что-то вы слишком часто стали ляпать с родителем моим. Одному на меня плевать с высокой колокольни.

— Я так не говорил, — засмеялся я.

— Второй замуж отдаёт за этого бурбона! Даже не спросив дочь родную!

— Поверь, он не взаправду.

— Ляпнул он! — продолжала бурлить капризная дочь высокопоставленного отца. — Я вот тоже сейчас как ляпну-ляпну!

Снова открылась дверь, я отвлёкся и в ту же секунду пропустил увесистую плюху. Щёку обожгло, а выглянувший из папиного кабинета русоволосый мент противно рассмеялся.

— Вы только гляньте, какие страсти! Совет вам да любовь, как говорится. Живите счастливо, а, главное, по закону. И папе своему этот наказ передайте.

Он казался чрезвычайно довольным собой. Подмигнул нам и пошёл на выход. Я глянул на Эллу. Она выглядела перепуганной, стояла, сжавшись в комок и смотрела теперь уже с ужасом.

— Прости, пожалуйста… — прошептала она. — Я не хотела так сильно. Больно?

— До свадьбы заживёт, — мрачно ответил Кофман. — Заходите.

Мы зашли.

— Что за концерт, Элла?

— Ты же обещал поехать с нами… — уже совсем другим голосом ответила она. — Арсен приехал, а тебя…

— Ну так и езжайте, раз вам не терпится! — взорвался он. — Я машину дал, что ещё надо? Я работаю! Ты видишь? Езжайте без меня, я ведь предупреждал, что у меня дела будут.

— Но ты сказал, после одиннадцати освободишься.

— А ещё десяти нет!

— Мы тогда подождём…

— Ну, ждите! Делайте, что хотите! Дай мне договорить с Александром!

Элла кивнула и пошла к двери.

— Александр, вот тебе совет. Не женись!

Его дочь фыркнула и вышла.

— Так! На чём остановились?

— На том, что есть нюансы, но их лучше обсудить в торговом зале.

— Ай, — махнул он рукой, поднялся, подошёл к радиорепродуктору и повернул ручку.

Из динамика полился голос Магомаева:

А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала

И крылья эту свадьбу вдаль несли

Широкой этой свадьбе было места мало

И неба было мало, и земли!

Кофман недовольно крякнул и вернулся за стол.

— В общем так… жених…

Прошу заметить, не я это предложил!

Сказать это вслух я не решился, просто улыбнулся про себя.

— То, о чём ты спрашивал, —продолжил он, — сделать можно. Но оплата только наличными. Ясно? Все бумаги, накладные будут чистыми, но деньги сразу при получении товара. Способны твои шерстянщики на такое?

— Я узнаю. А когда возможна первая отгрузка?

— Через день после моего распоряжения. Но смотри, чтобы никаких неожиданностей. Вопрос этот слишком серьёзный. Тем более, что чайки и вороны так и вьются, сам только что видел.

— Видел, — кивнул я. — А кто это такой? Неприятный гражданин.

— Не просто неприятный, отвратительный и опасный. Держись от него подальше, ясно?

— Желания знакомиться с ним покороче у меня точно нет. МВД или контора?

— Смотрите, слова какие он знает, — покачал головой Кофман. — ОБХСС. Клещ настоящий. Не дай ему впиться себе в горло. Понял?

— Конечно, понял.

— Я на тебя в деле посмотрел, парень ты разумный. И порядочный. Только поэтому я готов к сотрудничеству. Только поэтому. Ты неплохо показал себя в Верхотомске. Молодец. Милицию использовал. Десятикратный молодец. Но смотри, не вздумай верить ментам и водить с ними дружбу. Никогда и нигде. Ясно?

Я молча кивнул.

— А от этого давешнего вампира держись как можно дальше.

На том и порешили. Аккурат под финальное «И неба было мало, и земли».

Я вышел из гастронома, собираясь ехать в гостиницу «Ленинградская». Я позвонил от Кофмана в отель и попросил соединить с Зиной. На счастье, она была ещё в номере и вместо того, чтобы встретиться где-то поближе к министерству настояла на том, что останется и будет ждать в гостинице.

Теперь мне нужно было проникнуть на министерское совещание и найти там замдиректора ивановского камвольного комбината. И уговорить её отдать свою «нефть» в обмен на продовольствие.

Размышляя, я шёл мимо запаркованных автомобилей и собирался ловить мотор, чтобы ехать в центр.

— Саша!

Я остановился. Ко мне бежала Элла.

— Слушай, Саш. Поехали с нами на дачу? Тебя мама приглашает.

Она показала в сторону чёрной «Волги», рядом с которой действительно стояла её мать и махала мне рукой. Я улыбнулся и тоже помахал в ответ.

— И папа будет не против…Прости, пожалуйста, меня за эту выходку, я не собиралась, честное слово.

— Да ладно, — пожал я плечами. — Наверное, ты была очень сильно зла на меня.

— Это был просто порыв, правда, извини. Я так больше не буду делать.

— Хорошо, я, конечно же, тебя извиняю и впредь предлагаю такие душевные порывы душить на корню.

— Да, — радостно закивала она и протянула мизинчик. — Мирись-мирись, и больше не дерись.

Детский сад, ёлки-палки…

— А что, отец действительно согласился? — спросила она.

— На что?

— Ну… на свадьбу…

Кто про что.

— А ты уже хочешь? Ты ж меня возненавидела вроде.

— Не успела ещё. Так что там про женитьбу?

— Пока не сошлись в деталях…

— В каких ещё? — чуть повысила она голос.

— Яков Михайлович настаивает на обрезании, а я ещё не готов… Так что придётся малость повременить.

— Что⁈ — она аж рот открыла от негодования.

— Ах вот вы где, голубки, — послышался слащавый голос сегодняшнего обэхээсника. — Давай-ка, юноша, прыгай ко мне в машину. Я тебя покатаю. Думал, я поверю, что вы жених с невестой?

— А так? — с невинным видом улыбнулась Элла и, встав на цыпочки, притянула меня к себе и крепко поцеловала в губы.

23. На улице Гороховой

Не знаю, откуда взялась традиция кричать на свадьбах «горько», но поцелуй Эллы был сладким. Как взбитые сливки. У Насти — как парное молоко, а у Эллы — как взбитые сливки. Она обхватила меня за шею и прижалась всем телом. Я обнял её за талию и держал крепко, чтобы она и не пыталась вырваться. В общем, мы стояли и нагло, совершенно не соответствуя целомудренному образу советской морали, «сосались» у всех на виду.

— Ну, хватит уже! — раздражённо сказал кто-то рядом и мы, наконец, разлепились.

Это был Яков Михайлович.

— Люди кругом! — недовольно добавил он,

— Любовь — это же так прекрасно, — елейно улыбнулся плюгавый обэхээсник. — Незачем прятать чувства. Да, это и невозможно, когда они так и рвутся наружу. Ну, поехали, Саша.

— Куда это? — ощерился Кофман.

— Поболтаем, познакомимся, — развёл руками мент. — Знакомства лишними не бывают, вам ли не знать, Яков Михайлович.

— Не получится, мы на дачу едем, так что, в другой раз, Илья Михеевич.

— Извините, — с улыбкой пожал я плечами, — не имею возможности. Семейные дела, понимаете ли.

— Понимаю, — закивал тот, — понимаю, конечно. И даже, раз такое дело, не смею мешать вашей идиллии. Даже не стану напоминать, что время сейчас рабочее. Но встретиться нам всё равно придётся, молодой человек. Так что зря увиливать я не советую.

Он кивнул и, развернувшись, направился к чёрной «Волге» с длиннющей антенной, установленной на заднем крыле.

— Идите в машину, — велел Кофман и сам пошагал к своей «Волжанке»

— Здравствуйте Ада Григорьевна, — поздоровался я с мамой Эллы.

— Здравствуй, Сашенька, — слишком уж приветливо отозвалась она.

Мы забрались в машину. На пассажирском месте расположился Яков Михайлович.

— Ну, что, на дачу? — хмуро спросил он.

Мы расселись на заднем диване. Посерёдке уместилась Элла, её мать за мужем, а я за водителем.

— Я бы с огромной радостью, — кивнул я, — но вы же слышали мой разговор, Яков Михайлович, нужно работать, начальница ждёт.

— Что ещё за начальница? — недовольно спросила Элла.

— Ну, у всех есть начальники, кроме Брежнева, — усмехнулся я. — У него совесть лучший контролёр.

— Сашенька, строгая начальница у вас? — спросила мама.

— Своенравная, — улыбнулся я.

— В каком смысле? — прищурилась Элла.

— Ну… что хочет, то творит. Типа Салтычихи.

— Не может быть…

— Нет, конечно, это я пошутил.

— Интересно, первый раз встречаюсь с ситуацией, когда начальник отдела снабжения женщина, — удивилась Ада Григорьевна.

— А у нас на фабрике девяносто процентов всех сотрудников — женщины. Так что в наших реалиях это вполне нормальное явление.

— Девяносто процентов женщины? — переспросила Элла и задумалась.

— Да, так и есть, — подтвердил я. — Яков Михайлович, будьте добры выбросьте меня где-нибудь на остановке, мне надо в другую сторону.

— Так мы тебя можем довезти, правда, пап?

— Не нужно, я доберусь без проблем. Поймаю попутку.

— Арсен, посмотри, чёрная «Волга» едет за нами? А то поймает Ананьина вместо попутки.

Прозвучало так, будто я поймаю дурную болезнь.

— Не вижу, Яков Михайлович, — отозвался водитель. — Вроде нет… Но точно сказать не могу.

— Ананьин — это ваш сегодняшний посетитель? — уточнил я.

— Он самый… Он самый…

— Так что, вот тут приторможу?

— Мне подойдёт, — ответил я.

— Ты когда придёшь? — успела выкрикнуть Элла, только вот я уже не успел ответить.

Машина сорвалась с места, увозя семейство Кофманов на дачу. Пятница, разгар рабочего дня. Хорошо быть королём, как сказал бы Мэл Брукс…

Я осмотрелся увидел подземный переход и перебежал на другую сторону. Там долго стоял на обочине с поднятой рукой. Железный поток тёк мимо, ветер трепал плащ, но никто не хотел останавливаться. Наконец, я заловил красный рафик. Когда подъехал к гостинице «Ленинградская» было уже начало двенадцатого.

Я позвонил со стойки регистрации в номер Зинаиды.

— Поднимайся, — велела она.

Видать, замок заело.

— Как я поднимусь-то? — засмеялся я. — Кто же меня пустит? Я ведь в вашем хотеле не проживаю.

— Сейчас я этот вопрос утрясу.

— Не нужно, Зинаида Михайловна. Время убегает, нам бы поторопиться. Так что лучше уж вы спускайтесь. Вы мне не заказали пропуск?

— Так я же и говорю, что сейчас организую.

— Не в гостиницу, а в Дом советов. На совещание. Вы не забыли? Мне с Кумачёвой Аллой Сергеевной нужно встретиться.

— Это ещё кто?

— Зинаида! — повысил я голос, но тут же сбавил обороты, — Михайловна. Я вам по пути всё расскажу. Выходите скорее.

— Хорошо, — недовольно процедила она. — Оденусь только.

То есть она там раздетая что ли? Капец!

Ткачиха появилась минут через двадцать. Яркая, крепкая, энергичная и передовая, прям олицетворение советской женщины-труженицы. Со снопом, серпом, наковальней и молотом.

— Зинаида Михайловна, совещание-то началось уже! Попадёт вам за опоздание.

— Яйца курицу не учат, Жаров. И потом, ты сам только что припёрся. Я тебя всё утро ждала.

— Хорошо. Давайте, поедем. Вы на меня пропуск заказали?

— На месте решим. Мне сказали с этим всё просто. Паспорт с собой?

— Да.

— А командировочное?

— И командировочное, но командировка у меня в Иваново.

— Ладно, не паникуй. Зарегистрируем тебя, как делегата. Ещё и гостиницу дадут.

— Мне не нужно гостиницу, я же…

— Ну, да, да, у бабушки, я знаю.

До Колонного зала Дома союзов мы домчали на такси. Влетели в фойе и напоролись на длинные столы, накрытые белыми скатертями. На столах стояли таблички с надписью «Регистрация делегатов».

Дам, регистрирующих вновь прибывших, было мало, поскольку практически все участники в этот момент были уже в зале. Зато милиции, охраняющей общественный порядок, было достаточно, и мысль о проскоке внаглую даже не возникала.

— Нет, — покачала головой строгая седовласая большевичка, пробежав списки на букву «Ж». — Это вам шутки что ли? От предприятия один человек. Если Жаров не заявлен, значит и не получит регистрацию. Может быть, вы думаете, что тут каждый прохожий с улицы зайдёт и прямой наводкой в зал проследует, вы заблуждаетесь. У нас тут приветствие членов политбюро ожидается. Здесь секретари ЦК, в конце концов. Вас бы саму не пускать, за такое опоздание, но так уж и быть, проходите. Но регистрировать постороннего я не буду.

— Да он не посторонний, он работник…

— Работник, не работник, а может, просто симпатичный юноша, это неважно. Важно то, что я вам только что сказала. Если у вас остались вопросы или просьбы, а может, даже и требования, обращайтесь в министерство и там вам обязательно помогут. Если, конечно, сочтут нужным.

Зина получила папку с материалами, и мы отошли в сторонку.

— Ну что, Зинаида Михайловна, это залёт.

— Так! Жаров! Это что за выражения такие? Я начальник тебе, а не подружка, пока ещё.

«Пока ещё» меня немного напрягло.

— Давайте пропуск свой, а сами здесь стойте.

— Ага, щас! — упёрла руки в бока Ткачиха. — А как ты будешь разыскивать свою Аллу Сергеевну? На сцену, может быть, заберёшься и закричишь? Жди здесь, а я пойду её разыщу и выведу сюда?

— А вы как? Со сцены?

— Найду уж как-нибудь! Кстати, о сцене, что там с Большим театром?

— Так поступают все женщины.

— Как поступают?

— Узнаете сегодня. Так называется опера Моцарта В. А. Начало в девятнадцать часов. Явиться нужно за полчаса. Видите, я задачу выполняю, а воть вы не выполняете. А ведь кто-то говорил, что план горит.

— Да и… — махнула Зина рукой, — хер с ним. С планом.

— Неправильно, Зинаида Михайловна. Давайте мне вашу регистрацию, а я пойду в зал, искать замдиректора по сбыту.

— Так, Жаров, не морочь голову. Стой здесь и жди. И не вздумай куда-нибудь смыться.

Она развернулась и гордо понесла свой выставленный, как бронебойное орудие бюст, в зал, где гремели аплодисменты. Приветствовали высшее партийное руководство. Чудеса, конечно… Вот, только руку протяни и коснёшься настоящих вождей мирового пролетариата. Можно даже было бы к ним подойти и сказать что-нибудь. Например, Горбач — агент ЦРУ. Я даже улыбнулся этим мыслям. Детским и наивным.

Но надо было что-то решать, как-то подбираться к этой Алле Сергеевне. Даже если Зина мне не будет проедать плешь за не добытую шерсть, то выглядеть пустозвоном перед Кофманом мне бы не хотелось. Да и в Питер надо было наведаться под предлогом поездки в Иваново.

В общем я открыл программу, взятую из папки Зины и начал изучать. Через полчаса запланирован перерыв на обед, а потом будет работа по секциям. Обед будет в буфете, а… Ого! Кумачёва Алла Сергеевна выступит с докладом в Октябрьском зале, после обеда…

Так… Нужно было пробираться вовнутрь. В это время в двери начали затаскивать ящики с оборудованием. Телевидение приехало.

— Скорее, скорее, товарищи! Скоро будет Суслов выступать!

— Раньше надо было…

— Прекратите болтовню!

Сразу поднялась суматоха, забегали энергичные молодые люди в кожанках и деловые барышни с папками.

— Так, молодой человек, не стойте, помогите девушке, в конце концов.

— Я?

— Ну, разумеется, вы!

Я подскочил, схватил ящик с мотками проводов и потащил его вслед за девушкой, которой нужно было помочь.

— Да не шумите же! В конце концов! Сладу с ними нет!

Девушка явно знала, куда идти и бойко чесала вперёд, оглашая анфилады фойе колонного зала звонким эхом.

— Не отставайте, пожалуйста! — подгоняла меня она. — Давайте скорее!

— Любшина, куда? — окликнул её пролетевший мимо здоровяк с круглой коробкой.

— В Октябрьский неси, в тот, что синий, короче.

Я донёс ящик до Октябрьского зала, но за вторым не пошёл, не желая быть изгнанным из благородного собрания после выполнения миссии. Вернее, я сделал вид, что пошёл за вторым, а сам юркнул вбок и пробрался в колонный зал.

Здесь грохотали аплодисменты, переходящие в бурные овации. Драйв был не шуточный. Огромная, как цунами, волна оптимизма и уверенности в завтрашнем дне прокатывалась по рядам. Зал рукоплескал, надеясь на скорые победы и невероятные достижения в лёгкой промышленности, а ивановский камвольный комбинат, между тем, даже не собирался отгружать нам сукно.

В буфет я не пошёл и ждал завершения перерыва в Октябрьском зале. Постепенно начал заполняться президиум и сам зал. Настроение у делегатов было приподнятое. Ну, а как могло быть иначе после неплохого обеда.

Я рассматривал президиум. Мужчин, естественно я сразу исключил и сосредоточился на нескольких дамах. Выделив одну, самую из них молодую и привлекательную, понадеялся, что это и есть моя цель. Чтобы не гадать, я поднялся и громко произнёс:

— Алла Сергеевна!

В гуле голосов никто не обратил на меня внимания.

— Алла Сергеевна! — повторил я громче. — Кумачёва!

И, бинго, именно та из членов президиума, которую я выбрал, резко обернулась. Тогда, не теряя времени, я подскочил к ней и представился.

— Здравствуйте, Алла Сергеевна. Я Александр Жаров из Верхотомска.

— Мы знакомы? — удивилась она.

— Пока нет, но я надеюсь это немедленно исправить.

— Дерзкий, но обаятельный, — с усмешкой сказала она. — И чего ты от меня хочешь?

— Шерсти, — не стал скрывать я. — То есть шерстяного сукна. Я сегодня только приехал из Иваново, с вашего комбината.

— Погоди-погоди, — нахмурилась она — Как это? И сразу на всесоюзное совещание работников лёгкой промышленности?

— Именно, Алла Сергеевна. Вы если бы даже в космос улетели, мне бы и там пришлось вас разыскать.

Она засмеялась.

— Какой славный наглец. Только не говори, что тебе нужна…

— Да-да, именно вы. Мне нужна только вы.

— Что?

— А ещё шерстяное сукно. То самое, отгрузку которого вы перенаправили в среднюю Азию.

Я назвал необходимый артикул и Кумачёва только головой покрутила.

— Рассаживаемся, товарищи! — возник вдруг голос ведущего. — Рассаживаемся!

Он вклинился в наш разговор и отвлёк от обсуждения. Огромные телекамеры уже стояли в зале и готовились заснять, что творится на этом рубеже передовой советской экономики.

— Кажется, все жертвы были напрасны, — улыбнулась Алла Сергеевна. — Не удалось, да? Да и как бы могло удаться? Ты меня соблазнить хотел? В чём был план?

— Проходите, проходите, товарищи!

— План не был, он и сейчас ещё существует и всё ещё актуален. Шерсть в обмен на продовольствие.

— Алла Сергеевна, приготовьтесь, пожалуйста, через три минуты выступление!

— Ну, всё, дорогой товарищ, — усмехнулась она.

— Пара грузовиков, набитых едой. Если сейчас согласитесь, к вашему приезду дом быта будет полной чашей. С максимально возможным ассортиментом.

— Это серьёзно?

— Абсолютно. Серьёзней не бывает.

— Так… сядь рядом со мной! Я сейчас выступлю, и мы договорим.

После выступления мы ушли в буфет и заканчивали разговор, запивая его компотом.

— Наличные не проблема, это мы осилим. Но мне нужно знать, какие именно продукты будут привезены.

— Давайте согласуем. С этим точно всё будет на высоком уровне.

В общем, мы ударили по рукам и договорились в понедельник встретиться на комбинате.

— Жаров! — услышал я знакомый не особо приятный голос.

— Познакомьтесь, пожалуйста. Это и есть начальник нашего отдела снабжения Зинаида Михайловна Ткачук. А это Алла Сергеевна Кумачёва…

В половине седьмого мы с Зиной стояли у одного из подъездов Большого. Публика стекалась к главному входу, а мы переминались с ноги на ногу, поджидая дядю Эдика. Ровно в назначенное время дверь открылась и он, заулыбавшись, поманил нас внутрь.

Немолодой, но элегантный, с благородно-седыми висками, в тёмно-синем костюме и бабочке, с платочком в кармане, он производил очень приятное впечатление.

— Он что, артист? — шепнула Зина.

— Не совсем, — усмехнулся я. — Он ваш коллега. Руководитель службы снабжения.

— Да-да, — услышав мои слова, подтвердил дядя Эдик. — Разрешите представиться, Школьников Эдуард Германович. Можно просто Эдуард. Даже не можно, а нужно.

— А это Зинаида Михайловна Ткачук, можно просто Зинаида, или Зина, — отрекомендовал я свою начальницу, заметив, что глаза дяди Эдика оживились.

Они шарили по арсеналам Ткачихи, ощущая запертую в них ядерную мощь. Было видно, что в случае чего, никакого сдерживания здесь не было бы и в помине.

— Эдуард, — понизила Зина голос, — мне очень и очень приятно познакомиться с вами.

Она несколько раз перевела взгляд с Эдика на меня. Непроизвольно и не контролируемо.

— К сожалению, — погрустнел дядя Эдик, — место на спектакль только одно.

Это он по предварительному согласованию со мной заявил.

— Да, это ничего, — махнул я рукой. — Мне всё равно нужно ехать в Иваново с устным распоряжением тамошней Хозяйки медной горы.

— Сегодня? — нахмурилась Зина.

— Так вы же мне сами задачу поставили, вот я и выполняю.

— Не переживайте, дорогая моя Зинаида, скучать вам точно не придётся. Я о вас позабочусь.

Казалось, он был искренне в ней заинтересован, и она, чувствуя это отвечала удвоенной симпатией на это неожиданное проявление интереса.

— Ну что же, вверяю вам, дядя Эдик, самое ценное, что есть на нашей фабрике.

— Постараюсь вернуть всё целым и невредимым, — открыто засмеялся он. — Если мы не передумаем, конечно.

И Зина, немного смущённо наблюдавшая за ним, расхохоталась, вполне открыто демонстрируя свою доступность.

Прямиком из театра я рванул на Комсомольскую площадь, на Ленинградский вокзал. Билеты, к счастью, были, и ничего придумывать или плясать с бубном мне не пришлось. Я зашёл в пустое купе СВ. Бельё уже было застелено. Поэтому сразу скинул плащ и ботинки, и завалился на нижнюю полку. Мерный стук колёс погрузил меня в умиротворённое состояние и я, даже не заказав чая, провалился в сон.

Ленинград встретил мрачным и влажным утром с тяжёлыми низкими тучами. С вокзала я пошёл пешком. Вероятно, день мне предстояло провести в бездействии и наблюдении, поэтому небольшая прогулка была весьма кстати.

В киоске я накупил газет и журналов и направился на Гороховую улицу. Она не особо широкая и, несмотря на приятную питерскую архитектуру, довольно мрачная. Камень, камень и камень. Зато очень хорошо просматривается и наблюдать на ней удобно.

Правда, самому оставаться незамеченным в таких условиях весьма затруднительно. Не завидую я питерским филёрам, м-да. Ну а что делать? Что же, побуду в их роли. Прибуду на место и там уже сориентируюсь.

Добравшись до пункта назначения, я понял, что мне повезло. Наискосок от дома, где проживал преступник, обнаружилась пирожковая. Конечно, торчать целый день в пирожковой и мозолить всем глаза идея не самая хорошая, но лучшей у меня не было. К тому же я почувствовал, что проголодался.

Я зашёл внутрь и осмотрелся. Всё было исключительно просто. Несколько столов, пол, выложенный коричневой плиткой, белые несвежие стены, пыльные плафоны в виде белых шаров на металлическихстержнях.

Посетителей не было. Тоже минус. Человека с кучей газет обязательно запомнят. Впрочем, пока никто на меня внимания не обратил. За небольшой стойкой буфетчица занималась чем-то своим ежедневно-рутинным. Она раскладывала приборы, доставала из поддонов стаканы и звякала тарелками. Кассирша, похоже пребывала в полусонном состоянии.

Я подошёл к ней и она, неохотно оторвавшись от своих мыслей, выбила мне три пирожка и стакан кофе с молоком. Чек я отнёс к стойке и получил два пирожка с капустой и один с повидлом. Взял своё добро и подошёл к столику у окна. Подъезд, где жил злодей, был хорошо виден.

Я раскрыл «Правду» и прочитал передовую статью о всесоюзном совещании работников лёгкой промышленности, открывшемся вчера. Оно должно было продлиться до воскресенья. Между делом я поглядывал в окно.

Письмо следователю я направил два дня назад. По идее оно должно было уже дойти. А могло и не дойти. А завтра этот урод нападёт на молодую женщину. Значит я буду сидеть в пирожковой и ждать, когда приедет милиция и его арестует. А если не арестует, тогда буду действовать по обстоятельствам… Пирожки, кстати, оказались неплохими. Надо было взять четыре.

Время шло, но ничего не происходило. только я сидел на одном месте и наблюдал за улицей. На улице Гороховой ажиотаж, понимаешь…

В заведении становилось оживлённо, появлялись новые посетители. Один из них подошёл ко мне.

— Не занято?

— Нет, — мотнул я головой и глянул на подошедшего.

Глянул и тут же обомлел. И быстро опустил глаза вниз. Это был тот самый головорез, на которого я вёл охоту. Он беспечно уселся напротив меня и тоже посмотрел в окно. Молодой парень, симпатичный, сильный, в театре вот играет… М-да… интересное кино.

Он спокойно сидел за столом и ел пирожок. Прошло минут пять, как вдруг к его дому, к его подъезду подкатила белая «Волга» и жёлтая буханка с синей полосой. Парняга напрягся и не донёс пирожок до рта.

Менты за окном выскочили из машин и побежали к подъезду моего соседа по столу. Он тихонько выругался, положил надкусанный прог в тарелку и встал из-за стола. Не оглядываясь и не глядя на окружающих, он подошёл к выходу и потянул дверную ручку.

Уйдёт, гад. Заляжет на дно. Я тоже поднялся,неторопливо надел плащ, и, никем не замеченным, вышел из пирожковой.

24. Это что за остановка — Бологое иль Поповка

Я вышел на улицу. Парень неторопливо шёл в сторону Фонтанки. Шёл спокойно и уверенно, не слишком быстро, и не слишком медленно. Обычно. Не привлекая к себе внимания. Артист, бляха… Оригинального жанра. Я сделал несколько шагов следом за ним и остановился.

У него же была сумка… Точно, я боковым зрением видел, как он поставил её под стол, прежде чем опуститься на стул. Я подозрений у него не вызвал, читал «Науку и жизнь»… Он опустил сумку и сел за мой столик, чтобы видеть, что происходит рядом с его домом. Конспиратор хренов.

Я тут же вернулся в пирожковую и сразу заметил сумку с надписью «СССР». Натянул на руку перчатку и схватил сумку за ручки, а после этого снова вышел на улицу. Отойдя от дома, где стояли милицейские машины, на довольно далёкое расстояние, артист прибавил ходу. Я тоже пошёл быстрее. Потерять его из виду было бы очень нехорошо. Надо было выяснить, где у него логово.

Вроде, в материалах дела ничего ни о какой базе сказано не было, но это не значит, что её не могло быть на самом деле. Сумку бросил. Значит, тут улики, сто процентов. В деле указано, что по результатам обыска было найдено и орудие убийства, и украденные предметы. Только пистолета ТТ не было. Но в той реальности обыск проходил не сегодня, а после ещё нескольких убийств.

В общем, сумку оставлять было нельзя и нужно было сдать органам вместе с её хозяином. Он, как раз, в этот момент обернулся. Я успел отвести взгляд и сделаться незаметным, как хамелеон. Расстояние между нами оставалось изрядным, а, кроме меня, по улице шли и другие пешеходы. Так что разглядеть меня, бросив беглый взгляд, было невозможно.

Он никак не проявил нервозность или обеспокоенность и пошёл дальше, как шёл и до этого. Перебежал через мост и ещё ускорившись помчался вперёд. Я, естественно, прибавил и немного сократил расстояние. Блин. Придётся его вырубить и вызвать милицию. Лучше бы где-то во дворе. Значит, надо обогнать, выбрать подходящий проулок и…

Ёлки! Он сам, не дожидаясь моей помощи нырнул в подворотню! Бляха-муха! Только не выпустить из виду! Я уже не шёл, а бежал. Твою же мать! Вот сюда! Я заскочил во двор и оказался в узком и длинном мешке. Маньячелы здесь не было, да и скрыться было совершенно некуда. Если только там подальше были ещё закоулки, невидимые отсюда.

Я рванул обратно, выскочил на улицу, распугивая прохожих. Покрутил головой, кинулся дальше, к следующему двору. Да, наверное, сюда! Снова влетел в каменный мешок, на этот раз похожий на лабиринт. Ломанулся вперёд, налево, в арку, в другой двор или тот же, хрен его разберёт…

Забежал за деревянную покосившуюся постройку, влетел в лужу, перепрыгнул, понёсся дальше к новой арке, соединяющей дворы. Эпическая сила! Похоже, снова я залетел не туда. Злость поднималась густой пеной, шаги гулко отражались от стен этих каменных колодцев, населённых безмолвными тенями. Я пролетел через долгий тёмный проезд, резко повернул за замшелую кирпичную будку и…

Нет, не перепутал, залетел туда, куда надо… Прямо передо мной стоял артист и держал меня на мушке. В его руке грозно чернел «Тульский Токарев». Сам разбойник стоял, спрятавшись в нише кирпичного строения и его не было видно ни из окон дома, ни из проезда.

— Вы там это… — переводя дыхания сказал я и поднял руку с его сумкой. — В пирожковой забыли…

— Ты кто такой? — нахмурился он.

— Семён…

— Какой ещё Семён?

— Из БДТ… — влепил я первое, что пришло в голову.

Чувак бредил театром, вот я и подкинул ему отвлекающую инфу. Воспользовавшись его секундным замешательством, я, не давая опомниться, двинул сумкой ему по руке с пистолетом, и тут же раздался оглушительный выстрел, тысячекратно повторённый стенами домов.

— Сука! — заревел он, отбивая сумку. — Фараон!

Она выпала, но я тут же нанёс ему короткий удар правой по уху и резко отступил. Артист влетел вглубь простенка, ударился головой и снова нажал на спуск. Мудак! Сука! Левое плечо обожгло, и он моментально получил носком ботинка по запястью.

А потом, не чувствуя боли в плече и не будучи способным противостоять обуявшему меня гневу, я несколько раз въехал ему по жбану. Он обмяк, осел, вжал голову, прикрываясь руками. Рожа была разбита, из носа и изо рта струилась кровушка.

Я посмотрел на выпавший из сумки парик и откатившийся тюбик помады.

— Пи-дор… — захлёбываясь кровью, прохрипел он.

— Да, судя по реквизиту, эта роль будет твоей ещё долго, — усмехнулся я. — Первое травести-шоу на зоне. Знаменитостью станешь. Ещё и выходить не захочешь.

В том будущем, которое было мне известно, ему впаяли вышку, но это после нескольких эпизодов, включая зверства и убийства. Вполне возможно, сейчас ему удастся отделаться пятнашкой. Он захрипел, выплюнул большой кровавый сгусток и в этот момент я услышал звук мотора, а потом несколько раз вскрикнула сирена.

Японский городовой! Я рванул вглубь двора, вернее, колодца, но там проездов и проходов уже не было. Блин! Заманил меня артист хренов. Я, конечно, выпутаюсь, мне предъявить было нечего, хотя кое-какие вопросики, разумеется, остались бы незакрытыми. Но проблема была в том, что мне не стоило светиться в связи с делами из списка. Категорически не стоило…

Поэтому, заметив, пожарную лестницу, я подбежал к ней и, подпрыгнув, настолько высоко, насколько было возможно, схватился за металлическую перекладину. Руку резануло болью. Зарычав, я подтянулся, перенёс здоровую руку и ухватился за следующую перекладину, потом снова, и снова.

— Немедленно вниз! Стрелять буду!

Какое там стрелять, а предупредительный? В голове стучали молоты, пульс взмывал к небесам, адреналин, носился по венам. Скорее, скорее, скорее! Теперь-то уж точно попадать в лапы ментам не стоило.

Внизу хлопали двери, орали люди, визжала серена. Ад! А я удалялся от него с каждой секундой дальше и дальше. Ноги ступили на перекладину и теперь меня было не остановить. Кто самый бравый пожарный на этой лестнице? Кто самый довольный Карлсон на этой крыше?

Крашеные металлические листы грохотали под тяжестью моих шагов. Я бежал по кровле, прогибающейся и стонущей от моего бега. Остановился на мгновенье, покрутил головой. Кругом простирались крыши, крыши, крыши… Антенны, печные трубы, провода… Кое-где виднелись башни и купола церквей.

Да тут заблудиться, как два пальца…

— Стоять! — раздалось передо мной и навстречу застучали шаги.

Египетское царство! У вас там внизу готовый, упакованный, да ещё и с набором вещдоков кент, что старушку замочил. Раскольников, практически. И в сумке, наверное, тот самый молоток лежит, а вам делать больше нечего, как носиться по крышам за героем, помогающим следствию.

— Стоять! — раздалось ещё ближе.

Я притаился за широкой трубой дымохода и прислушался. Шаги сделались более редкими и осторожными. Бум… бум… бум… Ещё мгновение, и он меня… Я выскочил прямо перед ним. Молодой лейтёха. Не моложе меня, конечно… Хотя…

Ударить снизу, дёрнуть на себя, выкрутить руку и… Он взвыл и разжал пальцы. Пистолет гулко шарахнул по кровле и заскользил к краю.

— Не упадёт не бойся. В бортик упрётся. Да не дёргайся, а то тебя бортик не удержит. Полетишь башкой вниз.

Я сдавливал ему шею, поймав изгибом локтя, поливая его китель своей кровью. Теперь будут знать мою группу. Его правую руку я держал выкрученной так, что у него, наверное, слёзы из глаз текли. Но он не ныл, молодец парнишка. Я резко снял захват с его шеи и, не отпуская вывернутую руку, резко толкнул, прижав его грудью к трубе. Пошарил в кармане и извлёк браслеты.

Оставалось придумать, чему его пристегнуть. К скобе! Да, точно к скобе. В трубу дымохода были вбиты массивные скобы, чтобы трубочисты взбирались по ним, как по лестнице. Щёлк, вжик, щёлк.

— Ну, всё, брателло, постой здесь, а я пойду, у меня дел ещё выше крыши.

Мент повернулся и теперь рассматривал меня, пытаясь запомнить особые приметы.

— Отвернись, а то вырублю.

— Ты кто такой? — неприязненно произнёс он.

— Я? Хороший вопрос. Юра Гагарин.

Ну, не называться же было Бэтменом или Суперменом. Нам эти буржуазные выкормыши даром не нужны, своих героев хватает.

— Чего? — протянул мент.

— Шучу, — похлопал я его по плечу. — Я Илья. Из Мурома. Гроза бандитов. Ну, всё, мил человек, желаю, чтобы все, как говорится.

Стараясь без надобности не шуметь, я аккуратно пошёл по крыше. Приседая и прячась за трубы, я продвигался дальше по этому огромному лабиринту. Наконец, я решил, что нужно возвращаться с небес на землю. Минуя ближайший выход на чердак, дошёл до следующего, подобрался к краю, посмотрел вниз. Ментов не было. И вообще, это был совсем другой дом. Впрочем, за это поручиться было нельзя.

Я залез на чердак, снял пальто, пиджак и рубашку. Оторвал рукав и сделал перевязку. Пуля шаркнула по краю, прорыв глубокую борозду на левом плече. Повязка намокла, но всё должно было обойтись. Ничего серьёзного. Впрочем, всё же надо было зайти в аптеку, купить бинт, стрептоцид и пенициллин. Я снова оделся попытался сделать дыру на плаще менее заметной, но ничего не добившись, махнул рукой и вышел в подъезд.

Прислушался. Было тихо — ни шагов, ни голосов. Я удовлетворённо кивнул и пошёл по лестнице, стараясь ступать тихо и неслышно. В той части двора или в том дворе, где я вышел — кто их здесь разберёт, ленинградцев этих — милиции не наблюдалось. Я спустился на улицу и двинул в сторону центра.

Ходить в окровавленном и продранном плаще мне не улыбалось. Предстояло ещё и в Москву возвращаться, так что требовалась новая одежда. Мента на крыше скоро найдут, и вся милиция города получит мой фоторобот и будет знать, что я ранен в руку. Опера помчатся по универмагам, пытаясь узнать, что я купил и куда подался.

Я взмахнул правой рукой и остановил мотор. Блин, таксистов, скорее всего, тоже хорошенько потрясут сегодня.

— На Финляндский вокзал, — скомандовал я шефу, нарочито выставляя раненое плечо.

А ещё я демонстративно морщился и поглядывал на часы.

— На поезд опаздываешь? — в конце концов спросил водила.

— На какой поезд? — окрысился я. — Ни на какой поезд я не опаздываю.

Больше он ничего не спрашивал. А я, выйдя из машины и подождав, пока она уедет, сел в стоящую на стоянке другую тачку и велел ехать к Фрунзенскому универмагу. Сидел я на заднем сиденьи и старался быть незапоминающимся и малоинтересным.

Рассчитавшись, я вошёл в универмаг и без примерки купил уродскую чёрную куртку, в какой только на чёрную же работу и ходить. Зато заплатил всего четвертной. После этого я пошёл в сторону Гостиного двора. Отойдя на достаточное расстояние, я зашёл во двор жилого дома, снял плащ и надел новую куртку. Плащ засунул в мусорный бак.

А уже в Гостином дворе я приобрёл куртку получше. Польскую болотного цвета. За неё мне пришлось выложить почти стольник, отстояв предварительно неслабую очередь. Зато в этом ажиотаже на меня никто не обращал внимания.

Ещё полтос ушёл на приобретение очков-капелек с градиентной тонировкой. Очки тоже были польские, но выдавались за итальянские. Их я взял у фарцовщика на Галёре. Так называлось место у Гостиного двора, где можно было купить фирменный шмот.

В общем, поездка получилась довольно накладной, и всё из-за того, что этот артист решил устроить пальбу. Закончив заметать следы, я решил вырываться в сторону Москвы. Поймал частника до Московского шоссе. Водитель синенького Москвича оказался говорливым и довольно шустрым дедком.

Потом был молчаливый поглядывающий с подозрением толстый дядя на двадцать первой «Волге». Потом МАЗ, гружёный лесом. В общем, пока я добрался до Чудово, сменил шесть машин. И смотрели на меня как на сумасшедшего, когда я говорил, что в Москву еду. Почему, типа, автостопом, а не поездом или даже самолётом?

В Чудово меня высадили у станции и дальше я уже ехал электричками. Никто меня здесь не ловил и ориентировок с моим описанием не посылал. Вечером я приехал в Бологое. Это, типа, что за остановка, Бологое иль Поповка? К счастью, с платформы никто не сказал, что это Ленинград, поэтому я поужинал, купил билет и ждал поезда сидя на жёсткой деревянной лавке зала ожидания.

Рука болела, но тут уж ничего сделать было нельзя. В Питере в аптеке я приобрёл всё необходимое и сделал себе перевязку, хорошенько засыпав рану стрептоцидом. Теперь нужно было только ждать, когда она заживёт. М-да… первое дело и всё сразу пошло не по плану.

Продумать такое развитие событий заранее было, конечно, нереально, но на будущее требовалось создать какие-то подходы, позволяющие сводить на нет риски раскрытия и провала операций.

Когда, наконец, поезд прибыл, я забрался в вагон, зашёл в своё купе, вытянулся на полке и закрыл глаза. Равномерный перестук колёс и то, что денёк выдался не самым спокойным, моментально отправили меня в царство снов. Так что я даже и не понял, спал или не спал. Кажется, только лёг, закрыл глаза, а вот уже и Москва…

И снова утро, и снова туман, и снова знобкое поёживание. Впрочем, возможно, виною озноба была не влажность, повышенная температура моего тела. Да, даже, скорее всего. Меня потряхивало. Бр-р-р… Нужно было купить ещё и аспирин, не только антибиотики. Эритромицин хорошо, конечно, но некроз тканей при пулевом обычное дело… Тут, конечно, рана открытая, но врача искать придётся, скорее всего…

Была уже половина восьмого, и я решил позвонить бабушке. Успокоить и предупредить, что сегодня ещё меня ждать не стоит.

— Ба, не спишь?

— Привет, Саня. Не сплю, конечно. Ты же знаешь я с шести уже на ногах. А ты тоже встал уже? Когда приедешь, сегодня?

— Сегодня точно нет, не успею.

— Ну, ладно. Кстати, дядя Эдик вообще голову потерял из-за твоей начальницы. Просил тебе благодарность передать. А я вот не уверена, как-то. Может, зря ты с ним начальницу свою свёл… Даже интересно посмотреть, что там за чудо такое.

— Многие мужчины ему, конечно, спасибо скажут, но она явно его заколдовала. Ба, надо его срочно выручать. Спасать надо.

— Да ладно, чего там спасать, он сам уже не мальчик давно, должен понимать, что к чему, пень старый. А она-то тоже хороша, лезет к мужику вон насколько старше себя.

— Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй, — усмехнулся я.

— Ой, да ладно тебе Саня, насмешил.

Она рассмеялась.

Поговорив с бабушкой, я решил позвонить Кумачёвой. Напомнить о себе и подтвердить встречу, назначенную на завтра.

Я снова бросил двушку в прорезь таксофона и позвонил в гостиницу «Ленинградскую». Попросил соединить с Аллой Сергеевной и меня без лишних вопросов соединили. Прослушав серию длинных гудков, я уже хотел вешать трубку, как вдруг из динамика долетел недовольный женский голос:

— Алло!

— Алла Сергеевна, здравствуйте.

— Здравствуйте, — настороженно ответила она — Слушаю вас.

— Это Александр.

— Какой ещё Александр?

— Жаров, из Верхотомска. По поводу…

— А, Саша! — тут же вспомнила меня Кумачёва. — Ну, что, завтра всё без изменений?

— Да, с моей стороны всё в силе.

— Ну, и отлично. Ты уже в Иваново?

— Нет ещё, — брякнул я, хотя вроде бы уже говорил ей, что собирался выехать из Москвы ещё вчера.

— Так ты в Москве?

— Да.

— Если хочешь, можешь поехать со мной.

— Вы на машине едете?

— Да, причём, собираемся выезжать уже через полчаса. Так что ты, можно сказать, застал меня чудом. Мы часа за четыре доедем, а на поезде сам знаешь, сколько телепаться.

— Да, знаю… Спасибо за приглашение.

— Ну, так ты его принимаешь или нет?

— Конечно, принимаю, с большой радостью.

Я не врал. На меня навалилась усталость, будто было не утро, а поздний вечер. Так что переться на вокзал, добывать билет, неизвестно сколько ждать поезд мне совершенно не улыбалось.

— Ну, подходи тогда, встретимся в фойе, хорошо? Ты далеко отсюда?

Я был близко и даже прямо сейчас видел шпиль гостиницы. Поэтому, позабыв про аспирин, сразу пошёл на место встречи. Зина, к счастью, пока я ждал Аллу, не появилась.

— О, какие очки! — улыбнулась Алла Сергеевна, приветствуя меня. — Ну, что, едем?

— Конечно…

— Какая рука горячая…

— Да, я вообще горячий, — усмехнулся я.

Она не ответила, только хмыкнула. Мы загрузились в её «Волгу» и помчали. Кумачёва села впереди, рядом с водителем, а я разместился сзади. Было хорошо и приятно сидеть в тёплом авто на удобном диване, а не бежать и по промозглой и ветренной Москве.

Алла говорила, говорила, говорила, а я только поддакивал. Через некоторое время, впрочем, я уснул. Её голос становился всё более и более далёким, и я отрубился. Потом я проснулся и, судя по часам прошло уже часа. Чувствовал я себя скверно. Температура, судя по всему, поднялась серьёзно.

— Ты как там? — спросила Алла. — Выспался? Чем, интересно, ночью занимался, что так отключился? Ладно, скоро сделаем остановку, разомнёмся, перекусим.

— Отлично, — согласился я, с трудом шевеля, пересохшими губами.

Алла опять начала что-то говорить, но я уже не ловил нить рассказа. Бляха… Стало действительно хреново, я провёл рукой по лбу. Он был раскалённым.

— Алла, — начал я, но не договорил…

Я хотел пить. Страшно хотел… и… отключился. На этот раз вполне конкретно.

Когда я открыл глаза, во рту было сухо. Пить всё ещё хотелось, но… я был не в машине. Точно не в машине. Комната… Да, это была комната с белым потолком и…

— Очнулся? — услышал я мужской голос и надо мной возникла фигура.

Это был мужчина средних лет. Он внимательно всматривался в моё лицо. Что-то с ним было не то…. Что не так? Я закрыл глаза, и тут же снова открыл. На нём была милицейская форма…

25. Детерминатор

Я снова закрыл глаза, не то чтобы надеясь, но, как говорится, а вдруг… Но нет, никакого «вдруг» не произошло. Когда глаза открылись, дяденька милиционер не исчез. Седой полковник с короткой стрижкой и седыми усами. Он внимательно смотрел на меня круглыми рыбьими глазами, не мигая и не проявляя эмоций. Как сканер. А что вы на меня так смотрите, отец родной? На мне узоров нету… И кюар кодов тоже…

— Алла, иди, очнулся твой пострадавший, — крикнул он и добавил уже мне. — По какой статье привлекался?

— Что? — удивился я. — Ни по какой.

— Ну, это поправимо. Кто это тебя?

— Дядя Миша, ты же обещал! — воскликнула Алла Сергеевна.

Она тоже нависла надо мной. В отличие от полковника дяди Миши, Алла смотрела с тревогой и сочувствием. Её карие глаза были влажными и полными сострадания. Положение моё не способствовало рассуждениям романтической направленности, но я не мог не отметить, как она хороша в этом своём волнении. На ней был мягкий бежевый свитер, светлые прядки волос, заложенные за уши, самовольно выбивались, норовя закрыть глаза. Ну, и грудь, конечно, не могла скрыть трепета.

— Ты сможешь что-нибудь сделать? — спросила она у мента.

— Ну… — пожал он плечами, — тут делов-то раз два и готово. Тащи ножовку. Сейчас отпилим руку и всё. Чтоб не мучился.

— Ну, дядя Миша! Я же серьёзно!

— Да какие тут шутки, — вздохнул он. — Ладно пойду руки помою, а ты саквояж мой принеси. И воду что ли горячую… Хотя нет, воду не надо, он же не рожает, вроде…

Полкан вышел.

— Это мой дядя, — кивнула Кумачёва. — Не обращай внимания на его шуточки. Он начальник медсанчасти МВД и хирург от Бога. Он сейчас твою рану посмотрит.

— Посмотрел уже, — недовольно бросил дядя, возвращаясь. — Пулевое, похоже, да?

— Бытовая травма… — поморщился я.

Рука довольно сильно болела.

— Быт у тебя братец, явно необустроенный. Суровый, можно сказать, быт. Менты подстрелили?

— Нет, — твёрдо и по возможности спокойно сказал я. — Слово чести.

— П-с-с… — скривился он. — Чести… Ну-ну… Ладно, подлатаю тебя, но будет больно. Это стрептоцид что ли?

— Да…

— Дядя Миша, поставь ему обезболивающее.

— Жирно будет.

— Дядя Миша… — кивнул я, — поставьте ему обезболивающее.

— Ну, дядя! — рассердилась Алла.

— Ладно, Аля, — неохотно кивнул он племяннице, — поставлю. Клистир с патефонными иголками. Сразу про руку забудет. Да, разбойник?

— А новокаин можешь поставить?

— Новокаин? — с сомнением в голосе произнёс он. — Ишь ты, грамотная какая. Если есть с собой, поставлю. Так и быть.

Он вздохнул и взял из её рук саквояж, как у доктора Айболита.

— Дай стул.

Из саквояжа появилась металлическая блестящая коробка, а из коробки — красивый стеклянный шприц. Загляденье просто, не то, что нынешнее пластиковое безобразие.

— Всё стерильно. Сделаем сейчас… криминальную операцию. Я б ему палку дал в зубы, чтоб анестезию не тратить. Но, если ты настаиваешь… Ладно.

Он воткнул шприц мне в плечо и ввёл обезболивающее. Обколол рану по периметру. Я поморщился и даже чуточку постонал, самую малость. И получил ободряющий взгляд Аллы Сергеевны. Больно было. Может, от того, что рука изодрана. Но, впрочем, боль быстро отступила.

— Помоги-ка, — распорядился дядя Миша. — Возьми клеёнку и подложи под руку. А то сейчас уделаю всё.

Из саквояжа появилась пузатая бутылочка с ярко-жёлтой жидкостью.

— Тазик, что ли принеси…

Алла убежала и тут же вернулась. Я отвернулся, не желая наблюдать, что именно будет делать с моей рукой милицейский Айболит. Отвернулся и уставился на диванную спинку. Я лежал на диване с велюровой, в мелкую полосочку, обивкой. Боли не было, но и приятного тоже было мало. Знобило. Жар не прошёл. Несмотря на антибиотики и стрептоцид. Омертвевшие после ранения ткани всё равно нагноятся. В Афгане я это видел…

— Ой, Аля, ты что такая бледная? — сердито бросил лекарь через пару минут. — Гляди у меня, в обморок не грохнись. Возьми вот бутылёк, понюхай. Не полной грудью только.

— Это что?

— Нашатырь, что же ещё. Нюхни-нюхни, а то ещё с тобой маяться потом.

— Дядь Миш, всё нормально, не переживайте.

— Нормально, — скептически произнёс он. — Я бы сказал, что ничего тут нет нормального, но тебе виднее, конечно. Так, всё. Получите и распишитесь. Через два дня нужно на перевязку. Пить тетрациклин. Или эритромицин. Я сейчас ему вколю. И тройчатку шарахну. Пусть поспит. Проснётся, будет как новенький. Ты если хочешь, можешь ему вечерком ещё раз задницу продырявить. Ну, и потом утром. Шприц есть. Но кипятить если не захочешь, можно и таблетками обойтись. В аптеку только бежать придётся.

— Сбегаю, конечно.

— Беги. Он сейчас вырубится, так что не обчистит, не переживай. Только дождись, когда уснёт и тогда иди. Больной, на бок ляг. Аля, приспусти штаны ему.

— Дядя Миша!

— Дядя, дядя, сто лет уже дядя.

— Ну, мне ещё не сто, допустим, — фыркнула замдиректора, грозная на комбинате, и такая вот практически девчонка в домашней обстановке.

Она наклонилась и потянула пояс моих брюк.

— Эй, инвалид, — прикрикнул дядя, — ремень расстегни.

Я расстегнул и тут же получил иглу в зад.

— Ещё не всё. Вот так… А теперь всё… На вот, ватку ему подержи.

Дядя Миша хмыкнул, прижимая мокрую от спирта вату, к моей заднице.

— Александр, давайте… — немного смущённо произнесла Алла Сергеевна, — брюки снимем, чтобы спать было удобнее. Я сейчас одеяло принесу.

— Я сниму, не беспокойтесь… — ответил я. — Сам…

Но она беспокоиться не перестала и, пока дядя Айболит возился, собирая свой инструментарий, буквально стянула с меня штаны. Я едва успел схватить здоровой рукой резинку трусов, а то бы… ну в общем… Нет, я, конечно, не против, но сердитый дядька бдел, так сказать, и блюл. Впрочем, в голове зашумело, веки стали тяжёлыми, и члены налились свинцом.

— Подведёшь ты меня, Алька, под монастырь. Его бы в операционную нормальную. А я, понимаешь, представитель закона, творю здесь непотребства настоящие. Кромсаю тут, на диване сомнительных типов.

— Ну, дядечка Миша, у тебя ручки золотые. А в операционной твои рьяные коллеги будут любопытствовать да выпытывать.

— Я тоже буду, — сердито ответил он, но голоса к этому моменту стали удаляться.

Он бубнил и бубнил, а Аля, умиротворяя его, мурлыкала что-то в ответ. Но димедрол в сочетании с остальными ингредиентами делал своё дело, туманя разум и накатывая сладкой и беззаботной, дающей облегчение, сонной волной.

Утром я проснулся от звуков, несущихся, без сомнения, с кухни. Молодость, вероятно, брала своё, потому что я почувствовал голод. В голове немного шумело, но в целом, всё было не так уж и плохо. Жара не было. Плечо ныло, но несмертельно. Я уселся на диване, спустив вниз ноги, а потом аккуратно встал.

Из одежды на мне имелись только трусы. Плечо было забинтовано, причём, хорошо так, без намёков на экономию перевязочных материалов. Я накинул на плечи одеяло и пошлёпал на звуки посуды и запах кофе.

Квартира мне показалась небольшой. Потолки высокие, стены толстые, но комнаты маленькие. Зато обставлена она была со вкусом. Элегантно. Советский минимализм без хрусталя и ковров и с импортной, хоть и социалистической мебелью. Я обнаружил три комнаты — гостиную и спальню и ещё одну, может кабинет, не знаю, не заглянул. Я провёл ночь в гостиной на диване. Пройдя по длинному коридору, я оказался в просторной кухне. Считай, четвёртая комната.

— О, тень отца Гамлета, — улыбнулась Алла Сергеевна. — Живой?

Она была в шлёпанцах, мягких коротких шортах, футболке и переднике. Уютная и милая. И… да, сексуальная. Каре растрепалось, непослушные пряди лезли в глаза.

— Что дают?

— О, сегодня у нас сырники. Космические. Ой, нет, не космические, а трансвременные. Ты же не из космоса, а из будущего, да?

— Чего-чего? — изумился я.

— Ну, ты же путешественник во времени, да? Как у Герберта Уэлса.

— Как ты узнала? — ошарашенно спросил я, и только через мгновенье сообразил, что вообще-то до этого момента говорил ей «вы».

— Как я узнала? — она засмеялась. — Ну, ты даёшь. Ты же сам рассказал. Что ты… как же это слово… Про детерминацию что-то…

— Терминатор что ли? — хмуро подсказал я.

— О! Точно! Терминатор из будущего. Железный дровосек-мститель. Пришёл, чтобы спасти Землю от террора. Или что-то в этом роде. Не помнишь уже?

— Нет, — помотал я головой.

— Это ты бредил так, — хмыкнула она. — Ты же против сырников ничего не имеешь? Для тебя стараюсь, между прочим. Не каждый раз к нам из двадцать первого века детерминаторы залетают.

— Эт, точно, — вяло кивнул я, пытаясь сообразить, что же ещё мог наговорить. — Залетел вот…

— А может, ты всё-таки инопланетянин?

— Вряд ли…

— Жалко. У меня дочка очень интересуется этой темой. А почему ни в коем случае нельзя было передавать тебя в руки милиции?

— Дочка?

— Да, она сейчас у родителей.

— Сколько ей?

— Четыре.

— А зовут как?

— Соня, — сказала она и посмотрела пытливо.

— Молодец, — улыбнулся я, — Всё успела. А про милицию история тёмная. В общем, спасибо, что не сдала.

— Ну, частично сдала, — пожала она плечами, переворачивая деревянной лопаткой аппетитный румяный сырник. — Ты же помнишь дядю Мишу?

Я кивнул.

— Вот. Он твою рану обработал. Промыл, прочистил, убрал всё лишнее и перевязал. Но повязку надо сменить через день. Это, конечно, не проблема. У нас есть прекрасная поликлиника. Впрочем, может, дядя Миша сам сделает перевязку. Он в курсе политической ситуации, если что.

— А вот я, походу, не слишком-то в курсе ситуации.

— Ну-ну, засмеялась она. Инопланетянин. Ешь и пойдём колоться. В смысле, не правду говорить, а укол ставить.

Сырники были просто шикарные.

— А муж где? — не слишком деликатничая, спросил я, загребая нанизанным кусочком густую сметану.

— Мужа нет, — пожала она плечами.

Просто нет и всё, безо всяких объяснений.

— А почему, не перекинула меня в больницу? — продолжая уплетать сырники, поинтересовался я.

— Ну, а кто мне две машины еды пришлёт, если тебя обратно в будущее отправят?

Я пожал плечами.

— Шучу, конечно. — на всякий случай уточнила она. — Просто ты постоянно повторял, что в милицию нельзя…

— Как русская радистка, да? Спалилась на том, что, когда рожала, материлась по-русски.

— Ну, ты же не матерился.

— Тогда давай позвоним по поводу продуктов.

— И не рожал. Да, давай позвоним.

После того, как с Кофманом всё было улажено, Алла велела мне лечь на живот и начала брякать железками и стекляшками.

— Ну подумаешь, укол, — кивнула она. — Укололся и пошёл. Да?

— Почему я встал у стенки, — усмехнулся я. — У меня дрожат коленки.

— Не бойся, человек будущего. И, как говорится, скидавáй штаны, власть переменилась!

— Ого…

Я чуть приспустил резинку.

— Стеснительный какой, — хмыкнула Аля.

— Так рука не сгибается. Дотянуться не могу.

— А вторая на что? Лано, помогу.

Она отложила шприц и двумя руками резко сдёрнула с меня мои семейнички. Упс. Засмеялась.

— Чёт перестаралась, похоже. Ладно, не бойся.

Она намочила вату и потёрла мне зад. Потянуло спиртом.

— Даже не знаю, что больше — страшно или приятно… — сказал я.

Она не ответила, продолжая тереть ватой, делая при этом долгие и длинные махи.

— Аля… Ой!

— Больно?

— Н-нет… М-г-х-х…

— Ну, вот и всё. Натягивай штаны…

Я застонал и одной рукой натянул кое-как трусы. Она не помогала. Стояла и смотрела. Ещё и усмехалась:

— Да ладно, не переигрывай…

— И всё-таки, почему?

— Почему не повезла в больницу? — спросила она и, отложив шприц, присела на край дивана.

— Да…

— Решила оставить себе на некоторое время.

— Как игрушку что ли?

Я перевернулся на спину и здоровой рукой провёл ей по плечу.

— Может, и так, — мотнула она головой и, повернувшись, пристально посмотрела мне в глаза.

Я сжал её плечо и, сместив руку, скользнул по спине, чуть надавил, привлекая к себе. Она не сопротивлялась. Подалась вперёд, нависла надо мной, оперлась на локоть. Волосы рассыпались, и она привычно сдула их, чуть выпятив нижнюю губу. Задержалась, глядя мне в глаза, а потом приникла и прижалась губами к моим губам.

Было больно, но приятно и сладостно даже. Рука болела, но что там рука! В конце концов дядя Миша придёт и всё поправит, отрежет лишнее и посыплет волшебными порошками.

В Верхотомск я вернулся только через три дня. До Москвы меня довезла служебная машина камвольного комбината. А там уж я планировал лететь на самолёте. Рана заживала, как на собаке. Продукты были доставлены, а сукно готовилось к отгрузке. Так что, небольшая вольность со сроками командировки была вполне простительной.

Сказавшись больной, Алла Сергеевна провела со мной два дня, но потом съехала на наезженные рельсы. Наигравшись, она возвратилась к исполнению служебных обязанностей. И семейных тоже. Дочь нужно было забирать от родителей. Да и мне пора было ехать. Готовиться к новому делу.

— Слушай, Саша, а ты не хочешь ко мне перейти на работу? — спросила она, когда мы прощались.

— Конечно, хочу, — улыбнулся я. — Но мне нужно по распределению отработать.

— Да ерунда, я устрою перевод и всё будет нормально.

— Нет, Аля.

— Почему? Поставим тебя замом в отдел снабжения. Общежитие семейное сразу получишь. Хочешь?

— Хочу, но не пойду.

— Да почему? — недоумённо спросила она.

— Потому что ничего из этого не выйдет. Ты заинтересовалась мной из-за моего странного бреда?

— Про будущее что ли? Да ладно, причём здесь твой бред, ты мне сразу понравился.

— Даже если и так. Быстрые увлечения быстро проходят. Так что лучше я буду приезжать в командировки, чтобы встречи подольше оставались приятными.

— Нет, — нахмурилась она, — я не пойму, тебе не понравилось что ли?

— Ещё как понравилось, я про тебя говорю, не про себя.

— И что ты говоришь про меня?

— А то, что если ты дорвёшься до мёда, через полчаса он так тебе опротивеет, что ты год к нему прикасаться не захочешь. Лучше мы будем наслаждаться изредка и…

— Ладно, не продолжай. Нашёлся здесь мудрец. Целый Монтень. Можешь вообще не приезжать в таком случае.

— Приеду. Обязательно приеду. Когда ты соскучишься, тогда и приеду.

— Ну… посмотрим…

— Посмотрим, — согласился я.

— Помоложе хочешь найти?

— Аля, куда моложе-то?

— И без детей…

— Прекрати.

— Ладно…

Она мне нравилась. Но тут всё было ясно.

Приехав в Москву, я встретился с Кофманом. Он повёз меня в ресторан «Пекин» и где-то в перерыве между пельменями и уткой протянул он мне конверт.

— Держи.

— Это что, письмо от Эллы?

— Ты смотри, — сразу помрачнел он, — не перебарщивай с шуточками. Это не письмо, а деньги за сделку. Вознаграждение.

Ну бляха же муха! Вообще-то я пришёл бороться с преступлениями, а никак не принимать в них участие.

— Не нужно, Яков Михайлович. Я же не для этого, у меня свой интерес, к тому же.

— Ой, да ладно, интерес у него. Деньги — это деньги и ничего больше. Ты, кстати, не планируешь в Москву перебираться?

— Так распределение же…

— Это дело поправимо, было бы желание. Не хочешь у меня поработать?

Прямо ажиотажный спрос на мою кандидатуру. Но сидеть под присмотром у Кофмана мне совсем не улыбалось.

— Так диплом из текстильного вам вряд ли пригодится.

— Да мне дипломы вообще безразличны. Дипломом сыт не будешь и на хлеб его не намажешь. Главное — умение добывать в различных условиях. А то женишься, и жена с твоими копейками по миру пойдёт.

Намёк более, чем прозрачный, конечно.

— Что добывать? Руду?

— Неважно, что. Важно, сколько!

— Ну, я пока жениться не намерен, — успокоил я Кофмана.

— Жизнь иногда и не спрашивает о твоих намерениях, понимаешь?

— Понимаю. — подтвердил я, ощущая смутную тревогу из-за такого разговора.

— Вот и молоток. И, кстати, ты из квартиры бабушкиной выписался, когда уезжал в Верхотомск свой дурацкий?

— Да.

— Зря. Нужно обратно всё это прокрутить. В провинции можно работать и с временной пропиской. А постоянную иметь в столице. Подумай на досуге. Мы все невечные, а пожилые люди особенно.

Вылетев из Москвы вечерним рейсом, я прибыл в свой дурацкий Верхотомск около шести утра. Ночи становились всё теплее, но по-прежнему, выйдя из нагретого самолёта в предутреннюю сырую мглу, пассажиры ёжились и выглядели недовольно.

Всех ещё тепленьких, спускающихся с трапа путешественников сразу трамбовали в «Икарус» и долго держали, не двигаясь с места. В этот раз нас набили плотнее обычного. Я старался беречь плечо, но сельдь в бочке мало что может.

В общем, комфорта было мало. Стало жарко. По ногам шёл холод, а по верхам жар. Да ещё и сзади напирал кто-то. Поворачиваться было не с руки, поэтому я просто бросил через плечо:

— Аккуратнее, пожалуйста.

Но слова эти будто вызвали противоположное действие, и жать стали ещё сильнее. Не выдержав, после третьего замечания, я, всё же исхитрился и повернулся назад, чтобы посмотреть на этого беспокойного соседа.

Наши взгляды встретились. В упор на меня на меня смотрел Зубатый. Смотрел без тени улыбки, зло и недовольно.

— Сразу не убегай, — коротко кивнул он, — когда из автобуса выйдем. Разговор имеется.

Естественно, ни в какие разговоры я вступать не собирался. Багажа у меня не было, поэтому, пройдя через здание аэровокзала, я сразу двинул наружу, собираясь сесть в такси. Только вот Зубатый не отставал. Да и хрен с…

— В машину его, —негромко бросил Зубатый.

Передо мной выросли три человека, а из стоящей рядом буханки, показался ещё один, с интересом глянувший в нашу сторону.

— Давай, не привлекай внимания…

26. Душитель из Краснокузнецка

Ситуация, помимо того, что она была явно очень неприятной, казалась ещё и чрезвычайно странной. Как меня выследил Зубатый? От какого момента меня вёл? Где подкарауливал? Что это за эскадрон гусар летучих? Были урки, урок мы устранили. А это кто? Менты? Вот же тварь неугомонная.

— Не получится, — усмехнулся я, пытаясь продемонстрировать равнодушное пренебрежение.

Это, наверное, не так уж убедительно показалось, но какие ещё были варианты?

— Чё ты сказал? — прошипел мне прямо в ухо Зубатый.

— Я сказал, — пожал я плечами, — что, не привлекая внимания, не получится. Вы кто такие вообще, граждане? Зубатого, предположим, я знаю, правда в каком он тут статусе выступает непонятно. А вы кто такие? Новая преступная группировка?

Тактика была небезупречной, мягко говоря, но что было делать? Просто прыгать в машину к этим мордоворотам? Учитывая, что Зубатый мне уже пытался устроить харакири, идея была, по меньшей мере, не слишком умной.

Я сказал, что, не привлекая внимания, точно не выйдет. Но… это была ерунда. И они, и я — мы все понимали, что ещё как выйдет. Их четверо и Зубатый, я один.

Троица передо мной была немного странной. Дяденьки в возрасте, рыхлые, один с пузом… Тем не менее, засунут в буханку, даже пикнуть не успею. Тем более, рука не в порядке. Тем не менее, я прицелился, чтобы херакнуть ближайшего пузана. Дёшево точно не дамся.

— Это кто? — нахмурился дядя, вышедший из машины.

Он оказался охренеть, каким крупным и до ужаса серьёзным. Настоящий богатырь. Такого из аркебузы-то не уложишь, не то что ударом в челюсть.

— Пригляди, — кивнул Зубатый тому, кого я сам приглядел в качестве жертвы первого удара, и подошёл поближе к богатырю.

Он подался вперёд и торопливо стал что-то нашёптывать, время от времени кивая в мою сторону и указывая на меня через плечо.

— Ты не е**нулся? — громко, грубо и неприязненно спросил богатырь у Зубатого, выслушав его речь.

Тот дёрнулся, как от пощёчины и набрав воздух, что-то затараторил, очень тихо, но зло.

— Ага, — кивнул здоровяк. — Ты ещё Юнусову скажи про свои связи в Москве! Он тебя на шишак перед всеми натянет. Чёт ты криво как-то начинаешь, братишка. Давай в машину!

Зубатый попытался предъявить ещё какие-то аргументы, но богатырь только рукой махнул.

— Поехали, я сказал. Шаройко, щенка нахер, сам — в транспортное средство. Если опоздаем, Юнусов всех перетопчет, мля. А ты, Зубатый, скажи спасибо, что за тобой заехали вообще. По местам, я сказал!

Прежде, чем забраться в тачку, Зуб успел бросить на меня взгляд. Волчий, надо сказать, взгляд, злобный. Думаю, это унижение, которое он только что перенёс у меня на глазах, сделало нашу «дружбу» ещё крепче.

Буханка рванула с места, а я некотором недоумении остался стоять и смотреть ей вслед. Мне, конечно, было приятно видеть, как Зубатому по рогам прилетело, но в целом, ничего особо хорошего во всей этой катавасии я не усматривал.

Приехав домой, я сразу пошёл на кухню, достал из холодильника три яйца, зажёг газ, поставил на конфорку тяжёлую чугунную сковородку. Плеснул подсолнечного масла. Оно тут же нагрелось и по кухне распространился густой аромат. Я разбил яйца и вылил на горячий металл. Они зашкворчали, белок запузырился и тут же начал лопаться. Перегрел, блин.

«Московский» хлеб подсох за время моей командировки, но разжевать было можно. Я налил в джезву воды, сыпанул кофе и поставил её на газ. А потом сидел за столом, макал чёрствый чёрный хлеб в жидкий густой желток и ел, запивая густым кофе без сахара и сливок.

Замотал руку полиэтиленом и пошёл в душ. Жаль, тонкой пищевой плёнки ещё не было в помине. Но я исхитрился не замочить повязку. Умылся, переоделся и собрался в поликлинику. Но перед этим решил сделать звонок.

— Закирова, — раздалось в трубке.

— Доброе утро, Ирина Артуровна, это Жаров.

— Слышу, что Жаров.

— Надо мне поговорить с вами.

— Говори.

— Я бы лучше подъехал, чтобы лично пообщаться.

— Пообщаться, — неодобрительно повторила она. — Ну, общайся. Давай.

— Блин, Ирина Артуровна. Я же говорю, лично хочу переговорить. Когда можно подъехать?

— Подъехать, — хмыкнула она.

— Я прошу прощения, вы точно Ирина Артуровна?

— Жаров, чё тебе надо, говори.

— Я хочу подъехать и переговорить лично.

— Некогда мне с тобой болтать. На работе я работаю, понимаешь? На разговоры времени нет. Хочешь поговорить, назначай встречу, и я подумаю, смогу ли прийти.

— Ну, пойдёмте в кафе-мороженое после работы.

— Так, Жаров, я кладу трубку, — сердито заявила она.

— Куда вы хотите?

— Прояви фантазию, ты же мужчина.

— В магазин шуб?

— Уже теплее, — усмехнулась Ирина. — Но можно и не так глобально.

— Ну, пойдёмте ужинать…

— Ну, пойдёмте, — передразнила она. — Если тебе самому это не слишком интересно, то насильно, как говорится…

— Ну, давайте сегодня встретимся после работы в ресторане «Волна».

— Ну, вот, уже ближе к делу. Но сегодня я не смогу.

— Блин!

Она засмеялась своим низким грудным голосом.

— Ладно, Жаров, давай сегодня. В девятнадцать часов ровно, понял? Но учти, я ждать тебя точно не буду. Не вздумай опаздывать. И не в «Волне», а в «Солнечном». Не стоит экономить на таких вещах, как ресторан.

Отлично.

На козырьке над входом в поликлинику повесили новый транспарант с большой надписью на красном фоне. «Здоровье каждого — богатство всех!» Лучше и не скажешь. Интересно, эти лозунги лично Суслов сочиняет или кто-то другой?

У процедурного скопилась очередь. Я вооружился коробкой конфет «Ассорти» чтобы убедить сестричку сделать мне перевязку безо всякого направления врача. Конфеты и были моим направлением. Когда сидел у кабинета, мимо прошагала нервный патолог Варвара.

Уверенно, гордо подняв голову и шагая от бедра, она прошествовала мимо. Осиная талия и каблучки — стук, стук, стук. Загляденье. Блин, откуда у нас столько красоток, честное слово! Жизни ведь на всех не хватит! Ни одной, ни двух и ни трёх!

Пройдя мимо, она резко остановилась и развернулась.

— Жаров! — с удивлением воскликнула Варя, чуть тряхнув головой, отчего её каштановые кудри запрыгали и заволновались. — А почему это вы ко мне на приём не пришли? И не один раз, а дважды, насколько я помню.

— Я в командировке был, Варвара Игоревна.

Она подошла ближе и пристально вгляделась мне в лицо.

— Вы что, снова травму головы получили?

— Нет, плеча на этот раз.

Она прищурилась, пытливо выискивая следы синяков.

— Этак мы с вами вообще никогда не закончим терапию. Идите за мной.

— Но мне на перевязку нужно.

— Никуда ваша перевязка не денется. Я должна вас осмотреть.

Я бы тебя тоже с интересом осмотрел и даже с удовольствием. А то завела моду, заставит раздеться и подаёт команды. То приседать, то ходить с закрытыми глазами, только гопака ещё отплясывать не заставляла.

— Как не денется, у меня серьёзные дела, мне огромный фурункул удалили в Москве, теперь вот перевязки делаю.

— Фурункул? Откуда он взялся-то? Я же отлично помню ваше… э-э-э…

— Тело?

— Ваше состояние. Не было у вас никаких фурункулов на плечах. Вечно вы врёте, Жаров. Бегом в мой кабинет!

Я усмехнулся, но встал и пошёл вслед за ней. Красота ведь великая сила, на самом-то деле.

— Знаете, Варя, — сказал я, раскрывая портфель.

— Это когда мы с вами так сблизились, что я вдруг Варей стала?

— Я вам подарочек небольшой принёс.

— Подарок? С чего это?

— Ну, вы столько возитесь со мной, а я неблагодарный не посещаю вас вовремя.

— Вам что, снова больничный нужен? — с подозрением уставилась она на меня.

— Нет, пока не нужен, просто хочу вам приятное сделать.

Я достал из портфеля коробочку «Пани Валевска». Это были те самые духи, что я отнял у барыги.

— На будущее что ли?

— Да бросьте вы, неужели вам нельзя без корыстных побуждений подарить что-нибудь?

Скулы её чуть порозовели, а конопушки посветлели.

— Вы меня извините, но мне правда на перевязку, я не шучу. Вот видите?

Я снял свитер и показал ей потемневшую повязку.

— Я к вам обязательно загляну в ближайшее время.

— Ну, вы хоть вспомнили что-нибудь?

— Честно? Нет. Формирую воспоминания из свидетельств других людей. А бабушку свою я вообще умудряюсь водить за нос.

— Серьёзно⁈

— Да. Почему-то мне кажется, если она узнает, что у меня амнезия, то сильно расстроится. А у неё возраст, сами понимаете…

— Слушайте… ну зачем вы такой дорогой подарок…

— Варя, давайте как-нибудь поужинаем вместе? Или сходим куда-нибудь? В художественную галерею, например. Хотите в галерею?

— Спасибо вам, Саша, за подарок. Но от посещения выставки, давайте пока воздержимся.

— Жалко. Тогда напишите мне освобождение от субботника, пожалуйста.

— Что? — вздёрнулась она.

— Это шутка, — рассмеялся я. — просто хотел немного вас встряхнуть.

Из поликлиники я шёл со свежим бинтом и освобождением от работ. Воспользуюсь им или нет, я пока не знал, но пусть будет. Хуже от него точно не станет.

Зина, как я и предполагал, получив от начальства похвалы и благодарности за решение проблемы с сукном, не сказала о моей задержке ни слова.

— Слушай, — прошептал мне Вотруба, склонившись надо мной. — Что с ней там случилось? Ты не знаешь? Может, молния ударила?

— В Москве? — уточнил я. — Даже и не знаю, а почему ты спрашиваешь? Вроде обычная она, никаких радикальных перемен.

— Ну, — задумчиво произнёс он, — не такая уж и обычная. Она сегодня подошла и сказала, мол, если у меня проблемы с детьми и женой, так и быть, она сама поедет в Москву на следующей неделе. Что ты с ней там сделал?

— Я? Мне, пожалуй, такое было бы не под силу.

А вот дяде Эдику удалось. Причём, ему это приключение даже понравилось, насколько я понял.

— Ну, не знаю. Совершенно ведь другой человек. С пониманием и гуманизмом. Как говорится, всё для человека, всё во имя человека.

— Ага, — вспомнил я анекдот. — Я даже знаю этого человека. И это не ты.

Честно отсидев день на работе, к семи часам я отправился в ресторан. Надо заметить, что в обеденный перерыв вместо того, чтобы наслаждаться щами и биточками, я смотался в «Солнечный» и дал трояк администратору за бронирование столика.

И теперь я ждал у входа свою даму. Ждать пришлось недолго. Пунктуальность — это качество, достойное всяческих похвал, и ровно в семь появилась Ирина.

— О, мой кабальеро уже здесь, — усмехнулась она. — Ну, здравствуй, друг сердечный.

Она протянула руку, сложив её не для пожатия, а для поцелуя. Но я это дело проигнорировал, подумав, что поцелуи руки будут тогда, когда я сам решу, а не по её произволению.

— Привет, — улыбнулся я и легонько стиснул, протянутую руку. — Ирина Артуровна.

— А, давай без Артуровны, — прищурилась она.

— А, давай, — усмехнулся я и повёл её в зал.

Администратор проводил нас к тому же столику, где мы сидели в прошлый раз. Сегодня мы заказали шампанское и судака. Особо вкусно не было, но терпимо — да. Вполне терпимо.

— Послушай, я сегодня прилетел из Москвы, — начал я то, ради чего, собственно, мы и встретились.

— Какой ты скучный, Жаров, — поморщилась она и расстегнула верхнюю пуговицу блузки. — Честное слово. Сидишь с девушкой и не можешь придумать ничего лучше, чем говорить о делах. Что с рукой?

Она кивнула на утолщение, которое было отчётливо видно под свитером. Медсестра расстаралась, получив коробку конфет и бинта не пожалела.

— Бандитская пуля.

— О, как.

— Да. Слушай, я предлагаю сейчас закончить ужин и пойти ко мне домой. У меня есть эксклюзивная коллекция редких и чрезвычайно ценных пейзажей.

— Пошляк. А слова-то какие.

— Расцениваю это, как «да». Ну, а пока мы не разделались с судаком, хочу сообщить, что сегодня в аэропорту видел Зубатого.

Она пожала плечами.

— Эка невидаль. Теперь ты его очень часто сможешь видеть. Он ведь в Верхотомске работает.

— Серьёзно? И где же?

— В областной прокуратуре.

— Кем?

— Следователем.

— Интересное кино…

Я расскзал об инциденте, произошедшем утром.

— Дурак, — рассмеялась Ирина. — Юнусов — это зам прокурора области.Человек с крутым нравом. А этот твой дурачок, судя по всему, бравировал московскими связями.

— Но связи-то действительно имеются, наверное. Кто-то же его запихнул в прокуратуру. И отмазал от той заварушки…

— Имеются, вероятно, — согласилась она. — Только вряд ли они ему помогут, если он попадёт в немилость к Юнусову. У того своих связей столько, что он, по большому счёту, может делать всё, что угодно. Даже если он лично, своими руками задушит генсека ничего ему з это не сделают.

— Пойдём ко мне? — предложил я

— Нет, — коротко мотнула она головой.

— Почему?

— Сегодня я некондишн… В другой раз сходим. Я ведь живописью горячо интересуюсь, на самом деле, так что приду как-нибудь.

Она улыбнулась так, что я очень живо представил эту предстоящую экскурсию. И её, Ирину Артуровну представил в своих объятиях. И лицо её представил в тот момент, когда всё жеманное да и просто человеческое исчезает, оставляя место лишь первородному, животному.

Ну, да ладно, нет, так нет. Конец ужина я постарался закруглить, как можно скорее. Представлять можно сколько угодно и что угодно, но пока не дошло до дела все эти фантазии, и пожирание жадным взглядом её воображаемых прелестей выглядели бы нелепо и стрёмно, чего уж там. Тем более, нужно было хорошенько выспаться, поскольку план на ближайшие дни у меня уже был.

В следующую ночь я пошёл на дежурство в детский сад. Ближайшее дело, вписанное в мою летопись, должно было состояться незадолго до ленинского субботника. Поэтому нужно было послать очередной сигнал в органы. Но там была проблема, решение которой было совершенно туманным.

От органов требовалась филигранность и виртуозность. В Краснокузнецке, расположенном у нас в области и почти таком же крупном, как и Верхотомск начинал действоваь бытовой маньяк. Он будет убивать своих знакомых. Придёт в гости с бутылкой. Рзаопьют они с будущей жертвой беленькую и хмель ударит в голову. Захочет будущий злодей большой и чистой любви, вернее, её физического воплощения.

Но в силу враждённого уродства, его попытки к совокуплениям вызовут лишь смех и никакого другого отклика со стороны девушки не будет. То есть они начнут, всё честь по чести. Он девчонку разденет, колготки снимет, но когда она увидит, с каким орудием он вышел на этот бой, разочарованно и совершенно неделикатно рассмеётся. Он рассвирепеет и схватит эти её колготки и ими же задушит бедную простодушную хохотушку.

Всего он успеет совершить четыре подобных убийства и будет изобличён и пойман. Да только жертв это не вернёт. Поэтому, основная трудность заключалась в том, чтобы накрыть этого урода в момент первого злодеяния, превратив его из убийства в покушение на убийство. Глядишь, отсидит и больше уже к этому вопросу не вернётся.

В общем, я очень подробно расписал то, что касалось ближайшего убийства, напечатал на машинке и увёз в Новосиб. Была, как раз, суббота, так что я купил билет на автобус и уехал в Новосибирск. Лучше бы было сгонять в Москву, чтобы отправить письмо из максимально удалённого от себя места, но сопоставить день моего полёта с датой отправки письма было слишком просто. Билеты на самолёт продавались по паспорту. А вот билеты на автобус не требовали идентификации личности.

В Новосиб я смотался, но мне не давало покоя опасение, что первую девушку не удастся спасти, потому что менты нагрянут слишком поздно, не особо веря в мою наводку. Поэтому, единственным решением было поехать туда самому и вмешаться в это дело, если милиция в очередной раз проигнорирует мои предупреждения.

Сказать было легко, а вот сделать не очень. Убийство должно было произойти в частном доме. Проникнуть туда было непросто, но можно было наблюдать за событиями через окно и в подходящий момент разбить стекло ворваться внутрь или выманить короткоствольщика наружу и там уж дать генеральное сражение. Или просто проломить ему голову. Да, план был откровенно слабый и назывался просто — действия по обстоятельствам.

В начале недели нужно было как раз ехать в командировку в Краснокузнецк, и я вызвался сам. Опять-таки на автобусе. Я решил рабочие вопросы и вернулся домой. Правда, не сразу. Перед этим я съездил на место преступления и всё хорошенько осмотрел.

В день икс я ушёл пораньше с работы, сославшись на необходимость посещения врача, вернее, процедурного кабинета. И даже посетил этот самый процедурный кабинет. Но сразу после отправился на автовокзал и, стараясь не привлекать внимания доехал до Краснокузнецка.

В спортивной сумке через плечо у меня лежал тяжёлый кусок трубы, замотанноый в тряпку, и бутылка водки. На всякий случай. Каменюку или кирпич я планировал найти на месте. Маршрут мне был известен, и я отправился к месту событий. На общественном, естественно, транспорте, чтобы оставлять минимум следов.

Подобравшись к дому, я обошёл его с задней стороны и посмотрел через забор. Забор здесь был дощатый и невысокий. Свет в доме горел, так что свидание, судя по всему уже началось. Хронометраж вечера был известен со слов убийцы, поэтому мог не соответствовать действительному. Так что надо было иметь запас времени.

Я аккуратно перелез черз забор. Собаки во дворе не было, это я знал. Стараясь не выходить на свет, я подобрался к дому и осторожно заглянул в небольшое окно. В комнате всё было точно так, как описано. Бутылка, улыбки, грубые ласки и предвкушение чего-то большего. Эх… окно только распологалось далековато. Нужно было обойти дом и подойти к окну с противоположной стороны. Я кивнул, развернулся и…

От неожиданности сердце ухнуло и замолотило, как сумасшедшее. Прямо позади меня стоял человек в капюшоне, надвинутом на лицо.

27. Не по плану

Не раздумывая, не пытаясь понять, что происходит и кто этот человек, я немедленно размахнулся, но не успел среагировать. Или не заметил в темноте. Или… Бац! В голове раздался щелчок и изображение выключилось, как бабушкин телевизор, вспыхнув неярким белым пятном.

Когда я открыл глаза, было ощущение, что они всё ещё закрыты. Меня окружала полная темнота. Голова раскалывалась, во рту стоял неприятный металлический вкус. Я попытался двинуться. У меня получилось, но движение отозвалось болью в запястьях.

Я лежал на боку в тесном тёмном пространстве. Руки были скованными наручниками. Затянуты они были максимально туго. Поверхность подо мной была жёсткой и неровной. Было холодно. В общем, я не сомневался, что нахожусь в багажнике автомобиля.

Я подтянул кисти рук к себе и, отставив локоть, поднял его вверх. Он упёрся в крышку. Никаких сомнений, это был багажник. Да точно, я нашёл рёбра жёсткости. Так… нужно было сохранять спокойствие. По крайней мере, не в гробу, и то хорошо. Я пошевелил ногами. Они были свободны. Подвигал ногой вперёд и назад, определяя границы этой свободы. Лежал я, судя по всему, лицом к салону.

Чуть приподнявшись, я упёрся больным плечом в крышку багажника, поднажал. Хрен там, разумеется. Ладно. Надо было попробовать освободить руки. В правом кармане куртки я носил ключи от квартиры. Один ключ от английского замка, один ключ с бороздками крестиком, как у отвёртки, один маленький почтовый ключик. Вот он-то мне и был нужен.

Ключик был г-образный, с небольшим, чуть загнутым отростком, похожим на очень маленький флажок. Надо было постараться извлечь ключи из кармана и попытаться использовать ключик от почтового ящика.

Поворочавшись и попыхтев, я сумел лечь на спину. Потом попытался засунуть обе руки в карман. Безуспешно. Куртка перекрутилась и карман был недосягаемым, оставаясь где-то подо мной. Тогда я упёрся ногами в пол и приподняв задницу, потянул за куртку, перетаскивая ткань так, чтобы вытащить карман из-под себя.

Это получилось достаточно легко. Он оказался практически у меня на животе. Куртка была довольно свободной и сейчас это сослужило мне хорошую службу. Без особого труда я достал из кармана связку ключей. Нащупал почтовый ключик.

Отлично. Положил ключи на живот и прошёлся кончиками пальцев по гладкой поверхности браслетов в поисках скважин для ключа. Дырочки нашлись сразу. Хорошо. Теперь оставалось сделать самое трудное.

Я зажал в руке почтовый ключик и попытался засунуть в скважину защёлки. Ключ был явно больше, чем нужно. Поковырявшись немного, я всё-таки сумел вставить его в скважину. Сначала втиснул туда «флажок», а потом надавил и поставил ключик ровно. Попытался провернуть. Он находился в заклиненном состоянии и проворачиваться совсем не хотел.

Я начал его понемногу раскачивать, пытаясь попасть в пружину. Движения были хаотическими. Я дёргал, поворачивал и раскачивал ключик. Так, эдак и ещё вот так. Время шло, я терял терпение, но ничего не получалось. Почувствовав, что хладнокровие под натиском раздражения отступает, я остановил все попытки, выдернул ключ и сделал несколько глубоких вдохов.

Чуть успокоившись, я попробовал снова. Нащупал скважину, погрузил в неё «флажок» и резко надавил на ключ, поворачивая его в перпендикулярное положение по отношению к браслету. И тут… щёлк! Бинго! Пружина клацнула и давление на левое запястье прекратилось.

Я высвободил руку и защёлкнул браслет, чтобы не зацепиться за что-нибудь ненароком. Правой рукой можно было заняться чуть позже. А сейчас надо было сосредоточиться на замке багажника. Телефона с фонариком у меня, разумеется, не было. Спичек и зажигалки тоже. Поэтому я перевернулся на бок и попытался нащупать замок.

Наощупь разобраться с ним было непросто. На всякий случай я пошарил по дну багажника вокруг себя. Ждать, что похититель оставил мне отвёртку или ещё что-нибудь такое же полезное, конечно же, не стоило. Так и оказалось, ничего подходящего я не нашёл. Только промасленную тряпку. Спасибо, что мне её в рот не забили.

Возможно, похититель торопился. Учитывая, что машина никуда не ехала, и то, что вряд ли я пробыл в отключке долго, он просто закинул меня в багажник, а сам ушёл по другим делам. А может, он сейчас сидит в тачке и прислушивается к моим шевелениям.

Может быть, похитителей было двое. Тащить меня в одиночку было не такт-то легко. Зубатый, конечно, крепкий парень, а под подозрением у меня был именно он, но и я немелкий. Значит мог быть и помощник. Либо…

Снаружи раздались голоса. Я притих и напрягся, чтобы выстрелить, как пружина, если багажник сейчас откроется. Но ничего не произошло. Голоса стихли. Значит тачка стояла не в каком-нибудь гараже или дворе. Она была, скорее всего, просто на улице. Это меня порадовало и приободрило.

Я снова вооружился ключом и решил попытаться отжать язычок защёлки на замке. Чуть приподнялся, упираясь спиной в крышку багажника и начал тыкать наугад ключом. Интересно, что за машина? Места было мало, конечно, но повернуться мне удалось. Если это, к примеру, двадцать четвёрка, то в ней багажник можно было вроде масляным щупом открывать. Вдавливая его под уплотнителем крышки. То есть… где-то здесь… Нет, бляха, не подлезть!

Тык, тык, тык, тык… все руки ободрал, все пальцы обломал. Но адренальинчик заставлял действовать, не думая о таких мелочах. И вдруг… щёлк… Крышка медленно приподнялась, впуская в мою темницу свежий воздух и свет улицы. Звёзды на небе, луна, огни транспорта и свет из окон домов, складываясь в туманное мерцание, освещало мир, заново обретённый мной.

Не заметив поблизости людей, я резко поднял крышку и выскочил из машины. Точно, двадцать четвёрка. Чёрная. Я осмотрел багажник. Сумки с трубой и бутылкой нигде не было. Через стекло заглянул в салон. Там сумки тоже не было. Я захлопнул багажник и запомнил регистрационный номер, быстро огляделся и побежал к небольшому магазину, стоящему среди частных домов. Судя по всему, далеко меня не увезли. Вырубили и бросили в тачку.

Машина стояла за дощатым сараем, по-видимому, относящимся к магазину. Здесь я уже бывал, когда осматривался, место это было мне знакомо. Я обежал магазин с задней стороны, выскочил в проулок и увидел в его конце синие всполохи.

Голова гудела, но блики милицейской мигалки были настоящими. Значит, менты уже приехали. Хорошо. Стало быть, труды мои не пропали даром. Добежав до поворота, я повернул на улицу, ведущую к месту преступления и увидел кучку зевак. Там же стояли милицейские машины и машина скорой помощи, серенькая буханка. Зачем скорую, интересно вызвали?

— Несут, несут… — пролетело над толпой. — Таньку несут. Сердечная… Никого ведь не трогала! Да у неё и брать нечего было… У ней три тысячи накоплено было! Она с ворами схлестнулась. Да зачем вы глупости говорите! Повесилась она! Да хахель у ей был, а она изменила, вот он и…

Толпа расступилась, и я увидел двух санитаров с носилками. Твою мать! На носилках лежало тело убитой девушки. Не было никакого сомнения, что она была мертва. Твою мать!

Через открытые ворота я увидел Зубатого. Он был в чёрной прокурорской шинели с тремя маленькими звёздами на нашивках. Рядом с ним стоял майор в милицейской форме и чувак в куртке с натянутым капюшоном. Он что-то рассказывал, жестикулировал и показывал руками в сторону дороги.

— О, свидетель. Он душегубца-то видел. Сейчас поедут портрет составлять. Фоторобот.

В груди у меня разгоралось маленькое злое пламя. Девчонку было жалко. Ей всего-то двадцать шесть лет, ребёнок, считай, а они суки… Позволили её убить. Зачем?

— По горячим следам! — донёс ветерок фразу Зубатого.

Какой нахрен портрет! По каким горячим… Я вдруг понял. И какой портрет, и по каким горячим следам, и для чего меня припрятали неподалёку от места преступления. Ну, Зубатый, сука! Решил меня в тиски зажать. Вот сука! Но как он мог узнать, что информация от меня пришла?

Никак не мог. Тем более, письмо вряд ли бы оказалось у какого-то старлея, ну то есть советника второго ранга или как они там называются, прокурорские… Нестыковок было много, но уверенность в том, что этот чувак в капюшоне работает в связке с Зубатым и что они хотят именно меня подвести под это убийство не оставляла.

Ситуация вырисовывалась не слишком хорошая. И нужно было что-то предпринимать. Сейчас они обнаружат, что я сбежал и объявят погоню. Настоящую большую охоту. Возможно, охоту объявят в любом случае, чтобы изобразить видимость деятельности.

Сука! Всё шло совсем не по плану!

Надо было уходить. Я попятился, развернулся и, не торопясь, пошёл по улице. Уходить было надо, но если Зубатый решил подвести меня под монастырь, стоило ждать проверок на вокзале и на автовокзале. Пока он думал, что я дожидался в багажнике, может, и был шанс выскочить из капкана, но времени на это было мало. Катастрофически мало…

Я махнул рукой перед красным «Москвичём». Прокуренный дед с большим рыхлым носом ударил по тормозам.

— Куда?

— В центр.

— Трояк, — недовольно ответил он.

— Что так дорого?

— Едешь или нет?

— Ладно, — пожал я плечами. — Еду.фыв

Я сел на переднее сиденье.

— Деньги вперёд, — уставился на меня он.

— Не проблема, — ответил я и достал из кармана трёшку.

— Куда в центр?

Да хрен его знает…

— К театру. Где такси стоят.

— Бандиты они. Тоже что ли таксист?

Он прижал газ и довольно резко рванул вперёд.

— Нет, отец, не таксист, — ответил я. — На межгород уехать надо.

— А автобус чё? — прищурился водитель.

— Долго, да и поздно уже, не успеваю на последний.

— Куда ехать? В Верхотомск?

— Да. Можешь отвезти?

— Пятьдесят.

— Дороговато, — хмыкнул я. — Расценочки, батя, у тебя, однако.

— Нормальные, — кивнул он, не глядя на меня. — Зато вокруг поста ГАИ объеду, я все пути-дорожки знаю.

— А это-то мне зачем? — нахмурился я.

Он только хмыкнул и плечами пожал. Мол, не хочешь, как хочешь, моё дело маленькое.

— Ладно, — подумав, согласился я. — Согласен на полтос.

Водила ничего не ответил, только кивнул, едва заметно.

— Здесь в Краснокузнецке тоже мимо поста не поедем, — добавил я.

— Само собой, — осклабился он. — Я дело знаю туго. Не дрейфь, не первый день за баранкой.

Пока ехали по городу, по радио рассказывали о предстоящем Всесоюзном ленинском коммунистическом субботнике. За городом сигнал стал сбивчивым, и водила выключил приёмник.

Всю дорогу мы ехали молча. Единственное, что он мне сказал, это то, что нужно доплатить за бензин. Примерно на половине пути мы свернули с трассы, заехали в небольшой городок и заправились. Круглолицая хамоватая королева бензоколонки, похоже, была знакомой моего водителя. Он, к моему удивлению, с ней весело болтал и балагурил, но вернувшись обратно и усевшись за баранку снова превратился в хмурого и неразговорчивого социофоба.

Дорога заняла чуть больше двух часов, и мы въехали в Верхотомск в половине десятого вечера. Как и обещал сумрачный водила, мимо поста ГАИ, мы не ехали. На подъезде к Верхотомску он свернул с шоссе в сторону дачного товарищества и, чуток поплутав, выехал на расквашенную грунтовку, провёз меня вдоль чёрного поля, непонятно как ориентируясь в темноте, и выскочил на дорогу, ведущую из аэропорта в город.

— Батя, ну, ты виртуоз, — покачал я головой, когда мы проехали объёмную каменную композицию с названием и гербом города. Верхотомск.

— Куда ехать-то? — игнорируя похвалу уточнил водитель.

— В кафе «Встреча».

— Показывай, я ж неместный.

— Да ладно, — усмехнулся я. — Любому местному фору дашь.

Он подвёз меня к штаб-квартире Сапфира, молча взял деньги и, не прощаясь, уехал обратно. Я вошёл в кафе и первый, кого увидел, был Мотя.

— Здесь? — кивнул ему я.

Он мотнул головой в сторону Сапфировского стола.

— Где же ему быть-то, мил человек?

— Отлично.

Я прошёл вглубь зала и направился к штабному столу. Атаманша, как говорится, пела и гадала на картах. Говорят, мы бяки-буки, как выносит нас земля…

— Привет, Олег Николаевич, — поздоровался я.

Сапфир бухал. Он поднял на меня тяжёлый взгляд и нахмурился.

— О! Жар, в натуре, пожаловал!

За столом с ним сидели ещё двое смурных и изрядно накачанных водкой урок.

— Сидор, стакан подай, — прикрикнул Сапфир. — Давай, Жар, падай. Это наш пацанчик.

Взгляды его собутыльников были неприятными и холодными. Будто два медведя сидели за столом и примерялись, с какой стороны лучше рвать тело.

— Вечер в хату, граждане разбойники, — кивнул я.

Двое медведей смотрели безразлично. Слова их не интересовали — только горячая человечья плоть. Сапфир громко заржал, реагируя на мои слова.

— Ну, Жар, рассказывай. Да садись ты! Сидор! Где стакан⁈

Передо мной появился гранёный стакан и Сапфир щедро налил в него водки.

— Пей!

— Здоровёханьки будем, — кивнул я и сделал глоток обжигающей жидкости.

— До дна! — зашумел Сапфир, а его собутыльники продолжали молча давить своими бетонными взглядами.

— Олег Николаевич, мне бы с тобой парой слов перекинуться, но сегодня, я вижу, не ко времени пришёл. Так что приду завтра, значит.

— Ко времени, ко времени. Выпь! Выпь, я сказал!

— Да не прессуй, гражданин начальник, я ж спортсмен, забыл что ли?

Он снова захохотал, глубоко запрокинув голову.

— Излагай, чё ты менжуешься!

— При всём уважении, вопрос конфиденциальный.

— Слышь, ты, малыш, — прищурился один из собутыльников Сапфира. — А ты случаем не пидор?

— А ты случаем помело своё привязать не забыл, любезный? — глядя ему промеж глаз, твёрдо сказал я. — Может тебе его укоротить слегонца?

Глаза его моментально налились кровью. И рожа побагровела. Он зарычал и начал подниматься.

— Сядь, Крот, — рыкнул Сапфир. — И помело своё попридержи. Не в цеху, в натуре. Поди, остынь. И ты иди. Давай!

Оба медведя встали и, злобно глядя в мою сторону, пошли к другому столу.

— Ну? — кивнул Сапфир и посмотрел мне в глаза.

Выглядел он в этот момент совершенно трезвым, а глаза были чистыми и сосредоточенными.

— Мне волыну надо, — тихонько ответил я. — Чистую, прям нулвёую. Без следов.

Тот замер, рассматривая меня. Потом откинулся на спинку стула.

— Ну, пионер, ты даёшь, в натуре, — наконец, хмыкнул он. — Тебе тут «Охотничьи зори» что ли? Может быть, эта конура похожа на магазин? Или нас торнадо, в натуре, в Техас перенесло, где живёт девочка Элли и железный гомосек?

— Знаю, что вопрос непростой, — пожал я плечами. — Но к кому с таким вообще прийти можно, если не к тебе? Ты человек уважаемый и…

— Слышь, славослов, в натуре, харэ мне бальзам на сердце лить. А то растаю сейчас, как, сука, мятный леденец.

— Так что, сможешь помочь?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Спрошу там у человечка, но это недёшево.

— Понимаю, что недёшево.

— Ну, пей, значит. Молодец, что понимаешь.

— Спорт, не могу.

— Литробол твой спорт, — снова рассмеялся он и крикнул, — Крот, иди обратно, разливай!

В свой двор я зашёл осторожно. Постоял, огляделся, прошёл через арку и огляделся снова. Машины стояли, но милицейских среди них не было. Фонарь над подъездом лил холодный и туманный свет, бледный, как ртуть. Горел, но света давал мало.

Я подошёл к подъезду и взялся уже за дверную ручку, когда вспыхнули фары, стоявшей чуть поодаль машины. Открылась дверь, и я услышал знакомый голос:

— Жаров!

— Ирина Артуровна, вы что ли?

— Мы, — недовольно ответила она и пошла в мою сторону.

Высокие тонкие каблуки застучали по асфальту. Ю кэн лив ё хэт он… В свете фар она была похожа на Ким Бессингер из того самого фильма.

— В гости? — спросил я, зная, что нет, не в гости.

В гости на машине с водителем наши люди не ездят.

— В гости, в гости, — сказала она, подходя ближе. — Кто к кому пока не ясно только. Это что?

Она достала из папки лист бумаги и протянула мне. Я взял его в руки, повернул к свету и увидел свой портрет. Фото, бляха, робот. Оперативно работает товарищ Зубатый, нечего сказать.

— Кто это? — поднял я брови.

— Ага, правда, кто же это? — сердито отчеканила Ирина. — А скажи-ка мне, Александр Жаров, где ты был сегодня начиная с восемнадцати часов?

— Ирина… Артуровна…

— Где ты был, я тебя спрашиваю.

— В постели провалялся, — усмехнулся я.

— В постели! — зло повторила она. — Ну, и кто подтвердит?

— Я, — раздалось позади меня.

Я обернулся. У крылечка стояла Настя.

— Мы с самого обеда из постели не вылезали… — повторила она с вызовом…

28. Ну, и все, над…

Можно было подумать, что возникшая пауза была вызвана недоумением, удивлением или даже непониманием. На самом деле, под прикрытием тишины носились электрические разряды, вспыхивали молнии и зарождались торнадо, закручивая в зловещие воронки недоверие, презрение и гнев.

И всему этому могла противостоять лишь кротость и невиданная дерзость Насти.

— И откуда же вы идёте, и почему порознь? — прищурившись, спросила майор Закирова.

— А в чём, собственно, проблема, Ирина Артуровна? — невинно и от этого немного нагло уточнил я. — Почему вы настолько заинтересовались моей частной жизнью, что решили самолично справиться о распорядке моего дня?

— Слушай, Александр, ты напрасно играешь у меня на нервах. Ты же должен понимать, что я пришла, чтобы успеть тебе помочь, а ты тут дурака валяешь, вроде как я не я и лошадь не моя. Кто это такая?

Ирина кивнула на Настю.

— Это моя…

Я немного замешкался, выбирая, что ей сказать. Коллега, поклонница, знакомая…

— Девушка! — не доверяя правильности моего решения, резко воскликнула Настя.

— Деушка… — скептически оглядывая сочную и полнокровную швею, усмехнулась майорша. — Ну, Саша, смотри сам. Я-то помочь хотела. Ты вот, о чём подумай, если прокуратура докажет, что ты был сегодня в Краснокузнецке, предпринять хоть что-то будет уже невозможно. И вот эта самая «деушка» пойдёт по этапу, как лжесвидетель, не говоря уже о тебе самом. Твой-то собственный маршрут такой будет, что в самом страшном сне не увидишь.

Она посмотрела мне в глаза и продолжила:

— Так что, Жаров, повторяю свой вопрос. Где ты был сегодня, начиная, с восемнадцати часов? Не торопись, подумай хорошенько, прежде чем ответить.

— Ничего не изменится, — заявила Настя.

Ирина ничего не ответила и молча ждала, что же скажу я, но я только руками развёл.

— Понятно, — кивнула она и вздохнула. — Понятно… Ладно… Вот что мы сделаем… Дело ведёт прокуратура. Некто следователь Зубатый. Есть там такой новый следак. Активный очень и многообещающий. Знаешь такого?

Я хмыкнул.

— Сделаем так, — продолжила она. — Я тебя доставлю в горотдел и допрошу. И «деушку» твою тоже. Так что договоритесь пока, где вы были, что делали сегодня, без интимных, разумеется, подробностей, и кто вас мог видеть в Верхотомске, а не в Краснокузнецке. Но, иди-ка сюда, отойдём в сторонку.

Она спустилась с крылечка и сделала несколько шагов в глубь двора.

— Подожди, — кивнул я Насте и пошёл вслед за Ириной.

— Ты парень вроде неглупый, — сказала она и глянула скептически.

Она стояла лицом к фонарю, и я видел её лицо, освещённое тусклыми бледными лучами.

— Хотя, может, я и ошибаюсь. Это мы скоро узнаем. Но ты, наверное, догадываешься, что вот это твоё «алиби» недорого стоит и продержится недолго. Дурочка эта влюблённая переигрывает, а потом… как думаешь, может получиться так, что на месте преступления найдутся твои пальчики или жидкости?

— Не найдутся, — мотнул я головой, но тут же осёкся. — Вообще-то… почему бы и нет… могут найтись.

Думаю, вложить мне в руку стакан, бутылку или что-то ещё, что могло потом оказаться на месте преступления, было очень просто.

Ирина выжидающе молчала.

— В общем…

— То, что ты говоришь сейчас, останется между нами. То, что скажешь позже, попадёт в протокол.

— В общем, меня вырубили, и я какое-то время оставался без сознания. Вполне можно было организовать мои следы.

— Вырубили… — повторила она. — Шикарно…

— Да, вырубили. И браслеты надели. На свет выйдем, покажу тебе следы. Короче, я знаю, кто убийца.

— И кто же?

— И знаю, когда он снова убьёт.

— Серьёзно? — хмыкнула она. — Ну, так поделись информацией… с Зубом. Он тебе спасибо скажет.

— И если ты возьмёшь убийцу с поличным, он сознается и в сегодняшнем убийстве.

— Так… Это уже херня пошла, Жаров. Ты типа гипнотизёр, да? Сразу предупреждаю, эта линия защиты самая тупая из всех, что можно представить. Если ты знаешь реального убийцу, нужно его найти и допросить раньше, чем Зуб его устранит. Поскольку, если он действительно, подчёркиваю, если он действительно хочет тебя подставить, то позаботится о том, чтобы настоящий убийца не смог предстать перед следствием. А нести ахинею, что типа ты знаешь, когда будет новое убийство, не стоит. И вот что скажу… Проблема в том, что я не могу предпринимать никаких официальных действий вне рамок приказа. И, тем более, никаких действий, связанных с этим делом, в Краснокузнецке. Можно было бы привязать твоего убийцу к какому-то другому делу…

Она задумалась.

— Типа подвести какого-то другого следака к реальному убийце через другое дело, и чтобы он расколол его и по сегодняшнему эпизоду, так?

— Так-то оно так, только вот вопрос, Жаров, — произнесла она задумчиво. — А какого хрена я должна тебе верить? По-моему, я каким-то не тем местом думать начала, а? Тебе не кажется? Удивительно даже. Я ведь всегда считала, что только мужики другим местом думают…

— Я полагаю, Ирина Артуровна, мы с вами оба думаем одними и теми же устройствами. Головами то есть.

— Посмотрю, что можно в этом направлении сделать. Поедем сейчас в отдел. Я ваши показания приму, составим протокол и пойдёте. Но, советую, пока затаиться и нигде не светиться. На работу не ходить, в общагу не ходить, домой не ходить.

— Хм… Есть у тебя на примете подобные места?

— Одно есть. Но «деушку» твою туда не пустят.

— Спасибо, — кивнул я, — но сама посуди, не по-товарищески будет. Она мне — алиби, а я ей даже безопасного местечка обеспечить не могу.

— Благородно, но глупо. Ладно, поехали.

— В околоток? — кивнул я.

— В околоток, куда же ещё?

Можно было бы и не рисковать так, наверное. Эту женщину со мной мало что связывало. Взаимная наша симпатия, если её можно было так назвать, строилась не на такой уж долгой истории знакомства и некоторых успехах. Теоретически, Ирина вполне могла принести меня на алтарь чего-то важного. Сдать за ещё одну звёздочку, за продвижение в карьере, за… да мало ли что можно получить за душонку подозреваемого…

Но внутренний голос говорил, что она могла бы стать моим союзником. Впрочем, любой союзник — это здорово, конечно, но союзник мне нужен помощнее, чего уж там. С учётом географии преступлений мне был нужен выход на федеральный, то есть на всесоюзный уровень.

Но, как бы то ни было, и невзирая на сомнения, я решил воспользоваться этим, прямо скажем, неплохим предложением и поехал в горотдел. Допрос прошёл согласно договорённости. Я сообщил, что в интересующий следствие промежуток времени находился по такому-то адресу, исполняя просьбу прописанного в ней студента, временно находящегося на обучении в другом городе.

Просьба заключалась в поливе цветов. Для того, чтобы справиться поскорее с этим делом, я пригласил на помощь работницу фабрики. Ну, вот, собственно, и всё. А домыслы, касающиеся наших, так сказать, внебрачных отношений, никого не должны волновать. Вот вообще никого.

Закончив с вопросами и ответами и получив паспорта и отметки в пропусках, мы с Настей двинули на выход. Пройдя по сумрачным коридорам казённого дома, мы пришли к выходу и предстали пред дежурным. Он говорил по телефону. Увидев нас, поднял палец вверх, мол подождите и чётко отрапортовал телефонной трубке:

— Так точно. Понял, товарищ подполковник. Сделаю, да…

Повесив трубку на рычаг, он молча взял пропуск у Насти, вписал что-то, и положил его в стопочку бумажек, лежащую на краю стола.

— Проходим, не задерживаем, — кивнул он и взялся за мой.

Настя вышла за дверь. Я двинул за ней, но дежурный меня одёрнул:

— Так, куда? Не видите, что ещё не закончено? Ожидайте!

Он укоризненно помотал головой и резко махнул рукой.

— Крутов! — крикнул дежурный и тут же перед ним вырос здоровенный сержант. — Этого в филармонию.

— Какую филармонию! — воскликнул я. — Что за хрень! Кто приказал⁈ Вы тут с ума сошли?

Крутов был довольно крут — плечист и поджар. Наверное, плаванием занимается…

— За мной проходим! — бросил он равнодушным и лишённым сочувствия голосом. — Сюда, давай!

— Куда «сюда»? Что за хрень! Мне пропуск подписали? Подписали. Всё значит! Вы тут напрасно самоуправством занимаетесь!

— Так-на! — рявкнул Крутов. — Или идёшь, или я парней вызываю. А это минимально пятнадцать суток!

Ирина это устроила или нет? С одной стороны, зачем бы ей такая хрень? Дежурный с каким-то полканом по телефону тёр. Может, конечно, не про меня, но, с если посмотреть с другой стороны… а про кого ещё-то?

Пройдя по гулким, полным обречённого эха, коридорам и спустившись на минус первый уровень, мы подошли к тяжёлой металлической двери.

— Слушай, Крутов, что за херня? Куда ты меня ведёшь?

Дверь открылась и из неё выглянул усатый и немолодой мент.

— В каталажку? — спросил он.

— Принимай, Потапыч, гостя, — усмехнулся Крутов и, не переступая через порог, замер.

— Да вы что творите-то! — возмутился я. — Оборотни в погонах!

— Помалкивай, — тихо и с достоинством парировал Потапыч. — Давай, заходи.

Зашибись… Кажется, не всегда нужно доверять интуиции… Стены в камере были серые, шершавые. Окна не было, а из-под высокого потолка светила тусклая лампочка. Горшок отсутствовал. Нары с переплетёнными металлическими полосами вместо матраса, выглядели, как машина для пыток.

Интересно, это Ирина или нет? Я сел на край «постели». В груди клокотало. Нужно было постараться успокоиться. Да, только было это совершенно непросто. Я поднялся и начал вышагивать по камере, перебирая вариант за вариантом. Впрочем, вариантов этих было не так уж и много — раз, два, буквально и обчёлся.

Примерно через час, а может, чуть позже, железная дверь недовольно застонала, и на пороге появилась Ирина.

— Свободен! — бросила она охраннику и зашла внутрь.

Под ухающий звук закрываемой двери она прошла вглубь камеры и остановилась напротив меня. Я молча и с вполне различимым вопросом, развёл руками.

— Да, не психуй! — взмахнула она рукой. — Вытащу я тебя, вытащу, но действовать нужно будет быстро и эффективно. Понимаешь?

— Теперь уже, кажется, не до конца.

Сердце вдруг успокоилось и перестало бушевать. Надо же, кто бы мог подумать.

— Я тебя вытащу, — повторила она и подошла ко мне вплотную.

Ирина положила мне руку на затылок, поднялась на цыпочки и, притянув меня поцеловала. Долго и по-хозяйски.

— Слушай, — кивнул я, когда мы с ней разлепились. — А что с Анастасией? Её тоже в темницу бросили?

— Нет, Жаров, ну что ты за человек такой! Нашёл момент о своей швее-мотористке справки наводить! Кому она, нахрен, нужна! Ладно, сиди здесь до специальной команды.

Она повернулась и, постучала по двери.

— Ты бы хоть объяснила, что к чему, — качнул я головой.

— Да, что объяснять, дело нехитрое… Следователь прокуратуры потребовал, чтобы тебя задержали. Нашёл что-то на месте преступления.

Дверь открылась, и Ирина, больше ничего не объяснив, вырвалась на свободу. Потянулись минуты второго часа. Приятного было мало. Если этот козёл Зубатый действительно решил засадить меня поглубже и накидал повсюду моих отпечатков, выбраться будет нелегко.

Нелегко, но возможно. Придётся, стало быть, торговаться. Ведь Зуб для чего эту хреновину замутил? Вряд ли для того, чтобы позлорадствовать, видя меня законопаченным в каземат. Ему от меня нужны деньги из портфеля. А может, и не только из портфеля. Деньги, по его представлению, не такие уж и маленькие.

Поэтому дело он будет использовать, чтобы запугать меня так, как я ещё никогда в жизни не боялся. Ну, что же, значит поторгуемся. Словно в подтверждение моих слов дверь снова застонала, не желая раскрываться, но всё-таки раскрылась. Пришлось.

Это была опять Ирина. Она вошла, сделав несколько энергичных и быстрых шагов.

— Пошли, — вполголоса сказала она.

— Точно? — удивился я.

— Точно, точно, — кивнула Ирина. — Выходи давай. Завтра же, чтобы был в командировке или ещё где. Ясно?

— Ну-у-у… — протянул я, имея в виду, что командировку надо ещё организовать. — А больничный не пойдёт? Командировку-то можно и отменить… И снять пассажира прямо с рейса.

— Ладно, потом решим, — пожала она плечами, но тут же нахмурилась. — Так, хватит уже болтать. Пошли скорее отсюда, пока Зуб не подкинул ещё дровишек в это негаснущее пламя.

Выйдя из ментовки, я пошёл по адресу, полученному от Ирины. Зашёл в подъезд, поднялся на второй этаж и поглядывал в окно, наблюдая за двором. Дом, в который я пришёл, находился в центре, на улице Калинина, за стадионом. Улочка была небольшой, с кирпичными хрущовками.

Я быстро нашёл нужный дом и сделал то, что сказала Ирина. Осмотрелся и, поднявшись на третий этаж, открыл дверь и зашёл в квартиру. Тут же услышал быстрые звериные шаги и мяуканье. Серый лохматый котяра подбежал ко мне, опасливо понюхал мои ноги и начал о них тереться. Я бы сказал, агрессивно тереться.

— Васька, дай пройти.

Я пошёл в сторону комнаты, а Васька пройти не давал. Тёрся, шипел и путался под ногами. Подруга Ирины уехала в санаторий, и ей приходилось каждый день приходить, чтобы покормить котейку и немного с ним поболтать, чтобы тот не одичал.

Кот что-то мне выговаривал, выгибал спину, превращал хвост в толстенный ёршик.

— Да погоди ты, скоро придёт Ира и покормит. Отстань, не буду я тебя грабить, не переживай!

Ирина действительно вскоре пришла. В целях конспирации забежала домой, переоделась и уже потом пошла ко мне, прихватив немного еды, причём, не только для кота. Только тогда он оставил меня в покое. К тому времени мои брюки до колена превратились в унты, нацепляв килограмма два кошачьей шерсти.

Когда кот отвлёкся на еду, Ира взяла меня за руку и увела в спальню. Закрыла дверь и стянула водолазку, юбку, чулки, трусики и кружевной бюстгальтер. От такого зрелища у меня дух захватило. В зобу, типа, дыханье спёрло. И, хотя секунду назад все мои мысли были совсем в другом месте, я тут же переключился, наблюдая за этим захватывающим дух зрелищем.

Фигурка у Закировой была миниатюрная, точёная, ладная, красивая. Грудь небольшая, но с большими, задорными тёмно-коричневыми сосками.

— Я не поняла, тебе особое предложение надо?

Я подошёл к ней, но она сделала шаг назад и вытянула руку.

— Нет! Будешь делать, что я скажу!

Я усмехнулся и прошёлся взглядом по её пересохшим губам, тонкой шее, плечам, торчащей груди и сморщившимся соскам, по животу, изящным бёдрам, чёрному кустику жёстких волос, острым коленям, тонким лодыжкам и узким стопам.

— Раздевайся! Хватит пялиться! Быстро в постель!

— Кажется, кто-то нарывается, — усмехнулся я.

— Что⁈ — округлила она глаза.

— Кажется, кому-то придётся задать основательную трёпку!

Назвать утро романтичным едва ли было можно, но определённое тепло было вполне ощутимо.

— Не вздумай болтать о вчерашней ночи! — практически приказала Ирина. — И строить дурацкие планы. Это была просто психологическая помощь, ясно тебе?

— Очень действенная помощь, надо сказать. Мне действительно помогло. Но, как часто бывает в терапии, лечение нужно принимать длительным курсом, три раза в день перед едой.

— Серьезно? Ну, смотри, не пожалей!

Вместо фабрики я направился в поликлинику.

— Ты, Жаров, что членовредительством занимаешься? — накинулась на меня невропатолог Варя. — Ты знаешь, какой самый важный член у нашего организма?

— Знаю, — хмыкнул я.

— Не знаешь, мне кажется. Голова! Вернее, мозг. А это что такое? Почему всё лицо жёлтое? Ты так можешь дураком сделаться. А это, если ты не знал, навсегда!

Поворчала, пожурила, но больничный выписала. Поэтому на работу я не пошёл с чистой душой. После поликлиники я вернулся в квартиру к коту Ваське и, наверное, минут сорок ждал, когда за мной приедет машина.

Хорошо иметь много друзей и родственников. Седой худосочный дед приехал за мной на «копейке» и повёз в Краснокузнецк. Высадил у вокзала и уехал. А я позвонил менту, которого Ирина мне рекомендовала.

Мы встретились с ним в кафетерии гастронома, расположенного неподалёку от театра. На вид ему было лет пятьдесят. Седой уставший неповоротливый человек, явно с лишним весом, испариной на лице, мешками под глазами и безо всякого интереса к жизни.

Он заказал стакан ячменного кофе с молоком и два коржика. Встал перед высоким столиком, отпил из стакана, вытер носовым платком лоб и, подняв брови домиком, сказал:

— Я вижу, ты парень молодой и видный, над… Смазливый, можно сказать. Запудрил девке мозги, но меня ты не проведёшь, над… Я ради Ирины с тобой, конечно, встретился, но знай, я тебя насквозь вижу. Так что, ради неё же сделаю всё по-своему. Мне ты своими сказками голову не заморочишь, ясно? Поэтому давай, рассказывай, чего ешь. Только областную прокуратуру я о нашей беседе в любом случае проинформирую. Не дёргайся, не дёргайся, шуметь, над, не нужно. Вон глянь в окно. Видишь? Ну, и всё, над.

К гастроному подъезжал уазик. Серая «буханка».

29. Связаны одной ниточкой

Пал Палыч Серпуховской, доверенный, проверенный, перепроверенный и просто надёжный. Так отрекомендовала его Ирина, съевшая с ним практически пуд соли.

— Пал Палыч, вы почти что Знаменский, — пожал я плечами. — Такой же мудрый, похоже. Будь по-вашему. Без прокуратуры нам никуда не деться. Никуда. Я ж понимаю. Только вы тоже поймите. Свою выгоду, не мою.

— Ну-у-у… — махнул он на меня рукой. — Завёл шарманку. На доверии развести желаешь?

— Ай, да ну вас, — усмехнулся я.

Нет, честное слово, я уже начал становиться фаталистом. Такие у меня качели в последнее время возникали, что никакого адреналина не напасёшься. Всё, забастовка, похоже, у производителя, так что в этот раз я обошёлся без учащённого сердцебиения, мандража и прочих радостей.

— Причём здесь развести? Поедем на адрес к конкретному часу и схватим… Нет, вы сами схватите убийцу, пытающегося убить вторую жертву. С поличным. Прижмёте его, гаркнете погромче, он и в первом убийстве сознается. Вам звезда на грудь и ещё две на плечи, почёт и уважуха.

— А тебе? — прищурился он.

— Мне? Мне ничего.

— То есть, ты такой вот Тимур и его команда что ли?

— Ну…

— Чего «ну»?

— А мне моральное удовлетворение.

— И снятие обвинений, да?

— Это само собой. Но обвинения в любом случае с меня снимут.

— И от чего же удовлетворение?

— Хочу старлея Зубатого по носу щёлкнуть.

Пал Палыч крякнул.

— А зная, какой он мудак, — продолжил я, — сдаётся мне, что не один я хочу его щёлкнуть. Возможно, некоторые боевые следаки и опера хотели бы его ещё и носом ткнуть. В то, что он после себя оставляет.

— Точно, паря, — прищурился Серпуховской. — Такой же ранний да наглый, как и ты. Только начал работу, а уже обгадился.

— Но я-то не из прокуратуры. Я со швейной фабрики. И к старшим товарищам всегда прислушиваюсь. Так что берите и пакуйте. Или продолжайте обтираться, когда этот выскочка в вашу сторону…

— Хватит! — оборвал он меня. — Хватит! Много берёшь на себя, сынок.

Свежие раны от недавнего конфликта ещё не зажили и сердце кровоточило. Ирина сказала мне об этом «по большому секрету». И вот теперь я самым бесчестным образом разыгрывал карту, воспользовавшись инсайдерской информацией.

Пал Палыч, естественно, это прекрасно понимал, мои подводки были шиты белыми нитками. Он видел, что я беззастенчиво играю на его желании утереть нос этому наглецу Зубатому. Видел, но желание было настолько сильным, что все мои не слишком тонкие манипуляции достигали цели.

Он снова крякнул и сделал большой глоток кофейного напитка.

— И во сколько нужно ехать? — спросил он.

— В одиннадцать часов.

У второй жертвы убийцы с уязвлённым самолюбием были ходики, и он запомнил, что с последним ударом кинулся на неё и накинул на шею чулок, ставший капроновой удавкой.

— В конце концов, Пал Палыч, а что вы теряете? Сообщите коллегам, что отрабатываете оперативную информацию. Приедем на место, если там ничего такого, что я вам сказал, уедете, отдадите меня Зубатому и дело к стороне, так сказать.

Я машинально потрогал пояс брюк, куда спрятал ключик от почтового ящика. Второй раз могло и не повезти. Обыщут, заберут ключи от дома, и от наручников будет не избавиться. На самом деле, я был совсем не уверен в том, что мой план с Пал Палычем сработает.

Я не знал, в какой момент Зубатый пришёл на место первого преступления, застал ли он душителя и, в конце концов, не грохнул ли он этого маньяка, решив повесить убийство на меня. Явно у него был помощник. И явно прошло довольно много времени, прежде чем произошла инсценировка.

Странности во всём этом имелись. Например, он что, безоговорочно поверил, что преступление точно будет? Или просто хотел проверить? Допустим, но знать, что я тоже там окажусь он не мог. Возможно, решил посмотреть, что будет и пошёл по указанному адресу. Сначала решил осмотреться. Возможно. И тут иду я. А где был он сам? Хрен его знает. Я его не видел, а он меня засёк. Машин рядом не было… На будущее нужно учесть и быть более осмотрительным.

Хорошо. Увидел меня и отправил следом за мной громилу. Громила для него, наверное, не проблема, учитывая имевшиеся связи с преступным миром. Окей. Вот громила меня вырубил. Что дальше? А дальше то, что времени у них было очень мало, чтобы всё успеть.

Нужно было надеть на меня наручники и бросить в багажник. Я бы в любом случае пригодился, он ведь меня давно прижать пытался. Дальше нужно было проверить произошло убийство или нет. Убийство естественно произошло. И с этого момента возникала вилка. Арестовать реального душителя и заработать награду или повесить всё на меня? Если на меня, то нужно было подготовить улики, вызвать ментов и явиться с бригадой.

Как известно, Зубатый решил перевести стрелки на меня, чтобы иметь возможность держать под рукой и выдавливать информацию о деньгах. Стало быть, настоящий душитель должен был оставаться живым, чтобы в случае моего согласия на сотрудничество, можно было обвинение перестроить, переведя карающую длань правосудия на него.

Да даже если и не так, чтобы грохнуть убийцу, в любом случае, нужно было время и место. Нужно было не просто его уконтрапупить, но успеть замести следы, да ещё и куда-то деть тело. В багажнике вместе со мной его явно не было. Ну, и для естественности поведения душителю точно не следовало знать, что его видели в деле. На случай, если пришлось бы переводить фокус с меня на него.

Ф-у-у-х…. Всё было весьма запутано. Но, исходя из этих соображений получалось, что душитель должен был просто спокойно уйти. И в этом случае сегодня он пойдёт на дело, как однажды уже и случилось, поскольку, как я предполагал, в его жизни пока не произошло никаких перемен. Но… может, это и не так… И в этом случае мне пришлось бы сваливать от Пал Палыча, бежать, прятаться и что-то решать.

Пал Палыч смотрел на меня в упор, пытаясь понять, что делается в моей черепушке. Но это ему было не под силу…

— Ладно, — наконец, сказал он и хлопнул ладонью по столу. — Ладно. Но если ты думаешь, что я не пойму, что этот мудак с чулками находится с тобой в сговоре, ты глубоко заблуждаешься.

— Интересно, что же надо пообещать человеку, чтобы он возвёл на себя напраслину, зная, что получит вышку?

— Разберёмся, — поморщился Пал Палыч. — Разберёмся. Так и быть, живи пока, сынок. Посмотрим, что там за убийца такой. А ты откуда, кстати, узнал?

— Агентурные данные.

— Точное время тебе сообщили? — хмыкнул он. — Ну-ну. Хорошие агенты.

— У этого козла пунктик, — пожал я плечами, — крыша едет. В одиннадцать часов вечера его всегда бесы одолевают, и он не может сопротивляться.

— Психованный, значит, — кивнул Пал Палыч.

— А вообще, вам какая разница, объясните мне, — усмехнулся я. — Если спросят, скажете, случайно в нужное время пришли. Ментовская чуйка привела.

Он поджал губы и ничего на это не ответил.

Три опера, не слишком прыткий Пал Палыч и я, пристёгнутый металлическим браслетом к сиденью в «буханке» — вот и вся группа захвата. По причине своей пристёгнутости увидеть место злодеяния мне не довелось. Я видел, как опера подошли к последнему на улице дому, перемахнули через забор и открыли калитку своему шефу, впустив его в запретные земли.

Примерно минут через пятнадцать после того, как они вступили на территорию, огороженную дощатым забором, прибежал один из оперов. Момент оказался тревожным. Впрочем, судя по тому, что опер шёл один, что-то там всё-таки произошло. Только вот, что именно было под вопросом.

— Что там? — поинтересовался я, но он даже не взглянул в мою сторону.

Мент по рации вызвал скорую и бригаду криминалистов.

— Девушка жива? — спросил я.

— Да, — хмуро ответил он и снова убежал к дому.

Я уже раскрыл браслеты, но пока сидел смирно. В принципе, мавр сделал своё дело и мог идти восвояси. Я вышел из машины и решил заглянуть на место преступления. Двинул к калитке и столкнулся с Серпуховским.

— О, тебя отщёлкнули уже, — нахмурился он. — Спешат. Поперёк батьки. Ну, это я им объясню, что к чему. Я не знаю кто ты такой, но, бляха, верить тебе, похоже можно. По крайней мере, в некоторых вопросах.

— Я пойду, Пал Палыч, — кивнул я. — А то неровён час наш общий друг пожалует. Урод этот сознался в первом убийстве?

— Сознался, — удовлетворённо кивнул он. — И тебя душегуб точно не знает. Хотя, сейчас мы твою персону ему покажем. И сам я с тобой ещё побалакаю. Но потом, неофициально.

— Ладно. Я вот уточнить хотел… Как, думаете, мои пальчики попали в дом первой жертвы?

— Думаю, сейчас это всем уже до фонаря будет. Тут же готовый убийца. Областной прокурор без дела в пинкертона играть сам не любит и другим не позволяет. Но зубастый может ещё нервишки тебе помотать. Так что лучше придумай что-нибудь. Как Штирлиц с чемоданом, да?

Мы вошли в дом. Опознание было проведено весьма условно, не по форме. Типа, знаешь его? Точно не знаешь? Смотри у меня, мразь.

— Ладно, Жаров, чеши уже, — махнул рукой Пал Палыч и я, оказавшись на свободе, пошёл от этого места подальше.

Мне навстречу попались милицейские машины и скорая. Возможно, и Зубатый мчался там же, но меня скрывала темнота.

Нужно было возвращаться домой. Автобусы и поезда давно разъехались, время было позднее. Оставалось не так много вариантов — останавливаться в гостинице или ловить таксиста или частника. На работу, конечно, не нужно было, спасибо Варе, но оставаться в Краснокузнецке без нужды не стоило.

Поэтому я поехал на вокзал, где по моему разумению должны были стоять такси. Так и вышло. Правда, желающих ехать ночью в Верхотомск не нашлось. Водки продать — это пожалуйста, а двести вёрст шарашить, извините.

Водка, разумеется, мне была не нужна, так что, повертевшись немного и переговорив со всеми имеющимися перевозчиками, я побрёл в сторону гостиницы «Краснокузнецк». Правда успел пройти метров сто не больше, когда рядом со мной остановилась голубая «тройка».

— Эй, парень, — позвал водитель через окно. — Тебе куда?

Я сказал.

— Годится, — ответил он. — Я вон туда отъеду, за угол. Чтоб таксисты не видели. Подходи.

Мы договорились о цене и чуть больше, чем через три часа я подкатил к своему дому.

Во дворе было темно и тихо. Подозрительных личностей не наблюдалось, засады не было, царило спокойствие. По крайней мере, внешне всё так и выглядело.

Я поднялся на свой этаж, на всякий случай ступая мягко и неслышно, но уже у самой квартиры звякнул ключами и вдруг… скорее почувствовал, чем услышал какое-то движение. Резко обернулся и… точно, на один пролёт выше, на подоконнике сидел человек. Вернее, не сидел, а вставал, отделяясь от окна.

Света на верхнем этаже не было, поэтому окно пряталось в полумраке. Лицо человека я не видел, но догадался, кто это.

— Настя, ты чего здесь?

— Здрасте… — вздохнула она и развела руками.

— Спускайся, иди сюда.

Она кивнула и заторопилась, сбегая по лестнице. Остановилась рядом со мной и растерянно улыбнулась.

— Здрасьте-Насте, — усмехнулся я. — Докладывай, чего видела за время дежурства. Хотя, погоди пока. Давай сначала в квартиру войдём.

Я открыл дверь и она впорхнула в прихожую. Впорхнула и остановилась.

— Александр Петрович, вы не ругайтесь на меня, пожалуйста. Я просто узнала, что вы больничный опять взяли, заволновалась. Пришла, вы не открываете. Пошла разменяла деньги, двушку взяла, позвонила. Никого. Ну… ещё сильнее заволновалась. Куда, думаю, вы делись? Не в милицию же вас забрали. Эта… как её, Ирина-то… Артуровна что ли?

— Артуровна.

— Она же вас выпустила, значит в милицию не должны. Ведь правда же?

— Ага, — кивнул я, — Правда. Пойдём чаю попьём. У меня там шаром покати, но чаю попьём.

— Я могу сварить что-нибудь, — предложила Настя.

— Только, если у тебя есть, что сварить.

— Я недодумалась ничего принести… — растеряно и немного виновато сказала она.

— Тогда, давай сварим пельмени, — засмеялся я. — У меня полная морозилка. Правда, они магазинные, но почему бы не поесть? Особенно, когда есть хочется.

Мы пошли на кухню, сварили целую пачку смёрзшихся пельменей. Они стали практически одним большущим пельменем, слепленным из шкурок, сброшенных маленькими колбасками и самих этих колбасок.

Потом пили чай с малиновым вареньем и блаженно улыбались. В такие моменты жизнь ценится особенно остро. Мы разомлели от сытости, да и от одного только чая можно было улететь. Потом перебрались в гостиную, уселись на мягкий диван и провалились. Я точно. Сел и… будто месяц не спал, отрубился без сновидений, да и вообще, без чувств.

Когда я открыл глаза, было уже утро. Мы лежали в обнимочку на диване. Помятые, перекрученные, со сбившимися волосами. Настя не спала, но не шевелилась, боялась меня разбудить. Поймав мой взгляд, расплылась в улыбке.

— Вы на больничном, а я во вторую сегодня.

Она была такой тёплой, милой и домашней, что я тоже разулыбался. Она, не долго думая, закинула на меня ногу и обняв одной рукой, прижалась, поймала мои губы и поцеловала. Вот же, огонь девка.

— Настя, — прошептал я, чуть отстраняясь. — Послушай…

Я замолчал, собираясь с мыслями и не зная, как сказать, что… блин… не планирую заводить с ней роман. При всей соблазнительной доступности её горячей любви, мне не хотелось просто пользоваться ей и…

— Александр Петрович, — тоже шёпотом ответила она. — Не говорите. Я ведь всё понимаю, я навязываться не буду. И требовать ничего от вас не собираюсь. И под ногами путаться не хочу. Я же девушка простая, деревенская, у меня и образования-то нет. А вы вон какой человек.

Она помолчала, ласково улыбаясь.

— Но вы на меня всегда можете рассчитывать. Я даже если и замуж выйду, для вас у меня всегда полчасика найдётся.

Она кивнула и зарумянилась.

— А ты что, замуж собираешься?

— А что? — пожала она плечами. — Не век же в девках сидеть. Но я про другое, понимаете? Я если могу вам приятно сделать, мне ведь это за счастье будет. Потому что мне и самой приятно. Вы же неземной какой-то. У вас любовь сладкая, но добрая, такая, что ещё хочется…

Она отвернулась и прикрыла глаза рукой, которой только что меня обнимала.

— Я глупости несу, — засмеялась она. — Чушь какую-то несусветную. Будто бегаю за вами только из-за… сладкого да стыдного. Нет, это ж тоже правда, но не вся ведь. В общем… чего говорить-то, не особо я умею это. Не слушайте вы меня, а лучше…

Она снова положила руку мне на затылок и прижалась, соединяя свои губы с моими. На этот раз надолго. Ну и… не ответить было невозможно… А потом мы сидели в пенной ванне, а после валялись в постели, раз за разом делая сладкие и стыдные, по словам Насти, вещи.

А позже она пошла на смену. Вернее, сначала в общагу, чтобы переодеться, а уже после этого — на фабрику. Ушла, оставив послевкусие дикого мёда и молока, на которых оказалось замешано что-то первобытное, необузданное и непростое. Коктейль, бьющий в голову и разрывающий внутренности.

Проводив Настю, я позвонил Ирине.

— Наконец-то, — сердито бросила она. — Объявился. Небось, алиби своё отрабатывал, а?

Вот же ищейка! Не в бровь, а в глаз.

— А оно мне ещё нужно? Алиби, в смысле.

— Нет. Больше не нужно, так что можешь выйти из рабства, разорвать путы, и отдохнуть. Скоро всесоюзный субботник, силы тебе понадобятся. Пал Палыч умыл Зубатого так, что тот пока сидит в берлоге и зализывает раны. Ну, а ты особо не расслабляйся. Тобой теперь займусь я.

— Ну, это звучит не столько пугающе, сколько многообещающе, — усмехнулся я.

— Это ты зря, это ты от недопонимания так говоришь. Я хочу разобраться, откуда ты знал про убийства этого колготочного душителя.

Впрочем, разбираться она не спешила, и происшествие стало покрываться налётом пыли. Больничный я закрыл, ходил на работу, с подозрительными явлениями не сталкивался. Начальницы моей не было, она под благовидным предлогом смылась в Москву и работала там над расширением фондов.

— Так, Жаров, — скомандовала Зина, позвонив в отдел и пригласив меня к телефону. — Давай-ка мы вот что сделаем. Оформляй командировку и прилетай сюда. Ты должен будешь провести важную работу.

Наверное, с дядей Эдиком что-то сломалось.

— Ох, Зинаида Михайловна, — делано вздохнул я. — Мне от коллектива-то нельзя отрываться. У нас тут субботник через пару дней, нужно трудовой подвиг совершить.

Субботник, честно говоря, меня не интересовал, а вот поездка в Москву интересовала. Поэтому, раз уж рыбка сама насаживалась на крючок, нужно было её хорошенько подсечь.

— Есть дела поважнее субботника! — недовольно воскликнула она.

Ехать я собирался в любом случае. Дело в том, что перед праздниками должен был произойти налёт на инкассаторов в Москве. Крупная сумма, дерзкая банда, большой куш и несколько человеческих жизней.

Мне нужно было осмотреться и подготовить хороший план, возможный для реализации в одиночку. Поэтому, распоряжение Ткачихи оказалось, что называется в жилу. Мы решили, что я рвану как можно скорее и, возможно, ещё успею вернуться ко дню рождения Ильича, чтобы не отрываться от коллектива.

На следующее утро я был в аэропорту с портфелем и с документами. Прошёл регистрацию и покорно сидел в накопителе, ожидая приглашения на посадку. Всё было совершенно обыденно и, как говорится, ничего не предвещало.

Поэтому, когда в зале появился представитель транспортной милиции, я напрягся. Он направился прямиком ко мне, представился, показал корочки. Попросил, чтобы я тоже показал документы — билет и паспорт. Я, разумеется, показал. Он взял, молча пробежал глазами по строчкам и убрал мои бумаги в карман.

— Что происходит, товарищ лейтенант?

— Пройдёмте в отделение, пожалуйста.

— Какое отделение, у меня самолёт через пару минут! Что за самоуправство!

— Не нужно скандалить, — нахмурился лейтёха. — Так вы только хуже сделаете. Так что давайте, не шумите и идите. Это просто небольшая формальность. Не беспокойтесь, не пропустите вы свой самолёт. Не доводите до неподчинения. Вставайте.

Я встал и пошёл вслед за ментом. Никаких особо оптимистичных версий в голове не было. Собственно, версия вообще была только одна. Она, как сигнал тревоги вспыхивала в голове. «Зубатый! Зубатый! Зубатый!» — вскрикивала моя внутренняя сирена.

Мы вошли в небольшое служебное помещение, и первый, кого я увидел, был действительно Зубатый. Он был одет в серый костюм и выглядел весьма респектабельно.

— Жаров, — хмуро кивнул он. — Давно не виделись, да?

— Ну, вообще-то, и ещё бы век туда же, — пожал я плечами, стараясь не подавать виду, что настроение резко ушло в ноль.

— Не получится. Не видеться со мной у тебя не получится. Мы ведь с тобой одной ниточкой связаны. Причём, крепко связаны. Так что, улететь в Москву тоже не получится. Ты никуда не летишь, ясно тебе?

30. За горизонт

Зубатый кивнул менту, тот ухмыльнулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась и в скважине повернулся ключ. Зуб вальяжно подошёл к столу и сел на место начальника, откинувшись на спинку стула. Как в кино про плохих копов. Мне даже подумалось, что сейчас он ноги на стол водрузит. Но нет. Не водрузил.

Кабинетик был небольшим, стандартным с казённым набором предметов и элементов интерьера, с портретом Брежнева и покосившимся радиорепродуктором. Радио тихо и совершенно по-домашнему пело.

Молодость моя Белоруссия, песни партизан, алая заря…

— Слушай, — сохраняя внешнее спокойствие, кивнул я. — Вот какое дело. У меня тут самолёт. Служебная командировка. Так что ты не вовремя. И законных причин удерживать меня у тебя нет, насколько я понимаю. Командировка ответственная, задание архиважное. Так что будем от имени директора предприятия жалобу писать на имя облпрокурора. Ну, и от меня не заржавеет. Я лично тоже всё очень подробно напишу. Преследования, незаконные задержания, фальсификация улик и ещё всякого другого подкину. Приукрашу кое-что. Без пальчиков, конечно, на бутылке водки, но тебе и этого хватит. Также, как и Голоду твоему. Такого насочиняю, что тебе за счастье будет обратно в пепсы вернуться, или как это у вас называется.

— А у вас как это называется?

Он смотрел на меня спокойно и даже с улыбкой. Улыбка, правда, была холодной и неприязненной. Она искажала, практически уродовала и без того не самую привлекательную физиономию.

— У нас это называется «отвали», — кивнул я, желая как можно скорее уйти отсюда. — Так что, полагаю, на этом мы вполне можем закончить.

— Да-а-а… — будто размышляя вслух, произнёс он и хмыкнул. — Писать ты, судя по всему, умеешь. Слог у тебя такой… э-э-э… энергичный, репортажный, можно сказать.

Я нахмурился.

— Я сначала думал, что жанр твоих произведений называется ненаучной фантастикой. Но потом засомневался. А фантастика ли это? Если что-то из написанного фантастом сбывается, то это уже не фантастика, а провидение. Или как лучше сказать? Прорицание?

— До свидания, — кивнул я. — Надеюсь до очень нескорого.

— Не торопись, — подмигнул Зубатый. — Поговорить всё равно придётся. Не сейчас, так потом. Мы же теперь часто будем встречаться. Если, конечно, оба останемся в живых. А то ведь жажда победы и в соцсоревновании может довести совсем не до добра.

— До зла доведёт. Это точно. Я не знаю, к чему ты клонишь, но мне нужно идти.

— Да ладно, — с барской интонацией бросил он и осклабился. — Куда идти-то? Опоздаешь на один, улетишь на другом. Какая нахрен разница? С чемоданом-то денег? А?

Он снова подмигнул и хохотнул.

— Хорошее настроение у тебя, — кивнул я и шагнул к двери. — Ну, будь здоров.

— Конечно, хорошее. Посмотри сам. Глянь вот на это.

Я обернулся. Он достал из кармана несколько сложенных вчетверо листов, заполненных машинописью. В груди похолодело. Твою мать! Это было невозможно. Не могло быть такого стечения обстоятельств, чтобы написанное мной и посланное на Старую площадь, на Лубянку и на Петровку оказалось в руках Зубатого. Конечно, нет. Это не мои письма, совершенно точно не мои.

— Не хочешь взглянуть? — весело спросил Зубатый. — Давай! Ну… Одним глазком только. Иди, оцени, дружище.

Я подёргал ручку двери. Постучал.

— Какой ты… нелюбопытный, — помотал он головой. — Ладно, слушай, так и быть, почитаю тебе немного. Вслух. Так… Двадцать девятое апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года. Вторник. Будет совершено нападение на автомобиль инкассаторов на улице… Эй, да хорош ручку дёргать. Оторвёшь и всё, тогда мы с тобой здесь вдвоём застрянем. Неужели неинтересно? Тут такая история, труба просто. Кровь, деньги, налётчики. Не то что какой-то короткочленный краснокузнецкий душитель с женскими чулками. Здесь есть, где развернуться, чувствуешь? Масштаб! Сюжет, достойный Юлиана Семёнова.

— У меня самолёт, и мне в Штирлица играть некогда, — зло сказал я.

Твою мать! Как вообще могло произойти, что такой документ попал в руки патрульного с Ленинградского шоссе? Хрень и бред.

— Это ведь ты написал, Жаров? — продолжал он. — Конечно, ты, больше ведь никто не знал про эти чулки в Краснокузнецке. А ты знал и пришёл туда. На место ещё не совершённого преступления. Как? Очень странное совпадение. Нет, правда, я ведь и сам хочу, чтоб это оказалось совпадением. А ещё кто-то прислал подробное описание происшествия. И уже непосредственно нам, в областную прокуратуру. Напечатанное, кстати, на другой машинке.

— Я вообще не втыкаю, о чём речь! Но если опоздаю на самолёт, поверь, я тебе устрою весёленькую житуху.

— Не втыкаю? Так в будущем говорят?

— Открывай дверь.

— Да открою-открою. Я понять пытаюсь, как ты это устроил. Что за метод и не несёт ли он опасности нашему лучшему в мире строю. Хватит дёргать дверь, а то местные менты тебя засадят на пятнадцать суток.

Я, собственно, уже и не дёргал, пытаясь сообразить, как мне решить возникшую проблему и насколько может быть опасным для моего плана то, что Зубатый получил эту информацию.

— Я не знаю, — продолжал он, — что у тебя на уме, но послушай меня внимательно. Это важно. Вот это…

Он потряс в воздухе моим списком.

— Очень полезная штука. Если даже только часть из этого окажется правдой, на этом можно делать неплохие деньги. Шинковать капусту. Вот хотя бы с этими инкассаторами. Когда их пришьют и загребут хрусты, можно будет подломить тайник злоумышленников и забрать всё себе. Это тебе не Кофмана раздевать.

В груди ёкнуло. А причём здесь Кофман? Как возникла эта вот связь между списком с ожидаемыми преступлениями и директором гастронома?

— Ты знаешь подробности, имена и прочую хрень, — гнул своё Зубатый. — Я знаю, как братву выслеживать, как аккуратно, не привлекая внимания, колоть их ломать и потрошить. Шикарная бригада может получиться. У нас с тобой. Ну, что, нравится идея?

Идея, прям, что надо. А где поживиться нечем, там можно и медальку за раскрытие по горячим следам, да? Правда, для этого на всесоюзный уровень надо выйти. Мне очень хотелось опустить ему на голову что-нибудь тяжёлое, но единственное, что я сейчас мог — только повторить, что не понимаю, о чём он говорит.

— Хватит, уже не смешно, — прикрикнул он. — Давай просто разберёмся, откуда ты знаешь все подробности? Может, ты побывал в будущем? Или, к примеру, тебя молния ударила, и ты стал видеть всякую хрень? Типа за горизонт заглядывать… А может с привидениями научился балакать и они тебе показания дают на своих убийц. Где, когда, сколько взяли, чем убили. Не знаю… в принципе, если не желаешь сотрудничать, просто скажи, как ты это делаешь и всё, иди своей дорогой.

Мысли скакали, нужно было что-то делать, нельзя было дать себя увезти. В принципе, если бы он мог, то увёз бы сразу. С начальством он пока не особо поладил, друзьями в органах не обзавёлся. То есть пока он оставался одиночкой. Условно, конечно. Кто-то же его пристроил в прокуратуру… Одиночкой с волосатой лапой. Так, так, так… Ну, хорошо. Давай попробуем немного поиграть.

— Ладно, — хмуро бросил я и, подойдя к столу, уселся на стул. — Ладно.

— Ладно, — кивнул Зубатый и расплылся в улыбке. — Конечно, ладно.

— Я скажу, откуда знаю о преступлениях, а ты скажешь, как достал этот список.

— Согласен. Мне твою писанину дал товарищ.

— Какой товарищ? — прищурился я.

— Этого я не могу сказать, слово давал, — нагло улыбнулся он. — Теперь ты говори.

— Мне тоже товарищ рассказал, — пожал я плечами. — А он во сне увидел.

— Во сне значит…

— Ага…

— Так мы с тобой каши не сварим, — покачал Зуб головой. — Без каши останемся. А между тем, триста пятьдесят тысяч очень неплохой заработок. Треть тебе, две трети мне и моему товарищу.

— О, как! — удивлённо вскинулся я. — Я тоже с товарищем, как ты помнишь.

— Да погоди, не кипишуй. Ты-то ничем не рискуешь, оперативную работу я ведь на себя возьму. С тебя только подробности. А то здесь мало информации. Торопился, когда писал, наверное.

Я призадумался. В голове начинал складываться план.

— Так что? — поторопил Зубатый. — Рожай скорее, а то действительно на самолёт опоздаешь.

— Придётся… — задумчиво вздохнул я, — вмешаться в ситуацию.

— Куда вмешаться? — раздражённо бросил он.

— Инкассаторы должны остаться в живых. И мент охранник тоже.

— Твою мать! Тебе не похеру? Пусть всё идёт, как идёт. Просто скажи, где они деньги припрячут, а то в твоей филькиной грамоте это не написано.

— Откуда у тебя эта грамота филькина?

В дверь постучали. В замке повернулся ключ и в комнату заглянул тот самый мент.

— Ну чё? — недовольно спросил он. — Скоро?

— Да сейчас, сейчас, — торопливо ответил Зуб. — Ещё минуту погоди.

Мент исчез, а Зубатый впился в меня глазами.

— Жар, — покачал он головой, — не тяни резину, если в столицу собираешься. И если вообще жить хочешь. Ты ж не дурак поди, понимаешь чё по чём в жизни-то. То, что я с тобой сейчас так мило судачу…

— Откуда у тебя список? — перебил я. — Ты ж тоже не дурак поди и тоже понимаешь?

— Писание твоё никто читать даже не стал. Там столько такого дерьма приходит, что работать некогда будет, если читать всю ахинею.

— Ты ж однако прочитал?

— Мне делать нехер, — усмехнулся он. — Человек мне принёс. Нашёл и отдал. Вот и всё. Что за человек не скажу. Мой человек.

— Ладно, — кивнул я. — Для твоих целей эта бумажка малопригодна. Ты ж не собираешься предотвращать злодеяния, так?

Он презрительно хмыкнул.

— А я над твоим предложением подумаю. Может, и помогу. Если инкассаторы живыми останутся. И вот ещё, что… Денег у меня нет и не было. Тех, за которыми ты охоту развернул.

— Только не надо втирать, что ты их Кофману отдал. Не дебил же ты. Но похер. Если сработаемся, оставишь себе. Но, вообще, они по праву мои, понял? Но говорю, если сработаемся, наколотим куда больше. Ты ведь ушлый говнюк. Я тебя насквозь вижу. Похеру мне как ты узнал про все эти делишки, но не сомневаюсь, что самые денежные истории здесь не указаны, да? Ты пойми, со мной тебе лучше всего будет. Я защиту обеспечу и бабками делиться буду. А ты только сиди да подробности выдавай.

Хер-то там. Зачем ему я, разгуливающий на свободе? Мало ли к кому я метнусь. Теперь он не сомневался, что список составил я, а значит хотел меня полностью контролировать. Так что я не исключал, что он вынашивал планы посадить меня на цепь и выбивать информацию силой. Хотя в этом случае я мог захотеть его подставить. Впрочем, именно этого я хотел уже прямо сейчас.

— Денег у меня не было, — твёрдо сказал я, поднимаясь из-за стола. — И сейчас нет. Точка. По сотрудничеству… Я тебя услышал. Буду думать. Цели у нас разные, но у плохих парней отжать бабки не грех. Но только у плохих.

— Так эти налётчики и есть плохие, — скривился Зуб. — Мусора к тому же. Хуже и не придумать.

Да-да, они-то, конечно, плохие, да только денежки у них народные.

— Стало быть, — продолжил я, — на определённом этапе можем побыть и союзниками. Но я тебе не верю, вот в чём дело. Поэтому посмотрим, как пройдёт ближайшее мероприятие и будем принимать решение по результатам. Через пару дней вернусь из командировки свяжусь с тобой. Как говорится, меня не ищи, я тебя сам найду.

— Ну, говорю ведь, ушлый ты говнюк, — довольно заржал он. — Только особенно-то высоко не взлетай. Падать больно будет. Ты ведь теперь мой. Челюсти мои на холке твоей сжались. Подыхать буду, но клыки не разожму. Со мной пойдёшь, ты понял? Теперь уже не соскочишь. Видишь, ты только билет купил на самолёт, а тебя уже ждут здесь. Просто ты как на ладони у меня. Шаг в сторону — расстрел. Теперь в жизни твоей всё от меня зависеть будет. Хочешь жизни сладкой и сытой, делай, как надо.

Я улыбнулся, вспоминая, что мою встречу с Пал Палычем и её последствия он прошляпил. Улыбнулся и тут же спрятал улыбку. Ничего, пусть витает в облаках самообмана. Нам же лучше.

Посадка давно закончилась и весь самолёт ждал только меня. Мент довёл меня до борта и поднялся со мной по трапу. Стюардессы смотрели волком. Ещё бы — из-за одного хлыща целый самолёт задержали. А он был битком набит, между прочим.

— Прошу прощения, — кивнул я. — Я не виноват, это вон органы власти чрезмерную бдительность проявили.

Как только я вошёл, дверь сразу же захлопнулась. Я прошёл в самый хвост ТУ-154. Нашёл своё место, пристегнулся и прикрыл глаза. Всю дорогу размышлял о том, как мне лучше сыграть партию и разыграть карту Зуба. Нужно было его устранять. Не физически, хотя… как получится, конечно. Он-то церемониться не станет, это я понимал прекрасно, и задача была непростой. Очень непростой.

Банда налётчиков была разношёрстной, но заправляли там мент и бывший мент, в последнее время работавший егерем. Его за злоупотребления из органов попёрли. Оба они были настоящими оборотнями в погонах и к этому времени уже по уши замазались в грязи и крови. Выбивали признания, вымогали деньги, совершали подлоги и всё такое, в лучших традициях девяностых. Так что входить с ними в контакт было весьма рискованно. Да и нужно было так предотвратить налёт, чтобы они понесли наказание. А то сейчас их спугнёшь, они затаятся и сделают что-то другое, о чём я и не подозревал.

Кроме них было ещё несколько участников налёта, один из которых, алкоголик, увидел мента и испугался. С перепугу пальнул из обреза. Ну, тут и остальные понажимали курки. Как цепная реакция. Кровь, дым и ужас. Ничего хорошего, в общем…

Этого следовало избежать во что бы то ни стало. Да ещё и Зубатого прищучить. Но, опять же, если инкассаторы останутся в живых, значит изменится история и гарантировать, что дальше всё пойдёт по известному мне сценарию было уже невозможно. Так что…

— Уважаемые пассажиры, — объявила стюардесса, — наш самолёт приступил к снижению. Пожалуйста, пристегните привязные ремни, приведите спинки кресел в вертикальное положение…

Было утро, и я направился прямиком к бабушке. Пироги к моему приезду уже были готовы, дымились и благоухали. Ну, то есть, я это предполагал. Однако, прежде, чем идти домой, я решил заглянуть к Кофману. Прошёл по залам, где народ активно приобретал молочные и мясные продукты.

К директору в этот раз меня пустили сразу, без излишних подозрений и проволочек.

— Яков Михайлович, — начал я, когда приветствия остались позади. — Хочу вам кое-что о Зубатом рассказать. Он тут со мной перед самым полётом воспитательную работу проводил. И вот, что интересно, буквально перед самым вылетом. Так вот, он опять давал понять, что всё ещё дожидается от меня деньжат, которые я присвоил, проинформировав вас об участниках похищения. То есть он думает, что я ваш портфель присвоил. И, вот что ещё любопытно, он ведь не сомневается, что речь идёт о вас. Ну, то есть, что именно у вас похитили ребёнка. Я ему этого никогда не говорил. Даже не намекал. И это мне кажется очень даже странным. Сначала он якобы не знал, о похищении, а теперь уверенно называет ваше имя. Вы случайно не знаете, кто стоял за Толоконниковым и его подельниками?

— Это не секрет, — пожал плечами Кофман. — Тут у меня сомнений практически нет. Ананьин.

— Ананьин? — чистосердечно удивился я. — Тот обэхээсник с постной рожей?

— Да, он ведь мастер подобных дел. Денежки любит, вот и устраивает всяческие каверзы.

Нифига себе, «каверзы»! Элла ведь была бы убита, если бы течение истории не изменилось.

— Он делал и похуже вещи, — пожал плечами Кофман.

Куда хуже-то?

— Обалдеть! — качнул я головой. — То есть, все знают, что этот человек, делает такие вот дела, да ещё и относительно регулярно, и ничего с ним поделать не могут? У вас же есть связи и нужные люди. Как же так?

— В милиции что ли нужные люди?

— Ну, в том числе и в милиции, я полагаю. Как без этого…

— Так у него друг замминистра в МВД. И ничего с ним не поделать. Пытались уже. А раз зубастый твой в курсе дела, значит он тоже связан с Ананьиным.

— Не знаю, это уж совсем как-то странно было бы… — пожал я плечами.

— Ничего странного, даже наоборот, такая версия многое бы объясняла.

Я помолчал. Действительно, если у него замминистра в друзьях, мою писанину он вполне мог бы раздобыть и даже отдать Зубатому, раз уж он в наши медвежьи края перевёлся…

— Приходи к нам на ужин сегодня, — кивнул Кофман. — Элла не знает, что ты приехал?

— Нет, мы не разговаривали.

Дел много было, то Зубатый, то Ирина, то Настя…

— Ну, значит, сюрприз будет, — усмехнулся он.

— Яков Михайлович, спасибо за приглашение, приду конечно. Я кстати помощь у вас попросить хотел.

— Ну, вот и попросишь вечерком. В шесть часиков давай. Сейчас мне просто бежать пора. Ещё бумажки кое-какие подготовить.

— Хорошо, понял, — кивнул я. — Вечером буду.

Я вышел из кабинета. Картина вырисовывалась довольно интересная. Если верить Кофману, то Ананьин этот настоящий разбойник, а Зуб его подручный, получается. Крыша серьёзная, можно много дел натворить.

Я вышел из гастронома и пошёл в сторону дома, продолжая перетасовывать в голове карты пасьянса.

— Жаров, — вдруг раздалось позади меня. — Александр.

Я с удивлением обернулся и увидел, разумеется, Ананьина. Как пчела над медоносом.

— Только приехал и сразу — к родственнику?

Он улыбался. Лучше бы сохранял серьёзность.

— Думаю, поговорить со мной всё же придётся. Пойдём в машину.

— Давайте уж лучше на свежем воздухе, — покачал я головой.

— Ты что, испугался?— засмеялся он. — Не бойся, не укушу же я тебя. Пошли, поговорим немного.

— А о чём? — поднял я брови.

— Да о тебе. Интересный ты парень, Жаров. Очень интересный.

31. Квантовая неопределенность

— Садиться в машину я не хочу, — снова повторил я и улыбнулся. — Или вы меня задерживаете?

— Что? Задерживаете?

Он расхохотался. И без того, похожий на мультяшного злодея, теперь он превратился в чуднýю птичку, будто бы пытающуюся пропеть, но способную только кудахтать.

— А ты парень не промах! — заявил Ананьин. — «Задерживаете»! Уморил! Стал бы я с тобой политесы разводить, если бы задержать хотел. Ладно, будь по-твоему, пройдёмся, воздухом подышим, погода шепчет, да?

Весна уже полностью захватила столицу и подчинила своей власти. Берёзы выбросили лохматые серёжки, а тополя раскрывали и сбрасывали клейкие почки, выпуская нежную свежую зелень. Запах этих почек смешивался с бензиновым перегаром несущихся машин, солнце отражалось в их стёклах и зайчиками скакало по лицам прохожих.

— Отличная погодка, — подтвердил я. — В Сибири холоднее сейчас. Ещё снег не растаял.

— Холоднее, да. И, главное, в Сибири всегда успеешь оказаться.

Он снова засмеялся.

— Ладно. Хороший ты парень Александр. Нравишься ты мне. Этого, конечно, для того, чтобы добиться в жизни успеха недостаточно, но и немало для начала. Жена — дочь большого человека. Богатого человека. Ты когда-нибудь видел полмиллиона рублей, а? Я бы тоже хотел посмотреть. И потрогать. Но так, какие наши годы, точно?

Это был даже не намёк, а прямое указанье на сумму выкупа за Эллу. Ананьин подмигнул и добавил:

— Ладно, прибаутки прибаутками, но, чтобы жить хорошо нужно ещё и масло в голове иметь, так?

— А разве масло не на первом месте? — спросил я.

— Никак нет. Условие важное, но не необходимое. Главное быть с Ильёй Михеевичем заодно. Знаешь, кто такой Илья Михеевич?

Я кивнул.

— Молодец. Илья Михеевич — это я. А почему знаешь?

— Должно быть родителя вашего Михеем звали, а вас, вероятно, он Ильёй нарёк. Так и вышло.

Ананьин просто взорвался неудержимым смехом. Будто плотина рухнула и через освободившиеся пути понёсся грозный поток.

— Ну, уморил, — протянул он, размазывая неожиданно большой ладонью слёзы по щекам. — Уморил ты меня, Жаров. Главное, точно как всё разложил, как будто интеграл разобрал. Но спрашивал я о другом вообще-то. О том, почему, по твоему мнению, самым важным для тебя может стать моя поддержка. Не знаешь?

Он вдруг сделался серьёзным и злым.

— Нет пока, — подтвердил я.

— А потому, что все, кто попал в прицел моего орудия, имеют только две возможности — или угодить за решётку, включая пулю в затылок, в качестве частного случая, либо уверено шагать по жизни наверх. В гору. Тебе что больше нравится?

— Вовсе не попадать в прицел вашего орудия.

Он остановился и, посмотрев мне в глаза, развёл руками.

— А ты уже попал, Жаров. И перекрестье у тебя в данный момент прямо вот здесь находится.

Он с силой ткнул крепким указательным пальцем себя в лоб.

— На себе не показывайте.

Он быстро убрал руку.

— Или пан, или пропал, — продолжил Ананьин, оставляя мою реплику без внимания. — Вот и весь выбор. Небогатый, прямо скажем. Но, какой-никакой, а имеется. И я тебе от чистого и горячего сердца старого большевика советую выбрать дружбу. Дружба лучше вражды, согласись. А жизнь лучше смерти. А хорошая жизнь лучше плохой. Как тебе такая философия?

Я пожал плечами.

— И, главное, сейчас тебе даже делать ничего не надо. Просто не говори своему будущему тестю о предмете нашего разговора и всё. Умалчивать факт нашей встречи не стоит, конечно, но выдавать информацию всегда нужно с умом и в строго прописанных доктором дозах. Скажи, что ни о чём конкретном не говорили. Вынюхивал, про свадьбу расспрашивал, про невесту, где жить будем и всё такое. Тебе хватит ума сообразить, что я прав?

— А на самом деле мы о чём говорим? — поднял я брови.

— Ну, а это ты мне скажи. Ты же понял, о чём мы говорим? Если масло в голове имеется, значит должен был понять, правда? А если не имеется…

Разговор мне наскучил, как и сам Ананьин. Были ведь и другие дела, поважнее.

— Послушайте Илья Михеевич, — качнул я головой. — Я ни о каких делах Кофмана не знаю. Вообще, полный ноль. Никаких сведений. Да, и не понимаю я, даже если бы знал, в чём моя выгода хоть что-то рассказывать вам? Я ни в чём не замешан, не привлекался, за материальные ценности ответственности не несу, к финансовым потокам отношения не имею. Как вы меня прижимать собираетесь? Почему я должен на Якова Михайловича стучать?

— Стучать… Слово-то какое неблагозвучное. Стучать тебя никто и не просит. Тебя просят послужить на благо Родины. Вот и всё. А то, что не привлекался… Это всегда поправить можно. Был бы человек, а дело-то найдётся. Можно и в душители тебя снова переквалифицировать. Я слышал была у тебя там история, да?

— Ну, снова в душителя — вряд ли. Там ведь настоящего с поличным взяли. Он показания признательные дал.

— А, — беспечно махнул рукой Ананьин. — Признание выбито силой или он сумасшедший, а может, и ещё чего-нибудь. Дело такое, как чистый лист. Как хочешь его, так и разрисовывай. Сильно-то не обольщайся на свой счёт. Откуда, кстати оперативники узнали о предстоящем преступлении?

Он невинно улыбнулся.

— Шли, наверное, по следу преступника. Это вы у них сами спросите.

— Я-то спрошу, а вот ты не ерепенься. Не ерепенься, а просто подумай. Хорошенько подумай. У меня сила, у меня опыт, у меня возможности. У тебя кое-какие способности, как говорят. Но это нужно ещё посмотреть, в деле тебя проверить. Будешь со мной сотрудничать и жизнь малиной покажется. И тестя твоего трогать не буду, если ты его сотрудничать уговоришь. Если не уговоришь… можно и без тестя прожить, поверь, если со мной будешь дружить.

Бесцветные водянистые глаза Ананьина смотрели на меня не мигая.

— И вот ещё, — добавил он, — по поводу резонов. Ну, ты спросил, зачем тебе сотрудничать со мной, да? Типа, чем я тебя прижму в случае отказа, так? Дело в том, что я тебя сейчас не вербую, понимаешь? Это просто дружеский… по крайней мере, пока дружеский разговор. Ты ведь знаешь, кое-что, правда? А такие знания, если они действительно имеются, требуют защиты. Серьёзной защиты. И я могу её обеспечить. Я ведь хочу, чтобы наше сотрудничество строилось не на страхе и принуждении, а на простом понимании собственной выгоды. И на взаимной, естественно, выгоде. Дружбу тебе предлагаю. Соображаешь?

— Пытаюсь, — хмыкнул я.

— Ну, вот и посмотрим, насколько ты окажешься сообразительным. Ладно, пришли уже, вот машина моя. Всё, бывай здоров, Санёк Петров.

— Саня, ну что же ты девушке-то голову морочишь? Ты сколько в Москве ещё будешь? Встреться с Женечкой. Поговори с ней. Она звонила, спрашивала, мол, как там Саша, звонит ли, не приедет ли в командировку опять.

— А ты что сказала?

Бабушка вздохнула и всплеснула руками.

— Что я сказала? Что меня врать на старости лет заставляют. Что ещё я сказать-то могла? Не знаю, сказала, милая. Он ведь никогда не предупреждает заранее, как гром среди ясного неба появляется.

— Понятно, — кивнул я.

— Понятно ему. Поговори с ней и всё. Расставь точки.

— Да что сказать-то я не знаю. Вот правда, честное слово.

— Ну, здесь я тебе не советчик. По мне так лучше невесты тебе и не сыскать.

Может быть, ба, может быть… Да только я её ведь не знал совсем. Ну, симпатичная барышня, тут сказать нечего, красивая даже, но этого маловато, пожалуй… Ситуация складывалась неприятная. Вроде как я ни на что не претендовал, но сообщить ей об этом было как-то стрёмно, ведь у них с Саней имелась предыстория какая-то и, я такой вдруг раз, как полный мудак, нет Жень, у нас ничего не выйдет, живи своей жизнью. Зашибись.

С другой стороны, держать её на привязи тоже было мудачеством. Сейчас ведь она находилась в подвешенном состоянии, ждала, что я типа решу. А что я мог решить? Блин. Мог, не мог, а решать что-то было нужно.

— Ладно, я с ней поговорю, — кивнул я.

— Не поговорю, а встречусь и расставлю все точки над «и». Понял меня?

— Понял. А как там дядя Эдик поживает? Ничего он про свой роман не говорил?

— Дядя Эдик? — усмехнулась бабушка. — Привет тебе передавал. Большой и горячий. Не знает бедолага, как от начальницы твоей спастись. Она его преследует. Сразу видно, женщина волевая. Кого попало в начальники не берут, так ведь?

— Что, совсем плохо?

Она засмеялась.

— Ну, так бывает. Сначала хорошо, потом плохо, а там, глядишь, опять хорошо.

Мы сидели за столом и пили чай с пирогами. Было уютно, спокойно, тепло. Работал телевизор.

О, сколько нам открытий чудных

Приносит просвещенья дух

И опыт, сын ошибок трудных

И гений, парадоксов друг…

Александр Сергеевич Пушкин…

На экране появился Капица. Он говорил тёплым и приятным голосом о временном парадоксе, о множественных квантовых мирах и о коте Шрёдингера. В общем, то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет…

А за окном царил почти что первомай. Голубое небо, пробивающаяся листва, ароматы и томление духа. Плоть восставала против дурацких проблем, диктуемых разумом. Кому это только надо, если жизнь так прекрасна, жизнь так убедительна, проста и сладка.

— Ба… бабуль… ну ты уж ему скажи, мол, чего от счастья своего лытать.

— В пословице речь о деле идёт. Дела пытаешь, аль от дела лытаешь.

— В данном случае дело и есть счастье, — улыбнулся я. — Не молодеет же он, а тут такая энергичная и неукротимая. Это ж ему как молодильное яблочко. Так и скажи. Не то она меня загрызёт.

— А ты причём? — удивилась бабушка.

— То-то и есть, что не причём, а всё одно загрызёт. И это на совести дяди Эдика будет. Это тоже скажи ему. Обязательно скажи.

— Да я уж сказала, — махнула она рукой. — Если нашлась дура, готовая терпеть твои закидоны, так не отпускай же её, а то так и останешься один, как бобыль со своими коллекциями и любовью к искусству. Я сказала, ему именно такая и нужна, практичная, приземлённая, крепко стоящая на ногах. Чтобы взяла его в руки, устроила его жизнь, быт причесала.

— А он?

— Да-а-а, — снова махнула она рукой, на этот раз с большей амплитудой. — Спрятался, как рачок в своём панцире. Горе с вами. Что один, что другой…

Встреча в холле гостиницы «Россия» была не слишком долгой, но «продуктивной».

— Сукно из Иваново отправлено, но есть ещё недороботки. Во-первых, не всё, во-вторых… э-э-э…

— Понял, Зинаида Михайловна. В принципе, думаю, можно было бы вопрос решить по телефону, но раз вы меня вытащили сюда, то без проблем, смотаюсь в Иваново. Полагаю, вопрос решится быстро.

— Съездишь, съездишь. А может, и ехать незачем. Посмотрим. Но перед этим мне нужно от тебя ещё кое-что…

— С электрооборудованием в ваше отсутствие я решил задачу, ожидаем в ближайший месяц в полном объёме.

— Нет, не это!

— По ГСМ тоже вопрос снят.

— Это молодцы. Но я про другое.

— По иглам вот пока не можем проблемку закрыть. Наши хотят немецкие, так что придётся вам подключаться, Зинаида Михайловна.

— Так, пошли в кафетерий, — нахмурилась она, оглядываясь на кучку шумных и весёлых дядек, расположившихся на диване рядом с нами.

Рядом и вокруг. Ткачиха встала с кресла и махнула рукой в сторону лифтов. Я тоже поднялся, но и на ходу продолжал исполнять куплеты в духе «а в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо».

— Электромеханический завод, кстати, бракованные электроприводы поставил, так что будет тоже эпопея в ближайшем будущем. Главный инженер составил акт, насколько мне известно.

— Жаров, я это знаю, заканчивай.

— Ну, просто вас уже долго не было, так что…

— Я тут буду после майских ещё почти два месяца находиться. Не здесь уже, а в Свиблово. Меня дирекция на курсы посылает повышения квалификации.

— Ну, что же, — вздохнул я с улыбкой. — Весть и приятная, и грустная одновременно. Хорошо, конечно, что у вас квалификация ещё выше станет, но коллектив будет скучать.

— Ой, да ну тебя, глупости говорить. Замещать, кстати, меня Шаврина будет.

Эта моя соседка, та, что с кудряшками.

— Прекрасно. Думаю, она постарается всё сделать как следует. А вы, кстати, не думали в Москву перевестись?

Она остановилась, будто громом поражённая. Кажется, эта мысль не давала ей покоя.

— А как?

— Не знаю, может, вас в Главснаб пригласят на работу или в министерство.

— Так, — нахмурилась Ткачиха. — Ты мне голову фантазиями не забивай. Есть только один способ переехать в Москву, это дядя Эдик. Про переезд я шучу, а про Эдуарда не шучу. Мне нужна твоя помощь. Парень ты…

Она замолчала, пропуская выходящих из лифта постояльцев гостиницы.

— Чем же я помочь могу?

— Щас…

Мы зашли в лифт и она нажала кнопку четвёртого этажа.

— Там просто народу меньше, — кивнула Ткачиха. — Так вот. Эдуард…

— Дядя Эдя съел медведя, — улыбнулся я.

— Как бы тебе объяснить… — покачала она головой. — Понимаешь… Эдуард…

— Испугался любовного огня и мощного напора ваших… искренних чувств?

Она ошарашенно похлопала глазами.

— Похоже на то…

— Ну, Зинаида Михайловна, вы же должны понимать, это, всё-таки, не вопросы материально-технического снабжения. Нет, они тоже имеются, но не на переднем плане. Здесь нахрапом и с шашкой наголо не получится. Нужно деликатно, человек, всё-таки из театральной среды, как-никак.

— Думаешь, перегнула я палку?

— Не то, чтобы думаю, — усмехнулся я. — Просто не исключаю. Вы ослабьте леску, не тяните, не пугайте человека. Дайте побыть одному, подумать, ощутить себя без вас.

— Да сколько можно давать! — загромыхала она. — Уже пять дней на связь не выходит! У меня что, сто лет впереди? Я в командировке, между прочим. Мне предприятие оплачивает его раздумья! А тут что же получается, поматросил и бросил⁈ Это не по-советски как-то! Тебе самому не кажется? Так же нельзя! Ни в какие рамки, можно сказать! Мне ведь понимать надо, что у него за намерения! Мне жизнь надо строить! Я, понимаешь ли, на повышение квалификации только из-за него согласилась, а он чик-чирик и в кусты смылся! Так я ведь и в профком могу! Да что там в профком, в партком!

— Этого не нужно.

— Почему⁈ — гневно воскликнула она. — Меня если разозлить, я уже не остановлюсь! Напролом полезу!

Лифт остановился и мы вышли в фойе.

— Потому, — пожал я плечами, — что подобные заявления и на вас тень бросят, мол как это вы так в связь вступили внебрачную, а теперь…

— Что! — ахнула Зина.

— Ну, а как вы хотели? — спокойно продолжил я. — Это, знаете ли, буржуазные нравы, Зинаида Михайловна. Вот. Ну, а второй резон, если вы вдруг решите искать помощь в профессиональных и партийных комитетах, дядю Эдика в этом случае вы точно навсегда потеряете. Это уж и к баке не ходи.

Она замолчала и понурилась.

— Но, говорю вам, не отчаивайтесь раньше времени. Поезжайте домой, включитесь в работу. Субботник, кстати, скоро. А там глядишь, когда он поймёт, чего лишился, сам в ваши объятья бросится.

— Думаешь? — прищурилась она.

— Ну, а как ещё? Приказом по театру любовь не установить, понимаете?

— Ну, да… Наверно… Ладно… Но я тебя попросить хочу, чтоб не зря приехал. Поговори с Эдуардом. Узнай, как у него настроение. Сможешь?

— Конечно, смогу, обязательно… Вы мне командировочное отметьте, пожалуйста. Я сегодня или завтра с ним поговорю и завтра же вечером улечу обратно.

— Ладно. Поговори сначала, а там уже и командировку закроем.

После Зины я рванул к универмагу «Молодёжный» на Можайское шоссе. Приехал на такси, обошёл вокруг. Остановился, наблюдая за служебным входом. Магазин располагался на первом этаже двенадцатиэтажки. Кругом громоздились такие же высотки, настоящие каменные джунгли. А между ними голые ветви кустов и деревьев с едва проклёвывающейся бледной зеленью.

— Огоньку не найдётся? — раздалось позади.

Я обернулся. Крупный круглолицый мужик в широкой кепке помахал зажатой между пальцами сигаретой без фильтра.

— Не курю, — мотнул я головой.

— Э-э-х, — разочарованно выдохнул он и пошёл в сторону служебного входа.

Я решил, что маячить здесь не следует и, обойдя здание, зашёл в универмаг. Народу там было довольно много. В отделе мужской одежды толпился народ. Толпился, надо заметить, очень активно.

«Что дают?»

«Конан Дойла»

«А это лучше сервелата?»

«Не знаю, возьму бутылочки две, попробую».

Давали, на самом деле джинсы «Милтонс», индийские. Очередь увеличивалась на глазах. Я прошёл по залам, посмотрел часы, электронику, парфюмерию и вышел наружу. Похоже, начиналось предолимпийское заваливание товаром.

Скоро немосквичам перекроют доступ к столице и устроят здесь потребительский рай. Ну, или его подобие… Ладно… Мне пока что было не до потребления. Мысли крутились вокруг ограбления.

Есть ли у вас план, мистер Фикс? У меня целый мешок отличного плана…

Вариантов по-прежнему было несколько. Карты перемешивались, тасовались и выстраивались в воображаемый пасьянс различными комбинациями. И самым эффективным вариантом было просто устранить тех, кто получил в будущем расстрел. Без сожаления, как убить комара или раздавить таракана. Так же, как и они лишили жизней инкассаторов и случайных прохожих.

Но реализовать такой вариант было крайне непросто. Несмотря на то, что я знал точное расположение каждого участника налёта. Всё осложнялось тем, что они будут одеты в милицейскую форму, и один из них действительно будет действующим ментом. Другой бывшим ментом, уволенным за злоупотребления. А кроме них — ещё военный и гэбэшник на пенсии. Боевая, надо отметить группа.

Я вернулся домой и нарисовал схему, такую же, как была приложена к делу. Служебный выход, «Волга» инкассаторов. Сопровождающей машины милиции не будет, потому что она сломается. Но бандиты этого не знают. Поэтому тут будет стоять военный с коктейлем Молотова в портфеле, чтобы закидать уазик сопровождения.

Здесь будет один бандос, а вот тут другой. Оба с обрезами. Как только из универмага выйдет инкассатор с выручкой и подойдёт к машине, бандос А шагнёт сюда, а бандос Б шагнёт сюда. Бах, бах, бах! Они начнут стрелять и за пару секунд убьют весь экипаж. Трёх человек и ещё милиционера. Он, как раз, выйдет вместе с инкассатором после смены, переодетый в штатское и без табельного оружия. Вот такой замут, значит… М-да…

Если к этому времени я достану оружие, можно будет выйти вот отсюда и… бабах в затылок одному упырю. Со вторым может быть заминка, поэтому, наверное, надо сначала снять его, а потому уже вот этого, ближнего ко мне. Пиф-паф, ой-ой-ой. Умирает зайчик мой…

Эффект неожиданности на моей стороне. Чик, без разговоров, и чирик. Готово. Хотя и не факт. Они все будут на стрёме, так что вполне смогут перегруппироваться.

А если оружие я не достану, мне понадобится помощник. Причём, человек, имеющий власть и желание остановить преступление… Мент. Оперативник. Или наёмный убийца, чтобы уложить второго нападающего… А если я встану вот тут, перед машиной? Можно будет вальнуть обоих… И хотя лучше было бы передать их в руки правосудия, а не убивать, судить за несовершённое преступление их вряд ли станут.

— Саня, — позвала бабушка, встав в дверях моей комнаты. — Хватит штаны просиживать. Иди купи цветочков или конфет, а может, и шампанского. И давай к Жене. Она в четыре заканчивает, в половине пятого всегда дома. Иди, устрой ей приятный сюрприз и поговори по душам. Слышишь ты меня?

Я слышал, конечно, но разговора этого хотел избежать, хотя бабушка была права.

— Саня!

— Да, ты права, нужно этот узел разрубить. А ты поговори с дядей Эдиком, пожалуйста. Пусть не горячится, с плеча не рубит. Хорошо, ба?

— «Ба»… — недовольно повторила она и вышла.

Я направился к Жене домой, ещё раз переспросив у бабушки, во сколько она приходит.

— А вдруг задержится?

— Да ты что, Женю не знаешь? Она всегда в одно и то же время уходит и едет домой. По ней часы сверять можно.

Внизу у Кофмана я купил бутылку полусухого советского шампанского за шесть с полтиной и коробку конфет «Москва-80» ещё за пятёрочку. Ну, и двинул на «Фрунзенскую». Глянул на часы и решил подождать Женю здесь, не у подъезда, а у выхода из метро. Чувствовал я себя немного неуютно. Герой, блин, любовник со стандартным пошлым набором. Лучше бы цветы купил…

О, точно! Чуть в сторонке заметил киоск с надписью «Цветы». Семь белых гвоздик за пять шестьдесят. Купил и стало ещё более тошно, будто шёл предложение делать. А на самом-то деле — нет. Хотя я и сам не знал, что там было на самом деле. Сплошная квантовая неопределённость. Решил плести мутную фигню, про тут помню, тут не помню и действовать по обстановке.

В общем… нужно было освободить её от обязательств, но деликатно. Или не освобождать и… может, бабушка и права была насчёт меня и Жени. В общем, в этом всём был сплошной сумбур, вызывающий у меня сильное раздражение.

Я вышагивал мимо колонн и ступеней со своим дурацким набором Ромео взад и вперёд, поглядывая на часы. Шёл от одного угла здания до другого. Женя должна была уже появиться по бабушкиным предположениям. Я в очередной раз дошёл до угла и повернул назад. Повернул и тут же увидел её. Несмотря на то, что расстояние между нами было довольно большим, она тоже меня увидела.

Да, действительно, она была красавицей. Тонкая, лёгкая, воздушная.

Летящей походкой ты вышла из мая…

Это было будто бы про неё. И пускай ещё не закончился апрель, но настроение было совершенно майское. Радостное было настроение. Женя шла и счастливо улыбалась. Я махнул ей букетом и она в ответ взмахнула рукой. Нет, такую девушку гнать от себя никак было нельзя. Нельзя было её упускать. Плевать, что я её не знаю. Узнаю. Плевать, что она меня не знает. Узнает. Теперь я был абсолютно уверен в том, что скажу ей.

Народу у станции было много. Туда, сюда, снова туда. Повсюду сновали люди —москвичи и гости столицы. Они то и дело закрывали Женю от меня, шагая во все стороны, как броуновские частицы. Только что я видел её счастливое лицо и вдруг передо мной оказалась широкая мужская спина.

Я шагнул в сторону, выныривая из-за широкоспиного мужика и… И остановился, как вкопанный, будто в соляной столп превратился. Кто-то тут же влетел в меня сзади и выругался, но я даже не обернулся. Женя улыбалась, но… не мне. Меня она и не видела даже.

Она улыбалась вполне конкретному человеку. Молодому. Он шагнул ей навстречу, приобнял и чмокнул в щёку. И она тоже легонько чмокнула его. В губы…

32. С наступающим

Меня будто кипятком обдало. Твою мать, Женя! Какого хрена! Её обнимал высокий брюнет в плаще, практически Ален Делон. И, вот ведь совпадение, в руке у него были точно такие же белые гвоздики. Правда, их было поменьше, жиденький букетишко из трёх понурых гвоздичек. Хилый, никчёмный и жалкий. Но Женя взяла его с таким видом, будто ничего более прекрасного в жизни не видела.

Тьфу!

По сердцу резануло. Хрен его знает, почему. Тут бы облегчение испытать, что всё так удачно разрешилось, так нет же! Резануло, и я ощутил боль и гнев. Да что там ощутил, я едва не задохнулся от гнева! Твою мать! Какого хрена, Женя! Ждёшь ты, ага! Вижу я, как ты меня ждёшь, на виду у всей страны, бляха!

Тощий хлыщ приобнял мою Женю за талию и увлёк в сторону. Блин, а ты прям плейбой. Джеймс Дин, твою мать. Он подвёл её к бежевому четыреста двенадцатому москвичонку и открыл переднюю дверцу.

Я резко развернулся и вменя снова влетели. Школьница с бантами и косичками. Она пискнула и отскочила в сторону. А я шагнул с тротуара и подошёл к салатовой волжанке с шашечками. Люди спешили, торопились и мчались по своим делам, так что Женя заметить меня не могла. Да и не до наблюдений ей сейчас было.

Ну, и хорошо. Не хватало сейчас нелепых театральных сцен. Я назвал адрес и отправился к Кофману. Машина проехала мимо «Москвича». Водитель и пассажир оживлённо разговаривали, не обращая внимания на окружающий мир.

К Кофманам я приехал раньше, чем меня ждали, но глава семейства был уже дома.

— Извините, я пораньше, — пожал я плечами. — Так обстоятельства сложились.

Настроение было на нуле, и я уже был не рад, что согласился на этот ужин. Поговорил бы с Яковом Михалычем наедине и конец. Безо всех этих утомительных формальностей.

— Ничего страшного, это даже хорошо, — закивала Ада Григорьевна. — Проходи, Саша, с приездом тебя.

— Это что за дела! — из-за материной спины появилась «невеста». — Ты почему мне не позвонил? Ты вообще когда прилетел?

— Сегодня, — безрадостно ответил я. — Хотел сюрприз сделать.

Элла встала передо мной и упёрла руки в бока.

— Ну, давай, делай!

Глаза её метали молнии. Я усмехнулся, а хорошенькая стервочка. Едва сдержался, чтобы не сморозить что-нибудь язвительное.

— Вот, держи, — кивнул я. — Сюрприз.

Я протянул ей цветы, а матушке — бутылку и конфеты.

— Какой максимально стандартный подход, — фыркнула Элла. — Без фантазии и оригинальности. У папы в гастрономе приобрёл?

— Эллина, прекрати, — шикнула мать.

— Да, ты права, — хмыкнул я, — У него. Ну, вот, такой я предсказуемый.

— Жених, тоже мне, — недовольно тряхнула она головой. — Проходи уже. Пойдём ко мне в комнату. До ужина почти час ещё. Гвоздики… Спасибо, что не красные, как к вечному огню.

— Красная гвоздика — символ революции, — улыбнулась Ада Григорьевна. — Эллочка, ты почему капризничаешь? Саша испугается тебя и убежит.

— Не сразу, — улыбнулся я и повернулся к Кофману, молча взирающему на всю эту семейную сцену. — Только после разговора с Яковом Михайловичем.

— Ну и пусть бежит, если такой пугливый! — не успокаивалась Элла.

— Пойдём, — кивнул мне Кофман и вышел из прихожей.

— Я мигом, — подмигнул я своей невесте и последовал за её отцом.

Мы зашли в кабинет. Книги, гравюры, массивный стол из красного дерева — всё кричало о достатке хозяина. Он уселся за стол и махнул рукой на стул, предлагая сесть и мне. Из тумбы стола появилась бутылка «Арарата» и два пузатых, похожих на аквариумы бокала. Он плеснул янтарную жидкость и пододвинул ко мне один аквариум.

— Давай.

Я вдохнул аромат и чуть пригубил. А он влил в себя содержимое полностью и налил ещё.

— Я сегодня, когда от вас вышел, напоролся на Ананьина, — начал я.

Кофман молча смотрел и ждал продолжения. Взгляд был тяжёлый, угрюмый. Видать, неприятности какие-то случились. Он выпил ещё.

— Чего хотел? — спросил он после паузы.

— Хотел дружбы, нежной и искренней.

Яков Михайлович молчал.

— Обещал райские кущи, сумасшедшую карьеру и жизненный успех, если буду стучать на вас.

— А ты что сказал?

— Он ничего и не просил говорить. Просто типа дал информацию для размышления.

Он помолчал.

— Понятно. Ты мне вот что скажи, ты жениться на дочери моей собираешься?

— Серьёзно? — удивился я. — Вроде же вы вполне определённо высказались, чтобы я к ней на расстояние пушечного ядра не приближался.

— Высказался, — сердито бросил он. — Но она вбила себе в голову. Понимаешь меня? Ну, а раз вбила, значит придётся жениться. Хрен с ней.

— Правда? Мы же не знаем друг друга. У нас ведь и не было ничего. Ну… никаких отношений. Она совсем не представляет, какой я на самом деле. А я не подарок, честно говоря, да и какая вам-то от меня польза? Партия так себе, вы же сами мне понять дали. Да и не кошер…

— Ну, знаешь, дали, не дали. Обидчивый какой. Не понравишься — разведёмся. Эка невидаль. И мы не религиозные. Я коммунист, к твоему сведению.

— Это всё меняет, — хмыкнул я.

— Вот не надо только глумиться! — чуть повысил он голос. — К тому же я слежу за тобой, не такой уж ты и бестолковый. Есть в тебе что-то, что нас роднит, так что кровь в этом деле совсем неглавное и, поразмыслив, я прихожу к выводу, что можно попробовать.

Судя по всему, дочь ему так мозги вынесла, что он уже на всё согласен, лишь бы она перестала его третировать.

— Так что?

— Не знаю, — развёл я руками. — Вы постоянно меняете правила игры. То так, то эдак. В любом случае, не средние же века. Должно время пройти, химия возникнуть какая-то. Не на рынке ведь мы. Дочь ваша… э-э-э… прекрасна, разумеется, но…

— От таких вещей не отказываются, понял? — недовольно прервал меня он.

— Яков Михайлович, — решил сменить я тему, возвращая нашу беседу в нужное мне русло, — нет ли у вас надёжного и проверенного человека в органах?

— Чего-чего? — изумился Кофман. — Причём здесь…

— Лучше бы из угрозыска кого-то. У меня тут ситуация. Мне стало известно о готовящемся преступлении.

— Что за преступление?

— Не экономическое. Но деньги большие фигурируют. Налёт, ограбление, убийство.

— Так иди в милицию и сообщи, — нахмурился он.

— Видите ли… я доказать не могу. Источник мой… В общем, один человек мне сообщил, что слышал разговор, а я не хочу его подставлять.

— Значит, сам себя подставишь.

— Мне свой кто-то нужен в милиции. Он когда возьмёт бандитов с поличным, сможет любую историю написать.

Про источник я, конечно, соврал, но не объяснять же было теорию перемещения во времени…

— Разумеется, у меня есть контакты в органах, — ещё больше помрачнел Кофман, — но просьба у тебя слишком специфическая. Мне ещё соучастия в разбое для полноты картины не хватало. На меня-то история твоя тоже тень отбросит. А по-другому нельзя проблему решить?

— Можно, конечно, но это же незаконно будет. Есть у вас отчаянные парни, которые могут помочь провести силовую операцию?

Парни у него точно были, я их своими глазами видел.

— Это что ещё значит? — уточнил Кофман.

— Бандитов можно устранить. Всё равно за инкассатора им вышка полагается.

— Ты что, с ума сошёл? А на кой ляд тебе это нужно? Хочешь в Зорро поиграть? Детство что ли в заднице забурлило? Я не понимаю. Или ты под шумок желаешь куш сорвать? О какой сумме идёт речь?

— Несколько меньшей, чем требовали за Эллу, но самой крупной в новейшей истории советского криминала. Но… как бы объяснить. Понимаете, там ведь людей убьют. Дело-то не в деньгах…

— Дело всегда в деньгах, — отрезал Кофман. — Всегда!

Он впился в меня глазами, долго ничего не говорил, а потом налил себе ещё коньяку и залпом выпил.

— Послушай, я не гангстер, — наконец, сказал он. — И тебе не советую становиться на этот путь. Деньги можно делать и без выстрелов. Гораздо бо́льшие деньги, между прочим. Они вообще, не выстрелы, а тишину любят. Поэтому я в это дело не полезу. И тебе запрещаю. От тебя ниточки неминуемо ко мне потянутся. Ты теперь одним только знакомством со мной меня под удар ставишь, понимаешь? Так что…

Он снова помолчал и, поморщившись, продолжил:

— Так что на этой траурной ноте мы с тобой все дела заканчиваем. А жаль. Дочь мне теперь мозг окончательно запудрит. Но так глупо рисковать я не буду. Ты прав, мы тебя не знаем. Со своей прытью и моей помощью ты мог бы многого добиться, хватка у тебя есть. Но раз у тебя имеются связи с криминалом, контакты, источники какие-то там и, главное, желание участвовать в таких вот налётах, то нам явно не по пути. Поэтому, допивай коньяк, вставай и молча, не говоря никому ни слова, уходи. И больше на горизонте не возникай. Ананьину передай, что свадьбы не будет, а я социалистическую законность никогда не нарушал и впредь нарушать не намерен. Если позвонишь, придёшь или будешь дочери моей голову морочить, я с тобой разберусь. За твою помощь в том деле я заплатил очень щедро, так что ничего тебе не должен. А ты…

Он вдруг оборвал себя на полуслове, будто ему в голову пришло что-то важное… Глаза его вспыхнули недобрым огнём.

— Ах, ты поц, — процедил он. — И ты, и Ананьин твой. Два поца. Так он всё это похищение провернул, чтобы тебя ко мне подвести⁈ Так⁈ Ну, конечно! Вот я повёлся-то, как последний лох!

Я поднялся со стула.

— Вы заблуждаетесь, — сказал я и пожал плечами.

Такого полёта мысли я точно не ожидал. Покачал головой и вышел из кабинета, прошёл в прихожую, обулся, взял плащ и покинул квартиру. Снова доехал до «Фрунзенской», спросил у бабульки, где ближайший хозяйственный. Она отправила меня на Фрунзенскую набережную в пяти минутах от метро.

В отделе инструментов я выбрал тонкую, длинную металлическую линейку и небольшую плоскую отвёртку. Продавщица завернула покупки в тёмную вощёную бумагу и вручила мне. Из магазина я пошёл к дому Жени. И не ошибся. «Москвич» стоял неподалёку от подъезда, причём, стоял очень удачно, как бы в тупичке за большим кустом.

Значит, так тому и быть. Я осмотрелся. Уже смеркалось и людей во дворе не было. Уверенным шагом я подошёл к машине, вытащил линейку и просунул её под резинку, двигая вниз по стеклу напротив кнопки замка.

Опыта в этом деле у меня было немного, но я довольно быстро нащупал рычажок. Упёр линейку и нажал, одновременно нажимая кнопку на ручке. Линейка сорвалась и ничего не получилось.

Я осторожно покрутил головой и попробовал вставить в замок отвёртку. Вставить и повернуть. Машина была неновой и цилиндрик, вмонтированный в ручку болтался практически на соплях. Пык… Отвёртка повернулась и пипка защёлки поднялась вверх.

Я осторожно открыл дверь и забрался внутрь. Запустил руку и нащупал провода. Парень, конечно, мне не нравился, но вред без нужды причинять не хотелось. Завести москвичонка без ключа было легко. Вырвать провода, скрутить их вместе и прижать жёлтенький проводок от стартёра. В последний момент решил попробовать отвёртку.

Старичок вздрогнул, затарахтел и… завёлся. Я потихоньку тронулся с места и поехал. Не бойся, Ален Делон. Не заберу я твою тачку. Покатаюсь и отдам. Через несколько дней получишь в целости и сохранности.

Я направил свою лайбу на выезд из двора, но, проезжая мимо припаркованных у обочины машин, остановился. Быстро выскочил и, потянул за край матерчатого чехла, закрывающего одну из них. Из-под него показалась старенькая «Победа».

— Верну, — кивнул я. — Когда-нибудь.

Стянув тяжёлый чехол, я бросил его на переднее сиденье и ударил по газам.

Доехав до универмага, я остановился во дворе, неподалёку от служебного входа. Встал за старой тёмно-синей «Ниссой». Судя по спущенным шинам и изрядно проржавевшему борту, она стояла здесь долго.

Я накинул чехол на «Москвич» и подошёл к польской старушке. Перед этой тачкой будет стоять налётчик в военной форме. По плану налётчиков он будет закидывать машину сопровождения бутылками с коктейлем Молотова.

Я подобрался к двери микроавтобуса со стороны кустов и попытался открыть. С третьего раза у меня получилось. Потом пришлось повозиться, чтобы закрыть. Не хотелось бы в день операции найти в тачке бомжа или бухающих подростков.

Убедившись, что всё в порядке, я ещё раз огляделся и, обойдя дом, вышел на улицу. Ну, будем надеяться, что всё готово. Главное, чтобы Сапфир не подвёл.

В Верхотомск я прилетел рано утром. Зашёл домой, сварил кофе, вскрыл пачку «Юбилейного», отрезал кусочек «Пошехонского». Из радио нёсся жизнерадостный голос диктора:

Заводы и шахты, домны и машины, приборы и новейшие автоматы — всё то, что мы называем производственными фондами, — это огромное богатство народа, — отметил товарищ Брежнев, — но это богатство нужно уметь по-настоящему использовать…

Это точно, спорить не буду. Посмотрел на часы и подошёл к телефону. Набрал номер и стал слушать длинные гудки.

— Алло! — раздался в трубке встревоженный голос.

— Ир, привет, — это Саша.

— Жаров, ты? Ты чего с утра пораньше? Совсем что ли⁈

— Пойдём поужинаем сегодня? — предложил я.

— Слушай, ну ты оригинал, конечно, в семь утра в кабак звать. Я нечёсаная стою, в одних трусах, можно сказать, а у тебя уже рестораны в голове?

— Звучит возбуждающе, — хмыкнул я. — Так как?

— Не знаю, позвони после обеда, когда возбуждение спадёт. Сумасшедший.

На ужин мы всё-таки сходили. Не в «Солнечный», правда, а в «Верхотомск». Было невкусно, Ирина дёргалась, что-то у неё по работе не складывалось. И вечер тоже не сложился. Я спросил, есть ли у неё знакомые менты в Москве. Она ответила, что никого у неё в Москве не имелось и посоветовала держаться подальше от криминала, а не то… А не то посадит меня в тюрьму, прикуёт цепью и будет делать, что захочет.

После ужина мы разъехались по домам, она сослалась на больную голову и на тяжёлые дни. Я не настаивал и вернулся к себе. Долго не спал, оставаясь в московском времени. Думал, пил кофе, чай, снова думал.

На следующий день после работы решил съездить к Сане Храпову. Времени после тех дел, когда взяли Голода и Храпа прошло изрядно, а я его не навещал, не проведал, вообще, можно сказать, сбросил со счетов. Нехорошо, конечно. В общем, зашёл в магазин, купил торт «Кольцо», поймал мотор и поехал к нему.

Долго стучал в калитку и собирался уже идти к его дружку, но он всё-таки оказался дома. Удивился, увидев меня. Радости особой не проявил, но предложил войти. Пройдя во двор, я осмотрелся. Гараж, разумеется, был на месте.

— Не думал, что ты придёшь, — хмуро кивнул он.

— Почему? — прищурился я.

— Ну… а зачем тебе? Ты же своих целей добился, ну и… Мы же не друзья, а так, просто так вышло…

— Понятно, — кивнул я. — Да, не друзья пока, но кто знает. Надо было раньше прийти, извини. Дела были дурацкие. Хотя, это не оправдание, конечно.

— За что извиняешься? Ты не должен был.

— Должен был, должен. На вот, держи. Торт тебе принёс. Как ты тут живёшь-поживаешь? Справляешься с хозяйством без бати?

— П-ф-ф… — фыркнул он. — Хозяйство и так, считай, на мне было. Справляюсь. Дед с бабкой приедут скоро. Забрать меня хотят. Они в области живут, в деревне.

— Поедешь с ними?

— Нет, конечно. Чего я в деревне-то не видел. Нет, если помочь чего, могу съездить, но напостоянку, не хочу. Ладно, проходи, чё стоять-то. Чаю попьём. Какой торт, кстати?

— «Кольцо».

— Сгодится.

Мы прошли в дом. Построен он был недавно и выглядел необжитым и неуютным. В просторной гостиной стоял стол, накрытый скатертью, похожей на гобелен, в углу — старый продавленный диван, телевизор.

— Садись, сейчас чай поставлю.

Саня заварил чай, принёс вазочку со смородиновым вареньем, баранки, сахар, мёд и торт. Расставил тарелки.

— Попробуй, варенье сам делал, — кивнул он.

— Сам? Прикалываешься?

— Не, правда. Неплохо получилось, между прочим.

— Ну, ты даёшь, Санёк. Удивил. Расскажи, как живёшь-то?

— Да-а-а… — поморщился он. — Нормально. С пивком потянет.

— С пивком? Дружбан-то твой приходит?

— Приходит.

— Ну, хорошо… Пивом только не увлекайся, пожалуйста.

Мы поболтали и он постепенно начал оттаивать. Разговорился, оживился, стал дружелюбным.

— Знаешь, Сань, — под конец кивнул он. — Я ведь правда не ожидал, что ты придёшь. Хотел, конечно, но понимал, что тебе со мной делать нечего. Какой смысл? Никакого. Ни смысла, ни интереса. Так что не думай, что я типа обидку затаил или чё-нить в таком духе. Не. И, знаешь, я рад, что ты ко мне пришёл. Спасибо, в общем. Первое-то время мне херово было. Обыски тут, менты с утра до ночи, допросы. Задолбался, в общем. Хоть не додумались меня в интернат законопатить, вернее, прощёлкали, и то спасибо. В общем…

Он махнул рукой.

— Надо тебе барышню завести, — усмехнулся я. — Чтоб уборку делала, готовила и…

— Да нафига! Не хватало ещё. Это я и сам могу!

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Ладно, Сань, пора мне. Приезжай и ты ко мне в гости. Звони только сначала, а то я в командировки часто мотаюсь.

Он пошёл меня провожать и вдруг остановился, когда мы проходили мимо гаража.

— Слушай… погоди малёха… Пошли со мной, я ж тебе хотел одну штуку показать.

— Какую?

— Увидишь. Пошли.

Он завёл меня в гараж, подошёл к стеллажу, раздвинул несколько железяк, потянулся вглубь, вытащил кирпич из стены. Потом ещё два. И, наконец, достал тряпичный свёрток.

— Вот, — сказал он, положив свёрток на полку и отогнув промасленный углы тряпицы. — Нулёвый. Батя говорил, что муха не е**ась.

Я подошёл. На полке лежал чёрный, блестящий от смазки «Тульский Токарев».

— И патроны ещё, — кивнул мой тёзка и вытащил из-под полки две картонные коробки. — Возьми, а? Может, пригодится. Мне-то не нужен, куда деть не знаю. Батя сказал, что ствол чистый. Возьмёшь?

— Один? — спросил я. — Или ещё чего имеется.

— Один вроде. Всё остальное менты выгребли. А это в тайнике было. Они не нашли…

— Сколько хочешь за него?

— Ты что, шутишь? Просто так отдаю…

Субботник пролетел без особых впечатлений. Я вообще провёл его за рабочим столом. Накануне, в понедельник, было большое собрание в честь сто десятой годовщины со дня рождения Ленина. Скучно, пафосно и нудно. Несмотря на сотни километров кумача, развешенного в актовом зале, на стенах фабрики и по всему городу.

ЛЕНИН — ЖИЛ! ЛЕНИН — ЖИВ! ЛЕНИН — БУДЕТ ЖИТЬ!

Ленин — шиш! Ленин — кыш! Ленин — тохтомыш! Или как-то так.

Во вторник, на следующий день после собрания, представители всех отделов, цехов и прочих трудовых коллективов предприятия были отправлены на уборку территории.

Кое-где ещё лежал слежавшийся почерневший снег. Его били ломами, шевелили лопатами, разбрасывали по мокрому асфальту. Собирали мусор, наводили порядок. Ну и, собственно всё. Те, кто был отправлен на работы, злились, хмурились и крыли матом тех, кто остался на рабочих местах, а после с чистой совестью пили беленькую.

В жизни в эти дни ничего особенного не происходило. Почти. Ничего, если не считать нескольких пристрелок пистолета. Вместе с Храповым и его другом мы выезжали в глухую местность, недалеко, но надёжно. Рядом с карьером, где шла выработка и шумели машины, было заброшенное промышленное здание. Один стоял на стрёме, а двое других упражнялись, стреляя по бутылкам. Патронов, как выяснилось, было много.

А в остальном — никаких событий. Сапфир только руками разводил, но теперь я и не настаивал, поскольку ствол у меня уже был. Ирина на связь не выходила, Настя тоже, и даже Зубатый оставил меня в покое и никак не проявлялся. Всё замерло в ожидании бури.

В четверг позвонила Зина и сказала, что всё у неё нормально, и что дядя Эдик «одумался». Голос был весёлым, поэтому я, воспользовавшись приподнятым настроением начальницы, выбил себе командировку.

В пятницу после обеда я пришёл на вокзал и вошёл в купейный вагон фирменного поезда «Верхотомье». В купе было чисто. На окне белели накрахмаленные зановесочки, а все спальные места были застелены и ожидали пассажиров. Кроме меня, здесь оказался милицейский майор и дама лет пятидесяти. Все двигали в Москву. Мент — в отпуск, а мы с дамой — в командировку.

Майор оказался хорошо подготовленным к тяготам и лишениям дальней дороги и почти всё время прибывал в приподнятом настроении, постоянно выпивая сам и щедро угощая попутчицу. Я, к его радости, от возлияний отказался.

Атмосфера была достаточно дружеской, меня никто не колебал, и я, соответственно, тоже. Почти всю дорогу я спал или раскладывал воображаемые пасьянсы с предстоящими событиями.

В воскресенье вечером поезд прибыл на Ярославский вокзал, и у меня оставалось почти два дня до «мероприятия», чтобы окончательно подкорректировать план. На дне моего портфеля лежал довольно весомый аргумент, извлечённый из промасленной портянки и запрятанный в тёмно-зелёный том советского энциклопедического словаря.

Хороший словарь, полезный. Не то, что какая-нибудь википедия. В ней ствол точно не провезёшь. Собственно, это и было причиной моего выбора транспорта. На самолёте с ТТ в портфеле далеко бы я не улетел, конечно.

Во вторник я проснулся рано. В шесть утра. Надеялся поспать подольше, но с этой разницей во времени, будь она неладна, открыл глаза с первыми нотами гимна, чуть доносящегося с кухни.

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь…

Ну, к сожалению, не навеки, хотя, кто знает. Может всё ещё поправимо. Вот вытравим преступность и за шпиёнов примемся, за двурушников и предателей. Я вздохнул. До начала заварушки был ещё целый день. Четырнадцать, бляха, часов.

Да здравствует, созданный волей народов

Единый могучий Советский Союз…

Это да, это точно…

Я поднялся с постели, тихонько оделся и вышел во двор. Решил пробежаться, нервишки бушующие успокоить. Раз-два-три-четыре — вдох, раз-два-три — выдох… Бежал и бежал, набирая темп, рассекая воздух, преодолевая гравитацию, взмывая над асфальтом и кронами распускающихся деревьев.

Между тучами и морем гордо реет буревестник, чёрной молнии подобный…

Это про меня. Ведь я вам не тварь дрожащая. Я право имею. Даже не право, а обязанность, тяжёлую, но почётную. А если и не почётную… Блин… Ну кто-то же должен, в конце концов, истребить козлищ. Отделить от овец…

После завтрака я поехал к универмагу. Зашёл во двор, проверил диспозицию. Было довольно многолюдно, но «Москвич» стоял на месте. «Нисса» — тоже. Они были на своих местах, метрах в сорока от места преступления. Проконтролировав готовность, я вернулся домой. Сделал растяжечку, попытался медитировать.

Кое-как дождавшись вечера, истомившись и уже перестав волноваться, я отправился на Можайское шоссе. Появился на месте. Снова прошёлся вокруг универмага. Осмотрелся. Волк-одиночка. Был на взводе. Плохо, конечно, но нервозность придавала ярости. Глаза были злыми, волосы на затылке топорщились. Давно я не ощущал ничего подобного. С Афгана, пожалуй. Звериное дикое начало поднималось из глубин, овладевало телом, изгоняя хорошего парня Сашу Жарова.

Задиристого вида алкаш, забулдыга сунулся было наперерез, хотел потребовать огонька, но встретившись со мной взглядом отшатнулся и прикусил язык. Даже его пронял ледяной и недобрый огонь.

А вокруг бушевала весна, трепетали на тёплом ветру красные транспаранты и флаги, сплошной, понимаешь мир, труд, май. Страна, кутаясь в красное, готовилась праздновать. А я готовился добавить красненького, разбрызгать краску, которой были окрашены все эти флаги и плакаты…

Вот такой получался первомай. Вот такой душевный подъём и солидарность трудящихся всех стран.

Буря! Скоро грянет буря!

План был простой, практически тупой, но, по зрелом размышлении, единственно возможный. Всё, что произойдёт дальше, было мне известно по минутам. Но я не был снайпером, поэтому мне нужно было находиться на минимальном расстоянии от цели. А именно — в старой польской «Ниссе» со спущенными колёсами.

Налётчиков было четверо. Два стрелка с обрезом и пээмом, один метатель бутылок с зажигательной смесью и один водитель в машине. Нужно было уничтожить стрелков. Только и всего. Они приедут вместе на зелёной «тройке». Машина остановится чуть поодаль. Где именно, точно неизвестно. Стрелки выйдут и по одному подойдут к служебному входу. На них будет милицейская форма.

Военный доберётся самостоятельно и выйдет на позицию. Глушителя у меня не было, значит нужно было действовать молниеносно.

Смеркалось. Округа опустела, народ разошёлся по домам, смотреть по телевизору штатовскую «Горячую штучку» или что-то в этом роде. Я стащил с «Москвича» чехол, открыл дверь, проверил зажигание. Отвёртка работала.

Работала она и с «Ниссой». Я надел дождевик и резиновые перчатки, забрался внутрь, сел на водительское место и прикрылся чехлом. Провертел дырку, присмотрелся. Видимость была нормальной. Глянул на часы. Оставался час. Сердце билось учащённо. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Один раз, второй. Потрогал кирпич у себя на коленях. Всё было под рукой, всё было нормально. Вроде полегчало.

Минут через пятнадцать я услышал шаги. Кто-то прошёл рядом, остановился, вернулся. В щёлку в ткани я увидел военного. Офицера. Ну что же, началось, вашу мать. Началось.

Клаустрофобией я не страдаю, но сидеть под этим одеялом было нестерпимо. Время шло медленно, и ждать было ужасно. Наконец, раздался звук подъехавшего автомобиля. Я выглянул из-под своего савана. Да, это была белая «Волга» инкассаторов. Дверь открылась, хлопнула, донеслись звуки голоса. Кто-то что-то сказал.

Теперь нужно было действовать. Стрелки были уже на позиции, но их взгляды, разумеется, были сейчас направлены в сторону «Волги». Один из них был за кустом и «Ниссу» видеть не мог в принципе. Второй стоял за большой вентиляционной трубой и тоже пока не должен был видеть моё укрытие. Стоило ему сделать шаг вперёд, и вся картина открылась бы, как на ладони. Или почти, как на ладони. Всё-таки, было уже темно.

Военный метатель был напряжён, не понимая, где же машина сопровождения и приедет она, вообще или нет. Она сломалась и не приедет. Это знал я. И ещё я знал, что надо было действовать. Немедленно! Прямо сейчас!

Я тихонько потянул за ручку двери, и замок щёлкнул. Как громко! Твою за ногу! Я притаился. Нет, военный не обратил внимания, он внимательно всматривался в сторону, откуда мог приехать милицейский уазик.

Ну, что же, поехали!

Я толкнул дверь. Резко и сильно. Она отскочила, открывая мне путь. Как распрямившаяся пружина, я вылетел из кабины. Офицер услышал или почувствовал движение и начал оборачиваться в мою сторону.

Но шансов у него уже не было. От меча возмездия было уже не спастись. В прыжке я обрушил на его голову кирпич. Раздалось глухое «бум», но в тот же момент резко хлопнула дверь служебного входа перекрывая все остальные звуки.

Из двери вышли двое — инкассатор с мешком денег и сдавший смену сотрудник охраны, одетый в гражданку. Они громко разговаривали.

Я поддержал обмякшего офицерика, не давая ему с грохотом рухнуть на асфальт, аккуратно его опустил, выпрямился и достал из-за пазухи чёрный горячий ТТ. Сомнений больше не было, посторонних мыслей тоже. Голова очистилась и на сердце стало спокойно. Мандраж отступил и сейчас надо было только действовать.

Я больше не был человеком, я был функцией, хладнокровным орудием. Моё тело напряглось и приготовилось броситься на врага сразу, как только этот враг появится из-за кустов. Сейчас. Сейчас… Вот сейчас… Я подался вперёд, дыхание сделалось ровным и…

— Не вздумай, — прошептали сзади меня, и в затылок упёрлось что-то твёрдое и холодное.

Москвичи сидели перед телевизорами и со смехом следили за приключениями героев фильма. Было хорошо. Приближались праздники. Ранняя весна врывалась в сердца, наполняя их радостным и сладким ожиданием. Тёплый, напоенный весенними ароматами, воздух будоражил и волновал, щекотал нервы, томил и звал вперёд. Может быть даже к победе коммунистического труда. Или к победам олимпийским. Кто знает…

Наступал первомай. За ним будет лето, потом золотая осень, а когда-нибудь снова придёт весна… Хорошо бы её тоже увидеть. Ту, будущую весну…

— Не вздумай, — снова прозвучал холодный и повелительный шёпот, а твёрдая штуковина снова и весьма неприятно ткнулась в затылок.

— Ага, — кивнул я и медленно повернулся.

Мне в лицо смотрел чёрный ствол.

— С наступающим, — прошептал я. — С первомаем…

Конец первой книги.

Продолжение здесь: https://author.today/work/363412

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Исправитель. Книга 1. Первомай

Content

Исправитель. Книга 1. Первомай

1. Жаров Александр

2. Волга-Волга

3. Домой, товарищ!

4. Ну, теперь-то точно…

5. Товарищ Женька

6. Эмигрант

7. Тут помню, тут не помню

8. Василисы прекрасные

9. Ароматы Франции

10. Специалист широкого профиля

11. Девушки в моей судьбе

12. Откровенный разговор

13. Ход конем

14. Штирлиц

15. Кругом неприятности

16. Тревожные моменты

17. Говорила мама мне, не водись с ворами

18. Эх, дубинушка, ухнем

19. ЮДМ

20. Человек, которого нет

21. Дела и делишки

22. Жених

23. На улице Гороховой

24. Это что за остановка — Бологое иль Поповка

25. Детерминатор

26. Душитель из Краснокузнецка

27. Не по плану

28. Ну, и все, над…

29. Связаны одной ниточкой

30. За горизонт

31. Квантовая неопределенность

32. С наступающим

Nota bene