Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме (сборник)

© Битов А., Елизаров М., Сенчин Р., Левенталь В. и др., текст, 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Андрей Битов

Крым‑1946. Как я провел лето. (Сочинение девятилетнего советского писателя)

Был такой стран СССР. Он победил войну.

Было четыре города-героя (еще до Победы): Ленинград, Сталинград, Одесса и Севастополь. Ленинград, где холодно, Севастополь, где тепло.

Где тепло, я уже знал: в Ташкенте, городе хлебном. Память моя начинается с четырех лет, и это Путешествие: 22 июня 1941 года, Любытино на Псковщине — сентябрь 1941‑го, Ленинград, Блокада; март 1942‑го, «Дорога жизни» — эвакуация в Ревду, на Урал, к отцу (из голода и холода в холод и голод); лето 1943‑го — в Ташкент, к бабушке; сентябрь 1944 года — Ленинград, школа, 1‑й класс и Победа!

И вот второе, другое путешествие. Мать год копила и накопила: отвезти мои гланды к морю. Все впервые! Мать шикует: до Москвы поездом, от Москвы самолетом. В Москве берет такси и показывает мне Красную площадь и музей подарков Сталину. Рассматриваю в микроскоп рисовое зернышко — благодарственное письмо китайца. Иероглифы крупнее зерна.

Летим. Может быть, на «Дугласе». Пассажиров немного, может быть, столько же, сколько помещалось бомб. Посадка в Киеве. Мама опять успевает взять такси и показать мне Владимирскую Горку и памятник князю Владимиру. Ей очень нравится и памятник, и открывающийся вид. Мне запомнилась рука с крестом. Я уже так устал, что не помню, как долетели до Крыма, как добрались до Ялты. Ходил ли тогда этот длинный троллейбус?

Был еще май — все тепло, зелено и цвело. Жили мы в санатории, и я влюбился во взрослую девушку, норовил встретить ее на дорожке, прикидывал в уме, сколько ей будет через десять лет, когда мне можно будет на ней жениться. Ловил майских жуков на шиповнике, заточал в спичечный коробок. В целом, тот же Ташкент, если бы не море.

Море — не то слово! Его много, но плавать я еще не умел, и мне достается лишь отмель. В море плавали стайки морских коньков, шахматные фигурки. Я их тоже ловил, прямо рукой, и заточал в банку с морской водой. Значит, экологии было еще больше, чем зоологии (потому что слова такого не было). Но еще больше моря мне нравилось обсыхать на солнце, ворочаться с боку на бок, обнаруживая недоступные части голой кожи, «играть в шашлычника». Вместо шашлыка мама покупала черешню, косточками было забавно стрелять из пальцев, стараясь не попасть в загорающих.

Вот вам и все море. Интереснее было ходить смотреть на пленных немцев, работавших за проволокой рядом с санаторием. Первый немец, которого я разглядел, попросил у меня папиросу и, хотя у меня ее не было, подарил мне настоящий фашистский пфенниг тусклого металла. Наверно, скучал по своим детям.

После обеда, когда на море становилось жарко, мама гуляла со мной по городу, но это было не так интересно: все домики заслонены зеленью и ничего не разглядишь.

Но однажды мама решилась заглянуть внутрь. Она долго скреблась в калитку, нажимала звонок. Наконец вышла старушка, чем-то напоминавшая мою бабушку. Старушка говорила, что еще не сезон, профилактика. Мама убеждала ее, что-то про гимназию, консерваторию, ученицу Глазунова… то есть опять же про бабушку, о чем-то дореволюционном. Старушка вздохнула и впустила. Мы пили чай на веранде. На дорожку выползла черепашка, отвлекла мое внимание, и я не вник в беседу об Антоше, которую вела хозяйка Мария Павловна. Наверно так звали черепашку.

Так я впервые побывал в домике Антона Павловича Чехова и познакомился с его сестрой.

Во второй раз я оказался в Ялте уже в 1967 году с женой Ингой Петкевич в Доме творчества советских писателей, уже автором трех книжек. Мы соседствовали и общались со столь разными личностями, как Виктор Некрасов и Вениамин Каверин, кинорежиссер Иосиф Хейфиц и реэмигрант Александр Казем-Бек.

Иосиф Хейфиц жаловался мне как молодому сценаристу, что хороших сценариев больше нет, я, восхищавшийся в ту пору Чеховым, возражал: «Как же нет! Возьмите любую повесть Чехова. «Дуэль» — готовый сценарий, куда там Антониони…» «Не дают! — вздыхал Хейфиц. — Я уже сколько лет кружу над «Дуэлью»…»

С ним как с творцом «Дамы с собачкой» я оказался в домике Чехова как сознательный посетитель. Перед ним распахивались все двери. Но это был уже не тот домик 1946‑го!

Я ничего не узнал. Ни тебе черепашки, ни Марьи Павловны. «Уже старушки нет…»

Только книжка пасьянсов на прикроватной тумбочке и отрывной календарь с датой 27 мая. Но Хейфиц успел-таки исполнить мечту и снять прекрасный фильм по «Дуэли».

Коктебель был в моде у совписов, но я так в него и не попал. Лишь в 1996 году впервые.

Бог красил небо, встав на Карадаг,

И капли капали с его усталой кисти:

Опал и сердолик, хрусталь, агат…

Как недодуманные мысли.

Но камушки все были уже подобраны.

2 июня 2015, 110‑летие моей мамы

Михаил Елизаров

Зной

Три вещи поразили меня в жизни — дальняя дорога в скромном русском поле, ветер и любовь.

А. Платонов

Словно бы псы господни затравили ангела — такой был в тот вечер немыслимый закат. В виноградной небесной зелени клочья воспаленного пурпура мешались с фиолетовыми внутренностями, с карамельными тонами растерзанной ангельской плоти, а два огромных пепельных облака казались оторванными крыльями.

Вязкий асфальт сочился битумной смолой, ее можно было зачерпнуть ладонью и превратить в поделочный материал. Я лепил, одного за другим, маленьких покатых истуканов и ставил на каменные перила набережной. Внизу когда-то протекала харьковская Лопань, а теперь вместо мокрого тела реки в обезвоженном гранитном каньоне догнивал исполинский червь.

У меня имелся выкидной нож с тонким блестящим клинком, кустарная безделица из мест несвободы. Острием я прочерчивал глаза и рты смоляным божкам. Пару часов назад этим же ловким ножом в чужой квартире я вырезал поголовье плюшевого зверинца. Умильный игрушечный хлам, нищие мои дары — медвежонок, котик, тигренок…

А до того разгромил спальню: обрушил шкаф — он раскололся, точно был глиняным, — и выломал спинку кровати. У почтенного двуспального животного от моего бесчинства подломились задние ноги. Бедная подруженька — ни жива ни мертва — лежала на склоне матрасного холма и во все глаза смотрела, как я орудую ножом — пилю головы куклам.

Я восклицал, что люблю ее, что хочу жениться — у меня хватало совести на сватовство. Я осквернил чужое жилище, перепугал женского ребенка своим буйством. Ей было всего восемнадцать лет, она собиралась поступать в консерваторию, голосистая девочка.

В то время я еще не научился быть практичным двоеженцем, не держал запаса. Смазливая певунья хотела вступить в студенческую жизнь свободной. Она и в дом меня пустила, надеясь, что это будет последний раз. Он состоялся, последний, а потом, вместо того чтобы уйти, я дал волю рукам.

Я любовался собой, лицедействующим оперное страдание. Крушил, грозил, членил и умолял. Под занавес я повторно справил «последний раз» — любимая дрожала и хныкала — и бежал прочь.

Несколько часов меня носило по городу. Я никогда еще не был так счастлив несчастьем. Это было торжество полноценности — неужели я способен любить и страдать?! До того я бывал только возбужден или равнодушен.

Я угомонился возле вымершей гнилой реки, где наблюдал удивительный, похожий на убийство, закат. С перил на засуху пялились битумные человечки, черные пешки моего отчаяния. Троих я подарил мертвой реке, а четвертого истуканчика забрал с собой. Он получился по-первобытному страшным — тусклый потусторонний увалень.

В сумерках я вернулся домой. Возле подъезда меня поджидали — певунья и ее взволнованно дышащая мать. Я пригласил их. В квартире поспешно разрыдался, чем обезоружил.

Они тоже заплакали. Певческая мать спросила:

— Где тут телефон? С вами хочет поговорить наш папа…

Набрала номер и передала мне трубку.

— Жили люди, — сказал понурый мужской голос. — Не бедно, не богато. Но однажды пришел чужой человек и все сломал… — Он замолчал, точно обессилел.

Я отвечал:

— Простите меня. Я починю…

И сдержал слово. За пятьдесят долларов — солидные деньги для девяносто пятого украинского года — я нанял умельца с мебельной фабрики. Привел к дверям поруганной квартиры. Спустившись на этаж, дождался, чтоб его впустили. И лишь тогда убрался восвояси.

Харьков еще два дня был удушливым и пыльным, как степь после табуна. Но вскоре разразился циклопический невиданный ливень. Будто небо обратилось в океан и всей тяжестью пролилось на землю. Стихия застала меня врасплох, я укрылся под разлапистым каштаном, но за какую-то минуту визжащие, как пули, капли изрешетили крепкую июньскую листву. Дышать получалось только наклонив голову — иначе вода заливала нос и горло. Уже через полтора часа всякий брод был по пояс. Цветными кочками возвышались легковые крыши затопленных машин. Наземные трамваи стали речными. Над канализационными стоками кружили мусор медленные воронки. Входы в метро напоминали мраморные купели с уходящими в глубину ступенями. Харьков погружался, исчезал, как Китеж.

Ливень так же внезапно иссяк. За ночь большая вода схлынула, оставив на улицах болотную тину, напоминающую лягушачью кожу. Наутро в новостях сообщили, что погода разрушила очистительные сооружения, отверзла ядовитые отстойники. Водопровод, захлебнувшись нечистотами, умер. Краны еще до полудня харкали ржавчиной, а потом и ее не стало.

Вернулась городская жара. Снова вместо воздуха плавился горячий, разбавленный выхлопным бензином, штиль. Обезвоженный Харьков больше не вмещал моих сердечных терзаний. Я готовился к побегу в Крым. Там в одиночестве я рассчитывал изнурить, избыть неповоротливую любовь.

Все мое существо источало болезненный символизм. К чему бы я ни прикасался рукой или мыслью, все обретало дополнительный декадентский смысл. Мне было тогда двадцать два наивных года. Маленькая певица представлялась безвременно отлетевшей юностью, а харьковский потоп подводил черту под прошлым. Обновленный, я собирался ступить на будущий Арарат, и плацкартный втридорога билет до Феодосии был голубиной оливковой ветвью.

Я положился на дорогу, как на судьбу. Словно мертвецкую ладью — так снаряжал я мой походный рюкзак. Основными загробными предметами. В путь отправлялись святыни моего детства, не покидавшие порог нашего дома уже несколько десятилетий.

Я брал дедовскую флягу — окопный трофей сорок второго года. Алюминиевый сосуд в зеленом войлочном чехле, похожем на гимнастерку. Солдатский наряд фляги источал запах седла и юрты, пороха и пота. Раньше я частенько вытаскивал флягу из чехла, с умилением изучал голое мятое тело в мельчайших древних трещинках. Фляга обладала Христовой способностью обращать любую воду в питье. Всякой жидкости она сообщала свой неповторимый железно-сладкий привкус.

Я уложил шашку, когда-то сломанную и укороченную прадедом на две трети. Эта сокращенная шашка некоторое время служила ему садовым ножом, а потом оказалась на полке в шкафу и стала семейным экспонатом. За годы острота сошла. Мне без опаски выдавали шашку для домашних игр — в детские годы она была моим богатырским кладенцом…

Я полдня провозился с точильным камнем, чтобы вернуть шашке хоть какой-то рез. Потом отчаялся и решил, что для членения продуктов подойдет другой нож — тоже прадедовский. Швейцарский, складной. По легенде, прадед использовал его в окопе вместо бритвы — небольшой, почерневший от времени клинок легко доводился до хирургической остроты на ободке чашки или блюдца. С одной стороны рукояти перламутровая накладка выпала, быть может, полвека назад. Вторая половина все еще мерцала зеленым мушиным блеском.

Я прихватил чернильное перо, которое отец в студенческие годы умыкнул на почте в уральском захолустье. Деревянный стержень сургучного цвета и черный железный коготь на нем. К перу я специально докупил пузырек с фиолетовыми чернилами. Из общей тетради выкроил грубоватый блокнот. Записи в нем должны были производиться исключительно почтовым пером — мне виделся в этом особый, пронзительный эстетизм.

Для отсчета времени я взял карманные часы — тоже фамильные, из тусклого тяжелого серебра. Стекло в них разбилось вечность тому назад, но механизм прилежно работал. Чтобы уберечь его от соленой влажности, я завернул часы в полиэтиленовый пакетик.

Я собирался обходиться минимумом вещей. На случай ночевки под открытым небом — я предусматривал и такой цыганский вариант — у меня имелся надувной матрас. Добротный, советский, из прочной ткани.

Как я себе это воображал? Приблизительно так: шашкой смахнул четыре худых саженца, воткнул их в землю, натянул парусину — вот и навес. В кастрюльке размером с пригоршню (для идеальной картины не хватало армейского котелка, а еще лучше немецкой каски — вот в чем бы суп варить!) приготовил незамысловатую еду…

Я накупил мешок всякой быстро-дряни, тушенки и палку колбасы, твердую, как ножка табуретки. В духовке насушил сухарей из буханки бородинского и ссыпал в холщовый мешочек.

В рюкзак добавились пара дряхлых футболок — принципиально ни одной парадной, — плавки, шорты и два полотенца. И он все равно оказался набитым и тяжелым, минималистский рюкзак.

Чтобы со мной попрощаться, отлучились с садового участка родители. Обычно летом они прикованными арестантами отсиживались в деревне.

Я не огорчал их обстоятельствами отъезда, не просил денег. Просто сказал, что уезжаю отдохнуть. Увы, треть моих сбережений ушла на воскрешение шкафа и кровати. Но и сотни долларов, по скупым расчетам, мне должно было хватить до августа.

Феодосийский поезд отправлялся в шесть вечера. Я брел пешком к вокзалу и впивался змеиным взглядом в наизусть изученные улицы, зная, что больше никогда не буду таким пристальным и несчастным.

На мне была фиолетовая футболка без рукавов, ветхие джинсы, уже не черные, а серые от стирок. На ногах хоженые годовалые кеды. Так я представлял себе костюм безутешного странника.

На вокзале я задумался, почему мне не особо удался пронзительный прощальный взгляд на город, и сообразил, что позабыл дома очки. Тогда я мог еще оставить очки и не сразу это заметить — практичная индиана-джонсовская близорукость, позволявшая при случае обходиться без оптических увеличительных подсказок. Я решил, что так даже лучше — буду смотреть на мир честными глазами.

Ближнее плацкартное купе заняли челноки. Весь вагон был бледен, а эти двое уже потемнели до рыжего муравьиного цвета. Везли бесчисленные упаковки с кока-колой, спрайтом, фантой, баночным пивом. Опаздывали с погрузкой, носились по вагону, жилистые и быстрые, таскали запаянные в коконы напитки, будто из огня спасали. Липкие пассажиры, скользкие и белые, как личинки, ворчали: зачем вам столько, заняли чужое место, куда смотрит проводник?

Я вздумал помочь, приспособил для охапки руки. Подхватил на перроне сразу четыре пластиковых батареи — шестьдесят литров.

Буквально в последнюю минуту успели погрузиться. Рыжие благодарно меня угостили пивом — вспомнить бы, каким? Открытое, оно пролилось из жестянки на пол пенными морскими барашками.

Челноку помладше нравилось экспрессивное слово: «мудянка». Он осаживал недовольных соседей: «Рты позакрывали! Развели мудянку!»

К своему напарнику он обращался: «Циглер».

Я так их про себя и называл: Мудянка, Циглер…

Духота усилила резкие запахи дороги. Нагретые полки мироточили железнодорожным смальцем, густым, черным, как деготь.

От трех банок пива я захмелел и разговорился. Зачем-то сочинил, что накануне развелся. Коварную певунью выставил злодейкой-женой, прибавил жилищной заячьей драмы — как меня прогнали из моей лубяной двухкомнатной избушки.

Участливые челноки, прислонившись друг к другу, по-муравьиному пошушукались усиками. Позвали в компанию: не унывай, работай с нами, парень ты крепкий, будем возить жидкости, до сентября поднимешь три сотни баксов.

В Феодосии их ждала машина до поселка Краснокаменка. Туда они везли свой товар, купленный по дешевке на оптовом рынке.

Я отказался, мне не хотелось грузовой туда-сюда истории длиной в два месяца. Я лишь стремился в тихую пустыньку с видом на волны. Вероятно, Краснокаменка и была таким уголком…

Расстроили. Краснокаменка оказалась горним захолустьем, до моря двадцать километров. Я позабыл, что населенные пункты в Крыму не обязательно находятся на побережье.

Мудянка поинтересовался, где бывал я раньше. Неужели только в Ялте да Алуште? А как же Судак и Новый Свет — красивейшие места?

Дорога на Краснокаменку пролегала мимо Коктебеля. Быть может, это и есть знак провидения: коктебельский берег, усадьба кудлатого Волошина?

Поезд разогнался, чуть остудился на ветру. По вагону на цыпочках крались сквозняки. За окнами стелился душный вечер.

С Мудянкой и Циглером я разделил позднюю бутербродную трапезу. Чай выступил на теле жарким потом, точно выпитый стакан я выхлестнул себе за шиворот.

Остались позади сумеречные Запорожье и звездный Мелитополь. Не спалось до Джанкоя. Я на минуту сомкнул глаза, а когда открыл, уже была станция Айвазовская. Ночь развиднелась куцей песчаной полосой пляжа и морем — серым, дымчатым, словно его прикрыли тонированным стеклом. Поезд прибыл в ранние пять утра.

Феодосийский вокзал напоминал обедневшую помещичью усадьбу. Над составами и тополями торчали желтые стрелы портовых кранов. Мы выгрузились. Мудянка ушел искать тележку и пропал. Шумный перрон быстро обезлюдел, на свежий сор набежали горлицы, похожие на нищенок.

Грохоча транспортным имуществом, появился вокзальный грузчик — дедок-татарин в засаленных служебных штанах. Жилистое туловище было карим от загара. Я и Циглер погрузили на железный поддон упаковки. Тележка лязгала, будто везла якорные цепи.

Мы выкатились на пустую вокзальную площадь. Справа на каменном кубе возвышался по-осеннему одетый Ленин — в пальто и кепке, весь в белых птичьих кляксах.

Наша машина опаздывала. Поодаль дремал в распахнутой «Волге» оставшийся без дела таксист — выставил наружу в подвернутой штанине левую ногу, лохматую, словно кактус.

За ночь город не остыл, воздух был хоть и морским, но каким-то комнатным. Пробежали наискосок три бродячих пса — точно воротник, овчина и подол от одного распоротого тулупа. В порту железным голосом крикнул подъемный кран. Ветер пошевелил гривы акаций.

Циглер курил, в его бесформенно-коричневом, похожем на клубень, кулаке сигарета смотрелась тонкой соломинкой. Он заметил мой любопытный взгляд и пояснил:

— Парафин под кожу закатал. По дурости, когда служил. Теперь вот, — он вздохнул, — не руки, а копыта…

— А зачем?

— Ну, так, — он поискал мишень, резко двинул кулаком по облупленной колонне, будто срикошетила болванка.

— Видишь, — он изучил кулак, — и хоть бы х…

— А почему Циглером зовут?

Он сплюнул и бешено улыбнулся:

— Фамилия такая…

Я пожалел, что спросил. Циглер курил и хмурился. Я смотрел, как быстро темнеет под ветвями акаций однотонный серый асфальт, превращаясь в черную тень. За миг поголубело бесцветное небо. В листве словно заискрились укрытые маленькие зеркала — всходило солнце.

Приехал «раф», рядом с водителем сидел довольный Мудянка:

— Загружаемся, хлопцы, еще подскочим на Октябрьскую за консервой.

В салоне не было кресел, я устроился на рюкзаке, поискал бок помягче и сел. Щербатая дорога трясла машину, и обод тушенки беспокоил копчик.

Рассветная Феодосия выглядела как город детства, который однажды напрочь позабыл. Точно много лет назад кто-то выкрал мою прежнюю жизнь, обесточил память, а сейчас она пробуждается болезненными всполохами узнавания — вот здесь, во двориках играл в казаки-разбойники, тут из колонки тянул пересохшим горлом воду, по этой улице спешил в школу, помахивая портфелем. Вспомнились иные отец и мать, стены детской комнаты в цветочных обоях, сиреневые шторы, письменный стол…

На улице Октябрьской мы погрузили рыбные консервы, краснодарскую томатную пасту в поллитровых банках, макароны, крупу, рис.

— Вот на х… тебе этот Коктебель, — отговаривал водитель. Он уже был в курсе моей печали, наверняка Мудянка проболтался. — Там же одна интеллигенция бородатая собирается. Москва и Ленинград. Физики и лирики. С тоски подохнешь!

Он обернулся, чтобы я увидел его игривое лицо.

— Мудянка, — говорил Мудянка.

Кивал, соглашался в такт ухабам Циглер.

— А бабы ж какие страшные туда понаезжают, — пугал водитель. — Не накрашенные, нечесаные. Все в этих бусах плетеных, фенечки-х…нички, как их там? Лучше в Судак. Там себе такую кралю найдешь, про жинку свою и думать позабудешь. И, опять-таки, имеются места культурного отдыха. Рестораны, кафе. Вечером на набережной, — он поднял важный палец, — живой звук.

— Да я наоборот, я не хочу, чтобы шумно было. Тишины хочу…

— Так рядом Меганом. Пойдешь туда — там дикие пляжи, на километр — один отдыхающий…

— И тот с приветом, — добавил Циглер. — Как Карлос Кастанеда. Читал?

Город выдуманного детства сменила желтая сухая степь. Она напоминала собачьи косматые бока, в которых точно репейник застряли скрюченные низкие деревца.

Мелькали перечеркнутые наискосок красным деревеньки, жилые прилагательные среднего рода — Пионерское, Виноградное. Быстрые пейзажи с долинами и горными перевалами были словно из сказки про Канзас — где-то там за клыкастыми вершинами обитали злые волшебницы и карликовые смешные племена. Дорога повернула на Коктебель, ликующее вынырнуло море.

По обочинам ширилось строительство — татарские уродливые виллы из ракушечника. Рабочий день только начинался, и смуглые татары, как и положено захватчикам, взбирались по лесенкам на пористые стены.

Клумбы, домики, киоски, пробуждающийся базарчик. Вокруг поселка вздымались коричневые кручи — казалось, Коктебель пьяный поскользнулся, съехал в овраг, да там и заночевал.

— Ну, думай, — сказал Мудянка. — Остаешься? Ты нас не слушай, тут, в принципе, нормально…

Водитель притормозил, чтобы скорость не помешала мне принять решение.

Я ждал знамения свыше. С надувным спасательным пузом пробежал раскормленный мальчишка, за ним, переваливаясь, следовала бабушка, еще не старая матрона с ошпаренными алыми плечами. Она отдышливо взывала: «Миша, Миша!», не поспевала за внуком, над гневным лицом колыхались белые рюши панамки: «Просто дрянь, а не ребенок! Больше не возьму тебя на пляж!»

— В Судак поеду, — сказал я.

Улица Ленина вывела прочь из Коктебеля. Под похожим на драконий костистый загривок хребтом лежала прохладная оливковая тень. Холмы на солнце обретали медный блеск. Из низкорослых хвойных зарослей белые валуны показывали ископаемые слоновьи шкуры. Кустики чертополоха, как газовые горелки, дрожали в прозрачно-фиолетовом огне.

Водитель говорил Мудянке, заливался смехом:

— Ростик на прошлой неделе пригнал «гольф» второй, брал за полторушку, я смотрю — а там пробег четыреста пятьдесят тысяч!

Мы поднимались в горы. С дороги открывалась крылатая панорама на косматую зеленую спину, из которой нарезали узкие ремешки дорог. Вдоль обочин шумели чужие нерусские дерева с большими листьями, напоминающими охотничьи собачьи уши. На склонах аккуратными морковными грядками зрели виноградники.

Проехали поселок Щебетовку, и Циглер посетовал, что магазин коньячного завода еще закрыт. У живописного пруда в камышах и травах, с земляным плоским берегом, остановились. Стоянка была вынужденной — краснодарские банки на недавнем ухабе издали подозрительный расколотый звук.

— П‑лять, — расстроился Циглер. — Две таки коцнулись…

Он открыл заднюю дверь. Треснувшую банку, что поцелее, бережно, как птенца, высадил в траву. У второй отвалился верх — осколок походил на окровавленный венец. Циглер свернул совком газету и принялся вычерпывать из машины томатные сгустки.

Мудянка извиняющимся тоном обратился ко мне:

— Не обижайся, мы бы тебя до Судака добросили, просто сразу выгружаемся и бегом обратно в Феодосию.

— Не гони, хлопец нас выручил, — благородно возражал Циглер, — давай подвезем, не по-людски как-то…

Я спросил:

— А сколько тут до Судака? Я б прогулялся…

— Кило́метров пятнадцать, — сказал водила, — по трассе часа за три доберешься. Красота, природа. В Солнечную Долину можно завернуть — там винный магазин. Еще рановато, — он поглядел на часы, — но к девяти откроется. Как раз, пока дойдешь. Местные приторговывают. Красное, крепленое, «Массандра» и… — тут он поднял палец, точно поставил восклицательный знак, — и «Черный Доктор»! Короче, все, что захочешь…

— Пройдусь, — я снял камень с Мудянкиной души. — Серьезно.

За пять быстрых минут мы долетели до развилки. Мне не терпелось остаться одному. Хотелось бормотать и восклицать. В присутствии посторонних я не мог обстоятельно переживать свою тоску.

Циглер спросил:

— Вода с собою есть?

Я вдруг вспомнил, что так и не наполнил флягу.

Он протянул бутылку с минеральной водой:

— Бери, через час-другой тут пекло начнется…

Я не послушал Циглера. Стараясь не проливать воду в пыль, заполнил флягу и вернул бутылку.

— Счастливо отдохнуть, — пожелали мне из «рафа». И укатили в Краснокаменку.

Я вытащил из рюкзака прозрачный пакетик с часами. На ладони они напоминали снулого хруща. Я поднял тяжелое, с вензелем, надкрылье. Стрелки показали три минуты девятого…

Впереди громоздились горы в молочной дымке. У горизонта куделями повисли облака. По залатанному старому асфальту уносились морзянкой вдаль белые тире дорожной разметки. Я вскинул рюкзак и крепко, радостно зашагал.

Сердечные соки за неделю перебродили в топливо. Я заранее переживал, как мало впереди пути, как быстро я достигну Судака, не утомленный. И обстоятельно думал о маленькой утраченной певице, содрогался от нежности. Мне казалось, я все еще чувствую губами пульсы теплого девичьего виска. Мы ехали в маршрутке, она прильнула ко мне, словно доверчивый ребенок, я нежно целовал этот беззащитный висок, хрупкую детскую косточку. Что поделаешь, висок запомнился мне больше многоопытного ее взрослого рта…

Дорога походила на неширокую деревенскую речку, а узкая обочина была каменистым бережком. Где начинались овраги, торчали выкрашенные зеброй бивни из бетона, в глубоких щербинах и сколах. Деревянные столбы электропередач казались римскими осиротевшими распятиями.

В пышных и колючих кустах я углядел торчащий черенок лопаты или другого огородного инвентаря. Вытащил, будто из ножен. Он был приятно шероховатым, черенок, совсем как боевое древко — ну, может, коротковат для пики, но вполне подходящ для должности посоха.

Через полчаса я почувствовал солнце и снял футболку, мне хотелось побыстрее подставить тело лучам, обветриться и потемнеть…

Возникло неудобство — рюкзак. Я неумело складывал его, еще дома бросил вещи как попало. Консервы и кастрюлька давили на позвоночник. Я проложил угловатые предметы полотенцем, это не особо помогло. Без футболки грубый брезент лямок натирал ключицы.

Солнце ласково наглаживало кожу, и обидно было думать, что под горбатым рюкзаком томится и мокнет белая спина, а загорают только плечи и руки.

Появилась идея использовать посох как коромысло. Картинка: «Странник с узелком на палке». Я подвесил рюкзак, уложил посох на плечо. Шагов через двадцать рюкзак слетел на землю, я не удержал — он был увесист, словно пушечное ядро. Дальше я понес его в руке, по очереди, то в правой, то в левой.

Я шел и по мере сил радовался дороге, зарослям, щедрому запаху щебенки и хвои. Наступило время первого глотка, я степенно достал дедовскую флягу, отвернул крышку, пригубил — вода была холодной и железной, в колючих минеральных пузырьках.

Я смаковал глоток, смотрел на горы, что были как огромные цирковые шатры, на южные деревья, чьи сверкающие листья точно вырезали из серебряной фольги. Мне казалось, вдалеке я вижу море, но это был нижний, особенно голубой регистр неба.

Сверился с часами. Было девять утра, я шел чуть меньше часа. Пока любовался красотами, растертой ключицей поживился яростный слепень. Я увидел уже раздувшуюся шишку от укуса. Мне сразу почудилось хищное насекомое на лопатке, я шлепнул себя футболкой по спине, как лошадь хвостом.

Указателя на Солнечную Долину все не было. Дорога оставалась пустынной, за полчаса моего пути мимо проехали, должно быть, две машины.

Во мне бурлили силы. У живописной скалы, похожей на замковую башню, я не удержался и устроил репетицию античного штурма. Настал черед для шашки — чем не короткий меч? Я вообразил себя гоплитом. Рюкзак был несколько тяжелее круглого спартанского щита, но выбирать не приходилось. В левой руке — копье, в правой — меч. Я рванул вверх по склону. Пробился через царапучие заросли, схватился с парой веток, поразил копьем воображаемого перса — корявый низкорослый дубок, достиг подножия скалы, полез выше, помогая себе пальцами. Из-под ноги вылетел и защелкал камень. Мелькнула не спартанская мысль: не грохнуться бы, не напороться бы на шашку брюхом, вот будет номер…

Отдышавшись, я оглядел покоренную твердыню. Внизу, в нескольких километрах, простирались холмы, поросшие зелеными бровями. В отару сгрудились маленькие жилища — наверное, это и была Солнечная Долина. До винного поселка рукой подать — пара километров.

Поверхность скалы оказалась щербатой, как грецкая скорлупа. В неглубокой выбоине я соорудил очаг. Собрал высохшие веточки, пучки травы, какие-то корешки и прочую горючую труху, шашкой в три приема отсек у можжевелового кустика мертвую голую ветку, напоминающую обглоданную руку.

Порадовался, что прозорливо запасся сухим спиртом. Из таблетки разгорелось пламя. Я поставил кастрюльку, налил из фляги воды. Для завтрака у меня была сухая вермишель «Мивина» и домашние сухари.

Огонь на солнце был совсем бесцветным: мне иногда казалось, он потух, и я совал проверочную щепку, она чернела, тлела…

Упрямая вода долго не закипала, глазела с донышка крошечными рачьими пузырьками, но я не торопил ее, мне было хорошо. Я выдернул какой-то сорный колос, закусил его упругий стебелек.

В забурлившую воду я положил брикет вермишели. Из холщового мешочка бросил горстку сухарей. Настал черед складного ножика. Хотелось тушенки, но консервный коготь никак не вылезал — приржавел. Тогда я нарезал колбасы…

И чуть не прослезился: небо в немыслимом голубом свете, покрытые цыплячьим желтым пухом холмы, домики, «Мивина» и сухари в кастрюльке, на душе любовная тоска, а впереди вся жизнь… Я не знал, кого благодарить за это счастье. В голове, как яичко, округлилось и снеслось первое четверостишие.

Я достал блокнот, пузырек с чернилами, перо. Состоялось торжественное отвинчивание крышки чернильницы, обмакивание. Я перенес перо с набрякшей каплей на бумагу. За три нырка перо вывело:

Не скоро к мысли я пришел,

Что память есть сундук страданья,

И терпкие воспоминанья –

Одно из самых страшных зол…

Я полюбовался на итог, закрыл блокнот. Почувствовал, что плечи как-то пересохли. Не спалить бы — подумал, и сразу же забыл, потому что подул остужающий ветер. Внизу под скалою промчался громкий мотоцикл, похожий на кашляющую пулеметную очередь. Я глянул на часы — начало одиннадцатого. Засиделся.

Еще на скале я заменил джинсы шортами — они были долгие, точно семейные трусы. Я их чуть подоткнул — так бабы у реки подбирают юбки, когда полощут белье, — хотел, чтобы ноги тоже загорали…

Минут через двадцать показалась развилка. Судакская трасса утекала дальше по серпантину. Я свернул на дорогу, ведущую к Солнечной Долине — вспомнились слова водителя о местном магазинчике. Пряная добавка к вермишели разворошила жажду, я несколько раз основательно приложился к фляге и понял, что воды в ней осталось меньше половины. Мне пришла на ум идея пополнить питьевые запасы вином.

Распаренный асфальт был густо, словно панировкой, присыпан гравием. Травы нагрелись и благоухали народной медициной, горькими лечебными ароматами. Стрекотали на печатных машинках кузнечики. Невиданные крупные стрекозы сверкали слюдяными крыльями, драгоценными глазастыми головами. Я сшиб рукой медленную бронзовку. Подобрал упавшего жука, он был как маленький слиток.

Подкравшийся ветер точно окатил теплом из ведра. Я огляделся: меня окружал жаркий и очень солнечный мир. На часах без малого одиннадцать. Это ж когда я дойду до Судака?..

Я в который раз почувствовал плечи. Надавил кожу пальцем — покрасневшая, она откликнулась пятнами, будто изнутри проступило сырое тесто. Похоже, что подгорел… Набросил на спину футболку.

Бог с ним, с молодым вином, с коллекционным «Черным Доктором». На полпути к Долине свернул на грунтовую дорогу. Возвращаться к трассе было лень. Я решил идти параллельно ей через холмы. Представлял, что походным шагом за полтора часа доберусь до цели. Мне же говорили — всего пятнадцать километров, а десяток я, наверное, прошел…

Она была белой, дорога, словно в каждую колею насыпали мел. Степь играла червонными волнами, вдруг под порывом ветра точно перевалилась на другой бок и сделалась цвета зеленой меди — потемнела, как от грозовых туч.

Среди диких злаков виднелись фиолетовые рожки шалфея, я сорвал один цветок, растер в ладонях, он оглушительно запах. Пискнула полевая птица. Сознание помутилось и снесло второе четверостишие. Я торопливо полез в рюкзак за чернильницей и пером. Пала с опущенных плеч футболка:

Перепела кричат, что близок

Июля яблочный огрызок,

А вязкий зной в колосьях ржи

Степные лепит миражи…

На страницу со взмокшего лба шлепнулись две капли. Едкий пот снедал пылающие скулы. Я поискал лопух или подорожник — что-нибудь широколистное, чем можно прикрыть нос, и не нашел. Лишь колосья там росли, полынь да цветики мать-и‑мачехи. Были деревья — дуб с маленькими никчемными листиками и полуголая фисташка. В ее сомнительной тени я устроил привал, бережно глотнул воды. Прав, прав был Циглер, лучше бы не упрямился, а взял целую бутылку — тут такое пекло…

Из блокнота я выщипнул листок, облизал и налепил на переносицу. Плечи саднили, будто их ободрали наждаком. Покраснели руки. Нужно было как можно быстрее добираться до Судака.

Я снова поглядел на часы — без пяти минут полдень. Сокрушающее южное солнце стояло в зените. Кругом были курганы, поросшие русой травой, — в желтых и розовых соцветиях, похожих на акварельные капли. Прорезались зыбкие полоски облаков, точно кто-то усердно полировал небо и затер голубую краску до белой эмали.

Я продирался сквозь окаменевшие травы, ранил лодыжки, уже не понимая природы боли, — сгорели, оцарапались? Не выдержав когтистых приставаний, полез за джинсами. Надевая, исторгал стоны. Одутловатые ноги еле помещались в грубые штанины. При ходьбе жар пробивал плотную ткань тысячей горячих иголочек, словно наотмашь хлестал еловой веткой.

Как после крапивы, горели руки. Куда их было спрятать? Одеждой с длинными рукавами я опрометчиво не запасся. Мне бы совсем не помешала шляпа или панамка с утиным козырьком, но таковых у меня не было, я презирал любые головные уборы — зимние, летние, они не водились у меня…

Бумажный намордник слетал каждые несколько минут, я заново его облизывал, а в какой-то раз мне уже не хватило слюны, чтобы прикрепить его к носу.

Я достал парусину и с головой завернулся в нее. Тяготил рюкзак, на спину его было не набросить, он комкал мой балахон и натирал ожоги на лопатках. Если нести в руке, нещадно толкал пламенеющую ногу. Поначалу получалось удерживать рюкзак чуть на отлете, потом устала кисть. Выход нашелся: я надел рюкзак на грудь, из горбуна превратился в роженицу.

Вдали увидел деревцо и чуть ли не бегом рванул к нему. Достиг и закричал от досады — то был можжевельник, издали зеленый, вблизи — дырявый, в реденькой хвое. И везде, куда ни кинуть взгляд, холмилась выгоревшая травяная пустыня. Я уже не понимал, куда мне идти…

Решил соорудить спасительный навес, чтобы под ним переждать жару. Можжевельник хоть был невысок, с кривым, будто поросячий хвост, стволом, но ветки его находились в полутора метрах от земли. Вместо навеса я ставил какой-то парус. Чертово солнце стояло высоко, и проку не было в такой защите. В этот отчаянный момент родилось очередное четверостишие. Я достал чернила. Пока жара нещадно шпарила согнутую спину, записывал:

Я в символической пустыне

Месил зыбучие пески,

И солнце, желтое, как дыня,

Сверлило пламенем виски.

Слетел нежданный серафим…

Я отложил блокнот, обвязал ствол можжевельника углами парусины. Получилось нечто, похожее на перевернутый гамак. Для мягкости я подложил под спину надувной матрас. Накачивая, чувствовал, что из легких вылетает горючий воздух, словно из пасти Горыныча. Матрас был жарче натопленной печи.

Укрылся, но солнце бесстыже лезло, как под юбку, прихватывало, щипало. Проблемный фланг я защитил купальным полотенцем, лежал, подтянув ноги, — лишь так получалось спрятаться. Чтобы отдохнули взмокшие ноги, разулся. Кеды поставил рядом с рюкзаком.

Вода на вкус была не газированной, а кипяченой. Я сделал несколько глотков, и фляга опустела. Я отложил ее, закрыл глаза и провалился в сон.

Очнулся, как от удара. Голова ушибленная гудела. Потянулся за часами, дотронулся и одернул руку — они нагрелись, точно расплавленный свинец. Я подбрасывал кругляш в ладонях, студил, будто печеный, только из углей, картофель. Потом открыл — остановились на двенадцати минутах первого. И я уже не знал, который час. Наступил вечный полдень.

Лежать нельзя — подохну от жары. Нервически хотелось пить, трясло: воды, воды! Я сорвал можжевеловую щепотку, положил в рот — не помогло. Беспокоила правая стопа, она горела, словно ее объели муравьи. Я посмотрел и понял причину. Пока я находился в забытьи, нога выскользнула из укрытия. След был как от кнута — жгучей красной полосой.

Наперво облегчил рюкзак, высыпал тяжелые консервы. Шашкой вырыл ямку и зарыл банки — вдруг еще вернусь.

Кеды пропеклись, их резина стала мягкой, ее можно было отщипывать, как мякиш. Я смог обуть левую ногу, а правую, подгоревшую, оставил в носке. Посох сперва выбросил, затем сообразил, что без него хуже, и снова подобрал. Выступающую опорную руку полностью обмотал футболкой. Таким и пошел дальше — с головы до ног в парусиновой попоне. При каждом хромом шаге на брюхе звякали бубенцами ослабшие застежки рюкзака. Я был похож на прокаженного. Один в безлюдном раскаленном мире.

Дорога медленно истончилась до одной колеи, та, в свою очередь, обернулась тропинкой, которая затерялась под камнем, покрытым ржавыми разводами лишайника. Я будто уперся в прозрачную границу.

Меня окутывал зной, отлитый из золотого и голубого звонкого металла, — живое, дышащее мартеновским жаром, существо. Я спохватился, что давно умолкли кузнечики. Наступило безветрие, и не шумела высохшая трава. Я перестроил слух на тишину и сразу же услышал тихое равномерное потрескивание — то в солнечном великом огне рассыхалась степь.

Вдруг подала голос одинокая и громкая цикада, звук был железным, словно кто-то невидимый прозвенел связкой ключей. Вслед за этим раздался скрип — такой бывает, когда отворяют подпол…

Вековой страх потрогал мой загривок, подтолкнул — иди! Я переступил ржавый камень, шагнул.

Я был на холме, а внизу поле цвета охры — ни стебелька, ни кустика. Рядом пролегала битая и пыльная дорога. Я спустился вниз, одна нога в носке, вторая в кеде. Шаркал, спотыкался, в голове вместо мыслей кружил бумажный пепел.

Вдруг ощутил, что странно переменился. Куда-то подевался стыд. Я будто уже не считался человеком, утратил ум, приличия и внешний вид. Если бы мне захотелось помочиться, то не снял бы джинсов, не поднял балахона. Рот пересох, но пить не хотелось. Жажда затаилась, как давнее пережитое горе, которое всегда рядом и уже не мешает.

Чувствительной горячей спиной я ощутил чье-то присутствие, оглянулся — но увидел лишь пройденный путь с холма, пустынную дорогу в камнях, похожих на черствые куски хлеба.

Страх настиг и приобнял за ребра — я услышал шелестящие вкрадчивые шаги и хриплое придыхание. Кто-то подкрался ко мне. Сердце дергалось, точно его пытались оторвать, как рукав у рубашки.

Я резко повернулся всем корпусом, отмахнулся посохом…

У моих ног шевелился большой полиэтиленовый пакет. Он был исполнен воздуха, выкатил надутую грудь, словно токующий тетерев.

«Дурак», — пробормотал я. Он пошумел, будто в нем кто-то завозился. Я посохом подбросил пакет — он был невесом и пуст.

Пошел, и пакет немедля тронулся за мной вдоль дороги. Вырвался вперед, замер, чтобы подождать. Я встал столбом, он вернулся и закружил вокруг меня. Это было и смешно, и жутко — ученый, как служебный пес, пакет…

Решил прогнать его, замахнулся. Он вспорхнул с дороги и уселся в нескольких метрах. Отпрыгнул на шаг, другой, точно куда-то приглашал. Я проковылял мимо, он раздраженно кудахтнул, полетел вдогонку, приземлился и вдруг затрещал на ветру — вибрирующей призывной трелью. Я посмотрел на него, он снова что-то прошамкал пластиковым ртом и низко полетел над полем. Я сошел с дороги, двинулся вслед за пакетом. По сути, мне было все равно, куда идти.

Я заметил, что пропало солнце, а небо при этом оставалось чистым, без облаков, и только синева стала напряженней. Я больше не ощущал зноя, он кончился.

Поле становилось пологим склоном горы. Мы поднялись, и пакет, словно исполнив свою работу, взмыл, унесся.

Я увидел пустырь, напоминающий вытоптанную лошадями цирковую арену. Вокруг росла трава, похожая на распустившийся камыш.

Пробежали вереницей три собаки: вокзальные, феодосийские, пошитые из мехового рванья. Они меня немедленно узнали, и каждая пристально глянула в лицо. Я поразился их мудрым человеческим глазам. Последняя лукаво улыбнулась, и я понял, что это Циглер.

Я шел по тропе, желтой, как пшено. Мне предстало маленькое деревенское кладбище. Забор отсутствовал, землю живых и мертвых разделяла канава. Могилы были убраны в оградки, будто звери в зоопарке. Там, промеж надгробий, цвела сирень, и тонкие фруктовые деревья стояли по пояс в белой известке. Кладбище оказалось малонаселенным, могилы не жались друг к дружке.

Я подошел к плите, белой и широкой, как стол. Примостился на теплый угол, с таблички прочел, что под плитою похоронен второго ранга капитан Бахатов. Имени не было, там вообще на памятниках и крестах почему-то отсутствовали имена — значились одни фамилии.

Я снова поразился тишине. Ни ветра, ни жуков, ни бабочек. Ужас вкрадчиво взял за грудки. Откуда в начале июля цветущая сирень, почему трава пушит одуванчиками?

Раздались женские голоса. Вдоль кладбищенской канавы ковыляла нарядная старуха в синей долгой юбке, светлой с вышивкой блузе, на плечах платок — так наряжаются на сцену исполнители народных песен. Плелась за молодой женщиной: та шла по дороге, одетая в домашний ношеный халат, на руках несла ребенка, спящего или просто притихшего.

Старуха канючила:

— Анька, дай малую подержать! — Заносила над канавой ногу, но не решалась или не могла переступить расстояние.

— Я же сказала — нет! — Молодая отвечала спокойно, но очень жестко.

Старуха оглянулась, заметила меня:

— Ну, Анька!.. Доча! — Тон ее сделался извиняющимся, точно старухе было неудобно перед посторонним за чужую грубость. — Анька, дай же!.. Уважь мать! Хоть потрогать!

— Мама, возвращайся к себе! — Женщина говорила и прижимала к груди спящую девочку.

Она тоже меня увидела — сидящего на могиле в причудливом тряпье. Сказала радушно:

— Здравствуйте!

Я кивнул в ответ. Она продолжала, эта Анна:

— Вы, главное, по канаве со стороны кладбища не ходите! Только по дороге, слышите?!

— Анька! — Старуха злилась, топала ногой, обутой в черную лаковую туфлю. — Дай бабушке малую подержать!

Они ушли, затих разговор. Я еще чуть отдохнул на капитанской могиле, спохватился, что не спросил у местных, где Судак.

На дороге уже не было ни старухи, ни женщины с дочкой. Из-за кладбищенского поворота показался мужчина, в настежь распахнутой светлой рубахе. Он странно шел, выбрасывая ноги вперед, как в украинском танце. Они опережали все его туловище, ноги в закатанных до колен серых штанах, на босых грубых ступнях — черные, словно покрышки, стоптанные шлепанцы. Рядом резвился мальчик, смуглый и юркий, с виду лет семи. Я поначалу принял его за короткошерстного пса, но разглядел в нем не выросшего человека. Он был еще горбат на одно плечико, а маленькое лицо светилось умом и бешенством.

Мы встретились. Мужчина остановился, а мальчик заплясал на месте — дурачился.

— Знаете, какой он сильный, — улыбнулся мужчина. Обветренное, в глубоких морщинах лицо его было коричневого картофельного цвета. На открытой груди виднелся шрам, как два сросшихся накрест дождевых червя. Он произнес:

— Сашка, а ну, покажи дяде!

Горбатый малыш загудел мелодию: «Советский цирк умеет делать чудеса», обхватил мужчину за ноги и легко поднял. Поставил на землю и засмеялся, показав уродливые, набекрень, зубки.

Я спросил:

— А вы отсюда?

Приветливое лицо мужчины вдруг стало твердым и гордым:

— Бог не сделал для меня ничего хорошего. Поэтому я за Сатану!

Он отвечал не на мой, а на свой самый главный вопрос.

Мальчишка высунул алый, точно перец, язык и замычал. Я присмотрелся к его нечистым маленьким рукам и поразился, какие у него длинные ногти — мутного стеклянного цвета.

Я спросил:

— Как называется это место?

— Меганом.

— А море далеко?

— Там, — он взмахнул рукой, словно бросил в направлении камень. Указывал на замшевые холмы неподалеку.

Я восходил на вершину, будто поднимался по ступеням из ущелья. Поднялся и увидел потерявшееся солнце. Оно уже клонилось к закату, большое и желтое. В тускнеющем небе облачным пятном просвечивала луна. Над косматою травой дрожало жидкое марево спадающей жары. Бог его знает, где я полуденничал, но на этих вечереющих холмах день определенно заканчивался.

Мне вдруг открылся край земли, а за ним синева. По далеким волнам, похожий на плевок, мчался в белой пене прогулочный катер — прямиком к городу на побережье.

Каменистый склон дал ощутимый крен. Я ступил на грунтовую дорогу. Рядом с обочиной валялся песчаник в рыжих лишаях. Перешагнул через него и понял, что скоро мой путь закончится.

Дорога разбежалась врассыпную десятком направлений. Кренистой, крошащейся тропкой я спустился к морю — в бирюзовых маленьких лагунах. Дикий пляж походил на заброшенную каменоломню. Среди валунов стояла укромная палатка.

Я вспомнил про свой прокаженный вид. Скинул с головы парусину, пригладил волосы. У несуществующего порога подобрал два булыжника и постучал ими, как в дверь. Тук-тук.

— Есть кто-нибудь?..

Никто не откликнулся. Я оглядел чужую стоянку, походный быт подстилок и натянутых веревок, закопченный очаг. Сохли черные котелки, эмалевые миски, пара ласт, похожих на лягушачьи калоши.

Хозяева ушли, возможно, за пищей или на сбор хвороста. В искусственной тени каменной ниши я увидел белые питьевые канистры. Не поборол соблазна, потянулся. Там была вода. Я пил, как прорва, не отрываясь. И сразу опьянел. Без сил присел у места воровства. Ждал людей, но раньше проснулся голод. Поужинал сухарями и колбасой. Мне казалось, что у меня во рту растаяли все зубы, точно они были из рафинада, я пережевывал жесткую еду вареными деснами.

В рюкзаке, помимо еды, нашлась целлофановая пленка из-под сигарет. В ней — размякшая черная смола. То был маленький идол, вылепленный мной из битума, — один из четырех. Я взял его с собою, траурный символ, а он потек от жары, словно оловянный солдатик, превратился в пахнущую гарью размазню.

Не было божка, не существовало больше моей смешной любви. Я отбросил пачкучий целлофан.

Хозяева не возвращались. Я помаленьку разоблачился: распеленал руки, совлек с проклятьями прикипевшие к туловищу футболку и джинсы. Я напомнил себе обгорелого танкиста.

Красный, как петрово‑водкинский конь, зашел в море. Нырнул и поднял облако кишащих пузырьков, зашипел, подобно свежей кузнечной заготовке.

Море не успокоило зудящую кожу. Выбрался на сушу. Кружилась голова, тело жарко пульсировало, будто я окунулся в прорубь.

Никто не возвращался. Солнце ушло за гору, склон сразу потемнел, поблекла нежная морская бирюза. Луна все явственнее проступала в сером небе, белый ее призрак наливался желтизной. Далекой блесткой подмигивала Венера.

Я достал часы, глянул на всякий случай. Они показывали начало десятого. Чудаковатые часы вышли из спячки и нагнали упущенное время. Или они не останавливались…

Я второй раз приложился к канистре и наполнил мою флягу. В рюкзаке завалялась случайная консервная банка скумбрии. В блокноте на последней страничке я написал чернилами послание дикарям: «Ребята, взял у вас воды, простите, что без спроса», оторвал листок и придавил консервной скумбрией, чтоб не улетел — не бог весть какой, но все ж таки калым…

Я помочился в море желтым лунным светом. И отправился наверх, искать себе ночлег. В степной траве, среди полыни и шалфея я надул упругий матрас, прикрыл его парусиной. Горячей рукой в два счета дописал четверостишия — початое и новое.

Слетел нежданный серафим,

И задавал свои загадки.

Их смысл, кажущийся гадким,

По сути, был неуловим.

Слова звучали, как шарманка,

И открывали взгляд на мир.

И хлопьями летела манка

Из голубых вселенских дыр.

Без интереса и души водил пером, зная, что это поэтический послед прошлой жизни. Мне было чудно и одиноко. Я ощущал необратимую органическую перемену.

Я понимал, что со мной теперь навеки сияющий огненный полдень, железный треск цикады, глазастые собаки, фамилия мертвого капитана и нечистые ногти маленького горбуна.

Заранее грустил и тосковал, что с этой звездной ночи я буду только остывать, черстветь, и стоит торопиться, чтобы успеть записать чернилами все то, что увиделось мне в часы великого крымского зноя.

Паяцы

Сердце изболелось, глядя на Марину Александровну и Вадима Рубеновича.

У летнего кинотеатра сцена фактически отсутствовала, только коротенький выступ, похожий на обиженную нижнюю губу — точно кинотеатр вот-вот расплачется, — поэтому к этой выпяченной губе специально пристроили подмостки и две фанерных кулисы.

На Марине Александровне были холщовые шорты на косой помочи, поверх родной прически — зеленый поролоновый ирокез.

— Слушайте новости! Свежие огородные новости! — выкрикнула деланым мальчишеским голосом.

— Ах, зачем ты так шумишь, невоспитанный мальчишка?! — подхватил реплику Вадим Рубенович.

К подбородку он приладил седой козлиный локон, а на переносицу самодельное, из проволоки, пенсне. Халат и шапочка были поварские. Чтобы превратить их в одежды сказочного лекаря, на шапочке губной помадой нарисовали жирный крест.

— И где ты только вырос?

— На грядке, синьор! Разве вы не узнали меня?! — Марина Александровна прибавила задора.

— О, конечно же, узнал! — лукаво отозвался Вадим Рубенович, профессионально повернувшись к зрителям. — Достаточно взглянуть на твою головку-луковку!

Марина Александровна была за Чиполлино, а Вадим Рубенович, стало быть, изображал Айболита. Это все называлось «затейничество». Два сказочных персонажа в течение полутора часов занимались групповым развлечением отдыхающих малышей — песни, пляски, конкурсы с копеечными призами.

То есть Вадим Рубенович, к примеру, играл на аккордеоне, а Марина Александровна пела игрушечным дискантом: «А‑а‑блака-а‑а, белогривые ло-ша-а‑а‑дки!»

Главное, чтобы дети подхватили песню. Марина Александровна для этого делала такие приглашающие движения руками — мол, давайте, все вместе, хором: «А‑а‑блака-а‑а‑а…»

Или конкурс. Чтение стихов. Любых, кто что вспомнит. Искусство Марины Александровны заключалось в умении обнаружить потенциального добровольца, а потом заманить его на сцену…

В пионерском лагере «Дельфин» вместо настоящих малышей администрация согнала подростков. Бессовестных, шумных, омерзительного пыльно-копченого цвета — июльская смена подходила к концу. Похожие на павианов, они по-собачьи улюлюкали и не желали участвовать и подпевать. Я смотрел на Марину Александровну и Вадима Рубеновича, испытывая чувство беспомощного стыда.

Я сошелся с паяцами неделю назад. Приехал, изнуренный удушливым плацкартом. Крымский зной оглушил. Я снял втридорога комнату в крепких кулацких хоромах из песчаника. Панцирное ложе было продавлено и больше напоминало гамак. На полдня я забылся обезумевшим сном. Очнулся, вконец угоревший, поплелся к морю.

Мое северное туловище под солнцем казалось мне даже не белым, а ливерно-сырым. Я застеснялся самого себя и пошел искать укромное место. Вначале шел через раскаленную толпу по набережной, мимо дышащих мясом и тестом лотков, мимо скрипучих причалов, мусорных баков, набитых выеденными арбузными черепами. Воздух от жары дрожал и звенел. Пахло водорослями, кипарисами, жареной осетриной и общественными уборными.

Наконец, асфальтовая тропа скатилась под гору, растворилась среди камней. В вышине, похожая на шахматную ладью, желтела античная руина. Рядом переливалось кварцевыми искрами зеленое пышное море.

— Эй! Молодой человек! Вы сгорели! — крикнула мне Марина Александровна. — Немедленно сюда! Тут за камнем тень!

Я пошел на зов. Старался смотреть не на Марину Александровну, а вокруг. Всю ее ладную фигурку покрывала высохшая глина цвета нежной патины. Миниатюрные грудки были размером с крышку от заварного чайника. Низ живота заканчивался волнительной эспаньолкой. У керамических ног Марины Александровны сидел глиняный, как голем, худой и голый Вадим Рубенович — улыбался. Так мы познакомились.

Вадиму Рубеновичу было сорок лет, Марине Александровне тридцать шесть. Жили они вместе восьмой год, но только в этом апреле расписались — молодожены…

Вадим Рубенович, сколько себя помнил, работал в самодеятельности, Марина Александровна раньше отплясывала в народном коллективе. Подружились они здесь, на отдыхе, подумали и соорудили три программы: детскую, взрослую — всякие юмористические сценки, — и певческую — романсы, песни из репертуара Никитиных…

— Мишенька, я видел, как вы за нас переживали, — Вадим Рубенович поливал из рукомойника свою лысую, как пешка, смуглую голову. — Вам кажется, что мы оскорблены, унижены… Это неправда. Взгляните на ситуацию по-другому. Мы три месяца проводим на море, отдыхаем и при этом зарабатываем неплохие деньги. А на всяких оболтусов внимания не обращаем. Да, Мариш?

Мы встречались на камнях каждое утро. Паяцы так потешались над моими плавками, что на второй день я отважился и снял их, плавки. Затем позволил Марине Александровне обмазать себя глиной, превратить в истукана.

— Мишулечка, — щедро восторгалась Марина Александровна. — Какое же у вас красивое тело! Аполлон! Аполлон!

— Вы тоже очень красивая, — хвалил я Марину Александровну. Стройные балетные ноги, пожалуй, выглядели излишне крепкими, громоздкими. Вообще, нижняя часть Марины Александровны была словно на размер больше верхней ее половины. Но в целом она выглядела хорошо. Белозубая, зеленые, цвета крыжовника, глаза.

Мне было двадцать два года, и немолодые паяцы взялись опекать меня. Подкармливали абрикосами, грушами, виноградом. Ночами провожали до калитки — я расточительно поселился рядом с морем, а они снимали где подешевле — экономили.

По утрам Вадим Рубенович уплывал на крабовую охоту, плескался среди подводных камней. А Марина Александровна нежно покрывала меня глиной. Поначалу только спину, но потом как-то случайно я подставил ей живот, поворачиваясь, точно горшок на гончарном круге.

Однажды, когда Вадим Рубенович, взбрыкнув ластами, надолго занырнул, она приложила к моему паху ладонь, полную жидкой глины, и прошептала каким-то оступившимся голосом:

— И здесь тоже надо намазать…

Я вздрогнул. Мы оба, как по команде, уставились на волны, не всплыл ли Вадим Рубенович. Над водой лишь парила одинокая чайка, похожая на матроску цесаревича.

Вечерами на набережной гремели дискотеки. После той распростертой чайки Марина Александровна не позволяла мне знакомиться с ночными крымскими девочками, легкими, блестящими, как стрекозы. Стерегла меня, улучив мгновение, припадала к моему уху горячим от выпитой «Массандры» шепотом: «Обожаю, обожаю тебя…»

Дома я укладывался в свой железный гамак, представлял Марину Александровну и облегчал себя рукой.

Мы изнывали. Вадим Рубенович погружался в пучину, я стремительно приникал к Марине Александровне, коротко впивался губами в ее крошечную грудь, точно не целовал, а клевал. Или же мы жадно схлестывались солеными горячими языками — ровно на протяженность вдоха Вадима Рубеновича, едва успевая отпрянуть друг от друга, прежде чем над водой блеснет на солнце стекло его маски. После каждого такого рваного поцелуя глиняный кокон в моем паху раскрывался, выдавая меня с потрохами…

В канун моего отъезда мы попались. Вадим Рубенович возвращался с охоты каким-то излишне торопливым брассом. Почти бегом подошел к нам. Я быстро перевернулся вниз животом, чтобы скрыть вздыбленный бесстыжий потрох. Вадим Рубенович с высоты роста посмотрел мне в лицо, будто заглянул под кровать.

— Михаил, вы поступаете очень дурно, — резко сказал он.

— А что случилось? — Недоуменная беспечность не удалась. Голос скрипел на зубах, словно каждое слово обваляли в песке.

— Вы сами все прекрасно понимаете, — Вадим Рубенович даже не смерил, а точно взвесил меня презрительным взглядом, и отбросил в сторону. — Марина, собирайся, мы уходим!

— Какая-то глупость… Недоразумение… Глупость, — бормотал я, чувствуя спекшиеся от неловкости щеки. Марина Александровна молча набивала сумку. Вадим Рубенович, надев на руки ласты, похлопывал ими, как ладошами — поторапливал.

Они ушли. Я маялся. Представлял, что там, за валунами, Вадим Рубенович, так и не снявший хлесткие ласты, будто оскорбленный тюлень, отвешивает Марине Александровне злые пощечины, а она покорно принимает их и не закрывает виноватого лица.

И на третий день пошел знакомиться…

И на третий день пошел знакомиться с девушкой из киоска. До этого я покупал там кефир, то есть совершал действия человека, к насилию не склонного. Она согласилась встретиться и в условленный час явилась с переброшенным через руку пледом.

— Не на песке же… — пояснила. Вот голубушка! Я раскололся на бутылку «Новосветского». — Ты в армии служил? — некстати поинтересовалась киоскерша.

— Зачем об этом? — Я горько улыбнулся прошлому, поводя обожженными, свекольного цвета плечами. К образу также прилагались скрещенные пожарные струи и рявкающий из кустов медный раструб геликона.

— У тебя фигура, как у десантника.

Я приосанился и перешел на строевой шаг.

— А моделью никогда не работал?

— Приходилось… — Я грациозно завихлял бедрами.

— Гири тягаешь? — Ощупала мой бицепс.

Я был раздосадован. Рука напоминала перетянутый в двух местах колбасный отрез.

— Ой, светлячок, смотри, — киоскерша ткнула пальцем в фосфоресцирующий из травы плевочек.

— Какой чудный! — Я прямо истек юннатской радостью.

— А если его подобрать, он погаснет…

— Как все в этом мире, — подхватил я. И вздрогнул. Я‑то надеялся, что стану говорить подобное только к старости. «Уж лучше бы промолчал», — казнился, позабыв прописную истину, что после чувственного слияния с природой всякая баба ждет, что ей не дадут опомниться…

Из окон двухэтажного сарая доносился визгливый треп на татарском или Бог знает каком наречии. Обмазанная глиной, украшенная ракушечником, с колоннами на входе, постройка являлась местным казино. Во дворе жарилась дохлая осетрина, и от исподнего рыбьего запаха немели и выворачивались ноздри. Хлопнула калитка, и я увидел угольный набросок нового посетителя с двустволкой.

— Опять стреляться будут, — равнодушно сказала киоскерша.

«Сталина на них нет», — впервые в жизни подумал я. Мы вышли к трассе. За ней прорезалась полоса пляжа, а дальше море, и в нем отражение яичной, с кровавой каплей, луны.

— У нас чаще всего ночью тонут. — Киоскерша скинула сарафан. — А одного из Днепропетровска наши придурки сами утопили…

— За что? — Я плюхнулся задом в барханчик.

— Е…ся очень хотел. Как и ты! — Киоскерша открыто засмеялась. Не добежав до прибоя, она развернулась. — Так что не распаляйся. — И море съело ее. Остался только голос:

— Не сиди на песке, яйца застудишь! Одеяло расстели…

Я знал, почему мне грустно. Шампанское стоило столько же, сколько беззаботный крымский день с персиками и пивом. Даже если я выпью половину нелюбимого мною напитка, то горечь ситуации и вторые полбутылки перевесят все.

Киоскерша в мокрых блестках вышла из воды.

— Подвигайся. — Она промокнула лицо краешком сарафана и опрокинулась на спину. — Чего скис, кавалер?! — Полные звезд, ее глаза сверкали, как пенсне.

Я тем временем лущил серебряное горлышко «Новосветского»:

— Пьем?

— Да не хочу я твоего шампанского, от него в желудке бродит…

У меня возникло серьезное опасение, что на почве воздержания я повредился и тосковал вслух. Я решительно откупорил зашипевшую, как сковорода, бутылку и протянул киоскерше:

— Хоть глоток выпей. Для тебя покупал…

Она приподнялась на локтях:

— Если для меня, почему не спросил, чего мне хочется? Я водку люблю.

Чтобы не оправдываться, я отпил пенный вершок.

— Ты откуда приехал? — спросила.

— Из Харькова…

— Не была… — Она перехватила бутылку и расторопно, граммов на сто, присосалась. — Ой, гадость редкая… Ну, а он красивый, твой Харьков?

— Да никакой!

Мне сделалось сладко от мысли, что, унизив родное болото, я унижусь вместе с ним и, повесив на шею такой валун, быстренько достигну илистого дна, оборвется гирлянда пузырей, не качнется ряска, киоскерша удивленно спросит: «А что я, собственно, здесь сижу?» — и уйдет баиньки, тут я и воскресну…

— Уродливый, убитый город, смотреть не на что. Центр можно обойти за полчаса. Фигеем от Сумской, а вдуматься — ничего в ней нет, сраная улочка…

— Ты у нас зимой не жил, — киоскерша в несколько весельных взмахов похоронила в песке ноги. — Шторм, дождь… Этой зимой был снег, я играла в снежки…

Она повернулась ко мне. Я изловчился и поцеловал киоскершу в холодные губы.

— Все вы одинаковые, даже смешно… — Она коротко отхлебнула и впечатала бутылку возле моей ступни. — Допивай!

Я застонал изощренным, выверенным стоном — страсть, сдерживаемая опытом, нежность, укор слились в нем (так мне казалось) — и вторично приник, влип в ее безразличный рот. Я щекотал языком, как гадючка, закатывал глаза, отлипал, чтобы прошептать: «Ты такая красивая…» — и опять впивался, ловил кончик ее языка и обсасывал его, как воблу.

Оставаясь безучастной, она не мешала. Я расстегнул верх ее купальника. Обнажились миленькие грудочки, что лисьи мордочки, я обхватил губами крепкий сосочек и, покусывая, принялся выписывать слюнявые восьмерки. Через пять минут я представлял, что надуваю резиновый матрас. Она тихонечко икнула:

— Это от твоего шампанского.

Киоскерша сделала попытку привстать. Я утроил языковые усилия, судорожно мял пухлую половинку ее закатанного в нейлон зада, нависал всем телом… Сказала:

— Мне надоело, — и немыслимая порция норда была в прозвучавших словах.

Надев сарафан, она демонстративно заголилась, чтобы стащить с себя мокрый купальник. В каждом ее движении сквозила вера в собственную безнаказанность. Не в порядочности и не в страхе дело: я не мог взять киоскершу по другой причине — это было равносильно попытке долбить вечную мерзлоту.

— Ка-а‑кой злю-у‑щий, — игриво размазывая гласные, сказала киоскерша.

— Объясни мне, зачем ты пришла, если я тебе не нравлюсь?!

— Очень нравишься, с тобой так интересно…

На обратном пути я разыгрывал вычурную беспечность, сорил анекдотами, размахивал, пританцовывая, руками и пел на итальянском. Киоскерша все поняла превратно:

— Во как тебя развезло…

Кодекс чести поселковой бабы строго-настрого указывал заботиться о пьяном, отгонять от него агрессоров, не давать ему падать и ушибаться, разрешал журить, но незлобиво, — иначе позор, отлучение от печи и рубки дров: «Слабенький такой, глазки косенькие…»

Упрямо настаивая, что трезв, я сделал глубокую, переходящую в журавля, ласточку. Демонстрируя чудеса памяти, в кафе возле набережной купил нам по стакану водки.

— Ой, не надо бы… — поддержала авантюру киоскерша.

Помню, бармен скалился и подмигивал, потом я долго, как слон, ниагарил под ствол маслины, все более окунаясь в восковую дрему. Киоскерша проводилась домой без моего участия. Не включая света, спазматичными рывками я стянул маечку, клозетным движением спустил шорты, избавился от тапок и рухнул без сил на койку. Мне приснился цветной, игровой сон, в котором последовательно дублировались события прошедшего вечера, вплоть до момента, когда я вжикнул ширинкой, чтоб отлить. Сработал автостоп, и я проснулся.

Я ощупал простыню и счастливо убедился, что не оскандалился. Не вынырнув толком из сомнамбулической дремы, я толкнул дверь, распахнувшуюся с неожиданным стуком, и шагнул за порог, расставив для равновесия руки, точно собирался идти по канату.

На скамейке у летних умывальников курил на луну юный сосед. Во вчерашней беседе он нашел повод ввернуть, что, учась в десятом классе, подвел итог числу своих любовниц — их оказалось тридцать. Я тогда еще подумал, что был скромнее в его возрасте и врал про сумму на десяток меньше…

Сквозь сон и хмель я увидел, что сосед странно взволнован. Он вскочил и, тыча сигаретой в небо, зашептал, будто оправдываясь:

— Ночь… Душно… Я покурить вышел, только покурить!

— Конечно, — я смахнул комара с его щеки.

— Да покурить же, только покурить! — пролаял выхлопным кашлем сосед и отскочил, вскинув к лицу кулачки.

Я механически улыбнулся и пошлепал в сортир. Возвращаясь через минуту, отметил, что соседа на скамейке уже нет.

Проснулся поздно, ближе к полудню. Первым обнаружилось то обстоятельство, что спал я голым. Трусы, очевидно, снялись вместе с шортами. Я вспомнил перекосившийся рот юного соседа и забеспокоился. Вид пьяного десантника без трусов мог быть ему неприятен. Я успокоил себя, что после завтрака найду соседа на пляже и извинюсь за ночной стриптиз. В том случае, если он придал ему значение.

В голове стояла переменная облачность, и я оделся, жестко фиксируя внимание на том, что надеваю.

На кухне хозяйка проворно сортировала по корзинам утренний сбор крыжовника и смородины.

Я вскипятил воды и заварил бульонный кубик.

— Отраву жрешь, — хмыкнула хозяйка. — Я курку вчера резала, давай насыплю живого бульончику.

— Спасибо, только у меня на курицу аллергия…

— Это оттого, что привык говном питаться. И аллергия будет, и язва!

Я достал из холодильника пенек салями и бережно произвел срез.

— Синтетика, — громко удручилась хозяйка и с материнской расторопностью подхватила корзины, как колыбельки. — Сосед твой сегодня уехал, на неделю раньше, я деньги вернула, но мне же обидно, что люди скажут, а он говорит: «Аллергия на солнце»… Он, правда, поганенько выглядел, и вроде морозило его, я говорю: «Ты к доктору в санаторий сходи» — а он: «Нет, лучше домой поеду» — и побежал чуть свет на автобус… Ты абрикос хоть поешь, я тебе повыбирала.

Хозяйка взглядом указала на артиллерийскую пирамиду на столе и заспешила к воротам. Подошло время крымской сиесты, и с пляжа потянулись вереницы курортников.

Выбрался к морю…

Выбрался к морю — и солнце, воздух и вода в три дня сделали из меня кромешного урода. Обгорел, облез. Волосы свалялись и закурчавились, синяки под глазами налились плодовой тяжестью. Вдобавок я обильно покрылся ватрушкообразными прыщами: розовый пухлый шанкр, величиной с крупную горошину, а в середине ссохшаяся сукровица.

Поначалу меня даже принимали за местного алкаша-наркомана, и не особо чванливые приезжие добродушно расспрашивали, почем в поселке анаша и где самый дешевый портвейн. А потом я вовсе загнил, и люди перестали обращаться ко мне за советами.

Я пытался противиться заразе, покупал щадящие кишечник ананасовые йогурты, но паршивел и шелушился. На теле проявились экземо-лишаеподобные разводы и зудящие наросты.

Аптекарша, едва взглянув на меня, выудила откуда-то снизу «Трихопол» и презрительно швырнула на прилавок. Я прямо-таки сник от обиды и пояснил:

— Это что-то вроде грибка. Мне нужна какая-нибудь протирка на спирту или эмульсия, — и сунул ей под нос узорчатую, как удав, руку.

Аптекарша брезгливо отпрянула.

— Протирка тут не поможет.

Она умно скривилась и надела очки в толстой оправе.

— Вам, молодой человек, к врачу надо. Может, у вас инфекция в крови…

— Псориаз?! — гадливо охнул я.

— Похоже на псориаз. Или хуже… К врачу! В Алушту!

На улице ко мне подошел развязный испитой мужик, похожий на ведущего «Клуба кинопутешественников» Юрия Сенкевича. Он сказал сундучным голосом:

— Когда я пацаном работал в далеком северном порту Ванино, в механическом цеху случилось несчастье. Женщина попала волосами в токарный станок, и ей сломало шею.

— А у меня, — я пальцем потыкал в свои болячки, — горе. Что делать — не знаю. Подохну скоро! — задорно так произнес.

«Сенкевич» послюнил ноготь и сковырнул с моего плечевого прыща подсохшую гнойную накипь.

— Ты знаешь, что такое урина?

— Урина — это моча…

— Ты простудил кожу. — «Сенкевич» назидательно напряг указательный палец. — Когда заходишь в сортир, чем пахнет? Пахнет так, что глаза дерет? Это аммиак. Думаешь, хирурги перед операцией дезинфицируют руки спиртом?

Я молчал, раздавленный своим невежеством.

— Знаешь, что такое — родная урина?

— Урина — это моча.

— Она все может, родная урина.

Так я стал каждое утро обливаться золотистой мочой. Солнце выпаривало ее до кристаллов, и я сверкал, как соляной столб. Соседи потаенно вздыхали. Я подслушал их глухие голоса:

— Мальчик нездоров. Стульчак бы надо обрабатывать после него. Хлорной известью.

Я перестал оправляться в нашем уютном фанерном сортирчике. Таясь, я поднимался чуть свет и уходил в далекие камыши лимана, срал там, осторожный, как степной байбак, потом брел на дикий пляж, подальше от пансионатов и пионерских лагерей.

Я бросался в море и уплывал на одинокий утес, чтоб в уединении праздновать закат моего тела. В шторм вокруг утеса всегда бились тяжелые волны. Неудобный сам по себе, ребристый, скользкий утес постоянно захлестывало, и поверхность камня украшалась расплющенными медузами и скальпами водорослей. На утесе я холил, жалел свое больное тело, скоблил жесткой мочалкой, ссал в пригоршню, обливался, обсыхал — и опять терся мочалкой.

От скуки я вылавливал быстрых крабиков, целовал им клешенки. Крабики щипались, и я раскусывал их пополам. Когда на скрипучих катамаранах проплывали счастливые семьи, я распластывался на камне, сжимался, как анус, и с ненавистью бормотал:

— Прокаженный, прокаженный!

Я жил на камне весь день, питаясь сырыми злаками и похищенными фруктами.

Если становилось невыносимо жарко, я сползал в широкую расщелину у воды.

Каменный выступ защищал меня от прямых солнечных лучей, я лежал не шевелясь, разглядывая свои длинные белые ноги, ранящие сходством с дохлыми рыбинами.

Но вечер густел, напитывался ночью, и я выплывал на берег. Я подбирался к сумасшедшим огням дискотек и, хоронясь в тени треугольных кипарисов, созерцал танцующее людство, пахнущее дымом, сосисками, алкоголем, молоками. Я вгрызался глазами в каждую танцующую пару, вбирал их запах, примерял их чистые тела. Недобрым пастухом, завистливым наблюдал я вверенное мне стадо, пас до последнего аккорда, а после, в тишине, уходил на ночлег в свою конурку и спал там до рассвета чутким собачьим сном.

Однажды ранним утром с моего утеса я увидел бредущую по берегу пару: тощий брюнет и блондинка. Они, бедняжечки, шептались вполголоса, а я слышал каждое слово. Тощего звали Глеб, безымянная блондинка называла его так. Они шли в бухту Любви. На крымском побережье много таких бухт. Собственно говоря, так называют все труднодоступные местечки, куда можно попасть только вплавь или по крутой и узкой, в ладонь шириной, тропинке.

Любовники заметили меня, стоящего на камне, но не придали значения моему существованию. Я был для них заурядной деталью ландшафта: «Когда бы вы ни вышли к морю, всегда на камне будет этот странный йог-полудурок».

Последний шторм, как ловкий шулер, перетасовал водяные пласты, и вместо теплой, как суп, воды пришла ледяная зелень из самых глубин. В такой воде не купались даже дети. Только я, презирающий донельзя собственную плоть, плыл к моему убежищу.

Они решили пробираться в бухту по тропинке. У Глеба под желтушной кожей просвечивали ребра, блондинка шла, гримасничая ягодицами. Мой взгляд упал на них и задержался, но тут же был пережеван, растерт безжалостными, точно жернова, словами, которые шептали ягодицы.

Я привычно напоил мочалку, обтерся и озяб, с отвращением заглянув в мутно-промозглый омут, куда мне предстояло прыгнуть через мгновение. Прыгнул. Ледяная вода будто содрала кожу. Со мной чуть не случился приступ удушья, но я не позволил себе утонуть.

Глеб и блондинка осторожно карабкались от глаз подальше. Я полз за ними по обрывистой стене, проворный, как таракан.

Парочка сидела на одеяле, придавленном на четырех углах похожими на голые черепа камнями.

Огромный кулек с продуктами шуршал на ветру. Любовники уже подняли веселую возню, как вдруг с отвесной стороны явился незнакомец отвратительного вида, сухой и жилистый, в кровавых язвах. Он, не проронив ни слова, уселся ждать.

Уныло переглядываясь, любовники доели фрукты, свернули одеяло. Незнакомец встал во весь свой, как оказалось, исполинский, рост и закружился в стремительном туземном танце. Извиваясь червивым телом, он плясал, и страшная тишина, что сопутствовала танцу, приближала чувствительных любовников к обмороку. Им было бы достаточно выразительно воскликнуть: «П‑шел вон, гнилье», — и облезлый тиран сгинул бы и разложился в прах.

Сердце урода грохотало первобытным тамтамом. Сердца любовников мелко стучали, как скальная осыпь. Урод стянул плавки. Затравленным их лицам предстал жабьего цвета треугольник с черным гнездом, и из гнезда виднелось морщинистое горло.

Глеб вскочил на ноги, и раскаяние черным флером упало на его лицо. Он пятился, осторожно переставляя ноги, пока не сделал шаг в пустоту. Потом был крик. Тощий Глеб падал на острые камни, торчащие из воды, как обломки гигантской вставной челюсти.

…Я спал около суток и проснулся совершенно исцеленным. Ни прыщика, ни пятнышка. Гладенький, как античная статуэтка. А когда вымыл голову, стал таким лапочкой, что жена моего хозяина вздохнула мне вслед:

— Господи, и хорошенький же какой… Прямо — артистка, и все тут!

На пляже мне довелось быть свидетелем отвратительной сцены: компания подростков морально истязала взрослого юношу Борю. Особенно усердствовал один, именовавший себя Иннокентием.

Жестокие играли в волейбол, и Боря, толстый, застенчивый и прекрасный, в нелепых сандалиях, пытался втиснуться в их круг, топтался в песке, руками призывая мяч, покрикивал, шутил. Но Иннокентий, а вслед за ним другие, злословили сперва иносказательно, потом открыто, и вся эта картина была настолько невыносима, что я отправился домой с осадком в сердце.

Роман Сенчин

Морская соль

Поначалу это был не поселок, а дорожная станция. Устраивали такие на тракте километрах в тридцати-пятидесяти друг от друга, и старинные, с цепями на клыках «ЗИСы», «ГАЗы», «МАЗы», «КрАЗы» переползали по узкой, с крутыми подъемами и спусками ленточке дороги от одной станции до другой; шофера отдыхали, отсыпались и ползли на своих громоздких, но маломощных машинах дальше… Четыреста километров от одного города до другого, которые сейчас пролетают часов за пять-шесть, тогда, полвека назад, занимали три-четыре дня, а то и больше. Смотря по тому, какая погода, какой груз, есть ли горючее на заправках… Да и редко без поломки обходилось…

На станциях были заежки, чайные, дежурили грейдеры, ремонтные бригады, стояли камнедробилки, чтоб в гололед посыпать дорогу щебнем.

Возле станций селились люди, и постепенно станции превращались в поселки. Иногда крупные, жителей по триста-пятьсот.

Со временем автомобили становились совершеннее, дорогу выравнивали, покрывали асфальтом, и нужда в таком количестве станций стала пропадать. Закрывали их, и уходили люди. На новых картах возле кружочков с названиями появлялась в скобочках пометка «(нежил.)». И вот теперь осталась одна жилая — поселок Арадан.

Расположен он почти посреди тракта: до одного города — без малого двести километров тайги и перевалов, и до другого — двести с лишним километров перевалов, тайги и холмистой степи.

Вытянулся Арадан вдоль трассы в высокогорном ущелье. Долгих восходов и закатов здесь не бывает: утром солнце быстро выкатывается из-за одной вершины, а вечером так же быстро закатывается за другую. Склоны гор покрыты хилыми, кривыми лиственницами. Сейчас, в середине сентября, они еще зеленоватые, веселые, но скоро станут рыжими, а потом, когда выпадет снег, будут пепельно-серыми, словно опаленными. Тоскливо тогда на них смотреть, будет казаться, что весь мир такой — умерший. А оживет ли весной — неизвестно…

Ирина Антоновна, учительница русского языка и литературы, медленно шла к школе по единственной улице Арадана. Это был тот же тракт, благодаря которому и возник поселок, но здесь, на этих двух километрах, он именовался — улица Шоссейная. Не будешь же на почтовом конверте писать: такой-то край, такой-то район, поселок Арадан, Федеральная автодорога М54, дом такой-то…

Сейчас, в девятом часу утра, на тракте пусто. Машины пойдут ближе к обеду — одни с юга, другие с севера. Из одного города в другой… Ребятишки после уроков встанут на обочине, наблюдая за пролетающими мимо их поселка грузовиками, легковушками, называя марки автомобилей, иногда, увидев незнакомую, споря, что это — «Тойота» какая-нибудь новая или «Ниссан»… Так же стояли пацанята и полвека назад, и тридцать лет назад… Иногда замрет старшеклассница, провожая быструю красивую машину, и в ее глазах будет такая тоска, что лучше не видеть…

Большинство, окончив школу, уезжают из поселка, находят свое место там, за перевалами, в большом мире. На родине появляются редко. Случается, забирают родителей отсюда, и дом пустеет.

Да, население Арадана постепенно уменьшается. И через несколько десятилетий он наверняка исчезнет. Люди держатся вокруг асфальтового заводика, который пока необходим для подновления тракта. Но изменятся технологии, заводик в конце концов закроется, и народ разъедется…

«Что ж, пусть, но хоть не при мне», — думает с каким-то облегчением Ирина Антоновна.

Она любит этот поселок, этих людей, эти горы, воздух — чистый, таежный, но временами с легкой, приятной даже, примесью горячего асфальта. А когда ветер тянет с реки — кажется, задохнешься обилием кислорода, легким становится тесно, хочется вдыхать и вдыхать… Река рядом, на задах поселка. Широкий, но бешеный, в пене, рвущийся по камням вперед Ус. Вечно над ним водяная дымка; даже в самые лютые морозы лед не может сковать его полностью, вода то и дело пробивает полыньи, вырывается на поверхность, создавая ледяные горы, напоминающие башни замка… Несмотря на запреты, пацанята тоже, поколение за поколением, убегают туда играть в войнушку, в рыцарей…

Заморозки уже били, но до настоящей зимы еще с месяц. Сейчас тепло, в тайге брусника, грибы, на болотах клюква, в логах облепиха, на курумниках кызырган — вкуснейшая ягода, которую больше людей любят змеи: висят на кустах и сосут мякоть, и часто бывает — с одного края куст обирает человек, а на другом хозяйничает гадюка… До позапрошлого года Ирина Антоновна ходила за кызырганом, но теперь не может. В шестьдесят восемь лет тяжело по камням скакать. Спасибо, ученики дарят баночку-другую…

Для школы в семидесятые годы, когда в Арадане жило под тысячу человек, выстроили двухэтажное здание. Но отапливать его оказалось дорого, — дровами не натопишь, а уголь привозной, — да и классы стали маленькие, человек по пять-семь, и в начале девяностых школу перевели в одноэтажный, длинный бревенчатый дом. Там уютней, теплей. А двухэтажка стоит до сих пор, правда, обобранная до предела — остался один кирпичный скелет. Применению ей, слишком роскошной, не нашли. Всё у них тут упрощается, скукоживается. Тоже, как повсюду, — оптимизация.

Ирина Антоновна прошла мимо закусочной «Перевал», навесов простенького рыночка. Под навесами никого; ближе к обеду займут здесь места торгующие целебными травами, грибами и ягодами, медом; если кто спросит, и запрещенные панты продадут, хариуса… «Перевал» же открыт круглосуточно: и ночью может подъехать проголодавшийся, а каждая копейка девочкам из «Перевала» важна. Закрыть грозится закусочную владелец, живущий далеко отсюда, в городе Абакане. Убыточно держать ее, на налоги больше тратится, чем выручки получает.

А готовят девочки вкусно. Пельмени настоящие, котлеты, иногда из лосятины, борщ, плов. А бигус какой!.. Ирина Антоновна иногда покупает у них что-нибудь на ужин. И чтоб поддержать сотенкой рублей, и чтоб самой не готовить. Одной-то что?..

Давно одна Ирина Антоновна, очень давно… Сорок девять лет назад они приехали сюда с мужем. Выпускники педагогического училища. По распределению, но с удовольствием. Особенно муж радовался — он любил волю, туризм, костер, по рекам на байдарке сплавлялся. Носил такую узкую бородку, по моде шестидесятых, не выпускал из рук томик рассказов Глеба Горышина, где герои бросали города и укрывались в природе… Ирина Антоновна была тогда беременной на первых месяцах, могла бы при желании настоять не на таком глухом месте, но решилась ехать, и как-то по-настоящему решилась, как оказалось — навсегда…

Хватило мужа на несколько лет. Сначала молча тосковал, сидел часами на берегу с удочкой, а потом и просто так. Курил и курил. Стал заводить разговоры о том, что жизнь идет, уже к тридцати возраст, надо расти. «Гошке, — кивал на сына, — через пару лет в школу. Чему он тут научится?.. Нет, — спохватывался, — коллектив хороший у нас, но ведь это все равно — тайга».

И чем настоятельней он давал понять, что надо переезжать, тем тверже Ирина Антоновна хотела остаться. Непонятно даже, из-за чего хотела. Придумывала: из-за природы, из-за учеников, которых, уехав, как бы предаст… Но именно придумывала — головой. А сердце просто знало: нельзя уезжать.

Разрыв с мужем происходил долго и тяжело. Уволившись, вернувшись на их общую родину, на Урал, он несколько раз возвращался, уговаривал, требовал задуматься о будущем сына… В конце концов официально развелись, и он исчез. А потом исчез и подросший Георгий. Окончил восемь классов, поступил в райцентре в училище, но после неполного года учебы (побывал дома раза три за это время) бросил, написал, что едет на какую-то стройку, — на какую, не уточнил, — и больше ни слуху ни духу.

Много лет искала его Ирина Антоновна, писала в разные инстанции. Наслушалась и от мужа упреков, и от своих родителей, и от мужниных. А потом словно отрезало ту прежнюю жизнь, прежних людей. Остался этот поселок со школой, «Перевалом», двумя сотнями людей… Даже когда болела, в район не ехала, лечилась сама, или фельдшер уколы ставила. Не хотелось видеть другого; телевизор или радио включала раз, два в неделю. Знала, ничего там хорошего не увидит. В свободное время читала любимые книги, и, как в детстве, словно утопала в этом книжном мире, на много часов забывалась.

Очнувшись, вынырнув, часто ругала себя за слабость, за неправильно прожитую жизнь, за то, что сына упустила… А потом начинала вспоминать, и видела, что было много хорошего, было там счастье, особенно в первые годы, да и позже, даже после Георгия. Такое вот утро, тихое, осеннее… Это ведь счастье по такому утру неспешно идти в школу, чтобы учить детей, открывать для них новое. И большинство местных, тех, кто остался, чувствуют себя счастливыми. Нет у них здесь таких пьяниц, бичар, каких полно в городах и в деревнях вокруг городов, нет нищих, жалких… Как-то надежно живут, хоть и небогато, зато со смыслом…

А сегодня в школе особенный день. Не совсем по программе будет рассказывать ребятам, не то, что рассказывала в середине сентября все эти годы.

Еще в августе, перед началом учебного года, директор, Ольга Борисовна, сообщила ей:

— Нужно провести уроки о Крыме, о русских писателях, писавших о Крыме. Вы понимаете… О Пушкине, Лермонтове…

— Лермонтов, по-моему, там не был.

— Да? — Ольга Борисовна на мгновение вспыхнула. — Ну, других там… Там же многие бывали… Чехов?

— Чехов, Цветаева, — кивнула Ирина Антоновна, — Бунин.

— Отлично… Не впрямую желательно, а так… показать, что это часть России, источник вдохновения русских писателей. Понимаете?

— Конечно-конечно! — Ирина Антоновна уже выстраивала в голове урок для пятиклассников, шестиклассников…

— Только попросили: «Остров Крым» не надо упоминать. Вы не читали?

— Нет.

— Ну и хорошо…

И вот сегодня у Ирины Антоновны два урока литературы. Сначала восьмой класс, потом пятый. Для восьмого — отрывки из «Бахчисарайского фонтана», лирика Цветаевой и, конечно, «Севастопольские рассказы» Толстого. Но сначала — вступление о значении Крыма в русской литературе…

* * *

Вошла в класс, привычно обвела глазами стены с портретами классиков, парты со стоящими на них стульями… Сняла плащ, повесила на крючок у двери, достала из сумки тетрадь с конспектами уроков, книги с закладками в нужных местах. Открыла одну. Закладкой было отмечено стихотворение Евдокии Ростопчиной о героях Севастополя во время Крымской войны. Ирина Антоновна поневоле зачиталась:

Ура, защитники России!..

Добро пожаловать в Москву!

У ней вы гости дорогие,

Про ваши подвиги святые

Давно уж чтит она молву.

Герои верности и веры, –

Вы, наши чудо-молодцы,

Затмили удалью без меры

Всех древних доблестей примеры,

Все бранной славы образцы.

Что Данциг, Сарагоса, Троя

Пред Севастополем родным?

Нет битв страшней, нет жарче боя…

Дыша в огне, вы гибли стоя

Под славным знаменем своим!..

Да, нужно поменьше говорить от себя, а больше цитировать. Никакие свои слова не сравнятся с художественным словом. А ведь это чудо… По крайней мере — на слух:

Двенадцать раз луна менялась,

Луна всходила в небесах, –

А все осада продолжалась,

И поле смерти расширялось

В облитых кровию стенах.

Четыре смены вражьей силы,

Четыре войска там легло, –

И безполезныя могилы

В волнах морских, в степи унылой,

В борьбе безвыходной нашло…

Стали входить ученики, здоровались. Аня Маркова, Денис Мельников, Настя Попова… Их было пять человек в восьмом классе. В младших есть и по двенадцать — больше стали рожать в последний десяток лет. То ли деньги по материнскому капиталу побуждают, то ли какое-то самоосознание включилось, что можем вымереть, если так будет продолжаться, как в девяностые…

Вот бы еще одиннадцатилетку восстановить, тогда поселок стал бы по-настоящему полноценным. А так — доучатся до девятого, а потом что? Единицы устраиваются в райцентре или дальше, получают полное среднее, большинство же идет или в ПТУ (теперь они благозвучнее называются — колледжами), или болтается так, недоучками. Из уехавших возвращаются единицы, почти нечем здесь им заняться, негде приложить силы, зарабатывать… А что бы не жить…

Задребезжал алюминиевый звонок в коридоре. Ирина Антоновна встряхнулась, освобождаясь от ненужных сейчас мыслей, и поднялась. И ученики тут же вскочили. Ирина Антоновна оглядела их, сказала громко и приветливо:

— Здравствуйте, ребята! Садитесь. Начнем урок. — Выждала, когда они усядутся, объявила: — Сегодня у нас урок необычный. Отклонимся на время от учебника.

— Блин, а я всю «Повесть о разорении Рязани Батыем» прочитал, — пробурчал с досадой Дима Губин. — Зря, что ли…

— Ну, за два дня не забудешь, а в четверг с тебя и начнем разговор о «Повести…». Я твое желание запомню, Дима, даже пометку в журнале сделаю.

Губин втянул голову в плечи, остальные ученики коротко посмеялись.

— Так, а сейчас поговорим о том влиянии, которое оказал Крым, Крымская земля на творчество русских писателей. Многих поколений русских писателей, начиная с Пушкина и до нашего времени… О Крыме писали такие выдающие, великие писатели и поэты, как Лев Толстой и Чехов, Бунин и Цветаева, Александр Грин и Горький, Максимилиан Волошин и Юлия Друнина, замечательная поэтесса военного поколения…

Ирина Антоновна сделала паузу… Нужно было объяснить, почему она решила поговорить на эту тему.

— Вы, конечно, знаете, что Крым вновь стал частью России. Когда-то, шестьдесят лет назад, он был включен в состав Украины, и в то время этому не придали значения: тогда и Россия и Украина были частью одного государства — Советского Союза. Но потом произошел распад, и Крым стал заграницей. Но эта земля, этот полуостров с восемнадцатого века был частью именно России… — «Нет, надо про более раннее сказать». — Вообще Русь и Крым были связаны с древнейших времен. Из уроков истории вы, наверное, знаете, но я напомню. В Крыму жил просветитель Кирилл, один из создателей кириллицы, прообраза нашего алфавита, здесь принял крещение князь Владимир. Часть Крыма входила в состав Тмутараканского княжества — самого южного русского княжества… На полуострове останавливался по пути из Индии тверской путешественник Афанасий Никитин… Крым стремились присоединить к России Иван Грозный, царевна Софья, Петр Первый. И это удалось только Екатерине Великой…

Снова пауза. Теперь — о том, что влекло писателей, поэтов в Крым.

— Природа Крыма поразительно красива, здесь находятся уникальные творения архитектуры, здесь удивительно целебный климат. Полуостров омывает теплое и чистое Черное море. Во многом благодаря этому сюда приезжали многие русские литераторы, которые воспевали его в своих прекрасных произведениях, а Лев Николаевич Толстой, например, описал в «Севастопольских рассказах» героизм защитников Севастополя во время Крымской войны. И сегодня мы с вами познакомимся с некоторыми из этих произведений.

— А вы-то сами там были? — спросил Денис Мельников; нехорошо спросил, как-то с вызовом.

Ирина Антоновна на мгновение оторопела. Потом кашлянула, сказала:

— Нет, Денис, не бывала. Но в этом ли дело?

— Ну а как… Может, его вообще нет на самом деле.

Ксюша Кандаурова, девочка обычно тихая, старающаяся быть незаметной, хихикнула.

— Интересная логика… — Ирина Антоновна прошлась перед доской, искала сильный ответ. — По-твоему, на уроке географии нельзя рассказывать, скажем, об Африке, не побывав в Африке? А биологию не стоит преподавать, не увидев всех зверей, все растения? Да, Денис?

Денис молчал, смотрел на обложку учебника литературы.

— Чтобы поговорить о Крыме, достаточно знать, что он вдохновил писателей, художников на прекраснейшие произведения искусства. Он стал неотъемлемой частью русской культуры. Там чтут память Пушкина, Паустовского, Максимилиана Волошина, Александра Грина. Не так давно, я читала, в Феодосии открыли музей Марины Цветаевой… Кстати, а кто-то читал «Алые паруса» Грина?

Тишина. Лишь Настя Попова через какое-то время несмело сказала:

— Я фильм видела.

— Фильм замечательный. Но с книгой даже он не сравнится. Обязательно прочитайте, ребята. У нас в школьной библиотеке она есть. Можете и у меня взять на время… Итак, поговорим о Крыме в произведениях наших писателей.

— Ирина Антоновна, — не унимался Мельников, — а зачем нам это все-таки? Давайте по программе. Димка вон подготовился.

Ирина Антоновна редко сталкивалась с подобным. Обычно ученики вели себя тихо, с дисциплиной в их маленькой школе проблем почти не возникало. И Ирина Антоновна стала сердиться.

— А почему, Денис, — сделала голос сухим и строгим, — почему ты так против разговора о Крыме?

— А зачем? Что нам это даст вообще?.. Мы тут и скиснем, в этой дыре.

— Что? — Ирина Антоновна опешила. — Почему это скиснете? Как так можно говорить, Денис! Учитесь хорошо, и перед вами будут открыты все двери… И наш Арадан — это не дыра, кстати сказать. Знаете, что это слово означает?

Ребята мотнули головами.

— А означает оно — великий, могучий, большой. «Арадан» очень распространено в тюркоязычном мире. В Иране, например, есть селение Арадан. Там родился предыдущий президент этой страны — не очень хороший человек, но тем не менее… И еще, писатель Толкиен в своей саге упоминает «Арадан». — Об этом несколько лет назад ей сказала одна из учениц, и Ирина Антоновна запомнила. — Поэтому никакая мы не дыра, а наоборот… — Она улыбнулась и постаралась придать своему голосу шутливость: нужно было снять напряженность. — Мы живем на высоте почти двух тысяч метров над уровнем моря! Мы жители уникального населенного пункта в крае… Так, а сейчас вернемся к нашей теме, и начнем мы с Александра Сергеевича Пушкина. Он побывал в Крыму двадцатилетним молодым человеком во время Южной ссылки. Крыму, или, как его называли раньше, Тавриде, Пушкин посвятил немало лирических стихотворений, поэму «Бахчисарайский фонтан». Именно там Александр Сергеевич задумал роман в стихах «Евгений Онегин». В конце жизни он вспоминал: «Там колыбель моего Онегина…»

Урок удался. Ребята, поначалу напряженные после выходок Дениса Мельникова, расслабились, их глаза заблестели в ответ на читаемые Ириной Антоновной стихотворения. И даже Денис растерял свой скепсис, его душа сдалась…

Потом было два урока русского языка в шестом и седьмом классах, потом — литература в пятом. С пятиклассниками было легко — очень доверчивые, жадно впитывающие всё хорошее, светлое, прекрасное… Плохо, что и грязи в них вливается достаточно, особенно через телевизор…

По пути домой Ирина Антоновна заглянула в закусочную, купила две порции бигуса. Поужинает… Девочки-поварихи были невеселые: опять почти никто не останавливался, а наготовлено всего много. Придется самим есть, и не забесплатно, конечно. Покупать свое же…

Только вышла из «Перевала», столкнулась с Олесей, диспетчером с заправки. Давней ученицей.

— Здравствуйте, Ирина Антоновна, — сказала Олеся торопливо. — Как ваше здоровье?

— Да так, Олесенька, ноги ломит. — Ноги действительно побаливали под коленями. — Наверно, к непогоде.

— Обещают снег… А вы знаете, что сегодня у меня приключилось?.. Сижу, подъезжает «жигулёнок». Суется человек в окошечко: «У меня бумажных нет при себе, возьмите вот это. Срочно заправиться надо». И показывает монету, два рубля, в таком… в целлофан заклеена. «Это, — говорит, — редкая монета, две тысячи третьего года. Она десять тысяч стоит. Срочно надо заправиться, а денег нет». Представляете? И так напористо, что пришлось участковым пугать. «Сейчас участкового вызову, — говорю, — пускай разбирается с вашей монетой». Ну, этот заматерился и уехал.

Где-то когда-то Ирина Антоновна слышала, что некоторые обычные вроде монеты стоят гораздо больше. Отчеканенные малым тиражом, с браком… Но говорить об этом Олесе не стала — не надо ей засорять голову лишней информацией. Начнет еще каждую монету изучать, искать ценную… Да и сил для объяснений не было. Устала. Согласно покачала головой:

— Да-а, мошенников нынче полно. Будь внимательней, Олеся.

— Спасибо! Я побегу…

* * *

Ирина Антоновна давно приучила себя не думать о постороннем на работе. И потому тот вопрос Дениса — бывала она в Крыму или нет, на несколько часов забылся. А теперь вернулся и заставил размышлять… Конечно, она правильно ему ответила, что учителю географии не обязательно побывать в Африке, а учителю биологии — увидеть своими глазами строение всех животных, чтобы о них рассказывать. Но все-таки… Все-таки…

А что бы и не съездить в Крым? До краевого центра пятьсот километров с небольшим. А там наверняка есть прямой рейс… На неделю… Увидеть дом-музей Чехова, домик Грина, Паустовского, Ласточкино гнездо, картины Айвазовского… Вдохнуть тот воздух.

Надо с директором, с Ольгой Борисовной, поговорить. Может, узнает насчет путевки. Как старейшему учителю… и сколько лет в профсоюзе состояла… А нет, так у нее есть сбережения. На поездку может себе позволить потратиться. Не сто же тысяч неделя в Крыму стоит… Тем более, если не в сезон поехать. Взять и на осенние каникулы…

Хорошо бы с ребятами поехать на следующее лето. Пусть увидят, какая страна большая и разная… Было время, она возила учеников в бывший уездный город, а нынче один из ближайших райцентров. Старинный по здешним меркам город, с двухсотлетней историей. Там театр, большой краеведческий музей, музей декабристов, единственная уцелевшая в округе церковь… Ходили на дневные спектакли для детей, на экскурсии в музеи, заходили в церковь, в библиотеку, находящуюся напротив церкви в старинном здании. И Ирина Антоновна замечала, как это всё облагораживает ребят… В городе почти все они бывали довольно часто, но как — по магазинам, в поликлинику, в парк на каруселях покататься. А здесь видели город другим… На обратном пути в автобусе было тихо-тихо, и прямо ощущалась происходящая в каждом из маленьких людей духовная работа…

Давно уже эти поездки прекратились — автобус стало заказывать тяжелее и дороже, да и со здоровьем у Ирины Антоновны было уже неважно… Целый день на ногах не выдержать…

Пришла домой. Прохладно. Включила обогреватель. Посидела в кресле, глядя на закрывавшие две стены в большой комнате стеллажи с книгами. В спальне тоже стеллаж. Это еще муж сделал из струганых досок, намертво приколотил здоровенными гвоздями к бревнам сруба под штукатуркой… В первое время на стеллажах вместо книг лежало белье, стояли вазочки, банки с нитками, пуговицами, утюг, еще разные нужные в быту вещи. А теперь — сплошь книги. Плотно, одна к другой. Из каждой поездки в райцентровское село, в город Ирина Антоновна привозила одну, две, пять книг.

Она завещала свою библиотеку школе, и директор растрогалась до слез, долго благодарила. Но где их там разместят? Места не так уж много. Хочется помечтать о том, что после ее смерти эти полдома — две комнаты и кухню — превратят в библиотеку, но не стоит. Не стоит…

Ноги под коленями ломило так, что хотелось тереть их, чесать… Поднялась медленно, добралась до кухни, включила электрочайник, достала из шкафа пакет с морской солью. Высыпая ее, рыжеватую, в таз, прочитала не замеченную раньше надпись на упаковке: «Изготовлено из солей Верхнекамского месторождения».

«Какое там море?» — удивилась Ирина Антоновна; ответ нашла тут же, на упаковке: «Живая сила природных кристаллов Древнего моря».

Ну да, могло быть там, в верховьях Камы, древнее море. В древности, как доказывают ученые, большая часть суши была покрыта водой…

Налила в таз нагревшейся воды из чайника, размешала соль ложкой. На дне осталось несколько крошечных камешков. Их приятно чувствовать подошвами… Отнесла таз в комнату, поставила перед креслом.

Сняла носки, теплые колготки, уселась, медленно опустила ноги в горячую воду. Выдохнула со стоном… Нет, хорошо. Морская соль всегда помогает, разгоняет кровь, успокаивает суставы…

Что ж, вполне можно попробовать… Тем более сейчас, когда про Крым много говорят, даже чуть не насильно посылают туда людей отдыхать… Свозить ребят, Дениса Мельникова, чтоб убедился… Каких действительно граждан страны можно воспитать, если они видят только этот клочок земли. Прекрасный, но все равно — клочок. И телевизор не поможет: по сути, они не воспринимают происходящее на экране как реальную жизнь. Им что мультик, что документальный фильм…

И на первый взгляд механически, а на самом деле, чтоб утвердиться в этой своей мысли, Ирина Антоновна взяла с этажерки пульт, включила громоздкий, но еще нестарый (лет десять ему) «Daewoo».

Экран еще был черный, а звук уже пошел. Быстрый, звонкий голос молодой журналистки:

— Необычная акция прошла сегодня в одной из московских гимназий. Ученики провели благотворительную ярмарку, чтобы собрать деньги для лечения своего товарища… — Журналистка шла по школьному коридору, спиной вперед, глядя в камеру. — Девятиклассник Саша Куликовских сейчас почти полностью парализован. Всё началось весной с обыкновенной мальчишеской травмы, но после операции началось заражение крови. Сепсис привел к поражению мозга и гибели большого количества клеток. Но клетки мозга имеют способность восстанавливаться, поэтому надежда есть. Для лечения в Германии, а именно там готовы Саше помочь, нужно одиннадцать миллионов рублей. Родителям Саши удалось собрать один миллион с небольшим. Благотворительные фонды в помощи отказали — дело в том, что на лечение за рубежом они выделять деньги не имеют права.

Журналистка вошла в актовый зал, заставленный столами. На столах пирожки, яблоки, стеклянные банки с вареньем, чем-то еще; корзинки, поделки. За столами — дети, зазывающие:

— Покупайте, покупайте! Саше нужна помощь!

— К поиску денег подключились учащиеся школы, — снова заговорила журналистка. — Они организовали благотворительную ярмарку. Кто-то принес выращенные на дачах фрукты и овощи, кто-то — глиняные фигурки, сделанные своими руками. Милена Гурова со своей мамой-дизайнером изготовили вот такие симпатичные закладки для книг. — Журналистка взяла в руки пестрые полоски бумаги. — Одна закладка стоит сто рублей. Не так уж много, когда речь идет о спасении жизни. — Она не глядя вынула из кармана сторублевую бумажку, положила на стол, пошла дальше. — Второго октября здесь же, в гимназии, состоится благотворительный концерт и еще одна ярмарка. Помочь Саше можно и в социальных сетях. Достаточно набрать в поисковике: «Спасите Сашу Куликовских».

Ирина Антоновна нажала красную кнопку на пульте. Экран погас, звук исчез. Море, дома-музеи, Ласточкино гнездо снова оказались далекими, почти не существующими… Вода в тазу остыла, ногам стало зябко.

Вадим Левенталь

Император в изгнании

Лето выдалось жарким, было душно, но он не покидал полутемных комнат, его душили ярость и стыд. Прятал изуродованное лицо от служанки, которая приносила еду. Не говорил. Иногда забывался, пытался что-то сказать, слышал собственную позорную шепелявость и со злостью толкал глупую старуху. К тому же нос еще болел.

Ему нужно было заново учиться говорить, дотягиваясь обрезанным языком до десен, и заново учиться смотреть на людей, пока они разглядывают обрубок носа и делают вид, будто не делают этого. Он пил, ел, ходил из одной комнаты в другую, читал, вероятно, мастурбировал, плакал.

О чем он думал? О затмении. Пятого сентября прошлого года солнце почернело, и его город упал в полутьму. Народ набивался в храмы, он и сам молился, но — на террасе дворца, не отводя глаз от страшного знамения. Он думал о том, что Господь предупредил его, подал ему знак, а он не смог разгадать знака. Кроме того, перед его глазами бесконечно крутилось кино, в котором его выволакивали из дворца и с улюлюканьем тащили вниз, на ипподром. Когда в кадре появлялись щипцы, воспоминание становилось невыносимым, и он старался прогнать его криком, бил в стену кулаками и головой. Почему он не покончил с собой? Эта мысль не могла не приходить ему в голову, его должна была манить любая веревка или высокая скала над морем. Впрочем, веревки, возможно, от него прятали, а чтобы добраться до скалы и моря, нужно было выйти на улицу. Когда его, уже здесь, вели по городу, прохожие останавливались, разглядывали его, перешептывались, а дети бежали вслед и тянули в его сторону пальцы. И это еще не все знали. Объяви, кого поведут, заранее — и глазеть на него высыпал бы весь город.

От самоубийства его могло удерживать пророчество. А может быть, дело в том, что еще более сладкой, чем мысль о смерти, была для него мысль о мести. Он хотел отомстить всем — не только Леонтию, но и всем остальным, вплоть до самого последнего местного мальчишки, показывавшего на него пальцем. Он еще утопит этот город в крови. (Действительно, утопит, хотя мальчишки к тому времени вырастут.)

Я все время думал о Юстиниане, хотя нельзя сказать, чтобы Нина мне им все уши прожужжала, нет. Мне приходилось спрашивать, чтобы она рассказывала, и я спрашивал — хотя бы для того, чтобы посмотреть, как двигаются ее губы, — а она рассказывала с таким видом, будто просит прощения за свою невежливость. Что ей это нравится — она бы не призналась никогда в жизни: нельзя быть умнее собеседника, даже если собеседник лежит рядом голый и гладит твою сиську, — подобными вещами она была набита под завязку.

Пару раз я слышал, как ее друзья говорят со смешком она же у нас без пяти минут кандидат наук. И, хотя Нина была умнее своих друзей, всех, вместе взятых, и, вероятно, знала это — не могла не знать, — она протестующе поднимала руки и говорила, что думает бросить писать эту ерундистику (так она называла свою диссертацию). Не ерундой были клубы, наркотики, шмотки, отношения, вот это вот все — и иногда у меня складывалось ощущение, будто только я знаю: каждое утро после ночных разъездов по клубам и бесконечных разговоров о том, кто гей, а кто нет, Нина садится в свою «Тойоту» и катит в Публичку, чтобы несколько часов просидеть там с источниками — в основном с греческими и арабскими. И, однако же, если бы она услышала, как я все это говорю, она убила бы меня.

Нет, Нина не была Штирлицем в стране дураков, засланным казачком на безумном чаепитии, — она искренне была своей в своем кругу, хотя как раз в эту искренность поверить было сложнее всего. Нужно было, чтобы она кричала, выкидывая мои вещи на лестницу, найди себе в растянутом свитере с немытыми волосами, это то, что тебе нужно.

Думать о Юстиниане было способом не думать о ней, или, точнее, думать о ней другим способом — конечно, я понимал это и, наверное, с тем большим сладострастием думал. Мы попали в город с разных сторон (да и город-то сейчас был левее для меня и был бы правее для него) — меня встретил в аэропорту в Симферополе стесняющийся дядечка, посадил в машину и полтора часа вез до гостиницы, изо всех сил выдумывая светские темы для разговора, а его, даже если не связанного, то все равно под конвоем вели со стороны моря — но где-то на параллельных линиях (я сейчас ходил бы ему по голове) наши пути наверняка хоть раз да пересеклись. Где-то в одном из этих домов он жил — и рано или поздно вышел на улицу, причем его скривило от убожества этого городка, после Константинополя-то. Узкие, как коридоры, улицы, запах рыбы, тесные храмы, бедно одетые люди.

Он стал выходить по вечерам, в сумерках. Отворачивался от прохожих, прятал лицо. Выходил за стену к берегу и сидел, смотрел на море. Солнце, от которого он днем прятался по перистилю, садилось в море далеко за его городом, освещало там триклиний и террасы дворца, а здесь — правую половину его изуродованного лица, все окрашивая в прозрачный гранатовый цвет. Мало-помалу он стал привыкать смотреть на себя в зеркало и слышать звуки собственной речи. Наконец, он стал выходить и днем — тем более что уже все в городе знали, кто он, и сами опускали глаза. Те, кто пялился, встречали его взгляд и не выдерживали его — было страшно.

В этом городе он рождался заново, нащупывая внутри себя саму возможность быть дальше, и возможность такая была только одна — переродиться в новое существо. Оно-то и царапало его изнутри деревенеющими когтями, толкало новым изогнутым скелетом, цокало хитиновыми конечностями. И хотя все еще среди монет, которыми он расплачивался с проститутками, попадались деканумии с его изображением, сам он все меньше был похож на себя прежнего. Пропасть в десять лет, разверзшаяся между его изгнанием сюда и его побегом отсюда, хранит две непостижимые тайны: с одной стороны, почему это было так долго, а с другой — что дало ему силы так долго прождать.

Если только возможно перпендикулярно течению времени, лишь по смежности пространства, чувствовать эмпатию к человеку, который родился, жил и умер за полторы тысячи лет до настоящего времени, то я чувствовал такую эмпатию — хотя, конечно, не мог быть уверен ни в том, что Нина ничего не сочинила, рассказывая мне о нем, ни в том, что к ее словам, сказанным по большей части в полусне, не досочинил от себя ничего я сам. Я тоже чувствовал себя изгнанником, пусть у меня и был билет на самолет через два дня, из столицы на край ойкумены, хоть моя столица была столицей другой, северной империи, разве что — и хотя бы тут наши с ним позиции (если только, опять же, у времени бывает неевклидова геометрия) совпадали — обе наши империи исчезли с лица земли.

Дело не в формальном нарративном сходстве (нужно же сказать это вслух, чтобы исключить риск ошибочной диагностики: нет, я не отождествлял и не отождествляю себя с византийским императором Юстинианом II Безносым). Но я действительно думаю, что в пространстве есть, по всей видимости, дыры, и если в них и нельзя, как в кроличью нору, с уханьем, провалиться, то, по крайней мере, при некоторой доле везучести, можно приложиться к ним ухом и услышать стук колес совсем других поездов.

Конечно, в моем случае все было иначе — я и оказался-то на улице, не в последнюю очередь, потому что в кармане у меня лежали билеты в Крым и мне казалось, что Нина не устоит, не сможет отказаться от такого шанса — ни с того ни с сего, не в сезон махнуть в Севастополь. И что, как любая женщина, она найдет самый невинный, самый незначительный повод помириться — в худшем случае завтра, а в лучшем — прямо сейчас (я еще выкурил несколько сигарет под окнами). Ночь оказалась неожиданно холодная, идти нужно было от Таврического (sic) в Коломну (на такси у меня, как назло, не было), а пакет был очень неудобный, хоть и не тяжелый — много ли вещей накопится за два месяца совместной жизни? Я все не мог поверить, что она запросто легла спать и, выключив свет, не стоит, подглядывая из-за занавески, кусая губу, — насколько же мужчины могут быть глупыми…

Я не стал звонить ей на следующий день — почему-то думал, что она позвонит сама, и кроме того, мучился похмельем, не из ряда вон выходящим, но все-таки забавно, что именно такие вещи направляют течение нашей жизни. На другой день позвонил, телефон был выключен (в библиотеке), и, опять же, думал, что, увидев пропущенный, перезвонит, потом целый день провел в беготне, и было ни до чего, а на четвертый день звонить было уже странно. Возможно, она тоже так думала, но мне казалось, что если она за четыре дня не предприняла ни единой попытки поговорить, то, вероятно, такая попытка с моей стороны будет напрасной и обидной. Не то чтобы я не пережил, если бы Нина меня обидела, но с возрастом, вопреки заблуждению, такие раны зарастают все дольше, хотя, быть может, и ощущаются не так остро.

Через две недели я сел в самолет и улетел в Симферополь. Меня довезли до гостиницы и оставили в покое — был ранний вечер. Я поел, дошел пешком до Херсонеса и обратно шел уже почти в темноте. Странно было видеть Крым зимним. Голые кроны, ржавые листья, застрявшие в сухой траве с прозеленью, кипарисы спящего оттенка, хмурое небо и рваный холодный ветер; только что не было снега.

На следующий день разъяснело. Я рано проснулся (было что-то вроде лекции в университете), позавтракал и оделся. За мной должны были приехать, но я позвонил и сказал, что вчера разведал дорогу, так что дойду сам. Листья из ржавых железок стали травленой медью, желтая штукатурка стен отсверкивала травертином, зелень в складках мостовых мерцала бронзовой патиной — зимой, в тишине и неспешности, без всей намывной дребедени, вдруг стало видно, что Севастополь — имперский город, черноморское отражение Петербурга, чем-то даже, хотя бы цветом неба и линией рельефа, ближе к римскому инварианту.

После «лекции» (беру это слово в кавычки, потому что на самом деле это была, конечно, «встреча» — вечная проблема жанра), так вот, после встречи ко мне подошла студентка и сказала:

— Здравствуйте, я Аня.

Аня была среднего роста тонкой брюнеткой, она тянулась от пола, как нервюра готического свода (я имею в виду напряжение и нежность изгиба и не упоминаю образцово выполненные мулюры лица); добродушная энергичная женщина, с которой я переписывался месяц и успел переброситься парой слов перед «лекцией», сказала мне Аня вам покажет город, она со второго курса, толковая девчонка — теперь, само собой, появилась иллюзия, будто она говорила это с каким-то особенным озорством, хотя наверняка нет. В действительности прошлое, в той мере, в которой оно вообще существует, всегда скорректировано своим будущим.

Тогда мне показалось, что Ане неловко от того, что мы, почти ровесники, говорим друг другу «вы», и к тому же наше положение — столичный гость и Ариадна по разнарядке — такое глупое и такое формальное. Сейчас я уверен в том, что неловко было мне, а Ане я лишь приписал собственную интерпретацию этого положения. Мы час или больше гуляли по городу, играя свои роли — мисс предупредительный экскурсовод и мистер заинтересованный болван, — пока мне не пришло в голову самому ей что-нибудь рассказать, и я стал рассказывать о том, что мне больше всего было интересно: о Юстиниане.

В своем роде это было, вероятно, предательство, но если и так, то вина моя смягчается тем, что рассказывал я историю, уже успевшую стать моей, — не только по тому формальному признаку, что я успел, кажется, много к ней присочинить, но и потому, что она (я имею в виду, история) включилась в мой собственный обмен веществ, если только возможно включить в себя чужое событие и переварить его. Аня ничего о Ринотмете не знала (или делала вид, что не знала), так что я не рисковал быть пойманным за руку, а вместо этого сам поймал ее ладонь, пока мы спускались по Синопской лестнице. Потом отпустил, но минуты мне было достаточно — я почувствовал ее легкий пульс под суставом безымянного пальца и в этот момент успокоился и почувствовал себя уверенно, как будто дальше я могу не рассказывать, а просто плести все, что в голову взбредет.

Вечером, когда Аня села на автобус и уехала домой (мы прощались до завтра, и я не сомневался, что могу поцеловать ее, и мне, само собой, хотелось этого, но еще больше мне хотелось продлить колебание струны — не знаю, понятно ли я говорю), я вернулся на холм с бутылкой портвейна. Я следил за тем, как тени елей облизывают марши лестницы, глядел на море и в какой-то момент остро почувствовал, в чем его ужас — в том, что в море нет направления: ни вперед, ни назад, ни влево, ни вправо. Привычка думать о времени как о потоке воды сделала из моря устрашающую метафору времени вне человеческого измерения (в обоих смыслах) — времени, корпускулы которого перекатывались то ко мне, то от меня, и чем темнее становилось, тем явственнее я слышал их шуршание друг о друга.

Я искал объяснения десятилетней паузе в судьбе Юстиниана[1], но возможно, что никаких таких объяснений не только не нужно, а попросту нет. И что хронист, утрамбовывающий десятилетний срок в одно титло, делает так не от бессилия, а для точности, и эти десять лет не катились, не текли, не тянулись, а только шуршали друг о друга туда-сюда. (Туманность этой мысли я отношу на счет массандровского портвейна; прошу считать это продакт-плейсментом.)

Так, я с трудом мог бы сказать, чем мы занимались с Ниной. То есть мы занимались сексом (увы, русский язык не предназначен для подробностей, могу только сказать, что мы бывали похожи на катающихся по квартире горячих слюнявых осьминогов, пусть это и звучит не слишком аппетитно, секс вообще зря сравнивают с едой), сексом — само собой, но если вопрос в том, что за эти полтора месяца произошло, ответить на него трудно (хотя проще, чем рассказывать по-русски про секс). Мы два раза сходили в кино, гуляли, обедали в городе или готовили дома, но в целом, скорее, ездили по клубам с ее друзьями. Для меня это было что-то вроде погружения на дно бликующего моря с разноцветными кораллами, стремительными стаями рыб, ленивыми крабами, замершими в ожидании жертвы муренами и прочей дичью, населяющей ночную жизнь города. Не могу сказать, что я был единственным человеком с аквалангом в этих аквариумах, пускающим пузыри от восторга, — но, боюсь, именно так это и ощущалось. Я понял это позже, чем местная фауна почувствовала недоверие. Но хуже всего то, что я своим глупым видом подставил Нину, которая как раз в этом смысле вела себя абсолютно как земноводное существо.

Сначала меня приняли очень дружелюбно: дело было в стеклянном ресторане с видом на монферрановский купол, мне предупредительно передавали закуски и поощрительно слушали, когда я решился что-то сказать, — хотя я не уверен сейчас, считать ли все это проявлением тактичности, издевательского любопытства или чего-то еще. Я ведь даже не знаю, часто ли Нина знакомила свою компанию с новыми молодыми людьми, а это бы многое меняло. В первый раз я потерял бдительность, когда в третьем или четвертом баре за ночь мне вдруг показалось уместным помянуть Бахтина, и, хуже того, не придав значения взгляду, который бросила на меня Нина, я начал что-то объяснять про карнавал — понимаешь, это Нина говорила мне в тот же вечер, одновременно набирая письмо в лэп-топе, это все равно, что ты бы стал рассказывать всем, какой у тебя член; ладно, не член — ноготь на ноге, на большом пальце. Я обещал ей больше так не делать.

Одним словом, скоро стало понятно, что я работаю как генератор неловкостей. То я ругал группу, и выяснялось, что ее гитарист сидит напротив, то высказывал свое никому не важное мнение о последнем Триере, в другой раз я рассказал гомофобный анекдот, не зная, что с нами отдыхает гей-пара, и, наконец, как-то, устав пить коктейли, начал заказывать водку и нарезался до того, что стал петь советские песни — у меня нет слуха, я знаю, но хуже этого было то, что в Нининой компании петь такие песни не считалось смешным. Генератор работал сам собой, со все увеличивающейся мощностью — меня опознавали как чужака, я чувствовал это, злился и делал все больше глупостей. Так что скандал, который я закатил Нине по поводу ее идиотов‑друзей — зачем они ей, такой умнице, нужны, и вообще как она может тратить время жизни и свой талант на весь этот говно-гламур, — был признанием моего поражения; ничего удивительного, что она тут же выставила меня за дверь и выкинула вслед вещи. (Разумеется, с ее стороны это не было обидой — просто нельзя было быть с ней рядом и проигрывать, можно было только сверкать.)

Одним словом, возвращаясь к Юстиниану, вовсе не обязательно, чтобы его побегу отсюда предшествовали какие-то события так, как звону колокола предшествует удар языка, — в конце концов, закипанию чайника предшествует только его кипение. Он все чаще вспоминал о пророчестве Кира, монаха, которого под стражей держали в Амастре, и все чаще напоминал об этом пророчестве другим. Ему становилось веселее, как путешественнику, который выходит к берегу моря, он чувствовал ток свежего ветра, готового нырнуть в паруса. Смелел, ходил по городу с охраной и, жутковато улыбаясь, обещал в скором времени каждому тут взрезать брюхо. Однажды, когда он дремал после обеда в тени, запыхавшийся доброжелатель с круглыми от важности сообщения глазами прошептал ему, что оставаться здесь больше нельзя: там (палец указал в сторону дворца стратига) уже решают, что лучше с ним сделать — убить или отправить к Тиверию (Леонтий к тому времени уже сам с отрезанным носом киснул в монастыре).

Как радостно и тревожно забилось у него сердце! Он уже не был двадцатишестилетним мальчиком, которого, упиравшегося ногами и руками, тащили на экзекуцию, и уж тем более — тем шестнадцатилетним, который, приняв отцовский трон, тут же принялся воевать с кем ни попадя. О, ему было уже почти сорок, и он знал, что удача, шлюха из шлюх, любит, когда к ней подходят вкрадчиво, а хватают молниеносно и наверняка! Он заставил себя успокоиться, минут пятнадцать полежал с закрытыми глазами, потом поднялся и велел начинать сборы. Смотреть на него было страшновато, и вместе с тем он выглядел величественно — это был не изгнанник, это был император, и он собирался домой.

Он взял с собой только пару слуг и ушел тем же вечером, подкупив стражу. Уже на следующий день он был в Мангуп-Кале и требовал у перепуганного наместника, чтобы его отправили к хагану, причем настаивал на почетном сопровождении. Видимо, что-то было в его облике такое, что наместнику даже в голову не пришло арестовать беглеца и попробовать разузнать, насколько сильно в Херсоне жалеют о его исчезновении. Вместо этого он поспешил избавиться от него, дал лошадей, охрану и, закрыв за страшным гостем дверь, не то перекрестился, не то возблагодарил Аллаха.

Юстиниан торопился, подгонял отряд, спал мало, но высыпался, как никогда прежде, нужно было скорее добраться до моря — вероятно, была погоня. Через неделю или две его принимал великий хаган Изувир Глиаван — на всякий случай с почестями. Путешествие еще больше взбодрило беглеца, с хаганом он держался как равный с равным, просил дать армию, предлагал дружбу и союз, когда пророчество сбудется и трон империи снова будет принадлежать ему. Хаган слушал молча, с неопределенной улыбкой, кивал, обещал подумать насчет армии и, в конце концов, решил удержать Юстининана при себе, мало того — отдать ему в жены сестру Феодору. Она была не первой молодости и нельзя сказать, чтобы красотка, зато влюбилась в супруга по уши. В Фанагории провели медовый месяц — Феодоре хватило этого, чтобы зачать от Безносого. Тиверий тем временем слал к хагану гонца за гонцом, обещая золотые горы за изгнанника, хоть живого, хоть мертвого, и хаган, человек практичный, решил вопрос в пользу синицы в руках.

Он отправил в Фанагорию целый отряд: боюсь, мол, покушения на дорогого зятя, пусть охраняют — и, может быть, это был последний раз, когда Юстиниан кому-то в жизни поверил. Потому что всего через несколько дней Феодора прибежала к нему и, дрожа в его объятиях, что-то стала горячо в ухо шептать, сбивчиво, непонятно — пришлось долго успокаивать ее, прежде чем он добился толка: старый слуга сказал ей, что у начальника стражи высочайший приказ зарезать синичку по первому знаку.

На безносом лице отобразилась сложная смесь ненависти, тоски, страдания и радости зла. Успокоив жену, он тайком позвал старых слуг и сказал им под благовидным предлогом идти из дома, отправляться к морю и незаметно готовить лодку. Ночь он провел без сна — молился, уговаривал Феодору не убиваться, обещал ей, что не бросит, и себе — что хаган еще увидит, что за птичку хотел прихлопнуть.

Утром он позвал к себе Папаца, хаганского слугу, которого тот передал «в распоряжение», — теперь было понятно, зачем здесь этот человек. Он задал ему пару двусмысленных вопросов, увидел в глазах то, что и ожидал увидеть, потом, как бы невзначай, зашел за спину, в одно мгновение накинул на шею тонкую веревку и, держа трепыхающееся тело, шипел в ухо: как брата? как брата? Оттащив тело в угол и накрыв его ковром, с непринужденным видом вышел и велел послать за начальником стражи по делу величайшей важности. Этого придушил быстро и без разговоров — все же человек военный, шутки плохи.

Он успел полюбить Феодору или, по крайней мере, привязаться к ней, но взять ее с собой он не мог, как бы она ни просила. Он отправил ее обратно в Самандар, к хагану, сел в лодку и поплыл на запад — почти в том же положении, в котором пару месяцев назад здесь оказался: без армии, без жены, с одним только пророчеством в качестве залога будущего, снова преданный всеми, кроме нескольких старых слуг. Отряд причалил у Балаклавы. Им удалось отправить в Херсон до неузнаваемости переодетого слугу. На следующий день все те немногие из челяди, кто оставался в доме, под разными предлогами вышли из города и погрузились в лодку.

С ним было человек десять, может быть, пятнадцать, не больше, — с этими-то силами он шел возвращать себе империю. И, когда на полпути к берегу Болгарии их застигла сильная буря и все — и старики, и воины, и мальчишки — встали на колени молиться о спасении душ, такие накатывали волны, лодку швыряло и крутило, не перевернуло лишь чудом, нужно было изо всех сил держаться за снасти, чтобы не выпасть за борт, и старик-слуга сказал ему: пообещай Господу, что не будешь мстить врагам, если вернешься на царствие, и тогда Он спасет нас, — Юстиниан взъярился и заорал: черта-с‑два, сдохнуть мне в этих волнах, если я оставлю в живых хоть одного! И скоро буря успокоилась.

Это последнее выглядит как черт-те что — эпизод из «Игры престолов», и, тем не менее, если верить Нине, все именно так и было. Хотя в целом я, конечно, раскрашивал то, что она мне рассказывала, по контуру, как листочек из детского журнала, с собачкой, там, или котиком. Ее-то диссертация — о вещах серьезных, что-то про дипломатию средневекового Причерноморья, и я не решился бы ей признаться, что фигура безносого императора мне интереснее, чем тексты договоров, союзы и торговля; самый мелкий, но подлинный осколок прошлого для нее, разумеется, ценнее любых спекуляций.

Ее привязанность к своему кругу и принятому в этом кругу образу жизни, как я теперь это понимал, по сути, не что иное, как другой ракурс той же черты — предпочитать подлинность, любую, даже глупую и неприглядную, подделке, фикции. (Ну, кроме, само собой, ее отца, английской школы, финансовой беззаботности и всего остального.) Страшно подумать, как бы она скривилась, если бы увидела Аню. Надеюсь, что и из ревности, но я про другое: Аня показалась бы ей ненастоящей (что-нибудь вроде «она, наверное, и в ролевые игры играет?»). Я же, каюсь, склонен видеть подлинность и в фантазиях.

Не только потому, что, когда вечером второго дня, после утренней «лекции» (встречи?) в библиотеке, долгой прогулки и ужина мы оказались у нее дома, и я снял с нее платье, под ним оказалось соскучившееся по сексу тело с большой родинкой под грудью, которой она очень стеснялась, хотя мне стоило труда заставить ее забыть о том, как она выглядит, как пахнет, как звучит, и доехать до конечной, но в конечном счете главное, потому что фантазия подлинна постольку, поскольку она защищает подлинность от самой что ни на есть реальной реальности вроде родинки под грудью или отключенной горячей воды (она очень смешно повизгивала под холодной).

Нина, безусловно, глумливо посмотрела бы на меня, если бы я сказал, что думал, в то время как Аня прерывисто вздыхала, разлепляла губы, подавалась вперед, выгибала спину, держалась за меня ладонями и прижимала к себе мое лицо. Я, наверное, и не думал, скорее мне казалось важным запомнить, что я чувствую, и понять, почему. Между тем то, что я чувствовал, было крайне любопытно. Я не хочу сказать, что секс с красивой девушкой, с которой ты вчера познакомился, не прекрасен сам по себе, кто бы спорил, но тут было что-то, что переводило его из категории наслаждения в категорию сладчайшего. Мое изгнание, в то время как я тянулся к центру ее тела, снова и снова вздрагивая и покрываясь потом, придавало происходящему удивительную, неповторимую ноту тоски, горечи, и мелодия животной, безусловной радости органов чувств, прорываясь через эту ноту, ранила ярче, ослепительнее. Так что когда я на всех парах добрался до станции, я врезался в перрон, забыв про аварийное торможение (слава богу, потом выяснилось, что у Ани шестой день). Не хочу объяснять, при чем тут Юстиниан.

Пятнадцать тысяч войска дал болгарский хан Тервелий, и с ними Безносый пришел к родному городу. Три дня уговаривал его сдаться, потом ночью с небольшим отрядом пробрался по водопроводу внутрь и открыл ворота. Как и обещал Богу, не пощадил никого. Кровь текла по мостовым и высыхала на солнце. Леонтия и Апсимара-Тиверия скованными привели на ипподром, и император изволил смотреть конское ристалище, поставив ноги на шеи одному и другому, после чего обоих самозванцев обезглавили на Собачьем рынке. Тех, кто служил им, повесили, отравили или утопили. Патриарху выкололи глаза и в таком виде отправили в Рим.

Он освободил Кира и отдал ему патриаршую шапку. Отправил флот за женой, Феодорой, — флот настигла буря, но Ивузир все равно впечатлился и от греха подальше отослал зятю сестру с маленьким наследником. Сто тысяч войска было снаряжено в Херсон — целый остров из хеландиев, дромонов и скафосов двинулся по понтийским водам, и холмы Севастополя впервые насквозь пропитались кровью. У него постоянно текли сопли, и так же часто, как вытирал их, он отправлял людей на казнь, счет шел на тысячи. Узнав, что в Херсоне пощадили детей, разозлился и потребовал, чтобы их отправили к нему в столицу, — корабли с детьми потонули, и, узнав об этом, Безносый хохотал.

Если есть что-то, свидетельствующее в пользу существования Сатаны с его чувством юмора, то это судьба Безносого. Он мечтал о мести и упился ею допьяна. Город своего изгнания он ненавидел, больше всего на свете он хотел стереть его совсем, разрушить стены и распахать улицы. И в этом-то городе короновали нового императора, а спафарий Илья, которого Юстиниан снаряжал на уничтожение Херсона, вернувшись в Константинополь, обезглавил низложенного императора, и страшную безносую голову с вывалившимся обрезанным языком, наколов на копье, отправил путешествовать на запад: мир должен был убедиться, что чудовище уничтожено. Шестилетнего сына растянули на доске и перерезали горло — так прервалась династия.

Про Феодору хроника забывает напрочь, зато в финальном кадре трагедии появляется другая женщина — старуха, мать Юстиниана. Она прячется с внуком в храме у алтаря и тщетно умоляет пришедших от нового императора не убивать ребенка. Я пытался представить себе ее глаза после того, как все произошло, в морщинистых кратерах на иссушенном лице — два слабых источника беспримесной боли. Я думаю, сказала мне Аня, она ходила смотреть на море, а потом умерла. Мы всю ночь болтали с ней под одеялом и задремали только на час, а потом мне уже нужно было бежать в гостиницу за вещами: в девять меня должен был забрать и отвезти в аэропорт тот же самый дядечка, который привез из него. На этот раз ему не пришлось выдумывать темы для разговора — я извинился, сел назад и тут же заснул. Аня отпустила меня, обдав жаром спящего тела, а ее запах долетел со мной до самого Петербурга.

Я вернулся из моего маленького изгнания в заваленный сугробами город-черту с некоторым чувством утраты; то, что я утратил, не было только девочкой-нервюрой или только южным маяком империи (с Аней можно еще какое-то время переписываться, а в Крым можно прилетать хоть каждое лето), — я утратил свое изгнание, и хотя иначе и быть не могло, я успел полюбить эту песчинку в мягких тканях своего сердца, она оставила царапину, и царапина сладко ныла. Впрочем, боюсь, что на этом чувстве я поймал себя и тогда, когда автобус мой пересекал Фонтанку и слева мелькнули синие купола Измайловского, — что и свой Петербург я потеряю также. Не могу сказать, что это было так уж неприятно. Похоже, что это фундаментальное чувство следует считать кильватером, который оставляет на воде любая движущаяся в море лодка.

В конце концов, нечто похожее было и тогда, когда мы с Ниной только познакомились. Была еще теплая осень, я стоял на остановке у Кировского моста, почему-то ленился идти пешком, но было уже за полночь, и надежда увидеть автобус все таяла. Нина шла мимо и сказала: зря стоишь, пойдем. Она как раз могла позволить себе такси, но хотела прогуляться. Я пожал плечами и пошел. Во‑первых, потому что она была права, а во‑вторых, потому что от ее красоты ныло в груди. То есть лицо у нее немного неправильное, но я не об этом, есть вещи поважнее. Я до сих пор думаю, что она тогда была немного на порошке: стремительная, болтливая и счастливая (но так и не спросил). Мы шли через мост, светились гирлянды набережных, она спросила меня, чем я занимаюсь, потом стала рассказывать, что последнее время читала, и оказалось, что среди прочего — мою последнюю книжку. Да ладно, ты меня паришь! Что, серьезно? Обалдеть! Мог бы и не слушать, как я тут разливаюсь! И уже тогда я на секунду почувствовал, как горько и сладко будет Нину потерять.

Впрочем, что касается Нины, то я собираюсь пробраться к ней по водопроводу, взломать ворота, залить кровью мостовые и пороги домов, утопить в море самозванцев, перерезать ненавистных детей, выколоть глаза изменникам, посадить на пики головы холуев и, войдя во дворец по шеям предателей, взять то, что принадлежит мне.

Даниэль Орлов

Колокол на берегу

С прошлого полевого сезона Генка знал, что в середине апреля снова отправится на Гряду с прибором за спиной захаживать по снегу долгие крайние профили, те, которые только и успели, что проложить в минувшем октябре, пока погода и магнитные бури окончательно не остановили работу. Он уже отчитал положенные по программе часы для второго курса, принял зачеты по лабораторным и воспользовался родственными связями, чтобы выпросить у отца, которого за два года до того назначили завкафедрой, отпуск за свой счет. Генке Урал был нужен до зарезу, там он отрабатывал методику, по которой писал диссертацию. Теперь оставалось только оформиться в экспедиции.

В партию его брали на привычную своей скромностью ставку техника, которой многие брезговали. Но в тот счастливый период Генкиной жизни, оказавшейся потом вдруг такой неровной и безалаберной, деньги не виделись ему чем-то важным. Он еще не был женат, жил вместе с родителями в трехкомнатной квартире на проспекте Ветеранов, аспирантскую стипендию привычно отдавал матери, как он сам называл, «на прокорм», а все заработанное халтурами и подработкой с удовольствием тратил на пластинки да «примочки» для гитары. О деньгах всерьез не помышлялось. Камни еще не падали из рук, а блинчиками отпускались по воде за горизонт, круги расходились во все стороны, в листве чирикало множество неведомых птиц и каждая на свой лад. Среди прочего, дела выбирались по душе, женщины — по внешности, а вино — по цене: чем дешевле, тем и лучше. А после, когда кислое полусухое переставало терзать кадык, мечтал Генка о ломкой кальке утреннего леса, рассветном крике совы, охотящейся вдоль опитого ветрами русла, о всполошенной стуком топора жирной копылухе, ломающей сильным крылом еловые ветки и уходящей поверх макушек куда-то за петлявую пойму Большой Сарьюги. Виделась в фантазиях натопленная до красноты чугунная печка в балке, чайник синей со сколами эмали, томящий в своем нутре чернозем грузинского чая. И в сладковатом мороке мастики, которой полотеры густым слоем намазывали паркет университетского коридора, насквозь пропитавшего здание Двенадцати коллегий[2], чудился Генке запах дегтя воткнутых в сугроб широких лесных лыж. И не ему одному. Казалось, что все так и жили: от поля и до поля, от сезона до сезона.

Это все Борода. Он сбил Генку с панталыку. Почти насильно вытащил приятеля из лаборантской, где тот уныло ковырял паяльником нутро генератора постоянного тока, и за локоток отвел в крохотную геофизическую контору на Седьмой линии, где заставил подписать трудовой договор.

Борода той зимой ушел из аспирантуры. На стихийной пьянке в деканате рассказывал, как ему все надоело: и профессия, и студенты с их вечными причинами ничего не знать.

— Но пуще, — уверял он, патетически тыча палец в облупленный потолок, — врубился я в тщетность всей этой университетской науки, ненужность себя в ней.

Генку такие резоны не особо убеждали: он считал, что дело тут не в высоких материях, а в хрестоматийной лени и пьянстве Бороды. Тот жил на профессорской, дедовой еще, даче в Горьковском и, по слухам, крепко там зашибал с местными колдырями[3]. Иной раз он появлялся на занятиях подшофе, но чаще, что называется, «с бодуна», когда даже пот его едко и густо пах спиртом. С некоторых пор он приезжал в город все реже и реже, пока наконец после зимней сессии, когда студенты то и дело жаловались в деканат, что не могут сдать ему зачет, вовсе перестал показываться на кафедре. Отец беспокоился, спрашивал у Генки, где его приятель, порывался звонить родителям Бороды, с которыми дружил с юности. Наконец Борода появился на факультете, но только чтобы забрать документы из аспирантуры.

Но в тот день Борода был трезв, свеж и вдохновенен. Одетый в чистую клетчатую ковбойку и модную джинсовую куртку пятьсот первой модели, купленную у факультетского фарцовщика, Борода походил на пижона с филфака, у которого все хорошо.

— Ты не думай, это прекрасное поле. Если бы Кешу не раздолбали на предзащите, фиг бы он передумал ехать, — говорил Борода, когда они, запершись в лаборантской, пили вазисубани[4] из кофейных бокальчиков с обкушенными краями после того, как договор был подписан. — Подобное счастье поискать надо: месяц на всем готовом! Даже катушки с проводами таскать не придется, привезут-отвезут, у заказчика собственный транспорт. Живем в Херсонесе, на берегу моря, работаем в трех остановках. Деньги — фантики, но платят четыре раза в месяц.

Генка кивал и рассеянно смотрел в окно, где птица-синица качалась на еще голой после зимы ветке рябины, высунувшей сквозь решетку университетского ботанического сада темную гроздь сморщенных ягод, словно ладонь за милостыней.

Конечно, Крым такой один. Такой Крым проливается прямо с неба, такое нельзя спланировать, как туза, лежащего в прикупе на чужом мизере, когда у тебя уже полна гора. Это мечта, доставшаяся по блату, по большому знакомству, по старой дружбе, а то и по случайности, как по великому замыслу тех небес. Пусть же так. Урал простит. Это не южная фифа, кривляка-Киммерия. Урал — мужчина серьезный.

На кафедре к Генкиной «командировке» отнеслись без энтузиазма. Отец обозвал его трутнем и севастопольским мечтателем, сказал, что в науке таким делать нечего, что если Генка интересуется не наукой, а строительной инженеркой, то ему надо было идти в техникум, а не просиживать штаны на факультете: «Деньги можно и на сдаче бутылок зарабатывать, что не так аморально. Нет, слыхали? Севастополь ему подавай! А Рио-де-Жанейро не хочешь?» Потом просто закрыл дверь кабинета, дав понять, что не хочет тратить время и нервы. Пока Генка оформлял документы на отпуск, научный секретарь, Валентина Витальевна, качала головой, мол, не дело это. Мол, когда Кеша ехать собирался, все закрыли глаза, не возражали, пусть бы отдохнул после предзащиты да на семью подзаработал, раз у человека такая ситуация.

— Вот теперь я отдохну и подзаработаю, — смеялся Генка, запихивая за щеку карамельку и ловко выстреливая скомканным фантиком в синее пластмассовое ведро, стоящее в углу кабинета.

— Как не стыдно! У него жена беременна, да и диссертация уже готова, а ты…

«Вот-вот, «готова», — думал про себя Генка. — Мы на предзащите все были, все слышали». Но вслух он это не произнес, чтобы Валентина не думала, что Генка ревнует. Они с Кешей были однокурсники. Их даже полагали друзьями.

Генка, в отличие от Кеши, геофизикой особо не интересовался. В профессии своей Генка любил все, что было вокруг науки, а не саму науку. Он любил с прибором за спиной ходить по тайге, но был равнодушен к результатам съемки, любил густое дыхание разгоряченного вездехода, замершего на просеке, ржавые полосы на брезентовых брюках от проводов электрозондирования, ровный стрекот движка за крайней палаткой, но его не волновало, найдут они что-то или нет: «Лучше бы ничего и не нашли, природа будет чище». Он и на факультет поступил не потому, что хотел что-то отыскать или понять, а потому что уже видел повод для ежегодного побега из города. Мать была против, она в романтику не верила, хотела, чтобы сын шел в журналисты, но отец не возражал. Уже годы спустя Генка вдруг заподозрил, что отец не возражал не потому, что получалось нечто вроде семейной династии, а потому, что не верил он в Генкины способности. И когда Генка вместо Урала собрался в Крым, отец был только рад, что его аспирант остается в городе, что у них еще целый огромный месяц, чтобы поправить Кешину диссертацию, причесать данные, пересмотреть выводы, проутюжить список литературы. Там у них наука, а здесь — только блажь ребенка. Отец уже знал, что болен, уже экономил время и силы. И когда Генка спустя годы понял, что пока он слабовольно мечтал о море, разливном вине Инкерманского завода, о прекрасных девушках в бумажных куртках, гуляющих парочками вдоль набережной от Артбухты до площади Нахимова, отец выбрал, кто достоин теперь времени и сил. И стало Генке в его мире неуютно и обидно, потому как ничего он отцу уже не докажет, ни в чем его не убедит, да и просто не повинится. Нет его, отца. Совсем нет.

В купе ехали втроем: Генка, Борода и доцент из Горного института Степа Глазьев. Степа был директором конторы, с которой Генка и Борода подписали договор. Он то и дело гордо говорил «наша фирма», в чем Генке слышалось пыльное эхо огромных и занудных романов Драйзера, которые он брал читать в библиотеке воинской части.

Генка знал Степу с детства. Тот считался приятелем отца, хотя и был младше на десять лет. Вместе с отцом посещал сборища книголюбов на задворках магазина «Подписные издания», пил кофе в известном буфете на Малой Садовой, ходил на показы в киноклуб. Когда Генкина мать уезжала в санаторий, Глазьева приглашали в гости пить венгерский вермут и играть в преферанс. Мать Степу недолюбливала, называла «жук». Был Степа лыс, сутул, но сам себя считал повесой и ходоком.

В поезде Степа галантничал с проводницей, порывался позвать приглянувшихся буфетчиц из вагона-ресторана, потом, изрядно захмелев, рассказывал истории своих любовных похождений и описывал иностранных делегаток, охмуренных им на международных конгрессах. Скабрезности в рассказах сменялись похвальбой, кажущейся приятелям неуместной. Сначала Степу из уважения слушали, а потом оставили наедине с полупустой бутылкой коньяка и пролетающим за стеклом пейзажем. Борода что-то писал в блокнот, покусывая колпачок желтой биковской ручки, а Генка просто лежал на нижней полке и смотрел на лампочку: то закрывал глаза, то открывал, наблюдая, как яркое пятно, теряя контуры, плывет в темноте от одного края черного ничто к другому.

Поезд прибыл в Севастополь ранним утром. На перроне ветер крутил небольшие смерчики и пинал вдоль вагона цветастый полиэтиленовый пакет.

Как только проводник открыл дверь вагона, юркий апрельский бриз лихо забрался внутрь и стал шарить по вагону. Бриз пах морем.

При разгрузке Глазьев неудачно поднял чемодан, и у него прихватило спину. В итоге приятели волохали катушки с проводами, электроды и прочий экспедиционный скарб вдвоем. Степа стоял на перроне и потерянно озирался в поисках встречающих. Наконец, к ним подбежал запыхавшийся долговязый парень и, глотая окончания слов, отрапортовал, что машина за ними не придет, потому как «совсем сломалась». Но оборудование можно «покидать» к нему в мотоцикл. Он отвезет, «а сами уже на троллейбусе», маршрут подскажет.

— Свой транспорт — это хорошо, — съязвил Генка. — Теперь на Херсонес посмотрим.

Но их с Бородой действительно поселили прямо на территории заповедника, в двух сотнях метров от базилики, чьи колонны оказались знакомы по винным наклейкам еще со времен учебной практики. Маленький каменный домик с беленными известкой стенами, с рамами, покрашенными синей краской, с уютным деревянным крыльцом. На стене в прихожей крепилась эмалированная раковина, над ней крючился антикварный медный кран, перемотанный капроновым чулком, наверное, для того, чтобы не капал.

Степа разместился в гостинице, в квартале от заповедника, на четвертом этаже, в номере с душем и телевизором. Лифт в гостинице не работал.

— Вы, ребята, ко мне мыться приходите, — пригласил он Генку с Бородой, когда те, утирая пот, помогли ему втащить чемодан по лестнице. Потом он о своем приглашении забыл.

Каждое утро после завтрака Генка кейфовал на табурете, укрывшись от ветра за домиком, прислонившись к нагретым доскам крыльца и подставив лоб еще не обжигающему, но уже наглому апрельскому солнцу. Он пил растворимый кофе, куражащийся под языком химической горечью, и наблюдал за пчелой, творящей монотонный свой подвиг. У самого крыльца рос кряжистый Церцис. Ствол и ветви Иудина дерева покрывали пурпурные цветы. Над соцветиями кружили мелкие дикие пчелы. Где-то рядом пряталось гнездо. Борода несколько раз обошел дом, заглядывая под карниз и сливы, но так и не нашел его. Пчелы сначала нервировали, к ним относились с опаской, ожидая какой-то подлости, но уже на третий день перестали обращать внимание. Пчела жила здесь до них и оставалась жить после. Возможно, что пращур именно этого роя тысячу лет назад укусил раздухарившегося войной и опьяненного греческой кровью князя Владимира, да так, что тот ослеп и оставался слепым, пока не принял при всем честном народе повторное крещение, узрев, что Господа, Анну Византийскую.

— Прозреешь ли от веры, или она затуманит взор? — не то цитировал, не то просто невпопад вопрошал Борода, глядя куда-то поверх базилики. Он, собираясь на работу, наматывал провода на раму между приемных электродов. Такие вопросы ответов не требовали. Чаще всего Борода просто разговаривал сам с собой. Генка посмеивался, но смотрел с любопытством, пытаясь угадать, что происходит в голове приятеля.

До работы нужно было добираться на троллейбусе. К остановке шли пешком, после троллейбуса — тоже пешком около километра, увешанные катушками, генератором постоянного тока, электродами, приемниками, рулетками.

Участок, где разворачивали съемку, нависал над пляжем Омега. Огромный каменистый пустырь, по которому ветер гонял перекати-поле. Пока размечали магистраль, устанавливали на ровной площадке треногу теодолита, возились с рейками и вешками, вбивали колышки пикетов на профилях, рисовали белой краской кресты на камнях, задружились с местными мальчишками, приходившими сюда ловить тарантулов.

Мальчишки рассаживались поодаль и смотрели, как Генка или Борода стоят у теодолита и показывают рукой, что надо наклонить вешку в ту или другую сторону, записывая что-то в небольшой блокнот-пикетажку[5]. Когда развернули передающую линию, вбили электроды и стали ходить по профилям с приемными рамами, щелкая клавишами потенциометров, восторг мальчишек достиг апогея. По всей видимости, за всеми этими священнодействиями чудилось им великое взрослое знание об устройстве всего сущего, до поры до времени скрытое от них самих, но такое желаемое и потому угадываемое во всяком проявлении сложного в их простом мире. Для мира с рогатками, велосипедами и тарантулами, сидящими по лункам, чтобы однажды схватить всеми своими восемью лапками опущенный на нитке пластилиновый шарик, мальчишкам не хватало откровения, проявления высшего разума, тайного знания. И не так важно, какого конкретно, пусть даже закона Ома для участка цепи, но тайного, и чтобы вот так сразу связавшего и тарантула в лунке, и ссадину на локте, и даже то, как щекочет в носу, когда думаешь о завитке волос возле уха сидящей впереди одноклассницы.

Борода с Генкой день ото дня медленно продвигались по профилям, размеченным в крест простирания дренажных стенок древних виноградников, расположенных друг от друга на расстоянии что-то около полутора метров и скрытых под слоями песка и почвы. Иногда стенки выходили на поверхность, и тогда их запросто можно было различить по параллельным грядкам жесткого кустарника, запустившего свои корни в щели между кладкой. Смысл работы и заключался в том, чтобы картировать стенки, показать, что будущее строительство планируется на землях, на которых нет важных археологических объектов. Все просто. Все скучно. Прикладная инженерная задача.

Вечерами, после работы, в их домик приходил пахнущий дорогим одеколоном Степа, просматривал пикетажки, накалывал точки на карту, болтал о всяких глупостях. Рассказывал, что в него влюбилась администраторша гостиницы. Генка с Бородой не слушали.

Перед Пасхой, приходящейся в том году на тринадцатое апреля, они заканчивали нижний, самый близкий к морю участок планшета. Хотя солнце жарило немилосердно и лица и руки успели обгореть по третьему разу, со стороны бухты дул сильный, знобливый ветер. Еще в первый день Степа достал из экспедиционного баула два тонких ватника с поплавками «МИНГЕО СССР» на рукавах и заставил взять. Хотя Генка застегнул ватник на все пуговицы, к полудню почувствовал, что продрог. Он уже собирался поставить прибор и сделать перерыв, погреться, укрывшись от ветра где-нибудь в камнях, но решил, что пройдет еще один профиль.

Профиль был такой же, как и все остальные. «Стенка, канавка, стенка, канавка, межа, дорога пять метров, межа, стенка, канавка, стенка, канавка», — отмечал Генка про себя. Еще до того, как в окошке появлялись цифры, Генка мог с точностью до второго знака предсказать измерение. Когда появился первый «выброс», Генка не придал тому значения. Мало ли, что там, в земле, может быть. Колодец, например, древний, или вполне современная канализация. Могла быть просто стенка внутри участка, такое и раньше случалось. Но метров через десять аномальная цифра повторилась. Генка оглянулся по сторонам, стараясь запомнить приметы этого места. В стороне от пикета рос куст. «Интересно, что на соседнем профиле?» — подумал Генка, быстро дошагал этот профиль до конца и начал съемку в обратную сторону. По следующему навстречу уже двигался Борода. Поравнявшись с кустом, Генка опять записал аномальное значение, но второе оказалось уже не через десять метров, а через пятнадцать. Генка прошел еще пикетов пять, снял прибор с шеи и стал следить за Бородой.

Тот втыкал приемную «козу» в землю, щелкал тумблерами, записывал значения, делал пару шагов, опять втыкал электроды, и все повторялось вновь. Вот он дошел до того места, где, по расчетам Генки, должен быть выброс данных, воткнул электроды, щелкнул клавишей, записал данные в пикетажку, выдрал приемник из земли, сделал пару шагов и тут вдруг замер. Видимо, он думал о чем-то своем и фиксировал цифры механически, но тут заметил сильное расхождение. Борода вернулся назад, наклонился в поисках отверстий от электродов и вновь пощелкал клавишами. Наконец он выпрямился и, осмотревшись по сторонам, заметил Генку.

— У тебя то же самое?

Генка кивнул.

Борода поднял электроды и продолжил профиль, то и дело покачивая головой, словно противясь цифрам, возникающим в окошке потенциометра. Наконец, через двадцать метров он обернулся к Генке и помахал рукой.

— А у тебя? — спросил он.

— На пять метров меньше, на соседнем — три.

— Полукольцо?

— Все может быть. — Генка вдруг почувствовал азарт.

Следующие три часа они работали без перекуров, уже не бродя, а бегая по профилям. Наконец, разгоряченные, вспотевшие, в расстегнутых ватниках, они сняли с себя приборы, укрылись от ветра за камнями и, расстелив на планшетке кусок миллиметровки, накололи точки с обеих пикетажек на план.

— Идеальный круг, — сказал Борода, закурил и откинулся на спину.

— Если не водопровод или канализация, то это открытие. Скорее всего, цирк или даже театр. Скажем, если эти вот выбросы, — Генка показал на пары чисел у себя и Бороды, — тоже принять во внимание и посчитать, например, входом, то театр с выходом к морю. Так что, мой друг Шлиман, мы с тобой нашли очередную Трою.

— Интересно, сначала был театр, а потом виноградники, или сначала — виноградники, а потом театр? — Борода лежал, прикрыв глаза.

Генка встал, и ветер сразу бросился к нему обниматься. Море кучерявилось. Вдали, на рейде севастопольской бухты, виднелись силуэты кораблей. Где-то справа, на замершей еще при Союзе стройке, печально подвывал на ветру трос башенного крана.

Когда-то здесь, ровно напротив пляжа, стояло нечто огромное, важное, а не просто очередной виноградник. Возможно, храм, но почему-то хочется верить, что театр. И виден он был издалека. И к нему стремились дороги с трех сторон. И три дочери Мнемозины — Каллиопа, Мельпомена и Талия — сидели на его ступенях, спускавшихся к морю, болтали и смеялись. И шедший с корзиной фруктов светловолосый вольноотпущенник-фракиец вдруг замирал, различив этот смех. Он останавливался, озирался, щурил свои голубые глаза, но не видел никого и понимал, что то лишь игры чернявых эллинских божеств.

Они вернулись к себе в домик, помылись по пояс в раковине, переоделись в чистое, пообедали разогретой на плитке консервированной славянской трапезой и выпили за открытие по двести граммов купленной в ларьке дешевой водки. Борода остался дожидаться Глазьева, а Генка пошел на берег. Ветер стих, но море еще било волной в камни.

Возле колонн базилики позировал перед объективом фотографа серьезный мужчина в красном пиджаке. Больше никого в заповеднике не было. Генка прошел вдоль обрыва, свернул к собору, возле которого несколько теток в платках мели двор к Пасхе. Мужик в синем халате на стремянке крепил на крыше строительного вагончика фанерные буквы «ХВ». «Х» падала, мужик зычно матерился, спускался с лестницы, цеплял букву под мышку и вновь забирался на крышу вагончика.

Собор с войны стоял разрушенным. Официально считалось, что в купол попала бомба, а потом неф при отступлении пытались уничтожить немцы. Но среди местных бытовало мнение, что, когда разминировали Херсонес, все снаряды и бомбы складировали в храме, а после разом взорвали. Что бы там ни было, а службы начались только в этом году. Борода видел попа, говорил, что молодой.

Генка обошел вдоль забора и по длинной пологой тропе спустился к Карантинной бухте.

«А ведь, сложись у родителей иначе, — подумал он, — я мог бы родиться в Севастополе».

Когда мать еще только носила Генку, отец по распределению приехал в местное отделение Академии наук. Мать готовилась отправиться следом, ждала, когда отец обустроится и вернется за ней. Вещи уже были собраны, билеты забронированы. Но мать так и не приехала: начались преждевременные схватки, и Генка родился семимесячным. Отец прилетел в Ленинград на самолете встречать жену с сыном из больницы. Генка помнил ту фотографию на ступеньках института имени Отта: отец в темных очках, с бородкой клинышком, в пиджаке и галстуке, несмотря на жаркий июль, держит в руках кулек из одеяла, перевязанный лентой, и растерянно смотрит в объектив; рядом серьезная мать с огромным букетом цветов. От роддома они поехали к себе, в коммунальную квартиру на Петроградской стороне, где жили тогда на тридцати семи квадратных метрах под самой крышей в одной комнате с родителями матери. И, конечно, был стол, были родственники, сестра матери с мужем и дочерью, двоюродная сестра матери с мужем и еще двоюродный брат матери без жены (Генкины дядья и тетки) и, разумеется, бабушка. И они сидели за столом, пока Генка спал возле пианино в купленной специально для него, с расчетом на переезд, разборной кроватке, плотно спеленатый, оранжевый от желтушки новорожденных, с припухшими веками и еще не умеющий разговаривать с миром.

А отец взахлеб рассказывал гостям о Севастополе: о том, как пахнет Приморский бульвар после дождя, как сохнет влажная плитка на набережной, как клубится над ней пар, а солнце, прищурившись сквозь ветви каштанов, чертит на нем, как на рыхлой бумаге, золотые полосы. О том, как гудят в небо Инкермана тепловозы перед воротами порта, о троллейбусе, скулящем над черными тушами танкеров. О цикадах, живущих где-то в трещинах камней причальной стенки. О том, каким простым может быть счастье. И все слушали. И Генка слушал. Он еще не умел различать слова, не знал, кто он есть сам, но уже слушал и запоминал. А потом отец рассказал, что жилье им выделили на дебаркадере, пришвартованном в Карантинной бухте. У них с матерью теперь прекрасная комната, получившаяся из двух кают. И что он сразу влюбился в эту комнату, и в этот дебаркадер, и в причал, по которому взад и вперед, похожие на заложивших за спину руки флотских пенсионеров, бродят тонконогие кулики и из путаницы сухой и ломкой, как проволока, тины выискивают какую-то им понятную живность. Утром он просыпается от клекота воды, бьющей о борт, от тявканья чаек, а солнце кидает блики на потолок каюты через окошко иллюминатора. Тогда Генкина бабушка, все это время не проронившая ни слова, поднялась со стула, хлопнула ладонями по столу так, что подпрыгнули тарелки, и сказала: «Она никуда не поедет. Не отпускаю. Хватит этих интеллигентских соплей. Не позволю ребенка в сырости держать». Это Генке потом рассказывала мать. Отец про Севастополь не вспоминал. Никогда.

Генка побродил по пляжу, высматривая среди мусора гладкие цветные стеклышки. Смеркалось. Пора было возвращаться. Генка не захватил с собой фонарик, а в темноте в заповеднике можно запросто сломать шею.

Когда Генка вошел в комнату, Глазьев сидел за столом и уныло смотрел то на миллиметровку, то в пикетажки, то на строительную синьку, на которой были помечены подземные коммуникации. Борода стоял у окна, сложив руки на груди. На лице его проступили красные пятна, как бывало всегда, когда Борода злился или сильно нервничал.

Наконец Степа отложил пикетажки, откинулся на спинку стула, грустно посмотрел сначала на Бороду, потом на Генку и начал говорить. Говорил он долго, наверное, час. Генке показалось, что целую вечность. И все, что он говорил, ни Генке, ни Бороде не нравилось. И оба пытались спорить, приводили примеры, настаивали, но все равно выходило, что кругом Генка с Бородой не правы. И что свои северстроевские принципы они должны засунуть куда подальше, иначе «ни в одном приличном месте таких болванов‑романтиков терпеть не станут». И судьба им в дальнейшем — не зарабатывать нормально, а «кормить комаров на дальних от денег болотах». И если накроется вся эта геология вместе со страной, то никакой ДеБирс и никакой Шлюмберже у себя работников, не понимающих строгость и конкретность производственной задачи, не потерпят.

— Вы поймите, чудики, мы денег получим, только если здесь ничего не найдем. Если здесь нет ничего, то и земля что-то стоит, а значит, вложения оправданны. Если же там какое дерьмо античное торчит, то придется привлекать археологов, а это целая история, огромные средства, масса времени. С точки зрения коммерции — вечность. Да и вообще, на это никто не рассчитывал, нет у заказчика на это средств. Не предусмотрены траты на такие развлечения. Наша задача — апробированным методом, без земляных работ, показать, что на участке сохраняется привычная для полуострова структура: клеры, межи, дороги, стенки чертовых виноградников. Не должно тут быть ничего, кроме этих стенок. Никто никогда и ничего не находил, ни на каких картах не отмечал ни подпоручик Строков, ни придурки из Академии наук. В фондах про то ни слова. Потому усвойте: ничего тут искать не надо. От нас открытий не ждут. Мы пришли закрывать, а не открывать. Надо показать пустоту. Усекли? Пустоту!

Генка опять начал спорить, но Степе этот разговор надоел. Он швырнул на стол блокноты.

— Значит, так: завтра все должно быть переписано так, как нужно, полностью по всем профилям. И чтобы без вашего театра, цирка и дурдома. Переписывайте, переделывайте, подгоняйте.

Глазьев ушел, а приятели еще несколько минут молчали.

— Да ну, в задницу, — вдруг выругался Борода. — Поехали по набережной погуляем, тошнит от нашей резервации.

Апрельский Севастополь, отразивший свет фонарей в отмытых к Пасхе окнах. Набережная, томящаяся любовью и желанием. Военный патруль: капитан-лейтенант и два худеньких курсантика с торчащими из-под бескозырок ушами. Девушки, гуляющие парочками под ручку. Ах, как смотрят на них курсантики: «Зачем этот чертов каплей увязался? Утопить бы его прямо тут, в фонтане». Матросик в самоволке, переодетый в гражданку, со смуглым лицом и красной шеей, окантованной аккуратной военной скобочкой. Шпана с семечками. Старики с собаками на поводках, тянущих своих хозяев на запах люля-кебаба.

Они молча прошли по набережной и обратно, сели на троллейбус и вернулись к себе в заповедник. До трех ночи писали цифры в блокнотах.

На следующий день на работу не вышли. Устроили первый за все время здесь выходной. Стирали, ездили в баню. Глазьев появился только к вечеру.

Генка протянул переписанные пикетажки. Тот кивнул и сунул во внутренний карман куртки.

— Ладно, — сказал Степа примирительно, — сегодня, так сказать, сочельник.

— Сочельник перед Рождеством, — хмуро заметил Борода.

— Какая разница, — хохотнул Степа, — вы же меня поняли? Это вот, в качестве компенсации за моральные страдания. И простите, если давеча наговорил всякого. Как-никак, а нынче праздник.

Глазьев снял с плеча рюкзак и приподнял за ручку небольшой пластмассовый бочонок с домашним пино, большим дефицитом в этих местах. Лучше него считалось только качинское каберне.

— Разговляйтесь на здоровье. Христос воскресе!

— Рано еще, — Борода потер лоб. — А впрочем… — Он взял стаканы с подоконника.

Через два часа Степа уже храпел на Генкиной кровати, а приятели переместились на крыльцо: сидели и смотрели в небо. Разговаривать не хотелось. От Владимирского собора доносились голоса певчих. Шла пасхальная служба.

Послышались шаги. Кто-то бежал по дорожке к дому. Тот же долговязый парень, что встречал их на вокзале с мотоциклом, вышел на свет из темноты. Теперь он был облачен в ярко-желтый стихарь, из-под которого виднелись кроссовки.

— Соседи, помочь надо. Сейчас крестный ход, а у нас одни бабки.

Сбиваясь и опять глотая окончания слов, рассказал, что мужики, которые должны были фонарь и хоругвь нести, перепились и не пришли. А крестный ход уже через полчаса. И нужно помочь, потому как ритуал и правила, вообще дело богоугодное и праздник. Он еще кого бы попросил, но только больше ему податься некуда, потому как «наши музейские сегодня не работают».

Генка с Бородой поднялись с крыльца и шагнули в темноту. Парень забегал вперед, оборачивался и умолял идти быстрее. Наконец, рискуя упасть в раскопы, они оказались у входа в собор, освещенного лампочкой, вкрученной в патрон, от которого шел провод к вагончику. Их спутник попросил подождать, перекрестился и скрылся за дверями храма.

— Странно, что внутрь не пригласил, — сказал Генка.

— Мы ему тоже выпить не налили, — заметил Борода.

Парень вернулся через минуту и сообщил, что мужики нашлись, спали здесь же в бытовке.

— Но помощь все равно нужна. Нужно звонить в колокол. Ну, вы знаете, который там висит, — он махнул рукой в сторону берега. — В фильме про Буратино показывали. Поле чудес. Страна дураков. Поняли? Только, мужики, в колоколе пестика нет, потому вот вам лопата! Через пять минут начинайте. И спасибо! — Парень, сунув Генке ржавую совковую лопату, вновь скрылся за дверями храма.

Приятели переглянулись, пожали плечами и поторопились на берег. Колокол темнел на фоне неба. Вокруг все было усеяно стеклами от пивных бутылок, которые гопота любила об него разбивать. Решили, что в колокол лучше бить камнем, от лопаты хорошего звука не получишь. Разбежались в разные стороны, притащили по несколько камней разных размеров из древней кладки.

В это время раздались слова тропаря, крестный ход выходил на улицу.

— Ну, помолясь! — Генка со всего маха запустил камень внутрь колокола.

Колокол ожил, рванул на себя темноту, как скатерть с небес. И в тот же миг лунный свет осветил весь древний Херсонес.

— Знаешь, Генка, а может быть, и фиг с ним, с театром?

— Может быть.

— В конце концов, это все принципы, — Борода кинул камень, и колокол отозвался каким-то вздохом, — так сказать, отвлеченные понятия, рудименты взросления. В остатке ни денег толком не получим, ни славы не приобретем.

Борода взял камень побольше и кинул его. Колокол благодарно загудел гулким и богатым звуком.

— Ведем себя, как кретины. Степу жалко, на нем лица нет. Давеча рассказывал, как никто ему аппаратуру в аренду не давал, пришлось купить. А она, гадина, дорогая.

На этих словах Борода увернулся от отскочившего Генкиного булдыгана.

— Степа квартирантов на полгода к себе пустил, сам по приятелям кантовался да в конторе ночевал на Седьмой линии. Все едино — не хватило, занимал.

Очередной камень, брошенный Генкой, заставил колокол охнуть.

Генка на мгновение остановился, выгнулся, разминая спину, и посмотрел на мигающий огонь маяка в районе северного мола.

«Христос воскресе из мертвых. Смертию смерть поправ», — доносилось со стороны храма.

— А потом, — вдруг рассмеялся Борода, наклоняясь за камнем, — ты же знаешь, как у нас строят?

Камень попал в край и высек искры. Колокол взвыл.

— Это у них теперь… — уточнил Генка, озираясь в поисках булыжника.

— А без разницы, у них — то же самое. Что бы ни построили, через пятьдесят лет рухнет, вот тогда, когда развалы расчищать будут, заодно и раскопки сделают.

Они вновь наклонялись, снова поднимали камни и бросали их внутрь колокола. И звук уже освоился в ночи, почувствовал границы пространства, найдя каждую поверхность, от которой мог отразиться. Звон, густой и черный, как неразбавленное греческое вино или как кровь скифов, потек по ступеням и смешался с морем, уже забродившим белой пеной у кромки берега.

Через пять минут, не сговариваясь, они уронили камни на землю, отерли руки о ватники и, попеременно пропуская друг друга, прошли узкой тропинкой до своего домика. На крыльце стояли стаканы и почти пустой бочонок. Борода хлопнул Генку по плечу и разлил остатки. Они подняли стаканы, посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись и выпили.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

И какова была истина в том вине, знал лишь безвестный геометр, который единожды, по великому вдохновению, в неведении позора своего язычества, расчертил здесь все на правильные четырехугольники, ориентировав их относительно розы ветров. Сухая, кряжистая лоза, как из окопов, поднялась из канавок, прорубленных в камне, облокотилась на стенки из ракушечника, подставляя резной лист понтийскому солнцу. Лоза, столетия упирающаяся в спину Гераклейского полуострова, крепла на страже порта и города. Скифская конница проносилась по степям Тавриды пыльной бурей и рассыпалась на тонкие песчаные струйки вдоль виноградников, чтобы сгинуть под стрелами эллинских лучников, чтобы плотью своей удобрить черствую и скудную здешнюю землю, чтобы кровью своей напитать лозу, в страданиях рожавшую рубин и оникс, гранат и нефрит, черную шпинель и белый агат. Эта лоза, чье вино для евхаристий катакомбной церкви, скрытой в скалах Маячного мыса, везли покорные трудяги-ослики узкими улочками Херсонеса. Это вино пил Владимир из глиняного черепка, поднесенного бабкой своей Хельгой на первом своем причастии. И когда родился Генка, этим вином, да-да, вином, взлелеянным той же землей и камнем, напился допьяна Генкин отец и кричал что-то чайкам и плакал с ними хором почти по-фракийски.

И Генке хотелось прямо сейчас поговорить с отцом, сказать ему, что он все понимает правильно. И все у него будет хорошо. И у всех все будет хорошо. И вообще впереди — только радость. И хотелось петь.

Проходившая мимо с плошкой меда диких пчел Полигимния остановилась на миг, чтобы послушать Генкины мысли. Улыбнулась и, насвистывая, пошла дальше по лунной дорожке.

Елена Крюкова

Зодиак

Она могла лежать. И я тоже могла.

Мы обе лежать — могли.

Подолгу.

Спину грела ночная сухая земля. Она не остывала ночью. Сухая, колючая, цепкая. Тонкое старое верблюжье одеяло не спасало от ее сухих жадных когтей.

На живот и я, и она клали куртки. Зачем? От пауков, жуков, змей? Тощая ветровка не спасла бы от укуса, от мутной слюды чужих надкрылий.

Мы укрывались куртками, спасая себя от звезд.

Звезды наплывали и сыпались на нас.

Люда поводила головой. Слева от нее круглились серые мощные каменные купола мечетей. Тысячелетний ветер выдувал мертвые крики из пустых домов. Двери зияли засохшими ранами. Рана в виде креста, рана в виде полумесяца. Купол — всего лишь срез круглой дыни. Луну распилили надвое, а она так кричала.

А теперь — молчание. Оно оглушает и давит. Ушей нет. Языка нет. Есть только грохот сердца.

И эти звезды, слишком много звезд.

— Люда! Ты видишь, это Денеб!

Направо не смотреть. Там — пропасть.

Ночью она слишком черная; зрачки падают в нее слишком стремительно. За глазами рушится разум.

Люда медленно поворачивала голову ко мне. Безумие плясало в ее глазах. Толстые Людины губы крупно дрожали. «Сейчас споет арию Кармен, — думала я, — и сожжет дотла чертову тишину. Ну, Людка, пой!»

— Вижу, — выдыхала Люда, глядя на меня.

Она выдыхала воздух, как после выпитой рюмки водки.

Певцам нельзя спиртное. А пианистам? А скрипачам?

Все пьют. Все всё равно пьют. И женщины, и мужчины. Спиваются старые актрисы. Спиваются молодые парни в подворотнях. Мы хорошо живем! Гудят застолья! Гудит великим производством советская, заводская страна! Мы сами себя в космос запустили!

Вот он, твой космос. Над головой у тебя.

Зачем мы приехали в Крым? А по горам ходить с рюкзаками. У нас путевки и инструктор, вечно под хмельком. Нас тридцать человек в группе. Бахчисарай, Эски-Кермен, Чуфут-Кале. Под ногой скользит мелкий и плоский, как белая монета, камень, и едет прочь от тебя твоя нога, и ты пытаешься ее поймать, и падаешь с обрыва, и тебя ловят за ногу, за обе ноги, как игрушку Петрушку, что валится с кукольной сцены, и тебя матерят в бога-душу, и у тебя кружится голова, и тебя рвет на острые белые камни, потому что ты увидела игрушечное море с журавлиной высоты, с опасных зубцов Ай-Петри.

Люда поет. Я играю на рояле. Мы дружим. Мы решили провести лето в крымских горах. Я чуть не разбилась, Люда чуть не задохнулась — окунулась в ледяной источник в огненно-жаркий день. Она раскрыла рот, выпучила глаза и посинела. Парни вытащили ее из воды под мышки, били по щекам. Когда она застонала и задышала, парни загоготали и засвистели: «Ядреный корень, будто роды приняли!»

— Людочка!

— А?

— Видишь внизу, ниже Денеба взглядом веди, такую яркую звезду?

— Вижу.

— Врешь!

— Точно вижу.

— Это Альтаир. Альфа Орла.

— И как ты все помнишь, Дуня?

— Да вот так и помню, Люда. Просто я…

Молчание сильнее меня. Да и что говорить? И о чем говорить?

Голос человека особенно красив, когда он поет. Бывает, люди говорят скрипуче, а поют обалденно. Бывает и наоборот. Отчим бил Люду смертным боем. Они жили в Курске. Почему говорят «курский соловей»? Почему не орловский, не белгородский, не рязанский? Везде ведь соловьи поют. И люди везде поют. Люда пела особо. Ее голос можно было намазывать на хлеб и есть, дрожа и подвывая. Поставили студенческого «Евгения Онегина» на сцене Большого зала консерватории; Людочка пела няню. Зал грохотал стоя, топал ногами, кричал: «Ня-ню! Ня-ню!» Няня, в салопе и куче наверченных шалей, в чепце, надвинутом на брови и на уши, выходила кланяться, торопливо приседая. Татьяна и Онегин, кусая губы, стояли около кулис; их глаза прожигали ненавистью Людочкину нарочно ссутуленную спину.

Отчим спивался и бил ее, бил и спивался. Люда похоронила мать. Она боялась ночевать с отчимом в одной квартире. Закрывалась на ключ. Он ломился к ней, она орала и стучала соседям в стену пустой бутылкой из-под бренди. Соседи вызывали милицию — у Люды телефона не было. Отчима забирали на пятнадцать суток. Однажды, когда вот так на две недели опять забрали, Люда собрала чемодан и поехала в Москву. Слова «поступить в консерваторию» звучали для нее как «будешь жить».

Она осталась жить. И стала жить.

И стала вместе с ней жить я — соседка по комнате.

Я не курила, не пила, не водила ночами в комнату мальчиков, не шептала: «Побудь часочек в холле, книжечку почитай, курочка!» Не водила девочек, пряча за пазухой, под куртенкой, бутылку «Кюрдамира»; не разевала рот, затевая грандиозный скандал на тему открытой в мороз форточки или пошлых трусов на батарее; я никогда не занималась в комнате на пианино, похожем на избитого доской, исцарапанного кошками слоненка (я терзала рояли в подвальных репетиториях); я была дурочка и скромница. Скромница-дурочка. Умная дура; а Люда была здоровая красивая курянка, с румянцем во всю щеку и губами, пухлыми, как у мулатки.

Мне она казалась умною.

Потому что она больше молчала, чем говорила.

Я аккомпанировала ей, когда она пела, забывая себя, забывая, что поет. Вместо нее пело нечто, чему имени я не знала. И она не знала.

Мы обе не знали.

И знаменитая столичная певица, Людочка к ней в ученицы счастливо попала, сжимала перед ее носом крупные, как дыньки-колхозницы, кулаки, когда Люда пела де Фалью, когда она пела «Приют» Шуберта или «Как мне больно» Рахманинова, и вопила недуром: «Да! Да! Так! Покажи им! Раскрой рот шире варежки! Да! Да! Покажи им кузькину мать! Да-а‑а‑а!»

А я, скромный молчаливый концертмейстер, сидела за белым, роскошным певицыным роялем и держала себя ладонями за локти, поднимала плечи и ежилась, будто замерзла лютой зимой одна, на безлюдной остановке.

— Левее Денеба Вега.

— А?

— Люд, ты что, глухая?

Молчание. Оно сильнее нас.

Мы обе лежим на сухой земле и глядим на крупные звезды. Слева от нас древний пещерный город Чуфут-Кале. Он пуст. Это страшно. В пустых стенах живут духи. Мы молчим про духов, кровь сама все знает про них. Однажды в общежитской комнатенке мы гоняли блюдечко по огромному листу ватмана. Блюдечко под нашими пальцами скакало от буквы к букве. Мы вызывали духов: дух Пушкина, дух Кутузова, дух Бетховена, дух Моцарта, дух Карла Маркса, дух Томаса Манна. Зачем Томаса Манна? А он много чего знал про музыку и музыкантов. Веселее всех оказался Моцарт, он хихикал, шутил, бесился и насмехался. Он смеялся над нами и над нашим детским пьяным спиритизмом. Он прыгал и скакал по потолку над нами — тенями и сполохами жалкой дешевой парафиновой свечки, выдохами и вскриками «кварта! квинта!», отблесками рассыпанных по диванам засаленных карт, четвертями, восьмыми и шестнадцатыми, свистом безумной флейты за стеной, за картонной перегородкой.

Ветер перебирал черные, под луной синие, волосы Люды. Теплый жаркий ветер. Ласковый, как Моцарт.

Справа — пропасть.

Не упасть.

Еще успеешь туда упасть.

Еще не скоро.

— Люда!

— А?

Я вытащила из-под одеяла руку и нашарила руку Люды. Ее рука будто ждала мою.

Руки сжали друг друга. Встретились и очумели от радости. Как перед разлукой. Как будто кто-то из нас падал в пропасть, а другой подал ему руку и тянул, и тащил на себя.

Люда коконом, спеленатая одеялом, подкатилась ко мне. Рядом. Близко. Человек, его тепло. Жизнь. Чужая жизнь. Другая жизнь. Жизнь иная, не твоя. В чужом теле чья-то чужая душа. А эта чужая земля пахнет полынью. Полынью и чабрецом. Полынью и гвоздикой. Полынью и ромашкой. Полынью и…

Молчание плыло над нами, а руки говорили. Руки жили отдельно от нас. Они нам не принадлежали. Мы удивлялись, как это свободно, весело они разговаривают. Рукам становилось все вольней, а нам все страшнее.

Я хотела вымолвить слово. Не смогла. Губы еще были моими. Но руки приказали им, и они подчинились.

Мы не глядели друг на друга. Мы глядели на звезды.

Вега, Денеб, Альтаир. Сухая земля. Два тела. Лунная мечеть. Пропасть рядом.

Жизнь впереди.

Жизнь коротка.

Руки, не расцепляйтесь.

Когда мы, придет час, будем падать в пропасть, мы вспомним эти звезды, звезды.

Врешь. Ничего ты не вспомнишь. Дешевый романтизм. Ни Моцарта, ни звезды, ни чашки, ни блюдца. Ни еду, ни питье. Ни любовь, ни драку, ни слезы, ни лекарство в мензурке. И няня не склонится над тобой и не споет, дребезжа старым голосом: «Мой Ваня моложе был меня, мой свет, а было мне тринадцать лет!» Ничего. Никогда. У тебя просто не будет времени.

Люда Коровина стала солисткой Стамбульского оперного театра. Она вышла замуж за богатого турка. Родила ему шестерых детей: пять девочек и мальчика. Бросила петь. Растолстела. Присылала мне семейные фотографии. Муж стал ее истязать: хитро, осторожно, расчетливо, чтобы чужие люди не видели на теле синяков. Она забрала девочек и улетела в Россию. В Курск. Мальчик не захотел лететь. Сказал: «Я остаюсь с отцом». В Курске старик-отчим, проспиртованный насквозь, на радостях напился и в ночь приезда Люды и детей умер от внутреннего кровотечения. Люда с детьми стала жить в пахнущей перегаром квартире. Переклеила обои. Пела в церкви. В нее влюбился священник. Он приходил к ней после служб, помогал ей мыть полы и варить картошку, играл с девочками и пел им «Иже херувимы». Турок узнал, где живет Люда. Прилетел в Курск. Сначала он убил священника. Потом он убил Люду.

Девочки плакали. Они вытирали слезы шторами, полотенцами, кулаками, подолами. Отец увез их с собой. В Стамбул. Навсегда.

Пропасть, и серый купол под синей луной, страшная пустая полусфера. Пустой город Чуфут-Кале. Пещеры. Камни. Скалы. Над ними — в вечности — огни.

Голоса, голоса. Пиано, меццо-пиано, сотто воче.

Люда!

А?

Ты глухая, как Бетховен?!

Дунька! Молчи. Слушай.

Люда! Ты боишься смерти?

Нет, Дуня.

Ты такая смелая?

Нет. Я трусиха. Просто это еще очень далеко.

Да. Знаешь, это ведь и правда черт знает как далеко.

И вообще все это будет не с нами. Мы вечные.

Точно! Не с нами. Как ты догадалась?

Я не догадалась. Я пошутила.

Да я тоже пошутила. Помрем как миленькие.

Как пить дать.

А ты хочешь пить? Я бы соку выпила.

У меня во фляжке вода.

Теплая, фу. Не хочу.

Я тебе воду на костре вскипячу и заварю чай. Индийский, со слоном.

Ой! Индийский! Люблю.

Я тоже люблю.

Людка, я тебя люблю.

Я тебя тоже люблю, Дунька.

И поет, поет взахлеб в сухом колючем кусте, над колючей сухой землей, под колючими дикими звездами безумная ночная птица.

Фарид Нагим

Швы жизни

Посмотрел на трещину в белой стене возле «Коломенской» и вспомнил Крым…

Принимал душ в их ванной, тесной от множества бутылочек Няни. Прижал к лицу нагревшееся на трубе махровое полотенце.

Отнял полотенце от лица, и от ярчайшего солнца все показалось белым: море, галька, люди, чайки, прибой… На губах — привкус горячей морской соли и белого сухого вина. Потом шел по приморскому парку и прикрывал горячую, налысо остриженную голову полотенцем. Густой, туго натянутый блеск моря. Под синтетически ярким, радиационным ялтинским солнцем сидят на корточках молодые гомосексуалисты, щурятся и скучно ждут богатых клиентов из отеля «Ореанда».

Жара такая, что в подсвечниках оплывают свечи, свешиваются веревочно. Какой-то шум, будто кашляет кошка. Саня Михайловна лежала и рыдала, как девчонка, и тело вздрагивало, будто его трясли.

— Я прямо не знаю, аж прямо страшно делается. Меня душит прямо. Где Алексей? Жалею, что второго не родила. Были мужики хорошие, один на промбазе. Подошел: «Что-то ты одна ходишь?» — «Я мужа похоронила». — «А я жену, давай сойдемся?» Три раза подходил. А я говорю: два раза мужей хоронила, больше не хочу. Вот теперь саму хоронить некому. Я устала от жизни такой. Я бы легла и умерла, и не могу никак. Господи, под бомбежкой была, с горы летела, может, меня смерть не берет?! Сердце держит. Ничто не интересует, Господи, хоть бы я легла и уснула. А у тебя в Москве есть где жить?

— Нет.

— Приезжай. Будешь здесь жить. А Алексей пусть забирает меня в Москву, я не сварливая, как другие, я не пью. У меня пальто есть зимнее и сапоги еще. Меня страх одолевает, что меня кто-то прихлопнет, умру и буду на полу лежать.

— Саня Михайловна, может, лекарство еще какое-то купить по дороге?

Смотрел на таинственно светящееся море. Оно улавливало невидимый мне луч. Хруст гальки. Высокий парень в теплой кожаной куртке подошел ко мне. Наверное, единственная дорогая вещь в его гардеробе.

— Извините, закурить не будет?

— Нет.

Я отошел и с ненавистью посмотрел на море.

— А вы, наверное, отдыхаете здесь? — с настойчивой учтивостью «голубого» поинтересовался он.

Я скривился, сдерживаясь, чтобы не послать его, и злобно загромыхал галькой в сторону набережной.

Ушел и сел в открытом кафе. Дул плотный теплый ветер, и я прикрывал глаза, чтобы не попал мусор. Мимо прошли дешевые, но дорогие лично для меня проститутки.

Задумаешься о чем-то — и уже темно. Ночь. Так всегда в Крыму.

По Московской дошел до улицы Куйбышева. Замер и услышал, как журчит вода в арыке. На Подъемной лишь один фонарь. Вдруг в черном зеве кустов взблеснула серебристая ручка. И то, что мне виделось фиолетовыми кляксами в глазах, оказалось необычным светом из маленькой двери в стене. Поднялся выше по каменным ступеням, оглянулся на болтающийся свет земного фонаря. Пахнуло душистым кизячным дымком. Почти протискивался меж узких стен татарских домишек, проходил мимо маленьких, укутанных виноградными лозами двориков, в которые спускались деревянные лестницы с веранд. К перилам привязаны почтовые ящики. Всё хрупкое, шаткое и таинственное, как театральные декорации. На свету лампочки видны капилляры и косточки виноградин. Свернул и снова поднимался. Может быть, я заблудился? Так долго подниматься невозможно.

— Aidam, men seni sevem[6], — вдруг явственно услышал над самым ухом.

Оказывается, я стоял у фанерной стены, за которой находились странные существа с мужским и женским голосами. Так темно, и это радостное чувство любви к ним, будто я уже растворен в их голосах и телах. Эта была кодовая фраза, и она что-то значила в моей судьбе, следовало ее запомнить. В кромешной тьме я увидел сиреневые пути, и с каждым новым шагом, с упертой в коленку ладонью, я все меньше слышал и чувствовал самого себя.

— Андрей, Андрей! — сквозил в них тихий голос.

— Андрей, Андрей, — тихо звал я.

В пять часов утра на самом первом троллейбусе я поехал в Симферополь встречать Няню. Светало, и я с удивлением видел море с этой высоты. Надо будет обязательно запомнить для Саньки, что море открывается на повороте, там, где скала «голова Екатерины». Светлеющие, поросшие лесом горы. Надо не забыть сказать ему, что в этих местах русский полководец Кутузов лишился глаза. И чем ближе я был к вокзалу, тем больше понимал, что Няню я уже не люблю.

Я перешагивал через эти надоедливые извивы путей. Поезд прибыл на какую-то вокзальную окраину. Я увидел Саньку внизу, а потом — Няню в дверях тамбура. Я смотрел на них со стороны, как будто заново нужно было узнавать их. Я с особой жалостью и болью утраты почувствовал абсолютную пустоту в груди. Зачем? Ну почему все так?! То короткое мое чувство к Няне испарилось окончательно, как серебряная капля, отставшая от прекрасного ювелирного изделия. Удивительно, я даже не помню, как мы познакомились, с чего все началось, продолжилось и стало тем, что уже есть сейчас. Только помню, там, в Щелыково, вдруг выпорхнуло из-за угла, укутало меня ее облако — желто-волосатое, краснолицее, с ярко-серыми сочными глазами и большими пухлыми губами.

— А пойдем с нами за водой?

Мы с Няней не знали тогда, что это была абсолютная кодовая фраза, надолго связавшая нас. Я вздрогнул и согласился.

С горестной пустотой в груди обнимал странного Саньку и влюбленными, сияющими глазами смотрел на Няню.

— Ну пока, Санька, не болей, — сказал пассажир.

— Ну что, Санька, как ты себя чувствуешь? — усмехнулся другой.

— Давай, Санька, отдыхай, как моряк, — улыбнулась девушка.

— Пока, Санек.

— Он всю дорогу проболел, отравился, что ли, — озабоченно говорила Няня. — Весь вагон на уши поднял, я уж думала на таможне выходить и обратно ехать. Но вроде бы легче потом стало.

— Поехали, Сань, тебя там твоя тезка ждет, она тебя вылечит…

Сэкономив деньги на трамвае, я взял «Волгу», чтобы хорошо видеть море и горы, чтоб никто не мешал нам.

Санька, как взрослый, сидел впереди. Я тихо радовался той не московской красоте, которую они сейчас видят. Радовался, что жарко, что скоро блеснет море, и они не узнают его: «Что это?» А потом оно распахнется во всю свою ширь, и машина полетит прямо в этот низкий, плоско полыхающий треугольник. Няня иногда прижималась ко мне с радостно-покорной женственностью, как в Щелыково это было.

— Я заняла у Машки-саратовской пятьсот долларов, и пошли с Иркой на рынок… Я столько накупила, Андрей, ужас просто! И все вроде бы надо, а так посмотришь, вроде бы и не купила ничего. Майки купила, лосины, какие давно уже хотела, мыльно-рыльные принадлежности, молочко против солнца и для загара.

Вот… вот сейчас… вот. Я увидел Ялту, и меня что-то удивило. Как же я мог раньше не замечать, что это обычный советский городишко, только еще и курортный. Особенно это жуткое, окраинно-московское скопище девятиэтажек. Я глянул на Няню и угадал ее реакцию: а ты совсем другое рассказывал.

Саня Михайловна так радовалась им и уже даже не знала, чем еще угодить.

— Ну, здравствуй, Санька! Ты Санька, и я Санька.

— Как так, мам, как так?

— Вот баба Саня.

— И деда Саша.

— Я не деда.

— Кушай, мальчик должен кушать, — говорила Саня Михайловна.

— А вы?

— А я голодная сирота, не пролажу в ворота.

Женщина в троллейбусе намеренно не подвинулась, и Няня с Санькой не смогли сесть. У меня заболело сердце. Когда ты один — все нормально. Но стоит тебе объединиться с девушкой, как все сразу усложняется и начинаются проблемы. Как будто бог еще раз наказывает вас, как будто решил снова изгнать из рая, как будто мстит мне за женщину, как будто бог «голубой».

В первые дни мы по пропуску Сани Михайловны купались на лечебном пляже, но это было все же далеко, и мы, как и все глупые курортники, стали ходить на городской пляж, прямо под набережной, со всеми ресторанными и магазинными стоками.

— Тебе нравятся эти полосатые плавки? — показывала она на парня по колено в воде.

— Нет, так себе.

— А мне нравятся, они на тебе хорошо смотрелись бы…

Она очень любила выискивать на моей спине какие-то прыщики и выдавливать их. Это было больно и злило.

— Ты не злишься?

— Нет, даже приятно.

— Правда, приятно?

— Да.

— Зая, давай я еще у тебя из носа жир выдавлю.

— Может, не надо?

— Вот, смотри, — она надавила ногтями на мою ноздрю.

— Фу-у, — брезгливо сморщился высунувшийся из-за ее плеча Санька.

— Зайка, тебе вообще надо чистку лица сделать.

— Думаешь?

— Мамуль, море такое блестящее, что его хочется лизнуть.

Сначала обедали в ресторанчиках, а потом уже — в общих и недорогих столовках. И снова загорали по инструкции — со всеми средствами против и для загара.

— А вода не соленая, а горькая… и запах какой-то…

— Йодом пахнет, это очень полезно…

Пена выплескивается на гальку, мгновенно тает, исчезает, только галька блестит сильнее. Девушка несла свою грудь, как каравай. Все тело — постамент под ее груди. Сердце саднило, хотелось выпить.

— Смешные эти «братки», да?

— А что? — подняла она от гальки належалое лицо.

— А он прямо с сигаретой и борсеткой пошел в воду.

— А‑а…

— А знаешь, во время революции они были бы революционными матросами, с такими же шеями и цепями, а в советское время были бы стахановцами, ударниками соцтруда, а сейчас они бандиты.

— Ты им просто завидуешь.

— Мей би, мей би…

Бог, наверное, избрал меня своим глазом, чтобы я любовался женским телом. А я мучительно старался не смотреть, но глаза косили и будто бы сохли. Неумолимая сила сворачивала голову, и я глядел, пряча от нее лицо и делая задумчивым взгляд. И говорил ей что-то незначительное о море, о погоде, будто думал только об этом, а не рассматривал женщин. Будто специально, все как на подбор: удивительно красивые, загорелые и блестящие на солнце, музей достижений современного женского тела. Я будто бы воровал у нее из-под носа эти фрагменты грудей, ягодиц, ног.

— Тебе, видно, очень нравится эта, в стрингах? — Няня спокойно смотрела на меня из-под панамы.

— Какая? Эта? Фу, нет, что ты.

— А вон та, в купальнике от Версаче? — Она приподнялась на локте и щурилась.

— Как ты видишь, что это купальник от Версаче? Так себе, мне не нравятся худые модели, они нравятся толстым мужикам.

— И купальник от Версаче не понравился? Я же вижу, что ты врешь, Андрей. Чего ты боишься? У тебя уже глаза косят в разные стороны!

— Ну, это скорее какое-то эстетическое зрелище, что ли.

— А от меня? — с вызовом толстушки спросила она.

— От тебя даже большее.

— Я знаю, что только большее, но не эстетическое!

И вдруг громкий, вспухающий шум прибоя, будто напоминающий о себе, и длинный, всасывающий звук его отступления. Шампунная пена, черная мокрая галька, голубое стекло воды. Нещадное солнце, все вокруг белое, обведенное фиолетовым нимбом. Зеленый пластик водоросли прилип к ее большому пальцу. Крики чаек, купающихся, торговцев пахлавой, лай собаки. «Теплоход «Константин Паустовский» отправляется по… шруту… ассе номер пять». Она, раздраженно закрыв глаза, лежала на боку. Я рядом с нею, на мне эти полосатые плавки. Она хотела что-то сказать и промолчала, только веки вздрогнули. В этом августе, лежа рядом с женщиной у моря, я вдруг остро почувствовал свою смертность. С женщиной всегда чувствуешь смертность и конечность пути. Хотелось выпить и закурить. Хорошо выпить и знать уже, что умрешь, глядя в морскую даль, лежа рядом с женщиной — любимой или не очень, все равно… Приятно закурить. Курить и чувствовать, как проходит жизнь.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

Мне очень хотелось показать им лайнер. Но его все не было. Были толпы людей на улицах, на рынках, в тесных троллейбусах; озлобленные, яростно агрессивные кондукторы и местные жители. Изнуряющая жара и вечерний смог на улицах Московской и Киевской. Тот же наглый бандурист на набережной, суровый старик в морской форме и с баяном, весы за 25 «копиiёк». Мне было обидно за отдых Няни и Саньки, и я остро переживал, когда их толкали, обсчитывали, пролезали вперед них в очереди и грубили.

Лайнера все не было, и я решил открыть им прекрасную тайну, которую заготовил напоследок. Я повел их по улице Чехова, чтобы показать им Ялту, которую сам очень любил, — эти изогнутые, ступенчатые старые дома с большими верандами, насквозь проросшими толстыми, перекрученными ветвями дикого винограда, эти таинственные, каменные спуски во дворы, этих странных, будто бы музейных людей, эти парки, будто бы навсегда сокрытые от простых смертных. Но поразительно: та, прошлогодняя, Ялта спряталась от меня, и ТА улица Чехова будто бы отступила за саму себя, за эту обычную, ничем особенным не примечательную провинциальную улочку, и казалось, вновь проявляется за моей спиной, но стоит обернуться вместе с Няней — и все пропадает. Словно бы в этой Ялте меня окружала странная граница, переступая которую я попадал в строительный магазин «Евроремонт», «Покрiвля для ВАШОГУ дому», продуктовый гастроном, магазин женского белья, дорогой и скучнейший ресторан, гордящийся тем, что все на уровне и как в Москве, и становился обычным семейным курортником с пивом в руке.

После еды она подкрашивала губы, и делала это с таким аппетитом, будто совершала некий ритуал, продолжая есть. Я со страхом в душе думал о Массандровской улице, уже зная, что и там меня будет ждать эта невидимая граница со шлагбаумом и невидимым насмешливым часовым.

— О чем ты думаешь?

И я вздрогнул, снова увидев в ней чужого человека.

— Так… Какое странное чувство было у меня в Германии…

— Ты был в Германии?

— Да, немецкоязычная группа нашего института. Дойче аустаушдинст.

— Надо же, — она с уважительной готовностью сменила лицо.

— И вот там я вдруг что-то ощутил, это длилось всего секунду, что-то такое последнее на земле. У меня сжалась душа, и я что-то окончательное понял, что-то такое грустное. Маленький городок, то ли Майнц, то ли Дармштадт, не помню.

— Ах, какие названия… Ты их так называешь запросто.

— Ты не понимаешь, а я не могу объяснить. Что-то общее и такое интимное, стыдное и конечное. И неважно, какие названия, словно я бывал уже здесь, как я бывал в казахских степях, как я вот здесь сижу. Нет, не то, не могу объяснить чувства.

— Я поняла тебя, — и она с такой же готовностью нахмурила брови.

«Что это было все-таки? Потом меня окликнули, и я пошел-пошел, возвращаясь к автобусу, постепенно одеваясь в земное, становясь Андреем… Бегичевым… нищим студентом третьего курса… стесняющимся незнания немецкого языка…»

А через неделю Санька заболел так, что пришлось вызывать «Скорую». И врач с провинциальным чемоданом в руке успокоил нас: ничего страшного, это не солнечный удар, не сотрясение мозга, а просто курортный грипп из-за акклиматизации, как это часто бывает у детей. Няня дала ему деньги, он растерялся, покраснел и поблагодарил с преувеличенной солидностью.

Саня Михайловна мочила в уксусной воде марлю и укрывала Саньку. Она почти умоляла нас сходить куда-нибудь, чтобы побыть с ним одной. Я увидел однажды, с какой завистью она смотрела на него, как она смаковала и упивалась зрелищем этого маленького человечка. Когда мы уходили, она прикрывала жалюзи, пила крепкий кофе, выкуривала тончайшую сигаретку и с тайной улыбкой превращалась в добрую фею.

Съездили с Няней в Ливадию. Пили там портвейн «Ливадия» и хрустели пластиковыми стаканчиками.

— На этом месте, где мы сейчас с тобой сидим, — сказал я, — когда-то стоял деревянный дворец Александра Третьего, мы, по сути, сидим на его фундаменте… он умер в этом дворце, и его сын Николай в ужасе выбежал и просил дух отца: «Сандра, научи! Сандра, научи!» А в сорок первом году, когда наши отступали, этот дворец сгорел от окурка неизвестного солдата… И вот теперь здесь спортивная площадка, и мы с тобой сидим, и что-то будет еще…

И я увидел этот дворец, этого юношу-царя, ужаснувшегося своей участи правителя огромной империи, как будто он все предчувствовал, увидел этого солдата, докуривающего свою самокрутку, и увидел нас, странным образом объединившихся в этом мире, застывших на мгновение в этом потоке, в Ливадии, с одноразовыми стаканчиками в руках.

Няне все-таки хотелось показать кому-то все наряды, которые она приготовила для этого отдыха. И везде в городе, когда ей оказывали малейшую, обычную, человеческую услугу, она всегда спрашивала, делая «взрослое лицо»:

— Я вам что-то должна? — и тут же вынимала большое портмоне.

Люди терялись, медленно кивали головой. Она рада была заплатить за тот образ жизни, который вела в Москве, и который казался ей абсолютно законным, незыблемым, и которым она будто бы специально хотела заразить всех местных жителей.

Море сдвигало к берегу зыбкое отражение огней набережной, похожих на пылающие угли. Я доводил ее только до начала Массандровской. И возвращались назад на набережную — по улице Рузвельта, мимо антикварного магазина, мимо отеля «Бристоль». Густая и плотная толпа. Скучающие люди сидели на парапете, пили пиво и слушали оркестр латиноамериканцев, как в Москве. Мы шли вперед, потом — назад… навстречу попадались те же самые гуляющие. Раскаты смеха — это рассказывали анекдоты те самые ребята с Арбата. Она обрадовалась им, как чему-то родному здесь, и ей хотелось сказать: «Ребята, я тоже из Москвы».

Потом мы танцевали с ней в дискоклубе «Торнадо». Она скрывала от меня свое разочарование заведением. В этой майке, в этих пятнистых далматинских лосинах она была слишком женщина: неприятно обтянутые женские ляжки, лобок, живот, груди. Что-то откровенное, открытое, раззявленное. Я танцевал вместе с нею как в истерике. Потом, сидя на теплом, почти горячем парапете, мы выпили с ней бутылку красного массандровского портвейна, вкус его был отдаленно знакомым. Словно диковинные животные, независимые и ко всему презрительные, не сгибая коленей, шли высокие девушки в белом. И у всех узкие, врезавшиеся меж ягодиц стринги. Те простые бабы-лохушки, которые сидели в них, испуганно несли впереди себя вот это все: белое, несгибаемое, накрашенное, накрученное и зафиксированное. Странно, что здесь, рядом с нами, — невидимое, громадное и какое-то лишнее море.

— А здесь много богатых и бандюков. Смотри, как одеваются: Габана, Труссарди, Фенди, Версаче…

Я хотел оторвать море, как надоевшую бумажку, и вдруг рядом со мной застыл мыльный пузырь. Удивительно тонкостенный, с мыльной завитушкой — округло очертившийся пузырек ночного воздуха, в котором, как в магическом шаре, собралась и отразилась вся Ялта.

— ……………………, — говорила она.

А он все висел рядом со мной, как чье-то послание, как обещание и надежда на что-то лучшее, и в нем клубилась и скользила вся жизнь.

— …………, — засмеялась она. — Что ты все молчишь и дуешь в кулачок, как будто там дудочка.

— Я дую в кулачок? Надо же.

Очерченный шарик опустился на траву, и пропали все его линии, вся накопленная в нем жизнь.

Потом пошли на «канатку». И так неожиданно тихо и пустынно стало нам в этой скрипящей кабине. Она посмотрела на меня и промолчала.

— Ну что, Няня?

Она снова красноречиво промолчала.

— Ты что-то хотела сказать?

— Зачем ты постригся налысо?!

— Чтобы жизнь моя изменилась!

— Изменилась? Я вижу, что ты меня больше не ЛЮ! — пьяно сказала она, откинула задвижку и открыла дверь.

— Упадешь, Няня! — разозлился я и понял, что скажу ей сейчас всю правду. И вдруг увидел, что у нее точно так же, как у Саньки, выпятилась и дрожит нижняя губа.

— Ты меня не ЛЮ! — и свесила вниз ногу. — Я это увидела, когда ты подошел к поезду, я почувствовала, что ты меня уже не ЛЮ!

— Няня, хватит дурачиться, упадешь.

— Ну и упаду, упаду…

— У тебя губа дрожит, как у Саньки.

— Ты меня не ЛЮ, Андрей!

— ЛЮ! ЛЮ!

И она плюхнулась мне на колени.

— Я тяжелая? Тяжелая? — настойчиво спрашивала она, словно бы мстя мне за то, что она тяжелая.

«Няня!» — взъярилась во мне эта волна, и вдруг в ее серых дрожащих глазах увидел столько боли.

Саня Михайловна показывала свои награды и грамоты, показала дарственные часы. Рассказывала, как во время войны ходили с тележками в Симферополь обменивать шляпы и веера на продукты. А над ними смеялись немецкие солдаты на велосипедах и ругались русским матом: «Сталинские кони, вашу мать!» А потом принесла альбом. Видел ее сына. Очень гладкое, скользкое лицо с неуловимой улыбкой и скрывающимся взглядом, как будто он знал некую тайну.

— …так-то он хороший, Алексей, помогал мне, плиту на печке побелил.

— Плиту?

— Да, заради красоты. Я уж его не ругала… Потом он снежки на печке хотел высушить.

— Да-а, надо же.

— Какой интересный ребенок был, — рассеянно сказала Няня. — Другой раз его нечаянно в санатории в холодильнике закрыли.

— Зачем? Как это? — устало поинтересовался я.

— А он хотел посмотреть, как огонек свечки замерзнет.

— Интересный ребенок.

— Вот только не женился, а хорошие девушки к нему приезжали, вот была Лариса, она мне тоже нравилась.

И вот я шел и наслаждался своим одиночеством. Утренняя набережная — как вымытая и спрыснутая из пульверизатора комната, огромный платан, заброшенная киностудия, приморский парк, сутулый и тепло одетый Горький… я бежал все дальше и дальше, в другую сторону от Массандровской улицы, словно хотел пересечь эту странную границу, постоянно отдаляющую от меня мой самый любимый город на земле. Уставал, шел и снова спешил. Пустынные, какие-то промышленные пляжи, бетонные блоки, арматуры, металлолом…

Я прошел еще несколько шагов, ослепленный каким-то ударом… потом еще несколько шагов. Что это? Этого не могло быть! Какая-то бессмыслица. Это было явное нарушение человеческих законов, разлом… И все замерло, когда стало ясно, что я застал все это врасплох, словно увидел мир с перерезанным горлом, с завернутой к ушам кожей. Что это? Опорные стены.

С БУН ПРЫГАТЬ ЗАПРЕЩЕНО! В ШТОРМ КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО!

И я, и безмятежные ОНИ — никто из нас не знал, что теперь делать и как дальше жить.

С БУН ПРЫГАТЬ ЗАПРЕЩЕНО! В ШТОРМ КУП…

Так доступно, небрежно открыто, как в концлагере…

С БУН ПРЫГАТЬ ЗАПРЕЩЕНО! NUDE — и перечеркнутые трусы.

Они валялись там и сям, как кожаные тряпки, комки, кульки и мешки, более целомудренные, чем если б они были в купальниках, более голые, чем они могли быть на самом деле, голые, как абсолютная правда. Странность и отчаяние в том, что это было абсолютно не постыдно, нисколько не развратно, и эта пустота нежелания в груди, будто я лизнул язык своей матери. За моей спиной, равнодушно посвистывая и глядя в сторону, стоял уличенный мною весь цивилизованный мир, с фотошопом, кисточкой и купальником в руке. А впереди, отчерченные кромкой прибоя, на серой и грязной гальке промышленного пляжа валялись они, невозможно утратившие все свои формы, словно их вынули из матрицы, в удобных им, расслабленно-натуральных и потому особенно нестыдных и обидно неразвратных позах. Мучительно нестыдных. Молоденькая девушка с мальчишеским пупком лежала, развалив длиннокостные колени, в странном надрезе торчал и блестел уголком на солнце этот розовый мясной лепесток. Поодаль — нечто новое и мультипликационное. Кожаные кармашки — округлые куски мяса — свисали по бокам, синие морщинистые соски, двигались и встряхивались сальные пояса, жидко расползалось по гальке то, на чем они сидели. Словно они сняли свои женские костюмы, спрятали их, чтоб не портить на солнце, и теперь вот остались в настоящем виде. Они замечали меня, смотрели и не видели, как дальтоники. Одна из них, со странным горбиком на шее, была в бейсболке и курила сигарету. Другая листала «Vogue». И этот журнал, и сигарета, и сигаретный дым казались одетыми.

С БУН ПРЫГАТЬ ЗАПРЕЩЕНО! NUDE — и перечеркнутые трусы.

Сегодня они сдали мне одну из тайн. И эта новая, гнетущая пустота в груди. Я вспомнил Няню, все ее постепенное и предсказуемое поведение женщины, ее странные отношения с матерью, и почувствовал, что теперь я начал видеть швы жизни. Я вспоминал юношескую любовь, все свои бессмысленные работы, ложь, тщету, нехудожественность и пошлую закономерность земного устройства и воочию увидел в воздухе эти грубые стежки и концы белых ниток.

Что-то скрежетало, вскрикивали чайки. Дорога к моему самому любимому городу на земле бильярдным закрученным шаром укатывалась и плавно срезалась опорной стеной. А я брел назад.

Отнял полотенце от лица — в зеркале подпрыгивали и улетали виды. Этот резиновый разжиженный туалетный запах, вода, пахнущая железными внутренностями поезда… Хлопнула дверь тамбура. Прокричал локомотив; поднятый мною стакан схватил и отшвырнул этот стремительный невесомый комок.

Много выпил, и когда закурил в тамбуре, то показалось, что поезд идет наискосок.

Встреча в октябре

I

Это были дни свободы и грусти. Я заново открывал для себя светлые мелодии, написанные словно бы специально для меня, одухотворившие мою грусть. Рядом появились прекрасные люди, чтобы сочувствовать и весело и беззаботно спасать меня на том горестном чудаческом пути, что уготовила судьба. Все напитки были вкусны и жгучи, даже самые дешевые и поддельные. Но той осенью я остался в Ялте один, а горы и море обостряют и усиливают все чувства.

Каждый день я спешил к морю. В косых рамках, составленных выжженным небом, чинарами, горами, каменными улочками и переулками, синими и купоросно-голубыми полотнами вставало и волновалось море. Улочки такие узкие, что парень с девушкой могли бы поцеловаться, высунувшись из окон противоположных домов. Самодельные антенны и провода увиты сухим поблекшим виноградом… Наверное, хорошо, что сохранились эти записи на счетах дешевых ресторанов, обрывках пачек из-под сигарет, и я вспоминаю.

Ялта. Октябрь, 1997 год.

Выхожу на набережную, и мне кажется, что я заблудился, потому что впереди — девятиэтажный дом. Тут никогда не было высоток, а потом понял: это круизный лайнер. «Принцесса Исландии». Она едва покачивалась, но оттого, что корабль такой огромный, казалось, он стоит спокойно, а качаешься ты, качается набережная, деревья и дома, кружится голова. Я сел. С заснеженных гор спустилось одиночество и положило мне на плечи бивни мамонта. Надо выпить. Выпить и пойти в «Диану».

Сижу в дискоклубе «Диана». Взял пива, потому что от вина уже болят почки или печень, но что-то там болит. Руки холодные, как лед. Дрожу, даже кружку боюсь взять. Так вздрагивает рука, что даже смеюсь. Увидел молоденькую девушку, одиноко сидящую в углу. Такой нежный белый свитер и черная юбка. «Девушка, можно вас угостить?.. Девушка, вы одна? Девушка, вы не одна? Какая улыбка красивая». И так далее, и так далее… Девушка, девушка. Подойди да спроси, что ты сам с собой общаешься?! Потом пришло много людей. Пьяные турки компанией, иностранные моряки, наверное, с американского военного корабля, все остальные — местные. Я курил и улыбался своему состоянию. Под этим сиреневым светом моя зеленая зажигалка вдруг стала голубой, а ее красная кнопка — ярко-оранжевой, и белые одежды исходят, дымят иссиня-фиолетовым светом, будто люди растворяются. Страшным упругим боем бьют динамики. Вздрагивает ложечка в чашке, и брючина шевелится на ноге. Если не двигаться, то сердце начинает сбиваться со своего ритма. Вдруг мне стало хорошо и радостно, и люди показались не такими плохими и даже дружными, и так уютно вокруг. Зачем-то подмигнул кому-то. Выпил еще две кружки холодного местного пива «Оболонь». Губы приятно онемели, и затяжелели скулы, будто на них железные пластины. Захотел, чтобы продавщица цветов вернулась. Она вернулась. Я купил розу за десять гривен и попросил передать ее той девчонке в углу, нежной и хрупкой. «От кого?!» «А хрен уже знает от кого, от Степного барона скажите!» Девчонка издали пожала плечами. Потом подойду к ней. «Ты показалась мне такой нежной и хрупкой, что я решил передать тебе хрупкий подарок природы»… и так далее, короче, пью. Уши горят и вот-вот отделятся от головы, а может уже, да и по фигу.

И вот я уже хорош. Вхожу в эту музыку, закрываю глаза и танцую так, будто утром умру.

Моя нежная девчонка, которой я подарил цветы, куда-то исчезла, пока я танцевал. Ее уже нет, и официантка спокойно убирает стол… САМБА! Ди Жанейро… Па-па-па-па-пау-пау. От грома тошнит, и немеют руки.

Мелькнула лестница, как быстрый эскалатор. В туалете… в зеркале издалека, как из тумана, проявилось мое отражение… я даже провел по зеркалу рукой, чтобы проверить реальность лица… женская прокладка валяется внизу. Чувствую, уносит и тянет назад; хватаюсь за кран, и кран вместе с холодной струей, вместе со стеной, вместе с зеркалом и моим изображением в нем скользит вверх и наваливается на меня. Потом вдруг… Не помню перехода. Снова в «Диане». Мелькнула девушка с большой грудью и длинной улыбкой. Свет падает, как снег, будто сижу под зеркальным новогодним шариком. Вдруг в глазах — рекламный щит: ЗАВЖДЫ КОКА-КОЛА. Вспомнил, что я в Крыму и что Ялта — это Украина! Пробежали охранники в казино. Кто-то присел напротив. Толстые пальцы с печаткой. Сигарета. «Парламент». Что они так серьезно сидят, как будто только что договорились банк грабить? Вот еще пальцы с наколкой. Пью. Пальцы ушли, на столе уже тонкие нервные руки. И вдруг уже пью бутылку вина вместе с Верой. Как-то быстро. Да, Вера, Рак по гороскопу. Я узнал ее и очень обрадовался, что она одна.

— Ты вчера такая грустная была с этим бандитом, это же убийца какой-то, честно говоря, он так мучил тебя в танце, я видел. Мне так жалко было тебя, честно говоря.

— Что?! А он и есть убийца, он из Новороссийска.

— А ты чего с ним тут делаешь?

— ……………..

— Чего? А‑а‑а, ясно.

Она сегодня, наверное, очень долго была на солнце: ее зеленые глаза так горели, что казались пустыми. Все в них видно, даже бархатную шероховатость самого дна. И все равно даже из-под донышка идет свет, будто ее голова наполнена солнцем, его сиянием. Она моргнула, и я увидел в глазах тень от ресниц.

— Что? Я? Я Степной барон.

— …………….! — засмеялась она.

И я смеялся вместе с нею. Я казался трезвым сам себе. Надо же. Потом мы танцевали. Она была удивительно стройная и худенькая под своей большой джинсовой курткой. Маленькие твердые груди — как удивительное и приятное продолжение тела, а не что-то отдельное, двигающееся само по себе. И красивая, крепкая попка, как у многих курортных девушек, потому что часто плавают в сильной воде моря.

— А я думала, что ты голубой.

— Я?! Ты что? Почему?

— Игорь Петрович сказал, что ты п…

— Надо же… А знаешь, Вер, говорят, что п… всегда чувствуют других п…

— Да? А‑а. Хорошо, что он тебя не слышит.

— Вер, а что у тебя на майке написано?

— ……………..

— СЕНЕГАЛ. Удивительно: целая страна Сенегал на твоей груди умещается, и даже буква Е посередине растянулась… Вер, ты знаешь, они здесь все так ходят, будто у них два пистолета под мышкой… Ты, братан, походку сделай попроще!

Она закрыла мой рот ладошкой. Такая маленькая и крепкая. Удивительные у нее глаза: казалось, что они в темноте будут светить на ее лоб и щеки. Они были старше ее самой на сто лет, такая трогательная в них женская доброта и мудрость. Мы спешили говорить с ней, пока не было музыки, потому что потом ничего не слышно.

— Вер, у тебя глаза в темноте светятся?

— Нет.

— Вер, а ты знаешь, в Ялте даже у кошек теплые глаза.

— Здесь у всех солнечные глаза.

— Кроме вашего Игоря Петровича.

— Давай уйдем отсюда?

Мы пошли к выходу, там почему-то толпился народ. Мы спустились вниз по железной лестнице. По переулку вышли на набережную.

— Вера! — крикнул я. — А что это?

— Ты что?! — кричала она. — Это же шторм.

— Да? Я же оглох от музыки.

— Ты вообще глуховат, по-моему.

Море поднялось высоко, наверное, на метр. И странно было стоять на неподвижной набережной и видеть в нескольких метрах что-то кошмарное, зыбкое, клокочущее. Не замечая того, мы попятились, казалось, что и все дома пятятся назад. Я прижался виском к холодному камню стены. Мелко дрожала крышка старого почтового ящика.

— Что?!

— Голова кружится! — крикнула она.

— Ага!

Гигантская жидкая глыба, крупно вздыхая, набегая свободно и размашисто, стеклянно вспыхнула в луче фонаря и пропала… вдруг набережную потряс удар, а потом над нами поднялось и выросло заиндевелое дерево. Замерло на долю секунды — и обрушилось вниз тысячами кипящих капель. Нас накрыло свежим и холодным дымом мельчайших брызг. Странно было, что море черное, а взрывающиеся волны — кипенно-белые.

— Ни-че-го себе, Вер!

— Знаешь, какие у нас в Новороссийске штормы? Ого! А в мороз из-за штормов так намерзает! Такие наледи на сто метров, ого! У нас ветер 50 метров в секунду.

— В Новороссийске?

— Да, про который «Малую землю» Брежнев написал.

— Знаю.

— Ого!

— Что?

— Отойди, это очень сильная волна катится, очень!

— Что, очень?!

— Да!

— Давай, наоборот, подбежим.

— Давай.

Что-то лопнуло, треснуло и с жестким хрустом сломилось. Кипящая лава вздыбилась, легко перемахнула причал, зависла над парапетом набережной и рухнула на фонарь. Я прижал Веру к себе и поцеловал скользкое и горькое лицо. Нас снова накрыло влажным прозрачным облаком.

— Хм, — спокойно и отстраненно хмыкнула она, как мальчик.

Пена схлынула, осталось несколько густых клоков. Потом только я понял, что это осколки керамических плафонов. Фонарь стоял, словно облетевший цветок. Остро-затхлый запах древних водорослей с морского дна и сырой рыбы.

Мы шли, прижимаясь к стенам домов. А впереди и позади нас то и дело вспыхивали белые взрывы, замирали в черноте неба и резко осыпались. Мусор из опрокинутых урн утягивало в море.

— Давай еще посидим?

— Давай.

— Сюда зайдем, здесь тихо.

Тушь растеклась по щекам. Удивительно, что никто не замечал, какие красивые у нее глаза, какой мягкий зеленый свет. Сидели в «Ностальгии» и как бы пытались скрыть, что мы насквозь мокрые. Официант с охранником, отодвинув занавеску, смотрели в окно. Официант охал и смешно отшатывался, сам того не замечая. Я посмотрел на два окошечка под потолком и понял, что в советское время здесь был кинотеатр.

— Вер, я здесь такую классную песню слышал: «Позови меня с собой, я пройду сквозь злые ночи…» Все про меня, и так точно, я думал, умру от тоски.

— Это Пугачева поет.

— Странно, я иногда совсем не узнаю ее голос. Точно, Пугачева?

— Точно. А почему ты Степной барон?

— А вот смотри — есть наркобарон, есть цыганский барон, кто еще, да газовый барон, а я просто Степной барон, ну просто я родился и вырос в степи, значит, Степной барон, сочетание красивое.

Я знал, что она хочет есть, я и сам проголодался, но у меня уже не хватило бы денег, и я снова взял выпить. Потом подошел охранник и сказал, что вход платный. Да, хорошо, что не заказал еды. Я рассказывал ей про «Чертову лестницу», про то, как Пушкин поднимался по ней, держась за хвостик мула, про этот сказочный буковый лес, просвеченный солнцем, и зеленую нежную траву, про дорогу, выложенную римскими легионерами. Она сидела, ссутулившись, сунув ладошки в карманы куртки, и слушала с трогательным вниманием. Это была та девушка. Она так слушала, что хотелось рассказывать бесконечно. И, конечно, эти ее глаза.

— Я завтра позвоню, — твердо сказала она. — И пойдем с тобой по этому маршруту.

И было радостно от этих ее слов, от шторма… Беспричинное ликование от всего, что вокруг… Жалко, жалко, что я так мало взял с собой денег.

— А ты знаешь, АНВАР, в ялтинских подъездах и домах слышно море, оно шумит, как в раковине. Давай выпьем за море.

— Хм.

— Подожди, сейчас ударит, и выпьем.

Ударяло часто, и нам не пришлось долго ждать. Тело слышало сквозь стену, как волны бьют в берег.

— Прикольно, — сказала она. — Смотри, соломинка вздрагивает от ударов, прикол.

Спокойно, красным светом без лучей, вспыхивал маяк. Шипели и дымились фонари. Мы дошли до конца набережной; странно, что под этим мостиком вода журчала, как обычно. «А Игорь Петрович… — хотел спросить я. — А твой Игорь Петрович…» И не решался.

Я увидел в темноте железную табличку гостиницы «Крым». Как я ее раньше не замечал?

«Надо снова ее поцеловать».

— Ты позвони, там будет Саня Михайловна, но я постараюсь взять трубку.

— Я позвоню.

«Вот сейчас».

— А если нет, то я в субботу буду ждать тебя в «Диане»… Я буду с книжкой, а то ты меня не вспомнишь.

— Я позвоню.

Она нажала кнопку вызова.

«Вот сейчас, да».

— Ну, ступай, иди спать, — раздраженно сказала она.

Внутри загорелся свет. Охранник открыл ей дверь. Пропустил, видимо, уже знает ее. Я смотрел, где загорится окно. Ни одно окно так и не загорелось. Она тихо вошла в номер и легла рядом с убийцей.

Шел по Московской, увидел светлую выемку кафе на той стороне речки, на Киевской, и обрадовался — так не хотелось идти домой, но там сидели одни только парни. Помочился в кустах напротив цирка. Постепенно из сереющего воздуха проступали деревья и стены домов. В ночном киоске у объездной дороги догорала свеча, женщина спала, положив голову на руки. Несколько огарков на банках с пепси-колой.

Сижу в дискоклубе «Диана» и читаю «Ночи Кабирии». Фильм не понравился, а читать приятно. На танцполе дурачатся только две маленькие девчонки и мальчик на одной ноге и без руки. Как он забрался по этой железной лестнице? Танцует брейк на спине. Их собака сидит, смотрит и лает иногда.

Взял водки с соком. Допью и уйду отсюда, все ясно уже и так. Закурил, от этого света голубые пятна на сигарете. Выдохнул дым, и он плоскими клубами заструился в лучах цветомузыки. Хорошо. А зачем мне уходить, раз уже пришел? Можно выпить еще пятьдесят с соком и потанцевать напоследок. Да, надо выпить. Лучше сразу сто выпить, быстрее опьянеешь.

Пришли крымские татары со своими серьезными застенчивыми девушками. Девушки сидели прямо, сложив руки на коленях. Официант забавный и трогательный с этой своей блатной походочкой. Школьники наливают водку из-под полы, суровые и смешные, тоже подражают каким-то бандитам. И не знают, что настоящий бандит — это я. Какой ты, на хрен, бандит, Степной барон? Да, ты прав. Сейчас два глотка сделаю и закурю. Приятно закурить. Так вздрогнула нога, будто хотел сорваться и убежать. Бывает. Им смешно, конечно, что я здесь с книжкой. Зато я отличаюсь. Оригинал. Идиот ты, а не оригинал. Мей би, мей би.

Снова эти важные богатые турки. Сейчас составят столы. Волосатые руки в перстнях и браслетах. Это итальянцы.

Собака скалится, прижимает уши, поджимает хвост. Убегает, отпрыгивает от танцующих, не понимает, что делают люди. И ты здесь, как эта собака. Вера не придет.

Выпил и ушел. Сидел на набережной, курил и все удивлялся огромной несуразности платана, будто это первое дерево, которое начал создавать Бог, не учитывая земные законы, и эти громадные рычаги ветвей — каждая, как отдельное дерево, — держатся, вопреки физике, только на силе Бога. Можно было Вере его показать. С платана сорвался лист, но, не долетев до земли, исчез, потом другой… тоже пропал, и я понял, что это летучая мышь.

И вот я снова в «Диане», как проклятый. Зашел к диджею и заказал песню. Вот сейчас. «Песня «Побег» для пацанов из Днепропетровска». Нет, после этой. «Для Веры из Новороссийска, в память о ее зеленых глазах, «В машине смерти» от Степного барона, в подарок». Какая классная песня. Какая грустная. Так жаль, что она ее не слышит.

Я очень люблю танцевать, когда мне плохо. С замиранием вхожу в толпу людей, поднимаю руки, закрываю глаза, и рыдаю в танце, и забываю, где я есть, может быть, это уже не я, а только извилистые волны этой грустной мелодии. Я так хотел бы войти в транс и раствориться в нем, вообще раствориться во всем этом мире. Мой танец для печали. Это единственное, что у меня есть, в чем я могу забыться, и потому мне так больно и так хорошо. И я улыбался с закрытыми глазами.

И вдруг уже танцую с этой, с улыбкой. Медленный танец, так сказать. Крашеные волосы. Полные и длинные губы, помада размазалась по щеке. Ненормально большая грудь. Все мерзко, все пошло, но улыбка все-таки приятная, неимоверно женская, развратная и приятная.

— Я запомнил твою улыбку.

— А?!

— Я! Запомнил! Твою! Улыбку!

— ……………..

— Что?!

— Ты! Меня! Смущаешь! — Губы так и поползли…

— Будешь что-нибудь пить?

— Да, джюс.

— Что?!

— Джюс. Водка с соком.

— А я тоже сегодня пью только водку с соком.

— Что?!

Бармен странно посмотрел на меня и сделал нам водки с соком. Этот коктейль он назвал «отверткой».

— А ты местная?

Как же гремит эта музыка!

— Нет, я из Джанкоя, я здесь работаю.

— Кем?

Она замялась, посмотрела на меня и по сторонам.

— Я проститутка. Сто долларов за ночь, — сказала она с какой-то гордостью. — Я с подругами.

Возникает странное чувство, когда узнаешь, что девушка проститутка. Эта пауза. И стараешься не измениться в лице, чтобы не обидеть.

— Всего сто долларов, — просительно сказала она. Махнула кому-то за моей спиной, улыбнулась этой своей улыбкой.

— Это дорого для меня, извини, Ира.

Она сказала, что я голубой, только потому, что она проститутка. Ей легче было признаться в этом гомику и не стыдно с ним общаться. Я, видимо, ей и так понравился. И она бы, конечно, хотела со мной. Телец. Везет мне с Тельцами!..

Подруги смотрели на нее с ленивым вниманием. Все или крашеные блондинки, или жгучие брюнетки. Она снова кому-то улыбнулась, раздвигая улыбку, как щит, рекламный щит. И грудь. Улыбка и грудь. Очень красивая улыбка, длинная, томная, наивная и безобидно развратная. Развратная уже от природы. Жалко ее. Я ей понравился, но деньги все разрушат между нами.

Потом все куда-то сорвались, и она тоже. На работу забрали, видимо.

И вдруг вижу себя со стороны стоящим и орущим у барной стойки. Рассказываю барменам, уставшим от пьяного дружелюбия, как сделать газировку без газа, как самим сделать текилу: нужна минералка, спирт, сок алоэ и еще кое-что, некоторые баронские ингредиенты, о которых я им сказать не могу… Изображал из себя бармена и говорил, что я из Оренбурга.

Они тактично кивали головой и автоматически двигали руками с посудой. Бармены были Рак и Скорпион. Скорпион учился в мореходном училище. Мог стать капитаном. Работают два через два.

Из динамиков неслось что-то скрежещущее, будто наверху, среди огромных железных и резиновых механизмов, вырабатывающих звук, что-то оторвалось.

Понравилась одна с короткими волосами, в длинном белом свитере с подплечиками. Похожа на кого-то. Не помню уже, на кого… Провинциально все знакомы друг с другом. Здороваются. Склоняясь к уху, что-то говорят эдакое. У всех все есть — знакомые, мужья, дети. И только я остался один во всем мире уже навсегда. И я испугался, показалось, что я — другое существо, но сам не замечаю этого и хочу, хочу быть с ними. А они все удивляются и из деликатности не говорят мне об этом. Может быть, действительно со мной что-то не так? Но ведь я же родился от женщины. У меня есть сестра, она тоже женщина. Они нормально общались со мной. Что же не так? Бог, видимо, еще не определился со мной.

Снова этот официант со своей развязной, блатной походкой, будто он не официант, а так, прогуляться вышел.

— Эй, братан, походку сделай попроще!

— Ты чё, крендель! — скривился он, как настоящий вор. — Отдыхаешь — отдыхай, а у нас тут свои законы!

— Законы? А ты чё, в законе, что ли?!

— Нет пока.

— Тогда что — блатуешь, что ли?!

Жалко рубашку. Хорошо, что только с официантом подрался, и охранники только раз ударили, тот козел толстый, исподтишка. «Ночи Кабирии» жалко. Будь я больше и страшней, официант сделал бы вид, что не расслышал моих слов. Эх, ребята, вы не моряки.

Потом уже издалека пробился в уши шум невидимого моря. Такое чувство потерянности в мире, и Ялта — уже не Ялта, а город вообще. И я — это не я, а кто-то другой в моем теле: нет ни друзей, ни Москвы… Есть какой-то вор с потерянной судьбой, который придет в каморку, тихо ляжет в угол, глянет на знакомую трещину в стене, а за ней — пьянка и что-то делят.

Обтянутые кровавыми многоточиями дюралайта, странно светятся деревья и арки закрытых летних кафе. Сквозь мятущиеся листья льется свет маленьких витрин. Огни пустых аттракционов. Теплоходы с горбатым дном и большими винтами — на подставках. Вокруг фонаря, как привязанная, то и дело мелькает летучая мышь. Такой черный и бездонный провал Черного моря, так гулко звучат мои шаги, так похоже на шаги робкого человека шуршит за мною грязный целлофановый пакет, что тускло освещенная набережная с огромными декорациями зданий, платанов, магнолий и пальм кажется подмостками моего одиночества, на которые меня вытолкнули, а я горблюсь, пытаюсь спрятаться и ничего не понимаю.

Замер у подземного перехода возле телеграфа.

— Ну что, довольна твоя душенька? — спросил сам у себя и удивился, насколько у меня пьяный голос и что вдобавок я еще икаю.

Шаги каблуков из тьмы переулка. Двое. Я замер. И тихо выступает на свет фонаря маленький ослик, похожий на сумасшедшего. Откуда он здесь? Мы стояли и смотрели друг на друга. Как будто хотел попросить закурить.

Шел, вздыхая и замирая, чтобы не икать. Дальше, там, где начинается улица Куйбышева и всегда журчит вода в арыке, что-то непонятое в сером утреннем тумане. Тихо бормочет радио в «БМВ» с распахнутыми дверьми, милицейская машина, люди в дешевой гражданской одежде склонились над кем-то. Вижу труп, накрытый целлофаном, черную жидкость, кровь, торчащие ноги. «Такие классные, почти новые ботинки». Стоял в отупении. Икота прошла.

II

Светящийся угол дверных щелей. Та вечерняя тишина, когда отчетливо слышно, как люди на верхнем этаже что-то двигают по полу, звонки их телефона. Изредка, когда сверху, с объездной дороги, в окна попадал свет фар, на стене возле дивана появлялись полоски, светящиеся квадраты с мелкой в них жизнью, пятна, похожие на бабочек, — все это беззвучно, невесомо двигалось, переставлялось, кружилось и порхало по комнате.

Страшно. Как страшно каждый вечер, а чего страшно, и сам не знаю. Без денег, без работы, осенью в чужом городе, один на диване в углу — я, неудачник, и это уже не смешно.

Вспомнил, что давно не курил. Забилось сердце, и загорелись кончики ушей.

— Боже, дай мне женщину.

Что же ты сразу не дал мне женщину, которую я раз и навсегда полюбил бы и не мучился бы так?! Не буду ждать звонка от Веры. Все еще жду. Зачем она тебе? Что вы делали бы? Здравствуй, пишу тебе о своих… Нет, не так. Здравствуй, моя самая любимая женщина на Земле… Здравствуй, моя самая любимая женщина на Земле, которой нет у меня.

Внизу, рядом со ступеньками общаги, сидела женщина на скамье. Дискотека — тупик. Безысходно. Опять потом всю неделю из темной воды глаз будут выныривать женские, лиловые головы, а в ушах сама по себе будет биться перепонка.

Смотрел телевизор. Где-то упали акции. Перещелкнул на другой канал. Показывали «Крепкий орешек» на украинском языке, это с непривычки было смешно, но я знал, что голых в этом фильме нет, кроме Брюса Уиллиса. Перещелкнул. И на этом канале упали акции, хоть бы женщина какая-нибудь об этом рассказывала. На ОРТ говорили, что в Америке упали акции, но потом стали неуклонно расти. Выключил звук. На всех биржах маленькие человечки в одинаковых рубашках с надрывом открывали рты, кривили лица, ерошили волосы, дергали галстуки и махали во все стороны руками, складывая из пальцев кружочки и крючки, даже подпрыгивали. В напряженной тишине вдруг громко и сладострастно застонала где-то женщина и замолчала. В телевизоре все вздрогнуло и замерло. Потом снова этот стон.

— Не может быть?! — я застыл, оглушенный.

Что-то сломалось в сердце. И когда это повторилось снова, я с ужасом… и вдруг понял, что это на улице так лает собака. Собака. Это же собака.

— Вообще уже, — голос прервался, и горло самопроизвольно сглотнуло.

Вышел на лоджию и глянул на общежитие. Так же сидит женщина внизу. В синем свете вестибюля золотились ее локоны. Муж, наверное, выгнал — так склонена голова.

Машина. Дерево осветилось неприятно, будто летучие мыши вспорхнули. Эта все сидит на скамейке. Волосы жидко золотятся по плечам. Челка. Лица не видно. Подперла подбородок рукой и ждет чего-то. Еще одна вышла — большая, мужеподобная женщина в спортивном костюме. Впереди собака, мускулистая, приземистая, лопатки в стороны торчат. По-хозяйски обнюхала сидящую золотистую и побежала во двор. Большая женщина посмотрела на сидящую, видимо, что-то спрашивая.

— А ты чё здесь сидишь? — наверное, спросила она.

— ……………… — грустно ответила сидящая. Было видно, что ей не до разговоров.

— ……… па-а‑аня-атно, — видимо, вздохнула большая женщина. — Опять поссорились? Охо-хо, — она закурила.

А сидящей даже не дала закурить. Я бы угостил. А может, и предлагала.

Мол, «на, хоть закури». А та не захотела с горя.

— Ты знаешь, я тебя пригласила бы к себе, — искоса поглядывая на сидящую, сказала большая женщина. Что-то крикнула в сторону, видимо, подзывая собаку. — Но у меня же… ну, ты сама знаешь, что там у меня… Ты же знаешь, что про меня говорят, будто я лесбиянка… это правда! Что-о, ну и трахайся сама? Ну и сиди здесь сама! — разозлилась большая, посмотрела на сигарету и выбросила ее.

— Да вот же я здесь стою! — удивленно сказал я. — В соседнем доме, на четвертом этаже, за шторой! У меня тепло и целых два дивана.

Нахохлилась. Сидит там, угрюмая. Наверняка в сером мохеровом свитере и «вареных» джинсах. А лицо мелкое и злобное. Ну и сиди.

Кухня. На подоконнике, за тюлевой пеленой — МАССАНДРА. портвейн. Красный Крымский. Сейчас если выпью, сразу побегу на набережную.

— А ты ее пригласи!

Застучало сердце. Вспотели ладони. И удивился, что хорошие и простые мысли приходят так поздно. Сидит одна на холоде. Вышел на большую лоджию и тихо сказал: «Девушка, пойдемте со мной на дискотеку».

А муж, наверное, спит давно. А она сидит. А муж курит сигареты одну за одной, клянет ее и думает, как ему хорошо было, пока не женился. А теперь вот сердце болит.

Вино. Красное, теплое. Так ведь спиться можно. Ушла уже, наверное? Муж вышел и сказал: «Пошли, хватит тут сидеть, на хрен!» И она пошла с радостью.

00.15 на часах зеленым пунктиром. Лоджия. Штора. Глянул искоса — сидит! Только, кажется, поменяла позу. В окнах высотки, на восьмом и двенадцатом этажах, синхронно меняется синий свет.

— Что же она, всю ночь так собирается просидеть?!

Не знаю. Муж уже спит, наверное? Или нет, не спит, порнуху смотрит. Точно, что ему? Две девушки в кожаных куртках зашли под козырек. Хорошие ноги. Светят в ее сторону фонариком. Так бесцеремонно: «Вы чё?!» Не знают ее или пьяные? Насмехаются над нею.

Приходи ко мне. Просто приходи. Я ничего не буду делать. Но она сама захочет. Увидит меня. Поймет меня. Как хорошо мы канем с нею в темноту! Мягкую, нежную, округлую, теплую и глубокую. Когда мужчина с женщиной ложатся в темноту, то они проваливаются через щель между диваном и стеной в другой мир.

Дрожу и тихо смеюсь у черного блестящего окна. Ушел на маленькую лоджию.

— Лучше бы у того окна курил, она тебя увидела бы!

Так все дрожит, и так меня во мне много!

Темно. Цикады раздвигают ночное пространство. Залаяли собаки. В начале объездной дороги вспыхнул огонь. Зачем она тебе?! Ни дома у тебя, ни квартиры, ни будущего. Ни тестостерона.

Удивительно: я верил во что-то когда-то, а ничего уже не будет — один глобализм и жизнь после смерти. Сигарета дрожала в пальцах, думал о миллионе долларов.

— Если сейчас гляну, и она там, точно позову ее! Хватит мне тебя слушаться. Хватит тебе мучить меня. Мне уже давно пора повышать свои акции! Точно позову!

Ужас! Она сидит. Она же простудит там все у себя!

И это ее «все» представлялось, как родная собственность, милая, по-детски беззащитная.

Может, подложила что-то? Если через полчаса еще будет сидеть — точно позову! Уйди, уйди оттуда! Не нужна ты мне. Я знаю уже, как все будет. Уходи. Неужели эта горбатая слоновья сила во мне проходит всего-навсего сквозь игольное ушко женщины?

— Уходи!

Помыл руки. В зеркале увидел свое лицо, странно бледное и неподвижное.

— А меня Степной барон зовут.

— Странный у вас титул.

— А вас как, девушка?.. Очень приятно.

— Вот гляну сейчас, а ее уже нет. Твой муж ничего не будет знать. Да и что он? Мы не сделаем ему плохо, ведь я так хорошо к тебе отношусь. И мне с тобой так хорошо, что ему ТАМ зачтется за это. Утром ты уйдешь. А он очухается и будет чувствовать себя виноватым. Если хочешь…

— А с какого ты решил, что она замужем?! Кто тебе сказал об этом?

Вот оно! Говорил себе — не ищи любви, она сама тебя найдет. Бога просил. Вот она, пожалуйста! Сидит одна. На холоде. Ждет. Нашла меня, единственного, чисто интуитивно. И неважно ей, что это семейное общежитие, что холодно, поздно и страшно — она чует меня.

— Ну, наконец-то ты все понял, мой милый, как я устала ждать тебя!

И с ней-то у меня все получится. Так что я сам себе, ей и счастью своему удивлюсь. И глупо захочу мира во всем мире. Слушай, а ведь это все уже не просто так. Она никуда не уйдет, она тоже знает, что уже не одна. Надо переждать, чтобы убедиться.

Она так же сидела в темноте, на скамейке. 02.40 — спокойно высвечивали часы.

— Ничего себе! — преувеличенно удивляюсь я. — Это чудо какое-то! Она что, собирается всю ночь так просидеть?

Открыл окно — неожиданно теплая, как всегда в Крыму, густая волна воздуха. Теплый, дымный и пряный татарский запах. Тихим караваном лежат горы. Небо уже чуть светлее их горбов. Закурил. Затягивался, не жалея легких. Она не может не заметить огонек сигареты. Несколько раз щелкал зажигалкой, задумчиво смотрел на огонь.

— Смешной. Он хочет, чтобы я его заметила. Внимание привлекает.

— Я хочу, чтобы ты меня заметила.

Как золотятся локоны по плечам! Крашеная, наверное. Челка. Даже пробор виден. Похоже, смотрит на меня исподлобья. Подперла подбородок ладошкой и смотрит. Подними голову, спроси что-нибудь: закурить, время — у меня все есть.

Спокойно выпустил дым, а сам дрожал. Колени подгибались. Дрожали пальцы, плечи, поджимало живот, и вся дрожь сбегалась к груди, скапливалась, резиново сжималась, пульсировала и снова разбегалась по телу, сотрясая его. Я усмехнулся и задрожал сильнее, даже согнуло набок.

Нет, она ничего не спросит. Ну как она спросит? Это же кричать надо. Нет, я выпью, а то не смогу говорить от спазма. Я и так уже сколько не пил. Скажет: «Что ты дрожишь, как маньяк?» Что я, сопьюсь, что ли? Да ведь и она уже у меня есть! Если столько налью, то нам с ней еще хватит.

Потом налил себе еще бокал. Сел за стол, подпер подбородок рукой. Тепло, только челюсть мелко и мощно дрожит, бьет в ладонь.

Мне показалось, что у меня с нею одна большая столешница — девушка касается ее со своих ступенек, видит меня со своего края, чувствует запах вина, у нее вздрагивают ноздри, и слезы щиплют глаза.

— А ведь я так долго искала тебя и столько шла к тебе. Если бы ты знал, что мне пришлось пережить на этом пути!

— А если бы ты знала, сколько горечи и страданий пережил я без тебя, самому себе и стольким девушкам испортил жизнь!

— Я сидела и думала, ну когда же он придет ко мне?! А ты все дурачился, мелькал в окне то с сигаретой, то с вином… Эх ты, трус!

— Да, да, я боялся спугнуть тебя, как мираж. Потерять тебя. Невыносимо без тебя!

— А мне без тебя. Я в ужасе сидела на этой скамье.

— Да, я знаю, так бывает: живешь-живешь один, и вдруг так ужаснешься, что ты ОДИН среди людей…

— И хочется выскочить на площадь и заорать или сесть и сидеть всю ночь напролет и ждать кого-то, трезво‑ужасно сознавая, что он никогда не придет…

— А ведь я хотел на дискотеку тебя пригласить. Давай потанцуем… как хочешь…

Обняв невидимую девушку, танцую с нею. Потом сгибаю руки, точно баюкая ребенка, и танцуем уже втроем.

Сейчас напьюсь, а она уйдет. Сидит. Видимо, заволновалась.

— Дев!.. Девушка! — сейчас ведь крикну громко.

А что крикнуть-то? Надо выйти к ней.

Фу, ну конечно! Девушка, видите, я уже собираюсь?

Приятно упругое тело, свежий запах майки, острый озноб от одеколонной пыли на шее и за ушами. Уши горели, а руки были холодные, как лед, и от этого казались изящными и утонченными.

— Девушка, вы что же, собираетесь всю ночь так просидеть? Можно я с вами посижу? Мы сидим с вами, как будто у нас одно горе.

Выпил, уже ничего не чувствуя, только ожог в трахее.

— Девушка, пойдемте, все хорошо. У меня было вино, но я его выпил, боялся к вам подойти.

И это счастье, что прежде, чем идти домой, мы пройдемся с ней до ночного киоска и купим вина и еды.

Вышел во двор и чуть не вскрикнул: камешки под ногами лопались и взрывались на всю округу.

— Привет… Привет…

А может, не ходить?

Чувствовал себя в своем теле, как в огромной подводной лодке. И удивился темной силе, которая все знала за меня.

«Стрейнджер ин зе найт ту лав ю»…

— Привет… Девушка, вы что, собираетесь так всю ночь просидеть…

Отошел к кусту. Смотрю сквозь листья. Парень какой-то. Муж? Дурацкая куртка! Познакомиться хочет? Бросил окурок. Ушел.

«Стрейнджер Инзу найт ту лав ю пипл»…

— Привет… Девушка, вы что, собираетесь всю ночь так просидеть?

— А что? А чего? — скажет она. Нет, она не скажет, а устало спросит…

— Ничего, девушка, просто мне одиноко. Страшно одиноко, вот и все…

Так и надо будет сказать: страшно одиноко, и все.

Шел, видя и слыша себя со стороны, и в то же время немного держался за себя — изредка чувствовал ноги, шум в ушах, будто кто-то быстро шел по воде.

Страшно одиноко, и все.

Нет ее, что ли?! Не-ет — золотится макушка, сидит. Кошмар — так долго сидеть! Сажусь вон там, на корточки… Ну и что — люди?! Всю жизнь будет кто-то мешать! А может, я ее знакомый? Привет. Привет. Чего? Мне так плохо без тебя…

Там никого не было. По инерции вошел в вестибюль. Щелкает и моргает свет люминесцентной лампы. В отупении постоял у лифта. Краской на стене: «ГР.ОБ. — Егор Летов».

Посмотрел искоса.

Песок. Перья. Скомканный мешок.

Этого не может быть?!

— Ты же видел ее? Точно видел! Да ты же и сам видел.

Прихожу домой. Курю. Смотрю. Она сидит! Золотятся на плечах локоны. Челка. Может быть, я не с той стороны подошел, проскочил как-то так, может, она испугалась и отодвинулась в темноту?

Курю. Жду. Смеясь, парочка уходит.

«Стрейнджер ин зе найт ту»… Ее как будто не замечают. Спускаюсь вниз, подкрадываюсь. Та же страшная перемена — ее склонившаяся голова, макушка с милым пробором…

Это она!

…Сделав шаг, переступаю страшную границу: золотой пух волос темнеет, тускло, плоско, гладко… еще шаг — замерла, омертвела голова, неестественно сжимаясь в уголок скомканного мешка из-под цемента. Желтый, из многослойной бумаги. Края с зубчиками, середина смята. Уголок из-за ступеней высовывается. И вот с этим уголком я общался всю ночь!

Квартира и все вещи в ней казались маленькими, мертвыми. Долго смотрел на мешок возле общаги. Она еще больше повернулась ко мне. Смотрит только на меня. Золотые локоны, челка, серебрится овал лица. Ногу на ногу закинула. Смотрит и молчит…

Через несколько дней я уехал в Москву.

Вячеслав Харченко

Коктебельские истории

Знакомство

С Женей мы познакомились в купе поезда. Он ехал домой в Коктебель к матери, которую не видел восемь лет, потому что жил и работал в России, в Сургуте. Всю дорогу Женя рассказывал про буровые вышки, мороз в пятьдесят градусов (когда не выдерживает металл) и зимние внедорожники, мятущиеся по промерзшей тундре.

Женя очень гордился тем, что сам, без помощи родных устроился в Сибири, купил квартиру и завел жену и детей, но на наши вопросы, почему он едет домой без близких, Женя молчал.

Когда Женя узнал, что мы тоже едем в Коктебель на поэтический фестиваль, то выдал нам адрес мамы, чтобы мы устроились, но попросил привет от него не передавать, а сам сошел в Джанкое. Е. говорила, что видела, как Женя плакал и вытирал слезы. Мы с Н. только пожимали плечами.

Колдун

Коктебельская набережная хороша вечером, когда проталкиваешься сквозь строй свечных огоньков, которые с заходом солнца зажигают торговцы на своих лоточках. В неясных тенях переливается разложенный на лавках товар, звенят развешанные тут и там колокольчики, колеблются кожаные веревочки и женские бусики. Представляешь себя участником средневекового карнавала и при ходьбе немного гримасничаешь и еле заметно подпрыгиваешь.

В центре Коктебельской набережной находится фонтан, а вокруг него располагаются художники и фотографы, которые с наступлением темноты отодвигаются на второй план, потому что все внимание привлекают гадалки, хироманты, маги и колдуны. Они зазывают публику, хватая ее за руки и прорицая судьбу. Делают они это активно, и только один колдун в байковой, вышитой геометрическими фигурами жилетке сидит отдельно и никого не трогает. Седой, бородатый и суровый, он смотрит мимо тебя и не зовет, а предупреждает, что именно он и есть самый лучший. Рядом с колдуном — табличка: «Петрович», а у других гадалок и магов: «Госпожа Феодора» или «Факир первой гильдии ибн Салам».

Я три раза пытался подойти к Петровичу, но всегда был в компании, а мне казалось, что идущие рядом осудят мой поступок, так как я человек с образованием и не должен верить в колдовство. Но однажды я специально сбежал ото всех и нашел Петровича занятым с какой-то дамой в соломенной шляпе, однако ждать окончания сеанса не стал, в который раз поддавшись собственной стеснительности.

Потом, когда я уезжал, Е. принесла мне визитную карточку Петровича, зная, как я хотел к нему попасть. Я поблагодарил Е. и спрятал карточку глубоко на дно дорожной сумки, чтобы в следующий приезд осуществить задуманное: узнать свое будущее и бросить курить.

На чай

Очень люблю есть в кафе, но не люблю оставлять на чай, поэтому нашел на побережье кафе с бизнес-ланчем за 12 гривен, где девочки в фартучках и с косами разносят на подносах еду.

Теперь после кролика или цветной капусты сижу, ковыряюсь в зубах и мучаюсь вопросом: что делать? Стоит ли сунуть гривну или не стоит? С одной стороны, все вроде бы по-большому, с криками «Столовой!», а с другой — простой комплексный обед, только называется громко.

Обычно лезу в карман за хрустящей гривной, но в последний момент руку отдергиваю, вспоминая, что я бедный, малооплачиваемый писатель и подобные фокусы мне не к лицу.

Это в царское время можно было по кабакам гулять, а тут только и думаешь, как бы заказ стрясти или с чего заплатить за мобильник. Но все-таки форсить хочется, и я оставляю через раз.

Трава-мурава

По побережью в огромном венке из синеньких полевых цветочков ходит баба Анджела и, аккуратно переступая через отдыхающих, кричит: «Кому трава-мурава? Помогает потом, помогает сперва, мальчишки — снимайте штанишки, девчонки — распахивайте юбчонки». Так как в Коктебеле нравы свободные, то многие спрашивают у бабы Анджелы чудесные снадобья для души и тела, и она, подолгу останавливаясь у каждого вопрошающего, рассказывает, что и как надо заваривать и пить, чтобы не утратить молодость и силу влечения.

Однажды Анджела исчезла с пляжа, а мы видели ее в телевизоре в передаче у модного московского ведущего, где она говорила о целебных свойствах горных карадагских трав и способности обычного человека продлить свою интимную жизнь как можно дольше. Баба Анджела была убедительна, зал ей рукоплескал, а ведущий отнесся по-доброму, несмотря на щекотливую тему.

Когда баба Анджела вернулась в Коктебель, то ее торговля на пляже на одно время замерла. Все ждали, как поведет себя новая телезвезда, но характер Анджелы не изменился, и поэтому торговля восстановилась: два пучка утром — по двадцать гривен и четыре пучка вечером — по двадцать пять.

Женщины, вино и сема

Московский бармен Сема наслушался от нас историй про Гиппиус с Мережковским, Черубину де Габриак с Волошиным и Маяковского с Лилей Брик и Осей.

Теперь, когда в компании своих приятелей он играет в преферанс, то заказы выдает стихами, рифмуя «пас» и «дам в глаз» и «две пик — получишь фиг».

Мы ценили его талантливое творчество до тех пор, пока в один ненастный вечер он не принес школьную клетчатую тетрадку, исписанную красивым, убористым ученическим почерком, и не положил на стол перед нами.

Н. и Е. медленно перелистали страницы и задумчиво примолкли, а я устало отвернулся носом к стенке и пробурчал: «Сема, ну мы-то ладно, люди конченые, а тебе-то это зачем?»

Сема на секунду задумался, отхлебывая розовый мускат, но вскоре бойко ответил: «Понимаешь, Славик, у этих же поэтов один сплошной разврат. Я тоже хочу!»

Нет, все-таки прав был Гумилев. Поэта вдохновляют женщины и вино.

Самый старый хиппи союза

Хиппи, приезжающие в Крым покурить травки и походить нагишом по пляжу, в этом году оказались нашими соседями, и не было дня, чтобы кто-нибудь из них не пытался угостить нас свежим косячком, приговаривая, что для литературного процесса это полезно.

Отбиться от хиппи не было никаких сил, и поэтому почти каждый вечер кто-нибудь из нас пускал в потолок зеленые круги и утверждал, что приход от травы очень хорош.

Я долго и упорно от плана отбивался, ссылаясь на запрет лечащего врача и на то, что галлюцинации ко мне и так периодически приходят самостоятельно, зачем же их вызывать искусственно? Еще я говорил, что хиппи долго не живут.

На это Замбези (с прической, состоящей из зеленых косичек вперемешку с прядями жирных волос) хлопал меня по плечу и приговаривал: «А знаешь, Славик, сколько лет самому старому хиппи Союза? Семьдесят три года! Его носят на руках ученики, а менты и прокуроры отдают честь и дают хавчик бесплатно».

Самое смешное в том, что это правда. Когда я был в Минске в галерее «Антрацитовый ларец» на презентации «Русско-белорусского словаря», то самый старый хиппи Союза стоял, прислоненный к стене в уголочке, и мерно кивал головою, одетый под Робинзона Крузо в широкую конусообразную соломенную шляпу и овчинную безрукавку. Он был бос, вокруг роились послушники, а из репродуктора раздавались звуки андеграунда:

Я рок-музыкант старых традыцый.

Это не призвание, это — позыцыя!

На какой-то миг наши взгляды пересеклись, и я понял, что быть самым старым хиппи очень тяжело, а почет — дело тонкое и относительное.

Журналы и проза

Я подошел к прекрасному русскому поэту М. Г. и дал издаваемый нами журнал в подарок, на что он хитро улыбнулся и сказал: «Зачем? Моих же стихов там нет». Тогда я взял книжку его прозы и пришел к нему за автографом; он поинтересовался: «А вы ее читали?» Ехидно улыбаясь, я ответил: «Зачем же? Ее ведь писал не я». Поэт рассмеялся, забрал у меня журнал и позвал пить алиготе.

Критическая доля

Жизнь человека, живущего литературным трудом, тяжела. Например, я видел, как издатели для привлечения читателя приковывают на книжных ярмарках авторов к столбам и хлещут плетками, чтобы увеличить продажи эротической литературы. Писатель, попавший в такие сети, сам начинает жить по накатанной схеме, чтобы соответствовать утвердившемуся вкусу. Приходится везде подчеркивать: «Я эротоман», ходить в бикини, амурничать, приставать к молоденьким девушкам или старушкам либо же грозить свальным грехом. Это уже кому как карта ляжет.

Иногда достается билет маргинального матерщинника (сквернословишь и бросаешься тортами) или живого классика (читаешь за деньги и требуешь отдельного транспорта). Иногда — угнетаемого: никак не отвертишься.

Впрочем, не стоит думать, что по-другому устроен мир литературных критиков. Здесь главное — найти тему неосвоенную и ее разрабатывать, а ежели имеются темы у других, то необходимо занять отличную позицию, чтобы на круглых столах ведущий приглашал и говорил: «А вот послушаем N c его оригинальной концепцией». Новая философия должна затрагивать весь мир и всех писателей, чтобы каждый знал, что говорить, и ничего не перепутал, то есть помнил: это моя позиция, а это — позиция Сидорова. Здесь мы должны ругаться, а тут примирительно хлопать.

Бывают проблемы, когда ты не знаешь, что этот поэт — великий, или забыл, что он создал свое особое направление, поэтому перед редакторскими и критическим занятиями советую выучить, ху из ху.

Я недавно перепутал и написал будто о сявке какой, а оказался — известный гигант. При встрече в Коктебеле меня пнули и унизили, но я не в обиде. Сам виноват: назвался груздем — полезай в кузов.

Напарник кобзона

Тарас вышагивает в белых холщовых штанах, закатанных до колена, и сандалиях на босу ногу по деревянному настилу, а мы еле за ним поспеваем. На Тарасе нет майки, черная прожаренная кожа искрится фиолетовыми разводами на солнце. На голове у Тараса — шапочка с вертикальным вырезом, напоминающая тюбетейку.

Тарас жестикулирует и кричит: «Да вы знаете, кто я такой? Да я здесь первый певец! Когда в кафе «Лира» приезжала Верка Сердючка, то Тараса специально вызывали. Я вышел, запел — и весь зал замер. А когда «Песняры» в Керчи были, так исключительно за мной «Мерседес» прислали. Машина ехала двести километров в час, чтобы успеть. И успела. Зато когда прилетел Иосиф Давыдович, то он услышал, как я в кафе «Богема» пою, и после выступления вышел на сцену, обнял меня и сказал: «Вот он, мой напарник. Давай, Тарас, по стране вместе ездить, деньги зарабатывать».

«Ну а ты чего?» — спрашиваем мы.

«А я — ничего. Я ему говорю, что влюблен я, господин Кобзон, в Крым и никуда уехать не могу, так что езжайте в Москву без меня, но я, если позовете, то могу в гости приехать, попеть вам коктебельский шансон».

Тарас садится на бетонный парапет набережной, болтает в воде ногами, пристально смотрит вдаль из-под руки прямо на пекущее полуденное солнце и поет коктебельский шансон.

Слон

Слон — это легенда белорусского андеграунда, рокер со стажем из Минска, который ежегодно приезжает в Коктебель, чтобы поиграть и попеть джаз в кафе «Лира».

Слон начинал в Минском педагогическом институте при коммунистах, где отказался учиться на русском языке, потому что по паспорту белорус, а так как учителей и учебников не было, то он самостоятельно по где-то добытым книгам выучил белорусский язык и запел на нем.

Успех был огромный, потому что уже сам по себе сыгранный джаз-рок должен был вызвать вулканическую реакцию у публики; исполненный же на белорусском, полузабытом и никому не нужном языке, он приобретал какое-то революционное и антисоветское звучание. Слон был с треском выгнан из института, а его жизнь покатилась по наклонной плоскости. Его исключили из комсомола, уволили с работы, и участь Слона была бы предрешена, если бы не началась перестройка: у белорусскоговорящей группы появились поклонники, альбомы и заграничные гастроли.

Пик славы группы Слона пришелся на начало девяностых, когда ее включили в концерт «Рок против апартеида» на Уэмбли, а сингл Слона «Батя, батя», спетый на белорусском, вошел в хит-парады крупнейших англоязычных радиостанций.

На родине его носили на руках и показывали по телевизору, пока не сменилась власть в Белоруссии. Из-за этого Слон вынужденно остался дома без больших площадок, а подвальные клубы не кормили. Тогда Слон решил ежегодно приезжать в Коктебель, чтобы заработать наперед.

Сегодня как раз его концерт в кафе «Лира». Он будет стоять, несмотря на жару, с саксофоном, в кожаной куртке с заклепками, и петь на белорусском языке о своей патриотической позиции, а публика будет кричать ему, чтобы он исполнил про Галю или про Стеньку.

Художник Кондратий

Художника Кондратия в Москве зажимают, а в Коктебеле — нет. Он приезжает поздним маем и живет до конца сентября, рисуя отдыхающих и проводя творческие акции.

Когда проводится творческая акция, то весь поселок усеян плакатами с его физиономией, в которых разъясняются день и время проведения акции.

15 сентября Кондратий и его друг и соратник Пехлеваниди залезли в холщовые зашитые мешки и прыгнули с пирса возле фонтана в глубину Черного моря, взяв запас кислорода, чтобы дышать. Потом подъехали приятели на мотоциклах «Урал» и стали их вытягивать баграми, но все время промахивались, и поэтому вызвали водолазов, которые за сто гривен нашли на дне Кондратия и Пехлеваниди.

Их достали под радостное улюлюканье зрительской публики, а я разрезал мешки, где сидели участники акции, сосущие кислород.

Чуть позже отогревшийся и порозовевший Кондратий говорил мне: «Вот видишь, Славик, как ко мне здесь тепло относятся. А в Москве бы уже давно вызвали милицию и сдали в кутузку, надавав по почкам».

Одинокий человек

Очень грустно, когда тебе никто не пишет, поэтому я специально подписываюсь на спам, прихожу в интернет-кафе, запускаю почтовый ящик, сижу и через каждые три минуты проверяю почту. Вдруг кто-нибудь что-нибудь написал. Сразу поднимается настроение, и можно даже не читать, а просто удалять.

Если же не приходит спам, то я сам себе отправляю письма, например, с каким-то файлом или с какой-то картинкой, чтобы было интересно. Откроешь и смотришь — о‑го-го…

Наверное, я одинокий человек.

Ослик

Ослик — это самое грустное и несчастное животное Коктебеля. Он стоит с таджиком на солнцепеке возле столовой и мучительно ждет, когда же кто-нибудь из отдыхающих решит на нем прокатиться. Иногда подходят дети и дергают его за хвост, а бывает, женщины суют ему что-нибудь пожевать.

Ослика очень жалко — не знаю, почему. Вот обезьянку у фотографа почему-то не жалко, верблюда у игральных автоматов не жалко, а на ослика смотришь — слезы наворачиваются.

Когда я разбогатею и у меня будет куча денег, то я обязательно выкуплю ослика у таджика и не стану его заставлять катать отдыхающих и старожилов за деньги. Он всегда будет получать порцию овса, и ему не придется работать.

Спасение осликов — это гуманно.

Давняя любовная мечта

В Тарасе росту сто пятьдесят два сантиметра, а в Еве — два метра десять сантиметров. Ева — волейболистка, она приехала в Коктебель с волейбольной командой Курской области на сборы перед Спартакиадой народов России.

Тренер Евы, старый хромой армянин, все время ходит вокруг девчонок и кричит матом, что они не так подают, не так ставят блок и все делают медленно, как коровы. Из-за этого девчонки запираются после тренировок в номерах пансионата и никуда не выходят. Ева говорит, что ей стыдно показывать людям, какие у нее длинные ноги и руки и какая большая ладонь, поэтому на пляж она вышла только один раз глубокой ночью, когда Тарас ловил на крючок без наживки крымскую ставриду.

У Тараса была давняя мечта — влюбиться в очень высокую девушку, и он сразу подлетел к Еве и очаровал ее, и Ева не вернулась в пансионат ни в эту ночь, ни в следующую, а только через неделю, за что тренер-армянин исключил ее из команды, и Ева пошла к Тарасу.

Тарас посмотрел на Еву снизу вверх и сказал, что исполнилась его мечта о любви к высокой девушке, а Ева дала ему пощечину, так что Тарас отлетел на два метра, как волейбольный мячик.

Ева уехала в Курск, но после писем Тараса вернулась насовсем через два года.

Крымская ставрида

Крымская ставрида — это маленькая блестящая рыбка размером с палец, которая кидается на голый крючок в период лова, когда вы чуть-чуть подергиваете леску рукой.

Когда ставрида ловится, все побережье Коктебеля усеяно лодками и баркасами старожилов, которые, красные и обветренные, выходят с ведрами в море, чтобы надолго пополнить свои рыбные запасы.

Кораблики стоят и качаются на волне, а в это время пассажиры с лесками вытаскивают прожорливую рыбку и складывают ее в ведра, чтобы потом закоптить или засолить. Крымская ставрида — это очень вкусная рыбка.

Никогда не верьте старожилам, которые везут вас за деньги на рыбалку не в период лова ставриды. Ваши удочки будут бездействовать, на них не клюнет ни одна рыба — ну разве что бычок, и вы зря потратите время и деньги.

Я, поэт и современник

Кацо Пехлеваниди всю жизнь занимался арбузами, пока не увидел, как Лилечка Зосимова на эстраде кафе «Богема» в легком прозрачном платьице читает поэму «Быть-бытовать». Он смотрел на нее, расширив глаза, а после выступления подошел ко мне, так как жизнь его перевернулась, и попросил поучаствовать в литературном проекте.

Скажу честно, что новых людей в тусовке не люблю, ибо алчущим здесь делать нечего, а страждущих пусть спасает кто-нибудь другой, но Кацо уставился на меня преданно и немигающе и все повторял, что это удар и знак свыше, поэтому я сдался, хотя выторговал условия разумности и вменяемости происходящего.

Первым делом Кацо продал все свои фуры, нанял редактора, корректора и верстальщика, а когда не хватило на типографию, то заложил в банке квартиру и разместился вместе с подчиненными и оборудованием в десятиметровой комнате коммунальной шарашки. Сверху капала вода, а снизу подмораживало из подвала.

Во вторую очередь Кацо начал задабривать мэтров, с которыми затем встречался я и выуживал материалы, пусть и второй или третьей сортности, но от «великих имен». В тот момент я не подозревал готовившегося пинка под зад, хотя Пехлеваниди пару раз и спрашивал, печаталась ли до этого где-нибудь Лилечка.

Через три месяца кипучей работы журнал увидел свет. На цветной обложке Лиля Зосимова обнималась с Пехлеваниди и стояла подпись: «Я, поэт и современник». На плотной глянцевой бумаге материалы мэтров перемежались со смачными фотографиями и текстами избранницы Кацо. Литературный мир ахнул и сказал свое «фи», ни один из солидных книжных магазинов не откликнулся, а в лавках победоносного ширпотреба тексты в рифму не пользовались популярностью.

Кацо и Лиля жили в съемной коммунальной комнате на кипе типографских пачек, а когда у Пехлеваниди закончились деньги, то Зосимова ушла навсегда, прихватив с собой две упаковки журналов. Кацо лег на диван и, глядя в потолок, часами названивал мне, чтобы я продал тираж, но я отвечал, что не сумасшедший и мы так не договаривались.

После этой авантюры прошло уже много времени, но до сих пор, когда я покупаю у Пехлеваниди арбуз, он незаметно плюет в мою сторону и делает вид, что со мной не знаком.

Смерть

В Коктебеле не песок, а галька. Поэтому частные пляжи закатывают бетоном метра на четыре, чтобы сразу прыгать в глубину, минуя мелкие и средние камни, разбросанные по дну. Из-за этого в Коктебеле нельзя входить в море постепенно, а приходится сразу прыгать с головой — оказываешься на двухметровой глубине, только руками и ногами успевай колотить, а если плохо плаваешь, то сразу тони.

Я плохо плаваю, но вместе с Н. полез в волну купаться, и меня понесло на торчащую со дна скалу, но я гордый: бью изо всех сил по воде и молчу, постепенно приближаясь к своей смерти. Вспомнил я маму, вспомнил я папу и братьев, но в последний момент закричал что было мочи: «Тону!» Н. подплыл ко мне и сказал: «Берись за бока и вытягивай по поверхности тело, только не суетись, а то оба потонем», — и мы выплыли на берег.

Потом, в спокойное море, я доходил до этой скалы. В месте предполагаемого утопления было метр семьдесят, а у меня рост метр семьдесят шесть на цыпочках, но я все равно Н. благодарен, потому что он никому эту историю не рассказывает.

Выступление в керченской библиотеке

Когда приезжаешь поэтом в Коктебель из Москвы, то тебя обязательно пошлют читать стихи в керченскую библиотеку. Наверное, потому что такая традиция или места как-то связаны. В Керчь надо ехать по асфальтовой дороге на автобусе два с половиной часа, пока не привезут всех критиков и стихотворцев в столовую покормить и не поводят по казематам Керченской крепости, где чувствуешь себя солдатом Крымской войны, хотя крепость позже строилась.

На выступление в библиотеку все приходят уже сытые и только не спеша пьют кофе и чай и жуют печеньки, сидя на креслах и стульчиках. Вообще, есть в библиотеке — стыдно. Мучают мысли о трудностях периферийной культуры, а тут еще ты со своим желудком. Перед выступлением приходят корреспонденты и берут интервью на украинском языке, и все московские мэтры из толстых журналов молчат, а говорят какие-то другие, но позже начинаются чтения, где все меняется.

Кто-то громко и эпатажно славословит, кто-то рассказывает о делах, а я заикаюсь, когда представляю наш поэтический журнал, и потом К. в курилке больно хлещет меня по щекам, потому что не справился с заданием редакции и все испортил.

После чтений московских поэтов выступают зрители. Они оказываются тоже поэтами и читают свои стихи, а мы слушаем, хлопаем друг другу и радуемся встрече с высоким.

Ночью едем в Коктебель и спим в автобусе.

Котята

Все коктебельские кошки — дикие, но они ходят по домикам отдыхающих и ищут какого-нибудь корма. Если вы будете им давать корм регулярно, то они за время отдыха привыкнут к вам и даже станут позволять себя гладить, например, по утрам, когда лакают ваше молоко.

По ночам коктебельские кошки бегают по бетонным пляжам и высоким межпляжным перегородкам, срываются с четырехметровой высоты вниз и падают со всей дури. Тогда раздаются визг и шипение. Упавшая кошка немного лежит на бетоне, а потом, очухавшись, бежит дальше.

Когда видишь коктебельских кошек, особенно котят, то понимаешь, что скоро закончится сезон, разъедутся отдыхающие, и вся эта полудомашняя живность останется без еды. Животные потянутся с пляжей к центру поселка, просясь в дома старожилов, но у них и так живут свои кошки, а куда девать новых — непонятно.

Из-за этого Е. начинала свой утренний монолог с того, что несла ко мне за шкирку котенка от местной приблудной красавицы и говорила, зная, что у меня в Москве питомцев в квартире нет, какой он чудный, какой он хороший и какой он ласковый. Котенок, прозванный за большие уши Локатором, урчал на моих руках и терся мордочкой о щеку.

Е. проделывала это каждое утро, и, в конце концов, я сдался и запаковал перед отъездом радостное животное в кожаную дорожную сумку в качестве подарка жене.

Турнир поэтов

Первый турнир поэтов прошел в 1918 году в Санкт-Петербурге, и победил в нем Игорь Северянин, а второй — в семидесятые годы в Таллине, и победила в нем некая Л. Д., хотя М. Г., будучи лишь в призерах, говорил всем, что победил он.

Хорошо помню, как мы стояли с М. Г. на пороге коктебельского кафе «Богема», я курил «Winston», а он — трубку с пахучим голландским табаком и рассказывал мне о Д. С., бывшем председателем жюри в Таллине; его, растрогавшегося, ученики и поклонники увели под руки после первого отделения в спокойное место.

На турнирах поэтов стихотворцы обычно читают в три круга свои стихи на заданную тему, а слушатели выставляют оценки по пятибалльной системе, которые потом и суммируются. Отдельно подсчитывается мнение профессионального жюри, в которое входят маститые критики и мэтры, а для выявления дипломанта складываются баллы зрителей и профессионалов.

Всякому понятливому человеку ясно, что корень любой победы кроется не только в выставленных оценках и их подсчете, но и в правильно созданном резонансе.

Например, вы приводите своих друзей, которые ставят только вам максимум, а всем остальным — минимум, и вот вы уже на Олимпе, так как другие выставляли оценки по совести. Мэтры жмут вам руку, музы надевают лавровый венок, а редакторы журналов венчают свои страницы вашими виршами.

Мы не можем утверждать, что такого не было в прошлом, иначе как при живых Маяковском, Есенине и Блоке мог победить Северянин, но в Коктебеле все было честно! Ай да Северянин, ай да сукин сын!

Колдун в действии

К колдуну нас везли на «шестерке», из окон которой валил дым. Все разом пытались навсегда накуриться перед сеансом отлучения от никотина. Колдун вызывал каждого по очереди, и почти никто ничего целый час не помнил, но все утверждали, что, когда приходили в сознание, по всему телу находили маленькие синячки и царапинки, будто кто-то избивал их со знанием дела и резал, не оставляя следов.

Мне, видимо, помогло, и я сразу спросил кудесника, как избавить Коляна от Лильки. Лилька — это шестнадцатилетнее динамо, сосущее бабло и жрачку из карманов нашего общажного соседа. Бедняга вечно требовал ласки, а Лилька лишь свистнет, чего-нибудь добудет, а ночью: «Я еще не готова». Мы все только завистливо наблюдали, как мимо нас на женскую половину уходят баулы западенской[7] еды.

Колдун исповедь сочувственно выслушал и сказал, что для верной отвады такого западла необходимо добыть четыре волоска из подмышки женщины, на что по приезде в Москву мы подписали лучшего друга Николая — Соломона Евдулгедовича Гаспаряна. Гаспарян вошел к Лильке ночью и вышел наутро мужем, а Николай с ним стрелялся, как Волошин с Гумилевым: поднял «АКМ»[8], но выстрелил мимо.

Лилька вернулась к Николаю через десять лет с двумя детьми, а я подумал, что ни волоски, ни колдун больше не понадобятся.

Раздолбай

Женя был раздолбаем, и об этом знал весь Коктебель. Он ходил по домам и занимал деньги, а потом проигрывал их в игральных автоматах и спускал в кабаках. Отец же его следовал по заимодавцам и говорил: «Что же вы делаете, идиоты, кому даете? Он же ни одной копейки в дом не принес». Когда скопилась сумма в тысячу гривен, то выплачивать пришлось родным, и тетя Нина сидела и плакала над трехмесячной пенсией и не хотела даже видеть Женю.

Он мялся в стороне и пытался доказать всем, что на что-то еще годен, но на побережье уже все знали, и поэтому на работу не брали, потому что он даже летом и осенью не работал, а жил разухабисто. Пару раз сорвался в самое жаркое время, когда наплыв туристов и только успевай ловить и продавать на пляжах черноморскую креветку.

Однажды раздолбай силой забрал деньги у матери и исчез из Коктебеля навсегда. И хотя на всякий случай объявили розыск, участковый Антипенко сказал: «Зачем его искать? Раздолбай с возу — Коктебелю легче».

Похороните меня рядом с Волошиным

Максимилиан Волошин умер в 1932 году, и его, как он и хотел, похоронили на вершине холма Кучук-Енишар, откуда открывается великолепный вид на окрестности Коктебеля.

Если забираться на холм, где похоронены писатели и поэты, то долго идешь и думаешь, когда же наконец доберешься, а потом подходишь, запыхавшийся, смотришь на могильную плиту в лучах заката и думаешь: до чего же хорошо!

Когда мы так стояли плечом к плечу с К. и смотрели на окрестности, он поглядел на меня пронзительно и сказал: «Хочу быть похороненным рядом с Волошиным», — и как-то даже вздрогнул.

Хотя если честно, я его понимаю. Чего еще надо поэту? Ветер, море, солнце и вечность.

Губанов

Последним перед отъездом коктебельским вечером к нам пришел московский бармен Сема и принес бутылку местного алиготе. Мы сидели с Н. и Е. и смотрели на закат, а Сема рассказывал про цены на колбасу и сало на рынке «Крымский кооператор». Когда Сема ушел, мы пошли прощаться с соседями, а Н. зачитал им «Полину» Губанова. Соседи возмутились и сказали, что ранний Губанов — это полное фуфло, а вот поздний Губанов — это сила, и привели пару цитат, на что мы с Н. затопали ногами и тоже продекламировали по памяти пару-тройку строк. Так мы и цитировали друг другу часов пять, а утром оказалось, что у Н. разбиты очки, а у меня побаливает плечо.

Е. вывинтила мне ухо, думая, что это я, как обычно, во всем виноват, но Н. утверждал, что все дело было не так. Сидя на верхней полке в купе, он возносил руки вверх, громогласно твердил о моей чистоте и близоруко подносил железнодорожные билеты к самому носу.

В поезде

Когда на станции Владиславовка мы сели в поезд «Керчь — Москва», Н. на мобильный телефон позвонила Лиля Федоровна Ж. Она хотела приобрести пятьсот журналов «Современная поэзия» за бюджетные деньги для региональных библиотек.

Услышав это, Н. зарычал, как медведь, и бросился мне на шею, а Е. порылась в своем рюкзаке и достала бутылку коктебельского алиготе, чтобы отметить небывалый успех поэтических текстов наших соотечественников.

В районе Джанкоя, когда мы открыли бутылку и наполнили бокалы, в наше купе постучали. Вошли два суровых работника железнодорожной милиции, чтобы проверить, как мы ведем себя под воздействием алкоголя, ибо распитие спиртных напитков на украинских дорогах запрещено.

Изъяв документы у Е. (гражданки Беларуси) и покопавшись в паспорте Н. (выросшего в подмосковном городе Дзержинске), они перешли к моему паспорту под нескончаемый щебет Е. о наших героических усилиях в области поэтического самопожертвования.

В конце концов, маленький, с оттопыренными ушами, ткнув пальцем в строку паспорта с моей фамилией, произнес:

— Ваша фамилия Харченко?

— Да, — ответил я и заискивающе задергался.

— Вы родились в поселке Холмском Краматорского района Харьковской области в 1971 году?

— Да. — Я еще больше скукожился и закивал.

— Пойдем, Петро. Цэ наши гарны хлопци, — сказал маленький с оттопыренными ушами своему напарнику и хлопнул меня по плечу.

Впервые в жизни я получил преимущества от того, что являюсь русским украинского происхождения, забывшим язык, но сохранившим фамилию!

Платон Беседин

Последняя крепость

I

Набираю морскую воду в ладони, сложенные, будто для милостыни. Втягиваю носом и выпускаю через рот. Вода превращается в пену. Она пузырями идет изо рта, как у бешеной собаки. Сморкаюсь, чтобы вышвырнуть из себя болезнь, напрягая пазухи. Нет облегчения. Лишь сильнее ноет лоб, только резче пульсируют виски.

Надо возвращаться. Он ждет. Нельзя оставлять его одного. И себя нельзя. Иду к нему по плоским булыжникам вдоль берега Черного моря, не обращая внимания на брызги волн, разбивающихся о камни и падающих веером сверху. Точь-в‑точь как фонтаны на городской площади.

Вижу сначала сизый дым, потом — костер. Рядом недвижно сидит мальчик, одетый в оранжевый комбинезон. В нем он похож на спасательный буй. Машу мальчику рукой, словно отец сыну на линейке 1 сентября. Выдавливаю улыбку. Она стоит боли. Ему это нужно.

Подхожу к костру. Достаю из красного пакета бутылку с газированной водой, колбасу в пленке, йогурт. Все вскрытое, начатое. Говорю мальчику:

— Ешь.

— Не буду.

— Ты должен есть, иначе умрешь.

— Я и так умру.

— Хорошо, тогда я съем йогурт и буду жить сам.

— Нет, — мальчик забирает красно-желтый пластик, — мы должны быть вместе.

Он принюхивается, как щенок. Ест, запрокинув банку с йогуртом.

Отхожу в сторону, пытаюсь высморкаться. Ощущение, словно качаешь насосом шину; только вместо шины собственная голова. Сгустки бурого гноя с кровью падают на выбеленные камни. Мальчик отрывается от йогурта:

— Тебе нужны лекарства.

— Знаю, но не сейчас.

Мальчик облизывает крышку от йогурта, говорит:

— Холодно. Идем домой.

От слова «домой» боль усиливается.

— Позже. Дыши морским воздухом. Это полезно для здоровья.

Он хмурится:

— Для чего мне здоровье?

— Чтобы жить. Ешь. А я проверю местность.

Хватаясь рукой за камни, поднимаюсь на уступ. За ним начинается пустошь, поросшая колючим кустарником и серо-зеленой полынью, испещренная шрамами канав, заваленная строительным мусором. Крымский пейзаж. Еще дальше — остовы строений. Там никого нет, даже таких, как мы.

Голова кружится, взлетает и падает, словно подпрыгивает на батуте, отделенная от тела. Как в школе (мы называли это состояние «вертолет»), когда напьешься пива и ложишься спать, пока родители не видят, но лежать не можешь — мутит. Разводы перед глазами, будто масляные круги на воде. И пульсация в огненных висках, бешеная пульсация. Нужны лекарства. Но они, если повезет, будут только завтра.

А пока — повторять позитивные установки, аффирмации, из книги Луизы Хей. Ее — большое красное сердце на мягкой синей обложке — подарил мне сосед по палате, грустный толстяк с сальным лицом.

Согласно Хей, метафизическая причина насморка — обиды. Надо простить — давно пора — жену, мальчика, себя, жизнь. «Я прощаю себя и всех людей. Я люблю и одобряю себя». Слова бегут белыми буквами — так учили запоминать в школе — на черном экране сознания. Говорю вслух, резко, словно проклятия. Возвращаюсь.

Мальчик пьет газировку. У нее едкий — можно подавать сигналы с берега — зеленый цвет. На песочной куче крестом выложены голыши. Из песка торчит ветка.

— Что это?

— Мой храм.

— Надо идти домой.

Складывая остатки продуктов в пакет, задеваю кучу. Ветка падает. Футболю голыши носком рваной кроссовки. Один улетает в море, плюхает. Повторяю:

— Идем.

Не двигается. Едва слышно, заикаясь, как всегда, когда нервничает, шепчет:

— Т‑т‑ты разрушил мой храм.

Его левая щека дергается. Глаза влажные. Кулаки сжаты. Вот-вот ударит.

— Надо идти! — стараюсь говорить уверенно, но звуки слабые, шипяще-свистящие.

— З‑з‑зачем ты разрушил мой храм?

— Прости, я не знал, что это твой храм. Нам правда надо идти. Скоро они будут здесь.

— Поэтому я и построил свой храм.

— Это поможет?

— Поможет, — уперто говорит он, и кулаки разжимаются, глаза блестят. — Пообещай мне, что больше мой храм не разрушат.

Никогда я не видел его таким сконцентрированным, серьезным.

— Обещаю.

— Честно?

— Честно. Обещаю.

Он улыбается:

— Тогда идем. Я построю новый храм.

По камням мы поднимаемся на уступ и молча бредем к нашему дому.

II

Его основа — обгоревший строительный вагончик. Он облеплен клеенкой, брезентом, линолеумом. Рядом чернеет пепелище костра. Есть еще умывальник с пробитой раковиной. Мы живем как короли. Короли из трущоб.

Открываю дверь вагончика. Мальчик спрашивает:

— Мы будем обедать?

— Ты только что ел.

— Хочу еще.

— Нам надо экономить продукты.

Молчит, опускает голову, всхлипывает. Не понимает, что еды осталось на два-три дня. Но ему надо есть. От этого никуда не деться. Он и так стал похож на фабричного цыпленка: худой, бледно-синий, с торчащими костями.

— Хорошо, — треплю его по жидким соломенным волосам, — мы пообедаем.

— Честно, честно?

— Конечно. Тебя устроит суп?

Он кивает головой так сильно, что, кажется, она вот-вот отделится от шеи.

— Отдохни, а я приготовлю суп, — захожу в вагончик. На полу, застеленном кусками линолеума и лохмотьями, свалены полосатые матрасы с торчащим желтым поролоном.

— Я не устал, — надувается.

— Тогда пошли готовить вместе.

Уже привык к его переменам настроения, но сейчас они невыносимы. Сейчас время ожидания, а значит, время тревоги, беспокойства. Из-под валуна, поросшего липким зеленым мхом, достаю полиэтиленовый пакет с картофелем.

— Чисти картошку.

— А ты? — говорит мальчик.

— Я разожгу костер.

Деревянные с серой спички, бумажные со свинцом газеты. Поджигаю, приношу из вагончика хворост, кормлю зачавшееся пламя. На алюминиевой кастрюле — толстый слой копоти. Суп будет из отстоянной морской воды. Пресной почти не осталось. Только чтобы пить.

— Опять суп из морской воды? — морщится мальчик.

— Что значит опять? В последний раз он был из нормальной воды.

— Я не хочу суп из морской воды.

— Ты же хотел есть. Мы договорились.

— Т‑т‑ты не говорил, что он будет из морской воды, — он опускает руки. Сморщившаяся картошка падает на землю.

— А что ты, черт возьми, хочешь?!

Ударом ноги переворачиваю кастрюлю. Земля, как собака, лакает воду. Я ору, доводя себя до исступления, размахивая руками, будто каратист на показательных выступлениях. Голову простреливает резкая боль. Падаю рядом с перевернутой кастрюлей.

Мальчик плачет, закрыв лицо руками. Я лежу, обхватив руками голову, шепчу:

— Не реви, не реви…

Он должен перестать плакать. Видит же, что мне плохо. Но он плачет. Нет сил, чтобы встать. Подползаю к нему на коленях, хватаю за руки, ору:

— Посмотри на меня! Посмотри на меня!

— Н‑н‑не х‑х‑хочу.

— И я не хочу! Не хочу жрать этот суп! Не хочу спать на этих матрасах! Не хочу жить в этом вагончике! Но другого у нас нет! Понимаешь? Мы должны жить с этим!

— З‑з‑зачем?

— Мы люди… а они должны жить.

На глазах — слезы. Потому что понимаю: нет — да и не было никогда, но сейчас это особенно ясно — того, ради чего стоит жить. И понимание хуже боли.

Мальчик отнимает руки от лица, просит:

— Н‑н‑не плачь, пожалуйста. Я понял. Только не плачь.

В его взгляде решимость. Будто он говорит о храме. Она успокаивает лучше всякой аффирмации. Пытаюсь в знак примирения улыбнуться. Выходит ухмылка, перекошенная, как разбитая артритом старуха.

— Давай делать суп.

Мальчик кидается к костру. Чистит картошку ножом с оплавленной рукояткой. Я встаю. Развожу костер. Набираю воду, ставлю кастрюлю на костер. Кидаю в нее гнилую луковицу, очистки морковки, горсть фасоли. Мальчик суетливо протягивает картошку.

III

Суп пахнет, как морская капуста в жестяных банках из детства. Мама брала их в столовой на улице Большая Морская. Едим его с сухарями. Опускаем их в варево и ждем, когда размокнут. Они очень нравятся мальчику. К супу он не притрагивается.

Едим в тишине. После бесцельно сидим, наблюдая за пламенем костра. Мальчик молчит. Голова сползает к коленям. Наконец, замирает. Костлявые плечи двигаются в такт дыханию. Уснул.

Отношу его на руках в вагончик, укладываю на матрасы, накрываю тряпьем. Стою, глядя на него. Возвращаюсь к костру, чтобы привести мысли в порядок, собрать их, как заботливый пастух нерадивую отару. Слушаю ветер, пронзающий пустоту между камнями. Только камни и могут устоять. Почему я не из камня?

Перед глазами мой дом, мой бывший дом. Дубовые двери, плетеная мебель. Пыльные книги на полках, цветы в хрустальных вазах. Все превратилось в пепел. Я просеивал его между пальцев, пробовал на вкус, стараясь оживить прах дыханием. Но он только разлетался, рассеиваясь по миру.

Боже, как же болит голова! Стиснуть ее руками, — почему не стальные клещи? — раздавить, чтобы черепная коробка лопнула, как арбуз. Давить, давить, давить…

Или размозжить голову о камень. Например, об этот, похожий на швейцарский сыр дырками и цветом. Под ним еда, скарб, утварь. Собственно, я и сам под ним. Прячусь, как змея, стараюсь превратиться в тень. Бесплотную, проецируемую, чужую.

Но мальчик в вагончике живой, из плоти. Пусть я мертвый, но он живой. И сейчас моя задача сделать так, чтобы он дожил до утра. Хотя бы до утра.

Тушу костер, мочась на него. Захожу в вагончик. На цыпочках ступаю по скрипучему полу, пробираясь в дальний угол. Раскидываю гору картонных коробок. Под ними — грязная холщовая сумка, перемотанная бечевой. Распаковываю. В сумке пистолет. Настоящий, стальной, с пулями. Времен Второй мировой войны. Так мне сказали продавцы. Мы встретились на Сапун-горе у ржавеющих экспонатов военной немецкой техники. За пистолет пришлось отдать последнее, что было. В моем случае это не штамп и не преувеличение. Глажу его подушечками пальцев, взвешиваю на ладони, втягиваю запах масла и стали ноздрями. Убеждаю себя.

Выхожу на улицу, закрываю двери вагончика, взбираюсь на укрепление. Бубню аффирмации и всматриваюсь в темноту.

IV

Наш вагончик находится в полукруге, образованном каменистыми холмами. Попасть в него можно только через проход между стенами, сложенными из железобетонных плит, заваленных строительным мусором. Вся эта конструкция, в которой надежно укрыт от случайных посетителей вагончик, по форме напоминает греческую букву «Ω».

Лежу на одной из стен прохода. Рядом, словно черепа на картине Верещагина, сложены камни для метания. Во мне — или я сам — работает часовой механизм. Он отсчитывает мгновения до появления ночных гостей.

Ветер доносит крики, брань. Вжимаюсь плотнее в пластиковые мешки с застывшим цементом, правой рукой сдавливаю камень. Холодный, влажный, гладкий.

Они идут медленно, спотыкаясь и падая. То рассыпаются, то сбиваются в кучу. Периодически останавливаются. Вертят головами. В темноте они выглядят как плотные темные сгустки. Их можно сосчитать — пятеро.

Я думал о них сегодня. Фантазировал, как, словно герой древних летописей, зажму их в ущелье и буду закидывать камнями. Чем не битва культуры и варварства?

Впрочем, кто будет культурой, если и я, и они больше похожи на собак Павлова, чем на людей? Поэтому не надо громких, как обещания депутатов, эпитетов. Так, очередной междусобойчик. Как драка за место на рынке.

Нащупываю пистолет в кармане куртки. Успокаивает, делает сильнее. Шесть пуль. Гостей пятеро. Есть запас. Но пока что лучше использовать камни. Попытаться размозжить одному, двум, трем головы.

И вдруг — как удар под дых с вяжущей болью — мысль. А что, если отдать им мальчика? Отдать и забыть.

Впрочем, нет времени думать. Они уже у завала. В двух десятках метров от меня. Один из них натянул на голову капюшон. Даже в темноте я понимаю, что это он. Враг, по кличке Седой.

При других обстоятельствах пришедшие выглядели бы комично, вооруженные палками, арматурой, ножами, топором и даже утюгом. Утюг — насколько могу рассмотреть — раритетный: огромный, причудливый и, наверное, тяжелый. Его держит мужчина в широких черно-зеленых штанах футбольного клуба «Боруссия». Такие были популярны в конце девяностых. Не достать. Но жена смогла найти и подарила их мне на первую годовщину.

Как только я думаю об этом, картинки прошлого втискиваются в сознание, будто утренние пассажиры в вагон метро. Что это? Предсмертный калейдоскоп? Или боязнь не успеть вспомнить о самом главном?

V

Мы познакомились в симферопольском Доме кино. На закрытом показе американских фильмов тридцатых годов. «Двойная игра» с Жанетт Макдональд. Любовь французского и испанского шпионов. И фоном — наша любовь. Две стопки «Закарпатского» коньяка, пара бутербродов с балыком.

Я сделал ей предложение через три месяца после знакомства. Венчание, радость, клятвы. Это потом начались все эти слишком: слишком много встреч, слишком много знакомых, слишком много кофе с коньяком. Она пропадала либо на премьерах, либо в Доме кино, либо на съемках.

Главное воспоминание той жизни — ужин, стынущий в ее ожидании. Она приходит ближе к полуночи, с подругами или одна, но всегда с улыбкой и запахом алкоголя. Постепенно улыбка растягивалась и как бы опадала, а запах усиливался и по-хозяйски обосновывался во всей квартире.

Когда ее привели под руки в первый раз, я не поверил. Обвинил рыжего толстяка, притащившего ее, и набил ему морду. Потом извинялся. Выставлял коньяк, водку, кормил пловом в столовой Дома кино, от чего его небритая, потасканная, ржавая морда, кажется, разрасталась еще больше.

Но приводить стали чаще. Зная об инциденте с толстяком, звонили в дверь и ретировались, оставляя ее одну. Я, плача, стоял в дверях, глядя на нее, распластавшуюся на коврике. Коврик облюбовала соседская такса. Поэтому вонь собачьего дерьма смешивалась с перегаром. Нес в ванну, мыл, обтирал мочалкой (она называла ее «вехотка»), укладывал спать.

Утром она улыбалась. Вспоминая вчерашнее, улыбалась еще шире. Говорила о натуре творческих людей, целовала в лоб и убегала. Съемки, премьеры, показы.

Ходил к знахарям, экстрасенсам, магам. Закодировать от алкоголя на расстоянии, как писалось в объявлениях, без ведома пьющего. Не помогало. Только грех на душу взял. Обращался к православным отцам. Те говорили о молитве и посте. Но как? Один раз удалось затащить ее в храм, поддатую. Она хохотала. Паства шикала. Тащил ее к батюшке. Она царапала длинными красными ногтями мраморный пол и выла.

Однажды возле дороги, шесть полос, волоча ее пьяную, я закричал:

— Бросайся под машину! Ты же убиваешь себя! Оставь меня в покое!

— Я жить буду, — как-то чудовищно трезво сказала она.

После этого я начал собирать документы на развод. Думал, куда пойти жить. Но бросить ее было страшно. Хотя еще страшнее было наблюдать, как она убивает себя.

И тогда случилось то, чего я, наверное, жаждал.

Нашелся сочувствующий, тот, кто рассказал, как это произошло. Лысый мужик с родимым пятном говорил так, словно сдавал экзамен в университет. В мельчайших, въедливых, словно клопы, подробностях. А я слушал, как мазохист, как идиот, который вдруг стал самым понимающим человеком на свете. Лысый рассказывал и причмокивал толстыми, мясистыми, будто у негра, губами.

Три женщины переходили дорогу. Шел за ними. Вдруг одна, блондинка, упала. Бабы заверещали. Подбежали люди. Стояли, глазели, уходили, не зная, что делать, не желая что-то делать. Одна из баб верещала, что у блондинки астма, она задыхается.

— Была у нее астма? — спросил лысый.

— Нет.

Перевернули на бок, продолжал рассказ лысый. Открыли рот, держали руками, чтобы не закрылся. Машины гудели, объезжали. Никто не остановился. Две бабы курили, народ расходился. Кто-то спорил, кому вызывать «Скорую». Сообразили, что звонить 101 бесплатно, вызвали.

Пульс был. Щупал на шее. Знаю, где щупать. Первую чеченскую прошел. Блондинка лежала. Вроде дышала. Перло перегаром, будто бухала неделю, не просыхая. Увидел у нее во рту жвачку. Вытащил пальцем. Подошла какая-то кривая тетка в милицейском ватнике, спросила, в чем дело. Сказал, что задыхается женщина, плохо ей. «Скорую» вызвали? Вызвали. Дышит? Дышит. Хорошо, что вызвали, хорошо, что дышит, сказала кривая тетка в милицейском ватнике и ушла.

Потащили блондинку на скамейку. Оказалась тяжелая. Вроде молодая, а пузо открылось, все в складках. Тут завыла сирена «Скорой». Блондинка открыла глаза, потребовала сигарету.

Вдруг, причмокивал лысый, я сообразил, куда повезет ее «Скорая». Если плохо бухому (а баба бухая), то везут не в обычный приемник, а в распределитель. За бабки. Не свои же платить. Я им о бабках сказал.

Они напряглись. Блондинка вообще, как услышала, что надо платить, завизжала, точно свинья. Рожа у нее стала пунцовая, в белых пятнах, как мухомор. Визжит, требует выпить. Подруги дали ей глотнуть водки — у них в сумочке чекушка была. А тут «Скорая».

Лысый причмокнул и замолчал. Поерзал на скамье с оторванной спинкой.

— И? — задал я, в общем-то, бессмысленный вопрос.

— Не успела «Скорая», — еще сильнее, будто добывая трением огонь, заерзал лысый. — Десять метров, а не успела. Да, бывает… вот так…

Лысый наконец прекратил ерзать и выдавил:

— Того я… помогал. Может, дашь на бутылку, а?

Я сунул ему в грязную ладонь двадцатку и поехал в морг. Сначала стало легче: избавился наконец, теперь заживу; но потом я понял, что это не ее смерть — моя. Только моя. Потому что есть такие люди, которым надо жить кем-то, собой они жить не могут. И я из таких людей.

Когда похоронил, взорвался. Пил, бухал, ужирался. Вроде бы никогда не был склонен, но словно бес алкоголя жил в доме. Теперь надо было спасать меня, но все ублюдочно делали вид, что ничего не происходит.

Банально. А бывает ли иначе? Говорят, что каждый человек может рассказать о своем опыте общения с Богом. Это будет его личное евангелие. Наверное, в ту ночь, когда я лежал в постели, рядом пылали простыни, занавески, скатерти, а мне снилось озеро (я даже название слышал во сне — «Геннисаретское»), Бог явственно ощущался рядом. Я не хотел просыпаться. Открыл глаза только тогда, когда меня вынесли на улицу из горящего дома. Лежал под кипарисом и наблюдал, как то, что было моим домом, превращается в сажу и пепел.

Это воспоминание о прежней жизни последнее. Мальчик думает, что я спас его, но на самом деле он спас меня.

VI

Мысль о мальчике — разряд в сердце, словно вцепился в оголенные провода. Оборачиваюсь к вагончику: закрыта ли дверь? Все в порядке.

Приподнявшись, бросаю первый камень. Женский, кажется, визг, мат. Еще один бросок. В ту же тень. Она падает, хватаясь за голову. Двое пытаются поднять ее. Она висит на них, растопырив руки, как пугало в поле. Третий раз за все платит. Камень — вижу — попадает ей в висок. Обмякает, падает. Без попытки быть поднятой.

Не останавливаться. Побеждает тот, кто идет в нападение. Бросок. И первый промах. Хуже: они замечают, откуда летят камни. Седой указывает рукой в моем направлении. Прижимаюсь к мешкам, пытаясь слиться с ними. Руки дрожат, не слушаются. Телом ощущаю пистолет — уверенность, моя уверенность, стальная, надежная, совершенная. Помогает собраться. Осыпаю врагов камнями, точь-в‑точь как при обороне древних городов. Мне в ответ — брошенный кирпич. Почти в цель. Задевает висок; струйка крови ползет вниз, липкая, бурая, как дождевой червь.

Бесполезно швырять камни. Меня обнаружили. Мне отвечают. Двое лезут на стену, а остальные бросают арматуру, кирпичи, камни. Было бы оружие — стреляли. А у меня есть пистолет. Весомый аргумент. Им можно и нужно воспользоваться.

Достаю, взвешиваю, передергиваю затвор. Стреляю в мужика с утюгом. Его ярко-зеленые, едва ли не фосфоресцирующие в лунном свете штаны — отличная мишень.

Пуля попадает в живот «утюга». Он падает вниз с завала. Отличное место я выбрал, настоящее укрепление. Здесь им меня не достать.

— Обходите с другой стороны! — орет Седой.

И они устремляются вперед по ущелью. Хотят обойти сзади. Если еще не видели вагончик, то сейчас увидят. А в нем мальчик. Он может выйти. Да, место я выбрал отличное, только одного не учел — «фактор мальчика». Вагончик закрыт, но они могут легко ворваться внутрь. Надо возвращаться. Альтернативы нет.

Швырнув несколько камней, угодив в кого-то, поднимаюсь, бегу к краю, спрыгиваю.

У вагончика есть еще одно укрепление. За валуном. Главное, чтобы не оставили силы. Надо вытерпеть эту пульсацию, эти капли гноя на губах, эту боль, от которой сводит судорогой лицо и слезятся глаза.

Едва опережаю здоровяка, размахивающего палкой с торчащими гвоздями. Он выбегает из ущелья, мечется на площадке перед вагончиком. Нажатие, выстрел, и пуля пробивает череп, проходя навылет. Фонтанчик крови, как расцветающий бутон в ускоренной перемотке.

Не думал, что могу убивать. Не знал, что это будет так просто. Возможно, дело в том, что я болен, поэтому мой внутренний диалог отключен.

Осталось двое, в том числе и Седой. Осторожничают. Первый падает на площадку перед вагончиком, вдавливая себе в землю. Не двигается. Седого не видно — он в темноте, поодаль, — но хорошо слышны его матерные призывы идти вперед. Меня закидывают камнями и арматурой. Ракушка, разбиваясь о валун, как желтое конфетти, разлетается в стороны. Лежащий не двигается, держится за топор. Я догадываюсь: он парализован страхом. С одной стороны — пули, с другой — угрозы вожака. Но пули страшнее, раз он не бросается на меня.

Я прицеливаюсь, выстреливаю. Пуля шлепает рядом с головой лежащего. Он орет, но не двигается. Надо использовать его панику. Пока он доступен, как мишень в тире.

Но вновь мимо. На этот раз рядом с ногой. Отказываюсь верить. Но вдруг лежащий вскакивает и бросается обратно в проход. Он сделал выбор.

Теперь я остаюсь один на один с Седым, как тогда, в стае.

— Брось пушку, сука!

От крика Седого, будто вырванного из кино, как трещина, невольно прорывается улыбка. Но в душе страх. То, что началось полгода назад, должно завершиться.

VII

После того как мой дом сгорел, я остался один, увядший и иссушенный, словно библейская смоковница. То, что связывало меня с миром, разорвалось. Любое его выражение — работа, друзья, знакомые места — угнетало, будто повторение истории своей болезни. И я перебрался в Севастополь, поближе к морю.

Наверное, человек, которому плохо, стремится сделать себе еще хуже. Чтобы переродиться. Дойти до пиковой точки, а потом обновиться.

Я достиг экстремума, но обновления не было. Замер, застыл, как истукан, как изваяние, подставленное под пыль, грязь жизни.

Сначала квартиры, потом коридоры, лестничные площадки, подъезды, наконец, улица. Ближе к октябрю я, словно протрезвев, хотя в момент осознания был совершенно пьян, понял две вещи. Первое — я бомж; второе — одному мне не выжить. И тогда, вспомнив телепередачи из той жизни, я решил прибиться к стае. Одним из ее вожаков был Седой.

У стаи свои правила. Не принять их нельзя. Принял, впитал, стал новым. Седой был моим наставником. А потом появился мальчик. Появился, чтобы нарушить закон. Собственно, он жил в стае и раньше, но было не до него. Про мальчика говорили, что он сбежал от родителей, потому что те заставляли его варить и продавать «винт». Но это был только слух. Еще один. У каждого в стае был свой слух.

Однажды я застал мальчика рыдающим. На мои расспросы он не отвечал. Но я выяснил, добился правды. Пригодился опыт, полученный в семейной жизни.

Пожалуй, дело было даже не в том, что Седой изнасиловал мальчика. Проблема заключалась во мне. Превращение в зверя было невыносимо. Так же, как не каждый может быть святым, так и не каждый может быть злодеем. Я оказался из тех бесполезных людей-атавизмов, которые оперируют понятиями добра и зла.

Седой храпел, привалившись к кирпичной стене. Рядом лежал смятый пакет «777». Ширинка зияет, как открытый рот. Наверное, расстегнутая молния окончательно убедила меня в том, что падать мне дальше некуда. И этот мальчик — абсолютно незнакомый, чужой — должен был стать тем самым обновлением.

Ударом ботинка я поднял Седого. Бил сначала в лицо, потом в живот, печень, не давая сползти по стене. Он, пьяный, ничего не соображавший, вяло закрывался от ударов ладонями. Его штаны спали. Тут я увидел на полу строительный шпатель. За меня решила ярость. Я схватил шпатель и рубанул им по Седому. Дикий нечеловеческий крик. Несколько раз ударил Седого в висок. Чтобы заткнулся. Он рухнул на землю. Кровь растекалась по его белым, покрытым кучерявыми волосками бедрам. Крик должен был поднять всех на ноги, но никто не появился.

Я вернулся к мальчику, собрал его и свои вещи. И мы ушли. Навсегда.

Дальше была новая жизнь. Были скитания по Севастополю, прятки, лишения, ночевки в пещерах Инкермана, где много веков назад укрывались от римлян первые христиане. И, наконец, пустошь, вагончик, берег Черного моря. Здесь мы обрели покой. Пока однажды Седой не выследил меня. И вот мы встретились.

VIII

Выхожу из-за валуна, спрятав пистолет в карман брюк. Камни уже не летят в меня. Седой замер в проходе. Лунные лучи, словно милицейские фонарики, пытаются выхватить его из темноты. Кричу:

— Выходи!

Седой понимает, что на моей стороне преимущество. Но все равно выходит. Звериная жажда крови доминирует над человеческим разумом. Он шипит, закуривая:

— Ну стреляй, сука…

Знает, что говорит, что делает. В нем нет разума, но есть чутье. Потому что он все равно сильнее.

Будто в компьютерной игре, словно не со мной, достаю пистолет и нажимаю на курок. Пуля вылетает чудовищно медленно, похожая на муху, устремляется к Седому. Слышится треск. Пуля попадает в железобетон.

Седой хохочет. Смех у него дурной, завывающий, с присвистом, будто у истерички. Стреляю повторно, не думая и не целясь, лишь бы прекратить все это. Поддаюсь эмоциям. А надо было действовать рассудительно.

Но нет даже выстрела. Пуля не вылетает из дула. Я мысленно пересчитываю все израсходованные пули. Должна быть еще одна. Должна! Навожу пистолет на Седого и вновь нажимаю на спусковой крючок. Выстрела нет.

Седой уже не смеется. Ухмыляется. Подобрав топор, идет на меня.

Хочу ответить, но связки — тонкая паутина, сделай усилие — оборвутся. Седой приближается на расстояние нескольких шагов. Как маятник, отводит топор вправо, влево, гипнотизируя паникой.

Отчаяние. Не просто слово — абсолютное ощущение, поглощение им. И ноги такие мягкие, складывающиеся, как пластмассовая пружинка для игр. Нет пуль, нет преимущества, нет уверенности. Отбрасываю пистолет в сторону, будто избавляясь от лишнего груза. Нужна легкость в движениях, ясность — в голове.

Нет ни того, ни другого. Есть Седой с топором, и он совсем близко. Выпад, удар. Не могу увернуться, стою, как дерево перед лесорубом. Клинок топора рассекает край плеча, задевает кость и срезает мясо, словно у курицы на вертеле в ларьке с шаурмой.

Смех, взмах. Закрываю глаза. Всем телом подаюсь назад, отступаю, мелко семеня ступнями, и, наконец, падаю. Нет сил. Даже чтобы открыть глаза.

Все эти укрепления, обстрелы камнями, суета, стрельба — все было напрасным. Не сдюжил в последний момент. Устал. Смирился. Погиб. И вдруг голос:

— П‑п‑папа?

Голос мальчика. Но ведь он заперт в вагончике, самому не выйти. Или я умер, мне кажется? Нет, жив; чувствую липкость крови на руке. Мальчик стоит в проеме вагончика, бледный, костлявый, испуганный, но совсем другой. Только глаза такие же, как сегодня днем на берегу моря, когда он говорил о храме.

— П‑п‑папа?

Сил нет, но есть воля. Встаю на четвереньки и прыгаю на Седого. Он, крякая, падает на землю. Прижимаю ногой к земле его руку с топором. Плашмя лежу на Седом, понимая, что этот прыжок был последним усилием. Мы оба знаем, что он сильнее. Седой, как собака, клацает зубами. Хохмит, издевается. И эта тактика изматывает меня сильнее всякой борьбы. Тело превращается в вату. Седой двумя ногами отталкивает меня от себя. Лечу назад. Теперь все.

— Зря рыпаешься, гнида, — встав, скалится Седой. — Пора заплатить.

— Папа! — кричит мальчик.

Никогда он не называл меня так. И вот перед смертью я обрел пусть приемного, но сына, которого не смогла подарить мне жена. Поворачиваю к мальчику голову — попрощаться. Но его взгляд обращен не ко мне. Он смотрит на Седого. Зовет его. В руках мальчика пистолет. Он держит его у земли, согнувшись, будто неподъемную ношу.

— Собирай вещи, сынок, — не опуская топора, говорит Седой, — мы уходим.

— Я остаюсь.

— Повторяю в последний раз, сучонок: мы уходим.

— П‑п‑прости, папа, но я остаюсь…

Двумя руками мальчик медленно поднимает пистолет. Лицо перекошено, бледное, почти прозрачное в лунном свете. У меня нет сил, чтобы действовать, — только быть наблюдателем. Седой опускает топор и, ухмыляясь, говорит:

— Хотя нет, сучонок, никуда мы не пойдем. Сначала этого кончу, — он лезвием топора указывает на меня, — а потом тебя…

Я верю Седому, потому что помню — пули кончились. Но мальчик не знает этого, поэтому происходящее — убийственный фарс. Седой сплевывает и заносит топор.

Зажмуриваюсь и первый раз прошу не за себя — за другого. Молюсь, чтобы мальчик был жив. И, по возможности, был счастлив.

Свист, вскрик, хрип. Но смерти нет. Ее жало не ранит. Чувствую навалившуюся массу — тяжелую, теплую, хрипящую. Сначала ощупываю, потом открываю глаза. Передо мной опухшее лицо Седого. Рот перекошен в звериной ухмылке, открывающей мелкие гнилые зубы. Глаза — желтые белки с красными зенками — выпучены. Седой обдает меня вонью изо рта. Отталкиваю его двумя руками. Он, как тюк, сваливается с меня. Я несколько раз перекатываюсь и замираю, лежа на спине, широко раскрыв глаза, будто убитый на поле боя солдат из кинохроник.

На фоне луны — лицо мальчика. Глаза, кажется, стали еще больше. Он опускается на колени, улыбается, словно солнце плавит лед, и ложится рядом со мной.

Луна бледная, больная, какая-то нервная. Но во мне спокойствие. Как гранитный памятник. Лишь на мгновение в нем образуется трещина — испуг; завтра надо найти новое убежище, ведь будут искать. Впрочем, если подумать, найдут не сразу; успеем проститься с вагончиком, пустошью, морем.

Мальчик дергает меня за рукав:

— Пойдем, пойдем…

Мне придется встать — не отстанет. Он поднимает мою руку, взваливая себе на плечи, как здоровый больного. Тащит меня к вагончику.

— Как ты выбрался?

— Дверь была открыта.

Мне еще хочется спросить, откуда взялась пуля, но этот вопрос даже глупее, бессмысленнее, чем первый. Мне все равно не понять, не поверить. Надо просто принять.

Мы заходим в вагончик. Мальчик помогает мне опуститься на грязное ватное одеяло. Садится рядом и показывает рукой:

— Смотри.

На черном полу — песочная пирамида, на ней голышами выложен крест.

— Что это?

— Наш новый храм, — улыбается мальчик. — Я же говорил, он поможет.

Это было его обещание. Он сдержал слово. Как и я свое. Может быть, жизнь проще, чем я думал, и жить — значит исполнять обещания, данные друг другу.

Обнимаю мальчика за плечи. Будто сына. Прикладываю ладонь к ладони, ощущая его тепло, передавая свое. В мутные окна вагончика пробиваются первые рассветные лучи.

Людмила Коль

Роза

Роза Григорьевна держала жильцов во всех углах дома.

— А что же делать? — объяснила она Валечке. — Мы собираемся уезжать насовсем. Муж сейчас работает в две смены. Петька мой восьмой класс заканчивает в этом году, пойдет в техникум, если еще не успеем собраться… Петька! Ты опять двойку сегодня получил, мерзавец?! — тут же кричала она вниз с деревянной террасы, увидев, как Петька возвращается из школы. — Что он себе думает?! Одни двойки! — Опять обращалась к Валечке: — Иди, я тебя покормлю! Обед готов! — снова вниз Петьке.

Петька, крепкий светлоголовый пацан с разбросанными по всему лицу веснушками, топал по лестнице наверх, здоровался с Валечкой, усаживался за стол.

Роза пока наливала ему в тарелку горячий украинский борщ на курином бульоне, а Валечка спрашивала:

— Какие-нибудь книжки почитать у тебя есть?

— Та шо-то есть, конечно, — уже взявшись за ложку, отвечал Петька. — Украинские сказки есть, например…

— Вот со старшим не было проблем, — жаловалась Роза, когда Петька после обеда враз исчезал. — Школу закончил, в институт в Симферополе поступил. А этот такой оболтус, невозможно себе представить! Что из него вырастет?.. Ну, в Израиле он в армию пойдет, может быть, к дисциплине привыкнет. А тут такая обстановка в Ялте… Сами видели, кто у нас живет… Постоянно разные люди… У меня, правда, всегда приличные, но вокруг…

Уже ночью почти, в темноте, из сада доносились стенания:

— Роза Григорьевна! Дайте аллохол!..

Роза выходила на террасу:

— Что вы кричите, Шлёма! Вы мне отдыхающих побудите! Кто вам велел есть целый батон колбасы? Я вас предупреждала, что будет плохо с печенью, а вы не слушали. Где я вам сейчас буду искать аллохол в темноте?!

— Роза Григорьевна! Умоляю, дайте аллохол!..

Роза уходила в дом, не зажигая света, рылась в коробочке с лекарствами, выходила, бросала вниз:

— Нате, только не кричите, отдыхающие спят!

— От него спасенья нету ни одну ночь! — выливала она Валечке свое возмущение утром. — Нажрался вчера «Докторской» колбасы, напился пива, а потом кричит: «Дайте аллохол!» Видели, какой живот нажрал? Живет в санатории и говорит, что санаторской еды ему не хватает, поэтому за колбасой в магазин ходит. Он ее батонами жрет. А потом по пузу гладит и кричит: «Аллохол!» Он мне всех отдыхающих распугает. Уже третий год приезжает, и все то же самое повторяется.

Соседка Марина, у которой было всего два человека жильцов, занимавших две койки в доме, появлялась из застекленной террасы, где она спала с мужем на топчане под толстой периной; недовольная, с всклокоченными волосами, на ходу запахивая халат, шла в кухню ставить чайник.

— Ты сегодня работаешь? — спрашивала Роза.

Марина, не оборачиваясь, что-то бурчала себе под нос и запиралась в туалете.

— Всю ночь ругались, — тут же сообщала вполголоса Роза, если Валечка была в кухне. — Я только слышала, как он кричал на нее: «Шлюха! Опять связалась!», а она ему: «Пошел вон, альфа-самец!» Она всегда его альфа-самцом называет. Она в санатории работает, как только он в командировку — у нее тут же новый ухажер, и сюда водит. Без мужчины ни одной ночи не может. Потому и ругаются. Вчера вечером вернулся, а у нее только что ночевал новый, кто-то ему про него сказал уже. — И безнадежно вздыхала: — Испорченная, конечно, женщина.

Все это Валечка узнала в первые два дня, и потом, когда приезжала сюда, это было давным-давно знакомо.

В маленькой угловой комнатке жила тогда женщина с пятилетним мальчиком.

— Чу́дный ребенок! — каждый раз, когда они шли на пляж, провожала их любовным взглядом Роза. — Такие дети редко бывают у людей. Дай только Бог ему счастья в жизни! Она русская, а муж у нее еврей. Сразу видно по ребенку, что еврейская кровь есть…

— Как вы это видите? — недоверчиво спрашивала Валечка.

— Глазки у него наши, еврейские. Ну что вы! Это всегда видно!..

Она приносила яблоко и клала в маленькой комнатке на стол:

— Придет ребенок с пляжа, увидит и съест! Сюрприз ему будет.

«Аллохол», как называла его про себя Валечка, появлялся часам к одиннадцати, и если Розы не было, а Валечка уже вернулась домой с моря, спрашивал:

— А где Роза Григорьевна?

Валечка улыбалась про себя, чтобы он не видел, отвечала:

— На базар, наверное, пошла.

«Аллохол» топтался на месте.

— Мне уже лучше, — наконец сообщал он, как будто ей было до этого дело. — Вы скажите, как придет, что все в порядке. — И уходя, добавлял каждый раз: — Роза Григорьевна — пламенная женщина!..

Роза сама нашла Валечку.

Выйдя из поезда, прибывшего в Ялту днем, Валечка бепомощно стояла под палящим солнцем на перроне, не зная, что теперь предпринять: то ли идти в квартирное бюро, то ли договориться с одной из женщин, которые сейчас предлагали койку или отдельную комнату. К приходу московского поезда хозяек вышло много, и она просто растерялась: к кому пойти? Вдруг выберешь что-нибудь не то?

— Ну, что вы, девушка? Видно, никак не можете ничего решить? — Около нее стояла грузная, рыхлая женщина с круглым лицом. — Со мной пойдемте, не пожалеете. Отдельно устрою, во флигеле. Мне как раз такая нужна, чтобы одна была: комнатка на одного человека у меня.

Валечка сначала замялась, но женщина улыбнулась и еще раз повторила:

— Не пожалеете, пойдем!

И они направились к трамвайной остановке.

— Роза Григорьевна меня зовут, — сказала по дороге женщина. — Отдыхающих много, но они все в доме живут, а вы будете отдельно, в саду. У нас спокойно, тихо, никто не трогает. Довольна останетесь. И городской пляж рядом совсем, вниз надо спуститься.

Комната и вправду оказалась на одного: шаткий деревянный сарайчик, который стоял в глубине маленького сада, позади заросшей диким виноградом беседки.

— Если ночью холодно будет, вот теплое одеяло, — сказала Роза Григорьевна, — туалет в доме, готовить можно на общей кухне утром и вечером, днем не разрешаю — обедайте в столовой. — И, взяв у Валечки паспорт на временную прописку, ушла в дом.

Валечка переоделась, повесила на плечики два платья и сарафанчик, разложила вещи. Ну, в общем, устроилась. На следующий день с утра пораньше, пока солнце не пекло, взяла полотенце и купальник и направилась к пляжу по крутой улице, которая начиналась сразу от дома Розы. Она прошла подальше от городского пляжа, где жарились на солнце потные коричневые спины, и стала искать место под навесом, чтобы сразу не сгореть. Наконец нашла освободившийся только что лежак, поставила свои вещи и теперь решала, как пойти переодеться.

— Я посмотрю за вашими вещами, оставляйте сумку, — сказала соседка.

— Спасибо.

Переодевшись, она вернулась и улеглась на топчан.

— Вы надолго? — спросила соседка.

— На весь отпуск, — ответила Валечка.

— А я уже неделю тут. Вы откуда?

— Из Москвы.

— А‑а! — протянула женщина. — Здесь много москвичей. Но в основном с Украины едут. Вот и мы тоже. Муж в санатории, а я по курсовке — питаемся только вместе, а живу у хозяйки. У мужа путевка бесплатная, ну и я решила поехать заодно. А сами мы из-под Харькова, в районе живем, муж в местной газете работает главным редактором. А я перевожу на украинский. Здесь почти все с Украины.

Вечером Валечка пошла с Оксаной в санаторий на танцы.

Дамы пришли в крепдешинах, Валечка скромно стояла в стороне.

— Чего ты не танцуешь? — крикнула ей из общей толкучки, смеясь, Оксана.

Наконец Валечку пригласил какой-то Сергей, как он сразу представился.

Он старательно вел ее в танго. А она старательно отворачивалась, чтобы он не дышал ей в лицо винным запахом. Потом увязался за ней, когда она пошла домой.

— Ну чего ты ломаешься! — хватал ее за руку, когда подошли к дому Розы. — Недотрога, подумаешь! Я шо, таких не видел?

Валечка еле отвязалась. А ночью, выследив, что она во флигеле одна, он дергал дверь и упрашивал, чтобы открыла. Она забилась в угол, натянула на себя одеяло и широко раскрытыми от испуга глазами смотрела, как ходит туда-сюда дверь и прыгает вниз-вверх готовый сорваться с петель крючок.

Утром Роза Григорьевна обещала перевести ее в дом — как раз освобождалась угловая комнатка — уезжала женщина с мальчиком, и Валечка перебралась через два дня в нее.

— А пока у себя постелю, — сказала Роза. — Ничего, конечно, не сделал бы этот подонок, но здесь спокойнее будет.

Валечка стала ездить в Ялту к Розе (это оказалось совсем не так дорого, как она себе представляла раньше) и всегда снимала эту угловую комнатку.

Петька поступил в техникум, и его теперь было совсем не видно. А Роза каждый год «уезжала» и каждый раз объясняла Валечке:

— Еще не насобирали. Дом нужно выгодно продать.

Однажды, когда Валечка приехала в очередной раз, к ней вышла вместо Розы другая женщина — высокая, прямая, с повязанным вокруг головы белым платком, сказала:

— Уехала она, Роза Григорьевна, в Израиль все уехали, полгода уж как уехали… Собрались сразу они и поехали, значит… — Она окинула Валечку зорким взглядом: — Но вас устрою, есть место, заходите… — И повела внутрь.

— Все уезжают: и евреи, и греки крымские теперь поехали в свою Грецию, значит, — сказала она вечером, когда Валечка поставила в кухне вскипятить воду для чая. — Пускай едут. Все там сдохнут.

Валечка вздрогнула:

— Зачем вы так говорите?

— А кто мне плохое в жизни сделал, все сдыхают… Вода-то вскипела, снимайте, а то газ расходуете понапрасну.

— Что же они вам сделали плохого? — недоуменно обернулась Валечка.

Хозяйка только поджала губы и промолчала. Наверное, она и самой себе не смогла бы объяснить. Просто подсознательно, видимо, чувствовала, что Роза занимает место в том пространстве, в котором находится и она, а делить это пространство с Розой она попросту не хотела: это был некий инородный элемент, мешавший, как камень, о который спотыкаешься на дороге. Но так как Валечка продолжала непонимающе смотреть на нее, она отвела взгляд и только перевязала косынку потуже.

Через несколько дней Валечка, вернувшись вечером, обнаружила в своей комнате еще одну женщину с девочкой лет трех. Она оторопело встала в дверях, не решаясь пройти дальше.

— А что же — для тебя одной комнату сдавать буду? — сказала хозяйка, начав тыкать. — Для тебя одной большая слишком. Отдыхающих много, мест не хватает. Ничего, диван вон поставили для ребенка. — И, подперев бока, добавила в сторону женщины: — Горшок в ванной стоит, а дверь можете открывать, когда ребенка высаживать будете, чтобы свет зря не жечь.

Женщина виновато смотрела на Валечку; при свете вечерней слепушки, которая висела под потолком, кормила дочку кашей с ягодами и, чтобы та лучше ела, рассказывала ей сказку про Красную Шапочку, потом укладывала спать, тоже со сказкой. А Валечка ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть.

Когда потушили свет, из дивана полезли огромные черные тараканы.

Утром Валечка побежала в квартирное бюро. Но все варианты были слишком дорогие для нее.

Она стоически выдержала еще неделю, обменяла билет и уехала.

Ехала обратно со слезами на глазах, оттого что отпуск был испорчен.

Попутчиками оказалась очень милая молодая пара: изящная, похожая на девочку женщина и атлетического сложения парень.

— Мы циркачи, в Москонцерте работаем, а сейчас были на гастролях, — объяснил муж. — Она вот, — он кивнул на жену, — по канату ходит, а я жонглирую и ее страхую.

Ночью Валечка проснулась. Вдруг до ее слуха дошел шепот: «Ну, давай, я быстро войду». Она приоткрыла глаза, но ничего не увидела, а только почувствовала движение людей рядом. «До Москвы, что ли, не дотерпят? — подумала она с возмущением. — Что же это — прямо при всех не стесняются? Или без этой привычки совсем уж не спится?» Потом сквозь неплотно сомкнутые веки увидела, как перед ней мелькнула круглая голая мужская попка, на которую натягивали трусы. Он открыл дверь купе, вышел в туалет. Она отвернулась к стене и слышала только, как он вернулся, залез на верхнюю полку и мерно засопел. Валечка натянула на голову одеяло, но до утра промучилась, оттого что сердце тупыми ударами отдавалось в горле.

Валечка полюбила и Крым, и Ялту, но теперь, поняв, что без Розы Григорьевны Ялта для нее опустела, стала ездить в Коктебель. Наверное, в другое место она не поехала бы: Коктебель казался ей романтичным. В Москву потом привозила пакетик с разноцветными камешками и раскладывала у себя на столике, любовалась ими, вспоминала лето, выбирала самые красивые и делала из них узор, к которому не разрешала прикасаться, и вытирала пыль с камешков только сама.

— Мама, не трогай, пожалуйста! — повторяла она, как только мать протягивала руку. — Я сделаю!

Ялта связывалась у нее с Чеховым, Коктебель — с Волошиным.

— Какие удивительные стихи у Максимилиана Волошина! — восхищенно говорила она знакомым. — Вы только послушайте:

Я, полуднем объятый,

Точно крепким вином,

Пахну солнцем и мятой,

И звериным руном…

Она улыбалась, и взгляд ее словно ловил что-то одной ей видимое.

В Коктебеле была неповторимая, оригинальная красота, вылепленная, изваянная за многие тысячелетия природой. «Ничего, кажется, красивее не может быть», — подумала Валечка, впервые увидев Кара-Даг. Она улыбнулась и, не зная еще сама, куда направляется, просто пошла вперед, подставляя лицо навстречу солнцу.

Ранним утром, когда горы кажутся то дымчато-голубыми, то чуть розоватыми, а спокойное море ласково лежит у ног, она кормила медлительных толстых бакланов и тихо разговаривала с ними. Повесив на плечо зонтик, бродила по пляжу, всегда одна, всегда в одном и том же ситцевом сарафане, который год от года постепенно выцветал, всегда с панамкой на голове, и чтобы заполнить внутреннюю опустошенность, читала про себя сихи Волошина:

Живая зыбь, как голубой стеклярус.

Лиловых туч карниз.

В стеклянной мгле трепещет серый парус,

И ветр в снастях повис.

Пустыня вод…

Ее провожали недоуменные взгляды. Но она не обращала внимания. А когда спадала дневная жара, сидела в сторонке, подальше от всех, и перебирала морскую гальку. В сумерках ветер приносил иногда запах полыни. Валечка задумчиво приближалась к самой воде, садилась на прохладный песок. Постепенно в голове начинали рождаться неясные мысли: приходили издалека и уносились… возникали — и пропадали тут же, похожие, наверное, на морские приливы и отливы или на вечерние волны, которые мягко набегали и растекались по песку… давно как все было уже… тогда она чувствовала брожение внутри, неясное, но радостное приближение чего-то нового, чудесного заполняло ее всю… и потом — свершение ее надежд… казалось… когда-то… она… да… самозабвенно, до слез смотрела в глаза, отдаваясь любимому человеку, погружаясь в их глубину… так ей казалось… восторг от слияния… Теперь она не смогла бы определить точно, что чувствовала, но тоска и одиночество, которые она в себе носила, здесь растворялись, сливаясь с землей, небом, морем, горами; она улыбалась и ощущала себя тоже частицей природы, уносилась в почти виртуальный мир…

Один раз, года через два, неожиданно пришло письмо из Америки. Оно было от Петьки, который сообщал, что Роза Григорьевна умерла в феврале от разрыва аорты. Валечкин адрес он обнаружил в записной книжке матери и писал, что она всегда вспоминала свою квартирантку. О себе Петька сообщил только, что почти сразу перебрался в Чикаго и работал там техником в какой-то строительной фирме.

Валечка сложила письмо и спрятала в письменный столик. «Пламенная женщина», — вспомнила она, как называл Розу Григорьевну «Аллохол». Вспомнилась и последняя ялтинская хозяйка, с цепким взглядом и недобро поджатыми губами. «Мистика какая-то», — подумала Валечка, и уголки губ у нее по привычке слегка дрогнули.

Александр Грановский

Анжелюс

«Это был он — Сальвадор Дали»

Из гипнотеки Е. Никифорова

В душе каждый человек — Художник. Но не каждый Художник знает, что он Босх или Леонардо, даже если он по паспорту ЕС900214, и ему назначили эту жизнь, чтобы он думал, что живет, а он думает, где достать каких-то пять уев, чтобы отдать долг и купить себе пачку «Ватры».

Но к нему тут же подослали говорящую морду Г., чтобы выпить вместе водки, а потом красиво рассуждать, что было бы, если бы… Утром не болела голова, пошел дождь, который смыл все следы его вчерашней глупости, и, словно из верхнего мира, позвонила боевая подруга Инга и без всяких предисловий сказала, что устала ждать, что если все гении такие му…, то он хуже последнего му…, потому что знает, что он му… (она ему об этом уже говорила). Короче, верни деньги или…

На этом многообещающем «или» я и поставил точку, в смысле, положил трубку, в которой еще какое-то время знакомым голосом по угасающей затихало: деньги… деньги… деньги…

А потом я обнаружил себя под этим чудовищным мутантом — фикусом, который словно старался прикрыть меня своими прохладными лапами, пока я приду в себя, чтобы начать соображать и в нужном месте сказать «да».

«Да» — это была работа, работа, которая почему-то старалась избегать меня в трезвом виде, а вот после бодуна — это всегда пожалуйста. Может, в трезвом виде мне не хватало наглости, чтобы произвести впечатление. А тут и впечатление произвел, и работу получил в одном престижном санатории. Раньше в нем отдыхали работники умственного труда, а сейчас — просто крутые парни, которые еще не успели стать олигархами (а кое-кто, может, уже и стал, но об этом как-то вслух говорить не принято).

А сейчас мне покажут комнату, которую надо оформить в стиле З, чтобы для отдыха и расслабления. Чтобы человек из нее выходил… Одним словом, понятно, каким выходил.

И вот я уже месяц долбаюсь в этой комнате. Причем долбаюсь по полной, света белого не вижу. Даже курить меньше стал, чтобы времени понапрасну не терять.

Несколько раз звонила боевая подруга Инга, но голос у меня был трезв, а с трезвым голосом женщине и говорить не о чем.

Честно говоря, мне и самому комната все больше и больше начинала нравиться. За последние дни я из нее только в санаторскую столовку и выбегал. Словно, как в запое, счет пошел уже не на дни, а на часы.

Один раз заглянул главный Босс, от которого веско пахло коньяком (Коктебель, коллекционный) и какой-то тухлятиной, но работой остался доволен. Без лишних слов распахнул портмоне-гармошку, не глядя, выхватил сто уев и в карман моего замусоленного халата брезгливо так, двумя пальчиками, опустил.

Особенное впечатление на Босса произвел аквариум на всю стену, где средь зеленых водорослей, лениво шевеля красновато-золотистыми плавниками, прогуливались красавицы рыбки. Они жили в подводном замке с башенками и подсвеченными изнутри окнами, которые бдительно охранялись черными, как смоль, меченосцами.

Иногда они, взметнув облачко мути, устраивали перед дамами сердца настоящие рыцарские турниры, но дамы оставались холодно-неприступными. Все они словно ждали какого-то принца, приближаясь почти вплотную к зеленоватому стеклу аквариума и высматривая что-то снаружи своим огромным, увеличенным толщей воды, глазом.

От этого холодного взгляда мне даже делалось порой не по себе, будто между нами начинала устанавливаться какая-то непостижимая связь.

Они и на Босса посмотрели своим глазом, но как-то, разочарованно вильнув хвостами (нет, не принц), одна за другой скрылись в окне замка.

Были там еще диковинные раковины и черепашки и даже увитый водорослями грот свиданий.

Посреди комнаты успокаивающе журчал фонтан, а на ветвях живых деревьев на своем языке щебетали птицы.

Я почти закончил расписывать стены, которые, по замыслу, должны были органично соединить аквариум с рыбками, фонтан и зеленые деревья с живыми птицами в единое целое, и устроился в кресле передохнуть. Наверное, я даже прикрыл глаза… и слышал только журчание фонтана и голоса птиц, которые постепенно удалялись… И тогда в этот райский уголок бесцеремонно вторгся мой старый друг детства — слесарь Гаврилюк, который был, как всегда, пьян, но в этот раз пьян он был как-то по-особенному. Словно он уже испытал счастье и сейчас спешил поделиться этим праздником с другом, потому что такое случается лишь раз в жизни. Или не случается вовсе. Но это был настоящий праздник, на котором пьянеют без вина.

— Он здесь! — выдохнул Гаврилюк и обессиленно рухнул в кресло рядом.

— Кто?.. Кто здесь? — испуганно взвился я.

— Сальвадор Дали! — Казалось, ради этих слов слесарь Гаврилюк и влачил все эти годы свое унылое существование. И сейчас был его звездный час, его смертельный марафон, после которого жизнь теряла всякий смысл… — Сальвадор Дали…

Я, конечно, приготовился дать пьянству бой, но по каким-то неуловимым признакам сразу понял: Гаврилюк не врет. Слесарь еще мог бы соврать, но Гаврилюк… Нет, что-то должно было случиться в мировом масштабе, эдакий бермудский завихряж, чтобы Сальвадора Дали занесло в наш курортный городок, где, правда, и бывал когда-то царь Николай II, а потом космонавты, но чтобы Сальвадор Дали!.. И чтобы его увидел именно слесарь Гаврилюк, который в тот момент находился лишь в самом начале своей астральной дозы, и чтобы… сколько же должно было совпасть этих «чтобы»… чтобы именно здесь и сейчас оказался Сальвадор Дали!

— Понимаешь, у него правую руку прихватило, не мог даже кисть держать, — слесарь Гаврилюк почему-то опасливо оглянулся по сторонам. — Лучшие светила смотрели и решили — «будем делать операйт». Слава Богу, жене хватило ума послать их всех подальше. Тут и вспомнили о наших Мойнакских грязях, на которых его жена, Гала, — кстати, по происхождению русская — еще ребенком побывала когда-то вместе с бабушкой. Тут же их король Хуан связался с нашим Хуаном (секретность, конечно, высочайшая), и Сальвадора — в санаторий для космонавтов. Там ему и грязи, и секретная аппаратура для лечения. С такой аппаратурой могут и мертвого на ноги поставить. Через несколько сеансов Дали снова мог держать кисть. А сегодня меня в срочном порядке туда вызывают, сантехнику в люксе заклинило… дерьмо, или как это по-испански будет? — гуано, из сортира полезло. По этому делу я у них, в Космосе, главный спец, чуть что — грудью на амбразуру. Пришел, смотрю — и глазам не верю: неужто он?! Хотел еще подойти автограф взять — руки грязные, а он уже чемодан укладывает…

— Так что же ты молчал? — Только сейчас до меня дошло, что Сальвадор Дали собирается уезжать.

— А я и говорю…

— Во сколько он уезжать должен?

— Скорее всего, поедет московским, а это… примерно через полчаса.

Меня, словно катапультой, выбрасывает из кресла. Срываю рабочий халат, ловлю частника и быстро — на вокзал. Уже началась посадка. Загорелые курортники, увешанные сумками и плетеными корзинами с дарами юга, мамаши с орущими детьми на руках, озабоченные папаши и веселая молодежь уже проталкивались к своим вагонам. Закаленные санаторской жизнью маленькие Рэмбо, серьезные и молчаливые, с компактными рюкзачками и с цветастыми «фенечками» на запястьях, под звуки марша «Прощание славянки» готовились к решающему штурму вагонов.

Успел купить в привокзальном буфете бутылку «Портвейна таврического» судакского разлива. Бегу с бутылкой вдоль вагонов, расталкивая потные, горячие тела, под градом ругательств, поднимаюсь в тамбур, прохожу дальше в вагон, и дальше, дальше — по нескончаемому коридору… все выше и выше — вверх. Нет, я не оговорился — вверх. С какого-то момента и поезд, и вагоны стали располагаться вертикально. Наверное, так надо, чтобы взять старт. А может, мы уже и взяли старт… и сейчас главное — вырваться за пределы всего нашего земного, и тогда, словно в награду за надежду, наступит невесомость. А это значит, что Бог уже совсем рядом…

Наконец стало тише — пошли купейные вагоны. Но и скорость продвижения замедлилась, так как приходилось заглядывать в каждое купе. Со словами: «Икскьюз ми!..», с лязгом открывая одну дверь за другой… Какие-то полуголые девицы, обливаясь холодным шампанским, с хохотом попытались затащить внутрь. Успел только слизнуть несколько сладковатых пузырьков с прильнувшей ко мне на секунду незагорелой груди. В другом купе меня пытались обидеть. Но все это мелочи, над которыми я смеюсь… с каждым следующим купе все ближе и ближе подбираясь к своей цели… сердце стучит от восторга, душа наполняется ликованием… Кто такие все эти люди и кто такой Я?!. Они «рождены, чтоб сказку сделать былью», я же — наоборот: невероятную, немыслимую быль сделать сказкой. Никто и не догадывается, что Бог совсем рядом… в соседнем, возможно, купе… соседнего вагона… а вы, не разобравшись, готовы его вот так же запросто, как и меня, обругать и вытолкать… или мокрой сиськой по фейсу… Но я вас все равно готов любить, люди. И, проскакивая очередной гремящий тамбур, я уже откуда-то знал: Он здесь. Прохладный ветерок кондиционеров, толстая ковровая дорожка и комфорт тишины. Это вагон «СВ» — вагон для избранных. Здесь хочется ступать на цыпочках и говорить вполголоса, желательно на английском или на плохом русском, с акцентом. В следующем купе на мое «икскьюз ми» ответили «ю а велкам!».

Я узнал его сразу — тот же царственный лоб, те же пронзительные лучистые глаза (слегка навыкате), те же лихо подкрученные вверх кончики усов (как у немецких кайзеров), та же загадочная (как у Моны Лизы) улыбка на аристократически тонких и нервно подрагивающих губах — все как на автопортрете. И было еще нечто… о чем я подумал лишь потом, а в тот момент просто знал — он меня ждал! Даже не удивился, только кончики усов на секунду замерли, когда заметил бутылку «Портвейна таврического» на столе.

— Мишель, — не в силах скрыть своего восторга, я пожал ему руку, с удовлетворением про себя отмечая, что рука у него хоть и худощавая, но пальцы крепкие. Значит, к ним и в самом деле вернулась сила… «Наши грязи — самые лучшие в мире грязи!» — вторглась в сознание реклама.

— В вашей книге «Метаморфозы Нарцисса» описывается параноидально-критический метод творчества, принципы которого разделяю не только я, но и мой друг слесарь Гаврилюк, — мы как-то сразу перешли на испанский, который, как оказалось, я откуда-то знал.

— Гениальность параноидально-критического метода в синтезе жесткой критики и вязкой паранойи, кристалла и слизи, жизненной силы и духа. Итог — интуитивное прозрение, — мягким тоном заговорил он.

— …Кристалла и слизи, — словно завороженный, повторил за ним я. — Правда, мой друг, слесарь Гаврилюк считает, что паранойя все-таки главное.

— Дали — наркотик, без которого уже нельзя обходиться, — сказал Дали с обезоруживающей улыбкой гения. — Пикассо говорил мне: «Искусство — дитя сиротства и тоски». В вашем городе сиротство сплетается с искусством в некий причудливый узор востока и запада, где фаллосы мечетей утоляют похоть вечности.

Я услышал голос проводника в коридоре и пришел в ужас, так много еще мне нужно было спросить и сказать, а меня могли запросто выгнать! Но, на мое счастье, никому до нас с Сальвадором Дали не было никакого дела. Поезд плавно набирал скорость, вагон «СВ» мягко покачивался, словно на волнах. «Эх, была не была — такой шанс один раз в жизни случается — буду ехать, пока возможно. Наверное, проводницу предупредили, чтобы не слишком беспокоила». Стараясь не показывать, как трясутся от волнения руки, откупорил бутылку портвейна и разлил по стаканам, которые стояли на столе, словно приготовленные для такого торжественного случая.

— За ваш гений, дон Сальвадоре! — кажется, сказал я или просто успел подумать, поднимая свой стакан.

— Если все время думать: «Я — гений», в конце концов станешь гением, — сказал Дали, рассматривая меня сквозь стекло стакана. Не знаю уж, что он там в эту минуту видел… — Люблю мух! Это самые параноидальные насекомые мироздания, — неожиданно заключил он.

— Мой друг, слесарь Гаврилюк тоже любит мух. Говорит, что в природе произошла какая-то ошибка параметров, что, если муху увеличить хотя бы до размеров голубя, жизнь человека сразу стала бы намного интересней… Часто проблема плохого и хорошего — это, прежде всего, проблема размера. Он даже умудрился одну муху сфотографировать и увеличить. Зрелище, конечно, не для слабонервных. Но слесарь Гаврилюк считает, что мир насекомых — это такой «сюр», что и придумывать ничего не надо. Все уже придумано Творцом.

— Идиотизм — вот что следует взращивать и пестовать! Вы посмотрите на идиотов Веласкеса — все они словно знают какую-то тайну! Такие же идиоты делают искусство сегодня, но за их искусством нет никакой тайны… И вообще, мне почему-то кажется, что у вашего мэтра Гаврилюка непременно должны быть усы.

— У него действительно есть усы, — подивился я его способности ясновидения. — Только они у него… каждый раз разные.

— Мне ваш слесарь Гаврилюк все больше и больше начинает нравиться. А усы — это средство связи между мирами: внешним и внутренним. У художника кончики усов улавливают эманацию, флюиды модели. Форма усов исторически строго обусловлена. У Гитлера не могло быть никаких других усов — только эта свастика под носом. Наверное, ваш Гаврилюк художник?

— Нет, это я художник… — сказал я и стыдливо добавил: — Оформитель.

— И Пикассо, и я — тоже оформители. Только мы оформляем в картины свои сны. Это все равно что красиво упаковать какую-нибудь вещь. Тогда она станет товаром, и кто-то выложит за нее деньги.

О чем-то подумав, Дали извлек из своей сумки папку с листами бумаги и карандаш.

— Вот, прошу. В вашем распоряжении одна линия… Одной линии достаточно, чтобы изобразить женщину. Одной линии достаточно, чтобы узнать о художнике все…

После его слов на меня что-то как будто нашло. Руки стали легкими и словно бесплотными. Расположив удобным наклоном папку, одним немыслимым движением на бумаге я завернул, словно в кокон, линию и лишь потом увидел девушку — прекрасную обнаженную девушку с запрокинутой за голову рукой. Ее тело было полно неги и влекло к себе. Я даже не успел толком рассмотреть…

— Это Веласкес! Что-то из ранних набросков, — в каком-то странном возбуждении он просто выхватил у меня лист с рисунком. Такое же быстрое движение — и из небытия появилась еще одна девушка. Она бежала. Ее тонкая талия и упругие бедра были как натянутый до предела лук. Казалось, что может быть выше совершенства? Но Дали почему-то остался недоволен. Тут же скомкал листок своими тонкими, нервными пальцами.

— Еще! — требовательно и в то же время просительно воскликнул он, возвращая мне планшет.

Еще так еще. Я тут же, недолго думая, набросал голову какого-то бородатого мужика, которого даже никогда не видел прежде.

— Веласкес… «Голова Вакха»! — Дали пришел в неописуемый восторг. Его подвижные глаза сверкали, как у ребенка. Его заостренные кончики усов были сейчас как минутная и часовая стрелки и показывали без четверти три. Я даже оглянуться не успел, а он уже протягивал мне свою очередную работу.

— Я ведь тебя, Родригес, узнал сразу! — с простодушной хитрецой подмигнул он. — Ты думал, Дали кончился, и пришел проверить мою руку? А я снова могу — могу, как никогда прежде. Эти русские грязи сотворили чудо. И сейчас ты увидишь не просто Дали, а нового Дали. Искусство кончилось… Бог всего один, и с этой минуты этот Бог — Я, — в каком-то приливе безумия он начал выхватывать из папок и раскладывать передо мной одну за другой свои божественные работы. — Я всегда знал, предчувствовал, что рано или поздно мы должны встретиться. В сущности, ведь кто такой Дали? Дали вчера — это Веласкес сегодня. Тот самый дон Диего-Родригес-Веласкес де Сильва, который был когда-то моим Богом. Но сейчас этот Бог — Я. И кто-то, возможно, придет завтра, чтобы сказать, что Я — это Дали сегодня. А вместе мы — как один художник. У нас даже мазок один и тот же. Вот, смотри, это мои последние работы. Я их еще никому не показывал. Я снова начал писать, как когда-то в юности, пьянея от собственной смелости и новых красок.

Это мой друг Пикассо в образе Бога, сквозь который угадывалась девушка, и я даже помню ее имя… А это — «Анжелюс Гомера перед стенами Трои»… «Антропология русского фаллоса»… «Дитя запретной любви»… «Людовик XIV после знакомства с Сальвадором Дали»… А вот и наша с тобой совместная работа, которой я придумал название: «Укрощение розы»… Ты как никто другой умел передавать оттенки красного, а я голубого, и здесь мы достигли совершенства. Но сейчас, когда мы наконец встретились, я хочу, Родригес, чтобы мы с тобой вместе нарисовали Бога! Это моя такая давняя мечта… Когда-то мне снился сон — ты с Бунюэлем и Галой впервые приехали в Кадакес, и в этот день пошел снег, словно покрывая всю землю нетронутым холстом. А потом мы все отправились к морю встречать возвращающихся с лова рыбаков и услышали эту чарующую музыку. Играла скрипка… Сначала мы не поняли, откуда ветер доносит звуки, а потом узнали, что это играет сын одного из рыбаков, совсем еще мальчик. Он выходил на причал встречать своего отца и своей божественной музыкой заговаривал непогоду и снег, чтобы рыбаки не сбились с пути… И снег перестал, из-за облаков пробилось солнце, и мы, ошеломленные произошедшей на глазах переменой декораций и красок, в немом изумлении смотрели, как стремительно тает снег — и из парящего, как после рождения жизни, моря, поскрипывая снастями, медленно появляются фелюги рыбаков… Это было чудо, и это чудо своими звуками скрипки, словно специально для нас, сотворил мальчик, которого звали… Николо… Да, Николо… А потом мы пили с рыбаками подогретое вино и ты, Родригес, сказал, что самое великое искусство — это сама жизнь и что не родился еще художник, который сумел бы передать все оттенки розы, а ведь всегда остается еще и запах… и можно почувствовать вкус… И тогда я сказал, что если Бог дал нам свой дар — значит, дал нам и возможность сделать это… Иначе все в этой жизни теряет смысл. И мы, сгорая от нетерпения, помчались в мастерскую и принялись рисовать снег, и солнце, и этого маленького мальчика с развевающимися на ветру черными волосами, который своей игрой на скрипке сотворил чудо; и, словно вырубленные из коричневого дерева, мужественные лица рыбаков, и сотканное из золотистых снежинок лицо Галы, глаза которой будто уже тогда видели ей одной известные картины будущего. Мы рисовали неистово, как безумные, словно боялись не успеть удержать на поводке этот неповторимый миг, который ускользал… ускользал неумолимо со всеми своими цветами и красками… И мы в этой нескончаемой погоне за абсолютом совсем потеряли счет времени…

И тогда ты сказал:

— Он прекрасен! — словно признавая свое поражение, с какого-то немыслимого ракурса продолжая рассматривать странный холст, на котором, казалось, ничего не разобрать, словно непогода все-таки успела смешать все наши краски.

— Кто… кто прекрасен? — почти выкрикнул я. Настолько были напряжены мои нервы.

— Бог — разве ты не видишь его образ?.. Только постарайся поймать свет.

И тогда я увидел…

Вначале это была просто картина — картина, которую еще минуту назад мы рисовали вместе. При ближайшем рассмотрении я даже, наверное, смог бы распознать, где чей мазок, хотя когда рисовали, никто об этом не думал. И сейчас, словно из снежного тумана, начало пробиваться солнце, и уже можно было распознать слегка размытые контуры пирса, и маленькую фигурку мальчика, и тень рыбацкой фелюги, и даже услышать гортанные, похожие на крики чаек, голоса рыбаков… Но стоило немного сместить взгляд — и все заливало сияние солнца, и тогда в золотистых отблесках снежинок, в каком-то световращении еще не родившейся новой яви… проступило лицо Родригеса… Родригеса де Сильвио Веласкеса, которое тут же ускользало… ускользало навсегда, в считаные секунды превращаясь в такое же ускользающее лицо Федерико… Пабло… Бунюэля…

В какой-то момент я узнал себя… и, чувствуя, что еще немного — и совсем сойду с ума, в ярости выплеснул на картину краску, стараясь не смотреть на пурпурно-красное пятно, которое, словно в замедленной съемке, еще только растекалось, но уже было похоже на едва распустившуюся розу с подрагивающими капельками росы…

— Зачем?.. Зачем ты это сделал? — наверное, хотел спросить Родригес, но как-то странно замер, словно онемев. А краска продолжала растекаться, пятно меняло очертания, и в какой-то момент я невольно вздрогнул: в контуре пятна я увидел того самого мальчика со скрипкой. Я даже знал его имя… Теперь его звали Сальвадор Дали…

На какое-то время он замолчал, отрешенно глядя в окно, за которым проносились развалины каких-то строений на островках, окруженных водой. На одном каким-то образом оказалась тощая корова. На ее жилистой шее вместо колокольчика висел старый оловянный умывальник. Огромной толщины серебристая труба, петляя по зеленым холмам, уходила за горизонт. На другом острове была странная арка с остатками надписи: ДА…

Линза

Посвящается сыну Андрею

То, что гусеница называет Концом Света,

Учитель называет бабочкой.

Ричард Бах, «Иллюзии»

На плато, наверное, как всегда, ветер. Упругими порывами набрасывается на палатки, рвет натянутые веревки креплений, громко хлопает целлофаном о брезент.

Или с вечера зарядил дождь. Сперва из Чигинитринского ущелья наполз туман… На Караби почти всегда так бывает — сначала туман, а следом дождь…

Впрочем, когда выбираешься из «дыры», а наверху дождь — он даже кажется праздником специально для тебя, к твоему возвращению. Прямо-таки шалеешь от дождя, подставляя ему заскорузло-черную от грязи физиономию. Несколько минут лежишь обессиленно на траве — «проявляешься». Пока, словно на фотобумаге, и в самом деле не начнут постепенно проступать знакомые нос, глаза, губы… Тонкие губы и перебитый нос. Да, еще глаза… Как много могут порой сказать глаза!.. Иногда, бывает, посмотришь человеку в глаза, и все тебе о нем ясно до конца…

Одним словом, это Рыбкин. Ты видишь его отчетливо, как на посмертном снимке, а в голове уже начинают складываться до боли знакомые казенные слова: «Ему еще на последнем отвесе свело судорогой ноги, я понял, что Рыбкин переохладился, согрел его в «самоспасе» и приказал возвращаться. Остальные пошли до дна. Если бы Хавер не искал в озере на дне пещеры этот чертов «сифон», если бы не пришлось вытаскивать «помойным котом» Милку…», если бы… если бы… если бы…

«Но вы же руководитель и хорошо знали, что инструкция запрещает в таких случаях отправлять одного…»

«Знал, но состояние Рыбкина позволяло…» (не станешь же в объяснительной расписывать, чего стоило его заставить).

«Почему же тогда перед спуском в пещеру четвертой категории сложности не сообщили на КСС? Это второе нарушение инструкции, которое в конечном счете и привело…»

«Виновен?.. Виновен!.. Виновен!..» — гулко падают в тишине слова, и ты видишь, как члены экспертной комиссии один за другим ставят свои авторитетные подписи…

…Светящиеся стрелки часов показывают два пятнадцать. Они и раньше показывали два пятнадцать. «Время останавливается для умерших…»

«Когда его обнаружили, он уже не подавал признаков жизни!..» — запоздало вспомнилась подробность, которая в эту последнюю минуту вдруг почему-то показалась исключительно важной, но седые головы членов экспертной комиссии молчаливо поглотила ночь.

Ребята, наверное, дремали. Да и о чем говорить — все, что можно сказать, как-то сразу потеряло значение. У Рыбкина по очереди ведется дежурство. Зачем? Чтобы еще теплилась хоть какая-нибудь надежда, хотя, конечно, все понимают… но от этого понимания, к сожалению, ничуть не легче. И только одна мысль на разные лады все сверлила и буравила: «Что делать?.. Ведь должен же быть какой-то выход… Какой-то выход…»

— Торопуша, твоя очередь… — проговорил вслух, в тщетной надежде переключить мысли на другое.

Торопуша проверил налобный свет и, чавкая по грязи, пополз к «Линзе».

— Дохлый номер, — послал ему вслед Андрон.

— Ну что ты все каркаешь, каркаешь!.. — окрысилась тут же Милка. — В конце концов, на месте Рыбы мог любой оказаться.

— Но оказался почему-то Рыба, — скучно заметил Чернов.

— А по-моему, Рыба чувствовал… — из темноты подал голос Хавер. — Такие вещи всегда чувствуют. В последнее время только о «Линзе» и говорил.

— Просил еще меня нарисовать, как лучше ее проходить, — припомнил Андрон. — Словно зациклился на этой «Линзе»!

— Ай, оставь: у Рыбы, как-никак, высшая инструкторская подготовка, — все больше начинала заводиться Милка.

— Подготовка инструкторская, а очко сыграло, — невозмутимо продолжал Андрон. — Между прочим, так оно и бывает: чего больше всего боишься, то по закону подлости и случается. Со мной в армии один кадр служил… Полетели, значит, с парашютом сбрасываться. Ну, все как все, а кадр — ни в какую — и руками и ногами упирается, кричит… Мы подумали, у пацана очко играет, в таких случаях человеку даже помочь надо. Потом только спасибо скажет. Короче, вытолкнули кадра дружненько, а у этого самого Работягова… вот, надо же, и фамилию запомнил — Колька Работягов… парашют возьми и не раскройся…

— Помогли! — после вязкого молчания угрюмо хмыкнул Чернов.

Но ему никто и отвечать не стал.

«Вниз-то он «Линзу» прошел!» — чуть не вырвалось у тебя вслух, словно все еще продолжал диалог с незримой экспертной комиссией.

В тишине было слышно, как где-то над головой тонкой ниточкой струится вода, и каждый в который уже раз представлял себе «Линзу» — узкую, метров семь длиной, трещину. Она изгибалась в трех плоскостях и давала скупую возможность прохода только в срединном положении. Там, в ее каменных тисках, безнадежно и застрял Рыбкин, застрял нелепо, ни туда ни сюда. И прошло уже слишком много времени, как он не подавал признаков жизни, закупорив своим затянутым в «гидру» телом этот единственно возможный из пещеры выход.

Но молчать было еще хуже. Казалось, еще немного… и все начнут незаметно сходить с ума.

— Закурить бы! — первым подал голос Чернов.

— Курить — здоровью вредить, — вяло отозвался Хавер. — А вот пожевать я бы не отказался. У нас там больше ничего…

Ему даже и отвечать никто не стал — последний НЗ разделили еще в «обвальном» зале. Осталась только порция Рыбкина: кубик сыра, граммов пятьдесят халвы да раскрошенный сухарь, и если Хавер имел в виду это, — значит, тоже не сомневается… Может, и в самом деле настало время разделить долю Рыбкина… Тогда все поймут, что и ты… Нет, нельзя, надо как можно дольше продержаться. Зачем?.. Ты и сам не смог бы сказать, зачем, просто в данной ситуации это, пожалуй, единственный выход — ждать. Потом… кто-кто, а ты слишком хорошо знаешь, что будет потом. Сколько раз сам участвовал в спасательных экспедициях… Наверное, это совсем не больно. Все равно что уснуть… Скоро от холода захочется спать. Словом, остальное вопрос времени… Тогда, кажется, у Милки и началась истерика…

— Эх вы! Мужики, называется! Не могут что-нибудь придумать!.. Я замерзаю… Я чувствую, как медленно замерзаю… У меня уже перестали сохнуть руки!.. А они все сидят, ждут… ждут, пока… А что ждать?.. О нас же никто не знает! Слышите, вы!.. Никто!..

И Милка тоненько, почти неслышно заплакала. По опыту ты знал, что успокаивать бессмысленно. В такие минуты малейшая жалость способна довести ее до бешенства.

— Теперь мне понятно, почему раньше бабу на корабле считали дурным знаком, — еще подлил масла в огонь Чернов.

От этих слов Милка прекратила нытье. Словно выдохлась. Или собиралась с новыми силами. На самом деле это злость высушила все слезы. Слез не было… была пустота. И в этой одуряющей пустоте, как птица о стекло, билась мысль. Сперва не мысль, а лишь предчувствие… что вот сейчас, именно сейчас, через секунду-другую придет объяснение всего этого промозглого кошмара ночи. Оттого и легкость возникла необыкновенная. Будто «гидру» со сморщенной внутри Милкой надули воздухом… Будто и самой Милки нет… осталась только мысль… Всего какой-то час назад она показалась бы Милке до абсурда дикой, а сейчас — ничего, встретила спокойно, даже слишком спокойно, словно все уже произошло… свершилось… Ведь ее, Милки, в сущности, уже нет… или почти нет… скоро их всех окончательно поглотит ночь, и теперь о каждом можно говорить все, даже самое-самое… о чем и думать себе обычно не позволяешь… Потому что, когда о подобном начинаешь думать, но не говорить, — становишься как бы соучастницей… Почти как в жизни… когда знаешь, что этот милый с виду человек преступник… и все знают, а не говорят… И ты не говоришь… Даже как бы привыкаешь… сосуществовать… со всеми этими мерзавцами, подонками, преступниками, у которых хватает совести честно смотреть в глаза… Словно догадываются, что о них знаешь, что все о них знают, а вот высказать в лицо, в глаза… Деликатно так стараются не замечать, точно всего этого не существует и не происходит, а если и происходит, то, слава богу, не с тобой, не с твоими близкими, но рано или поздно может наступить и твой черед…

Она могла бы сказать Хаверу, а значит, и Чернову… Какие они и в самом деле подонки… Той ночью убили жеребенка… Хавер убил, Чернов освежевал… перед спуском оставили в «бобах» замачиваться мясо. На шашлык. Самый вкусный шашлык на свете из нежного мяса жеребенка… И все ели… И она, Милка, тоже… Делая вид, что не догадывается… не соучаствует…

Она могла бы высказать Андрону… какой он… нежный… и жестокий одновременно… В горах был всегда с ней, а дома женился на другой… Потом, что называется от греха подальше, передал ее Торопуше, у которого к тому времени, правда, уже была жена и вот-вот должен был родиться ребенок, но Торопуша принял ее как должное… а она не сказала «нет»… В этом смысле она — как кошка… Чуть-чуть погладит кто… или там спьяну приласкает… Может, в ней и в самом деле каких-то гормонов не хватает или просто уже пора заводить семью, но все почему-то спать-то с ней спят, а заводят семьи с другими. До чего даже додумались подлецы: составили что-то вроде графика, кто будет с ней в очередном походе… Словно она безответная подстилка, если не сказать больше… А сказать больше — даже язык не поворачивается… потому что без этого уже не может… Вот и таскается с мужиками по горам. И надо же было такому случиться, что последним был именно Рыбкин, несчастный недотрога Рыбкин, который, в отличие от всех этих скотов, оказался человеком и даже обещал жениться, но сколько раз она убеждалась, что слова, сказанные в горах, по возвращении на «землю» теряли смысл, словно там, среди людей, другие законы и слова, которых она, Милка, или не знала, или ей еще не довелось узнать (а скорее всего она и не слишком этого хотела), и сейчас, в эту самую минуту, они вдруг открылись ей с самой неприглядной стороны…

А до Рыбкина она была с «дедом», Олегом Сергеевичем, у которого, к сожалению, тоже и жена, и дети, но, во‑первых, она видела его жену, во‑вторых, она, Милка, на десять лет моложе, и казалось, что все еще только начинается, а в итоге и Олег Сергеевич для нее теперь — лишь шлак, отработанный материал… И нужно, наверное, просто жить, не требуя от жизни многого… Жить сегодня и сейчас… с любым из этих грубоватых с виду парней, готовых проявить к ней нежность под расслабляющий звук гитары у костра и хрипловатые песни, когда в завораживающем танце скачут огненные зайчики на словно окаменевших лицах, и обступают темные контуры гор, и странный комок в горле, и припухшие от поцелуев губы… По крайней мере, это было всегда искренне… Ни звезды, ни горы не выносят фальши… А она, Милка, была женщиной, женой на миг, всем этим в сущности прекрасным парням, и кто знает, у кого этих самых «мигов» было больше: у жен по паспорту или у нее, Милки… Может, ради подобных «мигов» людей и тянет в горы…

Вверх-вниз… вверх-вниз… — плавно покачивает на волнах. Это подземная река времени. Она заканчивается озерком. Черная стоячая вода напоминает масло. Вчера Хавер выпустил в озерко игрушечного крокодила. На пластмассовом пузе заводская надпись: «Крокодил Гена», но кто-то заботливо исправил ее на «Хавер». За год крокодил Гена-Хавер изучит здесь все ходы и встретит их в следующий раз… Скорее всего, за озером пещера продолжается, но этого никто не знает. Хавер так и не нашел тогда «сифона»…

Словно кто-то сзади закрыл тебе глаза… Мокрые холодные пальцы… Они крадутся вдоль искореженных стен каменного хода… От самой «Линзы» тянутся… Это пальцы и руки Рыбкина… Рыбкин зовет тебя к себе, зовет давно, но время уже остановилось… Черное застывшее озерко, к которому так и не дошел Рыбкин…

При слове «Рыбкин» кто-то пробует трогать ночь — из невидимой точки проклюнулся ленивый луч. Медленно переполз по окоченевшим мыслям, пока не остановился на одной: время… Сколько успело пройти времени? Совсем выпало из головы, что где-то рядом есть часы… или должны быть часы… Кажется, ты поплыл… Еще немного — и время действительно могло бы остановиться навсегда. Никогда не думал, что подобное возможно и с тобой. Словно сорвался с отвеса над бездной, неизвестно сколько летел, пока не дернулся, зависнув на страховочном тросе. В следующую секунду подумал об остальных: «Хавер!.. Черный!. Андрон!..» Непослушными руками начал тормошить рядом сидящую Милку. Ее голова бесчувственно болталась из стороны в сторону. Включил свет… Какой смысл экономить, когда все почти кончено… Налобный фонарь, самодельная свеча… По идее, ее должно хватить на сутки… «Милка!.. Да проснись же ты, слышишь!» — ожесточенно принялся хлестать ее по щекам, по чему попало. В отчаянии бросался то к одному, то к другому, что-то кричал, ругался, скользил, бился коленями об острые камни, но боли не чувствовал (как во сне). «Хавер!.. Черный!.. Андрон!..» — умолял их проснуться или хотя бы открыть глаза, и они нехотя начинали разлеплять веки. Первой пришла в себя Милка. Застонала от капнувшего на руку парафина, испуганно зажмурилась от света. Потом очнулся Хавер. Удивленно захлопал своими нордически голубыми глазами (ты просто знал, что они должны быть голубыми), протянул затекшие ноги. На черном от грязи лице — гримаса боли. По стенам зашевелились тяжелые тени. Поймал на себе тупой, остекленелый взгляд Чернова. Тощий нескладный Андрон зачем-то встал на четвереньки и не знал, что делать дальше. Милка недоуменно оглядывалась по сторонам.

Тусклый огонек свечи чем-то напоминал ей праздник — это праздник, когда задувают свечи. Она уже задула множество свеч, но на последнюю совсем не осталось сил, а задуть надо обязательно — все ждут… от нее только этого и ждут — чтобы подарила еще немного праздника…

«Эх, вы! Мужики, называется!.. Не могут что-нибудь придумать!..» — слышится в ее молчании немой упрек. Но мысли твои пусты. Да и какие, к черту, мысли? Сейчас главное… во что бы то ни стало смотреть на огонек. Стоит отвести взгляд — и он погаснет, и тогда все покатится в тартарары. Но чем дольше смотришь на свечу, тем больше начинает расплываться все вокруг. Сумерки будто сливаются в одну точку, из которой вырастает и проявляется лицо. Глубокие складки делают его похожим на лицо старика…

«Вы не могли не знать, что в подобную ситуацию попала группа в пещере Ручейная», — председатель экспертной комиссии старался быть объективным и бесстрастным, но ты догадывался, каким трудом ему все это давалось,

«Знал».

«Так какого же черта… чего ждали? Вы обязаны были принять решение…»

«Обязан…»

Седые головы членов экспертной комиссии оторвались от бумаг в ожидании. Их собрали, чтобы найти виновного, и если каждый в отдельности не желал тебе зла, то вместе они все равно поставят подписи. Впрочем, ты не прав. Они старались — хотели искренне тебе помочь. Их цель — докопаться до истины, но истина у каждого оказывалась своя, а подпись как бы приводила все к общему знаменателю. В остальном, в принципе, хорошие мужики. Каждый в прошлом терял друзей, именами погибших называли пещеры. Когда-нибудь, возможно, и ты будешь сидеть за этим почетным столом и точно так же не верить, что из двух зол нельзя выбрать меньшее…

Видение мелькнуло и погасло. Ах да, свеча… Кто-то потянулся погреть руки… А ты еще по инерции подыскивал слова, но все они казались жалким лепетом вины…

«Зло всегда зло. Оно не бывает ни большим, ни меньшим. Рыбкин был мой друг, семнадцать лет вместе… Ни у кого уже просто не оставалось сил…»

Кто-то чиркнул термитной спичкой. Снова зашевелился хилый огонек, но место экспертной комиссии уже заняла Милка…

«Эх, вы — тоже мне, мужики!.. Не могут что-нибудь придумать!..» Может, Милка имела в виду… Может, все они только делают вид… а сами ждут… Ждут…

И сразу каждая мелочь увиделась в другом свете. И то, что Хавер намекнул на долю Рыбкина, и то, как Милка быстро погасила свою истерику, и молчаливая готовность Торопуши отправиться к Рыбкину. Они же все ждут! Словно каким-то образом успели сговориться… Ничего, сейчас ты выведешь на чистую воду всех… Надо только…

Но сперва надо разделить долю Рыбкина. Чтобы ни у кого не оставалось никаких иллюзий.

Маленький целлофановый пакет… Ты хорошо помнил, что положил его сюда, в этот брезентовый транспортник, с самого краю положил, чтобы потом недолго пришлось доставать. Но сейчас транспортник был пуст, если не считать мокрых веревок да десяток крючьев. Ни малейшего намека на пакет, будто его и не было. А ты все еще верил и искал… Маленький целлофановый пакет с НЗ — собственными руками завязывал его узлом, упаковывал в транспортник…

Может, потерялся — нет, исключено, шнур был затянут намертво. Обломал о него все ногти. Фу, черт!.. наверное, в другом транспортнике. После каждого отвеса их сваливали как попало в кучу, потом хватали, не разбирая… Милка… Чернов… Андрон… Ты бросался от одного к другому, спихивал окоченевшие тела с транспортников, один за другим вспарывал ножом шнурки. Вслед неслись пинки и ругань, но тебе было наплевать… Тебе сейчас на все было наплевать, кроме…

Только Хавер наблюдал за тобой спокойно, точно наперед знал, что поиски закончатся ничем (но и об этом ты уже подумал после). Его голубые глаза, казалось, по-кошачьи светились в темноте, недобро так светились, словно вот-вот прыгнет сзади и вцепится своими, как у покойника, пальцами. Лишь когда убедился, что и у Хавера пакета нет, пришло спокойствие, словно случилось то, что и должно было случиться. Значит, кто-то из них. Потому и молчат, прикидываются. Нет, скорее всего, это сделал один. Тогда кто?.. Хавер?.. Всю дорогу тащился последним, и эти его намеки… Или, может быть, Чернов… В нем всегда было что-то… Просто не подвернулся случай… И сейчас прикидывается… Они все прикидываются, а в каждом сидит бес… Маленький такой бес… У него голубые глаза Хавера и толстые плотоядные губы Чернова… всклокоченная, как у попа-расстриги, бороденка Торопуши и вздернутый нос Андрона… Острыми и хищными, как у Милки, зубами он раздирает целлофановый пакет… крошки халвы сыплются на зубастую в оскале морду… Бес хохочет… хочет… хочет… Его куцые, словно опиленные рожки, мелко стучат о камни свода…

— Перестань!.. — даже заметелил в него обрывком веревки.

Бес по-кошачьи сверкнул зенками и юркнул в испуге в темноту.

— Ты что, охренел?! — кажется, ты попал в Чернова. — А то не посмотрю, что руководитель…

— В общем, так… — словно со стороны, услышал свой голос, который стал неузнаваемо чужим. — Дальше ждать не имеет смысла. В данной ситуации есть только один выход… Если кто-нибудь вспомнит тот случай в пещере Ручейной…

— Это там, когда кого-то расчленили?.. — Чернов будто нарочно подталкивал тебя дальше.

— Да!

Вот и все. Теперь главные слова сказаны. Пусть решают. Иногда и в самом деле лучше разделить ответственность на всех. Тогда каждому достанется ее по чуть-чуть, почти совсем ничего…

Но все сделали вид, что не поняли, и тогда тебя взяло зло — нет, не выйдет! Никому не удастся переждать, отсидеться, словно ни при чем. (Ведь кто-то же из них умыкнул долю Рыбкина…)

— Тогда будем решать голосованием: Андрон?!

— Да вы, братцы, что!.. Какое голосование?..

— Хавер?..

— Пошел ты знаешь куда…

— О таком и подумать даже муторно, — голос Хавера слегка дрогнул.

— С тобой все ясно, — презрительно сказала Милка. — Что ж, поищем для подвига другого… мужчину. Может, все-таки, Чернов, ты?.. Ты же у нас повар… Наверняка приходилось… и мясо… и остальное…

— Нашла что с чем сравнивать!.. Одно дело — мясо, другое… Это скорее по части Андрона, как-никак фельдшер. Их там, в училище, специально к трупам приучают. Сам рассказывал, как одной девчонке ухо от трупа в сумку подложили… Приходит она, значит, домой…

— Заткни сопло! — Андрон бросился через сидящего между ними Хавера к Чернову.

Какое-то время сквозь приглушенные звуки возни и тупых ударов жалобно прорывалось лишь Милкино: «Мальчики!.. Мальчики!.. Ну, что же вы, мальчики!..»

Наконец общими усилиями Чернова и Андрона удалось растащить в стороны. Тяжело дыша, каждый в своем углу слушал, как кроет их пострадавший ни за что ни про что Хавер, которому в неразберихе, как всегда, досталось больше всех.

— Желающих, значит, нет… — уныло подытожила Милка. — Какие будут предложения?.. И предложений тоже нет… Хорошо, можно сказать, чудненько. Тогда будем тянуть жребий. К сожалению, нет только Торопуши…

— Просто обойтись нельзя, — зло съехидничал Чернов.

— А что — и в самом деле скажем Торопуше, что тянули жребий, — на полном серьезе подхватила Милка, — и выбор пал на него… Раз все такие нежные…

Но все молчали, и тут в натянутой до предела тишине голос Хавера как-то странно произнес:

— Я только сейчас подумал… выходит, окажись на месте Рыбы я, вы точно так же решали бы, кто пойдет и разрежет меня на куски…

— Бред!.. Что вы слушаете этот бред!.. — накинулась сразу Милка.

— Нет уж, дайте досказать… Сперва кто-то предложил бы устроить голосование… Как на профсоюзном собрании. Само собой, все — единогласно. Или как только что… этот жребий… и все со спокойной совестью…

— Господи, что он несет!.. Что он… — еще пыталась как-то вмешаться Милка.

— Значит, ты у нас один праведник, а мы все дешевки в рваных ботах? — в свою очередь не вытерпел Чернов. — Только учти: у нас такие номера не проходят. Все так все. В конце концов, шесть жизней стоят одной… тем более что в «Линзе» уже давно труп, которому все равно…

— Рыбкина никто не тронет!

Вроде и спокойно сказал Хавер, но было в этом голосе настораживающее… А Милка не поняла или не захотела понимать.

— Да что вы слушаете этого подонка! Как жеребенка убивать, так он тут как тут — первый, а сейчас вдруг заговорила совесть! Вот и оставайся со своей совестью! Лично я не собираюсь! Подыхать в этой чертовой дыре… Я сама пойду сейчас к Торопуше…

По ногам, по транспортникам, спотыкаясь и падая, Милка начала пробираться к «Линзе», пока не ткнулась в грудь Хавера…

— Пусти, слышишь! Пусти!.. — она кричала и колотила кулаками куда попало. — Да что же это делается!.. Ни одного мужика вокруг!..

От этого ее «мужика» тебя будто бросило вперед, но Черный оказался раньше. Казалось, еще шаг — и он достанет Хавера…

«Все были взвинчены до предела, понадобился ничтожный повод…»

«Значит, вы признаете, что потеряли над ситуацией контроль?..»

«Да… то есть нет… просто я не успел…»

«Так да или нет?.. Старайтесь отвечать четко. Иначе мы не добьемся никакой истины… Постарайтесь вспомнить каждую мелочь. Все может быть очень важно. В какой момент вы потеряли над ситуацией контроль?..»

До чего въедлив этот тип! Где-то раньше вы уже виделись.

Ах да, контроль… это случилось… наверное, в ту самую минуту, когда вдруг отчетливо понял, что надежды нет, все стало безразлично, а когда человеку становится все безразлично…

В эту секунду спина Чернова закрыла собой весь проход, на короткий миг как бы зависла в воздухе, и сдавленный голос Хавера еще на какой-то миг задержал спину в полете:

— Не подходи! Убью, падла!

— У него нож! — раздался выдох, и ночь замерла на кончике ножа.

…И тогда к ним спустился Бог.

— Вы свободны! — сказал Бог и милостиво простер над ними свои крылья рук, словно отпускал грехи. Но, как всегда, его не поняли или не захотели верить.

— Вы свободны! — терпеливо повторил Бог голосом Рыбкина и заставил всех вздрогнуть: — По-моему, шутка и так слишком затянулась. Даже не думал, что такое получится кино… Сперва, конечно, зло взяло, целый год к этой экспедиции готовились, а меня из-за какой-то судороги отправили наверх. А потом и самому стало интересно… На что, так сказать, способны твои лучшие друзья… Наполнил «гидру» водой — и в «Линзу»… чтобы эффект присутствия создать…

Он помолчал, словно подыскивая еще какие-то нужные слова или надеясь услышать что-то в ответ. Но для всех Рыбкин уже умер, а жизнь и смерть не бывают дважды…

…По каменистому плато будто в замедленной съемке плыли лошади. Черные контуры на фоне заходящего солнца.

Убешщур

Алексею Парщикову и Сергею Новикову

Солнце уже начинало припекать, и на море было больно смотреть. Словно сверкали, играли и переливались тысячи слепящих зеркалец, которые пытались поймать его, Вадима Петровича, в потный фокус, чтобы прогнать с набережной пить пиво.

Но на пиво еще надо заработать. А он с утра не продал ни одной книги. Не помог даже магический ритуал с «бычком» сигареты «Davidoff», который нашел возле отеля «Ореанда» и берег для вот таких безнадежных случаев, чтобы по фэн-шую привлекать богатство.

Нет, сегодня не его день. И эти люди на набережной — не его. Такое впечатление, что все они сознательно обходят его стороной, словно боясь заразиться вирусом, имя которому — лох.

Потому что только лох может на набережной продавать книги. Только лох может быть врачом и сидеть без работы, которая вроде бы и должна любить дураков, но выбрала в дураки совсем другого.

…Лишь один поэт-шатун остановился полистать книгу «Архаические техники экстаза», пока не наткнулся на загадочное слово: «пудак», от которого в его голове что-то замкнуло, и он совсем трезвым голосом сказал:

— Мы только вероятные пространства, меж них, меж точек, въедливых в ничто…

И, обнаружив в этом «вероятном пространстве» его, Вадима Петровича, небритый морд счел нужным напомнить главное:

— Не забывай о заброшенных самолетах в снегах…

Это было что-то новое. О «заброшенных самолетах» (в снегах) поэт-шатун ему еще не говорил. А вот о калощадке[9] рассказывал… Обещал даже показать, где она живет, хотя, в принципе, это тайна, которую знают всего двое$$$, и теперь будет знать он, Вадим Петрович, если даст два рубля.

Почему-то всякая тайна всегда стоит денег.

…И уже уходил в туман «Ореанды», где начинается седьмой «пудак» — последняя ступень перед нисхождением в аид (он, Вадим Петрович, потом нашел это место в книге), где живет бог Эрлик Хан, с которым надо выпить (чтобы задобрить). И тогда Эрлик Хан исполнит любое его желание…

Об этом своим криком «наингак! наингак!» сообщит птица… по всей видимости, чайка, от крика которой туман превращается в дождь и начинают плакать дети.

Туман и в самом деле надвигался, а значит, надо собирать книги. Кроме «Архаических техник экстаза» Мирча Элиаде, на парапете лежали: «Психология бессознательного» Зигмунда Фрейда, «Половые болезни» Маврова, «Кодекс японских самураев», «Глубокое замораживание и длительное хранение спермы производителя», «Эволюция сифилиса» Милича и «Китайский календарь» по дням до 2020 года.

Вот и все, что осталось от его библиотеки, которая прямо на глазах исчезала в никуда. И сейчас, расставаясь со своими книгами, он незаметно из врача превращался в кого-то самому себе неизвестного и чужого, с которым все труднее и труднее становилось вступать в контакт.

Первой это почувствовала жена Нина, которая теперь далеко — где-то на третьем уровне «пудака», а точнее, в штате Иллинойс, где она вместо картин раскрашивает ногти, потому что за это платят «маню». А с «маней» можно в любой стране чувствовать себя человеком, даже если рядом окажется мужчина по имени Дик… да еще с фамилией Вуд.

Но первое время Нина еще английского толком не знала и с гордостью подписывалась — Нина Вуд (почти как Нина Ричи).

Потом ей, конечно, знающие люди объяснили, что Дик Вуд с английского переводится как «стоячий член». Поэтому этот Дик и жену в своей Америке не мог найти — никто не хотел связывать судьбу со «стоячим членом». Но Нине в тот момент было по барабану. Главное, что она оказалась в стране «стоячих членов» и у нее теперь есть «маня». Не так много, как хотелось, но на колготки, по крайней мере, хватает. А остальное она заработает себе сама, так как ее Дик хоть и был Вуд, но большую часть времени лежал на диване у телика, чтобы не спугнуть судьбу, которая в любой момент могла решиться в телевизоре, если индекс Доу-Джонса пойдет вверх.

Дик работал риелтором по продаже недвижимости и за последние годы продал всего одну недвижимость, на вырученные деньги от которой и завел себе жену Нину (как морскую свинку или рыбку гуппи, чтобы за ней наблюдать со стороны и думать о себе хорошо).

Но в их заштатном городишке под названием Рокдейл дела шли все хуже и хуже, и все больше жителей становились риелторами. И Нина в ужасе представила, что скоро сначала все жители их городка станут риелторами, а потом — и жители всей остальной Америки.

Еще из телевизора узнала, что за каких-то пятьдесят «маней» можно купить целую деревню с бензоколонкой, алкоголиком-шерифом, двумя ковбоями и одной проституткой на пенсии, которая писала книгу воспоминаний под названием «Sweet Pussy». Но и эту деревню, правда, с долгами и писательницей, никто не торопился покупать. И у Нины началась депрессия. Самая настоящая депрессия, а не какая-нибудь «голова в затылке» или «депривационный синдром» по причине отсутствия присутствия (по всей видимости, денег).

Несколько дней задумчиво лежала рядом с Диком Вудом на диване, пока в доме не кончились чипсы. И она на clunker(е) Дика Вуда поехала за чипсами, а оказалась в Чикаго.

Где-то в этом Чикаго жил президент Буш, который ее, конечно, встречать не собирался. Просто ей подмигнула обезьянка «манки», когда она остановилась возле какого-то «Хотела» в поисках туалета и вспомнила, что у нее совсем нет денег.

Обезьянку звали Чупа Чупс, и от нее пахло клубничным вареньем, а потом сразу догонял запах кракелюрного лака для ногтей, от которого у нормальных людей обычно начинается мигрень.

— Ты по объявлению? — спросила Чупа Чупс и, не дожидаясь ответа, показала ей рабочее место и туалет, в котором можно покурить.

Нина еще хотела спросить, а что за работа, мол…

Но к ней уже подсела Наоми Кэмпбелл, которая не знала, куда деть свои стройные ноги, и тут же метнула одну Нине на стол, чтобы она не думала… О своей депрессии не думала, не говоря уже о чипсах, которыми нужно кормить морскую свинку по кличке Дик Вуд.

А когда не думаешь, оно еще лучше получается.

И Нина, не думая, нарисовала на ногте Наоми Кэмпбелл сначала морскую свинку, которая сейчас где-то в затуманенном пространстве лежала на диване в ожидании причитающихся ей чипсов. А на втором ногте нарисовала этот самый «дик вуд» во всей его, что называется, сомнительной красе… сперва красным лаком, потом синим, потом белым…

К пятому ногтю ее фантазия настолько разыгралась, что она затребовала вторую ногу и в каком-то головокружительном амоке (видимо, все-таки лака надышалась) нарисовала еще пять «диков вудов» в разных положениях и оттенках.

И здесь Нину поджидал эффект кинематографа, на который она не рассчитывала. Стоило Наоми Кэмпбелл пошевелить пальцами, и «дик вуд» начинал показывать такое кино, что Нине не то чтобы стало стыдно, а срочно захотелось покурить…

А когда она вернулась, это кино уже смотрели все труженицы массажного салона «Чупа Чупс», которых настоящее искусство застало, что называется, врасплох.

Одна даже украдкой вытерла скупую мужскую слезу, потому что и в самом деле была немного мужчиной. Другая, словно в гипнозе, повторяла за Наоми Кэмпбелл пальцами… только на руках.

По стенам в холле тоже различное искусство было развешано. В основном, конечно, «мясо»… если не считать Сальвадора Дали. А точнее, его картины «Великий мастурбатор», которую им в художественном училище показали под названием «Зов любви».

На этот «зов» и откликнулась она, Нина, чтобы сделать знаменитой Наоми Кэмпбелл, которая еще ни о чем не догадывается, но «spooky»[10] только этого и ждут.

Нина раньше тоже ни о чем не догадывалась. Незаметно закончила школу, потом училище… Так бы и жила незаметно дальше, как учили мудрые китайцы, которые считали, что чем больше человек незаметен, тем меньше на него нападают. Но что-то уже начинало накапливаться, раздражать… Даже хотелось не то чтобы нападения… а чтобы хотя бы заметили, что можно уже нападать.

Вот для этого и надо быть немного «spooky». Иначе ты никому не интересен. Миром правят «spooky», с которыми не соскучишься…

И Нина игриво подмигнула «Великому мастурбатору», для которого, по всей видимости, Сальвадор Дали и придумал «Chupa chups» (что в переводе с испанского означает «соси сосучку» — так, во всяком случае, было написано на разных языках в красочном проспекте их салона).

А Сальвадор Дали был еще тот «spooky».

Особенно ногти понравились русскому миллиардеру Владиславу Доронину, который захотел такие же ногти и себе (чтобы другим пацанам показывать, в случае чего), и даже посылал на розыск Нины каких-то мастурбаторов… Но к тому времени Нина уже перешла на следующий уровень «пудака» и росписью ногтей не занималась.

Теперь по ногтям она гадала… и, согласно слухам, предсказала судьбу Буша-младшего, если он станет баллотироваться на первый свой пудак.

Буш потом часто к ней обращался, особенно по политическим вопросам. А однажды Нину в срочном порядке вызвали в Белый дом какие-то ногти показать. Снимки были сделаны из космоса и очень секретны. Нина, конечно, многое могла бы сказать про эти ногти, но понимала, что от ее слов сейчас может зависеть…

Еще эта Кондолиза Райс над душой стоит и буровит своим взглядом. Даже хотела послать ее подальше, но 6‑й флот во главе с авианосцем «Джорджем Бушем» там оказался раньше, и спасти ситуацию может только асс… Асимметричный ответ, если на русский перевести. Так и сказала тогда Жоре Бушу — все, что угодно, но с рогаликом надо быть поосторожнее… этот рогалик — у него слабое звено…

— Yep… слабое звено…

И сразу весь Белый дом пришел в движение. Забегали и закружились «ногти». Только Кондолиза Райс застыла стоуном, словно в ней произошло короткое замыкание и надо срочно заменить предохранители.

Но тут на помощь поспешил вице-президент Дик (оказывается, тоже «дик») Чейни, который сказал «фак», и Кондолиза сразу встрепенулась и застучала каблучками по мрамору.

Так президентом России стал В. Путин.

…Все это Нина рассказала ему, когда приезжала в Ялту на круизном теплоходе с какими-то старыми пердунами в шортах. И пока пердуны в прохладных подвалах Массандры дегустировали хересы, они с Ниной в пиратском баре «Остров сокровищ» пили ром и целовались носами, как пингвины… Потому что после шампанского в носах еще оставались пузырьки, от которых хотелось смеяться и плакать одновременно.

В порыве ностальгии Нина даже подарила ему 500 «маней», которые в стране стоячих «диков» честно заработала на ногтях.

Хотела еще по ногтям предсказать что-нибудь хорошее, но он сказал, что президентом быть не хочет… и прокурором — не хочет… и директором банка — не хочет, и депутатом — не хочет… и выглядывать из-за кустов, гаишником, — не хочет, разве что — киллером… только пули сделать из какашки, чтобы в оптический прицел было видно, как Чубайс (в зависимости от заказа) размазывает по фейсу причитающуюся ему пулю.

И они мощно перешли на виски, которое Нина привезла ему в подарок из страны «стоячих членов»…

Это было последнее, что он помнил, потому что в том месте, где его застало утро, ни Нины, ни 500 «маней» уже не было. А был пиратский фингал под глазом и шишка в том месте, где, по идее, должна находиться голова, которой он пока не ощущал. Так, неловкое пространство пустоты сразу за шишкой, которая болела и мешала думать странное — что он… не он… А точнее, не совсем он.

«Потому что муравьи в минуты опасности могут действовать как всеобщий мозг (на днях по телику показывали), когда функции одной головы берет на себя голова другого… муравья».

И сейчас он немного Буш… И не просто Буш из всем известного кино, где он спасает планету Земля от «spooky» пришельцев и прочих зеленых человечков… А самый настоящий Джордж Уокер Буш, 43‑й президент Соединенных Штатов Америки (которая сейчас спит), поэтому его, Вадима Петровича, голове пришлось взять командование на себя… и отдать приказ 6‑му флоту США направить свои «дики» на остров Кипр, где скоро должно было начаться самое интересное…

Но в ту же секунду в глаза брызнул свет, и из темноты возник сам лично Бог Эрлик Хан в образе уборщицы со шваброй бабы Шуры, которую он знал еще в прошлой жизни, когда дежурил в приемном отделении больницы. Было там у них одно место в закутке под лестницей, куда «Скорая» свозила алкашей со всего города.

Если, конечно, такому алкашу вставить в ноздри ватку с нашатырным спиртом, то через пять секунд он начинает крутить педали. А еще через три — выходит на орбиту вокруг приемного покоя, который кажется ему капсулой космического корабля, и все время хочется спросить «просто… та… проста… то…».

…Короче, можно считать, дежурство испорчено. Поэтому лучше алконавта не тревожить. А дождаться, когда под лестницей сработает эффект пирамиды, и космос вернет ему разум. Во всяком случае, утром под лестницей никого не оказывалось.

Баба Шура еще что-то кричала на непонятном языке, а ее швабра угрожающе приблизилась к голове (которой не было) и вот-вот должна была коснуться шишки… которая была. Наверное, он все-таки что-то ей сказал, а может, сам вид его сказал бабе Шуре больше…

Но сейчас его волновал всего один вопрос: успел ли он отдать приказ 6‑му флоту США… или швабра бабы Шуры и была тем самым ас… симметричным ответом наших пацанов ихним… мастурбаторам, так сказать.

Пошарив по карманам, нашел какую-то мелочь на непонятном языке. Одна монетка была с дыркой посередине, и на ней было написано «5KRONER». Откуда у него могли взяться эти «кронеры», он, хоть убей, не мог вспомнить. А вот пробку от виски «Джонни Уокер» ред лейбл — вспомнил сразу… И сразу понял, что надо спешить. И не просто спешить, а бежать… лететь на всех парусах, пока его Нину еще можно спасти.

Но круизный лайнер уже ушел. А точнее, и не было никакого круизного лайнера. Последних три года — не было… А Нина — была… И Наоми Кэмпбелл — была. Он видел ее в забытом на пляже гламурном журнальчике и даже пытался рассмотреть ногти… но тогда она еще не была знакома с миллиардером Владиславом Дорониным. И Путин уже был… Он как раз собирался в Америку, чтобы встретиться лично с Жорой Бушем на его ранчо в Техасе…

Значит, он, Вадим Петрович, все-таки успел тогда отдать приказ 6‑му флоту США.

В парикмахерской «Crazy», что на Екатерининской, было написано: «Посещение парикмахерской иногда становится для человека началом новой жизни. Ведь все мы выходим оттуда измененными внешне. А значит, и внутренне тоже…»

Но начинать новую жизнь в его планы пока не входило. А вот запах кракелюрного лака вспомнил сразу — так пахли баксы, которые ему подарила Нина, а он еще хотел сказать «нет», и тогда Нина прошептала ему на ухо слово, которое было как пароль…

И сейчас в читальном зале библиотеки им. Чехова он вспомнил этот «пароль», который нельзя произносить вслух… А вчера кричал, безумствовал и лез на стол, чтобы исполнить какую-то симбабву, которую тут же придумал в честь своей «манины»… а потом была драка, менты и… нуар… полный нуар…

Танца «симбабва» в энциклопедическом словаре не оказалось. Слова «манина» — тоже. Еще заглянул в «Китайский календарь» предсказаний. «Пойди и выпей…» — советовал календарь за вчерашний день. Здесь все сходится. Настолько сходится, что на сегодняшний день и уточнять не стал.

Свою голову он обнаружил на картине «Великий мастурбатор» Сальвадора Дали. Голова была вся из золота и страдальчески валялась на земле. Из головы пыталась убежать женщина, но с закрытыми глазами натыкалась на «дик», который был совсем не «вуд».

Особенно поразил его кузнечик под носом несчастной головы…

В комментариях к картине говорилось, что это «автопортрет»… который было, конечно, не узнать, потому что кузнечик успел выгрызть мастеру его знаменитые усы.

Что же касается «5 кронеров», то их, оказывается, просто могли забыть в джинсах, которые он, как все приличные люди, покупал в «секонде». Об этом ему поведал Поэт-шатун на набережной. Еще Поэт сказал, что вышел на прямой контакт с калощадкой, у которой можно узнать главное.

И они в срочном порядке понесли сдавать «кронеры» в «антиквар». Там Поэта уже знали и за дырку в «кронерах» добавили еще «маню». Но Поэт сказал, что для калощадки это капля в море, и начал прямо на набережной читать стихи:

…Вспыхнуть раз над Вселенной целой!

А потом — хоть трава не расти…

В новолунье после концерта

я сажусь в ночное такси.

Исчезаю в туманном свете

навсегда. И возврата нет.

Я живу среди вас, как ветер…

Я живу среди вас, как свет…

Деньги собирали в пакет для мусора.

Денег оказалось много. Поэт даже растерялся от такого успеха и начал читать стихи задом наперед. Он читал с закрытыми глазами, запрокинув могучую лысую голову назад, в руке крепко сжимая пробку от виски «Джонни Уокер» ред лейбл, которую ему доктор одолжил как талисман. И было совсем неважно — понимал или не понимал его народ, который где-то внизу уже начинал раскачиваться и камлать: «Оле-ола… оле-ола… поэт — чемпион!..»

Стало ясно, что Поэта надо спасать. А он еще вырывался и кричал: «Доран в дазан!.. Доран в дазан!..» — то есть «назад в народ». Но в гастрономе был тих и нем, словно инопланетянин — рассматривал ценники и морщил брови, вызывающе держал на плече батон, а с палкой колбасы не знал, что делать, и все порывался сказать некое слово на букву «б», которое вдруг оборачивалось в букву «х», и тогда лоб его перечеркивала musculis procerus, или мышца гордецов, потому что все Поэты внутри себя гордецы, только об этом не догадываются и начинают страдать, как дураки…

На пляже было пустынно и пахло йодом. Несколько чаек сразу заметили Поэта и начали подкрадываться к его батону. Но Поэт на них не обращал внимания, а вот при виде бутылок с надписью «Рот… код… йын… роч…» вдруг заплакал и, размазывая по щекам слезы, совсем по-детски сказал: «Я больше не бу-ду…»

— Депривационный синдром называется… — утешил его доктор, наливая кровавую жидкость в антикварный граненый стакан. — Когда поэту начинает казаться, что он больше, чем поэт…

— А как же, а как… — хотел сказать Поэт, но неожиданно вспомнилась вторая буква за буквой «х», которая почему-то оказалась «а».

— Хороший вопрос, — сказал доктор, отгоняя пустой бутылкой чаек, которые, по всей видимости, считали Поэта за продолжение батона. — Хотя бы даже этих чаек взять… которые совсем не знают, что ты Поэт, а я — доктор… по крайней мере, когда-то был…

— Рот… код… йын… роч… — подтвердил Поэт, который только сейчас заметил чаек и стал их звать: — Наингак… наингак… наингак…

И сразу на место стала третья буква — «н», которая образовала слово «хан». Значит, бог Эрлик Хан где-то рядом. Да и бутылка начала пустеть существенно быстрее. К концу третьей бутылки Эрлик Хан был совсем уже хорош и затянул старую шаманскую песню, чем-то похожую на стихи поэта:

— Все мое тело — сплошные глаза. Посмотрите на них! Не пугайтесь! Это звезды хотели сказать…

— Стой!.. Я понял!.. Я знаю, что хотели сказать звезды, — зазвенел стаканом в темноте Поэт. Но в бутылках все кончилось еще до первой звезды. А сейчас звезд было много. Они двоились, кружились и подмигивали, словно увлекая по лунной дорожке за собой, где вот-вот должно было начаться самое интересное.

Пришлось даже сесть в ночное такси (совсем как в стихах Поэта), которое с места рвануло по лунной дорожке, только в обратную сторону. И сейчас они на огромной скорости неслись по ночному городу. Машину бросало на поворотах, визжали тормоза…

— Welcome to Hell! — прокричал таксист, с хохотом входя в новый вираж.

— Дыр бул щыл!.. — на языке звезд ответствовал ему Поэт. — Убешщур!.. — И они оба хохотали, как сумасшедшие.

В бликах света мелькнуло в профиль лицо таксиста, и Вадим Петрович его узнал. Это был Бог Эрлик Хан. Он был похож на Чингисхана с бутылки водки, которую они распили еще на пятом пудаке… Горящий красным спидометр показывал скорость тоже в пудаках, и сейчас они неумолимо приближались к седьмому…

— Убешщур! — И звезды сыпались на спящий внизу город. Это закончилась лунная дорожка, и машина замерла перед огромным зданием с надписью «Хотел Ялта».

— Это она… калощадка… — совсем трезвым голосом сказал Поэт. — О ней знают теперь трое. А сейчас можешь загадать желание.

— Убешщур! — подтвердил Эрлик Хан.

Сергей Новиков — талантливый ялтинский поэт, который, казалось, только начинал входить в пик своей славы, но время резко изменилось и перестало его любить.

Он умер в 1951 году от нищеты, и дешевые крымские вина здесь ни при чем. Многие его «почитатели» как пили когда-то с ним, так и продолжают это делать без него, словно ничего не случилось.

В Крымской мифологии о Сергее существует много мифов. Судьба словно шутила над поэтом или издевалась, подбрасывая в его жизнь какие-то инфернальные сюжеты.

Например, последним местом его работы была «гильотина». Он так и говорил с каким-то потусторонним юмором: «Сейчас я работаю на гильотине…». Это когда его устроили резать проволоку на устройстве под названием «гильотина».

Есть миф, что когда В. Маяковский приезжал в Ялту читать стихи, дед Сергея заплатил кровный рубль, чтобы попасть на поэзоконцерт. Но после стихов Алексея Крученых «Дыр бул щыл… убешщур…» затребовал свой рубль обратно. И уже никто не узнает, что ему ответствовал тогда В. Маяковский, но кровный рубль деду Поэта вернул.

Вот такая выстраивается кармическая связь.

У Сергея Новикова было много друзей, но все они к концу жизни растерялись во времени и пространстве.

Дружил Сергей и с поэтом Алексеем Парщиковым, который любил Крым и не раз навещал Сергея в Ялте. В одну из таких встреч и возник миф о калощадке — огромном добром кролике, который живет в Ялте (если не считать Намибии и Новой Зеландии), но его никто не видит, потому что для этого надо быть Поэтом.

Есть подозрение, что Маяковский тоже видел калощадку.

Анастасия Комарова

«Дикари»

Мы «Дикарей»[11] не забудем!

Мы дикарями умрем!

Гимн лагеря МЭИ «Алушта»

Вдруг он перестал прыгать.

А я не сразу осознала, что произошло. И еще с полминуты продолжала тянуться руками к небу, подскакивая, взвизгивая, хохоча, ловила ладонями тяжелые радужные струи. Но на очередном взвизге до меня дошло. А в помутненном сознании сверкнула изумрудом первая мысль: Зеленая футболка! Вторая мысль, явившись непосредственно за первой, ибо мыслительный процесс включился так же резко, как вырубился, не знаю, сколько времени назад, принудила обмереть статуей Внезапного Счастья.

Вода падала сверху, больно стуча по темечку и плечам, делая скользкими резиновые шлепки, текла с волос, заливала глаза. А мы стояли друг напротив друга неподвижные, в чудном киношном диссонансе с прыгающей и орущей вокруг толпой. Он так внимательно смотрел на меня… я заметила, что смотрит он на меня слишком уж внимательно, и тоже посмотрела на себя. Увидела голые ноги в мокрых шлепках — я сразу же их сняла, чтобы было чем размахивать над головой, — и ярко-зеленую футболку. Футболка была абсолютно мокрой и приклеилась к телу самым живописным образом. Впрочем, про зеленую футболку нужно все-таки пояснить…

…Все это происходило в незабвенном 1989 году, в августе, в студенческом лагере Московского энергетического института. Как-то раз мы пришли в гости к Анечке Дубовой — собирались на дискотеку. Анечка с подругами жила в Ущелье[12] на первом этаже, где с большим чувством собственного достоинства пользовалась «путевочными» благами. Она вообще была «правильная» девочка. Ночевала в домике, не пила «чпок», водку и самогон… ну, если только «Массандру» иногда. Она делала себе освежающие маски из персиков и уходила с пляжа ровно в одиннадцать часов утра — как раз тогда, когда мы туда приходили. Она даже не курила! При этом была очаровательно лояльна и глубоко любима самой рваной «рваниной» (пять-шесть ребят) в лагере. То ли потому, что они все были с ее потока, то ли, как мне иногда казалось, по каким-то эзотерическим причинам. Мы не проявляли оригинальности в этом вопросе и, подобно многим, любили Анечку. А она любила нас.

Был вечер. Мы салонно беседовали в перерывах между хересом и макияжем, хохотали над «Крокодилом» и менялись шмотками. Закончив умащивать свежевымытые, темные, змеящиеся, словно у Суламифи, волосы гелем, Анечка выложила на кровать футболку цвета травы в бразильском сериале. И сказала:

— Я где-то прочла, у классика какого-то… У Бальзака, что ли… нет, у Довлатова… Неважно, в общем, прочла, что зеленый цвет идет только по-настоящему красивым женщинам.

Естественно, мы тут же стали по очереди примерять футболку, вознамерившись выяснить, кто же из нас по-настоящему красивая. Оказалось — все. А вы как хотите?! Могло случиться иначе, если все мы были двадцатилетние, счастливые и хмельные, с ногами цвета шоколадного масла и волосами, выгоревшими от солнца и шварцкоповской «Супры»? Футболка пошла по рукам, то есть по кругу. Вчера ее носила Викса, позавчера — Нина, завтра будет носить Маринуля, и так далее. Может, даже когда-нибудь наденет и сама Анечка. Но вот что значит — Судьба! Именно сегодня была моя очередь.

Утром я сняла ее с веревки за палаткой, куда аккуратная Викса вешала после стирки белье. Благоговейно приложила к себе. Но посмотреться было не во что, зеркала на горе мы как-то не завели. А потому я просто ее надела, мгновенно и отчетливо ощутив себя красивой. Настолько красивой, что больше надевать ничего не стала, кроме плавок и шлепок. Футболка была безразмерная и сидела на мне, как… в общем, сейчас в таких платьицах ходят в клубы. Но сам цвет тогда! Дерзкие ростки еще недавно запретной свободы, пробившие серый потрескавшийся асфальт «совка». Ему даже песни посвящали: «Твои зеленые лосины», «Девушка в зеленой бейсболке»… и так далее. Долго, с фанатизмом истых художников, мы пытались добиться желанного оттенка в домашних условиях. Разводишь в воде пакетик сухой текстильной краски и варишь юбку или колготки в кастрюле на кухне. Только такого цвета все равно не получалось. Получалось, конечно, но не то.

Этим утром мало кто пошел на пляж. Все готовились. Именно сегодня… Как я мечтала об этом, слушая рассказы очевидцев и непосредственных участников! Не веря, что так бывает на самом деле. Веря, однако, что «Это, Настенька, все равно не расскажешь… это надо видеть!». Да, точно. Теперь я понимаю. И невозможно хочется поделиться впечатлением со всем остальным миром, но говорю вам: ЭТО не расскажешь. ЭТО, ребята, надо видеть! Ну а еще лучше — чувствовать.

Солнце кипятило воду в море, жарило брезент палаток на горах, варило оставленный в бутылках спирт, запекало до полной готовности плиты эллинга и дорожки Ущелья. Герои праздника — культорги Егорушкин и Сурэн — репетировали на площадке у домика начальника лагеря. Массовка азартно мазалась гуашью, делая из себя чертей, русалок и людоедов. Племена амазонок наворачивали на головах дикие кудри: я тогда впервые увидела, что в гладилке могут включаться не только кипятильники, но и парикмахерские щипцы для завивки… Ну а остальные степенно пили пиво на Госпиталке[13]. Предвкушали…

Мы с Виксой, Маринулей, Ксюхой и Оленькой Смирновой не без удовольствия обнаружили себя в числе остальных. Пива было много: ради такого случая мы запаслись заранее, отстояв вчера очередь в «Гром и Молнию». Потом, плавно и неощутимо, так же, как жаркий ветер, гуляющий по лагерю, мы переместились из тени курилки на горячие узкие лавочки вдоль спортплощадки. Там проверяли микрофон. Ждали, пока рассядутся, разлягутся и встанут зрители, втаскивали остатки декораций на арену действий… И началось!

Я смотрела на все это, как октябренок, впервые попавший на елку в Кремль. Подобное чувство чуда и забытья было еще, помнится, годика в четыре, когда родители в преддверии Нового года привели меня в «Детский мир». Тот самый. И там я увидела эти огромные часы с двигающимися глазами, елку до потолка, которого нет; услышала шелест мишуры, волшебный звон елочных шаров; ощутила на лице отражения разноцветных огоньков, а во рту — сливочное крем-брюле в вафельном стаканчике…

На лавочках не хватало места: весь лагерь сгрудился у спортплощадки, плюс «дикари» с обеих гор, да еще гости, приезжавшие раз в месяц на это шоу со всего побережья. Так что сидели друг на друге. Я — у Маринули на коленях.

На спортплощадке разыгрывалось действо, отрепетированное по оригинальному сценарию. Ну, что вам сказать, если в разные годы культоргами в лагере работали такие люди, как Градский, Лысенков, Шустицкий?! Маркин с Минаевым… И даже, говорят, Лисовский — ну да, тот самый, который потом с коробкой… Представление было роскошное: остросоциальные шутки с сексуальным подтекстом, интермедии, достойные «ОСП-студии» и «Осторожно, модерн!», вместе взятых, перемежались зажигательно-ритмичными танцами «дикарей» и «дикарок». Жара, пиво, теснота, общая эйфория и молодость скоро создали удивительную иллюзию: будто безумные пляски на солнцепеке раскрашенных гуашью людей — это нормально, а мы так все и живем каждый день и очень этому рады… Но для меня самое интересное началось, когда на сцене возникло вдруг удивительное племя.

Пятеро или шестеро ребят — та самая компания, которая дружила с Анечкой. Именно их мы прозвали «рваниной» за разодранные вдрызг футболки и напрочь попиленные, художественно растрепанные джинсы. (Надо заметить, что попиленные джинсы тогда — это совсем, совсем не то же самое, что сейчас. Если вы, конечно, понимаете, о чем я.) На спинах у них, на груди и щеках углем были сделаны надписи, что-то типа «Не забуду мать родную» и тому подобное… в общем, как мы поняли, они изображали племя пьяниц. Шатаясь и невнятно крича, они очень смешно доковыляли до середины сцены, как вдруг один из них сел прямо на пол. Достал откуда-то из-под джинсовых лохмотьев бутылку с этикеткой — на ней крупно черным фломастером было написано слово «ВОДКА» — и стал пить из горлышка, периодически делясь напитком с соплеменниками.

— Ха-ха, смотрите!! Это же Оцеола Мидл! — сказали позади нас.

— Во…! Орлы-ы… — ответили сбоку.

— Кашос, давай! Давай! Убей ее!!! — раздалось слева.

Они были всеобщими любимцами. Демократия тогда входила в права, а цензура из них выходила. Они очень талантливо изображали пьяных. Пять или шесть спивающихся мужиков из племени. Последние из могикан. Прямо ханты и манси какие-то. Впрочем, изображать-то им как раз ничего и не нужно было.

— Да он же сейчас рухнет, — констатировала Викса, недоверчиво глядя на Оцеолу.

— Кто?! Он?!! Да прям, рухнет, как же! Ну, рухнет, естественно, но не сейчас. Не раньше, чем часа через два…

До меня дошло, что происходит, только когда Ксюха, проницательно сощурившись, прошептала мне на ухо:

— А водка-то у них настоящая…

О‑о, он не переставал волновать мое воображение. Сколько, оказывается, имен у этого необыкновенного человека! Сам он уже явно никого и ничего не видел, а я смотрела только на него, испытывая смесь восхищения с испугом — самое мощное влюбляющее средство. Еще бы: такой красавец и такой смелый! Я была тогда убеждена, что именно это и называется смелостью — хлестать водяру из «горла» на глазах уважаемой публики и лагерного начальства. Не говоря уже о том, что делал он это лежа на раскаленном асфальте, в Крыму, в августе, в двенадцать часов дня. Я готова была весь остаток праздника, да что там — дня, любоваться им. Я так и сделала бы, если бы не отвлек заставивший вздрогнуть дикий, оглушительный, не вполне членораздельный крик. Знакомый крик.

— Ущь иль не Ущь?! — хрипло орал со сцены бессменный алуштинский сантехник по кличке Ущь.

Этот мужик маргинальной внешности и неопределенного возраста мог запросто сойти за бродячего художника, американского ковбоя или высокооплачиваемого фрика, хотя был просто-напросто веселым алкашом. Он традиционно заведовал в лагере водой и всем, что с ней связано, был уважаем обитателями за постоянство, доброжелательный нрав и поразительное душевное родство с московскими студентами.

— Ущь или не Ущь?! — угрожающе прорычал он свой обычный позывной.

— Ущь!!! — с готовностью отозвались ему.

Тогда Ущь, держа в руке длинный черный шланг, тянущийся откуда-то со стороны Храма Омовения, другой рукой сделал неопределенно-торжественный жест, что-то такое крутанул у себя за спиной… и из шланга вырвалась многоцветная, жемчужная, серебряная, золотая, бриллиантовая струя! Как я потом узнала, по сценарию Ущь должен был изображать некую скульптуру — не то Водолея, не то Писающего мальчика. Впрочем, неважно: сценка скоро закончилась, и ведущий — начальник лагеря Сергей Ефремович Вирченко — заученно произнес в микрофон стихотворную фразу, придуманную культоргами:

— Всем спасибо за труды, нам достаточно воды!

Все засмеялись, потому что это было смешно, и приготовились смотреть шоу дальше. Вода, искрясь хрустальными гранями, со звоном разбивалась на мелкие острые капли. Потому что Ущь в вельветовых клешах и ковбойской шляпе, нахлобученной на длинный лохматый хайр[14], продолжал поливать спортплощадку самозабвенно и даже как-то маниакально.

— Всем спасибо за труды, — членораздельно выговорил Сергей Ефремович. — Нам достаточно воды, — еще четче произнес он, выразительно глядя на Уща.

Все внимательно смотрели на сцену. Через минуту, в течение которой тишину подчеркивал плеск бьющих о покрытие струй, начальник лагеря гаркнул в зазвеневший от неожиданности микрофон:

— ВСЕМ СПАСИБО ЗА ТРУДЫ!

Помолчал, с несколько подмороженной улыбкой повернувшись к зрителям, которые уже начинали понимать, в чем дело. А отдельные, знавшие сценарий, согнулись пополам. Потом неуверенно добавил:

— Нам достаточно… Э‑э… э… воды…

В это мгновение первые ряды зрителей что-то почуяли. Они зашелестели, зашевелились, как море при ветре, но было, разумеется, поздно.

— НАМ!!! ДОС-ТА-ТО-ЧНО!!!! ВОДЫ!!!!! — орал начальник лагеря.

Только его уже не слышали. Народ, инстинктивно отхлынувший было от площадки, замер на секунду и… рванул обратно! С ругательствами, хохотом, восторженными взвизгами, хлюпая босыми ногами по теплым лужам, прыгала изнывшая от жары шальная толпа. Угрюмые людоеды из племени «эллингов» мешались с нарядными гостями из лагеря МАИ, а чумазые кудрявые «амазонки» — с артековцами в одинаковых красных пилотках. Из динамиков грохотала Пугачиха: «Ты! Пришел такой нену-ужный! Ты! Пришел такой незва-а‑аный…», рвал голос Вирченко, визжали и вопили тысячи полторы беснующихся людей… А над всем этим раздавался упоенно-повелительный рык главного сегодняшнего Дикаря:

— Ущь или не Ушь??!!! Ущщь иль не Ущщщь???!!!!! УЩЬ ИЛЬ НЕ УЩЬ???!!!!!

— УУУУУУЩЩЩЩЩЬ!!!!! — надсаживались благодарные язычники.

Взмывали в воздух шлепки, майки, сорванные с голов панамы и миниатюрные девушки. Черное море безмятежно плескалось рядом, ожидая своей очереди, готовое принять в себя доброе первобытное безумие. В небе над спортплощадкой счастливым знамением подрагивала яркая двойная радуга…

Дальше по сценарию (нам потом рассказала Кула) предстояло еще как минимум полчаса отрепетированного действа, феерический финал и всякое такое, но… что такое сценарий по сравнению с тем, что творилось тогда?! Гоа отдыхает.

Да, это были настоящие «Дикари»! Шальные пляски с трансом и вскриками мистического восторга — без сценария, без разрешения, без удержу… Я скакала, обнявшись с девчонками и с теми, кто попадался под руку, смутно осознавая заблокированным разумом, что этот самый счастливый момент в моей жизни — из тех моментов, ради которых вообще-то живут, и пишут книги, и…

И вдруг он перестал прыгать. Помолчал немного, вытирая лицо банданой, а потом удивился, отчего-то шепотом:

— Мам… а ты… краси-и‑ивая…

— Зеленый цвет идет только по-настоящему красивым женщинам, — сообщила я.

Вот красотка, что и говорить: нос к тому времени сгорел у меня окончательно и бесповоротно. То есть сначала он был неприлично розовым, затем болезненно малиновым и слегка вроде бы припухшим. Несколько дней назад на нем образовалась толстая глянцевито-блестящая, словно слюдяная корка. И это было еще ничего. А позавчера корка потрескалась, покрыв мой нос узором, напоминающим саванну после засухи из «Клуба кинопутешествий». Так вот теперь эти желтоватого цвета кусочки кожи, похожие на струпья, уже отваливались, оставляя под собой первоначально розовые пятна. «Настенька, у тебя нос в ошметках!» — сказала Викса, когда это увидела. Хорошо, что он смотрел в основном на мою грудь. Вот что значит зеленая футболка!

— У‑у‑у‑щщщщььь иль не У‑ущ-щ‑щ‑щь???!!!

Совсем уже дико заревел вошедший в транс шаман, обдав нас очередной порцией хлестких холодных струй.

…И мы прыгали уже вдвоем. Я повисла на его плечах, он пытался подкинуть меня в воздух. У нас плохо выходило, потому что его шатало, но это было неважно. Важно, что он был, как я, мокрый и теплый. Потом, когда все это закончилось, то есть закончилась вода, которую все же додумались перекрыть, мы сидели вдвоем на ржавых трубах напротив Центрального пирса.

У него была иссиня-шоколадная кожа, плотная и гладкая, как на моей фирменной испанской сумке. Твердые фиолетовые губы. Фиолетово‑черные глаза с густыми ресницами, породистый нос и подбородок майя. Голоса не было вовсе. Он не хрипел даже — он сипел. Звук, который ему удавалось извлечь из себя, был подобием громкого шепота, аранжированного страшным булькающим то ли свистом, то ли шипением. Еще у него были красивейшие в мире руки со светлыми, как у негра, ногтями.

— Ух ты…

Одну руку он протянул к моему лицу. И просипел «Ух ты…» так мучительно, что невольно резануло глаза слезами. Будто это у меня, а не у него то ли сорвано, то ли сожжено напрочь горло.

— Ух ты… А у тебя… даже… веснушки…

Вот ведь. Как разглядел-то их за слоем ошметок?!

— Тебя зовут Кашос? — я решила все же уточнить.

— Меня зовут Оцеола! — просвистел он, подняв руку в приветственном индейском жесте. — Оцеола Ястребиный Палец!

— О‑о…

— А тебя как зовут, женщина?

— А меня — Настя, — сказала я.

И замерла, предчувствуя… Нет! Неужели он сейчас это скажет?! НЕТ. Только не это. Не может он этого сказать. Индеец не может знать этой дурацкой песни, ни за что…

— Настя, — повторил он без всякого выражения, и так же без выражения добавил: — ПОДАРИ. МНЕ. СЧАСТЬЕ.

Тьфу ты… Опять. Да что ж за наваждение-то, в конце концов?! Но странным образом в его устах эта дикость меня не взбесила. Напротив, прозвучала очень трогательно, чуть ли не умоляюще. Тем более что не было похабной ухмылки на абсолютно серьезном лице с грустными глазами.

— Подарю… — обещала я.

Тогда он привлек меня к своим фиолетовым губам, и я почувствовала острый запах водки. Вдохнула. Закрыла глаза. Вдруг… Нет, поистине, такое случается только в кино, в сказке и в «Алуште»!

— Настька?!

— Машка!!!

Со стороны пирсов, отделившись от желтого автобуса, ко мне бежала Машка Иванова!

— Как ты здесь?!

— Да вот, на «Дикарей» приехали, «пионеров» привезли! А как обливать начали — мы в автобус, убежали, короче…

— Да вы что?! Самое классное пропустили…

— А ты-то… ты что здесь делаешь?! — спросила, наконец, Машка.

И я, в конце концов, смогла это сказать. То есть крикнуть, не в силах совладать с дрожащим в голосе счастьем:

— Живу я здесь!!!

— У‑у‑у… — восхитилась она. — Здорово… А я в «Орбите»[15] бригадиром…

— Как? Где?! В «Орбите»?!!

Эх… То есть — ах! Ах, «Орбита»… Перед мысленным взором воспоминания закружились со скоростью, с какой кружилась некогда моя «орбитальная» юность. Когда-то (на самом-то деле всего пять лет назад!) мы сами были там «пионерами»: собирали персики, виноград, табак, ездили на экскурсии под присмотром бригадиров. Там я познакомилась с Машкой, и не только с ней. Наши родители работали в ОКБ МЭИ, а оно, это ОКБ, организовало в Крыму неподалеку от «Алушты» трудовой лагерь для детей сотрудников. Чудесное, неповторимое, особенное… фантастическое место!

— Поехали к нам, а?! — вдруг предложила Машка. — Сейчас автобус отправляется…

— Что… уже сейчас?

Я оглянулась. Ястребиный Палец смотрел на нас, то ли бессмысленно, то ли просветленно улыбаясь. Пока мы болтали, он встал, вытянул из кармана шорт мокрую пачку «Ватры». И теперь аккуратно раскладывал на горячей ржавой трубе скрюченные папиросы.

— Конечно! — ликовала Машка. — Полчаса по серпантину — и ты там! В «кишке» побудешь, на своей кровати посидишь… А там еще Юлька! И Таня Балабан, они в лагере остались. Представляешь, что с ними сделается, когда я тебя привезу?!!

— Да-а…

— Переночуем у меня в домике, я ведь в бригадирском домике живу. А завтра вернешься, отвезет кто-нибудь… Ну, ведь такая встреча, Настька!!

Да, правда, такая неожиданная встреча с детством — как чудо. Чтобы поверить в него окончательно, мы еще попрыгали и повизжали, обнявшись, и я намочила ее сарафан. Я отстранилась от Машки, виновато взглянула на Кашоса. Он пытался раскурить мокрую «Ватру». «Ватра» шипела и распадалась в его пальцах серыми хлопьями.

— Я… э‑э…

— Давай, мам, — шумно прошептал он.

Сердце сникло. А я ведь уже внутренне отказалась от него сама, когда решала, ехать с Машкой или нет. Вот интересно — выбрала детство… Ну, что ж, выбор есть выбор. И каково же было мое изумление, когда он прохрипел:

— Я буду ждать.

— Как?!

— На трубах.

Он обернулся, показав рукой на то место, где мы только что сидели. Вероятно, чтобы я не перепутала.

— Встретимся перед дискотекой, часов в десять.

Я не верила своим ушам. Оставалось поверить сердцу.

— Поезжай, ма… вечером… придешь?

— Да, — сказала я.

Потому что больше не могла ничего сказать. Услышь я звук своего голоса — либо заплакала бы, либо осталась, кинувшись ему на бронзовую шею… Автобус просигналил, Машка потянула меня за руку.

— Ну, давай, — отпустил он.

И снова сел на трубу.

…Автобус сонно полз по серпантину, в нем сладко воняло соляркой, а незнакомые пионеры-подростки поглядывали на меня с нездоровым любопытством. Примерно как я на Уща, когда впервые его увидела. Мне было смешно, странно, и мы трещали с Машкой всю дорогу. О том, как рады мы друг другу, о том, как недавно еще, кажется, плескалось вокруг детство, и о том, что встреча наша не случайна. Мы были уверены: абсолютно все, что происходит в мире, происходит ради нас, из-за нас и рядом с нами.

Я почти не замечала, как в лимонном, лазурном, пыльном экране автобусного окна плывут, подрагивая и плавясь, раскрошенные скалы с розовыми соснами, как разматывается капроновая лента моря, простроченная золотом…

— Помнишь? — Машка кивнула на полосатые лоскутки виноградников.

— Угу… «Изабелла», небось, еще зеленая?

— Кислятина! Но «кардинал» ничего, есть можно…

Мы, как заправские фермеры-колхозники, обсуждали достоинства сортов винограда. Что вот, мол, есть сорта винные, а вполне хороши как столовые, а есть вроде бы столовые, а в рот не возьмешь… Со знанием дела мы кривили губы и покачивали головами. Еще бы! Сколько сортов было съедено — десятки килограммов! Толстокожих, кислых, как уксус, и сладких, как сахар, терпких, круглых и продолговатых, прозрачно-зеленых и черных, розово‑красных, покрытых неизменным седым слоем селитры, смывать которую — пижонство, да к тому же и неграмотность, потому что «микроб дурак — от грязи дохнет!»…

— Вон там ребята вчера как раз табак собирали… О, вот здесь мы на винограде в восемьдесят шестом были, помнишь?! Вы с Дымкой еще орехи из лесочка принесли, куда пописать уходили…

— Ага, — кивала я и смотрела на Машку.

— Скоро «Орбита»…

«Орбита»! Еще год после того лета меня вращало по твоей траектории, неотвратимо ускоряя центробежную силу. «Орбита». Последняя остановка детства. Хотя нет, остановкой тебя назвать сложно… скорее пересадка… в юность.

Здесь совершенно неожиданным образом нас научили работать и получать гордое удовольствие от ломоты в усталых мышцах, от пыльных полос на вспотевшем лбу. Здесь научили есть все, что не прибито, петь под гитару и курить. Здесь же я научилась находить утром на тумбочке у кровати прекрасные анонимные букеты из желтых роз, а ночью убегать на море, спасаясь от ревности «старух». А также — умывать лицо лейкопластырем. Потому что по-другому жирный коричневый слой табака не отдирался с кожи. И осветлять челку трехпроцентной перекисью водорода, стоя полтора часа на табуретке под лампочкой Ильича. Потому что в парикмахерской же осветляются «под лампой»! О том, что можно просто выйти на солнце, мы тогда еще не догадывались.

Здесь, спрятавшись в лавровых кустах, мы нескладно целовались ночью с мальчишками, теми, которых к утру азартно мазали зубной пастой «Поморин». Проносясь саранчой, обрывали подчистую торчащую из-за частных заборчиков кисло-желтую, мелкую, водянистую алычу. Потому орбитовский туалет был самым обитаемым местом в лагере: мы сидели там часами, пока худенькая невесомая баба Аня — Бабаня — варила в двух цинковых ведрах сгущенку, чтобы поздно вечером намазать ее на толстые куски серого хлеба, ведь нужно же подкормить растущие организмы! Что не мешало растущим организмам варварски поедать зеленые помидоры в ее личном двухметровом огородике. Мы научились ложиться спать в четыре утра, а вставать в шесть. Вставать и ехать на работу. И работать. А потом спать на пляже, красуясь в купальниках, которые уже было на что надевать. И забывать о красоте в грандиозных водных баталиях с ребятами за пенопластовый плот…

Когда я вышла из автобуса, то убедилась, что «мазаный» орбитовский домик, как ни странно, все тот же. И клумбы вокруг него все так же усажены розами, которые лелеет, словно внуков, Бабаня и которые стабильно обдирают по ночам влюбленные «пионеры». И все так же прохладно в длинной узкой палате на двенадцать коек — в родной нашей «кишке»…

— А помнишь, как нас посылали две недели подряд на табак?! А других-то — на персики…

— А как Анечка из четвертой бригады рухнула на кровать и простонала: «О‑ой, я больше не могу-у эти пе-ерсики есть…»… И мы не выдержали.

— Да-а… И пошли к Третьякову.

— Все в табаке.

— И потребовали.

— А он пошел на рынок и купил нам на свои деньги ящик винограда, ха-ха!!

— И отдал нам трехлитровую банку своего личного инжирного варенья.

— Оно оказалось забродившее…

— Но все равно такое вкусное…

Несколько раз я порывалась уйти. Только слишком уж уютно было в пустой, гулкой, прохладной «кишке». А голоса «пионеров» звенели на улице, как дежавю. Две девчушки, кокетливо: «Олег, а давай мы тебе рубашку постираем!» И непонимающий, от души удивленный, ломающийся подростковый бас: «А зачем ее стирать?! Она же рабочая…» И такая трогательная стояла на бывшей моей тумбочке нежно-зеленая бутылка «Ркацители», вытащенная Машкой откуда-то из загашника. Одна бутылка сухого на пятерых! Ах, детство… Я хотела уйти, так как видела — не зрением, но душой, — что в неподвижности мягкого воздуха за окнами безысходно не хватает чего-то… То ли уюта костров, то ли тревоги гитар, то ли предвечернего затишья Ущелья… Лишь когда сумерки накрыли нам ноги и крашеный пол в «кишке» серым газовым покрывалом, я решилась.

— Ну, все, девочки. Я пошла. Хорошо с вами…

Я ткнулась лбом в шершавую беленую стену над «своей» кроватью, помяла в ладонях тонкую, застиранную ткань цветастой занавески… И почувствовала себя героиней «Аленького цветочка», когда злые сестры не хотели пускать ее обратно к чуду-юду.

— Это куда ты пошла? Куда она, Машк?!

— И правда, Настька. Скоро ночь.

— Да как ты пойдешь-то — в одной майке и трусах! С ума сошла?!

Я выглянула в окно: там серебристые тополя дразнились, подмигивая мне миллионами серых глаз…

Иногда по ночам мы убегали за территорию. С предосторожностями киношных шпионов из фильма «ТАСС уполномочен заявить» выбирались за кованую калитку, чтобы спуститься по каменной лесенке в душистую, манящую приключениями тень алычи. С теми же предосторожностями возвращались назад в восторге от того, что остались не пойманными… Как выяснилось, нас никто и не ловил. Просто Третьяков — замначальника «Орбиты» — не ложился спать до тех пор, пока не увидит каждого из нас дрыхнущим в своей кровати. Третьяков работал в ОКБ в одном отделе с моей мамой. И потом они долго смеялись, когда он рассказывал ей о наших маневрах… Как не высыпался-то, оказывается, из-за нас, бедняга! Хороший все-таки мужик.

— Короче, переночуешь здесь. Сейчас поужинаем, посидим, а завтра…

— Как это «завтра», вы что?! Меня… меня же Оцеола ждет…

— Что? Что тебя… ждет?

— Оцеола. Мидл. Ястребиный Палец.

— Кто-кто?!!

— А… О‑о‑о! Это вот это чудо пьяное, что ли?! — догадалась Машка Иванова.

— Ну да…

Смешно: я ведь и сама пьяное чудо. И это невыразимо приятно осознавать, между прочим. Только немного грустно оттого, что мы вдруг оказались с тобой в разных мирах: ты все еще в «Орбите», а я… «Алушта» звала меня к себе властно и неумолимо, манила, как сирены Одиссея. Нет, ну, как это так — дискотека, и без меня? Викса с Маринулей танцуют на нашей лавочке слева у сцены — и без меня?! Гимн лагеря перед отбоем — без меня??!!

— Я пойду, пожалуй…

— Э‑э… м‑м…

Извини, Маш. Разве могла я поступить иначе?! Зная, что он сидит там, на ржавых трубах. Следит за тем, как солнце вязнет в теплом и опалово‑мутном, словно разбавленный «Ройял», море. Тополя над Зеленым театром дрожат от предчувствия ночи; диджеи гоняют наш любимый «Депеш мод»; девчонки растворяют в шампанском розовые облака над третьим пирсом. А Оцеола Мидл собирает обратно в пачку подсохшие, в желтых разводах папиросы. Он ждет меня.

Я вышла. Кованая калитка над каменной лесенкой ласково пискнула у меня за спиной. В прозрачный воздух над миром капнули чернил…

Уже у кромки моря я обернулась. Никого не увидела, но помахала рукой белому домику за забором на холме. Я знала: они меня не видят, но тоже машут руками, ускоряя вокруг себя потоки горячего воздуха, напоенного запахом роз. Я поглядела в ту сторону еще немного и пошла.

Темно стало через пять минут. Так темно, что я поразилась — гораздо темнее, чем обычно. Потом поняла. Здесь же дикое место: нет пляжа, нет набережной, нет прожекторов. Даже дороги нет. Только валуны, наполовину торчащие из воды, — гладкие мокрые спины морских чудищ; нагромождение скал; только звезды, да и тех не много… Фиолетовые облака чуть светлее неба — как пенка на черничном варенье, но и они быстро, слишком быстро тонут в приторно-густой темноте.

Скорость была феноменальная, и немудрено: я не останавливалась. Вообще, совсем, наплевав на дыхание, резь в боку и подвертывающиеся, скользящие, исцарапанные ноги. Не останавливалась, чтобы не задумываться. Если бы остановилась, то больше не сдвинулась бы с места. От страха. Усугублялось положение тем, что со времени посадки в желтый автобус я незаметно и непоправимо протрезвела.

Вероятно, поэтому, несмотря на скорость, стало холодно. Потом — очень холодно. Ветер толкал в спины волн так, что они, падая плашмя, расшибались о прибрежные камни. Брызги иногда долетали ко мне. Я их не видела и вздрагивала от жути всякий раз, когда чудилось: кто-то резко схватил за локоть ледяными острыми пальцами. Ноги тоже быстро сделались ледяными, но… Повернуть назад невозможно.

Во‑первых, поздно. По моим представлениям, пройдено уже много, чуть ли не полдороги… ну, или треть. Да и не хотелось поворачивать. Встреча с детством должна остаться неомраченной бесславным возвращением в ночи! Я представила, как девчонки начнут суетиться, искать мне койку и белье, и все остальное. После этого я уже не буду для них той зеленой кометой, что пролетела, оставив в нашей палате пахнущий перегаром шлейф приключений и романтики.

А во‑вторых… Во‑вторых, еще, наверное, целых полчаса до дискотеки? Ну, и он ведь подождет меня, если я немного опоздаю… Шаги мои сделались шире, а движения — ловчее. Мысленно я видела, как он сидит, сливаясь с темнотой цветом загара, как я, обессиленная, продрогшая, счастливая, падаю на его теплую грудь и чувствую острый запах водки.

Уж что касается приключений, так этого я поимела на год вперед. То мне казалось, что из воды выпрыгнуло бледно-светящееся существо, когда звучал рядом неожиданный «плюх»; то из расщелины — темной, темнее, чем скала, выдвигалась чья-то невообразимо беспроглядная тень; то вдруг миллион жужелиц — многоногих морских жучков — дергал из-под ног врассыпную, слишком напоминая московских тараканов… В общем, мне показалось и привиделось все, что могло привидеться или показаться, ну, почти все. Что спасало от разрыва сердца, падения в расщелину и губительных приступов паники? Пофигизм, безвыходность или любовь? Я старалась гнать нелепые выдумки, но как гнать, фантазия-то у меня богатая!

В довершение порвалась «вьетнамка». Я сняла их обе и дальше карабкалась босиком, а, все равно уже… О‑п‑пля.

Впервые я остановилась. Просто потому, что впереди — скала. Острым, треугольным, словно парус или акулий плавник, уступом она далеко выдается в море, и я понимаю, что придется… Обплывать?! Нет, я люблю купаться ночью. Может быть, даже больше, чем днем, но… хмельной и в компании — это одно, а в одиночестве и трезвой, в незнакомом месте… А вдруг там подводные рифы какие-нибудь? В острых, режущих кожу мидиях. Или, наоборот, склизкие, обросшие, словно шерстью, бурыми водорослями… Ох-х‑х… А вдруг у меня ногу сведет от холода?! Или от страха?! А вдруг там распухший труп плавает? Говорят, недавно на побережье кто-то утонул… А вдруг…??? Не-е‑ет… Невозможно. Значит, нужно на нее лезть — третьего не дано. Я полезла. По сравнению с трупом под водой и шерстяными водорослями это оказалось не так уж страшно.

Я даже попробовала петь. Но мой голос дрожал так жалко и беспомощно на фоне вечного рокота, что я перестала. И просто что-то мычала под нос, может, считала шаги, может, молилась, представляя фиолетовые губы Кашоса. Как вдруг… спина похолодела, волосы зашевелились на всех частях тела, где они были, сердце споткнулось. Из-за камня, который я только-только собралась оседлать, раздавались голоса! Радоваться или убегать, я не знала… Да и куда убегать-то? «Ну, вот и все, — сообщил мне внутренний голос. — Добегалась. Сейчас они тебя съедят. Или изнасилуют. Или сначала изнасилуют, а потом съедят».

Распластавшись ящерицей по холодному камню, я старалась выровнять дыхание и одновременно прислушаться к разговору. Ничего не разобрала, потому что кровь в ушах клокотала даже громче прибоя. Другого выхода не было: осторожно, медленно я выглянула из-за камня… и обомлела. Вот тебе, Настенька, и «дикари»… Но эти и вправду совсем уж дикие! В черных валунах дотлевал маленький оранжевый костерок, рядом сидели трое. Еще один, стоя по пояс в море, намыливался шампунем у истока лунной дорожки; кто-то в стороне нехотя теребил гитару; кто-то, сидя на корточках у воды, отмывал посуду водорослями… Похоже на то, что они тут живут. А вон и палатка, в расщелине. Неужто прямо на камнях спят?!! Ну, абсолютно дикие. Слава богу, вроде бы мирные…

Я все же робела, когда, обходя на всякий случай подальше, молча косясь на них, опасливо пробиралась крабом мимо и дальше, дальше, пока не исчезла за хаосом камней. Я не стала спрашивать у них, далеко ли до лагеря МЭИ. Или до любого населенного пункта. Или где я, собственно, нахожусь. Неудобно как-то… Не знаю, вообще, кто из нас кого больше испугался. Они явно в первый и, вероятно, в последний раз видели одинокую, бледную от страха и холода, полуголую девушку в зеленой футболке, идущую в ночи из ниоткуда в никуда… По-моему, я все же тихонечко сказала «здравствуйте». И, по-моему, они мне ответили. Хотя точно вот этого момента не помню. Теперь понимаю, насколько забавно все это выглядело. Но это теперь, а тогда…

Зато после этого случая открылось второе дыхание, даже стало смешно. Что-то отпустило. Я знала: НАДО дойти. И знала, что буду идти, пока не упаду, а семь километров даже по камням и скалам меня все-таки вряд ли «срубят». Только вот ноги. Про ноги я пока старалась не думать, хотя и так ясно: стерла все, что только можно было стереть, остальное сбила в кровь. Ничего ж не видно!

А дома мама с папой, свет в их комнате, уютное жужжание телевизора… Да ничего подобного! Они ведь уехали уже — в отпуск. И квартира пустая с выключенными кранами газа и воды. И никто меня там не ждет. Я ведь сама им наказала не волноваться до конца августа, они и не волнуются. И девчонки не ждут меня на Разгуляе, потому что я их бросила, уехала, даже не предупредив. И Кашос уже не ждет. Наверное, обиделся и хрипит теперь нежности другой Настеньке, не такой незадачливой дуре…

Ч‑черт, да где же «Алушта»?! Я приготовилась плакать как раз в то мгновение, когда вдали сверкнули новогодней гирляндой огни пионерлагеря «Павлик Морозов».

Еще громыхала дискотека в Зеленом театре, а значит, я шла всего каких-то часа три. Однако мне хватило: я была без сил. Лихорадило от волнения, от напряжения, от усталости, а еще больше — от обиды. На саму себя. Ноги горели. Вспухли, отекли, превратились в грязно-кровавое месиво, которое из уважения к окружающим нужно немедленно спрятать. Какая уж там дискотека… Входя в лагерь, я мельком взглянула на трубы — так просто, на всякий случай. Естественно, никого не увидела, да там никого и не было (как я подозреваю после некоторых размышлений)… Но это было уже неважно. Вот теперь уж точно только усилием воли я дотащила себя до Храма. И эти несколько метров по лагерю дались несравнимо труднее всей долгой дороги из «Орбиты».

В Храме Омовения какие-то девушки щебетали в запахе лавандового мыла и яблочного шампуня. То ли запоздало прихорашивались на дискотеку, то ли оправлялись после нее. Они вытаращились на меня как на призрак, да оно и понятно: личико было еще то, не говоря уж о ногах! Мельком взглянув в зеркало, я и сама ужаснулась — серая, растрепанная, грязная, с красными шальными глазами. Я вошла, а они расступились и перестали щебетать, замолчали, вероятно, гадая, пытали меня или еще что… Мне снова сделалось необъяснимо стыдно. А потом я, все еще дрожа, встала прямо в футболке под холодные струи душа. От воды щипало ранки на ступнях. «Да и фиг с вами, — подумала я. — Походили бы с мое, пигалицы…» Я закрыла глаза и забыла о них. Заодно футболка постирается. Завтра ведь, кажется, Ксюхина очередь…

На Разгуляе я стянула с себя футболку. Выжала и повесила на веревочку за деревьями. В пустой палатке уныло и счастливо пахло домом — нафталином и Нининым дезодорантом «Climate». Я рухнула, воткнувшись лицом в мягкий спальник.

Внизу, под Разгуляем, уютно и умиротворяюще шумело море; дискотека ритмично отдавалась в горах сексуальными тембрами «Депеш мод»; на кривых ступеньках Пьяной лестницы уже дремали блики луны, в Аллее любви начинали целоваться влюбленные парочки, а серебристые тополя вокруг Зеленого театра смеялись бархатистыми листочками, глядя на наше молодое счастье и охраняя от всего остального мира сказочную страну под названием Лагерь МЭИ «Алушта».

Засыпая, я мысленно благодарила тех студентов‑шестидесятников, руками которых когда-то было создано это маленькое чудо. Не надо мне вашей дискотеки. Не надо мне больше никого. И ничего мне уже больше не надо. Спасибо, Господи, что позволил мне дойти, спасибо, что спас… Спасибо, что я снова здесь… Спасибо, спасибо, слава тебе, Слава Тебе, Го…

Под утро вернулись девчонки и приснился Оцеола Мидл, любующийся ошметками на моем носу.

И не было всю эту ночь на побережье дикаря счастливее меня.

Яна Амис

Крымский пейзаж на счастье

В первый раз Варенька услышала про Крым от соседки по коммуналке, девяностолетней Ираиды Михайловны. Стояла солнечная московская зима. С крыш свисали огромные сосульки, походившие на грандиозные новогодние украшения, созданные природой и неуправляемой архитектурой старых московских крыш. Варенькина мать Нина, хлопотавшая на кухне, посмотрела в окно и напомнила дочке:

— Теплее одевайся, мороз лютый стоит.

— А ты почему не одеваешься? — спросила Варенька. — Тебе тоже не мешает воздухом подышать, сидишь в библиотеке день и ночь.

— Ты же знаешь, я зиму не очень… — ответила мать и отошла от окна.

Вошедшая на кухню Ираида Михайловна, в прошлом графиня и владелица всего дома, а теперь просто соседка по коммунальному жилью, вмешалась в их разговор.

— Как я вас понимаю, — прошелестела она, ставя на конфорку эмалированный чайник подрагивающей старческой рукой. — Так хочется на солнышко, куда-нибудь в теплое место…

— Куда, например? — спросила Нина, печально сознавая, что она вряд ли когда-нибудь выберется в теплые края. Нина Григорьевна — мать-одиночка, работая библиотекарем, еле-еле сводила концы с концами. Варвара на следующий год переходила в восьмой класс и уже выросла из многих вещей, но покупать их было не на что.

— Когда я была девочкой, меня возили в Крым, в Коктебель. У нас там дача была недалеко от волошинской, мы к ним часто заходили. Батюшка-то мой юристом трудился, а матушка — пианистка и певица невероятного дара была, и Максимилиан обожал, когда она пела.

— К Волошину — это к поэту? — спросила Нина.

— Разумеется, дорогая, у России всегда был один-единственный Волошин.

Варенька напрягла память, пытаясь вспомнить поэта Волошина и его стихи, но в голову ничего не приходило.

— А вы, деточка, я вижу, про Волошина и не слыхали?! — полуутвердительно спросила девочку Ираида Михайловна.

— Нет, она с его творчеством не знакома, — ответила за дочку мать.

— В школе его нынче не изучают?

— Нет, ни в школьной программе, ни для внеклассного чтения Волошин не упоминается, — сказала мать.

— Как это прискорбно, — посетовала старушка. — Хотя что уж о культуре говорить, они много всего у людей забрали…

Она ушла в комнату-закуток, в которой доживала свой век, и вскоре появилась, бережно держа в пергаментных руках небольшой прямоугольный предмет.

— Возьмите, пожалуйста, деточка, — сказала она Варе и протянула небольшую картинку в простенькой золоченой рамочке. На ней был изображен морской пейзаж: огромное, в половину горизонта, алое солнце садилось за черный мыс, выступавший из морской пучины, окрашенной закатными тонами в розовато-багровые тона. Картина, выполненная маслом на холсте, несмотря на давность, оставалась яркой, словно была написана совсем недавно. От нее веяло чем-то радостным, неким предчувствием счастья.

— Это в Крыму, гора Карадаг на закате, пояснила Ираида Михайловна. — Батюшка мой написал, царство ему небесное. Я всю жизнь храню ее и вспоминаю те чудесные поездки в Крым с родителями и сестрами. Из Москвы в то время дорога в Крым была долгой. Ехали поездом, собираться начинали аж в конце лета, а в сентябре со всем семейством и прислугой туда и выдвигались. В дороге чай пили. Няня брала бутылки с квасом и провиант разный. Батюшка в ресторан любил захаживать, любитель был коньячка пару рюмочек выпить, а матушка вот не очень рестораны жаловала, так он для нас оттуда с официантами вкуснейшие обеды слал. Меня, может, давно уже и на свете не было бы, если бы я на эту картиночку не смотрела всю мою жизнь. Если вам когда-нибудь станет плохо, деточка, — проникновенно сказала старая графиня, — поезжайте в Крым. Там — настоящее счастье.

Она тихо улыбнулась и взглянула на Вареньку некогда голубыми, выцветшими глазами. Варенька заметила, как мать отрицательно покачала головой, посылая немой сигнал: «Не бери». Варенька попробовала вежливо отказаться, но Ираида Михайловна так настойчиво протягивала картинку, что девочке стало ужасно неудобно отказываться от подарка старушки, с такой искренностью отдававшей самое ценное, что у нее оставалось.

— Спасибо, — сказала Варя, не глядя на мать и принимая подарок с большим смущением.

Ираиду Михайловну нашли мертвой только вечером следующего дня, да и то случайно. Соседка Нюра принесла назад одолженную у старушки кастрюльку. Долго стучалась в комнату, но ей никто не открывал. Нюра ушла, подумав, что Ираида Михайловна прилегла на часок соснуть. Но старушка так и не выходила, даже чтобы по обыкновению вскипятить чайник.

Вот тогда Нюра и забеспокоилась, начала с силой тарабанить в ее дверь. Поднялся шум, соседи высыпали в коридор. Через некоторое время прибыл милиционер с понятыми и местным слесарем. Вскрыли замок…

Тело, покрытое с головой белой простыней, вынесли на носилках, Варенька, тихонько всхлипывая, смотрела на это из своей комнаты через замочную скважину: мать не велела ей выходить в коридор.

В дверь купе постучали, Варвара разрешила войти, и на пороге появился проводник. Он принес чай в высоком стакане с железным подстаканником.

— С лимончиком, как заказывали, вот сахарок… — произнес он и аккуратно поставил стакан на столик.

— Спасибо большое, — поблагодарила Варвара и протянула деньги. — Сдачи не надо.

Проводник благодарно улыбнулся и вышел. Варвара бросила кубики сахара в стакан, задумчиво помешала ложечкой дымящуюся жидкость. Стала смотреть в окно на проносящиеся мимо поля, бесконечную череду деревенских домиков, железнодорожные станции, где на пустых деревянных ящиках восседали розовощекие тетки в цветастых платочках с корзинками, кульками и мисками, полными нехитрой снеди: вареной картошки, фруктов, соленых огурцов, воблы, пива, пирожков, прикрытых газетой. Ужасно захотелось есть. Варвара посмотрела на часы. Уже совсем скоро они прибудут в Феодосию. Она достала зеркальце: оттуда на нее смотрела уставшая женщина средних лет с заметной проседью в каштановых волосах. Стрижка, сделанная перед отъездом, ей шла, но глаза, полные грусти, выдавали владелицу, сообщая, что у той неприятности. Взгляд портил красоту лица женщины, а глаза, хоть и должны были привлекать внимание как своей иконописностью, так и длиной ресниц, увы, со своей задачей не справлялись. Высокая тонкая бровь Варвары была маминой, курносый нос — скорее, от отца, которого она никогда не знала. Обычно ее лицо было привлекательно-задиристым, но не сегодня — с этой бесконечной печалью, пересекавшей ее высокий лоб, и мелкими новыми морщинками, ехидными лапками паучков, сплетавших у уголков ее губ паутинку — ловушку продолжительного уныния.

Она встала и сняла свитер. Ее маленькая фигурка смотрелась в простых джинсах и белой блузке ладно и даже как-то по-девичьи. Перед отъездом Варвара сделала маникюр; вкупе с новой стрижкой предполагалось, что косметическо-парикмахерские процедуры должны были поднять ей настроение, но этого не произошло.

Прихлебывая чай, Варвара мысленно вернулась к событиям, из-за которых она двигалась в сторону сорок пятой параллели, болезненно переживая разрыв с мужем после двадцатилетнего брака и тот факт, что дочь Алина все-таки решила остаться с отцом и его молодой пассией Беатой. В принципе, «пассия» — слово дурацкое и старомодное, не включало в себя полного определения предмета, но и называть Беату «невестой» Димы или «мачехой» Алины она не могла. Это были ее Дима и ее Алина. Варвара все-таки надеялась до последней минуты, что Беата куда-нибудь исчезнет или уедет назад в Польшу, откуда она была родом, но вышло все как раз наоборот: Беата переехала в Москву, в Варварину квартиру, и вот теперь, похоже, останется там жить с ее мужем и с ее дочерью. Квартиру, которую мать получила перед самой смертью, тоже было ужасно жалко, но Варвара не хотела опускаться до такой позорной меркантильности. «Что квартира, когда разрушена семья!»

С Димой Варенька познакомилась на музыкальном вечере, когда они были еще студентами. Варенька училась на музработника в педагогическом институте. Высокий Дима, бесспорно, самый красивый на своем курсе консерватории, мог увлечь любую девушку. Но он выбрал ее, не студентку консерватории, а вообще какую-то «неэлитную». Многие удивлялись, когда он сошелся с Варварой — довольно неприметной девушкой, надевающей туфли на каблуках только раз в год — 31 декабря. В конце концов, друзья Димы приняли Вареньку. Была между ней и Димой какая-то совсем «взрослая» близость, у некоторых даже вызывавшая зависть.

Варвара была на последнем курсе, когда вдруг умерла ее мать. После похорон девушка просто заперлась и никуда не выходила неделю. Слишком силен был удар. Именно тогда с оглушающей безысходностью Варя поняла, что осталась совсем одна. Отца она не знала, слышала только от матери какую-то несуразную историю про алтайскую экспедицию, в которой якобы и погиб отец.

В эти печальные дни Дима первый раз привел ее к своим родителям, и она была принята неожиданно ласково. Варвара стала к ним часто наведываться и даже иногда оставалась там ночевать. Елена Тимофеевна, мать Димы, в глубине души была разочарована выбором сына, считая, что Варвара на него не «тянула», но виду не показывала и принимала любимую девушку сына с распростертыми объятиями. Дима всегда был рядом с Варварой и, казалось, очень ее любил.

Рояль переехал к Вареньке на квартиру первым, а следом за ним и Дима, оканчивавший консерваторию. Он тогда начал писать свою первую оперу. Варвара была счастлива, когда Дима сделал ей предложение: к тому времени она была на третьем месяце беременности. Через год после переезда рояля и Димы в жизни молодой семьи появилась Алина. Они, не сговариваясь, решили, что дочка будет пианисткой. Годы промчались, как короткометражка в ускоренной съемке, казалось, что шестнадцатилетие Алины просто свалилось им на голову. Праздник прошел парадно-весело, и Варвара, не отрывая глаз от поседевших висков мужа, с упоением слушала Димочкину новую пьесу, посвященную дочери. В эти минуты она считала себя самой удачливой и самой счастливой женщиной на свете. У нее была своя собственная, любимая семья: муж-музыкант и дочь, становившаяся под руководством папы пианисткой.

А потом Дима поехал с концертом в Польшу, где и познакомился с Беатой. Та, в облегающем вечернем платье с глубоким декольте, весьма умело переворачивала нотные страницы во время его выступления. В глубине души Варвара была уверена, что именно декольте и решило исход дела. Варвара — маленькой конституции с плоской грудью нулевого размера — походила более на подростка, чем на взрослую женщину, и тем более — мать. Артистическая натура Димы и не смогла устоять перед таким натиском, сдавшись на милость Беате всего за месяц. Варвара, поначалу еще не веря предательству, сняла комнату и переехала в другое место, но квартиру решила не забирать: кроме Димы, там «жил» рояль, необходимый Алине для занятий под папиным руководством; тот хотя и не состоялся как композитор, но все-таки имел статус профессора музыки. Выросшая без отца Варвара не стала настаивать на других вариантах и согласилась, что Алине будет лучше остаться с папой и роялем.

Расставание происходило чинно, благородно и достойно, но боль от этого не уменьшалась, а с каждым днем становилась все сильнее. Всепожирающий монстр переживаний и страданий, от которого некуда было спрятаться, пережевывал Варину душу. Горе заполонило все ее существо. Варвара как-то сразу исхудала, померкла и постарела. Она на самом деле верила, что для нее наступил конец света — ее света с Димой и Алиной. Вот тогда вдруг и пришли ей на память слова покойной Ираиды Михайловны: «Если вам когда-нибудь станет плохо, деточка, поезжайте в Крым».

Варвара за все двадцать лет замужней жизни еще ни разу никуда не ездила одна, поэтому жутко измучилась, пытаясь принять решение: уезжать или не уезжать. В то же время она отчетливо понимала, что если не сбежит от этой трагедии прочь, с ней обязательно произойдет нечто непоправимое. Особенно болезненно Варвара переживала совместные посиделки Димы и Алины с Беатой на ее, Варвариной кухне, за ее круглым, сохранившимся с коммунальных времен столом. Дима явно был болен, если смог допустить такое после двух десятилетий счастливой совместной жизни. Или же его околдовали, приворожили, а Алина, по обыкновению, как папин хвостик, потащилась за отцом…

Все разъяснила подруга Тамара:

— Варя, пойми, ты ничего не сможешь сделать, даже если не поедешь и останешься тут. Он ушел к другой — к польской красавице, к тому же молодой и сисястой.

— К молодой и сисястой — я понимаю, — виноватым голосом согласилась Варвара. — А Алина? Что теперь с Алиной будет? — спросила она убитым голосом. — Ей в консерваторию поступать.

— А что с Алиной? — отозвалась подруга. — Дети эгоистичны, пусть живет, у кого хочет. Она же тебя не совсем бросила? Вы же видитесь, правильно?

— Видимся… — подтвердила Варвара, пытавшаяся мужественно, без слез, перенести слово «бросила».

— Вот и отлично, чего тебе еще надо?

Тамаре легко было говорить: бездетная одиночка с далеко идущими планами «найти доктора, который без меня дышать не сможет…», она не знала, что такое терять самое дорогое… «Да где ж такого красавца взять?» — задавала сама себе вопрос Тома и тут же хохотала до слез.

— Том, а ты вот как медсестра можешь сказать, что с нами дальше будет?

Томка долго молчала, вздыхала, кашляла и наконец выдала заключение.

— Вернется он к тебе, Варвара, кому он такой маменькин сыночек нужен, если по-честному. Он для нее лишь ступенька к чему-то или к кому-то еще.

— Никому, кроме меня, он так не нужен, — сказала Варвара. — Только я боюсь, что он и мне тогда уже не будет… — Тут она громко и малодушно разревелась.

В душе Варвара уже знала, что никогда не простит Диме эгоистичного и такого глупого предательства и бездумного развала семьи, и от этого ей стало невозможно больно. Боль эта сопровождала ее всю дорогу… Словно утешая ее, за окном замелькали пирамидальные кипарисы, сосны, терновые и можжевеловые кустарники, за которыми угадывалось что-то еще, какое-то неведомое чудо или его предощущение…

«Это, наверное, море! Где-то совсем близко!» — вскинулась Варвара и прильнула к мутноватому вагонному стеклу. Ей удалось слегка приоткрыть тяжелую неповоротливую раму, и она вдохнула теплый и пряный крымский воздух.

— Прощай, Дмитрий! — закричала она в открытое окно сквозь слезы, которые тут же просушил несущийся встречный ветер.

Она так и простояла у окна мчавшегося поезда весь остаток пути, вдыхая новые ароматы и наслаждаясь незнакомым пейзажем.

— Феодосия, — прозвучал голос проводника. — Подъезжаем! С чемоданом помочь? — спросил он у пассажирки.

— Спасибо, у меня легкий, — ответила Варвара.

На вокзале, выбрав ее наметанным хватким взглядом, к Варе сразу подскочили четыре водилы. Обступив ее кольцом, они принялись взахлеб зазывать в свой автомобиль, обещая «самые дешевые цены и самый лучший отдых». Она выбрала одного, в чистой клетчатой рубахе и голубых джинсах. Высокий мужчина средних лет с копной пшеничных волос стоял чуть в стороне, не наскакивая на нее с громкими предложениями, в отличие от остальных. Он просто пригласил ее жестом в его старенькую, но по всему видно — любовно обхаживаемую машину, и этим внушил Варе гораздо больше доверия. Она пошла именно с ним.

— Вам в Коктебель или еще куда? — спросил водитель.

— В Коктебель, — ответила та.

Открыв дверь, мужчина усадил ее на заднее сиденье, аккуратно пристроил чемодан в багажник и завел машину.

— Вы гостиницу какую-нибудь приличную и недорогую не подскажете? — спросила его Варвара, немного стесняясь.

— Так чего ж нет? У моей сестры апартаменты для туристов, всего пятьдесят метров от пляжа. Да и от центрального рынка и автобусной станции минут двадцать пешком.

— У нее найдется свободная комната?

— Давайте я ей позвоню? — предложил таксист.

— Да, спасибо.

— Алина, — услышала она голос таксиста, непроизвольно вздрогнув от звука знакомого имени. — У тебя есть комната? Я тут гостью везу… Да только вот московским прибыла… Возьмешь?..

Варвара услышала отдаленное щебетанье в телефоне.

— Очень хорошая знакомая, — он повернулся к Варваре и весело подмигнул. — Сами там договоритесь. Ну, пока.

— Вашу сестру зовут Алиной? — не удержалась от вопроса Варя.

— Ну да. Бабушку нашу Алиной звали, в ее честь и сестре имя дали… А меня, соответственно, в честь деда — Богданом.

— Я — Варвара, приятно познакомиться, — улыбнулась та.

— Вам очень идет улыбка, — сказал Богдан, посматривая на пассажирку в зеркало. — Одна приехали или вас здесь ждут?

— Одна…

Варвара словно споткнулась об это «одна», но усилием воли старалась загнать неприятный факт в глубь сознания. Переключая внимание, открыла окно, за которым мелькал дорожный скудноватый пейзаж: выжженная жарким солнцем порыжелая трава, не слишком высокие холмики гор чуть поодаль, старенькие одноэтажные домишки… Где-то совсем близко угадывалось море: его неповторимый запах весело вторгался в салон. Впрочем, краешек моря Варвара уже увидела: феодосийский поезд прибывал прямо на набережную, сразу открывая жадному туристическому взору желанные просторы, куда так стремилась душа. Погожий солнечный день, встретивший женщину, сиял и подрагивал прозрачно-голубой воздушной дымкой в мареве полуденной жары. Варваре внезапно стало легче, она почти физически ощутила, как с ее плеч начала сползать ужасная изнуряющая ноша, которую Димина измена взвалила на ее плечи. На лице женщины появилась улыбка, но на глаза снова навернулись слезы и покатились по ее щекам. Она их не смахивала и не прятала. Богдан тревожно посмотрел на пассажирку в зеркало, нашарил у своего кресла коробку салфеток и протянул ей.

— Скажите, а дом Волошина далеко от апартаментов вашей сестры? — спросила Варвара, пытаясь отвлечь водителя от своего неуместного проявления чувств.

— Да недалеко, рядом же… Завтра с утра можем съездить, — предложил Богдан.

— Я вам была бы очень благодарна, — согласилась Варя.

— Не вопрос. Завтра с утра вас заберу.

— У вашей сестры большой дом? Она же, наверное, там с семьей живет?..

— Большой. Там два дома, ее и апартаменты для гостей. Семьи… — Богдан оборвал фразу, но через несколько секунд продолжил: — Семьи нет. Муж ее с дочкой в автомобильной аварии погибли… Страшная трагедия. Она тогда жить не хотела, еле выходили. Я от нее на шаг отойти боялся, думал, сделает что с собой… Поэтому и мне все недосуг было своей семьей обзавестись… Вы только с ней об этом ни слова, — попросил он. — Зря я это вам…

— Конечно, — тихо проговорила ошеломленная Варвара.

Она вдруг так ясно представила себе, что было бы в такой ситуации с ней. Неожиданно ее разрыв с мужем и решение дочери жить с отцом показались ей не столь мучительными и непоправимыми, а лелеемое и пестуемое ею самой горе — стыдным и эгоистическим, отчего Варвара мучительно покраснела. Ведь они живы, счастливы, я могу в любое время увидеть Алину, обнять ее, уткнуться носом в ее волосы, погладить по голове, поцеловать, посмотреть в ее глазки, увидеть ее улыбку… Ну, предал меня Дима, что ж теперь… А Алинка еще маленькая, многого не понимает, музыку любит, учиться хочет, играть… Почему она должна бросать свою мечту ради эгоизма матери?.. Мама же рядом и всегда будет рядом… Да как же она, Варвара, позволила себе свести весь мир к одному человеку, решить, что он и есть единственная Вселенная, а других и быть не может?

Через полчаса они подъехали к симпатичному двухэтажному дому, уютно устроившемуся за белой металлической оградой с ажурными завитушками. Симпатичная полноватая блондинка среднего возраста — чуть за сорок, одетая по-местному обычаю в футболку и спортивные штаны, уже встречала их у ворот, услышав шум и приметив через окно машину брата. На руке ее красовались массивные наручные часы, взглянув на которые она прокомментировала:

— Быстро домчали, молодцы. Проходите.

— До завтра тогда, — напомнил Богдан, вытаскивая чемодан из багажника. Передавая чемодан Варваре, он коснулся ее руки и на секунду-две дольше обычного задержал свою ладонь на ее пальцах. Взглянул внимательно и заинтересованно, а та вдруг, словно прозрев, увидела, какие синие у него глаза, в которых словно и плескалось море и отражалось крымское небо.

— Спасибо вам. До завтра. — Смутившись, Варвара протянула ему деньги и поспешила за хозяйкой.

Во внутреннем дворике был разбит небольшой сад, в котором заботливой рукой были высажены нежно благоухавшие белые и красные кусты роз. На невысоких магнолиях, росших вдоль забора, красовались крупные белые цветки; от них исходил совсем забытый Варварой аромат. Когда-то у ее мамы была маленькая бутылочка одеколона с картинкой точно такой же магнолии, и запах этот напомнил Варе детство.

Оказалось, что Алинин дом практически парил над морем, взгромоздившись на холм. От калитки вниз, к песчаному пляжу, вела широкая, хорошо протоптанная тропинка. Стоял конец мая. Уже было довольно жарко, но с моря дул освежающий бриз, и Варвара решила не терять время, сразу идти на пляж. Хозяйка Алина, словно угадывая ее мысли, протянула ключ.

— Второй этаж, дверь налево. Чемодан отнесут, не беспокойтесь.

— Я не беспокоюсь, — ответила Варвара и улыбнулась. — Я совсем не беспокоюсь.

Большая светлая и просторная комната встретила Варвару неожиданно острым можжевелово‑хвойным запахом. Варвара даже растерялась. Первое, что бросилось в глаза, — балкон во всю стену, открывавший потрясающий вид на море. Вот на этот балкон, как показалось Варе, пыталась пробраться высоченная ель, цеплявшаяся за перила своими пушистыми зелеными лапами. Лапы свешивались внутрь балкона, доставая пальцами-иглами до самого пола. На них, как новогодние украшения, зрели зеленые крепкие шишечки, источавшие немыслимый смоляной дух. Варвара вышла на балкон: ей вдруг захотелось убедиться, что дерево действительно доросло до второго этажа, что это не какая-то смешная бутафория или мираж. Несколько шишечек валялось на полу. Варвара подняла одну и поднесла к носу, вдохнула свежий аромат хвои, от которого у нее даже закружилась голова. Она подняла голову и посмотрела на раскинувшуюся перед ней бесконечную лазурную искрящуюся гладь. Вдали, по бокам от полукружия береговой линии, как своеобразные стражи, возвышались горы — хранители Крыма, и среди них торжественно высился главный страж — Карадаг. Под аркой Золотых ворот скользил маленький парусник, издалека походивший на игрушечный. Варвара так и стояла с шишкой в руке, остолбеневшая от такого щедрого и доступного ее взору величия природы. Она вдруг подумала, что эта бесподобная красота царила здесь всегда, и пожалела, что не приехала сюда раньше.

Она вернулась в комнату и только сейчас заметила уютный диванчик, обитый гобеленовой тканью, напротив которого на комоде стоял телевизор. Тут же оказался и ее чемодан, про который она, любуясь морем, совсем забыла. Первым делом Варя извлекла из чемодана маленькую картинку с крымским морским пейзажем (уходя из собственной квартиры, будто изгнанница, она захватила ее с собой) и поставила ее на телевизор.

— Спасибо вам, Ираида Михайловна! — прошептала она. — Вы же знали, да?..

Развесив вещи в шкафу, разложив гардероб по ящикам комода, Варвара натянула купальник, накинула сарафан, надела широкополую соломенную шляпу с пестрой лентой и сунула ступни в босоножки. Отражение в настенном зеркале подтвердило, что теперь его помолодевшая и похорошевшая хозяйка была готова идти на свое первое в жизни свидание с морем.

Дорожка, ведущая к пляжу, круто вилась по холму вниз, спускаясь к песчаному берегу. Варвара робко засеменила мелкими шажками, временами опасливо хватаясь за ветки растущего по обочине кустарника. Морской бриз не заставил себя ждать и ошеломил путницу острым запахом моря.

Варя отпустила ветку кустарника, глубоко вдохнула живительный морской эликсир-амброзию, улыбнулась, сорвала с головы шляпу и легко побежала вниз, на долгожданную встречу со счастьем. До нее доносился шум прибоя, взбудораженный, резкий крик чаек, а все вокруг звенело, горланило веселыми воплями, обволакивало мир неправдоподобно пронзительной синевой.

Она вдруг почувствовала себя безумно молодой и, бросившись на горячий песок, растянулась на спине, подложив под голову шляпу. Стараясь не моргать от ярких солнечных лучей, уставилась в высокое голубое небо, вдыхая бесподобный запах свободы… Но лежать долго она не могла. Вскочила, стянула через голову сарафан, кинула его за спину и побежала к зовущим ее волнам. Не прогревшаяся еще вода поначалу леденила ступни, но потом сменила гнев на милость и потеплела, словно разрешая войти, поплыть и слиться с морем, стать его частью. Варвара чувствовала, как море забирает всю ее усталость, обиду, злость, тоску, вливая вместо них новую радость жизни и новые силы. Прошлое стало терять четкие болезненные очертания и расплываться: разрыв с Димой, Алинино решение остаться с отцом, грудастая Беата за ее кухонным столом, утраченная мамина квартира… Казалось, белая морская пена поглотила все Варины переживания, унеся их в невозвратную синеву.

— Боже! Какое счастье! — выдохнула Варвара.

— И впрямь счастье! — подтвердил чей-то голос за спиной.

Варвара обернулась. Совсем рядом, на берегу, стоял улыбавшийся Богдан.

— Да я вот подумал, — развел он руками, — такой день хороший, сестру давно не видел, про море уже и не говорю, все работа да работа…

Несмотря на логичные объяснения Богдана, Варвара понимала, что дело вовсе не в них, что иная причина привела его на этот берег, и от этого сердце ее начало тихонько звенеть. И она сделала шаг к берегу…

Геннадий Шалюгин

Спящая почка (грустная повесть из недавнего прошлого)

Июль, по крымской традиции, выдался изнурительно-жарким. В августе пошли дожди, температура разом упала градусов на восемь. Мутное от вливаний море колотилось в бетон. Курортники захмурели.

— Пропал сезон, — поникли привокзальные бабки.

Крым на глазах пустел. Широкие лимузины в тучах водной пыли уносились на Симферополь; продавцы лука в окружении фиолетовых гирлянд сиротливо жались к обочинам. Накануне НТВ слило на Крым очередной заказной пиар. Перед началом сезона обычно сообщалось, что на Южном берегу либо геморроидальная лихорадка, либо засуха с наводнением, либо разгул бандитизма, усугубленный перебоями с водой… Заказчиками, как гласила молва, были московские фирмы, зарабатывающие на турах в Турцию, Испанию и Египет. На сей раз из репортажа следовало, что сладкий ялтинский лук взращивают на отходах человеческой жизнедеятельности. Знаменитый лук в одночасье стал изгоем.

Надо же придумать! Нечто подобное в совковые времена имело место в международном масштабе. На ялтинских очистных сооружениях отходы разделяли на жидкую и твердую фракции. Жидкую сливали подальше в море, твердую брикетировали и отправляли в братскую Болгарию. Отменные томаты вызревали на нашем удобрении! Любимое лакомство советского человека! После употребления помидоры в сублимированном, так сказать, виде снова уплывали в Болгарию… Цикл повторялся… Казалось, так будет вечно. Оказалось иначе. Кругооборот замкнулся в родном отечестве.

…Часов около десяти капитан милиции Коваженов, отряхнув фуражку, ступил на порог отделения. Настроение — будто наелся пресловутого лука. Вернулись с вызова в Санаторный переулок: там воры ограбили богатую квартиру, а заодно размозжили голову соседской старушке. Хозяева, казалось, предусмотрели все: окна в решетках, двери стальные с запорами на четыре стороны, пультовая сигнализация. Здоровенный кобель для страховки… Куда там! Грабители выбрали удачное время: ветер, дождь, крыши громыхают, лишних глаз минимум. Сигнализацию замкнули, кобелю привели течную сучку… Добра вынесли, видно, порядочно, да не буржуйское добро жалко. Соседняя старушка пострадала ни за что: услышала шум, высунулась…

— Коваженов, тут из Дома ребенка второй раз звонят, девчонку подбросили, — оторвался от газеты дежурный. — Придется поехать.

— Дай отдышаться. Чайку бы плеснул, что ли.

— В детдоме угостят. Девки там интересные, — хохотнул дежурный, но термос открыл, и в дежурке свежо пахнуло настоем чабреца.

В приморском поселке Дом ребенка был учреждением известным. Располагались сиротки в старинном модерновом особняке с большими фигурными окнами. По причине близости к морю — через парк рукой подать! — его не раз пытались приватизировать, а детей согнать куда-нибудь в полумертвый поселок на севере Крыма: промышленность там встала, народ разъехался, пустых помещений — пруд пруди.

Главный врач с трудом отбилась, выхлопотала для родного учреждения республиканский статус. Стало спокойнее, зато зарплата стала запаздывать: из начальственного далека нужды маленького коллектива казались микроскопическими…

Милицейский «бобик» осторожно пробирался по кривым улочкам, звук мотора метался меж высоких облезлых дувалов. Ворота детдома были открыты; цепной пес бросился к машине, усиленно изображая бдительность.

— Каштан, место! — прикрикнули с крыльца. Струйка желтого света выплеснулась на асфальт.

Несмотря на происшествие, в Доме ребенка было спокойно. Милицию провели в карантинную группу. Воспитательница встала, держа на руках закутанного в одеяльце ребенка. Гости уселись на хрупкие детские стульчики, женщина выпростала подкидыша. «Да, замарашка еще та! Что ж ее не умыли?» — недоуменно подумал капитан, но потом решил, что смысла нет: платьице серо от грязи, надето наизнанку, на ногах стоптанные пляжные тапочки, русые волосенки свалялись, — видно, под дождем побывала. В полусонных глазах девочки — ни испуга, ни любопытства, только усталая покорность.

— Что ж, будем писать протокол, — расстегнул планшет капитан. — Меня Петром кличут, а вас? Вы сестра?

— Анна Сергеевна я, — ответила женщина мягким грудным голосом. — Воспитатель карантинной группы.

Капитан поднял глаза и увидел, что под белым, маскирующем внешность халатом скрывается довольно ладная, без излишеств, фигура; лицо широкое, без косметики; глаза спокойные, смотрят с некоторым смущением, но без вызова, присущего многим курортным дамам среднего возраста. Молодой офицер приметил, что его высокая фигура, открытое загорелое лицо заставляли женщин сгруппироваться, занять позицию, что ли… вызвать огонь на себя… Впрочем, это нюансы. Время позднее. Пора за дело.

— Долго же вы ехали, — с укором сказала воспитательница.

— Что поделаешь: убийство. Пока бумаги оформишь…

— Опять убийство! — вскинулась Анна Сергеевна. — Сколько можно!

Курортная общественность была переполнена слухами о серии убийств, — да таких странных! Двух женщин зарезали прямо на улице, но ограбить не ограбили, а жизни лишили. Оказалось, в деле замешан… адвокат! Женщины были его клиентками, оформляли продажу квартир. Видно, деньги через его руки шли — не устоял адвокат перед соблазном…

— Как звать тебя, девочка? — изобразив улыбку, спросил капитан. Девочка поджала губы и уставилась в угол. — Ты разговаривать-то умеешь?

— Научим, — усмехнулась воспитательница. Пока офицер заполнял формальную часть протокола, девочка повернулась к воспитательнице и отчетливо проговорила:

— Мама, мне холодно.

— Э? — недоуменно вскинулся капитан.

— Не мама, а тетя, — наставительно сказала Анна Сергеевна и повернулась к милиционеру: — Они все нас мамами кличут.

«Странно, однако», — подумал Коваженов и заметил, что воспитательница отвела глаза.

— А как наш Маугли поживает? — встрял в разговор сержант-водитель. — Помните, в туалете нашли?

— Как не помнить! Он у меня на карантине был, — поспешно откликнулась Анна Сергеевна, будто обрадовалась возможности переменить тему. Случай с «Маугли» действительно был из ряда вон. Никаких намеков — как зовут мальчонку, кто родители, откуда родом? Кое-как отмыли, взялись кормить. Полный аутизм. Дали печенье — не берет. Размочили, кое-как с ложечки покормили… А ведь парнишке-то не меньше трех лет!

Охотно, с подробностями, которые обычно схватывают и помнят только женщины, Анна Сергеевна рассказывала историю приручения волчонка.

— Другие дети скулят — на ручки просятся, любят, чтобы приласкали, а этот сидит, не улыбнется. Улыбаться не умел! Довели ребенка… Ну, стала я ему конфеты из дома приносить… Разговариваю, песенки пою, а ему хоть бы что. Недели три прошло, пока дело стронулось. Как-то вечером — часов одиннадцать было, — пошла в соседнюю комнату, электроплитку включила…

— Не поздновато ли ужинать? — ухмыльнулся водитель.

— Да нет. У нас три режима питания: у грудных — один, у ползунков — другой, у детей постарше — третий. Грудных семь раз в сутки кормим.

— Ну, и что?

— Стою, кашку завариваю и чувствую затылком: кто-то смотрит. Ванечка — волчонка Ваней назвали, — Ванечка стоит в кроватке, смотрит на меня и улыбается… Отошел наконец от сортирной-то жизни!

Анна Сергеевна затуманилась; видно, что-то дорогое всколыхнулось, пока рассказывала историю Маугли.

— Мы ведь им как матери. Настоящие-то позабыли про детей, у чапков вьются, как мухи навозные.

На минуту зависла пауза… Призадумались о бедственном положении народа, распавшегося на миллионы голодных ртов. Пока политики делили власть и собственность, выросло целое поколение, лишенное любви и заботы. Родители маялись на толчках, парились в переполненных поездах, кряхтели под неподъемными тюками… Учителя, врачи, музыканты, работяги с разворованных строек… Пенсионеры, постукивая клюкой, обходили мусорки: авось бутылка попадется, недоеденный кусок… Кто-то наладился играть в переходах, у дворцов южнобережных; сердобольные немецкие старушки в букольках, благостно улыбаясь, бросали монетки в раскрытый футляр: «Bitteschon… Dankeschon!» Кто-то спился с круга и толкался у забегаловок, клянча на стакан бормотухи. По утрам в скверах — еще и шести нет! — уже гудеж! Пузырьки булькают. Пьяная бормотня. Пьют, жрут, гадят. Окурки швыряют. Сушь страшная — того гляди парк спалят! А дети? Малышня допоздна носится по улицам, костры жгут, взрывпакеты бросают, или как их там — петарды… Разговаривать разучились — сплошной ор и мат. Чего от них ждать?

Недавно, вспомнила Анна Сергеевна, сосед купил новую машину, беленькую «семерку». Налюбовался и поставил у подъезда, окно оставил приоткрытым, чтоб машина от жары не раскалилась. И что? Два пятилетних (!) пацана забрались внутрь, выдрали магнитолу, свинтили фары… Поиграли и бросили магнитолу — в кусты, фары — в подвал. Стали искать: кто? Как поверить, что машину изуродовали мальцы? Бабушка сопливого взломщика только что садовый участок продала. Пришлось выложить денежки за шалости внука.

— Я думаю, все впереди, — жестко усмехнулся капитан. — Сейчас у мальцов сопли, как макароны, а вот войдут в силу… Выйдут в люди — бизнес, политика, армия… Поплачет ридна матка Украина. Обидно! На те же грабли наступаем!

Сознательная жизнь капитана Коваженова началась в годы перестройки; страна запоем читала про ужасы сталинщины, про диктатора, окруженного ореолом инфернального злыдня. Сталин сбил людей в три стада: одно томилось в лагерях, второе караулило, третье тряслось в ожидании… Виноват-то он, конечно, виноват… но не сам же Сталин перестрелял такую уйму народу! Два десятка миллионов сгноить — это какая орда палачей нужна! Прокуроры, стукачи, следователи, опера, судьи, конвойные… Могильщики, наконец. Чрезвычайных «троек» небось заседало тысячи, приговоры штамповали веером… Петр представил даже, как кремлевский горец, шевеля усами, самолично приводит приговоры в исполнение: сидит в подвале на табуретке и палит из нагана в затылки… один, два, сто, тысяча… Палит без перекура и перерыва на обед… по тысяче патронов в день… то есть по тысяче трупов. Ну, если даже по тысяче, то за год получается только триста шестьдесят пять. Треть миллиона.

«Да, тут одним горцем не обойдешься»… Ему виделись бесконечные шеренги молодых, сильных, затянутых в портупеи жестких людей, которые свободно переступали через кровь… Словно — как это сказать? — словно автоматы, снятые с предохранителя. Автоматы без предохранителя. Где-то он вычитал, будто тюремные врачи выдвинули рацпредложение: выцеживать у свежих трупов кровь. Чего добру пропадать? Станция переливания крови в расстрельном каземате… Бред!

И такое омерзение охватило Петра, что на отца родного, фронтовика, старого работника милиции, стал грешить: и ты, небось, замешан, и ты был винтиком убойной машины! «Поди, и милиция не дремала, хватала и пихала в «воронок»!»

Руки отца спокойно разминали папиросу; был и он когда-то молодым, горячим… В памяти крепко засели, словно репьи в шерсти, и вой немецких самолетов, и лязг засова капэзовки, и тугая грудь Мотеньки, и духмяные запахи сенокоса… Бывало, всем райотделом заготавливали корма для служебной лошаденки. «Кстати, на ней и сынка возили крестить в соседнее село, — усмехнулся он. — Тайком, конечно…»

— Да нет, — сделав затяжку, прокашлялся отец. — Нас, слава богу, обошло. Политикой занималось НКВД — у них в каждом районе был свой отдел. Наше дело было проще: овцу увели, мешок овса со склада украли… с жульем разбирались. Были и среди них артисты. Сюзяне — слышал о таких? Аферюги — высший сорт! Приедет в деревню, доктором прикинется, напродаст всяких порошков — и был таков! Свой язык у них был — жаргон, что ли, или диалект? Короче, воровская феня. Вот сюзянин пишет с фронта домой: «Буристый лох приближается к большой деревне». Цензору невдомек, а домашние читают: «Гитлер подошел к Москве»… Так-то.

— А насчет того, что в тридцатых годах народ был жесткий — это верно. Костяком НКВД и были эти вчерашние мальцы: в гражданскую войну сколько ее, безотцовщины-то, бродило… Зла накопили немерено, всю страну могли свинцом накормить. Правда, Сталин их окорачивал… Немало их за компанию с Ягодой постреляли. Поди, проверь теперь — за дело, не за дело. Небось были и за дело…

Отца — царствие ему небесное — уж пять лет как нет, а рассказы запомнились… И теперь, оформляя протокол на очередного подкидыша, Коваженов ясно сознавал: стране еще аукнется эта нынешняя бездомность, бессемейность, безрадостность, на которые обрекли толпы детишек. Он знал, что из трех сотен детей, которые за полгода появились на свет в Большой Ялте, уже в роддоме тринадцать стали сиротами. Бросили, как смятую пачку из-под сигарет! Сколько их, неприкаянных бедолаг, по Симферополю, по Харькову, по Киеву… Будущая шпана. Души-то напрочь изуродованы. Душегубы мы, ей-богу, душегубы! И так неуютно стало Коваженову при мысли, что вот доживет он до пенсии, сядет на скамеечку у подъезда, а шпанята безнаказанно оскорбят, ударят… И не засвистишь, не схватишься за кобуру!

В соседней комнате заплакал ребенок, за ним — второй… Анна Сергеевна передала подкидыша водителю, пошла успокаивать детей. В чужих руках девочка закаменела, надулась, вот-вот заревет белугой.

— Мама Аня, я боюсь!

Сержант беспокойно завозился: как бы «чернильница не пролилась»! Капитан в который уж раз вскинул бровь: «мама Аня»… девчонку только подкинули… на крыльце под дождем мокла, а гляди ты — воспитательницу мамашей зовет, по имени знает! Что-то тут не так…

— Вот про Ванюшу говорили, — появилась в дверях Анна Сергеевна, — ну, которого в туалете нашли. Верите, нет — весь коллектив сбегался посмотреть, как мальчонка спит!

— Неужто на потолке?

— Может, вы в милиции и такое видели, а наш малец уткнется головой в угол, съежится да на корточках и спит! Ужас!

— Давайте-ка протоколом займемся, — решительно сказал Коваженов. — Стало быть, подброшена неустановленным лицом… документов нет… звать как?

— Меня, что ли? — отозвалась воспитательница.

— Девчонку.

— Девчонку — не знаем.

— Точно не знаете?

— Сомневаетесь? — В голосе женщины завибрировала обида. — Может, я сама ее в подоле принесла?

— Не знаю, не знаю, — пробормотал капитан. — Возраст какой?

— Года два с половиной будет, — пошевелила губами воспитательница. — Истощена. Явно отстает в развитии.

— В чем была одета?

— Да вот в этом платьице и была.

— А почему казенная печать на подоле? — Капитан растянул пальцами ткань с синим треугольником. Буквы от стирок расплылись, но прочесть все равно можно: «Дом… енка».

Вопрос застал воспитательницу врасплох: она открыла было рот, потом закрыла… Наконец, махнула рукой и сказала:

— Это вопрос не ко мне. Спрашивайте у главврача.

— Что ж, завтра и спрошу, — выдохнул капитан.

— Завтра она выходная.

— Тогда в понедельник. Не пойму, чего вы темните? — Капитан захлопнул планшет и решительно встал. — Поразмышляйте, нет ли чего добавить. Очень советую.

И твердо глянул в ее смущенные глаза.

* * *

Наутро, отсидев получасовую «пятиминутку», Анна Сергеевна отправилась на вокзал. Впереди было трое суток отдыха, практичней всего провести их на даче. Тем более что полоса надоевших дождей вроде бы миновала. Вчерашнее происшествие выбило Анну Сергеевну из колеи. Глядя на проплывающий пейзаж, она устало пыталась разобраться в мыслях. Справа, над морем, висели облака, похожие на блюдца, только что снятые с гончарного круга. Казалось, вот эти продольные борозды остались от грубых пальцев. Такие облака, подсвеченные низким солнцем, на Южном берегу частенько появляются в зимние месяцы. Их явление предвещает сильные ветры и непогоду. И вправду, через день-другой с яйлы, будто курьерский поезд, с грохотом срывается ураган… Голые деревья гнутся в три погибели, окна вибрируют и дребезжат. Гляди, вот-вот вырвет раму из стены, и все содержимое комнаты вслед за шторами высосет в трубу. Над городом вспыхивают мертвенно-голубые зарницы, сердце сбивается с ритма, тело замирает и холодеет, будто проваливается в яму… Потом налетает холодный дождь или снежный заряд. Такие бывают зимы на Южном берегу!

— Смотрите, смотрите — смерч! — закричал мальчик, тыча пальцем в окно. — Вон он, у Медведь-горы!

Все уставились направо. Действительно, от одной из туч к морю протянулось зыбкое щупальце. Извиваясь, оно дотянулось до воды, и видно было, как ровная гладь вскипела, а щупальце превратилось в толстый налитой слоновий хобот.

— Что с погодой-то творится? — сердито раздалось сзади. — В кои веки на курорт выбрались — и на тебе! Хорошо, хоть на Кавказ не поехали — и костей не собрали бы!

На Кавказском побережье действительно в разгар отпусков случилась настоящая катастрофа: смытые в море поселки, оползни, завалы поломанных, как спички, деревьев…

Анна Сергеевна чувствовала, как природная смута накладывается на ее собственную душевную растерянность. Неприятно, что она оказалась втянутой в дело, с точки зрения закона не совсем правильное. Конечно, намерения были самые благие… Этот капитан будто в глазах читает… Хотя… Нет, совесть все-таки неспокойна! Она мысленно прикидывала, чем это может обернуться для подкидыша… Господи, за что дети-то страдают? «Скорее бы на дачу, может, там забудусь…»

Пока троллейбус неспешно карабкался на перевал, Анна Сергеевна окунулась в воспоминания: хотелось зарыться в прошлое, подальше от нынешних неурядиц… Но линия ее жизни походила на изломы крымского горизонта: где-то далеко, у отреза моря, безмятежное, с едва заметной рябью полузабытых огорчений — детство; потом — пологие, мягко тающие в голубой дымке холмы юности… А тут вдруг, будто изрезанные ущельями кручи Демерджи, — взлеты и провалы взрослой жизни…

За свои сорок шесть лет пережила она немало: муж погиб в аварии, поднимала сына одна. Ребенок, конечно, привязался к матери. Без отцов они частенько делаются по-женски ласковыми, по-женски капризными, слабовольными… Чего-то все-таки недостает — вроде как помидоры посолишь без чеснока и перца… Однажды ехала в поезде с сыном в Москву, к сестре погостить. Вечером поужинали, Анна Сергеевна собрала мусорок в газету.

— Андрюша, пойдешь в туалет, выброси в ящик.

— Сейчас, только брючки накину.

Сосед по купе криво усмехнулся:

— Небось без отца растет?

— Заметно?

— «Брючки накину»… Мужик так не скажет. У нас принято говорить — «штаны надену». А накидывают — халат. По-женски он у вас гутарит.

Сын давно вырос, женился, завел дочку и дачку. Анна Сергеевна немного потосковала, глядя, как Андрюша все больше прикипает к жене… И внучка с возрастом захороводилась с подружками… Думала, не взять ли в Доме ребенка какую-нибудь малютку вроде Ирочки… «Имечко-то все время на языке вертелось — как это я при милиционерах не проговорилась…»

И ведь чуть не взяла! Да-а!

Холодным душем оказалась история санитарки Клавдии Трофимовны. Привязалась она к одной сиротке и удочерила. Девочка подросла, школу кое-как осилила, работать не работает, все с матери тянет. Колотит, коли что не так! Дом спалить грозит, если туфли не купят…

Клава плакалась товаркам по работе, а те, многоопытные, не удивлялись: настоящие-то родители девицы были алкашами, да какими забубенными! Отец по тюрьмам мотался, туберкулез нажил. Был случай: лежал он в Кипарисном с температурой под 39. Болеть — болел, а воровать не забывал! Нашли на крыше больницы целый склад ветровых стекол: по ночам уходил из палаты и снимал с легковушек.

Вот такая наследственность.

Весь нерастраченный пыл Анна Сергеевна обратила на дачку.

У сына с растениями душевного контакта не было — он больше в компьютерах понимал. Анна Сергеевна сама спланировала сад, насадила яблони, груши, черешни, достала особой смородины, которая мучнистой росы не боится, — йошта называется. Гибрид смородины и крыжовника. Занялась вареньями — особенно хорошо у нее получались комбинации разных плодов и ягод: вишня с абрикосом или груша с персиком, к примеру… Знакомые ахали, расхваливали Аннушкины таланты, а она скромно усмехалась: то ли еще будет…

В садовых делах ее натаскивал сосед Иван Степанович, отставной военный финансист. Обстоятельный человек! Проштудировал кучу литературы, выписал журнал для дачников, в киосках вылавливал газеты с огородными советами. Показывая сад, сыпал терминами, как заправский агроном. Простодушная Анна Сергеевна в них откровенно путалась. Виданное ли дело: для одних древесных почек больше двух десятков названий! Тут тебе и верховые, и боковые, и ростовые, и цветочные, и спящие… Термин «мульчирование» запомнила только потому, что переиначила в «мельчирование» — измельчение то есть. Ну, измельчают траву, солому… опилок насыпают, чтобы грядки под южным солнцем не высыхали.

Да, сложное это дело, но завлекательное, душевное. У Чехова один герой — он леса спасал, насаждал рощи — так и говорил: «Я помогаю Богу…» Анна Сергеевна мыслила проще: дерево вырастить — все равно что дитя вынянчить. И кормить надо, и закаливать, чтобы не болело, и подстригать, чтобы не ушло в пустую зелень, в шевелюру, под которой и плода-то не видно. Иван Степанович, к примеру, безжалостно выпиливал центральные стволы и скелетные ветки, спилы замазывал садовым варом.

— Неужто выживут? — ужасалась Анна Сергеевна, глядя на безобразные обрубки.

— Не боись, Сергевна! — похохатывал сосед. — Наша груша не сгинэла!

Чтобы деревья были устойчивы к болезням, сосед прививал элитные сорта на дичок. Анна Сергеевна наблюдала за его манипуляциями со странным чувством: мнилось ей, что и детдомовские дички надо бы как-то прививать… облагораживать, что ли… Прививать почки добра, любви… чтобы выросли на дичках культурные плоды… или плоды культуры… не знала, как сказать. Она прожила довольно, чтобы понимать, насколько реальная жизнь отличается от благих пожеланий, особенно в сфере воспитания. Попав в дома призрения, дички — увы! — еще больше дичают. Из роддома, где брошенных детей выхаживают меньше месяца, сироток переводят в детское отделение обычных больниц. А там ведь ни педагогов, ни специальных методик для развития. У медсестры в палате — по двадцать детишек! Пилюли, процедуры, обследования… Бывает, и няни нет, горшок некому поставить! Да и чего греха таить: черствый мы стали народ.

Бездушный и бездумный! Представьте: привозят из больницы ребенка. Ему девять месяцев, а он даже сидеть не умеет! Бросят в кроватке — вот и лежит целыми днями. А бывает, ребенок в полтора года слова сказать не может.

Был такой мальчик, его из инфекционного отделения перевели. Там ведь в палатах закрытые боксы… Можно сказать, в аквариуме сидел. Вот он и молчит как рыба. Откуда такое безразличие? Работают ведь такие же простые женщины. У всех — дети, старые родители… Не злые, не вредные люди. Просто чужие, безразличные.

Ну ладно, мы, русские, народ бесшабашный. Ни на войне солдат не берегли, ни в мирной жизни. Баб много — нарожают! А смотри, к чему пришло: Россия-то сжимается, как шагреневая кожа. Тает население по миллиону в год. На Украине — не лучше: перепись провели, и молчок: похвастать нечем. Да что славяне! Татары за своих держались железной хваткой, сирот всей родней выхаживали, чтобы не было урону нации. А теперь и татары бросают… недавно в Дом ребенка Ахметку привезли, обрезанного мальца. Просто беда! Сомнениями Анна Сергеевна поделилась с соседом, на что старый служака ответил:

— Мудрено мне это, Сергевна. На службе было проще: не хочешь — заставим, не можешь — научим. А что там в душе… О душе устав молчит. Впрочем, — тут припомнился ему устав поглавнее армейского, — впрочем, когда Христос умирал на кресте, не он ли возопил: «Боже, для чего ты меня оставил?» Получается, небесный-то батька бросил сына в страшную эту минуту… Потом, правда, одумался… воскресил… взял на небо. Вроде как искупил грех… Может, за свою же минутную слабость? Так что, — вздохнул отставной служака, — распинать брошенных детей — старая традиция.

Собеседники стояли, опершись подбородками на черенки лопат, каждый на своей стороне забора, но чувствовали, что в горьких размышлениях о жизни межи между ними не было.

— Я читал, — Иван Степанович снял рукавицу и поднял указательный палец, — я читал, в Карфагене ученые нашли целое кладбище — сплошь детские косточки. Жертвы, стало быть. На алтаре забивали детишек-то! А жертвоприношение Авраама? В Ветхом Завете описано. Отец навьючил на сына вязанку дров — для жертвенного костра, значит, и повел резать… Сейчас вроде не режут и не жгут, а смысл тот же: снова дети — жертвы неприкаянные. Видно, возвращаются прежние-то времена. Набрало человечество кредитов не по средствам, вот и расплачиваемся за прежние грехи.

— Будьте как дети, — припомнила Анна Сергеевна слова из Евангелия, — будьте как дети, и царствие небесное будет ваше…

В голове ее не умещалась бездонная пропасть между Священным Писанием и реальностью. Она догадывалась, что дело не в ее личной способности-неспособности соображать: тут что-то неправильное в самой жизни…

— Наши-то садовые придумки, конечно, забава, не более. С детьми посложнее. Хотя как сказать… — задумался Иван Степанович. Наблюдения над растительностью говорили ему, что для окультуривания дичка нужна большая, кропотливая работа. А вот дичают брошенные на произвол судьбы деревья удивительно быстро. Плод мельчает, былой сахаристости и в помине нет. Зато кислоты вдосталь. Может, и с людьми то же самое…

— Видно, там, — Иван Степанович вскинул глаза кверху, — позабыли о своем земном саде…

Приходила весна… Анна Сергеевна окуналась в радостные хлопоты; стоически перемогаясь на дежурстве (сутки на работе, трое на отдыхе), мысленно переносилась на дачку, где ждали неотложные дела: малину вырезать, клубнику подкормить, раннюю редиску посеять, лучок воткнуть… Нет-нет да и поглядывала через сетку на голые скелеты соседских абрикосов. «Засохнут, — качала головой, — тут и листочку негде проклюнуться, не то что цветку…»

И вот однажды, приехав на очередные трое суток, с изумлением увидела: прямо из ствола, из-под грубой коры полезли росточки!

— Ну, не чудо ли! — всплеснула Анна Сергеевна руками.

— Ничего особенного, — самодовольно почесал бородку сосед, — какая бы кора ни была, под ней почки дремлют. Спят, пока время не придет.

Ах, какие интересные люди оказались дачные соседи! Председатель садового товарищества, добродушный философ, ходит по участкам с проволочной рамкой и указывает, где копать колодцы. Один старичок чует подземную воду даже пятками! Потряс Анну Сергеевну высокий, с мягкой улыбкой тургеневского Калиныча, хозяин клубничной плантации. Живет он в Киеве, а на лето перебирается в Крым.

— Надо, чтобы растение почувствовало твои гены, — внушал он, выкапывая для соседки клубничную рассаду, — тогда оно будет накапливать лечебные вещества специально для вас.

— Как же это? — не без трепета вопрошала Анна Сергеевна.

— Если семена сеешь, подержи их во рту минут десять. Потом положи на ладони, подыши на них… И Бог так делал, когда людей творил.

Просвещая соседку, он вынимал из почвы молодые отростки и бережно укладывал в тазик вместе с земляным комом.

— Не беспокойся, я сам донесу…

По привычке, воспитанной десятилетиями педагогической работы, не особенно того осознавая, Анна Сергеевна собирала и переносила на свою профессию крупицы знания, схваченные то ли в случайной беседе, то ли в свежей газете, то ли на огороде, — везде. Сейчас в ее размышления о детских судьбах вошло нечто новое и неожиданное.

«Спящая почка, — повторяла она про себя, — спящая почка… А что из наших-то спящих горемык прорастет, когда проснутся?»

Большинство ее коллег были уверены в справедливости народной мудрости: яблоко от яблони далеко не катится. От хорошего дерева — добрый плод, от паршивого — дурь по свету плодится. А уж когда по телевизору стали рассказывать о клонировании, о генах, которые переносят даже мельчайшие особенности организма… Не только форму ушного завитка — все наклонности передаются. Особенно дурные! Садовые наблюдения укрепляли уверенность Анны Сергеевны, что дички в человеческом садоводстве не только место занимают, солнечную энергию, питательную почву зазря переводят, — они весь сад портят горькими и жесткими плодами. Некому их, бедных, на ладонях подержать… Некому вдохнуть душу…

* * *

В понедельник утром капитан Коваженов входил в кабинет главврача Дома ребенка Софьи Алексеевны Ковтун. Ее, конечно, предупредили. Офицер коротко излагал сомнения, для убедительности постукивая ладонью по столу. Пожилая женщина не столько слушала, сколько вглядывалась в его лицо. Наконец что-то вычитала и останавливающе подняла руку.

— Не буду спорить. Конечно, вы правы, Петр… э‑э‑э?

— Петр Петрович.

— Вы правильно сделали, Петр Петрович, что зашли ко мне. Не все тут так просто.

Она еще раз испытующе взглянула на гостя и вздохнула.

— Не от хорошей жизни устроили мы маскарад. Ирочку Иванову в Дом ребенка передали из больницы. Со всеми надлежащими документами. Мать умерла — подралась с собутыльником, тот пырнул ее кухонным ножом. Печень пытались зашить, да зашивать-то нечего. Насквозь протухла от пьянства. Остался у ребенка отец, да где он? Во Владимирском централе, разбойная статья. Отсидел два года из четырнадцати. И получается, — тяжело вздохнула хозяйка кабинета, — получается, что у девчонки как бы российское гражданство. Отец-то россиянин! А жить придется на Украине! Ну, представьте: исполняется детдомовской девочке шестнадцать лет, надо получать паспорт. Российский, разумеется. А как это в реальности? Нынче и обычный-то человек годами в консульстве пороги обивает. А кто она без гражданства? Ни на учебу, ни на работу… Ни жилье получить, ни пенсии оформить. Ну, посоветовались мы с завхозом…

— Вы бы еще и с дворником посоветовались, — скорее с грустью, чем с иронией проговорил капитан.

— Не смейтесь. Завхоз у нас юрист, на пенсии подрабатывает. Вот, посоветовались мы с завхозом и решили: пусть уж лучше Ирочка подкидышем будет. По крайней мере, гражданство без хлопот получит. Была россиянкой — станет крымчанкой. Ну, нарядили ее как следует, мордашку замазали, под дождиком подержали… Да, видно, не судьба. Так что давайте оформлять повинную, что ли… Если, конечно, совесть позволит.

…Больше часа просидел капитан Коваженов в кабинете главврача. Сорок лет эта слегка оплывшая, с больными ногами женщина несла на плечах тяжеленную ношу. Нагляделась на людское горе. Сколько историй, хоть романы пиши! Вот недавно зашел неожиданный посетитель. Из Тамбова, кажется. Лет под пятьдесят мужчине. В трехлетнем возрасте его взяла из Дома ребенка одна заслуженная врачиха. Судьба у нее не очень удачно сложилась: в молодости заболела туберкулезом, замуж не вышла, а женское естество берет свое… В общем, попал Женечка в хорошие руки: Марина Васильевна дала ему хорошее образование, два вуза окончил! Выбился в люди, какой-то начальник на транспорте. Так вот, приходит этот Евгений… Батькович, взволнованный весь, заикается и спрашивает адрес… настоящих родителей! А какие там родители! Мать была санитаркой, от чахотки умерла, отца вовсе нет… Знаете, как после войны дети появлялись…

— Да как вы узнали, что Марина Васильевна вам неродная мать?

— С‑с‑с‑с‑лучайно! — смутился гость.

Странно показалось это Софье Алексеевне. Проводила тамбовского заику — и к телефону.

— Слушаю! — раздался в трубке надтреснутый, но энергичный голос.

— Марина Васильевна, это Ковтун из Дома ребенка вас беспокоит. Как поживаете? Как здоровье?

Старые знакомые обменялись ритуальными фразами и перешли к делу.

— Тут ваш сын приходил. О родне спрашивал…

— Ах, Софья Алексеевна, я так огорчена. Можно сказать, раздавлена. Чего он мне наговорил, чего наговорил!

Волнуясь и пропуская слова, она поведала историю о том, как дожила до преклонных лет («На девятый десяток перевалила!» — не без тщеславия добавила собеседница) — и вот такая напасть:

— Чувствую, стала немощна. Звоню в Тамбов: приезжай, за матерью присмотр нужен. Ну, и квартиру двухкомнатную надо определять, мало ли что… А у Жени жена… как бы это сказать… не очень доброжелательна. Он ее слушает. Год проходит, второй, проблема не решается.

Родственник — доцент в отставке — зачастил с визитами: пропиши да пропиши сноху. Дескать, у сына с жильем плоховато. А что мне проку от его снохи? Мне бы женщину, чтобы присматривала.

Время шло, помощи нет, и Марина Васильевна решилась. Взяла одинокую женщину лет под шестьдесят, с маленькой пенсией, без жилья… Прописала… комнату завещала… Живем, как у Христа за пазухой.

Доцент оскорбился. Рассчитывал квартиру для деток получить, а тут… Разговаривать перестал. Сын тоже отдалился. Приехал, как обычно, на пару недель, и сразу к доценту. Тот и рассказал о тайне усыновления — назло мне, конечно! Какой негодяй! Я ведь ему по-родственному рассказывала, как лет через десять после усыновления в Дом ребенка приезжал родственник. Племянника Женю искал, обещал двухэтажный дом в Феодосии завещать… В Доме ребенка ему ничего не сказали, а этот… Ну, приходит мой Евгеша домой, надут, как бык, принялся выговаривать… Дескать, из-за вас каменный дом упустили… Обездолила неродная мать!

— Пропади он пропадом, этот дом! — в трубке послышались сдавленные рыдания. — Но как он мог! Как мог! Ведь я мать ему, мать настоящая!

…Уходя, капитан задумчиво потирал правый висок и уже в дверях сказал:

— Вы… это… отцу в тюрьму напишите. Пусть откажется от дочери.

— Уже написали, — устало проговорила Софья Алексеевна.

На крыльце, надевая фуражку на вспотевшую голову, Коваженов глянул на бетонную скульптуру у входа и неожиданно подумал:

«А далеко мы разбежались с Россией…»

* * *

Наступило следующее лето. В Доме ребенка с утра напряженка. Из Симферополя позвонили, что едут американцы. Для усыновления. Воспитатели, медсестры, няни, врач, методист и сама Софья Алексеевна носились по этажам. Нянечки смахивали пыль с переплетов фигурных окон, драили с мылом бетонные скульптуры у входа. Некогда эта чудная дача в стиле модерн принадлежала предводителю дворянства Попову. После революции ее превратили в приют для бездомных детей. Говорят, годах в 50‑х Попов приезжал в Крым, заходил в Дом и был очень доволен, что дача досталась детям, а не каким-нибудь партийцам или чекистам… Никто уж и не помнил, при Попове или позднее поставили скульптуры у входа. Знаменитого в свое время мастера — Матвеева. «Мальчик, вынимающий занозу». Тема подходящая, детская. И вот десятилетие за десятилетием голый парнишка терпеливо ковыряет свою бетонную стопу…

Старшая сестра выдавала новое белье и одежку для детей. Обычно малышня возится в латаном старье: все равно перестирывать по пять раз на неделю. В группах — начиная от грудничков и заканчивая старшей — протирали столы, кроватки и телевизоры, захватанные детскими ручонками. Телевизоры привезли спонсоры. Даже супруга президента перед выборами раскошелилась на «Панасоник» с большим экраном. Он, конечно, украшает кабинет главврача. «Лучше бы памперсы подарили!» — ворчали нянечки. На кухне орудовала тетя Тоня, полнотелая и крикливая повариха. Накануне имел место легкий скандал из-за пюре для самых маленьких.

— Разве это пюре? — волновалась Лида, напарница Анны Сергеевны. — Даже косточки попадаются! Дети подавятся, а отвечать — кто?

Пюре с косточками — действительно странно. Но такова уж реальность дошкольного воспитательного учреждения: в картофель добавляют тщательно отобранные волокна куриного мяса. Их положено тщательно протирать. Вишь, не углядели косточку…

С питанием в Доме ребенка периодически возникали проблемы. Как только учреждение перевели в республиканское подчинение, местная власть помогать перестала, а деньги из бюджета, как правило, запаздывали. Софья Алексеевна пускалась в вояжи по магазинам и базам. Предприниматели жертвовали для сироток, чем могли: кто зубной пастой, кто мешком кукурузных палочек… а кто и ящиком минеральной воды. Софья Алексеевна, однако, охотилась за окорочками и рисом…

Гости подъехали к одиннадцати. При паре супругов‑американцев томилась от жары рыжеволосая переводчица: обмахивала красные пятна на щеках и шее. Гостям наша жара, однако, нипочем. У них в Филадельфии климат покруче нашего: что днем, что ночью температура за тридцать, а уж влажность — под девяносто процентов.

Для нашего брата не климат, а парная!

Женщина была с обычным для нынешних американцев торсом грушеобразной конфигурации. А что еще делать бездетной домохозяйке, как не сидеть перед телевизором и хрупать попкорн! Излишний вес — бич Америки. Народ катастрофически толстеет — при всем том, что идеал здорового образа жизни буквально вбивается в мозги обывателя. Муж дамы, однако, вполне справлялся с засильем бигмаков и бигфутов. То ли характер въедливый, то ли конституция такая поджарая.

О вкусах гостей было сообщено заранее: желательно девочку, желательно светленькую, поскольку предполагаемая мамаша сама блондинка. Правда, крашеная… Возраст? Возраст — от года до четырех.

— Чем раньше — тем лучше, — заметила на сей счет Светлана Алексеевна. Вычитала в журнале, что до трех месяцев все младенцы планеты лепечут одинаково. У финнов, к примеру, в языке нет звука «ы», а младенцы пускают пузыри и радуются совсем так же, как наши: «Гы-ы‑ы! Гы-ы‑ы!» К пяти месяцам, однако, детская гортань приноравливается к особенностям национальной артикуляции.

— Так что, — авторитетно заявила главврач, — за границу лучше отдавать до полугода: ребенку не потребуется ломать язык!

Детей принарядили, беспокойство взрослых перекинулось и на них. Уже знали, что незнакомые дяди и тети будут раздавать шоколадки и игрушки. Подкидыша Ирочку, бывшую россиянку, а ныне украинскую подданную, одели во все новое: белые банты и колготки, пестрая шотландка. Куколка!

— Как гости войдут, скажи: «Мама пришла!» — внушала Анна Сергеевна девочке. — Поняла?

Ира молча кивнула, взгляд ее был устремлен на соседку Машу с хрупкими глазами на болезненно-прозрачом личике. Руки ее прижимали к груди пеструю игрушку — Петрушку с колокольчиком на колпачке. Ира быстро выхватила игрушку, а пока разобиженная девчушка вздевала ручки к небу, готовясь зареветь, Ира с маху тяпнула ее по голове, так что колокольчик рассыпался жалобным звоном.

— Ну, бандитка, прости, Господи! — поджала губы воспитательница. — Вылитая мамаша!

Процедура усыновления-удочерения была по необходимости долгой и нарочито бюрократичной. После разоблачения группы торговцев детьми на Западной Украине правительство установило порядок, при котором все вопросы решались только в Киеве. Собрать требовалось аж восемнадцать бумаг! Для иностранцев, которые платили в казну солидные взносы, процедура была попроще. Отсюда и статистика красноречивая: за полгода на Запад увезли восьмерых крымских ребятишек, а украинские громадяне усыновили только одного… Увы.

Деньги решают все, и дебаты в парламенте относительно «разбазаривания генофонда нации» приумолкли: и сиротки пристроены, и казне доход. Тем более — что за фонд? Семя алкашей, наркоманов, проституток, тюремников… На Западе медицина нашей не чета, выправят! И, надо сказать, выправляют-таки нашу корявую поросль! Безнадежные, с нашей точки зрения, дети вырастают в здоровых хлопчиков и дивчаток. А уж что с ними происходит дальше, каковы они во взрослой жизни, статистика умалчивает.

— Добридэн! — весело оскалилась американка, втискиваясь в двери. — Добридэн, как поживем?

Дама вопросительно глянула на переводчицу, та слегка поморщилась, наблюдая за храбрыми попытками американки не сломать язык об наш великий и могучий…

— Ага-а, как поживаем?

Детей рассадили на стульчиках в полукруг; раскрыв рты, они смотрели на американку в ожидании шоколадок. Гостья, прищурясь, пыталась выловить из кучи глаз, ртов, бантов что-то соответствующее ее представлению о ее ребенке… Зависла пауза… Анна Сергеевна моргнула Ирочке, и в тишине отчетливо разнеслось:

— Моя мама пришла.

Ира проговорила фразу так, что и не разберешь сразу — с вопросом? с утверждением? Но главное было сделано. Взоры американцев сфокусировались на белокуром чуде в шотландке и с пестрым Петрушкой в руках.

— Что она сказала? — Гостья наклонилась к переводчице, и когда та повторила фразу по-английски (с утвердительной, естественно, интонацией), полное тело мадам колыхнулось, глаза затуманились; сдерживая рыдания, она произнесла низким, почти утробным голосом:

— О, май гад!

* * *

Через полтора года Ирэн Джонсон — по-русски это все равно что Иванова — с приемными родителями навестила Дом ребенка. Каштан все так же изображал бдительность, бетонный мальчик все так же ковырял занозу… Погода, однако, была зябкой, предзимней… Гости привезли шоколад и игрушки. Воспитатели, охая и ахая, разглядывали цветные фотографии: Ирэн с мамашей в машине, Ирэн с грудой игрушек в своей комнате, Ирэн в Диснейленде в обнимку с Микки-Маусом… Когда Ирэн ввели в старшую группу, воспитатели увидели росленькую, крепко сбитую, с тугими щечками девочку — по нашим меркам, почти первоклашку. Дети, как положено, раскрыли рты и уставились на гостей.

За расписным игровым столиком справа сидела трехлетняя сиротка Надя, в руках ее пестрел клоун с колокольцем на колпачке.

Что-то мелькнуло в голубых навыкате глазах юной американки. Выпростав руку, она оторвалась от мамаши, подбежала к Наденьке, дернула Петрушку и, не дожидаясь, пока та заревет, с маху тяпнула ее игрушкой. Колокольчик жалостно рассыпался.

Американцы смущенно закурлыкали. Анна Сергеевна, наблюдавшая сцену из-за спин начальства, усмехнулась и, словно подводя итог, чуть слышно проговорила:

— Ну вот, почка просыпается…

Роман Волков

Крымская колыбельная

Этот сентябрь в Крыму был холодный, дико холодный, как какой-нибудь октябрь или даже ноябрь. Причем ничего не предвещало такого мороза; прогнозы обещали лучший отдых на лучшей земле, но когда веселые туристы спускались по трапу самолета в аэропорту Феодосии, то сразу чувствовали: природа разозлилась, сбросила свою розовую маску и ощерилась на ненавистных людей древним оскалом зимы.

В разные уголки полуострова помчались пузатые маршрутки, юркие частники на разбитых «девятках» и новеньких «Фордах», забитых отдыхающими, дикарями, вербачами, туриками, подыхашками с их чемоданами, детишками, сумками, собачками и кошками, баулами, тещами, гитарами…

По крошечной коктебельской улочке, которая после московских проспектов казалась нарисованной на карте, шла семейная пара: седой полный мужчина с одышкой и симпатичная женщина лет тридцати пяти. Она безуспешно пыталась взять его под локоть: мужчина вез за собой пластиковый чемодан на колесиках, но, чувствуя посягательства спутницы, недовольно менял руку.

— Осторожней, Валера… Вот, теперь сюда… Мне Оля Глухова говорила, ну Оля, рыжая, знаешь ты ее, — быстро сыпала словами женщина, наконец завладев локтем мужа, — она тут отдыхала с Сашкой и Артемием, говорит, — место шикарное! Хозяева вежливые, номер уютный, и до моря недалеко… Вот, еще немножко.

Мужчина молчал. Он смотрел не на аккуратные домики, а в сторону, где за бухтой тяжелым темно-синим цветом давило море, а еще чуть дальше навалились на сердитое фиолетовое небо величественные, изорванные скалами горы.

— Валер, там, слышишь, терраса такая будет на втором этаже. Я специально узнавала, чтобы терраса, ну балкончик такой…

— Марина, я знаю, что терраса — это балкончик, — ответил мужчина, быстро посмотрев на жену и снова отводя взгляд вдаль.

Рядом с берегом, белым от вымытой гальки, морская вода, не оскверненная теплолюбивыми купальщиками, была светлой, даже прозрачной, как родниковая. А дальше, уходя к горизонту, море хмурилось, ежилось от холода, темнело, чернело, чтобы никто не забывал: оно Черное, грозное, суровое.

Чуть поодаль устремлялись ввысь острые пики Карадагских клыков, мучительно мечтающих сожрать дерзкое небо, закусить сладкими пушистыми облаками, запить ледяным ливнем. До скончания времен на самой вершине будет нахально грозить осерчавшему Богу Чертов палец.

Скалы неожиданно смыкались, расступались Сциллой и Харибдой, обнажая стыдливые бухты. Король и Королева Карадагских скал величественно шествовали к своему окаменевшему Трону, чтобы навсегда сесть перед погасшим Чертовым камином. И Святая гора упиралась в небо, и горький дым с ее вершины доставал до прихожей богов, и те не знали: то ли гневаться на Прометея, укравшего огонь для двуногих муравьев, то ли наслаждаться преданностью и запахом жертвенного человечьего мяса.

— Ну чего ты сразу огрызаешься, Валер? Конечно, я знаю, что ты знаешь. Я же не про это. Я говорю: сядешь на этой терраске, там тихо, от дискотек далеко, все плющом увито, никто тебя трогать не будет. И попробуешь писать. Ну? Правильно я говорю? Отдохнешь, успокоишься, и все опять…

— Марин. Опять не опять… не опять, а снова.

— Ну не сердись, не сердись. Ну что ты.

— Ничего.

А ведь писал, писал. Прозу, стихи, песни. И стиль был сильный, с яркими метафорами, и мысли были, и задумки… И мечта, и честолюбивые желания, и друзья, и любовь, самая настоящая любовь. Все было.

И все он потерял, как и тот Крым, веселый, счастливый, а взамен приобрел другой Крым и другую жизнь: беспросветную, давящую, ледяную. Сверху — черное небо, снизу — Черное море, посередине — Карадаг, черные скалы. Спать, хочется спать.

— Будет у тебя самый настоящий писательский отпуск. Тут же все намолено, исписано, тут же все они писали. И что? Многие бросали. Вот Волошин: уезжал отсюда — и писать бросал, а потом вернулся — и опять все началось, и заметили…

— Я — не Волошин.

— Ну да, ты не Волошин, ты — Марков, у тебя свой путь, своя литература…

— Марин. Давай просто помолчим.

— Давай помолчим. Я же, Валер, видишь, я все для тебя делаю. Ну, успокойся же ты наконец. Ну что ты, как кипятильник…

— Ничего.

Волошин, Волошин… Да, тот был еще проказник. Настоящий поэт, у которого можно поучиться, напитаться силой искусства, даже если живешь в Коктебеле сто лет спустя после него. Как он устроил в своем крымском домике? Право первой ночи? Любая дама, которая пришла в гости в первый раз, должна была выйти уже из спальни. А это правило «полпижамы»? Любая должна быть раздета или сверху, или снизу. Ведь и не красавец тоже был, и толстый — а вон как. И даже Гумилев взревновал к нему — на дуэль вызвал. Куда до Волошина Валерке Маркову? Вот только пузом и обошел поэта.

— Ты только, это… Валер… Не пей, самое главное. Не пей. Я тебя серьезно прошу. Дай отдых организму.

— Как тогда уже не будет, Марин.

— Как тогда, конечно, не будет, будет по-другому.

— Я не про это. Я про то. Вода холодная. Не пойду я плавать.

— И я не про это. Вообще не пей. Ну, понимаешь же, пора остановиться. Не мальчик уже. Сам говоришь — как тогда, уже не будет. Все. Никогда не будет, начинай новую счастливую жизнь. Новую, понимаешь. Новую. Мы вместе ее с тобой начнем, и она у нас будет долгая и радостная. Ты слышишь?

— Угу.

— Ну, понимаешь, что я права?

— Угу.

— Что «угу»?

— Угу.

— Не будешь пить? Только по-нормальному скажи, без «угу». Скажи: «Не буду пить». Валер, ну это мне, что ли, надо, а? Ну что, как отец, хочешь? У тебя дел еще полно, тебе надо написать свое лучшее стихотворение, надо, понимаешь? Психолог что сказал? Адаптационный период, если сорвешься, то опять начнешь… Ну, тут как раз ни магазинов, ни ресторанов, ничего, даже выпить нечего. Валер, понимаешь?

— Понимаю.

— Вот напишешь, а потом делай что хочешь.

— Да Марин, да все я понимаю. Не буду я пить, не буду. Да и не будет, как тогда, когда каждое утро в четыре ложились в умате…

— В шесть.

— Или в шесть, да. Просыпались в восемь — и на море. И ни головной боли, и ни тошноты… И стихи летели, как из водомета, и любовь, и песни… не будет, как тогда. Никогда. Вот такие вот стишки будут «тогда — никогда» — и все.

— Будет, как мы захотим.

— Угу.

Он тоскливо смотрел на горы и, конечно, не видел лица жены. А оно было вовсе не заботливым или обеспокоенным, как следовало бы. Наоборот, злым, усталым и ненавидящим.

Наутро Валерий осмотрел террасу и сказал, что она неуютная, хотя жена с хозяйкой домика старались, как могли: поставили плетеный стул, стол с сигаретными ожогами, корзину для бумаг и букет из хризантем в полулитровой пивной кружке. На самом деле было очень даже ничего, но Маркову совсем не понравилось.

— Как в тюрьме. Попугай на жердочке. Шаг вперед — два назад. И во дворике — надзиратели.

Он взял тетрадку, ручку, демонстративно бросил мобильный телефон на подушку, выпросил у хозяйского сына гитару и отправился к морю.

— Простор природы дает простор душе, — сказал он, наконец-то улыбнувшись. Неискренне.

Когда домик, увитый плющом, исчез из виду, Валерий сменил быстрый шаг устремленного вперед поэта на медленную, размеренную развалочку уставшего от жизни и даже от самого отдыха туриста. Направление тоже поменял: пошел на рынок и купил у седого татарина Рината пластиковую полторашку так называемого коньяка, якобы украденного с завода марочных вин.

Это была известная легенда, легенда номер два. Первой кормили только «новичков»: свой собственный коньяк, заботливо приготовленный дедушкой Равилем (или Иваном, или Остапом) по столетней семейной рецептуре, не для гостей даже, а только для себя. Все легенды легко проверялись первым глотком, и всегда выходило, как в поговорке юности: первая — колом, вторая — соколом, а следующие — мелкими пташечками. И все оказалось, как тогда: дрянная сивуха, виноградный самогон, чемергез, сэм, сам самыч, вино низкого качества, отрава. Профессор довольно улыбнулся, хлопнул себя по круглому животу и с удовольствием закусил виноградинкой, которую заботливо предложил Ринат, или Рафик, или как там его.

— Ну как, командир? Самый лучший тебе даю. Есть еще вот такой сорт, подешевле, но вижу: ценитель, начальник приехал, даю только для своих. У меня зять, Наиль, как раз в разливочном цеху работает. Да его тут все знают! Эй, Альфия, знаешь Наиля? О, все его знают…

Но Валерий, тонкий ценитель дорогих вин, предпочитавший испанское французскому, а арманьяк коньяку, любивший ирландский виски со вкусом торфяных болот, побеждавший в слепом тестировании пяти пшеничных сортов баварского пива, довольно погладил белесую бутылку с коричневой жидкостью. Все не так, все не то, кроме этого «коньяка». Он был абсолютно такой же.

— Куда там дальше? А, вот. Такой камень, похожий на кактус.

Прошло уже двадцать лет; все изменилось, а камень, похожий на кактус, так и стоял. Привет, путник.

Он шел и шел уже не первый час, весь мокрый от пота, одышки и мучительного желания открутить колпачок и наконец-то сделать огромный, бесконечно огромный глоток, который все изменит и вернет… стихи, друзей, любовь, музыку, счастье, надежду…

Если по пыльной тропинке, через заросшие кустарники, под плаксивые крики чаек карабкаться вверх, то на самом верху Карадага, где стоит звонкая пугающая тишина, можно увидеть мрачное нагромождение набросанных древними титанами камней — черный и таинственный Мертвый город, и поныне охраняемый окаменевшими призраками. Если пройти по узкой, известной немногим местным жителям тропке и пролезть под грудой валунов, то можно оказаться на старой изъезженной дороге, вьющейся между глухих скал и заброшенной еще пару веков назад из-за горного обвала. А там — маленькая, никому не известная бухточка, где никто и никогда тебя не найдет.

Профессор разделся до трусов, швырнул на скомканную одежду тетрадку и наконец-то сделал первый глоток. Никого. Хорошо. Еще глоток. Это была их бухта, бухта группы «Оригами»: его, то есть Лерка, или Маркыча, Макса Толаева, Шаха и Димана Слепова — Слепого Пью. Они нашли ее давно-давно, сто лет назад. Тут поставили три палатки, выкопали погребок для напитков и провели лучшие в жизни восемь дней. Четыре гитары, банка с гречкой и пластиковое ведро для перкуссии, пять тетрадей для текстов и бесконечное количество местного вина, коньяка и местных девчонок. И еще больше — таланта. Счастья.

Уже потом, когда их группа, лабающая олдскульный рокешник, стала потихоньку менять стиль и разваливаться, они приехали в Коктебель со своими барышнями. Лерк уже был с Мариной, а Макс — с женой, американкой Кэтрин. Они жили в домике, но решили навестить свою любимую бухточку. И было все уже не так: девки заколебали своим нытьем, что далеко идти, но когда добрались — все забылось, и снова стало здорово, не как тогда, конечно, но по-другому, вроде была любовь, радость, и песни звучали по-другому, хуже, но все равно неплохо.

Голубоватая вода моря играла с Валерием, как дети с собачкой: то подходила близко-близко, а когда он уже делал шаг, мол, вот наступлю, отскакивала с громким всплеском. Наконец профессор решился и сделал еще один шаг, так что ступни встали на холодные камешки. Стало больно, но он терпел, даже пытался улыбаться: полезен, полезен массаж стоп. «Ну что, стой не стой, пьяный не будешь», — пришла в голову присказка из юности. Ну да, в самом деле, надо искупаться. Глупо приехать в Крым, хлебнуть коньяка и не поплавать.

Снова проснулись и заскакали радостные, счастливые, беззаботные воспоминания. Они дико, сумасшедше напиваются, голые валяются на теплом песке, он целуется с Мариной, еще совсем молодой… В рот попадает песок, и они оба смешно плюются, а потом заходят в воду, искрящуюся отражением звезд и мелким планктоном. «Старичок, а ведь теперь планктон — это ты. Только одна беда в том, что уже давно не светишься».

А там, в самом далеке бухты, около вертикальной скалы, так и стоял неизвестно откуда взявшийся чурбачок. Шах, когда обнаружил его, сказал Диме Слепову, что нашел его брата — пенька. Они немного подрались, потом выпили и на этом чурбачке рубили дрова. Наверное, до сих пор на нем остались следы от огромного топора Макса, которому он дал имя, как древнему викингу, — Повелитель бури.

«Ну, давай, давай, шевели булками!»

Валерий еще раз оглядел пустынное побережье, сделал огромный бульк сивушного коньяка, сказал «брррр», наконец, медленно коснулся большим пальцем ноги морской воды и сразу отскочил, по-бабьи взвизгнув: холодно!

Холодно, не холодно, а идти надо. Он сполоснул ледяной водой ноги, пузо и грудь, шерсть на которой уже становилась белой, как у куницы или бобра. Когда тело привыкло к холоду, Валерий, ежась, прошел по колючей гальке вперед и поплыл, широко загребая руками, дальше и дальше от берега.

Примерно тогда и пришла в голову мысль: а что, если поплыть не вперед или назад, а вниз? Коснуться руками белого песка, запутаться в водорослях, а если повезет — увидеть ослепительно белый жемчуг, который сольется с последним солнцем и превратится в черное солнце — солнце мертвых. Заснуть. Укачай меня своими ледяными волнами, старик Крым, спой мне свою колыбельную, убаюкай, согрей своим холодом.

И тогда сразу все кончится. Только тогда уж совсем все будет зря. Не сдержит обещания. Хотя что в этом такого? Некоторые обещания просто не получается сдержать. Ну не получилось — и все. Разве можно за это судить?

Лет пятнадцать назад в одну из тех прекрасных ночей они снова «дали стране угля», как говорил Шах, Валера слегка поругался с Мариной, тогда еще выпускницей школы, и от обиды уплыл в штормовое море. Далеко, так, что потерял, где берег, где горизонт, где небо, а где вода — все было одинаковым: черным, безвыходным и несущим смерть.

Собственно, это был первый раз, когда он умер или почти умер. Когда захлебывался соленой водой, плакал и выл. А его никто не слышал, потому что был шторм, ливень, и волны ревели куда громче дышащей «песчинки» с ногами и руками, а бесконечные горы слегка улыбались: они все видели даже в ночи, все! И очередной муравейка их радовал, и седое море тоже плясало и ухмылялось: еще один, как тогда, мириады лет назад, как всегда…

— Господи, Господи, — думал молодой Валера-Лерк. Только думал, кричать было нельзя: захлебнешься. Знал, что осталось совсем немного: волны били, захлестывали, затягивали… И боги, древние, уволенные давным-давно, улыбались, танцевали, приглашали, ласкали, успокаивали своими песнями снизу, сверху и из дальних океанских далей.

— Господи, ну не надо! Я же еще ничего не сделал в жизни! Я сделаю, Господи! Для Тебя, только оставь меня!

И был свет, именно такой, не Свет, а свет, светик, как маленький планктончик или звездочка, далеко, совсем в другой стороне. Валерий плыл вперед, а берег, оказывается, был рядышком совсем, только чуть слева. Это Марина, самая трезвая из всей компании, подняла панику, заставила парней сделать навес из брезента и развести костер.

Уже потом он целовал ей руки, пил виноградную сивуху, и они занимались в палатке любовью…

Сейчас море было куда холодней, да и вообще разница между тем морем и морем нынешним была как тогда и теперь, как жизнь и смерть, как цветок и перегной, как теплый язык возлюбленной и горькая сосулька.

Но он плыл, сжимая зубы, тонул и выныривал, растирал руки и ноги, чтобы не сводило от холода, погружаясь в глубину, выплывая вверх, сплевывая воду…

На берегу, прямо на пеньке сидели две девчонки лет пятнадцати и пили дешевый алкогольный коктейль из баночек.

— Але, Валера, — сказала одна из них пропитым голосом рыбачки, — это наше место вообще-то.

Профессор сперва не понял, откуда девчонка знает его имя, да еще и назвала не Валерием Ивановичем, как коллеги или студенты в университете, а Валерой. Сейчас так зовет только жена, да еще раньше — Олеся, а все друзья-ровесники давно порастерялись. И только потом сообразил, что это имя нарицательное, вроде как «вася», то есть «лопух».

Можно было ответить, мол, это место было моим еще двадцать лет назад, но он только грустно улыбнулся: то-то и оно, что было. Было — да сплыло.

— Ладно, сейчас пойду, обсохну вот немножко.

— Ага, давай ускоряйся. А то мы тоже поплавать хотим. — Та, что повыше, демонстративно стянула шорты и осталась в узких плавках. Вторая, рыжая, хихикнула.

Валерий отвернулся и побрел к своим вещам. Где его семнадцать? Или двадцать. Да что там, даже двадцать пять! Обязательно бы подкатил к девчонкам. Представился бы музыкантом или администратором с Мосфильма, сказал бы, что набирает характерных актрис, сыграл бы на гитаре (голос у него был прекрасный, сильный баритон). А сейчас…

Олеся звала его по-разному, не только Валерой. Валер, с ударением на первом слоге, Валериан. Вареничек (это когда трепала его за жир на животе). Лера, Лерк (это когда он рассказал про свое прозвище в группе), Валерка, Валерка-калерка. Валерия даже, как певицу, это когда он пробовал петь по старой памяти. Еще по фамилии: Марков‑шмарков, Марк Аврелий, Марковка, Маркинцевич, Маркович, Маркуша, Маркотик-котик.

Все-таки Олеська его любила. Сильно любила, да и он ее тоже. Они часто мечтали о своем уютном гнездышке, не как у него, заваленном всяким семейным хламом, или как у нее в студенческой общаге, а настоящем, своем, где не будет телевизора и кроватей. Будут японские мягкие маты на полу, гамаки, циновки, картины авангардистов и лаконичные литографии.

Еще мечтали о детях, что будет много детей, трое или четверо. Олеська говорила, что Валерий научит их петь кабацкие песни из последнего репертуара «Оригами», и они впятером будут ходить по электричкам, лабать и поднимать нехилую кассу.

Валерий, вместо того чтобы торопливо одеться, расчехлил гитару и отошел к морю. «Палка» хозяйкиного сына, конечно, лажа — Китай, но звук держала.

А они с парнями из «Оригами» в те далекие счастливые времена спиливали порожки на грифе гитар «Байкал» бобруйского лопатостроительного завода дрочевым напильником, грязные струны варили в кастрюле с содой и солью, а медиаторы делали из старых пластинок. И играли тогда, когда все начиналось в Крыму, — важное, сильное, лучшее, что не стыдно предъявить Святому Петру на КПП. И Лерк писал такие тексты… То-то и оно, что писал… и мама, когда разбирала балкон, нашла его старые вещи, студенческие тетради, лекции с аспирантуры, ну и решила, что все это ненужное: отвезла на дачу, и там их даже не сожгли в бане, а использовали в сортире. Утонули в выгребной яме и его лучшие в жизни стихи из тетрадки с фотографией Коктебеля и надписью «Крым — 1980».

Валера только рассмеялся, когда узнал об этом: мол, туда ей и дорога — глупой, пустой бесполезной юности. Нет от нее толку и не будет. Только от зрелости, как оказалось, и от приближающейся старости проку вышло еще меньше.

Когда «Оригами» заметили, стали приглашать на халтуру, на свадьбы, пошли кое-какие деньги, заказчики стали просить песни попроще, про любовь, про день рождения, чтобы потанцевать или, наоборот, чтобы слезу вышибить. Пошли другие стихи. Тоже хорошие, конечно, но не те. Не те.

Валерий взял ля-минорный аккорд и провел по струнам. И еще раз, сильно, с надрывом.

— О, давай, дядя, рви душу! — сказала одна из девчонок, крутя бедрами, как в гоу-гоу-танце, чтобы согреться. Она осталась уже в купальнике, а вторая, рыжая, так и сидела на пеньке, глядя на море.

И детей тоже никогда не будет: ни четырех, ни одного. Марина после того дурацкого, совсем не ко времени случившегося аборта в семнадцать и выкидыша в двадцать два стала бесплодной. И через десять лет она нашла в гараже в запертой и прогретой машине абсолютно голого мужа с его студенткой-второкурсницей — Олесей Манейловой. Мужа с ее помощью откачали, а Олеську — конечно, нет. Тогда он умер или почти умер во второй раз.

Валерий пел, глядя на море, а старик-Крым грустно улыбался и обнимал его свежим соленым прибоем. Песня была не из последнего репертуара «Оригами», когда Шах уже попробовал наркоту (еще не по вене, а так, курнул), Димка начал пить и тусовать с бандюганами, а у Макса Толаева пошли разговоры об эмиграции. Хотя те песни наверняка произвели бы на крымских девчонок впечатление.

Нет, Валерий каким-то сказочным образом вспомнил ту песню, первую, воздушную, светлую, бесхитростную, полную веры в хорошее будущее, в счастье, колыбельную, которую ему прошептал старик-Крым в той самой бухте сто лет назад и которую он, казалось бы, давно забыл.

Только припев никак не вспоминался до конца:

Рано утром ангелы прилетят из рая,

Спи спокойно, доченька…

Что там дальше-то… Прилетят из рая… Спи спокойно, доченька…

— Спи, моя родная, — вдруг закончила рыжая девчонка, которая сидела на пеньке. — Я знаю эту песню, мне мама ее пела, когда я маленькая была.

Валерий опустил гитару и судорожно сглотнул. Первая девчонка перестала танцевать, изумленно глядя на подружку. У той по щекам текли слезы, размазывая тушь.

— Папа… Ты вернулся? Ты нас нашел?

Холодная у тебя вода, старик-Крым. И море — черное.

Александр Евсюков

Караим

— Шторм. До утра парома не будет.

И вот Борису приходится смириться, что он застрял здесь без малого на сутки. А значит, вернуться в Керчь, выйти послоняться по городу. На раскаленных улицах — духота. Гроза, стремительная и желанная, бродила где-то за горизонтом.

«Ну, какой еще шторм в такую погоду?» В любой нормальной, привычной к материковым порядкам, голове такое укладывается с трудом. Определив направление, он скоро вышел к набережной. Море било о берега под безоблачным небом. Брызги, как плевки, но освежает.

Поодаль белые яхты и пестрые катера сбились у причала, как куры на невидимом насесте. А совсем рядом — огромный, будто всплывшее морское чудовище, нагруженный корабль медленно и грандиозно менял курс, готовясь пришвартоваться. Несколько минут, завороженный зрелищем, как в детстве, Борис не мог оторвать от корабля взгляда.

Наконец кипящие волны были побеждены; исполин, покачиваясь, на самом малом ходу двинулся прямо.

* * *

— …Если, оказавшись здесь, идти не торопясь и оглядывать дома, читать вывески, вдыхать причудливую смесь запахов города и моря и стараться сворачивать с новых на старые улицы, то город начнет вам приоткрываться. — На тесном перекрестке Борис догнал экскурсию и ненадолго задержался среди группы людей, внимавших приятному поставленному голосу. — И тогда под маской промзоны, стратегического порта и транспортного узла сначала станет видна недавняя история, отчаянная и героическая. Вы, конечно, уже слышали об Аджимушкайских каменоломнях, о стасемидесятидневной их обороне. О бессмертных героях Эльтигенского десанта. В честь тех и других названы улицы нашего города. До этого — времена чужих властвований, когда город и окрестности были одними из самых дальних окраин Крымского ханства и его покровительницы, Блистательной Оттоманской Порты[16]. Мы проезжали сюда мимо Босфорского переулка. Еще раньше был период запустения и упадка — он не слишком хорошо отражен, да и незачем. А перед ним, до всего этого — далекая эпоха расцвета столицы могучего царства[17], бросившего вызов величайшей империи древности. Если бы война тогда завершилась по-другому, то и центр мира, то самое место, куда ведут все дороги, могло быть не где-то в Риме, а прямо ЗДЕСЬ — в Пантикапее! — Обладатель приятного голоса приподнялся на какую-то невидимую из-за спин ступеньку и оказался пухлым, с заметной залысиной гидом. Он сделал паузу и пристально оглядел своих подопечных, как будто решая, стоит ли еще взвинтить пафос своей речи или же рассказать подходящий случаю анекдот.

Борис отразил долгий подозрительный взгляд соседки в пятнистой панамке, цепко прижавшей сумочку к животу, и заставил себя двинуться дальше.

— А там — знаменитая лестница без малого в полтысячи ступеней, — продолжал за спиной гид. — Мы на нее еще поднимемся! — В ответ донесся восторженно-горестный гул.

* * *

Борис остановился под навесом с вывеской «ВИНО НА РОЗЛИВ». Сразу отвернулся от фруктов и бутербродов (в животе и так уже урчало от голода), а взял только стакан каберне. «Денег-то в обрез. Ночевать придется сидя на переправе. Или на скамейке под платаном. Или… Или?..»

Огляделся. Через дорогу — старинный дом среди большого сада. Красная черепица над белой стеной. Такие крыши ему здесь не встречались.

— Кто там живет? — спросил смуглого парнишку-продавца. Тот выглянул из-под навеса и наморщил лоб, припоминая.

— Самуил, — ответил, наконец. — Да, точно. Караим. Так его зовут.

Борис кивнул, опрокинул в себя последний глоток и двинулся в сторону дома. Даже не спросил, что за странная фамилия — Караим?

* * *

Темный угол выгнал старика Самуила на крыльцо.

Самуил помолился, глядя на заросший переплетенными кустами юг, и сразу отправился к выходу, держа в поле зрения стену, чтобы опереться, если устанет. Теперь вот сидел на скамейке по колено в тени — так что ступни пекло солнце — и никак не решался вернуться.

Фасад его дома выходит на одну улицу, сад — на другую. А Самуил — самый старый на них обеих. И как же долго у него никак не получается умереть! Это последняя его забота. В ящике стола под лампой лежит особая тетрадка с потрепанными углами, где записано, кого звать на похороны. Раз в полгода он сверяется и уточняет: все ли приглашенные живы, в уме ли они и точно ли в силах приехать? Порой приходится вычеркивать и думать дальше.

Жаль, что уже нет Симы. Хорошо, что есть Майя, ее сестра. Она обо всем позаботится и ничего не упустит. Зря только он ей ТАК сказал в тот раз. Но это, понятно, стариковское. И она, кажется, отошла от обиды. Но все равно, зря…

* * *

Борис подошел к ограде. И за каким лешим его сюда потянуло? Дом как дом, каменный, крепкий. Сад за ним: видно, что хороший, хотя и малость запущенный. Но чучело в шляпе вон выставили от птиц, чтоб не так клевали. Ладно, постоит, посмотрит и решит, куда двинуть дальше — ничего страшного в этом нет.

Все вокруг было тихо и неподвижно. Подняв голову, Борис понял, что прямо над ним нависла отяжелевшая ветка груши. Руки потянулись сами и сдернули два спелых плода. Почему не попробовать обмануть ими голод?..

Вдруг ему показалось, что чучело в шляпе пошевелилось и взмахнуло рукавом. А потом с глухим стоном опрокинулось назад, на горку насыпанного щебня. Борис тоже невольно вскрикнул. Из дома никто не появился. Тогда он поддел щеколду калитки и вбежал внутрь.

Шляпа отлетела в сторону. На щебне лежал старик и пристально глядел на него.

— А спросить язык отсохнул? — глухо выговорил он, не отводя взгляда. — Не пацан уже.

Глупо. Ни на чем подобном Боря не попадался лет с одиннадцати.

— Вам помочь?

— Руку дай.

Опершись на молодую крепкую руку, старик снова сел на скамейку.

— Шляпу.

Борис наклонился и, стряхнув пыль, подал ему. Старик водрузил шляпу на голову, чуть поправил.

— Спасибо.

Боря пожал плечами:

— Не за что.

— Ну что? Ешь.

Тут Борис заметил, что обе груши по-прежнему сжаты в другой его руке.

— Неудобно, — тихо ответил он.

— А рвать чужое — удобно? — И помолчав, старик решил: — Дай мне одну, а второй угощайся.

Откусив и старательно прожевав кусок сочной мякоти, хозяин сада представился:

— Я — Самуил.

— А я Борис.

Старик улыбнулся краем губ:

— Присаживайся, для тебя, Борис, есть место.

* * *

Они сидели в доме за столом. Самуил показал гостю, где что искать, и тот сам выставил на стол и холодное мясо, и разогретые на плите фаршированные перцы, и козий сыр, и фрукты из сада, и округлую бутыль с крепкой многолетней настойкой.

— Будем знакомы! — решился на тост Борис.

Оба выпили до дна.

— А ты откуда сам? — выдохнув, спросил Самуил.

— Родился в Крыму. Но мы рано переехали, так что я почти ничего не помню.

— И так бывает, — согласился хозяин.

— Вы ешьте тоже, Самуил. Чего еще положить?

— Доем — тогда и добавишь. Мне бы твой аппетит! И лет на двадцать пять поменьше.

— А вы скиньте мне из своих?

— Сам наживешь и не заметишь.

Боря налил еще «под перцы».

— Я давно живу, — с усилием заговорил старик, — и с детства знаю, что у нас почетная фамилия. Моего деда помнят в Японии. До сих пор. В своем последнем бою он один убил восемнадцать самураев. Сначала у него был наган, потом только сабля. Вон те ножны, — он кивнул на дальнюю стену, — от нее. На лезвии остались зазубрины от ударов. Вокруг него одного лежал взвод мертвых солдат с командиром. Говорят, у тех, кто упал на спину, были удивленные молодые лица. Почести к его телу приходил воздать сам их генерал. Саблю они вернули, но сперва сковали точно такую же и выставили в своем музее славы. Написали, что это — оружие великого воина[18]….Здесь? — увидел он немой вопрос в Бориных глазах. — Нет, никто про него уже не знает.

Старик замолчал и тяжело вздохнул.

— А ваша почетная фамилия — Караим?

— Нет, бойдакъ[19]. Караимы — это народ; его называли святым народом. У нас особая вера, которую предки считали самой верной. Мы не евреи, не татары, не литвины и не турки. Доводилось уживаться с ними со всеми. Мы одни чеканили монеты для хана всего Крыма, наших сородичей отбирал в телохранители Великий князь Литвы. Но отстаивать себя всегда надо было самим.

— Я понял, — кивнул Борис.

— Ты мало что в этом понял, но слушай дальше. Я ушел работать еще совсем юнцом. Был чересчур худым, но очень настырным. И быстро научился прикрывать глаза своему страху. Потом пришла война, и я решил, что ни к чему от нее прятаться. До деда мне далеко, но свое дело я знал. Бывало, каждую ночь ходил за «языком», жаль, что донести их живыми не всегда удавалось. За одного, которого посчитали особенно ценным, представили к ордену и сразу выдали трофей — его «вальтер». Два раза меня крепко задевало, но вернулся обратно с руками, с ногами и со всем, что нужно мужчине. Как раз тогда решили заново строить город. Вот этот дом уцелел — отделался несколькими шрамами, как и я. — Самуил приподнял руку и провел пальцами вдоль стены, как бы проверяя. — А мы стали строить назло войне. В это время мне встретилась моя женщина, та самая, в чьи глаза не страшно смотреться до самой старости. И она что-то такое разглядела во мне. Мужчин в поре было тогда немного, но к ней уже сватались и наши, и русские. Нам тогда казалось, что мы ждали очень долго, а сами обвенчались по старому обычаю уже через месяц.

— Знаешь, — отпив воды из кружки, продолжил Самуил, — я не рвался в начальники, однако меня ценили. Звали в другие города. Я уезжал на месяцы. Возвращался. Бывало, я вдруг дико ревновал ее там, в сотнях километров. Я звонил самым близким и доверенным, от каждого требовал присмотреть за ней и сразу сообщить мне, но никто так и не узнал про нее ничего плохого. А к моим приездам у нас рождались дочери. Пять дочерей. По их повадкам я вновь убеждался, что все они — мои. Старшей уже нет. Так бывает редко, но ее я любил и баловал больше всех. Мы дали ей нежное имя — произносишь, и будто цветок распускается.

— А как ее звали?

— Айтолу. Это значит «полная луна». Она родилась в полнолуние.

— Можно влюбиться в одно только имя.

— В нее было за что влюбиться. Святая правда. И говорю так не потому, что я отец. После нее сильно ждал сына. Достойного правнука моему деду. А вместо него — новая дочь. Я очень переживал. Ждал и молился, подолгу и горячо, — и сын очень поздно, но должен был у нас появиться.

Я понял сразу, что в этот благословенный раз будет ОН. Мне казалось, что это видно уже по ее животу. Другие сомневались, но у них-то не рождалось столько дочерей. Жена рассказывала счастливым шепотом, что он бил изнутри не часто, но сильно и требовательно. По-мужски. Я купил ему колыбель и повесил в отдельной, его комнате. Он точно должен был вырасти красавцем и настоящим батыром.

Только сначала родиться, задышать и заговорить.

Я все и всюду успевал. Мне казалось, что кто-то скинул с меня лет двадцать, и я теперь могу взлететь без крыльев на одной своей будущей радости.

И вот в один из дней на последнем месяце ожидания я вернулся из сада перед самой жарой и заглянул с порога в его комнату. Айтолу стояла там — не знаю, что на нее вдруг нашло, — и качала колыбель со своей старой куклой, напевая ей. Что-то шептала от себя и снова напевала. Она стояла спиной и меня не видела. А об этом есть дурная примета. Глупое суеверие. По нему выходит, что младенцу не выжить. Я вспомнил об этом и едва не задохнулся. Язык не слушался, и я ничего не мог ей сказать. Она учуяла взгляд. И мой взгляд был такой, что она — совсем уже не маленькая девочка — прижала к себе ту проклятую куклу, выскочила оттуда и не появлялась в доме до самой ночи.

Роды были долгими. Ребенок оказался слишком большим. Пять с половиной килограммов, как сказала потом сестра. Нужно было решаться, помочь ему и сделать то, что они называют «кесарево». Но молодой врач так ничего и не сделал. Только успокаивал ее и ждал. Рассчитывал, что сойдет и так. У роженицы ведь были дети и все как-то выбирались сами.

А потом мой сын задохнулся…

Сказав это, Самуил сам задышал отрывисто, приподнялся со стула и снова сел.

— В комнату… там, возле головы… справа, белая пачка…

Борис стремительно затопал по кухне и коридору и вернулся с таблетками.

Старик дошел бы туда и сам, если бы не Темный угол. Хорошо, что есть тот, кто о нем еще не знает.

* * *

…— Как похоронил? Его принесли в деревянном гробике. Я сам копал могилу. Единственный раз после войны. Могильщики были не в обиде на меня. Яму длиной в неполный метр рыть дольше и труднее всего. Я закончил поздно вечером. А потом, на что-то надеясь, просидел на кладбище всю ночь и вернулся утром.

Жена быстро встала на ноги, но очень стыдилась себя в следующие дни. А у меня не получалось жить со всем этим. Я продал по хорошей цене вещи, заведомо ненужные моим женщинам: мотоцикл, мотор для лодки, парадные пиджаки. Потом снял все сбережения с книжки, добавил к ним деньги от этих продаж, завернул в пакет и положил дома за известным жене кирпичом.

А на следующий вечер я пошел к врачу в гости. Принес с собой жареного барана и лучшего вина.

— Сегодня у нас будет Курбан[20], — сказал я, — последний день траура.

У него нашлось что-то вроде большого подноса, и мы сели вместе возле его дома. Врач знал свою вину. Сначала бормотал что-то невнятное, а потом перестал. Сидел, опустив голову.

— Ешь.

Помню, как судорожно он жевал, испуганно выглядывая из-за куска в своей руке. Казалось, от него даже пахло каким-то особым предсмертным потом.

— И пей.

Его глаза выпучились. Было видно, как входит в него каждый глоток, готовый отрыгнуться. Добра от меня он точно не ждал. Но повиновался.

— А теперь будь мужчиной. И помолись, если есть кому молиться.

Доктор ошалело мотнул головой. Как я понял, это значило, что молиться он не станет.

Не торопясь, привычным движением я просунул руку за пазуху. Рукоять была теплой — согрелась на груди. Этот трофейный ствол как следует смазан и надежно заряжен. Осечек с ним не бывало — это я помнил и тогда, через четверть века после моих ночных вылазок.

Я смотрел на него в упор, дожидаясь, чтобы поднял взгляд, когда с крыльца сошел маленький сын доктора. У сына были огромные удивленные светлые глаза. Он был совсем крохой и пролепетал мне что-то радостное и доверчивое. Наверно, поздоровался, но разобрать непривычным ухом у меня не получилось.

Я вынул руку и поднялся. А доктор все сидел с опущенной головой.

— Береги его, как он сегодня сберег тебя, — сказал на прощание. И тогда, услышав это, он весь задрожал.

Позже я видел доктора всего раз. На вокзале. Он суетился, подавая чемоданы в вагон. Поезд отходил через несколько минут. Я сделал шаг из-под навеса и остановился на светлом месте, пристально глядя. И люди, даже те, кто очень спешил, молча обходили меня. Тогда я разглядел, что на виске у доктора выступила седина. Он все копался во внутренних карманах, а потом сразу полез по ступенькам в вагон. Так и не поднял голову. И глаз не показал. Может даже, я ошибся, и в тот раз это был вовсе не доктор.

А через несколько лет дочери стали разъезжаться. Еще чуть позже, повыдавав их всех замуж, во сне умерла моя жена. Я был еще крепок и женился снова, но и она, моя Сима, опередила меня.

— А дочь Айтолу?

— Однажды она попала в крушение на море. Ее тела так и не нашли. От нее растут чудесные внуки. Они у меня редко здесь бывают, но недавно зять прислал мне их фотографию.

Они вместе помолчали.

— Знаете, — негромко произнес Борис, — мой отец — врач.

— Надеюсь, он хороший врач.

— Да. У него был мудрый учитель. А вы простили того врача за сына?

— Я же никого не тронул.

— А там, в сердце, где болит? Простили?

Самуил задумался, протянул руку и сам разлил им обоим. Поднял стакан и опрокинул залпом.

— Что смотришь, бойдакъ?

— Никогда не видел живого караима…

— А мертвого карая?

— Надеюсь, никогда не увижу, — мотнул головой Борис. — Идете спать?

— Иду. Только соберусь с духом и пойду.

— А что там?

— Знаешь, я стал бояться его — Темного угла. Там, слева от изголовья. Там ничего, совсем ничего. Я раньше не думал, не приглядывался. Но там совсем ничего нет. Ни разу не пробежала по стенке ящерица. Паук не вьет паутину. Кажется, даже мухи туда не садятся. И я таки уже очень старый.

Борис проводил его до кровати. Потом вгляделся, пытаясь определить, где этот самый страшный угол, но так его и не различил. Упал на диван в другой комнате и уже ночью, очнувшись среди короткой кипящей в листве грозы, увидел под потолком в отблеске молнии крюк для колыбели.

И накрылся покрывалом с головой.

Утром Борис проснулся от надсадного кашля из соседней комнаты. Он обулся, накинул рубашку и вошел.

— Мои годы уже не такие легкие, — повернул голову Самуил.

— Если надо, я останусь.

— Нет, сынок, тут теперь нужен не ты. Встреть лучше Майю на переправе, она там работает. С виду такая полная, улыбается глазами и волосы темные закалывает всегда вот так. Это сестра второй моей жены. Сегодня ее смена. Она все устроит, как надо.

— Тогда прощайте, Самуил!

— Иди, огълан[21].

. — И уже в спину Борису донеслось: — Я простил его!

Шторм почти улегся. Вдалеке к югу мерещились в дымке контуры исполинского судна. Борису мельком припомнился вчерашний маневр в порту.

Он вошел в зал и, еще не достав паспорт, приметил и узнал ее. Обратился:

— Вы — Майя.

Она кивнула.

— Передали просьбу для вас. Когда освободитесь сегодня, то зайдите… — он запнулся и махнул рукой назад в утренний сумрак.

Майя сама назвала улицу и дом.

— Точно. Туда.

— Я обязательно зайду вечером.

Он прошел досмотр быстро, без лишних вопросов.

С парома смотрел на уходящий крымский берег и думал сразу об отце, и об этом неизвестном ему раньше народе, и о странном человеке, который вдруг отчетливо выступил из тумана младенческой памяти, и о таком нескончаемом горестном дне, к исходу которого нельзя не прийти вслед за своей раненой душой в единственном кипящем и выжигающем стремлении, в своем праве и своей ярости, и о том моменте, когда вот так невозможно становится поднять руку и убить.

Огромный очертившийся корабль уже без груза с протяжным гудком уходил от берега в море.

В это время старик прикрыл глаза. Он давно отвык, что его седая голова может быть такой ясной и легкой, только пульс бьется чаще. Он на быстром и послушном жеребце мчится по степи. Жмурится от солнца, сбавляет шаг. Издалека он видит двух женщин. И сразу понимает, что это жена и старшая дочь с нежным именем. Поворачивает коня к ним. Они узнают его, радостно переглядываются, тянут к нему руки, почти касаются. И вдруг оказываются на кургане в нескольких сотнях метров. Он пришпоривает коня, яростно колотит пятками в его горячие бока и чувствует, что коня под ним уже нет…

…Жгучие капли находят путь сквозь многие морщины. Солнце раскаленным шаром вкатывается в комнату. Так хочется вдохнуть еще раз, но привычно густого солоноватого воздуха тоже нет. Самуилу удается скосить глаза и поглядеть туда, вбок. Страшный вечно темный угол переливается сверкающей на досках смолой. Выше под потолком тонко колышется паутинка.

И застывает в нестерпимом свету.

Марина Йоргенсен

Икрымырим

— Икрымырим, икрымырим, — задумчиво повторяла Светочка подслушанное где-то диковинное слово.

— Мама, а что такое «икрымырим»? — спросила Светочка. Удобно устроившись на скамейке, она с упоением болтала ногами. И еще она ела мороженое-пломбир за двадцать копеек. И вообще, жизнь была прекрасна. День был чудесно-солнечный. К тому же суббота.

— Что-что? — переспросила Светочкина мама.

Светочкина мама тоже ела мороженое. Но ногами она, конечно же, не болтала. В глубине души она была бы и не против. Но в ее возрасте (уже под тридцать, да…) такое легкомыслие могло бы показаться странным кому угодно.

— Икрымырим, мама. Что это такое?

— И Крым, и Рим, — с расстановкой повторила Светочкина мама. Ее звали Елена Александровна. Хотя для нашей истории информация эта, может быть, и излишняя. А может быть, и нет. Поэтому оставим.

— Рим — это город такой, доченька. Вечный город. Столица Италии. Италия находится в Европе, входит в Западный блок. Две недели назад как раз в «Клубе кинопутешествий» про Италию передача была. Красивая страна… Но у Италии и СССР отношения развиваются хорошо. И в Олимпиаде они участие принимали. Помнишь, мы с тобой сказку про Чиполлино читали? Ее написал Джанни Родари. Итальянец. Житель страны Италия.

— А Крым — это Крым, да?

— Да, Крым — это тот самый Крым! Полуостров Крым, что омывается Черным и Азовским морями. Помнишь, как мы там замечательно прошлым летом отдохнули?

Конечно же, Светочка помнила. Неужели можно забыть Крым? Передачу про Италию и Рим она не смотрела. Поэтому и ладно с ним, с Римом. А про Крым она и сама может рассказывать бесконечно. Крым — это такое очень красивое место, где есть горы, море, пальмы, свежий гранатовый сок, извилистый серпантин дорог, ослики, красивые дворцы и даже замок из волшебной сказки. Замок находился на скале, названной в честь богини утренней Зари, и назывался Ласточкиным гнездом. Ласточек, вьющих свои гнезда, Светочка там, правда, не увидела, хоть и очень надеялась. Зато замок потряс ее воображение. Потому что это был самый настоящий замок. И даже с башенками! Светочке было очень интересно узнать, что ее любимый фильм про человека-амфибию снимали именно в этом чудесном замке.

Посещение средневековой крепости, построенной загадочными византийцами и достроенной не менее загадочными генуэзцами в городке с забавным рыбным названием Судак, тоже произвело на Светочку огромное впечатление. Во время экскурсии она натерла на пятке мозоль, и все равно воспоминания были исключительно приятными. Светочка мужественно терпела, продолжая прогулку вдоль крепостной стены, которой столько лет, что голова идет кругом, если начать считать. Где еще можно увидеть средневековый замок?

А еще были долгие прогулки по Солнечной тропе, которую до революции называли Царской; поездки по канатной дороге (от которых захватывало дух и даже немножечко кружилась голова), экскурсии в Ливадийский и Юсуповский дворцы (монументальные и своей архитектурой, и историческим значением). И, конечно же, экскурсия на дачу Антона Павловича Чехова — любимого писателя Светочкиной мамы. Именно в этом простом, но просторном и залитом светом доме Чехов не только провел последние годы жизни, но и написал свои самые лучшие повести и пьесы. «Дама с собачкой», «Три сестры» и «Вишневый сад» были написаны именно в тот период, когда он жил на Белой даче.

Море было теплым и очень ласковым, фрукты — вкусными и сочными (в Москве таких даже на Дорогомиловском рынке не купить!), погода — как и положено погоде во время бархатного сезона.

Из санатория «Мисхор» Светочка уезжала со слезами на глазах, переполненная желанием обязательно вернуться.

Она и сочинение в прошлом году на обязательно-сентябрьскую тему написала про Крым. И получила, конечно же, пятерку. Светочка была круглой отличницей. Мамина гордость.

— Мама, а мы еще когда-нибудь поедем в Крым?

— Обязательно поедем!

— А «Артек»? Если хорошо учиться и быть самым лучшим пионером, то меня отправят в «Артек»?

Маме не хотелось огорчать дочь, но она была почти уверена, что «Артека» Светочке не видать, как своих ушей. Потому что Ирочка из параллельного «А» класса тоже учится на одни пятерки. И папа у нее — начальник производства. И, вообще, парторг.

Да и пункт «девочка из неполной семьи» тоже не добавляет плюсов анкете. Вот спросят ее новые друзья по лагерной смене (а ведь есть и те, кто из соцстран, а может быть, даже и из капстран!) о родителях, и что? Нет, руководство школы такой ситуации не допустит. Можно и не сомневаться. Поэтому не стоит и обнадеживать. Но и правду говорить тоже рано… Вот если бы ей удалось за пару лет устроить свою личную жизнь… Да так, чтобы качественно. Но нет, сложно все это.

— Нам ведь и так хорошо, да? — полуутвердительно спросила она скорее себя, чем дочь.

— Мама, а зачем так говорят: «И Крым, и Рим»? — что-то волновало в этой теме Светочку, сидело занозой на каком-то странно-параллельном уровне ее подсознания. Но что именно, она не могла понять. И чем сознание отличается от подсознания, она тоже тогда еще не знала.

— Так иногда говорят про тех, у кого большой опыт. Не всегда хороший или полезный, кстати… А вот как эти две, например, — Светочкина мама скосила глаза на девушек, сидевших на соседней скамейке.

Девушки были что надо. Высший класс. «Клевый прикид!» — наверняка бы прокомментировала соседка по подъезду Наташа. Ее двоюродная сестра училась в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза, поэтому Наташа знала о моде все. Ей даже дважды довелось побывать в здании института и своими глазами увидеть студентов и студенток, которые одевались во все исключительно фирменное. К тому же Наташа была старше на два года и уже неплохо разбиралась в таких вещах, о которых Светочка пока и не очень задумывалась.

Светочка сразу же решила, что и у нее все будет такое же, когда она вырастет. И макияж радугой с блестками, и джинсы самые фирменные, и серьги хула-хупы, и платформы. У одной девушки платформы были на «манке», а у другой — на пробке. Светочка в жизни в этом никому не призналась бы (даже соседке Наташе!), но в глубине души ей остро захотелось сразу две пары — и на «манке», и на пробке. И такую же футболку с огромной блестящей резиновой наклейкой. Из маленькой коробочки с надписью Sony, которую одна из девушек держала в руках, доносилась задорная ритмичная мелодия. Шизгара, есбебишизгара… Светочка попыталась представить загадочную Соню, которой каким-то чудесным образом удалось засунуть столько прекрасной музыки в такую маленькую коробочку. Соня… Старорежимное имя какое-то, нафталиновое. Вахтершу в музыкальной школе тоже Соней зовут. Соня Ивановна. Мама пыталась объяснить, что правильно называть София, но раз все так звали, то и она, Светочка, тоже. И вот надо же, на желтенькой миниатюрной коробочке с музыкой тоже было написано «Соня». А про футболку с большой блестящей резиновой наклейкой Светочка даже однажды заикнулась маме. Что очень бы ей хотелось иметь такую футболку! И чем маме девушки эти не понравились? Почему она смотрит на них с осуждением? Странно…

Елена Александровна работала косметологом и имела очень даже неплохие связи. Но футболка с резиновым рисунком находилась за пределами ее ресурсных возможностей. Достать не получалось. А покупать ребенку вещь на барахолке за двадцать рублей при официальной зарплате в сто десять? Нет, конечно! Хоть и любила дочь безумно. С компенсацией за все то, что дать ей не могла при всем своем желании. К счастью, уровень жизни их маленькой семьи обеспечивался не одной официальной зарплатой. А то было бы совсем грустно… И нужные знакомства тоже водились. Светочкина мама со смешанным чувством стыда и уверенности в собственной правоте вспомнила, как почти девять лет назад она забрала документы из педагогического института. Вернее, ушла в декрет, потом — в академический отпуск и обратно уже не вернулась. К великому неудовольствию своих родителей. «Неудовольствие» — слово неправильное. Это был скандал до полного разрыва «политических отношений». Хуже, чем Америка с Кубой.

Воспоминания десятилетней давности неожиданно нахлынули японским цунами.

Скоро должен был родиться маленький комочек. Ни в чем не повинный плод ее легкомыслия и веры в человеческую порядочность. Светочкина мама пообещала себе, что все у комочка будет хорошо. Выбрала имя. Светлана. Светлая. И подала документы на курсы косметологов. И все у них было. И Крым, и квартира кооперативная, и музыкальная школа — то, что и должно быть у девочек из приличных семей. Светочкина мама очень уставала, конечно. Так, что иногда хотелось отвернуться к стенке и выть белугой. Слишком рано она поняла, что надеяться можно только на себя.

Да уж, опыт, сын ошибок трудных…

— Ладно, ты меня не слушай, — прервала Елена Александровна вслух свои невеселые размышления. — Я же ничего про этих девушек не знаю. Пойдем! А то на теннис опоздаешь.

Теннисом Светочка занималась в клубе ЦСКА. Играть в теннис ей нравилось. Но как же не хотелось по средам и пятницам вставать в половине шестого! Если бы она только знала, что Рим придет в ее жизнь через теннис! Но не сейчас, а почти через десять лет.

Именно с тенниса эта история и началась. Рим для восемнадцатилетней Светочки материализовался в виде знакомства с сотрудником итало-советской торговой палаты Лоренцо. Длинные ресницы. Глаза с поволокой. Невысок, но мускулист. Светочка была очарована. В нем, Лоренцо, все было прекрасно. От его имени, в котором Светочке слышалось название леденцов — Лоренцо-Монпансье, — до белоснежной спортивной экипировки с маленьким вышитым крокодильчиком. Кстати, на корте они и познакомились. Светочке еще несколько лет назад поставили «диагноз»: «бесперспективная». Но она, как ни странно, не только не огорчилась, но и продолжила играть «для себя».

События развивались под неусыпно-бдительным оком Елены Александровны. Как и всякая другая, наделавшая в своей жизни ошибок мама, она блюла Светочку не за страх, а на совесть. К тому же иностранец. Западный блок.

Поэтому бурного романа не было. Были улыбки — полуобмолвки. Была парная игра, в которой Светочка с ее фирменной подкруткой оказалась просто незаменимой. Были непродолжительные прогулки в Измайловском парке.

Мамина политика дала свои дивиденды. Лоренцо быстро надоели отношения «украдкой, но без авансов». Он сделал Светочке предложение после четырех месяцев знакомства. Они и в ресторан вместе в первый раз сходили после того, как он продемонстрировал Елене Александровне колечко и серьезность намерений. А до этого они только кока-колу на корте пили. Понять, почему кока-кола считается «западным» напитком, а пепси-кола — нет, Лоренцо было очень сложно. Но он сразу понял, что Светочка предпочитает именно кока-колу. Поэтому обязательно брал с собой на корт не менее полдюжины банок.

Бракосочетание было скромным, но со вкусом. Расписались в Грибоедовском Дворце бракосочетания, прием с шампанским для близкого круга устроили в итальянском посольстве.

Пузырьки «Асти Мартини»[22] пьянили не градусом, но предвкушением возможностей, которыми вдруг щедро решила поделиться жизнь. Светочкина мама была рада и горда. О более качественном устройстве личной жизни невозможно было и мечтать! Вот и говорите потом, что у моей доченьки нет перспектив в теннисе! Еще какие перспективы!

— Рим — это же вечный город! И увидишь ты его сама, а не глазами Юрия Сенкевича. Хоть он и умница, конечно, и так всегда все хорошо рассказывает!

Но и волновалась Елена Александровна, конечно, тоже. Как бы чего не вышло. Времена вроде и более свободные теперь, но смутные. Непонятные. Правила игры на ходу переписываются, но нигде не публикуются. Елена Александровна радовалась, что беспартийная. Вспоминала бывших соседей, которые тщательно скрывали отъезд своего сына в Америку, потому что «ну как же так: отец — большой начальник в горкоме, а сын — вот так…». Им было неудобно. Знакомые осуждали и завидовали.

Между тем Лоренцо продлили контракт на работу в России еще на два года. А потом — еще на два. Что было вовсе и не плохо, а даже наоборот. Контракт был хороший, да и Светочка, следуя маминой традиции, ушла в бессрочный академический отпуск и погрузилась в новую, диковинную для жителей России конца восьмидесятых жизнь. Приемы в посольстве Италии и других, дружественных ей стран, обеды по субботам в «Национале» и покупки в «Березке». Открытие вернисажей в галереях, которые вскоре станут такими, что с покупками будет не подступиться даже гражданину капстраны. И прочие не менее интересные, приятные и волнующие своей новизной мероприятия.

Тем временем наступил девяносто первый год. Контракт у Лоренцо заканчивался и продлению уже не подлежал. Берлинская стена к тому времени рухнула, а вместе с ней — и Западный блок. Молодая семья уезжала на родину мужа без всякого политического подтекста.

Девяностые для Светочки пролетели насыщенно и незаметно. Обустройство дома. Рождение дочери. Сдача экзамена на права, покупка первой машины. Светочка очень хотела «Феррари». Хотя бы подержанный. Но благоразумие взяло вверх. Хотя они с Лоренцо, в принципе, могли позволить себе такую покупку. Особенно если оптимизировать другие статьи расходов. Через два года родился сын. Потом были годы учебы в римском университете La Sapienza. На этот раз она так вошла во вкус, что даже поступила после окончания в аспирантуру. Но это уже в двухтысячные, к началу которых Светочка наконец-то почувствовала, что Италия ей стала совсем родной. Здесь ее дом. И к итальянской версии своего имени — Кьяра — она привыкла так, что на Светлану отзывалась после полуминутных раздумий: к ней ли это обращаются?

В России она побывала за это время всего несколько раз. Зато осуществила несостоявшуюся мечту своего детства — отправила детей отдохнуть в «Артек». Очень переживала, понравится ли он им или нет? Кажется, понравился. Но Светочкиной верой в то, что «Артек» — самый лучший лагерь во всем мире, они не прониклись. Ну да, хороший лагерь. Но скаутский лагерь на Сицилии, в котором они отдыхали год назад, тоже очень даже неплохой. А может быть, и лучше.

Светочка и Лоренцо жили вроде и хорошо. Со стороны вообще могло показаться, что душа в душу. Но потом как-то им стало тесно вместе, несмотря на то, что в доме было шесть спален. И неуютно, хотя дизайн интерьера вполне мог бы послужить материалом для какого-нибудь журнала о «правильном ведении домашнего хозяйства». Списывали на разницу культур, что было не совсем правдой. Вернее, правдой вообще не было. Просто наступило взаимное равнодушие, которое, говорят, страшнее ненависти. Потому что ненависть — это чувство. А равнодушие — отсутствие чувств. Точка невозврата. Расстаться решили цивилизованно.

В тот период Светочка даже начала было подумывать о возвращении в Россию. Но дети… Дети хоть и понимали русский, но выросли настоящими итальянцами. И ни за что не согласились бы уехать из Италии. Правда, сказкам Джанни Родари они предпочитали, к огромному огорчению Светочки, бестселлеры Джоан Роулинг.

Да и Светочкина мама, которая в конце девяностых переселилась поближе к внукам в Италию, тоже не одобрила бы такой географический пассаж. К тому же квартиру в Москве Елена Александровна давно продала. И только тарелка диаметром в метр оставалась ее единственным связующим звеном с Родиной. Елена Александровна могла пропустить серию своего любимого сериала, но программы новостей — никогда. Ни местных (итальянский за десять лет ей удалось худо-бедно освоить), ни (особенно!) российских. Так она выражала свое неравнодушие к окружающему миру и активную гражданскую позицию.

Вот и сейчас телевизор работал на максимальной громкости. Маме так нравилось. Фон новостной ленты показался знакомым до дежавю… Что-то это напоминает. Вот только что?

Крым — это тот самый Крым! Полуостров Крым, что омывается Черным и Азовским морями.

Вдруг эта фраза, произнесенная маминым голосом, отчетливо прозвучала у Светочки в голове, закольцевав воспоминания детства с событиями совсем недавнего прошлого и настоящего петлей Мёбиуса.

Воспоминания детства. Школа, музыкальная школа, теннис… Светочка, восхищаясь теперь уже с позиции родителя маминой самоотверженностью, вспоминала о том, как они ездили на занятия теннисом с двумя пересадками. Как она уставала, но все равно не хотела бросать. Потому что теннис был источником ее радости. А может быть, даже и счастья. Нет, что за чушь! Конечно же, источник ее счастья — это дети. Но могла ли она тогда, уставая от ранних подъемов и поздних выполнений школьных уроков, представить, что жизнь распорядится так, что она, Светочка, поселится всего в десяти минутах прогулки от корта? И вовсе даже не в России.

А еще она вспомнила выступление американского президента Кеннеди, которое они однажды обсуждали на уроке риторики в университете много лет назад.

Все свободные люди, где бы они ни жили, являются гражданами города Берлин. И поэтому я как свободный человек с гордостью говорю: «Я — берлинец!»

— Господи, как давно это было! — подумала Светочка со странным смешанным чувством. То ли ностальгия, то ли радость, что в те времена не вернуться. Потому что лучшее, конечно, впереди.

— Ну а Крым-то чем хуже? Ничем Крым не хуже Берлина, — подумала Светочка и с нежностью посмотрела на прикорнувшую перед телевизором маму.

А Рим оказался вовсе и не Римом, а рымом. Металлическим кольцом для закрепления тросов, стопоров и прочего корабельного оснащения. А может быть, и нет. Единой авторитетной, со ссылкой на проверенные источники версии по этому поводу не существует. Ну и пусть не существует. Потому что для нашей истории это теперь не имеет совершенно никакого значения. Или вы со мной не согласны?

Валерий Бочков

Сотворение мира

Юлия Леонардовна стряхивает пепел в чашку и разглядывает меня, чуть наклонив голову. Пепел кратко шипит — на дне чашки остатки чая. Чай был вкусный; жасминовый, цветочный аромат до сих пор нет-нет да и проскользнет почти неуловимо. Я сижу на простой табуретке, мне жестко, но удобно. Я схватываю глазами, впитываю сразу все: молочный кафель стен с блеклой тенью голубого орнамента, циферблат со вздорными стрелками, показывающими нелепость, крылатое чучело канарейки на нитке… Чучело крутится лениво вокруг оси: туда — замрет на миг — и обратно (это, конечно, если у птицы, а тем более у чучела есть ось). У меня начинает кружиться голова от лимонной мельтешни, и я опускаю взгляд.

Пол. Светлая плитка отливает стеклянным блеском, чуть сероватая — практично, но скучно. В углу мятая картонная коробка средних размеров с елочными игрушками, на боку написано фломастером «кухн.», содержимое выглядит странно и неуместно; бордовый шар матово выставил бок, колючая (даже на взгляд) запутавшаяся в серпантине мишура, удивленная рожа фанерного снеговика — две точки, между ними длинный оранжевый нос. (Это мне кажется или здесь действительно жутко воняет морковью?)

За ножкой стола в тени прячется медная пуговица, пузатая, как желудь, на ней выбит орел, где-то я такого видел. Взгляд мой блуждает по полу, после упирается в ноги, вернее, тапки — розовые и пушистые, чуть грязноватые, в виде зайцев, глазки — пуговки. Она смеется:

— Не нравятся?

У нее усталые руки и морщинки у глаз. Когда она смеется, морщинок становится еще больше. Она говорит:

— На самом деле я молодая и очень даже ничего себе.

Я удивляюсь (невежливо).

Она смеется и поясняет:

— Все зависит лишь от точки зрения. Как, впрочем, и всегда.

Я киваю — кто б спорил.

Мне хорошо. Хорошо и спокойно. Чувствую я себя отменно. Пока меня готовили, как выразился Пал Палыч, к «аудиенции» (милые санитарки: волшебные пальцы и запах теплой земляники), я даже чуть задремал. До меня сквозь дрему доносятся все эти его «душа моя», «друг мой славный» и многочисленные «мон шеры». Палыч бубнит про какие-то цифры, статистику — очень он уважает статистику, так бы все, кажется, и привел к общему знаменателю, трансформировал в холодную гармонию цифр. Изредка повышая голос, иногда даже хлопая себя по коленке, призывает удивиться или возмутиться вместе с ним:

— А как тебе тридцать лет беспробудного сна (хлопает ладонью по коленке)! А?

Я мычу слабо, но удивленно. Это столько среднестатистический человек тратит на сон за всю жизнь.

— Вот-вот. А на завязыванье шнурков почти пятьдесят часов, представляешь?

Я? Нет… Вообще слушаю его вполуха и наполняюсь ленивым покоем и… как бы это сказать? — негой. И негой. Что-то в нем есть патрицианское, античное, в слове этом: «…Рабынь-фракиек озорных, я утомлен, как фавн, под утро к амфоре припав…»

— Это что! А шесть суток стричь ногти, на руках и ногах? Пять дней уходит на пуговицы и молнии: застежки-расстежки. Девять дней ты (почему я?.. но не возражаю, пусть говорит) притворяешься, что понимаешь, о чем говорит собеседник.

«Ага, вот как сейчас, например…» — думаю я.

— Год уходит на чтение книг. Пятнадцать месяцев — на поиск потерянных вещей. Два года чистой скуки — пялишься в окно. Две недели пялишься в холодильник. Пять суток тебя тошнит — это ж сто двадцать часов беспробудной блевотины. Представляешь?

Меня действительно начало подташнивать: и откуда он все это знает? Спрашиваю просто из вежливости:

— Палыч, а на амур-тужур, ну, на секс в смысле, сколько там приходится — среднестатистически?

Он притворно сердится:

— Ну-у, кто о чем… Тебе не об этом сейчас думать надо, душа моя, не об этом. До твоей непутевой головушки хоть доходит, с кем ты сейчас беседовать-то будешь, а? С самой Юлией, понимаешь, Леонардовной! — Он даже покраснел от волнения. — Это ж тебе, мил-друг, не кот начхал. Шанс такой выпадает — один на миллиард!

— А ты уверен, что на миллиард?

Палыч надулся и замолчал. Пауза заполнилась сопением и звучным чесом бороды. После буркнул:

— Семь месяцев на секс. — И ехидно добавил: — А вот думам о смысле жизни среднестатистический индивидуум предается три дня. Всего. Он блюет в два раза дольше за всю жизнь.

Юлия Леонардовна поправляет халат на груди (я скромно отвожу глаза), острый локоть ее чуть выставлен вперед, плечо покато, в повороте стана — спокойная мощная энергия. Так закручивал торсы своих пророков и сивилл несравненный Микеланджело на потолке Ватикана.

Мне спокойно и хорошо; как знать, может, так и выглядит счастье. Долгие паузы не тяготят, они втекают внутрь неким особым смыслом, светлым и лучистым, подобно высокому регистру соборного органа. Музыкальная тема счастья и покоя.

Юлия Леонардовна предлагает:

— Ну, попробуешь сам?

Я чуть робею, но уверенно киваю. Кафельная стена пошла мелкой рябью и растаяла. Я напрягся: в зияющей мутной пустоте возникла бледная голубая полоса, потом чуть пониже — розовая.

— Ну что же ты, смелей! — Леонардовна улыбнулась. — Смотри, как надо.

И тут же мои хилые цвета налились силой и жизнью; в немощный голубой ворвался ультрамарин, берлинская лазурь вздыбилась пеной косматых облаков, да так лихо, что верхнее облако стало вдруг похоже на взлохмаченную голову Зевса.

— Вот так! — азартно воскликнула она. — Вот так! Ничего сложного.

Я, осмелев, добавил косой свет: облака тут же стали объемными и заиграли. Я сделал этот свет золотистым. Нет, пошловато, лучше чуть алого — да, именно так, а по горизонту мазнул оранжевым и лимонным, самый верх неба затемнил. Леонардовна засмеялась и воткнула туда первую звезду:

— Ну как?

Я крикнул:

— Отлично! Давай еще!

— А где мы? Где? — Она тоже разошлась, тоже кричит.

Я резко взгромоздил фиолетовые горы — драматично, чуть подумав, вытянул горизонт уходящими в никуда бледнеющими холмами — от цвета зрелого баклажана до розового, слой за слоем.

— Ну, уж если это Крым… — Тут она плеснула вниз чистейшей бирюзой, накрутила белых барашков прибоя, воткнула пару диких скал.

Я ей подмигнул и подправил контур горы, получился медведь, пьющий из моря. Она всадила тройку стремительных чаек, потом зачем-то добавила целую стаю над скалой, чайки тут же бесцельно заметались, хрипло крича противными голосами.

Я убрал наиболее крикливых; она засмеялась и, откинув назад волосы, сказала:

— Видишь, все предельно просто.

Потом серьезным голосом спросила:

— Прощаться с ней будешь?

Я, тоже став серьезным, уверенно кивнул.

— Ну, смотри… Ялта подойдет? Июль?

— Ночь можно?

Она улыбнулась, щелкнула пальцами — и тут же опустилась тьма. Июльская ночь, Ялта.

Все светофоры на набережной радостно пульсируют желтым, словно им, наконец, удалось поймать и остановить время. Да, похоже, оно попалось: так заевшая мелодия спотыкается на той же фразе снова и снова, не в силах вырваться из хитрой ловушки. Это мне на руку: я давно мечтал воспользоваться отсутствием времени.

Мы плавно превращаемся в ночных прохожих — самую симпатичную разновидность пешеходов; мы шаркаем беспечно — эхо беспечно шаркает нам в ответ. Или это море?

Теплый запах ночной воды и летней провинциальной пыли. Желтоватые вигвамы фонарного света разбиты аккурат вдоль набережной, теперь уж нам точно не сбиться. Однако не все так просто: коварная луна пытается строить козни — вздумала поиграть в прятки: то исчезнет за черной трубой или колокольней, то выглянет в дыру меж домов, то, дразнясь, покажет серебристый ломтик над крышей, а то и разлинованную дольку сквозь ограду. Ты замедляешь шаг, прикладываешь палец к губам — «Ш‑ш‑ш!» (я уже догадался, что ты задумала); прокравшись из тени, ты ловко подставляешь ладони и наполняешь их лунным светом. Полная пригоршня голубоватого, мерцающего серебра. Бережно, словно котенка, ты прячешь его у меня на груди, за пазухой. Луна вздыхает: ладно, ладно, больше не буду, и поднимается выше, почти в зенит.

Мы бредем мимо спящих витрин; отражения наших отражений скользят в их бездонной тьме, там, под нами, вспыхивают плавники волшебных рыб, глубже неслышно проплывают гигантские тени китов, кажется, почти касаясь своими хвостами верхушек мачт затонувших фрегатов и бригов. В их трюмах — золото инков и майя, мальтийские цехины, бранденбургские дукаты с профилями трех кронпринцев, голландские гульдены и суверены, испанские дублоны с крестом и гербом Филиппа Четвертого.

«Это все — твое», — говорю я с галантной строгостью испанского дожа кисти Эль Греко.

Ты только улыбаешься.

«Ну а как же невероятной красоты сокровища: вот рубины, внутри каждого вздрагивает пурпурная капля — горит как кровь, а эти ледяные топазы, словно разбитое вдребезги январское утро?»

Ты смеешься — зачем? Мотаешь головой: «Нет, кому это нужно?»

Я не унимаюсь (я могу быть настойчивым, даже упрямым): «Но, может, хоть это?» Наклоняюсь, показываю рукой: там лунный свет просочился сквозь листву и рассыпался мерцающим жемчугом по асфальту. Ну? Опять нет?

Похоже, ты тоже можешь быть упрямой. Темный бульвар, пальмы совсем плоские на мерцающем фоне таинственного моря. Выбеленные июньскими дождями скамейки с вырезанными кособокими сердцами и наивными формулами вечной любви. Я склоняюсь и добавляю наши инициалы L и V, сплетаю их готической вязью — отменно строгой, но не лишенной изящества. Сдуваю мелкую шелуху стружки, прячу в ножны толедский клинок, спрашиваю: «Ну как?»

Ты качаешь головой, ты шепчешь: «Ты все это придумал. Ничего этого нет; нет там никаких скамеек, нет и набережной. И ночь, и луна, и город — все это твои выдумки. Нет моря, нет никакой Ялты — там пустыня, ты же сам видел».

Ты шепчешь и смеешься.

Не пойму, слова такие щекотные или это твои губы касаются моего уха и щекочат? Да и какая разница? Я так и говорю: «Какая разница? Даже если и придумал. Ведь от этого лунный блик на твоей шее не стал хуже? А те ловкие крестики воробьиных следов на песке аллеи? Чем плохи они? Или то янтарное окно, врезанное в небо? Да, оно вышло чуть тусклым, согласен, но если приглядеться — там, на стене, картина Тициана «Кающаяся Магдалина», вон, видишь, даже слезы в глазах можно разглядеть и на щеках мокрые следы, видишь? И толстая старинная книга раскрыта на середине, и коричневый череп вместо подставки».

Ты соглашаешься.

Просто шепчешь «да», даже и не смотришь в это окно, соглашаешься, потому что я тебе нравлюсь. Ты, может, даже слегка влюблена. Ты шепчешь это щекотное «да», ты хочешь сделать мне приятно, сделать хорошо. Я нахожу твои теплые пальцы, сплетаю со своими и думаю: «А разве нужно что-то еще?»

Мне — нет. А вам?

Алиса Поникаровская

Десять и один день в Коктебеле

С моря пахло свежестью и прохладой. И чем-то рыбным, но не приторным и тяжелым, а легким и каким-то прозрачным. «Да, именно прозрачным», — определила для себя Аля. Они со Стасом сидели в любимой кафешке на самом берегу Черного моря. Вокруг них гудел, пел, танцевал, жил и кружился Коктебель. Аля видела со второго этажа кафешки гуляющих по набережной людей, лотки с различными товарами, в которых можно было купить все — от горячего, пахнущего ароматным мясом и травами чебурека до ажурных и изящных серебряных изделий. От огромной порции настоящего татарского плова до брелока в виде ракушки, который можно повесить на связку ключей и вспоминать потом целый год, открывая дверь, эти дни и ночи в Коктебеле. Аля вздохнула. Дней было десять. И сегодня заканчивался последний. Этого было бесконечно мало… Возле столика возник официант, Стас протянул ему папку для счета, в которой лежали деньги за ужин. Аля, улыбаясь, подняла глаза на официанта.

— Спасибо, все было очень вкусно!

— Приходите завтра, — улыбнулся в ответ официант. — Завтра будет фирменное блюдо!

Аля грустно повела плечами:

— Мы завтра утром уезжаем…

Официант удивительно чутко уловил грустинку в голосе Али. Он поставил перед ней бокал с вином, которое Стас заказал для Али напоследок, чуть наклонился к ней и неожиданно подмигнул.

— Не расстраивайтесь! Коктебель весь год будет с вами. Он не отпускает просто так… Вы обязательно еще приедете…

Официант отошел от столика, потому что кто-то замахал ему из другого угла кафешки. Аля перевела взгляд на свечу, стоящую на столе. Две стихии всю жизнь завораживали ее одинаково — вода и огонь.

— Жалко уезжать… Десять дней пролетели, как будто не было их… — вздохнула Аля, перевела взгляд на Стаса, который сидел напротив, и поразилась выражению его лица. Такое лицо становилось у Стаса, когда в Москве какой-нибудь нищий протягивал к нему грязную ладонь за подаянием. Стас ненавидел нищих животной, яростной ненавистью.

— Говорил же тебе, надо было в Турцию ехать! Или в Египет! А не торчать десять дней в этой дыре!

Аля поперхнулась вином.

— Стас, здесь же так красиво… Турция — это совсем другое!

Стас достал сигарету, щелкнул зажигалкой, жадно затянулся.

— А че тут хорошего, ну вот ты мне скажи?! Сервис — дерьмо, кругом какая-то шваль болтается… Пьяни до фига… Пляжи грязные! Галька эта поганая! Мы даже 5‑звездочный отель не смогли тут найти!

В кафе заиграла красивая, нежная музыка. Около их столика неожиданно появился слегка подвыпивший парень. Глаза его сверкали весело и задорно. Парень слегка поклонился Але и повернулся к Стасу.

— Простите, можно пригласить вашу даму?

Стас даже не повернул головы.

— Она не танцует!

Парень неожиданно усмехнулся, развел руками.

— Очень жаль…

Парень отошел от их столика. Аля проводила его мечтательным взглядом.

— А я бы потанцевала… Пойдем, а? Такая музыка красивая…

Стас резко поднялся из-за стола.

— Алла, ты же знаешь, что я не танцую! Никогда! Пойдем домой, я спать хочу! Завтра утром поезд, а ты еще вещи не собрала! Допивай свое вино и пойдем!

Аля грустно вздохнула, глядя, как пламя свечи отражается в бокале с красным вином, потом поднесла бокал к губам и выпила все залпом, словно хотела вобрать в себя все сразу: и аромат вина, и пламя свечи, и этот чудный, прозрачный, ночной воздух Коктебеля…

…Они шли по набережной, и Аля не могла не думать о том, что эта ночь — последняя, в семь утра будет такси, потом поезд, потом Москва и осенний холод… Холод, который уже пробирается в ее сердце, хотя она еще тут, на набережной, и слышит шум волн, набегающих на гальку, и видит огромную круглую луну у них над головами… Аля тронула за руку идущего рядом Стаса.

— Стас, пойдем пройдемся в сторону Карадага… Там сейчас нет никого. Можно с морем попрощаться…

Стас резко отдернул руку, словно отмахнулся от комара.

— Алла, прекрати! Тащиться куда-то по темноте?! Там же дорога не освещается!

— Зато какая луна, смотри…

Стас крепко взял ее под руку.

— Закрыли тему! Меня уже тошнит и от этого моря, и от этой луны! Пойдем, нечего придумывать!

Стас свернул в проулок, уходящий от моря в сторону их гостиницы, продолжая крепко держать Алю, как будто бы она могла куда-то убежать. Аля шла с ним рядом и лишь один раз украдкой обернулась. За спиной оставались море и шум набережной. И десять дней, прожитых в состоянии удивительного внутреннего счастья…

…Аля проснулась в пять. В окно гостиницы падал свет фонаря. Стас лежал на кровати, раскинувшись, слегка похрапывая. Аля встала, подошла к окну. За окном еле-еле начинало светать. Темнота уползала куда-то в сторону моря, уступая место дневному, но пока еще очень слабому свету. «Море как будто бы съело ночь, — усмехнулась Аля. — А завтра вечером оно съест день. Только я этого уже не увижу…» Аля вдруг поняла, что ей отчаянно хочется попрощаться с морем. Но пойти на эту прощальную встречу не со Стасом, а одной. Чтобы не было никого больше, только море и она, Аля. И рассвет. Аля подошла к кровати, легко тронула Стаса за плечо.

— Ммм? — сквозь сон отозвался он.

— Стасик, вставай… Уже пять… Я пойду на море схожу… Искупаюсь напоследок… До такси еще два часа…

Стас чуть приоткрыл глаза.

— Ты вещи собрала?! — хриплым со сна голосом поинтересовался он.

Аля кивнула.

— Конечно!

— А завтрак приготовила?

— В холодильнике — йогурт и бутерброды, в термосе — кофе! — заторопилась Аля, натягивая на себя легкий летний сарафанчик. — Стас, я быстро! Ты позавтракай без меня!

Стас протянул руку, схватил Алю за подол сарафанчика, притянул к себе. Аля послушно села на кровать рядом со Стасом.

— Далось тебе это море!

Стас поцеловал ее в теплое со сна плечо, попытался опрокинуть на кровать.

— Эти два часа мы можем провести гораздо интереснее!

Аля осторожно освободилась от его нетерпеливых рук и губ.

— Стасик, пожалуйста! Я очень хочу… Я вернусь, и мы все успеем!

Стас вздохнул и отпустил Алю. Она не думала, что справится с ним так легко…

— Иди, только быстро! Чтобы через час была здесь! Поняла?

Алю захлестнула волна благодарности: целый час! У нее будет целый час! На прощальное свидание с морем… Аля перекинула через плечо полотенце и выбежала из номера, отчаянно боясь, что Стас передумает и окликнет ее…

…Море ждало Алю. Она поняла это по абсолютно ровной прозрачной зеркальной глади, в которой отражалось восходящее солнце. За все десять дней в Коктебеле Аля ни разу не видела море таким спокойным, тихим и в то же время таким величественным… И вокруг не было ни души… Аля бросила полотенце прямо на гальку, на собственные сланцы, и пошла… К морю. В море. С морем в душе… Ее ноги коснулись прозрачной воды и стали одновременно и ногами, и частью воды. Аля стояла по щиколотку в воде и смотрела в даль. На золотые всполохи солнца на воде, на облака, отражения которых плыли там же, под водой, в которой сейчас стояли Алины ноги. На горизонт, который сливался с небом так, что невозможно было понять, где небо, а где море, и лишь восходящее солнце разделяло верх и низ, разрывая собой линию горизонта… Аля сделала еще шаг вперед. Ей захотелось погрузиться в море всей: со своими мыслями и желаниями, со страхами и любовью, со слезами и смехом, чтобы слиться со всей этой красотой, стать с ней единым целым…

— Девушка, хотите вина?! — раздался мужской голос за ее спиной. Аля с досадой повернулась: ее очень расстроило то, что кто-то прервал ее одиночное свидание. На берегу, прямо перед Алей, стоял симпатичный парень с открытой бутылкой вина в руке, которое он прихлебывал прямо из горлышка. Парень был босиком, его потрепанные кеды болтались у него на плече, связанные шнурками. В глазах парня отразилось солнце, и Аля увидела, что в них мерцают зеленые искорки, как в бенгальских огнях. Отчего-то сразу парень стал ей симпатичен.

— Вы пришли сюда, чтобы посмотреть, как восходит солнце?

Аля улыбнулась, покачала головой.

— Я пришла сюда, чтобы попрощаться… Я сегодня уезжаю…

— Так давайте выпьем за ваш отъезд! — не растерялся парень и протянул Але бутылку.

Аля снова покачала головой.

— Нет, спасибо…

Парень вздохнул.

— А я выпью… Меня сегодня девушка бросила…

Парень сделал пару глотков из бутылки и сел на гальку. Его босые ноги тут же облизала волна, словно в утешение.

— Не переживайте… Может быть, она еще вернется… — сказала Аля с искренней жалостью.

Незнакомец снова глотнул вина и поднял глаза на Алю. Зеленые искорки в его глазах вспыхнули с новой силой.

— Вот в этом-то все и дело… Я не уверен в том, что хочу, чтобы она ко мне вернулась… «Обманите меня… Но совсем, навсегда… Чтоб не думать, зачем, чтоб не помнить, когда… Чтоб поверить обману свободно, без дум, чтоб за кем-то идти в темноте наобум…»

— Вы поэт? — удивилась Аля. — Это ваши стихи?

Парень кивнул.

— Я — поэт. Но это не мои стихи. Это стихи Макса Волошина. Я его обожаю! А вы?

— А я его никогда не читала…

Глаза случайного знакомого полыхнули таким неподдельным изумлением, что Але на секунду стало стыдно.

— Да вы что?! Это досадное упущение нужно восполнить! Черт, как жаль, что вы сегодня уезжаете! А то бы я вам показал настоящий Коктебель… Но вы мне должны обещать! Что вы обязательно почитаете Макса!

— Я обязательно его почитаю… — пообещала Аля. — А теперь простите меня, я хочу искупаться. В последний раз.

Аля начала снимать сарафанчик.

— Вы снова поражаете меня! Почему в последний? Разве вы не влюбились в Коктебель? Разве вы не собираетесь сюда вернуться?

Аля пожала плечами.

— Мой парень сказал, что есть места лучше… Сервис там и все такое…

Парень вскочил так быстро, что уронил бутылку, которая стояла у него в ногах. На гальке образовалось красное пятно, которое тут же слизнула волна. «Море тоже любит вино, — подумала Аля. — Надо будет в следующий раз ему налить». Аля представила себе, как выпивает на брудершафт с морем, и рассмеялась. Молодой человек подхватил бутылку, вернул ее в вертикальное положение и уставился на Алю, как на неведомую зверушку.

— Вы понимаете, что вы говорите?! Какой сервис?! Тут же место намоленное! Тут такие люди собирались!!! Цветаева, Эфрон, Булгаков, Мандельштам, Гумилев, Андрей Белый, Черубина де Габриак! Да всех не перечислишь! Вы в доме Волошина были?

Аля покачала головой:

— Нет. Стас сказал, что…

— Да в бороду вашего Стаса! Пойдемте! Пойдемте же, ну?! — Парень показал рукой в сторону красивого деревянного дома, который стоял рядом на набережной. Аля и Стас много раз проходили мимо него, но не зашли. Аля слышала, как из двора дома доносятся стихи, ей хотелось зайти, послушать, но Стас сказал, что поэзия — это удел слабых личностей и законченных идиотов… Аля сделала шаг назад.

— Пойдемте! — настаивал парень. — Я отведу вас туда! В это святилище муз!

Аля сделала шаг назад.

— Вы пугаете меня. И потом, еще очень рано. Там все закрыто…

Парень замер, глотнул вина.

— Простите меня… Но так нельзя… Может, вы еще успеете сегодня…

— Нет, — твердо сказала Аля. — Но я вернусь. Вернусь, чтобы сделать это. А сейчас я иду купаться.

Аля развернулась и вошла в воду. Вода обняла ее, заласкала, залюбила, заворожила.

…Аля легла на спину и закрыла глаза. Вода держала ее надежно и сильно, словно ласковые руки любимого мужчины. Но Аля вдруг подумала, что в руках Стаса она никогда не чувствовала себя так спокойно, уютно и уверенно… Само воспоминание о Стасе вдруг показалось ей неприятным: оно разрушало ее единение с морем. Аля открыла и снова закрыла глаза. На мгновение в глаза брызнул яркий солнечный свет, потому что солнце уже встало и сияло на небе своей радостной утренней красотой, а через мгновенье под закрытыми веками вспыхнули разноцветные круги и точки, которые закружились в бесконечном хороводе, унося Алю куда-то очень-очень далеко в глубь себя…

— Помогите! — из состояния, близкого к нирване, Алю выдернул мужской крик. Аля открыла глаза, перевернулась в воде на живот и закрутила головой по сторонам. Далеко в море виднелась голова парня. Она то поднималась над поверхностью воды, то исчезала. На берегу одиноко валялась пустая бутылка из-под вина. Аля глубоко вздохнула и стремительно поплыла в сторону тонущего.

…Потом они сидели на берегу, и Аля, тяжело дыша, отчитывала бледного и испуганного спасенного.

— Вы же нетрезвы! Зачем вы в море полезли?!

Парень отплевывался, откашливался и оправдывался.

— Да я решил заплыв устроить. В честь моей музы. Чтобы она никогда меня не покидала!

— Ваша девушка, что ли? — не поняла Аля.

— Да нет! Муза, которая помогает мне стихи писать! Если нет музы, нет хороших стихов, понимаете?!

— Вы чуть не утонули! — возмущенно сказала Аля. — Ради какой-то мифической музы?! А если бы я не успела доплыть?

Парень посмотрел на Алю сияющими, как у щенка, глазами.

— Вы не могли не успеть! Потому что вы посланы мне небом! Как вас зовут?

— Аля.

— Аля? Это Алла? Или Альбина? Или Алевтина?

— Это Алла. Но это не мое имя. Знаете, бывает так, что имя не подходит человеку… Поэтому зовите меня Аля.

— Очень приятно. Олег. Аля, вы действительно меня спасли! Подождите меня пять минут! Буквально пять минут!

Олег натянул джинсы и, как был, босой и голый по пояс, рванул в сторону набережной. Аля поудобнее устроилась на полотенце и подтянула ноги к подбородку. Утреннее солнце лежало на ее плечах, как мягкий, легкий, сверкающий шарф. Не хотелось ничего: ни двигаться, ни делать, ни думать… Хотелось и дальше так сидеть и растворяться в этом блаженстве. На пляже появились первые отдыхающие, но они уже не мешали Але. Море было только ее, а теперь оно стало принадлежать и им тоже. Але было не жалко: она никогда не была жадной, ей всегда хотелось делиться тем, от чего она сама приходила в восторг. Ей хотелось, чтобы люди увидели и почувствовали то, что чувствует она. И почти всегда ей это удавалось… Вот только Стас… Аля не успела додумать свою мысль, кто-то тронул ее за плечо. Аля подняла голову и увидела Олега. Он стоял, загораживая ей солнце, и улыбался. И протягивал ей букет цветов.

— Это вам, — сказал Олег. — За то, что вы меня спасли!

Аля приняла букет и зарылась в него носом. От букета пахло цветочным морем.

— Спасибо, — сказала Аля.

— Простите, что так долго, но цветочница появилась только после семи…

Аля замерла.

— Как после семи? Сколько сейчас времени?!

— Десять минут восьмого… — растерянно ответил Олег.

Аля вскочила и начала лихорадочно натягивать сарафан. Как всегда это бывает в спешке, у нее ничего не получалось: лямки путались, подол перекрутился. Аля чуть не плакала.

— Черт! Я опоздала! Стас меня убьет!

Аля всунула ноги в сланцы, схватила полотенце и что есть духу побежала к набережной. Олег вздохнул и опустился на гальку.

— Вот так всегда… Красивые девушки выбирают других героев… Хм, хорошая строчка для стихотворения… Красивые дамы выбирают других героев… Так, пожалуй, будет лучше…

…Аля бежала так быстро, как только могла. Внутри нее появился какой-то необъяснимый животный страх, побороть который Аля не могла. Она бежала и понимала, что боится. Боится Стаса. Аля вывернула к гостинице и увидела его. Стас стоял рядом с такси и смотрел на Алю бешеными глазами.

— Стасик, я… — начала было Аля, но Стас перебил ее:

— Ты совсем охренела?! Мы должны были выехать пятнадцать минут назад! Из-за тебя мы опоздаем на поезд! Почему ты не взяла с собой мобильный?! Я звоню, как дурак, а он валяется дома!

— Стас, прости меня! Я купалась и не заметила, как пролетело время… — залепетала Аля.

— Ты купалась? А это в море такие букеты водятся?! Сука! Ты что, себе любовника нашла?!

Аля оторопела: раньше Стас никогда так с ней не разговаривал. В это же мгновенье Аля заметила, что продолжает держать в руках букет, подаренный Олегом. Почему она его не бросила там же, на берегу, Аля не знала.

— Стас, что ты говоришь?! Какой любовник?! Подожди, я тебе все объясню!

Но Стас не хотел ничего слушать.

— Пошла ты! Хватит из меня идиота делать! Шлюха! Счастливо оставаться! Шеф, поехали!

Стас сел в такси, с силой захлопнул за собой дверь. Машина, как будто только этого и ждала, моментально тронулась с места и через пару секунд скрылась за поворотом дороги.

…Аля брела по набережной Коктебеля и не могла поверить, что все это происходит с ней. Жестокие слова Стаса, его отъезд, какие-то пять-десять минут — и ее жизнь рухнула. Она одна, среди чужого города, без денег, без вещей, без документов! Она же не давала Стасу никакого повода! Почему? За что он ее так? Аля вдруг подумала, что последние полгода она все чаще понимала, какие они со Стасом разные люди… То, что нравилось ей, не нравилось Стасу, и наоборот… Аля старалась соответствовать его интересам, но она никогда не умела притворяться. И если ей было скучно на мероприятиях, которые нравились Стасу — вроде футбольного матча или чопорной вечеринки в его фирме, — то Стас сразу это замечал и потом выговаривал ей за ее кислое лицо… Интересы Али же Стаса никогда не волновали. Он был старше, он был умнее, он решал. Аля вдруг поняла, что за последний год жизни со Стасом почти перестала думать о том, что хочет ОНА САМА. Ей стало еще хуже, и Аля заплакала почти в голос. На нее оглядывались пока еще немногочисленные отдыхающие, Аля старалась отвернуться от участливых взглядов, меньше всего на свете ей хотелось, чтобы с ней кто-то заговорил. И в то же время она отчаянно об этом мечтала. Около лотка с самыми вкусными чебуреками в Коктебеле Аля услышала знакомый голос.

— Ты понимаешь, концепция поэзии не в рифмах! Это может быть и верлибр, но стройный, отточенный, в котором каждое слово выверено и продумано тысячу раз! — Олег жевал ароматный чебурек и размахивал свободной рукой перед лицом черноволосого парня с темными, вьющимися волосами, стянутыми в хвост резинкой. Парень пил из пластикового стаканчика чай, придерживая небольшой кофр с каким-то музыкальным инструментом. Аля шарахнулась за плечи какой-то объемной дамы, но было поздно. Олег уже увидел ее и шагнул ей навстречу.

— Алечка! Какое счастье! Вы решили не уезжать?! Присоединяйтесь к нам! Мы вас чебуреками угостим!

В ту же секунду Олег увидел заплаканное лицо Али и встревоженно тронул ее за руку.

— Аля, что с вами?! У вас что-то случилось?! Вас кто-то обидел?

Слезы с новой силой покатились по щекам Али.

— Я опоздала… И еще ваши цветы… Стас уехал без меня… И увез все! Мою сумку! Паспорт, деньги, мобильный телефон! Я не знаю, что мне теперь делать… Я никого здесь не знаю!

Олег тряхнул головой.

— Вот это номер! Хороший же у тебя мужик оказался! Мудак настоящий! Погоди, мы сейчас что-нибудь придумаем! Денег, правда, у меня нет, но…

Темноволосый парень протянул Але мобильный телефон.

— Звоните. Родителям или лучшей подруге… Пусть высылают вам деньги в Коктебель, главпочтамт, до востребования. Казакову Роману Николаевичу.

Аля всхлипнула.

— А кто это? Казаков Роман Николаевич?

Парень поправил кофр.

— Это я. Вы же без паспорта деньги получить не сможете. Мы с вами вместе на почту сходим, я получу и вам отдам.

Аля подняла на Романа заплаканные глаза.

— Так просто?

— Конечно, — улыбнулся Роман. — И прекратите плакать. Красивым девушкам слезы не идут.

— Ром, ты чего у меня девушку уводишь?! — шутливо вмешался Олег.

— Я этой девушке просто помочь хочу… Звоните!

Аля улыбнулась сквозь слезы и взяла у Романа мобильный телефон.

…Подруга поняла все с первого слова. Ей с самого начала не нравился Стас, что она и высказала Але в сотый раз, пообещав, что вышлет деньги немедленно. Аля, Роман и Олег стояли во дворе дома Волошина. Аля с любопытством смотрела по сторонам. Олег вещал с видом экскурсовода:

— В этом доме и жил Максимилиан Волошин… Тут собирались такие люди… Вот в этой беседке сидели! Эх, мне бы в те времена!

— А чего тебе в этом-то времени плохо? — усмехнулся Роман.

— В этом тоже хорошо! — возразил Олег. — Но я бы туда на пару недель мотанулся бы… Алечка, ну что, пойдем внутрь? У меня тут экскурсовод знакомый! Все расскажет и покажет!

— Пойдем, — согласилась Аля.

Они двинулись в сторону главного входа. Олег не унимался.

— А на Карадаге вы были? А на могиле Волошина?

— Нет, не была.

Олег всплеснул руками.

— Алечка, что же вы делали здесь десять дней?! Вы же совсем не видели Коктебеля! Пойдемте, пойдемте же!

…Дом произвел на Алю неизгладимое впечатление. Она переходила из комнаты в комнату и понимала, что Олег был прав, и это место действительно намоленное… В каждой вещи было столько жизни, сколько не бывает в ином человеке… Голос экскурсовода плыл где-то фоном на заднем плане…

— Волошин прожил в Коктебеле бульшую часть своей жизни. В гости к поэту приезжали представители творческой интеллигенции начала XIX века. Они образовали коктебельское братство, которое в шутку называли «Орденом обормотов»…

Аля слушала и не слушала. Внутри нее звучала музыка. Музыка торжествующей жизни человека, которого уже давно нет, но тем не менее он есть все равно. Он остался в этом доме, в этих картинах, в этих лестницах и смотровых площадках, в этом море и в этом небе… На этой земле и над ней…

На самом верху дома Олег развернул Алю лицом к Карадагу.

— Смотри! Вон та гора Карадага поразительно похожа на профиль Волошина! Видишь?! Макс об этом писал… «И на скале, замкнувшей зыбь залива, Судьбой и ветрами изваян профиль мой…»

Аля смотрела и видела профиль Макса… А рядом с Максом стоял Роман и улыбался…

…Потом была лодка и Золотые ворота. Рот Олега не закрывался, а Аля все время ловила на себе заинтересованные взгляды Романа. Роман, в отличие от Олега, был немногословен.

— Кара-Даг в переводе с турецкого и крымско-татарского языков на русский означает «Черная гора». А это — самая большая достопримечательность Карадага — символ древнего вулкана — Золотые ворота! Видишь вон ту арку?! Когда-то ее называли Шайтан-капу! Черные ворота… Но давно уже зовут «золотыми»… — вещал Олег. Роман положил свой кофр на дно лодки.

— Искупаемся?

— А можно? — счастливо улыбнулась Аля.

— Конечно! — влез Олег.

— Только обещай мне больше не тонуть! — рассмеялась Аля и, сдернув сарафан, прыгнула в воду ласточкой. Почему-то именно сейчас ей отчаянно хотелось быть самой красивой…

…А потом была гора и могила Волошина. Аля смотрела вниз, и у нее захватывало дух от той красоты, что она видела. Горы и холмы, небо и море переплелись в изумительный пейзаж, в котором все было идеально: ни одного лишнего мазка не сделал божественный художник, когда писал этот край…

— Боже мой, какая красота… И всего этого я могла не увидеть… — прошептала Аля.

— Жалко, на Карадаг сегодня не попали! Но ничего! Завтра я все устрою! — пообещал Олег. На горе Волошина он как-то притих и все время порывался читать стихи, то свои, то Макса. И в этом тоже было какое-то чудо: Аля открывала для себя рифмы и слова, они попадали в унисон ее настроению и пейзажу вокруг. Роман сидел рядом с ней, лицо его было серьезным, но глаза улыбались. Аля повернулась к нему.

— Ром, я тебя хотела спросить… А что у тебя в кофре? Ты весь день его с собой таскаешь…

Роман открыл кофр и достал оттуда саксофон.

— Я сегодня утром играл море… А потом Олега встретил. А потом тебя… Домой некогда было заскочить…

— Играл море? — не поняла Аля. — Это как?

Роман улыбнулся.

— Можно сыграть все. Море, небо, землю, птицу, животное…

— А человека?

— И человека можно сыграть… Тебя, например… Но сейчас я сыграю закат…

Роман взял саксофон и заиграл. При первых же звуках музыки Аля исчезла. Ее не стало в этом мире. Были только горы, море, небо, садящееся солнце, и над всем этим парил саксофон, превращая мир в волшебную сказку…

…На набережной было тесно. Аля, Роман и Олег шли, пробираясь через толпу гуляющих. Аля очень устала, но была бесконечно счастлива! Сегодня она увидела совсем другой Коктебель. Она шла и заглядывала в лица отдыхающих, пытаясь угадать, поднимался ли кто-то из них на гору к Максу, стоял ли кто-то на смотровой площадке его дома, купался ли у Золотых ворот… Олег тронул ее за плечо.

— О чем задумалась, принцесса? Я тебя зову, зову! Есть такое предложение — сейчас дойдем до Ромкиного дома, он там свой саксофон бросит, и пойдем ужинать! А то жрать хочется ужасно!

Аля повернулась к Роману.

— Ты здесь живешь?

— Да, — кивнул он. — У меня небольшой дом на улице Декабристов… Купил пару лет назад…

— Алла! Господи, наконец-то я тебя нашел!!!

Аля подняла голову и увидела прямо перед собой Стаса. Стас схватил ее за руки, притянул к себе и обнял.

— Алечка, прости меня! Психанул утром, вообще не соображал, что творю! Таксист этот еще: поехали быстрее, счетчик тикает! Я через час вернулся! Весь день тебя по Коктебелю ищу! Даже в полицию заявление написал! Господи, как хорошо, что с тобой все в порядке! Пойдем, ты, наверное, голодная… Мне так стыдно… Прости меня, Алечка! Пойдем!

Аля растерялась настолько, что покорно пошла вслед за Стасом. Олег и Роман проводили их взглядами.

— Вот они, женщины… — вздохнул Олег. — У кого деньги, тот и принц… Слушай, неплохая строчка для стихотворения, тебе не кажется?!

…Аля шла за Стасом, и в голове ее отдавались набатом его слова.

— Я снял нам гостиницу! Поменял билеты! Заказал такси! Сегодня вечером сходим на дискотеку, хочешь?!

Аля шла и не понимала, куда она идет и зачем. И что делает рядом с ней этот совсем посторонний ей человек. Чужой человек. Отчаянно чужой. Они вошли во двор гостиницы.

— Сейчас примем душ и в кроватку, — продолжал Стас, трогая ее грудь через тонкую ткань сарафана. — Я так по тебе соскучился, ты себе не представляешь…

Аля убрала его руку и остановилась.

— Я никуда с тобой не пойду, — твердо сказала она.

— Не понял? — Стас тоже замер.

— Я не люблю тебя больше, — просто сказала Аля. — И никуда с тобой не пойду.

Аля развернулась и быстро пошла прочь.

— Алла! — крикнул ей вслед Стас. — У меня все твои вещи! И телефон! И паспорт! Прекрати дурить!

— Оставь их себе! — Аля повернулась и посмотрела прямо в глаза Стасу. Она не увидела в них ничего. Он оказался из тех людей, жизни в которых меньше, чем в вещах Макса Волошина. И как она раньше этого не понимала и не видела? — Мне ничего от тебя не нужно!

Стас сплюнул и выругался. Витиевато, затейливо, очень грубо и зло. Но Аля не слышала его слов. Она слышала музыку… Аля шла по переулкам Коктебеля, и музыка окружала ее со всех сторон. Звучали звезды на небе, вписывались в ритм произведения бродячие кошки, подпевала полная луна, звенели листья деревьев… И даже какофония звуков на набережной вплеталась в эту музыку гармонично и смело.

Аля открыла калитку и вошла во двор. Роман отложил саксофон и посмотрел на нее.

— Как ты меня нашла?

Аля улыбнулась.

— Ты же сказал, что живешь на улице Декабристов… Я шла на звук… Я не могла ошибиться… Потому что… Ты же сейчас играл меня?..

Александра Фомина

Что-то, связанное с тобой

Долго искали старые записные книжки: хотели найти его телефон или адрес, на крайний случай. Может, и выкинули вовсе. Что ищем, зачем, не умер ли уже? Но… целая пачка писем. Потом всю жизнь будем мучиться, если не попробуем найти. Позвать его было не то чтобы целью, но сообщить, а там — как сам знает. Пока листали книжки, увидели другое, давно забытое и сразу вспомнившееся имя. Конечно, они же все вместе работали, может, она знает. Позвонили. Она была жива и знала. «Саша Гордеев? Да, мы вместе работали. Жив. Я с его женой иногда общаюсь. Она ведь тоже с нами работала, в другом отделе. Оля умерла?» Длительная пауза. «Соболезную. На похороны его хотите позвать? Нет, я вряд ли смогу, хожу еле-еле. Я позвоню сама, он очень плохо слышит. Говорите, куда приезжать, я передам».

Ялта. Главпочтамт. До востребования. Колотовой Ольге Ивановне. 21 августа 1973 г.

«Олеша, милый, я ищу тебя на улицах. Вздрагиваю. Ты зарыла карандаш в песок и лежишь в нирване. Ветер разносит по пляжу тысячи белых листов, на которых ты собиралась писать мне письма. Ты бегаешь по волнам, по самому синему в мире морю, которого я никогда не видел, и Ялта ликует. А я тоскую и завидую. Вышли мне местную прессу с описанием этих событий. Вчера взял отгул за колхоз и поехал за грибами в Чепелево. Нашел четырнадцать белых и два подосиновика. Чуть не умер от разрыва сердца: скоро ты поедешь домой мимо этих мест. Выпрыгни».

Перезвонила через полчаса. «Я позвонила. Вряд ли он придет. Начал плакать, говорить что-то, я не разобрала. По-моему, был пьяный. Я все передала его жене, Гале. Да, она помнит Олю. Конечно, знала. Лет пятнадцать у них роман был, все уж знали. А сейчас, вот, глухой, старый, еле ходит. Видит вроде тоже плохо. Галя за ним ухаживает. Ну, она помоложе нас, конечно, лет на семь. Вы не беспокойтесь, Галя ему все передаст, она очень хороший и ответственный человек».

Ялта. Главпочтамт. До востребования. Колотовой Ольге Ивановне. 23 августа 1973 г.

«Олеша, теплынь моя, ты там не мерзнешь? Спрашиваю всех, кого вижу: как там в Крыму, тепло ли? Кажется, что с тобой тысячи человек — чьи-то родственники, знакомые, и только я один здесь, как дурак. Думаю только об как бы выпить. После твоего отъезда я впал в небритое состояние. Щетина действительно меняет овал лица, как ты однажды заметила. Может быть, моя физиономия не будет такой вытянутой, и я буду чувствовать себя полноценнее. Но ты не думай, я не бездельничаю. Уже прочитал о Ялте все, что смог найти. Володька (помнишь?), оказывается, был на Ай-Петри и снял целый альбом фотографий. Но ты ведь не полезешь в гору без меня, а? Говорит, там строят канатную дорогу. Но это вверх, а вниз мы пойдем пешком».

На похороны он не приехал. Приехала Валентина, та самая сослуживица, с которой говорили по телефону. Сказала, что Галя, жена, была не против, была готова отвезти или сына попросить, но он только плакал. Сам уже несколько месяцев никуда не выходит. Семьдесят пять лет. На поминках показали Валентине письма в Крым. Она не удивилась. «У них тогда роман был в самом разгаре. Оба были как не от мира сего. Если б раньше встретились… Он ведь позже к нам в отдел пришел, техником. Да, высшего образования у него не было. Как-то долго друг к другу приглядывались. Он у нас и женился. На Гале. Она такая хорошенькая на свадьбе была, моложе его. Влюбилась, конечно. Стихи писал, песни под гитару, красивый. Ему уж за тридцать было. Взял и женился, а ведь тогда уже Олю любил. Потом ваш папа умер. Конечно, он бы от Гали ушел, если б Оля захотела. Но разве она так могла? На чужом несчастье счастья не построишь. Я ее как-то спросила: а каково Гале-то — муж через день где-то в другом месте ночует? Это и есть то счастье, которое ты защищаешь? А она мне: это пусть они с Галей решают. Я помню, как Оля в Крым ездила с дочкой, с вами? Они перед этим, по-моему, сильно поругались».

Ялта. Главпочтамт. До востребования. Колотовой Ольге Ивановне. 26 августа 1973 г.

«Оля-ля! Спасибо, добрая, ласковая! Подхожу к окошку на почте, а мне — раз! — вместо обычного «нет» — твое письмо! Сидел в скверике небритый, грязный и читал про твою заморскую жизнь. Вот и хорошо, что у хозяйки нет горячей воды: ты приедешь вся соленая-пресоленая. Губы твои. Руки. У нас ее тоже нет. Думаю о нашей встрече. И о том, как я хочу в Крым. Так хочу, что вчера удрал из колхоза, где мы тихо копались в капустных грядках. Сел в поезд и еле успел спрыгнуть на станции Залесье. Было не очень-то жарко, и я сначала решил приобщиться к культурному наследию. Отправился на поиски дома-музея Огинского (Агинского?). Мне сказали, что такой существует. Даже местные из Залесья уверенно показывали мне дорогу к музею. Я шел и думал, что, может быть, мне удастся привезти тебе отсюда пластинку, которую я приобрету в ларьке сувениров. Пусть у тебя она даже есть, или ты ее спокойно можешь купить в Москве, но эта была бы почти из рук самого Огинского (Аг-го?). А уж сувениров‑то здесь должно быть навалом. Мне говорили, что здесь отбоя нет от интуристов. И вот последний вопрос, уверенный ответ, и я почти бегу по липовой аллее ко входу, над которым реет флаг и висит лозунг: «Претворим в жизнь решения XXIV съезда!» Меня радостно встретили старички и старушки. Очень симпатичные. «Где музей?» — спрашиваю. «Тута!» Все. Усадьба Огинского (Аг-го?). Единственная табличка: «Дом-интернат для престарелых». Показали мне озеро, старую мельницу. Один старичок уговаривал меня пойти с ним к какому-то камню, который он обнаружил в окрестностях. На нем что-то написано. Я подумал, наверно, Огинский (Аг-й?) похоронил себя так же, как и Волошин. Одиноко. Под камнем с надписью. Ты знаешь? А я уже несколько дней читаю про Планерское. (Коктебель, конечно, лучше.) Спрашиваю у всех, кто там бывал. Пишу тебе подробное письмо с инструкциями. А пока вот что выяснил: когда пойдешь на могилу Волошина, будь осторожна. Там высоко подниматься, если от пляжа идешь, такой ветер внезапно может начаться, что унесет. И будешь лететь вниз, как большекрылая птица, размахивая сумками с тапочками и полотенцами.

До камня Огинского (как его все-таки писать?) я так и не добрался: страшно захотелось на Вилию. Река. Или море? И вот я валяюсь на песочке, как и ты. Посреди Вилии, на острове. И весь я соленый, как и ты, и песок сыплется из меня до сих пор. Я назвал этот остров в твою честь — остров Олеши. Ведь никто мне не может запретить назвать безымянный остров, как мне хочется, только ты. Я пошлю тебе песка с твоего острова, в Коктебеле ведь галька, тебе будет больно там ходить.

Пока стоял на станции и ждал поезда, думал о новой жизни, которую я начну завтра. А сегодня еще можно. Спустился с платформы и нашел три масленка. И еще птичку. С изуродованным крылом. Пытался напоить ее своей слюной (воды поблизости не было), но она не стала пить (ядовитая!) и отказалась от плавленого сырка и черного хлеба. Больше у меня ничего не было. Ускакала в кусты. Последний тост за тебя и за птичку. Птичку жалко! Только ты не думай, что я пьян. Видно, перегрелся на солнце.

P. S. Положил тебе в конверт песка, наскреб по карманам, но он там подозрительно шумит. Пришлось расклеить конверт и выбросить. Еще подумают, что золотой.

Ока, милая. Не загрущивайся надолго, не заунывайся, не завыдумывавайся.

Лютеблюбя очень.

Оля, я больше не буду пить. И вообще, я уже протрезвел».

«Гале с ним, конечно, тяжело было. Мало того, что он пил. Он ведь не мог долго дома жить. Ему все время куда-то уезжать надо было. А работа? Нигде его не держали. Скажет Гале, что на рыбалку на день, и две недели его нет. Приезжает без денег, документы потерял, грязный, пьяный, голодный. У них ведь сын родился, Сережка. Сейчас ему лет сорок уже. Я почему про Крым запомнила, он тогда долго у всех про него выспрашивал, когда Оля туда поехала, книжки какие-то читал. Сам так и не съездил, по-моему. Он ведь все больше туда, куда на электричках можно было доехать. Все на Гале держалось. Да ведь и с Олей у них, думаю, по этой же причине закончилось».

Планерское. Главпочтамт. До востребования. Колотовой Ольге Ивановне. 28 августа 1973 г.

«Олешенька, родная, здорово!

Сижу в Волгограде, крепко сижу с 20‑ю копейками в кармане. Жду поезда. В Михайловке буду ночью. А приехал я сюда, когда над Волгой стоял предрассветный туман. Такой плотный, что даже пароходных гудков не было слышно. Сижу вот и сочиняю в послеобеденное время. После обеда, которого не было. Зато есть для михайловской хозяюшки птичье молоко и зефир, который она обожает. Очень мягкая женщина. Знаешь, кого я здесь встретил? Николая Савостина в кишиневском издании. «Моя дорогая жизнь» (1971). Конечно, он же в Кишиневе теперь живет. Полистал не без ревности, но прямых улик не нашел. Он такой же хитрый, как и ты, по фотографии видно. Но и я хитер, потому как заранее истратил на булку сколько-то копеек, а их как раз и не хватило на твою книгу.

Оля, руки дрожат, до сих пор не могу согреться. Гулял пешком «вдоль по матушке», постеснялся ездить без билета в городе-герое. Из Михайловки уеду 5‑го ночным. Будет погода — будет большая рыба. Как бы я порыбачил на Симферопольском водохранилище! Знаешь, ведь прямо туда и поеду сначала, и тебе придется терпеливо меня ждать, пока я буду искать подходящее место. Говорят, там берег сложный и уровень воды меняется. Зато сколько всего…»

Книжка Николая Савостина с дарственной надписью «Прекрасной Ольге, которая могла бы быть моей музой на всю жизнь» лежала у нас дома. История ее появления была известна. В конце пятидесятых годов наша мама, 22‑х лет от роду, возвращалась откуда-то домой на поезде. Ее соседями по купе оказались трое поэтов, ехавших на какую-то конференцию в Москву. Всю ночь они пили, пели и читали ей стихи. Среди них был и Николай Савостин, который произвел на нее тогда неизгладимое впечатление.

Планерское. Главпочтамт. До востребования. Колотовой Ольге Ивановне. 1 сентября 1973 г.

«Олеша, вот лето и кончилось. Очень скучаю по тебе. Я в Горках, ребята позвали помочь на пару дней. Они там КЗС строят. Знаешь, что такое КЗС? Зерноочистительный сушильный комплекс. Из-за дождей не успевают к сроку. Это в Калининском районе. Представляешь, километрах в восьмидесяти река Осень. Они туда на рыбалку ездят. Вот так, из лета в осень. Опять пишу на больной коленке. Ты умеешь писать с закрытыми глазами? Сегодня совсем скис. Завтра сбрею бороду. Из зеркала на меня смотрит грустный тип с заросшей, но опять вытянутой физиономией. Стыдно перед ребятами расклеиваться. Они все так бодро живут. Очень много черемухи.

Посылаю тебе отдельный лист с описанием моей новой жизни. Я его заранее написал, поэтому он не такой унылый, как это мое письмо.

План моей новой жизни.

Я окончательно бросаю курить и т. д. Буду придерживаться режима питания, который рекомендовал один известный английский профессор. Видишь, я совершенно серьезен. По утрам лучше всего пить только сок. Правда, я не буду апельсиновый. Березовый, по-моему, лучше. 9 копеек стакан, но не в деньгах дело. Дальше я усиливаю метод английского профессора. В обед я пью тоже сок, но уже томатный. И, наконец, за ужином раскрывается весь смысл моей системы. Очевидно, что завтрак и обед по моему методу не содержат в себе достаточного количества белков, жиров и чего-нибудь еще. Следовательно, я могу немного похудеть. Тогда вечером необходимо выпить кружку пива, и равновесие будет восстановлено. Шедевр! И всего за 41 коп. После этого, если я выживу, я смогу поехать к тебе в Крым».

«Сережка его в детстве очень любил. Папа-праздник, если вдруг дома. И на санках, и гулять, и на велосипеде. Дачи-то у них никогда не было, он Сережку возьмет — и к кому-нибудь в гости. Поможет там что-нибудь. Он вообще-то рукастый мужик был».

Поднапряглись и вспомнили дяди-Сашины поделки, много лет украшавшие дом. Точно, ведь это он приходил к нам вешать карниз лет двадцать назад. Еще что-то. Рисунок черной розы под стеклом, до сих пор красиво. Рыцарь, сделанный из скрученной проволоки.

Планерское. Главпочтамт. До востребования. Колотовой Ольге Ивановне. 3 сентября 1973 г.

«Олешенька, привет!

Перечитал твое письмо. Оказывается, многое-то я и не заметил. Как жаль, что вам было душно и невкусно в столовой. Мне тоже жарко. Я сижу в конторе. В спину врезается солнце, и с меня течет и капает. Но я не против солнца, на улице мы с ним поладим. Но еда… Я же бросил на всю жизнь (сама знаешь что) и теперь не могу без пищи. Завтра назначен запуск КЗС. Все думаю, неужели зерно проскочит этот чертов лабиринт, который мы ему уготовили? С шабашкой надо кончать. Что меня держит? Деньги? Вряд ли. Я прямо сейчас готов повиниться перед ребятами и уехать… Тебе, очевидно, ясно, что я принял очередную дозу. У нас сегодня такой день. А у меня особенно. Я здесь совсем замолчал. Залез в трубу и никак не могу из нее вылезти. Что думают обо мне ребята? Ты-то знаешь, что я больной просто. Но мне самому не хочется в это верить, и я никому больше об этом не говорю. Ты, пожалуйста, тоже. Забудем о недугах. Будем набирать пуды красоты. Во мне сейчас не наберется и четырех пудов мужской красоты. По нашим научно-исследовательским меркам, это уже теловычитание. Прости, пожалуйста, это, конечно, хамство — так писать. Почерк, стиль. Не Волошин. Сам не знаю почему, но меня замучили запятые. Можно без них?

Олеша, это я уже вечером. Пришел, а у меня на кровати какие-то вещи и твое письмо. Как, кто передал… не знаю. И не хочу. После этого решил начать с нуля. «Начнем сначала, начнем с нуля!» Бедный Вознесенский, что это с ним? Последние стихи, которые я читал в Литературке, про «графоманство» чувств. Графоман ли я, что ты думаешь? Гудит холодильник. Пишу в сенях стоя. Ребята спят, а здесь лампочка. И сквозь дырявую крышу на меня льет дождь. Когда я надеваю штормовку, то чаще попадаю в дырку, а не в рукав. Карманов стало очень много. Оленька, все ничего и даже лучше. Просто очень хочется спать. По-настоящему я ничего так и не научился делать за свою жизнь. Вот только пить, может быть. Но так как я все бросал, не доведя до конца, брошу как-нибудь и это. Брошу пить, ныть, курить, буду вставать рано-рано, ходить на рыбалку или за грибами. Оля, родная, чуть не забыл написать: мне рассказали про Карадаг. Говорят, потухший вулкан. И там ходить-бродить-не переходить. Я б, наверное, оттуда и не вышел. Остался бы жить».

Пытались вспомнить, когда последний раз видели дядю Сашу. Точно не получилось, но очень давно. И не слышали о нем тоже очень давно. Валентина подтвердила: «Да кончилось у них все. Не сразу, правда. Сначала на месяцы расставались, потом годами не общались. Он пьяный совсем дурной становился. Не дрался, нет, а философствовал, да так, что сил не было слушать, вообще рядом находиться. Мне Галя жаловалась. Напридумывает чего-то, унижает. Потом уйдет куда-нибудь в ночь — и вот что делать? День нет, два нет. То ли погиб где, то ли еще что. Потом приходит. Потом снова. Оля все с ним какие-то разговоры вела. Что нельзя так с людьми. Ей ведь тоже от него доставалось, как и Гале. То придет, то не придет, она ждет его всю ночь, волнуется. Ему это бесполезно было объяснять. А Сережка-то потом подрос, вообще отца возненавидел. Не разговаривал с ним несколько лет. Галя между ними. Потом смягчился, конечно, Сережка-то. Женат уж три раза был. Двое детей. Он красивый, в отца».

Планерское. Главпочтамт. До востребования. Колотовой Ольге Ивановне. 6 сентября 1973 г.

«Олеша, здравствуй!

Считаю дни до твоего возвращения. Считаю и боюсь этого. А все потому, что помню эти твои страшные слова тогда, накануне отъезда, о том, что тебе надо зацепиться за что-то, не связанное со мной. Не надо мне было приезжать за книгой и тем более пить.

С чего мне начать? С признания, что мне никогда не было плохо с тобой? Ты, наверно, не поверишь. Трудно отличить «плохо» от «трудно». Разве не гениально? Готов променять свою непризнанную гениальность на твою непонятную ясность. То, что для тебя химера, плод моего больного воображения, для меня реальность.

А все тот неудачный прыжок с трамвая. Никогда не надо валить с больной головы на здоровую. Может, те слова, которые засели у меня в мозгу, и не дают покоя, не были сказаны? Конечно, в больной голове может все родиться. Например, мысль о лжи, которая встала между нами. Ее ведь нет? Об этом будет наш предстоящий разговор? Значит, опять трамвай. И значит, я болен, и лучше тебе не догонять меня, не останавливать. А то ты мне тоже перестанешь нравиться. Видишь, здесь я сам себе господин, а с тобой я чувствую себя служаночкой твоего ясного ума. Будешь опять убеждать меня, что с «милой рай и в тупике»?

Я помню твой взгляд в такси, и опять слова о том, что ты в чем-то абсолютно уверена. Без лишних объяснений брошенные в мою пьяную рожу. В который уже раз ты играла в непонятную мне игру. И ушла, оставив меня «холодного и довольного». Это я себя процитировал.

Разумеется, ты права, что надо быть добрым ко всем. Только это про добрых сказано.

Какая ужасная ночь. Вчера дрожащими руками я набрал твой номер. Просто так. Сказали, что ты в Крыму. В котором я уже побывал. С тобой или вместо тебя? Весь вечер я пытался согреться и никуда не выходил. А сегодня я оделся как на овощную базу. Стало теплее, но я все еще не оттаял. Меня бы сейчас к теплой стенке у тебя на кухне. И поговорить. А может, расстрелять. Мыслю о тебе, но и есть тоже почему-то хочу. Скоро потолстею.

P. S. Получилось черт знает что. Но что делать, последние судороги».

Посмотрели несколько сохранившихся черно-белых фотографий того, 1973 года. Счастливая, молодая, красивая мать на Ялтинской набережной. «У них тоже такая есть. Он принес домой, где-то бросил. Галя видела». Две его фотографии. Одна на документы, с белым уголком, где он, с прямым и четким взглядом, по-мужски красив и значителен. Другая — где-то в походе. С топором в руке, около наполовину срубленной сосны. Действительно, вытянутая физиономия. Странный беретик на голове.

Планерское. Главпочтамт. До востребования. Колотовой Ольге Ивановне. 7 сентября 1973 г.

«…Сегодня у меня был, пожалуй, самый светлый день на КЗС. Меня запустили наверх, и это было как допинг для моего угасающего пыла. Потом солнце садилось за озеро, которое было видно как на ладони, и по этой ладони плыли лодки. И я буду плыть и не утону, если мне удастся зацепиться за что-то. За что-то, связанное с тобой».

Ирина Шухаева

Разное солнце

Сашка был сегодня добр, практически безотказен. Завтра Марина приедет; жизнь на раз поменялась. Можно и выручить Аську, пообщаться с ее бабулей. Заодно и рассказать, как это курортный роман судьбой оборачивается…

— Вы зачем так загорели? — обрушилась на него сразу же Вера Константиновна. — Это вредно! О чем вы вообще думаете, если о себе не думаете?

— Да я в Крыму вроде бы особо и не загорал…

— Так вы тоже из Крыма? Крым в этом году был отвратительным!

— А мне все понравилось…

— Ничего не знаю! Все началось с дороги. Ужас! Я поехала поездом. Он опоздал на два часа! Я, старый человек, встаю в 6 утра, а мне говорят — на два часа!!! Безобразие, что они себе стали позволять! И так трясет! Так неудобно было идти ругаться к машинисту!

Сашка вспомнил, как крепко спал в поезде, даже и не знал, по расписанию тот пришел или нет. Куда торопиться? Там еще эта разница во времени…

— Вы меня слушаете?

Сашка кивнул.

— Так вот, еще эта маршрутка. Кошмар! Мне пришлось пустить к окну ребенка, а то он противно плакал…

— Мальчик лет пяти?

— Какая разница? Просто отвратительный ребенок! Я четыре раза просила остановиться, только чтобы отдохнуть от него… Так, теперь о погоде. Погода была мерзкая!

— А мне повезло: я в первые дни не уберегся — обгорел. Да сильно так. Как раз три дня было пасмурно, с дождем…

— Ничего не знаю! Первые дни я была занята: осматривала номер. Насчитала кучу трещин в стенах и в потолке, кафель в ванной был отбит, унитаз три раза подряд не спускал, только один раз работал… В тумбочке был мусор от предыдущих, а когда я подняла матрац… — в глазах старушки вспыхнул огонек. — Подвиньтесь, скажу на ушко… Кхм… Кхм… Я обнаружила три прэзэрватива, причем использованных. Я просто сорвала голос, когда нашла горничную! Она еще посмела мне перечить! Пришлось искать администратора! Два дня я сочиняла жалобу, а ведь я приехала отдыхать!

— Так и отдыхали бы…

— В таких условиях? Я же старый человек, они должны понимать, должны были подготовиться… Предупредить меня, что к морю нужно спускаться, а я не взяла свою красивую палку, побоялась, что сопрут. Народ сейчас сами знаете какой! А мне нужен был сопровождающий. Скучно же одной идти на море. Но все такие черствые! Меня девушка провожала, ужас! Вся в драных джинсах! Я ей объясняла всю дорогу, как она должна выглядеть, чтобы нравиться серьезным мужчинам, так она на пляже от меня сбежала! Дрянь такая! Представляете?

— Представляю…

— А процедуры? Вы ходили на процедуры?

— Не-а, я забил…

Вера Константиновна оживилась:

— Побили кого-то, да? Вот доводят людей! А у меня массаж был в 10.15. А я старый человек, в 6 утра просыпаюсь, они что, не понимают, что мне массаж был нужен в 7 утра?

— А я даже на массаж не хотел ходить, да переплавал. Икроножные мышцы свело, пришлось экстренно обращаться… Там с Мариной и познакомился…

— Мою негодяйку-массажистку тоже Мариной звали. Я про нее все узнала, когда жалобу писала. Она опоздала три раза. Один раз на две минуты, второй раз на одну, а в третий!!! На пятнадцать!!! Явилась! Взгляд отсутствующий, губы распухли, я же все вижу!!! На шее характерное пятно!!! Неизвестно чем всю ночь занималась, а потом мне массаж делает! Пусть ее уволят!!!

— А на экскурсиях вы были? — попытался Сашка изменить ход разговора.

— Вы что, издеваетесь? Я же старый человек…

— А я был, — перебил ее Сашка. — Как раз на море был шторм — и не обидно. Купаться нельзя, да и вода стала ледяная. Зато все, что давно хотел, посмотрел.

— Вот-вот, напомнили. Еще и шторм был, конечно. Такая грязь после на берегу и так плохо убирают! Я отказалась ходить на пляж…

— Написали жалобу на море? — рискнул пошутить Сашка.

— Зачем на море? Я выяснила, кто начальник уборщиков. Он еще и нерусский оказался. Но ничего, я все написала, все-все, что я про них думаю. Кстати, меня хотели отравить. Да-да. Таких честных и принципиальных не любят. Так вот, я на ужин четыре творожных запеканки съела — одна точно была отравлена! Я два дня с трудом выходила из номера. Но ела только чужие порции — меня не проведешь. А когда я опять собралась к морю — испортилась погода…

Сашка открыл было рот сказать, что в конце его отпуска погода тоже испортилась, но они с Маринкой провели такие чудные дни…

— А в день отъезда вообще был дождь! — Вера Константиновна продолжала: — И водитель автобуса был противный, запихнул мой багаж дальше всех и отказался донести до платформы…

— Надо же, я тоже в ливень уезжал. Еще решил: Крым меня отпускать не хочет, плачет.

— Да, я тоже плакала, когда садилась в поезд. Оказалось, поезд — проходящий. Вот сволочь! Стоит недолго! И никто не помогал мне, сколько я ни толкалась! И чаю мне сразу же не дали, и белье не застелили… А соседи! Кошмар! Молодежь! Отвратительная компания! Всю ночь они пели! Пили водку и ели фрукты!!!

— Ага, классные ребята, с фестиваля ехали…

— Вы что, были в том же поезде?

Сашка свел все концы с концами и заливисто смеялся.

— Я вообще был в том же санатории…

В комнату вошла Аська с горячими пирожками, но Сашка помотал головой и, продолжая хохотать, направился в коридор.

— И вы еще смеете спорить, что Крым был отвратительным? Люди противные, погода мерзкая. А солнце? Повышенной вредности и агрессивности, — неслось вслед Сашке.

— У нас с вами разное солнце…

Ирина Говоруха

Танго

Молчание не перекричать.

Ринат Валиуллин

Она бежала сломя голову, не чувствуя шелка акаций, солнца, отдыхающего в санаторном белье, и неба, провалившегося дырявой крышей. Не замечала, что сливы бьются плашмя об асфальт, расплескивая практически черный сок, шелестят сухим картоном хвойные, отдает козлятником и бересклетом. Что на двух больших пальцах стерся лак модного цвета «электрик» и лопнул ремешок на левой босоножке. Она наблюдала только свою боль, зло щипающую за аорту, нежное горло с чуть увеличенной щитовидной железой и ложбинку меж грудями.

Потом неожиданно остановилась. Дальше не пускал забор, за которым в кустах прятался пансионат с настежь открытыми окнами. В столовой разливали кисель, и был слышен стук половника о стаканы. На веревках болтались полотенца, громко икал простуженный старик. Девушка замерла, сглотнула слезы и неожиданно выполнила цепочку шагов и стала в крест. А потом переменила положение стоп и пошла по кругу «каруселью». Люди расплывались, превращаясь в размытый задник. Детские голоса, шипение моря и горное эхо — все напоминало мелодию из фильма «Последнее танго в Париже». А она танцевала… Наконец-то чувствуя каждый шаг.

Полька с рождения была неприлично рыжей: с красными волосами и кожей, словно опыленной апельсиновой цедрой. Будто ей сделали аппликацию ягодами рябины, не пропустив ни щеки, ни нос, ни белый подбородок с ямочкой. Чуть полноватая, с пушком на голове, в который мама все детство втирала сок алое и сладкий крымский лук.

Во двор выходила редко и без удовольствия, так как мальчишки дразнили ее «рыжей колли» и пытались нащупать под платьем хвост. А еще «пожарной машиной» и «булочной», тыкая пальцами в пухлые коленки. Но когда все-таки появлялась, детсадовские, более развязные дети, кричали: «Ты неправильно играешь. Нужно сперва сказать «это», а потом «другое». Только Поля говорить не любила, тем более по команде, и постоянно отмалчивалась, играя за железной раскаленной горкой. А когда все-таки решалась о себе заявить, голос звучал вяло, неубедительно, и ее просили повторить еще раз, и еще… И еще…

Она была какая-то незаметная. Как герань, которая практически не нуждается в поливе. Любила, чтобы вокруг было тихо: тихо работал телевизор, показывая любимые диснеевские мультики, тихо планировали бюджет мама с папой на кухне, и так же тихо начиналось утро, разливая половником красное закипевшее солнце. И со временем превратилась в миловидную 22‑летнюю девушку, с оранжевыми редкими волосами, которым так и не помог едкий луковый сок и свежие домашние желтки.

Голову приходилось мыть каждое утро, и каждое утро жужжал фен, брызгаясь теплым успокоительным воздухом. Мама делала замечания, доказывая, что частое мытье только стимулирует потовые железы, но Поля демонстрировала пряди, похожие на леденцы-карандаши, и открывала кран с горячей водой. Медленно собиралась на работу, стоя в ванной перед зеркалом и пощипывая себя за живот, в надежде разбить складку жира, а потом надевала гипюровый, чуть пожелтевший от неправильной стирки бюстгальтер, шифоновую блузку, зеленый шарфик и юбку-шестиклинку, придававшую бедрам двойной объем, и направлялась в свой любимый аналитический отдел. В такой одежде Поля казалась крупнее, но все равно оставалась размытой, неясной и какой-то бесконтурной.

Девушка во всех отношениях была поздней. Месячные начались только в 16 лет, а первый парень появился на предпоследнем курсе. Влад оказался таким же красным, с крупными веснушками и совсем непопулярным. Он ухаживал за ней из интереса или для опыта, и Поля послушно приходила на свидания к памятнику Раскрывшимся каштанам, где он стоял с учебником по банковскому и страховому делу; его нос был холодным и влажным. Их прозвали парочкой «рыжиков», только они так и не сблизились, хотя старательно играли в любовь и посетили все обязательные для влюбленных места. Гуляли в Мариинском парке между старыми липами, разбрызгивали воду из чугунного фонтана, ели в театре трюфеля и даже один раз поцеловались. Только это было лишним. Касание губ без особых чувств напоминало какое-то несложное физическое упражнение. А по ощущениям — словно губы случайно прикоснулись к шейному атласному платку. И чувства так и остались приятельскими.

Ее настроение всегда было полусонное, без взвинченных нервов даже перед самыми месячными. Она никуда не торопилась, не имела подруг и вела вялый образ жизни.

— Поль, я не знаю, как тебя растормошить. Может, тебе работу сменить, ездить в метро и хоть там знакомиться с молодыми людьми? У меня в твое время были танцы, турпоходы и кино. А что есть у тебя, кроме прогнозирования финансовых показателей?

Девушка пожимала плечами, и мама была вынуждена продолжать разговор с папой, не выпуская из рук какао и разрыхлитель для теста. Она считала, что магазинные сладости не могут сравниться с домашней выпечкой, и пекла торты, рулеты и печенья как минимум три раза в неделю.

— Отстань от нее. Почему ты считаешь, что все девушки должны быть болтливыми? Кому-то нравятся именно такие, как наша Полька. И потом, молчанье — щит от многих бед, а болтовня всегда во вред. Язык у человека мал, а сколько жизней он сломал!

Папа посмотрел на растерявшуюся маму и подытожил:

— Омар Хайям!

— Ты меня совсем не слышишь! Я не болтливости от нее хочу. Я хочу обычного, человеческого умения общаться. А она сидит среди придуманных собеседников то со своими войлочными зайцами, то в компьютерных программах, то в диалогах книжных героев.

Поля в таких случаях выбегала из своей комнаты, хлопала скрипучей дверью, долго дышала, напоминая бегуна-марафонца, и оправдывалась:

— Мам, не всегда тот, кто много говорит, может хоть что-то сказать.

Мама огорченно махала кухонным полотенцем, повторяла любимую фразу, что никто ее в этом доме не понимает, и продолжала ссыпать сахар в мерный стакан.

Только Поле нравилась ее жизнь. В ней можно было перечитывать «Дженни Герхардт» и «Казус Кукоцкого», сидя на подоконнике с сочным яблоком в руке, а когда затекала спина, тянуться шеей и лопатками, вязать джемпер с толстыми «зимними» косами, плавить шоколад на водяной бане и макать в него только что испеченное песочное печенье.

Поэтому повторяла одно и то же:

— Мам, я свободно могу прожить без лишних разговоров. Ведь это просто метание друг в друга слов, фраз и словосочетаний… Никто никого не слушает и никому не интересно, что у чужого мужа второй день пучит живот, а на даче украли весь урожай морозоустойчивых груш.

А потом появилось танго, и в беседах начисто отпала необходимость. И общаться Поля так и не научилась.

Она рассчитывалась в супермаркете, бросая в пакет картошку, сливочное масло и халву, и вместе с чеком ей вручили рекламный проспект школы танца. На нем было фото пары с прижатыми висками и натянутой кожей, как на африканском барабане джембе. Они не улыбались, не смотрели друг другу в глаза, только все равно была видна их напряженная дискуссия.

Целый вечер Поля читала все, что выдавал ей Google. И о поиске общей ноги, и о переплетении двух энергий, и о наркотической зависимости. Посмотрела «Эвиту» и «Запах женщины», «Обнаженное танго» и «Держи ритм», а потом с трудом купила балетные туфли, асимметричную юбку чуть ниже колен и несколько простых черных топов.

И сперва ничего не понимала… Тренер — лысый мужчина с плохой дикцией и редкими зубами, сквозь которые протяжно свистел воздух, подходил, разворачивал на себя ее плечи и говорил:

— Покажи мне свою боль. Вытяни правую ногу так, словно она запуталась во лжи. Так, словно только что ты застала любимого с другой и ползешь на другой конец Земли, в кусты чертополоха зализывать раны. Прояви свою агрессию. Убей его… Или сыграй свое равнодушие, холодное, как нутро морозилки.

Поля слушала и понимала, что ничего подобного не сможет из себя достать. Ведь душа не обожжена и даже толком не прогрета. И нет на ней тех рубцов, по которым нужно идти, как по битому стеклу. И в голове крутился стих о девушке, оказавшейся в такой же ситуации:

Ей в глаза юпитеры сияют,

Режиссер, всесильный как король,

Вкрадчиво и долго объясняет роль:

— Ты пойми. Осенний вечер, лужи…

Муж ушел. Как станешь жить теперь?

А у нее ни милого, ни мужа.

Никаких печалей и потерь…

И девчонке хочется смеяться.

Ведь мечта исполнилась сниматься…

Поэтому Поля не слышала музыку, смотрела под ноги, путала шаги и огорчалась. А учитель, провожая до двери, ободряюще похлопывал по спине:

— Не стоит так волноваться, Поль. Танго умеет ждать. Пока у тебя только движения, а танец — замерший, словно несмышленый эмбрион. Он вроде как есть, но в нем еще не бьется сердце. Через это проходят почти все танцоры. Но лишь тот, кто встретил любовь, а потом ее потерял, может танцевать танго.

Курортный роман возник на ровном месте и поднял в душе то, что крепко и беспробудно спало. Вся их танцевальная группа в середине сентября направлялась в Коктебель на фестиваль «Бархатное танго». Они каждый год ждали этого события, готовились к нему и бурно обсуждали его везде: на паркете, в раздевалке и по дороге к трамваю № 7. Впервые с ними ехала и Поля.

— А помнишь, как в прошлом году Минька провела все вечера в номере, увлеченная своим официантом?

Поля смущенно отходила, тушуясь от пикантности разговора. Девочки тут же замечали ее конфузность и хватали за рукав спортивной кофты:

— Поль, ты что, у тебя никогда не было курортных романов?

Поля краснела так ярко, что ее лицо напоминало миску, полную томатного соуса.

— Подожди, подожди. Ты хочешь сказать, что вообще никогда?..

— Глупости какие…

И девушка слишком резко бросала танцевальные туфли в целлофановый пакет и наглухо застегивала свой плащ лягушачьего цвета.

Степь, выстриженная под машинку, с сиреневыми разливами чабреца, песочными сараями, почерневшими сливами и абрикосами, расползалась, как пряничная патока. Низкое остуженное небо шелковым платком висело над головой. Пахло клюквенной кислинкой высушенной травы и арбузным сахаром. Поля лежала на верхней полке в купе и смотрела, пока глаза не начинали слезиться от напряжения.

За окном проплывали недостроенные бараки и дома с синтетическими коврами вместо дверей. Акации с крупными семенниками, напоминающие камуфляжную ткань, маленькие станции с одинаковыми грядками подвязанных к палкам помидоров, ржавые мопеды и крученые панычи на заборах. И куда ни глянь — всюду прессованная земля, словно один сплошной протеиновый батончик, сваленные в кучу сухие ветки да аккуратно сложенные блоки ракушечника.

Люди шли к станции, не замечая пыль от щебня на ботинках. Строптивые козы жевали брюквенную ботву. Бабки в белых платочках продавали кишмиш, а рядом с ними в ведрах медленно доходили гладиолусы; брели хромые собаки в сторону соленой воды.

Они приехали в полдень, шумно заселились, пообедали пловом с бараниной и побежали осматривать танцевальный ресторан. В нем уже раздвигали столы и стулья, развешивали ленты, а повар кряхтел над новым, практически аргентинским меню.

Бар с открытой деревянной верандой, за которым росли кипарисы, находился у самого моря. Чуть левее — палатки с нанизанным красным луком, напоминающим виноградную чурчхелу, кусками миндального мыла и крымскими чаями в пакетах. Дальше — невысокие горы, словно воспаленные подростковые прыщи, толстая галька и море, вобравшее в себя ароматы дынь и поздних осенних роз.

Поля жутко волновалась и не находила себе места. Тангеро[23] из разных стран, пахнущие привораживающими духами, заходили группками и рассаживались. Мужчины — отдельно, женщины — отдельно. Ведущий в гладких черных брюках пошел с носка и поприветствовал всех в микрофон. Они аплодировали, пили лимонную воду и незаметно оглядывались по сторонам. Все опасались остаться неприглашенными. А потом зазвучал бандонеон[24] и началась магия. Пары выходили на площадку, вели свой молчаливый диалог и так же немо расходились, роняя скупое «спасибо». Они не интересовались именами, возрастом друг друга и местом жительства, так как это было абсолютно неважно. Главное — язык тела, жесты и толчки сбившегося дыхания.

Николай работал барменом уже много лет и охотно наблюдал за танцующими. Любовался танго, имеющим давние традиции, ламбадой и даже безвкусно исполненным диско. На вид ему было около сорока. Чистое лицо с правильными чертами, рубашка из мятой ткани и узкие серые брюки. Он никогда не демонстрировал своей усталости и, хотя наматывал за ночь до двадцати километров, всегда оставался добродушным и сдержанным.

В этот раз пары так же шли против часовой стрелки, а если случайно и соприкасались, мужчина обязательно поднимал руку в знак извинения. Затем делали два медленных движения вперед и поворачивали друг к другу лица. Полю он заприметил в первый же вечер благодаря ее щенячьим глазам, ярким волосам и ученической старательности. А еще от нее исходил комфортный внутренний покой, словно их общий покой имел одну и ту же закваску. И Николай с интересом следил за ее напряженной шеей, за обтянутой капроном ногой и за тем, как она старательно рисует украшения, двигая бутылочными икрами. Они добавляли танцу шарма, как платью — немного кружевных оборок, и совсем немного — ребячества. А она, чувствуя его внимательный взгляд, еще больше пылала от смущения.

На следующий день, ближе к обеду, Поля выползла на пляж и села на лавочку, закутавшись в отельное одеяло. Люди в пледах и шерстяных шалях шли, словно фантомы. Останавливались у бочек с вином, покупали полные стаканы муската и дышали пересоленным морем, которое, как огромное жирное тело, шевелилось и переворачивалось. Узкая, заставленная тандырами, мангалами и фонарными шарами набережная опоясывала бухту широким махровым поясом. Она была полупустой, с замызганными, давно не стиранными палатками и барабанами в виде перевернутых белых ведер из-под сельди «иваси». Старое солнце, как теплая тыквенная каша, большими горстями падало на скамейки и крыши сувенирных лавок. Было прохладно и в то же время очень горячо.

Поля бросила в рот комок горького шоколада и перебралась к морю. Соорудила из шарфа что-то наподобие чалмы, подтянула к подбородку колени и стала смотреть на вершину потухшего вулкана Кара-Даг и лысые макушки костлявых гор, блестящие, как от подсолнечного масла.

— Не помешаю?

Она высунула голову, словно улитка из раковины, и пригладила волосы.

— Я вам кофе принес. Вы сидите уже несколько часов и, наверное, закоченели.

Перед ней стоял тот самый бармен из ресторана, и девушка ощутила свою кровь, булькающую, как магма. Он присел рядом и поставил на гальку большую чашку кофе с молоком, в которой еще колыхалась кремовая пенка, а Поля уставилась на его потертые носки туфель и полоску кожи, слегка покусанную комарами.

— Я вчера смотрел, как вы танцуете. Мне очень понравилось. Видно, что не профессионал, но достаточно искренне…

Поля засуетилась, опять поправила волосы и фальшиво рассмеялась. Николай был очень взрослым, и ей льстило его внимание. Даже кольнула мысль, что он именно тот человек, для которого она хранила себя и не разменивалась на случайные встречи. Поэтому поспешила объяснить:

— Я танцую, чтобы не разговаривать. У меня проблемы с общением. Мама называет меня нелюдимкой и отшельницей, так как я не умею контактировать с людьми. Для меня это столь утомительно, словно я занимаюсь физическим трудом.

Николай улыбнулся, повертел камень, как монету, и бросил в воду.

— Вы знаете, я тоже. Хотя говорят, что бармены самый коммуникабельный народ, но… На самом деле я люблю уединение и стылую тишину. Просто так сложилось. Маленький курортный поселок, нет образования. Семейные обстоятельства, вынуждающие работать по ночам.

Поля выползла из-под одеяла и взяла чашку. Отпила, но не могла придумать, о чем говорить дальше. Николай тоже молчал и смотрел на тонкую нитку горизонта.

— Вкусно?

— Очень.

— В следующий раз я приготовлю тебе кофе-бонбон.

Поля покраснела. Веснушки стали похожими на свежие ранки.

— Ты давно танцуешь?

Поля на секунду застыла, разглядывая свои пляжные шлепанцы. Отметила его доверительное «ты». Проводила глазами деревянный экскурсионный корабль с разноцветными женскими платками и осторожно начала:

— Я занимаюсь с прошлого года. Сначала у меня не было партнера, и я танцевала с девочкой…

А потом осмелела и рассказала об этикете милонги[25], снятых под столом туфлях, что означает «я не танцую», о классическом черном и мужских набриолиненных волосах. Робко на него взглянула и скороговоркой добавила о прогулочном шаге, шаге влево и объятиях.

Николай слушал, не шевелясь. Он положил голову на колени и, кажется, дремал под Полин сбивчивый рассказ, болтовню чаек и бодрый пароходный гудок. А потом очнулся, посмотрел на часы и оправил выбившуюся рубашку:

— Извини. Пора. Встретимся в ресторане.

Милонга каждый раз заканчивалась под утро, когда море становилось рыжим, рождая свое очередное солнце. Николай без лишних слов ставил перед ней чашку горячего чая, клал несколько желейных конфет и тактично молчал. Поля, сидя у барной стойки, рассматривала его ловкие руки, запотевший шейкер и затылок с темным пятном. А он в это время возвращал на место бутылки с аперитивом и устало с ней переговаривался:

— Ты уже спишь на ходу. Беги в отель.

Поля зевала сквозь стиснутые губы и качала головой:

— Нет, я еще посижу.

И они болтали об уходящем курортном сезоне, популярных коктейлях и зимних крымских месяцах, когда ничего не остается: ни людей, ни музыки, ни даже крупных мясистых медуз. А потом, когда все было убрано и сделан кассовый отчет, Поля уходила в его пиджаке или шерстяном прокуренном свитере, чтобы в номере отогреться под душем и лечь в постель, бережно обняв его одежду.

Однажды в перерыве между танцами они спустились на пляж. Остывшая вода пыжилась, надувала волны, словно мыльные пузыри, и хлопала пузом по пирсу. Совсем близко висела луна, напоминающая блюдо для торта; потом она покатилась в сторону синей горы.

— Ты давно здесь живешь?

— Всю жизнь.

— А когда последний раз купался?

Николай вдруг задумался. И думал так долго, что Поля успела рассмотреть связанные веревкой буйки, выныривающие из моря, как огромные анаконды.

— Несколько лет назад.

— Но почему, ведь море рядом?

— А разве море — это все?

Поля спрятала руки за спину и вытянула из топа блестящую нитку. Николай закурил. Разговор повис в воздухе. А потом вдруг лопатки вжались в камни, и стало нечем дышать. И стало некомфортно в собственном теле, словно его надували изнутри. Губы Николая оказались не просто близко. Они были везде: на ягодицах, около пупка и в глубине бедер. Поля вздрагивала от резкой боли и обнимала его изо всех сил. А в это время вечерние горы и телеграфные столбы с толстыми проводами, как домашняя лапша, теряли свои очертания.

Незаметно подошли к концу пять фестивальных дней. Финальное танго иссякло, и потные, уставшие, но очень довольные танцоры разошлись собирать чемоданы. Ночью шел дождь, вернее, сыпался влажной пылью, тандыры еще не были растоплены, и не пахло горелыми газетами. Николай с Полей стояли у истерзанной ветром воды и молчали. Он обнимал ее за плечи и покачивался из стороны в сторону. Покрывал волосы легкими, словно отцовскими поцелуями, удерживал сползающий жакет и закрывал от ветра. А Поля ждала признания, объяснения, адреса, оставленного на салфетке.

— Пойдем, пообедаем.

Она неловко спрятала обиженные глаза и стала смотреть под ноги, беспорядочно передвигая носком конфетный фантик. Как можно думать о еде, когда осталось ровно два часа? Николай повторил:

— Повар только что приготовила, а я с вчерашнего дня ничего не ел.

Они зашли во влажное, только после уборки кафе и сели у двери. На столе стояла тарелка с кубиками сухарей и баночки со специями. Пол при дневном свете выглядел ущербно, словно проеденное молью старое драповое пальто. Пахло пивом и чем-то прокисшим. Официантка в углу штопала чулок, пряча голую ногу. Им принесли куриный суп с оранжевыми полумесяцами моркови, и Николай, наклонившись, с аппетитом принялся за еду. Зачерпывал ложку за ложкой, щедро бросал сухари, механически досаливал и смотрел в экран телефона.

— Что ты делаешь?

— Просматриваю новости.

Поля отодвинула тарелку и уставилась в окно. Хлюпнула носом. Потом еще раз. Николай рассеянно посмотрел в ее сторону и ободряюще сказал:

— Ну что ты, Полька? Прорвемся.

А дома стало невыносимо. Поля потеряла все: привычный комфорт, точку опоры и нажитые ориентиры. Похудела и осунулась лицом. Постоянно думала о Николае и их недоговоренностях. Ей казалось, что что-то помешало им быть честными. Может, море, черное от сажи выжженных крымских трав? Или горы, гладкие, словно после депиляции? Мама, взбивая белки для бисквитного теста и уваривая сгущенку, боялась спросить, а потом не выдержала и уточнила:

— Поль, что с тобой происходит? Ты ничего не ешь. Я готовлю только твои любимые десерты.

Поля, отставив нетронутой тарелку, вышла из кухни.

Через неделю она не выдержала. Купила билеты в Коктебель и этим нарушила все правила милонги. Правила, в которых говорится, что приглашает только мужчина и только он ведет, нащупывая общую ногу.

Она остановилась в той же гостинице и, бросив клетчатый чемодан, побежала к морю, как и была, в дорожном платье с чуть примятым подолом. Перед ней открылась та же аллея со сливовыми пятнами на асфальте. То же море, прикрытое у берега пляжными навесами, словно детской обязательной панамкой. Татарские рестораны с аляповатыми коврами и белыми раздутыми чайниками на столах. Каждый уголок знаком: доктор, заманивающий на массаж, ломти пахлавы, осы и прогорклость масла, в котором жарились чебуреки. Вдруг увидела знакомый силуэт. Коренастую фигуру, светлые торчащие волосы и зауженные брюки. Это явно был Николай. Он шел по набережной и придерживал за локоть стройную женщину в красном крепдешиновом платье. Ее ноги в узких лодочках старались не попадать на стыки между брусчаткой. Ветер трепал темные волосы, а она смотрела на него и смеялась, запрокидывая голову. Николай ей что-то безостановочно говорил, перекрикивая шторм, поправлял воланы на платье и был совсем другим: живым, счастливым и динамичным.

Поля остановилась и стала шептать про себя: «Я невидимка. Я, как всегда, невидима», — но заклинание не сработало, и Николай, поравнявшись с ней, стушевался и замедлил шаг. А потом отвернул голову в сторону, словно и не было обещанного кофе-бонбон, сладкой кремовой луны и моря, напоминающего битый хрусталь.

Поля опомнилась только в номере. Слез не было. Только икота и шорохи сбрасывающей листья черемухи. Только сухое царапание вороньих лап, рассаживающихся головами в разные стороны к безветренному дню. А еще — четкий ритм настоящего, пахнущего потерями танго…

Артемий Ульянов

Побег для двоих

Неутомимые крымские цикады наполняли трескучим гомоном ночной Коктебель, заглушая далекий шум прибоя. Старая аскетичная пружинная кровать тоскливо поскрипывала, стоило Андрею чуть шевельнуться. До рассвета было еще далеко, но он уже проснулся, разбуженный тревожным предчувствием, от которого потели ладони и тяжелело дыхание. Совсем скоро, через пару-тройку часов, наступит тот самый день, когда он совершит задуманное. Рискованная миссия, сотканная из череды опасных и запретных поступков, нависла над скрипучей кроватью плотным невидимым маревом. Мысли о предстоящем пугали Андрея, одновременно даря ему чувство обжигающего восторга. Сегодня он сделает такое, о чем многие другие боялись и подумать. И если все пройдет удачно, он, вполне вероятно, сможет избежать заслуженного наказания. А даже если и не избежит… Страшно, конечно, но оно того стоит.

Тихонько ворочаясь на ворчливых пружинах, он шаг за шагом прокручивал этапы запретного приключения, порой не веря в собственную храбрость, больше похожую на безрассудную отвагу. Андрей долго планировал это преступление еще в заснеженной холодной Москве, борясь с искушением поделиться безумной затеей с кем-то из друзей. Тайные замыслы зрели в нем, разрастаясь с каждой неделей, иногда заполняя его без остатка. Тогда парень был уверен в своих силах, то и дело вспоминая отцовские слова: «Давай, ты ж у меня мужик», — которые слышал с самого раннего детства. Но сейчас, в Крыму, когда час икс вплотную подошел к громоздкому дому, стоящему в полутора километрах от Черного моря и нарезанному на тесные комнатенки для курортников, решимость вовсю изменяла Андрею, будто легкомысленная распутная девка. Пару раз он даже малодушно решал было отказаться от безумного плана, но жгучее чувство стыда за свою слабость грубо толкало его вперед к намеченной цели.

Уснуть той ночью он так и не смог. А когда первые рассветные блики заиграли на выцветших от южного солнца старых занавесках, рывком сел на кровати, словно отсекая себе путь к отступлению. «Все, сегодня. Точно!» — еле слышно прошептал он. И принялся одеваться.

Однако в безупречный план решено было внести одно рискованное изменение. Долгие предрассветные часы убедили его в том, что ему нужен соучастник. С одной стороны, присутствие напарника упрощало задачу. Две головы лучше, чем одна… да и вдвоем не так страшно. Кроме того, в случае провала, если все содеянное вдруг вскроется, будет с кем разделить ответственность и тяжесть наказания. С другой стороны, он не знал, можно ли доверять будущему подельнику. Да и как он отреагирует на такое предложение? Хватит ли его на такую авантюру? Очень хотелось верить, что хватит. Но поручиться за своего пухлого ровесника Дениса как за себя самого Андрюха не мог. «Ладно, посмотрим, — подумал он, напяливая шорты. — Если что, пойду один. А Дениске скажу, чтоб молчал как рыба. А не то башку ему оторву».

От волнения есть совсем не хотелось. Но чтобы не навлечь подозрений хлебосольной хозяйки дома, Андрюха кое-как запихал в себя пару бутербродов, обильно залив их яблочным соком из пузатого кувшина. Пробормотав «спасибо, теть Наташ, очень вкусно», он направился к фруктовому саду на заднем дворе дома и принялся ждать своего сообщника, неизменно появлявшегося там по утрам. «Пацан он вроде надежный, свой, — успокаивал себя Андрюха, присев на старые цепочные качели, которые, судя по скрипу, были в родстве с пружинными кроватями. — Слово держит, не жмот. Да и добрый. Только бы не струхнул. А даже если и струхнет… Главное, чтоб молчал. Или, может, ну его…» — раздумывал он, давая волю вчерашним сомнениям. Но спустя пару минут признался себе, что подельник ему просто необходим. И не то чтобы он не справился один, вовсе нет. Да и ответственность на двоих здесь оказывалась совсем ни при чем. Ему просто нужен был свидетель. Свидетель триумфа, который оценит дерзкий план и Андрюхину смелость. Да и хранить все это в себе до скончания века было выше его сил.

Какое-то время спустя в дальнем крыле дома хлопнула дверь, выпустив на садовую дорожку неторопливые шаги, шлепающие оранжевыми вьетнамками в сторону качелей. «Ну, вот и наш Денис», — подумал Андрей, нервно облизнувшись и встав с качелей. Когда из-за угла дома появился возможный соратник, Андрюха окинул его сверху вниз пристальным взглядом, будто видел впервые. «Да, все-таки толстоват он для такого-то дела», — еще раз убедился поджарый крепкий Андрюха. Помятая рубаха с коротким рукавом хоть и сидела как-то кривовато, зато была застегнута на все пуговицы и так старательно заправлена в бежевые короткие шорты, будто ждала, когда ее дополнят галстуком. На голове у толстяка красовалась соломенная шляпа южного фасона, словно выдернутая из советских фильмов про отдыхающих. Она была ему явно великовата, а потому постоянно съезжала набок. Зацепившись глазом за эту нелепость, Андрюха вдруг явственно вспомнил недавний эпизод, совершенно позабытый среди тревожных мыслей последних дней. А ведь произошло это всего неделю назад…

Всего неделю назад Андрюха столкнулся с Денисом у футбольной площадки, что была в паре десятков метров от дома, где они вместе квартировали у тети Наташи. Тогда сосед не на шутку перепугал его, выскочив из калитки спортивной коробки. Мертвенно бледный, со слезами в испуганных глазах, он одной рукой прижимал к округлому пузу новенький футбольный мяч, а другой плющил под мышкой ту самую соломенную шляпу. Вжав голову в плечи, он резвой трусцой направлялся в сторону дома, явно спасаясь от какой-то нешуточной угрозы. Увидев соседа, не сбавляя ходу, прошипел осипшим от испуга голосом: «Домой скорей… побежали!» «Ты чего?» — недоуменно успел спросить Андрей. Поравнявшись с ним, даже чуток не притормозив, Денис выпалил, задыхаясь: «Улепетывай, бегом», — бросился к спасительным воротам Наташиного дома и юркнул в калитку удивительно проворно для своей комплекции. «Там, наверное, змея», — догадался Андрей. «Поди, большая, а может, и ядовитая», — вспомнил он предостережения крымских аборигенов о гадюках, гнездившихся у подножия низкорослых гор, что стояли всего в каких-то сотнях метров. И в нерешительности остановился, чуть попятившись назад. Несколько мгновений спустя Андрей оглянулся на скрип несмело приоткрывшейся калитки. Из нее выглядывал Денис. Все еще перепуганный, он продолжал прижимать к себе мяч и шляпу. И шумно вдохнув, уже окрепшим голосом закричал: «Давай быстро сюда! Скорей!» — замахал он рукой, не обратив внимания на упавшую к ногам шляпу. «Чего там такое-то?» — обеспокоенно спросил Андрей и, заразившись неподдельным страхом толстяка, ускоряя шаг, двинулся прочь от футбольной коробки. «Спасайся! Чарлик!! Чарлик сорвался! Он там… Там! Один, без хозяйки! Беги!» — взвизгнул Денис. И мгновенно исчез за забором. «Фу ты, дурак!» — облегченно вздохнул Андрюха. Рассмеявшись, он смело двинулся в футбольный загончик с единственными ржавыми воротами прямо навстречу ужасному Чарлику, так испугавшему толстяка…

Хотя парни и были ровесниками, Андрюха в свои шесть лет совершенно не боялся собак. Ни больших, ни маленьких. Даже если они лаяли, как это делал брехливый пудель Чарлик, то и дело сбегавший от своей престарелой хозяйки. Денис же боялся его панически, уверенный, что пес только и ждет момента, чтобы покусать его. «Ведь если Чарлик укусит — это ж все, до крови, — разъяснял он вечером того дня Андрюхе, пытаясь оправдать свое позорное бегство. — А потом знаешь что? Потом будут сорок уколов делать, прям в живот! — болезненно морщился он так, будто шприц уже вонзился в круглое пузо. — Сорок! Иголкой! Я до сорока даже считать не умею», — говорил он, нервно потирая живот. «Да зачем ему тебя кусать? Он же хвостом виляет, когда лает. Папа говорит, что собаки так играть зовут», — возражал ему Андрюшка. «Ага, сначала поиграют, а потом… Потом как укусят! Это ж собака! — не унимался Денис. И важно добавил: — Непонятно, чего у нее в голове». Видно, услышал фразу от кого-то из взрослых. «Тогда нужно скомандовать «Фу!», и она отстанет», — уверенно ответил Андрей, хотя в глубине души сомневался в полной надежности этого рецепта. «Да? А если она не знает команд? Только дрессированные собаки знают, которые в цирке или в милиции. И чего делать?» — резонно заметил толстяк. «Если бояться не будешь, то и не укусит», — отрезал Андрюшка. И сменил тему, опасаясь уступить приятелю в споре…

Этот недавний случай все осложнял. Что, если по пути им встретится стайка дворняг? А если они еще и лаять начнут… Бедный Дениска наверняка бросится назад и, обливаясь слезами, тут же все выложит тете Наташе. А та непременно поднимет панику и уж точно расскажет все папе с мамой, когда те вернутся с этой своей экскурсии… Неужели придется одному? Обдумывая это непростое положение, Андрюха рассматривал Дениску, взвешивая риски.

— Привет! — радушно улыбаясь, произнес толстяк. — Родичи сегодня уезжают на эту… как ее…

— Ага, в Массандру. Они там вино пить будут, там вино делают, — подсказал Андрюха.

— Вино — это неинтересно, — протянул Дениска. — Я вино не пью.

— И я тоже, — задумчиво кивнул Андрей, все еще размышляя, посвящать соседа в тайные планы или провернуть все одному.

— Эх, купаться сегодня не пойдем, — вздохнул тот, направляясь к качелям. — Придется тут играть…

— Может, и не пойдем… — заговорщически понизил голос Андрюшка и оглянулся. — А можно и пойти, — решительно выдохнул он. И испытующе посмотрел на приятеля.

— Как это? — удивленно вскинул брови Дениска.

— Как? Да просто, ногами… Соберемся — и на море, — торжествующе произнес Андрей, упиваясь собственной крутостью. Еще ничего не произошло, а первые нотки триумфа уже звучали отчетливо, наполняя собой южный сад.

— С тетей Наташей, что ли? — удивленно переспросил Дениска, не веря своим ушам.

— С кем? Ага, сейчас, пойдет она с нами, — насмешливо ответил Андрюха, стараясь не терять уверенности в голосе. — Нужны мы ей больно! У нее вон, — кивнул он на дом, — хозяйство. Сами пойдем. А чего такого-то? Искупаемся — да обратно.

— Так ведь родичи не разрешат, точно не разрешат, — замотал он башкой, отчего щеки его пришли в движение, а шляпа съехала на ухо.

— Понятно, что не разрешат. Только мы их и не спросим, вот чего. Мы ж не малыши там какие-нибудь… Тихонько выберемся, вроде мы мяч попинать, а сами… — он опять оглянулся и почти шепотом закончил: — Сами на море сбегаем. Мы ж быстро, никто и не узнает.

— Это ж далеко! — тоже шепотом воскликнул Дениска. И стащил шляпу, будто преклоняясь перед бесстрашием этой затеи. — Там же ведь дорога…

— Три дороги, — весомо поправил его приятель.

В этот момент Андрюха понял, что пришло время для главного аргумента. И сразу станет все понятно, получится завербовать подельника или нет…

— Ты что, струсил, что ли? А я думал, что ты храбрый, — немного разочарованно произнес он, всем нутром вглядываясь в Денискину реакцию. Опустив глаза, толстяк нервно мял шляпу, медля с ответом.

— Я вот ничего не боюсь, как мой папа, — важно соврал провокатор, для пущей выразительности сплюнув сквозь зубы и растерев плевок носком сандалии.

— Да нет, я бы пошел… вот только если родичи узнают… Ох, что будет, — ответил тот дрогнувшим голосом, стараясь не смотреть на Андрюху.

— А я знаю, что будет, — шагнув вплотную к Дениске, прошипел шестилетний заговорщик. — Ничегошеньки. Не узнают они ничего, вот и все. Они ж только вечером вернутся, мы уж дома давно будем. Не, ну если ты ссышь…

— Не, не ссу, — возразил толстяк, заливаясь краской и обиженно выпятив нижнюю губу. Видно было, что колкость задела его.

— Ну и правильно, — одобрительно хлопнул его по плечу Андрюшка. — Тебе ж шесть уже, чего бояться? Не малышня какая-то там. Скоро в школу идти.

— Ага, — кивнул Дениска. — И чего, прям вот сейчас и пойдем? — произнес он. И даже затаил дыхание от важности момента.

— Родичи свалят — и рванем, — невозмутимо ответил Андрей. — В первый раз, что ли… Я в прошлом году постоянно так делал, а мне ведь всего пять было. А теперь — шесть! Ты, главное, не ссы… — надменно добавил он, видимо, для закрепления эффекта. — Только это тайна. Надо поклясться, чтоб никому ни слова…

— Ладно, — шумно сглотнув, выдавил из себя Дениска. — А как…

— Чего ладно? Поклясться надо! — оборвал его на полуслове приятель.

— А родичи точно ничего не узнают? — уточнил толстяк, потупив взгляд. — Не, я просто так, на всякий случай.

— Зуб даю! — выпалил Андрюха. — Как будто и не были нигде.

— Тогда я клянусь, — вздохнул Дениска, напяливая шляпу.

Вполголоса произнеся вслед за приятелем замысловатую клятву, в которой фигурировали дохлая кошка, ножик и тухлый бутерброд, толстяк важно поглядел на Андрюху. Вкусив от чаши тайного заговора, он и впрямь стал будто бы старше того Дениски, который совсем недавно спасался от свирепого Чарлика. А уж если он попадет без взрослых на пляж, минуя три дороги и рынок, рядом с которым ошиваются здоровые лохматые псы… Тогда ему, пожалуй, разом стукнет все семь. И сорок уколов в живот покажутся сущей ерундой.

— Ты только помни — клятва эта страшная. Разболтаешь — пожалеешь, — Андрюшка погрозил подельнику пальцем, глядя на него с многозначительным прищуром. Тот лишь торопливо закивал головой, придерживая болтающуюся шляпу.

— Значит, слушай. План такой, — зашипел ему на ухо Андрюха, увлекая сообщника в глубь сада…

До отъезда родителей оставалось не больше часа. Вооружив детей самыми разными указаниями, мамы с папами пообещали быть вечером, строго-настрого запретив им уходить дальше площадки. Услышав это, Андрюшка с ангельской кротостью пообещал слушаться, а вот Дениска сперва побледнел, а потом медленно стал заливаться алым, будто вот-вот расплачется. Спрятав тайком собранную сумку с полотенцами у забора, дети послушно отправились в сад, чтобы усыпить бдительность тети Наташи. Выждав некоторое время, они как ни в чем не бывало направились со двора. Проходя мимо открытого окна кухни, Андрюшка, держа в руках мячик, крикнул что-то вроде: «Теть Наташ, мы гулять пошли, в футбол поиграем». Выйдя за ворота, мальчишки достали из кустов припрятанную сумку с полотенцами и пляжным одеялом. Затем, двинувшись в сторону спортивной коробки, обошли ее кругом и… крайне конспиративно, почему-то на цыпочках, пошли прочь от дома. Туда, где за тремя дорогами, шумным рынком и прибрежным кварталом плескалось такое манящее море. Море, которое они ни разу не видели без родителей.

Чем дальше уходили они от дома, тем сильнее чувствовали значимость происходящего. Дениска то и дело притормаживал, жалобно оглядываясь и прерывисто вздыхая. Даже если толстяк и чувствовал себя героем, то скорее невольным, ведь сам бы он никогда на это не решился. С каждым метром чужая отвага тяготила его, наваливаясь на плечи и заставляя замедлять шаг. И чем ближе становился рынок, тем отчетливее виделась стая собак, сторожащих запретные пределы, словно церберы — подступы к Царству Мертвых.

— Андрюшка, а давай здесь поиграем, — наконец жалобно протянул он, остановившись.

— Поиграем? Мы ж купаться идем! — решительно ответил ему предводитель, даже не остановившись, и вскинул руку. — Море вон там.

— Долго еще? — спустя несколько секунд снова спросил невольный бунтарь.

— Ты чего, на море, что ли, не был? Сейчас дорогу перейдем, потом рынок…

— Рынок? — тревожным эхом отозвался Дениска.

— Ага, рынок, — спокойно отвечал ему Андрюха, уверенными шагами двигаясь к искомому триумфу.

…Угол черепичного навеса, закрывающего рыночные ряды от внезапных и обильных южных дождей, уже виднелся над пыльной дорогой. Под ним десятки бойких продавцов на разные голоса нахваливали товар, выложенный на дощатых прилавках. А бородатый дядька в некогда белой майке, покрытой пятнами всех оттенков и форм, торговал сахарной ватой, ловко наматывая ее на длинные деревянные палочки. Все это: людской гомон, воробьиное чириканье, тарахтение и гудки проезжающих мимо машин — сопровождалось то и дело доносившимся собачьим лаем. Стая дворняг всех мастей и калибров крутилась рядом с центром местной торговли в надежде поживиться съестным.

Так случилось, что когда Андрюшка со своим перепуганным соучастником появились в окрестностях рынка, одна крупная головастая псина с торчащими в разные стороны клочьями серой шерсти протяжно забрехала, задрав кверху морду, будто напоминая людям о своем голодном существовании. Еле слышно прошептав: «Ой, мамочка», — Дениска сначала остановился, после чего медленно вжал голову в плечи, наливаясь багровым румянцем. Еще немного — и он бы бросился наутек, но…

— Смотри и учись, пока я жив, — важно сказал стоящий чуть впереди Андрюшка, обернувшись через плечо к перепуганному другу. Облизав разом пересохшие губы и стараясь не выдать предательской нервозности, предводитель побега как ни в чем не бывало двинулся прямо к псу.

— Ты что, куда? Укусит! — сипло шептал ему в спину Дениска, стаскивая с головы шляпу, словно заранее прощаясь с павшим героем.

Не обращая внимания на панику приятеля, Андрюха почти вплотную приблизился к псу и громко и уверенно произнес:

— Шарик, фу! Ты что это?! Иди, поглажу…

В следующую секунду в Денискиных глазах отразилась пугающая и прекрасная картина. Собака, тряхнув лобастой башкой, села и, пригнув голову, зажмурилась, будто повинуясь детской ладони, которая осторожно гладила ее.

— Запомни, Дениска… собака — это друг человека. Хочешь погладить? — не отрывая взгляда от пса, торжествующе произнес Андрей. — Иди сюда. Сейчас погладим и дальше пойдем. Нам до моря каких-то пять минут ходу осталось, — добавил он, когда зачарованный происходящим Денис подошел к ним, мелко переступая приставным шагом.

Псину толстяк так и не погладил, но спустя полминуты рынок и дорога были у них за спиной. Уже пахло морем, ведь от линии прибоя их отделяла узкая улочка, плотно заставленная прижатыми друг к другу домами.

— А если собака — друг, чего ж она тогда рычит и за людьми бегает? — не унимался Дениска, то и дело оглядываясь назад, туда, где остался Шарик.

— Рычат собаки только на тех, кто с ними дружить не хочет, — важно отвечал ему Андрюха с видом человека, понимающего вопрос.

— А бегают… бегают зачем? Чтоб укусить? — на ходу дергал его за руку толстяк.

— Чтобы подружиться. Кусают они врагов нашей Родины. И то только на границе, — терпеливо разъяснял Андрюха.

— Да? — с надеждой переспрашивал Денис. И со вздохом добавлял, точь-в‑точь как делала это его матушка: — Странно, очень странно.

— Ничего странного, — возражал отважный приятель. — Это ж собаки. Они на границе служат вместе с пограничниками.

— Что, все служат?

— Почти, — почесав голову, немного неуверенно отвечал Андрей. — Кроме пуделей. Эти в цирке работают.

— А Шарик? Шарик тоже служил?!

— Похоже на то. Уж очень умный пес.

— А сейчас чего не служит-то?

— Старый он. На пенсии. На курорте, на море…

— Ух ты, — зачарованно протянул Дениска, задним числом переживая встречу с самой настоящей пограничной собакой.

…Когда подошва Андрюхиной сандалии коснулась серой гальки коктебельского пляжа, уходящего влево от горы Карадаг, тогда, незаметно для Дениски и всех окружающих, на свет явился истинный смысл всего этого рискованного предприятия. Белокурая пятилетняя Светлана с алым покусанным сахарным петушком в руке, в одних белых трусах, без верхней части купального костюма, стояла у линии прибоя, романтично глядя вдаль и беззастенчиво ковыряясь в носу. Позавчера Андрюха протянул ей подтаявшую на жаре сахарную вату и неуклюже завязал знакомство, от смущения пялясь себе под ноги. Когда же разговор наконец склеился, словно между делом важно сообщил юной прелестнице, что частенько ходит на море совсем один, без родителей, ведь он уже взрослый и поэтому ничегошеньки не боится, а сегодня взял маму и папу с собой, чтоб не скучно было… И пообещал прийти на днях.

И пришел.

Мария Ануфриева

Стерва

— Та-та, та-та-та. Та-та, та-та-та. Та-та-татата, таратата-та-та-та-та… — пропела про себя Оля, когда поезд «Москва — Феодосия» вздрогнул, громыхнул и тронулся от перрона, увозя с черноморского побережья отдыхающих, прильнувших к пыльным окнам, чтобы в последний в этом году раз взглянуть на полоску городского пляжа и уже недоступное море.

Муж махал Оле рукой и напоминал Брежнева из документальной хроники — вправо‑влево, та-та, «До свиданья, наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес». Он был старше ее на десять лет; разница между мужчиной и женщиной, которая стирается с годами, у них почему-то не стерлась, а с каждым годом все больше расползалась, грозя из трещинки превратиться в пропасть.

Над перроном в полуденном мареве стоял запах чебуреков, пахло куревом — неизменным спутником вокзалов, запрещай его не запрещай. Оля схватила за руку шестилетнего Гришку и махала в такт медленно уплывающему мужу и «Прощанию славянки»: та-та, и чуть быстрее: та-та-та.

При расставании всегда есть обоюдное мимолетное чувство вины: у провожающих — перед теми, кто уезжает, у собравшихся в путь — перед теми, кто провожает. Странное дело: вины нет, а чувство есть, и гремящие вслед уходящим поездам песни его только распаляют, взывая, быть может, к исторической памяти и архаическому страху перед дорогой и неизвестным: что станется с теми, кто уехал, что будет с оставшимися?

Оля тряхнула головой, но это не помогло. Поезд ушел, а чувство вины не пропало. Может быть, потому, что отъезда мужа она ждала. Ему было не объяснить, зачем ей понадобилось ехать за тридцать километров в Щебетовку, где раньше жила тетка.

Тетке, давно перебравшейся в Феодосию, можно было ничего не говорить.

Гришке поездку без него можно объяснить музейным днем: картинная галерея Айвазовского; дом-музей, где Грин жил, и дом-музей, где он умер; дом-музей Паустовского, приехавшего посмотреть места, где Грин жил и умер, и полюбившего их; дом Волошина, где он прятал красных и белых во время Гражданской войны. Феодосия, Старый Крым, Коктебель — это на целый день. При слове «экскурсия» Гришка поскучнеет лицом, как отец, и с удовольствием найдет себе дела во дворе теткиного дома.

Три дня Оля вынашивала мысль о поездке в Щебетовку, подыскивая мотивы, оправдания, аргументы. Так ничего и не найдя, решила, что цель ее путешествия — «просто так». Возвращаемся же мы в места своего детства, туда, где уже нет домов, друзей и памяти о нас, для того чтобы побродить, повздыхать и в очередной раз убедиться, что и тогда хорошо было не снаружи, хорошо было внутри.

— А поцеловаться три раза? — Гришка сложил губы трубочкой, закрыл глаза и потянулся к Оле.

— Раз! Два! Три! Хорошо себя веди!

Из летней кухни в глубине двора пахло прогорклым маслом. С шести часов утра каждый день тетка пекла пахлаву и караимские пирожки для отдыхающих на пляже; в Крыму все наоборот — летом работают, а зимой отдыхают.

— Интеллигенция, — вздохнула тетка, когда Оля напомнила ей про музеи, и перевернула сочащиеся маслом, засахаренные лепестки бронзовой пахлавы на сковороде.

Закрыв калитку, Оля пошла вниз по мощенной камнем дороге; задники сандалий звонко шлепали по голым пяткам. Тетка жила на улице Осоавиахима — почти на вершине Лысой горы. Отсюда открывался вид на весь город, порт и море — хоть смотровую площадку на террасе возле дома устраивай. Оля любила встать рано утром и смотреть на подрагивающий диск солнца, выраставший из моря, и корабли на рейде, величиной не больше чаек. Именно про смотровую площадку чаще всего говорил муж, осторожно спрашивая у Оли, на кого тетка составит завещание.

Одним концом улица Осоавиахима карабкалась на гору, пологие склоны которой были покрыты выжженной колючей травой с редкими оазисами зелени. Другим — бежала с горы, ветвилась узкими переулками, по обеим сторонам которых за невысокими заборами росли вишневые деревья, а у ворот в тени дремали «крымские овчарки» — так взамен утерянной легендарной породы называли коротконогих, приземистых, деловитых дворняг.

С Осоавиахима Оля свернула на Неглинную, оттуда — на Свободы и прямо — к городскому рынку, возле которого останавливались автобусы пригородного направления.

Дышать медленно, дышать глубоко. Воздух должен достать до желудка — главного врага на пути из Феодосии в Щебетовку. Так было двадцать лет назад, теперь не должно укачать.

Маршрутки здесь до сих пор не завелись, ходили такие же, как и прежде, рейсовые автобусы — строго по расписанию. Оля протянула водителю рубли — все никак не привыкнуть — и села на продавленное сиденье к окну.

Когда тетка жила в Щебетовке, а они приезжали к ней летом, мама покупала для Оли на рынке соленые огурцы перед дорогой: сначала за рубли, затем за гривны, а были ведь еще и «купоны» — странные деньги, еще не гривны, но уже не рубли. Хотя рубль тогда тоже был в почете. Достаточно было показать рубли и вопросительно взглянуть на продавца, он тут же кивал, протягивал руку и клал рубли под низ пачки «купонов», а когда заталкивал их под резинку, было видно, что твоих земляков сегодня перебывало немало.

Автобус покружил по тенистым улочкам, выкатился из города и не спеша пополз по узкой дороге: справа — виноградники, слева — село Подгорное, а над ним — попа мадам Бродской. Она же — Ляля-Тепе, самый западный отрог хребта Тепе-Оба, она же, с легкой руки феодосийских извозчиков, Мадам Бродская, гора Бродской, Бесстыдница, Попа и попа Бесстыдницы. Не зная названия, нипочем о нем не догадаешься, и гора кажется обычной горой. Но стоит услышать про филейную часть жены феодосийского аптекаря, каждый раз, проезжая мимо, будешь улыбаться, отмечая ее сходство с пятой точкой человеческого тела. Впереди — Узун-Сырт и Кара-Даг, у подножия которого конечная цель ее путешествия — Отузы-Щебетовка.

Маленький округлый автобус, как и раньше, похож на дыню, в которой с каждой остановкой семечек все прибавляется, а свободное место и воздух убывают. Она бы давно лопнула, не будь у нее железных боков.

Скорее бы Коктебель — там автобус-дыня становится почти пустым: на остановке успевшие взмокнуть за время пути пассажиры, подталкивая друг друга, изливаются на тридцатиградусный, но все же свежий воздух, а ей до свежего воздуха — всего одна остановка. Оля прикрыла глаза; под веками поплыла знакомая дорога — та же, что и за окном, но двадцатилетней давности.

Кто-то открывает форточку, кто-то ругается: «уступите бабушке место», кто-то раздраженно бросает: «ребенка продует». Ругаются не на нее, она и есть ребенок. Беспокоиться надо о другом: ребенка не продует, а укачает. Лучше бы продуло.

Скорее бы Планерское. Справа уже показалась высокая гора с самолетиком на верхушке. Взрослые говорили, что на «планерной горе» во время соревнований погиб летчик.

— Скоро Коктебель? — растягивая слова, спрашивает бабуся слева.

— Да вот сейчас и будет, — заверяет ее соседка. — Если к рынку надо, на второй остановке выходите.

«Что такое Коктебель? — в ужасе думает Оля, высасывая из огурца мякоть. — Еще одна незапланированная остановка?»

Автобус въезжает в знакомый поселок Планерское. Бабусю выносит поток пассажиров. Оля понимает, что Планерское — и есть Коктебель, и облегченно вздыхает. От огурца осталась только расползшаяся шкурка, ее хватит до Щебетовки.

Низкая белая мазанка с голубыми ставнями почти у подножия Кара-Дага. По краям дороги растут сливы и дикие абрикосы — жерделы. Созревая, они падают на землю и лежат в пыли, не нужные даже собакам. В детстве Оля негодовала: настоящие сливы и настоящие абрикосы валяются под ногами! В первые дни каникул у тетки она пыталась их поднимать, но ее ругали, и она уговорила себя представлять, что это муляжи, как в витрине гастронома в Москве, и не обращать на них внимания.

Еще Оля старалась не обращать внимания на рыжеволосого парня, который в последнее ее щебетовское лето появился в доме по соседству. Когда ее отправляли к бочке за квасом, он, словно карауля, тоже оказывался на пустой в полуденный зной улице и медленно ехал на своем старом велосипеде по противоположной стороне чуть поодаль, не отставая, но и не обгоняя.

Собственная неотразимость вызывала у Оли большие сомнения. «Издевается», — думала она и шла, не оглядываясь, с гордо выпрямленной спиной, а внутри все сжималось от страха сделать что-то не так и дать повод для насмешек. Оля чувствовала себя жертвой, взятой на мушку и ведомой насмешником, который настолько уверен в своей безнаказанности, что и не думает скрываться. Иногда он заезжал вперед, выписывал восьмерку на своем драндулете и опять возвращался на позицию «чуть поодаль». Как его зовут, Оля не знала и не хотела знать.

Каждый вечер рыжий преследователь нес вахту напротив теткиной мазанки: сидел на корточках, нахохлившись и втянув голову в плечи, как кочет на насесте, лущил семечки и пялился в окна.

Рыжий порядком надоел тетке: «Ошивается под окнами, будто медом намазано». Ругала тетка его, но Оля чувствовала, что и ее тоже — прицепился, как репейник, хотя ничего плохого она ему не сделала.

Саму Олю больше занимала история про героического летчика с Планерной горы. Днем она забывалась, но перед сном будоражила воображение. Оля засыпала, скомкав одеяло между ног и представляя летчика, чудом выжившего после падения самолета с полукилометровой высоты. Образ летчика был одной зависшей, волнующей, не меняющей своей высоты нотой. Он не имел четких черт лица и приметной одежды, скорее, был ощущением летчика, мечтой, приукрашенной воображением.

Накануне отъезда Оля пошла в поселковый продмаг за солеными огурцами — верными дорожными спутниками. Оглянулась: Рыжего не было; к мгновенной радости примешалась боязнь подвоха, который не заставил себя ждать.

За спиной противно затренькал звонок велосипеда. Рыжий мчался, делая вид, что Оля — пустое место, сквозь которое он проскочит, не сворачивая. Можно было метнуться в сторону, как затравленный заяц, но только этого преследователь и ждал. Оля остановилась и молча уставилась на Рыжего. Склонив голову, как лидийский боевой бык на корриде, тот вращал педалями и тренькал звонком, но не сворачивал. Оля тоже приросла к месту, вдруг поняв с несвойственным ей упрямством, что скорее умрет, чем сделает шаг в сторону. У нее не было мысли отомстить ему за издевательство, она просто не хотела становиться зайцем.

До последней секунды Рыжий ждал, что девчонка отойдет, но ошибся в своей жертве и, когда тормозить было поздно, резко отвернул руль и полетел в канаву.

Оле не было его жалко, хотя выжженная солнцем и потрескавшаяся земля с осколками белых острых камней была похожа на щербет и тверда, как камень. Ей стало страшно, когда он завыл, пытаясь вылезти из-под своего велосипеда. Рыжему помогли прохожие, словно материализовавшиеся из горячего воздуха: вытащили из канавы и положили на дороге.

Она не стала глазеть на своего поверженного врага, пошла дальше, и только представляла его разбитые в кровь локти и колени, бурую кровь, припорошенную белой пылью, и боль, которую он испытывал.

К поезду в Феодосию они с мамой добирались на том же бокастом автобусе, который битком набился в Планерском. Все ехали на вокзал и утрамбовывали друг друга чемоданами, держа их перед собой, как щиты. Каждый влезающий в узкие двери казавшегося резиновым автобуса походил на маленький бульдозер, сминающий на своем пути препятствия.

Зажатая со всех сторон чемоданами, Оля стояла на одной ноге и яростно жевала соленый огурец. Гору с самолетом на вершине заслонил толстый дядька, который скулил из-за отдавленной ноги и прижимался к окну. Но он не помешал Оле снова представить спасшегося летчика, который в первый раз отряхнул брюки и вдруг повернулся к ней лицом. Воображение сыграло с ней злую шутку: это был Рыжий.

Огурцов из продмага хватило до автовокзала в Феодосии. Ощутив соленый привкус во рту, Оля вскинулась и проснулась: губу во сне прикусила. Автобус тормозил возле знакомого продмага.

Как потом Оля ни пыталась заменить тайком прокравшегося в ее фантазии Рыжего на более героический персонаж, ничего не получалось. Его ежевечерние бдения под окном обрели для нее сакральный смысл, и теперь уже на безопасном для мечтаний расстоянии она могла домысливать черты и поступки Рыжего, не боясь разочарований. Чем больше она представляла себе Рыжего, тем менее реальным он становился. Потеснив летчика на Планерной горе, он шагнул на широкие просторы девичьего воображения, где обретал то мученические черты героя-молодогвардейца Олега Кошевого, то загадочность графа Монте-Кристо, то сумрачность Овода до тех пор, пока вовсе не утратил своей идентичности и даже перестал быть рыжим. Черт его лица Оля не помнила: каждый раз оно складывалось из черт героев кино и книг, как мозаика из цветных стеклышек в калейдоскопе.

На следующий год тетка продала дом в поселке и переехала «поближе к цивилизации» — в Феодосию. С тех пор в Щебетовку Оля не приезжала. Со временем и летчик, и Рыжий, как герои сказок, остались в прошлом, только велосипеды Оля не любила и даже Гришку оберегала от купленного мужем четырехколесного, а потом и двухколесного транспорта.

Зачем она приехала в Щебетовку, Оля по-прежнему не знала. Старый теткин дом стоял за добротным кирпичным забором, надежно защищавшим сад от посторонних глаз. Оля медленно прошла до конца улицы и остановилась на перекрестке возле покосившейся доски объявлений. Оставалось так же медленно пройти обратно, сесть на остановке и ждать автобуса в Феодосию. А что она хотела?

Для того чтобы потянуть время, Оля стала читать объявления, адресованные в основном отдыхающим: старый дельфинарий на Биостанции — были, новый дельфинарий в Коктебеле — были, сафари-парк «Тайган» в Белогорске — не были, далековато. Экскурсия на Планерную гору с катанием на парапланах двадцать седьмого июня в десять утра и шестнадцать вечера, сбор в Коктебеле на улице Десантников у зеленого микроавтобуса с желтой надписью «Парапланы». Оля перечитала объявление и посмотрела на часы.

Если в прошлое не вернуться по горизонтальной плоскости, может быть, получится по вертикальной? Если рейсовый автобус не стал машиной времени, может быть, назад в прошлое — к летчику на горе, к тому, что живо и трепещет внутри — унесет параплан? Цель приезда — «просто так» — оставляла простор для импровизаций.

— Я инструктор, — помахал Оле рукой сухопарый мужчина лет пятидесяти с загаром оттенка копчености: словно сначала его подержали на жаровне, а потом высушили на соленом морском ветру. — Вы последняя, больше мест нет.

— Едем на хребет Узун-Сырт! — объявил водитель — здоровый детина — и протянул Оле, севшей на единственное свободное место на переднем сиденье, бутылку с питьевой водой. — Ваш паек.

Он тоже загорелый, лицо молодое, а коротко стриженные волосы седые, как в фильме «Сказка о потерянном времени», когда злые волшебники превратили не ценящих время школьников в старичков.

— Вы же Планерную гору обещали, — встрял кто-то с заднего сиденья. — Ту, что на границе степного и горного Крыма.

В любой экскурсионной группе, как бы мала она ни была, находится тот, кто пытается показать, что знает больше других.

— Так это она и есть — гора Клементьева, — хохотнул водитель и подмигнул в зеркало заднего вида сидящему за его спиной инструктору: чайников везем. — Там в советское время первые планеристы тренировались. Один разбился, Петр Клементьев, в 1924 году. Вот в его честь Узун-Сырт и переименовали — гора Клементьева. Планерная гора.

Подъем оказался не таким уж долгим, как можно было ожидать, — только и успели узнать, что хребет напоминает подкову, растянутую по бокам на семь с половиной километров. На север от него простирается степь, а с юга теснятся горы.

На Узун-Сырте «талисман» этих мест Максимилиан Волошин бросил шляпу на ветер, но она не послушалась закона земного притяжения, а продолжала парить благодаря восходящим воздушным потокам. Этот трюк не остался незамеченным, поскольку спутником Волошина был известный авиатор, внук художника Айвазовского — Константин Арцеулов, который и превратил эти места в «колыбель» советской авиации. Оля посмотрела по сторонам: пологие холмы и долина внизу и правда — гигантская колыбель. Пока в Коктебеле культурно отдыхал литературно-артистический бомонд, потрясая аборигенов свободой нравов, авиаторы осваивали гору, да так активно, что на целых сорок восемь лет поселок утратил название «края голубых холмов» и превратился в Планерское.

На горе оказалось людно, как на городском пляже Феодосии в одиннадцать часов утра. В небе крутились черные точки размером не больше мухи. Экскурсанты задрали головы и притихли, всезнайка с заднего сиденья присвистнул.

— Это профессионалы, — успокоил инструктор. — Вы на них не смотрите. Несколько часов надо, чтобы там оказаться, потоки ловить. Мы так высоко не полетим, парапланом управлять можно. Новичков мы вдоль склона катаем. Крепление надежное, я у вас за спиной и регулирую высоту полета.

Здоровяк-водитель помог распаковать снаряжение и сообщил, что он тоже инструктор: один в небе летает, другой на земле за ноги приземляющихся ловит.

— Что вы смеетесь? Не так важно удачно взлететь, как удачно приземлиться!

Кто хочет лететь первым? Не хочет никто. Первой решилась семейная пара. Муж галантно уступил право первого полета жене.

Первый — пошел! Мелькнув кроссовками над поднятыми головами, отважная женщина взмыла в воздух. Сначала они с инструктором крутились волчком, потом поднялись выше.

Оля отвлеклась, доставая фотоаппарат, и тут же потеряла «своих» из вида, так много парило в небе разноцветных лоскутов. Здоровяк перекидывался приветствиями с другими «старожилами». Видно, он здесь свой. Все сетовали на «плохие потоки»: парапланы взлетали и тут же приземлялись.

Из разговора Оля поняла, что полетать их группе не удастся: ветер меняется и потоки слабеют. Все к лучшему: запал прошел и она передумала. Можно просто стоять на горе, под которой столько раз проезжала, и представлять летчика.

«Наши» приземлились, так и не добрав до той высоты, которая приличествует даже полету с новичком.

— Едем на другое место! — командует инструктор, и группа послушно залезает в автобус: назвался парапланеристом — полезай в кузов.

Другим местом оказалась противоположная сторона хребта, с которой видны виноградники, озеро Бараколь и вдалеке — Коктебель. Следующий на очереди — супруг, чья мужественная жена уже смотрела на всех свысока, как прошедшая обряд инициации.

В связке с инструктором, похожие на сэндвич, они все бегали и бегали по земле, приподнимались и падали, но не сдавались. Восходящие потоки и здесь не желали восходить.

Оля заскучала и пошла по грунтовке в надежде увидеть самолет, венчающий вершину. Он оказался совсем рядом — муляж самолетика на железном штыре, торчавшем из бетонного постамента.

Рядом с постаментом — одинокий куст, позади — горы, справа — Коктебель, внизу — шоссе. На постаменте — табличка с надписью: «Пока будут восходящие потоки — будут люди, стремящиеся летать. Первопроходцам и романтикам неба в честь 100‑летия авиации и 80‑летия планеризма. 1903–1923–2003».

Оля прижалась спиной к горячему бетону и закрыла глаза. Летчик Клементьев не оживал.

— Почему самолет не настоящий, он же большим должен быть? — спросила она у здоровяка, вернувшись к группе.

— Так раньше и был настоящий! Железный планер, модель А‑13. Так его ветрами сколько раз срывало! А под горой шоссе, так он прямо туда и приземлялся, махина такая. Вот и плюнули, модель поставили.

Пока Оля гуляла, стало окончательно ясно, что на горе Клементьева нелетная погода.

— Но ведь мы заплатили, — возмущался всезнайка. — Время потеряли.

— Это вы туда жалуйтесь, — поднял глаза к небу инструктор. — Тому, кто не летал, вернем оплату. Это же не ваша вина. Но и не наша. Мы не можем спорить с природой, раз на раз не приходится.

— Едем на Биюк-Енышар, — предложил здоровяк. — Там ветер должен быть, да и «боковики» сильные. Это по другую сторону шоссе, у поселка Орджоникидзе.

Каменистая дорога поднималась в гору все круче и круче, до тех пор, пока не стала почти отвесной. Оле казалось, что микроавтобус, как таракан, ползет по стене. Она вцепилась в плюшевое сиденье и думала только о Гришке и о том, что она дура.

— Держись, сейчас будет конец света! — закричал здоровяк и поддал газа. В следующий миг отвесная дорога закончилась. Автобус влетел в абсолютную голубизну. Только небо и море. Конец света для отдельно взятой группы безумцев.

Под колесами автобуса закончилась дорога, закончилась земная твердь. Впереди был обрыв. Оля закрыла глаза и отчаянно закричала.

Автобус резко свернул налево и остановился. Дорога не закончилась, а всего лишь резко повернула. Здоровяк довольно ржал:

— Всегда срабатывает!!!

Больше никто не кричал, и Оля поняла, что этот трюк был специально для нее, сидящей на переднем сиденье, рядом с водителем, откуда и виден был «конец света»: обрыв и море.

Инструкторы взвалили на плечи снаряжение, и порядком уставшие экскурсанты начали подъем на Биюк-Енышар, снизу казавшийся не таким уж высоким. Оля плелась, замыкая шествие и пережевывая обиду.

Стоило ей оглянуться назад, как она увидела, что теперь их автобус полностью соответствует приставке «микро». Сверху он был похож на игрушечную машинку, запущенную рукой капризного ребенка-великана и забытую среди горных хребтов и равнин.

— Идем на Джан-Куторан. Это вершина, двести тридцать восемь метров. Уже близко! — кричал здоровяк. — Не отставайте!

После шутки с «концом света» Оля не собиралась его слушать и специально не спешила, фотографируя мыс, похожий на туловище крокодила, ползущего в море. Освещенный лучами солнца мыс-крокодил казался обтянутым нежно-зеленым бархатом.

На вершине горы жарко, воздух недвижим, но каким-то шестым чувством инструкторы угадывали восходящие потоки и седлали их, отправляя в полет экскурсантов одного за другим.

— Вы полетите? — спросил у Оли здоровяк.

Она покачала головой.

— А водой не поделитесь? — не отставал он. — Свою уже выпил.

Она молча протянула свою бутылку.

— Кто не летает, тот не пьет! — хохотнул здоровяк.

«Не очень и хотелось», — хотела ответить Оля, но промолчала, чтобы не нарваться на новые остроты. Казаться трусихой все же не хотелось, и она сказала в свое оправдание:

— Я боюсь, у меня ребенок маленький.

— Дело не в ребенке, — он уселся на траву и достал из рюкзака пачку сигарет.

— А в чем? — Надо было лезть вверх двести метров, чтобы слушать его наставления!

— Вот в чем, — здоровяк показал пальцем на голову. — Высоты не надо бояться. Она помогает и освобождает. Вот вы какой спорт любите?

— Никакой.

— Это зря. Может, хоть плавание или велосипед?

— Не умею я на велосипеде, ни разу не каталась.

— Серьезно? — кажется, он опять готов повеселиться. — Даже в детстве?

— Да, я и велосипеда боюсь, с него как свалишься…

— Ну, вот видите, а вы говорите: ребенок. В детстве-то у вас ребенка не было. Дело точно в вас. Подумаешь, свалишься.

Он приподнял штанину, показывая шрам, вьющийся, как выступившая вена, от лодыжки к колену.

— Бандитская пуля?

— Т‑с‑с‑с, — он приложил палец к губам и снова засмеялся. — Все так думают. Я ж во вторую чеченскую воевал. Но на самом деле это другая история… Вот полетите, расскажу.

Оля покачала головой.

— Если не полетите, жалеть будете, что были всего в шаге от неба и не сделали его. Можно стоять на пороге темной комнаты и бояться, а можно зайти и включить свет. На страх надо идти, а не убегать: от велосипеда, высоты, глубины.

— А от смерти? — Оля поежилась. — Она и так по пятам ходит, зачем еще с Биюк-Енышара прыгать?

— От нее все равно не убежишь. Она вовремя приходит, а иногда просто пугает. Но она нас пугает, а нам не страшно! — Он провел рукой по ежику седых волос. — Вдоль хребта полететь можно, не очень высоко будет. Не такие ощущения, как над морем, но все равно полет! И потом, что значит «прыгать»?! Я вам предлагаю не прыгнуть, а воспарить!

— Уболтал? — засмеялся второй инструктор, когда Оля потуже затянула сандалии, чтобы не свалились во время полета.

Под ней расстилался макет земли, опутанный венами тропинок, артериями дорог, по которым ползли муравьи-машины и жуки-автобусы: в Феодосию, Алушту, Новый Свет.

Они обогнули вершину Биюк-Енышара, с которой махали руками черные фигурки, и полетели к Орджоникидзе. Справа — «конец света». Голубое море сливается с небом и горит одновременно золотым и серебряным огнем в лучах заходящего солнца. Слева на горизонте — гора планеристов Узун-Сырт, а на ней — невидимый отсюда глазу маленький самолет и летчик, поворачивающийся к Оле лицом.

Последний рейсовый автобус был набит битком, но все еще стоял с раскрытыми дверями. Шесть человек из их группы тоже возвращались в Феодосию. Подталкивая друга в спины, они влезли внутрь. Стоя на подножке, Оля обернулась к здоровяку и помахала рукой.

— А история? Вы обещали историю! — вспомнила она.

— Это след от кинжала. Спецоперация в горах! — закричал он.

Двери захлопнулись. «Понятно», — кивнула Оля.

Здоровяк помахал рукой и пошел к своему микроавтобусу, думая о том, что след от кинжала гораздо лучше, чем падение в канаву с велосипеда по собственной глупости.

«Нет, не по глупости, — поправил он себя. — А из-за первой любви… Но и она могла бы отойти в сторону, стерва».

Владимир Гуга

Субтропики

Пролог

Кто-то скажет: «Такого не может быть! Автор — шизофреник!» Но не стоит преждевременно сверлить свой висок указательным пальцем. Факты, изложенные ниже, неопровержимо доказывают, что искривления времени-пространства иногда принимают самые причудливые формы. Когда-то громадная черноморская волна размером с десятиэтажный дом разбилась о прибрежные глыбы. Грохот субтропической пучины стремительно взметнулся над скалами, достав до самых звезд, пинг-понгово отскочил от небесной тверди и глухо шмякнулся в комариных лесах где-то на северо-востоке. Через некоторое количество лет упавшее эхо взбесившейся стихии материализовалось.

Каховка

Черноморское побережье Москвы раньше называлось Севастопольским районом. А еще раньше — Советским. Не убери власти название «советский», может быть, Советский Союз и не развалился бы. В мире же все связано. И названия с именами даются не просто так.

Московское Причерноморье — самое благодатное место столицы. Здесь не было и уже, наверное, никогда не будет никаких крупных промышленных заведений. По сути, это южная провинция Москвы, живущая по своим южным законам. Ближайший родственник московского Причерноморья — Замоскворечье, тоже провинция, но уже пожилая, музейно-историческая.

Этот край — обычный рай. Недаром здесь когда-то тоскливо дремали здания с религиозными названиями: райисполком, райком, районо. Такие «райки» имелись и в других уголках Москвы, но в наших краях они смотрелись особенно уместно. Разумеется, единственный заводик на черноморском побережье Москвы назван по-морскому — «Чайка». На этом предприятии с пернатым названием работали школьники. Эксплуатацию детей в СССР запрещали, но все-таки ребята с приморских улиц работали в цехах «Чайки». Работа эта называлась «упэка».

Завод с романтическим названием, располагавшийся на перекрестке Одесской и Малой Юшуньской, медленно разваливался и разворовывался. Он исчезал неспешно, но зримо, будто таял: кирпичик за кирпичиком, деталька за деталькой. В цехах «Чайки» школьники собирали удивительные штуки: крохотные компасы для кожаных браслетов наручных часов и маленькие электромоторчики для механических игрушек. Компасы были чистой бутафорией, их стрелки не указывали юг и север, а просто неприкаянно болтались под прозрачным колпачком. Заводик выпускал еще один вид бутафории — портретики Гагарина. Они отличались от компасов только тем, что вместо букв W‑N‑E‑S в кружке улыбалась веселая рожица первого космонавта планеты Земля. У мужчин ремни для часов с Гагариным пользовались большим спросом. Мой дед тоже носил часы с улыбкой Юрия Алексеевича.

Ландшафт территории завода передавал обаяние послевоенной разрухи: овраги, ямы, нагромождение поломанных станков, ржавая кабина грузовика, свалка отходов производства. Ну, и говно, конечно, попадалось. Там не хватало только обгоревшей башни танка и пары скелетов в военной форме. И все это чудо утопало в зарослях лопухов и крапивы. Слоняться по постапокалиптическому миру «Чайки» можно было вечно. Единственное, что омрачало наши сталкерские походы, — примыкавшая к забору завода территория школы-интерната. По негласному закону «Чайка» находилась во владении интернатских. Поэтому мы ходили по заводскому хозяйству настороженно, постоянно оглядываясь. Так уж повелось: обитатели школы-интерната на Каховке считались неприкасаемыми беспредельщиками. Они нас били и отнимали мелочь. Как-то около ворот интерната на меня напали два воспитанника интерната. У одного на кулак был надет подшипник. Мальчик мне сказал: «Мы, интернатские, все психованные, больные на голову. Если не отдашь мелочь — зубы вышибу».

Лишаться зубов мне не хотелось. Поэтому я отдал ему пятнадцать копеек одной монетой. Интересно, что интернатские вдали от своей обители проявляли просто какие-то чудеса трусости. Они передвигались по причерноморским улочкам — Одесской, Керченской, Каховке, Большой и Малой Юшуньской — какими-то коротенькими заячьими перебежками, а завидев группу местных пацанов в пять и более человек, неслись сломя голову в сторону своего интерната.

К нашему неземному восторгу, детский завод, пропахший горелой пластмассой, выдавал колоссальное количество брака: его мусорные контейнеры просто ломились от слитков компасов и недоделанных электромоторчиков. Иногда нам удавалось вынести с зашарпанной «Чайки» расплавленную глыбу, состоящую из сотен компасов, и спрятать ее в подвале жилого дома. Выковырянные из глыбы кружки с бессмысленно дрожащей двухцветной стрелкой я обменивал на всякую дребедень: вкладыши из упаковок иностранных жвачек, марки, значки. Бывало, я шатался по району с карманами, плотно набитыми компасами, понимая, что помойки этими романтическими атрибутами были завалены неспроста. Искусственный компас хоть и бутафория, но все-таки символ морских путешествий. А мы ведь жили на морском побережье Москвы.

Летом мы втихаря ходили плескаться в заросший тиной, кишащий пиявками пруд, расположенный между улицей Каховка и Балаклавским проспектом. Честно говоря, это был даже не пруд, а огромная большая теплая лужа с мелкой рыбой, стрекозами и прочей чудесной живностью. «Пляж» представлял собой крохотную проплешину, вытоптанную до пуленепробиваемой твердости. Пятачок, облюбованный купальщиками и купальщицами, отделяла от мира огромная ржавая труба диаметром не менее метра. Летом к ней невозможно было прикоснуться — горячо. Шагнув в воду с пляжного берега, даже высокий человек моментально погружался в воду по грудь. Ну а обычный ребенок уходил с головкой. Зато проплыв по направлению к центру лужи метров двадцать, купальщик достигал острова. На нем ребенок лет десяти уже мог стоять в воде по колено. Но долго стоять на острове тоже не выходило: ноги довольно быстро утопали в иле. Во время заплыва на остров важно было не наткнуться на угловатые железки, торчащие из дна лужи.

Иногда на пляж приходили девчонки. Одной из купальщиц я даже помог доплыть до острова, а потом подарил ей портретик Гагарина, предназначенный для ремешка часов. Ну, как помог? Просто плыл рядом и следил, чтобы она не утонула. Честно говоря, мне очень понравилось быть ее водным проводником. Когда мы достигли острова, она схватила меня за руку и задрожала. Ее рука была белая, холодная, покрытая гусиной кожей. Все время, пока мы торчали на острове, она сжимала мой локоть. А мне было приятно, что она боится и что я — единственная ее «соломинка» посредине этого черного страшного пруда, в котором каждое лето кто-нибудь тонул.

На пляже девчонки обычно сидели отдельно от нас, но потом — слово за словом, шутка за шуткой — мы объединялись в одну компанию.

Вообще, конечно, пруд был не нашей вотчиной. Он скорее находился в зоне влияния пацанов с Балаклавского проспекта, но все-таки это место считалось как бы общественной нейтральной землей. Сюда приходил народ и с Каховки, и с Балаклавы, и с Одесской, и с Керченской, и даже с далекой Азовской.

На пляже мы курили собранные по округе и в подъездах бычки. Иногда я по просьбе своих корешей читал с выражением оду окуркам:

Во рту — говно, курить охота,

А денег — только пятачок,

но вдруг в углу находит кто-то

полуистоптанный бычок!

И крики радости по праву

Из глоток жаждущих слышны.

Я вам пою, пою вам славу

Бычки, окурки, долбаны!

После прочтения я кланялся. И все ржали.

— Знаешь, чем отличается долбан от бычка? — спросил я девушку, которая плавала со мной на остров. — Бычок — это притушенный окурок, а долбан — это самокрутка, набитая табаком, ссыпанным из разных окурков. Поняла?

Она выпустила изо рта облачко дыма и задумчиво на меня посмотрела. Мне показалась, что моя попытка блеснуть эрудицией не произвела на девчонку никакого впечатления.

Керченская

Я шел из гастронома, расположенного неподалеку от перекрестка Керченской и Каховки. В гастрономе я купил кусок мяса. Ритуал покупки состоял из нескольких действий. Сначала надо было отстоять очередь в отдел «Мясо», а потом — очередь в кассу. Затем с чеком подойти к отделу «Мясо» и получить кусок мяса, завернутый в бежевую жесткую бумагу, нашпигованную мельчайшими опилками. Пока мы стояли в очереди за мясом, можно было послушать и рассмотреть весь магазин.

Магазин представлял собой огромный облицованный кафелем зал. Каждый удар топора мясника, который рубил мясо, эхом разносился по этой кафельной пещере. Торговый зал не был загроможден товарами, поэтому глухое эхо отскакивало от кафеля многократно. Четыре кассы располагались в самом центре магазина в виде креста. Полные кассирши в белых халатах, надетых поверх вязаных, как правило, фиолетовых кофт, сидели спина к спине. Довольно часто кассирши сидели в серых пуховых платках, накинутых на плечи. Некоторые кнопки их кассовых аппаратов были заклеены пластырем, а на вертикальные ряды кнопок для выбивания сумм с двумя и тремя нулями были надеты предохранители — крышки от футляров зубных щеток. Футляр от зубной щетки защищал от страшной беды — случайного пробития крупной суммы.

Прилавки располагались вдоль стен и окон. В отделе «Рыба» красовались причудливо выложенные из консервов «Сельдь иваси» пирамиды, в отделе «Овощи-Фрукты» возвышались пирамиды из прозрачных литровых банок «Икра баклажанная». В отделе бакалеи ничего не возвышалось и не красовалось. В отделе «Воды» торчали два конусообразных сосуда с краниками на острие. В одном краснел томатный сок, в другом золотился яблочный. Около конусов находился прибор для мытья граненых стаканов. Мытье стаканов было очень быстрым, так как желающих выпить соку было много. После поворота специального рычажка под пластиковым куполом начинал бить миниатюрный фонтанчик. Продавщица ставила стакан прямо на фонтанчик, и струя смывала красный налет со стенок стакана. Грязная жидкость стекала непонятно куда. Сифилиса, герпеса, гриппа любители сока совсем не боялись. Да и не болел никто толком. В томатный сок покупатели всегда добавляли соль, которая стояла рядом в полулитровой баночке. От постоянного макания ложечки соль была розовая и твердая. Поэтому иногда ее приходилось долбить ложечкой.

Продавщица отдела «Воды» обычно стояла в гигантской меховой шапке. Кассирши тоже сидели в меховых шапках. И женщины из очереди тоже красовались своими шапками — одна другой больше. Мужчины же стояли либо в бобровых и нутриевых ушанках, либо в каракулевых пирожках, либо в «гребешках», таких вязаных полупилотках с острием посредине. На некоторых гребешках было написано «ЦСКА» или «SKY». На верхние части тела были надеты болоньевые куртки. Или дубленки. Или шерстяные пальто. На ногах у некоторых избранных пестрели дефицитные «луноходы».

Уборщицы ходили в синих халатах и платках. Платки они завязывали узлом на затылке так, чтобы ткань закрывала уши. На их ведрах всегда красовался инвентарный номер, намалеванный весьма небрежно, и болталась черная тряпка. Они ставили ведро на кафель таким образом, чтобы резкий звук от соприкосновения ведра с кафелем разлетался по всему магазину, заставляя покупателей вздрагивать. Потом они отпускали ручку ведра, и она падала на край ведра с еще более резким звяком. Если во время мытья кафельных полов покупатели не расходились перед надвигающейся шваброй, уборщица тыкала ей прямо в «луноходы» покупателей.

В магазине работали подсобные рабочие. Как правило, ими были отсидевшие, либо спившиеся, либо отсидевшие и спившиеся одновременно мужики. Мы видели однажды, как один из них выскочил из подсобки в зал, понесся по нему с диким воплем, потом рухнул на пол и мелко затрясся, будто к нему подключили электрические контакты. Изо рта у него повалили хлопья пены. Другой рабочий зачем-то стал ему совать в рот доску от ящика из-под марокканских апельсинов. Женщины в этот момент охали и покачивали своими циклопическими шапками.

Мясник рубил говяжью тушу на круглой плахе, затем выкладывал на металлический лоток куски и выносил это дело на прилавок. Покупатель выбирал себе обрубок туши, мясник ее взвешивал, заворачивал в бежевую бумагу с опилками и писал на ней тупым карандашом цену. Покупатель бежал в кассу, вставал в очередь и пробивал указанную сумму. В этот момент другой ушлый покупатель мог подсуетиться и пробить эту сумму раньше законного покупателя и забрать себе чужой кусок, не отстояв первую положенную очередь. Бывали такие случаи.

Из гастронома я любил возвращаться домой по Керченской, мимо психдома. Забор дома скорби украшали витиеватые буквы «D», что означало: здесь изрядно поработали болельщики команды «Динамо». Слово «граффити» тогда еще не придумали, зато вовсю пользовались термином «лжеболельщики», который сегодня давно и безнадежно забыт. Обогнув психушку около гостиницы Академии педагогических наук, я шел по задумчивому пустырю с торчащими башнями высоковольтных ЛЭП. Провода от напряжения враждебно гудели, давя на психику. Рядом с психушкой в восьмидесятые располагалась «фазенда» — бывший павильон быстрого питания, построенный к Олимпиаде‑80.

На стройке этой «фазенды» меня засосало в яму, наполненной грязью. Удивительное это чувство — постепенно засасываться в какую-то хлябь: сначала по щиколотку, потом по колено, потом… Так получалось, что, вытаскивая одну ногу, я перекладывал свой вес на другую. Соответственно, нога, на которую переносился вес, погружалась в грязь в два раза быстрее. Так, бестолково топчась, я и ушел в грязь по пояс. Жизнь мне спасли два мужика, кинувшие поперек ямы доску. Домой я вернулся без сапог и весь в глине. Чистыми остались лишь глаза и ротовая полость, которой я пытался издать хныкающие оправдания. На следующий день, после первого в жизни посещения школы, я снова отправился на стройку. Прямо в новеньком школьном костюмчике и в белой рубашке. Мне не терпелось понять, что за сила меня чуть не усосала под землю.

Как-то меня привлекли дикие вопли, доносящиеся из-за бетонного забора психоневрологического интерната на Керченской. Душераздирающие крики заставили меня влезть на борт примыкающего к забору мусорного контейнера и заглянуть за забор, отделяющий обитель душевнобольных от остального мира. Я увидел серое облупленное здание и унылый парк с почерневшими лавочками. Ни одной человеческой фигуры или человеческого лица — ни в парке, ни на балконах, ни в зарешеченных окнах. Нигде. Только дикие вопли и чудовищно резкий запах горохового супа. У меня сложилось такое впечатление, будто это вопил сам дурдом сотней застекленных ртов.

— Что? — спросил меня проходящий мимо помойки какой-то гниловатый дядька. — Тоже в психушку захотел, что ли?

И захихикал. Так я понял, что психи, оказывается, смешны. Позже я уяснил, что еще два явления у людей считаются очень смешными: алкогольное опьянение и смерть. Ну да, ведь столько шуток придумано на эти темы. Пьяный человек вызывает снисходительный смех, а мертвый — нервный. Про мертвых часто говорят с юмором: окочурился, дал дуба, коньки отбросил, откинул копыта. А про пьяных — нализался, наклюкался, нарезался. Смешно.

Кстати, на нашем пустыре рядом с психдомом часто валялись пьяные мужики, пустые бутылки и флаконы из-под одеколона. Мой восьмилетний друган как-то обчистил пьяного человека в серьезном костюме. Он снял с дядьки часы «Полет» на кожаном браслете с улыбающимся Гагариным и вытащил из кармана бумажник с тридцатью рублями.

Итак, я возвращался из гастронома. В руке болталась авоська с мясом, а на заборе сидели два моих одноклассника. Они болтали ногами, махали руками, громко орали и плевались. Я остановился, пытаясь понять, что происходит. Увидев меня, одноклассники принялись орать еще громче и визгливее, как дикие звери. Неожиданно я понял, что они изображают психически больных, то есть обитателей дурки. Я тут же решил к ним присоединиться и ловко, как Маугли, в три движения, вскарабкался на забор.

Как-то этот забор сыграл со мной нехорошую шутку. Мы жгли на нашем пустыре сухотравие, то есть справляли ежегодный языческий ритуал весеннего обновления. Я стоял и смотрел, как черные пятна пожирают наш пустырь. Потом пошел к забору психушки, на ходу расстегивая ширинку. Около самого дурдома я вдруг рухнул, насадившись животом на торчащий из земли железный штырь: из-за близорукости споткнулся о булыжник. Когда штырь пробил мой живот, с окружающим миром произошла странная вещь: небо, облака, забор с надписью «Динамо» утратили узнаваемость. Сам я тоже куда-то исчез. При этом фактически ничего не изменилось, даже звуки продолжали доноситься. Только все стало совершенно непонятным.

Через некоторое время выяснилось, что я наткнулся на штырь маленького заборчика, которым неизвестный цветовод-альтруист оградил крохотную клумбу, разбитую у обоссанного забора. Как память об этом случае мой живот лет пятнадцать украшал круглый лункообразный рубец. А потом он куда-то исчез, будто растворился в теле.

Изображать идиотов, рыча и строя рожи прохожим, оказалось очень интересно. Во время представления один одноклассник размахивал бутылкой из-под шампанского, а я — куском мяса. Видимо, мы играли эту роль убедительно: прохожие действительно смотрели на нас, как на идиотов. Но на деле все было наоборот: идиотами-то были прохожие, посчитавшие нас таковыми. Мы ломали эту комедию, пока из подъезда учреждения не вышли санитары. Пришлось прервать представление.

В те дни я не задумывался о людях, что жили в доме скорби. Мысли о их страшных судьбах как-то не приходили в голову. Психи и психи. Просто ненормальные человеки по ту сторону забора. Когда СССР прекратил свое существование, около психдома появилось небольшое стихийное кладбище. Самое настоящее — с крестами и табличками. Умерших психов никто не хотел забирать. Видимо, у родственников не было денег на похороны. Сотрудники психоневрологического интерната хоронили почивших пансионеров прямо в том месте, где я продырявил себе брюхо.

Годы шли, жизнь менялась. В московском Причерноморье начали расти новые многоэтажки. Когда расчищали площадку для новостроек, наш пустырь немного видоизменился: где-то срубили деревья, где-то посадили, где-то засыпали дорогу, где-то проложили новую. Ну и заодно сровняли с землей кладбище психов. Поэтому от них не осталось ничего. Ни воспоминания, ни праха.

Азовская И Херсонская

Перед тем как мой папа сел, я несколько раз посетил с ним пивную на Азовской улице. Пивняк представлял собой обшарпанную бетонную платформу, над которой нависала металлическая крыша. У павильона «Пиво‑Воды», как официально называлась пивная, имелась единственная внутренняя стена, она же внешняя стена магазина «Кулинария». Крышу-навес поддерживали длинные ржавые балки. В глубине этого сооружения в любую погоду — в зной, в холод, в дождь, даже в самый лютый мороз — гудело скопище мужиков. Они собирались, разумеется, когда «давали пиво». А давали его без всякого графика и без предупреждения. Поэтому праздник приходил на наши южные улицы внезапно. А внезапность и порывистость, в общем, свойственны резкоконтинентальному и субтропическому климату нашего Киммерийского полуострова.

В пивной я сидел на санках или в коляске, а папа стоял за круглым столиком, плотно заставленным кружками и банками с желтой мутью. Рядом с нами находились разные люди: кто с бородой, кто с портфелем, кто в дубленке, кто в пальтишке на рыбьем меху. Но лица всех лоснились довольными улыбками. Пиво обладало очень едким запахом, полюбившимся мне на всю жизнь.

Но вскоре папу посадили, и мы с мамой переехали в детский сад-пятидневку. Мама в качестве воспитательницы, а я — воспитанника. В детском саду мы жили с понедельника по пятницу, а на выходные возвращались на Каховку.

Маленькая детская тюрьма, пропитанная испарениями хлора, заставленная пластмассовыми крокодилами и железными тяжелыми самосвалами, навевала на всех своих заключенных грусть-тоску. В группе мне все время зверски хотелось в туалет, и по-маленькому, и по-большому. Но нас пускали «на горшок» только по расписанию и только группами. Зато кушать совсем не хотелось. Но тем не менее в группе нас заставляли жрать много и быстро. И кормили в детском саду страшной гадостью: пенками с молоком, застывшей коркой с манкой, винегретом с огромной вареной картошкой и ежиками. Ежиков, конечно, было жалко: на кухне у них выдирали иголки, а потом засовывали в печь.

Там, в садике, случались и телесные наказания с рукоприкладством. Если кто-то из детей злостно нарушал дисциплину, например, оставлял в тарелке часть винегрета или вместо того, чтобы спать, вытягивал из подушки перышки и дул на них, наблюдая за чудесным полетом, воспитательница — судья, прокурор, адвокат в одном лице — выносила ему суровый приговор. А мы этот приговор исполняли. Экзекуция начиналась так: воспитательница торжественно садилась на свой стул, наказуемый (ая) к ней покорно подходил (а) и опускал (а) колготки до колен. Затем воспиталка клала жертву животом себе на коленку, и мы все, вставшие кружком, лупили ладонями провинившегося (уюся) по голым ягодицам. В этом и заключалось воспитание чувств, самым важным из которых было чувство коллективности. Мама работала воспитательницей в другой группе. Я ее не видел совсем. Не думаю, что она занималась подобным. Мама добрая.

В итоге из детского сада я сбежал. Но не из-за условий и особенностей режима, а просто потому, что решил убежать. Настоящий побег, как действие метафизическое, не имеет объяснения. Самое лучшее оправдание побега заключается в магической фразе: «Все побежали, и я побежал».

Так и я без всякой надобности примкнул к двум мальчикам-заговорщикам, с которыми довольно быстро нашел общий язык. Мы еще толком не научились переводить свои мысли в слова, но как-то очень хорошо поняли друг друга.

Все произошло молниеносно: вроде только что ковырялись в песочнице — и вот мы уже у распахнутых ворот садика, а дальше — вонючая помойка, мусоровоз и сразу — огромная Херсонская улица! Свобода! Рай!

Мы бежали по Херсонской в сторону Керченской. Впереди два мальчика, один из которых носил очень удачную для данной ситуации фамилию — Майоров. Куда и зачем бежали? Совершенно неважно. Добеги мы до Керческой, наверное, нас раздавило бы машиной: там движение гораздо насыщеннее, чем на Херсонской. Скажем, на Одесской улице, идущей от Каховки до Нахимовского проспекта, машин тогда вообще не было. И на этой пустой Одесской улице зимними вечерами ребята играли в хоккей. А вот по Керченской, идущей от огромного Балаклавского проспекта, параллельно Севастопольскому, машины гоняли — будь здоров!

Главный парадокс нашего поступка заключался в том, что, не имея цели побега, мы все-таки двигались в определенном направлении, не думая никуда сворачивать. Значит, какой-то неведомый смысл у нашего движения все-таки был.

Наш побег пресекла толстая нянечка. Заметив нас издали, она расставила руки, похожие на батоны докторской колбасы, и мы по очереди закатились в нянечкины объятия, как шары в лузу. Надо же! Оказывается, мы неслись прямо на нее. И не заметили! Так в охапке няня нас и приволокла обратно в садик. Побег не удался. Но восторг свободы был подхвачен. Он, как вирус, поселился в моем организме, обосновавшись где-то в районе пупка, и находится там по сей день.

Большая Юшуньская

Среди чудес черноморского побережья Москвы есть и свой урод. Это похожий на огромную трансформаторную будку кинотеатр «Ангара», расположенный между Ялтинской и Артековской улицами. При чем здесь Ангара? Это загадка загадок. Совершенно необъяснимый восточносибирский штрих в субтропиках.

Как-то мы шли из кинотеатра «Ангара», полные впечатлений. Фильм про американских дальнобойщиков, с перестрелками, погонями, драками и прочими удовольствиями нас потряс. Бурно обсуждая его, мы не заметили, как в районе гостиницы «Севастополь» на Большой Юшуньской оказались в кольце ребят. Один из напавших был мне хорошо знаком. Мы росли в одном дворе. Дружили. А потом он неожиданно изменился. Приятель вдруг превратился во Врага. Причем беспощадного и дикого. И лицо у него стало звериным: выпученные глаза, краснокожая рожа, постоянно оскаленный рот. Он стал не просто моим врагом, а главарем банды моих врагов. Эту шайку боялись взрослые, включая уголовников, и как-то смущенно остерегались милиционеры. Малолетним бандитам удалось «взять за яйца» всю округу. Почему?

Говорят, что настоящий мужик должен обладать решительным и смелым характером. Ерунда. Настоящий мужик, в том значении, которое вкладывают в это словосочетание, должен обладать злобой. Ага. Оскаленной, пучеглазой, судорожной злобой. Звериная злоба — эта сила. А чтобы ей обладать, надо научиться ее ловить, правильно хранить и распределять. Злоба у реального пацана собирается чуть ниже печени. Это его батарейка, пружина жизни. Нельзя, чтобы уровень заряда злости падал ниже критической отметки. Но и нельзя, чтобы злость вышла из переполненного хранилища и расплескалась, как желчь, по всему организму, отравив сердце и голову. Зарядившись злобой в необходимом количестве, ее надо как бы законсервировать, чтобы всегда имелся нужный запас. Шуточки и дружеские посиделки обеззлобливают организм так же, как обезвоживает его алкоголь. Поэтому реальный пацан никогда не должен серьезно расслабляться. Я не умел аккумулировать злость, чтобы в нужный момент вытаскивать ее из загашника. Поэтому к долгой изнуряющей войне был не готов. Меня интересовало кино, музыка, книги. Какой уж тут баланс злобы? И еще я надевал очки в кино и в классе. По улице, правда, ходил без очков, но все равно ни черта не видел. А Враг видел отлично и мог воевать двадцать четыре часа в сутки. С засадами, разведками, атаками, пленением и казнями. Думаю, он и во сне воевал. Мне оставалось только одно разрешение проблемы — неожиданное, окончательное и быстрое поражение Врага. И я решил его убить.

Они остановили нас около гостиницы и устроили допрос: куда идете? что делаете около гостиницы? есть ли бабки? В ходе разборки выяснилось, что это их точка. Оказывается, Враг и его зондеркоманда здесь фарцуют: продают иностранцам за баксы советские знамена, вымпелы, матрешки, самовары, ремешки с портретиком Гагарина или меняют этот пестрый скарб на джинсы и кассеты. Доказать им, что мы не имеем никакого отношения к фарцовке, было невозможно. Враг хотел крови. Враг хотел нас убить. В нем клокотало что-то клыкастое, рвалось наружу, билось в исступлении. Он весь трясся, коленки, обтянутые белыми джинсами, ходили ходуном. Длинные кудрявые волосы, наэлектризовываясь, превращались в львиную гриву. Глядя на этот судорожный комок зла, я понимал, что жить с ним на одной улице теперь не получится никак. Враг и раньше допекал меня, но встреча у гостиницы «Севастополь» вынудила меня принять решение. Враг унюхал мой страх и ощутил острый вкус травли.

Я решил убить его опасной бритвой. Дед брился этой изогнутой штукой еще при Сталине, а потом, уже в шестидесятые, сменил опасную бритву на удобный станок. Так фамильная бритва перекочевала из дедушкиного несессера в задний карман моих джинсов. План пришел в голову очень быстро: я решил дождаться Врага в пропахшей мочой подъездных кошек нише под лестницей его подъезда. Нужно было дать пройти ему один лестничный пролет, потом решительно огреть его арматуриной по голове, перерезать горло и убежать. Я превосходил Врага физически, а он превосходил меня злобно. Следовательно, у него имелось явное преимущество. Самое главное, считал я, охотясь на Врага, сохранить свой запас злобы, не дать ей иссякнуть или превратиться в страх. Злоба — самое опасное и эффективное оружие.

Подошел намеченный день. Но ничего не вышло. Напрасно я берег злобу. Моя затея потерпела фиаско: Враг куда-то просто исчез. Испарился. От знакомых я узнал, что его не видно на улицах уже несколько недель. Убийство не состоялось. Постепенно я вообще забыл про Врага. Дефицитная злоба вытекла и растворилась в буднях.

Через несколько лет мне кто-то рассказал, что мой семнадцатилетний Враг совершенно непредвиденно умер от овердоза, то есть от «королевского укола». Оказывается, внутри этого чудовища клокотала не воинственная злоба, а героин.

Чонгарский бульвар

По выходным я ходил на толкучку. Она собиралась около магазина «Книги» на Чонгарском бульваре. Иногда людей, которые ее образовывали, называли «чернокнижниками», реже — «спекулянатами». Некоторые из них действительно торговали дефицитными книгами по завышенным ценам. Но в основном чернокнижники просто безобидно менялись редкими изданиями. Под словом «редкий» подразумевалась вся читаемая литература — от фантастики до классики.

На толкучку меня приводил отчим — надушенный «Шипром» длиннокудрый толстяк в клубном двубортном пиджаке с большой гербовой эмблемой на левом кармане. Веселый человек. На фоне других отчимов и отцов мой отчим выглядел белой, даже белоснежной вороной. Он представлял какой-то нездешний инопланетный разум. Единственное, что его связывало с обычными дядьками, — это портретик Гагарина, улыбающегося с ремешка часов. Все чернокнижники толкучки, бормоча магические слова «пикуль», «дрюон», «анжелика», «вайнеры», «солженицын», «чейз», выглядели как пришельцы. Они совсем не походили на нормальных мужиков, проводящих досуг во дворе или у гаражей. Мне очень нравилось общество этих чудил.

Пузатый портфель отчима из кожзама под «крокодила» смахивал на своего хозяина. Мой инопланетянин самозабвенно любил книги, а я любил и восхищался отчимом, слушал, разинув рот, его байки про армию, о путешествиях, об оружии, про вербовку в КГБ и ЦРУ, о наркотиках, фильмах-ужасах, карате, роке и джазе. Я его считал настоящим божеством.

В звучании словосочетания «Чонгарский бульвар» витает южный аромат. Эта улица тяжелая и основательная, вроде макияжа продавщицы ларька «Квас». Чонгар утопает в листве торчащих здесь с доисторических времен берез, лип, тополей, кленов. Вот почему в этом темно-зеленом омуте и завелись чернокнижники, собирающиеся в тени, как раки под корягой. Многие из книголюбов, чтобы не попасться с компроматом в руки милиционеров, топтались на толкучке, прикрепив к изнанке верхней одежды список имеющихся у них изданий: распахнул куртку — дал ознакомиться с ассортиментом — застегнул куртку. А их дипломаты и сумки стояли где-нибудь поодаль, под присмотром ассистента. Отчим тоже ошивался около книжного с картонкой, исписанной названиями книг, а я, значит, стоял под липой с его пухлым портфелем.

Милиция появилась, как всегда, незаметно, из воздуха. Никто не видел, никто не слышал, как возник желто-синий «козлик» с мигалками. Он остановился метрах в пятидесяти от толкучки. Это критическая дистанция. Даже летальная. Видимо, книголюбы так увлеклись процессом покупки-обмена, что напрочь утратили ощущение реальности. А реальность такого пренебрежения никогда не прощает.

Все, что происходило дальше, очень сильно напоминало сюжет из передачи «В мире животных», посвященный жизни африканских саванн. Толпа книголюбов, как стадо крупных копытных, молча, но громко сопя, понеслась по Чонгарскому бульвару. А милиционеры, словно гепарды, бросились наперерез, пытаясь вцепиться в какого-нибудь любителя литературы, желательно с портфелем побольше. Почти все чернокнижники относились к так называемому классу «интеллигенции» и со своими бородками, дипломатами, очками, галстуками, клубными пиджаками, убегая от милиции, выглядели крайне нелепо. Собственно, среди этого стада раненых вепрей, стучащего копытами по Чонгарскому бульвару, были и профессора, и кандидаты наук. Попав в отделение милиции, они огребли бы по полной: как минимум — «телегу» на работу, как максимум — лишение места в вузе или в институте. Поэтому «чернокнижники» бежали старательно, пытаясь как можно быстрее переставлять ноги.

Милиция, конечно, была ловчее и моложе интеллигенции. Но у нее имелся другой изъян. Дело в том, что во время бега милиционеру приходилось придерживать одной рукой похожую на огромное блюдо фуражку, а это серьезно замедляло движение, особенно на длинных дистанциях. Поэтому возможности милиции и чернокнижников были равны.

Я несся по Чонгарскому бульвару в самой гуще толпы чернокнижников, испытывая ощущение подлинного счастья: мужчины особой, нестандартной масти приняли меня в свое общество. Я теперь стал частью некой касты людей, тайного ордена, преследуемого властями! Вместе со своим отчимом, ярким необычным человеком. Настоящий праздник. Праздник, которому никогда не повториться. А милиция нас так и не догнала…

Одесская

Только в детстве можно совершить достойный мужчины поступок. Представьте: к двенадцатиэтажному дому на Одесской улице прицеплена заляпанная краской передвижная люлька для замазывания швов между блоками дома. А к люльке пристегнуты ожерелья железных блинов по двадцать пять кило каждый. При этом несколько блинов валяется отдельно, словно отбросы производства. Они лежат незаметно, тая в себе чудовищную мощь. Как известно, материя — это сгусток энергии. И чем больше масса тела, тем больше в нем потенциальной энергии. А энергия всегда рано или поздно выходит. Это — преамбула. Теперь о главном.

Чтобы совершить истинно великий мужской поступок и потрясти мир, надо выковырять уже слегка вросший в землю металлический блин весом двадцать пять кило и попытаться дотащить его до подъезда. Будет очень тяжело. Но четверть центнера — не такой уж фантастический вес. Блин можно поднять даже до уровня пояса и сделать первые коротенькие, неуверенные шажки. Очень важно в эти минуты не думать о грыже, которая появляется от поднятия не соответствующих возрасту тяжестей. Вообще, в момент совершения великого поступка не надо ни о чем думать. Только о цели. Только о цели. Чтобы случайно не застонать, можно до боли закусить нижнюю губу и монотонно про себя повторять: «Главное — дойти до подъезда. Главное — дойти до подъезда. Главное — дойти подъезда. А там будет легче. Там будет легче. Там будет легче». Нет, в подъезде легче не будет: там предстоит подъем на семь ступенек. Кстати, вот и подъезд — сырой, обоссанный, темный, с раскуроченной коробкой кодового замка. Надо спрятать папку с нотами в вонючую нишу под лестницей. Теперь снаружи в свете дневного солнца никто не увидит это странное скарабейное движение. Но и здесь, в подъезде, тоже можно нарваться на бабку или хулигана. Надо спешить. Все-таки похищение чугунного блина от малярной кибитки — дело преступное. Хгря! Первая ступенька. Эхр-р‑р‑р! Вторая. Хргъ! Третья… Если засекут, можно сказать, что несу блин домой, дескать, мама попросила: нужно что-то тяжелое положить на отлетевшую половицу, приклеенную.

Надо успеть к четырем в музыкальную школу. Лестница позади. Лифт. Кнопки почти все сгорели. Тринадцатый этаж вообще кнопки лишен. Один оголенный провод торчит из дырки. На стене — полузатертая надпись «Динамо сосет» и свежая — АС/DC. Пахнет, как в телефонной будке. Хорошо, что существует лифт. Без него было бы совсем тяжело. Ох… В лифте может накрыть предательская мысль: а не оставить ли эту идиотскую затею на фиг? Очень важно эту подлую мысль прогнать, выжечь, растоптать.

Двенадцатый, последний этаж. Последний, так сказать, потолок. Около железной лестницы, ведущей на чердак, — пустой флакон из-под «Тройного одеколона» и куча говна. На стене нарисована голая баба с раздвинутыми ногами. Плохо нарисовано, неумело. Чтобы взобраться по лестнице с железным блином, ношу следуют сначала положить на третью ступеньку, а самому подняться на вторую. Затем волоком поднять груз на четвертую ступень, а тело переместить на третью. При этом надо постараться не наступить в говно и не испачкать белую концертную рубашку ржавчиной блина. Хотя какое уже имеют значение рубашка и обувь? Самое главное сохранить силы и реализовать задумку. Всего десять ступеней. Лестница на чердак не такая, как между этажами. Она идет к потолку под углом градусов семьдесят. Свалиться с нее вместе с грузом несложно. Если вдруг ускользнет равновесие, падать следует так, чтобы блин катился вниз впереди тела, а не наоборот.

На седьмой ступени темнеет в глазах. Значит, пришел момент отдышаться и немного постоять. На люке чердака замка нет. В ЖЭКе знают: вешать замок бессмысленно, его все равно оторвут.

На чердаке пахнет старостью, тайной, пустотой и вечностью. В мусорной требухе белеет скелет голубя. Коряво шуршит крыса. Мертвенно завывает электродвигатель лифта. Здесь можно и поссать на всякий случай. Мало ли что…

Вот и дверь на крышу. Наконец-то… Теперь над головой синее свежее небо и электропровода, соединяющие двенадцатиэтажку с девятиэтажкой. Под ногами — полурасслоившийся, мятый гудрон. На крыше дышится совсем по-другому. Это сакральная зона. Здесь, как в церкви, не принято разговаривать в полный голос. Потому что здесь — уже небо. А вот и край с невысокой, по пояс, оградкой. Внизу — опостылевший, но все-таки родной причерноморский мир. Густая зелень, завод «Чайка», ресторан «Крым», школа-интернат, психушка, пустырь, пруд. Одесская и Перекопская, Юшуньская и Сивашская, Каховка и Азовская, Артековская и Ялтинская, Херсонская и Керченская, Чонгарский и Черноморский бульвары, Балаклавский и Севастопольский проспекты. Сверху мир выглядит совсем иначе. Сверху он похож на зеленый газон с лысинами улиц и коробками домов.

Отпускать железный блин весом в четверть центнера следует с вытянутых рук, чтобы траектория полета сохраняла плавность и ровность, чтобы в полете блин не задел за стену дома и не завертелся.

Я чуть не сорвался вместе с грузом. Хорошо, что все-таки ноги длинные. Спасли, родимые. Спокойствие, только спокойствие! Вспомни Карлсона. Ну! Давай! Давай! Перед тем как рвануть вниз, блин на мгновение зависает в воздухе, словно решая, падать ему или не падать, словно не веря, что все-таки ЭТО случилось. А потом беззвучно и мягко отправляется к земле. Легко, почти незаметно, слегка посвистывая, он набирает скорость. Летит. Я еще наверху, а чугунный блин уже далеко внизу. Забавно. Тупой, гулкий удар заставляет вздрогнуть мир. Все Черноморское побережье Москвы слегка подскакивает, как монетка на парте, и детство кончается.

Эпилог

Каховка встретила меня опаленной солнцем листвой. Начиналось июльское утро самого жаркого, по статистике, московского асфальтоплавильного лета 1972 года. Мой обезумевший от счастья отец бежал по улице и орал: «Сын! У меня родился сын!» К счастью, с того дня улицы московского Причерноморья фактически не изменились. Изменились лица людей, изменился язык, изменились мысли. А вот дома и улицы остались прежними. Субтропический пояс Москвы не меняется. И я надеюсь, что не изменится никогда.

Ольга Яворская

Мидии, устрицы и шайтан

Он давно не бывал в этих краях, почти четверть века. Зачем душу бередить? Вот прямо здесь все и случилось. Не думал, что она уйдет навсегда, надеялся — перебесится, если судьба даст шанс. Не дала.

Прямо вот на этой коктебельской набережной произошла их первая и последняя ссора. Она бросила под ноги его подарок — колечко с маленькой бледной жемчужиной — и затоптала в пыль. Запомнил почему-то ее нервно приподнятые загорелые плечи, выгоревшую прядь в короткой челке и потемневшие до бутылочно-зеленых серые глаза.

Звали ее Лиля. Это имя подходило ей невероятно. Что-то цветочное, хрупкое было в этой девочке. Невеста, почти жена. Так случилось, что медовый месяц в Крыму затеяли перед свадьбой, а не наоборот. В сентябре надо было возвращаться к занятиям, а в заявлении, поданном в ЗАГС, стояла дата 30 августа. Она бредила Коктебелем, рвалась туда, как в паломничество, носилась с переписанными в тетрадку стихами Волошина и Цветаевой. Взяла в поездку книжку «Легенды Крыма», которую не выпускала из рук. Оранжевый цвет обложки и уродливое черное дерево на фоне похожего на желток солнца оскорбляли вкус студента художественного училища, каковым он тогда являлся. Лиля постоянно, одну за другой, читала вслух, как ему казалось, нелепые сказки и старалась найти на карте Крыма места, о которых шла речь, намереваясь срочно туда отправиться. А ему хотелось лежать на пляже или заниматься с ней любовью в «шкапу» — так они прозвали свое койко-место в убогой комнатушке. Кроме узкой, скрипучей кровати, придвинутой к стене, в ней еще помещалась одна тумбочка. Чемодан и рюкзак пришлось свалить у двери и перепрыгивать через них, чтобы добраться до кровати. Не всегда получалось, особенно после «красненького» на разлив. Тогда только ползком — через твердо-кирпичные бока чемодана и сдувшуюся, как распаренный баклажан, рюкзачную торбу, по ходу натыкаясь на скользкие, вечно мокрые вьетнамки, шляпы, ласты, трусы. Главное было добраться до кровати, а наутро — удержать в ней подольше любознательную Лильку и не допустить очередного похода по жаркому, пыльному Планерскому с восхождением на очередную гору или скалу. Лиля не сдавалась, упорно сличая путеводитель с книгой легенд, и готовилась к большому походу. Масло в огонь подлила парочка друзей-художников с параллельного курса, приехавших сюда без своих «самоваров». Они беззастенчиво клеили Лилю, не выпуская угольков из рук, перенося на бумагу целиком и частями ее красоту. Один из них, Костя, был рисовальщик отменный. Лилька выходила у него как живая — тонкая, прозрачная, летящая. Уловил, гад, ее балетную сущность, а вот мозги не прощелкал. А кто бы мог? Он и сам не сразу врубился, что они набекрень, но по-хорошему, как у ребенка, верящего сказкам. Это сейчас он понимает, что Лиля была только с виду женщина. Ей до взрослости женской было еще далеко, а до бабьего, как до Луны. Бабье — это не про таких. И не в возрасте тут дело. Его друзья-художники, как ни вертелись, никак не могли добиться от нее хотя бы кокетства. Знали бы они, как безудержно страстно она может любить и ненавидеть!

Сейчас он шел по набережной и вспоминал, с чего все началось. Мобильник булькнул сообщением от заказчиков, с которыми должен был встретиться вечером. Они ждали от него — известного дизайнера — какого-то умопомрачительного и неожиданного интерьерного решения нового гостиничного комплекса. Встречу назначили в ресторане, где подают самые лучшие устрицы. Конечно же, устрицы! Только тогда устриц не нюхали, вылавливали мидии, жарили тут же на пляже. Глаза ее с перламутровыми створками век, плотно сжатые во сне, распахивались поутру не во всю ширь. Так и ходила, как в полусне. Задурили ей тогда художники голову, почувствовав благодатную почву. Рассказали очередную легенду про мидии и жемчуг. Может, придумали сами или где услышали, будто в полнолуние мидии отрываются от камней и всплывают наверх, открывая створки, чтобы поймать каплю лунного света. Эта капля потом и превращается внутри раковины в жемчужину. С того дня Лиля ждала полнолуния, но до него было далеко. Отпуск заканчивался раньше. Вытащить из воды ее было невозможно, она все ныряла за мидиями, надеясь найти хоть одну с жемчужиной. Чуть не захлебнулась в прибое. После этого он запретил ей плавать одной, но и самому это дело тоже порядком надоело. Захотелось поскорее увезти ее отсюда, где впечатлительным натурам небезопасно. Их буйная фантазия ищет под каждым камнем и кустом доказательства мистической природы этой земли, да еще и Костик доставал не слабо. Это сейчас понятно, что они просто друг другу завидовали: он — таланту Костика, а тот — тому, что Лилька не с ним и никогда не будет.

Ничего умнее, как разозлить ее и чуть припугнуть, в голову тогда не пришло. Пока невеста спала, нарисовал на обложке книги страшного черта, сидящего на ветке. Получилось очень органично, словно так и было. Наутро, не сразу заметив новое художественное решение, Лиля раскрыла книгу. Ей очень хотелось прочесть вслух очередную дивную историю про шайтана и кизил-ягоду, а ему все не терпелось обратить внимание на свое художество. Обхватив ее руки, он захлопнул книгу. Распахнутые страницы сложились, как крылья бабочки.

— Фррр! Смотри сюда. Шайтан на ветке сидит. Откуда он там взялся? Может, из книжки вылетел? Ты не заметила?

Лиля, испугавшись, взвизгнула, в изумлении уставившись на картинку. Потом, догадавшись о происхождении рисунка, отвела глаза.

— Зачем ты это сделал? — тихо спросила. — Зачем его вызвал? Теперь он от нас не отстанет. Тут в книге, правда, есть легенда про чертову баню, я примерно знаю, где эти скала и грот. Там источник из-под земли бьет. Поедем! Если его водой умоемся, может, и пронесет.

Не пронесло. К источнику он тогда отказался ехать из-за простого упрямства. Какой, на фиг, шайтан? Вместо восхищения его рисунком в ее глазах застыл суеверный страх. На Костины рисунки она смотрела совсем по-другому. Она ли это — воздушная балеринка Лилька, веселая подружка и почти жена? Хотелось назло пугать и прикалываться, а потом и сам не заметил, как шутки превратились в колкости, как унижал и смеялся над ее страхами. Последней каплей, даже, скорее, последним камешком, брошенным в ее огород, стал прозрачный, похожий на жемчужную соплю, переливчатый халцедон. Она выловила его среди гальки на пляже и пристроила в ямку пупка. Солнце обрадовалось этой красоте и, казалось, пронзило лучом ее тело, сфокусировавшись на полупрозрачной каменной капле. Когда Лилечку разморило, он осторожно подобрался и вынул из ее пупка маленький халцедон, заменив его на черный кусочек чего-то неопределенного — то ли камня, то ли уголька, который подобрал неподалеку. Она ничего не почувствовала, а когда, очнувшись, провела рукой по животу, то измазалась гадко пахнувшей, расплавленной на солнце смолой. Ничего не говоря, пошла к морю, чтобы хоть как-то отмыться. Натянула сарафан и побрела по направлению к набережной. Книжку забыла на пляже. Он решил, что это хороший повод, не теряя лица, пойти следом, отдать дурацкую книгу, заодно поговорить. Нагнал ее скоро, но не извинился, а опять что-то понес про злых шайтанов, превращающих халцедоны в уголь. Тогда все и произошло. Детская глупость: она психанула, растоптала кольцо с жемчужиной, собрала вещи и уехала на такси в Симферополь, чтобы оттуда улететь домой. Что происходило потом, после ее отъезда, сейчас уже не помнит, кажется, квасил с друзьями-художниками и крепко задружился с Костей. А вот ту страшную ночь он не забудет никогда. Днем, пока они ссорились, небо наливалось грозой, как в плохих фильмах про влюбленных. С гневным ударом захлопнувшейся за Лилей двери совпал первый удар грома. Пошел сильный ливень. Он помнит, как промелькнула злорадная мысль: промокнет и вернется. Не вернулась. Такси занесло на повороте. Удар о скалу был чудовищным. Никто не выжил — ни водитель, ни пассажиры. То, что осталось от Лили, извлекали из машины частями.

Если бы не заказчики, он никогда сюда не вернулся бы. Вот приходится сидеть тут с ними, заглатывая устрицы одну за другой. Под прохладное шардоне, в приятной компании это дело хорошее, но не в этом месте. За дальним столиком сидит девушка в сарафане с открытыми плечами. Похожи, но не такие. У Лили они были острее и беззащитнее. Девушка качает на пальце ноги почти слетевшую босоножку. Перехватило горло. Пришлось по-рыбьи судорожно вздохнуть. Большой глоток вина восстановил дыхание и отогнал промелькнувший в сознании набросок дивной линии породистых щиколоток и стремительный подъем к бедру почти по прямой, без лишних изгибов и округлений.

У этой слишком мягко, рельефно, а у той были росчерки и разрывы. Ее, почти невесомую, отрывало от земли, он не удержал. Черт! Почему так тяжело дышать?

Заказали новую порцию устриц. Ковырнув вилочкой, он нехотя отправлял в рот тугие комочки слизи. На тарелке осталась одна неоткрытая устрица. Она лежала, мутно светясь, сжав плотно створки. Это был недосмотр официанта, и устрицу следовало заменить. Его партнер хотел распорядиться, но он, придвинув тарелку, взял в руки ракушку.

Лезвие ножа соскакивало, не находя щелочки, в которую можно было бы вонзиться. Сидящие за столом с интересом и недоумением наблюдали за его тщетными попытками расправиться с моллюском. Наконец створки упрямой устрицы были сломаны, и он, довольный, втянул в себя содержимое раковины. Гримаса удовлетворения неожиданно сменилась мучительной беспомощностью и страхом. Схватившись за горло, он старался вытолкнуть из себя скользкое чудовище, но даже не мог кашлянуть. Партнеры подскочили, забарабанили по спине, кто-то перехватил поперек туловища и наклонил вперед, но все было тщетно, счет пошел на минуты. Официант уже вызвал «Скорую».

Машина приехала быстро, и это спасло. Врач разглядывал сгустки слизи, извлеченные из дыхательных путей пострадавшего. Взяв пинцет, он осторожно вытянул матово светящуюся, довольно большую горошину.

— Жемчуг, идеальной формы. Надо же, какая редкость! А ведь она могла вас убить, эта устрица, — сказал доктор.

— Но зато как красиво, — ответил он врачу и крепко сжал в кулаке жемчужину, спрятав ее в темноту кармана. Он знал, что сделает завтра: поищет в Интернете ту книгу, с которой носилась Лилька, прочтет ее, найдет источник и грот, о котором она говорила, и обязательно туда поедет. Времени почти не осталось, но можно задержаться на день или дольше. Да, задержаться… Хорошо бы.

Сания Шавалиева

Игры с рыбой

От каждой набегающей волны Василий вздрагивал, отступал назад — пятки больно натыкались на острые камни. Волна пенисто накатывала, шуршала по гальке, нехотя уходила. Мальчишка терял равновесие, останавливался, снова шел вперед и взвизгивал от прохладной волны. Изредка он оглядывался на няньку. Валентина Ивановна окунала его братишку в бледную пену. Младенец орал, дрыгал ногами, а нянька, громко проклиная все и вся, снова с головой ополаскивала малыша.

День начинался как обычно. Валентина Ивановна отдергивала тяжелые портьеры, включалось крымское утреннее солнце, потом она сдирала простыню, резко поднимала мальчишку за плечи, ставила на пол, криком «быстро чистить зубы» выгоняла в ванную.

А потом наступал ежедневный ритуал. На огромной, как море, голубой тарелке тепло жила каша, и даже светилась масленым солнцем. Нянька набирала полную ложку, впихивала в рот ребенку: «…Ешь, жуй, ну что за недотепа, сейчас Егорушка проснется, а ты еще не кормленый, чо я скажу родителям?»

«Чо скажешь? — думал Василий, сглатывая кашу. — Скажешь: какие замечательные деточки! Василек покушал рисовой кашки, булочку с маслицем, виноградик, грушку, мандаринки». Все это ты скажешь, прижав ладони к груди, — брови поставив домиком. Отец, выслушав этот доклад, довольно подтянется, усмехнется мне, крикнет протяжное «У‑у‑у‑х‑х‑х» и побежит к уже прогретому обеденному морю, а мама пойдет к массажистке, а я с Егорушкой пойду спать — (тихий час для няньки — это святое)…

— Ш‑ш‑ш, — сказала волна и ударила Василия в грудь, подбородок, горечью наполнила рот.

Василий глотнул, и… и в животе, горле стало так противно и муторно, что Василий кашлянул, икнул и выдал обратно полезный завтрак. Каша, булочка с маслицем, виноградик, грушка и мандаринка выпали на поверхность воды молочным пятном. Василий испугался, но непонятно чего — то ли криков няньки, то ли рыбы, мгновенно возникшей вокруг. Она кишела и казалась стаей фантастически-разноцветных бродячих собак: здесь была помесь черно-желтого с красным, рыже-синего с черным. Особенно пугала мальчика самая большая рыбина: круглая, толстая, как испорченный пшеничный батон, с пятнами черной плесени по бокам. Распугав всю малышню, рыбина короткими бросками собрала с поверхности остатки Васиного завтрака, нырнула за утопающими крошками и, вернувшись, уставилась на Василия голодными животными глазами. Честное слово, она просила добавки.

— Василий!

Мальчик вздрогнул и подумал, что его зовет рыба, но звала Валентина Ивановна.

— Ну, где ты там, паршивец! — Нянька уже завернула Егорушку в большое белое полотенце и теперь кидала в Василия мелкие камешки. — Ты чо там, уснул?

Один из камешков плеснул недалеко от рыбы. Рыба мигнула, обошла Василия по кругу, нырнула, поймала ртом уже уходящий на дно голыш, выплюнула, поймала и так, играя, ушла от берега к острым скалистым зубцам.

— Васька!!!

А вот это серьезно, понял мальчишка и, то и дело оглядываясь, побрел за нянькой к коттеджу.

…Егорка уже спал под кисейным балдахином, а Василий все ворочался в кровати и все время вспоминал рыбу, ее уныло обвисшие губы, ряд острых зубов, черный зрачок в желтом ободе.

Рано утром Василий помылся, натянул шорты и сел на банкетку рядом с кроватью Валентины Ивановны. Он впервые видел, как она спала, удивляясь, что она вообще умела спать. Он разглядывал няньку. Ее серо-белые волосы, желтые зубы, борозды морщин по щекам. А еще она храпела и присвистывала.

— Паршивец, — вдруг открыла глаза Валентина Ивановна.

Василий вздрогнул, соскочил с банкетки.

— Рыбу пустил?

— Какую рыбу? — удивился Василий.

— …Об-бос-сал?!..ся? Да?!

Василий отрицательно замотал головой.

— А чо… тогда?

— Есть хочу, купаться… в море… плавать.

И как это бывает обычно у взрослых, начались долгие сборы, непонятные бормотания. «Облапошить всякий горазд, а ты попробуй поставить дитя крепко на ноги. Вдруг попадет на поле дурацкое-неразумное, и будет там трепаться как пугало одинокое, а мне каково будет в царстве тьмы? Не смогла, скажут, довести до светлого разума, совести богобоязненной. Упаси, Господи, рабу твою грешную! — И тут же без смены интонации добавит: — Уйди, ирод проклятый! Вот бухтит, вот торопит…»

Мальчик ждал, пряча по карманам груши. Может, зря старался. Может, не будет никакой рыбы. Но она пришла. Видать, почуяла грушу и сразу пришла. Вынырнула откуда-то снизу, словно из середины земли выплеснулась. Глаз в желтой оправе вылупила и стала внимательно наблюдать, как на воде появляются все новые и новые фруктовые поплавки. А мальчик щипал по маленькому кусочку — приманивал. Рыба не дура оказалась — не сразу набросилась, несколько кругов сделала, несколько раз поднырнула, пару раз исчезла, а потом решилась. Ртом прижалась к самому дальнему кусочку, толкнула, догнала, проглотила.

Жива?

Жива!

Рыба осмелела, пошла по грушевой россыпи-цепочке, а Василий — за ней, и стал разговаривать, рассказывать что-то и еще добавлять порции. Так и ходил кругами, пока от груши не остался хвостик.

К великому удивлению Василия, рыба стала приходить каждое утро. Даже Валентина Ивановна заметила.

— О, смотри, твоя троглотитка уже камни охраняет. Что за ненасытная зараза! — Она садилась на корточки в воду и ревностно охраняла малыша. А Егорушка радостно тянулся к рыбине, пытался схватить. Та нехотя отплывала, а иногда задерживалась, позволяла дотянуться до спинного плавника, острого, словно лезвие ножа, — а потом, лениво взмахнув веером хвоста, надолго исчезала, а может, просто пряталась и наблюдала.

Василий бегал по берегу — долго звал, ждал. Но вместо рыбы приходила волна, гулко накатывала на берег, пенным ажуром расходилась по глянцу воды. Солнце высвечивало крабиков, водоросли, мусор, песок. Василий крошил грушу около камней и, наконец, дождавшись проявления рыбины, несся навстречу. Они догоняли друг друга, ныряли, кружили, но всего больше рыбе нравилось взлетать. Удивительное желание! Василий подбрасывал рыбину вверх, она широко открывала рот, словно крылья, разбрасывала плавники и, ненадолго зависнув в воздухе, боком плюхалась в воду, а потом вновь подплывала, хвостом буравила воду, словно требовала от Василия игры и полета. Счастливы были оба.

Однажды на любимое место пришла длинноногая красавица. Она стояла по колено в воде и брезгливо трогала воду. Холодная! Мокрая! Грязная!

«Вот и иди туда, где тепло, хорошо и уютно, а здесь лягушатник для детей», — бухтел Василий, но длинноногая не слышала. Она животом бултыхнулась в море, противно так завизжала и так же противно заелозила модельными ногами. «Да она просто не умеет плавать», — сделали вывод Василий, Валентина Ивановна и мужик на берегу. Его, между прочим, никто не просил, но мужик соскочил с шезлонга, короткими прыжками доскакал до девицы и «спас» ее. Он потащил ее к берегу, а она стонала от благодарности, обвивала его тело без шеи руками и поджимала ноги, которые были чуть короче ее спасителя.

— Видал, как работает? Олигарх, поди? — Валентина Ивановна обратилась к Василию, а тот уже топтался около камней и старательно крошил булочку. Рыба ждала, уже понимала и уже наслаждалась: если бы она умела прыгать, она бы сейчас поскакала по волнам. Но поскакала все та же лжеутопленница. Она спотыкалась о волны, падала в воду, верещала и все время наблюдала, следит ли избранник за ней, восхищается ли ее красотами. Естественно, он восхищался. Театр двух героев, где в финальной сцене девица вдруг взвизгнула и, высоко подбрасывая ноги, вынесла свое точеное тело на песок. И тут она стала подпрыгивать и стирать с живота красные царапины.

— Акула! Акула! — верещала красавица и ногтем тыкала в живот.

— Какая акула?! — Для спасителя наступил еще один звездный миг.

— Большая! — вдруг разозлилась красавица, распахнула ладони, удлиненные маникюром. — Вот такая гадина!

— Обалдела?! Откуда здесь акулы? — сказал толстяк и для достоверности даже зашарил руками под водой. Он ходил вдоль берега, потом ближе к камням. — Ну, где акула?

И вдруг его глаза округлились, он напрягся, глубоко вздохнул и вытащил из воды пухлую рыбу.

— Отпусти ее, — вдруг закричал Василий и кинулся отнимать у толстяка рыбину, а тот, покраснев от удовольствия, пытался на весу определить, на сколько килограммов потянет «акула». — Отдай! — подпрыгивал Василий, а толстяк тянул руки вверх и шел к берегу.

— Мил человек, — это в беседу вступила Валентина Ивановна. Она встала на дороге толстяка, уперла руки в бока и была так спокойна, что толстяк не принял ее всерьез. Он отодвинул женщину животом и глазами нашел красавицу. Ему необходима была ее благодарность. Как-никак, второй раз спас. А красавица ждала спасителя. Как красиво она его ждала: приспущенные веки, согнутая рука на затылке, правое колено вперед. В лучах солнечного света она изображала богиню красоты. Достойный приз победителю. — Мил человек, — уже серьезнее и грубее повторила Валентина Ивановна.

Рыбак удивился перемене в голосе женщины. Совсем другой, металлический оттенок.

— А я говорю, брось! Брось, говорю, рыбу! Моя это рыба, понимаешь! Моя!

— Была, — усмехнулся олигарх, но на сжатые кулаки старухи обратил внимание. Но не будет же эта развалина драться! Он ошибся. Сильно — это он понял во время полета. Упав спиной в воду, затрепетал голыми пятками.

Он еще бултыхался, пытаясь подняться, а старуха уже стояла рядом и спокойно поясняла.

— Ты сам оступился. А теперь, мил человек, ты со своей рыбкой плавай там… там… там, — показывала она в разные стороны по берегу, — а здесь лягушатник и купаться здесь будет моя дитятко и его рыбка. Ферштейн?! Я спрашиваю, ферштейн?! Спрашиваю на чужом языке, родной ты не понимаешь.

Мужик сплюнул в воду, скрипнул зубами и… заметил, как его красавица, проваливаясь по щиколотку в песок, чуть ссутулившись, медленно удаляется по направлению к отелю, а мимо нее бегут проигравшие в домино мужики, загорелые охранники, счастливая детвора…

Рыба ушла. Василий ждал ее много дней: приносил груши, яблоки, морковку… но рыба больше не подходила.

Андроник Романов

Глубина

А вот и он — старый крылатый пылесос с синей надписью «Трансаэро». Поднимаюсь по трапу, вхожу в фюзеляж — в чрево (судя по запаху) сундука для хранения антикварного постельного белья, присыпанного чем-то неожиданно аэрокосмическим. Пузатые телевизоры над креслами подешевевшего от времени бизнес-класса и — свежая блузка стюардессы с легкомысленной пуговкой над пуш-апом. Я ее замечаю сразу.

Монотонно напоминая майского жука, сооружение бежит по взлетно-посадочной, отрывается и зависает на два с половиной часа между Москвой и Симферополем. Всё! Три дня ни о чем не думать. Немного переговоров, отчет шефу и полнейшее радиомолчание — ни звонков, ни Интернета. Повод наконец-таки выспаться.

Эта, с пуговкой, улыбаясь, косится то ли на меня, то ли на мой темно-синий семисотдолларовый «пармиджани». Хороший костюм — весомый аргумент. Подозвать и вполголоса предложить что-нибудь в меру экзотическое и дорогое — не сидеть же ей, такому ангелу в прямом и переносном, в местной гостинице, в — страшно сказать — номере для летного состава. Достаточно разбудить ее девичье «а вдруг это он/тот самый случай» (нужное подчеркнуть), и она кивнет. Главное, как говорит наш главный бухгалтер, совпасть ложбинками и бугорками. Но эта, вроде бы волнующая, фривольность разворачиваться не желает, потому что глаза мои уже закрыты, и я уплываю в ровное гудение турбин.

* * *

— Андрей Сергеевич, вы меня слушаете?

— Да, — киваю я. — Простите, много работы, еще этот перелет…

Я стою у окна в симферопольском гостиничном офисе, смотрю туда, где за деревьями и домами должно быть море.

— Я говорил, что протяженность прилегающей береговой полосы — пятьсот семьдесят метров. Дно каменистое, пологое, пляж можно песком засыпать. Фундамент, сами знаете, семь лет стоял. Подрядчиков мы вам обеспечим. Будет шикарный санаторий.

— Отель, — поправляю я.

— Ну да, отель, — соглашается он.

На этот раз я покупаю недостроенный профсоюзный пансионат под Гурзуфом. Не сам, конечно. Моя задача — оценить участок, коммуникации, инфраструктуру и начать переговоры. Если закрою сделку качественно и быстро, как я обычно и делаю, получу обещанный опцион на кусочек активов нашего агентства — пятьсот рублей уставного капитала, офисный стул, стол и, наверное, степлер. Если серьезно, опцион — это доступ к результирующей кормушке. Дивиденды у нас, как говорит главбух, регулярнее зарплаты, и это реальный, если не единственный шанс, не влезая в ипотеку, переехать из хрущевской пещеры в приличную квартиру. Дело вроде как не заковыристое — собственник согласен на все, лишь бы платили, конкурентов нет, некому перебить по цене. Конторе — земля под строительство с дальнейшей продажей объекта, а мне — море и три дня на восстановление персональной корпоративной лояльности.

Меня в конторе не любят, и есть за что. Я — старший в отделе, на корпоративах не бухаю до хоровых песен и сортирных адьюльтеров, в сорок пять в моей шевелюре не больше десятка седых волос, а на моем столе периодически появляются книги с непонятными словами, типа «экзистенциализм» или «викторианская». Все вышеперечисленное в совокупности — отличный способ хронически выбешивать наше пассивно-агрессивное большинство. Но я этого не замечаю. Сознательно. Повторяя про себя, что волка не должно интересовать мнение овец, и всё у меня отлично — стратегия, план, инструментарий…

Как-то уж слишком часто я говорю себе это. Особенно когда вот так стою у окна и будто пытаюсь разглядеть что-то важное за дальними многоэтажками, за всей этой суетой и бегом на месте.

* * *

— Эх, Викуся, Викуся…

— Меня Еленой Сергевной зовут.

— Это присказка такая, Лен Сергевна, — я улыбаюсь полной пожилой крымчанке, у которой час назад снял комнату в Гурзуфе.

— А чё не в гостинице-то?

— Ну как-то так. Не хочу.

— Женат?

— Нет.

— Все вы здесь неженатые. Ужинать-то будешь? Или на пляж?

— Так обед ведь?

— Ну кому обед, а кому скоро ужин, — говорит она, разглядывая меня в упор.

— Пройдусь, — говорю я.

— Поздно придешь — не стучи, вон ключ на крючочке.

— Ага. Спасибо… А что у вас за долгострой за Сельвянкой?

— А… Так это… Дом отдыха строили. Пансионат, — говорит хозяйка и крестится.

— А почему не достроили? Случилось что?

— Ничего не случилось. Разворовали. Где-то тут у меня коврик был. Глянь-ка там, ты-то повыше будешь. Нету? Где же он?..

— Так что с тем санаторием? — спрашиваю я.

— Ой, не приведи Господи, — она снова крестится. — Девочка там пропала.

— Вот как? А что за девочка?

— Шел бы ты, милый человек, гулять. Тебе-то какая печаль?

— Ну как же? Интересно.

— Интересно ему… Настей звали. В прошлом году. Бухонцевой Валентины внучка. Малая шустрая была. В этом году пошла бы в школу. На стройке той и пропала. С подружками в прятки доигралась. Вот. Там, окромя сторожа, никого не было, и тот пьяный спал. Подружки-то вернулись, а Настеньки нет. Так и не нашли. А она-то сирота была. Да… Родители на серпантине погибли. На бабку с дедом осталась. И, вишь, к мамке с папкой ушла, значит. Вот как. А дед того сторожа зашиб. Да… Не поверил… Теперь в отсидке.

— Там, наверное, пляж хороший, раз пансионат.

— Не ходил бы туда. Наши никто не ходит. Нехорошее место.

— Ясно, — говорю я и выхожу в темный студеный коридор.

Вот тебе и санаторий. Теперь понятно, почему нет охотников из местных. Интересно, знает ли шеф.

— Ну а что тебя смущает? В Англии каждый второй замок с привидением.

— Да какое привидение, Сергей Иваныч?! У объекта дурная репутация. Это не Англия. Большой риск.

— Считай, что я тебя услышал. Давай потом. Инженерку смотрел?

— Нет еще, конечно. Когда бы я успел?

— Почему «конечно»?! Полный отчет по электронке, как обычно. Работай… партнер.

И положил трубку.

В институтской общаге у меня был приятель по фамилии Ацкий. Как сказал бы один из моих любимых персонажей, мелкая ничтожная личность. Буквально каждый божий день, не считаясь с обстоятельствами окружающей реальности, он находил способ рассказать мне об очередной воображаемой выходке своей воображаемой подруги, имевшей, однако, несчастье быть срисованной с реального прототипа, который регулярно подвергался его — Ацкого — массированному междугородному дозвону. Всегда с одной и той же целью — Ацкому, как и любой другой половозрелой рептилии, хотелось взаимности, и он был дотошен до тошноты. Мой шеф — полная его противоположность. Он — редкостная, обожаемая дамами бессистемная сволочь, существо с головой, полной дельных идей, находящихся, однако, в каком-то ленивом броуновском движении. При всем при этом мы еще и приятельствуем. Спорить с ним бесполезно. И да — «мне бы тоже хотелось иметь свой дом, комнату с цветами, вазу с пионами». Это Лукреция Лерро. Почему я вспомнил Ацкого?.. Нужно ехать и смотреть объект самому. С этим намерением я и вышел из дома.

* * *

От шоссе пришлось идти пешком хрустящей под ногами щебенкой, туда, куда махнул рукой местный извозчик. Дорога спускалась к морю, огибая гору, покрытую густым лесом. Через четыреста метров за очередным поворотом я увидел приоткрытые, некогда выкрашенные в тон окружающей зелени, а теперь изрядно поржавевшие металлические ворота. За ними начиналось принципиально иное пространство. В контексте окружающего ландшафта строительство казалось грандиозным. От ворот до главного корпуса должна была, видимо, идти двухполосная асфальтовая дорога. Сам главный корпус напоминал остов авианосца в брошенном судостроительном доке. Коробка первого этажа на широкой основе, разросшийся до приличных джунглей парк, вагончики, времянки, скамейки, сетки для просеивания песка, вросшие в бетон ведра, строительная техника, даже два кузовных «КамАЗа» с разбитыми глазницами фар. Отменное место для съемок дешевых боевиков, игр в прятки и возможности провалиться в одну из коммуникационных дыр.

Я поднимаюсь по бетонной лестнице на открытый ветрам недостроенный второй этаж и сразу вижу ее — девочку лет семи. Она стоит довольно далеко, лицом к морю, на самом краю стены, раскинув руки, словно балансируя, легкая в легком белом платьице. Очень опасно так… Я не успеваю ее окликнуть. Она делает шаг вперед и вниз. У меня перехватывает дыхание.

— Здравствуйте, — раздается за спиной. Я вздрагиваю всем телом и оборачиваюсь. Рядом стоит женщина лет тридцати пяти, в таком же, как и у девочки, легком белом платье.

— Там батут, — говорит она, улыбаясь моей растерянности.

— Что?

— Батут. Аниматоры бросили его на пляже, а мальчишки принесли сюда, прыгать с этажа. Там невысоко.

Она поворачивается и громко зовет:

— Настя! Настя!

— Я здесь, мамочка.

И — быстрые босоножки по доскам настила где-то там, внизу. Женщина улыбается, прислушиваясь, потом смотрит на мой модный принт и узкие джинсовые шорты:

— А вы отдыхающий?

— Хотелось бы так думать.

— А хотите, я покажу вам море?

— Конечно, — улыбаюсь я, — покажите мне море.

Мы спускаемся вниз, к пляжу. Идем неторопливо, ландшафтом, переваливающимся листьями и корнями за ограды и бордюры дизайн-проекта. Я — всё еще складывающий очевидные признаки в закономерность, она — с легкой улыбкой, блуждающей между нескрываемой грустью и приветливостью.

— Вы где-то здесь живете? — спрашиваю я.

— Да. Там, — жест скорее неопределенный, похожий на полет плоского камня, задевающего гладь озера: там-там-там-там, раз-два-три-четыре…

— Вы что будете, рыбу или курицу?.. — неожиданно спрашивает она.

— Вы приглашаете? — улыбаюсь я.

— А почему бы и нет. Мы с Настей живем одни. Гости — большая редкость. А вы кажетесь хорошим человеком, кстати.

— Вы думаете, это кстати? Вы ведь меня совсем не знаете. Вдруг я какой-нибудь маниак?

Я именно так и говорю: «ма-ни-ак».

— А давайте я сама попробую рассказать о вас. Когда-то у меня это, знаете ли, неплохо получалось.

— Вы психолог? На гадалку вы как-то не очень похожи.

— Я не помню, — смеется она.

Мы выходим на хваленый пятисотметровый пляж, с левой стороны которого — живописная отвесная скала, врезающаяся в материк, с правой — все остальное видимое пространство, лазурный горизонт, сопрягающий осязаемое с воображением. Я стягиваю кроссовки у бетонной плиты, так и не ставшей частью недостроенного волнореза, и с удовольствием опускаюсь на горячую гальку.

— Настя, не ходи в воду! Ты же сегодня купалась!

— Ну, мам! Я немножечко!

— Ну ладно! Только немножечко.

— Как вас зовут? — Я смотрю из-под ладони на ее каштановые волосы, мягкий овал лица и думаю, что для привидения она слишком красива.

— Погодите. Давайте сначала с вами разберемся.

Я смеюсь:

— Ну давайте. Вы меня уже порядком заинтриговали.

— Разве? Не кажется ли вам, уважаемый незнакомец, что это вы сами изрядно постарались?

— Я приехал, чтобы купить эти руины. Я риелтор. А вот откуда эти ваши «изрядно» и «будьте любезны», еще предстоит выяснить.

— Вы в этом уверены?

— В чем именно? В том, что вы мне интересны? Абсолютно.

— В том, что вы риелтор. Мне почему-то так не кажется.

— А кто я, по-вашему?

— Я довольно долго наблюдаю за людьми. Простите, Андрей, но вы не самый сложный ребус. Как вы ходите, говорите и при этом стараетесь не смотреть мне в глаза… Вы кто угодно, только не тот, за кого себя выдаете.

— Полагаю, как и вы.

Она смеется, взмахивает рукой и, повернувшись лицом к морскому бризу, торжественно объявляет:

— Позвольте представить… Черное море! Море, это Андрей!

* * *

— Простите, вам курицу или рыбу?

— Мама, а дяденька спит?

— Не буди его, милая. Сядь на место. Пристегнись.

* * *

— А чем закончилась история с Ацким?

Я открываю глаза и вижу ее лицо прямо над собой, в зените шатра волос, в просветах между которыми искрится солнце. Моя голова на ее коленях. Привкус моря смешивается с запахом чистой белой ткани, нагретой солнцем на ее бедрах. Настя рядом, сосредоточенно складывает из камешков что-то похожее на пирамиду. До меня медленно доходит смысл ее вопроса. Забытое ощущение полного спокойствия.

— Откуда вы знаете про Ацкого? Я же вам не рассказывал.

— А мы снова на «вы»?

— Я как-то пропустил момент… Не важно.

— Хорошо, — говорит она и дальше, уже нарочито переигрывая: — Я в ВАШЕМ смартфоне прочла черновик рассказа, который ВЫ назвали «Глубина». Когда ВЫ спали. Простите мне мое женское любопытство. Это ТАК непорядочно.

— Ну вот что вы улыбаетесь? Это действительно нехорошо. Ведете себя, как ваша семилетняя дочь, ей-богу!

— Зато у меня теперь есть доказательства. Ты не тот, за кого себя выдаешь. Так чем закончилась история с Ацким?

— Ну да, я помню: я не самый сложный ребус… А почему ты не спросишь меня — реальный ли это персонаж? Вдруг это метафора?

— Нет, ты не риелтор… А какая разница? Вот, к примеру… Ты общаешься со своими бывшими?

— Ну да, я предпочитаю дружить…

— Это понятно. Тебя когда-нибудь бросали? Женщина, с которой ты недолго встречался, и вдруг раз — и всё?

— В смысле?

— Простой вопрос. От тебя когда-нибудь уходила женщина?

— А что, я похож на…

— Того, кого бросают? Давай обойдемся без этого. Я уже взрослая девочка.

Она снова улыбается.

— Ладно. Хорошо. Было, — принимаю я правила этой странной игры.

— Что ты испытывал? Боль? Точнее можешь описать?

— Куда уж конкретнее?

— Тебе обязательно со мной спорить?

— Ладно, прости. Спрашивай.

— Она, эта женщина, бросила тебя буквально? Переехала в другой город, забанила тебя в Фейсбуке? Как это случилось?

— Да нет. Никуда не уехала.

— То есть физически ничего не изменилось? Ты по-прежнему можешь ей звонить, увидеться с ней? Правда?

— В принципе, да. Мы особо не ссорились. Делить нам нечего.

— Я думаю, при желании ты мог бы с ней сблизиться снова. Теоретически. Понимаешь, о чем я? Что я пытаюсь сказать? Никакого расставания в реальности не происходит, все творится в твоей голове.

— Слушай, пойдем просто поплаваем.

— Мы здесь не для этого. Ты можешь сосредоточиться? Нельзя всю жизнь отшучиваться и откладывать на потом. Потом ведь может никогда и не наступить.

Тут же корчу лицом скучающего школьника.

— Я пытаюсь сказать тебе что-то важное! — сердится она. — Воображение создает реальность, а не наоборот, как ты думаешь. Это ведь ты сам решаешь — быть тебе риелтором или писателем, счастливым или брошенным. Понимаешь? Единственная необратимость — это смерть. Смотри!

Она встает, поднимает камень и подбрасывает его вверх. Я смотрю на него, и мне кажется, что в наивысшей точке подъема он зависает намного дольше положенного. А потом начинает падать.

* * *

— Мама!

— Не бойся, милая, обними мамочку. Настя! Настя, посмотри на меня. Все будет хорошо! Слышишь меня? Не бойся! Все будет хорошо!

Хлопок и жуткий свист воздуха, разрывающего оболочку фюзеляжа. Треск рвущейся ткани. Удар…

* * *

Я открываю глаза и вижу почти у самого лица наливающееся пунцовым, с тонкими проколами звезд вечернее небо. Солнце уже коснулось края морского горизонта. Я поднимаюсь, стягиваю прилипшую к спине футболку, оставляю ее в песке вместе с шортами, иду к ленивой кромке воды, захожу в теплое переливающееся море. Плыву. Солнце почти целиком погрузилось, будто ушло под воду, я ныряю за ним следом и вижу его. В далекой бурлящей океанской глубине огромное, окруженное невероятного размера светящимися пузырями, поднимающимися к поверхности, завораживающее и желанное, огромное тонущее солнце.

* * *

— Алло.

— Ты спишь, что ли? Помнишь, что завтра летишь в Гурзуф? Васильич сказал, что тебя с утра в офисе не было. Документы забери.

— Не поеду я, Сергей Иваныч. Приболел. Сон дурацкий приснился. Давай Евтюхова пошлем.

— Какого Евтюхова, Андрей? Ты что?

— Дай мне лучше отпуск, Сергей Иваныч. У меня от недосыпа уже крыша едет, устал я.

— Не помню, чтобы ты так легко сдавался. Что случилось?

— Мне вообще нужно крепко подумать, своим ли я делом занимаюсь…

— Да ты что такое говоришь?! Ты же переговорщик от Бога! Давай не дури. Ты когда такой мнительный стал?

— Тебе бы такое приснилось… Как будто я уснул в самолете, который разбился. Типа, сон во сне.

— Что-то ты, друг, загоняешься… Евтюхов не потянет. Тогда уж сам поеду. А с опционом придется подождать, Андрей Сергеевич.

— Ну придется, значит, подождем.

— Давай-ка реально в отпуск… Недели хватит?

— Не знаю. Поеду куда-нибудь. Кстати, место там красивое. В Гурзуфе. Пляж большой. Скала…

— Да, есть такая. Так ты смотрел документы?

— Не поверишь, приснилась. Поедешь туда, расспроси про Настю.

— Какую Настю? Ладно, потом расскажешь.

— Девочку, семи лет… Знаешь, Сереж, «потом» ведь может никогда и не наступить.

Я закрываю глаза и вижу ее. Она стоит лицом к морю, на самом краю стены, раскинув руки, словно балансируя, легкая в легком белом платье.

Александр Ткаченко

Тайна Ребе

Как всегда, ночь в южных городах наступает мгновенно, и происходит это примерно так: кровавый желток солнца тонет в мареве накопленной за день жары, все герои, все части природы застывают на подмостках сцены в ожидании совместного акта затемнения, и затем, разом, вдруг, вместе с солнцем падают за холмы и горы, а на небе начинают пульсировать яркие мусульманские звезды. Даже собаки, не успев напоследок облаять прошедший день, падают у своих будок, вывалив шершавые языки в ночной сон после невероятной, настоянной на поте и пыли духоты…

Так и Карасубазар однажды уснул всеми пирамидами дынь и арбузов на базаре, возчиками на телегах и бричках, полицейскими на недописанных протоколах, грузчиками на своих мешковинах… Уснул всеми своими жителями в домах и садовых постелях, даже рекой, замедлившей ход рыб и мелких течений. Все умолкло, запахло полынью, лавандой, степными ромашками, словом, все раскрылось, расслабилось до утра, отдалось друг другу без капли недоверия. Южные ночи так коротки, что только коснешься подушки, а потом даже на миг откроешь глаза, как уже небо светлеет пятнышком нового солнца на востоке и не дает опять впасть в беспамятство, в сон…

В одну из таких ночей зацокали копытами по булыжнику кони бандитов, стали потихоньку глохнуть, стихая за городом вдалеке. И вдруг потянуло дымом и криком, огнем и пожаром. Делаясь под казачков, банда пришла из-под Ишуни и подпалила два молитвенных дома. И проснулась окраина крымчаков Хаджема, все побежали гасить свои каалы. А кони с всадниками все удалялись, только и оставляя в темноте брань и проклятия на разных языках и еще вот это, знакомое:

— А что, жидков поджечь — дело полезное…

Всадники исчезли в соленых степях, а каалы горели, разгораясь и разгораясь, и все сбежались тушить их чем только можно… Пожарные сверкали шлемами и ведрами, крик и рыданья смешались в воздухе, дети стояли, и на их лицах был жар от огня. К утру пожар погасили с трудом. Двери горели, рамы, какие-то рукописи… Но большинство рукописей исчезли.

Ребе сказал:

— Будем еще разбираться, что осталось. — Все двинулись по домам. А там… Дома были разграблены, пока все тушили каалы. Бандиты действовали слаженно двумя группами. Видно, продумано все было толково, чуть ли не по-военному. Все было собрано в тюки, все нажитое годами, вместе с подушками, коврами и одеялами, сметали подчистую. На полу разбитое стекло, рассыпанная мука и чай: деньги искали и золото. Пропали и домашние тетради для записей — джонки. Навьючили все на лошадей и даже на угнанного с базара верблюда и — через горы… Куда? На Феодосию, Сурож, к морю и лодкам. Знали, куда. Плакали дети опять, матери плакали, и ничего не отражалось на их лицах, кроме недоуменного: «За что нам такое?» Более двадцати семей пострадало…

Карасубазар проснулся от шока почти весь, но некоторые еще спали. Сразу начали приходить, жалеть, армяне несли простыни, татары еду, караимы и греки денег собрали. Ребе сказал, что община поможет каждому дому. Но разве дело только в этом? Коварство. Да еще и вот это — «жидков пожечь и пограбить — дело полезное»… Обидней всего. Утром поймали одного из нападавших: молодой, лет семнадцати. «Откуда? — Да и сам не знаю. — А банда откуда? — Из-под Ишуни»… Полицейские держали его в участке двое суток, а потом выбросили на крыльцо и сказали:

— Полоумный какой-то, что хотите, то и делайте с ним.

А что делать? Страсти улеглись, обида остыла, и жалкий он какой-то… Ребе сказал: пусть посидит три дня и три ночи привязанным к дереву на Ташхане, пусть люди на него посмотрят, пусть он посмотрит в глаза нашим детям. А потом пусть живет у нас в городе. Это ему и будет наказанием. Так и сделали. Днем ему приносили еду, а на третий день сказали: «Отпустим к вечеру». А к вечеру его украли. Слух прошел, что за ним по следу шли сыскари. Месяца два никто ничего не слышал. Ограбленные уже успокоились, привыкли, и вдруг к Ребе пришли из полицейского участка и пригласили на разговор.

— Вы или дело делайте, господа полицейские, или ущерб общине возмещайте, — сразу начал говорить им Ребе.

— А вы не очень тут расходитесь, здесь вам казенное учреждение, а не молитвенный дом, мы нашли преступников, скоро их предадут суду, а вещи они, к сожалению, успели сбыть, причем в городах, куда вам заезжать или жить не след, понятненько?

— И что? И, может, их оттуда и забрать нельзя?

— Кого?

— Ну, грабителей…

— Грабители — это наше дело, а ваше — смиренно ждать, пока из Петербурга не соизволят ответить, что делать с бумагами, которые у вас изъяли… грабители…

— Так кто изъял? — уточнил Ребе.

— Ну, украли грабители… И вот что мы нашли в сих записях: что вы стараетесь показать, что вы из мусульманского рода, а не жидовского. А нам не нужно в России прироста по этой линии, да чтоб еще и черту оседлости вам изменили! Знамо дело, все письма ваши изучили.

— Так это, значит, не они, а вы ограбили, ваше жандармейское высо…

— Что?! Да как вы смеете! Если хоть слово из нашего разговора дойдет до ваших караимов…

— Крымчаков.

— Тьфу ты, не все ли равно? Вера у вас иудейская.

— Да, но мы чтим талмуд, а они нет, в этом и разница.

— Я не буду в этом разбираться, мне вы все на одно лицо, вот список вещей, которые мы вам возвращаем. Как бумаги придут из канцелярии Петербурга, я их вам передам. Бандитам они не нужны и нам тоже.

Ребе пошел, сгорбясь и не попрощавшись. Он один будет знать эту горькую правду, а остальным покажет вот эту опись:

1. Одеяла байковые — шесть.

2. Подушки без наволочек с пухом и пером — двенадцать.

3. Платков женских вязаных шерстяных — четыре.

4. Фески разных цветов — двадцать четыре.

5. Ложки металлические — двенадцать.

И еще двести разных бытовых наименований.

Вещи вернулись месяца через три. Рукописей среди них не было. Не пришли они и потом.

Но крымчаки все равно знали правду.

Ирина Горюнова

Фаина

Я люблю касаться рукой отполированного до блеска золотого носа собаки, обреченной вечно встречать поезда, приходящие на эту станцию метрополитена. Не то чтобы я верю в приметы или так уж сильно мечтаю о реализации многочисленных желаний, скорее всего, это просто традиция, дань уважения легендам, соблюдение привычного ритуала, нечто неизменное, а потому ценное, как и само слово «традиция».

Я загадываю переживание, необычное приключение, способное вывести из того периода стагнации и состояния кокона, в каком нахожусь уже полтора года после внезапно прервавшегося на самой высокой ноте романа. Привычное скучное пространство демонстрирует мне ежедневную картинку: торопящихся, боящихся опоздать, не успеть, не сделать пассажиров, назвать которых людьми в подобном потоке не поворачивается язык. Человек должен звучать гордо, а эта деловая работящая масса, мясная река из костей, плоти и наружного облачения, струящаяся по социально-природным закономерностям в ту или иную сторону, являет нечто другое, приземленное и быдлячее. «Неужели это все, что уготовано? — думаю я, с тоской окидывая взглядом толпу. — Бежать по традиционной, привычной, протоптанной тропинке, без шанса сойти с нее когда-либо? Нет, не может быть. Только не со мной. Ничего, скоро я уеду в Крым, дурные мысли смоет морскими волнами, и все изменится».

Мне давно уже хотелось отдохнуть как-то по-особенному, но все не получалось. Традиционный семейный отдых на Средиземном море вместо ожидаемого расслабления принес еще большее расстройство: я стала дерганая, злая, неадекватная. Вернувшись, я снова принялась за работу, но после нескольких бессонных ночей, одиноких истерик наедине с собой (незачем вмешивать в свои проблемы семью), мне пришлось отправиться на прием к психологу. Послушно и четко по графику, строго соблюдая рекомендации, принимала антидепрессанты и вроде бы слегка отошла, но потом стала ощущать нехватку кислорода и сердцебиение, несколько напугавшее и расстроившее. Таблетки полетели в мусоропровод, а вместо них на письменном столе появилась бутылка с коньяком: пара рюмок на ночь — и спокойный сон обеспечен. Правда, все это ненадолго, но кто знает, что случится потом, вдруг внезапно что-то изменится и расцветит жизнь новыми красками?

Меня уже давно звали в Крым на литературный фестиваль, но я все откладывала: вечно находились более важные дела, неотложные, требующие моего присутствия и участия, но в этот раз я резко, в один миг решила ехать, послав все обязательства к черту: всех дел не переделаешь, можно ведь хоть раз поддаться своим желаниям и устроить неделю-другую безмятежной свободы, гедонистического наслаждения, отключив гнусавый внутренний голос, требующий нести ответственность за все происходящее в жизни.

Очутившись в Коктебеле, я поняла — здесь мне принадлежит все: шумный гомонящий день с многочисленными продавцами стандартных ракушечных сувениров и лотками с россыпью полудрагоценных камней, с торговцами раками, креветками и пивом, с палатками шалей и платьев, теплые бархатные ночи с запахом коньяка и взмывающими в черное небо фонариками счастья, уносящими в море горящие огни чьих-то сердец, дом Волошина, принимающий в свои объятия поэтов и писателей, съехавшихся на фестиваль с разных концов света… Принадлежит как-то по-особому, открывая каждый миг существования очередной искрящейся гранью драгоценного бриллианта, любоваться которым, казалось бы, могут все, но это только мое изысканное переживание, вызывающее легкую улыбку и такую же легкую радость.

Отель, забронированный устроителями фестиваля, оказался довольно приличным, правда, меня определили в двухместный номер, предупредив, что могут подселить еще кого-то из прибывших: в гостинице, как всегда, путаница и неразбериха, а отдельный номер для каждого — непомерная роскошь… Но и это не могло, по большому счету, испортить мне настроения, легкая тень недовольства тут же осветилась ласковым вечерним солнцем и растаяла, не оставив следа.

На следующий день ко мне подселили какую-то необычную темноволосую девицу с короткой стрижкой и торчащими во все стороны фиолетовыми перьями, похожую на образ Джиа, сыгранный Анджелиной Джоли. Миндалевидной формы зеленые глаза, ямочки на щеках, появляющиеся от ее улыбки, коротко остриженные ногти, которые она любила обкусывать, сосредоточившись на разговоре, казавшемся важным… А еще худощавая фигурка, на которой хорошо сидит неформальная одежда, тогда как платья недоуменно болтаются, будто на вешалке, острые жалобные коленки, тонкие руки с нанизанными в большом количестве браслетами из полудрагоценных камней… Мне было так хорошо и радостно, что я постаралась оказать ей ласковый прием, предложила вина, нашла в шкафу постельное белье и лишнее полотенце. Тем не менее назвавшаяся Фаиной девушка чудилась несколько странной. В чем заключалась эта странность, я не понимала, но ясно ощущала ее. Мне казалось, что Фаина похожа на японскую шкатулку с секретом, открыть которую сразу не получится, и я присматривалась к ней с интересом, ожидая возможности приоткрыть крышку и посмотреть, что же находится внутри, в душе этого создания, настойчиво демонстрирующего окружающим полную свободу. Внешне она напоминала языческую богиню, дерзкую, непохожую на других, ветреную, таящую в себе неисчислимое количество тайн и загадок. Мое внимание постоянно притягивалось к ней, любопытство становилось сильнее. Фаина не выглядела сексуальной и манящей, но странным образом заключала в себе нечто дразнящее, способное вызвать короткое замыкание и яркие, летящие во все стороны искры. Интуитивно я понимала, что находиться рядом с таким существом опасно: можно увлечься, начать совершать несвойственные себе обычно поступки и зайти за разные неведомые ранее грани, потерять ощущение гравитации и полететь, прекрасно понимая, что не управляешь полетом, и уж какой будет посадка, лучше вообще не задумываться…

Совместные посиделки с друзьями на берегу моря или в ближайшем кафе приносили успокоение и чувство освобожденности, гармонизирующее меня настолько, что ничего иного нельзя было и желать. Фаина часто находилась рядом, казалось, она нуждается во мне, льнет, окутывая паутиной комплиментов, и манит в неизвестные мне пространства. Иногда она исчезала, проводя время с другими людьми. Я беспомощно наблюдала, как она обвивает, подобно вьюнку, одного длинноволосого саксофониста, смахивающего на шелудивого пса, нуждающегося в добром хозяине и хорошем уходе. Создавшаяся ситуация выглядела пошло, и я молчала, сглатывая терпкую обиду и потустороннее бессилие, ледяными пальцами щупающее мою душу. Потом она возвращалась и продолжала играть со мной. Иногда это выводило меня из себя, я раздражалась и обещала не обращать больше на нее внимания, но как только я принимала это решение, она становилась грустной, задумчивой, и на меня накатывала материнская жалость и стремление позаботиться об этом эфемерном существе, поселившемся в одном пространстве со мной.

Днем мы неожиданно пересекались в самых разных местах: на пляже наблюдали за играющими совсем рядом с берегом дельфинами, на литературных чтениях пили коньяк за спинами многочисленных поэтов или слушали музыку на джазовом фестивале, в магазине покупали сигареты, в кафе обедали или ужинали в большой бесшабашной компании…

По вечерам мы забирались в горы, бродили вдалеке от всеобщего веселья и купались обнаженными в море. Помню, как она подплыла ко мне, схватила на руки, качая на волнах, и сказала, что вынесет из моря, потому что я прекрасна, а мое тело совершенно в сиянии луны, покрывающей его золотым светом. Поздно ночью мы танцевали на набережной под незамысловатую любовную песенку, и я хотела, чтобы этот миг не закачивался. Мое увлечение не носило сексуального подтекста, хотя тогда я бы не отказалась ни от слияния душ, ни — тел, но сама не проявляла инициативы, ожидая, как поступит она. Она ускользала снова и снова, шкатулка так и оставалась закрытой.

«Возможно, к лучшему», — думала я, слабо веря в истинность этих слов. Она растаяла одним безоблачным утром, держа в руках свой рюкзак и стеклянный браслет с рыбками, протянутый мне на прощание. Улыбнулась, тряхнула гривой и бесшумно закрыла за собой дверь, незаметно прихватив с собой часть меня.

В последний день отдыха, расположившись недалеко от накатывающих на гравий волн, я с благодарностью принимала массаж, необходимый моей усталой спине, который вызвалась сделать знакомая певица Римма, приехавшая выступать со своими концертами, а заодно и отдохнуть вместе с подружкой — они принадлежали как раз к той ориентации, которую большинство называет нетрадиционной. Сначала мы болтали о пустяках, рассказывая друг другу последние новости, а потом Римма спросила, с силой нажимая на болезненные точки позвоночника:

— И как вы нашли с Фаиной общий язык? Ты ведь знаешь, что она бывшая девушка N, а ведь именно ты послужила причиной их разрыва.

Я не ответила. Разумеется, я не знала.

Иногда я задумываюсь о том, что послужило причиной интереса Фаины ко мне: желание понять, что я за человек, попытка отомстить и показать, что она сильнее и спокойно может манипулировать мной, если захочет? Я неоднократно наблюдала ее интерес к бездомным собакам, которых она гладила на пляже. Казалось, они чуют ее за версту и все сбегаются именно к ней, чтобы получить необходимую порцию ласки. Была ли она искренней, гладя их по доверчивым животам, или это лишь очередная актерская игра на публику, обманка для запутывания всего и всех?

Гораздо позже я увидела в Интернете ее свадебные фотографии с тем музыкантом, которого она обвивала вьюночными путами в те моменты, когда не находилась рядом со мной. Часть фотографий являла вполне счастливую пару молодоженов, но фотографу удалось уловить необычное: на одной из них она оглядывается, и в ее глазах явно читается торжество, причем я точно знаю, что смотрит она именно на меня.

Андрей Коровин

Крымские сновидения

Однажды я проснулся в Крыму. И с тех пор мне суждено просыпаться там снова и снова. Столько раз, сколько хватит на это фантазии у моих сновидцев.

…В первый раз это была маленькая квартирка в Ялте, которую я не помню. Помню горящую набережную в огнях и себя, утонувшего в кустах роз. Мне было тогда три года. Крым образовался из предписаний врача лечить мою постоянную простуду целительным крымским воздухом и морской водой.

…Во второй раз была большая квартира в Евпатории, где жили мы с родителями и мамина подруга с сыном Колей, считавшимся в то лето моим другом. Это не считая квартирной хозяйки, которая баловала меня конфетами в обмен на непостоянный детский аппетит. И балкона, откуда открывался вид на вечерний город, на длинную лестницу, по которой мы поднимались к дому от железной дороги, а за ней лежал старый город, и парк, и набережная, и море. У кого-то из соседей жила обезьянка, и ее выгуливали, привязывая к турнику во дворе. Она, как собачонка, визжала от чувства несправедливости, прыгала, пытаясь ухватить меня за руку и откусить палец. Я никогда не видел ее хозяина, но был уверен, что это одноглазый пират, капитан дальнего плавания, который привез из своих путешествий красавицу-жену, лихорадку и глупую обезьянку.

Все это крутится в манне памяти вокруг Крыма, как Вселенная кружится вокруг идеи Бога. При ближайшем рассмотрении в современный бинокль наверняка окажется, что я спутал карты, время и землю, но мне это совершенно неважно. Тот мир, который нарисовала моя память, в сто тысяч раз живее и важнее для меня, чем все эти трафаретные настоящести.

С Колей мы обсуждали наш детский внутренний мир и показывали друг другу свои пиписки, не предполагая, что нам с ними в жизни предстоит делать, помимо рутинной потребности все время выливать из них выпитую воду. Мне было уже шесть, но я настоял на своем праве купаться и загорать голым, как некоторые младшие девочки на пляже. Вряд ли я и даже родители понимали тогда, почему. А это через трещину времени махал мне рукой с коктебельского берега проповедник натуризма Макс Волошин. Мой же временный друг Коля снимать плавки наотрез отказался, и другом быть перестал. В порыве разочарования в человечестве я вытаскивал на берег медуз и смотрел, как они плавятся на горячем песке…

Я пропускаю уйму лет, потому что долго еще меня носило по Черному морю мимо Крыма. То это был знаменитый «Орленок» на Кавказе, то болгарская «Албена», то не морская Чехословакия с горными речками и ледяными горными озерами, то наш, домашний, диковинный Суздаль с речкой, заросшей водорослями, хватающими за ноги. После второго крымского лета я начал писать стихи, пошел в школу, влюбился, научился играть на гитаре и написал первые песни, подрался с другом, снова разочаровался в человечестве, обрел сестру и новую любовь, закончил школу, влюбился еще раз и сходил в армию. Мои сновидцы видели сны без Крыма.

А Крым притаился и ждал. Мои двадцать лет сорвало с катушек. Я снова влюбился, теперь уже, как юный бог, — горячо и всерьез. Но я еще не знал тогда, что женщина — это песня без текста: пока помнишь ее мелодию, она с тобой. Впрочем, бывают женщины-меломаны, с ними возможно множество мелодий. И она была из таких. Она жила в старом дворянском домике в центре Тулы. Была старше, опытнее меня. Красивая, независимая, гордая. С тех пор, как мы стали вместе, меня возненавидели все мужчины из ее окружения. Все, кто ее желал, вожделел, надеялся и, вероятно, верил. Про меня распускали сплетни, наводили порчу и даже, кажется, пытались убить. Спасло меня то, что она была на моей стороне. И мои сновидцы после всех напастей нашего первого с ней года решили подарить мне новый сон о Крыме.

…Денег не было. Провинциальные журналисты в начале 90‑х нищенствовали. Тогда ты заняла какую-то фантастическую сумму у соседки, работавшей официанткой в ресторане. И возникла Ялта. И с нами собрались ехать сестра с мужем, мои ровесники. Мы вчетвером были довольно нелепой компанией. А для тебя, прошедшей суровые испытания ссылкой, борьбой с властями и проблемами в семье, мы и вовсе были детьми. По твоему настоянию я носил ужасно не любимые мной усы, чтобы выглядеть хоть немного старше. А ты завязывала волосы в два хвоста, чтобы казаться моложе. Твои хвостики выглядели очень сексуально. Тогда еще действовали какие-то связи, и нам предложили по этим самым связям старый пансионат почти на берегу моря. До берега было действительно всего ничего, но внутри по стенам ползали трещины и тараканы, пахло сыростью и неуютом. Мы вышли на солнце, подставили ветру головы и вопросительно посмотрели друг на друга. После звонка связному сновидцу мы оказались на крыше мира — на вершине одной из гор Ялты, в пансионате «Шахтер», в отдельном домике на две семьи под старым развесистым платаном, с отдельным неработающим фонтаном. Мир показался лучшим из миров. Пока мы не стали подниматься в наше поднебесье, после пляжа вверх и вверх, по бесконечным лестницам и лесенкам, мимо созревших инжирных деревьев, мимо киносъемочных групп, мимо пересекающих наше восхождение автобусов, едущих с горы под углом в сорок пять градусов, мимо растущих из самой горы домов с бельем на балконных веревках и тетками в застиранных халатах, мимо забытых уже лиц, деревьев и трав. Там, наверху, под платаном, мы попадали по комнатам как убитые. У нас даже не было сил посмотреть под кровати — нет ли там ужей или змей, которыми нас пугали местные. Впрочем, крик раздался из душа. Это был даже не крик, а последний плач Ярославны. В душевой сестра обнаружила огромных крымских тараканов. Они важно шевелили усами, словно кавказские мужчины, как будто хотели с ней познакомиться. Пришлось выгнать их веником взашей. Но были ли мы с тобой когда-нибудь так счастливы, скажи? Позади — наша тайная жизнь у сестры, феерический Новый год, Яснополянский поход, в котором чуть все не рухнуло в пропасть, впереди — Пермская зона и август 91‑го, измены, ссоры, смерти, конец.

Вечером мы снова пошли на море. Пока сестра с мужем лежали на берегу, покуривая и дегустируя местное вино, мы вошли в тело воды. Твои соски были солеными, кожа покрылась стеснительными мурашками. И я прижал тебя крепко и не отпускал уже больше, пока не ворвались в тебя мои смешные юношеские мечты о счастливой, вечной любви, чумазых радостных детях и домике на берегу моря… «Ты когда-нибудь трахалась в море?» В ответ прозвучало с берега: «Эй, ребята, вы что там делаете?»

На обратном пути под негритянским покровом ночи муж сестры, которого мы тут же для простоты окрестили «мусестр», попытался подпрыгнуть и сорвать крупный синий инжир, похожий на мошонку африканского великана. Инжир висел прямо над дорожкой, за забором, но хозяин, видимо, по какой-то нелепой причине считал все, растущее из его земли, своим. Во дворе зажегся свет, выбежал грозного вида мужик с ружьем: «Эй, не балуй!»

В холодильнике нашей летней кухни нашлись портвейн и сыр — лучшие из крымских лакомств. Мы опоздали на пансионатский обед, потом ужин. Слишком высоко было за ними ходить. Вынесли стулья на улицу, разложили дары Крыма. Если бы нас видели отдыхающие из большого шахтерского корпуса, они прожгли бы своей ненавистью к нам дыру в доме. Но было темно. И платан защищал нас. Территория пансионата была обнесена забором, одна его стенка была совсем близко. В траве и кустах у забора подозрительно шуршали, шипели и сопели. Мы пили портвейн, обсуждая низкие звезды, как обсуждают светских красавиц, у которых во время приема случайно обнажилась грудь. Звезды заливались краской стыда, в кустах шуршали все яростнее. «Змеи», — предположил кто-то из нас. Девушки подняли ноги. Мусестр взял палку и пошел в ночь. Через минуту он позвал и меня. В руках он держал здорового, пыхтящего, сучащего лапами ежа. «Вот тут кто!» Через полчаса мы наловили с ним штук двадцать ежей. Сестра налила им в блюдце молока. Ежи разбрелись по разным углам кухни и застыли в придуманных позах, как игроки в «море волнуется раз». У кого-то из-под иголок высунулась лапа, да так и осталась торчать наружу, кто-то застыл на середине комнаты. Со временем фигуры начали оживать, шевелиться, двигаться. Они были разных размеров и даже расцветок — видно, это были разные семьи, и взрослые, и дети. Самым смелым мы придвигали блюдце с молоком, даже тыкали носом в белую жижу, но ежи категорически отвергали наше дружелюбие. «Они в шоке», — сказала сестра. Еще через какое-то время началось и вовсе странное. Ежи начали принюхиваться друг к другу, а потом толкаться. «Они дерутся!» Самцы отошли от первого шока и начали защищать своих колючих самочек. Битва ежей! Виданное ли дело? А дело и вправду шло к битве. Тогда мы, отсмеявшись, разнесли всю колючую братию обратно, по разным кустам. Возможно, мы перепутали их родовые поместья, и битва за территорию и женщин продолжилась, потому что всю ночь то тут, то там потрескивали кусты и были слышны сопение и возня. А может быть, наша выходка возбудила их, поломав устоявшийся быт и нравы, и нынешней ночью по новой внезапной любви были зачаты симпатичные ежата, вопреки вековым законам ежиных семейств. Еще ночью кряхтел над нашим домиком старый платан и ронял на крышу сухие ветки. Спать было невозможно. Мы пытались заняться то ли сексом, то ли любовью, но кровать отчаянно скрипела и будила все живое в округе. Я заснул только под утро.

Что делать отдыхающему в Крыму? Наслаждаться морем и солнцем, фруктами и вином. Море и солнце надоели через день. Фрукты и вино — через три. «Давайте поедем в «Ласточкино гнездо»!» Виденное на почтовых открытках, оно было совсем рядом. Сесть на автобус, проехаться по серпантину и — вот. Ласты, маски, купальники, в путь. Само «Ласточкино гнездо» ничем не запомнилось, внутрь не пускали. Мусестр предложил загорать на островке прямо под замком. Мы взяли лодку и доплыли в десять минут. Никого, кроме нас, не было. Но сестра загорать топлес категорически отказалась, и ты с ней за компанию. Мы ныряли с масками, исследуя дно. Минут через тридцать вода у дальней скалы забурлила, и над ее поверхностью показалась одна голова, вторая, третья…

— Вы откуда? — Наше замешательство сменилось любопытством.

— Тут пещера сквозная, но нужен фонарик, иначе заблудитесь. Здесь снимали «Человека-амфибию»…

Первым решил исследовать пещеру мусестр, занимавшийся раньше подводным плаванием. Мы в напряжении прождали десять минут, после чего он наконец соизволил вынырнуть:

— Классно! Набираете воздух, по одному ныряете за мной. Надо поднырнуть под скалу, там увидите свет, тогда всплывайте.

Внутри оказалась довольно просторная пещера со своим галечным дном, на которое мы и вылезли из воды. Сверху сквозь скалу пробивался солнечный свет, стены отражали голоса. Куда-то внутрь уводил темный тоннель. Посовещавшись, мы решили в этот раз дальше не ходить. Возьмем фонарик и приедем еще раз — решили мы.

Покидая эту пещеру, мы в воде едва не столкнулись с другой группой пловцов. Они вынырнули из-под скалы слева. Оказывается, там был сквозной подводный грот. Наше путешествие начинало становиться увлекательным. Какие уж тут ласточкины гнезда! У меня, не самого лучшего ныряльщика, были опасения насчет того, хватит ли мне сил, но мусестр весело успокоил: ничего страшного, он будет за мной приглядывать. Первой нырнула сестра, за ней муж, затем я, а за мной ты. Плыть в длинной каменной кишке поначалу казалось забавно, мелькали ошалевшие рыбки, впереди маячил обманчиво близкий свет… Я расслабился, а когда понял, что воздуха до всплытия мне не хватит, накатила жуткая паника, с силой потянуло вверх, к потолку каменной кишки. Я пытался подавать какие-то знаки нашему опытному подводнику, но он спокойненько плыл вперед, не обращая на меня внимания. Он же плыл впереди! Ты, наверно, сразу поняла, что случилось, отодрала меня от каменного потолка, крепко схватила за руку и потащила за собой… да, ты же в юности переплывала Севастопольский залив! Как я забыл! Ох и зол же я был на нашего водоплавающего мусестра! Много лестного он услышал о себе в тот день. Обратно мы вернулись затемно, за ужином обсуждали завтрашний день. Исследовать пещеры и гроты после пережитого днем я наотрез отказался. Было решено устроить рыбалку. Мусестр, оказывается, соорудил самодельное ружье для подводной охоты, и ему не терпелось его опробовать.

Утром мы снова доехали до «Ласточкиного гнезда», взяв с собой минимум вещей. Была идея отправиться вдоль берега вплавь в какую-нибудь дикую бухту, завернув вещи в пакеты и держа их над головой. На этот раз мы поплыли вправо от гнезда, мимо скал и пансионатов, на приличном расстоянии. Честно сказать, я никогда не плавал на такой глубине и так далеко от берега. Все это было жуткой авантюрой, но не мог же я перед тобой показаться слабаком! От волнения я даже заплыл вперед и отпускал шуточки плывущим позади меня. Неожиданно прямо перед собой я увидел настоящее чудо-юдо — рыбу-иглу! Она была довольно большая и спокойно двигалась прямо по поверхности. Я закричал от удивления: «Смотрите, какой у меня зверь!» Рыба-игла, услышав своим несуществующим ухом какой-то шум, не будь дурой, быстренько уплыла от греха подальше. И наш подводник потом утверждал, что я их разыграл и никаких рыб-игл в Черном море не существует.

Бухты не было. Выдохшись, мы попытались причалить к пляжу какого-то пансионата, но подвыпивший бугай-охранник разогнал нас, ссылаясь на то, что пляж частный. Пришлось плыть дальше в поисках удобного места для стоянки и охоты. Наконец, мы примостились на каких-то камнях, девушки разложились загорать, а мы с мусестром-подводником отправились на рыбалку. Дело было так. Каких-то рыб мы нашли довольно быстро, и они не проявили к нам никакого интереса. Вероятно, они были несъедобными. Но мы об этом не знали, и нам вообще было все равно. Главное — опробовать новое подводное ружье конструкции нашего гениального мусестра. Пока он заряжал, рыбы с удивлением косились в нашу сторону, наконец обратив на нас свое высокое внимание. А когда он выстрелил и его стрела медленно-медленно поплыла по направлению к стайке рыб, они также медленно-медленно отплыли в сторону и проследили за упавшей на дно железякой. Они над нами издевались! «Попробуем еще раз!» — прокричал муж-подводник, выныривая, чтобы глотнуть воздуха. Он попытался подкрасться к рыбам поближе, но они, осознав неадекватность поведения гостей, предпочли держать с нами дистанцию. На этот раз стрела еще более позорно и медленно проплыла мимо стайки рыб и уткнулась в песок. Мы были морально побеждены. «Наверно, слишком легкие стрелы получились», — задумчиво бормотал про себя горе-подводник. К девушкам мы вернулись с позором и пустыми руками.

И тут мусестра осенило: «А давайте ловить рапанов!» Рапаны — это моллюски, и их красивые раковины круглогодично продаются на любой набережной, покрашенные лаком для блеска и продажного вида. На раковинах обычно пишут «Ялта, 1991», «Привет из Крыма», «Кого люблю — тому дарю» и прочую ерунду. Продавцы утверждают, что, если приложить такую раковину к уху, якобы будет слышен шум моря. Причем утверждают, что Черного, хотя сам дикий зверь рапан завезен в море Черное из моря то ли Охотского, то ли Японского. Впрочем, какой-то шум действительно слышен. Я помню это из детства, когда такую ракушку привезла мне крестная из своего летнего вояжа. И большей радости, чем эта ракушка, для меня, в мои пять лет, и быть не могло. Итак, мы решили, что наловим рапанов и раздарим эти ракушки всем знакомым — для украшения интерьера и скрашивания одиночества или, на худой конец, под оригинальные пепельницы. Однако рапаны оказались хитрыми — близко к берегу они не подплывали. Наш подводник нырял раз десять, прежде чем обнаружил их лежбище. Мы втроем радостно поплыли на его зов.

Ныряли мы достаточно глубоко, я, по крайней мере, никогда раньше так глубоко не погружался. За один нырок удавалось схватить одного, в лучшем случае, двух рапанов. Уже пойманных приходилось держать в руках и нырять за следующими. Рапаны не сопротивлялись, только выскальзывали из рук, поскольку и нырять, и плыть до берега с кучей ракушек было категорически неудобно. С горем пополам мы наловили десятка три вожделенных раковин и оказались перед следующей проблемой. Мы забыли, что в раковинах живут скользкие твари, а они никак не хотели свои жилища покидать. Настойчивые просьбы и уговоры, и даже попытки выковыривания успехом не увенчались. Проплывавшие мимо любители дайвинга посоветовали нам бить ракушками о волну, и твари якобы сами полезут прочь. Эта операция была далеко не из приятных, но вскоре мы впали в какое-то остервенение, и моллюски стали покидать свои убежища. Почуяв пир, возле нас собрались небольшие крабы, которые с радостью хватали падающие из ракушек тельца и рвали их своими жадными клешнями. Крабы в этой убийственной истерии забылись до такой степени, что по ним можно было ходить, брать их в руки, и, если бы они были не такими мелкими, мы бы не преминули наловить их себе на ужин.

Наконец все было кончено, как пишут в плохих романах. Мусестр продолжал вычищать остатки моллюсковых тел из ракушек, крабы продолжали доедать свои нежданные яства, а нам, уставшим от этой каторжной работы, ужасно захотелось домой. Путь назад был извилист и тернист, поскольку сил хватило только до частного пляжа с уже изрядно набравшимся бугаем-охранником. Мы попытались с ним договориться, объяснив, что очень устали и не собираемся загорать на его пляже, нам всего лишь нужно выйти на трассу. Но тот продолжал упорствовать, очевидно, намекая на вознаграждение. Показанные два рубля лишь раззадорили его. А больше у нас с собой и не было. Да и что за дурной тон платить за проход по пляжу! И ты, самая старшая и мудрая из нас, попросила отвести нас к директору пансионата. Охранник частично протрезвел, но так до конца и не понял маневра. Он провел нас через малонаселенный пляж к святая святых — лифту в горе, который вынес нас на свободу. Но прежде чем ретироваться, надо было соблюсти приличия. «А вы знаете, что у вас охранники на пляже работают пьяными?» — в лоб спросила ты директора пансионата, представившись столичной журналисткой. Журналистов тогда еще боялись даже сытые и наглые директора приморских санаториев. Оба опешили — сначала директор, а потом и бугай, уловив взгляд директора. «Он не охранник, — прорычал директор, — он спасатель». «Тем хуже», — театрально возмутилась ты. На этой торжественной ноте мы гордо удалились из кабинета директора. Придя в себя, красный, как краб, спасатель догнал нас и закричал вслед: «Чтоб больше никогда здесь не видел! Увижу — убью!» Мы пообещали ему то же самое. И, прошагав минут десять по трассе, поймали свой автобус в ненавистную уже Ялту.

«Прочь из Ялты!» — таков был девиз нашего отдыха все следующие дни. Мы побывали в Ливадии, Гурзуфе и других многочисленных пригородах. Все это в точности помнит лишь наш мусестр-фотограф-подводник и его черно-белая пленка. Ау, где же вы? На Гурзуфе остановлюсь чуть подробнее. Вряд ли мы знали, что хотели там найти. Но нашли, конечно же, Дом творчества художников имени Коровина, и мои спутники потребовали, чтобы я немедленно заявил права на наследство. Это и вправду было бы красиво: «Здравствуйте, господа художники! Освободите, пожалуйста, помещения. Законные наследники приехали». Я пообещал заняться юридическими формальностями по возвращении из Крыма, и мы прошагали дальше. Через потайную дырку в заборе мы пролезли на территорию «Артека» и прошествовали мимо колонн замученных воспитанием пионеров, вяло шагавших с песнопениями и речевками в столовую и обратно. У нас с собой были вино, виноград и желание залезть на Аю-Даг. Но перед этим мы решили искупаться на пионерском пляже. Впрочем, стоило войти в воду, как тут же нарисовался красный дядька с большим пивным брюхом и гневным лицом и потребовал наши пропуска. «Мы журналисты!» — возопили мы, и это дало нам один шанс из тысячи принять дерзкое омовение на девственном (ой ли?) пляже. Но к Аю-Дагу тот же самый красный демон нас не пропустил. Пыл наш иссяк и растворился в Черном море, как крикливая чайка в небе над нами.

Отдыхать в этой жемчужине Крыма нам полагалось пятнадцать дней. Но к концу десятого дня у нас закончились не только энтузиазм, желание отдыхать, ежедневно видеть друг друга и иных старательных отдыхающих, но и деньги. Вся набережная была пройдена вдоль и поперек, окрестности исхожены, объезжены и оплаваны, звезды засмотрены до дыр, и даже местные ежики, ежевечерне передававшие нам свои благодарственные сопения, уже не радовали. Мы поменяли билеты. Впервые в жизни я брал билет из Крыма не на попозже, а на пораньше. Что тогда произошло? Мы все перегрелись и надоели друг другу? Туда мы летели самолетом, обратно решили ехать поездом. Дорогу я не помню. Помню, что мы еще год расплачивались с твоей соседкой за эту поездку. Помню, что потом почти сразу укатили в Пермскую зону ловить летающие тарелки. А потом, без пауз, началось 19 августа 91‑го. Но это уже совсем другая жизнь. И все-таки в Крым мы с тобой еще пару раз возвращались…

Крымские ночи описаны в тысячах стихов и рассказов, и все равно у каждого есть право на свою крымскую ночь. Хотя бы одну в жизни. Ту, когда твои сновидцы смотрят на тебя прямо с неба, не скрываясь, и ты встречаешь этот взгляд. Мне кажется, я видел их глаза в ту ночь, когда чуть не утонул в гроте под «Ласточкиным гнездом». Что они хотели сказать мне? Возможно, то, что мне предстоит пережить ту, которую люблю, прожить еще много страшных и веселых лет и вернуться в Крым, и возвращаться сюда снова и снова. Наверное, они тогда так решили. А я только со временем понял, что невидимой пуповиной связан с этой землей. Так что малознакомые люди стали считать меня коренным крымчаком, и даже те, кто знал меня вроде бы не понаслышке, до сих пор думают, что я только изредка выбираюсь в Москву, а в основном торчу у себя где-то там, в Крыму, копчу рыбу, ловлю русалок и считаю падающие в карман звезды. Возможно, на самом деле все оно так и есть. Где-нибудь в другой жизни.

* * *

накануне сновидцы мои выслали

сон

тогдашнюю Ялту на старой открытке

тебя в маске вынырнувшую у причала

нависшего над тобой с фотоаппаратом

бывшего мужа сестры

и снова разбитая лесенка

из пансионата «Шахтер»

тащится вниз по горе

мимо дома с большим засохшим инжиром

мимо запыленной десятилетьями съемочной группы

мимо выгоревшего на солнце белья

и я во сне думаю

что надо бы пойти в церковь

поставить свечку

чтобы тебе там

стало теплее

а нам здесь

и так всегда

холодно

* * *

и дальше стекала слеза золотая

по небу полуночи ангел летел

и будто бы тень твоя белая стая

все было все будет

того ли хотел

сновидцы мои утомились скитаться

в тенетах моих перепутанных снов

ход времени править не стоит пытаться

Крым в память впадает

в основу основ

…Читатель спросит: а где же любовь? Да, где же любовь в этой чертовой жизни?

Евгений Степанов

Школьники из Евпатории

В благолепном и спокойном 1977 году (я, тринадцатилетний подросток, учился тогда в седьмом классе московской средней школы) отец пришел домой и спросил:

— Хочешь пожить у моря, в Крыму, в санатории?

— Конечно, хочу.

— Можешь поехать на целую четверть. Нам на работе дают для детей путевки…

Я стал собираться. В мечтах мне виделся роскошный пансионат, пляж, чайки, море, никаких тебе строгих московских учителей, свобода.

И вот меня отправили в Евпаторию, в школу имени Олега Кошевого.

…Это оказался интернат. Самый настоящий интернет. Правда, на берегу моря.

Там собрались ребята и девчонки со всего Советского Союза — из Москвы и Московской области, Томска и Челябинска, Киева и Харькова… Жили мы, ребята и девчонки, в огромных палатах (разумеется, раздельных), в которых стояло по двадцать пять коек.

Что-то было, конечно, в этом интернате и от санатория: нас водили на лечебные грязи, давали кислородный (очень похожий на молочный) коктейль, возили на экскурсии — в Севастополь, Ялту, Феодосию…

Но все равно отсутствие свободы ничем не заменишь.

Свобода в интернате была, пожалуй, только ночью. Вечерами, после отбоя, все, как сумасшедшие, болтали — травили анекдоты, обсуждали прожитый день…

А вот в дневное время дисциплина в интернате была на самом деле очень строгая, казарменная. Мы ходили маршем, всегда под прямым углом. Пели песни, скандировали речевки.

— Кто шагает дружно в ряд?

— Пионерский наш отряд!

— Наш девиз?

— Бороться и искать, найти и не сдаваться!

Однако там, в Крыму, в этом суровом и каком-то полувоенном интернате, я впервые очень сильно влюбился. Девочку звали Лена Сидорчук. Она приехала из Киева. Она была высокая и чернявая, ее длинные, вьющиеся волосы красиво развевались на крымском теплом ветру. Я смотрел на нее и понимал: никогда в жизни я не встречу девочки (девушки) прекрасней. Это моя судьба.

Как-то мы с Леной находили возможность уединиться, иногда тайком — после отбоя — выбегали на улицу и болтали, болтали, болтали. Она писала стихи, читала их мне — о природе, о взрослой любви, о «высоком Крымском небе», а я только слушал и восхищался ее непостижимым талантом. Пьянящий воздух поздней крымской весны, начинающегося лета, высокие, как любовь, кипарисы, расцветшие и неизвестные мне ранее магнолии, первое сильное чувство… Все это не могло не влиять на формирование мягкой, как пластилин, души подростка. Иногда я начинал думать, что жизнь снится мне, что я попал в какую-то непостижимую теплую и чистую сказку, и хотя здесь, в интернате, полувоенная дисциплина и нужно ходить под прямым углом, может быть, это и замечательно. Как-то здесь все понятно. Белое — это белое, черное — это черное. А когда идешь под прямым углом, даже быстрее доходишь до цели, чем когда пользуешься кривыми путями-дорожками…

Однажды мы с Леной поцеловались. Как взрослые. И я, тринадцатилетний нахалюга, позволил себе прикоснуться рукой к ее молодой и сводящей меня с ума груди. Впервые в жизни, да, впервые в жизни я набрался решительности (наглости), впервые в жизни вкусил сладостный запретный плод, о котором тайно стал мечтать, наверное, с шестого класса… Но все-таки отношения были скорее платонические, ни я, ни она не могли окончательно переступить запретную черту. Не решались. Да и где?

…После ужина все мы, ребята и девчонки, смотрели телевизор. Одна программа, как сейчас помню, шла на украинском языке.

Как-то раз Лидия Ивановна, наша суровая воспитательница, женщина лет сорока пяти, всегда носившая строгий отутюженный костюм, спросила нас, школьников:

— Ребята, вы когда-нибудь слышали нехорошие анекдоты про Ленина?

Мы удивились:

— Нет. А разве такие есть?

— Не слышали, и хорошо, — ответила Лидия Ивановна.

На этом все «политические» разговоры были закончены.

…В школе мне пришлось несколько раз подраться, чтобы меня не задирали. Сильная драка была с пареньком из Красноярска Геркой Плетневым. После этого он меня зауважал.

— Я‑то думал, все москвичи — салаги, а ты кремень, хотя с виду вроде и ботан, — сказал Герка. — Если будут проблемы, обращайся ко мне. Нас, сибиряков, тут целая кодла. Мы любой банде можем навалять…

— Спасибо, Гера, — ответил я. — Если что, обращусь, но пока вроде все спокойно.

Иногда я убегал на море один, ходил босиком по камням (сам себя лечил от плоскостопия, как мама научила), собирал ракушки, однажды — к своему ужасу! — набрел на мертвого дельфина.

Учили в школе спокойно, без надрыва. Лучше, чем в Москве. И спрашивали не так строго. Оценки я получал хорошие. Не было ни одной тройки. Мне легко давались и точные, и гуманитарные предметы. Многие ребята списывали у меня алгебру и физику, диктанты и изложения. Я, разумеется, никому не отказывал.

Школа стояла на самом берегу моря. Глядя в окошко во время уроков, я постоянно видел, как частыми синхронными нырками плыли по морю дельфины.

Проживая в Крыму, я активно тренировал свою волю. Когда я увидел, что мои сверстники, местные аборигены, свободно прыгают головой вниз с пирса в море, я удивился их смелости и решил стать на них похожим. Сделать это было непросто. Однако я переломил себя и вскоре отчаянно нырял в соленую воду с трехметрового пирса; вода была не шибко теплая, но все-таки уже прогрелась к маю. Потом мы стали прыгать в море вместе с Володькой Черепановым, с которым удирали в тихий час на побережье; Володька приехал в Крым из Томска, море вообще никогда раньше не видел. Поначалу он тоже робел, но я его подбадривал, и он стал нырять еще лучше, чем я: очень плавно входил в плотную соленую воду.

Потом у меня появилось еще одно экстремальное морское развлечение, от которого даже Володька Черепанов отказался. Я полюбил прыгать в огромную, страшную, пугающую пляжников волну. Она крутила, переворачивала меня в своей стихии, как стиральная машина — белье. И выбрасывала на берег. Обессиленный, но почему-то жутко счастливый, я лежал на песке.

Там, в интернате, мой другой соученик, Саша Коломийцев из Харькова, прочитал на одном школьном «капустнике» стихотворение «Вересковый мед». Я был потрясен. Это стихотворение как-то особенно запало в душу. А Саша Коломийцев мне казался настоящим поэтом, почти как Лена. Я мало тогда знал других поэтов.

Однажды в школе произошел неприятный инцидент. У моего одноклассника — киевлянина Сережи Смирнова — пропал фотоаппарат. Ко мне подошла наша воспитательница Лидия Ивановна и, строго глядя мне в глаза, сказала:

— Женя, это не ты, часом, украл фотоаппарат у Сережи? Он тебя подозревает.

Я даже растерялся. Таких претензий мне раньше никогда не предъявляли.

— Нет, — ответил я, — ничего я не украл. У меня и свой фотоаппарат есть, «Смена‑7».

— И все-таки, — парировала Лидия Ивановна, — нам придется проверить твой чемодан.

— Пожалуйста, проверяйте, — ответил я. — Но только вы ничего не найдете. Даже если бы я украл, не такой уж я дурак, чтобы хранить украденную вещь у себя в чемодане.

Мы пошли в кладовую. Я открыл свой чемодан и на самом верху (о ужас!) увидел чужой фотоаппарат. Это был видавший виды, старенький потертый ФЭД.

— Это чей фотоаппарат? — спросила, нахмурив брови, суровая и непроницаемая Лидия Ивановна.

— Не знаю, — промямлил я. И понял, что случилось нечто страшное. Как теперь докажешь, что ты не верблюд?!

А потом было открытое пионерское собрание. И наш председатель совета отряда, мой товарищ Володька Черепанов, говорил обо мне жутковатые слова («как ты мог, Евгений, разве так ведут себя советские люди, мы не ожидали…») и даже поставил вопрос на голосование: «Быть Евгению в пионерах или не быть?»

Я стоял посередине класса и, точно главный герой фильма «Всадник без головы», молчал. Уже тогда, в детстве, я понимал, что спорить с толпой, даже если ты прав, бесполезно. Тебя все равно не услышат и не поймут. И уже тогда я понимал, что молчание — весьма сильное оружие, оно обескураживает оппонентов. А вдруг он и в самом деле не виноват? Ведь если не оправдывается, то, может быть, правда на его стороне?

Короче, я стоял и молчал. А на меня смотрели десятки глаз моих товарищей и — глаза моей прекрасной возлюбленной Лены.

Именно Лена встала и сказала:

— Володя, ребята, я никогда не поверю, что Женя мог что-то украсть. Это невозможно. Я знаю его, наверное, лучше других.

— Сидорчук, мы все знаем, знаем, — одернула Лену Лидия Ивановна. — Всем известно о ваших отношениях с Евгением.

Лена вспыхнула и села на место.

Володька Черепанов, опасливо глядя на Лидию Ивановну, поставил вопрос на голосование:

— Кто за исключение Евгения из пионеров?

И тут произошло нечто неожиданное, чему я поражаюсь до сих пор.

За мое исключение не проголосовал никто. В самом деле — никто! И даже Володька Черепанов только воздержался.

А потом встал поникший Сережа Смирнов и признался, что это он сам подстроил кражу, мол, хотел мне отомстить. И разрыдался.

Лидия Ивановна увела его в палату…

Как потом рассказал мне сам Сережа, он был с детских лет влюблен в Леночку Сидорчук и не мог видеть, как между ней и мной развивается любовь.

Я, разумеется, простил Сережу.

А класс на него рассердился, ему объявили бойкот. И ему пришлось вернуться домой, в Киев. За ним приехали родители.

А вскоре закончился и учебный год, мы все разъехались по домам, навсегда сохранив нежную память о Крыме.

…Мы, крымские одноклассники, до сих пор переписываемся. Сережа Смирнов, кстати, женился на Леночке Сидорчук, у них сейчас трое детей и пятеро внуков.

Андрей Явный

Крым

Эта идея пришла нам в голову на улице Армянской, в городе Львове. Старое здание слева, с облупившейся, облетевшей штукатуркой и проступающими, как ребра, рядами кирпичей отбрасывало тень на наш уютный плетеный ротанговый столик, на котором теплилась только что принесенная джезва с самым лучшим в мире кофе.

Ее звали Марина.

Почему мы решили поехать в Крым в том далеком одна тысяча девятьсот девяносто девятом году, уже не помнит никто. И сейчас, когда я смотрю на ее окровавленное тело, я вспоминаю ее смех и не понимаю, почему так долго не едет «неотложка».

Она смеялась как-то по-особенному. Ее миндалевидные глаза превращались в две загадочные, блестящие щелочки. Снежно-белые зубы ослепляли тебя; правой рукой она небрежно прикрывала глаза, тем самым сообщая собеседнику, что ей неловко от собственного смеха.

Сейчас глаза ее были закрыты. Я стоял на коленях и держал ее голову. Камни были крупные и сильно давили на коленную чашечку правой ноги.

Санитар подошел сзади. Его гулкий, строгий голос возвратил меня в ужасную реальность.

— Вы «неотложку» вызывали? — спросил он, словно не видя ее тело, безжизненное и безучастное.

Я посмотрел на него, ничего не ответив.

За левым плечом санитара я увидел фельдшера с коричневым чемоданчиком, раненым красным крестом, в правой руке. Фельдшер приближался, прыгая с камня на камень, и его глаза были широко раскрыты и сосредоточенны.

— Вы родственник? — спросил он равнодушным голосом.

Я задумался. Мы точно были родными людьми, но не были родственниками, и я ответил:

— Нет.

Он обошел санитара слева, немного оттолкнув его плечом, присел на корточки, поставил перед собой чемоданчик, раскрыл, заглянул в него, как заглядывают женщины в ридикюль в поисках вчерашнего дня, ничего не нашел, стоящего внимания, и вставил в уши висящий до того на шее фонендоскоп. Приближаясь к ее телу, он спокойно сказал мне:

— Отойдите.

Я отошел.

День был жаркий, море било волнами о прибрежные камни. Крымские пейзажи, они всегда похожи на другую реальность. Ты стоишь в Феодосии и смотришь на валуны, разбросанные по береговой линии, и вдруг понимаешь: это кто-то играл камнями, он просто разбросал их вот в таком порядке, — кто-то большой и сильный, кто-то не отсюда.

Сейчас, отходя от фельдшера, санитара и Марины, я пытался вспомнить причину нашей ссоры. Зачем я так сильно толкнул ее там, на горе?! Почему она не удержалась на ногах и, взмахнув в воздухе руками, как только что покинувшая куколку бабочка, сорвалась с обрыва?! В памяти ничего не возникало, кроме фразы: «Иди и умри!»

Я вскарабкался к тому месту, где прошла последняя наша ссора. Я увидел море, увидел белые облака, летящие по небу; на линии горизонта плыли корабли, их было семь. Я глубоко вдохнул и прыгнул вниз.

Последнее, что я услышал, были слова фельдшера:

— Твою мать!

А после были камни, стремительно несущиеся мне навстречу, и темнота.

Максим Шмырев

Дороги с птицами на проводах

(Рассказ о прослушивании альбома Александра Непомнящего «Экстремизм» летом 1996 года в поселке Заозерный, неподалеку от Евпатории, и разнообразных историях, грустных и веселых, произошедших примерно в это же время.)

«День, когда мы все умрем»

Словно свет двух фонарей

по обоям на стене,

Помолчим с тобой вдвоем в день,

когда мы все умрем.

А. Непомнящий. «Экстремизм»

Когда просыпаешься утром — подъем в шесть, пока еще нет жары, и можно работать на раскопке; так вот, просыпаясь, чувствуешь холод, открываешь полог палатки, а там прозрачное южное небо, на востоке — узкая красная полоса рассвета. Лагерь просыпается, кто-то звенит умывальником, вода в нем ледяная, остывшая за ночь. Кружка чая — темного, в ней как будто подмешаны кусочки сумерек, которых все меньше, потому что солнце поднялось выше, и небо начинает медленно раскаляться. Мы идем на раскопку, вся «вторая засечная бригада»: нас так прозвали с самого начала, потому что мы делали засеку — ограду из срубленных деревьев и кустов вокруг палаточного лагеря. Он находился в чистом поле, недалеко от дороги: десять шагов — и развалины. Это не Греция, никаких колонн, статуй Афродиты, просто каменный лабиринт, невысокие блоки, оставшиеся там, где когда-то были стены и улицы маленькой греческой фактории. Потом, когда греки уехали или вымерли, тут жили скифы, а после все занесло песком, заросло травой, и сейчас это городище «Чайка» в поселке Заозерный в нескольких километрах от Евпатории. Иногда здесь бывают туристы и проходят практику после первого курса студенты-историки, потому что тут ничего особенно нельзя найти, только всякие мелочи: черепки пифосов, амфор, множество глиняных обломков. Вокруг растут странные колючие деревья, их тоже много, они цепляются за все своими шипами; кругом трава и песок, рассвет, от дороги вдаль углубляются узкие улочки, туда, где начинается набережная и видно море.

Солнце постепенно поднимается, прямо пропорционально мы копаем: движемся вперед и вниз, вперед — до отмеченной веревкой черты сегодняшней нормы, и вниз — к культурному слою древних греков, несколько метров вглубь. Сначала идет сыпучий песок, он стекает вниз струйками, потом начинается глина, по лопатам скрипят камни, редко попадаются черепки. Сначала радовались каждому, потом привыкли — кладем их на деревянный лоток, его относят девушкам под тент, недалеко от раскопки, они чистят и аккуратно складывают осколки. Яма углубляется: уже видно — тут скифы, вот их зола, черепки, несколько сантиметров ниже — греки, а ведь они жили на этой равнине, упирающейся в море, а потом от всей эпохи осталась полоска культурного слоя под песком и глиной.

Солнце поднимается выше — лопата вниз и вверх, — ощутимо жарко, но мы уже успели загореть, боремся со сном, ведь ночью мы почти не спим, гуляем по местным барам, сидим у костра и поем песни. Многие студенты играют на гитарах, поют всякое, часто Чижа «На одной ноге я пришел с войны…», Шевчука, «Чайф» (смешно, когда семнадцатилетние юноши тянут «А у нас дома детей мал-мала…») и «Ассоль» — Чиж исполняет ее вяло, а тогда мы пели искренне, с надрывом, потому что жили у моря, были молоды, и тенты прибрежных кафе хлопали на ветру подобно парусам. Быт был общим и простым: мылись и стирали белье в пансионате — забирались туда через окно (потихоньку), воду набирали из колонки или сливали из поливальной машины, готовили на костре. В котле варилось больше десятка разных супов из пакетиков (каждый брал с собой из дома сам), суп заправлялся тушенкой — очень вкусно. После обеда мы шли на море, и я вспоминал о том, что на этот плоский невзрачный берег высаживались англо-французские войска в Крымскую войну, а потом, во время Великой Отечественной войны, — знаменитый евпаторийский десант. Вдоль набережных росли цветы, а на балконах двухэтажных домов сушилось белье.

Выпивали регулярно: за полтора месяца работы на раскопках без алкоголя прошло дня три-четыре. Это, конечно, был своего рода юношеский «отрыв», но вообще в 90‑е пили много и постоянно; был в этом и протест, своеобразная форма юродства, была просто дурь — сорванная с привычной резьбы жизнь, колесом катящаяся по неведомым подворотням. Для «творческой молодежи» главным было не соответствовать стереотипам «успешности», чем абсурднее, тем прикольнее, процветал дендизм. Темы денег, карьеры были табуированы, полагалось говорить об искусстве, России, философии и любви, в отношениях с девушками смешивались гротескно высокие чувства и цинизм, куртуазные маньеристы стали героями эпохи. Потом пошли наркотики, криминал, начали погибать знакомые. Моего друга детства Женьку выкинули из окна (до сих пор непонятно почему); подругу моей девушки ее парень-наркоман повесил на телефонном шнуре; мою одноклассницу и ее мужа убили за махинации с недвижимостью, а Руслан, высокий красивый парень, выжил после передозировки и рассказывал мне, что попал в ад: «там красное небо, земля как конфорка, все горит, я бегу, тут начинается дождь, я думал, будет лучше, а это горящий целлофан».

Может, не стоит сгущать краски, но 90‑е запомнились как время, где перегородка между жизнью и смертью истончилась. Мы привыкли видеть трупы на улицах, перестали удивляться новостям с «тысячами погибших», нас приучили к смерти — не той, которую можно превозмочь, не победе над ней, а к тупому умиранию, издыханию, когда все вокруг даже не «пожирается вечности жерлом», как у Державина, а затягивается в сточную яму. Убрать с глаз долой, побыстрее — как замерзшего старика-бомжа, который умер в переходе на Пушкинской, его лицо сливалось с белым кафелем облицовки, он был совсем неуместен в этом торговом ряду. А через несколько лет там рванула взрывчатка, и счет тел пошел на десятки. Тогда мы жили бесшабашно — молодость, ничего не поделаешь; сейчас я вспоминаю об этом по-другому, тут кстати будет строчка Луи Фердинанда Селина из романа «Ригодон»: «Грусти, как, впрочем, и всему остальному, обучаешься вместе с жизнью, это лишь вопрос времени…»

…Альбом Саши Непомнящего «Экстремизм» я впервые услышал именно в этой экспедиции, в Заозерном, мне дал его послушать Леша, наш бригадир-старшекурсник, который меня туда и пригласил — я учился в Литературном институте, перешел на четвертый курс. (С Лешей мы были знакомы по «правой» тусовке в Москве, которая крутилась рядом и внутри Фронта национал-революционного действия.) Это был первый альбом Непомнящего, который я услышал, он произвел на меня ошеломляющее впечатление. Сейчас мне больше нравятся «Хлеб земной» и «Поражение», я очень люблю удивительно светлый Сашин интернет-дневник последнего года его жизни. «Экстремизм» уже не совсем мой, хотя некоторые песни слушаются так же пронзительно. Этот альбом для меня навсегда останется связанным с морем, греческим городищем, лиманами и дюнами — местом, которое запомнилось как «самое красивое и печальное на свете», словно уголок пустыни на последней странице «Маленького принца». Я вспоминаю, как сидел на песчаном холме за раскопками, слушал с Лешей (каждому по наушнику) кассету Непомнящего; и мне представлялись дороги с птицами на проводах, Китеж и Килиманджаро — тот эпизод в рассказе Хемингуэя, где выясняется, что самолет не летит в Арушу, а впереди темнеют горы. И мы — все мы — уже понимаем, куда держим путь.

«По своей земле»

Когда ты идешь по своей земле,

Кто имеет право бить тебя по лицу?

А. Непомнящий. «Экстремизм»

Нельзя сказать, что эта драка возникла совсем на пустом месте: повод все-таки был. Мы с нашей бригадой и примкнувшими девушками-студентками (которые на раскопке чистили черепки амфор) пошли пить водку на берег моря. Было холодно, купаться не хотелось, мы быстро опьянели и пошли брать еще с Олегом, симпатичным кудрявым первокурсником (он говорил, что по происхождению кубанский казак), и Лешей в палатку на центральную улицу. По пути распевали песню группы «Лицей», то есть валяли дурака — двое изображали гитары и пели «пам-пабабам», а я тянул: «Свет твоего окна для меня погас, стало вдруг темно…» Вернулись, спели, покричали «Слава России!» еще что-то радикальное. Некоторые промолчали, но никто не обижался. Олег предложил скандировать «Хайль блиттер!», то есть «Слава поллитру!» — так немецкие бюргеры с иронией переделывали нацистское приветствие. Уже было очень поздно, море казалось свинцовым, волны широкой полосой накатывались на берег.

К этому времени Даша — главная красавица экспедиции — захотела вернуться в лагерь, а я увязался ее провожать, почему-то решив, что она мне нравится. Даша шла впереди, по узкой улице, расчерченной фонарями, ее клетчатая юбка-шотландка маячила у меня перед глазами, она пела «Джингл-беллз», рождественскую песенку, и весело подпрыгивала. А я грустил, что она меня не любит, мы не целуемся прямо здесь, и главное — чувствовал, что быстро и неудержимо пьянею. Когда мы пришли, я уже был зол на Дашу за мою непонятую любовь и, что-то сказав на прощание, побежал на берег моря; в голове гудело, под ногами скрипели консервные банки — лагерь был расположен недалеко от поселковой свалки. Спьяну я забыл, в какую сторону поворачивать на берегу, и обратился за помощью к торговцам шашлыком. В моей памяти зафиксировались смазанные кавказские лица, память еще не отключилась, но цепляла события избирательно. «Где ребята, — спросил я у них довольно вежливо, — которые тут сидели…» Задал этот вопрос несколько раз и, наверное, слишком настойчиво, потому что надоел продавцам, и они стали бить меня вдвоем: наверное, тоже были пьяные, но трезвей меня. Я уклонился, пара ударов попала по спине, несколько — по голове. За мной они не гнались, я пошел на берег, вдоль полосы прибоя — искать своих. Когда я их нашел, все на тех же скамейках у моря, мне уже сильно хотелось отомстить продавцам шашлыка: все-таки противно, когда бьют так, ни за что. Я с ходу прокричал «Наших бьют!», коротко рассказал о драке. В итоге мы почти сразу решили «разобраться». Пошли почти все. Паша, рыжий высокий парень, голосовавший за Зюганова на президентских выборах «Голосуй или проиграешь» и этого стеснявшийся. (Как и многие — стеснялись самого нерешительного Зюганова и собственного идеализма.) Володя, интеллигентно хипповавший: сразу после приезда он вылепил полосками пластыря на груди «пацифик», потом загорел, и у него остался значок — белые линии на темной коже. Высокий и красивый Леня — воспитанный еврейский юноша с бархатными глазами, казак Олег, Максим второй — длинноволосый невысокий блондин, и Иван, семнадцатилетний «приблатненный» парень. В поезде по дороге в Евпаторию он рассказывал мне, что «целый год жил «по понятиям» — это тяжело, но правильно», поэтому он не хотел сразу драться, а сначала перебазарить с пацанами. Мы шли по пляжу, в голове шумело, помню кадрами: медленно один, потом второй, третий — как ботинок погружается в песок, потом он поднимается вверх и песок рассыпается. Иван сразу отправился к палатке — общаться «по понятиям». К нам вышло двое-трое человек, мы сблизились, и тут я с криком «что с ними разговаривать, их надо бить!» ударил ближайшего ногой, попал удачно, он упал. Тут все и закрутилось…

Сначала мы даже «одерживали верх», оттеснив противника к палатке. Крепкий Паша практически вырубил одного, но потом ситуация изменилась. Откуда-то на подмогу шашлычникам прибежали еще несколько здоровенных мужиков‑украинцев, так что у них получилась настоящая интербригада. Соотношение сил изменилось один к двум не в нашу пользу, и мы начали получать. В этот момент я дрался с каким-то мужиком в летах, он орудовал шампуром — сначала пытался меня колоть, я увернулся, шампур соскочил, оставив ссадину на животе. Тогда он стал размахивать им, как саблей — лупить с двух сторон, к нему подбежал еще один, через какое-то время — в драке его сложно отметить, кажется, что все тянется часами, а на самом деле доли секунды — я оказался у фанерного щита. Рядом со мной дрался Паша, меня уже дважды сбили с ног, пьяные продавцы вопили, чтобы им выдали «этого, да, в синей рубахе» — меня то есть. Не было страшно, но в голове появилось осознание: не уверен, что выйду отсюда живым или, по крайней мере, на своих ногах. Паша крикнул, чтобы я уходил, потому что иначе нас всех не выпустят, и я побежал вдоль песчаного пляжа — не думая; через минуту остановился, осознал, что это неправильно, и побежал обратно — на помощь. Наши уже быстро шли навстречу — торговцы за ними не увязались. У Олега бутылкой была рассечена бровь, кровь стекала по лицу, Володе разбили голову, но по касательной, остальные отделались синяками, а Максима просто избили пощечинами: он совсем не умел драться, его били, он поднимался, его били снова. К нам присоединился Леша — он проспал все время битвы под скамейкой на пляже. Леша не помнил ничего, но, узнав, что была драка, стал спрашивать: «Как я бился?» Его успокоили, сказали, что здорово, но он не совсем верил и переспрашивал — мы не хотели его огорчать и придумывали подробности. Потом еще выпили, около лагеря я подрался с Ваней, он в групповой драке не участвовал, пришел раньше, нас растащили, он говорил, что зря я полез к шашлычникам, надо было побазарить.

Потом мы сидели у палатки и курили. Я считал себя виноватым, и мне было довольно противно. Болели ребра, сочилась кровь, от ударов шампура останутся шрамы. Олег говорил: «Хорошо, что подрались, теперь будет что вспомнить». А Леша, вообразив себя в родном Ясеневе, твердил: «Сейчас позвоню знакомым ребятам, они этих шашлычников на части порвут». — А потом переспрашивал: «Ну, как я бился?..»

…Через два дня боевики захватили Грозный, Лебедь вылетел подписывать мир. Мы узнали об этом случайно: ни телевизора, ни радио у нас не было. Сели вечером у костра (несмотря на разность наших политических убеждений, мы чувствовали горечь общего поражения и солидарность), играли на гитарах, пели Шевчука: «А наутро выпал снег после долгого огня. Этот снег убил меня, погасил двацатый век»… На нас вдруг дохнуло чем-то ледяным и подлинным, таким, что сводило скулы и хотелось это изменить. Нас воспитывали в Советском Союзе, на примере пионеров‑героев, сложись обстоятельства иначе, мы сами были бы там — среди обгорелых кварталов павшего Грозного, и отступать было бы некуда, и пришлось бы драться, как получится, но по-настоящему.

Спустя несколько месяцев мы встретились в Москве, наша драка уже переместилась из категории поражения в раздел героических приключений. Я помирился с Ваней, все участники битвы вспоминали подробности: кто кому успел попасть, и вообще, как было круто — за историю студенческих поездок в Евпаторию такая драка случилась в первый раз. Выпив, покричали «Слава России!», а потом Олег предложил скандировать «Хайль блиттер!», то есть «Слава поллитру!». Мы были не против.

«Стикс»

Давай хлопнем по одной,

ну а после отведи меня домой,

Это так недалеко, за два шага за углом,

там, где светло.

А. Непомнящий. «Экстремизм»

Мы с Лешей встречали московский поезд на вокзале в Евпатории. Приехали раньше, гуляя по городу, просто из любопытства зашли в знаменитую тамошнюю мечеть. На ее стенах висели турецкие националистические плакаты, а старик — крымский татарин, обозвав нас «русскими собаками», велел убираться. Мы решили не связываться со стариканом. Подумали: воевал против русских еще в Великую Отечественную войну, а может, сейчас крыша поехала. Съели мороженое, нашли на окраине брошенную водокачку — проржавевший цилиндр с множеством заклепок. Она жила самостоятельной жизнью: наверху гнездились птицы, а у подножия, в тени, шуршали насекомые. При прикосновении корпус башни тихо гудел — словно вспоминал звуки наполнявшей его воды.

Московский поезд появился примерно в четыре часа, мы разыскали вагон и увидели Андрея — моего приятеля и его девушку Ларису — оба в черных джинсах и черных майках, блондины. Быстро нашли им приличный флигель недалеко от раскопок, заплатили за все время проживания. Через пару дней наша вторая бригада (ребята, с которыми я приехал в Евпаторию) должна была уехать, я собирался в Москву вместе с ними. После заселения отправились в бар — отметить приезд…

У нас была разработанная схема приема алкоголя. Начинали пить в одном из баров на главной улице Заозерного. (Как правило, совершенно пустой, автомобили там были редкостью. Когда я вернулся домой после полутора месяцев жизни в Заозерном, меня чуть не сбила машина — я разучился осторожно переходить дорогу.) В части выбора алкоголя тоже были особенности. Водка подразделялась на два вида: дорогая финская с оленями и дешевая польско-израильская сивуха. Запомнилась водочная этикетка в одной из палаток: на красном фоне с размашистыми гербами был изображен император Александр Третий, под ним подписано — латиницей — «Svatoy Nikolai», а внизу «made in Israel». Пахла она ацетоном. У пива тоже было два варианта — чешское и местное, украинское. Тогда питье пива «просто так», не с похмелья или не в добавление к водке, почти не практиковалось. В общем, пили вино — крымское крепленое. Начинали с хереса (я где-то вычитал, что он улучшает аппетит), брали две-три пиццы. Потом покупали еще две-три бутыли обычного крепленого вина — «Монашеского» или красного крымского портвейна, и шли гулять, выпивая по ходу из бутылок.

…В этот вечер к нам присоединились заехавшие на пару дней соратники правых убеждений, работавшие на какой-то другой раскопке в Крыму: Денис и Сергей — студенты университета. У Сергея были висячие усы в стиле Хетфилда из «Металлики». Он держал себя солидно, когда выпивал, становился еще более степенным. Денис особенно не выделялся — приятный молодой человек, довольно молчаливый — и сразу понравился Ларисе. Оказалось, что на Андрея, с которым почти случайно переспала перед отъездом, а вообще они собирались отдыхать вместе как друзья, она обращает мало внимания. Лариса была невысокой стройной блондинкой с резвым, даже буйным характером и милой родинкой на щеке.

В общем, мы страшно напились, устроили танцы вокруг подожженных газет в приморском кафе. Сергей качался на стуле, а потом упал, и я думал, что теперь он будет передвигаться так, сидя на перевернутом стуле, как в фильме ужасов «Звонок». Размахивали руками и ногами, изображая драку, а Лариса в это время пошла на пляж и, раздевшись догола, зашла в воду. Мы тоже пошли с ней купаться: я, Андрей и Денис. Над нами качался огромный звездный небосклон, в воде светились размытые пятна медуз — одна ужалила Андрея. Я почему-то думал, что мы доплывем до Евпатории, а если не доплывем, то утонем, и нас не опознают, именно потому, что мы без одежды. Как можно опознать человека по плавкам, мне в голову не приходило. Внизу вода казалась густой и плотной, словно деготь, по рукам бежали прозрачные пузырьки, и волны мерно поднимали и опускали нас — Лариса впереди, мы за ней.

Потом Лариса раздумала тонуть и повернула назад, к едва видным фонарям на набережной. Там пахло дымом шашлыка, на берегу лежал невменяемый Леша, Сергей шевелился возле стула. Затем мы пошли на раскопку, к кострищу, там никого не было, все уже спали. Мы поленились разжигать костер и сидели при свете зажигалок, они закончились через полчаса. Лариса выпила еще вина и свалилась без чувств. Мы с Андреем понесли ее домой на руках. Сначала несли по очереди, потом решили, что удобнее тащить за руки за ноги, но перед домом она вывернулась и в относительно приличном виде зашла, качаясь, под фонарь, который горел у нашей крыши всю короткую ночь.

Наутро Лариса, которая, видимо, не хотела оставаться с Андреем наедине, уговорила меня переехать из лагеря во флигель (там была свободная кровать), и я перенес вещи. Днем мы с Андреем пошли за помидорами, напились портвейна из железной бочки на рынке, а потом слушали песни Непомнящего: Андрей привез с собой магнитофон, а я взял у Леши кассету. Вечером я пошел отмечать «отвал» — отъезд нашей бригады. В этот раз пил пиво, поэтому домой вернулся трезвый, довольно поздно — думал, надо дать Андрею и Ларисе побыть вдвоем. Андрей лежал в темноте, на кровати — один. «Ларису увезли в больницу, у нее страшное заболевание, у нас тоже, мы заболеем завтра утром», — сказал он мне. Я решил не выяснять подробности и лег спать.

Утром шел мерный редкий дождь. Андрей рассказал мне, что Ларисе стало плохо, ее рвало желчью, он вызвал «Скорую» и поехал с ней в Евпаторию. Там заплатил за сутки лечения и остался на больничном дворе в час ночи. Обратно отвезти его — за два доллара — он попросил «Скорую помощь», доставившую Ларису. По дороге врач сказал ему: «Знаешь, что с тобой может утром быть то же самое, что с твоей подругой?» — и продал ему две таблетки без названия — тоже за два доллара. В итоге сумма дороги и таблеток составила четыре доллара, врач отдал один доллар сдачи с пятерки Андрея. Купюра оказалась старой и помятой, мы с трудом сбыли ее с рук. Пришлось отдать ниже курса.

Мы завтракали, настроение было паршивое. Я думал, что с Ларисой ничего страшного, скорее всего, перепой, но она мне тоже нравилась, и в голову лезли разные мысли…

Вспоминалось, как меня в одиннадцать лет случайно положили в Морозовскую больницу, потому что у меня болело горло, я не мог глотать. Незадолго до этого я приехал из Азербайджана, где отдыхал с мамой. Там я впервые осознал, что умру: стоял на балконе гостиницы, смотрел на плакат с изображением Ленина, на набережную, кафе внизу и понял — меня не будет. Ту ночь в Баку я почти не спал, а когда у меня заболело горло в Москве, испугался, что умру, и мама повезла меня в больницу, где мне поставили ошибочный диагноз и продержали три недели. В детском психоневрологическом отделении я лежал вместе с мальчиком, укушенным мышкой, монголом, у которого автобус снес полчерепа — на макушку пересадили кожу с колена, он был похож на католического монаха с тонзурой. А еще был утонувший мальчик — то есть его спасли, но поздно: произошли необратимые изменения в мозге, он впадал в истерику, рвал туалетную бумагу и пытался пронести в палату кошек с улицы. Еще запомнился юноша в гимнастерке, больной эпилепсией, и худенькая девочка из соседнего отделения — очень «тяжелая». И желтели больничные окошки — скрипучие калитки на тот свет.

…В общем, лезли всякие мысли, в голове крутилась песня Непомнящего «Стикс» — «Больше некуда бежать. Умывальник. Пьяной сеточкой кровать». Мы ехали на такси в Евпаторию, было душно, продолжал идти дождь. В регистратуре нам выставили счет в сто тысяч купонов (тогдашняя украинская валюта) за лечение Ларисы и потребовали столько же за его продолжение. В палату не пустили. Мы решили взобраться по дереву, чтобы залезть в окно палаты и освободить Ларису силой. Но тут ее спустили вниз на лифте — румяную и не умирающую. Она сказала, что чувствует себя нормально, мы сразу отправились обратно. Потом пошли в кафе обедать. После харчо Лариса побледнела и сказала, что ее тошнит. Они с Андреем ушли, я остался один, пил чай, дождь моросил по сухой траве крымского августа, над головой звенели и бежали куда-то провода — на них сидели птицы. В конце концов мне пришлось отдать свой билет захандрившей Ларисе и отправить ее домой с нашей бригадой. Когда она приехала в Москву, мама Андрея спросила ее: «Ты хоть задницу солнцу успела показать?» — она была простая женщина.

«Синий автобус»

Синий автобус опоздал.

И Иван Карамазов сошел с ума.

А. Непомнящий. «Экстремизм»

Эта история началась с красных кед, то есть началась она не совсем с этого, а с финала другой истории. Мы с Андреем, проводив Ларису в Москву, возвращались в Заозерное пешком и говорили о том, как спокойно мы теперь будем жить, плавать, не пить (ну немного, может быть, бутылку вина за обедом). Мы шли по берегу моря мимо водокачки, старых лодок на причале, вдоль санаториев, цветников, фотографировались. В общем, не спешили. А потом пришли в наш флигель, увидели у порога красные кеды и поняли — никакого покоя не будет.

Кеды принадлежали Василию — другу Леши, который несколько дней назад приехал из Москвы на раскопку, но уже успел отличиться: его выгнал руководитель экспедиции за пьянство и раздолбайство. Вася был этническим немцем — тем, у кого предки с Поволжья или вроде того, по-немецки он ничего не знал, зато в свое время состоял в обществе «Память» и обладал нордической внешностью. В трезвом виде Вася был рассудителен и скептичен, спьяну становился агрессивным и выкрикивал разные слоганы: Вася слушал «Коррозию металла» и заимствовал что-то у них, очень любил вопить «Крейзи!» и делать при этом страшное лицо. В Москве мы были немного знакомы, поэтому, когда его выгнали из лагеря, он пришел к нам, благо третья койка освободилась.

Отмечание приезда перешло в загул и продолжалось три дня. В один из них мы сидели вечером с Андреем возле какого-то пансионата и пили портвейн. Вася куда-то делся — видимо, пошел на раскопку. К нам подошел парень в украинской военной форме, сержант, и спросил, где пансионат «Северный». Мы показали направо, но он вернулся минут через двадцать и сказал: «Не могу я найти этот пансионат, давайте останусь с вами». Мы были не против. Купили еще вина, выпили за дружбу народов — военный сказал: «Мы же все братья, нам нельзя воевать». Потом мы обнимались, клялись друг другу в дружбе и хотели сражаться против всех наших общих врагов: американцев и прочих — прогнать их на Гренландию и даже дальше. А затем сержант пошел еще за вином и куда-то пропал, мы с Андреем пошли вдоль живой изгороди, и Андрей тоже куда-то пропал, а уже после этого я осознал, что все потерялись и мне обязательно надо их найти. Все выпитое за день и вечер вино страшно усложнило это задачу — я не мог выйти из лабиринта живых изгородей, поэтому решил лезть напролом, застревал в сучках. Постепенно к Андрею и сержанту, которых надо было найти, добавились ребята из нашей экспедиции — их тоже надо было разыскать, а также хорошо бы найти еще разных людей — каких, я и сам толком не знал. При этом я постоянно выходил к круглому пятну фонаря на асфальте — он висел перед каким-то темным домом, на улице была глубокая ночь, небо вращалось вокруг моей головы, совершенно натурально, а вот земля двигалась в неизвестном направлении, поэтому я опять и опять выходил к фонарю, который горел у какого-то темного дома, и задача все больше усложнялась, пока не начало светать.

Я осознал себя сидящим на бетонном заборе — как будто в голове вдруг включили свет. Вдали, в облаках светилось прозрачное мягкое зарево, а внизу, под забором на ящике сидели два маленьких восточных человека и, открыв рты, смотрели на меня. Но главное, с этого забора я разглядел крышу нашего дома, и мне стало так хорошо и тепло, как немного раз было в жизни. Я пришел домой протрезвевший, на соседней койке спал Андрей. Как потом оказалось, он вернулся чуть раньше меня. Василий остался в лагере, где происходил очередной «песенный вечер», а Ваня купил у местного населения наркотических шишечек, наелся их и долго разговаривал со столбом у раскопки. Когда ему сказали, что это столб, он презрительно посмотрел и ответил: «Голимая отмаза…»

Утром, шляясь между пансионатов, мы нашли пионерский лагерь с вывеской «Пiонер», на ней были нарисованы цепы и мечи вперемешку с автоматами и написано «Слава Украине!»; смотреть на это художество было одновременно забавно и неприятно. Днем купались, и вечер, в компании товарищей из археологического лагеря, прошел относительно спокойно. Мы пришли домой довольно поздно и легли спать в нормальном виде, что дало нам повод для гордости. Назавтра мы повторили практически то же самое, но вышло не так успешно, потому что Василию надо было рано утром встать на поезд, и я ночью пил чай, оставалось еще полбутылки портвейна, я сказал Васе, что ему надо спать, и пошел спать сам, но оказалось, что он допил полбутылки, и утром я одновременно увидел три вещи: пустую бутылку, спящего Васю и часы. Половина девятого утра, до отхода поезда Симферополь — Москва оставалось меньше двух часов. Мы всучили Василию в руки сумку, он сказал, что попробует успеть доехать от Евпатории до Симферополя на такси (теоретически это было возможно). Я сунул ему в руку — он уже выбегал из дома — практически все наши наличные деньги, кроме какой-то мелочи. Утром мы слушали Непомнящего — про опоздавший автобус, затем белорусские леса, ели жирную польскую тушенку, от жары она буквально закипала белыми пузырями. А потом пошли на море — до нашего отъезда оставалось еще два дня.

Вася приехал в Москву на два дня позже, чем мы: ехал пять суток. Оказалось, он не успел на поезд и решил добираться до Москвы на электричках. За время дороги сменил их порядка пятнадцати штук, питался ворованными абрикосами и пил вино с местными хиппи на Харьковском вокзале. 1 сентября, на встрече нашей бригады во дворе МГУ, он пытался подраться с кем-то, лежа на земле — оба были очень пьяны, делал страшное лицо и кричал «Крейзи!». Во времена перемен стоит ценить постоянство.

«Сказка»

А вечность, как часы,

просто замкнутый круг,

Посередине дырка для ключа.

А за нею сказки, чудеса.

А. Непомнящий. «Экстремизм»

Мы с Андреем ехали в электричке до Симферополя, поезд в Москву уходил оттуда. За окнами была непроглядная крымская ночь, в ней изредка качались фонари, и мне казалось, что пространство здесь тоже качается как маятник, перемещая людей, лошадей, поезда — так, как это было в Гражданскую войну или в крымские походы Миниха. В Симферополь мы приехали слишком рано: до отъезда оставалось больше двух часов, поэтому мы гуляли по дворам — сырым и прохладным. Только что прошел дождь, заканчивался август. Вообще, когда пишешь про последние дни августа, охватывает ощущение той особенной грусти, которая всегда соседствует с листопадами, пустеющими дачами, солнцем, опускающимся в яблоневые сады. Еще можно вспомнить про паутину, дрожащую на двери сарая, про медленные кучевые облака и чердаки со сломанными швейными машинками и разным таинственным барахлом, живущим потаенной жизнью одиноких сломанных механизмов. Именно в это время «плотное» земное бытие становится не таким уж безусловным. В литературе это может быть передано многоточием — открытым финалом, будь у меня тут много места, я бы наставил точек на полстраницы… И кажется, что это не луч заката на стене, а приоткрытая дверь в тот самый секретный садик Алисы в Стране чудес. Как в него попасть, не совсем ясно: иногда по этому маршруту ходят заблудившиеся трамваи, а потерянные оловянные солдатики сами находят туда дорогу.

Симферополь почти не запомнился — какой-то сплошной полустанок, с желтоватыми огнями — город, существующий для сортировки потоков отдыхающих. Пойти было некуда, а единственную покупку, доступную нам, — бутылку дешевого портвейна «Славянский» — мы уже сделали. За те же деньги было вино «Трехсотлетие российского флота», но мы почему-то решили, что «Славянский» лучше. Денег не было, то есть на последние мы купили буханку хлеба, сердобольная хозяйка нашего домика дала нам помидоров, еще осталась пачка чая. Вообще, последние дни в Евпатории были не слишком наполнены событиями. Мне запомнился белый пароход, который удивительно долго (как часовая стрелка) скользил по горизонту, и опускалось солнце, а потом к нам в гости пришли оставшиеся ребята из нашей засечной бригады, принесли вино — самое дешевое. Раньше мы покупали его уже под утро, когда все деньги оказывались пропитыми, и я думал, оно крепленое, а тут выяснилось, что обычное — сухое.

В поезде нам достались плацкартные места в хвосте вагона, ночью мы пили вино, а весь следующий день заваривали чифирь и жевали заварку — очень хотелось есть. Маленький капризный мальчик напротив говорил, когда мы остановились в Харькове: «Не буду я этих раков!» — а мы смотрели на него жадными глазами. В Воронеже проводник за мелкую мзду набил вагон безбилетниками, люди лежали на третьих полках, а две тетки устроились на тюфяке в тамбуре, где быстро напились. К нам подошла миленькая девушка, сказала, что ей страшно спать на третьей полке, попросила посидеть на краешке нашей. В итоге мы уступили ей верхнюю полку, а сами вдвоем теснились на нижней; в тамбуре горланили песни тетки, а торчащие ноги людей — рядами, от потолка до пола вагона — мерно качались в такт стучащим колесам. Это напоминало склад манекенов, перевозимых из одного супермаркета в другой. За окном белые глиняные хаты сменялись деревянными домами, все меньше открытых полей, больше лесов, огоньки домиков рядом с путями и огромные заржавевшие краны над небольшой речкой, провода, птицы — все это (тогда и при других возвращениях) сливается в единый шум, гул, расплывчатые пятна, потому что проваливаешься в дрему… И просыпаешься, когда впереди огромным заревом, занимающим полнеба, недремлющими фонарями, широкими проспектами появляется Москва, и все, кроме нее, кажется сказочным, приснившимся, несуществующим — как звезды в свете прожекторов.

Олег Рябов

Фонтан в горах

Колька Пресняков, здоровенный мужик, водитель нашей экспедиции, продираясь сквозь заросли дикой алычи и кизила, спустился к нам на площадку откуда-то с горы, с совершенно неожиданной стороны. Мы с утра пораньше играли в домино.

Колька был очень сильным человеком, абсолютно безразличным к разного рода неудобствам, и поэтому нас не очень-то и удивило, что он пролез прямо через кусты. Он одинаково легко и безразлично относился к жаре и холоду, бытовым неудобствам и безвкусной еде, ядовитым насекомым и ругани начальства. А это как раз и есть то, что надо в условиях экспедиции. Подойдя к нашему столу, он возбужденно и с волнением в голосе произнес:

— Мужики, вы не поверите! Я сейчас вас отведу и покажу. Вы мне объясните, что это! Там, в горах, я нашел такое… Я нашел фонтан!

Наша радиоастрономическая экспедиция уже в течение нескольких лет располагалась в полугоре, на склоне древнего потухшего вулкана Кара-Даг. На вершине, на высоте четырехсот метров, стояло сооружение, искусственно имитировавшее Луну. По крайней мере, отсюда, с нашей площадки, угловые размеры его диска совпадали с лунными. В течение ночи наш диск покрывал различные участки звездного неба, а мы фиксировали на самописцах радиосигналы, пытаясь распознать в них нечто разумное. Наша экспедиция занималась поиском внеземных цивилизаций на полном серьезе!

Несколько вагончиков‑бытовок, военные палатки, навес с большим общим столом и кухней да стол для пинг-понга — вот и вся наша база. Все это располагалось на обширной скалистой площадке, окруженной кустами и обрывами. Был еще «рафик», на котором Колька привозил на базу воду и отвозил нас на море пить сухое вино и купаться. Можно было и пешком: до моря — двадцать минут, назад — сорок.

Постоянно на крымской базе нашего НИИ находилось десять-пятнадцать человек: инженеры, техники и какой-нибудь гость-ученый-звезда из Москвы, которого приглашал отдохнуть и покупаться руководитель экспедиции профессор Статкевич. Он это делал, возможно, из каких-то своих политических соображений. В общем-то, и у нас в институте многих посылали сюда в экспедицию в качестве поощрения. Здесь можно было и позагорать, и покупаться.

Купание в море надоедает уже через неделю — только так, зайдешь в него по колено, чтобы пополоскать для профилактики носоглотку из ладошек. Сухое вино из бочки приедается через месяц, и либо начинаешь пить лабораторный спирт, либо бросаешь это дело вообще. Вечером многие ходят на танцы в ближайшие санатории, но я до танцев не любитель, ибо курортные знакомства меня не увлекают, может, брезгую! Остаются домино и чтение книг. Кстати, я там, в Крыму, в экспедиции, за месяц с карандашом в руке изучил серьезный труд философа Соловьева «Оправдание добра».

Весь Крым я объездил и облазал еще в студенческие годы, но Кара-Даг стал для меня родным за время моей трудовой экспедиционной жизни. Я восхищался его майской зеленью, украшенной тщедушными луговыми тюльпанами, которые беспомощно ложились под порывами ветра, любовался такими же дохлыми пионами с крошечными чашечками цветов, совсем не похожими на своих шикарных садовых родственников.

Крым. Серые, выжженные до земли, до камня июльские и августовские склоны гор. Декабрьские ветра — пронизывающие, со льдом и дождями, когда не знаешь, куда спрятаться. Маленькие белые розочки, замерзшие в своих ледяных коробочках. Они постукивают друг о друга и, кажется, плачут и звенят. Народу — ни души, ни в Планерском, ни в нашем поселке Курортном. С набережной можно бесконечно долго смотреть, как волны разбиваются о бетонные волнорезы и сотни уток, прилетевших с моих родных болот, плавают в отдалении. Декабрь в Крымском Приморье — это особый вид тоски.

Поэтому-то я несколько отличаюсь от подавляющей массы жителей средней полосы, для которых Крым — это море, пляж, загар и отдых.

В тот день, с которого начался мой рассказ, помимо меня за доминошным столом сидели Вовка Синяков — наш сторож из местных, Рашид Слюняев — тридцатилетний московский профессор из ИКИ (Института космических исследований) и инженер Петро Живков, отвечавший за ночные наблюдения. Увидев возбужденного Кольку, мы удивились.

— Чего у тебя случилось? На тебе лица нет. Может, тебе сначала водички попить? — обратился к нему Петро, не отрываясь от игры.

Остальные же, наоборот, положили костяшки на стол и с удивлением уставились на шофера. Тот, запыхавшийся, встал напротив нас, ухватившись двумя руками за столб навеса.

— Я же говорю: я в горах нашел чашу каменную, в которой явно раньше фонтан был, и вокруг — каменные такие скамейки. Пойдемте, покажу. Вы должны это увидеть. Это недалеко, метров триста.

— Так зачем мы-то пойдем? — спросил Вовка Синяков.

— Как зачем? А если здесь вода была, так мы водопровод проведем и незачем будет за водой ездить в поселок.

— Так тебя Статкевич тогда уволит, — заметил я.

— Сначала он мне премию выпишет.

— Хорошо, мы с тобой сходим, — сказал Петро. — Так туда что, надо через эти кусты и через терновник, и через ежевику колючую лезть?

— А как же?

— Рашид, скажите, а вы понимаете, как это здорово — найти фонтан в этих горах? — обратился Колька уже к московскому гостю, осознав, что остальные не врубились.

Мы действительно не понимали, о чем он говорит. А вот Слюняев почему-то очень заинтересовался Колькиным сообщением.

— А что? Пойдем, посмотрим, что ты там нашел, — отозвался профессор. — Только надо штаны надеть да кеды. А то во вьетнамках по горам…

И через тридцать минут мы впятером, продравшись сквозь заросли и вскарабкавшись на каменистый склон, оказались на небольшой площадке диаметром метров в пять-шесть. Действительно, при определенной фантазии можно было представить, что стенка, опиравшаяся на гору, была выложена искусственно из огромных камней базальта; по окружности площадки, за которой был обрыв, стояли три метровых камня, очень напоминавшие скамьи. И казалось, что когда-то их было не меньше десяти. Посередине площадки, чуть ближе к стене, было ровное углубление в виде овальной линзы глубиной с полметра, а диаметром не меньше двух.

Мы стояли молча, и ни у кого даже не возникало сомнения, что это место служило кому-то и когда-то для каких-то непонятных нам целей. Было ясно, что все это сделано человеческими руками. Но зачем? И когда? И где вода?

— Вот, — сказал Колька.

Мы молчали.

— И что нам теперь делать? — спросил я.

— Ну, я считаю, что, во‑первых, надо сообщить об этом Статкевичу. Он же сегодня приезжает? — высказался Слюняев.

— Сегодня, — подтвердил Петро.

— И, во‑вторых, и это важно, и это относится в основном к тебе, — Слюняев сморщил лоб, широко выпучил глаза и ткнул пальцем в сторожа Синякова, — никому ни слова! Понял? Ты там со своей доской по пляжу гуляй, но не болтай.

А действительно, Вовка Синяков в свободное время любил гулять по пляжу со штакетиной от забора, из которой торчал гвоздь. Он щелкал ей по задам одиноких отдыхающих дамочек со словами: «Обгоришь, дура!» Как ни странно, такой способ знакомства очень эффективен. По крайней мере, со слов самого Синякова.

— Посмотрите, что я тут еще нашел, — Петро наклонился над обрывом.

Там было не очень высоко — метра три — четыре. И по всей стене, цепляясь за уступы, вдоль и вверх настойчиво ползла старая толстая виноградная лоза с редкими, жидкими мелкими листиками.

— Это виноград. Дикий!

— Когда-то он был не дикий. Виноград в Крым из своей Эллады греки привезли тысячи лет назад, — решил я поумничать.

Наш руководитель профессор Статкевич приехал с женой. Было еще не поздно, и он отправил сторожа с водителем за бараниной и сухим вином в поселок: на вечер планировался шашлык. Московский профессор попытался утащить Статкевича на осмотр утренней находки, но не получилось. Шефу надо было обсудить с инженером Петром Живковым результаты работы, но он пообещал Рашиду Слюняеву сходить посмотреть «фонтан в горах» на следующий день. Вечером, когда мы сидели за столом с шампурами и стаканами в руках, разговор незаметно перешел к утренней находке Кольки Преснякова. И тогда эрудит Статкевич прочитал нам небольшую лекцию по истории.

— До войны в Крыму жило до полумиллиона татар. Крым был совершенно другой, был он цветущей страной. Все было в зелени: и Джанкой, и Старый Крым, и Бахчисарай, — а не только прибрежные курортные местечки. И вот, в сорок четвертом году совершенно идиотским образом весь крымский татарский народ объявили ответственным за какие-то военные преступления и в полном составе депортировали в Узбекистан и Таджикистан. Почти двести тысяч человек. В течение считаных дней. С собой изгнанники не успели взять ничего. Но старики оставили за собой свою землю: они велели завалить камнями и замуровать тысячи родников и колодцев по всему Крыму, где проживал их народ. Да, они именно оставили за собой свою землю, ибо земля без воды мертва. Так что я верю в тайный «фонтан в горах». А красивое название. Вообще, это в традициях Востока — построить фонтан или вырыть колодец в память об ушедшем любимом человеке или как знак скорби по нему. Тадж-Махал посвящен любимой жене, умершей при родах, и он немыслим без пруда с фонтаном, в котором отражается совершенно фантастическим образом. А Бахчисарайский фонтан, построенный в память о любимой наложнице Марии? Кстати, говорите, что у вашего фонтана линза для воды в форме овала? Так это, возможно, глаз. Как и в Бахчисарае! «Он вырезал на камне глаз, и слезы падали из глаза». Это стихи Виктора Сосноры. Тогда эта площадка, которую вы нашли, носит сакральный и личный оттенок, а не общественный. Но это все надо выяснять. Все это очень, очень интересно! Вот если Рашид… Рашид, а ты татарин или узбек?

— Татарин.

— Вот если Рашид поговорит со своими стариками, а они нам откроют секрет, как добыть воду из этого вашего родника, то можно будет пофантазировать. Что, Рашид, попробуешь поговорить?

— Ну, мои предки не из крымчан. Правда, мой дедушка из Казани — дедушка Наиль как-то проговорился про ту беду, но вообще-то старые люди все еще боятся чего-то, не любят они рассказывать о тех смурных годах. Дед, возможно, что-то и знает про эту историю с родниками-колодцами.

Как дальше развивались события, касающиеся каменной чаши, я не все знаю, но то, что знаю, — расскажу. Зимой Статкевич встретился в Москве с Рашидом, и тот поделился своими изысканиями. И как побывал он в Казани у деда Наиля, и как, будучи на конференции в Душанбе, познакомился там со стариками-крымчанами, еще помнившими детали их семейных трагедий, как нашел он и потомков тех, что жили в районе татарского Коктебеля, который назывался «страной синих гор». Рассказал, что все они стискивали зубы при упоминании о депортации, и желваки гуляли на их щеках. Но никто, никто не хотел говорить или вспоминать о засыпанных родниках и колодцах на их далекой, но не позабытой Родине, будто такого и не было. Но было же, было — Рашид чувствовал это! И только уже в Москве, случайно разговорившись со знакомым геологом — профессором Ибрагимовым и поведав ему о летней находке на Кара-Даге, Слюняев получил долгожданную подсказку.

Я приехал в очередной раз на Кара-Даг в мае. В мае Крым просыпается: местные «градиски» впервые за долгое время накручивают волосы на бигуди и проверяют, что у них осталось из парфюма. Крымские особи мужского пола, выступающие летом и в бархатный сезон в качестве мачо и альфонсов, за зиму так опускаются от беспробудного пьянства, что и в мае еще не могут прийти в себя и слоняются, как дохлые мухи. Вот этих-то своих земляков, неопохмелившихся «казанов», озабоченных поисками рубля на очередную дозу алкоголя, использовал Вовка Синяков для освобождения семи базальтовых валунов из ближайшего к радиостанции заросшего горного кулуара. Рашид рассказал Статкевичу, что, возможно, ими завален родник, и тогда руководитель нашей экспедиции дал команду сторожу заняться этой грудой камней.

Я поднялся на площадку нашего «фонтана в горах», пригляделся и заметил, что на ползущей виноградной лозе распустились полноценные листья и что виноград собрался цвести. А в линзе на базальтовой платформе скопилась вода. Может, прошел дождь? А может… Вокруг площадки стояло десять каменных скамеек.

Татьяна Успенская (Ошанина)

Мой Коктебель

Коктебель — это то место, которое я представляю себе перед сном, иду в сон с ним. Это то место, в которое я пойду умирать.

Но это тот старый первозданный Коктебель конца пятидесятых — конца восьмидесятых годов, в котором еще нет палаток, искушающих плоть, убийств необычных роз и деревьев, выращенных терпением и любовью в прекрасном парке Дома творчества, разделения парка на частные клетки мелких гостиниц с машинами, прибившими в камень плодоносную землю парка… Это тот Коктебель, в котором царил высокий дух!

Пойду умирать в Коктебель — к едва плещущему у самых ног морю, к Кара-Дагу, к пьянящим запахам воды, трав, неповторимых цветов, деревьев, к несмолкающему бессонному говору цикад и уханью птиц, к профилю в скале дорогого мне, вернее, родного человека — Максимилиана Волошина, к созданному Волошиным микроклимату, миру духовности, который вошел в мою жизнь, когда мне было шестнадцать, да так и остался на всю жизнь со мной, к его голосу, который доносит мне ветер, где бы я ни находилась в данную минуту:

В нас тлеет боль внежизненных обид,

Томит печаль, и глухо точит пламя,

И всех скорбей развернутое знамя

В ветрах тоски уныло шелестит…

Или:

Здесь все теперь воспоминанье,

Здесь все мы видели вдвоем,

Здесь наши мысли, как журчанье

Двух струй, бегущих в водоем.

Я слышу Вашими ушами,

Я вижу Вашими глазами,

Звук Вашей речи на устах,

Ваш робкий жест в моих руках.

Я б из себя все впечатленья

Хотел по-Вашему понять,

Певучей рифмой их связать

И в стих вковать их отраженье…

Любовное стихотворение, но «я слышу Вашими ушами», «Я вижу Вашими глазами» — не только его обращение к Сабашниковой… В Коктебеле я слышу, вижу, чувствую так, как видел, слышал, чувствовал Волошин. Читая его стихи, вглядываясь в его картины, я приникаю к неиссякаемому источнику, каждый раз неизведанному и чистому, и пью его. Волошин открыл мне совершенно особый мир, который и сейчас живет во мне. Именно к сумасшедшим краскам Волошина, к его философскому осмыслению жизни, к его трепетной лирике я иду каждую ночь в Коктебель.

Стихи Волошина — учебник моей жизни.

Я не просил иной судьбы у неба,

Чем путь певца: бродить среди людей

И растирать в руках колосья хлеба

Чужих полей…

Благодарю за неотступность боли

Путеводительной: я в ней сгорю.

За горечь трав, за едкость соли

Благодарю!

Алексей Толстой назвал Волошина «Поэтом ритма Вечности».

Все видеть, все понять, все знать, все пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,

Пройти по всей земле горящими ступнями.

Все воспринять и снова повторить.

Ритм Вечности — это для меня ровное биение пульса Земли, со всеми ее созданиями. В Крыму — это слияние Кара-Дага с его скалами, терпкими цветами, безжалостными колючками, и пронзительных цветов моря, и постоянно меняющего цвет Хамелеона, и состояние великого покоя в душе, гармонии с самим собой. Гармония в душе порождает бескорыстную любовь и доброту, а они вливают в Вечность живительные силы.

Волошин был наполнен любовью и добротой. В годы Гражданской войны он, рискуя жизнью, спасал «белых», когда побеждали «красные», и «красных», когда побеждали «белые», потому что для него прежде всего был важен человек с его короткой жизнью, с его духовным миром. И спасал произведения искусства, книги, памятники древности.

Волошин — художник, поэт, литературовед-критик, историк, философ — был родоначальником духовности и радости, творчества и шалостей в Коктебеле. Так и вижу их всех вместе — В. Брюсова, А. Белого, О. Мандельштама, М. Цветаеву, Н. Гумилева, К. Богаевского, С. Эфрона, В. Ходасевича, М. Пришвина, Е. Дмитриеву и многих других, приезжавших к Волошину в гости, — молодых, с прекрасными, счастливыми лицами, веселых, с неиссякаемым источником творческой энергии, придумывающих шарады и игры, разыгрывающих сценки, перевоплощающихся, устраивающих мистификации, пишущих одновременно стихи на одну, заданную тему!

«Макс сам был планета, — писала Цветаева. — И мы, крутившиеся вокруг него в каком-то другом, большем круге, крутились совместно с ним вокруг светила, которого мы не знали. У него была тайна… Это знали все, этой тайны не узнал никто».

Тайна иногда прорывается наружу:

«Я хочу только бросить горсть новых идей и посмотреть, как взойдут. Зачем непременно класть на мысли клеймо моих доказательств… Пусть читатель найдет собственное, и тогда он будет считать эти мысли своими. И только тогда они дадут всходы».

Его дом на долгие годы стал прибежищем поэтов, художников, музыкантов, философов, литературоведов (творческое содружество) и всех тех, кто умел, распахнув широко глаза, открыв рот, внимать классической музыке, литературным спорам и стихам поэтов Серебряного века, звучавшим в нем и на некоторых террасах Дома творчества.

И много десятилетий спустя для меня с близкими мне людьми творился праздник жизни духовной. Мы не видели, и нас не интересовало, кто во что одет, как совершенно не интересовало это тех счастливцев, что делили с Волошиным свою юность и свое горение, нас не интересовали деньги и еда, мы друг другу передавали переписанные стихи тогда еще запрещенных поэтов, незнакомые стихи новых пришельцев‑поэтов, причащавшихся к тому миру, в котором ничего выше поэзии, музыки и искусства не могло быть. Любили приходить в дом Волошина.

Этот дом так близок к Коктебельскому заливу, что порой во время шторма волны лижут его стены, и слышен богатый, многообразный голос моря и болтовня купающихся. Окна кабинета Волошина смотрят на море, на столе лежит подзорная труба. На стенах — его акварели, портреты, фотографии, в шкафах — громадная библиотека (много тысяч ценных книг всех времен и народов), в центральной нише — прекрасное лицо египетской царицы Таиах.

И в его кабинете Маруся (как она просила называть себя), Мария Степановна, вдова Волошина, однажды дала мне в руки пожелтевшие, пахнущие прошлым и тайной чужих жизней страницы стихов тех поэтов, которые бывали у Волошина. Тогда еще девчонка, я все-таки поняла, что происходит в моей жизни, и брала те листочки осторожно, испуганно. До сих пор помню то состояние: что-то случилось со мной тогда, когда Маруся вложила их в мои руки и усадила меня за маленький столик.

Ничего не зная о прошлом, абсолютно темная и глупо романтичная (Чарская тогда рукоплескала мне), я вдруг ощутила в себе пульс той, прошлой, но сохранившейся в этих листках жизни.

Тогда я еще их всех (потом идущих ежедневно со мной по жизни) не знала ни по именам, ни по строчкам, ни лиц их еще не видела, это было первое прикосновение, но ощущение тех листочков в руках до сих пор живо: сошлись прошлое и настоящее, прошлое перелилось в настоящее, ибо с этой минуты моя настоящая жизнь стала зависимой и соединенной с жизнями прошлыми.

Стихи Гумилева, Волошина, Цветаевой, Мандельштама бормочу постоянно, хорошо мне или плохо. А их судьбы пронзили меня самой реальной, самой настоящей болью. И так и живут во мне и удивление Гумилева перед несуразностью, бесчеловечностью собственной гибели, и потерянная Цветаева — голодная, униженная, выброшенная из всех спасительных возможностей, подведенная к краю ничтожными, мелкими людишками, решающими, кому жить, а кому умирать, и безнадежно измученный властью Мандельштам, доведенный до гибели…

Они присоединились к кровоточащей ране: Пушкин и Лермонтов тоже рано ушли и не успели создать то, без чего сильно оскудела наша культура! Но насколько драматичнее и безысходнее оказались судьбы гениальных поэтов двадцатого века!

Первыми близкими для меня людьми в Коктебеле стали Маруся, Алла Басаргина и ее мама, изначально «вросшие» в Коктебель, Мирель Шагинян и ее муж Виктор Цигаль, Леонид Домрачев, водивший нас (большие компании влюбившихся в Коктебель) в горы, художники и скульпторы, жившие в Коктебеле, — Ариадна Арендт и Анатолий Григорьев, у которых я любила бывать (до сих пор помню запах их садика).

Душевно родным человеком стал мне литературовед, педагог, занимавшийся Лермонтовым, Виктор Андронникович Мануйлов. Всегда улыбающийся, в тюбетейке, невысокий, кругленький, он олицетворял собой тот тип людей, который так близок Волошину. Мы любили разговаривать. Это был пир интеллекта. Стихи Лермонтова и сразу — Волошина, Ахматовой и всех тех, кого Волошин любил, и судьбы русских поэтов нашего столетия, и бесконечные рассказы о своей работе над документами, письмами, воспоминаниями современников, и бережность в обращении, словно перед тобой не глупая девчонка, а сосуд, который никак нельзя разбить.

Выступали в Доме Елизавета Ауэрбах, Анастасия Цветаева и многие другие. К Марии Степановне приходила Ольга Берггольц. В столовой с большим деревянным столом звучали Рахманинов, Чайковский. Играли великие композиторы и музыканты… и дети, которые летом занимались музыкой здесь, в стенах, освященных творчеством больших мастеров.

Истертые, деревянные ступеньки в доме Волошина были волшебными: на них часами сидела я с Марусей и слушала ее подробные рассказы о шарадах и играх на берегу и в доме, о Пра, матери Волошина, о том, как Волошин прожил Гражданскую войну и советские годы, как тяжело болел, как умирал, о войне Отечественной, когда для Маруси важнее всего на свете было спрятать содержимое дома и сохранить сам дом.

Маленькая хрупкая женщина, вдова необычного, одержимого творчеством и добротой человека, сотрясала маленькими кулачками перед лицами немцев и собой закрывала дверь в свой дом.

Так же она сотрясала кулачками перед лицом одного из директоров Дома творчества, очень просила не заваливать бесформенными, серыми большими булыжниками пляж, на котором родились и десятилетиями радовали всех нас яшмы и сердолики…

Но, в отличие от немцев, пощадивших дом, этот самодовольный директор не пощадил коктебельского пляжа и засыпал его безобразными камнями, похоронил под ними яшмы и сердолики.

Рассказывала Маруся о том, как рождались те или иные стихи и акварели.

Маруся меня одну водила по дому. Щедрая, очень добрая, она могла потратить несколько часов ради девчонки, влюбившейся в Волошина.

Маруся для многих была родственницей, готовой помочь и открыть то, что знала сама.

Они были очень близкими людьми — Волошин и его жена.

Марусе посвящены слова Волошина на одной из акварелей:

Землетрясенья, голод и расстрелы,

И радость, и людей мы вынесли с тобой.

И я всегда был горд своей подругой смелой,

Как ты подчас в душе гордилась мной.

Родина для Волошина была одна. В опасный для жизни момент А. Толстой звал его уехать навсегда за границу. Волошин ответил: «Когда мать больна, дети ее остаются с нею». В январе 1922 года, пройдя через все ужасы красного террора, во время наступающего голода, он остался верен ей:

Доконает голод или злоба,

Но судьбы не изберу иной:

Умирать, так умирать с тобой –

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

(«На дне преисподней»)

В течение многих десятилетий каждое лето я вместе со своей семьей — отцом, мужем и детьми — приезжала в Коктебель в Дом творчества писателей (первым Домом творчества — бесплатным — был дом Волошина), созданный при Доме Волошина. Нигде и никогда меня так не тянуло к белому листу.

Коктебель объединял людей. Для меня он связан с Натальей Асмоловой, с Анатолием Приставкиным, с Леней Жуховицким, Аллой Гербер, Викторией Токаревой и многими другими.

Огромную роль играли террасы Дома творчества. На одной читает свои стихи Олеся Николаева — красивая, необычная, ярко одаренная девочка, на другой Владимир Тендряков — свою не напечатанную повесть, на третьей Приставкин читает куски из своей новой вещи. Чтения на террасах (как разговоры на кухнях) — тоже Дух Волошина, определяющий тягу всех нас к высшей жизни — жизни духовной, которая много важнее материальных благ и совсем непонятная, вовсе незнакомая многим сегодняшним людям.

Часто звучали в те годы стихи со сцены летнего зала под яркой луной и многочисленными звездами. На сцену выходили Николай Старшинов, Юлия Друнина, Римма Казакова, Чичибабин Борис…

О нем несколько слов. Бывают люди, которых невозможно забыть и от которых оторваться невозможно. Прошел войну, в 47–48-х годах сидел за крамольные стихи, всегда был нищ и страстен в своей ответственности перед теми, кого обижали. Не могу забыть его стихи о судьбе крымских татар — «Черное пятно».

Сегодня эти стихи снова актуальны. Читала в Интернете, слышала от нескольких человек, что вроде бы новое руководство Крыма предложило татарам из Крыма убраться. И вроде как даже угрозы прозвучали: иначе они будут уничтожены. Так это или не так, неважно. Важно то, что Крым — это родина и татар. И татарам должно быть хорошо в Крыму, как и тем, кто сегодня тоже считает своей Родиной Крым: русским и украинцам! Неужели всем детям Крыма не хватит места на благословенной земле?

Вот стихи совестливого и любимого мной человека — Чичибабина, о Крыме и татарах:

Я видел Крым без покрывала,

Он был как высохший родник,

Хоть солнце горы нагревало,

Но горем веяло от них.

Росли цветы на камне твердом,

И над волной клубился пар,

Но в девятьсот сорок четвертом

Из Крыма вывезли татар.

Сады упали на колени,

Земля забыла имена, –

Была в неслыханной измене

Вся нация обвинена.

И корни радости иссякли

И возродиться не смогли,

Когда с землей сровняли сакли

И книги вещие сожгли…

Чтоб нам в глаза смотрели дети

Без огорченья и стыда,

Да будет всем на белом свете

Близка татарская беда.

Их всех от мала до велика

Оговорил и закатал,

Как это выглядит ни дико,

Неограниченный владыка

и генеральный секретарь.

Доныне счет их не оплачен

И не покончено со злом –

И чайки плакали их плачем

Над уничтоженным жильем.

Они в слезах воображали

Тот край, где много лет назад

Их в муках женщины рожали

И кости прадедов лежат.

Не Русь красу его раскрыла,

Он сам в легендах просиял,

Не отлучить татар от Крыма,

Как от России россиян.

От их угрюмого ухода

Повсюду пусто и темно.

Там можно жить кому угодно,

а им бывать запрещено…

…Постыдных дел в добро не красьте, –

Живым забвенья не дано, –

скорей с лица советской власти

сотрите черное пятно!

Не удержать водою воду,

не загасить огня огнем, –

верните родину народу,

ее душа осталась в нем.

Перекличка.

Разносится над Коктебелем голос совести Волошина. Разносится над Коктебелем много лет спустя голос совести Чичибабина. Тот же накал боли за других!

Смерть Марии Степановны (декабрь 1976 года) многое нарушила в духовной жизни Коктебеля. Но инерция Вечности притягивала, и Коктебель, и дом Волошина оставались местом, освященным особым светом, со своей собственной аурой, сохранившим истоки культуры Серебряного века. В Доме Максимилиана Волошина продолжали жить Таиах и акварели, звучали стихи и музыка. В него вереницей шли люди.

Пишу я о 50–80‑х годах прошлого века. Как пережил Дом и мой Коктебель сегодняшнее время, не знаю. Но для меня он навсегда останется тем, волошинским, Коктебелем. К нему я иду в свой сон и пойду умирать, чтобы навсегда остаться с ним.

Примечания

1

О чем я мог думать? О женщине. Это могла быть нежная нимфа, которая привязала бы его к себе, к своему дому или даже к общим детям, а потом — умерла, изменила, наскучила. Главный герой, обращаясь к нежно любимой простолюдинке, поет исполненную страсти арию «Прости, но в путь зовет меня моя звезда». Один из мужей городского совета, негромкий и пытливый старик, начинает подозревать, что за серией загадочных смертей девственниц из аристократических семей, трупы которых все чаще находят в понтийских водах, стоит питающий надежды на возвращение трона изгнанник. Вступив в сговор с Князем Тьмы, старуха-ведьма исподволь отравляет христианскую душу героя сатанинской гордостью и инфернальной злобой и не отпускает его до тех пор, пока не уверяется, что вырастила из басилевса антихриста. Переосмыслив действительность, герой бросает вызов обществу, однако инерция исторического развития обращает его усилия в прах. Он прожил десять лет под каблуком взбалмошной, властной и истеричной стервы и наконец решается на отчаянную попытку сбежать от мегеры; чудом ему удается уйти от погони, но он никогда уже не будет прежним.

2

Сейчас — один из корпусов Санкт-Петербургского государственного университета. Строительство здания было начато по проекту Д. Трезини и Т. Швертфегера в 1722 г. при Петре I. В первой половине XIX в. оно было передано университету. — Примеч. ред.

3

Алкаш, пьяница. — Примеч. ред.

4

Столовое белое марочное вино. — Примеч. ред.

5

Специальная тетрадь с миллиметровой сеткой для записи топографических данных. — Примеч. ред.

6

Aidam, men seni sevem* (кр. — тат.) — Айдам, я тебя люблю.

7

Западенцы (разг.) — жители Западной Украины. — Примеч. авт.

8

Автомат Калашникова модернизированный. — Примеч. ред.

9

Калощадка — это огромный кролик тридцать метров в длину и метров… восемьдесят в высоту, который живет в Ялте, и ему, поэту, приходится кормить ее своей праной, которую он начал добывать из пива. Хотя можно и из портвейна, но портвейн стоит дороже.

Еще две калощадки живут — одна в Намибии, другая в Новой Зеландии. А так как все калощадки между собой связаны, то, возможно, он в Ялте одновременно кормит своей праной и других калощадок.

10

Spooky (англ.) — страшилка, жуть. — Примеч. ред.

11

«День дикарей» — традиционное костюмированное шоу. Готовится и проводится студентами и культоргами. Проходит один раз в смену. — Примеч. авт.

12

Место между горами, в котором находится лагерь МЭИ. — Примеч. авт.

13

Центральная площадь в лагере. — Примеч. авт.

14

От англ. hair — волосы. — Примеч. ред.

15

«Орбита» — подростковый трудовой лагерь на Черноморском побережье Крыма для детей сотрудников ОКБ МЭИ. — Примеч. авт.

16

Блистательная (Высокая) Порта — резиденция турецкого султана либо местопребывание турецкого правительства, а также наименование самой турецкой монархии. — Примеч. авт.

17

Оратор неточен, Пантикапей (город на месте нынешней Керчи) был столицей Боспорского Царства, поглощенного Понтийским при Митридате VI Евпаторе, царе, активно противостоявшем римскому государству. — Примеч. авт.

18

В основе — реальный исторический факт героической гибели поручика караимского происхождения М. Ф. Тапсашара при обороне Порт-Артура в 1904 г. — Примеч. авт.

19

Бойдакъ (bojdach) — парень (караим.). — Примеч. авт.

20

Курбан у караимов означает последний, а не первый (как у многих тюркских народов) день траура. — Примеч. авт.

21

Огълан — сын, сынок (караим.). — Примеч. авт.

22

Популярное в Италии игристое вино, которое изготавливается из винограда сорта «белый мускат». — Примеч. ред.

23

Тангеро — танцор аргентинского танго. — Примеч. ред.

24

Бандонео́н (исп. bandoneón) — музыкальный инструмент, разновидность гармоники. Назван так по имени его изобретателя — Генриха Банда. — Примеч. ред.

25

Милонга — южноамериканский танец, а также танцевальный вечер, на котором танцуют танго, танго-вальс и милонгу. В последнее время на милонгах в Буэнос-Айресе и кое-где в Европе танцуют еще два танца: чакареру и кандомбе. — Примеч. ред.

Content

Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме (сборник)

Андрей Битов

Крым‑1946. Как я провел лето. (Сочинение девятилетнего советского писателя)

Михаил Елизаров

Зной

Паяцы

И на третий день пошел знакомиться…

Выбрался к морю…

Роман Сенчин

Морская соль

Вадим Левенталь

Император в изгнании

Даниэль Орлов

Колокол на берегу

Елена Крюкова

Зодиак

Фарид Нагим

Швы жизни

Встреча в октябре

I

II

Вячеслав Харченко

Коктебельские истории

Знакомство

Колдун

На чай

Трава-мурава

Женщины, вино и сема

Самый старый хиппи союза

Журналы и проза

Критическая доля

Напарник кобзона

Слон

Художник Кондратий

Одинокий человек

Ослик

Давняя любовная мечта

Крымская ставрида

Я, поэт и современник

Смерть

Выступление в керченской библиотеке

Котята

Турнир поэтов

Колдун в действии

Раздолбай

Похороните меня рядом с Волошиным

Губанов

В поезде

Платон Беседин

Последняя крепость

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Людмила Коль

Роза

Александр Грановский

Анжелюс

Линза

Убешщур

Анастасия Комарова

«Дикари»

Яна Амис

Крымский пейзаж на счастье

Геннадий Шалюгин

Спящая почка (грустная повесть из недавнего прошлого)

Роман Волков

Крымская колыбельная

Александр Евсюков

Караим

Марина Йоргенсен

Икрымырим

Валерий Бочков

Сотворение мира

Алиса Поникаровская Десять и один день в Коктебеле

Александра Фомина

Что-то, связанное с тобой

Ирина Шухаева

Разное солнце

Ирина Говоруха

Танго

Артемий Ульянов

Побег для двоих

Мария Ануфриева

Стерва

Владимир Гуга

Субтропики

Пролог

Каховка

Керченская

Азовская И Херсонская

Большая Юшуньская

Чонгарский бульвар

Одесская

Эпилог

Ольга Яворская

Мидии, устрицы и шайтан

Сания Шавалиева

Игры с рыбой

Андроник Романов

Глубина

Александр Ткаченко

Тайна Ребе

Ирина Горюнова

Фаина

Андрей Коровин

Крымские сновидения

Евгений Степанов

Школьники из Евпатории

Андрей Явный

Крым

Максим Шмырев

Дороги с птицами на проводах

«День, когда мы все умрем»

«По своей земле»

«Стикс»

«Синий автобус»

«Сказка»

Олег Рябов

Фонтан в горах

Татьяна Успенская (Ошанина)

Мой Коктебель

Примечания