Борис Конофальский

Буратино — правда и вымысел

Часть 3

Чугунные крылья икара

Глава 1

Новые времена

Начиная вторую часть, хочу обратить ваше внимание на сложность жизни нашего героя. Вы спросите: «А почему его жизнь — сплошная сложность?». А я отвечу: «Потому что наш герой не искал лёгких путей». Казалось бы, жил бы себе мальчуган и жил, ходил бы себе в школу, лазил бы по помойке в поисках пропитания, приворовывал бы потихоньку, в общем, был бы нормальным мальчиком. И вырос бы из нормального мальчика нормальный человек, нашёл бы себе работу, толстую жену в бигуди и навсегда бы остался незамеченным. Но разве в этом случае мы что-нибудь узнали бы о Буратино? Нет, конечно. Сколько на земле таких, у которых есть жена в бигуди? Миллионы. А сколько Буратин? Один-единственный. А сколько детских сердец воспламенил наш герой. А мог бы он их воспламенить, будь он нормальным человеком? Вряд ли. Вы спросите: «А почему же так? Почему один выбирает толстую жену, а другой борьбу и приключения?». Отвечу: «Не знаю. Не знаю я, почему так происходит». Правда, Лев Гумилёв объясняет это дело пассионарностью. Ну и этот великий учёный вовсе не объясняет, почему один человек становится пассионарием, а другой нет. В общем, скажу одно. Тяжёлое детство, а как мы могли наблюдать, у нашего героя оно было нелёгкое, с самых юных лет выковывает у человека характер. Невзгоды и неудачи сменяют взлёты и победы. И именно так закаляется сталь.

И вот я брожу по маленькому пыльному городу, который игнорируют туристы и в который не заходят большие корабли, и думаю: «А почему этот парень родился здесь, а не где-нибудь в столице?». Я стою возле старенького здания гимназии и размышляю: «А что такого удивительного и умного преподавали в этом убогом строении?». И, признаться, не нахожу ответа.

* * *

Рано или поздно перед преподавателями школ встаёт пикантная проблема. Суть этой проблемы в том, что дети взрослеют. И чем больше они взрослеют, тем больше они интересуются всякими интимностями. Это, честно говоря, сильно осложняет жизнь бедным преподавателям. Да и поставьте себя на их место. Поставили? А теперь попробуйте объяснить эту самую интимность ухмыляющимся хулиганам, выросшим в подворотнях, или ехидным барышням, что живут по соседству с портовыми кабаками. Да так объяснить, чтобы не вызвать у них пошлых шуточек и ехидных улыбочек.

С барышнями эта работа, естественно, протекает легче. Они с радостью и интересом принимают уроки сексуального воспитания. Пожалуй, это даже единственный предмет, который интересует девочек в подростковом возрасте. Они, конечно, хихикают кое в каких местах, но сальных шуточек вы вряд ли от них услышите

А вот с мальчишками всё обстоит иначе. Учитывая специфику общения с подростками, педагогическая доктрина сексуального образования того времени начиналась с онанизма. А именно, со всего того зла, которое несёт это явление неокрепшему, подрастающему организму.

— Итак, — начал синьор Колибри эту щекотливую тему, — сегодня я буду говорить с вами, человекообразные, на весьма пикантную тему. А именно, мы поговорим о грехе Онана, пролившем на землю семя. Кто из вас, человекоподобные, знает об Онане? Мартони, прекрати вертеться, собака ты вертлявая, и скажи, кто такой был Онан?

— Онан? — вставая, спросил Мартони.

— Да, Онан, — подтвердил учитель.

— Кто такой был? — опять спросил ученик.

— Прекрати меня всё время переспрашивать, мартышка ты носатая, отвечай на вопрос.

— Ну… Ну, наверное, он… Это… Я думаю, он был хлебороб, раз в землю семя бросал.

— Хлебороб, — констатировал учитель Колибри, — ты так думаешь, хлебороб? Он, видите ли, думает. Чем это, мне интересно знать, ты думаешь, лемур ты мадагаскарский? Пищеварительным трактом, наверно?

— Почему трактом, — обиделся ученик, — мозгом думаю.

— Каким ещё мозгом, костным, что ли? Сядь, не позорься. Итак, мы сегодня, гориллы вы горные, поговорим об онанизме.

По классу прокатился игривый шепоток, и мальчишки заёрзали.

— А ну, тихо! — учитель врезал указкой по столу. — И уберите со своих морд свои мерзкие ухмылочки, ехидны вы австралийские. И слушайте меня. Итак, онанизм есть проявление низменных страстей и юношеской похоти, проистекающих в период полового созревания подростка от лицезрения скабрезных открыток и при помощи рукоблудия. Цель сего явления: получение скотского удовольствия. Хотя никакого удовольствия в этом нет, лучше уж книжку почитать. Но это, конечно, для тех, орангутанги, кто читать умеет, а не для вас. Конечной стадией онанизма является семяизвержение. Причём семя извергается не туда, куда ему положено, а куда попало, и даже на штаны. Что есть грех, согласно церковным догмам, и полное свинство, согласно человеческой морали. Впрочем, ни первое и ни второе вас, свиней, не касается, поэтому ни про церковь, ни про законы человеческие я вам говорить не буду. А расскажу вам, индюкам занзибарским, о вреде этого явления для вашего здоровья, дельфины вы безмозглые.

Итак, семяизвержение, оно же оргазм, проистекает от сокращения мышц таза, ног и нижних мышц живота, что есть перенапряжение вашего дурацкого детского организма и ведёт, естественно, к дистрофии и будущей импотенции. Но кроме скрытых форм печальных последствий онанизма есть и явные. Например, оволосение внутренней стороны ладони. То есть на ладошках у онанистов начинают расти волосы. Вам ясно?

Услышав это, мальчишки опять зашевелились, и по классу опять пополз шёпот.

— Прекратите, чёрт вас побери, копошиться! — рявкнул учитель. — Сальдони, что вы там разглядываете?

— Да ничего, это так, бородавка на пальце, — объяснил ученик.

— Оставьте свою бородавку в покое, бородавочник вы конголезский, и положите свои руки на парту. И чтобы тихо мне, — таким образом учитель восстановил тишину в классе и продолжил: — Онанизм является отвратительной привычкой ещё и потому, что мешает созревшему мужчине исполнять свои мужские обязанности перед женщиной. То есть у него расстраивается функция воспроизводства, так как если вы длительное время упражняетесь сами, так сказать, с собой, то у вас вырабатывается стойкая привычка и вы, как в той поговорке, будете себе прекрасный друг и обойдётесь без подруг. И, вместо того чтобы пользоваться женщинами, будете прозябать в горьком одиночестве, — и тут учитель добавил так, что почти никто не услышал: — Впрочем, это намного экономичнее, чем милые, но весьма разорительные приятельницы, — и продолжил в полный голос: — И это ещё не всё. Это явление, галапагосские вы игуаны, сильно ухудшает, как это ни странно, зрение. Ну что вы на меня свои глаза вылупили, Долчи. А вы, Компари, прекратите тереть свои и уберите руки от лица. Вот так, енотовидные вы собаки, теперь вам понятен весь вред онанизма?

По классу прокатился гул, обозначавший полное понятие и даже осуждение этого гнусного, разлагающего душу и тело, явления.

— Загудели, овцебыки непальские. Ну что вы, как ульи, гудите. Хоть кто-нибудь внятно что-либо сказать может? Вопрос, что ли, задать какой, что же вы, как стадо.

— Я могу сказать, — вызвался Буратино.

— Слушаю, Джеппетто. Тихо, бабуины, сейчас Джеппетто вам что-то скажет.

— Согласно последним работам психологов, а именно, работе доктора Мальтуса, весь учёный мир пришёл к выводу, что частый и интенсивный онанизм ведёт к слабоумию, что подтверждено статистикой психических заболеваний. Доктор Мальтус в результате долгих клинических наблюдений пришёл к заключению, что все дебилы, дегенераты, дауны, олигофрены и идиоты склонны к частым мастурбациям. Они способны мастурбировать, согласно статье Мальтуса, до десяти раз в день.

— Слышали, бараны карпатские, — вставил учитель, — мне кажется, некоторым из вас до клиники доктора Мальтуса осталось три-четыре раза в день.

— А можно вопрос? — вдруг вытянул руку самый нелюбимый ученик синьора Колибри, некий Колабрио.

— Ну давай, — после некоторой паузы согласился учитель.

— А вот вы, синьор учитель, очки давно носите?

Кто-то прыснул со смеху, но тут же осёкся и смолк. В классе повисла гнетущая тишина, мальчишки с ужасом и интересом ждали, чем же кончится этот вопрос.

— Это ты на что намекаешь, подлец? — медленно спросил учитель, поправляя пенсне и подходя к ученику.

— Ни на что, — пожал плечами тот, — это я просто так, полюбопытствовал.

— Полюбопытствовал? — переспросил учитель, и его тренированные пальцы вцепились в ухо ученика. — А ну, пойдём со мной, негодяй.

С этими словами он вытащил ученика из-за парты и поволок его к директору.

Так печально окончилось сексуальное воспитание Рокко Чеснока. Закончилось оно вместе с обучением в гимназии. Впрочем, это не шибко расстроило Рокко. Не тот он был парень, чтобы убиваться из-за какой-то дурацкой гимназии.

А Буратино, тем не менее, продолжал учиться и по-прежнему был лучшим учеником в классе, несмотря на то, что учитель его недолюбливал. Он учился, а зима шла своим чередом. Был снег, недолгий. И был дождь холодный, и грязь, и слякоть. А в декабре на рейде порта во время шторма перевернулся пассажирский лайнер, погибло шестнадцать человек. А владелец получил страховку. А в январе, в морозы, у портового трактира, прямо у входа, замёрз забулдыга. Люди ходили мимо него всю ночь, а утром трактирщик отковыривал бедолагу от земли ломиком.

А Буратино в это время жил дома с отцом, с которым, честно говоря, никак не мог наладить отношения. Папаша по-прежнему пил, дрался, требовал денег и таскал домой дешёвых шлюх, выгоняя сына погулять полчасика, пока он с нею не поговорит о делах. И пока они там говорили, Буратино ходил по городу или сидел на холодном чердаке, слушая, как папаша разговаривает с девкой.

А в феврале ничего особого не произошло. Ну разве что сосед Пиноккио, почтальон Карботто, сошёл с ума, обчитавшись книжек про открытие новых земель. Он вообразил себя то ли индейцем, то ли папуасом. Обмотал чресла тряпкой, привязал к тряпке нож и в таком виде бегал по улице, пытаясь заколоть корову, но ему не дали. После чего он пообещал снять скальпы с пастуха и хозяина коровы и скрылся в горах, где его не могли поймать два дня. А через два дня на дороге, ведущей в соседний город, бывший почтальон и новоиспечённый индеец напал на лошадь извозчика Пальвано, обозвал её бизоном, после чего убил. Но был схвачен самим извозчиком и двумя синьорами, ехавшими в коляске. Копьё у него сломали, а его самого препроводили в полицейский участок. В газете того времени сохранился фотопортрет индейца-папуаса в боевой раскраске и обеденной скатерти.

В общем, жизнь маленького портового городка текла своим чередом, а дела у жителей города шли себе помаленьку. Но это только у городка дела шли помаленьку. У нашего героя, как сказал поэт, высилось «планов громадьё». Иными словами дел у Пиноккио было, что называется, по горло.

Разобравшись с цыганами и прочими своими недругами, наш герой значительно укрепил свои позиции в бандитской среде города. И не только в бандитской среде. Знали бы вы, как его стали уважать соседи. И ещё бы они его не уважали, ведь Буратино был единственным человеком на этой небогатой улице, который имел пальто и штиблеты. Все, включая даже редкого в этих местах полицейского, говорили ему «синьор». А мамаши показывали на него пальцем и учили своих детей: «Видишь, каким синьором стал наш сосед. Он стал важным бандитом. И всё потому, что молодой Джеппетто хорошо учится в гимназии». Да что там родная улица, нашего героя стали узнавать и на базаре. Торговцы и покупатели прекрасно видели, как сторонятся этого молодого человека цыганки, как эти нагловатые женщины смолкают и уступают дорогу ему, когда он появится на базаре.

Впрочем, цыганки и базарные торговки для нас не показатель. Что уж говорить про них, если даже некоторые полицейские, что из околотка синьора Стакани, стали отдавать ему честь, ему, молодому человеку, как будто он депутат какой-нибудь. Этот факт отметил даже Рокко, чем немало восхитился:

— Ну, ты крут стал! — хлопал он приятеля по плечу. — Я аж неловко себя чувствую рядом с такой крупной птицей.

— Это только начало, — скромничал Буратино, которому, безусловно, всё это нравилось. — То ли ещё будет, старина. Запомни, у нас с тобой большой потенциал.

— Дай-то Бог, — отвечал Рокко.

Кстати, когда Буратино говорил о большом потенциале своей банды, он исходил не из глупого тщеславия, а из конкретных достижений, одним из которых было присоединение к коллективу такого серьёзного человека, как

Пепе Альварес. А Пепе был человек немелкий, его уважали, они имел три баркаса и пять человек проверенных и надёжных помощников, небольшой капиталец и обширнейшие связи в полукриминальных торговых кругах. Буратино это считал наиважнейшим фактом.

Впрочем, как такового присоединения не было. Вряд ли бы Пепе, человек сам по себе влиятельный, пошёл в подчинение к такому сопляку, как Буратино. Но, тем не менее, после их разговора Пиноккио чётко знал, он всегда может рассчитывать на посильную помощь контрабандиста. «Что их сближало?» — спросите вы. Всё просто, у них был общий и очень опасный враг — Томазо Рыбак. Буратино выполнил все обещания по договору с Томазо, расплатился с ним полностью. И тот при свидетелях сказал, что никаких претензий к Пиноккио не имеет. Как-то они даже пожали друг другу руки, случайно встретившись в порту. Но все эти заявления и рукопожатия ровным счётом ничего не значили. И Пиноккио это знал, ведь между ними, помимо взаимной антипатии, повисло ещё и исчезновение контрабандиста Дино Кальяри по прозвищу Камбала.

Конечно, никто не мог упрекнуть в этом Буратино. Парень надеялся, что свидетелей не было. Если бы они были, никто, а тем более Томазо, не стал бы медлить с ответом в течение трёх месяцев. А раз свидетелей не было, значит, никто формально в исчезновении Дино не виноват. Да и мало ли что могло произойти с контрабандистом, он мог попасть ночью под пароход, ведь такие случаи бывали. Всё было так.

Да вот только Томазо был не тот парень, чтобы верить в случайности. К тому же больно много было загадочных совпадений. Например, цыгане сдулись, спасовав перед пацаном, и Николай контракт не возобновлял, и Дино сгинул невесть где. В общем, всё складывалось на редкость удачно для «фанеры», как за глаза именовал Пиноккио Томазо. Сам же Пиноккио чувствовал, что рано или поздно придётся разбираться с Рыбаком, но парень надеялся, что эта неприятная задача станет перед ним нескоро. Но, тем не менее, он повторял своим орлам, когда хотел их немного подстегнуть: «Мало у нас времени, пацаны, мало. Скоро у нас будут большие неприятности, и нам нужно к ним подготовиться».

Буратино торопился, сил не жалел, денег тоже. Он осуществлял проект, на который сделал ставку. Он строил маленький винокуренный завод. А хлопот с заводом вышло много. Проект Говорящего Сверчка, а ведь именно он надоумил нашего героя, был блестящ. Но только на бумаге, а вернее, на словах. В жизни нашему деревянному предпринимателю пришлось столкнуться с массой самых непредвиденных ситуаций.

Глава 2

Настоящее дело

Во-первых, городской учёный по прозвищу Дуремар, разработавший самогонную установку, не постеснялся проявить свой гений даже, казалось, в таком простом деле, как добыча спирта. И разработал проект агрегата с достаточно сложным технологическим циклом и большой производительностью. Учёный не поленился и разработал систему фильтров, которая должна была довести продукт до совершенства.

— Ого-го, — чесал затылок Буратино, разглядывая чертежи. — Это что же получается, продукт от начала процесса до конца должен пройти девять фаз переработки?

— Да, — восклицал учёный, — в том-то и фокус, мой юный друг. Смею вас уверить, вы добьётесь необыкновенного качества, и ваш несчастный отец никогда не будет страдать похмельем.

— А что это? — Буратино указал на непонятный узел.

— Это? А это центрифуга, вещь очень нужная, она позволит добиться необыкновенно высокого качества сырья. А сырье, друг мой, в этом деле имеет немаловажное значение.

— Да уж, — только и ответил Буратино.

А когда наш герой шёл с чертежами под мышкой, он говорил сам с собой:

— Чёрт меня возьми, как это тётка Джульетта всю жизнь торгует самогоном без центрифуги и без семиступенчатого фильтра. Впрочем, нам по старинке жить нельзя, нам нужны новые технологии, ибо новые технологии открывают новые горизонты.

Так говорил себе Буратино, но, тем не менее, от центрифуги решил отказаться ввиду сложности её технического исполнения. Отказаться от центрифуги оказалось не так и сложно, а вот создать сам агрегат — сложнее. Целых две недели нашему герою потребовалось, чтобы найти жестянщика, который согласился бы взяться за такой сложный заказ. И согласился он за него взяться только за сумму в два с половиной цехина. Жестянщик был человек суровый и, судя по цвету его носа, не дурак «поддать». Несмотря на это, аппарат он изготовил на самом высоком уровне. Не аппарат получился, а конфета, хотя и делал его мастер целый месяц.

Пиноккио трижды приходил к нему в течение этого времени и они подолгу ругались. Но это была ругань специалистов, которые уважали друг друга:

— А я вам говорю, маленький вы носатый невежа, что эта пеньдюлина здесь не пришей к этой самой части тела рукав. Вот! Нипочём она здесь не нужна, — дыша перегаром, говорил жестянщик.

— А вы чертежи видели? — не соглашался Буратино.

— А что мне чертежи, их что, Господь Бог начертал? Они что, безупречны, что ли? Говорю вам, не нужна она здесь, обвари меня компот. Только утяжеляет всю конструкцию лишними жёсткостями.

— Так что, и жёсткости, по-вашему, не нужны?

— Жёсткости здесь не нужны, зачем они здесь? Они рассчитаны на рядовую сталь, а мы с вами взяли ХСНД-20, ей с плановым давлением справиться — раз плюнуть. Это для неё не давление, а ласка.

— А вы это сами подсчитали, уважаемый инженер? — язвительно спрашивал Буратино.

— Не сам, — признавался мастер, — я по регистровой таблице Ллойда смотрел. И смею вас уверить, сталь очень хорошая. И плановое давление будет держать без всяких жёсткостей.

— А вдруг что с клапаном? — не сдавался Буратино.

— С клапаном? А что с ним может быть? Начерчен грамотно, сделан правильно, — отвечал жестянщик.

Вот так они потихоньку и ругались с мастером, а наш герой приходил к выводу, что учиться он всё-таки не бросит, хотя последнее время такие мысли и посещали его.

А после изготовления агрегата моментально возникла ещё масса вопросов. Оказалось, что сарайчик мал, что под аппарат нужен фундамент, до самого сарая его не дотащить, так как нету дороги. Все эти вопросы вставали перед Пиноккио, и все приходилось решать ему. Мало того, эти вопросы, помимо умственной и физической энергии, требовали и капитальных вложений. Правда, в это время Пепе Альварес принёс ему два цехина за реализованный баркас и товары Дино Кальяри, но и этого было мало.

Тем не менее, Буратино был счастлив, он осунулся, ел на ходу, мало спал, но был счастлив. Парень сильно подрос за это время, и модная одежда смотрелась на нём комично, но он не замечал этого. Буратино был поглощён увлекательным делом и на всё остальное у него просто не оставалось времени.

— Лука, сколько возов гравия засыпали в овраг?

— Шесть, — отвечал Крючок, он теперь выглядел, как заправский подрядчик. У него была маленькая кепочка с козырьком, папка под мышкой и карандаш за ухом. — Рабочие начали гравий трамбовать — осел зараза. Придётся ещё привезти два как минимум.

— Долго, — говорил Пиноккио, — и дорого. Чёрт, какой маленький овраг, а заровнять его денег стоит ужас сколько. Рокко, ты бы, кстати, сходил к печнику, когда он начнёт с фундаментом под котёл? Поторопи его.

— Ладно, — отвечал Чеснок, — возьму с собой Фернандо на всякий случай.

— Только без рукоприкладства. Тактично поговори с ним, но доходчиво. Кстати, ты огнеупорный кирпич от обыкновенного отличишь?

Не-а, что же я слесарь что ли?

— Не слесарь, — согласился Буратино. — Тогда посмотри, чтобы лома не было

— Это сделаю, — обещал Чеснок.

— Лука, а ты Пепе сегодня видел? — продолжал совещание Буратино.

— Видел, час назад он сюда заплывал.

— Что он говорит насчёт тары?

— Бутылки будут, но Пепе просит, чтобы ему сделали мостушку на десять метров в море. Иначе, если мы нагрузим баркас у берега, мы его потом не сдвинем, мелко у нас здесь больно.

— Опять деньги, — вздыхал Буратино.

Так в трудах да заботах прошла зима. А в марте, наконец, всё было готово: и уголь, и тара, и ингредиенты. И Пиноккио стал варить водку. Дело это оказалось непростое. И, как во всех начинаниях, выяснялось, что многого не хватает. Не хватало бочек для браги, не хватало этикеток, не было ящиков, их пришлось искать. И главное, не хватало рабочих рук.

В один прекрасный день Рокко заявил, что ему западло мыть бутылки. И тут Буратино понял, что нужны дополнительные рабочие руки. Лука был занят под завязку, братцев ни о чём, кроме переноски угля, просить было нельзя, так как всё остальное они ломали и портили. И Буратино стал подумывать о новых людях. Но всё это было ерундой по сравнению с двадцатью тремя ящиками великолепного напитка. Изрядно повеселевший к концу первого рабочего дня Рокко, блестя глазами, сказал:

— А ничего пойло получилось. Непротивное и в башку шибает.

Буратино в процессе рабочего дня тоже прикладывался к продукту, но был трезв и сказал:

— Будешь дегустатором.

— Я серьёзно, Буратино. Водяра кайфовая, пьётся ужас как легко, молодец.

— Знаю, что пьётся легко, только не я молодец, а Дуремар. Это он систему фильтров разработал.

Всё было прекрасно, только вот продукт вышел не очень дешёвым. Буратино долго сидел с карандашом, счётами и бумагой — считал. И пришёл к неутешительному выводу. Получалось, что одна бутылка изделия стоит почти три сольдо. И огорчения добавил Пепе, сказав, что местные торговцы выложат за такое незаконное изделие не больше четырёх. Всего четыре сольдо за бутылку. И это без учёта транспортных расходов и разнообразных комиссионных. В общем, чистой прибыли одна бутылка приносила 0, 12 сольдо. Этого было очень мало.

Буратино взял бумагу, карандаш, счёты и сел считать дальше. Он сидел и считал целый день. И пришёл к выводу, что сократить себестоимость продукта можно за счёт непрерывного цикла варения водки. Непрерывный цикл варения предусматривал увеличение мощности агрегата и отказ от системы фильтрации. Так он и сделал. И дело пошло.

* * *

Апрель, весна, красота. Любовные настроения так и летают в воздухе. А воздух свежий, морской, навевает романтику. А в голове от него звон и полуобнажённые женские образы. Правда, иногда ветер доносит до Буратино некоторое количество не очень приятных запахов, сопутствующих винокуренному производству. Но наш герой уже давно перестал морщиться, чувствуя их. Он даже говорил по этому поводу своим дружкам:

— Пацаны, не будьте болванами, прекратите гримасничать, это же запах нашего золота.

Так что запах винокурни нисколько не колебал его лирического настроя.

«Интересно, — думал Буратино, — а как там поживает моя кареглазка?» Ему бы, лентяю, посидеть да посчитать затраты угля и сырья на сегодняшний день, а он о бабах мечтает, бездельник. «Где она сейчас? Всё ли с ней в порядке? Не появился ли у неё ухажёр какой-нибудь?». Бутылок не хватает, к вечеру приплывёт Пепе за товаром. Партия ещё не готова, а он девками грезит. «Как бы мне её увидеть? Хотя бы издали посмотреть». О знакомстве с ней, конечно, Буратино мечтал, но объективно глядя на короткие рукава своего пальто и на бриджи, ещё осенью считавшиеся стильными брюками, он откладывал этот волнительный момент на более благоприятный в эстетическом смысле период. «Ладно, вот сейчас пристройку к сараю построю, чтобы брага на улице не стояла, настил до пристани положу, чтобы ящики можно было не таскать, а на тележке возить, а там и собой займусь», — размышлял Буратино.

Глава 3

Пару слов об эстетике

Тут к нему подошёл начальник охраны всего винокуренного комплекса, его закадычный дружок Рокко Колабриа. Сел на песок рядом и, чуть помолчав, заговорил:

— Ты чего кислый такой? О бутылках думаешь?

— Не, не о бутылках, друг Рокко, — отвечал Буратино.

— О пристройке?

— Не-а, — усмехался наш герой.

— А о чём же?

— Да так, — Буратино поправил ставшую не по размеру маленькую шляпу. — Лирика какая-то навалилась, грусть.

— Лирика? — переспросил Чеснок и почесал затылок. — Может, выпьем фильтрованной по сто грамм?

— Не хочу.

— А я выпью.

— Ты что-то последнее время к этому делу пристрастился, — назидательно заметил Пиноккио.

— Да брось, сто грамм в день даже врачи советуют.

— Так сто грамм, а не три раза по сто. Я уже заметил, целыми днями под допингом ходишь.

— Ерунда, могу и вовсе не пить, — отвечал Чеснок. Он немного помолчал и вдруг обрадованно спросил: — Лирика, говоришь, навалилась?

— Ну да.

— Знаю, что нужно.

— Ну, и?

— Чезаре, что из нашего класса, говорит, что проковырял в стене женской бани две дырки. А там прачки моются, шлюхи и другие бабы разные. И даже жена станционного смотрителя. Чезаре говорит, что они с пацанами каждый день ходят смотреть. Может, сходим?

— Ну, давай, — согласился Буратино.

И они пошли. Конечно, с мыслями о кареглазке никакая баня сравниться не могла. Но, тем не менее, баня с голыми женщинами, а уж тем более с женой станционного смотрителя, это интересно.

— Фернандо, следи за дорогой, — отдал последнее приказание Чеснок, и приятели направились к бане.

Там они встретили четверых завсегдатаев банных зрелищ, главным из которых был их одноклассник Чезаре.

— Хорошо, что вы пришли сегодня, — улыбался тот, чувствуя себя радушным хозяином.

— Почему? — поинтересовался Буратино.

— Как почему? — удивился такой неосведомлённости Чезаре. — Сегодня же среда.

— Ну, и что с того? — спросил Рокко.

— Так по средам сюда ходит сама мадам Делино, жена станционного смотрителя.

— И что же в ней такого особенного? — полюбопытствовал Пиноккио.

— Ну, так не простая же баба, — объяснил Чезаре, — она — дама! — это слово в устах одноклассника звучало очень веско. — У неё шляпа есть с перьями и перчатки.

— Это точно, — вставил Рокко, — я её видел. Это не прачка какая-нибудь.

— Красивая? — спросил Пиноккио.

— Ну, не то чтоб уж очень, — произнёс специалист по женской красоте,

— есть, конечно, и покрасившее, но зато барыня настоящая. Она даже сама не моется, её служанка моет и ногти ей на ногах стрижёт.

— Да иди ты?.. — не поверил Чеснок. — Неужто сама не моется?

— Вот тебе крест, — перекрестился Чезаре. — Нипочём сама не намыливается, — и добавил многозначительно: — Во всех местах её девка мылит.

— Ух, — волнительно выдохнул Рокко. — Хорошо, что мы с тобой сегодня пришли. Да, Буратино?

— Ага, — кивнул Пиноккио, которому тоже хотелось посмотреть на раздетую даму. Он даже забыл о своей кареглазке.

— Ну что? Пойдём, что ли, — торопил Чеснок.

— Можно, конечно, да только сейчас там прачки да торговки, — сказал Чезаре, — а мадам Делино всегда к двенадцати приходит.

— Давай хоть тогда на прачек посмотрим, — настаивал Рокко.

— Давай, — отвечал одноклассник, — тем более что сегодня моя любимая прачка моется, я на неё всегда хожу.

— Красивая? — спросил Буратино.

— Красавица, — отвечал Чезаре. — Сама худая такая, стройная, а сиськи — во! — Чезаре провёл рукой в районе брючного ремня. — По пояс болтаются, загляденье.

Мальчишки через дыру в заборе пролезли в заросший бурьяном, почти одичавший яблоневый сад. Затем по старой яблоне они влезли на карниз второго этажа общественной бани и аккуратно, чтобы не свалиться с пятиметровой высоты, пошли по этому скользкому от вечной банной сырости карнизу.

— Тут навернуться можно из-за этих баб так, что шею сломаешь, — комментировал их движения Рокко.

— Запросто, но что не сделаешь ради женщин, — отвечал ему Буратино.

— Это точно, — согласился Чезаре, — я уже четыре раза отсюда падал.

— И всё равно лезешь? — усмехнулся Пиноккио.

— А что делать, — отвечал одноклассник, — тянет меня к красоте. Охота, как говорится, пуще неволи.

— Да ты, я смотрю, неисправимый романтик, — опять усмехнулся Буратино.

— Есть мальца, — согласился Чезаре. — Только теперь тихо, говорить нельзя. Услышат — кипятком обварят.

— А тебя либо уже обваривали? — шептал Буратино, усмехаясь опять.

— Два раза, — говорил любитель женщин. — Один раз сильно.

— Ты мужественный человек, Чезаре. Как говорится, безумству храбрых пою я песню.

Буратино дружески и восхищённо смотрел на своего скромного в жизни одноклассника и удивлялся его устремлённости.

— Ну ладно, пришли, — прошептал Чезаре, — вот дырки, любуйтесь.

Пацаны заглянули в щели, проделанные в дощатой стене, и тут же с головой ушли в мир пара, тазиков и сказочных гурий.

— Ух ты, — прошептал Рокко, — вот это зад.

А Буратино ничего не шептал, он любовался первый раз в жизни обнажённым женским телом, вернее, женскими телами. Тем более что полюбоваться было чем. Можно было выбрать тело на любой вкус. Тем более что женщины не были обрамлены ложной стыдливостью и в санитарно-гигиеническом упоении принимали самые невообразимые лирические позы. Здесь были и молодые женщины, и зрелые, и совсем ещё девочки. Они были худые и толстые, высокие и не очень, грациозно стройные и благодатно роскошные. И единственное, что объединяло всё это многообразие, так это нагота и полное отсутствие какого бы то ни было стеснения.

Буратино как старый опытный врач уже через полминуты лицезрения сего роскошества определил у себя учащение пульса и повышение кровяного давления. «Женщина — забавная штука», — улыбаясь, думал он и слушал, как от удовольствия шипит Чеснок. Сам же Пиноккио с удовольствием наблюдал за молодой девушкой, изящной и стройной, мывшей голову. Она сидела на лавке в свободной и не лишённой грации позе. Все её движения отзывались волшебно волнующим колыханием её круглой груди. А на правом бедре тёмным пятном красовалась наколка.

— Хороша, — сухо констатировал Буратино, — необыкновенно хороша.

— Это ты про кого? — спросил Чезаре, которому тоже очень хотелось поглядеть, но сейчас он исполнял роль радушного хозяина. Поэтому мужественно превозмогал свои желания.

— Я о девочке с наколкой на ляжке, — сказал Буратино.

— А-а, это Терезка, — сразу определил Чезаре. — Дорогая, зараза, господская девка, десять сольдо стоит.

— Шлюха? — уточнил Пиноккио.

— Да нет, она в публичном доме работает, очень приличная девица, — разъяснил специалист по женщинам.

— Понятно, — прошептал Буратино, и тут он услышал не то восхищённое, не то удивлённое бурчание закадычного дружка: — Ты чего там увидел? — спросил Пиноккио у приятеля.

— Ты глянь, — шептал Чеснок, — бабы, оказывается, тоже бреются.

— Да брось ты, — не поверил Буратино. — Где?

— Да вон сидит и бреет себе всё, в углу, рыжая такая.

— Тебе пригрезилось от повышенного давления, — продолжал сомневаться Пиноккио.

— Скажи ему, Чезаре, — призвал свидетеля Чеснок.

— Бреются они, бреются, — подтвердил знаток женской гигиены. — Я уже сто раз видал.

Тут Буратино и сам увидел это собственными глазами и чуть не упал с пятиметровой высоты. Действительно, одна женщина брила себе пикантное место и вовсе даже не под мышкой.

— Что же это такое происходит в этом мире? — задумчиво вопрошал Пиноккио, не отрывая глаз от этой удивительной картины.

— Это они для красоты, — безапелляционно заявил Чезаре.

— Не думаю, — не согласился Пиноккио, — скорее, это в целях борьбы с лобковым клещом.

— С каким клещом? — не понял Рокко.

— С мандавохами борется, — сказал Буратино.

— Не-а, — всё тем же безапелляционным тоном продолжал специалист по женщинам. — Когда с ними борются, сбривают всё подчистую, а такое бывает редко. А бреются они часто, вернее, не бреются, а подбривают себе лишнее для красоты. Бывает, ещё и стригут. Только вот бигуди не наводят разве что.

— Бред, — заявил Пиноккио, — для какой ещё красоты, кто это красоту разглядит в темноте да в пылу страстей.

— Может, и не разглядит, — упрямствовал Чезаре, — а может, и разглядит. А вообще, я думаю, что всё это женщины делают из любви к искусству. Нравится им прихорашиваться, вот и прихорашиваются во всех местах, дурочки, — последнее слово специалист по женской психологии сказал с необыкновенной теплотой.

— Ох, — охнул Рокко.

— Что ещё? — в один голос спросили приятели.

— Чудо как хороша вон та, с наколкой.

— Ага, — сказал Буратино, — я её уже отметил.

— Богиня, — сказал Чеснок.

И Пиноккио с удивлением поглядел на приятеля. Никак наш герой не ожидал от него таких слов, ни таких интонаций.

— Божество, — повторил Рокко.

— Согласен, — сказал Чезаре, который уже изнывал от желания поглядеть на женщин, хотя видел их всех не один десяток раз. — Она здесь одна из лучших, не зря господа за неё по десять сольдо платят.

— А что же у неё на ляжке наколото? — спросил Рокко.

— Я тоже интересовался, — улыбнулся одноклассник. — Месяца два за ней наблюдал, пока она поближе не подошла.

— Ну, и что же там?

— Бабочка.

— Бабочка? Какая бабочка?

— Красивая бабочка.

— Ты что, всю её рассмотрел? — не унимался Чеснок.

— Конечно, я же тебе говорю, она моя любимая, — сказал Чезаре.

— Паскудник ты вообще-то, — вдруг неожиданно произнёс Рокко. — Некрасиво это всё-таки, за девками подглядывать.

— Ты чего? — удивился Чезаре.

— И вправду, что это с тобой? — тоже удивился Буратино.

— Да это я так… Шучу. Чего вы переполошились, — отвечал Чеснок. А через пару минут он вдруг сказал: — Ладно, насмотрелся, хватит с меня.

Сказав это, он спрыгнул вниз с такой лёгкостью, как будто до земли было не пять метров, а всего один. Буратино оторвался от приятных созерцаний и внимательно посмотрел на дружка, вздохнул и стал медленно перелезать на старую яблоню. Только Чезаре, верный рыцарь женской красоты, остался на своём боевом посту. Но его одиночество было недолгим, тут же на освободившиеся места карабкались другие пацаны, как говорится, «свято место…».

А наши приятели шли вдвоём и не разговаривали. Отчего-то они были удручены, если не сказать, подавлены. Каждый думал о своём и даже с другом сейчас не стал бы делиться. О чём думал Пиноккио, — конечно о своей кареглазке, а вот о чём думал известный всему городу хулиган Чеснок, никто не знал. Об этом нам остаётся только догадываться.

Но грустить у Буратино не было ни сил, ни времени. Как только он вернулся на завод, куча нерешённых вопросов навалилась на него.

— Лука, что случилось? — спросил Буратино, увидев своего приятеля в состоянии полной подавленности.

— Не могу я, — чуть не плакал тот, — у меня в школе по арифметике двойки были, а тут одни цифры, одни цифры, — он стал ворошить бумаги. — Погляди: приход, расход, уголь, бутылки, деньги. И всё мне, всё мне.

— Старина, я бы и сам всё решил, я сам бы всё посчитал, — начал Буратино, — но ты же видишь, что на мне производство и ещё куча всяких дел.

— Вижу, но с бумагами я больше работать не могу, мне бы дыни воровать на базаре или напёрстки крутить. А тут тара, литры, центнеры, сколько Пепе взял водки, сколько отдал денег, сколько получилось прибыли. У меня всё это просто в башке не укладывается, я забываю всё.

— Ладно, — сказал Пиноккио, — дело мы будем делать по-другому. Если не можешь сделать работу сам, найди того, кто её может сделать. Идёт?

— Да где же я его найду? Тут же нужен квалифицированный бухгалтер, а у меня знакомые кто? Шпана да шантропа.

— Знаешь, — прикинул Буратино, — сбегай-ка за Сальваторе Швейманом.

— Очкастый такой? Вечно прилизанный?

— Точно.

— Знаю его. Только вот не знаю, где найти.

— Не знаешь? — спросил Буратино. — Тогда садись, пиши цифры.

— Найду, — пообещал Лука и ушёл искать Сальваторе.

Через час он вернулся, волоча за собой всклокоченного и злого пацана в очках.

— Здравствуй, Сальваторе, — сказал Буратино, протягивая руку и улыбаясь парню, как старому знакомому.

— Здравствуйте, синьор Буратино, — ехидно и сдерживая раздражение, отвечал Сальваторе, пожимая руку.

— Слушай, Сальваторе, а какая у тебя оценка по математике? — спросил Пиноккио.

— Надеюсь, этот дуболом притащил меня сюда не за тем, чтобы решать задачки? — сквозь зубы отвечал Швейман.

— Именно за тем. Только вот задачки у нас, дружище, специфические, — улыбался Буратино. — Видишь, сколько бумаг накопилось, мы с ними просто не справляемся и рассчитываем на твою помощь.

— А каков характер скопившихся бумаг? — поинтересовался Швейман.

— А характер у них… — начал Буратино.

— Паскудный, — вставил Лука.

— Самый что ни на есть бухгалтерский, — продолжал Пиноккио, не обращая внимания на реплику приятеля.

— Но я не бухгалтер, — заметил Сальваторе.

— А мне кажется, что папаша у тебя бухгалтер, больно у тебя самого вид бухгалтерский.

— Хорошо, — сказал Швейман. — Я сделаю, что могу, и подойду к делу со всей ответственностью. Но могу ли я надеяться, что впредь, синьор Буратино, ваши дружки не будут меня больше тревожить по этому поводу?

— Нет, — сказал Буратино и улыбнулся, — мы надеемся, что ты будешь помогать нам постоянно.

— Извините меня, синьор Буратино, — произнёс Сальваторе, — но, зная ваш характер и кое-что из вашей биографии, я могу предположить, что бизнес, который вы здесь ведёте, не совсем, скажем так, легален.

— Абсолютно нелегален, — согласился Буратино, — в том-то и соль.

— А каким образом вы собираетесь меня удерживать, позвольте вас спросить? Или вы на цепь меня посадите?

— Именно, — произнёс Буратино и улыбнулся. И от этой улыбки нехорошо стало на душе у Сальваторе Швеймана, так как знал он, с кем имеет дело. — Цепью, дружище, только золотой.

— А позвольте уточнить…

— Двадцать сольдо в месяц, — перебил его Буратино. — Это для начала.

— Хорошо, — сразу согласился Сальваторе.

— Вот и славно, — обрадовался Лука.

— Я согласен, но для нормального производственного процесса такая мебель, — Сальваторе указал на ящики, из которых состоял импровизированный письменный стол, — не подходит. Требуется стол, стул, чернильница, четыре стальных пера, пачка бумаги, счёты, налокотники.

— Приятно говорить со специалистом, — сказал Буратино. — Лука, обеспечь его всем необходимым.

— Я? — искренне удивился Крючок.

— Или ты сам сядешь за бумаги? — спросил Пиноккио.

— Ладно, куплю всё, что надо, — согласился Лука, — только пусть этот умник список напишет, а то поназаказывал тут, всего не упомнишь.

— И ещё одно, — сказал Сальваторе, — я буду приходить на работу к двум, до двух я учусь в гимназии.

— Дружище Швейман, ты на работу можешь не ходить совсем, но документация по фирме должна быть в идеальном состоянии.

— Не извольте беспокоиться, синьор Буратино, — заверил его Сальваторе и приступил к работе прямо на ящиках.

Глава 4

Новые люди и новые проблемы

Но это было ещё не всё, в том смысле, что это были ещё не все, кого Буратино принял на работу. В течение следующей недели, после длительных совещаний с Чесноком и Лукой, на работу были приняты два пацана из городской шпаны. Пацаны были людьми надёжными, в этом Рокко ручался за них, как за самого себя. Одного из них звали Джанфранко по кличке Гопак, а другого Массимо по кличке Комар.

— Я их знаю, — говорил Чеснок, — если надо будет, так они и глотку могут перерезать. И не продадут в случае чего. Тем более проблема у них случилась.

— С полицией? — спросил Буратино.

— С полицией, это само собой. Это у них завсегда. А кикоз у них вышел с Тузом.

— Да шибко они с ним по долям не разошлись на одном деле. Ну, слово за слово, и Сливе, что с Тузом работает, бок распороли. Слива уже третий день в больнице лежит. Но не помрёт.

— Зови их, погутарим, — сказал Буратино.

Пацаны пришли на следующий день. И были они взрослые почти и, в отличие от ребят Пиноккио, сильно потрёпанные и оборванные. После знакомства Буратино начал:

— А расскажите-ка, ребятки, из-за чего у вас с Тузом кикоз вышел?

Если не секрет, конечно.

— Секрета нет, — сказал Гопак, — мы две недели назад у лоха коня свели.

Лошара пьяный в умат был, коня привязал к забору, а сам рядом лёг спать.

— Дальше.

— Пришли к Тузу и говорим: помоги, мол, коня продать, у тебя связи по этому делу есть. Он согласился. Мы, как лохи, сами коня ему оставили. И неделю ходим к нему, ходим, всё спрашиваем за деньги. А он говорит, что не может продать, конь, мол, хворый, без зубов.

— А конь был без зубов? — спросил Пиноккио.

— По сердцу говоря, мы и сами не глянули, — сказал Комар. — Мы же не конокрады. Нам просто халява обломилась, но на вид конь был хороший…

— Эта паскуда, — перебил приятеля Джанфранко, — толкнул лошадь за цехин, как потом выяснилось.

— …да. В общем, мы опять к нему пришли, а он даёт нам двадцать сольдо и говорит, что больше за него мы вряд ли бы получили. А мы ему говорим, что знаем, почём он лошадь продал. А он говорит, что это его дело, почём лошадь продавать, а наша доля двадцать сольдо и всё.

— Ну, тут и началось. Как говорится, слово за слово, нас двое, их трое. Вот мы Сливу-то и полоснули по брюху. А его, Сливу, по-другому и не остановить, он здоровый кабан.

— Понятно, — произнёс Буратино и, отозвав Рокко в сторону, сказал ему:

— Рокко, а ты не боишься, что мы наживём себе новые проблемы с этими пацанами?

— Наживём, — согласился Чеснок, — да больно пацаны хорошие. А проблемы нам решать не впервой, да и слово наше теперь веское, о нас по всему городу слухи ходят.

— Это мне и не нравится, — сказал Буратино, — шуму вокруг нас слишком много, — потом, подойдя к новым ребятам, произнёс: — Пацаны, Рокко за вас говорит. Это вам большой плюс, поэтому на работу я вас беру.

— А в банду? — спросил Массимо.

— Посмотрим, сначала посмотрим, как вы работаете и чего стоите. Если вы люди стоящие, то и в бригаду определим, — ответил Буратино и пошёл показывать новичкам завод.

А дальше события складывались следующим образом. Не прошло и трёх дней, как Рокко пришёл к Буратино в гимназию и, вызвав его с урока, сообщил:

— Нас Туз на стрелку вызывает.

— Я так и знал, — ответил Буратино, — когда стрелка?

— Сегодня в пять у трактира «Белая корова».

— Ну что ж, пойдём потолкуем. Ты братцев только предупреди.

— Уже, — сказал Чеснок и спросил: — Злишься?

— А чего теперь злиться, теперь злиться поздно, теперь нужно вопрос решать, а не злиться.

— Ничего, потолкуем, разберёмся. Если пацанов отобьём, они наши по гроб жизни будут. А пацаны толковые.

— Насчёт их толковости, так это время покажет, — сказал Буратино. — А разборки нам сейчас не ко времени, нам бы полгодика в тишине, без разборок и стрелок поработать. Чтоб деньжата были. Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Рокко.

А в пять часов вечера к «Белой корове» собрались две банды. Одна слободская из шести человек, все люди серьёзные, известные, взрослые. Другая банда портовая, пацаны молодые, но громкие и тоже шестеро. Пепе, узнав о стрелке, тоже согласился пойти. И Буратино, честно говоря, был очень признателен ему за это. А ещё Буратино обратил внимание, как сразу повзрослели и Лука, и Рокко, как они сразу по-мужски погрубели на этой стрелке.

Обе банды молча пожали друг другу руки, причём каждый из присутствующих пожал руку всем представителям оппонента. Всё происходило, как я уже заметил, в полной тишине, и лица у всех были серьёзные.

Рукопожатия значили: мы о вас слышали, мы вас уважаем. А серьёзные лица добавляли: но это не значит, что мы примем вашу точку зрения, у нас на сей счёт свои соображения имеются.

После рукопожатий все курящие закурили, предлагая друг другу папиросы и спички. В общем, весь ритуал, предшествующий серьёзному разговору, был закончен и начался сам разговор:

— Буратино, — начал Туз, человек лет тридцати пяти, коренастый, плотный, с наколками на обеих руках, с рассечённым подбородком и, по слухам, свирепый, — слыхал я, что вы приняли к себе в банду двух псов бешеных.

— У нас не псарня, — заявил Буратино, — мы псов не принимаем. А взяли мы на работу двух шпанцов, бродяг по жизни.

— Может, ты не в курсе, — продолжал Туз, — но двое этих шпанцов, бродяги, как ты говоришь, просто твари беспредельные. Отморозки, они нашего друга поддели, парень сейчас при больнице лежит. Врачи говорят, отходит наш корешок, не выбраться ему, дорога ему только до погосту. Обидно нам, по беспределу нашего кента замочили.

— Да? — искренне удивился Буратино, который не поленился сбегать в больницу до стрелки и кое-что разузнать. — А я слыхал, что твоего корефана из реанимации в палату перевели. Говорят, выживет он.

— Я про римацию не знаю, не доктор, — насупился Туз, — а вот про кента своего скажу. Подрезали его ни за что, крысы бешеные.

— Ни за что? — спросил Буратино.

— Ни за что. Говорю же тебе, по беспределу.

— А я слыхал, что весь кикоз из-за бабок случился. Говорят, ты ребят по бороде пустил, товар сбыл за цехин, а ребятам вернул всего двадцать сольдо.

— А что ты за авторитет, чтобы судить, — побагровел Туз.

— А я и не сужу, за что купил, за то продал, я по делу говорю, а не сужу.

— Ладно, раз по делу, то я свою долю взял. А раз моя доля не была оговорена сразу, сколько хотел, столько и взял. Кто меня упрекнёт?

Тут Буратино предложил Тузу отойти и поговорить с ним с глазу на глаз. Туз согласился. Они отошли и остановились вдвоём, продолжая разговор:

— Туз, ты человек уважаемый. Я знаю это и прошу тебя по- товарищески, кончай этот базар, ни тебе, ни мне он не в руку. Ты с него авторитета не наживёшь, и я прибыли не поимею. Если же по понятиям глядеть, ты не прав.

— Я не прав? — возмутился Туз. — Моего кента на больничную койку сложили, а я ж остался весь в косяках, как в щелках. Так, что ли?

— Туз, я разборок не хочу, — произнёс Буратино, — но в этом деле ты не прав.

— Я тоже разборок не хочу, гадом буду. Но этим крысам клешни поотрывать должен. Никто безнаказанно не может моих друзей калечить. От этого мой авторитет страдает и мой рэкет тоже. Поэтому, если мы с тобой по добру не разойдёмся, я тебя на сходняк потяну. И пусть люди скажут, кто из нас прав, а кто в косяках.

— А если и на сходке миром не решим? — спросил Пиноккио.

— Решим, — уверенно ухмыльнулся Туз.

Буратино это прекрасно знал, он понимал, что на сходняке у него против авторитетного Туза шансов нет. Тем более что Томазо явно скажет не в его пользу. Но наш герой не сдавался.

— Ну а вдруг не решим на сходняке?

— К дону пойдём, пусть тогда дон наш спор решит.

— Разумно, — согласился Буратино, — дон человек трезвый, он правду скажет. Да только зачем тебе всё это? На кой они тебе сдались, эти бродяги? Ну, замочишь ты их, а дальше что?

— Я по понятиям живу, — отвечал Туз, — тут принцип важнее всего.

— Давай-ка, Туз, разойдёмся по добру. А я за бродяг твоему компенсацию выставлю.

— Нет.

— Нет?

— Нет, в крайнем случае, я им клешни поотрубаю.

— Ясно. Тогда знай, Туз, я на сходняке тебя барыгой выставлю.

— Я барыга! — вскипел бандит. — Это я барыга?

Его рука потянулась за спину, за пояс, а глаза налились кровью. Все бандиты из обеих банд, внимательно наблюдавшие за разговором своих предводителей, напряглись. Кое-где сверкнули ножи. Баба, проходившая мимо, увидев ножи, заголосила исступлённо. Трубочист, шедший с работы, юркнул за угол при виде такого дела. Звонко и страшно, как всегда, щёлкнул курок обреза. Туз покосился на Чеснока, стоявшего в десяти шагах от него с обрезом в руке, и сказал:

— Вижу, разговор ты, братан, ведёшь серьёзный. На волынах сюда пришёл.

— А у тебя за поясом не швайка, а дудочка, видимо, — сказал Буратино.

— В общем, давай по добру разойдёмся, не хочу я ни разборок, ни сходняков.

— Как же нам теперь миром разойтись, если ты меня барыгой объявил?

— Ещё не объявил, но, если будет сходняк, мне придётся. А если не будет, то оплачу лечение твоего хлопца и дам двадцать сольдо компенсации.

— Да? — недоверчиво спросил Туз. — Ладно, я со своей братвой поговорю, как порешат, так и будет. Только скажи мне сначала, с какого это перепуга ты меня барыгой можешь объявить?

— А ты у ребят товар брал?

— Лошадь, что ли?

— Да, лошадь.

— Ну, брал.

— Если б ты по-честному с ними дело вёл, взял бы долю честную. То есть третью часть цехина. Никто бы тебя тогда и не упрекнул. А ты взял восемьдесят сольдо из ста. Некрасиво.

— Это дело спорное.

— А вот пусть на сходняке и решат.

— Ну ладно, — недобро произнёс Туз, — я со своими ребятами поговорю.

Как решат, так и будет.

Туз пошёл к своим, и минут десять его банда оживлённо совещалась.

Рокко и Пепе подошли к Буратино:

— Ну что? — спросил Чеснок.

— Пытаюсь завалить их деньгами.

— А они?

— А они, — усмехнулся Буратино, — а они, видите ли, по понятиям живут. А как пацанов на бабки кинуть, так о понятиях и не вспоминают даже.

— Да крыса он, — резюмировал Чеснок.

Тут вопрос, видимо, решился, и Туз подошёл к пацанам:

— Значит так. Наши условия: оплата лечения Сливе и полцехина денег ему на поправку. А о бродягах твоих вот что скажем: на слободе поймаем — порешим. И у тебя не спросим. Идёт?

— Идёт, — сразу согласился Пиноккио, — только полцехина — больно много. На такую сумму отсрочку у вас прошу. Идёт?

— Ладно, — кивнул Туз и попросил: — Давай-ка отойдём. Буратино опять отошёл с ним, и тот ему сказал:

— Вопрос решён, но ты, языкастый, запомни, я тебе твоего «барыгу» не простил. И ни за какие бабки не прощу. Это наше с тобой личное. Понял?

— Понял, — кивнул Буратино, — что же непонятного.

— И не дай Бог за твоей кодлой какой косяк будет, я впрягусь за любого, кто с тобой, носатый, войну начнёт. Понял?

— Понял, — опять кивнул Буратино и криво усмехнулся: — Бог нас рассудит, Туз.

— И не лыбься, я серьёзно.

Буратино повернулся и, позвав своих дружков, пошёл в сторону заводика. У парня всё клокотало внутри от злости, но у него хватило ума не показывать своих чувств. Его взбесил этот Туз с своими угрозами.

— Чёрт, — наконец не выдержал он, когда банда оппонентов скрылась из вида. — Тварь, тварь, тварь. Мразь, сука, падла. Он мне ещё угрожает! Тупорылое животное, бычара вонючий, гнида, шкура.

Все приятели остолбенели, увидев, как Буратино в яростном исступлении скинул с головы свою шляпу и втаптывает её в пыль. Он весь покраснел от злости. А ненависть ореолом светилась вокруг него.

— Буратино, да успокойся ты. Что случилось? — поинтересовался Чеснок.

— Тварь, тварь, — рычал Пиноккио. Он упал на колени и стал молотить землю кулаками.

В таком состоянии никто из приятелей его ни разу не видел. Люди сторонние и вовсе улепётывали прочь, видя бесноватого. Один дурак остановился было поглядеть, но тут же получил от Луки Крючка хороший тычок в зубы и пинок в зад. После чего поспешил скрыться. Тем временем ярость ушла, и в душе Буратино стало пусто.

Фернандо и Серджо подхватили под руки и поставили на ноги своего босса, а Лука поднял шляпу, отряхнул её и протянул приятелю.

— Не надо, — оттолкнул шляпу Пиноккио, — всё равно мала уже.

— Буратино, что тебе сказал этот пёс? — сказал Рокко.

— Этот бычара тупорылый меня пугал.

— Хочешь, я его сегодня же замочу, — предложил Чеснок.

— Не сегодня, — покачал головой Буратино.

— Как скажешь, — согласился Рокко, и банда пошла на свой винокуренный завод.

А там их дожидались Гопак с Комаром.

— Работайте спокойно, пацаны, только не суйтесь теперь в слободу. И помните, я за вас большой магарыч оставил.

— Спасибо, синьор Буратино, — сказал Гопак. — Ты уж не волнуйся, за нами долги не пропадают. Отобьёмся.

— Надеюсь, — произнёс Пиноккио и пошёл поспать в недостроенный сарайчик для браги.

А работа тем временем шла и денежки текли. Прибыль выходила приличная. И теперь, когда очкарик Сальваторе к вечеру готовил сводку,

Буратино читал её с удовлетворением. И теперь, удовлетворение проистекало не из сухих цифр прибыли, а из того, что дело оказалось стоящим и приносило целых восемь сольдо в день.

— Сейф нужен, — говорил Сальваторе Швейман. — Я уже не могу мелочь в карманах носить.

— А сколько у нас денег, Сальваторе? — улыбаясь, спрашивал Буратино.

— У меня в подотчёте сегодня четыре цехина семнадцать сольдо. Результат не конечный, — отвечал тот. — Пепе не привёз ещё часть вчерашней выручки.

— Просто музыка, Рокко? — спрашивал Буратино своего дружка.

— Ага, — кивал тот, — песня, да и только.

— Я ещё не вычел зарплату за этот месяц, — напомнил Сальваторе.

— Ерунда, — отмахивался Чеснок.

— Да, — соглашался Буратино, — пустяки.

Но не тот он был человек, чтобы останавливаться на достигнутых восьми сольдо. Буратино думал, как увеличить объём продукции, и он уже приблизительно знал, как это сделать. Позвав Луку, он спросил:

— Лука, а как бы нам увеличить сбор пустых бутылок? Ведь вся загвоздка в них.

— Не знаю, как увеличить, — отвечал Крючок, — на нас и так все окрестные пацаны работают. Опять же, в некоторых трактирах нам бутылки отдают. Где уж ещё взять, я ума не приложу.

— Понятно, — вздохнул Пиноккио и нахмурился, — проблема. Ну да ладно, проблемы будем решать.

А решение этой проблемы было одно: закупать бутылки в соседнем городе на стекольном заводе. И Буратино отправился туда. Договориться о закупке бутылок оказалось делом несложным.

— Слушаю вас, — сказал управляющий стекольным заводиком, толстый и страдающий от весенней жары господин.

— Жара пришла неожиданно рано, — начал Пиноккио, — как вы считаете?

— Будь она неладна, а что вам нужно? — согласился толстяк.

— Бутылки, — ответил Буратино, — пол-литровые бутылки водочного стандарта.

— Я так и подумал, что вам не оконные стёкла нужны, — хмыкнул управляющий. — А сколько вам нужно?

— Тысячу в месяц.

— О, да у вас неплохо идут дела, сударь мой, — толстяк поглядел на Пиноккио маленькими хитрыми глазками. — А, позвольте полюбопытствовать, на кой дьявол вам столько бутылок?

— Мы разводим ацетон и растворитель для домохозяек, — не смутился Буратино.

— И разливаете его в водочные бутылки? Разумная, так сказать, экономия?

— Да.

— Вижу, дела идут у вас неплохо, ежели в месяц вам удаётся продать тысячу бутылок ацетона, — говорил толстяк.

О, это был хитрый, догадливый человек, он всё понимал, его было не провести. Буратино почувствовал это и продолжал врать в наглую:

— Наши клиенты — крупные судовладельцы, им постоянно нужен ацетон.

— И растворитель, разумеется, — добавил управляющий.

— И растворитель, — подтвердил Буратино.

— Это хорошо, что вы производите ацетон, — хитро щурился толстяк, — а то я уже подумывал, не сообщить ли мне в полицию. Знаете ведь, как бывает, приходит к тебе человек и говорит: «Сделайте мне водочные бутылки». Я ему их, к примеру, делаю, а потом появляется полиция, хватаем меня за воротник и спрашивает: «А почему ты, такой-сякой, участвуешь в безакцизном и безлицензионном производстве спиртного?». А я ни сном, ни духом. Вот оно как получается.

— Да-с, — посочувствовал Буратино, — неприятная ситуация.

— Так что вы уж с меня не взыщите, но документики я у вас потребую. Ерунду всякую, бухгалтерское обеспечение. Для порядка. Справочки складские, копию уставчика, разрешение на производство высокотоксичных химикатов, регистрационную налоговую карту, дубликатик, разумеется.

— Даже карту? — удивился Буратино, чувствуя, что дело не клеится.

— А как же, карту обязательно, — сказал толстяк. — А вдруг вы злостный неплательщик налогов и у вас на банковском счету одни инкассы, такое уже бывало.

— А сколько у вас стоит одна бутылочка? — спросил Пиноккио.

— Дело плёвое, — отвечал управляющий, вытираясь платком, — восемь бутылок — один сольдо. Насчёт цены не волнуйтесь, она у нас самая низкая во всём районе. Оборудование у нас новое, высокорентабельное. Так что мы в этой губернии лучшие.

— Это хорошо, — сказал Буратино. — Значит, мы почти договорились.

— Вот и прекрасно, давайте, что ли, договорчик заключим на всякий случай. Печать, надеюсь, у вас с собой?

— Печати у меня с собой нет, — признался Буратино. — Я, знаете ли, приехал просто контакты установить, мосты навести.

— Жаль. А то бы сегодня всё сделали. Что же вам сюда каждый день мотаться.

— Ничего, я энергичный. За хорошим делом я готов к вам сюда каждый день ездить. Кстати, я вам сейчас предложение сделаю, а вы на досуге поразмышляйте, — многозначительно произнёс Пиноккио. — Может, оно вам больше понравится, чем то, которое вы мне описали.

— Я весь — внимание, — сказал толстяк.

— Я буду покупать у вас бутылки по сольдо за пять штук.

— Ого!

— А вы мне обеспечите нормальное прохождение документации. Каково?

— Это в каком смысле нормальное? — уточнил толстяк, и его маленькие глазки стали ещё меньше.

— В прямом. Вы тут у меня кучу всяких бумаг запрашиваете…

— Так для отчётности, сударь мой, не для себя же я их спрашиваю. Лично мне ваши бумаги, как ослу перья.

— Понимаю. Тем не менее вдруг я их забуду, бумаги эти. Так вы мне что, и бутылок не дадите, что ли?

— А как насчёт оплаты? — хитро спросил управляющий.

— Оплату предлагаю вперёд наличными и не в кассу, а вам лично.

— Угу, — угукнул толстяк и на секунду задумался. — А не затруднит ли вас, сударь, в таком контексте, получать продукцию в конце дня?

— Не понял, что вы имеете в виду?

— Днём отгрузочный терминал перегружен, — пояснил управляющий, — а вот ночью свободен.

— Мы организация серьёзная, производство у нас круглосуточное, нам всё равно, когда забирать вашу продукцию.

— Ну что ж, — заулыбался управляющий, — тогда не вижу преград нашему сотрудничеству. А когда оплатите первую партию?

— Сейчас, — тоже улыбнулся Буратино. — Надеюсь, ничего страшного в том, что у меня нет печати для накладных?

— Какие пустяки, я всегда говорил, что люди должны доверять друг другу.

С этими словами управляющий положил перед Буратино чистый лист бумаги, на который Пиноккио, в свою очередь, выложил деньги. Таким образом, вопрос был в принципе снят. Теперь наш предприниматель мог спокойно увеличить объём производства.

Но теперь перед ним встал другой вопрос. Вопрос транспортировки. Просидев около часа над вычислениями, наш герой пришёл к печальному выводу: транспортировка стоила бешеных денег. И перед ним появилась дилемма: платить ли бешеные деньги за транспортировку или завести собственную лошадь с подводой. Конечно, собственная лошадь обходилась бы значительно дешевле, но лошади нужна была конюшня и конюх, не говоря уж про корма. Буратино тяжело вздыхал, осознавая каждый день, что бизнес — сложная штука. Вздыхал и строил новые постройки, покупал телеги, искал дешёвый овёс, нанимал конюха, и следил за производством. И помимо всего этого Пиноккио приходилось решать ещё кучу всяких мелких проблем, включая семейные.

Честно говоря, Буратино удивлялся своему отцу. Ещё бы, несмотря на немолодые годы, Карло оставался в блестящей физической форме. Он по- прежнему легко таскал тяжёлую шарманку, пил чуть ли не вёдрами горячительные напитки и два, а то и три раза в неделю умудрялся таскать из порта шлюх. И не только шлюх, но и вдов и даже незамужних девок, соблазняя их: кого украденной лентой, а кого и стаканом доброго рома. Пиноккио не выдержал проживания в одной комнате с таким любителем жизни и переселился на чердак, надеясь, что вскоре, когда производство будет налажено как следует, он съедет от отца.

Но, как известно, производство на ранней стадии требует постоянных новых капиталовложений. Поэтому Пиноккио терпел папашины песни и драки. А вот сладострастные стоны и любовную возню, что частенько доносились снизу до чердака, молодой организм воспринимал не без последствий. После таких ночей Буратино был зол и раздражителен. Он не высыпался, и поэтому не субсидировал своего папашу очередным утренним сольдо, к которому тот уже привык, как наркоман к морфию. Буратино, проворочавшись всю ночь, уходил на завод рано, пока папаша не проснулся и не начал требовать денег, стуча метлой в потолок и крича:

— Эй, чёртов дармоед-бездельник, ты что, не собираешься заботиться о своём отце, деревянная твоя башка. А ну-ка, быстренько слетай, купи мне похмелиться.

Конечно, Пиноккио никуда не летал, он просовывал в щель одну монетку, и та падала на кровать.

— Вот заразный ленивец, отделывается от папаши какой-то вшивой деньгой и ни в какую не хочет сбегать в лавку. А мне костыляй теперь на одной ноге, вот уродил мерзавца. Ох, горе мне, горе, — ругался отец, но больше уже ничего в этот день не требовал.

Глава 5

Приключение отчаянного сторожа

В общем, у Пиноккио всё шло нормально, бизнес, несмотря на все модернизации и улучшения, крепнул, а отношения с родителем носили завидно стабильный характер. Но мир, как известно, не без добрых людей.

И вот один из этих добрых людей, сторож угольного склада по имени Паскуале Гальдини, стал ощущать некоторое беспокойство во время северного ветра. Какие-то тонкие флюиды тревожили израненную душу одинокого сторожа во время этого самого северного ветра.

— Жучка, а ну-ка нюхай, нюхай, чем это воняет? — спрашивал Паскуале у единственного своего собеседника и сам принюхивался тоже. — Чуешь?

Жучка, может, что и чуяла, тем не менее, поставленный вопрос проигнорировала.

— Дура ты, — обозвал её сторож и стал принюхиваться, пытаясь понять, чем же это пахнет.

В общем, ничего разнюхать он не мог, но сторож Гальдини нравом был из людей несдающихся и пассионарных. Поэтому он отважился на экспедицию. И уже через день он вышел из сторожки и пошёл вдоль берега моря на север, взяв с собой Жучку, несмотря на её дурость. А денёк выдался жаркий, и идти по горам и прочей каменистой местности было нелегко и очень даже нудно. Пот стекал из-под грязной кепки струйками, оставляя дорожки на давно немытом лице охранника угольного склада. Ему хотелось пить, поэтому Паскуале ругал собаку последними словами. Но все эти трудности Гальдини готов был преодолеть, так как запах усиливался с каждым шагом. И уже через полчаса сторож остановился и сказал:

— Вино курят.

На что Жучка ответила ему философским «гав» и побежала дальше в сторону источника запаха.

— Подожди, — крикнул ей Гальдини, — куда ты погнала, оглашенная, дай хоть дух перевести. Я же тебе не верблюд какой — по горам лазить.

Несмотря ни на что, экспедиция добралась до того места, откуда исходил запах. Как старый индеец, сторож прополз по камням метров десять, прежде чем устроился удобно за кустом, откуда ему открылся прекрасный вид на винокуренный завод нашего героя.

— Ты погляди, Жучка, как они здесь развернулись, жулики, подлецы. И пристань у них, и сараи, и лошадь вон пасётся. И не смей мне говорить, глупая собака, что у них есть лицензия.

Жучка, в общем-то, и не собиралась ничего подобного говорить, собаке было жарко, она часто дышала, высунув язык, и думала только о воде, а не о каких-то там дурацких лицензиях.

— Да уж, — продолжал Гальдини, — развернулись они тут на славу, даже дорогу сделали. Клянусь иконой Богородицы, полиции об этом ничего неизвестно. Ну да ничего, есть у нас ещё непьющие честные патриоты. Да, Жучка?

Собака не отреагировала и на этот вопрос. Мало того, она даже не поглядела в сторону непьющего патриота. И как знать, чем бы закончился этот день для разведчиков, не погляди случайно в их сторону Серджо. А Серджо, надо признаться, был не только здоровый парень, но ещё и глазастый. Естественно, индейца Паскуале, скрытого кустом, он не увидел, а вот Жучку, которая игнорировала все средства маскировки, заприметил сразу. Можно долго говорить о тупости Серджо, но одного у него не отнимешь, человек он был очень исполнительный. И он прекрасно помнил, что Рокко приказывал сообщать ему обо всём подозрительном.

Так вот, неизвестно почему, но собака Жучка показалась Серджо страшно подозрительной. И Серджо не поленился и пошёл к Рокко. Он нашёл начальника охраны комплекса дремавшим за сараем в теньке. И вежливо потормошив его за ногу, доложил:

— Слышь, Рокко, там собака какая-то подозрительная.

Рокко, открыв глаза, сначала было хотел послать подчинённого куда подальше вместе с подозрительной собакой, но, поразмыслив о бдительности и учтя воспитательный момент, сказал, вставая:

— Собака? Молодец, Серджо, пойдём, взглянем, что там за собака.

Они аккуратненько, скрываясь за сараем, чтобы не попадать на глаза подозрительной собаке, понаблюдали за ней. И, заприметив на животном ошейник, решили выяснить, откуда оно здесь взялось.

Паскуале продолжал преспокойно, ни о чём не подозревая, наблюдать за заводом, когда на него наползла сзади крупная тень. Жучка давно уже заприметила двух незнакомцев, но из-за жары лаять ей было лень. А вот для храброго лазутчика появление двух неприятных типов за спиной оказалось полной неожиданностью. Да такой, что он сильно вздрогнул, когда услышал вопрос:

— Загораем?

Сердце упало в пятки сторожа, если, конечно, сердце может упасть в пятки у лежащего человека. Он судорожно сглотнул вязкую от жажды слюну и ответил, даже не оборачиваясь, а только кося глазами:

— Ага, ревматизм проклятый.

— А собака чья? — спросил тот же голос, и Паскуале почувствовал, как что-то тяжёлое и жесткое упёрлось ему шею.

— Собака моя. Дура она, безобидная, — отвечал Гальдини, краем глаза следя за предметом, который так неудобно лежал на шее. Это был хорошо начищенный сапог.

— Дура? — переспросил владелец сапога. — Это плохо. Ты давай вставай, дядя, да пошли с нами, поговорим.

Сапог освободил шею Паскуале, и тот стал подниматься с земли со словами:

— Встать, оно конечно… чего же не встать… я же не забулдыга лёжмя лежать, валяться. Да вот только пойти с вами у меня физических кондиций нету.

— А что так? Хворый, что ли? — спросил хулиганистого типа ладно сбитый пацан, чернявый такой.

— Не то чтобы хворый, — пояснил сторож, — просто на должности я. А должность у меня ответственная.

— Это какая у тебя должность, по кустам лежать, что ли? — не отставал хулиган.

— Не, я сторож. Сторож угольного хранилища, — пояснил Гальдини важно.

— А-а, — многозначительно сказал чернявый, — а где же тот уголь, который ты охраняешь? Я что-то поблизости его не вижу.

— А уголь там, — Паскуале с опаской покосился на второго здоровенного громилу и рукой махнул в сторону угольного завода. — Там, за горой.

— Чего это я не пойму тебя, мил человек, — сказал молодой хулиган, — какая-то неувязочка получается. Уголь у тебя там, а охраняешь ты его почему-то здесь. Пойдём-ка с нами, дружок, выпьем, погутарим об угле да о собаках.

— С радостью бы, да не могу, вдруг начальство хватится, а меня на месте нет.

— Да не ломайся ты, пошли.

— Нет, извиняйте от всей, так сказать, души, но не имею возможности. В следующий раз — оно конечно же, отчего не потолковать с умным человеком, а сейчас, ну никак. Вот…

Он не договорил, кувалдоподобный кулак громилы оборвал его на полуслове, врезавшись ему под дых.

— Упрямствуешь, дядя, — произнёс пацан. — Это зря, видать, обидеть хочешь.

— Да помилуй Бог, — просипел сторож, опускаясь на землю.

— Некрасиво, мы к тебе всем сердцем, а ты вон как, без уважения, даже грубо к нам.

— Помилуй Бог, — едва отдышавшись, произнёс сторож. — Я с полной душой, раз такое дело. Вижу, люди вы умные, вежливые даже, вот я и думаю уже, что же не пойти, раз по добру просят, хлебосольно.

— Вот и славно, только ты давай без фокусов. И не вздумай бежать, а то во, — хулиган показал сторожу обрез, от чего тому стало совсем невесело. И пожалел сторож, что пошёл на зов северного ветра.

Они втроём устроились за сараем в теньке и под гудение агрегата за дощатой стеной стали вести беседу. Хулиганистый пацан начал разговор с того, что достал стакан и бутылку водки, наполнил его до краёв и спросил:

— А как же ты, мил человек, попал сюда, каким ветром тебя сюда принесло? Может, ты подосланный?

— Да помилуйте, господа хорошие. Никто меня не подсылал, сам я пришёл с Жучкой. Гуляли себе, гуляли, глядь, а тут вы. А у меня как назло спину прихватило, я ей и говорю…

— Кому? — спросил хулиган.

— Что кому? — не понял сторож.

— Кому говоришь? С тобой ведь одна собака была.

— Так собаке и говорю, я ней всё время разговариваю от скудности общения. У нас ведь, сторожей, работа, что ни говори, лирическая, даже скучная. Поговорить не с кем, вот я с Жучкой и разговариваю.

— Значит, с Жучкой, — уточнил пацан.

— Ну да, с нею. Вы не смотрите, что она вида такого подлого. У нас на угольном складе чистым быть никто возможности не имеет в виду угольной пыли. А собака хоть и грязная, но ума просто нечеловеческого, ужас как умна. Иной раз говорю: «Жучка, кошка!». И ухом не поведёт, а стоит сказать: «Жучка, жрать!» О, видели, как встрепенулась! Ей бы в цирке работать, да пристрастилась она уже к охранной службе. И команды знает. Вот глядите. Жучка, а ну, «голос».

Собака даже не покосилась на хозяина после неподкреплённой делом команды «жрать». Она лежала себе, положив морду на лапы, видимо, обиделась на хозяина.

— «Голос», дура, что же ты меня перед людьми позоришь. «Голос!» — Паскуале Гальдини тяжело вздохнул. — Жарко, видать.

— Ну да, — сказал хулиган и протянул полный стакан водки сторожу. — А ну-ка, дядя, выпей за наше здоровье.

— Что же, я со всей признательностью, но только к этому делу я имею полную категоричность, — сказал Паскуале.

— А что так? — продолжал настаивать пацан, не отставляя стакан.

— Потому как имею на сей счёт свои соображения и считаю, что жратьё водки есть полное свинство, ибо человек, жрущий водку, есть свинья и валяется в канавах.

— А ты, дядя, случаем не того?… Не мусульманин ли? — спросил хулиган, ухмыляясь.

— Упаси Господь, вероисповедание у меня самое что ни на есть лояльное, в церкву хожу каждый месяц. И по праздникам, опять же, службу стою, но к зелью у меня присутствует натуральное отвращение, проистекающее от свинства, которое я наблюдаю в пьяницах.

— Слушаю я тебя, дядя, и восхищаюсь, — сказал пацан, — весь ты какой- то правильный и говоришь складно. Ты, наверное, образованный? — парень поставил стакан на землю перед сторожем.

— Образование у нас, слава Богу, умеренное, а люблю я газеты читать. Вот, к примеру, выписываю «Сад, огород», очень занимательные статьи были про баклажаны в последнем номере. Вы в этом годе баклажаны сажать не собираетесь?

— Нет, мы не по аграрной части, — сказал чернявый, — мы всё больше по промышленной, — к ужасу сторожа он достал из-под сюртука обрез и спросил: — Пить, значит, отказываешься?

— Со всем прискорбием — не могу, потому, как оно претит моим убеждениям, — сказал Гальдини, всё ещё надеясь сохранить и жизнь, и принципы.

— Люблю принципиальных, — сказал хулиган и выстрелил в собаку.

Бедное животное откинуло выстрелом на метр, и оно издохло почти сразу. Только чёрные пятна на пыльном песке, да скомканный труп — всё, что осталось от Жучки. А чернявый не спеша стал вытаскивать гильзу из обреза, гильза была горячей, пацан обжигался. Но вытащил её и вставил новый патрон. На шум выстрела пришли ещё трое весьма угрожающих людей. Но видя, что всё нормально, они, не говоря ни слова, ушли заниматься своими делами. А сам сторож, несмотря на жару, пребывал в состоянии некоторого озноба.

Он думал: «Чёрт с ней, с собакой. Как бы этот подонок в меня не пальнул». Видимо, эта мысль так чётко отпечаталась на лице Паскуале, что хулиган её тут же угадал и, засмеявшись, сказал:

— Да ты, дядя, не бойся, в тебя я стрелять не буду, — он помолчал и добавил: — Тебя мы утопим.

Озноб сторожа стал медленно сменяться столбняком, начинавшимся с ног. И пока он не сковал всё тело, сторож спросил:

— Можно я выпью?

— Почему же нет, только ты учти, дядя, это дело дюже свинское, — смеялся чернявый.

Гальдини схватил стакан, стоящий перед ним, дрожащей рукой и, расплескав добрую четверть, поднёс его к губам. Он стал пить медленно тёплую водку, сильно дёргая кадыком и стуча стеклом стакана об зубы. При этом жмурился. Допив всё до конца, он выронил стакан из ослабевшей руки:

— Ну и гадость, — выдохнул сторож. — Я так и знал, что это редкая дрянь, об этом врачи говорят и в газетах пишут.

— Нехорошо, дядя, — с упрёком сказал пацан, — нехорошо угощение хаять, мы же от всего сердца.

— Да я не за это, — тут же стал объяснять сторож, — я не за это, что невкусно. Я по поводу того, что вино это дрянь в общем смысле слова. А ваше, так мне даже и понравилось, вкус у него острый и углём пахнет.

— Понравилось, что ли? — недоверчиво переспросил хулиган.

— Очень даже ничего, только бы мне сейчас водички выпить.

— Серджо, принеси гостю водички, — сказал парень.

Громила скрылся и через минуту принёс воды в консервной банке из- под томатов.

— Ха, — радостно сказал сторож, беря банку и рассматривая её, — экий у вас замысловатый инвентарь.

Он выпил всю воду, до капли. А когда поставил банку на землю, то увидел перед своим носом полный и незамысловатый, а самый что ни на есть обыкновенный стакан с водкой.

— Пей, дядя, — сказал хулиган.

— Ну, нет, — улыбнулся сторож, и погрозил ему пальцем, — хрен тебе, не буду пить, хоть убей.

— Понятно, — сухо произнёс чернявый, доставая обрез, который было уже спрятал. — Значит, угощение тебе наше не нравится, стаканы тоже. Видать, и компания тебе наша не по душе. Подлец ты, дядя. А за подлость твою для начала прострелю тебе ногу, а потом мы тебя утопим. Так-то.

— Да что ты такое говоришь глупое, — схватил стакан Паскуале, — совсем ты ещё молодой, шуток не понимаешь. Вот в газете «Сад, огород» на последнем листе всегда печатают шутки, я страсть как люблю их читать. Вот одна…

— Пей, — оборвал его хулиган, — и без разговоров.

Сторож тяжко вздохнул и опять стал медленно цедить водку, прилагая к этому немалые усилия.

— Ты не проливай, не проливай, — следил за процессом хулиган.

Наконец, стакан был опустошён, и разные весёлые шутки стали приходить в голову Паскуале Гальдини, а вместе с ними пришло и неприятное ёканье в живот.

— Какая забавная это штука, — сказал сторож, пытаясь встать на ноги.

— Это ты о чём, дядя? — спросил пацан, помогая ему встать.

— Это я о ногах, вроде как они мои, а вроде их и нет вовсе. Ничего не понимаю, — ухмылялся Паскуале, глядя на свои ноги. — А ну-ка, эй, вы там, внизу, а ну, прекратить вихляться.

Но ноги его не слушались и вихлялись самым вызывающим образом.

Сторож с трудом удерживал равновесие, держась за стену сарая.

— Экий ты, дядя, танцор, — смеялся чернявый хулиган. — Глянь, как ты откаблучиваешь.

— Молчи, болван хулиганистый, — нагло заявил Паскуале, — что ты понимаешь в танцах. Тебе бы, дураку, только со… со… собак ст… ст… стрелять, — какая-то жуткая икота взялась в организме сторожа непонятно откуда и присоединилась к резвости слабых ног и неприятному ёканью в животе. Но, несмотря на все физиологические трудности, Гадьдини продолжал: — Нихр… нихр… Ни хрена ты не смыслишь в хор… хореографии, а туда же, рассуждать о танцах.

— А зачем же ты сюда всё-таки пришёл? — вдруг спросил хулиган.

— А потому как я есть… Как я идей… я есть идей…ный!

— Продолжай, — сказал Чеснок.

— Сейчас хлопнется, — задумчиво произнёс Серджо, — вишь, какой он гуттаперчевый, а всё одно, хлопнется.

— Ну, так зачем ты сюда пришёл? — не отставал Чеснок.

А Паскуале, мужественно попирая все законы сэра Ньютона, принимал самые замысловатые позы и, презирая гравитацию, отвечал:

— Я идейный борец с пьянством… с пьянством… с пьянством. А потому как… выс… выс… выс… выследить и доложить куда след… след…

— Понятно, куда следует, — догадался Рокко.

— Да-с, Кудас… следует.

И как ни крути, а слабы ещё люди против гравитации и природы. И упал Паскуале. Правда, его рука ещё пыталась карябать жёлтыми ногтями доски сарая. А сам уже терял последние капли рассудка. И когда упал полностью, произнёс:

— Так как я идей… — и стих.

— Всё, — прокомментировал Чеснок, — готов.

— Умер? — уточнил Серджо.

— Не-а, обмочился. У них, у пьяных, это завсегда присутствует. Традиция.

— А-а, — понятливо сказал Серджо. — Ну так что, топить его будем?

— Пока нет. Буратино придёт, пусть решает.

А когда пришёл Буратино, он несколько секунд рассматривал спящего сторожа, а потом сказал:

— Рано или поздно это должно было случиться. Нам всё равно пришлось бы сотрудничать с полицией. И визит этого урода просто ускорил процесс.

— А может, в море его, и дело с концом? — предложил Рокко.

— Рокко, — улыбнулся Буратино, — всех добропорядочных граждан топить — моря не хватит. Не этот, так следующий нас заложит.

Сказав это, Буратино пошёл поговорить с околоточным насчёт ежемесячных отчислений в пользу околотка.

А к вечеру синьор Паскуале Гальдини, сторож угольного склада, очнулся. Красота природы стояла вокруг необыкновенная. Красный круг солнца устало сползал в море, горы слева и справа зеленеют свежей, не пожухшей ещё от жары, зеленью, море было тихое, как пруд. В общем, красота. А за дощатой стеной гудело что-то промышленное.

— Где я? — спросил сторож, не узнавая своего голоса и тела тоже, и штанов своих, ставших вдруг чужими и неудобными.

— На курорте, — ответил кто-то ехидный.

— А где курорт? — спросил Гальдини, мучительно пытаясь опознать свои штаны, но не находя в них ничего родного, один отвратительный дискомфорт.

— Курорт у моря, — пояснил тот же голос.

Синьор сторож не видел говорящего, но чувствовал к нему неприязнь. Он потихоньку стал вставать, ощущая боли во всех своих членах и особенно в голове.

— Что со мной? — спросил он у невидимого собеседника, когда ему, наконец, удалось встать.

— На солнце перегрелся, — сказал невидимый и противно хихикал.

Не выдержав такой насмешливый диалог, Паскуале повернулся и увидел хулиганистого пацана, который сидел на бочке, курил и ухмылялся противно. Какие-то смутные недобрые картины родились тяжёлыми воспоминаниями в сознании сторожа, а вместе с ними пришла глухая и мохнатая неприязнь к этому парню.

— А ты кто? — спросил сторож, ткнув в незнакомца пальцем.

— Я здешний главврач, — продолжал скалиться чернявый незнакомец.

— Да? — не поверил сторож.

— Да, — кивнул чернявый.

— Тогда я пойду домой, — сказал Гальдини и, опираясь рукой на стену сарая, начал потихоньку передвигаться в сторону моря.

— Эй, дядя, ты кое-что забыл, — окрикнул его хулиган. Он догнал сторожа и всунул в слабую его руку ручки сетки-авоськи.

— Это что? — спросил Паскуале, поднимая авоську до уровня глаз и разглядывая в ней какой-то тяжёлый меховой грязный предмет.

— Это собака твоя, — пояснил пацан и опять засмеялся.

— Жучка? — удивился Гальдини.

— Ну да.

— А почему она в сетке?

— Я подумал, что так тебе её нести будет легче, не за лапу же тебе её тащить.

— Да, так легче, — согласился сторож, он снова двинулся дальше, придерживаясь сарая.

А в это время появился громила и, сморщив нос, произнёс:

— Чего-то тут воняет сильно.

— Синьор сторож от неумеренности питья животом страдает, вот и воняет, — пояснил хулиган.

А сторож, наконец оторвавшись от сарая и презрев все разговоры недоброжелателей насчёт своего живота, взял курс на свой родной угольный склад. Ему было тяжело идти, да ещё дохлая Жучка оттягивала руку. Но путь нужно было пройти. И сторожу очень хотелось побыстрее убраться из этого страшного места. И он шёл, продолжая ощущать ужасный дискомфорт в штанах. А путь его был через горы, и долог был его путь.

— Куда это его понесло? — удивлялся громила, глядя вслед сторожу. — Город-то направо, а угольный склад налево. А он вдоль моря в горы попёр.

— А нам-то что, — ухмыльнулся хулиган, — не наше дело, может быть, он альпинист.

— А-а, — сказал громила, — а зачем же ему, альпинисту, собака дохлая?

— А кто их, альпинистов, разберёт, они люди романтические, от них всего ожидать можно.

Громила ничего не ответил, он всего один раз в жизни видел альпинистов, которые у его мамаши покупали много самогона. Купили и ушли в горы, Серджо их больше никогда не видел. «Видать, они и вправду люди без кукухи в голове, эти альпинисты», — подумал он и пошёл поторопить брата с ужином.

«Как неприветливы холмы и склоны гор крутые ведут бродягу скорбною тропою. И нету в горном крае крова для страдальца, и только посох друг ему», — говорил древний поэт, упоминая горного путника. Но у того путника был хотя бы посох, а вот у сторожа Гальдини даже посоха не было. А вместо посоха была у него дохлая собака в сетке-авоське, да дискомфорт в гардеробе, да отвратительное самочувствие. Но в душе в непреклонного сторожа нарастал праведный гнев и даже злость. Злость сильного человека, который склонился, но ещё не сломлен. В воспалённом мозге Паскуале одна за другой всплывали страшные минуты его позора. То он вспоминал, как здоровенный гад дал ему под дых, то как на него наступали сапогом, то как заставляли его пить тёплую водку. Но больнее всего было ощущение опозоренных штанов.

— Не прощу, падлюки, не прощу, — шептал гордый сторож.

Паскуале шёл в гору, не разбирая дороги, он продирался сквозь заросли кустарника, спотыкался о камни и мечтал встретить ручей или хотя бы лужу, чтобы выпить воды. А уже темнело. Наконец мучимый жаждой сторож упал в колючий кустарник и заплакал. И не было у него сил, чтобы хотя бы вылезти из кустов и освободить от уколов измученное тело. А кроме уколов растения, неприятности ему доставляли и штаны, которые натирали мягкие ткани. Порыдав немного и попроклинав всех бандитов, хулиганов и прочих изготовителей горячительных напитков, он, наконец, собрался с духом и вылез из кустов, раздирая при этом и кожу, и одежду о шипы. Сетка-авоська истерзала мужественную руку сторожа, и Паскуале, поглядев на труп друга человека, отбросил его в сторону, но поклялся:

— Жучка, я этих скотов… Не прошу. Ненавижу. Клянусь.

Отбросив ненужный ему уже труп четвероного друга, сторож двинулся в темноту, уходя от угольного склада всё дальше и дальше и распугивая шумом и особенно запахом птиц и других обитателей этих горных склонов.

Глава 6

О том, о чём не говорят вслух

Описывать разговор Буратино с околоточным не имеет смысла. При всех своих многочисленных недостатках синьор Стакани был, в общем-то, человеком честным и даже, в какой-то мере, порядочным. Вернее, он пытался быть таковым, но обстоятельства всегда почему-то были выше его порядочности, как и в этот раз. Когда Буратино объяснил ему суть дела, Стакани вскочил, затопал ногами и начал что-то кричать и даже цитировать какого-то губернского начальника. Он стал грозить нашему герою всеми карами небесными и даже возбуждением уголовного преследования. Но всего одна фраза Пиноккио сломила дух этого честного человека. А звучала она так:

— Один цехин в месяц. Неплохая прибавка к зарплате, не правда ли? — спокойно сказал Буратино и положил на стол перед Стакани монету.

— Ты, это… — околоточный пригрозил Пиноккио пальцем, — не очень-то там…Поосторожнее, мало ли что.

— Не извольте беспокоиться, главное, что мы с вами друзья, — сказал наш герой.

Обменявшись такими загадочными фразами, «друзья» расстались, а Стакани остался в мучительных размышлениях. Монета, конечно, монетой, вещь серьёзная, но дело, что ни говори, было тоже непустяковое. И после некоторых раздумий околоточный, не будь дурак, прыгнул в бричку и отправился к начальнику городской полиции синьору полицмейстеру Калабьери — посоветоваться. А заодно и поделиться цехином. Не прост был наш околоточный, ведь делился он не только деньгами, но и ответственностью. Рассказав всю ситуацию непосредственному начальнику, он стал смотреть, что будет дальше. А дальше случилось вот что. Калабьери был человек грузный, он носил усы, плавно переходящие в баки, и имел гипертонию, и от всего услышанного он стал потихоньку краснеть. Причём местами покраснение приобретало лиловый оттенок. Его глаза выпучились необыкновенно, и он вдруг выдал скороговоркой набор слов и фраз, передававших всё его душевное состояние в эту минуту:

— Подлец! Коррупция! Под суд! Разжаловать! Не вижу альтернатив! Честь офицера! Поганый цехин! Банда жуликов! И я в том числе! — при этом он каждое слово сопровождал ударом кулака по столу. И каждый удар Стакани чувствовал, как будто били его. — Невиданное дело! Какая мерзость! Где, я вас спрашиваю!… Кто бы мог подумать!… Змею пригрел!… Суд офицерской чести! В свете решений и директив министерства!… Показательный процесс! — продолжал бушевать капитан.

Сам околоточный имел стабильное кровяное давление, но в этот момент в голове у него зашумело, а в ушах послышался звон, перед глазами поплыли круги: «Пропал, пропал ни за грош», — билась единственная мысль в голове у Стакани.

А ураган начальственного гнева стал понемногу утихать.

— Как вам это только в голову взбрело… Столько лет безупречной службы… Я-то считал вас, не побоюсь этого слова, своим боевым товарищем… Ай-ай-ай.

— Это у меня, кажется, на почве ангины, — прокашлявшись, вяло защищался Стакани, — от холодного, знаете ли, квасу. Помутнение рассудка, сам не знаю, что говорю.

— А у доктора были? — участливо поинтересовался Калабьери.

— Никак нет, служба не позволяет, всё дела да дела, — отвечал околоточный.

— Вы человек, конечно, завидно молодой, но уже не в том возрасте, чтобы пренебрегать своим здоровьем. Тем более что ангина даёт такие кошмарные осложнения… Кстати, дружище Стакани, чисто товарищеская просьба…

— Я слушаю вас, господин капитан, — оживился околоточный.

— Не найдётся ли у вас пятьдесят сольдо в долг, отдам при первой возможности? — немного смущаясь, спросил полицмейстер.

— Конечно, конечно, — засуетился околоточный, — только у меня один цехин, берите его весь.

— Ну что вы, весь мне не нужен. Я лучше вам сдачу дам, — улыбнулся Калабьери. — Вот, держите пятьдесят сольдо сдачи, можете не пересчитывать.

— Спасибо, — сказал Стакани.

— Да нет же, это вам спасибо, выручили. А то у меня у внучки вот-вот день рождения, а денег на подарок, как на грех, нету.

— Господин капитан, какие вопросы, я всегда к вашим услугам.

— А вы уж на меня, старика, не обижайтесь, — продолжал капитан, — что накричал на вас, это из отеческой любви. Чтобы вы из глупости каких случайностей не натворили, а то знаете, как по молодости и неосмотрительности бывает. Совершит человек глупость, а почему? Да потому, что опытный человек в возрасте ему ничего не присоветовал. Вот поэтому я вам и говорю, дорогой мой Стакани. Бросьте вы это дело с вашим подпольным заводом, — слова капитана были очень убедительны, но Стакани почувствовал в них какой-то подтекст, и на душе его сразу стало спокойно. А Калабьери продолжал: — Не нужен он вам. Это же, знаете ли, коррупция. А чтобы этим подпольным цеховикам неповадно было, пошлите в тот район самого надёжного, опытного и неподкупного своего сотрудника. Пусть он за ними, жуликами, наблюдает и ведёт, так сказать, оперативную разработку. Пусть не торопится и наблюдает очень тщательно. Пусть выясняет их связи, все до единой. И даже войдёт с ними в контакт. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Так точно, — соврал Стакани.

— Я повторяю, самого надёжного и опытного. И чтобы никакого мне криминала и коррупции. А сами сегодня же составьте мне секретный рапорт и схему детальной разработки банды. А то, не дай Бог, какая проверка или, того хуже, статейка в газете. Ну всё, ступайте.

Стакани щёлкнул каблуками и выскочил на улицу. Он плюхнулся в бричку, закурил и поехал к себе, полный размышлений: «Экая же, однако, рыба, этот Калабьери, экая же рыба. Никакой, говорит, преступности, взяточник чёртов, никакой коррупции. А самому секретный рапорт подавай. Ну, хитрец. Но как хорош, как хорош! Деньги, конечно же, взял, но в долг. Вот они мастера-старики, их голыми руками за баки не возьмёшь! Нет, дудки! Не зря на должности сидит, не зря. Его, подлеца, с этой должности никакая прокурорская комиссия без пяти свидетелей не снимет. Вот так, век живи — век учись».

Впрочем, Стакани был рад, что так всё закончилось. Ведь могло быть всё и хуже, и гораздо хуже.

Глава 7

Опасный возраст

А вечером того же дня Рокко подошёл к Буратино и сказал:

— Буратино, а есть ли у нас десять сольдо, которые я мог бы потратить без ущерба для производства на личные нужды?

— Есть, — ответил Буратино и посмотрел на своего приятеля пристально. Это был уже второй случай, когда Рокко просил десять сольдо. Пиноккио отсчитал деньги и протянул их дружку, не говоря ни слова, но его взгляд был красноречивее всяких слов.

Рокко взял деньги, спрятал их в карман и произнёс:

— Было бы лучше, если бы ты поставил меня на зарплату, чтобы я каждый раз не клянчил у тебя деньги.

— Твоё право, — ответил Буратино.

— И не смотри на меня так, — слегка возмутился Чеснок, — я ведь имею право на свою долю?

— Имеешь.

— И имею право тратить свои деньги, как мне захочется?

— Безусловно.

— А что же ты так на меня смотришь, как будто я их у тебя ворую?

— Мне просто любопытно, куда ты их деваешь. Деньги-то немалые.

— Моё дело, — огрызнулся Чеснок, — куда хочу, туда и деваю.

— Рокко, а ты, случаем, не на наркоту их тратишь?

— Нет, — Чеснок даже махнул рукой на вздорность такого предположения.

— А может, у тебя какой-нибудь свой бизнес теперь имеется?

— Ты бы первый узнал, да и какой из меня бизнесмен.

— Но а что тогда, карты, пьянки, бабы, а может, благотворительность?

— Не скажу, — насупился Рокко, — пойду я лучше.

— Ну-ну, — сказал Буратино, — а когда хоть вернёшься?

— Часа через три, — крикнул Рокко, уходя.

— Ну-ну, — повторил Пиноккио и, подождав, пока приятель скрылся из вида, подозвал к себе Луку. — Лука, пригляди-ка за нашим другом. Что-то с ним происходит, а что не говорит. Боюсь, как бы беды не вышло.

— Я тоже заметил, — сказал Крючок, — скучный он какой-то стал в последнее время.

— Не то слово. На эту скуку у него что-то слишком много денег уходит. Так что ты походи за ним, понаблюдай. Только осторожненько, чтобы он тебя не заметил.

— Будь спокоен, — не без гордости заявил Крючок, — я опытный, да и Рокко дюжа бесшабашный, руки в брюки и песни свистит, а по сторонам никогда не смотрит.

— Хорошо, делай.

Лука убежал вслед за Чесноком, а Буратино ещё несколько секунд стоял, размышлял о друге: пугал его Рокко в последнее время, что-то с парнем происходило. А потом Пиноккио пошёл к Сальваторе Швейману и они занимались бухгалтерией почти час, пока его от этого увлекательного занятия не оторвал Крючок.

Он ухмылялся, и вид его был необычайно игривый.

— Ну, выяснил? — спросил его Пиноккио.

— А то б, — самодовольно скалился Лука, — всё выяснил. Знаю, в какое место Чеснок деньги вбухивает.

— Ну и в какое же?

— В пикантное.

— Точнее.

— Пошёл я за ним, значит, следом. Держусь метров за тридцать от него, смотрю. Он идёт, как обычно, песни свистит. Шёл я за ним, шёл и пришёл — знаешь куда?

— Не тяни, — сказал Буратино.

— Нипочём не догадаешься. Я бы и сам нипочём не догадался, если б сам всё не увидел своими глазами.

— Ты мне скажешь, наконец, куда ходит Рокко или будешь загадки загадывать?

— Так вот, — многозначительно произнёс Лука, — наш корефан Чеснок ходит в бордель мамаши Трези.

— Серьёзно? — усомнился Буратино.

— Вот тебе истинный крест, — перекрестился Крючок, — я и сам такой наглости заудивлялся. Бордель-то барский. А тут, здрасьте вам, Рокко Чеснок со своей шпанской мордой в приличное место лезет. И главное, нагло, так подходит к дому и давай в колокольчик звонить, как будто к себе домой пришёл.

— И?

— И открывает ему швейцар, морда — во, — Лука показал ширину лица швейцара, разведя руки на полметра, — да ещё в баках и фуражке с кокардой, как он с такой мордой только в одну створку двери пролазит, непонятно, ну, не поверишь, человек поперек тебя шире и сюртук у него с позументом, ровно генерал, а башмаки…

— Да подожди ты со своими башмаками — перебил приятеля Буратино, — ты про Рокко говори.

— Ну вот я и говорю. Как увидел я такого швейцара, так и думаю: вот сейчас брат Чеснок мордой по ступенькам-то и прокатится, сейчас ему швейцар-то и врежет. Какой там, этот морда-швейцар как Чеснока увидел, так и кланяться ему. Я так и обмер, чуть не до смерти. У меня аж от такого живот чуть не заболел. И смотрю, Чеснок-то наш на все поклоны швейцара глядит, как будто так и надо. Говорит ему что-то, чего, я не разобрал, а швейцар ему кивает, отвечает и пропускает в бордель.

— Пошёл я под окна, думаю: может, что подгляжу. Так хрен там чего подглядишь, занавески плотные, как парусина, да и щелей нету. А вот как кто-то на музыке тренькал, слыхал, эту штуку они пианино называют. Слышал, опять же, как девки хихикали. В общем, весело там, — закончив рассказ, Лука стал ждать, что скажет Буратино.

А Буратино улыбался и восхищался, покачивая головой, и цокал языком:

— Ты глянь, а? — говорил он. — Вот тоже мне герой-любовник. Тихой сапой, один, без друзей развлекается и нам ни слова. И главное, не мелочится: по десять сольдо за раз на девиц спускает.

— Десять сольдо? — воскликнул Крючок и вылупил глаза. — Да я ему за десять сольдо десять девок портовых приведу, а там, в порту, девки во, — Лука продемонстрировал объем груди портовых девок, — не девки, а загляденье. Он и от одной такой живой не уйдёт, так и мы ещё поразвлечёмся.

Буратино слушал всё это с иронической улыбкой, он прекрасно понимал, что десять девок за десять сольдо Лука не приведёт, а вот пяток хорошеньких портовых шлюх на эти деньги заказать, конечно, можно. И вдруг когда эта мысль додумалась до конца, какое-то сладостное томление коснулось души нашего героя. Пиноккио отчетливо осознал, что с теми деньгами, которые сейчас лежат в сейфе конторы, он может заказать себе сюда всех, всех доступных женщин города. Это открытие ошеломило нашего героя, он, если честно, до сих пор даже не думал об этом, хотя частенько мечтал о женской ласке, пусть это будет любая женщина, ведь ему просто очень хотелось попробовать.

«Чёрт, а ведь и вправду я вел себя, как осёл, длинными ночами на чердаке я слушал, как папаша там внизу развлекается, я мечтал о кареглазке, о синьоре Малавантози, о ком угодно, и мне в мою тупую деревянную башку даже и мысли не могло прийти, что с моими деньгами я запросто могу объявить конкурс среди местных проституток, и с победительницей этого конкурса я буду вытворять всё, что мне только заблагорассудится. Самые потаённые и извращённые мои желания самая красивая в городе шлюха выполнит с радостью, и меня абсолютно не волнует цена», — думал Буратино. Наконец, он посмотрел на Крючка, который тоже о чём-то думал, судя по выражению лица, о чём-то приятном, и спросил у него, немного смущаясь:

— Слышь, Лука, а ты… Ну в смысле того… С девками уже… Это? А?

— Ну да, — отвечал Крючок, которого тот факт, что с девками он уже «ну да», просто распирал от гордости, — я, брат, с ними уже, можно сказать, на ты. Я их уже наизусть знаю, мне девку уболтать, что папиросу выкурить. Скоро уже год, как я начал с ними развлекаться, и скажу тебе, это приятное дело. Особенно в рот.

— Серьёзно? А сколько у тебя уже было девок? — спросил Пиноккио.

— Три, — не без гордости сказал Крючок и показал три пальца.

— А много раз ты с этими тремя… того?

— Тоже три, — отвечал Крючок, — но скажу тебе, братан, по секрету, как поимел одну девицу, считай всё.

— Что всё? — не понял Буратино.

— Всё с ними ясно, как Божий день, поимел одну, считай, что и любую другую уболтаешь. Это я тебе говорю как старый специалист.

— Да? А чего ты за год всего трёх тогда поимел, раз ты такой большой специалист? — не до конца верил Буратино словам своего дружка.

— А когда мне с ними куролесить, когда ты на меня столько работы навалил, мне аж нет продыху, а бабы, знаешь ли, они внимания к себе требуют, цветочки там всякие, петушка на палочке, косыночки, опять же, для них и дыньку своровать не грех, а времени-то нету. То бухгалтерия, то дорогу строй, то с бутылками возись.

— Это да, — согласился Пиноккио, — времени у нас, честно говоря, немного.

Они опять замолчали, каждый думал о чём-то своём, и паузу снова прервал Пиноккио:

— Лука, а расскажи мне о своих бабах, как у тебя с ними было.

— Ну знаешь, — вдруг замялся Крючок, — с каждой по-разному, они же все разные, у каждой свой прибабах имеется, свой выверт какой-нибудь.

— Ну расскажи, как с первой, — не отставал от него Буратино.

— Ну с первой, — начал Лука, — с первой всё было просто. Есть тут одна шлюха, — начал Лука, — по кличке Треска.

— Это у которой нет четырёх передних зубов, да ещё ей лет пятьдесят?

— уточнил Буратино.

— Никакие ей не пятьдесят, а всего сорок два, а зубов нет, так мне на это наплевать, что мне с ней орехи колоть, что ли?

— Ну давай дальше.

— Ну так вот, паренёк один, убили его на танцульках в прошлом годе, хороший был малый, кликуха у него была Шпынь, так вот, этот Шпынь мне и говорит: «Знаешь, Крючок, а Треска-то каждое воскресенье к морю ходит стирать одежду и мыться. Ну я это дело и смекнул. И вот как и говорил Шпынь, пришла она в одно укромное место, где народу нет, и ведь какая чистоплотная женщина, хоть и шлюха, каждую неделю и стирается, и моется, хоть часы по ней проверяй, в одиннадцать часов утра.

— Ну?

— Ну вот. Постиралась она, значит, а из одёжи у неё только юбка и рубаха нательная, а бедная она, потому как поддать сильно любит, но воскресенье у неё святой день, она не работает, не пьёт, не курит, и моется по воскресеньям, и в церкву ходит. Набожная женщина. Так вот, — тут Лука закурил папиросу, — постиралась она, значит, повесила свою одёжу на кусты сушиться, а сама лезет в воду и давай себе бока тереть песком, говорю же, чистоплотная. А пока она там песком натиралась, мы со Шпенем у неё одёжку и тиснули. Сховали её на скале и сели смотреть, что будет. Ну она песком оттёрлась и выходит на берег, шмоток нет, а мы вот они. Ну она к нам, где, мол, моя одёжка? А мы ей: так и так, давай нам, а мы тебе одёжку вернём. Что тут началось, скажу я тебе, ругается она похлеще докера. И шакалы мы, и паскудники, и грабители, и чтоб у нас всё поотваливалось. А мы ей и говорим: раз такое дело, то мы пошли, а ты тут ругайся дальше. Тут она, конечно, раскисла, постыдила нас чуток, что негоже женщин грабить, но согласилась. Здесь Крючок замолчал, вспоминая своё приключение. А Буратино представлял себя на его месте, и, надо признаться, что такой ход событий его вряд ли бы устроил, потому что не считал наш герой соблазнительной партнёршей сорокадвухлетнюю потрёпанную девушку, но, тем не менее, эта тема продолжала его волновать, и он стал расспрашивать Крючка дальше:

— Ну, а вторая твоя девица какова была?

— О! — сладострастно прищурился Лука, — королева, женщина необыкновенной красы.

— Тоже шлюха?

— Да нет, что ты! Баба исключительной добропорядочности, таких честных поискать. Да и молодая, лет тридцать-тридцать пять.

— Ну расскажи, как ты с ней познакомился?

— Честно говоря, я с ней не особенно-то и знакомился, в общем, как её звать, я и не спросил, а если бы и спросил, так она бы и не ответила, пьяная была до бесчувствия. А дело было так. У нас каждую осень праздник урожая справляют, да и день города, всё одновременно.

— Да знаю я, ты по делу говори.

— Ну так вот: все поселяне, все хуторяне на ярмарку в этот день съезжаются и не столько торгуют, сколько пьют. И бабы пьют, и мужики пьют. А бабы, они ведь как, создания хрупкие, водку даром, как мужики, не жрут, а только вино да пива холодного. А с вина да пива холодного, оно же и в туалет захотеть весьма легко. Ну так вот: есть там, значит, кусты: одни правые, куда мужики ходят, другие кусты левые, куда бабы ходят. Вот мы обычно в этих левых кустах сховаемся, кто с трубкой и горохом, кто с рябиной и рогаткой, сховаемся и охотимся на женские зады. Только она зад заголит да присядет, только расслабится… ха-ха-ха… как дашь ей со всего оттягу рябининой по белому заду. И тут главное — выбрать правильный момент. Именно когда баба уже уселась и когда у ней всё для дела уже готово, тогда надо и бить. Она-то, дура, удовольствие готова уже получить, а тут ей об зад рябина в лепёшку разбивается или горохом ожжёт.

Буратино не выдержал такого сочного и красивого рассказа и, представив себе картину, начал бешено хохотать. Наконец он успокоился, подождал, пока Крючок прикурит новую папироску, и спросил:

— А что же они вас в кустах не видели, что ли?

— Тут в этом деле понятие надо иметь. Вот когда тебе приспичит по нужде, ты бежишь в кусты, и что ты там будешь делать: дело или по кустам рыскать — не схоронился ли кто? Вот то-то и оно. И бабы также. Ей же, бедолаге, нужду бы справить, а тут и мы. И скажу тебе, ну такие хохмы они с перепугу вытворяют, что увидел, так живот надорвал бы со смеху. Как сейчас помню один случай. Сидим мы, значит, в кустах с двумя слободскими пацанами, сховались и не курим даже. Глядим, идёт. Ну хороша, чертовка, без платка, ещё незамужняя. Глазастая, губастая. А шагает, чисто серна горная. Шагает, значит, и выглядывает, где бы присесть. Нашла. Нашла себе место прямо посередь нас троих, а до меня — хоть рукой трогай, ну, может, шага три. Осмотрелась кругом, осторожная такая, настороженная. Осмотрелась, раз — зад и заголила, присела. Мне её, честно говоря, даже жалко было, настолько у неё всё там ладное было, но, скажу тебе как старый охотник, жалость в этом деле вещь ненужная. Переборол я, значит, жалость, оттянул резинку со всей дури и врезал ей. Веришь, нет? Рябина об её зад разбилась, аж соком брызнула. У неё тело твёрдое, видать, как камень, хороша девка была, «зараза». Вот, моя рябинка, да ещё одного пацана, да гороху из трубки по одному девичьему заду вышло достаточно. Как она заверещит с перепугу. Вскакивает и бежать, а юбку-то задранной держит да через кусты с этой задранной юбкой, как олень, сигает, и на ходу нужду справляет и себе на юбку, и на ноги, и на кусты. И бежит, и орёт. Я думал, аж задохнусь от смеха, да и кенты мои тоже. Мы, конечно, ко всякому были готовы, но такой комедии не видели ни разу.

Буратино опять начал смеяться, и смеялся, и смеялся, и казалось, смеху не будет конца, тем более что Лука показывал, как девица вылупляла глаза от неожиданного ужаса и как сигала через кусты с задранным подолом. И смеялся сам так задорно, что валился на песок и катался по нему.

Так продолжалось несколько минут, пока пацаны пришли в себя, попили водички из ручья и продолжили разговор.

— Лука, ну а всё-таки, как у тебя было со второй порядочной красавицей?

— Да так. Сидим с одним пацаном в засаде, ждём какую-нибудь бабу повеселиться и вдруг смотрим, идёт она. Пьяная, что называется, пополам. Ну никакая вообще, аж за кусты держится. Села свои дела делать, как положено, заголилась — красивая. Вот я своему кенту и говорю: не стреляй, мол, может, покайфуем с ней. И знаешь, как в воду глядел. Сделала она свои дела, оправила юбку и вроде как пошла, да об корень споткнулась и рухнула. Рухнула и лежит, как мёртвая. Мы с пацаном этим подождали минутку, потом подошли к ней, юбку задрали — любуемся, а она хоть бы хны. Сопит только. Ну и дружбан мой и не вытерпел красоты такой, перевернул её на спину и кинулся, ровно зверь, на неё, горемычную. А баба-то, веришь, нет? Глаз не открывая, начинает его руками ласкать и приговаривать: «Оглашенный, люди же кругом». Тут меня так распёрло, что я кента своего чуть не за ноги с неё тащу, а он за неё, как репей, цепляется и шипит на меня, подожди, мол, я ещё не всё. Как я своей очереди дождался, не помню даже, всё как в тумане было, а уж как дождался, то и вовсе всё позабыл, что за сладость такая, аж в голове помутнение от этого выходит. А она и меня давай гладить, глаз не раскрывая, да бормочет что-то. И тут слышу, орёт кто-то невдалеке: «Эй, дура чёртова, ну где ты там прохлаждаешься?» — орёт басом, что твой паровозный свисток. Ну я тут и свои дела закончил, слез с бабы-то, а мой кент, ну до чего горяч на это дело, опять на неё лезет. А я слышу, что кто-то по кустам ломится, и вижу фигуру — шкаф да и только. Фермер здоровенный такой. И орёт: «Где ты, дура чёртова?». А в ладошке, гляжу, у него семечки. Веришь, нет? Ладошка, что лопата для уборки снега, в неё полведра семечек влезет без утруски. Думаю, ох и ох, тикать надо, они, селяне, за своих баб люты до убийства. Вот я своего дружка и пинаю, бежим, мол. А он мне: сейчас да сейчас. А фермер уже в пяти шагах от нас за кустом. Может, и мимо прошёл бы, да баба-дура, хоть и пьяна была, а видать, разохотилась от любви и давай подвывать от удовольствия. И этот фермер это дело и услышал, я плюнул на такую любовь и бежать. Вот такой вот был у меня второй случай.

— Да, — сказал Буратино задумчиво, — а с кентом что было с твоим?

— Да всё нормально, я ему в больницу потом дыни, арбузы носил. Оклемался, в общем. Но на эти дела всё равно охоту ему не отбили. Один раз, я слышал, он даже на козу польстился, вот до чего охочи люди бывают.

— Да иди ты, — не поверил Пиноккио, — неужто и коз употребляют?

— И коз, и овец, и ослиц, вот про лошадей не слыхал, врать не буду.

— Да-а, — опять сказал Буратино и почесал затылок, — любопытно всё это очень.

— И приятственно очень — добавил Крючок.

— Ну а третий твой случай? — спросил Пиноккио, помолчав.

— А третий и вовсе прост. Да и был недавно. Я у мамки тогда ночевал, захожу их проведать, деньжат там дать или ещё чего. В общем, вышел вечером, солнце уже почти село, я пошёл курей запер, по огороду прошёлся, стал, закурил. Гляжу, какая-то зараза редиску тырит, а темно уже, я только тень и различаю, ну я, ясное дело, к сараю за вилами, схватил их и тихонько подкрался к гаду да как рявкну: «А ну, гад, ложись на землю, а то вилами к забору пришпилю». Ворюга и лёг. И давай гундосить и рыдать. Тут-то я и признал соседскую девку Анжелку. А она хнычет: «Отпусти ты меня, дядечка Лука». А я ей: «Э, нет, воровка, смерть твоя пришла. Сейчас я тебя буду вилами до смерти колоть». А она мне: «Простите, я больше так не буду у вас редиску воровать». А я ей: «А зачем же ты, подлюка, на чужом огороде редиску воруешь, когда у тебя целый огород этой редиски?» А она мне: «Так ваша вкуснее, не горькая, а наша на продажу». Я ей: «Вставай, поведу тебя по всей улице и ославлю, как воровку. Пусть все соседи знают, с кем рядом живут». Она рыдать ещё пуще, аж убивается: «Не надо, дядя Лука, сделайте со мной что хотите, только не ославляйте перед соседями». Ну тут я, конечно, призадумался, какой от неё прок в любовном деле, ноги, как у кузнечика, длинные, нескладные, сисек нет, зад, как у пацана, ей всего-то тринадцать лет, но я, что ни говори, всё-таки добрый: «Ладно, говорю, пошли». Ну завёл я её в курятник, поставил и оприходовал. Хоть и костлявая, а всё-таки баба. И знаешь, меня сначала совесть мучила, мол, ещё девка. Какой там, она уже и не целая была. Говорю: «Где же ты, шалава, преуспела уже?». А она, коза, хихикает: «Я уже не впервой на воровстве попадаюсь, да и соседский Пьетро мне за это дело один раз коробку леденцов дарил». Вот так-то.

Лука замолчал.

И Буратино несколько секунд осмысливал услышанное, а потом произнёс:

— Так говоришь, соседский Пьетро её за банку леденцов уговорил?

— Ну так она мне сказала, а сбрехала или нет, не знаю. Да, честно говоря, есть у меня смущение одно, что она и без леденцов согласная будет. Она же, шалава, у меня на глазах росла. Обычно мелкота на завалинке вечером соберётся лясы поточить да потискаться, она завсегда на таких посиделках присутствует. Ну, там, слово за слово, девки с пацанами в шутку лаются, и вот какой-нибудь самый шпанский кент самой языкастой девке подол и задерёт. Девка, ясное дело, в слёзы и мамке жаловаться бежит, а Анжелка не-е, ни в какую, только хихикает да ещё злее языком трекает. Распутная — одно слово.

— Понятно, — какие-то сумбурные странные мысли закружились в голове у нашего героя и принесли ему в душу смущение. И вот, превозмогая это сладковато-приторное смущение, Буратино произнёс: — Лука, а ты не мог бы с ней договориться, чтоб она сюда пришла. Пообещай ей там чего-нибудь, конфет, лимонада, пирожных, денег, что ли.

— Да на кой она тебе, там и смотреть не на что, словно вобла сушёная. Глаза одни шальные да ноги невесть какой длины, что ходулины, — искренне удивился Крючок, — давай я тебе хорошую девку приведу. Можно поопытней, можно и молодую. Хочешь шлюху, а хочешь и порядочную какую, но порядочной денег нужно больше, порядочные девки с нашей улицы за два сольдо не согласятся.

— Да нет, — отвечал Пиноккио, — мне нужна именно эта девчонка.

Буратино не мог признаться приятелю, что перед более взрослой женщиной он будет выглядеть в этом вопросе законченным лопухом. А Буратино страсть как не любил выглядеть лопухом.

— Хозяин-барин, — сказал Лука, — мне-то что, у меня поговорить с Анжелкой язык не отсохнет. Но гарантировать, что я её уболтаю, не могу. Кто этих баб знает, что там у них в ихних курятниках творится.

— Всё равно поговори, — настоял Буратино.

— Твоё дело, любовь она, конечно, штука тонкая, может, тебе именно такая конструкция по душе, чтобы сала на ней не было. Да я и сам дюже толстых не жалую. А Анжелка, она же чистый лисопет, как у почтальона, и в смысле горячности чувств никакая, только ойкает, как заводная кукла, что в аптеке стоит.

— Ну хоть симпатичная? — начал сомневаться Пиноккио.

— Да не крокодил, конечно, глаза у неё ничего себе, нос, опять же, имеется, губы там всякие, руки. Вроде и не урод. А ноги как хворостины, и рёбра можно пальцем пересчитать, хоть спереди считай, хоть сзади.

— Ну ты и нарисовал красавицу, — хмыкнул Буратино, — хоть что- нибудь у неё красивое есть?

— Да уши ничего, симпатичные даже уши, хотя я их сильно не рассматривал, может, где и кривоваты. А вот волосы хороши. Коса толстая. Такую косу на руку намотаешь — никуда не денется.

— Уши, говоришь, симпатичные? — с укором переспросил Буратино.

— Уши хорошие, брехать не буду.

— А как ты думаешь, согласится она прийти?

— Я ж тебе говорю, хрен этих баб знает, какие там у них хотения в организмах протекают. Сегодня у них одно, завтра другое, а послезавтра и вовсе четвёртое. Но может быть, и согласится, потому что шалава и пожрать дюже любит.

— Ладно, в общем, договорились, — сказал Буратино, — убалтывай девицу. Обещай всё, что хочешь.

— Постараюсь, — пообещал Лука. — Вот завтра к мамке ночевать пойду так и погутарю с ней.

На этом разговор о любви закончился, и не потому, что говорить было не о чем, у Буратино, кстати, возникла масса технических вопросов, а потому что вернулся Рокко. Он был грустен, но это была какая-то светлая, почти радостная грусть. Чеснок даже иногда улыбался какой-то придурковатой улыбкой, вспоминая что-то, или о чём-то мечтал.

— Ну? Где был? — поинтересовался Буратино.

— Гулял, — нейтрально ответил Рокко.

Лука за его спиной скорчил ехидную гримасу, и Буратино едва не улыбнулся, задавая следующий вопрос:

— А где, интересно, ты гуляешь на десять сольдо?

— Да так, — отвечал Чеснок, абсолютно не злясь на такой допрос, — прошёлся по городу, поужинал.

— А не лопнешь на десять сольдо жрать-то? — вставил Лука.

— Не-а, не лопну. И вообще, что вы ко мне прицепились, что вам заняться, что ли, нечем, идите бутылки, что ли, посчитайте или в карты поиграйте, — говорил Рокко незлобливо, что для него было не характерно.

— У него, кажись, кукуха отлетела — прокомментировал состояние приятеля Крючок, — я его таким прибабахнутым ещё ни разу не видел. Вечно ему слово скажешь, так он крыситься начинает, а тут сидит, как обдолбанный.

— Сам ты обдолбанный, — ухмыльнулся Чеснок.

— Слушай, Рокко, ты меня пугаешь, — серьёзно сказал Буратино, — покажи-ка, братец, руки.

— Да не колюсь я, что привязались, — отмахнулся Чеснок, — честное слово не колюсь, потому как наркоманов сам за людей не считаю.

— И меня не считаешь? — насупился Лука.

— А ты что, наркоман? — вылупил глаза на Крючка Буратино. Ему эта новость была ушатом холодной воды.

— Ну да, — заявил Крючок, — я уже анашу три раза курил.

— Фу ты, дурень, напугал, — облегчённо вздохнул Пиноккио. — Анаша и водка дело личное, и, если вы этими вещами злоупотреблять не будете, слова не скажу, а вот за шприц спрошу. И спрос будет коротким — море рядом. Так, пацаны, и знайте.

Глава 8

Конкуренты

Утром следующего дня Пепе Альварес привёз деньги, как обычно, в девять часов и, сев рядом с Буратино на ящик, стал смотреть, как Масимо Комар и Джанфранко Гопак стали грузить в его баркас ящики с продукцией.

— Джанфранко, — крикнул Пепе, — ты по центру ставь, а то сегодня у мыса волна разыгралась.

— Так тогда всё и не влезет, — отвечал Гопак.

— А всё и не нужно, я сегодня только шестнадцать ящиков возьму.

— Как шестнадцать? — удивился Буратино.

— Сегодня только шестнадцать, — повторил Альварес.

— А завтра сколько? — спросил Пиноккио. — Завтра ты должен будешь взять всего четырнадцать?

Пепе полез в карман куртки, достал оттуда засаленный маленький блокнотик и, полистав его, согласился:

— Ну да, четырнадцать. А послезавтра всего восемь.

— Восемь? — удивился Буратино. — Пепе, что случилось?

— Не знаю, — отвечал Альварес. — Один наш покупатель отказался от товара совсем, а другой уменьшил объём закупок в два раза.

— А почему? Ты не спросил?

— Не знаю, — признался Пепе, — это ведь торговля, один сегодня отказался, другой, наоборот, сделал заказ.

— Кто-нибудь сделал хоть один заказ?

— Пока никто, — отвечал Альварес, — но это ведь дело торговое, что завтра будет, никто не знает.

— Да-а, — многозначительно произнёс Буратино. — Что завтра будет, не знает тот, у кого не работает маркетинг.

— Кто не работает? — не понял Пепе.

— Никто не работает, — отвечал Пиноккио. — И чувствую, что этим делом придётся заняться мне.

— Ты — голова, — уважительно сказал Альварес, — если займёшься — толк будет.

Вскоре Пепе уплыл, а Буратино остался работать:

— Эй, Масимо, ты бы накрыл оставшийся товар брезентом, что ли, а то этикетки на солнце повыгорают, — сказал Буратино и пошёл в контору посчитать количество товара, которое скопится за эту неделю.

Подсчёты вышли удручающие, товару к концу недели будет, по меньшей мере, ящиков тридцать. Буратино начал считать, считать и считать дальше и вскоре понял, что через полтора месяца товара будет столько, что потребуется здоровенный склад, а вот денег в обороте поубавится. Пиноккио прикинул и решил снизить объём производства, и снова стал считать. А вот рентабельность продукции упадёт в несколько раз, и завод будет работать, принося мизерную прибыль.

Этот парадокс ошеломил Пиноккио, все радужные перспективы сразу поблекли. Тогда Буратино решил пойти на драконовские методы и снизить всем зарплату. Но и эта мера не принесла бы серьёзного результата, так как основные финансы шли на поддержание инфраструктуры и на контракты, а также на полицию.

И через два часа серьёзных подсчётов Буратино понял, что главной стратегической задачей сегодняшний день является сбыт.

— Мы должны начать серьёзную, агрессивную кампанию по завоеванию рынков сбыта, — самому себе сказал Буратино, — для нас это главное направление.

Он хотел ещё кое-что себе сказать, но в это время в контору Сальваторе Швеймана, где сидел Буратино, влетел Лука. Глаза его были дико вытаращены, он явно нервничал:

— Буратино, полиция!

— Лука, — спокойно сказал Буратино, — ты глаза-то так не вылупляй, а то сосуды полопаются.

— Так полиция же, — продолжал нервничать Крючок.

— Ладно, — произнёс Пиноккио, откладывая бумаги. — пойдём посмотрим, какая там ещё полиция.

Они вышли на улицу, и Буратино увидел полицейского, который не спеша шествовал по песочку, внимательно рассматривая сильно разросшийся за последнее время заводик.

Наконец он подошёл к Буратино и, указав на лошадь, пасущуюся невдалеке, дубинкой, спросил:

— Чья лошадь?

— Это конь, если вы изволите заметить, — вежливо ответил Буратино.

— Ага. А чей конь?

— Конь мой.

— Бричка имеется?

— Нет, только телега.

— А ветеринарный паспорт имеется? — продолжал полицейский.

— Паспорт? — переспросил Буратино.

— Да. Паспорт.

— Признаться, нет.

— Надо завести, — сурово произнёс полицейский.

— Хорошо, обязательно заведём, синьор полицейский, — пообещал Пиноккио.

— Не полицейский, — прервал блюститель закона, — а синьор ефрейтор Брассели.

— Хорошо, синьор ефрейтор, мы обязательно заведём этот паспорт.

— А как тут у вас с правопорядком? — поинтересовался полицейский.

— С правопорядком у нас тут всё хорошо, — отвечал Буратино.

— Да? Похвально, а то синьор околоточный волнуется на счёт этого самого правопорядка в этом районе. Может, какие бродяги тут имеются или ненужные люди.

— Нет, ну что вы, здесь люди все порядочные, законопослушные даже, никаких вам бродяг, хулиганов и воров.

— Это хорошо, — сказал Брассели, — вот везде бы так. А вы, как я понимаю, синьор Буратино? Так?

— Да.

— И вы здесь постоянно?

— Да, я здесь живу.

— Вот в этом, так сказать, доме?

— Сарайчик, конечно, не ахти, — признался Пиноккио, — но нам, небогатым людям, и это неплохо. Да и много ли рыбакам нужно.

— А вы, значит, рыбаки все здесь?

— Ну да, ловим рыбу, — сказал Буратино.

— Устриц, иногда осьминогов, — добавил Лука.

— Осьминогов, значит? — спросил полицейский. — А тебя я, парень, на рынке часто видел, ты всё время по дыням и арбузам специализировался.

— Это раньше, теперь осьминогами интересуюсь, — сказал Лука и, чувствуя, что разговор принимает неприятный для него характер, добавил: — пойду я, поймаю парочку осьминогов, что ли.

Когда он ушёл, ефрейтор Брассели продолжил разговор:

— Синьор Стакани переживает об этом районе, для этого меня сюда и прикомандировал, я теперь сюда к вам каждый день ходить буду. Для порядка!

— Мы честным людям рады, — сказал Буратино и, достав пятисольдовую монету, протянул её ефрейтору. — В знак нашей будущей дружбы и сотрудничества.

— Благодарствую, — важно сказал ефрейтор и, спрятав монету, козырнул. — Всегда рад хорошему знакомству, синьор Буратино.

На этом разговор был закончен, так как говорить-то больше было не о чем. И полицейский ушёл, помахивая дубинкой. А Буратино опять погрузился в подсчёты. Вскоре к нему присоединился Сальваторе Швейман, и они стали считать вдвоём. Этот очкарик оказался дельным малым. Он внёс ряд интересных предложений по сокращению расходов, но даже это не намного улучшило общий весьма нерадужный фон.

Наконец Буратино тяжело вздохнул и встал:

— Ситуация неприятная, — сказал он.

— Пока что мы в плюсе, — отвечал ему Швейман.

— Если теряем ещё одного клиента — всё. Лавочку можно закрывать.

— Чтобы не потерять, давайте, синьор Буратино, снизим цену.

— До каких пределов? — устало спросил Пиноккио.

— Вплоть до себестоимости, нам главное продержаться месяц — другой, пока не найдём новых клиентов.

— Хорошо, но пока цену снижать не будем, это крайняя мера, а вот объём сократим, скоро уже складывать некуда будет.

На этом они и закончили этот разговор, и Буратино пошёл к Рокко и нашёл его на привычном месте, в теньке за сараем.

— Валяемся? — спросил Пиноккио у приятеля.

— А чего? — лениво ответил Чеснок.

— Хватит, Рокко, валяться, дела хреновые. Нужна твоя помощь.

— Что случилось? — Чеснок насторожился, сел и поправил картуз.

— Мы рушимся, от нас уходят клиенты, а почему уходят, мы не знаем. Вот иди и выясни, почему они от нас уходят. И главное, постарайся восстановить потерянные связи, нам нужны эти клиенты.

— Вот ещё, я что барыга, что ли, буду там с трактирщиками торговаться, связи восстанавливать какие-то.

— А кто будет? — вдруг жёстко спросил Пиноккио. — Я или братцы? Или, может, ещё кто, потому как сиятельному князю Рокко Чесноку западло с барыгами деловые разговоры вести. Так, что ли?

— Да ладно, — примирительно сказал Рокко. — Чего ты взорвался-то. Пойду. Не знаю, налажу ли связи, но выяснить всё выясню. Возьму с собой Джеронимо.

— Нет, — сухо сказал Буратино, — возьмёшь с собой Луку. Там не костоломы нужны, а люди пронырливые. Он и подслушать может, и проследить в случае нужды. И ты веди себя прилично, никаких бандитских заморочек без надобности. Всё чинно и культурно.

— А если трактирщик какой завыпендривается и не захочет нам ничего говорить?

— Стерпишь, смолчишь, а вечером пойдёшь к нему с братцами и поговоришь по душам. Главное — выяснить, почему они от нашей продукции отказываются.

— Известно почему, потому как барыги, а барыги ищут, где подешевле.

Им предложили пойло подешевле, вот они и отказались.

— Чушь, никто не может предлагать дешевле, чем предлагаем мы, — и вдруг Буратино замолчал под впечатлением посетившей его мысли и продолжил задумчиво, — впрочем, может быть, может быть, да, может, кто-то и сливает товар за бесценок, чтобы нас пустить по миру.

— А зачем? — удивился Чеснок.

— Конкуренция, — сказал Буратино, — и твоя задача, Рокко, как начальника охраны, охранять наш бизнес.

— Понял. Куда идти?

— Вот, — Буратино протянул приятелю бумажку, — вот эти двое, что подчёркнуты. Эти уже отказались, а по этим пройдитесь и поспрашивайте, никто ничего им не предлагал?

— Ладно, — сказал Чеснок и встал окончательно, — всё сделаем. Он нашёл Луку, и они ушли.

А когда солнце уже готово было нырнуть в море, появился Пепе Альварес со своим баркасом и озабоченностью на лице.

— Ну что, — спросил Буратино, ещё один отказ?

— Да, — сказал старый контрабандист, удивлённо глядя на пацана, — а откуда ты знаешь? Кто-нибудь тебе уже сказал?

— Да нет, это просто на твоей физиономии написано. Ладно, говори, что знаешь, Пепе.

— Дела странные, — сказал Альварес, — кто-то начал отбивать клиентов.

— Это и так понятно, давай дальше.

— Весь фокус в том, что клиентов отбивают не только у нас.

— Вот как? Это уже любопытно.

— Да, не только у нас, я сегодня говорил с Филлипе Брусарди, он сказал, что будет переходить на табак и мануфактуру, так как у него уже никто не покупает выпивку. Он же мне сказал, что уже многие ребята так поступили.

— Да, — сказал Буратино задумчиво, — а вот мы не можем перейти на табак и мануфактуру. Нам придётся бороться.

— Кое-какое время мы сможем продержаться, — произнёс Пепе, — у нас будут брать товар Антонио Траппа и Антонио Басалорди. Это мои старые хорошие друзья.

— Личные связи много стоят, — сказал Буратино, — но из одиннадцати наших клиентов у нас останется всего два. Этого мало. Ты, Пепе, выясни, кто сбивает цены на товар. Это важный вопрос.

— Хорошо, — пообещал Альварес.

А в это время Лука и Рокко зашли в один из самых грязных кабачков порта. Мух здесь было видимо-невидимо, посетителей тоже. В основном бродяги моря, портовые докеры и всякое жульё. В помещении стоял смрад, который производился наигрязнейшим поваром города. А также жиром в жаровне, которые не менялся уже, наверное, месяц и был цвета хорошей нефти. Хозяин, наглый на вид пузан с головой, повязанной тряпкой, бросил беглый взгляд на вошедших ребят и затем, подозвав официанта, шепнул ему что-то. Официант тут же скрылся в подсобном помещении.

— У тебя швайка при себе? — морщась от вони, спросил Чеснок у приятеля.

— Конечно, — ответил Лука, тоже морщась, — а что?

— Паршивое местечко, — отвечал Рокко, — а я обрез забыл.

— Да, — согласился Крючок, — место дрянь и люди на людей не похожи.

— Какие люди! — вдруг громко крикнул кто-то. — Неужто сам Рокко Чеснок к нам пожаловал.

Ребята поглядели на кричащего и сразу оба узнали его. Это был небезызвестный Диего Блацо по кличке Фиксатый. Диего улыбался ребятам, как старым знакомым, впрочем, они и вправду были давно знакомы.

Фиксатый подошёл к пацанам и, сверкая даже в смрадном воздухе этого кабака своим золотым зубом, протянул руку:

— Здравствуй, Рокко, давно не виделись, ты, я слышал, стал крупным человеком в бригаде Носатого Буратино. Много шума вы наделали, ребята, за последнее время.

— Стараемся, — скромно сказал Чеснок.

— И ты, Лука, — Диего поздоровался и с Крючком, — ты тоже хорош. А совсем недавно вы воровали дыни на рынке да вешали кошек. А сейчас гляжу на вас и восхищаюсь, — он подмигнул пацанам. — Признавайтесь, девки, наверное, сохнут по таким красавцам? А?

Фиксатый весело засмеялся.

— Да брось, Диего, — немного сконфузился Чеснок, — что ты из нас, в самом деле, рисуешь?

— Не скромничайте, ребятки, не скромничайте, — он взял пацанов под руки, повёл их к подсобке, — а ведь я вас помню ещё сопливыми, чумазыми. Как летит время, как летит время. Пойдём-ка выпьем за встречу. Хозяин! Самого лучшего рома для наших уважаемых гостей.

Они втроём уселись в небольшой, на удивление чистой и даже свежей комнатушке, куда им тотчас была доставлена бутылка отличного ямайского рома и много мясных закусок явно неплохого качества.

— За встречу, — поднял бокал Фиксатый, и они выпили. — Кстати, ребятки, если не секрет, конечно, а что вы делаете в такой отвратной дыре, как эта? Судя по вашему прикиду, люди вы небедные, могли бы найти трактирчик и побогаче.

«А ты-то что тут делаешь?» — хотел было спросить Чеснок, но из вежливости ответил:

— По делам зашли. Кое-что выяснить нужно у трактирщика.

— По делам? А-а. Понятно. Вы теперь люди деловые, — произнёс Диего.

— Я, кстати, теперь тоже деловой человек.

— Неужто? — искренне удивился Лука. — Ты же по понятиям жил, тебе ж работать западло? У тебя ведь вон какой авторитет был.

— Лука, друг, — улыбнулся Блацо, — мы живём в интересное время. На носу новый век, старые традиции умирают. Слышали, наверное, про самодвижущиеся коляски?

— Слыхали, — ответил Чеснок, — ахтомобиль называются.

— Точно. Так вот, ребята, не за горами новый век, и жить теперь надо по-новому. Сейчас многие авторитетные люди, и даже сам дон, говорят о том, что нужно идти в ногу со временем, и только замшелые ортодоксы ворчат: западло — незападло. А я придерживаюсь мнения, что западло сесть в тюрьму за десять сольдо на десять лет. А быть богатым вовсе незападло. Да и не один я так считаю. А вы как думаете?

— Я думаю, что работа работе рознь, — рассудительно сказал Рокко, — это первое, а насчёт тюрьмы я считаю, что сесть в тюрьму ума много не надо. Ума много надо, чтобы в тюрьму не попасть.

— Верно, ребятки, верно. А вот скажите мне, пацаны, за что незападло попасть в тюрьму?

— За честь, — сказал Рокко, нахмурившись, — за мужскую честь и за друга.

— Я думаю, — добавил Лука, — что за большие бабки тоже можно рискнуть.

— Пацаны, — важно сказал Фиксатый, — вы правильные люди. Давайте выпьем.

Они опять выпили, и Диего снова начал разговор:

— Ладно, ребятки, ладно. Так какое дело у вас к трактирщику?

— Диего, — сказал Чеснок, — ты пойми нас правильно, но у нас дело к трактирщику, а не к тебе.

— Понял, — сказал Фиксатый и улыбнулся, — только вы, ребятки, наверное, не знаете, что я с трактирщиком в долях. И всё, что касается его, касается и меня.

— Ох, ты, — восхитился Лука, — в долях по трактиру, вот ты ловкач, Диего! Как это тебе только удалось?

— Я умею находить подход к людям, — опять улыбнулся Фиксатый. — Так что не стесняйтесь, говорите, с чем пожаловали.

— Во как, — Рокко почесал затылок, — ещё недавно ты коней воровал у хуторян, а сейчас в долях по трактиру. Да-а.

— Да я и сейчас иногда, как говорится, трясу стариной. Но это больше для души, один раз даже вернул лошадь обратно, больно бедный был хуторянин.

— Да-а, — продолжал чесать затылок Рокко, — а мы к тебе пришли по вопросу водки. Раньше трактирщик… то есть ты, у нас водку брал, а теперь перестал брать, вот мы и хотели выяснить, почему?

— Вопрос понят, — сказал Фиксатый, — ответ такой: потому что беру водку дешевле.

— А у кого? Если не секрет?

— Не секрет, — ответил Диего. — Паоло Рыжий, Виторио Барера и Томазо Рыбак организовали синдикат и теперь поставляют водку по всему побережью. Я беру продукт у них.

— Неужто люди чести теперь торгуют водкой? — удивился Лука.

— Люди чести, Лука, — серьёзно сказал Диего, — водкой не торгуют, они курируют торговлю водкой, так же, как и меня не следует считать трактирщиком только потому, что я курирую этот кабак.

— Ну, спасибо, — произнёс Рокко, — за хлеб-соль, Диего, мы, наверное, пойдём, у нас ещё куча дел.

— Ребятки, на посошок по маленькой, — предложил Фиксатый.

— Давай.

Они выпили в третий раз, а когда уже попрощались и почти вышли из комнатушки, Фиксатый крикнул им вслед:

— Ребятки, вы не ходите в трактир «У моря», а также в кабачок Фернандеса, и ещё в «Лазурная гладь» и в «Усталый моряк» тоже не ходите. Я все эти заведения курирую и по контракту беру выпивку у синдиката. Уж извиняйте.

— Ага, — сказал Рокко немного растерянно. И пацаны вышли на улицу.

— Ты глянь, как развернулся Фиксатый, — восхищался Лука, — умный человек и как говорит складно, почти как наш Буратино.

— Умный, зараза, ничего не скажешь, — согласился Чеснок, разглядывая записку с перечнем заведений, которую ему дал Буратино, — ты глянь, половину наших клиентов можно вычеркнуть. Развернулся на славу, что ни говори.

— Пойдём к другим клиентам, которых Диего ещё не курирует, — предложил Крючок.

— Вот именно, «ещё», — сказал Чеснок, и они пошли по другим злачным местам.

Но и в других местах они слышали те же имена.

— У нас контракт с Паоло Пасальдони, — говорили им трактирщики.

— С Рыжим? — уточнял Чеснок.

— Для вас, может, и Рыжий, а для нас синьор Пасальдони.

— У нас контракт с Виторио и Томазо, — говорил другой трактирщик.

— Мы работаем с Томазо.

— Мне поставляет продукт Диего Блацо, — сказал последний кабатчик.

— Фиксатый? — удивился Лука, — он и вас курирует?

— Нет, меня никто, чёрт бы его драл, не курирует, как ты там сказал, в общем, нет, я сам по себе. Но товар беру у них, чтоб они сдохли с такими ценами.

— Дорого берёшь? — оживился Чеснок.

— У Пепе Альвареса было дешевле.

— А почему берёшь у Фиксатого?

— Да чтобы заведение не спалили, эти негодяи могут. Я так чувствую: как этот синдикат, чтоб он лопнул, Пепе Альвареса и других ребят придушит, так цены ещё взвинтит. А попробуй я от ихнего пойла откажись, так запалят мне лавочку. Так они и сказали.

— Ишь как они бизнес ведут, — возмутился Лука. — Так деньги делать можно, конечно.

— Пошли к Буратино, — ответил ему Рокко.

В течение нескольких дней вести приходили одна хуже другой.

Буратино был мрачен и хмур, он говорил мало, всё сидел за столом один или с Сальваторе и считал.

Через три дня он решил всё-таки остановить производство, заблаговременно предупредив всех поставщиков. А заодно начал строительство большого сарая-склада, так как водки скопилось очень много — ящиков двести, не меньше.

— Нам нужны новые рынки, — как заклинание повторял Буратино, — а если мы их не найдём — будем работать только на синьора Стакани и его друзей.

Пиноккио даже начал курить от расстройства. И начал он, как все, по одной или две штуки в день.

Видя такое состояние своего главаря, бандиты пришли к выводу: шефа надо чем-то взбодрить. И Лука сказал:

— Я знаю, что надо. Завтра будет всё нормально. Уж не сомневайтесь. Он исчез, а наутро следующего дня постучал в дверь кабинета.

— Ну что вы там скребётесь, входите, — буркнул Пиноккио.

— Это я, — сказал Лука, входя.

«Какую весть принёс посланец горечи? Хороших я давно уже не слышал».

— Да никакую я не принёс, я это… Анжелку привёл тебе. Она согласная, — Лука заговорщицки и ехидно подмигнул.

— Какую ещё Анжелку? — нахмурился Буратино. — Ты, вообще, о чём?

— Здрасьте, пожалуйста! То всю голову мне пробил: приведи Анжелку да приведи Анжелку. А как привёл, он спрашивает, что за Анжелка. Ну та девка-лисопет, дохлая которая, я же про неё тебе рассказывал. Не помнишь, что ли?

— Это которую ты на огороде поймал, — вспомнил Пиноккио.

— Ну! Она самая.

— И что, она согласна?

— Согласилась. За банку леденцов, два пирожных и за красную шелковую ленту.

— Нашел время развлекаться, — буркнул Буратино.

— Так получилось.

— И где она?

— Да вон, за дверью. Позвать?

— Зови, — сказал Буратино и подумал: «Вот чёрт тебя, Лука, надоумил, мне сейчас не до девок». Но отказываться было нельзя, что Лука мог подумать?

— Эй, Анжелка, заходи, — крикнул Лука в коридорчик, и через минутку в комнатушку вошла худенькая девочка лет тринадцати.

Она была длиннонога, угловата, слегка конопата. Под мышкой девица держала тряпичную куклу. И, надо отдать должное, она нисколько не смущалась. И ни капельки не стеснялась, в отличие от Буратино.

— Здрасьте, — нагловато сказала Анжелка, глядя на Пиноккио изучающе.

— Ты глянь, Буратино, она даже ногти на ногах красной краской намазала, — усмехнулся Лука.

— Дурак вы, дядечка Лука, — нагло заявила девочка, — это не краска, а педикюр.

— И губищи намазала, когда ты успела только? Шла же сюда с нормальными губами, — удивлялся Крючок.

Но девица только махнула на него рукой как на абсолютно безнадёжного человека.

Буратино осмотрел девочку. Он отметил педикюр на босых ногах, густо намазанные губы и сбитые коленки. Никаких эротических ощущений вид Анжелики у него не вызвал.

— Может, водочки мне нальёте, — произнесла девица, усаживаясь за стол и укладывая свою куклу на бумаги.

— Вот я тебе сейчас налью по шее-то, — пообещал Крючок.

— А чего? — удивилась Анжелка, — жалко, что ли?

— Сопливая ещё водку жрать. Вон воды из ручья похлебаешь.

— Ничего не сопливая, уже пила сто раз.

— Зачем тебе водка? — спокойно спросил Буратино.

— А с водки я становлюсь отчаянная, да и миловаться с водкой веселее, главное — не перепить, ну да я свою норму уже знаю.

— Ну ладно, вы тут разговаривайте, я пошёл, — деликатно удалился Лука.

Буратино продолжал пристально рассматривать ребёнка и думать, как же ему с честью выпутаться из этой идиотской ситуации.

— Ну что, водочки нальёте? — не вынесла долгой паузы Анжелка.

— Тебе сколько лет?

— Пятнадцать, — нагло соврала девчонка.

— Врёшь.

— Ну четырнадцать.

— Будешь продолжать врать, уши накручу, — пообещал Пиноккио.

— Ну какой вы, дядечка, нуднявый, ну чего причепились, как пиява к заду.

Буратино только тяжело вздохнул в ответ.

— Ну так что, водки не нальете? — продолжала Анжелка.

— Нет.

— А Лука говорил, что вы нежлобный. А вы зажмотили водки. Вон у вас весь двор ею заставлен.

Пиноккио понял, что эта наглая девица начинает его раздражать.

— Ну ладно, не дадите водки — не надо, я без водки могу. Мне раздеваться или так, по-быстренькому, помилуемся? А у вас кровать тут имеется, я на кровати люблю.

Буратино взял со стола куклу и протянул её Анжелке.

— Держи и давай-ка, милая, домой иди, а то тебя мамка, наверное, ищет.

— А чего? Не хотите, что ли? — разочарованно спросила девица. — Зачем же я сюда шла?

— Ничего, прогулялась, это для здоровья полезно.

— Чудной вы какой-то, дядечка, — сказала девка, презрительно оглядывая Буратино.

— Давай, давай, иди отсюда, — стал выпроваживать её Пиноккио.

— А понаобещали-то… и ленту, и леденцы, и пирожное, а сами вон какой, — закончила Анжелка, — я сразу поняла, жлобный вы.

— Ленту и всё остальное у Луки возьмёшь.

— Да, так он мне и даст за здорово живёшь, если бы я знала, что так будет, я бы ни за что не пришла бы.

— А ты ему скажи, что всё сделала и что я остался доволен, — сказал Буратино и подумал, что это выход.

— Ага, а вы потом ему скажете, что я ничего не сделала, он мне ухи открутит, — продолжала ныть девчонка.

— Не бойся, я ему скажу, что ты была на высоте, и он никогда не узнает, что у нас ничего не случилось, — пообещал Пиноккио.

— Честно?

— Честно.

— Ну тогда дайте папироску, — сказала девица, настроение которой явно улучшилось.

— На и иди.

— Нет, я тут покурю, а то дядька Лука не поверит мне: скажет, что больно быстро мы управились.

Она закурила, совсем как взрослая, снова положила грязную куклу на бумаги и спросила:

— А чего же вы меня не возжелали? Я вам не пришлась?

— Пришлась, настроения просто нету, не до тебя мне сегодня, — соврал Буратино. — Ты вот лучше скажи: часто этим делом занимаешься?

— Частенько, у меня уже и дружок есть, извозчиком работает, ему уже скоро пятьдесят лет, а он мне пряники возит, бусы жёлтые подарил. Я их забыла надеть. Ну и с ребятами с улицы иногда. А иногда к докерам в порт хожу. Они люди нежадные тоже. Один мне подарил платок с розами, и деньги, опять же, дают, — говорила Анжелка, покуривая папироску.

— А болезней не боишься? Или беременности?

— Ох, и нуднявый вы, дядечка, нет чтобы приятственным делом заняться, так он вопросы дурацкие задаёт, — сказала девица и вдруг оживилась, — а может, вам французская любовь нравится или ещё кое-что. Так не стесняйтесь, я умелая. Я уже всё пробовала.

— Докурила? Иди, — оборвал её Пиноккио.

Девица встала нехотя, взяла куклу и сказала презрительно: — Вы, дядечка, чудной какой-то, с придурью, видать.

— Иди, а то уши оборву.

— Пошла я, только вы дяде Луке не говорите, что ничего у нас не стало.

— Ладно.

Когда она вышла, Буратино облегчённо откинулся на спинку стула.

— Мой первый сексуальный опыт будет не самым приятным воспоминанием, — сказал он и погрузился в нерадостные мысли. О работе, о далекой, как звезда, кареглазке, о жизни и прочих вещах.

Глава 9

Война или мир

От этих мыслей его оторвал Рокко, он вошёл и с порога сказал:

— Гости к нам.

— Кто?

— Виторио Барера по кличке Рыба с дружком, я его не знаю.

— Чего им надо?

— Говорить хотят.

Буратино вышел на улицу и увидел двух весьма прилично одетых синьоров.

— Добрый день, господа, — поздоровался Буратино.

— Здравствуй, братан, — один из синьоров протянул ему руку, на которой красовался крупный бриллиант, — меня зовут Виторио Барера, давненько я хотел с тобой познакомиться.

— Меня кличут Буратино, — сказал Буратино, пожимая волосатую лапу.

— Знаю, парень, о тебе весь город только и говорит. Молодой, мол, да ранний!

— Чем обязан, синьор Виторио, столь приятному визиту?

— Складно говоришь, браток, не то, что наши олухи, — ухмылялся Барера, — видать, в школе учился. А вот мне не довелось, с малых лет в море, с малых лет.

— Судя по вашему виду, отсутствие образования вам не сильно повредило.

— Это да, — не без гордости согласился Виторио, — у меня, брат, есть хватка, да такая, что и многим образованным поучиться.

— Ни секунды не сомневаюсь.

— А хозяйство у тебя, я вижу, серьёзное, — оглядывался Барера, — вон даже под навесом у ручья полицейский прохлаждается.

— Бродят вокруг много, так и смотрят, что стянуть, — пояснил Буратино.

— Это да, разной сволочи развелось много. Так я вот что тебе предложу, парень, ты продай мне своё хозяйство, цену дам хорошую.

Это предложение ошарашило нашего героя настолько, что несколько секунд он даже не знал, что ответить.

В его душе тёмной волной рос гнев на этого расфуфыренного кретина, который осмеливался предложить ему продать то, что выстрадано и создано тяжёлым трудом. По сути, Рыба предложил продать ему его детище. Почти ребёнка.

Едва сдерживая злость, Буратино ответил:

— Вы знаете, я не вижу необходимости продавать дело.

— А это ты, братец, врёшь, — улыбнулся Барера и погрозил пальцем, — ой, врёшь. Всё ты, брат, знаешь, всё видишь, ты смышленый. Понимаешь ведь, что мы тебя раздавим. Нет-нет, не подумай, что мы убийцы какие- нибудь, мы тебя своим товаром и ценами придушим так, что тебе закрыться придётся самому. А тогда, когда дела твои совсем ни к чёрту будут, ты всё равно придёшь к нам, но тогда мы тебе хорошей цены не дадим. Нет, братец.

— А какую цену вы дадите сейчас? — спросил Буратино.

— Десять цехинов, — сказал Виторио и тут же достал из кармана монеты,

— бери, и расходимся друзьями.

— Вы шутите, синьор Барера, — улыбнулся Буратино, — нам наше дело обошлось в шестнадцать цехинов чистоганом, не считая работы.

— Даю двадцать, и ещё шесть за ту водку, которая у вас в сарае. Идёт?

— Синьор Барера, — снова улыбнулся Буратино, — это вопрос серьёзный, и так просто я его решить не могу. Это не только моё дело, но ещё и ребят, нам нужно всё обсудить, всё взвесить.

— Обсуждай, парень, но помни, чем хуже будут твои дела, тем меньше я буду предлагать тебе. А в том, что твои дела будут ухудшаться, я не сомневаюсь, и не потому, что ты дурак там или трус, а потому как ты ещё молод и не можешь противиться всем людям чести нашего города. Мы, братан, ещё покрепче тебя будем, твоё время ещё, брат, не пришло. Дай нам, старикам, повеселиться, и вот мы от дел отойдём, тогда ты и покоролюешь. А мы уж тебя не забудем, — Барера наклонился к самому уху Пиноккио и прошептал, — можем объявить тебя человеком чести и даже взять в долю. Процентов на пять. Думай. Даю три дня на раздумье. Через три дня не поленюсь, опять приду. А ты мысли пока, соображай.

Он хлопнул Буратино по плечу и пошёл к коляске.

А Буратино остался стоять и растерянный, и подавленный, и обрадованный одновременно.

В его голове пульсировала фраза: «Человек чести, человек чести, человек чести».

Вид его был настолько ошарашенный, что Рокко подошёл к приятелю вплотную и спросил:

— Чего он тебе сказал, Буратино?

— Он предложил мне стать человеком чести, — медленно выговаривая слова, отвечал Пиноккио, — в обмен на наш заводик.

— Ух ты, — восхитился сначала было Чеснок, а потом сказал фразу, которая сразу привела Буратино в чувство, — видать, наша винокурня шибко им приглянулась, если они на такое согласны.

— Точно, — кивнул Буратино, трезвея, — очень она им нужна. Очень нравится или, — тут он сделал паузу, — или очень не нравится. Что в данной ситуации одно и то же.

— Ну и что ты решил? — спросил Чеснок таким тоном, как будто это его ни капельки не касалось, — отдашь дело?

— Рокко, я не могу решить это сам, это нужно будет решать нам вместе, тем более что они всё-таки предложили двадцать шесть цехинов и пять процентов в их бизнесе.

— Тебе! Пять процентов?

— Нам, Рокко.

— А может, они пойдут в зад со своими предложениями, а? — вдруг зло сказал Чеснок.

— Скорее всего, так и будет, — ухмыльнулся Буратино, — а то сделают меня человеком чести, дадут нам двадцать шесть цехинов, а потом прирежут и дело в шляпе.

— Они и сейчас могут прирезать, — размышлял Рокко.

— Могут, — согласился Буратино, — но считают, что дешевле нас купить. Да и полицейский всё время тут сидит. Но когда мы окончательно откажемся, тут нас и прикончат.

— Ну это мы посмотрим, — насупился Чеснок.

— И смотреть нечего, мы с одним цыганским бароном упарились, а с тремя людьми чести нипочём не сладим.

— Не сладим, — нехотя согласился приятель. — А что же делать?

— Прежде всего, не торопиться, — ответил Буратино, — подождём, потянем время, а главное выясним кое-что.

— Что? — оживился Рокко.

— Откуда у них пойло, почём оно у них, где склад и так далее и тому подобное. И вообще, всё, что только можно об этом узнать.

— А зачем тебе это? — удивился Чеснок.

— Для общей картины. Полнота картины, Рокко, обеспечит нам принятие оптимального решения, которое принесёт наивысший результат.

— Когда ты так говоришь, я тебя не понимаю, — произнёс Чеснок, — всё равно, что иностранец лопочешь, а мне за тобой догадывайся. Чего сделать- то нужно?

— Нам нужен человек с той стороны, — сказал Буратино.

— С какой ещё стороны? — не понял Чеснок.

— Нам нужен человек из ихнего окружения, кто угодно, пусть даже мелкая сошка, пусть рассыльный, но он должен нам говорить, что делают люди Томазо, Бареры и Рыжий, о чём говорят. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Рокко, — даже знаю одного такого, да ты его тоже знаешь.

— Кто это? — оживился Пиноккио.

— Джеронимо. Помнишь его?

— Конечно.

— Так вот, он теперь работает с Томазо, важный, говорят, стал, дальше некуда. Часы с золотой цепочкой купил, пиджак плюшевый у него, штиблеты почище твоих. Фраер, одним словом, да и только.

— А какой нам от него прок, ты же с ним поругался? — вспомнил Буратино.

— Поругался — помирюсь, раз он пижон, то ему бабки нужны, дам ему денег, он всё и расскажет.

— А вдруг не возьмёт, побежит к Томазо и всё расскажет? Людям чести не понравится, что мы за ними шпионим. Не понравится, это уж точно, поэтому денег предложим ему цехин, вряд ли он от цехина откажется.

— А вдруг?

— Тогда я его убью, — спокойно произнёс Чеснок, его тон не оставлял никаких сомнений, что это само собой разумеется.

— Это, конечно, выход, но надо сделать всё это очень тихо, чтобы никто вас вместе не видел.

— Ты меня учишь, как маленького, — обиделся Рокко, — я найду его ночью, буду ждать у дома, он домой поздно приходит.

— Хорошо, — сказал Пиноккио и протянул приятелю деньги, — возьми два цехина, вдруг он на один не сломается.

Рокко кивнул головой и взял две золотые монеты.

Лука и Пепе Альварес тоже получили задание. Буратино понимал, что обеспечить всех торговцев водкой на побережье — задача непростая даже для синдиката, и поэтому говорил:

— Парни, у них должен быть склад, не могут они торговать с лодок, ведь торговцы не будут ждать, пока им привезут пойло из-за кордона. Во что бы то ни стало нужно найти склад. Займитесь этим.

И парни этим занялись. Лука побежал к ближайшей таверне, чтобы выяснить, когда будет новая поставка, а Альварес поплыл искать контрабандистов, которые могли что-либо знать или слышать о синдикате. В общем, шпионский невод был закинут. И Буратино только оставалось ждать, что этот невод вытащит на свет.

Он не мог сидеть на месте и всё время ходил по берегу вдоль моря, мучительно ища выход из сложившейся ситуации. Но выхода найти ему не удавалось. У него не было сил противостоять синдикату. Он это прекрасно понимал. Чувство лёгкого отчаяния то и дело волнами накатывало на него. И мысль о продаже дела уже не казалась ему такой кошмарной.

Сгущались сумерки, а он не собирался ни есть, ни спать. Сальваторе Швейман уже ушёл, приведя документацию в идеальное состояние.

Пацаны, за исключением Фернандо, дежурившего сегодня ночью, улеглись спать, а Буратино продолжал бродить по берегу и курил. Он ждал Рокко.

Глава 10

Дон

И Рокко появился. Он подошёл, молча прикурил папиросу от окурка Буратино. С удовольствием выпустив дым, сказал:

— Месяц вон какой, полнолуние скоро. И звёзд на небе куча, завтра, наверное, ясно будет. И жарко.

— Слышь, астроном, ты по делу чего-нибудь скажешь или будешь про звёзды вещать? — спросил Пиноккио.

— А чего ты такой нервный? — невозмутимо продолжал Чеснок.

— Рокко, хватит выпендриваться. Говори, взял судья деньги или нет?

— Взял, — сказал Рокко и сплюнул, — жаба он, шкура. От страха трясся, а деньги брал. На двух цехинах сломался.

— Говоришь, от страха трясся? — переспросил Буратино.

— Трясся, но на его месте я бы тоже трясся. Томазо, знаешь ли, не тот парень, чтобы такие фокусы терпеть, и Джеронимо знает это как никто другой.

— Ладно, давай-ка по делу. Что он сказал?

— Сказал, что наш заводик синдикату кость в горле, пойло у нас дюже дешёвое и по качеству лучше ихнего. Торговцы берут водку от синдиката потому, что боятся отказаться, а не потому, что дешевле.

— Я так и предполагал.

— Ещё сказал, что Томазо нас шибко не любит, мы его просто бесим.

— Это мы и без него знали. Что ещё?

— А теперь о главном, — сказал Чеснок и, стрельнув окурком в волны, продолжил: — люди чести допустили одну ошибочку.

— Ну?

— Они не взяли в долю дона, сначала не взяли. Потом, правда, Барера ходил к нему и сделал предложение, но предложил всего пять процентов доли. На что обиженный дон ещё больше обиделся и войти в долю отказался. Дальше — больше. Паоло Рыжий сидел в ресторане, когда ему передали, что дон отказался, а Рыжий был сильно поддатой, вот он и ляпнул: «Чёрт с ним, с доном, что ж нам теперь, на коленях его умолять, мы сами себе теперь доны, подумаешь, примадонна какая». И ляпнул это при свидетелях. Теперь все ждут, что скажет сам. Но он ничего не говорит, потому как даже ему сейчас тягаться с синдикатом не под силу.

— Да ну?

— Не «да ну», а точно, ведь в синдикат помимо людей чести, входят и Фиксатый, и Туз, и Марчело Шпын, и Гальпарди. Семь банд без малого. А у дона Базилио всего человек десять, не больше. Вот тебе и арифметика. В общем, у дона и синдиката размолвочка вышла. Сильна размолвочка.

Тут Буратино обнял дружка, крепко обнял.

— Ты чего, — удивился Чеснок, — брось ты эти глупости, а то увидит ещё кто. Мало ли что подумают.

— Пусть думают, что хотят, брат Рокко, — смеялся Буратино, — пусть думают. Ах, как ты меня порадовал. Как порадовал!

— Чудной ты, честное слово, — усмехался Чеснок.

— Мы теперь не одни, Рокко, мы теперь с доном. Завтра же к нему поедем.

— Так он и станет с нами говорить, — усомнился приятель.

— Если всё, что ты рассказал, правда, то станет. А что ещё тебе рассказал судья?

— Ну обо всех понемногу. Говорил, что Фиксатый контролирует кабак. У Туза большой рэкет в слободе, почти все лавочники ему платят. У Бареры целый пароход есть, а начинал он с одного баркаса. А сейчас пароход, двадцать тонн берёт на борт, в лёгкую. На нём пойло и возят.

— Значит, склад у них точно имеется, — вставил Буратино.

— Деньги у них общаковые. Казначей Томазо, вот и всё, что он мне рассказал.

— Да, — задумчиво произнёс Буратино, — за такую информацию не жалко два цехина.

— А мне жалко, — признался Чеснок.

— И главное, что Джеронимо теперь наш, а нам он пригодится, — продолжал Пиноккио.

— Это да, — согласился приятель. — Кстати, а помнишь, как у нас кофе стащили?

— Помню. Джеронимо, наверное, и стащил.

— Не-а. Томазо спёр, гад. Я ему этого не прощу, собаке.

Буратино только кивнул в ответ, он думал о своём. О завтрашней встрече с доном.

К утру следующего дня он додумал свои думки до конца, и они с Рокко пошли к дону.

— Интересно, а на какие доходы дон Базилио отгрохал себе такой дворец? — спросил Буратино, когда увидал роскошный дом с английским парком, обнесённый чугунной решёткой.

— Дон Базилио контролирует порт, — ответил Рокко, — получает долю с подрядчиков, со всех погрузок и разгрузок.

— И что, они платят? — спросил Буратино.

— Конечно, стоит подрядчику завыпендриваться, как тут же докеры откажутся с ним работать. А все бригадиры докеров у дона в кармане. Вот и построил он себе домишко. Опять же, хозяева шахт его услугами пользуются.

— Это какими же? — удивился Пиноккио.

— Известно какими. Профсоюзного лидера какого придушить или, к примеру, у конкурента забастовку организовать на шахте. Так что работы у дона Базилио хватает.

Так за разговорами они дошли до ворот, где их встретили двое весьма приличных господ. Один возвышался, как башня, и имел килограммов сто двадцать веса. Другой имел всего один глаз, чёрную повязку на месте второго глаза, мягкую дорогую шляпу и костяной мундштук.

Рокко, не обращая внимания на приличных господ, потянулся к электрической кнопке с надписью «Звонок».

Но двухметровый не дал нажать кнопочку и со словами:

— Куда ветки тянешь? — отвёл руку Чеснока не очень-то вежливо.

— Слышь, ты, колода, ты чего сам руки распускаешь? — взъерепенился Рокко.

— Чего сказал? — угрожающе сжал кулак здоровяк. — Да я тебя…

— Ша, синьоры, — вмешался одноглазый, — что за кипишь? Из чего дым?

Что вы дымите, как босяки на привозе из-за ворованной дыни.

— А чего он толкается? — пробурчал Рокко. — Морду нажрал, что собачья будка. И давай толкать приличных людей ни за что ни про что.

— Ах ты шпан базарный, — обозлился обладатель собачьей будки, — это кто морду нажрал? Я тебе сейчас…

— Тихо всем, — рявкнул одноглазый, — эй, все слушают Рому, а Рома это я. Все молчат — я говорю. Во-первых, ты, Тихоня, — он обратился к здоровому помощнику, — сколько тебе раз гутарить, что ты — лицо компании, по тебе люди будут судить о самом! А какое ты, извини меня, лицо?

— Какое-какое, нормальное лицо, — буркнул Тихоня.

— Нет, брат Тихоня, ты не лицо, а какой-то кровавый оскал империализма.

— Ты полегче, Рома, словами швыряйся, — обиделся Тихоня.

— Не буксуй, слово научное, — пояснил одноглазый, — и в нём никаких намёков. А ты, синьор Рокко Чеснок, — продолжал он, — в городе известен как самый загребной шпан. Ты тоже привык горячку пороть. И вместо того, чтобы ветки к кнопкам тянуть, можно ведь и спросить. Для чего же мы тут стоим ясным утром, как две статуи из парка?

— Да кто вас знает, может, вы тут прогуливаетесь, — пробурчал Чеснок.

— Ты это слышал? — спросил Рома у Тихони с оттенком обиды, — он говорит нам, что мы прогуливаемся.

— Вмазать ему надо, — резюмировал тот.

— Синьоры, — наконец вмешался Буратино, — а откуда вы его знаете, моего спутника?

Рома опять взглянул на своего дружка с некоторой долей самодовольства. Его единственный глаз даже блеснул:

— Ты слышал? Синьоры бандиты удивлены тому, что мы их знаем. — А затем он обратился к Пиноккио, — синьор Буратино, мы знаем в этом городе всё обо всех.

— Вижу, у вас это дело поставлено отлично, — польстил одноглазому Буратино, — но нам нужно поговорить с доном.

— Всем нужно говорить с доном, — улыбнулся Рома, — я вам буду перечислять, а вы, если захотите, загибайте пальцы: вчера утром приходил сторож городского парка, у него украли фуражку, когда он валялся пьяный, он очень хотел набить морду вору, так сильно хотел, что пришлось набить морду ему самому. Потом приходила одна старушка, она требовала, чтобы дон застрелил чёрную козу соседа, которая потравила у неё гладиолусы. Потом приходил один шахтёр и требовал, чтобы ему вернули жену, которая сбежала к бакалейщику, и просил, чтобы дон прирезал этого бакалейщика, потому что он ещё и обвешивает. И так каждый день. Для этого мы тут и стоим, чтобы всякий глупый человек не дёргал дона за фуражку, козу или жену и обвес в бакалейной лавке. А откуда я могу знать, может, вам тоже надо осла зарезать или галантерейщика.

— Осла мы и без помощи дона можем зарезать, — заявил Чеснок, — мы по делу пришли.

— А какое дело? — не сдавался Рома. — Ты скажи мне, Рокко Чеснок, я пойду к дону, доложу, а потом вернусь.

— Мы по делу о синдикате, — произнёс Буратино.

Налёт разухабистой вальяжности сразу слетел с одноглазого, он сразу стал серьёзней. Больше не говоря ни слова, Рома скрылся за калиткой.

Вскоре Буратино и Чеснок шли по великолепной аллее сада. Мелкая мраморная крошка хрустела под ногами, над ровными кустами возвышались скульптуры, садовник звонко щёлкал ножницами, где-то вдали птички орали. На лужайке валялись здоровенные псы на солнышке. А надо всем этим высился великолепный дом с колоннами.

— Буратино, — тихо прошептал Чеснок, — не могу рассмотреть, вот та баба совсем голая?

— Где? — так же тихо поинтересовался Пиноккио.

— Да вон та, статуя.

— Да, совсем голая.

— А что к ней за козёл сзадку пристраивается? Не разгляжу что-то.

— Это не козёл, а сатир.

— А ноги, как у козла. И рога, опять же. Вот какие же бабы шалавы бывают, честное слово, аж противно.

— Это не баба, это нимфа.

— Ты глянь, никогда бы не подумал. А по виду баба как баба. А как же их отличать, баб от этой самой нимфы?

— Те, что с козлами — это нимфы, те, что с мужчинами — это бабы, — ответил Буратино.

— Понял, — казал Чеснок и взглянул на скульптурную группу ещё раз, — бесстыжие эти нимфы, хуже шалав.

Провожавший их Рома только ухмылялся, глядя, как Рокко разглядывает произведения искусства.

Наконец они подошли к ступеням дома. У ступеней внизу за столиком сидел приличного вида человек. Буратино даже уже подумал, не сам ли это дон, но тот произнёс:

— Братаны, швайки, пики, кастеты, стволы на стол, — и, встав, добавил, — извините, конечно, за маленький шмон, но таковы правила.

Буратино вытащил нож, а Рокко — обрез и сложили всё это на белоснежную скатерть стола.

Прилично одетый похлопал их по бокам рукавов и штанинам.

— Кажись, чистые, — сказал он одноглазому, тот жестом предложил ребятам подняться по ступенькам и пошёл сам первый.

Буратино увидел стол с кофейным сервизом, за которым сидел синьор в брюках, в жилетке и белоснежной сорочке. Его неяркий галстук был заколот скромной золотой булавкой, запонки тоже были золотые, но скромные. Мужчина лет пятидесяти имел смешные кошачьи усы, а на голове у него была сеточка для укладки волос. Он читал газету, пил кофе и курил сигару.

— Дон Базилио, — негромко произнёс одноглазый, — вот те хлопцы, что спрашивали вас.

— А, ребятки, — приятным, но хрипловатым голосом произнёс дон, — садитесь. Выпейте со мной кофе.

— Мы уже завтракали, — отказался Буратино, видя, что Чеснок собирается и вправду выпить кофе с доном, — да и не хотелось бы нам отнимать ваше драгоценное время.

— Молодёжь, — нежно сказал синьор Базилио, — молодёжь всегда торопится. У молодых почему-то вечно нет времени, а вот у нас, стариков, его хватает. — Он отложил газету и сделал глубокую затяжку. — Я вас слушаю, ребята.

— Эти козлы, их мочить надо, — успел брякнуть Рокко, пока Буратино собирался с мыслями.

— Любопытно, — улыбнулся дон, — это ты о ком, парень?

От его улыбки повеяло холодом, как из погреба, и Буратино почувствовал, что беседа начинается не с того.

— Мой друг утрирует, — сказал он, улыбаясь, в ответ, — у него вообще склонность к максимализму. Хотя он человек достаточно добрый.

— Максимализм верный признак инфантилизма, — произнёс он, — верный признак, некоторой брутальности. Эта черта мешает в поиске компромиссов и умению подходить к консенсусу.

— Чего он сказал? — прошептал Чеснок, но Буратино только пнул его под столом и ответил дону:

— Согласен, дон Базилио, вы, безусловно, правы, но эта черта исчезает по мере взросления, она, можно сказать, имеет возрастной характер.

— Верно, — опять улыбнулся дон и уже не так, как в первый раз. Улыбнулся и даже указал на Буратино пальцем, — ты прав, парень. Я вспоминаю себя. Ай-яй-яй, каким я был идиотом в его годы. Сколько ненужных пинков я получил и сколько возможностей я упустил.

Рокко заерзал, чувствуя свою полную непричастность к беседе и злясь на Буратино. Но тот, казалось, совсем не обращал внимания на своего приятеля и продолжал:

— Надеюсь, вы научите нас, дон Базилио, как нам избежать ненужных пинков.

— Попытаюсь, — пообещал тот. — Так какая проблема привела вас ко мне?

— Да, в принципе, это даже не проблема, всего-навсего желание услышать совет опытного человека, — сказал Буратино. — А суть вот в чём: у нас есть небольшое дело. Мы производим…

— Знаю, дальше, — перебил дон.

— А дальше происходит вот что: к нам вчера приезжал небезызвестный синьор Барера и сделал нам серьёзное предложение: он…

— Тоже знаю, дальше.

— Мы, сами можете понять, находимся в затруднительном положении. Продавать дело нам не хотелось бы, а не продавать страшно, больно уж серьёзные люди сделали предложение.

— Понимаю, а чем могу помочь вам я, если, конечно, исключить предложение твоего приятеля насчёт «мочить козлов»?

— Нам нужна ваша поддержка, — признался Пиноккио, — иначе они нас сомнут. А вы, в свою очередь, всегда можете рассчитывать на нас.

Лёгкая ухмылка коснулась губ дона. Он несколько минут думал, куря сигару и ничего не говоря. Молчали и ребята, и одноглазый, стоявший невдалеке.

Наконец он раздавил большой окурок сигары в пепельнице и сказал:

— Ребята, мне ругаться с местными людьми чести смысла нет. Но! Но я знаю вашу ситуацию. Синдикат ведёт себя несправедливо. Он лишает хлеба нормальных пацанов, то есть вас. Это некрасиво. Это западло.

— Они говорят, что это конкуренция, — успел вставить Рокко.

— Конкуренция — словечко коммерсантское, — обрезал дон, — так им при встрече и скажи, если они это слово вспомнят. Если они хотят, пусть объявят себя коммерсантами, их никто не упрекнёт, но тогда пусть не именуют себя людьми чести, — последние слова дон сказал с известной долей раздражения, затем помолчал и добавил: — но мне в ваш базар резону влезать нету. Это ваша свара, вот моё слово.

Разговор, в принципе, был закончен, но Буратино не торопился вставать. Он как будто что-то считал в голове и, подведя черту подсчётам, произнёс:

— Дон Базилио, если вы нас поддержите, мы согласны отчислять вам из прибыли нашего дела десять процентов и…., — тут он сделал паузу, — и пятьдесят процентов из всей торговли водкой на побережье.

Дон сначала посмотрел на него с раздражением, потом с удивлением, затем дон улыбнулся, а потом и вовсе захохотал, махнув на Буратино рукою. Смех его был так заразителен, что и одноглазый стал гоготать, и даже Рокко усмехнулся. Один Буратино был серьёзен. Вскоре дон успокоился и сказал:

— Уж не хотите ли вы, ребятки, свернуть шею всему синдикату?

— Мы … — начал было Пиноккио.

— Знаю, — махнул рукой синьор Базилио, — перетряхнули всё цыганье в округе. Да только Томазо, Паоло и Барера это не цыганье, они сами по себе не подарки, а ведь у них ещё есть и Фиксатый, очень неприятный, очень хитрый человек, у них есть Туз, тупой, но целеустремленный и абсолютно беспощадный малый, они же вас порвут, как Тузик тряпку.

— Если вы поддержите… — начал Буратино.

— Не перебивай, — оборвал дон, — а у Томазо есть один америкашка, хм, вот он один вам бошки поотрезает. Изворотлив и изобретателен. И вот я смотрю на вас и думаю, а что есть у вас и, главное, кто есть у вас? Кого вы противопоставите этим славным ребятам из синдиката? Сопливых юнцов, безусловно талантливых и дельных, но юнцов. Ты, Носатый Буратино, конечно, прославился своей изобретательностью и ловкостью, обзавёлся неплохими связями в полиции, но у них тоже связи, и на один ваш ствол они выставят четыре, а то и пять своих.

— Многоуважаемый дон Базилио, могу ли я говорить с вами откровенно? — спросил Пиноккио.

— Валяй.

— Неужели вы не чувствуете, что синдикат подтачивает ваш авторитет? Что они скоро будут более влиятельны, чем вы?

— Ты умный, Носатый Буратино, но ещё незрел, — улыбнулся дон, — неужели ты рассчитываешь, что я схаваю такую лабуду, как разговор о пошатнувшемся авторитете, выхвачу пистолет и начну мочить ребят из синдиката?

— Нет, но…

— Римляне говорили: «Умей ждать, и за тебя время сделает твою работу». Так вот, я спокойненько сяду и буду ждать год-другой.

— Что вам это даст? Синдикат только окрепнет за это время.

— Повторяю: ты ещё незрел, ты не чувствуешь перспектив, верный признак отсутствия опыта. Знаешь, что будет с синдикатом дальше?

— Нет.

— Он развалится, и не потому, что ты его развалишь, а потому, что они его развалят сами. Ты учти, люди, создавшие синдикат, личности с большой буквы, каждый из них мог возглавить синдикат, а пока они управляют им вместе. Но это пока! Пока перед ними стоят проблемы, а вот когда они начнут получать прибыль, тут-то всё и начнётся. Томазо Рыбак хитер и честолюбив, он не нуждается в компаньонах, и они с Фиксатым уберут Бареру и Туза, а Рыжего оставят, он пьяница и болван, вот тогда я и скажу своё слово.

— А что же делать нам? — спросил Пиноккио.

— Не знаю, — отвечал дон, — если вы не продадите завод, то вы трупы.

— Какая радужная перспектива, — невольно ухмыльнулся Буратино.

— Но ведь вам дают хорошую цену.

— Да, — кивнул Буратино и встал, — спасибо за то время, что вы нам уделили.

— Парни, знаете для чего я тут? — спросил дон.

— Нет, — признался Рокко.

— Никто не любит войны, ни мы, ни простые люди, ни тем более полицейские или политики. Войны не нужны никому. Так вот, я здесь, чтобы не было крови. Если вы не будете продавать завод, если решите конкурировать, помните: тот, кто первый прольёт кровь, тот и будет мой враг. Мне всё равно, кто это будет, вы или синдикат, но знайте, проливший кровь — мой враг.

— Мы всё поняли, — улыбнулся Буратино, — спасибо, дон Базилио.

— И не забудьте о том, что вы мне обещали, ребятки.

— Не забудем, дон Базилио, — отвечал Буратино. Он продолжал улыбаться.

— Это он о чём? — спросил Рокко, пряча обрез.

— О процентах, — ответил Буратино.

Глава 11

Война

Они покинули парк и, уже оказавшись за оградой, продолжили разговор:

— А мне дон понравился, он такой откровенный, прямой, — сказал Чеснок.

— С чего ты взял? — удивился Буратино.

— Как с чего, он нам все свои планы рассказал.

— Наивный ты, Рокко, — усмехнулся Пиноккио, — ничего он нам не рассказал того, чего не надо было рассказывать.

— А про свои планы ожидания или он сбрехнул, по-твоему?

— Не-а, не сбрехнул, его позиция чёткая, ему выгодно ждать.

— Ну а про отношения Томазо и Бареры он нам говорил не откровенно, что ли?

— А чего ему бояться, если об этом разговоре Томазо и Барера не узнают, дон ничего не потеряет.

— А если узнают?

— Тогда Базилио только выиграет, — ответил Буратино.

— Как это он выиграет? — не понимал Чеснок.

— Да так, дон же сказал, что в синдикате слишком много личностей. И этот разговор будет первым клинышком, который расколет их единство, первой капелькой недоверия между ними.

— Ух, и хитрющий этот дон, — восхитился Чеснок.

— Это да, дальновидный, всё наперёд знает. И осторожный.

— А мы-то теперь что будем делать?

— Продавать завод не будем, — обрезал Буратино.

— А что же будем? Воевать?

— А что, страшно?

— Не-а, — Чеснок покачал головой, — если надо, то будем. Я уверен в наших ребятах.

— Значит, будем воевать, но это после, а сначала будем конкурировать по всем правилам бизнеса.

— Цены снизим? — спросил Чеснок.

— Нет. Для начала найдём склад синдиката и спалим его.

— Вот это я понимаю, конкуренция, — обрадовался Рокко, — собственноручно запалю. А вдруг у них нету никакого склада? Что тогда?

— Тогда — хреново. Но у них должен быть склад. На побережье не меньше полусотни торговых точек, они подгребли под себя почти все. Обеспечить такое количество потребителей прямо с лодок дело сложное, требует необыкновенной организации и не требует парохода Бареры. А раз Барера в синдикате, значит, его пароход им нужен, а куда ещё можно деть целый пароход водки?

— На склад, — догадался Чеснок.

— Точно, и нам во что бы то ни стало нужно найти этот чёртов склад и уничтожить его.

— И тогда торговцы будут брать нашу водку, мы еще и цены взвинтим, пока они новый пароход не пригонят.

— Если пригонят, ведь ещё на один пароход у них может не хватить денег, — произнёс Буратино.

— Вот тогда они захотят крови, ох, нам не поздоровиться может.

— Может, и нам надо быть начеку.

— И будем, — пообещал Чеснок. — Это я тебе гарантирую.

— Посмотрим.

Вечером к заводу подошёл баркас, из которого вылез уставший и хмурый Пепе Альварес.

Он подошёл к Буратино и без долгих прелюдий произнёс:

— Дело дрянь, Буратино, сегодня отказался ещё один мой старый клиент. Он даже не стал говорить со мной, ему было стыдно. Эти твари загоняют нас в угол. Я не знаю, что делать.

— Ничего страшного, Пепе, — спокойно отвечал Буратино, — ничего страшного. Я знаю, что делать. Кстати, ты не знаешь, где бы взять оружие?

— Это война? — спросил Альварес. И так не дождавшись ответа от Пиноккио, ответил сам, — это война.

Он сильно помрачнел, даже постарел на глазах, в чертах его лица появилась безысходность.

— У нас нет другого выхода, да, Буратино?

— Пепе, — просто сказал Буратино, — с нами дон. — И, помолчав, добавил:

— так ты знаешь, где взять оружие?

— Знаю ли я, где взять оружие? — оживился Альварес, — конечно. А что сказал дон? Когда ты с ним встречался? Он точно сказал, что с нами?

— Пепе, я и Рокко встречались с ним утром, если мы не будем делать ошибок, дон Базилио нас поддержит, больше я тебе сказать не могу. Кроме того что нам нужно оружие.

— Какое? Что надо? Только скажи, Буратино, мы им покажем, этим гадам, как загонять нас в угол.

— Нужна взрывчатка, пару наганов, один карабин и, желательно, гранаты, ну и патроны, конечно, найдёшь?

— У меня есть один сержант, кавалерист знакомый, но к нему надо ехать, оружие будет отличное, хотя и дорогое.

— Вот тебе цехин, а вот ещё половина, думаю, этого хватит.

— Если не хватит, добавлю своих, Пепе Альварес никому не позволит загонять себя в угол. Пепе Альварес не крыса, но если его загнать в угол, врагу не поздоровится, — с пафосом сказал Пепе, и этот пафос не был фальшив. И Буратино поверил, что врагу не поздоровится.

— Хорошо, — сказал Пиноккио, — вези оружие, а потом нужно будет найти склад.

Глава 12

Снова сторож

В общем, деловая жизнь города шла своим чередом. Люди конкурировали, как это принято у всех цивилизованных людей, и даже не подозревали, что в эту конкурентную борьбу собирается вмешаться ещё одна сила, причём не на стороне нашего героя. А силу эту звали Паскуале Гальдини, и была она преисполнена решимости.

Окрылённая верой в справедливость и надеждой на торжество правосудия, эта самая сила, тщательно выстирав нижнюю часть своего туалета и собравшись с мыслями, покинула, причём без уведомления своего руководства, угольный склад одним прекрасным утром и направилась в сторону полицейского участка, руководил которым небезызвестный в некоторых кругах околоточный Стакани.

— Вы у меня за всё ответите, — подбадривал себя целеустремлённый сторож, — и за расстройство желудка, и за штаны, и за невинно убиенного четвероногого друга Жучку. А за двухдневное блуждание по горам и вовсе ответите.

И вскоре, вдохновлённый жаждою справедливого возмездия, стоял наш принципиальный Гальдини в кабинете у Стакани и говорил:

— Разумею гражданским долгом доложить, что некие негодяи подрывают законную власть безакцизною торговлей ликёроводочными изделиями и производством оных в пределах вашей юрисдикции. Прошу пресечь происки.

— Чего? — переспросил околоточный. — Ты о чём, пьяный, что ли?

— Не употребляю-с, потому как полагаю из научных статей, что алкоголь есть яд. А эти негодяи его производят злонамеренно, исключительно из корысти, ввиду чего и умертвили моего друга. Четвероногого, серо-чёрной масти.

— Кто умертвил? — ничего не понимал Стакани.

— Негодяи.

— Какие негодяи?

— Вот, — сказал сторож, полез во внутренний карман пиджака и, достав оттуда листок бумаги, протянул его полицейскому. — Это они. Художественным наукам не обучен, но типаж сохранён натурально.

Стакани несколько секунд рассматривал рисунок и всё ещё ничего не понимал.

— Так кого умертвили негодяи?

— Четвероного друга Жучку. Собаку мою.

— А, — сказал Стакани, — понятно. Это она? — Он ткнул в рисунок.

— Нет, это негодяй, её умертвивший.

— А почему у него хвост?

— Это не хвост, — Гальдини отобрал рисунок и повернул его нужной экспозицией, — это у него образ одноствольной берданки, из которого и была прервана жизнь невинно убиенной скотины.

— Когда это случилось? — спросил околоточный, начиная смутно догадываться, о чём ему рассказывает сторож.

— Не помню, — признался Паскуале Гальдини, — признаться, сильно пьян был.

— Ага, — отметил околоточный злорадно. — А почему сразу не пришёл?

— Не мог, — опять признался сторож, — ввиду бездумного пребывания на горных кручах.

— Так ты что, ещё ко всему прочему и альпинист?

— Упаси Бог, что вы, я этих господ бездельников сам не люблю, это я от слабости духа в горы попёрся, вместо опохмелки.

— Что-то я тебя не понимаю, — подозрительно прищурился околоточный, — что-то ты врёшь, братец, как уж на скороде выкручиваешь. То ты не пьёшь, из-за научных статей, то ты пьёшь, аж до одури, то ты не альпинист, то тебя в горы понесло. Опять же, Жучек мне тут рисуешь с обрезами Бердана. А ну, выкладывай всё начистоту, а то плохо будет. Отвечать: кто убил Жучку?

— Негодяи.

— Зачем пошёл в горы, отвечай быстро, в глаза смотри, подлец.

— Спьяну пошёл, — струхнул Гальдини.

— Так ты же не пьёшь? В глаза смотреть.

— Так меня это… Принудили. Негодяи.

— А Жучку зачем убили, она что, пить отказалась, что ли?

— Она непьющая у меня была, а убили её из озорной подлости, чтобы меня сломить.

— А зачем ты им нужен, тебя сламывать, что ты за птица такая?

— Так я их завод обнаружил.

И нехорошо стало на сердце у Стакани от такой информации. И почувствовал, что дело имеет с человеком принципиальным.

— Какой ещё завод? — спросил он, уже зная каков будет ответ.

— Винокуренный и тайный.

— Вот как? — растягивая слова, произнёс околоточный. Он погрузился в невесёлые мысли о коррупции и коррупционерах, о хитром капитане и понял, что проблема, стоявшая перед ним в лице сторожа, весьма и весьма серьёзная.

Полицейский не знал, что предпринять. Оценив ситуацию, принял верное, на его взгляд, решение. Он не поленился встать из-за стола и позвать к себе ефрейтора Брассели. К его радости, ефрейтор ещё не ушёл на патрулирование своего участка и тут же явился к околоточному.

— Ты знаешь, кто этот человек? — приступил Стакани к делу, указывая на сторожа.

— Никак нет, но морда какая-то у него подозрительная, — сказал ефрейтор, пристально разглядывая Гальдини. — Может, ему врезать пару раз?

— Не надо мне врезать, я же не виноват, что у меня такая физиономия неадекватная, — возмутился сторож.

— Образованный, кажись? — с уважением произнёс Брассели. — Хотя, по виду, и оборванец. В общем, где-то я его уже видел, а где не знаю. Разрешите мне с ним потолковать полчасика, синьор Стакани, он у меня всю правду расскажет.

— Не надо со мной толковать, я и так всё расскажу, — пообещал сторож.

— Да, Брассели, не надо, это гражданин добропорядочный, он сам пришёл. Ты лучше сходи-ка с ним и посмотри. Он утверждает, что на твоём участке есть какой-то подпольный винокуренный завод. Говорит, сам видел, даже пил там что-то…

— Меня силком поили.

— Да его там вроде силком поили, затем силком в горы увели…

— Нет, в горы я сам ушёл, от душевного неспокойствия ввиду похмелья.

— В общем, иди и разберись.

— А чего мне ходить, ноги стаптывать, нет на моём участке никакого завода. Что я, не знаю, что ли, — заупрямился ефрейтор.

— Ну как же нет, как нет! — возмущался Гальдини. — Есть! Я, по- вашему, зачем по горам три дня бродил?

— А кто тебя, дурака, знает, я же говорю, что у тебя морда подозрительная какая-то, может ты альпинист или даже спелеолог какой- нибудь.

— Синьор околоточный, — взвизгнул сторож, — я человек законопослушный и добропорядочный, я требую оградить меня от выпадов. Я не альпинист, не демократ и, прости меня, Господи, не спелеолог какой- нибудь. Я законопослушный. Да-с!

— Ты, правда, Брассели, полегче. Полегче. Не надо вот этого вот. Что уж ты так. Выбирай, знаешь ли, выражения.

— Слушаюсь. Только эта морда пусть не врёт, что на моём участке какие-то неконституционные заводы имеются.

— Да имеются же, я знаю, могу даже показать, — настаивал Паскуале.

— Вот и хорошо, — констатировал Стакани, — так и поступим. Сходи с этим законопослушным господином, Брассели, и проверь его слова. Если завода нет, то врежь ему как следует, а если есть, то пусть он останется там и следит, а ты беги сюда за подмогой. Ты понял? — спросил Стакани и подмигнул многозначительно своему подчинённому.

— Не извольте беспокоиться, — заверил подчинённый и подмигнул в свою очередь, — всё представим в лучшем виде.

— Ну идите, — сказал Стакани. Но, оставшись один, не переставал волноваться, не смотря на то, что доверял Брассели и был уверен в его сообразительности.

Вскоре законопослушный гражданин и представитель закона добрались до места назначения и, скрываясь в кустах, пробрались на удобную для наблюдения позицию.

— Вот они, подлецы, — злорадно доложил сторож. — Ишь, негодяи, работают себе, как будто закон для них не закон, а чёрт его знает что.

— Ого, как развернулись-то, — притворно удивился Брассели, — и лошадь у них имеется, и, скорей всего, без ветеринарного паспорта.

— Как есть без паспорта, я как на эту лошадь взглянул, сразу понял, что без паспорта, — согласился сторож, — морда у неё какая-то беспаспортная, с хитрицой. С этакой издёвкой морда. И масть у неё подозрительная.

Ефрейтор Брассели посмотрел на Гальдини с некоторой укоризной, но развивать тему беспаспортной лошади не стал, а сказал:

— Ты с этого места ни ногой, ни-ни, а я за подмогой побежал. Жди, я скоро, уж мы этих хулиганов скрутим.

Он тихонько скрылся, а сторож угольного склада остался сидеть в кустах и для ободрения духа тихонько сам с собой разговаривал, глядя на завод и заводчиков:

— Не-ет, шутите! Никак у них не может быть лошадь с паспортом. Они же жулики, а откуда у жуликов лошадиные паспорта. Они эту лошадь, наверное, спёрли. И лошадь какая-то подлая, вроде как и безвинно травку себе щиплет, а вроде и косится ехидно, с вызовом, словно ухмыляется. А то как же быть по-другому, у сволочей и лошадь сволочная. Как говорится: яблоко, так сказать, от яблони… Нет, лошадь — сволочь, это факт налицо. Полностью подлая лошадь.

— Это чем же тебе лошадь не угодила? — вдруг за спиной сторожа послышался голос.

И похолодело всё тело у сторожа. И сжалась душа, так как узнал он этот голос. Узнал и от ужаса даже онемел и омертвел. Застыл:

— Лошадь, вроде, как лошадь, не хромая, не больная, зубы у неё хорошие, опять же, не старая ещё. Чем плоха? Не понимаю, — продолжал говорить человек, приснись который сторожу ночью, сон этот сторож считал бы кошмаром. — Что ты на неё взъелся? Слышь, ответь, к тебе обращаюсь.

Гальдини и рад был бы ответить, но от общего похолодания тела и полного его окаменения не мог, только дышал шумно носом да бешено вращал глазами.

— Видал, Серджо, приятель-то наш нас не признал, или брезгует с нами говорить. Не люблю я, когда мною брезгуют. Это меня обижает, — продолжал страшный человек.

Хотел Паскуале крикнуть: «Нет, нет, что вы, я не брезгую, даже рад, можно сказать, встрече» — но не выходило у него. Только не то стон, не то хрип вырвался у него из пересохшей глотки.

— Видишь, Серджо, — продолжал голос, — какой невоспитанный и даже грубый человек у нас в приятелях. То брезгует нами, то рычит на нас, как зверь.

«Не рычу я, не рычу» — хотел крикнуть сторож, но ещё более хриплый стон вырвался у него, словно воздух мехов.

— Рычит, — согласился с первым голосом второй, более тяжёлый и ещё более страшный, — Может, ему врезать разок?

От этого голоса и от вопроса у сторожа произошло непроизвольное, спазматическое сокращение прямой кишки. В общем, неприятно заболел живот и его бросило в жар.

— Не здесь, — сказал первый голос, — давай-ка проводим нашего друга на наше любимое место.

Сильные руки подхватили Паскуале под локти и поволокли к строениям. Тут наш борец за справедливость стал потихонечку приходить в себя, ноги его стали более подвижными и голос стал возвращаться:

— Не хотел я, не хотел, — просипел он.

— Чего не хотел? — спросил хулиган.

— Не хотел я вас оскорблять, и лошадь вашу тоже, — стонал Гальдини.

— А вот за лошадь нам особенно обидно, — ухмылялся чернявый, — лошадь-то чем тебе не пришлась?

— Хорошая лошадь, это я от недопонимания.

— А чего ты тут трёшься, чего высматриваешь, зачем сюда ходишь? — спросил хулиган, дотащив сторожа до известного уже ему сарая.

— Любопытствую, — мямлил Паскуале.

— А ты слыхал, что любопытной Варваре на базаре сделали клиторотомию? — продолжал наглый пацан. — Причём публично.

Об этом Паскуале не слыхал, он даже не знал, что это такое, но догадался по смыслу, что операция была не из приятных. Он несколько секунд лихорадочно соображал, что ответить, и вдруг его осенило:

— Мне просто ваша водка шибко понравилась. В голову шибает.

— Водка понравилась? — переспросил чернявый.

— Приятно. Приятно, что у нашего продукта появился настоящий ценитель.

С этими словами пацан скрылся за угол и вскоре появился с тремя бутылками водки и со знакомой консервной банкой из-под томатов:

— Пей, — сказал он, — раз понравилась, не дай Бог не допьёшь. Обидишь сильно.

Ефрейтор Брассели, наблюдавший эту картину из-за кустов, удовлетворённо крякнул и поспешил в участок, чтобы доложить синьору околоточному, что проблема решена. А сторож стал пить. И не смотря на то, что он эту водку уже пил, она всё равно пилась плохо. Но Паскуале боялся сильно обидеть хулигана и его дружка-громилу, поэтому старался. Пил и думал: «Чёрт их дери, этих полицейских, где же помощь. Что так долго этот чёртов ефрейтор копается. А может, он дорогу забыл, с них, идиотов, станется. Лазят где-нибудь в округе, а я тут отравляю свой организм».

А два бандита ухмылялись, видя, какие рожи корчит сторож после каждого выпитого стакана, и даже бегали к ручью за водой.

— Молодец, — хвалил хулиган Паскуале, когда тот опустошил третий стакан, — мужик!

— Иди-ка ты в зад, — отвечал ему Гальдини весьма храбро, — вот придут наши, тогда попляшешь.

— Придут, придут, — улыбался тот, наливая новый стакан, — и попляшу, и даже спою тебе песню.

— Не буду больше пить вашу отраву, — взъерепенился Гальдини, — сами жрите.

— Серджо, — только и сказал хулиган в ответ.

Дальнейшие действия этого пресловутого Серджо можно было предсказать, и сторож согласился почти сразу.

— Ну ладно, — хныкнул он, — ладно. Выпью ещё один стаканчик. А там и наши придут. Попляшете. Они вам покажут, как драться. Негодяи.

Затем он пил ещё один стаканчик, и ещё вскоре с ним случилось то же самое, что было и в прошлый раз. Он потерял своё гражданское сознание и, пролепетав последний раз: «Наши уже близко», заснул, так и не допив третью бутылку.

Ни Рокко, ни Серджо, ни кто бы то ни было другой не видел, как сторож проснулся и ушёл.

Честно говоря, про него никто и не вспоминал даже. Но интересен тот факт, что Паскуале Гальдини больше на угольном складе не появился. Зато в невысоких и поросших кустарником горах вокруг города появился дикий, можно сказать, первобытный человек, которого видели и очень боялись пастухи. Участились случаи нападения на домашний скот. Некоторые очевидцы утверждали, что дикарь сильно смахивал на бывшего сторожа, но доподлинно это знать никто не мог, потому что поймать человека не представлялось никакой возможности. Все попытки селян изловить неандертальца кончались полным крахом, так как он умудрялся с молниеносной быстротой взбираться по самым отвесным кручам без какой бы то ни было страховки, на зависть всем заезжим альпинистам. А ещё этот странный человек кидался камнями в полицейских, когда их видел, и выл, нагоняя на людей страх. Так как делал он это, стоя на отвесном утёсе, непременно ночью и непременно в полнолуние.

Кое-кто пытался утверждать, что его вой состоит из двух фраз: «А лошадь-то без паспорта» и «Наши уже близко». Но скептики им не очень-то верили, сомневаясь в умении дикаря произносить членораздельные слова.

Но, как бы там ни было, матери ещё долго пугали непослушных детей, говоря им: «Вот не будешь слушаться, за тобой придёт блуждающий сторож и унесёт тебя в горы». С тех пор блуждающий сторож стал неотъемлемой частью местного фольклора, как русалки, лешие и прочие загадочные существа.

Глава 13

Склад

Но Буратино все эти сказки мало интересовали, он был занят более интересными делами, а именно разбором арсенала, который привёз Пепе.

Все без исключения члены коллектива, возбуждённо переговариваясь, собрались у баркаса Альвареса и стали рассматривать разложенное на брезенте оружие. Оружие — это игрушки мужчин, а тем более ещё не очень взрослых. Рокко с удовольствием прикладывал к щеке приклад карабина и целился в Луку. Тот в ответ щёлкал в Чеснока из нагана, который ему очень нравился.

А Джанфранко Гопак потянул с брезента брикетик в промасленном пергаменте, причём той же рукой, в которой держал папиросу:

— А это что такое? — любопытствовал он.

— Положи, — тут же отнял брикетик у него Буратино, — это динамит, и тыкать в него папиросами не рекомендуется.

— А, — понял Гопак, — А это что? — он схватил похожую на бутылку гранату.

— Да положи, не трогай, и вообще, отойдите все от баркаса, что вам это, игрушки? Лука, давай сюда револьвер. Фернандо, тоже давай сюда. Куда патроны в карман запихиваешь, — ругался Пепе. — Отойдите все, идите заниматься своими делами.

Все нехотя разошлись, а Буратино и Пепе завернули арсенал в брезент и отнесли его в «офис». Вернее, в тот сарай, где обычно сидел Буратино, когда работал с бумагами.

Так он чувствовал себя спокойнее перед второй встречей с Барерой. И вот три дня, которые дал тот на размышление, истекли, и человек чести стоял, опираясь на толстую трость, ждал, что скажет ему Буратино.

Буратино был вежлив, он улыбался Барере и говорил:

— Мы обдумали ваше предложение, синьор Барера. И вынуждены вам сообщить, что сумма, которую вы нам предлагаете, не соответствует действительной стоимости нашего предприятия. Не буду скрывать, что при умелом руководстве наш завод может приносить шесть цехинов в месяц.

— Парень, — в ответ улыбался Барера, — ты забываешь, что на сегодняшний день ваш завод приносит только хрен собачий. Да головную боль своим владельцам. Не так ли?

— Так, — согласился Буратино и вздохнул, — но если смотреть в перспективу, то всё не так уж и плохо. Смею вас уверить.

— А что ж, хорошо, что ли?

— Повторяю, это предприятие перспективное и сверхрентабельное. Я не буду уважать себя и даже мои партнеры не будут уважать меня, если я продам этот завод за двадцать шесть цехинов. Это невозможно.

— Чёрт с тобой, парень, я вижу, ты кусучий, сколько ты хочешь за свой самогонный аппарат?

— Шестьдесят золотых, — произнёс Буратино, надеясь, что получит однозначный отказ, — это наше условие. Выкладывайте деньги сейчас и уже завтра вы нас тут не увидите.

— Прямо сейчас? — засмеялся Барера.

— Можно и завтра, это непринципиально. Можно и послезавтра.

— Ха-ха, — продолжал смеяться человек чести, — да ты, братец, не просто кусучий, ты и вовсе наглец. Неужели ты думаешь, что мы выложим шестьдесят цехинов за завод, стоимость которого десять.

— Дорога ложка к обеду, — отвечал Буратино.

— Тебе эта ложка уже не пригодится, парень, ещё через неделю ты не сможешь продать ни одной бутылки. Ни одной. И из уважения к тебе предлагаю тридцать золотых, прямо сейчас вы получаете деньги и убираетесь отсюда ко всем чертям. Вот наше последнее слово. И никаких раздумий, никаких оттяжек. — С этими словами Барера вытащил из кармана замшевый мешочек и потряс его, — здесь ровно тридцать монет, бери и уходите. Ну?

— Нет, — вежливо отвечал Пиноккио, — нас такая сумма не устраивает.

— Ну что ж, — сказал человек чести, — ценю мужество, но терпеть не могу тупости. Прощай!

— Всего наилучшего, — произнёс Буратино.

Когда коляска Бареры скрылась из вида, Рокко спросил:

— Как думаешь, он разозлился?

— Да, брат Рокко, он разозлился, — сказал Буратино задумчиво, — и, судя по всему, сильно разозлился, но делать нечего — рубикон-то уже пройден.

— Чего? — не понял Чеснок.

— А того, что дело уже началось, скоро наступит самое веселье, а где у них склад, мы так и не знаем.

— Лука ищет, Пепе ищет, может, у них его и нету.

— А вот это выяснишь ты.

— Каким образом? — удивился Рокко. — К цыганке, что ли, сходить погадать?

— К цыганке, может, и не надо, а вот к нашему другу Джеронимо судье, наверное, стоит наведаться. И мы зря ему столько денег отвалили, что ли?

— Это можно, — согласился Чеснок. — Это разумно.

— Вот и сделай.

— Сделаю сегодня же.

Поздно вечером, вернее, даже ночью, Чеснок вернулся со встречи с судьёй и сообщил неприятное известие:

— Буратино, у нас гнида.

— Не понял, — сказал Буратино, — что значит «гнида»?

— А то, что кто-то из наших стучит. В синдикате знают, что мы получили оружие и что мы ходили к дону.

От такой информации Пиноккио просто похолодел.

— Давай-ка в подробностях, — медленно произнёс он, — чёрт, мне надо было самому сходить к судье. А то вдруг ты чего упустил.

— Ничего я не упустил, — чуть обиделся Чеснок, — сегодня к Томазо приходил Туз. И сказал ему, что нам привезли оружие. Джеронимо сам слышал, а потом они говорили о нашем хождении к дону. Томазо сказал, что с нами нужно кончать, и чем быстрей, тем лучше. Туз согласился. И ещё судья сказал, что они нас опасаются, сильно опасаются. Томазо без двух парней преданных даже в море на рыбалку не выходит. Они называют нас беспредельщиками и всех, кого могут, против нас настраивают. И ещё коммерсантами нас называют, и замусоренными.

— Понятно, — сказал Буратино, — а кого ты, Рокко, считаешь гнидой? Из наших?

— Даже не знаю, на кого подумать, — ответил Чеснок.

— Врёшь, Рокко, уже, наверное, прикинул.

— Вру, конечно, прикинул. Либо это Гопак, либо это Комар.

— А Лука? Он ведь целыми днями где-то шатается, мы его никак не можем контролировать.

— Не знаю, — ответил Чеснок, — мне кажется, что Лука честный малый.

— А Альварес?

— Нет, он честный, я в этом уверен. Он и Камбалу замочил.

— Камбалу замочил ты, а Альварес его только добил.

— Не знаю, я ему верю. Он порядочный.

— А братцы?

— Ну, в этих я уверен как в самом себе. Они тебя просто боготворят. Их, конечно, можно обмануть, туповатые они ребята, но верные.

— Тут я с тобой соглашусь, — сказал Буратино задумчиво, — так, говоришь, Туз владеет полной информацией о нас?

— Вроде да, поэтому я и считаю… — Чеснок замолчал.

— Что нас с тобой развели, как последних лохов, и подсунули нам гниду. Даже Сливу порезали.

— Ну, в общем, да.

Буратино не стал говорить, что приятель ручался за двух ребят, которых они теперь подозревали, да это было и не нужно. Весь вид Чеснока говорил о том, что он и сам об этом помнит.

— Тем не менее, — продолжал Буратино, — я не уверен ни в Луке, ни в Альваресе. Кстати, Гопак и Комар целыми днями на виду. И ночуют здесь, так?

— Да.

— Никуда не отлучаются?

— Да вроде нет.

— Вроде или нет?

— Ну, днём точно не отлучались ни вчера, ни сегодня.

— А ночью?

— Не знаю.

— Вчера ночью Серджо дежурил.

— Пойдём-ка с ним погутарим, — предложил Буратино.

Они нашли Серджо, он спал. Растолкав его, пацаны приступили к допросу:

— Серджо, ты вчера ночью дежурил? — спросил Буратино.

— Оно конечно, как мне Рокко сказал.

— Ничего подозрительного не видел?

— Нет, синьор Буратино, не видел.

— А ты, случайно, не дрыхнул? — спросил Чеснок.

— Ни за что не дрыхнул, как ты мне сказал не спать по ночам, когда дежурю, так и не сплю. Возьму себе буханку хлеба, сала, картошки, с вечера начну и ем потихоньку и не дрыхну. Глаз не смыкаю.

— А никто не уходил вчера ночью из наших куда-нибудь? — спросил Буратино.

— Нет, никто не уходил.

— Точно знаешь или просмотрел, может быть, кого?

— Точно не знаю, ночь тёмная была, хоть глаз коли, честное слово.

— Глаз колоть не будем, — говорил Буратино, думая о чём-то своём, — значит, никто не уходил, никто не приходил?

— Приходил, — вдруг сказал Серджо, — Комар пришёл под утро. Светало уже, я ему и говорю: «Ты это откуда?». Он сказал, что по нужде ходил. Я ещё подумал, куда это он по нужде ходил, море-то рядом, а он с гор пришёл.

— Ну а дальше что было? — насторожился Чеснок.

— Да ничего, он спать лёг, а я сторожить остался.

— А как же ты его увидел? — спросил Буратино.

— Так примёрз мальца к утру сидеть, вот и пошёл ноги размять маленько и вон там, — Серджо указал в сторону склона горы, — я его и встренул.

— Понятно, — сказал Буратино, — а дон Туза тупым называл, а Туз-то не тупой, а хитрый, гад. Видно, они нас давно уже к рукам прибрать хотят. Всё у них последовательно, всё целенаправленно, продуманно.

— Что же теперь делать? — спросил Чеснок тоном, в котором угадывалось отчаяние.

— Ты про Джеронимо судью никому не рассказывал?

— Нет, могила.

— Тогда не всё потеряно, будем гниду вычислять. И вычислим. Жаль, конечно, что синдикат пронюхал про наше оружие, ну да ничего. Сейчас главное гниду вычислить, а там посмотрим.

— А как же мы его вычислим? — спросил Рокко.

— А это ты уж, брат, сам кумекай, — заявил Буратино, ухмыляясь, — старайся. Иначе нам кранты.

— Ладно, — буркнул Чеснок.

Они хотели было уже идти спать, как услышали шаги и в темноте разобрали силуэт. Это был Лука.

Он был доволен, что чувствовалось в его манере говорить:

— Ну что, кто мне даст папироску, а то не курил уже полдня? Рокко дал ему закурить, а Буратино спросил:

— Ну как дела?

— Нормально, — ответил Лука, прикуривая.

— Что значит нормально? — уточнил Чеснок.

— Нашёл.

— Что нашёл?

— Склад ихний нашёл, — сказал Лука, явно ожидая похвалы.

— Серьёзно? Ты не шутишь? — не поверил Буратино.

— Нашёл, сам видел, как они водку на баркас грузили.

— На баркас? — переспросил Рокко. — А зачем на баркас?

— Так посуху к нему дороги нет, — отвечал Крючок, — да ты, Рокко, либо уже догадываешься, где у них склад?

— Нет, — признался тот. — И мысли нету даже.

— В Леопольдовских пещерах, — победно произнёс Крючок. — Ух, я и набегался, пока этот склад вычислил. Ох, взмок.

— Расскажи, как вычислил, — попросил Буратино.

— Да просто: если пойлом торгуют, значит, его где-то берут.

— Логично, — согласился Чеснок.

— Ну так вот, подумал я, подумал и решил посидеть возле кабачка толстого Фернандеса. Сел, сижу. Темнело уже, хотел было домой двинуть, гляжу, подвода едет. Бутылками звякает. Я затих. Выходит Фернандес и давай с возчиком ругаться: «Почему, мол, всего шесть ящиков привёз, мне, мол, шесть ящиков на ночь, а днём чем торговать буду?». Извозчик что-то бубнил, я не разобрал, а Фернандес своё гнёт и всё тут: давай ещё двадцать ящиков. Извозчик поплевался, ясное дело, поругался, но, вижу, согласился. Я за ним. Он на мыс. Я думаю, где же у него тут водка, а он дальше едет, аж за маяк. Я за ним. Гляжу, ему лампой светит кто-то. Пригляделся, рыбаки на баркасе. Ну возница что-то с ними перетёр, те тоже поругались, но, гляжу, отплыли и поплыли на юг вдоль берега. А лампу на носу не тушат. Боятся на корабль в темноте налететь. Ну вот по этой лампе я их и вычислил, до самых Леопольдовых пещер за лодкой бегом бежал. Видел, как баркас грузили. Вот и всё.

— Сколько человек грузили баркас? — спросил Буратино.

— Трое, все, что в лодке были.

— А ещё кто-нибудь там был?

— Ну да. Ещё двое были.

— Но они не грузили?

— Нет. Стояли, покуривали себе.

— Понятно, — сказал Буратино, — охрана.

— Точно, — согласился Лука, — охрана, я так и подумал.

— А сколько водки, ты не выяснил?

— Нет, это ж мне в пещеру лезть пришлось бы.

— Понятно, — опять сказал Буратино, — это хорошая новость. Теперь нам нужно… — тут он осёкся, и Рокко понял почему. И Буратино продолжил, — хорошо, Лука, ты молодец. Иди отдыхай.

— А пожрать есть что-нибудь? — спросил Крючок, — а то не жрал весь день.

— Есть, — ответил Чеснок, — Фернандо сегодня свинину жарил, там осталось ещё.

Когда их приятель ушёл и пацаны остались одни, Рокко спросил:

— Ты всё ещё ему не доверяешь?

— Посмотрим, что будет дальше и что там за склад он нашёл. Если нам удастся спалить ихнее пойло, значит, Лука наш.

— Слышь, Буратино, а ты мне-то доверяешь? — вдруг спросил дружбан.

— Тебе? — усмехнулся Пиноккио. — Тебе доверяю как самому себе.

Но соврал наш герой, так как помнил слова премудрого Сверчка, что никому доверять нельзя.

А на следующее утро Буратино собрал всех и сказал:

— Парни, нас загнали в угол, нам не оставляют никакого выхода, мы на грани войны. И мы не будем ждать, пока эти гады нанесут нам удар первыми. Сегодня ночью мы проведём первую операцию и надеюсь, что кое-кому не поздоровится.

— Ну началось, — вставил Лука.

— А кому не поздоровится? — спросил Пепе.

— Кое-кому, — ответил Буратино, — это вы узнаете завтра, кто был наш злейший враг. А сегодня я отменяю все выходы домой, все будут тут. А к утру двое из нас нанесут им удар. Сами понимаете, что с ответом ждать долго не придётся, но с сегодняшнего дня ефрейтор Брассели будет дежурить по ночам. А днём все должны быть начеку. Далее: наш враг наивно полагал, что отрезал нас от рынков сбыта. Но, слава Богу, это не так. В течение этой недели мы снова будем выходить на свою мощность.

— А кто же у нас будет покупать товар? — удивился Пепе.

— Мои друзья из столицы, в связи с этим у нас добавится проблем, естественно, так как весь товар теперь мы будем отправлять не морем, а по железной дороге. И отправлять будем скрытно. Нам потребуются контейнеры и лошади, но я полагаю, что ты, Пепе Альварес, с этим справишься, мало того, нам придётся, переклеивать акцизные марки, так как наши марки не устраивают наших новых столичных партнёров из-за своего низкого качества. Марки будут у нас через четыре дня, переклейкой займутся Комар и Гопак.

— А можно мне какое-нибудь дело, чтобы с пистолетом было? — спросил Масимо.

— Не торопись, — улыбнулся Буратино, — таких дел будет ещё навалом, я чувствую, ещё даже успеют надоесть. Потому что наш человек с той стороны говорит о сильной неприязни людей из синдиката к нашему маленькому заводику.

— Выдюжим, — пообещал Лука, — не впервой.

Рокко все распоряжения Пиноккио прослушал молча, но его лицо выражало крайнее недоумение. Оно просто вопрошало: «Буратино, ты с ума сошёл, что ли?».

Но Буратино не обращал внимания на удивление приятеля и, только расписав все обязанности для каждого члена своей банды, распустил их.

Рокко остался и спросил:

— Слышь, Буратино, я чего-то не пойму ничего. Это всё правда или нет?

— А ты как думаешь? — отвечал Буратино.

— Даже не знаю, наверное, правда, дюже складно всё у тебя вышло.

— Это хорошо, что складно. Информация очень важная, ты согласен?

— Согласен.

— И паренек синдиката просто вынужден будет её сообщить. Логично?

— Логично.

— А нам только и останется, что сидеть да смотреть, кто из наших попытается сегодня ночью сбежать. Вот и всё. Кто побежит, тот и гнида.

— Молодец, Буратино, умно придумал.

— Я придумал, — отвечал Буратино, — а ты уж будь ласков, проконтролируй ситуацию, чтобы гад не ускользнул.

— Да уж, прослежу, — пообещал Чеснок.

День тянулся бесконечно, казалось, солнце и не собирается садиться. За весь день никто, кроме Чеснока и Крючка, не покидал расположение завода, а эти двое только сходили за провизией.

К вечеру на глазах у всех Пиноккио выдал братцам два нагана, но Чеснок тут же отобрал у Фернандо револьвер, вернув ему взамен обрез, мотивировав это действие словами:

— Обрез лучше, картечью стреляет, целиться не нужно. С пяти метров никогда не промажешь.

И вот нервный для Буратино денёк, казалось, стал потихоньку заканчиваться. Перед закатом появился ефрейтор Брассели и занял свой пост под навесом у ручья. Парни же стали укладываться спать. Лука и Пепе улеглись прямо у костра на брезенте. Комар и Гопак — на складе. Буратино сделал вид, что пошёл к себе в контору. А Рокко с братцами спать не ложились, по особому распоряжению Пиноккио они теперь втроём дежурили ночью.

Вскоре заводик погрузился во тьму, костерок Луки потух, а хилые редкие облачка то и дело закрывали месяц. Было тихо.

Буратино взял револьвер, зарядил его, чуть-чуть, самую малость, попозировал с этой опасной игрушкой и через окно вылез на улицу. Тихонько дошёл до ручья и в кустарнике уселся на разваленный ящик. Стал ждать. Сидеть в абсолютной тишине, если, конечно, не считать похрапывания полицейского, было скучно, да ещё и комары донимали. Но Буратино сидел. Время шло, вернее, ползло, и, казалось, ничего, не произойдёт.

«Он должен, — думал Буратино, — должен отреагировать. Информация слишком ценна, и передать её нужно немедленно».

Прошёл, наверное, час, а может, и больше. У Буратино уже затекли ноги, сидеть на сломанном ящике было не очень-то удобно. Он встал, чтобы размяться.

И тут всполох света чуть осветил склад с водкой.

«Неужто ветер раздул костёр?» — подумал Буратино.

Но новый всполох и раздавшийся за ним крик рассеял его догадки.

— Горим, — пронзительно крикнул кто-то, Буратино даже не смог разобрать, кто кричал. Он выхватил наган и бросился к складу.

— Воду давайте, — орал Пепе Альварес, — все сюда.

Буратино чуть не столкнулся с Лукой, бежавшим к ручью с ведром.

Началась суматоха, появились и Рокко, и братцы, все принялись, кто как мог, тушить загоревшуюся стену склада.

Буратино тоже бегал за водой, а Рокко черпал брагу из бочек, стоявших у завода, от чего над сараем поднимался душистый пар. Стена не успела разгореться, и это спасло весь запас продукции.

Даже ефрейтор Брассели успел поучаствовать в тушении. Вскоре возбужденные пацаны заливали тлеющие угли.

— Ну что? — зло спросил Чеснок у перемазанного сажей Гопака, — говорил я вам, дуракам, чтобы не курили в постели?

— Так я не курил, — клялся тот.

— А кто курил? — не унимался Чеснок.

— Рокко, — спокойно произнёс Буратино, — оставь парня в покое. Тот, кто курил, того уже среди нас нет.

Все посмотрели на Буратино с любопытством.

— Рокко, он нас нагрел, — пояснил Буратино, — он ушёл. Это был Комар.

Чеснок осмотрел всех присутствующих. Все были на месте, даже полицейский, а вот Комара не было.

— Так это он пожар устроил? — догадался Лука. Буратино только молча кивнул.

— Вот мразь, он мне сразу не понравился, — продолжал Крючок, — вечно весь такой душевный, аж противно, шуточки вечно шутил.

— А чего же ты с ним ржал вечно и покуривал? — осведомился Чеснок.

— Да кто ж знал, что он гнида? — начал было оправдываться Лука, но замолчал.

В воздухе повисла зловещая тишина, в свете керосиновых ламп бледнели перепачканные лица пацанов, и все взгляды были устремлены к Гопаку.

— Пацаны, вы чего? — медленно спросил тот.

Никто ему не ответил. Только ефрейтор Брассели отвернулся и пошёл к себе под навес.

— Пацаны, — продолжал Джанфранко, — матерью клянусь… Ни сном, ни духом…

Опять ему никто не ответил.

— Я же тут остался, а будь я гнидой, вместе с ним срулил бы.

— А может, ты хитрый, он срулил, а ты думаешь, что с тебя взятки гладки, — криво усмехался Чеснок. — Врёшь, брат, мы один ваш прикол уже схавали, на второй не поведёмся.

— Пацаны, ведь это же я Сливу подрезал, это меня Туз грозился замочить, — говорил Гопак.

— Это ещё бабушка надвое грозилась, а вот сарайчик мы еле потушили,

— вставил Лука.

— А как ты объяснишь, Джанфранко, что твой кент свинтил, а тебя бросил? — спросил Буратино.

— Так гнида, одно слово, что ж я могу сказать, раз он такой.

— А давно вы в кентах?

— Лет шесть уже.

— Ты с ним шесть лет уже? — Буратино покачал головой, как бы соглашаясь с тем, что шесть лет срок, конечно же, большой, — это ведь немало? Как ты считаешь?

— Треть жизни, — признался Гопак.

— Да, треть жизни, и после этого он тебя бросил. Странная у вас дружба, Джанфранко. А скажи нам, Джанфранко, что могло послужить мотивом этого поступка?

— Не знаю, — Гопак опустил голову. Он начинал терять надежду, и это чувствовали все. Кое-кому, отметил Буратино, его стало даже жалко. — Жадный он мальца, — продолжал Джанфранко, — и всегда хотел к большой банде прибиться, как он выражался, к перспективной.

— Неужто Комар карьерист? — усмехнулся Буратино. — И собирался сделать карьеру в большом коллективе?

— Не знаю, — тихо ответил тот, — пацаны, поверьте, я не с ним. Рокко, ты ведь меня давно знаешь, ну скажи…

— Я один раз за тебя и твоего дружка уже говорил. Мне это боком вышло, — мрачно сказал Чеснок, и чувствовалась в его голосе холодная решительность.

Все замолчали, дальше говорить не было смысла, пацаны это понимали, поэтому молча ждали, что скажет Буратино. И он сказал:

— Ладно, Джанфранко, иди.

— Куда? — тихо спросил тот.

— Не знаю, куда хочешь, — ответил Буратино, — но тут тебе больше делать нечего. Здесь тебе больше не доверяют. Передавай привет Комару, скажи, что за нами должок. А мы люди честные, должки возвращаем.

— Пацаны, Буратино, — возбужденно произнёс Гопак, — поверьте, я не гнида, я докажу. Матерью клянусь, докажу.

— Вали отсюда, — оборвал его Чеснок, — твоё счастье, что не я этот вопрос решал. Вали.

Гопак кинулся бежать и, отбежав на достаточное расстояние, крикнул:

— Пацаны, говорю же, я не гнида. Я докажу.

— Вали отсюда, — в ответ крикнул Лука и даже запустил в темноту горстью песка.

— Теперь вам ясно, ребята, насколько серьёзно обстоят дела? — спросил Буратино.

— Ясно, — сказал за всех Крючок.

— Буратино, а что, теперь, все операции, которые ты наметил, отменяются? — поинтересовался Пепе Альварес.

— Да не было никаких операций, — отвечал Пиноккио, — весь этот театр был нужен только для того, чтобы выявить чужого.

— Буратино, а как же ты узнал, что среди нас этот самый чужой? — спросил Лука.

— Я много чего знаю, — многозначительно и туманно сказал Буратино, и все ему поверили, после чего пошли спать.

А на ночь Буратино пожелал Чесноку спокойной ночи, после чего невзначай добавил:

— А жаль, что Комару удалось свинтить, он многое бы нам мог рассказать, да, Рокки?

— Да, — покряхтев, ответил тот.

И Буратино только улыбнулся в темноту.

Солнце ещё до конца не встало, в низинах ещё колыхался от слабого ветра туман, кое-где траву прибила роса. Но Буратино и Лука уже были на ногах. Мало того, они уже сидели на безлюдной тропинке, что вела к Леопольдовым пещерам, и наблюдали из-за кустов, что происходит на берегу перед пещерами.

А там не происходило ничего интересного. Кроме сладкого утреннего сна двух охранников синдиката, которые спали под тёплыми одеялами у погасшего костра.

— Неважно у них налажена охранная служба, скажу я тебе, — произнёс Буратино тихо.

— Дрыхнут, бараны, — согласился Крючок. — Аж за ушами трещит. Хоть сейчас склад поджигай. А может, рискнём, Буратино?

— Нет, Лука, дело чрезвычайно важное, осечек быть не должно. Всё надо делать наверняка. А вдруг они проснутся и потушат?

— А мы их… — Лука сделал многозначительный жест, — даже и не проснутся.

— Нельзя, дон сказал, что проливший кровь первым будет его врагом. А вот склад сжечь после ихней попытки поджога — святое дело.

— Ясно. А как же мы склад им сожжём, чтобы этих сволочей не мочить?

— не унимался Крючок.

— Знаю один способ, — заверил Буратино, — всё будет нормально, комар носа не подточит.

— Буратино, а я вот одного не пойму: это нам что же, сидеть и ждать, пока кого-нибудь из нас не замочат? Только после этого мы их, гадов, гвоздить начнём?

— Мы, конечно, попытаемся до того не довести, чтобы кого-нибудь из нас убили, но ситуация, Лука, к сожалению, такова, как ты сказал.

— Паршивая какая ситуация, — произнёс Лука и замолчал.

Они ещё долго сидели в своём укрытии — наблюдали за работой вражеского склада. И Буратино сделал вывод часам к двенадцати:

— Денег они зашибают немерено.

— Это с чего ты взял? — спросил Крючок.

— Из элементарных подсчётов, — отвечал Пиноккио, — ещё только полдень, а они уже четыре баркаса отгрузили, то есть восемьдесят ящиков. Если даже полсольдо прибыли с бутылки, то уже получается восемьдесят сольдо, а я уверен, что это ещё не всё, у них и цехин в день выходит.

— Ох-и, вот это деньжищи, — удивился Крючок.

— Ну и какие выводы? — спросил Буратино и глянул на приятеля.

— Не знаю, — признался тот, — а какие?

— Склад надо палить, и чем раньше, тем лучше, — произнёс Буратино и, вспомнив, что он не очень доверят Крючку, добавил: — к концу этой недели сделаем, если, конечно, они не усилят охрану. Пошли домой.

Крючок шёл первым. Он знал, что склад синдиката будут палить, но не знал, что это случится уже сегодня ночью.

За день Буратино успел сходить в город, где приобрёл банку керосина и хлороформ.

А как только стемнело, экспедиция из Пиноккио, Пепе Альвареса и Серджо двинулась к Леопольдовым пещерам. Рокко, Фернандо и Лука Крючок остались охранять завод.

Подобравшись к пещерам на безопасное расстояние, троица устроилась в кустах. Все были серьёзны, все были при оружии.

Дело казалось на первый взгляд простым, но Буратино всё равно волновался. Он внимательно наблюдал за охраной склада. И отмечал, что склад охраняют те же и, судя по всему, так же.

Двое крепких парней под стать Серджо сидели у костра, жарили колбасу и чуть-чуть выпивали. Вели они себя абсолютно спокойно, видимо, до синдиката так и не дошла информация, что Буратино собирался спалить склад, а если и дошла, то синдикат почему-то никак на неё не отреагировал.

В общем, время шло, а два детины так и не собирались ложиться спать. Один из них время от времени ломал кем-то предусмотрительно заготовленные дрова, а другой даже достал гитару и стал наигрывать, причём неумело, какой-то жалостный мотивчик идиотской тюремной песни про несчастную любовь какого-то жигана и про его неверную возлюбленную.

Но всё когда-то кончается, кончилось и томительное сидение в кустах, показавшееся нашим героям медленной пыткой из-за комаров.

Ближе к рассвету один из охранников, видимо, слегка продрог — можете себе представить, что чувствовал Буратино и его ребята — и накрыл плечи одеялом. А одеяло, как известно, располагает к отдыху, что почти сразу же и случилось. Второй, видя такое дело, подкинул ещё дровишек в костёр и последовал примеру своего товарища.

Буратино ещё пятнадцать минут терпеливо сражался в кустах с комарами и только после этого нашарил в темноте маленький камушек и швырнул его в жестяную канистру с питьевой водой.

Охранники и ухом не повели. Тогда Пиноккио решил действовать.

Он тщательно объяснил Серджо, как пользоваться хлороформом, потом взял с него слово, что тот не будет нюхать нахлороформенный платок ни при каких обстоятельствах, и сказал напоследок:

— Серджо, мы с Пепе берём на себя правого, ты левого, и я тебя умоляю, к носу и ко рту прижимай плотно и жди — отключится. Понял?

— Понял.

— Ну, двинулись.

Они двинулись, осторожно приблизились и по знаку Буратино напали на охранников одновременно. Это оказалось не так-то просто, как писали в книгах. Охранник вертелся ужом, пытался выхватить нож и даже укусил Пепе через платок за палец и только после этого заснул.

А вот Серджо справился один и, видимо, без проблем.

— Спит? — спросил его Буратино.

— Да вроде, — отвечал Серджо.

— А чего это у него лоб в крови? — разглядел Пиноккио в свете гаснущего костра.

— Так не хотел платок нюхать, вот я его и…

— Чем?

— Да вон — булыга под руку подвернулась.

— Идиот, — вздохнул Буратино, — я тебе платок для чего дал? Для того, чтобы булыгами их не бить. А ты….

— Простите, синьор Буратино, — огорчился Серджо, — я и хотел его платком, а он брыкаться, я платок и оборонил. Хотел было найти, да где его в такой суматохе найдёшь, когда этот гусь стал за пистолет хвататься.

— Ладно, Серджо, молодец, что не растерялся, — успокоил его Буратино,

— но платочек ты найди, на морду ему положи. А мы пойдём поджигать.

Они с Пепе Альваресом разожгли керосиновую лампу и пошли в пещеру. И увидели там то, от чего пришли в невольное восхищение:

— Ты глянь, Буратино, как они тут развернулись, — сказал Альварес, — и поддоны у них, и настил, и лебедка с балкою имеются.

— Организация! — уважительно сказал Буратино.

— А вот эти щиты для чего? — продолжал восхищаться чужим хозяйством Пепе, — гляди-ка, и табак у них имеется, и сигареты, а это что?

— Пепе, — произнёс Буратино, — бери, что там тебе понравилось. Я уже начинаю.

Он стал обливать нескончаемые ряды ящиков керосином, Пепе присоединился к нему.

— Ох, и полыхнёт это дело, — говорил он, — тут вон ром восьмидесятиградусный стоит.

— Хорошо бы, — сказал Буратино.

Вскоре весь керосин был вылит, и поджигатели запалили кусок пакли.

— Мы вам покажем, как наших клиентов отбивать, — произнёс Альварес и швырнул паклю.

Огонь лизнул ящики и они почти сразу занялись. На бандитов пополз дымок.

— Ну слава Богу, тяга есть, — сказал Буратино, — пошли отсюда, Пепе.

Они ещё минутку постояли на воздухе, чувствуя, что из пещеры начинает тянуть не только дымом, но и теплом. Затем пошли к себе. А когда отошли метров на сто, до них докатился громкий хлопок.

Серджо пригнулся, застыл:

— Кажись, палит кто-то, — сказал он.

— Нет, шагай, не бойся, это бутылки с ромом взрываются, они шибко сильно запечатаны, — отвечал Альварес, — конец ихнему складу. Да, Буратино?

— Да, — отвечал тот, а про себя думал: «Как бы конец ихнего склада не стал нашим концом».

Он был уверен, впрочем, как и всего его партнёры, что синдикат этого так не оставит. Теперь-то и начиналось самое страшное. Теперь-то и начиналась война.

Глава 14

Визит

Весь день Лука где-то шатался, а когда пришёл, то сразу затараторил, причём вылупляя глаза:

— В городе ужас что творится. Такое творится, что и сказать нельзя.

Прямо даже не знаю, с чего и начинать.

— Да не тараторь ты, балаболка, говори толком. А то ужас да ужас, как баба, в самом деле, — одёрнул его Чеснок.

— Ну и ничего говорить тебе не буду, раз ты такой умный, — обиделся Крючок. — Иди сам по городу пошатайся. Меня чуть уже не зарезали, а он, ишь, умный выискался, «балаболкой» обзывается ещё.

— Рассказывай, Лука, не слушай его, — вмешался Буратино, — кто тебя чуть не зарезал?

— Двое слободских, — произнёс Крючок, закатывая глаза и глядя в небо, стараясь вспомнить подробности, — иду я себе по рынку, курю, весь такой расслабленный. Вдруг вижу — двое.

— А чего же ты, как болван какой, по рынку ходишь, куришь, расслабленный весь, или ты не знаешь, как у нас обстоят дела? — поинтересовался Рокко.

— Да отвали ты, зануда, — огрызнулся Лука и продолжал, — и вот эти двое, одного-то я сразу признал, у него двух зубов нету и козырёк на картузе треснутый, так вот, смотрят на меня эти двое и о чём-то шушукаются.

— Подожди, ты где этого беззубого видел? — перебил его Буратино.

— Так когда с Тузом встречались, он с ним и приходил. Ну вот, пошушукались они, гляжу один, не тот, что в треснутом картузе, а другой, из сапога финку достал и в рукаве её ховает.

— А ты прям всё увидел? Стали бы они у тебя на глазах ножи в рукава прятать, — ухмыльнулся Чеснок.

— Во-первых, я в шашлычную забег и из окна на них глядел, их видел, а они меня нет. А во-вторых, у меня глаза не в пример твоим гляделкам, очень зоркие. Ты-то вот и вовсе стрелять не умеешь, а всё из-за глаз. Косые они у тебя.

— Это у кого ни косые, балда, у меня, что ли? — возмутился Чеснок. — Я, может, плохо стреляю потому, что руки трясутся. Да и то…

— Хватит вам, — оборвал его Пиноккио, — что вы как дети себя ведёте? Рассказывай, Лука.

— Ну вот, значит, — продолжал Крючок свой рассказ, — спрятал этот гад нож в рукав, и пошли они за мной следом в шашлычную.

— А ты там, в шашлычной, не оконфузился, случайно, с перепугу? Нет? До сортира-то успел добежать? Или с перепугу-то… А? Лука? — засмеялся Чеснок.

Но Лука ничего ему отвечать не стал, покосился только презрительно и продолжал:

— Ну, я и достал тогда наган, стал слева от двери, а тут бородатый один мужик у меня наган увидал да как заорёт: «Налётчики, налётчики с наганами, спасайтесь, люди добрые» и под стол прячется. Ну, весь народ и кинулся в рассыпную, кто в дверь, кто в окна. А половой их ловить, кричит: «Куда убегаете, сволочи, кто платить будет?» В общем, кутерьма началась. Кто-то заорал: «Полиция! Грабят!». Ну тут те двое и свинтили куда-то. Так-то вот.

— Лука, — выслушав всю историю до конца, произнёс Буратино, — а может, ты ошибся? Может, и не ты им нужен был?

— Я и сам так сначала подумал, да только пока не встретил одного своего старого корешка слободского, тут-то он мне глаза и раскрыл. Как меня увидел, аж руками замахал, зашипел на меня: «Ты что же, мол, Крючок, по городу шатаешься, тебя же объявлено мочить и кентов твоих тоже, и Пепе Альвареса тоже, и сынков мамаши Джульетты, и Чеснока, и Носатого Буратино, то есть тебя, за Носатого Буратино и вовсе, говорят, двадцать цехинов обещано, за всех остальных по пять и за тебя, Лука, тоже пять. Барера чуть ли не объявления по городу расклеивает с самого утра. Томазо всех пацанов оповестил и портовых, и слободских, и городских, кто на любого из ваших наведёт, тому двадцать сольдо только за наводку. А Туз сказал, что за тебя, Буратино, он из своих ещё пять цехинов добавит.

— Вот с этого и надо было начинать, дурья твоя башка, — вставил Чеснок, — а то всё болтаешь о том, кто, где, в каких рукавах ножи прячет.

— А ещё что узнал? — спросил Буратино.

— По городу ходят слухи, что нам конец. Пацаны в порту мелкие меня увидели, аж побледнели все, как будто я уже покойник, и давай от меня тикать. А у докера одного знакомого прикурить попросил, а он мне дарит спички, по плечу меня хлопает и говорит: «Ты, парень, мужайся».

— Хорошие дела, — вздохнув, сказал Пепе Альварес, молчавший до сих пор. — Что же теперь делать будем?

— А ты как думаешь? — спросил у него Буратино.

— Думаю, либо бежать нужно, либо мочить их, гадов, пока они нас не перебили.

— Правильно, — поддержал его Чеснок, — мочить гадов, и дело с концом. Ишь, тоже мне деятели, цены на нас объявлять вздумали.

— Ах, чтоб меня, — Лука хлопнул себя по лбу, — чуть не забыл. Комара нашли убитым.

— Да иди ты, — удивился Пиноккио. — Где?

— На кладбище. Зарезали его и ухо отрезали. Левое.

— Неужто Томазо ему не поверил? — продолжал удивляться Буратино.

— Не знаю, но Томазо обещается за него отомстить, мол, это мы Комара прикончили. И хоронить Комара будет за свой счёт. Так-то.

— Да? — сказал Буратино и задумчиво почесал лоб. — Ладно, посмотрим, что будет дальше.

Пиноккио замолчал, задумавшись, а все остальные разошлись и стали заниматься своими делами, кто еду готовить, кто оружие чистить, только один Чеснок остался с приятелем, он покуривал, сплёвывал, восхищённо дёргал головой и ухмылялся, приговаривая:

— Во дают, а! Да-а! Призадумаешься тут!

Наконец эти многозначительные замечания привлекли внимание Буратино, и он сказал:

— Чего там они дают, и о чём ты там призадумываешься?

— Да я за деньги всё думаю, это сколько же у синдикатских денег, ежели за одного тебя столько бабок отвалить готовы. Это ж у них их тысячи и тысячи.

— Денег у них много, — согласился Буратино.

— Это же что получается, — продолжал Чеснок:. — Это значит, тебя хлопнуть — двадцать цехинов в кармане — это же небольшой домик купить можно… А ещё и меня хлопнуть да Альвареса в придачу — вот тебе уже домик и поприличней, а братцев замочить — так можно уже и в центре города хибару присмотреть приличную, а если ещё и Луку гвоздануть, то к домику и конюшню пристроить можно, и коня завести, и коляску какую-никакую. Барская жизнь, да и только.

— Уж не собрался ли ты, дружбан, начать барскую жизнь? — с усмешкой спросил Пиноккио, доставая папироску.

— Меня вот что волнует, — не замечая вопроса, продолжал Рокко, — ведь какая-нибудь сволочь на нас денег заработает и дом себе купит, и коня, и коляску. Вот чего обидно.

— А ты сам застрелись, считай, коляски и коня его сразу лишишь, — опять усмехнулся Буратино.

— Да ну тебя, — отмахнулся Чеснок, — ты лучше скажи, что делать будем.

— Что делать? Да ничего делать не будем, обложимся оружием да будем ждать, пока они начнут. И будем молить Бога, чтобы у них не вышло, а когда они начнут, то и мы начнём.

— Они начнут, мы начнём — ничего не понимаю, чего ждать, они вон Крючка чуть не распотрошили сегодня, а чего мы-то ждём? Пока распотрошат кого-нибудь из нас, что ли?

— Мы будем ждать слова дона, пока он не скажет, мы не начнём, — твёрдо заявил Буратино, и Рокко понял, что в данной ситуации спорить с ним бесполезно.

Но долго ему ждать и не пришлось. Когда день клонился к вечеру, Буратино вышел из «офиса» по какой-то необходимости и вдруг обратил внимание на отсутствие полицейского, который занимал свой пост под навесом в шесть часов вечера и не покидал его до шести утра. А сейчас его не было.

— Чёрт, мы же с ним договаривались, что каждую ночь он будет дежурить здесь, — с досадою и раздражением сказал Буратино самому себе, — эй, Пепе, а где полицейский?

Пепе сначала пожал плечами, а потом ответил:

— Да пацан за ним какой-то прибегал.

— Какой ещё пацан? — продолжал злиться Буратино.

— Не знаю, мелкий какой-то.

— Он ему сказал, — вмешался в разговор Крючок, — что сын ефрейтора сломал ногу и что его отвезли в больницу.

— В больницу? — переспросил Буратино.

— Да, в больницу, — подтвердил Лука.

— Всё ясно, — сказал Буратино абсолютно спокойно. — Всё понятно. Кажется, это измена, ребята, нас продали.

— Да ну, брось, Буратино, не может Брассели продать, он нормальный парень, — вступился за полицейского Пепе.

— Продали, Пепе, продали, — настаивал Буратино, — и нам срочно надо подготовиться к встрече конкурирующей организации, за работу, ребятки.

И они в сгущающихся сумерках принялись судорожно работать. Кто таскал ящики, складывая небольшую баррикаду, кто насыпал в мешки из-под угля песок, кто проверял оружие, а руководил всем этим Буратино. А Рокко Чеснок, как и положено начальнику штаба, ходил везде и указывал, руководил созданием укрепрайона:

— Ты, Фернандо, сядешь вот здесь, за углом сарая, поставь себе здесь пару ящичков, возьми пару мешков с песком, сядешь за них и сиди, сиди и жди, кто по этой тропинке из кустов выйдет, стреляй не раздумывая. Понял?

— Понял, Рокко, — сказал Фернандо, — стрелять в любого?

— В любого, — подтвердил Чеснок.

— А если это будет Лука или, к примеру, наш полицейский вернётся?

— В Луку не надо, — сказал Чеснок и, поразмыслив пару секунд, добавил: — да и в полицейского тоже.

Через полчаса всё было готово. Все заняли свои места в полной боевой готовности.

— Ну? — спросил Чеснок у Буратино. — А где мы-то с тобой будем?

— Пойдём в контору, — ответил Буратино.

— Угу, — саркастично согласился Рокко, — сядем за стол, свет зажжём.

— Точно, свет зажжём, — сказал Пиноккио и пошёл в “офис” (она же контора).

— Ты рехнулся, что ли? — догоняя его, поинтересовался Чеснок. — Свет же будет с горы виден.

— Это и хорошо, — отвечал Пиноккио, заходя в сарай.

— Ты что, и за стол сядешь? — не унимался Чеснок.

— Сяду.

— Ты думаешь, они не придут?

— Придут. Я уверен.

— Ты самоубийца, но это полбеды, на тебе какая-нибудь сволочь ещё и денег заработает неслабых.

— Пусть попробует, — улыбнулся Буратино, доставая из-под пиджака револьвер. — Да и ты мне, я надеюсь, поможешь.

— Я-то помогу, — согласился Чеснок, — только вот как?

— Просто. Погляди, Рокко, из окна они меня не подстрелят.

— Ну?

— Вот тебе и ну, значит, им только в дверь входить.

— Ну?

— Баранки гну, бери ящичек и садись спокойненько за дверь, доставай пистолет и жди, пока дверь откроется.

— Ага, дверь откроется, ты первый палить начнёшь. Вот была мне охота у двери сидеть, когда ты в неё стрелять будешь. Приятного мало — получить пулю в живот или в какую-нибудь ногу, к примеру, или, опять же, в голову от лучшего друга.

— Я палить не буду, — пообещал Буратино, — дверь открывается — я прячусь под стол, он, слава Богу, дубовый, из револьвера его не шибко-то прострелишь. Они вбегают сюда, чтобы достать меня, вот тут ты, брат, уже не плошай. Понял?

— Ага, неплохо придумано.

Так они и сделали. Было тихо, на небе повис месяц, как ятаган, звёзды подмигивали людям, шелестел ветерок в кустарнике. Рокко не поленился и, оторвавшись на минуту от сидения в углу, вышел на улицу, развёл костерок для придания более натуральной картины безмятежности. Затем вернулся и сказал:

— Эта сволочь, легавый, так и не объявился, шкура продажная. Убью его.

— Нельзя, Рокко, — ответил Буратино, — полицейских, женщин и детей мочить нельзя. Только в крайних случаях. Тем более вдруг у него и вправду сын покалечился.

— Я проверю, какой там у него ещё сын покалечился и где.

— Вот и проверь.

— Вот и проверю.

Они замолчали. Рокко закурил и стал задумчиво пускать дым в потолок, а Буратино спокойненько слюнил палец и пытался им стирать чернильные кляксы с обитого кожей роскошного дубового стола.

Так прошёл час, Рокко уже весь извертелся, сидя на ящике, и даже загнал себе в ляжку занозу, но продолжал мужественно терпеть, время от времени произнося фразу:

— Ну где эти козлы есть?

Буратино только пожимал плечами и вздыхал, он стёр уже две кляксы и палец до волдыря.

И дверь открылась. Она открылась так неожиданно, что Буратино даже растерялся и забыл спрятаться под стол, он от удивления и неожиданности открыл рот и так с открытым ртом и сидел, глядел на появившегося человека.

А человек сказал:

— Привет, деревяха, неплохо ты, я смотрю, здесь устроился. А?

— Да, — кивнул Буратино, находясь всё ещё в растерянности, — вот у меня стол дубовый, а ты как поживаешь?

— Работаю, как проклятущий, а это мой друг Пеоне, большой мастер ножа и топора.

И только после этого два человека чуть вошли внутрь помещения, Рокко их не видел, но уже мог стрелять через дверь. У него от нетерпения и волнения дрожала рука, он мучительно пытался вспомнить, где слышал голос человека, разговаривающего с Буратино, но не мог, а ёщё Чеснок думал: «Буратино, чёртов дружок, прячься же, чёрт тебя дери, под стол».

И тут Рокко понял, что Пиноккио уже пришёл в себя, растерянности и страха уже не было, на его лице мелькнул даже оттенок иронии. Он спросил у вошедших абсолютно спокойно:

— А чем обязан столь неожиданному визиту?

— А парень-то шутник, — сказал тяжёлый голос, которого Рокко не признал.

— Точно, — подтвердил голос, который Чесноку был знаком, — холодный человек, мне такие нравятся. Выдержка и самообладание — признак силы.

— Ну ладно, — сказал незнакомец, — мы пришли сюда дело делать, извини, парень, ничего личного — это бизнес.

И Пеоне, а это, видимо, был он, двинулся к Буратино. Рокко увидел огромную спину и руку, которая сжимала нож, держа его лезвием к полу. И Рокко выстрелил четыре раза подряд.

Тут же послышались ещё выстрелы, совсем рядом. Прямо в лицо Чеснока ударила горячая струя порохового выхлопа и полетели щепки, затем кто-то стрелял сбоку, и сам Рокко стрелял через дверь, пока пистолет не стал бессильно щелкать бойком о пробитые капсюли пустых гильз, и всё стихло.

Из тёмно-серого марева пороховых газов появился Пиноккио, он открыл изрешечённую пулями дверь и улыбнулся, увидев Чеснока:

— Жив? — спросил Буратино.

— Кажись, — ответил Рокко, — чего-то в горле только першит.

— Это от дыма, у меня тоже.

— А ты-то как? — спросил Рокко в свою очередь.

— Я в порядке, только вот пиджак продырявили мне мальца, — сказал Буратино, усмехаясь и показывая разорванный под мышкой пиджак.

— Вон она как рядом-то прошла, — удивился Чеснок.

— Точно, ещё бы чуть-чуть и ты бы меня пришил. В это мгновение в комнату влетел Альварес:

— Живы? — спросил он, явно волнуясь.

— Ага, — улыбнулся Рокко, — только я вон чуть кента своего не пристрелил.

— Это уж точно, первые три пули летели в меня, — тоже улыбнулся Буратино. — Первая разнесла чернильный прибор на столе, срикошетила в потолок, вторая врезалась в столешницу, а третья порвала мне пиджак под мышкой и только четвёртая попала этому самому Пеоне в затылок, вон вся стена в его мозгах.

— Слушай, Буратино, а с кем ты разговаривал? — спросил Рокко. — Какой-то наш знакомый, что ли?

— Точно, иди сам взгляни.

Чеснок встал с ящика и у двери обнаружил лежащего на боку человека, он узнал его сразу, несмотря на то, что одна из пуль разворотила тому нижнюю челюсть. Это был Барт Конти, американец, один из самых опасных людей Томазо Рыбака.

— Твой собутыльничек, — язвительно сказал Буратино.

— Точно, — согласился Рокко и зло пнул труп, — это я его замочил?

— В нём четыре дыры, какая из них твоя, какая моя — считай сам. А вот он в тебя через дверь шесть раз успел выстрелить, как не попал — одному Богу известно.

— Точно. В церковь пойду, — Чеснок даже перекрестился. — Бог отвёл гибель.

— Ну-ну, — сказал ему Буратино, — только сначала надо этих похоронить и всё здесь убрать.

— Сделаем, — пообещал Чеснок. И они стали наводить порядок.

Лука и Альварес утащили трупы к баркасу, отвезли их метров на двести от берега и, привязав к ним камни, утопили.

Буратино и Чеснок смыли кровавые пятна с пола и стен «офиса».

— Надо бы дверь поменять, — задумчиво произнёс Буратино, — а то придут люди к нам какие-нибудь, что они об этой двери подумают.

— Подумают, что мы серьёзные люди, — сказал Чеснок.

— Нет. Они подумают, что мы обыкновенная криминальная шпана, и что с нами лучше не связываться.

Глава 15

Победы и потери

Начинало уже светать, первые лучи солнца вылезли из-за гор, когда в «офисе» уже было чисто.

Буратино, Рокко и Лука расселись в приятно чистой комнате — закурили. Лука задул керосиновую лампу, и утренний таинственный полумрак окружил курящих. Они вели серьёзный разговор, решали, что им делать, и тут дверь открылась, и на пороге появился Серджо. Он выглядел растерянно и возбужденно. Помахав секунду-другую руками, что, видимо, облегчало его мыслительный процесс, Серджо наконец сказал:

— Синьор Буратино, кажись, моего братишку Фернандо того.

Прикончили, значит.

— Да брось! — не поверил Лука.

— Может, он это… того… Опять же, живой, я же не доктор какой- нибудь, да вот только пихал я его, пихал, а он ни гу-гу, и горло у него всё в крови. Лежит себе за ящиками, словно спит, а по нём уже даже муха бегает. Одна пока что.

Все члены банды пошли смотреть на Фернандо. И действительно, тот был мёртв. Он полулежал за углом сарая, навалившись на ящики именно там, где ему приказал находиться Рокко. Его горло было перерезано от уха до уха, чёрная спёкшаяся кровь залила всё вокруг, так много её вытекло из этого большого человека.

— Заснул, видать, — констатировал Чеснок. — Он частенько засыпал. И пистолет у него пропал.

— Надо похоронить по-христиански, — сказал Пепе.

— Точно, — согласился Лука, — попа пригласить, могилу сделать, гроб, опять же, купить.

— Всё это будет, — с неожиданной суровостью произнёс Буратино, — но сначала над телом нашего соратника мы поклянёмся, что никогда не простим врагам его безвременной кончины.

Всё это было сказано с холодным гневом, и все прониклись и сказали: «Клянёмся».

Труп Фернандо взяли и внесли в «офис», уложили на дорогой стол, и Буратино стал заниматься организацией похорон.

Серджо остался с телом брата наедине, он тяжело сопел, хмурился и удивлялся, понимая, что больше нет у него брата. Это удивление носило характер печали. Если бы Серджо умел, он, наверное бы, плакал. Но плакать он не умел и поэтому только вздыхал и бубнил себе под нос:

— Как же так, братка. Что же ты так. Эхе-хе, какой же ты неловкий оказался. Я же теперь почти один, окромя синьора Буратино и нет теперь никого у меня. С кем я теперь есть буду, разве же синьор Буратино едок, не- е, не едок, так, расстройство одно, как птичка поклюёт да и только, ни каши с ним ведро ни съесть, ни колбасы пару кило. Почти один я остался, Лука тоже не едок, и Рокко едок никудышный. Пепе Альварес он, конечно, ест, мужчина крупный, но до тебя ему — ого-го, как до Пекина.

Так сидел и горевал Серджо над холодным телом своего единственного брата.

И в эту минуту на дороге, ведущей из города, появился человек. Чеснок увидел его первый и несколько секунд вглядывался, взведя курок револьвера. А когда тот приблизился, Рокко его узнал. А был это не кто иной, как Джанфранко Гопак. Он издали помахал рукой Чесноку, как старому знакомому, и крикнул:

— Эй, Рокко, убери пистолет, это я, Гопак.

— Я вот сейчас тебе уберу пистолет, — многообещающе, но тихо сказал Рокко, делая вид, что прячет оружие, — ты только поближе подойди.

Но сияющий вид Гопака его насторожил, и он решил выяснить, чего это Джанфранко припёрся играть со смертью.

Когда тот подошёл на расстояние пяти шагов, Рокко сказал:

— Стой. Говори, чего припёрся, и без фокусов давай, а то продырявлю. Джанфранко молча полез в карман и достал оттуда грязную тряпку.

— Вот, — сказал он, протягивая её Чесноку, — разверни.

— Что ж я, дурак какой, всякие грязные лохмотья ворошить. Сам разворачивай и без шуточек. Я тебя предупредил.

Гопак, морщась конопатой физиономией, развернул тряпицу и протянул содержимое тряпки для обозрения Чесноку.

Тот только взглянул и с отвращением отшатнулся. На грязной тряпке лежало ухо.

— Это чьё? — спросил он, морщась, как и Гопак.

— Комара, — ответил Гопак.

— А где же он сам?

— В нашем городе, — спокойно сказал Гопак, — он больше не объявится.

Кажется, у него дела в других местах.

Глаза Чеснока встретились с глазами Джанфранко. Они больше не говорили, они и без слов понимали друг друга. Чеснок молча кивнул, кивком предлагая Гопаку идти к строениям, где шевелились остальные ребята.

Все сбежались посмотреть ухо. Все были немногословны, только один расстроенный смертью брата Серджо, удивлённо глядя на этот кусочек мёртвой плоти, говорил:

— Оно да… Ухо. И чьё же?

— Комара, — ответил ему Джанфранко.

— А как же он теперь без уха-то? — не унимался Серджо.

— Обойдётся, — ответил вместо Гопака Рокко, — оно ему теперь без надобности.

— Оно это так, без уха жить можно, — соглашался Серджо, — что ж ухо, вот если бы нога… Хотя и без ноги можно, а вот без двух ног жить тоскливо, хотя тоже не помрёшь, а вот без ног и без рук…

— Да хватит уже бубнить, — оборвал его Чеснок, — «без рук», «без ног». Он взял ухо у Гопака и, замотав его в тряпку, туда же замотал и камень.

Пошёл к морю и швырнул свёрток подальше в воду.

Все занялись своими делами, а Джанфранко Гопак остался с Буратино.

Он молча ждал, пока тот ему что-нибудь скажет.

Буратино выдержал паузу, а потом задумчиво начал:

— Говоришь, ухо Комара?

— Ну да, синьор Буратино. Убил я его, гада.

— А как мы проверим? Сам понимаешь, в нашем положении мы не можем полагаться на слово. Труп где?

— Я его в породу в терриконе закопал, что у Южной шахты. Там до сих пор и лежит.

— Рокко с тобою сходит, покажешь ему.

— Хорошо, синьор Буратино.

Весь остаток дня банда занималась организацией похорон.

Лука взялся привести священника, чтобы соблюсти все нюансы похоронного обряда. Священник, отец Чезаре, был его дядей, и поэтому Лука рассчитывал на содействие и молчание.

Серджо копал брату могилу, Пепе сел на баркас и уплыл к знакомому каменотесу, чтобы тот сделал могильный камень. А Буратино, как всегда, сидел и размышлял, работа была у него такая — думать.

Он собирался навестить дона и пожаловаться ему, что синдикат убил у него одного человека. А заодно и попросить помощи. Это он собирался сделать завтра, после похорон. Последние события были тяжелы, но наш герой окреп за последнее время, он научился бороться и был полон сил. Он, если честно, надеялся на поддержку дона, но и сам был готов продолжить борьбу. Все мясники и убийцы синдиката не могли запугать его. Он был готов к борьбе.

Похороны прошли нормально, даже неуверенная речь священника, хватившего для храбрости лишку, не испортила торжественного момента.

— Он у вас что же, самоубийца, что ли? — спрашивал отец Чезаре, которого сильно настораживала поспешность и скрытность этого ритуала.

— Где же вы видели, чтобы самоубийца сам себе голову почти отрезал?

— отвечал вопросом на вопрос Чеснок.

— Я всякое видал, — заверил его священник, — а раз он у вас не самоубийца, почему вы его не хотите на кладбище хоронить?

— Если мы его на кладбище будем хоронить, — разумно рассуждал Рокко, — то нас там вместе с ним похоронят. А здесь мы в безопасности. Почти.

— Ох, и сложная у вас жизнь, у бандитов, — вздохнул священник, приступая к обряду.

После чего все выпили, и отец Чезаре, получив причитающуюся плату, отправился восвояси. А Буратино и Рокко отправились к дону.

Глава 16

Снова дон

Разговор вышел короткий. Пиноккио рассказал вкратце, что произошло, и в конце резюмировал:

— Они первые пролили кровь, мы просим вашей помощи, дон.

Дон помолчал немного, пожевав губами, как бы всё взвешивая, его лицо не выражало практически ничего.

Сердца Буратино и Рокко замерли в ожидании ответа, и не напрасно, ведь этот человек, шевеливший губами, во многом сейчас решал их судьбу.

И дон сказал:

— Парни, поймите меня правильно, дело очень тонкое, и я не могу рисковать. Слишком большую ненависть, слишком у многих людей вы вызываете. Я был бы последним дураком, если бы впрягся за вас сейчас. Не буду лукавить, но мои советники говорят, что вы, ребята, уже покойники и ваше дело абсолютно беспонтовое. Но! — тут дон сделал многозначительную паузу. — Но если вы предпримете какие-нибудь активные действия и хотя бы попытаетесь улучшить ситуацию, я надеюсь, вы понимаете, о чём я, то я встану на вашу сторону, — это моё слово. Всё!

Для Буратино это был удар, по сути, этот отказ рушил все его планы. Это только в мыслях он храбрился и был готов сражаться в одиночку, без какой-либо поддержки, а на самом деле парень ещё не чувствовал в себе сил.

Он хотел даже закричать на дона или ударить его, но не осмелился и поэтому только спросил:

— Но вы по-прежнему на нашей стороне?

Вопрос был дурацкий, вопрос выдавал слабость. Но дон ответил без какой-либо усмешки, абсолютно искренне, так, во всяком случае, казалось:

— Да, парни. Я за вас! И я верю в вас. Сделайте этих засранцев.

— Сделаем, — пообещал Чеснок.

— Сделаем? — удивлённо переспросил его Буратино.

— Попробуем, — уже не так уверенно сказал Рокко, — Бог не выдаст, свинья, как говорится…

И тут Буратино вспомнил, что у них кончились деньги, последние он отдал священнику, и попросил:

— Помощь нам, конечно, нужнее, чем деньги, но деньги нам нужны тоже, у нас они кончились. Не могли бы вы нам немного занять… Мы обязательно вам отдадим.

Дон покивал головой, изображая на лице понимание и соглашаясь дать деньги. После чего спросил:

— А сколько вам нужно, ребятки?

— Десять цехинов, — ответил Буратино.

— О! Это очень немалые деньги, ребятки, у меня столько нет, но я готов вам помочь. У меня есть хороший друг, у него небольшой, но достаточно прочный банк, зовут моего друга синьор Кац, пойдёте к нему и возьмёте деньги, я напишу письмо.

Дон встал, заканчивая разговор, и вскоре Пиноккио и Рокко уже шли в банк. Шли они осторожно, избегая опасных мест, так как помнили, что за их головы обещано немалое вознаграждение.

— Ну и жук этот дон, — ухмылялся Чеснок.

— А чего ты веселишься: наше дело дрянь, он нас, по сути, подставил, и не жук он никакой, а сволочь, гад, — зло отвечал Буратино. — Я даже не знаю, что теперь делать, кажется, нам лучше исчезнуть отсюда.

— Да брось, Буратино.

— Что брось? Ну что брось? Эта сволочь обещала нам помочь, а теперь требует «склонить чашу». Хитрая тварь, хочет чужими руками жар загрести.

— Да, рисковать не хочет наш дон, — согласился Чеснок, — только ты зря так психуешь. Дай мне два дня, и чашка, о которой говорил дон, склонится в нашу сторону.

— Да? — Буратино даже остановился.

— Да, ну пошли, чего стоим-то?

— А как ты это сделаешь, интересно мне знать?

— Замочу кого-нибудь из них, — просто ответил Чеснок.

— Да?

— Да.

— Ну-ну, — сказал Буратино и зашагал в банк.

Суровый швейцар не пустил их в здание банка, заявив:

— Вход только для клиентов банка, а не для проходимцев.

— Ну ты морда, я тебе сейчас твою фуражку до самых бакенбардов натяну, — начал было Рокко, но Буратино его остановил:

— Эй, дядя, у нас письмо для синьора Каца от синьора Базилио.

Эта информация привела швейцара, мужчину, видимо, серьёзного, в состояние напряжённого размышления, после чего он спросил:

— Оружие есть?

— Есть, — в один голос признались братцы.

— Нужно будет сдать.

— Сейчас, разбежимся, — заявил Рокко, — я свою плетку нипочём не сдам, я сплю с нею.

— Синьор — большой оригинал, — заметил швейцар, — я так предпочитаю спать со свое женой.

— Поумничай мне ещё, — буркнул Чеснок, — ещё неизвестно, с какой ты женой спишь, знаю я вас, таких ребят в подозрительных фуражках.

— Ладно, проходите, — смилостивился швейцар, — по лестнице и направо.

— Вот люди-то живут, — восхищался Чеснок, — ковры на лестницах, мрамор, швейцары.

— Да, — сухо сказал Буратино. Он уже не мечтал о такой жизни, честно говоря, он собирался хапнуть бабки и винтить из города. А сейчас наш герой размышлял, взять ли с собой Чеснока или раствориться одному. Наконец, они открыли огромную дубовую дверь в два человеческих роста и оказались в комнате. Комната сама по себе была обставлена великолепно, но всё великолепие обстановки и в сравнение не шло с красавицей, которая сидела за небольшим столиком, на котором стояла пишущая машинка.

О, что это была за женщина. На вид ей было не больше двадцати пяти, у неё были волосы цвета мёда, собранные на затылке, и зелёные раскосые лисьи глаза. Хитрые. Её шёлковая блузка была весьма прозрачна, а бельё под блузкой едва удерживало роскошную плоть.

Она встала из-за стола и, стрельнув лисьими глазами в бандитов, сказала с обворожительной улыбкой:

— Сеньоры позволят свои головные уборы?

— Чего? — спросил Рокко, а Буратино молча снял шляпу и отдал её красавице.

— Я картуз не отдам, — отрезал Чеснок, — он у меня дорогой. Сопрут ещё.

— Как будет угодно синьору, — не стала настаивать барышня, улыбаясь, — прошу вас в кабинет, синьоры, синьор Кац вас ждёт.

Она открыла дверь, и ребята вошли в кабинет. Обстановка кабинета была заметно скромнее обстановки приёмной. Вся мебель подчёркивала изящный аскетизм хозяина, который восседал за небольшим столом. Рукава его зелёного сюртука были немного потёрты, и на локтях синьор не постеснялся носить кожаные заплатки.

— Синьор Кац, если не ошибаюсь? — спросил Буратино и протянул письмо.

— Не ошибаетесь, — скрипуче ответил синьор и взял конверт испачканными в чернила пальцами. — Присаживайтесь.

— Я хотел бы вкратце объяснить суть дела, — начал Буратино, — чтобы вы поняли, почему мы здесь.

— Я знаю, господа, почему вы здесь, — приступая к чтению, ответил банкир, — все приходящие сюда приходят за одним и тем же. Хоть раз, хоть один человек пришёл бы сюда за чем-нибудь другим. Он бы меня удивил бы. Да уж, вот так-то.

После этого он погрузился в чтение и читал небольшое письмо весьма долго. А друзья сидели молча, ждали вынесения вердикта. Наконец банкир оторвался от бумажки и позвонил в колокольчик. Дверь открылась, и на пороге комнаты появилась рыжеволосая красавица:

— Что угодно синьорам? — всё с той же обворожительной улыбкой поинтересовалась она. Причём в её голосе не слышалось раболепства или услужливости. Она говорила с лёгкой иронией, которая почему-то казалась Буратино многозначительной.

— Сеньорита Алиса, подготовьте бланк договора на недвижимость.

— Сию минутку, — ответила сеньорита Алиса и скрылась за дверью.

— Простите, — немного удивился Буратино, — о какой недвижимости идёт речь, у нас никакой недвижимости нет.

— Как же-с? Синьор Базилио пишет, что вы владеете винокуренным заводом.

Парни переглянулись, и Буратино продолжал:

— Ну, владеем, но он нелегальный, и я не думаю, что такой залог вас устроит.

— Лучше такой нелегальный завод в залог, чем ничего. Да и зря вы так волнуетесь, синьоры. Процентная ставка будет смехотворной, об этом меня просит дон, и не собираюсь ему отказывать в таких мелочах. А насчёт завода — это для подстраховки, согласитесь, что ваше, мягко говоря, шаткое положение не внушает ни одному серьёзному инвестору уверенности в своих инвестициях. Вас ведь, насколько я понимаю, могут убить в любой момент?

— Могут, — сказал Чеснок, — а могут и не убить.

— Мне было бы крайне неприятно, если бы вас убили после получения кредита, а так мне хотя бы отойдёт ваш нелегальный завод. Согласитесь, мои действия логичны.

— Логичны, — невесело согласился Буратино, — а позвольте полюбопытствовать, какие вы нам выставите проценты?

— Даже не извольте беспокоиться, смешные-с. Да-с, смешные-с, всего двенадцать процентов годовых с помесячной выплатой. Один процент в месяц — смех, да и только. Ну что, по рукам? — во взгляде банкира появилось что-то алчное, его глаза поблёскивали бусинками, словно глаза паука.

— Ладно, — сказал Буратино, понимая, что выхода у него нет и то, что ему придётся бежать из этого города. — Давайте бумаги.

Вскоре бумаги были готовы, их принесла сеньорита Алиса вместе с бутылкой дешёвого вина и тремя стаканами.

Буратино подписал закладную и пить отказался, а Рокко выпил, после чего поставил свою закорючку.

— Ну вот и всё, — улыбался банкир, — я верю, что наше сотрудничество и мне, и вам принесёт удовлетворение.

С этими словами он встал из-за стола, прихрамывая, подошёл к стене и открыл потайной сейф, который был спрятан за обоями. Рокко попытался заглянуть внутрь, но ничего ему разглядеть не удалось. Сейф был быстро захлопнут. А на стол перед бандитами легли две красивые бумажки.

— Ассигнации! — восхищённо произнёс Чеснок. — Настоящие!

— Естественно, других не держим.

Буратино тоже видел бумажные деньги в первый раз, он взял одну бумажку и прочитал: «Билет королевского банка утверждён Казначейством Его Королевского величества, имеет хождение при расчётах во всех уездах Тарабарского Королевства по номиналу. Подпись казначея королевства и т. д.»

— Пять цехинов, — по слогам читал Чеснок на второй бумажке, — обеспечены золотым неприкосновенным запасом Министерства финансов.

— Ладно, — сказал Буратино и встал, — нам пора.

— Не смею задерживать, синьоры, — отвечал банкир. — Не смею задерживать.

— Все сволочи, — ругался Пиноккио, когда они вышли из банка, — а девка у него класс!

— Девка да, — согласился Рокко, — рыжая! А сиськи аж всю одёжу порвали. А почему все сволочи, ты говоришь?

— Потому, нас опять подставили, у нас, по сути, отняли завод.

— Но ведь если мы отдадим бабки, то всё будет нормально, — произнёс Рокко.

— Чего мы там отдадим, рвать отсюда надо, Рокко, и побыстрее. Ты со мной?

— Почему рвать-то? — удивился Чеснок, — сейчас всё наладится, все вопросы порешаем и заживём, как…

— Никак мы здесь не заживём, пойми, Рокко, весь город заинтересован в нашей смерти, и синдикат заинтересован, и дон, и полиция, все! Все!

— Это почему дон заинтересован?

— Потому что если нас обоих повалят, завод отойдёт банкиру, а уж с банкиром они всегда договорятся. Как ты этого не видишь?

— Вот собаки, ну а полиция почему заинтересована?

— Да потому что не нужна им война в городе, не нужны трупы. Им нужно, что бы всё было тихо, им нужна полная иллюзия благополучия и тишины. Чтобы тихо в городе было. Так что решай, со мною ты или здесь останешься?

— Буратино, я тебе кореш до гроба, но послушай меня разок. Не то чтобы я ума палата или там учёный какой, дай мне три дня. Подожди.

— И что случится?

— А вот давай, подожди три дня, и если наше положение не изменится, собираем монатки и рвём куда-нибудь.

— За три дня нас в землю закопают.

— Не закопают, Буратино, не закопают.

— Ладно, — сказал Пиноккио, — подумаем. Пошли, есть охота.

Они зашли в кабачок, в тот самый, где любил посидеть журналист Понто. Им показался он наиболее безопасным из всех известных. Тут не собиралась шпана, докеры, шахтёры, матросня с «купцов». Для всех вышеперечисленных категорий этот кабак был дороговат.

Поэтому дружки чувствовал себя в некоторой безопасности среди подрядчиков, приказчиков и жуликов средней руки.

Они быстро поели и расплатились с официантом банкнотой в пять цехинов. Официант, как и большинство официантов, был воробей стреляный, увидев ассигнацию, он тут же крикнул:

— Хозяин, опять ассигнацией расплачиваются.

— Угу, — кивнул тот головой, вытащил из-под стойки дубинку и направился к нашим героям, весьма недвусмысленно помахивая ею:

— Так вот эти два гуся расплатились ассигнацией? — угрожающе спросил он.

— Ага, — сказал официант.

— Ну ты, мерин старый, — отреагировал на «гусей» Рокко, — ты полегче обзывайся-то

— А чем вам не нравятся государственные ассигнации? — спокойно спросил Буратино. — Или вы не признаёте распоряжений Главного Казначейства Его Королевского Величества?

— Отчего же не признаю? Признаю, — сказал трактирщик, — вот только был тут один гусь, типа вас, на прошлой неделе. Так вот он расплатился тоже бумажкой. Говорил, ассигнация, а оказался десятицехиновый вексель разорившегося банка, а я ему с этого векселя сдачу дал сольдо в сольдо, а он даже официанту на чай не оставил.

— Ну, надеюсь, теперь-то вы не спутаете настоящие деньги с банковскими обязательствами, — ухмыльнулся Буратино.

— Может, и не спутаю, а бумажки брать не буду, платите медью, серебром, золотом — всё одно, а бумаг мне ваших не надо, — сурово сказал трактирщик.

— Значит, вы отказываетесь выполнить распоряжение Министерства финансов о хождении банковских билетов во всех уездах королевства?

— Я… — начал было трактирщик.

— Понятно, — перебил его Буратино, — вы игнорируете финансовую политику существующего кабинета министров.

— Я…

— Знаю-знаю, вы оппозиционер. Вы не согласны с финансовым и политическим курсом существующего режима, — спокойно сказал Буратино и уже громче добавил: — надеюсь, все присутствующие слышали заявление этого синьора?

Немногочисленные присутствующие заспешили доесть и позвать официанта, никому не улыбалось влипнуть в политическую историю.

— Да что же вы так орёте, синьор клиент? — боязливо озираясь, спросил трактирщик, чувствуя, что ситуация складывается неприятная, и пряча палку за спину. — Зачем же вы так? Я со всей лояльностью.

— С лояльностью? — удивился Буратино. — А как насчёт бумажных денег, ведь это вам не фунт изюму, отказаться от казначейских билетов, мало того, говорить о них в презрительной форме — это знаете ли… — Буратино погрозил трактирщику пальцем, — понимаете, чем пахнет?

— Знаете что, синьор хороший, — произнёс хозяин заведения, переводя дыхание, — вы идите по своим делам, идите. А платить ничего не надо, ни ассигнациями, ни золотом, считайте, что отобедали за счёт заведения. То есть на халяву.

— Только не надо этих дешёвых одолжений, — назидательно сказал Буратино, — мы не нищие и не бродяги какие-нибудь.

— Я со всем сердцем, — уверял ребят трактирщик, прижимая дубинку к груди. — Я с лояльностью и уважением. Только уж вы идите, от греха.

— Ладно, — смилостивился Буратино, — пойдём, но это в последний раз.

— И папирос дай, — добавил Чеснок.

— Ну вот, — произнёс Пиноккио, когда они вышли на улицу, — сэкономили тридцать шесть сольдо.

— У него всё так дорого, — отвечал Рокко. — Порции маленькие, а такие дорогие, и папиросы дал самые дешёвые, гад.

— Раз нам удалось немного сэкономить, пойдём что-нибудь себе купим, — предложил Пиноккио.

— А что? — спросил Рокко.

— Я хочу новый пиджак, этот ты мне прострелил ведь, да и брюки уже коротки слишком, да и обувь нужна.

— Говорил тебе — бери на вырост, вон у меня всё впору. Поэтому мне ничего не нужно.

Глава 17

Встреча с мечтой

Тем не менее, приятели отправились в приличный магазин. Там Буратино выбрал себе новые брюки, пиджак, жилет, туфли и шляпу. А также всякие мелочи. А Чесноку неожиданно приглянулся белый шёлковый шарф и, покрутившись в нём перед зеркалом, Рокко решил, что шарф необыкновенно хорошо гармонирует с его длинным кафтаном и особенно с картузом. И приобрёл его.

Всех покупок получилось почти два цехина — магазин-то был недешёвый. А приказчик, человек экономически грамотный, без колебаний и с улыбкой вежливости принял пятицехиновую банкноту и стал отсчитывать сдачу. А Буратино вертел в руках великолепные перчатки, подумывая, не приобрести ли и их, и вдруг увидел… Нет, это было не видение. Это была она. Да-да, это была его кареглазка. Она по-прежнему носила белое, но она повзрослела и сейчас стояла перед манекеном, обсуждая с подружкой фасон платья.

Голоса её наш герой не слышал, так как в ушах у него шумело. Но он прекрасно видел завитки волос, выбивающиеся из-под шляпки, покрупневшие округлости груди и маленькие изящные руки, сжимающие летний белый зонт. А её глаза! Что это были за глаза, крупные вишни, а не глаза. Их взгляды встретились на какое-то мгновение, и его словно обожгло, аж в пот бросило от таких глаз. И он тяжело выдохнул воздух, как будто не дышал минуты три, и застыл в нерешительности.

В молодом мозгу молодого мужчины назидательно звенело: «Не время, не время крутить романы. Твоя жизнь на волоске. Потом, потом». Но он не хотел никаких “потом” и поэтому сказал:

— Никаких “потом”.

— Чего? — не понял Рокко.

— Сдачу забери, — через плечо кинул Буратино и нетвёрдым шагом двинулся к девице. В его голове роились фразы, которые были удобны для начала разговора с дамой. То были и ничего не значащие фразы, и весёлые. Они соответствовали разным стереотипным поведениям: и лёгкому сарказму, и галантному уважению, и страстному обожанию. Буратино выбрал одну из них. Она звучала так: «Как приятно в нашем захолустье встретить девушку, которая имеет столь тонкий вкус. В этой шляпке вы просто неотразимы». Эту фразу нужно было сказать чуть холодно, даже с капелькой надменности, и поэтому Буратино сказал, вылупляя глаза:

— Здрасьте, я вас давно заприметил. Вы ещё та штучка.

Кареглазка и её подружка прыснули в кулачки, игриво забегали глазками, и она ответила бархатным голоском:

— Ах, оставьте, я не знакомлюсь на улице с незнакомцами. Пойдём, Жу- жу, посмотрим пудру.

— Ну отчего же, — глупо сказал Буратино, проклиная себя за идиотизм, — отчего же не знакомитесь? Или я босяк какой-нибудь?

— Фи, — хихикнула кареглазка, — вы не босяк, только мне с вами знаться не к лицу. — И добавила, уже обращаясь к продавцу: — Покажите мне пудру, вон ту, в золотистой коробочке.

— Конечно, — улыбнулся продавец, — последний, так сказать, крик! Париж! С добавлением кокосовой пыли.

— Ах, какой чудный оттенок, — восхитилась девушка, разглядывая пудру, — да, Жу-жу?

— Необыкновенно хороша, — согласилась подруга.

— Сколько стоит? — спросил Буратино.

— Тридцать сольдо.

— Я беру, — сказал Пиноккио.

Девушки смотрели на него с интересом, пока он расплачивался, ожидая, чем это кончится. А когда деньги были уплачены, Буратино галантно преподнёс золотистую коробочку с кокосовой пудрой своей мечте:

— Прошу принять в знак восхищения.

— Ах, оставьте, — сделав над собой усилие, произнесла красавица и даже чуть-чуть отвернулась от дарителя.

Тут подошёл Рокко и внёс свою лепту в разговор:

— Бери, чего корячишься, на халяву же.

Буратино посмотрел на приятеля осуждающе, и тот, пожав плечами, отошёл.

— Сударыня, отчего же вы не берёте пудру? Как так? Вы надо мной насмехаетесь.

— Зачем же насмехаюсь? Просто я не беру подарки от незнакомцев.

— Тогда разрешите представиться: Пиноккио Джеппетто. Покорный ваш слуга.

— Пиноккио, хи-хи, — засмеялись девушки, — вы нас за дурочек держите, таких имён не бывает.

— Как же-с, не бывает. А вот как вас, сударыня, зовут?

— А вам-то что за дело? — надменно спросила кареглазка.

— А вот есть мне до вас дело.

— Да что же вам за дело до меня, или я какая-нибудь особенная?

— А вот особенная.

— Какая же я особенная? Самая обыкновенная. Что же во мне такого особенного?

— Всё. Всё и глаза, и, простите, грудь у вас просто божественная, я такого идеала в жизни не видел. Это просто совершенство.

Подружка кареглазки снова прыснула в кулачок, а она сама покраснела от удовольствия и возмущения сказала:

— Нахал, я сейчас уйду.

Но всё это было женской игрой, девушку манила пудра из кокоса и сладкоречивый, прилично одетый молодой человек.

— Ах, я не хотел вас обидеть, простите, — не смутился Буратино, — зато теперь у вас есть повод взять эту замечательную пудру. Возьмите её в знак примирения. Считайте, что это компенсация за то оскорбление, которое я вам нанёс, поверьте, непредумышленно.

— Ну ладно, — сказала девушка, смягчаясь, — Жу-жу, как ты думаешь, взять ли мне у этого синьора пудру?

— Бери, — не размышляла долго подруга.

— Ну хорошо, — произнесла кареглазка, и цепкие пальчики впились в коробочку. Эта коробочка очень нравилась ей.

— Сударыня, а могу ли я узнать ваше имя? — спросил Пиноккио.

— Зачем же вам? — продолжала упрямствовать девица, игриво улыбаясь.

Но Буратино уже раскусил эту игру и понял, что надо быть настойчивым.

— Чтобы шептать его бессонными ночами и тосковать в унылом одиночестве.

— Вы сердцеед, и порядочной девушке нужно вас сторониться подальше.

— Неправда, вы меня очень плохо знаете. Я чист душой и помыслами и никогда в жизни не касался ни одной женщины. Потому что однажды увидел вас и храню ваш образ у себя в сердце.

— Ах, знаю, сударь, знаю. Мне маменька говорила, что есть очень опасные для молодых барышень синьоры. Своими речами они могут заморочить даже зрелую женщину, не то что юную девушку. Вы из таких.

— Нет.

— Да, не отпирайтесь.

— Да нет же.

— Не спорьте.

— Назовите имя, или я стану на колени и буду ползти за вами до самого вашего дома.

— Штаны попортишь, — вставил зевавший от скуки Чеснок, и девушки засмеялись.

— Мне плевать на штаны, мне плевать на мою постылую жизнь, я кончу с собой!

— Ах, как романтично, — вплеснула руками Жу-жу, — прямо как в романе.

— Ну хорошо, сударь, я уступлю вашей настойчивости, — произнесла кареглазка, — меня зовут Рафаэлла.

— Рафаэлла, — выдохнул Буратино с наслаждением, — ваше имя соответствует вашей красоте.

— Нам пора, — сказала Рафаэлла, — а то маменька будет браниться.

— А есть ли у меня шанс увидеть вас снова? — с надеждою спросил Пиноккио.

— Сударь, вы требуете от меня слишком много, — обрезала девица.

— Но для меня нет жизни без вас.

— До свидания, — сказала кареглазка и направилась к выходу. Но она надеялась, что синьор Пиноккио кинется за нею следом, чтобы вымаливать свидание. Но он оказался умнее, Буратино ухватил за локоть Жу-жу и зашептал ей на ухо:

— Ах, Жу-жу, моя жизнь зависит от вас. Скажите мне адрес вашей подруги, и я сделаю всё, что вы только захотите.

Приятная близость молодого и состоятельного и столь решительного человека взволновала молодую женщину и, возбуждённо дыша, она сказала:

— Она живёт рядом со мной.

— А где живёте вы?

— Я живу на Вишневой, дом девятнадцать.

— Ах, Жу-жу, я ваш должник.

Он отпустил девушку, и та поспешила догнать подругу.

Рокко Чеснок облегчённо вздохнул, когда девицы покинули магазин, и произнёс:

— Слава Богу, я думал, вы до вечера будете трепаться.

— Ну и как она тебе? — спросил Буратино, надеясь услышать восхищение в ответе приятеля. А то тупо спросил:

— Кто?

— Кто-кто? — передразнил Буратино, — лошадь одноглазого извозчика, вот кто. Рафаэлла, конечно.

— Ну сиськи у неё ничего себе, нормальные, — резюмировал Чеснок.

— «Сиськи нормальные», — опять передразнил его Пиноккио, — неромантичный ты, Рокко, человек. Нет, неромантичный. Сухарь. Разве можно так говорить о столь возвышенных, столь воздушных созданиях?

— Да не люблю я их, фифочек этих, корчат из себя невесть что. Такие они модные, аж зло берёт. А я голову даю на отсечение, когда ты её разденешь, там будет то же самое, что и у любой слободской девчонки. А поглядишь на них, так подумаешь, что там, под юбкою у них, всё из золота да серебра.

— Дурак ты, Рокко, — разозлился Буратино, — это меня зло берёт от твоих глупостей. Да Рафаэлла, она самая лучшая изо всех женщин на земле. Самая красивая, самая гордая, самая недоступная, а твоих слободских дур за пряник уговорить можно.

— Так по мне лучше пряник за сольдо подарить, чем пудру за бешеные деньги, а насчёт твоей Рафаэллы, так это для тебя она самая лучшая, а для других она и вовсе даже избалованная барынька. Так-то, брат.

— Это верно, — согласился Буратино, понимая, что тут Рокко прав, — ладно, не будем ссориться из-за баб. Не дело это.

— И то верно. Ты мне вот что скажи: мы сегодня слиняем или всё-таки подождём денька три?

Буратино посмотрел на своего хитрого приятеля, улыбнулся и сказал:

— Подождём.

Когда они без приключений, спокойно добрались до своего завода, Буратино завалился валяться и мечтать. А Рокко приступил к делу. Он собрал всех и стал с ними совещаться. Пиноккио издали, с ящиков, наблюдал за этим оживлённым совещанием и несколько раз собирался было встать, чтобы принять в нём участие, так как ему было любопытно, что собирается предпринять Чеснок. Но не делал этого, чтобы не мешать Рокко.

А тот взялся за дело со всей серьёзностью и, как иногда выражаются поэты, со всею рьяностью молодого сердца. Он разрабатывал план ликвидации врага. И кое-чего достиг достаточно неожиданно.

— Нам надо их, гадов, всех замочить, — сказал Чеснок, и это заявление не вызвало ни у одного из членов банды никаких возражений, все были согласны.

— Пока что охотятся на нас, и мы вынуждены прятаться, когда эти сволочи спокойно, страха не ведая, бухают в кабаках, ходят к девицам, разгуливают по городу. Они не ждут от нас удара, а мы его нанесём. Как это сделать? Я вам сейчас объясню.

— Можно я скажу? — вдруг вызвался Гопак.

— Ну, чего тебе? — недовольно спросил Рокко, которому не нравилось, что его перебили.

— Я знаю, где живёт Туз, — сказал Джанфранко.

— А я знаю, где живёт Его Величество король, — саркастично ответил Чеснок.

— Но ты не можешь убить короля, — разумно заметил Гопак, — а я могу убить Туза.

— Да что ты говоришь? И как же ты это сделаешь?

— Застрелю, — заявил Гопак, — дайте только оружие.

— А ты стрелять-то умеешь?

— Умею.

— Да ну? — засомневался Чеснок.

— Вот те и «да ну». Либо получше любого из вас.

— А ты, окромя как из рогатки, из чего-нибудь хоть раз-то палил? — насмешливо спросил Лука.

— Поболее твово.

— Да иди ты? Прямо поболе мово?

— А вот и поболе.

— А из чего? К примеру, из ружья умеешь? — спросил Чеснок.

— Из ружья умею, а из пизтолета — нет.

— Сам ты «пизтолета». Деревня. Надо говорить «пистолет», — смеясь, поправил Гопака Лука.

— А мне по барабану, что «пизтолета», что ни «пизтолета». Я только с ружья и могу.

— А где же выучился? — спросил Чеснок.

— Так батька мой, пока не помер, был егерем в королевском заказнике, вот тама и научился.

— Ладно, — сказал Рокко, поразмыслив, — проверим. Пепе, где у тебя винтарь был, давай-ка проверим этого стрелка.

Пепе сходил за винтовкой, которая вызвала у Джанфранко немалый восторг.

— Ох, и добрая машина! — восхищённо говорил Гопак, вертя оружие в руках, — а кто пристреливал?

— Чего? — поинтересовался Лука. — Пристреливал кого?

— Так её же. Ружьё кто пристреливал?

— Никто, — ответил Альварес.

— Сейчас приработаем, — пообещал Гопак и со знанием дела оттянул затвор и вставил обойму. — Эх, хорошо ложится. Добрая машина, — приговаривал он, целясь куда-то в море.

Бах, сухое клацанье затвора и снова бах.

— Добрая машина. Что ни говори, добрая. А ствол, как струна, и пристреливаться не нужно, — продолжал Гопак и снова выстрелил.

— Ты чего пули невесть куда пуляешь, за них деньги, между прочим, плочены, — возмутился бережливый Лука.

— Дурья башка, я не пули пуляю, а оружие пристреливаю, — ответил Джанфранко.

— Дай мне, я тоже так попристреливаю себе в удовольствие, — продолжал Крючок.

— Не дам, не умеешь ты.

— А ты умеешь?

— А я умею.

— Умеет он, — продолжал Лука, — дай-ка мне попристреливать.

— Не дам.

— Не бузите, — прервал дискуссию Чеснок, — мы сейчас проверим, как ты, Гопак, стрелять умеешь. А ну-ка, Серджо, поставь бутылку на вон тот ящик.

Серджо понял, о каком ящике шла речь, и послушно пошёл поставил на него пустую бутылку.

— Попадёшь? — спросил Рокко у Гопака.

— Эй, Серджо, — крикнул тот, — ставь-ка вон на тот камень, что у кустов. Серджо взял бутылку и пошёл:

— На этот? — спросил он, останавливаясь у валуна.

— Да нет же, тот, что у кустов, этот слишком близко, — крикнул Джанфранко.

— Да не выпендривайся ты, до того шагов сто, не меньше, только пулю потратишь, — язвительно сказал Лука.

Но Серджо уже водрузил посуду на камень и поспешил отойти.

Все замолчали, а Гопак стал выцеливать. Наконец он выстрелил.

Бутылка продолжала стоять.

— Ну что, стреляло, попал? — поинтересовался Лука. — А то видали мы таких: у меня папа егерь, мама егерь, я сам егерь, а сам пульнул куда ни попади. Стрелять он умеет, тоже мне деятель. А ружьё никому не даёт. Видал я таких стрелков сто тысяч человек.

Но вся эта тирада была пропущена Гопаком мимо ушей, он стал сосредоточено целиться снова.

Выстрелил и попал.

— Попал! — крикнул Серджо, хотя и без него все видели. — Одно донце от бутылки осталось.

— Без упора с руки стрелять тяжело, — деловито, даже не глядя на Крючка, сказал Джанфранко, — тем паче, что ружьё хоть и хорошо, да незнакомо.

— Подумаешь, я может, тоже попаду, вот дай пальну, — сказал Лука.

— Хватит, Лука, — произнёс Пепе, — не трындычи деньги. Я видал хорошие выстрелы. Видал и стрелков. Джанфранко — стрелок. Тебе так нипочём не попасть.

— Да ну вас, — отмахнулся Крючок, — много вы все понимаете.

— Ладно, — резюмировал Рокко, — стрелять ты умеешь, так, значит, берёшься за Туза?

— Берусь, — сухо сказал Джанфранко, — у меня с ним личное.

— Если решишь этот вопрос, — продолжал Чеснок, — буду за тебя говорить с Буратино, чтобы взял тебя в коллектив на равную долю. Вот и всё.

— Так и решим, — кивнул Гопак и повесил винтовку на плечо, — токо вы патронцев ещё дайте.

Пепе молча протянул ему ещё две обоймы.

Глава 18

Новые победы

Паоло Пасальдони, более известный в городе под кличкой Паоло Рыжий, характер имел буйный.

Не то чтобы уж совсем буйный, но достаточно. Человек он был авторитетный и правильный, никаких косяков за ним никто не знал, а кто знал, тот уже помер. Он имел хороший рэкет и неплохой доход с него, это было раньше, а теперь он ещё имел неплохую долю с синдиката. И, несмотря на некоторые временные неприятности этого предприятия, Пасальдони был человек денежный. А как и всякий денежный человек, Паоло мог позволить себе небольшое еженедельное развлечение. А именно хорошую выпивку раз в неделю. На его языке это называлось субботняя бухня.

Он с двумя своими громилами разъезжал в собственной коляске по самым злачным и грязным местам города и веселился.

Местные завсегдатаи этих злачных мест и шлюхи спешили покинуть трактир, как только появлялся Паоло. Только матросы оставались там, не зная, чем это может кончиться. В эту субботу, о которой пойдёт речь, Паоло посетил портовый кабак с романтическим названием «Три свиньи у моря на рассвете».

Он был уже изрядно весел, так как до этого уже был в двух заведениях, поэтому прямо с порога швырнул в трактирщика бутылку и крикнул:

— Эй, ты, третья свинья у моря, а ну-ка, налей-ка нам водки.

Трактирщик, увернувшись от бутылки, вежливо улыбнулся и поспешил выполнить просьбу клиента, приговаривая:

— Бог мой, какие люди пожаловали, какая честь для меня.

А знатоки городских заведений засуетились, те, кто, конечно, был в рассудке, и стали расплачиваться. Девки испарились моментально.

Осталась только одна совсем молоденькая, неопытная ещё. Она разговаривала с тремя матросами, не обратила внимания на пришедших.

Выпив водки, Паоло направился к девке и бесцеремонно задрал ей юбку.

— Эй, дядя, — возмутилась девка, — сначала денежки плати.

— Да я только посмотреть, — отшутился Паоло, и его дружки заржали.

— За просмотр деньги платят, — резко на свою беду сказала девица.

— Деньги, говоришь? — спросил Рыжий. — Получишь. Эй, трактирщик, ещё водки, и барышне тоже налей.

Он поволок девку к стойке. Один из матросов, считавший её уже своей добычей, хотел было воспротивиться этому, но тут же увидел ствол пистолета, и получил удар кастетом в лицо от одного из громил Рыжего. На том и успокоился.

А Паоло выпил сам и проследил, чтобы выпила девица. Трактирщик тут же снова налил им. А девица сказала:

— Не буду больше, мне работать надо.

— Пей, — настоял Паоло.

— Отстань, чего прицепился, — огрызнулась проститутка.

— Хамишь, — сказал Рыжий и, свирепея, добавил: — Кому хамишь, шкура, а? — И врезал девке, выбив одним ударом два зуба.

Девица повалилась на пол и заорала:

— Ой, зубы мне выбили, ой, зубы мои.

— Хе-хе, — ухмыльнулся один из громил Рыжего, — ничего, работать без них тебе сподручнее будет.

И они засмеялись. Потом Паоло не поленился разодрать на девице всю одежду и выгнать её из кабака. Потом он пил до тех пор, пока его не заинтересовал трактирщик.

— А ну-ка, пузан, расскажи как нажрал такое брюхо?

— Да вот, знаете ли, кушать люблю, — загнусавил бедолага.

— А ну давай лезь на стойку и спляши нам танец живота.

— Я не умею, — робко сопротивлялся трактирщик.

— А ну лезь, — рыкнул Паоло. И веселье продолжалось.

А на улице веселившегося Паоло ждал его личный кучер. Человек проверенный, надёжный. Он покуривал, ожидая, когда же главный накуражится, без удивления слушая вопли, доносившиеся из трактира, и глядя, как оттуда выскакивают голые девки с разбитыми мордами.

Его работа была малая, вози да жди, жди да вози. А деньги платили добрые. Вот он и ждал. И прождал он ещё час. Пока, наконец, Пасальдони не навеселился. Он вышел из трактира вместе со своими телохранителями и был ещё в том состоянии, когда человек ещё способен обсуждать, куда отправиться дальше.

И тут из тени вышел человек в длиннополом сюртуке и картузе, надвинутом на глаза, и нагло крикнул:

— Эй, Рыжий.

Такое обращение не мог себе позволить никто, и по спине кучера пополз холод. Он почувствовал недоброе. Видно, Паоло кого-то не того задел в безудержном кутеже своём.

— Чего? Это какая свинья там лает? — опешил Рыжий.

— Сам ты свинья, — сказал человек в картузе. — А с тобою говорит Рокко Чеснок.

— А, Чеснок, — заулыбался Рыжий, — давно тебя, тварюгу, ищу. Он достал пистолет, и один из его бойцов тоже достал валыну.

— Так что ты мне хотел сказать, Рокко Чеснок? — продолжал улыбаться Рыжий.

— А то, что ты вонючая свинья, — ответил Рокко, — и привет тебе от Буратино.

— Ах, так? — всё ещё улыбался Паоло, и тут раздались выстрелы.

Паоло дёрнулся, так как в спину ему попала пуля, и удивлённо обернулся.

Тут и Рокко начал палить сразу из двух револьверов.

Ошалевший кучер хотел было хлестнуть коня кнутом и гнать отсюда, но и ему досталась пара пуль.

Через две-три секунды Паоло Пасольдони по кличке Рыжий, два его телохранителя и кучер валялись на земле, умирая. А Рокко Чеснок, Пепе Альварес добивали их из четырёх револьверов.

— Вот так вот, — зло произнёс Чеснок, когда в обоих пистолетах кончились патроны, — я говорил тебе Рыжий, что ты вонючая свинья. Вот валяйся теперь тут и воняй.

— Уходим, Рокко, — окликнул его Пепе, садясь на место кучера. Рокко прыгнул в коляску, и она полетела в ночи, унося убийц с места преступления.

Только спустя пару минут боязливо стали выползать из кабака забулдыги, и, видя в свете фонаря ещё недавно грозного Рыжего, они крестились. Некоторые плевались, уже не боясь его, и все торопились отсюда подальше.

Когда появилась полиция, то из всех, кто видел в тот вечер Паоло Пасальдони живым, остался один трактирщик. Он был сильно пьян и всё время промокал влажной грязной тряпкой красное пятно на своём лбу. То место, о которое Рыжий потушил окурок. И рассказать что-либо толком не мог. Следователь, имя которого мы упоминали в нашем повествовании, хотел спать и поэтому только махнул рукой:

— Глухой висяк, — сказал он своим подчинённым, что на следовательском языке значит: «преступление, не имеющее перспектив раскрытия».

— И чёрт с ним, — продолжал следователь, отъезжая, — собаке — собачья смерть.

Месяц прячется за облака. Ночь. Кобели подвывают, перекликаясь. В слободе темно. Газовых фонарей здесь нету. Кое-где над входами в жилище горят лампы. Но таких жилищ немного. Люди спят. А Джанфранко Гопак крадётся к большому и безвкусному каменному дому слободского авторитета.

Он остановился у забора в темноте, когда услышал пьяное пение. Какой-то забулдыга перелез через плетень, вылез на дорогу, пьяно заорал, остановившись посередине улицы: «Ты ж мене пидманула, ты ж мене подвела, шкура», — и, швырнув пустой бутылкой в вяло ответившую на пение бродячую собаку, двинулся дальше. Перелез штакетник и исчез в темноте сада, обещая кому-то: «Уж я до тебя доберусь, шкура».

Гопак постоял ещё минутку, давая ночному певцу отойти подальше, и двинулся дальше. Джанфранко был человек осторожный, он не собирался спешить, но понимал, что дело надо сделать этой ночью, завтра, скорее всего, Туз окружит себя телохранителями так, что к нему и близко не подступишься. Поэтому Гопак не стал долго ждать, а подошёл к забору дома и попытался заглянуть в единственное окно.

Огромный пёс, наблюдавший за ним из-за забора, привстал и лениво гавкнул.

— Тихо ты, дурак, — сказал ему Джанфранко, и пёс, заворчав, лёг на место.

Гопак ещё не знал, как выполнить задание. Он собирался подойти к окну и выстрелить, но наличие такой здоровенной собаки во дворе сводило такую возможность к нулю. И Джанфранко стал озираться в темноте, ища места, откуда бы он смог заглянуть в окно. Таким местом оказалась старая корявая груша в саду напротив. Он перелез через забор соседнего сада и полез на грушу.

Наконец он нашёл точку, откуда мог видеть окно, и в окне парень увидел того, кого должен был убить.

Туз сидел за столом, он ел. Перед ним стояла керосиновая лампа. Гопак видел его отлично, их разделяло метров тридцать, не более, но стрелять стоя на ветке дерева было весьма неудобно. Джанфранко попытался прицелиться, но понял, что это достаточно сложно, ведь ему ещё приходилось держаться, вернее, упираться левым плечом в ствол дерева, чтобы не свалиться.

А Туз уже заканчивал свой поздний ужин. Жена, в исподнем и простоволосая, уже убирала посуду со стола.

Потом она ушла, а Туз остался один с кружкой. Наконец он отставил её и потянулся к лампе.

Медлить было нельзя, и Джанфранко вскинул винтовку, приговаривая: — Не люблю стрелять без упора.

На прицеливание он потратил десятую долю секунды. Выстрел вышел негромкий. Туз поднёс керосинку к лицу, чтобы задуть огонь, когда пуля, сухо звякнув об оконное стекло, ударила его в переносицу и откинула на спину.

Потушенная лампа ударилась об пол, керосин растёкся на половик.

— Ты что, увалень, опять разбил что-нибудь? — крикнула жена из спальни. Но Туз не ответил, и женщину охватило беспокойство.

— Ну, чертяка, — выругалась она и вылезла из тёплой постели. — Точно разбил что-то.

Женщина нащупала спички на комоде и, шлепая босыми ногами по чистым половицам, вошла в столовую.

— Где ты? — спросила она. — Чего молчишь?

Наконец, не выдержав, жена зажгла спичку и первое, что увидела, это забрызганную стену, которую побелила только на прошлой неделе.

— Ты что же это, чертяка, наделал тут, а? — зло спросила она, трогая бурые пятна на побелке, — только же побелила.

Она перевела взгляд и увидела труп мужа в тени обеденного стола, его лицо казалось чёрным от крови. Спичка в её пальцах догорела, и в наступившей темноте она заголосила. Женщина визжала так, как может визжать только сильно напуганная женщина.

Джанфранко был уже далеко, в трёх сотнях метров от места события, когда остервенело зло залаяла собака. Её лай понёсся над слободой, и его подхватывали один за другим все слободские псы.

Джанфранко ускорил и без того быстрый шаг, а лай так и летел ему в спину, да темно было. Но он не боялся темноты, не боялся и собак, он ощущал теперь себя членом банды. А по поводу убийства Гопак не испытывал никаких угрызений, это была работа. Да и, честно говоря, не любил он Туза.

Город гудел, как растревоженный улей, а полицейские с самого утра получали от своих начальников нагоняи. А полицейские начальники, в свою очередь, получали нагоняи от своих начальников. Поэтому все полицейские города, включая самого капитана, были энергичны и злы. Все выходные у них были отменены, и всех их доставали журналисты. Местные журналисты ещё полбеды, но ведь в город наехали ещё журналисты из соседних городов и даже из уездного центра. Всем им хотелось знать, что происходит в тихом, сонном провинциальном городишке. На что одному из них синьор Стакани важно сообщил:

— Это не для печати! Скажу вам по секрету, дружише, в нашем городе происходит обыкновенный криминальный передел.

— Криминальный передел! — вскричал журналист и понёсся на почту давать телеграмму в редакцию. — Криминальный передел! А мы-то думали, обыкновенные бандитские разборки. Нет, не всё так просто, — бубнил он на бегу, — тут пахнет сенсацией.

А наш герой ничего этого не знал. Ни про убийства не знал, ни про шумиху, которая с самого рассвета будоражила городок, вчера он допоздна не спал — мечтал. Мечтал о кареглазке, о красавице Рафаэлле. И его мечты не были мечтами скромного юноши, в его воспалённом любовью мозге девушка рисовалась либо обнажённой, либо полуобнажённой. Понятное дело, что с такими мечтами долго не заснёшь. Зато утром ему спалось весьма сладко. И спал бы он долго, не растолкай его Лука:

— Буратино, там от дона пришли, тебя спрашивают.

— Что? — не понял Пиноккио, открывая глаза.

— Люди дона тебя спрашивают. Рокко уже с ними разговаривает.

— А чего им нужно? — спросил Буратино, садясь на постели.

— Не знаю, мне не доложились.

— Ладно, — окончательно проснулся Буратино, — Лука, будь другом, принеси воды умыться.

— Уже, — сказал Лука.

После того, как привёл себя в порядок, Буратино вышел из «конторы», она же спальня, и увидел недешёвую бричку с дорогим конём. А уж только после этого он увидел одноглазого Рому, с которым уже встречался.

— А-а, Пиноккио, — улыбался нашему герою Рома, как лучшему другу,

— кто много работает, тот сладко спит. Позволь представить тебе, — одноглазый указал на немолодого уже и очень солидного синьора, — это синьор Реджинальдо Валлоне. Это правая рука дона.

Всё это было сказано таким тоном, что Буратино сразу понял, ему оказана большая честь, очень большая.

— Здравствуйте, синьор Пиноккио, — сказал синьор Валлоне, протягивая руку, — много о вас слышал и рад, что мы наконец познакомились.

— Мне также приятно наше знакомство, — отвечал Буратино, не понимая, что происходит.

А Рокко от души улыбался, видя недоумение приятеля.

— Вы неплохо потрудились за последнее время, — продолжал синьор Реджинальдо, — и вам многое удалось сделать. Вам удалось изменить соотношение сил. И теперь дон готов оказать вам свою помощь. Он больше не считает вас бесперспективным предприятием, и нам нужно обсудить ряд вопросов.

— Я готов, — произнёс Буратино, не веря своим ушам, — может быть, присядем? Правда, обстановка у нас, как видите, спартанская.

— Ничего удивительного, вы ведёте тяжёлую войну с серьёзным противником, и это всё объясняет.

Они прошли под навес, где обычно сидел ефрейтор Брассели, и уселись на ящики. Синьор Валлоне предварительно подстелил себе платок.

— Ещё раз приношу свои извинения, — видя это, произнёс Пиноккио.

— Ничего, парень, ты уж извини, что я тебя так называю, но мой возраст и опыт позволяют мне это делать. Лучше сидеть на ящике, чем лежать в нём. Ладно, оставим патетику, вернёмся к делу. Сегодня ночью произошли события, которые, как уже я сказал, изменили соотношение сил. Но! — синьор Валлоне сделал паузу и посмотрел сначала на Буратино, потом на Рокко. — Но такие события, как правило, имеют большой политический резонанс, вы понимаете это?

— Простите, синьор Валлоне, а о каких событиях вы говорите? — спросил Пиноккио.

— Умный мальчик, — сказал Реджинальдо, взглянув на Рому, — но, дружище, не надо слишком умничать со стариком Валлоне. Ты знаешь, о чём я говорю.

— Извините, синьор Реджинальдо, — вмешался Рокко, — но мой друг сегодня ночью спал и ещё не знает о случившемся.

— Вот как? — удивился Валлоне. — Любопытно в вашей фирме дела ведутся, весьма любопытно. Но тогда я объясню вашему другу, синьор Рокко, вкратце, что случилось этой ночью. А сегодня ночью, парень, кто-то расстрелял Паоло Рыжего у одного из кабаков в порту, — Буратино искренне удивился, но он удивился ещё больше, когда синьор Реджинальдо продолжил, — и кто-то мастерски этой же ночью пристрелил Туза. Полицейские говорят, что человек, убивший Туза, был большой профессионал, он не оставил никаких следов. Нигде ни одного следа. Это говорит о высоком профессионализме исполнителя. Да, неплохо-неплохо, но, как я уже говорил, эти события будут иметь большой резонанс. Сюда съехалась вся свора окрестных журналюг. Они заполонили весь город, всюду шныряют, везде суют свои поганые носы, вынюхивают, выискивают. В общем, полицейским это всё очень не нравится. Наш многоуважаемый мэр сильно обеспокоен, наши друзья депутаты — тоже. Вы должны это понимать, ребятки, — а Буратино сидел, ошарашенный, и ничего не понимал. — Так вот, я здесь для того, чтобы выработать план наших совместных действий. Поэтому я интересуюсь, кстати, и не только я, что вы собираетесь предпринять в дальнейшем?

— Собираемся доделать дело, — ответил Рокко, — и решить вопрос с Томазо, Барерой и Фиксатым. На их счёт у нас кое-какие соображения.

— Не сомневаюсь, но теперь они будут осторожны, и так легко с этими тремя вы не управитесь. Боюсь, как бы эта война не затянулась, ведь война всегда бьёт больно по экономике нашего края. Но это полбеды, она также бьёт по репутации наших высокопоставленных друзей из мэрии, городского собрания и полиции.

— Вы предлагаете посредничество при установлении мира? — спросил Буратино.

— О каком мире идёт речь, дружище? Нет, о мире уже никто не говорит, слишком далеко вы зашли в решении своих вопросов, чтобы думать о мире. Я говорю о ваших оппонентах. Их осталось трое из пяти, но любой из этих троих в состоянии дать вам достойный отпор, даже в одиночку. Это уж вы мне поверьте на слово, я ни секунды не сомневаюсь, что в данный момент они решают, как быть с вами. И не надо быть провидцем, чтобы предвидеть к вечеру к лучшим исполнителям на побережье, а может быть, и в стране будут посланы гонцы. Исполнителям будут предложены огромные контракты, и те ни секунды не будут раздумывать. И боюсь, что ваше полицейское прикрытие их не остановит. Через два-три дня в наш город приедут самые высокооплачиваемые убийцы, и вам предстоит с ними встретиться.

— Это мы понимаем, — сказал Буратино, — а что же предлагаете вы, синьор Валлоне?

— Не я, а дон. Я представляю здесь его, простите за напоминание. А дон предлагает следующее. Из оставшихся троих ваших противников самый серьёзный Томазо Рыбак, займитесь им.

— А Барера? А Фиксатый? Или вы их не считаете опасными людьми? — удивился Пиноккио.

— Скажу вам по секрету, Барера — старый приятель дона Базилио. Дон уже пригласил его к себе в гости, да и Фиксатого тоже.

— Дон уберёт Бареру? — спросил Рокко.

— Нет, с Барерой дон договорится. Барера умный человек, он знает, на чью сторону встать и когда это сделать. К тому же Барера нужен нам, и имею в виду и дона и вас, молодые синьоры, для общего бизнеса в будущем. Ведь у него есть и корабль, и связи за границей с производителями.

— Ну с Барерой понятно, — произнёс Буратино. — А как будет обстоять дело с Фиксатым?

— Фиксатый, как и Барера, тоже получит приглашение посетить дона, — ответил синьор Реджинальдо, и все присутствующие поняли, о чём идёт речь.

— Фиксатый умный, — сказал Рокко, — он может и не пойти.

— Согласен, — ответил Валлоне, — Фиксатый умный, но я думаю, он пойдёт. И пойдёт он потому, что к дону пойдёт Барера. И выйдет от дона живым и невредимым, хотя и изменит свою позицию относительно синдиката. И Фиксатый поймёт, что ситуация кардинально меняется. И тогда он пойдёт к дону. Ну а если же Фиксатый не такой хитрый, как мы о нём думаем, и решит остаться с Томазо, то этот вопрос будет решать Барера. Фиксатый будет для Бареры входным билетом в клуб удачных игроков, — сказал синьор Валлоне.

— Значит, наша задача — Томазо? — спросил Буратино, подведя итог разговора.

— Да, и надо признаться, задача непростая. Честно говоря, Томазо сильный игрок, несмотря на молодость. Впрочем, что я говорю, вы сами ещё дети. В общем, я не знаю, как вы решите эту проблему, хотя, судя по вашим исполнителям, у вас большой потенциал, случай с Тузом тому подтверждение весьма наглядное.

— Мы попытаемся, — сказал Буратино.

— Сделаем его, — пообещал Рокко.

— Хорошо, но тут есть кое-какая сложность, молодые синьоры. Нужно сделать это быстро и, по возможности, без шума.

— Вот за это ручаться сложно, — произнёс Пиноккио, — сами понимаете, случай непростой, Томазо не тот парень, который даст придушить себя без шума.

— Тогда попытайтесь сделать это побыстрее, пока сильные люди нашего города не начали давить на дона, пока полицейские терпят этот маленький бардак, который вы устроили. Но помните, их терпение небезгранично, и вскоре они потребуют от дона козлов отпущения.

— Это всё из-за журналюг вонючих, — вставил Рокко. — Может, парочке из них ноги переломать? Опыт у нас уже есть.

— Есть? — синьор Реджинальдо Валлоне засмеялся. — Вы окончательно мне нравитесь, ребята, но журналюг ни в коем случае трогать нельзя, не тот момент. Знайте, псы лают, караван, как говорится, идёт. А ноги мы им потом переломаем, особенно этому наглецу Малавантози, надеюсь, вы нам поможете?

— Можете не сомневаться, — пообещал Буратино.

— Ну что ж, — синьор Валлоне встал, — вот, в общем-то, и всё, что я хотел сказать.

— Спасибо, что заехали, синьор Реджинальдо, для нас это большая честь, — произнёс Рокко, наверное, самую вежливую фразу в своей жизни. — Спасибо и тебе, друг Рома.

— До встречи, — улыбнулся, пожимая руку Чеснока, одноглазый, — до встречи, корешок.

Синьор Валлоне и Рома сели в бричку, и Валлоне сказал на прощанье:

— Всё внимание Рыбаку, молодые синьоры. Всё внимание ему. Об остальном не беспокойтесь, об остальном побеспокоится дон.

Когда бричка укатила, Буратино, всё ещё смотря её вслед, спросил у приятеля:

— Значит, прикончил ты, Рокко, и Туза, и Рыжего?

— Рыжего расстреляли мы с Пепе, его и всех его ближайших, — не без гордости признался Чеснок. — Пёс он был, одно слово — бешенный пёс. Не жаль его ни капли.

— Молодец, — сухо сказал Буратино, — ты меня бы хотя бы в известность поставил, что ли. Что же ты из меня идиота перед людьми делаешь, хлопнул Рыжего и молчишь. А я, как дурак, сидел перед человеком и глазами хлопал. Мне люди чудеса всякие спросонья рассказывают, а я и понять не могу, о чём они.

— Я хотел, только вот думал, встанешь и расскажу, — оправдывался Рокко, — а вишь, как оно вышло. Валлоне прилетел с самого позаранку.

— Ясно. А Туза кто хлопнул? — спросил Буратино.

— Так Гопак. Ночью, метров с пятидесяти, в окно, из винторя. Бац! И полбашки Туза на стенке. Добрый хлопец Джанфранко, добрый.

— Молодцы, — сказал Буратино. — Ты всё это организовал?

— Ну, я, — чуть не покраснев от скромности, потупился Чеснок.

— Молодец, хорошо потрудился. А как же ты Рыжего вычислил?

— Так блудили мы с Пепе до трёх часов ночи по самым поганым дырам в порту, шли по следу. Где Рыжий был, там везде шлюхи битые, матросня битая и прочий ни за что пострадавший люд. Так и бегали мы с Пепе от одного кабака к другому, пока его бричку не нашли. Как нашли, так стали ждать, больше часа ждали, дождались.

— А вас кто-нибудь видел?

— Видеть-то нас многие видели, мы же, почитай, в десяти трактирах были за ночь. Да вот только что это мы Паоло и его крыс свинцом нашпинговали, это хрен кто докажет, темень была. У нас с Пепе алиби есть, пять человек, в том числе полицейский, подтвердят, что мы тут всю ночь у костра грелись.

— Ага, сто человек вас в кабаках видели, а пять человек подтвердят, что вы у костра грелись. Кому поверят?

— Да ладно, ерунда всё это, — отмахнулся Чеснок.

— Дай Бог, а вот вдруг тебя полиция на нары примет.

— Так ты же меня вытащишь, — ни секунды не колеблясь, сказал Чеснок.

— Вытащу, если получится.

— Так ты что, не одобряешь нашей работы? — искренне удивился Рокко.

— Одобряю, конечно, все вы молодцы, только всё это нужно делать аккуратненько-аккуратненько, чтобы комар носа не подточил.

На том и порешили и в приподнятом настроении сели завтракать. А после завтрака Буратино собрал военный совет, и бандиты стали решать, как замочить хитрого и изворотливого Томазо Рыбака.

— Я попробую, — скромно предложил Гопак, — если найду рядом с его домом хорошее местечко.

— Не выйдет, Джанфранко, — произнёс Буратино. — Томазо к окну теперь и близко не подойдёт.

— Или все окна позавешивает, — добавил Пепе.

— Тогда попробую днём, — настоял Гопак.

— Днём нечего лезть, у него охраны куча. Ты только один выстрел и успеешь сделать, как тебя самого порешат, — сказал Буратино.

— Точно, хлопнут тебя — и вся недолга, — сказал Рокко.

— Нет, — продолжал Пиноккио, — тут торопиться не нужно, нужно всё тщательно взвесить.

— Оно конечно, — согласился Чеснок, — взвесить нужно, да только времени взвешивать нету.

— Верно, Лука, а поныряй-ка ты вокруг дома Томазо, посмотри что к чему, выясни, сколько человек охраны, где стоят, выясни, во сколько Томазо встаёт, с кем встречается. Только осторожно, чтобы тебя самого не пришили.

— Не боись, не пришьют, я опытный.

— Я тоже пойду, — предложил Пепе, — пройдусь на баркасе вдоль берега, может, что увижу.

— Верно, — согласился Буратино.

— А я ночью вокруг его дома пошныряю, вдруг повезёт, — предложил Джанфранко.

— Хорошо, — произнёс Буратино, — только берегите себя, ребята.

Когда вечером Лука вернулся, усталый и хмурый, Буратино спросил его:

— Ну что, не подойти?

— Куда там, муха не пролетит. Во дворе трое сидят безвылазно, а один ещё по саду ходит всё время, да двое по улице ходят. Мужик сено вёз, так его остановили и всё сено вилами истыкали. А Томазо я так за весь день и не увидел. Зато видел Бареру. Он к нему приезжал, они в доме полчаса просидели. Барера тоже бережётся, с ним две брички полны народу. Трубочист шёл в одном доме дымоход чистить, так его обыскали. Да ещё один из людей Томазо за ним следом увязался. Не поленился даже на крышу залезть. И сидел с ним на крыше, пока тот всю трубу не вычистил.

— Да, — задумчиво сказал Буратино, — охрана, видать, поставлена на высоком уровне. Видать, там действительно к нему не подойти.

— Не, не подойти. Может, только со стороны моря, я туда не совался, мне туда не пройти было.

— Вряд ли, голову даю на отсечение, что со стороны моря тоже не пролезть, — произнёс Буратино. — Впрочем, Пепе приплывёт, скажет.

Когда приплыл Пепе, он тоже не обрадовал Пиноккио.

— Стоят? — спросил Буратино.

— Стоят, на берег вылезти негде. Но…

— Что «но»?

— Но Томазо в море выходит как всегда. Не зря его Рыбаком кличут. Я сам не видел, но встретил в море одного знакомого. Он говорит, что Томазо на трёх баркасах сегодня рано утром по пустую косу за кефалью ходил.

— На трёх? — невесело переспросил Буратино.

— Ну да, на трёх.

— Это же сколько там у него народа? — спросил Рокко.

— Ну, не знаю, — ответил Пепе. — Скажу одно, в три баркаса шестьдесят человек влезут.

— Ну, шестьдесят человек у него нет, — сказал Буратино, — но человек двадцать с ним в море, видно, ходят.

— А может, рискнём? — предложил Чеснок. — Сядем на баркас утром, подождём их и всех перестреляем.

— Рокко, для такого Трафальгара два пулемёта потребуется, как минимум, — ответил Буратино. — У тебя есть хоть один?

Пулемёта явно у Рокко не было, и он промолчал.

— Я всё равно попробую, — сказал Джанфранко, — вдруг повезёт.

— Нет смысла рисковать, — ответил ему Буратино, — только зря сам подставишься.

— Пулемёта у меня, конечно, нету, — вдруг вспомнил Чеснок, — зато у нас есть динамит и гранаты.

— Вот это уже ближе, — сказал Буратино и улыбнулся. — Вот это уже кое-что.

И всем стало вдруг как-то спокойнее, потому что все, кроме Джанфранко, конечно, знали эту его улыбочку. А Джанфранко эту улыбочку ещё не знал, поэтому произнёс:

— Оно, конечно же, подставляться мне резону нету, токма я, всё одно, схожу. Погляжу, как оно там у него.

— Хорошо, — согласился Буратино, — только без стрельбы.

— А чего тогда же идти? — спросил Гопак.

— Иди и посмотри, как охраняются его баркасы и сколько людей его охраняет.

— Ладно, погляжу, — пообещал Джанфранко.

Он вернулся утром, мокрый от росы. И, жадно поев, начал рассказывать:

— Окна занавешены, даже свет через них не видно. Народу — толпы, ходят всю ночь с фонарями, по кустам лазят, по чужим садам тоже лазят. Жуть, не подступиться.

— А по берегу? — спросил Буратино.

— И по берегу. Один ночью ходит у лодок, но я всё-таки Рыбака видел, он в лодку садился со своими людьми. На рыбалку отплыл. Видеть-то я его видел, да вот пальнуть дюже не сподручно было, далековато, да и охрана его всё время заслоняет.

— Ну, спасибо и на том, Джанфранко, — сказал Буратино и стал думать, как быть дальше.

И думал он долго, часа два. Все остальные бандиты ходили вокруг, курили, смотрели на него. А когда Буратино надумался, он взял у Пепе гранату и внимательно стал изучать инструкцию по применению. Штука оказалась сама по себе грозной, но имела ряд недостатков. Первый недостаток: чтобы бросить её, надо подойти достаточно близко. Второй недостаток: граната — не пистолет, и она не обеспечивает стопроцентного поражения противника, даже если взорвётся совсем рядом. К сожалению, взрывная волна от гранаты насмерть не убивает, а осколки, как правило, убивают, так как их много, но не всегда. А вот динамит — это да, трёх килограммов взрывчатки хватит, чтобы поднять на воздух небольшой дом. Зато, как гранату, его бросить нельзя. Можно только подойти и подложить под жертву. Поджечь шнур и уговаривать жертву никуда не уходить.

И Буратино продолжал думать. Он бродил по берегу в задумчивости, почёсывая подбородок и глядя себе под ноги. И на все предложения поесть, или покурить, или просто посидеть отвечал что-то невнятное типа:

— Ага-ага, сейчас-сейчас.

Так продолжалось до вечера. А вечером Буратино неожиданно остановил своё движение и спросил у сидевших бандитов:

— Парни, а кто из вас умеет плавать?

— Ну, я, — казал Лука.

— И я, — сказал Рокко.

— Я имею в виду хорошо плавать, а не просто плескаться в волнах, — уточнил Буратино.

— Я умею, — сказал Пепе Альварес. — Один раз в шторм я шесть миль проплыл, когда баркас утонул, восемь часов плыл, думал, уж конец мне. Когда на берег выполз, аж голова кружилась.

— Вот тебе, Пепе, и придётся прикончить Томазо, — произнёс Буратино,

— пойдём-ка покалякаем.

— Секретничают, — с долей обиды сказал Чеснок.

— Видать, так надо, — философски заметил Гопак. — Синьор Буратино, он знает, что делать.

— Это да, — согласился Лука, — знает, уж голова у него работает, дай Бог каждому.

— Умный он шибко, — вставил даже Серджо.

А Буратино и Пепе пошли к баркасу, и на глазах у своих удивлённых дружков Пиноккио снял одежду, залез в воду и стал ходить и нырять вокруг баркаса, всё время спрашивая что-то у Альвареса. Тот ему что-то отвечал и, в конце концов, сам залез в воду, несмотря на прохладный вечер. Особое внимание пловцы уделили рулевой планке, но сидевшие на берегу этого не знали. Они только с любопытством наблюдали: что это те двое там делают возле баркаса.

Наконец, купальщики вылезли из воды и оделись. Буратино был, видимо, доволен. Он, дрожа от холода, подошёл к костру и, улыбаясь, спросил:

— Пацаны, а чего у нас сегодня пожрать?

Глава 19

Специалист со стороны

Утро следующего дня ознаменовалось появлением одноглазого Ромы.

Он был озабочен.

— Пацаны, у вас неприятности, — сказал Рома, едва поздоровавшись.

— У нас всегда неприятности, — ответил Буратино, — мы уже к этому даже привыкли.

— Пацаны, у вас, в натуре, неприятности, — продолжал Рома, — и такие, что все ваши бывшие неприятности просто досадные недоразумения.

— Что там стряслось, Рома? — спросил Рокко.

— Пацаны, по вашу душу в город приехал специалист. Иду я вчерась вечером по городу, шмаль курю, отдыхаю. И глядь, на извозчике едут двое, у меня, пацаны, глаз один, но он один вернее всех ваших. Одного из этих двух я признал сразу, он меня, кажись, тоже вспомнил, мы пересекались с ним, когда я работал на юге. Так вот, этот парень не кто иной, как Иеронимо Мацотта по кличке Чистюля. Раньше он был лучшим на юге, теперь, по слухам, он лучший в стране. Говорят, что гонорар у него полсотни за голову. Парни, это большой специалист. Я сказал об этом дону. Дону это не понравилось, дон не любит, когда сор выносят из избы и в нашу деревенскую свару зовут людей со стороны. Он вызвал к себе Бареру. Барера поклялся, что ничего не знает про Мацотту, но Барера сказал, что Томазо пойдёт на всё, чтобы решить ваш вопрос.

— Так значит, Барера уже наш? — спросил Чеснок.

— Синьор Валлоне вам уже сказал, что с Барерой вопрос решён. Не об том у вас голова болит, думайте о Мацотте.

— Ты сказал, их было двое, — сказал Буратино.

— Да, но второго я не знаю. Это большая, очень большая обезьяна. У него такие руки, что этими руками он легко оторвёт вам ноги. И морда у него соответствующая. Когда я их увидел, я сделал вид, что не признал Чистюлю, он сделал вид, что не признал меня. Но теперь он знает, что вы о нём знаете. Поэтому теперь он крайне опасен. Я думаю, Томазо уже посвятил его в курс дела. Будьте осторожны. Чистюле плевать на вашего полицейского, он очень холодный человек.

— Он остановился у Томазо? — спросил Буратино.

— Никогда, Мацотто не любит много трепаться с заказчиками. Получил заказ, ушёл, сделал, пришёл за деньгами, всё. Я послал одного мелкого кента, чтобы он присмотрел за Мацоттой. Пацан говорит, что Мацотта с обезьяной остановились в «Англетере» в одном номере. Номер дорогой, Чистюля любит всё дорогое.

— Ясно, — произнёс Буратино, — это всё?

— Нет, — сказал Рома, — дон не может заняться Мацоттой сам, но дон спрашивает, чем он может вам помочь, что вам нужно?

Пару секунд Пиноккио думал, а потом произнёс:

— Нам нужна коляска муниципального извозчика с лошадью. Дон сможет предоставить это?

— Считай, что сделано, — сказал Рома и, не прощаясь, прыгнул в коляску.

— Вот так вот, — сказал Буратино, когда он уехал, — наши головы, Рокко, на рынке голов сильно подорожали.

— Не понял, — сказал Чеснок.

— Я говорю, брат Рокко, что цены на наши головы растут, как цены на акции этих новомодных нефтекеросиновых компаний. Сегодня за нас с тобой уже дают сто цехинов. Неплохо, да?

— Неплохо, — буркнул Чеснок, — куда уж лучше.

После завтрака бандиты собрались на совет и приняли ряд решений. В конце совещания Пиноккио подвёл итог:

— Значит так, парни, Пепе, Лука, Серджо займутся Томазо. Я, Рокко и Джанфранко решим вопрос с Мацоттой.

Все занялись своими делами. Гопак ушёл сразу, чтобы пошататься вокруг самой приличной гостиницы города, а Буратино и Рокко дождались Рому, который приехал на двух бричках со своим здоровым приятелем. Они пригнали муниципальную бричку.

— Всё, что заказывали, — сказал Рома.

— Кстати, Рома, а как выглядит этот самый Мацотта? — вспомнил Буратино.

— О, ты его узнаешь сразу. Это видный синьор, он ходит в манишке и манжетах, носит котелок и лаковые штиблеты и всегда в чёрных очках золотой оправы. Прямо граф или доктор какой-нибудь. В общем, пижон почище столичного сутенёра.

— А чем работает? — спросил Чеснок.

— Он специалист, ему всё равно, чем работать. Может шнурком от ботинка, а может швайкой без шума, а может с дистанции из винторя приложить. А хитёр и изворотлив, прямо змей Эдамский. Так что удачи вам, пацаны, в натуре.

— Рома, ещё одна личная просьба, — произнёс Пиноккио, когда тот уже хотел уехать.

— О чём базар, говори.

— Нам нужна ещё одна коляска. Не мог бы ты дать нам свою?

Лицо одноглазого сделалось серым, даже мрачным. Одноглазый помолчал и, видимо, сделав над собой усилие, сказал:

— Пацаны, без базара, берите коляску. Но помните, рессоры у неё английские, диваны русские, работа венская. Стоит она очень дорого, и лошадь тоже дорогая. Не поцарапайте мне коляску. И кровью тоже не залейте. И не запалите её насчёт полиции.

— Постараемся, — пообещал Буратино. — Спасибо, Рома.

— Спасибо, спасибо, — пробурчал одноглазый. — Вы хоть нас обратно отвезите, а то пешком от вас до центра города час ходьбы.

— Без базара, — ответил Чеснок точно таким же тоном, которым эту фразу произносил одноглазый. Все засмеялись.

Джанфранко Гопак в школе никогда не учился и читать не умел. Тем не менее, парнем он был достаточно сообразительным. Прежде чем пойти и выяснить всё о приезжих специалистах, он снял ботинки и надел самую старую свою рубаху. Таким образом, выглядел он теперь высоким и крепким босяком, которые обычно шатаются по городу в поисках лёгкой добычи.

Побродив вокруг гостиницы, Джанфранко сделал для себя приятное открытие, даже два. Первое: прямо напротив фасада отеля высится пожарная каланча. Второе: пожарный на этой каланче вовсе не бдит на своём боевом посту, а ушёл пропалывать картошку, насчёт чего оставил в дверях каланчи записку. Она гласила: «Антонио, сегодня меня не будет, нужно прополоть картофель. А завтра я поеду к свояку на хутор. Так что играй без меня. И, я тебя умоляю, не бери в напарники Кармонью, он вечно дуплится раньше времени. Твой Брезетто».

Сам Джанфранко записку прочитать не мог, но он поймал какого-то шкета, который согласился её прочитать, чтобы не получить фофан по тыкве. Далее Гопак отправился в гостиницу и проник туда с заднего хода, так как у парадного гордо вздымался громада-швейцар в ливрее, который неодобрительно относился к босоногим посетителям гостиницы. В общем, проникнув внутрь здания, Джанфранко установил контакт с одним ловким и жадным коридорным, который всего за два сольдо дал исчерпывающую информацию о вселившихся накануне.

— Два синьора, один весьма достойный, другой мордоворот. Поселились в триста десятом, синьоры щедрые, багажа немного, но тяжёлый. Дамочек в номер не заказывали, ужинали плотно. За номер платят двадцать сольдо в сутки, заплатили за трое суток. В книге записались как профессор

Пруно и ассистент Ливальто. Сегодня утром заказали извозчика и уехали осматривать окрестности и ловить жуков.

— Каких жуков? — уточнил Джанфранко.

— А мне про то, какие им нужны жуки, ничего неизвестно.

— Слушай, браток, так их дома нету? — спросил Гопак.

— Нет, говорю же, уехали за жуками на извозчике.

— А их окна куда выходят, во двор?

— Их номер дорогой, окна выходят на улицу.

— На каланчу?

— На каланчу, третий этаж, три крайних окна слева.

— А номер извозчика, на котором они за жуками уехали, помнишь?

— Можно выяснить.

Выяснив этот вопрос, Джанфранко задал ещё добрый десяток и, наконец, отпустил коридорного, которому надо было работать. А сам пошёл смотреть на окна. Затем перекусил жирными пирожками с квасом и уже во второй половине дня пошёл на стоянку извозчиков. Где и нашёл искомый номер в компании других извозчиков. Не особо кого спрашивая, Гопак уселся в коляску и по-барски развалился. Хозяин коляски оторвался от оживлённого разговора и подошёл к Гопаку, расправляя бороду и недвусмысленно потряхивая кнутом:

— Чего расселся?

— Поехали, — ответил Джанфранко.

— Вот я тебе кнутовищем промеж рог-то поеду, — пообещал извозчик.

— Запахни хлебало, — произнёс Джанфранко и швырнул извозчику монету в три сольдо. — Поехали.

— Обед у меня, — ответил возница.

— Поехали! — уже с угрозой произнёс Гопак. Он, как и любой шпан, прекрасно знал наглость и нахрапистость извозчиков. Поэтому добавил: — Ещё раз свою варежку раззявишь, я тебе туда твою бороду забью.

— Поехали-поехали, — пробурчал кучер, залезая на козлы, — поесть человеку не дают. Куда ехать-то?

— В порт.

— В порт три сольдо маловато будет, — сказал возница.

Он явно врал, тогда Джанфранко достал из кармана штанов новенькую опасную бритву. И, приложив холодное лезвие к щеке собеседника, зашептал ему в ухо:

— Видишь швайку? Если тебе трёх сольдо мало, гад, я тебя ещё этой швайкой и побрею бесплатно.

— Ну, в порт так в порт, — согласился извозчик, и они поехали.

А Гопак спокойно развалился на сиденье, закурил и, немного подождав, начал:

— Слышь, борода, а не ты ли двоих господ из «Англетера» забирал?

— Может, и я, а может, и не я, — отвечал недовольный кучер.

— А ты вспомни, борода, вспомни. Два синьора, один — как граф, другой — вылитый душегуб, чисто обезьяна.

— А по мне, так все клиенты обезьяны, — философски заметил извозчик,

— бестолковость одна от них и жадные, сволочи. И вот везу его и думаю, какой приличный синьор, а он, морда, выскочит у проходняка и юрк туда, и ау — прощай, пишите письма. Обезьяна, более не скажешь.

— Борода, я тебя за что спрашиваю. Я тебя спрашиваю за двух синьоров с «Англетера», а про обезьян, что прыгают в проходняки, я не интересовался. Ты что, балда, не можешь ответить по-людски, забирал ты сегодня двух господ с «Англетера» или нет?

— Ну, пусть и забирал, что же с того, работа у меня такая, синьоров разных с «Англетера» забирать. А то, если я не буду синьоров с «Англетера» забирать, кто мою бабу кормить будет? Ты, что ли?

— Ой, дурень, — обозлился Джанфранко. — Куда синьоров возил, помнишь?

— Ну так, может быть, и помню куда.

— Ну, и куда?

— А может, и не помню. Что же мне, за всеми помнить. Ежели за всеми помнить, помнилка отвалится. — Джанфранко хотел было уже врезать ему по форменному кучерскому цилиндру, но тот, видимо, почувствовав это, продолжил: — За склады угольные возил их, там их ещё один мужик поджидал.

— И что?

— Да ничего. Сказали ждать час, за час и заплатили. А я прождал полтора.

— А они где были?

— Да по кустам лазили. Вылезли, сказали: «Поехали обратно». Вот и всё.

Большего Джанфранко узнать не удалось, но от этого кучера он узнал очень важную вещь: приезжие синьоры провели полтора часа в кустах рядом с винным заводом банды. Это настораживало. Информация оказалась очень ценной, Буратино похвалил Джанфранко и задумчиво добавил:

— Известно, каких жуков они тут искали?

— И каких же? — спросил Рокко. — Майских, что ли? Но Буратино ему не ответил на вопрос и сказал:

— С ними нужно решать незамедлительно.

И пацаны сели разрабатывать план. План был прост, но должен был сработать.

* * *

Над городом висела ночь, тёмная и тихая. Даже самые отъявленные гуляки из ресторана гостиницы уже разъехались, прислуга дремала, постояльцы успокоились. А участники операции — Джанфранко, Буратино и Рокко — заняли свои места. Джанфранко сидел с винтовкой на каланче, Рокко, в коляске муниципального извозчика и одетый под него, дремал якобы рядом с парадным входом в гостиницу. А Буратино в коляске одноглазого Рома в одном тёмном переулочке неподалёку. Все были готовы и вооружены. Все ждали сигнала. И дождались. На ратуше ударили часы, пробили три. Это и был условный сигнал.

Гопак осенил себя крестным знамением и взял винтовку. Реальной цели у него не было, но, согласно плану, она ему была и не нужна. Он должен был просто расстрелять окна того самого номера, где остановился Мацотта. Поэтому он долго не целился. Джанфранко выстрелил в полузашторенное окно. Выстрел вышел просто оглушительным. Посыпались стёкла, Гопак быстро передёрнул затвор и быстро выстрелил в следующее окно, потом в следующее. И ещё два раза, пока не расстрелял всю обойму. После этого он бросил винтовку и стал быстро спускаться по лестнице, чтобы присоединиться к Буратино.

Рокко, услышав выстрелы и звон разбитого стекла, приготовился. Он видел, как оживает потревоженное здание, как в номерах загорается свет, как засуетилась дремавшая прислуга. Из гостиницы стали доноситься крики, а Рокко ждал. Расчёт был верным: Мацотта и его спутник не станут дожидаться появления полиции, ведь полицейские начнут спрашивать: «А кто вы, собственно, господа, такие? И почему это по ночам вам стреляют в окна?».

И вот минуты через три из гостиницы вышел здоровенный мужик и стал оглядывать окрестности. Убедившись, что кроме извозчика, он же Рокко Чеснок, вокруг никого нет, мужик крикнул:

— Эй, шляпа, кати сюда.

Рокко подкатил к самому подъезду и остановился. Здоровый мужик сел в коляску, и тут же из дверей гостиницы вышел прилично одетый синьор. Он тоже молча сел в коляску.

— Куда изволите? — как можно вежливее осведомился Чеснок.

— К портовому вокзалу, — сказал синьор в котелке, — и побыстрее.

Они двинулись. Рокко хлестал коня, и тот вёз седоков туда, где их ждали Буратино с Джанфранко. И вдруг сильная рука легла ему на шею и сдавила её до боли. И один из седоков, скорее всего это был Мацотта, зашептал Чесноку в ухо:

— Ты поехал не туда, Рокко Чеснок. Это твоя ошибка.

Другая рука ловко выхватила у Чеснока из-за пояса револьвер. И тут Рокко понял, что смерть совсем близко. Он что было силы огрел лошадь кнутом, и лошадь послушно рванулась вперёд, переходя на галоп. А седоки по инерции завалились на сиденье. Сам же Рокко сиганул с козел.

Бах, бах! Раздалось в ночи. Одна из пуль, звякнув о булыжник рядом с головой Чеснока, с визгом срикошетила в забор одного из домов. Вторая, свистнув, ушла выше. А коляска в бешенном галопе с грохотом улетала в ночь без возницы. А Мацотта больше не стрелял, видимо, он не видел цели. Зато он кричал своему партнёру:

— Вожжи возьми, что сидишь!

— Чёрт, — только и смог сказать Рокко, потирая разбитый в кровь локоть, — ушли, гады.

Но он ошибся, если бы Мацотта не стрелял, гады бы действительно ушли. Но выстрелы насторожили Пиноккио, и они с Гопаком переглянулись:

— Револьвер?

— Ага, кажись, Рокко палит, — кивнул тот.

Не задавая больше лишних вопросов, Буратино хлестанул коня, и они помчались по переулку наперерез летевшей на бешеной скорости коляске с Мацоттой.

— Будь готов, — крикнул Буратино Гопаку, и сам стал левой рукой доставать пистолет.

Шикарная коляска Ромы выскочила на мощёную улицу прямо перед бричкой Мацотты. Партнёр Мацотты, всё ещё пытавшийся поймать вожжи, так ничего и не понял. Он вылетел из брички, когда лошадь, дико заржав, попыталась остановить свой бег перед неожиданно появившимся препятствием. Здоровяк кубарем прокатился по мостовой и ударился об ось модной коляски одноглазого головой. Удар его могучей головы об ось был так силён, что Буратино чуть не свалился с козел. И тут же в коляску Ромы врезалась так и не сумевшая остановиться извозчицкая лошадь. Ломая и коверкая модный экипаж, лошадь своею лошадиной башкой вышвырнула из коляски Гопака. И Мацотта, тоже не усидевший в своём экипаже, вылетел на мостовую.

Упал он неудачно, пистолет из его руки вылетел и отлетел метра на два. А вот пришедший в себя Джанфранко оружия не выронил. Он выстрелил в Мацотту, но не попал. Мацотта, как зверь, боролся за свою жизнь, он прыгнул за своим оружием, невзирая на боль в сломанной кисти левой руки. А Джанфранко выстрелил ещё раз, и ещё раз, и ещё. Пули бились о мостовую но не задевали Чистюлю. И вот он уже схватил оружие и готов был стрелять сам, когда последняя пуля Гопака ударила его чуть ниже левой ключицы. Мацотта был мужественный человек, он не обратил на это никакого внимания, его правая рука уже сжимала револьвер.

И тут раздался ещё один выстрел. На этот раз пуля ударила специалиста со стороны в живот. Мацотта покачнулся и потерял сознание. Этого было достаточно, чтобы ещё одна пуля попала наёмнику в глаз. Джанфранко поднял голову и увидел Пиноккио, который прятал пистолет за пояс:

— У тебя та же ошибка, что и у Рокко, — назидательно сказал он Гопаку, — вы торопитесь стрелять, когда надо чуть-чуть прицелиться.

— Ага, — кивнул Гопак, поднимаясь с земли.

— Ты в порядке? — спросил Буратино.

— Ага, — опять сказал Гопак и опять кивнул.

— Тогда поехали. Чёрт, как этот Мацотта Ромину бричку изуродовал, что мы теперь Роме скажем.

Они сели в жалобно скрипящий и некогда шикарный экипаж и уехали.

А минуты через две на улице стали появляться люди в ночных колпаках:

— Сосед, что там происходит? — спрашивали они друг у друга из-за заборов, разглядывая место событий.

— Кажется, бандиты разбирались, — отвечали соседи.

— Есть убитые?

— Как обычно. Двое, кажется.

— Надо бы вызвать полицию.

— Да, неплохо бы.

А в свете газовых фонарей рядом с перевёрнутой коляской билась и тихонько ржала лошадь. Она всё время пыталась встать на сломанную ногу, ей было больно.

Пиноккио несказанно обрадовался, увидев хотя и не совсем невредимого, но достаточно живого Чеснока. Они хлопали друг дружку, смеялись и рассказывали события этой ночи своим дружкам. Ребятки неслабо выпили.

— Мацотта крутой, Мацотта специалист, — с издёвкой и пренебрежением болтал Чеснок. — Валяется вон этот Мацотта на мостовой, воняет, специалист.

— Нам Мацотта не указ, — подтвердил Буратино. — Подумаешь, Мацотта. Завтра мы и с Рыбаком разберёмся.

— А то что-то тухлой рыбой воняет, — сказал Чеснок.

— Ага, — подтвердил Гопак.

И все остальные смеялись: и Пепе, и Лука, и даже Серджо. Один полицейский не смеялся. Ефрейтор Брассели сидел под своим навесом и дремал.

Утром приехал синьор Валлоне и Рома. Синьор Валлоне был озабочен и, не скрывая этого, начал сразу:

— Парни, вы перегибаете палку.

— Но… — хотел оправдаться Буратино.

— Я всё понимаю, вопрос с Мацоттой надо было решать быстро и радикально. Здесь, как говорится, все средства хороши, но расстреливать окна лучшего в городе отеля не дело. Оттуда съехали все постояльцы. А его владелец бился в истерике у мэра, когда петухи ещё не орали.

— Полагаю, было бы хуже, — вставил Буратино, — если б мы начали стрелять прямо в здании.

— Верно. Тем не менее, когда петухи ещё не орали, мэр уже орал на шефа полиции. И тот заволновался. Что делать в этой ситуации?

— Наверное, нужно сообщить, что убитый был одним из самых опасных наёмных убийц нашего королевства. И что местные бандиты не имеют к происшествию никакого отношения, — предложил Буратино.

— Верно, умный мальчик, — сказал Валлоне. — Это уже делается и это может сработать, если вы не будете разбрасывать винтовки на колокольнях. Причём винтовки, из которых уже убивали местных авторитетов. Хорошо, что у нас в полиции есть хорошие друзья. А иначе журналисты без труда увязали бы два этих убийства. И попробуй после этого докажи, что наши городские бизнесмены не имеют к этим убийствам никакого отношения. Ну да ладно. Что сделано, то сделано, обратно не воротишь. А вот насчёт Томазо вам придётся как следует поднапрячься, чтобы всё было тихо. Запомните, ребята, выборы не за горами, а мэр перед выборами ведёт себя не лучше, чем женщина перед критическими днями. То есть очень нервно.

— А что нам мэр-то? — невозмутимо заметил Рокко. — Мэр сам по себе, мы сами по себе.

Валлоне неодобрительно посмотрел на него и сказал:

— Дорогой Рокко, жизнь так сложилась, что мне пришлось закончить университет. Это было весёлое время. Несмотря на веселье, я кое-чему научился и понял, Рокко, мы все живём в социуме. И хочется нам того или нет, мы должны соблюдать правила совместного проживания. Только криминальные ортодоксы не понимают этого, говоря, что им плевать на государственные законы. Как правило, у них очень скоро за спиной хлопает тяжёлая железная дверь, а небо они видят в решётку. Тебе, Рокко, я советую побольше прислушиваться к старшим или хотя бы к своему умному другу. И я прошу вас, уважайте закон и мэра. А пока думайте, ребята, как быть с Томазо. Он не остановится ни перед чем, чтобы убрать вас. Вчера вы утихомирили Мацотту, но кроме Мацотты есть ещё и Гальбони, и алжирец Равента, и Гата Красный, и Кантор Шуц, и ещё десяток очень серьёзных людей у нас в стране. Но помните, вопрос с Томазо нужно решать тихо.

На этом первая неприятная часть визита была завершена и началась вторая неприятная часть. Одноглазый Рома уставился на покалеченную свою коляску своим единственным глазом и спросил:

— Где вы взяли эту рухлядь, которая чертовски смахивает на мою коляску? — в его голосе можно было уловить интонации надежды и одновременно горечь человека, который чувствует, что его надежда напрасна.

— Послушай, Рома, — начал было Чеснок, но Рома его не дослушал.

— Только не говори мне, что эта рухлядь и есть моя коляска.

— Рома, понимаешь… — продолжал Рокко.

— Я не хочу этого слышать, — простонал одноглазый. — Что же это такое? Святая Дева Мария, это же были английские рессоры!

— Рома, так получилось.

— Святой Иероним, — причитал одноглазый. — Господь Всемогущий, венская работа. Как вы могли так со мной поступить. Между прочим, эту коляску фабрикант Баригетто хотел купить у меня за десять цехинов. Я хочу рыдать, молиться и убивать одновременно. А ещё я хочу посмотреть в глаза того человека, который так обошёлся с моей коляской. Кто это? Где он? Пусть выйдет и честно скажет, зачем он это сделал?

— Он тебе не ответит, — сказал Пиноккио.

— Он что, трус?

— Нет, он был не трус. Это был смелый человек, его звали Мацотта.

— Мацотта, поганый пёс Мацотта, — чуть не зарыдал одноглазый, — я так и знал, я так и знал. Я как только его увидел в нашем городе, я уже знал — быть беде. Ах, зачем вы его убили, почему вы не оставили его мне? Венская работа! Английские рессоры.

— Эй, Рома, — окликнул его синьор Валлоне, усмехаясь, — ну ты едешь или остаёшься оплакивать свою безвременно убиенную коляску?

— Ах, синьор Валлоне, — отмахнулся одноглазый, — вы ничего не смыслите в колясках. Это же была лучшая русская кожа. Венская работа! Поганая собака Мацотта! Зачем он это сделал? И зачем я дал этим хамским пацанам свою коляску? Им ездить только на телегах.

— Мы её починим, Рома, — сказал Пепе Альварес. — Я знаю лучшего мастера за кордоном, он возьмётся за дело. Она будет лучше, чем была.

— Кто это говорит? Кто это говорит? — причитал Рома. — Человек, который плавает на лодках, которые воняют рыбой. И этот человек говорит, что знает мастера. Или ты смеёшься надо мной, Пепе Альварес, или я тебе враг?

— Я отвезу твою коляску через море, на баркасе, — повторил Альварес, — к лучшему тамошнему мастеру, он её починит. Если нет, мы купим тебе новую. Я правильно говорю, Буратино?

— Ты правильно говоришь, Пепе, — подтвердил Буратино.

— Шпана, босяки! Как я мог доверить таким людям такую коляску? Они говорят, они её починят, они починят английские рессоры.

— Рома, я уезжаю, — крикнул синьор Валлоне, — ты едешь?

— Да, я еду. Иначе я здесь кого-нибудь убью, — простонал одноглазый. — Сволочь Мацотта! Я так и знал, что будет беда, как только его увидел.

Причитающий Рома, наконец, сел в коляску к синьору Валлоне, и они уехали.

— Наконец-то, — пробурчал Рокко, — «сломанная коляска», «венская работа». Тьфу, какие жадные бывают люди, слушать противно. Из-за какой- то вонючей коляски серьёзный мужик причитает, как баба.

— Тут дело не в жадности, Рокко, — задумчиво произнёс Буратино.

— А в чём же? — поинтересовался Крючок.

— Дело в престиже. Вот если бы мы с этим самым Ромом пропили бы кучу денег, равную стоимости этой самой коляски, он вряд ли бы так расстроился. Дело в том, что коляска для него не что иное, как обозначение его социального статуса. Он не зря сказал, что у него хотел приобрести эту бричку один промышленник. Я думаю, он смог бы её продать даже дороже, чем купил. Значит, дело не в жадности, а в попытке человека самоутвердиться, возвыситься над другими, выделиться. У женщин роль критерия социального статуса играет одежда, нас в, свою очередь, волнуют чины, награды и коляски с лошадями. Увы, друзья мои, но это так. Мы, как глупые бабы, которые бегают за шмотками, бегаем за модными колясками и чистокровными рысаками. Вот признайтесь честно, кому бы из вас не хотелось иметь такой экипаж?

— Мне бы хотелось, — признался Лука, — только надо чтобы кисточки по краю были и бахрома золотая.

— Деревня, — обозвал его Чеснок, — ты ещё бубенцы повесь, цыганяка. В коляске не должно быть ничего лишнего. Разве что углы дивана подбить серебром.

— А я бы бубенцы бы подвесил, — сказал Гопак. — Мне дюже как нравятся бубенцы. А ещё я видал хомут красный. А удила должны быть латунные, чтобы как золото сверкали. А облучок зелёным сафьяном оббит.

— А вот я как-то видел одну полукарету, — вставил Пепе. — Так вот там, верите — нет, ящик есть, а в ящике лёд.

— Зачем же там лёд? — не поверил Рокко.

— Ты послушай сначала, потом спрашивай. Лёд, значит, а на нём вино лежит всякое, водка, шампанское и стаканы.

— Во жируют баре, — восхитился Гопак. — Вот житуха у них!

— Это что, — сказал Лука, — а я вот один раз был на постоялом дворе и видел одну карету. Вот это, я скажу вам, да! В карете даже печка есть. А на дверцах кареты ручка такая специальная. Крутишь её — и стекло в карете опускается.

— Ну, это ты брешешь, — заявил Чеснок. — А вдруг дождь пойдёт, как же баре без стекла поедут?

— А так ты её в другую сторону покрути, стекло и поднимется.

— Брешешь, — не поверил Рокко.

— Вот истинный крест, чтоб мне сдохнуть, — перекрестился Крючок.

— Вот так, — задумчиво произнёс Буратино и, чтобы закончить интересную для всех тему, добавил: — Вынужден констатировать тот факт, что коляска и лошадь перестали быть банальными средствами передвижения. И сие зрю вельми прискорбно.

— Чего? — не понял Лука.

— Ничего, Лука, ничего. Нам дела надо решать, а не о колясках разговаривать.

— Ну, давайте решать, — согласился Крючок.

— Начнём с того, что тебе, Лука, придётся сбегать на железнодорожную станцию и раздобыть там солидола. Только поаккуратнее, старина, не попадись там людям Томазо.

— Не попадусь, я осторожный, — сказал Лука и ушёл.

А все оставшиеся сели и стали решать сложный и насущный вопрос: как укокошить Томазо. На совещании председательствовал Буратино, он и начал:

— Какие мысли насчёт Томазо, пацаны?

— Не знаю я, — первый высказался Гопак, — к нему близко не подойти, глухое дело. Я, конечно, попробую, если вы мне ещё одну винтовку дадите. Покараулю его немножко, но стрелять придётся шагов с трёхсот. А попасть с трёхсот шагов в ходячего человека жуть как трудно, да и мужики вокруг него вьются, как осы, толком не приметишься.

— А если промахнёшься? Тогда он из дома вылезать вообще не будет, — сказал Чеснок, — Нет, братаны, так не пойдёт, у меня другое предложение. Берём все наганы, что у нас есть, идём и всех мочим.

— Это ты ляпнул, не подумав, — не согласился Пепе. — У Томазо охраны человек двадцать, а нас всего шестеро. А тех, кто стрелять умеет хоть чуть- чуть, и вовсе пятеро.

— Это ты на что намекаешь? — надулся Чесок. — Что я стрелять не умею?

— Я намекаю, что перебьют нас всех. Вот и вся недолга. — отвечал Альварес.

— А если сидеть будем и дожидаться у моря погоды, всё одно, перебьют, — не сдавался Рокко. — А то хоть и их похлопаем мальца.

— Короче, — вмешался в разговор Буратино, — вижу, парни, что реального плана действий у вас нет.

— Нету, — сказал Гопак.

— Нету, — подтвердил Пепе.

— Тогда предложу свой, — произнёс Буратино. — Он сложен и потребует от нас некоторых усилий. Мало того, он не гарантирует стопроцентного эффекта. Но, на мой взгляд, это единственно реальный план.

— Ну, так говори, — нетерпеливо произнёс Рокко.

— Мы его взорвём, — сказал Пиноккио.

— Ну да? Точно! Вот здорово, у нас же гранаты есть! Ты, Буратино, голова! — обрадовался Рокко. — Молодец! И не нужен мне никто в помощники, я его, гада, сам подвзорву. Подберусь поближе и как жахну по его хитрой рыбацкой морде гранатой!

— Боюсь, что так близко тебе подобраться не дадут, друг, Рокко, — трезво сказал Буратино. — Так что повременим с жаханьем по рыбацким мордам. Мы взорвём его баркас, когда он попытается выйти в море.

— А как? — спросил Пепе. — Как же мы к нему подберёмся? Разве что туман будет.

— Туман нам не нужен, хотя желателен. Ночью кто-нибудь подплывает тихонько (!) к баркасу Томазо и привязывает к рулевой планке проволокой динамит. Сам динамит, понятное дело, не взорвётся. Для этого к нему, тоже проволокой, привязывается граната. В свою очередь, к фиксирующему взрыватель концу гранаты привязывается длинный, метров двадцать, шёлковый шнур, который, в свою очередь, крепится к камню на дне или к свае мостушки, у которой стоит баркас. Утром Томазо, как обычно, выходит в море на своём любимом баркасе, чтобы половить рыбы. Отплывает этот самый баркас на двадцать метров от берега, и шнур выдёргивает кольцо. И всё, лови рыбку, друг Томазо.

Пацаны молчали. У них не было слов, чтобы прокомментировать такую изобретательность своего вождя. Но слов и не нужно было, вождь всё читал на их лицах.

— Молодец ты, Буратино, — после долгой паузы произнёс Пепе Альварес, — надо же такое придумать. Сразу видно, человек в школе учится. Я своего дуралея обязательно в школу отдам, а то пропадёт неучем, даже и взорвать толком никого не сможет.

— А главное, — продолжал Буратино, стараясь не краснеть от похвалы, — мы будем ни при чём. А Томазо Рыбак на морской мине взорвался. Сколько их в море с прошлой войны плавает, вот одна и приплыла.

— Правильно, — сказал Пепе, — я сам один раз такую видел после шторма. Только вот как динамит подложить под его баркас.

— Не знаю, — ответил Буратино, — полагаю, что этот вопрос к тебе, ведь ты у нас лучше всех плаваешь.

— Это верно, — согласился Альварес, но было видно, что ему не очень- то улыбается такое дельце. — Мне ещё два человека потребуются, пока я буду плавать и всё устанавливать, один должен меня в баркасе ждать на вёслах, а другой со мной, помогать.

— Пацаны, — честно признался Гопак, — я воды малость того… Не люблю я воду, холодная она.

— Ага, — сказал Рокко, — что ты воду не любишь, можешь о том и не говорить, это по твоей шее видно. А с Пепе поплыву я, а Серджо возьмём на вёсла. Пойдёшь, Серджо?

— Оно чего же, конечно пойду, мне грести не обломно.

На этом состав диверсионной группы был утверждён, и Пиноккио занялся инструктажем и производством бомбы.

Глава 20

Последняя точка

Кучер и по совместительству телохранитель Бареры спрыгнул с козел и довольно бесцеремонно оттолкнул пьяного шахтёра, загораживающего проход в один из самых грязных портовых кабаков. Барера вошёл внутрь и остановился, он поморщился от копоти и вони, царившей в помещении. Бандит быстро огляделся и пошёл вдоль столов, не обращая внимания не неодобрительный взгляд официанта, он по-хозяйски пошёл в подсобное помещение и остановился перед двумя крепкими ребятами, что охраняли дверь в одну из комнат.

— Диего у себя? — спросил у них Барера.

— Да, синьор Барера. Проходите, — сказал один из молодцов, открывая дверь.

Барера вошёл в чистенькую и светлую комнату, где за обеденным столом сидел Фиксатый. Они молча поздоровались, и Фиксатый предложил:

— Садись, Виторио, попробуй спагетти с пастой, очень неплохая паста, здешний повар неплохо её делает.

— Я чуть-чуть съем мачидони, — ответил Барера, накладывая себе фруктов.

— А что ты такой озабоченный, Виторио? Или наш носатый друг опять выкинул какой-нибудь фокус, от которого Томазо покрывается пятнами?

— Я тебе скажу правду, — отвечал Барера, — но сначала ты мне ответь на один вопрос.

— Ну? — спросил Фиксатый, откидываясь на спинку стула и глядя на Бареру с любопытством. — Что ты хотел спросить, Виторио?

— Скажи, Диего, а не получал ли ты приглашение посетить нашего глубокоуважаемого дона?

Фиксатый улыбнулся и, облизнув губы, вытер их салфеткой. Он не собирался говорить ни с кем на столь щекотливую тему, а уж с Барерой в первую очередь.

— Я не пойму, куда ты клонишь, Виторио, — отпив вина, произнёс Фиксатый. — И что всё это значит?

— Я никуда не клоню, Диего, — произнёс Барера, накладывая себе ещё фруктов, — но с некоторых пор в нашем городе произошли некоторые перемены, которые ты, Диего, не мог не заметить. И меня интересует, Диего, что ты обо всём этом думаешь.

— Налей себе вина, Виторио, это очень хорошее вино, я держу его только для себя. Обрати внимание на цвет, — Фиксатый поднёс стакан к глазам и через него посмотрел на окно, — какой колор! Чудо!

— Эй, Диего, какое, к дьяволу, вино, какой ещё, к дьяволу, колор, — чуть раздражённо произнёс Барера. — В городе творится полный бардак, а ты говоришь о колоре.

— Бардак? Никакого бардака в городе не творится. Просто наш носатый друг оказался чуть ловчее, чем вы с Томазо, Рыжим и Тузом предполагали. Сначала ты, Виторио, на халяву хотел прибить их завод. Ведь хотел?

— Мы все хотели, — ответил Барера.

— А разве я не говорил вам, что этих хлопцев нужно мочить без предупреждения, а не выплясывать вокруг них, пока они не озвереют.

— Да-да, ты говорил, Диего. Ты был прав, с ними надо было кончать сразу, но это был бы беспредел, это могло не понравиться дону и другим уважаемым людям.

— Да, — усмехнулся Фиксатый, — конечно, Виторио, всем известно, что ты добропорядочный христианин, никто о тебе не скажет, что ты беспредельщик. Но почему сегодня ты приходишь ко мне и начинаешь задавать разные вопросы. О чём ты волнуешься? Тебе не о чем волноваться, никто ни в чём тебя не упрекнёт, ты ведь не пролил напрасной крови. Виторио, так что же случилось?

— Диего, я сегодня был у дона. От него я узнал, что он пригласил к себе и тебя.

— Понятно, — сказал Фиксатый спокойно и, вдруг неожиданно навалившись на стол грудью, зашипел сквозь зубы. — А знаешь, что я тебе скажу, любезный мой друг Виторио. Во всём, что сейчас происходит в городе, виноват ты и Томазо. Да-да, Ты и Томазо. Вы довели дело до этой ситуации, вы довели дело до того, что в него стал вмешиваться дон.

— Но…

— Не надо никаких «но». Томазо мнит себя великим, он самый умный, все должны его слушаться, он единолично принимал решение. А ты, мой драгоценный друг, и этот придурок Туз, прости меня Господи, потакали ему во всём. Вспомни, Виторио, ещё два месяца назад наш многоуважаемый дон был пустым звуком, он сидел за оградой своего шикарного дома и боялся высунуть оттуда нос. А в городе хозяевами были мы, мы пятеро. А теперь что? Из пятерых осталось трое. Наш носатый друг укокошил двоих из нас. Впрочем, я несильно расстраиваюсь по поводу этих потерь. И Рыжий, и Туз были баранами, прости меня Господи. Но ситуация кардинально изменилась, теперь дон вызывает нас к себе, как нашкодивших мальчишек, и отчитывает нас. А кто такой дон и что он может без Буратино и Рокко Чеснока? Да ничего, без них он ноль. К чему я всё это говорю? А к тому, что три дня назад Великий Томазо сказал, что носатый и его отморозок Чеснок покойники. И что мы видим? А видим мы мастера Мацотту с дыркой вместо глаза на главной улице города. Но это полбеды. Самое отвратительное из того, что мы могли увидеть, так это то, как оживает дон. Его верный Валлоне чуть ли не каждый день шныряет к Буратино, каждый день они о чём-то перетирают. И вот наш дон расцвёл, как в старые добрые времена, он всем рассылает приглашения и даёт всем указания, — Фиксатый тяжело вздохнул и снова откинулся на спинку стула. — Извини меня, Виторио, нервический всплеск, просто меня злит, что всё пошло не так, как мы хотели. И всё-таки, чего же хочет дон?

— Дон хочет мира, — спокойно ответил Барера.

— Дону плевать на мир, Виторио. Это полицейским нужен мир, а дону нужна доля в нашем деле.

— Послушай меня, старина Диего. Я в нашем бизнесе уже давно, тебя ещё на свете не было, когда я уже работал. Так вот, я говорил с доном. И дон сказал, что спустит с цепи полицейских, если мы не успокоимся.

— Так что, дон на стороне носатого?

— Да, он на стороне носатого. Он предложил мне и тебе тоже стать на его сторону. Ты ведь с носатым не имел никогда никаких вопросов, у вас с ним не было конфликтов. А вот у Томазо с Буратино свои, давние разногласия. Пусть они и дальше их решают. Ты, я и дон останемся в стороне и посмотрим, как они решат между собой свои проблемы. Скажу тебе по секрету, Диего, я думаю, что Томазо не поздоровится.

— Томазо не поздоровится? — переспросил Фиксатый. — Как спокойно ты, Виторио, об этом говоришь. А ведь ещё недавно он был твоим ближайшим партнёром.

— Поверь мне, Диего, поверь моим сединам. Я всегда знал, куда дует ветер, поэтому и дожил в нашем бизнесе до пятидесяти лет. Так вот, Томазо — сыгранный валет из старой колоды, он больше не сыграет, он сильно разозлил носатого, да и дону он не нравится. А носатый, как выясняется, шутить не любит.

— Да уж, и Туз, и Рыжий, и Мацотта тому свидетели. Ну а какие варианты предлагает дон?

— Дон предлагает равные доли: он, ты, я и носатый. Как видишь, количество акционеров в нашем синдикате уменьшается, а доли акционеров увеличиваются.

— Да уж, доли увеличиваются. Интересно, Виторио, а почему меня берут в новый синдикат, чем я так мил дону?

— Не буду кривить душой, Диего, на это есть две причины. Чем меньше людей поддержат Томазо в войне, тем быстрее война закончится. Это первая причина. А вторая — это то, что ты профессионал и знаешь рынок, как никто другой. Ни мне, ни дону, ни носатому с этим без тебя не справиться.

— Хорошо, — произнёс Фиксатый. В принципе, ему было плевать на Томазо, он его, честно говоря, недолюбливал. — Я подумаю.

— Только не очень тяни с раздумьями. Вдруг носатый ухлопает Рыбака раньше, чем ты надумаешь, — сказал Барера, вставая и протягивая руку.

Барера ушёл, а Фиксатый остался один и задумался. Он просидел в задумчивости целый час и после этого сказал своим ребятам, чтобы запрягали.

Объективно говоря, Диего Фиксатый был хитрый малый. Казалось бы, он всё взвесил, он даже предвидел, что после того, как кончится война и Томазо отойдёт в мир иной, дон с Барерой попытаются убрать его. Но пока он был им действительно нужен, во всяком случае, Фиксатый так считал. В общем, всё складывалось в его пользу. И когда Фиксатый садился в бричку, чтобы ехать к дону, он думал о том, что будет дальше. Единственное, о чём не мог догадываться Диего Фиксатый, так это о том, что он не нравится как человек дону Базилио. А личные симпатии и антипатии иногда играют большую роль в жизни людей.

* * *

Себастьяно Гарочи был человеком, проверенным временем. Мало того, он был ещё к тому же очень аккуратный и последовательный человек. Себастьяно никогда не пренебрегал мелочами и был внимателен. Все эти качества Томазо Рыбак высоко ценил и поэтому возложил на широкие плечи Себастьяно такую важную задачу, как охрану своей собственной персоны. Томазо почти доверял Гарочи, и тот этим даже немного гордился. А к своим обязанностям Себастьяно относился с крайним прилежанием. Все люди, находившиеся в его подчинении, ощущали это в полной мере.

— На посту спят только мертвецы, — неоднократно повторял Гарочи, и в его устах такая фраза звучала фатально.

Никто и никогда не спал на посту, так как все знали, что у Себастьяно слова не расходятся с делами. Никто не пил на работе, так как он не любил пьяниц. В общем, дисциплина во вверенном Себастьяно подразделении была нешуточная. Гарочи никогда ничего не забывал, всё всегда знал и помнил и никакие мелочи никогда не упускал из вида. Так было всегда, так было и этим утром.

Лёгкий туман сползал с окрестных холмов к морю, когда Гарочи со своим помощником Поленьези вышли на улицу. Себастьяно закурил:

— Ты послал кого-нибудь проверить кусты на холме? — спросил он.

— Нет смысла. Если там даже и будет сидеть снайпер, из-за тумана он ничего не увидит.

— Да, — сказал Гарочи, соглашаясь и кивая головой. — Верно, но всё равно, пошли кого-нибудь посмотреть, мало ли что.

Поленьези тоже кивнул головой и пошёл отдавать приказания. А сам Гарочи решил пройтись по бережку к одному из людей охраны по имени Рапелья.

— Как у тебя? — спросил он, подходя.

— Всё тихо, — отвечал тот, — ничего не заметил.

— Хорошо, — произнёс Себастьяно, внимательно глядя на следы вокруг.

— Иди скажи Томазо, что через пять минут можно будет выходить.

Гарочи двинулся к баркасам, осмотрел всё вокруг и, не обнаружив ничего подозрительного, стрельнул в воду окурком. И пошёл вдоль берега, выискивая глазами на песке что-нибудь, что могло ему показаться подозрительным. Вскоре из дома вышел Томазо и ещё несколько людей, с кем он обычно ходил за рыбой.

— Хорошее утро, Себастьяно, — сказал Томазо, укладывая сети в лодку.

— Туман, — отвечал Гарочи, — не люблю туман.

— В тумане хорошо ловится рыба, — сказал Рыбак.

— Может быть, — отвечал Себастьяно и уже добавил заинтересованно, — может быть, — он что-то увидел в воде. Быстро закатав рукав пиджака, Себастьяно лёг на сырые доски мостушки, к которой были привязаны лодки. Пошарив рукой в воде, он вытащил из неё шёлковый шнурок. — Любопытно.

— Что там такое? — спросил Томазо.

— Пока неясно, — отвечал Себастьяно. Он стал вытаскивать из воды верёвку, и казалось, ей не будет конца. Что-то настораживало Гарочи, и он приказал одному из своих парней, что был рядом: — Алемонто, лезь, парень, в воду и посмотри, что там такое.

Алемонто тяжело вздохнул, он всё утро мёрз в тумане, и морская ванна ему вовсе не улыбалась. Но делать было нечего, и парень стал раздеваться. Тем временем Себастьяно обнаружил, что один конец верёвки закреплён за сваю мостушки, завязан на ней добрым морским узлом.

— Ты поаккуратней там, Алемонто. Что-то мне всё это не нравится, — сказал Гарочи.

— Ладно, — невесело отвечал Алемонто и стал медленно заходить в воду.

Несколько человек охраны, сопровождавшие Томазо на рыбалку, стали с любопытством следить за процедурой купания и давать шутливые советы купальщику. Сам Томазо вылез из баркаса и тоже следил за происходящим, стоя на краю мостушки. А руководил всем действом Себастьяно:

— Алемонто, бери шнурок и посмотри, куда он ведёт.

— Ну да, — сказал купальщик и дрожащей от холода рукой взял верёвочку. Отслеживая её конец, он стал аккуратно двигаться дальше, уходя в воду и приближаясь к баркасу. Неизвестно, чем бы всё это кончилось, не наступи Алемонто босой ногой на разбитую бутылку. — Чёрт, вот зараза, — выругался он, дёрнувшись. — Какой осёл накидал сюда разбитых бутылок.

— Порезался? — спросил Себастьяно.

— А то нет, — ответил Алемонто, — конечно, порезался.

И тут он понял, что верёвка больше не тянется к баркасу. Алемонто потянул её и вытащил из воды кольцо.

— Что там такое? — спросил Гарочи.

— Кольцо какое-то, — ответил пораненный Алемонто.

— Что ещё за кольцо? — спросил Томазо.

Алемонто высоко поднял над водой конец верёвки, показывая всем присутствующим, что это за кольцо. Это кольцо было последним, что увидел Томазо, Себастьяно и ещё несколько их людей. Раздался сильный взрыв.

Мощная волна выбросила на берег Алемонто. Вода откатилась, а он так и остался лежать в одних кальсонах на берегу. Алемонто был жив, но как следует вздохнуть ему мешала боль в рёбрах. Он видел, как на землю вокруг него сыплются доски, которые раньше были мостушкой и баркасами. Алемонто ничего не слышал, только смотрел да крепко сжимал в руке шёлковую верёвочку с кольцом на конце.

А в соседних домах и в доме Томазо напрочь повылетали стёкла, пугая людей, да ещё собаки завыли, тоже перепугались.

Глава 21

Мирные времена

Заводик наших друзей работал напряжённо, иногда даже сверх своих производительных мощностей. А уставший от войны город радостно накинулся на дешёвое пойло. Барера снова наладил поставки из-за границы, но теперь этому старому моряку приходилось учитывать производственные мощности завода. И он их учитывал, вспоминая, как кончили свою жизнь его ещё недавно такие грозные партнёры. С особым ужасом Виторио Барера думал о кошмарном взрыве, в щепки искрошившем мостушку и три баркаса и в клочья порвавшем шестерых людей. В простом мозгу моряка не укладывалась техническая возможность этого взрыва. Поэтому всё происшедшее в его понимании приобретало некоторый мистический оттенок. Барера боялся Буратино и больше не называл его носатым даже за глаза. Теперь наш герой для Бареры и для остальных жителей города стал синьором Буратино, включая даже фамильярного Стакани.

Времени прошло немного с момента окончания войны, но многое изменилось. Дон и Барера, последние из авторитетов города, оставшихся живых, признали Пиноккио и Рокко людьми чести. А так как маленькая война, которую вёл Буратино с синдикатом, имела огромный резонанс и была подробно освещена в прессе, то признание наших героев людьми чести стало хорошим поводом для съезда многих авторитетов и даже двух донов со всего побережья.

Само торжество имело достаточно пышный церемониал и, признаться, немало утомило Буратино, который терпеть не мог церемоний. Но парень прекрасно понимал, что всё это чрезвычайно полезно для карьеры и терпел.

Зато Рокко наслаждался почётом и признанием вовсю. Буратино даже и не подозревал, что его дружок такой тщеславный.

И вот наш герой оказался в новой ипостаси. Роль безусловно признанных авторитетов была приятна и нехлопотна. Правда, ему ещё приходилось доделывать кое-какие дела, которые он не доделал во время войны. Например, очистить город от некоторых приближённых тех людей, которые уже ушли. Это посоветовал сделать дон. Он же составил список. В этот список вошли все до единого люди, имевшие вес в банде Томазо, кое- кто из людей Фиксатого и пара человек Туза. Это была достаточно нудная работа. Правда, дело облегчалось тем, что добрая половина списка не стала дожидаться, когда до них доберутся, и исчезли из города. Но с некоторыми, особенно тупыми, пришлось повозиться. Впрочем, это был не самый важный вопрос, который волновал Буратино.

Его поначалу беспокоило несколько дел, которые вела прокуратура. Дела были нешуточные, речь шла об убийстве десятка человек. С этими мыслями и тревогами Пиноккио пошёл к дону. Дон выслушал его, засмеялся и махнул рукой:

— Не волнуйся, парень, этот пожар из тех пожаров, которые легко тушатся золотым дождиком. Поверь мне, скоро дела положат на сукно, а через год о них никто не вспомнит.

— Но речь идёт о человеческих жизнях, — возразил Буратино. — Тем более что вокруг этих дел было так много написано в прессе.

— Дружище, пресса страшна своей моментальной реакцией на события. Поверь мне, никого не будут интересовать прошлогодние сенсации, пресса — явление сиюминутное. Она непоследовательна, время её злейший враг. Им нужна сенсация, а сенсация вещь весьма недолговечная.

— Ну хорошо. А прокуратура?

— Скажу тебе по секрету, ребята из прокуратуры и полиции откровенно радуются, когда мы друг друга хлопаем. Они считают, что небольшие кровопускания и нам, и им полезны. Главное в общении с полицией и прокурорами не трогать их самих, по возможности не трогать мирных обывателей. А уж относительно наших коллег могу сказать, что ребята из правоохранительных органов весьма либеральны. Так что небольшой золотой дождик прикроет все дела.

— Вы меня убедили, дон Базилио. Кстати, а каков будет объём этого самого золотого дождика? — поинтересовался Буратино.

— Цехинов двадцать, я думаю, вполне будет достаточно, — сказал дон.

— О! — только и произнёс Буратино.

— Что, много? — в свою очередь поинтересовался синьор Базилио. — При твоих доходах я бы не скупился.

— Но у меня нет таких денег в данный момент.

— Об этом не беспокойся, у тебя теперь открыт кредит, ты вхож в банки. Уверен, что они, зная о твоих доходах, выдадут тебе такую сумму в течение минуты. Так что не беспокойся, дружище.

Буратино с удовольствием отметил про себя, что дон именовал его таким почётным титулом, как «дружище», и успокоился.

Всё и вправду было неплохо. А двадцать цехинов долга для него сейчас не представлялись катастрофой, ведь ежедневный доход его банды равнялся почти цехину. Он пришёл к ребятам и сказал:

— Месяц, пацаны, даже меньше, нам придётся погорбатить, чтобы замять дела с мусорами.

— Ерунда, поработаем, — сказал Лука.

— Бывало и хуже, — сказал Пепе.

— Я как все, — сказал Джанфранко.

А Рокко только скривился, честно говоря, ему вообще бабки были по барабану. Теперь он был уже человек чести и звали его не иначе, как «синьор Рокко Чеснок». А это было для него главным. Ходя по городу, он важно здоровался со своими бывшими дружками, которые смотрели на него с восхищением и завистью. Ну а про то, что у него в кармане ни гроша, вряд ли кто догадается.

А гигант Серджо, так тот был вообще к деньгам, скажем так, индифферентен. Ему бы с пацанами быть да чтоб пожрать было. Даже вышедший после войны на работу Сальваторе Швейман, и тот был солидарен с коллективом.

— Я тоже готов терпеть, — сказал умный мальчик. — Только в следующем месяце вы мне выплатите зарплату и за этот. И плюс десять процентов за задержку.

— Какой бескорыстный еврейский мальчик, — сказал Рокко Чеснок, — аж по очкам охота дать.

— Мои требования считаю справедливыми, — заметил Сальваторе, — так как…

— Хорошо, хорошо, Сальваторе, — смеялся Буратино. — А на Рокко не обращай внимания. Он просто из тех людей, которым деньги достаются без труда, вот он к ним и относится без уважения.

— Может, бабки мне и достаются без труда, — возразил Рокко, — зато они достаются мне нервами и кровью.

— Интересно, чьей кровью они вам достаются? — поинтересовался Сальваторе. — Судя по вашему виду, синьор Рокко, вы не много крови потеряли за последнее время.

— Ну, ладно ты, «дебет-кредит», — усмехнулся Рокко, — выдай мне десять сольдо, пойду прогульнусь сегодня, что ли.

Сальваторе выжидательно уставился на Буратино, а тот, в свою очередь, загадочно переглядывался с Лукой. После чего одобрительно кивнул бухгалтеру. И тот выдал Чесноку требуемую сумму. Новоиспечённый человек чести сразу удалился.

— Хоть бы одним глазком взглянуть на его девку, — глядя ему вслед, произнёс Буратино. — Очень уж любопытно.

— А чего глядеть-то, на них не глядеть нужно, — многозначительно заметил Лука и добавил: — Я знаю парочку весёленьких девиц, озорные ужас. И денег им платить не нужно, они идейны, водочки дать, на извозчике покатать, в кабаке посидеть, но главное, чтобы с уважением. Так за уважение они тебе такое откоблучат, что ого-го, что любо-дорого. Может, позвать?

— Ну давай, что ли, — без особого энтузиазма сказал Буратино, тут же вспоминая про свою кареглазку.

Глава 22

Время любви

К большому его сожалению, из-за сложившегося кризиса Пиноккио не мог себе позволить ни коляски, ни дорогих подарков. Поэтому он сидел на работе и ждал минуты, когда, наконец, он сможет начать завоевание красавицы Рафаэллы. А пока завоевание не началось, можно было, конечно, позабавиться и с простыми девчонками.

А Луке два раза повторять было не надо, он ушёл и вернулся через час:

— Забил с ними стрелку в восемь вечера у церкви, что рядом с ратушей.

— А вдруг не придут? — спросил Пиноккио, чувствуя, как у него потеют ладони.

Лука высокомерно усмехнулся и посмотрел на дружка, как опытный человек смотрит на салобона:

— Прибегут как миленькие, — уверенно заявил он. — И уже подмытые.

Погуляем чуть-чуть, купим им по пирожку, и они наши.

— По пирожку? — не поверил Буратино.

— Ну, может, по пирожному. А водки своей возьмём.

— А девки хоть симпатичные? — продолжал сомневаться Пиноккио.

— Нормальные, чистоплотные. Хотя от триппера никто не застрахован.

Как говорится, триппера бояться — с девками не развлекаться.

— Ну-ну, — сказал Буратино и отправился к морю стирать рубаху.

Лука тоже начал прихорашиваться, он поставил осколок зеркала на пустую бочку и стал придирчиво осматривать свою физиономию, уничтожая те мелкие воспаления, которые доставляют некоторым субтильным молодым людям немалый душевный дискомфорт. Конечно, Лука к таким не относился, тем не менее, продолжал чистку лица. А Джанфранко, ходивший вокруг с любопытством и некоторым беспокойством, наблюдал приготовления двух друзей. Его что-то сильно волновало. И, наконец, он, не выдержав, спросил:

— Это вы чего? Куда-то намыливаетесь, что ли?

— А тебе-то что? — отвечал Лука.

— Да так, спросил просто. Чего, уже и спросить нельзя?

— Спросить можно, — разрешил Лука.

— А, вы к девкам, что ли?

— А тебе-то чего?

— Ну, интересно же. Так к девкам или нет?

— Вот я думаю, — задумчиво произнёс Крючок, продолжая рассматривать свою физиономию, — может, мне побриться?

— Тебе окромя ног и брить-то больше негде, — заметил Пепе Альварес, тоже заинтересованный подготовкой ребят к свиданию.

— А тебя, Пепе Альварес, никто не спрашивал. Тебе же самому, конечно, есть что побрить, если ты неделю не побреешься, тебя от обезьяны не отличишь, — парировал Лука.

— Лука, ну так вы к девкам собираетесь? — не отставал Гопак.

— Ну, к девкам, к девкам, вот прицепился, нудный какой.

— А вы вдвоём пойдёте?

— А что?

— Ну вдвоём?

— Вдвоём, чего пристал-то? Иди займись каким-нибудь делом. Иди угля под котёл подбрось.

— Каким ещё делом, нетути у меня никаких дел, а за котлом сегодня Пепе следит, — отвечал Джанфранко.

— «Нетути» у него никаких дел, видите ли. Ну застрели кого-нибудь, что ли, или ноги помой. Или сам обмойся.

— А чего мне обмываться, что я, покойник, что ли?

— Ладно, не хочешь обмываться, не обмывайся, а от меня отстань.

— А вот вы к девкам идёте, — не отставал Гопак, — а сколько же у вас девок будет?

— Девять, — соврал Лука.

— Девять? — Пепе Альварес засмеялся. — Тебе бы хоть с одной справиться.

Лука раздражённо вскочил, опрокидывая бочку с зеркалом на землю:

— Чего вы ко мне прицепились? Отстаньте от меня, вот зануды. Вам что, заняться нечем? Лезут тут…

— Ну скажи честно, сколько девок? — продолжал цепляться Джанфранко.

— Две всего! — заорал Лука. Две!

— А может, меня с собой возьмёте?

— Я тебе, балда, итальянским языком говорю, девок всего две. Понимаешь? Две.

— А может, какая из них покладистая будет, я тоже где-нибудь пристроюсь, — продолжал занудствовать Гопак.

— Возьми его, Лука, — посоветовал Пепе, — вдруг у тебя ничего не выйдет, так его вторым номером пустишь, он парень деревенский, у него получится.

— Отстаньте от меня, уроды, — взбесился Крючок и, пнув ни в чём не повинную бочку, ушёл, матерясь, в сарай и закрылся там.

Пепе продолжал смеяться и отпускать злые шуточки, а огорчённый отказом, но не сломленный духом Джанфранко пошёл к морю, где стирал рубаху Пиноккио.

— Послушай, Буратино, а вы к девкам собираетесь?

— К девкам.

— А меня возьмёте?

— Да пошли, — согласился Пиноккио, — только ты помойся, что ли, а то ведь к барышням идём, а ты как с помойки.

— Это я мигом, — обрадовался такой неожиданной удаче Гопак, — только я вот одного в толк не возьму, что вы в этом ежедневном мытье находите?

— Пойми, Джанфранко, — начал Буратино, — люди не любят дюже грязных. Вот, к примеру, как ты думаешь, какая шлюха больше денег зарабатывает, грязная или чистая? — спросил Пиноккио, развешивая свою постиранную рубаху на кустах.

Джанфранко почесал подбородок, раздумывая над ответом, и ответил:

— Какая помоложе да покрасившее.

Буратино понял, что пример насчёт чистоплотности он выбрал неудачно.

— Ладно. Вот ты, Джанфранко, иногда воняешь. Как ты думаешь, опрятной и чистой девушке ты понравишься?

— Ежели бабки буду, понравлюсь. Буратино плюнул с досады и сказал:

— Короче, Гопак, если хочешь с нами идти, мойся весь с мылом и всю одежду постирай, особенно носки. Не согласен — не пойдёшь, это наше с Лукой условие.

— Помоюсь я, помоюсь, — успокоил Пиноккио Гопак, — чего ты так взъерошился? Только, честно говоря, я не замечал, чтобы от меня воняло. Вот когда я на хуторе жил, то там — да, воняло будь здоров. В сортире воняло, от хряка воняло, от папаши воняло, от навоза воняло, от…

— Джанфранко, время уже четыре, — напомнил ему Буратино, — тебе ещё постираться надо и высушиться. Или ты в мокром пойдёшь?

— Так не зима же, я и в мокром могу, только вот ты говоришь, что я воняю, а я не чую этого.

— Своё — оно никогда не воняет, — сказал Буратино и пошёл чистить обувь.

А Гопак стал стаскивать с себя одежду и приговаривать:

— Ох уж эти городские. Воняет им, вишь. Вы бы нашего хряка понюхали или, опять же, сортир наш хуторской.

Вечером три молодых человека приятной наружности вальяжно прогуливались в центре города, они покуривали и нервно посмеивались — слегка волновались, ожидая дам. Со стороны эта троица выглядела несколько странно, один из них был ярким примером провинциального щёголя, второй имел вид преуспевающего жулика, а третий и вовсе смахивал на фермера, приехавшего в город на ярмарку и попавшего в дурную компанию.

В общем, ребята курили, томясь в ожидании, и болтали:

— Кажется, они опаздывают, — произнёс Буратино.

— С бабами завсегда вот так, — отвечал опытный Лука, который сам уже немного сомневался, что девушки придут.

— А вдруг продинамят? — спросил Буратино, выглядывая в толпе гуляющих девушек.

— Морды порасколачиваю, — посуровел Лука.

— Баб, лошадей и коров бить нельзя, — произнёс Джанфранко, — кнутом или там вожжами, оно, конечно, да, оно полезно. А кулаком ни-ни.

— Это почему это «ни-ни», — не согласился Лука. — Как дам в глаз. А то ищи эти вожжи или кнут. Пока найдёшь, весь пыл пропадёт.

— Вот я о чём и говорю. Ты ей в глаз, а они окривела. Нужна тебе кривая жена? То-то! Не нужна! Баба — она животное хрупкое. Или вот, к примеру, кулаком ей по горбу врезал, а у неё какая-нибудь бабья хворь приключится. Тебе сено скирдовать, а она хворая валяется.

— Интересно, кто же тебя всем этим премудростям научил? — поинтересовался Пиноккио.

— Батька! — с уважением отвечал Гопак. — Святой был человек, мамку никогда кулаками не молотил, только вожжами, любил он её. Потому и сейчас мамка два пуда сена на вилы поднимает.

— Ну, наконец-то, — вдруг неожиданно произнёс Лука, прерывая разговор приятелей, — вон, идут цацы.

Буратино увидел двух девушек, нарядных и по-своему интересных. Не было в них, конечно, ничего особенного, обыкновенные здоровые молодые девицы, но они были, безусловно, аппетитны. Девушки увидев ребят, стали смущенно улыбаться.

— Тебе какая больше нравится? — спросил Лука у Пиноккио.

Конечно, этим яркораскрашенным куклам до кареглазки было далеко. Им было даже далеко до синьоры Алисы, что работала секретаршей в банке, и до синьоры Малавантози тоже было неблизко. Но всё равно они были чертовски аппетитны, и Буратино сказал:

— Вон та, что слева, рыжая.

— Это Луизка, мне она тоже нравится, — произнёс Лука и быстрым шагом пошёл навстречу девушкам. А когда подошёл к ним, сразу сказал: — Где вы лазите, ждём уже вас полчаса, уходить хотели.

— Ой, Лука, — защебетала чёрненькая, по имени Элизка, — пока дождалась, чтобы мамаша на службу ушла, пока голову помыла, пока накрасилась…

— Ладно-ладно, — нетерпеливо прервал её Лука, а сам схватил под локоть Луизку, отволок её в сторону и зашептал: — Луизка, ты моему другу приглянулась шибко, смотри мне — он погрозил ей пальцем, — чтобы без фокусов.

— Ой, Лука, ты же меня знаешь…

— Вот именно, что я тебя знаю, у тебя вечно: это я не буду, так я не хочу, этого я не делаю…

— А дружок-то у тебя франт, — перебила его Луизка с любопытством глядя на Пиноккио.

— Ты слышишь, что я тебе говорю? — настаивал Лука. — Чтобы без фокусов.

— Слышу-слышу, — произнесла Луизка, не отрывая взгляда от Буратино.

— А дружок-то у тебя богатенький.

— Состоятельный.

— А богаче тебя?

— Богаче.

— Ах, какой славненький! Какой носатенький, он мне нравится, пойдём знакомиться побыстрее.

— Стой, кобыла, — остановил её Крючок, — запомни, человек много работал. Поняла меня?

— Он что, уставший? — удивилась Луизка.

— Дура, у человека в жизни было много, очень много тяжёлой работы, а баб у него было мало. Поняла?

— Он что, неумелый? — догадалась девушка.

— Дура ты, в общем, поласковее с ним будь и без фокусов.

— Ладно, — пообещала девушка, которой уже не терпелось познакомиться.

Знакомство происходило по провинциальному церемонно, Буратино и Джанфранко говорили девушкам «Вы», один только хам Лука тыкал и фамильярно щупал девиц за разные места. Но такие шуточки явно забавляли всю компанию, и всем было весело.

Побродив немного по городу, молодёжь набрела на открытое кафе, и Буратино сказал:

— Может, выпьем по чашечке кофе?

— Кофе — фи, — сморщилась Элизка.

— Ну, тогда шампанского, — предложил Буратино.

— Шампанского, шампанского! — обрадовались девицы.

— Ты чего им шампанское предлагаешь, они самогон мамаши Терезы трескают так, что любо-дорого. Да и кафешка здесь кусается. Я один раз пирожное купить решил, так когда мне счёт принесли, я официанта хотел зарезать.

— Брось, Лука, — сказал Буратино, улыбаясь, — не мелочись.

Лука вздохнул, и все уселись за столик. К ним тут же подскочил официант и предложил меню. Буратино меню брать не стал, а сделал заказ:

— Два шампанских, пирожные, коробку конфет. Кстати, барышни, может быть, сами чего-нибудь закажете?

— А пирожки с требухой у вас есть? — поинтересовалась Луизка у официанта.

— Не держим-с. Рекомендую бутерброды с икрой, — отвечал тот.

— Ой, — сказала Луизка и умоляюще уставилась на Буратино, — можно один бутербродик с икрой, ни разу её не ела?

— Ты, Луизка, меру-то знай, — пробурчал Лука, — а то губищу до пола раскатала. Ты что, графиня, что ли, икру хавать?

Но Буратино не слушал своего приятеля и чувствовал себя барином, согретый светом восхищённых женских глаз, он вальяжно пожелал:

— И десять бутербродов.

— Может, ещё чего закажете? — спросил официант.

— Иди отсюда, а то я тебе сейчас закажу, — сказал ему Лука и, когда официант скрылся, добавил: — Выжига, это он мне в прошлый раз пирожное продал. Я так думаю, что он цены навинчивает себе на карман.

— Попроси меню и посмотри, — посоветовал Крючку Пиноккио.

Вскоре официант вернулся, и пир начался. Шампанское понравилось всем, кроме Луки:

— Только в нос шибает, а в голове хоть бы хны.

— Не, — не согласился Джанфранко, — вкусное.

Он и девушки были на седьмом небе, они смаковали напиток, читали надписи на этикетках, и при этом девицы томно вздыхали:

— Ах, французское. Ах, шикарное.

Бутерброды с икрой им тоже понравились. И когда была откупорена вторая бутылка, захмелевший от стакана шампанского Пиноккио вдруг почувствовал нежную женскую ручку у себя на коленях. А сама обладательница ручки приблизилась к нему настолько, что её тугой бюст касался его плеча. Она с жаром зашептала:

— Ах, какой вы роскошный кавалер, синьор Буратино. Я млею от вас, как в бане.

И от этой приятной близости вдруг потеплело в душе у сурового и расчётливого бандита. И накатила на него сладкая волна лёгкого возбуждения. Такую же волну Буратино ощущал, когда прекрасная синьора Малавантози прижимала его к своей груди.

И тут вдруг померк светлый образ кареглазки, поблек образок и отдалился. А на его место вышел совсем близкий, горячий и аппетитный, как рыночный пирожок, образ розовщёкой Луизки. И Буратино сделал первое своё движение. Его рука осторожно, крадучись, легла девушке на то самое место, которое мясники называют окороком. И девушка не отстранилась, не возмутилась, а подсела даже поближе.

— Надо выпить, — сказал Буратино, переводя дух и чувствуя волнение в членах. — Эй, официант, ещё шампанского.

Но Лука был начеку, он отловил пройдоху-официанта и прошептал:

— Ты давай, с шампанским завязывай, водки давай и лимонада. А шампанское, скажешь, кончилось. Понял?

— Не извольте сомневаться, — понял понятливый официант.

Вскоре он принёс водку, и пир продолжился. Элизка, повеселевшая сверх меры, спросила у Джанфранко:

— А почему это вы, синьор Джанфранко, без барышни?

— Ещё не обзавёлся, — отвечал Гопак. — Я-то в городе недавно, год всего, и дел много было.

— А присмотрели кого уже?

— Я бы тебя… то есть вас, синьорина Элизка, с удовольствием присмотрел бы…

— Ты на чужой каравай пасть не развевай, — посоветовал ему Лука, но беззлобно, даже дружески.

— Да я так, просто, — отвечал Гопак. — Кстати, синьорина Элиза, может, у вас есть какая подружка незанятая? Я бы с радостью.

— Ой, есть, — оживилась девушка. — Правда, Луизка? У нас есть одна ну очень красивая девушка, ну очень серьёзная, книжки читает.

— Книжки читает? — засомневался Джанфранко.

— Да, книжки читает и очень строгая насчёт амурных дел, — сказала Луиза. — Настолько строгая, что Элизку шалавой обзывает за игривость нрава. А то ещё и как покрепче.

— И то верно, — согласилась Элиза, — наша подружка чрезвычайно строга. К ласкам и любви имеет полное отчуждение. И хранит себя до свадьбы.

— Ну, нет, — почесав затылок, произнёс Гопак, — такой мне не нать. Что де мне с ней, читать книжки, что ли? Мне бы девку какую попроще, чтобы без книжек и женитьбы. С женитьбой оно мне надо повременить.

— Есть у нас такая подруга, — обрадовалась Элизка, — только вот в талии она нетощая.

— Ага, — согласилась Луизка, — пудов пять в ней будет, а то и шесть. И зовут её, как лошадь цирковую.

— А как? — спросил Гопак.

— Кассандрой.

— Во имечко, — засмеялся Лука, — прямо змеями отдаёт.

— А мне один чёрт, — произнёс Джанфранко, — Кассандра она там или ещё кто там. Лишь бы исправная была и не шибко корячилась.

— Джанфранко у нас непривередливый, — сказал Лука. — Ему хоть волка мороженого, лишь бы у волка зад талый был.

Все засмеялись, а Гопак, даже не улыбнувшись, произнёс:

— Да не гыгыкайте вы. Скажите лучше, когда познакомите с ней?

— Да хоть сейчас, — сказала Луизка, — она с нами набивалась, так мы её с собой не взяли. С нею на танцах никогда хорошего кавалера не подцепишь, одни забулдыги на неё клюют. А она со всеми согласная, весь имидж нам портит.

— Ну так что, идём, что ли? — спросил Гопак.

— Пошли сходим, — согласились девушки и начали собирать со стола то, что не выпито и не съедено.

А захмелевший Буратино, продолжавший мануальное изучение анатомии молодого женского тела, вставил:

— Зачем же идти, в нашем городе извозчиков ещё не отменили.

Джанфранко, лови лошадь, сейчас покатим.

— Ой! — взвизгнули девицы. — На извозчике поедем!

Упаковав всё съестное, они срочно стали подкрашивать губы и пудрить носы. А Джанфранко пошёл ловить лошадь. Только Лука неодобрительно хмурился, предчувствуя, что этот вечер выльется для общей кассы в хорошую копеечку. Он вздыхал и молчал, понимая, что говорить о расточительности Пиноккио бесполезно, так как с Пиноккио никто не имеет права спрашивать за деньги, даже за общаковые. Тем более что тратит деньги он не только на себя, но и на пацанов: на Луку и Гопака. И Лука вздыхал, жалко ему было денег. И поначалу обрадовался, когда извозчик, которого поймал Джанфранко, заявил:

— Пятерых не повезу, хоть режьте.

— Почему? — спросил Гопак.

— А из пятерых пьяных завсегда один выпадет, сколько уже народу на моей памяти побилось.

— Да не выпадем мы, — пообещал Джанфранко.

— Ты, может, и не выпадешь, а баба твоя хлопнется. Они, бабы, до выпадений дюжа проворные, отвернёшься, а она хлоп мордой об мостовую. А потом жалобу писать. Они и трезвые иногда на кочках вылетают, что пули из пистолета. А уж пьяные…, — тут извозчик махнул рукой, — да и полиция лицензию может отобрать за то, что пятерых везу. А оно мне надо? Нет, не повезу пятерых.

— Послушай, дядя, — вмешался Пиноккио, видя, что отказ извозчика огорчает его пассию, — ты давай подумай головою своею: либо ты ничего не получаешь, если не повезёшь, либо три сольдо сверх тарифа?

Извозчик почесал бороду, покачал головой и сказал:

— Эх, барин, вижу, люди вы хорошие, лезьте. Но если полицейские поймают, штраф платишь ты. По рукам?

— По рукам, — согласился Буратино.

— Только вы баб своих покрепче держите, а то улетят и глазом не моргнёте.

И компания с ветерком понеслась за девушкой Кассандрой для Джанфранко. Сам же Гопак пил водку, прихваченную в кафе, прямо из горла и орал песню: «Ой, мороз-мороз не морозь меня…». Компания дружно подпевала, и даже кучер подтягивал. И неслась коляска по вечернему городу, пугая последних прохожих бутылками, летящими из неё, и объедками. И, видя весёлый народ в коляске, шептались добропорядочные граждане:

— Жируют, бандиты, сволочи.

— И не говорите, сосед. Девок-шалав насажают и орут пьяные песни. Куда только полиция смотрит?

— Ох-ох-ох, — вздыхал сосед, — какие времена, какие времена!

— А я вам говорю, вешать всех, вешать! Король с ними либеральничает, в демократию играет, а надо вешать, пороть и вешать.

— Тише вы, сосед, что вы такое про Его Величество говорите!

— А я разве что такое говорю, я просто говорю, что наш король очень добр, а министры его в бандитизме ничего не понимают.

А компании весёлой было глубоко наплевать на мышиное шушуканье трусливых, бессильных и злобных обывателей. Компания вовсю распевала уже другую песню: «Ой, цветёт калина…» и швыряла пустые бутылки из-под лимонада в столбы газового освещения. А извозчик проклинал себя за жадность, но высаживать компанию уже боялся, могли и не заплатить. Он, наконец, довёз до места назначения молодёжь, но те не собирались покидать экипаж. Только одна из девок заорала на всю улицу:

— Кассандра, эй, Кассандра, дура толстая, беги сюда быстро, жениха тебе привезли.

— Бегу, — тут же раздалось из окна маленького домика.

Потом оттуда послышалась ругань, звон опрокинутого оцинкованного ведра, и из дверей дома выскочила девица, на ходу застёгивая платье. А вслед ей неслось:

— Шалавнишша, убью собственной рукой, — обещал грубый мужской голос.

— Эх, барин, — видя, что количество седоков увеличивается, сказал кучер, — что же вы так-то со мной?

— Поехали-поехали, — толкали его в бока девки и Гопак.

— Хотя б водки тогда дали бы? — сказал кучер.

Чтобы он не причитал, ему дали водки. И коляска понеслась в ночь. Потом был ещё один кабачок, где было прикуплено водки. Потом появился ещё один извозчик для комфорта перемещения. А затем к компании присоединился жаждущий халявной водки мужик с пьяной бабой и залихвацкий оркестр, состоящий из балалаечника и двух ложкарей. А Буратино, пьяный в дым, ничего этого не помнил. Единственное, что в его мозгу запечатлелось, это то, как Лука орал халявщику:

— А пусть твоя баба нам зад покажет. Тогда нальём водки.

Баба, изрядно пьяная, тут же согласилась продемонстрировать своё сокровище, а лихой балалаечник хлопнул её балалайкой по этому делу и всем стало смешно, кроме халявщика. Халявщик обиделся за свою бабу и хлопнул балалаечника по морде кулаком. Всем стало ещё веселее. После того, как бросили избитого халявщика лежать на дороге, компания поехала в какой-то кабак, где они и осели и пили дальше. Куда и пришёл избитый халявщик, где его начал бить Лука, приговаривая:

— А зад у твоей бабы полная дрянь. Не зад, а одно название.

А ещё Буратино вспоминал, как лягнул извозчика в живот, когда тот помогал ему вылезти из экипажа. И как тот корчился по этому поводу, и как всем было смешно.

А потом он то ли с Элизкой, то ли с Луизкой пешком добирались до берлоги и валялись на ящиках из-под водки, где он пытался её раздеть, или она его. А дальше Буратино не помнил ничего — шампанское, знаете ли.

Некоторые считают, что о качестве отдыха можно судить по похмелью, которое приходит следующим утром. Судя по состоянию Буратино, отдых удался ему на славу. Он проснулся на ящиках в сарае рядом с похрапывающей голой немолодой женщиной. Пиноккио напрягся, пытаясь вспомнить, кто она такая. Но так и не вспомнил, потормошил её как следует и сказал:

— Ну-ка, ты, принеси воды. Слышишь меня?

— А ты кто? — спросила баба, удивлённо глядя на Буратино. И была она не так уж и молода, и не так уж свежа.

И тут Пиноккио вспомнил, кто это. Это была та самая баба, которая анадысь показывала зад. Буратино страшно засмущался своей наготы и заорал:

— Лука, Лука, чёрт бы тебя побрал, где ты есть?

— Я здесь, Буратино, — тут же в сарай просунулась голова собутыльника, — уж час жду, когда ты проснёшься.

— Дай мне что-нибудь попить и скажи мне, кто это такая? — сказал Буратино раздражённо.

— О! — удивился Лука, разглядев женщину. — А ты откуда здесь взялась, чучело?

— А я почём знаю, сами меня привезли, вот и взялась.

— Попить мне дай и пошли в контору за таблеткой кого-нибудь, — заорал Буратино, — и убери от меня эту чучундру.

В дверях, привлечённый шумом, появился Рокко. Он злорадно хмыкнул и спросил:

— Ну что, как отдохнули?

— Ты бы не скалился лучше, а выгнал бы лучше эту лошадь отсюда, — ответил Пиноккио, — мне одеться надо.

— А ну ты, Венера, свинти отсюда по-быстрому, — мягко предложил Чеснок женщине.

— Одёжу не могу найти, — отвечала та, бродя по сараю в поисках одежды и покачиваясь от невышедшего хмеля.

— Ты пока на улице поищи, — предложил Чеснок и вытолкнул даму из сарая взашей.

Лука принёс чашку с какой-то жидкостью и протянул её Пиноккио.

— А таблетку? — спросил Буратино.

— Пепе уже поехал, — отвечал Лука, — пока вот это выпей.

— Что это?

— Рассол.

Буратино выпил, с трудом проглатывая солёно-острую жидкость, а потом спросил:

— Лука, а где моя девушка?

Крючок только пожал плечами, демонстрируя свою полную некомпетентность в этом вопросе.

— Может, это та, которую балалечник хотел увезти? — сказал Рокко. — Так я её еле отбил у музыканта, она в конторе спит, наблевала там. А Сальваторе, чёртов бухгалтер, всё утро вокруг неё ходит, облизывается, всё время, гад, на неё косится. Я говорю: «Чего косишься?». А он говорит: «Она на моих бумагах спит».

— А чего это он облизывается? — спросил Лука.

— Так она же голая спит, одной дерюгой накрыта. А дерюга маленькая,

— продолжал Чеснок. — И вот я думаю, где это вы столько голых баб понабрали?

— Какой разврат, — сказал Буратино и поморщился, — кругом голые бабы на документах валяются, в бухгалтерии наблёвано. Пакостно. Я никогда не буду с тобой отдыхать, Лука.

— Вот и здрасьте вам, приехали, — обиделся Крючок, — Лука виноват. А кто вчера деньгами пушил налево и направо, кто музыкантов нанимал, на кой хрен тебе сдались ложкари? А халявщик с бабой зачем был нужен? А извозчиков, аж двух, зачем брали? Да Гопака с собой зачем прицепили? А я во всём виноват получаюсь?

— Ты зачем Гопака взял? — спросил Рокко у Буратино, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — А на ложках я тебе и без ложкарей сыграю.

Буратино только махнул рукой в ответ, отвечать он не мог. Парень только огляделся вокруг, поднял с пола неимоверно грязные штаны и, кривясь от омерзения, стал их надевать. В этот момент в сарае появился и Джанфранко. Он был хмур и серьёзен:

— Рассольчик пьёте? А мне не оставили?

— Ты лучше расскажи, как там волшебница ночи Кассандра нынче себя вела? — спросил Лука.

— Да ну её, — отмахнулся Гопак.

— Не дала, — констатировал Чеснок. — А чего сказала?

— Не тот у неё день, — объяснил Джанфранко.

— А ты бы ей ещё чего предложил, раз день у неё не тот, — произнёс Крючок.

— Да предлагал, а она ни в какую. Говорит, что на первом свидании она себе глупости не позволяет, — объяснил Гопак.

— Порядочная девка, — усмехнулся Чеснок. — Ну да ничего, Джанфранко, ты не расстраивайся. Как говорится, не всё коту творог, бывает и рылом об порог.

— Во-во, — добавил Лука, — надо было ей в рыло дать, чтобы не выпендривалась.

— Пацаны, уйдите отсюда, что ли, — простонал Буратино, — мне и без вашей болтовни так тошно, что хоть в петлю.

Пацаны переглянулись и оставили Буратино наедине с собой, и остался он один тосковать и изводить себя понапрасну. Ему было стыдно, он ощущал себя предателем. Как он только мог променять светлый образ кареглазки на такое страшное чучело, как Луизка.

— Фу ты, гадость какая, — сказал Буратино вслух и поморщился.

А потом подумал немного и пришёл к неожиданному выводу. Он вдруг понял, что если бы не такое отвратное самочувствие, то можно было бы сказать, что вчерашний вечерок был, однако, весел, да и Луизка, в общем, ничего себе девушка — весёлая. Поймав себя на этой мысли, Буратино понял, что самочувствие его улучшается и, кажется, он хочет есть.

Глава 23

Игрушки настоящих мужчин

Так протекала жизнь нашего героя в новом статусе, в статусе всеми уважаемого человека чести. А положение такое кое к чему обязывает и накладывает некоторые хотя и необременительные, но обязанности. Для выполнения одной такой обязанности Буратино и Рокко были приглашены к дону. Дон Базилио дымил дорогой сигарой, сидел за кофейным столиком и, разливая чай по чашкам, говорил:

— Синьоры, в наших краях совсем недавно объявился новый авторитет, очень беспокойный тип по имени Флавио Гадзелло. Он отсидел девять лет в лагере, где нахватался всяких патриархальных идей. Но нас с вами это заботило бы мало, если бы этот идиот не пытался применить их в реальной жизни. Ох, уж эти мне идеалисты, — дон вздохнул и стряхнул пепел. — В общем, он доставляет мне хлопот. Кстати, вскоре он и вам их может доставить. По слухам, они с неким Малочи собираются поставить в соседнем городке заводик вроде вашего.

— Морда, — сказал Рокко.

— Именно, — подтвердил дон. — Мало того, он совершил уже два налёта на портовые складские терминалы и сделал всё грамотно, полиция его взяла, но через день отпустила. У них ничего нет против него. Мои друзья в порту обеспокоены этим, я теряю своё лицо.

— А может, он не знал, что порт — это район ваших интересов? — предположил Буратино.

— Если бы это было так, я не стал бы вас сюда вызывать. Я просто предупредил бы вас, что конкуренты строят завод. И всё. Но этот тип оказался редким упрямцем. Валлоне ездил с ним разговаривать, и этот наглец заявил, что он по своей жизни бродяга и берёт у фраеров где и что хочет. На то они, мол, и фраера, чтобы ему, бродяге, кайфово жилось. И всё это не моё дело.

— С его стороны это неосмотрительно, — произнёс Буратино.

— Он вообще собака беспредельная, — сказал Рокко.

— Человек в тюрьме прослушал курс по теории воровско-бродяжьей жизни и теперь вовсю пытается применить эту теорию на практике. И, к сожалению, надо признаться, у него стали появляться сторонники. Кое-кто из бывших людей Томазо стал разделять его идеи.

— Понятно, — сказал Пиноккио. — Вы хотите, чтобы мы занялись этим теоретиком?

— Я такого не говорил, — вдруг сказал дон, — я даже не имел такого в виду. Я не имею права просить о чём-либо подобном.

— А зачем же тогда вы нам об этом рассказали? — удивился Рокко.

Дон посмотрел на него с укоризной, но отвечать не стал, а продолжил:

— И ещё, после Фиксатого и Пауло Рыжего в порту осталось шесть беспризорных кабаков, которые этот Флавно Гадзелло тут же прибил под себя. Почему вы не занялись этим сразу, ума не приложу?

— Рэкет — не наш профиль, — ответил Буратино, — мне не нравится отнимать у людей деньги, которые они нам не должны.

— Похвально, — сказал дон, — это по-человечески. Только, дружище, их всё равно кто-нибудь прибьёт, и деньги потекут не в твой карман, а в карман какого-нибудь Гадзелло Это во-первых, а во-вторых, если тебе не нравится чистый рэкет, войди с хозяином в долю, дай денег на благоустройство заведения и будешь полноправным партнёром, а не рэкетиром.

— Точно, — оживился Рокко, — дон прав, будет хоть где посидеть на досуге.

— Вы, безусловно, правы, — согласился Буратино, — я почему-то о таком варианте не думал.

Затем они поболтали о всякой ерунде ещё минут десять, допили чай, после чего друзья откланялись.

И уже за воротами Чеснок, озадаченно хмурясь, спросил:

— Так я что-то не понял, мочить нам этого Гадзеллу или не мочить?

— Мочить-мочить, — рассеянно ответил Буратино, думая о чём-то своём.

— Вот какой умный у нас дон, — продолжал Чеснок, — полчаса говорил, вроде всё объяснил, а я бы без тебя не понял, мочить Гадзеллу или нет.

— Это уж точно, очень умный, — согласился Пиноккио. — Ты скажи Луке и Гопаку, пусть займутся Гадзеллой, пусть всё о нём выяснят: кто он, что он, где бывает и с кем?

— А мочить кто будет, я? — спросил Чеснок.

— Нет, найди кого-нибудь. Вон сколько людей без работы осталось, пусть парни Фиксатого им займутся. А ты пообещаешь им постоянную работу.

— А где же мы возьмём эту работу? — спросил Рокко.

— После Гадзеллы останутся кабаки, в которых они и будут работать.

— А может, лучше мы его с Пепе уберём, не доверяю я чужим.

— Рокко, не надо рисковать без нужды. Пусть это будут люди со стороны.

— Ладно, — согласился Чеснок.

А финансовое положение банды вскоре выровнялось, Рокко отвёз банкиру все долги. И у ребят стали появляться немалые деньги.

Однажды Буратино ходил по делам весь день, он устал, у него буквально отваливались ноги, к тому же он дважды попадал под дождь, что естественно, отразилось на качестве его дорогой обуви. В общем, Буратино был невесел, когда, обходя большие лужи на просёлке, он, наконец, добрался до заводика. А добравшись до навеса, где по ночам сидит их собственный полицейский, Пиноккио обратился к Пепе Альваресу, который под этим навесом возился с удочками:

— На рыбалку, что ли, собрался?

— Да поеду на зорьку. Поедешь со мной?

— Ой, Пепе, устал я что-то, ног не чувствую, — отвечал Буратино, закуривая. Он отбросил спичку, выпустил дым и вдруг увидел три роскошные коляски, на которые до сих пор не обращал внимания. — А кто это к нам приехал? — удивлённо спросил он у Альвареса.

— Где? — спросил Альварес.

— Да вон, — Буратино указал в сторону повозок.

— Никто, — абсолютно спокойно ответил Пепе. — Это наши дураки сегодня поехали и понакупили себе колясок да коней. И уже даже разрешение в полиции оформили.

— Вот как? — только и смог сказать Буратино. — А откуда у них столько денег, что им на три брички хватило?

— У меня подзаняли, у Серджо, да и не расплатились они до конца, — отвечал Пепе.

— И лошадей тоже купили?

— И лошадей купили. Вон нашего рабочего мерина из конюшни выгнали, а своих рысаков туда поставили.

— Вот как! — сказал Буратино тоном, ничего хорошего рысакам не предвещавшим. — Значит так, нашего меринка в обиду не дадим и из конюшни выгонять не позволим, пусть себе за свой счёт конюшню строят. Ишь, князья! Барство развели. Всё, что недоплатили за брички и лошадей, обязательно доплатят, а то модные больно.

— Да, модные они стали ужас какие, — согласился Пепе.

— А ты себе бричку не прикупил? — глядя с подозрением на Альвареса, спросил Буратино.

— Нет, я человек не сухопутный, мне брички и коляски ни к чему.

— Да? — продолжал Пиноккио. — А что тебе к чему?

— Я себе ялик прикупил.

— Ялик? — переспросил Буратино с сарказмом.

— Ну, может и не ялик, но яхтой я бы его тоже не назвал, — произнёс Пепе

— Понятно, — вздохнул Буратино, — чудны. Чудны дела твои, Господи. Я ни сном ни духом, а они… Экипажи дорогие, яхты прогулочные… Вы где этого барства понахватались?

— А я давно этот ял присматривал, — пробурчал Пепе, перекусывая леску, — да и купил я его по бросовой цене, за четыре с половиной цехина.

— По бросовой? — спросил Пиноккио. — По этой бросовой цене в пригороде дом можно купить.

Сказав это, он пошёл в столовую, где за столом пили Рокко, Лука, Джанфранко и Серджо. Первые трое пили виски, а Серджо импортный, очень дорогой лимонад.

— О! — обрадовался Лука, увидев Буратино. — Главный! Главный, давай обмоем наши покупки. Видал уже?

Лука был явно навеселе и протягивал Буратино стакан с водкой.

— Выпью, — сказал Буратино, чувствуя, что его ногам это необходимо. — Покупки видал, классные. А вот насчёт меринка вы, пацаны, погорячились и зря его на дождик выгнали.

— Да чего ему будет-то? — произнёс Джанфранко.

— Ему ничего не будет, — согласился Буратино, беря у Луки стакан, — так как он будет стоять в своей конюшне. А своим рысакам хоромы сами отстраивайте.

— Построим, — сказал Чеснок.

— И с кредиторами расплатитесь, — произнёс Буратино, выпив водку.

— Расплатимся.

— И ещё, пацаны. Дел у меня последнее время не очень много, но бывают, и коляска мне тоже нужна, но раз у нас их уже три, ещё одну покупать нет смысла. Короче, без обид, пацаны, утром встану, хватаю первую попавшуюся коляску, впрягаю туда первую попавшуюся лошадь и уезжаю по делам. Договорились?

— Ну, договорились, — без энтузиазма произнёс Чеснок.

— Договорились, — сказали Лука и Джанфранко, тоже без энтузиазма.

Утром следующего дня Буратино встал рано, ещё и шести не было. На улице висел туман и шёл мелкий-мелкий дождик. Пиноккио вышел из своего сарайчика во двор и увидел, что ни одной коляски нет, а в конюшне стоит один рабочий мерин. Буратино пошёл к мостушкам, где стояла яхта Альвареса. На яхте был и её владелец, он опять возился с удочками.

— Пепе, — спросил Буратино, — а где все?

— Серджо вон спит в конторе, — ответил Пепе, накручивая куда-то какую-то леску.

— А остальные где?

— Полчаса назад повскакивали, как ошпаренные, и давай наперегонки лошадей запрягать. Я говорю: «Куда это вы в такую рань?». А они мне: «Тише ты, а то разбудишь». Так и укатили, говорят, кататься. Вот я и думаю, где это катаются в пять часов утра?

— Как дети малые, — произнёс Буратино.

Он больше не стал ничего говорить, а пошёл одеваться. Ему нужно было в город по делам, и он представлял, какие его ждут сейчас дороги.

— Ну дети малые, — злился он, беря в руки непросохшие дорогие туфли.

— Ну, припомню я вам ваши коляски, и дождик, и грязь, и меринка нашего рабочего не забуду.

* * *

Однажды утром Рокко принёс газету и положил её перед Буратино.

— Что пишут? — спросил тот, допивая кофе.

— Пишут, что вчера ночью был зверски зарублен топором Флавио Гадзелло.

— Ого, — сказал Буратино, — кровавые дела творятся в нашем славном городе.

— Кровавые, — согласился Рокко, — так как вместе с Флавно зарубили ещё его старуху мать и шестнадцатилетнюю девку-сожительницу. Полиция в бешенстве.

— Кругом одни идиоты и мясники, — произнёс Буратино.

— Точно, идиоты, один из них оставил там окурок, а другой запонку.

— Они что, на дело в запонках ходят?

— Их найдут, Буратино, — сказал Рокко, — голову даю на отсечение.

— Ослы.

— А я тебе говорил, что лучше это сделать самим, без людей со стороны.

— Когда ты с ними встречаешься? — спросил Пиноккио.

— Договор был таков: они делают дело, находят меня и мы обговариваем их долю в портовом рэкете.

— Рокко, они плохо сделали дело.

— Я понял, Буратино. Я возьму с собой Пепе.

— Хорошо, только не оставляйте там запонок и окурков, — произнёс Буратино, вставая.

— Я не ношу запонок, — ответил Чеснок.

Рокко ушёл, а Буратино успел перехватить хотевшего было укатить Луку:

— Эй, Лука, не торопись, нам надо съездить в порт. Возьми волыну и Серджо.

— А чего делать в порту? — огорчился Крючок, у которого были другие планы.

— Там без крыши осталось несколько кабаков, надо их прибить, пока халявщики на дармовщину не слетелись. А то потом месяц по стрелкам ездить будем.

— Ладно, — сказал Лука и пошёл искать Серджо.

И уже через час лёгкая и красивая бричка остановилась у входа в одно питейное заведение. Из неё легко выпрыгнули два молодых человека и, безапелляционно отодвинув с дороги хмурого вышибалу, вошли внутрь.

— Фу, ну и вонь тут, — сказал Буратино, морщась и оглядывая пустое помещение. — Эй, хозяин!

— Закрыто, горлопан, — донеслось из подсобного помещения, — убирайся, откроемся только в три часа пополудни.

— Выйди сюда, дорогой, дело есть, — настоял Буратино и для убедительности постучал монеткой по стойке.

— Проваливай, — отвечал хозяин, даже не выглядывая в зал.

— Серджо, будь добр, вытащи его сюда, а то мы здесь будем торчать до трёх часов пополудни.

Серджо, не нуждаясь в повторениях, скрылся в подсобке, и оттуда донеслось какое-то хрюканье, грохот и тут же в дверях появился жирный хозяин заведения. Его волок Серджо.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался толстый с Буратино, — чем обязан? Чего изволите? Знал бы, что это вы, синьор Буратино, никогда бы не позволил себе такого обращения. Но вы так редко у нас бываете, так редко…

— Теперь буду появляться чаще, — пообещал Буратино. — Кстати, любезный, скажите мне, как у вас насчёт крыши?

— Вы имеете в виду то, что сверху, или в ином смысле?

— В ином смысле, — уточнил Буратино.

— Ну, раньше был Паоло Рыжий, — начал толстяк, — но, как вам, наверное, известно…

— Мне известно, — перебил Буратино, — давайте дальше.

— А теперь у нас …э… новая, так сказать, крыша в виде Флавио.

— Гадзелло?

— Ну да, — кивнул хозяин.

— А вышибала его?

— То есть? — не понял трактирщик.

— Ну, вышибалу нанимали вы или Гадзелло?

— Гадзелло.

— Ладно, мне всё ясно, — произнёс Буратино. — Короче, Гадзелло скоропостижно скончался.

— Какое горе, — перекрестился толстяк.

— Да-да, горе, — согласился Буратино. — В общем, с сегодняшнего дня с вами буду сотрудничать я.

— Да, но…

— Никаких «но». Вот вам два цехина, — Буратино положил на стойку две монеты. — Срочно сделайте тут косметический ремонт, побелите, отскоблите столы, поменяйте лампы и стёкла в окнах, купите новую посуду.

— Да, а как насчёт…

— Мои проценты будут небольшие, мне хватит пятнадцати.

— Это умеренно, — согласился трактирщик.

— Завтра к вам приедет мой бухгалтер, покажете ему свои бухгалтерские книги. И чтобы без обмана.

— Бухгалтер?! Книги?!

— И запомните, мой бухгалтер очень внимательный и дотошный, он еврей и носит очки.

— Еврей? Очки?

— Да, очки. И я очень не люблю когда кто-нибудь пытается обмануть моего бухгалтера, мне это не нравится.

— Да, — вздохнул трактирщик, — я вас понимаю.

— И ещё. Отныне вы будете брать водку только у меня, о цене договоритесь с бухгалтером.

— Хорошо, а как же в таком случае синьор Барера?

— Я договорюсь с Барерай, об этом не беспокойтесь.

— Как изволите, — опять вздохнул трактирщик.

Он был человек опытный и сразу понял, что представляет из себя новая крыша. Трактирщик помнил старых рэкетиров и новых, все они просили больше, чем пятнадцать процентов, но никто из них никогда не требовал бухгалтерских книг. Поэтому-то толстяк и вздыхал.

Выходя из кабака, Буратино остановился около вышибалы и протянул ему пятисольдовую монету:

— Выпей за моё здоровье.

— Спасибо, синьор, — отвечал тот.

— Кстати, ты уволен.

— Это чего же? — не понял вышибала.

— Уволен, — повторил Буратино. — Это значит, что тебе придётся искать другую работу.

— Не ты меня, синьор, нанимал, не тебе и увольнять, — пробурчал помрачневший вышибала.

— А кто тебя нанимал? — спросил Буратино.

— Флавио.

— Флавио?

— Да, Флавио.

— Кстати, у Флавио послезавтра похороны, ты бы побрился, что ли, — сказав это, Пиноккио направился к экипажу.

А вокруг экипажа по-хозяйски бродил Лука, он осматривал коляску, время от времени пытаясь её как-то улучшить. То ногтём грязь поковыряет, то попинает колесо. Увидев Буратино, он спросил:

— Ну как всё прошло?

— Рутина, — махнул рукой Буратино, садясь в бричку, — могли бы и без меня это сделать. Ну да ладно, поехали дальше.

И они тронулись дальше к следующему питейному заведению.

Глава 24

Сны и реальность

В один прекрасный, в самом деле прекрасный день на тихой фешенебельной улице остановился дорогой и модный экипаж. На козлах, поигрывая кнутом, сидел небезызвестный Серджо, а в коляске развалился на диване сами знаете, кто. Этот самый «сами знаете, кто» недавно обзавёлся роскошными золотыми часами, а не цепями, браслетами и перстнями, как его дружки. И теперь, взглянув на часы, он произнёс:

— Подождём, Серджо. Если Лука не наврал, то через десять минут она выйдет на прогулку.

— Отчего не подождать, подождём, — ответил Серджо, закуривая.

Буратино тоже закурил и, признаться, курить-то ему не хотелось, но он немного нервничал, так как собирался сегодня увидеть Рафаэллу. Он давно ждал этого момента и, вместе с тем, немного боялся. Во-первых, Пиноккио не знал, как девушка отреагирует на эту встречу, и то, что она один раз согласилась принять в подарок пудру, ни о чём не говорило. А во-вторых, наш герой всё время думал о том, что хочет он сказать девушке одно, а от волнения с языка слетает совсем другое.

«Как бы мне не ляпнуть очередную гадость или банальность», — думал Пиноккио. И тут он увидел её. Да, это была она, обворожительная и ослепительная красавица Рафаэлла. Буратино толкнул задремавшего было Серджо, и экипаж быстро догнал девушку. Парень выскочил из коляски и собрался произнести следующее: «Ах, это вы, сударыня, я так счастлив видеть вас». Но, как он и предполагал, из этого ничего не получилось. И от душевного волнения он произнёс:

— Кого я вижу. Прокатимся, что ли?

— Во-первых, добрый день, — язвительно ответила Рафаэлла.

— Без базара, — зачем-то согласился Буратино.

— А во-вторых, я не катаюсь с незнакомцами. Вот! — девушка горделиво вздёрнула носик и пошла.

— Так мы же знакомы, — догнал её Буратино, — неужто вы меня забыли?

— Это шапочное знакомство. И вообще, не загораживайте мне дорогу. К тому же, попросите своего кучера отъехать от нашего палисадника, а то маменька увидит, что вы ко мне пристаёте.

— Конечно, — опять согласился Буратино. — А куда вы идёте?

— К подруге.

— А зачем же идти, когда можно ехать. Давайте я вас подвезу?

— А это ваша коляска?

— А что, разве похоже, что я её украл?

— Не знаю.

— Ну так давайте поедем, она не ворованная. Зачем же такие ножки об булыжники сбивать.

— Что вы в моих ногах находите, самые обыкновенные ноги.

— А вот и нет.

— А вот и обыкновенные.

— А я говорю, не обыкновенные, а чудесные-пречудесные ноги во всех отношениях.

— А откуда вы знаете, вы же их не видели? Может, они у меня кривые?

— Фу, ну что вы такое говорите? — Буратино даже нахмурился. — Ваши ноги не могут быть ни кривыми, ни короткими, ни волосатыми, потому что вы идеальная девушка. А у идеальных девушек изъянов не бывает.

— Никакая я не идеальная, — отвечала Рафаэлла, краснея от удовольствия. — Тем более что моих ног вы не видели, вот и не говорите, что я идеальная.

— А вдруг видел?

— И это где же? — девушка удивилась настолько, что даже остановилась.

— Где вы могли видеть мои ноги?

— Во сне, — нашёлся Буратино, — они имели идеальное строение.

— Ха! — гордо сказала девушка и опять зашагала. — Мало ли, что во сне привидится.

— Мало ли? — спросил Буратино. — Может, мало, а может, и не очень. Коленки-то ваши точно видел.

— Коленки? — девушка опять остановилась. — Это что, я в ваших снах юбку задирала, что ли?

— Нет.

— А как же вы мои коленки разглядели, если я юбку не задирала?

— Ну… Ну, у вас её не было.

— Кого не было?

— Юбки не было.

— Юбки? А как же… То есть совсем… Что вы такое говорите! — ноздри девушки расширились от гнева. — Гадость какая!

— А я не виноват, сударыня, что вы мне снитесь.

— Какие распущенные у вас сны. Вам, должно быть, стыдно рассказывать порядочной девушке такие пошлые сны.

— Так вы сами спрашивали.

— Ничего я у вас не спрашивала. Не смейте мне рассказывать такие пошлости.

— Сударыня, может, для вас это и пошлости, а для меня это самые прекрасные сны, которые я жду каждый раз, когда ложусь спать.

— И что, эти гадости снятся вам каждую ночь? — спросила Рафаэлла, брезгливо поджимая губки.

— К сожалению, не каждую, но достаточно часто.

— Отчего же вам такая гадость снится?

— Оттого, что я всё время думаю о вас.

— А вы думайте о другом.

— О чём же, сударыня?

— О приятном. О музыке, например, о жаренных с чесноком баклажанах.

— Для меня ваш голос и есть лучшая музыка, а ваш запах не уступает запаху жаренных с чесноком баклажанов, — с жаром отвечал Буратино и, приложив руку к сердцу, добавил — Поверьте!

Девушка покраснела от удовольствия и, немного помолчав, спросила:

— А в ваших снах я всегда без?..

— Юбки? — догадался Буратино.

— Да.

— Всегда.

— А ещё на мне есть какие-нибудь вещи?

— Ну, конечно. Я же не распущенный хам какой-нибудь. Вид у вас в моих снах весьма пристойный.

— Ну слава Богу. А то я уж подумала, что я в ваших снах… Ну, вы понимаете.

— Нет-нет. Повторяю, в моих снах всё пристойно. Что-нибудь из одежды на вас всегда одето.

— А что именно?

— Ну, иногда корсет со шляпкой, а иногда с чулками.

— И всё? — с негодованием спросила Рафаэлла.

— Ах, да, чуть не забыл. Ещё перчатки.

— Фу, какая мерзость. Как вы осмеливаетесь мне всё это рассказывать.

— Так вы сами спрашиваете.

— Ничего я не спрашиваю и даже не хочу вас больше слушать. Какая гадость, — она помолчала, а потом спросила: — Ну а корсет на мне хотя бы французский?

— Конечно, — сказал Буратино, — такой на завязочках сзади. Очень плохо развязываются, знаете ли.

— А откуда вы знаете, как они развязываются? — с гневом спросила Рафаэлла. — И вообще, я вам запрещаю смотреть на меня во сне.

— Но как же, сударыня, это невозможно. Это абсолютно невозможно, потому что во сне я над собой не властен, тем более что там у вас такие восхитительные чулки.

— А какие?

— Такие чёрные…

— Я не ношу чёрных, чёрные носят замужние женщины и ещё распущенные.

— В чёрных вы были всего один раз, — тут же поправился Буратино. — А так обычно розовые из тончайшего щёлка.

— А кружева?

— Да-да, кружева просто великолепны. Эти кружева так идут вашей божественной коже.

— А шов у чулок с внутренней стороны или сзади? — не унималась красавица.

— По-моему, сзади, — не очень уверенно отвечал Пиноккио.

— Ну слава Богу, а то с внутренней уже два месяца как не носят.

— Кстати, я обратил на это внимание. Раньше вы носили чулки, у которых шов был с внутренней стороны. А месяца три назад стали появляться со швом сзади.

— А корсет у меня с лифом или без? — краснея в который раз, спросила Рафаэлла.

— Не буду лукавить, сударыня, без лифа, — отвечал парень.

— Вообще?!

— Вообще.

— Фу, что вы такое говорите, как можно! Мне маменька не позволяет носить корсет без лифа, она говорит, что это вульгарно.

— Как это не прискорбно, синьора Рафаэлла, — произнёс Буратино, — но запреты вашей маменьки на мои сны не распространяются.

— Это потому, что вы распущенный мужчина. Да-да, и не смейте отрицать, вы самый что ни на есть опасный мужчина. А вот скажите, к примеру, веер у меня хотя бы во сне бывает?

— Веер? — удивлённо переспросил Пиноккио.

— Да, веер.

— А зачем он вам там, у нас там нежарко.

— Ах, как мне неловко вам это объяснять, — дыхание девушки стало сбивчивым. — Ну, ведь я там без юбки, — наконец произнесла она.

— Без, — кивнул бравый Буратино.

— Ну и… Ну и без нижней юбки, я так понимаю.

— Абсолютно без нижней.

— Ну…, — девушка так взволновалась, что даже чуть не уронила сумочку. Но волновавшийся не меньше девушки Буратино успел её поймать.

— Ну, вы понимаете?

— Нет, — покачал головой Пиноккио.

— Ах, какой вы! — Рафаэлла настолько ускорила шаг, что он, скорее, напоминал бег.

— Ну, объясните мне, — догнал её Буратино.

— Ах, я не могу это объяснить.

— Ну, попытайтесь.

— Ну, в общем, юбки у меня нет, — после длинного вздоха произнесла красавица, — корсет без лифа и короткий, чулки, перчатки, шляпа. И всё. Больше ведь ничего нет?

— Больше ничего.

— А как же тогда без веера? Ах, я не могу больше говорить, я не могу, — Рафаэлла была в таком волнении, что даже могла разрыдаться.

— Но зачем же вам веер?

— Ну, чтобы хоть чуть-чуть себя прикрыть! — чуть не крикнула красавица, досадуя на такую непонятливость Пиноккио.

— О, Господи, ерунда-то какая, — облегчённо вздохнул Буратино.

— Ерунда?! — возмутилась синьорина.

— Конечно, ерунда, вы прекрасно прикрываетесь шляпкой, — нашёлся наш герой.

— Шляпкой?

— Ну да, шляпкой.

— Вы сказали, шляпкой?

— Да.

— Я прикрываюсь шляпкой, — с негодованием произнесла Рафаэлла, — и стою перед вами, как деревенская дура простоволосая?!

— Э-э… — Буратино даже не знал, что ответить.

— Я больше не хочу с вами разговаривать, — твёрдо сказала Рафаэлла, — и даже не хочу с вами знаться.

— Хорошо, — неожиданно согласился Буратино. — Садитесь в коляску, будем ехать молча и делать вид, что мы незнакомы.

Рафаэлла метнула в него взгляд-молнию и продолжала идти.

«Ах, как неудачно всё получилось, — думал Пиноккио, идя рядом с нею, — вот я идиот, зачем ляпнул о шляпе. Почему не соглашался на веер?». После некоторого молчания и осмысления предыдущего разговора Буратино начал новую атаку:

— Сударыня, вы разрываете мне сердце, — произнес он. — Если вы не согласитесь сесть со мной в экипаж, я поползу за вами на коленях. Считаю до трёх, на счёт три я становлюсь на колени.

Рафаэлла молчала и продолжала идти.

— Раз… Молчание.

— Два…

Испепеляющий взгляд.

— Три. Я становлюсь на колени.

— Не смейте меня позорить на всю улицу, — зашептала девушка.

— Давайте сядем в коляску.

— Ну хорошо, — смилостивилась девушка, — я удивляюсь вашей настойчивости и соглашаюсь только по принуждению.

Они сели в экипаж и поехали к Жу-жу, которая жила совсем недалеко. Забрав подругу, они втроём отправились в летнее модное кафе, которое было уже известно нашему герою. И пили они там шампанское, и веселились, и болтали, и неплохо провели вечер. Настолько неплохо, что Рафаэлла разрешила поцеловать ручку. И Буратино от этого был несказанно счастлив. Вечером он развёз девушек домой и, проводив Рафаэллу до калитки сада, попрощался с ней. После этого он удобно развалился в коляске, закурил и стал мечтать о всяких вещах, о которых мечтают глупые влюблённые юнцы.

— А что, Серджо, понравилась тебе моя девушка? — спрашивал Буратино у своего приятеля, сидящего на козлах.

— Что же сказать, дамочки они, конечно, расфуфыренные, — соглашался тот.

— Расфуфыренные, — незлобно передразнил его Пиноккио. — Что ты понимаешь в женщинах. Она идеальна! Ты обратил внимание, сколько а ней достоинства.

— Насчёт этого не заметил, а вот гонору у неё много. В общем, понтованные девки, ничего не скажешь, — уважительно говорил приятель.

— Да ну тебя, — махнул на него рукой Буратино и подумал, что разговаривать с Серджо о женщинах — дело пустое.

А сам он мечтал о всяких приятностях, сидя в дорогом экипаже, куря дорогую папироску. А вокруг был ночной город, было тихо и хорошо. Но наш герой не смотрел по сторонам, потому как в мечтаниях разглядывал звёзды. Соответственно, он и не заметил своего единственного родственника, который устало брёл куда-то в поисках халявной выпивки.

А вот зато родственник, он же папа Карло, заприметил сынка сразу. Своим зорким оком бывшего морского волка он оглядел сынка и сразу оценил и коляску, и костюм, и золотую цепь от часов. И в мозгу шарманщика звонким колоколом зазвучала мысль; «Бабки — халява — выпивка». И, не говоря ни слова, папаша бросил шарманку и, широко расставив руки и ещё шире улыбаясь, заковылял навстречу любимому сыну.

И, скорее всего, Карло получил бы немного денег, не окажись кучер Серджо внимательным и расторопным. Он увидел жизнерадостного бродягу, спешащего наперерез экипажу, и, недолго думая, полоснул его кнутом по башке. И добавил ещё кнутовищем.

— Уй-я, — только и простонал Карло, хватаясь за голову руками.

А Серджо, не привыкший останавливаться на достигнутом, ещё умудрился врезать рукоятью кнута опять же по голове. Здоровенный кулак кучера, сжимающий тяжёлое кнутовище, опустился на голову старого шарманщика, как молот на наковальню. Только вот звук был иной. Вместо звона послышался всхлип, и шарманщик снопом рухнул в лужу.

— Что случилось, Серджо? — спросил Буратино, на секунду отрываясь от приятных мыслей.

— Бродяга, — ответил Серджо, — в коляску лез.

Буратино оглянулся, чтобы взглянуть на наглого забулдыгу, но вечерние сумерки давно уже перетекли в ночь. И наш герой, кроме бесформенного островка в луже, ничего не увидел. Он снова уселся в своё привычное положение, и снова погрузился в мечты о кареглазке. Парень думал о сегодняшнем вечере, о разговорах про сны, о том, как мило краснела девушка, когда, извиняясь, отправлялась в туалет и о том, что теперь она назначила ему свидание. Сама! А так же он думал о всяких других приятных вещах. Например, о частях молодого женского тела. И эти приятные мысли о частях тела натолкнули его на неожиданную и малоприятную догадку.

— Чёрт возьми, — самому себе сказал Буратино. — А вдруг в сладкий миг вожделения я окажусь не на высоте, ведь у меня нет никакого опыта. Мало того, у меня нет даже теоретической подготовки. Нужно срочно этим заняться. Я должен быть во всеоружии.

В таком озабоченном состоянии он лёг спать, и ему приснился кошмарный сон. Рафаэлла в кошмаре была в корсете без лифа, в чулках со швом сзади и без веера. А наш герой был облачён в свои штаны из детства. И за эти штаны ему было очень стыдно, так как девушка с презрением смотрела на него и говорила:

— Что же вы, сударь… А ещё сердцееда-любовника из себя корчили, на коляске дорогой возили, шампанским поили, а сами абсолютно никчёмный человек.

Буратино страшно потел там, во сне, под презрительным взглядом красавицы, от него плохо пахло и от этого он бормотал в своё оправдание:

— Трудное детство… Штаны видите, какие… Опять же, страдаю расстройством опорно-двигательного аппарата. Зато у меня есть золотые часы с цепочкой.

— Вот и целуйтесь со своими часами, — зло говорила девушка, — а ко мне не суйтесь.

В общем, сон был тяжёлый, очень тяжёлый.

А пока наш герой метался в постели, переживая тяжкий сон, небезызвестный в городе шарманщик Карло очнулся ночью в холодной луже. Голова у него болела так, как не болела даже с тяжелейшего похмелья. Отчего наш музыкант натужно застонал. Но никто не откликнулся на стенания несчастного Карло, и музыкант остро прочувствовал выражение о гласе вопиющего в пустыне. Только надменный газовый фонарь свысока взирал на кричащего в луже человека, и ему было наплевать на человеческую беду. И родилась в душе шарманщика мысль о мести.

— Собака, — копошась в холодной воде, сказал Карло, — коляску завёл, кучера-убийцу…

Он вылез из лужи, встал и с трудом побрёл к своей шарманке.

— Разве же это кучер, — рассуждал он, поднимая с земли музыкальный инструмент, — это не кучер, это же зверская морда какая-то. Где же это видано, так больно людей арапником по башке молотить. Да ещё кулаком. Ох, как больно, — чтобы уменьшить боль, Карло подержался за свою голову. — И главное — кого?! Родного папку, собака! Ну да ничего, сынок разлюбезный. Папка у тебя тоже не лыком шит, не лопухом подтирается. Хоть и в колясках и не ездит, золотых часов не имеет, а уж отомстит, не позабудет. Глянь, а?! Вырастил такую животную тварь. Как с батькой обошёлся. Ну да ничего, отольются ещё кошке мышкины слёзы.

С этими словами и необыкновенной решимостью в сердце Карло Джеппетто отправился навстречу восходу, то есть в восточную часть города, туда, где проживали люди бедные и всякий остальной сброд. И уже через полчаса он стоял перед покосившейся лачугой и молотил в дверь.

— Кто? Кто тама? Чего вы там ломитесь? — доносился из-за двери испуганный голос, голос известного нам человека.

— Открывай, — грубо потребовал Карло, — а то убью.

— А вы кто? — лепетал затворник, готовый плакать. — Прекратите так шибко бить в дверь, что же это такое?!

— Гости мы, — отрекомендовался шарманщик, — открывай дверь, а то выбью её и так тебе морду раскурочу, своих не узнаешь.

— Я полицию позову, — всхлипнул обитатель покосившейся лачуги и хрипло простонал: — Полиция, караул, убивают.

Но его призыв о помощи не был услышан ни полицейскими, ни соседями, ни даже тощей крысой, что жила под досками пола.

— Вот я уже сейчас выламываю дверь, — пообещал Карло, — и тогда готовься, я тебе такую полицию сделаю… Я даже не знаю, что я с тобою сделаю.

— Ой, да что же это такое происходит, — запричитал хозяин жилища и, набравшись храбрости, заблеял козлом. — Полиция, убивают! Убивают, что же это такое творится, я не понимаю. Человека убивают прямо в его собственном доме.

— Прекрати орать, придурок, это я, Карло Джеппетто, — произнёс шарманщик.

— Синьор шарманщик? — с некоторым облегчением спросил человек из- за двери.

— Да-да, дурья морда, это я. Открывай. Разговор есть.

— А какой у вас ко мне разговор в это время, ведь ночь на дворе.

— Утро уже, рассвет скоро. Откроешь ты мне дверь или я так и буду тут торчать?

— А вдруг это не вы?

— А кто же, идиот?

— Ну, я не знаю, может, грабитель какой? — предположил обитатель хибары.

— Ха-ха, — засмеялся шарманщик и тут же поморщился. — Ох, голова у меня болит. Какой, к чёрту, грабитель, у тебя, дурака, кроме крысы ничего нету.

— А вы не могли бы, синьор шарманщик, отойти чуть-чуть от двери.

— Это ещё к чему?

— А я погляжу на вас в щёлку. Если это вы, сразу отопру.

— Ты, свиное анальное отверстие, или ты мне откроешь дверь, или я её вышибу. После чего я вышибу тебе мозги, зубы и выдавлю глаза.

— Ой, мамочки!

— А ещё через рот вытащу тебе твой мешок, который у нормальных людей называется желудок, и забью тебе его в зад для лучшего пищеварения. Ты меня понял?

— Да, понял. Кажется, вы и вправду тот, за которого себя выдаёте, — сдался сиделец и открыл дверь.

Шарманщик вошёл в тёмную и вонючую конуру и произнёс:

— Ну и воняет тут у тебя. А ну-ка зажги свет какой-нибудь.

Обитатель лачуги несколько секунд копошился в темноте, пока, наконец, комнатушку не озарил хилый свет лучины.

— Ты так и ходишь в одном ботинке? — спросил Карло, усаживаясь на ящик и поудобнее укладывая свою деревянную ногу.

— Я в темноте не смог найти другой, — ответил Джузеппе Фальконе.

— Хватит брехать, уродец. Я тебя помню ещё сопляком, у тебя тогда были сопли, драные штаны вроде этих, что сейчас на тебе, и неизменно один ботинок. Время идёт, а ты всё такой же.

— А чего вы ко мне припёрлись, синьор музыкант? — спросил Джузеппе.

— Я слыхал, что ты одно время ошивался с моим сынком?

— Ой, — только и смог произнести Фальконе.

— Вы с ним были в кентах, говорят?

— Ой, мама.

— Обтяпывали всякие грязные делишки, поговаривают?

— Брешут, — Джузеппе мелко перекрестился, — истинный крест, брешут.

— Да не вибрируй ты, а то в морду дам, — пообещал Карло.

— Ой, да за что же? Я с ним давно уже никаких дел не имею. Ни-ни… Что вы… Он человек опасный.

— Ладно-ладно. Про опасность — это понятно, ты давай рассказывай, где он сейчас ошивается. Дельце у меня к сынку имеется.

— Оно понятно, — закивал головой Фальконе. — Как же отцу с сыном да дел не иметь. Родная кровь, она, как говорится, зовёт.

— Заткнись, шавка. Отвечай по существу. Говори, где он бывает да с кем, да чем занимается?

— Вот уж не знаю…

— Убью.

— То есть чем сейчас занят, не ведаю… Ну честное благородное слово…

— Убью.

— Раньше налётами промышлял.

— Дальше.

— На порт крупный налёт совершил, много кофе взяли… Ещё по мелочи там…

— Ясно. А с кем он сейчас в друзьях?

— Сынки мамаши Терезы у него в подручных. Знаете, такие мордовороты — во! Силы невиданной люди.

— А я-то думаю, где я этого кучера видел? Вон оно как, оказывается. А ещё кто?

— Лука. Да, Лука Крючок, — Фальконе сморщился, — пренеприятнейший гад, такой едкий, такой подлый, вечно всё вынюхивает и выглядывает.

— Не знаю такого, — попытался вспомнить неизвестного человека Карло. — Нет, не знаю.

— Ну как же не знаете, мерзкий был такой пацан, на рынке ошивался вечно.

— Рыжий такой, конопатый, — вспомнил шарманщик.

— Точно-точно.

— Арбузами промышлял который?

— Он, — кивнул Джузеппе.

— Помню, вечно у бабьих сортиров ошивался.

— Точно-точно.

— А ещё кто?

— Рокко Чеснок. Зверь, чистый зверь, хотите верьте, хотите нет. Ему, отморозку, христианскую душу загубить один плевок, не больше. А как он над бедными цыганами измывался, — Фальконе даже покачал головой от возмущения. — Как даст по морде, как даст… Ну, чистый зверь.

— Знаю, слыхал, — сказал Карло. — Кто ещё?

— Альварес.

— Контрабандист Альварес?

— Ну да, я и говорю, Альварес, тоже ещё тот душегуб.

— Да-а-а, — задумчиво произнёс шарманщик, — хорошая у них банда. Что скажешь, Джузеппе?

— Ужас! Ужас, а не банда. Я, конечно, ничего такого… Но поговаривают, что это они убили Паоло Рыжего и даже рэкетира Туза. И даже… — тут Фальконе замолчал.

— Ну?

— Поговаривают, как будто это они взорвали Томазо Рыбака.

— Ну, это брехня, — не поверил Карло. — Всем известно, что Томазо взорвался на морской мине, что с войны осталась.

— Я тоже так думал, но люди говорят по-другому, — тут Джузеппе понизил голос до шёпота. — А ещё говорят, что сам дон вашего сынка сильно уважает.

— Ну, это уж ты хватил, — опять не поверил шарманщик и призадумался: «А может, и вправду сынок крут стал. А как же не крут, если коляска у него роскошная, часы золотые да шмотки. Неужто мой деревянный обормот в люди выбился?», — размышлял Карло, а вслух произнёс: — Неужто парень мой крутым стал?

— Как есть, крутой, — подтвердил Фальконе, — ни убавить ни прибавить

— большая фигура.

— Большая, говоришь, фигура? — задумчиво переспросил Карло.

И навалилась на старика злость, и не давала ему мысль покоя, что сынок — родная кровинушка — богатым стал, а о батьке ну нисколько не заботится, сволочь.

— Большая фигура, да дура, — зло сказал музыкант.

— Ну, это уж вам виднее, отец всё-таки, — дипломатично произнёс Джузеппе.

— Ты, слюнявый, вот что, ты о нашей беседе никому ни гу-гу. Усёк?

— Как можно, конечно.

— А то… — Карло встал, сжал кулак и поднёс его к носу собеседника. — Ты меня понял?

— Понял, чего же… Я не корова какая-нибудь непонятливая.

— Ну ладно, пойду я, — сказал шарманщик.

— Синьор Карло, — заискивающе начал Фальконе, — а не найдётся ли у вас в знак нашей дружбы каких-нибудь ненужных вам полсольдо? Я отдам…

Карло остановился в дверях, испепеляюще поглядел на жалкого человека и ответил:

— Всё-таки врежу тебе разок, больно уж ты противный.

И дал в глаз Фальконе. Тот полетел на пол со стонами и причитаниями и потушил лучину. Стало темно, а шарманщик плюнул в сторону причитаний и вышел на улицу.

А на улице начинало светать и было свежо и хорошо. И на душе у Карло было хорошо. То ли от того, что сынок стал крут и теперь можно будет клянчить деньги, то ли от того, что дал в морду Фальконе. А может, от того и другого одновременно. А ещё, конечно, от надежды, что часть денег сына перекочует в его заветный горшочек. Шарманщик улыбнулся улыбкой людоеда из сказки и пошёл домой спать.

* * *

А с утра Буратино съездил в библиотеку и, немного краснея перед миловидной библиотекаршей, взял несколько книг, название которых говорит само за себя. А книги назывались так: «Сексуальное воспитание подростков», «Красоты интимной жизни», «Эрогенные зоны и их влияние на жизнь незамужних женщин», «Пособие и помощь молодому мужу», а также толстенный фолиант с картинками, который назывался «Сексопатологии». Его приятели встретили радостно и налетели на книжки, как стая голодных ворон на ведро помоев.

— Да не трогайте книжки, идиоты, — отнимал Буратино книжки у дружков. — Лука, куда прячешь за пазуху. Пепе, а ты что книжку схватил, ты же читать едва умеешь, — пытался защитить источники знаний Буратино, но, поняв тщетность своих попыток, сдался. — Ладно, берите «Сексопатологии», там фотографии есть, а остальные оставьте.

Отбив у приятелей основные книги, он сел читать. Он не читал всё подряд, а выбирал главы, которые ему были необходимы. Прежде всего его интересовали главы такого характера: «Подготовка женщины к соитию», «Женщина и мужчина в интимной обстановке», «Поиск эрогенных зон», «Безболезненная дефлорация» и «Опасность, подстерегающая молодого мужчину при первой близости».

Буратино неожиданно для себя пришёл к выводу, что секс не такое уж и простое дело, как может показаться на первый взгляд. И чем дальше он читал, тем больше об этом думал.

— Интересно, — вслух размышлял наш герой, — а как же люди занимаются этим делом, не зная грамоты и не прочитав всё это вначале? Откуда они всё знают? И как им удаётся в нищете и неграмотности рожать столько детей, даже не обращаясь в библиотеку? Наверное, это называется инстинкт.

А рядом с Пиноккио крутился Лука, которому не хватило места у «Сексопаталогий». Поэтому он заглядывал в книгу Буратино через плечо и, не соглашаясь с какой-нибудь фразой из книжки, презрительно фыркал, тем не менее, не вступая в дебаты с нашим героем.

— Ну, что тебе? — наконец не выдержал Буратино. — Что ты фыркаешь, как жеребец перед случкой?

— Да вот, пишут дурь какую-то, тоже мне специалисты, — раскритиковал книжку Крючок.

— Что, неправильно пишут? — спросил Пиноккио.

— Не-а, они эти книжки пишут, чтобы бабок срубить. Вот и развозят на триста листов то, что можно было уместить на десяти. Дурь, да и только. Какие-то эрогенные зоны придумали.

— А что, у баб нет эрогенных зон?

— Может, оно, конечно, есть, только бабе главное что?

— Ну, и что же?

— Бабе главное, чтобы всё у мужика было большое, — многозначительно сказал Крючок и, подумав, добавил: — И толстое. В общем, чем толще, и чем больше, тем бабе лучше. Они дюже комплекции ценят. Вот так-то.

— А вот один автор пишет, что для женщин размер не самое главное, — возразил Буратино.

— Согласен, — неожиданно согласился Крючок. — Самое главное, чтобы агрегат функционировал, а уж второе по главности это размер. Вот возьмём, к примеру, тебя. У тебя какая длина?

— Лука, ты, видно, совсем идиот и меня за идиота держишь. Ты что думаешь, я что измерял его, что ли? — рассердился Буратино.

— А я вот у себя измерял.

— У меня на такие глупости времени нету. А если ты дурак такой, можешь целыми днями мерить.

— А это много времени не займёт. Вот погляди на баб, они все знают, где у них сколько. Самую что ни на есть рахобу посреди ночи разбуди и спроси: «Сколько у тебя где?». Она тебе скажет, как по бумажке: 90*60*90. Так и меня спроси хоть в ночь, хоть в полночь, а тебе отвечу: 19-8.

— А что это за магические цифры? — с усмешкой спросил Буратино.

— По совести говоря, цифры не очень даже и магические, а вовсе даже средние, — отвечал Лука. — А вот знал я одного парня, у него были магические. Хочешь верь, хочешь нет, а длина у него была двадцать пять. А в обхвате — аж двенадцать.

— А откуда ты знаешь, ты что, мерил, что ли? — едко поинтересовался Пиноккио.

— Ничего не мерил, просто как-то раз среди пацанов спор зашёл, у кого длиннее. Так все мерили, каждый сам себе, но при свидетелях, чтобы не брехать и не жульничать. Вот так-то вот.

— Значит, ты полностью отвергаешь эмоциональное значение пейтинга для женщины и сводишь всё к заурядным размерам? — спросил Буратино.

— Не знаю я там всякие значения, — казал Крючок, — только вот я гляжу в книгу и вижу голую нарисованную бабу. И, скажу я тебе, друг, что эта баба нарисована плохо. И что это за чёрточки на ней, я вас спрашиваю?

— Это схематическое изображение женщины и карта её эрогенных зон.

— Вот то-то и оно, что изображение. Разве же это баба? Чёрточки одни. А вот я как-то раз видел фотокарточки с голыми бабами. Вот это, я скажу тебе, изображение! Я как на них взглянул, так в пот шибануло, как будто чаю с малиной выпил. Честное слово. И в груди аж жар какой-то, и во всех местах тоже жар. И никаких там чёрточек не было.

— Короче, ты что предлагаешь, обзавестись мне фотографиями?

— А что, фотография, она никогда не помешает. А книжки эти выброси, дурь в них одна. Давай-ка поедем в порт, возьмём какую-нибудь девку, разденем её, положим, вон, на ящики и изучай, сколько тебе влезет. Можешь на ней даже такие же чёрточки начертить, как в книжке. Опять же, ею и вертеть можно.

— Чем? — спросил Буратино с некоторой растерянностью. — Чем вертеть?

— Да бабой же, — удивился такой недогадливости Лука. — Хошь — на бок её положи, хошь — на другой, а хошь — за ноги повесим. А ещё знаю одного пацана в слободе, у него лупа есть, стекло такое, так он этой лупой матные слова в парке на скамейках выжигает. Можно у него эту лупу взять, с отдачей, конечно.

— Ты что, собираешься на бабе матные слова выжигать? — удивился Буратино. — Или эрогенные зоны, как в книжке?

— Зачем же на бабах матные слова выжигать, если их можно тушью наколоть. Нет, лупа тебе пригодится для изучения всяких мелкостей. Скажем ей: «А ну-ка, ляг на спину, дура». И смотри на неё в лупу, изучай всякие мелкости. А после изучения её, опять же, можно по назначению использовать.

— Кого, лупу, что ли? — спросил Пиноккио.

— Какой же ты бываешь бестолковый, — тяжело вздохнул Крючок. — Бабу по назначению использовать.

— А-а, — сказал Буратино, понимая. И задумался.

И, надо признаться, предложение Луки показалось ему разумным, но почему-то парню не захотелось изучать портовых шлюх с лупой. Даже и мысль об этом ему показалась неприятной. И всё из-за кареглазки. Как можно было разглядывать телеса портовых девок, а после взирать с благоговением на божественное тело Рафаэллы.

— Знаешь что, Лука, — начал Буратино, — я подумаю над твоим предложением. Признаться, оно имеет кое-какой здравый смысл. Но пока я займусь теорией.

— Ну, как знаешь, — немного разочарованно произнёс Крючок, — а я поеду проветрюсь.

— Давай, — кивнул Буратино и снова погрузился в чтение умных книжек.

Он стал готовиться к следующему свиданию, но свидание пошло совсем не по тому сценарию, который подготовил Буратино, так как Рафаэлла заявила сразу:

— Давайте не будем говорить о ваших снах и прочей гадости.

— Хорошо, — согласился Буратино.

— Давайте говорить о прекрасном.

— Давайте. О чём, например?

— Об искусстве? Вы любите искусство?

— Конечно, мне искусство так нравится, так нравится, что даже слов нету, — сказал Буратино, почти не солгав.

— А музыка вам нравится?

— Очень, я даже как-то пытался выступать с вокальными номерами. Мой батюшка музыкант.

— Ах, как это прекрасно. Расскажите же мне, где и когда вы выступали.

— О нет, сударыня, — Буратино замялся, — я не люблю об этом распространяться, тем более что опыт был неудачен, особенно для моего отца.

— Ах, как это прискорбно, вас не оценила публика?

— Нет. И, признаться, будь я на месте публики, я поступил бы точно так же.

— Какой вы самокритичный! Какой вы скромный! Но почему же вас не оценили?

Буратино взял девушку под локоть и они пошли по бульвару.

— Знаете, — начал он, — эта затея с вокальной карьерой была инициирована отцом, который всю жизнь занимался музыкой. А у меня к этому делу не было никаких данных: ни голоса, ни слуха, ни даже внешних.

— Ну, что вы такое говорите…

— К тому же, если говорить честно, меня всегда привлекал бизнес: балансы, кредиты, конкуренты, производство.

— О, — поморщилась Рафаэлла, — это так невыносимо скучно.

— Нет-нет, что вы. Бизнес намного увлекательнее карточных игр, он захватывает человека полностью.

— А как на это отреагировал ваш папенька? Он, наверное, расстроился, когда вы выбрали карьеру промышленника?

— Немного, и мы с тех пор стали редко видеться.

— А вот это, синьор Пиноккио, нехорошо. Нельзя забывать родителей, — назидательно заметила девушка.

— Да, но у меня очень много работы. Да и папа постоянно гастролирует.

— А ваш папенька, наверное, известный музыкант?

— В определённых кругах очень известный, — сказал Буратино.

— Он композитор?

— Да, и исполнитель тоже.

— Ах, этот мир искусства! — мечтательно сказала красавица. — Гастроли! Турне! Овации! Поклонники! Вам, наверное, хорошо известен этот мир, мир вашего батюшки?

— Достаточно хорошо, — ответил Буратино, ни капли не кривя душой. Он и вправду неплохо знал тот мир, в котором вращался его геройский папашка. Буратино даже чуть не улыбнулся, когда представил себе очередное турне Карло по портовым кабакам, а также овации в виде летящих в музыканта объедков, а заодно и поклонников, из которых отцу иногда кулаками приходится выколачивать гонорары.

— Впрочем, я вижу, что эта тема неприятна для вас, — сказала Рафаэлла.

— А вы любите эстраду?

— В общем-то, да, — кивнул Пиноккио и вспомнил ложкарей и балалаечника, с которыми ещё недавно развлекался.

— Ой, а как я её обожаю, просто выразить невозможно. Вот вам какая группа больше нравится: группа «Ку-Ку» или группа «Петрушки Национале»?

— Вы знаете, я мало слушаю современную музыку, но мне кажется, что «Ку-Ку» более выразительна, — произнёс Буратино нерешительно, так как не знал, какую группу нужно больше любить, чтобы понравиться красавице. Сам он эти группы не слышал ни разу, хотя иногда читал о них.

— Фу, — сказала Рафаэлла и даже скривилась. — Как вы можете слушать эту вопиющую пошлость. Всё их творчество построено на эксплуатации примитивных инстинктов необразованных девиц.

Буратино понял, что не угадал, но отступать было поздно. Поэтому он стал защищать свой выбор, хотя и без особого энтузиазма:

— Да, может быть, их творчество и слегка примитивно, но зато сколько людей восторгается им. Вы знаете, сколько у группы поклонников?

— Фи, поклонники, — опять скривилась кареглазка. — Невоспитанные четырнадцатилетние дуры с извращённым вкусом и ужасным макияжем. Они мне просто омерзительны. Не понимаю, как вам может это нравиться.

— Согласитесь, что артисты задорны и веселы, — продолжал Пиноккио.

— Веселы? Задорны? — возмутилась Рафаэлла. — Да они просто обезьяны из зоопарка. У них полностью отсутствуют вкус, такт и чувство меры. Они просто прыгают по сцене как… — девушка поморщилась. — А какие у них костюмы! Как это можно.

— Но они творческие личности, — пытался вставить Буратино, — а творческая личность…

— Ах, не смейте, не смейте говорить, что они творческие личности, — опять возмущалась девушка. — Их творчество — это совсем не творчество, в нём и намёка нет на творчество, они просто выколачивают деньги из тупых учениц реальных училищ и маразматических старушек. Они попросту вульгарны.

— Ну а «Петрушки»? — спросил Пиноккио.

— Ах, «Петрушки», — выражение лица красавицы тут же изменилось. — Ах, как они высокоэстетичны. Это музыка не для всех, знаете ли. А какие у них рубашечки! Из тончайшего щёлка, рукавчики реглан и на таких милых манжетиках! Они просто эстетическое совершенство. А какие у них тексты! Как можно сравнивать «Петрушек» с какими-то там «Кукушатниками».

— Согласен, — согласился Буратино, чувствуя, что музыка может довести до ругани. — Насчёт рукавов реглан и манжетиков сказать, конечно, нечего. Но понимаете, синьора Рафаэлла, после тяжёлого дня, когда голова гудит от перенапряжения и хочется забросить куда-нибудь пистолет… Э-э… То есть счёты и бухгалтерские книги. И просто отдохнуть. Знаете, сил не остаётся на восприятие высоких материй и тонкого искусства, такого как «Петрушки». Хочется чего-то дикого, безудержного и весёлого, — произнёс Буратино, а сам подумал: «Ложкарей, балалаечников, похабных девок, пошляка Луку и много водки». — И думаешь, то ли в зоопарк сходить, посмотреть на обезьян, то ли музыку послушать какую-нибудь обезьянью.

— А вы знаете, я вас понимаю, — кивнула девушка. — У меня папенька такой же. Но согласитесь, что «Петрушки» на голову превосходят «Кукушатников».

— С этим трудно не согласиться, тем более что они превосходят их не на голову, а на две. И с моей стороны было бы глупо спорить с таким большим ценителем прекрасного.

— А как вы относитесь к женским группам? — спросила Рафаэлла.

— Вы знаете, — медленно начал Буратино, который не знал ни одной женской группы. — Я даже не знаю, как к ним относиться. В последнее время их столько развелось, что я уже даже в них запутался.

— Вы правы, подражателей очень много. С тех пор, как распалась группа «Амуниция» и все девушки из «Амуниции» занялись сольными карьерами, появились десятки групп. И вот весь народ нашей страны мучительно ищет, кому отдать предпочтение из этих многих групп, — произнесла Рафаэлла. — Сейчас, вы ведь, наверное, знаете, между собой соперничают две группы: «Дивизия» и «Свистящие». Какая вам больше нравится?

— К женским группам я индифферентен, — сказал Пиноккио, опасаясь снова попасть впросак. — И вообще, пойдёмте, сударыня, поужинаем, а то есть очень хочется.

— Хорошо. Конечно, я на диете, но я выпью чашечку кофе.

Буратино проводил девушку домой, когда уже стемнело, а вечер был замечательный. Они болтали о всякой ерунде, пили шампанское, ели шашлык и грибы, несмотря на все диеты. Рафаэлла много смеялась и дважды за вечер сама (!) касалась его руки. А при расставании протягивала свою для поцелуя. И не отдёрнула её, когда он затянул поцелуй на мгновение дольше, чем это принято.

В общем, молодой человек был в состоянии, близком к нирване. Всё в этот момент казалось ему удивительным и прекрасным: и улица, и дома, и полная луна на небе. И не знал он, и не догадывался, что в этот момент за ним наблюдают, блестя хищным огнём в темноте, зоркие глаза.

Буратино остановился и, сдвинув модную шляпку на затылок, уставился на сыроподобный круг луны. И тут что-то тяжёлое ударило его по затылку. Чудесный мир пошатнулся, и луна поехала куда-то вправо. Пиноккио потерял равновесие и упал на землю, упал и застонал, хватаясь руками за голову.

— Что, заскулил? — спросил до боли знакомый голос. — То-то, паскуда.

Сильные руки стали ловко выворачивать у Буратино карманы, а знакомый голос продолжал:

— Вот лежи теперь и скули, зараза, как родный папка скулит от голода и жажды. А он, сволочь, в колясках раскатывает, видите ли. А родному человеку даже и сольдо не пошлёт. Надо же, какую гниду я себе вырастил на старости лет. Это тебе в наказание. А деньги я у тебя забираю за шарманку, я её об твою дурную башку чуть не разбил. Надо же, какая крепкая у него башка. Другой бы на его месте уже с Богом беседовал бы, а он лежит себе и скулит, как ни в чём не бывало. И часы я себе заберу. Тебе, дураку, они только для форсу, а мне время знать надо. А ты либо и цифры не знаешь, а я человек занятой. Вот тебе, дурень, урок от родителя.

С этими словами Карло встал и, пнув сынка в рёбра, добавил:

— Вот теперь полежи и подумай над своим поведением, недоносок.

Старый музыкант взял свою шарманку и проворно заковылял в темноту, а Буратино так и остался лежать посреди улицы, где его вскоре нашли полицейские.

* * *

Жизнь — удивительная штука, как на неё ни посмотри. Вот казалось бы, жил папаша и жил его сынок. Жили себе, поживали, добра наживали. Кстати, неслабо наживали. Каждый, конечно, в меру своих возможностей наживал, но деньжата водились у обоих. Казалось бы, чего им делить, ведь их бизнес никак не пересекался. Но какой-то антагонизм в их отношениях всё-таки присутствовал: отцы, так сказать, и дети. И то ли отец чувствовал, что сын относится к нему с небрежением, то ли сын действительно был непочтителен с отцом, чёрт их там знает. Ясно одно, этот антагонизм рано или поздно должен был вылиться в какую-нибудь гадость. Так оно и вышло.

Конечно, нападение папаши на сынка было глубочайшей ошибкой, в чём Карло убедился в дальнейшем. Мало того, это была не просто ошибка, это было трагическое, почти фатальное, несчастье, потянувшее за собой цепь других, которые закончились плачевно для обоих. Но пока наши герои об этом даже и не догадывались.

Утром в приёмном отделении местной больницы происходила суета, какой не было уже давно. Едва рассвело, как к больнице одна за другой стали подъезжать коляски. Приехали: Рокко Чеснок, Лука Крючок, Пепе Альварес, Джанфранко Гопак, братец Серджо, синьор Валлоне, синьор Барера, два представителя двух городских банков, которые инвестировали солидные суммы в торговлю беспошлинной водкой и теперь очень переживали за свои денежки, а также дежурный по городу офицер полиции, синьор из мэрии, два журналиста, один из которых носил фамилию Понто, и всякий другой, более мелкий люд. Все собравшиеся были очень озабочены, и в их глазах читался вопрос: «Что случилось?».

Барера волновался, размышляя: «Как бы не подумали на меня». Дружки Буратино с подозрением выискивали среди собравшихся возможных недоброжелателей. Представители банков шушукались в уголку по поводу денежек и складывающихся конъюнктур, вытекающих из ночного происшествия. Офицер полиции очень волновался по поводу: «Неужто начнётся новая война? Руководство будет в бешенстве. Надо же, и всё это в мою смену». Представитель мэрии пил валокордин, представляя реакцию мэра. А реакцию мэра нетрудно было себе представить, если учитывать, что до выборов осталось восемь месяцев. Мэр и его представитель прекрасно понимали, что, если начнётся новая бандитская война, а она начнётся непременно, если носатый Буратино отдаст концы, о новом сроке в мэрии можно забыть. Синьор Валлоне тоже нервничал. Больше всего он хотел не допустить дестабилизации положения. Он думал: «Как бы банкиры, мэр и полиция не начали делать необдуманные шаги. Да и эти отморозки из банды носатого — тоже люди непредсказуемые. Чеснока так только сам Буратино мог контролировать. А Чеснок уже находился в том состоянии, что может начать палить прямо здесь». Так думал синьор Валлоне. И чтобы хоть как-то успокоиться самому, он ходил от персоны к персоне и всех успокаивал.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, господа, это происшествие ровным счётом ничего не значит, — говорил он людям из банков.

— Как же так, — шипел один банкир, — вы убеждали нас, синьор Валлоне, что война кончилась, что все люди в вашем бизнесе — люди проверенные и что синьор Буратино уладил все вопросы. Вы говорили, что всё у вас под контролем. А что мы видим? А видим, что достаточно крупного бизнесмена пытаются убить. Как это понимать? Может, объясните нам.

— Да, — поддакивал другой. — К чему приведёт это происшествие? Кто пытался убрать синьора Джеппетто? И почему? Мы хотим знать, мы имеем право знать. Не забывайте, мы вложили деньги в ваш бизнес.

— Синьоры, синьоры, я вас умоляю, не делайте преждевременных заключений, ведь ещё ничего неизвестно, — говорил Валлоне.

— А вы не делайте из нас идиотов, — снова шипел один из банкиров. — Кто мог осмелиться напасть на такого человека, как Буратино, не имея за спиной мощной организации. А мощная организация — это передел сферы влияния. Во всяком случае, попытка передела. Мы рискуем своими вложениями.

— Мы всё выясним, — обещал Валлоне. — Может, вы зря волнуетесь. Может быть, это заурядная месть, у нашего друга было очень много врагов. А может, это банальное и глупое ограбление. Так что не делайте преждевременных выводов.

— Надеюсь, что это месть или ограбление, — поджал губы второй банкир.

Валлоне отошёл от них и тут же был пойман двумя другими синьорами, а именно представителем мэрии и офицером полиции.

— Синьор Валлоне, — запыхтел городской чиновник, — что же это происходит? До выборов осталось восемь месяцев, а вы?!

— Да, — поддержал его полицейский, — опять начинаете войну. Сколько можно!

— Синьоры, ни о какой войне не идёт речи. Досадное недоразумение, и только.

— Не забывайте, — сердился полицейский, — в полицейском управлении крайне обеспокоены этим происшествием.

— Признаться, и мэр будет удивлён, — добавил синьор из мэрии.

Синьор Валлоне отошёл от них, вытер пот платком и поймал на себе взгляд Рокко Чеснока. Пытаясь избежать разговора с ним, Валлоне зашёл в ординаторскую:

— Ну что, доктор приехал? — спросил он у дежурного фельдшера.

— Да-да, — перепуганный таким наплывом важных персон, отвечал невыспавшийся медик.

— Почему же вы, осёл этакий, не вызвали его ночью, а ждали до утра? — спросил Валлоне.

— Ну, рана была пустяковой, — оправдывался фельдшер, — я обработал её и зашил. Мне показалось, что из-за такой ерунды не стоит будить доктора.

Валлоне ничего не ответил и, бесцеремонно отодвинув медика, вошёл в кабинет доктора.

— Доброе утро, доктор, — сказал он.

— Здравствуйте, — вежливо отвечал тот. Доктор прекрасно понимал, что персона, получившая по башке ночью, важная и люди, которые вламываются в его кабинет, тоже. Поэтому он был сдержан и корректен.

— Где пациент? — спросил посетитель у врача.

— У себя в палате, — отвечал врач.

— А можно с ним поговорить?

— Конечно, он сейчас одевается и скоро выйдет.

— Выйдет? — Валлоне был удивлён.

— Да. Я, конечно, настаивал на двухдневной госпитализации, но пациент отказался.

— Так он здоров?

— В основном да, хотя некоторые признаки сотрясения мозга налицо, его ещё немного подташнивает и…

— Понятно. Где он?

— В палате номер три.

Валлоне поблагодарил врача и прошёл в палату, где имел с Буратино непродолжительную беседу. После чего они вместе появились в приёмном покое.

— Здравствуйте, господа, — сказал Буратино, — как приятно, что мои друзья так беспокоятся о моём здоровье.

Бестактный Понто фыркнул чересчур громко по поводу этих слов, за что был удостоен неодобрительных взглядов со стороны общественности. Особенно неодобрительно взглянула на журналиста общественность в лице Рокко Чеснока. А Буратино, не обращая внимания на это, продолжал:

— Синьоры, тороплюсь вас успокоить. Это досадное ночное происшествие было абсолютно случайным, это заурядный гоп-стоп… то есть, я хотел сказать, ограбление, самый что ни на есть обыкновенный уличный грабёж. У меня украли бумажник.

— И часы, — добавил Валлоне.

— Да, и часы, — подтвердил Пиноккио. — Представляете? Но я надеюсь, что у нашей доблестной полиции хватит и сил, и квалификации, чтобы отыскать грабителей.

— Не сомневайтесь, — заверил офицер из полицейского управления, — найдём грабителя.

— От лица граждан всего города заранее спасибо, — поблагодарил Пиноккио. — А насчёт моего здоровья, синьоры, нет никаких оснований для волнений. Фельдшер ещё вчера наложил мне два шва. У меня чуть-чуть побаливает голова, но это ещё неизвестно от чего, я вчера, признаться, выпил лишнего шампанского.

Все присутствующие заулыбались, и напряжение, висевшее в приёмном отделении больницы, растаяло. Люди стали подходить и говорить Пиноккио разные подбадривающие слова. Когда важные персоны стали разъезжаться, Валлоне, прощаясь, сказал Буратино:

— Пиноккио, не забудь поговорить с журналистами, как бы они чего лишнего не написали.

— Я поговорю, — сказал Чеснок и, не откладывая дело в долгий ящик, направился к Понто.

Тот тут же засобирался уходить, но Рокко догнал его в дверях и начал беседу с безобидного, на первый взгляд, вопроса:

— Ты чего там фыркал, как старый мерин, когда Буратино говорил речь?

— Я поперхнулся, — отвечал Понто.

— Ты у меня поперхнёшься, — пообещал Чеснок, — ох, как поперхнёшься. Особенно сильно поперхнёшься, если напишешь какую- нибудь гадость.

— Я напишу, что ночью известный предприниматель Джеппетто подвергся нападению грабителей. Джеппетто оказана медицинская помощь, грабитель разыскивается. Клянусь, больше ни строчки.

— Слушай, Понто, а ты не можешь ничего не писать? — спросил Рокко.

— Не могу, — отвечал журналист, тяжело вздыхая. — Понимаешь, Рокко, я грамофан и не писать — это выше моих сил.

— Ну-ну, — сказал Чеснок, не до конца понимая значения слова «грамофан», но проникаясь сочувствием к журналисту. — Кстати, ноги-то как, не болят?

— Да вроде нет, — кисло сморщился Понто.

— Ты береги ноги, в тепле держи, — посоветовал Чеснок и, не прощаясь, покинул властителя умов.

Вернувшись на свой завод, который давно уже стал банде домом, бандиты собрались на совет, на котором Пиноккио поведал всем историю об ограблении и о том, что узнал в грабителе отца. Но никто из бандитов не произнёс ни слова по поводу родственника Буратино. Все ощущали деликатность момента и ждали, что он скажет сам. И он сказал:

— Парни, этот вопрос надо решать.

Чеснок как-то неловко заёрзал и спросил:

— А кто будет решать этот вопрос? Опять мы с Альваресом или Гопак?

— Ты неправильно меня понял, Рокко, — сказал Буратино. — Я не в том смысле, чтобы решить этот вопрос окончательно, какой-никакой, он всё-таки мой отец. Но оставить безнаказанной такую выходку мы не имеем права, задета наша репутация. А репутация — это наш капитал. Если сегодня мы не накажем наглеца, завтра кто-нибудь из нас опять получит по башке шарманкой или ещё чем. Поэтому, Лука, найди сегодня шарманщика Карло и…

— Понял, — догадался Крючок, — я отрублю ему правую руку.

— Неплохо бы, — задумчиво сказал Буратино, — но неприемлемо. У старика и так нет одной ноги, без руки ему будет совсем тяжко.

— А что тогда?

— Просто пойди, посмотри и подумай, где мы сможем найти его завтра утром, чтобы наказать.

— Сделаем, — сказал Крючок и, сев в свою модную бричку, укатил.

— А что мы с ним будем делать, когда найдём? — спросил Джанфранко.

— Я думаю над этим, — ответил Пиноккио.

После совещания Буратино позвал к себе бухгалтера Сальваторе и они стали сводить баланс недели. Наш герой торопился сделать это до вечера, так как у него на вечер было назначено свидание. Когда он думал о свидании, цифры бухгалтерии не лезли ему в голову абсолютно. Поэтому он напрягался, пытаясь сосредоточиться на монотонном голосе Сальваторе и на стеклотаре, и на овсе для мерина, и на прочих скучных вещах. А в голову с необыкновенной настойчивостью лезли всякие приятные пикантности. В общем, наш герой считал часы до встречи с девушкой и, как ни медленно текло время, всё-таки настала счастливая минута встречи.

И всё было как положено: цветы, комплименты и всякое такое. И оказалось это свидание ужасно удачным. Настолько удачным, что в полупьяном состоянии от эйфории Буратино добрался домой и растолкал Луку:

— Э, Лука, спишь? Слушай, нам поговорить надо.

— Чего? — продрал глаза Крючок и начал хвататься за пистолет. — Что случилось?

— Отложи плётку, всё нормально, я просто спросить хотел, — успокоил приятеля Пиноккио.

— Про шарманщика Карло? Так он водки нажрался, что еле до хибары дополз, до утра очухается. Точно.

— Да чёрт с ним, с шарманщиком, — отмахнулся от папаши Буратино. — Я про баб спросить хотел.

— Ну?

— Вот сегодня я её поцеловал.

— Да ну? Вот счастье какое, надо разбудить всех остальных. Не каждая девка целоваться согласна, — язвительно сказал Лука. — Устроим грандиозную пьянку.

— Не ёрничай, — произнёс Буратино, — а послушай. Вот я её поцеловал, и она ко мне вся прижалась. А целовал я её прямо в губы.

— Ох-ох, чудеса, да и только. А чего ты спросить-то хотел?

— Ну, в общем, когда я её целовал, я её сильно обнимал. Всю! Ну, ты понимаешь.

— Да ты развратник, — сказал Крючок. — Ну, и что дальше?

— А она даже не отстранилась.

— Какая распущенность. А от меня тебе чего надо?

— Ну вот, когда я её к себе прижимал, я её за грудь трогал.

— Не, — Лука покачал головой, — ты не просто развратник, ты извращенец. Где же это видано, чтобы девок за сиськи лапать? Разве они у них для этого?

— И вот что я хотел узнать, — не обращая внимания на сарказм приятеля, продолжал Пиноккио. — Надо мне было под лифчик лезть или не надо?

— Не форсируй, — сказал умное слово Лука, — никуда этот лифчик от тебя не денется.

— Как же не форсировать, если очень хочется?

— Тогда лезь, раз очень хочется.

— Так она девка с характером, я боюсь. Может взбрыкнуть, а может и по мордам врезать.

— А ты её в губы целовал?

— Я же тебе сказал, что в губы.

— Ну, если в губы, то за морду свою можешь не волноваться, да и взбрыкивать не будет. Не пустит просто под лифчик и всё.

— Я тоже так подумал, — задумчиво произнёс Буратино. — Значит, надо было лезть. Но всё равно боязно.

— А ты её за зад трогал?

— Да! Лука, я тебе скажу, это что-то! У неё что грудь, что зад, всё просто каменное!

— В каком смысле? — удивился Крючок.

— Всё твёрдое, налитое и…

— А-а, понял, — догадался Крючок, — я тоже не люблю дряблых. А ты её за зад брал к талии ближе или к ноге?

— К ноге. За самый низ зада.

— Ну, тогда смело мог лезть в лифчик. Я тебе скажу, брат, одно. Если баба дала лапать себя за зад, всё — испеклась котлета, значит, её можно лапать везде. И не только лапать.

— В каком смысле «не только лапать»? — в волнении спросил Пиноккио.

— В том самом. Правда, если она ещё девка, то тут вопрос ещё неясный.

А если уже пробовала это дело, то всё — за зад и на кушетку.

— Что же мне делать? Что же мне делать? — лихорадочно забормотал Буратино. Вскочил и заходил по сарайчику. — Даже не верится, что это происходит со мной. Неужто я вскоре ею овладею!

— Я бы на твоём месте так сильно не мечтал, — отрезвил его Крючок.

— Это почему? Я тебя что-то не понимаю. То ты говоришь «на кушетку», то «не мечтай».

— Так я тебе про нормальных девок говорю. А твоя, вон она какая фифа.

Ты к ней под юбку, а она тебя в церковь потащит. И ведь пойдёшь.

— А что мне церкви бояться, я что чёрт, что ли? — удивился Буратино.

— Так тебя не просто в церковь потащит иконы глазеть, а венчаться, — со знанием дела сказал Лука. — А это тебе не хухры-мухры, не поцелуи- зажималочки, с церковью, брат, не шутят.

— Ну, и поеду, — с лёгкостью сказал Буратино.

— О-о, братан, да ты окончательно прокис, — озабоченно произнёс Крючок, — ты совсем, что ли, головой обмяк?

— Лука, ты не понимаешь, что это за девушка!

— Да обыкновенная девка. Ну, смазливая больше, чем другие, ну, сиськи у неё есть. Так у них у всех есть сиськи, кого ни возьми.

— Ты болван, — обиделся Пиноккио за Рафаэллу, — и в женщинах ни черта не смыслишь.

— Оно, конечно, может, и так. Только вот разбудил ты не Чеснока и не Гопака, а меня, несмышлёного в бабах.

— Ну ладно, беру свои слова обратно. По бабам ты, конечно, спец. Но это в том случае, если дело не касается приличных девушек. Ну раз ты спец, объясни, почему мне нельзя жениться на Рафаэлле?

— А твоя Рафаэлка тут ни при чём. Я вообще против женитьбы. Я вот как считаю: пока мужику тридцатник не стукнул, ему жениться не надобно. Потому как он есть полный дурак в смысле жизни. А так как он дурак, то бабу правильно воспитать не сможет и будет всю оставшуюся жизнь с ней корячиться. Да и бабу надо брать лет на десять моложе, а иначе что?

— Что?

— А иначе брехня и склока на всю жизнь. Вот ты с Рафаэлкой либо ровесники?

— Ну да.

— Вот то-то и оно, что «да».

— Да нет, Лука, она не такая, она не как все.

— Вот то-то и оно, что не такая, а с гонором. И будешь с ней горе мыкать да лаптем щи хлебать.

— Лука, она очень умная и очень хорошая, — продолжал Пиноккио.

— Оно и видно, что не дура, вона какого кавалера себе цапанула. А насчёт хорошести, так я тебе одно скажу. До свадьбы они все просто золото, а после — сажа чёрная.

— Так что же мне, не встречаться с ней, что ли? — спросил Пиноккио.

— Как же не встречаться, тебя теперь тремя цепями не удержишь, всё равно к ней сорвёшься. Раз уж мужик от бабы башкой обмяк, считай всё, пока не охолонет сам, к нему можно с советами даже и не соваться, ему твои советы, что вороне дым: звон один, а толку нету. Это как хворь, токмо доктора её не лечат, сама проходит.

— Значит, хворый я, по-твоему? — спросил Пиноккио явно недовольный.

— А чего ты злишься, эта хворь мало кого минует. Вот куда уж Рокко какой крутой мужик, а и этот к проститутке присох, все деньги уже к ней сносил.

— А ты? — поинтересовался Пиноккио.

— А что я? Я что, не из мяса, что ли? И со мной хворь была такая в молодости. — Лука замолчал, вспоминая. — Молодой был да дурной! Ну ни грамма ума. Ведь человека хотел зарезать и сам убиться. А сколько я подарков этой стерве перетаскал? Пропасть, каждый день то арбуз, то дыню, то ещё какой гостинец. Эх-ха…

— Ну, и чем кончилось?

— Тот хлопец, что её у меня увёл, бедолага, двадцать лет каторги получил за убийство. Так-то. — Лука замолчал, задумавшись.

— А как всё было?

— Он её, эту стерву, порешил и моряка заграничного, с которым она любовничала. Моряка-то жалко, погиб человек ни за понюшку табаку. Застал их тот хлопец за делом, хвать за швайку — и готовы два трупца. А всё из-за того, что эта курва на передок дюже слабая была. Вроде уж и замужняя была баба, могла бы и остепениться. А всё равно, кому-нибудь да даст. Красивая была. — Лука вздохнул. — Так что и я пострадал размягчением головы. Теперь-то вспоминать стыдно. А тогда, что ты!… До крови! И у тебя это пройдёт. Как трезво на себя глянешь, так дурнем обзывать будешь.

— Знаешь, Лука, — после долгой паузы произнёс Буратино, — а давай девок, что ли, найдём?

— Сейчас, что ли?

— Ну да. Эту… как её, Элизку или Луизку. Или не поедут они ночью?

— Ну да, не поедут. Только поманим, на крыльях полетят. Да ведь только ночь на дворе, может, до завтра подождём?

— Не могу, — сказал Буратино, — любовь распирает.

— Мне такая картина знакома, — согласился Лука, — и я твой ход полностью одобряю. Чтобы твоя Рафаэлла тебе самому не казалась такой единственной, надо других девок иметь хоть раз в месяц. Тем более что с Луизкой у тебя вопросов не будет. Какие там с Луизкой вопросы, хочешь в лифчик лезь, хочешь ещё куда. С Луизкой главное, чтобы она этот лифчик не скинула, прежде чем ты под него полезешь, — Лука закончил речь и стал вылезать из постели.

А через час он уже вернулся с тремя девицами и шишкой на голове. Буратино, поприветствовав девушек, рассмотрел шишку в свете лампы и спросил:

— Это кто же тебя так?

— Так Луизку твою из окна пришлось забирать, а мамаша ейная, зараза старая, услыхала. А мамаша у ней будь здоров, выскочила в исподнем во двор и запустила в меня поленом. А я, как назло, повернулся посмотреть, чего она там орёт. Девки, стервы, аж подавились со смеху, пока мы сюда ехали.

На этом, можно сказать, приключения этого дня закончились. Дальше всё было как обычно.

Глава 25

Месть

Карло Джеппетто, известный городской музыкант и забулдыга, был разбужен хорошим ударом по лбу, который и так, кстати, гудел от чрезмерного возлияния накануне.

— Это чего? — спросил он, открывая глаза и видя вокруг себя молодых людей. — Это что же это вы? — он удивлённо осмотрелся.

— С добрым утром, маэстро, — ухмыльнулся один из молодых людей. — Хотя я и не думаю, что оно для тебя будет уж очень добрым.

— Вы чего? Вы чего?… — начал Карло, и в его голосе послышалась угроза. — Я вот…

— Выпей сначала, — сказал ему суровый чернявый парень и протянул банку из-под майонеза шарманщику. В банке плескалось дешёвое вино.

— Это что? — недоверчиво спросил шарманщик.

— Это тебе снится, пей! — сурово сказал Чеснок.

Карло понюхал, прежде чем выпил. А когда выпил, сразу почувствовал облегчение. Он крякнул и произнёс:

— Вот за это спасибо. А кто же вы такие? Я что-то среди своих друзей не помню.

— Мы тебе напомним, — ответил Крючок.

И тут Карло увидел Пиноккио, увидел, и затомилось сердце у старика- отца. И заныло даже в предвкушении чего-то недоброго.

— Рад, рад гостям, сынок единственный пожаловал, — вяло промямлил музыкант. — Давненько не заходил.

— А что же заходить, папа, мы же на улицах встречаемся часто, — холодно произнёс Буратино. — И встречи у нас, как правило, получаются незабываемые, по-родственному тёплые.

— А-а, так ты про это, — сказал Карло и вдруг увидел ещё одного человека, здоровенного детину, стоящего у изголовья кровати с молотком в руке. — А это зачем же у него молоток?

— А он у нас по плотницкому ремеслу, — ответил Лука и засмеялся.

— Конечно, по плотницкому, — не поверил музыкант. — Вон у него рожа какая мерзкая. Что-то я не припомню в городе плотников с такими мордами, — Карло захныкал. — Сынок, это вы что, убить меня желаете? Молотком, родного папку?

— Папа, я что, по-вашему, похож на отцеубийцу? — спросил Пиноккио.

— А то нет, вон рожа у тебя какая лютая, не улыбнёшься даже.

— Дядя, какой-то ты грубый, чего это ты к нашим рожам цепляешься? — спросил Крючок. — Да и какое дело тебе до наших рож, авось мы к тебе не свататься пришли.

— А чего же?

— Лечить тебя будем? — мрачно произнёс Чеснок.

— А чего меня лечить, я не хворый.

— Не хворый, говоришь? — продолжал Рокко. — Ничего, это дело поправимое, будешь хворый. А лечить мы тебя будем от борзости твоей наглой и от глупости. Чтобы в следующий раз, собака, думал, кого можно по башке шарманкой долбить, а кого нельзя.

— Убивают, — робко, почти шёпотом произнёс Карло, очень стало страшно ему, пугали его холодная суровость сына, мрачный юмор чернявого, а особенно детина с молотком. Карло понял, будут бить сильно, да и молоток принесли неспроста. Все эти чувства и мысли вышибли из проспиртованного организма шарманщика вонючий пот. Музыкант чувствовал, что что-то нужно делать, и заорал: — Убийство! Убийство!

— Начинайте, — произнёс Буратино, и крепкие руки схватили шарманщика.

А Карло бился, как лев, он лягнул здоровяка так, что тот выронил молоток. Он оторвал от себя пару рук, пытавшихся стянуть его с кровати. И, воспользовавшись некоторой свободой, юркнул под кровать, продолжая при этом реветь про убийство.

Но это был временный успех музыканта. Его поймали за единственную ногу и извлекли из-под мебели. Шарманщик не сдавался, он цеплялся за мебель. Но единственное, что ему удалось, так это стащить с кровати старое одеяло. Силы были всё-таки неравны. Его поставили на ногу, отобрали одеяло и дали под дых так, что после удара ни о каком крике речи быть не могло. Шарманщику едва хватило сил, чтобы дышать. А его тем временем подтащили к столу, усадили на колченогий табурет и прижали обе руки к доскам стола.

И вдруг в одну из рук шарманщика упёрся острый, здоровенный гвоздь. И шарманщик понял, зачем этим ребятам молоток. Острая боль проколола руку музыканта, гвоздь, прошив руку, заодно пробил доску стола.

— Одна есть, — сухо, по-деловому прокомментировал чернявый.

И тут Карло заорал от боли и обиды так, как не орал с того момента, когда ему отрезали ногу.

— А-а-а, — ревел шарманщик.

Хорошая горсть песка была отправлена в горло музыканта с приговоркой:

— И «Б» сидели на трубе, — сказал Лука, смеясь и отряхивая руки от песка. — «А» упала, «Б», пропала, что осталось на трубе? А остался на трубе прибитый к столу забулдыга-шарманщик.

Карло пробулькал что-то в ответ и стал плеваться песком. И тут ему прибили вторую руку. Огромные слёзы текли по заросшим щекам шарманщика, а из усов его вырывались песчаные фонтаны. К нему подошёл сынок и назидательно произнёс:

— Надеюсь, папа, это будет для вас хорошим уроком. Грабить, папа, нехорошо. И тем более нехорошо, папа, грабить родного сына, который, к тому же, стал уважаемым человеком.

Сухой стон и песчаный фонтан были ему ответом.

— Ты, дядя, не грусти. Вот когда я в гимназии учился, нам по истории рассказывали про Спартака, наглый был товарищ, загребной, типа тебя. Так его римляне прибили гвоздями, и не как тебя, по-божески, а на крест. И поставили на солнышко сушиться, пока не сдох. А ты сидишь, как король, со всеми удобствами. Сиди себе и думай над своим поведением. А чтобы тебе не скучно было — вот, — Рокко поставил на стол почти целую бутылку борматухи. — В общем, думай.

Отпустив ещё пару шуток, бандиты ушли, а Карло остался один, и было ему очень и очень тоскливо. Прибитые к столу руки болели, во рту был песок, а в душе грусть. А в мыслях открытая бутылка вина, стоявшая перед ним, такая близкая, но недосягаемая. И это было особенно обидно. И завыл тогда шарманщик, вкладывая в вой всю боль души. А потом завыл громче, а затем заревел, как водопад, рассыпая вокруг себя песок изо рта.

Стоявшие на улице соседи, болтавшие о всяких своих делах, замолчали и прислушались. И один сказал:

— Кажись, Карло свою шарманку настраивает?

— Нет, — уверенно ответил ему музыковед-любитель. — Я его шарманку знаю, она вещь, конечно, паскудная, но не до такой степени, она к ревущим нотам не приспособлена. А эта ревёт.

— Может, он песню новую учит? — предложил третий сосед.

— Может, и песню, — согласился музыковед, — да только она какая-то недушевная, а у Карло весь репертуар душевный.

— А что же так ревёт, что аж мороз по коже?

— Я думаю, что он паровую молотилку купил, — сказал специалист по творчеству шарманщика. — Я видел такую на сельскохозяйственной выставке, ревёт она в том же тембре.

— Ну да, конечно, — не поверили два других соседа знатоку сельхозтехники. — Зачем этому тунеядцу молотилка? Что он в ней обмолачивать будет?

И тут Карло завыл ещё сильнее, и все трое решили разойтись подобру- поздорову, а то от этого Карло неизвестно чего ждать.

Но этот разговор был первым из многих других, которые вели соседи по этому поводу, так как Карло продолжал орать весь день.

Смеркалось, а соседи всё не спали, они собирались в кучки, чтобы обменяться мнениями по поводу звуков, доносившихся из каморки шарманщика. Версий было много, но к единодушию соседи прийти не могли.

— Корова у него телится трудно, — безапелляционно заявила прачка, что жила в доходном доме в подвале. — Что же я коров не знаю, они завсегда так ревут, когда роды тугие.

— Сама ты корова, — не соглашался с ней музыковед, — говорю же, паровая молотилка.

— Не-а, — сказал слесарь с шахты, — молотилка ритмично работает, и клапан у неё должен свистеть. А здесь свиста мы не слышим, токмо ревёт. И то неритмично и с подвыванием.

Слесарь считался на улице человеком образованным, когда трезвый, и спорить с ним насчёт молотилки музыковед не стал.

— А что же это тогда? — спросил он.

— Говорю же, корова телится, — упорствовала прачка.

— Иди ты отсюда, — посоветовали ей представители сильного пола, — от тебя дурь одна. Вот подумай своими бабьими мозгами, откуда у Карло корова? Ты хоть башкой своей бабьей думаешь?

— Оттудова, украл, конечно, откудова ещё, — бубнила женщина.

— А может, он какого кота наживую освежовывает? — предположил неуважаемый на улице рабочий типографии.

— Экий ты дурень, — ответил ему специалист по музыкальному творчеству шарманщика, — где же это видано, чтобы кот таким басом орал, от которого аж ложки в стаканах тренькают.

— А что же, сосед, у вас тренькают? — поинтересовался слесарь.

— А то нет, я же с ним совсем рядом проживаю. И ложка тренькает от этого рёва так, что чай пить нет никакой возможности.

— Парадокс, — сказал слесарь, и все даже чуть-чуть испугались такого страшного слова, но поняли, что слово не ругательное, а научное, так как слесарь был страшно образованный и умный. А умник продолжал морщить лоб, произнося: — Коровы у Карло нет, молотилка так не работает. Что же там так ревёт? Загадка природы налицо.

— Может, сходить посмотреть, — робко предложил линотипист.

— Точно, — обрадовался музыковед, — вот ты и сходи.

— А чего я?

— Так ты же предложил, — с этими словами ближайший сосед Карло поймал печатника за рукав.

— Не пойду я, — вырвал рукав печатник. — Что же я, совсем, по-вашему, дурак? Полицейского зовите, а мне на работу завтра.

С этими словами он поспешил убраться восвояси. А полицейского звать никто не стал, и все стали тоже разбредаться. Последним был слесарь, он постоял ещё пару минут, покуривая и прислушиваясь к рёву. Человек напрягал свой пытливый ум, пока не докурил. А потом плюнул на это дело и пошёл домой, сказав напоследок:

— Парадокс.

А Карло с наступлением сумерек не сдался, он продолжал орать. Слава Богу, что долгое пение натренировало ему глотку, а боль в руках и обида в сердце стимулировали его вокальный потенциал. Больше всего Карло расстраивал тот факт, что бутылка вина, которую он попытался взять за горлышко зубами, упала на пол и теперь лежала там наполовину пустая. То вино, которое разлилось на стол, Карло давно слизал насухо. А вот то вино, что вытекло на пол, сильно расстраивало шарманщика. От чего в его рёве слышался какой-то душевный надрыв.

И когда настала ночь, да такая, что хоть глаз коли, Карло своей единственной ногою стал нащупывать прохладу стекла бутылки. И, чувствуя совсем близкий сосуд, он снова орал от обиды.

Дело двигалось к рассвету, когда мастер Антонио, сосед Карло, не выдержал. Он в последнее время и так не очень хорошо спал, а нынешней ночью и вовсе не мог заснуть из-за рёва. Антонио был незлой человек, но ещё днём он с удовлетворением подумал, что его буйный сосед сильно страдает и, видимо, отходит в лучший мир. Время шло, страдания продолжались, но отход соседа всё время откладывался. А вместе со страданиями Карло Антонию потихоньку тоже начал страдать. В полночь мастер просто ворочался в кровати, в два часа ночи он ходил по дому, затыкая себе уши пальцами, а к четырём часам мастер не выдержал. Он взял небольшой топорик и направился к дому соседа.

Несколько секунд Антонио стоял у двери шарманщика, вслушиваясь в рёв страдальца. А затем, всё-таки набравшись храбрости, толкнул дверь и вошёл в жилище музыканта. Карло, занятый очередной своей вокальной партией, не заметил вошедшего и поэтому очень сильно вздрогнул, когда Антонио крикнул ему прямо в ухо:

— Что же вы орёте, сосед, ночь на дворе всё-таки.

— А-а, ты? — безумные глаза музыканта уставились на столяра. — Топор принёс? Убить хочешь? — Карло увидел отблеск луны на топоре.

— Помилуй Бог, сосед, зачем же мне вас убивать, — сказал мастер не совсем искренне. — Я к вам по-соседски зашёл, узнать, не нужно ли чего.

И тут столяр увидел страшную картину. Руки Карло и весь стол вокруг них были в бурых, почти чёрных подтёках, а из ладоней музыканта торчали гвозди.

— Господь всемогущий! Кто же это вас так, сосед?

— У-у! — только завыл в ответ шарманщик.

— Потерпите, я вам сейчас помогу, — пообещал Антонио, направляясь к двери за инструментом.

— Стой, дурак! — заорал ему вслед музыкант. — Ты куда?

— Я за клещами, сейчас приду и освобожу вас.

— Погоди с клещами, выпить дай.

— Так у меня нет.

— Под столом бутылка лежит.

— А-а, — понял мастер. Он нашёл бутылку и приставил горлышко к пересохшим губам страдальца.

И Карло с жадностью стад пить дрянное вино. И не отрывался от бутылки, пока не выпил всё. Ему сразу стало легче, и он произнёс:

— Я тебе, плотник, никогда, слышишь, никогда этого не забуду. Ты человек, остальные твари бешенные, а ты человек. Почитай, ору сутки, а ведь никто не зашёл. И ты тоже, гад. А почему?

— Понимаете ли, сосед, — начал оправдываться мастер, — у вас в доме часто всякое веселье бывает. Как же я могу зайти, а вдруг вы тут с дамой веселитесь? Но когда я понял, что у вас беда, я тут же пришёл.

— Ладно, — смилостивился Карло, — иди за клещами, а то руки болят.

На тему освобождения Карло от стола можно было написать целую историю, но, я думаю, читатель и сам догадается, что пришлось выслушать мастеру Антонио в адрес своих кривых рук и в адрес своей тупой ослиной башки от благодарного освобождённого.

И уже в пять часов утра Антонио благополучно заснул у себя в постели, а шарманщик не менее благополучно оделся, забинтовал себе дыры в руках тряпками и отправился бродить по ночному городу в поисках горячительной халявы. И поиски его были крайне неуспешны. Никакой выпивки он не нашёл, ему только губу разбили одни знакомые шахтёры за какие-то прежние прегрешения.

Злой и уставший он вернулся домой и сел за стол делать свою очередную ошибку из цепи тех самых ошибок, которые выше я назвал роковыми. Короче, Карло сел писать донос на сынка. А доносы, как вам известно, писать он был мастак. И тут он вдруг отложил бумагу и задумался. Не писался что-то этот донос, и дело было не в родственных чувствах или отсутствии желания. Желание как раз кипело в душе шарманщика. А не писался донос по другой причине: не было у музыканта хоть какой-нибудь зацепочки хоть к чему-нибудь.

А к чему мог прицепиться Карло так, чтобы заинтересовать вышестоящее руководство? Да ни к чему. Ну бандит Буратино, ну убийца. И всё! Кто из-за такой ерунды пишет доносы, где тут неблагонадёжность? Да и от таких обвинений, если начнётся дело, он открутится за два дня с его-то деньгами.

Плюнув с расстройства, Карло, бешеный от злости, достал с каминной полки трёхсольдовую заначенную монету и отправился в какой-нибудь трактир пожрать что-нибудь и выпить. И вскоре попал в такой кабак. Там собирались шахтёры, и назывался он «Уголёк». И чем бы закончилось моё повествование, неизвестно, не случись так, что в кабаке этом он встретил нашего разутого знакомого. Конечно, это был Джузеппе Фальконе, который в этот ранний час, мучимый жаждой, сидел в этом самом «Угольке».

— Ага! — обрадовался Карло, ловя Фальконе за шиворот. — Вот ты-то мне и нужен.

— Чего же вы ко мне цепляетесь, синьор шарманщик? — вяло отбивался Фальконе.

— Дело есть, — сказал Карло и поволок Джузеппе к столику. — Эй, хозяин, дай-ка нам водки и пожрать, у нас с приятелем будет долгая беседа.

— А деньги у вас с приятелем для долгой беседы имеются? — спросил хозяин, даже не шелохнувшись.

Музыкант показал ему монету, и тот сразу ожил. Толстая официантка в залатанной юбке тут же принесла квашеной капусты, водки и гречневой каши с бараниной.

— Жри, — милостиво предложил Карло облизывающемуся Джузеппе.

— С чего бы это? — не торопился приступить к еде тот. Он хоть и был болван, но понимал, что просто так Карло кормить никого не будет.

— Жри, не бойся, и водки себе налей, — продолжал шарманщик, аппетитно чавкая. — Жри и рассказывай мне всё, что знаешь о сынке моём родимом.

— Не буду, — вдруг наотрез отказался полуразутый человек, — и водки мне вашей не надо.

— А что так? — удивился Карло. Это был первый случай на его памяти, когда Фальконе отказывался от халявной водки.

— Не надо мне ничего, пойду я, — Джузеппе попытался встать, но Карло поймал его. — Не надо мне ничего, — захныкал забулдыга, — отпустите меня, синьор шарманщик. Ничего я не знаю про вашего сына.

И тут Карло смекнул, что Фальконе кое-что знает о сыне, и изменил тактику:

— Не хочешь говорить, не говори, посиди просто за компанию, выпей водки просто так. А то тоскливо мне сегодня что-то, грустно.

— Ну, ежели просто так, — нерешительно согласился Джузеппе, косясь на наполненный стопарь. — Хотите, анекдот расскажу?

— Ты пей, — настоял Карло, забирая у Фальконе кашу. — А баранину я у тебя отберу, раз ты помогать не хочешь.

— Ну что ж, берите, — грустно сказал Джузеппе, глядя, как миска уплывает у него из-под носа.

— Ты пей, не стесняйся, — любезничал шарманщик.

— Выпью, — сказал Фальконе и выпил и налил себе ещё, боясь, что Карло отберёт и водку.

Но Карло спокойно чавкал кашей и даже не обратил на это внимания, он был хитрый, он знал, что Фальконе много не надо. А так как он ещё и болтун, то скоро язык у него развяжется сам собой. После третьего стаканчика Джузеппе помрачнел и заговорщицки зашептал:

— А сынок-то ваш, синьор шарманщик, скажу я вам, о-го-го!

— Это ты к чему? — лениво поинтересовался музыкант, делая вид, что эта тема его не интересует.

— Да к тому, что сынок у вас, вы уж не истолкуйте меня неправильно, но людоед отменный. Как говорится, яблоко от яблони… Да, ох какой он! Ух, аж говорить об этом страшно, ей-богу.

— Да брешешь ты как всегда, — отмахнулся Карло, — никакой он ни «о- го-го», так — шпан портовый.

— Ну да, шпан, — не согласился Джузеппе, — знаете, как его все боятся!

— Кто все? Его кроме тебя никто в грош не ставит.

— Ни в грош? — возмутился Фальконе. — Да это вас никто в грош не ставит. И его тоже раньше не ставили, да только где все они? Нетути, кончились. А сынок ваш с доном на короткой ноге и полиция у него в кармане.

— Ну, это ты опять сбрехал, — не поверил шарманщик. — Прямо уж вся полиция в кармане?

— А то нет. В кармане, чтоб мне сдохнуть. Я ещё когда с вашим сынком работал, мы уже тогда для полицейских всякие услуги делали.

— И какие же услуги?

— Да такие. Убиенных в море возили на тачке, — Джузеппе огляделся по сторонам, — разрубленных для удобства доставки.

— Да ну тебя, дурь какую-то рассказываешь.

— Дурь?! Да вот вам истинный крест, — он перекрестился, — сам возил. Они в мешки были сложены кусками, а полицейские сколько раз нас видели, ни разу не остановили.

— А сколько же ты раз мертвецов возил?

— Один, мне и одного до смерти вспоминать. А мертвяк был, — Джузеппе опять огляделся боязливо, — был из полицейского управления, его там до смерти замордовали, а сынок ваш похоронами занимался.

— А где же он их хоронил? — заинтересовался шарманщик.

— В море.

— А-а, — Карло махнул рукой, понимая, что из моря никаких улик не достать. — А ещё что знаешь?

— Так налётчик ваш сынок.

— Та это всем известно, раз часы золотые носит. А ты поконкретнее скажи, сам-то хоть в одном налёте был?

— А то нет, был у нас налёт на порт, украли мы шесть мешков кофе.

— И ты воровал?

— И я.

— А стрельба была?

— Не было, всё тихо было, Буратино — он умный, мы даже сторожа не видели.

— Ну, а говоришь, налёт, — разочарованно произнёс шарманщик. — Какой же это налёт, если стрельбы не было. Это воровство. А налёт — это когда жертвы бывают.

— У нас тоже жертвы были, — произнёс Фальконе.

— Да ну? — оживился шарманщик. — И кто же?

— Я, мне мешком по голове попало, когда я в воду упал.

— Дурак ты, раз такое дело, — опять разочаровался Карло. — А почему же, не могу понять, вас полиция не поймала?

— Так говорю же вам, у него всё схвачено с полицией. Полицейские за этот кофе шестерых цыган посадили, а сынок ваш вон в дорогих бричках ездит.

— Да, — сказал Карло и призадумался. — Ты давай-ка ещё выпей и ещё что-нибудь расскажи.

И Джузеппе Фальконе стал рассказывать дальше всё что знал и что не знал тоже. Шарманщик вернулся домой часам к десяти утра, он был бодр, сыт и озабочен. Доносчик сразу сел писать донос. Но прежде чем написать, он немножко подумал: «Не Бог весть что, но хоть что-то». Да и в случае чего и Фальконе подтвердит наличие коррупции в местной полиции». И музыкант заскрипел пером.

Глава 26

Осуществление мечты, или загадки женского сердца

А наш герой ни сном ни духом. Не ведал он, что над ним сгущаются тучи, и жизнь казалась ему прекрасной. А чего ему было грустить? Работа шла, с Рафаэллой отношения становились всё ближе, а пока не стали совсем близкими, он забавлялся с весёлыми девушками, которых Лука Крючок знал немало.

Но девицы девицами, а Рафаэлла стояла, конечно, на первом месте. И Пиноккио с трепетом ожидал того момента… В общем, вы и сами знаете, какого момента ожидал Буратино. А он, то есть момент, всё не наставал и не наставал. Что стало немного раздражать нашего героя. И это раздражение стало чуть-чуть влиять на его отношения с красавицей. Но, с другой стороны, лёгкость, с какою девушка соглашалась целоваться и позволяла себя обнимать за разные места, наталкивала Буратино на мысль, что заветный миг не за горами.

Однажды поздно ночью он пришёл со свидания и нашёл Луку бодрствующим.

— Чего это ты не спишь? — поинтересовался Буратино.

— А чего спать, всё равно разбудишь, — отвечал Крючок, откладывая «Сексопатологии».

— Это да, — согласился Пиноккио. — Ты мне, Лука, объясни, что же это бабы за существа такие. Никак я не могу их понять.

— Э-э, брат, куда хватил. И поумнее нас с тобой люди головы ломали, а разгадать не смогли, потому как баба — самая загадочная животная на земле. И чёрт её знает, что её нужно, окромя замужества. Они же из ребра сделаны.

— И я в толк не возьму, — со вздохом продолжал Буратино, — что ей ещё надо? Аж дрожит вся от возбуждения, как руку под юбку сунешь, так сразу «нет», хоть режь её.

— Загвоздочка, — согласился Лука. — А чего говорит, когда отказывает?

— Да талдычит что-то про женскую честь, будь она неладна.

— Понятно, — сказал Крючок, — я таких знаю, была у меня одна такая. Как птица попугай, мне про эту честь бубнила с утра до вечера и изо дня в день, пока я не плюнул на это дело. А что из всего вышло? Знаешь?

— Что?

— Да замуж она выскочила за одного контрабандиста, так этот контрабандист ей всю морду в первую брачную ночь расколотил. Дурачок, повёлся на эти разговоры про честь, думал, честную берёт. А у неё этой самой чести и в помине не было, а замуж хотелось.

— Погоди, погоди, — насторожился Пиноккио. — Так ты что думаешь, что Рафаэлла…

— Да ничего я такого не думаю про твою Рафаэллку, — перебил приятеля Крючок. — Я тебе просто рассказываю, как это бывает. А твоя, может быть, и вправду честная. Но пока не проверишь, не узнаешь. А что, тебя её честность шибко волнует?

— Ну, не то чтобы очень, — замялся Пиноккио, — но хотелось, чтобы была девственной, а то неприятно мне будет, что я не первый.

— Да, это неприятно, — согласился Лука, — но только в том случае, если женишься.

— Лука, вот ты человек опытный, скажи мне, ну как же её уломать?

— Ох, и не знаю, Буратино, даже, — покачал головой Крючок. — Уж больно случай тяжёлый. Была бы она какой-нибудь простой девкой, так она же у тебя о-го-го! — они помолчали, пуская папиросный дым по ветру, и Лука продолжил: — А ты ей подарки даришь?

— А то как же, позавчера серёжки с рубинами подарил за полцехина.

— За полцехина?!

— Ну да.

— И не даёт?!

— Не-а.

— Оборзела! Такой борзости я вообще не видал, — признался Лука и помолчал. — А цветы даришь?

— А то как же, каждый день.

— И шампанским поишь?

— Пою.

— Тоже каждый день?

— Почти.

— Оборзела! — они опять помолчали. — Ну, от шампанского она хоть пьянеет?

— Бывает под хмельком.

— Тяжёлый случай, — Крючок нахмурился и вдруг как будто вспомнил.

— А кольца дарил?

— Нет.

— А что любишь, говорил?

— Говорил, что жить без неё не могу.

— Так-так, — какая-то мысль озарила лицо дружка, и он начал. — Значит так. Завтра цветы покрасившее, только не покупай, не траться, я тебе их на кладбище соберу. Кольцо золотое купи, можно у цыган из латуни за сольдо купить. Эту латунь от золота не всякий отличит, а уж бабы тем более. Ну на шампанское разориться придётся. А местечко у вас, где вы милуетесь, есть?

— Значит так. Берёшь шампанское, тащишь её в это местечко, вливаешь в неё шампанского как можно больше, и чтобы обстановочка торжественная была. И под эту обстановочку даришь ей цветы и с помпой надеваешь ей на палец кольцо. И просишь её руки. Бабы в такие моменты сильно головой слабеют.

— Ты же мне говорил ни под каким видом не жениться? — удивился Буратино. — А сам рекомендуешь просить её руки.

— Я рекомендую просить руки, а не жениться. А это две большие разницы. Жениться — это почти смертельно, а от руки и отказаться можно потом.

— Ну допустим, а что дальше?

— И тут ответственный момент. Если она шампанского сожрала достаточно, то должна прослезиться и заволноваться от кольца и предложения. Тут уж ты не теряйся, лезь под юбку, пока не остыла, и упирай на то, что вы уже, считай, помолвлены, и тебе теперь можно всё.

— А если откажет?

— Забирай кольцо, цветы и прощайся.

— Не буду я забирать кольцо, — заупрямился Буратино. — Что я дешёвка, обратно подарки отбирать?

— Подарки у баб отбирать нельзя, хотя я всё время отбираю обратно. У меня есть одно кольцо, — Лука не поленился достать из кармана кольцо и продемонстрировать его Буратино. — Вишь, так я этим кольцом уже с тремя обручился, а оно как новенькое. Тем более что кольцо ни есть подарок, а есть символ обручения! А раз она тебя не любит, то есть не даёт, о какой помолвке может идти речь, — объяснил Крючок. — А бабы, они на всякие блестящие штуки падкие, как сороки, удавится, не отдаст. Дуры, честное слово.

— А если отдаст? Это же разрыв отношений, — размышлял Пиноккио вслух.

— Ну, может, и разрыв, но большего я тебе предложить не могу, уж больно она у тебя модная баба, прямо вся из себя.

Они опять замолчали, и Буратино стал обдумывать всё, что предложил ему приятель. А Лука ничего не обдумывал, он просто сидел и курил. После достаточно длительного раздумья Буратино наконец спросил:

— А ты коня-то не распряг?

Лука посмотрел на него, улыбнулся и ответил:

— Не-а, бричка ждёт. За девками?

— Погнали, брат Лука, повеселимся сегодня. А завтра чёрт с ней, с Рафаэллкой, будь что будет. Сделаю всё, как ты сказал.

— Только ты потом на меня не пеняй, если чего не получится, — предупредил Крючок, влезая на козлы.

— Не буду, — пообещал Буратино, усаживаясь в бричку.

И унеслись они в ночь-полночь, дразня собак залихвацким свистом и гиканьем, за девками.

К предстоящему свиданию Пиноккио готовился необыкновенно тщательно, так полководцы готовятся к одному-единственному, всё решающему сражению. Он помылся, надел свою самую лучшую одежду и самую белую сорочку. Он не стал дожидаться, пока появится Лука с ворованными цветами, а поехал в город и купил роскошный букет. После этого он отправился к ювелиру, которого уже неплохо знал, и обрадовал того покупкой недешёвого колечка с бриллиантом. Правда, не обошлось без некоторой торговли, но она была непродолжительной и, как ни странно, закончилась обоюдным удовлетворением сторон.

Экипировавшись таким образом, Пиноккио в условленном месте встретил Рафаэллу. Она была прекрасна как никогда, и роскошный букет был ей к лицу. Девушка восхищалась цветами, а Буратино никак не мог взять в толк, что такого особенного женщины находят в цветах. И про себя пришёл к выводу, что это одна из тех необъяснимых загадок, которую великие умы так никогда и не разгадают. Точно так же, как и загадку действия стеклянных бус на племена каннибалов.

Найдя такую аналогию с цветами, Буратино отбросил свои этнографические размышления и приступил к осуществлению плана Луки Крючка. Сначала он повёл красавицу в самый дорогой ресторан города с намерением влить в девушку как можно больше спиртного. Хотя, как известно, с этим шутить нельзя, а то вечер отдыха может превратиться в смешные приключения. Но Буратино, исходя из физиологии Рафаэллы, был почему-то уверен, что при желании она может выпить полведра шампанского без всяких последствий для своего организма и окружающих.

А ещё он старался быть душкой, лёгким, милым и весёлым обожателем, а не занудно-трагичным воздыхателем, которых женщины терпят рядом с собой для повышения своего статуса в глазах других женщин. То есть он не был похож на безнадёжно влюблённого зануду, истощённого вечными отказами, рядом с которым женщина зевает и которому в награду за стойкость и преданность лениво дозволяет целовать ручку. Нет, наш герой был остроумен и смел до нахальства, он расточал комплименты с едва уловимой долей насмешки. И интриговал Рафаэллу время от времени фразами типа:

— Сегодняшний вечер для меня очень важен, сударыня. Тешу себя надеждой, что и для вас тоже.

Как и все женщины, Рафаэлла была страсть как любопытна и пыталась всё время выяснить, чем этот вечер так важен для них обоих. Но Пиноккио уходил от ответа, и девушка в лёгкой обиде поджимала губки. Ни как и у всех нормальных девушек, эти обиды длились не более десяти секунд. А в ресторане играл оркестр, пела толстая певица, сновали официанты и лилось шампанское. Буратино приглашал красавицу танцевать, после чего они снова пили вино, ели и болтали.

К одиннадцати часам вечера обалдевшую от вина и веселья красавицу Буратино вывел из ресторана под сень ночи и повёл её к любимой скамейке. Там они и расположились в тени сирени. И Пиноккио начал, трепеща душой и дрожа руками. Он начал издалека, а именно из древности. Буратино рассказал Рафаэлле древнюю легенду, которая повествует о том, что некогда люди были иными, некогда они были и мужчинами и женщинами одновременно. Но кому-то было угодно разделить эти создания на две части. Мужчины, так сказать, налево, женщины направо.

— И вот с тех самых пор, — рассказывал Пиноккио, — женщины и мужчины бродят по свету, ища свои недостающие части. И кода находят… в общем, они… Ну, они состыковываются, скажем так, для достижения общего… счастья.

— Освящённого узами брака и законами церкви, — добавила Рафаэлла. Голос её дрожал, она отчётливо ощущала всю ответственность момента. Да и вино, да и молодое тело были не последними факторами этого волнения.

— Безусловно, освящёнными, — зашептал Пиноккио ей в ухо, обнимая её. — Как же без этого, мы же не животные какие-нибудь, чтобы без уз… — его рука дрожала, но делала своё дело. Она быстро скользнула до самых туфель красавицы и оттуда начала своё нежное восхождение по гладкому шёлку чулка. Но в районе колена её продвижение было пресечено.

— Потому что без уз, — дрожащим голосом говорила девушка, — любовь есть всего-навсего плотское удовольствие, — её милая ручка не давала его руке двигаться дальше, но Буратино был полон решимости, и этот допуск колену только стимулировал его напор.

— Как же можно без уз! Мы же не какие-нибудь там… Обязательно с узами, — страстно шептал Пиноккио и свободной от держания колена рукой достал из кармана пиджака коробочку с кольцом. — Вот, так сказать, залог наших будущих отношений.

Он открыл коробочку одной рукой, не отрывая другую от колена красавицы. Не знаю, как это у женщин происходит, но они чувствуют бриллианты даже в полной темноте.

— Ах, — сказала Рафаэлла, и её ручки дрогнули. В результате чего рука Пиноккио продвинулась ещё выше. — Сударь, это очень дорогой подарок.

— Это не подарок, — сразу предупредил Буратино и, чтобы не огорчать девушку, поспешно добавил: — Это символ нашей любви, мы должны быть чисты перед Богом и людьми.

— Ах, синьор Пиноккио, что же это такое, раз не подарок? — почти простонала красавица.

— Я прошу вашей руки и сердца, — выдохнул Буратино.

— Ах! — только и смогла ответить девушка.

— Если вы согласны, возьмите и наденьте это кольцо, — произнёс Пиноккио.

Конечно, надеть кольцо на палец любимой женщине должен сам мужчина, но Буратино не мог оторвать руки от ноги этой самой женщины. И Рафаэлла взяла кольцо сама. А пока она его надевала, рука Буратино поднялась так высоко, что девушка почувствовала себя в опасности и запротестовала:

— Сударь, я умоляю вас, сжальтесь надо мной, я же порядочная. Трогайте во всех других местах, где вам заблагорассудится, и даже… даже под корсетом.

— Вы меня удивляете, — возмутился Пиноккио, — мы уже помолвлены. Неужто я не могу рассчитывать даже на такую малость?

Такая постановка вопроса поколебала Рафаэллу, и она спросила:

— А когда же вы пойдёте к папеньке просить моей руки?

— Завтра же, — пообещал Пиноккио, — с самого утра.

— А свадьба когда?

— Месяца через два.

— Вот месяца через два вы всё и получите, — с этими словами красавица вытряхнула руку Пиноккио из-под своей юбки.

— Вот как? — сразу помрачнел Пиноккио.

— И никак иначе, — отрезала девушка.

— Значит, вы меня не любите.

— Я вас люблю и согласна выйти за вас замуж, но удовольствия только после свадьбы. Ну что вы не можете подождать два месяца? — в её голосе чувствовалось недоумение.

— Нет, не могу.

— А придётся.

— Но мы же помолвлены! — возмутился Пиноккио.

— Помолвлены — ещё не женаты, — ответила Рафаэлла. — А то вы, мужчины, господа известные. Возьмёте своё, а потом ищи вас.

— Сударыня, — Буратино даже встал. — Такого оскорбления я, кажется, не заслужил. Неужто вы сомневаетесь в моих чувствах?!

— После церкви я не буду ни в чём сомневаться, — заверила его красавица.

— Значит, не доверяете?

— Ну, не то чтобы…

— Не доверяете, — констатировал Буратино. — Ну, что же, — решительно произнёс он, ему было страшновато от этой собственной решительности. Честно говоря, он боялся потерять эту девушку, но наш герой был игрок, поэтому он пошёл ва-банк и стал применять план Луки Крючка. — В таком случае, — произнёс Буратино, — не вижу целесообразности наших дальнейших встреч. Я до глубины души оскорблён вашим недоверием и ухожу навсегда.

— Уходите? — удивилась Рафаэлла, и её сердце чуть-чуть дрогнуло, ведь замужество было так близко. Но она была гордой девушкой, поэтому поджала губы и произнесла. — Ну и уходите, прощайте.

— Прощайте, — ответил Буратино, — и прошу вас вернуть мне моё кольцо. И не потому, что мне жалко. Нет, просто это кольцо было символом моей любви к вам. А раз наша помолвка расстроилась… В общем, верните кольцо, раз не доверяете и не любите меня.

И тут сердце девушки дрогнуло уже сильнее, ведь кольцо так удобно сидело на пальце и так шло к её платью.

— Ну, какой вы, право, принципиальный, — произнесла она.

— А как же вы хотели. Вы чуть ли не подлецом меня выставляете, не доверяете мне ни на йоту, не любите меня…

— Я люблю вас, — всхлипнула девушка, которой очень хотелось замуж и которой очень нравилось кольцо.

Буратино почувствовал слабину и в сердце, и в глазах красавицы. Он тут же подсел к ней и со страстью зашептал:

— Сударыня, а уж как я вас люблю! Жизнь без вас не представляет для меня никакого смысла. И мне было бы очень горько потерять вас. Но ваше недоверие ко мне… Оно меня убивает.

Его рука снова поползла по ножке, забираясь всё выше и принося своему обладателю наслаждение.

— Да нет же, я вам доверяю, — произнесла девушка, абсолютно не препятствуя продвижению руки, — просто я волнуюсь.

— Не волнуйтесь, через два месяца вы будете смеяться над своими страхами и волнениями. И будете вспоминать их как романтическое приключение. А я в то время, ваш верный супруг, буду дарить вам кольца, серёжки, браслеты и кулоны каждый месяц. Клянусь вам! — взволнованно шептал Пиноккио, когда его рука поднялась высоко, как никогда. И он уже почти чувствовал свою победу.

— Правда, будете дарить, даже после свадьбы? — содрогаясь от волнения, спрашивала красавица, уже даже и не инсценируя попыток сопротивления.

— Буду-буду, — произнёс Буратино, уже путаясь в завязках женского белья. — Чёрт их дери, конечно, буду. Вот зараза, я же вас люблю больше жизни, — он своими губами впился в её губы и аккуратненько повалил девушку на лавку, одновременно с этим развязывая какие-то бантики на белье красавицы…

Лука не спал, он сидел у костёрчика, укутавшись в одеяло, и читал журнал с картинками под названием «Ваши вожжи», в котором описывались новые коляски, экипажи, брички и лошади. Он курил и ждал Буратино.

А тот появился так неожиданно, что Лука даже вздрогнул:

— Фу ты, чёрт, напугал.

Буратино молча сел у костра и закурил. Крючку он показался грустным, и тот отметил:

— Видать, не вышло?

— Вышло, — вяло ответил Пиноккио.

— Ну? Молодец! — обрадовался приятель. — Мужик! Это надо отметить.

— Не сегодня, Лука, устал я что-то, она мне перед этим делом все нервы вытрепала.

— А как ты хотел, у них, баб честных, порядок такой, пока себе и тебе все нервы не потрепят, для них и любовь не в кайф. А уж потом не будешь знать, как отбиться.

— Ладно, пошёл я спать, — задумчиво произнёс Пиноккио.

— Давай, а то вид у тебя нерадостный какой-то, — посочувствовал Крючок.

Буратино несколько секунд стоял, раздумывая, сказать ли приятелю, поделиться ли с ним страшной тайной. Но не решился и пошёл к себе в сарай, согбенный, что Лука был прав насчёт женской честности и замужества. Этот чёртов Лука всегда был прав.

А на следующий день он, естественно, ни к какому папеньке ни за какими сердцами и руками не пошёл. Он по-прежнему испытывал к девушке тёплые чувства, несмотря ни на что. Но не до такой степени, чтобы связывать себя какими-то узами. Наш герой волновался, что девушка может порвать с ним, но большой специалист по женской части Лука Крючок успокоил его:

— Беспокоиться не о чем, теперь твоя Рафаэлка к тебе как гвоздями прибита, никуда не денется, пока, конечно, у неё новый кавалер не объявится. Но этот вопрос ты сам контролировать должен.

И он опять оказался прав. Красавица порыдала немножко, как это у них водится, повозмущалась, пообижалась чуть-чуть. Но его уверения, что свадьба неизбежна, как приближающаяся зима, успокоили её. И их отношения плавно перетекли в новое качество. Отныне Буратино не прилагал сверхусилий, чтобы склонить девушку к каким-нибудь интимностям. Этот процесс стал для обоих абсолютно естественным.

А Рафаэлла всё чаще стала упрекать своего кавалера, когда он не появлялся у неё два или три дня. И даже стала подавать некоторые признаки ревности. И для Буратино этот отрезок времени был счастливым.

Глава 27

Начало краха

Но всем известно, что счастье долго продолжаться не может. Тем более когда рядом с вами есть человек, похожий на папу Карло.

И вот одним прекрасным осенним утром на вокзал города Портано прибыл поезд из столицы. Естественно, это была не конечная остановка, и поезд проследовал дальше. Но поезд в данный момент нас не интересует. В данный момент нас интересуют люди, которые остались на перроне, когда поезд ушёл.

Один из оставшихся на перроне ехал в вагоне первого класса, и весь его вид говорил о том, что это очень и очень влиятельный синьор. К тому же серьёзный. Лакированные ботинки, перчатки, трость, котелок и, в общем, всё на нём было с иголочки, а глаза его блестели из-за золотого пенсне хищным охотничьим огнём да усы свирепо топорщились. Начальник станции не поленился отдать честь синьору, несмотря на его партикулярное платье. Начальник станции был воробей стреляный и много повидал в жизни. Он без труда определил в приехавшем важную персону. После чего сразу дал в морду своему пьяному подчинённому, приговаривая:

— Что же ты в таком виде, дурак, на перрон лезешь? Не видишь, что ли, проверяющий из столицы приехал. А ну спрячься за вокзалом, а то уволю.

Несмотря на свою пьяность, подчинённый моментально осознал всю важность момента, как только взглянул на проверяющего. Он тут же, гремя совком и ведром для уборки мусора, скрылся за углом вокзала.

И не зря, ой, не зря волновались железнодорожники по поводу важного синьора в золотом пенсне. Ибо это был не кто иной, как сам синьор Александр Бернарди, старший следователь по особо важным делам

Министерства государственной безопасности. Синьор Бернарди спокойно дожидался, когда к нему подойдут его помощники, ехавшие не в столь мягком вагоне. И когда они подошли, он начал отдавать приказания. А делал он это, как и всё остальное, сухо и чётко.

— Парилья — мой багаж, Сампторини — буфет вокзала, кофе, рогалик, яйцо всмятку, Сертони — транспорт напрокат. Дежар — гостиница, один номер люкс, два второго класса, в люкс горничных не пускать. Всё. Выполнять.

Во всём этом монологе чувствовалась армейская дисциплина. Никто из четырёх подчиненных синьора Александра ни о чём не переспросил, никто даже головой не кивнул в знак согласия. И все, как один, после слова «выполнять» кинулись от своего начальника врассыпную, чуть ли не бегом.

Старший железнодорожник даже перекрестился, наблюдая эту сцену, и прошептал:

— Господи, спаси и сохрани, больше не буду уголь воровать.

Это он, конечно, в горячке ляпнул, но всё равно синьор Бернарди произвёл на начальника железнодорожного узла неизгладимое впечатление. Вскоре, впрочем, важная столичная персона убралась с вокзала, и железнодорожник облегчённо вздохнул.

Прошло несколько дней, о появлении чиновника такого ранга шептались. Но шептались только высокопоставленные персоны, остальные даже и не догадывались ни о чём. Не догадывался об этом и Буратино, так как у него было много забот и без заезжих чиновников. Недавно дон Базилио пригласил его к себе и заявил:

— Знаешь, парень, для портового городка любовь является важным экономическим фактором. А мы с тобой пустили это дело на самотёк. Матросы частенько пользуются услугами уличных дам и расплачиваются за это дело не деньгами, а пинками. Мне часто жалуются, надо навести в этом деле порядок, установить чёткие тарифы и обуздать сутенёров, которые просто обирают бедных девушек до нитки. Ты не мог бы заняться этим?

Буратино только выразительно посмотрел на дона.

— Знаю-знаю, — продолжал он, успокаивая собеседника, — я прекрасно знаю, что ты мне скажешь. Но я не имею в виду тебя, найди людей, которые возьмут всё это дело под контроль. Вот и всё. Пойми, мы не должны упускать эту доходную часть городского бизнеса.

— Хорошо, — сказал Буратино, — я займусь этим.

И он этим занялся. Первым делом Пиноккио пригласил к себе всех известных сутенёров на беседу, он объявил собравшимся о создании синдиката любви. Бурных восторгов никто из собравшихся не выражал, но Лука, председательствовавший на собрании, восторгов и не ожидал. Тем не менее почти никто не стал открыто протестовать, кроме одного ненормального по кличке Свищ.

— А я не хочу работать в вашем синдикате, — заявил он.

— Ну что ж, — сказал Лука, — тогда мы тебя вычёркиваем. Рокко, вычеркни Свища из списков.

Рокко молча кивнул, а Свищ, поняв, что совершил ошибку, тут же кинулся на ближайший поезд. И больше его в городе никто и никогда не видел.

В общем, все нехотя согласились и выбрали из своей среды одного хитрого сутенёра по имени Джованни Долло. Выбрали его нехотя, но единогласно, так как его кандидатуру предложил Рокко Чеснок, соответственно, согласовав её с Пиноккио.

В общем, дело двинулось. Хотя существовала ещё масса технических и организационных вопросов, которые нуждались в доработке. И на Буратино опять навалилась организационно-рутинная работа. И работы этой было столько, что наш герой только вздыхал.

И вот как-то вечером после двухчасовой ругани с собранием сутенёров по поводу отчётности и расценки работ Буратино шёл к своей красавице Рафаэлле. Он был поглощён мыслями о стоимости орального секса и организации централизованной стирки простыней в номерах, на которой настаивало собрание, почему-то полагая, что услуги банно-прачечного толка должен оплачивать синдикат целевым кредитом. В общем, Пиноккио ничего не замечал вокруг и даже споткнулся о камень в своей задумчивости. Куда уж ему было заметить тени, что наползали на него сзади.

Всё произошло молниеносно, Буратино даже не понял ничего. Просто кто-то ловкий и сильный, налетев сзади, выкрутил ему руки и согнул пополам. Боль в руках была такая, что парень заскрипел зубами. А ещё через мгновение он стоял перед суровым человеком с квадратной челюстью, а его руки были в наручниках.

— В чём дело? — зло спросил он у сурового человека. — Что за произвол?

— Синьор Пиноккио Джеппетто? — осведомился тот.

— Да. А вы кто?

— Старший оперуполномоченный Парилья, — представился человек и показал красную книжечку. — Вы арестованы.

— А основание?

— Основание? — Парилья улыбнулся и полез к Буратино под пиджак. И извлёк оттуда револьвер. — Хранение и ношение огнестрельного оружия.

— Но… — начал было Буратино.

— Поехали, — оборвал его Парилья.

Тут же, как из-под земли, появился крытый экипаж, и туда ловкие ребята бесцеремонно запихали Пиноккио. И транспорт понёсся по улице с бешеной скоростью. Буратино не знал, куда они едут. И, поразмыслив немного, наш герой понял, что это не полицейские. Он думал, что это его коллеги, и стал прощаться с жизнью. Но, поразмышляв ещё чуть-чуть, он решил, что, может быть, это и не коллеги. Те бы, скорее всего, расстреляли бы его из револьверов прямо на улице, даже не выходя из экипажа. «Значит, им от меня что-то нужно, — думал Пиноккио, — но что?».

А тем временем карета выехала за город и остановилась у неприметного дома. Буратино этот дом даже и разглядеть не успел толком, было уже темно. Но вскоре с темнотой было покончено. После того, как он попал в комнату, где за столом сидел синьор в золотом песне, а перед столом стоял стул, намертво прибитый к полу. Окна в комнате были маленькими и зарешёченными. Зато дверь была большая и дубовая и на замках.

— Добрый вечер, синьор Джеппетто, — как-то радостно сказал синьор в пенсне.

— Добрый вечер, — буркнул Пиноккио. — Может быть, вы представитесь для начала?

— Конечно-конечно, — закивал головой синьор. — Меня зовут Александр Бернарди. Слышали когда-нибудь?

— Нет, — ответил Буратино.

— Провинция, — презрительно сказал Парилья.

— А ты зря, Парилья, так о провинции небрежно выражаешься. В провинции есть какая-то теплота в сердцах у людей, — синьор Александр встал и пошёл вокруг стола, — высокая душевная грация, чистота отношений, какая-то гордая умиротворённость. И мудрость, да, Парилья, да! Мудрость, о которой вам, урбанизированным детям монстров мегаполисов, даже и слышать не приходилось. А какие здесь люди! Цельные, колоритные, живые. Вот ты, Парилья, ты со своим шурином из-за квартиры тестя судиться собираешься и силы у вас с шурином равны: ты — государственный чиновник важного Министерства и он — высокопоставленный сановник. И будете вы судиться долго, нервы друг другу портить, нужных людей тормошить, взятки судейским давать. А здесь, в провинции, Парилья, люди не судятся. Они серьёзные и обстоятельные, им претит такая крысиная возня. К примеру, поссорились два человека, вернее, не два, но будем говорить о двух. Одного звали Пиноккио, другого Томазо. И что, по-твоему, они, думаешь, судились? Нет, брат Парилья, шутишь. Высокая духовность этих людей не позволит им опуститься до судебных тяжб. Они берут револьверы, винтовки, взрывчатку. Ба-бах! И вопрос решён. Или ножичком чик в бок. В общем, кому как нравится. Прав я, синьор Джеппетто?

«К чему он клонит? — судорожно размышлял Пиноккио. — Какой ещё шурин? Какая квартира тестя? Какой ещё «ба-бах из револьвера»? Из того ствола, что забрал у меня Парилья, я только американца завалил. Но Американец на дне моря. Или они его достали? Кто же они такие?».

— А синьор Джеппетто задумался о чём-то, — заметил синьор Александр. — И вообще, Парилья, сними с него наручники.

— Он опасный, — засомневался обладатель квадратной челюсти.

— Ничего, сними.

Парилья снял наручники и отошёл в сторону.

— Может, вы мне объясните столь детективное похищение моей скромной персоны? — сказал Пиноккио, разминая руки.

— Конечно, объясним, — улыбнулся Бернарди. — Мало того, мы ещё и у вас объяснений потребуем кое-каких. Или, может быть, пояснений, если вам так больше нравится.

— И всё-таки, кого вы представляете? — спросил Буратино.

— Его, — ответил синьор Александр, усаживаясь за стол, — Его Самого, — при этом он указал рукой на потолок, обозначая какое-то вышестоящее лицо.

— Неужто Бога? — усмехнулся Буратино.

— Ну, не Бога, конечно. Всевышнего представляет Папа Римский, мы представляем лицо помельче, но тоже достаточно влиятельную персону, особенно в нашем королевстве.

— Любопытно. Ну и кого же?

— Его Королевское Величество, — назидательно сказал синьор Александр. — Так что мы верные слуги короля. Глаза, так сказать, и уши.

— И топор, — добавил из-за спины Пиноккио Парилья.

— И топор тоже, — согласился Бернарди.

— Министерство безопасности, — догадался Буратино, и у него отлегло от сердца. Он вздохнул. — Фу, а зачем же я понадобился слугам Его Величества? Я ведь не карбонарий какой-нибудь, не бомбист, обыкновенный скромный коммерсант.

— Ах, коммерсант, — Бернарди понятливо закивал головой. — Простите моё любопытство, вы торгуете чем-нибудь или производите что-то?

— Ценные бумаги, акции, — соврал Пиноккио.

— Судя по вашему виду, бумаги очень ценные, нефтяные, наверное.

— В основном угольные, нефти у нас здесь нету.

— Ах, угольные! — Бернарди продолжал понятливо кивать головой. — А кофе не занимались? Тоже, говорят, прибыльное дело?

— Нет, кофе не занимался.

— А вот ваш бывший компаньон по бизнесу, некий Джузеппе Фальконе, утверждает, что вы и с кофе работали. Или врёт?

Холодок пробежал по спине нашего героя. Он несколько секунд лихорадочно искал ответ на этот вопрос, но любой ответ мог неприятно обернуться для него. И поэтому он спросил:

— Ладно, синьор Бернарди, что вы хотите от меня?

— Вот это деловой разговор, — удовлетворённо произнёс ЭМГЭБЭшник.

— Что ж, будем говорить по душам, как я понимаю?

— Смотря о чём и смотря по каким душам, — ответил Пиноккио.

— А поговорим мы о странных делах, которые творятся в вашем городе.

— Любопытно, что же такого странного творится в нашем заурядном городе? — поинтересовался Пиноккио. — Мне кажется, самые обычные дела, самого обычного города. Даже не могу себе представить, что ваше Министерство здесь ищет? У нас в городе самый отъявленный революционер, бригадир шахтёров Деленио, так как украл с верёвки полицейский мундир, одел в него соседского осла и зарубил топором. И орал при этом, что такого наслаждения в жизни не испытывал.

— Смешная история, вынужден отдать должное вашему чувству юмора,

— без тени улыбки произнёс синьор Александр. — Только это не самая смешная история, произошедшая в вашем городе.

— Вы знаете ещё смешнее?

— Знаю. Один забавный случай произошёл у вас с одним постояльцем гостиницы. Мы с Парильей долго смеялись. Некий, известный в определённых кругах, синьор остановился в вашей лучшей гостинице. И, представляете, вот смех, какой-то ваш местный шутник залез на каланчу и давай палить по окнам приезжего синьора из винтовки новейшего образца.

— Смешно, — согласился Пиноккио.

— Дальше было ещё веселее. Этот приезжий синьор со своим другом выскакивает ночью на улицу, и там его, представляете такую шутку, изрешетили из револьвера. И весь смех в том, что до сих пор револьвер ещё не найден и убийца тоже. Кстати, а изъятый у вас револьвер какой системы?

— Не знаю.

— Не знаю. И номерок на нём, наверное, не помните? Впрочем, это неважно, да, Парилья?

— Абсолютно неважно, — подтвердил Парилья.

— Смешно, — опять сказал Буратино, чувствуя первые признаки удушья.

— Нет-нет, не смейтесь, это только начало, — заверил Бернарди, — весь смех только начинается. Представьте себе, что винтовка новейшего образца, из которой стреляли по окнам, была похищена с армейского склада. А весь смех в том, что в уголовном деле она фигурирует честь по чести, и номер её армейский записан, а сама винтовка утеряна. Обхохочешься! Ваши полицейские нашли такую ценную улику и потеряли её.

— Хочу сделать заявление, — сказал Буратино.

— Заявление? — удивился Бернарди. — Ну что ж, делайте, ради Бога.

— Пистолет, изъятый у меня синьором Парильей, был найден мною на рынке за час до изъятия. Я нёс это оружие в полицию. По дороге в полицию я был задержан, и этот пистолет был у меня изъят.

— Всё? — спросил Бернарди.

— Всё.

— Я ни секунды не сомневался, что вы, синьор Джеппетто, законопослушный и порядочный гражданин, да и богобоязненный. Но кое- что я вам сообщу. Один из младших офицеров из хозроты семнадцатого линейного полка пехоты сознался в краже.

— Какой ужас, неужто такие негодяи есть в нашей армии? — возмутился Буратино.

— Представьте себе, есть. А ещё есть и другие негодяи, которые у этих первых негодяев покупают ворованное оружие. Второго негодяя зовут Пепе Альварес. Может, где слышали краем уха это имя?

— У меня плохая память на имена, — ответил Буратино.

— Плохая память, плохая память, — синьор Бернарди застучал пальцами по крышке стола. — Ну и чёрт с ним, с этим Альваресом. Только вот помимо этой винтовки, из которой, кстати, по заключению баллистической экспертизы, был убит некий коммерсант по кличке Туз. Но это к делу не относится. Так вот, помимо этой винтовки, этот самый Пепе приобрёл несколько револьверов и взрывчатку. А вы говорите, что у вас в городе нет бомбистов. Кстати, а вы слышали, что на морской мине подорвался некий рыбак.

— Читал в газете, — ответил Пиноккио.

— И после всего этого вы, синьор Джеппетто, утверждаете, что ваш город тихий и провинциальный?

— Ну… — начал Буратино и не закончил.

— И ещё, о, Господь Всемогущий. Сколько у меня этих «ещё». Так вот, из револьвера той же системы, что купил Пепе Альварес, был застрелен, как вы изволите выражаться, ещё один известный коммерсант по кличке Рыжий. И странное дело, как только Рыжий был застрелен, в ресторанах, в которых он имел долю, тут же поменялся состав учредителей. Появились новые акционеры. И этот новый акционер тут же занялся ремонтом этих ресторанов. И вот я по этому поводу что думаю: странно у вас в городе люди делают бизнес, очень уж всё быстро, никакой судейской волокиты, никакой нотариальной писанины, бах-бах из револьвера — и небольшой пакет акций семи ресторанов переходит из одних рук в другие.

— Я даже такого себе представить не могу, у меня бумаг до потолка, я в них просто закопался, — произнёс Буратино.

— До потолка? Лицензии, разрешения, директивы, постановления, отчёты, балансы? Знаю-знаю, бухгалтерия. А можно ли взглянуть на все эти ваши бумаги? — спросил следователь.

— Увы, нет, всё недавно сгорело, — ответил Пиноккио.

— Ах, как жаль. Видите, как обстоят дела, вы закопались в лицензиях и отчётах, — произнёс синьор Александр, — а некоторые люди, тоже коммерсанты, без всяких лицензий и разрешений запускают винокуренные заводы.

— Неужто у нас в городе? — спросил Буратино.

— Не в черте города, но недалеко. И вот у меня какой вопрос возникает, — синьор Бернарди сделал паузу. — Есть ли у вас в городе, синьор Джеппетто, правоохранительные органы или их нет?

— В каком смысле?

— Да в прямом, — и тут первый раз в голосе синьора Александра звякнул металл, — у вас в городе есть хоть какая-нибудь власть или всё здесь разъела коррупция?

— Я не понимаю, о чём вы?

— Не понимаете, хорошо, я вам сей час объясню. Вы, синьор Джеппетто, нас не интересуете ни в малейшей степени, вы клиент отдела оргпреступности, а вот коррупция — это преступление против государства, против устоев, так сказать. И этим занимаюсь я. И я надеюсь, синьор Джеппетто, что вы как лояльный гражданин окажете мне посильную помощь в моей важной работе.

— А если я не смогу вам помочь? — спросил Буратино.

— Синьор Джеппетто, у меня материалов столько, что хватит на два повешения, — устало вздохнул синьор Александр. — Так что уж приложите усилия.

— Лучше два раза повесьте меня вы, чем один раз те, кого я сдам.

— Не торопитесь, подумайте. Мы организация серьёзная. Люди куда более крупнее вашего начинают рыдать, когда нас видят, наш министр очень влиятельный человек и вхож к Его Величеству. И уж если мы возьмём кого под крылышко, тому беспокоиться нечего. Да и чего вы боитесь, наша беседа не будет протоколироваться, я не заставлю вас подписать ни одной бумаги, вы не будете выступать свидетелем ни в каких процессах, наш разговор дальше этих стен никуда не денется. Нам нужна только информация. А за это вы получите свободу. Я дам вам двадцать четыре часа, и только после этого объявлю розыск.

— Мои друзья тоже арестованы? — спросил Пиноккио после некоторого раздумья.

— Пока нет, но завтра сюда прибудут люди из отдела по борьбе с оргпреступностью, и они займутся ими. Но это будет завтра. И если мы с вами договоримся, то ближе к утру вы будете на свободе. И бегите со своим Пепе Альваресом за границу на его баркасе. А оттуда в Новый свет. Там таким, как вы, раздолье.

— А гарантии? — сомневался Пиноккио.

— Кроме моего честного слова ничего предложить не могу, — развёл руками синьор Александр.

— Ладно. Что вас интересует?

— Всё, — оживился Бернарди. — Нас интересует всё. Как дон Базилио связан с мэром? Сколько он платит прокурору, сколько начальнику полиции? Какие у него отношения с шахтовладельцами? Какие проценты получают банкиры с контрабанды водки? С кем связан Барера из высокопоставленных чиновников таможни? Также нас интересует профсоюзы шахтёров и докеров. Расскажите всё, что вы знаете о владельцах шахт и о банкирах. И всё с мельчайшими подробностями. Кстати, а какие банки отмывают деньги с контрабанды водки, кто их учредитель?

— Этого я не знаю, — начал Буратино, — вопросы с банками курирует Валлоне. Единственное, что я знаю наверняка про банки, так это то, что один из учредителей трёх наших банков, синьор Банно, зять нашего мэра. В этих банках с подачи Валлоне для меня открыли кредитную линию в пятьсот цехинов.

— О! — произнёс синьор Александр и записал что-то в своём блокноте. — Давайте дальше. И помните, нас интересует всё, что касается местной региональной элиты, включая и интимные наклонности.

Буратино достал из кармана папиросы, закурил и начал думать. Он взвесил все «за» и «против», после чего продолжил свой рассказ. И разговор вышел очень долгим, так как синьор Александр был человек необыкновенно любопытный. По каждому эпизоду он производил подробный разбор и всё, что узнавал, записывал в книжечку. Потом читал эти записи и начинал задавать вопросы. А вопросы задавать он был мастер. Но Буратино уже начал рассказывать и рассказывал всё, что знал. В нём жило только одно желание — побыстрее отсюда убраться. Единственное, о чём он не говорил, так это о своём участии во всех этих делах. В общем, дела, которые касались его самого и его банды, он не разглашал. Он не рассказывал, как и кто убивал Рыжего, как и кто застрелил Туза. Но всё, что касалось сильных людей города Портано, наш герой изложил без утайки и без намёка на чувство вины. Он рассказал о доне, о Барере, о Валлоне, надеясь, что никогда с ними не встретится. Также он рассказал всё о полицейских чинах и даже о своём приятеле Стакани. Буратино понимал, что дороги назад у него уже нет, и мысленно попрощался с Рафаэллой, и с друзьями, и с заводиком, и со всем другим, что у него было. Пиноккио надеялся вырваться отсюда, но судьба распорядилась иначе.

— Ну что ж, — удовлетворённо произнёс синьор Бернарди в конце разговора, — мы неплохо поработали. О! за окном-то уже светает, — он взглянул на часы. — А время как летит, когда беседуешь с интересным человеком. Парилья, одень-ка на него, брат, наручники.

— А это ещё зачем? — насторожился Пиноккио.

— Не волнуйтесь, Джеппетто, через полчаса будете дома, — потягиваясь, произнёс Бернарди.

И Буратино дал одеть на себя наручники. В душе он вдруг стал сильно сомневаться в честности человека в золотом пенсне. И как в воду глядел.

— Парилья, одел? Молодец. А теперь мы продолжим разговор, — улыбнулся синьор Александр. — Я вынужден вас огорчить, Джеппетто, но отпустить вас я не имею никакого права. Понимаете ли, присягу давал… Так что…

— Но вы же… — возмутился Пиноккио.

— Знаю-знаю, — закивал головой следователь. — Я вам обещал, дал слово и так далее. Да только с такими, как вы, нужно обращаться так же, как вы обращаетесь со всеми остальными.

— Я всё понял, — сухо сказал Буратино. — Ну что ж, вы оказались хитрее меня.

— Вас будут судить, — удовлетворённо произнёс Бернарди, — и, скорее всего, вынесут смертный приговор, об этом я позабочусь.

— Мне плевать, — ответил Пиноккио.

— Похвальное самообладание. Но я вам могу предложить жизнь и специальную тюрьму, где до вас не доберутся ваши дружки, и смешной срок, лет пять, не более.

— Это сделка? — спросил Буратино, ухмыляясь.

— Да.

— Я с вами уже одну сделку заключил. Достаточно, как говорится, одной таблетки. Можете мне больше ничего не предлагать.

— И всё-таки я предложу, — не отступал Бернарди. — Вы выступаете свидетелем на процессе о коррупции, и всё, что я вам обещал, будет исполнено согласно закону. Если не верите, вот вам следственно- процессуальный кодекс. Смотрим статью сто сорок. Пункт пятый гласит: «За серьёзную помощь, оказанную следственным органам, подсудимый имеет значительное послабление наказания и отбывание его не на каторге, а в тюрьме для специальных заключённых». Вот, читайте, — синьор Александр протянул Пиноккио книгу.

— Идите в зад, — ответил ему Пиноккио.

— Напрасно, напрасно вы так.

— Я не буду ни подписывать протокол допроса, ни выступать в суде. И вообще, отведите меня в камеру, я хочу спать.

— Вот как, — сказал Бернарди и почесал подбородок. — Тогда, с вашего позволения, я зачитаю ещё один пунктик из того же следственно- процессуального кодекса: «Для большей эффективности следственной работы следователям по особо важным делам разрешается и рекомендуется использование звукозаписывающей аппаратуры и фотографии. А судам рекомендуется принимать звуковые носители и фотокарточки как улики, невзирая на протесты обвиняемых». Вы поняли.

— Нет, я хочу спать, — сказал Буратино.

— Парилья, доставай, — скомандовал Бернарди, вылезая из-за стола.

Парилья, в свою очередь, залез под стол и вскоре появился обратно со странным агрегатом. Он поставил агрегат перед Пиноккио и отошёл.

— Вы знаете, что это? — улыбаясь, спросил синьор Александр.

— Нет, — пожал плечами Пиноккио. — Похоже на граммофон.

— Действительно, — кивнул следователь, — но граммофон только воспроизводит звук с носителя. А этот аппарат его ещё и записывает. Вы уж не взыщите, но мы весь наш разговор записали. И теперь, даже если вы не захотите с нами сотрудничать, мы используем на суде запись без вашего разрешения. Ну? Что скажете?

— Скажу: не нукайте, не запрягли, — сказал Пиноккио, обдумывая сложившуюся ситуацию. Он понимал, что его личное участие в убийствах ещё нужно доказать, а наличие пистолета ещё ни о чём не говорит. Но совсем по-другому обстоит дело с налётом на порт и всей кофейной историей. Если эти ребята схватят Фальконе, то эта тварь, конечно, всех сдаст. Но больше чем на пять лет эта история не тянет. А вот производство и торговля подакцизными товарами без разрешения — это уже не пять лет, а все десять. Но всё это блекло перед этим страшным звукозаписывающим аппаратом, что стоит на столе. — «Как я мог так ступорылить?», — укорял себя Пиноккио, понимая, что этой записи люди ему не простят. — А можно воспроизвести запись? — попросил он.

— Конечно, — опять улыбнулся Бернарди и произвёл какую-то манипуляцию с агрегатом.

Сначала Пиноккио показалось, что это не его голос доносится из аппарата, но интонации, фразеология и тембр были, безусловно, похожи. А уж второй голос, участвовавший в диалоге, без сомнения, принадлежал синьору Александру. И Буратино понял, Бернарди не блефовал.

«Бежать, надо бежать во что бы то ни стало. Это единственный выход», — думал Пиноккио. И кое-какие шансы у него были. Все надежды на побег лежали у Буратино в кармане пиджака и имели вид дорогой швайки из крупповской стали. «Надо только, чтобы они дали мне возможность выйти отсюда без наручников, — думал он. — А как это сделать?». И тут его осенило:

— Ладно, я буду работать с вами и хочу сделать важное сообщение. Я хочу рассказать о преступлении, об убийстве, которое я совершил вместе с околоточным Стакани по заказу мэра и при содействии дона Базилио и капитана полиции Калабьери.

— Так-так, — оживился синьор Бернарди. — Отлично, я знал, что вы умный человек. Теперь-то вы не будете возражать, если мы запишем ваши показания?

— Не буду, записывайте.

И Буратино быстренько сочинил историю убийства, которого не было.

— Отлично-отлично, — потирал руки синьор Александр, слушая, как Пиноккио сочиняет историю убийства некоего подрядчика Бурбеллы, который якобы плюнул в мэра. После чего тот его заказал. Свой заказ мэр адресовал полицмейстеру, а тот, в свою очередь, переадресовал его дону Базилио. А дон Базилио уже попросил Буратино сделать это.

— Отлично. А с чего бы это околоточному Стакани лезть в это дело? — слегка усомнился Бернарди.

— Он большой любитель проявить преданность и выслужиться перед начальством, — нашёлся Буратино. — Да и недолюбливал он Бурбеллу за то, что тот носил длинные волосы и американские сапоги. Его, в общем-то, у нас в городе не любили, он был хам.

— Отлично, — опять произнёс Бернарди. — Но вы должны понимать, Джеппетто, что нам нужны доказательства.

— Труп и два револьвера вас устроят? — спросил Буратино.

— Это была бы сказка, — обрадовался Бернарди, — с трупом, пистолетами и вашими показаниями я посажу кого угодно.

— Труп и пистолеты лежат в море, в порту у шестого пирса, — произнёс Пиноккио. — Я покажу вам, где это.

— А вдруг труп унесло? — заволновался следователь.

— Никуда его не унесёт, он завёрнут в брезент, перетянут стальной проволокой и к нему привязаны две чугунные чушки. Пистолеты там же.

— Значит, вы покажете? — не верил в такую удачу синьор Александр.

— Я согласен на следственный эксперимент и на очную ставку с доном Базилио и околоточным Стакани.

— Хорошо. Вы будете показывать где это было и как это происходило, а мы будем записывать ваш голос на агрегат. Согласны?

— Ладно, — кивнул Буратино.

— Со своей стороны обещаю вам пять лет в специальной тюрьме. И считайте, что вы легко отделались. Парилья, поднимай людей, бери прибор, чистый валик, мы едем в порт за трупом.

Почти всё складывалось так, как и рассчитывал Пиноккио, правда, наручники с него сняли только наполовину. То есть одной рукой он был прикован наручниками к парню по имени Сампторини.

Следственная группа и подследственный на глазах у удивлённых докеров бродили по шестому пирсу. Первыми шли Буратино и Сампторини, за ними следовал Дежар, он нёс звукозаписывающий прибор, а уж потом шли все остальные.

— Мы привезли его вот сюда, — рассказывал Буратино про убийство подрядчика Бурбеллы. — Стакани начал его бить дубинкой по голове, мне это не понравилось. Я сказал, что надо кончать и ехать спать.

— А что ответил Стакани? — спросил Бернарди.

— Он согласился, — произнёс Буратино, — и я выстрелил.

— Сколько раз?

— Один раз, в грудь, в сердце. Потом стал стрелять Стакани.

— Сколько раз?

— Не помню, три или четыре, все в голову.

— Хорошо, дальше.

— Потом мы обмотали его брезентом и обвязали проволокой. К проволоке привязали чугунные чушки.

— Где взяли всё это?

— Брезент привезли с собой, чушки и проволока здесь везде валяются.

— Так, дальше.

— Затем подтащили вот сюда. — Буратино подошёл к самому краю пирса и осмотрелся вокруг. Вокруг не было уже ни души, парни из следственной группы разогнали и докеров, и сторожей.

— Подтащили, и что дальше? — продолжал следственный эксперимент следователь.

— Дальше? — переспросил Буратино, сердце его бешено забилось. И он улыбнулся в лицо синьору Александру. — А дальше было вот что, — сказал он и вдруг прыгнул с пирса.

— Держите их! — крикнул Бернарди подчинённым, но те, естественно, не успели.

И Буратино вместе с прикованным к нему Сампторини полетел в воду. В грязную портовую воду, поверхность которой покрывал толстый слой плавающего мусора. Они ещё не успели погрузиться в эту кашу, когда Буратино уже достал из кармана бритву. И то, что он не смог бы сделать в нормальных условиях и за минуту, под водой он сделал за долю секунды.

Пиноккио Джеппетто одним движением отделил кисть руки Сампторини от тела и ушёл в глубину.

— Куда вы смотрели, болваны! — бесновался на пирсе синьор Александр. — Ищите его, ищите! Он не рыба. Он должен всплыть. Не дайте ему уйти.

А над водой появился окровавленный обрубок руки, а затем голова Сампторини. И утреннюю тишину порта разорвал бешеный рёв сильного мужчины, озверевшего от боли.

— Что вы стали, идиоты! — заорал Бернарди, демонстрируя присутствие духа. — Дежар, поставь на землю эту чёртову хреновину, беги за врачом! Сертони, что стал, как осёл, вытаскивай его из воды, он же кровью изойдёт. А ты, Парилья, что рот раскрыл? Беги вдоль пирса, должен же Джеппетто где-то вылезти.

Но всё было тщетно. И шестое чувство мудрого и опытного следователя подсказывало ему, что Джеппетто ушёл. И взять его снова будет очень нелегко. Синьор Александр отошёл от края пирса и закурил.

— Ах, сукин сын. Ах, умница. Как провёл! Как мальчишку! Ах, подлец! Ах, подлец! А вы говорите, провинция! Вот вам и провинция, — самому себе говорил он. — Вот и думай теперь, где его искать?

Через некоторое время к нему подошёл Парилья.

— Ну что, не нашёл? — безо всякой надежды спросил следователь.

— Нет, как в воду канул.

Бернарди покачал головой и больше ничего спрашивать не стал. А Парилья спросил:

— Ну так что, водолаза вызывать будем?

— Зачем? — удивился синьор Александр.

— Так труп Бурбеллы вынимать, — пояснил подчинённый.

— Отойди от меня, идиот, — только и смог ответить ему следователь.

Глава 28

Прощание

Хозяин заведения «Весёлый моряк» только что улёгся, он совсем недавно выгнал последних пьяниц, посчитал выручку, помыл ноги и хотел вздремнуть часиков до двух пополудни. Но ему не дали. Кто-то стал тарабанить в дверь, причём тарабанил с чёрного входа и очень настойчиво.

— Какому же ослу не спится? — проворчал трактирщик и, взяв на всякий случай топор, пошёл открывать раннему гостю.

И какого же было его удивление, когда открыв дверь, он увидел самого синьора Буратино, да ещё в таком плачевном виде.

— Синьор Буратино, что случилось? — спросил трактирщик.

— Мне нужна одежда, ведро воды. И побыстрее, — сказал Пиноккио, входя и закрывая за собою дверь.

— Сейчас всё будет, — пообещал хозяин заведения.

— И ножовка, — добавил гость.

— Ножовка? — переспросил хозяин и вдруг увидел на одной руке Пиноккио наручники. — Ножовки у меня нет, но у меня есть топорик, хороший топорик.

— Ты что, идиот? — зло спросил Буратино.

— Не беспокойтесь, синьор Буратино, помимо топорика у меня ещё и кувалдочка имеется. Один раз кувалдочкой вдарим, вас даже не поцарапаем, а железочку перерубим, не впервой, — заверил его трактирщик.

— Давай, только быстро.

Трактирщик не врал, видно, он и вправду не первый раз снимал наручники. После чего принёс ведро холодной воды и чистую одежду. Пиноккио ополоснулся, переоделся и перед уходом спросил:

— Деньги есть?

— Выручка, один цехин восемьдесят три сольдо.

— Дай в долг, заберёшь у Рокко деньгами или товаром. И ещё передай, чтобы все пацаны, а особенно Пепе Альварес, линяли на пару месяцев куда- нибудь. Скажи, что заводик мусора спалили. Пусть его сожгут, а товар, который смогут, вывезут. А я исчезну на некоторое время, я легавого порезал. Понял?

— Да, — сказал трактирщик, мало что понимая.

— Ещё увидимся, — пообещал Буратино, взял деньги и ушёл.

Он знал, что его скоро будут искать везде. Но прежде чем исчезнуть, Буратино решил нанести визит вежливости одному своему родственнику. Он шёл к папаше, так как не сомневался, что все приключения, случившиеся с ним за последнюю половину суток, без папаши случиться не могли. И сын решил убить отца. И я его за это не осуждаю, ведь из-за отца Буратино потерял всё, что имел: и девушку, и дело, и друзей, и деньги, и почёт, и уважение.

Ничего теперь у Буратино уже не было, кроме скромной одежды не по размеру, двух цехинов денег да острой швайки. Пиноккио осторожно прокрался через огород и несколько минут ждал, наблюдая за домом. Всё было тихо, чужих людей на улице не было. Тогда он подошёл к двери, огляделся и вошёл в дом. Отца дома не было.

— Тварь! — в бешенстве рявкнул Пиноккио и пнул комод.

— Папаша твой, конечно же, известная тварь, но зачем же мебель пинать? — донеслось из-под комода.

— Кто здесь? — оглянулся Буратино, выхватывая бритву.

— Твой старый-престарый друг, — опять донеслось оттуда же. Буратино заглянул под комод и увидел синьора Говорящего Сверчка.

— А-а, это вы?

— А кого ты тут хотел увидеть, дурень? Девку голую, что ли?

— К сожалению, мне сейчас не до девок, — ответил Пиноккио.

— Я знаю. Этот козёл Карло при мне доносик на тебя настрочил.

— Вы знали? — удивился Буратино.

— Конечно.

— И даже не попытались меня предупредить?

— А как же я это сделаю, дурья башка, ведь ты стал такой важной птицей, что совсем позабыл про своего старого друга. Ведь ни разу даже не зашёл поболтать. И сейчас ведь не прощаться пришёл.

— Как раз пришел прощаться, да только не с вами, а с папашей, и навсегда, — отвечал Буратино.

— Вижу, вон как бритвой размахиваешь.

— Да, бритва есть, а папы, гада, нету.

— Не серчай, паренёк, я тебя научу, как с ним, козлом лохмоногим, рассчитаться, чтобы ему твой расчёт пострашнее смерти был.

— Интересно, только побыстрее, а то меня ЭМГЭБЭшники ищут.

— Знаю, а чтобы побыстрее было, ты мне пообещай, что отдашь мне половину того, что найдёшь, — произнёс Говорящий Сверчок.

— Обещаю.

— Вот и славно. Иди к камину и слева от него подковырни половицу.

— И что там, золотой ключик?

— Ключик — не ключик, а золото имеется.

Буратино пошёл к камину, поддел бритвой половицу, и она поддалась и приподнялась. И там стоял небольшой глиняный горшочек. Пиноккио взял его в руки и удивился его тяжести. Сверху горшочек был набит грязной ветошью, а под нею лежало золото, много золота.

— Ого сколько! — обрадовался парень.

— Да, много, почитай сорок цехинов твой папаша на доносах заработал,

— проскрипел Говорящий Сверчок. — Бери и беги. Только вот куда ты теперь побежишь?

— За границу, — ответил Буратино, разглядывая золото.

— Ну и дурень. Там документы нужны будут, а без документов ты иммигрант.

— Документы купим.

— За половину того, что у тебя есть. Да и парни из Министерства там тебя будут искать.

— А где не будут?

— В столице.

— В столице?

— Да.

— А что я там буду делать?

— Учиться, дурень. Поступи в университет и выучись.

— На кого, на инженера?

— Совсем ты со своими бандитами умом оскудел. Кто же сейчас на инженера учится, одни неудачники. Сейчас все учатся на юристов, экономистов, психологов или журналистов. Ну самые технически грамотные

— на телеграфистов. Перспективное направление.

— Верно, — произнёс Буратино, размышляя. — Всё верно. Вы как всегда правы, синьор Говорящий Сверчок. Надо учиться. Бандитизм — профессия бесперспективная. Я еду в столицу.

— Не теряй времени, беги, — произнёс Сверчок.

— До свидания, синьор Говорящий Сверчок. Вы мне всегда помогали, я никогда вас не забуду. Спасибо вам большое, — Буратино встал и пошёл к двери.

— Эй-эй, парень, а уговор?

— Какой уговор? — удивился Пиноккио.

— Про денежки, половина-то моя, — напомнило насекомое.

— А зачем вам деньги?

— Ну, уж это не твоя забота, давай половину, как договаривались.

— Вы знаете, — медленно начал Буратино, — я думаю, что деньги вам ни к чему, вы уже старенький, прощайте, синьор Говорящий Сверчок.

Буратино уже взялся за ручку, но Сверчок крикнул ему вслед:

— Стой, гад!

— Ну, что ещё? — недовольно поморщился Пиноккио.

— Если не отдашь мне половину, я скажу твоему отцу, что ты отправился в столицу.

— Какой же вы всё-таки меркантильный, — произнёс Буратино.

Он подошёл к комоду, позвякивая золотом в кармане, и вдруг легко, одним движением отодвинул комод и каблуком… хрусть! И нет больше синьора Говорящего Сверчка, один хитин да противная кашица среди многолетней пыли.

— Вот теперь вы уж никому ничего не скажете, — назидательно произнёс Буратино, — потому что доносить нехорошо.

После чего наш герой сделал ещё одно небольшое дельце. И навсегда покинул отчий дом, и покидал он его с чувством тревожной восторженности в душе, так как перед ним открывалась новая жизнь. Он ехал в столицу.

* * *

А отец его, сильно пивший сутки, вдруг почувствовал что-то неладное, сидя в любимом кабаке. Как будто что-то толкнуло его в грудь, да так, что сердце защемило. И мимолётная тревога коснулась его, и посреди ночи в смраде и дыму, в пьяном угаре заведения Карло протрезвел, как будто не пил никогда. Он поскрёб грязными ногтями растительность на груди и, даже не допив, поспешил на улицу. А на улице было прохладно и даже холодно. И собака выла как-то паскудно невдалеке, и во всём читалась тревога: и в бездонном небе с его дурацкими звёздами, и в круглой до идиотизма луне, везде жила и дышала тревога.

Карло подхватил свою шарманку и чуть ли не бегом кинулся домой. Задыхаясь, он открыл дверь, вошёл в помещение и застыл в темноте, как бы боясь кого-то вспугнуть. Но томилось сердце старого музыканта, и не выдержал он паузу, залез в карман, достал спички и зажёг одну из них. И первое, что увидел шарманщик, был белеющий листочек бумаги, прислонённый к горшочку, который стоял на столе.

Карло взял бумагу и, пока не догорела спичка, успел прочитать:

«Папаша, у меня неприятности, позаимствовал у вас деньжат. Не взыщите. При встрече верну. Ваш любящий сынок Пиноккио».

Спичка потухла, и Карло погрузился в темноту и стоял так долго, всем сердцем ощущая холод жизни. Затем в его мозгу затеплилась надежда, и он опять зажёг спичку, но, увидев вывернутую половицу и пустой горшочек на столе, музыкант не выдержал.

Он уронил шарманку, повалился на пол и заплакал горькими слезами. А затем медленно пополз к выходу, так как оставаться в этом осиротевшем доме у него не было сил. И только выбравшись на улицу, шарманщик закричал, не сдержав стон души. Да так закричал, что проснулись все соседи, заплакали дети, залаяли собаки и перепугалась всякая домашняя живность.

Проснувшиеся люди крестились, а в небо, прямо в круг жёлтой луны, летел крик. И кричал папа так, чтобы сынок его услышал, где бы ни находился.

— Убью, сво-олочь! — орал Карло, комкая прощальное письмо сына. — Убью, сво-олочь!

Content

Борис Конофальский
Буратино — правда и вымысел
Часть 3
Чугунные крылья икара

Глава 1 Новые времена

Глава 2 Настоящее дело

Глава 3 Пару слов об эстетике

Глава 4 Новые люди и новые проблемы

Глава 5 Приключение отчаянного сторожа

Глава 6 О том, о чём не говорят вслух

Глава 7 Опасный возраст

Глава 8 Конкуренты

Глава 9 Война или мир

Глава 10 Дон

Глава 11 Война

Глава 12 Снова сторож

Глава 13 Склад

Глава 14 Визит

Глава 15 Победы и потери

Глава 16 Снова дон

Глава 17 Встреча с мечтой

Глава 18 Новые победы

Глава 19 Специалист со стороны

Глава 20 Последняя точка

Глава 21 Мирные времена

Глава 22 Время любви

Глава 23 Игрушки настоящих мужчин

Глава 24 Сны и реальность

Глава 25 Месть

Глава 26 Осуществление мечты, или загадки женского сердца

Глава 27 Начало краха

Глава 28 Прощание