Рассвет. XX век

Глава 1

— … слушай же свой приговор, безбожник. Ты не отправишься в ад, но окажешься один, в иной эпохе, в мире, который пережил великую войну и теперь готовится к новой. Как бы ты ни боролся с судьбой, у тебя не выйдет изменить предопределённое. И тогда ты, отчаявшийся и сломленный, падёшь на колени и искренне взмолишься о пощаде, ибо поймёшь, что Аз Есмь, и явишься ты пророком народу своему, и падёт царство богоборцев. Иди же, мой будущий апостол, и прими свою участь.

* * *

В лицо мне подул холодный пронизывающий ветер.

Я вздрогнул и кое-как разлепил веки.

Голова раскалывалась. Внутренности скрутило в тугой узел, в висках ломило. Во рту растёкся мерзкий привкус, словно кошки нагадили.

— Глянь, Карл, он шевельнулся! — раздался неподалёку задорный мальчишеский голосок. Ему вторил другой:

— Так он не окочурился, а просто упился. Ну, сейчас мы его растормошим! Нечего тут валяться, пьянь!

Я не смог сходу определить, на каком языке они говорили, но отчего-то прекрасно понимал каждое слово.

Накатившая дурнота мешала собраться с мыслями.

Сплошной туман в голове.

Усилием воли я разогнал его и порылся в памяти, пытаясь вспомнить, кто я такой и где очутился. Ничего, пустота, бездонный провал. Зато до меня дошло, на каком языке общались мальчишки. Кажется, немецкий?

Кусочек пазла вынырнул из бездны, но цельной картины из одной детали сложить нельзя…

В глазах слегка прояснилось, и я различил, что метрах в пяти стояли два подростка в помятых, с чужого плеча пальтишках и штанах, перетянутых верёвками. Я сидел на стоптанной земле полузакрытого дворика, привалившись к стене; напротив высился трёхэтажный дом. Вдалеке фырчали двигателями автомобили, слева, где виднелся кусок улицы, гремел по рельсам допотопный трамвай.

Почему допотопный? Я был уверен, что мне доводилось видеть и более совершенную технику. Но попытка вспомнить закончилась болью столь сильной, что я на время отложил самокопание.

Были дела поважнее.

— О, очнулся. Поздно, приятель! Щас я его…

Ближайший подросток взвесил в руке камень чуть меньше куриного яйца, а затем без затей швырнул его в меня.

Пусть я толком не пришёл в себя, но вбитые годами тренировок рефлексы заставили действовать. Вот только тело оказалось не готово к такому напряжению. Вместо плавного ухода в сторону получился неуклюжий рывок, от которого внутри всё перевернулось, а к горлу подкатила тошнота. Я с трудом подавил порыв выплеснуть на землю содержимое желудка.

Да я же пьян, с изумлением осознал я. Нет, не так.

Тело страдало от похмелья. Дикого, ужасного, всепоглощающего похмелья.

Но как это возможно? Алкоголь же не должен действовать на меня!.. Я попытался ухватить за хвост исчезающую мысль, но та ускользнула с отвратительной лёгкостью.

— Промахнулся, — с досадой цокнул языком мерзавец. — Повезло ему.

Он обернулся к Карлу.

— Давай следующий.

— Но разве мы не запасали их для…

— Не мели ерунды! Если не показать, что ему здесь не рады, этот забулдыга повадится шастать сюда. Ты хочешь такого соседства?

— А если позвать патрульного?.. Им бы только помахать дубинкой.

— Сами разберёмся, — фыркнул заводила и забрал камень у своего подельника. — Что мы, дети какие-то?

Пока они разбирались между собой, я копил силы для нового броска: незаметно разминал затёкшие конечности, посылал импульс за импульсом в мышцы, которые отвечали всё более уверенными сокращениями. Я словно… обживался в новом теле. Проводил инспекцию, как проводит осмотр придирчивый покупатель жилья.

С каждым мгновением мне становилось легче, исчезала эта отвратительная тяжесть, эта тошнотворная интоксикация… Я коснулся виска. В нём стрельнуло, и мир приобрёл отчётливость. Цвета стали ярче, запахи — сильнее. Тугой обруч, сдавливавший грудь, исчез.

Я толком не понимал, что именно я делаю. Это знание оставалось за густой пеленой, отделявшей меня от моей памяти. Я будто следовал некоему протоколу, намертво вбитому в подсознание.

Тело по-прежнему пребывало в паршивом состоянии, но, по крайней мере, теперь мне не грозило упасть в обморок. Я прикинул расстояние до подростков, рассчитал траекторию полёта камня — и успешно поймал его перед собой.

— Это он как умудрился? — выдохнул Карл с беспокойством в голосе. — И зыркает, будто дырки пробуравить хочет. Генрих, пошли отсюда, пока он не поднялся… Не нравится мне это. Он же здоровый, прям медведь.

— Чепуха, — отозвался Генрих, — здоровые всегда неповоротливые, а этот ещё налакался, как свинья. Да и на рожу глянь — тупой же. Вот я его…

Договорить он не успел. Почувствовав в ногах силу, я рванул к нему. Мир передо мной качнулся, но устоял — остаточное влияние похмелья, которое не удалось прогнать полностью. Цели своей я достиг, покрыв расстояние между мной и мальцами в один могучий прыжок. Карл, как более умный, был настороже и вовремя отскочил, а вот Генриха я цепко ухватил за плечо — и чуть не разжал пальцы, ощутив под тонким пальто хрупкие кости, на которых явно недоставало мяса.

Только тогда мне бросились в глаза впалые щёки сорванцов и их бледность. Рядом с Генрихом я казался настоящим гигантом, почти вдвое выше, с ладонью, в которой запросто поместилась бы его голова. Я готов был поклясться, что мои пальцы ненамного тоньше его рук.

Губы паршивца распахнулись в немом крике. Ещё бы, когда на тебя мчится этакая туша, попробуй не испугайся. Передо мной разбегались, бросая винтовки и выскакивая из траншеи, вражеские солдаты, что мне какой-то сопляк!

Нет, это не моё воспоминание. Слишком много в нём звериной радости. Может быть, досталось в наследство от прошлого владельца тела? Но это чушь, с чего я решил, что я не он?

Размышления прервал визг мальчишки, наконец-то осознавшего ужас своего положения. Он стал отчаянно вырываться, я же, нащупывая путь к своей памяти, придерживал его двумя пальцами, словно суетливого жука. Подельник парня дал дёру — его нескладная фигура как раз мелькнула у выхода на улицу и мгновением позже исчезла за углом.

Я покосился на Генриха.

Вот какой у тебя приятель, парень. Вот цена вашей дружбы.

А Генрих вдруг обмяк. Похоже, он смирился с тем, что удрать от меня не получится.

— Нет-нет-нет, не бейте меня, уважаемый… герр, герр…

— Кляйн, — всплыло из глубин сознания. — Макс Кляйн.

Нет, имя определённо принадлежало не мне. Скорее всего, так звали прошлого владельца этого тела.

— Герр Кляйн, клянусь вам, я не хотел, я не думал в вас целиться, я нарочно мазал, это была просто игра!

На мгновение я ослабил хватку, и в глазах Генриха загорелся огонёк надежды: а что, если клюнет и отпустит? Но он быстро потух, когда я ухватил его за ухо. Ухватил осторожно, даже нежно, чтобы ненароком не оторвать — всё-таки мы находились в совершенно разных весовых категориях. Я слегка потянул сорванца вверх, вынуждая встать на цыпочки, склонился и чеканно проговорил в ухо, налившееся красным:

— Никогда, слышишь, никогда не смей швырять в людей камни.

Эксперимент вышел удачным: я не только понимал местных, но и мог изъясняться с ними так, чтобы понимали меня. Впрочем, вряд ли в этот миг Генриху было дело до возможной неразборчивости моей речи, странных ударений и нездешнего акцента. Если всё это и присутствовало, он виду не подал.

— А-ай! Ой! Я п-понял! Понял!

— Ну-ка повтори, что ты понял? — пробасил я и внутренне поморщился.

Не голос, а натуральное рычание. Таким нужно вести в бой войска, а не поучать зарвавшихся молокососов. С другой стороны, я не собирался его колотить, а небольшой урок ему не повредит.

Сорванцу хватило наглости метнуть в меня полный ярости взгляд. Я встретил его безмятежной улыбкой, — но мальчишка прочёл в ней нечто такое, чего я в неё явно не закладывал, потому как запал его моментально погас. Более того, парня бросило в пот, челюсть его задрожала.

— Н-не убив-вайте, г-герр Кляйн…

Перемена его настроения была столь разительной и показательной, что у меня пропало всякое желание учить его. Он был хулиганом, но хулиганов надлежало перевоспитывать, а не запугивать до полусмерти — если, разумеется, они не мешали цели миссии…

Передо мной вновь замаячил призрак воспоминаний, без сомнения принадлежавших мне. Но едва я потянулся к нему, меня бесцеремонно отвлекли. На сей раз это была женщина, которая выскочила из подъезда одного из домов. Наспех нацепленная меховая шапка, которая оставляла одно ухо открытым, придавала ей залихватский вид. Шурша юбкой, она подлетела ко мне. Кулаки её были сжаты, и у меня возникло подозрение, что она вот-вот набросится на меня. Однако её решимость поубавилась, когда она в полной мере оценила мою комплекцию. Вместо кавалерийского наскока она разразилась криком:

— Немедленно отпустите его, отпустите моего мальчика, вы, зверь! Кто дал вам право распускать руки? У Генриха ничего нет, можете не трясти его, нет ни пфеннига! Подумать только, здоровый лоб, а вытряхивает деньги из детей! Уж мой муж показал бы вам, не будь он на работе! До чего докатилась эта страна, если такие, как вы, вместо честного труда занимаются грабежом!

— Правильно ли я понимаю, что вы мать этого никчёмного бедокура? Вы-то мне и нужны! К вашему сведению, он с другом бросался в меня камнями, когда я…

Тут я слегка замялся, поскольку признаться в том, что прошлый владелец тела налакался до беспамятства и отключился возле её дома, означало поставить себя в заведомо проигрышное положение. Кто захочет слушать пропойцу, тем более настолько опустившегося, что готов спать на улице?

— … Когда мне стало плохо. Потому я был бы крайне признателен вам, если бы его отец устроил ему хорошую порку, поучить манерам, — закончил я после небольшой паузы.

Генрих открыл было рот, однако захлопнул его, когда заметил, что я смотрю на него.

— Мой мальчик не таков! — немедленно встала на защиту своего чада мать. — У него доброе сердце, он наверняка подошёл к вам, чтобы справиться о самочувствии, а вы…

Она принюхалась.

— От вас разит! Вы пили!

В этом я был вынужден согласиться с ней. Обострившееся после первичной перестройки организма обоняние настойчиво подсказывало мне, что я должен как можно скорее принять ванну. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что истинный Макс Кляйн умер во сне, настолько паршиво я себя чувствовал в первые минуты после того, как очнулся. Упился до смерти, подумать только…

Чем дольше я находился в этой ситуации, тем больше в груди нарастало раздражение. Меня всё ещё донимала дурнота, а конфликт с Генрихом и его матерью был лишён всякого смысла. Нужно поскорее отвязаться от этой воинственной наседки, чтобы разобраться в том, кто я и как занял тело Кляйна.

Я отпустил Генриха, который не преминул спрятаться за спиной матери. На том бы и разошлись, однако из-за угла, за которым ранее скрылся Карл, показался полицейский в чёрной фуражке. Патрульный из шупо [1], определил я — вернее, всплыла подсказка от Макса. Полицейский приблизился к нам, нарочито прихрамывая. На лице у него читалась та абсолютная уверенность в себе, которая присуща лишь очень глупым людям.

— Поступила жалоба, что здесь кого-то убивают. Убийства не вижу, но вижу нарушение общественного порядка — крики, скандал. Где ваша дисциплина?

Слово «дисциплина» он произнёс с придыханием, словно упомянул нечто священное, и со значением постучал по резиновой дубинке на боку.

Тёмно-синий мундир его был тщательно выглажен, а показательная выправка позволяла предположить, что он бывший военный.

От этого и нужно будет действовать.

— Герр полицейский… — начала женщина, но он резко прервал её:

— Роттен-вахмистр Эрик Флюмер.

— Герр Флюмер… — предприняла она новую попытку.

— Роттен-вахмистр.

— Герр роттен-вахмистр, — перехватил инициативу я. — Ефрейтор Макс Кляйн докладывает: на вверенном вам участке происшествий не было!

Полицейский прищурился, прикидывая, не издеваюсь ли я над ним. Мой непрезентабельный внешний вид не укрылся от него. Я нацепил непроницаемое выражение лица, вытянувшись по струнке; роттен-вахмистр принял во внимание, что я выше его на три головы и намного шире в плечах, и расплылся в улыбке:

— Вижу, вы служили, знаете толк в дисциплине! Какой фронт, Западный?

— Никак нет, Восточный, — ответил я.

Эхом откликнулись чужие воспоминания. Вот Кляйн вжимается в землю, изо всех сил пытаясь стать меньше, что с его габаритами то ещё испытание, а поблизости взрываются нескончаемые снаряды, кто-то кричит будто в самое ухо, и не сразу до Макса доходит, что орёт он сам, полузасыпанный землёй и залитый кровью — чужой, своей, не разобрать…

— А, задавали жару русским и их подпевалам сербам, наслышан! А я отметился на Западном. Мы знатно потрепали жабоедов и томми [2]! Досталось и мне, — он похлопал себя по ноге, на которую прихрамывал, — уж я поел грязи в окопах, но это ничто в сравнении с тем, каково пришлось им! Клянусь Богом, если бы нам не нанесли удар в спину [3], мы бы прорвались до самой Атлантики!

Эрик вздохнул. Я сочувственно покивал, подавив внезапную вспышку раздражения, охватившую меня, когда мой собеседник упомянул бога. Эта эмоция Максу не принадлежала, она была моей.

Богов я не любил. Вернее, не верил в них. Что есть боги, если не отражения страха перед неизвестностью? А его, этот страх, надлежало преодолеть, а не пресмыкаться перед ним.

— Вы сами понимаете, кто виноват, — доверительно сказал Флюмер. — Мы все понимаем. Мой двоюродный брат живёт в Мюнхене, и, хотя баварцы ни черта не смыслят в дисциплине, соображение у них имеется! Они быстро нашли источник зла. Жаль, наше правительство ни черта с этим не делает.

Ноздри Эрика воинственно раздулись.

— Да что там, и туда пробрались иудеи! Как же, будут они сами с собой бороться! Когда прикончили недоноска Ратенау [4], я подумал: вот оно, сейчас пойдёт волна, сейчас мы скинем оковы, наброшенные на весь немецкий народ! Но социалисты задушили нашу национальную совесть, как есть задушили. Хорошо, что нас, солдат, так легко вокруг пальца не обвести. Мы всё прекрасно видим…

Спохватившись, что его занесло не туда, полицейский прокашлялся и перевёл тему:

— Так, говорите, герр Кляйн, у вас проблемы? К вам пристаёт эта парочка?

Он присмотрелся к Генриху и его матери. На губах Эрика заиграла хищная улыбка.

— Ничего удивительного, герр Кляйн! Этот лисий прищур я узнаю из тысячи! Узнаю этот нос, которым Господь пометил шельму, что паразитирует на честных немцах! Вам несказанно повезло, что вы наткнулись именно на меня. В наше время в полицию берут и этих, хотя, смею заверить, в моём участке такая нечисть не водится. Так, значит, вы заявляете, что эта дамочка и её отродье нарушили ваш покой? Может, попытались обокрасть? Оскорбляли ваше достоинство, как ветерана Великой войны? У них с этим легко. Они не чтят жертву, принесённую немецкими солдатами ради победы, которую они так легко продали! Отсиделись в тепле, пока мы проливали свою кровь за рейх и кайзера!

Ошеломлённая ходом моей беседы с полицейским, мать Генриха растеряла весь пыл и не делала попыток прервать его. Она замерла, словно мышь, почуявшая кота. Во взгляде её поселилась обречённость. Ни она, ни её сын ни капли не походили на паразитов, которые пируют за счёт других. Их одежда производила впечатление опрятной бедности; всего на ступень выше моего замызганного пальто и протёртых брюк.

Монолог Эрика подарил мне немало пищи для размышлений, во многом потому, что он пробудил спавшие воспоминания Макса Кляйна. Я вспомнил, какой сейчас год: ноябрь 1922. Вспомнил, что нахожусь в Берлине, столице Германского рейха. Вспомнил, кто такой Макс — сын крестьян из безвестной деревушки на границе Пруссии и Саксонии, которого угораздило попасть в Восемнадцатый Полк Семидесятой Бригады Одиннадцатой дивизии ландвера, а оттуда — в безумную мясорубку, из которой Кляйн вернулся помешанным. Родная деревня его после войны обезлюдела, отец и мать погибли, а дальние родственники не пожелали иметь ничего общего с тронувшимся здоровяком. Макс перебрался на окраину Берлина. Из жалости его наняли сторожем в приют при церкви в Шмаргендорфе [5].

Всё это пришло ко мне, пока я слушал патрульного Флюмера. Но благодарности к нему я не испытывал. Её перечеркнуло отвращение. К его напыщенной роже. К тому, с каким предвкушением он разглядывал Генриха и его мать. К тому, что он представлял собой — и как человек, и как носитель идеологии.

Только в очень неправильном, очень сломанном, очень страдающем обществе могли укорениться взгляды таких людей, как Эрик Флюмер.

Но способен ли я что-то сделать с обществом, обречённым на гибель?

Исправить. Починить. Излечить.

Ответ пришёл из тайников сознания, в которых хранились мои пока запечатанные воспоминания.

Да, способен. И сделаю. Я подарю ему будущее, которое он заслуживает. Правильное.

Без колебаний я встал на пути полицейского.

— Вы это бросьте. Я прошёл всю войну от самого её начала, и в моей роте хватало отличных парней с еврейской кровью в жилах! Были среди них и герои, представленные к наградам, да не безделушкам вроде железных крестов [6]! В моих товарищах жил исконный немецкий дух, герр Флюмер, они защищали наше отечество, ковали наше будущее, не жалея себя. А кроме того, посмотрите на этих людей. Разве заметно, что они нажились на войне? На них нет ни золота, ни шелков. Они — такие же граждане нашей страны, как и мы. Я требую, чтобы вы извинились перед этой женщиной и её ребёнком. Быть может, они потеряли мужа и отца в тех же траншеях, которые штурмовал я, — а вы смеете голословно винить их в бедах, постигших рейх!

Флюммер ошарашенно уставился на меня. Его можно было понять. Подобно всякому стайному животному, которое слабо по одиночке, он чувствовал себя всемогущим, стоило ему оказаться среди единомышленников. Я же отказался подыграть ему, отказался разделить его идеалы — и он остался в меньшинстве. Обвинения, которыми он самонадеянно раскидывался, теперь звучали жалко, — ведь за ними не стояло толпы.

— Как можно… Как можно вступаться за них! Эти имеют привычку маскироваться, сходить за добропорядочных немцев, но это притворство. Они гнусные лжецы и заговорщики, а вы, поддерживая их, — мерзкий предатель нации! Сколько платит вам большевистская ячейка, чтобы вы ратовали за смерть Германии⁈

Я демонстративно размял кулаки. Запугать одинокого Эрика было бы нетрудно, однако я хотел вдобавок обратить против него его же оружие — начищенный до блеска рьяный патриотизм.

— Значит, я предатель? Мы с боевыми товарищами сидели вокруг жалкого огарка, пока сверху на нас обрушивался заградительный огонь. Я помню их лица, помню мужество в них, самообладание и готовность умереть — за свою страну, за общее будущее. В их глазах горела несгибаемая воля! Они верили, что здесь их встретят как героев. В тылу остались их семьи, которых они, быть может, больше никогда не увидят. Но они знали, что о родных их позаботятся, что вся страна едина в стремлении одержать победу. И там уж никому не было дела, еврей ты, балт или франконец. Все они с именем кайзера на устах бежали на вражеские линии. Вы утверждаете, что многое повидали. Но видели ли вы когда-нибудь атаку врагов после атаки хлором? Слышали ли свист снаряда — и радовались, потому что снаряд, предназначенный им, был бы беззвучным? Дрожали ли от ужаса, который предшествует броску через ничейную землю?

Флюмер издал странный звук — что-то среднее между вскриком и кашлем, когда я от избытка демонстрируемых чувств взмахнул руками в опасной близости от его лица.

— И на что это вы намекаете, когда говорите о большевиках? Какая чушь! Честных бойцов и после войны держит вместе братство, куда более крепкое и нерушимое, чем любое сборище крикунов!

Я подступил к Эрику вплотную. Ему пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной глазами. Он покраснел от злости, его рука стиснула рукоять резиновой дубинки. Противостояние взглядов продлилось недолго: он быстро отвёл свой. Плечи его поникли. Я наклонился к Флюмеру и прошептал:

— Поверьте, я в силах отличить боевое ранение от приступа подагры. А тылового кашевара — от фронтовика с медалями. Извинитесь за то, что наплели здесь, и я, так уж и быть, прощу вас. Иначе быть беде — мои боевые товарищи не поймут, если я отступлюсь.

Голосовые связки у Макса не подходили для шёпота. Правильнее было бы сказать, что я просипел своё требование, притом в угрожающей манере. Так это должно было смотреться со стороны.

Я почти видел, как вращаются шестерёнки в мозгах Эрика. Он мог арестовать меня — за оскорбление полиции, за нарушение порядка, ещё за какую-нибудь выдуманную чушь.

По крайней мере, он мог попытаться.

* * *

[1]… Патрульный из шупо… — германская охранная полиция (Schutzpolizei), преобразованная из полиции безопасности, зипо (Sicherheitspolizei), в 1920 по требованию стран Антанты.

[2]… жабоедов и томми. — клички для французов и англичан от немцев времён Первой мировой, использовались и во Второй.

[3] Удар в спину (нем. Dolchstoß) — популярная в то время в правых кругах теория заговора о том, что поражение в войне случилось не из-за ошибок верховного командования или экономических причин, а стало следствием происков социал-демократов и большевистского иудаизма.

[4] Вальтер Ратенау был министром иностранных дел Германии еврейского происхождения. Убит праворадикальными боевиками 24 июня 1922 года.

[5] Шмаргендорф — район Берлина на юго-западе города.

[6] Железный крест — к началу ПМВ: военный орден Пруссии, но фактически стал общегерманской наградой. В годы войны вручался так часто, что утратил высокий статус. После учреждения Веймарской республики он, как и другие ордена, был упразднён.

Глава 2

Идеально выбритое лицо доблестного служителя закона покраснело, побледнело и наконец позеленело. Куцый умишко Эрика, столкнувшись с непосильной задачей, откровенно буксовал. А я с интересом наблюдал за его мучениями.

Будь я слабее, Флюмер арестовал бы меня без раздумий. Уж причину-то он подыскал бы. Подрыв государственного авторитета, учинение беспорядков, бунт против власти. К несчастью для него, мой сжатый кулак был размером с его голову. Наше противостояние выйдет запоминающимся, но кратким. Я отправлюсь по своим делам, а он останется лежать на земле, пока не придёт в себя, — возможно, раздетым до нитки. Мало ли нищих бродит по берлинским улицам?..

Но что дальше? А дальше — возвращение в родной участок, составление отчёта, рассылка ориентиров преступника… Меня-то, может, и поймают. Привлекут как свидетелей или соучастников Генриха и его мать. Когда всплывут неудобные подробности о высказываниях самого Флюмера, поднимется скандал. Далеко не каждый в Германии был антисемитом. В участок нагрянет инспекция. Еврейская община, почуяв слабость, непременно наймёт задержанным лучшего адвоката. А там подтянутся журналисты из какой-нибудь газетёнки социалистического толка, нащупавшие сенсацию, — и пустяковое дело раздуется до невообразимых масштабов.

Чего доброго, левое движение, составлявшее большинство в правительстве, на время отложит свои межпартийные склоки. Оно использует этот случай, чтобы ударить по полиции — оплоту правой мысли, куда ушли многие из расформированных фрайкоров [1]. Не следовало забывать и про то, что я упомянул боевых товарищей. Вдруг за моей спиной стоят если не могущественные покровители, то хотя бы небольшая, но дружная организация вчерашних ветеранов…

Но до всего этого нужно было ещё дожить. Потому как я могу и переусердствовать ненароком, если меня примутся арестовывать. На том и оборвётся история жизни Эрика Флюмера.

Чтобы ускорить его мыслительный процесс, я надавил:

— Ну? Я не буду ждать целый день. Живее!

Патрульный вздрогнул и съёжился. Опомнившись, он вздёрнул подбородок, щёлкнул каблуками. Слегка поморщился от приступа боли в поражённой подагрой ноге и с запинками выдавил:

— Признаю, что выразился чересчур несдержанно, герр Кляйн. Любой народ, который проливал кровь за рейх и кайзера, достоин уважения. Я прошу прощения и у вас, фрау, и у вашего ребёнка.

Он слегка поклонился женщине и Генриху.

Я одобрительно похлопал Эрика по плечу, отчего бедолага едва не рухнул мне под ноги. Я удержал его на полпути к земле. Нет, с этим телом определённо нужно было разобраться. Я будто угодил в слона, которого затащили в посудную лавку. Любое моё движение могло нанести разнести всё вокруг, если не проявлять осторожности.

— Отлично сказано, герр роттен-вахмистр! Как и подобает верному сыну нашего прекрасного отечества. Помните, что на поиски внутренних врагов нас подзуживают снаружи — те, кому выгодна слабая Германия. Мы должны быть выше ложных стереотипов и пережитков прошлого. Без этого мы скатимся в дикость, а наш патриотизм выродится в банальное властолюбие, жажду славы и шкурную корысть. Не запятнайте же честь мундира!

Губы полицейского подозрительно заплясали. Он уставился на свои ботинки. Несомненно, он возненавидел меня, — однако чутьё подсказывало ему не связываться со мной. Впечатление я на него произвёл однозначно.

— Вы упомянули, что кто-то вызвал вас? — подсказал я.

— Д-да. Мне сообщили, что кого-то убивают.

Он исподлобья посмотрел на женщину, и та вздрогнула, точно очнувшись от наваждения. Она бросила на меня растерянный взгляд и молча покачала головой — голосу она не доверяла.

— Как видите, герр роттен-вахмистр, у нас всё в полном порядке, — широко улыбнулся я, отчего Флюмер вздрогнул. — Никаких нарушений. Если уж начистоту, я учил мальчишку с чувством петь наш гимн, но вы, разумеется, не станете задерживать никого, кто начнёт скандировать «Германия, Германия превыше всего»?

Издёвку в моем голосе не распознал бы разве что глухой. Эрика перекосило от бессильной ярости, однако формально возразить ему было нечего.

— Нет-нет, — выдавил он, — это не подпадает… не подпадает под нарушение тишины и порядка в общественных местах.

Он поглубже натянул фуражку шупо.

— В таком случае… раз происшествий не замечено… я вернусь к патрульной службе. Не забывайте…

Что именно нам не стоило забывать, он не договорил, направившись прочь.

Я набрал воздуха в лёгкие и рявкнул так, что стоявшая рядом семейка подскочила:

— Кр-р-р-ругом!

Мой вопль подтолкнул Флюмера в спину. Он развернулся, казалось, на одних инстинктах. Секунду он пялился на меня в полнейшей растерянности.

— Вы!.. Вы!.. Что вы себе…

— Равнение направо! Смир-р-р-но! — перебил его я.

Он обмяк, как мешок картошки. У таких, как он, подчинение приказам въелось глубоко в подкорку. Не зря он и в мирной жизни сохранил армейские замашки. Достаточно было изобразить командирский тон, чтобы патрульный ощутил себя новобранцем перед грозного вида фельдфебелем [2].

— Всего лишь хотел, чтобы вы ушли с музыкой, — объяснил я и подмигнул Генриху:

— Ну, проводи герра полицейского, как я тебя учил.

Мгновение парень с недоумением пялился в ответ. Потом до него дошло. Он набрал воздуха в грудь и абсолютно немузыкально завопил:

— … Превыше всего на свете, от Мааса до Мемеля, от Этча до Бельта!

Я внутренне поморщился. Похмелье ещё не отпустило меня до конца, и для моего страдающего мозга завывания парня мало чем отличались от скрежета металла по стеклу. Но отказаться от этой подначки было выше моих сил.

От пения мальчишки Флюмера передёрнуло. На миг мне показалось, что я перестарался и он отыщет в себе смелость приказать мне следовать с ним в околоток. Но нет — он резко отвернулся и быстрым шагом, почти побежав, устремился к улице. Порыв ветра донёс до меня окончание фразы, которую он пробурчал себе под нос:

— … связываться с проклятыми иудеями!

Патрульный покинул двор. По идее, вот-вот должен был показаться Карл, который и натравил на меня полицейского, однако паршивец не спешил проверять, спасся ли товарищ из передряги. Подумав немного, я рассудил, что после пережитого Генрих сам задаст ему неслабую трёпку, — будь на моём месте кто-то послабее телом и волей, сейчас и парень, и его мать шагали бы в участок под надуманным обвинением. И им повезло бы, отделайся они штрафом.

Я повернулся к женщине, намереваясь отклоняться и уйти, пока она не вышла из ступора. Рука, потянувшаяся к голове, чтобы приподнять шляпу, нащупала там только спутанные космы волос.

До чего же всё-таки опустившийся у меня был видок!

— Сейчас опасные времена, фрау, — сказал я, — не все, кто выглядит как враг, таковым являются. Но не следует и чрезмерно полагаться на власти, как видите, туда стремятся не лучшие люди. А сорванца лучше выпороть, чтобы у него не вышло в привычку докучать другим. Оставляю это на его отца.

Я постарался улыбнуться как можно более приветливо. Судя по реакции женщины, это не помогло. Она съёжилась и отступила на шаг, будто это её я предложил побить, причём собственными руками. Нет, носитель мне достался паршивый, очень уж приметный и внушительный — в плохом смысле.

— Спасибо вам, — выдохнула женщина, когда я отошёл от неё метров на пять. Удивительно, что вообще расслышал; может, и слух у меня звериный, а не только комплекция?

Я не стал оборачиваться и тем самым смущать её. Вдруг решит, что мне от неё что-то нужно? Я и без того подзадержался в этом дворике, а меж тем ничего из списка по-настоящему важных задач не выполнено.

Кто я?

Почему оказался тут?

Какая цель передо мной стоит?

С последним проще всего. Как только я вспомню, как меня угораздило очутиться в Германии начала двадцатого века, придёт и цель. В то, что её нет, я не верил совершенно, как и в то, что я и в самом деле Макс Кляйн, просто перебравший с выпивкой и оттого внезапно поумневший.

От алкоголя люди глупеют, даже дуреют, но обратного процесса не происходит. Умными себя считают лишь сами пьяные, если ещё способны что-то считать, а не действовать на автомате. Из меня же остатки хмеля улетучились быстро, а с похмельем помог массаж висков, причём явно не простой. Кожу от него пощипывало, однако и прояснилось в голове за считанные секунды.

Я выбрался на относительно оживлённую улицу — или, по-местному, штрассе. Порой невдалеке грохотал допотопный трамвай, изредка мимо проезжали машины — их было значительно меньше, чем гужевого транспорта.

Не успел я далеко отойти, как меня нагнал чей-то крик:

— Герр Кляйн! Герр Кляйн!

Я обернулся. Ко мне, со свёртком, прижатым к груди, мчался Генрих. Добравшись до меня, парень протянул свою ношу:

— Это вам. От мамы… и меня. Вы… наверное, не слышали, но она хотела поблагодарить вас, но была напугана и…

Он неопределённо помахал рукой, не уточняя, боялась ли она возвращения полицейского или меня.

Я принял подарок — полотенце, в которое завернули приличный кусок хлеба и немного сыра. Генрих неверно истолковал мой взгляд и поспешно сказал:

— Мало, конечно. Вон вы какой здоровый, вам не хватит. Но у нас больше и не осталось. Нынче цены взлетели. Когда папа на картонажную фабрику устраивался, платили хорошо, а теперь платят столько же, но это так, пшик. Скоро и на буханку зарплаты не хватит, а что делать? Работать надо. Если не работать, так и страну не поднять, а поднимем, и деньги снова приличные появятся…

Он смутился и замолчал. Вряд ли до этой агитации он дошёл сам. Либо в школе внушают, либо подслушал дома, пока ругались родители.

— Ловко вы того индюка уделали! — сменил он тему.

— Главное — подобрать к человеку ключик, а с ключиком любого отпереть можно, — хмыкнул я. — Будешь учиться, а не на прохожих бросаться, так же научишься.

— Так я не на прохожих… вы сидели… Мне ж откуда знать, что вы умный? День на дворе, а не работаете.

— Ошибаешься, — сказал я. — Очень даже работал. Занимался напряжённым умственным трудом.

Генрих скептически прищурился, однако возражений от него не последовало. Как-никак полицейского я разбил в пух и прах, причём отнюдь не кулаками, как можно было бы предположить.

Я взвесил свёрток. Паренёк не соврал, когда заявил, мне это угощение на один зубок. Как палить по лосю солью — только раззадоришь, а потом на рога угодишь.

— Вот что, — произнёс я, — за подарок спасибо, однако вам еда нужнее. Может, выгляжу я не очень, но обеспечить себя способен. Возвращайся к матери. И не съедай всё по дороге со своим дружком!

Я вернул свёрток Генриху. Поначалу он не хотел его принимать, однако быстро сдался. По тому, как блестели его глаза, нетрудно было догадаться, что мальчишка сильно голоден, а отнимать у семьи последнее я не собирался.

— Можете не переживать, герр Кляйн! — заверил он, когда понял, что я не отступлю. — Донесу обратно. А Карлу разве что тумаков всыплю, куда с ним хлебом делиться. Бросил меня, да ещё этого болвана позвал…

Мы распрощались. Генрих отправился домой, а я — своей дорогой, изучая Берлин.

Среди прохожих преобладали женщины. Мужчин было мало. Попадались скучающие носильщики с бляхой на груди — признаком одобрения городскими властями, но в основном встречались подростки: разносчики газет, порученцы и даже торговцы, которые пытались всучить прохожим всякую всячину от спичек и пуговиц до драных шинелей и сапог. Меня они обходили, намётанным глазом определяя в безденежного и опасного типа.

С первым я даже склонен был согласиться. В кармане пальто сиротливо звенело несколько «вокзальных» марок, которые тратить нельзя — не тащиться же потом до Шмаргендорфа пешком. Нет, пожелай я, и с лёгкостью получу газету, даже бесплатно, но вымогательство и насилие — не мой метод решения проблем.

Так что я мирно тащился по улице, изучая витрины лавок, и попутно старался разогнать густую пелену, скрывавшую мои воспоминания. Увы, единственное, чего я добился, — острого приступа голода. По какой-то причине магазины, торговавшие одеждой, книгами, инструментами и прочей бытовой всячиной, практически пустовали, а вот булочные, колбасные и сырные ломились от товаров.

Вот удивительно, в бакалее и скобяной чистые полки, а в мясной лавке рядом на покупателя вызывающе смотрят устланные соломой корзины, в которых лежат копчёности и вялености на любой вкус. Среди них — тушка поросёнка с лимоном в пасти.

Зрелище поистине гипнотизировало. Я поймал себя на том, что застыл напротив одного особенно внушительного короба. И хотя в его содержимом при более пристальном осмотре угадывался восковой муляж, прелести образа это не отменяло.

Мелькнула мысль, что зря я не отломил себе хотя бы половинку хлеба. Эдак и слюной можно захлебнуться. Хотя, само собой, не в слюне дело. На восстановление и углублённую настройку организма необходимы ресурсы, как редкие, так и вполне себе бытовые белки, жиры и углеводы, без которых усилится процесс аутофагии. То есть примутся переваривать себя здоровые клетки. Тут уж не до работы над кожей, костями и лёгкими, не до манипуляций кортизолом и инсулином, тут бы мышцы сберечь…

— Эй, образина, чего таращишься⁈ Денег нет? Так кончай пускать слюни на стекло!

Я потряс головой, возвращаясь в реальность, и шагнул прочь от витрины. На меня брезгливо глядел низкий полноватый мужчина, скрестивший руки на груди, закрытой длинным белым фартуком. Он был не один. Пока я знакомился с ассортиментом товаров мясной лавки, к ней подъехала повозка, на козлах которой сидел паренёк лет шестнадцати, если верить внешнему сходству — сын окликнувшего меня мясника. Содержимое повозки скрывалось под тканью, но что могли привезти к мясной лавке? Только туши со скотобойни для последующей разделки, готовки и продажи.

Владелец лавки перевёл взгляд на своего сына. Тот горестно вздохнул.

— А Ганс, чтобы его черти драли, так и не появился?

— Нет. На отправке мне ещё помогли загрузить, но кто ж потащится на разгрузку в город?

— Пьянь, — сплюнул мясник. — Небось, проигрался в карты, надрался и храпит у дружков. Ничего, мы вдвоём осилим.

Несмотря на самоуверенные слова, двигался мясник с трудом — вместо левой ноги у него был примитивный протез. Тем не менее присутствия духа он не терял. Но присутствием духа не перенести тяжеленные говяжьи и свиные туши в лавку, да и от сына толку было немного.

Я не сомневался, что рано или поздно до какого-нибудь носильщика дойдёт новость о том, что можно подзаработать, оказав услугу мяснику. Вон один уже посматривает заинтересованно с другого конца улицы. Но я оказался возле лавки первым, отчего бы не подсобить? А там, может, и покормят в благодарность за работу.

Я расправил плечи, хрустнул костяшками и под урчание живота двинулся к парочке у повозки.

— Герр мясник, насколько я могу судить, вы оказались в затруднительном положении. Если позволите, я готов прийти вам на помощь.

* * *

[1] Фрайкоры — здесь: добровольческие формирования, образованные из остатков кайзеровской армии после поражения в Первой мировой войне во время Ноябрьской революции. Фактически — частные армии, управляемые бывшими офицерами. Расформированы по требованию сил Антанты. До окончательного роспуска отметились попыткой путча и боями с коммунистами, например, они разгромили Баварскую советскую республику и подавили восстание в Рурской области. Позднее многие члены бывших фрайкоров примкнули к Национал-социалистической немецкой рабочей пертии.

[2] Фельдфебель — должность унтер-офицерского состава в армии Германской империи. Примерно соответствует званию старшины.

Глава 3

Моё предложение — а вернее, то, как я выразился, — привлекло внимание мясника. Он с недоумением покосился на меня. Немудрено: от детины с рожей висельника не ожидаешь гладких речей.

Я вот, наглядевшись на себя в отражении витрины, не ожидал бы. Чудо, если с такой физиономией люди вообще способны внятно разговаривать. О вежливости же и прочих особенностях хорошего воспитания подобные мне крестьяне из далёкого медвежьего угла Германии и слыхом не слыхивали.

Я прекрасно сознавал, какое первое впечатление произвожу. Бугай с печатью неизбывной тупости на лице, которого заворожил богатый ассортимент лавки. Денег у такого, естественно, не водится, но и особых проблем не доставит — чересчур глуп, чтобы замахнуться на воровство или грабёж, такими обычно вертят типчики поумнее, используя дебиловатых верзил в качестве заёмных мускулов. Худшее, чего от меня можно было ожидать, — что я и впрямь запачкаю стекло своими слюнями. Ну а лучшего… о лучшем даже речь глупо заводить, я для мясника недалеко ушёл от лошадей, впряжённых в повозку.

Вот это первое впечатление я и стремился разрушить. Не потому, что воспылал жаждой признания, а потому что хотел есть — и заодно проверить, насколько сильное досталось мне тело. А ещё я отлично понимал, что я — далеко не единственный, кому хотелось бы оказать мяснику услугу и заполучить его расположение. Достаточно выждать ещё пару минут, и тут не протолкнуться будет от носильщиков, готовых заменить загулявшего Ганса. Я обязан выделиться на их фоне, показать, что славен не только горой мышц.

Понаблюдай я за мясником ещё, смог бы отметить дополнительные точки, через которые можно повлиять на его решение, однако — что имеем, то имеем.

— Ишь как заговорил, — усмехнулся мой будущий благодетель. — И откуда такой учёный взялся?

— Да разве учёный? — спокойно, без улыбки ответил я. Для себя я уже уяснил, что окружающие нервничают, когда я улыбаюсь. — Довелось нахвататься по верхам, когда служил денщиком [1] у герра обер-лейтенанта. Он был из вольноопределяющихся [2], с причудами офицер, но любил, чтобы подчинённые приказы схватывали с полуслова.

Усмешка мясника стала шире. Мои намёки ему понравились. И на то, что я служилый — уж верно, не просто так он без ноги остался, Великая война кончилась совсем недавно, надо полагать, оставил он конечность где-то там, на бесконечных полях грязи и свинца. И на то, что я человек понятливый, ведь денщиков-идиотов офицеры не любили и от таковых старались по возможности избавиться. И на то, что попал я к вольнопёру — с кадровыми господами этот номер не прошёл бы, не привыкли они относиться к рядовому солдату как к тому, кто стоит затраченного на обучение времени. Соображаешь? Значит, годен таскать чемоданчик. А если нет — милости просим в окоп к остальным, мочить ноги в слякоти.

У этого признания была и обратная сторона. Как подсказывала бессовестно позаимствованная память Макса Кляйна, солдаты в массе своей ненавидели денщиков.

Часто, если денщик становился любимчиком у своего офицера, он начинал задирать нос. Его могли представить к награде за храбрость, доблесть и отвагу, потому что он великолепно жарил украденных им гусей; в его фляжке не переводился алкоголь, о котором обычные, непривилегированные солдаты только мечтали; он получал консервов столько, сколько полагалось на пятерых, без малейшего смущения курил господские сигареты и объедался шоколадом, заедая его сладкими сухарями. Кроме того, денщики, получая через офицеров информацию о грядущих атаках противника, слыли большими трусами, которые, едва на позиции обрушивались артиллерийские снаряды, хватали офицерский багаж и мчались с ним к самому безопасному блиндажу.

А уж отступали они с преизрядным усердием — поближе к штабу, поближе к обозу, к его двуколкам, прокатиться на которых одно удовольствие, пока сослуживцы сбивают в кровь ноги.

Сколько того было правдой, а сколько — типичным солдатским мифом, зависело от конкретного денщика, однако ж общее заключение о них было неизменным: тварь умная, но скользкая и изворотливая. Уж кому, как не настоящему ветерану, в отличие от пустомели Эрика Флюмера, об этом знать.

Взыграй в мяснике старые обиды, и я не просто останусь без обеда, но мне вдобавок посмеются в лицо. Недолго посмеются — до момента, пока я не улыбнусь, но всё же обидно и неприятно. Но я рассчитывал на явный диссонанс между своим обликом и речью, на яркий контраст, на который падки люди. Они любят загадки. Так почему бы не познакомиться поближе с парнем, который походит на помесь обезьяны и медведя, пока тот таскает замороженные туши? И любопытство удовлетворить, и дело сделать.

Мои ожидания оправдались. После непродолжительной беседы Курт Мецгер, как звали мясника и теперь уже моего нанимателя, согласился принять мою помощь. Оплату мы не обговаривали, я нарочно не стал затрагивать эту тему. Лишь мимоходом упомянул, что не отказался бы перекусить после. Чутьё подсказывало, что Курт не из тех людей, которые отплачивают злом за добро, несмотря на суровый характер, а вот долгие торги над неразгруженной телегой могли подпортить ему настроение — и лишить меня шанса на приличный обед.

Окрылённый перспективами и подгоняемый бурчанием в животе, я принялся за работу. Взялся за ближайшую тушу — половина говядины — и взвалил на плечи с молодецким уханьем. А ничего, запас прочности ещё есть, вес можно и прибавить. Чего у моего тела не отнять, так это силы — и как только с эдакими габаритами Макс проходил в двери? Нет, донор мне достался уникальный. Ещё бы на дебила не смахивал… Я чувствовал, что в будущем мне ещё не раз аукнется эта внешность. Хотя если подстричься, поработать над лицевыми мышцами и поменьше улыбаться, может, и сойду за приличного человека. Издалека.

— Куда тащить, герр Мецгер? — спросил я и наткнулся на остекленевший взгляд мясника. Но он не шёл ни в какое сравнение со своим сыном, который так вытаращил глаза, что, казалось, они вот-вот выпадут из глазниц.

Подобрав упавшую челюсть, Курт ответил:

— Да сюда, через заднюю дверь, ступени вниз увидишь, это холодильное помещение… — не выдержав, он выругался и прибавил: — Чёрт побери, и как с такими молодцами мы проиграли⁈

Будто ты не знаешь, молча ответил ему я. Мортире глубоко безразлично, чьи кишки раскидывать по чудом уцелевшим деревьям, задохлика или богатыря… Технологический прогресс — великий уравнитель, но за свои услуги он берёт непомерную цену в миллионы растоптанных человеческих жизней. Плохо это. Дорого. Но ящик Пандоры уже открыт, и трагедия непременно повторится, если пустить всё на самотёк. Ничего, я на самотёк не брошу, протащу на собственном горбу, вот как эту будущую говяжью вырезку…

Я хмыкнул себе под нос. Больно резким вышел переход от мечты о хорошем обеде к мечте о всеобщем благоденствии.

Изумление Мецгера объяснилось чуть позже. Половину туши, что я без затруднений донёс до холодильного помещения, оказавшегося на поверку обыкновенным подвалом, они привыкли тащить втроём — Курт, его сын и Ганс. А иногда приходилось пользоваться и сторонней подмогой, когда куски бывали совсем уж гигантскими. Надо ли говорить, что я не нуждался в хилых руках парнишки и его изувеченном отце? Более того, когда я вернулся к повозке, то замахнулся аж на две туши, правда, каждая была чуть меньше по отдельности, чем первая. И таки дотащил до крюков, хотя после такого испытания перед глазами засверкали звёзды.

Видимо, я вплотную подобрался к своему лимиту, откровенно сверхчеловеческому, чего греха таить. Но если мои подозрения, подкреплённые всплывшими подсказками запертой памяти, верны, это далеко не предел. Непременно нужно наведаться в фармацевтическую лавку, а лучше сразу на химическое предприятие, желательно передовое — так выше шанс, что отыщутся требуемые компоненты. Бессмертие слепить вряд ли удастся, уж больно низкий уровень должен быть у здешней промышленности, но долголетие обеспечить я себе смогу запросто. Как только избавлюсь от барьера в разуме.

Примерно такие мысли витали в моей голове, пока я занимался перетаскиванием туш. Очень странные мысли, если уж начистоту, совсем не подходящие этой эпохе и примитивным концепциям, плававшим в простом разуме Макса Кляйна.

С разгрузкой я справился играючи и, как сказал ошеломлённый Мецгер, быстрее, чем когда ею занималась вся троица. Пока сын мясника отвозил повозку, одолженную у соседа, Курт пригласил меня в квартирку, которую они занимали на втором этаже прямо над лавкой. Для расчёта и перекуса, как он выразился, благодушно похлопав меня по локтю — выше не дотягивался. Я согласился, не скрывая радости.

На лестничной площадке перед дверью в квартиру Курт вдруг хохотнул и шутливо погрозил мне пальцем:

— Не думай, что тебя ждёт пирушка. Небось, чтобы тебя прокормить, на полевой кухне ты шёл по учёту как половина взвода!

— Это верно, да только хорошим был тот день, когда взвод получал паёк на одного солдата, — в тон ему ответил я.

Весёлого настроения у Курта поубавилось. Он отпер замок и махнул рукой, приглашая меня внутрь.

— Могу поверить. Бардак под конец творился ужасный. Чудо, что мы не выменивали у русских похлёбку на винтовки. Знать, у них дела шли ещё хуже. Я-то соскочил раньше, отделался ногой, а вот вернувшие товарищи нарассказывали всякого.

На его губы наползла кривая ухмылка.

— Каждый раз, поганцы, шутят, что в траншеях мои муляжи сошли бы за натуральный продукт. И ведь не надоест! Убрал бы с глаз долой, да покупатель без них не идёт. А впрочем, он в последнее время и так не идёт, да и поставки срываются. Ох, чует моё сердце, ждёт нас повторение девятнадцатого. Пока запасы были, ещё куда ни шло, а как закончились, так хоть зубы на полку клади.

Мы проследовали на кухню. Жилище мясника было классическим образчиком холостяцкой обители, лишённой прикосновения женской руки. В нём было пустовато и не слишком уютно, хоть и весьма просторно. В гостиной даже нашлось место для пианино, увидев которое я внутренне поразился, до того чужеродным оно смотрелось в этой обстановке.

Курт продолжал жаловаться на нелёгкую долю, меж тем выставив на стол толстый круг колбасы, приличный ломоть сыра, буханку свежего мягкого хлеба, не чёта тому, что предлагала мать Генриха, и наструганное вяленое мясо. Алкоголя, что интересно, на столе не показалось, вместо него Курт поставил завариваться чай. Я-то считал, что он почтёт за лучшее расплатиться поскорее да выставить меня за дверь.

— Герр Мецгер, мне неудобно. Я отвлекаю вас от торговли…

— Чепуха! — фыркнул он, колдуя над чайником. — Я же сказал, покупатели обмелели. Готов биться об заклад, к концу зимы и вовсе переведутся. Чудо будет, если я к тому времени ещё смогу разжиться съестным… Снова таскаться по деревням, искать кого на убой, биться за требуху! Всё это уже было. — Он оглянулся на меня и с умным видом погрозил в пустоту указательным пальцем. — Сейчас переходный этап. Деньги превращаются в простые бумажки. Уже превратились — опять! Зачем отвешивать два фунта отбивных, если к следующему вечеру на полученные монеты нельзя будет взять и четвертинки? Нет, мы ждём бартера. А для него нужно прогреть клиента голодом. Люди пока не готовы нести на обмен столовое серебро, золотые часы, фамильные подвески и прочую дребедень. Но потом начнётся! С плачем будут втюхивать инкрустированные портсигары за говяжью лопатку.

Он поставил передо мной кружку, над которой вился пар.

— Вот пианино, веришь ли, мне в разгар прошлого кризиса отдал учитель музыки, интеллигентнейший тип, за половину ягнёнка. Как сокрушался, чуть ли не рвал волосы, словно любимое дитя продавал! Я и брать не хотел, зачем мне это чёртово пианино? Пылится только. Сошлись на том, что я учителя подкармливаю, а он учит Густава, сына моего, музицировать. Но Густав — остолоп, лишённый слуха, его обучать — только время тратить почем зря да ноты портить. Потом учитель покинул Берлин, заявил, что в погоне за музой возвращается к корням. Ха! Просто у меня тогда опустел стол. Надеюсь, корни его подпитали. Славный малый, хоть и с ветром вместо мозгов. Музыкант! — подвёл черту Курт, как судья, вынесший приговор.

История была поучительной, но меня больше занимала еда на столе. Я с жадностью набросился на неё. Судя по тому, как стремительно проваливалась пища в мой бездонный живот, Макс Кляйн держал себя на голодном пайке, а если и разживался деньгами, то спускал их на пиво, водку и настойки. Такое пренебрежение я решительно осуждал: с его последствиями придётся разбираться мне.

Курт продолжал болтать. Я быстро раскусил причину его благодушия. Он намеревался завербовать меня вместо пропавшего Ганса. Как-никак, я с лёгкостью выполнял работу за троих и к тому же не был полнейшим придурком, а последним немногие громилы могли похвастаться. Вот только меня не привлекала перспектива провести жизнь за перетаскиванием тяжестей. Я стремился к большему.

Из того, что я сам увидел за неполный день в теле Макса, а также из его воспоминаний выходило, что нынешний Германский рейх — это разбитая ваза, которую заново собрали из осколков, но забыли про клей. Если тронуть, дунуть, посмотреть не так — развалится, обрекая огромное число людей на новые беды. Но если подойти к починке бездумно, использовать в качестве клея какую-нибудь радикальную дрянь, результат получится ещё хуже. К восстановлению государства из руин следовало подходить с умом. И я пребывал в полной уверенности, что моей квалификации на это хватит.

Но и рвать контакт с Куртом было ни к чему. Он обмолвился, что о последних днях войны ему рассказали товарищи, то есть он поддерживал с ними связь. Иначе говоря, была велика вероятность, что мясник состоял в одном из кружков, в которые сбивались бывшие солдаты. Если это и не путь наверх, то определённо шаг в нужном направлении, полезные знакомства не повредят.

Я определил себе целью выбить из Курта приглашение на собрание солдат.

Когда вернулся сын мясника, с едой мы уже закончили. Расчёт произвели в нотгельдах [3], марками Курт расплачиваться не стал, отговорившись отсутствием покупателей. Для меня особой разницы не было, что марки, что эти картонки обесценит инфляция; если уж на то пошло, мясницкие нотгельды будут всяко полезнее. Я договорился позвонить ему через неделю, чтобы помочь разгрузить новую повозку. Честно предупредил его, что как постоянную работу его предложение не рассматриваю и будет лучше, если запропастившегося Ганса, если тот вернётся, Курт на мороз не выгонит.

О том, чтобы попасть в кружок, я хотел упомянуть мимоходом, чтобы не спугнуть Курта. Мало ли что подумает, нынешнее правительство, в основном социалисты, к таким обществам относилось с опаской. Капповский путч подпортил репутацию бывших фрайкоров и рейхсвера. Ещё решит, что я шпик — хотя в то, что у нынешнего рейха были деньги на подобные затеи, верилось слабо.

Я поймал себя на том, что последние рассуждения не принадлежали Максу. Его высокие материи не интересовали, он в политике не разбирался. Зато он обладал острым слухом, благодаря чему невольно подслушивал бунтарские разговоры в пивных и даже обрывками запоминал их. Будь Кляйн и в самом деле из особого отдела, то запросто пересажал бы половину Берлина.

Уже на выходе, спрятав деньги, я вспомнил про пианино. Незаметно пошевелил пальцами, проверяя их подвижность. С силой я разобрался, но необходимо было оценить и другие параметры тела, в том числе мелкую моторику, чтобы лучше представлять объём грядущих переделок. К тому же академическая музыка успокаивает людей и делает их сговорчивее, так что моя просьба будет иметь больший шанс на успех. Да и кто поверит, что шпик из комиссариата знает, с какого конца браться за пианино?

Я попросился исполнить что-нибудь на прощание.

— Ты умеешь играть? — недоверчиво прищурился Курт.

Я умел. Весьма средне, но это, как и многое другое, входило в стандартную программу подготовки. Подготовки чего, я пока затруднялся сказать. Выборочная амнезия понемногу начинала меня злить, однако в полевых условиях избавиться от неё крайне сложно.

— Нашему батальону как-то досталось пианино в качестве трофея в одном захваченном городке. Герр обер-лейтенант поспорил с герром гауптманом [4], что сумеет обучить игре даже гориллу. Выбор пал на меня, как на его денщика.

Курт с усмешкой закивал, словно хотел закончить: и как на солдата, что больше всех похож на оную гориллу.

— Так что кое-что я исполнить могу, хотя, разумеется, ничего сложного, только начальный уровень.

— Золотой у тебя был командир, даром что вольнопёр, — с оттенком зависти сказал Курт. — Наш был первостатейной сволочью. Зато как умел орать «Примкнуть штыки!», аж по спине холодок бежал. Бывало, часами заставлял их пристёгивать да убирать. А потом на фронте ему снесло полчерепа. Как раз когда собрался свистеть идти броском через ничейную, уж и к заграждениям подобрались. Случаются же совпадения!

Я пожал плечами. Мой обер-лейтенант был персонажем, полностью выдуманным с той целью, чтобы я списывал на него свои странности. А раз так, ничего не мешает обрисовать его достойным человеком.

Получив разрешение, я уселся за пианино. Ожидаемо оно было расстроенным. На настройку ушло несколько минут, за которые Курт и Густав извелись — боялись, что что-нибудь сломаю, раз полез внутрь. Я же кулаками мог тыквы в пюре разбивать, как мне доверить деликатную работу подкрутить колки, точно ведь испорчу. А расстроенного пианино они, стало быть, не боялись. Что за люди… Мясник десять раз пожалел, что пустил меня за клавиши. Хоть он и заявлял, что пианино годится только пыль собирать, а всё ж таки гордился тем, что оно у него есть — статусная вещь.

Наконец пытка отца и сына подошла к концу. Я коснулся пальцами клавиш — и заиграл.

* * *

[1] Денщик — солдат, который выполнял обязанности прислуги при офицере.

[2] Вольноопределяющийся — доброволец, который по собственному желанию поступил в армию, как правило, для получения офицерского или унтер-офицерского звания в резерве. Имели хорошее «гражданское» образование.

[3] Нотгельд — псевдоденьги, деньги чрезвычайных обстоятельств, которые выпускались в условиях экономического кризиса органами немецкой власти и неправительственными организациями, в том числе фирмами и магазинами, с 1914 по 1924.

[4] Гауптман — воинское звание в германской имперской армии, аналог капитана.

Глава 4

Курт Мецгер считал себя тёртым калачом. Боевую закалку он прошёл в окопах, где обнаружил, что способен с первого взгляда определить, стоит ли иметь дело с человеком или же он, что называется, с гнильцой. Это чутьё порой спасало ему жизнь на фронте. По возвращении домой навыка Курт не утратил, что позволило ему прожить первые неспокойные годы мира в относительном достатке, несмотря на смерть жены.

Мецгер во всяком деле полагался на шестое чувство, и прежде оно его не подводило. До сегодняшнего дня.

Поначалу, обнаружив у витрины своей лавки звероподобного верзилу, Курт прикрикнул на него для порядка — и выбросил из головы. Мало ли шлялось по стране крестьянских увальней, которых война вырвала из привычной среды? Если им не везло, то встречал их лишь пустой дом и рядок простеньких могил. Кто-то спивался, а самые отчаянные выбирались в город в поисках лучшей жизни или хотя бы хмельного забытья — поступок отважный и глупый в равной мере.

За прошедшие четыре года приехавшие приспособились или погибли. Но некоторые умудрились не попасть ни в одну категорию. Они всё блуждали по каменным джунглям с глуповатыми лицами, потерянные, словно только вчера вырванные из привычной глубинки. К таким Курт и определил незнакомца; простодушный, бесхитростный болван, с которым если свяжешься, получишь больше проблем, чем пользы.

Тем удивительнее было услышать от предполагаемого дурака чистую речь, не обременённую паузами, просторечиями и запинками. Причина аномалии выяснилась быстро: парень служил денщиком у обер-лейтенанта, который, должно быть, смеху ради или от скуки выдрессировал его в приличного человека. Рожа у него осталась звериной, доверия такой не завоюешь, но взгляд незнакомца Курту понравился. В нём чувствовался живой, подвижный ум — приятное дополнение к решительности и уверенности, которую обычно излучали крестьянские сынки. Уж этих-то безмозглых болванов Мецгер навидался с избытком — они и в нужник провалятся с самодовольным видом, будто так и задумывали.

Второй сюрприз новый знакомый преподнёс на разгрузке. Представившись Максом Кляйном, он, вопреки своей фамилии, в одиночку потащил на себе тушу, которую следовало нести троим. Несколько растерянный, Курт покачал головой.

— Некоторых Господь одаряет с избытком, — пробормотал он с оттенком зависти. Заметив удивлённый взгляд Густава, Мецгер прикрикнул на него:

— Давай вперёд! Открывай двери, показывай, где вешать!

С работой закончили значительно раньше ожидаемого. У Курта поднялось настроение. Он понимал, что, скорее всего, это последняя поставка со скотобойни, что и её он урвал больше из-за удачи и знакомства с цеховым мастером. Неизбежно близилось возвращение времён, когда ему приходилось охотиться по всему Берлину за извозчиками, чтобы выкупить и заколоть тощую кобылу, а здоровье у него совсем не то, Густава же неизбежно надурят… Но это было впереди, в туманном будущем, а пока висевшие в подвале замороженные туши грели ему душу.

Мецгер пригласил Кляйна к себе. Обед они провели за беседой, причём говорил один Курт, Макс же молчал, расправляясь с едой. Впрочем, Мецгер обнаружил, что Кляйн оказался хорошим собеседником. Он кивал, когда к тому располагала ситуация, и смотрел проникновенным взглядом, не отрываясь от поглощения колбасы с хлебом. Хотя он был жутко голоден, у Курта не сложилось впечатления, что его предпочли пище, — и, распаляемый вниманием, он говорил и говорил, излив душу впервые за долгое время.

Мецгер расчувствовался и стребовал с Макса обещание, что тот и в следующий раз поможет с разгрузкой. Хоть и маловероятно, что Курту снова так повезёт, он не хотел отпускать парня ни с чем. Всё же они оба хлебнули горя на войне, им надо было держаться вместе.

Естественно, Кляйн сообразил, что такую удачу легко сглазить, да и навязчивым показаться не пожелал. Он уточнил, что на постоянную работу не соглашается. По мнению Курта, это было совершенно правильно, ведь ничего постоянного на Земле давно уж нет. В особенности после того, как цены за год подскочили в сорок раз.

В дверях Курт надумал пригласить Макса на встречу солдатского общества. Организовали его совсем недавно, но председатель вынашивал грандиозные планы, и для их претворения в жизнь он искал надёжных людей. Мецгер считал, что Кляйн отлично подойдёт, в нём ощущался потенциал. Ведь служил же он денщиком! Значит, умеет вести себя с офицерами, а это очень пригодится. Если он проявит обходительность в беседе с председателем, запросто получит должность помощника секретаря.

Прежде чем Курт завёл об этом разговор, Макс отвлёк его вопросом про пианино. В сказку про то, что обер-лейтенант обучил его игре, Курт не поверил. Ясно же, что от обильной еды Кляйна, как говорится, понесло, вот он и решил порисоваться. В лучшем случае довелось взять пару уроков в каком-нибудь кабаке, где по вечерам для подработки играли семинарские студиозы. За кружку пива они были готовы научить простенькой мелодии даже медведя.

Пока Макс настраивал пианино, Мецгер сидел как на иголках. Что за чёрт дёрнул его за язык разрешить сыграть! А если сломает?.. Да что там, непременно сломает, такими руками разве что кирпичи крошить, а пианино — инструмент тонкий и требует деликатности. Искать же мастера для починки Курту не хотелось — запросит товаром, да ещё втридорога. Но не выбрасывать же? Когда его брали, была ещё жива Марта… И как она улыбалась, когда играл Густав! Одна-единственная и выносила его потуги. Даже пианисту, который его учил, становилось дурно, а Марта кивала и улыбалась, как могла лишь она.

При мысли о жене Курт слегка успокоился. Он ясно представил её рядом с собой: вот она сидит, чуть склонившись к нему, сжимает его ладонь своей. Кожа у неё загрубела от постоянной работы по дому, но он помнил жену совсем иной, с шелковистыми каштановыми волосами и большими, словно вечно удивлёнными глазами; помнил юной и хрупкой, как при первой встрече…

Мецгер вдруг понял, что звучит музыка, и звучит она давно. Незнакомая мелодия вкрадчиво вползала в душу. Нависнув над пианино с неловко сведёнными плечами, играл Макс. Его пальцы порхали над клавишами, рождая чудесную, неземную мелодию.

Она увлекла за собой Курта, как сильный порыв ветра увлекает лист дерева. Сперва тихая и эфемерная, вскоре она набрала силу, и перед Мецгером вихрем пронеслись воспоминания последних лет. Как он, скорчившись в блиндаже, при огарке свечи пишет письмо. Как он, получив скверное ранение, лежит в лазарете. Как неловко хромает, ступая по родным улицам, — ещё не привык к протезу. Как встретила его семья и как Марта успокаивающе обняла его, когда на него напала слабость — что он, в самом деле, ещё может, чёртов калека!..

Он-то наивно думал, что всё забыл. Пропустил через себя и выбросил куда подальше. Но нет, переживания, страхи и горечь не ушли. Они спрятались в тайниках его души, отравляя её. Мелодия, уже громкая, звучная, набросилась на эту тьму, чтобы выжечь её без остатка. В крови Курта будто закипел огонь, он прерывисто вздохнул и обнаружил, что стало легче дышать. Словно исчезла невидимая тяжесть, давившая на грудь.

Мецгер почувствовал щекотку на лице и провёл по нему рукой. Пальцы наткнулись на влагу. На щеке осталась дорожка от одинокой слезы. Курт с тревогой посмотрел на Густава, не заметил ли тот недостойного поведения отца. Не пристало боевому ветерану и уважаемому в обществе мяснику разводить мокроту. Но Густаву было не до того. Он плакал навзрыд, ничуть не стесняясь ни Курта, ни Макса.

Мецгер неловко притянул к себе сына. Густав отстранился и сдавленно пробормотал:

— Нет-нет, я в порядке…

— Ничего. Это ничего, — ответил Курт.

Так они и сидели, чуть порознь, но всё-таки вместе, сближенные хрустальной музыкой, пока пальцы Макса не прекратили свой танец. Мелодия резко, как струна, оборвалась. Они вздрогнули, Курт вытер пот со лба. Наваждение исчезло, но призрак его остался навсегда. Мецгер ощутил себя перерождённым. Что-то в нём изменилось, хотя он пока не мог уловить, что именно.

Кляйн размял запястья и с недовольной гримасой произнёс:

— Слабо, в целом слабо… Растяжка никуда не годится. Чудо, что с его повадками обошлось без артрита. Зачатки туннельного синдрома есть, но это поправимо, это мы решим…

Он перевёл взгляд на Густава, который ещё шмыгал носом и тёр глаза, и изумлённо вскинул брови:

— Что это с ним⁈ Неужели я так плохо играл?

* * *

Уже сев за пианино, я спохватился, что не знаю ни одной композиции. Дурацкая уверенность, что я с горем пополам умею играть, никуда не делась, но что от неё толку? Собственная память ничего не подсказала, в воспоминаниях Кляйна зияла пустота — ему тонкие материи были чужды. Пришлось импровизировать. Подсознательно я ожидал, что вот-вот раздастся возмущённый бас Курта с требованием немедленно прекратить мучить инструмент, а потому в их сторону даже не глядел. Так я рисковал получить крышкой по пальцам, если мяснику захочется проучить горе-пианиста, — ну и пусть.

Как и ожидалось, вышло посредственно. Состояние сухожилий и нервов оставляло желать лучшего, а сам я музыкантом явно не был, так как теорию почти всю позабыл и действовал больше по наитию. С такими исходными данными никого не поразишь.

Тем не менее порадовало то, что привести руки в порядок было возможно. О по-настоящему тонких манипуляциях пальцами на первое время лучше забыть, однако при должной работе на кое-что они сгодятся. Тяжело, но ничего не попишешь! Такой уж достался материал.

Я закончил издеваться над пианино, размял не привыкшие к игре руки и обернулся к слушателям. В груди неприятно кольнуло.

Мясник и его сын сидели бледные, с красными глазами. Густав вытирал рукавом слёзы и сопел, губы Курта подрагивали. Какое там приглашение в клуб! Лишь бы деньги не отобрал за такое-то представление. Я трезво оценивал свои способности, посредственность ещё не повод рыдать. Значит, причина в теле Кляйна. Оно для искусства не приспособлено, если это не искусство крошить черепа врагов.

— Герр Кляйн, вы волшебник! — справившись с собой, воскликнул Густав.

Не опосредованное ли это обвинение в колдовстве, чтобы затем меня сжечь за надругательство над музой?

Прежде чем я ответил, Курт хрипло добавил:

— Вас… тебя одарил сам Господь, Макс!

— Ну нет, это уж точно не так, — нахмурился я.

Незачем приплетать вымышленных сущностей туда, где и без них всё ясно. И таланты, и слабости — лишь продукт генетики, среды воспитания и труда учителей. Привычка списывать объяснимые явления на работу неведомых сил была для меня сродни помешательству. Впрочем, не тронулись ли мясник и его сын, пока слушали мою игру? Иначе с чего бы им хвалить её… Но опыт работы с людьми подсказывал, что они не сошли с ума. Разгадка была куда проще. Уровень, который я считал посредственным, им виделся недосягаемым. Тот же принцип, что и со здешними автомобилями: что для местных — вершина технического прогресса, для меня — дышащая на ладан колымага.

Мецгер-старший вскочил со стула и хлопнул меня по спине, горячо зашептав:

— Брось строить из себя скромнягу! Ты обязан… Нет, ты точно должен… Поверь, такой шанс упускать нельзя!.. О, с тобой у нас точно получится, господа офицеры падки на хорошую композицию… Только… — Он смутился. — Нужно будет что-то побоевитее, понимаешь? Из солдатского репертуара. Чтобы сердца заколотились, как при принятии присяги, понимаешь меня?

Я не понимал, о чём и сообщил ему. Тогда, от волнения обливаясь потом, Курт стал рассказывать о своей задумке.

Как я и догадывался, Мецгер-старший вращался в военных кругах, среди солдатни и унтеров. Недавно его сослуживец учредил новое «Сообщество взаимопомощи бывшим фронтовикам», на которое возлагались немалые надежды. Далеко не всем боевым товарищам мясника удалось устроиться в жизни, многие до сих пор существовали без цели и смысла. Сообщество же собиралось помочь им, но для этого оно нуждалось в деньгах. Вот о финансировании-то и должна была зайти речь на собрании, которое должно было состояться через месяц с небольшим, в первых числах января.

На обсуждение согласился зайти некий Людвиг Бек, действующий офицер рейхсвера, который приехал в Берлин из Мюнстера. Обладая связями в металлургической промышленности, Бек был большой фигурой и имел доступ к немалым деньгам. Чем его заманил председатель на встречу, Курт не имел ни малейшего понятия, однако верил, что надо ковать железо, пока горячо.

— Упустим его — всему конец! — закончил он страстно.

— Не вы ли утверждали, что деньги скоро обесценятся? — хмыкнул я.

Он поморщился.

— Да что — деньги, деньги… Не в них счастье. Я боюсь… — Курт зыркнул на Густава, и тот убрался из комнаты. — Ты же слышал новости, Макс, не мог не слышать!

Он со значением посмотрел на меня и проронил:

— Французы. Если они снова полезут… А они, жабоеды проклятые, полезут! В правильных газетах все первые полосы об этом. Соцдемовские слизняки не дадут отпор французам, если те опять займут Рур. И если полыхнёт… нужно заранее всё продумать. Понимаешь, Макс? Чтобы мы, немцы, терпели унижение за унижением — не бывать такому! Они за всё ответят. Поплатятся за наши страдания!

Я с трудом удержался от усмешки. Подумать только, скачет на одной ноге, а всё о том же болтает — о величии, о мести, о восстановлении мировой справедливости. Хотелось спросить: а если случится мясорубка, пошлёт ли он в неё Густава? Согласен ли он, чтобы его сын вместо него выхаркивал лёгкие после иприта? Я не спросил лишь потому, что догадывался об ответе. И даже о том, что скажет сам паренёк.

Положительно, нужно здесь всё менять. Худой мир лучше доброй войны. Четыре года относительного затишья заставили некоторых позабыть эту простую истину. Но для того, чтобы напомнить о ней железноголовым, необходимо что-то собой представлять. Иметь силу, с которой будут считаться. Иными словами, нужно выбиться из серой массы в узкую прослойку тех, кто в действительности принимает решения. А они едва ли сами заседают в правительстве — скорее уж прикрываются им. Платят говорящим головам, чтобы те успокаивали народ, пока элиты его грабят.

Знакомство с офицером, который вертится среди промышленников, будет неплохим началом пути. Но уж чего я совершенно точно не намеревался допускать, так это очередной бессмысленной войны — ради чести, блага нации и прочей чепухи. Война — это та же торговля, где ты пытаешься выбить товар из рук партнёра; честным трудом и сотрудничеством можно добиться куда большего, чем размахиванием острой палкой, словно дикарь.

— Так и что вы хотите от меня? — спросил я у Курта.

А хотел он не так уж много. Просто появиться на собрании на правах рядового участника и сыграть пару композиций для герра офицера, ничего более. Ну и, само собой, помочь с перевозкой пианино — его одолжит для Сообщества сам Мецгер-старший. Я согласился прийти через три дня, тогда же в зале собрания будет председатель. Встречусь с ним, чтобы показать солдатскую книжку и официально записаться в ряды клуба тех, кто не наигрался в войну.

Покидал я квартиру гостеприимного мясника, напряжённо размышляя. Положение было хуже, чем я думал поначалу. Идеи Курта Мецгера и Эрика Флюмера были взрывоопасны — мало того, они легко могли переплестись, и тогда Германии не поздоровится.

Лекарство от реваншизма и внутренних гонений есть лишь одно — благополучие жителей страны. Его не добиться войной, а вот диалогом — очень даже легко, если это диалог равных. Но как заставить ту же Францию воспринимать униженную и растоптанную Германию равным партнёром? В одиночку никак, это понимало даже картонное правительство рейха. Не зря же оно заключило договор с Советами, о котором гремели все газеты — и о котором краем уха слышал аполитичный Макс Кляйн.

Я зафыркал так громко, что на меня стали оборачиваться прохожие.

Ох, знали бы о моих мыслях Мецгер и Флюмер! Непременно окрестили бы меня коммунистической свиньёй, а то и кем похуже.

Но если я правильно оцениваю ситуацию, то скорейшее сближение с русскими коммунистами будет единственным, что позволит Германии встать на ноги и избежать повторения Великой войны.

Я спросил у женщины, торговавшей на углу цветами, где находится ближайшая библиотека. Там должны найтись старые подшивки газет.

Надоело опираться в своих рассуждениях на обрывки слухов, подцепленные Кляйном, пока он надирался.

Из библиотеки я выбрался к вечеру. Информации, полученной из газет и мемуаров, хватило, чтобы подтвердить прошлое заключение. Спасение Германии — и всего мира от новой войны — лежало на востоке. Вот только единственная цепочка, соединявшая меня с истинной властью, властью большого капитала, была в руках Людвига Бека, человека, которого я ещё не встречал. Мало того, я не сомневался, что он будет правым, как и подавляющее число немецких офицеров. Вот уж задачка!

Насвистывая весёленький мотивчик, я направился к вокзалу. Трудностей я не боялся.

* * *

Взгляды прохожих невольно притягивал исполин, который вышагивал по улице с таким видом, словно она принадлежит ему. Косматый, в поизносившейся одежде, он напоминал выходца из чащобы, которого невесть как занесло в Берлин. Казалось, ему в любой момент может вздуматься пойти по трамвайным рельсам, — и это трамваи должны будут уступить гиганту путь. На него многие смотрели, будь то с насмешкой, опаской или пренебрежением. Но исполину не было дела до этих взоров; он шёл своей дорогой, не замечая, что за ним внимательно следят сами небеса…

Глава 5

Макс Кляйн проживал на правах церковного сторожа в местечке под названием Шмаргендорф. Ещё совсем недавно это была ничем не примечательная деревенька из бранденбургского округа Тельтов, но в 1920 году в рамках проекта Большого Берлина её включили в состав Вильмерсдорфа [1].

С тех пор она получила официальный статус столичного района. Цены на жильё моментально подскочили: спекулянты не упустили случая набить карман. В остальном здесь мало что изменилось. Шмаргендорф по-прежнему оставался тихим уголком, до которого редко докатывались безумства, творившиеся в Берлине, — если не считать русских мигрантов, облюбовавших район восточнее.

Отчасти уединению способствовало то, что поселение располагалось в двух километрах от железнодорожного вокзала. Мало кого тянуло тащиться пешком, чтобы поглядеть на местные красоты, а мешочничество [2], процветавшее в восемнадцатом-девятнадцатом годах, ещё не возродилось.

Вспомнив слова Мецгера-старшего, я невесело хмыкнул. Такими темпами столице и впрямь опять нечего будет есть. Вновь в сёла потянутся вереницы отчаявшихся голодных людей, готовых выменять последнюю рубаху на пригоршню муки или говяжьи кости.

Чем дальше я размышлял над этой перспективой по дороге к церкви, тем более вероятной она мне казалась. Газетные вырезки не дадут соврать. Немецкое правительство считает, что страна и без того находится на последнем издыхании, а репарации лежат на её плечах чересчур тяжким грузом. Но французы настроены получить всё до последней золотой марки в установленные сроки и задержек не приемлют. Обе стороны не собираются отступать.

Я готов был поставить на то, что дипломатическим путём проблему решить не удастся и французские войска в Рурской области — вопрос решённый. И что тогда? Логично будет сказать: ничего. Немцы не готовы к новой войне и не будут готовы ещё очень долго, а там — стерпится-слюбится, глядишь, и привыкнут к положению проигравших. Но тёмный огонь в глазах Курта Мецгера не давал мне покоя. Рациональность — последнее, что заботит реваншистов, особенно если их воинственные настроения подогреваются армейскими верхами.

Чем менее устроен в жизни человек, тем больше его тянет ввязаться в рискованную авантюру. Курт упомянул, что цены выросли в сорок раз. Вместе с ними выросло в сорок раз число добровольцев, что по команде бросятся на виновных в инфляции. Будь то англичане, французы, поляки или евреи. Потому как работы нет, а если и есть, то за неё не платят или платят, но сущие гроши. Вынужденное же безделье или бестолковое времяпрепровождение претит человеческой природе, хочется действовать. Как правило, заканчиваются такие порывы плохо.

Люди хотят спокойной жизни и нуждаются в безопасности. Дай им уверенность в завтрашнем дне и объясни, что на них никто не нападёт, что они надёжно защищены, и они будут счастливы.

С этой точки зрения идея подобраться к тяжёлым промышленникам через офицерство выглядит наилучшим вариантом.

Они дают рабочие места. Они связаны с военной отраслью. Они обеспечивают рейх продукцией, которую легко направить на обход санкций для развития армии. А она, как ни крути, нужна в качестве щита, ограждающего рейх от возможных неприятностей извне. Разумеется, и речи идти не может, чтобы намеренно выставлять кого-то врагом, но и размазнёй на международной арене быть нельзя. Пусть соседи сами сделают правильные выводы и признают, что дружить лучше, чем заниматься бесконечными интервенциями.

Остался сущий пустяк — выйти через Людвига Бека на металлургию. Но не подойдёшь же к нему с деловым предложением: дай, мол, завод на модернизацию. Необходимо заинтересовать и его, и тех, кто за ним стоит, людей намного более влиятельных, чем малоизвестный офицер средней руки.

Да и с чего я решил, что знаю, как этот завод модернизировать? Но чем дольше я об этом думал, тем больше всплывало в памяти обрывков знаний, которые постепенно складывались в цельную картину. Формулы, чертежи, схемы и инструкции — привет из прошлой жизни, о которой я имел весьма смутное представление.

В итоге разболелась голова. В неё будто забивали тупой гвоздь, от каждой вспышки боли череп едва не раскалывался. На похмелье это уже не списать, это что-то посерьёзнее…

Я приложил ладонь к затылку в смутной надежде, что боль исчезнет, как тогда, когда я впервые очнулся. Она слегка утихла, но минуту спустя разгорелась с удвоенной силой. Сердце бухало всё тяжелее. Виски сдавило, кружилась голова. Напал кашель.

Стемнело. Беззвёздное небо заволокло тучами. Я брёл, положившись на звериное чутьё прежнего Кляйна, потому как нынешнему мне становилось всё хуже.

Меня шатало, как заправского пьяницу. Поток воспоминаний не только не ослабевал, — он нарастал, как волна цунами, что вот-вот обрушится на беззащитный приморский городок.

До цели я добрался в потёмках. Показались очертания кирхи, скромного здания с одинокой лютеранской башенкой. Из-за туч вдруг показалась луна, осветив всё мертвенным светом. На вершине башенки сверкнул крест.

Он-то меня и доконал. Тело сотрясло судорогой.

Я грузно осел в дорожную пыль.

И вспомнил всё.

* * *

Первые гипердвигатели появились давным-давно. С их помощью можно было совершать прыжки к далёким звёздам. К сожалению, ресурса двигателей хватало на один скачок. Вернуться обратно было нельзя. Подать сигнал в метрополию тоже — тогда ещё не изобрели достаточно мощных средств связи. Да и чем помогла бы Земля? У неё хватало своих проблем.

Несмотря на путешествие в один конец, недостатка в переселенцах космические программы не испытывали. Тогда казалось, что планета вот-вот развалится: её сотрясали бесчисленные войны. Многие желали покинуть её, чтобы обрести шанс на новую жизнь.

Прошли века. Люди, оставшиеся на Земле, в конце концов научились вести себя прилично. Они создали единое Содружество стран и народов, положили конец конфликтам и разногласиям. Человечество выбралось за пределы Солнечной системы не кучкой беженцев, а порядочными колонизаторами. Вскоре оно начало натыкаться на следы прошлых попыток. Зачастую — в виде обломков разбитых кораблей. Однако случалось и так, что земляне отыскивали цивилизацию, которая смогла закрепиться на новой планете. И эта цивилизация редко вспоминала о Земле с любовью.

Для того чтобы подготовить жителей таких планет к сотрудничеству и потенциальному включению в состав Содружества, существовал Институт Развития. Я работал на него — был полевым агентом, который высаживался на враждебные планеты, чтобы склонить их к сотрудничеству.

Прямо сейчас я умирал.

Это был далеко не первый раз, когда я оказывался в подобных обстоятельствах. Полевые агенты меняли тела как перчатки. Местные редко подозревали о том, что за ними наблюдают из космоса. Обычно они считали нас шпионами — чужого государства, конкурирующей корпорации, иной религии… Если у них возникали подозрения, проще было погибнуть и возродиться на орбитальной станции.

Я истекал кровью на грубом алтаре. Вокруг лопотали молитву люди в балахонах. Мой взгляд упал на статую рядом с алтарём — гигантский крест, на котором бессильно повис мужчина. От религий на Земле давно отказались, наука победила выдумки. В колониях же старые верования нередко вырождались до отвратительных сект с жертвоприношениями.

И с этим тоже приходилось работать…

Слабость от потери крови давала о себе знать. Неровные стены в отсветах факелов расплылись и завертелись перед глазами, точно я проваливался в бездонную воронку. Наконец навалилась темнота, тяжёлая, удушливая — ни вздохнуть, ни пошевелиться.

И когда уже моё сознание попадёт в фокусирующий луч станции?..

Внезапно в кромешном мраке загорелась ослепительно-белая точка.

— До чего печальный конец — умереть у ног того, в кого не веришь, — прогрохотал голос, доносившийся словно бы отовсюду.

Такого у меня ещё не было.

— Я, безусловно, верю, — сообщил я воплощению своего бреда, — в то, что затухающие электрические импульсы мозга породили мираж, с которым я и общаюсь.

— Мираж⁈ Я⁈ Ничтожный безбожник! — разъярился голос.

Я развеселился.

— Но ведь это и есть самое очевидное объяснение. Нет, если удариться в пространные гипотезы, то можно предположить, что я столкнулся с некоей псионической сущностью, которую наука ещё не открыла и которая притворяется божком на одной из отколовшихся планет. Но мы за всю свою историю с подобным не сталкивались и внеземного разума не находили, а наука, на минуточку, занимается псионикой уже больше пяти столетий!

Повисла тишина.

— Я Господь, что дал жизнь роду людскому, — в конце концов заявил голос. — Твоя кровь, кровь безбожника, осквернила святое место. Это тяжкий грех, один из многих, что ты совершил за свою жизнь. Раскайся в своих проступках. Неужели ты не боишься ада?

— Чепуха, — отозвался я. — Люди тысячелетиями умирали в церквях, и далеко не все рьяно верили в какого бы то ни было бога. Что, каждый раз к умершему приходило разгневанное божество, чтобы отругать его? Если же ты считаешь себя родоначальником человечества, то, полагаю, ты очень, очень старая обезьяна.

— Святотатство!

От вопля содрогнулась тьма, а свет вдалеке замерцал.

— Я же пошутил… На самом деле я не думаю, что ты псионическая сущность. Ты привиделся мне перед очередной смертью, вот и всё.

— Человечество не перестаёт разочаровывать меня, — с какой-то тоской вздохнул голос. — Даже без усилий землян число атеистов растёт. Но вы словно бы вознамерились лишить людей шанса на райские кущи. Надменность и невежество — вот ваш девиз. Я не хочу прибегать к крайним мерам, но неужели мне придётся вновь явить себя, чтобы вы пали ниц и уверовали?

Меня несколько покоробило то, что мой собеседник упомянул Землю. Но было бы логично предположить, что галлюцинация имеет полный доступ к моей памяти.

— Неплохая идея, — сказал я. — В псионической науке давно не было прорывов. Если ты явишься в исследовательский комплекс, там тебя измерят, каталогизируют и засунут в бутылку с маркировкой «Джинн №1, не открывать!»

В следующую секунду свет вспыхнул так ярко, что не осталось и намёка на тьму. Сияние обжигало, растворяло в себе. Впервые я ощутил беспокойство. Фокусирующему лучу давно полагалось выдернуть меня на станцию.

— Ты не воспринимаешь меня всерьёз. Так слушай же свой приговор, безбожник. Ты не отправишься в ад, но окажешься один, в бесконечно далёкой эпохе, в опалённом войной мире, который готовится к новому кровопролитию. Как бы ты ни боролся с судьбой, у тебя не выйдет изменить предопределённое. И тогда ты, отчаявшийся и одинокий, падёшь на колени и искренне взмолишься о пощаде, потому что поймёшь, что Аз Есмь, и явишься ты пророком народу своему, и падёт царство богоборцев. Иди же, мой будущий апостол, и прими свою участь.

* * *

— Это Малыш [3]?.. — раздался передо мной девичий голосок.

— А что, его легко перепутать с кем-то другим? — ответил ему ломающийся мальчишеский.

— Тоже верно. Похоже, опять нализался, да так, что ноги не держат.

— Это с ним впервые. Обычно доползал до своей берлоги.

— Ага, по запаху. Сдаёт старик!

— Ну какой он старик? Седые волосы много у кого есть, кто с войны пришёл. Он пьёт много, вот и кажется дедом.

— Защитник выискался, — хихикнула девочка. — Втрескался в Малыша!

— Ни в кого я не втрескался, — обиженно пробурчал мальчик.

— Ага, конечно. Auf die Liebe! Auf die Neuvermählten [4]!

— Я тебе!..

— Всё-всё, сдаюсь! — притворно испугалась девочка, едва сдерживая смех.

— И что с ним делать?

— А что ты с ним сделаешь? Отец Отто его даже не приподнимет, а ты и подавно!

— Да ладно тебе. А возьму и подниму, — обиделся мальчик.

— Надорвёшься!

— Не надорвусь!

Я открыл глаза. В этот раз самочувствие было неплохим, не то что во дворике Берлина. Головная боль исчезла без следа, равно как и преграда, которая не пускала меня к моей памяти.

— О, очухался наш свин, — с пренебрежением сказала вредная девчонка.

— Услышит же!

— Да он тупой, как бревно, ещё и пьяный. Ничего не поймёт. А если и поймёт, то не запомнит.

Я узнал и её, и паренька возле неё. Они были воспитанниками церковного приюта Шмаргендорфа, которым заведовал преподобный Отто Браун, наниматель Макс Кляйна на высокую должность сторожа.

На практике никаким приютом Браун, конечно, не владел. Для этого существовали монастыри. Судьба сирот, живших в старом доме на церковной земле, была куда печальнее. Они не удостоились чести попасть в настоящий приют, потому как те были переполнены. Отто Браун просто взял под опеку шестерых детей своих прихожан. Их отцы погибли на войне, матери — из-за болезней или голода. Дальние родственники от сирот отказались. В первый год мало кому удавалось прокормить своего ребёнка, куда уж заботиться о чужих! Вот и получилось, что лишённых крова бедняжек приютил сердобольный пастор.

Чиновники из союза немецких евангелических церквей хвалили христианскую благодетельность отца Брауна, однако финансировать её отказывались. Спасала приходская десятина, на которую каким-то чудом выживали сам пастор, его экономка, старая фрау Шнайдер, шестеро детей и Макс Кляйн. В обязанности того входило присматривать за маленьким церковным кладбищем, а также заниматься хозяйственными делами церкви — например, ремонтом.

Кляйн работу не любил и проводил дни, похрапывая на своей койке или напиваясь, если выпрашивал у кого-то деньжат в долг. Поскольку отец Браун был человеком мягкосердечным, Макса он не выгонял. Скорее всего, он видел его кем-то вроде очередного сироты, остановившимся в развитии ребёнком в теле взрослого.

Ничего удивительного, что ребята, обнаружившие меня напротив кирхи, отнеслись ко мне без уважения. Война сломала Кляйна, однако она не пощадила и сирот. С чего бы им жалеть эту развалину в человеческом обличье? Малыш — не худшая кличка, которую они могли дать Максу.

Я вскочил на ноги, отчего испуганные дети вздрогнули. Я встретился взглядом с девочкой. Смешинка, искрившаяся в её глазах, исчезла.

— Слушай, он какой-то не такой… — пробормотала она мальчику.

Стоило мне пошевелиться, как оба, не сговариваясь, рванули к кирхе. Наверняка решили, что я всё-таки сообразил, что они говорили обо мне, и собираюсь задать им трёпку. Но меня занимало другое.

Я полной грудью вдохнул вечерний воздух. Мысленно прогнал диагностические тесты личности для определения ментального воздействия на себя. Ничто не выдавало фальши. Если окружающий меня мир — это галлюцинация, иллюзия псионического существа, которое решило со мной поиграть, то моим методам распознания она не поддаётся.

Следует мыслить логически. Если я всё ещё нахожусь на планете, которую обрабатывал, парни из прикрытия меня обязательно вытащат, чего бы им это ни стоило — Институт своих не бросает. Данные о физических показателях полевых агентов исправно передаются на станцию имплантом в основании черепа. Прожарку моих мозгов враждебно настроенным менталистом сенсоры явно не пропустят мимо.

Но что, если эта сущность… пусть будет Существо… так вот, это Существо замедлило моё субъективное время и я по-прежнему лежу на окровавленном алтаре? С учётом сложности и реалистичности окружающего пространство энергии на симуляцию ушло немало. Как можно сбежать из настолько хитроумной ловушки? Даже если я убью себя, скорее всего, добьюсь лишь перезагрузки среды. У того, кому хватило сил создать подобную тюрьму, хватит разума и на то, чтобы предусмотреть очевидные шаги. В худшем же случае я погибну окончательной смертью, если фокусирующий луч не успеет подхватить моё сознание.

Все проведённые тесты в один голос твердили, что вокруг — реальность. Если я буду воспринимать мир иначе, то не добьюсь ничего. Потому — невозможное, но вероятное следует предпочитать тому, что возможно, но невероятно. А именно, стоит принять как данность, что Существо перенесло меня на другую планету, искажённую копию Земли… либо это она и есть, Земля прошлого.

Телепортация? Перемещение во времени? Современной псионике такое неподвластно. Так кто же это Существо? Само собой, не бог, мысли об этом я даже не допускал.

Скорее всего, мне не посчастливилось столкнуться с неким космическим паразитом, поселившимся на планете, где я работал. Мощь его была неоспорима, а вот техника страдала: при переселении в новое тело я заработал временную амнезию. Технология фокусирующего луча таких огрехов была лишена.

Версия о том, что Существо намеренно лишило меня памяти, не выдерживало критики. Зачем ему это, если оно хотело наказать чужака, вторгшегося в его владения? Сотрёшь память — сотрёшь личность, наказания не выйдет. Потому я и склонялся в пользу теории о перемещении во времени. Ну как мог могущественный псионик, способный создать и поддерживать многогранную иллюзию, ошибиться в таком пустяке? Хотя поведение Существа не соответствовало ожидаемому психопрофилю сущности с силами планетарного масштаба… но это если ориентироваться на людскую психику.

Как бы то ни было, агенты Института не привыкли сидеть без дела. Если это действительно иллюзия и я лежу на алтаре, то рано или поздно силы Существа иссякнут, и я открою глаза под мягким светом ламп орбитальной станции. А если это бесконечно далёкая Земля прошлого… Что ж, тогда впереди много работы; текущая ситуация не особенно-то и отличается от моих обычных трудовых будней.

Я припомнил последние слова Существа. Сопоставил с тем, что мне известно о нынешнем времени. Если хронология этой Земли совпадает с моей, то я недавно отгремела Первая мировая война. Вскоре за ней должна последовать Вторая…

Полевым агентам Института история древних времён преподавалась спустя рукава. Обычно углублённое изучение начиналось с Шестой мировой, так как на её примере удобнее всего было рассматривать искажения человеческой психики, которые приводили к воронке эскалаций.

Но Существо обещало, что вскоре будет ещё одна война. Мои личные заключения это подтверждали — не зря заглянул в библиотеку и перетряхнул разум Кляйна. А вернувшаяся память позволила укрепиться во мнении, что сближение Германии, развитой индустриальной державы, с СССР, на территории которого располагается мощнейшая ресурсная база, — наилучший курс действий. Плюс к этому Союз, в основе которого лежало социальное равенство, представлял собой зародыш общества, при правильном наставлении наиболее способного приблизиться к моей «современной» цивилизации.

Любой мало-мальски приличный аналитик после изучения общественных тенденций пришёл бы к такому же выводу.

Я усмехнулся. Любопытную стратегию выбрало Существо, чтобы наказать меня. Я посвятил жизнь тому, чтобы вколотить разум в людей, которые изо всех сил мечтали остаться дикарями. Что стоит сделать это в очередной раз? Правда, похоже, что права на ошибку у меня в этот раз нет, орбитальная станция не вытянет сознание, чтобы перенести в другой носитель… Что ж, как-нибудь обойдусь.

Чутьё подсказывало, что просто так, без присмотра, Существо меня не оставит. А значит, в будущем оно может вмешаться в проводимые операции. Моя задача, как полевого агента, вовремя отследить его влияние и предотвратить его.

Я оглядел кирху в сгущавшемся сумраке.

— Ты нарочно засунуло меня в человека, который живёт в церкви? — громко спросил я. — Иронию оценил. Но не думай, что я сдамся. Ты ещё пожалеешь, что связалось с выходцем из Института!

Темнота промолчала.

* * *

[1] Вильмерсдорф — на тот момент административный округ Берлина, располагался на юго-западе города. Известен тем, что после революции 1917 года его облюбовала русская эмиграция. Впоследствии был объединён с округом Шарлоттенбург.

[2] Мешочничество — здесь: практика поездок в деревни из города для покупки еды для себя или для последующей перепродажи.

[3] Малыш — ироническое прозвище; тут обыгрывается фамилия Макса Кляйн, которая буквально значит «маленький».

[4] Auf die Liebe! Auf die Neuvermählten! — тост с немецкого «За любовь! За молодожёнов!»

Глава 6

Преподобный Отто Браун, долговязый мужчина слегка за сорок, привык вставать засветло. Как известно любому порядочному лютеранину, самый жирный червячок достаётся ранней пташке. Для священника, вечно ищущего способы прокормить своё большое, хоть и неродное семейство, поговорка была актуальна вдвойне. Он крепко верил в то, что в первую очередь Всевышний помогает тем, кто помогает себе сам.

Проснувшись, Отто последовал своей утренней рутине. Он вознёс Господу молитву, протёр и надел свои очки, умылся, оделся и расправился со скромным завтраком, который для него с вечера оставила фрау Шнайдер. Однако привычное течение событий нарушилось, когда преподобный Браун вышел наружу. Его внимание привлёк свет в кладбищенской сторожке. То было дряхлое деревянное сооружение, возведённое чуть ли не при Вильгельме Первом с той единственной целью, чтобы через несколько лет построить на его месте что-нибудь подобающее. Как это водится, временное обернулось постоянным.

Когда отец Отто пребывал в хорошем настроении, он любил порассуждать на тему вечного и преходящего. Ряды могил и покосившиеся памятники настраивали его на философский лад. Но в то утро он проснулся с головной болью и лёгким насморком, последние марки десятины были потрачены ещё вчера, а жалованье в деревенской школе, где он преподавал, задерживали уже второй месяц, — и это ещё мелочи по сравнению с главной бедой, над которой был властен разве что Господь.

В общем, вместо обычных философских мыслей его голову наполнили подозрения о том, что в сторожку забрался вор. Так как жить в ней последние лет тридцать было попросту опасно, её приспособили под сарай. Там хранили инструменты, такие же старые, как и само здание. Никто в здравом уме не покусился бы на них…

Тем не менее Германия нынче мало походила на прежнюю себя. Орднунг, который жители Пруссии раньше впитывали с молоком матери, теперь мало что значил, хотя некоторые и цеплялись за его призрак. К сожалению, попутно они цеплялись и за другие призраки — вроде необходимости вернуться в окопы и как следует вдарить по Антанте. Отец Отто этого желания не разделял. Он был миролюбив и даже трусоват, когда дело касалось пальбы. Сказывался случай, когда его, полевого священника, едва не пристрелил английский снайпер. Тогда пуля оцарапала ему щёку.

Преподобный Браун вернулся в дом и прихватил оттуда увесистую кочергу. Несмотря на кротость характера и стремление видеть в людях лучшее, он считал, что добрые намерения и кочерга куда убедительнее просто добрых намерений. Хоть он и не собирался пускать её в ход, мало ли что приключится. Несмотря на робость перед свистом снарядов, он был весьма храбр, когда дело доходило до кулачных потасовок. Сказывалась бурная молодость, проведённая на дюссельдорфских окраинах.

Утро выдалось зябким. Ступая между покосившихся оградок, он ёжился от прикосновений тумана, который норовил забраться под сюртук и брюки.

Ещё на подходе к сторожке-сараю до слуха пастора донеслось басовитое бормотание. Преподобный Браун добрался до двери и осторожно заглянул внутрь. От увиденного он обомлел. Позабытая кочерга выскользнула у него из ладони и упала на землю.

Человек, раскладывавший инструменты на древнем столе, где стояла керосиновая лампа, обернулся. От его улыбки Отто побледнел. Она была… многообещающей. И не сулила ничего хорошего. Так скалились солдаты во время штыковой атаки, закалывая противника в его траншеях.

К счастью, человек быстро заметил, какое впечатление произвела его кривая ухмылка, и стёр её со своего лица.

— А, это вы, герр Браун. А я решил произвести инвентаризацию имущества, которым мы располагаем.

— И-инвентаризацию?.. — как попугай повторил пастор.

— Да-да, знаете, я прогулялся по кладбищу. Оно в отвратительном состоянии! Конечно, за многими могилами некому ухаживать. Полагаю, эта обязанность лежит на церкви, на чьих землях она находится, а значит, на нас. И я, как сторож, должен что-то предпринять. А для этого нужны рабочие инструменты, а также материалы. Ведь верно?

Взгляд человека упал на валявшуюся кочергу. Преподобный Браун попытался ногой отпихнуть её за дверь, не преуспел в этом и, ужасно смутившись, поднял её. Она бы тут ничего не решила. Отто был рослым и имел крепкую комплекцию, пусть и недоедал последние годы. Но в сравнении со своим собеседником он выглядел как безобидный тощий подросток. К тому же у преподобного не было ни одной причины бросаться на того, кого он отлично знал.

— А я вот…

Отчего-то Отто никак не мог заставить себя объяснить, почему он здесь появился. Может, это из-за улыбки? Его передёрнуло. Ситуация была в высшей степени дурацкой. Он помахал кочергой.

— Принесли на инвентаризацию? — догадался его собеседник. — Но позвольте, кочерга не относится к строительным и слесарным принадлежностям. Лучше вам вернуть её на кухню, пока фрау Шнайдер не хватилась её.

— Да. Да. Разумеется, — закивал отец Отто.

Он был сбит с толку. Собеседника-то он знал, вот только в знакомый образ решительно не вписывалась эта новая манера речи. Слишком чистой она была. Ни пауз, ни запинок, да и густой саксонский акцент уже не так резал слух. И это не говоря о сложных словах!

Перед уходом преподобный Браун спросил:

— М-м-м, вам не нужна помощь, герр Кляйн?

По неведомой причине он не мог обратиться к нему иначе. Вчерашний Макс Кляйн внушал жалость и каплю страха, как помятая жизнью дворняга, которая может цапнуть. А что внушал этот новый, преобразившийся тип, с которым Отто столкнулся в сарае, он ещё до конца не понял.

— Уверен, у вас хватает своих дел. И не нужно формальностей.

Уголок рта Макса дёрнулся в намёке на улыбку, однако он вовремя оборвал её. Вместо этого он поскрёб ногтем молоток, ржавчины в котором было как бы не больше, чем железа.

— Непорядок, совсем непорядок… — хмыкнул он.

Отто Браун почесал в затылке и отправился возвращать кочергу на её законное место.

— И какого пойла он вчера нахлестался? — спросил он у серого утра. — Да уж, в деревенской забегаловке такого не нальют!

Ответом ему стал порыв ледяного ветра.

Формально Макс ездил в Берлин в поисках нормальной работы. На это он с завидной регулярностью одалживал деньги у Отто, который, несмотря на то что осознавал, что ему вешают лапшу на уши, продолжал давать их. Он верил в то, что человек способен измениться и что Господь укажет дорогу ищущему. Во имя этого перед каждой ссудой он читал Кляйну проповедь, однако святое учение не находило отклика в пропащей крестьянской душе.

Фрау Шнайдер, хоть и была экономкой у священника, во вторые шансы не верила. Она изрядно песочила Брауну мозги на этот счёт, требуя выгнать Кляйна. Финансовое положение шмаргендорфской кирхи было отчаянным. К стыду своему, отец Браун начал прислушиваться к её речам, пусть ему и было жаль потрёпанного войной бедолагу.

И вот награда за все его мучения! В Максе Кляйне проснулась совесть! Прежде он и пальца о палец не ударил, чтобы сделать что-то в церкви и прилегающей к ней территории. Видимо, вчерашнее наставление принесло-таки плоды. Отец Отто нарадоваться не мог на свою находку — цитату из Послания апостола Павла, который сказал: «И не упивайтесь вином, от которого бывает распутство; но исполняйтесь Духом». Наверняка она-то и убедила Макса отринуть жизнь во грехе!

От прилива чувств отец Отто стал насвистывать весёлый мотивчик. Он вернул кочергу и захватил в кирхе Библию. Перед началом занятий в школе ему надо было провести парочку быстрых освящений. Кто-то сказал бы, что без соблюдения всех процедур ритуал нельзя считать свершившимся. Но преподобный Браун возразил бы таким скептикам, что Господь и без воскурения благословит новый амбар, а сэкономленное время позволит его скромному слуге заработать больше денег — между прочим, для того, чтобы прокормить сирот.

Отец Отто умел принимать подарки судьбы с достоинством и без лишних вопросов. Будь то разительная перемена в поведении сторожа или просьба зажиточного молочника прочесть молитву для того, чтобы помочь его курам нестись. Он был из оптимистов.

* * *

Если утро Макс Кляйн провозился в сарае, то большую часть дня он провёл на кладбище — подправлял ограды, выпрямлял съехавшие памятники и чинил кресты. Фрау Шнайдер, дородная женщина с довольно заметными усиками над верхней губой, сперва заподозрила подвох. Она отправилась выяснить, чем на самом деле занят непутёвый сторож. Ведь не может же быть, чтобы человек разом переменился. Знать, Макс вздумал раскопать могилы, чтобы повытаскивать золотые зубы, или ещё какую-нибудь пакость.

Но как ни присматривалась она, ничего преступного в его действиях не нашла. Он трудился с полной отдачей, притом ловко, словно всю жизнь только и работал столяром.

— Ишь, пашет! Будто подменили, — вынесла вердикт фрау Шнайдер, когда стало ясно, что ни на чём предосудительном она Кляйна не поймает. — Допился до горячки и свихнулся, не иначе.

Ворчала она больше по привычке. Ей понравилась и отлаженность движений Макса, и то, что он, когда она подошла, прервался, чтобы любезно поприветствовать её. Прежде они были не в ладах. Фрау Шнайдер не давала ему на выпивку и подговаривала отца Отто выгнать трутня, а Кляйн в ответ звал её уродливой толстухой и обещал как-нибудь проучить её по-особому, по-фронтовому. Вежливый и трудолюбивый Макс отвечал её понятию приличного человека куда больше.

Но вконец она расчувствовалась, когда он пообещал посмотреть плиту, у которой осыпался угол. Преподобный Браун при всех его достоинствах ничего не смыслил в бытовых проблемах. В обед она вынесла Кляйну полную тарелку заливного и стопку рома, бутылку которого хранила в своей комнате. К рому фрау Шнайдер питала настоящую страсть, которую скрывала от пастора, чтобы не стать объектом его нравоучений. Она оправдывала себя тем, что знала меру, в отличие от Кляйна. Отчасти это было правдой. По вечерам от фрау Шнайдер тянуло спиртным, однако речь её оставалась твёрдой, а разум — острым. Поэтому всё знавший Отто притворялся, что ничего не замечает. Он был из тех чудаков, кто прощает людям их недостатки.

Заливное Макс съел с огромным удовольствием, а от рома отказался, чем окончательно покорил сердце фрау Шнайдер. Она сама хлопнула рюмку; когда же из школы пришли дети, она погнала мальчиков на помощь Кляйну, забрав на кухню девочек.

Поначалу сироты отнеслись к поручению с недоумением. Им было прекрасно известно о том, что церковный сторож был ленив, а кроме того, глуп и пропит. Порой они издевались над ним в лицо, заворачивая оскорбления в простенькие иносказания. Жалкий умишко Малыша, как они его прозвали, не мог сообразить, что речь шла о нём, и потому дети оставались в безопасности. Он не обращал на них внимания, как не обращал внимания на дыры в своём пальто и утончившиеся подошвы ботинок.

Теперь всё было иначе. Малыш вдруг открыл в себе дар командира. Он вручил мальчикам инструменты, сверкавшие как новые, разбил кладбище на участки и распределил их среди парней. Себе он дал кличку Первый и забрал участок номер один. Второй достался мальчику с позывным Второй. И так далее… Обычно немногословный, сегодня он много шутил. В нём бурлила энергия, не откликнуться на которую было невозможно. Вопреки всему прошлому опыту общения с Малышом, постепенно мальчики стали оттаивать. Этому способствовало и то, что работал он за пятерых. Задача, прежде казавшаяся долгой и утомительной, рядом с ним приобретала вид игры. Кто-то выдергивал сорняки на заросших могилах, кто-то подметал и вычищал скрывшиеся за многолетней грязью дорожки, кто-то помогал Максу придерживать рассохшиеся доски, когда тот выправлял покосившиеся кресты — работы хватало на всех.

Так они провозились до вечера — и результат поразил их. Да, кладбище было маленьким, но поверить в то, что они справились всего за день, всё равно не получалось. В чудеса они не верили, сиротская жизнь этому не способствует, но как ещё назвать такой подвиг, если не чудом?

Один из детей высказал общую мысль вслух. Малыш, сладко потягивавшийся, внезапно ответил:

— Плодами собственного труда. Запомните, чудеса — это отговорка идеалистов и лентяев, которые перекладывают ответственность за себя на других. На бога, на судьбу или удачу — неважно. Труд — это первейшая потребность здорового организма. Мало что приносит столько радости, как хорошо сделанное дело.

Он подмигнул детям и продолжил:

— Да вы и сами должны были заметить. Ну, как вам вид?

Он широким жестом руки обвел кладбище

— Разве не приятно смотреть на результат дела своих рук?

Рассуждения о труде от Малыша, который до сего дня только жрал, спал и пил, сначала показались детям забавными, однако правда в его словах была. Несмотря на усталость, все чувствовали странный подъём духа. Перешептываясь, ребята побрели обратно в кирху. Этот, обновлённый Малыш вызывал у всех странные чувства, и им пока не удалось в них разобраться. Но одно было ясно: теперь хихикать над ним, в надежде, что тот не поймет насмешки, уже не получится.

* * *

От кухонной печки исходило уютное тепло. Оно усыпляло, но я стойко боролся с искушением и продолжал вырезать из деревяшки фигурку. Я пообещал одной из девочек лошадку, если она сварит вкусную кашу. Вот и выполняю. Заодно потренирую мелкую моторику.

Вокруг меня сидели дети — все пятеро. Они наблюдали за мной, а я придумывал способ выяснить их имена и не выставить себя придурком в процессе. Кляйну было плевать на сирот, он игнорировал их, а я, глядя на их мордашки, чувствовал себя неуютно. Ну не обращаться же к ним вечно по номерам! Тем более что девчушки в ремонте не участвовали.

Тело, не привыкшее к жёсткой эксплуатации, ныло после сегодняшнего. Ничего, то ли ещё будет! Это лишь лёгкая разминка перед тем, что обрушится на него в будущем. Не забыть бы только найти или изобрести нужные препараты, чтобы в один прекрасный миг не грохнуться с инфарктом от переработки. Нет уж, у меня грандиозные планы, и нельзя срывать их из-за такой мелочи, как отказавшие внутренние органы. Я выжму из этого организма всё без остатка; что-то мне подсказывает, что Существо не предоставит мне новый в случае чего.

Первый день среди знакомых Макса прошёл отлично. Я не старался подражать его прежнему поведению. Они всё равно заметили бы неладное, да и характер Кляйна был мне глубоко противен. Так что я принял волевое решение, что называется, открыть дверь с ноги. Ошеломить всех так, чтобы они и думать забыли о старом Кляйне, ломая голову над поступками нового. По крайней мере, это было частью обоснования.

Вторая часть заключалась в том, что мне хотелось хоть как-то отблагодарить людей, которые так долго выносили Макса. Благодаря их терпению мне было откуда начать. Подправить хозяйство пастора было меньшим из того, что я был обязан предпринять.

В-третьих, инспекция сарая должна была показать, какими ресурсами я обладаю. Она и показала: ресурсов почти что нет. Не считать же за них несколько молотков, пару коробок гвоздей, три пилы и старую, но прочую столярную утварь? Ещё были доски, однако практически все они ушли на подновление оград и крестов. Да и что мне с ними делать прикажете? Смастерить аэроплан? Даже здешние самолёты ушли дальше, хоть и ненамного.

В-четвёртых, я планировал попросить у пастора партитуры и органные ноты. Нужно подучить местные композиции. Бывшим воякам наверняка захочется чего-то солдатского или хотя бы знакомого, а переложить ноты с органа на пианино я всяко сумею.

В будущем задачу идеальной мелодии решили математически. Мне же, как человеку, который не увлекался музыкой и изучал её лишь в виде базового курса, оставалось полагаться на интуицию — подход устаревший, если не примитивный. Впрочем, я не сомневался, что рядовой солдатне моя игра понравится. Она к большему не привыкла, вон как расчувствовались мясник с сыном. Но с офицером могли возникнуть трудности. Стоило постараться, чтобы завоевать его без остатка.

В-пятых… Я во весь рот зевнул. Что там было в-пятых? Кажется, проверка выносливости на средней дистанции…

Но какова ирония! Чтобы я, полевой агент Института Развития, пахал на церковь, занимаясь починкой крестов? Коллеги знатно посмеялись бы, если бы узнали.

Или нет. Доводилось мне внедряться и в религиозные культы. Но тогда я твёрдо знал, что они собой не представляют ничего, кроме переплетения суеверий и страха перед неизвестностью. Появление Существа поменяло расклад. Вполне вероятно, что оно питалось энергией людей, которые молились ему. То есть преподобный Браун, сам о том не подозревая, мог насыщать чрезвычайно могущественного пришельца-псионика. Это, кстати, было одной из причин, по которой я хотел сблизить Германию с Советским Союзом. Распространение атеизма неизбежно ударит по Существу; даёшь бой иномирным сущностям!

Потрескивание дров в печке настраивало на умиротворяющий лад. И всё же что-то не давало мне покоя. Что-то я упускал.

— Можешь потом сабли вырезать? — спросил старший паренёк. На восстановительных работах он шёл под кличкой Второй. Он же вчера встретил меня возле кирхи.

— Зачем тебе сабли?

— А как играть в кавалерию без сабель? — искренне удивился он. — Залпы отделениями, потом в ближний бой. Плечом к плечу, держа строй.

Я фыркнул:

— До первой мортиры. Всё это яйца выеденного не стоит. Играть лучше во врачей. В строителей. В фермеров.

— История рейха состоит из славных побед и завоеваний! — запальчиво возразил он. — Без них у немца не будет ничего!

Не его это слова. Уж он-то лучше всех остальных обязан понимать, во что выливаются все эти славные завоевания. А гляди, тоже ведётся на школьные байки. Где твой отец, Второй? Где твоя мать?

Этого я не спросил. Слишком будет жестоко. Да и незачем отпугивать их такими вопросами. Напротив, детей надо привлекать и обучать правильным вещам. Для наилучшего проведения реформ требуются преданные инициативные люди, которые грамотно разовьют их на местах. У сирот же нет родственников, которые попросят пристроить их повыше или защитить от закона, нет и желания поддерживать текущую систему, в которой они фактически бесправны.

Революция мало что изменила в государственном аппарате, если уж на то пошло. Многие ещё имперские чиновники остались при старых должностях или получили новые, не менее влиятельные. Этих бюрократов нужно будет менять — на моих верных сторонников

Это игра на долгую перспективу: взять под покровительство приюты, сейчас полностью отданные на откуп церкви, сформировать учебную и идеологическую программу, найти толковых людей в качестве учителей и создать надзорный орган, который будет следить, чтобы наставники не отклонялись от избранного курса.

Ведь не один я сознаю ценность, которую представляют собой дети.

Если не следить за тем, кого они слушают и у кого учатся, их перехватят организации вроде Немецкого национального союза молодёжи или Бисмарк-бунда [1]. Они тоже понимают, насколько важны для человека ценности, заложенные в юношестве.

Я дал себе зарок непременно учредить достойную ассоциацию для сирот, когда получу власть. С их помощью получится надёжнее закрепить грядущие радикальные изменения, которые могут не понравиться нынешним элитам.

А пока следовало посеять первые семена.

— Война — это болото. Дурная трясина, которая глотает людей. Надо стремиться туда, — я махнул рукой с ножом, указывая вверх.

— В рай к Господу? — поморщился Четвёртый.

— Пацифист, — приложил меня Третий.

Остальные согласно закивали. У всех на лицах появилось выражение, будто им дохлую кошку к носу поднесли. Неудивительное единодушие; у них проповеди отца Отто должны были уже в печёнках сидеть.

Их предположение естественно, они — воспитанники совсем другой эпохи, для них всё, что в вышине, относится к райским кущам. Надо уточнить.

— К звёздам, — объяснил я. — Человек рождён править среди звёзд. Как говорится, учение — свет, а неучение — тьма. Светлее всего возле звезды. А темнее всего в безбрежной космической черноте, которую нужно преодолеть, чтобы звёзд достичь. Получается, до звёзд доберётся тот, кто будет стремиться к свету, то бишь к учению.

Парни уже не таращились с недоверием. Привыкли за день, что я разговариваю иначе, чем старый Макс. Девочки ещё не свыклись. Иногда я ловил их взгляды, полные удивления.

— Будто это возможно — выйти в космос, — с нескрываемой усмешкой произнёс Второй. — В космосе же пустота. Там нечем дышать!

Я пожал плечами.

— Поживём — увидим. Человек на многое способен, если не тратит себя на то, чтобы выпустить кишки ближнему своему.

Девочки неловко заёрзали. Будь на кухне фрау Шнайдер, она возмущённо взвилась бы, мол, нечего малышек дурному учить. Но её тут не было.

Дети притихли. Нет, что-то с ними не так.

Чувство неправильности нарастало.

Вот оно.

Их пятеро.

Не шестеро.

Должно быть четыре мальчика и две девочки.

И куда подевался недостающий элемент? Его я не видел — да и припомнить не мог. Макс Кляйн словно нарочно вымарывал сирот из своего невеликого разума.

— А где?.. — Я не закончил, многозначительно оглядев детей.

Лишь бы смекнули, о чём я. В жизни не признаюсь, что не знаю их имён.

— Вольф? — наконец дошло до девочки, которая обсуждала меня со Вторым. — Так он уже неделю не встаёт с постели.

— Вот оно что, — протянул я.

Девчушка поджала губы и отвела глаза.

— Чахотка у него, — хрипло сказал Второй. — Доктор говорил…

Он прокашлялся.

— Доктор говорил, ему нужен покой. И просил надеяться на лучшее.

* * *

[1] Бисмарк-бунд — молодёжная организация крайне правой НННП, позднее влившейся в нацистскую партию, прообраз гитлерюгенда.

Глава 7

На какое-то время в кухне повисла тишина. Её нарушал лишь треск дров в печи; легкомысленному огню не было дела до людских горестей.

Сироты не хуже меня понимали, что означают роковые слова врача. Если он призывал надеяться на лучшее, значит, реальной надежды уже не осталось. То был паллиатив для сердца, призванный оттянуть предстоящую боль от потери — и ничего более.

Эти дети достаточно настрадались, чтобы не купиться на пустой призыв. Они не раз сталкивались со смертью. Они теряли родных, как и друзей; ещё в начале прошлой зимы воспитанников в приюте было семеро.

А теперь почти пятеро.

Чахотка… Туберкулёз. Страшное, неизлечимое заболевание, которое в кратчайший срок сжигало больного заживо, — и сущий пустяк для цивилизации, которая изобрела хотя бы антибиотики. Но здесь, судя по всему, с этим затянули. Неправильно расставили приоритеты. Как-никак противомикробные свойства плесени использовались задолго до того, как люди принялись дырявить друг друга пулями и травить ипритом.

Впрочем, если это действительно моя Земля из прошлого, а не деградировавшие потомки переселенцев, ругать их смысла нет. Кто будет винить неандертальца в том, что предел его изобретательности — обсидиановый нож, а предел амбиций — красивая шкура, что принадлежит соседу?

О том, чтобы оставить Вольфа умирать, и речи не шло, но вариантов действий в моём распоряжении было не так уж много. Любой оперативник Института Развития владел определённым багажом знаний для автономной работы в полевых условиях — на тот сомнительный случай, если откажут все системы орбитальной инфраструктуры и связь с центром исчезнет. Ничего серьёзного там не было, никто не ожидал, что мы повторим прогресс человечества за последние тысячелетия. Так, заложили основы. От пенициллина до простейшей фазовой регенерационной капсулы. Но капсулу текущая промышленность осилит лет через двадцать, если начнёт работать на неё уже вчера, следуя моим чётким инструкциям. С фармакологией положение обстояло получше, но тоже перспективы отнюдь не радужные.

— Сомневаюсь, что в здешних аптеках продаются культуры актиномицетов [1], — поскрёб подбородок я.

— Что-что? — поднял глаза Второй.

— Так, мысли вслух.

Ну какие, в самом деле, актиномицеты? Это задачка на будущее для передовых микробиологов страны. Пусть выделяют аминогликозиды, направление я им подскажу, лишь бы с порога не погнали, а там и бактерии амиколатопсиса раскопаем, они эффективнее будут — даром что живут в земле. Но задачу по спасению Вольфа нужно решать прямо сейчас, без бактерий и лучистых грибов. Их пока найдёшь, пока вырастишь, пока обработаешь — парень умрёт десять раз. Если он неделю с постели не вставал, то одной ногой уже в могиле, уповать на случайную инкапсуляцию и соответствующее чудесное исцеление не приходится. Это оставим отцу Отто, ему по профессии положено.

Выход из ситуации был, выход из любого положения есть, но… Я вздохнул и повёл плечами, прогоняя сомнения. Важно не перестараться и не создать ложного впечатления у пастора. Человек он набожный, набитый предрассудками, суевериями и прочими благоглупостями; такие и верят в колдовство. А когда не очень образованные, но очень религиозные личности верят в колдовство, случаются разные неприятные происшествия вроде стихийных пожаров на городской площади.

Это, конечно, шутка. Двадцатый век — век просвещённый, никто костров запаливать не будет. Но мало ли какие слухи поползут…

Размашистыми движениями я закончил фигурку, повертел её в свете лампы, оценивая результаты. Грубовато получилось, хвост можно было и детальнее проработать, морде выражения добавить, однако для пустяковой поделки сойдёт. Я вручил фигурку младшей девочке, которая приняла её дрожащими руками. Погладила гриву, зачем-то старательно ощупала. Прижала к груди и исподлобья взглянула на меня, словно подозревала подвох.

— Какая красивая… Это… правда мне? Я могу?.. Она… моя? Навсегда?

— Чья ж ещё, — хмыкнул я. — Не мне же с ней носиться, я для такого староват. Играй на здоровье. Только её ещё пропитать надо и покрасить, чтобы сырость не испортила. Завтра, может, сделаю. Пока же мне надо пообщаться с преподобным Брауном. А вам — спать. Ну-ка марш по кроватям, завтра в школу!

— Можно, мы ещё чуть-чуть посидим? — состроила умоляющую рожицу девчушка.

— Разве что недолго… — Я притворился, что колеблюсь.

— Десять минут, не больше! — клятвенно заверил Второй.

— Так уж и быть, клятву принял. За нарушение — строгий выговор!

Собственно говоря, в полномочия сторожа возня с детьми не входила. Хорошо уже и то, что они приняли как данность моё право ими командовать. Обычно в постели их гнала фрау Шнайдер, однако в этот вечер экономка засела в своей комнатке — небось, смаковала заслуженную рюмашку рома.

Дети сгрудились вокруг девочки. Каждому хотелось потрогать деревянную лошадку. Даже старшие мальчишки приняли участие, хоть и строили при этом каменные лица, якобы не очень-то им и интересно. Но глаза у них горели, как и у остальных.

Я вышел из кухни. Позади возбуждённо зашептались, но я не прислушивался. Как правило, в приютах царит жёсткая, даже жестокая стайная иерархия: те, кто вскарабкался на вершину пищевой цепочки, унижает менее везучих товарищей и помыкает ими. Надо отдать должное преподобному Брауну, под его опекой ничего похожего не произошло. Он донёс до своих подопечных мысль, что они отныне — семья безо всяких оговорок и относиться друг к другу следует подобающим образом. Я заметил это ещё днём, во время восстановительных работ на кладбище, а вечерние посиделки лишь укрепили первое впечатление. Так что никто не отнимет у девчушки её новую игрушку насовсем, а вот одолжить — наверняка одолжат. И пойдёт она по рукам.

Почему-то им приглянулась моя грубая попытка прикинуться резчиком. Хотя тут, скорее, сыграл сам факт того, что девчушке уделили внимание, подарили ей целую вещь, своего-то имущества у неё немного. В таком случае качество почти не имеет значения, важен символический жест. Не зря Второй просил саблю, хотя в игре сойдёт любая палка. Даже лучше будет, ведь за саблю придётся драться с соседскими прохвостами, которые не потерпят, что у сироты появилось что-то, чего нет у них.

Следует и остальным что-нибудь подарить, не то девочке нескоро доведётся получить назад свою фигурку. Получить-то получит, это не обычный приют, но и других детей мучить незачем.

Я замер перед дверью в кабинет пастора, ухмыльнувшись нежданной мысли о неоднозначности жизни.

Сиротский приют, который не совсем приют.

Шмаргендорф, который не совсем Берлин.

И я, который не совсем Макс Кляйн.

Мы словно нарочно оказались сведены в одной точке времени и пространства. Я заподозрил бы проделки Существа, но какая ему в этом выгода? Не стоит искать его лапу во всех событиях, что меня окружают, иначе доведу себя до паранойи.

Я стёр ухмылку, постучался и, не дожидаясь разрешения войти, открыл дверь.

Отто Браун сидел за широким письменным столом. Горела тонкая свеча, дававшая скудный свет. Метания в поисках денег не проходили для пастора бесследно, лицо его казалось осунувшимся и посеревшим. На нём лежала печать усталости. И куда подевался задор, которым блестели его глаза утром? Исчез, раздавленный грузом ответственности.

Обложившись книгами, Отто старательно что-то выводил на листе бумаге. Не то готовил речь для воскресной проповеди, не то отыскал очередную подработку.

При моём появлении он оторвался от своего занятия. С тоской взглянул на тщательно выписанные строки, заставляя меня склониться ко второй догадке. Отложил ручку и вскинул на меня утомлённые, в красных прожилках глаза:

— Герр Кляйн. Полагаю, вы пришли просить выделить вам средств на ещё одну поездку.

Он взлохматил волосы и сцепил руки в замок. Оперся о них, будто собрался вздремнуть.

— Сожалею, но у меня пока нет свободных денег. Вы ездили вчера. Что-нибудь подыскали?

Довольно странно было слышать такое от своего нанимателя, но таковым Отто Браун был только на словах. По сути, он просто предоставлял Кляйну ночлег и давал мелочь на выпивку — по доброте душевной.

— Нашёл халтурку, — ответил я и показал ему нотгельды Мецгера.

— Мясная лавка, — прочёл Отто. — В последнее время вы не перестаёте меня удивлять!

В голосе пастора появилось оживление. Несомненно, перед его мысленным взором предстали полки с товарами, на которые можно выменять мою добычу. Но вскоре его голова поникла. Он сообразил, что я не был обязан делиться с другими обитателями дома.

— Я у вас немало занимал, — сказал я. — Конечно, вы меня снабжали марками, а это не они, но если вы примете их в качестве оплаты долга…

— Приму, не сомневайтесь! — поспешно произнёс Отто и потянулся за нотгельдами, но остановился на полпути. — По правде говоря, я не собираюсь в Берлин в ближайшие дни. Если вы зайдёте к мяснику и отоваритесь у него, чтобы снабдить нас колбасой, буду вам премного благодарен.

— Без проблем, — кивнул я, вернув нотгельды в карман.

Отто Браун внимательно на меня посмотрел.

— Вы сильно изменились, герр Кляйн. В лучшую сторону, смею отметить. На вас так повлиял наш последний разговор?

В памяти Макса всплыло занудное морализаторство пастора, растянувшееся чуть ли не на час.

— Нет, — вздрогнул я. — Просто… решил взяться за ум.

На миг Отто расстроился, но затем улыбнулся. Возможно, он решил, что мне просто стыдно признаться в этом и оказаться в моральном долгу перед пастором.

— Похвально. Так вы зашли…

— Я зашёл, — прервал я его, — чтобы узнать о состоянии Вольфа.

— Вольфа? — Отто резко помрачнел. — Его судьба в руках Господа.

— Врачи говорят, что без шансов?

— Да что они могут говорить… Пригласили одного, он предписал отправить мальчика в горный санаторий. Дышать свежим воздухом, принимать солнечные ванны.

Уголок рта пастора дёрнулся в саркастической усмешке.

— Где мы, а где горы… Откуда взять деньги?

— Неоткуда, — согласился я. — Но есть иной путь. Вернее, метод. Я научился ему на восточном фронте от одного пленного. В крепкий алкоголь добавляется особая смесь специй, жидкость втирается в грудь больного, получается этакий массаж. Лёгкие прогреваются, и болезнь отступает. Довелось им воспользоваться, двое в роте подхватили чахотку. Оба перестали кашлять на третьи сутки.

Преподобный Браун посмотрел на меня с нескрываемым подозрением.

— Какого рода специи?

— Мы заменяли солью и перцем. Работало как часы.

— Вы случайно не прикрываетесь Вольфом, чтобы разжиться выпивкой?..

— Бросьте, даже не пригублю.

— Как бы то ни было, я человек непьющий, — развёл руками Отто.

— Я надеялся заручиться вашей помощью, чтобы подступиться к фрау Шнайдер…

Уговорить пастора оказалось довольно трудно. Он ещё не избавился от прежней установки, согласно которой у Кляйна в жизни было одно развлечение — надираться до свинячьего визга. Даже когда он сдался и отправился со мной в комнату фрау Шнайдер, я кожей чувствовал исходящие от него волны подозрения. Он был в своём праве: выдуманная мной история не убедила бы и самого легковерного простака. От смертельной болезни не избавиться компрессом. Но что-то сказать было нужно, так?

Как и ожидалось, фрау Шнайдер защищала тайну существования бутылки рома с яростью львицы, на детёныша которой покушались гиены. Она боялась, что её репутация в глазах Брауна рухнет, и до последнего отказывалась признаться, хотя витавшие вокруг неё алкогольные пары выдавали её с головой.

Эту крепость мы с пастором взяли измором. Наконец экономка сдалась и выставила заветную бутыль — к слову, это был не ром, а подкрашенный луковой шелухой самогон. Расстраивать своим открытием фрау я не стал, самогон или ром — мне без разницы. Я отлил примерно полкружки. Затем на кухне побросал в неё всех пряностей, до которых дотянулся, особо не разбираясь. Дети уже ушли спать, и фрау Шнайдер решила проведать их, я же в сопровождении пастора, который прихватил Библию, отправился к лежбищу Вольфа.

Ему выделили отдельную комнату. Там стоял жуткий холод; на резонный вопрос, не хотят ли больного преждевременно добить переохлаждением, пастор заявил, что доктор рекомендовал часто проветривать помещение.

Я захлопнул окно и прогнал Брауна в коридор: он-де будет мешать массажу.

С кружкой ядерной смеси в одной руке и керосиновой лампой в другой я приблизился к кровати, в которой лежал Вольф. Его завернули в несколько одеял, чтобы сберечь тепло. Паренёк спал или пребывал без сознания. Я раскутал его и стащил с него рубашку, влажную от пота. Он был как догорающая свеча; восковая бледность кожи, острые скулы на угловатом лице, на висках просвечивают кости, потрескавшиеся губы, руки тонкие, как палочки, рёбра отчётливо выпирают под кожей. От тела исходил жар. Когда я прикоснулся к нему, Вольфа сотрясло приступом кашля, но в себя он не пришёл.

Запущенный случай. Тем сложнее будет лечение. Для маскировки я обмакнул тряпочку в кружку, обтёр ей ладони и, присев, положил их на впалую грудь Вольфа. Принялся осторожно массировать. Пусть это только для вида, но переусердствовать нельзя. С медвежьей силой Кляйна можно случайно сломать рёбра.

Я прикрыл глаза и прислушался. Нужно было уловить течение потоков энергии в чужом теле, — а когда оно находилось на грани смерти, сделать это было на порядок труднее.

С пальцев сорвался пробный импульс. И ещё. И ещё.

Ничего.

Пустота.

Тишина, разрываемая хрипом умирающего.

Я едва не пропустил слабейший, едва ощутимый всплеск, пришедший после очередного пробного захода. Ухватился за него, как за конец размотанного клубка, — и начал осторожно сматывать.

Всплески стали чаще, превратились в мерные толчки.

Я глубоко задышал, стараясь приноровиться к ним. Слиться с ними. Только так получится задуманное.

Псионика как научное направление появилась относительно недавно, веков пять назад. Она описывала новый фундаментальный уровень взаимодействия сил в природе — и ими, в отличие от остальных, человек мог приноровиться управлять самостоятельно, без инструментов.

По большому счёту, она не произвела в обществе фурора. Технологии, которыми мы уже обладали, позволяли добиться тех же результатов, хоть и иным путём. Например, когда я очнулся в Берлине, то избавился от головной боли — устранил гипогликемию и понизил давление — неосознанным обращением к псионическим силам, использовал себя как батарейку для перестройки процессов в организме. Но не проще ли избавиться от влияния продуктов распада алкоголя на этапе проектирования тела? Так и поступают — безо всякой псионики.

Нужно остановить кровь и залечить рану? Можно пойти длинным путём: собрать волю в кулак и заняться прямой манипуляцией энергией элементарных частиц, потратить кучу сил, чтобы ускорить регенеративные свойства клеток, а можно взять портативную «штопалку» и получить результат за пару секунд.

Когда-то давно открытие псионики стало бы переломным моментом, рождением новой эпохи. Для нынешнего человечества она превратилась в игрушку, муторную в освоении и не очень полезную в повседневной жизни В основном её изучали полевые агенты Института, которым по роду деятельности полагалось не светить земными устройствами на чужих планетах, и немногочисленные чудаки-эксцентрики.

Нельзя сказать, что псионика была полностью бесполезной. Без неё не получилось бы изобрести фокусирующий луч для удалённого переноса сознания. Она заняла своё место в науке наряду с другими важными разделами. И раз уж объявилось Существо, таинственная псионическая сущность, учёным в этой области теперь будет над чем поломать голову.

Беда в том, что для необразованного наблюдателя её проявления выглядели как некая магия. А мне репутация колдуна была совершенно не нужна.

Я стиснул зубы. Ещё одним недостатком псионики были огромные потери энергии при работе человеческого организма с внешней средой. Наши тела не задумывались как батарейка для сложных фокусов.

А я именно что фокус и пытался провернуть. Очистить лёгкие Вольфа от поражения инфекционными микобактериями и обратить процесс распада лёгочной ткани вспять.

Концентрация сбивалась. Я принялся тихо ругаться на всех известных мне языках, сосредоточившись на звуке собственного голоса. Если сорваться, то всё, второго захода не будет.

Повезло, что Макс Кляйн был здоровым, как бык. Но и его бездонный колодец под конец пересох. Я дышал через силу. Перед глазами вспыхивали огни. Горло свело спазмом. Каждый сустав болел, словно его вывернули, а затем вставили обратно. Меня лихорадило.

Но я справился. Дыхание Вольфа выровнялось и стало глубже. Смертельная бледность ушла.

Кое-как накрыв мальчика одеялами, я вывалился в коридор. К ожидавшему там Отто Брауну присоединилась фрау Шнайдер. Я всучил ей кружку с остатками рома и спросил, есть ли какая-нибудь еда.

— Остатки заливного и немного сыра… — растерянно ответила она.

— Пойдёт.

Во мне пробудился зверский аппетит. Еда и сон — больше ни о чём я и думать не мог. Пошатываясь, я направился на кухню.

* * *

Фрау Шнайдер и отец Отто проверили самочувствие Вольфа. С первого взгляда стало понятно, что жизни мальчика уже ничто не угрожает. На его щёки начал возвращаться румянец. Тяжёлое забытье перешло в спокойную дрёму.

Пастор размашисто перекрестился и завёл молитву за здравие своего подопечного, безотчётно поглаживая обложку Библии, а точнее, частично осыпавшееся серебряное тиснение креста на ней. Оно, как ему вдруг показалось, на миг потеплело и налилось торжественным блеском, словно отзываясь на слова. Он счёл это добрым знаком.

За спиной Брауна экономка, повертев кружку в руках, осушила её двумя могучими глотками — отметить чудесное исцеление. Вкус микстуры пришёлся ей по душе.

— Слышали о чём-то подобном? — спросил Отто, закончив молитву.

— Вы о том, как себя ведёт Кляйн, или исцелении Вольфа? Если первое, то я читала в одном журнале про феномен переселения душ. Может быть, в него вселился учёный человек, какой-нибудь почивший декан Гейдельбергского университета?

Преподобный Браун повернулся к ней. Увидев пустую кружку, он поморщился. Фрау Шнайдер запоздало спрятала её за спину.

— Не порите горячку. Никакого переселения не существует, это спиритуалистическая чушь. Вы же живёте при храме Господнем!

— И какова же ваша версия?

Глаза преподобного Брауна возбуждённо заблестели. Он ощутил, что близок к разгадке. Его пальцы вновь огладили крест на Библии.

— Я слышал, как он молился. Стоял на коленях у постели и молился!

Когда отец Отто услышал доносившийся из комнаты голос, он, изнывая от тревоги и любопытства, поддался искушению и посмотрел в замочную скважину. В таком виде его и застала фрау Шнайдер, которой он, чтобы загладить свой промах, уступил место.

— А мне показалось, что он больше чертыхался, — усомнилась экономка.

— Много вы понимаете! — рубанул ладонью пастор. Он воспылал энтузиазмом, погасить который не смогла даже внезапно разыгравшаяся мигрень. — У меня были подозрения… когда он за ночь резко поумнел… вспомнил о своих долгах…сблизился с детьми… Но убедился я лишь сейчас. Вне всякого сомнения, Макс Кляйн удостоился божественного откровения! Ему поручена великая миссия!

— Что?.. — Фрау Шнайдер заморгала, как сова, на которую направили прожектор.

— Это единственное разумное объяснение! Только благословлённые милостью Его способны возвращать умирающего в мир живых одной молитвой! Это настоящее чудо! Ах, представьте, мы удостоились величайшей чести: нам довелось проживать под одной крышей с будущим святым. А может, он будет новым пророком?

Фрау Шнайдер охватил религиозный трепет, подпитанный теплом от выпитой самогонки.

— И что теперь? — прошептала она.

— Пока ничего. Если тому, кем стал наш дорогой Кляйн, понадобится открыться нам, он это сделает. Мы же будем смиренно ожидать этого часа. Притворяйтесь, что ничего не знаете, фрау Шнайдер. И никому ни слова о том, что здесь произошло. Противники Господа нашего не дремлют! Поклянитесь именем Его, что будете молчать!

Экономка поклялась.

Сближенные общей тайной, преподобный Браун и фрау Шнайдер разошлись. Их тусклые, печальные жизни в одночасье обрели смысл — и всё благодаря Максу Кляйну.

* * *

— Так мой пока непокорный мессия получил своего первосвященника, — эхом раздался неуловимый шёпот под сводами кирхи.

* * *

[1] Актиномицеты — порядок бактерий, распространённых в почве. Из стрептомицетов, рода актиномицетов, в 1939 году получили антибиотик мицетин, а в 1945 году выделили стрептомицин, эффективный против чумы и туберкулёза.

Глава 8

На следующее утро я проснулся совершенно разбитым. Организм Макса Кляйна, при всей его богатырской стати, источником энергии для лечения смертельной болезни быть не привык. Отчасти выручил второй ужин, да и на завтрак фрау Шнайдер не поскупилась. Я воспользовался её добротой и умял четыре порции — съел бы ещё, но опасался, что доведу приют до полнейшего разорения, а силы восстановятся и так.

Ближе к полудню случилось знаменательное событие. Вольф, до того пребывавший без сознания, очнулся, заговорил и даже самостоятельно встал на ноги, хотя ходить ещё не мог.

Он, конечно, ничего не знал о моём вчерашнем визите, и это меня целиком устраивало. Проснись паренёк в разгар лечения, он увидел бы картину, объяснить которую рационально никак нельзя: из-под ладоней церковного сторожа, прижатых к его груди, исходило тусклое тёплое сияние. А так — пришёл в себя и ладно, бывает же один шанс на миллион, редкое стечение обстоятельств сыграло в его пользу. Счастливчик, выигравший в лотерею, не требует отчёта в канцелярии, почему повезло именно ему.

Вернувшихся из школы детей фрау Шнайдер обрадовала новостью, что их товарищ и почти брат идёт на поправку. О моём участии она умолчала, а сами они выздоровление Вольфа со мной не связали. Предположений было много, однако детскую пытливость быстро утихомирил пастор, объявивший случившееся божественным промыслом.

Сироты, уловив течение его мыслей, перестали задаваться вопросами и приняли всё как есть: Вольф выздоравливает, а большего им и не нужно. Выслушивать длинную проповедь для усомнившихся от преподобного Брауна не хотелось никому. Не хватало ещё, чтобы он заподозрил, будто они недостаточно веруют в провидение, воздаяние и вселенскую милость.

Но то были дети. Они любопытны по натуре, однако и отвлечь их легко. А вот поведение преподобного Брауна меня удивило. Я думал, что он пристанет с просьбой показать местным врачам инновационный фронтовой метод лечения, даже сочинил подходящую отговорку, почему у других массажная техника с прогревом не сработает, а он — молчок. Только улыбается с хитринкой и по молитвеннику похлопывает. Был он тем ещё чудаком, однако и враждебности от него я не ощущал. Скорее, наоборот, и он, и фрау Шнайдер просто лучились дружелюбием и желанием угодить.

С таким я прежде сталкивался не раз. Оперативники Института привыкли располагать к себе людей, ведь чтобы перестроить общество, необходимо набрать в нём влияние. А это значит — внедриться, обзавестись социальными связями, взобраться на руководящую должность по крутой карьерной лестнице. В общем, в том, что знакомые Макса подобрели к нему, не было ничего странного. Странной была только скорость, с которой они поменяли своё отношение. Не так уж много я сделал, чтобы перечеркнуть репутацию прежнего Кляйна.

Как бы то ни было, я продолжил развивать выбранную стратегию поведения. Помог по хозяйству фрау Шнайдер, которая наблюдала за мной с умильным выражением — и при этом даже не попыталась завести разговор о Вольфе! Я чувствовал, что здесь скрывалась какая-то тайна, но копать глубже особого смысла не было. Я вынашивал далекоидущие планы, и вряд ли им при всём желании смогли бы помешать пастор захолустной кирхи и его экономка. А раз так, пусть хранят свои секреты.

В благодарность за помощь фрау Шнайдер достала из запасов старомодное, но опрятное пальто, которое берегла как память о покойном муже, и заявила, что перешьёт его на меня. Судя по размеру одежды, герр Шнайдер обладал феноменальным ростом, то есть был всего на полголовы ниже Кляйна.

— Из саксонских деревень выходят сплошь богатыри, — с гордостью за супруга сказала экономка.

— Я не могу принять такой дар… — начал я.

— Пустяки! Вам нужнее. Не ходить же в тряпье, люди не поймут. А что узковато в плечах, так я поправлю, вы не переживайте.

Забота фрау Шнайдер тронула меня, и я не нашёл в себе сил отказать ей. Да и зачем, собственно говоря? Конечно, я и без приличного пальто добьюсь чего захочу. Но люди привыкли встречать по одёжке, а в обносках, которыми пробавлялся Макс, в приличный свет попасть куда труднее.

После снятия мерок я немного посидел с детьми; на скорую руку смастерил им воздушных змеев, попутно поболтав о том о сём. Речь вновь зашла о том, чтобы выстругать мальчишкам деревянной оружие. Пришлось затронуть этику — не так, как отец Отто, который любую щекотливую тему сводил к своему богу, и не в форме лекции — этого ни один ребёнок не вынесет, им с головой хватает школьных нравоучений. Тут важно показать, что вы на одной волне, что ты относишься к собеседнику как к взрослому, наладить диалог и через цепочку вопросов указать направление, в котором следует размышлять дальше самому.

Для меня — разминка, безобидное упражнение для ума, а то мозги у Кляйна двигаются со скрипом, не привыкли они к усердной работе. Для детей — какое-никакое развлечение, пока ждут свою игрушку.

Сирот ещё смущало, что я порой говорю совсем не так, как говорил старый Кляйн, но они больше не дёргались и не таращились в изумлении, стоило мне упомянуть о кооперации или относительности морали. Вольф, выбравшийся к нам, сидел тихо и не сводил с меня растерянного взгляда тёмных, почти чёрных глаз. Казалось, он спрашивал себя, точно ли он жив — или всё-таки умер и угодил в вывернутую наизнанку реальность, где слабоумный пьяница стал пускаться в отвлечённые рассуждения о мире.

К вечеру закончились дела, которые требовали немедленного внимания и к которым не притрагивались долгие годы. Пришла пора браться за местную музыку. Даже мне сложно было представить, о чём подумал Браун, когда я заскочил к нему в кабинет, чтобы озвучить просьбу одолжить нотные листы. Тем не менее от него не последовало не то что возражений — ни единого вопроса. Он выгреб из ящиков письменного стола кипу бумаг и пообещал посмотреть в кладовке, не завалялось ли чего-нибудь и там. Я просмотрел ноты. Как и ожидалось, в них были сплошные церковные гимны — католический Te Deum [1], лютеранский Ein feste Burg ist unser Gott [2] и иже с ними.

— А нет ли более приземлённых произведений?

— Приземлённых? — в смятении переспросил он. — Вы имеете в виду?..

Я поднапряг память Кляйна.

— Что-нибудь молодцеватое, но без большой пошлости. Желательно из солдатского репертуара. «Аргонский лес» или, на худой конец, «Старые товарищи». В переложении на пианино, но сгодится и без этого.

Пастор склонил голову набок.

— Музыка — один из даров Божьих, — наконец сказал он, словно решив что-то для себя. — Следует наслаждаться ею безотносительно мотивов, породивших её. Правильно?

— Верно, музыка — великое изобретение человечества, — отозвался я, и отец Отто просиял, как если бы я сообщил ему, что он распутал загадку тысячелетия. — Вы очень подсобите, если разыщете для меня хотя бы «Три лилии».

— Я знаком с одним музыкантом на соседней улице, он играет для нашей церкви на органе. У него точно должна была заваляться парочка маршей. В крайнем случае я попрошу у него записать что-то лично… Через пару дней будет готово.

— Благодарю.

Я отобрал несколько гимнов — лишними не будут — и попрощался с Брауном.

— Постойте, герр Кляйн!

Обернувшись, я увидел, как Отто замялся, будто сам испугался своего порыва.

— Да?

Он отошёл к окну. В его кабинете оно выходило на кладбище. Практически не освещенные, там чернели ряды надгробий и крестов. Его обрамляли деревья, лишённые листьев, — голые остовы самих себя.

— Мне довелось услышать разговор между Вилли и Юргеном.

Я уже разобрался в приютской жизни и знал, что так звали Второго и Четвёртого. Выходит, они неосторожнее, чем я считал изначально: попались почти сразу.

Несколько секунд Отто колебался, прежде чем собраться с духом.

— Они обсуждали идеи атеистического и даже нигилистического толка, — сказал он и бросил быстрый взгляд на меня. — Якобы нет никакой всевышней воли на небесах, нет божественной любви, которая согревает каждого, нет проводника, что направляет нас к вечной жизни. Я расспросил их, и они указали на вас. Понимаю, что вы к этому непричастны, это было бы нелепо, но ради порядка вынужден уточнить…

— Вы в своём праве, — сказал я, озадаченный выводами Брауна.

Почему это для меня атеизм будет нелепостью?

Впрочем, он наверняка подразумевал, что в моём положении спорить с Писанием — сущая глупость. Я живу в кирхе, если отсюда меня прогонят, куда я подамся? Но изгнания я не боялся. Отто встречал трудности лицом к лицу. Для него будет делом принципа попытаться переубедить атеиста.

— Я сторонник нового подхода, подхода осознанности, — произнёс я. — А осознанности не добиться, если продолжать бездумно пичкать детей авторитетами. Легко управлять массами, когда они веруют в то, что по делам их воздастся после смерти, но, в сущности, это никак не мешает мерзавцам быть мерзавцами, а сволочи — оставаться сволочью. А всё потому, что они принимают на веру текущие установки, не особо вникая в них. Нужно поступать хорошо, поскольку епископ объявил так на проповеди? Прекрасно, но епископ же не будет ходить за прихожанином по пятам, не будет ловить на неприглядных поступках. Вот и получается, что внешний закон, установленный далёкой властью и ставящий такую же далёкую цель, не выдержит стремления человека к адаптации. Человек, существуя в определённом окружении и обладая ограниченными ресурсами для выживания, приспособит правила под себя. Он найдёт сотни оправданий и применит тысячи уловок, чтобы примирить себя с установками, навязанными ему извне. А потому какой в них смысл? Это издевательство над личностью — давить на неё сводом догм, слепленным из остатков племенных обычаев.

— К чему вы ведёте?.. — выдавил побледневший Отто.

— К тому, что незыблемость морали и истин — вещь устаревшая и пустая. Вот вы, к примеру, хоть сейчас можете швырнуть в меня чернильницей, я же вижу, у вас рука тянется к ней — и бог не покарает вас за это. Вы совершенно свободны творить всё, что вам взбредёт на ум. И вы отвечаете за последствия: перед государством, если я пожалуюсь на вас за брошенную чернильницу, или передо мной — если я решу лично осуществить правосудие. А это означает, что вам лучше ориентироваться в своих поступках не на небеса, а на то, как к вам отнесутся другие люди. Человек как существо социальное наиболее выигрывает, когда процветает общество вокруг него, когда его отношения с соседями строятся на взаимной выгоде и поддержке. Это и нужно осознать; без понимания, что ты будешь благоденствовать среди благоденствия других, не получится избавиться от надстроек, которые завязаны на страхе и слепом послушании — и которые глубоко противны людям.

— Да вы кантианец [3]! К чему этот пересказ категорического императива! Это бездушные рассуждения. Они проповедуют эгоизм, они игнорируют любовь — сплошной рацио!

Я пожал плечами. У меня пока не было времени изучать труды современных философов, чтобы жонглировать их цитатами. Мне было важнее проверить, как воспримут провокационные идеи дети. Ведь если Существо черпает силы из христианства, когда-нибудь мне придётся столкнуться с церковью — и биться с ней за влияние на молодые умы.

— Категорического в человеческих отношениях нет и никогда не было. Что вчера было запретным, сегодня встречается повсеместно. Нет никакого довлеющего над человечеством абсолютного закона. Если завтра эволюционные подвижки вынудят людей адаптировать новую стратегию для выживания и благоденствия, так тому и быть.

В этот миг Отто словно возвысился. В глазах его запылал огонь веры. Щёки налились румянцем. Он задрал подбородок, будто вещал с трибуны, — несокрушимая твердыня церкви, и ничто не может поколебать её.

— Это проверка? Вы говорите о выживании так, словно оно превыше всего. Для христианина смерть не конец, напротив, это врата к вечной жизни. Смерти нельзя избежать, но и бояться её незачем. А для многих она вдобавок освобождение — от страданий, нищеты, болезней и одиночества.

По долгу службы я умирал несчётное число раз — и мог из опыта заявить, что никаких врат передо мной не представало. Но не говорить же об этом Отто? Как и о том, что я общался с Существом. С пастора станется принять это за проявление высшей воли.

— Вы исходите из устаревшей предпосылки, — вместо этого сказал я. — Вы расцениваете жизнь как ступеньку к смерти, как испытание, которое необходимо преодолеть. Но я стремлюсь к тому, чтобы освободить человека от юдоли земной, пока он жив, а не дожидаться момента, когда его гроб опустят в землю. И как по мне, спасения заслуживает каждый. Вот это вот…

Я ткнул в окно, за которым уже сгустились сумерки.

— Совсем не обязательно, если хорошенько постараться. Человеческий разум и не с таким справлялся.

Отто, следуя за моим жестом, уставился в кладбищенскую ночь. Памятники уже растворились в чернильной темноте. Пастор вдруг впал в задумчивость; взволнованно прикусил губу и встряхнулся.

— Вот вы о чём, — пробормотал он и помассировал виски, поморщившись, как от головной боли. — Господь изгнал Адама и Еву из райских кущ, и вернуться в них можно, лишь будучи чистой душой. Но что, если распространить рай дальше, охватить им весь мир — без толчка в виде Второго Пришествия? Так мы приблизимся к Всевышнему, и не нужен будет Судный день, ибо всякий будет святым, всякий, кто причастен к сотворению Царства Небесного на Земле, удостоится места в нём. Жить ради приближения райских кущ, а не умереть в надежде на них — вы это хотели донести, герр Кляйн? Это новая воля небес, которую вам надо передать?

Я прочистил горло. Трактовка Брауна отличалась излишней религиозностью, однако я пришёл к нему не за полемикой, а за нотами. И свою цель выполнил. Вернее, выполню, когда Отто заберёт их у музыканта.

— Человек сам добьётся своего. Сам построит рукотворный рай, если в ваших терминах. Доброй ночи, преподобный. Не забудьте про листы!

Прежде чем пастор обрушил на меня новый поток благоглупостей, я кивнул на прощание и вышел из кабинета. К счастью, Отто за мной не последовал. Перспектива удариться в теологический спор до утра меня не прельщала.

* * *

Оставшись один, преподобный Браун без сил рухнул в кресло. Он обхватил голову руками. Его потряхивало. Когда Макс не стал отрицать, что проповедует отказ от божественной помощи, на мгновение отец Отто усомнился в нём. Но идеи того лежали глубже, чем виделось на первый взгляд. И он… он выдал себя.

Второго Пришествия не будет. Или оно уже случилось, это как посмотреть.

Люди остались без строгого судьи, который определит, кто прав, а кто виноват. Вместо этого им показали подсказку. И он, Отто Браун, удостоился чести первым увидеть её. Первым заложить камень в фундамент земного рая.

Голова раскалывалась, будто на ней вздумал потоптаться весь пантеон святых с католических икон. Рука Отто сама потянулась к Библии, лежавшей на краю стола. Её обложка была горячей, словно кожа живого существа.

* * *

Сегодня я планировал позвонить Мецгеру-старшему. Нужно было убедиться, что договорённости остались в силе.

Мешало то, что в доме преподобного Брауна не было телефона. Шмаргендорф вообще был в этом плане уголком отсталым, блага цивилизации доставались ему по остаточному принципу. Я пообщался с фрау Шнайдер и выяснил, что ближайший аппарат установлен через дорогу, в фирме, которая продавала надгробия. Ей телефон достался от предыдущего владельца здания — хлыщеватого делопроизводителя, который кичился юридическим образованием и связями.

Как это бывает с личностями, которых никто не любил, слухи быстро раскрыли истинный источник его обогащения. Он нажил состояние на том, что вагонами воровал уголь у государства. Спекулянты вроде него легко разживались деньгами, которые жгли им карман; поэтому он, когда Шмаргендорф включили в состав Берлина и началась скоротечная лихорадка с выкупом недвижимости, приобрёл здесь небольшой дом. Предполагалось, что в нём будет располагаться контора, но вскоре спекулянт заскучал и умотал обратно в центр. Спустя пару месяцев в здание заехали новые хозяева, и во дворе появилась вывеска: «Краузе и Шмидт».

Я заглянул в фирму. Встретили меня без энтузиазма, а когда выяснили, что я не собираюсь умирать или хоронить близких, то безразличие сменилось на откровенную неприязнь. Причина открылась быстро. Дела у торговцев надгробиями шли неважно, покупатели давили на жалость и норовили приобрести памятник в долг, на закупку материалов нужны были деньги, а тут ещё я — не клиент, а так, околачиваюсь без толку.

Всё это мне вывалил один из совладельцев, Шмидт, не переставая смолить сигарету у входной двери. Пухлый мужчина, неуловимо напоминавший плешивого пингвина, не стеснялся в выражениях. Его можно было понять. Макса Кляйна здесь знали — всё же соседи. Для Шмидта я был очередным деревенским тупицей. Он наверняка решил, что я и половины из сказанного не понял.

— Что вам до моих горестей, вы, лысый орангутан? — сплюнул Шмидт. — Лучше возвращайтесь в кирху и накажите пастору начать копить. Очень уж вы здоровый, хоронить вас будут по двойному тарифу.

Вопрос денег для него стоял на первом месте. Ни о чём ином он и думать не мог.

— А вы не пробовали векселя? — спросил я.

— Что? — Шмидт уставился на меня, как на говорящую лошадь.

— Если у вас есть выход на руководство завода, у которого вы закупаете материалы, предложите ему расплатиться векселем.

Шмидт нервно рассмеялся. Принимать финансовые советы от сельского увальня ему ещё не приходилось.

— Да вы в своём уме⁈ Нас погонят прочь!

— Если обстряпать всё правильно, они только рады будут. Вы выпишете заводу вексель, который он примет и отправится в банк. Там прикормленный служащий — будьте уверены, такой у завода есть — этот вексель пропустит на обналичивание за процент себе и банку. Завод получает деньги, вы оплачиваете ему недостающий процент — и вот у вас сделка, как будто вы сразу ему выплатили всю сумму. Насчёт векселя не переживайте, его отнесут в государственный банк, где и обналичат. А там он будет лежать, пока не истечёт его срок. К тому времени марка упадёт ещё сильнее, и вы с лёгкостью расплатитесь.

— Но получится, что мы подставили госбанк… — заметил Шмидт, невольно заинтересовавшись.

— На этот счёт не переживайте, не вы первый — марка падает уже давно. Банк всё равно напечатает ещё средств, вы лишь слегка усугубите положение.

— Что-то в этом есть, — протянул Шмидт. Бросил докуренную сигарету, растёр её ботинком и посмотрел на меня.

— Знаете, никогда не подумал бы, что вы разбираетесь в этой сфере.

— Да что вы! Так, знаком с основами.

На своём веку я повидал немало обществ, терзаемых инфляцией. Везде она работала плюс-минус одинаково. Использование уязвимостей системы было одним из первых навыков, которым обучали оперативников Института.

Шмидт открыл дверь и посторонился.

— Так, говорите, вам надо сделать звонок?..

* * *

[1] Te Deum — христианский гимн, сокращение от Te Deum laudamus, «Тебя, Бога, хвалим».

[2] Ein feste Burg ist unser Gott — протестантский гимн, предположительно написанный Мартином Лютером. Мелодия для него была создана в соавторстве с композитором Иоганном Вальтером. Считается символом эпохи Реформации.

[3] Кантианец — последователь кантианства, системы критической философии, которую создал Иммануил Кант. Здесь затрагивается этическая часть кантианства, этика долга, суть которой — существование всеобщих моральных норм. Они восходят к т. н. категорическому императиву, который объективен и выступает золотым мерилом нравственности.

Глава 9

Телефонный аппарат в конторе «Краузе и Шмидт» представлял собой небольшой деревянный ящик, украшенный резьбой. Я заподозрил, что её нанёс кто-то из торговцев надгробиями. Едва ли спекулянт был настолько благочестив, что захотел изобразить на аппарате раскинувшего крылья ангела. Он тянул руки к трубке, лежавшей на металлической подставке.

— Создаёт антураж, — улыбнулся Шмидт, поймав мой взгляд, и продолжил:

— Скорбящим надо напоминать о вечном, не то они неохотно расстаются с деньгами.

Ангел показался мне излишним. Создавалось впечатление, что он будет подслушивать звонок, уж больно заинтересованный у него был вид. Но я не стал делиться своим мнением. Не для того я сюда пришёл, чтобы рассказывать дельцам, как им наживаться на людских печалях.

Я снял трубку и назвал телефонистке номер. Ожидание затянулось. Я покосился на настенные часы-ходики, стилизованные под райские врата. Мы договаривались созвониться примерно в это время, может, я слегка задержался, пока уламывал Шмидта, но ненадолго. Мясник должен был ждать звонка. Конторщик принялся многозначительно покашливать. Ему не терпелось опробовать схему с векселями, но для этого нужно было сначала выпроводить меня.

Наконец в чёрном отверстии трубки раздался знакомый голос, огрубевший после полёта через полгорода по проводам.

Мы пообщались. Мецгер подтвердил, что договорённости в силе, и предложил встретиться у его лавки в десять утра. Звучал он отстранённо, почти подавленно. Я не спрашивал, что у него стряслось. Не так уж близки мы были, чтобы лезть к нему в душу, да и присутствие поблизости Шмидта не располагало к откровенной беседе.

Попрощавшись, я положил трубку. Опустил глаза и снова увидел ангела. С такого ракурса казалось, что он хочет схватить меня, и выражение лица у него было не добрым, а скорее, хищным.

На ум пришло Существо. Что оно сейчас поделывает? Наверное, забилось в далёкую конуру и восстанавливает силы — перенос чужого сознания одной псионикой должен был его истощить. Или так, или оно настолько близко к всемогуществу, насколько это возможно; а в этот вариант я не верил. Обладай оно бесконечными запасами энергии, не паразитировало бы на религиозном культе замшелой колонии — и явило бы себя значительно раньше.

Я поблагодарил конторщика, весьма обрадованного моим грядущим уходом.

— А вам этот ангел не мешает обсуждать сделки? У меня чувство, что он мне вот-вот в горло вцепится.

— Напротив, он мотивирует. Напоминает, что надо вертеться, если я хочу отодвинуть миг встречи, — хохотнул Шмидт. — Наш резчик возился с телефоном, когда его одолевало похмелье. Видать, воплотил в этой курице терзавших его демонов.

Я чуть было не растянул губы в вежливой улыбке, но вспомнил, какой эффект она производит на людей. Ограничился кивком. В дверях Шмидт остановил меня.

— Кляйн. Если получится, с меня бутылка коньяка.

— Огромное спасибо, но я не пью.

Шмидт поперхнулся. Этого он явно не ждал; некстати проснувшаяся память Макса подкинула воспоминание, как тот клянчил у конторских мелочь на пиво.

— Что ж, человек может измениться, — задумчиво проговорил он мне в спину. — Тогда мы предоставим вам отличное надгробие по бросовой цене.

— Умирать не планирую, но благодарю за предложение.

Я выбрался на улицу. Во дворике должна была находиться выставка памятников и надгробий, демонстрируя ассортимент фирмы. Из былого разнообразия остались пара монументов и внушительный обелиск, чересчур дорогой, чтобы продать его в Шмаргендорфе. Дела у фирмы и впрямь шли неважно. Впрочем, я быстро выкинул досужие размышления из головы. Впереди и так много дел.

В Берлине я планировал не только встретиться с мясником. До этого нужно было заглянуть в пару мест. Последние два дня я, можно сказать, приходил в себя, обживался в новой реальности, примеривался к ней, как пловец примеривается к бурной реке, которую предстоит пересечь. Но время двигалось неумолимо. Чем позже я начну работу, тем сложнее будет исправлять чужие ошибки. Их и без того наделали преизрядно.

Завтрашний день обещал быть загруженным.

* * *

Внешний мир всегда казался фармацевту Леддерхозе чересчур грязным и грубым. Это вынуждало его постоянно ходить в перчатках и натягивать на лицо шарф, но и такие меры помогали слабо. За шестьдесят лет он так и не привык к тому, насколько отвратительно грязными бывают люди. Лишь в своей аптеке старик чувствовал себя в безопасности, и худшим испытанием для него было встречать посетителей и общаться с ними. Он нанял бы помощника, но все они были такими грязнулями!

После утреннего наплыва клиентов Леддерхозе спасался уборкой. Он не мог успокоиться, пока аптека не пропитывалась запахами мыла и воска для натирания полов. Они органично дополняли привычный химический дух микстур, порошков и таблеток — и начисто изгоняли дыхание улицы. На какое-то время он даже забывал, что она существует, и мечтательно облокачивался о прилавок. Его одолевали грёзы об идеальном обществе, где всякий человек мылся не менее трёх раз в день и держался от других на расстоянии метров в десять.

Звякнул колокольчик. Вырванный из сладких дум Леддерхозе нахмурился и поправил очки. Он заранее невзлюбил покупателя. Чувство только усилилось, когда фармацевт увидел, когда занесло к нему в магазин. Это был гигант, горой возвышавшийся над Леддерхозе. Его пальто, хоть и солидного фасона, размером походило на плащ-палатку. Он был причёсан и выбрит, но квадратный подбородок, низкий лоб и выпирающие надбровные дуги выдавали в нём человека низкоинтеллектуального, как выразились бы в приличном обществе. Леддерхозе же про себя окрестил его нищей гориллой.

Взгляд посетителя облетел магазин. Фармацевт смекнул, что он выискивал. Порой сюда захаживали подобные типы — потрёпанные, даже оборванные, они заискивающим голосом выпрашивали нужное им средство и совали ему мятые кредитки. От вида этих купюр старика чуть ли не выворачивало.

Он едко сказал:

— С прошлого года продажу кокаина ужесточили. Теперь он отпускается лишь по рецепту лечащего врача. Ни порошка, ни даже тоника я продать вам не могу. Если вам угодно приобрести его, рекомендую зайти на станцию возле Потсдамерплац или Виттенбергплац, там вы найдёте нужных людей.

Внутренне Леддерхозе порадовался своей остроте. Обе станции служили известным местом встречи для гомосексуалистов, а эти типы употребляли кокаин в неумеренных количествах. Среди них этому здоровяку будет самое место. Пусть катится к ним зарабатывать люэс [1]. А главное, он даже не поймёт, на что в действительности был намёк!

Посетитель уставился на старика.

— Кокаин? Нет, я здесь не за ним. Мной движут более… исследовательские цели, если можно так выразиться.

Леддерхозе встретил взгляд покупателя, неожиданно пронзительный и холодный. В нём блестела искра разума. Это испугало аптекаря. В нынешней Германии новые ведомства и департаменты вырастали как грибы после дождя — и так же быстро исчезали после очередного скандала с воровством фондов. Не стоило сбрасывать со счетов возможность, что странный визитёр был инспектором с проверкой, который открыто не признается, что он инспектор, но по окончании разговора вкатит крупный штраф. Или же он упомянул про исследования нарочно, намекая на взятку? А может, это была шутка кого-нибудь из правления лекарственного союза, в котором Леддерхозе вынужденно состоял? Там его недолюбливали за то, что он обтирал ладонь после того, как пожимал кому-нибудь руку. Если прогнать этого типа прочь, на собрании поднимут вопрос о его, Леддерхозе, некомпетентности и грубости.

Перед старым аптекарем во весь рост встала перспектива исключения — и грядущих проблем с поставками. Его бросило в дрожь.

— С вами всё хорошо? Вы побледнели. Не хотите присесть? — осведомился визитёр, и Леддерхозе окончательно убедился, что с ним не так всё просто.

Его выдавали манеры, расходившиеся с образом безмозглого громилы.

— Я в порядке, — собрав волю в кулак, ответил он. — Задавайте свои вопросы, мне скрывать нечего.

— Я быстро, — обрадовался здоровяк — и начал допрос.

По-другому Леддерхозе назвать это не мог. Собеседник засыпал его ворохом терминов, которые старый фармацевт слышал впервые. По его спине побежал липкий пот. Леддерхозе осознал, что ни черта не знает. Ни образование, ни солидный опыт не могли выручить его, когда здоровяк с невинным видом осведомлялся, нет ли на его полках иммуносупрессантов — из тех, что модулируют рецепторы сфингозин-1-фосфата, не завалялся ли где-то препарат для устойчивой экспрессии какого-то белка и нет ли у него настойки, активное вещество которой содержит рекомбинантную нуклеиновую кислоту.

По мере того, как Леддерхозе отвечал, лицо незнакомца мрачнело. Он раздражённо взмахнул рукой, и бедный аптекарь отшатнулся, как от порыва ветра.

— И как вы вообще доживаете до двадцати? Не надо отвечать, это риторический вопрос, я всё прекрасно понимаю. И дикари, которые с копьями охотились на мамонтов, умудрялись иногда дотянуть до сорока, это закон больших чисел, когда среди тысяч спасаются десятки. Но я разочарован. У вас звонят телефоны — нет, я не про ваш, успокойтесь, — у вас по дорогам катаются машины и даже не глохнут после каждой пройденной мили, вы, чтоб вас, подняли в воздух самолёты и поставили на них пулемёты, дабы сподручнее было начинять противника свинцом, — однако в продаже ещё нет простейшего нейролептика, и нечем облегчить приступ делирия страдающим людям. Неужто ещё нет хлорпромазина? И не изучены производные бутирофенона? Как в таких условиях синтезировать вещества для развития коры головного мозга, как укреплять нейронные связи? Нет, про генную терапию я уже и не вспоминаю, благо мышечной тканью меня не обделили, но я надеялся хоть на какую-то базу для дальнейшей работы!

Посетитель был недоволен. О причинах Леддерхозе оставалось лишь догадываться, поскольку он уже практически не вслушивался в басовитый рокот. Мысленно он был далеко отсюда: прощался с аптекой, извинялся перед покойным отцом, от которого унаследовал магазин, подсчитывал сбережения. Их оказалось преступно мало, инфляция сжигала накопления со скоростью лесного пожара. Он не сумеет заплатить за квартиру, его вышвырнут на улицу… Вся жизнь престарелого аптекаря пошла прахом. И виновен был он — государственный инспектор, тайный проверяющий от союза, случайный учёный и чёрт знает кто ещё.

Злость помогла Леддерхозе вынырнуть из пучины покорного отчаяния. Он уловил последние слова визитёра — что-то про лечение шизофрении. Со смелостью приговорённого фармацевт вставил:

— Это вам бы не помешало подлечиться мокрыми обёртываниями.

Тяжёлый взгляд посетителя едва не пригвоздил Леддерхозе к стене. Мгновение спустя давление исчезло. Уголки губ незнакомца дрогнули в намёке на улыбку. Он почесал затылок.

— И в самом деле, я как-то распалился — наверняка распугал вам всех клиентов. А ведь ничего страшного не произошло, я изначально особо ни на что не рассчитывал. Всё-таки непривычно стартовать без полностью подготовленного тела… Выбило из колеи. Прошу прощения. Давайте я что-нибудь куплю? Вот этот сироп от кашля?

Леддерхозе заморгал, возвращаясь к действительности.

— Согласно закону, лекарства, содержащие диацетилморфин, отпускаются по рецепту.

Посетитель изумлённо вскинул брови.

— Зачем вы сунули в сироп от кашля героин⁈

— Он ведь безопаснее обычного морфина, — в замешательстве сказал фармацевт. — Поэтому действующее вещество и заменили.

— Вот что, я передумал покупать сироп. Пожалуй, пока в целом воздержусь от приобретений. Вместо этого…

Посетитель оценивающим взглядом обвёл помещение, задержавшись на толстых перчатках, которые носил Леддерхозе; полной грудью втянул стерильный аптечный воздух.

— Похоже, вы ярый фанат чистоты. Как насчёт пары советов для более эффективной противобактериологической дезинфекции?

Сердце в груди старика забилось чаще. Всё-таки он столкнулся с учёным, а не инспектором, да ещё таким, кто понимал всю важность борьбы с заразой! А он возводил на него напраслину… Аптекарю стало стыдно за себя.

Когда за визитёром захлопнулась дверь, Леддерхозе сменил перчатки и вывесил табличку о закрытии магазина на технический перерыв. Пробудившийся в нём энтузиазм подстегнул его к новой уборке.

* * *

Результаты визита удручали. Нет, благодаря памяти Кляйна я приблизительно представлял ограничения текущей эпохи, опять же, то, что Вольф умирал от заурядного туберкулёза, послужило тревожным звоночком. Но я надеялся на то, что какие-то медицинские сферы тут развиты больше других. Для этого и зашёл в аптеку — оценить предел возможностей современной фармакологии, ведь Макс о ней знал на совсем поверхностном уровне.

Ещё мне не понравилось, с каким презрением на меня сначала смотрел владелец магазина. Для него я был деревенским тупицей, пускай умытым, причёсанным и в приличной одежде — спасибо фрау Шнайдер, которая не спала всю ночь, чтобы закончить перешивать пальто. Утром она вручила мне результат своих трудов, сверкая красными от недосыпа глазами. Растроганный её заботой, я едва удержался от того, чтобы заключить старушку в объятия — с моей силой это тянуло бы на покушение на убийство.

Но все её усилия свелись на нет моей бандитской физиономией.

Решейпинг лица будет доступен ещё очень нескоро. К тому моменту, как до него дойдут технологии под моим руководством, необходимость в нём отпадёт — я буду слишком высоко, чтобы кто-то вздумал пренебрегать мною из-за неприглядной рожи. А до тех пор меня будут судить по ней.

После аптеки я заглянул в книжный магазин. Совершил почётный круг в поисках нужной полки. Как назло, попадалась отборная чепуха: восточная эзотерика, йога, западная религия, философия, дамские романы для обсуждения за чаем, сборники дурных стихов, календари, мемуары от вышедших в тираж националистов… Владелец магазина следил за мной издалека. Наверное, он прикидывал, как бы потактичнее намекнуть, что тут не продаются порнографические картинки.

Шкаф с недавней прозой я отыскал в самом конце. Пролистал несколько книг, отобрал приглянувшихся авторов и притворился, что углубился в чтение. Хозяин тотчас подскочил ко мне; такой наглости он не стерпел.

Мы разговорились. В отличие от старика-фармацевта, книготорговец не боялся меня — больше того, он продемонстрировал мне парочку своих поэм и признался, что состоит в обществе поэтов. Я похвалил его вирши, и он буквально расцвёл. Выудить у него информацию труда не составило.

— Лично я не знаком, но слышал, что интеллигенция, включая писателей, частенько захаживает в одно местечко. Романское кафе на Курфюрстендамм, 238. Зайдите и спросите у кельнера [2] или швейцара.

— Непременно.

Из вежливости я приобрёл у книготорговца томик, который держал последним, — «Приют грёз» Эриха Марии Ремарка. Поскольку я не спускал деньги на выпивку, такую трату я себе позволить мог, нотгельды мясника грели карман.

Моя цель в книжной лавке была простой. В книгах, в которые я успел заглянуть, много было написано о войне на Западном фронте, но почти ничего о Восточном. А меж тем освещение тех событий — да и в целом напоминание о русских в правильном ключе — поспособствовало бы сближению Советов и Германии. Среди немцев хватало болванов, начинавших при упоминании о большевиках пускать пену изо рта и кричать про азиатские орды, однако общественный запрос на справедливость, которую многие видели в социализме, никуда не делся. Пусть политика Веймарской коалиции завела её в тупик и к тому же не очень-то совпадала с большевистскими намерениями, они сумели подписать договор в Рапалло [3]. А кроме того, оставалась воинственная КПГ [4] — у неё с русскими было куда больше общего. Текущему правительству парламентского меньшинства во главе с Вильгельмом Куно [5] тоже не до преследования врагов нации, оно сосредоточилось на экономике, которая дышала на ладан.

Я собирался набросать мемуары по воспоминаниям Кляйна и отдать их кому-нибудь из писателей: выдадут за свои или используют как материал для художественной книги, большой роли не играет. Это будет рычагом воздействия на интеллигенцию, которая сейчас склоняется к либеральным позициям. Но если представить русских как народ, который обрёл свободу после долгой тирании, если представить большевиков как борцов за естественные права, равенство полов и людей перед законом — какая-то часть может заинтересоваться. Правда, важно не переборщить, коммунистических агиток немцы наелись уже вдоволь.

Я прокатился на грохочущем трамвае до дома, где жил мясник. На улице возле него стояла знакомая телега. Густав, сидевший на козлах, приветственно помахал рукой и спрыгнул.

— Идёмте, — сказал он, — выковыривать из квартиры пианино.

Густав держался молодцом, но я сразу увидел, что его что-то гнетёт. Этим он не отличался от Курта, который встретил меня — и, не предлагая перекусить, повёл в комнату с пианино.

Я только примерился поднять его, как в дверь требовательно постучали. Грохот был такой, что я решил — её выбивает полицейский рейд.

— Пойду открою, — произнёс хмурый Курт.

Но я опередил его. Самоуверенным мерзавцам, которые не боятся сломать чужую дверь, одноногий ветеран никак не помешает. Совсем другое дело я.

Их было трое. Двое молодцеватых, откормленных, с бритыми головами, в модных полутренчах и сапогах военного образца зубасто скалились, словно им принадлежал весь мир. Третий, стоявший посередине, был одет понеряшливее — потёртый плащ, жилет и гражданские башмаки. Он храбрился, но наглой уверенности в своём праве ещё не наработал и оттого имел чуть виноватый вид.

При моём появлении троица растерялась.

— А ты ещё кто? — пробурчал средний.

Я широко улыбнулся.

* * *

[1] Люэс — уст. сифилис.

[2] Кельнер — официант.

[3] Договор в Рапалло — договор, подписанный 16 апреля 1922 г. во время Генуэзской конференции в городе Рапалло между РСФСР и Веймарской республикой. В нём был зафиксирован взаимный отказ от возмещений убытков, аннулирование царских долгов советской властью, национализация немецкой частной собственности в РСФСР. Для СССР он означал конец международной изоляции, а для Германии — первый равноправный договор с окончания войны.

[4] КПГ — Коммунистическая Партия Германии.

[5] Вильгельм Куно — немецкий предприниматель и беспартийный политик, сторонник консерватизма и либеральной экономики. 22 ноября 1922 года он стал рейхсканцлером Веймарской республики при поддержке Партии католического центра, Немецкой народной партии и Баварской народной партии. Его правление должно было помочь Германии выйти из затяжного финансового кризиса, на деле усугубив его. При Куно рейх погрузился в пучину гиперинфляции.

Глава 10

Улыбка была вызвана отнюдь не радостью от прихода неизвестных. Да и чему тут радоваться? Двое выглядели откровенными бандитами или штурмовиками радикальной политической партии, что, можно сказать, почти одно и то же. Третий, с растрёпанной копной светлых волос, не больно-то отставал от них, хотя и одеждой, и общими манерами пока не дотягивал до заветного статуса. В общем, ничего хорошего появление таких мордоворотов для Мецгера не несло — а значит, было проблемой и для меня.

Я улыбался, чтобы пустить в ход деморализующую силу оскала. За последние дни я провёл перед зеркалом немало времени, растягивая губы и управляя лицевыми мышцами, чтобы придать своей улыбке хоть чуточку дружелюбия. Без толку. Уродливое выражение, обещавшее невыразимые страдания любому, кому не посчастливится со мной столкнуться, никуда не делось. Жуткой ухмылкой Макса можно было пугать детей до икоты. Даже взрослые не могли устоять перед этой ней. Они терялись и дрожали, точно кролики перед удавом. Прохожие переходили на другую сторону дороги, а владельцы лавок предлагали товары с огромной скидкой. Я не брал, уж больно это смахивало бы на вымогательство.

Коронный приём не подвёл и на сей раз. Троица ощутимо струхнула и подалась назад. Из их взглядов пропала надменность. Бритые молодчики полезли в карманы полутренчей — несомненно, нащупывали ножи или кастеты. Центральный тип, стоявший ко мне ближе всех, громко сглотнул. Рядом со мной он смотрелся карликом, разозлившим великана.

— Я новый наёмный рабочий герра Мецгера, Макс Кляйн, — сообщил я, взирая на прибывших с высоты своего монументального роста. — У вас к нему какое-то дело?

— Т-т-так это ты… про тебя он говорил… — пробормотал парень в жилете.

Полутренчи переглянулись. Узнав, что я не воплощение смерти на Земле, а всего-навсего помощник мясника, они явственно приободрились. В глазах их снова засверкали шальные огоньки.

— Посторонись, образина, у нас разговор к твоему хозяину, — бросил правый.

Левый, более осторожный, промолчал, по-прежнему сжимая руку в кармане.

— Что-то не нравится мне, как вы разговариваете…

— Мало ли что тебе не нравится, падаль!

Я даже несколько восхитился упорству, с которым полутренчи нарывались на неприятности. На вид им было не больше семнадцати. На войну они по возрасту не поспели и потому залихватской храбрости смертников не приобрели — в сущности, обычные молокососы, которым ещё не давали толком отпор.

По правде говоря, я полагал, что ввяжусь в потасовку куда раньше. Тело Кляйна привыкло откликаться ударом на удар, оно было рождено для насилия, как птица для полёта. А вместо этого я занимался ремонтом в кирхе и церковных пристройках. Всё равно что мечом пахать борозду. Окружающие видели мою комплекцию и не строили из себя героев, чем изрядно облегчали мне жизнь. Но и проверить боевые рефлексы Кляйна в реальной драке я не мог — до этого момента.

Из-за моей спины выглянул Курт. Заметив его, полутренчи нацепили омерзительнейшие усмешки, а светловолосый неловко прокашлялся.

— Дядя, я… вернулся, как и обещал. Вы что решили… насчёт членства в союзе?

— Дурак ты, Ганс, — выплюнул Курт. — И никакой я тебе не дядя. Я работаю сам по себе, и точка. Заруби себе на носу и не думай, что твоей компашке придурков удастся меня запугать.

Он скрестил руки на груди.

Сначала я подумал, что он ведёт себя столь вызывающе из-за моего присутствия. Но затем он обратился ко мне:

— Макс, иди к Густаву. Вы пока примеряйтесь к пианино… Я разберусь.

Голос у него был мрачный, однако решительный. Фронтовика парой малолетних клоунов испугать было нельзя.

Я счёл, что встревать в чужие разборки ни к чему. Меня ведь даже попросили не вмешиваться. Но полутренчи думали иначе. Услышав, что их назвали придурками, они как по команде надулись и покраснели. Правый пихнул Ганса локтем в бок и вытащил нож. Его напарник слева показательно натянул кастет.

— Тебя, пень трухлявый, давно не учили манерам? Сейчас мы тебе доступно объясним, кого надо уважать.

Ганс побледнел, но отговаривать сообщников не стал. Он сжал кулаки и сказал мне:

— Ты… вали отсюда, пока цел! Отобрал у меня работу и скалишься, гнида!

Свои слова он подкрепил неуверенным замахом.

Получается, потасовки не избежать.

Ганса я бить зарёкся. Ни к чему это было. Всё-таки он назвал Курта дядей, да и вспомнил я, что Мецгер упоминал некоего пропавшего Ганса, который не явился на разгрузку из-за карт и выпивки. Так или иначе, вредить ему было себе дороже, пока я не разобрался в ситуации окончательно. Кулаки-то Кляйна размером немногим уступали арбузам — такими один раз врежешь, и можно на отпевание.

К счастью, был и другой путь.

Я ушёл чуть в сторону от удара, подступил к Гансу, прижался к нему — нога к ноге, легко толкнул его в бедро, и парень отлетел назад, словно в него пальнули из пушки. За собой он увлёк двух недоумков, грозивших оружием, — лестничная площадка была тесной. Они столпились на ней, как кегли, — как кегли и полетели. Гансу хватило ума не подниматься, а вот полутренчи жаждали расплаты.

Дождавшись, когда вскочит первый, я сделал короткий шаг к нему и без затей ткнул костяшками пальцев в кадык. Ткнул легонько, едва коснулся, но этого оказалось достаточно. Он скорчился и захрипел, пытаясь вдохнуть. Я рывком поднял его, отобрал нож и без затей спустил молодчика с лестницы, напоследок придав ему ускорение пинком. Его товарищ, поднявшись, бросился на меня с кастетом. Я перехватил его предплечье, дёрнул на себя — раздался отчётливый хруст, и парень завопил диким голосом. Кастет упал в мою заботливо подставленную ладонь; я зарядил полутренчу оплеуху, от которой он затих, и отправил вслед за первым остолопом.

Расправа заняла от силы десяток секунд — и прошла с поразительной лёгкостью. Чувствовалось, что Максу далеко не впервой сходиться в рукопашной. Реакция у него была молниеносной; а с виду — медведь неповоротливый. Впрочем, организм Кляйна, подстёгнутый адреналином, дракой остался недоволен. Кулаки так и чесались поддать полутренчам изо всех сил, — но после такого пришлось бы полдня потратить, оттирая от стен кровь. Да и разговор с полицейскими получился бы тяжёлым.

Короче говоря, полевое испытание возможностей тела увенчалось оглушительным успехом.

Оружие молодцов я после недолгого изучения сломал — нож переломил пополам, а кастет согнул.

— Железо — дрянь, — объяснил я Курту. Он торопливо закивал.

Его моя скорость впечатлила ещё больше, чем меня самого.

За ним маячил Густав. Он не вытерпел остаться наедине с пианино. В его глазах, когда он смотрел на меня, горел восторг.

На какое-то время над лестничной клеткой повисла тишина. Ганс перестал притворяться, что валяется без сознания, и привстал, с гримасой потирая ногу. Курт смотрел на него со смесью брезгливости и жалости.

— Дядя… — наконец выдохнул Ганс.

— Пошёл вон, — сказал Курт. — Тебя заждались внизу твои дружки. И не возвращайся, пока не наберёшься ума. А лучше поезжай обратно. Берлин тебя испортил.

Под презрительным взглядом Мецгера Ганс заковылял по лестнице. Он растормошил полутренчей, и бравая троица покинула дом, шатаясь, будто пьяные.

Курт нахмурился и помассировал виски.

— Дальний родственник, — сказал он, хотя я ни о чём не спрашивал. — Седьмая вода на киселе. Приехал покорять столицу. Попросили присмотреть, дать работу… Он ведь ответственный! И трудолюбивый! А этот идиот связался с дурной компанией.

— Кто они?

— Чёрт их знает! Мне он их представлял, как охранную организацию левого толка. Они-де покровительствуют союзам и объединениям. Раньше он про них молчал, а после того как явился в последний раз, его и прорвало. Я ему сказал, что больше терпеть его выходки не собираюсь, мол, нашёл замену, и указал на дверь. А он словно взбесился! Объявил, что расшибался в лепёшку, чтобы меня приняли в союз мясников — причём с заковыристым названием. Ни я, ни мои знакомые о таком даже не слышали! И для вступления якобы нужно выплатить первичный членский взнос, потом страховку…

Он махнул рукой.

— Обычная шпана. Сегодня социалисты, завтра якшаются с независимыми, послезавтра — гоняют вместе с нсдаповцами большевиков и евреев… Пока страну раздирают на части позорным Версалем [1], эти падальщики урывают свои крошки.

— Так вы из народников? И вы, и ваше «Сообщество взаимопомощи»?

Политическую принадлежность Курта, а также союза, куда он меня настойчиво звал, я приблизительно представлял и так, но тут подвернулся удобный случай уточнить наверняка. Риторика Мецгера во многом напоминала прокламации НННП, Немецкой национальной народной партии.

— Я из реалистов, Макс, ну и циник немного. Как не стать циником, когда видишь, что люди творят со своей жизнью? И можно на ты, в самом-то деле. На одной войне воевали, да и сейчас… выручил ты меня. С этих сопляков сталось бы полезть на рожон, встреть я их один. А с обрубком особо не повоюешь.

Курт похлопал себя по нехитрому протезу. Мелькнула мысль смастерить ему новый, получше. Мелькнула и спряталась до лучших времён.

— Не народник я. Вылитую воду обратно в ведро не собрать, — продолжил Курт. — Кайзер трусливо удрал в Голландию, да и плевать на него. Незачем восстанавливать былое, тут сберечь бы то, что осталось. Я не мастер болтать, встретишься с Эдуардом, тогда языками и почешете. Это председатель «Сообщества». Мы вместе служили. Отличный парень, хоть и был фельдфебелем!

Он хохотнул и вновь приобрёл серьёзный вид.

— Надо бы поспешить. До Фронау путь неблизкий; наш склад на самых задворках.

Я прикинул расстояние и молча кивнул. Мясник жил на юго-востоке. Предстояло пересечь весь город, так как Райниккендорф располагался на северо-западе.

— Отличную вы им взбучку устроили! — с придыханием произнёс Густав. — Взгрели как надо!

Мне не понравился его взгляд. Так смотрят на кумира, на идола. И всё из-за чего? Из-за того, что ловко избиваю людей?

— Брось, ерунда это, парень. Лучше б ты так восхищался учителями, врачами и учёными. Вот они — герои.

Густав обиженно поджал губы, но открыто спорить не полез — мой авторитет победил.

Погрузили пианино в телегу. Работал я, по сути, в одиночестве: от одноногого Крута пользы не было, а Густав больше бестолково метался вокруг, чем реально помогал. Придерживал пианино, когда надо, чтобы не завалилось, и на том спасибо.

Когда мы закончили, повалил снег. Стояло безветрие, и крупные хлопья сыпались почти отвесно. Я поднял воротник пальто.

— Аккурат в первый день зимы, — хмыкнул Курт.

Его окутала задумчивость. Наверняка прокручивал в голове сцену с парнями в полутренчах — как ни храбрись, а одному против них калеке не сдюжить. Да ещё и предательство Ганса…

Мецгер вытащил сигарету. Предложил и мне. Я отказался.

— Ладно тебе, Макс, это не буковый лист, — сказал он, затягиваясь. — Не та гадость, которую мы смолили в окопах, пока лёгкие не лезли наружу. «Лесная тишина», а?

Я был непреклонен.

— Бросил, когда вернулся.

— Правильно, — неожиданно согласился Курт. — Я тоже. Но иногда дёргает что-то… И чёрт бы меня побрал, если это не капуста, пропитанная никотином! Будто и не возвращался из траншей. Самообман — страшная вещь.

Он затушил сигарету и постучал по борту телеги.

— Трогай, чего ждёшь!

Густав хлестнул вожжами клячу, и повозка тронулась с места.

Склад представлял собой вытянутое одноэтажное здание. Крышу ему посеребрило свежевыпавшим снегом. По бокам его окружали братья-близнецы, такие же складские дома, державшиеся в стороне от поселения. Между ними вытянулись, как часовые, ветвистые деревья; на некоторых ещё сохранились отдельные листья, съёжившиеся и почерневшие. По левую руку от зданий тянулись поля.

Густав остался приглядывать за повозкой, я же в компании Мецгера-старшего направился внутрь.

На складе было просторно. Пахло сыростью и подгнившим зерном. Деятельные рабочие возводили в дальнем конце помост и трибуну при свете керосиновых ламп. Вдоль стен прохаживались темные фигуры, что-то измеряли, вполголоса переговариваясь. Их бормотание заглушало препирательство двух людей, которые стояли в центре помещения. Рядом с ними высились друг на друге три ящика; на верхнем отсутствовала крышка.

— Это же хлам! Натуральный мусор! Они никуда не годятся, Вильке, понимаешь ты это? Даже в качестве дубин — треснут, а то и развалятся! Некоторые уже сломаны. Ржавое барахло! — распалялся первый, невысокий плотный мужчина с усами цвета ржавчины. Они воинственно встопорщились, когда их владелец от души пнул нижний ящик. — И в этих та же дрянь?

— Другого товара не найти, — степенно ответил ему второй. Его лысина блестела, отражая свет ламп. — На дворе не восемнадцатый год, Эдуард, и даже не девятнадцатый. Мне пришлось изрядно постараться, чтобы раскопать хоть эту древность.

— Именно что древность, — скривился усач. — Ни одна из них не сделает ни единого выстрела.

— Разве решающую роль играют не намерения? Никто не будет ждать, чтобы мы сами себя вооружили по последнему слову.

— Проклятье, Вильке, чему ты обучишь ребят, показав им это дерьмо?

— Ну уж отработать движения затвора на этих железках можно.

— И прости-прощай показательное стрельбище!

Наше появление осталось для этих двоих незамеченным. Курт не стал вмешиваться в перепалку, я же с интересом пригляделся к ящикам. Содержимого нижних я не видел, но догадывался, что они заполнены тем же, чем и верхний.

А в нём лежали винтовки.

После войны новосозданное правительство выпустило приказ, согласно которому возвращавшиеся солдаты были обязаны сдать вооружение по месту жительства. Без этого не произвели бы расчёт в виде небольшого денежного довольствия и комплекта одежды. Из-за всеобщего хаоса следили за исполнением приказа спустя рукава, и следующие годы государство потратило на то, чтобы изъять у населения оружие. С винтовками расставались без большой охоты, однако несколько полицейских рейдов после подавленных восстаний охладили самые горячие головы.

Забрать револьверы было тяжелее. Они воспринимались солдатами как часть тела. Без них многие не могли заснуть. Рука безуспешно нащупывала знакомую рельефную рукоять, а в груди рождалось волнение — как отбиваться, если вдруг в комнату завалятся англичане? Макса это коснулось в полной мере. Первые месяцы он срывался на всех подряд. Вжимал голову в плечи, если случалось выбраться под открытое небо. Его незапятнанность пугала: ни аэростатов, ни далёких точек аэропланов, ни пороховых туч. А однажды он набросился с кулаками на группу строителей. Когда он проходил мимо их площадки, ему послышался звон гонга, возвещавшего газовую атаку.

Без револьверов солдатам приходилось туго. Кто был поумнее, надёжно припрятал свой. А вот винтовки в двадцать втором было уже не достать.

По крайней мере, так считал Макс. Похоже, он ошибался.

А главное, они были выставлены у всех на виду! И хоть бы кто глазом повёл.

Лысый Вильке с честью выдержал атаку Эдуарда. Из страдальческих возгласов того я узнал, что Вильке — бывший ефрейтор-каптенармус [2]; кому как не ему обладать связями, чтобы раздобыть винтовки? Пускай они, если судить по стенаниям Эдуарда, и нерабочие.

— Ты бы ещё трёхлинейки приволок, — буркнул он, когда запал его иссяк. — Османцев и мадьяров ты уже обокрал, осталось нагреть русских.

— И приволоку, если найду, — ухмыльнулся Вильке.

— Иди уже, арсенал-командор.

Когда каптенармус в отставке удалился, к раздражённому Эдуарду подступил с докладом Курт. Услышав про пианино, председатель «Сообщества» слегка успокоился и энергично пожал мне руку.

— Я Эдуард Фрейданк, заправляющий этим балаганом. Премного наслышан о вас от Курта, — произнёс он. — Он целые оды пел о том, как хорошо вы играете. Хотя по вам и не скажешь.

— А что по мне скажешь?

— Что вы не прочь надрать кому-нибудь задницу! — рассмеялся он.

— И кто же первый на очереди в вашем списке?

Улыбка Эдуарда померкла.

— Наш союз держится в стороне от политики, насколько это возможно, — провозгласил он строго, шевеля рыжими усами. — Ничего хорошего из попыток военных влезть в неё не вышло. Я говорю даже не о путче; о том, что произошло раньше. О том, как вершилась революция и во что она выродилась. О том, как все эти партийные секретари испугались своего же мужества и побежали на поклон к старым чиновникам, судьям и генералам. Теперь они таскают друг друга за волосы в бундестаге. Революции не хватило единства. Она рассыпалась на тысячи потоков и превратилась в инструмент для карьеристов. Для них высокие посты и сопутствующие им склоки и интриги оказались важнее рейха.

Стоявший рядом Курт шумно выдохнул и закатил глаза. Было понятно, что он не впервые слышит эти слова — и вряд ли до конца согласен с ними.

— Так и чем же вы занимаетесь?

— Помогаем друг другу. Готовимся к неизбежному. К тому, что на Германию вновь нападут. Войны мы не хотим, но когда на нас попрут, то мы должны будем дать отпор и вернуть то, что отняли враги. А до тех пор мы будем обучать тех, кто готов постоять за отчизну.

Голосом Эдуард играл превосходно — он явно был отличным оратором. Но насчёт того, что в политику он не стремился, я не верил ни капли. Когда не стремишься в политику — нет нужды впечатлять офицера с выходом на промышленность, которая могла бы спонсировать новую партию. Лукавил герр председатель, как есть лукавил.

— Мы не намерены бодаться с новой властью. Рано или поздно она возьмётся за ум, а если нет, то её встряхнёт новая война.

— А пока вы копите винтовки? — показал я на ящики. — Ну чтобы точно не перейти дорогу государству.

— Уверяю, мы не замышляем переворот, — поморщился Эдуард. — Будь иначе, проще было бы примкнуть к «Стальным шлемам» [3], эти болваны наловчились в поисках внутренних врагов. А теперь прекратите терзать внутреннего полицейского, который сидит в вас, как во всяком истинном сыне нашего славного отечества. Я подготовил курс молодого бойца для детей членов нашего объединения. В него входят разбор оружия и стрельба вхолостую. Мы планировали показать успехи нашего общества гостю на собрании в начале следующего года, он действующий военный, майор. Но с этим хламом каши не сваришь.

Он постучал по верхнему ящику.

Я заглянул внутрь.

Он был доверху заполнен Gewehre 88.

Состояние винтовок оставляло желать лучшего. У некоторых отсутствовал приклад и треснуло цевьё. У других был погнут ствол. Третьи покрылись ржавчиной до того, что не проглядывал металл. Парочку будто вынесли с ничейной земли, после того как хорошенько проутюжили её артиллерией.

Я задумался.

Несомненно, этот союз ветеранов преследует свои цели. Но кто их нынче не преследует? Эдуард представил свою программу как целиком оборонительную, а большего от военных в нынешней Германии и желать нельзя. Правый уклон был пропитан реваншизмом. Конечно, если дать Эдуарду волю, его «Сообщество» с течением времени выродится в толпу, которая будет ратовать за аннексии и восстановление исторического уклада, такова судьба популистов. Но я буду присматривать за ним, чтобы до этого не дошло. Подпитывать идею Существа — устроить ещё одну мировую войну — я не хотел.

— Я немного понимаю в литье. Уверен, что смогу отремонтировать винтовки.

Эдуард вытаращился на меня.

— Не шутите так, Кляйн.

— Ни капли не шучу. Если не побоитесь отдать их мне, ко времени собрания верну их готовыми к стрельбе.

Он пошевелил усами и посмотрел на Курта. Тот развёл руками.

— Мне Макс об этом своём таланте не говорил.

— Безумие, — помотал головой Эдуард. — Даже на заводе этот мусор отправили бы на переплавку. С ним ничего уже не сделать.

Неожиданно Курт пришёл мне на помощь. Мы с ним ни о чём таком не договаривались; видимо, мой навык игры на пианино и то, что я спас его от молодых дурней, заставили его поверить в меня куда больше, чем я предполагал.

— Я… я могу за него поручиться. Макс уже показывал, что способен на чудеса.

Эдуард крепко задумался. Его манили перспективы.

Оружие, способное запросто убить, издревле вызывало у публики неподдельный пиетет; при прочих равных она тяготела к мечу, а не щиту, хотя научилась это отрицать. Это — явление глубинное, животный механизм выстраивания иерархии. Кто управляет смертью, тот вправе диктовать условия жизни других.

А в этом и заключались истинные амбиции Эдуарда, если отбросить шелуху.

— Раз так… Чудо нам не повредит. Забирайте! Всё равно сейчас это металлолом. Сумеете собрать из него хоть одну действующую винтовку, считайте, я ваш должник, — решился Эдуард. — Так что затаскивайте сюда пианино и грузите взамен ящики.

— Вот так вот просто? А вы не боитесь поставить на карту ваше будущее, — отметил я. — Стоит полицейскому патрулю проверить телегу, и мы все окажемся за решёткой.

— На этот счёт не беспокойтесь, — сделал успокаивающий жест Эдуард. — Всё схвачено. Что же до будущего… Наше будущее мертво. Погибло вместе с революцией. Ей тогда не хватило ненависти, чтобы сжечь старый порядок дотла, оттого её пламя и погасло. Мы так хотели соблюсти справедливость и не впасть в крайности, так устали от войны, что забыли расчистить поле, перед тем как начать сеять. Отныне на будущее могут надеяться лишь наши дети. И вот ради них нам следует постараться.

— Говорите как разочаровавшийся социалист, — сказал я. — Бросьте, никогда не поздно исправить ошибки. Мы ещё посмотрим, кто кого.

— Социалисты после войны свои шансы упустили, оказавшись никчёмными говорунами. Из меня социалист, как из вон той ливерной колбасы в мундире, — Эдуард кивнул в сторону человека, который только что зашёл на склад, — достойный немец. Между прочим, побеседуйте с ним насчёт отношения полицейских к этим винтовкам. Для вашего же успокоения.

Но я моментально узнал его.

Это был Эрик Флюмер.

* * *

[1] Позорный Версаль — здесь: имеется в виду Версальский договор, а конкретно та его часть, по которой Германия лишилась Эльзаса и Лотарингии (отошли к Франции), Эйпена и Мальмеди (Бельгия), региона Заар (перешёл во временное управление Лиги Наций), Северного Шлезвига (Дания), части Западной Пруссии и Силезии (Польша), Глучинской области (Чехословакия), Гданьска (Лига Наций), Мемеля (Литва) и всех колоний вне Европы.

[2] Каптенармус — кладовщик в полку.

[3] Стальной шлем, союз фронтовиков — немецкая правоконсервативно-монархическая политическая и боевая организация, созданная в 1918 году. По сути, представляла собой военное крыло НННП. Имела свои звания. В 1933 году влилась в военную структуру НСДАП.

p.s. Если вам нравится история, не забудьте поставить лайк!

Глава 11

Эрик увидел меня в тот же миг, что и я его. Немудрено — с моими габаритами сложно оставаться незамеченным. Вдвойне сложно, если стоять посреди пустого склада, переговариваясь с его арендатором и по совместительству — главным руководителем всего движения.

Эрик Флюмер оценил диспозицию, и лицо его покрылось красными пятнами от злости. И в наихудшем кошмаре ему не могло привидеться, что мы пересечёмся вновь — да ещё при таких обстоятельствах. Он подскочил к нам, от волнения наплевав на хромоту из-за подагры, и выпалил:

— Что эта обезьяна здесь забыла? Немедленно, немедленно вышвырните его вон! Он неблагонадёжный элемент, он…

Его палец в обвиняющем жесте указывал на меня. В отличие от первой нашей встречи, здесь Эрик чувствовал себя в большей безопасности — если не хозяином положения, то уж точно не одинокой грушей для битья.

— Бросьте свои замашки, Флюмер, — прервал его Эдуард. — Вы не в суде и не разнимаете пьяную драку в кабаке. Вы среди боевых товарищей…

Последние слова были пропитаны иронией. Кем бы ни приходился Фрейданку Эрик, по-настоящему товарищем председатель его не считал.

— А потому кончайте вести себя, как базарная бабка.

— И прекратите тыкать в меня пальцем, — сказал я, премило улыбнувшись. — Это невежливо. Не читали последние научные статьи? В них говорится, что грубость плохо влияет на кости в человеческом теле. Они становятся хрупкими и легко ломаются. Поберегите палец.

Флюмер поспешно опустил руку и шагнул назад. Затем, сообразив, как это должно было выглядеть со стороны, он взъярился пуще прежнего:

— Герр Фрейданк, вы подвергаете опасности идею всего движения! Да будет вам известно, этот человек — открытый любитель евреев и безусловный большевик! Он хочет пробраться в наши ряды, чтобы подорвать изнутри сплочённость, которую мы, как честные немцы, сохраняем перед лицом врагов отечества!

— Я крайне переоценил ваши возможности, герр Флюмер, — произнёс я. — Научные журналы вам не по плечу. Ваш максимум — колонка с паршивыми антисемитскими стишками в «Консервативном Еженедельнике».

— Видите! Он и не скрывает! — торжествующе объявил Эрик. Мою подначку доблестный страж закона даже не понял; как и любой порядочный идиот, он был способен осознать только прямые оскорбления.

— Напомню, герр Флюмер, что «Сообщество» не затрагивает национальных и расовых вопросов, оно сосредоточено на отражении внешней угрозы, — отчеканил Эдуард. — В первую очередь мы солдаты… были ими когда-то. На поле сражения все равны, не так ли? К тому же герр Кляйн уже принят в наш союз, мы обговариваем последние формальности. Между прочим, он будет заниматься починкой винтовок. Как можно заметить, они пришли к нам в негодном состоянии. Если ничего с ними не сделать, к приезду высокого гостя не удастся организовать учебные стрельбища.

Я с удивлением воззрился на Фрейданка. Когда это я успел вступить в «Сообщество»? Не то чтобы я не собирался этого сделать; оно предлагало чересчур удобный старт для дальнейшей деятельности. Но странно было слышать о моём приёме от председателя, ведь мы ещё не затрагивали этот момент.

Эдуард сделал мне и притихшему Курту незаметный знак, призывая не возражать.

— Уже принят? — взвился Эрик. — А как же голосование⁈ В обход всех правил и приличий взять проходимца с улицы!..

— За него поручился герр Мецгер. Кроме того, сейчас вы звучите как истый социалист, озабоченный мнением большинства, — позволил себе лёгкую ухмылку Эдуард. — В исключительных случаях я, как глава «Сообщества», имею право принимать в него тех, кого считаю нужным.

— Бардак! Это вам так с рук не сойдёт, Фрейданк! Помяните моё слово, вам не простят… Я этого так не оставлю!

Эдуард похлопал по ящику с винтовками.

— Вы против того, чтобы мы обзавелись работающими образцами? Ваше ведомство их нам не выделило.

Против воли Флюмер заглянул внутрь. С кислой физиономией он был вынужден признать, что лежавшие в коробках Gewehre ни на что не годились.

— С чего вы взяли, что этот… верзила справится?

— Он обладает необходимым опытом и оборудованием, — не моргнув глазом, ответил Эдуард.

— Вот как?.. Звучит сомнительно…

Было очевидно, что Эрик поддался очарованию идеи, которая обещала вместо горы хлама — исправные винтовки. Однако он упрямо не желал видеть меня в рядах «Сообщества», а ждать, пока его переубедит Эдуард, показалось мне излишним.

Я подступил к полицейскому и дружелюбно положил ему руку на плечо. Он пошатнулся.

— Герр Флюмер, вы что же, не верите, что истинный патриот способен на чудо, когда речь заходит о защите отечества? Вы против вооружения немцев? — осведомился я. — Любой солдат, хлебнувший грязи на передовой, заплакал бы от счастья, если б ему предложили исправное оружие. А вы что? Где ваши слёзы⁈

Последнюю фразу я рявкнул, как прирождённый унтер-офицер. На миг все присутствующие на складе замолчали, обернувшись к нам.

— Покажите мне ваши слёзы счастья, герр Флюмер!

Со стороны невольной публики раздались отчётливые смешки. Похоже, Эрика мало кто тут уважал.

— Ч-что вы себе позволяете?.. — пролепетал он, безуспешно попытавшись вырваться из моей хватки. Он растерянности он вновь перешёл на «вы».

— Я чую измену, герр Флюмер! Вы что, замыслили предать рейх⁈

— Я… никогда…

— Тогда заткнитесь. Но сперва извинитесь передо мной. Вы наговорили про меня всяческих глупостей, а я, меж тем, обеспечу наше общество рабочими винтовками. Проявите же тактичность, раз не можете заплакать, когда вас просят!

Окончательно раздавленный, Флюмер кое-как произнёс слова извинения. Я отпустил его, и он улизнул к строящемуся помосту, где его встретили безо всякой радости.

— До чего унылый болван! — выругался Эдуард, в раздражении пригладив усы.

— Он из породы, которая никогда не сомневается в правоте своих убеждений. Это делает его болваном, да, но болваном опасным. Если уж меднолобый вбил себе что-то в голову, его ничто не вразумит. Будет вставлять палки в колёса, пока не умрёт.

Фрейданк покосился на меня с уважением — и лёгкой опаской. По моей внешности никак не сказать, что я разбираюсь в людях, кроме как в том, что касается их избиения.

— Вы ведь уже встречались с ним?

— Разок. И нынешняя встреча только укрепила первое впечатление. Как есть унылый болван. А почему вы оправдывались перед ним?

Эдуард глубоко вздохнул; ответил же мне Курт.

— Так ведь из-за него к нам не цепляются по поводу оружия.

— Верно, — подтвердил Фрейданк. — Комиссариат смотрит на наши проделки сквозь пальцы, потому как Флюмер в приватной беседе убедил кого-то повыше, что мы не несём вреда для рейха. Уж не знаю, как это у него вышло; видно, болваны всегда найдут между собой общий язык. Официально, разумеется, никаких распоряжений на наш счёт не дано, но кто в курсе, тот в курсе. Из-за этого Флюмер обладает в наших кругах некоторым весом. Кое-кто прислушивается к его речам. Таких мало, но они есть, и с ними приходится считаться. Даже после этой… сцены они не изменят своего мнения. Вот почему я от всей души надеюсь, что вы преуспеете, герр Кляйн. Нам обоим он не нравится. Незачем давать ему лишний повод орать о том, что он был прав, да?

Эдуард осторожно похлопал меня по предплечью.

Вот и прояснилась причина, по которой председатель не послал возмущённого Эрика куда подальше. По сути, тот был прямым конкурентом в борьбе за власть в «Сообществе». Давать ему повод для открытого конфликта Фрейданку не хотелось, — но и прогибаться под него, то есть прогонять меня, было опасно. Это грозило потерей влияния, а там и до перевыборов руководства недалеко. Эдуард поставил на меня — и намекал, что мы теперь в одной лодке.

Отчасти он был прав. Наличие в движении националистической фракции было открытием неприятным, но ожидаемым. Такова уж природа подобных объединений. Чем скорее я расправлюсь с кликой Флюмера, тем проще будет реформировать «Сообщество взаимопомощи» под свои интересы.

— Не переживайте, герр Фрейданк, всё будет в лучшей форме.

— Прекрасно! Тогда пусть вас запишет секретарь… Покажите ему солдатскую книжку [1], он выдаст вам удостоверение… А вы как думали, мы серьёзный союз, скоро и систему званий введём, — подмигнул мне Эдуард. Мгновением позже он замялся:

— Когда будете ехать обратно, постарайтесь не привлекать лишнее внимание. Если вас остановят с проверкой, то содержимое ящиков покажется полицейским… сомнительным, и вы попадёте за решётку. Вас, конечно, выпустят, когда разберутся, не бойтесь, но вот забрать оружие из участка будет сущей морокой. Шупо погрязло в бюрократии!

— И в коррупции, — добавил я.

— Какая же это коррупция, когда речь о помощи патриотическим сынам рейха? — хитро прищурился он.

— А снабдить патриотических сынов новым оружием и патронами — это уже чересчур?

— Судьба не любит жадных, герр Кляйн. Патроны Вильке раздобудет позже, не переживайте. Созвонимся через пару дней. А то как же вы будете проверять исправность ваших переделок? Дадите отмашку, и проведём предварительный отстрел.

Он продиктовал номер и направил дальше — оформлять членство в союзе.

Удостоверение оказалось картонным прямоугольником не сильно больше визитной карточки. На нём секретарь, высунув кончик языка от усердия, вывел мои данные. Вручив мне документ, он зачем-то козырнул и вернулся к своему прежнему занятию.

Пианино оставили возле строившейся трибуны. Перед отъездом я тщательно осмотрел содержимое всех ящиков и сверился с предоставленной описью. Большого смысла последнее не имело, так как опись составляли, чтобы вещи не потеряли и не украли; воровать же тут было решительно нечего. Однако благодаря списку и личной проверке я обнаружил на дне нижнего ящика две Gewehre 98 партии 1907 года.

С моделью восемьдесят восьмого года Макс Кляйн дел почти не имел. Германская армия прошла модернизацию задолго до того, как разразилась Великая война. Старые модели отправились союзникам рейха — преимущественно чехам, словакам, полякам, туркам и мадьярам. Австрийским немцам, конечно, полагались более совершенные девяносто восьмые.

Кляйна призвали в первые дни войны. Тогда рейх позволял себе быть снисходительным к новобранцам и ещё не сократил продолжительность обучения до времени, которое требовалось поездам, чтобы доставить очередную партию людей в прифронтовую зону — об остальном, мол, позаботятся унтер-офицеры.

Как следствие, Кляйн получил полную подготовку: обрёл отличное представление о практической стороне обращения с Gew. 98 — и даже прослушал немного теории о прошлых моделях. Об остальном догадаться было довольно легко после поверхностного изучения образцов.

Стреляли Gew. 88 и Gew. 98 разными патронами. Если старшему поколению подходили Patrone 88, первые патроны с бездымным порохом, то второе, по крайней мере, ревизии после 1905, стреляло уже S-Patrone, более совершенной версией с остроконечной пулей — и слегка иными размерами. Из этого проистекали другие изменения — в радиусе и длине ствола, скорости пули, упрощённой конструкции затвора и подающего механизма. Маннлихеровская обойма [2] делала дозаряжание патронов в Gew. 88 после расходования первых двух-трёх крайне трудным занятием, в отличие от обоймы нового Маузера. Список можно было продолжать долго.

В починке винтовок я не видел для себя ничего тяжёлого, если не считать необходимости раздобыть где-то инструменты для сварки и работы по металлу. Полевые агенты Института Развития без проблем обращались с допотопным вооружением.

Я замахнулся на нечто чуть более сложное.

На то, чтобы переделать Gew. 88 в Gew. 98.

Причина была очень проста. Мне недостаточно поразить Фрейданка. Я целился в птицу поважнее, в самого Людвига Бека, который представлял интересы металлургической промышленности. А для того, чтобы привлечь его внимание, нужно было продемонстрировать своё умение.

Но при этом — не перегнуть! Если выкатить нечто запредельное — ввести какой-нибудь универсальный патрон или изобрести безотказную автоматическую винтовку, это может нарушить баланс сил и подстегнуть амбиции если не самого Бека, то тех, кто стоял за ним. Нельзя рушить равновесие между всеми крупными геополитическими игроками, пока я не попаду на вершину власти. Каждый должен понимать, что сотрудничество для него выгоднее борьбы.

Так уж устроен человек в текущей общественной формации: заполучив свежее, прежде никем не виданное оружие, даже ярый пацифист возжелает испытать его на соседе. Если уж людям навяжут страсть к убийству сородичей, её нельзя будет искоренить ни ядерными боеголовками, ни лазерными орбитальными станциями, ни даже космическим линкором класса «Разрушитель планет». Поможет только мощная идеологическая обработка вкупе с удовлетворением базовых потребностей.

Посему — никакого Wunderwaffe, как выразились бы немцы. Никакой спешки, хотя модернизация эта — по сути, детская игра, чепуха в сравнении с тем, что я мог бы привнести в этот мир.

Вновь к вопросу о Людвиге Беке… Почему его покровители проявили интерес к детищу Эдуарда Фрейданка, «Сообществу взаимопомощи бывшим фронтовикам»? Точного ответа у меня не было, но я предполагал, что они искали чуть менее радикальные альтернативы существующим ветеранским объединениям. Все эти союзы были до зубовного скрежета консервативными, что выливалось в излишнее рвение по многим вопросам вроде реставрации монархии и гонений на евреев. Некоторые магнаты поддерживали радикалов; некоторые использовали их, чтобы стать богаче. Другие предпочли путь оппозиции — и вооружали свою гвардию. Например, спонсировали правящих соцдемов, а то и вовсе платили коммунистам, которые спокойно брали деньги у тех, кого в иных обстоятельствах с радостью повесили бы на ближайшем суку.

Почему денежные мешки решили раскошелиться? Наивный человек посчитал бы, что таковы искренне убеждения промышленников. Я же догадывался, что наверху всё ещё не поделили до конца лакомый пирог под названием Германия. Кому-то пришла светлая мысль расширить инвестиционный актив, и вот в Берлин двинулся Людвиг Бек, представитель некой группировки внутри большого капитала. Не стоило обольщаться, у него наверняка распланированы десятки встреч. Мы были короткой и незначительной остановкой на его пути… Нужно постараться, чтобы от него последовало предложение о сотрудничестве.

Из задумчивости меня вырвал голос Курта:

— Так что, едем?

— Да-да… А куда подевался Вильке?

Отыскавшемуся на другом конце склада снабженцу я сказал, что мне нужны только S-Patrone. Он посчитал это намёком на то, что модели восемьдесят восьмого ремонту не подлежат. Я не стал разуверять его. Тем сильнее он удивится, когда взглянет на результаты моих трудов.

Перед отъездом я поделился с Фрейданком своими соображениями насчёт того, что играть на собрании. Обязанности музыканта никто с меня не снимал. Убедившись, что я знаю, о чём говорю, Эдуард разрешил мне самому выбрать произведения — из тех, которые я лучше всего умею исполнять. Лишь попросил, чтобы прозвучало что-нибудь из военного репертуара, бодрое и патриотичное.

— А лучше всего будет, если начнёте с имперского гимна, — подмигнул Эдуард. — Вы же понимаете, каковы эти офицеры!..

После разговора я закинул ящики в телегу. Хорошо ещё, что винтовки заботливо уложили в сено. Страшно подумать, как они дребезжали бы, пока повозка тащится по булыжным мостовым города.

Густав подхватил поводья, и лошадь лениво тронулась с места.

Я представил, что скажет Отто Браун, когда узнает, что в кирху притащили оружие, и невесело усмехнулся. Мецгер вздрогнул и достал сигарету.

— Ещё не выбросил из головы Флюмера? — спросил он, прикуривая. — Скалишься так, будто мечтаешь кому-то череп проломить.

— Нет, я о нём и не вспоминал. Кстати, почему Эдуард его недолюбливает? Придурков на свете полно, но мне показалось, что он к нему относится с особой предвзятостью. И дело не только в том, что Эрик под него копает: такое — рабочий момент, а тут что-то личное.

— Личное, ага, — хмыкнул Мецгер-старший и выпустил клуб дыма. — Я его тоже терпеть не могу. Строит из себя невесть кого, а сам дерьмо свиное, крыса тыловая. Флюмер же в жандармах ходил. Когда войне настал конец, он из зелёного мундира не выпрыгнул, сразу в зипо рванул. А когда им глотку сдавили и заставили сменить каски на фуражки [3], свихнулся и вообразил себя великим воином. Совал нос ко всем подряд, так в «Стальных шлемах» его угораздило перейти дорожку какому-то влиятельному хмырю. Там, знаешь ли, с жандармами разговор короткий! Сунулся было к национал-социалистам, но им хромые ни к чему, туда рвутся молодые и горячие, чтобы почесать кулаки о чужие морды. Пристал к Эдуарду, а как заслышал, что тот оружие ищет, подсуетился и выбил себе членство. Теперь не затыкается о своих подвигах. Жалкая, мстительная душонка. Аккуратнее с ним, раз уж настроил его против себя.

Он сплюнул.

— Ах вот оно что…

Солдаты и военная жандармерия друг друга не выносили. Первые считали вторых трусливыми ублюдками, которые бегали от настоящих боёв и к любому служилому относились как к потенциальному дезертиру. А с дезертирами разговор короткий — верёвка или пуля. В свою очередь, военная полиция презирала армию, относилась к солдатам как к сборищу предателей, воров и насильников, заведомо виновных во всех грехах рода людского. Если уж начистоту, военные порой творили в захваченных землях такое, что с жандармами трудно было не согласиться. В памяти Кляйна хранились сотни событий, бросавших тень на честь немецкого мундира.

Война в этом плане походит на второе рождение. Человек вступает в неё чистым от старых проступков — и творит зверства с непосредственностью ребёнка, который не отличает добра от зла.

Я встряхнулся, прогоняя дурные мысли. Прошлого не исправить, — хотя способности Существа и подвергают сомнению эту простую истину. Как бы то ни было, лучше сосредоточиться на будущем. Например, на том, где раздобыть инструменты для грядущей работы. Придётся навестить шмаргендорфского кузнеца.

Но сперва… Отто Браун просил выменять нотгельды на мясо. Прокормить шестерых детей и трёх взрослых, один из которых способен съесть за раз целого быка, — задача не из лёгких. И как ему это раньше удавалось?

— Заедем по пути к тебе, — сказал я и показал мяснику нотгельды. — Хочу обналичить. Я живу при приюте; не с одним же оружием возвращаться к детям? Как ни крути, оно их не накормит.

— Верно подмечено, — улыбнулся Курт, глянув на Густава.

* * *

[1] Солдатская книжка (нем. Soldbuch) — основной документ военнослужащего германской армии, одновременно удостоверение личности и расчётная книжка.

[2] Маннлихеровская обойма — изобретённая в 1885 году фон Манлихером обойма под коробчатый однорядный магазин с пачечным заряжанием. После отстрела патронов обойма выбрасывалась вниз через окно в дне магазина. Дозаряжание осуществлялось через открытый затвор после нажатия на фиксатор, расположенный в передней части спусковой скобы.

[3]…Каски на фуражки — здесь: имеется в виду отказ от зипо (нем. Sicherheitspolizei, полиции безопасности), полувоенной структуры, основанной после ПМВ и во многом сохранявшей приверженность армейским традициям, в том числе ношению армейской формы. Случилось это в течение 1920 года под давлением со стороны стран Антанты.

Глава 12

По мастерской Георга Шварца, кузнеца Шмаргендорфа, растекались звуки патефона. В помещении клубился табачный дым и несло кислятиной. Начатая бутылка водки пристроилась к опустошённому бочонку пива, который своим пузатым брюхом потеснил инструменты: кувалды и ручники, тисы и клещи, напильники и точила — все они словно сторонились пришлых гостей. Сам хозяин кузницы сидел на стуле неподалёку от горна. Закинув ноги на наковальню, он мрачно курил. Взгляд его бесцельно блуждал по мастерской, пока не остановился на сварочном аппарате.

Георг зло усмехнулся и, пошатнувшись, поднялся. Он был немолод, в том пограничном возрасте, когда ещё не пристало зваться стариком, но уже не сойти за мужчину в полном расцвете сил. Хотя он обладал солидной комплекцией, годы начинали брать своё. Редкие волосы на голове поседели, лицо покрылось морщинами и обрюзгло, а руки утратили прежнюю хватку.

Когда-то это не было проблемой. Когда-то у Георга был сын, который готовился стать преемником отца. Но ещё в бытность свою империей рейх призвал его отдать долг на поле брани — и он без вести пропал на побережье Соммы. Затем исчезла, распавшись как карточный домик, империя. Возникшая взамен республика не вернула Георгу сына. Она не предложила ему ничего, кроме революции и подстёгнутой ею инфляции.

До войны к Георгу ходили за художественной ковкой — у него получались чудесные чугунные цветы на ограды. Затем ударил кризис, лишивший людей накоплений, и украшения перестали интересовать покупателей. Он начал пробавляться починкой сельскохозяйственных инструментов, перековывал лошадей — уж на это-то он ещё годился. Но время неумолимо двигалось вперёд. Он старел. Промышленность развивалась семимильными шагами. Соседи продолжали нищать.

Георг Шварц чувствовал, что его выталкивают на обочину жизни. Видел, что ремесло, которое кормило его предков, неумолимо умирает. И погружался всё глубже в пучины чёрной меланхолии, из которой его вырывала лишь выпивка. В последние же дни не помогала и она.

— С жиру бесятся барчуки, — утешала его жена. — Старые-то князья ездили в шарабанах, а молодые сопляки только и воняют кругом своими автомобилями. Ничего, уж Господь им хари бензином смажет, так живо вернутся к лошадкам-то.

Но пролетали годы, а машин становилось больше и больше.

После визита к ростовщику он приобрёл сварочный аппарат, однако особого успеха в сварке не заимел. Направление было относительно новым, чтобы хорошо овладеть им, требовалось переучиваться, а куда он, с седыми висками, пойдёт? Неужто за ученическую скамью? Был бы жив сын, Георг погнал бы его, — себя же он заклеймил реликтом прошлой эпохи. Слишком поздно для него было разбираться в новом ремесле. Да и от сварки нещадно резало глаза, а защитные очки с кожаным щитком от боли толком не спасали. А хуже всего то, что автомобили Георгу не давались. Своей тонкой ковкой он гордился, однако многочисленные машинные детали, выполненные из стальных сплавов и алюминия, заводили его в тупик.

Георг бросил потухший окурок в ящик для угля, затем опомнился и вытащил его. Несмотря на приличное количество выпитого, он не опьянел, только пуще прежнего разозлился — и на несправедливый мир, и на самого себя. Подходил срок для оплаты процентов ростовщику, а Шварц понятия не имел, где взять нужную сумму.

Сквозь хриплые стенания патефона пробился стук в дверь. Георг, переваливаясь с ноги на ногу, отправился открывать, но его опередили. Дверь распахнулась, и на пороге замаячила огромная фигура, голову которой частично закрывало косяком.

— Добрый день, герр Шварц.

Визитёр с ловкостью, неожиданной для своих размеров, нырнул в помещение. Это был настоящий великан; складывалось ощущение, что далеко не маленького Георга он запросто сложил бы вдвое, а то и просто — треснул гигантским кулаком по макушке, и нет кузнеца. Шварц попытался сглотнуть и обнаружил, что в глотке у него пересохло, как в пустыне. То ли от алкоголя, то ли от внезапного укола страха. Неужели подручный ростовщика заявился раньше положенного, чтобы забрать в уплату долга инструменты? Такому здоровяку и телега не нужна. Закинет наковальню на спину и — поминай как звали.

В голове Георга резво закрутились шестерёнки. Следует ли напирать на то, что дата выплаты ещё не наступила? Звать ли полицию, если — да чего там, когда — громила заявит, что у его нанимателя закончилось терпение? Шварц ведь нередко приносил деньги позже условленной даты.

Меж тем гигант обозрел мастерскую. Его глаза сверкнули при виде сварочного аппарата, он подошёл ближе.

— Примитивно, конечно, куда деваться… — услышал Георг бормотание здоровяка. Насмотревшись на аппарат, тот вновь переключился на другую обстановку. — На что сподобилась здешняя научно-техническая революция, тем и богаты. Даже простенького пресса для холодной штамповки нет. А это что, тигель? И наковальня? Меха для подачи воздуха? Какой мрак. Но надо же с чего-то начинать. Высокоэнтропийными сплавами и чем-нибудь посерьёзнее всё равно пока не заняться, на это нужны свои заводы с микронной точностью станков…

Георг вдруг вспомнил, что видел этого громилу на территории деревенской кирхи — тот жил на довольствии пастора Брауна церковным сторожем. Но тогда он был лохмат, с неухоженной бородой и расхаживал в натуральном тряпье, — а сейчас красовался строгим, хоть и старомодным пальто. Неужели он сменил нанимателя и устроился к процентщику выбивателем долгов, или же… Тут Шварц потерялся. На кой чёрт к нему заглянул сторож? Не иначе почуял дармовую выпивку и намеревается напроситься в собутыльники!

В груди Георга разгорелась праведная ярость. Но прежде чем он дал ей волю, визитёр обернулся к нему и небрежно заявил:

— Я поспрашивал в округе. Говорят, у вас беда с финансами. Я кое-что понимаю в сварке, да и у себя на родине с молотом научился управляться. В подмастерья не напрашиваюсь и кредиток [1] не предлагаю, но могу кое-чему научить. Поверьте, вам пригодится. После модернизации аппарата начнём с водородной дуговой сварки с вольфрамовыми электродами, она проще всего, а водород можно для начала и подручными средствами добыть. Потом уже найдём поставщика. Но это так, для затравки. Всё-таки лучше привыкать к сварке с защитной атмосферой инертных газов для магния, никеля и алюминия. Правда, с гелием посложнее будет, тут целая установка нужна, чтобы его из природного газа выделить. Пока забудем, ограничимся водородом. Если газовой печки у вас нет, а с чего бы она у вас была, всё же на угле, то можем позаимствовать у уличного рожкового фонаря, но это уже преступление. Я не рекомендовал бы обворовывать нашу чудесную отчизну, закон к этому плохо относится, а в полицейские сейчас записывается натуральный сброд. Ему только дай повод поглумиться над порядочными гражданами и теми, кому в час нужды понадобилось немного светильного газа. В общем, водородом мы как-нибудь обзаведёмся, да можно и просто блаугазом [1] обойтись, а вот аргон я в таких условиях добывать не хочу. Это уже форменное издевательство — самопальным аргоном промышлять. Много мороки, долго это, да нам и блаугаз сгодится, правильно?

Громила выжидающе посмотрел на Георга, и тот неуверенно кивнул. Из сказанного до него дошла лишь вступительная часть, в которой парень объявил, что собирается ему помочь. Остатки алкогольных паров из Шварца выветрились, ещё когда церковный сторож зашёл в мастерскую, однако с ними упорхнули и мысли. Старый кузнец почувствовал себя несмышлёным мальчишкой, которому отец впервые показывал инструменты. Тогда ноги у него подгибались от счастья, теперь же… Он не был уверен, как нужно поступить. Прогнать здоровяка взашей? Кто кого ещё прогонит! Соглашаться со всем, что он скажет, в призрачной надежде, что это просто кошмар, навеянный смесью водки и пива? Но почему кошмар, если он обещает обучить?.. Это же хорошо!

Георг окончательно запутался в том, что происходит. За пять с лишним десятков лет такое случалось считанное число раз.

А парень продолжал разглагольствовать:

— … И с холодной штамповкой разберёмся. Смастерить примитивный гидравлический станок займёт какое-то время, но надо же подготовиться к выходу на промышленность. Чертежами и теоретическим обоснованием я вас обеспечу, по крайней мере. Заодно будет на кого сослаться, если вдруг пристанут с вопросами — кто изобрёл, кто научил… Улыбка у меня не слишком располагающая к тому, чтобы называться первооткрывателем. На газетные развороты с такой не берут. Это, само собой, для широкой аудитории, если вдруг пронюхает. С мастеровыми и их высоким начальством этот фокус не пройдёт. С ними я буду работать лично.

Георг потряс головой. Она кружилась, будто его пыльным мешком огрели.

— А что… взамен? — выдавил он.

От растерянности у него не осталось сил ни сопротивляться, ни подвергать сомнению способности церковного сторожа.

— Взамен, дорогой Шварц, вы предоставите мне свою кузницу с оборудованием, которое я возьмусь улучшить. Передо мной стоит весьма специфическая задача; вы как относитесь к оружию в мастерской? Не переживайте, оно не бандитское. Скорее всего, винтовки стащили с военного склада, причём не удивлюсь, если стамбульского. Полиция в курсе и делает вид, что не знает. Гарантирую, что не буду заниматься ничем предосудительным, всё на благо родины. Или вы не патриот? Флагов у вас что-то не видел.

Георг поджал губы, и здоровяк пожал плечами.

— Не патриот так не патриот. В последние годы этих патриотов развелось, как блох на бездомной собаке. Причём всем бы опять развязать войнушку, никто не думает, как будет здорово поднять страну из руин и жить в мире. Вот он, изъян человеческого мышления. Мы свято убеждены, что любую неприятность можно покорить, если вляпаться в неё достаточное количество раз. Но можно же просто не наступать на грабли в расчёте на то, что они сломаются!

— Так что за винтовки?.. — осведомился Георг. Его сознание всё ещё пребывало в плену болтовни парня, однако самое важное он уловил.

— Обыкновенные. Двадцать штук Gewehre 88 и парочка девяносто восьмых. В ужасном состоянии. Их и надо починить.

Внимание гостя привлекли защитные очки, которые валялись под сварочным аппаратом. Он поднял их и вздохнул:

— Какой ужас! Вы же так ослепнете. Нет, прежде всего, добудем нормальную маску. Надо только найти, из чего сделать поляризующие линзы.

Неподдельная забота в голосе громилы подкупила Георга. Он стал частенько ловить себя на том, что щурится даже в светлый день. Обещание смастерить правильную маску подкупало. Почти так же сильно, как намёк на то, что он заработает много денег и расплатится с процентщиком. Наверное, он сошёл с ума, раз собрался довериться незнакомому, в сущности, человеку. Но какие у него оставались ещё варианты? Во всяком случае, этот верзила выглядел как тот, кто знает, о чём говорит.

— Ах да, — спохватился здоровяк и протянул ладонь Шварцу. — Меня зовут Макс Кляйн. Будет приятно сотрудничать с вами.

Георг долго смотрел на каменную физиономию Макса, прежде чем пожать ему руку. У старого кузнеца промелькнула мысль, что парню не помешало бы научиться улыбаться, а то смотрит волком — даром что разливается соловьём. Улыбка делает краше всех, даже таких образин.

* * *

После визита к деревенскому кузнецу я перевёз винтовки к нему — на телеге, одолженной у Курта вместе с Густавом. До того оружие хранилось в кирхе, что сильно не понравилось Отто Брауну.

Я подозревал, что смирился он с ящиками лишь потому, что вместе с ними церковь почтили визитом кругляши колбас, вырезки и гигантский окорок, при виде которого немедля сомлела фрау Шнайдер. Экономка едва не пустилась в пляс — и это при её почтенном возрасте и немалых габаритах! На ящики она даже не взглянула. Мужские дела её нисколько не занимали, в отличие от перспективы состряпать рульку с пюре. Любопытных же детей, пока меня не было, отгонял от винтовок Браун, что тоже сказалось на его настроении.

Когда я погрузил ящики в телегу, пастор не сдержал облегчённого вздоха. Всё-таки ситуация его здорово нервировала.

— Выше нос, герр Браун, — подбодрил я Отто. — Представьте, какую вкусную кислую капусту фрау Шнайдер подаст с рулькой!

— Плотским радостям не успокоить душевных терзаний.

— Но они вполне в состоянии притупить их! Так отчего столь невесёлый вид? — спросил я. — Боитесь, что я связался не с той компанией и навлеку на вашу обитель неприятности? Да будет вам известно, наше предприятие почти одобрено районным комиссариатом.

— Почти? — Отто спохватился и помотал головой. — Меньше знаешь, крепче спишь. Но я переживал не столько об этом… Меня волнует моральный аспект наличия, пусть и временного, орудий убийства в доме Божьем.

— С чего бы это? Вы с вашими коллегами во имя любви к ближнему и во славу божью немало освятили и благословили оружия.

— Мы приносили утешение умирающим на поле боя, — с оттенком обиды сказал пастор.

— А надо было объявить забастовку и запретить прихожанам идти на войну.

— Однако же новая небес была явлена нам после войны, а не до, — возразил Отто. — Если бы на вашу долю не выпало это ужасное испытание, смогли бы вы?..

Он замолчал, многозначительно глянув на меня поверх очков. Впечатление слегка подпортилось, когда он с гримасой прикоснулся к виску: в последнее время его одолевали мигрени. Надо будет как-нибудь подлечить его. Мало ли какую дрянь он подцепил?

— Миллионы не смогли, вот в чём дело, — сказал я. — Не успели. Не выпало им шанса дожить до наших дней. Но это пустой разговор о прошлом. Давайте лучше о будущем.

— Кстати о будущем, я раздобыл для вас ноты, — сменил тему Отто. — Когда приедете обратно, зайдите ко мне в кабинет за ними. Солдатских песен там с лихвой будет.

— Непременно. Огромное спасибо.

Я повеселел. Жизнь налаживалась. Всё шло, как должно было идти.

Если Существо никак не проявит себя в дальнейшем, впереди — гладкая дорога.

* * *

[1] Блаугаз, светильный газ — смесь водорода, метана и угарного газа, которая применялась для освещения в газовых фонарях и в качестве топлива.

Глава 13

Следующие две недели выдались на редкость загруженными. Я проводил дни напролёт в кузнице Георга Шварца, стараясь как можно быстрее наладить в ней приемлемые условия для работы. Одно то, что Георг выжигал себе глаза сваркой, было нарушением всех мыслимых и немыслимых техник безопасности. Нелепые очки-гогглы защиту практически не обеспечивали. Пришлось изрядно потрудиться, но к концу первой недели мы приступили к реставрации наименее пострадавших винтовок. Ими оказалась парочка девяносто восьмых, по образцу которых я и собирался переделать остальные.

Возвращался я в церковный приют ближе к полуночи. Если бы я не владел особыми техниками восстановления сил в медитации, то валился бы на пороге от усталости, — а так хватало полутора часов, чтобы прийти в относительную норму. В первые дни я выделял час после отдыха, чтобы просмотреть врученные пастором Брауном ноты. Он постарался и отыскал целую кипу походных песен, маршей и прочих произведений на военную тематику. Они казались мне грубыми, несовершенными, а где-то и вовсе походили на набор бессмысленных звуков.

Аналитических систем, чтобы прогнать через них эту какофонию для сравнения с абсолютными гармониями, у меня под рукой не нашлось, так что ощущения остались ощущениями. Я не был экспертом в музыке и мог опираться лишь на внутреннее её понимание, которое, согласно досье Института Развития, у меня пребывало на посредственном уровне. Но — по меркам другого, развитого человечества. Здесь же население было куда менее искушённым, так что я с полной уверенностью полагал, что мои предположения ближе к математической истине, чем то, что создали местные.

Кое-какие исправления самых грубых ошибок я в ноты вносил, но в целом предпочитал оставить всё как есть. Если браться за дело серьёзно, то мелодия выйдет слишком непохожей на оригинал. Цель же стояла — впечатлить бывших солдат, у которых с походными песнями наверняка существовала психо-эмоциональная связь, способная усилить впечатления.

Насчёт практики я договорился с Отто: было интересно сыграть на органе, чтобы оценить, как звучат мои переделки для обитателей этой эпохи. Хотя с пианино орган имел мало общего, важна была генеральная концепция, а не частности. Но до игры руки пока не доходили. Собрание «Сообщества» было назначено на первые числа января; я планировал посидеть за органом за пару дней до Рождества, чтобы было время ещё подправить ноты, если результат окажется неудовлетворительным. Пока же, закончив с музыкой, я переключился на сочинение мемуаров для писателей из Романского кафе.

Для этого приходилось истязать память Макса Кляйна: она далеко не всегда желала раскрывать подробности некоторых особенно страшных эпизодов. Были ли тому виной остатки личности Кляйна, которые пробудили дремавшие защитные механизмы психики, или нечто иное, я не знал. Прежде мне не доводилось переселяться в тела, в которых до меня обитал другой владелец. Возможно, Существо больше поднаторело в таких случаях, если судить по тому, как ловко оно утащило матрицу моего сознания из зоны действия фокусирующего луча. Но вряд ли оно ответило бы, даже если бы я спросил — или же потребовало бы взамен признать его власть, встать на колени, вознести молитву… Всё то, чего я ни при каких обстоятельствах делать не собирался.

Писал я на дрянной бумаге чернилами — в хозяйстве пастора Брауна печатной машинки не нашлось. Церковь, привыкшая измерять всё в веках, к неумолимой поступи прогресса пока не приспособилась. А может, дело было в нищете добросердечного Отто, который тянул на себе детей, лишившихся родителей и брошенных государством.

Так или иначе, я добросовестно царапал бумагу дешёвой перьевой ручкой-самопиской до утра, — а с первыми лучами солнца отправлялся в кузницу. Поначалу Георг жаловался, что я поднимаю его ни свет ни заря. Утопая в хандре, он совсем разучился работать на совесть. Но как отвык, так и привык обратно. Тем более что помимо мемуаров я чертил схемы машин, а также теоретические выкладки обо всём, что создавалось — и будет создаваться в дальнейшем — в его мастерской. Эти записи доставались ему в качестве платы за то, что я пользовался кузницей… А также за то, что он служил мальчиком на побегушках, доставая для меня материалы для гидравлического станка и установки по очистке природного газа.

Права на патенты я великодушно отдал ему. Он немало разбогатеет, когда придёт время явить их в свет — то есть когда я выйду на крупных немецких промышленников. До тех пор Георг покупал всё в долг. Деньги на модернизацию мне удалось занять у фирмы «Краузе и Шмидт», дела у которой после махинаций с векселями пошли в гору. Вдобавок выросли продажи: зимой в некрологах появлялось больше фамилий, и спрос на могильные памятники резко подскочил.

От ростовщика приходили два дуболома, выбивавшие для него долги. Моё своевременное вмешательство обеспечило Шварцу длительную рассрочку. После короткого разговора оба парня сочли за лучшее на время забыть о Георге. Покидали они мастерскую, пятясь и не переставая благодарить меня за то, что не переломал им ноги и не выбил все зубы. А я, в сущности, ничего не сделал для того, чтобы заслужить столь пугающую репутацию. Просто вышел к ним, перемазанный машинным маслом, с увесистым молотком в руке и широкой улыбкой на губах. Но испугались не только они: у Шварца был такой вид, будто его вот-вот хватит удар. Остаток дня он провёл, вздрагивая от каждого моего движения.

Поддерживать бешеный темп работы без перерывов я посчитал вредным для тела, неприспособленного к практически полному отсутствию сна. Всё-таки его не выращивали специально для нужд полевой агентуры. Даже простейшая химическая терапия могла бы исправить это и заодно обеспечить ему лет двести жизни, однако пока было не до неё. К тому же проще получить необходимые препараты непосредственно из лабораторий и заводов, а не заниматься их кустарным производством. Да и времени на эксперименты с аптечными лекарствами у меня нет, в сутках лишь двадцать четыре часа.

В общем, я заслужил выходной. Без него меня рано или поздно свалит инфаркт — а с учётом того, как Кляйн прежде напивался, скорее рано. И повод ненадолго оставить мастерскую подвернулся быстро.

О себе напомнил бывший каптенармус Вильке. Через Курта, с которым я поддерживал связь по телефону конторы «Краузе и Шмидт», он передал, что нашёл S-Patrone, но ситуация щекотливая — мол, продаёт их сомнительный тип и лучше бы явиться на сделку лично. Во избежание различных неприятностей, которые могут подстерегать покупателя-одиночку. Я же сойду за целую компанию, и со мной Вилье будет чувствовать себя в полной безопасности.

— Что за сложности с холостыми патронами? — удивился я.

— А они боевые, — брякнул Курт, который пересказывал мне послание. — Чёрта с два найдёшь холостой. На чёрном рынке он не ценится, в отличие от того, что с полноценной пулей. И там свои риски, из которых полицейская облава далеко не самый большой.

— Славься, Германия, страна нескончаемых путчей! — хмыкнул я. — Так и подначивает верных сынов отечества на дурные подвиги. Разве не парадоксально?

— В новой конституции первым пунктом записано, что Германская империя является республикой. Наше государство зиждется на парадоксе, — заметил Вильке, проявив удивительную осведомлённость в юридических делах. Наверняка он услышал этот каламбур от Фрейданка.

— Ладно, положим, переделать боевые в безопасные я сумею. Выйдет ничуть не хуже, чем смена монарха на рейхспрезидента, — сказал я. — Когда ехать?

Договорились на завтра. Перед тем как положить трубку, я спросил:

— Пока мясных разгрузок не предвидится?

— Если выбью поставку, сразу дам тебе знать. Пока все разводят руками, даже прохвост Вильке.

В первую встречу с Мецгером он уговорил меня помочь ему с переносом туш ещё раз. С тех пор скотобойня ушла в отказ. Поставки сокращались, и поредевшие партии перехватывали более ушлые торговцы. Проблема была даже не в наличии товара; просто марка дешевела с каждым днём, и состязаться с богатыми конкурентами Курт уже не мог. В отчаянии он прибегнул к помощи Вильке, но и бывший кладовщик со всеми его связями раздобыть мясо оптом по бросовой цене пока не мог.

* * *

Я не знал точно, чего опасался Вильке, однако продажа патронов прошла без сучка без задоринки. Воодушевлённый моим присутствием, снабженец даже выбил небольшую скидку. Я же ничего толком не сделал — просто стоял возле него и улыбался, чтобы продавцам не вздумалось выкинуть какой-нибудь фокус. Собственно, после моей улыбки они и согласились сбросить цену.

— Отлично проделано, герр Кляйн, — похвалил меня Вильке, когда мы погрузили коробки с патронами в повозку. — Но больше так не делайте. Я думал, они либо убегут, либо достанут револьверы и изрешетят нас.

— Револьвер был только у одного, — отмахнулся я. — Я оглушил бы его, прежде чем он достал бы оружие.

— Говорят, американские ковбои на дуэлях стрелялись за долю секунды.

— Носили ли эти ковбои толстые зимние пальто?

— Почём мне знать, — пробурчал Вильке. — Я никогда ковбоя вживую не видел. Только обычных сэмми [1].

— Это что же, они пытались захватить ваш склад? А вы доблестно отбили их налёт?

— Как протрубили окончание войны, я стащил из брошенного штаба коробку с железными крестами. Потом, когда отрядом уходили из Франции, встретили роту американцев. Они и раскупили кресты на сувениры.

Глаза Вильке довольно заблестели. Не то вспомнил, как хорошо было возвращаться домой живым, не то радовался удачной сделке.

— Вы не рассказывайте Курту, — спохватился он. — Он к орденам трепетно относится.

— Буду нем, как могила, — заверил его я.

Мы разошлись. Я взял с Вильке обещание, что он завезёт коробки в мастерскую, адрес я ему дал. У меня же осталось незавершённое дело в Берлине. Я собрался наведаться в Романское кафе. Текст мемуаров был дописан этим утром; пачка листов, труд долгих бессонных ночей, хрустела во внутреннем кармане пальто. Раньше Макс прятал в этом месте бутылки с самогоном. Теперь там лежали его воспоминания, отобранные и тщательно приглаженные. Я находил эту перемену поэтичной.

Здание, в котором находилось Романское кафе, отличалось прусской монументальностью. Его главный фасад с обеих сторон окружали башни с черепичной крышей. Над выступом по центру возвышался треугольный фронтон, украшенный барельефами. Вершину треугольника венчал имперский орёл. Здание словно воплощало в себе старый порядок, погребённый в братской могиле Первой мировой войны. И почему его выбрали для своих встреч поэты и писатели, люди творческие, а значит, далёкие от затхлого орднунга?

Несмотря на разгар буднего дня, кафе встретило меня суетой. Слева от входа располагался небольшой квадратный холл, сейчас пустой; но в прямоугольном зале справа были заняты почти все столики, а было их больше полусотни. Кельнер носился между посетителями как угорелый. Мне с трудом удалось задержать его.

— Вы на турнир? — выдохнул он, взмыленный от бесконечной беготни.

— Нет, я…

— Тогда садитесь, не задерживайте меня!

Уломать его ответить на мои вопросы удалось комбинацией из взятки и моей улыбки. Он стрелял испуганным взглядом по сторонам и обильно потел, но швейцар, стоявший у выхода, оценил мою комплекцию и прикинулся, что ничего не замечает. Побеждённый и лишившийся надежды на подмогу, кельнер рассказал, что как такового союза у писателей нет, однако некоторые заглядывают сюда с завидной регулярностью. Также здесь обретались редакторы, художники, композиторы, актёры и вообще — люди искусства. Когда я попросил назвать примерное расписание завсегдатаев-писателей, кельнер побледнел, видимо, вообразив, что какой-то писатель увёл у меня жену и я поклялся извести всех литераторов Берлина. Но я не отпускал его, по-дружески придерживая за локоть, и он сдался.

Получив нужные сведения, я попрощался с кельнером — и столкнулся у вращающейся двери с тощим молодым мужчиной. Я едва успел поймать его, иначе он полетел бы на пол. На нём были новенький фрак, белоснежная рубашка и брюки по последнему писку моды, в галстуке блестела жемчужная булавка. Франтоватость его подчёркивали пенсне, сквозь которое незнакомец воззрился на меня, и изящная трость.

— Какой экземпляр! — заключил он.

Я не почувствовал неприязни в его взгляде. Но держался он высокомерно, хотя это ему и не шло. Он был чересчур нескладен, а изящный наряд и тонко выделанные перчатки не добавляли ему солидности. На лбу его поблёскивали капельки пота; он походил на жердь, которую невесть зачем нарядили. Отчего-то он показался мне смутно знакомым — будто я уже где-то его встречал… Или кого-то похожего на него.

— Простите, не заметил.

— Ничего, переживу. Смею предположить, вас привела в кафе тяга к состязаниям?

— Понятия не имею, о чём вы.

— Жаль! Я уж думал, вы захотели попробовать себя в шахматах, — тонко улыбнулся мужчина. — Но никогда не поздно начать! Вы знаете, как ходят фигуры?

Математическое решение шахмат с первого хода было найдено сотни лет назад. На их основе люди придумали другие игры, более устойчивые к чистой вычислительной мощи; сами же шахматы остались уделом немногих любителей, которые запоминали комбинации всех возможных ходов в них. Вершиной мастерства считалось решить партию по первым двум ходам.

Я никогда не увлекался шахматами, но кое-что в них смыслил. Агентам Института Развития предоставлялось обучение в составе общего курса. Оно предполагало знание решения для любой позиции, которая включала в себя десять фигур.

— Кажется, слон ходит диагонально, а конь — две клетки вперёд и одна вбок? — наморщил я лоб, изображая задумчивость.

— Верно, верно! Как организатор, я не могу пройти мимо, когда вижу проблеск таланта в начинающем игроке. Предлагаю вам поучаствовать. Поверьте, многие за этот шанс отдали бы руку!

Мой собеседник подмигнул мне, явно довольный собой.

— Сколько за вход?

— Для вас — бесплатно и вне очереди.

Я задумался. Последние дни выдались тяжёлыми. Мне не повредила бы разгрузка. Смена деятельности даст отдохнуть от работы в мастерской.

Уловив мои колебания, франт протянул мне руку.

— Герберт Бош. Устроитель сего события и председатель шахматного клуба «Серый епископ», скромный энтузиаст игры.

Я аккуратно пожал её.

— Макс Кляйн. Так и быть, поучаствую.

— Вам наверняка часто намекают, что фамилия у вас говорящая?

— Честно говоря, редко осмеливаются.

Рядом с Гербертом я выглядел реликтом древней эпохи. Одежда на мне была опрятной, над ней постаралась фрау Шнайдер, но экономке не под силу было скрыть старый фасон. Новый же гардероб пришлось бы брать на заказ — вещи, сделанные под среднего обывателя, на меня не налезут. Но я не переживал насчёт того, что отстаю от течения моды, в моём случае это было неважно. Меня позабавила причина, по которой я заслужил приглашение от Герберта.

Уверен, ему показалось отличной шуткой притащить на турнир дуболома вроде меня.

Мы поднялись на второй этаж кафе, где были подготовлены столики с шахматами и громоздкими часами для контроля времени игроков. За один такой Герберт и усадил меня, — а затем зафыркал, безуспешно стараясь выдать смех за кашель.

Должно быть, уморительное было зрелище: медведеподобный крестьянин за шахматным столиком.

Я сохранял спокойствие.

— Сколько раундов будет в турнире? Если он продлится несколько дней, я не смогу посетить его.

В кузнице меня ожидала уйма дел.

— Турнир продлится от силы часа два, — заверил Герберт. — Играть вы — как и остальные — будете против одного человека. Вам знакомо имя гроссмейстера [2] Эмануила Ласкера [3]?

— Боюсь, что нет.

— Он бывший вельтмейстер [4]. Проиграл в прошлом году и с тех пор ведёт жизнь затворника. Я смог расшевелить его обещанием проспонсировать крупное состязание после этого турнирчика… Герр Ласкер ратует за то, чтобы шахматистам хорошо платили. Это он не только про себя, кстати.

Говорил Бош вполне искренне. Мне показалось, он не был плохим человеком. Он не рассердился на меня за то, что я чуть не сбил его с ног, и не опустился до открытых насмешек надо мной. Он был беспечным богатым сумасбродом, которому взбрело на ум повеселиться за мой счёт — точно так же, как взбрело вытащить из депрессии Ласкера.

— Удачи, — напоследок пожелал он. — Она нам всем понадобится. Если повезёт, кому-то удастся вырвать ничью.

Герберт расположился за соседним столиком и приказал обслуге запустить остальных участников. Столиков было тридцать штук, а желающих сыграть — много больше. Вероятно, они надеялись, что кто-то из записавшихся не придёт. Я запоздало сообразил, что ради меня Бош отказал кому-то в игре.

Становилось жарковато. Я снял пальто, аккуратно сложил его и пристроил на коленях; для вешалки оно было чересчур большим, а для спинки стула — длинным, и неизбежно подметало бы собой пол.

Когда игроки расселись, вошёл невысокий старик с крючковатым носом и седыми усами. Он носил светлую рубашку с закатанными рукавами и чёрные брюки. В руке он держал зажжённую толстую сигару. Публика притихла, и его шаги гулко отдавались в зале.

Старик затянулся и выпустил вверх клуб густого дыма. До меня дошёл запах; это явно была не та дрянь, которую курил Курт Мецгер.

— Ну что, начнём, — сказал Эмануил Ласкер и, подойдя к ближайшему столику, сделал ход. Запустил часы и перешёл к следующему, оставив соперника размышлять над тем, как ответить.

Очередь быстро дошла до меня. Мне достались белые. Я начал со стандартного хода — королевской пешкой в центр. Гроссмейстер мельком глянул на меня, презрительно дёрнул уголком рта и ответил Сицилианской защитой. По всей видимости, он решил, что я забрёл на турнир случайно, и вознамерился выбить меня как можно скорее. Сициалианская была призвана нарушить равновесие позиции — и обеспечить острую, опасную игру.

Над вторым ходом я размышлял чуть дольше: вариация Мак-Доннеля или Гран-при атака? Остановился на первом варианте. Статистически он вёл к более быстрому размену, а к нему-то я и стремился. При переходе в эндшпиль с десятью и менее фигурами у Ласкера не было шансов, в отличие от чистой позиционной игры в миттельшпиле.

Неформальное звание гроссмейстера Ласкер подтвердил быстро. Один за другим его соперники сдавались или получали мат. Спустя пятнадцать минут с Ласкером продолжили играть всего пятеро. Ещё через десять — двое.

Я и Герберт Бош.

Наши столики обступила толпа проигравших. Я чувствовал на себе изумлённые взгляды, в которых читалось: почему этот громила ещё барахтается, когда меня уже выбили?

Эмануил, поначалу не задерживавшийся у моей доски, после очередного хода белых нахмурился. По-птичьи склонив голову, он окинул взором позицию и впервые сел на стул. На его лице промелькнула озабоченность, углубив морщины. Часы отсчитали семь минут, прежде чем он передвинул слона и перевёл дух. Одобрительно кивнул мне:

— Ловко, молодой человек. Почти поймали.

Он тяжело поднялся и направился к Герберту. Тот признал поражение через пять ходов, и Ласкер целиком погрузился в битву со мной.

Он был умелым шахматистом — более того, быстро раскусил моё желание перейти в эндшпиль и всячески этому сопротивлялся. Не раз и не два он почти загонял меня в проигрышное положение. На то, чтобы противостоять ему, уходила вся моя концентрация. Но и талант его, и знания были ограничены текущей эпохой; да и по времени я обгонял Эмануила втрое, так как он играл с тридцатью людьми одновременно, а я лишь с ним одним. На то, чтобы перейти от столика к столику и передвинуть фигуру, тоже уходили драгоценные секунды.

В конце концов, Ласкер не выдержал давления таймера. Он разменялся со мной: ферзя на пешку, слона и ладью. Это значительно упростило ситуацию на доске, и, хотя он получил крошечное позиционное преимущество, вскоре я довёл количество фигур до десяти.

Победа была у меня в кармане.

Ласкер сдался, когда увидел вынужденный мат в тринадцать ходов.

— Великолепная игра, молодой человек. У вас под пальто в ногах, случаем, не прячется Капабланка? — пошутил Эмануил. Бросил в пепельницу окурок и поднялся, пожав мне руку. Провозгласил:

— Поздравляю победителя!

Я осознал, что до этого в зале стояла тишина, лишь когда в нём разразилась буря.

* * *

[1] Сэмми (Sammy) — сленговое прозвище для американских солдат. Другими популярными кличками были янки (Yanks), крестоносцы Першинга (Pershing’s Crusaders) и пончики (Doughboys).

[2] Гроссмейстер — здесь: (неофициально) выдающийся игрок в шахматы, победитель международных турниров. Официальное звание международного гроссмейстера было учреждено в 1949 году.

[3] Эмануил Ласкер — второй чемпион мира по шахматам и один из величайших шахматистов, а также математик и популяризатор игры го в Европе. Он удерживал титул чемпиона 27 лет, с 1894 по 1921. Проиграл Хосе Раулю Капабланке в матче на титул.

[4] Вельтмейстер — здесь: чемпион мира.

Глава 14

Большая часть тех, кто пришёл сегодня сыграть с Ласкером, кое-что в шахматах понимала, и для этих людей моя победа не должна была стать сюрпризом. Тем не менее они до самого конца уповали на чудо, нелепо надеясь на то, что Эмануил придерживался выигрышной тактики, которую они попросту не разгадали. Мне же отводилась роль счастливчика, который сделал несколько удачных ходов и сумел оттянуть неизбежное. Теперь же, когда гроссмейстер признал поражение, у них не осталось отговорок. Их ожидания столкнулись с реальностью, — и реальность прошлась по этим ожиданиям паровым катком.

Оттого зрители и гудели, оттого и раздавались возмущённые голоса. Кто-то подозревал, что Ласкер вступил в сговор с Бошем, чтобы устроить незабываемое зрелище; кто-то, успев сделать ставку на исход, с недовольным видом рассчитывался с соседом; кто-то подозревал, что в пальто у меня припрятан шахматный учебник, хотя, разумеется, никакой учебник не поможет посреди напряжённой позиционной игры с бывшим чемпионом мира.

Сам Ласкер пропускал мимо ушей возгласы участников турнира, обвинявших меня в жульничестве. Кому, как не мастеру, понять, что совершаемые мной ходы — не случайные движения, рождённые отчаянием, а тщательно выстраиваемая ловушка? Эмануил раскуривал новую сигару — на первый взгляд, с полной невозмутимостью. Но пальцы у него слегка подрагивали. Гроссмейстеру было обидно проиграть тому, кого он и за соперника-то поначалу не посчитал.

— Мне просто повезло, — сказал я.

Хотелось дружелюбно улыбнуться, однако улыбкой Макса Кляйна никого не утешить. Она могла разве что испугать до полусмерти.

— Не жалейте моё самолюбие, молодой человек, — отозвался Ласкер.

Кончик его сигары затлел. Он выдохнул дым и продолжил:

— Не надо списывать заслуженную победу на везение, вы оскорбляете этим шахматы. В них нет места удаче. Они требуют навыка и психологической подготовки, а не благосклонности высших сил.

— Вот о психологии-то я и говорю. Игра с тридцатью людями одновременно выматывает, невольно теряешь фокус, и снова сосредоточиться не так-то просто. К тому же вы практически без остановок ходили между столами, нагибались, передвигали фигуры. Готов поспорить, физически вы устали не меньше, чем эмоционально. Уверен, наша партия получилась бы куда ярче, если бы прошла один на один.

Про себя я договорил, что в шахматах крайне важна сторона. У белых существует стартовое преимущество. При игре двух аналитических машин высочайшего уровня белые побеждают всегда; при максимально эффективной комбинации ходов чёрные не могут рассчитывать даже на ничью. И хотя в моём мозгу не было портативной версии такого компьютера, определённое влияние нечестность шахмат на результат оказала. Играй за белых Ласкер, вставшая передо мной задача оказалась бы ещё труднее.

— Намекаете на реванш?

Между нами возник Герберт. В отличие от гроссмейстера, он сиял довольной улыбкой, как наевшийся сметаны кот.

— Стало быть, герр Ласкер, вы согласны принять участие в моём домашнем турнире?..

— Прежде я не видел в нём смысла, я не любитель быстрых форматов. Но если этот молодой человек… — Гроссмейстер взглянул на меня с немым вопросом.

— Макс Кляйн.

— Если герр Кляйн решит присоединиться…

— Решит! Безусловно, уже решил! — с энтузиазмом объявил Бош, от избытка чувств взмахнув тростью.

Я прокашлялся, чтобы показать, что ничего-то я ещё не решил, и он обернулся ко мне.

— Поверьте, вас заинтересует призовой фонд. К сожалению, наш мир устроен несправедливо, поскольку умные люди далеко не всегда могут похвастаться финансовой состоятельностью. Мне кажется, это ваш случай.

Немного подзаработать вовсе не повредит. Я отдал бы часть долга похоронной фирме и подкинул бы денег Отто Брауну на содержание приюта. Однако я не хотел, чтобы участие в турнире помешало основной задаче — восстановлению винтовок к приезду Бека.

— Когда начнётся ваше мероприятие?

Бош назвал дату; на всё про всё отводилось три дня, причём последний — под партии финалистов. Выходило, что победитель определится примерно к обеду, а дальше пойдёт официальная часть, которая меня не интересовала. Последний день турнира совпадал с датой собрания «Сообщества взаимопомощи бывшим фронтовикам», только оно будет ближе к вечеру. Такой вариант меня устраивал. Немного свободного времени у меня найдётся. Ключевое слово — немного.

— Но почему всего три дня? Я слышал, некоторые турниры длятся неделями.

— Бросьте вы! Я занятой человек, мне больше по душе Schnellschach [1], — отмахнулся Герберт. — Предпочту быструю и зрелищную игру, чем часами изнывать при классическом формате. Двадцать минут на партию у игрока.

— Даже не знаю… — изобразив сомнения, протянул я, чтобы подразнить его.

— Не издевайтесь надо мной, вы, мучитель! Неужели вы против идеи помочь друг другу?

Герберт изобразил проникновенную серьёзность, преувеличенно нахмурив брови. Это выражение и заставило меня вспомнить о другом лице, которое часто мелькало в газетах… Сходство нельзя было назвать разительным, однако я уловил его. Опять же, совпадали фамилии. Если я не ошибаюсь, а я точно не ошибаюсь, упускать такой случай нельзя.

— Если речь о том, чтобы выручить товарища из беды, то я только за, — хмыкнул я. — Спасу вас, так и быть.

Герберт с облегчением выдохнул. Его волновало состояние Ласкера, он полагал, что нечего гроссмейстеру засиживаться в затворниках. Моё же участие обеспечивало Ласкеру возвращение в строй; перспектива реванша его воодушевила.

— Великолепно! Куда выслать приглашение, герр Кляйн?

Я назвал адрес, попутно спросив у Герберта номер его телефона. Если он и удивился моему интересу, то виду не подал, хотя заметил:

— Я редко бываю в квартире. Вечно в разъездах.

Мы утрясли детали. Эмануил Ласкер откланялся, и за ним ушла значительная часть толпы. Наиболее смелые из оставшихся рискнули пожать мне руку, после чего Герберт прогнал их вниз — мол, матч закончился, так чего вы тут забыли? Избытком вежливости он не страдал, хотя со мной вёл себя любезно. Вряд ли его пугала моя комплекция — скорее, после первоначального интереса я пробудил в нём уважение.

У лестницы осталась отираться парочка сомнительных личностей. Они благоразумно не приближались к нам, но один что-то бешено строчил в своём блокноте, периодически поглядывая на меня.

— Акулы пера почуяли сенсацию, — засмеялся Герберт. — Вам сложно будет от них отцепиться, они жаждут крови.

— А что, если я хочу дать интервью?

— Вы не походите на того, кто гонится за славой. Иначе вы бы явились в кафе, чтобы схватиться с Ласкером. Мне же пришлось силком затаскивать вас сюда. К слову…

Он слегка склонил голову.

— Позвольте попросить у вас прощения. Ваше присутствие тут — моя прихоть, рождённая желанием немного посмеяться. Поверьте, вы рядом с шахматной доской — уморительное зрелище! Но я вас недооценил, за что справедливо и поплатился. Будет мне уроком не судить людей по внешности. А вы готовьтесь к новому вызову. Капабланку в соперники вам не обещаю, но на новый турнир прибудет множество молодых дарований. Да и Ласкер задаст вам жару, вы больше не застанете его врасплох.

Говорил Герберт вполне искренне. Для сумасбродного богача, который ради собственного развлечения тащит первого встречного на тщательно спланированное событие, он был неплохим человеком.

— Мне не даёт покоя один момент, — сказал я. — Очень вы мне кое-кого напоминаете. Вы, случаем, не приходитесь родственнику Карлу Бошу?

Герберт расхохотался.

— Вот как, вот оно что! Пока я наивно полагал, что охочусь на легковерного простака, вы сами расставляли на меня силки! И я угодил в них!

Слегка успокоившись, он кивнул.

— Я племянник Карла Боша, председателя правления компании BASF [2], которая любезно обеспечивала фронт взрывчаткой и отравляющими веществами на протяжении войны. Между прочим, и сам работаю там, хотя завистники утверждают, что исключительно из-за протекции дяди. Хотите выразить мне благодарность? Или пристукнуть, как пособника величайшего преступления в истории человечества?

— Прежде всего, я хотел бы встретиться с ним. У меня есть парочка идей, которая подстегнула бы химическую промышленность.

Герберт насупился и задумчиво пристукнул тростью по выложенному плиткой полу. Вся весёлость улетучилась из него, в глазах появился холодный блеск.

— Что ж, не вы первый… Поверьте, меня вечно донимают горе-изобретатели, свято уверенные, что я обеспечу им билет в лучшую жизнь, так как якобы могу повлиять на решения дяди. Беда в том, что я знаю: лучшие химики страны уже работают на нас… или на наших прямых конкурентов. И никого со столь приметной фигурой среди последних я не припоминаю. — Он красноречиво смерил меня взглядом.

Я принял негласный вызов:

— Я самоучка. Но кое-что о синтетическом топливе мне известно. Полагаю, я смогу поспособствовать оптимизации процедуры сжижения угля. Если перейти от процесса Бергиуса—Пьера к более совершенному синтезу алканов через промежуточный метанол, то конечная эффективность вас поразит. Хотя я предпочёл бы сразу перемахнуть через несколько ступеней, но для этого не получится обойтись модернизацией существующих заводов…

— Грандиозные у вас планы, герр Кляйн, — сказал Герберт, слегка изменив позу. Он явно насторожился. — Хотел бы я знать, от кого вы услышали, что наша фирма… заинтересована в процессе Бергиуса.

Насчёт заинтересованности я достоверно не знал, однако на текущей стадии развития цивилизации наиболее естественно было бы использовать этот метод. Может, чуть улучшенную версию Фишера—Тропша. Варианты названий могли отличаться от тех, которым меня обучали, но я сделал ставку на то, что эта Земля — полная копия моей из прошлого. Историю седой древности наставники из Института не преподавали, а вот различные способы продвинуть прогресс на том или ином этапе развития человечества — сколько угодно.

Моя осведомлённость Герберту не понравилась, хоть и была обычной догадкой.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею, о чём вы. Так, к слову пришлось. В чём-то подозреваете меня?

— Нет… пожалуй, нет, — уже спокойнее произнёс Герберт. — В конце концов, это я выбрал заговорить с вами, а не наоборот. И вы победили Ласкера! Ещё никто из тех, кто пытался подобраться к дяде, не выигрывал у бывшего вельтмейстера, чтобы привлечь моё внимание.

Хватка на его трости ослабла.

— Вот как мы поступим, герр Кляйн. Вы согласились помочь мне с новым чемпионатом. С моей стороны будет грубостью отказать вам в вашей просьбе. Если вы займёте хотя бы второе место, я непременно свяжусь с дядей и организую вашу встречу. До тех пор все мои мысли будут о шахматах.

— А если первое?

— Я встану на вашу сторону и буду биться, как лев, чтобы дядя выслушал ваше предложение от начала и до конца, — лукаво усмехнулся Герберт. — Постарайтесь как следует. Покажите вашу лучшую игру.

— Договорились.

— Тогда до встречи, герр Кляйн…

— Погодите секунду.

Уже собиравшийся уйти Бош с недоумением взглянул на меня.

— Всё-таки интервью — это не моё, — объяснил я. — Не могли бы вы задержать журналистов? Боюсь, вцепятся в меня как клещи, да так, что без насилия не отодрать.

— Без проблем, — хохотнул Герберт.

Он двинулся к газетчикам, широко раскинув руки, словно рассчитывал заключить их в объятия. Я последовал за ним, выдерживая дистанцию.

— Господа, матчей больше не будет. Вы напрасно тратите своё время. Пойдёмте вниз! Я угощу вас кофе. Тут прекрасный кофе, он навевает воспоминания о былых деньках. Настолько водянистую бурду вряд ли наливали даже на передовой. Завсегдатаи любят подшучивать над ним: ставят принесённую чашку на стул, ведь кофе такой слабый, что ему полезно будет отдохнуть.

Журналисты не проявили большого желания пить скверно разрекламированный напиток. Один из них рванул было ко мне, однако Герберт перехватил его, воспользовавшись тростью как шлагбаумом. Я не стал терять время понапрасну и проскользнул на лестницу, которая вела в малый зал. Он обзавёлся посетителями: за столиком ближе к центру сидели три человека, двое мужчин и женщина.

Их обслуживал кельнер, выставляя перед ними чашки с кофе. Наскоро закончив с клиентами, он устремился ко мне.

— Вам повезло, несказанно повезло, — возбуждённо заявил он. — Вы ведь искали кого-нибудь из пишущей братии? Познакомьтесь с ними, не пожалеете!

Странное дружелюбие кельнера быстро обрело объяснение. Он уже слышал, что я победил в турнире, и это достижение придало мне веса. С этим согласился и владелец Романского кафе. Он выдал мне высочайшее позволение занимать места в квадратном зале, предназначенном для отличившихся посетителей, так называемом «бассейне для пловцов». Прямоугольный же зал был «бассейном для тех, кто не умеет плавать».

Я поблагодарил кельнера и направился к единственному занятому столику.

— Добрый день, господа, дама, — поприветствовал я сидевших. — Вижу, тут четыре места, одно свободно. Разрешите присоединиться?

Не дожидаясь позволения, я устроился на единственном свободном стуле. Он жалобно скрипнул под моим весом, однако выстоял.

— Впервые так быстро обзавожусь новым другом, — заметила женщина, скользнув по мне взглядом иссиня-чёрных глаз.

Она была маленького роста, с короткой причёской под мальчика, несмотря на приличные годы — ей было около пятидесяти. Её шея и руки блестели от броской бижутерии, а на ногах вместо привычной юбки виднелись экстравагантные широкие штаны.

— Но это далеко не первый раз, когда он оказывается грубияном, — откликнулся мужчина, сидевший слева от женщины.

Он вырядился куда более сдержанно, но высокий лоб и лопоухость портили образ солидного джентльмена. На вид ему было не больше двадцати пяти.

— Чертовски верно! — фыркнула она. — Так что, будете ждать, пока его выставит швейцар Нитц, или возьметесь сами?

— Боюсь, мы надорвёмся, дорогая Эльза. Он для нас большеват, — степенно сказал мужчина справа. Он был лыс, со щёткой усов под носом и чуть обвислыми щеками. Я дал бы ему не меньше шестидесяти лет.

— Меня не выставят. Я завоевал право находиться в этом зале, когда победил в шахматном турнире гроссмейстера Ласкера, — похвастался я. — Но эта привилегия омрачена тем, что за мной увязалась погоня. Журналисты твёрдо вознамерились взять интервью. Я решил укрыться от них тут, им-то не позволят сюда прошмыгнуть. Но один за целым столиком в практически пустом зале я чувствовал бы себя как на необитаемом острове, поэтому и присоединился к вам.

Эльза бесстрашно воззрилась на меня. Манерами она куда больше напоминала девчонку, чем почтенную матрону.

— Прямо-таки обыграл живого гроссмейстера? А на лицо ты идиот идиотом. Гроссмейстер точно не умер посреди партии?

— Он-то жив, — отозвался я. — Но с каких пор берлинская интеллигенция судит о людях по их внешности? Или я попал на светский приём к старой аристократии? В таком случае прошу простить меня, почтенная графиня.

Ответ Эльзе понравился: она ухмыльнулась и шутливо погрозила мне пальцем.

— Я не настолько одряхлела, чтобы записывать меня в эти ходячие развалины.

Моё алиби подтвердилось, когда со второго этажа спустились газетчики вместе с Гербертом. Он жизнерадостно помахал мне тростью и двинулся к выходу, а вот журналисты поспешили было ко мне. На полпути их перехватил хмурый швейцар, который без особых церемоний схватил обоих наглецов за шкирку и вытолкал из зала. За мной он не вернулся.

— Видите? — довольно произнёс я. — Опасаюсь лишь, что они учинят мне засаду снаружи. Надо их перетерпеть.

Само собой, журналистов я нисколько не боялся. При желании я мог связать их в узел, да так, что распутают разве что в морге. Но как повод влиться в эту компанию они годились.

Писатели не стали возражать против моего присутствия. Во многом благодаря Эльзе, которая сочинила обо мне четверостишие — и объявила меня своей музой.

— Нечасто попадается Голиаф, который удирает от Давидов, — хихикнула она, и этот смешок послужил мне дозволением остаться.

Моё право на помещение для избранных подтвердил и подошедший кельнер, который принял у меня заказ. Он же рассказал, что я действительно выиграл у Ласкера. Никто из моих новых приятелей не был близок к шахматному миру, однако уважение я среди них заработал.

По крайней мере, среди мужчин, Самуэля Фишера и Эриха Пауля Ремарка. Эльза Ласкер-Шюлер была своеобразной особой. Ей доставляло удовольствие дразнить меня и своих спутников. Из беседы с ними я выяснил, что Фишер работал в своём издательстве, а Ремарк — редактором в одном журнале, попутно пописывая рассказы; он жил в провинции и приехал в Берлин на свадьбу друга. Крупное сочинение было у него пока одно, «Приют грёз», — то самое, которое я купил в книжной лавке и даже прочёл, написанное под псевдонимом. Мне оно показалось излишне сентиментальным, но расстраивать автора я не стал.

Принесли заказы: я взял венский шницель и бутылку зельтерской воды, мои собеседники — ещё кофе и галет, приготовленных из мороженой картошки.

— Готова поклясться, Макс, твой шницель не признал бы ни один австриец,— вздохнула Эльза, без толку укусив галету. — Еда здесь отвратительная, под стать самому дому.

Я огляделся. Внутреннее убранство кафе было солидным: колонны с капителями, украшенными арабесками; сводчатые арки с лепниной; железные лампы, свисавшие с длинных шнуров; полки из тёмного дерева, беспорядочно заставленные статуэтками и всевозможной посудой; мраморные столы. Правда, было темновато, так как лампы давали мало света, на высоких окнах разводами лежала грязь, а в воздухе клубился табачный дым. Да и пол мог бы быть чище: его усеивали сигаретный пепел и бумажные салфетки.

— Прибраться стоило бы, — признал я.

— При чём тут уборка? — наморщила нос Эльза. — Я об этой унылой каменной громаде, Романском доме. Его построили, чтобы возродить традиции эпохи Карла Великого, — и возродили, чёрт их дери! Тысячу раз пожалела, что выбрала его, когда предавала анафеме прошлый вертеп. Навевает такое уныние, что впору повеситься. Рахмонишес-кафе [3], не иначе.

— Эльза, дорогая, не шути так, — одёрнул её Фишер.

— Ты много раз повторил, что я дорогая, — переключилась она на него. — Неужели хочешь купить? Меньше, чем свой вес в золоте, я не приму, так и знай. Между прочим, выйдет отличная сделка. Я последние дня три питалась одними орехами, дабы привести своё тело в соответствие с эфемерным поэтическим духом. От вершин, на которые я вознеслась, тянет упасть в обморок.

— И никто из почитателей тебя не угостил? — спросил Ремарк.

— Я распустила свиту, — небрежно отозвалась Эльза. — Сплошь пустозвоны. Соберу заново, когда заскучаю. А пока благодарю тебя, милый Эрих, за этот бесценный дар.

Она помахала галетой и вновь укусила её. На сей раз у неё получилось прожевать добычу.

— Выбирайся почаще из своей глуши. И что ты забыл в этом скучном Ганновере? Без тебя Самуэль не желает встречаться со мной. Заявляет, что я у него со своим сборником в печёнках сижу. Якобы публика разлюбила стихи, и в них больше нет нужды.

— Что? — опешил Фишер. — Но ведь это ты затягиваешь сроки… И если уж начистоту, не пора бы тебе остепениться? Ты уже не молода, и…

— Это предложение руки и сердца? Если так, вынуждена отказать. Среди бытовой скуки творческий талант чахнет, я проверяла.

Я слушал их пикировку, выжидая удобного момента для атаки. Шницель и впрямь был ужасный, однако я мужественно расправился с ним.

Беседа троицы свернула в русло писательства. Ремарк объявил о своём желании написать антивоенный роман. Фишер принялся отговаривать его, однако Эрих был непреклонен.

— В возлюбленном нашем отечестве расплодились болваны, которые четыре года назад проклинали войну, а теперь жаждут новой. Им нужно время от времени напоминать, какова она на деле, — грязь и боль, отупляющий ужас при обстрелах и не менее отупляющая скука между ними. А всё для чего? Чтобы богатые старики стали богаче, пока молодёжь вырезает саму себя? Чтобы чванливые генералы поделили меж своими зятьями новые рудники?

— Беда в том, — грустно улыбнулся Фишер, — что болванов чересчур много и никаких напоминаний им не хватит, чтобы перебить душок ностальгии. Как-никак, при империи марка была тверда и нас боялись.

— Вы служили? — осведомился я у Эриха.

— Недолго. Комиссован по ранению.

— А я прошёл от первого до последнего дня. Соглашусь с вами, ни за что не пожелал бы повторения. Любой разумный человек, на блиндаж которого упала хоть одна мина, неизбежно предпочтёт масло пушкам. Вы были на Восточном фронте?

— На Западном.

— Если хотите, я предоставлю вам материалы для возможной работы. Воспоминания вояки, который умудрился пережить жесточайшие и страшнейшие бои. Я записывал самое основное. Получились мемуары, которые пригодились бы вам в качестве источника знаний о Восточном…

Я вытащил из внутреннего кармана пальто пачку листов.

— Не желаете взглянуть?

— Как удобно, — закатила глаза Эльза. — Подсели к Самуэлю, а у вас при себе готовая рукопись. Чистая случайность, да?

— Никогда не знаешь, куда заведёт бросок монеты. Я в курсе, какая здесь собирается публика. Только дурак, заглянув к маститым писателям, не будет надеяться на дельный совет. Но мне совет без надобности, я не литератор. Мой предел — описать действительность, а уж её осмысление я оставлю профессионалам. Буду крайне польщён, если герр Ремарк использует мои записи как материалы для своих будущих работ.

Я буквально всунул листы в руки Эриха, не особо желавшего их брать. Он поджимал губы и щурился, сочиняя в уме отговорки, почему это плохая затея. Моему литературному таланту он не доверял.

Я не дал ему времени высказать возражения.

— Рекомендую пятую страницу, на ней — самое яркое, что я видел за всю войну. Озаглавлено как «Атака мертвецов». Мы тогда штурмовали крепость Осовец… Впрочем, ознакомьтесь сами.

Поддавшись моему напору, Эрих погрузился в чтение. После первых строк выражение его лица переменилось.

* * *

[1] Schnellschach — активные шахматы, разновидность игры, где каждому игроку даётся на раздумья от десяти минут до часа в зависимости от правил турнира. Первый чемпионат мира по активным шахматам прошёл в 1988 году с контролем времени полчаса на партию. Победу одержал советский шахматист Анатолий Карпов.

[2] BASF — аббревиатура от Badische Anilin und Soda Fabrik, что в переводе с немецкого означает Баденский анилиновый и содовый завод. Завод основан в 1865 году для производства анилина и других веществ для производства красителей. Впоследствии компания расширилась и вступила в картель с Bayer, химико-фармацевтической фирмой. Совместно они занимались производством отравляющего горчичного газа и взрывчатых веществ во время Первой мировой.

[3] Рахмонишес-кафе — от выражения на идиш «кафе, достойное сострадания».

Глава 15

Я не очень-то рассчитывал на то, что впечатлю Эриха биографическими очерками из солдатской жизни Макса Кляйна. Хоть Ремарк и был молод, ему наверняка часто несли свои работы на оценку друзья и коллеги из его писательского круга, так что поразить его было бы непросто. А уж про Фишера и говорить нечего!

Потому я счёл нужным уточнить, что как художественную прозу мои мемуары рассматривать не следует. Зачем вставать в длинную очередь людей, которые стремились заработать с пера? Представься я начинающим автором, и отношение ко мне было бы соответствующим — в лучшем случае снисходительным. Мало ли на свете хитрецов, которые мечтают пробиться в печать за счёт личного знакомства?

Я предпочёл иную роль — источника сведений для писателя, живого свидетеля, который может подать увиденные им события так, как это выгодно ему. Это и было моей истинной целью: привлечь внимание к Восточному фронту. К тому, что там происходило. К солдатам, которые там сражались и умирали. Ко врагам, которые в будущем должны будут стать союзниками.

В массе своей немцев после войны мало интересовал Восточный фронт. Западный служил для них символом катастрофического поражения, которое привело к падению рейха, его разделу и частичной оккупации. Это была открытая кровоточащая рана, нанесённая национальной гордости. Немцы чувствовали себя униженными. Старые соперники, французы, сокрушили их амбиции, Эльзас и Лотарингия, завоёванные пятьдесят лет назад, оказались утеряны [1]…

Теперь общество смотрит на запад. Реакционеры мечтают о реванше. Соцдемы и новое правительство вертятся как ужи, лишь бы смягчить последствия Версальского мира. Предприниматели заигрывают с оккупационными войсками.

О потенциале же востока мало кто задумывается. Ратенау, подписавший договор в Рапалло, мёртв, его идеи уступили более насущным заботам, хотя вряд ли сотрудничество прекратилось полностью. А для простого немца война с Россией — это повод для гордости, а не переживаний. Заключённый в Бресте сепаратный мир чётко дал понять обывателю, что Германия одержала верх, — а больше его ничто не волнует.

Прежде, ещё до войны, к русским относились с настороженностью. Витавшие в воздухе идеи всеславянства [2], которые старательно раздувала Российская империя, были угрозой для рейха и Австро-Венгрии. Если бы Россия победила, то заявила бы свои права и на чехов Глучинской области, и на поляков Верхней Силезии; но Австро-Венгрии, где проживали не только чехи с поляками, но и сербы, хорваты, словаки, русины, — пришлось бы куда хуже. Едва ли притязания ограничились бы Угорской Русью и Галицией…

Концепт наций был чрезвычайно удобным инструментом для расширения империй. Война подстегнула немецкий пангерманизм [3], любые проявления русофильских настроений тщательно давились. Но всё это потеряло смысл, когда кайзер сбежал в Голландию. Империя превратилась в республику, которой куда важнее было выжить, чем заниматься национальным вопросом. Взращиваемая в немцах ненависть к России исчезла.

Монархисты заменили её презрением. Для них было важно, что Германия победила хоть кого-то. Они больше не опасались русских — настолько, что чаще называли их азиатами и монголами, чем славянами. В табеле о нациях и расах, который состряпали реакционеры, азиаты стояли ниже.

Прогрессивная интеллигенция повела себя иначе. Поначалу она отнеслась к белоэмигрантам, наводнившим Германию, с покровительственным сочувствием, однако разбушевавшийся финансовый кризис вскоре заставил её потерять к русским всякий интерес. Когда голоден, не до снисхождения. Особенно когда бывшие дворяне, растеряв богатство, но сохранив хорошее образование, так и норовят отобрать у тебя кусок хлеба.

Как такового запроса на сближение с Россией в немецком обществе не существовало. После разгрома Баварской советской республики и других восстаний коммунистов [4] так и вовсе. Я намеревался это изменить. А для этого необходимо было подготовить почву, в том числе в культурном плане, чтобы перекинутый между странами мост не держался лишь на сваях взаимной экономической нужды.

Изучив память Кляйна, я написал мемуары, где упор делался на человечность русских, будь то враги на поле боя или военнопленные. Я должен был показать, что они, в сущности, не отличались от немцев, что они прежде всего — люди, такие же, как саксонцы или франконцы, и что война с ними была ошибкой не меньше, чем война с остальной Антантой; и нет никакой разницы, победила Германия или нет.

Местами я откровенно перегибал с гуманистическим посылом, отчего сомневался, не воспримут ли мою рукопись как большевистскую агитацию. Если читать между строк, ясно прослеживалось, что автор восхищается русскими, их мужеством и стойкостью, их мрачной решимостью и готовностью к самопожертвованию.

Грубая подача в лоб спугнула бы берлинскую богему; я постарался замаскировать наиболее очевидные моменты, но при желании их всё ещё можно было отыскать. И тогда — меня сочтут недобитым большевиком. После чего с идеей постепенного внедрения нужных мыслей в культурное пространство Германии придётся попрощаться до лучших времён. Само собой, сближение экономик повлечёт и изменение образа русских в массовом немецком сознании, — но эффективнее вести эти процессы параллельно.

«Сообразит или нет? Поймёт ли, что я хочу подсунуть ему пропагандистский памфлет?» — гадал я, наблюдая за Эрихом, закусившим губу. Он хмурился, взгляд его, сперва бегло скользивший по странице, сейчас цепко изучал каждую строчку. Наконец Ремарк сглотнул и протянул рукопись Фишеру:

— Взгляни-ка…

До Самуэля страницы не добрались. На полпути их с усмешкой перехватила Эльза.

— Ну-ка, поглядим, что накропал наш монументальный ветеран…

Пропустив мимо ушей возражения Эриха, она царственно отмахнулась от него и углубилась в чтение. Практически сразу её пренебрежительная улыбка увяла. Женщина посерьёзнела.

— Хм… Хм… Скажи, Макс, это ведь не твои фантазии? Я об…

Она неопределённо помахала мемуарами.

— О контратаке русских войск при Осовеце? Правда от первого до последнего слова. Я бы не смог иначе: воспоминания не давали мне спать, пока я не выплеснул их на бумагу…

Я сделал вид, что смутился — устыдился своей слабости. Признание собственной уязвимости и демонстрация слабых мест обыкновенно считается признаком высочайшего доверия; такая открытость располагает к себе. У моих собеседников будет куда меньше шансов заподозрить неладное, если придерживаться образа честного, искреннего со своими эмоциями человека.

— Они действительно бросились на вас после долгих обстрелов и даже атаки хлором?

Если начистоту, там я намеренно сгустил краски. Но Эльзе незачем об этом знать.

— Да. Ужасное было зрелище, — поёжился я. — Меня нельзя назвать трусом, но, когда моя рота столкнулась с защитниками крепости… Их вид… Они словно восстали из ада. Это может звучать глупо в берлинском кафе, но на поле боя солдат способен поверить в любую чертовщину. А уж когда на тебя с пробирающими до костей воплями бегут в штыковую мертвецы — тут уж никто не устоит. Рота побежала, побежал и я. Их было от силы несколько десятков, а отступили целые батальоны.

— В официальных сводках такое никогда не написали бы, — заметила Эльза. — Но странно, что эту историю не упомянули ранее очевидцы.

— Кто захочет признавать, что удрал от умирающего, отравленного газом противника? Солдатская гордость этого не допустит. К тому же мы официально победили в войне с Россией. Но цена, которую мы заплатили за это… Оно того не стоило.

— А кто помогал тебе с изложением?

— Никто, — удивился вопросу я. — Просто в свободное от работы время вспоминал, как было дело, и писал. Я же никого не собирался впечатлить красотой слога. Просто хотелось поделиться. А там хоть трава не расти.

— Вышло… недурно, — признала Эльза и подмигнула мне. — Признаться, не верила, что за неказистым фасадом прячется тонкая натура.

Эрих фыркнул.

— Недурно? Да эту рукопись можно хоть завтра отправлять в печать! Неужели это ваша первая работа?

В прошлом мне немало приходилось сочинять различных текстов. Зачастую это были отчёты для Института Развития, реже — всевозможные эзотерические трактаты, критические статьи, экономические труды, беллетристика для создания определённого социального нарратива… Моя профессия подразумевала наличие широкого спектра навыков. Хороший полевой агент Института обязан уметь всё. Хотя бы на посредственном уровне.

— Усердие и бесталанность лучше, чем беспутство и гений, — пожал я плечами. — Так сможет каждый, если проявит прилежание.

Эрих с сомнением покачал головой.

Заинтересовавшийся Фишер отобрал у Эльзы мемуары. Она не стала протестовать. Спустя минут пять чтения Самуэль бегло пролистал оставшиеся страницы, положил рукопись на стол и заговорщицки подался ко мне:

— Отлично, молодой человек, ловко обстряпано. Вы с вашей ложной скромностью обвели меня вокруг пальца, признаю. Если это не какая-то изощрённая насмешка от моих конкурентов из Ullstein [5], нанявших вас в качестве актёра, я готов обсудить с вами вопрос печати книги.

Сбитый с толку, я кашлянул. В мои планы не входило заниматься писательством. Вся эта канитель с изданием, как мне виделось, могла затянуться и отвлечь от основной деятельности. Не говоря уже о том, что история от безвестного автора вряд ли окажет существенное влияние на общественность, в отличие от той же истории, выпущенной состоявшимся писателем. В идеале было бы отдать рукопись даже не Ремарку, а кому-нибудь с более громким именем через того же Фишера.

— Боюсь, вы что-то перепутали. Я никогда не смел замахнуться литературную карьеру… Это так, намётки сюжета, сборник баек, который профессионал превратит в законченное произведение.

— Уж поверьте, если этому, — Фишер потряс кипой бумаг, — и необходима полировка, то очень незначительная. Вы явно вложили в текст душу, а теперь собираетесь бросить его на произвол судьбы⁈ Это просто преступление!

Очевидно, я перестарался. Крайне сложно оценить уровень текста и подогнать его под требуемые параметры ночью, после пятнадцати часов работы в кузнице, когда в глазах двоится от усталости и техники её снятия уже толком не спасают.

— Нет уж, поверьте, надо ковать железо, пока оно горячо, — продолжал взбудораженный Фишер. — Сейчас ещё есть спрос на такие вещи, на солдатские исповеди… Если промедлить, момент будет упущен. Или вы опасаетесь нежелательного внимания консервативной публики? Лично мне кажется, что у вас вышел отличный антивоенный роман, но она может принять его в штыки. Возьмите псевдоним, мы придумаем вам подходящую личность…

— Откровенно говоря, я не вижу себя писателем, — перебил его я. — Но если мемуары вам так понравились, то забирайте их. Печатайте. Детали оставлю на вас.

— Гонорар тоже предлагаете придержать у себя? — ухмыльнулся Фишер.

— Деньги, так и быть, заберу, дабы не тяготить вас мирскими заботами, — вздохнул в притворной тоске я. — И насчёт псевдонима…

Светиться в публичной сфере как писатель я не намеревался. Хватит и шахматного турнира, про который раструбят газеты. Ни к чему частить в заголовках. Позже, когда я наберу вес на политической арене, это перестанет иметь значение, а пока скромность будет моей важной добродетелью.

Разговор перешёл в деловое русло. Эльза быстро потеряла к нему интерес, вернувшись к еде. Она мелкими глотками пила кофе и покусывала галеты. В отличие от неё, Эрих прислушивался к беседе с интересом и лёгкой завистью. Видимо, его переговоры с издателями проходили куда тяжелее.

Когда мы с Самуэлем были близки к тому, чтобы ударить по рукам, в кафе ворвался взмыленный Герберт Бош. На лице его было написано отчаяние, глаза дико сверкали. Даже не взглянув на меня, он устремился на второй этаж, где проходил турнир.

Чуть позже он спустился по лестнице, на ходу пряча что-то во внутренний карман фрака. Настроение у него явно повысилось, он больше не выглядел так, словно за ним по пятам следовала сама смерть. Похоже было на то, что Герберт случайно оставил что-то чрезвычайно важное наверху — и, к своему счастью, без помех нашёл забытое.

Перед тем как выйти, он отсалютовал мне тростью. К этому моменту я уже закончил обговаривать с Фишером будущее издание книги. Сошлись на публикации под псевдонимом. Ни один известный писатель не стал бы выдавать полностью чужую работу за свою, а начинающие авторы ничем не отличались от меня по своему положению. Мы условились связаться в ближайшие дни после Рождества для утрясания последних формальностей и подписания договора; на сей ноте я попрощался с новыми знакомыми. Больше меня в кафе ничто не задерживало.

Как только я выбрался на улицу, мир поблёк, словно на него набросили чёрно-белый светофильтр. Зимний Берлин и прежде не радовал красками: свинцовое небо над головой, слякоть на дорогах и туманная мгла в воздухе, серое однообразие строгих домов, — но сейчас из города будто выпили все цвета. Я обнаружил, что не могу пошевелиться. Та же участь постигла прохожих, лошадей, запряжённых в брички, редкие автомобили — все они застыли, как мухи, угодившие в янтарь. Наступила тишина, разорванная громогласным голосом:

— Мой будущий мессия, я следил за твоими деяниями! Ты упорствуешь в своём невежестве. В грехе своём ты помыслил объединиться с безбожниками, что отрицают моё существование. Это бессмысленно. Их царство падёт в тщете, охваченное пламенем великой войны. Так предсказано, и так будет. Склонись передо Мной и прими уготованный тебе жребий.

А вот и виновник происходящего — собственной персоной. Впрочем, можно ли так выразиться о нематериальном гласе, раздавшемся с небес?

Я не был способен разговаривать, так что ограничился мысленной речь, справедливо сочтя, что Существо уж как-нибудь осилит телепатию.

«Надо же, совсем про тебя позабыл! Давно не виделись. Но к чему эти дешёвые фокусы? Впечатления на меня они всё равно не произведут. Лучше бы встретились лицом к лицу… или тем, что у тебя вместо лица».

— Глупец! Я остановил течение времени во всём бытии, ибо такова Моя…

«Хитришь, дружище. То, что ты сделал, смахивает на замедление индивидуального восприятия. Этот трюк нам давно известен. Хотя то, что ты вклинился в моё личное поле, показывает, что псионикой ты владеешь прилично, отрицать не буду».

Предположение не понравилось Существу, и оно обрушило на меня потоки высокопарной брани. В ней я нашёл подтверждение своим словам. Тот, кто умеет управлять временем по всей вселенной, не будет вести себя как обиженный подросток. Хотя… кто знает, какие психотипы бывают у псионических сущностей? Нельзя исключать, что где-то в далёкой галактике может проживать по-настоящему могущественная особь с такими же заскоками. Может, для них это поведение в пределах видовой нормы. Но я решил понадеяться, что это не так, уж больно мрачными тогда оказывались перспективы.

«Послушай, — подумал я, когда Существо исчерпало свой запас красноречия. — Давай откровенно. Будь ты всесильно, нашло бы способ пробить мой ментальный барьер и подчинить себе, не устраивая весь этот цирк. И не надо историй про то, что ты якобы подарило человечеству свободу воли, а значит, последний шаг в пропасть каждый должен сделать сам. Я выступаю за здоровый детерминизм. Я не знаю, каким образом ты провернуло моё попадание сюда и чего тебе это стоило, однако, раз уж я здесь, я сделаю свою работу — так, как привык делать её на иных планетах. Если ты правда уважаешь так называемое право выбора, то уйди в сторону и не мешай мне делать мою работу».

Моя уверенность имела под собой основания.

Проведённый анализ показал, что в текущей обстановке реванша жаждет крикливое меньшинство, притом, что парадоксально, оно пассивно. Даже аморфно. Фрайкоры, ненавидевшие всей душой новое правительство, выполняли его приказы, потому как их предводители боялись взять на себя ответственность.

Раньше, чем через десять лет, к власти в Германии не придёт яркий реваншистский лидер, а к тому времени я успею подчистить верха. С этой стороны всё будет закрыто. Со стороны же Антанты… У всякой войны есть объективные причины, предпосылки и ресурсные основания. Если Германия будет выполнять условия Версальского мира хотя бы в части репараций и границ, Антанте незачем будет развязывать новую войну. Исторический процесс неумолим, но агенты Института наловчились оборачивать его себе на пользу.

— Ты не понимаешь, — с какой-то даже грустью произнесло Существо. — Отказываешься принять слово Моё, что несёт в себе власть поворачивать вспять реки и рушить горы. Так узри же Мой гнев! Узри, что не защитишь ты близких своих, что бессилен ты передо Мной.

Ощущение присутствия Существа пропало. К миру снова вернулись краски. Люди, повозки и машины двинулись прежними путями.

Но я всё ещё не мог сдвинуться с места.

Существо, скрывшись в неведомых далях, не спешило отдать мне контроль над моей нервной системой.

Я сосредоточился, пуская подпитанные псионикой импульсы по нейронам. Первой освободилась шея. Дальше, ниже… Чувствительность возвращалась постепенно и весьма неохотно. Сложнее всего отчего-то давались ноги. Люди обходили меня, застывшего на тротуаре; самые смелые неразборчиво бурчали что-то под нос, но никто меня не трогал.

Моё внимание привлёк пронзительный звук. Я повернул голову — и увидел метрах в двадцати Герберта Боша, переходившего дорогу.

Вернее, замершего прямо посреди проезжей части, как кролик перед удавом.

На него мчался, пронзительно стеная клаксоном, автомобиль. Водитель отчаянно выкручивал руль, однако это не помогало.

Столкновение было неизбежно.

Так об этом предупреждало Существо? Оно захотело на моих глазах расправиться с человеком, который собрался мне помочь?

Воспринятие опять замедлилось — на этот раз по моей команде, а не по прихоти псионической сущности.

Я бросил всю свою мысленную концентрацию в ноги, грубой силой пробивая установленный блок. Нервы обожгло как огнём; ох и аукнутся мне завтра эти фокусы…

Об этом я думал уже на бегу.

* * *

[1] Речь о франко-прусской войне 1870–1871 годов, итогом которой стало поражение Наполеона III, падение монархии во Франции и образование Германской империи во главе с Вильгельмом I. Германия получила крупные репарации, а также большую часть Эльзаса и всю Лотарингию.

[2] Всеславянство — то же, что панславизм. Идеология и национальное движение, которое постулировало необходимость славянского политического объединения на основе этнической общности.

[3] Пангерманизм — идеология и национальное движение, которое постулировало необходимость единства германской нации на основе этнической общности. Послужил основой для создания союза немецкоговорящих государств, впоследствии ставших Германской империей. Был популярен в Австрии, отчего после Первой мировой последняя планировала присоединиться к Веймарской республике как республика Германская Австрия. Объединение предотвратили союзники по Антанте.

[4] Баварская советская республика — государственное образование, существовавшее меньше месяца в 1919 году. Было разгромлено германскими войсками и фрайкорами. Другими яркими восстаниями коммунистов на период описываемых событий можно считать восстание спартаковцев в начале 1919 года, при котором были убиты Роза Люксембург и Карл Либкнехт, Рурское восстание 1920 года и Мартовское восстание 1921 года.

[5] Ullstein — берлинское издательство, дочерняя фирма которого, Propyläen, издала «На западном фронте без перемен» Ремарка в 1928 году. Прежде Ремарк обратился к Самуэлю Фишеру, однако тот не пожелал брать рукопись.

Глава 16

Левое плечо нещадно болело и похрустывало при движении — на него пришёлся основной удар. Вряд ли это был перелом или даже вывих: кости у Макса Кляйна крепкие, иначе давно сломались бы под тяжестью его туши, но заняться проблемным местом позднее всё же стоило. Впрочем, всё тело требовало внимания. Грубая напитка тканей псионической энергией не прошла без последствий, сердце бухало как кузнечный молот, в глазах плясали мушки, а мышцы будто пропустили через мясорубку. Но мучения с лихвой окупались видом помятого и растерянного, однако живого Герберта Боша.

Ещё толком не придя в себя, он полез во внутренний карман фрака и вытащил оттуда потрёпанную записную книжечку. Похоже, ценил он её выше своей жизни. В ней наверняка скрывались важнейшие секреты BASF — или как минимум список его любовниц. Когда он убедился, что она более-менее цела, то спрятал её обратно — и лишь тогда позволил себе впасть в прострацию. Сейчас он сидел рядом со мной, периодически ощупывая себя, словно желал удостовериться, что с ним ничего не случилось.

Опасения его имели под собой основания. Когда я рванул к нему, преодолевая гипнотическое воздействие Существа, чтобы спасти от приближавшегося автомобиля, то на обходительность растрачиваться не стал. Пусть моя скорость реакции в моменте существенно превышала таковую у окружающих, ограничения оболочки никуда не делись, тело Кляйна не поспевало за моим разумом.

Так-то оно не смертельно, Макс был для своих габаритов довольно проворным, а большего от него обычно не требовалось. Слону в посудной лавке ловкость не нужна, это тарелкам и блюдцам следует опасаться его, равно как и владельцу магазина, которого он запросто способен раздавить. Но в этом конкретном случае я спешил, выжимая из тела сверх его лимитов, и контролировать каждую деталь не успевал. Объятия, в которые я заключил Боша, чтобы отбросить его с пути машины, могли навредить ему как бы не больше непосредственного столкновения. Да и упади я неудачно, сверху на Герберта — и ушибом он не отделался бы, вся грудная клетка смялась бы, как гнилой фрукт. А с такими травмами здесь не выживают.

И получилось бы, что я, желая уберечь от гибели, стал бы натуральным убийцей, притом на глазах сотни свидетелей. А это — прямой путь за решётку для меня, человека без связей и денег, не говоря уже о том, что навеки закрылся бы перспективный путь знакомства с семейством Бошей.

Обошлось. Если Герберт и пострадал, то преимущественно душевно. Даже его манерная трость не сломалась — он пристроил её на коленях, его пальцы периодически отсутствующим жестом гладили её, словно он пытался найти утешение в знакомой вещи.

Покушавшийся на него автомобиль, само собой, давно умчался в неизвестность. Водитель чёрного Ford Model T образца 1917 года [1] даже не подумал остановиться и объясниться, несмотря на запоздалые истерические трели свистка, в который дул краснощёкий полицейский, регулировавший движение. Непокорность машины вызвала у него раздражение, которое он захотел сорвать на участниках инцидента у него под рукой, то есть на нас. Моей улыбки хватило, чтобы он подавился словами и безмолвно записал показания; после этого я намекнул ему, чтобы он опросил зевак и оставил нас в покое. Он безропотно подчинился.

Толпа, не получив кровавого зрелища и испугавшись перспективы общения со стражем правопорядка, рассосалась. Я вернулся к Бошу, который так и не поднялся с мостовой.

При моём приближении он поднял голову. На губах его появилась кривая ухмылка.

— Чертовски занятное дельце, — сказал он. Вытер пот со лба. — А я и не подозревал, что такой паникёр! Мне бы отскочить, но я, как услышал визг колёс, застыл в ступоре. Да что там ступор, меня будто паралич хватил! Я не религиозен, но тут почудилось, что этот чёртов клаксон — самые настоящие иерихоновы трубы. И пальцем не получалось шевельнуть, хотя вроде и ужаса особого не было…

Он яростно взлохматил волосы.

— Выдрать бы эту трусость с корнем! Слишком уж неприятное открытие.

Если я правильно оценил ситуацию, то с Бошем тоже поработало Существо. В отличие от меня, прошедшего курсы противодействия ментальному воздействию и умевшего управляться с псионической энергией, Герберт был беззащитен перед фокусами сущности. Я внутренне выругался. Вот что бывает, когда расслабишься на работе. Слишком хорошо все шло, слишком. Впредь нужно утроить бдительность.

— Вы перенервничали, это бывает, — отозвался я. — Естественная реакция организма. Кто-то, угодив в стрессовую ситуацию, замирает, а кто-то делает ноги. Некоторые же умудряются дать опасности в нос — совершенно рефлекторно! Но все эти ответы рождены страхом, что абсолютно нормально. Попытайся мы избавиться от страха, вмешайся в отточенный процесс реагирования — в надежде вырастить суперсолдат или ради ещё какой-нибудь глупости, — то мы лишь утратим часть инструментов, позволивших нам как виду покорить природу. За тысячи лет существования человечества оно приобрело немало полезных навыков. Ими просто нужно овладеть сознательно. Полагаете, я не боялся, когда мчался на вражеские траншеи — да что там, когда спасал вас?

Бош стрельнул в мою сторону быстрым взглядом и цокнул языком:

— Нет, вы не боялись. Не могу себе представить, что в вас живёт страх, герр Кляйн.

Тем не менее моя воодушевляющая речь подбодрила его. Он поднялся на ноги и скептически осмотрел свою одежду. Она пребывала в плачевном состоянии — немудрено после того, как он как следует повалялся на дороге. Бош вздохнул и принялся отряхивать от грязи брюки; их это не спасло.

— А ведь то, что произошло, не смахивает на случайность, — произнёс я, наблюдая за реакцией Герберта.

Тот ничем не выдал, что уловил намёк.

— В столице полно болванов, которые, впервые садясь за руль, воображают себя великим гонщиками. И то, что у них в карманы набиты деньгами, этому заблуждению скорее способствует. Это и впрямь не случайность, это — попустительство городских властей!

— Верно… Но я не слышал, чтобы такие лихачи гоняли при свете дня, в час пик, в центре Берлина — хотя бы из-за оживлённого трафика и патрульных на каждом углу. Куда проще оторваться в предместьях или на просёлочных дорогах. Сейчас крестьяне уже не бросаются на машины с вилами.

В Берлине строго следили за порядком на улицах. Это было неизбежно. Никакой разметки и светофоров ещё не изобрели, только-только появились первые дорожные знаки. Пешеходы, велосипедисты, автомобили, кареты и тягловый транспорт — все они с равным успехом могли рассчитывать на главенство на улице. В этих условиях скорость, с которой дозволялось водить машины в городах, не превышала пятнадцати километров в час [2]. Фактически их уравнивали в этом плане с лошадьми. Из мчавшегося же форда выжали не меньше шестидесяти — то ещё достижение, если учесть характеристики этой колымаги, а также то, что шофёру приходилось избегать медлительных и громоздких повозок, других, законопослушных автомобилистов и подчас непредсказуемых пешеходов, среди которых попадались играющие дети.

— Вы чересчур рационально мыслите, герр Кляйн, — сухо отозвался Бош. — Не ищите чёрную кошку в тёмной комнате, ведь её там нет.

— Вот как? Значит, мне привиделось и то, что голову наш лихач заблаговременно обмотал шарфом, оставив открытыми лишь глаза. А также то, что он не сбавил скорость, когда заметил вас. Кажется, он её даже набрал…

— Не ходите вокруг да около, — прервал меня Герберт. Ему мои подозрения не понравились.

— Это было покушение — нет, предостережение. В действительности убить вас не желали, а вот припугнуть, надавить, показать, что вы уязвимы — этого, скорее всего, добивались неизвестные, пославшие форд. В конце концов, ни один убийца не будет предупреждать свою жертву клаксоном.

Я не стал говорить, что, по всей видимости, водитель растерялся, когда Бош, вместо того чтобы отскочить, застыл столбом посреди дороги. Бедолага даже начал выворачивать руль, чтобы ненароком не задеть Герберта, однако было поздно — машина оказалась слишком близко. Не вмешайся я, и Боша раскатало бы по брусчатке.

К тому же, будь целью устранение, проще было бы взять подельника, который изрешетит цель, пока автомобиль проезжает мимо. Немецкую общественность публичными убийствами уже не смутить, она очерствела за последние годы. После работы гаубиц на окраинах, после расчехлённых пулемётов на Унтер-ден-Линден и громких политических расправ — может ли десяток выстрелов испугать обывателя, озабоченного больше тем, что его деньги стремительно превращаются в пыль?

На фасаде дома, стоявшего напротив, высилась скульптура — олицетворение старого Порядка, воплощённое в строгих и мужественных очертаниях. Фигура с суровым лицом смотрела вверх — должно быть, искала в небесах новых свершений, достойных её. Наши земные печали её не заботили.

Я начинал понимать, по какой причине Эльза недолюбливала помпезное наследие Вильгельма II.

— Допустим, ваша идея не лишена основания, — наконец признал Бош.

— Если у вас трудности с конкурентами, вам впору нанять охрану.

— Дядюшка, вы ли это? Не признал в новом пальто, — нервно хмыкнул он.

— Значит, конкуренты. У вас есть подозрения, кто именно это мог бы быть?

— Вам-то зачем лезть в это болото?

— Я же изъявил желание войти в химическую индустрию. Как раз потому, что я собираюсь с головой погрузиться в это, как вы выразились, болото, мне и нужно рассчитать риски.

Я не строил иллюзий относительно законности стратегий, по которым работала нынешняя промышленность. Переходный период после большой войны неизбежно поднимает со дна грязь, не говоря уже о том, что любой крупный бизнес изначально построен на костях неудачников. Я прекрасно сознавал, что едва сунусь туда, как превращусь в ходячую мишень, так как мой рост в структурах, где всё уже давно поделено, нарушит выверенные планы многих серьёзных людей. Это было в пределах прогнозируемого. Куда больше меня интересовало, поддастся ли моему напору Герберт — как-никак он побывал в стрессовой ситуации. Язык после этого развязывается даже у молчунов.

Бош оказался не из слабохарактерных. Он поправил костюм и подмигнул мне:

— Хотите сказать, что если я вывалю вам всё как есть, то вы можете испугаться и отступить? Едва ли.

Самообладание вернулось к нему раньше ожидаемого.

— Ни к чему вам пока знать подробности, герр Кляйн.

— Пока? Звучит многообещающе.

— Не посмею же я оставить моего спасителя ни с чем? — рассмеялся он. — Вы крайне подозрительная личность, если уж начистоту, но я верю, что дядя ничего не потеряет от встречи с вами. Первоначально я намеревался подступиться к нему после шахматного турнира; теперь же приступлю к его обработке немедленно. Это значительно сэкономит вам время, у него плотный график, и если не подсуетиться сейчас, то окна в его расписании можно будет ждать месяцами. А так, может быть, он выделит вам часок в начале следующего года. Вряд ли это будет раньше турнира, однако здесь уже зависит не от меня…

— Спасибо и на том.

— Вам спасибо! Вы же мой спаситель, хотя упорно настаиваете на том, что меня никто не убил бы. Это самое малое, что я могу сделать для вас.

Бош энергично схватил мою руку, чтобы пожать её; вдруг его ладонь вздрогнула.

— Вы же не покинете турнир? Своей цели вы добились и без него, но…

— Я буду участвовать, — уверил его я. — На кону моя честь, я обещал Ласкеру реванш. Кроме того, денежный приз мне не повредит.

— Чудесно, — Бош расплылся в счастливой улыбке, словно позабыв о том, что совсем недавно на него покушались. Но я в это не верил. Несмотря на обманчивую легкомысленность, Герберт был умным человеком.

— Если вы чувствуете себя настолько обязанным мне, то я не откажусь от небольшой суммы прямо сейчас, — вкрадчиво заметил я. — Так получилось, что я поиздержался за последние дни…

Герберт озадаченно моргнул, но его замешательство продлилось недолго.

— А вы не боитесь брать быка за рога, — довольно хмыкнул он.

Достав чековую книжку и ручку, он размашисто вписал в чек число и вручил его мне. Количество нулей в нём обрадовало, но я не обольщался — вскоре эти деньги растают, как снег весной. Инфляция!

Душещипательный момент прервали старые знакомые — журналисты, которых Герберт отвлёк на себя ещё в Романском кафе. Чуткие на сенсации носы этих ищеек их не подвели. Они, несомненно, застали происшествие, едва не переросшее в трагедию — и, как подобает лишённым такта борзописцам, жаждали урвать подробностей для своих газетёнок. В тот миг, как они появились перед нами, возникнув будто из-под земли, их рожи очень напоминали крысиные морды. На нас обрушилась волна их вопросов; не дожидаясь ответов, они что-то застрочили на листках паршивыми вечными перьями.

Прощание с Бошем получилось скомканным. Я сдержанно кивнул ему, отобрал бумажки у обоих журналистов и сгрёб их за шкирку, после чего потащил к ближайшей подворотне. Настроения церемониться с ними не было. Почуяв, что пощады можно не ждать, горе-репортёры кое-как вывернулись из моей хватки и не сговариваясь помчались прочь. Я проводил их насмешливым взглядом — и выбросил из головы.

Мне было о чём поразмыслить и без них.

Как стало ясно из новой встречи с Существом, оно не оставило идеи сотворить из меня своего нового апостола… что бы это ни значило. При этом ему по какой-то причине необходимо было, чтобы я сдался ему, сам признал его главенство над собой — вероятно, потому что оно не обладало достаточной силой, чтобы сломать ментальные барьеры, которые защищали мой разум. Хотя казалось бы, раз уж оно смогло перетащить меня на другую планету, подчинение далось бы ему запросто… Нет, я не обладал достаточными сведениями насчёт способностей псионических сущностей, чтобы делать такие выводы. Мало ли как развивалась их эволюция. Нельзя подходить к ним с человеческими понятиями возможного и невозможного. Глубоководная рыба выживет на дне океана, но плескаться у морской поверхности ей не суждено.

Также Существо могло отыгрывать христианского бога, ведь в христианстве много внимания уделялось свободе воле. Хотя какая уж тут свобода воли, когда к тебе заявляется якобы бог и обещает погрузить весь мир в новую войну? И всё для того, чтобы ты подчинился. А что насчёт других мировых религий? Ислам, буддизм и великое множество верований помельче захватывали умы миллионов, если не миллиардов людей. Возможно, для них Существо надевало другую маску…

Мотивы и логика, которой руководствуется Существо, неясны. Одно я понял определённо: оно не всесильно. Будь иначе, в Боша, которого оно выбрало, чтобы показать своё могущество, ударила бы молния — чем не демонстрация могущества? Как раз в духе примитивных представлений о божественном.

Существо работало тоньше… как агент Института Развития. Оно взяло уже сложившуюся ситуацию: безусловно, водитель и без его участия собирался напугать Герберта. Не было никакого провидения, которое создало бы это событие. Существо просто проанализировало окружение и воспользовалось стечением обстоятельств, воздействовав на опорно-двигательный аппарат Боша. Вероятно, оно и шофёра обработало, не дав тому вовремя свернуть, — но том его участие и закончилось.

Оно даже не смогло как следует задержать меня.

Но не стоило сбрасывать его со счетов только из-за этого.

Мне противостоял деятельный разум, который был осведомлён о методах Института Развития. Я это упустил прежде, посчитав, что роль Существа закончилось на том, что оно забросило меня сюда и больше себя никак не проявит. Это не так. Если я буду мешкать, излишне перестрахуюсь, то Существо перехватит инициативу. Способов подгадить мне у него наберётся изрядно, а его вмешательства в мои дела могут испортить любой, даже самый выверенный замысел. Я не знал пределов его сил и в своих выкладках должен был исходить из худшего из раскладов.

Чтобы выстоять, мне надо пробиться наверх, и быстро. А этого сделать с починкой Gewehre 88 и даже их модернизацией в Gewehre 98 нельзя. Чересчур медленно. То же самое с семейством Бошей — скормить им технологии в рамках существующей парадигмы уже недостаточно.

Однако существовала опасность, что мои поспешные действия поспособствуют росту напряжённости среди государств. Когда проигравшая сторона внезапно совершает скачок в промышленности, а по улицам её маршируют реваншисты, соседей волей-неволей охватывает тревога. При обычных обстоятельствах я никогда бы на это не пошёл. С другой стороны, если продолжать медлить, то Существо добьётся своего и война будет неизбежна.

Куда ни кинь, всюду клин.

Единственный шанс обогнать Существо заключался в том, чтобы сделать Германию сильной настолько, что потенциальные враги сами откажутся от агрессивных действий.

Даже идиот не побежит с копьём на человека, вооружённого винтовкой. Дикарь — да, но дикарей в Европе уже не водится.

В том виде, в котором Германия была сейчас, слепить из неё государство, способное в одиночку отразить атаку всего мира, — непосильная задача.

Мысли мои опять вернулись к стране, лежавшей к востоку от рейха.

К царству безбожников, которое ненавидело Существо — и почему-то ничего с ним не делало. Его власть не распространяется там, где сильны позиции атеистов? Если оно питается псионической энергией верующих… Тем важнее заручиться поддержкой Советов.

Слишком много предположений, слишком мало фактов.

Нет смысла пока рассуждать об этом.

Я переключился на свои ближайшие планы.

Без псионики в кузнице Георга Шварца больше не обойтись. Иначе не создать того, что поразит Бека и обеспечит мне беспрепятственный взлёт.

С металлом работать псионикой куда проще, чем с едва живым телом, которое надо вылечить и не угробить в процессе оного лечения, но задача всё равно будет не из лёгких. Из кузницы я буду буквально выползать, если вообще не сложусь у наковальни. Перспективы отнюдь не радужные.

Но альтернатива куда хуже.

Хорошо, что Герберт проявил щедрость. На реализацию задумки понадобятся дорогие материалы; кроме того, будет неплохо рассчитаться с фирмой «Краузе и Шмидт», занявшей мне денег в трудный час, и погасить часть долга Шварца перед ростовщиком. Я ведь пообещал, что возьму его на себя. Ранее я не придавал особого значения деньгам, но отныне игры кончились.

Повеселев, я направился в банк обналичивать чек.

* * *

[1] Ford Model T — первый автомобиль Ford Motor Company, который выпускался миллионными сериями. Также это первый автомобиль, выпускавшийся «всемирно». Модель семнадцатого года — наиболее распространённая (автомобиль выпускался с 1909 по 1927 с несколькими изменениями на протяжении выпуска). Максимальная скорость — 68 км/ч.

[2] В Германии до прихода к власти нацистов регулирование дорожного движения с участием машин было довольно ограниченным. За него отвечали всего два закона: «Gesetz über den Verkehr mit Kraftfahrzeugen» в мае 1909 и поправка к нему «Verordnung über den Verkehr mit Kraftfahrzeugen» от февраля 1910. Тогда же для автомобилей весом до 5.5 тонн был введён федеральный запрет на движение со скоростью больше 15 км/ч. Каких-либо регулирований подачи сигнала, оглашения поворотов или обгонов в законах не имелось. А первые стандартизированные дорожные знаки были введены на парижской международной конференции в 1909.

Глава 17

Почти до самого Рождества я буквально жил в кузнице Шварца: не хотел затягивать с работой до последнего, так что там и ночевал, и наскоро ел то, что приносил Георг. Тот только качал головой, когда приходил утром. Его можно было понять, зрелище было впечатляющее: столы, заваленные чертежами, кустарные станки, груды материалов и нагромождения наполовину готовых изделий, а посреди всего этого производственного хаоса — растрёпанный, едва державшийся на ногах гигант, который прилаживал очередную деталь или лихорадочно записывал что-то на первую подвернувшуюся бумажку.

Мой рабочий энтузиазм Георг разделял не полностью: изготовление оружия ему претило, он записался в пацифисты, когда узнал о гибели сына. Тем не менее это не мешало Шварцу выполнять для меня поручения или помогать с налаживанием производства, он отказывался лишь восстанавливать и модифицировать винтовки, а вот с оборудованием для этого у него проблем не возникало.

Работа шла гладко, я опережал составленный самим собой график, в чём очень помогала псионика. Ценой её использования стал стресс для организма: я отощал, в глазах часто темнело, кожа шелушилась и местами трескалась, начали выпадать волосы… Я сжигал внутренние резервы тела и сокращал срок своей жизни, который рассчитывал восполнить в будущем за счёт препаратов, разработанных на мощностях местной фармакологической промышленности. А пока — поживу с кругами под глазами.

Производственный процесс был налажен, оставалось следовать ему для получения деталей и непосредственной сборки, а это был труд простой, пусть монотонный и утомительный. Потому я позволил себе немного отвлечься, раз уж всё равно договорился с Отто насчёт игры на органе. Хотя в кирхе полным ходом шла подготовка к рождественской службе, пастор помнил об обещании и без возражений пустил исполнить несколько композиций. На репетиции я сыграл пару солдатских песен и общим качеством своих изменений в них остался удовлетворён; присутствовавший при этом Отто же осыпал меня похвалами.

Восторг его был настолько силён, что он немедленно попросил моего участия в службе в сочельник. Я отказал ему, хотя чувствовал себя неловко. Формально никто обязанностей кладбищенского сторожа с меня не снимал, однако я полностью пренебрёг ими ради своих личных проектов; впрочем, пастор в этом плане проявил полнейшее понимание.

Ему было не привыкать к Максу Кляйну, который игнорировал возложенную на него работу. К тому же на сей раз причиной стал не алкогольный запой, а прилив трудового вдохновения, что Браун, как порядочный протестант, взращивавший трудоголизм в себе и своей пастве, ценил как никто другой.

Не то чтобы у меня не оставалось времени на побочные занятия. Теперь я был уверен, что завершу намеченное в срок. Но мне не хотелось участвовать в церковной службе. В прежние времена и на других планетах я работал и с религией, не единожды притворялся и жрецом, если того требовали обстоятельства. Но после того как я вновь столкнулся с Существом и оно продемонстрировало, что не намерено отступать, я начал относиться к церкви с подозрением.

Если Существо пожелает достать меня чужими руками, проще всего ему будет провернуть это с помощью священников: достаточно будет явиться им бесплотным голосом, и они сделают ради того, кто притворяется их божеством, что угодно. Не стоило прямо или косвенно способствовать укреплению позиций христианства, хоть и в такой малости, как игра священных гимнов на Рождество.

Меня и без того беспокоил чересчур фанатичный взгляд Отто. Он наверняка напридумывал всякой ерунды насчёт внезапной перемены в характере Кляйна, незачем было подливать масла в огонь его веры. Я даже проверил его на воздействие извне, отговорившись массажем висков для снятия мигрени, и обнаружил остаточный след ментального воздействия. Оно-то и вызывало головные боли как побочный эффект.

Существо определённо играло в свою игру. Непосредственный гипноз я убрал. Полная же нейтрализация псионического влияния такого уровня достигалась лишь путём перетряхивания личности пастора на специальной аппаратуре, чтобы исключить глубинные изменения в психике. Такую технику здесь ещё долго не получится построить.

Если оставить как есть, едва ли Отто доставит мне неприятности, не настолько он важен в глобальной картине. Скорее всего, Существо в приступе мелочной мстительности пожелало уколоть меня слепым поклонением священника. И это после того, как оно играло в благородство, настаивая, чтобы я сам опустился перед ним на колени! Свободу воли оно всё-таки не уважало. А заодно не уважало благополучие своего верующего. Грубое псионическое вмешательство в работу центральной нервной системы было чревато множеством побочных эффектов, вплоть до её постепенной деградации и превращения человека в пускающего слюни овоща. Институт давно заклеймил эти методики негуманными и нерациональными, и его агенты таким не занимались.

Для более надёжной нейтрализации постороннего влияния с Брауном можно было провести беседу, однако открывать ему всю правду было чревато неприятностями. Вдруг, узнав о Существе, он сочтёт его истинным богом? А любое другое объяснение будет ещё более дырявым, чем то, что Макс удостоился визита ангелов, наставивших его на путь истинный. Конечно, моё молчание не исключало того, что Существо само явится к нему… Но на это я повлиять не мог, в отличие от собственного признания.

Проще не будить лихо, пока оно тихо. Не подкидывать врагу идей.

Относительно выступлений в кирхе мы с Отто сошлись на том, что я дам парочку органных концертов светской музыки. Часть собранных средств пойдёт в приют, а оставшееся заберу я — денежная признательность Герберта Боша успела раствориться без следа в потоке бесконечных трат, а свободного времени на собственные денежные махинации у меня пока не было.

Рождество прошло тихо, без происшествий. Существо никак не проявило себя. После инцидента с автомобилем и наведённым параличом оно затаилось; я надеялся, что оно, выплеснув свои детские обиды в этом бессмысленном жесте, угомонилось надолго.

На пробный концерт заглянуло всего десяток человек, зато второй прошёл уже в полностью забитой кирхе. Публике моя игра понравилась. Брал за вход Отто совсем немного — и в формате пожертвования, так что люди могли и не платить, но таких попадалось совсем немного. Выручка не поражала воображения, однако и эти доходы были критически важны для бедного церковного хозяйства, да и мне пригодились.

Перед Новым годом я встретился с Эдуардом, Куртом и каптенармусом в отставке Вильке. Фрейданк пожелал оценить плоды моих трудов своими глазами. Я не стал отказывать ему, и мы собрались на стрельбище за пределами Берлина.

Пожалуй, стрельбище — излишне громкое слово.

В действительности встреча состоялась на обычном сельском поле, припорошённом снегом. Этот импровизированный полигон принадлежал родственнику друга одного из членов Сообщества, и его хозяева объявили, что не будут возражать против нашего присутствия и стрельбы. Местные жители её не боялись, многие владели охотничьими ружьями, а то и вовсе имели схрон со времён войны, но предупредить их следовало. Народ тут был беспокойный и скорый на расправу.

Вывоз винтовок из Берлина и путешествие с ним по пригородным дорогам на телеге Мецгера изрядно потрепали мне нервы. Если бы я наткнулся на ретивый предместный патруль, который не подчинялся напрямую городскому департаменту, где служили покровители Флюмера, то без разговоров загремел бы за решётку. Лицензий у меня не было, да и любой человек с намётанным глазом сразу сообразит, что это никакая не охотничья переделка, а полноценное боевое оружие. Так что бравые парни из шупо с радостью навесили бы на меня попытку подорвать устои республиканской власти, организовать переворот, снабдить революционных большевиков, а заодно приписали бы мне пяток нераскрытых убийств, включая те, в которых жертвы погибли от колото-резаных ран.

«Сообщество взаимопомощи бывшим фронтовикам» не обладало влиятельностью «Стальных шлемов», правых штурмовиков или чёрного рейхсвера [1], о котором реакционно настроенные граждане шептались всё чаще, поэтому местная полиция с удовольствием раскрутила бы дело до того, как в него успели бы вмешаться столичные чины. Да и вмешались бы они, приобрети дело огласку? Едва ли наш благодетель обладал высоким званием, иначе Эрика с его просьбой смотреть на наши проделки сквозь пальцы даже не пустили бы на порог кабинета. Где он, а где по-настоящему серьёзные люди? Может, нас таким образом просто поставили на учёт, а Флюмер завернул это в красивую обёртку.

К счастью, проверять, как оно будет при худшем раскладе, не пришлось. Винтовки успешно доехали до поля. А обратный путь всегда легче.

— Паршиво выглядите, герр Кляйн, — поприветствовал меня Эдуард.

— Краше в гроб кладут, — поддакнул Вильке.

Курт промолчал. Свою порцию озабоченности он выразил ещё утром.

— Ударно трудился, только и всего. Отдохну и буду как новенький.

В целом это даже ложью назвать нельзя. Внешние последствия моего злоупотребления псионической энергетикой пропадут быстро. Внутренний же ущерб я частично компенсирую конскими дозами лекарств, когда заполучу такую возможность.

Я залез в телегу, сдвинул сено, накрывавшее её дно, и поставил на снег ящик, в котором отчётливо звякнул металл. Мецгер достал ящик поменьше, где лежали патроны.

— Ну, глянем, что вы смастерили, — зябко потёр ладони Эдуард.

От ожидания на холоде щёки его раскраснелись. Похоже, он уже жалел, что приехал — он явно не верил в то, что у меня всё получилось. Я не отчитывался ему о ходе работ.

Опасения Фрейданка развеялись, едва я откинул крышку ящика, явив всеобщему вниманию лежавшие там четыре Gewehre 98. Он в восхищении присвистнул.

— Какие красавицы!

— Прямо как новые, — подтвердил Вильке, вытащивший винтовку. Пальцы его скользнули по прикладу, он вскинул её к плечу и прицелился в далёкую мишень, дёрнул затвор. — Признайтесь, откуда стащили? Дерево покрыто лаком, и царапин нет, будто вчера c фабрики приехали. Да и помню я накладную, образцов девяносто восьмого в том хламе было всего две штуки, а здесь их четыре.

— Переделал из восемьдесят восьмых, — пожал я плечами. — Ничего сложного, если приноровиться.

— Вот так взяли и переделали? — прищурился Эдуард. — И подающий механизм заменили? И под новый патрон приспособили?

— Нет предела немецкой смекалке.

Вильке хохотнул, но Фрейданка ответ не удовлетворил.

— Как ни крути, а для такого к смекалке нужен свой литейный завод. Это же не просто напильником пару деталей подпилить…

— Не ворчи, — сказал Вильке, любуясь винтовкой. — Прими как должное. Вот есть у нас герр Кляйн. Может, сделал он их. Может, выкрал со склада. Главное, что результат всех устраивает, разве не так?

— Результат отменный, это сразу видно. Но я боюсь, как бы потом на моём пороге не объявились прошлые владельцы, — вздохнул Эдуард, щёлкнув ногтем по цевью. — Слишком хороши винтовки для кустарного производства. Всплывут потом последствия, а мне с ними разбираться.

— А вот и напрасно боишься, — неожиданно вступился за меня Курт. — Я тоже не верил, что можно на одном пианино исполнить так, будто целый оркестр играет. Но Макс сумел.

— Это всё-таки несколько иное…

— Я ничего не крал. Винтовки — мой новодел, — заявил я, оборвав Эдуарда.

Тот натянул на лицо улыбку и хлопнул меня по плечу.

— Ладно, верю. Вы, герр Кляйн, спасли всё наше предприятие. Теперь нам будет что показать на собрании!

Если похвалы от Вильке и Курта были искренними, то Эдуард, как ни старался, от меня скрыть фальшь в голосе не смог. В отличие от этих двоих, его высокое качество винтовок насторожило. Оно и понятно, не им отвечать головой, если окажется, что у «переделок» есть настоящие хозяева, а с учётом того, что организация Фрейданка ещё не окрепла, её при желании можно раздавить в два счёта.

Эдуард ожидал, что я приволоку на показ пару кое-как работающих Gewehre 88, и это при наиболее оптимистичном прогнозе. Это он принять мог. А идеальные образцы девяносто восьмого — нет. Такое было для него перебором. Он видел грань возможного для рядового пехотинца без образования; я её пересёк, и он почувствовал нечто неправильное. Может быть, даже смутную угрозу своему благополучию. Ведь любая аномалия, в том числе позитивная, несёт в себе повышенные риски. Потому-то я не продемонстрировал сегодня основной проект, ограничившись Gewehr 98, чтобы не подстёгивать паранойю Эдуарда.

В каком-то смысле он был прав. Я планировал договариваться с Людвигом Беком через его голову. Отнимать у Фрейданка власть над Сообществом я не собирался, но ему-то откуда об этом знать? А сказать — не поверит и ещё больше испугается.

Провели стрельбы, по два магазина на человека. Стволы винтовок выдержали испытание с честью, ни один не лопнул, да и точность оказалась на высоте. Вильке и Курт не переставали поражаться качеству оружия, а под конец напряжение отпустило и Эдуарда, она расслабился и перестал коситься на меня с тенью сомнения, тем более что я довольно подробно объяснил, как переделывал образцы. Подозрительным гением я быть для него не перестал, но хоть вором он больше меня не считал.

Разошлись мы довольные друг другом. Я пообещал доставить ещё пятнадцать винтовок после Нового года; половина была уже готова, однако об этом я упоминать не стал, Фрейданк и без того отнёсся к моим успехам с опаской. Эдуард и Вильке доехали на телеге до ближайшей станции, а от неё мы с Мецгером отправились вдвоём, не считая четырёх винтовок в сене. Курт с наслаждением закурил.

— А жизнь-то налаживается? — спросил он, вглядываясь в серые облака.

— То ли ещё будет.

Ветер донёс до меня запах отличного табака. Сигареты Мецгеру подарил я, так как курил он сущую дрянь, от которой запросто можно было выплюнуть лёгкие не только курящему, но и всем, кто его окружал. Добыл я сигареты у Шварца, которому их поставлял сослуживец сына, спасённый им в бою.

Сослуживец ещё тогда приторговывал папиросами в траншеях. Когда сын Георга вытащил его, раненого в плечо и обе ноги, он расчувствовался и пообещал снабжать спасителя сигаретами до конца жизни; но она оборвалась на следующий день. Из-за бюрократической ошибки сын Шварца до конца войны проходил в пропавших без вести несмотря на то, что застрелил его французский снайпер на виду у половины батальона. Сослуживец же пережил войну — и, ведомый чувством долга, заехал к Шварцу. В ротах часто принято было оставлять сведения о своих родственниках — передать последнюю волю, письмо или личные вещи, не очень ценные для посторонних, но имеющие значение для семьи.

Когда война завершилась, Георг так и не узнал о судьбе сына, пока на пороге его дома не появился парень в солдатской форме и не сообщил ему печальную весть. Помимо неё, солдат вручил Шварцу и коробку сигарет, которую не успел отдать его сыну. Когда он удалился, Георг, отродясь не куривший, деревянными пальцами вытащил сигарету и сунул её в зубы.

Прошли годы. Сослуживец поднялся на торговле табачными изделиями, однако о брошенном в пылу схватки обещании не забыл. От него исправно приходили посылки с импортными, американскими сигаретами, а порой и бразильскими сигарами. Георг их не продавал. Для него эти передачки стали частью памяти о сыне. Но моей просьбе он не отказал.

— Замечательные сигареты, — счастливо выдохнул Мецгер, рассматривая пачку. — Делают же вещи американцы! И зачем мы с ними воевали?..

Он был как ребёнок, который никак не мог наглядеться на новую игрушку.

Я оставил его вопрос без ответа.

* * *

Перед Новым годом я заглянул к Фишеру, чтобы подписать договор. В нём утвердили тираж — меньше предварительного, потому как расходы на типографию за последние недели резко возросли, как объяснил извиняющим тоном Самуэль. Я не расстроился, вся эта затея так или иначе была авантюрой, которая, скорее всего, провалится. Если французы вторгнутся в Рурскую область, обществу будет не до антивоенных посылов.

Аванс, выданный Фишером, был не очень велик, однако и он послужит неплохим подспорьем в моей деятельности. Деньги я не жалел: курс доллара рос как на дрожжах, вслед за ним тянулись ценники, и никакого смысла копить средства не было. После издательства я зашёл к Мецгеру, которого мой визит удивил — и сильно обрадовал, когда я раскрыл, зачем заскочил к нему.

— Это что, правда… — Он не закончил.

Руки мясника заметно задрожали, когда он прикоснулся к протезу. Его изготовил я, и он был гораздо лучше, чем тот, которым государство наградило своего верного сына: легче, прочнее, с более подвижными шарнирами, удобными ремнями и ручной регулировкой при необходимости. Он и смахивал на ногу куда больше полукостыля Мецгера.

В отличие от Эрика с его подагрой, Курт не выпячивал напоказ боевое увечье и старался ходить так, чтобы отсутствие ноги не бросалось в глаза. Я решил, что его скромность заслуживает награды, да и хорошо было слегка разгрузить голову от основного проекта.

— Где ты его взял? Он же… такой целое состояние должен стоить!

— Сам состряпал. Надень-ка, проверим, что вышло, — отмахнулся я.

Мясник, всё ещё ошеломлённый, подчинился.

— Стопа великовата получилась, — отметил я, когда Мецгер примерил подарок. — Надо доделать.

— Брось, это и так… Он и без того…

Курт задохнулся, не в силах подобрать слова. Вдруг он схватил мою ладонь:

— Сколько ты за него хочешь?

— Это подарок.

— Подарок… — тупо повторил он и встряхнулся, словно пробуждаясь ото сна. — У меня припасено кое-что, я сейчас принесу…

Благодарный мясник нагрузил меня таким количеством мяса, что я всерьёз засомневался, не стану ли целью номер один для всех окрестных собак.

— Как подъешь, ты приходи ещё! Для тебя всегда найдётся чем перекусить! — заверил Курт на прощание.

Я искренне надеялся, что он не выгреб все свои запасы в попытке отплатить добром за добро.

Так, в делах, подошёл к концу двадцать второй год.

* * *

[1] Чёрный рейхсвер — нелегальная военная группировка, которая была создана для обхода требования Версальского мира о стотысячном лимите сухопутных войск рейхсвера с попустительства немецкого правительства. Активизировалась в 1923 году на фоне Рурского конфликта и возможной войны с Францией. Чёрный рейхсвер спонсировался известным магнатом и промышленником Гуго Стиннесом.

Глава 18

В новый год Германия вошла с тяжёлым предчувствием беды. Западные союзники по Антанте давили на немецкое правительство, требуя выплат репараций в натуральной форме, поскольку их не очень-то интересовала обесценивающаяся марка. В рейхстаге брыкались — отчаянно, но безуспешно. Экономический кабинет беспартийного рейхсканцлера Вильгельма Куно не сумел договориться с французами и англичанами, хотя и был поставлен рейхспрезидентом Эбертом [1] непосредственно для решения финансовых проблем. Ещё в сентябре двадцать второго комиссия по репарациям заметила, что рейх не справляется. С тех пор победители в Великой войне не раз бряцали оружием, намекая на повторную оккупацию Рура. В январе эти намёки превратились в открытые угрозы — и над республикой распростёрлись чёрные, гнетущие тучи отчаяния.

Как по мне, это был вопрос решённый. Французы уже не отступят, слишком лакомый кусочек представляла собой Рурская область — с её добычей угля, а также производством чугуна и стали. Со мной соглашались и знакомые из «Сообщества», хотя их рассуждениями двигали не экономические предпосылки, а эфемерные понятия о национальной чести и о том, как чёртовы жабоеды отыгрываются за былые поражения. Не избежал этого даже Эдуард, хотя он выглядел наиболее разумным среди своих товарищей.

Другие люди, менее поражённые политической заразой, вроде Отто Брауна и владельцев фирмы по установке памятников надеялись, что как-нибудь да пронесёт. За последние годы они привыкли полагаться на удачу, несмотря на то что она вечно их подводила. Надежды не мешали им носиться как угорелым, проводя напоследок закупки, как подсказывал опыт прошлых кризисов.

Ценность марки стабильно снижалась; страна готовилась к катастрофе.

На этом фоне немало внимания привлёк шахматный турнир Герберта Боша. Не то чтобы люди прониклись любовью к игре, но вот солидный призовой фонд заставил прийти многих зрителей. Пусть они не могли претендовать на деньги, однако им хватало и мечтаний о нём. Да и сама возможность отвлечься от тяжелого предчувствия неизбежных бед дорогого стоила.

В первый же день соревнования зеваки косились на меня. Сперва в их взглядах читалось недоумение, ведь я не больно-то походил на типичного шахматиста; затем его сменило удивление, а потом и откровенная зависть, когда я с лёгкостью разделался со своими соперниками.

Второй день заставил поднапрячься. Отсеялись самые слабые шахматисты, а оставшиеся твёрдо вознамерились биться как львы за призовые места. Подстегнули их решимость скверные новости. Международная комиссия по выплатам объявила, что Германский рейх намеренно тянет с поставками и не выплачивает обещанных объёмов. Все понимали, что настают трудные времена. Даже если рейхстаг в последний момент договорится с Антантой, простым гражданам придётся туго.

Несмотря на яростное сопротивление, я выбрался в финал. Ожидаемо в него попал и Эмануил Ласкер. Третий день был целиком посвящён нашей битве. Мы сыграли семь партий. В первой я собирался поддаться, чтобы не выиграть вчистую и не вызвать чересчур громкой сенсации, — но быстро понял, что это было ни к чему. Бывший вельтмейстер сражался с полной отдачей. Разница между Ласкером, утомлённым одновременной игрой с десятками людей, и свежим, отдохнувшим Ласкером была видна невооружённым глазом. Памятуя о том, что я люблю размениваться, он вёл крепкую позиционную игру, от которой у меня голова шла кругом.

В конечном счёте я выиграл со скромным отрывом: три победы, две ничьи и два поражения. Даже готовые решения партий на десять фигур не помогали, если я изначально оказывался в позиции в неудобном положении и Эмануил не допускал ошибок.

А Ласкер не любил ошибаться.

Когда мы закончили, ещё светило солнце. Перерывы между партиями были минимальными. Я с удовольствием пожал гроссмейстеру руку; мне показалось, что он, хоть и устал, был доволен. Ласкер ценил хорошую игру.

Церемония награждения получилась несколько скомканной. Я опаздывал на собрание и потому настоял на том, чтобы не растягивать официоз, побыстрее получить от Боша расписку и уйти после обязательной фотографии для газеты. Герберт, к слову, в дни отборочных не присутствовал на соревновании и явился лишь на финал. Судя по бледности и кругам под глазами, в последние дни спал он мало.

— Неужели вы пропустите встречу с журналистами столичных газет? — подмигнул он.

После покушения он обзавёлся парой телохранителей и личным револьвером, однако жизнерадостности в нём ничуть не поубавилось. И это при недосыпе и в свете грядущих безрадостных перемен!

— Их тут собралось не меньше десятка, — продолжил он. — Я потратил уйму сил, чтобы раскрутить предприятие, а вы…

— Дела не ждут, — оборвал его я. — Рассчитываю на то, что вы спасёте меня от формальностей, как тогда в кафе.

— Когда-нибудь гиены пера непременно загонят вас в угол и не выпустят, пока не раскроют все ваши тайны.

— Пусть попробуют. Я буду отбиваться! Что же до моих секретов, то здесь всё просто: я не готов озвучить их журналистам, но с радостью поделюсь некоторыми из них с вашим дядей. Когда будет известна дата аудиенции?

Герберт нахмурился.

— Я написал ему, однако ответа пока не получил. Так или иначе, вскоре мы планировали встретиться и поговорить лично. Но учтите, дело может затянуться: сейчас непростой период. Дяде попросту не до изобретателей, какими бы гениями они ни представлялись.

Я прекрасно понимал Карла Боша. Если события пойдут по худшему сценарию, до инноваций руки не дойдут — тут бы спасти то, что уже имеешь! Южно-Рейнские магнаты, при всём их могуществе, зависели от своих давних партнёров и соперников из северной Рурской области, правобережная часть которой оказалась под угрозой оккупации. Без угля и стали встанет любая отрасль, а тем более химическая, да ещё с прицелом на создание синтетического топлива. Но вышеупомянутое не отменяло того, что в моих силах было избавить Бошей от терзаний, связанных с энергетикой… и не только.

— Не переживайте, герр Бош, с любой бедой можно справиться. Главное — знать как! Я буду занят сегодня, но завтра я хотел бы позвонить вам с конкретным предложением.

Его разработка отняла у меня пару вечеров, которые я потратил на составление чертежей и их подгонку к текущему уровню развития человечества. Без конкретных схем нечего было и думать о том, чтобы подступаться к промышленникам. Они привыкли, что всякую идею можно и нужно разложить на бумаге до последнего винтика.

Взгляд, которым меня одарил Герберт, выражал неприкрытое сомнение. Играл-то я хорошо; но шахматы и индустриальная химия — это очень разные вещи.

— Напомню, что я мало что решаю…

— Не беда! — откликнулся я. — Вместе мы решим очень многое.

В то, что он не имеет влияния на дядю и не занимает в BASF высокой должности, полученной за заслуги, я ни капли не верил. Герберт мог прикидываться недалёким пижоном, который сорил деньгами на сомнительные развлечения, но скрыть от меня свою суть у него не получилось.

Расстались мы на позитивной ноте. Строго говоря, Герберту не нравились выскочки, которые стремились пробиться за его счёт, но мои успехи в шахматах и нарочитый оптимизм подкупили его; кроме того, он ещё не забыл, что я спас ему жизнь — с оговорками, конечно. Убить-то его желал не водитель, а Существо, о котором Бош понятия не имел.

* * *

Среди малочисленных хороших вещей, связанных с Великой войной, особняком стояла мода на бессчётные союзы, объединения и кружки. Немцы распробовали их, и популярность этих организаций росла, как снежный ком. Они давали чувство причастности, крайне важное для людей, выбитых из привычной колеи жизни чудовищным кровопролитием и развалом государства.

«Сообщество» не стало исключением. Собрания оно проводило регулярно. Зачастую они носили неформальный характер: попросту были встречами знакомых и друзей в выбранной пивной. На такие мероприятия приглашали не всех участников «Сообщества», а лишь приближённых к той или иной фракции внутри него — в зависимости от того, кто был инициатором сбора. Официальные встречи проводились реже, под них Эдуард и арендовал склад на краю города.

Я не посещал ни публичных, ни приватных собраний. Они отнимали драгоценное время — на попойки или на выслушивание жалостливых историй от ветеранов, не столь важно. Своё отсутствие я обговорил с Эдуардом заранее, объясним его тем, что занят восстановлением винтовок. Председатель мне поверил и не мотал нервы приглашениями, хотя иногда я с ним всё же встречался. В первый раз я продемонстрировал ему Gewehre 98, высокое качество которых едва не выставило меня вором; во второй — привёз ещё пятнадцать обещанных винтовок, обсудил с ним репертуар допустимых песен и сыграл на пианино, чтобы Фрейданк убедился в моих навыках.

Изменения, внесённые мной в привычные мелодии, поразили Эдуарда. Он до того расчувствовался, что освободил меня от сборов на нужды «Сообщества», включая обязательные, на весь двадцать третий год.

На встречу я чуть не опоздал. Меня даже собрались отчитать охранники на входе, некстати вспомнившие о своих прусских корнях. Моя комплекция их смутила, но они превозмогли свой трепет, ибо свято веровали в дисциплину и полагали всякого человека равным перед ней. Я, не собираясь терпеть к себе такого отношения, приготовился пробиваться внутрь силой. Скандал предотвратил Фрейданк, который выскочил из здания, погрозил кулаком охранникам и потащил меня за собой.

На стенах склада висели германские флаги: поровну чёрно-бело-красных бывшей кайзеровской империи и чёрно-красно-золотых — республиканских. Эдуард, этот хитрый жук, отказывался ставить на одну команду, а значит, у него не вышло выведать политических предпочтений приглашённого офицера. Фрейданк хотел подороже продать «Сообщество» заинтересованной стороне и не мог позволить себе отпугнуть покупателя ошибочным мировоззрением. Я не сомневался, что Эдуард выписывает себе и «Симплициссимус» [2], и «Фелькишер беобахтер» [3] — хотя бы для того, чтобы держать нос по ветру. Он был прирождённым политическим флюгером.

Впрочем, я вспомнил, что председатель попросил меня сыграть имперский гимн в числе первых композиций… Может, он что-то и знал.

Перед широкой трибуной, возле которой разместилось пианино, ровными рядами выстроились стулья. Свободных не было, отчего просторное помещение казалось крошечным; воздух был спёртым и жарким. Между взрослыми сидели, восторженно озираясь, подростки и даже редкие дети. Они радовались тому, что их пригласили на солидное мероприятие.

С некоторыми членами союза я пересекался во время прошлых визитов на склад, провозглашённый Эдуардом залом заседаний. Однако новых лиц было куда больше — удивительно, если учесть, что была среда и рабочий день ещё не закончился. Видимо, действующий офицер рейхсвера был диковиной, на которую хотели взглянуть, несмотря ни на что. В зале стоял гул, словно в него согнали несколько пчелиных роев. Наше появление приковало к нам сотни взглядов, далеко не все из которых были дружелюбными. Клика Флюмера в полном составе скорчила такие рожи, будто им скормили заплесневелый лимон. Другие, хотя и не проявляли ненависти, были в замешательстве. Они не понимали, кто я такой и почему меня провожает сам председатель; не много ли чести?

Я улыбнулся последователям Эрика, с удовлетворением отметив, что один из его свиты от испуга чуть не грохнулся со стула. Помахал Мецгеру, который что-то втолковывал мелко кивающему Густаву, и Вильке.

Курт смутился из-за всеобщего внимания, но махнул в ответ; при всех его достоинствах он не был публичной фигурой. Утром он вывез из Шмаргендорфа ящик с моим проектом. Я взял с него клятву, что он никому не даст открыть его раньше положенного часа. Мясника просьба удивила, однако он согласился. По всей видимости, ему удалось сдержать слово, раз Эдуард не набросился на меня сходу с расспросами. Содержимое заветного ящика предназначалось для Бека и ни для кого иного.

Каптенармус с широкой усмешкой кивнул мне и вернулся к прежнему занятию. В хаосе, что захватил зал собраний, он умудрялся резаться в карты с соседями.

Эдуард указал мне на пианино, на прощание похлопав по предплечью, и забрался на трибуну. Я устроился на табуретке перед инструментом, убедившись в том, что она не сломается под моим весом.

После пары повелительных окриков Фрейданка собравшиеся притихли. Полной тишины не наступило, но, по крайней мере, теперь председатель мог начать без боязни затеряться в гомоне.

Оказавшись на сцене, невысокий плотный мужчина преобразился. Вытянувшись, он повелительно оглядел свою паству, пригладил усы и заговорил громким поставленным голосом, который без труда доносился до самых дальних уголков зала. Первым делом он поприветствовал гостя, расположившегося в первом ряду, в единственном кресле на весь склад. Военная форма подчёркивала сухощавость Бека и скрадывала его залысины; острым, цепким взглядом он окинул оратора, заливавшегося соловьём, и откинулся в кресле. Пальцы его забарабанили по подлокотнику.

У меня сложилось впечатление, что Людвиг был невысокого мнения о Фрейданке.

После вступления Эдуард перешёл к повестке дня, расхаживая по трибуне и порой взмахивая руками. Он был убедителен, хотя мало кто вслушивался в его речь. Да и зачем, когда всё и так ясно? Люди, очарованные ею, устремляли туманные взоры в пустоту. Голос председателя убаюкивал.

Эдуард непринуждённо шутил, чтобы в следующий миг ударить хлёсткой фразой, произнесённой резко и без колебаний: «Честь нашей страны под угрозой!», «Это нужно остановить!» и «Мы не позволим этому продолжаться!». Известные истины о безработице, позабытых ветеранах и близких врагах сплетались воедино и швырялись в слушателей. Лицо Фрейданка заблестело от пота. Монолог он вёл мастерски, не переступая незримой черты, за которой начинались призывы «Германия, пробудись! Евреи, околейте!», — но та часть публики, которой эти идеи нравились, запросто додумывала их самостоятельно, это было заметно по группе Флюмера.

В паузах между лозунгами бывшие солдаты, подавшись вперёд, шумно аплодировали и кричали. Подростки не отставали от них, а временами и обгоняли в энтузиазме — они-то с мясорубкой войны ещё не сталкивались. Постепенно Эдуард перешёл к обещаниям; он сулил публике личное счастье, личную расплату с врагами — и никто из тех, кто внимает ему, не уйдёт обиженным. Для этого требовалось лишь сплотиться, собраться, быть готовым к великому свершению, которое выше критики и противоречий, которое отвергает сомнения, которое изменит опостылевшую реальность и разгонит серость будней.

Фрейданку внимали, околдованные перспективами. Перед людьми маячили ворота рая. Они забыли про опостылевшую реальность. Их захватила иллюзия. В зале ей не поддались лишь двое: я и Людвиг Бек. Он поджал губы, неодобрительно взирая на стадо, в которое превратились люди, стоило осыпать их мишурой пустых речей. Упоённый своим успехом, председатель не замечал негодования Бека. Да и с какой стати ему злиться? Ведь Эдуард ловко избежал самых щекотливых моментов и создал толпу, послушную его воле. Разве офицер нуждался в ком-то ещё, кроме оболваненных исполнителей?

Эдуард подал мне сигнал, чтобы я начал играть. Согласно утверждённой программе, следовало начать с гимна, а затем исполнить задорную патриотичную песню о бравом немецком рядовом. Но я счёл, что способствовать успеху Эдуарда непрактично. Я присутствовал здесь для того, чтобы завоевать расположение Бека, а тому методы Фрейданка, очевидно, не пришлись по душе. Людвиг явно предпочитал осознанность слепому следованию за бессмысленными лозунгами и прочей мишурой. Большего по его реакции сказать было нельзя, но я решил рискнуть — остудить горячие головы, напомнить им о том, что за обещанные воздушные замки приходится платить высокую цену… чтобы не получить в итоге ничего.

Я заиграл «Ich bin Soldat», знаменитую антивоенную солдатскую песню. Сложно было спрогнозировать, как к ней отнесётся Бек. Он мог и осудить её за пораженческий настрой. Но лучше так, чем оказаться в одной лодке с Эдуардом перед стартом переговоров.

Эффект проявился почти тотчас. В остекленевшие глаза вернулась осмысленность. Слушатели встряхивались, освобождаясь из плена сладких речей Эдуарда, переглядывались, растерянные, изумлённые, будто спрашивали друг друга, что с ними только что произошло. Но долго эта свобода не продлилась; моя игра захватывала их не хуже, чем словесные упражнения Фрейданка. Даже Флюмер и его прихлебатели поддались всеобщему настрою. Затем кто-то принялся подпевать. Голос смельчака подхватили, песню разнесли по залу. Не присоединились лишь двое.

Бек, который замер в своём кресле. Его лицо приняло отстранённое, нечитаемое выражение.

И Эдуард, который пылал от ярости. Его тщательно построенное выступление оказалось сорвано, и он жаждал мести.

А я продолжал играть.

Ставки сделаны, ставок больше нет.

* * *

[1] Фридрих Эберт — первый рейхсканцлер Германии после Ноябрьской революции, а также первый рейхспрезидент Германии. Примечателен ещё и тем, что поднялся с низов: родился в семье портного, сам работал шорником. Пробился во власть через СДПГ, стал её депутатом, а затем и председателем. Скончался в связи с заболеванием аппендицитом. Вторым — и последним — полноправным президентом после него стал знаменитый Пауль фон Гинденбург.

[2] «Симплициссимус» — прогрессивный немецкий юмористический и сатирический журнал, подвергавший резкой критике клерикализм, буржуазные, дворянские и офицерские предрассудки, равно как и императорскую династию. Прекратил своё существование после прихода к власти нацистов.

[3] «Фёлькишер беобахтер» — немецкая газета, основанная в 1919 году. С 1920 работала на НСДАП, выкупленная главой рейхсвера в Баварии. Была флагманом нацистской пропаганды. Символом газеты служила свастика. Редактором в ней работал в том числе Адольф Гитлер. Последний номер газеты вышел 30 апреля 1945 года.

Глава 19

Людвиг Август Теодор Бек взирал на представление, развернувшееся перед его глазами, едва сдерживаясь от того, чтобы подняться и уйти. Расхаживавший по трибуне председатель союза — как его там, Фрейданк? — воплощал в себе всё, что Людвиг презирал. Его самодовольный вид, его ядовитые слова, смысл которых, если убрать шелуху, был прост в своей разрушительности — вызывали у офицера грустную усмешку.

Это была далеко не первая такая встреча. Он наслушался подобных речей — всегда одно и то же. А от пианино, за которое посадили какого-то громилу, едва ли способного отличить ре минор от ре мажор, так и хотелось закатить глаза. В конце выступлений неизменно — и фальшиво, ведь найти достойного музыканта никто не удосуживался — звучал имперский гимн, словно подчёркивая их затхлость. И хоть бы раз удивили! Но нет, в нынешней обстановке это было невозможно.

Фрейданк и его союз были уже привычным символом Германии, утратившей верное направление.

Как и всякий немецкий солдат, Бек горько воспринял поражение в Великой войне. Он не строил иллюзий относительно того, удалось бы рейху победить, поскольку знал ответ загодя. Идея Людендорфа [1] нанести стратегическое поражение на Западном фронте одним мощным ударом была не более чем последней конвульсией смертельно больного. Главнокомандующий, под конец войны заработавший у народа непререкаемый авторитет, угодил в плен собственной гениальности, и его наступление могло закончиться лишь провалом. Это понимали все, кто служил на Западном направлении и имел доступ к стратегическим планам.

Германской армии перебили хребет. Прорыв изъеденного дырами фронта не изменил бы этого. Он просто растянул бы логистические линии, усилив нагрузку на тыл. Смельчаки, осмеливавшиеся говорить об этом Людендорфу, наталкивались на стену непонимания. Главнокомандующий видел перед собой победу; не потому, что был глуп, а потому что выжимал из себя всё до последней капли и требовал того же от своих подчинённых, — он верил в стойкость немецкой нации.

Но из неё уже нечего было выжимать.

Вместе с тем, подданные империи, заражённые его энтузиазмом и не видевшие цельной картины, жаждали идти до конца. Посмей Вильгельм Второй сместить Людендорфа, и кайзера растерзала бы толпа. А так — поражение было неизбежным, и всё же его удалось бы превратить в терпимый, хоть и обидный мир, не случись революции.

Людвиг не винил народ, страдавший на протяжении четырёх лет. У того накопилось изрядно причин для того, чтобы погрузиться в отчаяние, утратить самообладание и в приступе слепой ярости обрушиться на правителей, потерявших его доверие. Но народом, несомненно, управляли извне; революционеры начали подтачивать армию задолго до ноябрьских событий [2]. Они подорвали офицерский авторитет для солдата в самый ответственный для отечества момент, и это привело к анархии, величайшему преступлению для военного, если не считать прямой измены.

Солдат, лишённый дисциплины, — не более чем разбойник.

А разбойник не способен был сопротивляться натиску французской армии, в которой царили строгие порядки, обеспеченные суровыми наказаниями. Победа французов была предрешена, хоть они и уступали в военной науке немцам; что Фердинанд Фош [3] мог противопоставить передовым стратегам германского Генштаба?..

Революционеры украли у немцев — нет, не победу, как утверждали сегодня популисты, а почётное поражение. Они отняли у армии последние силы к сопротивлению в надежде захватить власть.

Что ж, они её захватили — и тут же передрались между собой над истекающей кровью страной, лакомые куски которой растащили или оккупировали победители.

Парадокс ситуации заключался в том, что нынешнее правительство рейха было далеко не худшим, что могло случиться с Германией… и что ещё может случиться с ней в будущем, если не остановить опасную тенденцию — подмену истинного патриотизма пустым популизмом.

В революционном хаосе, охватившем рейх, Людвиг не утратил внутренней порядочности. Он не поддерживал путчи и выполнял приказы начальства, пока они не ставили под угрозу целостность страны, поскольку верил в то, что бунт может быть лишь самой крайней мерой. Рано или поздно дисциплина вернётся в Германию, но любая попытка достигнуть её через переворот обречена на провал.

Бек не придерживался пацифизма, при его профессии это было бы абсурдом, однако в нём жила глубокая ответственность за немецкий народ. Он не хотел новой войны в ближайшие годы. Страна не была к ней готова. Не так давно она прошла «тотальную войну», как метко выразился Людендорф ближе к концу своего командования [4]. Людвиг не без оснований считал, что её повторение может стать катастрофой для Европы, но больше всего — для самой Германии. Она ослабла и стала тенью былой империи, которая внушала страх и уважение соседям в 1914 году. Отныне любой конфликт, не угрожавший полным уничтожением немецкой государственности, ей следовало разрешать исключительно дипломатией — хотя бы до тех пор, пока она не окрепнет и не восстановит силы для того, чтобы вернуть себе прежнюю сферу влияния.

Рейху нужен был умный лидер и сознательный патриот, который способен учитывать интересы других стран и народов. Высоконравственный руководитель, неизменно прислушивающийся к зову своей совести. Тот, кто видит цельную картину и не допустит повторения ошибки, приведшей к падению старого режима.

Но куда бы Людвиг ни посмотрел, во власть рвалась совсем другая порода. Взять Фрейнданка; и что он плетёт⁈ Да, он не призывает громить еврейские лавки, отстреливать республиканцев и вешать коммунистов, однако в остальном он был ровно таким же болваном, как прочие реваншисты. При крошечной толике воображения его выступление становилось открытым вызовом иностранным войскам на немецкой земле; а то, что собравшаяся тут публика это воображение проявит, сомневаться не приходилось.

Ораторского искусства Фрейданка на это хватало. Но пламенными речами войны не выигрываются. Если Германия восстанет против победителей здесь и сейчас — её раздавят. К сожалению, размеренная и планомерная работа по возвращению военного потенциала шла вразрез с фантазиями, которыми щедро кормили публику подобные популисты.

Людвиг Бек откинулся на спинку неудобного кресла, заёрзал в нём и в бесчисленный раз спросил самого себя, что он тут забыл.

Всё началось, когда ему пришло письмо от нового владельца Nassauische Rheinhütte [5]. Людвиг не питал страсти к развитию промышленности, предпочтя стезю офицера, а потому нисколько не удивился, когда отец в посмертном завещании передал фирму младшему сыну Вильгельму. Бек верил, что так будет лучше для всех; между собой они сохранили доверительные отношения.

Письмо не оставляло пространства для двойных толкований. Брат объяснил, что ему известно и о создании Arbeitskommandos [6], и о том, чем на самом деле были эти подразделения — частью изощрённых попыток генерала фон Секта [7] обойти ограничения, наложенные на рейхсвер по Версальскому договору. Осведомлённость магната не особо удивила Бека. Он знал, что промышленные шпионы могли раскопать и не такое, хотя некоторые подробности насторожили Людвига. Например, беспечное упоминание Вильгельма о том, что руководил чёрным рейхсвером Фёдор фон Бок[8], а также о контактах фон Секта с большевистской Россией, которые начались задолго до подписания Рапалльского договора.

Нынешний владелец компании открыто признавался, что его и его партнёров, посвящённых в эти детали, пугает сложившаяся ситуация. С присутствием в Висбадене [9] французских и английских солдат они свыклись. Они опасались, что фон Сект нарушит хрупкое равновесие, ополчившись против республиканского правительства — с коммунистической или реакционной повесткой, не так уж важно. Бек, ещё совсем недавно служивший в штабе генерала, прекрасно сознавал абсурдность этих опасений, но своих знаний в чужую голову вложить нельзя. Промышленники боялись восстания — и предлагали Беку дать ответ отрядам чёрного рейхсвера. Иначе говоря, организовать прореспубликанские отделения, которые ни за что не пойдут против текущего строя, — выбрать из кандидатов людей с умеренной позицией, не радикалов, не левых и не правых.

Людвиг быстро сообразил, что они, в сущности, желают создать свою частную армию аналогично чёрному рейхсверу. Финансирование проекта фон Бока шло через неофициальные каналы, однако слухи упорно намекали на непосредственную поддержку предпринимателя Гуго Стиннеса [10]. Тот семимильным шагами захватывал промышленность Германии и экономику Австрии, да ещё и засматривался на Чехословакию, где ему вставляли палки в колёса французы.

Будучи реалистом, Бек понимал, что вряд ли такое предложение сделали ему одному. Более того, его и вспомнили-то, скорее всего, из чувства родственного долга. Остановить процесс расползания немецкой армии на частные лоскуты он не мог, но если он возглавит его, то будет в силах остановить худшее — возникновение ещё одной угрозы рейху.

Особой веры в слова брата о том, что их концерн ни в коем случае не направит винтовки против республики, у Бека не было. Отец хорошо воспитал своих детей, но порядочность других участников концерна вызывала сомнения. В таком случае проще взять командование на себя и отказаться выполнить опасное распоряжение, если таковое поступит.

Людвиг согласился ещё и потому, что в его душе тлела надежда узнать подробнее о тех, кто продаёт секреты рейхсвера промышленным группировкам. Но он ничего так и не выяснил. Во втором письме его снабдили только списком мелких союзов, которые можно использовать для создания условного фрайкора. Чуть позже сверху пришёл приказ о направлении Бека в командировку из Мюнстера в Берлин, — ещё одно напоминание, что в республике можно было купить если не всё, то очень многое.

По пути Людвиг проехал несколько городов, в каждом из которых встречался с людьми, возглавлявшими объединения из списка. Завершился его тур в столице; последним союзом стало «Сообщество взаимопомощи бывшим фронтовикам». Сегодня Людвиг видел Фрейданка второй раз в жизни. Первая их встреча продлилась считанные минуты, когда Бек назначил дату собрания.

Здесь, в зале, переоборудованном из бывшего склада, царили примерно те же настроения, что и везде. Умеренные, если они ещё и остались в Германии, предпочитали не высовываться. Над страной дамокловым мечом нависла угроза нового вторжения. Мнимые патриоты били себя в грудь, демонстрируя решимость разбить проклятых жабоедов. Каким образом они справятся в условиях, когда рейхсвер был лишь тенью прежнего себя, оставалось неясным. Видимо, они собрались завалить врагов телами. «Стальной шлем» и прочие крупные организации снизили планку приёма, поглощая союзы поменьше с огромной скоростью.

Висбаденские промышленники не успели заскочить в последний вагон. Теперь оставался один вопрос: хватит ли сил рейхстагу остудить горячие головы в рейхсвере, чей запал подогревал Стиннес? Казалось бы, ему новая оккупация Рура должна навредить больше всего, но, поговаривали, он старательно разжигал пламя нового конфликта.

Германию ожидали мрачные дни.

Людвиг перестал вслушиваться в речь Фрейданка. Если начистоту, председатель был не худшим из тех, кого ему довелось повидать в течение командировки. Его трёп лишал слушателей дисциплины, манил их несбыточными образами, наполнял детские головы ложными идеалами, однако у Людвига, вероятно, получилось бы укротить его. Такие люди падки на деньги и ради них готовы принять любые принципы — свойство ужасное в обычные времена, но не тогда, когда незыблемость мировоззрения означает твердолобую решимость устроить в стране этнические чистки и обречь её на новое поражение.

Но это не имело значения. Затея магнатов не удалась. Бек посетил мероприятие из чувства долга, чтобы закрыть список. Этот же долг подталкивал его написать подробный отчёт брату с рекомендациями, которые уже не понадобятся. Скоро у родственника прибавится забот, и ему будет не до формирования собственной армии.

Из размышлений Людвига вырвала мелодия. Необычная. Не та, какую ожидаешь на этом сборище. И потому — удивительная.

«Ich bin Soldat». Песня, повествующая о тягостях немецкого солдата и о его стремлении к миру и покою. О том, как его насильно выдернули из дома, отправили проливать кровь и умирать во имя жажды власти правителей. О братстве солдат из разных стран, которые с радостью пожали бы друг другу руки, но вместо этого вынуждены стрелять на поражение.

Мелодия, вкрадчивая, обманчиво простая, стремительно захватила слушателей. Если бы Людвиг верил в магию, то заподозрил бы в исполнителе волшебника. Публика, считанные секунды назад скандировавшая едкие лозунги, притихла. Потом зазвучал первый голос. Хриплый, с отчётливым эссенским акцентом, он принялся подпевать мелодии. Один за другим к смельчаку присоединялись соседи, круг поющих ширился, и вот — весь зал в едином порыве выводил слова. Никого не смущало, что мотив отличался от привычного. Каждое изменение в композиции было незначительным, однако вместе они образовывали мелодию, которая врезалась в душу и гасила пламя воинственности в сердцах собравшихся.

Благодаря стараниям родителей Людвиг получил превосходное классическое образование. Он отлично владел скрипкой, а его мать была выдающейся пианисткой; они часто устраивали музыкальные вечера в своём кругу, на которые приходили родственники и близкие друзья. Это позволило ему оценить играющего по достоинству — с точки зрения собрата-музыканта, а не только слушателя. Новое прочтение — нет, доработка, улучшение мелодии — буквально кричало о том, что за пианино сидел гений из разрядах тех, что рождаются раз в поколение.

Первый ряд имел неоспоримые преимущества. Людвиг хорошо видел выражение лица Фрейданка, сперва замершего в замешательстве, а затем покрасневшего от злости.

Бек вновь обратил внимание на гиганта, сгорбившегося над пианино. Пальцы странного музыканта порхали над клавишами так быстро, что порой было не разобрать движений. С виду он походил на типичного крестьянина из глубинки: огромный, с простоватой физиономией, на которой не отражалась работа мысли, он словно стоял за плугом, а не творил мелодию, от восхищения которой у Людвига захватило дух.

Великан же не смотрел на клавиши; он изучал реакцию зала. Взгляд его встретился со взглядом Бека, и тот собрал всю свою волю в кулак, чтобы сохранить невозмутимость. В холодных глазах здоровяка читались острый ум и несгибаемая воля. Они резко контрастировали с его простодушным, даже туповатым лицом.

Людвиг привык оценивать людей безотносительно их положения в обществе. Для Бека первоочередное значение имели заслуги и интеллект человека, и он сразу осознал, что в лице этого музыканта столкнулся с незаурядной личностью.

Не то чтобы Людвиг разделял социалистический посыл песни. В обычной обстановке он осудил бы её, как осуждал всё, что привело Германию к постыдному проигрышу. Однако красное движение в стране доживало последние дни, его уже не принимали всерьёз, а занявшие его место социал-демократы были терпимой альтернативой националистическому подъёму. Тот толкал страну, ещё не оправившуюся от прошлого конфликта, к новому. Здесь и сейчас один опасный яд нейтрализовал другой, ещё более смертоносный.

Стих последний отзвук мелодии. Ветераны замолчали. Наступила звенящая тишина.

Члены «Сообщества» гордились тем, что презирали коммунистов, однако мелодия всколыхнула в них нечто, чему они и сами не могли дать названия. Тоску по погибшим сослуживцам? Тайную убеждённость, что война, какой бы благородной она ни была, хуже мира? Запутавшись в своих переживаниях, бывшие солдаты сидели тихо. Но их ступор вот-вот пройдёт, и тогда инициативу вновь перехватит Фрейданк, от возмущения временно лишившийся дара речи.

Чутьё редко подводило Людвига. Сейчас оно требовало поддержать музыканта. В конце концов, если он этого не сделает, на того могут и наброситься, — а большие кулаки не спасут от припрятанной заточки.

Решив довериться инстинктам, Бек степенно поднялся и захлопал в ладоши. Несколько секунд его аплодисменты разносились по залу в гулком одиночестве. Это прорвало плотину. За Людвигом захлопали другие, поначалу неуверенно, потом — с отдачей, со свистом и топаньем. Так, как они благодарили бы какого-нибудь скрипача в кабаке прифронтового города, куда их привезли с передовой на ротацию.

Если песню хвалил офицер, то в ней не было ничего предосудительного, верно?

Примерно треть ветеранов не последовали примеру Людвига, но, оставшись в меньшинстве, возмущаться они не рискнули.

Одобрительная реакция Людвига сбила с толку Фрейданка, который ястребом взирал на пианиста с трибуны. Не давая оратору собраться с мыслями, Бек забрался на возвышение. От него тоже ждали речи, как сказал председатель перед собранием. Впрочем, побывав на нескольких десятках подобных мероприятий, Людвиг и сам знал все тонкости.

Он выступил с коротким сухим обращением к ветеранам. Когда оно подошло к концу, музыкант сыграл гимн республики. К нему у собравшихся вопросов было куда меньше, чем к прошлой песне: флаги, развешанные по стенам, указывали на относительную лояльность нынешнему правительству.

Выбор гимна подсказал Беку, что первоначальное впечатление его не подвело. Пианист был далеко не прост.

После своей речи Бек сошёл с трибуны. К нему поспешило не меньше двух десятков человек — все, кто представлял хоть какую-то значимость в этом союзе. Они хотели лично пообщаться с действующим офицером. Впереди этой толпы выступал председатель.

Проскользнув мимо них, Людвиг направился к музыканту.

Тот не замедлил представиться — Макс Кляйн, рядовой в отставке, служил денщиком на Восточном фронте.

— Что надоумило вас сыграть «Ich bin Soldat» посреди патриотического собрания? — спросил Бек с искренним интересом.

— Мне показалось, что выступление герра Фрейданка чересчур распалило парней. Вот я и решил охладить их пыл, — произнёс Кляйн. — Грубо вышло, конечно. Я нарушил протокол встречи. Но иначе поступить было бы не по совести. Председателя немного занесло. Вы бы подумали, что мы рады развязать новую войну, а в уставе нашего союза чётко прописано: мы за мир и взаимопомощь. Во всяком случае, пока войну не объявят нам. Тогда будем обороняться.

Позиция Кляйна звучала разумно. Пожалуй, наиболее разумно из всего, что Людвиг слышал в командировке. Это вызывало в нём уважение к Максу. То, что дельную мысль озвучил денщик, его удивило не сильно. Куда больше он поразился контрасту между внешностью и тем, как Кляйн выражался. У него было чистое произношение.

Макс Кляйн был загадочным человеком. А деятельный разум Людвига не мог пройти мимо загадки.

— Вы учились игре на пианино в консерватории?

— Самоучка.

Самообразование Людвиг уважал, но ему было кристально ясно, что такого уровня без помощи учителей не достичь. Кляйн явно темнил.

Прежде чем он задал очередной вопрос, в разговор встрял добравшийся до них председатель:

— Герр Бек, позвольте принести вам мои искренние извинения за поведение нашего товарища. Он действовал по своей инициативе, это была какая-то злая шутка, и…

— Он вор! — визгливо крикнул кто-то. — Вор, любитель евреев и предатель отечества!

Вперёд пробился, сильно прихрамывая, мужчина с лицом уверенного в себе идиота. За ним несли деревянный оружейный ящик. В задних рядах наметилась возня: несколько человек с руганью стали пробиваться к центру, но их скрутили и оттащили другие ветераны, похоже, подчинявшиеся хромому. Фрейданк в растерянности взирал на происходящее — столь стремительное развитие событий выбило его из колеи. За пределами трибуны он оказался куда безобиднее, чем на ней.

По команде предводителя ящик открыли.

— Поглядите, герр офицер! — торжествующе воскликнул зачинщик беспорядка. — Поглядите, что украл и приволок сюда Кляйн!

* * *

[1] Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф — немецкий генерал, который поспособствовал проезду большевиков во главе с Лениным через Германию в Россию. В 1918 году как главнокомандующий разрабатывал план весеннего наступления на Западном фронте. При оперативном успехе немецких войск они потерпели стратегическое поражение вследствие сопротивления союзников и истощения своих ресурсов.

[2] Ноябрьские события — имеется в виду Ноябрьская революция 1918 года.

[3] Фердинанд Фош — главнокомандующий французскими войсками на момент весеннего наступления. Людвиг Бек невысоко оценивал его достижения как командира.

[4] Концепция тотальной войны была предложена Людендорфом в 1936 году в одноимённой книге. Ничто не мешало ему упомянуть о тотальной войне как идее ранее.

[5] Nassauische Rheinhütte — фирма, основанная в 1857 году. В 1869 её владельцем стал Людвиг Бек, отец офицера. Занималась металлургией и химической промышленностью, производила ферросилиций.

[6] Arbeitskommandos — формально трудовые батальоны из добровольцев при рейхсвере. Фактически они состояли из солдат. Созданы для обхода Версальских соглашений. Получили название чёрного рейхсвера.

[7] Йоханнес фон Сект — немецкий генерал-полковник, командующий сухопутными войсками рейхсвера. Выступал за налаживание связей с Советской Россией. Во время Капповского путча Сект отказался выступить против бунтовщиков, но и не поддержал их. В период с 1919 по 1922 в его ставке служил Людвиг Бек.

[8] Фёдор фон Бок — на момент действия книги оберст (полковник) рейхсвера. Фон Сект поручил ему разработать «трудовые батальоны» гражданских добровольцев, носивших военную форму и имевших звания. В нашей реальности дослужился до звания генерал-фельдмаршала, но из-за несогласия с Гитлером насчёт скорейшего наступления на Сталинград был отстранён в 1942 году.

[9] Висбаден — родной город Людвига Бека недалеко от Франкфурта-на-Майне.

[10] Гуго Стиннес — немецкий предприниматель, активный националист, финансист фрайкоров и НСДАП. В послевоенные годы сделал состояние на рискованных вложениях во вторичный сектор производства, вследствие чего сумел построить собственную торговую империю, которая включала в себя 4554 предприятия в Германии и за её пределами. Его звали новым кайзером Германии из-за его богатства и влиятельности.

Глава 20

Первый контакт с Людвигом Беком состоялся и прошёл даже лучше прогнозируемого. Моя выходка с солдатской песней социалистического настроя определённо вызвала в нём уважение, пусть и не сочувствие, — уважение тому факту, что я пошёл наперекор общему настроению, мастерски заданному Фрейданком. Что же до сочувствия… Глупо было бы ждать его от представителя среднего командного звена, тем более работавшего в ставке.

Для таких людей простая солдатня сводилась к числам на бумаге, выраженным сухой статистикой потерь, выданными боеприпасами и проеденным продовольствием. Им было не понять тягот рядового служаки, и в восемнадцатом году они за это поплатились. Когда по улицам шастали патрули из бывших военных с красными повязками, опьянённые свершившейся революцией, которая ещё не успела отцвести и принести свои горькие плоды, — так вот, эти патрули часто жалели младших офицеров, вышедших из народа, таких как они сами, особенно вольноопределяющихся. Жалели и не трогали, речь не шла о личных обидах.

Генералов же тронуть они не могли чисто физически, поскольку те продолжили сидеть в своих уютных кабинетах. Им на улицу высовываться было не с руки, да и незачем — они уже прочно заняли место в прекрасном новом рейхе, точнее, они никуда и не уходили, прочно поделив страну с социал-демократами. А вот среднему звену нередко доставалось от большевистских боевиков. За это выжившие офицеры потом частенько писали в своих рапортах о расстрелах при попытке к бегству — мёртвые своей стороны истории уже никогда не расскажут.

В общем, я не обольщался. Бека при всём желании нельзя было записать в сторонники Третьего Интернационала. Но он, имея отличное образование и обладая немалым опытом в управлении человеческим капиталом, точно не смог бы пройти мимо загадочной личности, на которую нельзя сходу повесить привычный и удобный ярлык.

Раз мне удалось разбудить его любопытство, то и выйти на разговор равных с ним будет куда проще.

Развить тактический успех мне помешал Фрейданк. Ему не понравилась роль на задворках, и он всем своим видом постарался показать, что он здесь главный и любые переговоры должны идти через него, а мои действия — глупость, о которой поскорее следовало забыть. Но и ему спутало все карты появление оппозиции, возглавляемой Флюмером. Тот, как и следовало ожидать от начисто лишённого такта меднолобого сына Германии, поспешил наброситься на меня с упрёками в пособничестве евреям. Более страшного обвинения от человека, которому голову натёрло штальхельмом [1], трудно было ожидать.

Публика от столь резких поворотов растерялась. Пришедшие на собрание люди вовсе не были сплочённой группой, хотя именно этого и стремился добиться Фрейданк, чтобы ею было легче командовать. Но среди них хватало и представителей боевого крыла, которым нравились декларации Эрика, и тех, кто испытывал симпатию к мундиру Людвига, и сторонников председателя… но больше всего среди них находилось оппортунистов, кто колебался и предпочитал выждать, пока не объявится победитель. И это совершенно естественное поведение играло мне на руку. В хаосе, когда все борются со всеми, легче перехватить инициативу.

Парочка единомышленников Эрика принесла ящик, в котором я опознал тот, что поручил охранять Мецгеру

Похоже, Курт заметил пропажу и, кликнув друзей, попытался его отбить, но — тщетно. Его даже не подпустили к первым рядам, как и каптенармуса в отставке Вильке. Передние места поделили между собой сторонники Фрейданка и бритые молодцы из свиты Флюмера, причём карманы кожаных курток тех, кто внёс ящик, подозрительно оттопыривались. Я незаметно перестроился так, чтобы не оказаться на прямой линии огня.

Вряд ли они решатся махать люгерами у всех на виду, но наличие пистолета здорово притупляет критическое мышление. Когда владеешь молотком, любая проблема кажется гвоздём, разве не так?

Я поймал взгляд Курта, который пытался пробиться ближе, и незаметно подмигнул ему — мол, всё под контролем, не дёргайся. Не знаю, получилось ли донести послание: секунду спустя его физиономия скрылась за широкими спинами собравшихся людей.

Тем временем ящик открыли, явив всем его содержимое. Там, в ложе из соломы, лежали две винтовки, отдалённо напоминавшие Gewehre 98, но сходство было лишь поверхностным. Очертания у них были куда более угловатые, хищные — и непривычные даже для боевых ветеранов. Можно было смело предположить, что такого оружия они никогда не видели, — потому что его сделал я.

— Что это? Откуда у него эти винтовки? А я скажу вам откуда! — Обвиняющий перст Флюмера нацелился на меня. — Он стащил их с завода, это явно секретная разработка. И он планировал передать их своим большевистским дружкам! Он из русских шпионов, он — позор нашей нации! Именно из-за таких, как он, разрушается образ честного немца. Большевики намеренно размывают его, чтобы подточить основы немецкой государственности!

Признаться, меня никогда не занимал национальный вопрос. В настоящем (или правильнее выразиться — в будущем?) культурные различия между нациями будут стёрты до такой степени, что их отличительные особенности останутся лишь в виде экспонатов в музеях и сносок в исторических учебниках. Можно ли или нельзя сделать из китайца или француза истинного британца — бессмысленный дискурс, так как все попытки сохранить нации и народы раздельными всё равно провалятся. Но едва ли стоило упоминать это здесь и сейчас. Этой Земле пока было далеко до единого правительства.

А Флюмер разошёлся не на шутку, чем изрядно взбесил Бека. Но я прервал Эрика до того, как Людвиг успел опередить меня.

— У вас уникальный талант, герр Флюмер, превращать любое событие в антиеврейскую агитацию, но вынужден вас огорчить: эти винтовки — моих рук дело. И я собирался продемонстрировать их на сегодняшнем собрании, за что выражаю вам благодарность — вы помогли дотащить их сюда. А теперь будьте добры заткнуться, пока тут не случилось второго Кобурга [2]. Будете арестовывать сами себя, если дойдёт до перестрелок на улицах?

— Ваших рук дело⁈ — взвился Эрик. — Полагаете, кто-нибудь поверит, что вы способны с нуля сделать нечто подобное⁈

— По крайней мере, я не видел ничего подобного у наших производителей, — вставил Бек, поддержав меня. Он с интересом разглядывал оружие. — Если вы изготовили их, то вам не составит труда рассказать о них подробнее?

— Нет ничего проще, — сказал я, — у меня при себе есть и чертежи, которыми я с вами с удовольствием поделюсь.

— Чертежи? Будто кто-то поверит, что вы способны на чертежи! У вас на лице написано, что вы — деревенщина! У вас нет нужного образования!

Эрик явно старался спровоцировать меня на открытую перепалку. А в беспочвенных оскорблениях на публику он, несомненно, поднаторел. Беда была в том, что действовало это лишь на не слишком умных людей. Если он собирался переубедить таким образом Бека, то напрасно. Но и затыкать Флюмера он пока не спешил, так как сомнения Эрик выражал обоснованные и логичные. И то, как я отреагирую на провокации, как поведу себя, в немалой мере определит мои дальнейшие отношения с Людвигом. Это был своеобразный стресс-тест. Иначе этот балаган закончился бы ещё давно.

— Время тянется медленно в блиндажах, когда с напряжением ждёшь новой атаки на свои позиции или приказа наступать. А скука развязывает языки всем, вот и болтали о том, кто чем занимался до войны, а я слушал, задавал вопросы и запоминал. Вы бы и сами поучаствовали в таких посиделках, если бы не отсиживались в тылах за третьей линией, герр Флюмер. Но военной жандармерии чуждо настоящее боевое братства, не правда ли?

В толпе раздались смешки. Даже среди свиты Флюмера наметился раскол — многим его лакеям не нравилось, что он не был правильным солдатом. Для популистов любая трещина в культивируемом ими образе могла стать причиной их падения.

Симпатии народа перетянулись на мою сторону. Не потому что я предоставил им логичное объяснение — в конце концов, и самому недалёкому человеку должно быть ясно, что ни литейному, ни кузнечному делу за разговором не научишься, да и что бы забыли оружейники на передовой? Мне предпочли поверить лишь потому, что не любили Флюмера, а возможность макнуть носом в грязь того, кого презираешь, мало кто пропустит. Ощущение единства против общего врага — мощный инструмент. А военная полиция никогда не была другом солдата, это уж точно.

— Герр Флюмер, ведите себя прилично, — одёрнул Эрика Фрейданк. — Иначе я буду вынужден потребовать, чтобы вы удалились. Ваши претензии нелепы, вы срываете собрание. Дайте герру Кляну выступить. Со своей стороны я могу подтвердить, что мы готовили показ винтовок, никакого сюрприза тут нет, правда, это было чуть позже в программе.

Председатель почуял, кто побеждает, и предпочёл поддержать меня, да ещё и притворился, будто моя презентация была заранее согласована с ним, хотя речь шла только о демонстрации Gewehre 98 с детским выступлением — разбором на время и стрельбой вхолостую. Эдуард не был бы Эдуардом, если бы не выторговал себе несколько очков влияния за чужой счёт.

— Тогда мой черёд занять трибуну, — подвёл итог я. — Ещё раз спасибо за то, что сберегли мои винтовки, герр Флюмер. Пропади они — и заседание было бы сорвано. Представьте, какая трагедия!

Я улыбнулся Эрику настолько дружелюбно, насколько сумел. Эксперименты показали, что чем сильнее я старался вложить в улыбку позитивные эмоции, тем более пугающей выходила гримаса. Ведь мои глаза не улыбались. Они сверлили того, на кого я смотрю, насквозь. В них читалось яростное желание взять соперника и размолотить ему голову гигантскими кулачищами, пока мозги не забрызгают все стены. За губами, которые растягивались с натугой, словно резиновые, блестели зубы, готовые вцепиться в горло врага. Если моя улыбка что-то и показывала, так это то, что я порву любого на своём пути и что мне будет весело, я буду охвачен безумным задором, как штурмовик, запрыгнувший во вражеский окоп.

Я долго бился над своей физиономией, но исправить её не получалось. Да и надо ли? Улыбка производила безотказный эффект на всякого, к кому она была обращена. Вот и в этот раз Флюмер спасовал. Он не получил поддержки Людвига, на которую надеялся, сомневающиеся не переметнулись к нему, Фрейданк не преминул ударить в спину, а тут ещё я ухмыляюсь, будто выходец из преисподней.

Он отвёл взгляд, фыркнул, словно не в силах выдержать отвращение. Но выражение лица его подвело. Настоящее отвращение выдаёт чуть-чуть поднимающаяся верхняя губа вкупе с задранным подбородком. А он опустил голову и слегка сгорбился.

Так выглядит страх.

Эрик сам загнал себя в угол. Поставил всё на нелепую попытку снискать симпатию у Бека — и, может быть, с другим офицером у него и получилось бы. Неспроста в рейхсвере пользовались спросом песни «Францию мы разобьём» и «Свастика на шлеме, чёрно-бело-красный бант, бригадой Эрхардта называют нас». Но Флюмер проиграл. И если я хоть немного разбирался в людях, такой удар должен был окончательно снести в нём все тормоза, которые обычно останавливают человека от полных глупостей.

Но этим заняться можно и потом.

Для выступления перед Беком я создал две винтовки, которые назвал Karabiner 23 и Sturmgewehr 23. Изобретательностью в наименованиях немецкая мысль не отличалась, и я не стал отходить от этой славной традиции.

Первым я показал Karabiner 23, самозарядную винтовку со съёмным магазином на пятнадцать патронов 7.92×57 мм, которые, не мудрствуя лукаво, позаимствовал у Gewehr.

Полуавтоматика была на фронте редким гостем. Она не отличалась высокой надёжностью из-за переусложнённых газоотводных и ударно-спусковых механизмов. Проще говоря, она часто отказывала в окопной грязи, отчего её практически не использовали на земле. Проекты Маннлихера были позабыты вместе с его смертью. В небесах среди экипажей самолётов, дирижаблей и аэростатов прижились Fliegerselbstladekarabiner Model 1915, но они составляли лишь малую долю всего вооружения. В основном на фронте воевали «болтовками» Gew.98 под прикрытием пулемётного огня из MG 08/15.

Проще было разместить на позиции пулемётное гнездо с водяным баком для охлаждения, чем мириться с частными отказами самозрядных игрушек. Так немецкая доктрина закрепила использование болтовок в качестве основного вооружения пехоты. Дальнейшее развитие получили пулемёты, они стали легче, а некоторым хватало и воздушного охлаждения, например Bergmann MG 15nA.

Эта концепция обосновывалась позиционным характером войны, она не учитывала городских боёв и активных наступлений. А уж если пулемётные гнёзда выбивали мортирами или снайперами, позиции становились очень уязвимы для контратак. Солдаты слишком сильно зависели от пулемётов, чтобы эта доктрина приходилась им по душе, однако альтернативы ведению боевых действий таким способом никто не предлагал.

Но прогресс не стоял на месте. Соседние страны развивали свои технологии. В отличие от немцев, те же русские пытались внедрять на фронте новые идеи. Так под конец войны у них появился автомат Фёдорова — справедливости ради, редкий гость на фронте, где господствовали трёхлинейки, однако штурмовики, вооружённые им, в теории были способны вести огонь на подавление куда лучше, чем солдаты с болтовками. И хотя гипотетически предварительным размягчением позиций должна была заниматься артиллерия, а прикрытие — дать пулемёты, часто солдаты стреляли из болтовок на бегу к новым рубежам. В подобных ситуациях винтовка со скользящим затвором не могла обеспечить адекватной боевой плотности огня.

К слову, как ответ автомату Фёдорова и выступила Sturmgewehr 23. В качестве прототипа выступил образец с винтовочным 7.92×57 мм, однако я и сам прекрасно понимал, что для автомата необходим новый патрон. Иначе никакого свинца с латунью не напасёшься — расход неизбежно будет выше. К тому же стрельба очередью из такого автомата будет неизбежно отбивать плечо при долгом использовании, несмотря на встроенные в приклад амортизаторы.

Проект промежуточного патрона хранился у меня вместе с остальными чертежами для передачи Беку, однако сильно я на него не рассчитывал. Объективная реальность заключалась в том, что переделать существующие заводы под новый тип патрона — дорого, долго и не встретит большого понимания у промышленников на этом этапе. А Sturmgewehr 23 с 7.92×57 мм и Sturmgewehr 23 с условным 7.92×33 мм или того хлеще 5,45×39 мм — это совершенно разные винтовки по удобству применения. В идеале, разумеется, перехватить распространение промежуточного патрона и создать единый проект для унификации с советским вооружением, но это задача не на ближайшее время.

Публика подобралась благодарная. Воевали в зале собрания все, кроме детей, а потому и вопросы их интересовали практические. Сколько весит? Далеко ли бьёт? Как быстро откажет? Что с эргономикой? Легко ли снимается магазин? Универсальна ли обойма? Насколько высока точность?

Пощупать новинки захотели многие, пришлось пустить образцы по рядам. Первым их изучил Бек:

— А что за наросты с прорезями на стволах? — спросил он.

— Дульный тормоз с компенсатором. Помогает справляться с отдачей и уменьшает подброс.

— Кажется, я что-то подобное читал у американцев… Не так давно они представляли доклад в свой Конгресс насчёт оптимальности наличия дульных тормозов на орудиях, но там обсуждалась артиллерийские установки на поездах…

— Уверяю, американцы не так плохо воюют, чтобы не прислушиваться к их словам! Наш «Ultima ratio regis» [3], увы, не выручил рейх на поле боя.

— А вы полны сюрпризов, герр Кляйн. Сюрпризов и передовых разработок, — заметил Бек. — Хотя Sturmgewehr 23 в текущей его реализации выглядит… не самым практичным решением. И я сомневаюсь в надёжности обеих моделей.

Он передал образцы дальше. Фрейданк немедленно завладел ими и организовал линию, чтобы все желающие могли их потрогать, я же остался с Людвигом.

— Я постарался упростить конструкцию, насколько это возможно в кустарных условиях. На фабрике удастся оптимизировать её дальше, у меня есть наработки, но и так винтовки выдерживают попадание грязи. Мы проверим это чуть позже, на стрельбище.

— Наработки?

Я протянул Беку папку с чертежами. Он открыл её и начал листать. Почти сразу его брови взметнулись вверх в крайней степени удивления.

— Это… амбициозно.

— Я был бы крайне рад, если бы вы передали мои идеи наверх. Я считаю, что они принесут пользу. Но если вы полагаете, что немецкому оборонному комплексу нечего улучшать, то у меня есть соображения и насчёт оборудования мирного времени. Скажем, улучшение насосов в химической промышленности…

Рука Людвига, которой он переворачивал очередной чертёж, вздрогнула. Он поднял на меня холодный взгляд.

— На кого вы работаете? На французов? Это провокация, чтобы обвинить нас в нарушении версальских ограничений?

Логика в словах Бека имелась. Моя история была шита белыми нитками. Чем выше я поднимусь по вертикали власти, тем глубже под меня начнут копать. Я рассчитывал, что объяснение, к которому они придут, не будет включать моей поездки в застенки тайного отделения. Ценными специалистами нельзя разбрасываться.

— Я работаю на всеобщее благополучие. И на то, чтобы Германию не растащили на куски западные страны.

— Вы из тех, кто выступает за сближение с востоком?

— Если того потребуют обстоятельства, — обтекаемо выразился я.

Людвиг вздохнул и похлопал по папке.

— Буду с вами откровенен. У ваших… наработок… огромный потенциал. Мы проверим его на стрельбище, но я склонен поверить вашим обещаниям. Если я откажусь передать чертежи, то потенциально ослаблю мощь немецкой армии, чего я делать не желаю. Ограничения рано или поздно снимут… да мы и так соблюдаем их без должного усердия, сами понимаете. Но я хочу знать, почему вы передаёте эти данные не по…сформированным каналам связи. Почему в обход ответственных лиц? И почему мне?

Мгновение я смотрел на него безо всякого выражения.

— Вы склонны верить, что я агент советского правительства?

— Это наиболее разумное объяснение.

Если я правильно понимал то, что Людвиг пытался донести обиняками, то он фактически признавался в том, что рейхсвер на определённом уровне сотрудничал с русскими. Оставалось понять, как рациональнее всего использовать эту информацию.

— Я представляю волю отдельных людей, герр Бек. Они заинтересованы в том, чтобы Германию не вовлекли в потенциальный конфликт, и намерены сделать всё в их силах, чтобы не допустить этого. Такой ответ вас устроит?

— Или вовлекли на правильной стороне, — прошептал Бек. Вслух же он сказал:

— Не буду ломать себе голову партийными интригами. Я понял вашу позицию и постараюсь донести её.

— Достаточно будет принять технологии. Поверьте, я умею быть полезным.

— Похоже, я соглашаюсь на сделку с дьяволом, — криво улыбнулся Бек, но протянул мне руку. — Если ваша помощь не будет нести дополнительных условий, я буду поддерживать вас. Всё ради скорейшего восстановления Германии.

Я пожал её.

Странный из меня получился большевистский лазутчик. Вместо того чтобы красть технологии, я их раздаривал.

К слову, неплохо бы выйти на агентов Интернационала в русской общине. Раз уж меня записали в разведчики, надо соответствовать этому высокому званию. Всё равно шила в мешке не утаишь. Кто ещё будет лоббировать сближение рейха и РСФСР, как не русский шпион? Пора привыкать.

* * *

[1] Штальхельм — пехотная каска немецкого солдата. Пришла на смену пикельхельмам, рогатым кожаным каскам, которые не защищали от шрапнели и демаскировали солдат.

[2]…второго Кобурга — здесь идёт речь о событиях 14 октября 1922 года, когда сторонники Гитлера устроили в баварском городе погром сторонников левых партий и в конечном счёте захватили его при попустительстве властей. Именно это событие послужило взрывному росту популярности НСДАП. Нацисты показали, что они, в отличие от других популистских партий, готовы кровью доказывать свои слова.

[3] Ultima ratio regis — с латыни «Последний довод короля». Крылатое выражение, которое с 1742 года по приказу прусского короля Фридриха II наносилось на все пушки в его армии.

Глава 21

К ночи на город опустился плотный туман, сквозь который едва пробивался свет газовых фонарей. Редкие прохожие, зябко кутавшиеся в пальто и скрывавшие лица шарфами, выныривали из мглы, как пугливые тени, — и столь же стремительно растворялись в ней. Тишина вечерних улиц казалась почти неестественной, почти настораживающей; и было отчего насторожиться, ведь за мной от самого зала собраний, где не так давно закончилась встреча членов «Сообщества взаимопомощи», крались двое.

Слежкой явно занимались не профессионалы, но их стоило похвалить хотя бы за то, что они умудрились не потерять меня при такой погоде и даже ни разу, стоило мне завернуть за угол, в панике не бросались нагонять бегом, отбросив всякую маскировку. Пока преследователи не мешали мне подводить итоги, и я решил оставить их на потом.

Нельзя сказать, что переговоры с Беком прошли идеально, но какие-никакие результаты они принесли. Едва ли промышленные магнаты вот так просто отмахнутся от моих наработок, хотя и доверять мне вряд ли начнут. Пока что я буду для них таинственным агентом, который представляет одну из многочисленных фракций советской власти. А к русским отношение у немцев было неоднозначное. То, что рейхсвер сотрудничал с большевиками, не мешало регулярным зачисткам коммунистов внутри страны.

А я ведь даже не был настоящим представителем советской разведки. Для всего мира я — совершенно справедливо, если разобраться, — был Максом Кляйном, полуидиотом из саксонской деревушки, который жил на попечении у шмаргендорфского священника. Уверен, подобный результат проверки прошлого не устроил бы ни одного чиновника и влиятельного магната. Концы в нём не сходятся с концами.

Значит, требовалось как можно скорее легализоваться. Лучшим выходом для этого станет челночная дипломатия. Мне нужны выходы на большевистскую резидентуру, перед которой можно потрясти знакомством с Бошем и Беком, чтобы выдать себя за посредника от немецкой промышленности. А с немцами, напротив, следует вести себя как внедрённый шпион с глубокой и проработанной легендой, оставшийся ещё с царских времён и переметнувшийся к красным, — при желании на лицо Кляйн сошёл бы и за сорокалетнего. А тогда, в послевоенной неразберихе, украсть личность было довольно просто.

Главное, чтобы немцы и русские не встретились лично, не то выйдет неловко. И желательно, чтобы они не обсуждали меня между собой, — хотя этот вариант развития событий крайне сомнителен. Никто не будет трепаться о чужом разведчике со своим потенциальным врагом; а сейчас такое время, что сегодняшний союзник запросто может очутиться в противоположном лагере.

Но какой бы маленькой ни была вероятность подобного перекрёстного раскрытия, она всё-таки существовала. Я насильно выбросил из головы мысли о возможном провале. Конечно, обычно оперативники Института обладали куда более надёжными способами внедрения, однако я не собирался сдаваться лишь потому, что расклад сил был не в мою пользу.

Чтобы отвлечься от пустых рассуждений, я вспомнил окончание встречи. На стрельбище Людвиг и избранные члены «Сообщества» протестировали мои экспериментальные винтовки, которые ожидаемо продемонстрировали высокую надёжность. Даже после того, как их изрядно поваляли в снегу и засыпали в них мёрзлой земли, они не клинили. Отдача тоже оказалась слабой — по крайней мере, для использованных S-Patrone; они не отбивали плечи при одиночных выстрелах, как болтовки Gew.88 и Gew.98, и это было огромным достижением. При стрельбе очередями дело обстояло похуже, но в условиях ограниченного производственного потенциала иначе было никак.

— Великолепный результат! — воодушевлённо прокричал Людвиг Бек под конец; после отстрела десятка обойм мы все немного оглохли.

Наглядно убедившись в качестве моих разработок, он несколько оттаял ко мне, хотя общая настороженность в его взгляде никуда не делась. Он прекрасно помнил, с кем ещё совсем недавно воевал рейх. Предубеждения так просто не побороть.

Затем я поговорил с Куртом и Вильке, которые всем своим видом показывали раскаяние, — не сберегли моё сокровище, позволили клике Флюмера отобрать его, отчего та едва не сорвала мою презентацию.

— Прости, Макс, подвели. Только ты пошёл к пианино, как к нам подскочили молодцы в кожанках. Мы бились как львы, но нас задавили числом, — покаялся Мецгер.

Подтверждая его историю, Вильке почесал наливавшийся синяк под глазом. Курт выглядел не лучше: одна щека у него опухла, будто от флюса, и говорил он с трудом, еле ворочая челюстью.

— Никаких обид! — ответил я и легонько, чтобы не повалить, похлопал мясника по спине. — Всё получилось наилучшим образом. К счастью, им не хватило ума спрятать ящик, напротив, они поволокли его к трибуне.

Вильке хохотнул.

— Наверное, в этом моя заслуга. Они привыкли, что я занимаюсь добычей всякой всячины и, должно быть, поверили, что мы вместе стянули винтовки с завода или выкупили их у рабочих для перепродажи после собрания.

— И часто ты таким занимаешься? — воззрился я на него.

Вильке принял невинный вид и устремил взгляд в свинцовые небеса.

— Не нужно верить лживым слухам, они порочат честь самых достойных граждан. — Он хитро улыбнулся. — С заводов растащили всё, что не приколочено, ещё в первый год, а теперь на них столько охраны, столько охраны…

После заключительных мероприятий, которые включали в себя сборку обычных винтовок Gewehre 98 на скорость и трогательное исполнение имперского гимна детьми, в течение которого Бек сардонически ухмылялся, все разошлись по домам. Мецгер попробовал было сманить меня бутылкой припасённого голландского женевера [1], но получил вежливый отказ, на который не обиделся. Я направился к станции, чтобы сесть на последний поезд до Шмаргендорфа, — и вот тогда ко мне прилипли два попутчика, изображавшие из себя умелых сыщиков.

Когда я проходил мимо длинной витрины ателье, занявшего практически весь первый этаж вытянутого дома, то замедлил шаг и дождался, пока оба преследователя, потеряв меня из виду в тумане, подберутся поближе. Они заметно расслабились, не ожидая от жертвы осведомлённости об их действиях, и я получил шанс разглядеть их получше.

Откровением их личности для меня не стали: это были подручные Эрика Флюмера, те самые, что принесли для него мой ящик с винтовками. Руки они держали в карманах, нервно переглядываясь и постоянно озираясь по сторонам.

Это был плохой знак.

Я не забыл, что у них при себе имелись револьверы, а их поведение говорило о том, что они не просто желали знать, где я живу, — и не пасли для того, чтобы позвать ещё отряд соратников с дубинками и объяснить наглому выскочке, кого и за что нужно уважать в современной Германии.

Они выжидали удобного случая, чтобы расстрелять меня в спину.

О таком уже почти не пишут в газетах. Если кто-нибудь и сподобится выпустить о моей смерти заметку, это будут акулы пера, которые свяжут здоровяка, погибшего на окраине Берлина, с победителем только-только прошедшего шахматного турнира. А может, Фрейданк оседлает волну, проплатит публикацию и представит дело как политическое — о том, что членов его организации преследуют абстрактные враги, оставив уточнение этих самых врагов на откуп читателю. Прекрасная выйдет реклама для его детища. Привлечёт к нему рисковых парней, готовых бороться за благое дело и мстить за мёртвых товарищей, а что это будет за дело и с какой целью месть, — да не так уж и важно.

Почему подручные Флюмера до сих пор не осуществили свой план? Скорее всего, такая работёнка им досталась впервые. Убить человека посреди городской улицы, пусть не кипящей жизнью, но всё же и не полностью безлюдной, — задача, которая требует изрядной решимости и наглости. Это не благословлённая государствами рубка в траншеях, это — преступление, на которое обычно способны, лишь когда кровь кипит в жилах, когда адреналин бьёт в голову, — или когда убедил себя, что действуешь из наилучших побуждений и другого выхода нет. Вот парни Эрика и убеждали себя, благо время у них ещё было — пока мы не дошли до железнодорожной станции, которую посещают полицейские патрули.

А может, они просто рассчитывали на то, что я вовсе решу срезать дорогу через дворы и упрощу им задачу. О том же, кто именно приказал им расправиться со мной, догадываться не приходилось.

Я ускорил шаг и свернул в первую попавшуюся подворотню. Как известно, если боя не избежать, его надлежит принимать на своих условиях.

Я затаился за старой телегой, расположившись таким образом, чтобы свет газового фонаря с улицы не доставал до меня. Из-за высокого роста я был вынужден пригнуться, и полы пальто угодили в лужу грязи — фрау Шнайдер будет недовольна, это уж точно.

Вскоре раздались поспешные шаги — чавканье ботинок по полурастаявшему снегу на брусчатке. Потом показались два силуэта. Я не видел выражений их лиц, лишь контуры тел, остальное скрывал лившийся в проулок свет.

Они прошли мимо телеги, напряжённые, как взведённые пружины.

— Где это дерьмо свиное? — прошептал первый.

— Ага, припустил вдруг. Неужели что-то почуял?

— Если мы его потеряем…

Я не стал дожидаться окончания фразы и рванулся вперёд.

Мой кулак врезался в затылок первого, и он осел на землю без звука. Второй тут же обернулся, его глаза широко распахнулись, рука потянулась из кармана, но я был быстрее. Одним движением я схватил его за запястье и с силой выкрутил, не давая достать револьвер. Он попытался ударить меня другой рукой, но я отбил удар локтем, впечатывая его в стену.

Он зашипел от боли и снова потянулся за оружием. Я ударил его в живот — воздух вырвался из его лёгких со свистом. Он согнулся пополам, но не успел восстановить дыхание, как я саданул ему в челюсть — вполсилы, чтобы ненароком не прибить. У меня к ним была пара вопросов. Ещё мгновение, и мужчина осел рядом со своим напарником, едва не шлёпнувшись рожей в слякоть. Я заботливо подхватил его и опустил на землю.

Задержал дыхание, прислушиваясь к окружению. Тишина. Только слабый гул вечернего Берлина вдалеке и едва слышное сиплое дыхание обоих неудачливых убийц.

Убедившись, что всё чисто, я вытащил платок, подаренный заботливой фрау Шнайдер, нащупал через него револьверы в их куртках, достал оба и проверил барабаны.

Заряжены.

Разрядив их, я на миг поколебался, но здравомыслие пересилило, и я не стал забирать оружие себе — чем меньше будет вопросов у властей при неожиданном обыске, тем лучше. Кто знает, чьё ещё внимание я привлеку? Я собирался играть в игру с высокими ставками, и рисковать в ней ради мнимой безопасности владения огнестрелом не хотелось.

Револьверы с патронами отдельно отправились в телегу. Её хозяин, обнаружив у себя неожиданные подарки, вряд ли обрадуется им. Если только он не знает одного бывшего каптенармуса, готового помочь со сбытом за скромную комиссию…

Сам я заниматься таким не желал. Слишком мелочно.

Подняв первого парня, я легонько пошлёпал его по щекам, чтобы помочь очнуться. Пора приступать к допросу. Если я хоть что-то смыслил в психотипаже людей вроде Эрика, то искать его надо было неподалёку — он не из тех, кто прикажет прикончить неугодного и оставит исполнение на подчинённых. Он будет чувствовать себя обязанным проконтролировать их. Следовательно, он был где-то рядом.

Надо нанести ему визит вежливости.

* * *

Эрик Флюмер от волнения не находил себе места. Он трижды проклял свою беспокойную натуру, которая не позволила ему уйти домой, а вместо этого вынудила его заказать пиво в рабочем пабе складского района в ожидании вестей от Йонаса и Тобиаса. Они были преданными людьми и не задавали лишних вопросов, с обоими его многое связывало, однако и умом они не отличались — притом настолько, что Эрик едва поборол желание отправиться с ними. Лишь мысль о том, что что-то может пойти не так, остановила его.

Ему не хотелось встречаться с этим ублюдком, если тот каким-то чудом одолеет двух вооружённых и мотивированных штурмовиков. Его штурмовиков. Его будущего боевого крыла. Надо только разделается с поганцем Фрейданком…

Мечты о том, как он завладеет «Сообществом», успокоили Эрика, и он перестал ёрзать на стуле. Поймал очередной раздражённый взгляд от хозяина паба — тому не нравилось, что посетитель за целый час больше ничего не заказал.

Эрик унял острый порыв вскочить и треснуть злосчастной кружкой по его толстой морде. И что этот чёртов поляк позабыл в Германии⁈ Но рабочие вокруг не поймут его справедливого негодования; этот проклятый народец не заботили национальные проблемы. Ещё, чего доброго, вступятся за проклятого Polack [2], как за своего. Воистину, интернационализм приведёт к краху страны, с горечью подумал Эрик. Одним махом допил пиво, поднялся и вышел на улицу, пообещав себе, что как-нибудь обязательно вернётся сюда с большой компанией.

В лицо ему ударил порыв холодного ветра, и тревога накатила с новой силой. Белёсый туман поглощал мир на расстоянии вытянутой руки. На миг Эрик представил, что где-то там, в неизвестности, прячется эта скотина, этот безмозглый увалень Кляйн — терпеливо выжидает, когда он утратит бдительность…

Эрик передёрнул плечами, сбрасывая с себя липкий страх. Кляйн — всего лишь жалкая деревенщина, повторил он про себя в тысячный раз. Его нечего бояться. О нём должны позаботиться. Никому не позволено бросать тень на безупречную репутацию честного пруссака и патриота.

Но где же эти двое? Почему они задерживаются?

Не в силах унять нетерпение, Эрик похромал в сторону станции. Из-за дрянной погоды подагровая нога вела себя отвратительно. Он успел сделать дюжину шагов, прежде чем на его плечо легла тяжёлая рука — нет, лапища, под весом которой он чуть не упал.

Сердце Эрика рухнуло в пятки.

— Добрый вечер, герр Флюмер, — прогудел низкий голос, и Эрик безотчётно, сам не сознавая себя от ужаса, повернулся к его обладателю.

Тот одарил его улыбкой, при виде которой Эрик мгновенно пожалел, что не находится за тысячу километров и пять лет отсюда — да хоть бы и в руинах Вердена в разгар бомбёжки. Эта чудовищная ухмылка обещала ему невыразимые мучения.

— Я тут наткнулся на ваших друзей, — продолжил Кляйн, — и они были так добры, что сообщили мне о вас. О том, где вы… и обо всём прочем.

— Н-не понимаю… — заикаясь, выдавил Эрик.

— Я не о том, что вы приказали меня убить, герр Флюмер. Об этом я способен догадаться и так. Я имею в виду ваши секретики. Ваше грязное бельё. Вы не поверите, в чём согласны признаться люди, если их как следует порасспросить.

— Вы… с кем-то путаете! Я ничего не знаю! Я их не знаю!

— Что, вы даже не обеспокоитесь их здоровьем? — насмешливо спросил Кляйн. — Не переживайте, ваши соратники живы. И готовы повторить то, что поведали мне, перед собранием нашего союза.

В голове Эрика заметались лихорадочные мысли. Что конкретно известно этому изуверу?

— Как думаете, обрадуется ли герр Фрейданк сведениям, что помощник нашего уважаемого казначея с вашего попустительства прикарманил членские взносы? И не просто прикарманивал, но делился с вами и вашими… товарищами? Ваш друг… Йонас, кажется?.. участвовал в передаче денег и приносил поддельные бланки на подпись.

Эрику слегка полегчало. Если это всё… такое можно пережить. На слово Кляйну не поверят, ну а Йонас — известный болван, мало ли что он наплёл. Потребуется серьёзное разбирательство, в ходе которого все следы финансовых махинаций успеют подтереть, а даже если что и всплывёт, то Фрейданку придётся простить эту мелочь. Брали они немного, так, пошиковать на особых собраниях своего крыла, а взамен «Сообщество» получало покровительство полиции. Если Эрик разыграет карту с необходимыми выплатами начальнику комиссариата, то историю живо заметут под ковёр, ибо подставлять шею под гильотину дураков не сыщется.

— О, вы полагаете, что это всё? — хмыкнул Кляйн, и у Эрика мороз побежал по коже. — По сравнению с откровениями Тобиаса ваше воровство — сущая мелочь.

— Я н-н-не…

— Он в красках описал мне, как вы познакомились одним вечерним вечером на прогулке к Нойер-зее [3].

Горло Эрика будто перехватило тугим обручем. Он больше не мог издать ни звука. Ему показалось, что земля у него под ногами закружилась, словно он оказался посреди карусели.

— Вы встретились у Ландверканала, на мосту Лихтенштейн. Вас связал общий интерес, который вы немедля опробовали в парке…

Эрик затряс головой, как припадочный.

— Как вам повезло, что вас не застали коллеги! Там рядом полицейский участок, на углу Дерффлингерштрассе и Курфюрстенштрассе. Что бы они подумали, обнаружив вас со спущенными штанами посреди кустов?.. А ваши соратники? В конце концов, они верят, что мужеложество порочнее иудейства. По их — и вашим, уверен — убеждениям, еврей родился тем, кто он есть, и его гнилая природа естественна, хоть и порочна, а вот ваши забавы — ваш выбор, который лишает немецкую нацию семьи и детей. Из-за гомосексуалистов погибает целый род будущих немцев, герр Флюмер. Вы — предатель Германии. Вам известно, как поступают с предателями?..

Эрик ощутил прикосновение к подбородку, и его голову запрокинула сильная рука, заставив взглянуть Кляйну в глаза. На него вдруг нахлынуло спокойствие приговорённого, и он подумал, что Кляйн и не человек вовсе. Не бывает у людей такого взгляда — пронзительного, жесткого и холодного, словно тебе выворачивают душу наизнанку. Такого… понимающего. Будто Кляйн прекрасно сознавал, что Эрику нравилась не сама по себе связь с мужчинами, что его возбуждало противоречие: вот он распинается в кабаке среди единомышленников насчёт морали, нравственности, германского долга и всего, что составляет его Weltanschauung [4], а вот — крадётся, как вор, в сумерках по дорожкам парка в поисках краткого взрыва удовольствия, полный неутолённой жажды разрушать запреты, которые сам и возводит.

И если Тобиас проговорится… А он уже проговорился, потому что боялся Кляйна пуще гибели… После этого не понадобится никакого расследования. В таких вещах расследовать нечего. Это пятно на репутации ничем не отмыть.

Эрик будет уничтожен. Сначала социально — опозорен, изгнан, уволен, — а потом его подстерегут в безлюдном месте и изобьют до смерти.

— Меня чужая постель не беспокоит, — произнёс Кляйн. — Но деньги воровать прекратите. И не лезьте ко мне больше. Ваши нелепые козни утомляют.

Рука, которую он держал на плече Эрика, сжалась, и тот с удивительной ясностью ощутил, что в этой ладони находится сама его жизнь, которую могут раздавить в одно мгновение, походя и без сожалений.

— Вам ясно⁈ — вдруг рявкнул Кляйн, как заправский фельдфебель.

— Zu Befehl [5]! — по-военному ответил Эрик на одних рефлексах; он пребывал в смятении столь глубоком, что оно походило на обморочное состояние.

— Проваливайте, вы, пародия на человека…

Кляйн оттолкнул его, и Эрик плюхнулся в грязь. До его ноздрей донёсся резкий запах, и он отстранённо отметил, что обмочился.

* * *

Разговор с Эриком вышел тяжёлым — во многом потому, что меня тянуло придушить его и забыть о том, что он когда-либо существовал. Но я понимал, что смерть полицейского всколыхнёт осиное гнездо немецкой сознательности, и дознаватели быстро раскопают, что он был со мной на ножах. Потому я ограничился пламенной речью. Впрочем, оперативники Института редко убивали, когда можно было обойтись без этого. В нашей работе нельзя дать эмоциям одержать верх над разумом.

Проведённого внушения хватит, чтобы Флюмер перестал вставлять палки в колёса, в этом я был уверен, а потому выбросил его из головы, как только его коленнопреклонная фигура утонула в тумане.

Полный бодрости после воспитательной беседы, я сел на поезд.

Одной заботой меньше… Пусть это был пустяк, однако лиха беда начало. Я справлюсь с любым препятствием на пути к цели. И никакому Существу меня не остановить.

А на следующий день пришли известия, что французы начали интервенцию в Рурскую область.

* * *

[1] Женевер — крепкий можжевеловый напиток наподобие джина.

[2] Polack — оскорбительное прозвище поляков от немцев в те годы. Приблизительно равно кличке «пшек».

[3] Нойер-зее — озеро в Большом Тиргартене, парке, который пользовался популярностью для случайных встреч гомосексуалистов.

[4] Weltanschauung — с нем. мировоззрение, система убеждений.

[5] Zu Befehl — с нем. «Так точно».

Послесловие

Добрый день и спасибо всем дочитавшим! Первый том истории завершён.

Мне давно хотелось написать что-нибудь в жанре АИ — не совсем стандартного и про эпоху, которая мне интересна. До этого я пробовал свои силы в обычном фэнтези, но идея взять исторический сеттинг меня не оставляла. Брался за работу я с энтузиазмом, но оказалось, что писать «про историю» — значительно труднее, чем выдумывать миры с нуля. Слишком уж много матчасти требовалось знать, слишком объёмным получился необходимый багаж знаний, слишком комплексной стала сюжетная линия. Жанр оказался чересчур требовательным, а внимания работа собрала немного. К этому прибавились проблемы личного характера, и итог получился совершенно некрасивым: концовка тома забуксовала, за что я прошу прощения у читателей.

Беда в том, что багаж информации для написания последующих томов понадобится ещё больше, чем для первого. Я понял, что не могу обеспечить нормальную выкладку, к которой привыкли на АТ (т.е. главу в день или хотя бы в два дня). Проект в этом жанре оказался мне не по зубам. Потому обещать продолжение с моей стороны будет некрасиво, я не уверен, что потяну его. Может быть, когда-нибудь я вернусь к «Рассвету» с новыми силами. Может, когда-нибудь послевоенные романы снова обретут популярность и читатели откроют книгу заново.

А пока продолжение будет заморожено.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рассвет. XX век

Content

Рассвет. XX век

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Послесловие

Nota bene