Ната Чернышева

Дочь княжеская 4

ГЛАВА 1

За окном истошно заорала курица.

Снесла яичко не простое, а золотое. Куриную душу её в потроха!

Болела голова. Болела так сильно, что перед глазами плыла багряная кисея, не давая толком рассмотреть комнату. Что комната, вне всяких сомнений. Стены… окна… потолок.

Где я?

Старое зеркало-трюмо, темный лак поверхностей подзеркальной тумбочки. Обои в веселенький цветочек, и рыжие, колышущиеся, солнечные пятна на стене. Довольно поздно…

Полдень, наверное.

Полдень.

Снизу поднимался дразнящий, вкусный запах свежепожаренных оладий. Наверное, ещё и с вареньем.

Что-то было не так. Что-то отчётливо шло не так!

Кто я?

Вокруг — моя комната. Прежняя комната в прежней жизни. Бабушкин дом, Геленджик. Так что, мне всё приснилось, что ли?! Скала Парус… другой мир. Зелёное солнце, Жемчужное Взморье. сЧай…

Я — Хрийзтема Браниславна, внебрачная дочь князя Сиреневого Берега и Стража Грани Земли. Я — маг Жизни… И я… что-то… сделала недавно. Что-то важное. Правильное.

А всё вокруг — за то, что мне приснилось и это.

Заткнётся эта тупая курица когда-нибудь или не заткнётся?!

Хрийз поднялась с мятой постели, подошла к зеркалу. Долго всматривалась в отражение. Да, она видела — себя. В роскошной ночной рубашке, в которой её выдернуло из замка прямо в пещеры. Атласную белоснежность ткани не могли скрыть полностью пятна и грязь. Шёлк струился сквозь пальцы подобно мягчайшей невесомой пыли.

Да, это я. Я, Хрийзтема. Маг Жизни…

Вот только собственной магической силы, к которой уже привыкла настолько, что перестала практически замечать, сейчас не могла ощутить вообще. Уроки Кота Твердича не исчезли из памяти. Исчезла основа. Сама возможность контролировать что-либо в магическом диапазоне.

Может быть, это временно? Может быть, не навсегда?

Где я?

Солнечный свет, льющийся из окна, не содержал ни намёка на зелень. Жёлтое, золотое, давно забытое сияние. Вспомнилось, как тяжело привыкала к зелёному солнцу там. Теперь происходило то же самое, только в обратную сторону.

Глаза! Если всё приснилось, то глаза не должны быть синими! Изначальный цвет своих глаз Хрийз не помнила, помнила только, что они не были синими. Синие — подарила Сихар, восстанавливая зрение.

Из зеркала смотрела на Хрийз синеглазая девушка.

Не приснилось.

Так что же, чёрт возьми, произошло?! Где я?!

Она поспешно oзиралась, узнавая и не узнавая знакомые стены. Земля, Геленджик… и в тo же время… Мебель стоит не так, плакат с белокурой девицей и драконом, подпись — «Игра престолов». Что, по той книге сняли фильм?! С ума сойти, но… но… но…

Школьные тетрадки на столе. Математика… седьмой класс… Седьмой? Я ещё и в прошлое попала?!

Но Канч сТруви говорил, что время течёт от прошлого к будущему во всех мирах. Может быть, с разной скоростью, но направление не меняется. Нельзя попасть в то, чтo уже свершилось когда-то. Оно свершилось. Окаменело навечно, с места не сдвинешь. Изменить можно только будущее. Меняя настоящее, меняешь будущее. Будущее формируется в настоящем, а прошлое — гранитная скала с высеченными на ней скрижалями, и даже если эту скалу разрушить, на её месте встанет новая, точно такая же.

«А как же путешествия во времени?» — наивно спросила тогда Хрийз.

«Сказки», — отмахнулся старый неумерший. — «Путешествовать во времени можно всего лишь в одном направлении — вперёд. От рождения до смерти, и только так»

Хрийз перевернула тетрадку, чтобы прочитать фамилию на титульном листе. То есть, попыталась перевернуть. Пальцы прошли насквозь, не стронув лёгкую бумагу с места.

Хрийз не поверила собственным глазам. Поднесла руку к лицу — вот же они, пальцы! С обломанными ногтями, со скверно зажившей царапиной, с заусеницей, чёрт возьми, на мизинце. И если прикусить один из них зубами, будет больно! Но эти, такие живые, реальные, способные ощутить боль пальцы не могли сдвинуть тетрадный лист. Они проходили насквозь — через любой предмет. Шкаф, стену, пол. Они ничего не могли. Ни поднять, ни перевернуть, ни толкнуть — ничего!

Хрийз в ужасе заметалась по комнате. Память приходила к ней болезненными толчками. Память об злой Цитадели. О последней битве за собственный мир. Третий Мир Двуединой Империи, мир магии и зелёного солнца, оказывается, давно уже стал её миром, а она и не заметила. Теперь, чётко вспомнив, что последняя Опора ужасного Третерумка разрушена, и Потерянные Земли, начавшие войну за доступ к перекрытому выходу в их империю, остались с носом, Хрийз испытала злое удовлетворение. Мир спасён, со врагом, лишившимся надежды на помощь извне, как-нибудь разберутся. Долг дочери правителя исполнен так, как и не снилось, — с лихвой. Это ли не счастье?

Но счастье не снимало вопроса, что делать дальше.

Существование в призрачной форме казалось форменной насмешкой судьбы. Язык не поворачивался сказать «спасибо» за то, что не убило совсем.

Хрийз села на подоконник, обхватила коленки руками. По щекам потекла горячая влага. Как же странно ощущать себя человеком во всём. Вплоть до мелочей, вроде шершавой, треснувшей краски деревянного подоконника под босыми ступнями. И в то же время понимать, что ты призрак. Или как это точнее назвать. Наверняка есть у высших магов умные слова для такого вот состояния. Энергетический слепок души… нет, не совсем то. Вот же… не прочла до конца ту книгу, где как раз описывались различные типы призраков. Кому-то из них можно было помочь вернуться в тело из плоти и крови, можно! Хрийз помнила точно, что читала именно об этом. Но вот как именно это делалось, она не помнила. Не дочитала потому что.

Остервенелое “кудах-тах-тах” долбило в мозг перфоратором по железной арматуре.

Сумерки пришли неспешно, жемчужные, светлые, наполненные запахами близкого моря и цветущего шиповника. Хрийз всё так же сидела на подоконнике, знакомом до последней трещинки подоконнике её собственной комнаты из той, другой, утраченной, казалось бы, навсегда, жизни. Не получалось у неё думать «мой дом». Вообще. Её дом остался в Сосновой Бухте. А здесь, судя по рабочему столу ученика седьмого класса, давно уже жили другие люди.

Если, конечно, это вообще Земля и вообще Геленджик. Унести через распадающийся портал могло ведь куда угодно. А чем ближе миры друг к другу, тем больше в них сходства. «Я не хочу!» — в отчаянии думала Хрийз. — «Не хочу — вот так! Я хочу вернуться! Ведь зачем-то же я не умерла насовсем, значит, я могу, могу вернуться!»

Дверь открылась со знакомым полускрипом. Хрийз вскинула голову, разглядывая вошедшего.

Девочка. Худенькая, со смешными косичками, на конце каждой косички — резинка с висюльками, пластиковыми, конечно же. И что-то было в ней не то… А потом Хрийз поняла, что. Девочка сильно хромала, но почему-то не было при ней трости. И какой умник догадался поселить хромую на второй этаж?! Впрочем, охрометь она могла недавно, а покидать свою комнату — отказаться наотрез…

Девочка села за стол, полистала учебник. Затем вскинула голову, и Хрийз вздрогнула: девочка смотрела прямо на неё. Хмурилась, поджимала губы, тёрла переносицу пальцами…

— Ты меня видишь? — спросила Хрийз, оживая надеждой.

Тишина. Не видит. И не слышит. Скорее всего, так, ощущает смутно нечто, а что именно, понять не может.

Как плохо!

Даже поговорить не с кем.

Девочка грызла ручку, раздумывая над задачей. Стандартная задача, про поезда и скорость.

— Что же ты делаешь! — не выдержала Хрийз. — Что ж ты за чушь пишешь?!

Девочка подняла голову. Услышала?!

— Чушь? — хмыкнула она. — А что тогда не чушь?

— Ты меня слышишь? — яростная надежда пронизала все существо княжны — насквозь.

— Ну.

Ледяное девочкино спокойствие поражало. Как будто она… уже общалась вот так… с кем-то потусторонним… Но Хрийз решила обдумать эту мысль позже. Сейчас требовалось как можно скорее навести мост!

— Давай задачу решать?

— Давай.

Через время девочка спросила насмешливо:

— Слышь, внутренний голос. Почему у тебя двадцать девять плюс девять равняется тридцати?

— А чему еще-то? — изумилась Хрийз.

— Например, тридцати восьми.

— С чего вдруг? Девять плюс девять равно десять!

— Ага. Уже. Восемнадцать, мое глупое второе я. Восемнадцать!

— Десять, — сердито огрызнулась Хрий и добавила: — И вовсе я не твое второе я. Я — это я. Хрийзтема.

— Карина, — назвалась девочка, откладывая в сторону учебник с тетрадью.

Она смотрела куда-то в угол, из чего Хрийз сделала вывод, что Карина гостью только слышит, но не видит. И потому можно было забраться на стол с ногами, можно было теми ногами болтать — видимую форму они имели только для владелицы. Дико было смотреть, как ступня, задевая край стула, проходит насквозь. Не получая ни синяка, ни боли. Насквозь. Как в дурных фильмах и сказках.

— Почему ты не боишься меня, Карина? — спросила Хрийз. — Ты каждый день общаешься с голосами?

— Почти, — кивнула та. — Я же сумасшедшая.

Но ни грамма безумия не было в ее больших, карих глазах. Ехидные чертенята, а под ними — давняя, застарелая боль.

— С кем ещё ты разговариваешь, Карина? — спросила Хрийз осторожно.

— Есть тут… один… уклончиво сообщила девочка. — Приходит вечером, в темноте, и… Сама увидишь. Если для меня он — голос, то для тебя будет человек, верно?

— Не знаю, — честно призналась Хрийз.

В дверь бухнуло:

— Карька! — донесся из-за створок сердитый женский голос: — Снова заперлась?! Открывай немедленно!

— Тетушка, — с сарказмом сообщила Карина. — Любимая. Пойду открою, не то хуже будет.

— Не надо, — быстро сказала Хрийз, но ее уже не услышали.

Тетушка ворвалась в комнату ураганом. Маленькая, худенькая, юбка в меленький цветочек мела подолом пол. Карине сходу было вывалено, какая она бессовестная и как забывает вовремя принимать лекарства, да ещё запирает двери своей комнаты, чтo вообще уже в край.

Таблетки были предъявлены вместе со стаканом воды. Карина послушно выпила их, потом позволила довести себя до постели. Тетя заботливо подоткнула по краям покрывало, пожелала приятных снов…

Что-то тут происходило не то. Не то и не так, но у Хрийз не хватало ума постичь происходящее. Слишком мало она пока видела, чтобы делать какие-то выводы.

— Она правда меня любит, — тихим сонным голосом выговорила Карина. — И я люблю ее… Но она психиатру моему верит, а он — упырь в белом халате, я так думаю. Почему мне так плохо от его лечения? Должно же быть наоборот… наоборот…

Девочка уснула. Хрийз осторожно присела на кровать, в ногах.

Врач-упырь, говорите? Одного такого знаем. Но — он хирург… И никогда не стал бы маскировать исполнение своего долга Проводника стихии Смерти под лечение.

Сумерки сменились бархатной чернотой ночи. “Спа-ать пора, спа-ать пора”, — выводили долгой трелью садовые насекомые.

А из окна потянуло вдруг знакомой, промозглой и затхлой тьмой.

Сквозь ветви старых, с детства знакомых груш, лился холодный, серебристый свет полной Луны. Ветра не было, стояла прохладная тишина, наполненная запахами цветущего шиповника, все же шиповника… наверное, здесь сейчас май… Хрийз помнила, где растет тот шиповник. На заднем дворе, на улице. А ещё должна бы уже цвести магнолия, или не должна?

Лунный свет обволакивал призрачным сиянием руку. Хрийз смотрела на собственные пальцы, слабо мерцающие в темноте, и не верила, не верила, не верила. Это — сон, это морок какой-то, этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Призраков не существует!

“Да ладно”, — хмыкнула в ответ на ее мысли тьма. — “На себя-то посмотри!”

— Ты кто? — гневно спросила Хрийз, выпрямляясь.

Она не чувствовала в себе ни грамма призрачности. Обоняние, осязание, слух — все осталось при ней. Кроме боли, пожалуй. Если резко ударить рукой по стене, кисть легко войдет в стену, а потом с той же легкостью выйдет, и все. Как будто стена — мираж, иллюзия, магическая голограмма.

“Это ты — голограмма”, — издевалась тьма, таившаяся под каждым кустиком ночного сада. — “Это ты — мираж. Не маг Жизни, но иллюзия жизни”.

— Ты кто? — повторила Хрийз вопрос. — Покажись!

“Не сейчас. Сейчас ещё рано. Потом. Потом, когда ослабеешь. Потом поговорим.”

— Сейчас! — резко потребовала Хрийз. — Я приказываю: сейчас.

“Приказывай”, — глумилась тьма, отступая, уползая куда-то вдаль, где клубились багровые тучи и шла сухая, без единой дождинки гроза: — “Приказывай!”

— Стой, гадина! — крикнула Хрийз. — Стой! Не договорили еще!

“Потом”, — пришел ответный, ослабленный расстоянием вздох. — “Потом…”

Сад опустел. Магическое присутствие пожелавшего остаться безликим врага растворилось в бархате южной ночи без остатка. Теперь это была просто ночь, с Луной и запахами цветущего шиповника.

Движение за спиной привлекло внимание. Карина не спала, хотя должна была вроде. Она сидела, поджав ноги по-турецки, на разворошенной постели и упоенно рисовала в широком альбоме с твердой обложкой. Акварелью. Плошка с водой стояла рядом.

Хрийз тихонько заглянула в альбом. Карина досадливо повела плечом — чувствовала присутствие, чувствовала! — но решила не отвлекаться.

Рисунок рождался стремительно, проявляясь, как на снимке полароида. Полароид Хрийз когда-то видела, очень давно, в прежней, канувшей в былое безвозвратно жизни. Раритет, кассеты к нему не найдешь, а когда-то, по словам бабушки… то есть мамы… был популярен. Запас кассет полароидных в комоде, между тем, нашелся. И одну даже разрешили потратить… Как мало надо тогда было для полного счастья! Полароид и кассета.

Теперь я хочу большего

Выжить.

И разобраться с той нечистью, которая отравляет жизнь Карине.

На рисунке, ещё влажном, но уже завершенном, четко отпечаталась тьма, ползущая в комнату из сада. И сияющая фигурка ангела на подоконнике, одна нога согнута в колене, вторая свешивается вниз, и свет, теплый даже на взгляд, заполняющий комнату, изливающийся в мир, заставляющий тьму корчиться в бессильной злости.

Заряд эмоций, вложенных в рисунок, зашкаливал.

— С-спрячь, — прошептала Карина. — Мне нельзя рисовать…

— Ты меня видишь? — спросила Хрийз.

— Почти. Спрячь!

Хрийз хотела было возразить, мол, как, когда пальцы бесплотны. Но рисунок удержался в ее руках неожиданно легко. Хрийз положила его на шкаф, снизу не увидеть, надо знать, что изрисованный лист альбома лежит именно там. Обернулась, и увидела, как Карина прячет краски. Под подушку, да. И воду — туда же. На постель при этом не пролилось ни капли. Так не бывает.

Ну же, соображай, что это может значить! Хрийз от досади пристукнула себя кулачком по колену.

Так бывает только после посвящения стихией Воды. Девочка — интуитивный стихийный маг. А эти сволочи ее жрут! Медленно так, растягивая удовольствие.

Хрийз едва не разорвало поднявшейся яростью

Призрак, говорите? Иллюзия?!

Сейчас мы посмотрим, кто тут иллюзия!

Ярость достигла предела и вдруг рассеялась, будто лопнули удерживающие ее стеклянные стенки. В полном опустошении Хрийз стояла посередине комнаты, в страхе вслушиваясь в тонкий стеклянистый звон осыпающихся осколков. Когда она решилась осторожно оглядеться, то увидела, что разбилось зеркало. То самое, которое древнее трюмо. Горка мелких осколков, вот и все, что от него осталось.

“Это сделала я”, — поняла Хрийз, разглядывая свои полупрозрачные руки. — “Значит, я — могу! Если сделала один раз, сделаю и второй. Вот только поменьше надо разрушений как-тo.”

Ночь — плохое время для экспериментов. Карина спит, не надо тревожить ее. Странно, что снизу никто не пришел на грохот. Бабушка… мама… совершенно точно уже прибежала бы!

Хрийз взяла со шкафа рисунок, единственную вещь, которую она могла взять в руки в этой комнате и то лишь потому, что бумага и краски, пропитавшие ее, насыщены были магией.

Магией Воды и магией Жизни.

Хрийз осторожно отодвинула догадку в сторону. Слишком смело. Слишком… отчаянно. Не надо надеяться на что-то извне, лучше рассчитывать только на себя. Теперь она с благодарностью вспоминала свой первый, трудный год в Сосновой Бухте. Прав был отец, устроивший такое испытание. Под контролем, которого Хрийз не могла тогда заметить. С подстраховкой, которую невозможно было разглядеть, но она была, была…

Зато теперь, оказавшись в реальной беде, Хрийз не металась в панике и не боялась действовать. Она усмехнулась сама про себя. Да уж… чего ещё можно бояться в ее положении, не смерти же.

А сила придет.

Она в этом даже не сомневалась.

Рисунок Карины, как все подобные вещи одаренных с рождения, нес в себе несколько слоев. Чем больше Хрийз смотрела в него, тем больше видела деталей. Извивы и петли тьмы неприятно напоминали Алую Цитадель.

“Я ведь уничтожила ее, как и хотела. Мы уничтожили…”

Мы.

Мила Трувчог.

Хрийз вспомнила разговор с маленькой неумершей до последнего слова так, будто разговор тот завершился только вот что.

Низкий давящий свод пещеры. Черная вода, неподвижно затаившаяся между каменными стенами. Звонкое кап-кап — вода сочится сверху, там, наверное, идет проливной дождь…

— Ты же понимаешь, Мила, что так дальше продолжаться нельзя? — спрашивала Хрийз. — Что надо меняться. Что пора пришла повзрослеть.

— Повзрослеть, — неживая девочка качала головой, пытаясь осознать услышанное. — А как это?

Хрийз растерялась от такого вопроса. Как это — взрослеть? Как будто она сама знала!

— Ну… ты могла бы спросить у отца…

Мила снова качнула головой:

— Я на Грани над ним старшая, так получилось. Я никогда не проявляла свою власть над ним. Никогда не показывала. Не приказывала как Старшая Младшему. А вот пришлось, потому что он хотел тебя убить, княжна. А тебя — сейчас! — убивать нельзя. Мир не простит.

— Он сказал, что мы уже умираем, — тихо ответила Хрийз. — Что нам уже ничто не поможет, кроме как милосердие проводника Стихии Смерти. Мила, это так?

— Почти.

— Почти?!

— Отец не видит иного выхода. Но он есть! Вы, живые, вы можете выбирать и через свой выбор менять судьбы свои и всю реальность. Отец забывает об этом, его ведет Долг его сущности, и он уже не способен видеть так, как видел раньше.

— А ты — видишь, Мила?

Бледная улыбка без клыков, бездонный черный взгляд больших, по-детски круглых глаз.

— Я — сумасшедшая.

— Не говори так! — вскрикнула Хрийз. — Не наговаривай на себя! Ты не безумна!

— Да ладно, — отмахнулась Мила. — Какая разница. Я привыкла.

— Так отвыкай.

Девочка пожала плечами, и вдруг спросила:

— А как ты сама взрослела, княжна?

Хороший вопрос.

— Не знаю…

— Подумай. Вспомни. Как?

— Я… я попала в ваш мир внезапно. Домашняя тихая девочка, — Хрийз сильно стиснула пальцы, не замечая, не чувствуя боли. — Мне было плохо, больно, одиноко. Я работала в Службе Уборки, потом на жемчужных плантациях, потом учиться в мореходку пошла. И как-то так со мной были рядом те, кто помогал… Даже старый Црнай научил… жизни. А потом прошла инициация. А потом и отец вон… решил уже, что хватит. Наверное. Не знаю… и ещё сЧай… и Гральнч… и учитель Несмеян… ну не знаю я, Мила! Может быть, спросишь у Ненаша? Или у Дахар. Они к тебе ближе.

— Я спрошу, — серьезно кивнула Мила. — Спрошу у всех. Потом, когда мы вернемся.

— Ты веришь, что мы вернемся?

Хрийз не верила. Она понимала отчетливо, что попытка обрушить Алую Цитадель скромными силами их небольшого — умирающего! — отряда это полет камикадзе в жерло действующего вулкана. Вулкан, может быть, и заткнется. Но камикадзе никто не спасет, на то он и камикадзе.

— Я не верю, — серьезно ответила Мила. — Я — знаю.

— Откуда? Ты умеешь провидеть будущее?!

— Я — сумасшедшая, — кивнула Мила. — Безумным дано больше, чем сохранившим рассудок свой в целости. Я знаю, что мы вернемся.

Хрийз сидела на подоконнике своей же собственной комнаты, обхватив коленки руками, и думала, что Мила, все же, ошиблась. Как можно вернуться, если у тебя не осталось тела? Разве что родиться снова, младенцем в собственном роду. Но род Сирень-Каменногорских сошелся на ней, Хрийз, незаконной дочери последнего князя. Разве только отец жив и возьмет женщину…

Хрийз не возражала, чтобы отец женился снова, и чтобы у него были дети. Вот только ей очень не хотелось обретать посмертие через новое рождение. Младенцы же ни беса не помнят ничего! Душе дается новая личность, которую приходится заново растить с нуля. Признаем честно, перерождение — это замечательно, душа бессмертна — прекрасно. Но прежняя личность, то самое “я”, зовущееся Хрийзтемой Браниславной, умрет без возврата.

“Не хочу”, — вздрагивая, шептала Хрийз про себя. — “Не хочу!”

К спине прильнуло солнечное ласковое тепло. Голос Карины шепнул в ухо:

— Добрый ангел, тебе плохо?

Хрийз почти физически ощутила поток магии, бьющий в тугой ком отчаяния, бьющий безжалостно, до острых осыпающихся осколков.

— Карина, — тихо ответила Хрийз, отстраняясь. — Спасибо, но не надо. Не надо ко мне прикасаться. Это может тебе повредить…

— Как? — спросила Карина, невольно напомнив своим вопросом Милу Трувчог. — Как именно? Ты помогаешь мне, я — тебе. Я вот спала спокойно, знаешь, давно не спала уже так спокойно. С тобой — хорошо.

Хрийз вдруг задержала взгляд на постели. Карина лежала там! Укрытая одеялом до подбородка, темные волосы по подушке, рука свесилась до пола…

— Ты…

— Я сейчас тоже призрак, — хихикнула Карина, шевеля полупрозрачными пальцами.

— Возвращайся обратно!

Хрийз испугалась не на шутку. Она о таком не знала ничего, не читала даже. По Грани ходят, погружаясь в сон между явью и навью, но это умение высших магов или уже инициированных стихийников, для простой, пусть и одаренной девочки, спонтанный выход из собственного тела смертельно опасен. Достаточно себя вспомнить! И как все вокруг оберегали… Хафиза, Чтагар, сТруви…

А у Карины нет никого, кроме нее, Хрийз.

— Ну-ка, пойдем, — она ухватила Карину за руку, и пальцы не прошли сквозь чужую призрачную плоть, как Хрийз того опасалась. — Пойдем обратно! Сейчас же.

Карина спала, а Хрийз сидела у неё в ногах, не зная, что теперь делать, а, самое главное, как не навредить ещё больше. Стихия Воды, и, похоже, Стихия Жизни. Две инициации в одной, и бедный ребёнок не просто не справился, к ней притянуло какую-то дрянь, питавшуюся её силой. Хрийз не могла увидеть подробностей, но чувствовала мертвящую сеть, опутавшую юную душу.

Знакомую очень сеть. А как именно знакомую, вспомнить не могла. Хотя так важно было вспомнить! Вспомнишь — значит, сумеешь расплести. Расплетёшь — одной жертвой станет меньше. Даже если ценой окажется собственная псевдожизнь в призрачном состоянии.

Хрийз не узнавала себя. Такой ярости она ещё не испытывала. И такой силы… Она чувствовала, что сумеет разнести в клочья тварь, присосавшуюся к Карине. И ещё что-нибудь, причём тоже в клочья. Артефакт Света, подаренный аль-нданной Весной, остался при ней и сейчас слабо пульсировал, накапливая потенциал. Остался и раслин, и Хрийз чувствовала его, как никогда раньше. Она понимала, что может зачерпнуть из резерва столько, сколько понадобится, но, хотя искушение было велико, девушка понимала, что резерв лучше оставить до подходящего случая. А случай вскоре представится, можно даже не сомневаться.

За окном, где-то далеко над морем шла гроза. Хрийз не столько видела её, сколько чувствовала — на Грани мира шла битва, может быть, против армии Третерумка, как знать. А значит, под угрозой оказался не только Третий Мир, но и Земля. Ничего ещё не закончилось. Война продолжается. Незримая, и от того ещё более страшная.

Может, в Геленджик проник один из магов Опоры? И строит здесь, сейчас, портал в свою проклятую Империю паразитов? А Карина — одна из его жертв. Кроме Карины, могут быть и другие. Бездна адова, каким невыносимым способно оказаться бессилие!

Как же не хватало рядом умных взрослых! Магов, наставников, просто сильных людей. Лилар не хватало. Канча сТруви, при всём том ужасе, который он внушал как проводник стихии Смерти. Кота Твердича, Дахар и Ненаша. Отца.

И сЧая.

Хрийз осторожно сдвинулась к изножью Каринкиной кровати, подтянула ноги, обхватила коленки руками. Привязка привязкой, глупость глупостью. А боль потери разъедала душу почище cерной кислоты.

Только подумать. Даже если вернётся обратно… призраком… что её ждёт? Ничего хорошего, ясное же дело. Какая же была дура, аж в затылке свербело, вот какая дура. Привязка, видите ли, не нравилась. На аркане, видите ли, тащили её. Да не смогла бы связать ничего такого никогда в жизни, если бы не…

«Договаривай», — сердито сказала Хрийз сама себе. — «Договаривай, договаривай. Не мнись. Запала ты на него. Сразу. С самого начала. Когда он тебе утопиться не дал. Только дурью мучилась и его мучила, и сколько же времени было потеряно, сколько времени…»

Вернуть бы. А как вернёшь?

Вот уж поистине, что имеешь, то не ценишь, а потерявши — плачешь.

сЧай.

Каменные стены пещеры, чёрная вода и звонкая капель где-то за углом. И как же хочется шагнуть, прижаться щекой к груди и ощутить на волосах жёсткую ладонь… но нельзя, нельзя, время утекает, сыплется, как песок сквозь пальцы, надо спешить, иначе окно возможностей закроется, оно уже закрывается, промедлишь немного — пропадёшь навсегда.

— Я бы оставил тебя здесь, — сказал сЧай. — Если бы знал, что это поможет…

— Не поможет, — тихо ответила Хрийз.

— Да, — кивнул он.

И всё-таки коснулся ладонью. Тепло по щеке, мучительный обжигающий жар, и наплевать бы на всё, прижаться бы, поцеловать, но секундное промедление, и миг ушёл. Больно, будто половину сердца сама себе отрезала тупым ножом.

— Мы вернёмся, — сказала Хрийз яростно. — Победим и вернёмся. Уничтожим гадину, и вернёмся!

— Хотел бы я в это верить, ваша светлость.

«Какая я вам светлость!» — поднялся в груди неслышимый крик, но вслух Хрийз лишь повторила уже сказанное:

— Мы победим. И вернёмся. Вот верьте, пожалуйста. Если вы верить не будете, кто будет?

— Магия удачи? — бледно усмехнулся сЧай.

Магией удачи называли детское убеждение в том, что если не веришь в плохое, то плохое с тобой не случится. Что-то в этом было, наверное. Потому что гиблое это дело, идти на бой, точно зная, что непременно проиграешь. Надо верить в победу, надо. Даже если расклад совсем не радостный. И если ты в мыслях своих уже сдался, то разве сможешь сражаться хотя бы даже в половину силы?…

— Да хоть бы и такая магия, — тихо ответила Хрийз. — Неважно. Мы ведь вернёмся…

— Обязательно, — сказал сЧай. — Непременно.

Он обнял её, и всё-таки она прижалась щекой к его груди, как и хотелось, но всего лишь на мгновение.

— Пора.

— Пора.

Не время для чувств.

Не время…

Мила Трувчог провела по Грани. Хрийз не запомнила пути, может быть, и зря не запоминала, но её тогда это волновало мало. Алая Цитадель встала перед маленьким отрядом во всей своей грозной мощи. Чудовищная воронка, как чёрная дыра, поглощающая всё, попадавшее в её зону влияния.

На миг ударило паникой — ты, наивная, собралась сражаться вот с этим?! Возьми ноги в руки, княжна, и беги, покуда жива и способна соображать хоть что-то!

— Я тебя уничтожу, гадина! — Хрийз сама не заметила, как выкрикнула эти слова вслух. — Уничтожу! Слышишь?

Ответом ей была лишь страшная и безжалостная ухмылка тьмы.

Тьмы, которая…

Хрийз выдернуло из воспоминаний в последний миг. Мрак отхлынул от лица, собираясь в недовольную тень на подоконнике, где Хрийз недавно сидела сама.

— Тварь, — с искренней ненавистью прошипела девушка и крикнула в голос: — Проявись!

Приказ залил окно нестерпимым Светом, бросив на стены резкие тени. Тьма скорчилась, обретая зримый облик.

— Ты! — выдохнула Хрийз яростно. — Всё-таки ты.

Она узнала врага! Она слишком хорошо его знала.

На подоконнике, пойманный в ловушку Света, застыл без движения Олег.

Хрийз подошла ближе.

— Остановись, — тихо попросил Олег и, явно превозмогая себя, добавил: — Пожалуйста.

— Боишься? — сердито спросила Хрийз.

Он пожал плечами:

— Боюсь.

— И так легко признаёшься! — поразилась девушка.

— Боюсь за тебя, твоя светлость, — титул прозвучал не издевательством, как следовало бы ожидать, а простым отражением факта.

Светлость. По происхождению, по признанию. И по магии, разливавшейся сейчас от артефакта, подаренного когда-то аль-нданной Весной.

— Ты слабее, — продолжал Олег. — Я могу убить тебя без особых проблем.

— Убивай, — тоном "ещё посмотрим, кто кого убьёт" предложила Хрийз.

Олег беззвучно рассмеялся, показывая кончики клыков:

— Как же тебя угораздило, а? Маг Жизни… и на тебе, полноценная нежить. Сказать кому — ведь не поверят.

— Не твоё дело! — окрысилась Хрийз.

Ярость поднялась в ней тяжёлой удушливой волной. На мгновение всё вокруг потемнело, отдалилось и завертелось, как в чудовищной воронке или аэродинамической трубе. Потом схлынуло. Хрийз обнаружила, что сидит в углу, на значительном отдалении от подоконника, а Олег не сдвинулся с места. Зато в окне небо изрядно посинело, готовясь выцвести в очередной рассвет.

Карина!

Но Карина спала, и не похоже было, чтобы её пили в момент охватившего княжну беспамятства.

— Плохо себя контролируешь, — сказал Олег насмешливо. — Нехорошо. Я сто один раз убить тебя мог.

— Почему не убил? — напряжённо спросила Хрийз.

— Рано ещё, — покачал он головой, болезненно напомнив этим своим жестом Канча сТруви.

Вот только улыбочка у него оказалась совсем другой. Не понимающей, и уж тем более, не сочувственной. Плотоядная это была улыбка. Улыбка гурмана в предвкушении редкостного блюда, которое вскоре должно было созреть, так сказать. Дойти до кондиции.

"И этого подлеца я когда-то любила!" — в отчаянии подумала Хрийз. — "Я его когда-то любила. С ума сойти. Нашла, кого…"

Ей стало плохо, больно, детскую свою наивную любовь стало безумно жаль. Есть, есть своя, особенная, прелесть в неведении! А знание, в особенности же непрошенное, — действительно печаль.

— Вот ты ублюдок, — горько сказала Хрийз, — присосался к бедной девочке, а ведь я когда-то тебя любила!

Гнев снова поднимался в ней, заливая мир ослепительным Светом. Сила прибывала нескончаемым потоком, и нет бы задуматься, с чего, но где там!

— Женская логика, — Олег свесил с подоконника ноги, повёл плечами, и за его спиной заклубилась смертельная тьма. — При чём тут твоя любовь?

Хрийз некогда было соображать, её несло на эмоциях, но разум всё же отметил, что тьма была не такой, не той, с которой пришлось спорить ночью. Тьма Олега всё же ближе была к неумершим Третьего мира, к Канчу сТруви, пожалуй, и если бы на спокойную голову, то Хрийз поняла бы разницу между ночным врагом и нынешним. Но она ничего не поняла.

— При том! — но внятного аргумента не родилось, и остался только крик, рвущийся из глубины души.

Подлость Олега не поддавалась осмыслению. Можно даже будучи вампиром оставаться человеком — тому примером сТруви, Дахар, Ненаш. Но почему Олег не такой?! «А ведь я его когда-то любила! Пусть по-детски. Но любила же! Как я могла полюбить такую тварь?!»

А логики в этих рассуждениях действительно не было никакой. Что взять с девчонки, не знающей жизни, по сути, ещё школьницы. Ну, влюбилась в тварь. Можно подумать, тогда она умела различать, кто тварь, кто не тварь. Но всегда кажется, что если уж выбрал кого-то, то этот человек — или не человек! — просто не может быть плохим, по определению. Тогда как в реальности никому нет никакого дела до твоего выбора. Каждый живёт эту жизнь сам, как считает нужным. И поступает, как считает нужным. И когда его поступки внезапно расходятся с прочно угнездившимся в голове идеалом, наступает лютая боль.

Потому что тебе и твоим идеалам никто ничего не должен. И уж меньше всего должны человечность…

— Уймись, княжна, — повторил Олег, но уже с отчётливой угрозой в голосе, показывая кончики клыков.

Зубовный набор неумерших Хрийз уже видела, впечатляет, особенно по неопытности. Но сейчас-то! Нашёл чем пугать.

— Уймись. Все твои силы — заёмные. Эмоциональная нестабильность распыляет их с огромной скоростью, по мелочам. Растратишь всё сейчас и — в решающей битве сдохнешь.

— В решающей битве?

— Разумеется. Думаешь, тебя — такую! — здесь потерпят? Рядом с ней, — кивок на неподвижно лежащую Карину.

— Олег!

— Я тебя предупредил, — сказал Олег.

— Олег, подожди! — Хрийз уже ничего не понимала.

Враг или не враг? Гад или не совсем гад? Да что же такое, как понять?

— А ты можешь… найти… передать… маме… бабушке… что я здесь.

— А чем заплатишь? — скалясь спросил неумерший.

— Я…

— У тебя ничего нет, — безжалостно продолжил он. — Разве что…

— Нет! — гневно крикнула Хрийз, уловил плотоядный взгляд, брошенный на Карину. — Не дам!

— Как знаешь, — хмыкнул Олег.

Развернулся, скользнул с подоконника в сад и исчез. Хрийз кинулась следом: ничего. Ни следа, ни ощущения, ни вкуса магии, характерного для неумерших.

Утро началось с визита любящей Карининой тётушки. Она принесла завтрак — чай, яичницу, оладьи со сметаной. Хрийз смотрела, внимательно и пристально. Но в голосе тёти, в её действиях не было ничего предосудительного. Она любила племянницу, искренне любила, и это тоже было видно. Обычный человек, не высший маг, не способен прятать ауру, по которой легко понять его мысли и его мотивы; тётя не пряталась совершенно. Там и проблеска магии не было, вообще. Даже если Младу вспомнить, с её ограниченным раслином, с её приговором и каторжной работой, — даже там аура прошита была магией, пусть — слабо, но была. Тётя Карины не имела даже такой малости. Обычный человек.

А вот таблетки, которая она принесла ради заботы о племяннице. Круглая баночка, похожая на витамины Vitrum, только там были не витамины. Хрийз не могла понять, чем ей баночка не нравится, и продолговатые жёлтые капсулы тоже не нравятся, магии вроде-как и в них не было, но, кажется, Карине пить эту гадость — вовсе незачем. Хрийз тихонько подошла совсем близко.

Ни тётя, ни Карина её не видели. Карина почувствовала что-то, собрала на переносице острую складку, потом резко обернулась и Хрийз вздрогнула: девочка смотрела прямо ей в глаза. Она видит?! На всякий случай Хрийз поднесла палец к губам: молчи, мол.

— Что с тобой? — ласково спросила тётя. — Опять?

— Нет, — ответила Карина, отворачиваясь.

— Врёшь ведь, — безнадёжно вздохнула тётя.

Карина покачала головой и не ответила. Взяла оладушек, стала возить его в сметане. Хрийз вдруг очень остро вспомнила, как сама когда-то давно просыпалась под точной такой же запах свежепожаренных оладьев. Просыпалась, бежала по лестнице вниз, на кухню, с прыжка обнимала бабушку… маму… из сада доносился многоголосый птичий гомон, шуршало быстрым летним дождём, а из чашек, стоявших на столе, одуряюще пахло клубникой, пересыпанной сахаром. И самой вкусной добавкой к oладьям со сметаной была выколупанная из-под уже пропитанной красным соком сахарной корки ягода…

И не было никакой магии. И не было Сосновой Бухты, Службы Уборки, Долга. Хрийз торопливо отёрла щёки. На ладони осталась мерцающая влага. Призраки могут плакать, оказывается…

Что там плакать, испытывать самую настоящую, совсем не призрачную, боль!

Уйдя в переживания, Хрийз едва не упустила момент, который, собственно, и караулила. Карина послушно взяла таблетки, запила их чаем, и тогда Хрийз протянула руку и выдернула таблетки из горла девочки. Она до последнего не знала, что получится, и получится ли вообще. Но вот они, таблетки, прописанные доктором, предположительно, упырём, — по инициации своей или по жизни, неважно. В препаратах совершенно точно дремала магия, добрая или нет, вопрос отдельный. Хрийз держала их в руке, и они не падали сквозь призрачную ладонь на пол, и тётя-человек ничего не видела, и сама Карина ничего не поняла.

Куда бы отнести эту гадость… Мусорное ведро? Его в комнате нет. Положить в грязные тарелки? А вдруг тётушка обнаружит. Ведь вернётся и заставит Карину выпить! Но, пока Хрийз думала, таблетки словно бы подтаяли, — так тает ком снега, взятый в руки, — и внезапно от них плеснуло магией, тёмной и страшной как сама смерть. Хрийз еле успела увернуться, и теперь в ужасе смотрела на тёмный, призрачный шар размером в ладонь, очень похожий на шаровую молнию. Но не было здесь ни капли стихии Огня, только смерть, и не такая, как у неумерших, а совсем иная, чуждая обеим нашим мирам.

Господи, и бедная девочка ЭТО проглотила бы!

Хрийз не подумала о том, что в желудке у Карины, возможно, такой эффект не возник бы вовсе. Некогда ей было думать! Шар атаковал внезапно, разгоняясь до приличной скорости; Хрийз опять увернулась лишь чудом. Сгусток промахнулся, и вместо заряженной магией призрачной плоти влепился в стену, и по стене растёкся, истаивая в крохотные брызги. Хрийз осторожно подошла к стене. Видимых повреждений не было, зато видимые лишь в магическом спектре — впечатляли.

В живой ткани мира пылал, истекая мучительной болью, некротический ожог.

Хрийз осторожно коснулась пальцами края раны. Она вспомнила, как чинила почти такую же прореху, в Сосновой Бухте, когда её саму едва не сожрал обезумевший упырь Мальграш. Здесь характер повреждения был другим, и вместе с тем, странно знакомым. Хрийз уже видела нечто подобное. Но что это и кто мог бы оставить такие следы, понять пока не могла.

Девушка осторожно коснулась пальцами повреждения. Как жаль, что нет под рукой вязального набора аль-мастера Ясеня! Здесь пригодился бы, как нигде больше. И книга… Книгу Хрийз помнила хорошо, то, что успела изучить и на деле опробовать, но сколько в той книге оставалось ещё не прочтённых страниц, она затруднилась ответить даже себе. Много. Пожалуй, так будет вернее. Много прочла, но многого ещё просто не видела даже.

«Я — маг Жизни», — сказала она себе. — «Я — Вязальщица. Я справлюсь. По памяти или придумывая своё, но я справлюсь! Не может быть, чтобы не справилась. Зачем-то же я здесь. Наверняка же не за тем, чтобы сгинуть бесследно…»

Когда Хрийз оторвалась от работы — заплата на ткани мира уже врастала в реальность, становясь неотличимой от общего фона — комнату снова заливало закатом, а Карина сидела на подоконнике с альбомом в руках и рисовала, рисовала…

Каждая стихия особенно благоволит к какому-то одному виду творчества. Если ты инициирован Землёй, ты можешь стать прекрасным ландшафтным дизайнером или скульптором. Если Воздухом — ты Музыкант, безоговорочно. Огонь живёт в душах оружейников и кузнецов. А Вода — это, прежде всего, Рисующий Образ. То есть, художник.

Карина рисовала с той лёгкостью, которая доступна не просто таланту, но ещё и инициированному магу. Быстрые, нервные движения кистью, акварель-вода-карандаш, и со стороны кажется, что это так просто, так легко. Не легко ничуть. И не просто. В рисунок уходило столько магии, что им, наверное, можно было воспользоваться в качестве щита, и тот щит выдержит прямое нападение боевого огня. Не полностью, нет! Но всё же. Лучший щит против Огня — Вода. Волны гасят пламя…

Хрийз осторожно заглянула Карине через плечо. И замерла.

Рисунок как зеркало отражал недавний бой с чёрным шаром, и прореху, откуда дышал жаром сумрак междумирья, и тонкую руку, зашивавшую рану сияющей иглой.

А в ауре девочки заметно убавилось серых, мертвенных нитей.

«Я на верном пути», — поняла Хрийз. — «Я всё делаю правильно»!

Но по спине всё-таки гулял холодок. Девушка столкнулась с серьёзным врагом, и ей хватило ума не питать иллюзий по поводу решающей битвы, о которой предупреждал Олег. Битва — будет, и скорее рано, чем поздно. В ней надо было выстоять.

Хотя бы ради Карины.

И снова ложился на стены тревожный отсвет заката. Где-то там, отсюда не видно, опускалось в море алое Солнце, трепетали на ветру паруса виндсерферов, уходили от причалов прогулочные катера. Где-то там в курортном городе Геленджике кипела жизнь. И, казалось, стоит только сбежать по лестнице — вниз, вниз, через двор по мощёной цветной плиткой дорожке, — а в той плитке каждая трещинка с детства знакома! — и по улочке вниз, снова вниз, и ветер с инжировым запахом лета в лицо, и…

— Грустишь, добрый ангел? — Карина села рядом, взяла за руку, и её пальцы, пальцы стихийного мага, не прошли насквозь, но плотно обхватили призрачное запястье, и сила девочки смешалась с собственной — пьянящий опасный коктейль.

— Я не ангел, — вздохнув, ответила Хрийз, слегка отодвигаясь и разрывая тем самым контакт.

Отсюда ведь недалеко до вечного голода неумерших. От приятного чувства прикосновения живого, наделённого Силой, человека до жуткой жажды наркомана, вкатывающего себе дозу за дозой, до самого финала, закономерного, хоть и печального.

— Кто же ты? — серьёзно спросила Карина, и улыбнулась, и при улыбке у неё в уголках глаз внезапно собрались гусиные лапки — совсем как у взрослой женщины.

Она правда постарела, или Хрийз это кажется?

— Я уже говорила, кто я…

— Да, да, дочь князя Сиреневого Берега. Совсем сказочная история. Жила-была девочка, и внезапно нашлась. Наверное, это здорово — быть княжной…

В память впрыгнули полтора года в Третьем мире, всего полтора несчастных года, ну, почти два… допустим… смешно даже выговорить, даже в мыслях осознать, насколько мал этот временной промежуток, а сколько всего случилось. Включая собственную смерть.

Хрийз не сомневалась, что умерла там, в Алой Цитадели. Одно радовало: проклятая Опора проклятых магов проклятого Третерумка сдохла тоже. Совершенно точно сдохла. Не могла не сдохнуть. Туда и дорога. Но что, если вдруг…? таком тошно было даже думать. Но что, если вдруг?!

— Не сказала бы, — ответила Хрийз на вопрос Карины. — Это — ответственность… За род, за земли, за людей, которые семье присягали… А я…

— А ты?…

Хрийз всхлипнула, не сдержавшись:

— Да не достойна я! Вообще! Я не справляюсь… не справилась!

— Ты же уничтожила эту… башню…

— Не знаю. Я теперь не уверена. А вдруг не смогла?

— А вдруг смогла?

— Карина!

— Не верь в плохое, — серьёзно сказала Карина, и тоже взобралась на подоконник, обхватила коленки руками.

Больная нога не дала сидеть так долго, Карина, морщась от боли, вытянула её, а потом, подумав, спустила с подоконника и вторую ногу.

— Болит? — сочувственно спросила Хрийз.

— Ага. Но, знаешь, меньше. Вот правда, меньше. И я как-то лучше себя почувствовала. Поспала и проснулась… как раньше… Кажется, я выздоравливаю…

"Потому, что ты не выпила те проклятые таблетки" — угрюмо подумала Хрийз. Она так и не решилась рассказать Карине, что не дала ей выпить лекарство. То есть, никаким лекарством эта дрянь не являлась ни в коем случае, и это уже доказанный факт. Но Карина могла проболтаться тёте. А тётя, хоть и добрый человек, искренне любящий больную племянницу, вполне могла проболтаться этому доктору, который не доктор, — что тоже доказанный факт. Не станет настоящий врач поить пациента этакой гадостью!

"Поглядим", — думала Хрийз яростно. — "Посмотрим!"

— А у тебя есть жених? — спросила Карина с любопытством.

— Н-нет…

— Ну, как же, у любой знатной девице должен быть жених, — авторитетно заявила Карина. — Ещё до рождения родители сговорились.

— Я — бастард, — сказала Хрийз чистую правду. — Обо мне никто не знал, вот никто и не сговаривался.

— А сестра у тебя есть? Просто должна быть, по законам жанра.

— Есть… в коме лежит… в родительском замке…

Хрийз чувствовала себя вывернутой наоборот. Когда читаешь о таком в книжках — жила-была девочка, потом попала в другой мир и внезапно оказалась наследницей, да ещё и в невестах эльфийского короля, — отчего бы не примерить на себя заманчиво расписанную автором роль. Но, читая выдуманные книжки о выдуманных мирах, всё равно понимаешь, где реальность, а где сказка. А теперь ты сама стала частью сказки. Не очень доброй, местами очень страшной, но вот же парадокс — своей.

"Да", — думала Хрийз, — "да, эта сказка — моя. Её сочинила не я, но я приняла её. Как бы ещё переписать так, чтобы все хорошие — остались живы, а всем плохим прилетело бы в лоб…"

— Вот! — между тем говорила Карина, воздевая палец. — Жених сестры переходит к тебе по наследству!

Кто у нас жених сестры, давайте-ка вспомним? сЧай тБови. И если раньше боялась его до трясучки, то теперь…

— Карина, не неси чушь, а? — попросила Хрийз, хватаясь за виски.

— А-а, — Карина ткнула в неё пальцем, — всё-таки перешёл по наследству! И ты в него влюбилась. Он хороший? Красивый? Ты с ним уже целовалась?

— Какой жених по какому наследству, Карина?! Я — привидение. Внезапно. Дожили. Да? Какие у призрака могут быть женихи с поцелуями?

— Но ты ведь оживёшь? — неуверенно спросила Карина. — Когда вернёшься?

— Если вернусь, — поправила её Хрийз. — Не знаю.

— Оживёшь обязательно, — убежденно выговорила девочка. — Верь.

Верь. Как просто. Просто — верь, и оживёшь. Отчаяние поднималось к горлу отвратительным комом. Если бы дело было только в вере…

— Тётя записала меня на приём, — возя пальцем по раме сообщила Карина. — Вообще, там очереди на месяц, но тут внезапно образовалось окно. И тётя его перехватила… А я, ты знаешь… как-то не хочу… Я его боюсь.

— Врача? — спросила Хрийз.

— Ну да. Он какой-то… какой-то такой…

— Мёртвый? — спросила Хрийз, подозревая Олега.

— Хуже.

— А чем хуже?

Но этого Карина не смогла объяснить. Она — чувствовала, может быть, даже видела, видела же она призрачную Хрийз в конце концов, но не умела объяснить. Не хватало знаний. Не хватало навыка.

— Ты пойдёшь со мной, добрый ангел? — с надеждой спросила Карина.

— Я не ангел, — автоматически поправила Хрийз, и тут же спросила: — А я смогу?

— Наверное, если я тебя попрошу, то — сможешь. Ты же ведь… то есть, хочу сказать, ты умерла не здесь, а вообще в другом мире, и может, вообще не умерла даже. Значит, ни к одному месту у нас здесь ты не привязана. И можешь пойти со мной. Ты ведь пойдёшь? А то я нашего Дарека Ашметовича очень боюсь. Всегда боялась, а тут что-то совсем боюсь.

— Дарек Ашметович, — повторила Хрийз имя страшного доктора.

Что-то в имени было не так. Что-то звучало не так совсем, но что… Ашметович… Тюркское имя Ахмет не могло превратиться в Ашмета, ну никак не могло, а это значило… Дарек… тоже откуда такое вот… какая мать могла так назвать сына…

— Ну, да, — говорила между тем Карина. — Расимов Дарек Ашметович. Тётя говорит, он лучший психиатр-невролог во всём Юго-Западном регионе. У него частная клиника здесь, за городом, и…

Частная клиника. Хрийз будто молнией прошило навылет. Частная клиника! Дарек Ашметович Расимов.

Даррегаш Рахсим!

"Я же читала про эту сволочь!" — ошалело подумала Хрийз. — "И Эрм Тахмир рассказывал!"

Маг Опоры. Автор Алой Цитадели. Ведь читала же, что магический артефакт подобной мощи вбирает в себя душу создающего его мага, если вовремя не остановиться. А вряд ли Рахсим, живущий за счёт сожранных Цитаделью детских душ, собирался когда-либо останавливаться. Ведь это давало ему магическую мощь невиданной силы. И вот почему в Третьем Мире никто не мог уничтожить Цитадель!

Да потому что ядро её, якорь её, маг, её создавший, во время последней битвы оказался в другом мире. Здесь, на Земле. Где залёг и начал копить силы. И питал своей магией собственное детище, потому что связь никто не сумел отследить и разрушить.

О господи!

И — никого рядом. Никого, кто мог бы помочь, подсказать, поддержать, направить…

— Карина, — нервно спросила Хрийз, — когда тебе на приём? Когда, ответь!

— Завтра… С утра.

Завтра, с утра. То есть, и времени нет никакого вообще. Хрийз в бессильной ярости двинула кулаком стену, и та вздрогнула, покрываясь сетью трещин, с потолка тут же посыпалось.

— Что с тобой, добрый ангел? — участливо спросила Карина, ничуть не испугавшись. — Ты знаешь Дарека Ашметовича? Он — твой враг?

Как она тонко чувствует, бедная девочка, угодившая в лапы к пауку!

— Да, — ответила Хрийз. — Он — мой враг. Он враг всем нам. Злобный колдун-детожор из другого мира. Его надо уничтожить! И я это сделаю.

Громко заявлено, «я сделаю». Одна. Сама. Как? Эту тварь, насосавшуюся чужих жизней, создателя Алой Цитадели, продолжавшего своё чёрное дело и здесь, на Земле. Вряд ли он строил Опору для связи с кошмарной своей империей, такие личности эгоистичны без меры. Что бы Рахсим ни создавал на Земле тёмного, делал он это исключительно для себя. Подмоги от Третерумка не будет.

Утешение слабое, если вдуматься.

«Кто я — против опытного мага?»

Да плевать! Хрийз чувствовала, как её поднимает на крыльях гнева. «Я уничтожу его! Даже если ценой окажется жизнь!»

Она не думала о том, что смерть может оказаться истинной. Не простое перерождение, когда душа переходит Порог от прежней жизни к будущей, а подлинная, безоговорочная, необратимая смерть этой самой души. Страх — да, был. Про Даррегаша Рахсима Хрийз знала достатoчно, чтобы не обманывать себя: бой, если это можно будет назвать боем, будет недолог. Или победишь в первые же секунды. Или умрёшь.

Но если Рахсим сожрёт Карину, умрёшь тем более. Хрийз чувствовала, хотя не могла толком объяснить свои ощущения — не хватало опыта и знаний, но она чувствовала, что без Карины — погибнет. Каким-то образом они обе усиливали друг друга. Карина выздоравливала, избавляясь от вреда, причинённого ею недобрым доктором, Хрийз же получала силу.

Если бы еще времени дали хоть немного.

Но Хрийз понимала, что тёмный маг тоже хочет жить, а потому не даст ей ни малейшего шанса.

ГЛАВА 2

Утро занялось ветреным, холодным и хмурым, несмотря на середину лета. По правде говоря, Хрийз не припоминала, чтобы когда-нибудь в середине июля на Геленджик опускался такой стылый, почти зимний холод. Дождь моросил совсем по-осеннему, мелкий, ледяной, противный. Пронизывал насквозь. Учитывая призрачное состояние Хрийз, пронизывал насквозь буквально.

Девушка опасалась, что не сможет покинуть дом. Призраки вроде как привязаны к какому-то определённому месту, обычно к месту собственной смерти. Смерть настигла её далеко, и даже в другом мире. Поэтому, скорее всего, жёсткой привязки и не было.

Машину Каринина тётушка вызвала обычную — через службу такси — но, поскольку в больницу ехали всего двое, сама тётя и Карина, для Хрийз тоже нашлось место. И славно. Всё не скручиваться в три погибели, стараясь не задеть кого-либо.

Собственное тело ощущалось вовсе не призрачным, а вполне себе обычным, имеющим объём. Даже странно, что его видела только Карина. Хрийз казалось, будто о ней кричать должны были все: смотрите, смотрите, откуда она взялась, в драной ночной сорочке, смотрите, у неё на одежде пятна крови, смотрите, смотрите все!

Но никто не видел. Кроме, разве что, драного дворового кота, сидевшего на заборе. Тот при виде Хрийз мгновенно выгнул спину и зашипел так, что от испуга и злости свалился на землю. Свалился, вскочил на лапы и сбежал, пригибаясь к земле и завывая, как пожарная сирена.

Дожила. Уже кошки боятся…

Всю ночь Хрийз плела для Карины оберег. Одними пальцами, выдёргивая нити из призрачного подола и сплетая их узелками в тонкое, но прочное полотно. Она не успела до утра, и очень надеялась, что дорога к клинике продлится чуть больше, чем две секунды. Тут-то осталось — два ряда, не больше…

Так себе защита, будем смотреть правде в глаза. Но хотя бы слабая, хотя бы один зуб гаду сломать! Хрийз держало ледяное бешенство: как этот Рахсим посмел выжить, явиться в её родной мир и взяться там, то есть здесь, за старое!

Ворота клиники — она оказалась частной, белое здание за высоким белым же забором, кокетливые башенки по углам, цветочные клумбы, любовно лелеемые специально нанятыми людьми… Хрийз вспомнила первый свой год в Сосновой Бухте, как сама гребла граблями газоны и клумбы… и обозлилась еще больше.

— Я боюсь, — тихонько прошептала Карина, вкладывая руку в ладонь Хрийз.

Девочка совершенно точно знала, где стоит призрак, её добрый ангел, первый, кто поверил в её видения и подтвердил, что они — не бред, — чуть позади за левым плечом…

Хранить — это дело почётное тоже, удачу нести на крыле…

Хоть убей, Хрийз не могла вспомнить ни автора песни, ни продолжения слов, никому из певцов принадлежал тот низкий, с хрипотцой голос. Но песня вспомнилась очень кстати.

Хранить.

Нести удачу.

— Я рядом, — сказала Хрийз Карине. — Не отвлекайся…

В клинике стоял уютный полумрак и пахло могилой. Каринина тётушка не чувствовала ничего, ей простительно — она простой человек. Но Хрийз вздрагивала, будто тяжёлый дух этого страшного места ожил и теперь пробовал кончиками коготков края её души на вкус: како-ой деликатес сам к нам пожаловал, м-м-м! Бегать бы без оглядки, роняя обувь. Но от хозяина, крепко окопавшегося в мире, далеко не убежишь. Лучше принять бой и решить всё, раз и навсегда, сейчас, чем бегать всю оставшуюся коротенькую — длинной она просто не сможет быть по определению! — жизнь.

Какой только внешний облик ни рисовало воображение! Хрийз представляла себе Рахсима этаким картинным злодеем — длинным блондином с мертвенным взглядом прозрачных глаз, цедящим, как капли яда из пипетки, исполненные силы грозные слова. А он оказался низеньким полноватым лысеющим мужичком с круглыми очками на крючковатом носу с аристократическим греческим горбом — прямо от переносицы.

Жестом он отослал Каринину тётушку в коридор, и та послушалась. Хрийз подумала ещё, что у женщины совсем не осталось собственной воли. Иначе не оставила бы больную племянницу в кабинете без собственного присмотра.

— Добро пожаловать в мой уютный кабинет… ваша светлость. Рад вас видеть — какие люди…

Хрийз поняла, что её видят. Не просто видят — а уже рассмотрели в самых тонких подробностях, оценили потенциал, убедились, что нет серьёзной угрозы, и теперь улыбаются довольно: жизнь удалась.

— Невзаимно, — сердито сказала она. — Я вас видеть совсем не рада… господин Рахсим.

Улыбочка, от которой призрачное сердце трепыхнулось, оборвалось и прямо сквозь пятки провалилось к центру земли.

Рахсим огладил пухлой ладонью лысеющий череп:

— Положение у вас, ваша светлость, прямо скажем, не очень. Как же вы дошли до жизни такой?

Тянет время, поняла Хрийз. Зачем? А кто его знает. И внезапно она поняла, зачем! Он же видел в ней ту, другую Хрийзтему! Старшую. Сестру, которая была очень серьёзным боевым магом и реально представляла из себя проблему! Хрийз все уши прожужжали насчёт сходства с сестрой. И она сама видела Хрийзтему Старшую на ложе, под магическим коконом. Это сначала никакого сходства не было и в помине — благодаря защитной магии мамы… бабушки… А потом маска сползла. И с физического тела, и с ауры.

— Неважно, — сердито ответила Хрийз.

— А что важно? — поставил руки локтями на стол, сложил кисти домиком.

— Для начала — оставьте в покое Карину.

— А потом? Самоубиться или перевоспитаться?

Хрийз потеряла дар речи. Он же издевается! Да он же издевается! Неприкрытая насмешка в чёрных глазах тёмного мага не предполагала иного.

— У меня есть предложение получше, — мирно продолжил он. — Я могу дать вам тело, ваша светлость.

— Тело? — не поняла Хрийз.

— Тело, тело, — подтвердил Рахсим, улыбаясь, как маленькому ребёнку. — Настоящее, живое тело. Вы снова сможете насладиться жизнью. Почувствовать капли дождя на лице, вкус свежего хлеба, нежность поцелуя любимого… простую здоровую боль от случайной ссадины… Поверьте мне, я много лет жил без тела в подобном состоянии, я знаю, о чём говорю!

— Откуда же вы возьмёте тело? — растерялась Хрийз.

Она ждала потоков уничтожающей магии, физического нападения… да даже простое «сдохни» прозвучало бы в тему и к месту! Но ей предложили стать человеком.

Снова.

— Неважно, откуда, — усмехнулся Рахсим. — Важно, что я — могу.

— И в чём подвох? — подозрительно спросила Хрийз.

— Никакого подвоха, моя дорогая, — широко улыбнулся он. — Никакого… абсолютно. Исключительно из уважения к вашей сиятельной семье, — его лицо дёрнулось, всё же не сумел спрятать истинные свои чувства.

Рахсим ненавидел Сирень-Каменногорских, поняла Хрийз. Ненавидел искренне и от души. Было за что. И его заискивающая вежливость на самом деле была маской. Вот только — маской для чего?

Карина! Хрийз стремительно обернулась и увидела, что Карина лежит без чувств: сползла по стеночке там, где стояла, и над нею клубится чёрное облако чужой недоброй магии, клубится, опускается, отдёргивается, снова падает и снова не может окутать полностью. А мешает — всего одна-единственная полоска-браслет из связанных узелков, намотанная на запястье…

«Даже в призрачном теле я всё еще маг Жизни», — поняла Хрийз.

— Отпустите её! — крикнула она, и почувствовала, как вместе с криком рвануло от неё Светом, залившим весь кабинет так называемого доктора от потолка до пола.

— Вам не нравится это тело? — скорбно вопросил Рахсим, продолжая валять идиота, но глаза его теперь смотрели пристально, цепко.

Два смертоносных дула, а не глаза…

— Это не тело, — отрезала Хрийз.

— Ну да, не тело, а я — тринадцатилетняя балерина, — покивал тот, кладя подбородок на сцепленные пальцы.

И тут же, не меняя позы и тона, скомандовал:

— Олег.

Голос прокатился по кабинету с угрожающим гулом близкого обвала. Из стены медленно выступил Олег… Не такой уже самоуверенный, как той ночью, когда Хрийз разговаривала с ним. Будь он человеком, решила бы, что просидел в яме не меньше недели. Потрёпанный, осунувшийся, с мрачным огоньком в угрюмых глазах.

— Кто это? — кивок на Хрийз. — Это не сучка-княжна из Сосновой Бухты! Кто?

Хрийз онемела от ужаса. Олег не выглядел рабом, преданно заглядывающим в рот своему господину. Он выглядел… пленником. Не слишком-то счастливым, и уж, конечно, не той жуткой силой, которой пришлось противостоять всего пару ночей назад…

— Хрийзтема Младшая, — хмуро ответил Олег. — Младшая дочь-бастард князя Сиреневого Берега…

Рахсим расхохотался. До слёз. Хлопал ладонями — по столу, по своим бёдрам и смеялся, смеялся весёлым, почти детским смехом. Как малыш, которому внезапно подарили воздушный шарик.

— Не думал, что старый перец Бранис сможет породить ещё одно дитя! Удивил, так уж удивил.

— Это вы сожрали моих старших сестёр? — резко спросила Хрийзтема. — В Алой Цитадели. Вы?!

Рахсим прижал ладонь к сердцу и отвесил издевательский поклон. Улыбка распирала его самодовольную рожу, и хотелось дёрнуть из ножен верный клинок — а он был здесь, на бедре, подарок за отвагу и мужество, боевой нож, заговорённый лучшим оружейником Третьего мира, — дёрнуть и подправить эту мерзкую улыбочку до самых ушей, и чтобы оттуда, из разреза, хлынула, булькая, чёрная кровь.

— Олег… — начала было Хрийз, и умолкла, не в силах продолжить.

Что здесь происходило, ясно было даже пню. Неумерший как-то умудрился угодить в лапы Рахсима, и был теперь полностью в его власти.

— Ответь.

Олег вздрогнул, словно его огрели плетью, и сказал ровно, разглядывая пальцы на собственных руках:

— Я проиграл ему, — кивок в сторону врага, — личный поединок.

— Давно? — не удержалась от сочувствия Хрийз.

— Давно, — кивнул Олег, не поднимая головы.

— Ты — мой, — сказал Рахсим, понижая голос, и слова его заполнили магическим флёром тёмной энергии всю комнату. — Повтори!

— Я… — Олег сделал над собой усилие, и вместо подтверждения «я — ваш», как того требовала установленная над ним злая зависимость, прошептал, с трудом выталкивая из себя каждое слово: — Я… поднимаю… свою… Тень…

— Что ты там бормочешь, мертвец? — резко спросил Рахсим.

— Тень моя — приди! — крикнул Олег, уже не скрываясь, и глаза его вспыхнули мрачным адовым огнём.

За его спиной словно бы вскипели чёрные крылья. Сверкнули белым клыки, — Хрийз поневоле поёжилась, зачесалось, зазудело запястье, познавшее когда-то остроту подобных зубов. И ведь давно пора бы уже было привыкнуть к особенностям анатомии неумерших, но каждый раз был, как первый, — страшно до липкого пота по спине. Да, призрачного пота, но страх-то совершенно точно призрачным назвать было нельзя. Какое страх, ужас, самый натуральный, смертельный. На миг показалось, будто Олег вопьётся в горло именно ей, даром, что в Хрийз сейчас не было ни капли настоящей крови. Но неумерший кинулся на Рахсима!

По комнате загулял страшный тёмный вихрь. Движения схлестнувшихся в смертельной схватке оказались настолько стремительны, что глаз — даже призрачный глаз! — не успевал за ними. И закончилось всё так же стремительно — не прошло и минуты, как Олег уже корчился на полу, придавленный ботинком врага. Ботинок — на горле, хриплый стон с прокушенных собственными клыками губы, чёрная, пузырящаяся кровь неумершего стекает по подбородку, капает на ламинат, оставляя шипящие чёрные пятна…

— Что же ты… медлишь… — прохрипел Олег, выгибаясь в чудовищной судороге. — Рази!

Хрийз вскрикнула, осознавая себя полной дурой, упустившей удобный момент. Лилар, вот та бы воспользовалась вовремя, а она, Хрийз… Дура, дура, дура! И всё же она дёрнула из ножен кинжал и заставила себя шагнуть вперёд. Напоролась на Рахсимосвкую улыбку как на острое лезвие, всхлипнула, замахнулась… Тут-то бы ей и конец, но одновременно — одновременно и стремительно — с тонким отчаянным криком котёнка на Рахсима набросилась Карина и начала молотить его кулачками куда придётся, и вместе с нею в окно влетела крылатая хищная тень и с лёту воткнула мощный клюв в глаз тёмному магу.

Яшка!

Хрийз узнала фамильяра по полёту, — не спрашивайте, как! Узнала сразу, безо всяких сомнений. Яшка, родной!

Рахсима швырнуло на стену, и он не сполз по ней только потому, что зачерпнул магии из страшных своих артефактов, сосущих энергию из заточённых в них душ. Хрийз увидела и почувствовала подпитку минимум от двух таких артефактов. А сколько всего подобных «украшений» поганец на себя навесил, поди знай. Яшка с гневным воплем пошёл на второй круг, и Олег поднялся на одно колено, расправляя смявшиеся было чёрные крылья.

Хрийз не ошиблась, она видела эти крылья, пусть — призрачные, пусть — видимые лишь в магическом спектре, но они были, были!

— Я вас сожру, — бешено пообещал Рахсим, отнимая ладонь от повреждённого лица.

Кровь текла сквозь его скрюченные пальцы, кровь кипела в провале выбитой глазницы, ползла по щеке, собираясь в тяжёлые капли на подбородке.

— Сожру! — он бешено врезал кулаком по стене, и та дрогнула, покрываясь сетью зловещего вида трещин. — Причём сожру — ме-едленно! Чтобы дошло наверняка.

— Подавишься, паук, — угрюмо пoобещали ему от окна.

В кабинет сошла — иначе скажешь, именно сошла, величественно, как на балу или светском рауте, только не с подиума, а с подоконника, — та, кого Хрийз всё своё детство звала бабушкой.

Аглая Митрофановна. Страж Грани Земли. Мама…

Кажется, Хрийз всхлипнула это слово вслух.

Мама…

Лицо Рахсима исказило судорогой злобы. Он дёрнулся — хищное, угловатое, не вполне человеческое движение, — и кабинет заполнила тьма, чёрная, страшная, всеобъемлющая. Хрийз мгновенно узнала эту тьму — именно она угрожала тогда, в саду, через окно Каринкиной комнаты… Призракам не нужен воздух, но Хрийз сразу же ощутила, насколько тяжело стало дышать. Казалось бы, можешь не дышать — не дыши, но, видно, дело было в чём-то большем, чем просто дыхание.

Со стороны казалось, два вихря сошлись в стремительном, глазом не уследить, танце, столкнулись, объединились в единое, бешеными рывками метавшееся целое. Хрийз безумно хотела помочь маме, но понятия не имела как, хотя боевой нож сам прыгнул в руку — и ладонь ощутила рвущуюся из него упругую силу. Но как бить? Куда? А если не во врага попадёшь? Острию без разницы, оно — всего лишь инструмент, разница существовала лишь для его хозяйки…

Вот когда пожалела, что не обучалась азам воинского мастерства, когда такая возможность была! Сейчас хоть что-то смогла бы. Хотя бы самое маленькое! Но что, даже разглядеть не получалось, какое помочь!

Вихрь распался. Маму впечатало в стену, и по ней она сползла, свернувшись в позу эмбриона, — умерла! Проклятый Рахсим, целый и невредимый, быстро шевелил пальцами, сплетая чёрные нити своего чёрного волшебства, и Хрийз с криком метнулась вперёд, заслоняя собой. Вообще ни о чём не думала, даже осознать толком, что шансов нет, не хватило времени. Взмах ножом — комнату вспорола вспышка ослепительного Света. Память полоснуло воспоминанием: аль-нданна Весна поднимает пылающий меч, и в следующий же миг воспоминание стало реальностью — сквозь руку будто прошёл ток высокого напряжения, резкий электрический свет как при молнии, вот только молния длилась и длилась, и длилась… Пока не погасла, перерубленная пополам ответным ударом.

Хрийз отбросило назад, на стену и сквозь стену, прямо под пасмурный дождик, впившийся в призрачное тело не хуже раскалённой лавы. А потом вернуло назад, как возвращается назад диск йо-йо, — под очередной удар. Тут бы ей и конец, но мимо пронесло стремительную крылатую тень, и Яшка с дичайшим воплем долбанул проклятого колдуна во второй глаз — и с тем же результатом! Рахсим взвыл, теряя человеческий облик полностью, и мама поднялась на колено, и Олег зашёл со стороны двери, и даже Каринка схватила что-то со стола, кажется, дырокол, и запустила в гада. За дыроколом протянулся бирюзовый магический след стихий Воды и Жизни…

И тьма съёжилась, лопнула, забрызгала грязными кляксами светлую стену.

— Жива? — спросила мама, вставая рядом.

Хрийз медленно кивнула, не веря ещё, что всё закончилось, и, по-видимому, закончилось навсегда.

— Мама! — губы запрыгали, слёзы выкатились сами, кинулась прижаться, поймать мамины руки, вновь ощутить дорогое, такое родное, тепло — и ничего не вышло.

Не могут живые обнимать призраков. Никак.

Олег лежал у двери, неподвижно, откинув руку, и Хрийз поразилась, насколько тонкой и изящной была его кисть, и даже впившиеся в пол кривые когти не портили благородную красоту. «Кто же он по происхождению?» — ошалело подумала Хрийз. — «Неужели королевский сын?» Почему именно королевский, сама не знала. Но в голове засело именно такое сравнение почему-то…

— Олег, — позвала она, внезапно испугавшись: слишком долго, слишком неподвижно лежит, а он ведь неумерший, он не может, не должен просто так лежать! — Олег!

Мир поплыл, размываясь сухим жаром безвременья. Хрийз хорошо знала эту сумеречную зыбь — грань мира, за которой — неумолимые волны хаоса изначального.

— Олег!

Тёмная, размытая фигура подняла ладонь в отталкивающем жесте:

— Ни шагу больше.

Хрийз не посмела ослушаться, остановилась.

— Олег!

— Я поднял свою Тень, — печально ответил он, как будто это всё объясняло.

Силуэт его колебался, то собираясь в цельное тело, то вновь размываясь в полутёмный аморфный сгусток.

— Вернись! — упрямо потребовала Хрийз.

— Нет.

Короткое нет упало невидимой бронёй. Нет, и — всё. Дороги назад нет, даже если была только что, пусть — ненайденная, невидимая, всего лишь вероятная. Она была, а теперь её от короткого этого отрицания не стало вовсе.

— Олег!

— Это я вытолкнул тебя в Третий мир, — сказал неумерший, и Хрийз не увидела, но именно почувствовала его улыбку, грустную и вместе с тем ласковую, как прощальный поцелуй заходящего солнца.

— Ты…

— Я. Это я провёл тебя между мирами сквозь дыру в скале Парус. Потому что он к тебе уже принюхался. Он бы тебя сожрал, никто не спас бы. А так появился шанс…

Шанс. Отсюда, из настоящего, прошедший в тоске и лишениях первый год в Сосновой Бухте казался раем, из которого слишком рано, слишком несправедливо изгнали. Хрийз была бы рада сейчас вернуться в Службу Уборки к простой, лёгкой и понятной работе, только как, кто бы подсказал!

— Олег, вернись, — попросила Хрийз и не удержалась, всхлипнула: — Пожалуйста!

— Не могу, — он развёл руками.

— Как же ты!

— Я — Проводник стихии Смерти, — сказал он строго. — Провожать уходящие души — моя работа. Просто сейчас я увожу себя сам — вслед за собственной Тенью.

— Вернись!

— Удачи в бою, княжеское дитя. Она тебе понадобится.

Вкус пряной жажды на губах. Серый сумрак, прожигающий насквозь. И тающие на зыбких волнах чужие следы. Олег…

Туман рассеялся. Снова — кабинет страшного доктора, чёрные жирные пятна на светлой стене — всё, что осталось от Рахсима, Каринка на кушетке, сидит, обхватив колени, рядом щерится в оскале Яшка, и что-то с ним не так, но что — не понять… Мама — за спиной, рядом, чувствуется исходящая от неё грозная сила. Олег… на полу… под дверью…

— Он поднял свою Тень, — сказал над нею чей-то усталый голос.

— Что?

Как в кабинете оказался этот немолодой усталый мужчина в строгом сером костюме при галстуке, Хрийз не поняла. Зато узнала лицо! Это лицо много раз смотрело на неё из телевизора в той, прежней, счастливой детской жизни. Только там этот мужчина бы, пожалуй, моложе. Лысина была меньше. И тени под глазами незаметнее…

— В-вы…

— Моя дочь, Темнейший, — почтительно произнесла мама, и Хрийз услышала в её голосе неподдельное уважение.

Уважение младшего к старшему. Ученика к учителю. Подчинённого — к руководителю, доказавшему свой авторитет не словами, но делом.

— Симпатичная, серьёзная молодая девушка, — сказал он. — Приятно познакомиться. Хотя, учитывая обстоятельства, предпочёл бы осуществить знакомство в другом, более приятном месте… н-да.

Хрийз кивнула, не зная, куда деваться от внимательного-внимательного взгляда светлых глаз. Как на рентгене перед ним. Насквозь высветило, до костей и до внутренностей тех самых костей. Несмотря на то, что призрак и кости, если они ещё есть, тоже призрачные. Язык дёрнуло практически против воли:

— Я не девушка, я призрак!

— Вижу, — серьёзно кивнул он. — Но… ээ… можно исправить, если цела душа.

— А она цела? — осторожно спросила Хрийз. — Моя душа?

Маг помолчал, разглядывая собеседницу. Хрийз не сомневалась, что видит он не только призрачную оболочку, но и что-то ещё, недоступное другим, недоступное даже ей самой.

— Вы помните, что со своей душой сделали?

— Н-нет… — вопрос застал врасплох, Хрийз растерялась.

Во-первых, что получается, раз нет чёткого ответа «да» либо «нет», то с душой какой-то непорядок? Во-вторых, что такого с ней, с этой душой, можно было сотворить? И тут же пронзила навылет догадка: Алая Цитадель!

Опора поганого Рахсима, его жизненный якорь, его творение. Но она ведь… была… уничтожена?

Хрийз не заметила, как задала вопрос вслух.

— Не могу сказать, — качнул головой маг, — меня там… эээ… не было. Но вот эта картина Репина, — кивок на заляпанную остатками Рахсима стену, — не передаёт точного образа. К сожалению.

— Так он жив? Он сбежал?!

— Возможно…

— Куда?!

Мужчина коротко пожал плечами:

— Туда, где был у него ещё какой-нибудь якорь. Неумершие моего мира не доложили о проводах души такого масштаба.

Моего мира. Даже так. Самонадеянность или реальность? Призрачная голова вспухла совершенно не призрачной болью: Хрийз слишком много не знала, чтобы понять, как ей вести себя с этим могущественным человеком.

Бывает, мнишь себя чем-то значимым. Способной стихийницей, например. Дочерью правителя большого княжества. Смело прёшь напролом вслед за любимой левой пяткой, которая велит поступать вопреки логике, здравому смыслу, безопасности и чему ещё там, чего не знаешь, но рвёшься нарушать с лёгкостью прущего под гору паровоза. А потом внезапно налетаешь на истинную силу. Чужую силу. Которая не собирается потакать тебе ни в чём. И ни в чём опять же не даст поблажек. Потому что ты для этой силы — всего лишь призрак, хоть и знатного происхождения. Да, дочь Стража Грани, какая жалость, но — Стражей много, а мир, который взялся хранить, — один.

И если князь Бранислав не мог отмахнуться от родства, если правитель Островов внезапно треснул чувствами к юной девочке, напомнившей ему ту, которую он любил когда-то давно, в далёкой юности, если остальные посматривали со снисхождением — мол, младшая дочка Сирень-Каменногорского, какая прелесть, молодая да ранняя. То тут ничего подобного не светило даже в отражении.

Что тому, кого называли Темнейшим даже его враги — не забывая об уважении! — какая-то там призрачная девчонка?!

Захочет — раздавит. И совесть его не съест, и свыше никто не накажет.

И никто не спасёт.

Даже мама.

— Я прошу Вас, — начала было мама, голос сбился, она длинно, со всхлипом, вздохнула, опустилась на одно колено и трудно продолжила: — Прошу Вас… о снисхождении…

— Но вы ведь понимаете сами, Аглая Митрофановна, — последовал грустный ответ. — Вы понимаете всё.

— Я не понимаю! — воскликнула Хрийз. — Объясните! — подумала и попросила: — Пожалуйста…

— Без подпитки извне, на собственном запасе, долго вы не продержитесь, Хрийзтема Браниславна. Вам должно вернуться обратно.

— Но Третий Мир закрыл границы… — растерянно выговорила Хрийз, вспоминая слова имперского эмиссара Славутича.

Крайняя мера, акт отчаяния, но иначе портал в ад ака Империю Третерумка мог открыться в любой момент… Как следствие: Третий мир оказался в изоляции. Переходы затруднены даже для высших магов. А призраку… без силы, без знаний, без опыта… каково будет?

— У вас есть Проводник, Хрийзтема Браниславна — невозмутимо сказал Темнейший.

Какой еще проводник, хотела спросить Хрийз, но проследила за взглядом мага и увидела Яшку. Яшка переминался с лапы на лапу, разевал свой клюв, яростно жёг оранжевым глазом всё вокруг на предмет угрозы любимой хозяйке, но бросаться больше было не на кого, а в Темнейшем он чуял силу, но не угрозу.

Хрийз смотрела и видела, чётко, хорошо и точно видела тусклую серость неумершего, давящую самим фактом своего существования здесь и сейчас. Видит небо, девушка достаточно общалась с вампирами, чтобы сейчас ошибаться! Один Кот Твердич со своей маскировкой чего стоил.

— Боже! — не смогла она сдержаться, — Яшка! Яшенька! Кто тебя — так?! За что?!

— Метаморфоз невозможен без согласия младшего, — тихо сказал высший маг. — Он пошёл на перерождение добровольно…

— Добровольно? — закричала Хрийз. — Добровольно?!

— Ради вас, насколько я понимаю. Поразительнейшая верность, редкая среди фамильяров. Как-то о подобных случаях я даже не слышал… Он отведёт вас домой.

Хрийз хотела обнять верного Яшку, и не смогла, рука прошла насквозь. А казалось бы, неумерший, пусть даже всего лишь птица — средоточие магии, к магическим существам и пропитанным магией предметам Хрийз прикасалась — как раньше, будучи в теле, легко!

— Я снял привязку к душе Карины Емельяновны, — сообщил Темнейший. — Теперь вы не в состоянии черпать из её источников, как раньше. Собственные же силы скоро покинут вас.

— Что же мне делать… — беспомощно выговорила Хрийз. — Мама!

Мама поджала губы, но промолчала.

— Возвращаться обратно, — последовал безжалостный ответ.

— Но моё тело там — оно ведь погибло…

— Вы не помните? — Хрийз замотала головой. — Вспомните. Вспомните хорошо, что произошло. Что именно произошло внутри этого артефакта, Опоры Третерумка, с вами. Может быть, еще не поздно исправить случившееся… Время в закрытых мирах течёт медленнее, скорее всего, там прошли секунды, может быть, минуты. Возвращайтесь. Дайте вашим соратникам спасти вас. Без души тело угаснет быстро.

— Я… я… я…

— Боитесь? — понимающе сказал маг.

Хрийз кивнула, отчаянно пытаясь не разреветься. Слёзы в магическом пространстве — потеря сил, это она помнила.

— Не плачь, добрый ангел, — тихо сказала Каринка, поднимая лицо. — Я с тобой.

От неё словно протянулся тихий, тёплый ветер, погладил ласково по щеке, схлынул, оставив прилив пьянящей бодрости, с которой горы по колено, море по щиколотку. «Я справлюсь, я не могу не справиться».

— А можно, она останется со мной? — продолжала Карина. — Я — сильная. Мне — не жалко делиться. Пожалуйста!

— Нет, — сурово сказал Темнейший. — Не такая вы сильная, хотя я верю в то, что вам… эээ… не жалко.

— Пожалуйста!

— Нет.

Короткое, простое «нет». И точка. Последняя, весомая. Время завертелось вокруг и прыгнуло вперёд: в кабинет заглянули какие-то крепкие люди в чёрном, стали осматривать помещение, один из них почтительно заговорил с магом… ему жестом велели пока помолчать…

— Лучше всего уходить из мира на закате, — дали Хрийз последний совет. — Дорога — прямее и легче… Не бойтесь. У вас получится.

— Благодарю, — хрипло сказала мама.

Ей кивнули. И отдали ещё одно короткое распоряжение:

— Возьмите под присмотр Карину Емельяновну. Отвечаете за неё душой и телом.

— Отвечаю, — глухо сказала мама. — Душой. И телом.

И снова — как в давнем, но отчего-то чужом, будто из другой какой-то жизни вырванном, детстве — дом полнился запахами свежих оладьев и клубничного варенья. Карина уплетала за обе щёки, глаза сияли. Хрийз казалось, что она не очень помнит произошедшее недавно. Что-то с ней определенно было не так… Аутизм? Задержка умственного развития? Нет, не то, не то, но…

Лисчим она напоминала, озарило вдруг. Младшую дочь Ненаша Нагурна. Та же самая рассеянная детскость разума при запредельном магическом потенциале. Вот только у Карины в ауру впечатана была инициация двойная — стихией Воды и стихией Жизни. Сейчас, без некротической сети Рахсима, аура девочки расправлялась на глазах, наливаясь силой. Действительно, присмотр нужен. При ограниченном разуме и неограниченных возможностях — еще какой!

— Поешь, Христиночка…

Горка румяных оладий, сметана в запотевшей от холода стеклянной баночке, крупные клубничные ягоды в тёмном сахарном соку…

— Ты сможешь, — ответ на невысказанный вопрос. — Эти оладьи — сможешь… Тебе нужно… подкрепиться перед дальней дорогой.

— Ты веришь, что я смогу не умереть?

— Я верю, — чётко, жёстко сказала мама, — что в скором времени возьму на руки своего внука. А потом еще и внучку. И их младших. Я вижу в твоей ауре сверкающие коконы будущих детей, они должны родиться, значит, ты должна выжить.

— Они ведь могут родиться и в другой жизни, — тихо ответила Хрийз, испытывая невероятную горечь, которой не могла даже подобрать названия. — Душа бессмертна, смертно — сознание.

Никогда раньше не посещали её такие мысли и такие чувства. И от того странно было видеть себя словно со стороны и удивляться: я ли это. Может быть, всё-таки не я?

— Какая разница, мама, какая к чёрту разница, ведь это буду уже не я!

Тихое касание, и сила Стража перетекает в призрачное тело, как вода переливается из одного озера в другое — не рывком, а медленно, с бликами и пенной игрой на солнце.

— Ты пройдёшь по Грани. И выживешь. Я в тебя верю…

— Спасибо.

Что тут скажешь? Только «спасибо». Все остальные слова прозвучат фальшиво. И даже «спасибо» получилось со вкусом неверия.

— У тебя есть Проводник.

Яшка сидел на подоконнике, сложив крылья и внимательно посматривая то на улицу, то вовнутрь. Бдил. Уж теперь-то любая пакость, покусившаяся на хозяйку, получит клюв в сонную артерию и — досуха!

Внешне — всё та же крупная птица, бесстрашный морской охотник, светлые серебристые перья, неистовое оранжевое пламя в круглых глазах. Но Хрийз видела тусклую мертвечину в ауре друга, и даже разглядела след недавней инициации, только понять не смогла, кто сотворил подобное с её другом. «Метаморфоз невозможен без добровольного согласия», — эхом отдались в памяти недавние слова Темнейшего. Значит, Яшка пошёл добровольно.

«Ради меня».

Слёзы навернулись сами.

«Вот чистая душа, рискнувшая всем ради меня. Я не могу подвести. Я должна соответствовать. Я должна справиться! Чтобы жертва Яшки не оказалась напрасной. Хотя бы ради него… Но как же страшно, кто бы знал!»

— Кушай, Христиночка… Кушай…

— А то я всё съем, — пообещала Каринка, оторвавшись от своей тарелке.

— Лопнешь, — предостерегли её, и девочка засмеялась:

— А вот и не лопну! Я много съесть могу.

Хрийз взяла оладушек, — пальцы не прошли насквозь, как она боялась. Не простой, видно, оладушек, с начинкой из магии. Той магии, что должна помочь при переходе. И даже вкус был почти тот же самый, как в детстве. Жареное ноздреватое тесто, аромат клубники и корицы, мама… бабушка… всегда добавляла в клубничное варенье корицу… для усиления вкуса…

Объевшуюся Каринку отправили спать в её комнату. Мама лично проверила, чтобы в комнате не осталось ничего от закладок Рахсима. Хрийз безумно хотелось спросить, как же это так получилось, что в их с бабушкой… мамой! — доме поселились чужие люди, да с одарённой девочкой, да еще и так, чтo девочку сосал на расстоянии проклятый паук. И что, прямо никто не видел, прямо все мимо шли, в стороны глядя?

Годом раньше спросила бы, да еще в лицо не преминула бы высказать своё возмущение. Сейчас — понимала, что была причина. Какая? Что-то подсказывало, что мама не расскажет. Слишком много она утаила во своё время, и тоже ведь была причина, наверное. А хуже всего, если причина осталась до сих пор, и тогда придётся услышать «нет, я не могу рассказать», или, что ещё хуже, придётся слушать враньё, а маме то враньё произносить. Была, была эта связка, был запрети — что-то ещё, неуловимое, но давящее.

Хрийз вдруг поймала себя на мысли о том, что попросту не хочет знать ничего. Если мама сможет рассказать, она расскажет. Если нет — значит, нет.

… На террасе, устроенной на крыше дома, ничего не изменилось. Всё те же цветы — полосатая и синяя петуния в кадках, карликовые розы, рыжие лилии, зелёные гроздья на виноградной лозе, дерево протянуло со двора ветви, усыпанные не крупными пока ещё яблочками. Делишес голд. Поздний сорт, он созреет лишь в октябре…

Далёкое море за крышами. Крыши, крыши, крыши — вниз, вниз, к сверкающей под вечерним — уже вечерним! — светом бухте. И похоже на Третий мир, и не похоже. Ветер несёт другие запахи. Магический фон несёт в себе другие оттенки линий распределения сил. И солнечный свет непривычного оранжевого — не зелёного! — оранжево-жёлтого цвета. Белая ограда не зеленовато-золотая, а рыжая. И кипенно-белые громады кучевых облаков горят иначе. Небо — синее-синее, а вот море — стальное. И кажется, будто даже отсюда слышишь металлический скрежет набегающих на гранитный берег волн.

— Прости, — вдруг сказала мама, не оборачиваясь.

Хрийз проглотила слова. Простить? За что?!

— Не уследила за тобой, — тяжело выговорила мама. — Не уберегла. Но я так хотела… — она с силой сжала пальцы в кулак, — так хотела, чтобы ты не хлебала сполна этой дряни! Войн этих. Драк за наследство. Чтобы всё у тебя было, а тебе бы… ничего… за это… не было.

— А он считал, что всё должно быть иначе, — тихо ответила Хрийз.

— Он? — мама всё-таки обернулась.

В ней всё ещё оставалось что-то от той любящей бабушки, которую Хрийз знала всё детство. Но в маске уже не было нужды. И в лице горела та самая яростная неукротимость, какой в избытке было, скажем, в принцессе Чтагар — Стражу Грани смертельно опасно оставаться тихоней.

— Мой отец, — пояснила Хрийз. — Бранислав Будимирович, князь Сирень-Каменногорский. Я его простила, мама. Он хотел как лучше для меня, и он сделал как лучше. Почему ты его ненавидишь? У тебя лицо такое…

— Убила бы, — кивнула мама.

— Он взял тебя силой?

— Нет!

— Тогда — почему?

Мама отвернулась, положила руки на деревянные перила. Сказала глухо:

— Тебя это не касается, дочь.

— Касается, — непримиримо ответила Хрийз. — Он — мой отец, а ты — моя мама. Не только биологически.

— Ишь ты, сумел найти к тебе подход, — с ироничным уважением сказала мама. — Влез без мыла. Но, может, и к лучшему. В моём мире тебе не выжить. А там, у него, есть шанс…

— Он пропал, мама, — тихо ответила Хрийз. — Я не знаю… ни в чём не уверена… может быть, его убили совсем. Там — война, мама. Там всё плохо.

— Хочешь остаться? — мама снова обернулась, смотрела недоверчиво. — Ты действительно хочешь остаться?

— А могу? — вопросом на вопрос ответила Хрийз.

Её окатило волной безудержной надежды: а вдруг можно будет остаться и как-то отлить свою призрачную сущность в настоящее тело; ведь чувствовали же пальцы упругое тепло маминой ладони, а во рту еще стоял вкус маминых оладьев с клубникой и сметаной…

Солнце прыгнуло к горизонту как сумасшедшее, по крайней мере, выглядело именно так. Как будто отчаянное нежелание покидать мир, в котором выросла, спалило в своём огне само время. Железные волны подступили к террасе, зашуршали, заскрипели почти под ногами. Яшка сорвался в полёт, с криком чертя над головой тревожные круги.

Наверное, если промедлить ещё немного, то окно закроется и переход через Грань станет окончательно невозможным. Наверное, надо было спешить.

Но вдруг окажется так, что будет можно остаться?!

— Можете, — сказал за спиной тихий, размеренный, грустный голос, уже знакомый по клинике доктора-смерть Рахсима, чтоб ему сдохнуть истинной смертью!

Из тёмного провала двери выступил тот самый высший маг, которого мама называла Темнейшим. И по маминому лицу сразу стало понятно, что гостя этого она на террасе собственного дома никак не ждала.

Солнце дрожало в мареве зари, погрузившись в окровавленное светом умирающего дня море наполовину. Мир пылал неугасимым пламенем, и даже Луна окрасилась в багровый: затмение на закате, редкое явление. В другой бы раз восторгалась красотой небесного шоу, но сейчас теребил душу противный липкий страх. Перед судьбой своей дальнейшей, перед этим вот человеком — человеком ли? — которого боялась даже мама. Мама не показывала страха, ясное дело, даже встала чуть впереди, заслоняя собой своё непутёвое дитя. Но уроков Кота Твердича хватило, чтобы распознать главное: мама, хоть и Страж Грани, незваному гостю не ровня. Он это понимал, она это понимала, и Хрийз видела тоже.

Не перед кем притворяться.

Не лгать же себе.

Особенно сейчас.

— Вы можете остаться, Хрийзтема Браниславна, — дружелюбно выговорил Темнейший, внимательно рассматривая призрачную девушку цепким взглядом своим маленьких светлых глазок. — Но вам… эээ… не понравятся условия, которые должны быть выполнены для этого.

— Какие условия? — спросила Хрийз, изо всех сил стараясь держаться достойно.

— Вам необходимо получить тело, — спокойно объяснили ей. — Тело, у которого есть место в нашем мире. Которое не отторгнет вашу… эээ… изрядно пожёванную злой магией душу.

Он прошёл вперёд, сел на скамейку, — сколько раз Хрийз сама сидела на этой скамейке в детстве! С мороженным или корзиночкой малины или просто так!

— Рахсим тоже предлагал мне… тело, — настороженно сказала Хрийз. — Вы об этом?

— Именно, — покивал Темнейший. — Именно так! Чтобы душа обрела тело, тело должно потерять душу. Вы готовы?

Жизнь в Третьем мире приучила не бросаться словами сходу. Скажешь опрометчиво «да», и влипнешь. Потому что на таком уровне, будучи стихийным магом, по-другому уже не получится. Кому много дано, с того много и спросится. Хрийз не помнила, откуда мудрые слова, но они очень точно отразили ситуацию.

— Вы o Карине? — спросила Хрийз, не отвечая на вопрос.

Ну, да, невежливо. На вопросы старших, в особенности же, на вопросы тех, кто сильнее, надо отвечать. Но как тут ответишь… без потерь. Неправда, что призракам терять нечего. Очень даже есть чего, особенно если это — живая девочка, которой без того досталось от проклятого душежора!

— Я бы не советовал вам использовать тело вашей мамы, — добродушно выговорил маг, — риск отторжения достатoчно высок… несмотря на биологическое родство. Моё тело тоже не годится. Помимо того, что оно мне нравится самому, я — мужчина… и опять же, возраст… Остаётся Карина Емельяновна. Немного младше вас, но по стихиям совпадаете… разве только у неё дополнительным источником… эээ… Вода, а у вас — Свет… всё-таки высшая Триада… Но от высшего к низшему переход возможен, чего не скажешь о переходе обратном…

— Хватит! — резко сказала Хрийз, отойдя наконец-то от шока: о живой Карине рассуждали так, будто она — вещь.

Вещь, которой можно распорядиться как угодно: вынуть одну душу, заменить на другую. Хрийз не сомневалась, что Темнейший способен проделать подобное на раз-два, для таких, как он, сложнее плюнуть в собственный глаз и промахнуться при этом.

— Это не обсуждается, — продолжила Хрийз непримиримо. — Никакого тела такой ценой мне нужно. Я лучше умру, — и с трудом заставила себя не ёжиться, произнося страшное слово «умру», — умру, но не стану… ни за что! Никого! Я — не Рахсим.

— Вижу, — кивнул маг, и вдруг похлопал ладонью по скамье рядом с собой: — Присядьте, Хрийзтема Браниславна… Испытание на человечность вы прошли, поэтому могу позволить себе немного помочь вам. Будете слушать?

Сверху с гневным воплем упал Яшка. Хрийз взвизгнула, мигом вспомнив все прошлые проделки бешеного птица; а теперь он еще к тому же и вампир, неумерший, то есть к дури немереной прибавилось немерено же силы Проводника стихии Смерти. Кому же хватило безумия сотворить с чужим фамильяром подобное?!

Внезапно Хрийз поняла, — кому.

О боги обоих миров!

Мила Трувчог!

Теперь она видела отчётливо след инициации, — не ошибалась, это был след Милы, Милу успела узнать очень хорошо. Её образ горел в памяти так, будто только что видела неумершую девочку совсем рядом. Беда, если к Силе не приложено хоть немного ума!

— Вы испугались? — проницательно спросил Темнейший.

— Я… я вспомнила Милу, — честно ответила Хрийз, опускаясь на лавочку.

Лавочка приняла её вместо того, чтобы пропустить сквозь себя. Магия, позволявшая призраку чувствовать себя относительно комфортно в мире живых.

— Мила, она… сумасшедшая. К сожалению. Вечный ребёнок, которому уже не повзрослеть никогда. И именно она инициировала моего Яшку. Я не знаю, чтo теперь с этим делать! Правда, не знаю.

Яшка влез между ней и магом, ерошил перья, распахивал крылья, показывал зубищи. Защищал… Понятно, что когда твоя птица — не совсем птица, а птеродактиль, то зубы в клюве не вызывают вопросов. Но такие клыки, — увольте, явный перебор.

— Гениальное решение, — не согласился Темнейший. — Связь между старшим Проводником стихии Смерти и его младшим, способна сработать как путеводный канат для вас, Хрийзтема Браниславна. Но её одной мало. Нужно что-то ещё. Нужен… якорь. Что вы оставили в Третьем мире, ради чего стоит жить? Или — кого?

Хороший вопрос. Если бы Хрийз сама помнила.

— Вспоминайте.

Жёсткий приказ прошёл сквозь призрачное тело как разряд тока высокого напряжения, и словно сдвинул лавину: в сознание хлынула память.

Чёрное озеро нервно дышит под ногами. Кажется, вода прибывает, но с точностью сказать невозможно. В воде растворена магия Хаоса, инертная, обезвреженная, но всё еще способная причинить вред, если заденешь её, пусть даже и неосознанно.

Страшное место.

Не злое. Просто — страшное.

И где-то совсем рядом заваленная костями пещерка, облюбованная Милой.

И за толстыми каменными стенами — море, кишащее боевыми кораблями врага.

сЧай… Говорил о чём-то с Юфи. Лица Юфи видно не было, зато с расстояния чувствовалось, как девочка боится, и кто осудит её за страх? Страх склизким камнем лежал на душе, ворочался в животе тяжёлым ледяным комом, от страха немели кончики пальцев, и отчаянно хотелось сразу прыгнуть отсюда в послезавтрашний день, чтобы то, что предстояло сейчас, уже свершилось и стало воспоминанием. Неприятным, да, но всего лишь воспоминанием о пережитом. Памятью, которую следовало как можно скорее забытьи к ней больше не возвращаться…

Хрийз не смогла бы рассказать, кем сЧай стал для неё за долгие дни подземной жизни. Единственный взрослый мужчина среди женщин и детей. Опора их маленького, загнанного под каменные своды пещер, мира. Хрийз очень изумилась, когда случайно услышала, как сЧай говорил с Лилар — о ней.

О том, что она — последняя в княжескому роду. Символ сопротивления. Знамя надежды. Девочка-Жизнь, которую нельзя потерять. Он говорил такое, и так… Сердце сжималось, когда слушала, от неловкости, стыда и чувства вины.

Это я-то — надежда, это меня-то терять нельзя… Кто я? Приступ самоедства не добавлял объективности во взгляд на себя со стороны. Я — обычная, ну, другого выберут себе на знамя, а потом Империя его утвердит, как родоначальника новой княжеской династии. А вот он… сЧай…

Хрийз не смогла бы сказать, когда именно свет клином сошёлся на этом моревиче. Которого смертельно боялась когда-то. С которым каждая встреча была — как через минное поле: и боялась, и тянуло, и страшно было начать шаг, и… и запуталась совсем! Зато сейчас всё стало просто и ясно. Только поздно.

Сколько времени потеряно зря!

Целая осень, вся зима и часть весны.

Память о Гральнче уколола жгучей болью: хороший парень, весёлый, на голову немножечко стукнутый, но… Братом его назвать бы, да только где он сейчас, в плену ли, выжил ли вообще…

Вот — мешало что, остро понимала Хрийз, вспоминая Гральнча. Детства много было в их отношениях, наивного, незамутнённого, не серьёзного совсем детства. Что с его стороны, что с её. Обиды эти глупые. Поцелуи на ветру…

… и как он мёртвым тогда притворился, когда цветок со скал добывал…

… и жив ли он сейчас вообще.

А сЧай… и не в том даже дело, что он оказался рядом в трудное время.

Он совсем не изменился. Каким был, таким и остался. Океан спокойствия, из которого черпать можно было без оглядки на то, что вскоре может показаться дно. Одним своим присутствием он придавал подземной жизни стержень. И… и… и просто — смотреть на него и понимать, что он рядом. Просто — рядом. Даже если рядом его не видишь, достаточно знать, что он здесь. Живой. И всегда можно найти, ткнуться лбом в плечо и — нет, не заплакать, еще не хватало! — просто побыть рядом, что бы страх отступил и стало легче дышать…

Она думала так, и не понимала, что шагнула в портал взрослой жизни окончательно и навсегда. Не задумываясь, не замечая потери, ничего не храня про запас.

— Летели журавли, летели, летели, — сказала Мила, и Хрийз вздрогнула, внезапно обнаружив возле локтя неумершую безумицу. — На подвор залетели, за столом посидели, да и песню запели, что не ветры зимние повеяли, что не гости незваные наехали, что не место разговоры вести, да вести — где жених, а где невеста, где счастливая песня…

— Ты что? — встревожилась Хрийз, испытав острую, словно кинжал под лопаткой, боль в душе. — Что ты, Мила?

Мила смотрела большими кукольными глазами, потом сказала неожиданно печально и строго:

— Пойди к нему, твоя светлость, и поцелуй. На пороге стоишь, на Грани. Может быть, всего-то и будет у тебя, что один этот поцелуй. Иди, не глупи.

— Ты видишь будущее? — спросила Хрийз.

Мила покачала головой:

— Я вижу глупость. Большую такую, — развела ладошки, показывая, какую именно, — Хрийзтемой Браниславной зовут. Иди к нему. Немного времени у нас ещё есть.

Неизвестно, сколько именно времени вкладывала Мила в своё «немного». Полчаса, час или вовсе несколько минут. И это время утекало сейчас сквозь пальцы чёрной прозрачной водой — не схватишь, не остановишь, не велишь замереть. Хрийз сидела на камне, обхватив себя за плечи, и не находила в себе сил сдвинуться с места. Вот так просто — взять, подойти, поцеловать… Кому другому, может, и просто. А она почему-то не могла. Словно парализовало, обратило в камень и приморозило к месту.

сЧай подошёл к ней сам. Сел рядом. Хрийз вздохнула, прижалась к нему боком, плечом, головой. Не знала, что сказать, мучительно искала слова, не находила их. Он тоже молчал. Всё понятно было без слов: впереди отчаянная попытка свалить Злую Цитадель, последний оплот пожирателей душ в мире, последнюю надежду Потерянных Земель. И если не получится сделать это сразу, значит, мир будет потерян. Его выжрут в ноль, как сожрали Адалорвь, о которой писал в своих дневниках Канч сТруви. Не дочитала… не успела…

— Давай победим и вернёмся, — сказала наконец Хрийз, отчаявшись найти нужные слова.

Все нужные провалились куда-то, да и с ненужными образовался напряг. Вырвались вот эти.

— Давай, — серьёзно ответил он, обнимая её.

Тепло по телу, тепло душе… и как же хочется, чтобы время остановилось и застыло янтарём навсегда: вот в этот миг, только в этот! Без прошлого, которое уже ушло. Без будущего, которое ещё не наступило.

Два сердца в один такт. Золотая нить, обвившая судьбы обоих.

Хрийз всхлипнула и сама потянулась к сЧаю, обняла его за шею, пальцы сами сжались, забирая в кулачки одежду. Откуда ей было знать, что этот короткий, невинный, почти детский по сути своей поцелуй прошьёт обоих насквозь, как разряд молнии, и сразу станет ясно, понятно всё, до той самой горькой точки на дне души: их спаяла вместе не столько любовь, сколько необходимость усилить друг друга перед решающей битвой.

— Пора, — сказала Мила, по привычке своей внезапно возникая рядом. — Пора…

Сам переход по Грани слабо запомнился. Они, — шли, Хрийз так и не отпустила руку сЧая, — и рядом с ними поднимались другие. Все, кто сражался с врагом, и теперь умирал, получив смертельные раны, — уходили на Грань, отдавая силу для последнего рывка к проклятой Цитадели. Все, кто потерял надежду выжить, теперь горели надеждой послужить будущей победе хотя бы так.

Пришла Сихар, и Хрийз побоялась спросить её, что случилось с нею в яви: тоже умирает, отдав все силы для спасения раненых или в плен попала или под обстрел…

На удивление, Сихар ничего не сказала о недопустимости вреда заточённым в Цитадели истощённым душам. Хотя наверняка её нелёгкий этот выбор сильно мучил. Но она пришла, не задавая лишних вопросов.

И когда встала впереди проросшая сквозь Грань сердцевина поганого артефакта врага, живая, дышащая чёрным злом, плоть, вобравшая в себя смертную муку множества душ, Хрийз уже знала, что делать.

У Смерти — острые клыки, чтобы питать себя навсегда утраченным при Переходе живительным соком.

А у Жизни — вязальные спицы, чтобы плести новые рождения для всех, кто перешёл Грань, — по своей ли воле или же по чужой.

Распустить узлы мертвечины, недоброй магией скрученные в тугие связки, и переплести их в дарующее Свет кружево.

Чтобы даже намёк на впившуюся в мир на всех уровнях нави и яви Опору перестал быть.

Чтобы тень её исчезла из всех слоёв реальности.

Чтобы питающий самую сердцевину якорь-канат лопнул и рассыпался мелкими, пожирающими самоё себя червями-огрызками.

Хрийз сделала это.

Прошла до конца, до самого истока, сжигая себя и не оглядываясь на то, как горят другие, вставшие с нею рядом плечом к плечу.

Закат ронял на террасу кровавые слёзы вечернего света. Хрийз медленно привыкала к тому, что давно уже не там, среди корчащейся в смертной муке Алой Цитадели, а здесь, на Земле, в доме, в котором выросла сама когда-то, на скамье напротив могущественного мага, хранителя Земли, одного из трёх. Логично ведь, и кому сказать, что догадалась не сразу: Темнейший — титул, который даётся в обмен на клятву хранить целостность мира. Значит, есть и другие двое, равные по силе — инициированный Светом и инициированный Сумраком. Триада изначальных сил не может оставаться неполной, иначе возникает дисбаланс, способный привести к печальным последствиям.

А ещё Хрийз поняла, что, хоть пережитое вновь в памяти занимало много времени, на самом деле не больше двух ударов сердца минуло после приказа Темнейшего «вспоминайте»

— Якорь есть, — удовлетворённо сказал маг. — Есть и проводник. Вам пора.

— Уже? — непослушными губами спросила Хрийз.

— Уже, — кивнул он.

Закатное море хлынуло на террасу, заполняя собой всё пространство от деревянных перил до самого горизонта. Хрийз оглянулась, и увидела маму с Кариной. Карина слепо смотрела мимо, она оставалась в яви и уже не могла видеть Хрийз. Но чувствовала, знала её, и пришла проводить…

— Не плачь, добрый ангел, — выговорила девочка, протягивая небольшую тетрадку, жёлтую тетрадку на пружинках, в клеточку. — Я тут… нарисовала тебе… сколько смогла. Может быть, они тебя сберегут.

Темнейший покачал головой, слово хотел пожурить Карину за этакую опасную самодеятельность, но промолчал. Дар мага надо принимать со всем почтением, даже если не нужен тебе тот дар вовсе.

— Благодарю, — тихо сказала Хрийз, принимая подарок.

Тетрадь невесомо скользнула в ладони. Видно, заряжена магией настолько, что не могла провалиться сквозь призрачные руки обратно в явь.

— Долгие проводы — лишние слёзы, — тихо сказала мама, и судорожно вздохнула, вмаргивая обратно предательские слёзы. — Я всегда буду с тобой, доченька. Всегда. Вот здесь, — приложила руку к сердцу.

— Я люблю тебя, мама, — сказала Хрийз единственно верное, что сумела найти.

Отвернулась и вступила на зыбкие волны. Пошла по гребням, по солнечной дороге, не оглядываясь, а Яшка вился впереди, то исчезая в багровом тумане, то возникая прямо над головой.

Солнце надвинулось, растекаясь на весь небосвод, вбирая в жаркую сферу бредущую между мирами душу, а через миг солнечный жар превратился в смертоносное пламя, яростно гудящее над головой, и некуда было деться от него, и невозможно было спастись — всюду пылал огонь, опаляя кожу запредельной болью.

Хрийз вскинулась, успев ещё порадоваться этой боли — значит, она уже не призрак, значит, вернулась в своё тело, значит, переход удался!

Но узкое ложе, усыпанное белыми и синими цветами, белое же со вставками синего одеяние, печальная бессловесная песня, доносившаяся из-за стены огня, — всё это ударило в голову самым настоящим, смертным ужасом: Хрийз осознала, куда выдернуло её душу, где она сейчас находится.

На погребальном костре.

Ничем иным происходящее быть не могло.

ГЛАВА 3

Боль.

Она пришла сразу, почуяв первые проблески сознания издалека. Пришла и навалилась, не давая вздохнуть. И продолжалась вечность, не меньше.

Потом сквозь боль начали проникать голоса…

— Вовремя я вернулся! — сдавленная ярость в каждом звуке, и сила, к которой пристёгивается память: смуглое лиловое лицо, расчерченное тонкими белыми линиями пигментного рисунка, светлые волосы, лиловый взгляд, тёмный от гнева…

Второй голос не разобрать, второй голос оправдывается — с не меньшей яростью, но слух выхватывает лишь отдельные слова: «опасность», «не хуже меня понимаете» и «умертвие».

Умертвие.

Слово падает в океан боли, рождая гигантские цунами волн невыносимой муки. Где-то за ними — брошенный закат, и не растаявшая еще дорога, по которой можно, можно сбежать обратно. Но дорогу перечёркивает крылатая тень, яростный птичий крик сталкивает обратно в болото, и больно, больно, больно, мамочка родная, как же больно!

Сквозь боль, словно сквозь толстую глухую чёрную вату, пробивается прикосновение. Kто-то держит за руку, бережно, осторожно, так, будто рука стеклянная и может рассыпаться от малейшего неловкого движения. И эта неожиданная забота сводит боль до терпимого предела, когда — просто больно, всего лишь больно, и надо всего лишь немного потерпеть, чтобы боль закончилась.

Немного снова разворачивается в дикую вечность.

И сквозь ту вечность — чьи-то пальцы в ладони, островок среди бешеной бури, последний якорь на берегу, и он держит, держит… А где-тo кто-то кричит пронзительным голосом:

— Да уберите же отсюда наконец эту проклятую птицу!

Яшкин злобный крик, опять на кого-то напал. Да ведь он же неумерший! Не просто глаз выбьет — жизнь выпьет как нечего делать, но попытка позвать фамильяра провалилась в яму, заполненную болью до самого верха.

И еще одна вечность ухнула за край.

Боль не утихла, нет, просто отступила в сторонку и затаилась, накачиваясь злостью для нового рывка. Слишком живой была память о ней и чувства не верили во внезапность избавления от боли. Она вернётся, можно было не сомневаться. Даром, что уже сейчас каждый вдох казнит давящей тяжестью!

Но веки поднять удалось, и удалось увидеть того, кто не выпускал руку, кто сидел рядом, забыв обо всём, и держал, переливая свою силу в истерзанное болью тело.

Губы сами выдохнули имя:

— сЧай…

Ответ скорее угадался, чем был услышан, — в ушах зашумело. «Ша доми». Но разум дорисовал ответу голос, знакомый, родной до боли хрипловатый голос, и так хотелось выдохнуть в ответ: «Не бросай меня!», но трудно было понять, получилось или нет. Боль снова накатила лавиной, но до начала очередной вечности ко лбу, покрытому испариной, прикоснулись губы, мягко и нежно, и только память об этом касании позволила пережить приступ.

И снова скользила по призрачным волнам брошенная солнцем кровавая дорожка. Качалась лодка на пенных гребнях, и стоило сделать шаг, всего лишь шаг — опуститься на скамью, вытянуть уставшие ноги, и боль исчезнет, исчезнет мука, исчезнет всё.

— Не смей, — шептали в уши, в разум, в сердце чьи-то сердитые голоса. — Ты — княжна. Ты — маг Жизни! Не смей сдаваться!

Но как же больно, кто бы знал, как больно! Сил никаких терпеть… никаких сил.

— Есть силы, — спорили с очевидным всё те же самые голоса. — Есть силы! Не смей сдаваться. Держись!

Лодку размывали пряди тумана, жаркий ветер срывал их с волн и бросал лицо, обдавая пылающим жаром, и слёзы высыхали, не успев пролиться, и боль терзала всё так же страшно, но как-то добрее, что ли. Kто-нибудь знает словосочетание «добрая боль»?

Когда вечность окончилась, боль умерило до терпимого предела.

Веки поднялись сами. Резной потолок высоко-высоко, лепнина по краям, картина… прямо на потолке картина, облака и боевой единорог со всадником, копьё всадника окутано синим колдовским огнём, синие волосы летят за спиной и плащ вздулся, словно крылья…

Принц… на белом… коне… И смешно, и тревожно, и странно.

А на руке какая-то тяжесть. Не угроза, но что-то.

сЧай… устал, посунулся вперёд, уронил голову и уснул, и рука упала вдоль, а ведь держал до последнего, держал. И откуда пришло знание, что держал он так не один день и не одну ночь

Каких трудов стоило сдвинуть тяжёлую как колода кисть! Таких, что снова оживилась грызущая тело боль.

Но Хрийз всё-таки сумела приподнять ладонь и коснуться пальцами, и сЧай тут же вскинулся, вглядываясь в её лицо с тревогой и болью.

— ?… а… — губы не слушались, язык тоже, но сЧай понял сам и ответил:

— Алая Цитадель разрушена, ша доми. Её больше нет.

И остаток сил ушёл на злую улыбку: я сделала это. Мы — сделали это!

Алой Цитадели больше нет.

Вечность сменялась вечностью, но проблески ясного сознания между беспамятствами стали дольше и, как бы выразиться, качественнее, что ли. Боль в такие моменты утихала, немного, но хватало и этого. Прилетал Яшка, ходил по постели, ластился, перебирал клювом волосы, и почти удавалось не вспоминать, что в том клюве — зубищи неумершего.

Пришла Ель.

Хрийз смотрела в лицо своей младшей и не узнавала: уж очень сильно Ель изменилась за прошедшее время. Стала старше, собраннее. Строже. Теперь она заплетала свои волосы в две толстых косы, в знак того, что вышла замуж и теперь не одна. Когда-то давно Млада объясняла неопытной девочке-попаданке эту символику — одна коса у девицы, две у замужней, три и больше — по числу рождённых детей.

«Тогда почему у Хафизы Малкиничны четыре косы, а детей нет?» — любопытно спросила Хрийз тогда, на что получила логичный ответ: «потому что либо дети умерли во младенчестве (так ли это, доподлинно никто не знал, даже того, рожала ли Хафиза вообще хотя бы один раз), либо с магией связано, либо просто ей так нравится…» В нынешние времена обычаи уже не блюли так строго, как раньше…

— Я принесла тебе твою книгу, — сказала Ель чуть смущённо, осторожно выкладывая на постель книгу аль-мастера Ясеня. — Как взяла? О тебе рассказала, и сказала, что отнесу к тебе… Молчи, тебе нельзя разговаривать много… не трать силы. Хрийз… как же я рада… Как мы все рады, что ты вернулась!

— А… Желан…

— Не вернулся, — тихо ответила Ель, опуская голову. — Но неумершие не говорили, что провожали его за Грань. Он жив! Я знаю, я чувствую это. А ты? Впрочем, нет, нельзя тебе пока магией пользоваться! Поправляйся скорее. Нам без тебя…

Не договорила. Но всё понятно было и так. Тепло заполнило всю, целиком, пролилось по щекам слезами благодарности: Хрийз даже не подозревала, что её, оказывается, любят, что рады её возвращению, что ждут, когда она поправится окончательно.

«Ради них!» — яростно сказала себе Хрийз. — «Ради них я стисну зубы и перетерплю проклятую эту боль! Я вылечусь! Я встану с постели! Не ради себя…»

— А ещё — вот, — из рук Ели потекла тонкая невесомая ткань, бежевая и белая, даже на взгляд шелковистая и мягкая. — Тебе вышила… для тебя…

Сорочка. Магия Вышивальщицы, магия Жизни, — Хрийз поняла, что хорошо учила свою младшую, ни стежка с изъяном или какой-нибудь оплошностью. Хотя «учила» — громко сказано, сама же ведь не ах какая мастерица, сама училась, — по книгам, по обрывкам утраченных знаний, рьяно раскапывая в библиотеках, городской и школьной, всё, что касалось родной стихии…

— Я помогу тебе переодеться…

Переодевание обернулось пыткой, но Хрийз стиснула зубы и терпела, стараясь не терять сознание. Расслабишься на миг — провалишься в новую вечность, а сколько по времени та продлиться, кто же скажет. Может быть, и день, и два, и десять. Судя по тому, как скользили солнечные лучи по стенам, лето прошло поворот и неспешно катилось на осень.

Сколько же прошло дней до моего возращения? Сколько прошло после?

Но сорочка Ели принесла облегчение. Обняла разгорячённое тело, влила в душу прохладный покой. Словно после долгой, трудной дороги по летнему солнцепёку довелось встретить бьющий сквозь скалы родник с чистейшей холодной водою.

— Спасибо…

— Я сшила их несколько, вот здесь пусть полежат, — Ель сунула холщовую сумку под матрас, в изголовье. — Я приду еще потом. Я тебе помогу!

Кровать — огромная, Хрийз не возражала против такого внезапного склада. Тем более, что от вышитых Елью сорочек тянуло родной, исцеляющей магией.

— Люблю… тебя… — выдохнула Хрийз, с трудом кладя ладонь на запястье своей младшей. — Ель… ты… хорошая…

И снова пришла боль, вместе с темнотой и беспамятством.

А очнуться пришлось от тревожно стукнувшего в сердце беспокойного страха. Кто-то был рядом, кто-то не слишком-то добрый. Хрийз хватило ума не поднимать веки, кто бы это ни был, пусть решит, что она по-прежнему без сознания. Страх корчил и выкручивал тело: девушка совершенно точно знала, что стоит ей пошевелиться, застонать, да просто приподнять ресницы, и всё, конец, безжалостный и страшный.

Как в детстве, когда боялась всего на свете — был когда-то такой вот несчастливый год, не то в четыре года, не то в пять. Напугалась чего-то, чего именно — сама забыла. Но боялась всего! И заговоры мамы не помогали. Везде чудились зловещие тени, страшные шорохи, оскаленные пасти. Может быть, и тогда приходили за душой её, но сгинули, не солоно хлебавши?

Позже, вспоминая, Хрийз поняла, что спасли её — вышивки Ели. Рубашка, которую Хрийз позволила надеть на себя, несмотря на боль адскую. Сумка, припрятанная под подушками в изголовье, в сумке были еще две сорочки, на смену, и обе заряжены были магией Жизни от души. Книга аль-мастера Ясеня, как магический артефакт запредельной силы. Такие артефакты, как узнала потом Хрийз, обладают чем-то вроде собственного осознания, не такого, как у человека, не такого даже, как у фамильяра. Поэтому проявляют норов: одному магу дадутся в руки, а второго оттолкнут, если вообще не уничтожат или сотворят над ним что похуже, например, расколют на части душу… Собирай ту душу потом, если сможешь.

Но всё это будет потом.

Не через день, не через десять даже.

Почти через полгода, зимой, когда в окна будет биться и выть непогода, а в сердце поселится вьюга стылого одиночества. Выросла, повзрослела. Сама теперь, всё — сама…

Впрочем, тогда Хрийз ни о чём подобном даже не задумывалась.

Одна из вечностей закончилась спором. На повышенных голосах разговаривали двое, обе — женщины. Хрийз молча слушала: говорились страшные слова, звучали страшные, насыщенные магией, проклятия…

— Поди прочь, детоубийца! — голос тот же, что огрызался за организацию погребального костра. — Прочь поди, не место тебе, убийце, рядом с последним ребёнком правящего рода!

— Ишь, заговорила как, — второй голос глубок и неспешен, как полноводная река. — А кто про умертвие громче всех кричал?

— Я ошибалась, — ярость в первом голосе дрогнула, зная за собой оплошность, если не сказать, косяк.

— Ошиблась один раз, ошибёшься в другой.

— Да как ты! Ты!

Полный искренней ненависти птичий крик: Яшка! Даже с закрытыми глазами траектория его полёта впечаталась в сетчатку стремительной молнией. Магический спектр зрения никто не отменял: серый тусклый след неумершего развалил пылающее многоцветье магического фона надвое, как взмах ножа.

— Яшш…Яшка… чччёрт…

Из горла вырвалось лишь сипение, отвратительно, даже крикнуть как следует невозможно! Хрийз вздохнула, дотянулась до сознания фамильяра и рыкнула мыслью: «Сидеть!»

Ничего умнее в голову просто не пришло. Яшка вякнул, судя по шуму крыльев, перевернулся в воздухе, словно налетел на невидимую стену, а потом прямо сквозь плотное, тёплое покрывало бедро ощутило могильный холод, — это бешеный птиц приземлился на постель и прижался к хозяйке. Хрийз двинула руку — какая отвратительная слабость, неужели она не уйдёт уже никогда? Вот ужас-то, жить — так! Двинула руку и положила ладонь на птичью голову. Яшка заворчал умильно, подлаживаясь под хозяйкину кисть.

Добрый страж. Верный. Родной фамильяр… Не объяснить словами, но Хрийз испытала к птице огромную вспышку чувств, от благодарности до вины, — ведь именно из-за неё он стал… таким. А без него она бы не вернулась никогда. Не нашла бы дорогу.

Но мирно лежать Яшка долго не станет. Не тот характер, а теперь уже и не та сила. Хрийз и раньше не могла с ним толком справиться, а уж теперь, валяясь на постели в виде полудохлого бревна — и подавно.

— Я позже зайду, — верно оценила ситуацию обладательница первого голоса.

Шорох шагов, слабый скрип отворяющейся двери… Волна холода, прошедшая от порога. Холода, в котором легко читались снежные нотки свирепой метели. Какое сейчас время года, зима?! Но ведь нападение третичей и чёрные пещеры случились весной!

«Сколько же меня здесь не было!» — в испуге подумала Хрийз. — «Год, два? Десять? То-то Ель такая… такая… и у сЧая лысина вроде больше стала!»

— Четыре года, — устало сказал над ней второй голос. — Четвёртая зима пошла…

Время в разных мирах течёт по-разному, хотя всегда течёт только вперёд. Так значит, четыре дня на Земле — это четыре года здесь?

— При переходах сквозь междумирье происходят искажения, — невозмутимо выговорил всё тот же голос. — Вам повезло, ваша светлость. Могли вернуться через сто лет или вовсе через тысячу…

Хрийз всё же разлепила веки. Усилие, потребовавшееся для этого, почти совсем отняло последние невеликие силы. Но посмотреть на говорящую стоило.

Она узнала женщину. В длинном светлом платье, украшенном стеклянной нитью, в плате, хитро ввязанном в белые косы концами, украшенными бусинами на длинных низках. Аура из ослепительного Света, — гостья прошла инициацию этой изначальной силой, прошла давно, у юных не пылает так, что хочется зажмуриться и спрятать голову под подушкой.

Аль-нданна Весна, вспомнилось имя.

Маг-артефактор.

Одна из Верховных Хранительниц Вершины Света, храма, стоящего далеко от Сиреневого Берега, в столице Небесного Края.

Названия падали в память подобно камням в озёрную гладь, и как те камни, порождали упругие волны. Волны приносили крохотные озарения-воспоминания: вот горянка дарит артефакт Света девочке, покупающей у неё волшебные стеклянные нити, а вот пылает в её руке меч Света в отчаянной попытке убить себя и так освободиться от наложенного Канчем сТруви запрета на смерть…

— Рада видеть вас в ясной памяти, ваша светлость, — сказала Весна, осторожно присаживаясь на край постели.

Прикосновение её маленькой ладони влило в тело силу Света. Немного, но Хрийз хватило: боль отступила еще дальше, и можно было попытаться сесть наконец-то, упираясь спиной в подушки

— Не разговаривайте, не тратьте силы. У нас еще будет время для бесед. Пока вам нужно окрепнуть хоть немного…

Аль-нданна Весна рассказывала, что происходило в мире за прошедшие годы.

После того, как Алая Цитадель пала, Потерянным Землям только и оставалось, что грызться за свою собственную жизнь. Прощать им преступления никто не собирался. Но задавить гниду — то есть, дойти до столицы и установить над страной протекторат Империи, — не получилось.

Слишком истощены были силы защитников Третьего мира. Не потянули бы они полномасштабную войну на территории врага. Впрочем, у врага тоже шло не всё гладко. Едва стало ясно, что затея с восстановлением портала в материнскую империю провалилась больше, чем полностью, сторонников и авторов данной затеи быстро привели к ногтю. Они держались в том числе и за счёт угрозы из Третерумка: уж всяко за лояльность власти их ожидала награда, а их идейных противников — кара. Угроза исчезла, исчез и страх.

В Потерянных Землях сменилась власть.

— Прислали послов, — рассказывала аль-нданна Весна, ловко скручивая обычную нить в магическую стеклянную. — Когда услышали, что вы пришли в себя, ваша светлость.

— Я…

— Уважать они вас начали за ваши деяния. Вы простите меня, ваша светлость. Но я бы… я бы не сделала, того, что вы сделали. Не смогла бы.

— Мы всё равно уже умирали, — тихо отвечала Хрийз. — За нами неумершие уже приходили. Они бы сожрали нас.

Аль-нданна Весна вроде бы не делала ничего такого особенного. Просто сидела рядом, просто занималась своим делом — сотворяла стеклянные нити из обычных. Хрийз знакомо было это дело, она и сама так умела… когда-то. Сейчас не взялась бы повторить, слишком мало сил у неё оставалось, дай-то небо хотя бы просто дышать, без боли. Но присутствие аль-нданны само по себе странным образом приносило облегчение.

Голова прояснилась. Отступил бесконечный гул в ушах. И даже можно было разговаривать, переводя дыхание не так часто, как раньше.

«Она меня лечит», — поняла Хрийз. — «Не знаю как, но лечит. Как умеет, а умеет, судя по всему, хорошо…»

— Почему… сжечь хотели…

Молчание. Вязкое, как тёплая патока. Чувствуется, что аль-нданна отвечать не хочет. Но ответит, потому что ещё больше не хочет врать.

— После падения Алой Цитадели, — сказала она, — очень уж нежить оживилась вокруг. Буквально из земли полезла. Нежить, умертвия, подселенцы…

— Подселенцы… — прошептала Хрийз, чувствуя озноб по всему телу, от пальцев ног до самой макушки.

Горянка так это сказала… Сразу стало ясно: ничего хорошего эти самые подселенцы из себя не представляли.

— Это души, проклятые и обглоданные души, вырвавшиеся из недр Цитадели на свободу, — пояснила аль-нданна, не поднимая головы. — Они бродят ночами и захватывают… тела. Kакие могут. Обычно — животных, птиц. Но могут и человека… Особенно если человек ослаблен, как…

— Как я, — поняла Хрийз.

— Как вы, ваша светлость. Поскольку любого подселенца питает искорёженная магами Опоры стихия Смерти, то они очень опасны. Очень и очень опасны. А способ совладать с ними всего один: Огонь и Свет. Каждая погубленная ими жизнь, будь то жизнь животного, птицы или человека, усиливает их многократно. И ничего им больше не надо, кроме как жрать и жрать, всё больше и больше. Не сожжёшь сейчас, потом пожалеешь. Если останешься в живых. Поначалу-то… жалели. Когда жертвой становились маленькие дети. Потом жалеть перестали. Патруль княжеский… бдит. С родителей-то что возьмёшь, особенно если не маги они. Поэтому…

Судя по тому, как запиналась аль-нданна, взрослая женщина, высший маг, повидавшая в жизни немало крови, в том числе собственной, дело в Сосновой Бухте с этими подселенцами было совсем дрянь.

— Решили, что ваше тело… захватил один такой вот…

— А проверить… как-то… можно было?

— Мы разделились, — отвечала аль-нданна. — Я была против, господин тБови был против. Другие… выступали за. Их мнение перевесило.

— Почему костёр потушили тогда? — спросила Хрийз.

Вопрос не праздный. Если все уверены были, что в тело княжны вошёл подселенец-умертвие, так и надо было довести погребальный обряд до конца!

— Всё изменилось, когда из огня вылетел ваш фамильяр. Он ради вас принял на себя стихию Смерти, за вами отправился через Грань… и вернулся. И Данеоль Славутич остановил…

Остановил казнь, дополнила Хрийз про себя то, что аль-нданна не решилась произнести вслух. Ничем иным это быть не могло. Казнь, замаскированная под заботу о людях. Дело было даже не в том, что Хрийз в своё время, ещё в детстве на Земле, прочитала тонны романов про средневековых королей и королей выдуманных фэнтезийных миров. Она как-то сразу и очень остро поняла, что — мешает.

Тем, что единственная наследница старого князя. Тем, что выжила, когда должна была умереть. Вот ведь досада какая! Всего-то навсего оставалось аккуратно прибрать к рукам бесхозное княжество, а эта сопля, глядите-ка, выжить посмела! Объявим умертвием и спалим, от греха. Ещё славу скорбящего героя себе соберём на этом.

Гнев плеснул в душу жарким пламенем.

А они ведь ходили рядом, поняла Хрийз. Ель вовремя успела с оберегами своими! Не показалось тогда, не бред был. Ходили рядом, достать хотели, и — не могли. А может, им законность соблюсти важно. Мол, мы ни при чём, сама померла. От сердечного приступа.

«Я буду жить, сволочи!» — яростно подумала Хрийз. — «Я выживу, сволочи! Выживу!»

И стиснула кулачки, не замечая, как ногти впиваются в ладони — до крови.

Я.

Буду.

Жить.

Вы не убьёте меня так просто.

— Вы пережили многое, — твёрдо сказала аль-нданна Весна. — Переживёте и это.

Голос её дышал такой силой, что отчаянно хотелось верить сказанному. Хрийз открыла глаза, чтобы посмотреть на горянку. С трудом, но открыла. Тело начинало потихоньку слушаться её.

Сквозь пальцы аль-нданны тянулась золотая стеклянная нить и словно бы растворялась в косо падающих сквозь узкие стрельчатые окна солнечных лучах. Виток за витком, струится по запястьям, рукавам, коленям, и в солнечном сиянии тает…

И тут же бьёт в сердце тяжёлым ужасом:

— А что если и вправду я — умертвие…

— Что вы, ваша светлость, — уверенно отвечает аль-нданна. — Ни в коем случае.

— Откуда вы знаете? — горько спрашивает Хрийз.

Умертвие. Девушка много читала о них в своё время. Искажённые, лишённые энергии души, пожирающие всё живое в пределах досягаемости. Даже не костомары, те — простые порождения Стихии Смерти. А умертвие почти всегда было человеком когда-то. Живым человеком. Со своими надеждами, страхами и сожалениями.

— Если я умертвие, то… то… то надо… прекратить…

Прекратить, пока превращение не зашло слишком далеко. И хоть страшно было даже подумать о том, что ждёт за гранью… смерть ждёт, конечно же, не стихия, а сам факт… но лучше это, чем тупое существование во вред людям и непонятно зачем.

— Вот именно поэтому и нет. Умертвие не заботится о других, оно этого не может. Не умеет. Даже если с успехом притворяется на первых порах человеком. Жить, чтобы жрать, и жрать, чтобы жить, — вот и все его заботы. С самого начала. Так что — нет. И не позволяйте никому усомниться в себе. Сами не сомневайтесь, ваша светлость, и другим не позволяйте.

— Кому — другим?

— Да есть тут… — аль-нданна повела головой, словно назойливый зуд услышала. — Много их, и у всех языки бескостные. Надо бы вам восстанавливаться скорее.

Надо, Хрийз понимала это. Лежишь в беспамятстве, а рядом зло ходит, ищет, куда и как ударить…

— А как?

— Вы — маг Жизни, ваша светлость. Направьте собственную стихию на себя саму.

Хороший совет. Знать бы ещё, как это сделать. И снова, до боли, до алых пятен перед глазами захотелось жить, не просто жить — прийти в себя и встать с проклятого этого ложа! Самой переодеться. Расчесать волосы, умыться. Пройти по лестницам и переходам — вниз, на террасу, или вверх, в зимний сад… куда угодно, лишь бы пройтись!

Что имеем, то не ценим, потерявши — плачем. Мама часто повторяла эту фразу, но маленькой Христинке в солнечном сиянии детства она казалась слишком громкой. Что-то из литературы, из странной взрослой жизни, до которой пока не дотянуться, откуда-то с Марса, наверняка. А ведь, по сути, сколько счастья разлито в мире, просто так разлито, даром, — жить в здоровом теле, с которым не случается ничего страшнее синяка, царапины да сопливого носа по осени. Но не замечаем и не видим, и ещё чем-то недовольны.

Дорого бы отдала сейчас Хрийз за то, чтобы подняться, даже не встать, просто сесть, опереться о спинку кровати, по своей воле, без посторонней помощи и без того, чтобы в глазах не потемнело от боли до полной потери сознания!

Направить силу на себя саму… Но как?

— Вам нужен ваш раслин, — невозмутимо пояснила аль-нданна, ни на миг не прерывая своей работы.

Раслин… Хрийз вспомнила, как все ругали Тахмира за то, что тот дал ей слишком сильный для девочки-попаданочки артефакт. От него и впрямь было немало неприятностей, пока училась обуздывать свой дар. Но сейчас не в даре даже дело.

В общем состоянии.

— Может сжечь, — ответила на невысказанный вопрос горянка. — Но может и помочь.

— Где…

— У господина тБови. Может быть, у вас получится его убедить. У нас с Хафизой не вышло.

Хафиза Малкинична. Память вырвала из небытия образ: строгое смуглое личико целительницы, четыре синие косы с вплетённой в каждую узорчатой лентой, сердитый голос: «У тебя мозг в черепе или один только межушный ганглий»?! Как хорошо, что Хафиза Малкинична жива! Сосновой Бухте нужен целитель такого уровня…

Ещё Хрийз вспомнила, что Хафиза была голосом старого князя, он ей доверял… а раз князя сейчас здесь нет, то…

Голова поплыла, пытаясь уложить на полочки информацию. Нет, об этом лучше подумать потом.

— А мой нож… — вспомнила Хрийз. — Он у меня был! Я могла им бить… и била…

Подробности страшного боя с Рахсимом ускользали из памяти, описать их навряд ли смогла бы сейчас. Но помнила, как клинок превратился в меч Света, — прямо в руке выросло пылающее остриё… и Хрийз остро, очень чётко вспомнила холодноватую тяжесть страшного оружия, вкус заключённой в нём громадной силы, реакцию врага, внезапно налетевшего на серьёзное сопротивление — вместо ожидаемой игры в кошки-мышки, где мышка — Хрийз, конечно же. Материал для чудовищных его артефактов, сосущих силу из заключённых в них душ.

— Он с вами, ваша светлость, — отвечала аль-нданна.

— Как? Нет же ничего…

— Это инициированный клинок, — пояснила женщина. — Магический, если так понятнее. Он разрушается лишь вместе с гибелью владельца… И он побывал за Гранью вместе с вами. Конечно, никуда он не делся! Он рядом. Он у вас.

— Где…

— Вам надо проявить его.

— Господи, как! — воскликнула Хрийз, страдая. — Вообще не чувствую ничего!

— Лучше, конечно, сначала получить обратно свой раслин, — сказала аль-нданна Весна. — Но если не получится, то пытаться всё равно стоит. Времени мало. Вы — совсем одна, бедная моя девочка. Вы должны суметь постоять за себя, даже если рядом нет никого доброго. Вам нужно оружие!

Хрийз закрыла глаза, переживая очередной приступ дурноты. Боль выпустила цепкие когти, пытаясь отобрать сознание. Но не сейчас, когда звучит такой разговор! Ещё немного, и аль-нданна Весна скажет что-то очень важное! Ещё немного. Совсем чуть-чуть…

Но этого времени у Хрийз и не оказалось. Шаги она услышала, когда гости еще только поднимались по лестнице к двери комнаты. Тяжёлые мужские шаги, и более лёгкие, женские. Была в них угроза, но не явная, а словно бы прикрытая тяжелой дорогой тканью, чтобы не светиться перед каждым, кто имеет глаза и уши. Так ещё изъяны в стенах скрывают — пышными коврами, мозаикой, зеркальными вставками, картинами и гобеленами. Дыру, через которую так легко просунуть дыхательную трубку и плюнуть в жертву смертельным ядом.

Яшка злобно зашипел и со зловещим шелестом распахнул свои громадные крылья, — от него тут же пришла волна сухой, тускло отсвечивающей в магическом фоне мертвечины. Пройдя через инициацию, бешеный птиц тише не стал, но бросался теперь с умом. Изощрённее. Его куда сложнее стало держать теперь в узде и порядке.

— Вот, посмотрите, — раздался в комнате сердитый голос Сихар, узнала наконец-то, это — Сихар… — Вы только на это безобразие посмотрите! Во-первых, она, — запредельная ненависть в адрес невозмутимой аль-нданны. — Во-вторых, полностью септическая птица, да еще и мёртвая! Она же жрёт одни бесы знают, что именно!

Яшка гневно заорал: сейчас я покажу тебе кто тут септический и кто мёртвый! Хрийз двинула руку и накрыла фамильяра ладонью: «Сидеть!»

Мысленный окрик едва не вынес сознание на обочину, отдыхать. Неимоверным усилием воли девушка удержалась в реальности.

Сихар не хочет зла, хотя видеть её неприятно. Это именно она оправдывалась за погребальный костёр, теперь Хрийз помнила отчётливо. Её голос. И уверенность в своей правоте.

— Я… не… умертвие, — выдохнула Хрийз, отчего-то важным показалось сообщить именно это. — Яша… мёртвый. Я — нет.

сЧай присел рядом на краешек кровати, взял за руку. Долго держал, согревая ледяные пальцы своим теплом.

— Я знаю, ша доми, — тихо сказал он. — Я знаю. Но тебе нужно лечение. Сихар здесь именно за этим. Поэтому прости, твоя птица немного поспит.

— Нет… Не надо!

Но с губ сорвался лишь комариный писк, на большее была сейчас уже не способна. По комнате прошла волна магии, ударила в Яшку, и тот обмяк под рукой, посунувшись головой в одеяло.

— Нет!

Боль взорвала голову и унесла в очередную вечность.

Очнулась с трудом, как после долгого, тяжелого нездорового сна. Привычная боль тупо грызла тело. И слабость буквально вдавливала в постель. А ведь вроде уже могла шевелить руками хотя бы! Сгибать ноги в коленях. Слабое утешение, но оно было, а теперь ушло.

Неужели это навсегда?! Лежать такой вот колодой… сколько? Год, два, всю жизнь?! Ужас опалил своей безысходностью. Но все попытки двинуть хотя бы одним окаменевшим пальцем закончились новым беспамятством.

Приходила Сихар. Расчесывала гребнем длинные волосы — как они отрасти-то так успели за четыре беспамятных года, уговаривала терпеть и бороться. Терпеть получалось, а вот бороться… Силы таяли, как снег по весне.

Хрийз начала бояться спать. Вот так уснешь и больше никогда не проснешься. Даже на грани. Да, душа бессмертна, она родится снова где-то еще. Но то будет уже не Хрийз, и, к слову говоря, не факт, что вообще девочка. О случаях, когда приходила память прошлых рождений, разбуженная особым ритуалом, девушка читала когда-то в одной из библиотечных книг. Бывало, к мужчине приходила женская память, бывало, наоборот. Души, не сошедшие в мир, не имеют пола… Почему — Хрийз так и не поняла.

Но весь мистический опыт обоих миров — Третьего и Земли — свидетельствовал об этом недвусмысленно и четко. Если вспомнить религии Земли, там тоже встречались прямые указания на подобное свойство бестелесного существования.

Ум за разум заходил, когда дело касалось таких высоких материй. Хрийз решила пока не задумываться, хотя вопрос громоздился на вопрос. Не у Сихар же спрашивать! Она вряд ли знает.

? если знает, не скажет.

От Сихар словно веяло неким холодом, не позволяющим разговаривать с нею так, как можно было говорить с аль-нданной Весной, например. Может быть, требование усыпить Яшку так подействовало, Хрийз не знала и не собиралась знать. А еще ей стало казаться, будто Сихар нарочно подгадывает так, чтобы все, приходящие к больной княжне, заставали ее спящей.

На любой вопрос о Лилар, Ненаше, Ели следовал один и тот же невозмутимый ответ:

— Они были здесь, когда вы спали, ваша светлость.

— Разбудите, когда кто-то придет, — рассердившись, потребовала Хрийз, напрягая все силы для разговора.

Говорить с каждым разом становилось все труднее. Как будто разговор был тяжелым камнем, который надо было катить в гору — все выше и выше. И пока катишь, на том камне нарастают новые килограммы, и вот уже тяжесть становится совсем неподъемной, и срывается, увлекая за собой в тьму забвения.

Сихар обещала, но не разбудила.

— Не смогла. Вам необходим целебный сон, ваша светлость. Иначе вы никогда не встанете с этого ложа…

Хрийз боялась, что не встанет никогда и так.

Однажды она почувствовала рядом тепло, не такое, как у Сихар, и заставила себя всплыть из черной реки беспамятства.

— сЧай…

Не открывая век, что бы проклятая слабость не доконала снова. Чтобы хоть немного побыть в сознании, рядом с…

— Я здесь, ша доми…

Усталый голос. Рука на запястье — теплая, бесконечно родная.

— сЧай… — вспомнился вдруг совет аль-нданны Весны, и язык сам выговорил длинную, и от того безумно тяжелую фразу: — Мне… нужен… мой раслин…

— Ты слишком слаба. Он сожжет тебя, ша доми.

— Пусть жжет. Я… долго… не… смогу… без…

Проклятый язык деревенел и путался, не выговаривая и половины того, что хотелось сказать.

— сЧай… пожалуйста! Я умру, если не.

Замолчала обессиленно. Перевела дыхание:

— Я уже умираю. Ведь видно. Мне нужен… мой раслин.

Он долго молчал, принимая решение. Встал, прошел по комнате, Хрийз слышала шаги, слышала, как воткнулся, до хруста, кулак в стену, и уж что там пострадало больше, кулак или стена, поди узнай.

— Сихар мне голову снимет, — несчастно сказал он, присаживаясь обратно на постель, просевшую под его весом.

Хрийз не могла поднять веки, но память легко дорисовала образ — осунувшееся лицо, прозрачные волосы, короткий шрам возле уха, усы…

— Хуже навряд ли уже будет, — решительно сказал сЧай. — А без раслина твоя стихия тебе не принадлежит, ша доми. А ведь это Стихия Жизни!

Прикосновение к шее — поразительно, насколько чувствительной оказалась кожа! Каждое касание теплых пальцев, холодноватое скользящее ощущение от цепочки раслина, сам раслин — маленькое жгучее солнце, скользнувшее в вышитый ворот.

И острое чувство правильности происходящего — давно надо было потребовать себе обратно свой же собственный артефакт.

Не то, что бы Хрийз ждала моментального и полного исцеления. Надеяться на это было бы глупостью. Но как-то сразу стало легче дышать, и можно было даже улыбнуться:

— Спасибо…

— Ты улыбаешься, — сЧай коснулся ладонью ее щеки, словно не верил увиденному, — Ша доми, ты улыбаешься!

Хрийз все же сдвинула голову, прижалась к его руке.

И поплатилась за нехитрое свое шевеление сразу же — очередной вспышкой тьмы, пожравшей сознание.

Но теперь тьма вела себя иначе. Она не оборвала мыслительный процесс полностью, как обрывала всегда. Хрийз продолжила помнить себя, осознавать и чувствовать. И даже слышать сквозь облепившую уши ватную тишину крик Сихар:

— Что вы натворили, сЧай! Где у вас мозги?! Вы убили её!

Паника целительницы заметалась по комнате черными шьемсами. Противные птеродактили, повадками своими напоминавшие ворон, водились на морском побережье Сиреневого Берега в изобилии. Хрийз почти услышала их крики, словно стояла на берегу, где стая этих тварек ругалась между собой по поводу дохлой, выброшенной волнами рыбины.

“Я не рыба”, — подумала Хрийз.

— Что? — на два голоса воскликнули Сихар и сЧай.

— Я жива, — повторила Хрийз, не очень надеясь, что губы послушаются, и сорвавшийся с них слабый шепот услышат. — Я жива! Я буду жить!

Но её услышали.

— Сихар, — сказала Хрийз, не открывая глаз, открыть просто побоялась, — а вдруг свет окажется слишком ярким и снова отправит её в бес сознание.

Свет был в комнате, чувствовался сквозь сомкнутые веки, — не ночь сейчас и даже не пограничные вечер либо утро, а полновесный солнечный день. Почему-то показалось даже, что день весенний. Может быть, от слабого цветочного запаха, проникающего в комнату вместе со сквозняком.

— Да, ваша светлость? — немного нервно отозвалась на оклик целительница.

— Не кричите больше… так.

Хотелось вообще сказать какую-нибудь грубость, но Хрийз удержалась. Она понимала, что ссориться со своим лечащим врачом — последнее дело. Сихар ведь не со зла.

— Не буду, — пообещала Сихар, и добавила непримиримо: — Но я считаю, раслин вам давать пока еще рано, и лучше бы вы его сняли! Для вашего же блага, ваша светлость.

— Не сниму, — отказалась Хрийз наотрез, губы вновь переставали слушаться, — да что ж такое-то!

— Тогда не поручусь за последствия!

— Переживу, — всё-таки решилась на грубость, но как ещё, спрашивается, можно было ответить!

Сейчас хоть говорить смогла, пусть — с трудом, пусть — едва-едва, но смогла же! «Жизнь — моя стихия», — яростно думала Хрийз. — «Я выживу!»

От раслина расходилось по телу приятное тепло, ничуть не похожее на горячую смерть, которой изведала при возвращении в мир. Если и угрожало что-нибудь в этой комнате, то точно не собственный раслин!

— Вот так всегда, — голос Сихар дрогнул от обиды. — Лечишь их, тянешь с Грани, а вместо благодарности… — она махнула рукой, Хрийз почувствовала движение воздуха от этого жестами ушла, Хрийз посчитала шаги — семь и пять, а дальше только эхо, видно за дверью сразу начиналась лестница вниз…

сЧай снова взял за руку, и тепло его ладони ощутилось полнее, чем раньше. Весомее. Как будто живая рука гладила сейчас не прежнее бревно, а такое же живое.

— Спасибо, — прошептала Хрийз, отчаянно борясь с проклятой слабостью, снова подступающей со своим проклятым сном.

Как же сейчас не хотелось засыпать, кто бы знал!

— Живи, ша доми, — сказал ей сЧай. — Живи. Нам… нам нелегко без тебя…

Сон неотвратимо наплывал, утягивая за собой в безвременье. Но на этот раз вечность забыться обернулась закатной дорогой по пенным волнам.

Дорогой, что увела от мамы в другой мир. Хрийз стояла, не решаясь не то, чтобы шаг сделать, вдохнуть лишний раз поглубже. Воздух стоял жаркий, безветренный, крепко настоянный на морской соли и степной полыни. Волны накатывались на галечный пляж, пузырились между камнями, утягиваясь обратно, потом подступал следующий вал. А солнце светило сквозь дыру в скале. Такую знакомую и не знакомую одновременно. Может быть, от того, что Хрийз смотрела на эту дыру с изнанки.

Со стороны Третьего мира. Мира, где словосочетание «солнечная зелень» было куда понятнее, чем «золотой луч солнца». Из дыры сочился по тёмному граниту скалы закатный свет, багровый, точно кровь.

Хpийз, как во сне, сделала шаг… Но она понимала, что видит не совсем сон. Что это — Грань. Истончившаяся Грань между двумя мирами, когда-то её, маленькую глупенькую дурочку, именно здесь протолкнул в прореху, спасая от жадности Рахсима, Олег. И вот она вернулась обратно…

Ещё шаг.

Под ноги попалось что-то. Не камень.

Хрийз нагнулась рассмотреть, и увидела прямоугольник смартфона.

Да. Когда-то, очень давно, у неё был смартфон. И если вспомнить, потеряла его где-то именно здесь после того, как осознала, что попала. Рука сама потянулась поднять…

— Не трогайте, — сухо посоветовал знакомый голос.

Хрийз замерла в наклоне, потом медленно выпрямилась, и увидела Темнейшего. Да, это был он! Невзрачный невысокий мужчина с лысиной и огромной аурой прошедшего инициацию Тьмой, одной из изначальных сил Высшей Триады. Его Тьма шевелилась, то обнимая своего проводника громадными чёрными крыльями, то почти стекая чернильным озером в ноги. Выглядело жутковато, и пахло грозой, но пришедший явился не со злом, и это тоже чувствовалось.

— К-как… — начала было Хрийз.

— Кому много дано, — печально улыбнулся мужчина, потом кивнул на дыру. — Место тут такое. Место Силы.

— Тьмы? — уточнила Хрийз.

— Можно сказать и так…

Он носком подтолкнул мёртвый смартфон к волнам и те принялись жадно лизать его:

— Не берите в руки мёртвое, Хрийзтема Браниславна. Мёртвое живому не подмога.

— Это мой… моё… — слова срывались, не складываясь фразу.

— Прошлое, — подсказал Темнейший. — Прошлое же — мертво у всех. Живому до жить в живом для живых. Вы — стихийный маг Жизни. Должны понять. Не понимаете?

Хрийз покачала головой: нет.

— Поймёте ещё.

Поднялся ветер. Жаркий, сухой, несмотря на море, предвестник страшного урагана. Там, на горизонте, уже вставали чёрные тучи, пожирая закат.

— Вам придётся принимать тяжёлые решения, Хрийзтема Браниславна. — сухо прошелестел голос собеседника. — Тяжёлые и очень непростые. Не бойтесь решать. Слушайте себя, и не бойтесь.

— Если я ошибусь…

— Значит, ошибётесь.

— А если поступлю правильно, — то это значит, будет правильно?

— Да.

Короткий простой ответ. «Да», и всё.

— А как понять, ошибаюсь или делаю правильно? — серьёзно спросила Хрийз.

— Никак, — ответил маг, пиная ногой камушки. — В том-то и дело, что никак. Во всяком случае, сразу.

— Может быть, тогда вообще ничего не решать, — тихо сказала девушка. — Если не решаешь, значит, не ошибаешься…

— А это само по себе уже большая ошибка, — так же серьёзно и строго ответил незваный учитель. — Если ты ничего не решаешь из страха ошибиться.

— Отпустите меня, — вдруг попросила Хрийз.

Он пожал плечами:

— Не держу.

И мир вокруг заколыхался, начал таять. Багровые закатные волны с отливом в коричневый и синий зашагали прямо сквозь скалы, а потом размылись в нечёткое жаркое сияние, а потом и вовсе пропали.

Она проснулась резко, рывком. Впервые не ощутила боли, так только, слабое покусывание. По сравнению с прежними периодами бодрствования — не просто терпимо, а отлично терпимо.

Оказывается, как мало надо для счастья! Чтобы грызущая всё твое существо боль стала грызть потише. Судя по тишине, в комнате никого не было. Ни Сихар, ни сЧая, вообще никого. Хрийз приподнялась на локтях, — удивилась, что смогла! Отползла назад, опёрлась лопатками о спинку кровати. Голова закружилась, и приступ паники едва не закончился новым забытьем, но Хрийз стиснула зубы, переждала мельтешение чёрного и красного перед глазами, и осталась в сознании.

«Я живу», — сказала она себе, переводя дух. — «Я — буду жить!»

Под боком ворохнулось что-то тяжёлое и холодное. Хрийз не успела испугаться, как из-под одеяла показалась задорная кукольная рожица — глаза-васильки, крутые кудряшки. И нежная, старательно вылизанная под морской бриз аура, настолько старательно, что сразу бросалась в глаза неживая неподвижность потоков. Но хоть не тусклая мертвечина, обычная для неумерших. С мертвечиной примириться было бы намного хуже, один Яшка чего стоил.

— Мила! — прыгнуло на язык имя.

— Привет, твоя светлость, — обрадовалась маленькая неумершая, вылезая целиком.

На ней болталось всё то же уляпанное кровью и грязью платье, бывшее когда-то рубашкой одного из съеденных Милой врагов. Сихар хватил бы удар, если б увидела. А Хрийз почувствовала на своих губах яростную улыбку.

— Давай играть? — предложила Мила, поджимая под себя босые ноги.

«Это же Мила Трувчог», — эхом отдался в памяти голос сЧая. — «Просит играть — надо играть…» сЧай не объяснил тогда в подробностях, зачем. Мила безумна, такое объяснение сгодилось тогда. Но сейчас, глядя в глаза девочке, которая была старше всех, ныне живущих в Третьем мире, Хрийз понимала, что за просьбой поиграть стоит что-то очень серьёзное. Не просто дань своему безумию. Что-то ещё.

— Давай поиграем, — сказала Хрийз. — Во что?

— В ладушки! — радостно захлопала ладошками Мила.

Точно, безумная. Какие ладушки, пальцы еле шевелятся!

— Я бы с радостью… но… сама же видишь…

— А я помогу, я помогу! — Мила схватила Хрийз за запястье, подняла её ладонь, стукнула своей, затянула считалочку:

— Ладушки, ладушки — где были? У бабушки. Чай пили, чашки били, по дамальски говорили: чаби, чаляби, чаляби, ляби, ляби…

Через время Хрийз поняла, что согласилась на игру зря. Ещё чуть позже — прокляла всё. Руки слушались по-прежнему едва-едва, пальцы Милы были — холоднее прошлогоднего снега, её смех звучал слишком громко, маскировка с ауры сползла, обнажая мертвенную серость, а в голове от бесконечных «чалябей» звенело набатом, ещё немного — сойдёт с ума, как это бедное, не сумевшее повзрослеть за пролетевшие над нею четыре сотни лет, дитя. Наверное, Хрийз на время даже потеряла сознание…

Очнулась от того, что ледяное тельце неумершей прижалось к боку, к плечу, холодные лапки обхватили поперёк тела.

— Спрашивай, твоя светлость, — тихо сказала Мила в самое ухо, и кожа не ощутила дыхания, которое должно было бы, по идее, исходить от её губ.

Зато дыбом встали не только корни тяжёлых кос (были бы волосы короткими, поднялись бы полностью), но весь пушок, какой только был на теле. Спрашивай, сказала маленькая неумершая. Спрашивай. О чём бы только, кто б подсказал!

— Что с моим отцом, князем Браниславом? — с трудом подчиняя себе язык и губы выдохнула Хрийз. — Он жив? Или… кто-то из вас проводил его. Может быть, даже ты.

— Никто из нас не провожал князя Сиреневого Берега, — ответила Мила, пристраивая растрёпанную головку у Хрийз на плече. — Нет следов его ухода нигде на Грани. В яви мира он. В яви.

В яви. Но есть же вещи похуже смерти! Например, не умереть, но питать собой один из проклятых артефактов проклятых колдунов проклятых Потерянных Земель, отродья проклятой паразитической Империи Третерумка, выжирающей всё вокруг себя в полный ноль.

«Если так» — в отчаянии думала Хрийз, — «если в плен попал и его… и с ним… надо отобрать! И отпустить…» И тут же вспоминался ей Рахсим, его издевательская манера поведения, манера сильного, уверенного в себе, уверенного в том, что вот уж ему-то — никогда и ни за чтo ничего не будет. Ведь сбежал же! Ведь выкрутился же как-то и сбежал. Куда? Хрийз очень надеялась на то, что Темнейший и мама из-под земли его достанут и упокоят навеки. Это если он на Земле остался.

А мог ведь обратно в Третий мир вернуться. Да, основной, питающий его страшную жизнь, якорь разрушен. Но в Потерянных Землях немало созданных им артефактов. На основе вытащенных им из замученных тел детских душ созданных! Он мог вернуться в любой из них. И как-то воссоздать — захватить! — себе тело.

А это значило только одно.

Война продолжается.

Ничего не закончилось.

Всё, может быть, только начинается.

— Спрашивай, — прошелестело в ухе зимней позёмкой. — Спрашивай ещё!

— Желан…

Но и Желан не оставил следов ухода на Грани. Где-то жив… Или же, как и отец, угодил в ловушку чудовищного посмертия.

— Ещё! Ещё один вопрос, маленькая княжна.

Один! Хрийз вовремя прикусила язык, потому что сорвётся с него, с бескостного, — «что, всего один?» И на том ответы, заработанные тяжёлой игрой с безумицей, закончатся.

— Почему Сихар? Почему не Хафиза Малкинична?

— Хафиза в Дармице, — помолчав, ответила Мила. — В Дармице плохо совсем…

Хрийз хотела спросить, насколько плохо в Дармице, но Мила выскользнула из-под бока, и сразу же стало ясно, насколько замёрзла и буквально онемела от ледяного холода половина тела, согревавшая неумершую.

— Вопросы окончились, — объявила Мила, и улыбнулась, совсем по-детски. И можно было бы принять её за ребёнка, этакого маленького ангелочка с кудряшками и голубыми, доверчиво распахнутыми миру глазами, если бы не кончики клыков, торчавшие из-под верхней губы. И не совершенно мерзкого вида одежда, вся в старых пятнах и потёках, да ещё и с дырками.

— Мила, — выговорила Хрийз, — спасибо тебе…

— Ты обещала связать мне платье и нарядить как даму, — напомнила Мила, становясь очень серьёзной.

— Обещала, — отозвалась Хрийз. — Но сама видишь… не сейчас…

— Не сейчас, — кивнула маленькая неумершая. — Ладушки?

Хрийз вздохнула — опять игра! — и подняла ладонь, а Мила засмеялась снова.

Не так, как смеялась при виде врагов, совсем по-другому. Не голодно, а… довольно. Как будто задумала шалость, и шалость наконец-то удалась.

И Хрийз вдруг поняла, чему смеялась Мила, и какая-такая шалость удалась ей.

Руки двигались. Не так легко, как хотелось бы, но двигались! Двигались сами. Им больше не нужна была Милина помощь. И сказать бы спасибо, поблагодарить, но слова застряли в горле комом, не протолкнуть. И по щекам сами собой поползли слёзы.

— Ты свяжешь мне платье, маленькая княжна, — объяснила Мила. — И я буду дама. Красивая дама. Да?

— Да, Мила, — выдохнула Хрийз наконец. — Свяжу. Будешь ты у меня красивая дама. Лучше всех.

Мила счастливо заулыбалась, как будто ей пообещали большую шоколадную конфету с хрустящей вафлей внутри. Но трудно не думать о клыках, таящихся за этой улыбкой, и той Силе, проводником которой Мила служит. Странная закономерность, если подумать. Чем больше дано кому-то магии, тем меньше у этого кого-то разума. Взять хотя бы Лисчим, дочь Ненаша и принцессы Пельчар: телом взрослая женщина, разумом — не от мира сего, не так, чтобы совсем, но всё же. Карина — туда же, со своими рисунками и простой констатацией факта: «я сумасшедшая…» И у остальных тоже ведь не одна придурь, так другая. И если кажется, будто они нормальные, то это означает только одно: хорошо маскируются.

Как будто сила обязательно должна уравновеситься каким-то изъяном, не телесным, так душевным. Или условием. Как в сказках, когда можно, допустим, взять жар-птицу из клетки, но саму клетку трогать нельзя, иначе будет беда.

«А я?»

Хороший вопрос. А ты — лежишь бревно бревном, руки еле шевелятся, всё время спишь, гляди, доспишься, — тебя сейчас палкой перешибить легче лёгкого, буде кому нехорошему это вздумается.

Надо выбираться из болезни. Она что-то совсем уже затянулась; хватит. Надо выбираться!

Но силы снова окончились, и опять провалило в долгий, размером с очередную вечность, сон.

ГЛАВА 4

Проснулась рывком, как от кошмара, хотя сон не вспомнился, не вспомнилось даже, снилось ли что-то вообще или же нет. Но страх, огненной жидкостью прокатившийся по жилам, был реальным. Рядом крутилось… что-то. Ходило вокруг постели на костистых лапах, скрипело, шипело, фыркало. В магическом спектре ощущалось мёртвым, переплетённым нитями стихии Смерти, сгустком, и плетение-то показалось знакомым, даже слишком знакомым.

Сразу вспомнилась хмарь, замеченная на берегу, перед отправлением рейсового в Сосновую Бухту, непокорный своенравный Яшка и ударившая в борт катера волна с пенными черепами на гребне… Тогда Хрийз удалось расплести злую магию, если бы она ещё помнила, как именно сделала это! Тогда был узел, который она увидела, узел, с торчащим из него обрывком нити магического плетение, она потянула за нить и чёрное волшебство распалось. А здесь неведомый враг учёл прошлую ошибку: ничего не торчало из идеально сплетённой погибели. Не за что было хвататься и дёргать.

Оставалось только обливаться смертным потом и ждать финала, каким бы тот финал ни оказался. Ведь шевельнуться невозможно, не то, что вскочить и убежать! Даже крикнуть, на помощь позвать — губы не слушаются!

Сгусток злой тьмы зашёл с другой стороны. Что-то отпугивало его, не давало приблизиться. Может быть, вышивка Ели на рубашке, может, что-нибудь ещё. Страх поднимал все волоски на теле. Туго сплетённые косы сами подняться не могли, и кожу на голове тянуло до боли. И швырнуть бы в тварь, чтобы не совсем уже беспомощной колодой погибать, да нечем.

Под пальцами внезапно ощутилась холодноватая знакомая рукоять. Мгновение назад не было её. А сейчас возникла. «Клинок до сих пор при вас, ваша светлость. Вам нужно лишь проявить его…» — прыгнули в память слова аль-нданны Весны. Хрийз тогда спросила, как это сделать, но не получила ответа. И вот оно получилось само по себе, в миг смертельной опасности: инициированный магический клинок, творение рук отца Ели, лучшего оружейника Третьего мира, проявился сам.

Хрийз не вспомнила, что все её прежние попытки научиться метать нож правильно оканчивались печально. В Рахсима тогда попала, чтобы в и эту тварь не попасть. Кисть, ещё помнившая игру в ладушки с маленькой неумершей, подчинилась разуму легко. Нож полетел, оставляя за собой шипящий магический след — Огонь и Свет, и острое желание раскроить надвое угрозу хозяйке. Клинок прошёл сквозь сгусток тьмы навылет и с глухим стуком воткнулся в стену. И тьма распалась, шипя и корчась, на две половины, каждая половина потом — на множество быстро тающих клочьев. Резко запахло падалью.

И тогда Хрийз позволила себе открыть глаза.

— Хороший бросок, госпожа, — сказала от двери Лилар, не спеша переступать через порог. Рукоять клинка дрожала в дверном полотне, отдавая в пространство не до конца растраченный на неведомую тварь магический заряд.

— Лилар… — прошептала Хрийз, обливаясь потом от запоздалого ужаса: а если бы Лилар открыла дверь на мгновение раньше?!

— Вы позволите войти?

— Да… конечно…

Лилар вошла, и вместе с нею словно бы втёк в комнату жаркий туман, порождение её Силы, Сумрака. Теперь Хрийз чувствовала малейшие оттенки магических сил настолько легко и свободно, что не побоялась бы сдать экзамен суровому Лае. Может, отлично он не поставил бы всё равно, из вредности, но огорчительным неудом совершенно точно не наградил бы. Не за что потому что.

— Где же вы были всё это время, Лилар? — спросила Хрийз, отчаянно стараясь не расплакаться.

Да что не расплакаться, не разрыдаться бы в голос! Лилар была — из того прошлого времени, когда не было никакой войны и все были живы, и отец был рядом, и у сЧая было две руки, и… и… и всё-таки разрыдалась. Вместе со слезами уходил из души только что пережитый ужас, и уходило что-то ещё, мешавшее дышать.

Лилар — жива!

— Я была здесь, — мягко сказала неправильная горничная. — Помогала вам… во всём. Просто вы всё время спали, ваша светлость. Хотите, счейг заварю?

— Хочу, — обрадовалась Хрийз. — А мне можно?

Она не помнила, что бы Сихар или кто-то еще кормил её, пусть бы и с ложечки. Между тем, телу принимать пищу как-то было надо иначе бы оно давно умерло от недоедания. Может, кормили через зонд? Тогда во рту было бы погано. Не может зонд, даже триста раз магический, не оставить последствий! А может, как-то иначе подпитывали тело. Магией, скорее всего. Голода девушка не испытывала никакого и потому просто забыла о еде, забыла напрочь о том, что еда вообще существует на свете.

Но сейчас при одном упоминании о счейге проснулся вдруг адский голод, до спазмов в пустом животе.

Лилар помогла сесть, переменить рубашку, — слабость по-прежнему дрожала в каждой клеточке тела, каждое движение по-прежнему сопровождалось болью, но всё это снизилось до терпимого порогами можно было отодвинуть в сторону, накрыть крышкой и пренебречь. А уж горячий бульон с мягкими кусочками разваренной рыбы и счейг… В жизни еще не ела ничего вкуснее. Ради одного этого стоило ожить, поверьте!

Но когда Хрийз попросила Лилар принести застрявший в двери нож, клинка там не оказалось. Он исчез, как будто его не было там никогда.

— Почему? — потрясённо спрашивала Хрийз.

Потеря ножа огорчила её до слёз, которые тут же с предательской радостью выползли на щёки. Лилар невозмутимо отёрла лицо девушки мягким, влажным, тонким полотенцем, и снова сквозь слабость и боль Хрийз чувствовала, что жива. Жива, потому что пальцы Лилар не проходили сквозь тело насквозь, как это было на Земле, в прежнем доме, где Хрийз болталась неприкаянным призраком. Жива потому, что сама смогла обхватить запястье Лилар уже своими пальцами, и рука не прошла насквозь, как проходила сквозь ладошку Карины, если забыться и перестать держать контроль над призрачной собой.

Жива.

Я — жива.

Я буду жить!

— Вам не хватило сил проявить клинок полностью, госпожа, — объяснила Лилар. — Пока не хватило. Потом сможете.

Хрийз улыбнулась, страшно обрадовавшись обещанию «потом сможете». Я смогу! Смогу обязательно.

Лилар ухаживала за телом все эти долгих четыре года. Надежда гасла с каждым днём, но она верила, что юная княжна вернётся. Не зря же верный Яшка принял посвящение стихией Смерти и улетел на поиски ушедшей души. Не могли те поиски окончиться неудачей!

А верным знаком того, что старшая из проводников стихии Жизни возвращается стало то, что несколько женщин Сосновой Бухты сумели зачать детей. Ведь за четыре года с момента гибели страшной Алой Цитадели не родилось ни одного малыша, а все, кто носил детей на этот день, независимо от срока, детей своих потеряли… Выкидыши, мертворождённые, — вот это всё.

Ель Снахсимола в одиночку, без своей старшей и Желана, начала терять связь со стихией. Ещё немного, и стихийная магия совсем сгорела бы у неё, а то и вовсе обратилась бы против своей носительницы, обращая её в умертвие.

— Много умертвий, да? — спрашивала Хрийз, собирая на лбу острую складку.

— Много, — подтвердила Лилар невозмутимо. — Но сейчас, когда вы вернулись, госпожа, всё меняется, и скоро изменится совсем.

Подробностей Лилар, впрочем, не озвучивала. Но Хрийз догадывалась и так: княжеству от падения Алой Цитадели досталось изрядно. Все, заточённые в проклятой Опоре истощённые души — жертвы Рахсима, будь он неладен! — оказались неприкаянными на свободе. И, не в силах обрести новое рождение, начали искажаться, поднимаясь в мир чудовищной нежитью, смертельно опасной для всего живого. Много было жертвой сейчас их тоже много, и ещё будут.

Война окончилась, но разгребать последствия придётся не один год и даже не десяток.

— Мы пережили осаду, — сказала Лилар задумчиво. — Переживём и это. Главное, что не висит над головой угроза повторного вторжения Третерумка. Вот это — главное! А остальное… справимся. И вы вот на поправку пошли, ваша светлость. Всё будет хорошо.

От её голоса, от ласковых прикосновений маленьких сильных рук по телу разливалось приятное тепло. Хрийз снова начала дремать, но это был уже здоровый сон, без провалов в чёрные вечности беспамятства…

— Лилар, — заплетающимся языком выговорила Хрийз. — Спросить хочу… а ваш сын…

— Мой сын жив, — мягко ответила Лилар, бережно подтыкая под свою подопечную покрывало. — Спите спокойно, госпожа…

Мила пришла под утро, когда в высоких окнах уже начало синеть предрассветными сумерками. Пришла, забралась на постель, ткнулась лбом в плечо, как дворовой котёнок. Хрийз приподняла одеяло, мол, залезай, чего уж там. Хотя пахло от маленькой неумершей… Ну, как еще может пахнуть заскорузлая грязная тряпка, которую Мила носила вместо платья? Все четыре года тряпку ту не стирали, лишь добавляли новые пятна, новую грязь. При этом тельце мёртвой сумасшедшей сияло чистой мертвенной белизной: ни царапины, ни цыпок, ни, прости Вечнотворящий, лишаёв каких-нибудь. Но Хрийз знала, что умрёт прежде, чем побрезгует Милой хотя бы на самую малость.

Тем не менее, что-то делать с ней надо было. Запах и грязь…

— Спишь, светлость? — таинственным шёпотом спросила Мила, прижимаясь к боку Хрийз и обхватывая её поперёк рукой.

Когти из маленькой детской ладошки могли вылезти под стать зубам — в любой момент. Страшновато было допускать к себе так близко подобное создание. Но, собственно, даже если вдруг… что нового Хрийз увидит? На Грани — сколько уже раз бывала. И за Гранью — тоже. Призрачное существование в бывшем родном доме на Земле и было смертью, самой настоящей. Ещё уйти смогла, Яшка спас и Темнейший отпустил. А ведь и Яшка мог не долететь, и тёмный маг мог не отпустить. Да и сюда вернулась бы после костра погребального, что бы делала тогда. В умертвие переродилась бы, тела у живых отбирать начала бы? Вот тогда бы и упокоили по всем правилам. Может, сам сЧай и упокоил бы…

Повезло.

— Нет, — сказала Хрийз Миле, ждущей ответа. — Не сплю…

— Хорошо, — шепнула Мила, прижимаясь сильнее. — Ты об аль-нданне Весне вчера не спросила, княжна.

Хрийз пропустила несколько ударов сердца прежде, чем осторожно поинтересоваться:

— Я могу спросить сейчас?

— Можешь, — серьёзно ответила Мила. — Но потом мы поиграем?

— Поиграем, конечно же, — пообещала Хрийз. — Расскажи про аль-нданну Весну.

— Она в заключении, — с готовностью ответила маленькая неумершая. — Её казнят сегодня на рассвете.

— Как казнят?! — закричала Хрийз, вскидываясь на постели.

Резкое движение на мгновение выбило из неё дух, в ушах зашумело, перед глазами замельтешили тёмные звёздочки, по телу прокатилась волна привычной уже боли. Проморгавшись от слёз, Хрийз спросила, уже тише:

— За что?!

Ведь ничего же не предвещало! Ведь была же здесь, совсем недавно… недавно? Сколько же времени прошло.

— Говорят, — тихо, и очень серьёзно, отвечала Мила. — Говорят, она смерти тебе желала, и после того, как побывала у тебя, тебе хуже стало, что ты едва не умерла снова. Вот за то и казнят.

— Враньё! — отрезала Хрийз гневно. — Не было мне хуже, наоборот!

Вот почему аль-нданну Весну больше не видела, кроме того, единственного, раза!

— Кто это говорит, Мила? Кто?

— Все, — девочка приподнялась на локте, заглянула Хрийз в глаза. — Все говорят, твоя светлость. Отец мой не верит, но он один, а их двое.

— Но это же враньё! И кто двое?

— Те, что от имени твоего закон в княжестве держат. Сихар Црнаяш и Лаенч лТопи.

— Да они же счёты с ней сводят! — возмутилась Хрийз. — Они же её ненавидят!

— Горцев Небесного Края у нас не любят многие, — Мила села, поджав под себя голые ножки, обхватила ладошками плечи. — Что горцы все злодеи поголовно долго объяснять не надо.

— И ты…

— И я не люблю горцев, — сказала девочка-неумершая. — Аль-нданне Бело дара из круга Верховных я бы сама горло вырвала. Но в честном поединке, а не так вот, прикрываясь именем княжьим.

Хрийз бессильно стукнула кулаком по покрывалу. Она пробовала вставать, каждая такая попытка оканчивалась головокружением, лютой слабостью и болью. Но называть подобное состояние «княжне стало хуже» — смешно. Хуже было раньше, намного хуже, — когда вообще даже пальцев не чувствовала ни одного! Когда слова прошептать не могла, глаза лишний раз открыть не получалось, а боль мозги в трубочку скручивала. Вот тогда — да, было хуже, чем сейчас. Намного.

— Мне нужно встать! — яростно сказала Хрийз. — Встать! Встать и…

— Пойти на суд и запретить, — охотно подсказала Мила. — Тебе не посмеют возразить. Я проведу.

Пойти на суд… Легко сказать, трудно сделать. Если до сих пор даже, простите, в секретную комнату своими ногами еще не выбиралась!

Ярость гнала Силу волнами, выжигая боль и слабость под самый их корень. Хрийз упёрлась ладонями и села, двумя чёрными змеями потянулись вслед за головой толстые косы. Отросли за четыре года… дышать мешают! В ладонь ткнулся инициированный клинок, клокотавшая в теле магия вновь проявила его. Внезапно Хрийз поняла, что нужно делать. Взяла нож и срезала проклятые косы под самый корень, на ярости резала, пальцы дрожали. Как еще шею себе сама не вскрыла… Потом, вспоминая, сильно испугалась и много раз назвала себя дурой, ведь дрогнула бы рука и всё, никто бы не спас… Но тогда даже не думала ни о какой опасности. Не до того было.

Лёгкий сквознячок тут же захолодил затылок, и от этого еще сильнее вскипела сила в крови.

— Веди, — приказала Миле, сжимая до хруста, до побелевших костяшек, верный клинок.

— Будешь со мной играть? — спросила Мила, и в глазах её будто плеснуло тёмным пламенем, которого Хрийз не то, что не сумела опознать, но даже и не увидела.

— Буду! — решительно пообещала она.

Мила засмеялась, захлопала в ладоши:

— Со мной будут играть, со мной будут играть, со мной будут играть!

В распахнувшейся двери встала Лилар:

— Что здесь происходит, госпожа? — встревожено спросила неправильная горничная.

— Вы знали? — спросила у неё Хрийз прямо, чувствуя, как по телу проходят волны яростной дрожи.

Сила прибывала, как нескончаемый поток, и гнев её ещё увеличивал. Девушка чувствовала, что в таком состоянии горы свернёт, если понадобится, не то, что на ноги встанет, пролежав перед этим… сколько они говорили, четыре года?

— Я полагала, у нас ещё есть время, — невозмутимо ответила Лилар, даже не думая оправдываться.

— Нет, — в голосе Милы шуршал ледяной зимний ветер. — Уже нет.

— Вы тоже не верите в виновность аль-нданны? — требовательно спросила Хрийз.

— Оговорила себя, — кивнула Лилар. — На первое же брошенное обвинение подтвердила. Она не хочет жить, госпожа. Может быть, не нужно так рисковать собой из-за того, кто не хочет…

— Замолчите! — бросила Хрийз, и ей показалось, будто вместе с коротким этим словом к Лилар что-то метнулось, прямо в лицо.

Что-то невидимое, но вполне способное заставить замолчать, и, если надо, даже убить. Если Лилар не понимает, то как ещё, скажите на милость, с ней стоило обойтись!

— Мила, веди!

— Ты будешь играть со мной? — требовательно спросила маленькая неумершая.

— Буду! Сколько захочешь. Веди!

— Погодите, госпожа… Накиньте хотя бы это…

Это — длинный запашной халат, расшитый рукой Ели. Совершенно невесомый на плечах, лёгкий, хотя ткань на ощупь плотная. Но в каждом стежке, в каждой маленькой бисеринке на лепестках цветов, щедро пущенных по рукавам и полам, жила родная стихия, магия Жизни. Отчасти благодаря ей удалось не просто встать, но справиться с приступом головокружения, которое, дай только слабину, опять отправило бы в постель, возможно, надолго.

Ни о какой постели Хрийз не хотела даже думать. Ярость скручивала её в тугой канат: да как они посмели подвести под смерть невиновную! Только потому, что сами её ненавидят! И потому ещё, что она жить не хочет и стремится уйти из враждебного ей мира любым путём, уже не заботясь о посмертном достоинстве для своего имени.

«Я им устрою!» — злобно думала Хрийз, шагая в открывшийся стылый портал вслед за Милой. — «Я им покажу! Они у меня запомнят!»

Ей бы хоть на мгновение задуматься, что бесконтрольный расход магических сил — штука не очень хорошая, за ней непременно придёт откатай чем больше истратишь, тем сильнее будет откат. Не все даже полностью здоровые маги, случалось, переживали такой откат. Но где там! Хрийз несло, осторожность и мудрость лежали сейчас где-то очень далеко от неё. Днём с огнём не найдёшь, даже если постараешься.

… Портал открылся на городскую площадь. Площадь недобро помнилась по суду над Мальграшем, съехавшего с катушек неумершего упокоила тогда Хафиза Малкинична. Сейчас Хафиза была в Дармице, по словам Лилар, Дармица пострадала от нашествия Потерянных Земель сильнее всех княжеств побережья…

Толпа, собравшаяся на площади, была заметно реже той, какую помнила по прошлому собранию Хрийз. И лица у всех были… какие-то измождённые, что ли. Да, измождённые, точнее слова не подберешь. Даже солнце, льющее на город весенний свет, словно бы грело вполсилы от прежнего своего тепла.

Город нежити, вспомнились печальные слова Лилар. Город, пустеющий с последним закатным лучом, город, забывший, что такое ночной покой и что такое обычная жизнь, без постоянной угрозы быть сожранным переродившимся под влиянием стихии Смерти прахом.

Приговор уже был зачитан, и оставался последний пункт. Исполнение. Сихар улыбалась, Лае, похудевший, со шрамами на щеке, которых у него раньше не было, сложил руки на груди и усмехался углом рта. Канч сТруви смотрел себе под ноги. А Весна…

Весна улыбалась. Счастливо. И от той улыбки веяло жутким безумием Милы, только на какой-то особенный уже выворот: Мила жила, пусть в качестве вампира, а аль-нданна от жизни отказывалась.

— Стоять! — крикнула Хрийз, вкладывая в голос всю свою ярость. — Запрещаю!

По толпе прошла волнами кто-то крикнул «Умертвие!». Крик подхватили, и Хрийз вдруг поняла, что это кричат о ней. Что умертвием назвали — её. Новая волна удушающей ярости толкнула под руку, Хрийз выдернула из ворота раслин и подняла его в стылый воздух.

— Кто сказал умертвие? Где вы видели умертвие с раслином на шее?

Тишина.

На площадь упала тишина, такая полная и плотная, что её можно было нащупать пальцами. Даже ветер улёгся, даже сам воздух, казалось, уплотнился до хрустального состояния, и слегка хрустел при каждом вздохе.

— Знаете меня? — спросила Мила, упирая кулачки в бока.

Тишина. Милу знали. Знали очень хорошо.

— А я знаю её, — заявила маленькая неумершая, показывая в улыбке кончики клыков. — Это — Хрийзтема, дочь Бранислава сына Мирослава. Не умертвие. Ваша княжна.

— Глупая девчонка, — обречённо выговорила аль-нданна, и в тишине её голос звучал, как удары колокола, звучно и громко. — Зачем…

— Вы не уйдёте из мира, — резко сказала Хрийз. — Пока я не разрешу вам. После того, как вас отпустит господин сТруви, разумеется.

Старый неумерший кивнул, оценив сказанное, усмехнулся, но промолчал.

Яростная вспышка силы уже уходила, возвращая в тело противную слабость. Коленки дрогнули, в ушах зашумело. Снова начала подниматься боль, колоть противными мелкими иголочками изнутри, и Хрийз знала, что это только начало, впереди — вечность. Но терять сознание было нельзя, нельзя, нельзя!

— Сихар! Господин лТопи. Впредь не принимайте таких решений без меня.

— Вы ещё нездоровы, — начала было Сихар. — Вам придётся плохо уже через несколько минут! Кто вам позволил подняться с постели? Вы, Лилар? Где ваш ум? Как вы могли…

— Молчать, — приказала Хрийз, из последних сил удерживая сознание. — Я не хочу вас больше видеть, Сихар. Вообще!

— Но вам нужен лекарь… — растерялась целительница.

— Сама поправлюсь! — отрезала девушка.

И всё-таки потеряла сознание, даже не поняв, как именно это произошло.

Просто мир исчез в единой тёмной вспышке…

Очнулась, и поняла, что времени прошло мало. Потому что стоял вокруг приглушённый многоголосый говор не спешивших расходиться по своим делам людей, плыли в неподвижном воздухе холодноватые весенние запахи молодой травы, первоцветов, не до конца стаявших сугробов, вскрывшегося ото льда моря. Сквозь закрытые веки считывались ауры присутствующих. Мёртвые — Милы и Канча сТруви, пылающая яростным гневом аура Сихар, синевато-жёлтыми полосами — у Лаенча лТопи, серый невозмутимый Сумрак — Лилар, примятый, но непокорённый до конца Свет аль-нданны Весны…

Высоко в небе кричал Яшка, нарезая круги над площадью, и внезапно, вспышкой, Хрийз увидела происходящее глазами фамильяра, с высоты его полёта. Провалы на месте обрушившихся, сгоревших домов. Развороченные, не укрытые на зиму как должно, фонтаны. Чёрные мёртвые пруды-входы в подводную часть города, чем дальше от площади, тем больше. И людей…

Людей, заполонивших не только площадь, но и близлежащие улицы. Сколько людей! Оказывается, что в Сосновой Бухте проживает не так уж мало народу! И это сейчас, после войны и четырёх лет разрухи. Можно представить себе, каким нарядным и многолюдным город был раньше…

Хрийз шевельнулась, и поняла, что сидит на чём-то вроде кресла с высокой спинкой. Откуда оно тут взялось… впрочем, могли принести, пока Лилар держала на руках беспамятную госпожу. У колена устроилась Мила, её присутствие холодило, словно рядом поставили большую глыбу прозрачного льда. А над головой разливалось сияние погодного купола, его поставил и держал Лае — чтобы княжне в халате поверх сорочки не было холодно. Весна еще только набирала разгон, простыть на свежем воздухе в домашней одежде было как нечего делать.

Хрийз испытала благодарность к старому учителю, и решила, что стоит его действия запомнить…

Сихар протянула ей кружку с чем-то горячим: счейг и другие, наверное, целебные травы:

— Пейте, ваша светлость. Поможет восстановить силы…

Хрийз приоткрыла глаз. Разлеплять веки не очень хотелось, слишком ярок дневной свет, слишком яростен, глаза, привыкшие к полумраку замковой комнаты, реагировали слишком остро. Но девушка увидела, что Сихар почтительно опустилась на одно колено, и протягивает кружку… на ладони… И ведь, несмотря на всё своё призвание врача, Сихар собиралась казнить невиновного! Гнев обжёг, словно кипящая вода. Кружку в руке целительницы взорвало изнутри. Брызнули в стороны мелкие осколки.

— Я не хочу вас видеть, Сихар, — повторила Хрийз тихим голосом.

Она очень боялась сорваться на крик. На крик, который отберёт у неё невеликие силы и снова отправит в беспамятство. Терять сознание на виду у людей Сосновой Бухты — последнее дело. Достаточно и одного позорного раза!

— Вы — хороший врач, — продолжила она, и тут же поправилась: — Лучший. Но я. Не хочу. Вас. Видеть. Это же вам нетрудно понять?

— Вам нужна помощь целителя, ваша светлость, — тихо, упрямо проговорила Сихар. — Без неё вы не справитесь.

— Здесь есть целитель, — сказала Хрийз. — Уходите, Сихар. Сейчас же. Пока мой фамильяр не вцепился вам в волосы…

Яшка уже пикировал из поднебесья, пронзительно крича. Сихар оценила угрозу: Яшка её на дух не выносил и норовил вцепиться в волосы при каждом удобном случае. Но если раньше Хрийз ещё пыталась привести к порядку бешеную птицу, то сейчас вмешиваться явно не собиралась. Это раньше Яшка был всего лишь дурно воспитанной пернатой дрянью у неспособной выдать ему немного ума девочки-бастарда. Теперь он, помимо стихии Смерти, влетел в статус княжеского фамильяра, а бить такого заморозкой на упреждение было нельзя…

Сихар кивнула. Поднялась. И ушла, блюдя последнее достоинство несправедливо обиженной.

— Мне нужно встать, — Хрийз не знала, откуда пришла к ней эта уверенность, почему и откуда она знает, что сейчас нужно сделать, чего ждут от неё люди. — Лилар, помогите мне. Пожалуйста.

Ноги по-прежнему почти не держали. Хрийз казалось, что всё тело её шатается, как осина на ветру, и если на площади вдруг задует ветер, ведь унесёт куда-нибудь за горы и там шлёпнет на скалы так, что не соберёшь костей. Но на самом деле она стояла ровно и прямо, благодаря не только поддержке Лилар, но и собственному неугасимому пламени, вновь разгоревшемуся в душе.

Люди встретили её сдержанным гулом. Хрийз подняла руку, насколько смогла, и на площадь снова упала тишина.

— Я жива, — сказала она так громко, как сумела. — И вы живы тоже. Мы пережили войну, пережили первые послевоенные годы, и будем жить дальше. Залечим раны, и будем жить! Я, стихийный маг-хранитель мира, я, проводник стихии Жизни, говорю: мы будем жить!

На этих словах Хрийз вдруг почувствовала, как зрение переключается на магический спектр — без тех отчаянных усилий, какие до этого всегда требовались, и она прочувствовала каждый камешек, каждую травинку Города как своё собственное тело, и каждую боль от каждой утраты приняла как свою, — не осталось в Сосновой Бухте семьи, которую так или иначе не коснулась бы смерть. И тот яростный стержень, что выдернул её, больную, не оправившуюся толком от ран, сюда, во имя справедливости, сначала расширился, накрыв собою весь город и его окрестности, а затем распался, вплетаясь в магическую ткань мира. И вместе с ним ушли последние силы.

Хрийз еще прошла пару шагов к порталу, который сотворила Лилар, порталу от плошай в княжеский замок. Но уже на выходе её накрыло слабостью и тьмой, снова шум в ушах, чернота в глазах… и последнее, что она услышала, свой собственный голос, про оставленные на постели косы:

— Уберите отсюда эту гадость и сожгите её.

За опрометчивое выступление на площади перед народом Хрийз расплатилась полным упадком сил. Упала в постель, едва дождавшись, когда унесут обрезанные косы. Лилар тормошила с тем, чтобы переодеться в чистое — в одну из сорочек, вышитых Елью, Хрийз соглашалась, но провалилась в короткий тяжёлый сон почти сразу, едва коснувшись головой мягкого. Коротким сон оказался из-за Милы.

Маленькая неумершая пристала с тем, чтобы с нею поиграли. Причём в классическом стиле:

— Спишь? Не спишь, я вижу! Давай играть! Давай играть, — и запрыгала по постели, как маленькая обезьянка.

Каждый её прыжок отдавался болью во всём теле. Но когда Хрийз попыталась от игры увильнуть, попросив зайти позже, Мила очень сильно расстроилась.

— Ты обещала! — сердито крикнула она, и нижняя губа у нее задрожала.

Будь Мила обычным ребенком, можно было бы сказать: сейчас сорвётся в капризную истерику. Такая истерика и у малышей-то ничего хорошего не сулит. А уж у древнего вампира с аршинными клыками…

А вот. Не разбрасывайся словами. Не обещай ничего сдуру, не подумав. Но откуда же было знать, что будет — вот так?! Какие еще могут быть ладушки, когда дышать тяжело, не то, что пальцем шевельнуть… Но уговор на поиграть имел силу полноценного магического контракта. Нарушишь его, и будет… Что будет, не хотелось даже воображать. Не говоря уже о том, кто такая Мила и что она такое.

— Обязательно именно ладушки? — устало спросила Хрийз.

— А что ещё? — удивилась Мила.

— Можно в дочки-матери… — ляпнула первое, что пришло в голову.

— Это как? — удивилась маленькая неумершая, подлезая под руку Хрийз.

— Ты будешь моя дочка, — Хрийз говорила уже на потоке, не очень соображая, что говорит и как. — А я буду твоя мама.

— Ты не моя мама, — резко сказала Мила, даже отодвинулась.

Помнит она мать или не помнит? Судя по реакции — помнит… Может быть, даже не образ помнит, выветрился за столько-то столетий, а прикосновения, голос, запахи… что-то такое, отрывочное и глубокое, что со временем отлилось. Хрийз тихонько перевела дыхание. Все, о чем она мечтала сейчас, это закрыть глаза и уснуть. Но спать было нельзя, пока не поиграешь с Милой. Нельзя и все тут! Взятое на себя обязательство надо было исполнять.

— Тогда давай я буду твоя бабушка… — еле ворочая языком, выговорила Хрийз. — А ты моя внучка. Будут у нас игра «бабушки-внучки».

Мила звонко засмеялась, захлопала в ладоши, затем подлезла девушке под руку и азартно спросила:

— Ладно, я — внучка. А дальше.

— А дальше я укладываю тебя спать…

— Ну, во-о-т, — разочарованно протянула Мила, отодвигаясь.

— Погоди. Я укладываю тебя спать и перед сном рассказываю тебе… сказку. Что ещё-то бабушки делают.

— Много чего, — ответила Мила серьёзно, придвигаясь и обхватывая Хрийз ледяной тяжёлой рукой. — Но давай сказку.

— А ты потом уснёшь? — строго спросила Хрийз.

— Усну! — твёрдо пообещала она.

— Ну, слушай… Жил старик со своей старухой у самого синего моря…

Откуда что взялось. Когда-то, давно, маленькая Христинка точно так же канючила у мамы, которую считала своей бабушкой, сказки на ночь. Но у мамы не всегда получалось выкроить вечер для поздней дочери. Она, бывало, пропадала куда-то на всю ночь — еще с обеда. Хрийз чётко вспомнила эти пустые вечера, в которые её одолевали страхи. То за шкафом медведь мерещился, то в складках одежды угадывался кабаний лось (почему именно кабаний, поди теперь вспомни), то что-нибудь ещё. Тогда маленькая Христя прижимала к себе плюшевого зайчонка и начинала рассказывать ему бабушкины сказки. И про старика с его старухой, и многие другие.

Давным-давно всё позабылось, и детские страхи, и детские сказки. А вот сейчас всплыло в памяти так, будто книга — перед глазами, и остаётся лишь прочитать её.

Мила уснула примерно на середине, там, где старуха пожелала стать дворянкой столбовою. Хрийз думала, что тут же отрубится сама, но не вышло.

Лежала, смотрела в потолок, чувствуя, как слабость вдавливает в постель. Скорей бы уже это заканчивалось. Скорей бы выздороветь! Подниматься самой. Переодеваться — самой! Собственное бессилие выводило из себя. Сколько ещё лежать колодой, дыша через раз! Даже боль не так выматывала, как слабость. Боль можно терпеть. Стиснуть зубы и терпеть. А вот слабость сковывала по рукам и ногам надёжнее самой толстой цепи.

Потом всё-таки пришёл сон, поверхностный, смутный, сначала — волнами, катящимися сквозь ослабевшее сознание, затем морской берег проявился чётче.

Это был всё тот же пляж у скалы Парус, со стороны Третьего мира. В дыру же падал свет земного солнца, даже не солнца, а багряной, догорающей зари. Волны лизали наполовину ушедший в песок смартфон. Как странно, он был ещё здесь. И сколько же здесь прошло времени? Солнце обычно закатывается быстро. Не больше часа, наверное…

Хрийз потянулась было за смартфоном, и снова услышала:

— Не трогайте. Не надо трогать.

— Вы всё ещё здесь! — изумилась Хрийз, увидев рядом, и близко, руку протяни, дотронуться можно, старого мага Земли, Темнейшего.

— Я знал, что вы вернётесь, ваша светлость.

Он присел на один из валунов, в изобилии валявшихся вокруг, вынул из кармана белоснежный платочек, промокнул обширную лысину.

— Почему?

— Почему я помогаю вам?

Хрийз кивнула.

— Вы мне симпатичны.

— Этого мало.

Он кивнул, сказал добродушно:

— Мало.

— Тогда почему?

— Вам так хочется знать ответ?

Хрийз кивнула:

— Да.

— Когда-то я спасал вашей матушке жизнь. Одиннадцать раз. Когда-то и она спасала меня. Двенадцать раз. Я очень не люблю долги, Хрийзтема Браниславна. Особенно такие. И вам советую не любить их тоже.

— Не любить долги, — эхом повторила за ним Хрийз.

Волна лизнула босую ногу, но на коже не осталось никакого следа. Ни влаги, ни прикосновения. Похоже, волна была призрачной, как и всё вокруг.

— Не влезать в них, — кивнул маг. — А если уж влезли, стараться отдать при первой же возможности.

Хрийз кивнула — логика в словах Темнейшего была.

— Вы — маг-стихийник, проводник Жизни, — продолжил он. — И вы же теперь правитель целого княжества, вот ведь проблема, правда? Вам придётся принимать важные решения, хотите вы этого или нет. Что важные, будем говорить прямо, — судьбоносные. Но на мою помощь не рассчитывайте: сегодня мы встречаемся в последний раз.

— Почему в последний? — вырвалось у Хрийз невольно.

— Потому что брешь между мирами затягивается, — пояснил Темнейший. — Скоро её не станет совсем.

Заря угасала, становилось темнее. Призрачные волны прибывали, совсем как тогда, когда угодила сюда в первый раз. Далёким сном казался тот страшный день, когда вывалилась в дыру и оказалась в абсолютно чужом мире магии и зелёного солнца…

— Держите друзей близко, а врагов ещё ближе, — дал совет Темнейший. — Так вы будете видеть угрозу и, может быть, сумеете уклониться от неё. Не сомневайтесь в себе — никогда.

— А если я ошибусь? — спросила Хрийз, нервно стискивая пальцы.

— Ошибки надо признавать, — кивнул маг. — Признавать и исправлять, насколько их возможно будет исправить. Но каяться, плакать, отдавать себя на растерзание хищному пламени по имени «вина» — нельзя. Погибнете — на радость тем, кто вашей гибели хочет.

— Кто-то хочет моей гибели…

— Хотят, даже не сомневайтесь, — заверил её Темнейший. — Вы ведь умерли. Вас ведь похоронили уже. А вы вернулись. Восстали, так сказать, из огня, как птица-феникс. Неприятно, обидно, хочется загнать обратно в огонь. Каким бы ни был тот огонь. Всего лучше будет обставить дело так, будто вы убили себя сами. Помните об этом. И не поддавайтесь на провокации. Тот, кто возьмётся активно стыдить вас за ваши поступки, скорее всего, не желает вам добра.

— Но что если я и вправду… если я…

— Прыжок вниз головой в пропасть, конечно же, перепишет уже свершившееся заново, — с усмешкой сказал Темнейший. — Ошибки — признаём и исправляем. Головой в пропасть — не прыгаем. Кому не нравится, может прыгнуть сам. Подать, так сказать, пример.

Хрийз поневоле улыбнулась. Ей нравился этот мужчина, он умел расположить к себе и помогал искренне. Пусть — в счёт долга перед матерью, но тем не менее.

— Вы справитесь, — он встал. — Вы — храбрая отважная девочка, вы справитесь, ваша светлость. Я в вас верю.

— Подождите! — воскликнула Хрийз.

Он покачал головой, слегка развёл руками, — мол, рад бы, но время окончилось. Поднял ладонь на прощанье, и ушёл в умирающий закат, растворяясь, на ходу осыпаясь пенными брызгами несуществующих волн.

Дыру затянуло гранитом.

А на плечо с криком упал Яшка.

Верный фамильяр, морской охотник.

Неумерший.

Она очнулась в постели. Упёрлась взглядом в изрядно надоевший потолок. Слабость никуда не делась. Боль никуда не делась. Под боком свернулась в комочек спящая Мила. Она сунула под щеку обе ладошки, тёмные тугие кудри разметались по одеялу, аура стала тонкой и прозрачной, как пламя свечи на свету, и, если бы не кончики клыков, выступавшие из-под верхней губы, легко можно было подумать, что спит рядом сейчас самая обычная девочка лет девяти. Может быть, и младше.

Хрийз осторожно укрыла Милу одеялом. Руки двигались. С трудом, но двигались. Хорошо…

Теперь бы встать. А для начала хотя бы сесть…

Повернуться на бок. Упереться локтем. Во рту появился мерзкий привкус. Прикусила губу и не заметила, как… Замерла, прислушиваясь, не проснулась ли Мила, учуявши запах крови. Не то, чтобы жалко было напоить маленькую вампирочку, просто после этого опять придётся бревном ослабевшим лежать невесть сколько. А надоело, знал бы кто, как.

Сдвинула ноги, села, вцепившись в края постели. Голова кружилась, всё вокруг плыло. Хрийз зажмурилась, пережидая приступ, потом тихонько открыла глаза. Её качало, и она понимала, что долго так не просидит.

А вот добраться бы до кресла! Не зря же оно стоит совсем рядом, такое уютное, и даже со сложенным клетчатым пледом на подлокотнике. Словно тот, кто кресло сюда ставил, знал, что больной захочется выбраться из надоевшей постели…

— Помочь? — спросил Канч сТруви, выступая из тёмного угла, где до сих пор прятался.

Хрийз оценила своё состояние как полный позор. Не учуять мёртвую ауру одного из сильнейших вампиров Третьего мира!

— Сама, — отказалась она от помощи.

Встала, вцепилась рукой в спинку кровати. Постояла, пережидая приступ дурноты. Сделать шаг и умереть, как-то так.

Умереть ей не дали. Подхватили под руку, довели до кресла, помогли устроиться. Рядом волшебным образом образовался столик со свежезаваренным счейгом. Запах — пряный, чуть горьковатый, с ноткой бергамота, — сводил с ума.

— Надо будет передвинуть ближе, — задумчиво сказал сТруви.

— Спасибо, — поблагодарила Хрийз, не поднимая век.

Слабость давила, не давала дышать, и была хуже боли. Боль можно терпеть, а что со слабостью делать…

сТруви ловко сел напротив, поджав ноги на манер буддийского монаха. Зелёная врачебная униформа только добавила сходства. И ведь нарочно так оделся, Хрийз его знала. Чтобы подчеркнуть. Что именно подчеркнуть, она понять не успела: ожгло внезапной вспышкой гнева, — почему словами сказать не захотел, почему вот так?! Выдохнула, успокаиваясь. Что, теперь так будет и дальше? Чуть что не по духу, сразу в бешенство? Плохо…

— Возьмите…

В руках оказалась горячая кружка. Хрийз очень осторожно поднесла её к губам, кружка весила по субъективному ощущению как громадный гранитный валун. Но горячее питьё проложило путь по пищеводу, собравшись в желудке маленькой, но приятной грелкой, и головокружение немного унялось, потеплели кончики пальцев.

— А ведь лечение будет тем же самым, — заметил сТруви. — Вам снова будет плохо после процедур. И снова. И снова.

И опять дёрнуло злостью. Выронила кружку, канувшую в пушистый ковёр без вреда для себя. Выдохнула, впиваясь пальцами в подлокотники:

— Не я обвинила аль-нданну Весну! И не я требовала для неё казни.

— Вижу, — спокойно ответил старый неумерший. — Теперь вижу.

— А до этого неясно было? — очередная волна гнева, да что ж такое!

Впору швыряться всем, что под руку попадёт. Плохо…

— До этого, — сказал сТруви, — было не очень ясно.

— А головой подумать? — не сдержалась всё-таки Хрийз. — Я на Совете тогда её защищала! Почему сейчас должна была?!

сТруви пожал плечами. Сказал, качая головой:

— Я был против, ваша светлость. Но кто послушал старого, гнилого, дохлого мертвяка…

— Я буду слушать, — сказала Хрийз, откидываясь на спинку кресла.

Ей было плохо, больно, голова кружилась, боль грызла всё тело. Но она заставляла себя слушать. Держала сознание, не позволяя ему ухнуть в очередную беспамятную вечность. Сколько можно уже лежать бревном! Хватит.

— Хорошо, — согласился с её словами сТруви. — Тогда вы не станете изгонять за пределы княжества Сихар Црнаяш.

— Что? Изгонять?!

— Вы сказали: «Я не хочу вас больше видеть». В точности ваши слова.

— Но я же не говорила — убирайся из княжества, — потрясённо пробормотала Хрийз.

— Не говорили. Но кое-кто усмотрел в ваших словах приказ об изгнании…

— Какой приказ… — потрясение не вмещалось в разум. — Я? Приказ? Кому я могу приказывать-то… я просто видеть её не хочу, но приказывать изгнать…

— Вы можете приказывать, ваша светлость, — строго сказал сТруви. — Сейчас, в отсутствие князя Бранислава, именно вы держите земли Сиреневого Берега… и именно ваше слово — закон. По меньшей мере, до возвращения Бранислава.

— Абсолютная власть? — горько спросила Хрийз, вспомнив просмотренный еще на Земле, в далёком в детстве, фильм.

— Почти, — сказал сТруви с усмешкой.

Она обдумала информацию. Получается, каждое слово, сказанное не наедине с теми, кто близок к ней… с Лилар… Младой… а где Млада, кстати… каждое слово может стать и приказом, и законом и приговором и бог знает, чем ещё. Стало страшно, так страшно, что вспотели ладони.

— А вы… вы это сейчас так просите за Сихар? — догадалась Хрийз, чувствуя себя премерзко.

Княжеская власть. Поистине, она об этом не просила! Не мечтала даже. Вернуться бы в мореходку… там всё было просто, там всё было ясно. Понятно, что делать. Как жить.

— Это я так прошу за Сихар, — без улыбки подтвердил сТруви. — Моя лучшая ученица. Отличный врач… нам нужны врачи.

— Я не… не… в общем, пусть она, как раньше… Ко мне только не надо, а остальное…

— К вам бы — надо, ваша светлость, — не согласился сТруви. — Я не всегда смогу быть рядом. И я…

— Можете меня съесть, — поняла Хрийз.

— Могу, — без тени смущения подтвердил сТруви. — Мы, проводники стихии Смерти, не свободны так, как свободны живые. Даже вы, тоже стихийница, свободнее любого из нас. Всё же мы, неумершие, больше «что», чем «кто». Плата за силу, которой наделяет нас Смерть.

«Сихар придётся вернуть», — поняла Хрийз. И — ох, как это будет непросто! Вернуть, после того, как сама же и прогнала. Ещё извиниться, наверное. Потому что нехорошо это, принимать помощь от того, кого оскорбила и оттолкнула, даже не объясняя причин.

«Держите друзей близко, а врагов еще ближе», — эхом отдался в памяти голос Темнейшего.

Не приснилось. Та встреча — в междумирье, между Гранями обоих миров, — она была. Как жаль, что нельзя вернуться обратно снова и спросить совета снова!

— Расскажите мне, что вокруг происходит, доктор сТруви, — попросила Хрийз, подумала, и добавила: — Пожалуйста.

— Расскажу, — согласился он. — Что вы помните последним? Какое событие?

— Я дёрнула за… за… — как же объяснить это?

Алая Цитадель, проклятая Опора проклятой империи детожоров, была сплетена вязальной магией. Магам третичей тоже были известны эти приёмы, в конце концов, базовые законы построения миров одинаковы для всех. Вот только пользовались третичи своим знанием наизворот. Их плетения высасывали всё в зоне поражения. Впивались в живую ткань мира и сосали, сосали, распространяя вокруг некротическую мертвечину, справиться с которой не могли даже неумершие…

Хрийз нашла опорный узел. Каким-то чутьём опознала его. И, как тогда, на катере, захваченном костомарами, дёрнула за торчащий кончик мёртвой нити. Этого хватило, чтобы плетение распалось. А потом Хрийз пошла дальше. Как в сказке, за волшебным клубочком, только якорь-«клубочек» привёл прямо в логово Рахсима, создававшего Алую Цитадель в своё время.

И ведь не убили гада! Сбежал он. Куда? На Земле остался? Или где-то в Третьем мире у него был ещё один якорь, помимо Алой Цитадели? Где-нибудь в Потерянных Землях, наверное. Как его оттуда достать? Как вообще отыскать гадину? А отыскать и уничтожить надо. Пока тварь живёт, покоя никому не будет.

— Я… — собравшись с силами, начала Хрийз, — я нашла… якорь. По нему вышла на… вышла к… нашла… — язык заплетался, отказываясь произносить слова внятно.

Хрийз откинула голову на спинку кресла, зажмурилась, изгоняя из сознания противное коловращение. Стоило открыть глаза, как стены начинали качаться и кружить, взрываясь дикой болью в висках.

— Даррегаш Рахсим, — назвала она имя. — Я нашла Даррегаша Рахсима…

— Рахсим!

Судя по звуку, сТруви поднялся и прошёлся по комнате, нервно отмеряя шаги.

— Рахсим! Как же вы выжили, Ваша светлость?!

— Вы его знаете…

— Ещё бы мне его не знать! — воскликнул сТруви. — Как вы выжили?

— Мне… помогли.

— Кто?

— Мама. Одна… одарённая очень… девочка. Его жертва. И… тёмный маг… инициированный Тьмой… мама звала его Темнейшим…

— Вот, значит, чей это был след, — непонятно выразился сТруви.

Шаг, шорох, — старый неумерший вновь уселся на пол, напротив кресла. Неживая его аура мерцала мёртвым сиянием, заполняя собой всю комнату. На постели серело точно такое же мёртвое пятно — спящая Мила.

Но всё это можно было терпеть. Всё это было — своё, родное, порождённое одной из шести стихий Третьего мира. А вот мертвечина Рахсима была другой. Чужой и чуждой всему живому. Если бы он просто кровь пил и по навьей правде жил, собака! Кто ему что говорил бы тогда. Но Рахсим высасывал души. В ноль, до самого дна. Не мог, да и не хотел уже по-другому. Прямо Кощей какой-то, только не сказочный, а реальный.

— Какой… след… — спросила, уцепившись за сказанное.

— Неважно, — ответил сТруви.

Но он совершенно зря надеялся отмолчаться. Хрийз уловила всё: и тон, каким было сказано это его «неважно», и голос, и даже шорохи, явственно рассказывающие, как старый вампир сидит, какой рукой трёт в задумчивости подбородок, даже — сочувствующий полувздох, задавленный в самом начале.

— Хотите сказать, Рахсим… вернулся сюда? В наш мир? Вместе со мной?!

По спине хлынуло едким страхом. А что, если это я, я сама протащила его за собой, как репей, обратно?! Мерзкая ухмылочку лже-доктора жгла память беспощадным огнём.

— Это я? Это из-за меня? Скажите!

сТруви взял её за руки, сказал настолько мягко, насколько сумел:

— Вас никто не винит, ваша светлость…

— Вот почему вы хотели сжечь моё тело! Вы все, не одна Сихар! Боже мой, лучше бы вы меня сожгли!

— Мы не знали о Рахсиме, — тихо сказал сТруви, не выпуская её рук из своих ладоней. — Но вы — это вы, ваша светлость. Княжна Хрийзтема-Младшая, дочь старого Бранислава Сирень-Каменногорского. В вашей ауре нет ни чужого присутствия, ни следов чужого влияния. Некроз магического тела — есть, вот это — да. Но некритично, Мила должна справиться.

— А вы… уверены?

Страх отнимал последние силы. Какой ужас, настоящий, смертный! Что, если…

— Стихия жизни и Свет оберегают вас, — сурово сказал сТруви. — Невозможно притворяться, отдавая силу так, как отдавали вы тогда, на площади. Вы влили в город столько Жизни, что сомневаться уже не приходиться: вы — это вы. Хрийзтема Браниславна младшая.

— Он… может… вернуться? И… и… попытаться…

— Нет, — твёрдо ответил старый неумерший. — Никогда, пока рядом с вами моя дочь. Рахсим боялся её до судороги так и не смог уничтожить. Она это помнит. Возьмите-ка… Выпейте ещё… Вам будут сниться кошмары, это нормально. Это пройдёт. Но вам ничего не угрожает. Запомните. Вам. Ничего. Не. Угрожает.

Горячий счейг немного успокоил. Но рука дрожала так, что сТруви пришлось её поддерживать, иначе всё пролилось бы мимо.

— Сейчас вам нужно прилечь. Позвольте, я помогу вам…

— Сама, — стиснув зубы, ответила Хрийз.

Но попытка встать окончилась провалом. Очнулась уже на постели, под одеялом, обок со спящей Милой.

— Когда она проснётся, то будет очень голодна, — извиняющимся тоном сказал сТруви. — Вам придётся расстаться примерно с третью литра княжеской крови. Больше она не выпьет. Меньше — может, но не больше.

— Мне… не… жалко…

— Знаю. Но предупреждаю, чтобы вы не испугались сверх меры.

— Когда же… это все… закончится, — обессилено простонала Хрийз, закрывая глаза. — Надоело… болеть! Надоело… лежать!

— Правильный настрой, — одобрил сТруви. — Продолжайте, ваша светлость. Просто продолжайте жить. Несмотря ни на что и вопреки всему. Можно даже, назло. Назло Рахсиму. Вы же не допустите, чтобы он победил?

— Да ни за что! — бешено выдохнула Хрийз.

— Вот и славненько. А теперь — спите…

Сон обрушился лавиной — внезапно, наверное, сТруви применил магию, иначе не назовёшь. Последней мыслью было яростное:

— Я буду жить!

Кажется, губы прошептали это вслух.

Буду. Жить.

Несмотря ни на что и вопреки всему.

ГЛАВА 5

Хрийз сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и вспоминала, как точно так же сидела там, дома… в прежнем своём доме… будучи призраком из иного мира… на Земле. Почти та же поза, и то же отчаяние, вот только руки теперь не призрачные, а, по субъективному ощущению, весят каждая не меньше тонны. Болит ушибленный палец, где и когда прибила, не вспомнить. Но под кожей — синий, в черноту, синяк, красота. Заживать будет год, не меньше.

Впрочем, на фоне остальной боли, по-хозяйски обжившей тело, ушиб — мелочь, нестоящая внимания…

Хорошо, подоконник здесь низкий. На уровне колена. И широкий. Можно было сесть, откинуться спиной на боковую стенку оконного проёма, подтянуть через время ноги, чтобы по босым ступням не резало сквозняком из-под двери. Окно, узкое, но высокое, выходило на склон горы, за которым виднелось море, сизо-серое, еще покрытое льдом.

Весна не спешила набирать силу. Снег еще лежал, лёд пока что даже не думал таять, и небо иногда сыпало метелью, вот как сейчас. Но облачный покров уже рвался пронзительными полосами сине-зелёного неба, и сквозь прорехи лился солнечный свет, вспыхивая веселой зеленью на косых струях снежного ливня.

Яшка улетел куда-то на Грань. Хрийз иногда чувствовала его мысли, холодные спокойные мысли неумершего. Он изменился очень сильно, но связь с хозяйкой парадоксальным образом стала крепче. Несмотря на привязку к Миле, как к старшей в его стихии. Мила Яшку не трогала и, кажется, вообще о нём забыла. Но он иногда садился ей на плечо. Сядет, слетит тут же, вернётся к Хрийз, смотрит виновато, бурчит что-то виноватое… Хрийз не ругала его. Толку ругать.

Отчаянный птиц отдал жизнь и пожертвовал пoсмертием, чтобы найти за гранью свою хозяйку и провести её из мира в мир. Вот и говори после этого, что у животных нет души, нет разума… Всё это есть в полной мере. Не такое, как у людей, но есть.

Хрийз потёрла руку, пострадавшую от Милы. Выпила маленькая неумершая немного, но рука теперь ныла, причём так, что перебивала остальную боль, ставшую уже привычной за столько дней. А еще на руке обнаружились следы других укусов. Много следов. Старых.

Хрийз, болезненно морщась, поглаживала кожу, и не могла припомнить, когда это она умудрилась столько раз кровью своей поделиться. Помнила только Ненаша Нагурна. Но тут, судя по шрамам, не один Ненаш прикладывался.

Считать ауру не получалось. Чётко воспринимался только Милин след, но Мила и кусала всего несколько часов назад. А остальные?…

И вообще рука была какая-то неправильная. Слишком тощее предплечье, слишком узкая кисть, короткий толстый шрам у мизинца, как от давнего, застарелого ожога, только Хрийз не помнила, когда так обожглась и по какой причине. Может, четыре года в коме сказались?

Четыре года, с ума сойти. Всё это из-за сложностей при переходе из одного закрытого мира в другой закрытый. Прямо как эйнштейновское растяжение времени при скоростях, приближённых к скорости света. На звездолёте проходят минуты, на оставленной далеко позади Земле — годы и столетия.

Если какая-то параллель с физикой пространства тут была, то вывод напрашивался не очень приятный: скажи спасибо, что прошло всего-то четыре года, а не четыреста. И не четыре тысячи.

— Ваша светлость!

Ох, да, Сихар. От порога, и с заботой: постельный режим нарушен.

— Сихар, — сказала Хрийз, не открывая глаз, — подойдите, пожалуйста. Присядьте рядом… Я знаю, знаю… Но я не могу больше лежать, простите! И не буду.

— Вы рискуете, — шаги, Сихар подошла.

Хрийз чувствовала её ауру, ауру высшего мага, целителя. Уловила запах — нежный, лилейный, тонкий, и — неистребимые нотки больницы: лекарств, трав, врачебной магии.

— Да, — согласилась Хрийз, спорить совсем не хотелось. — Рискую. Но умереть повторно могу в любой момент, по вашим же собственным словам. Можно мне умереть не в постели? Надоела она мне.

— Нельзя, — сказала Сихар, осторожно касаясь ладонью руки девушки. — Нельзя вам умирать!

— Значит, не буду умирать, — сказала Хрийз, пережидая очередную волну слабости и тошноты. — Расскажите мне, Сихар.

— Что рассказать, ваша светлость?

— Почему вы решили сжечь моё тело?

Сихар молчала долго. Так долго, что Хрийз поняла, что ответа не будет. Наверное, у целительницы были причины молчать. И если сейчас прикрикнуть на неё, она всё равно не расскажет. Потому что хоть ты и княжна, а приказывать еще не очень можешь. Особенно высшему магу с именем и статусом. Такому, как Сихар Црнаяш.

— Я… — тихо начала Сихар, и голос её сорвался, но она вздохнула, беря себя в руки, и продолжила: — Я была против уничтожения Алой Цитадели потому, что где-то там, среди истощённых душ, оставались мои родные и… дети… Двое старших моих… от Пальша Црная… — снова вздох, короткий, прерывистый. — Я надеялась, что… Что их можно будет отпустить… Как и остальных.

— Но не это было главной причиной, не так ли?

— Вы чувствуете истину? — спросила Сихар, и по тону ее Хрийз догадалась о горькой улыбке, тронувшей губы целительницы. — Ваша сестра, Хрийзтема Старшая… У нее был… был этот глаз. Истинный взор, одна из… магических техник высшего порядка. Насквозь каждого… поймаешь взгляд ее, хотя бы и вскользь, сразу голой себя почувствуешь… А уж если она намеренно хотела что-то вызнать…

— Я — не она, — сообщила Хрийз, не поднимая век.

Ей не хотелось смотреть на Сихар. Достаточно было того, что целительница сидела напротив.

— Не уверена, — сказала Сихар после паузы. — Стихия Жизни может умереть и в вас, как когда-то умерла в ней.

— Поэтому вы хотели сжечь начавшее оживать тело? Вы ее не любили, Сихар. Я читала. И мне рассказывали те, кто помнит

— Нет, — категорично ответила Сихар. — Не любила, — снова горькая усмешка, легко считываемая через интонацию. — Что не любила! Ненавидела я ее. Смотрите, смотрите истинным взором, ваша светлость: ненавидела я вашу старшую сестру! Не человек она уже была, — чудовище.

— А меня ненавидите тоже? — вопросы сами слезали с языка, будь Хрийз хотя бы наполовину здорова, не решилась бы она разговаривать с женщиной старше себя так.

Но в голове крутился нескончаемый бесовский хоровод, язык высох и шлепал бесконтрольно, дико хотелось пить и просто было тупо плохо. Так плохо, что уже даже боль приелась, стала из выносящего мозг ужаса всего лишь фоном.

— Вас — нет… — тихо, трудно выговорила Сихар.

— Тогда почему?…

На полную фразу не хватило сил. Сихар молчала, даже, кажется, реже стала дышать. Неужели боится?! Хрийз все-таки совершила над собой насилие и открыла глаза. Увиденное потрясло ее: по оранжевым щекам целительницы медленно ползли слезы.

— Что вы! Зачем…

— Не… берите в голову, ваша светлость, — Сихар вздохнула, переводя дыхание.

И снова по телу прошлось жарким пламенем раздраженное бешенство. Плачет, но ничего не говорит. “За кого она меня держит?!” — яростно подумала Хрийз, стискивая в кулачках собственную одежду.

Так, успокоиться! Сейчас же, ну! Девушку начали тревожить эти гневные припадки, раньше ничего подобного за собой она не помнила. А сейчас прямо как сама не своя, чуть что не так, и — бесит, бесит до беспамятства! Так ведь и убить кого-нибудь можно.\

Нечаянно.

Без злого умысла.

Просто не сумев однажды сдержать откликнувшуюся на эмоции магическую силу. Ткань, рукой Ели — рукой мага Жизни, пусть и младшего! — затрещала под пальцами.

— Сихар, — сказала Хрийз, понижая голос до почти шепота, — расскажите. Пожалуйста. Я все равно ведь узнаю!

— Я… ощутила присутствие, — тихо, в тон, ответила целительница. — Я так давно не… чувствовала ничего подобного… и вот опять. Говорить о Рахсиме было нельзя, его все считали мертвым, и свои, и мы. Поэтому сошла версия о вселении одной из потерянных душ из убитой Цитадели…

Вот почему я так не хотела… — голос женщины прервался, но она взяла себя в руки, — вот почему нельзя было рушить проклятую Опору. Души, питавшие ее, рассеялись в городе и окрестностях. Истощенные, вырожденные, они не способны пройти через Грань к новому рождению. И потому так опасны. Им нужна сила, нужна энергия, и они ее поглощают как могут. Вы даже не представляете, что у нас тут началось… и продолжается до сих пор… Вселенец в этом теле… В теле, которому так много дано… Он, в общем, натворил бы бед. Но надеялась я все же сжечь Рахсима.

Она вдруг подалась вперед, взяла руки Хрийз в свои, и сила её, исцеляющая, пахнущая травами, лекарствами и больницей, влилась в душу, как расплавленная лава, отодвинув на время в сторонку даже ставшую уже привычной боль.

— Я рада, что вы живы, ваша светлость. Я рада видеть, что ошибалась. Хотела бы я вот так ошибаться чаще! Но Рахсим был с вами, клянусь! Он просто ушел. Ушел, сволочь. Он в нашем мире теперь, и я…

Сихар замолчала. Убрала руки, обхватила себя за плечи.

— Вы боитесь, — сказала Хрийз.

— Боюсь, — кивнула она. — Очень…

Хрийз вспомнила Рахсима в его кабинете там, на Земле, и поежилась. Да, злого мага стоило бояться! Хотя бы ради того, чтобы не переоценить свои силы в попытках уничтожить его. И снова по телу прошла яркая вспышка злости. Проклятый детожор должен сдохнуть! И хорошо бы — истинной смертью. Чтобы не возродиться больше нигде и ни в каком виде.

— Я его уничтожу, — яростно пообещала Хрийз. — Уничтожу!

— Вы, — покачала головой Сихар. — Ваша светлость, вы сначала в себя придите толком…

— Огонь разделил нас, — сказала она на это. — Я надеюсь, он сейчас тоже страдает так же, как и я. Я надеюсь. Надо искать. И я… Алой Цитадели говорила… то же. Я уничтожила её. С вашей помощью в том числе, Сихар! Но я сделала это. И Рахсимом… сделаю… то же. Он умрёт. Он сдохнет!

Вспышка ярости схлынула, снова отправив на грань потери сознания. Лишь дикое упрямство удерживало Хрийз от провала в беспамятство. Она не хотела больше терять себя! Вопреки всему, — не хотела.

— Пить, — попросила она, оттягивая ворот. — Дайте пить, Сихар. Пожалуйста.

— Вам бы прилечь, — озабоченно выговорила целительница.

— Нет!

— К чему такое упрямство, — выговаривала Сихар, помогая Хрийз держать чашку с горячим счейгом. — Зачем издеваться над собой, когда можно не издеваться? Кому нужны такие подвиги?! Вы с таким отношением к себе будете выздоравливать долго. Очень долго!

Счейг пах лечебными травами, ни одну узнать по запаху и вкусу не удалось, горячая жидкость проложила себе путь по пищеводу и собралась в желудке приятным греющим огнём. Счастье, это оказывается, очень просто. Так просто, что удивитесь: всего-то вовремя выпитый любимый напиток и поддержка со стороны тогда, когда больше всего в такой поддержке нуждаешься…

— Я не буду лежать всё время, — упрямо повторила Хрийз, ей стало немного легче, и жизнь повеселела снова. — Скорректируйте лечение с учётом этого. И не вздумайте поить меня снотворным!

— А у вас тоже диплом Академии по специальности «Целительство», ваша светлость? — сердито осведомилась Сихар. — Вы тоже можете назначать себе курс лечения? Правильно оценивать последствия? Предвидеть возможные осложнения?

Снова пришлось держать себя в руках. Сихар — зануда, вот что. Самая обыкновенная занудливая зануда. Почему она простого понять не может?

— Вы говорили, у меня есть истинный взор, — сказала Хрийз, немного успокоившись.

— Да, — признала Сихар. — Есть…

— Я не знаю, что это такое, — честно призналась девушка. — Я о таком даже не читала… Откуда он у меня, я не знаю. Но раз есть, пусть будет, что уж теперь.

— Да уж понятно, — хмыкнула Сихар. — Уже не избавиться…

— Так вот, когда я смотрю сама на себя, я вижу, что если буду лежать, как бревно, то умру. И не спасёте. Поэтому лежать — не буду!

На самом деле, Хрийз не взялась бы сказать, откуда именно у неё такая уверенность. Ей надоело лежать, ей надоело болеть, её бесила собственная слабость, ярость толкала на действия: вставать, пытаться ходить, делать хоть что-нибудь! Но всё-таки она была ещё слишком слаба для такой активности. И Сихар, конечно же, подмешала в питьё снотворное, потому что ничем иным подкативший к горлу сон объяснить было нельзя.

— Вы не рассказали мне об аль-нданне Весне, — с трудом ворочая языком, укорила Хрийз. — Вы расскажете, Сихар!

— Расскажу, — неохотно пообещала она.

На том Хрийз окончательно оставили силы. Она провалилась в сон, и уже не чувствовала, как её вернули в постель и укрыли одеялом до самого подбородка.

Проснулась, как всегда, с трудом всплыв сквозь слои обволакивающей дрёмы, густо замешанной на слабости. Захотелось сразу же сесть, — упрямо, назло. Лежать и смотреть в потолок — знаете ли, пусть другие лежат, пусть другие смотрят. А она, Хрийз, не будет!

Но ухо уловило голоса прежде, чем тело дёрнулось, подчиняясь диктату воли. И Хрийз решила пока полежать тихо. Говорили о ней.

Говорила Сихар, Хрийз узнала её голос. И по присутствию в магическом фоне комнаты узнала сЧая. Пришёл… У него проблем было не просто много, очень много. Родные Острова, военный флот, и ведь Потерянные Земли, хоть и притихли, но глаз за ними да глаз был нужен. Особенно если Рахсим теперь там. Где же ещё ему быть, как не среди тех, кто практикует такую же мерзкую магию, как и он сам. И тем не менее, сЧай выкроил время. Пришёл.

И его присутствие вливало в душу новые силы. Он здесь, рядом, пришёл, и можно будет взять за руку, и прижаться щекой к его ладони, и ни о чём не думать, просто чувствовать, что он здесь, рядом… слушать его голос, вбирать его тепло…

Но — потом, всё потом. Сейчас говорились принципиальные вещи, которые необходимо было услышать, а услышав, принять и понять. И чтобы же они не догадались, что пациентка проснулась!

Защитный флёр невнимания… только не на тело, а на сознание. Уроки Кота Твердича вспомнились неожиданно ясно, как будто вернулась с одного такого занятия только вчера. И говорящие не почувствовали ничего…

— … зря, — уловила Хрийз конец фразы Сихар. — Я уже ни в чём не уверена. Что мы наделали, сЧай! Что наделали!

? голосе её сквозило отчаяние. Легко можно было представить себе, как Сихар расхаживает по комнате — каждый шаг звенел натянутыми нервами, — стискивает пальцы, поджимает губы.

— У нас был другой выход?

сЧай, судя по голосу, стоит у окна. Может быть, положил руку на стену, он так делает часто. Рука на стене, взгляд в окно, на простор — склон горы и ледяное море. Может быть, сейчас светит солнце. Хрийз помнила, что уснула днём, но не могла сказать, сколько проспала. На сколько времени проклятое снотворное в счейге было рассчитано. Надо запретить Сихар… запретить… а всего лучше, как-то убирать его оттуда самой. Магией. Наверняка, это возможно!

— В любом случае, — продолжал сЧай, — сейчас отыгрывать назад уже поздно. Девочка вернулась. Пусть — так, но это она. Я… вижу ей.

— Ты пристрастен, — обвинила Сихар.

— А ты нет?

— Я… понимаю, что будет с нами, если княжеский род угаснет совсем. Уже видела, все эти четыре года. Она держит земли… и стихия Жизни вновь начала собираться вокруг неё так, как должно. Женщины начали беременеть, сегодня на приёме была, осматривала… и прогноз у них у всех благоприятный. Но, сЧай, Хрийзтема-младшая может не выдержать!

— Я в неё верю.

Коротко, скупо. Но сколько силы в четырёх этих словах. Хрийз повторила про себя: «я в неё верю». Вот ради ещё и этого. Обязана, просто обязана как можно быстрее встать на ноги. «? меня верят. Я не могу подвести…»

— Меня беспокоит её связь с Милой, — продолжила Сихар. — Пожизненный магический контракт, Миле-то полезно, а ей?

— Мы разве можем на это повлиять?

— Можем, — твёрдо сказала Сихар. — Такую связь нелегко разорвать, но можно. Для её же блага…

— Не вмешивайся.

— Почему?! — возмутилась Сихар. — Я делаю всё, что могу. Но Мила тянет на себя слишком много, а разговаривать с ней бесполезно, шипит и клыки показывает. Что ты, Милу не знаешь? До неё же не достучаться. Если бы она хоть немного себя придерживала бы. А то!

— Я с ней поговорю, — сказал сЧай. — Может быть, меня она услышит. Но ты не вмешивайся, Сихар. Не тот случай, поверь.

— сЧай…

— Хочешь, чтобы вместо Милы пришёл кто-то другой? У Милы, по крайней мере, мозги устроены нестандартно, и она доверяет своей интуиции гораздо больше, чем вколоченной должным обучением правильности. Не вмешивайся, Сихар.

— Если девочка умрёт…

— Значит, умрёт, — сурово отрезал сЧай, но потом добавил: — Но я в неё верю.

Молчание. Шаги, быстрые, нервные, — Сихар. Туда-сюда, остановка, снова, чуть изменив траекторию, туда, потом сюда.

— Я не справляюсь, сЧай, — сказала наконец целительница, и в голосе её прозвучала самая настоящая паника. — Не справляюсь, я не справляюсь! Всё идёт не так, как надо, все её реакции не такие, как надо… сЧай, помнишь, вы привезли её ко мне после знакомства с волками? Я еще глаза для неё выращивался?

— Трудно забыть, — ответил сЧай, и Хрийз почти увидела его скупую улыбку.

Как давно это было! Вечность назад. Тоскливый рыдающий вой, заснеженное, замёрзшее в бурю море, огромная стая… Теперь, оглядываясь назад, Хрийз понимала, что волки — это была, пожалуй, самая простая проблема из всех. Но кто бы сказал тогда, что ждёт впереди! Кто хоть намекнул бы! Наверное, рассмеялась бы ему прямо в лицо.

— Я помню, какой она была тогда, — продолжила Сихар. — Не сравнить же совсем!

— Она прошла инициацию стихией Жизни, — выговорил сЧай. — Она держала берег, не давая врагам захватить магическое поле над городом. Она уничтожила проклятую Цитадель. И именно она вернулась из-за Грани. Неудивительно, что она изменилась, Сихар.

— Я боюсь, — очень тихо выговорила Сихар, и Хрийз снова почти увидела острую вертикальную складку у нее на переносице, белые от хронического недосыпа глаза, завившиеся от усталости кольцами прозрачные волосы. — Боюсь не справиться. Она же ещё и упрямая как… как…

— Как ее сестра, — подсказал сЧай.

— Точно. Именно. Хоть ты повлияй на нее. Чтобы не бегала по комнате подстреленным зверенком: рано ей еще. И еще зеркала. Все зеркала надо убрать, спрятать или укрыть флером невнимания.

— Рано или поздно она все равно увидит, Сихар, — возразил сЧай.

— Здесь лучше поздно, чем рано, — твердо заявила целительница. — Поверь мне. Конкретно в ее случае — лучше поздно, чем рано! Пусть… пусть душа сильнее прикипит к телу. Укрепится. Тогда…

«Что я такого могу увидеть в зеркале?» — с недоумением подумала Хрийз.

? потом до нее дошло, внезапно и сразу, как мешком по голове огрело. Большим, тяжёлым, полным острого колючего железа мешком. Она горела. По возвращению в Третий мир — горела на погребальном огне. Ожоги не зарастишь так просто. Шрамы от ожогов не уберешь, во всяком случае, сразу.

«Вот я уродина, наверно!» — в ужасе подумала Хрийз, хватая себя за щеки. Пальцы ощутили гладкую поверхность, без рубцов и шрамов. Но это ничего не значило, на кожу ведь могли нанести лечебную маску. Как выглядят шрамы от ожогов, Хрийз прекрасно себе представляла. И что-то подсказывало ей, что даже с магией и искусством Сихар вернуть лицу и телу нормальный вид будет небыстро и непросто.

«Может, она права. Может, мне вправду не надо пока смотреться в зеркала…»

Она зашевелилась: стало уже просто невыносимо лежать неподвижно. Хотя, наверное, стоило бы. Может, Сихар и сЧай еще сказали бы что-нибудь важное, интересное. Но как-то это было бы неправильно. Особенно по отношению к сЧаю.

Ей помогли сесть. Сихар тут же взялась ворчать на тему постельного режима, но Хрийз отмахнулась:

— Не надо.

Она встала, медленно, через боль и слабость. сЧай поддержал. И на миг девушка прислонилась к его плечу щекой — как же всё-таки здорово, что он рядом с нею, этот мужчина. Что приходит, несмотря на все свои дела, а дел у него, надо думать, немало. Шутка ли, в управлении Острова и собственный флот. А он приходит, — к ней. К больной княжне другого государства.

— Сихар, — попросила Хрийз, — пожалуйста, оставьте нас.

— Хорошо, — ответила целительница. — Но — ненадолго. За вами нужен присмотр, ваша светлость.

Волна прохладного воздуха из открывшейся двери сказала о том, что Сихар ушла. И тогда Хрийз вцепилась в сЧая и заплакала, тихо, отчаянно. Слёзы давно ждали своего часа, и вот, он настал. сЧай не стал произносить никаких бесполезных и ненужных слов утешения. Какое утешение могло быть — сейчас. Осознать, что на долгое время, если не навсегда, остаёшься покрытой шрамами уродиной, — что тут еще можно было подумать или сделать. Но его рука прошлась по стриженой голове, как тёплый солнечный ветер. Потом ещё раз. И ещё.

Хрийз сделала над собой усилие и отстранилась. Княжна она или кто… И снова поразилась тому, как хорошо сЧай понял её. Не стал возвращать обратно в опостылевшую кровать, наоборот, усадил в кресло, заботливо укутал в коричневый в красный пересекающийся кружочек, плед.

На столике уже стоял заварничек и кувшин с горячей водой, наверное, Лилар поставила, заранее…

— Хочешь горячего? — спросил сЧай.

Хрийз кивнула. Смотрела, как он наливает тёмно-розовую жидкость в тонкостенную кружку, добавляет туда лепестки жасмина, — для вкуса, надо думать. А может, это был не жасмин, а что-то целебное… неважно. Лишь бы не снотворное. Но магический взор отмёл версию со снотворным полностью: действительно, просто лепестки просто жасмина просто для вкуса.

— А всё-таки мы выжили, сЧай, — тихо сказала Хрийз.

— Да, — ответил он, протягивая ей кружку.

Хрийз взяла, чувствуя, ка? греет ладони приятное

У сЧая снова было теперь две руки. Исцеляющая магия Третьего мира зрение когда-то вернула одной ослепшей дурочке, что уже говорить o руке, которую наверняка намного проще вырастить, чем зрительные импланты. И время прошло… Четыре года…

— сЧай, — сказала Хрийз, — я очень… очень благодарна…

— Не стоит, ша доми, — тут же отозвался он. — Не надо — сейчас…

— Надо, — упрямо повторила она. — Надо, сЧай. Я бы не справилась… без…

Она запнулась, не зная, как теперь его называть, на «ты» или на «вы». На «ты» — он старше, он и по статусу выше, как маг и действующий правитель, и вообще. Как-то неуважительно получится. А на «вы», после всего пережитого, тоже нехорошо получится… Вот беда. Знала бы этикет, спряталась бы в него, так ведь не знает же. Только и остаётся, что мучительно краснеть, пытаясь подобрать слова так, чтобы прозвучали они нейтрально.

А всего больше хотелось снова взять его за руку. Прикоснуться пальцами к запястью, почувствовать родное тепло и раствориться в нём, как в боли.

— Что теперь будет, сЧай? — спросила Хрийз. — Что сейчас в мире?

Он налил счейг и себе. Устроился на низенькой скамеечке рядом. Мог бы взять второе кресло, оно стояло у стены, но не стал почему-то. Может потому, что рост не позволил бы ему тогда смотреть Хрийз в глаза. сЧай очень не хотел возвышаться. Даже по естественным причинам, за какие ему никто слова не скажет: ни в одном протоколе не говорилось о том, что разговаривающих следовало уравнивать по росту. Маленьких — поднимать, высоких — принижать. Может, какой-то самодур-правитель, когда и пытался, но имени его в народе не помнили.

— Война окончена, — начал рассказывать сЧай. — Стоит перемирие, но я б не назвал его таким уж прочным. Однако Потерянные Земли утратили стимул к драке: последняя Опора проклятого Третерумка разрушена, восстановить связь со своей империей у них теперь уже не получится. Но они могут попытаться — и пытаются! — диктовать свою волю всем остальным. Потерянные Земли — по-прежнему сила, с которой приходится считаться.

Хрийз кивнула. Слишком большие территории у наследников третичей, слишком много ресурсов. Война потрепала их, всё так, но остальные княжества Третьего мира потрепало больше.

— Ведутся переговоры, — продолжил сЧай. — Возможно, в скором времени мы увидим послов…

Послы от Потерянных Земель. Хрийз не представляла себе, о чём с ними можно будет разговаривать.

— После войны, — сказал сЧай, — приходит время мира, ша доми. Нам придётся с ними разговаривать. Хотя я бы предпочёл говорить боеголовками. Вот это самый верный тон в беседе с такими, как они. Безошибочный! И промахи случаются редко…

Хрийз поневоле улыбнулась.

— Я бы тоже, — сказала она. — Но, наверное, говорить придётся всё-таки словами.

сЧай поморщился, будто съел что-то кислое.

— Я принёс тебе подарок, ша доми, — решил он сменить тему.

— Подарок?

— Да.

Он встал, прошёл к двери, взял в руки длинный узкий свёрток, прислонённый к стене. Внутри, под серой упаковочной бумагой, оказалась трость светлого дерева. Хрийз издалека почувствовала заключённую в ней магию Света…

— Работа мастеров Небесного Края, — пояснил сЧай, протягивая трость Хрийз. — Они — непревзойдённые резчики по гранитному дереву, которое растёт только у них в горах. Невероятно плотное, твёрдое, оно, проклёвываясь из семени, сразу получает инициацию Светом… Свет и Жизнь — источники силы всех Сирень-Каменногорских. Возьми.

Хрийз осторожно приняла подарок. Рука ощутила упругую гладкость инициированной Светом древесины. Этот тёплый солнечный толчок… трость приняла свою хозяйку.

Девушка встала, стиснула зубы, преодолевая вспышку уже привычной боли. Рука удобно легла на трость, и стоять с подарком сЧая оказалось намного легче, чем без него.

— Спасибо! — прошептала Хрийз, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться снова.

Глаза на мокром месте, куда годится! Но что ты сделаешь, если о тебе вот так заботятся! Причём тот, чья помощь неоценима.

— Я знаю, каково это, лежать неподвижным бревном и плевать в потолок от дикой скуки, — пояснил сЧай. — Раны иногда не оставляют иного выбора. Но ты пошла на поправку, это видно. Тебе действительно нужно больше двигаться. Стоит пожалеть себя, улечься и начать стонать, и всё, рисуй пропало. По себе знаю. Движение — это жизнь. Живи, ша доми. Живи!

Через несколько дней Хрийз впервые выбралась за пределы комнаты сама. Долго стояла у лестницы, набираясь духу, затем зажала трость под мышкой и пошла вниз, цепляясь пальцами за перила. Лилар хотела помочь, но девушка коротко отказалась:

— Сама.

Самой хватило добрести аж до галереи. Да. Стоит только заболеть, серьёзно заболеть, и сразу резко начинаешь ценить то, что раньше давалось с такой лёгкостью, что даже в голову не приходило ценить это. Ценить — здоровье. Возможности молодого крепкого тела. Способность спуститься по лестнице и пройти сто шагов, не задыхаясь от слабости и боли.

Галерея мостиком выгнулась над ущельем, по склонам которого ещё лежал снег, особенно густой и нетронутый теплом в тенях от скал, больших валунов и каменных опор. Речка глубоко внизу резво прыгала по порогам узкой тёмно-синей лентой. А над морем угасала коричнево-алая заря. День, конечно, прибавился, но ещё не настолько.

В галерее обнаружился ещё один человек, по ауре, насыщенной нестерпимым Светом, Хрийз узнала аль-нданну Весну. Та смотрела на море с такой отчаянной тоской, что не заметила появления княжны. Там, на северо-западе, за Узорчатыми Островами, поднимались над океаном неприступные вершины Небесного края, там, сред скал, в славном городе Белодаре стоял храм- Вершина Света с осколком души несчастной дочери аль-нданны.

Страшная жуть, стоит только хоть немного задуматься над нею. Выносить, родить ребёнка, растить четырнадцать лет и всё для того, чтобы принести в жертву, обеспечить уход бунтующему краю от центральной власти Накеормая. В Третерумке детские жертвоприношения были нормой, но в массе своей касались лишь простонародья, на которое знать поплёвывала: нижний люд разводили, как породистых животных, нарочно для этого. Это было ужасно, это было кошмарно, но почему-то обычаи Третерумка было проще вместить в сознание, чем поступок аль-нданны. Может быть оттого, что третичей из-за их образа жизни легко было не считать людьми. Аль-нданну же Весну вычеркнуть из рода человеческого не удавалось.

Потому что Хрийз видела её боль, понимала её отчаяние и принимала раскаяние. Ей очень хотелось помочь, но как, кто бы знал. Одна часть разорванной души дочери аль-нданны хранилась в Храме Белодара, вторая осталась в материнском мире, но куда отнесло третью? Где найти её, как вернуть, и, самое главное, как собрать воедино, не навредив. Вот же задачка!

— Ваша светлость…

Хрийз отмахнулась от официального приветствия. Она смотрела в лицо аль-нданны, и видела, насколько та изменилась за прошедшие четыре года. Осунулась, высохла. Постарела.

— Почему? — спросила у неё Хрийз.

Аль-нданна вздохнула, не выдерживая взгляда княжны. Опустила голову, трудно выговорила:

— Так было надо.

— Вы уверены, что надо было именно так? — спросила Хрийз. — Через втаптывание в грязь вашего имени. Через казнь невиновного!

— Я виновна, — прошелестел тихий ответ.

Ой… Хрийз хватило ума понять, что Весна говорит о совсем другой вине. Вине перед собственной дочерью. Последней княжне Сиреневого Берега горянка ничего плохого не сделала и делать не собиралась.

— Чтобы найти душу жертвы и искупить причинённое зло, — продолжала объяснять аль-нданна, — необходимы три вещи. Ритуальная казнь, выводящая на ту же тропу, по которой ушла душа погубленного. Искреннее раскаяние ту душу погубившего. И те, кто добровольно возьмёт на себя бремя палача. Я… я потребовала от Сихар вернуть мне долг. Так получилось, что мы за прошлые годы мы не раз спасали друг другу жизнь. Она мне — двенадцать раз. Я ей — тринадцать…

О боже! Хрийз прижала к щекам ладошки. Конечно, все знали, что Сихар Весну не любит и ненавидит, все поверили. Все знали, догадывались, понимали, что предстоящая казнь — сведение счётов, но понимали так же и то, что выплеск Силы после смерти невинного вольётся в магический фон города и укрепит незримую броню против лезущей изо всех щелей нежити. Поэтому все и молчали. Всех касалось. У всех были дети, всем хотелось хоть ненадолго вздохнуть спокойно.

До человеческих жертвоприношений, поняла Хрийз, не дошло только потому, что княжна — я, чёрт возьми, я, Хрийзтема-младшая! — вернулась вовремя. Стабилизирующий центр в виде правителя, пусть юного и неопытного, пусть — серьёзно больного, и мага Жизни к тому же, — приостановил распад.

Как разобраться? Когда всё вокруг не то, чем кажется. И чем дальше, тем больше. Хрийз невзлюбила Сихар, почти возненавидела её, а оказалось — напрасно.

«Лучше бы я продолжала улицы мести», — обречённо подумала Хрийз в который уже раз.

Знатное происхождение и власть над княжеством — нечто потяжелее, чем красивые платья, высокие замки, влюбленные мужчины и всеобщее восхищение.

— Почтенная аль-нданна, — выговорила Хрийз, вежливое обращение к горцу такого ранга и статуса само прыгнуло на язык, — я вас очень прошу в дальнейшем истребовать ваши долги у всех, кто вам обязан, как-нибудь иначе. Вы нужны Третьему миру. Вы нужны княжеству. Вы нужны мне! Я отпущу вас… но еще не сейчас. Пожалуйста, останьтесь с нами. Со мной. Вы долго ждали, подождите немного ещё.

— Моя жизнь в руках Канча сТруви… — неуверенно выговорила аль-нданна.

— Я найду способ убедить его, — заверила Хрийз.

Она понятия не имела, как будет убеждать старого упрямого неумершего, который делает, что хочет, и, самое обидное, силён достаточно, чтобы не оглядываться даже на имперского наместника, которого сам же и вырастил из пленного сопляка врагов. Но знала, что когда придёт время — слова найдутся. И слова, и доводы.

— Вы так зовёте меня на службу? — не поверила аль-нданна своим ушам.

— Я так зову вас на службу, — кивнула Хрийз. — Будете моим советником?

— В обмен на тень того, что вы, возможно, убедите старую нежить вернуть обратно под мою власть нить моей жизни? — горянка покачала головой. — Слишком, — пошевелила она пальцами, — слишком зыбкое обещание.

— Я исполню его, несмотря ни на что, — твёрдо выговорила Хрийз.

— А знаете, а я вот соглашусь! — внезапно приняла решение горянка. — Я соглашусь! Вы — храбрая сильная девочка, вы мне нравитесь. Такой могла бы вырасти и моя дочь… со временем.

Аль-нданна вдруг опустилась на одно колено и выговорила:

— Моё дыхание, моё дело и моё слово — ваши, пресветлая княжна Хрийзтема Браниславна.

— Я принимаю их, — кивнула Хрийз.

И будто в воздухе родилась от произнесённой ею фразы незримая волна, родилась и прокатилась во все стороны, свидетельствуя миру о заключённом соглашении между пленницей и действующим правителем княжества.

— Услышано и засвидетельствовано, — эхом откликнулась на ту волну Лилар.

Горянка встала, оправила платье. Сказала:

— А теперь первый совет, ваша светлость. Вам необходимо вернуться в постель…

Хрийз не стала спорить. Тем более, сама чувствовала, насколько переоценила свои силы. Рано ей было еще по замку разгуливать, как есть, рано.

ГЛАВА 6

В Зал Совета Хрийз пришла позже всех. Пришла, конечно, громко сказано. Приползла, хромая на обе ноги, вдоль стеночки. От комнаты своей по лестнице, потом по галерее, потом снова по лестнице. Трость сЧая помогала, не раз и не два Хрийз вспомнила с благодарностью подарившего её. сЧай знал, что нужно человеку, едва вставшему с постели после длительной болезни.

Лилар, страдая, шла следом. Но взять подопечную на руки предложила всего один раз. Хрийз обернулась, зыркнула на неё недобрым глазом и заявила непререкаемым тоном:

— Я сама.

Хороша княжна, которую на руках таскают! Девушка интуитивно чувствовала, что никто и не осудит, поскольку каждый знает, каких трудов стоило вернуться к жизни, не говоря уже о том, чтобы встать на ноги, но все убедятся в её слабости. Показывать свою слабость — смерти подобно: не будет уважения. Не будет уважения — не будет и повиновения, и в критический момент это доведёт до беды.

Беды ни себе ни княжеству Хрийз не желала.

Не для того возвращалась.

Она вошла в Зал, замерла на пороге, на мгновение испугавшись: все разговоры смолкли, приглашённые на первый в жизни княжны самостоятельный совет высшие маги смотрели на дочь старого князя. Кто с одобрением, кто с жалостью, почти все с жадным ожиданием — что сделает, как поступит, как поставит себя.

"Извините", — мысленно сказала Хрийз собравшимся. — "Этикету не обучена!"

Она прохромала к столу и села на своё место. На место, справа от княжеского кресла. Там, куда определил её отец, когда пожелал представить своему Совету. Дружный вздох и прокатившийся шепоток показали Хрийз, что поступила она правильно.

— Я не займу место моего отца, — резко сказала Хрийз, — пока судьба его покрыта тайной неизвестности. Мне придётся говорить от его имени до тех пор, пока он не вернётся. Я говорю "пока», а не если. Я верю и знаю, что отец мой — жив.

Хрийз до последнего не знала, что скажет Совету. Тянуть больше было нельзя. Лежачей больной, не способной подняться с постели, она больше не была. Пришло время брать ответственность на себя. И как же страшно было, кто бы знал! Страшно. Но — надо. И кто, кроме меня.

Она боялась, но, когда вошла в Зал, поняла, что надо делать. Как держать себя. Как говорить. Словно понимание давно уже жило в ней и вот теперь оно проявилось в полной мере.

Судя по установившейся в зале тишине, всё было сделано и сказано правильно.

Хрийз прикрыла глаза, пережидая приступ слабости. Периодически слабость прокатывалась волнами по всему телу: ладони потели, перед глазами темнело, в ушах возникал тяжёлый шум. Надо было ни в коем случае не поддаваться: стиснуть зубы, перетерпеть и продолжать дальше. Что бы ни делала — продолжать. Пока очередной приступ не свалит с ног окончательно.

Валиться с ног на Совете Хрийз не собиралась.

На неё смотрели.

Высшие маги Третьего мира. Эрм Тахмир. Ярой Двахмир. Сихар Црнаяш, Лаенч лТопи. Данеоль Славутич. Канч сТруви. сЧай. И аль-нданна Весна.

— Мы не можем вести поиски, — тихо сказал лТопи. — Простите… ваша светлость. Но у нас недостаточно для этого сил… Бранислав пропал на вражеской территории. Возможно, он в плену у них.

— Если так, — сказала Сихар, — почему они об этом не заявят? Когда это Потерянные Земли упускали случай выкрутить нам руки?

— Они шлют послов, — усмехнулся сЧай. — Готовы разговаривать.

— С кем там разговаривать, — буркнул лТопи. — Собакам — собачье. Разговаривать ещё…

— А я бы их послушал, — лениво выговорил доктор сТруви. — Любопытно ведь, что скажут.

Славутич молчал. Он сильно сдал за эти четыре года. Поседел, осунулся. Высшим магам неведома старость, но только если они не растрачивают в единой вспышке весь свой резерв. Тогда старение наступает стремительно и неотвратимо. Имперский эмиссар знал, на что шёл, когда прорывался в захлопывающийся по всей своей Грани обречённый мир…

— Главой посольства назначен Сагранш Рахсим, — сказал сЧай. — Я его хорошо знаю. Честный боец, пусть и враг.

Рахсим! Хрийз поняла, что произнесла ненавистное имя вслух только тогда, когда ей ответили:

— Воины Рахсимодолы — лучшие в Третерумке, — убеждённо сказал Эрм. — На моей памяти, из них всего только один урод в маги Опоры подался, а остальные хранили честь и доблесть, насколько можно было сохранить и то и другое в бесчеловечных условиях моей бывшей родины. С Рахсимодолой можно иметь дело, ваша светлость.

Ну да, кому, как не уроженцу Третерумка знать о военных династиях проклятой империи! Тахмир давно отрёкся от своих сородичей, но память о них стирать не стал, наоборот, тщательно оберегал от забвения. Сейчас всё имело значение. Любая мелочь.

— Через прорезь прицела, — угрюмо вставил сЧай. — Сагранж, и вдруг посол. Небо, рухни. Упрямее пня не сыскать во всём мире.

— И тем не менее. Он просит принять делегацию. За себя и за свой народ.

— Сепаратный мир? — спросил лТопи, всей интонацией показывая, как к такой идее относится: никак.

Всех поймать, расстрелять и повесить, такова была его непримиримая позиция. Какие ещё тут третичи в качестве послов… Сжечь на расстоянии. И точка.

Хрийз слушала, вспоминая, как слушал все разговоры отец — с виду рассеянно, но очень внимательно. Ей даже показалось, будто старый князь сидит сейчас на своём месте и одобрительно кивает ей. "Я верю в тебя, дитя. Не подведи." Хрийз вздрогнула, она почти услышала его голос. Так, будто князь Бранислав реально был сейчас здесь, рядом.

Ох, как кстати пришлось бы его участие! Хрийз потеряла нить разговора практически сразу. Например, что такое "сепаратный мир"? А спросишь… нет, они ответят, конечно же. Вот только на что это будет похоже. Ей — принимать послов от Потерянных Земель, и она же не знает, что такое "сепаратный мир", который эти самые послы собираются предложить в обмен на перемирие.

— Простите, — сказала Хрийз. — А кто сильнее сейчас? Мы? Или они?

Вопрос упал в благодатную почву. Половина советников считала, что мы, не хватало только ботинка, стучать по столу и кричать, что покажем этим гадам кузькину мать, какие еще послы там, гнать и рвать, в том числе и на их территории. Выжечь в ноль, до лысого места. Вторая половина к такой идее отнеслась крайне скептически.

Хрийз ничего не понимала ни в войнах, ни в цифрах, которыми сыпали обе стороны, доказывая оппонентам, в чём те ошибаются. И даже язвы, понятные всем собравшимся, пролетали мимо уха, потому что Хрийз все четыре года пролежала бревно бревном на своей постели и ничего не знала, а и не могла знать.

Она подняла ладонь, подражая отцу, и все замолчали. Повернулись к ней, ждали её слова.

— Я думаю… — сказала она, и голос сорвался на писк, как некстати.

Откашлялась, и сказала твёрдо:

— Я думаю, послов надо выслушать.

Ей было очень трудно слушать поднявшийся разговор. Голоса сливались в один мерный гул, слов не различить. Ничего не хотелось больше, кроме как вернуться в постель и там оставаться… долго… очень долго…

Хрийз поставила локти на стол, подпёрла голову ладонями, — помогло слабо. «Я должна!» — свирепо сказала она собственной болезни. — «Уйди, гадина!»

— Что? — переспросила она, осознав, что обращаются к ней.

Вопрос повторили. Когда именно светлая княжна желает принять послов?

Послов. О господи…

— Они уже здесь? — в панике спросила Хрийз, вот уж чего не ожидала, так это того, что держать ответ за свои слова придётся буквально сейчас.

«Татарский князь Едигей — к царю…» — мелькнула в памяти сценка из давным-давно, еще в детстве под Новый год просмотренного фильма. Бойкий помощник царя-попаданца, такой же попаданец, ответил: «Э нет, обеденный перерыв»… «Но если я объявлю сейчас обеденный перерыв», — мрачно подумала Хрийз, — «вряд ли меня поймут»…

Они сделают, как она скажет, поняла девушка. Просто потому, что… Нет, игрой это не назовёшь, похоже статус княжны в отсутствие отца многое даёт. Но проверять границы внезапно полученного кольца всевластья не хотелось. Всё это серьёзные гордые люди, высшие маги, обидишь по глупости или незнанию, и потом опереться не на кого станет, когда без дураков понадобится опора.

Опора. Тьфу.

Хорошее слово, но третичи его опомоили знатно, уже никогда не отчистить.

— Пока еще нет, — ответили ей на вопрос. — Без согласования даты первого приёма никто не будет отправлять делегацию в другое государство.

Уф. Уже лучше. А то Хрийз совсем не была уверена, что сможет достойно выглядеть перед врагом даже завтра, не говоря уже про сегодня.

— Сихар, — устало обратилась Хрийз к целительнице, — когда моё состояние стабилизируется окончательно?

— А вы продолжайте богатыршу из себя строить, ваша светлость, — сердито ответила Сихар, — я тогда совершенно точно скажу, когда: никогда.

Хрийз вцепилась пальцами в край стола, пережидая приступ ярости. Как она смеет! Как смеет… разговаривать… так! Выдохнула, медленно, пряча руки под стол, чтобы никто не мог увидеть противную дрожь в пальцах. Выдохнула еще раз. Потом сказала, тихо, намеренно понижая голос, — она заметила, что когда говорит тихо, то контролировать себя получается лучше:

— Я не буду лежать бревном, почтенная Сихар. Вам придётся учитывать это в своём лечении. Так когда, как вы думаете, мне будет можно разговаривать с послами Потерянных Земель без риска свалиться без чувств у них на глазах? Через двадцать дней? Тридцать? Сорок?

— Сто, наверное, — серьёзно ответила Сихар. — И то — без гарантии.

— Двадцать, — отрезала Хрийз. — Двадцать, и ни днём больше.

— Тогда вам придётся заснуть на эти двадцать дней, — предупредила Сихар. — Полностью!

— Нет!

Сон — всё равно, что маленькая смерть. Хрийз с некоторых пор стала бояться засыпать по вечерам: вот так уйдёшь в забвение, а потом не проснёшься. А тут на двадцать дней предлагают… нет, ни за что.

— Похвальное упрямство, — с усмешкой выговорил Ярой Двахмир, впервые подав голос с самого начала совета. — После того, как окончательно загоните себя за Грань, ваша светлость, Потерянные Земли дадут вам почётный орден. Посмертно.

И снова сквозь тело прошла волна. Как будто подали ток высокого напряжения. Хрийз посмотрела на правителя Двестиполья и смотрела до тех пор, пока он не отвёл взгляда.

— Они, — заявила девушка, — не дождутся. Пусть присылают послов — через двадцать дней они будут услышаны. На сегодня всё.

Хрийз боялась расписаться перед всеми в собственной физической немощи: она не была уверена, что ей удастся встать с места и не повалиться на пол в глубоком обмороке. Девушка думала, что посидит какое-то время, потом потихоньку уйдёт сама. Не без помощи верной Лилар, но сама. Однако ей не дали такой возможности.

Сначала она ощутила на волосах руку сЧая… Не выдержала, подалась к нему, прижалась к его тёплой ладони щекой. Его сила, сила высшего мага, пролилась на душу исцеляющим бальзамом: сразу плечи расправились, в голове прояснилось, легче стало дышать.

— Что же ты творишь с собою, ша доми? — с мягкой укоризной спросил сЧай. — Куда эта дикая спешка? Издевательства над бедным телом, едва принявшим обратно душу. Права Сихар, тебе бы отлежаться…

— Я боюсь, — тихо, отчаянно призналась Хрийз.

— Что однажды можешь не проснуться?

Хрийз вскинула голову, всматриваясь в лицо сЧая. Откуда он знает?!

— Откуда…

— Тоже боялся в своё время, — усмехнулся он. — И до сих пор иногда нет-нет, да мелькнёт. Но это самая лёгкая смерть, поверь. Когда ты просто засыпаешь, и оказываешься на Грани, а дальше совершается Уход — спокойно, без суеты, шума и боли… Даже неумерший не нужен. Жуткие они всё-таки типы… особенно при исполнении…

— Я не хочу уходить, — прошептала Хрийз, прижимаясь к сЧаю сильнее. — Не хочу!

— Не хочешь — так, значит, и не уйдёшь, — уверенно заявил сЧай.

— Правда? То есть, вот так просто — не захочу и… и… и всё?! Будет, как я захочу?!

— Ты — стихийный маг-хранитель мира, — кивнул сЧай. — Вы не уходите просто так.

— А в Алой Цитадели…

— В Алой Цитадели, — сказала Сихар, аккуратно беря девушку за руку, чтобы определить пульс, — вы полезли в драку, ваша светлость. И потеряли достаточно, чтобы вас вынесло за Грань. После такого вообще-то не возвращаются…

— А я вернулась, — тихо ответила Хрийз, — с довеском. Я всё думаю, куда Рахсим делся. Он мог податься к родственникам? Может, у них было заготовлено для него тело?

— Все Рахсимы — не подарки, — убеждённо сказал сЧай. — Но братца своего терпеть не могут даже они. Они его боялись… раньше. И ненавидели. Эрм рассказывал, что когда маг лезет в подножие Опоры, у него не остаётся в душе ничего святого. Если семья продолжает рассчитывать на него, как на доброго сына, брата, мужа, — то горе такой семье. В производстве этих поганых артефактов больше всего ценится родственная кровь; проходит всего несколько лет, и в семье не остаётся ни одного ребёнка старше порога совершеннолетия, а потом и самой семье наступает конец. Рахсимы избежали такой участи потому, что сразу оборвали родство с талантливым магом-братцем, собрались и ушли в другой мир. Долгое время не пересекались, встретились уже здесь, в нашем мире. Я не думаю, что у них было для Даррегаша Рахсима заготовлено тело. Скорее, он вселился в кого-нибудь из семьи против его воли. А те пока ещё не знают. Или знают… пёс их разберёшь.

— Тогда тем более надо встретить послов, — сказала Хрийз. — Посмотреть на их души, всё ли с ними в порядке… Вот только как…

— Истинный взор, — тихо подсказала Сихар.

— Что?

— Помните, я говорила вам об Истинном взоре? Вы им владеете, ваша светлость.

— Я не… — Хрийз потёрла лицо ладонями. — Я не знаю, откуда он у меня! И никогда не пользовалась — сознательно. И…

— Книжки умные почитаешь, — предложил сЧай. — Ты будешь лежать в постели и читать книги, мы тебе подберём, чтоб на все двадцать дней хватило. А по замку ты бродить не будешь. Успеешь ещё.

— Хорошая идея, — одобрила Сихар. — Мне нравится.

Ещё бы ей не понравилось! Заточила всё-таки. Замуровала. Но книги действительно стоило почитать…

Мила пришла под утро. Забралась под одеялом, прижалась холодным боком, обняла. Хрийз спросонья не сразу сообразила, в чём дело. Показалось, будто ошпарило кипятком.

— Давай играть, — невинно предложила Мила, сверкая глазёнками из-под одеяла.

Пахло от неё… Ну, ещё может пахнуть от того, кто перед этим попил кровушки от души, естественно, не помылся, а где-то ещё лазил, цепляя на себя грязь и колючие репьи… Мила так и будет являться, когда ей вздумается, поняла Хрийз.

— Но ты помнишь, во что играем? — спросила девушка, отбирая у маленькой неумершей две гнилые кости и отшвыривая их в угол.

— В бабушку и внучку! — с готовностью воскликнула Мила.

— Ага. Точно. А что делают бабушки с чумазыми внучками, которые лезут в постель с грязными ногами?

— Стегают крапивой? — наморщила носик Мила.

— Крапива, — это не помешало бы, — солидно покивала Хрийз. — Но непедагогично. Ты ведь снова не помоешь руки после еды.

— Ага, — с удовольствием согласилась маленькая неумершая.

— Вот. Так что бабушка сейчас пойдёт отмывать свою глупую капризную внучку от грязи.

— Скууучно, — заныла Мила, надув губки. — Не хочуууууууу…

— Продолжай, — велела ей Хрийз. — Ты — вредная, очень непослушная внучка, достойная пучка крапивы.

В купальне было пусто, холодно и мрачно. В узкие окошки заглядывали луны — алый Рожок и две синеватых безымянных, Хрийз никак не могла запомнить их названия. В смешанном лунном сиянии купальня выглядела таинственно и жутко. Самое то, искупать неумершую. Наверное, и воду греть не надо, ей же всё равно. А может, от горячей еще и плохо станет, как знать. Потом, вспоминая это безумное утро, девушка поняла, что поступила правильно.

Мыться Мила не любила до ужаса. Но после сердитого окрика «бабушки» стащила с себя своё кошмарное, насквозь пропитанное застарелой кровь жертв одеяние, и полезла в воду. Хрийз вымыла девочке голову, старательно вычесала из спутанных локонов все репьи, то ещё удовольствие: от холодной воды ломило руки, пальцы слушались плохо, а волосы Милы, сами по себе жёсткие, как проволока, абсолютно не желали расчёсываться. Девочка шипела и щёлкала зубищами, когда из очередной пряди вычёсывался очередной репей.

— Нельзя кусать бабушку, — выговаривала ей Хрийз, чувствуя себя персонажем чьего-то безумного бреда. — Кусаться нехорошо! Терпи!

Под конец она дала Миле полотенце, велела в него завернуться.

— А эту грязную дрянь постираешь сама, — Хрийз кинула Милину одёжку в купальню. — Можешь прямо сейчас. А я вот тут посижу тихонечко…

Вот тут — это на каменной лавочке у стенки. Если бы купальня была прогрета, то и лавочка не леденила бы так пятую точку. Но девушка настолько устала, что холод уже не брал.

— Я всё, — сказала Мила над головой.

Хрийз открыла один глаз. Мила выстирала свою рубашку, хорошо выстирала, добротно, от неё уже не разило прежней вонью, хотя следы пятен были неистребимы. Так вот, выстирать то она выстирала. Да и надела на себя прямо так, мокрую, толком не выжав. Вода стекала по голым ногам, собираясь лужицами на мозаичном полу. Миле, конечно, по-барабану. А вот Хрийз с ужасом поняла, что вот это вот мокрое и холодное сейчас будет лежать у неё в постели. После чего останется только благополучно загнуться от пневмонии, и никакая Сихар не спасёт.

— Мила, — строгим бабушкиным голосом сказала Хрийз, — одежду надо высушить! — и добавила, предотвращая праздник непослушания: — А то сказку не расскажу.

Угроза подействовала. Тряпка мгновенно была высушена магией, Хрийз глазом моргнуть не успела.

— Сказку! — потребовала Мила, забираясь к девушке на колени.

Хрийз подавила внутреннюю дрожь. Клыки маленькой неумершей были так близко от горла… А ну как возьмёт, да и вопьётся… неприятно будет. Чего там неприятно, страшно!

— Стара я стала, — тщательно поддерживая образ сварливой бабки заговорила Хрийз. — Косточки болят, ноженьки болят. Не могу внученьку любимую на постель отнести, придётся внученьке самой пойти.

Мила прыснула, потом расхохоталась во всё горло. Спрыгнула с колен, потянула за руку:

— Пошли, бабушка! Сказку расскажешь! Про старика и море. Расскажешь?

Вообще-то, Хрийз хотела рассказать что-нибудь покороче. Но что уже теперь.

Верная Лилар уже поменяла постель, испачканную Милой. На столике стоял и одуряюще пах целебными травами горячий счейг. Хрийз с наслаждением выпила кружечку, поблагодарила Лилар. Та улыбнулась и тихо исчезла, оставив после себя отчётливый сумрачный след. Хрийз не взялась бы описать его. Но когда магическое зрение мешается с нормальным, ты вот так и видишь: окружающий мир и в нём — следы-фантомы тех, кто прошёл здесь до тебя. Если поднапрячься, то можно было увидеть насыщенную силой Сумрака ауру Лилар прямо сквозь стену. Но Хрийз не хотела напрягаться.

Она цеплялась за человеческое восприятие везде, где могла. Так ей было спокойнее. Может быть, поступать подобным образом было неправильно. Как отреагируешь на враждебную ауру заранее, если не будешь держать под контролем пространство за пределами собственной комнаты? Но Хрийз, во-первых, доверяла Лилар. А во-вторых, боялась она расширять свои возможности. Сама не знала почему. Но боялась.

Мила, пригревшись под боком, уснула на старухином желании стать дворянкой столбовою. Хрийз тщательно укутала её с головой одеялом. Неумершим не нужен свет во время сна, им вообще положено в земле спать, с головой в ту землю закопавшись. Так они получали дополнительную силу от родных стихий — Земли и Смерти. Тот факт, что Мила повадилась спать в постели княжны, говорил лишь об одном: здесь хватало Смерти. В постели мага Жизни хватало Смерти.

Звучало дико.

Но не могла же Мила поглощать стихию Жизни, в конце концов! Скорее всего, она питалась некрозом, испятнавшим душу Хрийз — всё-таки четыре года в коме, возврат из-за Гранда еще с бесплатным пассажиром на загривке в лице Рахсима. Так девушка думала тогда.

Даррегаш Рахсим очень сильно тревожил её.

Он был где-то в мире, где-то не так уж и далеко, но где, где, где… Эту тварь следовало найти и обезвредить. Уничтожить! Гнев жёг пальцы при одном звуке поганого имени, даже мысленном. Сама бы его удавила, вот честное слово! В пальцах дрожало точное знание, как именно следует давить таких поганцев. Не столько физической силой, сколько магией.

И снова кольнуло что-то сознание, какое-то важное понимание. Кольнуло и ушло, оставшись непроявленным.

«Я чего-то не знаю», — думала Хрийз, глядя, как уходит из окна алый Рожок, а на скалы начинает наползать рассветное сияние.

Восток был за стеной, из окна утреннее солнце не увидишь, окно выходило на тёплую сторону, на юго-запад. Но склон впереди и слева принимал на себя солнечный свет, и он спускался с вершины подобно лавине. Красиво…

«Я чего-то не знаю», — думала Хрийз, балансируя на грани сна и яви. — «Я не понимаю. Я что-то упускаю. Но что?»

Рядом на тумбочке стояла ваза с цветами, оранжевыми прозрачными колокольчиками-стекляниками. Цветы принёс сЧай, и Хрийз помнила его чуть смущённую улыбку, когда он устраивал растения в керамическую плошку с землёй. Здесь редко дарили сорванные цветы, это считалось дурным тоном. Или детством. Хрийз вспомнила Гральнча, который полез за цветком на скалу, сорвался и притворился мёртвым. Дуралей. Где он теперь, жив ли…

Хрийз чувствовала себя перед ним немного виноватой. Не Гральнч оказался тем, кого ждут, несмотря ни на что и вопреки всему. Но ведь это с самого начала было ясно. Всем, кроме них двоих. Понадобились война и смерть, чтобы обнажить неприятную правду. По крайней мере, для Хрийз…

Рассвет Хрийз безбожно проспала. Выползла из постели, когда пришла с завтраком Лилар. Лилар настороженно косилась на второе одеяло, которое Хрийз завела нарочно для Милы. Ледяные объятия мёртвой девочки еще можно было терпеть, рассказывая очередную бабушкину сказку, но не всё же время. Притом, неумершие во сне очень уязвимы, для того и закапываются в землю перед сном. Там, в их родной стихии, попробуй достань. Достать-то можно, были бы желание и силы, но такой ценой, что лучше всё же не трогать.

А уж какие они злые и голодные, когда просыпаются!

Миле крови своей было не жаль, да и пила она очень мало и аккуратно, но блин! Постоянно чувствовать у себя под боком… вот это… и нервно ждать, когда оно очнётся и захочет кушать…

Не то, чтобы Хрийз прямо боялась (а любой другой житель Третьего мира на её месте поседел бы от ужаса при одной только мысли о том, как это, спать в одной постели с вампиром!) и не то, чтобы испытывала такую уж сильную неприязнь. Просто было — не по себе. И отдельное одеяло для маленькой гостьи проблему решало. Не совсем, но всё-таки решало.

Бедную девочку, не сумевшую вовремя повзрослеть, было жаль, но кроме жалости, появилось что-то ещё. Назвать это чувство любовью было бы сложно. Слишком громко. Ответственность, пожалуй. Как у старшей сестры — перед младшей.

— Не бойтесь, Лилар, — сказала Хрийз, с удовольствием беря в озябшие ладони горячую кружку со счейгом. — Мила не опасна…

Лилар качнула головой, но промолчала. Хрийз почувствовала упрямое несогласие женщины, и рассердилась: как она не понимает! Не понимает, не верит, не хочет принимать! Так, сосчитать до десяти… «Да что со мной такое, — удивлялась девушка сама себе. — Прямо психическая какая-то стала, всё меня бесит!»

— Я ей обязана, — сказала Хрийз наконец. — Мне нужно отдать этот долг…

— Я понимаю, — сказала Лилар. — Но всё это зашло как-то слишком уж далеко… Не вышло бы беды!

— Какой беды? — спросила Хрийз.

— Это ведь не просто милая девочка, ваша светлость. Проводник стихии Смерти, одна из старейших неумерших мира. Она… Небо проклятых, представьте себе ребёнка с большой коробкой, активированного по стихии смерти динамита в руках! Представили? А теперь представьте себе сумасшедшего ребёнка с большой коробкой, активированного по стихии смерти динамита в руках!

— Лилар, — тихо сказала Хрийз, — тут что-то другое… Ей нужно… нужно это. Чтобы отнеслись как к ребёнку хотя бы немного. Ей нужно взрослеть, но она не повзрослеет, пока не наиграется в детство. Я не знаю, как это звучит со стороны, но почему-то чувствую так.

— Истинный взор, — пробормотала Лилар, опуская взгляд.

— Откуда он у меня? — прямо спросила Хрийз.

— Боюсь, ответ вам не понравится, — честно сказала неправильная горничная. — Давайте отложим его на будущее. Сейчас вам трудновато будет принять правду. Но на лишние переживания нет времени.

— Вы про послов от Потерянных земель?

— Про них, — кивнула Лилар. — Им нельзя показать свою слабость. Третичи уважают силу, какой бы та сила ни была, и презирают слабость. Если они увидят на престоле Сиреневого Берега соплячку — да простите мне мою прямоту! — мир закончится в тот же миг.

Хрийз обдумала сказанное.

— Они настолько сильнее? — спросила она напряжённо.

— Да, — кивнула Лилар. — Они сильнее. И всё-таки, сильнее.

— За что им теперь-то воевать? — спросила Хрийз, осторожно отставляя пустую чашечку. — Ведь Алая Цитадель разрушена!

Лилар взяла в руки заварничек, вопросительно посмотрела на княжну, и та кивнула: «да, налейте ещё, пожалуйста»…

— За свой порядок. За право диктовать всем остальным свою волю. Империя вернётся сюда очень нескоро. В закрытом мире есть шанс получить абсолютную власть… в пределах мира. Когда Империя сюда вернётся, ей придётся взаимодействовать уже со сложившимся политическим устройством мира. Потерянные Земли выигрывают время. Они могут оставить этот мир себе, а могут попытаться пробить проход в Третерумк снова, но это мало вероятно, вкус новообретённой власти заставит их остеречься от такого опрометчивого шага. Они — многие из них! — уже сейчас почувствовали, что такое полная самостоятельность. Вот почему партия возвращенцев — тех, кто желал бы вернуть закон и порядок Третерумка в мир, — не пользуется сейчас такой популярностью, как в былые годы. Возвращенцы же и затеяли войну за возврат контроля над Алой Цитаделью.

— И они войну эту проиграли — Цитадель разрушена, — кивнула Хрийз.

— Именно так. Они потеряли топор, который держали над головами тех, кто не был с ними согласен. Никто из Третерумка не пройдёт сюда больше, во всяком случае, в ближайшие лет пятьдесят. Никто не накажет. И мы можем сыграть на этом себе на пользу.

— Сепаратный мир — именно об этом? Мы заключаем союз с частью Потерянных Земель, а они потом со своей несогласной частью разбираются сами?

— Да, — ответила Лилар. — Но. Вы должны доказать им, что с вами стоит иметь дело, ваша светлость.

Хрийз поставила локти на столик, запустила пальцы в волосы. Доказать. Как это легко и просто на словах сказать, и как сложно — реально сделать…

— Вы — сильный маг, проводник стихии Жизни, — продолжала между тем Лилар. — Вы должны это показать. Пусть ваше тело еще не пришло в норму, смотреть будут не на тело.

— Я не справлюсь, — обречённо сказала Хрийз. — Я не смогу! Меня не учили…

— Зато в вас течёт кровь Бранислава Будимировича, последнего князя Сиреневого Берега. Потерянные Земли очень хорошо знают, кто такой ваш светлейший отец и что он такое! — Лилар скупо улыбнулась. — Так что база у вас есть, и база неплохая. Вам надо лишь продолжать.

— Как? — простонала Хрийз. — Как я смогу?!

— Сможете, — кивнула ей Лилар. — Смогли же на Совете? Вот. Вам, главное, на первом приёме не говорить ничего определённого, не обещать, не давать своё слово. Тяните время, упирайте на то, что великие решения требуют времени: вам надо подумать. Вообще, пусть лучше говорят они, а вы слушайте. Вы поймёте, что надо делать, когда услышите достаточно. И… рядом будем мы.

Мы. Высшие маги не одного княжества даже, всего Третьего мира. Ярой Двахмир, Эрм Тахмир, Данеоль Славутич, Лаенч лТопи. Канч сТруви… сЧай…

Лилар мягко коснулась пальцами её руки:

— Вы не одна, ваша светлость. Вам помогут.

Позже Хрийз всё-таки выбралась за пределы комнаты. Сколько можно лежать! Особенно когда рядом спит Мила. Из-под одеяла тянуло могильным тленом, лечь рядом и уснуть… ну, получится, конечно. Если перед этим как можно сильнее устать. Усталость же могли подарить только прогулки по коридорам замка.

Сихар разворчалась, но Хрийз сказала про Милу, и целительница замолчала.

— Не понимаю, как вы её терпите, — сказала она наконец. — Это же самый настоящий ужас во плоти…

— Это — маленькая девочка, которой так не хватает тепла и заботы, — твёрдо возразила Хрийз, ей вдруг стало очень обидно за ужас, доверчиво льнущий к ней с просьбой рассказать очередную сказку. — Я знаю, что делаю!

— Полагаю, не знаете, — непримиримо заявила Сихар.

— Что вы предлагаете? Прогнать? Она не уйдёт.

— Могу помочь.

— Нет!

Снова обожгло яростью, и, видно, в лице проявилось что-то этакое: Сихар сразу стушевалась, опустила взгляд:

— Как скажете, ваша светлость…

То-то же! Сихар хотела взять её под руку, чтобы помочь спуститься по лестнице, но девушка отстранилась:

— Сама.

— Плохо станет, — предупредила целительница.

— А как я, по-вашему, научусь ходить по лестницам, если меня будут водить за руки? — холодно поинтересовалась Хрийз. — Пусть мне станет плохо. Зато завтра станет плохо чуть позже, чем сегодня.

— Упрямая, — поджала губы Сихар. — Вся в сестру! Та тоже… себя не щадила.

Хрийз вскинула голову, долго смотрела Сихар в глаза. Та не выдержала, отвела взгляд первой.

— Я — не сестра, — сказала девушка тихо, она всегда старалась понижать голос, когда чувствовала за собой вскипающее бешенство.

Когда понижаешь голос, то беситься уже так не можешь, проверенный факт. Что-то с этими приступами делать было надо, но признаваться Сихар очень не хотелось. Вообще, чем дальше, тем больше не нравилось, что согласилась на её услуги врача. Другого бы найти… отозвать из Дармицы Хафизу Малкиничну, например. Пусть в Дармицу Сихар едет, они же вроде как равны ПО силам! Хpийз решила, что чуть позже именно так и поступит. Кто оспорит её решение? Кто тут княжна, в конце-то концов! Кому виднее.

Галерею солнце пронизывало весёлой тёплой золотистой зеленью. Снег со склонов сошёл почти весь, и подняли головки весенние первоцветы. Жёлтые, лиловые, алые, синие, снова жёлтые, они укрыли горы пёстрым ковром. Хрийз стояла, расплющив нос о стекло, и отчаянно хотела оказаться снаружи. Чтобы припустить со всех ног по траве — вниз, вниз, туда, где весело бежала по камням речка, и там прыгнуть в запруду-омут, наплаваться вдосталь, снова выскочить в цветы… Год назад она могла бы проделать всё это играючи, не особо оглядываясь на прохладный воздух.

Сейчас…

Иллюзий Хрийз не питала.

Дошла из комнаты до галереи — уже счастье. А ведь ещё возвращаться как-то обратно…

— Солнечного дня, ваша светлость, — сЧай.

Сердце тут же подпрыгнуло и радостно затрепыхалось. Как хорошо, что он пришёл! Как хорошо просто видеть его, слушать его голос, а он же сейчас подойдёт близко, возьмёт за руку, и станет трудно дышать, но жаловаться на это Хрийз не посмеет. Да и на что тут жаловаться, на сумасшествие, положенное каждой влюблённой дурочке?

— Сихар, — начала было она, но Сихар всё поняла и так.

Кивнула, передавая подопечную под заботу сЧая, и ушла.

И Хрийз наконец-то ткнулась носом ему в грудь, ощутила на коротких, едва начавших отрастать волосах его тёплую руку.

— Нарушаешь режим, ша доми? — спросил он.

Хрийз не видела его лица, но очень хорошо представила себе его улыбку, складку в уголке рта, взгляд.

— Там Мила, — объяснила она. — Спит. Тоже считаете её чудовищем?

Не могла в себе перебороть последний барьер: сказать ему «ты». Всё-таки большая разница, не в статусе, нет, в другом. Он сильнее. Старше. Опытнее. И вообще…

Хрийз не могла бы точно сказать, чего больше в её чувствах к этому мужчине: любви или уважения? И того и другого хватало вдосталь.

— Мила, — сказал сЧай, — буйна и непредсказуема. Я бы… я бы предпочёл держаться от неё подальше… Да она и сама никогда бы ко мне не привязалась. Она очень тонко чувствует людей. Понимает, что ей не рады. А ты… Ты просто не знаешь, что она такое, ша доми.

— Я видела, как она рвала врагов, — неуверенно выговорила Хрийз.

— И при этом выглядит, как ребёнок, часто ведёт себя, как ребёнок. Тем и пугает. Но ты, похоже, видишь в ней ребёнка всем сердцем, Мила умеет воспринимать такое. Мне кажется… — он замолчал, подбирая слова.

Хрийз терпеливо ждала.

— Мне кажется, она сама смогла полюбить тебя. Как старшую сестру, которой у неё никогда не было.

Хрийз кивнула. У неё были сходные чувства.

— Мы играем в бабушку и внучку, — сообщила она. — Приходится на неё ворчать, строить, командовать. Ну, чисто так… Я вот волосы ей вымыла и расчесала, она злилась, но… Правила игры выполняла. Внучка должна слушать бабушку…

— Забавная игра, — помолчав, сказал сЧай. — И очень опасная…

— Наверное, — сказала Хрийз, переводя взгляд на окно, за которым бликовало на вешнем солнце море. — Но, похоже, у меня нет особого выбора. Пусть… пусть пока так и остаётся. Там видно будет.

— Гениальный план, — чуть усмехнулся сЧай.

Хрийз вопросительно посмотрела на него.

— План под кодовым названием «тамвиднобудет», — пояснил он. — Прекрасно заменяет собой недостаток планирования… а потом на свет появляются герои. Иногда — посмертно…

— Я не могу прогнать Милу, — ответила Хрийз. — А она не может уйти сама. Мне кажется, она… она не причинит мне вреда. Потому что… Ну, не знаю я!

сЧай обнял её, притянул к себе.

— Делай, как велит тебе твоё сердце. Это самое верное. Не знаешь, как поступить, поступай по совести.

Да. Хороший совет, правильный. Но если сердце ошибётся? Вдруг.

— Ты так боишься ошибиться? — спросил сЧай.

Хрийз кивнула.

— Я… совсем не умею ничего и не знаю. Вот — будем встречать врагов… сЧай, они враги! Я не могу их иначе воспринимать, враги они, и ещё — Рахсимы… Я видела Даррегаша Рахсима там, за Гранью, на Земле, — она вздрогнула, вспоминая. — Он страшный, сЧай, он жуткий, он кошмарный просто тип! А они — его родственники.

— Сагранш — честный враг, — сказал сЧай. — Я знаю его хорошо… Можно сказать, всю жизнь мы пытаемся, и никак не можем друг друга одолеть. Привык уже к нему как-то, думаю, и он ко мне — тоже. Вот племянник его… Этого не знаю, в бою не видал. Но очевидно, зачем он едет. Они, скорее всего, попытаются к тебе присвататься.

— Присва… Что?! — Хрийз отстранилась, смотрела недоверчиво.

— Мир между государствами часто скрепляют браком, — пояснил сЧай, — это обычная практика. Похоже, в Потерянных Землях на первые роли выходит Рахсимодола… Зная Сагранша, не удивлён. Ты не замужем, племянник Сагранша неженат, — всё логично.

— Не пойду я за него замуж! — Хрийз окатило бешеным жаром, она даже на шаг отступила. — Да никогда в жизни…

— Может, он тебе понравится, — предположил сЧай. — Молодой… симпатичный…

— А может, это вы нашли себе девушку? — бросила Хрийз, не успев прикусить язык. — Молодую и симпатичную! Я ведь уродина обгоревшая, а она… Вот и пытаетесь спихнуть меня Рахcимам!

— Что такое? — невинно поинтересовался сЧай. — Я слышу ревность?

— Вы издеваетесь? — прямо спросила Хрийз.

— Нет, — сказал сЧай серьёзно. — Прости.

— Не прощу, — она отвернулась, уткнулась лбом в стекло.

Как всегда, после приступа ярости, всё тело начала бить крупная дрожь. Что это сейчас было? Он сказал такое… и так… почему?! Боль была — вдохнуть нормально не получалось. За что?!

— Прости, — сЧай приобнял её за плечи, Хрийз сердито дёрнулась, но он не отпустил её. — Глупая, дурная штука… сам не знаю, как вырвалась. Но я потерял тебя один раз. И очень боюсь… потерять снова. Боюсь, что ты вcё-таки… выберешь другого…

— Никогда, — сказала Хрийз яростно. — Ни за что!

— Прости, — повторил он ещё раз.

— Всё потому, что я теперь безобразно выгляжу? — горько спросила Хрийз. — Это так?

— Нет, — ответил сЧай. — Ты красивая…

— Красота в глазах смотрящего, — желчно отозвалась она. — А ещё красота — в словах льстеца. Говорите правду, я пойму, если услышу ложь. Я — обезображена? Долгим лежанием в коме, погребальным костром, бог знает чем ещё. Это — так.

— Нет, — сразу сказал сЧай, не отводя взгляда.

Наверное, именно так выглядит «истинный взор» изнутри. Магическое зрение, не оставляющее шансов кому-либо утаить правду или погрешить в ответе против истины, неожиданно впервые причинило боль. Не привычную уже боль искалеченного тела, которую Хрийз научилась, стиснув зубы, задвигать на задворки сознания, а вдвойне страшную боль души. Которую не известно, какой магией и какими зельями глушить.

— Тогда что со мной не так?

сЧай тихо вздохнул, прикрыл глаза, потом сказал твёрдо:

— Всё так, ваша светлость. Как надо.

— А вот эта стена стеклянная сейчас между нами, — тоже как надо? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Но её, кажется, строишь ты.

— Это я сейчас сказала про племянника вашего врага? — изумилась Хрийз.

— Это ты сейчас накручиваешь сама себя, — объяснил сЧай. — Не делай так.

Хрийз отвернулась. Выдохнула. Заговорила лихорадочно, ломая пальцы:

— Со мной что-то происходит, что-то страшное. Я какая-то как не я вовсе! А вы все молчите, вы что-то знаете… и в зеркало мне смотреться запретили… значит, что-то во мне не так, выгляжу страшно и… и… и что-то ещё… сЧай, пожалуйста! Хоть вы от меня ничего не скрывайте! Я должна, должна знать! Что со мной не так. А что-то не так, я знаю, я чувствую!

сЧай снова обнял её за плечи, она приникла к нему, вцепилась, как тонущий человек цепляется в последние, способные подарить хотя бы тень надежды на спасение, обломки. Его рука — по волосам, по плечам, его любовь, как горный прохладный поток на измученную душу… конечно же, шутка была про то, что кто-то другой может понравиться… шутка и да, всё-таки страх потерять снова… и что-то ещё, что не определялось никак, но было, было, было…

— Мне нужно увидеть себя, — внезапно решила Хрийз. — Несмотря на запрет. Я должна себя увидеть! Сихар говорит, что опасно, но я уже достаточно окрепла. Я справлюсь!

— Я бы не стал нарушать указание целителя, — нехотя ответил сЧай. — Сихар виднее…

— Сихар раслин запрещала мне отдавать, а вы отдали, — напомнила Хрийз. — И это помогло лучше всех запретов Сихар. Ваше решение — помогло. Ваше действие. Не её.

— А когда ты перестанешь звать меня на «вы»? — полюбопытствовал сЧай. — Когда сына мне родишь?

Хрийз покраснела. Сына родишь… а ведь должна быть еще свадьба. И всё то, что после свадьбы — брачная ночь, например.

Сначала нужно привести себя в порядок. Вернуть прежние силу и ловкость. Чтобы ходить без трости. Чтобы не шатало от каждого чиха! А то не только не родишь, поцеловаться с женихом не сможешь.

— Любишь меня? — спросила она, преодолевая себя, чтобы не сказать привычное «вы».

— Больше жизни, — с обжигающей нервной честностью ответил сЧай.

Мир отдалился, вращаясь где-то за всеми гранями Вселенной. Не было ничего, — этому еще только предстояло родиться. А что сейчас родится свет или тьма, решить могли только эти двое…

— Тогда ты не будешь жалеть меня, — тихим нервным шёпотом, сказала Хрийз. — Никогда!

— Я не просто княжеская дочь, пусть и бастард, — продолжила Хрийз. — И не просто твоя невеста и будущая жена. Я — стихийный маг-хранитель мира! Проводник Жизни. И я вернулась из-за Грани, где повстречалась с Даррегашем Рахсимом и после той встречи выжила. Я выжила и здесь, уже вернувшись! Что ещё может меня испугать после всего этого? Мой собственный внешний вид? Смешно.

— Тебе будет не до смеха, ша доми, — серьёзно сказал сЧай, — когда ты увидишь…

— Послезавтра, — сказала Хрийз. — Уже послезавтра я буду встречать врагов. Да, они явились сюда послами мира, но они враги. Будет лучше, если зеркало поднесут мне они?

— Аргумент, — с неудовольствием признал сЧай. — Ты просишь не жалеть тебя, ша доми. Но тогда принимай свершившееся с должным спокойствием. Пути назад нет, проситься обратно за Грань — поздно. Придётся жить с тем, что есть. Сможешь?

— Смогу, — твёрдо заявила Хрийз.

— Ты обещала. Смотри.

Потекли в воздухе, разворачиваясь в сверкающее магическое зеркало, воздушные потоки. Хрийз узнала плетение, как-то Кот Твердич показывал, она запомнила. Вот ведь… и сама могла бы сотворить, если бы догадалась!

Хрийз шагнула вперёд, жадно смотрела…

Из сверкающей бездны взглянуло на неё абсолютно чужое лицо. Похожее на её собственное, но чужое. Хрийз поневоле ожидала шрамов, ожогов, еще какого-нибудь уродства, но ничего этого не было и в помине. Высокие скулы, запавшие синие глаза, короткий ёжик чёрных волос. Общий вид — будто из могилы встала. Тощая, одежда болтается мешком, пальцы, вцепившиеся в трость, похожи на птичью лапу — такие же тонкие, костлявые, побелевшие в напряжении. В виски бухнуло внезапной болью, сердце оборвалось и зачастило, разгоняя по крови едкий ужас.

— Опоры Третерумка могли уничтожить маги Жизни и только они, — беспощадно продолжил сЧай. — Они отдавали свою силу, высвобождая заточённые в этих Опорах души. Всю свою силу. До последней капли. Иначе связь, скреплявшая воедино все элементы Опоры, сохранялась невредимой. Ты умерла там, ша доми. Ушла за Грань, и Мила проводила тебя. Ты не помнишь?

Хрийз покачала головой: нет.

Она всё смотрела и смотрела, не в силах отвести взгляда. «Это не я!» — родилась паническая мысль, тут же с гневом отброшенная. Теперь я.

— Беда Милы в том, что она не умеет объяснять свои поступки. Что делает и почему. Она просто делает, а остальные теряются в догадках и страхах: к добру это или не к добру… Мила отправила к тебе через Грань твоего фамильяра, предварительно обратив его. Он вернулся, — с тобой. Тогда, когда никто уже ни во что не верил. И первые же признаки жизни, которые подало это тело, приняли за вселение вырожденной души из рухнувшей Алой Цитадели.

Вот почему был сложен погребальный костёр. Чтобы огонь очищающий выжег зло, захватившее тело княжеской дочери. Тело, имеющее навыки боевого мага. Способное натворить немало бед, особенно если подмена не будет распознана сразу. Правитель любого княжества — не просто человек, опускающий зад на престол. Он — хранитель прежде всего. Он — держит этот кусочек мира на своих плечах, своё государство, принимая на себя все его боли и горести. Беда, когда стабилизирующий центр начинает источать зло, раскачивая тем самым магический фон страны.

— Что же вы со мной сделали… — прошептала Хрийз, не в силах глаз отвести от равнодушного отражения…

Она чётко вспомнила, где видела это лицо и эти руки, безжизненными плетями лежавшие поверх покрывала. Да в башне же! Когда ей показали старшую сестру, провалившуюся в кому еще до её рождения!

— Душу без тела, — сказал сЧай, — притянуло в тело без души. Кое-кто сомневался, что вернулась именно ты… После твоего внезапного появления на площади, когда ты спасала аль-нданну Весну… помнишь? — сомнения исчезли. Проводник стихии Жизни — это Проводник стихии Жизни, ни с кем не спутаешь. Все, кто был на той площади — увидели и засвидетельствовали: княжна Хрийзтема Браниславна-младшая вернулась. Старшая-то служила Смерти. Её многие… помнят до сих пор не слишком доброй памятью…

Жить с тем, что есть. Хрийз закусила губу. «Я смогу», — приказала она самой себе. — «Я обещала»

Жить в чужом теле. В теле, старше её собственного… на сколько лет? Хрийзтема-старшая впала в кому после окончания войны. Ей было четырнадцать тогда… и двадцать два года она пролежала бревном. Двадцать два, и еще четыре, после той безумной атаки на Цитадель ведь прошло еще четыре года. Неудивительно, что выгляжу теперь как сама смерть, поняла Хрийз.

Лучше бы это были ожоги.

Зеркало рассыпалось тысячью тающих искр.

— Так, значит, моя сестра уже никогда не вернётся, — тихо сказала Хрийз.

— Никогда, — подтвердил сЧай.

— Вот откуда у меня этот истинный взор… и, может быть, ещё что-то, о чём я не знаю! — Хрийз в порыве чувств стукнула кулачком по стеклу, стекло задрожало, но устояло. — Тело, владеющее навыками боевого мага? А когда на меня… на меня смотрят… кого видят? Её?

— Тебя, — твёрдо сказал сЧай. — Аура Проводника Жизни очень специфична. Она пронизана стихийными потоками и Светом, эта изначальная сила всегда благоволила тебе, Хрийз, даже без инициации. Ты носила с собой артефакт аль-нданны Весны, накачанный Светом, он при тебе и сейчас. Ты — это ты, ша доми.

— Я обещала, — повторила Хрийз, прикусив губу, больно, до крови. — Обещала…

Хотелось выть и кататься в истерике, но она обещала. Принять как должное и с этим жить.

Я смогу, решила Хрийз.

сЧай снова обнял её, она не отстранилась. Наоборот, положила голову ему на плечо… насколько смогла достать, всё-таки он был высоким, а она в этом теле даже меньше, чем раньше.

«Я пережила пещеру, Алую Цитадель, Рахсима. Я переживу и это».

сЧай бережно взял её лицо в свои ладони и поцеловал, мягко, нежно, с бесконечной любовью. Хрийз не могла не ответить на этот поцелуй, хоть и голова закружилась, а проклятая слабость снова облила всё тело липким потом. Что ж, по крайней мере, теперь понятен источник этой слабости.

— Ты не одна, ша доми — тихо сказал сЧай. — Я всегда буду рядом…

Хрийз обняла его. И не хотелось расставаться, но было надо: идти обратно в комнату, ложиться в постель рядом со спящей Милой, пить противные зелья, приготовленные Сихар.

… А Мила не спала, как оказалось. Дождалась, пока Лилар и Сихар уйдут, высунула встрёпанную мордашку из-под одеяла и сказала:

— Уже всё?

— Что? — не поняла Хрийз.

— Ты увидела себя и приняла увиденное, — пояснила Мила. — Это хорошо.

— Как ты поняла? — помолчав, спросила Хрийз.

Девочка пожала плечами, выбираясь из-под одеяла полностью. Отстиранная рубашка, конечно, уже не пахла «розами», но выглядела так, что поневоле начинало тошнить. Все эти пятна, подтёки, разводы…

— Мила, — внезапно осенило Хрийз, — давай я младшую свою попрошу сшить тебе платье?

— А ты? — подозрительно спросила Мила.

— Я не отказываюсь от обещания. Будет у тебя два наряда. Чем плохо?

Мила вытянулась на кровати, подпёрла щёки кулачками, заболтала ногами в воздухе. Думала.

— Ель умеет вышивать эскизы, — осторожно сказала Хрийз. — Такая вышивка — пустой артефакт, и наполнить его силой можно по своему усмотрению. Какой угодно силой, хоть даже и стихией Смерти. А у Ели муж…

— Знаю, — сказала Мила. — Я знаю её мужа. Нет. Никто, кроме тебя, потому что мы уже слишком крепко связаны.

— Я пока не могу, — сказала Хрийз. — Сама видишь.

— Вижу, — кивнула Мила. — Это ничего. Я подожду.

Она ловко вспрыгнула на ноги, — человек из такой позы ни за что не смог бы повторить подобное.

— Уже уходишь? — догадалась Хрийз. — А…

Неприятно кормить своей кровью неумершего, всё равно неприятно, как бы ни храбрилась. Не говоря уже о том, что просто больно. И ранки потом долго напоминают о себе, а рука и без того вся в дырках… и они все при каждом новом укусе начинают ныть как кости на плохую погоду. Но что уже теперь. Мы в ответе за тех, кого приручили. Пусть даже если при том приручилось — чудовище.

Там, под этой детской счастливой улыбочкой, клыки в ладонь, а мягонькие на вид пальчики в любой момент могут выстрелить железными когтями. И аура мёртвая, пусть прикрытая флером подобия, но мёртвую сердцевину невозможно не воспринять. Как ни привыкай, не привыкнешь всё равно.

Странная насмешка судьбы. Жизнь и Смерть подружились. Сказать кому…

А всего лучше не говорить вообще.

— Я не знаю, когда вернусь, — честно призналась Мила.

— Буду ждать, — вырвалось у Хрийз помимо воли.

Мила кивнула. Подпрыгнула на кровати и в верхней точке прыжка исчезла. Ушла на Грань.

Хрийз внезапно подумала, что однажды может и не дождаться маленькую неумершую, и сразу как-то пусто стало на душе: без Милы солнечный свет потеряет часть своей яркости. Глупо? Наверное, да…

Утром Лилар принесла тяжёлое платье, белое, с родовой вышивкой — веточками сирени — по вороту, подолу и рукавам. Расчесала волосы, хотя что там было расчёсывать, волосы отрастали неохотно, топорщились по краям, завиваясь не в ту сторону, в какую надо бы. Но по косам Хрийз не плакала. Их надо было отрезать, и точка. Всё.

— Лилар, а вы знали Даррегаша Рахсима? — спросила Хрийз у неправильной горничной.

— Лично — нет, — ответила она. — Это вам надо у Эрма Тахмира спрашивать, ваша светлость. Но я много о нём слышала…

— Его вообще можно убить?

— Убить можно кого угодно, — пожала Лилар плечами. — Ну-ка, повернитесь… вот так.

Она поправила ворот платья, который тут же начал натирать шею, но переодеться во что-либо другое было нельзя. Белые полусапожки были компромиссом между протоколом и физическим состоянием княжны: ей с её здоровьем только и оставалось, что на каблуках бродить. Сапожки были без каблука, и по удобству очень напоминали правильные кроссовки. Хрийз отметила себе в памяти, что надо бы поблагодарить мастера, сделавшего такую замечательную обувь. Красивые и очень удобные. Мечта всех девушек во всех мирах.

— Я просто думаю, — сказала Хрийз, осторожно топая обутой ногой в пол, — проверяла, как сидит и не будет ли натирать, — Я думаю. Где он сейчас. Он пришёл в этот мир вместе со мной только потому, что проводником у меня был Яшка, фамильяр, не обладающий полноценным разумом. Вот Канча сТруви бы он встретил!

— Никому не пожелаю встретить на Грани Канча сТруви, — с чувством сказала Лилар.

Хрийз покивала: у самой был сходный опыт.

— Насколько я поняла, душу притягивает к родственникам, к семье. Это если умерший в нашем мире возрождается здесь же, — продолжала Хрийз. — Я много читала, везде об этом говорится. И легенды, верования… вот на Земле у нас тоже… что-то такое я слышала краем уха ещё… в детстве… до того, как здесь оказалась. Новорождённых называют именами ушедших старших, считается, что те таким образом снова возвращаются в Род. Я вот думаю, Лилар. Всё-таки от Сосновой Бухты до Потерянных Земель очень далеко. А у Рахсима мало времени было, вот бы его Канч сТруви заметил! Он, я думаю, этого боялся очень. Он где-то здесь, рядом, Лилар! Наверное, ему так же плохо, как и мне. Кто-то заботится о нём. А кто?

Лилар молчала, держала в руках белый плащ — полагалось по протоколу, хотя Хрийз бы с радостью не цепляла на себя лишнюю одежду, одного платья хватило, ворот шею натирает, корсет дышать не даёт… Но что поделаешь, надо…

— Даррегаш Рахсим — маг Опоры, — сказала наконец Лилар. — И как у любого из них, вся его сила заёмная, высосанная из пленных душ. Мучительное восстановление после перехода через Грань — не для него. Полагаю… он не страдал так, как страдали вы, ваша светлость.

— Да? А что же вы раньше молчали?!

— Патруль ищет, — твёрдо сказала Лилар. — Пока не нашли.

— Спрятался, сволочь…

— Или ушёл сразу же, — кивнула Лилар. — Пока ничего не ясно. Ищем… Пока не нашли. Пойдёмте, ваша светлость… Вам надо принять послов.

Зал для торжественных приёмов — огромен, пронизан солнечной зеленью насквозь, холоден и строг. Белые с золотом стены, затянутый защитным магическим флером потолок. Да и в окнах нет, нет да и пройдёт прозрачной радужной волной защитная магия. Древние стены умели защищать своих хозяев без приказа со стороны…

Гостей полагалось встречать, стоя на ступенях перед пресловутым троном — креслом из прозрачного горного хрусталя. Оно сверкало и сияло, посылая в мир разноцветные сполохи. Но Хрийз ещё вчера сказала, что не сядет туда ни за что. «Пока судьба отца моего не ясна, занимать его место не собираюсь», — отрезала она, и пришлось с её словами смириться.

«Правильно делаете», — одобрила Лилар наедине. — «Вы, хоть и признанная Империей наследница, показываете всем, что говорите не вместо отца, а от его имени. Это важно».

Сихар, правда, не согласилась. Сказала, что князь Бранислав, может, никогда уже не вернётся, и Хрийз со своим упрямством подвешивает себя в воздухе. Вроде она и правитель и в то же время — почти самозванка. В будущем, говорила Сихар, это может принести проблемы.

«Я слушаю своё сердце», — ответила на это Хрийз, — «а оно велит мне поступать именно так…»

Откровенно говоря, с нею, когда на неё находило такое вот дикое упрямство, старались не спорить. Боялись? Хрийз очень не хотела бы вызывать страх у людей. Но, если те видели в ней сначала сестру, которую, как оказалось, очень даже хорошо помнили, несмотря на двадцать с лишним лет её беспросветного сна в глубокой коме, то что тут можно было сделать? Смириться, и использовать этот страх к своей выгоде.

Хрийз не раз и не два замечала за собой мысли, не свойственные ей прежде. Всё от того, что раньше была ребёнком, а сейчас жила в теле взрослой женщины. Как будто от сестры что-то всё-таки осталось. Ледяная решимость, стальная воля, уверенность в своей правоте, и — да, магические навыки, вроде того же «истинного взора». Хорошо, допустим, Хрийз и раньше не была соплёй. Стоило только Службу Уборки вспомнить, жемчужные плантации Црнаев, атаку на Алую Цитадель. Но сейчас всё это словно бы усилилось в несколько раз.

«Душу без тела притянуло в тело без души», — сказал сЧай.

Но, похоже, тело без души всё ещё несло на себя отпечаток ушедшей за Грань навечно сестры. И этот отпечаток легко врос в новую душу, усилив её и дополнив.

Сихар Хрийз, кстати, так и не сказала, что увидела себя в магическом зеркале сЧая. И сЧая попросила никому не говорить. «Не знаю, почему», — сказала она, — «но мне кажется, что так будет правильно…» Он согласился с нею. Не потому, что согласился бы с любым её решением, вот уж это как раз таки нет, посчитает, что она поступает неправильно — никогда не поддержит, всегда прямо в лицо скажет всё, что думает. Но здесь — согласился.

сЧай…

Хрийз поймала себя на том, чтo улыбается.

Есть и в её жизни луч солнца, не всё одни нагруженные смертельным зимним холодом тучи.

Послов было двое. Два Рахсима. Старший, тот самый Сагранш, о котором сЧай отзывался с таким уважением. И младший, неприятно и противно напомнивший Даррегаша, каким Хрийз увидела того на Земле, в образе доктора…

Длинные волосы у обоих, жёлтые, с ядовитым лимонным оттенком, у старшего — собраны в хвост на затылке, с краснотой на висках, аналогом седины, у младшего — крупные, кукольные какие-то локоны плечам, но назвать похожим на девушку не повернулся бы язык: квадратная рожа с тяжёлой челюстью и шрамом через бровь… Где, интересно, получил? В бою или в пьяной драке?

Хрийз не могла справиться с неприязнью при виде врага, о котором только читала или слышала. Перешедшие на сторону «наших» Тахмир, отец Ели и другие, жившие в городах княжества, врагами не воспринимались, а эти… Аура послов исходила резким багряным сиянием, что свидетельствовало о ярости, злости, постоянной готовности к драке. Наверное, им было очень неуютно в Высоком Замке Сиреневого Берега. Ведь раньше они мечтали приди сюда как победители, с руками по локоть в крови. А пришли — послами, просить мира, так, как и в страшном сне до недавнего времени подумать не могли.

Но вот ведь — сЧай уважал старшего как достойного противника… А слово сЧая могло быть каким угодно, только не последним.

Хрийз пропустила мимо ушей, как объявляли появление послов. Смотрела в их лица, пытаясь увидеть… что? Сама толком не знала, но смотрела. Если, как говорят, есть у неё этот «истинный взор», то должна увидеть. Но то ли были пределы у её «истинного взора», то ли послы как высшие маги умели закрываться, ничего не получилось. Досадно.

Хрийз произнесла положенное по протоколу приветствие, снова не фиксируясь на словах. Интересные у них лица. Старший, кажется, умнее. Взгляд младшего не определить, но ключевое определение, кажется, всё-таки будет «мерзкий». Человек с таким взглядом, решила Хрийз, способен на что угодно. И об этом следует помнить.

Дальше следовало величественно усесться на хрустальный трон и внимать с королевским достоинством словам послов. Но Хрийз уселась на верхнюю ступеньку перед троном. Она знала, что пожалеет об этом, потому что и от подушки отказалась, заранее ещё, чувствовала — нельзя. А ступенька, такая же хрустальная и сияющая, мягкостью и удобством похвастаться не могла. Королевское достоинство изобразить получилось, судя по лицам всех собравшихся, но и только.

— Я не займу место своего отца, пока судьба его не определена, — ответила Хpийз на вопрос старшего Рахсима, ледяным тоном подчёркивая, что вопрос — не обсуждается.

— Значит, ваши решения не имеют силы? — уточнил младший, гаденько ухмыляясь. — В таком случае, нам здесь нечего больше делать!

Ему, поняла Хрийз, не нравится смотреть снизу вверх — ступеней тут было штук тридцать, не меньше, и не таких уж низеньких, а Хрийз сидела на самой верхней.

— Светлая княжна Хрийзтема Браниславна-младшая имеет право принимать решения как официально признанная наследница старого князя, — негромко прояснил Данеоль Славутич. — Я, криспа Славутич, говорю голосом моего Императора. Голос свидетельствует.

Он стоял рядом, держал в руках здоровенный деревянный посох, на навершии которого уселся его фамильяр — серебристая, в рыжую крапинку, сийга, Яшкина дочка. Несмотря на то, что четыре года заметно высушили и состарили его, исходящая от него сила пылала прежним неистовым огнём. Никто из всех, ныне присутствующих, в зале не мог поспорить со Славутичем на равным. В том числе, и двое послов.

Если бы не кожа в кружочек и в такой же кружочек волосы, легко можно было принять за злого колдуна из детских сказок: нос крючком, глаза сверкают. Птица еще на посохе.

— Мы слышим, — сказал старший из послов, слегка склоняя голову в вежливом жесте. — И всё-таки, насколько весомы будут решения больного ребёнка? Что если все её слова потеряют силу, когда отец её вернётся?

Хрийз стиснула пальцы на трости: этот Рахсим говорит о ней при ней в третьем лице! Как будто она здесь — так, мебель, для красоты поставленная! Да как он смеет!

— Я не ребёнок, — отрезала она, не отводя взгляда. — Вам придётся разговаривать со мной, господин посол. Или возвращаться обратно!

— Дядя, вернёмся, — тут же с готовностью подсунулся младший. — С этой нам говорить не о чем.

Мерзкий! Минуту назад Хрийз ещё сомневалась, но теперь все сомнения отпали. Младший Рахсим — мерзкий подонок и тварь, и очень плохо, что он посол, и еще хуже, что, кажется, по статусу выше старшего. Что у них там за табель о рангах в их Рахсимодоле… обидно, когда главнее не тот, кто достоин, а тот, кого бы тряпками мокрыми гнать до самой канадской границы…

В Третьем мире не было Канады, отсюда пришедшее на ум сравнение показалось еще точнее. Да. Именно до канадской. За Грань без права возврата.

— Отлично, — Хрийз упёрла трость и встала рывком, на злости встала и диком упрямстве.

В глазах тут же потемнело, в уши бухнуло, отдаляя звуки. Девушка стиснула зубы: сознание потерять еще не хватало. Свалиться в обморок перед этими… этими… Верная Лилар скользнула ближе, поддержала под руку. Хрийз сердито отстранилась:

— Сама.

Потом обратилась к послам:

— Вы пришли в мой дом как гости, но ведёте себя неприемлемо и нагло, как разбойники. С разбойниками не разговаривают.

Всё. Не будет мира, война продолжится. Глупо? Наверное. Но терпеть, когда тебя унижают в доме твоего отца! Какой мир может быть после этого? Проглотишь сейчас, потом придётся давиться куда большим.

— Это точно, — оскалился младший Рахсим. — Но могут ли ничтожные разбойники поднести подарок светлой княжне?

— Подарок? — Хрийз посмотрела на него с недоумением.

Он о чём? Вообще-то, послы могут передавать подарки правителям тех стран, куда направляются послами. Этакий добрососедский жест: смотри, мы хотим жить дружно.

Младший Рахсим между тем прищёлкнул пальцами. Воздух рядом с ним сгустился, потемнел, обретая струящиеся грани, и Хрийз увидела, как дёрнулась стража, и тут же рядом с нею, закрывая её собой, оказались сЧай и лТопи и сТруви, и даже Ярой Двахмир, а Лилар положила руки на пояс. Откуда-то сверху вывалился с воплем Яшка, сел на пол, раскрывая громадные крылья. Шипел, показывая клыки, и мёртвая его аура залила зал тоскливой серостью.

Хрийз увидела в щель между заслонившими её спинами как поморщился старший Рахсим, происходящее ему явно не нравилось. А у младшего лицо застыло в предвкушении… ну, мерзкий и есть!

Воздух наконец-то растёкся в стороны и поплыл, падая на пол сверкающими, быстро гаснущими искрами. А из воронки магического схрона тяжело выступил белый единорог, сделал несколько шагов, спотыкаясь на каждом, и обречённо опустил голову. Свалявшаяся грива коснулась пола. И в оглушительной тишине вздох измученного коня прозвучал громко, как выстрел.

«Это геворк, — эхом отдались в памяти слова князя-отца, — его зовут Гром…»

— Гром! — крикнула Хрийз, почти теряя сознание от нахлынувших чувств.

Единорог поднял голову, и девушка поймала его взгляд, печальный, всё понимающий.

— Без обязательств, — мерзко ухмыляясь, сказал младший посол. — Наш подарок не несёт за собой никакой просьбы и не возлагает на вас какие-либо обязательства, светлая княжна.

Хрийз стиснула кулачки. Прошедшая через её тело волна ярости высветила каждую чёрточку на лице ненавистного врага. Убила бы! Испепелила бы на месте! Но она знала, знала, что это ничем не поможет, лишь навредит. И младший Рахсим знал, иначе не улыбался бы так довольно.

— У вас есть несколько дней, Хрийзтема Браниславна младшая, — сказал он, — прежде, чем мы отправимся обратно в Рахсимодолу. — Думайте. Может быть, всё-таки стоит снизойти до разговора с разбойниками?

Он коротко бросил пару слов на своём языке второму послу, тот мрачно кивнул Хрийз, повернулся и пошёл следом за племянником. Тяжёлые, белые с золотом, двери сомкнулись за ними.

Хрийз подковыляла к Грому, — если бы не Лилар, упала бы сто раз, так спешила, — вцепилась в его гриву и зарыдала так, как не плакала уже очень давно.

Хрийз до этого момента, оказывается, понятия не имела на самом деле, что такое тяжелейшая истерика. Теперь узнала. Её накрыло так, что разума почти не осталось, только боль и ярость, не поддающиеся никакому описанию. Лишь тёплая шкура Грома под руками удержала в реальности, а потом девушка почувствовала сЧая. Он обнимал её, просто обнимал, не давая выплеснуть рвущую душу силу наружу, а то бы, наверное, Высокий Замок не устоял, столько вокруг сгустилось бешеной, разрушительной магии. Не скоро способность думать вернулась к ней. И тогда она ткнулась лбом в плечо сЧая, и дикий, почти животный вой сменился просто слезами.

Ей дали выплакаться. Потом Яшка бешено зашипел на Сихар, но Хрийз не пошевелилась даже, не было сил.

— Уймись, дурная птица! — яростно велела фамильяра целительница. — Не то сам помогай ей! Раз умный такой…

— Дайте мне, — негромко попросил Канч сТруви.

Хрийз почувствовала на своём плече руку неумершего:

— Вам надо выпить это, ваша светлость, — твёрдо сказал он.

Отцепиться от сЧая оказалось не так-то просто. Он был — единственным островом посреди бушующего океана, скалой, о которую разбивались волны горя и ярости. Он просто был. Тёплый. Живой. Родной.

В такие моменты всегда должен быть кто-то рядом. Кто-то, кто подхватит, не даст разбиться, остановит или хотя бы умерит на какое-то время боль…

— Пейте, ваша светлость. Надо.

Хрийз очень осторожно приняла чашу из рук сТруви. Затряслась рука, сильно, сЧай помог удержать, помог отпить.

Горячее… счейг… вкус летних трав, шалфея, мяты… почему-то полыни… тоненькая такая горькая нотка, будь она слабее, потерялась бы в общем вкусовом букете, будь сильнее, забила бы собой всё… а так оказалось в самый раз. Хрийз приникла губами к краю чаши, жадно пила. Потом её затрясло в жестоком приступе дрожи, еле справилась с собой.

Тело подчинилось. Неохотно, но подчинилось. Хрийз стиснула зубы и ещё раз потребовала от себя успокоиться. Получилось не сразу, но дышать уже стало можно.

— Вот так уже лучше, — сказал Ярой Двахмир, тоже был рядом, оказывается, стоял на одном колене, заглядывал в лицо, а с рук его стекала дымчатая полупрозрачная волна магии. Что-то из защитных флеров, не определить, что…

«Да он же от меня всех защищает!» — поняла Хрийз, и внезапно стыдно стало за собственную несдержанность, до кончиков ногтей стыдно. Может, младший Рахсим именно на это и рассчитывал? На срыв. Чтобы здесь всё развалило до лысого места…

К горлу подкатила очередная волна тёмного гнева. Вот же сволочь такая!

— Вы позволите? — Хрийз кивнула, и Канч сТруви аккуратно взял её руки в свои. — Всё просто. Нужно набрать в лёгкие побольше воздуха. Свести кончики пальцев — вот так. Потом, на выдохе, стряхнуть, — вот так… Сейчас вам станет легче…

Легче стало, но, прямо скажем, ненамного.

— Что же делать? — беспомощно спросила Хрийз, оглядывая всех. — Что же теперь делать…

— Ничего, — сурово ответил Ярой.

— Это как это, ничего?! — поперхнулась словами Хрийз.

— Очень просто, ваша светлость. Они заявили, что у вас мало времени, так?

Хрийз закивала.

— Заявили, что покинут замок, если вы не пойдёте на разговор на их условиях.

— Д-да…

— Они ждут вашей реакции. Им важно, чтобы вы отреагировали. Попытались давить, потом — просить, дальше — унижаться вплоть до ползания на коленях. Всего этого делать не нужно.

— Но… мой отец…

— Бранис, — сказал Канч, — взрослый, повидавший жизнь мужчина. Высший маг. Его не так просто убить, ещё сложнее причинить сколько-нибудь значительный вред. И он бил этих Рахсимов как хотел в своё время. Вы намного уязвимее, Ваша светлость. Вас куда сложнее сберечь. Не усложняйте нам жизнь, пожалуйста.

— В-вы… то есть, вы…

— Да, — сказал сЧай. — На месте мы не сидим, ша доми. Ты просила тебя не жалеть, не так ли?

Хрийз отчаянно закивала.

— Тогда смотри на всё случившееся сверху. Сложно, больно, трудно, согласен. Но главным должны стать логика и холодный расчёт. Этого они от тебя не ждут.

— А чего ждут? — утёрла мокрый нос девушка.

Выпитое зелье начало свою работу — где-то в глубине души родилось спокойствие, и теперь расходилось неумолимыми волнами по всему телу.

— Вот этого примерно и ждут: нервов, криков, слёз, срывов, — кивнул Ярой. — А вы не поддавайтесь.

— Хорошая получится игра, — кивнул Славутич, свирепо улыбаясь. — Всё-таки им больше от вас нужно, Хрийзтема Браниславна. Они не уедут сами по себе. Будут ждать, не дождутся, начнут нервничать и пытаться вызвать вас на разговор. Разговор обещает быть очень интересным. Но только если вы будете держать себя в руках.

— Я буду, — закивала Хрийз. — Буду, буду…

— Мы вам верим.

Вот это короткое — «мы верим» — пронизало насквозь как разряд молнии. Все эти могущественные люди, высшие маги, были с ней, были за неё, а это значило только одно: Рахсимам конец. Нечего, потому что опускаться до такого вот гнусного шантажа!

— А ну-ка… — сЧай поднялся, вместе с тем поднимая на руки и Хрийз.

Та попыталась было вырваться:

— Сама!

— Не в этот раз, ша доми, — сурово сказал ей сЧай, и с ним не захотелось спорить.

— А… — Хрийз вывернулась, чтобы посмотреть на отцовского геворка.

Гром стоял, опустив голову, безучастный ко всему. Разлука со своим человеком всегда даётся фамильярам непросто, Хрийз это помнила по Яшке.

— О нём позаботятся, — успокоила девушку Сихар. — К вечеру, я думаю, вы сможете его навестить. Ему будет полезно, полезно будет и вам. Я думаю, он позволит вам больше, чем кому бы то ни было другому. А прогулки в седле будут вам только кстати…

Вечером солнце расплескало над морем ало-коричневую с золотой прозеленью зарю. Гром, отмытый, причёсанный, без колтунов с репьями в хвосте и гриве, шёл медленно, осторожно переставляя по гравийной дорожке тонкие ноги. Хрийз держалась за стремя — сесть в седло просто не посмела, вот как шлёпнется наземь, так мозги от удара о землю сразу и вылетят, Рахсимам на радость. Лилар шла рядом, готовая поддержать в любой момент.

Странным образом после истерики с выбросом силы телу стало намного легче. Ещё вчера о прогулке в замковом парке нечего было и мечтать: Хрийз с трудом добиралась до галереи, возвращалась оттуда мокрая, как мышь, от слабости и усталости. Теперь она чувствовала прилив сил, и знала, что может отныне позволить себе намного больше прежних куцых ползков вдоль стеночки в собственных покоях.

Счастье — это просто. Это действительно очень просто: поддержка любимого человека и крепнущее с каждым днём тело. Всё остальное — наносное, как сухой песок на ладони. Дунь на него, и он улетит.

Море тянуло к ногам и никак не могло дотянуть, мешали скалы, солнечную закатную дорожку. Хрийз неприятно вспомнился закат на Земле, по которому пришлось уйти из дома, где прошло детство, от женщины, которая берегла как могла дитя двух миров, единственную дочь. Вспомнился Олег и его последняя битва. Девочка Карина, избежавшая страшной участи всех жертв злого мага, выжиравшего пойманные души до самого дна.

Он где-то здесь, Даррегаш Рахсим, последний маг сдохшей Опоры. Где-то здесь… Может, вернулся в обличии племянника? Может, вышиб душу из тела какого-нибудь жителя Сосновой Бухты.

«Я тебя найду, гад!» — яростно пообещала Хрийз. — «Я тебя уничтожу, сволочь! Тебе не жить, так и знай»

Слышал Даррегаш её мысли или нет, осталось неясным. Но настрой последней дочери князя Бранислава он почувствовал. И Хрийз тоже почувствовала, что он почувствовал. На мгновение спину прокололо иголочками страха: здесь, злой колдун был где-то здесь, почти рядом, может, даже на территории замка. Но страх смыло яростью и немым криком: я тебя уничтожу!

Бойся, тварь.

Я тебя уничтожу!

ГЛАВА 7

— Почему вы назвали себя криспа? — спросила Хрийз у Данеоля Славутича, когда встретила его на очередной прогулке по горным полям у замка.

Он поднял руку, отпуская в полёт стремительную птицу. Та кругами ввинчивалась в зеленовато-синее небо, и Хрийз вдруг вспомнила день, когда Яшка только-только прилетел к ней. Тогда она тоже уходила из дома, на безлюдные пляжи Жемчужного Взморья, отправляла в полёт с руки своего фамильяра, и тот радовался жизни, кувыркаясь в потоках воздуха. Сейчас Яшка пропадал на Грани… Появлялся редко, реже, чем хотелось бы. Прежняя привязанность никуда не делась, он обожал любимую хозяйку и готов был за неё порвать любого, но…

Но старшей была у него теперь Мила. И новая его сущность не предполагала долгого бодрствования днём.

— Это мой статус в Совете Империи, — объяснил Славутич. — Это на имперском языке моревичей, означает «посвящённый синего уровня»… Уровнем называют совокупность магических практик, которыми владеет посвящённый.

Аура у имперского эмиссара и впрямь пылала неистовым синим огнём. Как будто не ослабело тело, приняв на себя все признаки старости: морщины, посветлевшие волосы, заострившиеся черты лица.

— Синий уровень, — повторила Хрийз. — Есть и другие?

— Да. Золотой и белый.

— Какой самый высший?

— Высший — Император, — усмехнулся уголком рта Славутич.

— После Императора.

— Все равны, формально. Но самым серьёзным считается белый…

— А…

— Почему я не стал добиваться белого уровня? Не захотел. Мне на моём комфортно.

— Почему? — всё же спросила Хрийз.

— Синий уровень позволяет путешествовать по другим мирам, — пояснил Славутич. — Встревать в сложные дела: вести их, распутывать, где надо — давить авторитетом, где не надо — бить морды в магических поединках. А мне всегда не сиделось на месте.

— Бить морды… — повторила Хрийз. — Вы такая важная особа. И — бить морды…

— В этом что-то есть, — пожал он плечами. — Ты и он. И — святая правда поединка…

Впереди и ниже показался купол летней беседки. Дорожка уходила к ней, затем заворачивалась направо, то пропадала за склонами и камнями, то выныривала под солнце снова. Весна заканчивалась: воздух стремительно обретал звенящую знойность лета. Жарко было и сейчас: Хрийз откинула капюшон, подставляя лицо ласковому ветерку, и жалела, что нельзя снять плащ. Снимешь, а под ним же вся мокрая, вспотевшая. Тут-то тебя и прохватит: весеннее солнце коварное. Слечь с пневмонией ещё не хватало. Мало лежала до сих пор!

— Пойдёмте, присядем, — указал Славутич на беседку.

— Давайте, — согласилась Хрийз.

Имперец помог ей слезть с седла, сама бы точно свалилась. Хрийз ещё постояла, прижимаясь к тёплому боку Грома. Она не чувствовала его отклика, всё-таки он был и оставался фамильяром другого мага, пусть — отца, это неважно, кого именно. Но ей хотелось как-то поддержать единорога. Он тосковал, ему было плохо, — очевидно же. Ещё Хрийз понимала, почему Гром её терпит, может быть, даже немного любит.?н катал её и раньше, а отец, наверное, просил его позаботиться о дочери, когда их разлучали… Связь хозяина и фамильяра куда глубже, чем можно себе это представить.

Хрийз лишь надеялась, что отец её видит — глазами Грома. В точности так, как иногда она сама смотрела на мир глазами Яшки… Поэтому в присутствии отцовского фамильяра она старалась держать себя так, чтобы старому князю не было за свою дочь стыдно. Она надеялась, что у неё получалось…

Встретить бы! Обнять! Сложить с себя непосильную ношу, которая давила, в землю, можно сказать, впечатывала, к которой и не готовили никогда! Не отказываться от своего долга, уже не откажешься, как ни крутись, но разделить его со старшим, с мудрым, с родным по крови…

— Скажите, господин Славутич, — тихо выговорила Хрийз, — а они правда не выдержат? Уже пять дней прошло…

— Конечно, не выдержат, — уверенно ответил тот. — Не за тем сюда ехали. Вам тяжело, я понимаю. Но надо держать лицо до конца.

— Почему я? — спросила Хрийз, поднимая взгляд. — Почему именно Сиреневый Берег? Ведь есть же и другие. Двестиполье. Острова. Дармица. Ясная Поляна. Есть Небесный Край, в конце концов! Вот Ярой Двахмир… и сЧай… и даже вы… а вы все решили, что главной должна быть я. Почему? Я же понимаю, кто я. Искалеченный ребёнок, так этот Рахсим сказал.

— Не ребёнок, — качнул головой Славутич. — Да и увечность ваша отступает в прошлое.

— Всё равно, — упрямо продолжила Хрийз, кладя руки на белый каменный столик. — Почему?

Столик прогрело солнцем, и предплечья охватило приятное тепло. У противоположной стенки беседки тянулись зелёные плети вьющегося цветка, забыла название. Но, кроме тугих, ярких листьев, уже созревали и бутоны — продолговатые длинные веретёнца, в тёмно-коричневых, пушистых чешуйчатых коконах. Из кончика каждого кокона уже выглядывали краешки покрасневших лепестков. Скоро — через пару-тройку дней, не позже — цветы сбросят свои коконы и подставят солнцу нежные тонкие лепестки…

— Смотрите, — Славутич повёл рукой над столиком, и тут же прямо в воздухе соткалась карта, мерцающая магическая иллюзия. — Вот — Сиреневый Берег. Здесь — Дармица, там Острова. Двестиполье. Потерянные Земли.

Он называл государства, и на карте вспыхивали тревожным красным пунктиром границы.

— Так было до начала войны. План наших заклятых друзей заключался в молниеносной победе. Прорваться прямо сюда, к Алой Цитадели, и активировать портал в Третерумк. Но их остановили воины Двестиполья и Дармицы. На море подключился флот Островов. Небесный Край посылал лучших: как боевых магов, так и простых воинов. Молниеносной победы не вышло, получилась затяжная позиционная война, изматывающая обе стороны. Налёт на Высокий замок Сиреневого Берега был актом отчаяния, по сути. Осада Сосновой Бухты, в общем-то тоже. Но у них вполне могло получиться, ведь главным было здесь не — удержать захваченное и остаться в живых, а — активировать портал.

И именно вы, ваша светлость, спустили все их планы в помойную яму!

Сначала вы держали защиту над городом. По Грани, сеть отрицания… я впечатлился красотой и мощью, когда впервые увидел… Потом вы обрушили саму Цитадель. Качественно, разорвав все её якоря, пущенные в ткань нашего мира. Это позволило отбросить налётчиков обратно… Фронт стабилизировался по линии Дармица — Острова, а вот отсюда, с запада, заслон поставил Небесный Край.

Но стихия Жизни вновь лишилась своего ядра. Центра, вокруг которого происходила её кристаллизация. Ваши младшие не справились без вас. За четыре года вашего отсутствия во всём Третьем мире не родилось ни одного ребёнка… Дестабилизация стихийных потоков продолжалась и подошла к тому краю, за которым — только дальнейший распад, обратить который вспять невозможно. Очень напоминало скан-слепок магического фона Адалорви, кстати говоря.

Хрийз кивнула. Адалорвь — выжранный третичами мир, — скончался в агонии задолго до её рождения. Кто смог уйти оттуда сам, кого вывела Империя, но многие закончили своё существование вместе с миром. Растворились в жарком хаосе междумирья навсегда. Смогли ли они родиться снова где-то еще или не смогли — кто теперь расскажет. Иногда и души погибают истинной смертью.

— Потом вы вернулись из-за Грани, ваша светлость. Живой. И началась стабилизация. Процесс пошёл. Вначале слабо, потом всё сильнее и увереннее. Когда вы отстояли аль-нданну Весну, оговорившую себя ради быстрой смерти, вы вложили в магический фон мира очень много. Так много, что почувствовал каждый… и теперь уже тысячи женщин получили надежду. К концу зимы родится первая волна малышей. Новая жизнь, ваша светлость. Новые надежды. Нам всем сейчас отчаянно нужны надежды…

Хрийз молчала. Смотрела на карту, понимая, что за этими стрелочками и чёрточками, за сухим объяснением имперского эмиссара — стоят люди. Те, что живы сейчас. Те, кому еще только предстоит родиться…

— И вы ещё спрашиваете, почему лидером нашего союза выбрали вас, — качая головой, выговорил Славутич. — Не потому, что вы юны и неопытны. Это пройдёт со временем. А потому, что ваш потенциал — огромен, потому что даже сейчас — ваша сила не подлежит никакому сомнению. И это понимают и в Потерянных Землях. Они знают, что проиграли войну. Что им придётся жить по имперскому закону. Что мир будет разделён, и границы обретут полную силу. Но сейчас они попытаются отхватить себе как можно больше. И вот этого допустить нельзя ни в коем случае. Иначе у нас не останется ни Двестиполья полностью, ни значительной части Дармицы. Да и оставлять выживших дармичан с двестипольцами под врагом — нельзя. Их подвиг сохранил Сиреневый Берег почти нетронутым. Большой неблагодарностью будет оплатить мир с врагом ценой их свободы.

Хрийз кивнула. Славутич был прав, прав… Вот только…

— Они могут убить… — сглотнула, не сумев выговорить имя.

— Могут, — сурово ответил Славутич. — Но что такое жизнь одного человека и что такое жизнь миллионов? Включая собственных подданных Потерянных Земель: одним из наших условий будет полнейший запрет на жертвоприношения вообще и на детские в частности, с максимальным магическим контролем: с Грани мира видно, кто как уходит из жизни. А служить Потерянным Землям неумершие не станут никогда.

— Я про такое только в книгах читала, — прошептала Хрийз, старательно глотая слёзы — чтобы Славутич не увидел.

Он, конечно же, не видел. Даже не смотрел на неё, и Хрийз была благодарна ему за такое маленькое притворство. Всё она понимала. Понимала, что перед таким могущественным магом, да еще посвящённым синего уровня, она как на ладони, несмотря на статус и силу. Одной силы ведь мало, нужен опыт. Возраст же был попросту несопоставим: Славутич помнил еще Канча сТруви молодым и живым…

— Книги, даже развлекательные, пишут, отталкиваясь от жизни, — откликнулся имперец. — Но тем и отличаются правители от простолюдинов, что мыслить надо — в поле надличного. И принимать решения, тщательно взвешивая последствия, — на много лет вперёд. Я понимаю, как вам хочется спасти отца. Поверьте, разведчики господина тБови не сидят на месте. Они делают всё возможное… вполне вероятно, что угрозы послов потеряют свою силу уже в ближайшие дни.

— А если не потеряют? — тихо спросила Хрийз.

— Значит, не потеряют. Смиритесь.

— Легко сказать, — пробормотала она, водя пальцем по колдовской карте.

Палец оставлял слабый светлый светящийся след, он держался какое-то время на магической иллюзии, потом пропадал, истаивал, как тает дым от костра в весеннем лесу.

— Вы справитесь, — убежденно выговорил Славутич. — Мы в вас верим.

Хрийз кивнула. Если бы она еще сама в себя верила… Голова кружилась, слабость, казалось, впечатывала в каменную плоскость сиденья.

— Давайте вернёмся, — попросила Хрийз и призналась: — Я что-то… не слишком хорошо себя чувствую.

— Я помогу вам…

— Сама, — заявила она, вставая.

Вцепилась пальцами в край столешницы, пережидая приступ темноты перед глазами. Сама. Если будут носить на руках, то никогда в себя не придёшь. А приходить в себя было надо, причём как можно скорее. Не время валяться мёрзлым бревном в постели!

Но в седло Славутич всё-таки её подсадил. Ещё бы. Без чужой помощи она забираться на спину Грому еще не научилась. Пусть даже белый единорог специально для неё опускался на колени. Он всё понимал, Гром. Лилар сказала как-то, что геворк полюбил её, Хрийз, иначе бы не подпустил бы к себе ни за что. Хрийз вправду чувствовала нечто этакое. Не полную связь, какая бывает между человеком и его фамильяром, а — некое, едва уловимое, доброжелательное спокойствие.

По традиции, послов поселили в гостевом крыле замка. Оно находилось на нижней террасе, нависавшей над ещё одним, восточным, ущельем. Возвращаясь в замок, Хрийз бездумно выбрала дорогу над полем, примыкавшим к гостевому крылу. И увидела одного из Рахсимов, судя по ауре — младшего. Тот вышел размяться с мечом, без спарринг-партнеров, в одиночку. Хрийз внимательно смотрела за смертоносным танцем: да, тренировка, но в бою этот мужчина, пожалуй, то ещё счастье. Меч и магия… и остаётся только гадать, своя у него сила или тоже… артефакты в карманах держит.

Длинная цепочка с кругляшом родового медальона, болтающаяся на шее посла, артефактом Опоры быть не могла, Хрийз бы почувствовала. Других она тоже не чувствовала, но в настоящем бою они вполне могли появиться. Такая это культура, чтоб их разорвало на части. Не видят ничего страшного в использовании высосанной из чужих душ силы. Особенно если ту силу высасывали не они сами лично.

Надо было развернуться и уехать, но здравая мысль пришла в голову слишком поздно: младший Рахсим почуял взгляд княжны и вскинул голову. Заулыбался — в своей манере, мерзко. Отдал издевательский салют клинком. Вот бы ему прямо сейчас захлебнуться собственной желчью! Сразу всем хорошо станет.

Хрийз, сохраняя достоинство, послала Грома вперёд неспешным шагом. Не улыбнулась в ответ, не оглянулась. Но спину жгло чужим прицельным взглядом очень долго. Будто два дула с лазерным прицелом к лопаткам приклеились, сейчас ударит выстрел. Вот прямо сейчас!

Но ничего не случилось.

Когда она рискнула обернуться, младшего Рахсима внизу уже не было.

После дневного отдыха — проспала до вечера как убитая, прогулка и купание отняли все силы, — Лилар привела с собой Младу…

Хрийз знала, что Млада служит сейчас в патруле. Давно хотела её увидеть, не получалось — Младе хватало работы, с этими вселенцами, с нежитью, с ночными дежурствами. Беспокоить её из-за собственного каприза очень не хотелось, поэтому передала через Лилар, что будет рада увидеть, но тогда — тогда сестре названой это не помешает.

Отказываться от своих слов Хрийз не собиралась. Назвала сестрой, значит, сестра, а уж чёрные пещеры и атака на Алую Цитадель подавно всё стёрли. Но Млада смотрела как…

Как будто откуда-то снизу смотрела. Со дна пропасти, которая теперь разделяла обеих.

— Это я, — сказала Хрийз. — Тело не моё, но это я.

— Вижу, — кивнула Млада. — Волосы…

— Что? — не поняла Хрийз.

— У вас… тебя… отрастают новые волосы, и они… не синие и не чёрные. Они как раньше…

— Пегие, — посмеялась Хрийз, и взяла Младу за руку: — Это я, Млада. Это правда я. Я вернулась! Пусть так, но вернулась.

— Я вижу ауру, — с запинкой сказала Млада.

На ней был мундир патрульной службы. Оружие она оставила в соседней комнате, но в строгой серой полевой форме она выглядела собранно, напряжённо и очень опасно. Сразу чувствовалось — за четыре года службы в патруле ей удалось подняться на весомый уровень. Практика. И хорошие учителя…

Никто не оспорил помилование, данное ей Хрийз в пещерах. Это и радовало, и немного пугало. Радовало, что Млада свободна, пугало — люди признавали над собой власть. Её, Хрийзтемы, власть. А власть, как она успела уже понять, это не просто возможность крикнуть: эй, ты, иди туда, а вон ты — иди обратно. Это — ответственность. Это — Долг, который иногда становится превыше не то, что собственных желаний, превыше самой жизни.

— И что видишь? — спросила Хрийз.

— Твою стихию. Она… усилилась многократно. А я тебя в Службе Уборки шпыняла…

— Ты же не знала, кто я. Я сама этого не знала…

— Если бы я теперь тебя… вас… встретила…

— Пала бы ниц? — не удержалась от язвы Хрийз, и растерялась, когда Млада вдруг кивнула.

Она серьёзна, поняла Хрийз. Она очень серьёзна, и она не шутит. А ещё что-то произошло с ними со всеми, знать бы ещё, что. Все, кто не был слишком близок или равен по статусу, как Лилар, как сЧай или Славутич, выказывали глубокое почтение, причём добровольно. Даже Сихар, казалось бы, личный врач, высший маг, а и то забыла свою обычную присказку «милая», с которой обращалась к своим пациентам. И вот теперь — еще и Млада.

— Перестань! — крикнула девушка. — Млада, да перестань же! Это я!

— Прости, — тихо ответила Млада, опуская взгляд. — Но та Хрийз, с которой я мела улицы Сосновой Бухты, умерла в Алой Цитадели. Ты теперь — княжеская дочь, и ты — наследница Бранислава, а теперь, когда его нет, ещё и полноправная хозяйка Высокого Замка. А этих людей я даже не знаю…

Хрийз отошла к окну. Долго смотрела в коричнево-синий вечер, не могла подобрать слов. Вот так, значит. Значит так, да?

Повисло молчание с привкусом полынной горечи. Пропасть в статусе, пропасть в магической силе, и она будет лишь увеличиваться. На вершине горы нет места двоим. Занять этот крохотный пятачок может только кто-то один, и в их случае, этот кто-то не Млада.

— Рядом с тобой этих людей ни одного нет, — твёрдо заявила Хрийз наконец. — Можешь считать иначе. Я — считаю так.

Млада молчала так долго, что Хрийз подумала даже, что она уже ушла. Не ушла.

— Мне нужно время, чтобы привыкнуть, — ответила Млада.

— Хорошо, — кивнула Хрийз. — Тогда давай начнём прямо сейчас? Пойдём поужинаем, я голодна, ты, думаю тоже. Расскажешь мне, что делается в городе. Если захочешь. И я что-нибудь расскажу. О чём ты спросишь или захочешь услышать…

— Пойдём, — сухо кивнула Млада, и Хрийз лишь понадеялась, что просьба не показалась подруге приказом.

Через два дня зацвели низенькие деревья, высаженные вдоль дорожек на горных лугах. Алые с белым краешком пушистые цветы обильно усыпали тоненькие ветки, и воздух наполнился сладкими ароматами весны. Хрийз долго стояла у одного такого дерева, обнимая тонкий серый стволик. Слушала, как жужжат шмели и пчёлы, деловито снуя среди нежных лепестков. Они были здесь почти такими же, как и на земле — чёрно-жёлтые в полоску, с белой попкой. Шмели могли похвастаться почти кабаньими размерами: в целый большой палец, с двойным набором крыльев. Пушистые такие бочонки, с почти вертолётным гулом летавшие как по прямой, так и задом наперёд.

— Мне нужно отлучиться, — говорил сЧай, обнимая девушку за плечи. — К сожалению, я не могу всё время проводить с тобой…

Флоту требовался командующий, народу Островов — правитель. Хрийз всё понимала. У них и брак не получится полным, ей уже всё объяснили. Каждый останется в своей стране, будут навещать друг друга, проводя вместе не больше трети времени в году. Старший сын унаследует Острова. Второй сын или дочь — Сиреневый Берег. У береговых людей наследовать могла и женщина, на Островах — только мужчина, рождённый по образу отца. Тот еще квест, если вспомнить Здебору. Сихар утверждала, что решиться на подобное может только дура, к чёрту традиции, нельзя же убивать себя. У Хрийз не было наготове ответа.

Сейчас основной проблемой оставались послы Потерянных Земель, а не забота о престолонаследовании.

— Ты не одна, — говорил сЧай. — С тобой — Лилар, Сихар, аль-нданна Весна, Славутич, неумершие.

— Я понимаю, — кивала она. — Мне уже намного легче. Видишь, хожу сама.

— Вижу.

— Обними меня. Просто обними. Пожалуйста.

В его руках, головой на его плече, как всегда, хорошо и спокойно. И задержать бы мгновение, да нельзя, оно уйдёт, как проходит всё, пропадая в пасти ненасытного времени. Бережные, нежные поцелуи в вихре алых лепестков, и голова кружится — в кои-то веки не от слабости, а от одуряющих запахов весны и близости любимого. Скоро, скоро всё закончится, и они назовут друг друга законными супругами, и Хрийз знала, что отец не оспорит этот брак, потому что сам на него надеялся. Лишь бы вернулся. Вернулся живым.

Даже под девичьими чувствами не угасал костерок ненависти к Рахсимам, посмевшим пойти на такой грубый, мерзкий, подлый шантаж. Хрийз еще не придумала, как ответить им по достоинству. Все уверяли её, что надо всего лишь подождать, нужда Потерянных Земель в союзе с защитниками Третьего мира велика, они не хотят брать на себя вину за новую войну. А значит, непременно дрогнут под давлением полного молчания со стороны Хрийз. Тем более, что девушку с Громом послы видели регулярно. Снизу вверх, ага. Хрийз интуитивно поняла, что её появление на тропинке, идущей мимо гостевого крыла, чужаков изрядно подбешивает, и действовала им на нервы сознательно. Это — её замок. Её владения. Где хочет, там и гуляет, кому не нравится, пусть не смотрят.

Но ждать с каждым днём становилось всё труднее.

… Он появился внезапно. Вышел из-за тонкого ствола, который никак не мог скрыть собой взрослого мужчину по причине своей небольшой толщины. Подгадал момент очень точно: сЧай уже ушёл, Лилар деликатно держалась в стороне, давая своей подопечной возможность побыть в одиночестве.

Младший Рахсим воспользовался флёром отрицания или чем-то схожим с ним, потому что иначе Лилар уже оторвала бы ему голову, а так Лилар рядом не было и не предвиделось.

— Какая чудесная встреча, не так ли, ваша светлость? — осведомился он, улыбаясь.

Хрийз промолчала. Её укололо даже не страхом, а самым настоящим ужасом. Одна, в ловушке, рядом с сильным, наглым и опасным врагом!

— Немного невежливо молчать, не находите? Пожелали бы доброго здравия, — продолжал издеваться посол.

Хрийз снова промолчала, внезапно ощутив под ладонью рукоять инициированного клинка. «Оружие всегда с вами», — вспомнилось ей. — «Вам лишь нужно проявить его…» Сталь от лучшего оружейника Третьего мира немного успокоила её. Но Хрийз понимала, что удар у неё будет всего один. Не попадёт или попадёт не туда, ранив слишком легко, и ей конец.

— Какие страсти, — продолжал между тем младший Рахсим, подступая ближе. — Любовь-морковь. Но, может быть, я понравлюсь вам больше?

Хрийз тихо, но люто выдохнула:

— Не подходи.

— А то что? — оскалился он.

И вдруг заорал, хватаясь за бедро и отбрасывая от себя что-то маленькое и тёмное. В нос ударил тяжёлый запах брызнувшей крови, и тут же колокольчиками раскатился по саду заливистый детский смех. Мила!

Рахсим пятился, выпучив глаза от дикого ужаса. А Мила смеялась, уперев в бока руки, весело и радостно, как малыш при виде яркой игрушки.

— Мила, — тряским голосом выговорила Хрийз, — не убивай его. Он — посол…

Рукоять непроявленного клинка вновь исчезла из ладони. Всё тело затрясло крупной дрожью, к горлу прыгнула тошнота.

— Мила!

— Ну, пожалуйста! — заканючила Мила, совсем как живая девочка, которой захотелось вдруг конфетку, причём сейчас и сразу. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Можно мне куснуть его еще раз?

На кукольной мордашке светилась жалостная мольба, любое сердце дрогнуло бы — ребёнку хочется, давай порадуем ребёнка. Но по подбородку с трогательной ямочкой стекала кровь укушенного, из-под вздёрнутой верхней губки торчали клыки дизайна «я твоя смерть, придурок», а сам придурок ака младший Рахсим, зажимал рану, одновременно залечивая её магией: пальцы светились колдовской зеленью и кровь больше не шла, пропитывая ткань.

— Нельзя, — строго выговорила Хрийз. — В другой раз.

— Злая ты, — вздохнула Мила. — Но можно, я хотя бы скажу ему, что он — дерьмо?

— Тоже не надо, наверное, — вздохнула Хрийз.

— Я тебя оттрахаю, сучка, — свирепо пообещал Рахсим. — Ты своё ещё получишь.

— Ой боюсь, — серьёзно ответила на это Мила, и Хрийз почувствовала, как окаменело под её пальцами холодное плечико неумершей…

— Уходите, — посоветовала она младшему послу. — Если, конечно, хотите жить… Надеюсь, вы не думаете, что я это забуду?

— Вот ещё, — фыркнул он, бросая наземь шёлковый платочек, которым оттирал свои руки от своей же собственной крови. — Помни…

Он исчез и исчез выставленный им кокон, и рядом тут же оказались Лилар и бойцы дворцовой стражи. Хрийз вдруг стало смешно до истерики: сколько их тут всех, а защитить сумела всего лишь одна маленькая сумасшедшая вампирша!

— Что, и теперь не реагировать? — яростно спрашивала Хрийз, нервно расхаживая от одного окна к другому.

Ходила по-прежнему так себе, с тростью. Но заставить себя успокоиться и сесть, как все сидят, не могла. Пережитый ужас требовал движения, всё равно какого. Но не теребить же пальцами одежду! Слишком мелко. Шаги, рождавшие в теле злую боль, справлялись лучше.

— Нет, молчать не надо, — сказала аль-нданна Весна, нехорошо улыбаясь. — Парень подставился сам. Это непременно надо использовать!

— Как?! — Хрийз даже остановилась.

Мысль о том, что произошедшим можно было не только возмущаться, но и использовать, поразила её.

— Очень просто. Вы позволите? — Весна оглядела остальных, не нашла возражений, устроилась на своём месте поудобнее и продолжила: — Им надо дать понять, что подобное поведение неприемлемо и ставит под угрозу процесс переговоров.

— Пойти и сказать? — мгновенно поняла Хрийз. — Я им скажу!

— Нет, ваша светлость, — мягко сказала Весна. — Ни в коем случае не ходить, ещё не хватало. Вы напишете послание. Послание будет им передано.

— Передать я могу, — угрюмо вызвался Двахмир.

— Твой статус слишком высок, Ярой, — покачала головой Весна, — много чести. Нет, пойдёт Лилар. Во-первых, она очень сильна как боевой маг, не так просто от неё отмахнуться. Во-вторых, нашим драгоценным посланникам известно, что она связала себя обетом служения. Они считают, что принять подобный обет можно только под давлением, проиграв личный поединок, соответственно, уважать проигравшего — незачем.

Лилар яростно улыбнулась, соглашаясь с предложением.

Хрийз обдумала слова горянки, и поняла, что они ей нравятся. Высказать своё фе, передать это фе с человеком, статус которого оскорбит гадов, а главное дело, они же, кроме пустого бешенства, и ответить-то ничем не смогут. Потому что виноваты сами!

— В таких делах, ваша светлость, — продолжала аль-нданна, — стороны перекидывают друг на друга ответственность за важные решения как детский мячик. Если мира не станет по вашей вине, из-за вашей несдержанности — это одно. Они всегда могут сказать, что вот, мы — старались, но увы, с этой бешеной договориться невозможно. А когда всё вдруг закачалось по их собственной глупости — тут уже совсем другой разговор. Понимаете ли вы это, ваша светлость?

— Да, — сказала Хрийз, хищно улыбаясь. — Ещё как!

Она подошла к столу, — Лилар отодвинула ей стул, помогла устроиться, — сказала:

— Что писать?

— Очень коротко, — объяснила аль-нданна. — Без приветствий и титулования, и искренне: они почувствуют вложенный между строк магический след. Вам надо выразить свой гнев, показать непреклонность и, вместе с тем надежду на благоразумие господ послов. На то, что они проявят добрую волю и больше так поступать в доме, где их принимают как гостей, не будут. Нарушение закона гостеприимства — это серьёзно, это даже в Третерумке не приветствуется. Перелить всё это в бумагу, чтоб их проняло, — аль-нданна сжала кулак. — И вот тогда мы на них поглядим.

Лилар организовала бумагу и пишущий предмет. Хрийз вывела, сначала с претензией на каллиграфию, потом плюнула — никогда ведь не учили красивому, достойному государей, почерку! Да и случай был далеко не тот, чтобы пускать в глаза пыль. Написала, как получилось, курица лапой, — да на здоровье, главное, чтобы можно было понять.

«Недостойное поведение Девнарша Рахсима, — да-да, ещё и без титула, и наконец-то имя узнала, а то как-то сразу забыла, когда послов представляли, старшего помнила, младшего забыла и стеснялась спросить, — достойно всяческого порицания. Публичные извинения помогут смягчить оскорбление, но, если по какой-либо причине таковые извинения неприемлемы для Девнарша Рахсима, он всегда может покинуть Высокий Замок без права возврата в любое время в три дня от времени получения данного послания».

— Нормально? — спросила Хрийз, перечитав написанное.

— Можно было бы и поизящнее, — кивнул лТопи. — Но и так хорошо.

— Я, я, — встряла Мила, подсовываясь Хрийз под руку, — можно я отнесу?

— Зачем тебе? — подозрительно спросила девушка, отмечая, как невольно отшатнулась аль-нданна Весна.

Горянка боялась Милу, и не считала нужным это скрывать. Да её все тут боялись, если на то пошло, только держали себя в руках.

— Он так вкусно испугался тогда, — пояснила девочка. — Хочу ещё.

— Нет, — отрезала Хрийз.

— Ну почему-у-у? — заканючила Мила. — Дай мне, дай мне!

— Потому что. Потому что сказку тогда не услышишь на ночь.

Угроза возымела действие. Мила влезла на стол, села, обхватив коленки, застенчиво улыбнулась всем. Хорошая улыбка, трогательные ямочки по щёчкам, и — кончики клыков из-под верхней губы.

Маленькое чудовище. Бедное маленькое чудовище, которого обделили конфеткой. Но оно, по крайней мере, пока слушается…

— Вам бы поучиться себя защищать, ваша светлость, — сердито выговорил Лае. — Сами видите, безобразие. Два по практическому семинару «Теории магии».

Хрийз мгновенно почувствовала себя нерадивой ученицей на уроке. Старательно задавила поднявшееся в себе бешенство: это кому это тут двойку ставят? Ей, уничтожившей проклятую Опору третичей, Алую Цитадель?!

— Да, вы правы, господин лТопи, — сказала она сдержанно. — Мне ещё нужно многому научиться.

— Вы бы сначала поправились окончательно, — неодобрительно высказалась Сихар. — А то вся эта магия преждевременная до добра не доведёт.

— Не дают, как видите, — откликнулась Хрийз.

— А я вам говорила, что звать этих ухорезов надо было не раньше, чем через полгода!

На это возразить было нечем, но не открыто же извиняться! Признавать свою ошибку. Хрийз закусила губу. Раньше она подобной гордыни за собой не замечала, а сейчас как же стало сложно других слушать! Наверняка это было как-то связано со сменой тела. Может, душа сестры и ушла за Грань, но многое от неё осталось, и теперь оно слилось с новой душой, вросло намертво — не вдруг выдернешь.

— Да, Сихар, — кивнула Хрийз. — Вы были правы. Но время назад уже не повернёшь. Я справлюсь.

— Вам нужен хороший учитель, — сказала Сихар. -

— Да, — кивнула девушка. — Я знаю такого — это Каменев Кот Твердич. Я знаю, о его истинном статусе; не смущает. Мила, не верещи. Ты не всегда можешь быть со мною рядом.

Мила собралась возмутиться. Она не терпела других неумерших, даже собственного отца выносила с трудом.

— Ты будешь ему сказки рассказывать? — сердито спросила девочка, распрямляясь, как взведённая пружина.

Столько силы, столько безудержной мёртвой мощи… действительно, чудовище…

— Сказки, — сказала Хрийз, сверля девочку взглядом и лишь надеясь на то, что взгляд удава получается каким надо, — я рассказываю только тебе. Ну, может, буду своим детям — когда дети у меня появятся. У Кота Твердича я буду учиться. Признай, это важно. Если бы не ты, я бы погибла сегодня. Или еще что похуже со мной случилось бы. Уговор, Мила. Ты меня слушаешься.

Мила буркнула себе под нос что-то вредное, сползла со стола, подошла. И вдруг обняла Хрийз, прижалась к ней всем своим худеньким тельцем и прошептала тихо:

— Не бросай меня. Пожалуйста…

Хрийз медленно, осторожно погладила девочку по встрёпанным кудрям. Опять колтуны, репьи какие-то нацеплялись и волосы вокруг них намотались, не расчешешь, только срезать…

— Я не брошу тебя, Мила, — твёрдо сказала девушка.

Помнила, помнила прекрасно, что слово, да еще слово княжны, — магический контракт, но как ты здесь-то начнёшь хитрить и юлить?! Миле жизнью обязана, и второй жизнью тоже, и… и… и… И неправильно это, отталкивать того, кто нуждается в помощи!

— Никогда не бросай, — хлюпнув носом, буркнула Мила.

— Никогда не брошу.

Девочка отстранилась, смотрела какое-то время в глаза, потом махнула рукой и исчезла, будто выключили её. Ушла на Грань.

— Опрометчиво, — неодобрительно заметил лТопи.

А Хрийз вдруг поняла, что это он сам хотел учить её, но гордость помешала сказать прямо. Решил, что княжна сама догадается. А она не догадалась. «Ну, извините», — мысленно проговорила Хрийз. Вслух ведь не скажешь, прозвучит издевательством. Ох, как же сложно с людьми такого уровня и такого статуса разговаривать! Вроде ты над ними главная. А на самом деле, главная ровно до тех пор, пока они это тебе позволяют.

— Я действительно не могу её бросить, — сказала Хрийз, решив, что слова лТопи можно, конечно, трактовать как угодно, но лучше отнести их к Миле, чем к выбору Кота Твердича как учителя.

— Вашу с нею связь можно развеять, — продолжил лТопи. — Это не просто, но это можно сделать. Магические контракты иногда приходится нарушать. И, нарушая, минимизировать при этом последствия.

— Нет! — резко отказалась Хрийз.

— Она опасна, — неумолимо продолжал лТопи. — Прежде всего, опасна своим безумием. Никто не знает — и вы сами не знаете! — что она выкинет в следующий момент. Я слышал, спит с вами в вашей постели. Это вообще за гранью: неумерший в постели с живым, да ещё девочка — с женщиной…

Хрийз не сразу переварила услышанное, но когда до неё дошло?

— Что?!

По залу прошлась волна яростного ветра, со звоном ударившая в стёкла. На этот раз совладать с бешенством полностью не удалось, и Хрийз крикнула:

— А ну-ка повторите, что вы сказали!

— Я знаю, что ничего недозволенного между вами не происходит, — ровно произнёс лТопи. — Но со стороны это выглядит, как я сказал. Слухи ходят. И хорошо, что вы узнали их от меня, а не от кого-нибудь постороннего, ваша светлость!

— Мне плевать на эти слухи, — яростно заявила Хрийз. — Если у кого-то нет ума, то я в этом не виновата!

— Слухи — плохо, — нахмурилась аль-нданна Весна. — Надо бы узнать, кто их распускает.

— И укоротить ему язык, — ласково улыбнулся Ярой Двахмир, касаясь ладонью своего ножа.

Хрийз выдохнула. Встала, опираясь кулаками на стол. Сказала тихо, намеренно понижая голос, чтобы унять клокотавшую в груди ярость:

— Милу — не трогать. Никак. Я дала ей слово, я его назад не возьму. Не сметь… не сметь влезать в наш уговор! Никак. Не обсуждается даже.

лТопи понять можно. Кто любит неумерших. Хрийз сама их побаивалась, но Мила… Мила ведь совсем особый случай. Даже если не отдавать себе отчёт в том, сколько ей задолжала сама.

«Надо уже начинать вязать для неё защиту», — решила Хрийз. — Давно пора»

Потом вернулась Лилар и отчиталась о том, как передала посланникам бумагу от княжны, старшему отдала, специально именно ему, хотя младший порывался сунуть в неё нос. Потом все ушли, Хрийз сказала, что посидит здесь одна, подумает, а остальные могут расходиться…

Канч сТруви подождал, пока все уйдут, потом подошёл к девушке, присел на стул рядом.

— Какое странное возникло положение, — сказал он. — Вы должны моей дочери… А я, получается, должен теперь вам, ваша светлость.

— Вы мне ничего не должны, Канч, — ответила Хрийз.

— Моя дочь… много для меня значит, — не согласился он.

— Мне ничего не нужно взамен, — торопливо ответила она. — Вы ведь помогаете мне и так.

— Помогаю по мере возможностей, — кивнул он. — Вы мне симпатичны. И всё же проще будет, если возникнет обязательство. Неопределённый долг давит.

— Хорошо, — кивнула Хpийз, — пообещайте не есть меня, если я снова попаду в неприятности, как тогда, в пещере. Этого будет достаточно?

— Вы даже не представляете, о чём просите, — покачал он головой.

— А знаете, как мне страшно было? — с детской обидой спросила Хрийз. — Я же к вам… вас… привязалась я к вам! Вы самый первый меня магии учили. И вообще. А потом вы такой приходите по Грани… долг проводника, долг проводника стихии Смерти… Если бы не Мила, давно съели бы. Скажете, нет?

— Там не было другого выхода…

— Был. Я же здесь.

— Вы умерли, — напомнил сТруви.

— Но вернулась же!

— Случайно.

Он не хочет обещать, поняла Хрийз. Он не знает, сможет ли выполнить обещанное. И не хочет обещать, не зная точно, сможет или не сможет.

— Рано или поздно вам придётся покинуть мир, — сказал наконец сТруви. — Я бы не хотел оставлять вас наедине со своей стихией. Правильный уход для мага вашего уровня — это важно и для вас, и для всего мира.

— Но это ведь случится не скоро, — выговорила Хрийз, стараясь, чтобы голос не выдал, но всё равно прозвучало вопросом.

сТруви покачал головой:

— Я не знаю. В вашем случае невозможно заранее предугадать. Вы живёте вопреки. С самого первого дня в этом мире вы живёте вопреки и наперекосяк. Это больше благо, чем зло… всё-таки, вы — маг Жизни, Хрийзтема. Но я такое в первый раз вижу, и меня оно тревожит.

— За четыреста лет — в первый раз? — не поверила Хрийз.

— За четыреста лет в первый раз, — кивнул сТруви, вздохнул и добавил. — Будь по-вашему. Я не стану вас… есть. Пока сами меня не попросите, ваша светлость. Так — устроит?

— Да, — кивнула Хрийз. — Спасибо.

— Я боюсь за отца, — призналась она через некоторое время. — Очень. Я только-только начала узнавать его. И вот, теперь его нет рядом, когда он так мне нужен…

— Не бойтесь, — мягко сказал сТруви, слегка касаясь ладонью её руки. — Вам нелегко, но вы не одна, ваша светлость. Вам помогут.

— А вдруг они… они… уже загнали его душу в артефакт Опоры?!

— Может быть, и нет. Не накручивайте себя: пока мы не знаем точно, что случилось, лучше считать, что этого не случилось.

— А если вдруг…

— Если вдруг, тогда будем действовать, — пообещал старый неумерший.

Не успокоил. Но его взгляд и голос, даже его мёртвая аура, — всё дышало несгибаемой верой в лучшее.

Вечером Хрийз выбралась в зимний сад возле своей комнаты. Сидела в кресле качалке, положив на колени трость, листала книгу аль-мастера Ясеня. Надо было связать одежду Миле, не дело, что девочка ходит, как оборванка, в рубашке этой, на которой живого места не видно от пятен, свежих и старых. Ну, неумершая, так и что? Если ты вампир, то что теперь, выглядеть чучелом?

Надо было еще подумать об обуви, но здесь проще: можно связать пинетки-башмачки, эскизом, а уж Мила сама наполнит их силой своей стихии. И будут они покрепче кожаных. Из стеклянной нити, разумеется. И сделать эту нить надо будет самой. Как аль-нданна Весна учила.

Кот Твердич возник внезапно и бесшумно, оправдывая имя. Склонил голову, приветствуя, жестом велел Хрийз не вставать, — вежливость вежливостью, а разница в статусе — тоже ведь разница. Сам он легко уселся, поджав ноги, прямо на холодный камень напротив. Камни здесь были разложены в живописном порядке для красоты, образуя своеобразный рисунок. Сидеть на их плоских покатых макушках можно было, но с учётом времени года: это летом — тепло и приятно, а в конце весны простудиться было легче лёгкого. Если, конечно, ты живой человек. Неумершему подобные неприятности не грозили.

Кот Твердич по-прежнему искусно маскировал свою мёртвую ауру. Летний, пронизанный солнечной зеленью лес, цветущие травы, игра теней на листве… Но Хрийз смотрела в самую суть доставшимся от сестры «истинным взором»: Кот Твердич был неумершим, вампиром, проводником стихии Смерти. Пусть слабеньким, ни в какое сравнение не идущим с доктором сТруви или Милой. Но всё-таки.

Он ничуть не изменился с их последней встречи. Время над лицами неумерших не властно. Они меняются только тогда, когда приходит сроки с их желаниями тот срок никак не связан.

— Рад видеть вас в добром здравии, ваша светлость, — сказал Кот Твердич.

— И я рада видеть вас, учитель, — отозвалась Хрийз, осторожно закрывая книгу. — Вам рассказали, как на меня напали сегодня утром?

— Наслышан, — коротко кивнул он. — Ну, что ж, давайте проверим, насколько вы растеряли прежние навыки, ваша светлость. Тест по всем стихиям…

Это было — как год назад, во время первого занятия. Хрийз словно бы вернулась в прошлое, в то самое, где не была она еще ничьей дочкой, то есть была, но это не афишировалось никакой силы у неё было не так и много, и ума… вот уж ума точно было меньше! Чуть прикрой глаза, и кажется, будто не на замковой террасе сидишь, а в классной комнате с тяжёлыми портьерными шторами, пронизанной запахами старого дерева, книг, магии, а в солнечных лучах пляшут золотисто-зелёные пылинки и Яшка, еще живой, возмущается на подоконнике: выставленный преподавателем щит не пускает его к хозяйке, безобразие…

Слёзы сами закапали. Ведь прошёл всего год, даже меньше года! С Котом Твердичем заниматься начала осенью, а сейчас пахла цветами и жужжала пчёлами весна. Меньше года… для неё. Мелькнувшие в мире четыре лета, пока Хрийз болталась призраком в мире своей матери, не воспринимались сознанием совсем. Их по субъективному времени просто не существовало!

А теперь даже тело было другое, не своё. Сихар, кстати, обругала сЧая всеми словами, какие нашла, за этакое самоуправство, показать пациентке зеркало раньше времени. сЧай молча выслушал, виноватым себя не признал, на том и окончилось. Но Хрийз с тех пор не любила смотреть на себя.

В блестящем отражении она видела кого-то чужого. Да, отрастающие волосы приобретали русый оттенок, душа перестраивала доставшееся ей тело под себя. Светлели глаза, из тёмно-синих, почти чёрных, превращаясь в прежние голубые. Но греческий нос-шнобель, семейная черта Сирень-Каменногорских, остался прежними Хрийз сомневалась, что он уменьшится до приемлемых размеров. Уши, форма губ, высокие скулы… всё это, может, изменится со временем, а может, и нет. И это тело было старше раза в два.

Гормоны, биохимия… Хрийз эти умные слова только слышала когда-то, причём давно, на уроках биологии еще той, земной, школы. Ей не хватало ни знаний, ни понимания, но она чувствовала себя старухой, иногда очень остро. Что-то ушло, умерло безвозвратно вместе со старым телом. Алая Цитадель всё-таки отхватила себе в агонии свою часть добычи. Опору проклятого Даррегаша Рахсима это не спасло, но шрам на душе княжны оставило.

И когда под Котом Твердичем лопнул, рассыпаясь мелкими, больно ранящими брызгами, камень, Хрийз не удивилась.

— А что я ещё умею? — спросила она устало.

— Проверим, — с титаническим спокойствием ответил учитель.

— Как магические навыки могут передаваться вместе c телом? — спросила девушка. — Разве они — не свойство души?

— А что такое душа, ваша светлость? — вопросом на вопрос ответил Кот Твердич.

— Ну… вы ведь проводник стихии Смерти. Вы знаете лучше меня.

— Я хочу, чтобы ответили вы сами.

— Не знаю… душа — это я. Моё сознание. Моя память.

— Ваш магический клинок.

— Д-да… — Хрийз смутилась, она уже и забыла, что нож где-то прятался — где? — и появлялся лишь тогда, когда хозяйке грозила нешуточная опасность.

— Магические навыки бывают разными, — объяснял Кот Твердич, забираясь на другой камень. — Каждый из нас — сотворён по образу и подобию Триединым Вечнотворящим, и мы несём в себе Триаду высших сил, стихийный квадрат и зёрна смерти на поле жизни. Мы тоже триедины — дух, душа и физическое тело составляют собой то, что мы говорим о себе «я». Стержень нашего «я» что, как вы думаете?

— Душа, конечно, — без колебаний ответила Хрийз. — Иначе я не смогла бы существовать в виде призрака за Гранью, и не смогла бы вернуться.

— Без Духа вы не смогли бы использовать магию, находясь в призрачном состоянии, — добавил Кот Твердич. — А тело — тело в этой связке самый уязвимый элемент. И его можно заменить… Маги Опоры создают себе физические якоря через особые артефакты, наполняемые силой, высосанной из душ жертв. У нас… Империя вынесла магическое деяние, позволяющее сменить одно тело на другое, за рамки закона. Это карается истинной смертью.

— Сурово, — только и сказала Хрийз. — Но я же… я вернулась в тело сестры… кого покарают?!

— Никого. Вы вернулись в тело, из которого давным-давно ушла душа. Вернулись сами, вас никто не перемещал. Это — удивительный случай, но он не является подсудным.

— Но почему же так…

— Соблазн для высшего мага слишком велик. Содрать с чужой души юное тело и надеть его на себя…

— Но, а… вырастить… клона…

— Гомункула, — подсказал Кот Твердич.

— Да.

— Не получается. Точнее, получается всякая дрянь. Которую надо питать чужой кровью. Жертвой. Жертвоприношения в Империи запрещены. Периодически совершаются, конечно, преступления… Но они караются.

— Истинной смертью, — Хрийз поёжилась.

Истинная смерть — это необратимая смерть души. Да, когда ты перерождаешься, ты не помнишь прошлой своей жизни, и можно сказать, ты, именно ты, со всем своим клубком из памяти, переживаний, надежд и сожалений, умираешь навсегда. Но душа остаётся… и уходит в новое рождение… А тут — никакого шанса. Цепь рождений прерывается навсегда.

— Даррегаша Рахсима ждёт именно это?

— Да, — кивнул Кот Твердич. — Подобные ему не имеют права на чистый лист нового рождения…

— Он уже стольких сожрал, — сказала Хрийз. — Мне его совсем не жалко…

— Рад, что вы не страдаете преступной жалостью к абсолютному злу, — кивнул Кот Твердич.

Хрийз кивнула. Какая уж тут жалость. Она вспомнила Рахсима во врачебном кабинете. Притворялся психотерапевтом… Лечил больных деток… кого-то ведь вправду исцелял, для рекламы… счастливчики понятия не имели, насколько им повезло. Какая тут ещё может быть жалость к этакому упырю!

— Вы вернулись не на пустое место, — продолжил объяснение Кот Твердич. — Магические практики, относящиеся к возможностям тела, остались и теперь врастают в ваши дух и душу. Первым проявился «истинный взор», как наиболее яркая отличительная особенность вашей сестры…

— А что ещё может всплыть в скором времени? — нервно спрашивала Хрийз.

— Боевые навыки, связанные со Светом, — ответил тот, не задумываясь. — Свет и Жизнь — родовые силы Сирень-Каменногорских. Стихия Жизни начала служить вам еще в прежнем теле, как и Свет, поэтому здесь слияние будет наиболее полным.

— Я смогу метать громы и молнии? — заинтересовалась Хрийз.

— Громы нет, а молнии — вполне.

— Хрийзтема-Громовержица, — усмехнулась она. — Звучит. Научите меня, как начать это делать.

— Сильные стороны развивать особенно не надо, сами проявятся, — не согласился Кот Твердич. — Лучше я покажу вам, как обнаруживать скрытого врага, подбирающегося к вам на расстояние удара…

И Кот Твердич показывал, как распознавать невидимые порталы и чужие защитные флеры, ведь именно так младший Рахсим сумел подобраться к ней настолько близко. У Хрийз получалось плохо. Она даже едва не расплакалась:

— Вот же я бестолочь… Я не понимаю ничего!

— Не бестолочь, ваша светлость, — не согласился Кот Твердич. — Нужна практика.

Хрийз понимала, что практика ой как необходима. И чтo для практики нужно время. Год, два года. Десять. И что этого времени у неё просто нет…

Послы потребовали встречи лишь к вечеру третьего дня.

— Не вынесла душа поэта, — мрачно прокомментировала Хрийз ситуацию строчкой, засевшей в памяти ещё в земной юности. — Ну, что ж, послушаем, что скажут.

— Сохраняйте спокойствие, — сказала аль-нданна Весна. — Они будут стараться вывести вас из себя; не поддавайтесь.

— А валерьянки можно выпить? — спросила Хрийз, которую начало ощутимо потряхивать: нервы сдавали.

Стоило только вспомнить тот инцидент в саду у цветущего дерева! Если бы не Мила…

— Успокоительные способны снизить остроту разума, — ответила Сихар. — Вас будет клонить в сон, ваша светлость, в таком состоянии вы можете упустить что-либо или сказать что-нибудь не то, не так и не о том. И послы заметят, что вас опоили, будет скандал. Я б не советовала…

— Никакого им скандала, — зло сказала Хрийз. — Никакого им преимущества. Облезут!

— Сохраняйте вежливость, ваша светлость, — состроив постную мину, посоветовал Двахмир, хотя в глазах у него плясали черти. — Я понимаю, как вам хочется им рассказать об их происхождении. Сам не отказался бы. Но — сохраняйте вежливость, Хрийзтема Браниславна. Вежливость — броня, которая всегда с тобой.

— Да, — кивнула Хрийз. — Сохраню. Пойдёмте?

Сверху с криком слетел Яшка, начал виться вокруг хозяйки.

— Извини, — сказала фамильяру Хрийз. — Не могу я взять тебя на руку. Не удержу… Лети за мной так.

С Яшкой она почувствовала себя намного спокойнее. Хорошо, что вернулся. Он возвращался всегда, где бы его ни носило, но, прямо скажем, слишком долго оставаться в яви не мог…

Приёмный зал всё тот же. Только вместо солнечного сияния дня — коричнево-багровый закат в окнах по правую руку и синеватая прозрачная тьма в окнах по левую, жёлтый тревожный свет стилизованных под факелы ламп, застывшее звонкой магической тишиной напряжение. Хрийз медленно опустилась на подушку, брошенную на верхнюю ступеньку. По обе стороны от неё застыли Лилар, аль-нданна Весна, Ярой Двахмир, Канч сТруви… Были и Славутич, и Эрм Тахмир, и Сихар. Пришла и Мила, села на пару ступенек ниже. Яшка угрожающе клокотал горлом, распахивая крылья.

«Я не одна, — думала Хрийз. — Мне ничто не угрожает!»

Как же она ошибалась!

— Вам, очевидно, безразлична судьба вашего родителя, — сходу начал давить младший Рахсим. — Может быть, вы, бастард, решили узурпировать его титул? Тогда нам понятно ваше бездействие. Полагаю, мы можем вам подыграть и дать дозволение нашим магам начинать казнь…

Вот урод. Хрийз привычным уже усилием сдержала своё бешенство и подняла ладонь, показывая, что будет сейчас говорить. Младший Рахсим тут же замолчал, улыбаясь. Мерзенькая улыбочка, продолжить бы её ножом слева и справа, прямо к обоим ушам!

— Каемь Сагранш, — обратилась Хрийз к старшему послу, тщательно выговорив непривычное название его магического статуса — каиййем’е, с долгим «й» в середине, слово одновременно обозначало и воинское звание и уровень магической силы посла, — передайте вашему драгоценному племяннику, что его слова мало похожи на извинения.

— Я не глухой! — рыкнул младший.

— Передайте ему, — не слушая, продолжила Хрийз, — что он может уйти, если ему так трудно вести разговор на достойном посланника могущественной державы уровне.

Старший Рахсим кивнул, и коротко, резко бросил младшему что-то на своём языке. Хрийз еще подумала, что у третичей красивый язык, чем-то похожий на итальянский. И что у самого Сагранша глубокий сильный голос, видно, привык перекрикивать, отдавая команды, адский шум на поле боя.

Хрийз подождала немного, потом продолжила:

— Если вы хотите мира, мы будем говорить о мире. Мы готовы слушать и слышать. Но слушать мы будем только вас, каемь Сагранш Рахсим. Ваш племянник может уйти.

Старый воин угрюмо кивнул и сказал:

— Мой племянник не скажет вам ни одного лишнего слова, светлая княжна.

Племянник со словом старшего не согласился, но Хрийз скорее почувствовала, чем увидела, как по воздуху метнулось нечто плотное и залепило рот младшему послу. Магический кляп, отличная штука! Девушка насладилась бешенством, полыхнувшим в выпученных глазах младшего, сполна.

— Мы хотим мира, — продолжил старший. — Война утратила свой смысл, ведь последняя Опора Единого народа разрушена без какой-либо возможности восстановления. Но это не значит, что мы хотим поражения!

— Поражения, — сказала на это Хрийз, — не хотим и мы. Договор должен составляться на равных, без гнусного шантажа и насилия в замке, давшем вам кров и пищу на время визита.

— Как вы это видите, ваша светлость? — обращение по титулу прозвучало с отменным презрением, при таком-то голосе — никаких проблем выразить через интонацию всё, что только захочется.

К самим словам не придерёшься, всё правильно и по протоколу. Но к тому, как задевающе, уничижительно они прозвучали, вопросов возникло на миллион! Хрийз знала, что не сможет ответить тем же. Обидная злость едва не выбила слёзы из-под ресниц; справилась. Слёз они еще не видели, не хватало!

— Вы отпускаете моего отца. И договариваетесь с ним, как с полноправным правителем Сиреневого Берега, — понижая голос на тон, предложила Хрийз.

Она себя уже хорошо изучила. Чтобы держаться в руках, надо было говорить тихо. Услышат, если захотят. А если не захотят услышать, то и крик совместно с истерикой не помогут.

— Вы же понимаете, что это невозможно. — отрезал старший посол.

— Нет, — холодно ответила Хрийз. — Не понимаю.

«Я — всего лишь искалеченный ребёнок-бастард, — могла бы добавить Хрийз. — Твой собственный племянник сказал так. Но сказал он это еще и потому, что ты тоже так считаешь. Моё непонимание — вполне логично, не так ли?»

— От Сиреневого Берега и за Сиреневый Берег говорите сейчас вы, ваша светлость. Мы слушаем.

«Потому что договариваться со взрослым высшим магом, не слишком-то довольным теми блинами, которыми вы у себя его кормите, не так-то просто, — думала Хрийз. — Вы меня держите за глупую девчонку, которой можно выкрутить руки к своей выгоде. И да, я действительно глупая девчонка, меня не готовили к таким разговорам, я слишком многого не знаю. Но пусть я трупом лягу на этом вот самом месте, если уступлю вам хотя бы на миллиметр! Не дождётесь!»

Ярость наполняла её по-новому, катилась ледяной лавиной, наверное, это сказалось и на ауре, потому что Хрийз чувствовала стоявших рядом советников, — они гордились ею, они были ею довольны, кое-кто так и просто любовался. Легко догадаться, кто… Но Хрийз решила не догадываться, не до того сейчас было.

— Гостю — первое слово, — любезно ответила Хрийз, улыбаясь.

Только совсем глупый принял бы её улыбку за светлую, радостную, обольстительную или какую-то там из этой серии ещё. Хрийз насчёт своей красоты не обманывалась: были в Третьем мире девушки и краше. Радоваться наглым разбойникам, гремевшим сапогами в нежном саду, тем более, не радовалась. И уж обольщать их… сейчас. Уже.

— Турнир! — младший содрал наконец со своего рта магическую заплатку, глаза его горели лютым огнём. — Я требую турнира!

— Что? — Хрийз так опешила, что забыла о своих собственных словах: не разговаривать с младшим Рахсимом.

— Турнир, поединок за право взять в жёны дочь правителя или действующую правительницу, — тихо выговорил лТопи. — Старый имперский обычай.

— У меня есть жених! — тонко выкрикнула Хрийз, обливаясь ледяным ужасом.

Она видела тренировки Девнарша Рахсима, зря, что ли, столько дней мимо ездила на Громе. Успела понять, что боец он страшный. А если он убьёт сЧая?! Судя по довольной роже, именно это подлый третич и собирался сделать!

— Жених был у Хрийзтемы Браниславны-старшей, — мрачно пояснил Сагранш Рахсим. — Здесь перед нами её тело, но не она сама. Прежняя договорённость о браке между Сиреневым Берегом и Островами утратила силу.

Древнее право, о котором не вспоминали уже очень давно, тем не менее, не утратило ещё своей силы. Еще могло обречь. Споры среди простолюдинов на почве ревности и/или желания обладать до сих пор регулировались именно по нему. Млада, в общем-то, приревновав мужа, замахивалась на Хрийз тогда ножом неспроста. Просто — напала на ребенка, Хрийз тогда не была ещё совершеннолетней, потом — напала без объявления официального поединка, ну и, наконец, напала на княжеское дитя, пусть и бастарда. Вот ей срок и впаяли. Дешево отделалась, между прочим. Пустила бы кровь, получила бы серьезнее.

— Я не позволю к себе прикоснуться, — яростно прошипела Хрийз. — Никому — кроме моего жениха, господина тБови!

— Королева турнира принадлежит победителю, — тихо ответил Лае.

— Нет!

— И убить себя вы не сможете, — неумолимо продолжил лТопи. — Без вас стихия Жизни угаснет, едва народившись, мир наш погибнет, и Исход подготовить удастся не для всех: Империя запечатала на долгие годы. Чтобы чума из Третерумка не подмяла все, ведущие в Империю порталы через активированную врагом Опору… Простите меня, ваша светлость. Но кто-то должен был вам это сказать.

Воздух вспорол злой смех: смеялся младший Рахсим. Торжествующе, с полным осознанием превосходства.

— Вот ты подонок, Девнарш, — тихим, но страшным оттенком голосом сказала ему Хрийз. — Если ты убьешь моего мужчину, тебя убью я.

— Королева турнира принадлежит победителю, — напомнил ей старший посол.

— Любой может сразиться за ложе королевы, — вцепилась в букву древнего права Хрийз, ее несло, при всем желании она уже не могла остановиться, да и не хотела, если на то пошло. — В том числе и сама королева!

— Веселая будет драчка, — развеселился младший посол ещё сильнее. — Увечная девчонка против опытного воина! Ха!

— Да, — Хрийз по-прежнему говорила очень тихо, из последних сил сдерживая собственную разрушительную мощь. — Опытный воин — против калечной девчонки.

Ей было далеко до совершенного владения голосом, как у Рахсима старшего, но вложить свое отношение к подобному поединку она сумела. Смотрите, люди: опытный боец желает драться с больной девочкой, не так чтобы давно вставшей на ноги после смертельной болезни. Оцените его благородство и вкус его победы. Тошнит, не так ли?

— Эта девчонка вернулась из-за Грани, — продолжила Хрийз. — Где сумела справиться с другим дядей опытного воина, с пожирателем душ Даррегашем. Ты ещё помнишь его имя? Хорошо помнишь? Он уступил мне, стихийному хранителю этого мира. Если ты убьешь моего сЧая, то тебя убью я.

— А я тебя провожу, вкусненький, — радостно захлопала в ладошки Мила, до того внимавшая происходящему с похвальным тщанием, немыслимым для простой живой девочки.

Лицо Девнарша Рахсима начало меняться еще во время речи Хрийз. Но от слов Милы его залило синеватой бледностью. “Он тоже в ловушке, — подумала Хрийз мстительно. — Его слово, слово мага, обратной силы не имеет. Поединок — будет, и помоги Триединый моему мужчине одолеть негодяя и сохранить себе жизнь!”

— Полагаю, на сегодня наша встреча окончена, — объявила она.

Взяла трость и встала. С трудом, но сама. Вышла из зала — сама, принимая на спину горящие гневом и ненавистью взгляды послов. И только за дверью, когда уже не мог увидеть никто из чужих, позволила себе потерять сознание.

Очнулась в постели, поздней ночью. В окно заглядывала кровавая улыбка алого месяца, Рожка. По стенам полз мерцающий потусторонний красный свет — как кровь. Надо попросить задернуть тяжелые шторы. Лунный свет вытягивал последние нервы.

— Да, моя госпожа? — верная Лилар дежурила у постели, невозмутимая и собранная, как всегда.

Хрийз села, взялась за голову. Память о вчерашнем вечере не добавила здоровья. Голова болела…

— Закройте, пожалуйста, окно, Лилар… — попросила она устало. — И, если можно, согрейте счейг…

Лилар выполнила и то и другое. Вскоре Хрийз сидела в кресле, укутанная в заботливо поданный Лилар плед, и держала в руках горячую кружку. Вот тебе — статус. Княжеская дочь, стихийный маг. Не сотрудник Службы Уборки. Не ныряльщица на жемчужных плантациях. Даже не ученица мореходной школы!

Ни за одну из них не назначали бы поединков такие могучие мужчины как сЧай и этот Рахсим, чтоб его пополам разорвало. Они бы вообще даже не знали, оба, что есть на свете такая чужачка, попавшая сюда из другого мира, кому б сказать, чтоб живот не надорвал от смеха, через дырку в скале…

Хрийз вспомнила, как впервые увидела военные корабли из флота Островов, подходившие к причалам Сосновой Бухты.

На тот праздник жизни она смотрела со стороны и издалека, в рабочем комбинезоне, обнимаясь с верной метлой. И еще была чем-то недовольна, глупая. Ведь все у нее было ещё впереди…

Волки. Знакомство с Ненашем и Канчем сТруви. Признание отца. Война. Смерть в Алой Цитадели. Призрачное существование на Земле. И вот теперь — королева турнира.

В хорошую сказку попала. В добрую.

Хрийз размахнулась и швырнула кружку в стену. Удар, звон брызнувших в стороны осколков, темно-розовые потеки по светлой ткани обоев.

— Убью, — мрачно пообещала Хрийз. — Убью гада!!! Надеюсь, он слышит меня сейчас, магическим слухом. Кожей слышит, нервами, всей своей поганой душонкой. Ненавижу! Убью!

Ее трясло, в глазах темнело от злости и не выплеснутого бешенства. Лилар обняла девушку, прижимала к себе, гладила по мокрым волосам и узкой спине, шептала слова упокоения. Помогало слабо. Но Хрийз в конце концов все-таки разрыдалась, горько, и безнадежно, как плачут порой маленькие дети, уже осознавшие потерю близкого человека, но еще с нею не смирившиеся…

ГЛАВА 8

Лето покатилось вдаль в напряжённом ожидании. Чтобы не сойти с ума и отвлечься, Хрийз взялась вязать платье для Милы. Сначала она вытянула нити, как учила аль-нданна Весна. Потом начала работу. Маленькая неумершая капризничала: ей хотелось платье в пол, как у знатной дамы императорского двора на церемонии Алых Лепестков. Если бы сама девочка помнила, что это за церемония такая! Услышала звон, не зная, откуда он, а ты мучайся.

Славутич, посмеиваясь, объяснил, что такой церемонии нет и никогда не было, но нечто похожее описывается в Женских Историях для Романтического Настроения. Хрийз попросила принести из библиотеки что-нибудь из этого жанра. Мила с воплем сгребла всё себе и завалилась читать.

Девичьи романы. Про отважных воинов и смелых принцесс.

— К реальности отношения имеет мало, — улыбаясь, сказал Славутич. — Так называемый псевдоисторический антураж: одно время существовала волна интереса к былым временам, были очень популярны тематические балы, где все одевались в одежды той или иной эпохи, и разыгрывали сценки из исторических событий или выдуманных. Пользуется популярностью среди девиц интересного возраста до сих пор, хотя, конечно, уже не так, как в дни моей юности.

Хрийз не стала даже открывать. Зачем, когда перед нею сидит человек, помнивший Канча сТруви молодым и живым? Можно замучить расспросами о том, как одевались женщины при императорском дворе пару столетий назад…

Хрийз подозревала, что половину рассказанного Славутич на ходу придумал, только чтобы отделаться от девичьей темы. Вот про магию боевую — пожалуйста, всегда рад. А про цвет-фасон-модные тенденции — увольте. Проверить-тo всё равно было никак нельзя.

Лилар мало чем могла помочь — жизнь боевого мага не предполагает светских раутов. Но в одной из книг, случайно раскрывшейся на середине, Хрийз увидела рисунок. Графика. Только чёрный и оттенки серого. Но какая! Девушка стояла вполоборота, оперевшись на перила лестницы, ветер отбрасывал с её лица длинные волосы, сбивая их по концам в косу. И платье вилось по ветру, вроде простое, под горло, с длинными рукавами, в пол, как и хотела Мила, но из-под подола показывался краешек башмачка, а на кисти расстегнулся браслет, и ткань начала расправляться. Сам же браслет держался уже на честном слове, вот-вот упадёт и звонко брякнет в мраморную ступень…

Хрийз долго рассматривала рисунок, чувствуя знакомое горячее покалывание в кончиках пальцев.

Она свяжет такое платье. Она уже знала это.

Параллельно она потребовала от Лилар принести несколько боевых ножей и упорно тренировалась метать их в цель. Получалось отвратительно. Но каждый раз, когда клинок с хрустом входил в мишень, Хрийз представляла себе, что остриё пронзает живой глаз. Коричневый, с золотистыми искорками, глаз Девнарша Рахсима. Она понимала, что сможет ударить всего один раз, и то, скорее всего, с расстояния. И хорошо бы насмерть! Никого еще в своей жизни она не ненавидела так сильно.

Кот Твердич научил её собирать стихию Огня узким сокрушительным копьём.

— Если добавить в середину честную сталь, — говорил он, — плохо придётся вашему врагу.

Но вся эта воинская наука давалась большим трудом. Не дело магу Жизни учиться убивать…

Появляться рядом с гостевым крылом Хрийз избегала. Хотя тянуло посмотреть на тренировки младшего Рахсима, может быть, покажет что-нибудь, что пригодится потом… Нет. Он не идиот, ничего серьёзного не покажет, конечно же. Вот и нечего на него смотреть.

Хрийз облюбовала длинную узкую лестницу, сбегавшую по склону к речке, над которой проходила та самая галерея, по которой она часто бродила после возвращения из-за Грани. По лестнице можно было спуститься в самый низ, к ажурному мостику над самыми камнями, послушать, как звенит летящая к морю пенная вода, полюбоваться мальками рыб, снующими в небольших, карманных каких-то заводях, образованных камнями. Вода здесь оставалась почти стоячей и просвечивалась солнцем насквозь. Мальки, с мизинец длиной каждый, были почти незаметны сверху. Их выдавала лишь резкая тёмная тень на дне и, конечно же, движение.

— Серебристая форель, — объяснила про них Лилар. — Водится только в самой чистой и прозрачной воде…

Взрослую форель, впрочем, увидеть не удавалось. За ней надо было прыгать по камням на самую середину речки, Хрийз этого сделать, конечно же, не могла.

По лестнице Хрийз принципиально спускалась и поднималась сама. Поначалу и сознание теряла, не без того. Вставала, упорно цеплялась за перила и дальше ползла. Сначала вниз. Потом вверх. Вверх подниматься было труднее всего.

На вопрос Лилар, зачем так изнурять себя, Хрийз ответила, что хочет научиться бегать по этой проклятой лестнице туда-сюда, не сбивая дыхания. А этого не получится никогда, если жалеть себя. Сихар, та вообще на трудную пациентку рукой махнула: делай, что хочешь. «Умрёте, ваша светлость, — будете иметь дело со мной», — ласково пообещал Канч сТруви. Хрийз посмотрела в его лицо, поёжилась и дала себе слово ни за что не умирать.

Долгие прогулки по проклятым ступеням пока не приносили ничего, кроме смертельной усталости и лютой боли во всём теле. Боль терпеть было не привыкать, а вот слабость возмущала до глубины души. Хрийз думала иной раз в отчаянии, что это уже никогда не закончится. Боль будет с нею всегда. Слабость — останется навсегда.

Однажды, спускаясь вниз в очередной раз, Хрийз уловила чужое присутствие. Багровая аура старшего Рахсима, он её и не скрывал даже.

— Возвращаемся обратно! — тут же потребовала Лилар.

— Он знает, что там ему не место, — медленно выговорила Хрийз. — Нет. Пойдём и на него посмотрим.

Лилар задумалась, и Хрийз поняла, что женщина всерьёз обдумывает вариант схватить свою подопечную, перекинуть через плечо и унести в замок порталом. Кричи не кричи, вырваться не сможешь. Кто тут боевой маг, а кто калечная девчонка? То-то же.

— Не делайте этого, — резко приказала Хрийз. — Не смейте!

— Сагранш Рахсим сильнее меня, — неохотно выговорила Лилар. — Я не смогу вас защитить, если он надумает взбеситься.

— Он не такой, как его племянник, — ответила Хрийз. — Запечатал же ему пасть тогда, при последнем разговоре. И сЧай говорил о нём с уважением. Лилар, верьте мне, — я чувствую, что его надо выслушать!

Лилар молчала. Не нравилось ей происходящее, крепко не нравилось.

— Пожалуйста, — сказала Хрийз, хотя просьба далась ей трудом, как все просьбы такого рода.

Что-то в ней, несомненно, доставшееся от гордой сестры, не давало спокойно просить даже в тех ситуациях, когда без просьб обойтись было нельзя. Тут же шарахало гневом и злостью, брать себя в руки получалось с большим трудом. Ведь никто же ей не обязан, на самом-то деле! Несмотря на статус, общественный и магический. Вот так привыкнешь хлестать приказами даже в самой малой малости, потом, в трудный час, все отвернутся, и руки не подадут. Люди не любят, когда им приказывают свысока…

И это тоже были не совсем её мысли. Если сестры, то удивительно, как она, всё понимая, тем не менее, давала волю собственному гневу. Те, кто хорошо помнил Хрийзтему-старшую и не отказывался говорить о ней, все, как один, утверждали, что была она страшна в гневе и скора на расправу. А если понимание пришло из умных книжек, то Хрийз не помнила, где и в какой именно книге прочла про это.

— Хорошо, — сказала Лилар. — Но вы не будете… ерепениться, когда я швырну вас в портал! И геройствовать не будете тоже. И возражать!

Хрийз, не веря своему счастью, кивнула. Лилар можно было приказывать с огромной оглядкой, в рамках магического контракта, обязывающего хранить жизнь княжны. Если долг телохранителя расходился с приказом, приказ превращался в пшик. И кричи потом, не кричи, топай ногой, исходи на слюну, но ведь даже выгнать не сможешь — не с тобой контракт заключался, не тебе и рвать его.

— Я помогу вам.

— Сама, — стиснула зубы Хрийз.

Положила руку на низенькие перила и начала спускаться.

Магическое зрение не подвело её: старший Рахсим был там. Дразнил прутиком мальков, те уворачивались, кружили, собирались в стайку снова. Несмотря на впечатляющую ауру, Хрийз не почувствовала угрозы. Хотя это ни о чём не говорило. Высшие маги могли прикидываться овечками до самого последнего момента, за которым взрывалась молниеносная атака.

Лилар тихонько ругнулась сквозь зубы, положила ладонь на плечо Хрийз, готовая в любой момент отбросить её себе за спину, в спасительный портал. Благодаря урокам Кота Твердича, Хрийз уже могла различать подобные заготовки переходов, маскировка их требовала значительных затрат силы, но, видно, Лилар оценивала себя совсем без короны: в драке со старшим послом ей не светило ничего хорошего.

— Доброго вам здравия, светлая княжна, — не оборачиваясь, сказал Рахсим.

— И вам, — отозвалась Хрийз.

Подумала немного, и села на прогретую солнцем каменную ступеньку. Сейчас сюда падала редкая тень от деревца, выросшего совсем рядом с лестницей. Деревце было сорным, не пойми какой породы, но кто-то из прежних хозяев Высокого замка оставил росток, и он прижился. Как-то переехал через войну и запустение, только остался тонким, корявеньким и слабым, даже двадцать лет мира не выправили его. Сейчас по серому стволику полз вверх синий вьюнок, доверчиво распахивая цветы-блюдца навстречу солнечному свету, а на макушке несколько веток распустились нежно-сиреневым цветом.

— Вы меня простите, пожалуйста, за вторжение, — продолжил между тем старший Рахсим, и Хрийз в изумлении вытаращилась на него — он сказал «простите»?! — Но я услышал от вас, что за Гранью встретили моего бывшего брата Даррегаша. Это важно. Иначе я бы не пришёл сюда, поверьте.

— Почему бывшего?

— Когда кто-то уходит в маги Опоры, семья, если у семьи остаются мозги, рвёт с ним всякую связь.

Не ново. Хрийз уже слышала, что происходит с теми, кто продолжает называть магов Опоры своей роднёй.

— В Рахсимодоле мозги остались, — кивнула девушка. — Жаль, что не полностью, иначе бы ваш племянник не повёл бы себя с такой вопиющей дерзостью.

— Мой племянник… — старший Рахсим покачал головой. — Он-то меня и тревожит. Вы расскажете о Даррегаше, ваша светлость?

— А вы без звука вернёте моего отца и всех наших пленных, — отрезала Хрийз. — Причём немедленно!

— Вам палец в рот не клади, — уважительно произнёс старший посол. — Но ваше требование невыполнимо… по крайней мере, до поединка.

— Это еще почему?

Рахсим присел на корточки, чтобы не смотреть на собеседницу сверху вниз. Видно, такое положение его не очень-то устраивало. Преимущество в росте сводится к нулю, если нет преимущества в силе и правоте духа. Дух старшего посла явно метался в лютом смущении, какая там еще уверенность в собственной правоте.

Хорошая штука, «истинный взор», решила Хрийз про себя. Один на один легко увидеть чужое смятение. Пусть даже оппонент высший маг, а ты — всего лишь девчонка, калечная к тому же.

— Неопределённость заставляет считаться с рисками. Если ваш жених победит, у нас останется пространство для торга. Если нет, то вы сами в скором времени увидите своего отца…

— Я не позволю к себе прикоснуться, — резко заявила Хрийз. — Пусть ваш племянник даже не мечтает о…

— Мечтать он — будет, этого ему, увы, не запретишь. Парадокс, ваша светлость: он в вас влюбился. Как мальчишка, право слово.

— Зря, — уронила Хрийз.

— Как знать, как знать… Но если победит Девнарш, то его вызову уже я. Всякий имеет право вызвать победителя турнира сразу же после боя, и я тоже.

— И вы готовы хладнокровно убить его? — поразилась Хрийз. — Своего племянника, родную кровь?

— Не убить, нет. Победить. Вам ведь известно, что проигравший магический поединок, теряет свободу. Ваша компаньонка не даст соврать, что это так.

— Лилар не дралась с моим отцом! Она дала обет служения добровольно.

— Неважно, — отмахнулся Рахсим. — Она — воин, и видела жизнь. Кто-то проигрывал ей, кому-то проигрывала она сама. Это неизбежно, если занимаешься боевыми магическими практиками всерьёз.

— Прекрасно, — язвительно сказала Хрийз. — Это вы так ко мне сватаетесь, кайемь Рахсим?

— Можно сказать, что да.

— Тоже влюбились? — тоном «не верю» полюбопытствовала Хрийз.

— Вы — храбрая сильная девочка, вы достойны уважения, — поджав губы, сообщил старший Рахсим.

Хрийз испытала к нему слабую благодарность за то, что он ничего не сказал про красоту предполагаемой невесты; она видела в зеркале, что там за красота. Потом, может быть, когда-нибудь, когда болезнь отступит, наверное, можно будет назвать княжну «симпатичной» или там «милой»… Но не сейчас.

— Но буду честен, — продолжал старый воин, — меня больше заботит мир между нашими народами. Девнарш слишком импульсивен и взбалмошен для того, чтобы держать наши земли. Победа ударит ему в голову, и его обязательно потянет на подвиги, не сейчас, так позже. На новую войну. Он даже не представляет себе, насколько он для нас сейчас опасен. Его нужно сдержать… пока не наберётся ума.

— Я не позволю к себе прикоснуться, — повторила Хрийз, упрямо сжав губы.

— Позволите, — спокойно возразил старший Рахсим. — Если отец ваш вернётся в Высокий Замок.

Хрийз стиснула зубы и промолчала. Правильно он рассуждает, в общем-то. Логично. Только от этой логики остро хочется схватиться за нож и вогнать его в глаз. Так, чтобы остриё из затылка выскочило!

— Впрочем, может быть, ваш жених победит, и тогда всё, сейчас сказанное, не проявится вовсе.

— Вы хорошо знаете сЧая, — сказала Хрийз медленно. — Потому хотя бы, что вас хорошо знает он. Вы допускаете, что он может не победить?

— А вот чтобы оценить примерный расклад боя, я должен знать всё, что вынесли вы из встречи с Даррегашем, — серьёзно сказал старший посол. — Если он проник в наш мир вместе с вами — а ему деваться было некуда, ведь вы разрушили его последнюю Опору, — то возможны самые разные варианты…

— За шкуру свою боитесь, — поняла Хрийз.

— Не только за свою, — пожал он плечами. — В Рахсимодоле подрастают дети… Есть среди них и те, кого я зову сыновьями.

Хрийз смотрела ему в глаза — карие с золотыми искорками, и видела: не лжёт. Ему страшно за своих детей, а ещё он действительно меньше всего хотел делить мир с Даррегашем. С племянником и то мирился через не хочу, а уж Даррегаша допускать… да на что угодно пойти можно, лишь бы устранить угрозу!

— Вы вернёте моего отца, — твёрдо заявила Хрийз.

Рахсим прищёлкнул языком, покачал головой:

— Не договоримся. Но вы ответите на один мой вопрос, а я взамен расскажу вам, кто такие маги Опоры и почему Опора так называется. Мне кажется, вам полезно будет узнать, с чем вам придётся иметь дело.

Хрийз подумала немного. Даже на Лилар оглянулась, мол, как? Лилар поджала губы, всем своим показывая, что не одобряет идею. Но промолчала. Прямой угрозы жизни нет, значит, за рамки обета служения выходить незачем.

— Какой вопрос? — спросила Хрийз.

— Даррегаш вернулся вместе с вами?

Девушка вспомнила медицинский кабинет, тёмные кляксы на развороченной стене, разочарование Темнейшего, упустившего гада. Собственные подозрения. Проводником послужил Яшка, это могло сработать на злого колдуна. Канч бы его не пропустил, Дахар и Ненаш тоже, равно как и другие неумершие. Да даже Мила бы заела, глазом не моргнув. А Яшка… что с птицы взять.

Он и сейчас летал где-то на Грани, не торопясь обратно. Статус разделил их, и было грустно, что Яшка неживой, но время назад не отмотаешь, свершившегося не вернёшь.

— Я думаю, да, — наконец ответила Хрийз. — Наверное.

— Как же его пропустили неумершие?

— А это, — спокойно сказала она, — уже второй вопрос.

— И то верно, — согласился Рахсим. — Тогда слушайте. Лучшие маги Опор появляются из самых нежных, самых ранимых, самых тонко чувствующих детей. Их отбирают в юности и старательно, через дозировано отмеренные пытки, воспитывают в них требуемую для профессии лютость. Самые жестокие палачи — это эмпаты, давно известный факт. И нашим известный, и вашим. Какое-то время юноша или девушка служит старшему, взявшему их на обучение. Потом, как правило, учитель получает своё в личном поединке и становится первым, самостоятельно добытым, кормом для артефакта нового мага. Все знают, какую опасность представляют собой ученики, но каждый думает, что его-то эта участь не коснётся, а ученик во всех смыслах полезная скотинка. Можно посылать его на самую грязную работу и наслаждаться результатом.

Следующим этапом скинувший учителя ученик растит собственную Опору. Обычно это башня или крепость… со всеми полагающимися инструментами. Её магическая составляющая прорастает через самую душу мага и становится от неё неотделимой. Самые могущественные создают несколько опор. С этого момента убить такого становится невероятно сложно. Сначала необходимо разрушить все его опоры, дающие ему силу и практически бессмертие, потом разыскать и выдрать из покорённых, но сохранивших какую-то свободу воли душ якоря. И только уже потом можно заняться собственно основным физическим телом. Даррегаш укрылся в чужом мире. Но у него оставалась здесь его последняя Опора, Алая Цитадель, и потому убить его было невозможно. Вы разрушили его опору, это так, но остался ещё якорь, может быть, даже не один.

— Якорь, — шёпотом повторила Хрийз.

— Живые люди. Те, кто пытался убить вас раньше. Кто-то из них принял на себя личностную сущность моего бывшего братца. Вы по-прежнему в большой опасности, ваша светлость. Именно поэтому неплохо бы вам выйти замуж и уехать из замка. Туда, где найдётся, кому присмотреть за вами.

— Благодарю за ценное знание, кайемь Рахсим, — сказала Хрийз. — Я подумаю над вашими словами.

Он поднял в удивлении брови:

— То есть, я могу надеяться на ваше благоразумие после поединка?…

— Ни на что вы надеяться не можете, — отрезала Хрийз, взяла трость поудобнее и встала. — Даже не мечтайте.

— Понимаю моего племянника, — с усмешкой сказал Рахсим, поднимаясь тоже. — Можно даже сказать, сочувствую. Такая девушка, и не его! Он наизнанку вывернется, чтобы добыть вас, ваша светлость.

Добыть. Сказал! Добывают вещь или тушу животного. Высказываться так о живом человеке, о женщине… сЧай бы никогда такого не произнёс!

Но вслух Хрийз не сказала ни слова. Молча повернулась и поковыляла по лестнице, будь она проклята, вверх. Не скоро она отважилась передохнуть и обернуться. Ей всё время казалось, будто в спину смотрят, настолько весомым и тягостным было присутствие. Но когда она обернулась, старшего Рахсима возле реки уже не было.

Вязаное полотно текло сверкающей волной. Мила лежала животом на постели, болтала босыми ногами. Час назад Хрийз отмывала её в купальне, тёрла жёсткой щёткой и сердито ругала за нежелание торчать в тёплой воде столько, сколько требуется, чтобы откиснуть. Многолетняя въевшаяся грязь уходить не хотела. Но практически ежедневные водные процедуры начали наконец-то брать верх. Растрескавшаяся, загрубевшая от систематического наплевательского отношения кожа на ступнях начала наконец-то заживать. Нежнее стали руки. Белее лицо.

— Сама захотела быть дамой, — пыхтела Хрийз, орудуя кактусовой щёткой на длинной ручке. — Вот и будешь дамой. А замарашек нам тут не надо.

— Р-р-р, — показывала Мила зубищи.

— А ну не рычать! — сердилась Хрийз. — На кого клыки щеришь, бестолочь?!

— Это я бестолочь?! — возмущалась Мила, выворачиваясь из рук. — Я?

— Ты — маленькая хорошенькая послушная внучка, — напоминала Хрийз уговор. — Ты не можешь огрызаться на любимую бабушку.

— Любимую!

— И любящую. Другие сказок не рассказывают.

Жаль, рубашка у Милы была всего одна. Сушить её магией — то ещё удовольствие. Но — грязнулям бой! Руки и зубы надо чистить до еды, во время еды и после еды. Не нравится, не лезь на постель.

Потом Хрийз устраивалась в кресле и вязала, вязала, вязала. Как когда-то давно, для Здеборы, — запоём. Руки пели под любимой работой, но душа металась в тоске: успеть бы. Хрийз очень хотела связать одежду для Милы раньше, чем вернётся сЧай. Ей понадобится вся её сила, когда он вернётся. Ему оберег связать, для него оберег, и укрывать его невидимой неуязвимой бронёй Жизни. Чтобы у младшего Рахсима не осталось никаких шансов на победу.

Если бы Хрийз могла молиться! Но она и в детстве не вписывала в картину своей жизни Бога, а уж в Третьем мире, с его могущественной магией и отрешённым Вечнотворящим, который ближе был к непроявленному бессознательному, чем к наделённой разумом и волей личности, это тем более не удалось. Ближе всего ей была максима из старого фильма, увиденного в юности еще там, в Геленджике: «Нет судьбы, кроме той, что творим мы сами».

Нет судьбы.

Есть Вязальщица Судеб, стихийный маг-хранитель мира.

И есть — вселенский насмешник Случай.

Когда осталось буквально несколько рядов — на полвечера работы, а сапожки уже были готовы и стояли у кровати, Мила не носила их, говорила, наденет сразу всё вместе, — в Сосновую Бухту вошли корабли Островов…

Хрийз не выдержала, вышла встречать сЧая на главную лестницу Высокого Замка. Там её все могли увидеть, и — видели. Младший Рахсим скрежетал зубами, наблюдая, как княжна, наплевав на все протоколы, вместе взятые, обнимает своего жениха. Парень, похоже, действительно безнадёжно влюбился, но его любовь не несла в себе весны и жизни. Смертельным прицелом смотрела она из его карих с золотом шальных глаз, Хрийз в последнее время начал сниться в кошмарах этот взгляд и эта поганая усмешка, один уголок рта чуть выше другого. Принадлежать такому? Никогда в жизни и никогда в смерти!

Вместе с летом спустились с гор на побережье и белые ночи. Небо лило сверху прозрачный зеленоватый свет, в котором терялись звёзды и бледно смотрелись луны. Хрийз обнимала сЧая, и не могла заставить себя разжать руки.

— Ну, что ты, ша доми, — говорил он нежно, дуя ей в макушку. — Ты так в меня не веришь?

— Верю, — отвечала Хрийз. — Но боюсь.

— Не бойся.

— Вели речке побежать вспять, — сердито предложила девушка. — Она побежит?

— Если подтолкнуть её магией, — да, — добродушно улыбаясь, отвечал сЧай.

Они сидели вдвоём на лестнице, на той самой, которую Хрийз превратила в тренажёр для собственного больного тела, и ласковый вечер трогал нежными пальчиками ночного ветра горящие щёки.

— Это нечестно, — возразила Хрийз. — Магия — универсальная отмычка, вот только платить за неё иногда приходится слишком дорого. сЧай…

— Да, ша доми?

В вечерних сумерках его лицо казалось тёмным и каким-то усталым. Ранен? Да разве же он скажет…

— Ведь, собственно, нет в правилах никаких запретов, — заговорила Хрийз. — Никаких, абсолютно. Мы можем… можем скрепить брак тайно, в храме Триединого, перед всеми стихиями и силами мира… Пышную свадьбу можно будет отпраздновать потом, а сейчас… сейчас…

Он молчал, и Хрийз вдруг испугалась, что он передумал, и теперь жениться больше не хочет. Может, и раньше не особенно хотел. Он же любил когда-то Хрийзтему-старшую, а теперь перед ним лишь её тело. Душа другая. Хрийзтема — другая. Кого он видит сейчас? Сгинувшую во тьме времён или живущую сейчас?

— Ты права, — сказал он наконец. — Права, ша доми…

— Тогда пойдём, — Хрийз поднялась, потянула любимого за руку. — Пойдём прямо сейчас. Пока у нас есть ещё время!

— Может быть, лучше сначала низвергнуть чудовище? — предложил сЧай серьёзно. — И бросить его уродливую башку к ногам прекраснейшей из дам.

Это он вспоминал какую-то героическую балладу, которую Хрийз не узнавала, и не могла узнать, потому что выросла в другом мире.

— Четыре дня, — сказала Хрийз. — Красть их у самих себя — глупо, любимый. А даже если… если вдруг… если… — даже подумать о страшном исходе поединка было жутко, не то, что вслух произнести, — я хочу сохранить в этом мире хотя бы твоего ребёнка.

— Сумасшедшая, — сказал сЧай. — Тебе пока еще нельзя рожать…

— А ты не безумен? — с обидой спросила она. — Тебя девушка зовёт в храм для совершения брака, а ты упираешься. Не хочешь? Не так любишь, как пытаешься показать? А зачем же ты тогда собрался за эту дурочку драться?

сЧай положил ладони ей на плечи. Хрийз старалась держаться прямо и не показывать охватившую тело нервную дрожь. Потому что это раньше свадьба была — где-то там, через дни и месяцы, после возвращения отца. А теперь свадьба внезапно оказалась рядом, перепрыгнув из будущего в настоящее одним безумным прыжком. Обряд, и… и всё, что с ним было связано. И это скручивало душу в узел из привычной боли, безумной надежды и непривычного, но такого сладкого, чувства, жидким огнём поджигавшего тело изнутри от макушки до пяток.

Потом был поцелуй, вырвавший обоих в лишённое ума безвременье. Никакой разум, никакой здравый смысл, ничего не могло больше помешать им.

— Пойдём, — сказал сЧай решительно. — Я знаю место. Но надо позвать свидетелей.

— Лилар и Мила, — тут же сказала Хрийз.

— Боевой маг и неумершая? Хорошая компания.

— Лучше всех, — твёрдо заверила Хрийз.

— Ичкрам Црнай, наш врач. И Дахар.

— И Ель Каменева. Я позову, она придёт.

— Твоя младшая. Да.

— А больше мы никому ничего не скажем.

— Ничего и никому…

В траве тянули долгую длинную ноту летние сверчки, всегда вступавшие в концерт в середине долгой ночи: «Спа-а-ать пора, спа-а-ать пора, спа-а-ать пора…»

Но Хрийз знала, что вот уж в эту ночь она не заснёт. И не она одна.

Они целовались, отчаянно и яростно, так, словно у них оставалась только одна эта ночь, а потом Хрийз сказала, чуть отстранившись:

— И звать, наверное, никого не надо…

Смело. И страшно, и тем не менее. Изнутри поднималась лава, грозящая погрести под собой всё. Стоило только подумать о том, что через четыре дня, возможно, сЧая не станет… Поединок — это не только воинские и магические умения, это еще и превратности. Случай. Подвернётся под ногу ненужный камешек. Метнётся и обманет случайная тень… Если бы еще сама не видела, как младший Рахсим тренировался. Его аура в такие моменты дышала грозной мощью прирождённого убийцы. И, хотя сЧай сказал спокойно, что бил этих Рахсимов раньше — доводилось, в том числе и один на один, душа по-прежнему оставалась не на своём месте.

Как бояться за собственную жизнь, Хрийз в своё время поняла хорошо. Как держать в руке судьбы тех, за кого в ответе по своему статусу, магическому и социальному, тоже довелось узнать. Но как бояться, смертельно, до остановки пульса, за дорогого сердцу, ставшего бесконечно близким человека, узнавала только сейчас.

Из совсем уже далёкого детства поднялись строчки полузабытой детской сказки. Кто-то с кем-то спорили вроде бы чисто по-детски, как ещё могут ссориться сказочные персонажи в историях для самых маленьких. Но слова их врезались в память, потом — на долгие годы забылись, чтобы проявиться только сейчас: кто-то

«— Нет. Меня ни капельки нет. Понимаешь?

— Нет, — сказал Ёжик. — Меня ни капельки нет. Понимаешь?

— Что ты ко мне пристал? — рассердился Медвежонок. — Если тебя нет, то и меня нет. Понял?

Что ты ко мне пристал? Если тебя нет, то и меня нет…»

Если тебя нет, то и меня нет. Кажется, Хрийз произнесла это вслух.

— Ты — маг Жизни, — сказал ей сЧай, бережно отстраняя от себя. — Не должно тебе забывать о своём предназначении.

— Я о нём всё время помню, — сказала Хрийз. — Но я не смогу — без тебя…

— Сможешь… Конечно же, сможешь, — мягко сказал он, и был прав, как всегда.

Окаменев сердцем, упаковав душу в ледяной гроб, — да, так действительно можно жить дальше. Растить в мире стихию Жизни. Служить тому миру. Может быть, даже выйти замуж за кого-нибудь из Рахсимов…

Но лучше всё же верить в победу любимого. И сделать всё для того, чтобы победа из возможной перетекла в неотвратимую!

И снова — поцелуй в пустоте, бесконечно долгий и мучительно короткий, хотелось остановить мгновение, упаковать его в сверкающий шлейф и пробросить в вечность. Хрийз никогда не думала, что можно любить — вот так. Растворяясь в бесконечности — вот так, забывая дышать. Она даже представить себе не могла, что можно любить — вот так. И сколько же времени было потеряно на глупые метания, неуверенность в себе, строптивое упрямство… Неудивительно, что сейчас его так не хватало!

А потом что-то сдвинулось в мире.

Как будто натянулась до предела и лопнула со зловещим стоном невидимая струна.

Хрийз отстранилась, вслушиваясь.

Вечер остался тем же, тёплым и благостным, и всё так же пели в траве сверчки, и ночная птица тянула своё бесконечное «вик-викки-фью». Но в остатках зари поселилась тревожность, а ветерок, ласково ерошивший волосы, принёс отчётливый вкус беды…

— Мила, — прошептала Хрийз, уже не сомневаясь в собственных чувствах. — Мила!

— Что может с нею случиться? — спросил сЧай. — Она — старейшая из неумерших.

— Но кто-то однажды поймал её в магическую сеть, — возразила Хрийз. — И та сеть висела над Сосновой Бухтой, высасывая из людей жизнь. Мила всегда ждёт меня в моей комнате, я ей сказки на ночь рассказываю… по уговору…

— Пошли, — решительно сказал сЧай, подхватывая девушку на руки.

Хрийз вцепилась в трость, чтобы не выронить. Без палки на неверных ногах особо не попрыгаешь, а сЧаю сейчас не до таких мелочей. Воздух тихо вздохнул, расступаясь перед синей звездой портала.

Мгновение, и звонкий говорок горной реки сменился ватной тишиной тёмной спальни.

Мила разметалась на постели, и на первый взгляд вроде ничего плохого в том не было. Сколько раз маленькая неумершая спала здесь! Уже и не сосчитать. Но…

Но она надела платье! Она натянула на себя недовязанное платье, и оно слабо мерцало в вечернем свете, сочившемся из окон. И платье, и вязаные сапожки, и вязаным полотном с ворота, которое по задумке должно было виться за плечами наподобие плеча, укрыто было лицо.

— Сумасшедшая! — взвизгнула Хрийз. — Я ж недовязaла ещё!

— Не тронь, — сЧай успел перехватить её руку. — Смотри внимательнее.

— Да что смотреть, несносный ребёнок, я же говорила — не трогать, пока не закончу!

— Мила не ребёнок, — поджав губы, ответил сЧай. — Она — неумершая, Проводник Стихии Смерти. Она знает, чтo такое всего лишь наполовину сотворённые артефакты. Это — первое, с чем сталкиваются начинающие маги при правильном обучении.

— Хочешь сказать, что…

— Что не она сама надела на себя это платье, ша доми, — твёрдо заявил сЧай. — Ей помогли. Смотри.

— Небо, да кто!

— Смотри внимательнее. Платье — твоя работа; что в нём не так.

Хрийз, задыхаясь от гнева и ужаса присмотрелась. Всё было так, почти всё… кроме…

Когда заканчиваешь вязать, то делаешь такой специальный узелок в конце ряда, запирающий петли. И физически — чтобы связанное не рассыпалось на нити. И магическое действие тоже есть, в книге аль-мастера Ясеня немало страниц было посвящено последним узелкам. Их существовало немало, но такого Хрийз совершенно точно не ещё не видела. Узелок торчал бельмом на глазу — грубая, топорная работа. Злодей, сотворивший его, ничего не понимал в вязании. Зато чётко знал, чего хотел.

— А-а-а! — Хрийз обхватила себя за плечи, — гадина! Кто?! Кто это сделал?!

— Мила ещё жива, — сказал сЧай. — Неумершего не так просто убить… и здесь… не трогай! — он перехватил руку Хрийз. — Никто не лезет голыми руками к таким вещам! Кто мог прийти сюда?

— Да кто угодно, — задыхаясь слезами, вскрикнула Хрийз, в ушах так и стояла просьба Милы: «Не бросай меня…»

Вот — года не прошло, бросила. Променяла на поцелуи. Получи!

— Кажется, у кого-то сдают нервы, — сквозь зубы сказал сЧай, крепко беря Хрийз под локоть, — Пойдём!

— Никуда не пойду! — крикнула она. — Не брошу!

— Не трогай, — повторил сЧай. — Это ловушка и для тебя тоже, ша доми.

— Пусти, — Хрийз дёрнулась изо всех сил, и сЧай отпустил её, подхватив в последний момент, чтобы девушка не упала. — Да пусти же!

Внезапно ярко и чётко вспомнился выброс стихии Смерти, накрывший рейсовый катер на полдороге к Сосновой Бухте. Именно там и тогда Хрийз получила инициацию стихией Жизни, но именно там она впервые увидела чужое плетение. Словно работал Вязальщик-наоборот, человек с большими задатками мага Жизни, но ушедший в Смерть, и не просто в смерть, в нечто, отменно враждебное миру и всему живому. Тень узнавания, — Хрийз знала, знала, знала этого типа! Видела его. Много раз. Но образ ускользал, терялся, плыл, отказываясь обретать чёткость. И это тоже была магическая защита, она так и называлась «флёр безликости», только Хрийз об этом не знала.

Не знала, но чувствовала. И, как тогда, в море, нашла узел, скреплявший основание смертельного плетения, так и здесь — протянула руку и дёрнула, сЧай не успел её перехватить, потому что мир разошёлся, пропуская княжну на Грань, а на Грани личное пространство мага сила страшная. Узел внезапно распался очень легко.

То ли завязавший его торопился и сделал своё гнусное дело небрежно. То ли Хрийз набралась уже такой силы, какую не остановишь уже и тараном. Но узел распался, и вслед за ним посыпались все остальные ряды.

Стеклянная нить стремительно скручивалась, обугливалась и рассыпалась прахом, стекая с Милиного тельца и тут же исчезая, истаивая, пропадая на Грани. Мгновение, и ничего не осталось. «Весь летний месяц работы псу под хвост, — подумала Хрийз, и тут же спохватилась — Уймись, дура, нашла, о чём сожалеть! Платье ты свяжешь новое, а вот что будешь делать, если не для кого станет вязать?!»

Но Мила только вздохнула, как человек, которому во сне нечаянно попала ткань на лицо, а потом эта ткань внезапно исчезла. Вздохнула и медленно свернулась калачиком, в позу эмбриона. Жива. От сердца отлегло, до слёз. Жива, и будет жить. Хрийз очень осторожно укрыла Милу покрывалом. С головой, как она любила.

Бешенство разрывало девушку на части. Кто посмел?!

— Ты рисковала, — неодобрительно сказал сЧай.

— Да, — не стала спорить Хрийз. — Только не говори мне, что я единственная на весь мир, а Мила — всего лишь неумершая, которых здесь без того чересчур много!

— Ты вне себя от злости, — спокойно выговорил сЧай. — Это понятно. Возьми себя в руки, ша доми. Надо. Сейчас тебе будет муторно, невыносимо, тяжко и больно. Но подобные решения принимаются на холодную голову…

Хpийз выдохнула, свела вместе кончики пальцев. Снова набрала в грудь воздух и снова выдохнула. Не помогло.

— Пойдём, ша доми. Пойдём…

… В Зале Совета — напряжение едва ли не высекает искры из перенасыщенного магией воздуха. Нет Канча сТруви, и попробуй угадай, по какой причине. Бродит где-то по Грани, исполняя свой долг Проводника, спит в своей любимой норе под землей или тоже пал жертвой… хотя вот уж кого одолеть не так-то просто, это тебе не сумасшедшая девочка, не сумевшая вовремя повзрослеть. Нет Яроя Двахмира, и тут тоже понятно, почему. То, что осталось от Двестиполья, нуждалось в своём правителей бросать дела без присмотра надолго не стоило.

Хрийз упрямо обошла кресло отца, встала рядом, опираясь на трость. Знакомые лица, лица тех, кому надо было доверять, кому должна была доверять, а оказалось, — не до конца. Все они теперь были чужими, все. Укол ужаса на мгновение выбил дыхание: что я делаю здесь, как смею разговаривать со всеми этими высшими магами на равных?! Кто они и кто я… «Калечная девчонка», как выразился младший Рахсим.

Вот уж точно калечная. На всю голову.

Вообразила себе, что кто-то тут подчиняется потому, что положено подчиниться… Терпят, снисходят, играют… по правилам игры, главенствовать должен потомок княжеского рода, вот и… выполняют правила, а сами…

Эрм Тахмир, имперский наместник. Силы и власти у него здесь — черпай вёдрами, но только не на территориях Потерянных Земель.

Данеоль Славутич — посланник Империи. Высший маг, даже и сейчас способный вогнать в пол кого угодно в личном поединке. Сила и страх, имперские закон и порядок.

Аль-нданна Весна. Бывшая пленница, теперь — советник по слову, но, прямо скажем, слово то выдрано было под давлением и сантехническими клещами. Клятва под принуждением — не клятва, верно?

Лаенч лТопи. Боевой ветеран, учитель магии.

Сихар…

— Сегодня в моей спальне пытались убить Милу Трувчог, — сказала Хрийз, стараясь не повышать голос. — Очень качественно, представив всё так, будто она сама надела незаконченный мною артефакт-платье. Но остался след, я почувствовала его!

Хрийз терпеливо переждала поднявшийся в зале гул, потом подняла руку, призывая к молчанию.

— Я почувствовала след, — яростно продолжила она. — Он такой же, что на том катере, прошлой весной. Простите, для меня прошлой. Пять лет назад, когда я приняла на себя инициацию своей стихии. Ровно такое же плетение, с тем же отчётливым душком. И сеть, висевшая над городом. И порченый защитный флер. И пойманная в капкан Мила, питавшая всю эту дрянь собственной силой. Всё это — дело одного человека, и он сейчас сидит вот здесь, среди нас!

Снова волна возмущения, изумления, недоверия. Все заговорили было разом, и тут же разом смолкли.

— Сильно, — скептически заметил лТопи. — Но, простите, какие у вас есть доказательства, ваша светлость?

— А кто мог проникнуть в мою спальню? — яростно спросила Хрийз. — У кого ещё была такая возможность? И там был узел, на моём, чёрт возьми, полотне! Такой же смердящий смертью, как в том стихийном облаке, тогда, на катере!

— На катере, если мне не изменяет память, были еще и костомары, — сказал лТопи. — Сын рассказывал. Здесь костомары были тоже.

Хрийз растерялась от такого простого в своей логичности вопроса. Она не посмотрела! Вот вообще не оглянулась по стенам, по потолку… Продрало запоздалым ужасом: пока уничтожала проклятый узел, могли бы сожрать!

— Я говорил, ша доми, что это ловушка для тебя, — заметил сЧай спокойно.

Он стоял рядом с нею, и тоже не торопился садиться.

— Так они там были? — требовательно спросила Хрийз. — Костомары?

— Были зародыши порталов, — пояснил сЧай. — Я их погасил. Потом еще раз проверил, на всякий случай, вдруг упустил.

Порталы. Хрийз упёрла кулаки в столешницу. Порталы! А если бы она появилась в спальне без сЧая? Одна. Ничего же не заметила, ничего же не почувствовала! Пропала бы как нечего делать.

— В моём собственном замке… — начала она, и горло перехватило. — В своей собственной спальне…

Девушка встряхнула головой, помолчала, обуздывая себя. Потом продолжила:

— Прошу прощения. Но у меня нет слов, чтобы всё это… это… это всё…

— Охарактеризовать, — мягко подсказала аль-нданна.

— Да. Никто не мог проникнуть ко мне извне, сквозь внешний щит. Даже наши недобрые гости, Рахсимы, не могли. Это сделал высший маг, обладающий правом… — Хрийз снова запнулась, пережидая вспышку ярости — да как они посмели! Как посмели!! И как смеют сейчас.

— Кто-то из вас, — закончила она свою речь, и обвела взглядом всех собравшихся. — Не Лилар, она связана обетом и не может причинить мне вред. И не сЧай, он был со мной. И не думаю, что господин Славутич, на момент того приключения на катере с костомаpами его не было в нашем мире. Кто-то. Из. Вас.

— Предлагаете кому-то из нас оговорить себя? — с любопытством предложил лТопи.

— Предлагаю сознаться, — подавив приступ паники, откликнулась Хрийз.

— И что за добровольное признание бедному негодяю будет? — спросил Тахмир.

Судя по его улыбке, происходящее забавляло его. Забавляло? Или — тут хуже?

— Сможет уйти живым.

— Куда, мир-то закрыт!

— В Потерянные Земли! — яростно ответила Хрийз. — Его там наверняка примут с распростёртыми объятиями!

— Ты слишком наивна и слишком добра, ша доми, — угрюмо высказался сЧай. — Нет ублюдку ни упокоения, ни прощения!

— У нас за покушение на правящую персону публично отрубают голову, — проинформировала аль-нданна Весна. — После предварительного усекновения конечностей. Неприятная, грязная и недостойная смерть.

— Выпустить твари кишки, — пробормотала Сихар.

Сверху упал с диким криком Яшка. Хрийз подала ему руку. Сил не хватило бы удержать тяжёлую птицу даже и на пару минут, но Яшка всегда чувствовал момент и просто касался руки лапами, обозначая посадку. Но в этот фамильяр приземлился на столешницу и раскрыл громадные крылья, заслоняя собой хозяйку. Дикий птичий вопль эхом отдался в углах и тонким, на пределе слуха, дребезжанием в окнах.

— В таком случае, — тихо, с бешеной ненавистью выговорила Хрийз, — кишки придётся выпускать самой себе. Да! — повысила она голос, перекрывая поднявшийся ропот. — Да, Сихар Црнаяш, я обвиняю — вас! Именно у вас — был неограниченный доступ, и именно вы не ладили с моей сестрой, даже больше скажу, её ненавидели! А теперь перед вами её тело. И это вы настаивали на погребальном костре. И это вы с радостью согласились казнить аль-нданну Весну. И это полностью вопреки вашему так называемому лечению я встала на ноги! Именно вас не любит мой фамильяр.

Сихар выпрямилась, складывая на груди руки. Хрийз с болезненной мстительностью отметила, что женщине очень не понравились такие страшные по сути своей слова. А как она хотела? Обвинять и приговаривать к казни невинных — легко. На себя примерить — трудно.

— Я этого не делала, — ровно сказала Сихар. — Что до лечения, за свою самодеятельность вы ещё расплатитесь, ваша светлость. На погребальном костре повторю всё то же самое: ваше «вопреки» на самом деле — отсроченная гибель.

— Не уходите в сторону от вопроса! — крикнула Хрийз. — Это вы убивали Милу и хотели убить меня.

— Нет, — ровно возразила Сихар. — Ошибаетесь, ваша светлость. Не я.

— Но мою сестру вы не любили!

— Не любила, — признала Сихар. — Но вплетать Смерть в защитный флер… инициировать узконаправленный выброс стихии… сети творить душегубительные… извините, ваша светлость. Не моё. Да и как, по-вашему, поймала бы я Милу Трувчог? Целых два раза. Она намного сильнее меня!

— А я вам не верю! — бешено выкрикнула Хрийз.

— В любом случае, — сказала Сихар сдержанно, — я требую справедливого суда! Обвинять на основании «мне чтo-то показалось» — не лучший метод, ваша светлость. Далеко с ним уйдёте. Надолго.

— Она права, — уронил слово Славутич.

Он встал, и разговоры все смолкли. Сейчас от имперского посланника исходила такая мощь, такая неодолимая сила, что спорить или просто привлекать особое его внимание не захотелось никому.

— Сихар Црнаяш, вы признаёте себя виновной?

— Нет! — отрезала она.

— А вы, Хрийзтема Браниславна, продолжаете настаивать на обвинении?

— Да, — выплюнула Хрийз, её трясло от гнева, ярости и острого желания стереть с лица Сихар её невозмутимую улыбочку.

Как она смеет! И хватает же совести…

— Полагаю, вам необходимо сейчас уйти в свои комнаты, госпожа Црнаяш, — сказал Славутич. — И не покидать их до суда.

— Она сбежит! — возмутилась Хрийз.

— Пусть виноватые сбегают! — возразила Сихар. — Я — не виновна!

— Это будет доказано или опровергнуто судом, — заявил Славутич.

— Вот оно как бывает в жизни, — с горечью сказала Сихар. — Лечишь их, тащишь их c Грани, а в ответ — «благодарность» в виде неправедного обвинения.

— Сихар, прошу вас, — сказал Славутич. — Закон и порядок.

— Молчу, — ответила целительница сухо.

Сидела очень ровно и прямо, раненая гордость. Хрийз на мгновение с ужасом усомнилась в собственной правоте. Что, если она и вправду обвинила невиновного?! Сихар накажут… казнят, скорее всего… а настоящий злодей выждет время, потом ударит, причём именно тогда, когда никто даже не подумает ожидать удара…

Коленки подогнулись от накатившей слабости, так что пришлось сесть, положить руки на стол и несколько позорных минут отчаянно удерживать сознание на грани полной его потери. Было обидно, больно, бешено, а в глубине души… Там, на самом дне её, билась, как умирающее сердце, надежда, что, может быть, это всё-таки не Сихар…

Потом было мутно и тягостно: спальню Хрийз осматривали, сканировали магический фон, сам же Славутич и сканировал, в присутствии остальных, и это был такой позор, что Хрийз не знала, куда деваться — посторонние в её спальне! Милу трогать она не позволила. Села рядом, смотрела волком.

Маленькая неумершая спала всё так же, безмятежно и ровно. Если и снилось ей что-либо, понять по ней этого было нельзя. Хрийз не позволила её разбудить, но Славутич, впрочем, признал, что идея так себе. Трогать неумершего во сне — себе дороже, Хрийз Мила еще терпела, а что с остальными сотворит, никто не брался даже гадать. Её ощутимо боялись даже спящую, Хрийз чувствовала это.

Но вот ведь, кто-то не побоялся силой надеть на неё это проклятое платье! Знала бы, не вязала бы его.

Сияющий свет передвинулся от запада через север к востоку. Лёгкие перистые облака наливались коричневато-алым золотом — начинался рассвет. Хрийз присела на лавочку, долго смотрела в горизонт с лютой тоской: закончится это всё когда-нибудь или нет?! Скорей бы уже вернулся отец и забрал обратно всю эту власть и все эти решения, да и ответственность эту вместе с магическим даром тоже. Устала. Так устала, что не описать словами. Сколько можно уже барахтаться в болотной воде, тянуться к свету, к воздуху и, вместо спасения, получать палкой по голове снова и снова. Зря вернулась. Надо было так и бродить призраком по Геленджику, пока не развеяло бы окончательно.

Геленджик.

Город детства вспоминался теперь не весёлым и солнечным, а таким, каким Хрийз увидела его по дороге в логово Даррегаша Рахсима — хмурым, прошитым мелким противным дождём, серым. Как будто жизнь из него выпили, хотя война шла в другом мире, иссушающая души сеть была — в другом мире…

Вернулась — правильно. Паука-душежора надо было давить. Чтобы он не творил больше свои мерзости — ни с кем, ни над кем. Ради этого можно было и жизнь отдать снова. Лишь бы точно знать, что Даррегаш Рахсим отправится за Грань без каких-либо иных вариантов, предполагающих спасение.

Кем он возродится снова? Мерзким слизнем или мироздание даст ему шанс искупить причинённое зло в обличие получше?

Пришёл сЧай. Сел рядом, обнял. Хрийз устало положила голову ему на плечо. Хоть в нём сомневаться не приходилось. Потому что это сЧай.

Горы мешали увидеть восход. А он уже начался: небо стремительно светлело, наливаясь сиянием нового дня.

ГЛАВА 9

Дахар пришла под вечер. В военной форме Островов, с безупречной причёской. Мёртвую свою ауру она спрятала под морскими волнами с пенным ветром. Качественная иллюзия, дающая помимо визуального и слухового еще и тактильный обман: рядом с Дахар казалось, будто тебя действительно оглаживает смиривший свою мощь до поры морской ветер. Но «истинный взор» не обманешь.

Под мягкими летними волнами скрывалось всё то же тусклое серое мерцание стихии Смерти.

— Спит, — сказала Дахар, осмотрев Милу. — Непорядок, земли бы ей принести…

— Она всегда тут спала, — возразила Хрийз. — Именно так, под одеялом.

— Впрочем, это же Мила, — сказала Дахар. — С ней никогда не знаешь, что стрясётся в следующий миг. И проснуться она может в любое время…

Но может и не проснуться, поняла Хрийз не сказанное. Дахар держалась отстранённо и холодно, подчёркивая разницу в статусе, и девушка поняла, что неумершей не нравится ситуация с Сихар, но говорить что-либо она не хочет. Может быть, сказала сЧаю. Обсуждает с кем-то еще из своих сослуживцев. Но с Хрийз разговаривать не хочет и не будет, хоть кричи, хоть грозись.

Хрийз сама чувствовала какую-то трещину, расколовшую вчерашней ночью мир надвое, на «до» и «после». Кто за язык тянул, спрашивается? Всё это надо было делать не так. Есть же эти… следователи. Славутич, наконец. Они бы разобрались и определили степень вины. А если Сихар действительно не виновата? А если виновата?

Голова пухла. Скоро от вопросов, на которые нет ответа, раздуется совсем, да и лопнет, на радость Рахсимам. Этих Хрийз вообще видеть не хотела, обоих двух, хотя старший, как ей передали, хотел бы увидеться.

— Зачем? — спросила Хрийз у Лилар.

Просьбу о встрече старший Рахсим передал через неё.

— Он не сказал, ваша светлость.

Хрийз кивнула, но видеть старшего посла ей было невмоготу. Она чувствовала, что задыхается, настолько сильным было ощущение каменного пыльного мешка, в который угодила вчера. И ни просвета, ни надежды.

Вот и сЧай тоже где-то не рядом. Да, ему хватает сейчас забот. Но он в делах, а она — здесь. В комнате со спящем беспробудным летаргическим сном Милой.

«Не бросай меня» — звенел в ушах её голосок.

И не закроешься от него, и не убежишь.

Чтобы окончательно не сойти с ума, Хрийз снова взялась вязать. На этот раз не платье, просто полотно. Сверкающая нить укладывалась ряд за рядом, бежала из-под пальцев цветная, со стеклянным блеском, волна…

А если Сихар всё-таки виновата?

А если нет?

Полотно из цветной стеклянной нити ширилось, ряд за рядом, ряд за рядом. Уже было так однажды, давно. Тогда тоже связала покрывало и спасла кого-то. Кого, помнила слабо, главное, что спасла. Сосредоточенную неподвижность — жили только руки со спицами — не могло нарушить ничто.

… Взять растрёпанные, вкривь и вкось искромсанные ветрами бед нити. Выгладить, расправить бережно оборванные концы. И сплести из них новую судьбу — взамен прежней, изношенной до дыр…

Хрийз поняла, что у неё получилось только тогда, когда завязала последний узелок. Похожий на тот, положенный врагом, и в то же время не похожий совсем. Создание артефакта — всегда таинство, происходящее строго между творимой вещью и творящим магом. Не бывает в природе двух одинаковых, как не бывает абсолютно одинаковых людей. Даже идентичные близнецы не копируют друг друга полностью

Хрийз встала, — с трудом, тело затекло от долго сидения, — аккуратно убрала одеяло. Мила так и не проснулась, такая маленькая, такая беззащитная… Хрийз бережно укрыла её вязаным покрывалом, осторожно пригладила разлохматившиеся кудри. Полотно из сплошной стеклянной нити слабо вспыхнуло тоненькими маленькими искорками, насыщаясь магией.

Если уже и это Миле не поможет, тогда что поможет…

Постояла у кровати, подсознательно ожидая, что Мила встанет — вот прямо сейчас. Потом с удивлением увидела в окнах заревой вечер. Сколько же времени прошло?!

За дверью — пустой гулкий коридор, уходивший к галерее, пустая же лестница, ни следа присутствия Лилар, а ведь должна быть где-то рядом. Испуг острой щепкой вонзился в сердце:

— Лилар?

— Она отлучилась, — прозвучал со спины голос Лаенча лТопи. — Пока я вместо неё. Если вы не возражаете, ваша светлость.

«Как бы я возразила…» — подумала Хрийз.

Внезапная отлучка Лилар не насторожила её, в конце концов, у Лилар — маленький сын, из-за которого она, собственно, и пошла в услужение к старому князю. Служение — в обмен на безопасность сына… Как всякой матери, Лилар, должно быть, хотелось урвать мгновение, чтобы навестить своего ребёнка. А мгновение выдалось, что надо — подопечная княжна весь день просидела в кресле за магическим вязанием…

лТопи стоял у узкого стрельчатого окна, выходившего на террасу. Здесь, вниз по лестницей вдоль, по коридору, было немало таких окошек. Выскочить в него невозможно, слишком узкое. Но свет в дневные часы оно давало, и свет дробился в витражных узорах, бросая на стены и пол цветные блики.

Хрийз подошла, встала рядом. Сквозь узкую щель окна можно было разглядеть террасу, клумбы, часть лавочки. Зеленоватые, красные, розовые и синие узоры превращали мир в странный калейдоскоп, внезапно застывший в пространстве и времени.

— Вам нелегко, ваша светлость, — сказал лТопи, рассматривая витраж. — Но вы справитесь.

— Да? — иронично спросила Хрийз. — Сомневаюсь.

— Не сомневайтесь, — мрачно отозвался он. — Знали бы вы, сколько лучших студентов на первом курсе заваливают всё, в том числе и возможность дальнейшего обучения, именно из-за этого вот дурацкого «сомневаюсь». Надо верить в себя, верить в свою правоту и не допускать сомнений. Только тогда будет толк.

— Вы считаете, я поступила правильно? — спросила Хрийз.

— С Сихар? — уточнил лТопи.

— Да.

— Степень её вины определит суд, — пожал он плечами. — Но если она виновна, то изолировать её — самый верный ход.

— А если нет?

— Тоже. Так врагу труднее будет добраться — мягкий арест, он же запрет покидать свои покои, — обеспечивает арестованному защиту от внешних проникновений. Сихар, правда, может попытаться покончить с собой сама…

— С чего бы вдруг? — спросила Хрийз.

— В теории, — пояснил Лае. — Чисто в теории. От внутреннего воздействия магией ведь особенно не защитишь. Почему, как вы думаете, так важны чистосердечное признание, личное раскаяние и добровольное согласие?

— Почему? — заворожено спросила Хрийз.

— Они свидетельствуют о том, что самая стойкая, самая трудная в осаде крепость — крепость вашего «я», — пала. Не под внешним давлением, а именно что под давлением внутренним. Личность разочаровалась в своей вере, осознала свои заблуждения и тщету напрасного сопротивлениями приходит к новой истине. К тому, что враг перестал быть врагом, а, вернее всего, никогда им и не был. Всего этого невозможно добиться пытками.

— Вы мне про пытки… — поёжилась Хрийз, обхватывая себя ладонями за плечи. — Вы всерьёз полагаете, что Сихар… что её… будут пытать?!

— Смотря как пойдёт дознание. Если улики будут указывать на неё, а она будет продолжать упорствовать… Не переживайте, — мягко выговорил учитель магии, — вам-то лично с этим не доведётся столкнуться…

Не переживайте, сказал он. Но как тут не будешь переживать! Сихар — не чужая. Тогда, после волков, глаза новые вырастила, сейчас лечила…

— Может быть, это всё-таки не она, — тряским голосом выговорила Хрийз.

— Сомневаетесь? — полюбопытствовал Лае.

Хрийз кивнула.

— Хорошо. Это очень хорошо, что вы сомневаетесь, ваша светлость. Вам, я думаю, еще придётся утверждать приговоры… А ничего нет хуже, кроме как покарать невиновного.

— Скорей бы отец вернулся, — вырвалось вдруг у Хрийз.

— Не так всё просто, — покачал головой Лае.

— То есть? — не поняла Хрийз.

— Вы сейчас держите княжество. Вы, не он. Если вы возьмёте себе мужа, то сила ваша после консумации брака ещё увеличится. Вы — уже сейчас! — сильнее отца… и чтобы к нему вернулся его прежний статус действующего правителя, вам нужно умереть.

— Новости, — ошарашено выговорила Хрийз. — Я не хочу смещать отца!

— Вы его уже сместили. Самим фактом своего возвращения в лишённую верховного мага страну. Дальше будет только хуже.

— Умеете вы обрадовать, господин лТопи, — с досадой сказала Хрийз.

— Правду, — отозвался он, — всегда говорить приходится без оглядки на чью бы то ни было радость. Которая может возникнуть, а может и не возникнуть в то время, пока правда звучит. Но это ведь не повод заменять правду ложью, не так ли?

Хрийз кивнула. Не поспоришь! Прав лТопи…

— Простите мне личный вопрос, ваша светлость, — сказал лТопи. — Но что вы c вашим женихом планируете делать дальше?

— Планируем? — не поняла Хрийз.

— Поединок уже послезавтра. Утром, то есть фактически, через сутки уже.

— Послезавтра…

— Вы потратили много времени на создание своего, безусловно, нужного и очень важного артефакта…

Он издевается? Но нет, оранжевая физиономия лТопи была предельно серьёзна. Время мелькнуло, как один миг, а оказывается, пролетело почти два дня…

— Рассинхронизация времени — обычное дело при работе молодого, неопытного артефактора, — скучающим голосом объяснил Лае. — Кажется, на вводных занятиях я об этом рассказывал, но вы не вняли гласу лектора, ваша светлость. В одно ухо вам влетело, в другое вылетело. Два по «Теории магии», ещё раз.

Вспышку привычного гнева Хрийз подавила, в последнее время научилась справляться с собой практически мгновенно. И пришёл стыд за собственную тугоухость и глупость. Ну, не её это предмет, «Теория магии!» Не её. Хоть плачь.

— У вас с вашим женихом, сиятельным господином тБови, всего-то, можно сказать, и осталась, что одна только эта ночь, — неумолимо продолжал лТопи. — Как дело повернётся, ни вы, ни я знать не можем. Но вы можете понести от него сына. Или дочь…

У Хрийз запылали не только уши и щёки, но, судя по ощущениям, даже шея. лТопи выдал! Разве можно говорить о таких вещах в лицо и вслух?!

— Брак действующего правителя, даже гостевой, когда супруги остаются в своих владениях и навещают друг друга с визитами несколько раз в году, совсем не то, что брак простого аристократа, молчу уже о простолюдинах. Вы — держите свои земли, на вас ответственность перед вашими народами… и потому необходима официальная церемония. Пусть не такая помпезная, какой хотелось бы — с большим количеством гостей, красивым убранством, свадебными торжествами. Два-три свидетеля, скромный храм Триединого, священник, — этого достаточно. Только не говорите мне, что вы вдвоём об этом не думали! У вас во взглядах, которыми вы едите друг друга, всё читается открытым текстом. И крупным, с ладонь размером, имперским шрифтом!

Хрийз молчала. Думали, ещё как думали! Но слушать Лае было мучительно. Помимо того, что он произносил логичные и правильные слова, примешивалась память о его лекциях и практических занятиях в мореходной школе; Хрийз снова ощутила себя не выучившей урок ответчицей. С ожидаемым итогом: «садитесь, ваша светлость, вам — два».

— Если тБови погибнет в поединке, а вы останетесь праздной, — продолжал между тем Лае, — то троны Сиреневого Берега и Островов займут потомки Девнарша Рахсима. Рахсимы эти, они же как тараканы или блохи, один раз завелись — не выведешь! Вам этого хочется? Рахсима — в кресле вашего отца?

— Я не позволю к себе прикоснуться! — окрысилась Хрийз.

— Похвальная храбрость, — хмыкнул Лае. — Но Девнарш — боевой маг, а вы… Сами понимаете.

Хрийз понимала. Понимала прекрасно, что даже убить себя не имеет права, — без неё ни много ни мало погибнет весь Третий мир. Ведь за время её отсутствия — четыре года подряд! — не родилось ни одного ребёнка во всех пределах и княжествах! Даже в Небесном Крае! Стоило только представить себе этакую жуть — целый мир стариков, ни одного молодого, ни одного малыша… Агония такого мира будет мучительной и недолгой…

— Вы не верите в сЧая? — тряским голосом спросила Хрийз.

— Я Девнарша в бою повидал, — угрюмо ответил Лае. — Силён, ничего не скажешь. И молод. Ему всего восемнадцать.

Хрийз вспомнила местную систему счисления, десяток здесь равнялся восемнадцати, и мысленно перевела заявленный возраст младшего посла в привычный: двадцать шесть. Двадцать шесть лет парню, он в отличной физической форме, как тренируется, сама наблюдала — то еще зрелище даже для неискушённого боевыми искусствами взгляда. сЧай старше. Да, он опытнее. Да, он прошёл немало битв. Но… но… но…

— Спасибо за совет, господин лТопи, — тихо ответила Хрийз, тщательно проследив за тем, чтобы голос не дрогнул. — Я… подумаю.

— Думайте, — кивнул он. — Но не слишком долго.

— Ваша светлость!

На лестнице объявилась Лилар, какая-то непривычно взъерошенная. Обычно женщина не позволяла себе выглядеть на службе растрёпой, а тут…

— Опаздываете, — попенял ей Лае.

— Но я… — Лилар тут же замолчала, прищурилась.

Хрийз уловила напряжение, возникшее при обмене взглядами у этих двоих. Но суть того напряжения не поняла, как ни старалась. Поговаривали, будто высшие маги могли общаться напрямую. Пресловутые ментальные техники, о которых ходило столько слухов, врак и домыслов, что решительно невозможно было отличить правду от выдумок. Лае кивнул неправильной горничной, и ушёл, очень прямо держа спину и голову. Недоговорили, как видно. Не доспорили. Вот бы ещё знать, о чём. Но Хрийз знала, что ни Лае, ни Лилар ей не расскажут…

Даже если напрямую спросить!

— Пойдёмте, госпожа, — сказала Лилар. — Я согрею вам счейг…

Хрийз ела великолепные пирожки с рыбной начинкой, запивала горячим счейгом, и не чувствовала ни вкуса, ни горячего. Сказанное лТопи не шло из головы. Рахсимы на тронах Островов и Сиреневого Берега. О боже! Местный бог звался Триединым Вечнотворящим, и на дела людские ему было… В общем, было. Кощунствовать даже в мыслях дело нехорошее. Вдруг именно в этот миг безликое божество надумает заглянуть тебе в голову. Он же триедин и един для всех. Ох, отхватишь тогда на свою голову перунов, дорогая княжна!

И это снова были мысли взрослого, познавшего и цинизм, и горечь потерь человека. Сестры. Хрийзтемы Браниславны-старшей. «Интересно, а как бы поступила на моём месте она?» — подумала Хрийз.

— Я… поставила защиту, — трудно, нехотя сказала Лилар. — Вы были заняты… я поставила защиту и…

— Всё хорошо, — сказала Хрийз. — Ничего же не случилось…

— Я должна была предугадать, что вы можете выйти, ваша светлость, — покаянно выговорила Лилар. — Я отлучилась всего на несколько минут!

— К сыну? — уточнила Хрийз.

— Да…

— Всё хорошо? — помолчав, спросила девушка.

— Да!

— Значит, всё хорошо. Лилар, не надо так казнить себя.

— Я не справляюсь со своими обязанностями, — сокрушённо вздохнула она. — Вы могли погибнуть. Одна, без защиты…

— Не погибла же, — ответила Хрийз.

— Случайно. Профнепригодность, вот это как называется, — Лилар потёрла ладонями виски, вздохнула, стараясь успокоить себя.

Её аура из рваной и дёрганной вновь обрела грозную безмятежность инициированного Сумраком боевого мага, собранного, решительного и не настроенного на шутки.

— Освободить вас от обета может только мой отец, как я понимаю. У меня на это права нет.

— Да.

— Мне будет жаль, если вы уйдёте, — призналась Хрийз. — Я полюбила вас. Но я понимаю, у вас маленький ребёнок…

— Вы — славная девочка, ваша светлость, — скупо улыбнулась Лилар. — Вы мне нравитесь. Я не уйду, пока не прогоните сами.

— Не прогоню! — горячо заверила Хрийз.

Ей припомнились слова лТопи: «Внешняя защита бесполезна против внутренней угрозы». Похоже, это самое и есть. Лилар поставила защиту снаружи. А что глупая подопечная догадается закончить работу и пройти сквозь ту защиту наружу, кто мог знать. Со стороны, наверное, казалось, что Хрийз будет сидеть с вязанием вечно. Работа артефактора не предполагает суеты. Наверное, Лилар умела оценивать подобные состояния. Может быть, она рассчитывала время своей отлучки верно, только…

Случайность или чья-то злая воля растянула время для одной и ускорила его для другой?

Но ведь ничего же не случилось!

— Лилар, вы хорошо знали мою сестру? — спросила девушка, решив отвлечься от мрачных мыслей на менее мрачные.

— Хрийзтему-старшую? Немного знала, ваша светлость.

— Какой она была?

— Прямой как клинок, — не задумываясь, ответила Лилар. — Для неё Долг был превыше всего. Она очень много сделала для княжества, для людей, но… как бы сказать… в общении была не очень приятным человеком. Всегда говорила, что думала. Всегда мыслила высшими категориями: вопрос, что сохранить — пятерых детей или сто городов по полмиллиона населения в каждом, ею даже не рассматривался. Она выбирала второе. Всегда.

Хрийз тихо вздохнула.

— А если бы… — начала и замолчала.

Молчала долго, крутила в пальцах остывшую кружечку, и не могла никак слово сказать, будто язык прикололи к глотке. Шевельнёшь, и тут же получишь боль…

— Если бы — что? — терпеливо поторопила Лилар.

— Если бы ей, ради мира между двумя народами, пришлось бы замуж выйти за врага и рожать тому детей, она бы пошла? — выпалила Хрийз. — Она бы рожала?

— А, вон вы о чём, — медленно выговорила Лилар. — Вас пугает возможность стать женой Девнарша Рахсима.

Хрийз кивнула. Пугало, и еще как. Девнарш абсолютно не привлекал вот вообще, как с ним целоваться, если он и улыбаться-то по-нормальному не умеет, только ухмыляется, как… как… как… Как очень злой, недобрый, гадкий человек. Он хочет убить сЧая, это же очевидно. Не просто победить и подвинуть с места жениха княжеской дочери. Убить!

Конечно, перспектива пугала до одури! Любимого убьют, а тебя отдадут в жёны убийце, и что там в супружеской спальне будет — ясно и так, к гадалке не ходи. Насилие. Отвратительное, как болотная вонь, насилие, потому что добровольно целовать гада Хрийз не станет ни за что. Зато постарается его убить. Ну, убьёт. Допустим, у неё получится. Убьёт и начнёт тем самым новую войну…

— А где сЧай, Лилар? — спросила Хрийз. — Вы можете отвести меня к нему? Порталом. Сама я буду ковылять вечность.

— Могу, — медленно выговорила Лилар. — Вы задумали то, что, как я полагаю, вы задумали?

— Будете свидетелем на нашей свадьбе, Лилар? — прямо спросила Хрийз.

— Буду, — твёрдо кивнула Лилар.

— Тогда пойдёмте!

— Сначала вы переоденетесь, госпожа, — поджала губы Лилар. — Негоже являться жениху в не переодетом еще с позавчерашнего дня платье…

Она принесла из гардеробной длинное красное платье простого покроя. Хрийз пощупала ткань — шёлк…

— Свадебное? — спросила она, усмехаясь. — Похвальная предусмотрительность. А похоронного нет?

— Похоронное сгорело на погребальном костре, — поджав губы, проинформировала Лилар.

Хрийз виновато коснулась ладонью её руки:

— Простите меня, пожалуйста. Но мне страшно. Очень страшно…

Лилар смягчилась. Коснулась пальцами плеча девушки, ободряя и утешая:

— Всё будет хорошо, госпожа. Поверьте.

В платье, облившем фигуру живым алым огнём, Хрийз себя не узнала. Короткие, даже до плеч толком не успевшие отрасти волосы, Лилар тщательно расчесала, укладывая локон к локону с помощью магии. Сами по себе они укладываться не желали в принципе. И то, от корней росли русые волосы девочки из другого мира, а на концах свивались в тугие кольца чёрные пряди Хрийзтемы-Старшей.

— Их надо обрезать, — сказала Хрийз, придирчиво рассматривая себя в зеркале.

Душа постепенно обживала новое тело, приближая его к изначальному, полученному при рождении. Сквозь черты сестры неуловимо проступал прежний облик: мягче стали скулы, короче нос. Хрийз не любила смотреть на себя в зеркало, по возможности, старалась зеркал избегать, и потому смогла оценить изменения. Они пугали.

Но давали и надежду. «Это мой мир, — думала Хрийз. — Он не отторгает меня…»

— Лучше не трогать, — серьёзно ответила Лилар. — Волосы — естественный проводник магии; каждая отрезанная прядь уносит с собой часть силы. Вам нельзя себя ослаблять сейчас, госпожа. Потом, может быть, когда-нибудь. Когда всё уляжется…

Хрийз кивнула, соглашаясь со словами неправильной горничной. Действительно, сейчас добровольно лишать себя хоть самой маленькой искры силы, — занятие глупое, если не сказать, самоубийственное.

Она не собиралась подчиняться каким-то там правилам и законам. Да, турнир, древнее право и прочая красота. Чёрт с ними! Рахсим не прикоснётся к своему призу. Пусть как хочет, ничего наглый третич не получит. Кроме как честную сталь прямо в глаз.

В глаз, правда, надо было еще попасть. Занятия по броску ножа в мишень по-прежнему приносили сплошное расстройство, хотя пару раз и удавалось — чисто случайно! — угодить в десяточку.

Но Хрийз полна была яростной решимости. Рахсиму в любом случае не жить. Если его не убьёт сЧай, убьёт она, Хрийз. Лучше бы сразу. Но можно и позже улучить момент. Хрийз, оказывается, немного даже жалела младшего посла. Нашла кого. Но, правда, было искренне жаль. Молодой, здоровый, вся жизнь впереди, а он за смертью лезет…

Так она думала, пока шла по галерее — быстро, как могла, — к покоям сЧая.

В храме Триединого Вечнотворящего текли по стенам магические проекции четырёх стихий: изменчивая, шепчущая без умолку неведомые слова Вода, пышущий жаром Огонь, текучие струи прозрачного Воздуха, скрипучий поток камнепада. Больше всего впечатлило отражение стихии Земли. Камушки, не больше ногтя, возникали под потолком, скользили вниз, исчезая в полу. Серые, рыжие, полосатые, прозрачные. Вперемешку — драгоценные с самыми обычными. И можно было сказать себе, что это всего лишь иллюзия, но от иллюзии несло совсем не иллюзорной силой так, что ощутимо качало всех, проходящих мимо.

Пол блестел глянцевой чернотой, в которой угадывались тусклые смутные очертание фигур не то деревьев, не то животных, не то разумных — береговых людей и моревичей вместе. Стихия Смерти, олицетворение неумолимой силы, вбиравшей в себя всё живое, когда наступал ему срок. Потолок же наоборот сиял чистейшей солнечной зеленью, с него свешивались гирлянды стекляников — прозрачных лиан с прозрачными же цветами, большими и маленькими. Одни были размером с голову, другие — не больше рисового зерна. И множество тех, чтo размерами лежали посередине. Стихия Жизни, рождающая всё живое.

А в центре поднимались вверх по концам выложенного цветной мозаикой в полу треугольника колонны Изначальных Сил.

Свет. Белое гудящее пламя, больно смотреть. Сумрак — клубящийся серый туман, обманчивый, переменный, готовый запутать и закружить в иллюзиях любой разум. Тьма — непроглядный мрак чернейшей ночи…

Хрийз знала, видела уже, как это будет — когда законным браком сочетались Ель и Кот Твердич. Священник храма, немолодой, но и не старый, маг в светлом одеянии спросит жениха и невесту, добровольно ли они вступают в брак перед ликом Триединого. Затем спросит свидетелей, нет ли препятствий, предполагающих брак невозможным. Если пара ответит на его вопрос «да», а свидетели скажут «нет», придётся пройти в центр треугольник и встать на вписанный в него круг, держась за руки.

Высшие силы склонят вершины, проливая на пару свой волшебный свет, смертоносный для всех, стоящих за пределами треугольника, и безопасный для находящихся внутри. И с этого момента брак считается свершённым.

А на нижнем уровне храма, там, где суша встречается с водой, новоиспечённых супругов ждёт брачное ложе.

Раньше каждая пара проходила через полный обряд. Теперь посвящение в новую жизнь именно в храме касалось только правителей и аристократов из высших. В повсеместной практике обычай исчез уже очень давно. Древние традиции сохранялись почти в неизменном виде только лишь в самых глухих углах Третьего мира. Где, наверное, и слыхом не слыхивали ни о каких княжествах, и, может быть, не знали толком ничего даже о третичах…

Вместе с Хрийз пришла Лилар, сЧай привёл с собой Дахар. Собирать остальных просто не было времени: оба чувствовали, что надо торопиться.

Боевой маг и неумершая. Достаточно, для свидетельствования о заключении брака…

Молчаливый священник храма, высокий мужчина с капюшоном, скрывающим лицо, жестом пригласил пройти следом. Хрийз вложила ладошку в руку сЧая. Её ощутимо потряхивало.

Вот так и вершится судьба, здесь, перед ликами стихий и изначальных сил. Та судьба, от которой Хрийз так сильно хотела убежать вначале — смешно же, стоит только вспомнить! — и которая стала теперь той самой точкой, вокруг которой вращался её мир. От первого вздоха до последнего.

Как только переступишь за черту, в центр треугольника, пути назад не станет. Все сказки про перепугавшихся и сбежавших в самый последний момент невест в этом мире заканчивались печально: угодить в защитную магическую стену, на несколько мгновений таинства укрывавшую треугольник от мира, и в ней сгореть заживо — это насколько всё-таки не мил должен был быть брак, а давление родни — насколько чудовищным!

Такие случаи бывали. Не сейчас, раньше. И легенды ходили, и страшные сказки, не без того. Про сгоревшую, но восставшую в качестве умертвия невесту. Как она приходила по ночам грызть родню, настоявшую на постылом браке… Умертвия, конечно же, получаются совсем не так, но для рассказчиков факты были, конечно же, неважны. Лишь бы языком нашлёпать в дружеской попытке напугать слушателей.

— Стоять! — внезапно прокатился по храму полный бешеной злости рык.

Девнарш Рахсим! Хрийз смотрела на него, каменея от ужаса. Как он узнал?! От кого? Кто провёл его сюда?! Кто посмел!

Лилар положила руки на пояс. Дахар ловко отшагнула в сторону, и её аура словно взорвалась, стремительно сбрасывая маскировку. Маскировка требовала энергии и внимания. Дахар не хотела отвлекаться на такие мелочи в драке. Мёртвый тусклый кокон стихии Смерти раскрылся над девушкой в полную силу. «Да она ещё хуже сТруви!» — потрясённо подумала Хрийз. Тот, уж на что жуткий, и то до такого себя не доводил. А впрочем, доброго доктора в боевой трансформации Хрийз ещё не видела.

— Явился, стервятник, — с неудовольствием высказался сЧай, осторожно вынимая руку из ладошки Хрийз.

— Кто бы говорил, вор, — плюнул младший Рахсим, стремительно подходя ближе.

— Молчать! — крикнула Хрийз. — Это мой выбор! Моя воля! Это ты — вор! Пытаешься отхватить чужое… с-с-с-волочь!

Ярость застила мир багровой пеленой. Девнарш Рахсим бесил до изумления. И хватило же совести! Как ему хватило совести?! Впрочем, о чём речь! Нет там никакой совести и помине, давно атрофировалась за полной ненадобностью.

— Тихо, ша доми, — угрюмо сказал сЧай. — Предоставь это мне.

— Ты же без оружия!

— Я сам себе оружие, — ответил сЧай, не сводя взгляда с противника.

— Пусть шавки твои не вмешиваются, — крикнул Рахсим. — Только ты и я. Как и положено по правилам турнира!

— Мать вашу, — заорала Хрийз, — я вам не кубок с рубиновыми камушками! И не кукла с сапфирами вместо глаз. Убью!

Но её уже никто не слушал. Соперников закружило в смертельном танце, и движения их были настолько стремительны и непредсказуемы, что для стороннего наблюдателя, казалось, будто человеческие фигуры размазываются в длинную полосу…

Лилар положила руку княжне на плечо. Хрийз свирепо дёрнулась, и вдруг ей в ладонь ткнулась рукоять непроявленного клинка. Того самого, что подарили когда-то за помощь в поимке свернувшего с ума неумершего Мальграша… Добрый нож, творение отца Ели, вернулся вместе со своей хозяйкой из-за Грани, но появлялся лишь в минуты смертельной опасности. Как будто у него появился свой собственный разум, что ли. Точнее, не разум, а определённая свобода воли, присущая почти всем артефактам такого уровня.

И если кинуть… кинуть… и попасть… пусть не в глаз, а в руку или там ногу… да просто мимо свистнет и отвлечёт врага!

— Не лезьте в бой, ваша светлость, — тихо сказала Лилар. — Вас не учили. Вы лишь помешаете.

Хрийз смирила клокочущее в груди бешенство с огромным трудом. Она понимала, понимала разумом, слова Лилар. Но чувства бунтовали. Чувства требовали действия. Здесь. Сейчас! Схватить клинок и метнуть его! Чтобы нож полетел и воткнулся в глаз…

Лилар крепко держала тонкое запястье подопечной, не удивляясь, откуда в искалеченном теле столько силы. Магия! Вот уж чем судьба не обидела с самого рождения. Потенциал у девочки поистине громаден. Проявит себя в самом скором времени так, что долго о ней вспоминать будут, но только с одним-единственным «если», способным перечеркнуть и свести к нулю всё. Всё, — значит, всё. Если.

Если сумеет выжить.

Ума-то там пока маловато. И опыта. И мудрости…

Хрийз всё-таки выдернула руку. Прошипела бешено:

— Не надо меня держать!

От неё рвануло чистой силой так, что Лилар едва устояла на ногах. Сумасшедшая!

— Ваша светлость!

— Молчать! — крикнула Хрийз. — Не трогать меня!

А бой между тем уже закончился. Когда сходятся бойцы такого уровня, как сЧай и Девнарш Рахсим, поединок не длится долго, во всяком случае, для стороннего наблюдателя. Здесь действуют такие силы, такая громадная, не поддающаяся никакому осмыслению, мощь, что довольно пяти минут, а то и того меньше, чтобы кто-то ошибся даже и в самой малой мелочи, не рассчитал, промахнулся и — проиграл.

Стремительный вихрь распался, и Хрийз в отчаянии, поистине адском, увидела, как падает сЧай, перекатывается через плечо, гася инерцию падения, а проклятый Рахсим налетает, словно страшная птица, сверху… Время замедлило для девушки свой бег, как всегда бывает в минуты страшнейших напряжений. Хрийз выбросила ладонь, и нож полетел.

Полетел — снова медленно-медленно, субъективно — целую вечность, и Хрийз уже видела, что по Рахсиму промахнулась, но на линии удара оказался сЧай. Она закричала, и не услышала своего крика — в замедлившемся времени и звук шёл медленно.

Она ещё успела увидеть метнувшуюся прямо под нож серую размазанную тень. А потом мир с треском вывалился из оглушающего безвременья и помчался вскачь — вперёд и в будущее.

Дахар получила инициированным Светом и стихией Жизни клинком в плечо. Не самая приятная рана для боевого мага, но Дахар ведь была неумершей. Клинок задрожал, растворяясь в воздухе, и через мгновение вновь ткнулся рукоятью в ладонь Хрийз, и ей показалось, будто нож вздохнул довольно, совсем как верный пёс: я нашёл цель, хвали меня, хозяйка.

— Всё… для… тебя, командир, — выдохнула Дахар, оседая на пол.

Не было времени ужаснуться сотворённому. Не было времени ни на что, в груди словно смёрзся в запредельную тяжесть ледяной, пополам с каменным крошевом, корм. Хрийз снова швырнула клинок, не рассуждая и не раздумывая, на одном бешеном вдохновении, и на этот раз попала в того, в кого и следовало попасть c самого начала. В бедро (а жаль, что не в глаз, куда метила!). Девнаршу Рахсиму. В самое мясо!

Тот схватился за рукоять — а не тут-то было. Инициированный, заряженный силой Света, клинок — это вам не укус безумной неумершей. Так просто из тела не выдернешь и нанесённую им рану так просто не исцелишь.

— Королева турнира, — яростно закричала Хрийз, — принадлежит королеве турнира! Пошёл к чёрту, урод!

Она рванулась из рук Лилар, и та опять не смогла удержать её, пришлось неправильной горничной бежать следом. Побежишь тут, когда охраняемый объект рвётся в пекло изо всей своей дури!

— Дахар!

— Всё хорошо, — выдохнула Дахар, зажимая рукой рану.

Сквозь пальцы неумершей расползалась кровь: тягучая, в магическом сиянии храма почти чёрная. Хрийз понятия не имела, что это значило — кровь у неумершего, есть ли у них вообще кровь, а если есть, наверное же, не такая, как у живых? Но ей не понравилось увиденное. Кажется, такого быть всё же не должно, если рана не смертельная…

— Дахар!

— Я выживу, — но вот уж по тону точно было слышно: в своих словах Дахар сомневается и ещё как.

— Эй, — окликнул Рахсим голосом, полным лютой ненависти, — а ведь не убила.

Хрийз стремительно обернулась, и сЧай сразу же встал между нею и врагом, и к нему присоединилась Лилар, но поганый Рахсим уже наколдовал прозрачный, с тёмной сердцевиной, огромный шар. Шар пугал до одури, хотя выглядел, пожалуй, даже красиво. По поверхности его пробегали прозрачные волны, а внутри дрожала чёрная, как сама Ночь, тьма. Бархатная и ласковая даже на взгляд, и на тот же самый взгляд с опцией «истинного взора» — смертельная.

— Не мне, — продолжал Рахсим, скалясь, — так никому больше.

— Нет! — крикнула Хрийз.

— А я бы тебя не обижал, княжна, — тихо, с детской какой-то обидой, выговорил раненый третич. — Я бы тебя, может, даже больше его любил.

— Не-ет! — крикнула Хрийз. — Не надо!

Время снова замедлилось. Шар всплыл из рук раненого, постоял немного в воздухе, неприятно напомнив своей задумчивостью старт баллистической ракеты, виденный когда-то в учебном фильме. Как она вырывается из шахты, зависает на пару секунд, потом ложится на курс и несётся к цели, плюя на препятствия.

И снова крик не прозвучал: в остановившемся времени остановился и звук. Вот только в отличие от прошлого раза Хрийз смогла двигаться. Она вскочила — как уж смогла, — уронила трость, и трость начала медленное падение к полу. Никто ничего не успел, возможно, никто ничего и не заметил. Они остались внутри времени, а Хрийз двигалась как бы снаружи. Не передать словами на самом деле, как это получилось, что это получилось и почему. Но Хрийз успела заслонить собой сЧая и принять на себя удар магического шара.

Поначалу она не почувствовала ничего.

Шар исчез, всосавшись в тело без остатка.

И время снова прыгнуло вперёд.

— Дууууураааа! — завыл Рахсим, корчась на полу — не от боли, от неотвратимости содеянного. — Дурная влюблённая дура! «Отложенное возмездие» вспять не обратить!

— Сам… дурак… кидаться такой дрянью, — выдохнула Хрийз.

Она не чувствовала раны. Вообще ничего не чувствовала. Всё было так же, как было и всегда. Привычная боль. Привычная слабость в мышцах. Прирученные и потому не стоящие внимания. Что не так? Зачем было тратить силу на последний удар, не достигший цели? Младший Рахсим сошёл с ума?!

— Я тебя убью, ублюдок, — тихим, но очень страшным по оттенку голосом выговорил сЧай. — Я тебя сейчас так убью, что самому станет страшно.

Он шагнул к врагу, полностью деморализованному своим же собственным поступком.

— Нет, — крикнула Хрийз, хватая сЧая за руку, — не надо… Он ранен; не убивай!

В голову не вмещалось, как это, сЧай сейчас возьмёт и прикончит безоружного, да еще раненого, пусть и гада. Ладно, Хрийз сама убить его хотела, но ведь не таким же образом! А лицо у любимого дышало такой непривычной свирепой злостью, что возьмёт и убьёт, легко. И как потом после этого жить? Помнить эту ярость и эти руки в крови…

Раненый шевельнулся, и над его ладонью снова начал вспухать шар — уже второй. И тут же шар разбился на множество сверкающих искр, ни одна из которых не долетела до пола.

— Успели! — вскрикнула Сихар, и Хрийз в немом изумлении уставилась на неё.

Разве Сихар не должна была сейчас сидеть под домашним арестом? Разве она могла пройти сквозь наложенные на её покои чары?! В одиночку — да, не смогла бы.

Но вместе с нею явился старший посол. Сагранш Рахсим.

сЧай, не сдержавшись, уронил чёрное слово. В смысле, что, мол, не было печали, собралась баба замуж выходить. Очень смешно. И жутко. И смешно. И страшно. Хрийз поймала себя на начале истерического хихиканья и задавила эту гадость в зародыше. Не до истерик сейчас!

— Вовремя, — выдохнул старший Рахсим.

А Сихар уже склонилась над младшим, прощупывая пальцами плоть вокруг воткнувшегося в бедро ножа. Клинок не исчез, как исчез после того, как ранил Дахар. Хрийз не знала, почему. Может, Рахсим был сильнее… или у него была какая-то защита. Скорее всего, второе.

— В чём дело? — яростно выплюнула Хрийз. — Что происходит?

— Головы вверх поднимите, — посоветовал старший посол. — А? Как вам?

Храм тёк, меняя форму и цвет. Неужели из-за того, что произошло кощунство — драка перед алтарём высших сил?! Хрийз поняла, что задала вопрос вслух, когда услышала ответ старшего Рахсима:

— Какое там! В храмах дрались и раньше; стихиям и силам, равно как и самому Вeчнотворящему насрать на дела людей!

— Не богохульствуй, — строго одёрнула третича Сихар.

— Исключительно из уважения к дамам, — сказал тот, — промолчу.

Аура его пылала багровым и синим, невидимая магическая броня отзывалась стальным звоном на любое дуновение.

— Да что происходит! — не выдержала Хрийз, наблюдая, как Сихар извлекает нож из бедра младшего Рахсима.

Её собственный нож! Сихар достала его и швырнула, не глядя, полностью сосредоточившись на ране. Клинок полежал немного на полу, и начал таять, снова уходя в непроявленное.

— Щит, — на два голоса вскрикнули сЧай и Сагранш.

Белый прозрачный купол накрыл всех.

— Дахар! — вскрикнула Хрийз, вспомнив об отважной неумершей.

И на миг умерла, поняв, что Дахар осталась за защитной стеной, и разрушающийся храм поглотит её. Храм или та сила, что принялась тот храм пережёвывать…

Но нет, Дахар была внутри. И даже поднялась, зажимая ладонью плечо. Кровь больше не текла, но двигалась неумершая несколько скованно, так, словно испытывала сильнейшую боль.

— Простите, — прошептала ей Хрийз, когда Дахар опустилась на пол рядом с нею.

— Ничего, — неумершая даже улыбнулась. — Нормально. Вы защищали; не ваша беда, что так получилось.

— А вам… может быть вам… — Хрийз не смогла сразу выговорить то, что имела в виду, но Дахар поняла и покачала головой:

— Пока не надо…

— Больно? — виновато спросила Хрийз.

— Переживу…

Что ещё она могла ответить. Только это…

— Всю жизнь, — с весёлым смехом сказал Сагранш Рахсим, — всю жизнь мечтал подраться с тобой за спиной, тБови!

— Бойся мечтать, — угрюмо проворчал в ответ сЧай. — Мечты сбываются.

— Это точно.

И они посмотрели друг на друга с понимающим, выстраданным годами противостояний, сочувствием.

— Что у нас тут, три бойца и три калеки, — между тем произвёл подсчёт старший Рахсим. — Против… а против кого, собственно? Эй, неуважаемый. Покажись и объяснись.

Храмовый священник! О нём Хрийз совсем забыла, и совершенно зря.

Никакой это был не священник, как и место это не было храмом. Пещера, огромная, унылая, тёмная, освещаемая лишь белым колдовским огнём поставленного заклятыми врагами, а ныне невольными союзниками, магического щита. По стенам вместо текучих и переменчивых проекций стихий сидели костомары. Большие, уже привычные глазу, именно с такими Хрийз сталкивалась раньше, когда училась в мореходной школе. И маленькие, не больше ребёнка, у этих, помимо скелета, была и плоть. Склизкая, сгнившая, непонятно как державшаяся, но плоть.

Откуда-то Хрийз знала — из памяти ушедшей сестры? — что эти, маленькие, куда опаснее. Достаточно одного неосторожного прикосновения без защиты, чтобы получить страшную рану. И снова ударило знанием: чудовища содержали в себе пленные, опутанные злым колдовством души. Они давали тварям их псевдожизнь и реальную мощь, до тех пор, пока могли отдавать им с свою жизненную силу. Тот же принцип, что и с артефактом Опоры. Только твари были страшнее любого артефакта.

У них были клыки. И когти. И воля, нацеленная всего лишь на одно: разорвать в клочья живьём. Разрыватели. Слово снова всплыло из не своей памяти, и обдало ужасом: телу довелось узнать на себе, каковы когти этих чудовищ в деле…

— Так это не храм! — в отчаянии воскликнула Хрийз. — Это — ловушка?!

— Иллюзия, — кивнул ей старший Рахсим. — Да.

Девушка поняла, что пока шла к алтарю Триединого, рука в руке с любимым, счастливая невеста, вся эта дрянь сидела по стенам, прикрытая магическим флером, и ждала команды. Но как? Ка-ак?! Как?

Ладно, она. «Калечная девчонка», как выразился младший Рахсим, всего лишь. Многое не знает, во многом неуверенна, многому не научили… Но сЧай? Но Дахар? Но Лилар?!

Как?!

— Хороший вопрос, — даже сквозь капюшон можно было понять, что храмовый священник улыбается.

Довольной улыбкой человека, получившего всё, чего так сильно хотел, к чему шёл долгие годы.

— Как, спрашиваете, ваша светлость? Очень просто, вот как. Я талантливый.

И он откинул капюшон.

Хрийз подавилась воздухом. Она ожидала чего угодно, какой угодно мерзкой рожи. Но совсем не того, что увидела. А глаза отказывались верить, уши — воспринимать.

— В-вы? — пролепетала она. — Вы?!

ГЛАВА 10

— Ничего личного, — улыбаясь, сказал Лаенч лТопи, делая шаг вперёд. — Ты — хорошая девочка, Хрийзтема, умненькая, симпатичная, с большим потенциалом. Ты мне даже нравилась. Как ученица, не подумай лишнего, береговые девушки меня совсем не привлекают. Но я дал слово, что уничтожу всех вас. Всех Каменногорских и всех тБови, — лицо его дёрнулось, пальцы скрючились, словно уже смыкаясь на глотках жертв. — А слово надо держать.

Сверху с криком упал Яшка, прямо на плешь бывшего учителя магии, и стал долбить клювом, рвать лапами. Злой маг небрежно отмахнулся, и Яшку впечатало в стену, между двумя костомарами. По стене он и сполз вниз, неловко подвернув крыло. Хрийз невольно вскрикнула, восприняв боль фамильяра как свою собственную. Хоть костомары не напали! То ли не было приказа, то ли не восприняли неумершего как живого, годного для атаки. Хрийз очень хотелось верить во второе…

— Давно мечтал, — оскалился лТопи, — сделать с ним именно это. грёбаная птица!

— Я тогда не сказал, вам, ваша светлость, что «якоря» начинают служить выбравшему их магу добровольно, — негромко пояснил Сагранш Рахсим специально для Хрийз. — Мнят себя очень умными. Подсчитывают выгоду от такого сотрудничества — она всё-таки есть, пусть и очень гнилого сорта. Я бы умер, но в «якоря» не пошёл бы ни за что. А этому не жмёт; согласился.

— Не болтай, чего не знаешь, — бросил лТопи.

— Мой брат с тобой? — задал прямой вопрос старший Рахсим. — Или?

— В бездне твой братец! Я скрутил его в морской рог, когда он вернулся и попытался отобрать у меня тело. И выкинул за Грань. А его сила перешла ко мне… ко мне…

Глаза у моревича горели лихорадочным огнём. Он выглядел… страшно, жутко… да как долбак под наркотическим кайфом он выглядел! Или так пьянила обретённая после страшного поединка с магом Опоры мощь, которую теперь не требовалось скрывать?

— Ученик превзошёл в поединке учителя, — прокомментировал старший Рахсим. — Классика жанра.

— Он скрывался всё это время? — не поверила Хрийз. — Двадцать с лишним лет после войны?! И во время самой войны — тоже? Как же его не поймали раньше.

— Я же сказал, я талантливый, — с раздражением ответил лТопи. — И умный. Ни у кого даже мысли не возникло, кроме этой безумной дурочки Милы. Но о Миле я позаботился, да. Позаботился! Твоя жалкая попытка всё исправить новым вязанием лишь причинит ей добавочные муки. И поделом. Такие твари не должны поганить своим существованием мир…

— Сами вы тварь! — крикнула Хрийз. — Сами вы мир поганите!

Если Мила умерла… если умерла… из-за него.

— Какие же вы все жалкие неудачники, — продолжал между тем лТопи, страгиваясь с места.

Он медленно пошёл вдоль щита, внимательно рассматривая его плетение. Прикидывал уже, как и куда бить, а пока отвлекал жертв разговорами. Пока можно говорить, отчего бы не поговорить? Пусть злятся, пусть бесятся, пусть разум их смущают страсти — отчаяние, жажда жить и страх за собственную шкуру. Эмоции — сладкая добавка к основному блюду: пойманные души дадут много, много энергии. Потому что все они — души сильных магов. Оба Рахсима, Лилар, Сихар, мёртвая, сам сЧай. И, конечно же, княжна. Маг Жизни. Конфетка, мимо которой невозможно пройти без того, чтобы не цапнуть.

— Вы даже прикончить друг друга толком не сумели. Ты — должна была вогнать кинжал в горло своему ненаглядному. Ты — угостить «возмездием» дохлую падаль. Ты — покончить с собой, но так, чтобы всем стало ясно, что тебя убил он. Ну, а ты, сумеречная тварь, должна была перервать глотку мальчишке. Но у вас же всё пошло через одно место! Криворукие, неумные, бездарные… Сожрать вас — сделать одолжение мирозданию. Чтобы не страдало кишечным расстройством, глядя на ваши жалкие потуги жить.

— Так мой отец в плену не у них, — поняла Хрийз потрясённо. — Он — у вас!

— Догадалась, — хмыкнул лТопи. — Умница, пять.

— Я не на уроке! — крикнула Хрийз.

— Молчи, — посоветовал младший Рахсим, приподнимаясь на локте. — Слово — маленький гарпун, вонзающийся в душу. Чем больше болтаешь, тем больше теряешь.

— Что, не понравилось? — хмыкнул с той стороны щита лТопи.

— Почему? — крикнула Хрийз.

— Хороший вопрос. Рад, что не услышал «за что».

лТопи подошёл совсем близко к щиту, тот даже заискрил, пошёл волнами.

— Этот вечный выбор между своим ребёнком и десятками тысяч чужих детей, — тихо пояснил он, и в его лице что-то дрогнуло. — И постоянно требуется выбирать второе, иначе ты моральный урод и каждый может плюнуть. Но это инстинкт, стремление оберегать своё потомство. Вон даже твоя правильная охранительница не сумела подавить его. Как почуяла угрозу своему мелкому ублюдку, так тут же на всё наплевала, на всё. И обет не помог. Её не было семь минут. Семь! — он воздел палец. — За эти семь минут с тобой можно было сотворить всё, что душа пожелала бы. Нет, даже не творить — просто забрать. Забрать с собой, сюда, и уже здесь… — он выразительно замолчал.

— Почему? — повторила Хрийз еще раз. — Вам так сложно ответить?

Судорога прокатилась по бурой физиономии моревича. Он молчал, потом поднял взгляд, и от его горящих глаз судорога прошла уже по телу Хрийз — страхом, смертным ужасом: бывший учитель по «Теории магии» истекал безумием. И его безумие было куда опаснее безумия Милы. Мила оставила себя в детстве, а этот решил, что ему теперь всё дозволено. То ли неправедно добытая в таком громадном объёме сила ударила в голову, то ли биологическая жидкость, она же моча. Грубо, но точнее не скажешь.

— Потому что из-за чужих детей погибли мои, — пояснил Лае. — Ваша прекраснодушная сестра не поколебалась, хотя я просил её! Умолял! На колени даже встал — отпустить меня, позволить мне вмешаться. Запретила. И они сгинули в Алой Цитадели, а он… он обещал их вернуть.

— Узнаю братца, — хмыкнул старший Рахсим.

— Обещал их вернуть!

— Теперь понятно, почему Сиреневый Берег не уничтожал последнюю Опору Даррегаша, — неумолимо продолжил старший Рахсим. — «Якорь» держал её. Как мог. Как научили.

— Там были мои дети! — рявкнул лТопи, мгновенно взбесившись на тон Сагранша.

Старший посол, как Хрийз отметила ещё раньше, великолепно владел своим голосом, и словесные оплеухи у него всегда получались, что надо.

— День лТопи, например, — ласково напомнил старший Рахсим. — И Лилар Топчог.

— Да что ты знаешь! — с кулаков врага сорвалось алое пламя, жахнуло в пол. — Что ты знать можешь, вражья морда! День вообще из-за неё погиб! — он ткнул пальцем в Хрийз.

Зашевелились, заскрипели костями костомары. Маленькие подняли слепые безглазые морды, начали водить ими, вытягиваясь в сторону добычи. Скрежещущий, страшный звук наполнил пещеру: шкккквирррр скриррр…

Хрийз съёжилась, переживая в памяти тот день, когда в пустом классе лТопи сам сказал ей: я вас не виню. Врал? Всё-таки винил? И вынашивал при том планы мести… Ах, сволочь же. Ну, и сволочь же. Гад!

— Своё становление маг Опоры начинает с пожирания душ своих родственников, — невозмутимо пояснил старший Рахсим. — Это наиболее уязвимые для него души в начальный период. Братья, сёстры, родители. Собственные дети. Всё идёт в ход. Потом у некоторых начинается ретроградная амнезия: вот он уже и не сам отправлял их на муки и смерть, это делали другие. И чтобы спасти своих детей, надо убить других детей.

— Заткнись, — угрюмо посоветовал лТопи Рахсиму.

— Я видел, как это проявляется у моего младшего брата, — неумолимо продолжил тот. — Когда внутри у молодого мага Опоры еще бьётся живое сердце, но разум и тело уже перестроились на постоянную подпитку от пойманных в магические сети душ. Они уже не могут жить иначе. Если перестают по какой-то причине пожирать чужие души, то умирают в жутких мучениях. А люди этих мальчиков бедных и девочек несчастных еще жалеют, еще надеются спасти, даже не догадываясь, какая там пасть уже отросла…

— Заткнись, ублюдок! Замолчи!

— Рахсимодола насчитывает свыше ста поколений, и я, «ублюдок», могу назвать их все, — с усмешкой ответил старший посол. — У нас есть дети и скоро дети родятся ещё. А ты весь свой род или сам сожрал, упырь, или старшему своему собственными руками подарил, и их сожрал уже он.

— ЗАТКНИСЬ!!

От вопля лТопи поколебались стены пещеры и, казалось, сам мир вздрогнул, столько в нём было тоски, ненависти и злобы. Бывший учитель резко вскинул руки и опустил их. Костомары хлынули со стен сплошной волной — убивать. Маленькие резво ползли, разевая клыкастые пасти и оставляя после себя скользкий чёрный дымящийся след. Большие скакали навроде лошадей: прыжок, прыжок, прыжок, — и они уже здесь, ревут костяными глотками, рвут когтями защитный полог. И всё это — под безумный смех ученика Даррегаша, отправившего в бездну своего учителя.

Столько лет! Столько лет жил среди людей, ему доверяли, его не подозревали. Столько лет всех обманывал!

… И крючка с собой не было. И даже самой плохонькой, самой маленькой спицы. Влила бы силу Жизни в слабеющий щит, так ведь нечем направить! Один нож опять в ладони, боевым клинком, что ли, вязать?!

На щит опускалась смертоносная сеть, точно такая же, какая когда-то вплелась в защитный флер Девяти, защищавший от врага Сосновую Бухту. Такая же, как та, что настигла рейсовый катер на полдороге к городу. Такая же, которую интуитивно зеркалила Хрийз, бродя по улицам и создавая в противовес уже свою сеть, сеть из магии Жизни. Параллельно вспомнилось, как Лае ненавидел стекляники, полумагические растения, обильно выраставшие в местах приложения силы Жизни. Не зря ненавидел! Противны они ему были, бесили сильно, мешали творить в полной мере своё гадкое зло.

Это он убил и сожрал ребёнка Чтагар, поняла Хрийз, вспомнив однажды услышанное от самой принцессы: как она родила и прятала малыша, и удавалось же ей беречь его… ровно до тех пор, пока не доверила тому, кому доверять было никак нельзя.

Это он попытался убить и сожрать Хрийзтему-Старшую! Только сестра сумела в последний момент вывернуться и уйти за Грань, оставив в Замке свое беспамятное тело.

Кого еще он убил и сожрал? Скольких детей и взрослых за сколько лет? И так ему стало хорошо, так могущественно и славно, что забавлялся, входя в княжеский Совет: легко прикидываться серенькой посредственностью, наблюдая, как при такой вот посредственности не стесняются говорить открыто о тайнах. О тайнах, которые никогда не доверили бы в прямом разговоре. И про хозяина думал, не без того. Хорошо подготовился к его возвращению. Правильно. Так, что у того не осталось ни единого шанса.

Даррегаша Рахсима было не жаль. Получил своё полностью, туда и дорога.

А вот стягивающая кокон вражеская сеть теребила нервы не хуже кошачьих коготков по стеклу.

Сеть — это всё. Это — конец. Души поймают и загонят в ловушки, и будут питаться их энергией до тех пор, пока не высосут в ноль. Мерзкое посмертие!

Первую, прорвавшуюся сквозь щит кoстомару Хрийз ударила ножом. Не промахнулась. Вторая получила от Девнарша Рахсима огнём в харю. Третья съела всё то же пламя.

— Поцелуешь? — с лихой весёлостью спросил раненый.

— Нет! — наотрез отказалась Хрийз.

— Так и знал. Умная, красивая и не моя.

— Мы сейчас сдохнем, — сказала Хрийз. — Нас сейчас сожрут!

— Потому и спросил, — снова огонь, и падающие вокруг с глухим со стуком гнилые кости. — За «отложенное возмездие»… прости… Ты умрёшь на третьи сутки, княжна. От этого удара нет спасения…

— Я умру раньше, — Хрийз ничуть не удивилась новости. — Сам не видишь, что ли?

Девушка сжала рукоять ножа. Какой он стал удобный, растворяется после удара, чтобы вновь собраться уже в ладони. Непроявленный клинок, ха. А ведь пригодились тренировки-то. Как после них рука дрожала, а сейчас, гляди-ка, почти не дрожит.

— Прости, — младший Рахсим передвинулся ближе. — Я… дорого бы дал за то, чтобы прожить этот день иначе…

— Как прекрасно, — отозвалась Хрийз, вновь отправляя клинок в очередную кoстомару. — Я тоже!

— Прости, — ещё раз повторил он. — Я временами осознавал… всё.

— Продул поединок? — хмыкнула Хрийз.

Разговор приносил странное успокоение. Мир вокруг рушился, сЧай, Лилар, Сихар и старший Рахсим сражались за свои жизни и жизни раненых, даже Дахар умудрялась рвать в клочья проникающих под щит тварей. А они, Хрийз и младший Рахсим, словно ещё внутри одного кокона оказались. И было так важно… разговаривать. Просто разговаривать, пока ещё было у них время.

— Продул? — непонимающе поднял брови Девнарш.

— Проиграл!

— ?… да. Проиграл…

Видно, вспоминать было не слишком приятно. Как кто-то явился и согнул в бараний рог принца крови, высшего мага к тому же. Заставил прыгать по своей команде. И теперь этому кому-то можно перервать глотку, контроль ослаб, да только кто же даст.

Магия часто срывает крышу на теме всемогущества. Трудно верить в карающее божество, когда покарать можешь сам — хоть огнём, хоть водой, хоть землёй засыпать или по воздуху развеять. Сжечь Светом, удушить Тьмой, утопить в Сумраке. Всё это ты можешь прекрасно сделать сам, особенно если будешь учиться, тренировать себя и развивать свой дар. В таких условиях от простого «я могу» всего один шаг до «я могу всё». И шаг второй — до «ворочу, что хочу, и никто мне в том не указ. Останови меня, если сможешь!»

— Пальцы из задницы у тебя выросли, светлость, — кривясь, выругался младший Рахсим. — Смотри, как надо, горе.

Но пока он показывал, как надо правильно складывать пальцы на рукояти ножа, к нему сзади подполз разрыватель и впился в ногу, кровь брызнула веером. Хрийз завизжала и начала бить ножом проклятую тварь, и продолжала кромсать её даже после того, как чудовище замерло, не подавая больше признаков жизни.

Всё вокруг как-то недобро стихло. Будто повернули рубильник, и дурное кино резко встало на паузу. Костомары замерли, подёргиваясь. Потекли, расплетаясь, распадаясь вислыми лохмами кривые и косые узлы плетения чужой, чуждой для Третьего мира магии.

В пещеру вступил Канч сТруви.

Вот так, внезапно, обыденно, будто мимо проходил, и решил посмотреть, что там такого непотребного творится. Оглядел происходящее. Истаявший щит, укрытых им пленников, бешеного лТопи. Покачал головой.

Все смотрели на него — одни с надеждой, другой с бешеной злобой.

— Ну, вот, — мрачно выговорил сТруви. — Стоит только старому, дохлому, гнилому трупу прикорнуть в своей могилке, отдыхая от трудов праведных, и на тебе, начинается в деревне утро. Подождали бы, что ли, пока я высплюсь…

Все, даже лТопи, выслушали эту тираду с полным изумлением.

— Я б тогда добрый был, — проникновенно объяснил сТруви, — А так — извините. Я не выспался. Кто-нибудь объяснит, за что мне это наказание?

Он что, серьёзно?! Тут вообще-то смертельная битва идёт! А сТруви всем бойцам на голубом глазу заявляет: «меня разбудили какие-то сволочи, и эти поганые сволочи, на минуточку, — вы… Всех порву, один останусь»

Все молчали. Лишь слегка шевелились, поскрипывая костями, придавленные невидимым грузом костомары. Им бы приказ довыполнить, да никак, держит воля незваного гостя, истинного Проводника Смерти…

— Чтоб ты сдох второй раз, упырь! — искренне пожелал вампиру лТопи, приходя в себя. — Как ты вылез из своей ямы?!

сТруви медленно перевёл на него взгляд.

— С трудом, — признался он. — Но оно того стоило, не находишь?

Ответом ему была сплошная брань, ни одного нормального слова.

— Мой лучший ученик, — грустно сказал на это сТруви, сокрушённо качая головой. — Моя гордость, моя надежда. И самая моя большая неудача. Вот что власть с неокрепшей душой сотворить может. И я, дурак старый, упустил такую гнильцу в твоей душе. А ведь она там была! С самого начала. Я тебе шанс дал, а ты им как воспользовался? Тьфу!

— Да пошёл ты со своей моралью в! — бешено выразился лТопи.

сТруви ничего не сделал, просто стоял, просто смотрел. Но как-то так стоял и так смотрел, что костомары одна за другой переползали к нему и к нему за спину, и там упокаивались, рассыпаясь на мелкие косточки, а сеть чужой злой ворожбы продолжила рваться, ни к чему не успевая прилипнуть.

— А! — вскрикнул Лае, заслоняясь рукой, и вдруг завыл, падая на колени — А-а-а-а!

Хрийз всхлипнула, подползла к сЧаю, ткнулась лицом ему в колено. Тот склонился над нею, подхватил на руки…

— Не смотри, ша доми. Не смотри…

Но это веки можно было закрыть и не смотреть глазами. Магическое зрение осталось при княжне, у неё и раньше выключать его по желанию не всегда получалось, а уж теперь…

Теперь она видела, чувствовала, воспринимала всем телом, как сплетённая свернувшим с ума Лае смертоносная сеть стягивается вокруг своего же создателя. Стягивается, скручивается, впивается в его ауру острыми крючьями. Всё, что приготовлял для других, теперь сполна получал сам.

Крик звенел, ввинчиваясь в самую душу.

— Хватит! — не выдержала Хрийз. — Перестаньте мучить его!

— Я еще даже не начинал, — недобро объявил сТруви. — Слишком много в нём мертвечины и не своего, награбленного у других, добра. И меня разбудил, собака! Пусть не надеется на лёгкий уход.

— Папа, — донёсся вдруг от входа в пещеру — светло-серого провала в стене — тонкий детский голос. — Выплюнь бяку.

— Мила! — воскликнула Хрийз.

Мила шла спокойно, не вздрагивая при виде пятившихся от неё чудовищ. Логично, она сама чудовище, вот порождения злого мага и дёргаются — им тоже не хочется связываться. Но что-то с Милой было не так. Совсем не так. Вообще не так. Хрийз не могла понять, что именно.

Мила шла, и следом за нею поднимались из грязи, гнилья и крови цветы. Прозрачные, на трогательных тонких ножках, колокольчики. Стремительно заплетающие стены лианы. Лилии, розы, ромашки, метёлки полевых колосков, и многие другие, названия которых не вдруг выкопаешь в памяти. Цветы слабо светились, легко и непринуждённо заполняя пещеру эманациями стихии Жизни.

Костомары, соприкасаясь с цветами, осыпались наземь отдельными косточками, и кости таяли, превращаясь в такие же цветы. Хрийз почти видела, как расправляют нежные крылья заточённые в костомарьих телах пленные души. Расправляют и с тихой, тонкой музыкой уходят вверх, вверх, на Грань, к новому рождению.

На Миле не было одежды, только связанное Хрийз покрывало. И не было характерной для неумерших тусклой серой мертвечины в ауре, которой вдоволь было в Дахар и ещё больше — в самом сТруви.

Аура девочки полыхала чистым, как слеза, сиянием безудержной жизни. Она подошла к поверженному магу. Тот скулил, закрывая лицо руками, — не мог вынести сошедший к нему свет той Стихии, которую он предал и всячески уничтожал.

— Ступай с миром, — тихо сказала ему Мила. — Лёгкого дождя на твоей дороге.

Сгорбленная фигура начала таять, исчезать из реальности.

— Не проводишь? — спросил сТруви у девочки.

Мила покачала головой.

— Проводи ты, па. Теперь можно.

И сТруви исчез, уходя на Грань следом за лТопи.

Упала тишина. Полная, гулкая, прерываемая лишь звонким перестуком капели где-то в глубине. Мила подошла к неподвижному Яшке, бережно взяла его на руки. Яшкины крылья бессильно свесились, переломанные сразу в нескольких местах… У Хрийз острой иголочкой горя прокололо насквозь сердце: Яшка умер ради неё, ради того, чтобы найти за Гранью и провести из мира в мир… а теперь снова раз умер, на этот раз навсегда.

Но Милу, похоже, это не смутило.

— Лети, — серьёзно сказала она, подбрасывая тяжёлую птицу в воздух.

Все дружно выдохнули: Яшка развернул крылья! Раскрыл клюв в яростном крике, закружился у Милы над головой, а потом рванулся к хозяйке. Хрийз едва успела подставить руку: птиц упал с высоты тотчас же. Раскрыл громадные крылья, обнимая своего человека. Хрийз гладила фамильяра по голове, по жёстким перьям на спине и плакала. И плевать было, что все вокруг её слёзы видят. Плевать. Яшка — живой…

Потом вломилось в сознание, что он действительно живой!

Ни следа тусклого серого сияния неумершего. Ни единого некротического пятнышка. Это снова была живая птица!

— Мила! — воскликнула Хрийз. — Но как…

Мила подошла — на её пути продолжали вырастать цветы и распадаться костомары, и Дахар резко шарахнулась в сторону: «не надо!» Мила кивнула ей, и прошла мимо.

— Вставай, — сказала она младшему Рахсиму. — Не лежи на холодном камне — простудишься.

Тот метнул неверящий взгляд на свою разлохмаченную ногу. Сквозь дыры в одежде виднелась здоровая плоть…

? Мила обняла Хрийз, прижалась к ней всем тельцем. От девочки исходил непривычный жар, и Хрийз с изумлением поняла, что и у Милы в ауре нет ни единого следа мёртвой серости!

— Давай уйдём из этого гадкого места, — попросила Мила. — Пожалуйста…

В гадком месте уже не осталось ни одной костомары, только продолжали расти и раскрываться новые стекляники. Они замедлили темп, но не остановились, и, наверное, остановят свой рост еще очень нескоро. Изломанное стихией Смерти пространство пещеры надо было восстанавливать до конца.

Снаружи — утро пело победную песню нового дня. Щебетали в кронах низеньких деревьев птицы, качались на ветру горные колокольчики, не стекляники, насыщенные магией Жизни, а просто цветы. Солнце заливало мир зеленовато-золотым сиянием.

— Бабочки, — засмеялась Мила пёстрым созданиям, порхающим по цветам.

Девочка захлопала в ладоши, подпрыгнула на месте и вдруг подломилась в коленках и начала падать. Младший Рахсим едва успел подхватить её.

Связанное Хрийз покрывало начало истаивать, испаряться, исчезать. Миг, и его не стало вовсе. Сихар оказалась рядом, коснулась ладонями висков Милы, повела рукой над её тельцем.

— В обмороке, — сказала целительница. — Но — живая…

сЧай отдал Миле свою рубашку — белое с алым церемонное одеяние жениха. Мила в той рубашке утонула с головой.

— Как она ожила? — потрясённо спросила Хрийз. — Как? Ведь я всего лишь… связала покрывало!

— Чудо, — сказал старший Рахсим.

— Переход в стихию Смерти после начальной инициации даже изначальной Силой вроде Тьмы или Света, — событие обыкновенное, — хрипло сказала Дахар, по-прежнему зажимая больное плечо. — Метаморфоз в проводника Смерти не отменяет прежнюю инициацию, лишь замыкает его на себя. До… обращения… я была магом Воды… и Вода со мной осталась.

— А бывало так, что вы обращали мага Жизни? — спросила Хрийз.

Дахар покачала головой:

— Я не видела, но старший рассказывал, что такое случалось раньше. Когда маг Жизни не хотел уходить из мира по какой-то причине… Просто обратный переход… считалось, что это невозможная вещь вообще! И вот.

— Чудо, — повторил старший Рахсим.

— Чудо, — кивнула Дахар. — Но мне кажется ещё, что Мила вообще рассталась с магией. Посмотрите на неё — обычная аура обычного живого ребёнка…

— Когда разрушается Опора, — припомнила Хрийз, — маг Жизни жертвует собой, насыщая жизненной силой все опустошённые души, собранные там. Не всегда удаётся спасти всех, но без жертвы Опора устоит. Мила… вы же все видели! Она умрёт?!

— Не знаю, — тихо сказала Сихар. — Я впервые в жизни такое вижу!

— Сихар, — в горло словно впились острые колючки, но Хрийз решительно сжала свою волю в кулак.

Она опустилась перед целительницей на одно колено, склонила голову:

— Я подозревала вас. Я обвиняла вас — напрасно. И я прошу у вас прощения…

Сихар оказалась рядом, обняла за плечи, заставила встать:

— Всё хорошо, ваша светлость. Не надо этого!

— Надо, — упрямо сказала Хрийз. — Простите меня, пожалуйста!

— Бедная девочка, — сказала Сихар дрогнувшим голосом. — Не берите же вы в голову… вы ошиблись, но ошибка не привела ни к чему такому уж… Всё хорошо.

— Он с-сказал, — всхлипывая, выговорила Хрийз, — с-сказал, что можно защитить человека внешним щитом, но если человек захочет покончить с собой, щит не поможет ничем. Вас убивали, да? Из-за меня…

— Убивали, но не из-за вас, — твёрдо заявила Сихар. — Незачем поедать себя, у вас есть дела поважнее.

— П-поважнее…

— Конечно. Вон ваш жених… поцелуйте уже его. Заслужил!

— Я тебе должен поединок, — угрюмо сказал сЧай, глядя на младшего Рахсима.

— Нет! — вскрикнула Хрийз.

Сейчас они снова начнут драться, и снова получат раны, а Мила уже отдала всю свою силу в пещере, исцелять некому. Ни от «отложенного возмездия», ни от ножевой раны.

сЧай поднял ладонь:

— Принципиальный вопрос, ша доми. Меня вызвали по всем правилам. Я не могу это просто так оставить…

— Да провались оно всё, — буркнул младший Рахсим, отводя взгляд. — В бездну, в пень, за Грань. Что я, не вижу, чья она? Как на тебя смотрит? И как — на меня. Зачем мне нож под лопаткой в первую же брачную ночь?

— Ты признаёшь поражение? — ласково осведомился сЧай.

— Я отказываюсь от претензий на твою невесту, — огрызнулся тот. — И только. Хочешь поражения — будем драться!

— Что, прямо тут?

— Да хотя бы!

— Вы не будете драться, — Хрийз поняла, что повелительный голос — это не так уж и сложно, как казалось начале. — Вы уймётесь. И мы все вместе вернёмся в замок. Там мы продолжим обсуждение мирного договора между нами и Потерянными Землями. После того, как отдохнём и приведём себя в порядок.

— Золотые слова, — буркнула Дахар. — Поддерживаю.

Потом был портал — магический туннель от горного склона в парк Высокого Замка. Потом были — суета замковой охраны, расспросы, считай, почти допросы. Хрийз едва добрела до своей постели и рухнула там трупом. Проснулась очень нескоро. На закате.

Посидела немного, держась за виски. Нет, голова не болела. Ничего нигде не болело. Ни боли, ни слабости. Мила там, в пещере, исцелила княжну не только от сдуру пойманного «отложенного возмездия». Наверное, если встать сейчас на ноги, то не будет нужна и трость.

Да. Не нужна.

Так странно, так непривычно. Нагнуться за тапочками — без риска потерять сознание. Встать легко и просто — только потому, что просто захотелось встать. Сделать шаг — без боли. Можно было бы, наверное, даже побежать, но Хрийз не рискнула. Хотя чувствовала, за бег ей ничего не будет. Никакой боли не будет. Боль умерла. Сдохла в корчах в пещере с костомарами. И больше уже не вернётся никогда.

В галерее Мила бегала с мячом. Кинет, мяч скачет, девочка бежит следом и смеётся так, как могут смеяться лишь дети. Да, ни следа мёртвой серости. Как и вообще магии. Совершенно обычная маленькая девочка лет девяти…

— Ясного дня, ваша светлость, — сказала Мила, заметив Хрийз.

Она подняла мяч, подошла. Смотрела серьёзно, и у Хрийз сжалось сердце: Мила, проснувшись, забыла всю свою прежнюю, горькую и страшную жизнь в качестве проводника Смерти. Сейчас это была здоровая, весёлая, но совсем-совсем обычная девочка, каких много на улицах городов Третьего мира. Она вырастет, и, может быть, станет магом, а может, и не станет. Не всем держать на плечах мир, кому-то надо печь булочки, строить дома и растить детей.

— Мила, — Хрийз опустилась на одно колено, положила руки Миле на плечи, — а ты… ты — помнишь? Или?…

Мила нахмурилась. Словно облачко на солнце набежало, бросив на детское кукольное личико отсвет Милы-прежней, Милы — чудовища, которую боялись все без исключения — враги, друзья, без разбору.

— А зачем? — серьёзно сказала она. — Я всегда хотела начать жить снова. Всегда. Вернуться в прошлое, исправить всё. В тот день… я ушла из дома, хотя папа просил оставаться за стенами до вечера, до того, как он вернётся домой. Я не послушала. Я ушла. Много лет я думала, как мне вернуться в тот день и всё сделать иначе… А потом поняла главное.

— Что? — спросила Хрийз.

— Прошлое не вернёшь, разбитое не склеишь, — тихо ответила Мила. — Надо просто идти дальше. Сделать шаг в сторону от предопрелённости. Я этот шаг сделала. Да, скоро я совсем всё забуду. Стану маленькой капризной противной девочкой. Я была такой, папу расспроси, он со мной изрядно намучился. Зато теперь я жива!

— Хочешь, я тебя вязать научу, — предложила Хрийз. — Четыре столетия ты была Смертью, может быть, послужишь Жизни? Тогда тебе необязательно будет терять память. Я не уверена, но мне кажется, если примешь инициацию стихией Жизни до конца, ты себя сохранишь.

— Снова магия, — неуверенно выговорила Мила. — Снова это вот всё…

— Жизнь не убивает, — мягко сказала Хрийз. — Разве ты еще сама этого не поняла?

Мила нахмурилась.

— Я… я не знаю, — сказала она, наконец. — Я подумаю…

Хрийз кивнула, поднялась. Мила рассеянно спустила с рук мячик, подошла к прозрачной стене галереи. Хрийз встала рядом. Да, она всего лишь хотела, чтобы Мила жила. Даже не предполагая ни на волос, что возможна такая трансформация. Из чудовища в человека… В маленькую девочку, какой Мила была когда-то. Которой теперь предстоит взрослеть, как всем обычным девочкам. Учиться в школе. Получать плохие оценки ПО «Теории магии».

Хрийз вздрогнула, вспоминая Лае. Наверняка, у него были последователи. Или такие же «якоря». Или помощники. Чистить эту заразу теперь не перечистить. Но количество нежити в округе резко пошло на убыль, как объяснила Лилар, уже успевшая узнать обстановку в городе.

Исчез центр зла в лице Лае, исчезла и нежить. Мир вздохнул с облегчением. Даже солнце, казалось, светило ярче и радостнее.

— А ты будешь мне рассказывать сказки на ночь? — спросила Мила, затаив дыхание. — Или уже всё…

— Буду, — пообещала Хрийз. — Но спать со мной в одной постели ты больше не будешь. У тебя появится твоя собственная комната. И одежда. И мыть руки будешь сама!

— После еды, — мрачно вставила Мила.

Мыться она жутко не любила.

— До еды, — терпеливо объяснила Хрийз. — Правило поменялось. Теперь ты человек, а значит, грязные руки равно больной живот и долгие бдения на белом друге в уборной. Сомневаюсь, что тебе это понравится. И купаться будешь каждый вечер. И волосы вычёсывать. И всё это сама. Ну, разве что косы я тебе еще могу заплести… Но остальное — сама.

— Я забыла, — вздохнула Мила.

— Научу. Да, и в школу пойдёшь.

— У-у-у.

— Читать умеешь?

— Ну.

— А считать?

— Могу!

— До десяти?

— До скольки угодно!

— А площадь круга можешь посчитать?

Про площадь круга Мила ничего не знала.

— То-то же, — торжествующе воздела палец Хрийз. — Не знаешь наук, считай, калека.

На это Мила не нашлась, что возразить. Нахмурилась, собрала острую складочку на переносице…

— Да брось, — примиряюще сказала ей Хрийз. — Учиться — это здорово.

— Правда?

— Ну, конечно. Пока учишься, взрослые проблемы решают взрослые. Я бы, может, тоже вместе с тобой в школу пошла. Ещё раз. Но не могу.

— Ты же княжна правящая, — фыркнула Мила. — Конечно, не можешь!

— Вот. А ты можешь. Вот и учись за меня тоже.

— Ладно…

Солнце скользило над морем, склоняясь к закату. Тёплый, летний, промытый дневной грозой день. Тучи уползали куда-то в сторону гор, над морем небо давно уже очистилось, если не считать длинных вытянутых полос перьевых облаков.

— Слушай, — сказала вдруг Мила, — я всё забываю… Пойдём со мной, я тебе кое-что покажу. Только — никому. Секрет!

— Никому, — заинтригованно пообещала Хрийз.

— Пошли, — Мила взяла её за руку.

Её пальцы были живыми и тёплыми, ни следа от прежнего трупного холода. Да, перерождение свершилось, и свершилось очень качественно. Четыреста лет существования на Грани сгинули во тьму. Чудо, как сказал старший Рахсим ещё тогда.

Черех верхнюю террасу Мила провела Хрийз в яблочный сад. Деревья давно уже отцвели и ветви их усыпали крохотные, не больше ногтя, яблочки. Они созреют к осени, нальются зрелой краснотой, и можно будет рвать и есть прямо тут же, на месте. Яблоки же с вершины, куда кроме как магией и не дотянуться, поймают первые морозы и станут хрусткими и сладкими до безумия…

А пока морозами даже не пахло. Пронизанный солнечным светом сад истекал в мир светлой магией Жизни. Родная стихия проливалась на душу лёгким вкусным летним дождём. А на лавочке у пруда, где уже поднимали в воздух свои бутоны белые водяные лилии, сидели двое.

Просто сидели. Совсем рядом, бок о бок. Ничего не говорили, даже не целовались. Просто сидели — вместе. В молчании.

Сихар Црнаяш и Сагранш Рахсим. Хрийз узнала обоих, хоть и смотрела на них со спины.

Мила подёргала за платье: мол, не тревожь их, пошли. Хрийз постаралась убраться бесшумно, и у неё получилось: не хрустнуло под ногой ни одной веточки, не насторожил сидящих ни один шорох.

— Давно? — спросила Хрийз, когда уже можно было разговаривать.

— Ага, — лукаво улыбнулась Мила. — С обеда так сидят. Влюбились.

— Думаешь? — спросила Хрийз. — Почему тогда не целуются?

— Ну, они уже старые для поцелуев, — авторитетно заявила Мила, и Хрийз прыснула.

Чья бы корова мычала! Старые! Сама-то когда пятое столетие разменяла? Но вслух Хрийз ничего не сказала.

— Секрет, — требовательно сказала Мила.

— Секрет, — согласилась Хрийз.

? сама подумала, чтo секрет очень скоро перестанет таковым быть. Оба не дети. Прятаться по углам не станут. Просто сейчас им нужно время понять, как с этим быть дальше.

Стихия Жизни вернулась в Третий мир. Потерянные Земли не захотят больше дарить огонь и кровь.

Работы впереди ещё — закачаешься, конца и края не видать. Но — в мир вернулась Жизнь…

Девнарша Рахсима Хрийз встретила на вечерней прогулке с Громом. Отцовский фамильяр грустил без своего человека по-прежнему. Его надо было шевелить, тормошить, тащить на прогулку. Он соглашался очень неохотно, и с каждым днём всё больше и больше проваливался в глубокую яму жесточайшей депрессии. У фамильяров, оказывается, тоже могли возникать депрессии, кто бы мог подумать…

Разлука с человеком сказывалась на них очень сильно.

Умер старый князь или просто утрачен с ним ментальный контакт его фамильяра, сказать было невозможно. Поиски схронов Лае, вроде того, где бывший учитель устроил ловушку на княжескую дочь, продолжались. Нашли ещё один, с костомарами и аккуратно разложенными по ящичкам артефактами с заточёнными в них душами. Живых там не было. Среди пленённых душ Бранислава Сирень-Каменногорского не было. И в Потерянных Землях его не было тоже.

Хрийз оставалось только ждать, ждать и надеяться, надеяться и ждать. И какое же это противное дело, ждать! Кто-то суетится и бегает, решает все вопросы, ведёт поиски, а ты ждёшь, ждёшь, ждёшь вестей. А вестей всё нет и нет, нет и нет.

Невыносимо!

Девнарш Рахсим не стал вываливаться из невидимого портала прямо под носом, как раньше. Он подождал гуляющих на тропинке, у поворота, где лежал большой камень. Камень когда-то притащил сюда ледник, потом лёд растаял, потом парковые дизайнеры решили камень не трогать, и даже не отделывать его. Оставили как есть, и теперь по его бокам тянулся к солнцу синий, с зеркальной полосой по краю лепестков, вьюнок.

Хрийз не стала дёргаться, или, хуже того, разворачивать Грома и удирать. Неспешным шагом подошла ближе, спрыгнула из седла. Теперь она могла всё! Бегать, прыгать, скакать верхом, влезать на самые высокие скалы. За скалу, правда, отругала Лилар — уши до сих пор горели, стоило только вспомнить ту ледяную нотацию. Шею свернуть, упав с такой высоты, много ума не надо. Опять хочется в постели лежать с переломами? Или, ещё хлеще, снова на Грань отправиться.

На Грань Хрийз не хотела, потому пообещала, что лазить по скалам больше не будет.

Но как же это было здорово! Вверх и вверх, легко, как ящерица, и послушное тело отзывается на каждое желание, и нет больше боли, никакой боли больше нет! А с вершины горы открывается тако-ой вид… Ну, на запад и юго-запад, на море и гавань Сосновой Бухты — само собой. А на север. Бесконечные, шагающие за горизонт вершины, покрытые снежными шапками, величественные и великолепные. На иных из них висели, зацепившись брюхом, облака уходящего циклона. Из ущелий поднимался прозрачный туман. И как же хотелось обернуться птицей и полететь туда, отмеряя километр за километром, в чистый горный пронизанный солнцем воздух. Но тут явилась через портал Лилар, ухватила, образно выражаясь, за ухо, и потащила вниз, к бренному земному бытию.

Обидно. Но, наверное, справедливо…

— Ясного вам дня, ваша светлость, — вежливо сказал младший Рахсим.

— И вам, — отозвалась Хрийз, становясь рядом.

— Не передумали замуж выходить? — спросил он, минуя все этапы вежливого протокольного общения.

— Нет, — настороженно ответила Хрийз. — А вы собираетесь…

— Ничего я не собираюсь, — он наклонился, подобрал камешек и пустил его вниз по склону. — Скоро нам уезжать…

— Ещё восьмицы две, — возразила Хрийз.

— Быстро пройдут, — отмахнулся он. — Оглянуться не успеете. Не нашли?

Он имел в виду старого князя, конечно же. Хрийз покачала головой:

— Нет…

— Найдёте…

— Может быть, вы… что-то помните? — осторожно спросила Хрийз.

— Ни пса я не помню, — с досадой признался Рахсим. — Я вообще долго думал, что действую правильно. Полностью по своей воле. Спасибо дяде, никогда бы не понял, что со мной что-тo не так. Но даже когда осознал чужой контроль, то вырваться смог слишком поздно.

Он хорошо говорил на языке Сиреневого Берега. Практически без акцента. Кем была его мать, интересно. Наверняка ведь из людей княжества… или Двестиполья. Поэтому Рахсимам нужен был мир. Они не хотели пожирать собственных детей. А правила Третерумка подразумевали именно это: жизни всех бастардов от женщин покорённых народов принадлежали ближайшей Опоре…

В Потерянных Землях, поняла Хрийз, тоже хватит работы не на одно поколение. Прежде всего, нужно вытравить саму память о том, что ребёнка можно было истязать — и когда-то истязали в массовом порядке, — ради вытягивания магической силы из юной души.

— Не поздно, — сказала Хрийз. — Сколько-то костомар вы всё же убили. И мы смогли продержаться до появления сТруви и Милы. Мерзавца лТопи всё равно бы поймали и за нас бы отомстили, но как-то, знаете ли, хорошо, что мстить не пришлось.

— Это точно, — согласился третич, пиная носком ботинка очередной камушек. — Я подумал просто… если у вас родится дочь…

— Если она вас полюбит, — категорично сказала Хрийз. — Я не хочу распоряжаться еще не рождённым ребёнком по своему усмотрению!

— Это обычная практика в правящих домах, — возразил Рахсим.

— Всё равно, — упрямо заявила Хрийз. — Никаких договорных браков еще до рождения. Вот родится, вырастет, и — пойдёт за того, кого полюбит!

— «Я не позволю к себе прикоснуться», — хмыкнул Рахсим, напоминая Хрийз её собственные недавние яростные слова. — А если она полюбит меня? Ведь не будете же возражать?

— Вы так уверены в своей неотразимости? — поразилась Хрийз.

— К тому моменту, когда она достигнет возраста брака, я стану ещё умнее, сильнее и красивее, — усмехнулся Рахсим. — Она не сможет меня не заметить, уверяю вас.

— А вы наглый, — с невольным уважением выговорила Хрийз.

— Нет, всего лишь объективный. Трезво смотрю на мир.

Посмеялись. С таким Рахсимом почему-то было легко. Хотя всё равно он оставался врагом. Потерянные Земли — это Потерянные Земли. В отношениях двух государств подобного масштаба не может быть дружбы, только вооружённый до зубов нейтралитет. В относительном будущем снова вспыхнут соперничество и распри, куда же без них…

Но пока до этого было еще очень неблизко.

Свадьбу играли прозрачной осенью, и по случаю торжества в Сосновую Бухту прибывали высокие гости. От Небесного Края, Дармицы, Двестиполья, Звенящей Поляны, от Островов, Тёплого Берега, из Синей Бездны и, конечно же, от Потерянных Земель, всё те же два Рахсима, старший и младший. Моревиче, береговые, люди Адалорви, дамалы, третичи и дети от смешанных браков, маги, простолюдины, неумершие…

Старого князя Сиреневого Берега до сих пор не нашли. Тянуть со свадьбой дальше признали нецелесообразным. Тем более, всем известно было, что князь Бранислав не возражал бы против сЧая в качестве жениха своей дочери. Наоборот, именно его вообще-то и хотел видеть. Возражения могли бы найтись лишь против кого-нибудь другого, того же младшего Рахсима, например.

Поиски не прекращались, но они могли затянуться на долгие годы. И за это время Бранислав Будимирович, если он был еще жив, вполне мог умереть. Что там было внутри схронов, порождённых злобой лТопи, кто же скажет. Уже найденные и вскрытые оптимизма не добавляли.

Бывший учитель сам держал Алую Цитадель. Удивительно, но факт: он всерьёз готовился к возвращению Рахсима, он знал, что тот рано или поздно появится, и, чтобы послать его в этот дивный миг к чёрту, повышал своё мастерство как мага, в том числе и — мага Опоры. Вот откуда укоренилась и окрепла мысль о недопустимость разрушения Цитадели в умах не только простых людей, но и тех, кто имел право принимать решения. Даже Канча сТруви не миновала эта установка: он согласился с доводом Лае — истощённые души надо было по возможности извлекать, накачивать силой и отпускать…

В Алой Цитадели их было столько, что старому неумершему хватило заботы по самые брови. И он, как и все, считавший Даррегаша Рахсима мёртвым, проглядел настоящего паука. Который к моменту появления в Сосновой Бухте Хрийз набрал уже такую мощь, что сильнее его в Третьем мире, пожалуй, никого уже не осталось.

Он не стал убивать Милу, и это стало его первой ошибкой.

Он не стал убивать Хрийз сразу, и это тоже добавило груза на весы невезения.

Потом он уже просто метался, ошибаясь раз за разом, атака на рейсовый катер была актом отчаяния, провокация на войну Потерянных Земель, где он имел немало своих проводников-марионеток в том числе и среди правящих кругов, — тем более. Лае понимал, что портал собственно в Третерумк ему был не нужен. Что Алую Цитадель надо убирать. И потому растил свою собственную Опору, дублирующую первую. Страшная магическая сеть над городом, обнаруженная Хрийз, вполне в его расчёты вписывалась.

Погребальный костёр для вернувшейся из-за Грани княжны был результатом его интриг и влияния. Он не хотел терпеть её рядом, предчувствовал и боялся, что она могла его уничтожить.

Хотел стать первым — во всём.

После устранения всех правящих династий хотел властвовать над миром — один. Как паук из тени, тянул свою паутину и сосал из всех, угодивших в неё, жизнь.

Одним словом, он слишком много хотел. На чём и погорел.

И не жаль.

В день свадьбы солнце облило ласковым теплом бабьего лета всё побережье. Листья на деревьях уже ржавели, но облетать пока не собирались. По воздуху носило серебряные паутинки, и пахло прошедшим накануне тихим дождём.

Верная Лилар помогла Хрийз надеть свадебный наряд — алое платье в пол, с длинным шлейфом. В короткие волосы — чёрные кончики Хрийз потребовала срезать сразу после возвращения из страшной пещеры, — Лилар вплела алые ленты с драгоценными рубинами и алмазами на широких концах. Получилось очень красиво.

— Я ль на свете всех милее… — припомнила Хрийз детскую сказку, которую как раз рассказывала Миле вчера.

Стало и грустно и смешно одновременно. Злая мачеха сама вырыла себе яму ненавистью к дочери мужа-царя, пусть поначалу и казалось, что она берёт верх. Хрийз не взялась бы объяснить, кем стала для неё Мила за это время. Подругой, приёмной дочерью, младшим магом родной стихии? Всё вместе, и больше того, но одновременно и меньше.

Свершилось чудо, самое настоящее, хотя для мира магии чудеса — обыденное явление, и удивить народ, в котором даже самые последние простолюдины умели хоть немного, но колдовать, было невероятно сложно. Но переход из стихии Смерти в Жизнь, считавшийся невозможным, впечатлил всех. К Хрийз теперь относились с почтением, никак не связанным с именем её отца. Заслужила сама.

Хотя повторять еще раз что-то подобное девушка ни за что не стала бы. Чудо — вещь случайная и эксклюзивная. Штамповать подобное — невозможно, и даже вредно: на первой же попытке сломаешься. «Теорию магии» Хpийз всё-таки начала учить серьёзно, какими бы неприятными воспоминаниями от предмета ни веяло. Хватит уже тыкаться, как слепой котёнок, в тёмные углы. Наследственная и приобретённая сила требовала почтительного к себе отношения.

— Пойдёмте, госпожа, — сказала Лилар, в последний раз охорашивая подопечную: поправляла оборки, расправляла складки, проверяла, крепко ли держатся ленты. — Пора.

И была лестница, торжественно убранная, со статуями прежних князей и княгинь Каменногорских по краям слева и справа. Были многочисленные гости, красиво наряженные. Улыбки, всеобщее восхищение, лепестки роз, устилавшие путь вниз. И он. сЧай. Жених. Любимый.

Хрийз протянула ему руку, и он взял её ладошку, стиснул в пальцах — бережно, и вместе с тем крепко. И целого мира было рядом с ним мало! Судьба…

В храме Хрийз испугалась, что всё вокруг опять окажется иллюзией, за которой сидят, приготовившись для броска, злобные костомары. Но взяла себя в руки, и вступила в круг, не дрогнув коленками. Слова обета — пока смерть не разлучит нас — произносила, глядя любимому в глаза. Никто не вмешался. Никакие костомары не гремели костями. И, когда Хрийз вышла из круга, а затем и из треугольника Высших сил, она поняла, что свадьба перед ликом Триединого Вечнотворящегo — свершилась.

В лицах гостей и свидетелей, во взгляде пожилого служителя храма, в самом воздухе кипела неудержимая Жизнь — родная стихия, питавшая мир своим неудержимым потоком.

Война — в прошлом. Враг — в прошлом. Разруха и боль — в прошлом. Что принесёт будущее, пока еще никому не ведомо. Зато сейчас, в настоящем, разливалась громадная радость и не менее громадное счастье.

Будем жить!

Отныне и навсегда.

В нижнем чертоге храма, освящённом стихиями и изначальными силами, пылал, стекая по стене, багровый Огонь, и вились над каменным ложем, даром храму от Стихии Земли ласковые змейки-сквознячки Воздуха, Вода в купели белого мрамора зеркалила на стены происходящее.

Алая шёлковая ткань скользила вниз, вниз, и опускалась на неё белая, метались по стенам синевато-коричневые тени и танцевали блики на неподвижной водной поверхности — светлые на тёмном, тёмные на светлом, уносили с собой касания и прерывистые вздохи шаловливые ветерки. Под сенью стихий и изначальных сил вершилось таинство брака и сам Вечнотворящий наполнял дыханием своим торжество ликующей Жизни…

ГЛАВА 11

После свадьбы дни потекли своей чередой, суровые будни, и похожие один на другой, и не похожие. По весне ожидался значительный всплеск рождений детей, и Хрийз приходилось согласовывать планы — по строительству новых родильных отделений и ремонту новых, по проектам дошкольных детских учреждений и новых школ. Обучение новых специалистов, расширение госпиталей, больниц и клиник, восстановление лежащих в руинах городов. Недоупокоенная нежить, опять же, требовала внимания. Сколько куда чего направить — всем пришлось заниматься, во всё приходилось вникать. И, хоть были рядом опытные наставники, груз ответственности и нелёгкие управленческие решения придавливали иногда почти к самому полу. Хрийз иногда казалось, что она — гном. Маленький, согнутый гном с руками до пола, и вскоре станет ещё меньше.

Рушить — не строить.

Вольно ей было равнять с землёй на Грани Алую Цитадель, призраком шататься по собственной своей комнате там, на Земле, здесь бороться с насквозь больным чужим телом. Всё это были цветочки по сравнению с валом обрушившихся на бедную княжескую голову проблем.

Через двадцать дней сЧай ушёл в море. Прибавилось заботы каждый вечер выходить на верхнюю террасу и смотреть, смотреть, смотреть до боли в глазах на закат, стараясь увидеть знакомые силуэты островных кораблей…

Два правителя разных государств. Ни ему оставаться в замке жены не вариант. Не ей к нему на Острова перебираться. Вот так и будут жить, видя друг друга всего несколько раз в год. Обычная практика в Третьем мире.

И что-то зачать малыша никак не получалось, несмотря на добрую волю и магию раслинов…

Был бы ребёнок, Хрийз нашла бы, чем занять себя долгими, тоскливыми в отсутствие мужа, вечерами. Но стихии пока не проявляли милосердия к венценосной паре.

Осень катилась над миром, одевая деревья в сверкающий серебром и золотом наряд. Снова тянулись к югу журавли, и их тоскливый крик вспарывал седое, в тонких курчавых завитках перьевых облаков небо. После таких, невесомых, словно тоненькой кисточкой прорисованных, облаков приходит обычно ненастье. Бешеный ветер с дождём, а то и мокрым снегом. Осени далеко ещё было до поворота на зиму, после урагана вновь наступят солнечные дни. Такие же тёплые и безмятежные, как и сейчас.

В один из таких дней явилась с докладом Млада.

Млада давно уже превратилась в этакое связующее звено между Патрулём и княжной. Все новости, сводки о текущем положении дел — нежить упокаиваем, мародёров почти всех извели, бытовые дрязги с применением холодного и магии расследуем. Поиски схронов проклятого лТопи, чтоб он сдох ещё раз, ведём. Ещё один как раз обнаружили, требуется санкция на операцию…

Они разговаривали в Зале Совета, правда, один на один, для общей сводки было пока еще не время. Да и не произошло в городе пока ещё ничего такого, что потребовало бы общего сбора. Хрийз по-прежнему отказывалась занимать место отца, сидела сбоку, на своём любимом месте. Млада устроилась напротив.

В полевой форме, прямая и угловатая, она чувствовала себя очень неловко в замке. А Хрийз остро воспринимала себя — вот, сидит такая вся из себя, в одежде из даже на взгляд дорогой ткани, идеально подогнанной по фигуре — потому что индивидуальный пошив, не что-нибудь. В волосах ленты, расшитые драгоценным бисером. И на платье — воротник и рукава всё с тем же бисером. На ногах мягкие сапожки с загнутыми носками, на запястье золотой браслет.

Но Хрийз помнила, как они вместе с Младой жили через стенку в общежитии Службы Уборки. И из одежды были у княжны всего два комбинезона казённых, с клеймом всё той же Службы Уборки. И как они вместе собирали мусор по улицам, и ссорились, а потом мирились. И пили горячий счейг с маковыми булочками.

Это было так давно и так недавно. И вот теперь, одна из тех девчонок — правитель, а вторая — суровый патрульный. А за плечами у обоих страшная память о днях в чёрных пещерах, и о походе на Алую Цитадель, где одна отдала жизнь ради того, чтобы выжил мир, а вторая не сумела её защитить… Забыть бы. Но как забудешь.

— Доложишь, когда закончите, — сказала Хрийз.

— Обязательно, — кивнула Млада, и вдруг осторожно положила широкую ладонь на тонкое запястье княжны: — Хрийз…

— Да? — Хрийз подняла взгляд, и Млада, смутившись, тут же убрала руку.

— Скажи… те… Хрийзтема Браниславна… Вы счастливы?

— Если бы моя подруга, которую я назвала сестрой и отказываться от своих слов не собираюсь, перестала бы звать меня как чужую на «вы» и по отчеству, — горько выговорила Хрийз, — я была бы еще счастливее. Что это за барьер, Млада? Зачем?

— Так… у нас говорят… — она замолчала, смутившись.

— Что говорят?

— Вы избавили мир от последней Опоры врага, — тихо сказала Млада. — Вы Милу Трувчог вернули к жизни. Вообще немыслимо, над проводником Стихии Смерти провести обратный переход… У нас о таком даже баек не рассказывали.

— Случайно, Млада. Всё это получилось случайно. Мила сама хотела… ожить. И забыть свою прежнюю жизнь как страшный сон. У неё получилось. А повторить подобное… я не смогу, если ты об этом.

— Повторить никто и не просит. Но… Я раньше думала, чудеса случаются с кем-то из героев из легенд. Но когда вот так напротив себя видишь… не знаю…

— Я обычная, Млада, — горячо сказала Хрийз, перехватывая пальцы подруги. — Я всё та же.

— Ага, та же… Особенно аура…

— Что мне сделать, чтобы ты перестала меня доводить? — вздохнула Хрийз. — Треснуть магией в лоб?

— Не надо, — торопливо сказала Млада. — Вот уж это ни к чему вообще.

И Хрийз вдруг увидела, как она улыбается. Скупо, одними уголками рта, но улыбается. Лёд треснул…

Позже, когда Млада возглавит замковую стражу, они еще не раз вспомнят этот момент и над ним посмеются. Но не сейчас. Сейчас обеим было пока не до смеха.

— Гральнч Нагурн вернулся, — вдруг сказала Млада.

— Что? — переспросила Хрийз, решив, что ослышалась.

Нет, не ослышалась. Нагурн вернулся еще с прошлой зачистки одного из схpонов лТопи. Долго приходил в себя, в клинике Сихар. Сейчас вернулся в патруль. Правда, парень не в Младиной смене, но иногда пересекаются.

Вот так, значит. Вернулся, и не дал знать, что с ним всё хорошо.

— Я долго думала, говорить или нет, — призналась Млада. — Вроде как… вы счастливы. Но ведь и Нагурн не чужой. В общем-то.

— Не чужой, — кивнула Хрийз. — Спасибо, Млада.

Она встала, давая понять, что разговор окончен. Млада тугодумием не страдала, встала тоже.

— Что-нибудь ему передать?

Передать. И что? Что Гральнч, обалдуй оранжевый, мог бы и дать знать бывшей девушке, что живой и с ним всё хорошо. Что… А на себя если посмотреть? Кто ты, наследница своего отца, замужем за сЧаем тБови, и кто он, простой патрульный. Давать ему надежду? Бывает, замужние женщины не могут забыть свою первую любовь и приближают к себе… Но сама мысль о том, что возможно делить ложе с другим мужчиной, пока законный муж в отлучке, глубоко возмутила её.

Бывают тройственные браки, когда у женщины два мужа, но тут явно не тот случай.

Хрийз покачала головой:

— Ничего, — сказала она тихо. — Ничего ему не передавай…

— А то, что я рассказала… о нём?

— Знаешь, — вздохнула Хрийз, — не надо рассказывать даже этого…

Млада ушла, а Хрийз осталась. Посидела какое-то время, держа руки на гладкой мраморной столешнице. Потом встала, прошлась по залу. Заглянула в окно, там сияло под солнцем бескрайнее море.

Гральнч… Первая девичья серьёзная любовь. Его улыбка, его голос, вкус поцелуев на губах, — всё вспомнилось неожиданно чётко, ярко, зримо, как будто было только вчера. Но первая любовь почти никогда не приносит счастья. Наверное, затем, чтобы хватило сил на всю остальную жизнь.

Хрийз вздохнула. Она умерла, вернулась из-за Грани, боролась за жизнь в чужом, искалеченном долгим лежанием в коме, теле и, если бы не сЧай, возможно, вовсе бы не выжила. В пещере с костомарами проклятого лТопи так уж точно. И она любила сЧая, она знала, чувствовала это. Эта любовь очень сильно отличалась от чувства к весёлому безбашенному юноше по имени сГрай. То чувство было узенькой горной речкой, весело скачущей по огромным камням. Нынешняя любовь нашла, как лавина, погребла под собой и распростёрлась от края до края как океан. Даже сравнивать не получалось, абсолютно разные весовые категории.

Но детскую свою влюблённость было немного жаль. До слёз от светлой грусти по тому, что не сбылось, хотя когда-то мечталось.

Ладно. Нашёлся Гральнч, жив, и хорошо. Может, встретит ещё девушку себе под стать. Может, всё у него наладится…

сЧай вернулся, когда с неба уже срывался первый снег. Пока ещё мокрый, он сыпался с затянутого тучами неба, накосо врезался в землю и, не успевая слежаться в сугробы, таял, бежал ручьями по дренажным канавкам вдоль парковых тропинок. Солнце укатывалось на юг: дни становились короче, ночи — длиннее.

Хрийз доложили, когда она вязала очередное платье для Милы. Девочку тянуло одевать по-королевски: заслужила. Сама же Мила ворчала, что слишком много приходится таскать на себе дамского, ни тебе на дерево не влезть, ни в лужу сесть.

— Дерево я ещё могу понять, — выговаривала Хрийз, — но лужа-то тебе зачем? И опять по математике двойка. И руки покажи — ты ими что, колесо меняла?

Мила бурчала, но слушалась. Ей нравилась её новая жизнь. Нравились наряды, и наряжаться нравилось. Хрийз всё чаще замечала, как Мила вертится перед зеркалом, рассматривая себя. Ох, пропали парни. Сведёт же с ума их всех, оптом и в розницу, как только подрастёт…

… Так они и побежали встречать вдвоём. Повисли на сЧае — вдвоём, каждая со своей стороны.

Он смеялся, подбрасывая девочку в воздух. Мог бы так подбрасывать собственную дочку… Хрийз грызла её собственная неполноценность: Сихар сказала, что проблема именно в ней. А как она хотела? Умереть, поднять чужое тело, и пусть даже свершилось чудо, Мила, жертвуя своей магической силой, перемкнувшей знак на Жизнь со Смерти, исцелила от «отложенного возмездия» и последствий комы, проблема с зачатием лежала куда глубже.

Недостаток энергии души.

Тот же самый диагноз, с каким она попала сюда, вывалившись в самый первый раз через дыру в скале Парус. Что с этим делать, Сихар пока не знала. Но наследников, очевидно, ждать пока не приходилось.

— Может быть, попросить Хафизу Малкиничну приехать? — спросила Хрийз у Сихар. — Лечила меня тогда именно она… Может быть, она сможет понять, как вылечить сейчас.

— Да, вот о Хафизе Малкиничне я и хотела с вами поговорить, ваша светлость, — сказала Сихар.

— Я слушаю, — с готовностью кивнула Хрийз.

Они шли по галерее, к своим покоям. Сихар по-прежнему проживала в замке, в крыле, где раньше обитала сама Хрийз. Впрочем, от своей комнаты девушка не отказывалась, сохранила её за собой. Спала там все те дни, когда в замке не было сЧая. Слишком тяжело оказалось укладываться на пустующее супружеское ложе — там спальня была просто громадной, да ещё и с бассейном рядом с постелью, чтобы мужу-моревичу было удобнее. Лежишь в тишине, одна, за плотно сомкнутыми шторами — рассеянное сияние уличного освещения плюс луны, если ночи ясные. И нет рядом живого тепла, только память о нём. И подушки не смяты. И, если протянуть руку прикоснуться, то поймаешь ладонью пригоршню пустоты. Бр-р!

— Хафиза Малкинична возвращается из Дармицы, — сказала Сихар. — Она вполне может наблюдать вас, ваша светлость. Тем более, что лечила вас и раньше. А у меня подросла отличная смена; они уже сейчас берут на себя всё в моей клинике. Я прошу позволения покинуть Сосновую Бухту. Уехать туда, где от меня будет наибольшая польза.

— Неожиданно, — сказала Хрийз, останавливаясь.

Остановилась и Сихар. Хрийз видела её волнение, о нём говорили и лихорадочно блестевшие глаза и неровное дыхание и пульсирующая аура. Сихар волновалась, очень волновалась. И боялась услышать отказ.

— Куда вы хотите уехать? — спросила Хрийз.

— В Раенагар! Там необходимо с нуля создавать магическую школу целителей, подбирать талантливых, обучать… Это дело как раз по мне!

— Но Раенагар — столица Потерянных Земель, — растерянно начала было Хрийз, а потом вспомнилась ей лукавая мордочка Милы и прижатый губам палец: «Тс-с, секрет!», а секрет-то сидел в яблоневом саду на лавочке, без поцелуев, но в чувствах. — Я поняла. Сагранш Рахсим, не так ли?

Сихар сильно смутилась, затеребила пальцами ворот, поняла, что это выглядит как-то уже совсем по-детски, убрала руку…

— Я не юная девушка, — сказала она наконец. — И он не мальчик… Но он меня спас, и… И, в общем, я хочу его увидеть.

— Вы хотите оформить ваши отношения как брак? — спросила Хрийз серьёзно.

«Вы же замужем за Пальшем Цpнаем», — едва не ляпнула она, слава всем богам и стихиям, вовремя прикусила язык. Может, Сихар уже получила развод, или как тут это называется. Когда жена уходит от мужа сначала чтобы жить отдельно, а потом уже и к другому мужчине.

— Наверное, да — качнула Сихар головой, и тут же поправилась: — Я хочу помочь Саграншу, — и Хрийз отметила, как потеплел её голос, когда она произносила имя любимого. — Ему помочь. Его стране помочь. Им отчаянно нужна наша помощь, но просто так эти гордецы её не примут.

— Разумно, — кивнула Хрийз. — Я не буду запрещать вам. Но, — призналась она, — мне вас будет очень и очень не хватать…

— Благодарю, — кивнула Сихар, старательно сдерживаясь.

Но Хрийз всё равно углядела слёзы облегчения в уголках её глаз. Боялась, что княжна не дозволит уехать к любимому, боялась сильно, это же видно. «Да, — подумала Хрийз, — я могла бы запретить. Но — зачем? Полюбили друг друга — что ж теперь, опутывать любящие сердца колючей проволокой, чтобы через расстояния, через пропасть между в прошлом воюющими не на жизнь, а на смерть, народами даже не тянулись навстречу друг другу? Пусть едете. Вернуться никогда не поздно. Лаенч лТопи мёртв, магов его уровня и степени подлости теперь во всём нашем мире просто нет А с Потерянными Землями у нас договор о дружбе…»

Хафиза Малкинична мало изменилась с тех пор, как Хрийз последний раз видела её. Те же косы, только теперь уже полностью чёрные. Тот же недобрый прищур злого доктора, чьи пациенты застигнуты были за нарушением режима. Сейчас этим пациентам пропишут, ой, пропишу-ут! Мало не покажется.

Хрийз вновь почувствовала себя как в первый раз. Когда попала в чужой мир, будучи совсем еще почкой зелёной. Этот строгий взгляд, этот голос… Но кто бы еще знал, как Хрийз радовалась, когда узнала, что Хафиза жива!

Слишком многих унесла последняя битва. Раны затянутся небыстро и нескоро.

— Причина вашего бесплодия ясна, — сказала Хафиза, особым образом встряхивая руки.

Она всегда так делала, когда заканчивала обследование. Даже этот жест, на который раньше не обращала внимание, теперь приносил узнаваемое спокойствие. Ведь это же Хафиза Малкинична, а значит, всё будет хорошо…

— Недостаток энергии души, это мне Сихар сказала, — перебила Хрийз. — А делать с этим что? Меня вообще удивляет, как это так, я — маг Жизни, сильнейший в мире, и не могу наполнить свою душу силой для того, чтобы родить?

— Здесь сложнее, — сказала Хафиза холодно. — Вам не понравится то, что вы услышите, ваша светлость. Но чем быстрее вы свыкнетесь с неприглядной правдой, тем вам же будет лучше.

— Что там ещё… — встревожилась Хрийз.

— До замужества в прежнем теле…

— В прошлой жизни, — буркнула Хрийз, не удержавшись.

— В прошлой жизни, — кивнула Хафиза без улыбки, — вы встречались с Гральнчем Нагурном…

— А это здесь при чём?! — оторопела Хрийз. -

— Попробую объяснить, у вас же нет целительской лицензии, ваша светлость… Когда душе ребёнка должно родиться, она подходит к матери и начинает сливаться c внешними слоями материнской души… Там есть… есть место… как бы сказать… как кокон… именно в этом коконе накапливается энергия матери для будущего малыша. И именно туда приходит порция силы от раслина отца. И вот когда наполнение этого кокона энергией недостаточно, раслины блокируют зачатие. Чтобы ребёнок не рождался в увечном теле с нарушениями интеллекта. Коконы формируются иногда даже до того, как мужчина и женщина встретятся, испытают взаимные чувства и начнут творить всякие интересные глупости. Это понятно?

— Да, — Хрийз, однако, не понимала, куда Хафиза клонит, но дурные предчувствия заставили похолодеть кончики пальцев.

— Вы встречались с Гральнче Нагорном в прежнем теле и в прошлой жизни. Это его ребёнок. Это он должен дать энергию для его зачатия. Пока этого не случится, зачать от мужа вы не сможете.

— Боже! — Хрийз прижала холодные ладони к горячим щекам.

— Практика тройственных союзов возникла в нашем мире не просто так, — сказала Хафиза. — Как раз такие вот случаи и требовали подобной корректировки.

— Да я не смогу! — воскликнула Хрийз. — Я люблю мужа! Я…

— Значит, останетесь бесплодной, — ответила Хафиза. — И когда уйдёте наконец за Грань из этого мира, нерoждённая душа уйдёт вместе с вами. Может быть, в следующем воплощении ей повезёт.

— Ей?

— Дочь, судя по контурам направления сил… То есть, ещё хуже. Мальчика можно было бы ещё… попытаться направить… — Хафизе явно не хватало простых, не профессиональных слов, которыми можно было объяснить не целителю суть вопроса. — С мальчиком мы могли бы попытаться. С девочкой же — никогда.

— Да что же за дискриминация по полу такая! — вскричала Хрийз. — Прямо этот… сексизм какой-то!

Словечко она подцепила еще в детстве, на Земле, когда именно — толком не помнила, но оно очень точно характеризовало ситуацию. Если девочка, то… то… то сиди и жди, пока тебе не закачают мегатонну энергии, только после этого у матери зачинайся.

— Девочкам слишком много даётся в нашем мире, — пожала плечами Хафиза. — Я слышала, в Первом мире Империи это не так. Всё зависит от слишком многих факторов… Я бы вообще это не трогала никак даже и с мальчиками.

— Я не смогу. Я не буду! Я…

Хафиза молчала.

— Это что, с каждым ребёнком будет так? Или я смогу родить только одного? Или я не рожу мужу ни одного ребёнка вообще?!

— Только с первым, — сказала Хафиза. — Остальные не затронуты… той, прежней, любовью. Но вам бы порадоваться, ваша светлость.

— Господи, чему?!

— Тому, что Гральнч Нагурн, как я слышала, жив и в здравии.

— Д-да… служит в патруле.

— Вот. Что бы вы делали, если бы он погиб и был бы не способен исполнить свой долг?

Ну да. Если на это так посмотреть, то — да…

— Я не могу, — беспомощно сказала Хрийз. — Я не смогу! Кошмар! Что — втроём вот это всё надо, да?

Хафиза взяла её за руку, сочувствуя.

— Нет, — мягко сказала она, — не втроём, конечно же. Хотя некоторые тройственные союзы с давно сложившимися отношениями практикуют и это. Вам просто надо встретиться с патрульным Нагурном. Объяснить ему ситуацию. Попросить…

Объяснить, ну да. Здесь трюки со сбором биологического материала и последующим зачатием через ЭКО — кажется, именно такой скандал как-то муссировали по всей сети там, на Земле: мужчина после бурной встречи отдыхал, а коварная подружка не выкинула предмет первой необходимости.

Потом она родила. Потом подала на алименты. генетическая экспертиза доказала отцовство. И известное лицо, забывшее, как звали ту случайную подружку, по приговору суда платило алименты без звука. Дело же было еще в Америке, а там от исполнения своих обязательств по суду не очень-то сбежишь…

Так вот, в Третьем мире подобные схемы не работали от слова совсем. Зачатие становилось возможным только по доброй воле обоих родителей, с объединением магических потоков их раслинов. У Хрийз волосы поднимались дыбом от ужаса. Как это всё объяснить Гральнчу? Что он на это всё скажет? Ведь пошлёт, скорее всего, под свой характер. Имеет право. А сЧаю как сказать? А самой потом как… пойти с парнем, которого любила когда-то, родить ребёнка и… и…

Лучше бы ей было умереть еще в призрачном теле там, за Гранью. Родилась бы на Земле новой лялькой, знать не знала бы нынешних проблем. Перед каждым последующим рождением память о прожитой жизни прессовалась в чувство, и это чувство входило в стержень души. Но рождался ребёнок с абсолютно чистым листом в маленьком мозгу. Так что смерть, она смерть и есть. Такой, какая ты сейчас, со всеми своими желаниями, надеждами и сожалениями о прошлом, тебе уже никогда не бывать…

Вечером, когда супруги лежали в обнимку на своём ложе, — и всё было позади, сладкие поцелуи и яростная нежность плотской любви, Хрийз не смогла удержаться от слёз. Скрывать от мужа такое было просто немыслимо. Принять решение оставаться бесплодной можно было только, если не выходила бы замуж. Когда одна живёшь, легко принимать решения только за себя. Но Хрийз была не одна. Помимо сЧая, за ней стоял почти угасший насовсем род Сирень-Каменногорских. Если Хрийз умрёт бездетной, вместе с ней прекратится и род.

Одна из самых древних аристократических фамилий Третьего мира. Маги Жизни, адепты Света.

Даже если найдут отца живым, сможет ли он подарить династии еще одного наследника? Возраст… и заточение в схроне проклятого лТопи. Который — сам сказал! — поклялся уничтожить всех Каменногорских; вот кто скажет, что он сотворил со своим пленником? Может — выгреб из души всё, касающееся будущих детей. Кстати, объясняло и нынешние проблемы Хрийз. Когда удар приходится по потомкам и их будущему, страдают все поколения.

На примере неумерших видно. Те редкие случаи, когда у них всё же рождались дети, в счёт не идут, они лишь подтверждают общее правило.

И второй ещё род, род тБови. Сам сЧай и его старшая родственница, уважаемая принцесса Чтагар, страж Грани.

Вот как за них за всех решить, им всем отказать в продолжении? А как — пойти к Гральнчу и… и… и…

— Ты плачешь, ша доми? — встревожено спросил сЧай, обнимая её. — Что-то случилось.

— Случилось, — всхлипнула Хрийз, прижимаясь к нему сильнее. — Случилось…

Она рассказала всё. Всё, что услышала от Хафизы. Вперемешку с собственными рыданиями и ужасом.

— За что? — спрашивала она, и не получала ответа. — За что мне — такое?!

сЧай обнимал её, гладил по волосам, по плечам.

— Что-нибудь придумаем, — сказал он наконец. — Решим.

Хрийз понятия не имела, что ещё здесь можно было придумать.

Всю ночь шёл дождь с переходом в мокрый снег, к утру подморозило и стихла метель. Выползшее из-за гор заспанное солнце высветило зимнюю сказку: пушистые белые деревья и кусты, заметённые дорожки, обросшие бородами зеленоватого льда фонари. В этот снег, ослепительно белый и чистый, хотелось кинуться с разбега и от души в нём изваляться, потом слепить огромного снеговика и выплясывать вокруг него дикие танцы.

После слякоти и бурого уныния поздней осени внезапный снег воспринимался как праздник.

С докладом по разведанному и вскрытому схрону лТопи пришёл вместо Млады Гральнч Нагурн. Сухо, коротко и строго по делу рассказал, как и что. В глаза не смотрел, Хрийз и сама этого не смогла. Остались наедине, надо было сказать, надо. Но…

Он очень сильно изменился, Гральнч. Вытянулся, построжел. Закрывал потерянный глаз повязкой, отчего здорового смахивал на разбойника с большой морской дороги, как их представляют в детских книжках про пиратов. Насколько Хрийз знала, выращивать себе новый глаз Гральнч отказался, заявил, что ему сойдёт и так. Определённый смысл в этом был: какое-либо физическое ограничение или изъян шли определённым магическим практикам только на пользу. Сделка — обет — сила, так, кажется, утверждалось в «Теории магии». Ну…

Для обычного зрения хватает и одного глаза. Для магического глаза не нужны совсем.

Потом Нагурн поинтересовался, есть ли ещё какие-нибудь вопросы. Хрийз покачала головой: нет.

Язык не повернулся у неё. Смотрела, как он уходит, прямой, как палка, с гордо вскинутой головой, печатая шаг, как на параде, глотала слёзы, комом перехватившие горло, и крикнуть бы вслед, остановить… но не поворачивался язык.

Потом Хрийз долго бродила по замку, не находя покоя. Галереи, переходы, лестницы, залы. Теперь она уже знала хорошо, где что есть, куда ведёт тот или иной проход или арка, и заблудиться ей не грозило. А вернувшись к залу Совета, услышала внезапно разговор…

На лестнице, вверху. Она узнала голоса сЧая и Гральнча, ну надо же, пересеклись, хотя сЧай с утра должен был уйти к своим кораблям, стоявшим у причалов Сосновой Бухты. Вернулся…

— Что ты хочешь от меня, тБови? — злобно огрызался Гральнч. — Что ты ко мне прицепился? Отстань! Ты увёл у меня девушку, которую я люблю…

«Я люблю». Вот так. Не «я любил». А именно в настоящем времени — «люблю»…

— И ты теперь хочешь, чтобы я решал твои проблемы?! Однако.

— Это не мои проблемы, — тихо, спокойно отвечал сЧай, и Хрийз чувствовала, чего ему стоило сохранять спокойствие.

Гральнч Нагурн не Девнарш Рахсим, которого и убить было бы не грех. Нагурна сЧай знал с самого детства. Слишком многое связывало их в опалённой той, прежней ещё, войной юности, чтобы можно было сейчас махать кулаками, добиваясь убийства.

— Любишь её, говоришь. Видно, не настолько сильно любишь…

— А ты? — яростно спросил Гральнч. — Ты — любишь? На что ты готов ради неё?

— Да я бы умер, — искренне сказал сЧай. — Я умер бы, если бы точно знал, что ей это поможет.

Стоять под лестницей, слушать ссору дорогих сердцу мужчин стало просто невыносимо. Гральнч был первой, детской еще любовью, а сЧай… стал… целым миром…

— Не надо умирать, — сказала Хрийз, показываясь обоим на глаза.

— Я вас оставлю, — сказал сЧай. — Но ты мне смотри, Нагурн. Слово дурное ей скажешь… язык выдерну, муренам скормлю!

— Ой, как страшно, — скривился Гральнч, и Хрийз узнала в этом суровом патрульном прежнего безбашенного дуралея, который сначала шлёпал языком без разбору, а задумывался о последствиях только потом, когда те последствия начинали его долбить вороньим клювом в башку.

— Ты меня понял, — кивнул сЧай.

Хрийз дёрнулась было за ним, остановить, но… но муж был прав, проблему следовало решать, и решать один на один.

Хрийз села на ступеньку, спиной к Гральнчу. Подойдёт, — будет разговор. Не подойдёт, значит, так тому и быть.

Нельзя силой заставить мужчину отдать энергию раслина на зачатие ребёнка. Не будет в таком случае никакого зачатия. Дети должны рождаться желанными и в здоровом теле. Иначе им лучше не рождаться вовсе.

Гральнч подошёл. Сел рядом. Повисло тяжёлое душное молчание.

— Я дурак, — сказал вдруг Нагурн, глядя в сторону. — Я тебя потерял.

Хрийз молчала. Может, и хорошо, что сЧай ему уже сам рассказал. Потому что это давало возможность сейчас молчать и не пытаться отгородиться пустыми обёртками слов от того, что должно решаться не словами.

— Знаешь, что мы сейчас сделаем, — Нагурн полез за пазуху и вытянул оттуда свой раслин. — Доставай свой.

— А… а так разве можно? — поразилась Хрийз.

— Можно, — кивнул тот. — Почему бы нет…

Магия обволокла оба камня колдовским зеленоватым свечением. Ненадолго, через мгновение уже всё исчезло. Вот только собственный раслин показался Хрийз чуть теплее, чем должен был быть камень, пусть даже магический.

— Сейчас пойдёшь к нему и… Ну, сама понимаешь. Не маленькая.

— Спасибо, — поблагодарила Хрийз сквозь слёзы.

— Вот только не говори, что любишь до сих пор, — буркнул Гральнч сердито.

Хрийз заставила себя поднять голову, посмотреть ему в лицо. И он тоже не отвёл взгляда.

Огонь встал между ними, долгий крик корчившейся под ударами мага Жизни Алой Цитадели, призрачное существование в чужом мире, возврат в чужое тело… плен в магической темнице гада лТопи… бесконечная вахта патрульного, очищающего мир от скверны, расплодившейся после последней воны…

— Иди, — сказал Гральнч, вставая. — Иди уже давай… Чтобы в песок не ушло… Родится дочь, назовёшь её Кминчар. Так звали мою маму…

Маму Гральнча, как и всех прочих его родичей, крома брата-неумершего, унесло ещё той, давней, войной.

Нагурн ушёл. Хрийз долго смотрела ему вслед, еще к окну подошла и оттуда смотрела, как он решительно шагает по заметённой снегом тропинке, а сумеречный ясный вечер скрывает его, прячет в себе — уже навсегда.

Следующий доклад снова делала Млада.

А еще через два дня вернулся старый князь. Вместе с Желаном! Хрийз выбежала его встречать прямо под дождь, — снова потеплело, снег стаял, а с неба сыпалась обычная для этого времени года противная морось.

Хрийз обняла отца, ликующе чувствуя на своих плечах его тёплый руки. Нашли! Живой. Не нежить. Не поганый артефакт, выжирающий душу. Живой.

Вот теперь всё будет хорошо.

Вот теперь всё пойдёт, как надо.

Но, шагая вместе с вернувшимся отцом домой, Хрийз не могла не думать о Гральнче, благодаря которому — в том числе благодаря и ему, рисковавшему собой ради этого! — состоялось воссоединение её семьи.

Такая острая, сожалеющая боль — иголочкой в сердце. Всё-таки любила она этого оранжевого обалдуя, любила. В прежней жизни и прежнем теле. И всё-таки жаль, наверное, что не срослось…

Но об этом Хрийз молчала всю жизнь.

Ведь у каждой женщины стоит на полочке своя шкатулка со скелетами.

В начале лета, когда пришли на Сиреневый Берег первые синие грозы, Хрийз родила ребёнка. Девочка получила имя Кминчар Нагурн-Каменногорский, и, достигнув брачного возраста, сочеталась в храме Триединого с правителем Потерянных Земель Девнаршем Рахсимом.

Но это уже совсем другая История…

Content

Ната Чернышева
Дочь княжеская 4

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11